/
Автор: Можаев Б. Бородин Л. Рыбас C.
Теги: литературно-художественный журнал общественно-политический журнал журнал наш современник
ISBN: 0027-8238
Год: 1993
Текст
50
лет назад
мы выстояли под Сталинградом.
Выше голову, русские!
Свидетельство участника Сталинградской битвы С. В. ВИКУЛОВА
читайте на стр. 3
НАШ
□
Главный редактор
С. Ю. КУНЯЕВ
Редакционная
коллегия:
В* И* БЕЛОВ»
Ю. В. БОНДАРЕВ»
B. Г. БОНДАРЕНКО»
C. В. ВИКУЛОВ»
П. С. ГОНЧАРОВ,
A. И. КАЗИНЦЕВ
(заместитель
главного редактора),
ЛИТЕРА ТУ РНО-ХУДОЖ ЕСТВЕННЬ!Й
И ОБЩ ЕСТВЕШ О-ПОЛИТИЧЕСКИЙ
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ Ж УРНАЛ
УЧРЕДИТЕЛИ:
Сою з писателей Российской Федерации
и трудовой коллектив редакции
Г. Г. КАСМЫНИН
(заведующий
отделом поэзии),
B. В. кожинов,
A. Е. КОНДРАШОВ,
B. И. КОЧЕТКОВ,
М. И. КРАПИВИН
(ответственный
секретарь),
Ю. П. КУЗНЕЦОВ,
A. В. МИХАЙЛОВ,
C. А. НЕБОЛЬСИН,
B. В. ОГРЫЗКО
(заместитель
главного редактора),
№2 1993
В. Г. РАСПУТИН,
A. Ю. СЕГЕНЬ
(заведующий
отделом прозы),
И. П . СОЛОВЬЕВА,
B. А. СОЛОУХИН,
В. В. СОРОКИН,
И. И. СТРЕЛКОВА,
А. В. ЧИРКИН,
И. Р. ШАФАРЕВИЧ.
□
ИЗДАТЕЛЬСКОПОЛИГРАФИЧЕСКОЕ
ОБЪЕДИНЕНИЕ
ПИСАТЕЛЕЙ
© «Наш современник», 1993
МОСКВА
Содержание
ПРОЗА
Борис МОЖАЕВ
Леонид БОРОДИН
Святослав РЫБАС,
Лариса ТАРАКАНОВА
Изгой. Роман (начало)
Божеполье. Повесть (окончание)
5
52
Похищение генерала Кутепова.
Исторический роман (продолжение)
96
Владимир КОСТРОВ
Александр МАКАРОВ
Над смутой душевной
Любить не умею без веры
ПОЭЗИЯ
50
93
Неизвестная поэзия русского зарубежья
Дмитрий КЛЕНОВСКИЙ
Стихи. Предисловие В. Казака
137
ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА
К 50-летию Сталинградской битвы
Сергей ВИКУЛОВ
Сергей КУРГИНЯН
Свидетельствую
Капкан для России, или Игра
в две руки
3
141
Страна и мир
Сергей ДУНАЕВ
Наталия НАРОЧНИЦКАЯ
Варианты будущего
Осознать свою миссию
159
164
Конспирология
Сергей ПУТИЛОВ
Тайны «Новой Атлантиды» Ф. Бэкона
171
ДНЕВНИК СОВРЕМЕННИКА
Александр КАЗИНЦЕВ
Россия: государство людей. Статья I
177
КРИТИКА
Диалоги о поэзии
Сергей КУНЯЕВ,
Лариса БАРАНОВАГОНЧЕНКО,
Павел ГОРЕЛОВ
Игорь СМОЛЯНИНОВ
Настало время неземное
183
Из нашей почты
190
Редакция знакомится с письмами читателей, не »ступая • переписку. Рукописи не рецензируются и не возвращаются.
За достоверность фактов несут ответственность авторы статей. Их мнения могут не совпадать с точкой фения редакции.
Технический редактор Л. Л. Ежова. Корректоры С. А. Артамонова, М. В. Масленникова.
Зарегистрирован Мининформпечати Российской Федерации 22.10.91 № 1222.
Адрес редакции: 103750, ГСП, Москва, Цветной бульвар, 30. Телефоны: 200-24-24 (главная редакция); 200-23-88 (отдел прозы);
200-23-07 (отдел поэзии); 200-24-28 (отдел очерка и публицистики); 200-24-70 (отдел критики); 921-43-59 (секретариат);
200-23-05 (факс).
Сдано в набор 29.12.92.
Формат 70 х 108 1/16.
Уел. печ. л. 16,8.
Уел. кр.-отт. 17,5.
Бумага газетная. _
Уч.-изд. л. 25,6.
Подписано к печати 02.0X93.
Офсетная печать.
Тираж 91 360 экз.
Зак. 2949.
ИПО писателей, 103750, Москва, Цветной бульвар, 30.
Ордена «Знак Почета» типография «Красная звезда»:
123826, ГСП, Москва, Д-317, Хорошевское шоссе, 38.
К 50-летию победы под Сталинградом
СЕРГЕЙ ВИКУЛОВ
СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ
видел эту битву, я участвовал в ней. Не в самом пекле, не в развалинах жи
лых кварталов Сталинграда, — а чуть севернее и в некотором отдалении от
правого берега Волги. Именно такую позицию занимала 38-я гвардейская
стрелковая дивизия, которую с воздуха прикрывала моя 42-я гвардейская отдель
ная зенитно-артиллерийская батарея.
На Сталинградский фронт 38-я гвардейская дивизия прибыла, как я теперь
понимаю, уже после того, как танки и мотопехота фельдмаршала Паулюса ворвались
в Сталинград, а севернее его даже вышли к Волге. Вместе с соседями слева и справа
гвардейцы грозно нависли над левым флангом немцев, грозя им окружением. Такая
перспектива нервировала противника, и он сражался против нас с не меньшим
упорством, чем в самом городе, стремясь расширить прорыв... Черный дым горящих
на нейтралке танков (захлебнулась очередная атака врага), густые кусты разрывов на
земле, рев самолетов, грохот пушек, вой «Катюш» и «Ванюш» (немецких шести
ствольных реактивных минометов) — все это было и на нашем участке фронта... Но
то, что происходило в самом городе и над ним, — поражало даже наше воображение,
уже немало повоевавших к тому времени и всего, казалось, повидавших... Не думал
я, тоща 20-летний гвардии капитан, что через 50 лет (через полвека!) буду вспоминать
вот эту, фантастическую по тем временам, картину боя — нет, не боя, — битвы, день
за днем разворачивавшейся на моих глазах. Казалось, там, в городе, растянувшемся
почти на 50 километров вдоль Волги, идет непрерывное извержение вулканов.
Столбы черного дыма поднимались так высоко, что дерущиеся самолеты-истребите
ли запросто ныряли в них, когда нужно было оторваться от «севшего на хвост»
противника...
А с запада к городу, армада за армадой, сомкнутым строем плыли и плыли тяжелые
«Хейнкели-111», «Юнкерсы-88»... Нам хорошо видно, как жерла вулканов начинают
светиться багровыми отблесками... Смотрим, по-солдатски немногословно сочувст
вуем тем, кто сейчас там... Но это лишь временами. А чаще — смотреть нам некогда.
У нас своя работа. Вон, на бомбежку позиций артиллерии снова заходят «Юнкерсы87» — мы их зовем «лаптежниками»: у них неубирающиеся шасси. Углубившись в
наш тыл, выстраиваются в кильватерную колонну и, приблизившись, начинают
пикировать. На сей раз — на нашу батарею: месть за подбитый вчера самолет... У
нас четыре 37-миллиметровых пушки — и больше на всем участке фронта никого,
ни единой зенитки. Помочь нам некому. «Лаптежники» пикируют, как всегда,
предельно круто, повторяя точь-в-точь маневр ведущего. Нельзя не оценить выучку
вражеских летчиков. Но и мы не лыком шиты! Мы это все уже, как говорится,
«цроходили», —там еще, на Калининском фронте, громившем немцев под Москвой...
Правда, там нам все-таки было легче: осенью 1941 года и зимой 1942 немецкие
летчики, зная об утрате нами почти всех войсковых средств ПВО (велики были потери
в первые месяцы войны), летали нагло, вызывающе, «ползали почти по головам»,
как говорили солдаты. И нашим скорострельным пушчонкам, установленным в
кузовах грузовых автомашин, «достать» их не составляло особого труда. Здесь же, в
Сталинградском небе, немецкие летчики уже явно побаивались земли, летали на
высотах почти недосягаемых для МЗА. Бомбили они так же остервенело, но уже не
столь прицельно и не столь эффективно. Вот и этот налет закончился не в их пользу:
пикировать на батарею, извергающую навстречу фонтан трассирующих снарядов, не
так-то просто. И летчики явно недобирали в «угле падения», и бомбы нас миновали,
а от осколков спасли брустверы. Правда, на сей раз и наши наводчики понервничали:
самолеты ушли без потерь... Стрельба по пикирующим — сложнейшая стрельба,
особенно в плане психологическом.
Дух мы переводим только с наступлением сумерек. Уже не пригибаясь и не по
ходам сообщений, а в полный рост, покинув орудийные дворики, идем к кухне,
окопавшейся в ближайшей балке.
Раз пошли вот так к кухне, накинув на плечи шинелишки, и вдруг слышим, воют,
приближаясь, выпущенные противником реактивные снаряды: внезапный налет!
з
Я
Кто-то успел крикнуть: «Ложись!» Мы шли рядом с Витей Гаврилюком, лейтенантом,
командиром огневого взвода, моим одногодком... И вроде вместе упали, а встать
вместе уже не смогли. Вило осколок ударил немного правее поясницы. Тут же
отравили в медсанбат, расположенный в селе Садки (а может быть, Дубки — не
помню уже). Сопровождавший раненого санинструктор вернулся утром. «Умер... —
сказал. — Все внутри распорол осколок».
Об убитых армейские писари родственников извещали: «Погиб смертью храбрых».
А Витя погиб вот так... Но он был действительно храбрым. В бою...
Летнее наступление немцев в 1942 году, прыжок через Дон, выход на Кавказ и на
Волгу, взятие Сталинграда (Сталинграда, заметьте!) по замыслу фюрера и его
генералов должны были восстановить престиж Германской армии, безоговорочно
доказать миру, что поражение ее под Москвой — явление случайное, что «блицкриг»
с повестки дня не снимается: народы СССР, так много претерпевшие от большеви
ков, не станут их защищать. Колосс, как Гитлер назвал СССР, по-прежнему на
глиняных ногах, и фюрер лучше других знает это, потому что сам в канун войны
месил эту глину...
Наступление на Сталинград было спланировано гитлеровским штабом с учетом
всех ошибок, не позволивших с ходу взять Москву. В приволжские степи была
брошена всесокрушающая армада: второго поражения в этой войне не могло быть!
Планировалась только победа! Громкая и безоговорочная. Победа, решавшая
судьбу войны. С противоположной чаши весов было сброшено все: и предупреждение
Бисмарка, что Россию нельзя победить в войне, ее можно только взорвать изнутри;
и мужество русского солдата, перед которым склонил голову даже Наполеон, и
«загадочность» русской души — все! Немца в этом наступлении должна была
окрылять вера в победу. И руководить каждым Маневром, каждым действием его.
Еще бы!.. Ведь за спиной у него были тысячи километров отвоеванного пространства,
сотни тысяч плененных советских солдат, тысячи разрушенных городов и сел,
заводов и фабрик, шахт, мостов, вокзалов, аэродромов...
Никто в мире не верил, что советская армия, а точнее советский народ, сумеет
выдержать и этот удар... Все склонялись к тому, что дело близится к развязке, что
русскому народу (в первую очередь!) уготована рабская доля, если не исчезновение
вообще с лица земли: кое-кто в Германии не исключал и такой вариант...
А что сами русские? Сами русские в это время, истекая кровью и голодая, натужно,
но основательно делали свалившуюся опять на них смертельно-трудную работу:
стреляли из пушек и самолетов, отражали атаки, сами атаковали, подбивали танки
и самолеты, переправлялись через Волгу, хоронили убитых, перевязывали раненых,
пускали в дело эвакуированные на восток станки, подчас под открытым небом,
впрягались вместо лошадей в плуги и пахали землю...
И говорили в свободную минуту о чем угодно, кроме одного: о победе Гитлера, о
сдаче Сталинграда, об отходе за Волгу... Так было — свидетельствую!
Вспоминаю все это сейчас... И сами собой приходят на ум тютчевские строки:
«Умом Россию не понять...» Да, не понять... Особенно чужим умом, посторонним...
Да и мало одного ума для этого: нужно еще сердце... Любящее сердце!
А мне кажется, что одно я все-таки понял: если русские, озверев от неудач,
наконец, упрутся — никакая сила не сдвинет их с этого места. Так было на поле
Куликовом, на Бородинском поле... Так было в великую смуту 1611 — 12 годов. Так
стало, наконец, на подступах к Москве в 1941 году, в битве за Сталинград в 1942 —
43 годах.
Сам народ, свидетельствует история, когда решается судьба государства, готов
упереться в любую минуту, на любом рубеже — было бы Слово сказано, и было бы
кому сказать это слово... Самое важное, самое сокровенное для этого времени слово...
Было бы кому...
Не стану напоминать, чем кончилась Сталинградская битва... Выскользнула и на
сей раз победа из рук Гитлера. А ведь казалось, что уже не за хвост, а за жабры держал
он ее... Выскользнула!
Как? Почему? В поисках ответов на эти вопросы исписаны горы бумаги. И не
только в Германии... А загадка русской души так и остается загадкой... Ныне русскому
народу, России снова поют отходную...
Не рано ли?
ПРОЗА
БОРИС МОЖАЕВ
И ЗГО Й
РОМАН
Я не изгой, я - пасынок России...
М. Волошин
Глава I
н надел тужурку из черного габардина, облегающую его длинное сильное тело,
Овиде
прицепил кортик со всеми причиндалами - надраенные бронзовые бляшки в
львиных морд, каравелла на раздутых парусах, пояс из черной муаровой
ленты с позолоченными мусатками. Жесткий накрахмаленный воротничок подтянул
к самому горлу широким узлом атласного галстука...
«Как на парад собрался, не то еще под венец», - усмехнулся, огладывая перед
зеркалом спину, брюки, гормя горящие башмаки: не пропустил ли где пятнышка
нетронутого щеткой или бархоткой? Не то и в самом деле оженят - скажут: себя не
можешь подать в опрятном виде, а просишься на вольные хлеба! Валяй-ка, милок,
в Тихую Гавань и дозревай там, пока не позеленеешь, как медный котелок.
Первый заход его к начальнику курсов, капитану первого ранга Фролову, закон
чился отборной флотской матерщиной. Они были земляками, поэтому Фролов не
церемонился с ним: посадил в кожаное пухлое кресло, достал из сейфа «баночку»,
как звали бутылки на флоте, армянского коньяку и подмигнул:
- Давай, землячок, Оку-матушку вспомянем! Плавать мы на ней учились, а ходить
- в море-океане. А ты, говорят, еще и по женской трясине ходок..
- Иван Федотович! - взмолился Бородин.
- Да не смущайся. Я к тому тебе говорю, что похвалить хочу. Характер имеешь!
Тебе уж скоро тридцать?'
- Вроде бы.
МОЖАЕВ Борис Андреевич родился в 1923 году в селе Пителино Рязанской области. Окончил Высшее
Краснознаменное инженерно-техническое училище в Ленинграде (1948 год), Высшие сценарные курсы в
Москве. Автор более пятидесяти книг, двух собраний сочинений. По его сценариям поставлено более десяти
фильмов: «Хозяин тайги», «Пропажа свидетеля», «Из жизни Федора Кузькина» и другие. По его пьесам
поставлены спектакли «Живой», «Как земля вертится», «Полтора квадратных метра». Роман «Мужики и бабы»
был удостоен Государственной премии СССР. Ж ивет в М оскве.
- О! Сколько лет, а ты все еще на поверхности маячишь, не затянуло тебя в
трясину-то. То-то и хорошо. Морской офицер должен иметь остойчивость и отлич
ные возможности для дальнейшего автономного плавания, как рейцер... Линкор! А
с бабой далеко не оторвешься - опутает по рукам и ногам. Ну, давай! За твои вольные
рейды!
- Да я же инженер!
- Тем более. На берегу контор много, а там они все крашеные, эдакие тюльпанчики
на двух ножках. Соблазну больше. Ну, поехали!
Руки у Фролова были крепкие, покрытые рыжими волосами, а лицо цвета мореного
дуба. Полстакана коньяку опрокинул в рот, как лекарственную мензурку, даже не
поморщился.
- Извини, закуску не держу. Хочешь? Кури, - пододвинул портсигар.
Закурили. Фролов вскинул голову:
- Так на чем мы остановились? На автономном плавании?..
- Иван Федотович, я же к вам по делу, можно сказать, судьбоносному, - пытался
усмехнуться Бородин.
- Чего? Давай без мистики! Судьба у нас известная - служи, пока ноги носят.
- Я ведь пришел отпрашиваться...
- В отпуск, что ли?
- Нет. На вольные хлеба. В газету зовут.
- Чего? - выпучил глаза Фролов. - Я с тобой, как с человеком, по душам говорю...
Пью за компанию. А ты хочешь с флота драпать, как крыса с корабля?
- У меня важные на то причины.
- Какие у тебя причины? Ты кто, суслик с гражданки? Ты же окончил высшее
военно-морское училище! Можно сказать - морской факультет академии. На тебя
государство знаешь сколько денег истратило? Дак тебе за всю жизнь их не отработать.
А ты - бежать с флота? Предатель, мать твою перемать...
И пошел н поехал.
Конечно же, этот скандал сразу разнесся по всему штабу и на другой день нагрянул
на офицерские курсы сам генерал Дубовец. Вроде бы на торжество по случаю
последнего выпуска офицеров. На самом же деле позлорадствовать: отозвал Бородина
в сторону и дал волю своему злословию:
- Приход закрыт, Бородин! Обедня закончилась. Курсы очередной цикл заверши
ли...
- Это вы точно подметили - курсы, что обедня: одна кончилась - другая начнется.
Новый день и новая обедня! - весело подхватил Бородин, нарочито вытягиваясь,
выпячивая грудь и пяля глаза.
Это называлось на флоте: «Есть начальство глазами». Бородин умело усвоил
подобные идиотские приемы и ждал теперь: возьмет приманку начальник или не
возьмет?
Генерал тоже знал правила этой игры и прикинулся эдаким смиренным простач
ком:
- Для кого-то и начнется обедня, но только не для вас; вы свое отзвонили...
Кажется, вы откомандированы были на два года?
- Так точно!
- Все! Срок исчерпан, использован то есть... Так что - отчитал свое. Пора и делом
заниматься.
Каждый из собеседников подумал про себя: «Взял приманку... Клюнул!» - обрадо
вался Бородин; а Дубовец решил: «Ну, что? Прищемили тебе хвост! Вот теперь и
покрутись. А мы тебя пошевелим еще маленько...»
- Ждем твоего скорого возвращения, - торжествовал генерал. А я и местечко
приготовил тебе, в Тихой Гавани, да на Китовом острове... Где стоит бык печеный,
а в нем лук толченый. Веселый участок! Лет на двадцать хватит', - он говорил и
поигрывал белками; у него колыхались вислые, как брылы, щеки и в ниточку
вытягивались прямые жесткие губы, впрочем слегка приоткрытые, словно на них не
хватило материала - все израсходовано на щеки.
Про эти генеральские губы на флоте остряки шутили: «Это не рот, а полевая щель.
Боже упаси угодить в нее... Амба!»
Теперь они стояли лицо в лицо, как гладиаторы перед схваткой, и каждый
вспоминал первую между ними, давнюю стычку из-за командировки.
Композитор Задунайский написал сюиту о флоте на стихи Бородина; зам коман
дующего флотом адмирал Нечигайло выписал ему командировку в Москву на
полтора месяца, чтобы закончить и сдать сюиту к юбилею Тихоокеанского флота. А
Дубовец отменил это решение, да еще эдакую дулю выкинул: на собрании флотских
строителей он взял со стола командировочное предписание и помахал этой бумажкой,
словно комаров отгонял:
б
- Значит, мы напрягаем усилия по выполнению боевых заданий, а некий любитель
веселой жизни решил в Москву съездить за песнями. Как вам это нравится?
Раздались смешки и возгласы:
- Губа у него не дура...
- Кто такой?
- Шутник на собственных похоронах!
- Эге! Его самого отпевать надо...
- Бородин, встаньте! - скомандовал Дубовец.
Бородин поднялся из-за стола.
- Объясните, как это вам пришла в голову такая забавная мысль - прогуляться за
казенный счет до Москвы и обратно? Да еще в такое горячее время?
- Спросите у адмирала Нечитайло. Это его люди договорились с композитором. И
командировочное они выписали. А стихи мои давно уж опубликованы.
- Вы у кого служите, у Нечитайло или у меня? - повысил голос Дубовец.
Тут Бородин подтянулся и отчеканил с еле заметной иронией: - Служу Советскому
Союзу!
Кто-то прыснул. Этот смешок точно подстегнул Дубовца, он вскочил, багровея, и
гаркнул:
- Смеяться надо мной?! Молод еще! Смотри, как бы плакать не пришлось. Даю
вам полдня на раздумье, и чтоб после обеда на моем столе лежал ваш рапорт об
отказе...
- Мой отказ ничего не изменит, поэтому обращайтесь прямо к Нечитайло.
- Прошу меня не у-чить, - в растяжку произнес генерал. - Вы слышали мой приказ?
Идите и исполняйте! Так и доложите Нечитайло - я не позволю распоряжаться моими
кадрами!
Командировочное подписал сам Нечитайло на сорок пять дней. А Дубовец дрогнул
- не пошел в открытую против адмирала, но приказал выдать Бородину другое
удостоверение - на восемнадцать дней. И предупредил: «На сколько суток опоздает
- столько суток и получит гауптвахты».
А поезд из Приморска в Москву шел ровно десять дней. Это в один конец только...
Бородин вернулся через полтора месяца и получил от Дубовца двадцать суток ареста.
Время репетировать сюиту, разучивать текст, а сам автор текста сидит в Гнилом углу
на гауптвахте... Тогда и откомандировали Бородина по приказу командующего на
офицерские курсы читать лекции по фортификации...
Срок вышел... Бородин эго знал и без напоминаний; Дубовец глядел теперь на
него прищуркой и прикидывал - как бы еще сбить с него спесь?
- Скажите, а это правда, что у вас в училище был литературный факультет? - губы
его расслабли в улыбке, а щеки более округлились.
- Я учился еще на филфаке, в университете, - снисходительно, как маленькому,
ПОЯСНЯЛ БОРОДИН:
- Думали, что одной зарплаты не хватит? - продолжал улыбаться Дубовец.
Бородин вытянул губы в трубочку, как это делают, когда сильно удивляются:
- Видите ли, товарищ генерал! Если чем-то увлекаются, то о зарплате не думают.
- Мало ли чем увлекаются в юности! - продолжал «шевелить» его Дубовец. - Потом
делом занимаются.
- Литература - тоже дело, - уже явно перехватил шутливый генеральский тон
Бородин, все более нарочито улыбаясь.
- Извините, две ложки одновременно в рот не толкают! - с издевкой съязвил
Дубовец.
Тут Бородин решил - пора идти в наступление:
- Между прочим, Достоевский был тоже военным инженером, - и улыбнулся
извинительно.
- Это тот, который реакционер? - вспыхнул Дубовец.
- Реакционеров на каторгу не отправляли, - улыбка Бородина стала веселой и
нахальной.
- Значит, достукался! - крикнул Дубовец уже не сдерживая себя.
- Да нет, он не стучал, - развел руками Бородин и уже с открытой издевкой добавил:
- Вы что-то путаете, товарищ генерал?..
- А вы себе много позволяете, старший инженер-лейтенант... Не забывайтесь! лицо генерала сделалось пунцовым.
«Ну что, клюнул, живоглот?» - сказал про себя Бородин, а вслух любезно, с легким
поклоном:
- Благодарю за наставление!
И когда уходил, лихо печатая шаг, услышал свистящий шепот Дубовца:
- Пес-сатель!..
«Пошипи, авось остынешь да поумнеешь, - думал, отходя Бородин. А! Нищему
пожар не страшен - он подпоясался и все при нем», - любил говаривать в подобных
случаях Бородин.
Знал он и без генерала: только возвратись в инженерное управление - пошлют его
куца надо. Особенно будет стараться начальник управления инженер-полковник
Севашев...
«И что у меня за натура? - думал про себя Бородин. - Обязательно насолю любому
начальнику. Или как говорят у нас на флоте - плюнь ему в тарелку. Откуда у меня
такая замашка? Или мать в ненастье родила?.. Теперь Севашева не миновать. А уж
этот живодер шкуру с меня спустит...»
С инженер-полковником Севашевым столкнулся он еще в Порт-Артуре. Любил
начальник управления ездить туда со всякими комиссиями: во-первых, какая ни на
есть, а заграница, значит - командировочные платят в юанях. А в китайских магазинах
панбархат, набивные шанхайские шелка... Рестораны хорошие в Дальнем... и в
гостинице «Ямато» и у Чурина на крыше двенадцатиэтажного торгового дома. А эти
пестрые китайские базары! Старинный фарфор - то расписной дракон с человеческой
клыкастой мордой, то малюсенькие, тоненькие чашечки, которые солнце прошивает
насквозь; а дымчатый японский хрусталь! Стаканы, что кристаллы, сверкают всеми
гранями, а блюдца окованы позолоченным серебром; бронзовые бужы» мацдарины
украшены бирюзой и перламутром. И все это - само в руки просится. Цены
пустяковые!.. А какие забегаловки в Порт-Артуре! С чуринской водкой «Жемчуг» или
«Паровоз», - под семью печатями каждая бутылочка. Берешь эдак пальчиками синюю
тесемочку, тянешь кверху - срываешь все печати и пробочку долой. А из бутылки
запах - ну, прямо свежеиспеченным ситным пахнет. От одного духа изойдешь! Не то
тебе нальют в фарфоровые плошки синеватой ханжи. Крепкая зараза, аж язык
свинчивает. Подожжешь - полыхает синим огнем, а ты спиваешь с краюшку эту
жженку. А трепанги протомленные, прожаренные до коричневого тона и залитые
бурым соевым соусом? А креветки, розовые длинные в добрую ладонь? Да мало ли
зачем еще тянуло туда Севашева! Вот и ездил он, да не один, а в компании.
Участок Бородина был километрах в двадцати от города, за Волчьим перевалом.
Аэродром строили для торпедоносцев. А там, где авиация, там и спирт - ректификат!
И туда повадился Севашев со своей компанией. Приедут - пошныряют по летному
полю, в ангары заглянут, в котельную... И тихонечко прицепится Севашев к
Бородину, покручивает светлую пуговицу на кителе и на ушко: «Сережа, возьми'
чайник и сходи к Налиткину. Все улажено...» - и улыбка во всю ширину располнев
шей плутовской рожи.
Бородин ходил к командиру техполка Налиткину. Тот тыкал пальцем в накладную:
«Распишись!» Бородин расписывался и возвращался с полным чайником спирта. А
в чайнике литров пять.
Только через полгода ревкомиссия насчитала убытки за незаконно выданный спирт
- в две с половиной тысячи рублей. По рыночной цене считали. Вызвал Бородина
начальник стройки: «Деятель, погляди на этот счет. С тебя причитается». «Но ведь
спирт взят для Севашева?!» - опешил Бородин. «Роспись в накладных твоя - тебе и
платить». И заплатил...
Ладно. Приехал командующий флотом на прием летного поля. А в хвосте его свиты
и Севашев волочился. Тут его и припечатал Бородин...
Командующий на радостях, что взлетно-посадочные полосы и вся мелиорация
сданы досрочно, весело поглядывая на Бородина, спросил:
- Что тебе надо, инженер, чтобы быстрее закончить ангары?.
А Бородин ему, вытягиваясь в струнку.
- Товарищ адмирал, избавьте меня от комиссий, которые заправляются спиртом.
- Что за комиссии? - не понял адмирал.
- Это те, которые прилетают с инженер-полковником Севашевым, - бойко
отчеканил Бородин.
- Из инженерного управления?! А что, у них бензина нет? - командующий с высоты
саженного роста глядел то на'Бородина, то на пунцового широколицего Севашева.
- У него, товарищ адмирал, мотор только на ректификате работает, - похлопал себя
по груди Бородин, а взглядом указывал на Севашева. - Спирт выдает командир
техполка Налиткин, заправляется им Севашев с компанией, а рассчитываюсь я. Вот
я и боюсь, что до окончания ангаров мне зарплаты не хватит.
Командующий любил шутку, хохотал громко, закидывая голову в белой фуражке
с массивным злаченым «крабом», за ним дружно засмеялась и вся свита, только
Севашев молчал, надуваясь от злости до красноты в ушах.
- Инженер-полковник, советую переменить систему заправки, - сказал команду
ющий Севашеву, - а затраты возместить!
- Есть, товарищ вице-адмирал! - вытянулся Севашев.
Через год командующего перевеян в Москву, тут Севашев и припомнил Бородину
шутку со спиртом да еще тяжбу с особистами, и тоже пошутил - перевел Бородина
из Порт-Артура на мыс Горностай, долбить пещеру, да в бухте Улисс причалы
строить...
Прощай Порт-Артур! Прощай веселое офицерское братство! Прощайте забавные
гульбища на этих кривых и тесных улочках!..
Приехал на дикий берег океанский - ни жилья, ни дороги, ни рабочих. Лыко и
мочало - начинай сначала. Даже воду питьевую привозили на тракторе...
Не то чтобы Бородина путали трудности захолустной стройки - он мог, спокойно
растянувшись на полу, всю ночь проспать на голых досках; и не шумные застолья
собутыльников тянули его - были да сплыли. Он никогда не жалел о них. Он хотел
свободы и уединения хотя бы по вечерам, чтобы мыслить и писать, биться над своими
трижды проклятыми рукописями, которые ни днем ни ночью не давали ему покоя.
А такой свободы на любой стройке в начальную пору нет и одного часа - все на тебе,
как на верблюде в походе.
Эту страсть - марать бумагу - Бородин познал еще в курсантские годы и не изменял
ей на всех инженерных должностях. Из-за нее было много неприятностей. Каждый
начальник глядел на Бородина, как на пеструю овцу.
Не боялся он ни Севашева, ни Дубовца. Он никого и ничего не боялся. Но мучила
его, раздваивала всю душу знакомая давняя тоска - сорваться, уйти с глаз долой от
всякого начальства в дальнюю бесконечную дорогу. Зачем? А Бог его знает! Запали
в память его с детской поры загадочные призывные строки: «Дух бродяжий, ты все
реже, реже расшевеливаешь пламень уст. О, моя утраченная свежесть! Буйство глаз
и половодье чувств...» Или другое, чем-то близкое этому: «Осенюсь могильною
иконкой, накормлю малиновок кутьей, и с клюкой, с дорожною котомкой закачусь
в туман вечеровой».
И мнилось ему, что отойдет это время - «буйства глаз и половодья чувств»,
очерствеет душа и, просидев сиднем, утратит он что-то важное, что стучится в душу
ему, зовет и беспокоит.
Он долго мучился перед тем, как порвать с флотом, с инженерной службой. И вот,
когда решился... а подтолкнула его смерть вождя народов и первые демобилизации
инженеров с флота, - получил первую оплеуху от Фролова, да еще Дубовец добавил.
Ведь уходили запасники, призванные с военных заводов. А он - кадровый офицер,
молодой и зеленый. Не видать ему «гражданки», как своих ушей. Так думал он... '
Но чувство подсказывало другое: ведь редактор краевой газеты советовал хлопо
тать. Он брал его спецкором. Куда уж лучше! Мотаться по всему Дальнему Востоку.
Свобода и независимость... От одних мыслей душа тревожно ныла. «Независимость
- слово, хоть и неважное, да вещь больно хорошая», - твердил он эти пушкинские
слова, идя по дороге в инженерное управление. Там сидел его главный противник
Севашев. К этому оглоеду не в парадной форме, а в робе надо идти, закатав рукава,
- ярился он. Дак ведь ну^кда заставит сопатого любить.Теперь, после отказа Фролова,
этого начальника не обойдешь.
Севашев встретил его любезно, с улыбочкой: «Какие люди приходят! Знаменито
сти... местного масштаба». Не у стенки посадил на длинном ряду стульев, а к своему
руководящему столу пригласил. Его белесые брови высоко взметнулись, а бесцветные
водянистые глаза радостно округлились.
- Бородин! Да я просто в восторге от твоей смелости... Значит, в писатели идешь?
- и выжидательная лукавая усмешка.
- Пока в корреспонденты, - Бородин держался строго по-уставному.
- Да не скромничай. А что? Ты человек смелый! Салтыкову-Щедрину подражаешь.
А вот ответь мне: почему головотяпы одолели гущеедов, водохлебов, кособрюхих?
- Головы у них оказались крепче иных-прочих. Вот они и перетяпали всех
головами.
- Пра-авильно! Ты, кажется, из кособрюхих?
- Да, я рязанский.
- Если думать головой, а не брюхом, то можно сообразить: краевая газета - орган
крайкома. Так?
- Да, верно. Тут ни головой ни брюхом думатъ-не надо.
- Погоди малость, не забегай поперед батьки! В краевой газете спецкор должен
быть членом партии. Так?
- Так... - помедлив, ответил Бородин.
- О-о! - выкинул палец Севашев. - А ты не только беспартийный, но еще и выслан
из-за границы... Сам знаешь - за что, за какие грехи... А может, позабыл? Так я
напомню.
- Мне стыдиться нечего. Я ничего дурного не сделал.
- Это с какой стороны посмотреть!
- Да хоть в подзорную трубу смотрите.
- Видно и невооруженным глазом... Во-первых, ты скрыл, что сын врага народа.
- Нет, не скрывал.
- Ну, скажем мягче - не показал в анкете. Но не это главное, Бородин! На тебя
было дело заведено... и не кем-нибудь, а органами.
- Оно оказалось липовым! - вспыхнул Бородин.
- Возможно. Я не специалист. Но мне известно, что дело это не аннулировано.
Поэтому я тебе советую: не лезь ты в партийную печать с такими хвостами. Лучше
у нас оставайся, ведь мы не на юру живем, а в затишке.
- Благодарю за любезность и наставления, - криво усмехнулся Бородин и встал: Я могу идти?
- Идите!. И хорошенько подумайте.
Глава 2
Да, укусил мерзавец... Как скорпион - сзади подкрался.
Бородин, конечно, не забыл всю эту историю с органами. Она дорого обошлась
ему.
Сперва к нему нац>янул на стройку, как приятель и собутыльник, уполномоченный
особого отдела капитан Кокорев, попросту - Дима. Познакомились в китайской
забегаловке. Кокорева привел друг Бородина - поэт и переводчик военной прокура
туры Володя Тенин. Пили ханжу, заедали креветками и трепангами. Володька читал
стихи местного поэта Туркина: «С давних лет, не разгибая спину, по долинам
беспокойных рек из сухих бамбуковых лучинок строил счастье желтый человек...»
Кокорев перебивал его: «А ты скажи - в чем счастье?» «Не мешай! - отбивался
Володя и продолжал свое: - Десять тысяч молодых красавиц с томною улыбкой на
лице, пальцами едва ковров касаясь, пляшут в императорском дворце...» «Работать
надо, а не плясать!» - бубнил Кокорев. «Да замолчи!» И опять стихи: «И когда одна
из них сбежала, по законам царского дворца, чашечки коленные кинжалом вырезать
велели у отца. А ее за дерзость и за гордость, за непослушание ее, приказали закопать
по горло в землю императора живьем...»
- Эго был серьезный император! - перебил опять Володю Кокорев. - Не бегай,
зараза! У нас бы ей ноги повыдергали из заднего места...
После встречи Бородин выговаривал Тенину:
- Ты зачем привел с собой этого носорога? Нужны ему твои стихи, как собаке
пятая нога.
- Брось! Он хороший парень. Мы вместе с ним разбираем конфликты наших людей
с китайцами. Он тут всех знает. Рубаха парень...
- У него не ладони, а копыта с толстыми пальцами. А нос крючком торчит кверху,
того и гляди - подденет за бок.
- Да брось ты зубоскалить! Он отлично играет на пианино. И тебе еще может
пригодиться.
- Зачем?
- Ну, мало ли что... Ты все-таки с китайскими подрядчиками имеешь дело, с
миллионерами.
И Кокорев в самом деле пригодился...
Нагрянул неожиданно на «виллисе» один. Строительный участок Бородина, вернее
контора его жалась к подножию сопок «Волчьего Перевала» - в одной версте от
китайской деревни Ту Чен-цзы. В конторе был кабинет, рядом с ним - спальня
Бородина, и еще была большая комната - оружейная, как ее называли - в ней
располагалось трое солдат и все необходимое для экипировки и для несения охраны.
Кокорев, косолапя, тяжелой походкой прошел в кабинет к Бородину и, выпроводив
по-хозяйски двух китайцев-старшинок, остался наедине с Бородиным.
- Я слыхал, что ты договор заключил с миллионером Лю Вен-чином? - и хитровато
подмигнул карим глазком.
- Да. Вчера завизировали его. А что?
- А то самое... Эх, молодежь! На какую сумму?
- На два миллиона юаней. Ангары подрядился строить.
- Понятно... - Кокорев побарабанил пальцами по столу, опять хитро подмигнул
Бородину, затем изрек: - Завтра вечером жди гостей.
- Откуда? - удивился Бородин.
- Из Дальнего приедут, от Лю Вен-чина. Подарки привезут тебе. Ага! Не вздумай
взять! Мои люди немедленно донесут. Откроют дело на тебя и закрутится карусель.
По-дружески предупреждаю.
- Спасибо за заботу! Но, как говорится, напрасны ваши опасенья. Взяток не беру.
Кокорев только улыбнулся и головой мотнул:
ю
- Эх, молодежь! Ты и сам не разберешь... Они умеют это делать. Не мытьем, так
катаньем возьмут. Не получится из рук в руки передать - у порога оставят. Вроде бы
позабудут. Знаю я эти штуки. У них много способов, как приобщить вашего брата.
Вот и проявляю заботу о тебе. Словом, держи ухо востро...
Пришлось ставить бутылку спирта. Благодетель! Засиделись дотемна.
- Я люблю инженеров военной косточки, - откровенничал Кокорев. - Для нас
служба допрежь всего... А энти, с гражданки призванные, скаредники. За червонец
удавятся. А бузотеры!.. Ты не застал Терентьева? Да, нет... Ты всего здесь без году
неделя. А того, залетного, мы спровадили еще в сорок восьмом году. От арап!
Прилагунился он к своему подрядчику, портартурскому миллионеру Жан Ти-сану.
У того сын - офицер, в гоминдановских войсках служил. А сноха!.. До чего ж хороша,
собака. Ну, вот - каргиночка с раскрытого китайского веера: розовое кимоно до пят,
такого же цвета шелковые тапочки, похожие на балетные туфли... А на голове - башня
из черных волос перламутровыми гребенками схвачена. А глаза! Неотразимого
прицела - будто на тебя снайперовскую винтовку навели. Ей-богу, оторопь берет...
Глянешь один раз - и тама. Так вот, этот Ваня Терентьев и прилагунился к ней.
Здоровый, мерзавец! Пятерня вдвое шире моей. А у тебя что за руки? Ты из
офицерских кровей старой закваски?
- Ага! На мужицкой гуще. На, попробуй! - Бородин протянул ладонь.
Кокорев обхватил ее своими толстыми пальцами, и они стали давить друг друга,
напрягаясь до красноты и до звона в ушах. - Силен, бродяга! - отвалил Кокорев, так
и не одолев руки Бородина. - А с виду - тощеват, поджарый, как волк.
- Сила не в брюхе, - сказал Бородин.
- Ты не больно задирайся, инженер-лейтенант... Все ж таки перед тобой капитан,
да еще из органов.
- А ты не пугай меня!
- Глуп ты, Серега... Я по-дружески, предостеречь тебя хочу. Будешь слушать про
Терентьева?
- Валяй!
- Так вот, он с этой снохой и закрутил уразу. Километрах в сорока от Порт-Артура
он батарею строил... береговую. Знаешь, поди?
- Слыхал, - отозвался Бородин, еще не догадываясь - к чему клони? Кокорев.
- В недостроенном поселке для будущих артиллеристов квартиру себе обставил. И
увозил ее туда в любое время суток. Жан Ти-сан видел, да помалкивал. Хи-игрый
старик.
- А ему что за выгода?
- Погоди, узнаешь... Вот тебе сын Жан Ти-сана в плен попал к коммунистам и
прислали его для разбора дела по месту жительства, в Порт-Артурскую тюрьму то
есть. Тут Жан Ти-сану и понадобился наш Терентьев. За пьянкой подговорил он
этого охломона, чтобы сына выудить из тюрьмы. А тому фармазону - море по колено.
Все, говорит, сделаю, как для родного отца. Случилось это накануне Первомая.
Пришел Терентьев к командующему Квантунской армией и говорит: «Товарищ
генерал! Хотите, к праздникам орудийный блок сдам?» Генерал от радости аж руками
развел, прямо обнять готов: «Молодец, инженер! Что тебе надо, говори?» А Терентьев
ему... ну и шельма! - «Отпустите из тюрьмы, товарищ генерал, моего подрядчика.
Пусть поработает ударно. Сдадим блок... А там, если виноват - пусть обратно сажают».
Ну, командующий на радостях позвонил китайскому мэру и попросил разобраться если вина, мол, небольшая, то пусть поработает до праздников наш подрядчик. Для
мэра просьба командующего - закон. И тот приказал выпустить этого подрядчика в
кавычках на время. А потом, мол, разберемся. Того и выпустили...
- Чудеса в решете! - усмехнулся Бородин.
- Потеря бдительности - и больше ничего. А все потому, что нас обошли. Не в
свои дела jfeзуг некоторые начальники.
- При чем тут вы? Он же китаец! - сказал Бородин.
- Ну, мы не поглядели бы, что он другой национальности. У нас, брат, интерна
ционал. Но ты послушай, что было дальше... Значит, у Жан Ти-сана пир закатили.
Столы накрыли на крыше дома, в саду. Под цветущими персиками! На почетном
месте рядом с хозяином сидел Терентьев, а по левую руку от этого благодетеля любовница с мужем. И надо сказать, что у нее уже заметно округлился животик.
Муж, этот самый офицер, стал ей что-то наговаривать на своем китайском языке.
Она сделалась пунцовой и слезы навернулись на глазах. И сказал Терентьев тому
китайцу по-русски: «Ты, фазан косоглазый, не трогай ее! Не то схлопочешь промеж
глаз». Их замирил отец, Жан Ти-сан. Сидели, пили... Все чин-чинарем. Только один
офицер все зыркал на жену, зыркал, как кобель на кошку, да как ей шарахнет по
шее. Тут наш Терентьев совсем рассвирепел: «Я тебя, - говорит, - обучу культурному
обхождению, мать твою перемать!» Медведем попер на того гоминдановца, поднял
его, как щенка на вытянутых руках, и сбросил с крыши. А сад был на крыше
и
трехэтажного дома. Представляешь, какая карусель закрутилась? У того офицера рука
сломана, нога! И начался телефонный перезвон по всем инстанциям. А Терентьев в
этой суматохе взял на руки Лань Си, так звали сноху, спустился вниз. Там у него
«газик» стоял... И увез он ее к себе на батарею. А того гоминдановца в тюрьму
доставили.
- Так его же лечить надо! - сказал Бородин.
- В нашем госпитале для своих мест не хватает. А у китайцев, по-моему, и больницы
нет. Слушай дальше! Не отвлекай по пустякам... Утром, значит, сборное начальство
нагрянуло к Терентьеву на батарею. Ехали на пяти машинах: и заместитель коман
дующего, и начальник портартурской базы, и начальник строительного управления,
и наша оперативка. Развернулись перед фасадом этого дома, посигналили... Уже
солнце взошло. Тишина райская, только птички на деревьях заливаются. И вот
раскрывается балконная дверь на втором этаже, появляется Терентьев в майке и в
брюках с подтяжками; а из-под локтя его выглядывает Лань Си... Вот чем кончаются
связи с китайцами. Заруби себе на носу.
- А что было дальше?
- Х-хе! Завлекло? Не завидуй, брат... Терентьева демобилизовали и отправили в
Россию. Так он, стервец, на прощание еще надсмехался над нами. Эх вы, говорит,
каплуны! Я хоть пожил всласть. А вы поглядите, да утритесь... Хотел бы я знать - где
он там устроился с нашей характеристикой.
Раскрасневшись от рассказа, отяжелев от выпитого спирта, он с трудом поднялся
из-за стола, но пошел твердо:
- А теперь покажи свои хоромы!
Заглянул в оружейную, похлопал вытянувшихся перед ним трех солдат, на винтов
ки посмотрел:
- Смазаны. Службу знают.
И как бы ненароком, идя по коридору, растворил дверь в комнату Бородина:
- А туг у вас что?
- Моя комната. Проходи, ежели открыл. Чего на пороге стоять?
- А у тебя недурственно! Кровать под пологом, да еще в алькове.
- Без полога нельзя - комары заедят. Да и скорпионы водятся.
На столе потрогал печатную машинку:
- Рейнметалл, о! Первоклассная марка! Нам завезли целую партию таких... А это
что за народная актриса? Открытка, что ли?
- Фотокарточка, - процедил сквозь зубы Бородин.
- Ишь ты! И надпись: «Милому, хорошему другу, чудо-богатырю Сереженьке, от
его жар-птицы», - прочел он бесцеремонно и хмыкнул: - Чай, важная персона? Вроде
бы и лицо знакомое?
- Возможно, - сухо ответил Бородин, - отобрал карточку и положил в ящик стола.
- Да ты не. обижайся, чудак человек! Я же без цели, по простоте душевной.
Бородин не ответил и первым вышел из комнаты. В коридоре Кокорев стал
прощаться:
- Ну, дак я тебя предупредил... насчет подарков. Соображай сам. А за угощение
спасибо.
Подарки привезли на следующий день в сумерках. Черный длинный «форд»,
похожий на наш «ЗИМ», остановился перед самой дверью конторы; в одно мгновение
растворились дверцы, и два проворных китайца в коротких синих штанах и синих
тапочках внесли свертки в контору. За ними вошел в черном шелковом халате и в
черной широкополой шляпе приказчик Лю Вен-чина, поклонился в пояс и что-то
крикнул своим подручным. Те в момент развязали узлы и расстелили на полу яркий
желто-зеленый индийский ковер, а рядом поставили корзинку, сплетенную из
рисовой соломы с частыми ячейками - в каждой ячее стояла граненая бутылочка
либо с коньяком, либо с виски, либо с саке. Бородин мгновенно пересчитал эти
горлышки. Двадцать бутылок! У него даже дух перехватило... Но он, пересилив себя,
строго посмотрел на приказчика и коротко сказал:
- Пу син... Нельзя, не могу.
- Зачем так говори? - изобразил ужас на лице приказчик. - Хозяин присылал. Он
очень доволен. Хороший договор... Тын хао!
- Пу син... - твердил Бородин, прикрыв глаза. - Заберите!
После долгих пререканий они унесли подарки. Приказчик уходил последним, все
кланялся, прикладывая руку к груди и спрашивал:
- Чего тебе присылать надо? Хозяин хорошо делай. Его очень доволен.
- Сеси! Спасибо! Ничего не надо...
Бородин еще долго вспоминал эти граненые бутылочки в корзинке из рисовой
соломы и с грустью думал: да, труден путь праведника поневоле.
С той поры они много месяцев не встречались с Кокоревым и Бородин уже стал
забывать о том внезапном наезде своего приятеля.
Появился он неожиданно, как и в первый раз, под вечер, и не один, а с майором.
Контора уже опустела, и Бородин после работы собирался ехать в Порт-Артур.
Майор, высокий и в отличие от Кокорева сухой и щеголеватый, молча осмотрел все
комнаты и пригласил Бородина в кабинет, словно он был здесь хозяином.
- Так, товарищ Бородин, - сказал майор. - Ваша контора - очень подходящее место
для работы оперативной группы. Вы сами понимаете, что мы живем за границей, что
у нас здесь работы много, работа ответственная... Поэтому мы обращаемся к вам за
содействием - окажите нам помощь!
- А чем я Moiy помочь вам?
- Отдайте контору нам... Но не афишируйте это. Просто переселитесь в один из
строящихся домов.
- Простите, но эта контора и мне нужна. Дома, которые в пусковом режиме, мы
сдадим через месяц. Куда же я денусь со своими бумагами?
- Ну, постройте себе за это время что-нибудь подходящее.
- А вы сами постройте что-нибудь подходящее.
- Мы же не строители, - усмехнулся майор.
- Дайте заказ. А мы исполним побыстрее.
- Но мы не можем ждать... Поймите! У нас работа...
- И я не бездельничаю.
Майор заметно багровел.
- Сергей, ну чего ты уперся, как бык? - сказал Кокорев. - Ведь все равно заберем.
- Между прочим, у меня есть начальник управления. Он всем распоряжается. Вот
к нему и обращайтесь.
- Хорошо! - майор глянул на Кокорева и раздраженно заметил: - Работать не умеете!
И уехали, не простившись с Бородиным...
Контору у Бородина забрали. Но этим дело не кончилось.
Однажды, месяца четыре спустя, когда Бородин уже забывать стал о той стычке с
майором, рано утром к нему на квартиру портартурскую влетел встревоженный
Володька Тенин.
- Бодров прислал к нам в прокуратуру ордер на твой арест, - сказал торопливо,
полушепотом, будто кто его подслушать мог за дверью.
Подполковник Бодров был начальником особого отдела военно-морской базы.
Бородин хорошо знаком был с его сыном - напарником по волейболу - и наслышан
о капризах его папаши.
- Что же мне делать? - опешил он.
- Немедленно сожги все бумаги... Ну, эти - с крамольными стихами!
- Ну, какие у меня крамольные стихи? Ты что, опупел?!
Володя, длинный старлей с простодушно детским курносым лицом, испуганно и
строго прошипел:
- Дуррак! Да только за одно четверостишье: «А все затем и потому, чтобы не рыскал,,
как в облаве, поэт, а шел смиренно к славе, псарем начертанной ему...» Вот за одно
это выраженьице ты схлопочешь много лет.
- Я не пойму, что случилось? Что за переполох?!
- Меня вызвал за полчаса до работы Максим Акимович в контору и приказал
предупредить тебя на этот счет немедленно.
- А, черт возьми! Ну, где я в своем мусорном завале найду эти проклятые стихи?
- выругался Бородин и с грохотом стал выдвигать ящики с бумажной завалью из
письменного стола.
- Все сожги! И немедленно... - Тенин стал выбрасывать бумаги из ящиков и совать
их в печку; и только после того, как поджег их и они вспыхнули ярким полымем и
весело загудели, сказал спокойнее: - Вот так вернее.
- Ты можешь толком сказать - из какой тучи хром?
- Садись! - кивнул на стул Тенин, устало вздохнул и сказал, оглаживая проступив
шую щетину на щеках и подбородке. - Двое суток гудели. А сегодня и поспать не
дали - разбудили в семь часов. Генерал вызвал. У тебя там не осталось на донышке?
- перевел взгляд на буфет.
Бородин подошел к буфету, вылил в стакан из графина остатки ханжи и протянул
Тенину. Тот одним дыхом проглотил ханжу и облегченно вздохнул:
- Теперь поговорим. Значит так - генералу принесли ордер на твой арест еще вчера
вечером. Он его специально задержал до утра, чтобы тебя предупредить, - всегда
смешливое, симпатичное Володькино лицо с разлапистыми густыми бровями, со
вздернутым носом и припухлыми детскими губами, сжатыми в бантик, теперь было
искажено страхом. И даже губы посинели. - Санкции на арест Максим Акимович не
даст. Это он просил тебе передать.
- Спасибо! А если Бодров не послушает?
- Наш прокурор - генерал! Понимать надо, голова два уха. А тот всего подполков
ник. Максим Акимович, конечно, в ссылке... Но зато он был прокурором Ленинг
радского военного округа. Второго в стране по значению! Все же знают, что он здесь
временно. А какие у него связи? Ты думаешь Бодров не знает? Все он знает и все
взвесит. Против генерала он не пойдет.
- А за что они меня?
- Старое зашло, а новое заехало. Перехватили твои «Тринадцать заповедей Матвея
Проходимца». Квалифицируют как антисоветчину.
- Но я же их не распространял!
- Да кого это интересует? Знаешь, что сказал генерал Бодрову? Я, говорит, эти
заповеди прочел. Спрашивал, мол, автора. Автор ответил, что отправил их в «Кро
кодил». И пусть, мол, это дело разбирает пресса, а с нашей стороны - политуправ
ление. Он уже договорился с начальником политуправления базы. Сегодня вызовут
тебя. Письма Долматовского целы?
-Д а.
- Возьми их с собой. Он теперь лауреат. Пусть чуют, что у тебя связи. Тебя признают
там! - выкинул палец кверху. - И «Смену» прихвати со своими стихами на обложке.
Для солидности... Ну, бывай! Пойду, доложу генералу. Он ждет...
Тенин смотался, а Бородин подошел к окну и стал рассеянно смотреть вниз на
редких прохожих, больше все китайцев с коромыслом на плече, с ведрами на
крючках, с жестяными черпаками на длинной деревянной ручке - ассенизаторы...
«Ах ты, Максим Акимович! Милый человек... Спасибо тебе! - растроганно думал
Бородин, и слезы навертывались на глаза его. Он глядел рассеянно в окно, а в душе
его все клокотало... - Вот она, наша морская служба и дружба».
Он учился вместе с сыном Максима Акимовича, Владькой, только тот был на
дизельном факультете, а Бородин на фортификационном...
«Значит, судьба бережет меня. Для чего?» - думал Бородин.
Глава 3
И в самом деле - какие кренделя выписывала ему судьба? Он внук астраханского
лоцмана, сын боцмана, племянник штурмана парохода, погибшего в восемнадцатом
году, выростал, мечтая о флоте. Среднюю школу окончил рано - только стукнуло
семнадцать. В армию по молодости не брали. Куда идти? Конечно же, на флот, в
Высшее Инженерно-техническое училище, в Ленинград... Подал заявление. Вызвалй
в райвоенкомат на мандатную комиссию. Сидели все знакомые: председатель сель
совета Шатохин с отекшим лицом цвета вареной свеклы, председатель колхоза
Самоченков, сухой погибистый старик - вечный пастух, как прозвали его в Тиханове,
и секретарь сельсовета - Левка Головастый, с голым морщинистым лицом, малорос
лый, как старуха. Бородин знал, что все они были врагами отца его, которого
ненавидели за гордость, заносчивость, а главное за то, что жил лучше их. А поскольку
они сами считали, что представляют народ, то и объявили на своем заседании по
указке свыше, еще в тридцать пятом году отца его врагом народа. От них ничего
хорошего Бородин не ждал.
Правда, за председательским столом сидел военком, важный и дюжий мужчина со
шпалой в петлице. На него только и надеялся Бородин. Тот, строго сведя брови,
читал заявление Бородина и просматривал аттестат. Но вот ему что-то шепнул на
ухо Шатохин. Военком удивленно вскинул голову, пристально посмотрел на Боро
дина и приказал выйти за дверь. Бородин неуклюже потоптался и вышел.
Вторично и вызывать не стали. В том же коридоре, наполненном допризывниками,
его отыскал Левка Головастый и сунул ему в руки конверт с заявлением и аттестатом.
- Сын врага народа. В высшее военное училище не подлежит, - пропищал он.
Ну и черт с вами! Плюнул Бородин на военное училище - туда не пустили, так
поступлю на кораблестроительный факультет. И поступил... Сдал экзамены в Инс
титут Инженеров Водного Транспорта. И целый год по вечерам то бегал на пристань
разгружать баржи и пароходы, то рисовал плакаты к праздникам в заводских домах
культуры, то «писарил», как выражались студенты, то есть подметал улицы. Вертелся,
как белка в колесе, но успевал и занятия посещать, и на прокорм зарабатывать - и
не отощал. Мечтал о высоком инженерном окладе - тысяча сто рублей. Это всего
лишь начальная ставка! Жить можно. Распевали шутливые стихи Саши Черного:
«Мой оклад - полсотни в месяц, твой оклад - полсотни в месяц... А на сотню в
Петербурге можно хорошо прожить...» А на тысячу и в Сибири не соскучишься. Жить
можно, - утешали себя студенты...
А через год - война. Всех восемнадцатилетних скопом загнали во всеобуч. «Й пошли
они солнцем палимы», - как смеялись над собой сами; по лопате на брата и
винтовку-драгунку одну на двоих, а то и на троих. Тылы крепить... Рвы копали
противотанковые, контрэскарпы - где-то между Рязанью и Москвой, чтобы танки
Гудерйана шею себе сломали в них. А когда тихими осенними вечерами послышалась
далекая канонада и заметались летучие всполохи на горизонте, им дали еще по две
бутылки на брата с горючей смесью.
- Дак, у нас винтовок не хватает!
- Винтовкой танка не возьмешь, - резонно отвечали военные инструкторы. - А от
этой адской смеси он как свечка горит. Только пропустить его надо через окоп, а
кидать бутылку в зад. Старайтесь попасть в решетку. Зага-арится...
Но танки Гудерина где-то застряли в трясинах размытой осенними дождями
неприютной российской равнины, и Бородин с сотоварищи целыми и невредимыми
пополнили состав могучего и неукротимого флота. Далеко угнали, аж на Дальний
Восток, на японскую границу... На Дальневосточный фронт, как называлась тогда
эта зона.
На склоне войны, когда нужны были офицеры, уже не спрашивали - чей ты сын?
Иди на экстренный выпуск! И он попал-таки в то самое высшее инженерное
училище, о котором в детстве мечтал. Война пошла на исход, экстренный выпуск
заменили полным курсом обучения, и Бородин в конце сороковых годов вышел на
Невский проспект в новенькой офицерской форме, с позлаченым кортиком вместо
черного и длинного курсантского палаша. В женихи вышел! Как звали в Ленинграде
новоиспеченных морских лейтенантов.
И невеста была... Чернобровая, со жгучими глазами, с косой вороненого блеска.
Хороших кровей. Училась на филфаке, на испанском отделении; носила яркие юбки,
серьги золотые полумесяцем... Под Кармен играла. И это смущало его.
Смущала и тревожила показная броскость, потуги на исключительность, на
высокий и дальний полет без надежной оснастки.
Не то, чтобы он не любил ее, любил конечно, но он стыдился звания жениха. Он
был опьянен свободой, которой не знал почти восемь лет. Нет, он улетит свободным
на край света, в Порт-Артур. И там начнет другую, еще неведомую жизнь, совсем
непохожую на ту, что была до этого.
Эта неведомая жизнь оказалась очень похожей на то, что он видел еще в детстве
в своем селе Тиханове: его самого выслали из Порт-Артура за неблагонадежность,
как того тихановского кулака. Да еще загнали в бухту Улисс и на мыс Горностай в
старые казармы. А он и в ус не дул: купил мотоцикл и мотался по сопкам в город и
обратно в любую пору суток.
Перезнакомился со всеми редакциями, с писательской братией, с артистами... и
жил теперь одной надеждой - удрать от этой службы, уйти куда глаза глядят.
Однажды они обедали в подвальчике «Арагви» с приятелем, художником из
оперетки, Модестом Чеканским. Бородин позвал официанта, чтобы заранее рассчи
таться.
- Ты куда торопишься? - спросил его Модест.
Это был медлительный человек с вислыми рыжими усами и отечным лицом.
- 4В цирк, - ответил Бородин. - Хочу успеть на разминку перед действом. Ох й
рисковые, дьяволы! А ловки! Загляденье...
- Чего ты с циркачками валандаешься? Там одни лошади. Хочещь я тебе лебедя
покажу?
- Это в вашей оперетке? - усмехнулся Бородин.
- Не ерепенься. Могу об заклад побиться, что втюришься с лету.
- На что спорим?
- Бутылку коньяку - и все остальное, - Модест обвел рукой опорожненные тарелки.
- Идет!
В местном драмгеатре шел «Бахчисарайский фонтан» хабаровской оперетки. Сели
они в директорскую ложу. Началось действо. И вдруг Бородин увидел чудо, - вышла
Зарема в широких атласных, цвета багровой зари шароварах, с оголенным торсом, с
черной бутафорской косой до самого пояса, со звездой во лбу из фальшивых
бриллиантов и с чистым, еще детским лицом, с такими удивительно распахнутыми
голубыми глазами, с такой трогательной радостью на лице, что ему стало пронзи
тельно жаль ее. Зачем ей эта дурацкая приставная коса, эти кровавые панталоны, эта
звезда из дешевого стекляруса? И вообще - весь этот опереточный балаган?!
Танцевала она стремительно, резко и очень старательно; в ее движениях хоть и не
было той легкости и профессионального кокетства, которым так любят щеголять
хорошенькие балерины. Но зато какой огонь, какая отвага!
- Кто она? Откуда взялась? - спросил Бородин Модеста.
- Нина Бобровская... из самодеятельности. Но танцует уже пятый год. Пообтеса
лась. Ну, хороша?
- Да. Ты выиграл пари.
Бородин вырвал листок из записной книжки и размашисто написал: «Когда
Бобровская-Зарема среди бесцветного гарема сверкает, как огненный фонтан, ты
загрустишь не беспричинно. И скажешь, если ты мужчина: «Ах черт! Зачем я не
султан?»
- Перешли ей за кулисы! - шепнул он Модесту, передавая записку.
А после спектакля они ушли на берег Амурского залива и до самого рассвета
бродили по опустевшей набережной, спустились в бухту на пологий песчаный пляж...
- Здесь сыро, - сказала она. - Пойдем наверх]
Поднялись по каменистому откосу опять на набережную и, опершись на парапет,
вместе пробовали сочинять стихи.
- Во-первых, нужны детали, - поучал ее Бородин. - Вот на чем лежат тйои руки?
- На парапете, - отвечала она, улыбаясь.
- Но ты посмотри, как он отшлифован. Блестит! Эго же руками влюбленных.
Значит, первая строчка готова: «До блеска отшлифован парапет...»
- А теперь посмотри вниз, - сказала она. - Берег так обрывист и крут, что дух
захватывает.
- Ага, сечешь!.. Пейзаж и настроение - неплохое начало.
- Луны только нет, - сказала она.
- Не беда. Возьмем электролампы - эти тусклые шары... Итак: до блеска отшли
фован парапет, обрывист берег... Тусклыми шарами электролампы льют лимонный
свет... А дальше?
- Но ты же забыл про океан! А этот прибой под нами.
- Умница! Вот и последняя строка - и тяжко дышит океан под нами.
- А дальше что? - озорно спрашивала она.
- О чем ты думаешь?
- Попробуй догадайся!
- О том, что я влюблен в тебя.
- Это ты хочешь сам внушить мне? - засмеялась она.
- Хочу. А ты не веришь?
- Но мы же хотели стихи сочинять. А ты про что?
- Про то самое... Я ищу детали, - он прижался губами к ее голове - волосы были
прохладные и чуть влажные от морского дыхания. - У тебя прекрасные волосы... и
глаза, и губы... И вся ты прелесть. Бог тебя послал, - шептал он и целовал ее торопливо
и жадно.
Потом долго стояли, тесно прижавшись друг к другу, глядели в белесый сумрак
океана, из которого выплывали иногда тусклые ходовые огни и скрывались за
скалистыми отрогами в бухту. А прд ними, у обрывистого берега мерно разбивались
ленивые волны и, казалось, там, внизу что-то живое ворочается и отрывисто дышит.
Почти месяц он каждый вечер встречал ее у театрального подъезда, сперва шли в
ресторан, потом на морской берег. Ходили в обнимку, выбирали места поглуше. Но
город есть город - здесь и под обрывом не спрячешься... Нехотя отводил ее в актерское
общежитие. Ехать с ним на Улисс или на Гороностай отказывалась.
- Я тебя боюсь, - говорила на прощанье.
А он долго еще бродил один и возвращался к себе на работу только под утро.
Однажды, огибая у Морского кладбища, оплечье островерхой сопки, он не удержал
мотоцикл на крутом вираже. Скорость была большой; чувствуя, что не вписывается
в дорожную кривую, он резко наклонил мотоцикл, чтобы притормаживать правой
ногой. Но дорожное покрытие оказалось щебеночным: мелкие камни брызнули
из-под колес и мотоцикл бросило с обрыва вниз...
Бородин только и успел - выпростать ноги и отцепиться от руля, но удержаться на
дорожном полотне не смог. Метров двадцать летел он вниз по обрыву за ходко
скачущим и кувыркающимся мотоциклом. На счастье Бородина у самого обрыва
перед пропастью стоял раскоряченный малорослый ильм. Раскинув руки и ноги,
Бородин врезался в эти гибкие и корявые ветки. Он ободрал себе лицо, шею, до
крови разбил руки, но удержался на ильме. Затаив дыхание, ошалело смотрел вниз
на кувыркающийся по трехсотметровому крутояру сопки его бывший мотоцикл.
Две недели пролежал он в госпитале, а когда вышел, оперетта в Приморске уже
не было. Поначалу тошно было. Кабы не служба, уехал бы в Южно-Сахалинск, к
ней. Но потом понял - никуда он не уедет. У него - своя жизнь, у нее - своя. И
пересечься они не могут. Даже, когда он стал подумывать об уходе с флота, и тогда
по сути ничего не менялось. Какой из него выйдет писатель, если Он будет кружить,
как конь на приколе возле хабаровской оперетта? Нет, такое счастье не про него.
Его счастье по пяткам бьется да в руки не дается, как цыганка говорит. Его счастье
- мыкаться по белому свету, аки серому волку... Как это сказано у поэта: «А он,
мятежный, ищет бури...» Нет, не бури - себя ищет, дело свое.
А не дурь ли это? - внезапно сомневался он. - Всего через пять лет бежать от
инженерии, с флота... Куда? В газету?! А что это такое - газета? А?!
С такими-то мыслями, а вернее по велению заднего ума он й шел к адмиралу
Нечитайло. Желание удрать «на волю» было огромным и, как это часто бывало с
Бородиным - все остальное: трезвое, разумное, связанное с устроением жизни, как
говаривали в старину, все это отступило на задний план.
«Особистами пугают меня? Ну* нет. Уж это, как говорят у нас в Тиханове, - отойди
проць! И адмирала не испугают - начхать ему на особистов. Он не из робкого десятка»,
- взбадривал себя Бородин.
Но чем ближе подходил он к главному штабу, тем все тревожнее было на душе и
все неувереннее чувствовал себя.
Адмирал свдел бок о бок с командующим и назывался членом военного совета.
Теперь от него одного зависело - быть Бородину вольным казаком или, как он сам
говаривал, лудить ему еще долгие годы где-нибудь на Улиссе, Гороностае или на
Китовом острове.
Он был не просто знаком с адмиралом, но сталкивался в деле. Еще года три назад
на слете корреспондентов флотской газеты, Бородин смешно и колко выговаривал
редактору, что у них в «Бессменной вахте» (так называлась газета) литература и язык
- разные вещи: язык суконный, а литературные странички, как красные бантики на
рукавах в праздничные дни. От них и не пахнет жизнью флота - одни лишь припевки
да повторилки: «Нам не страшен шторм и свист, шторм и свист... Хватит свистеть,
пора и делом заниматься нашим литераторам».
Нечитайло пригласил Бородина после этого слета к себе и предложил ему работать
в редакции «Бессменной вахты». Но Бородин отказался. Тогда он еще смотрел на
свое писательство как на дело побочное. Что-то теперь ему скажут?
Адмирал встретил его с грубоватой ворчливостью, но и не скрывая своего доброго
расположения.
- Ты чего по штабам шляешься? Фролову покоя не даешь, ко мне стучишься,
минуя всякие инстанции... Садись! - пожал руку Бородину объемистой теплой
ладонью, потом, как лопатой, указал на темное дубовое кресло.
У Бородина сердце екнуло: значит, адмирал уже пронюхал про этот поход к
Фролову и теперь смотрел на Бородина взыскующе и чуть насмешливо. Лицо у него
было крупное, носатое и голова хороших размеров - круглая, покрытая ровной
щетиной седого бобрика.
- Так ведь больше и стучаться не к кому, товарищ вице-адмирал! - Бородин смело
глянул в округлые зеленоватые глаза адмирала и добавил с потугой на улыбку: - Вот,
пришел за советом, как к отцу родному.
Ему почудилось, что адмирал помнит о содеянном добре - ведь как-никак, а целую
программу концертную сгоношил он для флотского ансамбля, да и самому адмиралу
не раз помогал: и редактировал его статьи, и речь нужную толкнуть с ходу проворнее
Бородина никто не успевал...
- К отцу, говоришь?.. - адмирал лукаво усмехнулся. - Тогда берегись. Отец и
отчитать может... И жаловаться на него некому. Понял?
- Понял, товарищ вице-адмирал.
- Ну, выкладывай - что принес. Поглядим, как ты понял.
- Да Фролов, навернре, уже сказал вам - в чем суть.
- Э-э, нет! Давай за Фролова не прятаться. Говори!
- Я решил уйти с флота.
- Хорошенькое дело! Куда и зачем? - седые брови поползли вверх,'как у филина.
- Меня берет спецкором редактор краевой газеты, - Бородин сглотнул от волнения.
- И он просил передать вам, чтобы вы учли его нужду и не задерживали меня.
- Ишь ты, куда метнул! - кивнул с усмешкой адмирал. - Значит, краевую печать
из нужды выручаешь? А про нас ты и не подумал?
- Яков Гурьевич! - сказал Бородин, погрустнев. - У меня все взвешено и продумано:
служить дальше, значит, глушить свои способности, свои мечты откладывать в
дальний ящик; А проще говоря - корежить себя.
Не присаживаясь к столу, адмирал рассуждал как бы сам с собой:
- Его ценят, уважают... Заботятся... А он, видите ли, решил, что мы все злодеи и
губим его.
- Вы меня не так поняли, - Бородин тоже встал. - Я вовсе не чурбан с глазами. Я
чувствую и ценю ваше внимание... Но, согласитесь, товарищ вице-адмирал, у меня
трудная серьезная служба, которой надо либо отдаваться до последних волос, либо...
- Не хочешь возвращаться к Дубовцу? - перебил его адмирал, останавливаясь. - И
не надо. Найдется тебе место. Флот велик.
Они стояли теперь лицо в лицо, брови в брови - одинаково рослые, уставившись
друг другу в глаза; только у адмирала они и круглые и навалистые, а у Бородина в
темном прищуре, как сквозь прицельную щель смотрят.
- А не кажется ли тебе, милый, что ты с жиру бесишься? - усмехнулся адмирал. Может, ты все это придумал, внушил себе?.. Такое бывает у людей порывистых и
решительных. А может, попросту, с ума спятил?
- Вы любите Твардовского? - Бородин печально улыбнулся.
- Ну, как же? Он был у нас недавно. Люблю и знаю. Да и кто его не знает? Это
лучший поэт наш.
2 «Наш современник» №2
17
- Ну так вот, у него есть такие строчки:
...За свое в ответе,
Я об одном при жизни хлопочу:
О там, что знаю лучше всех на свете,
Сказать хочу... И так, как я хочу
Вот что его сводит с ума, и многих других, и меня в том числе. Если это называть
сумасшествием.
- Н-да... т адмирал покачал головой, сделался серьезным и хмуро свел брови. - Ну
и пластырь ты! Прямо так и лезешь под пробоину, течь собой закрыть. И не боишься?
А вдруг сил не хватит? Отбросит тебя эта стихия, как щепку. Мусором станешь. Ведь
такое случается. Сколько там торчит людей в вашем союзе? А читатъ-то нечего.
Хорошие книги редкость. А плохие писать - последнее дело. Куда лучше служить
честно и умело у нас. У тебя все впереди - ты способен, напорист... Министром
станешь.
- Спасибо за внимание и трезвость! Но поймите - это не игрушка, не блажь. Мне
пора судьбу пытать, товарищ вице-адмирал. Пора за перо браться всерьез и надолго,
как говорили в двадцатые годы.
- Ишь ты, НЭП вспомнил! - усмехнулся адмирал. - К чему бы это?
- А к тому, что всякое трудное и важное дело с наскока не возьмешь - оно требует
долгих и серьезных усилий. Надо хорошо помнить, когда берешься за такое дело. Это
я понимаю...
- Ну и берись, на здоровье. Не хочешь у Дубовца работать - переходи в нашу газету.
И пиши! Какая тебе разница?
- Огромная... Если я хочу писать о народе, то и жить должен среди народа. Кажется,
Чехов сказал.
- А мы что, не народ? - и брови на лоб.
- Я гордился и горжусь, что вырос на флоте и воспитан флотом. Но пришло время,
как говорится, расправить крылья и землю обшарить взглядом, чтобы сказать о ней
что-то путное.
- Высоким штилем заговорил, - усмехнулся адмирал. - Да ты не беспокойся...
Пошлем тебя хоть в Москву, хоть в загранку - только пиши. Чай, флот для тебя не
пустое место.
- У меня насчет таких командировок голова не болит и сердце не тоскует.
- О чем же оно у тебя тоскует? - адмирал даже ногой притопнул с досады и
выругался.
- Товарищ вице-адмирал! Уж если быть истинным писателем, так надо пешком
протопать по родной землице, знать чем она живет, отчего бедствует. Чертополохом
зарастает она. Об этом уж в газетах пишут, не стыдятся. Значит, сама земля вопиет.
Не может человек любящий ее не мучиться при виде этого. Он должен не только все
знать, но и сказать об этом - что делать надо... Да так сказать, чтобы даже у самого
деревянного болвана волосы на голове зашевелились. Отпустите меня, Яков Гурье
вич! Не на сладкую жизнь нацелился... Прошу понять меня, - глаза у Бородина
заблестели и он отвернулся.
Адмирал крякнул и пошел за стол.
- Ты садись, давай! Нечего столбом стоять, - мягко попросил из-за стола. - Ты хоть
все обдумал?
- Все. - Бородин сел в кресло и смотрел куда-то на лепной потолок.
- Ведь мы же привыкаем жить и не стеснять себя в средствах... На всем готовом...
Такие оклады, как у нас, в гражданке бывают знаешь у кого?
- Знаю.
- То-то. Хоть ты и холостой, а тратишься будь здоров. Замашки у вас княжеские.
Знаю я вашего брата. А там у тебя в кармане будет блоха на аркане. Пока ты
подымешься в заметные писатели, ошеболеешь.
- Слепой сказал - посмотрим.
- Ишь ты какой заносчивый!
- Яков Гурьевич, не княжеского рода я. Мне ли бояться нужды да неустроенности?
У меня руки зудят, душа горит... Время-то какое подошло! Вон, сентябрьский пленум
черту подвел под старой показухой. Нельзя в стороне стоять. Пустите!
Адмирал вздохнул и покачал головой:
- Видно, глубоко засело в тебе это упорство... Там, значит, земля, народ. А мы
вроде сбоку припека - службисты, чинодралы...
- Товарищ вице-адмирал! Да поймите, не об этом речь.
- Понял я тебя, успокойся. Подойдет время - и ты поймешь: и в колхозе, и на
флоте люди одного рода-племени. И чтобы писать о них, мало одного хождения в
народ. Надо самому человеком быть.
- В каком смысле? - вскинул голову Бородин.
- Сколько ты служишь? - уклонился от ответа адмирал.
- Тринадцать лет.
- А я с двенадцатого. Сорок два годика. Между прочим, бывший, крестьянин
Полтавской губернии. А ты?
- Рязанский. Деды мои, дядья, отец - все были на флоте. А бабы землей занимались.
Корабли потопили - и мужики вернулись на землю.
- Ну вот... Значит, тебе ведомо, что на земле у нас не лопухи вислоухие, а люди с
головой на плечах. И не поучать их, не понуждать надо, а понять - почему они не
хотят работать, как могут, как работали когда-то... Уж если идешь на такое дело, так
не щади себя. И не трусь! Если хочешь правду сказать, стой на своем. Уж не мальчик.
- Еще бы.
- Н-да... Уйти с хорошей должности, от профессии ценной в вольный поиск храбрость нужна, - адмирал помолчал, барабаня пальцами по столу, нахмурился. Конечно, с академическим военным образованием нам самим нужны люди... Но и
не казнить же тебя за эту самоволку. Ладно! Беру грех на себя. Улажу с командующим.
- Спасибо, Яков Гурьевич! - Бородин порывисто встал.
- Да не торопись... Эх. ты, изменщик коварный! - усмехнулся невесело. - Ну, что
ж, ступай, старайся, радетель земли русской. Поглядим, на что ты способен. А
Фролову передай - пусть не матерится и оформляет на тебя увольнение.
Нечитайло встал, протянул руку. Пожатье было крепким и коротким. Бородин
вытянулся для разворота, чтобы уходить, но тут адмирал погрозил ему пальцем и
лукаво изрек:
- Только учти, если изменишь флотской заповеди и пойдешь к бабе в кальсонах из гроба прокляну. Понял?
Глава 4
Бородин снимал комнату на Пекинской улице, в старом китайском квартале города
Приморска. Окно его выходило на замкнутый двор, где по рассказам старожилов
когда-то бушевали ночные оргии и редкое утро полицейский обход не подбирал там
бесчувственных курильщиков опиума или зверски зарезанных китайцев. И никакой
полиции неподвластно было остановить эту неуловимую для постороннего глаза
преступную жизнь китайских трущоб.
Этот квартал, снаружи вполне приглядный, - дома оштукатуренные с лепными
наличниками, а угловые даже с пилястрами, - внутри поражал бедностью и живо
писной хаотичностью застрой™; то, что здесь называлось домами, скорее смахивало
на кирпичные бараки или кузни да пакгаузы, наспех приспособленные для жилья облезлые, закопченные, с-неровно пробитыми окнами и дверями, с прилепившимися
к ним дощатыми голубятнями, застекленными и тоже приспособленными под жилье,
с кособокими наружными лестницами, оплетенными вьюнком и диким виноградом.
Дворов, кроме единственного, примыкавшего к бывшему питейному заведению, в
обычном понятии здесь не было, - кривые закоулки, темные тупики, как кирпичные
загоны, чередовались с маленькими палисадничками, где из-за металлической ре
шетки трогательно выглядывали белые, красные и розовые мальвы.
Бородин однажды повел туда выгуливать собаку; она, обычно спокойная и дело
витая на широкой городской улице, здесь настороженно принюхивалась ко всем этим
крылечкам, металлическим заборам, темным углам и рычала на каждого прохожего.
Его квартирная хозяйка - Степанида Тихоновна, грузная женщина с хриплым
дискантом заядлого курильщика, любила рассказывать за чайком: «В старые-то годы
здесь весело жили. В нашем доме держали чистые номера для господ офицеров.
Больше все флотские здесь табунились. Тб были не чета вам, нонешним. Га-арячий
народ! К примеру, ежели понравится ему китаянка или японка, он хозяину горсть
золотых монет - грох! Покупаю товар. А китаец только посмеивается да кланяется:
бери! Все равно через неделю придет назад. Куда она денется?» «А на что она
офицеру?» - спрашивал Бородин. «Как на что? - усмехалась со скрытой издевкой
Степанида Тихоновна. - Пожить в удовольствие, - потом расплывалась в широкой
улыбке, точно вспоминала нечто приятное, пережитое самой: - Первым делом одевает
ее в шелка набивные. Потом везет ее на извозчике на Перепелиную сопку. А там у
него уж квартира снята... Или сам с ней живет, или в карты приятелям проигрывает...
Потешутся и отпускают. На то она и жизнь молодая, чтоб на старости лет было что
вспомнить. А вы, нонешние, пресно живете».
Бородин хоть и посмеивался, но в глубине души соглашался со Степанидой
Тихоновной - и в самом деле, живет он как-то пресно. Вставал, как залолошенный,
в семь утра, мчался на свои лекции, потом до глубокого вечера строчил конспекты
- и в редкие свободные дни ходил по редакциям, заглядывал в драмтеатр к приятелям
актерам, за кулисы, и на ночь гладя, тащил за собой целый хвост в ресторан. Над
ним подсмеивались: «Пьет в компании, а спит в одиночку. Бережет себя».
Не то, чтобы он робок был с женщинами, пожалуй, совсем наоборот - боек, и
речист, и завлекателен. И успехом пользовался. Но как-то не умел он легко
отделываться в коротком увлечении. Садился на голый крючок, как говаривали
знатоки. И там, где другие легко рвали постромки, чутьем угадывая, что ю ра
кончилась, он терялся оттого, что стыдно было огорчать человека, жалко; и вопреки
своего желания, тянул время, не рвал уже ненужную связь, понимая, что делать этого
нельзя, что разрыв неизбежен - ан духу не хватало. И не то чтоб у него душевной
твердости не доставало, - про себя он знал, что в конце концов не уступит, не даст
себя заарканить... Но ему хотелось, чтобы все уладилось по-хорошему, без обвд и
претензий, психологически обоснованно. Над ним смеялись приятели: «Бородин в
психологии барахтается». «Ага! Приходит только к той, у которой диплом на руках,
а уходит после того, как его начисто обирают или обманывают... Психолог! Хе-хе...»
Оггого-то и остерегался он легких связей, что обходились они для него дорого.
А теперь он радовался, что не дал себя обременить, связать по рукам и ногам. Ему
так нужна эта воля, именно теперь, когда он, словно бродяга, вышел в неведомый
путь с одной клюкой да с дорожной котомкой. То-то и хорошо, твердил он про себя.
Первым делом он зашел на курсы, чтобы подать рапорт об уходе в запас. Фролова
не было на месте, но в коридоре встретил его начальник политотдела полковник
Битов.
- Сережа, ты что наделал? - спросил он, округляя глаза, как от испуга. - Фролов
материл тебя на все этажи. Дезертиром обзывал... Я, говорит, продление устроил ему
на год, а он - бежать! И видеть, говорит, его не хочу. Сам с ним валандайся, - ткнул
себя в грудь пальцем. - Будто я с тобой в сговоре был. Куда ж ты уходишь? Ты с ума
сошел!
В коридоре открывались двери, выглядывали то машинистки, то секретарши.
- Товарищ полковник, нельзя ли в кабинете у вас поговорить? - сказал Бородин,
озираясь.
- Пойдем, пойдем, - Битов взял его за плечо и повел к себе в кабинет. - От
Нечитайло позвонили... Велели оформлять немедленно. Или в чем провинился?
Битов усадил Бородина на диван, сам радом сел, положил ему на колени руки,
словно жалел его, и скорбно смотрел в глаза.
У Битова было доброе лицо в глубоких рытвинах, изрезанная морщинами худая
крестьянская шея и корявые разбитые работой руки. Бородин знал, что попал он на
флот в первый год войны, окончив курсы политруков, куда призван был как парторг
колхоза. А еще Бородин хорошо знал, что Битов боялся увольнения в запас. Впал он
в немилость еще с похорон Сталина. В тот день офицеры были построены на плацу.
В центре каре соорудили трибуну - подогнали грузовик с открытыми бортами,
обтянутыми красным сатином с черным крепом. На палубу кузова поднялось
начальство. Митинг шел при тягостном молчании замкнутого строя из черных
шеренг. Заключительное слово произносил Битов, - у него был большой рот, и когда
он раскрывал раструбом мясистые губы, было похоже, что приставил он ко рту
мегафон, то есть матюгальник по выражению остряков. «Товарищи офицеры! Посту
пило предложение - по случаю смерти нашего дорогого и любимого вождя и учителя,
а также самого гениального полководца всех времен и народов, послать от имени
личного состава офицерских курсов Тихоокеанского флота Центральному Комитету
нашей партии приветствие...» Фролов дернул его за рукав шинели, Битов побледнел,
мотнул головой, как взнузданная лошадь и подправился: «То есть соболезнование...»
И раздался оглушительный хохот, который только и может породить крайняя
нелепость при невероятной строгости.
Думали, что Битов не продержится и месяца, но тут стали твориться странные дела:
сперва исчезли со страниц газет гениальные изречения учителя всех народов, потом
кое-где стали снимать со стен портреты. Битов вроде бы и утвердился на своем
законном месте, стал успокаиваться... Как с нового года пошла мода на сокращение
военных штатов.
- Сережа! Ты же академист?! - вопрошал в растерянности Битов. - Тебя же не
касается эта чертова карусель со штатами.
- Я по собственному желанию, товарищ полковник. Меня берут в газету.
- Ах, вон как! А что там, больше платят? - и сразу напряженный интерес в серьезных
водянистых глазах.
- Нет, меньше...
- Меньше! - и губы раструбом: - Тогда на кой хрен сдалась тебе эта газета?
- Долго объяснять, Тихон Спиридонович... - Бородин глянул на ручные часы, как
бы давая понять, что он торопится. - Скажите, можно ли мне, не мешкая, уехать в
командировку от газеты?
- А почему же нельзя? - охотно поддержал его Битов. - Занятий у нас нет. Отчислим
тебя за милую душу. И поезжай на все четыре стороны.
- Вот спасибо! Прикажите выдать бегунок. И чтоб завтра мне справку выписали,
что я свободен и поступаю в распоряжение редактора краевой газеты.
- Все сделаю, не беспокойся. Только я бы на твоем месте крепко подумал. Ты ведь
три с половиной тысячи получаешь - чистыми! И на всем готовом...
- У меня же атласные дырявые карманы, как сказал поэт. Сколько ни положи все утечет, - засмеялся Бородин.
- Дак вшей мешковину, - не понял шутки Битов. - Зачем же деньгами сорить?
- Пока, Тихон Спиридонович! - Бородин встал. - Мне еще в редакцию успеть надо.
Доложиться редактору, оформить командировку...
Редактора Бородин не застал. Но зато оказался на месте завотделом информации
Марк Сверчевский. У него был полон кабинет народу: сидели на черном клеенчатом
диване и на стульях больше все нерусские - стриженные ежиком головы, темные
лица, полные внутреннего достоинства и какой-то сказочной невозмутимости. Все
были одеты в черные шевиотовые костюмы, на ногах - желтые полуботинки.
А с торца за столом Марка сидела молодая особа с толстой косой, вольно
опущенной поверх коричневой шерстяной кофты, и, картинно щуря мохнатые от
ресниц глаза, что-то рассказывала ему смешное; тот закидывал голову, выпячивая
острый кадык, и заливался барашком.
- Старик! - встал навстречу Бородину Сверчевский. - Вы знакомы? - кивнул он на
девицу с косой и, сообразив, что нет, представил: - Ирина Умарова. А это - удэгейская
делегация.
Удэгейцы и не шевельнулись, будто не человек вошел, а какая-то муха влетела, но
девица встала и, все так же завлекательно щурясь, растягивая в улыбке сочные
крашеные губы, протянула Бородину руку:
- Наслышаны о вас... Отчего к нам на радио не заходите?
- Днем некогда - служба. А по вечерам...
- Над ресторанами вечерний воздух глух и дик, - перебил его декламацией
Сверчевский и снова, закидывая голову: - И-го-го!
- Тебе сказал редактор, чтобы ты оформил командировку на меня? - спросил
Бородин.
- Был разговор... Он берет тебя разъездным от моего отдела. Ты уходишь с флота?
-Д а.
- Значит, дело в шляпе. Когда тебя оформлять?
- Да хоть с завтрашнего дня.
- А сегодня не желаешь? Вечером в драмтеатре смотр народного творчества. Эти
тоже там будут, - кивнул на удэгейцев. - От нашего отдела нужен человек. Вот и
ступай. Я тебе выдам пропуск. А завтра принесешь свою первую информацию.
- А может быть, и для нас что-нибудь приготовите? - спросила его Ирина. - Не
обязательно о смотре. Впрочем, что ж я вас на ходу ловлю? Вечером я тоже буду в
театре. Там и поговорим подробно, - она опять ласково сощурилась, сделала ему
дружеский знак ручкой и села на свое место.
Бородин возвращался домой счастливым. Ах, как здорово все получилось! Еще
утром он только мечтал об этой свободе и вот она... Пожалуйста, Сергей Андреич!
Куда хотите - езжайте, что хотите пишите. Вот теперь и покажи, на что ты способен,
уважаемый сочинитель. Кто ты? Работяга, борец или торопливый попрыгунчик?
Гражданин или угодник? Теперь нет охранительного мундира на тебе, и работы
каторжной нет. Заслониться нечем. Теперь ты весь на виду: или ты упорный мастер,
или угодливый копеечный подмастерье?
Дома ждал его приятель, Саша Воронецкий, режиссер московского драмтеатра. В
Приморске жил он в командировке, подрабатывал в цирке режиссурой. Познакоми
лись с ним в местном театре на прогоне спектакля «Пограничный заслон» примор
ского драматурга и поэта Халдеева. Вместе ругали спектакль, потом пили в «Золотом
роге» - ресторане моряков, потом куролесили в цирке... И спали в каком-то балагане
на охапке сена. С той поры и подружились.
Саша дрых в Сергеевой комнате на диване, накрывшись кожаной курткой.
Степанида Тихоновна пила чай, а перед ней на стуле сидела овчарка Мирта и
клянчила сахар: «Гау! Гав! У-у-у!» - подвывала, закидывая морду.
Увидев Бородина, спрыгнула со стула, бросилась к нему лизаться.
- Что, не нравятся твои песни хозяйке? Не дает сахарку? А ты попроси погромче,
- говорил Бородин, трепля ее по холке.
Мирта обернулась к Степаниде Тихоновне и рявкнула во весь голос. «Га-гав!»
- Ух ты, родимец тебя расшиби! - вздрогнула та. - Ты чего гавкаешь? На улице,
что ли находишься?
Даже Воронецкий проснулся и, потягиваясь на диване, завыл, подражая Мирте:
- У-у-у!
Потом встал, набросился на Бородина:
- Ты где пропадал? Договорились же вместе пообедать. Я аж с голоду чуть не помер.
У Сашки был знакомый шеф-повар в ресторане «Арагви» - носатый угрюмый
грузин, хорошо готовил шашлык по-карски. Они его всегда вызывали в зал и дружно
говорили: «Мало перцу!» Он ухмылялся довольный и произносил: «Мало перцу?!
Хорошо. Я добавлю перца!» И подавал им еще по одной порции шашлыка, перченого
так, что во рту все горело. Так что договаривался насчет шашлыка Сашка, а платил
в таких случаях Бородин.
- Сегодня я приготовил кое-что поинтереснее твоего шашлыка, - сказал Бородин,
подходя к буфету, и поманил рукой Сашку.
Тот мигом поспел в одних носках и вытянул нос, принюхиваясь:
- Чего там? Шипуче аль горюче?
Бородин открыл дверцу буфета и указал на бутылку «Жемчуга» - чуринской водки
под синей тесемочкой и семью сургучными печатями:
- Видишь? Заграничная штучка. По-моему от нее свет исходит?
- А по-моему, на ней свет клином сошелся, - сказал Воронецкий. - Сейчас узнаем...
- и протянул руку.
- Басурман! - стукнул его по руке Бородин. - Это священная жидкость. И лакают
ее не спросонья, а ей причащаются в храме.
- Что ж мы, ай в церковь пойдем, чтоб выпить ее? - надул губы Воронецкий.
- В театр! - поднял палец Бородин. - В кабинете главного режиссера выпьем.
- Он что, поп? Крестил он тебя, что ли?
- Собирается нечто подобное сделать, - ответил загадочно Бородин.
- Постой! Уж не отдал ли ты ему свою пьесу?
- Угу.
- Об инженерах?
-Д а.
- Если и поставит какой дурак эту пьесу, так надо пить не во здравие твое, а за
упокой.
- Почему же?
- Да потому что ты очернитель! Ты - злопыхатель... Нет, ты есть наплевист, как
сказал о Зощенко один корифей мысли.
- Ты все сказал?
-Все!
- А теперь заруби себе на носу: отныне я запрещаю тебе публично обзывать меня
очернителем. Ибо с сегодняшнего дня я - свободный певец подвига великого народа.
Чуешь?
- Как то есть свободный?
- А вот так... Ухожу на 1ражданку.
- Уррр-а! - рявкнул Воронецкий и сгреб в объятьях Бородина. Но тотчас с грозным
лаем бросилась на него овчарка:
- Га-гав!
- А-а, проклятая тварь! - отскочил к стенке Воронецкий, - Пошла прочь! Акула
зубастая...
Степанида Тихоновна и Бородин засмеялись.
- То-то, будешь знать. В нашем доме на хозяев не нападают, - сказал Бородин.
- На тебя нападешь! Ты сам, как волк поджарый, в любую минуту готов броситься
на человека. Что я вам сотворил, хищники? - дурачился Саша после пережитого
испуга.
А собака, сделав нужный ход, который рассмешил всех, теперь, довольная собой,
подошла к столу и, виляя хвостом, уставилась на сахар.
- Дай ей три куска, Тихоновна! Она заслужила, - приказал Бородин. - И для нее
праздник. Сегодня все должны быть счастливы в моем доме, - и положил перед
Степанидой Тихоновной плитку шоколада. - А это тебе.
- Все, Саша! Отслужил... - он снял кортик и повесил его на стенке над диваном,
рядом с ружьем. - Теперь с этой игрушкой буду ходить только на охоту. А работаю с
завтрашнего дня в отделе информации краевой газеты. Одобряешь?
- Нет. Чего ж хорошего? Уйти от инженерного дела, чтобы информационные
фитюльки подавать... Вроде рассыльным бегать по городу?
- А ты хочешь, чтобы я сразу редактором сел?
- Дело надо брать по чину.
- А-а, чепуха! Разве я уходил, чтобы за чином гоняться? Я хочу пешком всю землю
пройти, всю оглядеть ее, все руками своими пощупать, чтобы сказать нечто путное.
- Нет, ты какой-то чокнутый сегодня, - усмехнулся Воронецкий. - Век бродяжни
чества отошел, милый. Это раньше кустари-мыслители ставили всякие мучительные
вопросы. Теперь журналы и театры интересует не то, что ты считаешь нужным
сказать, подобрав на дороге, а то, что стоит на повестке дня, что отвечает поставлен
ной задаче. А это определяется там!.. - он поднял палец кверху. - Вот, к примеру, в
настоящий момент самая злободневная тема: партия - наш рулевой. Поэт Дербенев
написал об этом поэму, мне поручено выразить эту же тему в цирковой программе.
А тебя я прошу написать текст для парада-пролога. Затем и пришел к тебе. Это есть
дело. Мысль, понимаешь, глобальная: партия - наш рулевой. Надо ее только
поэтически воплотить в стихах. Показать великие этапы пройденного пути. А
циркачи мои изобразят в лицах, то есть с флагами пройдутся все представители
братских республик. Потом они сольются в единую семью, преобразятся в монумен
ты, ну телами своими изобразят энтузиазм большого пути. А ты дашь слова - горячие,
броские, как пылающие факелы. Понял?
- Ладно тебе чепуху молоть.
- Какая чепуха! Договор уже заготовлен. Завтра директор цирка подпишет. И аванс
получим. Ну?
У Воронецкого были слегка потянуты губы набок - какая-то нервная болезнь. И
отлого казалось, что он не то смеется, не то извиняется за что-то. Бородин посмотрел
на эту странную улыбку, на протянутую руку приятеля своего и вдруг почувствовал
усталость от пережитого душевного напряжения, и ему уже не хотелось больше
спорить ни о литературе, ни о политике, а поскорее сбросить с себя это тягостное
вялое состояние.
- Ладно, Саша! Сейчас я окачу себя холодной водой, переоденусь - и обедать. Там
поговорим. А из ресторана прямо в театр.
- Ну, вот... Это по-джентльменски, - обрадовался Воронецкий, присел на диван и,
наваливаясь животом на колени, стал надевать башмаки.
Глава 5
По случаю краевого слета художественной самодеятельности весь цвет приморской
интеллигенции собирался в театр, разместившийся в прежнем варьете при ресторане
«Золотой рог». Правда, высокое начальство такие слеты не посещало, поэтому
большую директорскую ложу, отделанную лепкой в стиле «рококо», занимали
начальники хоть и поменьше чином, но зато знаменитые на весь край; это прежде
всего редактор краевой газеты «Приморская правда» Худяков, саженного росту
мужчина, погибистый, зверовато-суровый, как медведь, а рядом с ним усаживалась,
опираясь локотками на желтый бархатный бордюр ложи, пухленькая, сероглазая,
кучерявая, как завитая куколка, мадам Кухарская - председатель краевого радиоко
митета, жена и соратник редактора по идеологическому воспитанию трудящихся
масс; впритык к этой заглавной паре в первом же ряду ложи восседала не менее
важная чета Халдеевых: сам - секретарь местного отделения союза писателей - был
худ и тоже грозен на вид, лицо длинное, как у лошади, но с бульдожьей челюстью и
с темными провалами подглазий; зато жена его Фрося, руководитель краевого
агентства ТАСС, была неохватна и в плечах и в талии; хоть они и сидели вторыми,
но про себя думали: в центре внимания сидим, так-то; а далее, тоже с краю, считая
себя главными тут (хоть и дальше от сцены, да зато первыми справа), садился
завагитпропом крайкома Майборода, тожеписатель, и не какой-нибудь рассказчик,
а романист, упитанный, седоватый, с блестящей и широкой, как металлический
поднос, лысиной; рядом с ним сидела сухая, прямая, как сковородник, супруга его
Тамара - директор первой образцово-показательной школы города Приморска.
А уж во втором ряду садился главный режиссер театра Бондарь, ростом с коло
кольню, еще выше Худякова; вокруг него суетилась театральная братва, музыканты
да журналисты.
Воронецкий с Бородиным ввалились в эту ложу навеселе и с большим опозданием.
Концерт самодеятельности уже закончился; после антракта артисты давали капуст
ник и в заключение намечались сцены из спектакля «По1раничный заслон». Бородин
поставил в ноги Бондарю портфель и шепнул на ухо:
- Николай Илларионыч, осторожно - взрывчатка. Разрядить можно только у вас в
кабинете.
- У, бандиты! - проворчал Бондарь приглушенно. - Я сейчас... вот только капустник
кончится.
А на сцене тем временем появился канцелярский стол, который тотчас, словно
мухота, облепила артистическая братия. Над столом вырос штандарт с надписью «Приморское отделение писателей». Потом, сутулясь, поднялся артист Спектор,
прозванный за свою худобу «посохом»; выпятив нижнюю челюсть и вытянув лицо,
он стал ужасно похож на Халдеева. В руках у него был белый журнал. Положив его
на стол и придавив ладонью, Спектор утробным, чахоточно-надорванным голосом
Халдеева произнес:
- Товарищи! Откликаясь на призыв общественности отражать правдиво и остро
современность, мы собрались обсудить главный вопрос: какой должна быть обложка
нашего альманаха «Советское Поморье». Ведь по обложке протягивают ножки.
Обложка - лицо нашей литературы...
В зале засмеялись, зашушукались, но ложа оставалась каменно-невозмутимой. И
словно нарочно, повернувшись лицом к ложе, лязгая челюстью, Спектор голосом
Халдеева спрашивал:
- Правильно я говорю, товарищи?
- Правильно! - рявкнули за столом артисты, изображающие писателей...
- Поэтому мы так должны ее разрисовать, так изобразить, чтоб читатель, и не
заглядывая в альманах, по обложке мог судить о наших достижениях.
- Попа видно по одеже, - сказал кто-то за столом.
Второй вдогон ему:
- А дурака по роже...
- Правильно схватили суть вопроса! - утвердил Спектор-Халдеев.
И снова хохот в зале и молчание в ложе.
- Кто хочет высказаться? - все так же, сипя и задыхаясь, спрашивал Спектор.
За столом седая дама подняла руку.
- Слово имеет деревенский писатель Агафья Червоная, - огласил Спектор фамилию
известного очеркиста и сел.
Встала пожилая артистка Подбельская и, умильно сморщив лицо, протяжно
возглашала:
- Егор Егорович Халдеев очень точно выразил главную мысль, стоящую на повестке
дня: на обложке альманаха мы должны отразить наши очередные достижения. Где
они за последнее время двинулись вперед семимильным шагом? Конечно же, в
деревне, товарищи. Значит, обложку надо наполнить этими достижениями. Фигу
рально, товарищи, фигурально! Поскольку у нас есть и море, и сопки, и поля, то я
предлагаю: на первом плане изобразить море в виде трех полосок бело-голубых, на
заднике - сопки, в центре - поля и по всему фону нарисовать седелки, хомуты и
тракторные запчасти. Этого добра в деревне не хватает. Так пусть хоть на обложке
посмотрят, чтоб не позабыть - какие они. И главное нарисовать надо куриный помет,
как символ плодородия и прогресса..
Зал аплодировал и покатывался со смеху, а Майборода, обернувшись к Бондарю**
сердито спросил:
- Чей текст?
- Вот, Бородина, - ответил главный редактор.
Халдеев тоже обернулся и долгим взглядом смерил Бородина.
Худяков сурово смотрел в зал, насупив брови.
- Почему не завизировали текст? - спрашивал Майборода.
- Это ж самодеятельность, - ответил Бондарь.
- А по-моему это хулиганство, - сказала жена Халдеева. - Компрометация автори
тета местных писателей...
- И не только, - отозвался наконец Худяков.
А на сцене между тем выступал тучный и лысый артист Анохин, он «изображал»
самого Майбороду.
- Това-аршци! - напевно растягивал он. - Главное богатство - наши недра.
Подземный клад! Вы читали мой роман с одноименным названием? Я десять лет
трудился, копал, копал... Но так ни до чего и не докопался. Давайте, положа руку на
сердце, спросим себя: там ли мы копаем? Вот и надо на обложке альманаха ясно
указать те места, где надо копать.
Майборода, пыхтя, как кузнечный мех, тучей прошел мимо Бородина, смерив его
испепеляющим взглядом, а Тамара процедила:
- Могильщики!..
- Нет, они хуже! - изрек пьяненький Воронецкий. - Они наплевисты!
Затем величественно и молча последовала чета Халдеевых. Наконец поднялись и
Худяков с Кухарской.
- Не ожидал я от тебя такой выходки, - сказал тот хмуро Бондарю.
- Это дело артистов, - отозвался режиссер. - Надо же понимать шутки.
- А по-моему, это политическая бестактность.
На Бородина и не посмотрел...
- Вот так пироги! - сказал Бондарь и почесал за ухом. - Ладно. Пошли ко мне!
Кабинет его располагался сбоку от сцены, так что в него можно было входить
прямо из директорской ложи, и выходить на сцену.
В кабинете стоял огромный стол из мореного дуба на мощных тумбах, возле стола
массивные кожаные кресла, вдоль стен - длинные ряды фигурных стульев на гнутых
ножках, да черный полированный шкаф с крылатым Меркурием наверху, да широ
кий, с высокой спинкой кожаный диван.
- Располагайтесь, бандиты! - сказал Бондарь.
Сашка Воронецкий вытащил из портфеля две бутылки коньяка и бутылку «Жем
чуга» и поставил их посреди стола:
- Так сказать - проходные билеты в райские покои.
- А это что за синяя тесьма под печатями? Отрава что ли? - спросил Бондарь,
указывая на «Жемчуг».
- Божий нектар, - ответил Бородин. - Распечатать может только верующий. Иначе
- руки отсохнут.
- А я зубами попробую, - сказал Воронецкий. - Они ж у меня железные...
- Стой, егоза! - удержал его Бородин. - Это ж не тайком делается, а всенародно.
Подожди малость, народ соберется.
Между тем в боковую дверь из-за кулис прошмыгнули Марк Сверчевский и Ирина
Умарова.
- А тут представление ожидается поинтересней, чем на сцене, - сказал Сверчев
ский, потирая руки.
- Здесь исполнители рангом выше! - подхватила Ирина, приятно щурясь, и обнажая
в ласковой улыбке ровные крупные зубы и, протянув для поцелуя ручку Бондарю,
подошла затем, все так же весело щурясь, к Бородину. - А вы опасный человек!
- Я с нынешнего дня безоружный, - ответил тот, слегка наклоняясь и касаясь
губами ее гладкой и теплой руки.
- Кто же вас успел обезоружить? - она глянула на Бондаря, как бы ожидая ответа.
- Отчего же ушли высокие начальники и гости?
- А это мы завтра узнаем, - усмехнулся тот. - Бородин, кажется, идет на прием к
Худякову? Вот он ему и скажет...
- Сущая формальность, - ответил Сверчевский. - Командировка подписана, а
назначение согласовано.
- С кем? - спросил Бондарь.
- С самим Худяковым, - ответил Марк.
- Он сам его и рассогласует, - усмехнулся Бондарь. - А Кухарская поможет ему за
ночь.
- Чепуха! Худяков - хозяин своего слова, - сказал Сверчевский.
- Ага. Он его дает, он и берет его обратно, - посмеивался Бондарь. - Я видел, как
он, уходя, глянул на Бородина.
Между тем из-за кулис пришли еще двое: пухлый розовощекий Пирамидонов, по
прозвищу Розанчик, и лысый подслеповатый Кузьмин.
- Господа, стол накрыт... Чего же мы медлим? - ринулся к бутылкам с ходу Кузьмин.
- Обожди малость, - остановил его Бондарь. - Нет еще Германа и Лехи.
- У них там накладка вышла, - сказал Розанчик. - Шпиён не смог застрелить
пограничника.
- Почему? - грозно спросил Бондарь.
- Потому что у Базиля за кулисами пистоны отсырели...
- Эт потеха! - хохотнул Кузьмин. - Шпида-Леха наставил пистолет на погранич
ника... Надо стрелять, а у Базиля за сценой Ъсечка. Один пистон не хлопнул, другой,
третий... Мы все замерли... И те, на сцене, тоже замерли: пограничник внизу лежит,
шпийг на нем, пистолет приставил ко лбу. А пистолет не стреляет. Тогда Гера снизу
тихонько спрашивает Леху: «Что же нам делать?» А Леха ему в ответ: «Помирай как
хочешь». Бросил пистолет и ушел со сцены.
- А Герман что? - в ужасе спросил Бондарь. - Ведь у него же после выстрела целый
монолог!
- Ну, что он?.. - замялся Кузьмин. - Полежал, полежал... И стал изображать из
себя задушенного. Два слова скажет - и хрипит... Потом еще выдавит из себя фразу
- и опять хрипит. И когда сказал последнюю фразу, что, мол, об одном жалею, что
мало я в жизни своей гадов побил... Весь зал хохотал.
- Дураки! - рявкнул Бондарь. - Это ж не капустник, а сцена из спектакля...
Тут и вошли оба героя: и пограничник и шпион; остановились виновато в дверях.
- Ну, чего замешкались? - спросил Бондарь. - Подходи смелее! Кому первому давать
по шее? s
- Сперва Халдееву, а потом тебе, - угрюмо ответил Гера - мощный детина в
гимнастерке. - Я такую галиматью не писал и не ставил.
- Ты у меня договоришься! - пригрозил ему Бондарь. - Ваши накладки у меня вот
где сидят, - и хлопнул себя по загорбине.
- Это ты Халдееву скажи, - выкатывая по-бараньи глаза и нагнув голову отбрехи
вался Герман. - Только идиот круглый мог заставить произносить монолог человека,
которого убили.
- Бездельники! Мать вашу перемать... - грохнул кулаком по столу Бондарь.
- Стоп! Минуточку! - Саша Воронецкий всплеснул руками и растопырил пальцы.
- Это же сцена! Я сейчас же разыграю ее перед вами и перейдем к делу.
Он быстро подсел к столу, взял в руки бутылочку «Жемчуга» и торжественно изрек:
- Монодрама состоящая всего из одной фразы: «Ах, мать твою перематъ...» И автор,
и режиссер и исполнитель Александр Воронецкий. Слушай сюда! Предыстория
такая... Только что отзаседал местком под председательством Бондаря. Изгоняли из
коллектива меня, то есть Воронецкого, за увлечение вот этой самой штукой, - он
ткнул пальцем в бутылку «Жемчуга». - Представьте себе, что я вернулся домой. Взял
ее в руки, на счастье она оказалась нераспечатанной и сказал ей: «Ах, мать твою
перематъ!» - Сашка обнял бутылку водки и заплакал натуральными слезами.
Все засмеялись. Воронецкий сердито посмотрел на них и стал как бы всех
передразнивать, имитировать осуждение его: «Мать твою перематъ... Мать твою
перематъ...» Потом глянул на бутылку, снова всхлипнул и, уронив на нее голову, тихо
прошептал: «Ах, мать твою перематъ...» Потом ласково погладил ее, улыбнулся
грустно и произнес со вздохом огорчения: «Ах, мать твою перематъ...» И снова поднял
голову, поглядел сердито по сторонам, как бы ища своих обвинителей и грозя им:
«Мать вашу перематъ...» И опять к бутылке - потерся о нее щекой и с нежностью
произнес: «Ах, мать твою перематъ». Потом быстро, воровато оглянулся по сторонам,
бормоча: «Мать твою перематъ... Мать твою перематъ...» и, прихватив зубами тесемку,
быстро сорвал печати, вытолкнул пробку и успел хватить глотка два водки с
блаженным придыханием: «Ах, мать твою перематъ...»
Но тут Бородин выхватил у него из рук бутылку:
- Эго уже не драма, а комедия... Шалишь!
Сашка облизнул губы и сказал:
- Ситным пахнет... Ты прав... Свежеиспеченным... Саратовским...
Распивали стоя, теснясь группками, как на приеме у начальства. На закуску стояли
две тарелки - одна с медовыми пряниками, другая с конфетами «Коровка». Бурно
обсуждали капустник, а больше всё гадали - чем кончится грозный уход начальства.
Расходились поздно. Бондарь пожал руку и сказал на прощание:
- Я держу про запас должность завлита... Не выйдет с Худяковым - приходи ко
мне.
- Николай Илларионович, для творческой единицы должность завлита, чтЪ телега
для донского скакуна. Ему нужен простор и свобода, тогда он и покажет свою прыть,
- говорила улыбаясь Ирина, прижимаясь к локтю Бородина и ласково заглядывая в
лицо ему: - Я правильно говорю?
- Может быть и седло на него приготовили? - усмехнулся Бондарь.
- Ах, Николай Илларионович! Дело не в деталях. Пойдемте же, Сергей Андреевич!
Бородин провожал ее до самого дома; у нее была странная манера ходьбы:
наваливаясь телом, как бы повисая на его локте, она, запрокинув голову, все смотрела
ему в лицо, будто ждала чего-то или хотела что-то спросить очень важное и не
решалась. Он видел ее затененные ресницами прищуренные глаза, блестевшие от
постоянной улыбки влажные зубы. И ему хотелось сказать ей что-то приятное:
- Вы не только артистов, но самрго Бондаря очаровали. Эта грубоватость его верный признак вашего успеха.
- Еще что вы заметили? - весело спросила она.
- У вас красивые ноги, - сказал он.
- Вы меня смущаете, - она уткнулась ему в плечо, щекоча шею мягкими волосами.
Они шли сквером по ясеневой аллее. От бухты тянул ветерок да изредка гутукали
пароходы, точно перекликались спросонья. Светила круглая луна и длинные листья
ясеня бросали подрагивающие перистые тени на бетонную дорожку, на ее светлые
чулки, на бледное запрокинутое лицо. На ней была темная разлетайка, схваченная
на груди круглой перламутровой приколкой.
Они приостановились у подъезда невысокого дома; он бережно взял обеими руками
ее лицо и, нагнувшись, поцеловал этот сочно блестевший полуоткрытый рот. Она
шумно вздохнула и, не открывая глаз, сказала:
- Пойдемте со мной завтра к удэгейцам?
- С удовольствием...
- Значит, до завтра!..
В дверях она остановилась и, кокетливо склонив голову набок, сделала ему
прощальный знак ручкой. Круглая брошь под луной отсвечивала холодным и ярким
блеском.
Глава 6
Утром в редакции, когда Бородин получал командировочное, секретарь Бобыкин
сказал ему, что редактор приказал зайти перед отъездом.
Худяков его встретил сухо, - не встал из-за стола, даже руки не протянул, а только
слегка наклонил свою лобастую голову и указал на стул у стенки. В ту же секунду
валкой походкой, грузный, в широченной черной паре, шаркая каблуками, вошел за
ним в кабинет секретарь профкома, он же и кадровик, Гиняев, и не замечая
Бородина, тяжело прошлепал к столу редактора, положил перед ним картонную
папку, а сам вытянулся возле стола, касаясь рыхлым кулаком столешницы.
Худяков, раскрыв папку, с минуту что-то внимательно читал, потом сделал
внушительную паузу и смотрел куда-то в окно, будто разглядывал нечто неведомое
для его собеседников. Его одутловатое лицо с большим носом и насупленными
черными бровями было отрешенным.
Так, не гладя на Бородина, он и спросил:
- Кто ваш отец?
- Был моряком... Потом крестьянином.
- Раскулачен?
- Нет, - отчеканил с вызовом Бородин.
- Есть сведения, что он отбывал срок. Именно здесь, в нашем крае, - Худяков
отвернулся наконец от окна.
- Да. В лагере возле станции Знаменка. Аэродром строил, - сказал Бородин.
- Гм... - Худяков эдак прищуркой смерил Бородина, усмехнулся: - Значит,
строителем был? По принуждению.
-Да.
- Строительство по принуждению... - Худяков опять сделал паузу и с усилием
произнес: - И называется такой строитель - врагом народа. Это был спецпагерь,
политзаключенных. Вы не слыхали об этом?
- Слыхал... От тех, которые сами никогда ничего не строили, - ответил Бородин
так же с нажимом и прищуркой глядя на Худякова. - У нас же, на стройке, такие
кадры назывались заключенными и никто их врагами, да еще народа, не обзывал.
Худяков сердито глянул на Гиняева и густо побагровел:
- Я хочу знать точно - чем занимались ваши родители до революции и после? Мы
ведь не в фантики играем здесь, и принимаем вас на работу не просто в газету, а в
партийный орган.
- А вы лучше спросили бы об этом Тяпина. Он из нашей семьи, вырастал у моего
дяди, вместе с моим отцом работал на шхунах и пароходах.
- У какого еще Тяпина? - повысил голос Худяков.
- У председателя крайисполкома, - спокойно ответил Бородин. - Вроде бы он член
ЦК, человек авторитетный.
- У Митрофана Ефимовича?! - с удивлением и даже с какой-то растерянностью
спросил Худяков.
- Да, у Митрофана Ефимовича Тяпина, - подтвердил Бородин.
Худяков закрыл папку, сунул ее в руки Гиняеву и сказал:
- Ты свободен.
Гиняев, по-утиному переваливаясь, быстро удалился.
Худяков встал с кресла, прошелся по кабинету, глаза в пол, как бы стараясь замять
неловкость, вызванную упоминанием имени столь высокого лица, покашлял в
кулак... и не глядя на Бородина, сказал:
- К сожалению, разъездным корреспондентом тебя не утвердили. Ты же беспар
тийный... Но печатать *тебя мы будем. Можешь ездить в командировки. Это пожалуйста. А место, если оно тебя устроит, дадим. Заведующим литературной
консультацией, хотите?
- Я согласен.
- Вот и благо. Будем считать дело решенным.
- Значит, моя командировка к удэгейцам состоится? - спросил Бородин.
- Да, да. Поезжайте! - и он с силой тиснул руку Бородина.
По дороге в радиокомитет, где ждала его Ирина, Бородин, все думал о неожидан
ной стычке с Худяковым. Что за оказия случилась? Ведь по всему видно было, что
папка с его «делом» заготовлена заранее у Худякова, конечно, он все знал об отце.
Такие вещи загодя выясняются и обговариваются. Значит, комедию разыграл срезать меня решил за вчерашний капустник. И струсил.
Тяпина испугался.
Тяпин, конечно, фигура грозная в здешней иерархии - глава советской краевой
власти, хозяин города. Двух секретарей крайкома пережил и при новых порядках,
видать по всему, крепко держится. Совсем недавно на выборах первым кандидатом
по краю прошел. Из его биографии, расклеенной на заборах и тумбах, Бородин и
узнал - откуда он родом. Потом родственникам написал в Тиханово: чей это Тяпин?
В селе Тяпиных много было. Из какой семьи этот? Д воюродный брат, Семен Бородин
и ответил ему: из наших он. Сын Красивой, что без отца остался. Тот самый Митька
Сверчок, что у дяди Максима вырастал после гибели отца его на войне. Вот так
история с географией! Это ж надо... на краю земли, в каком-то Приморске встретить
своего человека. Да какого!
Бородин все хотел навестить
Тяцина, но запросто на чай к нему не пойдешь. Он живет под охраной. Персона!
Л записываться на прием и прождать, просидеть в приемной целый день в очереди
- недосуг. Да терпения не хватило бы. Так и не видел он еще в глаза этого Тяпина.
А вот заглазно припугнул его именем. Гляди ты! Подействовало...
Надо бы сойтись с ним поближе. Тут дело не в опоре, не в протекции, а в чисто
литературном смысле, в поиске типажа, так сказать. Почти из одной и той же чашки
щи хлебали, на той же телеге в луга ездили, в чижики, в городки играли на той же
самой улице, у тех же заборов, через тот же плетень к соседям перелезали за дулями
и за терновником. Осталось в нем что-нибудь от того тихановского говорка, который
ни с чем не спутаешь, от тех замашек фартового парня в пуховой кепке, в длинном
белом кашне, сводивших с ума тихановских девчат той далекой и тревожной поры
конца двадцатых годов, когда Сверчок неожиданно вернулся в Тиханово из Астра
хани, а впоследствии стал секретарем райкома комсомола. Да, да... узнать надо насколько глубоко сидят в нас дедовские замашки? Как устойчиво укоренилось в
душе нашей то родовое русское начало, которое и придает каждому лицу черты
необщего выражения?
Так думал Бородин, идя на встречу с Ириной, с которой уговорились ехать вместо
к удэгейцам.
Она встретила его на высокой открытой террасе радиокомитета веселым окриком:
- Опаздываете, сударь! Экипаж давно подан.
Возле террасы стоял газик, а Ирина сидела на скамье в белой кофточке, запрокинув
лицо и щурясь от солнца.
- Меня Худяков задержал, - ответил Бородин.
- Почему?
- Ему не понравилась моя биография. По некоторым данным я не тяну в спецкоры,
поэтому перевел меня в консультанты.
- Эго что еще за пунктик? В анкете вашей обнаружили? Надеюсь не пятый по
счету? - она, смеясь, сходила по ступенькам, протянув ему правую руку.
- Есть нечто и похуже... А на пятый пунктик носом не вышел, - смеялся Бородин.
- Вроде бы я не похож на английского лорда.
Он поймал ее развернутую кверху ладонь, потом слегка притянул к себе, обнял за
талию.
- Осторожно! Я на каблуках...
- Не беспокойтесь! - он чуть приподнял ее с нижней ступеньки и опустил на землю.
- Так можно и уронить, - сказала она, весело охнув.
- У меня крепкая рука.
- И смелые приемы, - засмеялась она.
- А зачем нам этот «козел»? - спросил он, кивая на газик.
- Поедем на нем до самого Имана. А там на самолете полетим к удэгейцам на
Бурлит... По пути заночуем в Камень-Рыболове. Гостиница заказана.
- Ишь ты! Я и не ожидал, что для меня приготовлен такой комфортабельный вояж.
- То ли еще будет! - засмеялась она и повела Бородина к машине.
Ирина Умарова лет пять назад прилетела в Приморск из Краснодара после
окончания педагогического института. Учительницей отработала всего год; успела и
замуж выйти за флотского медика и дочку родить. Медика отправили на Квантуй,
дочку забрала к себе в Краснодар мать Ирины, и осталась она вольной птицей. А
вскоре и прославилась: на краевом шахматном чемпионате заняла первое место среди
женщин. Потом, как чемпионка, поместила свою первую заметку в молодежной
газете - репортаж шахматистки. Ее похвалили. А еще открылся у нее поэтический
талант - сам Халдеев в альманахе поместил целую подборку ее стихотворений: «Живое
серебро», в которых воспела труд приморских рыбаков. В краевой газете критик
Литвак отметил удачные строчки поэтессы: «Из сетей на палубу потоком потечет
живое серебро».
И это не все. У нее еще открылся талант чтеца-декламатора на краевом слете
учителей. И сам доктор филологических наук, завкафедрой пединститута Семен
Борисович Литвак замолвил за нее словечко рижской приятельнице своей, Нине
Кухарской. «Ах, Сеня, Сеня! Неуемная твоя голова. Вечно ты носишься с молодыми
талантами в женском обличье, - журила она старого друга. - У тебя голова-то, как
биллиардный шар, оголилась. И ремни заказываешь особой длины, обычные на тебе
не сходятся... И все за молоденькими гоняешься!» «Нина, свет мой небесный! дурашливо и пылко отвечал он, закатывая томно маслянистые черные глаза. - У меня
к ней самые серьезные намерения. Я все это от чистого сердца. Ты же знаешь, как
я одинок!» «Ой, держите меня от смеха! - заливалась Кухарская. - Ну, куда ты лезешь
со своими серьезными намерениями? За ней же целый хвост ухажеров тащится». «Да
ведь лучше помощников иметь в хорошем деле, чем быть одному в плохом», посмеивался. Литвак.
И приняли Ирину в радиокомитет. Попробовали из нее диктора сделать - получа
ется. Но вот открылось еще и телевидение. Ирина стала заправским телекоммента
тором и репортером. Ее толстая смоляная коса, ее с горбинкой черкесский нос, ее
затаенные завлекательные глаза и сочные губы стали предметом обожания и толков
местных донжуанов.
Тут неожиданно объявился ее муж, Виктор Чурилов - флотский капитан медицин
ской службы - из Порт-Артура приехал. Жилья у него не было... Ирина встретила
его прохладно, в комнату свою не прописала, и поселился он в казарме подплава
где-то на берегу бухты Улисс.
Сама же Ирина зажила вольной жизнью при живом муже. Она любила слышать
за своей спиной восторженный шепот: «Смотри-ка, Умарова! Каблуки-то, что твои
подпоры... Не идет, а чечетку выбивает...» Она увлекалась щеголеватыми морскими
офицерами, любила кататься в Амурском заливе и, зная, как неотразимо действуют
на оголенных моряков ее стройные и в меру полные ножки, сидя на банке яхты,
обнажала их, подымая юбку выше колен и откидываясь на борт, запрокидывая лицо,
вся отдавалась этому солнечному переблеску и тугим порывам морского ветра. Ей
предлагали руку и сердце молоденькие лейтенанты и темнолицые сухие, продублен
ные соленым ветром и яростным солнцем капитаны. Она любила всех и никого в
особенности. Отказала и благодетелю своему Литваку. Она считала себя талантом и
хотела выйти замуж или хотя бы сойтись только с талантом единственным в своем
роде, не похожем ни на кого.
Она посадила Бородина рядом с собой, на заднее сиденье, - руку вытянула, ладонь
лодочкой - и жестом властной особы надавила ему на колено:
- Располагайтесь удобнее. Дорога длинная. На Ханку поедем.
- Как на Ханку? Мы же к удэгейцам собирались!
- Оттуда поедем к удэгейцам.
Бородин не стал возражать: дорога на Ханку шла через Знаменку, а он мечтал
побывать там еще давным-давно, с военной поры:
- На Ханку так на Ханку... Поехали!
На Бородине была защитного цвета альпаковая куртка - на случай дождя, и черный
берет; он снял куртку и остался в белой рубашке. Ирина бросила свой синий плащ
на спинку сиденья. Кофточка с короткими рукавами обнажала ее пухлые загорелые
руки, они серебрились светлыми волосиками и были в ямочках на локтевых суставах.
- Сергей Андреич! - сказала она, подаваясь к нему корпусом и обдавая его легким
запахом духов «Белая сирень», модной столичной новинки. - В Саратовке нам
придется разобрать один эксцесс: колхозники отказались избрать на должность
председателя, законного кандидата, утвержденного в райкоме. А взамен его пытались
протащить своего агронома. Надо выявить - кто был у них заводилой. Вот такая
боевая задача, - говорила она как о чем-то забавном и даже веселом.
- А почему отказались избирать того райкомовского кандидата? - спросил Бородин.
- Он не райкомовский, а местный председатель, - ответил шофер, обернувшись.
Это был веснушчатый, сильно загоревший парень с белесыми бровями, в гимнастерке
с заметными еще, притемненными следами от погон. - Фамилия его Кандыба, звать
Фомой.
- Почему ж не хотят этого Фому колхозники? - спросил Бородин шофера.
- Он лезет в колхозную кассу, как к себе в карман. И никому отчета не дает, ответил парень.
- Но его колхоз гремит на весь край! - возразила Ирина. - Неужели до местных
жителей, и до вас в том числе, - потянулась она к шоферу, - еще не доходит, что
председатель - тот же командир? - глянула она на Бородина, как бы ища поддержки.
- Председатель как командир головой своей отвечает за все хозяйство, в том числе
и за кассу. Когда надо, с него спросят. Не беспокойтесь!
- Вот и спросили на перевыборах, - ухмыльнулся, опять обернувшись, шофер. Доказали, что он дочери автомобиль купил, а зятю золотые часы.
- Кто доказал? - спросила Ирина.
- Колхозники, кто ж еще? - ответил шофер.
- Разве из них составляли ревкомиссию? - допрашивала Ирина.
- Зачем ревкомиссию? Спроси у нас любого жителя, хоть Фроську Голотяпую,
дурочку, и та скажет, что Фома не чист на руку.
- Вы ведь в райкоме работаете, а рассуждаете, как сельский простолюдин, - укорила
его Ирина.
- Работаю в райкоме, а живу в селе, в той же Саратовке, где и Фома Кандыба. Иль
я не знаю его?
- Но откуда вам известно, по каким соображениям расходует колхозные деньги
председатель? И почему вы решили, что автомобиль он купил на общественные
деньги, а не на личные? Насколько мне известно^ревкомиссия у вас по этому делу
не работала.
- Да дело не в деньгах... - отозвался нехотя шофер. - Просто он надоел всем. Навяз,
как редька в зубах. Огороды пообрезал у некоторых. Что хочет, то и клочет.
- Ну, вот вам и причина! - обрадовалась Ирина, обращаясь к Бородину. - Надоел
председатель, потому как строгий - и вон его! А ведь председатель - тот же командир.
Вы же в армии служили! - это она опять шоферу. - Разве своего командира вы так
же запросто могли прогнать с должности только потому, что он вам надоел? Поясните
ему, Сергей Андреевич, что такие вещи недопустимы.
- Иногда бывает, что личный состав корабля выражает недоверие своему коман
диру. Редко, но бывает, - ответил Бородин.
- То есть как это? - чуть не с испугом спросила Ирина.
- Создают специальную комиссию...
- Во! Понимаете? Создают специальную комиссию, - торжествующе изрекла Ирина
в затылок шоферу. - Вот мы и едем, чтобы спросить эту комиссию - кто прав, а кто
виноват?
Глава 7
В Знаменке остановились пообедать. Чайная стояла обочь асфальтированного
шоссе, приметная еще издали по целой веренице сгрудившихся грузовиков. А возле
обширного бетонного крыльца у оштукатуренного желтого здания с белыми пиляст
рами стояли еще четыре трактора - три колесных, один гусеничный - и все угробно
тарахтели, наполняя воздух сизой вонью.
- Откуда они взялись? - спросил Бородин шофера, притулившего свой газик тоже
возле ступенек.
- С поля, - ответил тот.
- А сюда зачем их пригнали?
- Трактористы обедать приехали, - усмехнулся шофер. - Это раньше в поле
кашеварили, а теперь в ресторане. Культура обхождения!
- Интересно! - воскликнула Ирина. - Вот как стираются различия городской и
сельской жизни. Помните у Пластова? - спрашивала она Бородина. - «Завтрак
тракториста»... Сидит он, бедный, на борозде, немытый, скорчился весь и ест что-то
вроде хлеба и огурцов да картошки, лежащих на разостланной тряпице. А здесь пожалуйста! Горячий стол и официантка в беленьком фартучке.
- На борозде, положим, ели мясо, - усмехнулся шофер, - а здесь голые гци гоняют.
- А почему не возят продукты в поле и не варят там? - спросил Бородин. - Гонять
сюда трактора - в копеечку обходится.
- Горючка казенная и трактора тоже, а брюхо свое, - снова усмехнулся шофер. Опять же колхоз с мэтээсом никак не могут договориться насчет обеда.
- В самом деле, почему не устроить как проще? - воспрянула Ирина.
- Для кого проще, а для кого труднее, - ответил шофер. - Во-первых, лошадей
перевели, во-вторых, грузовиков мало. Не погонишь грузовик в поле с ковригой хлеба
да с бараньим боком. Да и варить некому. Перевелись в колхозе и кашевары.
- Куда ж они подевались? - спросил Бородин.
- Которые состарились. А те, что помоложе, на стройку пошли на кирпичный
завод, в леспромхоз. Да мало ли куда! Ищут там, где лучше.
- Но ведь чтобы уйти из колхоза, разрешение нужно, - сказала Ирина.
- А-а! Уходят без разрешения.
- Но за это надо наказывать, - строго сказала Ирина.
- Всех не накажешь. На стройке тоже люди нужны.
Шофер посмеивался, Ирина возмущалась, а Бородин, входя в эту придорожную
чайную, думал: это одно и то же, что гонять торпедные катера откуда-нибудь с Улисса
в «Золотой рог» пообедать в ресторане. Чудеса в решете.
В чайной было людно: толпились у раздаточного окна мужики в пыльных сапогах,
да в помятых, потерявших естественный цвет от солнца, пыли да грязи расстегнутых
пиджаках. У буфетной стойки четыре молодца, наваливаясь кто боком, кто локтями
на прилавок, скалили зубы перед пышнотелой и чернокосой буфетчицей. За столами
ели, а больше галдели да спорили; лица у всех разгоряченно-красные да потные от
водки. Тарелки стояли почти все с недохлебанными щами. И в воздухе, над головами,
сизый табачный дым и взрывы смачной виртуозной матерщины.
- Вот она культура обхождения, едрит твою в корень! - подмигнул Бородину шофер
и, увлекая Ирину за локоток к свободному столику, шепнул ей на ушко: - Держитесь
со своим ухажером на этой позиции. К столику никого не подпускать. Айн момент!
И все будет накрыто согласно вашим указаниям.
Шофер исчез куда-то в боковую дверь, а Бородин оглядел чайную; два ряда
столиков были накрыты пестрыми клеенками, стулья - чехлами из голубого холста
и тоже пестрыми, под цвет клеенки. На стене висела крашеная охрой дощечка, на
которой серебряном было написано: «Сегодня работает бригада отличного обслужи
вания». Тюлевые пггорки на окнах шевелил ветерок. В одном конце чайной дубовый
буфет, в другом - два фикуса и олеандр. К электропроводке на потолке были
привязаны и вытянуты длинные спирали липучки с картонными патронами на конце;
каждую липучую ленту густо обсели мухи.
Наконец появилась девица в белом переднике и подала соседу - хмурому нечесанному мужику в брезентовой куртке - алюминиевую ложку.
- Я же вилку просил! - громко сказал тот. - Как я этой ложкой окорок есть буду?
- Нет вилок! - и обернувшись к Ирине и Бородину, пожаловалась: - Представляете!
На днях купили тридцать вилок и осталось всего пять штук.
- Их пацаны на блесна растащили, - сказал человек в брезентовой куртке и
усмехнулся.
Тем временем расторопный шофер привел чуть не за руку самого директора
чайной. Это был дюжий мужчина в хромовых сапогах и белой куртке, с таким же,
как у всех обедающих потным и красным лицом. На его объемистом животе были
расстегнуты две пуговицы - куртка не сходилась.
- Может, пройдемте в отдельное зало, - сказал он, учтиво наклоняясь.
- Нет, зачем же? - поторопился возразить Бородин. - И здесь поедим.
- Очень хорошо! - директор пальцем поманил официантку и скрылся с ней за
полосатой шторой.
- Вот увалень! Даже не спросил, что мы хотим заказать? - сказала Ирина.
- Все сделано по высшему классу, - успокоил ее шофер и опять подмигнул
Бородину.
«А он жох», - подумал Бородин, как бы впервые увидев шофера; это плоское с
широкими скулами лицо только поначалу казалось простоватым; теперь-то Бородин
приметил, что в узких прорезях смоляные глаза глядели прямо и дерзко с каким-то
озорным вызовом; в усмешке будто парень хотел сказать, мол, повидали мы вашего
брата - приезжих соглядатаев, которые тычутся во все, как слепые щенки. И Бородин
спросил его:
- А если сказать без обиняков - крепко достается вашему брату от Фомы?
- Теперь не то время... на мужике далеко не уедешь. Где сядешь - там и слезешь.
А этого Фома не понимает. Он по-прежнему по дворам шастает и матерится - гонит
народ на работу. Выгодно тебе или нет - об этом он не спрашивает. Давай, и точка!
- Дак пошлите его подальше...
Ирина с удивлением поглядела на Бородина:
- Сергей Андреевич! Это что за наставления?
- Это руководство к действию... Наш водитель прав - времена не те.
- Но нельзя же поощрять разгильдяйства!
- И палкой на работу не надо выгонять! Хватит! Доигрались в бурмистерство. Без
хлеба остались. Вон, зерно решили закупать. Это Россия-то! Зерно закупать? Какой
позор!
- Но ведь об этом же вопрос встал только в нынешнем году! - вспылила Ирина. И потом - эта идея осуждена, насколько мне известно.
- А что едят там, в деревне! - повысил голос Бородин. - В позапрошлом году я был
в отпуске в Рязанской области. По буханке хлеба дают на семыа А в буханке килограмм! Картошкой питаются... Понятно?
- Сергей Андреевич!., на нас обращают внимание, - сказала Ирина, сама заливаясь
краской.
- Извините ради бога! - Бородин положил ладонь на ее белую мягкую руку и нежно
погладил... - Эго все Фома с его палкой меня взбудоражил.
- Э, нет, - усмехнулся опять шофер. - Фома не дурак. Теперь он с палкой не ходит.
Знает, что за это по головке не погладят. Теперь у него более крепкий кнут: не
пойдешь на работу - огород отрезает по самый двор. Вот из-за этого и разгорелся у
нас сыр-бор.
Пришла с подносом официантка, - на подносе тарелки с нарезанным окороком,
с борщом, ложки, вилки и даже ножи лежали.
- Пожалуйста! Борщ украинский. А вот стакан сметаны, кому надо - добавляйте.
Кушайте за здоровье!
Шофер даже крякнул от удовольствия и весело доглядел на Ирину. Она сделала
эдакое мягкое движение рукой в знак благодарности.
А на второе принесли полные тарелки с жареной бараниной, мелко нарезанной
брусочками и опять стакан сметаны.
- О, бефстроганов! - важно сказал шофер и поднял кверху палец.
Бородин взял за обнаженный локоток официантку, слегка привлек ее к себе и
сказал:
- Спасибо вам, кормилица наша!
- Приезжайте еще! - зарделась она, сияя розовым личиком.
- А вы не скажете: аэродром у вас есть? - спросил ее неожиданно Бородин.
- Есть. Но он закрыт... Раньше на нем были учебные полеты.
- А вы не подскажете, как туда пройти?
- Прямо по шоссе, а потом свернете направо, как село кончится. Там и будет
аэродром.
- Мы вроде бы не собираемся лететь, - сказала Ирина Бородину после ухода
официантки. - Зачем вам понадобился аэродром.
Бородин доел свою порцию, отер салфеткой губы (и салфеточки были принесены)
и сказал Ирине:
- Вы поезжайте в Саратовку на газике. А я останусь здесь до вечера... Приеду на
автобусе, в гостиницу.
- На самолете захотелось полетать? - засмеялась Ирина.
- Мне надо побывать там, куда самолеты не летают, - ответил Бородин загадочно
и хмуро.
Он впервые приехал сюда, на Дальний Восток, в солдатской теплушке январским
вечером в сорок втором году. Везли их из-под Москвы целый месяц. Эшелон
назывался военным, да еще батальоном; и начальник эшелона был с одной шпалой
в петлицах, и паек получали - соленую кету, мороженую картошку и твердые, как
кирпичи, буханки хлеба. Но на военных они и духом не походили; это были в
основном желторотые юнцы в домашних бараньих малахаях, в вязаных варежках, в
грубошерстных пиджаках да в валенках. А на городских были кепки, демисезонные
замызганные лапсердаки или суконные пальто, да толстокожие на резиновой подо
шве башмаки.
Разбитые на роты и батальоны, они копали где-то между Москвой и Рязанью
землю, назывались бойцами второго эшелона, имели одну винтовку на троих и на
каждого по саперной лопате. Копали окопы, противотанковые рвы, строили блин
дажи и командные пункты. Были среди них и настоящие солдаты, оставшиеся от
побывавших в окружении частей и бывшие зеки - эти все носили новенькие фуфайки,
тряпичные шапки, приличные кирзовые сапош и вдобавок имели хорошие брезен
товые рукавицы. Деревенских они презрительно называли варежками, а горожан башмаками.
Когда прошел слушок, что немца турнули из-под Москвы, их сняли с окопных
работ, почти неделю гнали по заснеженным дорогам в Сасово и поселили возле
вокзала в клубе железнодорожников. Балкон немедленно захватили зеки, а влади
мирская да рязанская ребятня спали вповалку на полу обширного зала. Ночью свет
не включали, чтобы не нарушать светомаскировки.
Зеки достали где-то «кошку» - железные крючья, сваренные в остроконечный
клубок для ловли ведер из колодцев, и этой «кошкой», привязанной на длинной
веревке стали таскать снизу рюкзаки. Зацепят за подвязку и тянут наверх. Пока
очухается хозяин со сна, да оглядится в темноте - рюкзак его уплывал за балконные
балясины. Бежать за ним? Но куда побежишь в эдакой темноте? По головам спящих?
Шею намылят... Рязанские ругались: «Сволочи! сидор сперли...» - А владимирские
упрашивали: «Котомку верни! Котомку-то...» Котомку сбрасывали вниз, но пустую.
По нужде «до ветру» и то не выходили из зала - спали вповалку... Такую роскошь
позволяли себе спавшие возле дверей. А те, что спали возле дальней стены ходили в
окна. Чуть приоткроет створку окна - и дует прямо на подоконник. Через неделю от
каждого окна клуба до самой земли тянулись желтые столбы сталактитов...
Ехал на Дальний Восток Бородин с надеждой горькою и тайною, нет не на свидание
с отцом, а хотя бы взглянуть на те места, где отбывал он свои сроки. Поскольку отец
был «политзаключенным» зеком, то ему разрешалось писать только раз в полгода.
Последнее письмо от него пришло в июле, он жаловался на слабость, которая
появилась в последний месяц. И Сергей понял, что «им урезали паек». Так и сказал
матери.
Она отошла к окну и тихонько поголосила... Потом обернулась, лицо ее было
мокрым от слез и прошептала: «Сынок! Туда ж не принимают посылок»... Больше
они не говорили об этом, но только каждый думал и страдал от бессилия помочь
отцу, попавшему в такую страшную беду.
Бородин знал то место, где был тот самый лагерь: на конвертах отца стояла
«Станция Знаменка». А вдруг и он попадет на эту станцию? Вдруг остановится их
эшелон там же и он обязательно найдет сухарей и сала - бритву заложит, деньги все
отдаст, но достанет... И отнесет отцу... Какая радость будет!..
Но Знаменка стояла в стороне от центральной магистрали, а эшелон прошел на
юг почти до самого Владивостока и остановился на станции Раздольное. Далековато
от Знаменки.
И все-таки Сергей мечтал попасть в эту Знаменку. И однажды был совсем близко
от нее, в мае сорок третьего года. Их отдельный морской полк, вде Сергей служил,
занимал позиции во время армейских учений на сопках, прикрывающих Приханкайскую долину. Полковая батарея, вде Сергей начинал службу наводчиком, а к майским
учениям уже сделался командиром орудия, стояла на главной высоте, с которой в
далекой синей дымке виднелась Знаменка. Там был «противник», который должен
наступать на занятые полком высоты.
Сергей и в бинокль и в стереотрубу обшаривал тихие сельские улочки, поросшие
тополями да кленами, в надежде найти этот самый лагерь. Но ни сторожевых вышек,
ни забора из колючей проволоки - ничего такого, напоминающего место отбывания
заключенных так и не увидел...
После учений, его, как отличника боевой и политической подготовки, отправили
в училище. Ночью вызвали в палатку к командиру батареи, вде сидел какой-то
высокий начальник с двумя шпалами в петлицах и со звездой на рукаве.
Бородин четко доложил командиру батареи, что прибыл по его вызову, но тот
кивнул головой на батальонного комиссара и сказал:
- Вы что, ослепли? Доложитесь старшему по званию!
Старший по званию как-то снисходительно и ласково улыбнулся Бородину и
спросил:
- Это ваша статья была в «Тревоге» под названием «Верхом на сопке»?
- Так точно!
- Вы не только отлично стреляете, но и пишете хорошо. Похвально!
Бородин еще строже и прямее вытянулся.
- Вольно, вольно! - усмехнулся батальонный комиссар. - По решению штаба армии
приказано направить одного из лучших в офицерское училище. Выбор пал на вас.
Приказ уже подписан. Идите в штаб - он в палатке у сопки Безымянной... Получите
документы и завтра же отправитесь к месту дислокации училшца, в Ярославль. Будете
военным инженером. Вас из института призвали?
- Так точно! С кораблестроительного факультета.
- Вот и хорошо. Нам нужны офицеры высокой квалификации. Война будет
долгой... Желаю успеха!
Бородин взял под козырек, четко развернулся, щелкнул каблуками... и на следую
щее утро уезжал на юг на грузовике к центральной магистрали, все дальше и дальше
от этой Знаменки.
Потом, уж через полгода, в училище, узнал он, что отец его умер в мае сорок
второго... А когда Бородин был инженером, то догадался, что заключенные строили
в Знаменке аэродром.
И вот теперь, идя по зеленым и тем не менее пыльным улицам Знаменки, он понял
- почему не смог увидеть в то далекое утро в стереотрубу ни аэродрома, ни лагеря, их прикрывал невысокий, но лесистый увал, поросший дубняком и лещиной,
отгораживавший село от летного поля.
На самой вершине увала он встретил старика, тот был в сапогах и в старом черном
комбинезоне танкиста; рубил сушняк, складывал в кучи. Несмотря на седую голову
был он еще кругоплеч и с сильной шеей. Бородин подошел к нему и сказал по
старинке:
- Бог в помочь, отец! - и протянул пачку сигарет с фильтром.
- Спасибо, у меня свои. - Положил топор и вынул жестяной портсигар.
Бородин высек огонь из зажигалки и они закурили, - один длинную американскую
сигарету «Кемаль», второй тоненькую и короткую, как спичка, «Приму», воткнув ее
в черный мундштучок.
- Дровишки на зиму? - спросил, кивнув на кучу сушняка, Бородин.
- Да нет... Я лесник. Санитарная уборка.
- Во-он что! А я думал - вы военный. В отставке.
- Был и военным. До пятидесяти трех лет ворочал. Две войны прошел... А теперь
вот топором махаю десятый год...
- Да, силенкой вас бог не обделил. Вон сколько понаворочали! - Бородин развел
руками, оглядывая кучи сушняка.
- Не жалуюсь, - ответил лесник.
- Остались на месте последней службы?
- Да нет. Я родом отсюда. На войну ходил добровольцем, как старый артиллерист.
А потом к танкистам попал... Вернулся сюда из Кореи.
- А до войны здесь жили?
- Да. Ушел в сорок втором году...
- Вы знаете... Я тоже бывший военный. Кадровик... Теперь вот в корреспондентах
хожу, - Бородин волновался, не зная как приступить к тому, ради чего он пришел
сюда, и торопливо полез в боковой карман за документами.
- Да не надо! - остановил его лесник. - Я верю. Что вас интересует?
3 «Наш современник» №2
Тут Бородин поглядел на долину, лежавшую за этим увалом и впервые окинул
глазами летное поле, длинную бетонную полосу, уходившую далеко к самому
горизонту. А там, в отдалении маячили какие-то строения, не то ангары, не то
мастерские или склады; под самым увалом стояло несколько вертолетов да три
«Аннушки» совсем неподалеку от рубленого дома с открытой площадкой наверху,
где была укреплена подвижная антенна, похожая на сдвоенные и поставленные на
бок конные грабли.
- Вы не помните, когда строили этот аэродром? - спросил наконец Бородин.
- Помню. Начали где-то в тридцать седьмом, кончили в сорок третьем.
- Говорят, здесь лагерь был? - спросил Бородин и почувствовал, что краснеет от
волнения.
- Был, - лесник пристально и строго посмотрел на Бородина и неожиданно
спросил: - Из родственников кто-то сидел?
- Да... - Бородин глубоким вздохом попытался успокоить сильно бьющееся сердце
и, помолчав, тихо произнес: - Отец мой.
Лесник ничего не сказал, но отвернулся и стал глядеть на летное поле. Так они и
простояли рядом несколько минут молча, словно не замечая друг друга.
- Вы не скажете, где лагерь был? - спросил Бородин.
- А вон там, возле полетной конторы, - кивнул лесник на рубленый дом с
площадкой на крыше.
- А кладбище? Где хоронили умерших?
- Говорят, вон там, - указал в сторону ангаров, лесник. - В конце летного поля.
Но потом все холмы там сравняли, а после забетонировали. Там теперь взлетная
полоса.
Бородин почувствовал, как у него повлажнели глаза, он снял беретку с головы,
нервно скомкал ее в кулаке и пошел вниз к деревне, ломая по-медвежьи заросли
лещины. Он крепился во всю, чувствуя как от напряжения подергивалась кожа на
скулах, да подбородок трясся, да глухие всхлипы сдавливали горло...
Глава 8
Бородин на всю жизнь запомнил тот майский день, тихий, солнечный, по-летнему
теплый. После школы они отправились на выгон к амбарам, когда-то мужицким,
теперь колхозным - воровать початки кукурузы.
Кукурузу привезли весной и, когда ее сгружали, ребятишки во все глаза глядели
на ядреные желтые початки. Заметили, что высыпали ее из мешков в сусеки, справа
от двери. Потом навалили еще много початков прямо на полу. Но как достать их из
закрытых амбаров? Стены бревенчатые, крыша железная. И сторож по ночам стоит.
Он, Сережка Бородин, один из самых заядлых организаторов садовых набегов, не
растерялся и тут - он сообразил, что если вбить штопальную иглу в длинную сухую
палку, то можно доставать початки не только с полу, но и брать сверху, что в сусеках
навалено. И главное - днем. Так появилась на школьных переменах игра в свечки;
игра эта собственно ничем не отличалась от игры в козонки, только вместо козонков
ставили початки кукурузы и сбивали их свинчатой битой. Початков было много после игры ими одаривали школьных подружек.
Но вот наступили теплые майские дни, и бабы собирались в амбары шелушить
початки кукурузы. Зерно отвозили на ссыпной пункт, готовились к севу. Школьники
приходили теперь к амбару только в обеденное время, когда; взрослые расходились
по домам. В защитке конного двора, стоявшего неподалеку, они прятали свой
инструмент - палку со штопальной иголкой на конце и сразу пускали ее в дело,
просовывая и палку и руку до самого плеча в кошачий лаз, прорезанный снизу в
дверном углу.
У Бородина был синий парусиновый портфель с блестящими замочками, в
котором, кроме книг и тетрадей, оставалось много места и для початков. Обычно он
не приносил их домой - отца боялся. А тут решил, что отец с полдней уехал в поле
и опасаться некого. Мать в вечных хлопотах не больно обращала внимание на своего
отрока, кроме него было еще четыре, мал-мала меньше.
Так и пришел он пополудни домой с початками в портфеле. Шел по задам, перелез
через плетень в свой сад и вышел на подворье. Тут он удивился, что лошадь стояла
в сбруе, привязанная на поводу уздечки к плугу. «Что случилось? - подумал в тревоге
Сергей. - Отец никогда не засиживался на обеде - может, захворал?»
Задняя дверь была растворена, но в летней избе никого не было; из дальней
горницы доносились незнакомые мужские голоса. Сергей поднялся на заднее крыль
цо и замер - возле растворенной горничной двери стоял, руки по швам, в зеленой
гимнастерке, перехваченной желтым ремнем, при нагане, милиционер Кулек.
Отец и мать тоже стояли, как вкопанные, возле дальней дощатой двери, ведущей
в зал; а отгуца, из глубины зала, раздавался топот сапог и сердитые голоса: «Надо за
иконами пошарить». «Да сними ты их к чертовой матери! И карточки все сними!
Отдери картон, вынь портреты! Посмотри - нет ли прокладок в виде прокламаций».
«Какие тут прокламации? Чего ты несешь?» - огрызнулась мать. «А ты не вякай! крикнул кто-то из зала. - Не то рот заткну!»
Сергей почуял, как у него мурашки поползли по коже, он попятился с порога на
крыльцо, намереваясь дать стрекача.
- Стоять смирно! - крикнул на него Кулек и схватился за наган.
- Ты кому наганом-то грозишь, черт сопатый? - набросилась мать на Кулька. Глаза-то продери! Эго ж ребенок!
- Что там еще за ребенок? - раздался знакомый грубый голос из зала. Потом
появился в дверях широкоплечий мужчина с длинными красными руками, с большим
красным носом и черной шапкой густых кучерявых волос.
Сергей узнал председателя сельсовета, по прозвищу «Шатай-болтай», а по фамилии
Шатохин.
- Товарищ старший лейтенант! - обернулся Шатохин в зал. - Тут еще один
волчонок. Этот может и на подхвате сработать.
- А ну-ка, давай его сюда! - позвали из зала.
Кулек поймал Сережу за ворот и подталкивал его в избу:
- Иди, не упирайся!
Потом перехватил его Шатохин и ввел в зал. Тут Сережка увидел картину
настоящего погрома: на полу валялись в растрепанном виде отцовские книги,
сброшенные с книжной полки; все ящики комода были выдвинуты, белье в них
перевернуто, а иное скомкано и выброшено на пол; простыни, полотенца, наволочки
высились целой горкой возле стены. На столе валялись иконы, ликом вниз, задние
доски были отодраны, бронзовые и серебряные оклады свалены в кучу. Кроме
Шатохина, в зале орудовали еще двое: один - восгроносенький, с рыжими волосен
ками, стоящими под бобрик, словно шерстка, с желтыми, быстрыми, как у хорька,
глазенками, был в гимнастерке защитного цвета с голубыми петлицами, с тремя
кубарями; другой - в длиннополом, как свитка, мятом черном пиджаке с примаслен
ными белесыми волосенками, крупным, как коровья морда, лицом, снимал со стены
фотокарточки в деревянных рамках под стеклом и подавал их начальнику в гимна
стерке. Сережа сразу узнал его: это был Курман (в Тиханове у всех были прозвища)
- бывший лавочник, а с двадцать девятого года первый колхозник и член партячейки.
- Понятой, возьми у пацана портфель, проверь содержимое! - приказал начальник
в гимнастерке, сам он расковыривал и выдирал задний картон из фотографических
рамок.
- Ну-ка, ну-ка, покажи! - обрадовался Курман, выхватывая портфель из рук
Сережи. - Чем ты занимаешься в школе? Может, запретные слова пишешь?
Он открыл замочки и вытряхнул как картошку из мешка все содержимое портфеля.
По полу застучали, разлетаюсь в стороны, кукурузные початки и шлепнулись сме
шанной кучей тетрадки с книжками вперемешку.
- Глядите-ка! - всплеснул руками Курман. - Он еще и колхозную кукурузу ворует.
- Это я в свечки выиграл, - соврал Сережка и почувствовал, как краснеет,
заливается горячей кровью до самых ушей.
Он впервые глянул на родителей: отец был бледен, стоял спокойно, заложив руки
за спину, и только правый ус чуть подергивался у него. Сережа знал, что это бывало
редко, когда отец очень сердился. Мать с ходу набросилась на Курмана:
- Какой ты понятой? Ты охломон. Ты бурмистр! Это в старые годы только
бурмистры отымали у детей сумки да вытряхивали все из них, если заставали на
барской земле. Дак то на барской земле, а ты в нашем доме хулиганишь!
- А вы помолчите! - строго одернул ее старший лейтенант, и они вместе с
Шатохиным, присев на корточки, стали тщательно перетряхивать Сережины книжки
и тетрадки.
Не выпадет ли чего?
- Ага! Все листовки ищете. Эх вы, хулиганы! Вон они, листовки-то, на промокашках
отпечатаны. Берите их и разглядывайте в лупу, а не то в подзорную трубу... А! Это
ж надо! Все школьные тетрадки у ребятишек помяли! Бурмистры вы, бурмистры и
есть, - все более расходилась мать.
- Если не прекратите ваши выходки, арестуем вместе с мужем за оскорбление
представителей советской власти при исполнении служебных обязанностей, - ледя
ным тоном сказал старший лейтенант.
- А детей куда девать? Может, тоже в тюрьму потащите? - указала мать рукой на
угол за комод.
И только теперь Сережа увидел трех сестренок, сбившихся как цыплята в кучу; и
перед ними так же валялись в беспорядке книги и тетради, выброшенные из
школьных сумок.
Младшая, Шура, плакала:
^ Ма-а-ма! Я не хочу в тюрьму!
- Замолчи ты! - цыкнула на нее Елька и хлопнула ее по спине.
Но Шура заголосила еще сильнее.
- Возьмите детей и уведите их в другую половину! - приказал матери старший
лейтенант.
- Пойдемте, ребятки, пойдемте! Пусть ищут, как собаки кости на погосте...
- Я вас последний раз предупреждаю: за оскорбление можем привлечь к ответст
венности! - повысил голос старший лейтенант.
- Я пословицу сказала... Не я ее придумала, - отругивалась мать, уводя детей. - А
ежели вы на свой счет принимаете, так на себя и пеняйте.
- Я же вам говорил, что тут не семья, а осиное гнездо, - сказал Шатохин старшему
лейтенанту.
- Закройте за ними дверь! - крикнул старший лейтенант.
Кулек быстренько выпроводил всех ребятишек и закрыл за ними дверь.
Искали еще долго... Как выразился старший лейтенант Еремин: вещественные
доказательства антисоветской деятельности... И на двор ходили, на сушилы лазали,
сено протыкали вилами, по хлевам шныряли, под водопойное корыто заглядывали,
всю защитку соломенную перерыли, застреху облазили да ощупали. Потом еще в
кладовую ходили; там все сусеки перерыли - зерно и муку лопатили, одежду
выбрасывали из сундуков, сваливали в общую кучу. Отца водили всюду за собой,
словно боялись, что сбежит. Он все время молчал, и только руки, заложенные за
спину, постоянно сжимались в кулаки да дергался правый ус.
Мать уже не ругалась. Она долго сидела посреди летней избы на табуретке, уронив
ненужные руки на колени, не замечая даже Сережку, постоянно забегавшего в
летнюю избу, чтобы рассказать ей - что там они натворили. Он даже заикнулся раза
два: «Мам, они колоду перевернули», «Ой, они заЩитку штыкуют вилами!» «Да
пропади все пропадом!» - только вяло рукой махнула.
Но когда стали уводить отца, вновь воспрянула и с вызовом спросила старшего
лейтенанта:
- На кого ж вы оставляете эту ораву, прожорливую, как саранча? - кивнула на
ребятишек. - Я им в поле хлеб зарабатывать буду? А кто их станет кормить, да
обувать-одевать, да в дело налаживать? Вон и в песне поется: «Стране нужны
заботливые руки...» Дак ведь их надо вырастить. А без присмотра, без воспитания
только шпана вырастает... Жулики, а не заботливые руки...
- Вы у своего мужа спросите: о чем он думал, когда занимался антисоветской
деятельностью! - и весь ощетинился, как хорек.
- Это землю-то пахать - антисоветская деятельность?
- Языком поменьше болтать надо! Понятно? - повысил голос старший лейтенант.
- Перестань, Надежда! - сказал отец. - Принеси-ка мне вельветовую тужурку!
На нем был серенький, выгоревший на солнце куцый пиджачок.
- Тужурку? - удивилась мать. - Ты, чай, не в гости идешь, а в тюрьму.
- И в тюрьме сидят люди, - жестко сказал отец. - Я не одесский маркитан. Не
пойду же я по всему селу в этом облезлом лапсердаке.
Потом сказал Сережке:
- Лошадь сгоняй на пруд напоить, потом отгони в контору. Сергею Ивановичу
скажи, что меня забрали; пусть позовет кого-нибудь лошадей покормить.
Уводили его под вечер; народ уже стал появляться на улице. Соседи сходились по
двое, по трое, тихонько гомонили, глядя из-под ладони на эту нелепую и жуткую
компанию: впереди шел старший лейтенант Еремин, поблескивая глянцем щеголе
ватых сапог; за ним шел отец, высокий, прямой, с заложенными за спину руками,
словно связанный; по бокам от него держались понятые - Шатохин и Курман, а
позади в здоровенных сапогах топал Кулек, желтый ремень и желтая кобура на нем
казались не настоящими, а игрушечными, вырезанными из лыка.
Вся эта картина теперь всплывала, как на экране, в памяти Бородина; он сидел
возле автобусной остановки в ильмовом тенистом скверике и думал о том, какие
поразительные, неумолимые силы играют судьбами людей!.. То был далекий тридцать
пятый год. Потом узнает Бородин, что отец его пошел по первому набору «врагов
народа», по кировскому. До этого были «чуждые элементы», «кулачье», «буржуи» и
прочие. А тут впервые прозвучало позабористей, пострашнее: «Враг народа». Стар
ший лейтенант Еремин угодит туда же, как «враг народа», в тридцать восьмом году,
но по разряду перегибщика; Шатохин, сменивший на посту председателя сельсовета
«либерала» Кречева, потом проворуется и пойдет в тюрьму, как уголовник; Кулек
погибнет в первые дни войны, не доехав до фронта, при бомбежке эшелона; Курман...
Об этом субчике были особые толки на селе: «Кого Бог наказать хочет - смерть не
посылает». Уже после войны заболел Курман какой-то непонятной внутренней
болезнью. «Что за такая особенная зараза? Ни один доктор определить не мог. Грызет
его изнутри, будто собаки потроха рвут. Он день и ночь криком исходил. Полгода по
попу елозил: выползет на порог, да по-волчьи на луну воет. Скрючило так, что и в
гробу лежал косоротым. Страшную месть ниспослал Господь...»
Может быть, кто-то и страдает за грехи свои, думал Бородин, а отец за что страдал?
За гордость? Что в колхоз не пошел? Что один на всю улицу остался в единоличниках?
Что был примером в стойкости и укором в слабости людской? «Ну как же, Андрей
Иванович один умник... Ускользнул в контору завхозом и ходит под рукой начальства
в единоличниках. Живет - мясо ест! А мы в колхозе пустую похлебку гоняем. Не
хочет с нами без толку грязь месить. Погоди... И его прижмут», - мстительно
поговаривали на бревнышках мужики. Сережка слышал это и дивился: за что они
так злятся на отца? Сами же ругают колхоз за бестолковщину? Кто же им мешает
выйти оттуда? Тогда он еще не знал, что мешает сделать это страх. И каждый, кто
испытывает страх, терпеть не может бесстрашного, думал он теперь.
Он хорошо запомнил те горячие споры еще в тридцатые годы, которые разгорались
дома, когда собирались у них мужики и сам председатель сельсовета Кречев подолгу
засиживался на вечерках. В спорах отличались Федот Иванович Клюев и отец,
которые легко опрокидывали доводы Кречева.
- Поймите же, насчет сплошной коллективизации есть установка - встретить
весеннюю посевную сплошным колхозом, - терпеливо втолковывал он мужикам. Здесь митинговать бесполезно. Точка поставлена»
- А не поставят ли вам мужики запятую? - хитровато ухмылялся в рыжую бороду
Федот Иванович. - Сплошным колхозом хорошо только маршировать на празднике.
Здесь все на виду у начальства. А в поле работать надо. Каждый останется наедине
с лошадью, плугом и землей. Пока мужика погоняет нужда, он старается. Плохо
вспашет - семья его и он сам помрут с голода А когда начнут ломить сплошняком
- плохо вспашут и виноватого не найдешь, - кто погонять мужика будет? Кто его
заставит пахать как следует, а не ваньку валять?
- Ну, будет председатель, бригадиры. Совесть наконец! - упорствовал Кречев.
- Да разве за каждым поставишь бригадира? - набрасывался на Кречева отец. - И
потом, брюхо есть у каждого, а совесть у иного и не ночевала. Скопом да еще под
присмотром только на барщину ходили. Да хрен ли толку было в этой барщине!
Спроси наших дедов. Они тебе расскажут, что родилось на барских полях!
- Оно и мужицкая нива не больно тучной была, - возражал Кречев.
- Верно, - соглашался отец. - Откуда ж ей быть тучной, если половину недели
мужик вкалывал на барских полях? Оттого и беден был мужик, что ему мешали
работать на себя. А теперь он, слава Богу, сам вкалывает. Без погонялок: землю дали
ему. Инвентарь хороший. Оттого и урожаи растут. Чего еще надо? От добра добра не
ищут.
- Дак ведь трактор не пустишь по вашим лоскутным загонам! - горячился Кречев.
- Оттого и надо объединить поля в одно целое.
- Где он у нас, тракгор-то? - ехидно спрашивал Клюев. - Ты хоть видел его?
- Будут трактора, не сомневайся! - уверял его Кречев.
- Вот когда появятся у нас трактора, а не один трактор, который на бумаге бегает,
тогда мы соберемся, прикинем: что к чему? И решим, как быть с землей. Мы сами
решать будем. Сообразим. Чай, не лаптем щи хлебаем. Но решать за нас, в каком
строю нам встречать весеннюю посевную, - это значит вольных хлебопашцев
превращать в каких-то военнообязанных поселенцев. И такое в истории бывало, да
быльем поросло... - говорил отец.
Кречев шумел, доказывал, что подобные сравнения могут делать только чуждые
элементы, что делается сплошная коллективизация ради общего счастья на земле...
А отец ему:
- И до чего же глуп народ! Не хочет своего счастья й шабаш. Гони его к тому
счастью палкой. Я вам кто? Собака подзаборная, цепная или теленок новорожден
ный? Это ведь только такую неразумную тварь на веревке водят, чтобы зря куда не
убежала, да к сиське коровьей толкают, не то сдохнет. А человек сам собой должен
распоряжаться. Да, да, и собой и своим имуществом. Не надо решать за меня, не
надо! Не унижайте мое достоинство.
Да, отец был гордый человек... Терпеть не мог унижения достоинства. Из-за этого,
пожалуй, и в колхоз не пошел... Случилось еще так, что его двоюродный брат Ванятка
Бородин, назначенный в председатели, сломал ногу и вместо него прислали из
Сологубова Фильку Самоченкова, бывшего пастуха.
- Вот это уважили наше общество, Фильку с кнутом поставили во главе всего
кошта, - кипел он дома. - Может, и на работу погонят нас по скотнему прогону?
- Ну что ты яришься? Тебя же зовут в колхоз счетоводом. И какое тебе дело до
того, кто и кого будет выгонять на работу? Твое дело чистое - сиди за столом и считай
себе, - пыталась урезонить его мать. - Боцманом работал, а счетоводом боишься.
- Я ничего не боюсь! И хорошо знаю: подсчитывать, что натворит дурак, - дело
нечистое.
- Вот и докажешь тоща, что дело ведется плохо.
- Кому я докажу? Мужикам?! Разве они не знают, что Фильку нельзя ставить
председателем? Он походя спит, а подпаски коров гоняют. Но кто нас слушает? Кто
с нами считается? Раньше Ленин крестьянина наркомом земледелия поставил.
Министром! А наши теперешние - в таком селе председателя среди крестьян не
нашли. Вон пастуха прислали, рабочего! А в другие села шлют матросов, слесарей.
Будто среди нас нет матросов? И слесаря есть и механики!.. Но мы теперь крестьяне,
следовательно, нам доверять нельзя. А пастуху можно. Этот Филька - плевок в лицо
нашему обществу. Это унижение нашего достоинства! Такое нельзя перенести.
И не перенес. И пострадал за это.
И каждый, кто хочет отстоять свое достоинство и независимость, думал Бородин,
рискует потерять все. Но, видимо, так заведено свыше, что всегда среди людей
найдется такой человек, который за это достоинство, за эту независимость пойдет
на костер. И любая эпоха отмечена и силой духа, и величием личности именно на
этих кострах. Они, как маячные огни, высвечивают нам из далекой дали страдания
человека во славу доблести, правды и добра.
Глава 9
В Саратовку Бородин приехал вечером. Солнце еще стояло высоко, когда он
подошел к гостинице «Ханка». Администраторша протянула ему сложенный вчетверо
листок бумаги. Бородин развернул его и прочел: «Сергей Авдреич, номер на вас
заказан. По приезде сразу приходите в райком на совещание по тому самому вопросу
(о Фоме). Жду вас. Есть о чем поговорить. Ирина Ум».
Однако дама с командирскими замашками - не просто «приходите», а «сразу»,
отметил он про себя. Потом перекинул через деревянный барьер свой пухлый
портфель, набитый в дорогу сменным бельем, полотенцем, носками, плавками и
прочей ерундой, и попросил администраторшу:
- Пожалуйста, пусть здесь полежит...
- Да, конечно. Я его в уголок поставлю, - охотно приняла портфель молодая особа
в синей летной тужурке, сильно перехваченной в талии.
Бородин, облокотись на барьер, откровенно любуясь ее сильным, гибким телом,
сказал с улыбкой:
- Вам идет эта тужурка. Вы летали?
Та, небрежным жестом откинув волнистые длинные волосы за плечи, сказала, тоже
улыбаясь:
- И вам идет ваша куртка и черный берет. Вы плавали?
- Я служил на флоте.
- А я интересовалась авиацией, - и сияющая улыбочка и ямочки на щеках.
Так и хотелось наклониться через барьер, протянуть руку и сказать: «Какая вы
милашечка! Ну, идите же ко мне!» Но Бородин, разумеется, этого не сделал, а только
подмигнул ей:
- Если вас заинтересует флот, дайте мне знать. Авось и найдете что-нибудь такое,
не менее интересное, чем в авиации...
Она громко засмеялась, закидывая голову:
- Самое интересное будет, когда вы вернетесь из райкома с вашей дамой, - она
указала на записочку. - А я выйду из-за барьера и скажу: вы обещали мне про флот
что-то поведать. Я как раз освободилась. Проводите меня до дому...
- Стоп! Тут уже пахнет интригой... И право же, нехорошо читать чужие письма, шутливо погрозил он пальцем.
- Она сама приказала: немедленно дать ему (вам то есть) эго письмо и тотчас
отправить его в райком. Она что, ваш начальник?
- Я служу дамам не по штату, а только по велению сердца, - перегнулся через
барьер Бородин, чувствуя, что несет чепуху и не в силах уже остановиться.
- Это вы по велению сердца такую выбрали?
- А что?
- Не дама, а прямо - диктатура пролетариата. Ступайте! Из райкома уже дважды
звонила.
- Ишь ты, какая забота! Но куда же мне идти?
- Идите прямо через дорогу, мимо автобусной остановки, к берегу Ханки... Во-он,
через тот пустырь! Там, в конце, будет двухэтажный дом с колоннами. Это и есть
райком.
- Что ж эго вы райком вынесли на пустырь? Подальше от массы?
- Иа этом пустыре начинают строить новый поселок. Райком - первый дом
будущего поселка.
- Вон как! С головы начали. Пока!
Бородин шел через пустырь, поросший осотом, молочаем, чернобыльником да
лопухами, к белевшему двухэтажному особняку с колоннами, похожему издали на
барский дом, и думал, что на флоте у них по-другому строится - сперва объекты, а
потом уж жилье да конторы. Да то подрядчики, а тут сами себе хозяева. Захотели
первым делом контору построить - и построили.
Сбивая желтые шапки молочая и белесые кисти полыни, он заметил наконец, что
идет по ровному, заброшенному полю, еще не стерлись в траве былые 1ребни и
борозды, а кое-где уже накопаны рвы под фундаменты будущих домов и навален
кирпич, рваный камень и песок. «Экое поле оттяпали, - думал Бородин. - И чернозем
хороший. И такое ровное поле. Богатая земля».
На той стороне, за распадком, по косогору раскинулись вольно дома Саратовки
вдоль по берегу озера. «Чего ж они там-то не строились? - думал он, глядя на старый
поселок. - Там и места живописнее, и земля на увалах никудышная. Такие просторы
- на два города хватит! А они сюда выперли, в чистое, ровное, как блин, поле! Что
за умная голова придумала такой вариант?»
Шел восьмой час вечера, но в райкоме еще хлопали дверями и шастали по коридору
люди. В приемной секретаря его встретил человек в зеленой диагоналевой гимна
стерке и в синих галифе. Прочтя командировочное Бородина, он встал, разогнал
пальцами по заведенной привычке складочки на гимнастерке и только после этого
пошел в кабинет к первому. По стриженому затылку, по седеющему бобрику и по
всей ухватке Бородин понял, что это такой же, как и он, служивый человек, только
с более солидным стажем, да без штатской профессии.
Через минуту дежурный по приему вышел и по-адьютантски, чуть приотворив
дверь, сказал:
- Вас просят войти.
В кабинете сидело четверо; за столом в жестком кресле сам - хозяин, в хорошо
сшитом сером костюме из дорогого материала типа «метро», при галстуке, с желтым
лицом нездорового человека и с усталыми, отечными глазами; он и представил двух
человек, сидевших перед ним с торца стола на мягких зеленых стульях:
- Знакомьтесь - второй секретарь Елена Ивановна.
Встала высокая, чуть сутуловатая женщина, в желтой шерстяной кофточке и в
длинной темно-синей юбке. Она протянула загорелую до черноты сухую руку; и лицо
ее было худым, строгим и темным, словно лик Варвары-великомученицы. Вторым
представился председатель райисполкома Кистяков Федот Никитич, невысокий, но
плотного сложения, широкоскулый, прямоволосый брюнет.
Наконец первый подал Бородину руку и назвался:
- Алексей Михайлович. Вас как величают?
- Сергей Андреевич, - отозвался Бородин.
- Вот и хорошо, - сказал первый. - Садитесь к Ирине Ахметовне, - кивнул он на
диван.
Бородин сел возле Умаровой. Она чуть повернула к нему голову и «тронула»
ноздрями, как породистая лошадь, прошептала:
- Могли бы и пораньше прибыть.
- Извините, что заставил вас ждать, - сказал Бородин. - Но мне дана от газеты
другая тема... по таежным делам. Поэтому не считал нужным вас отвлекать расспро
сами.
- Алексей Михайлович, - сказала Умарова, - Бородин излишне скромничает.
Важнее сельскохозяйственных тем в данный период нет и быть не может не только
для газеты, но и для радиокомитета. Бородин обещал выступить вместе со мной по
вашему делу...
«Эге! Вот это называется - без меня меня женили», - подумал Бородин и заерзал
на диване. Но Умарова положила ему на колени руку и продолжала как ни в чём не
бывало говорить свое первому секретарю:
- Мы выступим обязательно. Я все растолкую Бородину. Ознакомлю со всеми
деталями. Но некоторые обстоятельства для меня еще не ясны. Почему колхозники
вместо Фомы хотели поставить Лапшина? Ведь вы же сами говорите, что Лапшин не
пользовался среди них особым авторитетом.
Алексей Михайлович встал с кресла и прошелся по кабинету, потирая руки; пальцы
у него были длинные, красивые, но тоже какого-то желтоватого нездорового цвета.
- Сказать по совести - эго наша вина. Мы проглядели. И дело с председателем
зашло в тупик. Фома - человек заслуженный. В двадцать девятом году он создал
колхоз всего из десяти семей. Лошадей было на весь колхоз не то двенадцать, не то
тринадцать голов. Здесь мужики жили крепко; у иного и по две, и по три рабочих
лошади было. И наделы большие - до двадцати десятин на семью. Тягаться с такими
мужиками слабому колхозу в те поры было трудно. Вот тут Фома и нашел свои
козыри. Взяли в отделении краевого коопторга невод и сети. Раньше рыбы в Ханке
водилось много: и красные лососевые породы, и даже белорыбица была. Фома
сколотил рыбацкую артель, и по ночам (днем землю пахали) колхозники рыбу ловили.
Фома большой спец по торговле - он завел прямую связь с ресторанами Приморска
и поставлял туда и белорыбицу, и даже икру черную и красную. Деньги завелись...
Подкупили лошадей, инвентарь... Семян хороших добыли. И пошло дело. Единолич
ников налогами прижимали, а колхоз рос, как на дрожжах. Перед войной это было
уже одно из лучших хозяйств в крае. Л в последние годы застопорилось дело. У Фомы
всего три класса образования. По теперешнему размаху, да по нынешней технике
этого маловато. И торговый талант его дает сбой. Купил вальцовую мельницу за
полмиллиона на электроприводе. А у них электростанция маломощная. На такую
вальцовку мощности не хватает. Вот и валяется эта мельница в разобранном виде.
Полмиллиона под дождем мокнут. Люди ж не дураки. Понимают, что Фома виноват.
А он ярится. Кто на работу не вышел - огород обрезает. Вот и пошла карусель
взаимной ненависти... Запустили мы дело с Фомой. Ваг в чем беда.
- А Лапшин? - спросила Ирина.
- Лапшин человек грамотный... Агроном. Но слабовольный. Им крутит одна
компания... и оженили его на ком следует. И дела вершить за него будут. Руки
нагревать на общем добре. Многие колхозники это чуют. Но все обозлены на Фому.
Вот и выбирают из двух зол наименьшее - Лапшина. Так, по крайней мере, думают
некоторые. Но мы-то чуем, что при Лапшине развалят да растащат колхоз. Не можем
мы утвердить его. И Фому оставлять нельзя. Так что вопрос этот еще не решен. Мы
запросили одного из тридцатитысячников. Нам обещают прислать из края. Поживем
- увидим. Мне думается - еще рано писать об этом. Подождать надо.
- Убедительно сказано! - Бородин накрыл своей ладонью ручку Ирины, лежавшую
на его коленях, и улыбнулся: - Хороший совет нам дали: надо подождать. - И не
давая Ирине вклиниться в разговор, спросил первого секретаря: - Скажите, Алексей
Михайлович, отчего это решили вы построить новый поселок не на тех живописных
холмах, где лежит старый, а во чистом поле? Какой отличный чернозем вы захватили!
Неужели не жаль губить такое поле?
- Мы ничего не решали... И нас даже никто не спрашивал - где строить поселок,
- сказал Алексей Михайлович, как-то болезненно покривив губы. - Нам прислали
готовый проект из одного ленинградского института, а в крае указали место привязки.
- Но ведь вам здесь жить! - воскликнул Бородин. - Зачем же вы соглашаетесь?
Алексей Михайлович опять передернул губами и устало поглядел на Бородина:
- Вы читали решения сентябрьского Пленума ЦК за пятьдесят третий год?
- Читал, - не очень уверенно ответил Бородин.
- Так вот... Там сказано: запретить планировать посевные площади колхозам и
совхозам... Запретить назначать свыше сроки сева, жатвы и прочая, и прочая... Но
тем не менее нам продолжают все это навязывать сверху. А нас заставляют, - он
нажал на это слово - «заставляют», - исполнять и своевременно докладывать об этом...
Воцарилось неловкое молчание. После минутной паузы Алексей Михайлович
сказал:
- Кажется, все... Я вас больше не задерживаю.
Когда они вышли из райкома, Ирина дала волю своему гневу:
- Вы, как школьник, и необязательны и легковерны.
- То есть? - Он мягко взял ее под руку и повел на берег.
- Почему вы задержались в Знаменке?
- Военная тайна. Может, когда-нибудь я и открою ее вам.
- Но ведь мы же вместе в командировку поехали. Мы делом связаны и поэтому
должны держаться как монолит. Почему вы отказались писать статью об этом
скандале в Саратовке? Это же взрывной материал! В руках горит.
- Со взрывным материалом шутить нельзя, говорю вам как военный инженер.
Могут подорваться невинные люди.
- Здесь не саперное дело, а журналистика. И у меня опыт. Я чую, райкомовцы не
хотят выносить сор из избы.
- Не знаю... Мне почему-то жаль их стало. Какие-то они замотанные.
- Москва слезам не верит...
- Ирина, не делайте из меня хлюпика, который жалеет виноватых. Я не уверен в
том, что они виноваты.
- Но кто-то же виноват, что колхоз остается без председателя?
- Чтобы разобраться в этом, надо прожить здесь не одну неделю. Но я послан в
другие места. Впрочем, я вас не заставляю ехать с собой. Вы можете остаться здесь.
- Ну, вот и каприз! - она, щурясь, ласково поглядела на него. - Я же дала заявку,
чудак человек! Сделать, что-то вдвоем. И название уже придумала: диалог в пути.
Очень удобная, объемная форма. Как бы высвечиваем один и тот же предмет с двух
сторон.
- Так в чем же дело?
- Едем, едем... Господи! Какие капризные мужчины пошли, - она* опять, как в тот
вечер, прижалась к нему, повисла на его руке и ласково, по-кошачьи, погладывала
на него, щурясь и улыбаясь, снизу вверх.
Они стояли на высоком обрывистом берегу Ханки, поросшем дубняком и боярыш
ником, и смотрели, как в желтую воду, рябоватую от легкого ветерка, садится
огромное красное солнце; от этой ряби широкая солнечная дорожка на воде
переливалась и дрожала в золотисто-багровом переблеске.
- Вы были когда-нибудь у мартеновских печей? - спросила Ирина.
- Нет, - ответил Бородин.
- А я была. Вот так же, как эта дорожка, течет и переливается живой поток стали.
т Ну и фантазия у вас! - усмехнулся он. - А не хотите ли вы осетрины с хреном?
Говаривал в таких случаях один чеховский герой.
- Ах! Вы невозможны. Откуда это у вас такая наклонность - все вышучивать да
принижать?
- Откуда вы взяли?
- Из ваших выступлений. Я давно наблюдаю за вами... Один этот капустник чего
стоит.
- Там жеребятина и больше ничего.
- А я и не знала, что вы мусульманин.
- Почему?
- Да потому... Только мусульмане любят эту самую... жеребятину, - и ее губы
растянулись в широкой улыбке.
Он снял берет, поклонился и шаркнул ногой:
- Мадам, вы меня поразили в самое сердце. Теперь берите меня за что хотите и
ведите куда хотите. - У него был целый набор этих дурацких флотских прибауток.
Выкинув эдакую словесную дулю, он порой понимал задним умом, что сморозил не
то, но раскаиваться не умел.
- Хватит дурачиться! - она оглянулась на белый особняк с колоннами. - Нас хорошо
видно из окон райкома.
Он подал ей руку:
- Спустимся вниз к пустынным волнам! И уйдем от проклятого людского дозора.
Она с опаской поглядела вниз с обрыва:
- Круто больно. Страшновато спускаться!
- А уж это не ваша забота. Держитесь за меня! - он взял ее крепко за руку, второй
схватился за дубовый куст. - Ну, вперед!
Он пошел вниз, хватаясь свободной рукой за дубовые и боярышниковые сучья,
низко свисавшие над извилистой тропинкой. Она спускалась за ним на согнутых
ногах, и он заметил, как дрожали ее колени. «Упадет», - успел он подумать, выбирая
очередной сук; за который можно ухватиться. Тут она тихонечко вскрикнула:
«О-о-ой!» - и, взмахнув свободной рукой, бросилась ему на шею. Его сильно шатнуло,
но он успел схватиться за сук и устоял; другой рукой он крепко держал ее, обхватив
за талию.
- Я боюсь, - прошептала она и, зарываясь пальцами в его волосы, прерывисто
дыша, прижалась щекою к щеке. У него гулко застучало в висках, он сказал ей:
- Глупая, чего ты боишься?
- Я тебя боюсь...
Он нашел губами ее мягкие влажные губы и долго целовал ее.
- Пойдем в гостиницу! - отрываясь, наконец, прошептала она.
Возвращались в сумерках молча, торопливо. Она наваливалась на его руку и
смотрела вниз. Он снял с себя альпаковую куртку и накрыл ее. Тропинка сквозь
пустырь была узенькой, высокий молочай и пижма торкались твердыми головками
им в колени.
Возле подъезда Бородин сказал:
- Я занесу портфель к себе в номер и вернусь к тебе. Ты в каком?
- В двадцать восьмом, - ответила она и сделала ему прощальный жест согнутой
ладошкой.
- Зачем же ты прощаешься?
- Я говорю - пока!
В администраторской сидела теперь пожилая женщина в серой шерстяной кофте.
Бородин попросил назвать свой номер и взял портфель; номер его оказался в
противоположном конце коридора от номера Ирины. Он отнес к себе портфель,
раскрыл в номере окно и мельком глянул в зеркало над умывальником. Лицо его
пылало, волосы были всклокочены и спутаны. Он смочил расческу и причесался; его
длинные каштановые волосы привычно улеглись крупными волнами. Он снял
галстук, который давил на горло, и расстегнул ворот. Так и пошел к Ирине в этой
белой расстегнутой рубашке.
С замиранием сердца постучал в дверь ее номера.'
- Пока, милый! - повторила она опять ту же фразу, не открывая дверей.
- Почему?
- Завтра нам рано лететь. Спокойной ночи!
- Спокойной ночи, малыш! А ты недурно играешь.
И отступая от ее двери, подумал: «Эдак-то и мы умеем».
Глава 10
Они летели почти целый час на «кукурузнике», сперва над степной приханкайской
долиной, над салатной зеленью полей, над блеском стоячей воды в рисовых чеках,
часто простроченных длинными рядами еще голых саженцев, затем над темной
тайгой, вдоль извилистой реки, разбившейся на множество рукавов, в которых
желтые бревна, похожие с высоты на спички, всюду валялись по берегам на песчаных
отмелях, а то и громоздились в беспорядочных кучах на перекатах, перегораживая
течение.
Ирина, как ребенок, хватала Сергея за руку и восторженно восклицала:
- Смотри, какие приметы! Наконец-то вековая тайга дрогнула под напором
человека... Это же золотой лес! Разбудили мы спящую красавицу тайгу...
- Золотой... Эго верно, - отозвался Бородин. - Дорого он обходится.
- Почему?!
Они сидели, как в такси, в четырехместном самолетике; спереди рядом с пилотом
- человек в зеленой фуражке, сзади Ирина и Сергей, плечо к плечу. И дверцы, как
в такси, растворялись в обе стороны, только пассажиры привязаны были к спинкам
сиденья брезентовыми ремнями.
- А потому, уважаемый товарищ корреспондент, что за такой сплав надо сечь по
мягкому месту, - ответил Сергей.
- Не понимаю!
- В Тихой Гавани мы тоже заготавливали лес и сплавляли вот по такой же реке. В
здешних реках по весне вода мелкая, бревна сами не идут, а некоторые и тонут. Их
толкают бульдозерами и превращают реки в сточные каналы.
- Не понимаю! Что значит «сточные каналы»?
- В реках рыба нерестится... Вот и превращают живое русло реки в мертвую
канаву...
- Но за это наказывать надо!
- Наказывают. Мы штраф платили... За ущерб, рыбнадзору.
Человек в зеленой фуражке усмехнулся и громко сказал обернувшись:
- Деньги перекладывают из одного кармана в другой. Деньги государственные... В
штрафы играем да рыбу губим.
- А вы куда летите? - спросила его Ирина.
- До Биомо вместе с вами... А потом вниз по реке, до леспромхоза, - ответил тот.
- Вы из рыбнадзора? - спросил Бородин.
- Нет, я лесничий...
- Я бывал в тайге с той стороны Перевала, от океана... Почему там рубят только
одни кедры? - спросил опять Бородин.
- И здесь то же самое, - ответил лесничий. - Кедр выгодно брать - деревья крупные.
Можно сплавлять морем. А это дешево. К тому же его хорошо берут японцы. А это
валюта.
- Но ведь вредно же рубить одни кедры! Тайгу заламывают... Кедр - кормилец.
Вырубишь кедр - зверье подохнет или уйдет.
- А об этом не думают... - лесничий вяло махнул рукой и отвернулся. Это был
пожилой человек с темным от загара лицом и рыжими выгоревшими бровями.
. - Но послушайте! - тронул его за плечо Бородин. - Вы же лесничий. Вы же должны
контролировать рубку. Вы и билеты выдаете на деляны. Я сам получал билет от
лесничего...
- Э-э, молодой человек! Вы кто?
- Сейчас корреспондент, а был военным строителем. Сами лес заготавливали.
- Все правильно! - кивнул лесничий. - Для военных у нас рубка сплошная... По
всем правилам. И деляны заставляем зачищать. А вот лесная промышленность другое дело. Они план гонят... Государственный! Чихали они на наши правила с
высокой колокольни.
- Но почему? - повысил голос Бородин.
- Да не горячись ты! - Ирина положила руку ему на колено.
. - Потому... У них госзаказ. И все козыри на руках. А мы вроде на услужении... ответил лесничий.
- А закон? - ввернул Бородин саркастически.
Лесничий передернул сухими обветренными губами, вроде бы усмехнулся:
- Закон что дышло. Куда повернул, туда и вышло.
- Сережа, у них же на все есть разрешения.
- А кто дает такие разрешения, чтобы лес губить?
- Боже мой... Ты как с луны свалился, - Ирина надула губы.
- Вы корреспондент? Вот и возьмитесь за это дело, материал сам в руки просится,
- сказал лесничий.
- Боюсь, что пройдет меж пальцев, как вода, - ответил Бородин.
Самолет пошел на посадку; чуть накренясь на правое крыло, облетел небольшой
пустырь, окруженный тайгой, и резко сбросив скорость, точно проваливаясь в яму
- так что в глотке захолонуло, - нацелился на два невысоких бревенчатых дома,
стоявших на краю аэродрома.
Ирина вцепилась в руку Сергея и ахнула:
- Мы в забор врежемся!
Самолет запрыгал по траве, как кузнечик, сильно заревел мотором и остановился,
точно вкопанный, перед двумя избами.
- Ну и казак! - сказал Бородин пилоту.
Тот оглянулся и озорно подмигнул.
Из дому вышел высокий мужчина в черной рубахе, перехваченной желтым ремнем,
седоватый, но еще по-молодому стройный и жилистый, за ним поспешила, перева
ливаясь, как гусыня, грузная большеголовая женщина в пестреньком фартуке и в
мягких чувяках.
- Здравствуй, Ирочка!
- Здравствуй, Дементьевна!
Женщины обнялись и церемонно расцеловались.
- Опять кино снимать? - спросила Ирину Дементьевна, указав на ее черную
походную сумку с молниями-застежками.
- Какое кино, Дементьевна? Я же из радио, и телевидением немного занимаюсь,
- засмеялась Ирина. - У меня и аппарат маленький, и пленка узкая.
- Что широкая, что узкая - какая разница? Это городские смотрят то кино, то
телевизор. А мы, слава богу, глаза не портим. Наше кино вон - тайга зеленая!
Меж тем перезнакомились и мужчины; попутчик-лесничий снял зеленую фуражку
и оказался лысым; хозяин приветствовал его радушно:
- Василию Семеновичу наше почтение. К обеду угодил - богатым будешь.
- Откуда? - спросил Бородина, протягивая сухую костистую ладонь, и представил
ся: - Николай Осипович Ладынин, здешний лесничий.
Бородин назвался в свою очередь и сказал, что он из газеты «Приморская правда*.
- Раньше все искали правду, а теперь она сама к нам бежит, - усмехнулся хозяин.
- Проходите в избу!
Изба оказалась просторной, с высоким потолком, с русской печью в углу да еще
грубкой посредине; окна на три стороны, все залито солнечным светом, на полу в
переднем углу, перед столом, медвежья шкура, возле кровати тигриная; на сосновых
чистого оструга стенах висели ружья, патронташи, сухие пучки пустырника, мяты,
зверобоя, укропа и каких-то иных незнакомых трав. Бородин вдыхал этот пряный
запах многотравья, стойкий смоляной дух сосновых бревен и почувствовал какое-то
знакомое и давно позабытое ощущение уюта и тихой благодати.
Да, да... Все как в детстве: и божница в переднем углу над Ьтолом - иконы с хорошо
начищенными медными и серебряными окладами, вдоль резного бордюра божницы
белый кружев и синяя лампада в бронзовом стакане; широкие скамьи вдоль стен,
табуретки, стулья... И он неожиданно смутился от странного желания - стать посреди
избы, перекреститься широким отмахом правой кисти!
Полы были некрашеные, но хорошо отмытые, отдраенные голиком до желтизны.
- Какая у вас благодать! - не удержался Бородин, сказал хозяйке, широко улыбаясь.
- Стараемся поелику возможно, - отозвалась та.
- Прошу к столу! - приглашал хозяин. - Что пить будете? Настойку, водку или
медок на голубице?
- Здесь хлестать водку - кощунство, - сказал Бородин. - Не знаю, как другие, а я
буду мед.
- И я ! - подхватила Ирина.
- Милости прошу, - указал хозяин на стол.
Ирину посадили в красный угол, рядом с ней Бородина, лесничие сели рядом на
другую скамью, а свободный проход к столу остался за Дементьевной. Она поставила
на стол графин оранжевой настойки на лимоннике, потом глиняную поставку синей
медовухи, высокие граненые рюмки, тарелки с копченым кабаньим окороком,
зеленый лук, картошку и наконец посреди стола водрузила огромную сковороду с
жареным тайменем.
- Пейте и ешьте на здоровье! - сказала торжественно и, перекрестившись, села за
стол сама.
Бородин с женщинами выпил медовуху, лесничие настойку и дружно навалились
на еду.
- Давно здесь живете? - спросил хозяев Бородин.
- Лесничим с тридцать второго года. А до этого лет двадцать на Амуре ходил.
- Сколько же вам лет?
- Шестьдесят пять, - ответил хозяин.
- Батюшки мои! Вам больше пятидесяти не дашь.
- Пятьдесят лет Дементьевне, - кивнул хозяин на жену. - Я поздно женился.
- Что так?
- Действительную служил, в матросах был. А потом еще восемь лет провоевал.
-Где?
- На германской четыре года, да здесь четыре... До двадцать второго года все
шуровали.
- Он где только не был, - отозвалась Дементьевна. - И у Бойко-Павлова, и у
Тряпицына.
- У анархиста? - удивленно спросил Бородин.
- Да кто их разберет... - отозвался нехотя хозяин. - Буза была. Когда шли в
Николаевск, красными были. А пришли туда - анархистами оказались. Сколько
народу зазря постреляли...
- Почему же? За что? - спросил Бородин.
- Старое зашло, новое заехало. Разве спрашивали тогда - за что стреляют? Больше
все из озорства. Нароd осатанел... Вот и гуляли... Жгли да воровали, да стреляли друг
друга.
/
- Что вы говорите/Николай Осипович! - воскликнула Ирина. - Была же классовая
борьба, понимаете? Рабочий класс восстал против буржуазии.
- Какая была в Николаевске буржуазия? Ну?! Десятка два-три купцов? Дак они по
домам, как тараканы, сидели. Гуляли солдаты, матросы, из работяг которые...
Офицеры тоже поразбежались. Всякому жить хочется... Буза, одним словом.
- Ну, не скажите... А кулаки? - возразила Ирина.
- Хе-хе! Кулаки - дураки... Вон, в тридцать втором году у нас в Толонге под видом
кулаков всю деревню расколошматили... Всех увели! Один пасечник Панфил остался.
- Это что за операция была? - спросил Бородин.
- В колхоз не пошли, - ответил Ладынин.
- Почему? - спросила Ирина.
- А у нас, говорят, и так артель. Какой вам еще нужен колхоз? Представителей из
района посадили в лодки и вывезли их ажно к железной дороге. На реке посты
выставили. Стрелки были будь здоров. Все охотники... Староверы! Народ кремневой.
Два года продержались... А в тридцать втором их застали врасплох. Зашли с другой
стороны - отряд от океана шел. Проводники из ульчей через Большой Перевал по
звериным тропам провели солдат. А у староверов уборочная была. И застали их
врасплох... Ну, да ладно... Поехали! - Николай Осипович опрокинул в рот рюмку,
как выплеснул стакан воды в таз. Только кадык дернулся на бурой жилистой шее.
Потом понюхал ломтик хлеба и сурово поглядел на Бородина. Глаза у него были
небольшие, округлые и светлые, как родниковая водичка, а зрачки темные малень
кие, словно дробинки, и черные брови хмурились, сгоняя в складку кожу на
переносье; он будто прицеливался...
Бородин чокнулся с Ириной, успевшей подмигнуть ему, и выпил похожую на
фиолетовые чернила медовуху, отдающую вяжущим привкусом не то голубицы, не
то черники.
- Я что-то не пойму, - сказал Бородин, заедая медок кабаньим салом. - Если у них
была артель, так почему же их забрали?
- Вы что-нибудь слыхали о тридцатом годе? - спросил Бородина Василий Семе
нович.
- Да, слыхал... кое-что, - после паузы отозвалея Бородин.
Его синие глаза потемнели, и Ирина решила, что разговор этот взволновал
Бородина, хотя он и бровью не повел. Василий Семенович от выпитой водки сделался
красным и заговорил возбужденно:
- Я был привлечен, как районный лесничий, в эту кампанию сплошной коллек
тивизации. Задача была поставлена боевая: к двадцать третьему февраля весь район
загнать в колхоз, и отрапортовать о победе над старым укладом в честь дня Красной
Армии. Загнали! Отрапортовать только не успели. В день Красной Армии начался
бунт. Я был в Петропавловском... Разгромили все колхозные кормушки, растащили
общие семена, лошадей по дворам развели, коров. Председателя, царторга, двух
уполномоченных посадили в кладовую. А я ночью ушел на лыжах в тайгу и отсиделся
на Звонаревом кордоне. Благо ночью пороша выпала, след замело. Не то бы не сидеть
мне теперь за этим столом...
- А что сделали с председателем, с парторгом? - спросила Ирина, тоже возбужден
ная до красноты щек.
-Хотели судить их всем миром. Но не успели... На другой день нагрянул отряд,
этих освободили, а мужиков'- полсела - угнали в неизвестном направлении.
- А в Толонге тоже бунтовали? - с азартом спросила Ирина.
- Те поступили мудрее... - Василий Семенович толкнул граненую рюмку, похожую
на фужер, и сказал хозяину: - Налей!
Выпили еще, помолчали...
- Так в чем же была эта мудрость? - Ирина подалась грудью на стол, не спуская
черных блестящих от возбуждения глаз с Василия Семеновича.
- Кто ваш отец? - не очень дружелюбно переспросил ее Василий Семенович.
- Политрук. Он погиб в войну.
- А в тридцатом году чем занимался?
- Работал в райкоме комсомола.
- А-а, комса! - хмыкнул Василий Семенович. - Боевой народ! А вы, случаем, в
райкоме не работали?
- Нет. Я была педагогом... Теперь вот работаю на радио и в телевидении.
- Педагоги тоже отличились в те времена. Не мы одни, грешные, - сказал скорее
самому себе Василий Семенович, и, достав сигарету, Долго разминал ее пальцами,
задумчиво глядя куда-то в угол.
- И все-таки вы не ответили на мой вопрос: в чем была мудрость староверов из
Толонги?
Василий Семенович затянулся табачным дымом глубоко и азартно, раздувая
ноздри, шумно выдохнул и ответил:
- Они в два счета создали артель, председателем поставили своего коновода
Селивана Трофимовича, а представителей райкома, приехавших возглавлять колхоз,
поблагодарили за совет, посадили в сани и привезли за сто пятьдесят верст на
станцию. Отпустили с миром.
- А что райком? - торопила его Ирина.
- Райком весь перешерстили в марте. Знаете, поди, из истории насчет головокру
жения от успехов? Значит, у всех исполнителей голова закружилась, а у того, кто
отдавал приказ, трезвой да невинной осталась. Мелочь сопатую под суд отдали, а ему
хвалу пели за мудрость. Так вот... и колхозы многие пораспустили. А в Толонге артель
удержалась...
- Так за что же артель раскассировали? - спросил Бородин.
- Эх, молодежь, молодежь! - вздохнул Василий Семенович. - И где вы только
вырастали?
- Там же, где и вы, - угрюмо ответил Бородин.
- Там да не там... Впрочем, и трава растет...
- А конкретнее? Насчет артели! - спросил Бородин.
- Хотите знать? Пожалуйста: только получше запомните - у вас в газете такой
материальчик с руками оторвут, - усмехнулся Василий Семенович. - А раньше и
вместе с головой отрывали.
- Да не пугайте вы нас ради бога, - покривился Бородин. - Мы из пуганых... Тоже
пережили кое-что.
Василий Семенович глянул на него с некоторым удивлением, и встретив этот
цепкий взгляд Бородина, лучезарно улыбнулся:
- Значит, за живое задело? Похвально! Тогда слушайте. В тридцатом году райком
даже похвалили за эту артель. Ну, как же? Толонга считалась охваченной коллектив
ным движением на все сто процентов. Хвалили!.. Да недолго была благодать, как в
песне поется. В тридцать первом году артель сдала хлебозаготовки строго по старым
нормам. И денежный налог внесли за землю по-старому. Им говорят: поскольку вы
артель, с вас теперь не деньги требуются, а излишки хлеба, мяса, масла... А они в
.ответ - излишков у нас нет. Послали комиссию. Та посмотрела и ахнула: какая же
это артель? Коровы и лошади по дворам стоят,.сбруя, телеги, сани - тоже. А те им в
отвел зато сообща работаем... Селивана Трофимовича вызвали в райком: почему
излишки не сдаете? Он им доказал, что хлеба они сдали больше всех в районе...
Отвертелись. На следующий год приказали обобществить скот. Те согласились: вот
только, мол, за зиму скотные дворы построим. Пришла зима - они и топором не
стукнули. По весне весь район в колхоз загнали. А в Толонге скот по дворам стоит,
мужики и в ус не дуют. Вот тут и преподнесли им твердое задание, как единолични
кам: в недельный срок свести весь рабочий скот и коров на общие дворы. А они
заставы на реке выставили. Комиссия едет на лодках с милицией... Стоп! Вороти
назад! Не мешайте работать. Осень подойдет - рассчитаемся. Милиция за наганы, а
у них винтовки, карабины. Силой отвечали на силу. Да, помаялись с ними. В обход
не пойдешь - болота, тайга... А на реке заставы. С востока - Большой Перевал, вечные
ледники. Сунешься - шею сломаешь. Так они и держались до уборочной.
- На что же они рассчитывали? - спросил Бородин. - Ведь это же бунт!
- Думали отделаться, как в тридцатом... Хлебом, скотом. Они богато жили.
- Мужики что дети - народ доверчивый, - вмешался Ладынин. - Думали, попужаюг
да отстанут.
- Как же их взяли? - спросил Бородин.
- А в самую уборочную... Пришла новая директива: хлеб сдать весь, за исключением
семян, по причине засухи в Поволжье... Вот тут и снарядили настоящий боевой отрад,
чтобы сломить саботаж насчет хлебосдачи. Мол, дурной пример Толонги заразитель
ный. И проводники нашлись... Нагрянули от Перевала, с той стороны, откуда не
ожидали. Мужики были на полях, хлеб убирали... Сперва захватили баб и ребятишек.
Мужики сиганули в тайгу, как зайцы. Но человек десять успели вбежать в крайние
избы, схватили карабины, винтовки - и пошла перестрелка. Дольше всех держался в
своем доме Селиван Трофимович с сыном. Сам был в избе, палил в окна. У него так
же вот, как у Николая Осиповича, окна на три стороны. А сын с чердака прикрывал
тыл. Многих они уложили. Те пулемет поставили, станковый. И ударили по крыше.
Убили сына. Селиван Трофимович пулеметчику прямо в лоб попал. Так и не могли
его взять живьем. Двор подпалили гранатой, с крыши сарая огонь перекинулся на
дом. Сгорел мужик.
Ирина как-то присмирела и растерянно посматривала то на рассказчика, то на
Бс
на.
дин часто затягивался сигаретой и чувствовал, как пальцы его подрагивают.
- Значит, всех забрали? - спросил он.
- Да... тех, кто уцелел, - ответил Василий Семенович. - Впрочем, многие ушли в
тайгу и затерялись... Один Панфил остался. Был он на дальней пасеке. И ничего не
слыхал
- Он глухой, как пень, - сказал Николай Осипович.
- Жив этот Панфил? - спросил Бородин.
- Живой! - ответил Николай Осипович. - Он теперь в Толонге живет. Сторожит
на метеостанции.
- Далеко отсюда?
- За два дня добраться можно, - сказал Ладынин.
- А вы не можете подкинуть нас?
- До Черного Яра могу. А там батчиков наймете из удэгейцев и доберетесь за день.
- Спасибо!.. Что из себя представлял этот Селиван Трофимович?
- Да мужик - он и есть мужик, - ответил Ладынин.
- Мужик заметный... Росту вашего, но широк - в два обхвата. И силен... Бывало,
убьет сохатого во мшарах и один выволакивал тушу на берег реки, - с восторгом
говорил Василий Семенович. - Корневой человек. Теперь, брат, таких нет.
- Да, - согласился Николай Осипович. - Народ теперь не то чтобы помельчал, а
квелым каким-то сделался и нечистым на руку. Иной где чего увидит - сопрет. А то
напакостит. Ведь это же надо! По весне бьют медведя. Он худой, шкура никудышная,
а бьют. Даже какой-то писатель по весне медведя ранил, тот и задавил его. Задавил
и сам сдох. Здоровый медведь! По осени пудов на двадцать потянул бы. Лапа вон на
табуретке не поместилась бы.
- Да что там говорить... Теперь в любую пору - где увидят зверя, там и убьют, вмешался Василий Семенович. - Тайга стала бесхозной. Раньше у староверов были
свои угодья, удэгейцы тоже свои имели. Оберегали свои границы и зверя брали с
умом, чтобы не переводить его под корень. А теперь все смешалось... Бьют зверье
кому не лень. Особенно с района наезжают, а то из города.
- А что же надо сделать, чтобы порядок навести? - спросил Бородин.
- Разбить тайгу на таперские участки, закрепить за охотниками... Чтобы каждый
кормился со своего участка. Зверь ведь тоже своих мест держится. И охотник лишнее
не возьмет. Вот и был бы порядок в тайге, как на своих огородах, - рассуждал Николай
Осипович. - А то шастают по тайге все кому не лень... как по колхозной земле.
Бородин вынул блокнот и стал записывать. Лесничие переглянулись.
- Ну, давай по последней! - протянул свою рюмку Василий Семенович. - А то мне
пора ехать.
- Да и молодежи прогуляться надобно, - поддержала его Дементьевна. - Соловья
баснями не кормят. У нас тут есть на что поглядеть...
- Сережа! - словно спохватилась Ирина. - Я же обещала тебе на оморочке
покататься, в протоке!
«Ну и врать ты горазда», - подумал Бородин, но вслух произнес:
- Твое желание для меня закон...
Глава 11
Когда они вышли после обеда на волю, Ирина, наваливаясь грудью ему на руку,
прошептала:
- Я не дойду до реки... Эта голубица подкосила меня... Присядем на сено, вон под
навесом.
На лесной опушке под шатром из корья стоял стожок сена. Они зашли от леса и
присели в тени.
- Какая жуткая история... - сказал Бородин.
- Ты о чем?
- Да эти староверы... Какая отвага! Какое детское простодушие! Боже, чего только
не было в русской жизни?
- Я хочу к тебе на грудь. У меня просто голова не держится на плечах, - лепетала
она, щекоча ему щеку своими волнистыми волосами, от которых пахло все той же
«Белой сиренью».
Он обнял ее за плечи и стал целовать, откидываясь спиной на сено. Она тяжело
перевела дух и засмеялась:
- Я совершенно пьяна!.. Можно, я вздремну у тебя на груди...
- Валяй. Жалко, что ли... Не жестко?
- Какая у тебя сильная грудь... Каменная!
- Костлявая, - засмеялся он.
- Нет, сильная... Ты весь какой-то из витых железных прутьев сплетен...
- А ты Княгиня Мягкая...
- Что?
- У меня есть друг - старый писатель Ванин. Он большой шутник... Ростом с
колокольню. Когда жил за границей, печатал в газетах фельетоны под псевдонимом
- «Княгиня Мягкая».
- Ты даже с эмигрантами знался?
- Почему знался? Я друзей не меняю, как перчатки.
- А женщин?
- Не говори глупости.
- Все-таки, ты не ответил на вопрос: у тебя ведь были женщины?
- Увы!
- Что, совестно ходить в донжуанах?
- Какой я донжуан! Я неудачник...
- Знаем, как вы в шашки плохо играете.
- Ты же хотела вздремнуть.
- Но ты меня растормошил, как спящую красавицу. Теперь берегись! - с этими
словами она крепко обняла его шею и стала жадно покрывать поцелуями его лицо.
- На первый раз довольно! - она оттолкнулась от него и порывисто встала. - Пошли
на реку! Плавать хочу! Загорать хочу!
- А как же насчет оморочки? - спросил он.
- И оморочка там, в затончике. Пошли!
По краю аэродромного поля, заросшего дудником, оранжевыми саранками да
пыреем, они подошли к тихой укромной протоке; на берегах ее были заросли
черемухи, трескуна - дикой амурской сирени и бархата. Под крутым берегом стояла
оморочка - легкая долбленая удэгейская лодочка, привязанная веревкой за кол.
- Стой здесь! Я спущусь один, потом приму тебя на руки, - сказал Бородин.
Ухватившись рукой за ветку трескуна - он знаком был с этим крепким деревом
еще на побережье океана, Бородин оттолкнулся от обрыва и мягко спланировал
прямо в лодку.
- Осторожно! - крикнула Ирина. - Она неустойчивая...
- Деточка! Я на клинкерах ходил, на байдарках, - отозвался Бородин и отпустил
сиреневый сук.
Оморочка заходила под ним ходуном, и ему стоило большого труда, пружиня
ногами, успокоить ее. Отвязав веревку и взяв весло, лежавшее на дне, он сказал
Ирине:
- Иди на ту песчаную отмель! Здесь ты можешь оступиться.
- Сейчас! Я чулки сниму.
Она расстегнула синюю юбку и как-то вышагнула из нее, оставшись в белой
кофточке да в короткой голубой рубашке, обнажавшей ее сильные стройные ноги.
Потом, не стесняясь его, стала отстегивать пояс и снимать чулки... Его ослепили эти
белые бедра, эти округлые пухлые колени с ямочками, эти худые стройные лодыжки...
Он с трудом перевел дыхание и почувствовал, как сильно заколотилось сердце и жар
ударил в голову...
- Я жду тебя, - сказал он и сильно оттолкнулся веслом от берега.
На песчаную косу она прибежала босой и весело сказала, подавая ему руку:
- А может, искупаемся?
- Да я плавки в портфеле оставил...
- И мой купальник в сумке... Ты отвернись! Я разденусь и в воду. А потом • твоя
очередь. Смотри, какая темная вода! Все равно в ней ничего не видно...
Вода, затененная прибрежными деревьями, была и в самом деле темной.
- Добро! - сказал он. - Раздевайся! А я не смотрю. Оморочку на берег вытащу.
Потом разденусь...
Он не успел толком вытянуть оморочку, как за спиной его забултыхали ноги по
воде. Бородин оглянулся: Ирина плыла по-собачьи, бурно колотя ногами.
- Раздевайся! Я не смотрю...
Он нагнал ее у того берега. Она остановилась так, что грудь слегка высвечивало из
воды.
- Ну что, милый? Чудесная вода?.. Правда!
Он взял ее под мышки и легко приподнял из воды; Ирина тихо вскрикнула:
- Ой! Что ты делаешь?..
И, отдаваясь ласкам, обняла Сергея за шею, повисла на нем и крепко обвила
ногами его бедра...
- О, боже! Так... - она не договорила и закрыла глаза.
-Так мы простоим до ночи, - шептал он и дышал ей в ухо.
Потом вынес ее на берег, на горячий песок, тяжело припал на колени, на локти,
чувствуя, как на коленях саднило кожу и как ее упругое податливое тело, прохладное
от речной воды, становилось трепетным и горячим...
Потом они долго лежали, глядя в бездонное небо, которое бывает таким сквозным
и глубоким только когда смотришь на него из ущелья или из темной лесной чащобы;..
- Какой ты сильный!.. - отозвалась наконец Ирина. - У меня спина горит, как
будто наждаком ее надраил.
- А у меня колени... Кажется, я их ободрал...
- Отвернись! Я пойду оденусь.
Они до самой темноты плавали по реке; он греб легко, упоительно и восторгался
белыми бурунами на речных перекатах; волны упруго били в тонкое вибрирующее
днище лодки, и пена с гребней бурунов летела на пловцов.
- Ой! Куда ты правишь, сумасшедший! - ахала Ирина. - Лодку опрокинешь...
- Ну уж это - отойди прочь... как говорят у нас матросы, - он зорко следил за
стрежнем и мощными ударами весла обводил лодку вокруг камней и торчащих из
воды коряжин.
'
Она легла на дно оморочки, головой - на ноги его, и когда подходил перекат закрывала обеими руками лицо. В этом азарте пловца он незаметно увел далеко вниз
оморочку и потом долго подымался вверх, вдоль берега, отталкиваясь шестом от
каменного днища реки.
Уже вызвездило небо и луна поднялась над темной стеной леса, когда пришли они
к Ладыниным. Дементьевна встретила их на крыльце:
- Ай заблудились? - спросила тревожно. - Сам пошел с фонарем на реку,
посигналить, ежели что.
- Ой, Дементьевна! Устали... как на молотьбе... Бывало, в колхоз пошлют... и держат
на току до ночи, - говорила Ирина, припадая на плечо доброй женщине, как ребенок
к матери.
- Эка, устали! Беда невелика. А у меня молочко парное приготовлено. Пейте на
здоровье, да в постель. Чай, завтра день у вас трудный...
Провела в избу. На столе стояла кринка с молоком, лежали лепешки, , с обеда
осталось баранье сало и жареная картошка.
- Ешьте на здоровье! И располагайтесь как дома. Мы со стариком в сенях спим. А .
тут все ваше, - и вышла.
Бородин глянул на широкую двуспальную кровать с хромированными шишечками
- в изголовье лежали хорошо взбитые подушки, перина высилась горой и необъятное
одеяло, пододеяльник в синих цветочках...
. - Не понимаю! - сказал Бородин. - Они нас принимают за мужа и жену?
- Сережа, ну какое это имеет значение в данный момент?
- Дак ведь неудобно... Я, пожалуй, в стог сена пойду. Там и заночую.
- Ты с ума сошел! Там тебя комары заедят. И потом - подумай же обо мне.
- Я тебя не понимаю?
- Конечно! Трудно понять женщину, которая наедине приезжает в тайгу с мужчи
ной. С чужим! Не правда ли? Тебе хочется, чтобы меня считали именно такой
женщиной?
- Но ведь не представляла же ты меня своим мужем.
- Прости... Конечно, мой грех... Дементьевна спросила меня... Ну, я намекнула,
что мы в браке... гражданском...
- Очень мило.
- Ну, Сережа... В конце концов - кому какое дело до нас?
- Вот так бы и сказала ей.
- Не могу. Я им как родная.
- Черт возьми! Но у меня нет желания породниться с ними через тебя.
- Проста! Я виновата, - она отвернулась и всхлипнула...
- Ну ладно, ладно... - Он тронул ее за плечо. - Я не хотел тебя обидеть... Не надо!
Бородину сделалось неловко и тоскливо на душе, и он избегал смотреть на нее,
будто стыдился чего-то. Она быстро утешилась и стала хозяйничать за столом.
- Картошка еще теплая, Сережа... Огурцов соленых принести? У них чудные огурцы
в погребе. И грибочки... Грузди, рыжики. А?
- Как знаешь.
>
Она метнулась в сени, там раздался торопливый женский говор, потом грохнула
наружная дверь, и все смолкло.
«В погреб умотала, - вслух заметал Бородин. - Баба-гром... С неба звездочку
достанет...» И с досадой подумал о себе: «Лопух. Вчера намеревался переиграть ее и
угодил к ней на сковородку, как сонный карась... Да что это я раскис? Или
девственность потерял? Или убудет от меня?.. Не глиняный в конце концов. От слез
не разбухну, не развалюсь».
Он налил из поставки синенькую медовуху в рюмку и выпил. Хорошая ггпука!
Вроде бы и крепости нет, а душу согревает. Ничего, Сергей, держись бодрей!..
Вошла Ирина с двумя тарелками - в одной мелкие огурчики, в другой - грибы.
- Налей по стопке, Сергей Андреич! - радостно сказала, ставя тарелки.
Бородин налил. Выпили.
- Ну... Милый! - она задела вилкой рыжик. - Изволь-ка отведать это лесное чудо.
Я сама солила их по осени. Хорош? А-а! То-то... И не хмурься. Тебя никто не неволит.
Никто...
- Да я и не жалуюсь...
- Вот и отлично... А знаешь что? Давай есть при луне!
Не дожидаясь ответа, она задула лампу, отошла к кровати, мигом сняла кофту,
юбку, чулки - все это бросила на спинку, осталась в одной сорочке, и с распущен
ными волосами, как русалка, в оловянном свете луны присела у окна к столу. Бородин
бросил вилку, расстегнул ворот, будто рубашка давила его, и сказал хрипло:
- Ложись в постель!
- Милый мой! Милый! - она бросилась ему на шею, запрокинула голову и, шумно
дыша, с полураскрытым ртом, так что зубы поблескивали, шептала: - Люблю я тебя,
люблю...
Он поднял ее на руки, уложил в постель и стал торопливо раздеваться.
Окончание следует.
4 «Наш современниц» №2
поэзия
ВЛАДИМИР КОСГРОВ
НАД СМУТОЙ ДУШ ЕВНОЙ
* % *
В патологическом усердии,
В сплошном разоре всей страны
Смешны слова о милосердии,
Слова о совести смешны.
Прощайте, дни, что были праздны,
Прощайте, милые друзья.
Вы есть еще...
Но наши правды
Соединить уже нельзя.
Ведь трещина крутым карьером
Прошла по сердцу и уму.
Но и сейчас, перед барьером,
Я пистолет не подниму,
Чтоб не поставить столб конечный
На той дороге горевой...
Во имя юности беспечной
Убей меня, товарищ мой!
*
*
*
И стал я жить, беспечен и доверчив,
Любил, кутил и плакал наизнос.
Но треснул мир, и обнажилась вечность.
Я вздрогнул и сказал: «Спаси, Христос!»
«Спаси, Христос!» Кругом одна измена,
Пустых словес густые вороха.
Свеченье молока и запах сена
Смешались с третьим криком петуха.
Ликует зверь... Спаситель безутешен,
Но верю, что не отвернется Он,
Все знающий: кто праведен, кто грешен.
Он воронье отгонит от скворешен...
Тяжел твой крест, отец Серапион.
*
*
*
Что за дождь бесконечный, проклятый!
Хоть бы вьюга Москву замела!
Ты сожженной была и распятой,
Но продажной такой не была.
Морозным вздохом белого пиона
Душа уйдет в томительный эфир...
Молитвою отца Серапиона
Я был допущен в этот горький мир.
Дело сделано — ты на панели
Продаешь дочерей и богов,
Ордена, боевые шинели,
И друзей, и заклятых врагов.
Был храм забит — меня крестили в бане,
От бдительного ока хороня.
Теленок пегий теплыми губами
В предбаннике поцеловал меня.
В жутком мареве спирта и мата,
Вавилонского блуда полна,
Перед всеми во всем виновата,
Ты лежишь, растлена, предана.
КОСТРОВ Владимир Андреевич родился в 1935 году. Окончил химический факультет МГУ и Высшие
литературные курсы. Автор многих книг стихотворений и поэм, а также популярных песен. Лауреат
Государственной премии РСФСР. Член Союза писателей. Ж ивет в М оскве.
Не вернуть золотую одежду,
Булки-бублики, санки, ситро.
Знаешь, кто возрождает надежду?
Только нищий с гармошкой в метро.
Ура! Мы этого хотели!
Сбылось! Добились, как смогли, —
Где соловьи и пчелы пели,
Гудят свинцовые шмели.
На мотив его песни протяжной
Про войну, про гусей-лебедей
От толпы гулевой и продажной
Отделяются стайки людей.
Все сожаления напрасны
Там, где акации сплелись.
И , как анчар, сейчас опасны
Платан, чинара, кипарис.
И стоят. Не кричат, не судачат.
Значит, что-то глухое поет,
Значит, что-то отпетое плачет,
Стороною пройти не дает...
Остерегись куста и сада
Или тропинки наугад.
Наверняка там есть засада —
Кинжал, граната, автомат.
Чье-то кроткое — ищет опоры,
Чье-то злое — иные слова.
Сцплтпии1к эти подземные хоры,
Телевизорный город Москва?
Надолго выбрана дорога
Умалишенными впотьмах.
Роз красных будет очень много
На белых неживых телах.
В липкой слизи, в позорной вонище
Что-то доброе — зря впереди...
Песня русская выхода ищет
Из асфальтобетонной груди.
*
*
*
* * *
Полон взгляд тихой боли и страха,
Что тебе я могу обещать?
На пространстве всеобщего краха
Обещаю любить и прощать.
До чего нестерпимо и жестко подуло...
Мы деремся, как свиньи, у тощего бурта.
Не сложить ли в свирель автоматные дула,
Не сыграть ли мелодию русского бунта?
Всей судьбою своей окаянной
Обещаю не прятать лица.
Обещаю любить постоянно,
Обещаю прощать до конца.
Под ракетным прицелом Америк и Азий
Смысл такой:
чтоб тебя провели как мальчишку.
Усмехается в трубку усатый кавказец
И уже поднимает гранитную крышку.
Ты в глазах у меня не седая,
Ты смеешься, беду отводя,
Вся желанная, вся молодая
В тонких линзах из слез и дбждя.
Под мелодией дикой, душевнобольною
Даже в общем названия одни опечатки.
...Ну как явится снова, сверкая бронею,
И пройдет в сапогах
по морозной брусчатке.
Вновь пройдет, загоняя в леса и карьеры,
По делам интендантов,
телам претендентов,
По префектам и мэрам, не знающим меры,
По всему прейскуранту
Страны Президентов.
Прогони эту злость и усталость.
Нас вдвоем и судьбе не избыть.
Все пропало, а сердце осталось,
Обещая прощать и любить.
*
* *
Подкрашена осень сурьмою и медью,
Звенит березняк, на ветру позолочен.
Все ведаешь ты, и поэтому — ведьма.
И я, на прощанье, люблю тебя очень.
И сметая препоны, круша отражденья,
Как подлодки, имея расчетную дальность,
Из глубин подсознанья
всплывут привиденья,
Словно самая грозная наша реальность.
Пусты балюстрады, темны бельведеры,
Но свет не потушен, огонь не погашен.
Ты сильною птицей, не знающей меры,
Ко мне прилетаешь меж шпилей и башен.
До чего нестерпимо и жестко подуло.
Нас, как снежных людей,
заметает метелью.
Не спаять ли опять окаянные дула
И назвать их последнею нашей свирелью?
Над смутой душевной —
сердечной отравой.
Над всем, что пирует, блюет и смеется.
Едва воспаришь ты над дальней заставой,
Уж бедное сердце ликует и бьется.
* * *
Довольно... Все ушло, помимо
И совести, и красоты, —
Тюльпаны алые Памира!
Кавказа красные цветы!
В такие лютые морозы
Я даже вспомнить не могу
Благоуханье крымской розы —
Поля из роз на берегу.
Мираж телефонною сетью раскинут,
И смысл коченеет в последних лохмотьях.
Погаснут экраны, и лифты застынут,
И смолкнут собаки во всех подворотнях.
Срывайся с балкона, стартуй с парапета,
В прощальном объятьи
прильни к изголовью.
Призывно распахнута форточка света
С последней печалью,
с последней любовью.
ПРОЗА
ЛЕОНИД БОРОДИН
БОЖ ЕПОЛЬЕ
ПОВЕСТЬ
у Тютчева — умом Россию не понять. Интересно, а что бы этот
Тютчев посоветовал сегодня ему, Павлу Дмитриевичу Клементьеву, многолет
В спомнилось,
нему члену ЦК КПСС, заведовавшему важнейшим отделом в этой верховной
структуре управления Россией! Но тем и отличается человек культуры от человека
власти. Высказался — и гордо в сторону! Мы, дескать, вещаем, а не ответствуем!
Павел Дмитриевич не обольщался относительно своей культурной ориентирован
ности. Люба частенько изящно щелкала его по носу. Не раз порывался он углубиться
в ту или иную сферу культуры, но всякий раз, обнаружив необъятность этой сферы,
отчаивался, потому что жизнь, увы! коротка, и он не имеет права красть время у того
дела, к которому призван. Еще Надежда приучила его к регулярному чтению, потому
все необходимое из классики было им прочитано и перечитывалось даже без насилия
над собой и с несомненной пользой —-при необходимости мог вести разговор языком
героев Толстого и Тургенева, что и было не однажды подмечено теми, на кого хотел
произвести должное впечатление.
Но люди, щеголявшие своей культурной осведомленностью, раздражали его, это
раздражение он часто фиксировал и бывал недоволен собой. Но позволял себе иметь
некоторые, скажем, нетипичные мнения на сей предмет. К примеру, такое: культура
— это как лес осенью. Красотища! Дух захватывает! Но следующий этап что? Гниение,
распад, умирание. Если бы под таким углом рассмотреть историю, не откроется ли
зловещая закономерность: взрыв культуры — гибель эпохи! Разумеется, ему и в голову
не приходило высказаться подобным образом, но ведь думалось же, черт возьми!
Если же в связи с этим допустить, что нынче мы стоим перед неизбежностью
исторического катаклизма, и если учесть к тому же прогрессию событий, они просто
наступают друг другу на пятки, — то тогда не срабатывает тот признак, который
предполагался из сравнения культуры с осенней природой. Никаким культурным
взрывом не пахнет, если не брать в соображение бредни отдельных интеллигентов.
Скорее, наоборот! Люба, к примеру, не раз говорила о позорном кризисе театра. Ни
одного сколько-нибудь великого имени за последние два десятка лет.
Так, может быть, все-таки не катаклизм, а всего лишь перетасовка? Ах, как важно
это понять! Если перетасовка, то, глядишь, достаточно хорошенько по столу кула
ком...
Прощальный завтрак проходил так, как и был задуман, — без деловых разговоров.
Генерал Захаренко сидел угрюм. В прошлый раз ему так и не дали выговориться
партийные умники, он мог обидеться, потому и оказался за этим столом. Он
единственный, кто пытался возобновить разговор о «преступном штурме армейских
устоев», но никем поддержан не был и теперь сердито шевелил бровями и тыкал
вилкой в салат.
Предисполкома Щукин во всех разговорах этих двух дней в основном соглашался
то с одним, то с другим и лишь однажды, когда Павел Дмитриевич поинтересовался
личностью шефа госбезопасности, вдруг опередил всех и разразился целым моноло
гом.
— По области мотается: Шуршит! Заигрывает с нашими демократами. На телеви
дении доверительные беседы проводит. Вот чует мое сердце, запахнет жареным,
переметнутся наши пггирлицы за милу душу! С них ведь спрос особый...
Эта часть разговора происходила в бассейне, куда один за другим выпадали из
парилки участники вечера, и генерал Захаренко с еще неостывшим оранжевым лицом
хлопнул вдруг ладонью по воде и почти взревел:
— Что это за спрос, интересно! Кто это, интересно, спрашивать будет!
Окончание. Начало в № 1 за 1993 год.
И все же этот старый, по-настоящему боевой генерал, побывавший в свое время
и в Корее и во Вьетнаме, явно обреченный никогда не стать «полным» генералом,
был чрезвычайно симпатичен Павлу Дмитриевичу. Такие с позиций не уходят. Если
уж вспомнить про табель о рангах, то Захаренко был здесь повыше других, но ни
разу ничем не выказал этого. Как и все, он тоже нашел возможность перехватить
Павла Дмитриевича на прогулке по сосновой роще. Поглаживая сверкающую выбритость головы одной рукой, а другой комкая фуражку, слегка набычившись, он
буквально выговорил гостю:
— Тут наши теоретики восторгались, как вы ловко дверью хлопнули, я с моей
колокольни, знаете ли, это весьма по-другому смотрится. Можно и как дезертирство
понять, уж извините за прямоту.
Едва ли от кого другого снес бы подобное Павел Дмитриевич. Тут же воистину
готов был устыдиться, на мгновение словно вычеркнув из памяти всю, стократно
передуманную мотивацию своего главного поступка в жизни. Но быстро собравшись
с мыслями, отвечал генералу так, как он того заслуживал, — серьезно.
— Вопрос стоял таким образом: быть соучастником или не быть. Но если бы это
происходило сегодня, поверьте, я бы увеличил время обдумывания... Вы отсюда
можете только догадываться, насколько сложна обстановка там...
Павел Дмитриевич говорил еще что-то и в итоге заполучил-таки доброжелательный
взгляд и кивок генерала.
Молчаливый характер трапезы подчеркивал значительность мероприятия. Как
специалист по всякого рода совещаниям, Павел Дмитриевич знал, что коэффициент
полезного действия таковых, как правило, оказывается сосредоточенным лишь в
одной части: чаще в середине, реже в начале, еще реже в конце. Заранее предугадать
невозможно. Идет формальная или эмоциональная говорильня, и вдруг по какой-то
странной логике человеческих общений произносится нечто существенное, вокруг
чего все начинают плясать, и, гладишь, вытанцовывается решение проблемы, к
которой еще час назад не знали, как подступиться. Период производительного
общения обычно недолог, люди выдыхаются, переключаются на частности и детали,
а искусство ведущего заключается в том, чтобы по возможности продлил» состояние
эффективной работы, либо, расставив нужные акценты, вовремя закрыть тему?
непременно оставив что-то недоговоренным и недосказанным, выйдя на решение
проблемы, не разжевывать ее до конца, а предоставить такую возможность коллек
тиву и тем самым сразу выявить в нем творческий потенциал.
У всех участников завтрака видел Павел Дмитриевич то самое чувство неудовлет
воренности, когда нечто заявленное тем не менее не сформулировано настолько,
чтобы могло стать руководством к действию. Именно этого он и добивается. Когда
они встретятся в следующий раз, у каждого будут конкретные предложения, очищен
ные от эмоций и многословия.
Он категорически отказался ехать в деревню в чьем-либо сопровождении и тем
более в обкомовской машине. Сошлись на обычном такси, которое было заказано и
прибыло за час до отправления.
Прощался со всеми сердечно. Прощаться тоже надо уметь. Уметь уловить секунду
и одновременно проницательно и Доверительно взглянуть в глаза так, чтобы у
остающегося на мгновение зашлось сердце в радостном трепете. В этой нехитрой
методе нет какого-либо иезуитства, но всего лишь элемент искусства управления,
когда каждый из нужных тебе людей получает как бы знак поощрения, который он
поймет, но никак не сможет похвастаться им или злоупотребить.
Павел Дмитриевич справедливо был доволен собой, поскольку оставил у каждого
из этих четырех возможно нужных ему людей именно jo впечатление, какое* хотел.
Второй секретарь Кондаков будет пребывать в уверенности, что гость в полной
мере оценил ту пользу, какую он способен принести при особых обстоятельствах.
Предисполкома Щукину Павел Дмитриевич сумел дать понять, что преданность и
исполнительность — качества, возможно, скоро востребуемые. Генерал Захаренко
остался при убеждении, что понят человеком «оттуда» как сторонник бескомпромис
сных решений и действий. А редактор партийной газеты Горин не должен сомне
ваться в том, что он во всей пестрой компании один обладает аналитическим умом
и альтернативным мышлением.
Был, однако, некий пустячок, мешающий Павлу Дмитриевичу испытывать полное
удовлетворение ранее им не предусмотренными событиями. Он решительно не знал,
зачем ему, собственно, все это нужно. Его личное поведение, безусловно корректное
во всех деталях, в целом, тем не менее, неприятно отдавало хлестаковщиной. Этот
горький осадок от в общем-то положительных впечатлений вдруг всплыл из тайника
души в тот момент, когда такси из-под шлагбаума выскочило с бетонки на шоссе,
ведущее к городу. Могло бы и настроение испортиться, но искренне радовала скорая
встреча с Артемом, рядом с которым, он был уверен, все как-то встанет на свои места,
и в дальнейших событиях уже не будет ничего такого, что способно омрачить
счастливо задуманное и успешно выполняемое действо — поездку в прошлое с целью
переосмысления настоящего.
Предупрежденный заранее по телефону, Артем уже ждал, стоя на последней
ступеньке гранитной лестницы, над которой нависало стеклобетонное здание гости
ницы с двусмысленным по нынешним временам названием — «Советское Зауралье».
«Пока еще советское», — не вкладывая никакого особого смысла, пробормотал Павел
Дмитриевич, выбираясь из такси, навстречу Артему. Они улыбнулись друг другу, как
добрые давние друзья, почти как родственники. В улыбке молодого не было робости
перед старшим, у старшего — снисходительности к мальчишке. Рукопожатие их не
демонстрировало крепость пальцев, но только взаимоприятное смыкание рук. Лишь
перед такси Артем слегка замешкался, и Павел Дмитриевич решительным жестом
пригласил его к себе на заднее сиденье. Когда тронулись, спросил:
— Ну, как провели эти дни?
— На высшем уровне, — ответил Артем. — Вы что, большой начальник?
— Я ж говорил вам, я пенсионер. Оказалось, что здесь меня знают. А о моей
прошлой... жизни... потом, если захотите, хорошо? Ехать, как мне сказали, три часа.
— Два с половиной, — уточнил, не оборачиваясь, таксист.
Павел Дмитриевич немного опешил. Он забыл о присутствии третьего человека в
машине, к тому же непривычен был сам факт вмешательства в разговор шофера.
Вспомнилось еще, что в отличие от Артема, сделавшего приветственный жест
шоферу, сам с таксистом не поздоровался, увлеченный прощанием с областной
номенклатурой. Желая как-то загладить эту неловкость, Павел Дмитриевич напрягся,
придумывая, о чем бы спросить водителя, придумал и спросил. Тот отвечал благо
желательно и пространно, и ситуация грозила стать необратимой: на повестку дня
выдвигался монолог словоохотливого шофера.
— А знаете, Артем, я помню времена, когда до города приходилось добираться
целый день, а зимой так вообще такое дело не каждому было под силу...
Таксист не стал упорствовать на прежней теме и охотно переключился на проблему
состояния областных дорог.
Конечно, общение с народом, так сказать, тоже было в планах Павла Дмитриевича,
но именно сейчас ему хотелось бы сосредоточиться кое на каких мыслях. Как всегда,
выручил сообразительный Артем.
— Есть предложение слегка подремать, пока дорога хорошая.
Павел Дмитриевич выразил полное согласие с идеей своего юного друга, и они
оба, слегка поерзав, заняли позы, вынудившие таксиста перейти на молчаливый
способ выполнения своей работы.
Удивительно, но задремал. Мелькнули чьи-то лица, как на выцветших фотогра
фиях, обрывки фраз знакомых, но неузнаваемых голосов. С этими образами и
голосами в сознание вкрадывалась странная тревога, словно немедленно нужно было
что-то вспомнить и высказать, чтобы избавиться от беспокойства, обступающего
клочковатым туманом и грозящего удушением.
Наверное, застонал. Когда открыл глаза, встретился с вопрошающим взглядом
Артема.
Прошли, видимо, всего лишь минуты, ехали все по той же улице, впрочем очень
длинной, затем переходящей в тракт на север. Теперь шоссе. Город не узнавался,
потому что не помнился. В своей биографии он его, в сущности, миновал. После
ранения прямо из уезда, минуя губком, он был послан на комсомольскую конферен
цию в Москву. Там он оказался один, стрелянный кулаками, к тому же речь ему в
уезде заготовили деловую и звонкую, произнес он ее громко и пылко, был замечен
и направлен на учебу...
Мерцала и восходила его звезда. Потом, правда, была еще Кубань со взбесивши
мися остатками казачья и роман с комиссаршей Вандой, свирепой по политической
и любовной части. Когда он ей надоел, она отправила его в Ростов по какой-то
надобности, а сама другой ночью была изрубленй в куски вместе со своим немного
численным штабом.
Позднее не раз случалось бывать в неофициальных компаниях своих сверстников,
близнецов по биографии, и никогда не мог понять Павел Дмитриевич восторга
воспоминаний, что овладевал без исключения всеми, и эти обычные — «а по
мнишь...», «а вот тогда-то«.», «а вот там-то...» Ему лично подобные воспоминания
никакой радости не доставляли. Скорее, напротив, он не прочь был бы забыть, если
не все, то многое. Но разве забудешь, например, тот ужас, что охватил его при
известии о гибели Ванды. Он остался жить на земле по прихоти сумасшедшей бабы
—чистая случайность — и вместо того, чтобы быть мертвым, он жив! Где же гарантия,
что по какой-нибудь другой случайности он не умрет, вместо того чтобы жить?
Тогда подлинно соплячий страх надолго поселился в его душе, везде мерещились
коварные случайности, опасные совпадения, таинственные предзнаменования. Тогда
же замерла в беэдвижности и неопределенности звезда его жизни. Оставшийся в
живых один из всего чоновского отрядика, не мог он не чувствовать холодок во
взглядах товарищей. Оказался перед выбором: уклониться или рискнуть. Если бы
уклонился, без сомнения выжил бы. Но что это была бы за жизнь! Назад туда, в
медвежий угол, в деревню, где мужики плевались ему вслед... Или в какой-нибудь
другой дыре... Ужас, что охватывал его при такой мысли, был равен ужасу смерти. И
он изъявил желание возглавить отряд мстителей, что формировался при губкоме. И
возглавил. Когда произносил речь-клятву о мести, глаза его горели и пылали. Люди
думали — ненавистью, и загорались огнем. Но то страх перед смертью изнутри
выталкивал его зрачки из орбит:
Возможно, за правильность выбора был вознагражден судьбой. Банду перехватили
другие. Ему даже не пришлось ни участвовать, ни присутствовать при расстреле.
После рассказывали, что стреляли по ногам и, дав покоряться и накричаться,
докалывали штыками. Это было справедливо. То, что они учинили с Вандой,
требовало справедливости.
Как сподвижник комиссарши, он произносил речь на ее могиле. Страх ушел или
не ушел, но остался стыд за него. На всю жизнь. И когда кто-то по прошествии лет
бахвалился лихостью и дерзостью молодости, никогда не присоединялся, но подо
зревал хвастунов в неискренности, потому что они, кто угодно из них, его ровесников,
— они были такими же, как он, из той же породы, теми же изгибами судьбы
вытолкнутыми из своих медвежьих углов мальчишками-несмышленышами, и не
могло в их судьбах все быть лихо и блистательно.
Да и потом сколько было всего, о чем старался не вспоминать и радовался, что
некому напомнить. Вместо страха смерти был страх за успех, если откровенно, за
карьеру. Разве не случалось, что прятался от риска, пристраивался к сильным,
покидал битых? Чего там! Бывало. Но рядом вперемежку было и другое: дерзость,
инициатива, поиск. И авантюра, наконец.
Вообще молодостью могут кичиться люди, у которых кроме этой молодости ничего
в жизни не было. А главное, ради чего живешь, оно свершается много позже, в то
самое время, когда уже достаточно умен и опытен, чтобы не захлебнуться удачей, но
принять ее как очередной виток жизни, как ее закономерное продолжение. Именно
так с ним и произошло, когда в его жизнь вошла Люба.
С ней теперь предстоит серьезный разговор. Она, его верная жена, впервые
нарушила правило, что установилось само собой при обоюдном согласии, — она
вмешалась в его дела, она подключила к его личным делам посторонних людей, не
понимая всей тонкости сегодняшнего расклада. К счастью, грубой ошибки она не
допустила, московские связи, которыми она воспользовалась, чтобы обеспечить ему
хороший прием на месте, — это и его резервы, но она выявила их, и еще неизвестно,
как все аукнется в случае изменения ситуации.
Нет, конечно, злости на жену не было. Имел место проступок, о котором будет
идти речь... Да ведь уже и соскучился и по жене и по дочери, и вот стыд! По дочери
меньше, чем по жене.
Наверное, совпадение, но появилась Люба, и жизнь Павла Дмитриевича вошла в
спокойное русло. С большим успехом или меньшим, но не было более рывков,
срывов, критических ситуаций. Первые люди государства ценили его добросовест
ность и разумную инициативу. И, наконец, само государство жило нормальной
жизнью, непохожей на другие, но ориентированной на верную цель...
Вспомнился тот седовласый и седоусый призрак, что посетил его перед самым
отъездом. Он наговорил много страшного, но много и верного, и такое вот сочетание
верного и страшного оставило в сознании тяжкое впечатление. Записав по свежей
памяти весь разговор, Павел Дмитриевич просмотрел его еще раз уже во время сборов
в дорогу и решил, что ни сам визит, ни все сказанное посетителем-призраком его ни
к чему не обязывают. То, что было верным в словах гостя, это ему известно и
осмыслено, все же прочее пусть останется в архиве на суд потомков. Во всяком
случае, он не хотел бы повторения этой встречи, да и знал, что ее не будет.
Город остался за спиной. Водитель явно лихачил со скуки, кидая в обгонах машину
с одной полосы на другую. Было непривычно и жутковато. Однако одернуть лихача
не решился. Взглянул на Артема. Он спал, уронив голову на грудь. Не впервой уже
замечал такую странность: во сне мальчишка был чуть менее симпатичен, чем в
жизни. Редко такое бывает. Обычно наоборот. Павел Дмитриевич впервые подумал,
что ничего, собственно, о нем не знает, что, возможно, у него было тяжелое детство,
вот и снится оно и накрывает хорошее лицо тенью и искажает черты. Он немного
старше дочери и мог бы быть сыном... Эта вечная боль — тоска о сыне! Иногда думал,
хоть бы незаконный где объявился, Господи, как был бы счастлив! Тогда махнуть на
все рукой и жить семьей. Его годы, для чего они еще, если не для семьи!
Но туг же тоска схватила за горло, дышать нечем. Нет! Невозможно! Невозможно!
Ведь он привык понимать, что жизнь — это серьезно, что достойно для мужчины
свое короткое пребывание в мире полностью отдать, посвяшгь, истратить на
служение, он же не просто жил, но служил... Служил той эпохе, что совпала с его
пребыванием на свете, и всегда стержнем его понимания себя и мира было убежде
ние, что ему повезло с эпохой, столь великой по замыслу и дерзновенной по
средствам утверждения себя. И что же? Если предположить невозможное, что вот
он, конец, что длина этой многообещающей эпохи всего лишь его собственная жизнь,
тогда это вовсе не историческая эпоха, а фарс, и он — глупая кукла-марионетка в
этом фарсе. Да разве он один! Возможно ли, чтобы с несколькими поколениями была
разыграна такая подлая и пошлая шутка!
Есть же, наконец, имена: Маркс, Ленин...
— Послушайте, — не выдержал Павел Дмитриевич, — нельзя ли чуть поспокойнее
ехать!
— А чо! Можно. Все быстрей просят...
— Мне не нужно быстрей, — отрезал Павел Дмитриевич. — Спасибо.
Шофер, похоже, обиделся, но скорость сбросил и перестал метаться по полосам.
...Если такое возможно, чтобы эпоха оборачивалась фарсом, то и во всей истории
человечества смысла не больше, а это значит, что правомерна любая форма соци
альной активности. Правомерна и моральна. И тот, кто превращает эпоху в фарс,
морален, во всяком случае не более того, кто этому препятствует. Если у истории нет
целевой установки на всеобщее счастье, то всякий прав и имеет право навязывать
обществу все, что ему взбредет в голову, потому что все социальные бреды одинаково
бессмысленны...
Господи! До чего же можно договориться! Вот уж воистину лукавство мысли!
...Какое прекрасное шоссе остроили! А что было?..
Вспомнил о именах? Маркс, Ленин... В этой строчке было еще одно имя. Но его
зачеркнули. С оговоркой или без, но зачеркнули. В этом зачеркивании он сам
принимал участие. И ведь какое имя было! Но смогли. Не означает ли это, что некие
другие столь же просто смогут зачеркнуть и все остальные имена в этой строчке. Вот
и появится этакий лихой и дерзкий крест на эпохе длиной в одну человеческую жизнь.
Но он-то, он прожил эту жизнь всерьез! Кто имеет право ее перечеркнуть! Ведь
она уже заканчивается, его единственная жизнь, и он может не успеть увидеть, чем
все это кончится! Он может умереть, не поняв смысла происходящего!..
Два предыдущих дня, что он провел на обкомовской даче, все, что там происхо
дило, какая же это жалкая возня, постыдная игра в солдатики. И как он позволил
вовлечь себя в эту дурацкую игру! Маленькие, жалкие людишки... Стыдно! Да разве
не важнее сегодня понять тех «первых», кто затеял жестокую и позорную возню у
пирога власти! Только безумцы способны испытывать удовлетворение от разрушения
государства, только сумасшедшие или маньяки. Кто же они, его вчерашние соседи
по кабинетам? Допустим, социализм — зло, капитализм, это известно, — не мед...
Но государственность, она первичней социальных понятий, это же материя социаль
ного бытия. Как можно, пребывая в здравом рассудке, покушаться на основу основ?
Что движет разрушителями? Инстинкт? Расчет? Или глупость!
Павел Дмитриевич срочно начал искать историческую аналогию, но искать ее не
было нужды, она была под рукой. Римская Империя! Разве ж это было историческое
добро? Рабство и прочее... Но на поклонение ее останкам едут со всего света. И он
был там, бродил по галереям Колизея, и дух захватывало от величественности
останков. А как думалось о разрушителях? С омерзением! Да, он помнит, именно так
представилось: налетели, грабят, жгут, топчут, — выродки человеческого рода, не
оставившие после себя ничего, кроме развалин, — это же не его субъективный
приговор. Это приговор истории. Даже простое сопоставление: римляне и итальянцы
— ухмыльнешься, произнося, да и только. И опять же, это не он ухмыляется, но сама
история скорбит по утраченному величию одного из родов человеческих.
Сколько зла и несправедливости было во всяких империях, разве сопоставимо с
чем-либо нынешним, но пирамиды стоят и потрясают глаз, а разве это не конкретный
культурный продукт величия и могущества?
В одном, без сомнения, был прав «кремлевский призрак», когда говорил, что люди
еще затоскуют по утраченному величию, если утрата все-таки состоится. Затоскуют
и поймут, что трусость и слабость двигала теми, кто поднял руку на величественный
замысел, и презрение потомков будет им приговором. Заговор трусов и хлюпиков...
А может, заговор... просто заговор... И не первый... Действительно, а что если все
гораздо проще: исполнение тщательно продуманного плана, то же нашествие варва
ров, варварских разрушительных идей? О, Боже, если бы так! Тогда — пустое.
Заговоры против истории обречены.
«Где это мы уже?» — подумал Павел Дмитриевич, и дрогнуло сердце. Он что-то
узнал. Первое узнавание! Вот оно! Случилось. Районный центр. Бывший уездный.
Еще даже не понял, что узналось, но волнение, которого не ожидал, схватило сердце
и чуть сжало его. Была боль. Реальное болевое ощущение, но... приятное. Появилось
желание продлить его, понаблюдать за ним сознанием, как бы похлопать по плечу,
а если перейдет грань допустимого, волевым актом снять боль...
Сбросив скорость, они продвигались по главной улице бывшего уезда, спотыкаясь
о пешеходов, пересекающих улицу без малейшего внимания к транспорту.
«Что же это такое? — с обидой подумал Павел Дмитриевич. — Полвека прошло, а
городишко каким был, таким и остался». Но присмотревшись и покрутив головой
по сторонам, понял, что прав лишь отчасти. По бокам в разных направлениях
разбегались кварталы пятиэтажек, и лишь эта главная улица, застроенная в начале
века купцами средней руки, сохранилась и резала глаза памятностью чуть ли не
каждого дома.
Поймал себя на том, что хотел бы вообще не узнавать, а лишь по-доброму
удивляться переменам. Однако доброго удивления не получалось. Пятиэтажные
кварталы смотрелись как времянки, а она, эта улица лавочников, купцов и содержа
телей всякого рода заведений давно издохшего режима, словно вызов бросала всему
новому, что обступало ее со всех сторон в безуспешной попытке подмять, перелице
вать, лишить права на вызов.
Вот две девятиэтажки по обеим сторонам вплотную нависли над улицей прошлого,
нависли и даже будто чуть прогнулись вперед, и тень одной из них перекрыла
сверкание здания белого камня, бывшего крестьянского банка, а потом, в двадцатых,
— уездного совета. Дальше магазин-лавка купца... Господи! как же его фамилия, ведь
такая простая, у всех на языке была... Этаж надстроили... Тоже магазины... Дальше
что? Участок? Память не успевала за глазом. Где-то здесь, на этой улице, пьяный,
он в кровь передрался с работягами слепцовского мыловаренного... Вот, вспомнилась
фамилия, — купец Слепцов. В двадцатых его все помнили. Замаливая грехи, чего он
только не понастроил... Справа бывшее реальное — его работа. В революцию пропал,
а сына уже в тридцатых шлепнули за контру.
И храм этот... Ну, надо же!
Павел Дмитриевич ахнул от удивления. Как новенький на горке, с крестами... Храм
Николы... так называли...
После утверждения секретарем ячейки он тогда приехал в уезд получить револьвер.
Соврал, что стрелять умеет, сунул за ремень под шинель, тоже выданную в качестве
положенного обмундирования вместе с блестящими хромовыми сапогами чуть
большего, чем нужно, размера. Оружейник ЧК, кажется, Костей звали, все торопил
ся, подсовывая ему ведомость для росписи. Потом сказал: «Хоть, пошли со мной».
-К у ц а ?
— Увидишь. Там сейчас всем нашим надо быть.
Они почти бежали по улице, локтями придерживая одинаковые револьверы под
одинаковыми ремнями. Как оказалось, все же опоздали. Крестов на храме уже не
было, и лишь на звоннице какие-то парни возились с колоколом.
Там, где по холму с трех сторон храм был обсажен тополями, словно прячась в
оголенных осенью ветвях, толпились люди, в основном женщины, немного мужиков
да старики, да дети, которым все нипочем, они носились по холму, их отгоняли парни
с красными повязками, чтоб не пришибло чем-нибудь падающим. Напротив цент
рального входа стояла другая толпа, те, кого собрали, кого смогли собрать в рабочий
день на мероприятие. Здесь была в основном молодежь района, два гармониста, лихо
расставив ноги, держали наготове блистающие пуговицами гармошки.
Костя-оружейник не стал ни к кому присоединяться, они остались в сторонке под
холмом, ближе к центральному входу. Костя толкнул под руку.
— Нет, ты посмотри, приперся, контра бородатая!
Метрах в двадцати от них стоял поп, черный, почти цыганской масти. Одет он был
как-то хитро, не по-церковному вроде и в то же время не спутаешь, и к нему из той,
большой толпы стали подтягиваться люди, толпа из-под тополей начала медленно
перетекать к попу. Те, у центрального входа, ничего этого не видели.
— Ага, знаешь, что сейчас будет? — сказал Костя. — Сейчас форменная контра
будет. Бабы окружат его, начнут голосить, а он бороду задерет и начнет власть
поносить. Вот хрен ему! .
— Чего хочешь делать?
— А я ему, гаду, сейчас пару вопросиков кину, а как ответит, я его за контррево
люционную пропаганду в общественном месте в чека уволоку, и продержим его суток
пяток...
Павел Дмитриевич отчетливо вспомнил внешность священника. Это теперь —
священник. А тогда, возможно, он и слова такого не знал. Поп — и все. А поп этот
по виду своему не был приходским батюшкой, как иные, но, скорее, этаким воителем
веры Христовой. Он был красив, но то была красота врага, обстоятельство, отягчаю
щее, потому это был не просто враг, но враг опасный.
Костя встал перед попом, что-то сказал. Борода и усы не дрогнули. Не ответил.
Стояли друг против друга. Костя еще что-то сказал. Поп вскинул смоляную бородуметелку, повернулся и пошел прочь. Толпа снова затекла под тополя.
В звоннице не заладилось с колоколом. Был он не шибко большой, втроем запросто
можно было снести его на руках, но суть мероприятия была в ином: колокол должен
быть сброшен. А он возьми да докончи самоубийством! Так кто-то после шутил.
Сорвался, когда его выводили из-под кровли, проломил нижнее перекрытие и застрял
в нем полусферой чугунного зева.
— Вот шпана! — зарычал Костя. — Ничего толком сделать не могут.
Толпа под тополями ахнула, и Павел Дмитриевич помнит, как чуть ли не от этого
общего вздоха толпы слетели с тополей последние, еще не до конца пожухлые
листочки. Это помнят глаза. А душа? Что она помнит? А она помнит, что его вывела
из себя реплика Кости-чекиста. Те, кого он назвал шпаной, были такие же комсо
мольцы, как и он сам, Пашка Клементьев. Обиделся за них и за себя. Ушел, бросив
на оружейника уездного ЧК свирепый взгляд.
И что? Больше ничего? Ну, к примеру, ощущение, что, мол, перегибали?
Вот, вспомнил! Было чувство неловкости, когда подошли к храму, ведь их-то
церковь Покрова, хоть и не в деревне, а на берегу Рассохи промеж трех деревень, но
не только с крестами, но и все происходит там, чего скоро уже не будет, и звон, хоть
и запрещен советом, но будоражит округу по воскресеньям, и топает деревенская
темнота в объятия опиуму и контре. И не опустили глаза от стыда за рабство
душевное, но зыркают злобно, дескать, переписывай, коли на беду тебя грамоте
обучили, плевать нам на твои списки.
Карандаш обламывался под пальцами, когда подчеркивал тех, кто комсомольского
возраста. Ульяну не подчеркивал.
«Однако же изрядный я был сукин сын!» —добродушно усмехнулся про себя Павел
Дмитриевич...
— Мы, никак, на подходе, — сказал Артем, взглянув на часы. Павел Дмитриевич
не заметил, когда свернули с шоссе. Этот поворот с бывшего северного тракта о ц
помнил, но просмотрел и огорчился. С него начинались уже совсем родные места.
—- Родные места, — сказал он вслух. — Здесь был лес...
— При царе Горохе! — охотно откликнулся таксист.
— При царе Горохе... — повторил Павел Дмитриевич. — Видите, Артем, какой я
древний, если леса помню.
Дорога, похоже, была совсем недавно асфальтирована, без обычных выбоин и
отломов по краям асфальтного пласта.
— Здесь росли рыжики...
— Рыжик-пыжик, где ты был? — многозначительно пропел таксист.
— А с приземлением у нас проблем не будет? — спросил Артем.
— С чем?
— Насчет жилья...
— У директора школы остановимся. У него семья на курорте... Наверное, уже
земляника есть... На том берегу Рассохи ее уйма бывало. С погодой нам везет. В это
время чаще дожди.
— Будут вам и дожди! — почему-то с радостью отозвался неутомимый таксист. —
Еще как будут!
— Стой! — вдруг резко и громко скомандовал Павел Дмитриевич. Водитель
дернулся от окрика, взвизгнул тормозами, воткнулся в обочину.
— Что случилось? — спросил не то зло, не то испуганно, развернувшись к
пассажирам.
— Нет... нет...
Павел Дмитриевич сам смутился своего тона.
— Сейчас объезд будет, я пройдусь пешком, а вы, где сосны начнутся, подождете
меня...
— Какие сосны! — завопил таксист.
— Что? Тоже нет?
— Да тут на сто верст ни одной сосны...
— Ну, все равно, объезжайте и ждите.
— В карьер, что ли?
— Какой карьер?
— Какой! Торфяной, какой еще!
— Глубокий?
Павел Дмитриевич был ошарашен сообщением.
— Да нет, но шибко по нему не погуляешь. Грязь, поди, по это самое будет...
— Все равно... — угрюмо и упрямо настаивал Павел Дмитриевич. — Нужно мне.
Артем взглядом попросился сопровождать.
— Нет, посидите здесь, я не надолго... если карьер, не пойду, конечно... посмотрю...
надо...
Не говоря больше ни слова, вылез, весьма резко хлопнул дверцей и, перешагнув
через неглубокую канавку на обочине, решительно направился к зарослям кустар
ника, скрывающим невысокий пологий холм вправо от дороги.
Казалось, был готов ко всему, даже к тому, что не найдет саму деревню на старом
месте, ни одного знакомого дома... но чтобы прекратило свое существование на земле
это место, самое главное место на земле его прошлого, — такое даже в голову не
могло прадти. Если уж говорить о каком-то святом месте...
Святое? Павел Дмитриевич поразился, что в его сознании, оказывается, есть такое
слово, определение, есть, наконец, такое отношение к месту и некоему событию,
случившемуся на этом месте, — это и странно и возмутительно одновременно, и как
еще понимать, если в сознании обнаружено слово «святое» в отношении к месту, где
его убивали! Что за дикая трансформация памяти! Поразительно, какой психологи
ческий выверт вскормился с годами в его душе!
Но ведь с самого начала поезДки жаждал, торопился попасть, оказаться именно
здесь.
Конечно, тут не только когда-то прозвучал выстрел из-за стога сена, в этих же
стожках, иногда даже средь бела дня, сойдясь с разных подходов, катались они с
Ульянкой, дочкой кулака Свешникова. Положим, насчет кулака, — это уже потом
так стало, когда сказано было — кулак! Но натура отца Ульяны точно была кулацкая.
Греб под себя, сколько мог, как зверь вгрызался во всякий клочок земли, и все ему,
бородатому, мало было. Двух сыновей, дочку и жену как волов использовал, сам
загибался и домашних каторгой изводил. Выбился, конечно, хапуга, отстроился
заново, железом крышу покрыл вторым в деревне, долгами треть деревни закабалил,
хитер был, должников за шиворот не тряс, а для пропаганды кулацкой даже
лошаденку на пахоту за так давал безлошадным. Непросто к нему подступиться было.
«Работаю, — орал, брызгая желтой слюной, — потому и имею!» Когда против него
голосовали, как за кулака, все глаза прятали и руки тоже. Долго объяснять пришлось
про его мелкобуржуазную сущность, и один Пашка Клементьев не справился бы с
холуйской темнотой мужичья. Уполномоченный помог, Маркса и Ленина цитиро
вал...
Едва ли была Ульянка шибко красивой. Много было красивей. Да больно гордые...
Ульянка же, считай, сама упала ему в руки. Деревенские девки, какую ни возьми,
крепкие, жилистые, а Ульяна была какая-то мягкая, так бы и мял с вечера до утра!
Но так, чтобы с вечера до утра, ни разу не было. Отец утром зашиб бы. Но все равно,
знали люди про их свиданки. Натыкались на них и здесь, на Божеполье, и в кустах
Рассохи, и не ходи тогда Пашка в комсомольских вожаках да с револьвером, помяли
бы его Свешниковы. Но боялись. Зато мягкий Ульянкин зад твердел от отцовских
вожжей.
Павел Дмитриевич не без труда преодолел заросли и оказался у небольшого холма,
за которым начинался болотистый луг по прозвищу Божеполье. Здесь были лучшие
сенокосные угодья, издавна поделенные между семьями и домами деревни. Передележ происходил каждой весной, но особых свар не случалось, хитро и умно было
продумано мужиками пользование Божьим полем.
Луг был болотист, но без топкости. Лошадь, однако, могла подвернуть ногу. Уже
давно от того места, где Павел Дмитриевич остановил машину, были проложены
тропы напрямую к разным концам деревни. Ехавший верхом объездом не пользо
вался, а, на всякий случай сойдя с коня, пересекал Божеполье, намного сокращая
путь. Дорога же была для подвод, а потом для машин.
Павел Дмитриевич никак не мог решиться сделать всего несколько шагов вперед,
взобраться на холм перед лугом. Он ведь, этот луг, в его памяти, неизбалованной
ностальгией, зафиксировался намертво, как некое достоверное свидетельство право
ты его жизни, провозглашенное однажды выстрелом из-за стога сена, и все, связанное
с этим фактом, не имело права исчезнуть, йо обязано было существовать вечно или
пока он сам или память о нем пребывает в этом мире.
Он тогда возвращался из уезда, в обычном месте свернул с дороги, спешился и
тропинкой двинулся поперек Божеполья. Была середина лета, неделей раньше
закончился первый прокос луга, и стожки-копны уже просушенного сена рядками
уходили к холмам на той стороне луга, где была деревня. Расстегнув рубаху, он шел
не торопясь. На длинном поводке за ним плелся конь, успевая пощипывать на ходу
новую поросль благодатного поля.
Прошел уже больше половины, как из ближайшего стожка полыхнуло...
Все помнится! Ноги как косой перерезало, но попало и коню, он вздыбился, дернул
руку из плеча и словно приподнял над землей. Поводок резанул ладонь и взвился к
небу, а Пашка с криком свалился на землю. На секунду исчезла боль, туман,
застивший глаза, вытек из них, и он увидел бегущего от стожка человека. Ноги снова
в голенях вспыхнули пламенем, но уже все было в порядке с мозгами. Барабан
револьвера прокрутился так, будто и не были в нем задуманы остановки для
самовзвода. Барабан замер, а человек все еще бежал. Потом вдруг упал. Пашка
вскочил на ноги, они оказались на месте, на них, оказывается, можно было стоять,
ими можно было управлять. Боль страшная, но ярость Пашкина — пострашнее. С
ревом дикого кабана кинулся он к упавшему, — вот-вот он поднимется и побежит,
а ноги уже немеют и прогибаются в коленях. Даже не волком, волкодавом упал он
на лежащего без движения врага, схватил сначала за шею, словно придушить хотел,
потом рванул откинувшуюся руку, крутанул к спине неумело, услышал хруст и
почувствовал, что грудь его вся мокрая. Приподнялся рывком. Грудь в крови.
Испугался было, но увидел в спине серого пиджака дырочку крохотную и пятно
вокруг и успокоился разом.
Перевернул и охнул от удивления и злобы. Это был младший брат Ульяны Петро
Свешников. С неба он упал, что ли, подумал, их же всю семью по весне вывезли.
Вернулся, значит, кулацкий выродок! Сопляк!..
С холма от деревни уже бежали мужики.
Сапоги стаскивал и кричал, благо, никто слышать не мог. Свешниковский ублюдок
был мертв, глаза подернулись... Пытался задрать галифе, заорал пуще прежнего.
Разорвал одну гачу, другую. Где, что — не понять, сплошная кровища. Из откинутых
сапог ручейками вытекала кровь. Замутило. Боль же чуть стихла.
К бабке Ряженой его притащили уже в полуобморочном состоянии. Ведьма спицей
ковырнула ему пару дробинок, прошамкала черными губами:
— Шибко много ковырять надо. Истечет. А меня засудют. Везите к фелыиару в
уезд.
Заматывая ему ноги тряпками, бормотала, отводя глаза:
— Одну дробинку на спол-локтя выше, и остался бы ты, парень, на всю жизнь
мерином. Везучий.
Вот тут он и потерял сознание. Думали, что от потери крови, но не так. Просто
он вдруг представил это самое — спол-локтя — и вырубился от ужаса.
Петра Свешникова похоронили, как положено, в добром гробу и крест поставили.
Ни об Ульяне, ни о ком другом из этой семьи Пашка больше никогда ничего не
слышал. В последний раз в копнах он, правда, уверял Ульяну, что через год приедет
и заберет ее, но да кто же в молодости не врал девкам...
Стрелянный кулаками, Пашка Клементьев быстро шел в гору...
А на пустяшный холмик забраться не мог. Приросли ноги к земле. «Сентименталь
ность — свойство старости», — сказал себе сурово Павел Дмитриевич. И взошел.
Он увидел то, к чему приготовился. Так, наверное, будет выглядеть земля после
атомной войны. Так может выглядеть ад.
«Мерзавцы!» — прошептал Павел Дмитриевич и закрыл было глаза, но нет, не
смотреть не мог. Рваная черная яма с черными блюдцами луж от ног его простиралась
до самых холмов на той стороне. Божеполья не было. Кто-то подлый и могущест
венный подсмотрел его память и осквернил, стер с лица земли то единственное место
на ней, что было и смыслом и оправданием всей его жизни. Сама по себе вызрела
странная фраза: «Это моя могила». Мысль, конечно, была глупая, точнее, несуразная,
но чувство пребывания на кладбище усиливалось с каждой следующей минутой.
«Вернуться? Дальше мне незачем ехать. Что мне эта деревня без Божеполья? Без
него она ничего не стоит и ничего не значит для меня».
Пустота входила в душу, душа сжималась и безмолвно корчилась в судорогах.
«Жизнь из меня уходит, что ли?» — подумал. В ногах тяжесть. Осмотрелся, присел
на траву.
Ну, не глупость ли? Сколько этого торфа отсюда выкачали? Несколько тысяч тонн?
И кладбище! А поле могло кормить тысячу лет. Боже,* какие бездари и тупицы!
Что ж в итоге получается? Из его биографии исчез факт — основание, а все прочее,
все, что было после, виделось как предлинная анкета с вопросами-ловушками, и на
все надо ответить заново, да так, чтобы все сошлось над одним знаменателем...
«Чушь! Что это со мной! — возмутился Павел Дмитриевич. — Ну, выскребли этот
луг в три квадратных километра. Появится умный хозяин, разровняет, засыпет — и
живи! Чушь! Просто прихоть взыграла. Ведь как себе представлял: пойду по полю,
тут то-то было, там — то-то, встрепенется душа, вернусь в машину довольный и
умиротворенный. А тут на тебе! Нет на земле твоего заповедного места, откуда в
жизнь попер нахрапом. Нет — и все! Чушь!»
Павел Дмитриевич уже поднимался, постанывая от ломоты в ногах, и тут его
подхватили и выпрямили две сильные руки.
— Что случилось?
В глазах парня была подлинная тревога. Взглянув в эти глаза, Павел Дмитриевич
понял, что все его волнения — пустое, что в душе этого парня взрастает Божеполье
несоизмеримых размеров с нынче утраченным, и в нем, в таких, как он, в его
поколении — смысл и оправдание Пашки Клементьева. Вот тут-то бы и не грех
прослезиться, но не умел Павел Дмитриевич пускать слезу и презирал слезоточивых
мужиков.
9
После того как широкомордые крысы в шляпах перехватили у поезда моего
старикана, я целых два дня расслаблялся. А уж условия для расслабления мне
предоставили идеальные, я даже не подозревал, что в такой глухомани существуют
подобные гостиницы! В номере: спальня с двумя кроватями, гостиная с телевизором,
холодильником и набором всяческой посуды, ванная отдельно, туалет отдельно, —
и это все для одного человека. Днем я отсыпался, а вечером, возмущенный наличием
двух кроватей, подхватил двух девиц и просадил такую уйму денег, что теперь
придется учитывать каждый истраченный рубль. Я, конечно, востребую возмещение
убытков с Жоржа, я же четверо суток добросовестно работал комсомольцем, тут
только один моральный ущерб чего стоит! Тем более что не Жорж монету выложит,
а куколка-жена моего подопечного. А с них не убудет!
Одна из двух, что я загреб в номер, узнала меня и от радости чуть не обмочилась.
Знаю я этих ритмичных идиоток — будешь петь про Освенцим или Колыму, а они
будут подпрыгивать, хлопать ладошками над головой и визжать, потому что извилины
у них выпрямились вместе с ногами. Но вот штука! Убери их из зала, и можно
провалиться. Куражу они способствуют именно своим чистосердечным идиотизмом.
Ее подружка была такая же. Но зачем мне другие? Утром я конспиративно спустил
их на лифте и из-за угла наблюдал, с каким вызывающим достоинством каждая из
них протопала мимо дежурного администратора.
Второй день я шатался по городу, посмотрел боевик и рано завалился спать, чтобы
утром следующего дня встать паинькой, который очень любит таскать чемоданы
пенсионерам союзного значения.
В поезде ехавший в общем-то смирно, в машине старикан мой начал дергаться. За
окном «малая родина». Я даже малость переполошился, когда он вполз на какой-то
бугор и застрял там.
«Здесь было поле, — сказал он, когда я до него добрался, —*здесь в меня стреляли
кулаки».
Тут я чуть было не оплошал. Эта наша вечная привычка хохмить по всякому поводу
чуть не подвела меня. «Не шибкие, видать, мужички были, если так хреново
стреляли». Нет, конечно, я этого не сказал, но хорошо, что он не смотрел на меня в
этот момент, потому что хохма явно была нарисована на моей морде.
Когда приехали в деревню, он искал свой бывший дом и, как мне показалось,
обрадовался, что его дома нет, а на его месте облупленная трехэтажка. Потом тыкал
пальцем то влево, то вправо, демонстрировал мне свою память, фамилии разные
называл, и сколько у них было детей, коров и лошадей. На один дом нахмурился и
заткнулся. Я человек воспитанный и деликатный, уточнять причину хмурости не
стал. Может, в нем жил кто-то из тех кулаков, которые стрелять не умели.
Еще в поезде, когда после некоторого размышления я согласился поехать в его
деревню и там с его помощью превратиться в пашущего вола, убедил я тогда
старикана попридержать в тайне мое намерение, мол, присмотрюсь несколько
деньков, поищу, где бы участок пожирней выклянчить, с народом потолкую, ведь
может так случиться, что народ не поймет моего самопожертвования или поймет
неправильно: это же бывает очень даже больно, когда тебя неправильно понимают,
особенно если сначала по голове, а потом ногами. Я же собирался ни больше ни
меньше, — показать советскому трудовому крестьянству, как нужно работать, чтоб
тебя начальство любило.
Когда он только собрался представить меня директору местной школы, в чьем доме
мы должны были поселиться, тот, желая подмазать знаменитому гостю, залопотал
радостно, пожирая меня влюбленными глазами:
— А это, я понимаю, сынок ваш!
Какая хохма вертелась у меня на языке! Но был в форме, смутился, как положено
хорошо воспитанному молодому человеку, и смущением своим предложил названому
папаше самому рассеять недоразумение.
— К сожалению, нет, — ответил «папаша», — это мой дорожный попутчик, у нас
с ним есть кое-какие планы сугубо личного характера.
Ничуть не уменьшив влюбленности, директор школы страстно пожал мне руку,
сказал, что меня он тоже очень рад принять в своем доме и если чем полезен может
быть, то весь к моим услугам.
А в общем, он ничего мужик, Сергей Ильич. Директор он не типичный, а может
быть, типично деревенский. Я так и представляю, как он на очередной общешколь
ной линейке, посвященной красной дате, произносит выученную наизусть речугу и,
поставив после нее нужный восклицательный знак, вытерев пот со лба и превратив
шись опять в человека, говорит с отеческой строгостью: «А еще хочу сказать, что
Иванов с пятого «Б» опять оторвал крышку от парты, и за такое безобразие пусть
его отец придет и собственными трудовыми руками починит парту и покрасит пусть
сам откуда хочет, потому что последнее ведро краски, что осталось после космети
ческого ремонта, бывший завхоз Мухрышкин обменял на бутыль технического
спирта, от чего и помер в муках и раскаянии, а по смете у нас на сегодняшний день
одни нули».
Еще на улице, у крыльца, когда увидел поленницу дров, подумал, что он математик,
и угадал. Только человек математического склада ума мог сложить такую поленницу,
не в ряд стенкой, а круглой башней не только точных геометрических очертаний, но
полешко к полешку, словно они все одного размера в длину и толщину. Красиво!
Дом большой, но как было объяснено, зимой использовалась только половина,
потому что никаких дров не хватит...
Нас с паханом поселил в двух смежных зимних комнатах, где по необходимости
можно было подтопить русскую печь, разделявшую наши с паханом апартаменты.
В первые же часы нашего пребывания в гостеприимном доме Сергея Ильича я
оказался свидетелем превеселой сцены, когда уже уселись за стол для приветствен
ного чаепития. С полчаса вопросы-ответы, так, ни о чем серьезном. Но вижу, мнется
наш директор, глазки свои добрые туда-сюда, что, мол, с державой нашей творится
и куда идем...
Мой со скорбной рожей отвечает, дескать, трудные времена настали, ошибки были,
а нехорошие да безответственные люди воспользовались и нагнетают, и если не
одумаются вовремя, большой беде быть для державы. А Сергей Ильич поддакивает,
вот, мол, и до нас докатилось, молодые учителя приехали, на программы плюют, там, *
в программах, конечно, чепухи много, но если каждый на свой лад все перетолко
вывать будет, тоща что с учебным процессом... и в коллективе разлад...
Глазками снова туда-сюда, бац-бац... Тут вот звонили из области, чтоб собрание
при школе провести про коллективизацию, чтоб вы там, так сказать, поделились, да
вот опасение имеется, что кое-кто из молодых заершиться может... Про жизнь-то что
они знают, нынешние молодые, а говорят иногда, как указкой по голове колотят...
Историчка-девчонка о Павлике Морозове такое... В общем, как насчет собрания?
Смотрю, у моего пахана губы как у покойника и в руках ложка с вареньем мелкой
дрожью, и сам весь такой вертикальный... Никаких торжеств, говорит, это самодея
тельность обкома, я и не собирался, а цель поездки — по родине истосковался... и
вообще безобразие...
f
Обрадованный директор руками замахал, да нет, мол, это только частично кто-то
чего-то не поймет, а он лично просто счастлив... Кончилось тем, что пахан опрокинул-таки ложку с вареньем на цветастую скатерть (я все ждал, когда это случится!),
сник, сгорбился и попросился отдохнуть после утомительной дороги. Директор готов
был на руках отнести своего гостя в спальню, так радовался, что не придется
произносить речь о ликвидации кулачества как класса. Пахан удалился, не взглянув
в мою сторону, и мне даже стало чуть жалко его. Где-то читал, что нельзя возвра
щаться на родину побежденным. Года три назад ему бы ковровые дорожки выстелили
по всей деревне и поле кулацкое садами засадили. А тут прибыл, и на тебе! Ни хлеба
с солью, ни речей торжественных, и как я понял, даже пионерского галстука на шею
не будет!
Вот и задумаешься, до чего ж рискованная штука жизнь, и как изловчиться, чтоб
под самый конец не обгадиться! Когда-нибудь я всерьез подумаю об этом. Сейчас,
к примеру, я тоже носа не сунул бы в свою деревню, потому что битый. Не жизнью
битый, глупым случаем, но родина не признает смягчающих обстоятельств. И у моего
старикана, похоже, все еще впереди в этом смысле. На что рассчитывал, спрашива
ется? Наверное, у этих партийных зубров мозги настолько прокисли, что реальный
мир они уже не воспринимают в подлинности, а только под марксистским сиропом:
кинул ложечку, разболтал — порозовело, еще ложечку, — вот теперь красно, значит,
прекрасно!
Я изъявил желание прогуляться по деревне и прогулялся.
И без того знал, а Сейчас уверился, что я бы тут и месяца не прожил. Дальние
улочки еще ничего, зеленые, смотрятся, но в центре! Бессмысленная площадь, по
которой носятся какие-то машины и мотоциклы, пыль не оседает, а висит в воздухе
громадными полотнищами и колышется, заглатывает, обволакивает... Не только на
зубах песок, будто стекло жеваное, но даже за ушами. Мерзкие здания цвета
общественных туалетов, вонючая столовая, полная мух, нелепо громадный Дом
культуры, — и надо же такое название придумать! Но самое страшное — люди! Они
все какие-то одинаковые, толстые алые женщины, и наоборот, длинные худые и тоже
злые мужики. Прошел деревню из конца в конец, ни одной симпатичной мордашки.
Может, попрятались и, как в Москве, к вечеру повылезут? Только откуда им
вылезать?
Зря я только что пожалел своего пахана. Сволочь! Он же хочет, чтобы я здесь жил,
чтоб я с утра до вечера вкалывал, потом, подгибаясь в коленках, брел в эту вонючую,
мухосранскую столовую еще полчаса работать челюстями, пережевывая кусок коровы
— ровесницы Октября, и запивал его компотом, разбавленным ополосками, потом
— программа «Время» и сон для восстановления сил к следующему трудовому
подвигу. Он верит, что я на это способен, считает меня полным ослом! За кого же
они, гады, держат нас! Как же нужно презирать народ, чтобы превращать его в
рабочий скот и при этом заставлять чувствовать себя самыми счастливыми в мире!
Я буду пахать, он меня будет стричь, как барана, при этом любить меня и прославлять
через прессу-проститутку, чтоб, глядя на меня, какой-нибудь другой баран сказал
радостно «бе» и помчался ко мне в помощники. Да я скорее 1рабить пойлу честных
богатеньких советских граждан, чем лезть в это ярмо на потеху, партийных шляпоносцев!
Злой как собака добрался я до директорского дома и увидел на крыльце старика.
Был он при костюме и при кирзовых сапогах, в белой рубашке... только что без
галстука. От ветра жидкие волосенки на его голове топорщились в разные стороны,
усы, тоже негустой посадки, свисали на губы и шевелились при выдохе. Деды бывают
симпатичными. Этот симпатичным не был.
Когда от калитки полисадника я направился к крыльцу, он, сидевший на середине
верхней ступеньки, сдвинулся к краю, при этом смотрел на меня так, что просто
взять и пройти мимо было невозможно. Я поздоровался. Он ответил. И продолжал
пялиться на меня. Я сел на ступеньку с другого края.
— Что-то я тебя не знаю?
Голос его не соответствовал внешней дряхлости. Не ожидалось услышать такой
низкий тембр. Я развел руками.
— Совпадение. Я вас тоже не знаю.
Смех его походил на кашель.
— Ты не с этим приехал? — кивнул головой на дверь.
— С ним.
— Охранник его, что ли?
— Похож?
— Не. Хиловат.
— А может, я обучен чему.
— Как по молодости, так он бы тебя с обученностью пополам сломал бы и не
утомился. Щас старик, конечно, на два года старше меня.
— Знали его?
— А ты, случаем не сын али внук?
Забеспокоился.
— Просто вместе ехали.
— Значит, охранник, — успокоился дед.
Я его разубеждать не стал. Прав ведь. И уж наверняка поумнее своего приятеля
молодости. Скажи я ему, что приехал сюда, за тридевять земель, чтобы ярмо одеть
на шею, не поверит. Только партийному долболобу можно всучить такую гнилую
легенду.
Дед зашевелил усами, забормотал.
— ...посчитал нынче, больше полета годов прошло. Полета годов!
Покачал головой, посмотрел на меня, дескать, понимаю ли, что такое полета годов.
Я не понимал, я только знал, что такое бывает. Я не обязан понимать чужой вздох
о жизни. Даже уверен, что такое не нужно понимать, что это опасно, как трупный
яд, говорят, есть такой. У меня задача более сложная — понять свои двадцать, понять
правильно и принять одно единственно правильное решение относительно двадцать
первого года. Если не промахнусь, потом всегда смогу возвращаться куда угодно, и
никто не будет прятать глаза при встрече со мной.
Дед странно разговаривает. Начало фразы у него произносится где-то в горле,
оттого одно бурчание, и только потом слова.
— ...в войну, понятное дело. А сейчас-то чего?
— Что? — переспросил я.
— От кого охранять-то?
Так уж мне хотелось сказать — от народа, — может, и понят бы дед, наверное,
понял бы. И отстал. А если бы я был «девяткой», как бы я ответил такому вот
дотошному, чтоб ничего не сказать, но и ответить?
— Ну, мало ли что может быть.
Сказал и пришел в восторг от того, как это здорово у меня получилось. Но дед не
успокоился.
— С каждым что-то может быть. Но понимай так, что с каждым пусть, а с кем-то
никак.
Захотелось повыпендриваться.
— Вас как зовут?
— Меня-то? Михаил Иваныч я. Будко моя фамилия. А тебя?
— А меня зовут Артем. Должен сказать вам, Михаил Иванович, что у вас глубокое
демократическое понимание социальных процессов.
Он отвернулся от меня, достал блестящий портсигар с тремя охотниками на
крышке, вынул папиросину «Беломор», неторопливо убрал портсигар, поискал
спички по карманам, нашел, закурил, выпустил дым в другую от меня сторону. В
горле у него снова забурчало.
— ...и кто только вас таких умных рожает. Раньше худо мужику, выпил да поблевал.
Худо, глядишь, ушло. А теперь, не пьют — говорят, пьют — говорят, не поймешь, то
ли говорит, то ли блюет.
Золотой дед! Я б с таким до Сахалина ехал. А еще несимпатичным показался! Пока
подумывал, как бы нам продлить общение, к калитке подкатила «Нива», из нее
вылезли три мужика в том же параде, что и дед: сапоги, костюм, но рубашка с
галстуком. Когда они подошли к крыльцу, дед уже стоял в стороне, но все трое
обратили на него внимание. Тот, что шел первым, спросил:
— Михаил Иваныч, ты что здесь?
Дед вскинул голову, ответил басом, с достоинством:
— Да вот, Пашку Клементьева посмотреть хочу. Да, похоже, дрыхнет еще.
Трое стояли и смотрели на деда. Потом тот же как-то не слишком уверенно
подошел к нему.
— Ты знал его, Михаил Иваныч? Но... время-то прошло сколько...
— Не переживай, — спокойно ответил дед, — приставать к нему не собираюсь. Он,
же ко мне не придет. А пойми то, что на теперешний день из мужиков деревни на
земле только и остались, что я да он, а другие все в земле, кто где. Вот и сообрази.
Двое нас. И не боись, захочет разговору, поговорим. Но смотреть я его должен.
Тот обрадованно закивал.
— Да, конечно! Конечно! С нами пойдешь или как?
— Да говорю же, дрыхнет.
— Сергей Ильич звонил, что встал уже. С нами?
— Чего мне с вами. Тут подожду.
Теперь все трое смотрели на меня.
— Охранник евонный, — буркнул дед.
Ко мне потянулись руки.
— Директор совхоза Новожилов Василий Анатольевич. А это наш председатель
сельсовета...
— Не охранник я. Уже объяснял ему. Просто приехали вместе.
— Ну, чего ж, понятно, — радостно закивал председатель сельсовета, многозначи
тельно сжимая мне пальцы. Третий был, конечно, парторг. Ни один из троих мне не
поверил. И эти умнее моего пахана.
Протерев сапоги, они гуськом вошли в дом. Я снова уселся на крыльце. Дед тоже
подошел и пристроился с другого края. Ко мне он больше интереса не проявлял.
Сидел молча, сосал потухшую папиросу. Зато меня зуд одолевал капнуть слегка
скипидарчику, чтоб зашипело...
— Михаил Иваныч, а что, гордились вы, поди, что ваш земляк так высоко
пробился?
В мою сторону не посмотрел. Забурчал:
— ...не успели. Только возгордились, как его ругать начали.
— А чего ж раныпе-то?
— Раньше, брат, не до йего было, а сам не объявлялся.
— Здесь кулаки в него стреляли, да?
Дед затолкал папиросу в спичечный коробок.
— Стреляли. Было дело. Надоел ты мне, охранник. Твое дело молчать да смотреть
в оба, а ты кудыхчишь сидишь.
— И то верно! Буду в оба смотреть!
Через некоторое время из сенных дверей, пятясь и раскланиваясь, выкатилось все
совхозное начальство. За ними вышел мой подопечный. На крыльце, с которого мы
с дедом поспешно смотались, они еще трясли друг другу руки, друг друга заверяли
во взаимном удовольствии встречи. Мой пошел проводить их до калитки. Когда
возвращался, заметил деда. Это надо было видеть!
Злость на пахана чуть не выдавила мне мозги из затылка. Стояли рядом два
человека, один лишь на два года старше другого, но тот, как раз старший, выглядел
мужчиной с нормальным цветом лица, с вполне нормальными руками, прямой, как
столб, а второй, младший, тоже ведь не хлюпик, в сравнении с тем — развалина;
лицо цвета урюка, с костлявыми скрюченными пальцами, — вот таким стал бы и я,
если б не туфту гнал, а действительно пошел пахать... И ведь какая сволочь! Сам из
деревни сбежал и выиграл же! Вот они, оба рядом!
Мой, наконец, качнулся, сказал тихо:
— Будко, что ль, Михаил?
— Он, — ответил дед, не отводя глаз.
Мой подошел ближе. Лица я его не видел, но фигура, она тоже много может сказать.
Каким-то странным образом то ли присел, то ли втянулся в живот, плечи обвисли,
ах, если бы еще и морду видеть! «Я тоже старенький и дряхлый!» — вот что хотел он
сказать другу своей молодости. Стыдно стало? Прикидывался?
А дед? Никогда мне не забыть и никогда до конца не понять, что было на его лице.
Можно попытаться перечислить: сначала ошарашенность, потом, пожалуй, зависть,
может быть, стыд, но не уверен. Но в обвислых усах, провалиться мне, была еще и
гордость, даже что-то вроде вызова, — казалось, что выражение его лица меняется
со скоростью кинокадра. Только что точно видел гордость, а вот уже и наоборот,
что-то лакейское промелькнуло. Что и говорить, не простой этот дед, да и бывают
ли простые, если вот так присмотреться к каждому, особенно когда он перед кривым
зеркалом...
— А Степка Горбунов что?
— Откуда знашь про него?
— Так писали же мне...
— Учителка? В город сбежала. А Степка помер в прошлом годе на Покров.
— А еще кто-нибудь?..
Дед отвел глаза. Вздохнул.
— Пойдем, посидим, что ли? — сказал мой робко.
— Посидим, — согласился дед.
В дверях никто из них не хотел проходить первым, они дурацки топтались друг
перед другом, потом мой чуть ли не силой протолкнул деда в дверь. Страсть как
хотелось послушать их разговор. Я заскочил в дом, будто воды попить, и подслушалтаки пару отличных фраз. Мой спросил: «Как жили-то тут?» Ну, можно ли задать
вопрос глупее! А дед ответил: «Как ты приказал, так и жили». Как это было сказано!
Это надо было слышать!
Я погрохотал ковшиком по ведру и вышел. Снова решил поболтаться по деревне.
Пошел к реке. Посидел с мальчишками, они вылавливали какую-то мелочь, но были
серьезны и деловиты, как труженики рыболовецкой артели. Мне стало тоскливо.
Когда возвращался, уже ближе к вечеру, вообще напала сентиментальность и деревня
не раздражала, а было даже что-то вроде зависти, — это когда человек завидует
чему-то, что живет дольше его, дереву, например, — такая бесполезная зависть может
быть очень даже искренней, ведь местами не поменяешься... Конечно, думал, хорошо
бы, например, взять и вырастить сад там, где его никогда не было, или посадить
дубовую рощу. Но это одно дело на всю жизнь. На всю, положим, мою жизнь, которая
когда-то началась и когда-то кончится. Одно дело! А хочется много и разного. Будь
жизнь подлиннее, хотя бы лет полтараста, можно было бы лет тридцать или сорок
отдать варианту с землей. В принципе это же интересно: затыкаешь в землю сущую
кроху, поливаешь водичкой, а из земли появляется что-то совсем другое, но именно
то, что тебе нужно. В общем, это даже чудо, когда из пустой и мертвой земли
появляется штука, которая живет. Когда вижу огромное дерево, так хочется раскопать
корни, чтобы увидеть то место, где из мертвого начинается живое, и как это чудо
получается.
Они, жители деревни, ежегодные творцы такого.чуда, подобных мыслей, наверное,
не имеют. Кинул картошку — выросла картошка. А мне кажется, если б жил на земле,
сколько жил, столько и удивлялся бы.
А если по-другому посмотреть, в самом факте жизни есть какое-то тупое упрям
ство. Жить — во что бы то ни стало. А почему, собственно, обязательно нужно жить?
И ведь очень часто за счет жизни другого. Не будь этого жизненного упрямства, не
было бы уничтожения себе подобных. Но если так, то как будет все это выглядеть?
Положим, некое первое живое, столкнувшись с другим, уступило и умерло. Второе
умерло, уступив третьему, — ясно же, сплошная цепь смерти! Значит, уступчивость,
доброта — это путь самоуничтожения мира! А чтобы жизнь сохранилась хоть где-то,
5 «Наш современник» №2
65
одному живому нужно убить второе, третье и еще сколько-то, и отвоевать простран
ство для жизни? Если мне не отказывает память, я сейчас только что изобрел
дарвинизм! То ли я гигант, то ли Дарвин не очень!
Но вот насчет сада или дубовой рощи, те, кто их сажали, ведь не считали же они
себя бессмертными. Или они жизнь понимали не так, как мы? Или к смерти
относились по-другому?
А в доме директора школы меня ждал сюрприз. По комнатам носилось длинноно
гое существо в вельветовых брюках, в розовой кофточке и в тапочках фантастического
расшива. Уже в дверях я услышал ее звенящий голосок.
— Как тебе не стыдно, папка, у тебя же везде пыль! И какие ты простыни достал!
Ты хоть соображаешь, какие ты простыни достал?
Сергей Ильич перехватил дочку где-то между комнатами и за руку подвел ко мне.
— А это Артем. Я тебе говорил.
— Привет! — махнула она мне ресницами и вдруг замерла напротив меня,
расплываясь в идиотской улыбке.
— Ой! Я же вас знаю!
Мне повезло. Я стоял в этот момент так, что ни ее отец, ни пахан мой, чего-то
торчавший в кухне, не могли видеть моего лица. И я со своим лицом проделал такое,
что ее длиннущие брови от ушей стянулись к переносице.
— Он из Москвы, и потому знать ты его не можешь, а у нас впервые. Это дочка
моя Иринка, студентка, только что из города примчалась, и вот видите, разнос мне
устраивает.
Девчонка, кажется, поняла мою дикую мимику, но стояла и пялилась на меня,
точно я Карлсон или Чебурашка.
— А еще она у меня отлично готовит, жаловаться не будете...
— Ты лучше скажи, — прервала она его, — чем ты тут их кормил? Салатами, поди?
— Ну почему же! Щи у меня, по-моему, неплохо получились, что скажете, Артем?
Я сказал, что щи были нормальные, и, будто вспомнив о чем-то, выскочил в сени,
успев подмигнуть девчонке. Минуты через две она объявилась на крыльце. Я припер
ее к двери, подставил ей палец ко лбу и сказал голосом трагического актера:
—*Проболтаешься, придушу, как Дездемону!
— Невинна я, о господин мой! — пропищала она и сразу мне понравилась.
— Это же надо! Папка новый телек купил, а старый я в общагу увезла. И только
на прошлой неделе смотрели вас, а вы здесь!
— Врешь. Я последний раз в программе был полгода назад.
Она вся затрепыхалась.
— Чего говорите, сейчас скажу, ну да, в ту среду мы смотрели!
— Может, повтор?
— Валька с Наташкой просто легли, как вы им понравились!
— А тебе?
— А мне не очень. Я не типичная, не волнуйтесь. А чего это вы здесь? И волосы
обстригли. Все вас за охранника считают.
— Подробности письмом. Хорошо?
— Нет, ну надо же! У меня в гостях сам Артем...
— Стоп! Дыши ровнее! Топай в дом, а то чего-нибудь заподозрят!
— А вы потом расскажете....
— Да иди же ты! Увидимся. Пароль прежний.
Она пискнула довольно и шмыгнула в дверь.
А ночью мне приснился сон, будто дирижирую оркестром, который исполняет мою
музыку. Кажется, это была симфония. В руках я не держу дирижерской палочки,
просто ладони мои как-то странно вздернуты. Я махал ими и на всплесках музыки
сам воспарял в воздух вместе-со всем оркестром. Оркестр уставал от напряжения и
опускался, я терпеливо ждал, когда он соберется с силами, и с очередным взлетом
музыки мы снова воспаряли и торжествовали в звуках. Потом было состояние
полупробуждения. Кто-то проникновенным голосом спрашивал меня, чья это музы
ка. Я гордо отвечал, — «Моя!» Но тот же голос возражал мне назидательно, что эта
музыка не может быть моей, потому что она больше меня. От обиды я окончательно
проснулся. Но музыка осталась со мной, правда, это была лишь мелодия песни, но
она была, и я, вскочив, начал рыться в рюкзаке в поисках бумаги. Нашел лишь
блокнот и карандаш, быстро начертил нотные линейки и записал двадцать три
строки, практически не отрывая карандаша от бумаги. Потом долго с удивлением
пялился на ряды как подало набросанных нотных знаков и не верил своим глазам.
Это была песня, которую можно петь по-настоящему, а не доводить до жанра
экспериментальными трюками и сценическими фокусами. Я уже знал, о чем должны
быть слова, но мне с этим не справиться, срочно нужен поэт-песенник, я стал
перебирать имена, к кому обратиться... И оркестровка... В Москву!
С этой мыслью я примчался к уличному умывальнику и долго плескался холодной
водой. А когда, наконец, устал хлопать себя по бокам и спине, на плечи вше упало
громадное махровое полотенце. Мне улыбалась красивая девчонка. Я схватил ее за
плечи и поцеловал.
Мы сбегали на речку и искупались. Когда мы устали целоваться, я отпустил ее
готовить завтрак, а сам кинулся к блокноту и пробежал глазами запись — вдруг вше
только показалось спросонья, что это что-то. Но нет! Все было на самом деле, на
кривых строчках, как на просушке, висела песня, ее можно было снимать и
выглаживать оркестром. И как только я в этом убедился, в мозгу закрутилось еще
что-то, и я уже знал: за дни отчаяния и злобы во вше накопилась музыка, и она лишь
ждала момента, когда я услышу ее в себе.
После завтрака к калитке подкатил «рафик» и из него, кряхтя ц постанывая, вылез
дед Будко. Тут же появился мой, и, пошептавшись с Будко, они направились к
машине. Я, в общем-то, немного забеспокоился, подошел к машине, спросил, будто
так, между прочим:
— Далеко?
— Да вот, Михаил Иванович что-то показать, мне хочет. К обеду вернемся.
Я заставил Ирку найти вше обыкновенную школьную тетрадь и карандаш жесткого
грифеля... Чертил линейки. А когда она забегала ко вше, целовался с ней. И то и
другое делать было очень приятно. За это время Ирка успела вше сказать, что пою
я, как соседский козел Борька, а прыгаю по сцене, как соседский же петух по кличке
Чапай.
В два часа вернулся «рафик», и м ы с Иркиным отцом и дедом Будко вытаскивали
моего пахана. Его было не узнать. Глаза провалились в глубину черепа, лицо
пожелтело, шея не держала голову, голова запрокидывалась, и тогда он хрипел. На
«рафике» же привезли местную врачиху. Не знаю, что она с ним делала, но сказала,
что не умрет, что, возможно, микроинфаркт, нужно в больницу, но сейчас его лучше
не трогать, пусть отлежится. Я помчался на почту отбивать телегравшу. Возвращаясь,
наткнулся на деда Будко.
— Признавайся, — сказал я ему строго, — это ты моего патрона достал!
— Чего болтаешь-то? Какого патрона?! — прикидывался дед.
— Чем ухайдокал его, а?
— А что с ним? — полюбопытствовал дед.
— Врач говорит —.микроинфаркт.
— Ишь ты, — перекосился дед, — инфаркт знаю, а микро, это чего?
— Небольшой, значит.
— Ну да. У всех инфаркт так инфаркт, а у него небольшой.
И такую злобу я увидел на его лице, что даже замер от удивленья и ничего больше
сказать не нашелся.
— Грозно не смотри, вше пугаться нечего, — бурчал он.
— Видать, допек он вас туг по молодости?
— У кого, может, и молодость, а у нас все одно — жись. Пойду.
Я смотрел ев«у вслед и думай, что дед сейчас самый счастливый человек на земле.
Ну, просто один на сто вшллионов. Ему удалось при жизни отомстить и увидеть
поверженным своего врага. Теперь он еще долго прожить сможет, будет, может быть,
очень добрым, каким никогда не был в жизни, и, если случай подвернется, даже
что-нибудь очень хорошее сотворит, потому что освободился от ненависти. И
перекошенное его лицо — возможно, последняя гримаса утоленной злобы.
А может быть, я это вообще не о нем, а о себе.
10
Появилась почти уверенность, что с того момента, как он сошел с поезда, все идет
не так, как надо, словно он не там сошел, и совпадали с намеченным только его
собственные действия, и оттого с неизбежностью возникают какие-то нелепые
ситуации, в которых он постоянно терпит поражение и бессилен развернуть ход
событий в нужном направлении. Он потерял инициативу, казалось бы, прочно
заложенную во всю программу его поездки, и если отбросить всякие фантастические
предчувствования, то,несомненно, это случилось все именно тогда, когда сошел с
поезда.
Его передавали из рук в руки, и он вынужден был приноравливаться к этим чужим
рукам, возмущаясь собственной послушностью и в то же время не имея сил к
сопротивлению.
Нарастало раздражение против жены, ибо безусловно ее непростительное вмеша
тельство было действительной причиной всех несуразностей, возникающих одна за
другой с определенного момента его путешествия. Уже не раз произносился гневный
монолог, и если по началу он бывал назидательно-укоряющего характера с быстро
следующим прощением, то после разговора с Будко это уже был резкий и грубый
выговор с применением крепких слов, с воображаемым хлопаньем дверью и продол
жительным игнорированием покаяния и слез, хотя встреча и разговор с бывшим
односельчанином предусматривались в его программе, он это понимал, но во власти
негодования уже не способен был отделить одни неприятности от других, потому что
гнев требовал выявления простейшей, элементарной причины, у которой должно
быть конкретное лицо. И когда он представлял лицо жены в слезах, ему становилось
немного легче и все происходящее не казалось более столь безнадежно дурным.
Однако душа его раздиралась столкновением самых противоречивых чувств, из
которых какие-то в прошлом были ему совершенно не свойственны и чужды.
Оскорбительно было сознавать, что они, эти чувства, мелки и нестоящи, что он
унижен ими не только в собственных глазах, но и в чужих глазах он словно видел
беспощадное отражение своего униженного достоинства.
Сложна и мудра была схема, по которой он оценивал свою жизнь. Объективность
оценки обеспечивалась добросовестным и беспристрастным учетом бесконечного
множества факторов внешних, исторических, и субъективных, личностных, и поло
жительный знак в конце громоздкой формулы был выверен тысячекратно. В формуле
смысла жизни присутствовали и знаки с отрицательным значением как неизбежная
составная часть любой человеческой судьбы.
Но вот сейчас случилось так, будто некий близорукий злоумышленно выковырял
именно эти отрицательные знаки и потребовал объяснения, которое заведомо
невозможно без учета состава всей формулы. Он, востребовавший, не по своей воле
не знает о существовании высшей математики судеб и тычет тебе в нос четыре
арифметических действия, чтоб ты вывернулся наизнанку, но подал доступный его
пониманию смысл каждого знака.
Разве можно, к примеру, на таком уровне высказать истину о том, что крестьянство
как класс в тридцатых годах было принесено в жертву идее государственного
могущества? А ведь эта истина элементарна. Такая или подобная историческая
жертва — это тысячи поломанных судеб. Но если отталкиваясь от этого безусловно
отрицательного знака, распространим такой подход ко всей формуле смысла госу
дарственного бытия, тогда следует признать неправомерность всякой исторической
жертвы. К примеру, в сорок первом, беспокоясь о судьбах конкретных людей,
следовало бы капитулировать утром же двадцать второго июня. Гитлер оккупировал
бы страну, но количество конкретных жертв было бы несоизмеримо меньшим, народ
остался бы, и материальная культура не пострадала. По причине расового психопатизма уничтожили бы евреев, но ведь не ради евреев были положены двадцать
миллионов, а то и более. Следовательно, есть ценности, ради которых позволительно
и даже должно жертвовать судьбами конкретных людей. В частности, эту вот военную
жертву понимают и принимают все, в том числе и западные крикуны-гуманисты,
потому что она элементарна по смыслу.
Крестьянская же политика первых десятилетий — явление более сложное, требу
юще для понимания его известного 1ражданского мужества и опыта государственного
мышления. С позиции сопливого гуманизма вообще любое напряженное историче
ское действие есть преступление, без которого, однако же, вообще не будет истории.
Вся эта азбука политической грамотности была решительно бесполезной в ситуа
ции, в которой оказался Павел Дмитриевич. И ведь сам усугубил ситуацию, потому
что, положим, можно было не допустить панибратства с Будко. Но пошел на это.
Над разумом возобладали вторичные чувства: захотелось быть понятым последним
свидетелем его прошлой сумбурной жизни, когда только определялся, когда был
лишь на подступах к судьбе. И еще это урок того, что даже в мыслях нельзя заигрывать
с мистикой. Но проговорил же самому себе, — вот, мол, если этот поймет, то на том
свете и всех остальных убедит в правильности жизни Пашки Клементьева. Воистину,
образец того самого «красного словца», что сродни преступлению. Политический
деятель перестает быть таковым, коща вознамеривается быть понятым всеми, и тем
более теми, кому таковое понимание противопоказано/
Разумеется, разговор с Мишкой Будко не получился. Двусмысленность нарастала
с каждым словом и с каждым умолчанием, но от начала разговора и до конца один
из них был наступающей стороной, и когда спрашивал и когда отвечал, другой же
оборонялся и ответом и вопросом. Все время казалось, вот-вот будет произнесено
нечто, что сделает дальнейшее общение невозможным, а Павел Дмитриевич, пожа
луй, и желал бы такого исхода, но то ли Мишка был ловок и хитер, то ли он сам
притормаживал на опасных поворотах, так что по прошествии нескольких часов
разговор прервался с целью именно продолжения его, а никак не иначе.
Для любого постороннего, к примеру, Сергея Ильича, который периодически
включался в разговор, это была всего лишь трогательная встреча двух стариков-односельчан. Все было как обычно: домашняя настойка наливалась в рюмки, рюмки
сдержанно позванивали, соприкасаясь, шла тихая беседа, где было много имен и
местных географических названий, а чаще других звучали слова — помер, погиб,
помер, погиб... Все померли и все погибли, и только эти двое по разным причинам
оставшиеся в живых, воскрешали сейчас померших и погибших произнесением их
имен. И потому были в этой беседе не только напряжение и двусмысленность, но и
родство в тоске, в которой купалась и захлебывалась их память.
Напоследок Будко сказал:
— Хотел тебя до одного места прокатить, как, а?
— Что за место?
— Узнаешь, сам скажешь мне.
— И что там?
— Там у меня для тебя сюрприз.
Он загадочно подмигнул. И Павел Дмитриевич, уже уставший от разговора и
обрадованный нормальными человеческими интонациями в голосе Будко, охотно
согласился.
— А на чем поедем?
— Это пустяк, — отмахнулся Будко, — директор наш перед тобой стелется, а у него
есть такая машина, «жил» Называется по-американски, щас зайду к нему и догово
рюсь. В то место ни на какой другой машине не проберешься, только на скипе».
Расстались они вполне сердечно, и Павел Дмитриевич поторопился облегченно
вздохнуть после его ухода, потому что через какое-то время весь разговор с Будко
начал по второму кругу прокручиваться в сознании, и пришло то самое состояние
неудовлетворенности и раздражения, которое и породило всякие мысли о непосле
довательности собственного поведения и о проступке жены...
Бундовский «жил» оказался обыкновенным «уазиком».
Помянул прошлую ошибку и дружелюбно поздоровался с водителем. Выехали к
реке Рассохе и запрыгали по ухабам грунтовой дороги. Этим путем и в этом
направлении уходил когда-то из деревни отставший колчаковский отрад. Хотел
напомнить об этом Мишке, но передумал. Не более километра проехали и свернули
влево от реки на еле видимую колею, которая просматривалась впереди не более,
чем на десяток метров.
Будко слегка толкнул в бок:
— Скажешь, куда едем, нет?
Павел Дмитриевич огляделся.
— Да ведь на Змеинку? Точно?»
— Помнишь, — с некоторым разочарованием ответил Будко.
Заимка с таким названием стала деревней в столыпинские времена. Чуть ли не
целиком воронежское село переселилось в эти места. Щце раньше здесь был
кедровник, но к тому времени то ли от пожаров, то ли от каких других напастей
посохли кедры. В раскорчевке трудностей не было, корни кедра в глубину не идут,
а стелются сеты^ вокруг ствола. Пни не нужно было выжигать селитрой, и при
раскорчевке не слишком уродовалась земля.
Переселенцы долгое время жили особняком и нехотя роднились с местными, хотя
особых причин для вражды не было. Земли хватало всем...
Но Павел Дмитриевич вспомнил, что на Змеинку была нормальная дорога, только
шла она не от Рассохи, и теперешнее петляние по бездорожью отнес на прихоть
Будко. К тому же такая красота кругом: холмы,-березняки островками, Заросли
черемухи и диких трав, а машина плывет, как по волнам, с холма на холм... Холмов
в этом месте он не помнил; красоты не помнил тоже, не до нее было, а может быть,
и вообще не знал таких слов — красота земли, потому что земля была местом труда,
объектом труда, а к труду этому, чего греха таить, душа не лежала сызмальства.
— Хорошо здесь:
Будко угрюмо взглянул на него:
— Чего хорошего-то?
— Ну, красиво же!
— Да ты чо! — возмутился Будко. — Память у тебя с дырами, что ли? Здесь же
везде поле было. Везде! Какая гречиха росла! Нигде такой не было. Л это что сейчас?
Это срам людской, а не красота.
А ведь и верно, вспомнил, между деревнями никаких лесов не было, и Змеинка с
их деревни просматривалась несколькими домами.
— А почему... — начал было, но Будко сердито перебил:
— Щас подъедем, увидишь.
Машина тем временем уткнулась в канаву, залитую водой, с крутым подъемом на
другой стороне. Водитель вышел из машины, спустился, сапогом осторожно прощу
пал дно. Покачал головой. Вернулся.
— Не проедем? — усомнился Павел Дмитриевич.
— На что тогда нужна такая машина, если она тут не прорвется, —деловито ответил
водитель. Подергал какие-то рычаги, крикнул: «Держись!» И с ревом мотора швырнул
машину в канаву. Был момент, когда Павлу Дмитриевичу показалось, что они
опрокидываются, и он левой рукой вцепился в плечо Будко, тот тоже струхнул
изрядно и машинально приткнулся к плечу своего бывшего односельчанина. Машина
выскочила из канавы и покатилась в травы и кустарники. Несказанно обрадованный
благополучным исходом, Павел Дмитриевич, как говорится, на радостях крепко
обнял соседа и расцеловал бы, но наткнулся на его взгляд, как на штык.
— Ты чего, Михаил? — спросил озадаченный.
— Вон, смотри деревню Змеинку! — с откровенным и необъяснимым злорадством
ответил Будко.
Павел Дмитриевич ухватился за спинку переднего сидения, подтянулся к лобовому
стеклу. Не было деревни. Был лес, и в этом лесу стоял один-единственный дом.
Конечно, все понял. Проблема неперспективных деревень оскоминой навязла в зубах
не только у специалистов по сельскому хозяйству. В каком-то смысле эта тема стала
даже банальной, и Павел Дмитриевич по достоинству оценил переживания старика
Будко, хотя едва ли стоило семь верст киселя хлебать, чтобы увидеть всего лишь
пропавшую деревню. Взглянул на него, удивился. Все то же злорадство на лице, губы
дергаются, усы шевелятся...
— Не на меня, туда смотри, — грубо, почти враждебно сказал Будко.
Дом был уже рядом. И дом этот был жилым. Машина наткнулась на пень в траве
и заглохла.
— Приехали, — сказал Будко.
Павел Дмитриевич открыл дверцу и уже спустил было ногу, но вдруг распахнулись
сразу две двери, одна в доме, другая в сарае, что примыкал к дому, и оттуда вылетели
собаки, несметное количество собак. С лаем, от которого можно было оглохнуть, они
в мгновение окружили машину. Павел Дмитриевич резво втиснулся назад и захлоп
нул дверцу. В обтцем-то это были не собаки, а собачки, самая крупная не больше
пуделя. Будко молча вылез из машины и, не обращая внимания на собак, зашагал к
дому. Ярость шавок была неописуема. Казалось, ступи не так, и разорвут своими
клыками-шпильками на крохотные кусочки. Две-три чуть ли не висели на сапогах,
но не прикасались, а лишь обрызгивали слюной.
На трехступенчатом крыльце черного, скосившегося дома показалась престрашная
старуха, сущая баба Яга, в цветастой юбке до щиколоток, в такой же цветастой кофте,
спадавшей с усохших плеч. Седые космы ее торчали в разные стороны. Ноги были
босы, искривленные большие пальцы обеих ног свисали со ступеньки крыльца
желтыми крючками. Руками она стала приглаживать волосы, каким-то способом в
пару движений упрятав их за затылок, а потом вдруг истошно взвизгнула, и тот час
же все собачонки взметнулись на крыльцо, уселись там чуть ли не друг на дружке и,
главное, заткнулись. В наступившей тишине колокольчиком прозвенел дискантовый
голосок старушки.
— Это хто это? Мишка, ты? Чего это ты приперся?
—* Посмотреть приехал, — ленивым басом ответил Будко, — жива ли. Может,
померла в глухомани, а никго.не знает.
— Придуряесся! — обрадованно продолжала звенеть старуха. — Я вчера в деревне
была, пенсию получала, тебя не видела, думала, може, помер. Беда у меня, Мишка,
двоих собачек украли, рыжую такую сучку, помнишь, ну, что на задних лапках
плясала, врт ее и вислоухого, что от змеи подыхал- Вот ведь хулиганье какое, а!
Поспрашивай в деревне, а!
— Совсем ты ополоумела! Кому нужны твои дворняги! А вислоухий завсегда с
лишаем бегал.
— Сам ты лишайный! Да хошь знать, когда лишай...
Водитель обернулся к Павлу Дмитриевичу, сказал с удивлением и даже восхище
нием:
— Надо же, какая упрямая старуха! Помирать здесь собралась. Четвертый год одна.
Зимой шесть километров по сугробам в магазин топает. Шесть туда, шесть обратно.
И всех этих паразитов кормит на свою пенсию. На две козы сена накашивает, а ведь
в чем душа держится, дунь и переломится. Тронутая.
Павел Дмитриевич хотел расспросить подробнее, но Будко подал ему знак, чтоб
подошел. Покосившись на собачью свору, бесшумно вылез из машины. Ноги затекли
и не сразу послушались, но доковылял до крыльца. Увидев его, старуха встревожи
лась.
— Хто это с тобой, Мишка? Насчет дому опять? Бензин бы пожалели. Аж с району,
похоже, да? Мишка, ты скажи ему...
— Да заткнись ты! — заорал Будко.
Павел Дмитриевич надумал уже было представиться, но тот опередил его и вогнал
в столбняк:
— Ты заткнись на минуту, глаза свои слезливые протри подолом да посмотри зорче.
Глядишь, и признаешь кого.
С осторожностью перешагивая через собак, она спустилась с крыльца и уставилась
своими рыбьими глазами. Лицо ее замерло в тримасе любопытства, приоткрылся
почти беззубый рот, два длинных белых волоска на бородавке у подбородка подра
гивали...
«Боже мой! Кто это может быть!» — думал Павел Дмитриевич. Разве можно узнать
женщину на такой стадии дряхлости!
Приглядывание затянулось, и Будко задергался:
— Ну, чо, признаешь, нет?
Старуха двинула кадыком и жалостливо застонала:
— Ваг колодец у меня, нигде такой воды нету, с району пить приезжают, починить
надо, а в сельсовете говорят, не ихняя, вишь, территория, а бобровские говорят, ты
не у нас прописана, а сруб в прошлом годе еще подвалился. Пить все ходят а
поправить никто...
Разъяренный Будко грубо дернул ее за руку:
— Ты чо мелешь, дура беззубая? Притворяесся? Говори мне громко, кто это такой
перед тобой!
Добрые полтора десятка собак зарычали, оскаливаясь клыками.
— Чего растолкался тут! Кликну собачкам, враз от тебя одни сапоги останутся.
— ЧихатЫя хотел на твоих недоделков, — огрызнулся Будко на шавок, однако же,
кинул опасливый взгляд. Сказал уже тоном ниже:
— Так не признаешь, али притворяесся?
— Може, из собесу хто, пенсия у меня шибко маленькая...
— Смотри, старая, это Пашка Клементьев, полюбовник твой давний! Ну!
Словно белое полотно протянули перед глазами, отгородив весь мир. Тупая боль
поясом охватила голову через середину лба и сошлась на затылке. Зренья не было,
но слух был, словно стреляли в уши или застреливались туда.
— Ну, вспомнила? Пашка! Что ^братана твоего пострелял на Божеполье? По
скирдам с которым греховодничала!
Медленно возвращалось зрение. Старуха, задрав голову, смотрела на него немига
ющим взглядом.
— Болтаешь ты, Мишка, сам не знаешь, чего. Нет, чтобы колодец мне починить,
и надо-то всего пару бревешек добрых.
Будко изогнулся, заглянул ей в лицо.
— Никак тронулась умом. Ну а ты-то, — подступил он к Павлу Дмитриевичу, —
узнаешь Свешникову Ульянку, подружку свою, дочку кулацкую, котору обгулял да
с Богом на север справил?
Павел Дмитриевич, не оборачиваясь, медленно положил руку на плечо Будко, так
же медленно пальцы, как челюсти экскаватора, сжались в мертвую хватку. Дряхл, но
не слаб еще был Мишка, и весом не на много меньше земляка своего, но отлетел в
сторону на куст жимолости. Шавки на крыльце забесновались...
— Ульяна... — голос сорвался. Он дергал головой и шеей, избавляясь от судороги.
— Ты... ты...
Старуха словно очнулась.
— Ты чо хулиганишь! Мишу мне не забижай! Ишь какой здоровый отыскался! Без
Мишки мне никто и чекушки не поднесет. Миш, а нынче у тя ничо нету?
— Эх ты, дура старая, испортила мне весь сюрприз! Пашка, поехали назад! Не хочет
она тебя признавать. А почему, думаешь, не хочет? Гордая потому что.
— Ульяна... — попытался снова что-то сказать Павел Дмитриевич, но она только
рукой махнула:
— Выпить нет, так и что с вами говорить. Езжайте себе...
Она заковыляла к крыльцу, расталкивая собак, и не обернувшись вошла в дом.
Почти наощупь добрался Павел Дмитриевич до машины, долго не мог открыть
дверцу» помог шофер. «Ну и дела!» — бормотал он, усаживаясь за баранку. Будко
подсел с другой стороны.
— Давай, что ли! — крикнул зло.
Машина заметалась меж кустов и деревьев, выскочила на колею и понеслась прочь
от бывшей деревни Змеинки. Оглянувшись, Павел Дмитриевич увидел на крыльце
только собак, смотревших им вслед.
— Господи, как сон... — не сказал, а выдохнул Павел Дмитриевич, растирая рукой
лоб, где сейчас сконцентрировалась острая ноющая боль.
— Ишь ты, сон! — проворчал Будко.
— Ведь помнил же, что ты гад, но думал, изменился с годами.
Будко не обиделся. Ответил спокойно:
— Эго ты был гад. А каким стал, не мне судить.
Нужно было сказать что-то такое, чтобы уничтожить, чтоб мордой в пол, чтоб
заткнулся, наконец, но не было слов, потому что не было мыслей. Буркнул только:
— Смелый...
— Да уж, — ответил тот, — повезло хоть на хвосте жизни посмелеть. Степка
Горбунов так и помер, не изведав. А тебе и еще скажу. Ты думаешь, что Ульянку
Свешникову посмотрел, какая страшная стала? А вот нет, товарищ начальник, это
ты в зеркало посмотрел, это ты такой, а она безвинная...
Водитель, видать, слишком прислушивался к разговору и сквозь траву вовремя не
угадал канаву. Машина буквально прыгнула передними колесами в яму. Голова Павла
Дмитриевича мотнулась так, будто его сзади ударили по затылку. Он вскрикнул и
потерял сознание.
С отъездом отца в первые дни вроде бы ничего не изменилось. Ходила на занятия.
Последние дни перед каникулами. Гуляла по Москве и играла, как всегда, много и
с удовольствием. Однажды зашла в комнату и мама села сзади. Так бывало очень
давно, на самых первых уроках. Учительница разминала ей пальчики и открывала
тайну получения звука, а мама тихо сидела сзади, наблюдала и поощряла кивком
головы, когда дочь оборачивалась к ней.
И вот сейчас вошла тихо и тихо села в кресло в углу. Наташа улыбнулась ей и
продолжала играть. Как всегда, заигралась, о матери забыла, а когда не менее, чем
через час, оглянулась, то даже вздрогнула от неожиданности. Мама сидела в той же
позе, и если бы глаза ее не были широко открыты, то можно было бы подумать, что
спит.
Была поражена выражением ее лица. Обычно очень подвижные черты его словно
застыле в перехвате какой-то трудной мысли и окаменели вместе с этой мыслью,
прекратив жизнь лица.
— Мама! — прошептала Наташа испуганно.
Глаза тут же ожили и расцвели в ее обычной доброй улыбке.
— Мама, ты что?
Она подошла, обняла дочь за плечи, но как-то слишком крепко, и долго держала
ее в этих крепких объятиях. Наклонилась, сказала в ушко:
— Ты такая взрослая... Как-то у тебя все будет...
— Что будет?
— Все. Жизнь, судьба... Господи, это так сложно.
Наташа повернулась, взглянула в глаза матери:
— Разве ты не счастлива, мама?
— Ну вот, — рассмеялась, — только что взрослой тебя назвала. Счастье, это знаешь
что? Летающая тарелка. Утверждают, что видели, а что именно видели, не знают.
Между счастьем и несчастьем, дочка, лежит громадная нейтральная полоса. Носит,
носит тебя по этой полосе, и никогда не знаешь, к какому берегу ближе...
— Как там папка наш... — сказала Наташа. — Тебе rie тревожно?
— Раз известий нет, значит, все нормально.
Потом Наташа еще долго играла одна.
И все же с мамой что-то происходило. Наташа заставала ее то за книжкой — а
застывший взгляд мимо, то перед зеркалом —ладони в подбородок и те же невидящие
глаза. Или у телефона. Стоит и смотрит не него, как будто кто-то вот-вот должен
позвонить. Потом эти внезапные объятия... странный взрыв нежности — обнимет и
молчит, — а потом забывает о существовании и смотрит, как сквозь стекло.
И раньше не раз бывали долгие отлучки отца, на месяц и более, но не помнит
Наташа такого состояния матери.
Чуть позже догадалась, что и сама заразилась каким-то беспокойством. Беспокой
ство было беспредметным и возникало чаще всего от реакции на какой-нибудь сущцй
пустяк, например, треснула рамка на портрете Ахматовой. Еле заметно, но вдруг
слезы подступили, и когда музыкой пыталась подавить неприятное состояние,
оказалось, что играет Бог знает что. Ее послушные пальцы выходили из послушания
и безобразничали, гримасничали нелепыми аккордами, корчились в судорогах по
шлых ритмов и помимо ее воли фамильярно импровизировали на темы, запретные
для вольного обращения с ними.
Правда, было достаточно причин и для реальных тревог. Катастрофически сужался
мир, в котором пребывала Наташа. Когда-то ему не было границ, потом вдруг она
обнаружила их существование, это сразу после ухода отца на пенсию. Затем 1раницы
двинулись внутрь и начали красть одно пространство за другим. Последняя потеря
территории опять-таки оказалась связана с именем Ахматовой. Наташа не пропускала
ни одного вечера, посвященного любимой поэтессе. И в этот раз, когда ехала чуть
ли не через всю Москву в какой-то районный Дом культуры, о существовании
которого ранее не подозревала, была готова к маленькому празднику души. Радостно
было слышать, как совершенно разные люди произносят чаще всего известные
строки, а зал при этом воспринимается как молчаливый коллектив единомышлен
ников, и убеждаешься лишний раз, что кто бы ни читал Ахматову вслух, плохо читать
не может, таково уж свойство подлинного таланта. Всяк читает хорошо, но лишь
по-разному, по-своему.
Но этот вечер начался не со стихов, а с разоблачений и обличений, это был почти
митинг, как попало подпертый чтением стихов, подобранных по тематике и потому,
как показалось Наташе, искажающих и обидно принижающих образ поэтессы,
тонкой, умной женщины, которой, именно как женщине, было свойственно все...
Известный поэт-крикун истерично взвизгивал на сцене, грозясь поименно вспом
нить всех преследователей всех поэтов. Потом еще более нервная девица ругала
бюрократию, партократию, намекала на тупоумие и самодурство партийных лидеров,
а Наташа сидела, вжавшись в кресло, в ожидании, что вот-вот кто-то произнесет
фамилию отца, и тогда она вскочит и скажет им всем, что они ничтожества и бесы,
ее освистают и вышвырнут из зала.
Она успокаивала себя тем, что знает и понимает Ахматову лучше их всех, и сама
бы могла кое-что рассказать им, к примеру; об увязанности стихотворных ритмов
Ахматовой с конкретными музыкальными темами. Она сама открыла эту тайну и
наслаждалась, обнаруживая всякий раз все новые и новые нюансы музыкальности
ахматовских стихов.
Еще оставались музеи и тематические выставки. Это пока еще была ее территория,
хотя и туда уже проникал дух социальной истерии, охвативший столицу.
К телевизору она не подходила. Мама же наоборот, словно помешалась. Часами
слушала всякие заседания, круглые столы, интервью. Наблюдая за мамой в такие
часы, замечала, что иногда у нее шевелятся губы, словно она выучивает наизусть
услышанное.
Однажды не выдержала, подошла.
— Мама, зачем ты все это смотришь? Они же все против нас.
Не отрываясь от экрана, мама обняла ее за талию, притянула к себе.
—- Да, они против нас. Но они еще и друг против друга.
— Они хотят нас уничтожить, да?
Наташа опустилась на колени, прильнула к матери. Та гладила ее волосы и
продолжала смотреть на экран.
— Понимаешь, это только кажется, что они все одинаковые. Одни в бесовства до
конца пойдут, другие одумаются, и надо именно сейчас знать, кто...
— Зачем нам это, мама? Ведь папа туда больше не вернется, ему же нельзя туда.
— Не знаю, Наташенька, не знаю... Туда ему, конечно, нельзя. Да и не нужно...
— Я все равно не понимаю, мама...
— Я тоже. Я тоже многого не понимаю...
Одажды затащила мать на выставку Васнецова. Наташа внимательно наблюдала за
матерью и уже по пути домой спросила:
— Тебе понравилось?
— Конечно, — ответила та.
Наташе показалось, что это «конечно» прозвучало как-то слишком легко и
поспешно.
— А почему тебе понравилось?
Мать пожала плечами:
— Наверное, так вопрос ставить нельзя.
— Тогда скажи, мы правы?
— В чем? — удивилась она.
— В том, что ходим и смотрим это. Именно это! И именно это нам нравится, а не
то, другое — кубиками и мазками. Очень важно, мама, если мы правы, что смотрим
это, а не другое, значит, мы правы вообще.
Мама рассмеялась и на ходу чмокнула дочь в щечку.
— Теперь понимаю. Ты хочешь найти простое и ясное доказательство того, что
прав, положим, папа, а не тот, кто теперь на его месте? А в действительности он прав
потому, что он твой отец.
— Ты мне это уже однажды говорила. И мне этого мало.
— Вот видишь, — почему-то печально вздохнула она, — а мне этого вполне
достаточно. А насчет того, о чем спрашиваешь, я очень даже могу допустить, что тот
прохвост, который все разрушает, он тоже любит Васнецова... Если он вообще
что-либо любит. Нет, пожалуй, твое доказательство слабовато. Поищи другое.
Последние слова прозвучали почти холодно. Наташа сделала вид, что не заметила
этой холодности, и продолжала:
— Я верю, что папа прав. Но... но еслктб оказалось, что он не прав... Я бы тогда
уехала в его деревню навсегда и учила бы там детей музыке.
Потом она не хотела вспоминать, какое было лицо у матери. Но и не забыла.
Иногда у нее создавалось впечатление, что мама не простЬ слушает всяких болтунов
по телевизору, но что она и активно участвует в чем-то, потому что порой исчезает
куда-то на полдня и более, а когда однажды спросила ее, ответила неправду, врать
не умела.
Примерно через неделю после отъезда отца Наташа была одна в квартире, когда
зазвонил телефон. Она почти никогда не брала трубку, не взяла и сейчас. Через
две-три минуты звонок повторился и звучал долго. Когда Наташа подошла, замолк.
Она постояла, подождала. Пошла к себе. Когда уже закрывала дверь, звонок настиг
ее, и она кинулась в гостиную.
— Любаша? — услышала она чей-то мужской голос и онемела. Так маму называл
только отец. Но это был не он. Это был чужой.
— Любаша? — уже менее уверенно повторил тот же голос.
— Кого вам нужно? — срывающимся голосом спросила Наташа.
Была пауза. Наташа почувствовала, как слабеют ноги, еще секунда, и она опусти
лась бы на пол.
— Мне нужно Любовь Петровну.
Теперь в голосе была злость. Или досада?
— Она... она скоро будет, — уже почти шептала она.
— Меня зовут Жорж. Пусть немедленно позвонит мне.
То, что человек не бросил трубку с самого начала и уж, тем более, назвал себя,
если не успокоило, то, по крайней мере, привело Наташу в чувство. Но само
открытие, что на свете есть какой-то Жорж (одно имя чего стоит, пошлее не
придумаешь), смеющий называть маму Любашей, и это «пусть немедленно», —
возможно ли?! С трубкой в руках она опустилась на пол. Сидела не шевелясь. В этой
позе ее и застала мать.
— Господи! Что с тобой?! — всполошилась она, подбегая к Наташе и опускаясь
рядом на колени. Взяла трубку из рук дочери, положила на аппарат, стала выщупы
вать пульс.
— Доченька, что с тобой? Тебе было плохо?
— Мама, кто такой Жорж?
Лишь на мгновение окаменело лицо матери, на секунду, не более. Быстрый взгляд
(на телефон, на дочь, снова на телефон.
— Он звонил?
— Мама, кто это?
— Я тебя спрашиваю, — голос ее зазвучал металлом, — он звонил?
Наташа кивнула.
— Что сказал? Ну!
— Чтоб ты...
Даже договорить не успела. Мать оттолкнулась от нее так резко, что Наташа чуть
не опрокинулась на спину. Потом, задрав голову, сидела и смотрела на мать, на ее
пальцы, промчавшиеся по цифрам телефонного диска, и тихое, теплое спокойствие
входило в ее душу, окутывало ее, усыпляло. Наташа обмякла и всхлипнула.
— Жорж? Что?
Мама кусала губы и бледнела.
— Когда?
Наташа поднялась, подошла к матери, обняла ее.
—Ты можешь мне зачитать?.. Спасибо, Жорж... Конечно... Сегодня же... Спасибо...
Пока...
Трубка не легла, а упала на аппарат.
— С папой плохо, — сказала она и, кажется, только сейчас почувствовала на себе
руки дочери.
— Мамочка, прости меня! — прошептала Наташа.
— Ты что, не поняла? С папой плохо... Я вылетаю...
— Мы вместе...
Мать пристально посмотрела на нее.
— Два билета — не один. Но попробую. Найди голубую сумку. Должна быть на
антресолях. Собирай. Я займусь билетами.
Телефонная трубка уже в руках. Она трет переносицу, она вспоминает телефоны...
Наташе было стыдно. Ей очень было стыдно. Стыд накатывал волнами, она
хваталась за щеки и чувствовала, как они пламенеют под ладошками. Пока была
суета сборов и всякие хлопоты, ей удавалось не думать о своем позорном поведении,
но здесь, в самолете, стыд пристегнул ее к креслу прочней ремня. Что бы она отдала,
лишь бы не сидеть сейчас рядом с матерью! Все ждала: вот сейчас мама обернется и
скажет ей справедливые слова, и ей нечего будет ответить и останется только
разреветься. Но мама, как только села и пристегнулась, откинулась на спинку кресла
и закрыла глаза.
Наташа хотела избавиться от тягостного состояния, пытаясь себе самой объяснить,
как могло случиться, что она плохо подумала о маме. И как могло случиться, что
после того, как убедилась в ошибке, не огорчилась болезнью отца, состояние
которого и сейчас неизвестно.
Конечно, все началось с внезапной перемены в их жизни, вызванной отставкой
отца. Она просто обязана честно признаться самой себе, что ей было досадно и
обидно, что было уязвлено ее самолюбие, что, наконец, она упрямо не хотела понять
тех серьезных мотивов, которыми руководствовался отец, принимая решение, неиз
бежно влекущее за собой массу самых разнообразных последствий.
И поездка в Ленинград, разве это был не вызов семье, вот, мол, я какая, хочу
объективно судить об отце с матерью, а не как все прочие иные дети иных родителей.
Глупая жажда объективности обернулась постыдным хамством, которое можно
только искупить словом или действием. Случай представится.
Мама, оказывается, заснула, и Наташе пришлось основательно потормошить ее,
когда стали раздавать завтрак.
Курица была ужасной, один ее вид способен был надолго лишить аппетита. Свежей
оказалась булочка, и они ограничились чаепитием. Потом долго сидели в ожидании,
когда стюардесса избавит их столики от подносов. Запах давно вареной курицы,
казалось, заполнил весь самолет. Сидящие сбоку на другом ряду ожесточенно рвали
зубами куриные куски и затем подолгу меланхолически ковырялись в зубах.
Очень хотелось, чтобы мама о чем-нибудь поговорила с ней. Но как только
освободился столик, мама снова откинулась в кресле и закрыла глаза. В другое время
обиделась бы, но сейчас не могла себе этого позволить, отвернулась к иллюминатору
и стала рассматривать космы тумана, что пластались внизу и длинными рваными
рукавами будто пытались дотянуться до железной птицы и затормозить ее скольжение
в пустоте. Если прислониться к иллюминатору так, чтобы ничего предметного не
захватывал взгляд, а щекой ощутить холод космоса... и ровный гул мотора, убиваю
щий все прочие звуки, — то можно вообразить себя бестелесной душой, вознесшейся
над миром, порвавшей всякие связи с ним, душой, ни о чем не тоскующей, но
познавшей торжество великого одиночества... И гул мотора — это уже не гул, но
оркестр из тысячи инструментов, в его звучании проговариваются слова:
И мнится мне, что уцелела
Под этим небом я одна,
За то, что первая хотела
Испить смертельного вина.
Когда-то Наташу весьма огорчало, что отец не воспринимает музыку и стихи,
особенно стихи. К музыке, в какой-то мере она его приучила, а иногда, правда, не
часто, но все же он с удовольствием слушал ее игру. К стихам же был глух совершенно.
Потом она нашла этому объяснение. Мужчина не может и не должен чувствовать
поэзию так, как это свойственно женщине, потому что поэзия вообще есть открытие,
обнаружение женского начала в природе, а то, что поэты чаще мужчины, не
противоречит сказанному, просто таинственное природное начало выявляет себя в
противоположном, и тогда становятся объяснимы превратности судеб великих поэ
тов. Как личности, они, как правило, уязвимы и беззащитны, их реакция на
внешнюю среду женственна по сути, но они этого не понимают, и их конфликт со
средой всегда в действительности лишь внутренний разлад, столкновение мужского
и женского начала, а потому и неадекватность поведения, и как следствие — гибель.
Они, поэты, любят и влюбляются и ведут себя в любви как женщины, то есть
выказывают такую силу чувств, на какую способна только женщина, и что настоя
щему мужчине противопоказано, ведь у него другое предназначение в мире —
искушать мир изменениями, в то время как женщина через любовь являет постоян
ство и вечность живого...
Л если вспомнить мужчин, поклонников поэзии, сверстников, кого знала, — они
все слегка женоподобны. И потому, когда мужчина глух к поэзии, то это признак
недостатка образования, но не интеллекта.
Наташа очень гордилась этими своими соображениями. Она даже не пыталась
высказывать их кому-либо, боясь оказаться неубедительной в попытке переложить
мысли в слова, ведь иное слово всяк по-своему перетолковывает.
Было десять утра, когда самолет после долгих маневров вырулил к зданию
аэровокзала. Вылетев вовремя, они, тем не менее, сумели каким-то образом опоздать
на полчаса, и мама засуетилась, торопясь поскорее выйти. Волнение ее оказалось
напрасным. Еще на верхней ступеньке трапа Наташа заметила чуть поодаль черную
«Волгу» и представительного человека в сером плаще рядом с ней. Как только они
отделились от общего потока пассажиров, «некто в сером» быстро двинулся к ним
навстречу.
— Любовь Петровна! Ждем вас. Зампредисполкома Диких Борис Егорович. Андрей
Ильич просил извинить, что сам не может вас встретить. В девять в обкоме
совещание. Но все в порядке. Самолет готов. Через сорок минут мы в районе. Там
машина. Еще час, и вы на месте. К сожалению, обратно, возможно, только завтра в
полдень, иначе никак не состыковать самолеты. Есть, правда, один маленький шанс
на сегодня, я его проработаю, но не обещаю...
Все это он проговорил почти без запятых, постоянно заглядывая маме в глаза, и
улыбался, улыбался. А мама почему-то отвечала ему сухо, и Наташа, зная все
выражения ее лица, видела, что она сердита. Причины же не понимала.
Машина лихо описала вираж вокруг лайнера и помчалась вдоль взлетной полосы
прочь от аэровокзала.
Повернувшись к маме с переднего сиденья, «серый» сказал:
— Звонили два часа назад. Самочувствие Павла Дмитриевича хорошее, ходил
гулять. Врач постоянно при нем. Вас ждут. Так что ни о чем не беспокойтесь.
Мама опять очень сухо сказала «Спасибо!». Наташе стало неловко за ее тон. А тот
словно не замечал и, щедря улыбкой, уже во второй раз пересказал маршрут
предстоящих передвижений.
Покрутившись по асфальтным дорожкам, машина уткнулась в маленький самоле
тик, похожи на стрекозку, которы туг же затарахтел и затрясся мелко дрожью. По
неудобной металлической лесенке они, перегибаясь пополам, влезли в нутро урчащей
стрекозы. Мама даже не обернулась и не поблагодарила сопровождающего. К ним
подошел один из пилотов и, как бы извиняясь, объяснил, что самолет, конечно, без
удобств, но зато надежен, не то что летающие баржи, которые, как двигатель отказал,
колуном на землю падают, а этот на одних крылышках на любой пятачок спланирует.
После такого обнадеживающего вступления пилот пригласил Наташу посидеть за
управлением. Не раздумывая, она поднялась со скамейки вдоль борта, где они уже
устроились с мамой, и пошла за пилотом. Второй пилот без особой радости уступил
ей место. Она села и решительно положила руки на штурвал.
Была полная иллюзия того, что именно она оторвала самолет от земли и кинула
его в пространство, что по ее воле земля качнулась сначала влево, потом вправо и
затем определилась там, где ей положено быть, — под ногами. Подумалось, что если
бы сейчас видеть все вот это и играть, то наверняка родилось бы что-то необычное,
возможно даже, великое. Недвижно лежащие на штурвале пальцы напряглись, как
это бывает перед ответственным исполнением, тревожные нервные импульсы цепоч
кой уколов пробежали по кончикам пальцев, и желание играть стало нестерпимым.
Наташа поблагодарила пилотов за удовольствие и вернулась к матери. Как ни мал
был самолетик своим нутром, двоим в нем все же было неуютно, к тому же он весь
дрожал и то и дело проваливался в воздушные ямы, тогда они обе вцеплялись руками
в скамейку, чтоб не потерять опору, потому что потеряй ее, казалось, и будет тебя
пустой консервной банкой швырять из одного самолетного нутра в другой, и некому
даже ухватить и придержать...
Первый пилот снова подошел к ним и извинился за всякие неудобства, и мама,
слава Богу! хорошо улыбнулась ему. Славный ведь парень! В ответ на мамину улыбку
он похвастался, что при хорошем встречном ветре может поднять машину на
пятидесяти метрах разгона. Мама бровями изобразила, как она поражена таким
сообщением, и польщенный пилот вернулся на свое место.
«Волга» серого цвета подкатила вплотную к самолетику. С мамой же творилось
что-то непонятное. Когда водитель вышел ей навстречу и пригласил в машину, она
побледнела, и ее «спасибо» скорее всего даже не было и услышано, так тихо оно было
произнесено сквозь сжатые побледневшие 1убы.
— Мама, что с тобой? — прошептала Наташа, как только машина тронулась.
Мать обняла ее, крепко сжала:
— Это конец, доченька1
— Что ты говоришь! — вскрикнула Наташа. Водитель встревоженно оглянулся. —
«Серый» сказал, что папе лучше! Что ты говоришь!
— Да, да! Папе лучше... Не обращай внимания... Я устала...
Наташа пыталась заглянуть ей в глаза, ей показалось, что мама вот-вот заплачет,
но она отвернулась и мягким движением руки попросила Наташу сидеть спокойно.
Устала? А почему бы нет? Почему бы ей действительно не устать. Наташа привыкла
к тому, что мама всегда в форме, всегда в действии с минимумом лишних движений
и слов. В сущности, при всей своей любви к матери, она воспринимала ее как хорошо
отлаженный механизм, обеспечивающий ей, уже взрослой дочери, спокойствие и
комфорт. Это ужасно!
Теперь Наташа решила для себя, что, возвратившись домой, начнет новую жизнь.
Раньше она словно спала, ее глаза были устремлены внутрь, она рассматривала себя,
свои мысли и чувства, что-то с радостью открывала в себе, от чего-то ужасалась, но
так или иначе была занята исключительно собой, всем прочим же лишь уделяя
частицы внимания и интереса. Теперь будет не так, ведь она поняла, что самое
главное это как раз то, что вокруг нее.
Она знала, что отныне взгляд ее будет внимателен ко всему хорошему, она
чувствовала, как накапливается в ее душе нежность, предназначенная внешнему
Nмиру, прежде всего миру близких ей людей, она догадывалась, сколько добрых
поступков подскажет ей ее новое открытие мира, ведь раньше у нее будто не было
рук, не было слов для свершения доброго и уместного. Они все вернутся домой
другими людьми. Почему это должно случиться со всеми, она еще не знала, не успела
обдумать эту догадку, на обратном пути у нее будет достаточно времени, и она
вычислит и сформулирует принцип счастья их семьи, счастья, которого не было в
полноте, потому что она до сих пор была лишь пассивным потребителем его, она
лишь брала, но ничего не возвращала... Скорей бы домой!
Въезжая в деревню, шофер притормозил, у первой же бабульки спросил, где дом
директора школы, и, получив подробнейшие объяснения, уверенно покатил по
деревенской улице.
Наташа увидела отца еще из окна машины. Он сидел на крыльце с каким-то
мужиком. Она видела, как оживилось его лицо радостью, когда они только выбрались
из машины. Совсем по-молодолфг он вскочил и поспешил к калитке, и Наташе
достались первые объятия, а не маме, хотя, конечно, она их заслуживала больше.
Увидев, как болезнь прогулялась по его лицу, Наташа чуть не заплакала, слезы
выступили на глаза, и отец был тронут этим чистым проявлением любящей души.
Потом был столь же трогательный дуэт мамы с папой. ВЬт только с маминым лицом
что-то все же произошло. Ее глаза, ее прекрасные зеленые глаза, главное украшение
лица, нынче словно выпадали из общего его состояния. Они не улыбались и не
плакали, когда она улыбалась и плакала, они не подтверждали слов, что она
произносила, они не участвовали в ее чувствах. И вообще было впечатление, что из
них двоих серьезно больна именно мама.
Наташа чуть отстранилась, чтобы не смущать их и не препятствовать воркованию,
ее всегда слегка бросало в краску от родительских взаимонежностей, но она всего
лишь отстранилась и не могла не услышать фразу отца, поразившую ее своей
интонацией.
— Увези меня отсюда, Любаша! Сегодня же! Можно?
Мама же почему-то только всхлипывала, причем глаза ее оставались сухими, и она
бессмысленными движениями зачем-то поправляла то один угол воротника его
рубашки, то другой и кивала, кивала... Полуобнявшись, они пошли к крыльцу, и
здесь, не отрываясь от мамы, отец познакомил ее и Наташу с Сергеем Ильичом,
директором местной школы и хозяином дома, где он остановился. Потом Наташа
жала руку его дочке, милой простушке с ямочками на щечках, улыбчивой и
доброжелательной. А затем был сюрприз, к которому Наташа никак не могла быть
готовой..
— А это мой друг и подлинный ангел-хранитель, и потому прошу не просто любить
и жаловать, но полюбить всей душой! Артем.
Неделю назад в вагоне на проводах отца, проходя мимо, уверенная, что видит этого
парня первый и последний раз в жизни, она сказала себе без особой грусти: «Вот!
Он бы мог стать моей настоящей любовью с первого взгляда. Но так не бывает». И
добросовестно забыла его навсегда.
Случилось то, что ей совершенно не нужно. Или, по крайней мере, не сейчас, не
здесь... Но ведь чудо же! А случаются ли чудеса просто так? Просто так чудеса не
случаются. Тогда, в вагоне, он посмотрел на нее не очень дружелюбно, но очень
пристально. Может быть, и у него мелькнула та же мысль, и потому сейчас он тоже
должен быть потрясенным... ну, пусть не потрясенным, пусть хотя бы только
шокирован игрой случая, совпадения, как еще назвать? Ей очень хотелось убедиться
в своем предположении, и она, уже отойдя, не запомнив рукопожатия, оглянулась.
Нет, взгляды их не столкнулись, и, огорчившись чуть-чуть, Наташа гораздо больше
обрадовалась, потому что столкновение, произойди оно, могло не только выдать ее
собственное состояние, что недопустимо, но и слишком поспешно завязать некий
узелок отношений, который, как известно, с такого пустяка — неосторожного взмаха
ресниц — способен ускорить, а значит, опошлить узнавание человека, воистину
чудом возвращенного из, казалось бы, неизбежного «здравствуй и прощай». Нужно
уважать чудо, нужно дать ему возможность длиться столько, сколько хватит собст
венных сил чувствовать и воспринимать его. И потому она ни за что не спросит ни
у кого, как и почему он здесь оказался. Ясно, что это случайность, а в чем ее суть —
вторично и неинтересно.
Прежде чем сесть за стол, все еще долго слонялись по комнатам, кругами ходили
вдоль допотопных сервантов и шифоньеров, о чем-то говорили вразнобой и невпо
пад. Наташа тоже что-то спрашивала и отвечала и передвигалась вместе со всеми от
серванта к шифоньеру, все более раздражаясь какой-то демонстративной провинци
альностью обстановки и еще более тем, что всякий раз, когда представлялась
возможность встретиться со взглядом Артема, кто-нибудь непременно оказывался
между ними, чаще розовокофточная дочка хозяина дома, демонстрирующая всем
присутствующим свою рыжим вельветом обтянутую задницу.
За столом она, конечно же, оказалась рядом с Артемом. Наташе не захотелось даже
пожалеть ее, так нелепо было это соседство. Она ведь еще тогда, в вагоне, все поняла
про этого парня. Такие лица ей были хорошо знакомы по обложкам музыкальных
альбомов. И всех, когда-либо заинтересовавших ее людей она приговаривала к тому
или иному типу... Артем был рахманиновского типа... Разумеется, не о внешних
чертах речь...
Артем оказывал явные знаки внимания розовой кофточке, но Наташу это не
задевало, она знала — достаточно какой-то одной ее фразы, и он откликнется, как
на пароль, надо только найти эту фразу-пароль, посредством которой родственные
души узнают друг друга в чужой или враждебной среде.
Они сидели напротив. Взгляды их не могли не схлестнуться. Это было. Его взгляд
ей ничего не сказал. Она и не ждала. Он Же не знает, не подозревает... Он так долго
жил в чужом мире, что разуверился, утратил чутье, возможно, он даже решил, что
рообще один, ведь ей такое казалось, а если один среди чужих, то с чужими можно
жить только по их правилам, и одно из этих правил — физиологическое влечение.
мужчины к женщине, удовлетворение этого влечения на уровне элементарной
жизненной функции и соблюдение определенных обязательств, продиктованных
характером физиологического контакта. Для розовой кофточки в контакте с послед
ствиями — и цель и смысл, начало и конец, для него — это мизер, вынесенный за
скобки внутреннего духовного опыта, она даже подозревать не будет о наличии
скобок и, натыкаясь на это неподозреваемое, каждый раз будет причинять ему боль,
пока он к этой боли не привыкнет.
Коварство ситуации в том, что времени практически нет. Завтра они уедут. А нужно
было бы дать ему возможность проверить себя с кофточкой. Сейчас он в роли мужика,
реагирующего на доступность, так пусть бы утолил жажду, ведь у жаждущего
притуплены все чувства, что выше пояса.
Ах, если бы иметь в резерве хотя бы два дня!
Наташа взглянула на отца и будто очнулась. За столом шел разговор о земельной
реформе, об арендах и подрядах. Произносились тосты какого-то странного, дву
смысленного содержания. Отец при этом лишь поднимал бокал с вином, но не пил,
а мама, наоборот, пила и не морщилась от доморощенной сивухи. Наташа лишь
пригубила и задохнулась от омерзения. Продолжая подглядывать за отцом, она
отметила, что в его лице появилось ранее не свойственное ему выражение, какая-то
странная смесь благостности и тревоги, еще суетливость, он постоянно оборачивался
то к одному, то к другому, и при этом выражение лица всякий раз менялось, и
почему-то неприятно было это видеть, что-то вроде обиды, а может даже, стыда
испытывалось, когда он вдруг почти заглядывал в глаза сидящему слева хозяину дома,
потом резко поворачивался к маме или вдруг подтягивался через стол к Артему,
что-то говорил ему, выслушивал его или розовую соседку Артема, вещавшую
какие-то банальности птичьим голоском. А еще папа слегка почавкивал, а мама не
одергивала его, как обычно.
Только кончилось застолье, как появился врач районной больницы, присланный
еще вчера распоряжением райкома. Оказывается, воспользовавшись удовлетвори
тельным самочувствием пациента, он с утра смотался на рыбалку. Теперь он был
сконфужен и не знал, куда девать полдюжины мелких хариусов, пока кофточка,
хихикая и подмигивая, не освободила его от жалкого улова. Было ему лет тридцать,
он робел под суровыми взглядами мамы и суетливо поспешил за ней в другую комнату
по небрежному ее мановению.
Пала с хозяином дома вышли на крыльцо для продолжения беседы о состоянии
сельского хозяйства, кофточка куда-то исчезла с рыбой, и Наташа с Артемом остались
вдвоем в псевдогостиной.
Некая заготовка на такой случай у Наташи была, но что-то случилось с языком, с
лицом, оно словно окаменело, не было способности привести в движение губы хотя
бы для улыбки. Улыбка ведь тоже слово...
— На какой почве будем общаться? — спросил Артем, глядя ей прямо в зрачки,
так ей показалось, не в глаза просто, но в зрачки, словно своим взглядом цеплял,
как ловушкой, ее взгляд и не позволял увернуться.
Сто вариантов реакции могло бы найтись и на его тон и на слова, сто первый, что
вывернулся из какого-то глухого закоулка мозга, оказался не лучшим:
— А без почвы... это ты можешь?
Наивно было бы ожидать, что взгляд его потеплеет.
— Ну, ты же, наверное, такая умная и образованная, как с тобой без почвы?
Он сказал... она сказала... снова он — все это было лишнее и могло продолжаться
долго, а времени в обрез.
— Ты уже все тут знаешь?
— Где?
— Деревню я имею в виду. Ходил? Смотрел?
— Прогуливался. Интересуешься сельскими видами?
— Клуб какой-нибудь есть?
— Даже дом культуры.
— Сходим?
— Зачем?
— Нужно.
Нет, ее не смутило, что он откровенно не хотел никуда с ней идти. Если я делаю
ошибку, подумала она, то, значит, ошибка неизбежна, потому что времени нет, и
если он тот, кем она его почувствовала, каким увидела еще тогда, в поезде, то все
должное произойдет. Сейчас, понятно, ему нелегко, ведь где-то по периметру
суетится доступная самка с арбузной задницей. Нужно вывести его из поля действия
ее кошачьей похоти, чтобы для начала он мог почувствовать себя таковым, каков
есть, тогда откроется его зрение к равному себе. Сделала вид, что не замечает, как
он закрутил головой, как досадой исказилось лицо, в руках суетливость, а губы
все-таки произносят нужное: «Ну, пойдем».
— Папа, мы погуляем немного.
Ее несокрушимый и невозмутимый папа расцвел типично стариковской радостью,
поднялся, подошел к ним, слегка споткнувшись о деревянную решетку у крыльца,
обнял их обоих, — этакое откровенное благословение, — прошептал многозначитель
но:
— Конечно, конечно! Погуляйте. К реке сходите. Там хорошо!
Насчет реки это было ниже всякого уровня, Наташе стало стыдно за отца, она
оглянулась и встретилась со взглядом хозяина дома, Сергея Ильича. Он, конечно,
тоже улыбался, но зря, потому что когда рот улыбается, а глаза гневаются, то это уже
не улыбка, а оскал.
Последний раз Артем крутанул головой, когда они уже шагов на сто отошли от
калитки. Повезло. Кофточка не объявилась. Теперь все зависит от других обстоя
тельств, которые могут сложиться удачно, но могут и провалить всю затею.
— Может, скажешь, чего это тебя потянуло на-сельскую кулыуру?
— Музыку любишь?
— Музыку? — почему-то удивленно спросил он.
— Я имею в виду настоящую музыку.
— Я люблю хорошую музыку.
В ответе прозвучал странный вызов, и сам ответ был плох, так плох, что дальше
некуда. Конечно, она должна была сказать ему, что музыка не бывает хорошая или
плохая, она бывает настоящая и ненастоящая, музыка и не музыка, и это элементарно
для всякого образованного человека. Скажи она так, и все! И больше ничего не будет.
Даже надежды. Господи! Как он плохо ответил! Словно половина образа, что
воссоздала в душе, — крест-накрест... Торопливо глянула на него, пришлось осгано-
виться и обернуться, чтобы как следует, глаза в глаза... Да нет же! Черты лица — это
же не просто форма плоти, это всегда еще и шифр души, и она не могла ошибиться
в расшифровке. Теперь все зависело от простой удачи, от нескольких счастливых
совпадений...
Еще она чувствовала и догадывалась, что взяла с ним очень неверный тон, октавой
выше и мажорней нужного. Ему бы говорить с ней таким тоном, а ей бы тогда
достался неторопливый аккомпанемент левой руки, возможно, лишь с некоторой
коррекцией и опережением темы, когда одним аккордом можно менять строй и
тональность, а правая рука и не заметит даже своей ведомости, увлеченная умело
предложенной формой общения. Нужно было найти аккорд.
Улица, которой они шли, чем-то напоминала диканьковские виды Гоголя: домики,
палисад ники, лавочки у калиток, тихое безлюдье. Людей можно вообразить, как
хочется душе, в том же гоголевском настрое, — они добры, по-хорошему хитры и
непостижимы, как миф, среди них можно жить или пребывать в роли тактичного
привидения — смотри и не вмешивайся, и получишь заряд спокойствия и оптимиз
ма...
— Хорошо здесь, — тихо сказала Наташа.
— Кому?
-Ч т о ?
— Кому хорошо?
Наташа поняла. Он несчастен. Потому один аккорд для* него — пустое и даже
раздражающее звучание. Нужно быть осторожной и тонкой.
Вот, пожалуйста, словно в унисон его озлобленности, «гоголевский» пейзаж
развалился на глазах, преобразился в безобразие пыльной площади, окруженной
отвратительными строениями, заполненной ревом моторов и криками людей. Спе
циально он ведет ее не в обход «ада», а через него... Мог бы под руку взять, но не
берет. Хорошо, что хоть идет радом, а не впереди.
В другом конце пыльного облака Наташа увидела цель их похода и в нетерпении
прибавила шагу. «Господи! Только бы все совпало!»
Все совпало, и это был добрый знак. Клуб открыт. У первого же встреченного
человека (им оказался худрук, человек с худыми руками!) Наташа спросила:
— У вас здесь есть инструмент?
— Какой инструмент? У нас оркестр...
— Рояль или пианино, — возмущенно уточнила она.
— Пианино на сцене. А что?
— Как пройти?
Он показал и не пошел за ними, и это тоже была удача. Последнее — лишь бы не
расстроенное... Два-три аккорда — и радость!
— Спустись в зал и сядь в третьем раду. Подожди! Знаешь, что я буду играть? Я
буду играть про тебя.
— Да ну! А не замучаешься? — спросил он с ухмылкой.
— Если можешь быть серьезным, то попытайся, ладно? Иди, пожалуйста.
Наташа была уверена, что до нее никто и никогда так не исполнял «Прелюдию»
Рахманинова, потому хотя бы, что такое исполнение вообще возможно только один
раз, только однажды, и она сама больше никогда не сможет повторить... Она ему
рассказала все, что поняла, о чем догадалась, что увидела в его лице и что услышала
в его нарочито грубых словах. Она рассказала ему о нем то, что он сам, скорее всего,
не знал о себе, и ничуть не беспокоясь, что тем самым и сама раскрылась ему...
Паршивенький дом фальшивой культуры в минуты ее и рахманиновских открове
ний перестал быть безвкусным нагромождением бетона и кирпича, серебряные звуки
великой музыки, как заклинание алхимика, преобразили его в каждой мельчайшей
материальной частице и превратили на мгновение звучания в сверкающий храм, где
свершаются самые заветные откровения, храм для двоих, только для двоих. Чтобы
никто чужой не услышал и не подслушал, она силой своего вдохновения опустила
его в самый центр земли. Став иноприродным, храм великих звуков не встретил
сопротивления грубой материи и пребывал там, в бездне, в состоянии невесомости
ровно столько, сколько длилось и свершалось действо.
Тихо и аккуратно она подняла храм из глубин, помогла ему утвердиться на прежнем
месте, и когда, стыдясь и конфузясь, восстановилась полнота материального безоб
разия, она уронила руки с клавиатуры. Воздух вокруг, как самая чувствительная сфера
восприятия прекрасного, еще был полон озоновым серебром, но слезы радости
слишком долго высыхали в его атмосфере, и она, достав из кармана платья платочек,
протерла глаза. С последним движением ее руки прекратилось чудо, рожденное
музыкой. Она встала и повернулась к Артему.
Ох, ух эти мужики! Ведь ошарашен и потрясен, но мышцы лица как в кулак сжаты,
чтобы кто-нибудь, не дай Бог, не догадался о подлинном состоянии души, а то как
же, мужчина — и вдруг чувства, несовместимые с мужественностью, к которой
приговорен по рождению. Даже в глаза смотреть не решается!
С другого конца зала к ним спешили с нелепыми восклицаниями тот, что
представился худруком, и еще какие-то две женщины, но Наташа, схватив Артема
за руку, шепнула: «Бежим отсюда!» Они нырнули в боковые двери и чуть ли не бегом
пересекли пустой вестибюль. Прыгая через ступеньку, вырвались на площадь и
пересекли ее в минуту.
Теперь можно бы и к реке, но в какой стороне она? Спрашивать не хотелось.
Нужно дать ему придти в себя, пусть вымолчится, остынет, пусть чувства преобра
зуются в мысли, ведь с мужчиной можно общаться только на уровне мыслей, но не
чувств... Да и самой нужно успокоиться, вон как пальцы напряжены, не разжимаются
на рукаве его куртки.
Бочком протиснулась коротенькая мысль о том, что, наверное, нехорошо, если ей
не хочется туда, где больной отец и где мама, но так бывает, и это в порядке вещей,
в том нет предательства, но есть жизнь...
Кажется, они шли той же самой улицей. Но тогда она была пуста. Теперь же то
туг то там — люди, около домов, в палисадниках, у водоколонок, и все оглядываются
на них, в том тоже какая-то хорошая справедливость. Но все же лучше бы сейчас
выйти из деревни. К речке или в поле, или в лес. Идти петляющей проселочной
дорогой, нарвать цветов, настоящих, полевых... И говорить вовсе не обязательно...
Ваг только одно серьезное неудобство — она не видит его лица, а им сейчас уже пора
хорошенько посмотреть друг другу в глаза. Он, скорее всего, не выдержит, отведет
взгляд, виноват же...
— Скажи, у тебя с этой, с «розовой кофточкой», это же так, баловство, да?
Взгляд, который он кинул на нее, был слишком коротким, чтобы угадать, но
желваки она заметила и пожалела о своем вопросе. Не следует мужчину тыкать носом
в его собственный стыд, закомплексуется, чего доброго, потом раскачивай его! Не
ответил. Она обхватила его руку, плечом прижалась к ней, он должен понять, она
раскаивается, она закрывает навсегда эту тему. Тем более что никаких недобрых
чувств не питает к дочке гостеприимного директора школы, она очень даже понимает
ее, ведь несусветная глупость — это так называемое целомудрие, и очень даже
досадно, что на нем сейчас жесткая куртка, а на ней такое же жесткое джинсовое
платье, а хотелось бы полного прикосновения, она уже знает, как оно взволновало
бы ее.
— Можешь сказать, о чем ты сейчас думаешь? — почти шепотом спросила она.
-ж Могу, — ответил он, хмыкнув.
«Не рано ли?» — забеспокоилась. Не торопит ли события, отстоялся ли настолько,
чтобы произошел разговор понимающих друг друга людей, чтобы ни одной фальши
вой интонации, ни одного слова двусмысленного или просто лишнего.
— Ну, скажи.
Щекой она почти прижалась к его плечу.
—Я думаю о том, сколько репетиторов померло, пока они выучили тебя барабанить
всю эту ретруху.
Рука, плечо, щека — по всей плоскости соприкосновения ожог такой силы, что
темнота в глазах. Она оторвалась, отклонилась, закачалась от нестерпимой боли. Он
схватил ее за руки выше локтей, сжал так, что кисти онемели.
— Ну да! Ты же привыкла, что весь мир существует для тебя, ты, так сказать, в
центре, а вокруг тебя одни декорации и манекены. Ты ресничками хлоп-хлоп, и все
перетусовались, как тебе удобнее!
— Пусти! — простонала она.
— Тебе и в голову твою подкремлевскую придти не может, что у этой, как ты
сказала, «розовой кофточки» может быть не только имя человеческое, но и душа
настоящая! Верхи все могут, низы ничего не хотят!.. Я вот, к примеру, зачем тебе?
— Пусти, пожалуйста, пусти!
Она взглянула ему в глаза и вдруг заплакала, заревела, сотрясаясь от судорог, что
начинались где-то в груди и по всему телу... Смотрела на него и, ревела. Громко,
почти не слыша его брани.
— ...от нечего делать?! Приехала —- покорила? Я таких, как ты, с вашими
бетховенами в гробу видал! П онято?!
Он отпустил ее, и она чуть не упала. Пятясь от него на всю ширину улицы,
сотрясалась от рыданий. Откуда-то сбоку услышала грубый женский голос: «Эй, ты,
чего девку обижаешь!» Он шагнул было к ней, она вскрикнула и побежала.
Бежала, чтобы спрятаться от всего мира, от всех, кто мог бы ее видеть, понимать
и сочувствовать. Или злорадствовать. Сворачивала в узкие улочки, оказалась в
пролете между огородами, тропинкой выскочила к реке.
6 «Наш современник» №2
81
Разве можно утопиться в этой жалкой проточной луже, когда она еще в десять лет,
обученная бывшим олимпийским чемпионом, плавала, как рыба.
Истерика прошла. Она смотрела на воду и успокаивалась. Противоестественное,
глупое и позорное чувство, овладевшее ею, словно вышло из души, и на некоторое
время задержавшись поблизости напротив, чтобы она могла спокойно рассмотреть
его, затем плотным туманным облачком стало отдаляться, на том берегу реки она
еще видела его, но через мгновение это была всего лишь точка на горизонте.
Исчезающая точка. Надо было дождаться темноты... Или вернуться в город, где не
бывает горизонтов.
Было стыдно. Но это ее личное дело. Она заслужила, потому что дерзнула выйти
за пределы реального мира и вступила в отношения с фантомами, с голограммами,
имитирующими реальность. Он... этот объект ее ошибки, оказался прозорливее, он
сразу понял, что и она для него — фантом, и высек, и отхлестал, и поставил на место.
Молодец! Она всю жизнь будет благодарна ему за урок, она его никогда не забудет...
Надо было возвращаться. А для того чтобы возвратиться, нужно было снова обо
всем подумать по-доброму, например, об этой речке — что она красиво изгибается
ивовыми берегами, что звук движения воды ненавязчив, как и голоса невидимых
птиц, что воздух вокруг хорош и в меру прохладен, что вообще все вокруг миролю
биво, спокойно и даже дружелюбно, и потому нет оснований для того, чтобы ломать
пальцы и хрустеть суставами, пальцы ни в чем не виноваты перед ней, скорей, она
виновата перед ними, и эту вину она искупит всей оставшейся жизнью. Еще она
виновата перед реальными участниками ее жизни — перед отцом и матерью, и это
тоже будет исправлено.
Некрасивая женщина с красивыми, большими синими глазами коротко и исчер
пывающе точно объяснила Наташе, как выйти к дому директора школы. Еще из-за
последнего поворота, увидев у калитки «Волгу», Наташа побежала. Ее, запыхавшуюся
и испуганную, в дверях перехватила мама.
— Ну, где же ты гуляешь? Сейчас уезжаем!
— Почему сейчас? Ведь завтра же...
— Я прозвонилась в район. Нам здесь делать нечего.
— А что папа?
Тут же появился и папа Он крепко обнял Наташу, она не помнила прежде за отцом
таких нежностей, встревоженно взглянула ему в глаза Он выглядел уставшим или...
старым, хотелось жалеть его очень большой жалостью.
— А где Артем? Он разве не с тобой? Я не могу уехать, не попрощавшись с ним.
Знаешь, Наташенька, я обещал помочь ему кое в чем, а получается, что обманул, а
он такой замечательный человек. Любаша, как же быть?
Вокруг них засуетились Сергей Ильич с его улыбающейся дочкой... Наташа не
вспомнила ее имя... Они пытались отговаривать от поездки, отговоры были чисто
сердечны, но мама была неумолима, папа растерян, а Наташа металась взглядом от
отца к матери, от матери к ошу, изъявляя абсолютную готовность к любому их
решению.
— Ты не волнуйся, папа, — шепнула отцу, — этот парень без тебя не пропадет.
Мама поблагодарила ее взглядом, и все начали прощаться друг с другом, передви
гаясь по комнате вокруг папиного чемодана и маминой сумки. «Розовая кофточка»
чмокнула Наташу в щечку и шепнула: «Приезжайте просто так, отдохнуть!» «Спаси
бо!» — ответила Наташа и пожалела, что не запомнила ее имя, а при прощании никто,
как назло, ее имени не щюизнес.
Пока шли до машины, папа искрутился:
— Ах, как нехорошо! Любаша, я чувствую себя просто...
Он был очень трогателен в этой своей тревоге. Трогателен и жалок. Мама же
оставалась совершенно равнодушной к его беспокойству, делала вид, что не замечает
его, и в том тоже была какая-то необычность, странность, Наташе непонятная. И
расставание у машины мама сократила до минимума, буквально впихнув их с отцом
в машину, а дверцей, рев с водителем, хлопнула так резко и решительно, что Наташа
с отцом внезапно и с равным испугом переглянулись.
В машине папа продолжал вертеться и этим начал раздражать Наташу. Ей хотелось
сказать ему открывшуюся ей правду об отцовском любимчике, но даже подумать
было страшно о таком проговорении, потому что с такого момента — возьми и скажи
она — навсегда исчезнет образ отца, справедливого человека и мудрого государст
венного мужа. А что останется? Это прикосновение к его плечу и слезы, что
наворачиваются на глаза при одной только мысли о том, что жизнь — не вечное
продолжение времени, но неизбежное стремление к концу всего существующего
одновременно с тобой и опережающего тебя в скольжении в никуда... Впереди не
радость, а утраты и затем одиночество...
На дорогу выскочил странный старикан. То ли он хотел перебежать... но подергался
и отскочил назад к палисаднику. Наташа даже вскрикнула, так крепко вцепился ей
в руку отец. Коща, тормознув, проехали, они одновременно с отцом оглянулись
назад. Старик стоял, опустив руки, и смотрел им вслед.
— Господи, чуть не сбили, — прошептала Наташа.
Отец был бледен.
Когда отъехали достаточно далеко от деревни и деревня скрылась за холмами, отец
вдруг попросил остановить машину.
— Хочу еще раз на одно место взглянуть, — сказал он, словно извиняясь перед
всеми.
— Только я с тобой, — потребовала Наташа.
Он кивнул, а мама промолчала.
Они преодолели кустарниковые заросли и взобрались на пологий холм. Глазу
открылась безобразная и безбрежная черная яма. Наташа удивленно посмотрела на
отца. Он понял взгляд и, отдышавшись, сказал:
— Когда-то здесь был прекрасный луг. Лучшие сенокосные угодья во всем уезде.
Божеполье называлось. Божье поле...
Такое, однако же, представить было невозможно, и Наташа просто не поверила
на слово.
— Когда-то вот там... — он указал в середину грязно-черной ямы... И замолчал,
опустив руку. Что-то происходило с его лицом, разнообразные чувства прочитались
бы по движениям бровей, губ, по меняющемуся выражению глаз, по судорогам щек.
Наконец, это очевидное смятение чувств прекратилось, лицо застыло, и сам он весь
выпрямился, собрался, — это был прежний, хорошо знакомый ей человек воли, ума
и достоинства, а в сосредоточенности лица проглядывалось еще что-то похожее на
злость, на большую злость...
На обратном пути он отказался от ее руки и в машину уже не влез, как в деревне,
а подошел и сел. И только бледен был непривычно...
Самолет пересекал пространство. Тайна и чудо заключалось в том, чтобы сесть,
пристегнуться, закрыть глаза в одном измерении, а затем через некоторое время
очнуться в другом, знакомом и привычном, где все немногочисленное количество
объектов восприятия реально и однозначно по смыслу, без подвохов, сюрпризов и
перевоплощений. Чем уже мир, тем достовернее он.
12
Чем уже мир, тем иллюзорнее его равновесие. Так начинала понимать Любовь
Петровна. Это горькое и обидное понимание пришло не сразу, то есть оно пришло
очень поздно, катастрофически поздно. Лучше бы ей не понять этого никогда. Но
если понято и поздно, то как жить и чем жить? К тому же такое открытие не приходит
одно, оно влечет за собой еще более горькие понимания, от которых уже становится
так тошно, что пропадает желание жить. Желание умереть не приходит тоже, и маята
поселяется в сердце, и руки опускаются. Впрочем, насчет рук — это к слову. Глаза
боятся, а руки, как известно, делают.
Отъезд мужа как раз кое в чем развязал руки. В кратчайший срок Любовь Петровна
провернула дело с дачей и гаражами и теперь могла быть спокойна хотя бы в этом
отношении, потому что вчерашние лакеи и лизоблюды все громче начинали вопить
о «привилегиях», и мелкие, острые их зубки хронометражно постукивали с экрана
телевизора. Лакеи требовали доли. Скоро они войдут во вкус и будут требовать всего.
А власть пятится и оправдывается.. Как же не вцепиться ей в глотку и не отведать
кровушки!
Жорж пригласил ее на вечеринку по поводу юбилея известного диссидента-разрупштеля. Именно по поводу, потому что самого юбиляра не было и, как выяснилось,
не могло быть именно в этой компании вчерашних подпевал, а ныне борцов за
человеческие ценности. Она ожидала, что это будет богема, пестрохвостые гении
слова и красок, приготовилась к выслушиванию интеллектуального бреда о страдаль
ческой миссии творческих личностей, находящихся между молотом и наковальней,
то есть между тупой властью и злобной толпой. В прошлом это была коронная тема
собутыльников Жоржа. Но ошиблась. Ничего подобного! Она оказалась в компании
анонимов. Знакомя ее с присутствующими, Жорж был предельно лаконичен: «Заме
чательный человек!», «Замечательный человек и надежда России!», «Об этом человеке
ты еще услышишь!», и ни слова о социальном статусе «замечательных людей». Только
исключительное умение владеть собой, своим лицом и голосом спасало в этот вечер
Любовь Петровну от оплошностей. Изумлению ее не было предела.
Во-первых, все «замечательные» в один голос несли генсека за то, что он,
оказывается, разрушает медленно, нерешительно и не до конца. Любовь Петровна
высоко ценила свое личное отношение к «первому» — она его ненавидела... А эти —
презирали! И она почувствовала себя обкраденной и обманутой. Оказалось, что она
принижала себя, привязав такое великое чувство, как ненависть, к человеку, того
недостойному. Чтобы отстоять себя, Любовь Петровна торопливо приговорила
компанию Жоржа к простейшей формуле: черти, бесы, домовые, лешии и прочая
мелкая нечисть взбунтовалась против своего родителя и тешится собственной сме
лостью и дерзостью. Но увы! Приговор был воистину тороплив. Он только помог ей
войти в роль простушки, которой повезло оказаться в одном помещении с «замеча
тельными людьми». Жорж — молодец, оценил ее игру, не раз восхищенно подмигнув
ей. Все же прочие, слишком занятые собой и друг другом, поначалу еще раз-другой
обращались к ней, как к равной, но скоро совершенно выключили ее из своего
общения, а один, который «надежда России», небрежно хлопнув ее по коленке,
толком не обернувшись даже, попросил «повторить кофейку», что она и выполнила
с удовольствием под многозначительное мерцание черных Жоржевых зрачков.
Удовлетворение собственной игрой было непродолжительным. Добросовестность
требовала определиться относительно множества разноречивых эмоций и впечатле
ний, штурмовавших крепость поспешно сотворенной формулы мелкого бесовства
компании Жоржа.
Каждый из присутствующих в отдельности внешне был вполне симпатичным
человеком, за исключением, разумеется, невероятно раскрашенной дамы, тоже
«замечательной», основательницы какого-то двусмысленного фонда. Убежденная в
том, что женщины всегда проницательнее мужчин, Любовь Петровна именно с ее
стороны ожидала опасности разоблачения. Но «замечательная» с минуты знакомства
определенно решила, что имеет дело с любовницей Жоржа и вовсе не удостаивала
Любовь Петровну внимания, чем безусловно обнаружила свою глупость и самонаде
янность и в течение всего вечера успешно демонстрировала эти качества то длинными
монологами, то многозначительными репликами, то откровенным игнорированием
мнения собеседников. Все, что она говорила, ничуть не противоречило общему
говорению, каждый импровизировал на одну и ту же тему, но она постоянно
настаивала на том, что в таком-то вопросе ее понимание точнее, в таком-то глубже,
а все прочие не додумываются до сущностей и глубин обсуждаемых проблем.
Убедившись в том, что дама — типичная «разведенка» и «эмансипэ», Любовь
Петровна исключила ее из своего контроля и стала присматриваться к остальным,
не выпуская из поля зрения и Жоржа, который, к немалому удивлению, весьма умело
выполнял роль своеобразного координатора общения, но как ни напрягалась Любовь
Петровна, не могла высчитать направление этой координации.
Вообще же смысл политической болтовни менее всего был предметом интереса
Любови Петровны. Совсем иное интриговало и тревожило ее.Впечатление постоян
но раздваивалось. То ей казалось, что всех их и каждого в отдельности она видела и
слышала по телевизору, что каждый ей визуально определенно знаком, но в то же
самое время она буквально холодела душой от предчувствия соприкосновения с
совершенно незнакомым ей миром сознания и поведения, что она пребывает в
состоянии открытия чего-то столь значительного, что станут неизбежными прин
ципиальные переоценки самых фундаментальных представлений ее о вещах, в
правильном понимании которых была уверена абсолютно.
Они говорили, говорили... Более и активнее других самоутверждался еще молодой,
не старше тридцати пяти, очень интеллигентно смотрящийся мужчина с вычурно
выстриженной бородкой, румяными щечками и задиристой курносостъю. Во время
говорения он весь сиял, откровенно наслаждался бесспорным преимуществом в
грамотности речи, точностью определений, лаконизмом ответов и реплик Любовь
Петровна залюбовалась им, несущим неслыханный вздор. Степень неслыханности
вздора сказочным образом превращалась в свою противоположность, — в смысл,
способный зачаровать или повергнуть в уныние. Вздор обретал смысл и материали
зовался в бытие, которое пестрой стенкой, стеной, крепостью выстраивалось перед
сознанием Любови Петровны, оттесняя ее мир4и ее бытие к опасной обочине, за
которой канава, обрыв, пропасть, бездна...
Она зашаталась, теряя равновесие, она оглянулась в поисках опоры и с ужасом
поняла, что ее опора — старый человек, старик, так же, как она, до этого момента,
до момента горького и страшного прозрения, не подозревающий о существовании
иного, нового мира, обладающего всеми качествами реальности и преимуществами
молодости. Он возник, он есть, и он ни за что не захочет отказаться от существования.
Он, как всякое бытие, подвержен, доступен уничтожению или изничтожению, но
разве это под силу старику, сколь мудр он ни будь! Да и мудрость! Совместима ли
она с дряхлостью? Сама по себе мудрость — только половина факта. Другая же ее
половина — действенность. Бессильная, бесполезная, холостая мудрость — это что?
Разновидность социального онанизма? О, Боже! Какая пошлость ввинчивается в
мозги!
Шел уже третий час общения. Уже второй раз она готовила кофе на донельзя
загаженной плите. Разносила, получала машинальные «спасибо» и «благодарствую»
или кивок небрежный. Спиртное поглощалось тоже весьма энергично, компания
теплела, темы общения калейдоскопировались и мельчали, мужчины превращались
в мужиков и все чаще поблескивали хмельными глазенками в сторону Любови
Петровны.
Жорж сиял. Он, видимо, догадался, что наконец-то «достал» свою давнюю подругу
жизни, пробил незалечимую брешь в ее самоуверенности, отмстил ей, гордячке, за
небрежность и высокомерие. Нечто подобное Любовь Петровна пыталась уловить в
пьяном блеске его зрачков. Все это, кажется, было там, присутствовало, но и другое
было тоже — радость, ей-Богу, чистая радость от того, что теперь уж ей никуда не
деться от признания за ним права на жизнь, как он ее понимает...
Два-три лишь чуть затянувшихся перегляда, и Любовь Петровна не без растерян
ности сказала себе: «Он меня любит! Во всяком случае, сейчас он меня любит и
желает, как раньше. Как в самом начале. Приятно?»
Крашеная дура, что сидела напротив Жоржа, теребила его за расстегнутый рукав
рубашки и требовала немедленного ответа по поводу не то крымских татар, не то
чеченцев, он перед этим несколько небрежно обошелся с темой. Как раз был
очередной их многозначительный перегляд... Жорж не без досады повернулся к
рыжей и заверил ее, что вся российская демократия должна лечь костьми, но
обеспечить торжество исторической справедливости...
Много подлежащих реализации справедливостей было провозглашено за этот
вечер, и с каждым таким провозглашением вырастала в объеме несправедливость,
готовящаяся для нее, Любови Петровны, для нее, за всю жизнь не совершившей ни
одного проступка, достойного возмездия...
У каких-то древних племен, что были, кажется, еще до славян, существовал обычай
с умершим мужем хоронить живую жену. Нечто подобное судьба готовила ей. Так
поняла она, так ей возомнилось и вообразилось.
Рыжая дура, что напротив Жоржа, намного ли она моложе, но вон как нацелилась
криво поставленными зубами на жизнь! Пасть у нее еще та! Куски будет отхватывать
что надо и не подавится.
Любовь Петровна чувствовала себя молодой и обреченной. Муж не вспоминался,
он присутствовал где-то за спиной, как смерть, как ее смерть, несправедливая и
преждевременная. Вот и пришла расплата за риск двадцатилетней давности. При
вычка по настроению мыслить образами подсказывала: вот она, изящная перламут
ровая раковинка, уставшая от прихотей морских течений, возжелавшая надежности
и покоя, пристроилась, прилепилась к могучему океанскому лайнеру, и стали забавой
шторма и пространства, только вот по прошествии лет, прохудившись, затонул на
рейде ее вчерашний всесильный покровитель, затонул на мели и придавил ее ко дну
морскому всей своей непомерной тяжестью. Теперь ей задыхаться и тихо умирать,
никому не нужной и не интересной. Если бы он получил брешь в бою, она закрыла
бы ее собой, но он просто прохудился и затонул и остался торчать над водой
бесполезными мачтами. А кругом зашустрили быстроходные и наглые, и вся жизнь
вокруг обрела новый увлекательный ритм, в котором можно бы закрутиться, увлечь
ся... Но придавлена, похоронена, обречена...
Еще может статься, что вообще не существуют абсолютные ценности и значения,
что истинна только жизнь реальная, как она есть, что все зависит лишь от угла зрения,
и тогда все присутствующие в этой квартире правы, что вообще всякий человек имеет
право быть кем есть и кем хочет, имеет право уничтожать себе противное и добиваться
себе приятного, потому что он сам есть единственная подлинная реальность. Чело
веки могут действовать друг против друга, и каждый из них прав во вражде и победе.
По этой же простой логике мрлодой всегда более прав, чем старый, потому что за
молодым жизнь, а за старым смерть, где исчезают вообще все смыслы.
Но что же тоща происходит с ней? Она, способная вот таким образом все понимать,
не может тем не менее преодолеть неприязни ко всему, что произносится здесь, в
этих стенах, и там, за стенами, на улице. Она не может подавить в себе протеста
против каждого произнесенного слова, словно произносятся слова неправильно, с
неправильным, противным ударением... Может быть, потому, что они говорят о
жизни, а она заражена смертью, она, связавшая свою судьбу с человеком, чья правда
и подлинность кончились вместе со сроком жизни, ему отпущенной?
Куда ни отвернись, везде достает ее торжествующая физиономия Жоржа Сидорова.
Хочется свершить что-то неслыханное, никем не предугаданное, что-то вроде детской
игры в «замри!», когда бы Жорж и все собеседники его застыли, кто как, а она
подошла бы, рассмотрела позу каждого со всех сторон, Жоржа в особенности, тогда
выявилось бы, что все они в случайно схваченном мгновении выглядят форменными
идиотами, что лишь движением, сменой кадров маскируется этот явный идиотизм
всего их бытия, их активности... Можно плюнуть в каждую из этих застывших
физиономий, а потом заботливо протереть платочком, сказать «отомри!», и пусть себе
продолжают общаться и самоутверждаться, отмеченные знаком ее отношения к ним...
Но жить-то хочется!
— Что? — спросил Жорж во внезапно наступившей тишине.
Боже! Она произнесла это вслух! Почему именно это? Ведь думала совсем о другом.
Но зато вот тебе и чудо! Все присутствующие замерли, застыли, как она того хотела
минуту назад. И выражения лиц воистину идиотские, в особенности у Жоржа. Жаль,
что это только секунды, но это было, она видела всех и всех запомнила, подловила
и теперь спокойно может вычеркнуть...
Не вычеркнулось! Наоборот, как только покинула квартиру Жоржа, смятение более
прежнего овладело душой, потому что, пока была там, пока присутствовала, вообра
жением словно управляла ими, представителями нового мира, контролировала их, а
сейчас, предоставив их самим себе, превратилась в Дюймовочку. Беспомощную, ее
грозил затоптать как на дрожжах выросший мир социальных питекантропов, соци
альных приматов, они уже и так заслонили ей солнце, и небо, и горизонт, и она
вынуждена ощупью передвигаться по своему маленькому мирку, доступному любой
хамской подошве.
Впервые в жизни с ней произошла истерика. К счастью, дочери дома не было. Она
что-то разбила, порвала, опрокинула, она изревелась до боли в груди, накричалась
до хрипоты, устала, упала на ковер и лежала без движения не менее часа, потом
заснула, впала в небытие, и опуда, из небытия, была возвращена голосом разума,
сказавшего ей, несчастной и обессиленной, что истерика— истерикой, но квартиру
нужно прибрать до возвращения дочери.
Звонок Жоржа, известивший ее о болезни мужа, не был неожиданностью. Кажется,
она даже ждала этого. Толстой тоже ведь заболел, когда убежал, и вроде бы даже
помер... Недолгие сборы проходили под рефрен: «Что жизнь!» Помнилось, что дальше
идет какое-то умное и уместное рассуждение о смысле жизни. Не вытерпела.
Перешерстила полки. Нашла Шекспира. Уже за полночь наткнулась на нужные
слова. Вот: «Что жизнь! Тень мимолетная, фигляр, неистово шумящий на подмостках
и через час забытый всеми! Сказка в устах глупца, богатая звоном пышных фраз, но
нищая значением!»
Было обидно и оскорбительно, что в каком-то ...надцатом веке какой-то мужик
мог высказаться подобным образом, а она на грани двадцать первого века колотится
головой об ту же самую истину... А в чем же тогда смысл человеческой истории и в
чем ее цена? Жизнь — это тень и сказка! Так бы к ней и нужно подходить, и тогда
все будет проще и легче. Ей, в частности, было бы проще и легче, усвой она вовремя
эту истину о смысле жизни. Теперь уже поздно. Она приросла нервами к сомнитель
ным ценностям и воспитала в себе ненужные качества души, которые разрывают
нынче ее душу на части, превращая жизнь в пытку.
Ясно, почему никто из «первых» не встречал ее в аэропорту, не проводил, не
позвонил даже. Поняли, что ее муж уже не «игрок», что ставить на него не имеет
смысла. Понятно. Но больно-то как! А когда сама увидела его, за неделю спрыгнув
шего в старость, обросшего всеми атрибутами старости всего лишь за неделю, каково
это было видеть и чувствовать! Стыдно вспоминать, что совсем недавно еще
воспринимала его, как мужчину. Возможно, что сама искусственно, то есть искусст
вом своего поведения, придерживала его в противном возрасту состоянии. А теперь
уже все! Теперь на одних метрах площади она и старик. И еще дочь, которая не может
ничего этого понимать и до конца дней старика будет преданной сторожевой собакой
охранять бессмысленное постоянство их сожительства, и ей в голову не придет, что
мать ее еще молода и полна сил, что может хотеть и жаждать чего-то иного,
соответствующего ее возрасту и состоянию. Вон ведь как реагировала на звонок
Жоржа! Какие глазищи были, не забудешь! Такие глазастые дочки в древности и
укладывали живых матерей в могилы умерших ощов-стариков.
Но самым невыносимым было ввдеть, что муж ее совершенно не понимал того,
что с ним произошло. Прежняя серьезность и деловитость его смотрелись теперь
неуместным стариковским важничаньем, дряхлость, внезапно упавшая ему на плечи,
окарикатурила все его еще недавно солидные манеры, жесты, мимику и даже голос.
Лилль инстинктом догадываясь о физических переменах в своем теле, он, очевидно,
сопротивляясь инстинкту, постоянно демонстрировал, как он бодр и трезв мыслью,
и был жалок при этом так, что уже не раз Любовь Петровна в такие минуты подмечала
слезы на глазах дочери.
В первые дни по возвращении он несколько раз пересказал жене о своих встречах
и контактах в Зауралье. По его словам выходило, что за ним теперь чуть ли не вся
Россия, что стоит ему определенным образом объявиться, как тут же появятся кадры,
им лично проверенные, что провинция вообще только и ждет, чтобы кто-то кинул
клич о спасении государства, и оно будет немедленно спасено, потому что происхо
дящее в Москве — всего лишь пена, на которую нужно только хорошенько и сердито
дунуть, и он чувствует в себе силы для такого действия. В его рассказах мелькало
четыре-пять имен, как поняла Любовь Петровна, сущие мелкие сошки, за исключе
нием разве некоего генерала, наверняка такого же маразматика...
Вот она и договорилась! Чего уж там, безусловно, старческий маразм поразил мозг
ее мужа, еще недавно трезвого политика и добросовестного работника. Хуже того,
он начал проявлять действительную активность, первые дни только телефонную.
Подслушивая его многозначительные переговоры чаще всего со второстепенными
участниками кремлевской игры, она сжималась в комочек, представляя действитель
ную реакцию его абонентов, очевидных прохвостов, которым и в голову не придет
делать ставку на отставного старикашку.
В условия высокопоставленной отставки Павла Дмитриевича входило право поль
зования правительственной машиной определенное количество часов в сутки. Ос
корбленный «определенным количеством», он отказался от этой льготы. Любовь
Петровна подобным предрассудком не страдала и перевела льготы на себя. Теперь
же и он вспомнил о своих правах. Исчезал на несколько часов без каких-либо
объяснений, а возвратившись, запирался в кабинете и что-то писал, писал... Шаркал
по кабинету туда-сюда, чего-то бурчал, бубнил, иногда восклицал громко, Любовь
Петровна не успевала расслышать, что именно, потом появлялся в гостиной,
самодовольный и важный, таинственно поглядывал на жену, надеясь, что она
поинтересуется его делами, и не дождавшись, уходил к дочери, если она бывала дома,
усаживал ее за инструмент, просил играть Бетховена и не меньше того.
Было бы полбеды, если бы все ее новые чувства к мужу никак не соотносились с
ней самой, если бы они просто изменились. Набором чувств с одним знаком вполне
можно жить, но разве могли быть однозначными чувства Любови Петровны?
Срослась же, сроднилась, а значит, любовь, жалость, сочувствие — все это присут
ствовало в душе, все так или иначе подуманное о муже относилось в равной мере и
к ней самой, она же только раковина, пусть знающая себе цену, но все же —раковина,
прилипшая к борту когда-то могучего лайнера. Даже очевидное неочевидно, если
неизбежное и роковое накатывается на судьбу, готовое искромсать, растоптать,
уничтожить. Потребность сопротивляться, не поддаваться очевидному, выстоять
вопреки логике конца — разве это не присуще человеческой душе?
Может, ошибка? А вдруг реально все, что происходит с мужем? Вдруг она
поторопилась списать его, вдруг совершила то, чего страшилась сама: похоронила
живого! Нет, с такой двойственностью чувств жить невозможно! Ей нельзя совершить
ошибку, любую из двух возможных: она приговорила его и обманулась, — это было
бы неискупимым преступлением против мужа; но если она, не желая мириться с
очевидным, поверит его мнимому возрождению, — она прикончит себя. Посовето
ваться не с кем. Она одинока и беспомощна. Разве все тот же Жорж Сидоров? У него
чутье и он болтлив. Хоть какую-то корректировку она получить сможет...
Жорж откликнулся как всегда охотно, хотя и помялся немного, когда поставила
условие, чтобы был один, что никого не хочет видеть. Видимо, у него были другие
планы на назначенное ею время. На другое время не согласилась она, и Жорж
уступил.
По дороге в такси Любовь Петровна пыталась честно ответить на вопрос, почему
она так упорно держится за Жоржа, что он в ее жизни и что она ему, он-то отчего
столько лет постоянен в отношениях с ней. Ведь после того единственного, много
лет назад признания и предложения ни разу более не высказывал своих чувств, но
лишь откликался на ее зов, принимая все ее условия, подчас вздорные, по его
пониманию. Она готова была признать, что нечто стержневое объединяет их судьбы,
вычислить же это стержневое ей, похоже, не хватает отваги, потому что, скорее всего,
последовало бы еще одно печальное открытие, печальным же она и без того сыта по
горло в последние дни. Вертелась на языке обидная пословица: «два сапога...»
Вертелась и все тут! Сколь ни доказывай, что вовсе не пара, что в душе всегда
сохранялись дистанция и всяческие перегородки, способствующие трезвой оценке,
а в последнее время эта оценка была откровенно критической, граничащей с
неприязнью, но вот едет же к нему...
Жорж, конечно же, неправильно понял ее зов. Встретил, настроенный на лириче
скую волну, то есть просто пропитанный пошлостью, затошнило от его медового,
воркующего голоска, от рук-щупалец... Глаза старого развратника истекали похотью,
хотелось набрать воды в рот и прыснуть в рожу, ополоснуть ее... Но понимала, нельзя
ничего такого, обидится, замкнется, а нужен был очень откровенный разговор, какого
давно не было, нужна особая степень откровенности, когда не нужно напрягаться,
разгадывая недомолвки, намеки или двусмысленности. Потому не только позволила
ему ласки, но и подыграла с должным искусством, придержав его тем не менее на
критическом рубеже под видом усталости, и они, как в давние времена нищеты и
равенства, развалились на тахте, лишь сбросив обувь, бок о бок, ладонь в ладонь.
Заранее продуманные вопросы ее прозвучали как обычное любопытство, что прояв
ляется по любезности. Он отвечал так же, с ленцой. Но еще вопрос и еще, и Жорж
заглотнул и через несколько минут уже вещал, вещать лежа было неудобно, он встал
и начал выхаживать перед ней, все так же лежащей на тахте в позе необнаженной
Венеры Веласкеса.
Он говорил о неизбежности его полной победы, его личной победы, поскольку
состояние его личности олицетворяло, по его утверждению, состояние всего обще
ства, загнанного в многодесятилетнее подполье. Он говорил о том, что все, сопро
тивляющееся ему лично, обречено на суровое и справедливое возмездие, что неиз
бежный личный его реванш морален и потому предопределен, а предопределен,
потому что морален, что впервые в истории России в жертву будут принесены
заслужившие быть принесенными в жертву, упорствующие в злобе и ‘тупости,
поскольку каждому дается свободный шанс перейти в другое качество по доброй воле
без упрека со стороны впередишагающих, то есть с его стороны.
Это была именно та степень откровенности, на которую рассчитывала Любовь
Петровна. Еще несколько полувопросов, полуреплик, и он заговорил о стратегии и
тактике идущих к победе, а перед мысленным взором Любови Петровны постепенно
начало воссоздаваться некое красочное полотно, сюжет которого выстраивался как
бы от периферии к центру: сначала по периметру — лица и* фигуры победителей,
фанатичные, радостные, красивые и омерзительные, но единые по настроению
упоенности победой. От периметра к центру все те же лица, лица и замершие на
лицах возгласы, крики, вопли. А вот и центр. В центре сани, на санях она, лицо ее
торжественно и прекрасно. Рука ее вздернута над толпой, нет, направлена на толпу,
вот рука крупным планом, и никаких двуперстий, много чести! Фига, обыкновенная
фига им всем, оседланным бесами! Единственное, что они могут сделать, это
стегануть коней, но она готова к тому, она не опрокинется на спину под хохот
подонков, другой рукой она оперлась обо что-то твердое и готова... Кони будут
уносить ее в белое марево заснеженной России, но фига все равно останется крупным
планом перед их полоумными зрачками!
Жорж хватал со стола газеты, стучал пятерней по листам, вычитывал громко чьи-то
высказывания и мнения, швырял газеты на стол, они, шурша, падали на пол, он
ходил по ним или отшвыривал ногой.
Он был реален. Все, о чем он говорил, действительно стояло за ним, в том уже не
могло быть сомнения. Он не переоценивал себя. Он недооценивал ее и того, что
могло стоять за ее спиной. Любовь Петровна уже не могла удержаться, чтобы слегка
не остудить пыл обреченного на победу Жоржа Сидорова. Увы, в этой части поединка
она не сумела в достаточной степени сохранить самообладание и желаемые интона
ции, увлеклась, очень уж хотелось сбить его с мажорного настроения, и это удалось,
но удовлетворения не наступило, потому что художник, изобразивший боярыню
Морозову, лгал в самом главном. Он на все века запечатлел ее всего лишь минутное
торжество над толпой, скрыв главное, а главное как раз было потом, когда сани
затерялись в снежной пыли, когда она осталась одна, когда наступило одиночество
и пришло забвение, и правда именно в этом, в вечном одиночестве, а не в мгновении
жеста. Художник лгал умышленно, соблазняя на жест и умалчивая о последствиях.
Очарованный изображенным, разве захочешь думать о том, что будет после, а если
и захочешь, не сможешь, потому что ты не художник, у тебя нет такой силы
воображения, как у него, картина последствий всегда будет хилой, бледной, с
размазанными контурами, — махнешь рукой и снова повернешься к яркому полотну
художника-провокатора, подталкивающего тебя к жесту и пустоте, что за ним.
Романтизм — вообще есть провокация, что в искусстве, что в жизни...
Любопытное это состояние — говорить одно, а думать совсем о другом, о прямо
противоположном. Потому, наверное, и не произвела желаемого впечатления на
Жоржа. Слушая ее, он ухмылялся, и лишь однажды сверкнул зрачками, когда
намекнула, что у ее мужа помимо всего прочего имеются в резерве многообещающие
контакты с военными в провинции.
А затем Жорж вообще повел себя нестандартно. Вдруг расхохотался, громко,
трескуче хлопнул в ладони и заорал, наклонившись над ней, все также лежащей на
тахте:
—- Мы что с тобой, ненормальные? Мы на что время тратим?!
Со свирепым лицом набросился на нее и начал раздевать. Ничего подобного
раньше не бывало, это вообще был не его стиль, и Любовь Петровна, потеряв
инициативу, так х е торопливо помогала ему, потому что боялась, что он может
что-нибудь порвать на ней, только этого ей не хватало, к тому х е его действия были
быстрей ее мыслей. Все за тем случившееся скотство даже почти не возмутило Любовь
Петровну, но скорее напугало, потому что была уверена, что Жорж ей известен весь,
а он возьми и обернись чем-то иным, и нужно было время, чтобы понять это иное
и вместить его в давно выверенную схему.
С какой-то иступленной нежностью он потом одевал ее. И она опять помогала ему
и не сопротивлялась, когда уже в дверях он еще долго мял и тискал ее.
Не меньше получаса ловила такси, а то, которое остановилось, было настолько
замызгано грязью, что лишь совершенная необходимость как можно скорее покинуть
район проживания Жоржа заставила ее прикоснуться к замызганной дверной ручке,
— таксистскому хамью ведь и в голову не придет оторвать задницу...
Чувствовала себя неготовой появиться дома, придумала длинный маршрут по
Москве мимо главных театров, — Тверской бульвар, Бронные улицы, Малый.
Хотелось успокоиться, прийти в себя, окунувшись в прошлое, но не получалось,
хшцно-похотливое лицо Жоржа торчало перед глазами, — не увернуться.
Воистину, в мужской природе заложено нечто настолько животное, скотское, как
еще сказать, — с чем женщина никогда не сможет смириться до конца, если, конечно,
она женщина, а не самка. Пу, как же это можно — говорить о достоинствах
демократии и гласности, говорить тридцать минут, а на тридцать первой кобелем
прыгать в постель и рвать колготки! И эти политизированные самцы сотворяют
историю человечества! А может, вообще никакой истории не существует, просто через
раз одни мужчины берут реванш над другими, развязывают скандалы и войны, и
всякий раз одно поколение зачеркивает другое, перекрывает ему воздух и наслажда
ется агонией поверженного противника.
Однажды сделав, казалось бы, разумный выбор, она теперь оказалась в стане
поверженных и обреченных, но разве это ее ошибка? Как это можно, — перечерки
вать судьбу нескольких поколений и при этом считать себя олицетворением прогрес
са! И если это — история, то она — ложь и подлость, а жизнь — Ловушка, и Жорж,
к примеру, тоже со временем попадет в нее, и все победители, — они кандидаты туда
же, в ловушку, потому что рано или поздно каждый оступается...
Так уж хотелось сочинить универсальную формулу бессмысленности истории,
сочинить и провозгласить, чтобы опешили идущие к торжеству, остановились,
стыдясь и конфузясь, убрали бы руки с глоток противников, разглядели друг друга
и изгнали бы из своих рядов прохвостов-смутьянов, — ну, хоть один бы раз
остановились, и может быть, тогда действительно наступил бы прогресс или как там
это называется. Но вот разве Жорж остановится? Если нет общей правды, то у
каждого своя. И у Жоржа она есть... А еще у него есть силы. Ее же муж и властелин,
Павел Дмитриевич Клементьев, стар и беспомощен, он обречен, и спасительной
формулы не сочинить из слов, что известны всем. А новых слов ей не придумать. Не
по силам...
Успокоилась она, как ни странно, именно дома, где все предметы по-прежнему
были на своих местах, а лица близких людей, мужа и дочери, все также источали
любовь друг к другу и к ней, она радостно включилась в этот проверенный
треугольник любви, нежности и доверия и... решила больше не смотреть телевизор.
Это случилось через пять дней после посещений Жоржа. Она сидела в своей
комнате. Зазвонил телефон. С возвращением мужа из деревни он ожил... Она
машинально взяла трубку, тут же поняла, что трубку снял и Павел, и уже хотела
положить, но что-то остановило ее. Возможно, предчувствие.
— Павел Дмитриевич, Смирновский беспокоит. Помните еще такого?
— Помню. Слушаю вас.
Голос мужа был строг. Звонил враг.
— Вот по какому поводу решил побеспокоить вас. Случается ли вам читать «Новую
газету»? •
— Какую новую?
Смирновский хихикнул в трубку.
— Значит, не случается. Это такое название: «Новая газета». Так вот, во вчерашнем
номере есть любопытная заметка, если позволите, я ее зачитаю, она короткая.
— Вы уверены, что это мне нужно знать?
— Есть такое предположение.
— Хорошо. Читайте.
— Заметка с таким вот заголовком: «Они не сдадутся! Будем бдительны!» Ну и
соответственно: «Как стало известно из достоверных источников, некий партийный
функционер весьма высокого ранга, недавно добровольно вышедший на пенсию,
только что завершил подозрительный вояж по глубокой провинции, где имел
секретные контакты с местными партийными бонзами. Особенно настораживает, что
в этих контактах принимали участие командующие отдаленными военными округа
ми. Теряющая почву под ногами партийная реакция, видимо, хрезит созданием
российской Вандеи. Будем же бдительны!»
— Вот такой текст, Павел Дмитриевич.
Любовь Петровна слышала в трубке участившееся дыхание мужа, и голос его явно
срывался, когда спросил:
— Подпись есть?
— Подписи нет, Павел Дмитриевич. Эго как бы от редакции.
— И нельзя установить?
— Установлен источник информации. Это некто Георгий Сидоров, театральный
режиссер, а ныне активный участник...
— Бред! Впервые слышу...
— Охотно верю. Но установлено еще кое-что.
— Георгий Сидоров —*давний друг вашей супруги.
— Послушайте, черт возьми...
Голос мужа был похож на медвежий рык. Она даже не подозревала, что он так
может...
— Уважаемый, Павел Дмитриевич...
— Я вам не позволю...
— ... вы уж, пожалуйста, сами разберитесь в ваших семейных проблемах, а у нас
и без того хлопот полон рот. Желаю здравствовать!
Любовь Петровна опустила трубку на колени и повернулась к двери. Дверь могла
бы и сорваться с петель, не будь они когда-то кем-то так и задуманы, чтоб дверь не
срывалась.
— Люба! — крикнул он от порога и замер, пораженный видом ее лица и позой, и
трубкой на коленях. Это восклицание было ярчайшим свидетельством его наивности,
потому что согласно интонации дальше следовало бы: «Послушай, какой вздор мне
только что преподнесли!»
Но продолжения не было. Был хрип смертельно раненного:
— Люба?!
Что означало: «Неужели! Как ты могла?!»
Любовь Петровна смотрела прямо ему в глаза. Она знала, что сейчас может
произойти. Она почти ждала...
Вот он закрыл глаза, попытался сделать шаг вперед, закачался, обхватил руками
голову, застонал, отшатнулся, привалился к дверному косяку, застонал еще громче,
перегнулся и, как положено смертельно раненному, пытающемуся уйти от смерти,
пригибаясь в коленях, вышел, как вывалился, еще несколько шаркающих шагов со
стоном, потом с криком, — пересек гостиную и пропал из поля зрения Любови
Петровны. Через минуту она услышала грохот падающего тела. Она встала, бросила
на пол телефонную трубку, пошла в кабинет мужа.'Он лежал на полу, театрально
раскинув руки. «Господи, какой он большой! Он был настоящим мужчиной!»
Присела, положила руку ему на 1рудь. Он дышал. Судорожно, неровно. Нужно было
затащить его на тахту. Раньше не поверила бы, что справится с такой задачей. В
несколько приемов ей все же удалось закатить его. Потом еще переворачивала на
спину. «Как я выдерживала такую тяжесть! — подумала, справляясь с одышкой. —
Кажется, мог бы расплющить. Вот уж воистину тайна женского тела!»
Потом сидела рядом и смотрела на него. Для него было лучше — больше не
приходить в сознание, а вот так тихо исчезнуть из мира без лишних мук и страданий.
Эго лучший вариант. Что хорошего в долгом умирании, когда сначала полная
старческая дряхлость, потом слабоумие, потом паралич и пролежни. Для настоящего
мужчины это пошло и оскорбительно. «Скоропостижно скончался...» В таком
сообщении всегда есть что-то загадочное, это не то, что «...от долгой и продолжи
тельной...». Скоропостижно — это почти по-английски, ушел, не простившись. Вот
так — нет худа без добра. Одно только омрачающее обстоятельство: убит он, ее муж,
сражен противником явно неравным, недостойным, который даже смысла своей
победы понять не сможет.. И вот это, последнее — задача верной жены, ее задача, и
она выполнит, она сделает то, что необходимо, чтобы восторжествовала справедли
вость, чтобы никто не остался безнаказанным, чтобы финал был по-настоящему
драматичен и ни у кого не вызвал пошлой или снисходительной ухмылки.
— Клянусь тебе, Павлуша, я сделаю это! — сказала она вслух и пошла в свою
комнату. Через час придет с занятий дочь, обнаружит отца и вызовет «скорую», хотя
ему сейчас что «скорая», что «медленная» — все едино.
Из нижнего ящичка туалетного стола Любовь Петровна извлекла изящную дере
вянную шкатулку. В ней хранился подарок того, могущественного и влюбленного в
нее человека, который пал первой жертвой подступающего хаоса, он не удостоил
своих противников вниманием и прострелил себе сердце. Но задолго до того к одному
из ее именин преподнес эту замечательную, инкрустированную игрушку — дамский
браунинг, посвятил в секреты пользования им и посоветовал не попадать в ситуации,
когда бы могли пригодиться его уроки. Теперь пригодятся.
Любовь Петровна набрала номер. Жорж, очевидно, был не один, ответил тороп
ливо и нервно. Она положила трубку и стала одеваться.
«Жорж должен знать — с нами нельзя так. С нами так нельзя! Мы не позволим и
не спустим!»
Эта единственная мысль в разных вариантах сопровождала Любовь Петровну в
пути к месту проживания Жоржа. Других мыслей не было и не должно быть, если
смысл предстоящего поступка определен минимальным количеством слов.
Вечен, велик и громаден город, который она пересекает сейчас, даже не вгляды
ваясь в него. Еще более велика и необъятна страна, центром которой является этот
город, но она, хрупкая, слабая женщина, она в эти часы — главный нерв огромного
мира, потому что вершит справедливость, без которой этому миру не жить и не
выжить, но медленно погружаться в пучину подлости и злобы.
«Они должны понять, что так нельзя! А если не смогут понять, то должны бояться
возмездия. Страх — это разум трусливых».
Когда Жорж открыл ей, его хватил столбняк. Любовь Петровна добрые полминуты
наслаждалась его состоянием.
— Ты не звонила, — пролепетал он, оглядываясь, — у меня люди...
— Через десять минут будь, пожалуйста, один, я подожду в подъезде, — ответила
она, улыбаясь приветливо и просто.
— Но я не могу, у меня...
— Десять минут. Ты понял? Я жду ровно десять минут и ни секундой больше. Будь
умницей!
Повернулась и пошла к лифту. Вышла на втором этаже. Через четыре минуты лифт
дернулся и поплыл вверх. Не менее двух минут люди топтались в лифте и у лифта,
затем он пополз вниз, по гулу голосов не менее трех человек, женщин среди них не
было. На десятой минуте Жорж снова открыл ей дверь. Был зол и не скрывал этого.
Не предложил сесть, сел сам, нагло уставясь на нее дергающимися зрачками.
— Ну, давай, давай, начинай!
— Зачем ты сделал это, Жорж?
Произнесла просто, не вкладывая никаких побочных интонаций, и Жорж клюнул
на простодушие ее голоса, обмяк лицом, расслабился:
— Понимаешь, ты, я — это все сейчас вторично. Речь вдет о судьбе миллионов.
Люди больше не хотят того, что с ними было. Твой муж и другие такие же, они
по-своему правы, что сопротивляются, но мы еще более правы, пресекая их сопро
тивление. Я обязан был так поступить, иначе оказался бы соучастником тех, кто и
мне жить не давал. По крупному счету вдет игра, понимаешь это?
— Но ты предал меня, разве нет?
— А если бы тебе пришлось выбирать между мной и мужем, ты меня не зачеркнула
бы?
— Ты подлец, Жорж.
— Может быть. Слегка. Твои отношения со мной тоже не образец добродетели,
согласись!
Жорж наглел.
— Ты убил моего мужа. И меня.
— Пожалуйста, не драматизируй. Заметка без подписи. Имена не указаны...
— Твое авторство установлено.
—*Даже так! Но ведь вот в чем дело, доказательства нужны. А их не будет. Слава
Богу, не те времена! Одного «установления» мало. Твой аппаратчик может подать в
суд на газету...
— Он умирает.
— Сочувствую.
— Значит, ты уверен, что неуязвим?
Жорж торжествующе развел руками.
— А вот у меня есть против тебя аргумент. Он в этой сумочке.
— Очень интересно! Позволь взглянуть?
— Конечно.
От изумления лицо Жоржа перекосилось до неузнаваемости. Брови подтянулись
к самой лысине, челюсть, наоборот, упала на кадык.
— Ты что, рехнулась!
Попытался встал», но она вскинула руку, и он снова плюхнулся на стул, беззвучно
шевеля губами.
— Так будет справедливо, Жорж, — сказала она тихо и увидела, что он, наконец-то,
бледнеет. Еще на лысине появились две крупные капельки пота.
— Психопатка... — прошептал Жорж, словно только что сделал ужасное открытие.
— Ты же видишь, я спокойна, — возразила Любовь Петровна.
Он кинулся к ней, она отшатнулась и машинально нажала на спуск. Жорж взвыл
собакой, скособенился, зажимая рукой бедро. Сквозь пальцы проступило красное...
оно сочилось...
— Я не хотела так! — крикнула Любовь Петровна. — Ты сам виноват! Я сейчас...
Она наставила на него браунинг, изо всех сил давя на спуск. Жорж с воем
шарахнулся от нее. Она, наконец, вспомнила, что нужно отпустить курок, а потом
снова нажать на него. Около рабочего стола Жорж споткнулся, упал, не переставая
кричать теперь уже совсем неприличные слова, сорвался на визг, когда она подошла.
— Уйди, дура! Уйди!
Елозя по полу, он заполз под стол. Любовь Петровна рассердилась всерьез.
— Да будь же ты мужчиной, Жорж! Как тебе не стыдно!
— Дура! Психопатка! — орал Жорж из-под стола, выставляя вперед ногу в дурно
пахнущем носке. Под столом было темно, как в шалаше. Любовь Петровна видела
перед собой только дергающуюся ногу Жоржа и все больше раздражалась. Левой
рукой откинула ногу и выстрелила наугад- Наступила абсолютная тишина. Попала
она, или Жорж хитрит, затаился? Она обошла стол, встала со стороны тумбы, чтоб
он не смог схватить ее, положила браунинг на стол и стала осторожно оттаскивать
стол в сторону. Он был тяжел, но не так, как муж, которого она час назад затаскивала
на тахту.
Жорж сидел, прислонясь головой к радиатору отопления. Над левой бровью
краснело пятнышко с подтеком. Глаза открыты. В глазах ужас.
«Эго хорошо, — подумала Любовь Петровна, — это то, что надо. Пусть увидят и
поймут, что с нами так нельзя».
Хотела бросить к ногам Жоржа браунинг, но стало жалко, подарок все же,
положила в сумочку и пошла к двери.
У подъезда их дома стояли две машины «скорой». Вахтер у лифта засуетился перед
ней, собираясь что-то сказать, она жестом остановила его.
— Мама! — закричала дочь, кидаясь ей на шею. Гостиная была полна людей в
белых халатах. Любовь Петровна, ни на кого не глядя, прошла в кабинет мужа. Он
лежал, кажется, в той же позе, в какой она его оставила. Грудь его тяжело вздымалась,
жутковатый хрип шел из приоткрытого рта. Лицо покрылось бледной зеленью, губы
посинели. Она присела на край.
— Я все сделала, Павлуша, — сказала она тихим, но твердым голосом.
— Мама, о чем ты говоришь! — простонала дочь. — Он же умирает!
— Да, — спокойно ответила Любовь Петровна. — Он умирает как мужчина. И ты
это запомни, пожалуйста, если кто-нибудь спросит.
— Мама, мамочка, что ты, что с тобой?!
Любовь Петровна прижала пальцы к ее губам, обняла крепко и не отпускала...
13
...Возникли лица двух женщин. Он не хотел женщин. Он хотел другого. И оно
появилось. Отчетливо и красочно: колчаковский отряд уходил в никуда берегом реки
Рассохи. На рыжих-конях два мальчика в военной форме замыкали движение.
«Значит, это было?..»
24 февраля 1992 г.
Москва
поэзия
Ъ
d 3
АЛЕКСАНДР МАКАРОВ
ЛЮ БИТЬ НЕ УМЕЮ БЕЗ ВЕРЫ
Прикосновение
Простите Ольгу, недалекие древляне,
бросали в ямы вас, обманывали, жгли;
приняв за правду ложь,
за прямоту кривлянье,
в историю земли вы все-таки вошли.
О как жестоко мстит убитый вами Игорь,
как трудно избежать хитросплетенья слов;
могильные холмы — ристалища для гар
крикливых черных птиц —
в пространстве наших снов.
Вот хаос птичьих стай:
к хвостам их привязали
горящие труты; вот этот час и день;
в тяжелых жерновах величественных зарев
размолот как зерно, сожжен Искоростень.
Я летопись листал и слышал запах места,
я слышал рев огня и видел отчий дом,
который позабыл
в строку поставить Нестор,
и, может быть, как знать,
он сожалел о том.
В Отечестве моем нет города такого,
который бы не знал разрухи и огня;
в завалах бытия живым осталось Слово,
и сохранился зов космического дня.
Откликнуться на зов,
не ждать благословенья
незыблемой Судьбе изменчивых планет, —
вот истинная жизнь, итог прикосновенья
гусиного пера, рождающего свет.
Там, где время...
Высокий звук летит и пролетает над
разрушенной землей, глухонемою весью;
сознанье видит то, чего не видит взгляд:
стихию красоты над бездной мракобесья;
фальшивым жаром игр пылают города,
бросая пустоту в пригнувшуюся местность;
там по колено грязь, но я хочу туда, —
там жизненную мглу
рождает неизвестность,
там ласточки гнездо теплеет над окном,
из грязи и слюны гнездо у мира сбоку;
чтоб не было беды, а молния и гром
не тронули, — она беседовала с Богом:
она попрала страх небесного стекла,
взметалась в эмпирей,
где солнца диск распилен,
звенела над рекой, которая текла
в моей душе между береговых извилин;
пространство не уйдет из времени, пока
на ласточку смотрю
и говорю ей: «Здравствуй»,
пока течет река и движется рука
к руке, и время-жизнь гуляет
по пространству.
МАКАРОВ Александр М ихайлович родился в 1946 году в селе Еремееве Тамбовской области. Служил на
Северном флоте. Окончил Литературный институт. Автор нескольких книг стихотворений. Член Союза
писателей. Ж ивет в Сгароюрьевском районе на Тамбовщине.
Тоннель
Я сквозь темный тоннель
мимо веток, с которых
отлетела листва, отделились плоды,
мимо черных черемух в пустых коридорах
дней, которые мы называли: сады...
ты в лицо посмотрела
с надеждой во взгляде,
но я мимо промчал и забыл этот взгляд;
сквозь тоннель вслед за мной
рокотание свадеб,
гул молвы и молчанье могильных оград,
следом — кошки, собаки,
с мяуканьем, с лаем,
следом — жизнь,
мы впрягались в нее, как волы;
попытайся узнать краем взгляда и краем
уха — звуки единственной светлой волны;
опустите слова, за которыми дела
не найти — не поднял» опустившихся вод;
истончилась душа, извелась, а на тело
нет надежды, изменит оно, подведет;
сквозь тоннель,
обгоняя усталость и старость,
мимо плит, на которых блестят имена,
ощущенье вины, —
вот и все, что осталось
от зверей и от птиц, от тебя и меня;
не старайся грустить по ушедшему гимну,
по забытым садам не пытайся кружить...
вот сквозь темный тоннель проскочу —
и погибну,
веря в то, что погибну затем, чтобы жил».
Запах пыли
Появившийся бо-знать откуда запах пыли
сразу напомнил сухую корку
ржаной лепешки,
я было совсем забыл о ее существованье,
а она была, есть и, видимо, долго будет
напоминать
о бесконечном пространстве поля,
о безукоризненно плавной дуге горизонта,
где под лучами солнца
изменилась местность,
исчезли милые травы, знакомые с детства:
щавель, чебрец, анис,
зверобой, ромашка, спорыш;
временами мелькнет меж низких куртин
фигура
пастуха, при нем кнут,
но пастушьей сумки не видно,
не найти, видно,
золотой головы девясила;
все пропало, и нелегко дойти до причины
червоточины, трещины,
ссадины, надлома, ушиба,
расстройства уклада хозяйства,
устройства быта,
«эх обмельчали мы» —
на каждом шагу слышишь.
Липа еще живая, но сердцевина пустая;
так иные люди живут без сердцевины,
кряхтят, тужатся, но под напором событий
валятся, не дойдя до середины жизни;
неестественно-незаметно отцветает время,
осыпаются дни и шуршат под ногами;
не найти, не увидеть,
не услышать, не дождаться,
не дойти с ней,
с такой не-веселой приставкой;
если б не тонкий,
проникающий сквозь поры к сердцу,
появившийся бо-знать откуда запах пыли,
если б не грусть
об утраченном даре счастья,
разве я ждал бы счастья,
надеясь на чудо?
*
*
*
У тех, кто просит, и у тех, кто подает,
неслышимы слова, невидимы движенья;
улыбка униженья искривляет рот,
лишенная земли и неба выраженья;
один и тот же взгляд, один и то т же код
у тех, кто подает, и у того, кто просит:
кто просит — подает,
кто подает — берет,
косноязычный шум в своей душе уносит;
в извилинах земли растет и зреет шум,
он заполняет ум, вселенную и щели;
у каждого в душе избыток горьких дум,
подай и попроси всемирное прощенье.
Отражения
Буду жить между кочек
в этой местности, где
мои предки сидели в пустой лебеде,
не завидуя жизни на далекой звезде,
равнодушные к внешности,
неприхотливы в еде,
щ е к покойнику,
в лучшем случае к долгой беде
воют псы; и свое отраженье в воде
выпивает корова,
из лунного выйдя столпа,
отраженье вороны,
пророчествующей со столба;
наступает иная жизнь, и моя судьба
наконец-то вьщавит из себя раба;
буду жить между кочек, смахивая со лба
облако, тень печали и ястреба,
который оставил невыразимую тень,
постепенно переходящую в темь
непролазную, —даже днем между деревень
не пройдешь,
не стукнувшись о горшок (или плетень);
буду жить между кочек, где трава-од олень
одолеет смерть здравого смысла — лень.
Мы кричим, суетимся, а толку нет.
Как дела?.. Улыбаюсь, это и есть ответ;
верю Екклезиасту: все суета сует;
запоздалый презренный прозренья свет
ослепляет, не оставляя следов и примет
на ступеньках лестницы наших лет.
Да! — отвечаю на каждый твой вопрос,
лучше правду принять в шутку,
чем шутку всерьез;
надоело шептанье вкрадчивых колес
(о, как визжат они,
когда летят под откос!),
лучше жить между кочек
и смотреть на плес,
хранящий отраженья коров и берез;
в одном из отражений горький взгляд,
ты его не бойся — это родимый брат
или сестра с любовью на тебя глядят
из предыдущей жизни: лет шестьсот назад
ты был много старше, возвышаясь над
суетой и всем прочим, чему не рад.
Изменчивую неподвижность глубоких вод
твоя фантазия переходит вброд;
мысль об ушедшей молодости через год
возвратится назад и уйдет вперед,
станет деревом (яблоней, вишней...),
чей плод
ядовит — кто сорвет его, тот умрет.
Поэт, повнимательнее всмотрись
в недалекую даль и в дальнюю близь:
эти слезы и кровь — однообразная слизь,
в твои дни впитались, вросли, влились;
лучше жить между кочек
и всечасно трястись
от страха, чем говорить о жизни: жизнь.
Это не жизнь, это отражения дней
и ночей, пылинок и холодных камней,
солнц и лун, берегов и рек;
вода холодней
взгляда жены, догадавшейся: не о ней
грусть, которая оказалась длинней
радости — выше, пронзительнее
и больней.
Нет ничего лучше молнии над головой,
стрекозы, пролетевшей тяжкою булавой
над рекой, душой, жимолостью, травой,
над горизонтом, натянутым тетивой;
между кочек неправильных голос грозовой
до меня доходит по правильной кривой.
Очарованный грешник
Все поверили в Бога сегодня; вчера
веселились с антихристом, не замечали
удивительный свет вполовину чела,
свет, пришедший из тьмы
безысходной печали.
Я не верю, что есть где-то рай, —
всюду ад;
веют тихим забвеньем аллеи пустые;
всех не может вместить
распустившийся сад,
и кому-то придется остаться в пустыне.
Неподвластна движению тьмы синева,
возвращенье молитвы превыше геройства;
облекай настроения эти в слова,
шорох светлых минут
превращай в беспокойство.
Я не видел ни Бога, ни черта; любить
не умею без веры высокой и прочной;
знаю, смертный мой ipex
никогда не избыть,
грешник я, но душа у меня непорочна.
ПРОЗА
СВЯТОСЛАВ РЫБАС, ЛАРИСА ТАРАКАНОВА
П О ХИ Щ ЕН И Е
ГЕНЕРАЛА КУТЕПОВА
ИСТОРИЧЕСКИЙ ГОМАН
КУТЕПОВ ВОЗВРАЩАЕТСЯ НА ФРОНТ.
ОФИЦЕРЫ - РОССИЙСКИЕ НОВОМУЧЕНИКИ,
__ ИХ РАСПИНАЮТ НА КРЕСТАХ СВОИ ЖЕ СОЛДАТЫ.
КОРНИЛОВ, ДЕНИКИН, КАЛЕДИН - ПЕРВЫЕ «ВРАГИ» СВОБОДЫ И ДЕМОКРАТИИ.
БЕЛАЯ ИДЕЯ.
п ласть в столице перешла к восставшим, но не было надежды ее удержать. ДаJ J x e решение Совета рабочих и солдатских депутатов избавить петроградский
гарнизон от посылки на фронт не делал этих солдат боеспособными в сравне
нии с фронтовыми частями. Нужен был решительный удар, который мог бы от
сечь армию от офицеров, - и тогда бы положение изменилось.
Такой удар был сделан.
2 марта был опубликован «Приказ № 1» в целях «обеспечения интересов револю
ционных солдат». Солдатам предписывалось избирать полковые, батальонные и
ротные комитеты, выбрать депутатов в Совет, в политических делах слушаться только
Совета и своих комитетов, думские приказы исполнять только тогда, когда они не
противоречат решениям Совета, держать оружие в распоряжении комитетов и ни в
коем случае не выдавать его офицерам, даже по их требованию, было объявлено
равноправие солдат и офицеров вне строя, отменены отдание чести, титулование.
Это был безотказный прием для лишенной верховного вождя армии. Его мгновен
ное разрушительное действие ярко показало, как введение «равенства» уничтожает
понятия чести, доблести, патриотизма, сменяя власть дисциплины властью низмен
ных инстинктов, хулиганства и демагогов.
В стратегическом отношении уже не имело большого значения то, что Временное
правительство выступило за продолжение войны и верность союзническим обяза
тельствам. Война только усугубила разложение армии. За что воевать?
«Приказ № 1» обрек тысячи офицеров на кровавую расправу.
Кутепов избежал ее в Петрограде. Его пытались арестовать у Преображенских
казарм, на квартиру к его сестрам трижды являлись матросы, но он ускользнул.
Он еще пытался что-то изменить, заходил в офицерское собрание полка, в штаб
округа, в Зимний, в Думу, пока наконец не понял, что здесь все поражено смертель
ной болезнью, и тогда уехал из столицы первым попавшимся поездом на фронт. В
Твери его чуть было не арестовали, он снова ушел, выскочив из набирающего ход
поезда.
До полка, стоявшего в Волынской губернии на Ковельском направлении, добрался
благополучно.
2 апреля командира преображенцев генерал-майора Дрентельна зачислили в
резерв, а Кутепов был назначен командиром полка.
На фронте было еще тихо, солдаты ограничивались разговорами, задумчивостью.
Запланированное на лето наступление еще казалось реально исполнимым.
Но день за днем из тыла проникал яд нового порядка, освобождающий солдат от
долга умирать за Отечество. Солдатские комитеты набирали силу, заставляли с собой
считаться даже стойких людей, неспособных быстро изменить привычным убежде
ниям. Через комитеты просачивалась надежда не быть убитым, избежать тяжелой
работы, - пусть за счет предательства, да ведь больше нет царя-батюшки, а офицеры
Продолжение. Начало в №1 за 1993 год.
96
- слуги старого режима, угнетатели народа, с ними незачем считаться, а будут лезть
и толкать под немецкие пули, так можно их теперь крепко прижать.
В полк прибыло пополнение из «революционных» маршевых рот, и один из
прибывших сразу на заседании полкового комитета неожиданно выпалил смертель
ный вопрос: а что делал наш командир в Петрограде 27 и 28 февраля и не стрелял
ли он там в народ?
. По смыслу вопроса следовало без излишних разговоров предать полковника
Кутепова революционному суду.
Офицеры, члены комитета, возмутились и потребовали этот вопрос снять с
обсуждения, в противном случае они покидают комитет, заявив о полной солидар
ности офицеров со- своим командиром.
Вопрос сняли, но не из-за позиции офицеров, а из-за выступления ротного писаря
Ивана Ботового, который когда-то служил под началом ротного командира Кутепова.
Этот писарь был эсер по партийной принадлежности и чрезвычайно революционно
настроенный.
- Такие люди, как полковник Кутепов, нам нужны! - сказал он. - Да, он не наш.
Но он честный и правильный человек. Ему нельзя ставить в вину, что он поступал
по своей совести. Старые солдаты его знают. С ним не пропадешь.
Нет, не сразу и не в один прием переменялось настроение гвардейцев. На этот раз
Кутепова отстояли.
Далеко не у всех офицеров первое же столкновение с новой реальностью закан
чивалось мирно.
«Один полк был застигнут праздником святой Пасхи на походе. Солдаты потребо
вали, чтобы им было устроено разговение, даны яйца и куличи. Ротные и полковой
комитет бросились по деревням искать яйца и муку, но в разоренном войною Полесье
ничего не нашли. Тогда солдаты постановили расстрелять командира полка за
недостаточную к ним заботливость. Командира полка поставили у дерева, и целая
рота явилась его расстреливать. Он стоял на коленях перед солдатами, клялся и
божился, что он употреблял все усилия, чтобы достать разговения, и ценою страш
ного унижения и жестоких оскорблений выторговал себе жизнь».
Это отрывок из записок генерала Краснова «На внутреннем фронте», относящихся
как раз к тому времени, когда события заталкивали Кутепова в такое же безысходное
положение. О каких боевых действиях можно было говорить? О какой службе? О
какой дисциплине? Приказы командиров делились на боевые и небоевые, их можно'
было всегда отменить решением комитета. Достаточно было любому солдату, даже
самому негодному, заявить, что назначенное учение или работы - это возвращение
к старому режиму, как они отменялись.
Но воевать как-то надо было.
В один из ясных теплых дней Кутепов сидел на опушке возле дерева, прислонив
шись спиной к стволу, и грустно смотрел вдаль, на болотистую долину, за которой
располагался его полк. Рядом с ним сидел полковой адъютант капитан МалевскийМалевич. Ординарцы держали лошадей. Из-за болота доносились крики. Предстоял
переход полка на новые позиции вместе со всем Гвардейским корпусом, приближа
лось наступление.
О чем думал Кутепов? Наступление было обречено, никакое чудо не могло
переломить судьбу. Он был спокоен, ибо, давно переломив страх смерти, философски
смотрел на многое.
Подъехал молодой поручик Владимир Дейтрих и сообщил, что в полку идет
дивизионный митинг.
- Поедем, посмотрим, - сказал Кутепов и сел на коня.
И снова, как в рассказе Краснова, лесная поляна, возбужденные солдаты несколь
ких полков, сбивчивые речи, разрастающаяся стихия самоуправства. Появление
Кутепова вызвало отрезвление многих преображенцев и злобу солдат из 2-й дивизии,
бывших здесь.
Кутепов шел в центр толпы. Она расступалась, от него веяло бесстрашием и силой
духа.
Раздался крик:
- На штыки Кутепова!
Поднялось несколько винтовок с примкнутыми штыками. Крик повторился, и
винтовок поднялось больше. Волна злобы поднималась против небольшой группы
офицеров.
Может быть, кто-то вспомнил, как два года назад Кутепов вел 1-й батальон под
артиллерийским огнем, молча, не пригибаясь и не ложась, лишь затягивая образо
вавшиеся от огня разрывы в цепях. Величие и страшная простота той атаки были
незабываемы.
7 «Наш современник» №2
97
И вот взвинченная, с каждым новым криком возбуждающаяся все сильнее толпа
захлестывает Кутепова. Еще секунда - и он пропал.
Кутепов сделался точно выше ростом, его темные глаза загорелись решимостью
боя, и он громко, перекрывая шум толпы, воскликнул:
- Преображенцы, ко мне!.. Преображенцы, вы ли выдадите своего командира?
И как скала поднялась над волной злобы. В одну минуту вокруг него были десятки
солдат-преображенцев, нет, уже не десятки - сотни, и произошло чудо, полк
сомкнулся вокруг командира.
Надолго ли?
В мае на Офицерском съезде в Могилеве генерал Деникин выступил со страстной
речью в защиту офицеров:
«Проживши с вами три года войны одной жизнью, одной мыслью, деливши с вами
и яркую радость победы и жгучую боль отступления, я имею право бросить тем
господам, которые плюнули нам в душу, которые с первых же дней революции
свершили свое каиново дело над офицерским корпусом... я имею право бросить им:
Вы лжете! Русский офицер никогда не был ни наемником, ни опричником.
Забитый, загнанный, обездоленный не менее чем вы условиями старого режима,
влача полуншценское существование, наш армейский офицер сквозь бедную трудо
вую жизнь свою донес, однако, до Отечественной войны - как яркий светильник жажду подвига. Подвига - для счастья Родины.
Пусть же сквозь эти стены услышат мой призыв и строители новой государствен
ной жизни:
Берегите офицера! Ибо от века и доныне он стоит верно и бессменно на страже
русской государственности. Сменить еш может только смерть».
Призыв Деникина ничего не изменил, никого не спас, только показал всему
офицерскому корпусу, что у него есть прямые и твердые офицеры. Во время смуты
и это было важно.
6 июня началось последнее русское наступление. 8-я армия генерала Корнилова
прорвала фронт примерно на тридцать километров, были заняты города Калуги и
Галич, взяты десятки тысяч пленных. Планировалось, что ударная группа 6-й и 11-й
армий войдут в этот прорыв. Но вышло иначе.
Разложение настолько глубоко проникло в солдатскую массу, что она предпочитала
боевым действиям митинговые обсуждения приказов. Как только австрийцы получи
ли подкрепление более сильными германскими частями и двинулись в контрнаступ
ление, русские корпуса и дивизии покатились назад.
После ночного боя 6-я Сибирская дивизия отступила левым флангом, загнув его,
и туда, как в дыру, хлынул противник. У него была ближайшая цель - захватить
местечко Езерно, где находились огромные фронтовые склады Юго-Западного
фронта, и выйти в тыл 8-й армии, сосредоточенной на Тарнопольском плацдарме.
Преображенский полк в составе Петровской бригады стоял в резерве в Тарнополе.
Шестого июля Верховный Главнокомандующий приказал для ликвидации прорыва
направить из резерва фронта Петровскую бригаду. В обед Кутепов собрал офицеров
и отдал приказ незаметно подготовиться к срочному выступлению. Полк по тревоге
был построен, у солдат при себе не было ранцев, одни подсумки. Собирался дождь,
низкие тучи не обещали легкого перехода.
Кутепов сказал речь, которая проста и понятна всем: только победа даст свободу
Родине. Он закончил такими словами:
- С вами говорит ваш старый командир для того, чтобы вы не могли потом сказать,
что он не предупредил вас в грозную минуту. Россия в опасности. Все простить
можно. Нельзя простить предательства. Преображенцы предателями не были. Пусть
шкурники остаются - они не нужны. Полк сейчас выступит и пойдет со мной. В
ружье!
Хлынул ливень, словно природа показывала, что впереди тяжелый путь. Полк
развернулся и двинулся ровным маршевым шагом. Шли целую ночь, промокшие и
озябшие.
На рассвете вошли в деревню Миганы. На обочине, верхом на коне, Кутепов
пропускал мимо себя уставших солдат. Увидев отстающих, сбивающихся с ноги,
громко подбадривал:
- Эх, Федора Ивановна, неужто заморился!
Эти знакомые немудреные слова действовали на людей, как приближающийся
родной дом на путника. Солдаты поднимали головы, весело усмехались командиру
и «давали ногу».
- Спасибо, братцы, за переход!
- Рады стараться! - прогремело в ответ.
Светало. Квартирьеры разводили людей по домам, можно было высушиться и
поспать. Вскоре полк видел сладкие сны.
Но Кутепову было не до сна. В деревне стоял штаб 3-й пехотной дивизии, чьи
окопы были в нескольких верстах впереди деревни вместе с окопами 176-й пехотной
дивизии. Было тихо. Судя по карт е, противник пока не угрожал. Однако Кутепов не
обращает внимания ни на тишину, ни на усталость и приказывает команде конных
разведчиков: на передовую проверить позиции, подступы к ним и дух тех частей.
Только после этого он прилег.
Взошло солнце. На площади у церкви разорвалась очередь шрапнели. Кутепов
выскочил на улицу. К нему скакал разведчик: немцы в версте от деревни! Разведчики
наткнулись на германские цепи, которые они сперва приняли за отходящие части
176-й дивизии. Было до презрения понятно, что дивизия ночью оставила позиции
Преображенцы не отойдут. Кутепов командует 2-му и 3-му батальонам контрата
ковать немцев, обеспечить фланги и пулеметами прикрыть переправу через гать
позади деревни. С юго-западной окраины Мшан потянулась пехота 3-й дивизии
Больше впереди никого не было. Только пулеметные команды и две батареи остаются
от ушедших помогать преображенцам. В несколько минут надо уставшим солдатам
прийти в себя, изготовиться к бою, занять позиции. А немцы уже в деревне. Кутепов
ждет. К нему подбегают связные:
- Батальон по тревоге поднят! К атаке готовы!
- Готовы!
- Готовы!
Со стороны 3-го батальона слышатся звуки трубы, играющей сигнал атаки. Сигнал
принимают трубачи 2-го батальона. В утреннем, еще не разбитом выстрелами воздухе
летит команда: слу-шай-те все! Эхо подхватывает, стихает. И снова двенадцать труб
повторяют сигнал.
Двумя короткими контратаками Кутепов отбросил наступающих версты на две от
деревни. На преображенское «Ура!» отозвались рота, стоявшие в резерве, и без
команды бросились на поддержку своим. Но ведь общая задача - это оборона. Надо
остановить немцев, пока не взорвут склады в Езерно и не перегруппируются войска.
И Кутепов понимает, что порыв цреображенцев скоро будет остановлен, придется
отступать, как бы ни было это горько.
Он поднимается на колокольню, лестница скрипит под его тяжелым телом. Ему
тридцать пять лет, он могуч и бесстрашен, он командует первым полком России. Но
Россия больна!
С колокольни было видно, что немцы обтекают Мшаны справа и слева, собираются
выйти в тал. Надо отводить оба батальона назад. В голове Кутепова проносятся, как
видения, сцены этого отступления: на плечах цреображенцев немцы должны вор
ваться в деревню, а узкая переправа по гати не успеет пропустить его полк.
Отступать нельзя! И отступать надо. Нужна жертва. Как всегда на войне, необхо
димо пожертвовать частью людей и не дать погибнуть другим. Без колебаний. На то
он и командир.
План Кутепова прост, но для его успеха от обреченной части требуется не просто
стойкость, а героизм.
Полковник вывел находившийся в резерве 1-й батальон вперед к отступающим и
приказал рассыпаться по волнистому гребню и держаться во что бы то ни стало, пока
полк не оттянется, и, пропустив эти части через себя, прикрывать их отход, сдерживая
наступление немцев с фронта. Затем начать собственный отход, перекатываясь назад
от рубежа к рубежу.
Кутепов остается с 1-м батальоном. Постепенно отходят 2-й и 3-й, все тяжелее
бой ложится на остающуюся часть.
Люди устали. Палит солнце, хочется пить. Надолго ли хватит силы духа? Но
Кутепов обходит залегший батальон - прямо по гребню, под выстрелами, идет вместе
с адъютантом полка Малевским-Малевичем и офицерами штаба. Зачем он так
рискует? Но солдата на него смотрят и начинают приходить в себя, загораться злым
огнем боя. Ротные командиры встречают Кутепова, каждый на своем участке,
докладывают ему и провожают, идя рядом во весь рост. Вокруг ложатся пули. Кутепов
продолжает идти, не обращая внимания на обстрел, останавливается, делает замеча
ния солдатам, глядя снизу вверх. Разрыв снаряда. Он разорвался чуть ли не у самых
ног Кутепова. Полковник отброшен на несколько шагов. По окопам проносится:
«Командир убит4.» Все его спутники - лежат. Но снова происходит чудо: через
несколько секунд павшие оживают, Кутепов встает и идет дальше, продолжая свой
страшный обход. Только .один из сопровождавших офицеров - Мещеринов никогда
уже не встанет. Судьба выбрала его.
А отступающие батальоны отходят, отбиваются от наседающих немцев вот уже
гранатами и даже прикладами. Немцы вцепились в них, не дают оторваться, чтобы
за их спинами ворваться на гребень. По нет, не получается у них опрокинуть
ггреображенцев, обратить их в бегущую толпу. Они отступают в полном порядке,
впереди несут тела погибших офицеров и раненых.
Что за молодцы эти солдаты! Нет, еще не все потеряно, еще можно возродить
армию. А возродится армия, спасется и Россия.
Вот перед залегшим батальоном уже нет никого из своих. Кутепов командует
пулеметам открыть огонь, и бросившиеся было вперед баварцы отброшены.
В сообщении Ставки от 7 июля 1917 года говорилось:
«...на юго-западном фронте при малейшем артиллерийском обстреле наши войска,
забыв долг и присягу перед Родиной - покидают свои позиции. На всем фронте,
только в районе Тарнополя, полки Преображенский и Семеновский исполняют свой
долг».
Благодаря действиям Преображенского полка германское наступление было задер
жано на двое суток, склады в Езерно успели минировать и взорвать, 8-я армия
передислоцирована, тяжелая артиллерия отведена в тыл.
Преображенцы положили на это 1300 солдатских жизней и 13 офицерских, хотя,
конечно, теперь их нечего делить, они все были равны перед Богом и Родиной.
Кутепова за этот бой Георгиевская дума представила к ордену Святого Георгия 3-й
степени. Получив его, он должен был сравняться с такими выдающимися генералами,
как Деникин, Корнилов, Каледин. Но к тому времени главное противоречие той
поры - противостояние армии и революционной перестройки - дошло до предела.
Наградное представление Кутепова не успело дойти до правительства.
В ночь с седьмого на восьмое июля генерал Корнилов вступил в командование
Юго-Западным фронтом. Это произошло благодаря решительному требованию ко
миссара фронта Бориса Савинкова, известного эсера, в прошлом - террориста,
руководителя Боевой организации партии эсеров, на чьем счету покушения на
министра внутренних дел Плеве, великого князя Сергея Александровича и десятков,
если не сотен, других высших лиц и руководителей Российской империи. Но времена
изменились, и Савинков выступал за «необходимость твердой революционной вла
сти, осуществляемой Временным правительством». Он объяснял, что его настойчи
вость вызвана к тому же и личностью Корнилова, который является наиболее
подходящим человеком для восстановления в армии дисциплины.
Став командующим фронта, Корнилов на следующий же день послал Верховному
главнокомандующему Брусилову, министру-председателю Львову и военному мини
стру Керенскому телеграмму. В ней он ( заявлял о необходимости применения
исключительных мер вплоть до введения смертной казни на театре военных действий.
Начиналась война армии с безвластием.
У Керенского не было выхода, надо было как-то останавливать беспорядочное
отступление. Он телеграфировал: «Приказываю остановить отступление во что бы то
ни стало, всеми мерами, которые вы признаете нужными...»
Получив телеграмму, Ъ тот же день, девятого июля, Корнилов приказывает всем
строевым начальникам в случае самовольного отхода войсковых частей обстреливать
их из пулеметов и орудий. Дезертиры расстреливались. Генерал Брусилов поддержи
вает эти меры. Керенский - тоже. Двенадцатого июля закон о смертной казни на
фронте принят и немедленно введен в действие по телеграфу.
Для большинства солдат, для солдатских комитетов имя Корнилова отныне связано
с жестоким наведением порядка. Закон не отменял и не мог отменить самих
комитетов, не мог повернуть к обычному армейскому единоначалию, дисциплине,
ответственности перед Богом и Родиной. Всего этого не было, ни Бога, ни Родины.
Была безграничная свобода и вседозволенность.
На следующий день немцы взяли Ригу. В Казани взорвался огромный оружейный
склад, было уничтожено множество военного имущества, в том числе 12 000
пулеметов.
Савинков был послан Керенским в Ставку договориться с Корниловым. Он вез
согласие министра-председателя на меры Корнилова и на переподчинение Петрог
радского военного округа, за исключением самой столицы.
Кроме того, в разговоре с Верховным главнокомандующим Савинков высказал
соображение, что не исключена возможность сопротивления большевиков и Совета
эгим мерам, и поэтому правительству надо иметь в своем распоряжении достаточно
войск, чтобы подавить восстание. Корнилов согласился с этим и сообщил, что в
ближайшие дни 3-й конный корпус будет сосредоточен возле Петрограда.
Кроме того, Савинков предположил, что в будущем Керенский, вероятно, станет
президентом Российской республики, но Корнилов отнесся к этому скептически.
Савинков уехал. Генерал Лукомский предположил, что согласие Петрограда на все
предложения Ставки выглядят подозрительно, а рекомендация Савинкова не назна
чать Крымова командиром 3-го корпуса особенно беспокоит.
27 августа, через полгода после февральской революции, Керенский направил в
Ставку телеграмму с приказанием Корнилову временно сдать должность Лукомскому
и выехать в Петроград, не дожидаясь приезда нового Верховного главнокомандую
щего.
Корнилов отказался выполнить это требование.
Лукомский тоже отказался занимать должность Верховного главнокомандующего,
направил Керенскому телеграмму, в которой, в частности, говорилось: «Считаю
долгом совести, имея в виду лишь пользу родины, определенно вам заявить, что
теперь остановить начавшееся с Вашего же одобрения дело невозможно и это
приведет лишь к гражданской войне, окончательному разложению армии и позор
ному сепаратному миру, следствием чего, конечно, не будет закрепление завоеваний
революции. Ради спасения России вам необходимо идти с генералом Корниловым,
а не смещать его. Смещение генерала Корнилова поведет за собой ужасы, которых
Россия еще не переживала».
Вскоре все эти предсказания сбудутся: будут и разложение армии, и позорный
Брестский мир, и ликвидация всех свобод, и ужасы, ужасы, ужасы...
В дальнейшем события разворачивались очень быстро.
Командующие фронтами, Северного - генерал Клембовский, Юго-Западного генерал Деникин, Западного - генерал Балуев, Румынского - генерал Щербачев,
выступили в поддержку Корнилова. Только командующий отдаленного Кавказского
фронта генерал Пржевальский остался верен Временному правительству.
Противостояние армии и власти достигло верхней точки. Корниловские части шли
на Петроград. Временное правительство было в панике, обсуждался вопрос о
передаче власти генералу Алексееву. Корнилов выпустил обращение с обвинением
правительства в том, что оно под давлением большевистского большинства Советов
действует в полном согласии с планами германцев, убивает армию и потрясает
изнутри страну. Керенский объявил Корнилова изменником Родины и призвал
армию к защите революции.
28 августа Петроградский Совет образовал комитет по борьбе с контрреволюцией,
главным механизмом которого стало бюро военной организации большевиков. Стала
создаваться рабочая милиция, в ней легализовывались ячейки Красной гвардии,
которые были на каждом заводе и после июльского выступления ушли в подполье.
В первые дни в милицию записалось 25 000 человек, их вооружили винтовками и
даже пулеметами.
А Корнилов взывал к патриотическому чувству.
Керенский, Советы, комитет борьбы с контрреволюцией и центральный комитет
железнодорожного союза призывали всячески препятствовать продвижению войск.
Повторялась февральская история.
Ее на сей раз разыграли те же российские силы: бюрократия вместе с военными интеллигенция в основном либерального толка - народные массы во главе с левора
дикальной интеллигенцией.
Мы знаем, что продвижение войск к столице было блокировано уже 29 августа,
войска были распропагандированы, генерал Крымов застрелился.
В этой обстановке Корнилов согласился подчиниться генералу Алексееву, кото
рый, в свою очередь, согласился принять должность начальника штаба Ставки при
Верховном главнокомандующем Керенском. Оба генерала надеялись, что еще есть
надежда сохранить армию.
Но было уже поздно.
Ни о каких решительных мерах, на которых настаивал Корнилов, не могло быть
и речи. Общественная сила все больше переходила к большевикам, реальным
спасителям «свободы». Судьба Керенского была предрешена. На Россию неотвратимо
надвигался ужас и сонмища «мелких бесов».
На фронте последовали еще большие перемены. Отныне приказы командиров
должны были исполняться лишь после подписи членами комитетов, устанавливался
контроль за всеми телефонными и телеграфными переговорами. Солдатская масса
окончательно убедилась в том, что ее первыми врагами являются офицеры.
От фронта осталась одна оболочка - солдатская шинель.
Октябрьский переворот добил армию. Новые власти распорядились упразднить
погоны, избирать командиров, как атаманов, прямым голосованием. Офицерский
корпус перестал быть нужным.
Что с ними должно было стать, с русскими ненужными офицерами? Казалось,
только смерть осталась им. Российского государства больше не было. Служить
некому. Подчиняться разнузданной толпе? Терпеть унижения? Исполнять волю
комитетов, назначавших капитанов и полковников кашеварами и писарями? Зачем
цепляться за жизнь, когда она лишилась смысла?
И - револьвер к виску.
Ведь как человеку жить без веры, без отечества, без своего народа?
От Великой России осталось только полковое знамя. Преображенский полк еще
держится, но все громче в комитете звучат торжествующие голоса, что Кутепов стратег старого режима, его надо послать писарем хозяйственной части полка.
Недолго оставалось Преображенскому кораблю выдерживать бурю, он был обречен.
21/ноября офицеры прощались со знаменем полка: Его сняли с древка, свернули
и приготовились спрятать. Кутепов отвернулся к окну, по его бороде текли слезы.
Он забарабанил пальцами по стеклу. Слова были ни к чему. Не было ни торжест
венных заверений, ни прощальных клятв отомстить. Словно подчеркивая распад всех
традиций, на походных кроватях лицом к стене лежали Малевский-Малевич и
Ваисович. Правда, они издавали какие-то глухие, лающие звуки, выдающие сдер
жанное рыдание. Несколько офицеров, униженные увиденным, злобно смотрели в
пол.
Они стали сиротами. Во всем мире у каждого человека, даже у самого убогого,
были в душе огни, которые светили в любой тьме. У них теперь ничего не было,
настала ночь.
Второго декабря 1917 года последним приказом Кутепова полк был расформиро
ван. Петр Великий, наверное, перевернулся в гробу - любимый его полк больше не
существовал!
В горе, отчаянии, безнадежности офийцеры потянулись на Дон. Это была агония
Великой России, породившая яркую жертвенную вспышку Белой идеи - идеи борьбы
с разложением государства. Наконец-то они были свободны от всего, кроме этой
высокой идеи. За ними была великая история, культура, слава. А что было за их
врагами? Жажда добить, доломать страну?
Но насколько были соизмеримы противостоящие силы, в конце 1917-года никтов
не знал.
ЛЕДЯНОЙ ПОХОД - ПОСЛЕДНИЙ ПОДВИГ КОРНИЛОВА.
КУТЕПОВ СТАНОВИТСЯ КРУПНОЙ ФИГУРОЙ. ДЕНИКИН ПРОТИВ КРАСНОВА.
24 декабря Кутепов вступил в Добровольческую армию, прибыв в столицу Дон
ского казачества Новочеркасск.
Здесь со второго ноября сухой старик в очках, с седыми жесткими усами, одетый
в штатский костюм, занимался организацией патриотических вооруженных сил. Это
был генерал Алексеев, одна из самых значительных фигур злосчастного семнадцатого
года. Это он был одним из организаторов давления на императора Николая II в
смутные февральские дни, это он разочаровался в руководителях Февраля, это он
морально поддерживал Корнилова в августе и тем не менее для спасения армии
вступил в соглашение с Керенским, это он арестовал Корнилова в Могилеве. За
плечами этого шестидесятилетнего больного человека была, по сути, уже вся жизнь.
Он предчувствовал близкую смерть и считал, что сейчас делает «свое последнее дело
на земле». Он был не дворянином, а сыном сверхсрочного солдата. Воевал на трех
войнах, еще с далекой русско-турецкой, осененной участием Александра II, наслед
ника престола будущего императора Александра III, генералов Скобелева, Драгомирова, Гурко. Алексеев видел и цветущую страну, и разбившуюся державу.
Дон представлялся ему богатой и обеспеченной собственными вооруженными
силами базой; опираясь на казачество, он намеревался собрать последнее ополчение
- офицеров, юнкеров, добровольцев из всех слоев населения, чтобы восстановить в
государстве порядок. По-видимому, Алексеев представлял положение сходным со
Смутным временем, когда в Кремле засели иностранцы, поставившие своего царя,
а окраинные области России должны были организовать национальное сопротивле
ние. Но положение, как вскоре генерал убедился, было иным: как и в дни корни
ловского выступления, народная масса, в том числе и казачество, была равнодушна
ко всякой патристике, считая ее уделом высшего, находящегося за трещиной слоя.
В добровольцы записывалось на удивление мало!
В Новочеркасске, на окраине, в помещении одного из лазаретов на Барочной улице
разместилось помещение для офицерского общежития. В ноябре Алексееву удалось
получить пожертвованиями всего четыреста рублей.
Атаман войска Донского был в сложном, двойственном положении. Лично он
горячо сочувствовал Алексееву, но в области царили настолько враждебные попыткам
вовлечь казачество в новую войну настроения, что Донское правительство надеялось,
не принимая участия в борьбе, спасти Дон от нашествия большевистских сил.
Поэтому генерал Каледин просил Алексеева не задерживаться в Новочеркасске
дольше недели и перебраться со своей кучкой офицеров куда-нибудь за пределы
области - на Волгу в Камышин или на Северный Кавказ.
Алексеев же по-прежнему хлопотал, искал провиант, кровати, хоть немного денег.
Каждый день приезжали на всех поездах с севера и юга новые группы офицеров.
Они находили приют у Алексеева. Им приходилось переодеваться в цивильную
одежду, днями высиживать в общежитии, чтобы не дразнить казаков появлением
своим на улицах, но все же они были там, где им следовало быть.
Долго так не могло продолжаться. Пружина сжималась. Для того чтобы успокоить
соглашательские круги, Каледин даже устроил инсценированный «допрос Алексее
ва», однако старик пришел в негодование и отверг нелепую игру. Вместе с тем
Каледин и его жена тайно передавали офицерам деньга. Неопределенность кончи
лась тогда, когда атаман Каледин не нашел верных войск, чтобы разоружить стоявшие
в городе два запасных проболыпевистских полка. И он обратился к Алексееву.
Мерным шагом, строго и сильно шел по улицам Новочеркасска офицерский отряд.
Погоны, ремни, винтовки - все было прочно. Шла сила.
Повторялась августовская история. Снова сталкивались две силы - слабое, нере
шительное донское правительство, Донской круг, который можно сравнить с Вре
менным правительством, и добровольцы Алексеева. У Каледина не было под рукой
не только военной силы, но и законодательной и исполнительной власти. Как
свидетельствует Деникин, заседания правительства были похожи на заседания «про
винциальной городской думы с нудными, митинговыми, а главное, лишенными
практического значения словопрениями».
Храбрый и умный Каледин был словно полупарализован.
К тому же с возникновением государственной власти на местах возник местный
сепаратизм, имеющий на Юге и Кавказе значительную базу, который реагировал на
государственную идею добровольчества очень холодно.
26 ноября равновесие кончилось, большевики выступили в Ростове и Таганроге,
власть' там перешла в руки военно-революционных комитетов. Каледин обратился к
казакам - казаки отказались навести порядок.
Атаман не хотел начинать военных действий, боялся первым пролить кровь,
предчувствуя, что и это ничего не спасет. Но сдаться перед захватом власти чуждой
силой он тоже не мог.
И он пришел к Алексееву за помощью.
Добровольцы взяли Ростов. Их отряд составлял тогда не более пятисот штыков.
Тотчас по прибытии в Новочеркасск Кутепов получил назначение начальником
гарнизона в Таганроге и его районе. В городе было юнкерское училище. Кутепову
придали Георгиевский батальон в восемьдесят человек под командованием семнад
цать раз раненого, опирающегося при ходьбе на палку полковника Тимановского и
партизанский отряд Семилетова практически из одних юнкеров и гимназистов.
С севера наступал многотысячный отряд Сиверса.
Стояли сильные морозы, обороняться было тяжело. По железной дороге к Матве
еву Кургану подходили составы с красногвардейцами; они рассыпались вдоль полот
на и вперевалку шли к станции, стреляя на ходу. Напор был сильный, но бестолко
вый. Кутепов раз за разом отбивал эти атаки. Бои шли ежедневно. Большевики,
получив отпор, митинговали у своих подъездов, силой захватывали их и двигались
обратно. Им на смену прибывали новые отряды. Это была тяжелая, давящая на нервы
война, без надежды на серьезный успех. Пока что горстка удерживала тьмы. Надолго
ли?
Убитых складывали на платформы. Сами жили в товарных вагонах, с печками.
За спиной - рабочий Таганрог, сорок тысяч рабочих. На добровольцев они
смотрели мрачно, редкие юнкерские патрули вызывали у них злобу. Четырнадцатого
января рабочие восстали. Два дня юнкера отбивались, начальник училища полковник
Мостенко собрал их вокруг себя и приказал пробиваться к Кутепову. Он был ранен.
Его несли по улице под обстрелом. Мостенко видел, что с ним юнкерам тяжело и
они все туг лягут. Он приказал его оставить, прикрикнул, и молоденькие юноши,
хмурясь и отворачиваясь, побежали вдоль улицы. Он проводил их взглядом и
застрелился. Не первый и не последний был полковник Мостенко, царство ему
небесное!
Немногие юнкера добрались до Кутепова.
Это не война, этому нет названия.
Под Таганрогом добровольцы не могли долго держаться. Их просто вытесняла
накапливающаяся масса, рвала маленькую плотину Кутепова.
Они тогда еще не могли знать, что обречены. Ни ложащиеся лицом в снег
фронтовые офицеры, ни четырнадцатилетние кадеты, ни бесстрашные юнкера, ни
старые генералы.
В Добровольческой армии было потом все - и жестокость, и воровство, и грабежи.
Гражданская война пробуждает в человеке звериное начало. Но тоща, в начале
восемнадцатого года, добровольцы были никем иным, как рыцарями Белой идеи.
Когда в Новочеркасском Войсковом соборе отпевали погибших мальчиков, чувства
и мысли живых обращались к Господу с немым вопросом: за что они погибают? За
чьи 1рехи?
Это были русские триста спартанцев, перегораживавших в новом Фермопильском
ущелье путь полчищам врагов - соотечественников.
Разбившаяся волшебная сказка о дворянской империи собрала в январе восемнад
цатого года около пяти тысяч добровольцев. По этому поводу возникает множество
аналогий. Может ли культурный человек безболезненно изменить исторической
традиции, в которой жили еще его отцы и деды и которая, по сути, является духовной
оболочкой его физической жизни?
А что было до этого крестьянину, казаку, рабочему?
Тоска по утраченной прекрасной родине была близка далеко не всем.
Корнилов намеревался собрать десять тысяч человек и потом начинать активные
боевые действия. Однако, несмотря на внешне бесплановые действия большевиков,
они окружали Дон со стороны Украины, Царицына и Северного Кавказа, намерева
ясь сжать кольцо.
В середине января добровольцы оставили Новочеркасск и перешли в Ростов,
покинув негостеприимную донскую столицу, где они были в ловушке. Но и в Ростове
они не могли долго держаться.
Добровольческая армия была практически обречена, и спасти ее могло снова
только чудо. Оставалась надежда на Кубань, где еще не было такого влияния
большевиков.
26 января (8 февраля по новому стилю) генерал Каледин позвал телеграммой в
Новочеркасск Алексеева и Корнилова, чтобы обсудить план дальнейшей борьбы. Они
не приехали, послали генерала Лукомского, который вместо помощи, наоборот,
потребовал срочно вернуть офицерский батальон. Защищать Новочеркасск станови
лось нечем. Оставалось уповать, что бронзовый Ермак у Атаманского дворца оживет
и пойдет оборонять столицу.
Лукомский предложил Каледину переехать на юг, в район низовых крепких станиц
и там продолжать борьбу. Каледин заявил, что не оставит города, ибо атаману
недопустимо бежать, - лучше погибнуть.
28 января (10 февраля) Корнилов послал Каледину телеграмму, что более оставать
ся на Дону гибельно и что добровольцы уходят на Кубань.
Каледин свое обещание выполнил. Этот храбрый генерал, герой Брусиловского
наступления, собрал Последнее заседание правительства и, сообщив, что фронт
защищают всего 147 офицеров, юнкеров и гимназистов, сказал на прощание:
- Положение наше безнадежно. Население не только нас не поддерживает, но и
настроено к нам враждебно. Сил у нас нет, и сопротивление бесполезно. Я не хочу
лишних жертв, лишнего кровопролития; предлагаю сложить свои полномочия и
передать власть в другие руки. Свои полномочия войскового атамана я с себя слагаю.
Начались дебаты, он их оборвал:
- Господа, короче говорите. Время не ждет. Ведь от болтовни Россия погибла!
Потом он вышел в комнату рядом со своим кабинетом, снял китель, Георгиевский
крест, лег на кушетку и выстрелил себе в сердце.
Каледин выбрал свой последний путь.
Между тем положение добровольцев в Ростове с каждым часом становилось все
тяжелее. Неожиданным ударом со стороны Ставрополя большевистский отряд пехо
ты с артиллерией занял Батайск и начал обстреливать Ростов из пушек. На Таган
рогском направлении добровольцы под напором Сиверса отступили почти до Рос
това, не помогли ни доблесть, ни выучка. И наконец, в самом предместье Ростова
Темернике рабочие начали обстреливать вокзал.
Занавес опускался.
Уходить зимой, без запасов, полуодетыми - в никуда?
А оставаться - навернжа погибнуть в неравном бою.
В России было четыреста тысяч офицеров, уходило из Ростова около четырех
ТЫСЯЧ,
К вечеру покидают город. Идут в молчании. Мороз, сухой снег. Каждый пережи
вает про себя и, может быть, еще до конца не верит, что это происходит с ним.
Тянется обоз, подводы с чемоданами, узлами, ящиками. Вывозят винтовки, снаряды,
патроны, консервы, чай, сахар. Пятьсот комплектов белья, восемь тысяч банок
консервов...
Арьергард из восьмидесяти человек ждет, когда все пройдут.
В городе стреляют.
Впереди колонны вдет Корнилов. Он в коротком полушубке с генеральскими
погонами. Отказывается от лошади.
Вышли к Аксайской станице. Казаки не хотят давать ночлега офицерам, боятся.
Что же, усмирять?
Казаков нельзя было обижать и притеснять, на них была вся надежда в будущем.
Да и свои это были, как воевать со своими? Еще трудно было к этому привыкнуть.
За Аксайской - станица Ольгинская. Здесь стояли два дня, дожидались отставших,
переформировывали армию. Получилось три полка пехоты: Офицерский - командир
генерал Марков, Корниловский - полковник Нежинцев, партизанский - генерал
Богаевский.
В Офицерском полку - три роты по 250 человек. 3-й ротой командует полковник
Кутепов.
У него как будто повторяется молодость, начало службы. Иди впереди и гибни.
Да что там... Вот генерал Деникин - потерял теплое пальто в Батайске, в худых
сапогах, кашляет от простуды.
Надежда - на Корнилова. Он выведет!
Нищая жалкая армия вышла из Ольгинской. Провожать ее высыпала вся станица.
Стоял весенний голубой день, сияло солнце. Никакой бедой не пахло. Казаки с
семьями, улыбаясь, смотрели на тянущуюся по улице пехоту.
- Ну что, станичники, не хотите нам помогать - готовьте пироги и хлеб-соль
большевикам и немцам, - язвительно заметил казачий генерал Богаевский. - Скоро
будут к вам дорогие гости!
- На всех хватит, - ответил пожилой бородатый казак, и вся его семья засмеялась.
Дальше пролег путь на Хомутовскую, Мечетинскую, Егорлыцкую. За Егорлыцкой
начиналась Ставропольская губерния, где еще нет советской власти, но есть ушедшая
с Кавказского фронта 39-я пехотная дивизия, большевики, местные советы, местный
сепаратизм. Впереди - Екатеринодар. Надо спешить, чтобы прорваться туда, опере
дить противника.
В нескольких верстах за Лежанкой железная дорога, занятая частями 39-й дивизии.
Надо ждать боя.
Но к Корнилову в Егорлыцкую прибыла депутация, обещала от имени всех жителей
пропустить добровольцев. И слава Богу, что так.
Ясное, чуть морозное утро. Тянется по стеци колонна. Впереди Офицерский полк.
Во главе широко шагает, опираясь на палку, помощник командира полка полковник
Николай Степанович Тимановский. Он гимназистом шестого класса ушел добро
вольцем на японскую войну, был тяжело ранен, награжден двумя Георгиевскими
крестами. Впереди у него очередное ранение, о котором он меланхолически скажет
в первую же минуту: «Восемнадцатая дырка», впереди командование Офицерской
имени генерала Маркова дивизией и смерть от тифа. А пока он посасывает свою
неизменную трубку и вдет, несмотря на то, что каждый шаг отдается болью в раненом
позвоночнике.
Одну из рот ведет Кутепов.
Первый бой добровольцев! Офицеры шли спокойно, не ложась, прямо на Лежанку.
Село опоясано окопами. Речка, мост, у церкви стоит батарея и бьет вдоль дороги.
Офицерские роты идут в полный рост, и блестят штыки. Огонь все чаще. Уперлись
в реку, залегли. Корниловский полк пошел прямо по пахоте вправо, в обход.
Партизанский - влево. Прямо на дороге юнкера полковника Миончинского устано
вили два орудия и начали стрелять. В атаке - заминка. Сколько ждать?
Кутепов лежит на оттаявшей липкой земле и вот приказывает своей роте:
- Броском! В реку.
Рота встает и переходит холодную с илистыми берегами речку вброд. Вода доходит
до груди.
-Ура!
На том берегу смятение. Бегут!
И Кутепов, весь мокрый, сухая только фуражка, выскакивает на берег, перехваты
вая винтовку покрепче.
Добровольческая армия продвигалась к Екатеринодару. Прошли станицы Пло
скую, Незамаевскуто, Веселую, Новолеушковскую, Старолеушковскую, Ираклиевскую, Березанскую, Журавский хутор, Выселки-первые, Выселки-вторые, Кореновскую... Бои были непрерывные. Потери равнялись четыремстам убитых и раненых.
Непрерывное напряжение от боя и «кошмара походного лазарета» изматывало людей.
Взятие Новодмитриевской - это и есть эпопея, потом получившая название
Ледяной поход.
Добровольческая армия, осколок Российского государства, только по историче
ской инерции, может быть, пробивала все преграды. Ледяной поход был наивысшей
точкой напряжения сил.
Накануне всю ночь лил дождь. Утром он не прекратился. Полкам пришлось идти
прямо по полю, по размякшему вязкому глинистому киселю. Больших дорог в этом
направлении не было.
Снова повторялось - надо до предела измучиться, искалечиться, чтобы добиться
короткой передышки перед следующим боем.
Уже начинало смеркаться. Погода сделалась еще хуже, ударил с ветром мороз.
Запуржило, насквозь вымокшие под дождем люди стали обрастать льдом, руки
застывали в бесчувственные чурки.
Надо пройти и это мучение.
Пушки и пулеметные двуколки не могут переправиться. Значит, с одними винтов
ками.
Обледенели затворы. Значит, штыками.
Вдобавок кубанцы Покровского, которые должны были штурмовать НоводМигриевскую с юга, не подошли, не захотели выступать по такой непогоде...
Конный дивизион - быстро вправо вдоль берега! Найти переправу! Охватить
станицу с фланга!
Не получилось у конницы. Не нашли переправы, вернулись. Все - в белой корке,
и всадники, и кони.
Ждать больше нечего. Или взять Новодмитриевскую, или подохнуть в поле!
А в станице, в тепле - тоже люди. Не уступят просто так.
В промокших до нитки, раздувшихся шинелях, скользя и падая в скользкую грязь,
офицеры побежали к станице. Всего два десятка человек, два отделения.
Подошли к балочке. Через нее мосток. Перебрались. На бугре - часовой, окопы,
орудия. Затаились, окоченевая. Потом подошло еще скудное подкрепление. И
ударили!
Начался штыковой бой. Дрались у каждой хаты насмерть. Раскаленные злобой и
яростью осколки бывшей России были неостановимы. В их облике не осталось
ничего человеческого, это были несчастные полузамерзшие Существа.
А те, что были в теплых хатах, не успели ни построиться, ни изготовиться к бою.
Снова меньшая сила переломила большую.
Уже кончался бой. Вот и окраина.
Несколько офицеров забегают в какой-то сарай. Нет, там никого нет. Один шарит
в углу, там бочки.
- Господа, да здесь моченые яблоки да помидоры с огурцами!
- Где? А ну дай-ка попробовать.
Запахло укропом, рассолом. Все вдруг почувствовали страшный голод, стали
хрустеть яблоками, отставив в левых руках винтовки с еще незастывшей кровью на
штыках.
Снаружи доносились редкие выстрелы. Вдруг раздался мерный топот. Кто? Поче
му?
Выглянули наружу. Увидели - шагает строем в обледенелых шинелях, в белых
бородах и усах рота Кутепова. Сбоку идет командир, блестят сосульки в бороде, он
резко командует
- Ать, два! Ать, два!
Как на учении.
- Рота, стой!
Встали, звеня, но нечетко. Кто-то сбился.
- Отставить! - И снова повторяется: - Рота, стой!
На этот раз остановились все разом. Кутепов удовлетворенно сказал:
- Разойдись!
Это была какая-то фантасмагория. Это мог быть только Кутепов. Другому бы никто
не стал подчиняться.
Да, это были люди-осколки. Их связывали тысячи нитей с прошлым, с любовью
матерей, с молитвой, с книгами.
- Ать, два! - командует полковник Кутепов.
Горит тусклая свеча. Голос раненого читает о похождениях французских дворян.
Не прерывается в душе, тянется нить к столетним заветам.
А вокруг пылает новая пугачевщина. Вешают священников, кастрируют и распи
нают офицеров, насилуют гимназисток. Там нет ничего, только мрак.
- Рота! - командует Кутепов, и за ним встают герои Ш ипки, суворовские чудо-бо
гатыри,сияют мраморные доски в Храме Христа Спасителя.
В Новодмитриевской произошло соединение добровольцев с кубанским отрядом,
армия переформировалась. Кутепов был назначен помощником командира Офицер
ского полка.
Впереди был Екатеринодар.
Там Добровольческая армия израсходует силу своего порыва. Там погибнет Кор
нилов. Там Кутепов сменит убитого командира Корниловского полка Нежинцева.
Там во главе армии встанет Деникин и поведет ее обратно к Ростову.
А пока - вперед на Екатеринодар!
Риск, самоотверженность, стратегическое мышление - все было здесь.
Легко вышли на окраины города. Эта легкость, подъем духа побудили Корнилова,
не дожидаясь развертывания всех сил, начать штурм. Если бы не это решение, исход
мог бы быть иным.
Поднимая цепь, убит командир корниловцев тридцатидвухлетний Митрофан Нежинцев. Командование временно принял двадцатичетырехлетний капитан Скоблин,
измученный и одеревеневший от усталости. Вскоре Корнилов назначит на место
погибшего - Кутепова.
Атаки продолжаются, потери добровольцев громадны.
Что делать? 11 апреля едва не случилось чудо, в ночь с И на 12-е батальон с
генералом Казановичем во главе (ранен в плечо, рука на перевязи), преследуя
отступающих защитников, дошел почти до центра города. И сорвалось.
Военные привыкают к виду смерти, к страданиям раненых, неудобствам и муче
ниям боевого быта. Они знают, что каждый день на войне может быть для них
последним. Но когда? У Корнилова наверняка было предчувствие близкой смерти.
Словно испытывая судьбу, он ходил под обстрелом возле своего штаба и на попытки
увести его только отмахивался.
Он погиб быстрой легкой смертью: граната пробила стену в той комнате, где он
один сидел за столом, и разорвалась под столом. Его отбросило взрывом, ударило о
печку.
Смерть главнокомандующего потрясла всех, люди плакали навзрыд. Кутепов не
плакал, не отчаивался. Еще была армия, и надо было воевать.
Начался отход добровольцев.
Отступали с боями, оставляя тяжелораненых, и не знали, что с ними со всеми будет
дальше.
Спасли донские казаки. Они недолго терпели разгул новой власти, грабежи,
реквизиции, казни, дележ казачьей земли крестьянами. Четырнадцатого апреля
восставшие казаки неожиданным ударом захватили Новочеркасск. Бронзовый Ермак
на пьедестале перед Атаманским дворцом, казалось, ожил.
Все изменилось вдруг. На Украине были немцы и украинская Центральная Рада
во главе с гетманом Скоропадским, они благосклонно отнеслись к казачьему выступ
лению, образовали заградительный щит с запада. К Ростову на соединение с
добровольцами пробился тысячный отряд с Румынского фронта под началом пол
ковника Дроздовского.
В конце апреля Деникин, новый командующий Добровольческой армии, смог
направить раненых в вольный Новочеркасск. Их было две тысячи. Ростовское
купечество пожертвовало в их пользу по подписке 470 рублей. Это же сколько
пришлось на одного раненого?
Начинался новый этап гражданской войны. Уже сорганизовались казачьи станицы,
собрался Круг спасения Дона, решивший образовать настоящую регулярную армию
взамен партизанских отрядов. Атаманом был избран генерал Краснов.
Краснов вошел в нашу историю в трех ипостасях: как один из доблестных казачьих
генералов, как один из руководителей белого движения и как писатель. Во всем этом
он, по суш , повторяет своего постоянного соперника Деникина, которому впослед
ствии и должен был подчиниться. Повторяет, кроме одного существенного обстоя
тельства - Краснов считал, что в новых условиях, уже не мировой, а гражданской
войны, надо ориентироваться на Германию, чьи геополитические интересы диктуют
ей стремиться к сохранению целостности России, но не на страны Антанты (преиму
щественно на Англию), чьи интересы - в разделении России на ряд самостоятельных
государств. Эта «германская ориентация» потом была использована Деникиным в
сложной борьбе против Краснова, в которой столкнулись еще и два принципа
ведения войны: Деникин стоял за «единую и неделимую» Россию, не желая призна
вать никаких региональных образований, никаких самостийностей, Краснов же - за
признание местных интересов и через это дальнейшее сложение всех сил в единый
фронт освобождения России.
Кто из них был прав?
Трудно представить, что генерал Деникин за несколько месяцев смуты может
перевернуть свои взгляды. Его идеал - Российская держава, наследница империи.
Никаких автономий и независимых новообразований он и знать не хотел.
Все русские генералы, волею судьбы оказавшиеся во главе белых армий на
окраинах империи, были за «единую и неделимую», - Миллер в Архангельске,
Юденич на западе, адмирал Колчак в Сибири, Деникин на юге. Расплачиваться за
военную помощь территорией Польши, Украины, Прибалтики, Финляндии для них
было невозможно. В этом вопросе они стояли насмерть, отбрасывая всех возможных
союзников. Например, на предложение генерала Маннергейма Колчаку двинуть на
Петроград стотысячную армию в обмен за официальное заявление о признании
Верховным правителем независимости Финляндии был дан категорический отказ.
Полковник Кутепов ничем не отличался от своих командиров. Он был воспитан
преданным России, маневрировать не умел. «Единая и неделимая» как исторический
образ прекрасной Родины был неприкасаем. А то, что этот образ исчез из полити
ческой реальности и остался только в памяти, он не осознавал.
Генерал Краснов был не только русским, но и казачьим генералом. Последнее
обстоятельство делало его большим реалистом, возвращало на грешную донскую
землю, где петербургская империя никогда не воспринималась прекрасной Родиной,
- он хотел опереться на всех, кто был против большевиков, на казачьих сепаратистов,
на украинских «незалежников», на немцев.
Казаки, всегда особо ценившие свои обычаи, отличались от добровольцев весьма
заметно.
Что такое было Всевеликое войско Донское для офицера Добровольческой армии?
Донская область, Донская губерния и больше ничего...
Тем, кто в сердце своем носил бело-сине-красное знамя великой и неделимой
России, претил новый донской флаг. Немногие понимали значение его, как пере
ходного флага. Не понимал его и Деникин...
Но пока у донского атамана на фронте была шестидесятитысячная армия, а у него
вместе с кубанцами насчитывалось двенадцать тысяч, пока все снабжение шло через
через донского атамана, взявшегося быть посредникоммежду Украиной и немцами,
с одной стороны, и Добровольческой армией, с другой, Деникин молчал, и только
окружающие его готовили грозную кампанию против генерала Денисова, атамана и
всех донских патриотов. Они стремились свалить войско Донское, и впоследствии
при помощи союзников они свалили его, но в результате погубили последний ресурс
в своей борьбе. Как только война перестала быть национальной, народной, она стала
классовой и, как таковая, не могла иметь успеха в беднейшем классе.
У добровольцев с казаками с самого начала, еще с конца семнадцатого года, как
не заладились отношения, так они и не сложились к лету восемнадцатого.
На Ростовском вокзале, возмущая русские души, висела огромная вывеска на
немецком языке - «Кавказ». Немцы поддерживали Краснова и готовы были поддер
жать Деникина. Ни англичан, ни французов не было и в помине. Добровольческая
армия получала через донцов снабжение от немцев, но вела резкую пропаганду
против гетмана Скоропадского и германских войск. В конце концов немцы возму
тились и запретили Краснову передавать оружие и снаряжение. Атаман был вынуж
ден делать это тайно.
Прошлое, его знамена и победа, договоры и пролитая кровь, диктовало с того
берега живым людям, что они должны действовать по законам рассыпавшейся
сказки.
Антибольшевистские силы юга России имели возможность весной восемнадцатого
года сесть в германский поезд и к осени доехать до Мосхвы. Атаман Краснов
предлагал Деникину совместное наступление в направлении Царицына и Воронежа.
Горько ехать в германском поезде по России?
Лучше было подождать англо-французского? Но будет ли он? Поступят ли от
союзников войска? На это надеялись.
А пока Краснов договаривается с гетманом Скоропадским о совместных действиях
щ>отив большевиков и привлечении самостоятельной Грузии, автономных Кубани,
Крыма, Северного Кавказа, Добровольческой армии. О «единой и неделимой» ни
слова. Ее судьба будет решаться после победы.
Но Добровольческая армия отворачивается от «сепаратистов», начинает борьбу за
освобождение Кубани, чтобы иметь на юге широкую базу; поход на север ее не
интересует.
Что ждет столь разных союзников?
КУТЕПОВ НА МЕСТЕ УБИТОГО МАРКОВА.
ВОЕННЫЙ ГУБЕРНАТОР, КОМАНДИР БРИГАДЫ, КОРПУСА. НА МОСКВУ.
НОВОРОССИЙСКАЯ КАТАСТРОФА.
Из Ростова добровольцы выступили в свой второй Кубанский поход Первый
Кубанский, он же Ледяной, уходил в историю. Против них было около ста тысяч
штыков с огромными боевыми припасами со складов бывшего Кавказского фронта.
Но теперь у них за спиной - не равнодушные, отводящие глаза казаки. Стало легче.
Они испытали, что такое погибать в безнадежном бою и победить вопреки всему.
Через три дня после начала похода, в одном из первых боев был убит генерал
Сергей Леонидович Марков, отважный, веселый, всегда шедший в самое пекло.
Разрыв снаряда - и свет меркнет. Его хоронят, и слезы текут по обветренным
офицерским лицам. Сколько еще впереди таких похорон? Никто не вернет Корни
лова, Нежинцева, Маркова...
Здесь же, под станицей Шевлиевкой, Деникин назначает полковника Кутепова
командовать Первой дивизией. Временно.
Он командовал дивизией месяц, был с ней в боях под станицами Великокняжеской,
Тихорецкой, Кущевкой. Под Тихорецкой после жесткого боя едва не был убил
большевики уже подняли над окопами белые платки на ш ш ках, Кутепов со штабом
подъехал к окопам, а оттуда вероломно открыли стрельбу, убив рядом с ним
несколько человек.
Д ень за днем Кутепов проводит на передовой, со своими полками, с Корниловским
прежде всего. Он делает то, ради чего живет. Он воюет за Родину.
Он холост, одинок, его жизнь принадлежит только ему.
Во сне к нему приходят погибшие. Или же он забывался тяжелым натруженным
сном.
Он не был жестоким, не любил, когда исстрадавшиеся душой офицеры, те, у кого
убили, сожгли, изнасиловали, распяли близких, вели личный счет убитым врагам,
делая на винтовочных прикладах зарубки.
Через полтора месяца добровольцы взяли Екатеринодар.
Второй Кубанский тоже стал историей, и новые мертвые легли в землю.
В Екатеринодаре добровольцы с ужасом узнали, что могилы Корнилова и Нежин
цева были разрыты, тела подверглись глумлению и потом сожжены. Это небывалое
обращение с павшими было одной из черт большевистской вольницы, поставившей
себя не только за трещину, расколовшую народ, но и за грань христианской морали.
Осквернялись могилы, испражнялись в церквах, стреляли в иконы, - стиралась
память, отрезалась возможность вернуться к человеческим законам.
Вот как расправлялись с тремястами офицерами, содержащимися в трюме крейсера
«Румыния» в Евпатории.
Смертников вызывали клюку. Вызванный поднимался наверх и шел к месту казни
через строй матросов, которые срывали с него одежду и били. Затем офицера валили
на палубу, скручивали ноги и руки и начинали медленно отрезать от живого человека
уши, нос, губы, половой орган, руки. На залитых кровью досках лежал извивающийся
обрубок с оскаленным кровавым куском мяса вместо лица. Только после этих
мучений офицера сбрасывали в море, и он тонул, избавляясь от страданий.
Один из сподвижников Кутепова рассказал такой случай: «Однажды мы выбили
большевиков из какого-то села Ставропольской губернии и разошлись по хатам. Я
был вместе со своим большим другом, еще с Великой войны. Большевики совершен
но неожиданно перешли в контратаку и застали нас врасплох. Кто в чем был,
выскочил на улицу и помчался за околицу. Я тоже... Пока пришли в себя, пока
подобрали все, прошло немало часов... Подхожу я к своей хате, а около нее лежит
мой друг, раздетый догола, весь в крови... Глаза выколоты, все тело обезображено...
Я как увидел это, так и пошел без оглядки. Иду и иду... Смотрю, а я уже в степи, в
пшенице... Огляделся и вдруг вижу невдалеке небольшой шалаш, а около него две
винтовки. Сторожевое охранение красных, а я с голыми руками... Заклокотало во
мне, на весь полк полез бы... Подскочил я к винтовкам, схватил одну и заглянул в
шалаш, а там сидят два красногвардейца.
- Ну-ка, товарищи, - сказал я, - прислонитесь друг к другу головами. - И одним
выстрелом обоих наповал... Отлегло от сердца».
Сколько еще будет крови, жестокости, отмщения. Пленных не брали. Эго потом
обе стороны будут обращать их в свою веру, во всяком случае использовать на фронте.
Но тогда - некуда было брать. Расстреливали после каждого боя.
После одного взяли в плен красных курсантов. Вывели на расстрел и поставили в
ряд. Они не просили о пощаде, но поросили выкурить по последней папиросе. Им
разрешили. Они выкурили.
- Теперь дозвольте нам спеть.
- Пойте.
Курсанты запели «Интернационал».
Офицеры, криво улыбаясь, слушали. Вроде бы пели русские люди. И мужествен
ные, не пригибались. Волосы шевелились от их песни.
Им дали допеть, и стукнул залп, унося неприятное чувство.
Пока еще изредка попадались среди красной стихии вот такие кристаллы и
заставляли задумываться о будущем народа и страны. Нельзя было воевать только из
мщения и ненависти. Нельзя было малым числом победить человеческое море.
Вскоре среди белых даже зародится какая-то странная гордость за русских боль
шевиков. Их ненавидели, их расстреливали, но - были за то, чтобы Москва, хоть и
красная, диктовала свою волю немцам и союзникам. В этом чувстве была самоубий
ственная мысль: ту силу добровольцы не смогут одолеть.
После взятия Екатеринодара прошло несколько дней, и был занят Новороссийск.
Кутепова назначили Черноморским военным губернатором.
На что надеялся Деникин, выбирая на эту должность полковника, а не граждан
ского чиновника? Видимо, просто хотел иметь надежного человека и доверился
житейской сметке Кутепова.
На Кутепова свалились заботы о финансах, самоуправлении, налогах, хозяйстве.
Опереться было не на кого, губернские чиновники находились в безвестном отсут
ствии, а может, их уже и не было на этом свете. И гвардейский офицер одним из
первых решений учреждает земство, без различия сословий, на самой демократиче
ской основе, как сказали бы сегодня. Именно без различий сословий. То есть Кутепов
руководствуется не существовавшей до сих пор государственной практикой, а здра
вым смыслом. Вокруг губернатора постепенно складывается аппарат власти, с
которым он постоянно спорит, защищает население от попыток взыскать новые
налоги. Он не дает разгуляться спекулянтам, коих всегда в военном тылу возникает
множество, сурово карает за грабежи, твердо утверждает смертные приговоры бан
дитам.
За свои строгости он удостоился нелюбви коммерсантов и либералов, они окре
стили Черноморскую губернию Кугепией. Но губернатора это мало интересовало.
В 1919 году Кутепов составил «Записку о своей деятельности в Новороссийске в
бытность Черноморским военным губернатором».
Этот документ краток, лишен бытовых красок, отражает только некоторые стороны
его работы. И вместе с тем деятельность губернатора видна очень ясно.
«13 августа 1918 г. я прибыл в Новороссийск и согласно приказа Командующего
Армией вступил в исполнение обязанностей Черноморского военного губернатора.
В этот же день я заметил, что на рейде стоит германский миноносец, командир
которого сразу же явился ко мне с приветствием по случаю моего прибытия.
Встреченный мною очень сухо, он скоро уехал. В этот же вечер мне доложили, что
германский миноносец приказал наливному судну с полным грузом керосина и
нефти отправиться в Севастополь. Узнав, что это судно русское, я послал к командиру
миноносца передать, что, не имея к уходу из порта германского миноносца, я вместе
с тем против выхода русского наливного судна, т. к., во-первых, - я не знаю, кому
из русских владельцев принадлежит это судно, а во-вторых, - город сам нуждается в
керосине и нефти, и без них остановится городская электростанция. Одновременно
я сделал распоряжение поставить на мол 3-дюймовое орудие и не выпускать из гавани
без разрешения командира порта ни одного судна, кроме иностранных военных. Об
этом распоряжении был уведомлен и командир миноносца. На следующее утро
миноносец снялся с якоря и ушел в море. Через несколько дней он вернулся обратно.
Ко мне опять явился командир миноносца, но уже в сопровождении капитана 1-го
ранга, по фамилии, кажется, князь Ливен. Через этого офицера командир миноносца
просил разрешения переговорить с генералами Алексеевым и Деникиным. Но мною
еще раньше была получена инструкция, по которой я должен был принимать
немецких и австрийских чинов, но ни в какие политические разговоры с ними не
вступать и каждый раз давать понять, что главное командование уклоняется от каких
бы то ни было переговоров. Командир миноносца начал тоща говорить о надивном
судне и доказывать, что нефть и керосин, находящиеся на нем, куплены им у
торговцев. Представить документов он не мог, но указывал на свидетелей состояв
шейся сделки. Мы тогда договорились, что одна треть груза будет отдана немцам,
две трети оставлено городу, а само судно будет возвращено владельцу. После ухода
командира миноносца капитан 1-го ранга, оставшись у меня, стал говорить, что
немцы хотят войти в соглашение с Добровольческой Армией, причем всячески
убеждал меня быть посредником между нашим главным командованием и немцами.
Вскоре миноносец ушел, но быстро вернулся и опять с тем же русским моряком.
Последний на этот раз привез различные предложения, так, например, получить для
Добровольческой Армии разные медикаменты и перевязочные материалы. Я понял,
что это только предлог для того, чтобы завязать с нашим командованием переговоры,
но все-таки запросил Екатеринодар, и мне было разрешено дать этому моряку
пропуск для поездки в Ставку. Через несколько дней он вернулся, видимо, не
добившись никаких результатов. Миноносец все эти дни поджидал возвращения
капитана. За это время произошел инцидент с немецким матросом, который на
берегу напился и стал буянить. Его арестовали и дали знать на миноносец. Командир
его немедленно ко мне приехал и извинился. Миноносец еще несколько раз уходил
и возвращался и однажды прибыл с одним очень напыщенным немецким ротмист
ром, который стал от меня добиваться разрешения проехать в Екатеринодар, ще ему,
по его словам, было поручено лично переговорить со Ставкой о взаимоотношениях
на случай каких-либо недоразумений, могущих возникнуть между русскими и
немцами, высадившимися на берег...»
Нет, немцы ничего не добились от Кутепова. Он запросил Екатеринодар, прошло
два дня, ответа не последовало. И миноносец ушел ни с чем.
Понимал ли губернатор, что происходило, когда задерживал германских офицеров?
Да он и не думал ни о каких переговорах с врагами. Л то, что он видел в них
противников, это не вызывает сомнений. Полковник просто повторял Деникина.
Зато в остальном, в отнятом у немцев грузе, в этих двух третях нефти и керосина,
потребных для городской электростанции, в отсутствии всякого интереса к «перевя
зочным материалам», в трехдюймовой пушке, - во всем этом явно чувствуется могучая
натура.
Кажется, сквозь сухость документа просвечивает облик гвардейского полковника
из навеки ушедшей Великой России. «Кутепия? -слышится его чуть насмешливый
голос. - Черт с ним, пусть Кутепия! А мимо меня вы не проскочите».
Суров командир Преображенского полка, ничего не скажешь. Но приходится на
эту пору его жизни и влюбленность и женитьба на «дочери коллежского советника
Лидии Давыдовне Кют, девице православного вероисповедания», как определена она
в «Краткой записке о службе генерала от инфантерии Кутепова Александра Павло
вича».
Попался холостяк в руки милой светловолосой женщины с открытым чуть полным
лицом и теплыми глазами. Или, может быть, вернее - она попалась ему. Именно ей
он мог позволить себе сказать, что готов пожертвовать ради блага России и своей
семьей, то есть ею самой и маленьким сыном. Она позволила ему так сказать.
Полгода прогубернаторствовал Кутепов. В январе 1919 года его за боевые отличия
в Кубанских походах произвели в генерал-майоры и назначили командиром 1-го
армейского корпуса.
Прощай, Новороссийск! Может быть, надолго. Может, навсегда. Кто знает? Фронт
- не гадалка, судьбу не напророчит, всяко может быть. Но ехал с радостью. Какой из
него чиновник-губернатор?
Однако фронт от него отодвигался. К тому времени красные на „Кавказе уже были
разбиты. Добровольцы уже почти не встречали сопротивления, шли по дорогам,
вокруг которых валялись сломанные телеги, походные кухни, лошадиные трупы.
Порой попадались еще живые лошади. Они неподвижно стояли, опустив голову, и
слабо ржали, почуяв движение людей.
Казалось, большевиков хватил паралич. Добровольцам доставались богатые обозы
с разнообразным добром, мануфактурой, сапогами, мукой, спиртом, завязанным в
узлы церковным имуществом.
А сколько всего по матушке-России сейчас бесхозного, награбленного добра и
сколько растерявшихся бегущих толп в серых шинелях?
Кутепов ехал на станцию Прохладная Владикавказской железной дороги, где его
ждал штаб корпуса, переформированный из штаба 1-й дивизии.
Штаб уже ждал его. Офицеры отобрали несколько вагонов, вымыли их, очистили
от мусора, вытравили горячим паром клопов и составили штабной состав.
Вокруг толпами бродили, разбредались кто куда безоружные красноармейцы. Они
брели по шпалам на север к Ростову, цюздьями облепляли проходившие поезда.
Отставшие, больные, ослабевшие слонялись по станции. На них не обращали
внимания. Они не представляли опасности. Многие тихо умирали от тифа и
истощения. Каждое утро местный казак с помощником обходил пути и подбирал
трупы, волоча их за ноги.
Конец врагов был виден воочию, и горечь обжигала душу: ведь то были наши
русские солдаты, наш народ.
Кутепову чудилось, что близко освобождение страны, выздоровление ее.
А в это время на западе, на Украине уже развалилась стена, защищавшая белых.
В Германии произошла революция, немцы тоже потеряли армию. И возможность
доехать на немецком поезде до Москвы развеялась. Атаман Краснов говорит о ней
определенно и недвусмысленно: «Тогда - и это по тогдашнему настроению и
состоянию Красной армии, совершенно не желавшей драться с немцами, несомнен
но так бы и было - тогда немецкие полки освободителями вошли бы в Москву. Тоща
немецкий император явился бы в роли Александра Благословенного в Москву, и вся
измученная интеллигенция обратила бы свои сердца к своему недавнему противнику.
Весь русский народ, с которого были бы сняты цепи коммунистического рабства,
обратился бы к Германии, и в будущем явился бы тесный союз между Россией и
Германией. Это была бы такая громадная политическая победа Германии над
Англией, перед которой ничтожной оказался бы прорыв линии Гинденбурга и
занятие Эльзаса. И державы Согласия приняли все меры, чтобы не допустить этого.
Они усилили свой напор на фронт, а требование Вильсона и нежелание союзников
говорил» о мире с имп. Вильгельмом, но лишь с германским народом, пошатнуло
положение династии. Имп. Вильгельм был принужден отказаться от престола, власть
в стране перешла в руки социалистов во главе с Эбертом, а Вильгельм с наследным
принцем покинули страну. В войсках немедленно образовались Советы солдатских
депутатов, а в городах - Советы рабочих депутатов. Ни о каком выступлении
германских войск против Советской республики уже нельзя было думать. В самой
стране начались беспорядки, поднятые большевистски настроенными группами
«Спартака».
Сбылось предсказание старого консерватора Дурново! Война обрушила обе импе
рии. Победителей не было.
1918 год мог повернуть судьбу страны.
1919 год - дал надежду. Но «красные полчища», как называл большевистскую
армию председатель Реввоенсовета Троцкий, в этом году уже получили голову в виде
военспецов, бывших генералов. Партизанщина жестоко искоренялась, за дезертир
ство расстреливали, избы дезертиров сжигали; железный обруч террора и сладкая
музыка социальной демагогии, пустых обещаний дать пролетарию весь мир выковы
вали новые красные полки.
К середине апреля 1919 года красная 10-я армия вела наступление на Ростов.
Донцы сопротивлялись слабо, отступали. Красные уже перешли реку Маныч и были
на линии железной дороги Батайск-Торговая, а их передовые части - в переходе от
Ростова.
Уход немцев и слабая помощь союзников обусловили к весне тяжелые испытания
белым.
Начинали сказываться предсказания атамана Краснова, считавшего стратегию
Деникина ошибочной, плодящей новых врагов. Но Краснов к тому времени уже был
отставлен, Деникин стал Главнокомандующим Вооруженных Сил Юга России
(ВСЮР).
Учитывая опасность со стороны Маныча, Деникин стал перебрасывать туда
добровольцев. Кутепов был назначен командующим одной из войсковых групп в этом
районе и вместе со штабом прибыл на станцию Песчанокопскую. Фронт тянулся по
степи. Мелкие окопчики, в которых сидело по пять-шесть человек, тянулись тонкой
линией.
В селе Песчанокопском, что рядом со станцией, во время Первого Кубанского
похода отступающие добровольцы оставили часть своих тяжелораненых. Оставили
на смерть? Может быть. Но об этом старались не думать. И все-таки не могли не
думать... Сперва в Песчанокопской раненые получили надежду, что с ними ничего
не случится. За ними ухаживали и не выдавали. Только это продолжалось недолго,
все-таки их выдали. Их судил сельский сход, судил просто: постановил казнить, что
и было исполнено. Этим сход как бы продемонстрировал большевикам свою полную
лояльность, непричастность к белым, и сохранил такой ценой село от репрессий.
Крестьянам казалось, что это мудрое решение.
Снова народ отворачивался от «первой России», предоставляя право властвовать
сильнейшему. В это было трудно поверить, но тем не менее все было именно так.
И чтобы Кутепов не слишком сосредоточивался над этим неразрешимым вопро
сом, судьба поднесла ему новый - в виде взрывного устройства, подкинутого в его
вагон. Оно попало в руки Лидии Давыдовны, и она с удивлением разглядывала
странный сверток, пока Кутепов не забрал адскую машинку у нее из рук.
Она впервые ощутила, наверное, что ее жизнь с Александром Павловичем не
принесет ей счастья, а скорее всего кончится чем-то страшным. Кто ее защитит? Эта
военная сила, эти офицеры, эти казаки? Нет. Она видела, что здесь для семьи нет
места и что те малоразговорчивые жители Песчанокопского, так жестоко ограждаю
щие свои хаты от войны, озабочены тем же, чем и она: сохранением своего
маленького мира.
Но с Кутеповым об этом нечего было и разговаривать. Он лишь весело, чуть
насмешливо улыбался, и его улыбка так выделялась на суровом лице, что заставляла
верить в хороший исход.
На станции простояли недолго. Прибывшие кавалерийские части опрокинули
переправившихся через Маныч красных. Прямо с поездов Кутепов кинул их в бой,
несмотря на то, что начальник дивизии генерал Шатилов, сам раненый, передвига
ющийся при помощи двух палок, просил его отложить атаку, чтобы привести войска
в порядок. Кутепов дал ему высказаться, затем подтвердил приказ, ибо не было
времени откладывать атаку. Затем он улыбнулся Шатилову своей веселой улыбкой
и пошел его провожать, помогая спуститься с крыльца, сказав на прощание, что не
ожидал приезда Шатилова, так как знал о его тяжелых ранах, но теперь совершенно
спокоен за успех завтрашнего дела.
Он как бы говорил: «Павел Николаевич, мы с вами военные люди, наша судьба
известная...»
В эту же пору Кутепов познакомился с союзниками. К нему в штаб прибыли два
английских офицера, чтобы ознакомиться с положением на фронте. Эго были
простые, невысокомерные люди, обожженные войной. Они побывали на передовой,
под обстрелом, и, не обращая внимания на пули, сосредоточенно записывали что-то
в записные книжки. Они видели рваные шинели добровольцев, дырявые сапоги,
побитые щитки пулеметов с облезлой краской. Они все поняли без слов.
На обратном пути англичанам устроили ужин в кубанском казачьем полку, - с
тостами за английского короля, главнокомандующего Деникина, крепким самого
ном, бешеной лезгинкой и отчаянной джигитовкой на площади, озаренной большим
костром из соломы и хвороста. Казалось, древняя Скифия высунулась из ночной
тьмы и показала Европе свое дикое простое обличье.
Потом англичане признались Кутепову, что у них дрогнуло сердце. Они еще
помнили о русских жертвах в Великую войну. И они обещали поддержку. Что могли
знать эти британцы о настроениях и интересах британской короны? Да и Кутепов
ничего не знал. Он жал руки гостям, видел, что они искренние и честные офицеры.
Наступал новый, самый яркий боевой поход для Первого армейского корпуса.
Снабжение через Новороссийский порт было налажено, союзники стали постав
лять боеприпасы и снаряжение, а то, что они так и не прислали воинских частей,
как-то забывалось.
К маю красные почти вытеснили небольшие силы добровольцев, оборонявших
Донбасс. Отдать окончательно угольный район означало потерю не только сырьевой
базы, важной для военных перевозок и промышленности, но и потерю важного
стратегического плацдарма, с которого можно было вести наступление на Харьков и
Москву.
Здесь уже три месяца сражались наиболее надежные полки - Корниловский,
Марковский, Дроздовский, Алексеевский. Они были обескровлены, в некоторых
ротах осталось по 10 — 20 штыков. Отступали.
Уже дошли до последних рубежей, станции Иловайской, да и та обстреливалась
артиллерией красных. Мысленно добровольцы еще находились в Донбассе, а на деле
были лишены не только угля, но и возможности перебрасывать войска по разветв
ленной сети железных дорог, собирать свои малые силы в крепкие кулаки на нужных
участках.
Кутепову фактически достался безнадежный фронт. Почему именно ему, а не
какому-либо генералу, окончившему Академию генерального штаба? Потому что он
должен был победить вопреки науке и логике.
Шестого мая Кутепов со своим штабом был переброшен с Манычского фронта.
Шестнадцатого мая штаб корпуса смог перейти из Иловайской на станцию Ц ини ч
ная, прежнюю стоянку штаба в феврале — апреле. За десять дней наступил перелом.
Кутепов почти каждый день был на передовой, вел себя, как диктатор, не скрывая
своей требовательности. Но он не сковывал инициативу подчиненных, не влезал в
каждую мелочь, - он был мотором для пассивных, грозой - для нерадивых, вождем
- для сильных духом.
С той стороны тоже искали, как быстрее перейти от партизанской вседозволенно
сти к военной дисциплине, и там тоже выдвинулись командиры жесткого склада.
Диктатор Кутепов. Верно ли это? Наверное, да. Они все или почти все были
диктаторами. После ужасающего развала, после предательства народом вековых
ценностей религиозной и культурной жизни иного пути, кроме диктатуры, не
существовало. На вопрос о диктаторстве и диктаторах, малосимпатичных с точки
зрения либералов, которых было множество в тылу белой армии, ответила сама
жизнь.
Сегодня, в дни нарождающейся новой Смуты, все-таки трудно представить тог
дашний пожар на юге России, широту народного движения всяких банд Маруси,
Ангела, Иванько, разнузданность мятежей, растерянность обывателей. Украина
горела небывалым пожарищем крестьянской войны. Там сгорали и красные, и белые.
Корпус Кутепова продвигался вперед как римский легион среди полчищ варваров.
Направление - на Харьков. Удар наносился в стык между 13-й и 14-й красными
армиями. Штаб Кутепова уже перемещается в Бахмут. Комкор опередил директиву
армейского штаба, отдал приказ наступать на Харьков.
В дневнике Ивана Бунина «Окаянные дни» есть выписка из большевистской
газеты, относящаяся к этим событиям:
«16 июня.
8 «Наш современник» №2
113
Харьков пал под лавиной царского палача Деникина... Он двинул на Харьков орду
золотопогонных и озверелых от пьянства гуннов. Дикая орда эта, подобно саранче,
двигается по измученной стране, уничтожая все, что завоевано кровью лучших
борцов за светлое будущее. Прислужники и холопы мировой своры империалистов
несут трудовому народу виселицы, палачей, жандармов, каторжный труд, беспрос
ветное рабство..."
Приведя это газетное сообщение, Бунин добавляет:
«Рад так, что мороз по голове...»
За пять недель Кутепов прошел от Иловайской до Харькова с боями триста верст.
Добровольцы после пятидневных боев заняли Харьков и прошли по улицам
маршем. Их засыпали цветами, кто-то плакал, какие-то женщины становились на
колени. После большевистской оккупации обыватели полюбили армию белых.
Вскоре после освобождения на пустыре возле пятиэтажного дома, где размещалась
ЧК, был проведен другой, страшный парад: были вырыты трупы замученных и
положены долгими рядами. У многих была содрана кожа с рук, палачи обваривали
руки жертв кипятком и затем сдирали «перчатки» вместе с ногтями. Мимо тел часами
шли женщины, искали отцов и мужей.
Кутепов не ездил туда, не смотрел на эти сотни убитых. Может быть, харьковчане
имели право назвать его бесчувственным за то, что на собрании объединенных
городских организаций он заговорил о солдатских сапогах и не проливал слез по
убитым.
Он сказал, что армия без тыла обречена, сколько бы громких слов в ее адрес ни
произносили. Слов он уже наслышался.
- В эти дни, господа, я объезжал фронт и видел - идет в бой батальон. Идет хорошо,
лихо развертывается, нр он... босой. Сейчас на дворе лето, а как я буду посылать в
бой зимою моих солдат? Вам, общественным силам, надо позаботиться о своей
защитнице, Добровольческой армии.
Кутепову была обещана помощь, а горнопромышленники подарили командующе
му Добровольческой армией генералу Май-Маевскому эшелон с углем. На деле
снабжение армии всегда было плохим. Многие солдаты, не дождавшись сапог или
шинели, вынуждены были «самоснабжаться» за счет обывателей.
Кутепов издавал приказы, объявлял населению, что будет защищать его от насилия
и грабежей, но то, что происходило в штабах, отражалось в жизни рядовых самым
противоречивым образом. Что было делать Кутепову, когда перед ним клали приго
вор военного суда о расстреле солдата или офицера-инвалида за грабеж местного
жителя? Утвердить приговор? Помиловать? Бедного офицера и нашли-то по особой
примете: у него вместо ноги была деревяшка, на которой он и передвигался в боях.
Кутепов утверждал приговоры. Это было ужасно. Но он считал, что наказание
должно следовать неотвратимо. Точно так же в Ростове по его приказу были
повышены несколько офицеров и солдат, грабивших еврейский квартал.
Добровольцы за все были обязаны расплачиваться деньгами. Но вот приходилось
вносить поправку - расплачивались жизнями.
В Харькове надо было, по всем законам войны, освоиться, укрепить базу, а потом
продвигаться дальше.
Освоиться не пришлось. Против корпуса шла активная перегруппировка красных
войск, перебрасывались полки с запада и из Сибири. Разведка доносила Кутепову о
готовящемся наступлении красных. Общая обстановка складывалась для белых
благоприятно: в конце мая Кавказская дивизия разбила под Гуляй-Полем Махно,
взят Екатеринослав, в Новочеркасске торжественно отпраздновали освобождение
Дона, Кавказская армия генерала Врангеля взяла Царицын.
Кутеповская разведка не ошиблась. Сосредоточение красных частей было угрожа
ющим. Да только к кому было обращаться командиру корпуса, если в это время
командующий армией заболел запоем и был не в состоянии быстро реагировать.
Смешное и трагическое положение, в которое попал Кутепов, было им разрешено:
он отдал приказ на свой страх и риск - атаковать раньше красных!
Он опередил противника на считанные дни и вместо того, чтобы оказаться в кольце
и быть раздавленным 80-ю полками, сам отрезал армии Южного фронта красных от
красных же армий на Украине.
Успех?
Как будто бы. Разбита западная группа противника, обеспечен левый фланг.
А на востоке? В стык между 1-м корпусом и Донской армией повалила лавина
красных. С той стороны у Кутепова были лишь разъезды добровольцев, маячившие
в степи, как редкая казачья стража во времена татарских нашествий. Красные
занимают Валуйки, Купянск, Волчанск. Они уже возле Корочи и Белгорода, влезли
уже .в самые тыловые печенки 1-го корпуса, до Харькова остается пустяк - сорок
верст.
Надо было срочно перебросить войска« Кутепов успевает развернуть главные силы
к Короче. Харьков же с востока был по-прежнему открыт, но если бы красные
двинулись в его направлении, то со стороны Корочи добровольцы могли бить им в
тыл и фланг.
Эта картина борьбы каждый день изменялась. На чаши весов бросались все новые
и новые жизни, залитые кровью чаши колебались.
Красные не решились подрубить кутеповский выступ, на Харьков не пошли и
завязали жестокие бои у Корочи и Белгорода, надеясь перемолоть массой своих лавин
добровольческие полки. Эта нерешительность стоила им потери инициативы.
Деникин перебросил на помощь Кутепову Конный корпус Шкуро в три тысячи
сабель. Кутепов и Шкуро рядом маневров смогли окружить красных и сломили их
сопротивление.
Снова меньшая сила одолела большую. Снова было чудо?
Бывший генерал Российской империи Селивачев, командующий армейской груп
пой красных, вылетал на самолете для разведки и видел воочию эту апокалиптиче
скую панораму битвы. В основание клина, вбитого войсками Селивачева в белый
фронт, со стороны Белгорода ударили три дивизии и конники Шкуро, со стороны
Красного - две донские дивизии. Серые фигурки солдат, пылящие цепи, маршевые
колонны, казачьи лавы, бронепоезда, батареи, взрывы, пыль, пожары, рытье могил,
митинги, прячущиеся крестьяне, поля пшеницы, проселки, деревни, русская земля...
Селивачев летел над родной землей и жаждал победы. Но это было уже за чертой
отпущенного ему Богом.
Счастье улыбнулось другим офицерам. Улыбнулось куцо, неверно, но улыбнулось!
Теперь - на Москву.
Белокаменная столица уже все глаза изглядела, высматривая добровольцев. Над
ней несся клич Ленина: «Все на борьбу с Деникиным!»
Деревни и села смотрели в сторону юга, ждали с нетерпением и молились об
избавлении от большевиков. В каждой деревне или почти в каждой уже было
совершено то насилие и надругательство, которое кричит, вопиет с этого документа:
«Необходимо соединить беспощадное подавление кулацкого лево-эсеровского
восстания с конфискацией всего хлеба у кулаков и с образцовой очистки излишков
хлеба полностью с раздачей бедноте части хлеба даром. Телеграфируйте исполнение.
Предсовнаркома Ленин».
Эта беспощадная четкость «с конфискацией всего хлеба», «образцовой чисткой»
агитировала против большевиков лучше всего.
«Красная книга ВЧК» свидетельствует.
«Настроение здесь сплошь антибольшевистское, но придавлено террором, не
знающим границ. Усталость всех растет, как и смертность, с каждым днем.» Так
значилось в донесениях белых разведчиков летом 1919 года.
А добровольческие полки, уже развернутые в дивизии, наступали и наступали.
Корниловцы пели свой марш:
За Россию и свободу, если позовут,
То корниловцы и в воду, и в огонь пойдут.
Верим мы: близка развязка с чарами врага.
Упадет с очей повязка у России, да!
Загремит колоколами древняя Москва.
И войдут в нее рядами русские войска.
Дроздовцы откликались своей песней:
Пусть вернемся мы седые от кровавого труда,
Над тобой взойдет, Россия, солнце новое тогда.
Они шли с открытым забралом, словно возвращались домой, где их ждали отец и
мать. Лица этих людей светят до сих пор из темноты истории, поглощающей не
только отдельных людей, но и целые тьмы соотечественников.
Сколько их было? Очень немного. Большинство выжидало, как всегда. Безмолв
ствовало.
Кутеповский корпус шел все дальше, хороня убитых и вовлекая в свои ряды
молодых людей из освобожденных городов и сел. Не было времени остановиться,
закрепиться на занятой территории.
«Хоть цепочкой, хоть цепочкой, но дотянуться бы до Москвы!» - говорил на
совещании высших военных начальников начальник штаба Вооруженных сил Юга
России генерал Романовский, как будто офицерская цепь обладала магической
силой.
Мысль о первопрестольной кружила головы многим. Но Кутепов оставался холо
ден и понимал, что такое лихое, отчаянное наступление может обернуться катастро
фой.
На беду Белого движения, существовала конкуренция между Деникиным и Кол
чаком, между югом России и Сибирью. Формально признав верховенство адмирала
Колчака, генерал Деникин, вместо того чтобы продвигаться за Волгу на соединение
с войсками адмирала, как того требовали некоторые генералы, в особенности же генерал Врангель, решил самостоятельно взять столицу.
Москва! Все надежды были связаны с ней.
И было почти не услышано известие, что в июле части Кавказской армии Врангеля,
перешедшие на левый берег Волга, вошли в связь в уральскими казаками, левым
флангом колчаковской армии. Выбор был сделан, а насколько он был верен,
предоставлялась возможность судить истории.
«Из глубины истории, - писал Кутепов в приказе от 7 сентября по случаю занятия
Курска, Льгова и Рыльска, - встают образы русских чудо-богатырей, и вы, их
потомки, равны им. Пусть в сердце каждого наградой за их нечеловеческие усилия
будет сознание, что пройден еще один тяжелый этап на путях к златоглавой Москве
и что в этот момент сотни тысяч людей, освобожденных вашими подвигами,
благословляют вас».
Курская газета «Вечернее время» посвятила Кутепову такие возвышенные строки:
«Если вы были в Мадриде, наверное видели в картинной галерее Прадо кисти
Веласкеса портрет Хозе Альваро. Этот офицер, во славу Бурбонов и Габсбургов,
завоевал в Новом Свете целые страны. Завоевал с горстью таких же, как и сам,
храбрецов и дерзких искателей буйных романтических приключений. Молодой
генерал-лейтенант внешностью своей весьма и весьма напоминает конквистадора, и
не только внешностью. Но Хозе находился в лучших условиях. Он воевал с безоруж
ными дикарями, Кутепов - с вооруженными до зубов красноармейцами, дерущимися
с бешенством отчаяния и ведомыми целой фалангой опытных офицеров генерального
штаба.
В завоеванных губерниях он мудро правит. Он успевает объезжать завоеванные
города.
Воспитанный в гвардейских традициях славной Петровской бригады, ген. Кутепов,
как истинный рыцарь, чуток до щепетильности к чести офицерского мундира. Он
требует и умеет властно подтвердить свое требование, чтобы каждый офицер его
корпуса без страха и упрека и с достоинством носил свой мундир и свои погоны.
Таков внешний и духовный портрет одного из лучших, самых героических вождей
Добрармии, идущего со своим железным корпусом по большой Московской дороге,
чтобы освободить Иверские святыни».
В этой газетной статье сегодня видится какая-то чрезмерность, но в 1919 году,
когда добровольческих, командиров вообще отмечали очень скромно, эта чрезмер
ность была, пожалуй, благодарностью.
Курск был взят с ходу: в ночь с 6 на 7 сентября три бронепоезда под командованием
полковника Зеленецкого, с потушенными огнями, внезапно для красных ворвались
на станцию Курск, открыли орудийный огонь по бронепоездам красных и посеяли
страшную панику. Затем в город вошли 1-й и 2-й Корниловские полки.
Среди суматохи, тревога и больших ожиданий совсем незаметным прошло изве
стие, что несколькими днями раньше под Курском в селе Софроновка конная
разведка корниловцев задержала оказавшуюся в прифронтовой зоне знаменитую
певицу Надежду Васильевну Плевицкую и ее мужа, артиллерийского капитана
Левицкого. Обоих доставили в штаб 2-го Корниловского полка, которым командовал
полковник Яков Антонович Пашкевич. Он был родом из крестьянской семьи, был
верующим человеком и каждое дело начинал с крестного знамения. Он был потрясен
чудесным голосом певицы. Может быть, в этом он увидел доброе предзнаменование:
ведь Плевицкая раньше выступала и в Царском Селе, и перед офицерами, и на
торжествах л честь столетней годовщины Бородинской битвы. Она была частью
дореволюционной Великой России. И как было не радоваться сейчас ее песням?
Черные глаза Плевицкой загорались, лился звонкий чарующий голос.
Добровольцы освобождали от диктатуры большевике». От реквизиций, расстрелов,
надругательств над храмами. Насколько позволяли условия гражданской войны,
белые генералы стремились к законности, что порой приводило население в недоу
мение, так как оно видело бесцеремонность красных реквизиций. В Курске для
кавалеристов Марковской дивизии потребовалось две тысячи подков. Добровольцы
понадеялись на благотворительность курян. Те пожертвовали десять штук.
«Кузнецы и владельцы лошадей! - обратилась газета к землякам. - Вас просят
устыдиться!»
Армия просила. Она могла требовать, но предпочитала отличаться от своих
противников.
С наступлением осени командование обратилось к горожанам за помощью и в
обеспечении теплыми вещами. Куряне пожертвовали ни много ни мало одну шубу.
«Вечернее Время» так писало об этом:
«То, что происходит сейчас в, Курске, эта жуткая картина приходящих санитарных
поездов, переполненных ранеными, которых никто из населения не встречает, от
которых в панике разбегаются шкурники-извозчики, не желающие их перевозить,
эти грустные вести из лазаретов, перевязочных и эвакуационных пунктов, где почти
отсутствует общественная помощь и где, как рыба об лед, бьется безо всякой
поддержки военное общество, - все это не может быть терпимо ни одного часу».
Что ж, это был город Курск. Именно здесь неизвестный пятнадцатилетний
гимназист записался добровольцем в офицерский полк и погиб на следующий день,
завещав отцу передать Кутепову свою любимую книгу «Рассказы о Суворове».
Все это соединяется в одну картину: герои, обыватели, подвижничество, равноду
шие... И в этой картине где-то сбоку, не выпячиваясь перед молодыми героями, стоят
терпеливые мужики-крестьяне. Они ждут от белых не самопожертвований, а ответа
на простой, даже очень простой вопрос: как они распорядятся землей?
«Третья» Россия настороженно глядит на Белую, старую Россию. И что же она
видит? Непонимание. Деникинский закон предлагает мужикам отдавать каждый
третий сноп владельцам земли, бывшим помещикам. Да, прежние собственники
возвращаются. Деникину некуда деть этих добродушных помещиков, не умеющих
жить. Они прилепляются к добровольцам и тащат их назад, куда-то в трясину.
Да, добровольцы лучше, возвышеннее, у них - душа. Но мужикам этого мало. Они
видят, чужие.
Неужели надо пройти через страшный туннель полного разрушения старой России,
чтобы содрать с нее эту шкуру отчуждения? Если это так, то вся белая эпопея была
обречена с самого начала, несмотря на все героические ледяные походы, несмотря
на кровь трехсот русских юношей у бесчисленных донских, кубанских, курских,
орловских Фермопил.
Обречена!
И летний рейд казачьего конного корпуса генерала Мамонтова, пронизавший
красные тылы, как стрела, и победы на Украине, и щедрая помощь оружием и
снаряжением со стороны Англии, решившей наконец вести свою многослойную
политику с учетом интересов Вооруженных Сил Юга России, - все это пустяки перед
лицом хмуро глядящего мужика.
К тому же былые патриотические круги российских промышленников и торговцев,
прежде заинтересованные в защите своих рынков от зарубежных конкурентов, теперь
находились словно в очумении и не могли стать выше сиюминутных своих выгод.
Чего стоили, например, призывы деникинского Управления торговли и промышлен
ности к донецким шахтовладельцам продавать уголь Добровольческой армии? Почти
ничего не стоили. Шахтовладельцам было выгоднее продавать уголь в Константино
поль, где стоял флот союзников, и получать твердую валюту, чем отечественные
«колокольчики», на которых был рисунок Царь-колокола.
«Они, как свиньи, своим бессердечием подтачивают великий дуб, желудями
которого кормятся», - без околичностей припечатывало «Вечернее Время».
Никто не понимал, что это конец.
Неужели эти пятнадцатилетние гимназисты и капитаны Ивановы должны были
выковывать белую победу? Они одни? Да с ними великие тени - Петр, Екатерина,
Суворов, Скобелев, Столыпин.
Мертвая Великая Россия пыталась победить.
В обозе добровольцев неудержимо двигалась месть.
Будто не было революции, будто ничего не произошло, надвигалась она на
«третью», народную, или вернее - простонародную Россию.
«По дошедшим до меня сведениям вслед за войсками при наступлении в очищен
ные от большевиков места являются владельцы, насильно восстанавливающие,
нередко при прямой поддержке воинских команд, свои нарушенные в разное время
имущественные права, прибегая при этом к действиям, имеющим характер сведения
личных счетов и мести. Приказываю такие явления в корне пресекать и виновных
привлекать к строгой ответственности». Эта телеграмма Главнокомандующего дол
жна была остановить или хотя бы заставить задуматься.
Но как можно было остановить того, кто по-иному просто не умел жить?
Деникин хотел, «чтобы всем было хорошо»,. надеялся уравновесить интересы,
чтобы объединить крестьян, землевладельцев, промышленников, интеллигенцию. В
итоге он никого не объединил. В его обозе находились все те же три разрозненные
силы.
С взятием Курска 1-й корпус выдвинулся вперед. Слева и справа от него шли
конные корпуса Шкуро и Юзефовича. Напор был сильным, дух - крепким.
В этот решающий для наступления момент командующий Добровольческой ар
мией генерал Май-Маевский приказал выделить из кутеповского корпуса шесть
полков для отправки их на Украину против Махно. Шкуро отдавал бригаду Терской
дивизии, Юзефович - два полка.
Кутепов не находил себе места. Почему ослабляется корпус?
Спорить он не мог, надо было подчиняться. Он чего-то не понимал. Разве нельзя
было оставить на Украине только сдерживающие силы, а все бросить на Москву?
Ему мог бы ответить генерал Слащев, который в ту пору как раз воевал с батькой
Махно. Вот его записки:
«Союзники давали деньги, рассчитывали возместить свои расходы русским углем
и нефтью.
Началась разбойничья политика крупного капитала. Появились старые помещики,
потянувшие за собой старых губернаторов. Интересы мелкой русской буржуазии,
создавшей Добровольческую армию, стали как бы попираться интересами крупного
международного капитала.
Борьба из внутренней постепенно и совершенно незаметно стала превращаться в
борьбу интернационального капитала с пролетариатом. Даже мелкобуржуазные мас
сы почувствовали гнет и частью отхлынули от белых. Пролетариат поднял голову,
начались восстания. Создались внутренние фронты».
Вряд ли Кутепов согласился бы тогда со слащевскими выводами. Его корпус
борется на стороне британских банкиров против русских людей? Что за чушь! Он
берется за Российскую державу, за Отечество.
Перед кутеповским корпусом собирались все новые красные дивизии и полки.
Наиболее крупные части - Латышская дивизия сосредоточивалась на левом фланге
под Карачевым, а Конная армия Буденного - на правом, в стыке с Донской армией.
Кутепову предстояло брать Орел. У него не было сомнений, что он легко возьмет
этот город. Дело было в другом: в целесообразности мгновенного занятия Орла.
На совещании в штабе корпуса Кутепов прямо объяснил свои сомнения:
- Об этом я только что говорил по прямому проводу со штабом армии. Говорил,
что я Орел возьму, но мой фронт выдвинется, как сахарная голова. Когда ударная
группа противника перейдет в наступление и будет бить по моим флангам, то я не
CM O iy маневрировать - часть своих полков мне и так пришлось оттянуть к соседним
корпусам после того, как их ослабили да у меня самого отняли шесть полков... А мне
все-таки приказали взять Орел.
Большого энтузиазма в его словах никто не слышал.
Да и откуда быть энтузиазму? Что-то не увязывалось. На Украине - Махно, на
Дону - строптивые казаки, на Кубани - «самостийники» из Кубанской Рады. И меж
ними словно нет России.
Орел заняли, Май-Маевский прислал Кутепову веселое поздравление: «Орел орлам!»
А тревога не проходила, росла.
Белая Россия была окружена врагами. Она уповала, что народ сам очнется и
разберет, на чью сторону вставать. А что народ? Ждал, кто победит.
Красные, хоть и лучше владели средствами управления народа, от заведомо
невыполнимых обещаний до жесточайшего террора, в отличие от белых этого
молчаливого народа все-таки боялись. Против Добровольческой армии были броше
ны латышские, эстонские, украинские части, ничем не связанные с населением
центральной России. Они должны были сцементировать оборону. Ленин придавал
этому настолько большое значение, что лично подсчитывал по карте срок прибытия
латышских стрелков к Орлу и следил за ходом переброски.
О том, как сражались «червоные казаки», известно. Нет, не жестокость боев, не
дерзкие прорывы вызвали к ним злобу. В конце концов и белые стреляли и рубили
не слабее. Но белые не опускались до провокаций во имя «светлого будущего». Чтобы
возбудить среди мирного населения ненависть против белых, «червоные» наряжались
в белогвардейскую форму, надевали погоны и устраивали массовые расстрелы
крестьян.
14
октября ударная группа красных получила приказ наступать. В ночь на 15
октября после ожесточенных боев 2-я бригада Латышской дивизии отбила Кромы и
создала угрозу флангу и тылу Корниловской дивизии, занимавшей Орел.
Кутеповский корпус был нацелен на Тулу. Но теперь надо было избавиться от
фланговой угрозы, снова занять Кромы.
Холодная осенняя пора, облетевшие леса, побуревшие мокрые поля - глухое
предзимье сурово глядело в глаза добровольцев, словно вопрошало, почему они
опоздали воспользоваться безвозвратно ушедшим летним теплом. И что могли
ответить офицеры в разбитых сапогах?
Опоздали?!
Чаши весов качались.
Добровольцы вновь овладели Кромами и Севском и начали движение к Липецку,
Лебедяни и Ельцу.
Буденный занял Воронеж и получил задачу двигаться главными силами на Курск,
в тыл добровольцам. Кутепов приказал оставить Орел.
Все висело на волоске. В эту пору любое точное решение могло переломить ход
назревшего кризиса.
,
В штабе корпуса собралось совещание, чтобы определиться в этой тактической
неразберихе. По давно заведенной традиции первое слово было предоставлено
самому младшему по чину офицеру. И этот офицер предложил неожиданное:
- Прежде всего надо приказать всем штабам выйти из вагонов и перейти в войска.
А обозы, больных и раненых отправить скорее в тыл. Затем собрать все наши силы
в один кулак и обрушиться на Латышскую дивизию. Латыши уже сильно потрепаны
корниловцами, и наш корпус, безусловно, их уничтожит. Остальные советские полки
будут после этого нам не страшны. Мы снова возьмем Орел. Не будем в нем
задерживаться, двинем быстрым маршем на Москву. За Орлом никого, кроме только
что мобилизованных частей нет, они нам не страшны. Москву мы возьмем. Это
разрушит все управление красными армиями, их карты будут спутаны. Центр страны
будет наш. Мы получим все преимущества центральной власти. А рейд Буденного
по нашим тылам в конце концов выдохнется...
Предложение это вызвало большое оживление, но кто-то резонно заметил, что
армейский штаб никогда не утвердит такой операции.
- А мы должны только предупредить Харьков о ней и немедленно прервать связь,
- сказал офицер.
Но с ним никто не согласился. А что было бы, если бы согласились?
Спустя несколько лет, уже в Париже, генерал Кутепов вспомнил об этом. Тогда
шел разговор о судьбе, о даруемых ею каждому человеку пяти минутах, ухватив
которые можно достичь наивысшей удачи. Ему напомнили то штабное совещание.
Может быть, именно там он упустил свои пять минут?
- Если бы я пошел на Москву, каких бы собак на меня потом навешали в случае
неудачи, - ответил Кутепов.
Но тот самый офицер возразил:
- В случае неудачи вас бы давно не было в живых, все легли бы костьми. Ну а при
удаче - победителей не судят.
Может быть, и вправду они дошли бы до Москвы, как весной восемнадцатого года
дошли до Екатеринодара. И легли бы под Москвой, подобно Корнилову.
Прорыв кавалерии Буденного под Касторной на стыке Добровольческой и Донской
армий и Червоной дивизии на Фатеж (снова был маскарад с переодеванием)
заставили белых отступать.
Как ни горько было ощущать движение исторического маятника в чужую сторону,
но с каждым днем добровольцы начинали все больше понимать, что московский
поход уже завершился, надо думать о спасении армии.
Наступил новый период белой борьбы. На протяжении огромного фронта в 1150
километров у белых было всего 48 400 штыков и 22 100 сабель. О сплошном фронте
не могло быть и речи. К тому же, как всегда при отступлении, резко обозначились
тыловые противоречия и столкновения генеральских позиций. Ко всем трудностям
добавлялись вспышки сепаратизма на Дону и Кубани, где во избежание подъема цен
на продукты питания запретили их вывоз за пределы областей. То есть добровольцы
как бы официально объявлялись чужими.
В свою очередь генерал Май-Маевский издал приказ, запретивший на Украине
преподавание в школах на украинском языке.
Все это происходило в рамках белого движения, единой борьбы с большевиками.
«Единую и неделимую» на самом деле объединяла только военная сила, да и то
всегда чувствовалась разница между добровольцами, донцами и кубанцами.
В тылу же безраздельно властвовала «колдунья в шапке-невидимке». Это название
журналисты из «Донских ведомостей» дали безудержной спекуляции, с которой не
могли справиться ни гражданские, ни военные власти. Ни строгие приказы, ни
аресты, ни реквизиции не смиряли безудержность «колдуньи». Среди арестованных
были даже и офицеры. Так, в Новороссийске за-хтцения вина из казенного имения
Абрау-Дюрсо был арестован чиновник для особых поручений при черноморском
губернаторе Де-Роберти.
Кого было винить?
В октябре генерал Врангель приказал повесить заместителя начальника станции
Царицын, весовщика и составителя поездов. Они за взятки отправляли с воинскими
эшелонами частные 1рузы, задерживали раненых и снаряжение. Бедняги попали под
железное колесо, оно изрубило их, но вокруг все оставалось по-прежнему.
Обвинять стрелочников и чиновников можно было до бесконечности.
А виноватый вместе с тем -был совсем рядом.
Среди офицеров широко расходились письма Врангеля Деникину с жесткой
критикой стратегии Главнокомандующего, не пожелавшего соединиться с армией
Колчака.
Некоторые начинали понимать, что Национальная Россия в отличие от красной
не получила яркой объединяющей идеи, что деникинское правительство, Особое
Совещание, - это неопределенная смесь монархистов, либералов, кадетов. Смесь
малодейственная.
В середине ноября кадет Астров подал Деникину записку: «Тезисы по вопросу о
политическом курсе». Он нарисовал безнадежную картину разложения Белого госу
дарства и разрыва связей между народом, армией и торгово-промышленными
кругами вкупе с интеллигенцией. Требовались новые идеи, новый курс.
Но кто мог проложить этот курс?
Деникину предстояло совершить немыслимый в его положении выбор: круто
повернуть от монархическо-консервативного направления к либеральному. Но это
бы означало, что основные силы офицерства его бы не поняли.
Главнокомандующий был зажат историей в тиски. Ему не суждено было из них
вырваться, чуда «спасения утопающего в двенадцатибалльный шторм» не могло
произойти.
Кутеповский корпус отступал.
Сдали Курск, откатывались к Харькову. Отстоять город было трудно - фланги были
оголены, постоянно была угроза окружения.
Оставляемый войсками город - жалок и беззащитен. Когда уходит одна власть и
еще нет другой, наступает короткий промежуток, бездна безвластия. В этот период
ни у кого нет защиты, все дозволено, и только Господь взирает с ужасом на грешных
людей.
Предчувствие отхода белых повергало Харьков в тоску. Уже бездна обламывала
края военного порядка, уже лихие молодцы пытались взламывать пакгаузы и грабить
обывателей.
Кутепов распорядился своему конвою и охранной роте обходить улицы и вешать
грабителей на месте преступления.
Казалось, это только и остается - расстреливать и вешать двуногих зверей. Полтора
года гражданской войны не прибавили никому милосердия и сердечности.
Когда в Пятихатках махновцы окружили вокзал и из пулеметов сквозь окна
расстреляли офицерский бал в зале первого класса, они уничтожали не просто
золотопогонников, а нечто высшее, чуждо стоявшее над ними.
Высшему не было места в той междоусобице. Оно должно было либо погибнуть,
либо опроститься, влезть в другую шкуру.
Кутепов предпочитал до конца оставаться самим собой и не склонять голову перед
обстоятельствами. Солдафон? Хорошо, пусть солдафон. Вешатель? Пусть вешатель.
В Харькове к нему шли на приемы и нормальные люди: потребовать или попросить
долг у уходящих добровольцев. Так перед ним оказался и главный инженер одного
завода, выполнявшего заказы Добровольческой армии; рабочим задолжали за три
месяца, а казначейство уже было эвакуировано.
Инженер смотрел на Кутепова без особой надежды. Генерал мог отказать. Кутепов
поблагодарил инженера за откровенный разговор, открыл денежный ящ ик и выдал
необходимую сумму. Он был человеком долга и понимал, что пусть они уходят из
города, но все-таки они остаются.
Зима была ранняя, морозная. После сдачи Харькова Врангель сменил Май-Маевского. Отступление продолжалось. Часто на станциях можно было видеть раскачи
вающиеся на телеграфных столбах заиндевевшие трупы с прикрепленными к груди
табличками: «Мародер».
Как будто бы возвращались те безысходные дни июльского отступления под
Тернополем, когда Корнилов пытался остановить развалившуюся армию. Впрочем,
здесь еще не было краха, был надлом. Наверное, еще можно было вернуть удачу. Еще
оставались за спиной армии огромные пространства, еще были храбрые и талантли
вые командиры - Врангель, Кутепов, Слащев, Барбович, Витковский, Скоблин. Еще
не затупились казацкие шашки.
На Дону отступление должно было кончиться. По рекам Тузлов и Самбек, по их
притокам были выстроены рубежи обороны с окопами и проволочными загражде
ниями. Оборонительный пояс окружал Ростов и Новочеркасск, железнодорожные
станции и станицы.
Но пока Добровольч еская армия откатывалась. Вот уже был очищен и Донецкий
бассейн. Армию приказом Деникина свели в Добровольческий корпус под командо
ванием Кутепова. Врангель был отрешен от должности.
Нет, не было удачи белым частям!
Под Новочеркасском успешно атаковал Буденного генерал Мамонтов, Генерал
Гуселыдиков вот-вот было уже зажал в тиски красных, а находившаяся восточнее
города конная дивизия генерала Лобова должна была ударить им в тыл. Но Лобов не
решился на удар и отошел за Дон. Участь Новочеркасска была предрешена. В ночь
на Рождество город был оставлен.
«Звезды кровавые горят в эту Рождественскую ночь, - писала газета "Приазовский
край". - Пустыня задушила наши сады, оголила наши деревья, смяла цветы. Пустыня
победила. В горячке, в бреду, но мы не смеем останавливаться, не смеем падать духом.
Надо нести свой крест и идти, двигаться, будить в себе и окружающих настойчивые
зовы жизни. Слышишь ли, путник? Надо идти. Перевяжи свои раны, утри горький
пот со своего чела, смахни налипшую пыль, и дальше, дальше».
В Ростове командовал Кутепов, там царили другие настроения. Он объявил
всеобщую трудовую повинность, запретил мужчинам уезжать из города, организовал
рытье окопов. Проводилась мобилизация. На улицах задерживали пьяных, грабите
лей и воров вешали.
А перед Ростовом был дан бой наседавшему противнику. Добровольцы вместе с
конницей генерала Барбовича отбивали все атаки и отбросили красных на семь верст.
В беседе с журналистом «Приазовского края» Кутепов говорил: «Тут и там трусливо
шушукаются, что добровольческих частей якобы не существует, что армия бежит, что
все потеряно. Преступная клевета!» Он собирался защитить Ростов и не подозревал,
что из-за сдачи Новочеркасска окажется в трудном положении: колонны красных
выйдут ему в тыл.
Оставили и Ростов, ушли за Дон, в Батайск. Здесь можно было держаться.
Поезд Кутепова стоял на станции Каял.
В морозном воздухе разносилась кислая гарь сгоревшего угля. В окно вагона было
видно угол станционного здания из красного кирпича и слышались какие-то разго
воры часового с неизвестным человеком, явно невоенным. Командир корпуса вышел
в тамбур. Кто там? Оказалось, четырнадцатилетний мальчик просится на прием к
Кутепову. Пропустите. Мальчик был в алексеевской форме с белыми погонами.
Кадет? Гимназист?
Это был кадет 2-го Московского кадетского корпуса Борис Пылин. Он пристал к
добровольцам в Линнах, считал себя белогвардейцем.
Кутепов стал расспрашивать о родителях, и Борис рассказал, что отец - препода
ватель гимназии, мать умерла от туберкулеза, а сейчас отец женился снова; при
эвакуации Харькова отец потерялся, мачеха же с младшей сестрой находится где-то
в Крыму. Еще мальчик поведал о юных офицерах, восемнадцати - двадцати лет, с
которыми он сдружился в Алексеевском полку, только у одного была отсохшая после
ранения рука, а у другого - черная повязка на глазу.
К Кутепову Бориса привело желание пойти на разведку в Ростов. В полку его не
пускали, не хотели подвергать риску, поэтому он решился обратиться к командиру
корпуса.
- Нет, ни за что! - категорически ответил Кутепов. - Я не имею права рисковать
твоей жизнью.
- Да я пройду! Мне безопасней, чем любому взрослому! - стал доказывать кадет.
В глазах его появились слезы, он не уступал.
Может быть, его горячность заставила Кутепова вспомнить других подростков,
обращавшихся к нему и уже погибших, и вспомнить себя самого в таком же возрасте,
притулившегося к армейскому полку. Борис доказывал, что хоть ему и немного лет,
но он уже много видел и пережил, поэтому на него можно положиться. И Кутепов
в конце концов сказал:
- Ну, хорошо, беру этот грех на себя. Иди, Бог с тобой.
Борис пошел в красный Ростов, был арестован, несколько дней просидел в тюрьме,
потом его выпустили, и он смог кое-что разузнать о бронепоездах и артиллерии. Он
мог погибнуть и на обратном пути, но только отморозил себе щеку, а в остальном
Бог, действительно, был с* ним. Генерал Барбович, к которому привели кадета,
возмутился, что «детей посылают не туда, куда нужно». Но Борис не считал себя
ребенком. Командир полка произвел его в старшие унтер-офицеры, на его погонах
появились три лычки. Новоиспеченный унтер был счастлив, и даже саднящая,
перевязанная правая щека не слишком огорчала его. С первым поездом он отпра
вился на станцию Каял, к Кутепову. Тот принял его и был очень доволен, что все
обошлось и что разведка тоже удачна. Командир корпуса вышел в соседнее купе,
принес Георгиевский крест и прикрепил его к гимнастерке Бориса.
- Оставайся при штабе корпуса, - предложил генерал.
Но Борис отказался и вернулся в полк. С той поры они больше не встречались.
«На реце на Каяле тьма свет покрыла: по Русской земле простроится половци...»
Эта строчки из «Слова о полку Игореве» вспоминали тогда на станции Каял. Что ж,
и степь была та же, что и семьсот лет назад, и новые половцы давили, и разрозненные
русские князья пытались держать оборону.
В начале февраля по старому стилю генерал Кутепов приказал перейти корпусу в
наступление.
Все было на стороне красных: численное превосходство, занимаемый высокий
берег реки, сильный мороз при резком ветре. Ночью корниловцы во главе с
полковником Скоблиным перешли по льду Дон, внезапно заняли станицу Гниловкскую, вышли во фланг Ростова и ворвались в город. Противник понес большие
потери, пленных было около шести тысяч.
Снова добровольческий меч был победным.
Чуть раньше против красных на Манычский фронт была двинута вся донская
конница под командованием генерала Павлова. Она отбросила дивизию Гая. Казаки
шли на Буденного, который перед этим прорвался сквозь кубанские полки. Никто
не мог предугадать, чем кончится столкновение. Может быть, повторялся Ледяной
поход? Мороз с ветром гнал донцов вперед к станице Шаблиевской. Люди застывали
и обмораживались. Проходили час за часом, верста за верстой, а белая безлюдная
степь была все так же враждебна и медленно убивала тысячи всадников. Обессилен
ный Донской корпус все-таки атаковал Буденного, но все было уже кончено, удара
не получилось. Донцов отбросили в степь. Ворота в тыл добровольцам распахнулись
перед Буденным, и он кинулся в направлении Тихорецкой и Ставрополя, не
оглядываясь на занятый Ростов. Под угрозой обхода добровольцы сами оставили
город. Без боя.
Кутепов уже третий раз оставлял Ростов. В третий раз казаки надламывались. Был
ли предел этому? Что должно было случиться, чтобы перестали уповать на милость
палачей?
Добровольцы отступали. По дорогам вместе с войсками шли беженцы, тащились
сани и повозки. Впереди была еще одна водная преграда - река Кубань, где еще
можно было держать оборону. А если не удержатся, то будут приперты к морю. И
тогда не на что уповать.
Двигались по местам Первого Кубанского похода. До Кутепова дошли донесения
о действительных обстоятельствах конного рейда Павлова. Лошади гибли от бескор
мицы, ночевать приходилось под открытым небом, в лучшем случае в зимовниках,
приспособленных для небольших табунов. Но теперь эти донесения ничего не
вызывали, кроме ярости. Профукали победу добровольцев под Ростовом!
Его корпус отступал и был страшен для красных. Замыкали отступление дроздовцы. Время от времени полковник Туркул сворачивал свой полк в каре и под звуки
военного оркестра бросал его в контратаку.
Под Егорлыцкой произошел еще один бой - снова конницы. Он начался редкой
стрельбой в станице: наверное, туда залетел красный разъезд. Небольшие отряды
кубанских казаков покидали станицу, не хотели драться. На высоком холме, на том
берегу ручья Ей, отделявшего Донскую область от Кубанской, появились темные
четырехугольники резервных колонн красной конницы. На холме с этой стороны
стояли конные батареи белых. Они открыли огонь. Д истанция была в три версты,
шрапнели разрывались прямо над колоннами, разбивая их ряды. На смену рассеян
ной коннице выкатились красные батареи. Ни о какихзакрытых позициях не было
и речи. Все было видно как на ладони. Весь склон был покрыт батареями и полками.
Батареи снимались с передков, устанавливали орудия. Белые пушки били непрерыв
но, не давая противнику угнездиться. Но красные разворачивались под обстрелом,
теряя коней и людей, и все же начали отвечать огнем. В утреннем небе шипели
снаряды, а внизу, в долине ручья, сошлись две конные массы.
По склону туда стекали красные резервные колонны, новые, еще не развернувши
еся. Шрапнель выкашивала их. Но с упорством они перли и перли, не обращая
внимания на жертвы, и не стремились обойти фронт с фланга. В их движении
чувствовались громадный численный перевес и незамысловатая жестокая воля.
Вот здесь должен был быть нанесен кубанскими казаками удар в правый фланг
буденновцев.
Накануне калмыки почти полностью вырезали красную бригаду, потом прошли
по станице, неся на пиках, отрубленные головы,, колотя в бубны и размахивая
захваченными красными знаменами. Это было устрашающее дикое зрелище.
Если бы сейчас казаки налетели на буденновские части, то бой был бы решен. Но
кубанцы не сдвинулись с места.
Только под вечер терские казаки генерала Агоева охватили левый фланг красных
и заставили их отойти. Но казаки-терцы не стреляли. И красные тоже по ним не
стреляли. Это походило на столкновение призраков, уставших от войны.
С добровольцами такого не случалось.
На реке Кубани удержаться не удалось. Там погиб 4-й батальон Корниловского
полка, погиб не в бою, а из-за предательства своих. Кубанские казаки лишили его
возможности переправиться на ту сторону, перегнав все лодки на левый берег. Тень
Калабухова продолжала мстить.
12 марта Кутепов неожиданно направляет Деникину резкую по тону телеграмму:
«Комкор Добрармии генерала Кутепова зп № 1415 на имя Главкома.
Ставка. Главнокомандующему. События последних дней на фронте с достаточной
ясностью указывают, что на длительное сопротивление казачьих частей рассчитывать
нельзя точка Но если в настоящее время борьбу временно придется прекратить, то
необходимо сохранить кадры Добркорпуса до того времени, коща Родине снова
понадобятся надежные люди точка Изложенная обстановка повелительно требует
принятая немедленных и решительных мер для сохранения и спасения офицерских
кадров Добркорпуса и добровольцев точка Для того, чтобы в случае неудачи спасти
корпус и всех бойцов за идею Добрармии пожелавших пойти с ним от окончательного
истребления и распыления необходимо немедленное принятие следующих мер, с
полной гарантией за то, что эти меры будут неуклонно проведены в жизнь в
кратчайшее время точка Меры эти следующие: 1) немедленно приступить к самому
интенсивному вывозу раненых и действительно больных офицеров и добровольцев
за границу точка 2) немедленный вывоз желающих семейств офицеров и доброволь
цев, служивших в Добрармии, в определенный срок за границу с тем, чтобы с
подходом Добркорпуса к Новороссийску возможно полнее разгрузить его от бежен
цев...»
л
В словах телеграммы явно прорывалось недоверие Главкому. Чтобы Кутепов
решился на такое, надо было совершиться чему-то необычайному. Далее командир
корпуса требовал подготовить три или четыре транспорта с конвоем миноносцев и
подводных лодок; немедленно поставить в строй всех офицеров. Особенно вызыва
юще звучало предложение: все учреждения Ставки и правительственных учреждений
должны грузиться одновременно с последней эвакуируемой частью Добровольческо
го корпуса и никак не раньше.
Еще Кутепов требовал: передать в исключительное ведение корпуса железную
дорогу Тимашевская - Новороссийск с узловой станцией Крымская включительно;
с подходом корпуса вся власть должна принадлежать командиру корпуса, от которого
«исключительно должен зависеть порядок посадки на транспорты и которому долж
ны быть предоставлены диктаторские полномочия».
«Докладывая о вышеизложенном Вашему Превосходительству, я в полном созна
нии ответственности за жизнь и судьбу чинов вверенного мне корпуса и в полном
согласии со строевыми начальниками, опирающимися на голос всего офицерства,
прошу срочного ответа, для внесения в войска успокоения и для принятия тех мер,
которые обеспечат сохранение от распада оставшихся борцов за Родину. Все выше
изложенное отнюдь не указывает на упадок духа Добркорпуса...
27 февраля. Ст. Тимашевка № 1415 Кутепов»
Главнокомандующий, определенно, был раздражен, получив эту телеграмму. Его
ответ не оставляет в этом сомнения.
«Комкордобр генералу Кутепову
На № 1415 Вполне понимаю Вашу тревогу и беспокойство за участь офицеров и
добровольцев, прошу помнить, что мне судьба их не менее дорога чем Вам и что
охотно принимая советы моих соратников я требую при этом соблюдения правиль
ных взаимоотношений подчиненного к начальнику точка В основание текущей
операции я принимаю возможную активность правого крыла Донской армии точка
Если придется отойти за Кубань, то в случае сохранения боеспособности казачьими
частями будем удерживать фронт на Кубани, что легко, возможно и весьма важно
точка Если же казачий фронт рассыплется Добркорпус пойдет на Новороссийск точка
Отвечаю по пунктам Первое Вывоз раненых и больных идет в зависимости от средств
наших и даваемых союзниками точка Ускоряю сколько возможно Второе Семейства
вывозятся задержка только от их нежелания и колебаний Третье Транспорты приго
товляются... Правительственные учреждения и Ставка поедут тогда когда я сочту это
нужным точка Ставку никто не имеет права и основания упрекать в этом отношении
точка Добровольцы должны верить, что Главнокомандующий уйдет последним если
не погибнет раньше...»
Если не погибнет раньше!
Вряд ли Деникин рисовался. Это ему не свойственно. Настроение у него и впрямь
было невеселое, если не сказать безнадежное. Он приукрашивал положение. В
отличие от него Кутепов лучше знал и чувствовал обстановку.
Заканчивался деникинский ответ в тех же определенных, твердых выражениях:
«..Ж елезная дорога передана быть не может, власть принадлежит Главнокоманду
ющему.
Екатеринодар 28 февраля 20 г*
' Но как ни заблуждался Деникин, в главном он был прав: нельзя было отдавать
«диктаторские полномочия», - тоща бы все рассыпалось еще быстрее.
Надо было погибать дисциплинированно, сцепив зубы.
Войска отступали. Настроение было ужасное. Политики продолжали разрывать
армию: Донской Круг постановил разорвать взаимодействие Донской армии с
Добровольческим корпусом, выразил Деникину недоверие.
Кубань, по которой отступали белые, фактически принадлежала «зеленым». Эти
партизаны налетали на обозы и колонны, не разбирая ни добровольцев, ни донцов.
Казалось, развал скоро дойдет до молекулярного уровня, когда все начнут воевать
против всех.
v
Самые страшные сцены разыгрались при переходе через реку Кубань. Она разду
лась от дождей и несла свой желтый вспененный поток с бешеной скоростью, лишив
отступающих даже малой надежды переправиться вплавь. Екатеринодар был забит
телегами, арбами, обозами, складами, беженцами, ранеными, тыловыми учреждени
ями, кавалерией, пехотой, артиллерийскими частями. Никакого плана эвакуации не
было. Все рвались к железнодорожному мосту. Человеческая масса, охваченная
паникой, образовала пробку. Время от времени за околицей города раздавались
выстрелы, минуты таяли, пролетел слух, что мост взорвут, чтобы задержать красных.
Никто не считал, сколько человек спрыгнули в воду и утонули, а сколько были
сброшены очумевшей толпой.
Наконец командир казачьей бригады генерал Голубинцев догадался послать один
свой полк на северную окраину, чтобы обезопасить переправу от неожиданного
налета красных. Вскоре выставил заставы еще один полк. Постепенно паника
улеглась.
Впрочем, за Кубанью Донская армия уже представляла из себя только тень
прежних дивизий и корпусов.
«Вообще надо заметить, что казаки, при всех своих положительных военных
качествах и доблести, при неудачах восстаний, как это подтверждает нам история;
часто стремятся рассчитаться головами своих вождей и начальников», - свидетель
ствует казачий генерал, который пережил опасность быть выданным в те дни
красным.
Деникинская армия погружалась в пучину.
«Между тем Новороссийск, переполненный свыше всякой меры, ставший букваль
но непроезжим, залитый человеческими волнами, гудел, как разоренный улей. Шла
борьба за место на пароходе - борьба за спасение... Много человеческих драм
разыгралось на стогнах города в эти страшные дни. Много звериного чувства
вылилось наружу перед лицом нависшей опасности, когда обнаженные страсти
заглушали совесть и человек человеку становился лютым врагом.
13 марта явился ко мне генерал Кутепов, назначенный начальником обороны
Новороссийска, и доложил, что моральное состояние войск, их крайне нервное
настроение не дают возможности остаться далее в городе, что ночью необходимо его
оставить...» - вспоминал Деникин.
Во второй раз Кутепов давил на Главнокомандующего. Или на сей раз просто
предупреждал? Заподозрить Кутепова в мыслях о перевороте и тому подобных
насильственных действиях вряд ли возможно. Он понимал, что для армии это будет
губительным. Скорее всего, сейчас через Кутепова действовала история, в чьих
железных руках неслышно ломалась опора добровольчества. Он не мог знать, что
Деникин уже решил уходить и не будет драться за власть с новым поколением
сорокалетних генералов, с Врангелем, Кутеповым, Слащевым, Витковским, - со
всеми теми, кто готов был на краю бездны дать последний бой.
Деникин согласился с Кутеповым; эвакуация началась.
Приказ Кутепова подводил черту под тысячелетней историей России.
Все кругом разваливалось, но строки этого приказа дышали спокойствием и
уверенностью. Кутеповский легион дошел до края и не опустил флага.
Миноносец «Пылкий» отвалил от причала и, дымя трубами, пошел к выходу из
бухты. Все неотрывно смотрели на удаляющуюся пристань, забитую людьми.
Крики. Махание рук. Проклятия.
Кутепов, прищурившись, молча глядел на город.
Низко осев, медленно уходили баржи, транспорты, буксиры.
На берегу - стон. В город вошли передовые части красных.
Сигнальщик с «Пылкого» по приказанию Кутепова сигналит русскому дредноуту
«Император Индии». Трехорудийная носовая башня поворачивается, нацеливаясь
куда-то в горы, откуда идет наступление. С ревом, сотрясая пристань и горы, бухают
двенадцатидюймовые пушки. Не видно, кого они поражают, - далеко. Но для
оставшихся это звучит похоронным салютом.
Прощайте!
Впрочем, Кутепову предстояло вернуться. Ему донесли, что оставлен 3-й Дроэдовский полк, прюфывавший посадку корпуса.
«Пылкий» повернул обратно.
На молу уже стояли красные с трехдюймовым орудием. «Пылкий» открыл огонь
всеми тремя своими орудиями, не обращая внимания на красные шрапнели.
- Готовить сходни!
*
Волна от миноносца ударила в пристань, борт стукнулся о причальный брус, сдирая
серую краску. Упали сходни.
Быстро сбежал вниз конвой комкора с револьверами в руках, с борта нацелились
пулеметы.
Кутепов крикнул:
- Брать в первую очередь раненых и сестер милосердия!
Понесли носилки, заковыляли на костылях одноногие.
Кутепов командовал:
- Не напирать! Грузиться в полном порядке. Вещи бросать в воду.
А много ли возьмешь? Капитан «Пылкого» доложил: перегрузка, больше нельзя
взять ни одного человека.
Конец?
Конец.
Кутепов не всесилен. Можно погибнуть, но всех не спасешь.
Он крикнул:
- Сейчас вернемся! Перегрузим на «Беспокойный». Возьмем всех.
Миноносец, взбурлив воду винтами, отошел.
На переполненную палубу русского дредноута высадили спасенных и повернули
назад.
И в третий раз вернулись за дроэдовцами.
«Потом все стихло. Контуры города, берега и гор обволакивались туманом, уходя
в даль... в прошлое.
^
Такое тяжелое, такое мучительное». (А.И. Деникин. «Поход на Москву»).
Последним покинул Новороссийск все же не Деникин, а Кутепов.
ЗАГОВОР? АНГЛИЧАНЕ РАЗОЧАРОВАНЫ. ДЕНИКИН УХОДИТ.
ПРОСТОДУШНЫЙ КУТЕПОВ. ВРАНГЕЛЬ НАХОДИТ СПАСИТЕЛЬНЫЙ ШАНС.
СТОЛЫПИНСКИЕ РЕФОРМЫ НА ФОНЕ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ.
В Крыму армия была в безопасности. Немногочисленный корпус генерала Слащева
сумел защитить Сальковский и Перекопский перешейки благодаря остроумной
тактике своего командира. Генерал предпочел не оборонять пустынную местность,
где к тому же нельзя было разместить свыше трехсот солдат, а решил оставлять ее
противнику, чтобы тот в случае своей атаки выбил бы оттуда небольшое охранение
белых и остался там мерзнуть.
Яков Александрович Слащев был на три года младше Кутепова, дворянин, сын
полковника. Германскую войну закончил в чине полковника, награжден орденом
Святого Георгия 4-й степени и Георгиевским оружием и всеми другими боевыми
орденами, пять раз ранен. В Добровольческую армию вступил в самом начале 1918
года. Он был романтик, честолюбивый, склонный к браваде, но талантливый
военачальник. По свидетельству Деникина, «он обладал несомненными военными
способностями, порывом, инициативой и решительностью. И корпус повиновался
ему и дрался хорошо».
Слащевский план обороны Крыма был успещно выполнен. Части 13-й красной
армии трижды захватывали перешейки, и трижды Слащев заставлял их отойти.
Деникин за успешные действия 3-го армейского корпуса переименовал его в Крым
ский. Слащев отстоял полуостров, чтобы, как вскоре стало ясно, история разыграла
там новый и последний акт трагедии Русской Смуты.
Конечно, с точки зрения истории безразлично, что за человек генерал Слащев.
Разве не все ли равно, был ли он кокаинистом, носил ли псевдогусарский, им самим
придуманный наряд - белый доломан и лиловые рейтузы? Как-то Врангелю сказали
о чудачествах Слащева, он ответил: «Какое вам дело? Если он даже воткнет павлинье
перо себе в задницу, но будет продолжать так же хорошо драться, это безразлично».
Врангель явно ошибся, ибо декадентство военного человека было не только
смешно, но и грозило обернуться непредсказуемым поступком. И в конце концов
обернулось. Правда, ухе после исхода, в Константинополе.
Потом Слащев вернется в Советскую Россию, вде будет убит.
А тоща, в начале двадцатого года, Слащев умело воевал, дерзко решил в считанные
дни проложить железную дорогу для снабжения обороны Перекопа и добился этого.
Поэтому Врангель смотрел сквозь пальцы на его романтизм и чудачества.
Врангель. Черный барон. Призыв красной пропаганды: «Все на Врангеля». Сорок
два года. Прекрасное образование - Горный институт и Академия Генерального
штаба. Из старой дворянской семьи: например, генерал-адъютант А £. Врангель
воевал на Кавказе, его войска взяли в плен Шамиля; Ф. П. Врангель - выдающийся
путешественник; на пятнадцатой стене Храма Христа Спасителя, посвященной
сражениям при Колоцком монастыре, Шевардине и Бородине 24 и 26 августа 1812
года, указан среди раненых барон Врангель.
Петр Николаевич участвовал в русско-японской и германской. В августе 1914 года
в Восточной Пруссии эскадрон под командованием ротмистра Врангеля в конной
атаке захватывает германскую батарею под деревней Каушен. Все офицеры эскадрона
были убиты, одному снесло голову. Врангель чудом остался жив, а его лошадь
получила девять картечных ран. За храбрость он награждается орденом Святого
Георгия 4-й степени. В Добровольческой армии прославился взятием Царицына и
резкой критикой главнокомандующего. В феврале 1920 года Деникин уволил его в
отставку.
В марте, когда Врангель готовился отбыть из Константинополя в Сербию, он был
приглашен верховным комиссаром Англии адмиралом Де-Робеком позавтракать на
флагманский корабль «Аякс». Врангель уже выходил из здания российского посоль
ства на улице Пера, когда ему передали телеграмму, гласившую, что генерал Деникин
решил отказаться от своей должности и назначил военный совет для выбора своего
преемника, куда просил пригласить и Врангеля.
Судьба опального генерала круто менялась.
На «Аяксе» все мысли Врангеля вертелись вокруг телеграммы. Он не тешил себя
иллюзиями: белая борьба была обречена на гибель, он мог сложить голову в Крыму,
но вряд ли способен был что-либо изменить. Что же? Отказаться? Не ехать на совет?
Отступить в ту минуту, когда может сбыться его мечта и он возглавит русскую армию,
с которой шел ее крестным путем? Рассудок подсказывал ему отказаться, но душа
звала вернуться. Пусть там у него будет один шанс из ста, все равно надо этот шанс
использовать.
Завтрак кончился. Адмирал пригласил Врангеля и генерала Мильна в кабинет и
там сказал, что готов предоставить в распоряжение Врангеля судно.
- Я знаю, - продолжал Де-Робек, - положение в Крыму и не сомневаюсь, что тот
совет, который решил собрать генерал Деникин для указания ему преемника,
остановит свой выбор на вас. Знаю, как тяжело положение армии, и не знаю, можно
ли ее еще спасти... Мною только что получена телеграмма моего правительства.
Телеграмма делает положение вашей армии еще тяжелее. Я не буду скрывать ее от
вас, хотя она адресована Деникину. Вы должны ее знать, прежде чем принимать
решение. Я повторяю, я не вправе утаивать ее от вас и, зная, о чем она, оставить вас
в неведении. Вы должны узнать все сейчас, а не тогда, когда будет поздно..
В телеграмме значилось:
«Секретно. Верховный комиссар Великобритании в Константинополе получил от
своего правительства распоряжение сделать следующее заявление генералу Деники
ну.
Верховный Совет находит, что продолжение гражданской войны в России пред
ставляет собой, в общей сложности, наиболее озабочивающий фактор в настоящем
положении Европы.
Правительство Его Величества желает указать генералу Деникину на ту пользу,
которую представляло бы собой в настоящем положении обращение к советскому
правительству, имея в виду добиться амнистии как для населения Крыма вообще,
так и для личного состава Добровольческой армии в частности. Проникнутое
убеждением, что прекращение неравной борьбы было бы наиболее благоприятно для
России, великобританское правительство взяло бы на себя инициативу означенного
обращения, по получении согласия на это генерала Деникина, и предоставило бы в
его распоряжение и в распоряжение его ближайших сотрудников гостеприимное
убежище в Великобритании.
Британское правительство, оказавшее в прошлом генералу Деникину значитель
ную поддержку, которая только и позволила продолжать борьбу до настоящего
времени, полагает, что оно имеет право надеяться на то, что означенное его
предложение будет принято. Однако, если бы генерал Деникин почел себя обязанным
его отклонить, дабы продолжить явно безнадежную борьбу, то в этом случае
британское правительство сочло бы себя обязанным отказаться от какой бы то ни
было ответственности за этот шаг и прекратить в будущем всякую поддержку или
помощь какого бы то ни было характера генералу Деникину.
Британский Верховный комиссар. 2 апреля 1920. Константинополь».
Теперь Врангелю все становилось ясным: ни малейшей надежды не оставалось.
Белые были обречены.
Адмирал выжидательно смотрел на него. Как европеец, он понимал, что генерал
лишен даже возможности выбора, но то обстоятельство, что тот был русским, могло
оказаться решающим. У русских свое понимание долга.
- Благодарю вас, - ответил Врангель. - Если у меня еще могли быть сомнения, то
после того, как я узнал содержание этой ноты, у меня их более быть не может. Армия
в безвыходном положении. Если выбор моих старых соратников падет на меня, я не
имею права от него уклониться.
Англичанин молча протянул ему руку, приветствуя его мужественный выбор.
Врангель сказал, что выезжает немедленно.
На следующий день броненосец «Император Индии» с генералом на борту покинул
рейд Мода и через сутки бросил якорь на Севастопольском рейде. Родная земля
встречала будущего Главнокомандующего голубым небом, солнцем, белыми домами
на берегу.
Чувство утраченной прекрасной Родины владело Врангелем.
Вот он и вернулся. Надолго ли? Об этом не хотелось думать. Позади остались
неприятные минуты, когда он, опальный отставной генерал, лишенный всяких
средств к существованию, только при помощи Кривошеина получил небольшой заем
в банке и готовился к унылой жизни эмигранта.
Яркое солнце было добрым знаком, который верующий православный генерал
воспринимал с надеждой.
Ǥ1.
Генерал-лейтенант барон Врангель назначается Главнокомандующим Вооружен
ными Силами на Юге России.
§ 2.
Всем, честно шедшим со мной в тяжелой борьбе, низкий поклон.
Господи, дай победу армии, спаси Россию.
Генерал-лейтенант Деникин».
Антон Иванович Деникин уходил в историю с высоко поднятой головой, с
молитвой на устах.
Начиналась короткая, восьмимесячная история врангелевского «государства
Крым», похожего на эпилог столыпинских замыслов и какой-то смутный сон о
горбачевской перестройке.
Может быть, российская история выбрала этих двух героев потому, что наступила
пора «смены вех», от консерватизма к реформизму, для чего они и были востребованы
из политического забвения. Если бы не необходимость новых идей, то оба они
остались бы невостребованы.
С первых же шагов Врангель действовал с византийской дипломатичностью,
словно воздух Константинополя навеял ему мыслй о старинной связи «второго» и
«третьего» Рима. Генерал высказал свой замысел весьма определенно: «Англичане
решили выйти из игры. Отказ наш от их посредничества даст им возможность отойти
в сторону, умыв руки. Никаких переговоров с большевиками с нашей стороны я,
конечно, не допускаю. Мне представляется в настоящих условиях необходимым
прежде всего не дать возможности англичанам выйти из игры. Переложить на них
одиум переговоров, всячески затягивать таковые, а тем временем закрепиться,
привести армию и тыл в порядок и обеспечить флот углем и маслом на случай
эвакуации...»
Он начинал странную политику «двух Россий», белой и красной. Впоследствии
мир увидел продолжение этого разлома в двух Германиях, двух Китаях, двух Кореях.
Однако для того, чтобы в 1920 году действовать по такой схеме, нужно было
пережить внутренний переворот и отказаться, пусть на время, а может быть, и
навсегда, от «единой и неделимой». Государственник и патриот должен был испове
довать презренный сепаратизм. Для этого требовалось не меньшее мужество, чем для
конной атаки на германскую батарею..
В Константинополь британскому верховному комиссару была направлена теле
грамма, из которой следовало, что новый главнокомандующий согласен на прекра
щение военных действий с большевиками, но для этого требуется не менее двух
месяцев подготовки, в продолжении которых «союзники должны продолжать снаб
жать армию и население занятых областей всем необходимым».
Врангель явно запутывал англичан.
Вначале это имело успех, лорд Керзон обратился к Чичерину с решительной нотой,
грозя в случае отказа принять британское посредничество, направить английский
флот в Черное море для защиты белых. Но спустя всего неделю Англия решила
добиваться торгового соглашения с Москвой и отвернулась от Крыма.
На счастье Крыма, были еще, кроме английских интересов в России, интересы
Франции. Франция прекрасно понимала, что с выбыванием России из европейского
оркестра некому будет противостоять Германии. Франция поставила на Польшу,
надеясь создать антигерманский противовес. Польша была в шаге от войны с
Советской Россией.
Белая армия в Крыму была нужна Парижу как дополнительная военная сила.
Новая военная кампания становилась неизбежной.
Сжавшимся на полуострове, потерпевшим поражение и ужасную катастрофу
новороссийской эвакуации войскам - снова воевать?
Воевать!
Занимаемые белыми позиции были ненадежны: летом Сиваш сильно мелел и
оборона подвергалась опасности обхода. Надо было выдвинуться вперед, занять
выходы из Сальковского и Перекопского дефиле.
Так и начиналось это русское государство в Крыму: защищались от измены
англичан, искали связей с. французами, планировали военную операцию и обеспе
чивали возможную эвакуацию. Впрочем, это только внешние действия, очерчиваю
щие некий силовой круг внутренней жизни, жизни в совсем маленькой осажденной
крепости.
Шансов было мало, один из ста, как признавали сами белые генералы. Если
говорить об их самочувствии, то они ждали приближения гибели.
И делали все, чтобы выжить.
Эта мужественная спокойная сила, державшая Крым в 1920 году, была унаследо
вана от Великой России. Русская пословица: «Помирай, а рожь сей» полностью
приложима к ней.
В полках подтягивалась дисциплина, каралось пьянство и дебоши, виновные
офицеры разжаловались в рядовые. Восстанавливались воинская этика и мораль.
Врангель обратился за поддержкой к двум столпам национальной России Кривошеину и Струве. Он уповал только на сподвижника Столыпина и не ошибся:
Кривошеин ясно осознавал необходимость учитывать новые обстоятельства отечест
венной истории, не закрывать глаза на то, что революция произошла.
До Врангеля и Кривошеина с революцией только боролись, не признавая ее.
В заявлении для печати главнокомандующий четко обрисовал перспективы: «Со
здание для населения Юга России, занятого моими войсками, такого правопорядка,
при котором население могло бы быть удовлетворено в своих чаяниях возможно шире
- вот основные задачи власти.
Мною намечен целый ряд мер, чтобы наибольшее количество земли могло бы быть
использовано на правах частной собственности теми, кто в эту землю вложил свой
труд. Мелкому крестьянину-собственнику принадлежит сельскохозяйственная бу
дущность России, крупное землевладение отжило свой век».
Прозвучала главная столыпинская идея: ставить на крестъянина-собственника,
видеть в нем опору государственности. Деникинская, дворянская в своей основе
направленность, радикально менялась. Врангель отказывался от особой, «доброволь
ческой» политики, считал, что она разделила противобольшевистский фронт, поссо
рила с другими антибольшевистскими силами - Грузией, Украиной, Азербайджаном,
едва не привела к борьбе с казаками, которые составляли половину белой армии. По
сути Врангель совершал маленькую столыпинскую реформу, занимаясь, как выра
зился один из руководителей крымского земства В. А. Оболенский, «перестройкой
всего государственного строя на новой социальной базе».
Если бы генерал Петр Николаевич Врангель находился у власти не восемь месяцев,
то можно было бы сравнивать врангелевскую перестройку и ленинский НЭП,
которые родились примерно в одно время с той только разницей, что первая была
глубоко народной, а второй - пропагандистским трюком, ни в коей мере не
предполагавшим передать крестьянам «землю и волю».
А Кутепов, беззаветные герои, потерявшие все, кроме добровольческой идеи?
Добровольческий корпус пошел за Врангелем. Когда принимался «приказ о земле»,
именно военные добились, чтобы он стал реальностью. Но для военных главным
делом было воевать, а не устраивать гражданскую жизнь на новых основаниях. По
российской традиции военные не хотели надолго вмешиваться в несвойственное им
начало, предоставляя это политикам и чиновникам, как бы мы сказали сегодня,
аппарату. Здесь Кутепов не был исключением. У него, в отличие от Врангеля,
имевшего, кроме военного, и инженерное образование, интересы были уже, отчет
ливее, прямолинейнее.
31 марта (ст. стиля) в районе Перекопа разыгрался жестокий бой, латышские
стрелки и красная конница пытались овладеть Перекопским валом и, встретив
сильное сопротивление, отступили, признав неудачу. На следующий день к ним
подошла свежая стрелковая дивизия, и атака повторилась. Снова была отбита.
Но давление было сильным.
Кутеповские полки редели. Армия была жива.
Кровь смешивалась с водой, пропитывала землю. Подростки и юноши, самые
дерзкие, еще не задумывающиеся о смерти, поднимались в решающие атаки. На
Таганаше генерал Слащев повел юнкеров-константиновцев под артиллерийским
огнем штурмовать гать с мостом, впереди шел оркестр. И ошеломили.
О русская военная музыка!
Не в каждой дивизии была знаменитая Плевицкая, как у корниловцев, но в душе
каждого звучала мелодия либо «Преображенского марша», либо «Бородина», либо
какой-то другой родной и привычной песни. Например, песня Николаевского
Кавалерийского училища, в стенах которого учился и поручик Лермонтов, и генерал
Самсонов, и защитники Кавказа, Севастополя, освободители Болгарии...
Едут, поют юнкера Гвардейской школы,
Трубы, литавры на солнце блестят.
Грянем *Ура!>, лихие юнкера,
За матушку Россию, за русского царя!
Вот так, с музыкой, начиналась последняя кампания гражданской войны. С жертвы
самых молодых добровольцев. Впоследствии жена белого офицера Марина Цветаева
в поэме «Перекоп» найдет точные описания тех боев, начиная с эпиграфа:
«- Через десять лет забудут! Через двести - вспомнят!»
Главное все же происходило в тылу. Войска выполнили поставленную задачу.
Еще не был объявлен «Приказ о земле». Он только вызревал. Была короткая пауза
между двумя периодами, деникинским и врангелевским.
Жестокие меры генерала Кутепова в Симферополе, где он твердой рукой отправлял
грабителей и дезертиров на виселицу, с короткой задержкой в военно-полевом суде,
вызывали неприязнь у местных либералов. Городской голова Усов заявлял от имени
городской общественности протесты. Кутепов этого не понимал. Разве он не вправе
навести порядок?
Главнокомандующий вызвал Усова в Севастополь. Либеральная пресса восприняла
это как пролог к смещению Кутепова.
Однако Врангель заявил городскому голове:
«Я знаю о неладах ваших с генералом Кутеповым, являющимся исполнителем моих
приказаний. Я не хочу разбирать вопроса, кто прав. Я ли, дающий эти приказания,
или вы. На мне лежит ответственность перед армией и населением, и я действую так,
как мой ум и моя совесть мне повелевают. Вы на моем месте действовали бы,
конечно, иначе, однако судьба во главе русского дела поставила не вас, а меня, и я
поступаю так, как понимаю свой долг. Для выполнения этого долга я не остановлюсь
ни перед чем и без колебания устраню всякое лицо, которое мне в выполнении этого
долга будет мешать. Вы протестуете против того, что генерал Кутепов повесил
несколько десятков вредных армии и нашему делу лиц. Предупреждаю вас, что я не
задумаюсь увеличить число повешенных еще одним, хотя бы этим лицом оказались
вы».
О да, Врангель не был слащавым либералом. Он понимал, что реформам прежде
всего потребуется сильная воля и твердая власть. Воля у Врангеля была, военная сила
тоже была. Чего же не было? Людей. Аппарата. Старые чиновники оказались
непригодны. Они цеплялись за старые бюрократические привычки, ища в них опору,
вместо того чтобы искать гибкие творческие методы действий. Деникинские сотруд
ники, пришедшие в, основном из либералов, говорили больше, чем делали, были еще
хуже.
Врангель послал письмо Кривошеину в Париж. За Кривошеиным сразу встал
Струве. За Струве - молодой ученый Петр Николаевич Савицкий, будущий «еврази
ец». Савицкому было двадцать пять лет. В 1917 году он закончил Петроградский
Политехнический институт, где его руководителем был Струве, получил звание
кандидата экономических наук. Был коммерческим советником российского послан
ника в Христиании. Струве пригласил его начальником экономического отделения
управления внешних сношений. Ничего особенного. Он еще не вошел в историю.
Вот несколько отрывков из писем Савицкого Струве.
«Одесса. 2 марта 1919 г.
Дорогой, глубокоуважаемый Петр Бернгардович!
Страшно раД'За Вас, что Вы вырвались из большевистского плена и что находитесь
сейчас среди людей, на которых мы, находящиеся сейчас на территории, хотя и
освобожденной от большевиков, но продолжающей гнить и разлагаться, возлагаем
последние свои упования.
Говорю: последние упования, т. к. период французской оккупации для нас явился
временем самых горьких разочарований, приведших к состоянию, граничащему с
отчаянием... Кто только не изображает теперь собой пророка грядущей всемирной
социалистической революции?!... Но мне все еще не хочется верить в гибель мировой
культуры, неизбежность краха всего того, чем мы привыкли жить... Вопрос о мировом
большевизме гнетет меня еще потому, что за последнее время я потерял недавно
окрылявшую меня веру в возможность возрождения России, главным образом,
силами Добровольческой армии. В той отвратительной социально-психологической
атмосфере, в которой ей здесь на Юге приходится действовать, она не в силах
справиться со стоящими перед ней громадными задачами. Кроме того, ее правитель
ство страдает пороком, всегда губившим русскую интеллигенцию: отсутствием воли.
Мы это особенно видно в финансовой области: необходима решительная борьба,
направленная на уничтожение советской валюты, а здесь на это никак не могут
решиться...»
«2/15 марта 19 г.
... Зимой и весной 17-18 был «помещиком и солдатом собственного войска,
собственного хуторского гарнизона». В ноябре-декабре «гетманским солдатом Осо
бого корпуса» и участвовал в сражениях в Киеве; теперь же у меня некоторое
осложнение со здоровьем, и я безраздельно предаюсь экономике».
«3.08.21
...Не восхваление большевизма и не апологетическое отрицание происходящего в
России морального и материального ужаса, но нечто иное было скрепой, связавшей
«евразийство». Этой скрепой явилось стремление, осознав ужас, найти ему опреде
ление в духе... Для того, чтобы нам не погибнуть, нам нужно верить, и верить не
только в то, что на обломках мы снова построим свой дом, как об этом пишет С. С.
Ольденбург в конце своего доклада, но и в то, что этот дом будет домом Божиим...
Среди разорения, которое пережил каждый, среди роковых вестей, которые приходят
к каждому, во сколько раз легче предаваться ненависти против тех, кто все это сделал,
и самоуничижению по отношению к судьбам России, - чем отвергнуть, просто забыть
о ненависти - и вынести, как светильник из тьмы, предчувствие будущего!»
Но сколько можно жить предчувствием будущего? Когда будущего, возможно, и
не было. Пора было взять в помощники всех, кого Бог послал, и делать дело.
Кривошеин согласился приезжать в Крым помогать Врангелю. Начиналась послед
няя реформаторская волна.
Основные идеи реформы принадлежат лично Врангелю, но в главном она продол
жает столыпинский принцип передачи крестьянству большей части помещичьей
земли. И все-таки сколько говорилось о необходимости перемен и сколь мало было
героев, способных эти перемены осуществить!
Сперва Врангель устанавливает основы нормального правопорядка в армии. Сти
хия самоуправства, сводящая судопроизводство до расправы, развращала армию.
Военно-полевые суды подчинялись не прокурорам, не военным судам, а непосред
ственным войсковым начальникам. Белая Фемида не имела повязки на глазах.
Приказом главнокомандующего этот порядок отменялся. Предание суду должно
было происходить путем внесения в суд прокурорского обвинительного акта.
Было провозглашено: «Опора - в праве».
Затем была создана комиссия по разработке земельного вопроса. Ее возглавил
Г. В. Глинка, один из ближайших сотрудников А. В: Кривошеина, бывший начальник
переселенческого комитета и товарищ министра земледелия.
И сразу вокруг комиссии разгорелись страсти. Кому отдавать землю? У кого
забирать? Как быть с бедняками, уже захватившими землю?
В июле 1920 года Кривошеин на встрече с журналистами сказал: «Русская рево
люция потому и приняла анархический характер, что крестьяне жили земельным
укладом царя Берендея. Если Западная Европа, треща и разваливаясь, все еще
обошлась без большевизма (и обойдется), то потому, что земельный быт француз
ского, немецкого, английского, итальянского фермера давно устроен... В будущей
России центр тяжести устроения жизни должен переместиться книзу, в толщу
народных масс».
Комиссия работала. Интерес к ней был огромен. Газеты со статьями о ее работе
проникали за линию фронта, и в Севастополь пробирались из Северной Таврии
крестьяне, горя нетерпением поскорее узнать о сути дела. Эти ходоки попали к
Врангелю на прием. Точнее, он сам их позвал, чтобы понять, что нузшо делать.
Земля должна была перейти в в&чную, наследственную собственность крестьян.
Собственность должна была сплотить крестьян, сорганизовать их, привлечь к защите
порядка и государственности.
Правительственное сообщениепо земельному вопросу, которое написал Кривошеин, гласило: «Сущность земельной реформы, возвещенной в приказе Главноко
мандующего о земле, - проста. Она может быть выражена в немногих словах: земля
- трудящимся на ней хозяевам. Эта руководящая мысль приказа опирается на два
основных стремления: охранить всякое землепользование, как оно установилось к
настоящему времени, от нарушений, насилий и захватов, и передать трудящимся на
земле хозяевам пригодные для ведения хозяйства земли, казенные и частновладель
ческие.
Приказ имеет в виду создать в деревне твердый земельный порядок и обеспечен
ность жизни, дабы трудящийся на земле хозяин не страдал от посягательств в
настоящем и от неопределенности в будущем».
Врангель опережал всех социалистов, вместе взятых. Как будто Столыпин восстал
из своей киево-печерской могилы и продиктовал ему и Кривошеину эти мысли.
Снова из раздробленного праха создавалась российская обновленная государствен
ность. Впервые так ясно было сказано: ее опора - миллионы и миллионы.
Может быть, результаты гражданской войны были бы совсем иными, если бы в
начале добровольческой эпопеи Деникин принял подобный земельный закон. Но
это - к слову. Деникин оставался самим собой.
В разговоре с Шульгиным Врангель сказал: «Я чего добиваюсь? Я добиваюсь, чтобы
в Крыму, чтобы хоть на этом клочке сделать жизнь возможной... Ну, словом, чтобы,
так сказать, - показать остальной России... вот у вас там коммунизм, то есть голод и
чрезвычайка, а здесь: идет земельная реформа, вводится волостное земство, заводится
порядок и возможная свобода.. Никто тебя не душит, никто тебя не мучает... живи,
как жилось... Ну, словом, опытное поле... До известной степени это удается...
Конечно, людей не хватает... Я всех зову... Я там не смотрю, на полградуса левее, на
полградуса правее, - это мне безразлично... Можешь делать - делай. И так мне надо
выиграть время... чтобы, так сказать, слава пошла что вот в Крыму можно жить.
Тогда можно будет двигаться вперед, - медленно, не так, как при Деникине,
медленно, закрепляя за собой захваченное. Тогда отнятые у большевиков губернии
будут источником нашей силы, а не слабости, как было раньше... Втягивать их надо
в борьбу по существу... чтобы они тоже боролись, чтобы им было за что бороться...»
В этом монологе Главнокомандующего есть ключевая мысль: чтобы крестьянам
было за что бороться - за белую идею! За национальную, в противоположность
интернациональной, Россию.
Наконец, демократические преобразования, опирающиеся не на речи политиков,
а на законы, становились реальностью Белого движения.
«Мы отдали мелким крестьянам собственникам не только власть земскую, но и
власть административную, - сказал Кривошеин в йнтервью газете "Великая Россия".
- В этом отношении наш закон идет дальше любого из западных...»
Оставалось эту власть защитить перед лицом огромной красной России.
Добровольческая армия была переименована в Русскую армию. Кутеповский
корпус стал Первым корпусом.
Красная армия была занята войнами с Польшей, где терпела тяжелые поражения.
Поляки заняли о1ромную территорию в Белоруссии и на Украине, включая Киев.
Словно восстали из гробов Лжедимитрии, поднялись вместе с Заруцким казаки - на
Москву! Только уже не была та Москва православной и подлинной, хотя и высились
над нею еще не разрушенные золотые купола Храма Христа Спасителя и остальных
«сорока сорокбв».
20 мая Врангель обнародовал воззвание:
«Слушайте, русские люди, за что мы боремся:
За поруганную веру и оскорбленные ее святыни.
За освобождение русского народа от ига коммунистов, бродяг и каторжников,
вконец разоривших Святую Русь.
За прекращение междуусобной брани.
За то, чтобы крестьянин, приобретая в собственность обрабатываемую им землю,
занялся бы мирным трудом.
За то, чтобы истинная свобода и право царили на Руси.
За то, чтобы русский народ сам выбрал бы себе Хозяина.
Помогите мне, русские люди, спасти Родину.
Генерал Врангель».
Русская армия была готова к наступательной операции.
Намечалось два удара: один через Перекоп корпусом Кутепова, второй морским
десантом частей Слащева в район Кириллов™.
Идти на Москву никто не собирался. Это был поход за хлебом, чтобы обеспечить
Крым продовольствием. Но - все равно война.
Морской десант попал в сильный шторм, высадка затянулась. Укачавшиеся
лошади едва шевелились. Но все же первой выгрузилась кавалерия. Подвод в нужном
количестве не было, поэтому вслед за ней двинулась только одна бригада пехоты.
Артиллерия отстала.
Наступление разворачивалось, спотыкаясь.
На Перекопе белые заняли несколько деревень. Кутеповский корпус атаковал
главные силы 113-й красной армии.
Казалось, все повторяется, как в девятнадцатом году. Против кутеповцев твердо
стояли латышские полки, словно в осенние бои под Курском. Белые пустили вперед
танки и броневики. Красные в упор били из пушек. За танками шла пехота, за пехотой
подтягивалась конница. В рассвете было хорошо видно, как проворачивается огром
ное колесо боя, подминая людей, лошадей, сжигая танки.
Вот белые кавалеристы пошли рысью, обогнули горящий танк и стали настигать
красную пехоту. Она побежала, на бегу перестраиваясь в каре. Командир эскадрона,
против которого оказалось каре, скомандовал к бою: «Шашки вон, пики к бою, в
атаку марш, марш!» Кавалерия пошла галопом, поднимая клинки. Каре латышей
стояло неподвижно, ощетинившись винтовками.
Грянул четкий сильный залп.
Эскадрон врубился в каре. Латыши подняли на штыки ротмистра Гудим-Левковича.
Кавалеристы рубили пехоту, сбивали ее конями. Им на помощь подлетел еще один
эскадрон. Несколько минут - и ни одного красного латыша не осталось. Но эскадрон
потерял половину всадников. Господь один знает их поименно.
Красные отступали, затем оправились от удара и выбили марковцев из Первоконстантиновки. В штыковые атаки вставали юнкера и красные курсанты. Рассыпавшись
цепями, роты шли по цветущей степи, не стреляя. Пулеметы молчали. У тех и других
была одна мысль - скорее кончить бой. Фланги цепей вихлялись, не выдерживая
напряжения. Никто не произносил ни слова. Шелестела трава. Долго это не могло
продолжаться. Кто-то должен был уступить и погибнуть.
Когда 2-й Дроздовский полк снова занял Первоконстантиновку, он был поражен:
на улицах и в степи лежало множество убитых белогвардейцев. И было видно, что
убиты они в беспомощном состоянии, заколоты штыками. Например, перебита нога
и штыком разворочено горло... Трупы хоронили до вечера.
А вокруг навалились сады, созревала ранняя вишня. Начавшееся лето не хотело
знать о войне.
Войскам же надо было спешить. Срывали целые ветки, усыпанные вишнями, и
спешили на подводы. Вперед! На вражеские штыки, под красные пули. Кто-то,
смеясь, срубил топором целое дерево и затащил в подводу. Ели вишни, стреляли
косточками, не думали о следующем бое. Что думать? Хоть день, да мой!
Счастье улыбалось Русской армии, но потери в частях самого сильного, кутеповского корпуса были велики. В 1-м Дроэдовском полку были убиты или получили
тяжелые раны все командиры батальонов и рот.
Едут, поют юнкера Гвардейской школы,
Трубы, литавры на солнце блестят...
Можно было переиначить эту бравую песню: «Гибнут, поют юнкера...»
За два дня боев 1-й корпус взял в плен 3500 человек, 25 орудий, 6 броневиков.
Слащевский корпус занял Мелитополь. Кутепов подошел к Каховке. I
На польском фронте произошла перемена: красные перешли в наступление,
прорвав фронт в районе Белой Церкви. 31 мая они заняли Киев.
Успехи Врангеля обесценивались в глазах англичан. «Политика англичан стала нам
резко враждебной», - отметил Врангель.
Тем не менее Русская армия завладела богатыми уездами Северной Таврии, Крым
получил продовольствие. Ставка перешла в Мелитополь.
Надолго ли все эти успехи?
На этот вопрос они отвечали сами.
«Генерал Врангель отдает себе отчет в трудностях своего собственного и междуна
родного положения. Он далек от мысли, что восстановление в России порядка и
свободы может быть достигнуто исключительно чисто военными действиями. Он
понимает необходимость длительной умиротворительной работы, направленной в
первую голову на удовлетворение потребностей крестьян, составляющих болыдин-
ство русского населения. Эго население ц е желает ни восстановления старого
порядка, ни коммунистической тираний. Дать удовлетворение потребностям кресть
янского населения, оздоровить моральную жизнь страны, восстановить экономиче
скую жизнь, объединить все элементы порядка - вот цели, которые себе поставил
Главнокомандующий Вооруженными силами на юге России и достижение которых,
по его мнению, выведет Россию из состояния анархии, в которое ее ввергнул
коммунистический режим, сделавший из нее опытное поле для чудовищных соци
альных экспериментов, неслыханных доселе в истории...» Это строки из письма
Струве премьер-министру Франции Мильерану от 20 июня 1920 года.
Французы обещали поддержку. Англичане же становились все более холодными,
они завязали переговоры с Москвой, надеясь успеть первыми заключить выгодные
торговые сделки. Насколько обещание французов было исполнимо, никто не брался
загадывать. Одна крупная неудача на фронте могла все опрокинуть раньше дипло
матического краха. И эта неудача вскоре замаячила перед Русской армией. Красные
подтянули конный корпус Жлобы. Врангель приказал, не дав противнику сосредо
точиться, выдвинуться для атаки. Жлоба атаковал первым, и в жестоком, достигав
шем ярости рукопашных схваток бою сильно потеснил донскую дивизию генерала
Гуселыцикова. Одновременно с этим атаковал и 2-ю донскую дивизию. Казаки
отступали.
В это время корпус Слащева наступал в северном направлении на Пологи. Жлоба
перерезал его тыловые связи. Что было делать? Отступать? Но в сравнении с
конницей пехота обречена. Было решено прикрыть Мелитополь частями кутеповского корпуса, с юга и востока повернуть на красных кавалерийские дивизии
Морозова и Калинина, ударить с воздуха аэропланами, а с севера отрезать бронепо
ездами.
Завертелись жернова, перемалывая людей. Одиннадцать аэропланов генерала
Ткачева летали над красной конницей, поливая ее пулеметным огнем. Жлоба
замедлил свой ход, предпочел двигаться ночью. К Мелитополю успели подтянуться
дроздовцы и стали напирать на красных героев.
Кавалерия белых героев завязала встречный бой. Жлоба ломил. Врангель требовал
от донцов стойкости, чтобы кутеповская пехота успела выйти в тыл Жлобе. Напря
жение достигло предела, в резерве Главнокомандующего остался только один юн
керский полк.
Корниловская дивизия успела подойти на помощь изнемогавшим казакам. Пушки
выкатили на открытые позиции и стали засыпать красных шрапнелью. Выкатились
вперед броневики. Авиация ударила сверху. Жлоба быстро перестроился и повел
атаку на корниловцев. Они стояли в каре. Их артиллерия взялась на передки и зашла
атакующим во фланг. Казаки тоже пришли в себя и надавили. Жлоба бросился на
север. Там его ждали четыре бронепоезда на высокой насыпи Токмакской железной
дороги. Он бросился к югу. Там были дроздовцы, они тоже стояли в каре. Кутепов
был здесь. Твердокаменные добровольцы гибли у него на глазах.
Разгром корпуса Жлобы был праздником для «государства Крым».
Только мертвых не было среди торжествующих.
- Как они прекрасны, - сказал Кутепов. - Я был бы счастлив вот теперь идти вместе
с ними, чтобы помочь им лично... Как просто, без страха, гибнут драгоценные для
России жизни патриота-офицера и рядом с ним русского солдата.
Но может быть, вера в чудесное возрождение поднимала убитых? 18 июня 1919
года корнет Мошин упал с простреленной грудью, пуля вошла в сердце в тот миг,
когда оно сжалось. И он выжил. Спустя год, 18 июня 1920 года под Каховкой он
снова упал, сраженный пулей в грудь. Она вошла в ту же точку, когда сердце сжалось.
И во второй раз он выжил.
Все эти бессмертные юноши, гимназисты, корнеты, юнкера, поручики должны
были выжить, судьба им готовила иную смерть. Поэтому когда двадцатилетний
ротмистр-конногвардеец Петр Арапов стоял под артиллерийским огнем, а вокруг
него, съежившись от страха, укрывались за расколотыми памятниками распаханного
снарядом кладбища его однополчане, он, наверное, догадывался, что уцелеет. А не
догадывался, так верил!
Перенесемся на несколько мгновений в будущее, туда, где Кутепов воюет с
контрразведкой НКВД, где евразийцы мечтают преодолеть большевистскую про
пасть, где чекистская организация «Трест» обнадеживает белоэмигрантов... Савищшй
в 1937 году сделал такую запись на черновиках своих писем Н. С. Трубецкому:
«Первое появление Петра Семеновича Арапова, игравшего огромную - сначала
конструктивную, потом разлагающую - роль в евразийстве с 1922 по 1929 год. Очень
способный человек, с великолепным "жезлом", тончайший сноб, парадоксальное
сочетание глуб гой принципиальности и циничной беспринципности (эта последняя
с годами в нем возрастала). Исключительная наружность. Совершенное знание ряда
языков. Покоритель женских сердец (Т. Н. Родзянко, Исакова, кн. Е. Г. Голицына),
всегда пренебрегавший женщинами. (Подобно многим гвардейцам он их не «при
знает».) В Крыму и позже состоял при П. Н. Врангеле. Вспоминаю, что он участвовал
в расстрелах и убийствах «по приказу» - что очень потрясло его психологию».
Петр Арапов погиб в Соловецких лагерях, будучи увлечен «Трестом» в безнадежный
поединок.
Но пока - лето двадцатого года, постмонархическая Россия бродит, обливаясь
кровью, ищет свой путь между невозвратным прошлым и ужасным будущим,
нависшим над маленьким Крымом.
Газета «Военный голос» оповестила в «Официальной части»:
«№ 316. Июля 14 дня 1920 года. Крепость Севастополь.
1. Присужденного Севастопольским Крепостным Военно-Полевым Судом к 20
годам каторжных работ за двукратную службу у большевиков на ответственной
должности и активную борьбу за установление советской власти на Юге России, а
затем помилованного Главнокомандующим и освобожденного от отбывания наказа
ния Надворного Советника Петра Соломоновича Кузанова, оставление коего на
территории вооруженных сил Юга России, как продолжающего и после освобожде
ния явно сочувствовать большевикам, представляет опасность государственному
порядку и общественному спокойствию, приказываю в порядке приказов Главноко
мандующего вооруженными силами на Юге России от 11 мая с. г. за № 3182 (п. 3
раздел 11) и от 14 июня с. г. за № 3338 выслать в пределы Советской России.
Исполнение сего приказа в 3-дневный срок возлагаю на начальника Отдела
Государственной Стражи полковника Юденича, коего названного Кузанова напра
вить под конвоем в распоряжение коменданта Штаба 2-го Армейского Корпуса для
дальнейшего выселения в Советскую Россию, и об исполнении мне донести.
Генерал-лейтенант Стогов».
Власть стремилась к умиротворению, избегая липший раз пролить кровь. Подо
бные приказы не единичны. Прощают рабочих-забастовщиков, даже устраивают для
них особые дешевые продовольственные магазины. От действий власти веет социа
лизмом.
Земельная реформа, самоуправление, кооперативы, дешевая распродажа на базарах,
продуктов питания и зерна, опора на правовые нормы, разрешение татарам препо
давания в местных школах на татарском языке, объявление борьбы с канцелярщиной,
этим, по словам Врангеля, «стародавним русским злом», - это были вехи самой
настоящей верхушечной революции.
- Много ли было у нее шансов на успех?
Скорее всего, их не было вовсе. Увеличивалась спекуляция, кооперативы стреми
лись скупить побольше зерна и отправить его за границу, получив за него твердую
валюту. Рубль упал так низко, что крестьяне отказывались брать деньги, требовали
оплату хлеба товарами. Но откуда у армейских интендантов товары? Они расплачи
вались с мужиками по низким государственным расценкам. Крестьяне оказывались
перед выбором: продать зерно кооператору, который дает взамен спички, ткань или
оконное стекло, либо поддержать врангелевские реформы, уступив интендантам за
бесценок
Газета «Вечернее Слово» писала в передовой статье «Труд и спекуляция»:
«История скажет. Россия погибла не столько от революции, сколько от спекуля
ции... Идет бескровный, но страшный и поистине смертельный поединок труда и
спекуляции. Необходимо прекратить куплю-продажу иностранной валюты...»
Надежд на патриотизм кооператоров и купцов нет.
Цены росли, призывы правительства к торговым кругам встречали полное пони
мание на словах, а на деле оно выражалось в деликатных просьбах: выдать вывозное
свидетельство на продажу зерна в Константинополе.
Газета «Вечернее Слово»: «Многие говорят: «Все равно ничего не выйдет, т. к.
организация не налаживается, нет живой работы, общество бездеятельно, низшие
представители власти не умеют, не хотят проводить в жизнь ценных мероприятий
Главнокомандующего, низы враждебны и проч.»
Неужели мы не поймем, что спасение не в чужой немощи, а в национальной
организованности?
Мы перестали быть честными, чуткими людьми, не многие посмеют посмотреть
совести прямо в глаза».
«Если мы последовательно прочтем все приказы генерала Врангеля - во всех них
неуклонно проведен русский принцип. Мы видим стройную и твердую систему
прогресса и вероисповедания. Казалось бы, она должна стать обязательной для всех,
однако руководящие идеи Вождя нередко встречают глухое молчаливое, упорное
сопротивление, а иногда и полное отрицание.
Все тот же спекулятшно-1рабительский интернационал, что и пять месяцев назад,
с полным забвением родины и «наплеванием» на нее, все те же - бойкот и саботаж
в деле и почине собирания России. И по-прежнему русский человек и русское
понимание в забытом углу, в униженном положении на последнем месте, как нечто
недостойное и отверженное.
Нет хода русскому человеку, но всему, что враждебно России, что равнодушно к
ней или не верит в нее - широкий размах и широкое поле... Полное расхождение
людей и системы».
«Консорциум банков ведет игру на понижение русского рубля, на падение русских
ценностей. Стоит только внимательно присмотреться, после чего следует это повы
шение или понижение.
Так, ответом на начало переговоров Англии с Советской Россией о возобновлении
торговых отношений было то, что все эти Лианозовские, Бакинские и др. (акции. Авт.) сделали скачок вверх. В ответ на переход русской армии в наступление последовало резкое понижение русских ценностей и рубля.
Все делается по обдуманному плану. Все это выкачивание из России золота и
драгоценностей, скупка романовских и других ценностей делается по мановению
дирижерской палочки разных Шиффов, Фордов и Ко.
Происходит определенное обескровливание России, чтобы потом без великого
труда забрать русский народ в кабалу».
Выводы «Вечернего Слова» убийственны для будущего «государства Крым». Дви
жение биржевых ценностей на Константинопольской и особенно Лондонской фон
довой биржах подтверждают наблюдение русских журналистов. Международный
капитал борется с Врангелем и поддерживает Москву. Почему? Ответ, видимо, в том,
что белые стремятся восстановить Россию в прежних границах (хотя Врангель не
выдвигал такого лозунга), а Запад стремится расчленить бывшую Российскую импеию на ряд небольших государств - прибалтийских, кавказских, среднеазиатских,
[оэтому при наступлении Врангеля бакинские нефтяные акции да и весь район
Кавказа становится для английских биржевиков менее доступным. И наоборот, при
сохранении статус-кво биржевики получают в Азербайджане гораздо более обширное
поле деятельности.
В июле Врангель, вопреки своим взглядам, признает новые государственные
образования - Эстонию, Литву, Латвию.
Это признание - в разгар военных успехов.
Это - горький реализм. Ничего не поделать, по одежке протягивай ножки.
«В настоящей сложной политической обстановке при господствующих на Западе
демократических веяниях и полной зависимости нам от западноевропейских госу
дарств, приходилось быть особенно осторожным. Враждебные нам круги русской
зарубежной общественности вели предательскую работу, подыгрываясь к западноев
ропейской демократии. В нашей борьбе хотели видеть борьбу не национальную, а
националистическую, не освобождение, а реставрацию. Пользовались всяким пово
дом: так в обращении моем к "русским людям”, выпущенном в дни нашего перехода
в наступление, слово «хозяин», напечатанное к тому же крупным шрифтом, вызвало
в левой прессе целую бурю...» Это достаточно сдержанное признание Врангеля
свидетельствует о многом.
?
Двойственное положение «государства Крым», зажатого между наковальней боль
шевизма и молотом Запада, было трагично.
Газета «Россия»,, издаваемая в Софии, поместила одну заметку, которая показала
будничность этой трагедии:
«Запасы хлеба и угля в Бердянске, после взятия его войсками генерала Врангеля,
так велики, что свободно могут питать Крым в течение 2-х месяцев.
Положение вещей позволяет направить суда с хлебом в Марсель для нужд союзных
Держав».
Газета «Юг России» поместила такое объявление:
«Умоляю о спасении от голодной смерти. Кто чем может. После воспаления кишок
слаба, беспомощна, без всяких средств, продать уже нечего. Лежу в семье бедного
офицера. Жена полковника. М. Морская, 34, кв. 15».
Жалко полковницу? Но что поделаешь...
А то, что англичане направили в расположение врангелевских войск миссию
Красного Креста, состоявшую полностью из разведчиков, и появлялась прямая угроза
передачи красным важной информации?
На этом фоне бедная полковница вообще была не видна!
Оставалась, конечно, надежда на французскую помощь. Но и она, увы, сводилась
к тому, чтобы обязать Врангеля выплатить долги его предшественников.
Тем не менее борьба продолжалась. В районе Орехова белые части под командо
ванием Кутепова, Бабиева и Барбовича разгромили несколько красных дивизий. Был
занят Александровск (Запорожье).
Армия должна была нести крестьянам «землю на штыках», как выразился Врангель.
Всего три месяца прошло с начала «государства Крым». Чудо свершилось. Оно
показывало всему миру, что Россия еще возродится, несмотря на двуличие Запада.
Все, что произошло на фронте в дальнейшем, неудачный героический десант на
Кубань, кровопролитные атаки Каховского плацдарма, окончание польско-совет
ской войны и заключение Рижского мира, после которого красные могли бросить на
Крым какие угодно силы - все это было вагами гражданской войны, тогда как
«Врангелевский Крым» стал страницей Истории.
После Заднепровской операции Кутепова стало ясно, что овладеть Каховским
плацдармом невозможно, и Кутепов предложил Врангелю начать отступление из
Северной Таврии за Перекоп. Тогда бы они могли отсидеться в Крыму зиму. Но
Врангель не согласился, ибо оставление территории могло бы плохо сказаться на
переговорах с Францией.
В России царил голод, крестьяне поднимали мятежи один за другим, поэтому Крым
еще мог надеяться.
Завершал Кутепов войну командующим 1-й армией. Против белых к середине
октября красные выдвинули шесть армий. Спастись было вряд ли возможно.
Исход Русской армии был приравнен к одному из успехов Врангеля. По сравнению
с Новороссийской катастрофой здесь все происходило организованно.
Кутепов отступил в Крым одним из последних и оставлял Севастополь одним из
последних. Юнкерские училища и заставы «цветных» полков прикрывали посадку
войск на корабли.
«Дальнейшие наши пути полны неизвестности», - говорил Врангель в последнем
приказе.
Как далеко ушло их великое прошлое, Санкт-Петербург, военные парады на
Марсовом поле, Великая Россия... И возврата не было.
Можно было только подвести итоги и опустить занавес.
И занавес опустился!
О кончание следует
поэзия
d3
Неизвестная поэзия русского зарубежья
ВОЛЬФГАНГ КАЗАК
О ДМИТРИИ КЛЕНОВСКОМ
в 1892 году, он мог бы стать
одним из известных поэтов первой волны
Родившийся
эмиграции 1917 — 1922 годов, но он уехал
из Советского Союза в 1942-м, попав уже во
вторую волну, когда с Родиной расставались
такие поэты, как Елагин, Моршен и другие.
Дело в том, что с 1917-го по 1947-й Кленовский не опубликовал ни единой строчки, ибо
для него большевистский режим не оставлял
никакой надежды на действительно свобод
ное творчество; осознав это, он ничего не мог
написать.
Первый поэтический сборник «Палитра»
Кленовский создал в 1916 году и опубликовал
его в 1917-м еще под своей настоящей фами
лией — Крачковский; второй — «Предгорье»
— был уже набран, но выпускавшее его изда
тельство «Петрополис» закрылось.
Лишь очутившись в немецком лагере для
беженцев, Кленовский вновь начал писать.
Это поэтическое возрождение он описал в
стихотворении «Болдинская осень» (1945),
еде он пишет о поэте, оказавшемся пленни
ком в родной стране и умершем:
Я мертвым был. Года смешит годы.
Я тщился встать и знал — я не могу.
И вдруг сейчас под легким небосводом
Очнулся я на голубом снегу.
Основную роль прилагательного «легкий»
во всем творчестве Кленовского первым отметил Глеб Струве («Новый журнал», 1956,
№ 47). Через образ «Болдинской осени» —
наивысшего творческого взлета пушкинского
гения — Кленовский показывает собствен
ные чувства пробуждения от сна, подобного
смерти; здесь же вспоминается пушкинское
стихотворение «Пророк», являющее картину
духовного пробуждения поэта и пророка по
милости Божьей — легкость Небес освобож
дает человека от тяжести оков земного сует
ного бытия. Лишь в этом свете можно пра
вильно понимать и оценивать русскую
лирику. Источники творчества Кленовского
лежат в классической поэзии акмеизма,
прежде всего — позднего Гумилева, а также в
антропософии.
Дмитрий Иосифович Крачковский родил
ся 24 сентября (6 октября по старому стилю)
1892 года в Санкт-Петербурге. Воспитывался
он в очень образованной, культурной и музы
кальной семье. Его отец, Иосиф Евстафьевич
Крачковский, был тсудожником, членом Им
ператорской Академии Художеств. Мать по
эта, Вера Николаевна Беккер, дочь архитек
тора, была также художницей, акварелисткой.
Вместе с родителями юный поэт часто бывал
во Франции, реже — в Италии. В 1904 — 1911
годах он учился в Царскосельском лицее, еде
также учился Н. С. Гумилев — позднее это
станет так важно для Кленовского. После
двух лет проживания в Швейцарии (1911 —
1913) Кленовский начал учиться юриспру
денции и филологии в Петербургском уни
верситете. Именно в эту пору началось его
серьезное увлечение современными поэтиче
скими течениями — символизмом и акмеиз
мом, и вскоре он признал всемогущими яс
ные и точные принципы акмеизма, сделав их
основополагающими для всего своего творче
ства. В те годы он находился под сильным
впечатлением от антропософии. В 1953 году
в работе «Оккультные мотивы в русской по
эзии нашего века» он выстроил такой ряд
поэтов, двигавшихся в этом потоке: Гумилев,
Ходасевич, Волошин, Белый, Сологуб, Вя
чеслав Иванов, Брюсов.
Революцию Кленовский встретил, нахо
дясь на службе в военном ведомстве. В 1921
— 1922 годах он зарабатывал 'Журналистским
трудом, затем переехал в Харьков и устроился
переводчиком в информационное агентство.
Поэтическое творчество закончилось. Он же
нился и был очень счастлив в браке. И все же,
когда он оказался за пределами Родины и
вновь стаД писать стихи, первые его стихотво
рения посвящались одиночеству и потерян
ности, преследовавшим его все эти годы. Он
взял себе псевдоним Кленовский, с которым
не расставался до конца жизни. Умер он в
немецком городе Траунштейне 26 декабря
1976 года.
В Германии у Кленовского не было иного
заработка, кроме поэтического творчества.
Писать он стал сразу очень много. В 1944 —
1946 годах он создал около ста стихотворений.
Первый сборник был издан в 1950 году во
Франкфурте-на-Майне — «След жизни». В
нем большинство стихотворений посвящено
осмыслению того жизненного пути, что уже
пройден к этому времени. «Навстречу небу»
— название следующего сборника, вышедше
го там же в 1952 году. Навстречу небу —
таково было движение всего последующего
творчества поэта. Отныне многое стихотворе
ния по своему звучанию приближаются к
молитве и все стихи являют собой земной
взгляд, обращенный в потустороннее, духов
ное, истинно высшее.
Еще через четыре года, вновь во Франк
фурте-на-Майне, выходит третий сборник —
«Неуловимый спутник». Духовный водитель,
ангел-хранитель человека — вот кто подразу
мевается под этим поэтическим обозначени
ем, давшим название этой книге. Поэтиче
ское творчество осм ы сляется как
«ямбическое прикосновение к душам», про
исходящее в момент высших духовных откро
вений.
Следующее заглавие — «Уходящие паруса».
Кленовский все больше задумывается о той
далекой пристани, к которой стремятся после
смерти уходящие паруса наших душ. При
станью желанной видится ему уже не просто
некая духовная субстанция в обычном, обще
принятом представлении, но именно какаято непосредственная близость к Господу Богу.
«Разрозненная тайна» — этот термин, вы
несенный в заглавие другой книги, Кленов
ский разъясняет в стихах таким образом:
жизнь человека есть не что иное, как таинст
венный осколок какого-то огромного целого.
В представлении художника, осененного бо
жественным вдохновением, эта жизнь полна
счастья; цель искусства — воссоздание всего
целого. Эго целое и есть та самая пристань, в
которой находят друг друга все «ушедшие
паруса».
Начиная с 1967 года Кленовский издает
собрание сочинений. Первый том носил на
звание «Певучая ноша». Основное звучание
всех собранных здесь стихов определено та
ким четверостишием:
Все дурное и все хорошее
Перебродит в душе твоей
И певучею станет ношею —
Собеседником поздних дней.
Второй том озаглавлен — «Почерком поэ
та». И смысл собранных в нем стихов выра
жается так:
Но песня не моя,
Она не здесь пропета
И мне на то дана,
Чтоб почерком поэта
Была закреплена.
Третий том, носящий название «Теплый
вечер», посвящен старости—лучшей, по мне
нию Кленовского, поре. Немного жизни ос
талось, еще можно написать немного послед
них стихов, вечер тих и спокоен. В последние
годы жизни выходит и четвертый том, кото
рый так и называется — «Последнее».
Как и все русские поэты в эмиграции,
Кленовский остро ощущал тоску по Родине
и стремился выразить ее в своих стихах. Осо
бенно тяжелый период он переживал в 1947
году:
Мы здесь чужие. Нам ничто не любо, —
Деревья только, скалы, облака.
Мечтою он постоянно устремлялся к Рос
сии и особенно к Царскому Селу, с которым
было связано детство, юность, любимые име
на — Пушкин, Гумилев, Ахматова, «послед
ний из царскосельских лебедей» Анненский.
И тоска по Родине смешивалась с тяжелыми
мыслями о том, что там — царство мрака, а
Царское Село превращено в «казенных муз
умолкший городок».
...Твои поэты казнены
Презреньем, пулею или молчаньем.
В пятидесятые годы появляются более оп
тимистичные мотивы, со временем поэт при
ходит к осознанию того, что и в изгнании
можно чувствовать связь с потерянной Роди
ной.
Я служу тебе высоким словом,
На чужбине я служу — тебе.
Огромное место в творчестве Кленовского
занимает тема смерти. Смерть он осознает
именно так, как осознавали ее великие пред
шественники поэта — Пушкин, Лермонтов,
Гоголь, Лесков, Достоевский; то есть именно
так, как учит воспринимать неизбежную для
всякого человека кончину русская православ
ная Церковь — не как трагический конец, а
как светлый переход души из одного состоя
ния в другое. Только человек греховный бо
ится злой и страшной кончины. Утешение
смерти находит Кленовский и в том, что она
приносит, наконец, ту полноту знаний о мире
и космосе, которой так жаждет душа в тече
ние всей жизни.
Когда умрем, поймем мы, может быть,
Зачем так много горечи на свете.
Кленовский не согласен с утверждением
Шопенгауэра, что «как правило все истинно
добропорядочные люди обретают в конце
жизни смерть тихую и спокойную». В пред
ставлении Кленовского, смерть неизбежно
должна нести страдание, но после этих стра
даний для безгрешной души открывается чу
десный, блаженный свет знания:
Последний трепет бытия,
Мучительное содроганье —
И вот уже свободен я
От неуменья и незнанья.
Дмитрий Кленовский — очень своеобраз
ная фигура в мировой литературе. Человек,
бросивший писать стихи в юности и лишь в
пятидесятилетием возрасте вновь начавший
много работать в поэзии, тем самым пережив
ший второе рождение, он, несомненно, оста
вил заметный след в культуре своего времени.
Развиваясь по принципам акмеизма и антро
пософии, он ушел очень глубоко в осмысле
ние тайн бытия, смерти, человеческого и бо
жественного начал.
С немецкого
перевод AL Сегеня.
ДМИТРИЙ КЛЕНОВСКИЙ
И все, что мне цвело так дивно,
Так пело сердцу и уму,
Такой же повестью наивной,
Наверно, кажется Ему!
След жизни
Я не улавливаю знаков
Иных неведомых миров,
Мой путь с другими одинаков,
Я тоже им идти готов.
1945
Но принимая непреложность
Назначенного мне пути,
Я верю все-таки в возможность
До невозможного дойти.
Моя рука
Пусть ранит этот путь камнями,
Но я зато богат порой
Таинственными черепками,
В пыли подобранными мной.
Какой чудеснейшей амфоре
Из неизведанной страны,
Сплетаясь в редкостном узоре,
Принадлежать могли они?
Перебирая их несмело,
Твержу я в помыслах моих:
Как хороша должна быть в целом
Разрозненная тайна их!
1964
* * ♦
Прозрачным сном прекрасна ночь моя, _
Мне, пробудясь, листать не нужно сонник,
И круглым хлебцем радость бытия
Кладет мне утром Бог на подоконник.
Моя рука — день ото дня старей.
Ее удел с душою одинаков.
Немногое еще под силу ей:
Стакан наполнить, приласкать собаку,
Сиреневую ветвь ко мне нагнуть
(Ее сломать ей было б тоже трудно),
Да записать стихи, да изумрудной
Студеной влаги с лодки зачерпнуть.
И это все. Но в скудости такой,
Овеянной вечернею прохладой,
Есть вечности целительный покой,
Есть чистота... — лучшего не надо!
И хорошо, что силы больше нет
У встречной девушки украсть объятье,
Степному зайцу выстрелить вослед,
Солгать товарищу в рукопожатъе;
Что нетерпенье юности моей
Сменила мудрость осторожной дрожи...
Пусть ты слаба и с каждым днем слабей,
Моя рука, — ты мне такой дороже!
Вот на тебя смотрю я без стыда,
Без горечи... и радуюсь невольно,
Что ты уже не можешь сделать больно
Отныне никому и никогда.
1947
И посолив отрезанный ломоть
Дневной заботой, болью и тревогой,
Прияв опять мою земную плоть,
Я дальше мерю долгую дорогу.
Апостолы
И с каждым днем она понятней мне:
В ней поровну всего! И я доволен
Не только тем, что хлеб в моей суме,
Но также тем, что этот хлеб — присолен.
1949.
След жизни
Люблю читать на первом снеге
Скупые заячьи следы.
Смотри: здесь был он на ночлеге,
Тут уходил он от беды,
Там он сидел, прижавши уши,
Водя усами на ветру,
А здесь неторопливо кушал
С березки сладкую кору.
И на душе тепло и славно,
И я, не отрывая глаз,
Читаю этот своенравный,
Наивный заячий рассказ,
И думаю: быть может, Кто-то
Моих неизгладимых лет
С такой же милою заботой
В моей душе читает след
Они взволнованы. В глазах лучистых —
Неистребимой радости печаль.
Их речь порывиста, движенья быстры.
Им нужно столько сделать и сказать!
Они торопятся. Им жизни мало,
И мир им мал. По россыпям морей,
По караванным тропам, перевалам —
Они спешат. О только бы скорей!
Дойти! Сказать! Поведать всей вселенной,
Всему, что просит, ищет и зовет,
Живую повесть истины нетленной,
Предвозвестить Благоприятный Год!
Они — свидетели. Они видали.
Пред взором их в те дивные года
Калеки шли и мертвецы вставали,
Сиял Фавор, вином цвела вода.
И где-нибудь под деревянной ложкой
В простой суме, между истлевших швов,
Еще, быть может, залежалась крошка
Когда-то Им надломленных хлебов.
И потому их слово непреложно,
И углем жжет их вдохновенный взгляд,
И даже невозможное возможно,
Когда они об этом говорят.
Они не лгут! И наше утешенье,
Глоток тепла среди житейских стуж, —
Поверить в их высокое волненье,
В свидетельство их потрясенных душ.
И их рукой отпущенное слово,
Через века свой прелагая путь,
Летит, поет, всегда свежо и ново,
И белой птицей падает на грудь.
1948
Всевышнему
Свет горит во мне и надо мною —
Мрака нет и нету пустоты!
Звездным небом и моей душою
Ты твердишь, что существуешь Ты!
Как слепой ребенок, от рожденья
Материнского не знав лица,
Все-таки запомнил шепот, пенье,
Бережной руки прикосновенье,
Теплоту и нежность без конца, —
Так и я Тебя, не видя, знаю;
Разуму земному вопреки,
Я Твое дыханье ощущаю,
Песню слышу, шепот понимаю,
Чувствую тепло Твоей руки.
Милостив ко мне Ты бесконечно:
Ты тропинку мне даешь в лесу,
В море — ветер, в небе — пояс млечный,
В поле — зреющую полосу.
Ты прекраснейшую из Любовей
В сердце мне, как радугу, зажег,
Мир огромный показал мне внове,
Песенное дал биенье крови
И не раз простил и уберег.
Как же я Твое не вспомню имя,
И Тобой, щедротами Твоими, —
Только ими! — я еще живу.
Если нужно, стань ко мне жестоким:
Труд развей и жизнь мою сожги.
Лишь одно: на все земные сроки,
Безымянными, вот эти строки
Во Свою же славу сбереги!
1945
Ангелы
Бойся падших ангелов! В толпе
Ангелов — не все к нам благосклонны.
Есть такие, что, как червь в крупе,
Роются в душе твоей смущенной.
Точат потаенные пути
В чистые, заветные глубины,
Чтобы, в пыль их зерна превратив,
Липкую оставить паутину.
Падший ангел — он тебя бедней,
Потому и кормится тобою.
Словно к горлу, к совести твоей
Присосется жадною губою.
Иль твою откормит щедро страсть,
Все, чем сердце суетно и глухо,
Чтоб потом полакомиться всласть
Свежею убоиною духа.
Он тебе является, паря
В силе, славе и великолепье,
Только горе! если за наряд
С плеч его отдашь свои отрепья.
Настоящий ангел твой незрим,
Подойдет — листа не заколышет,
Будто ты и не встречался с ним!
Будто вовсе он тебя не слышит!
Он тебя не балует ничем,
Строг к тебе, суров порою даже.
Лишь когда отчаешься совсем —
Незаметно путь тебе укажет.
И когда (в лазурь из темноты!)
Он тебе откроет двери рая —
Вскрикнешь ты в смятенье: «Это ты!
Я тебя давно и странно знаю!
Ты скрывался с моего пути,
Ты молчал, когда я звал на помощь!
Думалось: ну где же мне дойти,
Жалкому и нищему такому!
А теперь передо мной расцвел
Этот край, безоблачен и светел!
И что ты меня сюда привел,
Веришь ли, я даже не заметил!»
1948
ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА
d3
СЕРГЕЙ КУРГИНЯН
КАПКАН ДЛЯ РОССИИ,
или
ИГРА В ДВЕ РУКИ
Вступление
не стал бы продолжать дискуссию с А.
Прохановым. Если бы не одно обстоя
тельство, значение которого со временем
возрастает. Обстоятельство это - блистатель
ный провал оппозиции на VII съезде народ
ных депутатов России. Обстоятельство это беспрерывная свара внутри оппозиционных
структур, фронтов и соборов. Обстоятельст
во это - угрюмое разочарование населения во
всех политических структурах и силах, будь
то левые, правые или умеренные. Все это в
совокупности означает конец определенного
этапа в политическом движении, сегодня
именующем себя оппозицией. Публикации
«Если хотим жить» и «Если хотим победить»,
вышедшие в газете «День» в первом ее ново
годнем номере, подводят черту под целой
эпохой оппозиционного движения. И в силу
этого требуют продолжения. Если мы хотим
жить и победить, мы должны признать исчер
панность старой оппозиционной политиче
ской практики и провести перегруппировку
сил. Раскол чудовищен, если речь идет о
живом, набирающем силу движении. Но он
животворен, если речь идет о движении за
гнивающем, переживающем глубочайший
кризис. Кадрово-идеологическая чистка,
или, как говорят китайцы - «джун-фын»,
может быть прихотью взбалмошного тирана,
но может быть и выстраданным сознанием
необходимости очистить рану от гноя, пред
отвратить гангрену и смерть.
Но если мы переходим к новому этапу,
хотим прорваться в него, хотим прервать
череду неудач и конфузов, то мы должны
прежде всего понять, чем вызваны неудачи,
в чем их причина.
Причина эта для меня достаточно очевид
на. У оппозиционного движения нет штаба,
нет дисциплины, нет сосредоточенной по
литической воли. А без этого не может быть
и никаких политических результатов. И не
надо сваливать на неподготовленность масс.
Массы дали оппозиции шанс уже 7 ноября
1991 года. Они приходили по ее зову всю зиму
и весну 1992 года, когда оппозиция фактиче
ски господствовала на улицах столицы. Но
если этим массам все-время обещать ради
кальное политическое действие, а вместо
этого устраивать лекции по политэкономии
социализма, вечера стихов, панихиды по уби
енной России, то проку не будет. Но ведь
именно это мы и наблюдали в течение по
следнего года.
Я не хочу сгущать краски. Кое-что в этот
момент было естественно. Например, поли
Я
тическая пестрота оппозиции, идеологиче
ская эклектика, союз непримиримых врагов.
Широкий фронт в период своего становле
ния, своего детства не может избежать сум
бурности, противоречивости, столкновения
непримиримых позиций. Но зрелость пред
полагает снятие этой непримиримости, ее
преодоление и создание новой политической
целостности за счет идеологического синтеза.
На это работали десятки людей, и в какой-то
момент их совместные усилия привели к
тому, что нормальная идеология государст
венности, именно не кабинетная, а рожден
ная на улицах и площадях и оформленная,
осмысленная патриотической интеллиген
цией (в чем, кстати, и состоит ее професси
ональная обязанность по отношению к рево
люционной массе), была, что называется, на
подходе. Возникнув, она должна была обес
печить переход оппозиции в новое качество,
и ее победу, но этому помешали. И результат,
что называется, налицо. Моя реакция на фа
шистский соблазн в оппозиционной прессе
(ничего общего не имеющий с академиче
ским исследованием, а являющий собой уп
рощенную апологетику отдельных, отнюдь
не лучших, сочинений европейских новых
правых, в совокупности с откровенной про
пагандой опять же далеко не лучшей, мягко
говоря, части наследия третьего рейха) - это
реакция на прерванный процесс становления
национального самосознания. И подмену
этого процесса кабинетными изысканиями.
Ч асть 1. Л еность мысли
Я не стану преувеличивать роль злой воли,
которая стоит за подобным прерыванием
нормального идеологического процесса. По
тому что никакая злая воля никого совратить
не может в том случае, если внутри полити
ческого движения нет слабых, легко уязви
мых мест. Но эти места есть. Не избавившись
от этих слабостей, нельзя бороться со злой
волей, да и вообще нормально развиваться и
жить, даже при условии, если эта злая воля
исчезнет. Главной слабой точкой, ахиллесо
вой пятой оппозиционного движения, весьма
традиционной для России и ее национально
мыслящих сил, является леность политиче
ской мысли.
Сразу же оговорюсь, что эта констатация
не имеет ничего общего с рассуждениями о
том, будто русский народ ленив. Нет более
трудолюбивого народа, своим подвижниче
ским трудом уже неоднократно в истории
опрокидывавшего замыслы своих недругов.
И Великая Отечественная война выиграна,
как и индустриализация, как и петровские
преобразования, героическим трудом народа.
Этим трудом создано все, что теперь распро
дается по дешевке, оптом и в розницу, под
аккомпанемент разговоров о русской лени.
Русские создали величайшую в мире культу
ру, они проявили и проявляют подлинную
гениальность в вопросах научно-техническо
го творчества. Это един из самых националь
но-открытых народов мира. И все эти сен
тенции о русском фашизме - гроша ломаного
бы не стоили, если бы... если бы не леность
именно политической мысли. Если бы не
особая, «детская» доверчивость нашего наро
да, способного бессознательно для себя быть
втянутым в совершенно чуждые ему идеоло
гические игры.
Уязвимое место национального сознания это политика. Здесь русский человек часто и
легко проигрывает. И мы должны признать
эту слабость, если хотим от нее избавиться.
Нет, не русский народ я обвиняю в лености,
а так называемую патриотическую интелли
генцию, которая по крупному счету ничем не
отличается от своего демократического со
брата. Я еще раз говорю - по крупному счету,
потому что в нравственном отношении я не
могу и не хочу здесь ставить знака тождества.
Но политическое верхоглядство, страсть к
заимствованию, неумное и мелкое честолю
бие лидеров, приводящее к Политической
грызне между ними, обусловленная леностью
мысли тяга к упрощенным решениям, не
соответствующим масштабу проблем, неве
рие в кропотливый, каждодневный полити
ческий труд и вытекающая отсюда организа
ционная бесплодность; отсутствие воли к
самостоянию, к самостоятельной творческой
активности в сфере идеологии - все это у них
общее. И как ни горько, но я должен при
знать, что в большей ч§сти своей патриоти
ческая интеллигенция еще менее способна к
творческой активности в идеологии и энер
гичному действованию в реальной политике,
чем ее демократический противник. Страна
переживает катастрофу беспрецедентную, и
национальное сопротивление, силы нацио
нального возрождения должны предпринять
действительно сверхчеловеческие усилия,
чтобы не дать нации исчезнуть. Что же мы
цмеем вместо этого?
Первое. В коммунистическом лагере мы
имеем упорное и ничем рационально не объ
яснимое цепляние за марксистско-ленин
скую догматику. Я не намерен топтать марк
сизм -ленинизм и утверждать, что это
сатанинская религия и разновидность фа
шизма. Но это безусловно устаревшая докт
рина, продемонстрировавшая свою недоста
точность для обеспечения нормального
развития России.
Добавим к этому очевидную иномирность,
иноцивилизационность той доктрины, кото
рую называют марксизмом-ленинизмом (это
словосочетание, как известно, принадлежит
Троцкому). Да, марксизм описывает очень
многое в западной цивилизации. Но когда
это самоописание Запада начинает претендо
вать на всеобщность, универсальность - то
это еще и концептуальный империализм,
столь же опасный, как и доктрина «нового
мирового порядка», и столь же антирусский
по своей сути. Что касается Ленина, то здесь
речь вдет вообще о политической теории,
которая не может и не должна претендовать
на вневременной, абсолютный, непреходя
щий характер. Казалось бы, я говорю об
очевидных вещах, но на чем базируется тоща
такое цепляние за догмы, такое нежелание
коммунистов, восстанавливающих сегодня
компартию России, сделать хоть какие-то
коррективы в идеологии, придав ей совре
менный и национальный характер?
Казалось бы, можно сделать выводы хотя
бы из трагедии «катастройки». В самом деле,
огромная держава с колоссальными возмож
ностями и невероятным военным потенциа
лом, с достаточно культурным населением,
имеющая на своем счету величайшие истори
ческие свершения, огромные победы и до
стижения, рухнула в результате удара по ее
идеологическому стержню. Мы проиграли не
в экономике и не в гонке вооружений. Мы
проиграли в идеологии и проиграли, будучи
вооруженными именно этой доктриной и ее
основными идеями, совершенно не органич
ными для России и в принципе тупиковыми
с точки зрения исторической перспективы.
Эти идеи:
- экономический детерминизм (бытие оп
ределяет сознание), называвший себя исто
рическим материализмом,
- самоотчуждение от высших смыслов, це
лей и ценностей, называвшее себя диалекти
ческим материализмом,
- теория права наций на самоопределение,
обернувшаяся разрушительной для государ
ства концепцией национально-территори
ального устройства страны,
- концепция универсализма, отрицающая
право России на свой путь и презрительно
именующая все прочие пути исторического
движения азиатчиной, азиатским способом
производства и прочее,
- и, наконец, идея мирового господства в
форме до конца не изжитой идеи «мировой
революции». Все в мировом масштабе, все
для «мирового социалистического лагеря» пусть это в последние десятилетия и заменя
лось все чаще «уравновешиванием», «геопо
литическим балансом » и «взаимным
сдерживанием».
Я даже не говорю здесь об идее классовой
борьбы, которую больше всего пинают де
мократы, поскольку в том обществе, какое
они строят - такая идея станет безальтерна
тивной. Но это плод их уникального рефор
маторства. Мы наконец-то воплотили у себя
ту концепцию буржуазного общества, кото
рую сами же создали и которая к нормально
му бытию буржуазного мира особого отноше
ния не имеет. Описывая капитализм как
империю зла, мы, наконец, признав его не
отвратимость, начали его строить именно как
империю зла, и в этом смысле наши демок
раты, реформирующие сегодня страну, мар
ксисты-ленинцы худшего толка.
Пересмотр марксистско-ленинских догм,
отказ от них в программе новой компартии это насущная необходимость. Это вытекает
из задач обеспечения здесь и сейчас всеобще
го национального и конфессионального ми
ра, из сегодняшних мировоззренческих реа
лий,
из
м еж дународной
и_
внутриполитической ситуации. Это не воп
рос вкуса! И не вопрос чьих-то амбиций!
Спрашиваю еще и еще раз: почему новая
партия, воссоздаваемая на обломках КПСС,
вновь провозглашает свою верность идеям
Маркса и Ленина? Что думают об этом наци
онально мыслящие лидеры коммунистов?
Как относится к этому коммунистическая
молодежь? Это вопросы, которые по непо
нятным мне причинам даже не поднимаются
ни коммунистической, ни патриотической
прессой. Политические последствия этой
фигуры умолчания мы наблюдаем ежене
дельно на заседаниях право-левых альянсов,
объединенных оппозиций, фронтов и собо
ров. Неумение верно ставить идеологические
вопросы раскалывает движение на уровне
политических масс, а этот раскол неизмери
мо опаснее размежевания лидеров на внят
ных идеологических основаниях. Ибо раскол
снизу доверху (а он назревает!) действительно
чреват гражданской войной.
Леность мысли, отсутствие прагматиче
ской устремленности к действительному взя
тию власти и идеологическая недееспособ
ность - вот причины того, что нынешние
коммунистические лидеры опять цепляются
за старое. Поступая так, они совершают по
литическое самоубийство и влекут в тупик те
государственные, патриотически ориентиро
ванные силы, которые пойдут на поводу их
замшелого 6ecnqpcneicmBHoro догматизма.
Да, догматизма, причем догматизма в лучших
традициях предшествующего периода, ком
пенсирующего свою убогость маранием всех,
кто действительно болеет за будущее того
современного, национально (а не нацио
нал-!) коммунистического движения в Рос
сии, вне которого нормальный политический
синтез в стране невозможен, а значит ни
мира, ни стабильности быть не может. Я был
одним из первых, кто выступил против демо
низации здоровых патриотически ориенти
рованных государственных сил в коммуни
стическом движении России, против их
«расчеловечивания» так называемыми «де
мократами», против позорной клички «крас
но-коричневые» . Но сейчас скажу, что при
нятие старой и политически тупиковой
концепции, основанной на марксистско-ле
нинской ортодоксии, погубит воссоздавае
мую российскую компартию, превратит ее в
одну из сил разрушения страны, блокируя
возможность серьезного, гибкого и прочного
политического согласия для обеспечения
политической стабильности в обществе. И,
повторяю, это обусловлено отсутствием твор
ческого потенциала и подменой реальной
политики всеми худшими рефлексами пред
шествующего периода: интриганством, мест
ничеством, боярским олигархизмом, попули
стской и стер и ко й . Д а, популистской
истерикой, ибо обещания восстановить Союз
ССР, даваемые коммунистическими идеоло
гами, столь же реальны, как и обещания
Ельцина построить в России Америку за 2
года. Это того же розлива демагогия, тот же
тип безответственности.
Суля призрачный на сегодня Союз, ком
мунистические идеологи увиливают от реаль
ной работы по строительству Российского
государства, работы тяжелой, требующей
конкретных политических навыков и при
емов, конкретных знаний в десятках полити
ческих областей, не умещающихся в прокру
стово ложе марксистско-ленинской догмы.
Ни по одному практическому вопросу нет, и
в этих условиях не может быть, сколь-нибудь
современных политических ответов у людей,
занятых «ловлей журавля в небе».
Нет ответа ни на вопрос о Крыме, ни на
вопрос о поволжских немцах, ни на вопрос о
русском Казахстане, ни на вопрос о Донбас
се, ни на вопрос о политике на Кавказе. В
результате упущены и продолжают разви
ваться (хорошо, если не без помощи комму
нистических идеологов!) сепаратистские
процессы в Сибири и на Дальнем Востоке, в
Поволжье и на Урале. А обратите внимание
на этот вакуум в сфере самых больных отве
тов на самые больные проблемы построения
государства Российского и вам заявят, что все
решается очень просто - надо только восста
новить Союз. Но объясните нам, как его
восстановить? За счет чего? За счет дальней
шего понижения российской государствен
ности? За счет потери целостности даже ядра
российских территорий? За счет дальнейшего
развала России? Нет уж, простите, такой
Союз нам не нужен. Пусть к воссозданию
великой России, настоящего правопреемни
ка СССР, лежит через укрепление Россий
ской Федерации как ядра российских терри
торий. Удастся нам сохранить это ядро,
удастся укрепить властные структуры и со
здать нормальную вертикаль - будет восста
новлена и Большая Россия, но на других
основаниях, гораздо более здравых и устой
чивых, нежели те, которые вытекают из су
веренитета наций, составляющего суть ле
н и н ской
нац иональной
политики,
ошибочность которой не определена ни в
одном из документов коммунистов.
Укрепив Российскую Федерацию и создав
пале притяжения для русских территорий в
пределах так называемых союзных респуб
лик, мы в течение двух-трех лет сможем
вернуть себе на началах жесткой федерации,
а то и унитарного ядра, 6/7 бывшей террито
рии. И это будет такое возвращение, при
котором потерянные 8 лет окажутся потерян
ными не зря, мы действительно получим
новое качество. Что касается оставшейся 1/7,
то мы будем решать (!), на каких условиях,
что и куда будет входить, а не кричать, как
зазывалы, кому ни попадя: «Ой, пожалуйста,
только войдите к нам, на любых основаниях».
Унитарное ядро в федеративной оболочке и
сложные приставки (так называемые «окра
ины», регионы-спутники и прочее ) - вот
модель великой России, которую мйГобязаны
восстановить еще в XX столетии.
Так не зовите демагогически к немедлен
ному восстановлению прежнего - будто он не
порушен! - Союза и не раздражайте усталое
общество марксистско-ленинской догмати
кой, а стройте новую Россию и созидайте
новую преемственную государственную иде
ологию. Покажите нам хоть одно ваше внят
ное исследование, хоть одну национальную,
изнутри нации взятую, а не списанную в
классической манере застойных лет, концеп
цию развития коммунистической идеологии,
- и если она есть, если она оригинальна и в
силу этого национальна, если она государст
венна и ориентирована на строительство са
мобытной государственности, то я с востор
гом приму ее и встану под знамена этой
идеологии, и буду работать над ее воплоще-
нием в жизнь. Но, увы, такой идеологии вы
пока не создали, а государственность продол
жает оставаться слабым местом нашего ком- движения. Я являюсь членом КПСС, по
скольку эта о рган и зац и я незаконно
распущена с целью облегчить незаконный
роспуск СССР. Но я говорю здесь о незакон
ном роспуске СССР не для того, чтобы тре
бовать его воссоздания на прежних или же
еще намного более худших для России осно
ваниях, а для того, чтобы вернул» процесс в
исходную точку и грамотно поставил» вопрос
о правопреемстве. Я заявляю всем партий
ным бонзам , незаконно разруш ивш им
СССР, что вопрос о правопреемстве остается
открытым, но что решаться этот вопрос будет
уже с учетом новых страшных реалий.
И, наконец, не лишним будет напомнил»,
что наша цель иметь помимо издержек, те
перь уже неизбежных, и какие-то приобрете
ния по части государственного строительст
ва, а не еще большие издержки, связанные с
воссозданием рыхлого, вялого псевдогосударственного образования по горбачевской
схеме.
И тут я подхожу к самому главному. В
своей интеллектуальной ограниченности, в
своей идеологической зашоренности орто
доксальные силы коммунистического толка
становятся игрушками в руках тех самых за
падных управителей, от которых они так от
крещиваются и чуть ли не агентом влияния
которых они, по-видимому, считают автора
этих строк. Это они - агенты, причем агенты
худшего типа, даровые инструменты чужой
политики, лишенные субьекгносш, способности
к внятному целеполаганию и в силу этого эле
ментарно превращаемые в марионеток
Леность мысли, несостоятельность в сфере
идеологии, приверженность к старым поли
тическим методам, копирование, заимство
вание и в силу этого заданностъ, мертвая
схема, отработанный трафарет - вот враги
всего патриотического движения. И если в
предшествующей статье я говорил о патриот
тах, то здесь - я обращаюсь ко всем, к «пра
вым» и к «левым», к «белым» и к «красным».
Если мы не одолеем этих врагов (я не о людях
говорю, а о качествах), то мы погубим Рос
сию, ибо станем орудиями чужих, ей враж
дебных, сил. Толку ли, если даже и вопреки
своей воле?!
Часть П. «День» и доктрина Яковлева
Касаясь заговора зловещих прозападных
сил по отношению к русскому патриотиче
скому движению, А. А. Проханов пишет.
«Это шусная доктрина, рожденная в лабора
тории А. Яковлева... должна связать в созна
нии общества трагедию минувшей войны,
истребившей цвет нации, и сегодняшнюю
русскую патриотку. Ибо фашизм для рус
ского человека непреодолимо кровавая кате
гория, отрицаемая на бессознательном уров
н е.
В
этом
гениальность
парапсихологической находки Яковлева. В
этом мерзость идеологического удара демок
ратов. Мы живем с топором в груди, всеми
силами стараясь выдавить из себя это лез
вие».
Полностью солидаризируясь с мыслью
Проханова и его оценкой фашизма, даваемой
им в этом месте этой его статьи ("Непреодо
лимая кровавая категория, отрицаемая на
бессознательном уровне”), я хочу знать кон
кретно, желательно с минимумом патетики,
что противопоставляет патриотическое дви
жение доктрине Яковлева или как именно, за
счет чего, с помощью каких политических
методов и приемов профессиональные идео
логи патриотического движения собираются
оспользуюсь метафорическим языком А.
роханова) «выдавливать лезвие топора», за
саженного им в грудь их коварными оппо
нентами. Я хочу получил» ответ на уровне
технологий или, как любят говорить авторы
«Дня», «тензорных уравнений», а не на уров
не ничего не значащих слов или отождеств
ления критики с подрывом движения (кто
нас критикует, тот против нас, все, кто нас
критикует - равны между собой и прочее).
Итак, о технологиях борьбы с действигель' но имеющей место быть попыткой многочис
ленных западных структур и сил, в том числе
и окружения А. Н. Яковлева, отождествить
все национальные русские движения с фа
шизмом. Тут открывается несколько вариан
тов.
Вариант первый, или модель А. Баркашо
ва, одного из лидеров «Русского Собора».
Принять обвинение в фашизме и отмыть
фашизм, тем самым стать его носителем со
знаком плюс. Это внутренне логичная мо
дель, и, давая интервью газете «Россия», А.
Баркашов называет Гитлера великим челове
ком и даже оправдывает его презрение к
славянам ("этой расе ублюдков1*) тем, что
принявшая коммунизм Россия заслуживает
такой характеристики.
Что ж, это уже политическая позиция,
политическое самоопределение. Я по этому
поводу не впадаю в транс. Я фиксирую это
самоопределение и требую от других полити
ческих лидеров политической оценки этого
политического шага, а значит, ответного са
моопределения и - самоопределяюсь сам.
Мне такая позиция Баркашова решительно
чужда.
А Проханов? А Зюганов? А Стерлигов? А
ФНС? А весь Русский Собор? Они как к
этому относятся? В чем их политическая по
зиция? Какую оценку они дают этому факту?
Вместо этого я слышу «лирико-эпическую
сагу» о Яковлеве. Но причем тут Яковлев?
Кто, кому и куда ныне-то засаживает топор?
Я не ханжа, и мне достаточно было бы
безразлично, кто кого там любит, если бы
речь шла не о деле национально-государст
венного строительства. Люби ты Хаусхофера
сколько хочешь и объясняйся в этой любви,
люби ты Салазара или Франко, и никому до
этого дела нет, и учись вообще чему хочешь
и у кого хочешь - это твое право. Но цель-то
какова? Цель-то в чем? Если цель - осущест
вление национально-государственного стро
ительства, то осуществить его можно, лишь
соединив цепь времен, опираясь на весь по
тенциал российской истории и прежде всего
на Вторую мировую войну и победу России
в ней. Это событие непреходящее, абсолют
ной ценности. Это фундамент национальногосударственного строительства. Это послед
няя надежда страны на то, что она сумеет
все-таки встать с колен, последний по време
ни залог ее непобедимости, и бить по этой
основе, опоре, фундаменту, исповедуясь в
любви к Гитлеру, - это что значит, господа
Й
патриоты? Ведь это значит, что мы не спасли
мир от фашистской чумы, а зря пролили море
крови, воюя вовсе не с тем, с кем надо.
Что это по отношению к подвигу народа?
Что это с точки зрения концентрации воли
народа? Что это с точки зрения признания
великой исторической роли России, которая
за два тысячелетия своей истории несколько
раз поднималась до таких высот, до каких
поднялась она в те великие страшные годы?
До высот, и не снившихся иным почтенным
странам...
Совершив такой кульбит, как собирается
«русский патриот» Баркашов связать време
на, объединял» поколения? Что он будет про
тивопоставлять умалению роли России,
проводимому последовательным русофобом
А. Н. Яковлевым? При таком-то отношении
к советскому периоду российской истории?!
И чем такое отношение отличается от отно
шения, сформулированного в романе «Ледо
кол», написанном нашим бежавшим из Рос
сии ГРУшником, спецназовцем по фамилии
Суворов. Этот «Ледокол» рекламируется
«Московскими новостями»! А что, хотелось
бы знать, думает спецназ о Суворове? Или
появились уже и для всех наших разведчиков
некие обстоятельства, при которых измена,
сдача врагу могут быть оправданы? ("Комму
няги!.. Не с тем воюют!") Не хочу, не моту в
это поверить. Ибо воинский долг, воинская
честь - выше лиц и идеологии. Воин не
предает! Воин служит отечеству. Но тогда как
объяснить тождество позиции Суворова с по
зицией Баркашова (профессионального же
военного, тоже спецназовца, но вроде пока
не перебежчика) по части изъявления любви
к Гитлеру? Как увязать с этим заявлением
стремление Баркашова быть национальным
идеологом и строить новую Россию? Разве не
понятно, что с таким «багажом» Россию стро
ить нельзя? Но вот вторая модель - модель
Дугина.
Не успели мы опомниться после маркси
стской догмы, делившей мир на красное и
черное, и либеральной, делившей мир на
красно-коричневое и белое, как нам препод
носят третью, ничуть не менее, даже, может
быть, более схоластическую модель - атлантизм-континентализм. России в этом модели
нет. Куда там до таких мелочей! И многое,
увы, Александр Андреевич перекладывает в
своей статье «Если хотим победить» с чужой
больной головы на здоровую. Ведь это не я это Дугин дал очередную догму, это он под
менил живой процесс абстракцией и схола
стикой, это от него пошла попытка привне
сения новозаемной идеологии в массы, очень
марксистско-ленинская попытка в плане ме
тодологии. Ведь опять очередная догма не
обсуждается. Опять игнорируются груды
фактов, которые в нее не укладываются.
Опять живой исторический процесс впихи
вается в прокрустово ложе немецких умозри
тельных схематизмов. Что-то, возможно, эти
схематизмы и ухватывают, как любые схематизмы. Но самое-то существенное остается за
кадром. И эта «закадровое» - не более не
менее как живой исторический опыт тысяче
летий. Спору нет, есть много - в теории причин для союза Германии и России. Но
уже тысячу лет этого союза нет! Почему?
Только козни злых сил? Полноте, так не
объясняют историю. Спору нет, мусульман
ский фактор важно учесть. И , наблюдая те
чение закавказских конфликтов, я одним из
первых предостерегал Россию от опрометчи
вых шагов, в результате которых она может
поднять на себя весь исламский мир. Это
категорически неприемлемо, особенно при
сегодняшнем раскладе сил. И я продолжаю
настаивать на этом. Вообще есть много воп
росов, таких, которые не укладываются в
элементарные схематизмы. Не может живая
политика строиться на слишком далеких от
жизни абстракциях. Фундаментализм - это
«континент», а значит это союзник? Но самая
фундаменталистская страна исламского мира
- это Саудовская Аравия, являющаяся глав
ной опорой США в регионе после Израиля,
и как прикажете это совместить? Идем даль
ше. Начинаются реальные конфликты в
Средней Азии. Есть очевидно прорусские
силы и есть силы очевидно антирусские. Ну
уж здесь-то «День» должен высказаться на все
сто процентов. Он и высказался устами Гей
дара Джемаля. Высказался с откровенно ан
тирусских позиций, согласно которым Рос
сия должна поддержать своих врагов, потому
что они фундаменталисты, а значит, континенталиста, и наказать своих друзей, потому
что они противники фундаментализма, а зна
чит, по-видимому, атлантисты. А что и как
крутят в регионе саудовцы с благословения
США, - это за кадром. Исмаэлиты... Это
сложная тема со своими «за» и «против», но
если уж так вы за нее агитируете, то хоть
расскажите честно историю этого движения,
скажите, где сейчас находятся его центры,
как оно взаимоотносигся с Лондоном (опло
том атлантизма) и так далее, и тому подобное.
Опять ловушки для дураков. Опять чьи-то
чужие цели и интересы плюс расчет на без
грамотность населения, наследство комму
нистической ортодоксии и жажду утопий. И
плюс еще - авторитет Запада. Да, это реша
ющий фактор у Дугина, вольно, весьма
приукрашенно излагающего труды западных
теоретиков и делающего на этом свой идео
логический бизнес. Где своя мысль, где про
никновение в поле собственно русских тра
диций, стремление понять таинственное
поле русского эхрегора, или, как говорят
православные люди, Небесной России? Нет
этого и в помине, и это даже обосновывается
тем, что дух - на Востоке, а Россия - это всего
лишь душа, то есть начало, подчиненное ду
ху. А отсюда один лишь шаг до Гейдара
Джемаля, говорящего о том, что спасение
России в принятии ислама. Опять заимство
вание, опять леность мысли, опять чужие
доктрины. Запад или Восток - только бы не
Россия! Россия - выразитель континента.
Третий рейх - тоже выразитель континента.
Империя Чиншз-хана тоже выразитель кон
тинента. И прежде всего - континент!
Что это означает? А то, что в определенных
условиях для Дугина лучше континент без
России, чем Россия без континента. И в
очередной раз Россию будут приносить в
жертву утопии, интернационалу, теперь уж
не красному, а черному, не верите - почитай
те «Гиперборею», издаваемую в Москве Ган
сом Зиверсом, и поинтересуйтесь у Дугина,
каково его отношение к этому журналу. Глав
ный редактор Ганс Зиверс, ну что бы такое
яркое процитировать и покороче и чтобы
прямо в самую сердцевину? Пожалуй, стихи
некоего Касаткина:
«Наш черный орден сохранен
И разрушенью неподвластен
Он ночь за ночью, день за днем
Шлифует зубы волчьей пасти...*
Дальше можно бесконечно цитировать:
«...Мы отстояли наш Берлин от полчищ ин
тернационала», «...мистический Берлин суть алхимической тинктуры» и так далее.
Осуществляя заимствование, что именно за
имствует Дугин? Самую сердцевину именно
германского национализма, оккультно-мис
тическое ядро, наследство тевтонских рыца
рей, битых еще Александром Невским, - ан
тирусское дело. Значит, опять, как и у
Ракитова, главы аналитической службы Ель
цина, в статье его о модернизации России
путем пропускания ее через катастрофу, речь
идет не о нашем «ядре», а о чужом. Не о
наших, а о чужих социокультурных кодах. Но
чьи коды - тот и хозяин. Таким образом, речь
идет об очередной антирусской идеологиче
ской агрессии Запада, особенно опасной тем,
что она облекает себя в патриотические ризы,
маски, и эти маски срывать надо немедленно,
пока не поздно.
Я написал об этом. А что отвечает А. А.
Проханов? Цитирую:
«2? журнале «Элементы* ...исследуются фе
номены СС и «Аненербе*, приводятся мысли
Эволы, портреты некоторых деятелей треть
его рейха не в той клишированной уныло про
пагандистскойманере, от которой у советских
людей за четыре десятилетия оскомина, а в
новой для нас академической форме, давно уже
принятой в Европе и мире, где на всех книжных
полках лежат «Майн кампф*, монографии о
Гитлере с его портретом, и эти издания не
рассматриваются как рецидивы фашизма, а
лишь как энциклопедические свидетельства
крупнейших событий истекающего XX века*.
Боюсь, Александр Андреевич невнимательно
прочитывает то, что излагается в изданиях,
членом редколлегии которых он является.
Если надпись под портретом Генриха Гимм
лера: «Генрих Гиммлер, глава СС. Парадок
сально, но именно в этой организации при
Гитлере царила наибольшая интеллектуаль
ная свобода и плюрализм» - можно считать
академической, то я умолкаю. Если «органи
зацию Ваффен-СС... и особенно научный
сектор этой организации «Аненербе», «На
следие Предков», названы в журнале «Эле
менты»... «интеллектуальным оазисом» - и
это предлагается нам считать беспристрастно
«академической, энциклопедической (!) фор
мой» исследования, то я умолкаю вдвойне.
Ибо в том же, новогоднем, номере «Дня», на
соседней со статьей А. Проханова странице я
писал об «изощренных садистских экспери
ментах», которые «ставили аненербисты,
элита СС, над советскими военнопленными»
в этом «интеллектуальном оазисе» третьего
рейха... Добавлю лишь, что когда этими фак
тами, широко известными мировой обще
ственности, циничнейшим образом пренеб
рег Д. Гранин, восславивший в своем романе
«Зубр» аненербистский «институт Буха» и его
«светоча» - перебежчика Тимофеева-Ресов
ского, все патриотические русские издания
(«Наш современник», «Москва», «Молодая
гвардия», «Литературная Россия») гневно вы
ступили против подобного кощунства. По
мнятся даже имена писателей-публицистов,
вступившихся за истину, - В. Бондаренко, А.
Казинцев, Д. Ильин, Т. Глушкова и многие,
многае другие. Что же, им теперь - каяться
в своей «академической» отсталости, поверив
вдруг «Элементам», что в эсэсовском «оази
се» разрабатывались совершенно безобидные
«ортодоксальные (!) консервативно-револю
ционные проекты»? Или же: что нельзя Д.
Гранину с приспешниками, то можно «постпересгроечному» интеллектуалу А. Дугину,
прививающему нам, после «уныло пропаган
дистской манеры, от которой у советских
людей... оскомина», - прививающего нам те
перь «цивилизованный», высоколобый ака
демизм?
Если так, то давайте будем сегодня уж до
конца последовательными и чохом признаем,
что и «Черный Орден» (Черный Интернаци
онал), и ВАКЛ (Всемирная антикоммунисти
ческая лига), и, например, «Серые волки»
(Бос-гурд - международная террористическая
организация тюркских неофашистов), «шли
фующие зубы» на территории Азербайджана,
и ОДЕССА (Всемирный союз эсэсовцев, чтя
щий, кстати, «первого немца года» - госпо
дина Горбачева), и другие организации подо
бного типа, хоть бы и армянская АСАЛА,
исламские суфии или еврейский Бнай-Брит
- это всего лишь академические институты,
наподобие института философии или языко
знания...
Но возьмите все же, хоть бы забавы ради,
любую книгу по истории эсэсовского дви
жения - с 1945 года, - из числа тех, которые
лежат на полках тех самых европейских ма
газинов, которыми вы восторгаетесь, и про
читайте, что там написано о неофашизме, и
его центрах. И тогда ответьте, прямо глядя в
глаза: журнал «Элементы» - это не журнал
неофашистского «Третьего Пути»? Эго про
сто образовательное просветиздание, акаде
мическое по типу подачи информации? Я
жду возмущенных откликов Душна по пово
ду моих «гипербол» или «мнительности». По
поводу моих «провокационных» или болез
ненных «подозрений». Я обращаю внимание
на фигуру эсэсовца, держащего в руках зем
ной шар на 17-й странице первого номера
«Элементов». Я интересуюсь, кстати, читал
ли Проханов другие, недушнские, журналы
с тем же названием - «Элементы», - издавае
мые в других странах, на других языках. А
ведь Дугин, открывая свой журнал, прямо
рекламирует, на первой странице, те, «брат
ские» издания, давая фотографию с веером
их обложек. Смею заверить, что те издания
не скрывают своей неофашистской ориента
ции и не оставляют сомнений в том, что по
отношению к ним «Элементы» Душна - про
сто «дочерняя фирма». Нет, это вовсе не
самодеятельный новый журнальчик (на до
бротной финской бумаге), подобно множест
ву возникающих ныне «проб русской журна
листики». Речь вдет о целом международном
журнально-пропагандистском синдикате,
щупальца которого успешно достигли патри
отической Москвы, дав нам вместе с дупшскими «Элементами» и дупшским же журна
лом «Милый ангел» также и «Гиперборею»,
главный редактор которой (хоть дети за отцов
и «не отвечают»), по случайному факту рож
дения, - сын полковника СС, черного мис
тика, руководителя изуверски-экспериментального центра «Аненербе» Зиверса,
казненного по приговору Нюрнбергского
процесса.
Но вернемся к отечественным, к русским
«детям». Рекламируя в газете «День» дугинские «Элементы» (как и весьма специфиче
ские книги Дугина: «ЧИТАЙТЕ АЛЕКСАН
ДРА ДУГИНА!» - призывала газета, давая
перечень этих ццейно-экзотических книг),
знает ли редактор, знают ли члены редколле
гии этой яркой газеты, ну хотя бы русские
поэты, прозаики, входящие в редколлегию,
что означает (символизирует) само название
- «Элементы»? А ведь это элегантно-научное
слово восходит к сугубо тевтонской, орден
ской - впрочем, вплоть и до тамплиеров алхимической традиции, вряд ли плодотвор
ной для строительства российской государст
венности, вряд ли пригодной помочь в выбо
ре правильного пути для России! И заодно я
спрошу, как относятся эти известные поэты
и прозаики, да и политики, числящиеся в
редколлегии «Дня», к «элементскому» (или
«элементарному»?) тезису: «СССР - наслед
ник третьего рейха»? Считают ли они, люди
с высотам, видимо, образованием, что такой
тезис приличен в академически нейтральном
журнале?
Я-то предполагаю, что большинство лиц,
причастных к изданию нашей популярной
газеты «духовной оппозиции», а в особенно
сти натуры художественные (как и сам А.
Проханов), по своему простодушию, кругу
творческих интересов вовсе не сосредоточе
ны на эзотерической символике, и тем боль
шим бедствием будет, если - не приведи Бог!
- им, без вины виноватым, придется когданибудь всерьез отвечать за нечаянное сосед
ство с «консервативным революционером»
Дугиным. Отвечать уже не перед читателями,
не перед русским патриотическим движени
ем, а как раз перед злейшими врагами его,
наточившими исполнителям-дугиным тот
самый «топор», который Проханов близору
ко считает моим оружием.
У меня много вопросов. И даже такой
щепетильный (плод моего любопытства),
как: почему промолчал на всю дугинщину и
тириаргцину, например, широко эрудирован
ный И. Р. Шафаревич, вышедший из редкол
легии «Дня» в середине лета прошлого года
по совсем иным причинам, связанным, так
сказать, с «призраком коммунизма» на стра
ницах этой газеты, но оставшись почетным
автором ее? Почему промолчал он, читаю
щий зарубежную прессу и немало знающий
не только о хилиастических, но, наверное, и
прочих, орденских учениях?
Это дело, конечно, личное... Но, похоже,
выходит, что Дугин и его зарубежные сорат
ники - кошмар только и именно моих ночей?
Нет, сказать, что Дугин «кошмар моих но
чей», я не могу. Допускаю даже, что он
действительно влюблен в новопривозные
идеи, любит метафизической любовью кро
вавый свой идеал, искренне и полно предан
этим идеям. Ну и Бог бы с ним. Если бы не
одурачивание читателей гипнотическим воз
действием «красивых», а главное - загадоч
ных слов. Если бы не - хотя бы и косвенная
- ответственность непричастных лиц за чу
жую «мистическую» любовь. И, наконец, если бы не А. Н. Яковлев и его окружение...
Но тут я хочу прояснить свое отношение к
демократам, которое некоторые понимают
превратно, то попрекая меня в сотрудниче
ю*
стве с «оккупационным режимом», то ирони
зируя над моим отмежеванием от «демокра
тических сил».
Либерально-демократическая доктрина
провалилась. Час ее безоглядного торжества
естественно оказался и часом ее смерти. Иде
ологический вакуум нарастает. Преступление
Горбачева и Ельцина состоит, На мой взгляд,
не в первоначальном стремлении их демок
ратизировать наше общество, реформировать
хозяйственную жизнь страны и расширить
гражданские свободы, а в антиконституцион
ном - и тем самым уже антидемократическом
- разрушении государства, великой державы.
Преступление их состоит в спекулятивном
использовании демократических идеалов как
инструмента (уголовничъего «инвентаря»)
для разрушения, взлома всех основ социаль
ной, национальной жизни, государственно
сти и культуры, сферы материальной и сферы
духовной. Я готов обсуждать соотношение
национального и демократического в госу
дарственном строительстве. Соотношение, а
не заведомую приоритетность абстрактно-де
мократической системы ценностей. И я ка
тегорически отмежевываюсь от преступно
антирусской, прозападной, проамерикан
ской, произраильской и так далее политики
этих демократов, от их гуляш-коммунистической подкладки, от их волюнтаризма и дог
матизма, от их безразличия к судьбе России,
ее задачам и целям, от их откровенной^нтигосударсгвенности. И я, конечно же, отмежё
вываюсь от их фашизаторствау от их инс
пирирования фаш истских движ ений и
настроений, о чем я уже неоднократно пре
дупреждал на страницах газеты «День».
Технология Яковлева не так проста, как;
это выглядит у Проханова. Это не однотакт
ная схема: «СССР + либерализм = развалу =
США». Все гораздо сложнее. Я могу предста
вить себе двухтактную схему. Например:
«СССР + либерализм = развалу СССР +
фашизм = развалу России», «СССР + либе
рализм + фашизм = господство США». Я
могу представить и более сложные вещи:
«СССР + либерализм = фашизация России».
«Фашизация России + интервенция (в усло
виях исчерпанности России под игом бездар
ных фашистских режимов) = прямая дикта
тура США».
Я могу представить себе и более сложные
кибернетические модели.
Итак. Есть управляющий механизм - руко
водство государством США. Есть надгосудар
ственный механизм. Есть, далее, исполняю
щие устройства, например, ЦРУ и какие-то
другие структуры, отвечающие трансгосудар
ственному уровню. Есть, далее, конкретные
исполнители на местах, берущиеся разрушать
СССР, якобы во имя целей своих хозяев, но
на самом деле имея в виду свои цели и
обладая другими центрами управления.
Теперь: повышается нестабильность. Бю
рократический центр управления в Вашинг
тоне-имеет свои цели. Но плохо транслирует
их в условиях нестабильности, даже на уров
не родных исполняющих структур типа ЦРУ.
Там уже свои цели и идеология. Но и эти
родные исполнительские структуры не конт
ролируют по-настоящему дочерние структу
ры на местах, которые реинтегрируются и
начинают цолучагъ команды из других цент
ров. Такая модель фактически описывалась
мною уже неоднократно. И, видит Бог, у
меня есть дли этого основания.
Представим себе, что в итоге этой бездар
ной шры «ялтинских хищников» - СССР и
США (именно так называют эти две державы
учителя Дугина) ценой обрушения России
будет куплено и обрушение СШ А Для Дуги
на это торжество континентализма. А для
меня это гибель России. Значит, для него это
стратегия со знаком «+», а для меня, очевид
но, со знаком «-». А для Проханова? Для
Алксниса? Для Бабурина? Для Зюганова?
Черт возьми, это ведь не праздный вопрос!
Для меня в конечном счете все равно, кто
разрушал СССР - армянские либералы или
азербайджанский Бос-гурд, проамерикан
ско-исламское общество БЁРЛИК или ис
ламские фундаменталисты... А для моих кол
лег? Я заявляю со всей определенностью, что
для меня центром системы координат явля
ются интересы России, и исходить я буду из
них, из строительства и развития новой рус
ской государственности и возрождения рус
ской нации, понимаемой мною как полиэт
нический сплав. Все другие интересы и цели
хороши или плохи постольку, поскольку они
отвечают интересам России. Изучайте что
угодно и как угодно. Я категорически против
запретов на знание - я за его предельную
полноту и открытость. Но изучайте - исходя
из отечественных целей, исходя из умения их
поставить и осуществить и исходя из соеди
нения высоких духовных смыслов и сиюми
нутной прагматики. И здесь у меня снова
вопрос. Почему из всего фашистского насле
дия берется его наиболее антирусская часть?
Германский национал-социализм, его тев
тонское, антирусское ядро, с вестоцентрическим социокультурным кодом и капитан
Кадряну, лидер румынских железногвардейцев - легионеров «Великой Румынии», пося
гавшей на русские земли? Как это соотносит-.
ся с прагматикой, с нашим отстаиванием
Приднестровья, например? Как апологетика
ислама соотносится с русскими целями? В
каких геополитических модификациях она
соотносится, а в каких нет? Как мы относим
ся к идее немецкого управления немецкими
регионами на нашей территории? Конечно
же, это благо, согласно «Черному Ордену»,
но это возмутительная бестактность Герма
нии, с точки зрения интересов российской
государственности.
Так из чего будем исходить, когда вопрос
будет поставлен ребром? Отвечаю - из целей
российской государственности, из русских
интересов в Евразии или из модели средин
ной Евразии с русским ядром - и в традици
онно русском векторе «Камчатка - Адриати
ка» (а не по тириаровской оси
«Дублин-Владивосток»). Это нормально как
стратегическая перспектива. А сейчас мы
строим Россию. И мы построим ее. Что ме
шает? Почему в этом процессе так слабо
участвуют патриотические лидеры? Им лень
заниматься государственной работой в Рос
сии. Лень осваивать те навыки, те знания, без
которых эта государственная работа попросту
невозможна. Вот они и болтают то об утопи
ческом, «по щучьему веленью», восстановле
нии СССР, то об интересах континента в
глобальном масштабе и о заговоре атлантистов. Что ж, предположим, я согласен на
борьбу с атлантизмом, если бы речь шла
действительно о борьбе, а не о странных,
двусмысленных имитациях этой борьбы.
Именно - имитациях. Откройте хотя бы на
утро все тот же «континентальный» журнал,
в котором вы являетесь членом редколлегии:
№ 1, страница 54, и вы увидите там имя
Мартина Бубера, как одного из главных иде
ологов Третьего Пути. Потом сходите в Ле
нинскую библиотеку, возьмите труды этого
Мартина Бубера, к примеру, «Гог и Магог».
Если не знаете языков, обратитесь к перевод
чику, пусть он переведет вам этот идеологи
ческий текст, и тоща вы узнаете, что Мартин
Бубер - виднейший идеолог хасидизма в XX
веке и яростный атлантист, сионист и т. п. А
вы вместо этого валите с больной головы на
здоровую, делая тонкие намеки на мои «тол
стые» связи с Израилем.
Отстаивая интересы России, я вел, веду и
буду вести диалог со всеми государствами и
политическими партиями — по конкретным
проблемам, с четким пониманием целей со
беседника (пониманием, основанным на
объективной информации) и с ясно выра
женным присутствием своих целей - целей
России. И это диалог прагматический, раци
ональный и многовекторный. Здесь и Китай,
и Куба, и СШ А и Германия, и Армения, и
Израиль, и Азербайджан, и Иран, и Греция весь многополюсный мир. А вот что такое
апологетика дружески спаянному с эсэсовца
ми рейха махровому сионисту Мартину Бу
беру, то есть как сочетается она с воплями о
загубленных «врагами рода человеческого»
героях русского сопротивления, а также
«цветущих сословиях», загубленных в граж
данскую войну и после нее все теми же
еврейскими изуверами, - я просто не пони
маю. Одно из двух: либо вы принимаете
версию о врагах рода человеческого - и тогда
может ли быть Мартин Бубер героем вашего
пантеона, либо вы смотрите на весь истори
ческий ряд сугубо интернационально. И тог
да в чем криминальность моего интервью
израильской прессе, самого факта такого ин
тервью? Увы, мои мысли в этом интервью
были перевраны вплоть до названных мною
имен. Это - всецело на совести интервьюера.
Я же в действительности обвиняю «День» не
в израильской прессе, а в самом «Дне», и
имею право получать ответ по существу моих
обвинений. А они состоят в том, что вольно
или невольно, через Дугина и других, ключе
вой орган патриотической печати оказался
втянугйм не в свою игру. Они заключаются
в том, что либералы и фашисты - это два
этапа антирусской игры все тех же сил анти
русской направленности. И вы ответьте на
эти обвинения, продиктованные предельной
обеспокоенностью перспективами русского
национального движения. Ответьте, а не про
гнозируйте обструкцию со стороны неких
русских националистов, предсказывая их об
винения по моему адресу «в либерально-де
мократических пристрастиях в самых не
приглядных формах».
В мой адрес раздаются обвинения уже дав
но. Для кого-то я масон, для кого-то сионист,
для кого-то агент армянской диаспоры. Боль
ное общество, больное сознание, слишком
много предательств за эти годы. Все это мож
но понять и простить, тем более что червь
лидерства меня не грызет.
Но у меня есть тоже вопросы к этим на
ционалистам. Они «зациклены» на сионизме.
И добро, если бы это была рациональная
«зацикленность», основанная на знании, кто
есть кто и что есть что. Тогда они бы знали,
что, по мнению лидеров сионизма, начиная
с Герцля и по сию пору, одним из столпов
сионизма является антисемитизм. И исходя
из этого, произвели бы тогда ревизию своих
героев (хотя нельзя не признать, что за антисемитизм сионисты все чаше выдают именно
антисионизм). Но истинной логики-то нет,
рационализм-то отсутствует! И речь тогда
идет все о той же «завалинке», а не о полити
ке. А действительное политическое поле ос
вобождается для чужих игр, - и это тревожит.
Да, говоря об абстракциях, вы, претендуя на
руководство патриотическим движением, по
степенно освобождаете, сдаете нашим врагам
все идеологическое государственное про
странство России.
г
Посмотрите, как начинаете вы работать по
чужим схемам в несколько тактов. Такт пер
вый - демократы оскверняют все связанное с
войной, лишают народ Победы, девальвиру
ют пролитую кровь. Такт второй - патриоты
доводят в этом направлении истерику до кон
ца. И хорошо бы, если бы речь шла о фигурах
типа Дугина, но когда один из крупнейших
писателей России второй половины XX века,
участник войны В. Астафьев присоединяется
все к той же черной мессе по поводу войны
- как это может не тревожить в контексте
необходимости национально-государствен
ного строительства? Такт третий - вдруг ока
зывается, что целью новой патриотической
России, России Дугина (и Проханова?) дол
жна стать реализация идей третьего рейха и
его целей. Значит, мало того, что нас лишили
Победы, мало того, что Победу превратили в
поражение? Теперь нас еще заставляют вы
полнять те задачи, которые «недовыполнил»
разгромленный нами рейх? Да, уж действи
тельно сохранен «Черный Орден».
Если доктрина Яковлева— это то, о чем я
говорю (а это именно то, о чем я говорю, ибо
речь о кукловодах, умеющих считать ходы
вперед), то именно дугинство есть один из
компонентов яковлевской игры. Докажите
мне, что я не прав, а не уверяйте, будто я
обвиняю патриотов так же, как Яковлев, со
ответственно ему. Да и дело уже не в том, кто
и в чем обвиняет, дело в том, чтб патриоты
сами о себе говорят, или в том, как они
отмалчиваются в случаях, когда молчание,
игнорирование успешности
яковлевских
провокаций - недопустимо, поскольку оно
легко может быть понято самым невыгод
ным, несправедливым для движения в целом,
дискредитирующим образом. Да, не слишком
задумывались наши патриотические лидеры
над размахом и смыслом неофашизма в со
временном мире. Проблематично или же ма
лоубедительно и их отмежевание от гитлеров
ского фашизма. Разве ж они изучают его в
первоисточниках (лишенных новейшего ка
муфляжа со стороны иных европейских «пра
вых», «континецталистов» и «третьепутей
цев») и разве смогли показать в этой
«классической» теории хоть какое-то рацио
нальное для России зерно? А вот тем силам,
которые желают отмежеваться от едкого духа
«анатомического театра», где «покоятся тру
пы идеологий XX века»; тем, кто понимает,
что в этой антирусской фашистской карусели
никакого национально-государственного
строительства в России не может быть, - этим
силам, по сути, запрещают отмежевываться:
мол, надо любой ценой быть вместе и общим
фронтом бороться и с другом, и с врагом!
Ч асть Ш . Быть самим собой
Россия - это самостоятельная цивилиза
ция, культурно-исторический субъект, име
ющий свои законы движения и свои цели в
истории, и именно постижение этих законов
и целей составляет суть деятельности элиты
российского общества, коль скоро мы гово
рим об элите всерьез. Творит историю народ,
но осмысливает, обобщает и прогнозирует
именно элита. Я считал и считаю принадле
жащими к этой элите и Александра Проха
нова, и Ксению Мяло. Мне особенно тяжело
было читать написанное в «Дне» по поводу
Ксении Мяло Шамилем Султановым, по
скольку неприемлемость тона и слабость ар
гументов не соответствовали моему представ
лению о возможностях этого политического
аналитика. Метод кухонных свар, юмористи
ческие отговорочки, грубые выражения в ад
рес женщины - блестящего публициста, раз
носный тор «нового члена Политбюро»
произвели на меня тогда крайне тяжелое
впечатление. Но еще более тягостно было
полное нежелание Шамиля Султанова всерь
ез вести разговор о России.
Я убежден, что русская нация - это поли
этнический сплав, и начинать «разборки»
внутри русской нации, выяснять, кто там
какой крови, призывать искать друг у друга
иноплеменных бабушек и каяться в их нали
чии могут только провокаторы или кретины.
Выпячивание этнической «русскости» обер
нется трагедией для России.
В этом случае произойдет, вдобавок к раз
рушительным межэтническим конфликтам,
еще и расщепление самого этнического ядра
русской нации с делением на «вятичей»,
«пермяков», «туляков», «казаков», «сибиря
ков» и прочее, и прочее. Мы вернемся к эпохе
дофеодальной, родоплеменной, к эпохе вар
варства и дикости, к эпохе тотемов и жерт
воприношений. Это не так уж невероятно,
кстати, в условиях, когда уже вовсю вдет
обрядовое (в Москве-реке!) расхристианивание России, когда волхвы, венеды, дети «рус
ского волка» стали политическими реалиями.
Усилиями наших демократов в стране запу
щен социальный регресс, и, если Горбачев,
говоря, что процесс пошел, имел в виду этот
процесс, то ему еще придется отвечать за него
перед всем человечеством, а не только перед
народами СССР. Если мы хотим остановить
регресс, вернуть общество в состояние госу
дарственности и тем самым - к культурным,
коренным духовным традициям, то мы дол
жны дать отпор всем, кто блокирует с разных
сторон дело нормального здорового нацио
нально-государственного строительства. Мы
должны дать отпор преступным этнократическим тенденциям на нашей территории, зная
о том, чем они грозят нации и государству.
Мы должны дать отпор размыванию нацио
нального вопроса, его подмене «русскоязычностью» ("русскоязычные” в России - что
это? Возможно ли это где-нибудь, кроме Рос
сии? Во Франции, например?), а то и полным
игнорированием национального русского
фактора под видом «общечеловеческих цен
ностей», «единых планетарных, глобальных
интеграционных перспектив» и тому подо
бного. Но что означает в этом свете вдруг
заявленная тема неоевразийства? Не есть ли
это очередной уход от насущного дела наци
онально-государственного строительства
России? Фактически, именно этот вопрос
подняла Ксения Мяло в своих публикациях.
Ответом на этот вопрос должны были стать
не оскорбительные тирады, а предъявление
Шамилем Султановым своей модели России
- решения ее насущных национально-госу
дарственных вопросов.
Но, как ни бряцал автор «тензорными
уравнениями», как «интеллектуально» ни яз
вил он оппонента (заодно презирая и массо
вого читателя газеты), я ни слова не нашел
ни о месте русских в Евразии Шамиля Сул
танова, ни о государственном устройстве бу
дущей России. Но зато я прочитал о наманганской и ферганской элитах, которые будут
«подписывать консенсус» вместе с рязански
ми и тульскими элитами. Где здесь русские?
Где здесь Россия? Как можно столь опромет
чиво, мягко говоря, играть ключевыми воп
росами нашего общего будущего? Как опре
деляет себя национально сам Ш амиль
Султанов? Принадлежит ли он к русской
нации, чему, повторяю, никоим образом не
мешает его фамилия, как не мешала она
сотням представителей русской элиты? .Или
же он определяет себя, например, в татар
ском векторе и говорит от лица татарской
нации и вообще тюркских народов на данной
территории? Тогда пусть скажет об этом пря
мо. Потому что мы были бы оченезаинтере
сованы в диалоге национальных элит, конст
руктивно управляющих национальными
факторами в нашем общем доме. Но для нас
неприемлемо снятие русского фактора, сня
тие российской государственности и подмена
всего этого любыми регионализациями, будь
то регионализация Сахарова или Шамиля
Султанова.
Это наша позиция. Мы самоопределились
в ней в существующей сегодня трагической
ситуации. И без точного указания места Рос
сии и русских в Евразии мы рассуждать о
евразийстве отказываемся. Перефразируя
выражение канцлера Коля, я могу сказать,
что русские в Евразии могут занимать или
достойное их место (место народа - держате
ля пространства, исторически им здесь отве
денное), либо никакое. Одно из двух.
То, что этот вопрос до сих пор не обсуж
дается патриотическими идеологами, а под
меняется другими вопросами, уводится в
сферу ребусов и криптограмм, вызывает глу
бокую обеспокоенность.
Субъектность России как цивилизации,
как особого мира, как культурно-историче
ского партнера других цивилизаций - это
вопрос номер один. И никакими другими
«окольными» вопросами этот вопрос заменен
быть не может. Истосковавшемуся по Совет
скому Союзу населению можно попытаться
подсунуть некий эрзац СССР - назарбаевскую конфедерацию или Шамиль-султановскую интеграцию региональных элит, сахаровские Соединенные Штаты Европы и Азии
или тириаровскую Евразию от Дублина до
Владивостока. Но у этих красивых игрушек
самоубийственная для России и русских на
чинка, и наивным русским эти игрушки под
совывают так же, как начиненные динамитом
куклы вьетнамским детям. И это делают те
же силы, те же геополитические субъекты,
которые вполне умеют охранять свою само
сть и вести смысловые войны.
Я уже полемизировал в газете «Правда» с
г-ном Ракитовым по поводу смены ядра. У
того все было сказано прямо - у России «не
то» культурное ядро и его надо заменить на
западное, протащив при этом Россию через
катастрофу. Я буду бороться с любыми по
пытками сменить ядро, откуда бы они ни
исходили и какое бы ядро ни предлагалось
взамен. России не нужно ни англосаксонское
ядро Ракитова, ни исламское ядро Гейдара
Джемаля, ни тевтонское ядро из «Элемен
тов», синтезируемых заново все той же «Ваффен-СС». Россия должна иметь то ядро, ко
торое отведено ей Богом и исторической
судьбой. Эго русское ядро, ядро русской на
циональной культуры, может быть наиболее
всечеловеческой из всех культур мира, пото
му что в своей великой выраженности рус
ская культура не боялась и не боится откры
то сти , ибо при любых условиях она
оставалась собой, своего лица и своей само
сти не теряя.
Часть IV . Связь времен
Самостояние (с разумной открытостью,
при сохранении субъекгности) - это одна из
первых аксиом власти. Вопрос не в том, кто
персонально осуществит эту власть, а в том,
что вне этого самостояния — власти нет и не
может быть. Советники Ельцина подсовыва
ют ему концепцию подмены русского ядра
англосаксонским. Он принимает эту концеп
цию - и немедленно превращается в полити
ческий труп. Чьи-то еще советники подсовы
ваю т ком у-то еще концепцию (в
патриотической упаковке), по сути своей
предлагающую смену русского ядра на ис
ламское или тевтонское. Этот «кто-то», при
няв такую концепцию, становится немедлен
но политическим трупом. Как объяснить это
лю дям, привы кш им, что власть - это
только высокая должность, эго стол и каби
нет, эго право распределять льготы и приви
легии, это шикарные автомобили и загранич
ные поездки, блеск юпитеров и микрофоны
интервьюеров? Как объяснить партхозактиву
СССР, готовому отдаться в любые руки,
лишь бы сохранить атрибутику, видимость
власти, что такое действительная, концепту
альная власть?
То, что люди, экспериментирующие с яд
ром национальной культуры, никогда не ста
нут властью, для меня так же очевидно, как
и то, что выпавший из окна человек будет
падать вниз, а не взлетать в поднебесье. Ибо
существует закон гравитации. И пока что все,
пытавшиеся нарушить его, кончали тем, что
лишь подтверждали его непреложность. Если
бы все бывшие коммунисты не просто зубри
ли наизусть слова о «познанной необходимо
сти», а хоть в какой-то степени реально вклю
чали это понятие в сферу политики, делали
это понятие частью своей политической
культуры! Но они становятся дешевыми
прагматиками или никчемными идеалиста-
прагматиками или никчемными идеалиста
ми, как только перемещаются из известной
им и понимаемой ими сферы хозяйственной
деятельности, где они могут быть классными
специалистами, прекрасными организатора
ми, талантливыми создателями объектов ма
териального производства, в сферу идеологи
ческих конструкций, сферу подлинной
власти. В этой сфере, ими не понимаемой,
но в вопросах политики, безусловно, первич
ной, в этой сфере, привычно называемой ими
надстройкой, - господствуют свои законы, и
закон самостояния - это первый из них.
Второй закон власти - это связь времен.
Ибо легитимность власти определяется пре
емственностью поколений, исторической
традицией, единством живых и мертвых. Бе
рущий власть заявляет свою собственность на
всю историю, во всей ее полноте. Он берет
власть от лица истории, истории своего на
рода, своей цивилизации. Он говорит о своем
праве на власть, как праве, исходящем из
более глубокого понимания им истории и из
более отчетливого предвидения будущего
именно вследствие глубокого проникнове
ния в национальные традиции. Разорвавший
цепь времен лишается власти. Демократы
разорвали ее, вырыв «черную яму» на месте
70-ти лет нашей истории. Но разве многие
патриоты не заняты тем же самым? Что могут
они противопоставить демократам по вопро
су о советском периоде, как не еще большее
углубление все той же «ямы»? Эта патриоты,
подражая демократам, берут на себя ту же
функция разрушителей, топчут советский пе
риод с остервенением, которое демократам и
не снилось, и после этого говорят о готовно
сти взять власть. Извините, но это просто
смешно.
Особенно поразительно это на фоне ос
корблений в адрес «красных», продолжения
восхваления предателей типа Власова и при
нятия всего антикоммунистического со зна
ком «+», та черная месса, которую патриоты
- да, уже и они - разворачивают вокруг Вто
рой мировой войны. Что значит сказать, что
ты поклонник Гитлера? Это ведь не только
бросить вызов всем антифашистским силам
(а они не так слабы, как это кажется, напри
мер, Баркашову), это ведь еще и нарушить
закон связи времен. Какая же после этого
власть?
В одной и той же газете «День» одни
авторы обвиняют Горбачева и Ельцина в том,
что они дети власовцев, а другие авторы Власова восхваляют чуть ли не как нацио
нального героя. Разберитесь вы хотя бы меж
ду собой! Иначе все это становится просто
комично. Одумайтесь и прекратите разрыва
ние связи времен, даже если не знаете, как
связать заново эти разорванные вами куски
исторической и эгрегориальной, духовной
нити, связующие ныне живущую часть нации
между собой и с небесной Россией, объеди
няющие с полем живых поле мертвых. Иначе
не будет ни энергетики, необходимой для
политического действия, ни логики в самих
действиях, а лишь пустая претензия на
власть. Все это очень серьезно, и то, в какой
степени развернута черная месса по поводу
великой войны - уже напоминает бунт про
тив отцов. А чем такой бунт кончается - мы
знаем из истории. Он кончается гибелью
бунтующих и тех, кого они повели за собой.
Вольно или невольно, но эти бушующие
играют страшную роль. Они хуже, чем агенты
влияния.
Ч асть У . Войны четвертого поколения
Передо мной журнал «Милитари ревью»,
в котором американские военные теоретики
пишут прямо, что настало время войн четвер
того поколения, войн, где прямое насилие
составляет доли процента от общего ресурса
войны и где акцент делается на информацию,
идеологию ,
слож ны е
типы
организационного, культурного, психологи
ческого оружия. Да, речь идет именно об
оружии.
Проханов между тем пишет, обвиняя меня:
«Какие непатологические формы сопротив
ления нам предлагают? Письма в ЦК? Куль
турные программы в театре? Газетную публи
цистику? А может быть, здесь дело решит
дубина?»
Дубина, похоже, не всегда рентабельна...
СССР был разрушен с телеэкрана. Все
ракетные площадки, все истребители, бом
бардировщики и авианосцы остались на сво
их местах, а между тем страна парализована.
Наши противники измеряют мощность иде
ологических ударов буквально в мега- и ки
лотоннах, как мощность ядерных боеголовок.
«Записка в ЦК» как концептуальное оружие
может быть приравнена к двум атомным под
водным лодкам. А фильм ("Покаяние" Абу
ладзе) или спектакль ("Собачье сердце" Янов
ской) могут быть приравнены к нескольким
. ракетам СС-18.
Так считают - и не просчитываются! наш и враги. А мы? Все еще играем в
бирюльки?
Вывод здесь может быть только один - без
штабных разработок, то бишь «писем в ЦК»,
без культурных программ обойтись нельзя. Я
попытался создать такую программу 7 нояб
ря, противопоставив сбору антигосударст
венного истеблишмента в американском по
сольстве на разрушительном и банальном
фиАьме о Сталине - спектакль «Батум» по М.
Булгакову в театре Татьяны Дорониной. И я
провел эту акцию, при полном безразличии
к ней со стороны оппозиционных сил и при
паническом противодействии «самой патри
отической актрисы», которая пришла в отча
яние при первом же угрожающем рычании из
Белого дома. Я наблюдал эту слабость, и я
понимаю, что при таких гражданских и ин
теллектуальных ресурсах вести культурную
войну невозможно. Значит, нужны другие
ресурсы, и мы будем искать их, потому что
мы намерены продолжать войну до победно
го конца. Но эго будет война четвертого
поколения. Что же касается дубины, то это
оружие о двух концах, и оно вполне может
быть использовано нашими врагами д ля того,
чтобы добить русский народ и установить
компрадорскую диктатуру. В этом случае ее
вовремя сунут в руки и вовремя вынут из рук,
а в промежутке позволят сделать с ее по
мощью ту часть грязной работы, которую не
захотят исполнить своими руками. Вот и все
про дубину и ее идеологов. Если бы не одно
обстоятельство.
Я могу понять эту позицию, если бы она
была, до конца логична. Но нет ни логики, ни
той целостности, которую создает правда
чувства. В другом месте той же статьи Алек
сандр Андреевич пишет: «Мы наблюдаем тех
нотронный интеллектуализм Кургиняна, во
шедший в сочетание с некоторыми близкими
ß ам националистическими движениями, ко
торые, по словам наших противников, ближе
остальных к фашизму - лучше прочих орга
низованы, оснащены боевыми фракциями
(странный текст в открытой патриотической
печати, не правда ли? - С. К.), бескомпро
миссны и чисты в исповедывании нацио
нальных идеалов».
Не знаю, о чем идет речь, о какой близо
сти, к кому, что за намеки? Скажите прямо,
и так уже все сказали, даже про «боевые
фракции». Тоща уж назовите имя... Стран
ная фраза, пожалуй, самая странная и огор
чительная во всей статье. Но главное: если
моя идеология уже проникает в эту неведо
мую мне организацию, так значит, я не ерун
дой занимаюсь, как это следует из предшест
вую щ его ернического ф рагм ента о
культурных программах и письмах в ЦК, а
соединяю нений вариант идеологии нацио
нально-государственного строительства с ор
ганизованным политическим движением. Но
это же и есть формула современной полити
ческой борьбы. Где же логика? А в том-то и
дело, что она теряется, ускользает за обилием
фраз и попыткой «повесить на меня сразу
всех собак»...
А теперь перейдем от логики к эстетике.
Может быть, все это обилие исходит из не
коей сильной эмоции? Цитирую: «Просве
щенный патриотизм предполагает еще и не
просвещенный, то есть наш с вами голодный,
холодный, уличный, баррикадный, митинго
вый, оппозиционный. Он. этот сытый, «про
свещенный», - еще одна отвратительная ма
ска, которую торопливо напяливают на себя
демократы, под чьей демократической облу
пившейся личиной еще виден коммунисти
ческий подмалевок, а под ним в свою очередь
- отвратительная природная рожа ренегата,
предателя».
Бели бы я был редактором, то при моих
неизменно добрых, подчеркиваю, чувствах к
Проханову я бы вычеркнул этот чрезмерно
романтический пассаж. Но он есть, и прихо
дится реагировать на это существенное вы
сказывание. Тут, повторяю, уже не логика,
а эстетика. Но и она имеет большое значение
в политике.
Автор предлагает нам свой романтический
автопортрет. Обычно этим грешат уже после
взятия власти. До тех пор (а лучше бы - на
все времена!) политикам рекомендуется в ка
честве лекарства от звездной болезни - кри
тический реализм.
Исходя из этого (и вовсе не желая в чемлибо кого-либо уличать) я осмеливаюсь об
ратить его внимание на то, что в ресторане
ЦДЛ пока еще кормят неплохо. И - относи
тельно дешево.
Качество и количество пищевых продук
тов на многочисленных
. презентациях,
проводившихся патриотами - вряд ли ниже,
чем на демократических мероприятиях того
же типа.
И я не вижу в этом ничего особо предосу
дительного! Меня беспокоит лишь неадек
ватность самооценок, и мое «ханжество» про
шу расценивать как реакцию на подобную,
опасную для политика, неадекватность. Не
гоже нам, я подчеркиваю, нам всем, имену
ющим себя патриотической элитой, - рядить
ся в романтические лохмотья и играть (да,
именно играть!) в голодность, холодность,
уличноегь.
Негоже, так позорно прожрав съезд, ре
кламировать свою «баррикадность». И, нако
нец, не стоит ли трезво поразмыслить над
тем, почему, бесстрашно выходя на митинги
и демонстрации год назад, оппозиция на этот
раз - спасовала? Романтические самоописания не должны мешать беспощадному разбо
ру произошедшего. Бели кто-то и вел себя
«баррикадно» на VII съезде - то это Ельцин,
при всех издержках все же рванувший на
завод, пусть и сильно «прикормленный».
И все же - выход в массы. К рабочим!
Патриотическая оппозиция, не боявшаяся
ранее острых конфликтов, на этот раз отка
залась, да, именно отказалась, от предложен
ной ей бескорыстной, добровольной, актив
ной поддержки заводрв и фабрик Москвы.
И, говоря сегодня с рабочими, мне прихо
дится слышать весьма нелестные отзывы по
поводу поведения «непросвещенной, улич
ной» оппозиции на VII съезде народных де
путатов в России.
Говорится - о предательстве и предателях.
Говорится - о корыстолюбии, а эго хуже
всего. И о краснобайстве, и о беспомощно
сти. Для политиков хуже всего, когда об этом
говорят «низы движения». А 4вожди» побед
но рапортуют им о падении оккупационного
режима. И это - в момент, когда положение
ухудшается с каждым днем! Между прочим;,
наиболее часто упоминаемой при социологи
ческих опросах представителей оппозиционого движения гипотезой, объясняющей
срыв на VII съезде, является якобы имевшее
место нежелание ряда патриотических лиде
ров, в условиях дележа имущества КПСС,
рисковать достигнутым и обострять ситуа
цию. Если такое мнение закрепится в «ни
зовке» - движение рухнет.
Нужны срочные объяснения произошед
шего. А не романтические тирады!
Бога ради, ешьте и пейте что хотите, - но
работайте эффективно исходя из заявленных
вами целей! Решайте поставленные вами за
дачи! Анализируйте причины своих пораже
ний и ведите к победе.
И помните - народ не желает вам голодности и холодности. Но он не простит корысто
любия, чванства, краснобайства, бездарности
и - измены.
Я помню, как скромно и просто собирался
Проханов в оккупированный Кремль 22 ав
густа 1991 года в ответ на звонок одного из
членов ГКЧП. Куда вот только девать все
статьи в газете «День» о героях «Матросской
тишины» после недавней фразы главного ре
дактора о «вялом ГКЧП»? Или есть два
ГКЧП? Или литературная фантазия начисто
перечеркивает уже чувство реальности? Что
случилось?!. Ну так вот, тогда Александр Ан
дреевич действовал очень просто и скромно.
И потом, во время травли, он тоже был
удивительно прост, естественен, спокоен и
нормален, как человек, действительно ре
шившийся, сделавший выбор. Я ему этого
никогда не забуду. И, памятуя те дни, всегда
буду уважать его, что бы ни случилось в
дальнейшем, как буду уважать Умалатову за
ее поведение на последнем съезде народных
депутатов СССР. Что же произошло потом,
когда патриотическое движение стало наби
рать энергию, когда возникли полные залы и
телекамеры, блицы, аплодисменты и сравне
ния с Александром Невским? Что-то не сра
ботало в этот момент, какой-то внутренний
ограничитель, «сторожок», и все полетело
вверх тормашками!
Теперь бы надо опомниться, обрести вновь
ту цельность и простоту, строгость и аскети
ческое достоинство, а не заглушать живое
чувство боли от своей неправоты и сознания
неслучайности моих обвинений - пулеметны
ми очередями чрезмерно пестрых, цветистых
фраз и эпитетов.
Я верю, что плодотворная боль победит в
Александре Андреевиче так не идущую к его
уму и сердцу несамокритичность.
Часть VI. Жан Тириар
В конце концов можно ли цепляться за
каждую строчку в газете? Можно ли ставить
такие высокие уровни требований ко всему
написанному? Нужно ли сейчас, когда речь
идет о том, быть или не быть России, ввязы
ваться в диалоги о существе фашизма? Может
быть, я еще и подумал бы об этом, если бы
не (покойный ныне) Жан Тириар с его не
давним визитом в Россию.
Этот визит был распропагандирован всеми
органами оппозиции. Статьи Тириара печа
тал не только «День», но и «Русский вест
ник», и «Советская Россия». Что же так объ
единило красных и белых, коммунистов и
православных? На чем они наконец-то со
шлись? Кто стал интегрирующим звеном?
«День» рекламирует Тириара как крупнейше
го идеолога европейского национализма.
Кое-что к этому придется добавить. Прежде
всего то, что Тириар был «красным» развед
чиком. Далее то, что в качестве такового он
был внедрен в фашистское движение. Далее,
что фашистское движение оказалось для него
настолько привлекательным, что он перешел
в другой лагерь.
Речь идет, таким образом, о предательстве.
В этом смысле - Тириар как бы предваряет
поступок Гордиевского, Пеньковского, Су
ворова и всех тех, кто нарушал свой абсолют
ный, императивный долг службы государст
ву, народу, отечеству. Но в данном случае
имеет место предательство, так сказать, из
«сверхвысоких», «теоретических» соображе
ний. Ведь Тириар и вербовался-то в разведку
(кстати, имея в виду его несоветское граж
данство, его идеологическую, а не нацио
нально-государственную ангажированность,
речь безусловно идет о коминтерновской раз
ведке) как борец за мировую идею. Потом
другая (опять же - мировая!) идея оказалась
для него более привлекательной. Он и пере
бежал, поскольку ни Россия, ни государство
СССР для него никогда не были самоценны
ми, а были лишь инструментами борьбы с
неким «атлантизмом». Кстати, в этой борьбе
можно и пожертвовать инструментами, а
можно и сменить их. А что? Нормальная
логика людей, мыслящих в мировых масшта
бах! Ничем здесь Тириар не отличается от
Троцкого или от архитекторов перестройки.
Нет национального стержня, нет государст
венного императива, а есть мировой процесс.
Впрочем, и этот тезис можно уточнить,
ибо Тириар - бельгиец, и это определяет для
него многое. В том числе здесь и объяснение
его приверженности Европе регионов. Ма
ленькая Бельгия, сжатая между Францией и
Германией и постоянно являющаяся картой
в игре, крайне заинтересована в таком про
цессе, когда она уравняется с другими реги
онами Европы за счет деструкции крупных
государств и создания транснациональной
геополитической структуры. Но в чем здесь
интерес России? Она-то почему должна на
это работать?
Перебежав к фашистам, Тириар становит
ся эсэсовцем (что и предопределило его судь
бу в послевоенное время, как «узника демок
ратии»). Он становится высокопоставленным
эсэсовцем, он становится другом Отто Скорцени, особо доверенного лица фюрера. Он
входит в ядро эсэсовского интернационала,
он посвящается в оккультные тайны «Черно
го Ордена». И вот этот посвященный, этот
военный преступник, в новом, послевоенном
мире снова делает ставку на СССР, разраба
тывает концепции третьей мировой войны
СССР против США, причем такие концеп
ции, которые явственно показывают, что для
этого мистика победа в тонком мире, то есть
по ту сторону земной жизни, важнее самой
жизни. И если подобная победа может быть
куплена только ценой гибели всего челове
чества, то теперь и все человечество - всего
лишь инструмент оккультно-мистических
целей «Черного Ордена». Но геостратегиче
ские геростратовские концепции Тириара
остаются в нашей прессе за скобкой, за скоб
кой фактически остается его деятельность в
ОАС, а тем более - его включенность в П-2,
закрытую неофашистскую масонскую ложу,
его связь с закрытыми ново-эсэсовскими
структурами.
И вот я вижу эту фигуру на страницах
газеты «День», сидящую в паре с Е. Лигаче
вым, партийным боссом, чья роль в событиях
минувшего семилетия достаточно неодно
значна, мягко сказать - неоднозначна. И вот
они вместе - на страницах газеты «День»...
Это что - наглядное пособие для демонстра
ции правоты А. Н. Яковлева по части рус
ского фашизма? Это что - наглядная демон
страция то го , что позорная кличка
«красно-коричневый» является не преступ
лением ельцинского режима, расколовшим
общество, а объективной диагностикой фа
шистской онкологии в патриотическом дви
жении? И что это все значит по отношению
к памяти фронтовиков, павших в борьбе за
независимость России? И кому дано право
втягивать в свои двусмысленные элитарные
игры ничего не знающие об этих играх массы,
трудовую патриотическую интеллигенцию,
лгать им, называя нацистского преступника
(как-это делает «Советская Россия») «извест
ным общественно-политическим деятелем
Бельгии», и при этом идентифицировать себя
с этими же тобой обманутыми массами, ста
новясь в позу их защитника от просвещенно
го патриотизма, надевая на себя рубище пат
риотизма голодного, холодного, народного и
так далее. Вы все-таки выберите одну из
ролей: либо вы бабефы из сент-антуанских
предместий, либо - холеные бонзы из закры
тых параструктур. Но путать все со всем,
создавать странные политические коктейли и
растворять в этих коктейлях смыслы, интере
сы и ценности русской нации - это смерт
ный грех. Для атеиста Тириара, может быть,
это не важно, а для лидеров России, апелли
рующих к православию, - для них такая все
ядность неужели приемлема?
Но, может быть, это смертный грех во имя
России, то есть, может был», этот странный
альянс спасет ее от гибели в тисках мондиализма? Если так, пожалуй, действительно
можно бы и, перекрестясь перед образами,
пойти на многое, о многом забыть, от мно
гого отказаться.
Но давайте вчитаемся в тексты. Итак, «Со
ветская Россия» от 29 сентября 1992 года.
Статья Жана Тириара «Азбука геополитики».
Здесь предлагается уже конкретная модель
общеевропейского «нового порядка» в про
тивовес общемировому порядку мондиализма. Сразу же скажем, что это тоже модель
мирового порядка, так сказать — ветвь мондиализма, ибо Европа Тириара - это Европа
от Дублина до Владивостока. Видно, не без
иронии статья названа «Азбука геополити
ки», ибо действительная азбука геополитики
состоит в том, что данная ось Дублин - Вла
дивосток - это ось, в которой России нет
места. В геополитическом смысле это ось
поглощения России Германией и некоей сре
динной Европой, фанатиком которой явля
ется Тириар. «Дублинско-Владивостокская»
Европа Тириара отличается от Европы Тэт
чер, как петля висельника отличается от ножа
наемного убийцы. И там, и там Россию ожи
дает смерть. Таким образом, устами Тириара
России на страницах патриотической прессы
выносится смертный приговор, причем это
делается «евразийцем» от мондиализма лас
ково, льстиво, с элементами заискивания и ^потому особо опасно, ибо, что греха таить,
любят у нас лесть, легко попадают в капкан.
«Великое объединение высокоиндустриаль
ной и технологически лидирующей Западной
Европы с Сибирью, располагающей почти
неисчерпаемыми сырьевыми ресурсами, по
зволило бы создать сверхмощную республи
канскую империю, с которой никто не по
смел бы поспорить или помериться силами».
Это цитата из той же «Азбуки геополитики».
Слово «Россия» вообще не фигурирует. Соб
ственно, Россия - лишь помеха для соедине
ния Западной Европы с тихоокеанским по
бережьем (наглость-то какова: о Восточной
Европе вообще не говорится, куда уж там до
России!..) Такое соединение Европы с Си
бирью и нашим Дальним Востоком означает
не просто колонизацию России, а ее уничто
жение, сметание всего индустриального по
тенциала Восточной Европы и Урала, катаст
рофу почище гайдаровской и покорение
России тевтонским орденом.
Если остатки государственности позволя
ют сегодня нам хоть как-то цепляться за
какие-то ограничения на внутреннем рынке
и спасать хотя бы толику национального по
тенциала, то уж по этой-то модели немцы
расправятся безжалостно со всем, что пред
ставляет собой наш индустриальный потен
циал, да и с населением тоже. Вы посмотри
те, что они делают с ГДР, а это еще в условиях
сколько-то демократического режима. А уж
что будет при новом европейском порядке,
да с русскими (как писал в свое время «День»,
пропагандируя другого бельгийского фаши
ста, - «с этим биологический ресурсом Ев
ропы»)?
Дальше этот жесткий тезис в газете «Со
ветская Россия» разбавляется унылыми рас
суждениями о пользе централизма, о рефор
мах
сверху,
и
тому
подобное.
Фундаменталистам льстя!*, чтобы они про
глотили наживку: «сверхмощную республи
канскую империю, объединяющую Сибирь и
Западную Европу». И эта смертельная модель
восторженно рекламируется. Ни возраже
ний, ни дискуссии, ни редакционных ком
ментариев - только апологетический анонс.
Скажи такое Яковлев, и «Советская Россия»
разорвала бы его на куски. Но то же самое
говорит Тириар - и все в порядке! Вот это-то
и доказывает, что у нас, русских, россиян,
увы, нет субъектности, нет национально-го
сударственного императива, а значит, можно
цграть со всеми во всё, и все проигрывать.
Зададимся еще одном вопросом, откуда
возьмутся деньги для соединения Европы с
Сибирью? Даже при уничтожении 2/3 рос
сийского населения, такая затея стоит ничуть
не меньше 500 млрд, долларов. У кого они
есть? Может быть, предполагаются те деньги,
которые третий рейх вывез из России и ра
зумно вложил во многие отрасли сверхпри
быльного бизнеса, включая наркобизнес? И,
оплачивая теперь ими соединение Западной
Европы с Сибирью, неофашисты оказывают
нам любезность в порядке реинвестиций?
Это ли - не победно завершенная четвертая
мировая война?
На протяжении беседы с Тириаром Егор
Лигачев несколько раз отпихивает льстивые
пасы по части германо-русских союзов. Но
Тириар упорен, его конек - новый военный
блок, в котором Советский Союз и Германия
выступают против англо-саксонского импе
риализма. Но Тириар-то эту идею продолже
ния третьей мировой войны раскручивает
постоянно. Вот уже, право, самое время нам
сейчас ввязываться в термоядерную авантюру
с оккультно-мистической подоплекой!
Лигачев запускает пробный шар: «подлин
ное объединение Европы возможно лишь по
сле того, как мы восстановим Советский
Союз. Пусть он будет иначе называться (Со
единенные Штаты Европы и Азии - подхо
дит? - С. К.), но это будет единый политиче
ский и экономический союз». Заметим, о
России ни слова. Ее место не указано, ее
субъектностъ не оговорена. Но в конце кон
цов здесь хотя бы можно говорить о какой-то
логике, ибо в союзном пространстве Россия
- во многом сильнее других республик и
Лигачев может надеяться на то, что она воз
обладает. Тириар же жестко парирует Лига
чеву: «Я считаю, что воссоединение Совет
ского Союза возможно лишь в процессе
европейской интеграции. Мы должны со
здать единую европейскую империю - от
Владивостока до Дублина».
Да, в цепкости, умении отстоять свою по
зицию и пропихнуть ее любой ценой Тириару
не откажешь.
В «поминальном слове о Жане Тириаре» «Сумерки героев(!)» - Дугин пишет: «Егор
Лигачев и Геннадий Зюганов, Сергей Бабу
рин и Николай Павлов, Александр Проханов
и Эдуард Володин, Гейдар Джемаль и Виктор
Алкснис - каждый из них по-разному, но с
одинаковым вниманием и интересом беседо
вал, слушал, спорил с Жаном Тириаром».
Методология прозрачна. Пореспектабельней
окружение, поплотнее когорта - и в «венке»
громких русских патриотических имен тор
жествует антинациональная, антирусская
идеология.
Атеизм Тириара весьма сомнителен. Если
под атеизмом иметь в виду имперский фана
тизм в духе Фридриха II Гогенштауфена, о
чем пишет Дугин, то за этим фанатизмом
стоит определенная оккультно-мистическая
традиция, яростно антихристианская, но
вовсе не атеистическая, а митраистская, со
гласно которой Европа в лице Римской Им
перии зря приняла христианство, а должна
была принять древний, индо-арийский митраизм. Митраистские обряды входили в на
цистские мистерии, и Дугин хорошо об этом
знает. И, зная, что он делает, втягивает эту
мистику в божницу русского традиционализ
ма.
Впрочем, он и концепцию Тириара пони
мает достаточно хорошо, сознает ее антирусскостъ, антироссийскость и идет на все ради
ее пропаганды. Вчитаемся в журнал «Элемен
ты», № 1, стр. 54:
«Остается добавить, что в рамках нацио
нал-социалистического режима существовал
некий интеллектуальный оазис... мы имеем в
виду организацию Ваффен-СС в ее интел
лектуально-научном, а не военно-политиче
ском аспекте (как будто одно можно ото
рвать от другого в столь
цельной
организации! - С. К.). Ваффен-СС, и особен
но научный сектор этой организации «Аненербе», «Наследие Предков», разрабатывали
консервативно-революционные проекты. В
частности... СС стояла за единую Европу,
разделенную на этнические регионы с неофеодальными центрами и при этом этниче
ским немцам никакой особой роли не отво
дилось. (Тогда кому отводилась? - С. К.).
Сама эта организация была международной...
Единственным государством, которое смогло
отчасти реализовать на практике определен
ные аспекты консервативной революции,
было государство Израиль». Вот что пишет
российский ученик авторитетного теоретика
Третьего Пути, консервативной революции,
той синтезирующей доктрины, которую на
саждает у нас Дугин со товарищи. Доктрины,
освященной участием в зарубежных журна
лах, где она давно разрабатывается, деятеля
ми русской патриотической оппозиции, док
трины, соблазнительной в условиях краха
коммунистической идеологии, столь свирепо
добиваемой уже и Прохановым в дискуссии
со мной ("черный сатанизм” и тому подо
бное). Что на практике означает эта доктрина
для России - я объяснил. Ведь эго - единст
венно волнующий меня вопрос. Вопрос о
России. Приезжай хоть не ученик Скорцени,
а он сам, и - допустим такую фантастику принеси он пользу государству российскому,
- будем брать, учиться, анализировать, пере
нимать. Но тут-то речь идет о другом. О
полном уничтожении нашего Отечества, о
поглощении Германией России, загадочно
«интегрирующейся» в «единый континент»
под контролем все той же Европы. Ведь вся
эта тириаровская концепция «Европы регио
нов» полностью тождественна концепции
Сахарова, Яковлева и других. «Цивилизован
ный мир» спорит лишь о том, кто поработит
Россию, но ей самой как государству в этих
концепциях места нет. Теперь я сопоставляю
все это с концепцией интеграции региональ
ных элит Шамиля Султанова, со странной
статьей о развале России, как оплота ельцинизма, подписанной И. Ш. (что за странная
любовь к псевдонимам? - С. К.), со статьями
самого Тириара в «Дне» и другой евразий
ской печати, с взвинченной реакцией на пуб
ликацию Ксении Мяло - и вижу удивитель
ное
совпадение
ряда
позиций
патриотических газет, а также журналов
«Элемента» и «Гиперборея» со статьями в
«Московском комсомольце» и «Московских
новостях» (Минкин, Денис Драгунский и
другие). Я, как аналитик, просто не могу не
констатировать, что частотность и синхрон
ность этих акций не может быть случайной,
и я хотел бы понять механизм этой неслу
чайности, я хотел бы знать, что кроется за
нагнетанием определенных, связанных меж
ду собой тем в «демократических» и «патри
отических» печатных органах. И не есть ли
это на каком-то уровне просто «игра в две
руки»? Причем игра сугубо против России.
Эго серьезный вопрос. Я вторично адресую
его лидерам оппозиции. Они могут молчать
- это их право, но наше право услышать это
их очередное молчание и сделать окончатель
ные выводы из него.
А. Проханов все время намекает на соот
несенность моей позиции с Израилем. Но это
еще ведь как относиться к Израилю. Я, на
пример, считаю, что создание еврейского го
сударства было весьма и весьма неглупым
деянием Иосифа Сталина. И то, что ему
удалось «пропихнуть» эту идею, говорит о его
незаурядности как политического деятеля и
лидера сверхдержавы.
Еврейская тема требует отдельного изло
жения, и я считаю, что концептуальное, хо
лодное, аналитическое обсуждение всех ее
аспектов - назрело, и уклоняться от этого я
не только не буду, но и постараюсь быть
одним из первых, кто начнет обсуждение
этой темы всерьез, беспристрастно, шире и
глубже логики «мирового заговора», без балагурских рассуждений на завалинке про
«них» и про «их» ужасные помыслы.
Есть феномен самоосуждения, при кото
ром части русской нации иноэтнического
типа - евреи, армяне и другие, будучи частью
русской полиэтнической национальной эли
ты и пользуясь соответствующими правами и
привилегиями, отчуждают себя при этом от
нации и чуть ли не называют самих себя же
русскоязычными. Эго отвратительное явле
ние, категорически неприемлемое вообще, и
вдвойне неприемлемое в сегодняшней кри
тической ситуации. Это явление ищет себе
оправдание в тупом антисемитизме и этнократизме, которые способствуют тому, что
части нации позволяют себе такое двусмыс
ленное, недостойное поведение. Еслй, вдоба
вок к тому, эти части нации управляются не
самой национальной элитой и ее центрами,
а с чужих пультов и подменяют свою задачу
реализации национальных целей теми зада
чами, которые им с этих пультов диктуются,
то речь идет о явлении категорически непри
емлемом. Если это явление называется «сио
низм» или «панисламизм», «фашизм» в мо
дификации Ваффен-СС или «пантюркизм»,
или «геополитическая модель армянского уп
равления» - это все в любом случае для
государственника есть однозначное и сто
процентное зло. Ибо что-то действует поми
мо России на ее территории, что-то ставит
себя над русской нацией и начинает ее ис
пользовать в качестве своего инструмента.
Если евреи хотят иметь свое государство,
то Россия только заинтересована в этом, хотя
бы потому, что это позволяет ставить вопрос
о самоосуждении ребром. Если вы евреи и
ощущаете себя евреями, то у вас есть исто
рическая родина, есть дом, есть государство,
и мы не будем препятствовать вашему жела
нию строить его. В этом государстве тоже
будут разные элиты, там начнется своя по
литическая борьба. Ну и ради Бога: боритесь,
воюйте, живите. Мы будем протестовать, ес
ли вы станете действовать по-фашистски, но
этот наш протест будет ровно таким же, как
и при любых других выявлениях фашистских
тенденций в мире. Совсем другое дело, если
свои фашистские замашки начнут выявлять
силы, «пробующие волчьи зубы» на русском
населении. Вот тут столкнутся государствен
ные интересы, и эти государственные инте
ресы мы будем защищать иначе, равно как и
интересы своей нации, своего народа. Вот что
такое для меня государство Израиль. Эго
очень небезынтересный, мягко говоря, пар
тнер для диалога в условиях, когда, повто
ряю, присутствуют и точно осознаются рус
ские цели.
Проханов видит другой Израиль, «сочета
ющий религиозную антропологию и религи
озную философию расы с ядерной техноло
гией и новейшим военным строительством».
Было бы о чем поспорить, было бы что
сравнивать и обсуждать. Есть предмет для
дискуссий, но как сочетать такое определе
ние Израиля, как «исчадие ада», даваемое
Прохановым, со статьей в журнале, в кото
рый он входит в качестве члена редколлегии,
где Израиль объявляется идеалом, наиболее
реальным воплощением идей Третьего Пути
и консервативной революции. (Еще раз по
вторяю: тем, кто не вериг в это - рекомендую
внимательно прочесть первый абзац в правой
колонке 54 страницы журнала «Элементы».
Там это сказано черным по белому.) И вот
тут начинается уже политическая шизофре
ния, с которой спорить-то нельзя и которая
рано или поздно приведет к трагическому
или трагикомическому исходу. Еще раз по
вторяю, я хочу воспрепятствовать такому ис
ходу и именно поэтому трачу время и силы
на весь этот подробный анализ.
Израиль - идеал «Третьего Пути». Израиль
- «исчадие ада». Третий Путь - путь спасения.
Значит, спасение в аду?
Часть УП. Метафизический коктейль
Александр Проханов пишет: «Но неужели
поверим, что дохристианские космогонии мифы о нибелунгах, изумительная Старшая
Эдца, пленительные элевсинские таинства,
критомикенская мистика, египетские культы
Озириса, - все это, помноженное на мощь
танкового двигателя и ракетную технологию,
- и есть фашизм?» Дальше идет пассаж по
поводу Израиля, который и есть фашизм со
знаком «-», что вдруг находит обратное отра
жение в «Элементах», где, как мы видим, это
же есть фашизм со знаком «+». Как говорит
современная тусовка, «это круто». Но оста
вим эту «крутизну» в стороне.
Назвать элевсинские таинства «прелест
ными», «пленительными» можно, только об
ладая странным вкусом к кастрациям без
наркоза, человеческим жертвоприношениям
и так далее. Умиляться по поводу культа
Озириса можно лишь, не до конца понимая,
в какой близости ты при этом находишься к
«кошмару ночей» патриотов, пресловутому
«Труп - истлел», - «мах бенаш» и к фигуре
Хирама, строителя масонского храма. Но в
отличие от патриотов, у меня нервы при этом
не натягиваются, как струны, а при фразе о
«критомикенской мистике» появляется даже
жадное любопытство о мере посвященности
Александра Андреевича в эту непроницае
мую для профессиональных исследователей
сферу эзотерики.
Но вот когда оказывается, что «в христи
анской традиции зло и дьявол неизбежно и
неразрывно соединены с добром и Богом» и
что «душа обращается то к дьяволу, совершая
грех, то к Богу, в покаянии преодолевая свой
срам», то мне становится, право слово, не по
себе. Ибо никакого отношения к правосла
вию это не имеет. Это определенный, тупи
ковый тип медитации, куда «просвещенный»
желает завести «ученика», чтобы ученик за
путался до предела, чтобы в его сознании все
смешалось, «крыша поехала», «змея укусила
себя за хвост» и образовалось то, что в подо
бных медитациях называют «бестолковая си
ла» или «псевдопричастность». Это искажен
ная система медитации, та, которая никогда
не выведет из тупика. Это дело рук тех, кто
знает, что братство и мастерство не для пле
беев. Эти игры селекционеров, которые не
хотят, чтобы с ними встали вровень, не хотят,
чтобы ученики поднимались, и заведомо все
запутывают. Потом, по своему желанию, они
кого-то из отчаявшихся людей, может быть,
отчасти и выведут на новый этап... Зла!
Иди и смотри, иди в свет и ты выйдешь на
свет, иди в мрак и, если ты светел и в сердце
твоем нет страха, то тоже выйдешь на свет.
Но не мечись между адом и раем, не суетись,
иначе запутаешься так, что никогда уже не
выйдешь наружу.
Наблюдая эту путаницу сознания, я все
яснее стал понимать, как именно будет по
беждать в эклектике «черное». И на чем оно
будет паразитировать. Оно будет паразитиро
вать на жажде таинства - в полной отключенности от действительной духовно-мистиче
ской традиции, от настоящих верований
своего народа, от его духа и национального
эгрегора.
Если можно сказать, что «эсхатология хри
стианства, чающая Страшного Суда, где бу
дет сожжена сгнившая, исчерпавшая себя
Вселенная, и молитвенная энергия избран
ных праведников унесет их в иную Вселен
ную, в новый Иерусалим», - это православие,
это христианство, то значит «все смешалось
в доме Облонских», и уже нет разницы между
тайной пресуществления, преображения и
сжиганием, превращением мира в неглессу алхимическую первоматерию.
А лхим ическая тинктура (ритуально
сопровождаемая рецептура) черного мисти
ческого Берлина с православием сочетаться
не может. Это грозит глубочайшим духовным
кризисом. Эмпедокл сжег себя. И прохановская ссылка на него в связи с фразой о
сжигании Вселенной кажется мне по мень
шей мере странной. Цитирую: «Разве Эмпе
докл в белоснежной тунике и с золотым
венцом на челе, кинувшийся в огнедышащую
Этну - фашист?» Нет, разумеется, он сжигал
себя, как и русские старообрядцы, он не
запаливал мир и не грозил хлопнуть при
своем уходе дверью так, что начнет качаться
Вселенная.
А вот когда Нерон поджигает Рим, а сам
наблюдает за этим «театрально-роскошным»
зрелищем, - это уже «из другой оперы», это
уже ближе к консервативной революции, к
Третьему Пути, к фашизму, ибо это есть
явная апелляция к злу. Марксизм же, кстати,
- что бы о нем ни говорили, - ш оизм, маркузианство - хотя бы на словах апеллируют к
свету. Право на насилие в этих учениях име
ет, пусть и ложную (особенно в учете реально
бывшей практики), но предполагающую от
даленный ("в конце туннеля") свет и тем
самым сколько-то оправдательную мотиви
ровку... Что касается насилия, то допущение
его в принципе не компрометирует ни ислам,
ни христианство, ни, например, революци
онную массу угнетенных тружеников, подни
мающихся за свои жизненные права. Зло,
социальная несправедливость, тирания мо
жет и должно получать отпор, в том числе и
силовой. Но - во имя защиты света, отстаиванья его. Фашизм же заведомо, без оговок, апеллирует к тьме - вот что существенно,
для него насилие - это не греховная необ
ходимость, а высшая форма утверждения
своей сути и сущности. Ставя знак равенства
между насилием как трагической неизбежно
стью и насилием как тотальным правом, как
апофеозом человеческого самопроявления, можно нечаянно уравнять маркиза де Сада и
Ивана Ильина с его книгой «О противлении
злу силою» - одним из моих любимых фило
софских произведений. Когда сорбоннские
студенты зачитывались уже не Сартром (при
всей изрядной спорности его философии), а
де Садом, имеющим отношение к Третьему
Пути, то шли они все же нисходящей лест
ницей, вниз, и тогда-то как раз и рождалась
«Бардер майн хоф», философский нигилизм,
немотивированный террор, а в перспективе красные и черные бригады и пресловутая
ложа П-2, к которой, как мы уже знаем,
Тириар имел определенное отношение. Кста
ти спросить: как русское патриотическое
движение, и в частности - «Движение «День»,
относится к ложе П-2? Это - не Третий
Путь? Да или нет? Отсутствие подобных от
ветов тревожит даже больше, чем самоопре
деление в векторе «Черного Ордена».
Часть УП1. О бунтарстве
Вновь цитирую: «...а может быть дело ре
шит дубина, русское национальное восста
ние, наподобие Сербского, когда затрясется
мироздание и закачается Эмпайр Стейгс
Билддинг? И тоща мы назовем полуголодных
русских женщин, выцарапывающих ногтями
глаза у омоновцев сквозь их стальные шлемы,
проявлением фашистской патологии, или го
лодный бум толпы, в которой уравнены ра
бочий и академик, идущие с обрезками труб
громить парфюмерные магазины крупней
шего мафиози Москвы? Это и есть фашизм?»
Здесь затронута еще одна очень важная тема,
тема отношения русских национально-пат
риотических сил к бунтам и погромам. Тра
диционно на этом поле всегда играли их
оппоненты. Те, кто считали себя консервато
рами, патриотами, государственниками, в эту
игру не играли, от этого открещивались, чу
рались этого при всех обстоятельствах. В
крайних случаях, с болью и надрывом фик
сировалась объективность происходящего,
но при постоянном сознании греховности,
трагизма, боли и ужаса. Вспомним Блока и
его рассуждения о революции, или М. Цве
таеву, или Федотова, - во всех случаях речь
шла о трагическом серьезе в отношении к
этой теме. Такой же трагический серьез был
и у оппонентов. Русь звали к топору с над
рывом и ужасались содеянному.
Провидческая фигура Федьки-каторжника
как одного из начал революции была пред
сказана Достоевским в «Бесах». Можно пере
сматривать этот опыт русской культуры, но
для этого нужно быть хотя бы на уровне своих
предшественников или же выводить тему на
еще более высокий уровень.
Разговор же о бунтах и погромах в несколь
ко комическом, сниженном регистре - это
типичная черта нашей современной демок
ратической революционности с ее «бархат
ными» революциями, «революциями с лицом
Ростроповича» и тому подобное. Карнаваль
ное начало берется оттуда. И серьезность
обречена, коль скоро с ней начинают играть
в том современном стиле, который молодежь
именует «стебом». Но и не ответить нельзя,
тем более что в вопрос еще включены и
сербы, для которых народный бунт— это
неподходящее определение, ибо вся элита
Генштаба ЮНА, в отличие от нашего Генш
таба, вся мощь ЮНА, в отличие от армии
СССР, вся компартия Сербии, в отличие от
компартии России, - были вовремя подготов
лены к агрессии Запада и выступили на уров
не национальном и государственном, а не на
уровне бунта. «Сербский бунт» - это снижа
ющая категория. Не пристало нам сегодня, в
той ситуации, когда Сербия сражается, в том
числе и с консервативными революционера
ми из Хорватии, говорить об их бунтарстве.
Там сражается Армия. И если друзья Дугина
из Германии войдут в Югославию, они по
лучат отпор, как и в начале Второй мировой
войны, они получат войну высокой интен
сивности - на все сто процентов, а не на
десять. Я знаю, что говорю, ибо сербскую и
югославскую тему изучаю давно и не со слов
консервативных революционеров.
^Пример Сербии - это эталон, но это не
бунт. Что же касается описанной картины
русского бунта, то, поскольку описание кар
навальное, гротесковое, то и отвечать я дол
жен на этом же языке. Карнавал, так карна
вал! Голодны е ж енщ ины , рабочие и
академики с трубами - это что-то из Кабако
ва. Александру Андреевичу изменяет здесь
вкус. Но особенно неуместно то, что они идут
громить парфюмерный (судя по всему, дол
ларовый магазин). Это бессмысленная акция,
которую я не способен себе вообразить. Го
лодные толпы громят булочные или колбас
ные магазины, мясные лавки, пирожковые,
на худой конец рынки, потому что они раци
ональны. У них нет художественных фанта
зий Проханова и Кабакова, а есть живая
человеческая страсть - накормить себя и де
тей, и я в этой страсти их более чем понимаю.
Громить же парфюмерные лавки, имея рядом
винные магазины, не будут даже бичи, люм
пены, уголовники, потому что никто не будет
глушить «Кристиан Диор» стаканами, если
рядом можно будет взять виски, водку или
коньяк, или даже портвейн. Представить себе
академика, который, имея свирепую моло
дую жену, тоскующую без «Кристиан Диор»,
пойдет громить парфюмерную лавку, я еще
могу, ибо знаю, что есть академики, которых
страх перед женами может подвигнул» на
самые неожиданные поступки.
Но что может подвигнуть на штурм пар
фюмерного магазина рабочего человека - я
просто не моту себе представил». И волей-не
волей, простите, но меня разбирает смех. Ибо
идет соскальзывание в сторону комического,
трагифарсового звучания. И все потому, что
слишком много путаницы, слишком многое
смешано в одну кучу. Православие и языче
ство, «Черный Орден» и критомикенская ми
стика, преображение и сжигание, жизнь и
смерть.
Проханов пишет: «Русская северная колы
бельная,когда мать качая ребенка поет «Байбай, хоть сейчас помирай», - не фашизм. И
Аника-воин, идущий на безнадежную брань,
прыгающий через подставленную смертью
косу, не надеющийся на победу, - не фашист.
Это нечто иное, связанное с «белым», с се
верным ощущением подвига, с высшим бес
корыстием, наградой за которое не злато, не
царский венец или жизнь, а лишь одно ощу
щение подвига, вызова, брошенного беспо
щадному бытию». Все это прекрасно и заслу
живает восхищения. Но какое это имеет
отношение к крику «Вива ля муэрте!» ("Да
здравствует смерть!"), которым испанские
фалангисты приветствовали Мигеля де Уна
муно, возразившего им и после этого поме
щенного под домашний арест на долгое вре
мя? - Никакого, потому что в этом северном
мировоззрении таится безразличие к смерти,
это шукшинский взгляд ей в глаза, это «дура»,
«тварь», - эпитеты, которыми награждает ее
русский человек, это брезгливость, это по
стоянное нагнетание образа старухи, падали,
- и причем тут влюбленность в смерть, ее
превращение в высшее божество, воспевание
Танатоса, декадентства, перерастающего в
фашизм? Причем тут Аника-воин, опомни
тесь! Речь идет совсем о другом. Там, где есть
бесстрашие, там нет воли к смерти. Воля к
смерти - это страх смерти, затем - всесилие
смерти, затем - обожествление смерти, а за
тем - желание стать ею, чтобы спрятаться от
нее, это некрофилия, тоже ведь достаточно
известное явление в фашистских кругах.
Проханов пишет: «Мы и впредь будем по
сещать анатомический театр, где, заморо
женные, покоятся трупы идеологий XX века,
станем их изучать и рассматривать»... Посе
щайте сколько угодно, но помните, что это
не трупы! Повторяю - это не трупы, это
другое и, кроме того, посещаете вы этот
анатомический театр в виде кого? Врачей,
которые учатся, любителей острых ощуще
ний, актеров, вживающихся в роль мертвеца
и так далее? Тут ведь много ролей и играть с
этими ролями небезопасно. Помните это.
А теперь - о моем увлечении Богдановым,
за что я был обвинен автором статьи «Если
хотим победить» едва ли не в пристрастии к
сатанизму. Это мое «увлечение» для меня
новость. Если я когда-либо мельком упоми
нал о Богданове, то в связи с анализом по
пыток русских мыслителей оплодотворить
коммунистическую идею, вывести ее из бо
лота материализма и, тем самым, предотвра
тить те разрушительные последствия, кото
рые эта идея неизбежно несла с собой, будучи
возведенной в ранг русской государственной
идеологии. Именно в таком контексте я ана
лизировал борьбу с «богдановщиной», «клюевщиной», «ильенковщиной» и тому подо
бное.
Для продуктивного союза национальных
сил в патриотическом и коммунистическом
движениях крайне важно сегодня понять, что
одно и тож е губило все национальное, само
бытное ъ пределах православия и коммуниз
ма. Я призывал и призываю патриотов и
коммунистов вдуматься в то общее, что угро
жало и угрожает им под видом конфессио
нальной или партийной псевдоортодоксии.
И предлагаю им осмыслить, например, фе
номен Саблера-Суслова. Это крайне важно
для их объединения на базе русской идеи не
формально, а по существу. И если бы не
практическая важность этой задачи, я не стал
бы тратить время и силы на опровержение
голословных заявлений о моих мифических
пристрастиях к «богдановщине».
Заключение
Сетуя на эпоху «краткого курса истории
ВКП(б)», Проханов пишет, что идеология это коллективное дело, что каждый будет
вносить в нее свой мазок, что я равный среди
равных, что идеологи не рождаются в каби
нетах. Как хотите, но это мне безумно напо
минает «коллективный разум ЦК», «живое
творчество масс» и тому подобное.
Не надо путать историю с идеологией.
Историю творит народ. А идеологию предла
гает тот, кто способен осмыслить народное
дело, обладая для этого специальными про
фессиональными качествами, любит народ,
ощущает ответственность перед ним и не
спихивает свой профессиональный крест на
стопятидесятимиллионное население, заня
тое никак не менее насущным делом.
Я уже говорил о сытной еде, хорошем
питье, светлых офисах, машинах и прочее. И
если вы действительно элита, а не жлобы - то
должны понимать, что это ваше вполне, из
вините, комфортное бытие чем-то должно
быть оплачено. Профессиональным риском,
который есть и в работе Проханова, и в моей
работе, и в работе наших других товарищей.
Готовностью потерять все в любой момент
ради идеи, ради целей, ради народа, ради
страны. Постоянными ударами врагов и за
частую взвинченных друзей, обвиняющих,
оскорбляющих, терзающих, - это тоже наше
профессиональное дело, наша работа. Но
главная наша работа - та, из-за которой у
меня не такие руки, как у женщины на полях,
собирающей картошку, или сталевара, лью
щего металл, - это интеллектуальный труд.
Он рождает свои профзаболевания: инфарк
ты, инсульты; он сопряжен со своим риском,
он изнашивает, изматывает, сжигает не хуже
любой тяжелой физической работы. Это наш
крест, и наша любовь, и наш долг.
Проханов сделал сильную газету. Невзоров
- сильную телевизионную передачу. Я - театр
и идеологический центр. И мы вместе будем
трудиться и побеждать. Не надо уповать на
дубину. Надо верить в труд, в подвижниче
ский труд, в профессионализм, приобретае
мый"по крупицам, в постепенное выкарабки
вание из той ямы, в которую нас швырнули
подонки, надо прокладывать дороги, которы
ми пойдут другие. Надо верить, любить и
понимать. Понимать, что ты делаешь. И в том
случае, когда ты очевидно «пошел не туда» иметь мужество признать, переосмыслить,
подняться над своими страстями и самолю
бием и сделать выбор, переоценив содеянное.
Время выбора наступило.
ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА
Страна и мир
СЕРГЕЙ ДУНАЕВ
ВАРИАНТЫ БУДУЩЕГО
о судьбе «общего культурного
и языкового пространства» немыслима
Д искуссия
без первоначального определения моти
вов необходимости и векторов развития этого
пространства. В широком спектре сегодняш
них политических программ тезис «общего
пространства» может излагаться в самых
разных методологиях — от иррациональной
имперской доктрины до прагматической
концепции, предполагающей необходимость
единой экономической инфраструктуры,
ориентированной на использование единого
языка. Сегодня же мы наблюдаем культурное
обособление пространств, слагавш их
евразийскую целостность. Уже сегодня в
бывшей имперской периферии московское
телевидение заменяется иностранными
программами, рынок масс-медиа открыт для
иностранной литературы и кинопродукции.
Русский язык в качестве некоего наднацио
нального универсалистского стандарта усту
пает место другим.
Методологически вернее было бы го
ворить не о «распаде пространства»,
предполагающем последующую автономизацию и «атомизацию» наций, его составляю
щих, а о в т о р ж е н и и в его пределы
иных моделей культурной ментальности.
Происходит не синтез оригинальной модели
национально-культурной идентичности, а
рядовая переориентация с русского куль
турно-информационного поля на иные —
различные для разных республик.
В западны х пространствах Сою за
переходный период между советской и
евроамериканской ментальностью и полити
кой заключен в стремительном возрождении
национальной идеи, в становлении автохтон
ного
религиозн ого
кон серватизм а
откровенн о
праворадикальной
направленности. В южном «мусульманском»
ареале переходный период идет иным спосо
бом и в другом направлении: рост «фунда
менталистского» движения, в перспективе
смыкающегося с иранским и афганским аль
тернативны м и
политическим и
пространствами, грозит отторжением этих
обширных регионов из сферы западного иде
ологического влияния, какой является СНГ.
Показателен в этой связи рост националь
ного консерватизма в Прибалтике, приход к
власти в Будапеш те В енгерского Де
мократического Форума — при всех возмож
ных оговорках, партии, олицетворяющей во
лю к сам обы тности, ради кально
охранительный вектор развития. Все это,
однако, стало врем енной тенденцией,
предваряющей утверждение моцдиалистской
«капиталистической» модели взамен «социа
листической». Прорыв на Запад для Восточ
ной Европы, выход из Союза для западных
«республик» означал для нац ионалрадикалов начало конца, поскольку в запад
ном социокультурном пространстве глубокие
национальные и религиозные отличия отме
няются еще более радикально, чем в совет
ской идеологической перспективе.
Современная масс-медиа формулирует эту
проблему в принципиально иной тонально
сти. Введение понятия «русскоязычное насе
ление» там, где речь шла о взаимоотношени
ях н а ц и й , стало предпосылкой для
изначальных теоретических искажений. Не
корректна сама постановка вопроса: в дис
куссии, где оппонентами выступают нацио
нальные доктрины, им противопоставляется
«безнациональный» конгломерат, волею слу
чая изъясняющийся на русском языке (это
обуславливается его «имперской ролью»).
«Русскоязычное население» — заведомо не
гативное определение, подводящее псевдотеоретическую базу под обозначение числен
но значимой, но лишенной подлинно Общей
идеи части имперского общества. Речь вдет
о принципиальной невозможности ее ин
теграции в формирующиеся гражданские ас
социации. Скажем больше: именно эта
проблем а является клю чевой для
формирования «новых пространств», и имен
но в решении этой проблемы формулируются
основные варианты постсоветского будуще
го. Таких вариантов — три.
Вариант первый. Его условным тезисом
является культурно-лингвистическое, а не
национальное
поним ание
«общ его
пространства». ("Россия как пространство, в
котором говорят по-русски"). В отношении
имперской периферии эта концепция заведо
мо исходит из признания двуязычия как мо
дели государственности. Существует единый
«межнациональный» язык, использующийся
в сферах государственного аппарата, общего
сударственных *структур, информации и
образования. Наряду с ним в «национальных
ДУНАЕВ Сергей Викторович родился в 1974 году. Автор рада публикаций в газете «День» и радиопередач.
Ж ивет в Москве.
регионах» признаны местные языки, исполь
зуемые в сфере национальной культуры и
имеющие официальный статус в качестве
«языка территории». Возможно их частичное
применение в сферах образования (создание
национальных университетов) и массовой
информации, иногда — на государственном
уровне. В этом отношении такой режим ос
нован на модели «центр—периферия». Эта
концепция государственности не имеет
целью создание единого «имперского этноса»
и предполагает режим «национально-куль
турной автономии» либо режим «доминио
нов» — ном инально суверенны х госу
дарственных единиц, выступающих иногда
субъектами, соучредителями империи. Тако
му построению свойственна значительная от
чужденность между этническими группами в
культурном и, возможно, конфессиональном
плане. Все это создает необходимые условия
для легкого распада империи после потери
ею тенденции к экспансии. В этой стадии
сосуществование народов ограничивается
общностью военных, внешнеполитических и
экономических интересов. При этом идет
ускорен н ое
ф орм ирование
сам оопределяющихся социумов на базе этниче
ских автономий. В дальнейшем они основы
вают новые государства. На постимперском
пространстве возникает Содружество наций
— подобное британскому или французскому.
Существование такого содружества вызвано
неразделен ностью целого ряда госу
дарственных сфер, ориентированных на ис
пользование единого языка и единого науч
ного сщцдарта. В новых государствах еще не
созданы автономные научные, высокотехно
логические и экономические структуры. Вза
имосвязь государств заключается в общности
им п ерского язы ка, и после распада
сохраняющего свою интегрирующую роль.
Единство постимперского пространства,
однако, не эфемерно, так как сама су
веренность новых государств может быть по
двергнута сом нению . В политическом
пространстве сохраняются единые элиты,
связанные общностью происхождения и
образования, единым стандартом поведения.
В сфере геоэкономики остаются практически
неи зм ен ны м и
ин тегральны е
инфраструктуры, направления, сферы заня
тости и ресурсов. Пространство по-прежнему
является единым экономическим Целым. Но
главной «несущей» единства в системах
содружеств является сфера информации,
определяющая массовые эстетические и со
циальны е кан он ы , инспирирую щ ая и
контролирующая общественные тенденции.
«Управление посредством метрополии» сме
няется «управлением посредством ин
формации». Под сферой информации здесь
разумеется не только структура прессы и ТВ,
но и вся совокупность масскультуры, доми
нирующей в данном социуме и задающей
основные параметры его существования.
Н аиболее
«чистый»
прим ер,
характеризую щ ий эту ситуацию , —
соврем енная И рландия, где ж ивой
ирландский язык сохранился едва ли не толь
ко на западном побережье, а в сферах прессы,
телевидения, литературы и рекламы господ
ствует английский язык.
На то, что именно к первому варианту
склоняются властные группировки, действу
ющие на территории СССР, указывает по
меньшей мере показательная замена термина
«русские» на «русскоязычные», что говорит о
подмене общности нации общностью языка.
В столицах практически всех «союзных
республик» сохраняются значимые группы
политиков, деятелей культуры, техно1фатов,
не только жизненно связанных с Россией, но
и мыслящих по-русски.
Н есхож есть
с
британ ской
или
французской системами содружеств состоит,
однако, в отсутствии в СНГ и вдохновенной
Общей идеи, и откровенно прагматической
концепции «общих интересов». Поэтому Мо
сква сегодня не может быть названа центром
«Российского Содружества Наций», не
смотря на то, что существование такой об
щности — объективная реальность. Общее
язы ковое и культурное пространство
сохраняется сегодня не благодаря, а вопреки
политике Москвы.
Вариант второй. Его можно определить как
«вариант империи», предполагающий мета
физическое и в то же время глубоко жизнен
ное восприятие пространства.
Концептуально только эта идеология явля
ется подлинно пространственной. Из нее
следует органическое, религиозное
восприятие экзи стенциальной драмы ис
тории, где ключевым элементом выступает не
столько «человеческое начало», сколько
прострайственное — «земля», земля как ми
стическая субстанция. Через родство с зем
лей осущ ествляется м истериальное
сопри касание с тайнам и прош лого и
грядущего. В этом — принципиальное отли
чие «миф ологической» зем ли от «ис
торической». П ервая — Непостижимая
страна, где за «всем виденным» скрывается
н еи звестн о е, стран а, где ощ ущ ается
незримое присутствие тайных воинств,
творящих ее судьбы...
Здесь воля «человеческого начала» не все
властна, ибо сознает множество реальностей
(светлых или темных), сосуществующих с
человечеством и подчас являющихся ему. Та
ким образом, и роль «человеческого» не аб
солютна. Мифологическое видение мира
определяет благоговение перед землей. «Ис
торическая
зем ля»,
напротив,
воспринимается как пустое пространство,
открытое для человеческой жизнедеятельно
сти, как пространство человеческой са
мореализации. В этой перспективе «челове
ческое» самодостаточно, оно здесь предстает
автономной претенциозной силой, убежден
ной в своих правах на землю. Эта концепция
ведет к м еханическом у овладению
пространством , вы раж енному в не
ограниченной урбанизации, расширении
технополисов, росте человеческих запросов,
истощении природных ресурсов и фауны,
грозящем уничтожением биосферы. Следуя
этой концепции, человек оказывается перед
единственной перспективой — механиче
ским овладением территорией; отношение к
пространству здесь — отношение завоевате
ля.
Можно спросить: какое отношение имеет
все это к конкретной обусловленной модели
империи?
Для массового сознания обыкновенно
разумеется, что империя и есть практический
аналог экспансии , завоеваний. В ли
беральном социуме такое понятие неизбежно
воспринимается предельно негативно. «По
следняя империя», «освобождение от им
перии» — наиболее типичные идеологиче
ские клише постсоветского либерализма. Но
Империя (как сакральный принцип) отнюдь
не тождественна «империализму», это — на
иболее последовательная историческая аль
тернатива «человеческому» (в том числе и
национальному) и социальная альтернатива
демократии, исходящей из принципов абсо
лютного гуманоцентризма. Своим существо
ванием им перия отвергает основной
принцип демократии — власть большинства.
Сама пози ция правого определяется
неп рияти ем этого проф анического
принципа. Эго явление внечеловеческой и
внеисторической Воли. Уточним, что мы
говорим об Александрийской империи,
сакральном императиве Античности.
Вероятно, этот тайный, непостижимый
смысл Пространственного образа, явившего
ся на несколько исторических мгновений в
македонской державе, осознавал и им
ператор Франции, по меньшей мере, во
время своего египетского похода. Тогда он
намеревался связать судьбу Франции с мис
тическим полюсом Египта — полюсом вос
точных таинств и незримого Посвящения.
Именно здесь возведена была Александрия,
являвшая временам великий синтез Двух на
чал... Это совершенно особенное в мистериальном плане пространство могло» бы
стать сакральной осью новой континенталь
ной им перии, возвращ аю щ ей Е вропе,
утратившей свою Традицию, свет восточного
Преображения. Египетский поход Наполео
на — одно из наиболее интересных в мисти
ко-социальном плане событий европейской
истории. Однако оно осталось известным
лишь как неудавшаяся «военная операция».
Это весьма соответствует пониманию ма
териалистического либерализма, для ко
торого все исторические м иссии,
провиденциальные смыслы—лишь выдумка,
миф, чей тривиальный смысл — обычная
«человеческая» (на самом деле типично мел
кобуржуазная) воля к славе и добыче. Такая
«корсарская» интерпретация истории вполне
серьезно преподносится народам Запада (а
теперь и бывшего Союза) как подлинная
мотивация политиков и государств. Сегодня
именно примитивная картина «экономиче
ского детерминизма» претендует на то, чтобы
стать всеобъемлющим объяснением Истории
и принципом Будущего...
Архетипически модель империи является
именно сакральным принципом. Она, в от
личие от демократии, не является исполне
нием консенсуса, напротив, она — ответная
экспансия религиозного внечеловечества —
великого союза небесных и земных воинств,
восстание против человеческой истории,
против абсолютно «человеческого» вектора
развития, против человеческой претензии на
полное господство над пространством. Это
восстание состоит, в совместном выступле
нии Неведомых и сынов Традиции, для ко
торых «мифологическая (или сакральная) ис
тория» не есть простая м етаф ора, но
подлинная, действующая реальность. Им
перия Александра, к примеру, явилась анта
гонистом тиранической аф инской де
мократии, наиболее явно воплощавшей
беспредельную
пром етеевскую
претенциозность... Торжество империи
Александра одновременно означало ут-
вержденне и н о г о
п р и н ц и п а
социальности, несущего в себе сакральную
ориентацию , несопоставим ую с и з
мерениями профанической истории. В ней
империя представляется банальной мо
нархией. Речь идет, однако, об изначальном
архетипе империи, искаженном многочис
ленными имитациями. Поэтому к империям
не относятся государства м ещ анского
буржуазного «империализма», построенные в
результате тривиального грабеж а. В
современной политической реальности Им
перии йет.
,
«Большие пространства», обладающие ми
ф ологическим
содерж анием ,
предопределяют иррациональные и необъяс
нимые феномены массового сознания. Жиз
ненное
воспри ятие
пространства
предполагает для этого сознания особую сте
пень личной соотнесенности, сродненности.
Аналогичное понятие в либеральной методо
логии отсутствует. Упрощенно говоря, суще
ствуют две социальные концепции, исходя
щ ие и з радикально противополож ны х
принципов — приоритета Государства и
приоритета Человека. Более того, сами эти
понятия неоднозначно трактуются в данных
двух методологиях. Для первой существова
ние п околен и й , их историческая
преемственность ориентированы на особые
высшие цели, воплощенные в Государстве.
П рим ечательно, что такое поним ание,
характерное для метафизических иерархий
античности, присутствует даже в массовом
сознании вульгарного атеистического этатиз
ма, например, советского. Согласно же
второй, индивидуалистической концепции,
государства существуют для блага людей,
иные проектируемые для них цели — иллю
зорны. Существует также большой ряд мето
дологических и терминологических искаже
н и й , допускаем ы х адептам и одной
концепции в *отношении другой. Для ли
бералов, например, понимание государства,
восходящее к Платону, непосредственным
образом отождествляется с социально
корпоративной моделью. Но тем самым иг
норируется отличие государства, означающе
го
общ ественное
господство,
от
действительно надчеловеческого субстрата.
Также неправомерно отождествление этатиз
ма с национальной доктриной, которая опять
же исходит из приоритета нации, то есть
человеческого.
*
Принципиальное непонимание либералов
вызывает и категория жизненного. Может ли
либеральная концепция допустить гибель «за
государство»? Могут ли ее апологеты понять
жизненную драму тех, кто считал империю
. — Родиной? Это понятие говорит об ощуща
емом родстве, о некоей органической связи
народа со своей землей. Для либералов «со
ветский миф» имеет объяснение только как
результат тотального пропагандистского об
мана, «игра» власти с народом. Но это неспо
собно объяснить почти ничего, едва только
обнаруживается, что за империю погибали.
Крах пространства СССР, его масштабный
разлом, действительно может «отозваться
болью в сердцах многих людей». Человек
осознавал себя в масштабах государственной
территории,' границы которой были для него
незыблемыми гранями Опыта, за которыми
— тьма и неизвестность, за которыми иначе
живут, иначе думают, иначе чувствуют.
Пространство это в конечном счете совпадает
с правом на уникальность! Пространство им
перии обладает особым экзистенциальным
значением. Его целостность переживается
органически, а распад равнозначен жизнен
ной трагедии.
Уже сегодня все больше людей болезненно
воспринимаю т сокращ ение жизненного
п р о стр ан ства,
ны не
повсем естно
разделенного новыми границами. Многие
оказались отсечены от мест, где прошли де
тство, юность, от мест, имеющих особенное
значение в ж изни. Границы разделили
родных и друзей, — и если сейчас это еще
воспринимается как недоразумение, то по
степенно приходящее осознание Распада мо
жет привести многих к настоящей психоло
гической катастрофе.
В ариант
третий
м ож ет
бы ть
интрепретирован как «новый национализм».
При всем том, что эта идеология номинально
ориентируется на ценности традиционного
русского консерватизм а, она является
ко м п ром и ссн ой , причем предм етом
компромисса становится территория. Вместо
понятия «территория» здесь используется
«нация». Условно эта идеология базируется
на трех тезисах.
О браз надн ац и он альн ой им перии
радикальным образом заменяется «нацио
нальны м
государством ».
П онятие
«русскоязычное население» — внеш ней
русской диаспорой. «Ближнее зарубежье»,
многими еще воспринимаемое «своим», од
нозначно при знается обы кновенны м и
иностранными государствами (но с возмож
ными территориальными претензиями). Ко
нечной целью провозглашается создание
русского национального государства, не
претендующего' на восстановление империи.
В условиях самоопределения частей постим
перского пространства, проходящего именно
по национальному принципу, такое «русское
возрождение» вполне логично. Примеры та
ко го р ади кальн ого переосм ы слен ия
традиционной роли нации в истории есть —
не претендует же современная Турция на
былой приоритет в арабском мире, имея при
этом гегемонические устремления в отноше
нии иных регионов. Характерно, что ис
торическое событие, которое в имперской
идеологии расценивается как главная ка
тастрофа — распад государства — в идеоло
гии «нового национализма» воспринимается
как момент позитивный, как шанс на новую
роль России, России, не обремененной им
перией.
Отказ от внечеловеческого мессианизма и
вынесение на передний план интересов на
ции у «новых националистов» часто
сопровождается странными обидами на бы
лую имперскую роль, игнорировавшую-де
«интересы нации». Однако переход от Росси и -и м п ер и и
к
Р осси и -н ац и и
с
п арад оксальн ой
необходим остью
предполагает, что «русский фактор» должен
стать главным довершителем распада. И уже
появляются теоретически корректные оппо
ненты, откровенно признающие тот факт,
что восстановление Империи нежелательно
для России по целому ряду прагматических
причин.
В ситуации еще явного численного
преобладания русского этноса в Союзе стали
проявляться тенденции возможных измене
ний. Та ррль, которую Россия играла на
протяжении веков, уже не соответствовала
изм ен ивш ей ся
внеш неполитической
реальности. Это относится к появлению но
вых полюсов силы на Востоке и мощным
идеологическим, стратегическим и экономи
ческим процессам на южном и юго-восточ
ном направлении. Не могли остаться без вни
мания серьезных аналитиков и едва заметные
тенденции обособления западных регионов,
в наименьшей степени итерированны х в
имперский социум, обозначение западной
ориентации, альтернативной ориентации
российской. При том, что СССР стал опасно
не
соответствовать
мировы м
преобразованиям, возникновению новых
многополярных структур (АТР, Единая
Европа и др.), его уязвимость заключалась и
й демографической перспективе. Построение
мощ ных периф ерийны х технополисов
обернулось запустением многих центральных
регионов. Но первостепенно то, что не была
создана
новая
интеллектуальная
п ростран ствен н ая
идеология,
ориентированная на будущее и способная все
эти проблемы решить. Эго делало существо
вание Союза крайне проблематичным. Более
того, наметившееся совпадение внутренних
и внешних негативных тенденций придавало
развитию страны неуправляемый характер.
Превращение 0ССР в динамическую «пла
стичную структуру», автономизированный
кон глом ерат было невозм ож но. Его
структура отличалась своей непластичностью, законодательной одномерностью, вы
сокой степенью интегрированности наций,
следующей из поставленной Цели создания
«единого народа».
Эти соображения были в свое время одно
значно негативно восприняты Ксенией Мяло
в ее статье «Есть ли в Евразии место для
русских?», опубликованной в ряде изданий
национально ориентированной прессы. Ав
тор полагает, что вхождение России в новую
гипотетическую империю означает ее факти
ческую «капитуляцию», и считает, что в но
вом Союзе Россия обречена на вторую роль,
чем бы не аргументировалась подобная неиз
бежность — утратой ли экспансивной пасси
онарно сти ("упадком ранее присущего
русским исторического мужества") или от
сутствием «русской национальной элиты,
сравнимой по властному и финансовому мо
гуществу с элитами Средней Азии и Закав
казья».
При том, что вариант «нового национализ
ма» действительно реш ает некоторы е
проблемы, нельзя все же признать такую
идеологию
неп роблем ати чной .
Аргументация «нового национализма», по су
ществу, лишена детальной разработки мно
гих социальных аспектов. Мы могли бы
предъявить этой идеологии большой список
неразрешенных ею вопросов. Говоря о своей
приверженности национальным интересам,
«новый национализм» попросту игнорирует
Многие аспекты бытия нации. К примеру,
неизвестным остается, каковы предлагаемые
им психологические решения возникающих
проблем массового сознания, связанных с
высокой степенью личной связи с судьбой
государства? Как он предлагает преодолеть,
отменить глубинные пласты национального
менталитета, связанные имённо с утраченной
м оделью пространства? К ак быть с
пространственны м и, почвенны ми, им
перскими архетипами русского националь
ного сознания, столетняя история которых
уходит в потаенные глубины мифологии и
метаистории?..
Есть и более тривиальный аспект этой
темы — аспект геополитический. Модель
«нового национализма» — это государство
без союзников. Сколь бы ни велики были
опасения государственников перед лицом
«исламского фундаментализма», следует все
же признать, что континентальное взаимо
действие русского и исламского факторов
давало основания для мировой значимости,
«сверхдержавное»!» Союза. Та же советская
ближневосточная политика была главным ге
ополитическим шансом России (по меньшей
мере, до стратегического провала в 1979 году
в Афганистане). Особое положение России
следует из ее непосредственного
соприкасания с миллиардным мусульман
ским миром — занимающим многие узловые
геополитические пространства. Это — специ
фическая внешнеполитическая реальность
России; для Америки подобной проблемы не
существует. Соединенные Штаты являются
единственной сверхдержавой на континенте,
где ни Канада, ни латиноамериканские госу
дарства не являются их стратегическим оппо
нентом. Латинская Америка, кстати, баналь
ным образом контролируется — посредством
регионального «нового порядка».
Для Союза стратегическая интеграция с
мусульманскими государствами была основ
ным шансом в геополитической перспективе.
Многочисленные высказывания в прессе об
опасности для России «мусульманского фун
даментализма» были рассчитаны на наив
ных и несведущих. Действительно, о т с у т
с т в и е новой системы ориентиров сосуще
ствования было серьезной проблемой, но ее
можно было решить в рамках радикально
иной российской национальной доктрины,
перспективного видения ситуации XXI—
XXII веков.
В данном случае мы можем игнорировать
аспекты сакральны е и духовны е и
ограничиться
сугубо
упрощ енной
прагматической моделью. Доктрины, исхо
дящ ие
из
кон ти нентального
противопоставления двух «больших цивили
заций» Евразии, лишают Россию оснований
быть великой державой. Страна, принявшая
такое противопоставление, не достигнет ни
какой «независимой позиции». Она обречена
быть американской марионеткой.
ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА
Страна и мир
НАТАЛИЯ НАРОЧНИЦКАЯ
ОСОЗНАТЬ свою миссию
орько наблюдать, как под аплодисменты
прекраснодушных российских либера
лов, отравленных ангиэтатистской и сте
рильной философией «общечеловеческих
ценностей», и под «исступленный вой» лжеп
ророков в красивых одеждах псевдодемокра
тии развеивается пепел сожженной в 1917
году России...
Трагедия российских народов, обреченных
в бесконечных и неразрешимых конфликтах
делить эту неделимую страну, дополняется
драмой крушения всех исторически преемст
венных национальных интересов России,
умело аранжированной провозвестниками
«нового мышления» под «ревизию коммуни
стической внешней политики». Но подрыв
того величественного здания, возведением
которого Россия занималась несколько сто
летий, провоцирует такие тектонические по
трясения, которые можно оценить, только
выйдя за рамки понятия «международные
отношения» и бросив панорамный взгляд на
историю.
Такой взгляд убеждает, что у России объ
ективно сформировалась своя геополитиче
ская миссия — держателя равновесия между
западными и восточными цивилизациями.
Своеобразие исторического пути Руси и Рос
сии заключалось в том, что ее окружали не
просто государства. В своем взаимодействии
с окружающим миром православная Россия
имела дело с иными цивилизациями, что
предопределило как духовный стержень ее
консолидации, ставший «русской идеей», так
и ее геополитические нужды. Империей Рос
сия стала вовсе не потому, что распространи
ла свой суверенитет над многими народами.
Русь уже в доимперский период, собственно
говоря, с самого истока была многонацио
нальным и веротерпимым государством.
Империей Россия стала потому, что ее
окружали великие империи иных цивилиза
ций: Цинская империя Китая — на Востоке,
Оттоманская империя турок, этих воинст
венных носителей «азиатского духа» в Новое
время, — на Юге и, наконец, Европа — на
Западе. Не православная и потому не терпя
щая русского своеобразия «латинская» Евро
па весьма агрессивно демонстрировала ярко
выраженный имперский дух в таких истори
ческих явлениях, как «Священная Римская
империя германской нации», империя Габс
Г
бургов, крестовые походы Ватикана и много
вековая восточная экспансия Речи Посполитой, укрощенная лишь российской мощью.
Превращение Руси в Россию было залогом
судьбы православной цивилизации. Это
осознанно или интуитивно чувствовали рус
ские государи: от Александра Невского, спас
шего основу русской цивилизации и само
бытности — Православие — от духовного
поглощения латинством, до Петра I, немного
ценившего русское своеобразие, но зато пре
красно ощущавшего новые геополитические
нужды государства.
Будучи лишенной культуртрегерской аг
рессивности, православная цивилизация
могла устоять, лишь самоукрупнившись и
заняв определенное географическое положе
ние. На этом пути особое значение имело
объединение в общую историческую судьбу
правороссов — малороссов, белорусов и ве
ликороссов, а также выход России к морям:
к Балтийским берегам на Северо-Западе, к
Черному морю с окончательным утверждени
ем в Крыму — на Юге и к Тихому океану, что
завершило освоение Сибири и Дальнего Во
стока. Трудно предположить, что было бы с
Европой, если бы она напрямую столкнулась
с Азией сначала в лице монгольских кочев
ников, затем турок, которые уже подходили
к Вене... Какова была бы карта мира и соот
ношение цивилизаций, если бы Сибирь и
Дальний Восток стали легкой добычей Китая
и Японии...
Но нелегко мирилась с этими геополити
ческими сдвигами «невежественная и небла
годарная в отношении России» Европа. В
Крымской войне Запад попытался лишить
Россию статуса черноморской державы через
унизительные условия Парижского мира (так
называемая «нейтрализация» Чёрного моря,
удивительно похожая на нынешнюю ситуацию). Лишь в результате более чем десяти
летних дипломатических усилий канцлера
Горчакова появился знаменитый циркуляр
1870 года, который показал миру, что «Рос
сия сосредоточилась», и вернул ей ее утра
ченные права. А недальновидная англо
ф ранцузская Е вропа поп латилась за
унижение России появлением на континенте
новой мощной и воинственной силы — Гер
мании, объединенной под эгидой Пруссии.
По мере того как Россия окончательно
приобретала свой географический и геополи
й ^ цЧт ИЦКА5?1НаТаЛ1^
~ заместитель председателя Конституционно-демократической
партои (П артая И ародаой Свободы), внешнеполитический эксперт оппозиционного блока «Российское
единого» ÖKOwniTO МГИМО в 1971 г., аспирантуру ИМЭМО АН. С 1982 по 1989 г. работала в Секрета
риате ООН в Нью-Йорке. Дочь историка академика Алексея Леонтьевича Нарочницкого. Ж ивет в М оск-
тический облик и превращалась в уникаль
ную многонациональную и веротерпимую
державу, где мирно и конструктивно взаимо
действовали почти все мировые культуры,
«восточный вопрос» в Евразии терял свою
остроту. Сербы и черногорцы обрели незави
симость. Турция, ужаснув напоследок мир
чудовищной и иррациональной резней ар
мян, была приведена к безопасному состоя
нию. «Имперский дух» мирового латинства
после первой мировой войны постепенно
перемещается за океан.
Но вот Россия в ее последней историче
ской форме — СССР — зашаталась, началось
ее расчленение. Охваченная нигилизмом в
отношении собственной истории «демокра
тическая» Москва возрождает троцкистскобольшевистскую интерпретацию «ненавист
ной империи» и разрушает собственное
государство.
Катастрофическое нарушение мирового
равновесия привело в движение цивилиза
ции. Представляющие их государства и их
союзы фактически начали борьбу за россий
ское наследство. Главный удар направлен на
морские рубежи. На Северо-Западе Россия
возвращена к положению «до Ливонской
войны», при этом Прибалтика беззастенчиво
объявлена зоной стратегических интересов
США. На Юге Россия стоит на пороге того,
чтобы оказаться в положении «после Крым
ской войны» и потерять статус черноморской
державы.
Угроза крушения военно-стратегического
баланса очевидна. Но оказалось, что еще
пробуждены дремлющие идеи Великого Турана, которые в конце еще прошлого века
родились в умах российских татар и нашли
после революции благодатную почву в лице
младотурок и кемалистов. Турция, проявляя
заметное нетерпение, устремляется при под
держке все тех же вездесущих Соединенных
штатов к утверждению своего влияния в
сунитской Средней Азии.
Раскол триединого славянского ядра, эта
истинная трагедия православного славянст
ва, всего за один год создала предпосылки для
осуществления вековой мечты Ватикана и
Речи Посполитой — сначала духовного, а
потом физического овладения Киевом — ма
терью городов русских. На знамени совре
менных галицийских крестоносцев уже под
няты полонофильские и русофобские теории
провинциального поляка Франциска Духинского, которыми он в середине прошлого
века повергал в экстаз невежественных на
следников А. де Кюстина.
Судьба расчлененной Югославии и впер
вые преданных Россией сербов, отчаянно
сражающихся за свою историческую судьбу,
— есть не что иное, как отражение глубочай
шего кризиса России. В то время как в като
лической Хорватии уже принуждают малень
ких сербов читать католический катехизис,
«серые волки» в Турции выпускают карты, на
которых все русское Причерноморье, Крым,
Кавказ с Арменией и Грузией закрашены
одним цветом с Турцией, а от этого региона
геополитические стрелы тянутся в Татарию и
Башкирию... — «тюрки, объединяйтесь!».
Опять виток «восточного вопроса», на кото
ром «латинский» Запад и исламский мир,
спровоцированные слабостью России, сжи
мают православную цивилизацию. Удиви
тельно, что киевские лидеры, озабоченные
лишь поощрением любых тенденций в реги
оне, действующих в ущерб России, и украин
ские нашюш г ^-романтики не замечают,
что православную Украину ожидает повторе
ние испытанной в XVII веке горькой участи
быль зажатой в тиски между оголтелой анти
православной русофобией Галиции и крым
ско-татарским экстремизмом, поощряемыми
из Львова и Стамбула. При этом становится
очевидным геополитическое значение при
надлежности Крыма России, что является
залогом нормального цивилизованного раз
вития Украины.
Еще одна драма России — на Дальнем
Востоке, где ее слабость и идеология ее «новомышленников» спровоцировали Японию к
дипломатическому натиску с целью осущест
вить ревизию итогов Второй мировой войны.
И вот на фоне жестоких конфликтов и
настоящей гражданской войны в Приднестовье, Осетии, Армении и Азербайджане,
рузии и Абхазии, Таджикистане, на фоне
тектонических потрясений в мире мы не пе
рестаем слышать от лжепророков, что сущ
ность нынешнего процесса в России — это
переход «от тоталитаризма к демократии».
Одновременно кое-какие ортодоксальные
коммунисты кликушествуют о контрреволю
ции, что дает весьма удобный повод лжедемократам заявлять о своем якобы «антиком
мунизме», а заодно объявлять вс£х, кто с
совершенно разных позиций задумывается о
судьбе России, «красно-коричневыми». Од
нако спор между так называемыми демокра
тами и такими их «антиподами» — это спор,
увы, внутри одной, разрушающей Россию
идеи, между компонентами одной и той же
доктрины.
Формационная дихотомия, навязанная в
качестве метода анализа нынешней трагедии
России, бесплодна и доказывает всего лишь,
увы, вполне марксистское происхождение
философии нынешних псевдодемократов и
мондиалистов. Политическая тактика лжедемократов в ходе перестройки уже дала доста
точно оснований сделать вывод о том, что
налицо не что иное, как необольшевизм, с
успехом применяющий все методы троцки
стов и ленинцев начала века. Это поощрение
национализма и сепаратизма у всех народов
кроме русского, для которого по-прежнему
сохраняются идеи III Интернационала. Это
объявление любых попыток стабилизировать
государство и пресечь антиконституционные
и незаконные подрывные действия «рециди
вами имперского мышления». Главной же
задачей необольшевиков стало лукавое про
тивопоставление как якобы несовместимых
русских национальных ценностей и задачи
социального и правового реформирования и
развития общества, намеренное отчуждение
идеи национального духовного, основанного
на Православии, возрождения от идеи демок
ратии и прав человека, которая в своем ис
тинном значении (а не в слепом копировании
готовых государственных форм) вполне соот
ветствует и духу соборности и вселенскости
православного мышления.
Такая тактика была явно направлена про
тив восстановления нормального националь
ного самосознания, в котором главным ком
понентом является ощущение исторической
преемственности и непрерывности, своей
принадлежности не только и даже не столько
к своему конкретному периоду или режиму,
а ко всей многовековой истории государства
и его будущему. При этом совершаются по
туги проводить параллель между русской на
циональной идеей, — которая в своем «мес
сианстве» никогда не носила миссионерского
характера и была скорее всего изоляциони
стской концепцией православной цивилиза
ции, ограждавшей Русь и консервативную
?
систему ценностей, основанную на божест
венном принципе, от коррумпирующего воз- '
действия западноевропейского рационализ
ма, — и экспансионистским миссионерским
мессианством коммунистической идеи. Цель
очевидна: оправдать главные преступления
большевиков и их сегодняшних последовате
лей — распятие исторической России и раз
рушение Советского Союза. В «новом мыш
лении» необольшевиков наша страна — это
вечно отвратительная сначала самодержав
ная, затем тоталитарная империя. Напраши
вается прискорбный вывод — сколько бы ни
заявляли необольшевики от демократии о
своем «антикоммунизме», главный предмет
их ненависти — наше государство, причем во
всех его когда-либо существовавших истори
ческих формах.
Предлагая тому, что осталось от России
(причем Российская Федерация также под
угрозой распада), идею «общечеловеческих
ценностей» и необходимость вхождения в
«цивилизованное» общество, псевдодемокра
ты и здесь недалеко ушли от своих маркси
стских корней. Быстро сменив одни идеоло
гические
догмы
на
други е,
«новомышленники» взяли на вооружение но
вый, не менее доктринерский подход — мондиализм, который отнюдь не без основания
уже сравнивали с троцкистской идеей надна
ционального мироустройства.
Философская нищета и самоубийсгвенность новой доктрины, делающей Россию
инструментом мондиалистекой политики
вопреки собственным интересам, стали оче
видными не сразу. Провозглашенное «новое
мышление» было воспринято с известным
энтузиазмом, ибо значило отказ от «классо
вого подхода» в международных отношениях.
За исключением немногих догматиков, кли
кушествующих о братьях по классу, брошен
ных на произвол империализма, привыкших
согласовывать европейскую политику с ком
партией Сан-Марино, а тихоокеанскую — с
компартией Восточного Тимора, мало кто
жалел об эре, трактовавшейся как борьба
мирового социализма и мирового капитализ
ма. В то время немало государственных сил
бывало потрачено на расширение «зоны ком
мунизма», что нередко ввергало внешнюю
политику в губительные для национальных
интересов авантюры, побуждало делать став
ку на сомнительные и ненадежные режимы.
Тем не менее это заставляло противодейст
вовать политике Запада, определяемой как
«мировой империализм».
Отказ от «классового подхода», однако,
отнюдь не привёл внешнюю политику Рос
сии к ее естественной основе — националь
ным интересам, содержание которых нынеш
ние необольш евики объявляю т не
поддающимся определению и не совмести
мым с идеей демократии. Полностью игно
рируются извечные геополитические реаль
ности, проповедуется планетарное сознание
и мир, движущийся к одному «цивилизован
ному» образцу по пути, на котором одни
государства (американо-европейской моде
ли) уже преуспели, другие отстают в силу
«шовинизма», «имперских амбиций» и неприобщенности к «общечеловеческим цен
ностям».
Первое, что бросается в глаза в этой горедоктрине, — это материализм, европоцент
ризм и рационализм, побуждающие и соблаз
няющие к подталкиванию истории на пуп»
слияния стран и народов в одну модель раз
вития; у открытых марксистов — это был
коммунизм, у наших теоретиков «нового
мышления» — это глобальная вестернизация
мира. На том основании, что методы произ
водства, быт, одежда во всем мире подверга
ются общему воздействию научно-техниче
ского прогресса, мондиалисты в России
делают вывод о неизбежном для всех циви
лизаций овладении западными правовыми и
политическими стандартами.
Однако мир вовсе не един, ибо цивилиза
ции отличаются друг от друга — и прежде
всего не бытом, одеждой или национальной
кухней. Эти черты действительно являются в
значительной мере эпизодом материальной
культуры и легко подвергаются общему воз
действию научно-технического прогресса. В
основе цивилизации — особое религиозно
этическое сознание, своя система ценностей,
вытекающая из ответов на несколько главных
вопросов человеческого бытия. Это — отно
шение Человека к Богу, отношение Человека
к Человеку, Человека к Обществу и отноше
ние Человека к Природе и Космосу. На все
эти вопросы разные этические системы дают
разный ответ, и поэтому есть исламская си
стема ценностей, православная система цен
ностей, западно-христианская, иудейская, а
также этические системы пантеистических
религий.
Идея «общечеловеческих ценностей» —
это очередная химера, ибо нет таких ценно
стей, которые одинаково интерпретирова
лись бы в разных цивилизациях. Даже такая
категория, как человеческая жизнь и ее цен
ность, по отношению к другим категориям не
имеет универсальной этической трактовки:
жизнь человека безоговорочно объявлена вы
сшей ценностью в западной современной
культуре, но на Востоке почти каждый ска
жет — честь дороже жизни, долг — дороже
жизни, в России, может быть, пока еще до
бавят «Россия дороже жизни». Для предста
вителей цивилизаций, верящих в перевопло
щ ен ие, вопрос вообщ е покаж ется
бессмысленным, ибо, по их представлениям,
жизнь никогда не прекращается и не смерт
ным судить о том, какая форма ценнее. Не
допустимо игнорировать нематериальные ос
новы сознания и не понимать, что именно из
ответов на эти главные вопросы в течение
тысячелетий вырастали присущие каждой
цивилизации отношения Мужчины и Жен
щины, Родителей и Детей, соотношение ка
тегорий Я и Мы, вырастали системы права,
отношение к Власти, а значит, к Государству
и его устройству, отношение к собственности
и богатству, формировались этические рамки
мотиваций к труду. И вопреки Марксу не
отношения собственности и рынок форми
ровали дух, право и государство, а наоборот,
протестантская система ценностей в запад
ных странах в основном определила направ
ление развития правовых стандартов и задала
определенные мотивации к труду и богатству.
Когда российские «новомышленники»
твердят о необходимости для России войти в
«цивилизованное общество» и воспринять
его стандарты и рыночные отношения, они
обрекают нас на очередной исторический и
социальный эксперимент, основанный на
пустом рационалистическом доктринерстве.
Ибо у России была и еще не до конца унич
тожена своя религиозно-этическая система и
культура, которая являлась и является частью
мировой культуры и цивилизации. Если ра
ционализм Гегеля был продуктом западноев
ропейского мышления, то этика Достоевско
го, потрясшая мир, была и могла быть
порождением только и только православного
сознания с его приматом нравственных кате
горий над рациональными, то есть правовы
ми и политическими.
Любые слепые заимствования этико-пра
вовых отношений и стандартов и попытки
навязать в качестве универсальной политиче
скую интерпретацию этических категорий,
свойственную только западноевропейской
модели, уже привнесли немало смуты в рос
сийское сознание. Какие бы правовые нормы
ни устанавливались, какие бы проекты кон
ституции ни разрабатывались абстрактными
теоретиками-демократами, все они, похоже,
игнорируют своеобразие исторического про
шлого и опираются на «универсальные» пра
вовые и государствоведческие теории, восхо
дящие к общественному договору Руссо, а
еще глубже — к римскому праву. Но ээги
отвлеченные теории уже отброшены во всех
новейших школах государства и права, кото
рые делают все больший акцент на соответ
ствии позитивного права (юридических
норм) так называемому интуитивному праву
— то есть общепризнанным национальным
сознанием и психикой нормам поведения.
Без такого соответствия закона господствую
щим традициям он будет лишь разрушать
правосознание и нравственность.
Однако бережное отношение к националь
ному наследию не свойственно необольше
викам. Абстрактное «правовое» государство,
абстрактная «демократическая» конститу
ция, абстрактные «рыночные» отношения —
вот их кредо. Нет ничего удивительного в
том, что все эти абстракции приносят лишь
разрушение, а в области международных от
ношений потерю всех позиций. В мире нет
абстрактной демократии, демократия — это
всего лишь оптимальный метод функциони
рования общества, способствующий свобод
ному согласию всех его слоев ради общей
идеи. Эффективная демократия всегда наци
ональна. В мире нет абстрактного рынка —
есть американо-западноевропейский рынок,
основанный на протестантском отношении к
личности и ее потребностям и правам как
вцсшей категории, где нравственно то, что
разрешено законом. Наряду с этим рынком
есть не менее, а даже более эффективный
рынок тихоокеанского типа, основанный на
совершенно иных мотивациях к труду, свой
ственных буддизму и подчиненных системе
этических самоограничений. И никогда Япо
ния не-добилась бы таких успехов, если бы
западноевропейская модель не была бы ею
полностью переработана.
В области внешней политики и междуна
родных отношений только российские либе
ралы, пожалуй, искренне верят в утопию
«общечеловеческих ценностей» и пытаются
строить на них внешнюю политику. Во внеш
неполитической идеологии США и других
западных стран эта риторика со всей очевид
ностью предназначена скорей для внешнего
потребления в тех регионах, в которых необ
ходимо создать оптимальные условия для ут
верждения своего политического, экономи
ческого и финансового влияния.
Сами же Соединенные Штаты при всей
своей ставке на «новый мировой порядок»
руководствуются весьма «старым мышлени
ем», провозглашая всюду почти уваровскую
по своей мощи ("православие, самодержавие,
народность") триаду по-американски: жиз
ненно важные интересы США, демократия,
права человека. Используя этот триединый
тезис только в совокупности и полноте, США
опираются на вполне традиционную схему,
вне которой любая нация гибнет: жизненно
важные интересы с ш а — это коллективные
ценности всего национального сообщества —
государства, в рамках которого с помощью
второго компонента — демократии, то есть
оправдавшего себя в их условиях способа
функционирования общества, реализуется
третий компонент — индивидуальные права.
Но крайние адепты «нового мышления» в
России называют в качестве основы внешней
политики только права человека, демокра
тию и общечеловеческие ценности, объявляя
национальные интересы анахронизмом, а
тех, кто осмелился возвысить свой голос в их
защиту, — «шовинистами». Они этим унич
тожают наше государство, подобно тому как
их духовные предшественники рассматрива
ли государство лишь как «вязанку хвороста»
для разжигания пожара мировой революции.
Реалистически мыслящему ученому и по
литику очевидно, что мир взаимозависим, но
не един, а весьма многообразен. Четыре пя
тых человечества живут вне европейской ци
вилизации. В Азии, огромной частью кото
рой является наш а многонациональная
Россия к Востоку от Урала, почти каждое
крупное государство (Индия, Китай, Япо
ния) — это цивилизация мирового масштаба
с древними и мощными этнокультурными
традициями и религиозно-этическими систе
мами. Именно поэтому за несколько тысяче
летий своего существования эти государствацивилизации не сформировали традиций
единения и коалиций. Даже сейчас при объ
ективном процессе интернационализации
хозяйственной деятельности не наблюдается
никакого сближения между этими цивилиза
циями, не говоря уже о их готовности «рас
твориться» в весьма агрессивной по духу ев
ропейской системе ценностей. Растущее
осознание взаимозависимости мира в Азии
приводит лишь к преодолению рудиментов
исторического изоляционизма одних, осо
бенностей экспансионизма других и комп
лекса унаследованной от истории взаимнрй
подозрительности субрегионов континен
тальной Азии и Дальнего Востока. Ни один
западный политолог не прогнозирует превра
щение Азии даже в отдаленной перспективе
в прообраз интеграционной группировки,
напоминающей Европейское сообщество.
Россия, с ее уникальной многонациональностъю, многоукладностью и традицией кон
структивного взаимодействия православной
и исламской культуры, примирившая в самой
себе «европейский и азиатский дух», ставшая
в политическом смысле Евразией, может
быть открыта, в том числе, к Западной Евро
пе, но не должна растворяться в ней. Да и как
может сибиряк, или башкир, или бурят же
лать быть втянутым в чуждую систему цен
ностей? Он в таком случае предпочтет рас
твориться в той части мира, которая ему
ближе по духу. Но российские идеологи «об
щечеловеческих ценностей» готовы ради сво
их мондиалистских доктрин еще «несколько
уменьшить» Россию, нимало не смущаясь
возможностью отпадения целых регионов, не
видящих своих национальных интересов в
таких доктринах. Впрочем, большевистские
кабинетные теории «сколько наций — столь
ко государств» способны взорвать не только
Россию, но весь мир.
Перестав быть держателем равновесия За
пада и Востока, Россия уже превращается в
слепой инструмент в возрождающемся миро
вом «восточном вопросе». России больше бы
соответствовала мудрая и сдержанная нейт
ральная позиция, а не подчинение чужим
интересам.
* * *
Очевидно, что нынешняя политика США,
обещающая легковерным дилетантам пре
вращение России в «Запад», на самом деле
превратит ее из промышленно развитого «Се
вера» в отсталый «Юг». Разрушение военнопромышленного комплекса приведет к деин
д устриали зации страны , сделай ее
поставщиком ресурсов и дешевой «по-вос
точному», но квалифицированной «по-западному» рабочей силы. Предлагаемая модель
всемирного «шведского стола» экономиче
ских возможностей, открытого «цивилизо
ванного» рынка, где каждый может восполь
зоваться вкладом другого, действительно
оптимальна, но только для тех, кто находится
на одинаковом уровне промышленного раз
вития и имеет сходные экономические и фи
нансовые механизмы. Совершенно очевид
но, что вкладом России — ее ресурсами и
землей — может воспользоваться каждый, в
то время как она не сможет взять ничего.
Наивная (впрочем, может быть, циничная) и
унизительная вера в благородную помощь
«неокиплингианцев», якобы исходящих из
«долга белого человека» принести цивилизо
ванные отношения варварам, уже привела к
чудовищному ущербу.
Когда ревнитель «свободной» (от кого?!)
России, бывший американский президент
Буш вдруг заявил о возможности признания
Украины, «благбсловив» Беловежский путч,
вызывающий печальные аналогии с Брест
ским миром, то сразу вспомнился его духов
ный предшественник — другой «прекрасно
душный» американский президент — Вудро
Вильсон. В весьма похожей ситуации, перед
лицом расчлененной России, оболганной Н
ошельмованной большевиками, и в отсутсгвие (как и теперь) прямо противостоящей
США угрозы, он выступил с привлекатель
нейшей программой переустройства мира на
«новых демократических принципах» из 14
пунктов. В лучах этого «нового политическо
го мышления» меркла декадентская и импе
риалистическая политическая мысль безна
дежно устарелой Европы.
Однако когда были опубликованы päcшифровки этой программы в «Архиве пол
ковника Хауза», выявилось, что «новая» фи
лософия мондиализма мало чем отлична от
старого, как мир, принципа «разделяй и вла
ствуй» и стремления утвердить свое господ
ство. Рассуждения о России исходили из то
го, что она слишком велика и однородна и ее
нужно свести к Среднерусской возвышенно
сти, а в пункте 6 прямо говорилось, что в
результате «перед нами будет чистый лист
бумаги, на котором мы начертаем политику
народов, населявших Российскую империю».
Поистине, все возвращается на круги своя.
Только теперь неовильсонианцы, для кото
рых впервые за почти век открылась возмож
ность утвердить контроль над гигантским и
богатейшим регионом, не пытаются даже ка
муфлировать свои цели, как это делал пол
ковник Хауз. Г. Киссинджер открыто пропо
ведовал на м осковском сем инаре по
национальным интересам России (в октябре
1992 года), что нужно помочь Турции овла
деть Средней Азией, а при анализе возмож
ных (вернее — прямо запрограммированных)
войн между республиками спокойно рассуж
дал, как и какими международными силами
(НАТО, или ООН, или СНГ) целесообразно
контролировать перманентно конфликтное
состояние между обманутыми народами, ко
торые почти все с равным правом могут пре
тендовать на одну и ту же землю.
При явном равнодушии к соблюдению
прав человека в новых государствах полное
неприятие у неовильсонианцев вызвала толь
ко идея о возможном восстановлении един
ства страны, расчлененной незаконно и в
нарушение конституции. Такое восстановле
ние права и закона по Г. Киссинджеру несов
местимо с «демократией». Вот истинная суть
и цена «общечеловеческих ценностей»! Впро
чем, нынешний этап международных отно
шений, спровоцированный упадком и кру
ш ением
ты сячелетней
российской
государственности, дал уже достаточно много
примеров вопиющего нарушения универ
сальных демократических принципов и пра
вовых норм в международной политике. По
чему США объявляют о своем признании
Грузии, даже не дожидаясь легитимизации
власти, которая утвердилась там отнюдь не
демократическим путем? Почему в ООН
принимают вчерашних субъекгор федерации
(что противоречит Уставу), находящихся в
состоянии гражданских войн? Почему, наря
ду с этим, Югославию пытаются исключить
из ООН, подрывая саму организацию? Белг
рад был объявлен последним коммунистиче
ским бастионом, не достойным никакой объ
ективной
поддерж ки.
Где
же
универсальность Хельсинкских соглашений,
согласно которым тридцать пять государств
взаимно гарантировали территориальную це
лостность друг друга? Дух и буква Хельсинки
предполагали поддержку Белграда, пытаю
щегося сохранить государство, и объявление
Хорватии сепаратистом. . Но «цивилизован
ный» Запад и его российские клевреты поче
му-то объявляют сепаратистом Сербскую
Крайну, которая против расчленения... Зна
комая схема, где все, выступающие за един
ство страны, — это «красно-коричневые», где
главная задача —преступив закон, как можно
быстрее объявить внутренние администра
тивные границы международными, а значит,
неприкосновенными: разделяй и властвуй!
Но признание независимости, например,
Боснии и Герцеговины против воли живущих
там сербов есть грубейшее нарушение самой
боснийской конституции, по которой только
консенсус9трех народов — сербов, хорватов и
мусульман — может изменить государствен
ный статус. Президент Боснии и Герцегови
ны Алия Изетбегович >
— автор известного
политического манифеста, «Исламской де
кларации», которая ориентирует на ислам
скую федерацию от Великой Китайской сте
ны до Я драна. Судьба православной
цивилизации сербов, пережившей многове
ковую историческую борьбу за свободу от
турок и австрийцев, расчлененной на шесть
квазигосударств, — под угрозой.
Безнравственны е «новомышЛенники»
обесчестили Россию, предавшую своих веч
ных и верных союзников. Может, нужна
кровь новых добровольцев, чтобы смыть по
зор? Когда русские отчаивались что-то сде
лать в самой России, они ехали воевать за
славян на Балканы, а сербы и черногорцы на
пренебрежительный вопрос, сколько их, от
вечали: с Россией очень много, а без нее и
считать не надо... И опять просматриваются
знакомые корни нынешней идеологии. Как
не вспомнить, что единственными, кто без
энтузиазма и даже с презрением относился к
русскому общественному подъему и добро
вольческому движению во время сербского
восстания в Боснии в 1875 году и в 1877 —
1878 годах, к истовым жертвованиям русских
на славян и добровольцев, были народникимарксисты (газеты «Набат* и «Вперед»). Они,
как и их современные кузены-мондиалисты,
считали эти чувства солидарности с нашими
единоверцами борьбой за «отжившие идеа
лы». В прошлом веке в качестве единствен
ного противоречия в мире предлагалось про
тиворечие между «трудом и капиталом», в
нынешней смуте — противоречие между «ци
вилизованной демократией» и тоталитариз
мом. Подобный схематизм и доктринёрство
не имеют шансов обеспечить серьезную ос
нову для хоть сколько-нибудь успешного на
ционального курса. Над подобным подходом
можно было бы посмеяться, если бы он не
был столь опасен и губителен, причем не
только для России и всех ее народов.
«Что же сулит миру расчленение России?»
— стоит повторить вслед за И. Ильиным этот
главный вопрос. Уничтожая собственное го
сударство и отрицая все традиционные пред
ставления о национальных интересах, все
геополитические реалии, «новомышленники» проявляют удивительную безответствен
ность по отношению к столь почитаемому
ими «цивилизованному» сообществу. Но ис
торическая безответственность — вечный
спутник доктринерства. Распад тысячелетне
го государства уже привел к таким геополи
тическим потрясениям, перед которыми по
мерк эффект объединения Германии и могут
оказаться обесцененными все последующие
механизмы взаимодействия.
Под угрозой фундамент всех послевоен
ных международных отношений — принцип
незыблемости итогов второй мировой войны.
Он был чуть не уничтожен бездумной готов
ностью российского правительства удовлет
ворить территориальные претензии Японии.
Коварно навязанный термин «возвращение»,
принятый «новомышленниками» и подхва
ченный борзописцами, означая признание
правопреемства нынешней Японии тому
японскому государству, которое развязало и
проиграло войну. Но специфика послевоен
ного урегулирования и выросших на его ос
нове международно-правовых и политиче
ских, а также территориальных реалий
заключается как раз в том, что ни Япония,
ни Германия не являются юридическими
правопреемниками довоенных государств,
что вытекает из юридического толкования
полной и безоговорочной капитуляции в от
личие от простой капитуляции. При простой
капитуляции признавшее свое поражение в
военных действиях государство само в каче
стве юридической стороны ведет переговоры
об условиях мира. Но полная и безоговороч
ная капитуляция означает демонтаж самого
государства как политического института,
потерю им всех властных полномочий и су
веренитета.
Совершенно очевидно, что, признавая
право Японии на довоенную территорию,
близорукие и безответственные политики от
крывают, ящик Пандоры для всех междуна
родных отношений. Что помешает следую
щим поколениям германских политиков
заявить о своем правопреемстве Рейху и воз
родить претензии на его территорию? Похо
же, ни США, ни, как ни странно, Европа не
испытывали опасений в связи с подрывом
послевоенного территориального статус-кво,
стремясь заменить итоги второй мировой
войны, которую Россия выиграла, на итоги
«холодной войны», которую она проиграла.
Но на протяжении всей истории любые
попытки пересмотреть результаты предыду
щей войны лишь сеяли семена войны новой,
каждый раз еще более разрушительной. Лю
бое отступление от послевоенных реалий, от
Ялты и Потсдама подорвет европейскую ста
бильность, поставит германскую политику
перед едва ли преодолимым соблазном сыг
рать на восточнопрусской проблеме, возро
дит неразрешимый германо-русско-польский вопрос. Потеря Прибалтики и принятие
концепции «восстановления» довоенных
прибалтийских государств (при странном со
гласии на уход Литвы в границах Литовской
Советской Социалистической Республики,
то есть с территорией послевоенной) побуж
дает ставить проблему Калининградской об
ласти, которая остается для России главным
выходом к морю на Балтике. Все это подры
вает европейские реалии, которые, как пред
ставляется, важны не только для России.
Но единственный современный документ,
подтверждающий Ялту и Потсдам, — Хель
синкский акт — уже обесценен незаконным
расчленением СССР и Югославии. Европа На
пороге больших перемен. Рушащийся фунда
мент всех европейских международных отно
шений может похоронить под своими облом
ками идеи европейского федерализма. Новая
ситуация на Востоке и отсутствие понимания
своей геополитической миссии у России уже
бросили настоящий вызов европейской идее,
которая может не выдержать испытания на
прочность.
Соблазн борьбы за «российское наследст
во» в виде овладения традиционными сфера
ми влияния слишком велик для не потеряв
шей вкус к «восточной» политике Германии.
Удержится ли она от такого соблазна перед
лицом отделения Украины и Прибалтики? В
своё время кайзеровская Германия стала не
медленно разыгрывать эту карту. Удержится
ли в свою очередь Британия от стремления
противодействовать приобретению Германией все большего влияния на континенте —
ведь предупреждение такого влияния любой
европейской страны было главной задачей
британской политики, как ее сформулировал
У. Черчилль? Как поведет себя Франция,
всегда рассматривавшая «германскую угрозу»
заложенной в самой природе вещей? Не вста
нет ли перед Францией дилемма вроде той,
что погубила Наполеона П1: на кого ориен
тироваться, чтобы не быть «уничтоженной
своею собственной ложной политикой» —
как охарактеризовал в свое время недально
видность Франции блистательный князь
Горчаков?
Сможет ли независимая Польша иметь
действительно независимую внешнюю по
литику и быть, в отличие от всех предыдущих
веков, не враждебной России, хотя бы лишь
для того, чтобы потом не обращаться к ней
за помощью против тевтонского духа (сла
вянство и «латинство» Полыни определяют
ее вечную противоречивость)? И, Наконец,
не появится ли на горизонте вместо общеев
ропейского дома призрак того самого «кош
мара коалиций», определявшего всю много
вековую европейскую историю и
приводившего к войнам?
Возможно, будущие историки расценят
расчленение Югославии, произведенное по
германскому проекту, как новый Мюнхен, не
успокоивший амбиции, а лишь породивший
новые соблазны. Не без колебаний приняв
шие этот проект Франция и Британия сочли,
по-видимому, что это удержит Германию в
русле европейской идеи. Но многие англо
французские политологи уныло прокоммен
тировали признание Хорватии -р этого ана
лога квазигосударства, созданного Гитлером
и воевавшего на стороне фашистской Герма
нии, — как* «если бы Германия вышрала
вторую мировую войну».
Не пора ли дальновидным политикам на
Западе задуматься, не пройден ли тот рубеж,
когда расчленение России превратит Европу
в мировую язву? Когда не будет противовеса
новой Германии, которую, по выражению О.
фон Бисмарка, «достаточно, так сказать, по
садил» в седло, а уж поскакать она сумеет»? '
* * *
Не пора ли задуматься и заокеанским
«неовильсонианцам» о том, что хоть и боль
шевики опять у власти в России, но между
народная обстановка и баланс сил иной, чем
во времена Версаля? Тогда была поверженная
в руины Германия, сейчас она вот-вот поска
чет, только куда?
Похоже, неовильсонианцам изменил праг
матизм и они не задумываются и над тем, что
данные о народонаселении и военном и тех
нологическом потенциале быстро модерни
зирующегося без всякого саморазрушения
Китая занижены примерно на одну треть. И
только сильная Россия могла бы быть проти
вовесом этому колоссу, совсем не на глиня
ных ногах.
Придали ли должное значение неовильсонианцы сообщению в «Файненшл тайме» о
том, что японская компания «Фуджицу»
приступила к серийному выпуску суперком
пьютера, выполняющего триста миллиардов
операций в секунду, что означает безнадеж
ное отставание в суперэлектронике знамени
той Силиконовой долины (последний ше
девр Америки выполняет в двадцать раз
меньше операций)? Хотелось бы надеягься,
что отрезвление должно наступить и пробу
дить осознание того, что сильная, укоренен
ная в своем национальном интересе, а не в
доктринерстве, и потому проводящая преем
ственную и предсказуемую4 внешнюю по
литику Россия есть необходимый фактор
поддержания динамического равновесия сил
в мире. Россия должна быть великой держа
вой, потому что это нужно не только ей, но
и миру.
Но у большого государства должна быть
большая политика. Сильная политика вовсе
не означает силовая. Именно слабая полити
ка обрекает в будущем на силовые решения.
Сильная политика предполагает четкое осоз
нание геополитических реалий и своей гео
политической миссии, наличие достаточно
мощной политической воли к решению на-*
циональных задач. Важнейшей и определяю
щей задачей является восстановление неза
конно разрушенной страны, ее конституции
и законов, что не исключает постановки воп
роса о самоопределении народов, но во всей
его полноте — как права на отделение, так и
права жить вместе.
В основе внешнеполитического курса дол
жно быть осознание того, что вся территория
государства российского, вся территория
СССР является зоной жизненно важных ин
тересов России, ан е США. Эго не имперские
амбиции, а реальность. Именно эта террито
рия в конкретных военно-стратегических ха
рактеристиках определена как то географическое и геополитическое пространство, на
котором действуют все договоры по разору
жению, в том числе договор об ограничении
систем противоракетной обороны — фунда
мент всех последующих соглашений. Соглас
но этому договору, по периметру СССР рас
положены девять станций предупреждения о
возможном ракетно-ядерном нападении, ко
торые нельзя перенести, не нарушив статью
VI этого основополагающего договора, кото
рым давно тяготятся США.
Из определения зоны жизненно важных
интересов вытекает и задача не допустить
появления на всей территории Советского
Союза вооруженных сил третьих государств
и союзов, а также предотвращать вступление
бывших республик в союзы и блоки, враж
дебные России. Вот стержень внешнеполити
ческой концепции, которая сохранит нацио
нальные интересы, сохранит условия для
восстановления искусственно и антиконсти
туционно расчлененного государства, пред
отвратит превращение его частей в п л ац дар м
сил, направленных против Российской Фе
дерации. В этой концепции нет места воен
ным авантюрам, это строгая юридическая
система.
Твердость в утверждении принадлежности
Крыма Российской Федерации, а не Украине
необходима для предотвращения интернаци
онализации конфликта. Можно предвидеть,
что вездесущие неовильсонианцы войдут в
Черное море для того, чтобы защитить де
мократию по-киевски, где в президентском
кресле воцарился очередной партийный фун
кционер. Четкое политическое заявление о
принадлежности Крыма и статусе Черномор
ского флота и Севастополя вовсе не должно
сопровождаться политико-административ
ными акциями в Крыму без воли на то его
населения: Демарши киевских недальновид
ных политиков в отношении Севастополя не
имеют юридической силы1; Важно подчерк
нуть, что российский Крым — это общий
Крым для России и Украины, это сохранение
статус-кво, а украинский Крым — это не
предсказуемые последствия для региона и
населения.
Только когда Москва осознает свою гео
политическую миссию, она станет подлин
ной столицей великого многонационального
государства. Пока же она отравлена нигилиз
мом и доктринерством, от нее будут бежать
народы, повергая себя в мучительные конф
ликты и войны. Но для этого мы должны
нащупать под сегодняшним пепелищем фун
дамент своей государственности и цивилиза
ции.
1Расчленители России скрывали, что Указом
Президиума Верховного Совета РСФ СР от 29 ок
тября 1948* года (д. № 761/2) Севастополь выделен
в самостоятельный административно-хозяйствен
ный центр, выведен из Крымской области и отнесен
к категории городов республиканского подчинения.
Во время передачи Крыма Украине в 1954 году
(признанной незаконной) этот Указ не был признан
утратившим силу и до настоящего времени не от
менен.
ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА
Конспирология
СЕРГЕЙ ПУТИЛОВ
ТАЙНЫ “НОВОЙ АТЛАНТИДЫ” Ф. БЭКОНА
существляющееся в последние годы
вхождение России в фарватер мирового
Осообщества
знаменует вместе с тем под
ключение ее к складывавшейся веками меж
дународной системе теневой дипломатии.
Потребность в понимании механизмов заку
лисной политики и такого важного, с этой
точки зрения, элемента, как масонство, за
ставляет исследователей заострять внимание
на предыстории возникновения масонского
движения в Англии в XVIII веке. Среди не
посредственных предтеч Ордена "вольных
каменщиков”, или масонов, нередко называ
ется Орден тамплиеров - духовно-рыцарское
братство, возникшее в Палестине в XII веке.
Предлагаемая интерпретация "Новой Атлан
тиды” - повести, принадлежащей перу анг
лийского философа и видного политического
деятеля рубежа XVI - XVII вв. Фрэнсиса
Бэкона, призвана прояснить некоторые мо
менты в названной проблеме.
"Новая Атлантида” была написана около
1623 - 1624 гг. и после смерти философа,
последовавшей 9 апреля 1626 года, осталась
в виде неоконченного фрагмента. Написан
ная на английском языке, работа эта уже в
следующем после смерти философа году уви
дела свет в Англии. А после того, как в 1638
году был сделан латинский перевод повести,
она была включена в состав тома сочинений
Бэкона «Operum moralium et civilium tomus»
и получила широкое хождение на континен
те. В силу крайней зашифрованности текста
исследователи, обращавшиеся к изучению
творческого наследия Ф. Бэкона, неизменно
классифицировали “Новую Атлантиду” как
произведение утопическое, включая ее таким
образом в широко распространенный публи
цистический жанр XVI - XVII веков.
Завеса тайны над "Новой Атлантидой” бы
ла первый раз приподнята в 1660 году, когда
появляется "Путешествие в страну розенк
рейцеров” англичанина Джона Гейдона, ко
торый, практически целиком пересказывая
содержание “Новой Атлантиды”, заменяет,
однако, в ней слово “ученый” на “розенкрей
цер”. Два года спустя, в 1662 году, повесть
Бэкона была присоединена Гейдоном к его
сочинению "Священный обряд”, содержа
щему описание специфических обрядов и
инициационных ритуалов Ордена Розы и
Креста. Гипотеза о принадлежности Ф. Бэко
на к тайному братству розенкрейцеров полу
чила свое дальнейшее развитие лишь в конце
XIX века. В 1888 году выходит в свет книга
английского историка У. Уигстрна “Бэкон,
Шекспир и розенкрейцеры”. Вслед за этим
появляется
исследование писательницы
К. Потт “Ф. Бэкон и его секретное обще
ство” 1. Проделав большую работу по анализу
сохранившейся корреспонденции Бэкона
(особенно его переписки с братом Энтони),
К. Потт приходит к несомненному выводу,
что братья Бэконы принадлежали к некоему
тайному союзу, игравшему значительную
роль не только в культурной, но и в полити
ческой сферах. Суммируя правила, которыми
регулировалась деятельность этого общества,
она насчитывает восемнадцать пунктов, сре
ди которых наиболее существенные:
- общество состояло из 63 членов различ
ных градусов-инициаций: подмастерьев,
братьев и "императора”;
- они имели секретные имена, но на пуб
лике их не применяли;
- все присягали хранить орденскую тайну
сто лет;
- использовали секретные шифры при
письме;
- везде и всегда противодействовали рим
ской церкви (папству).
Безошибочно указав на "Новую Атланти
ду” как на ключ к разрешению проблемы
инициационной принадлежности Ф. Бэкона,
К. Потт и У. Уитстон так и не смогли пра
вильно определить, к какому из секретных
обществ причастен философ. Недавние раз
облачения английскими авторами “Святой
Крови и Святого Грааля"*2 деятельности Ор
дена Приорств Сиона (Odre Prieure de Sion)
открывают возможности для расширенного
сопоставления “Новой Атлантиды” с инфор
мацией о тайных обществах позднего средне
вековья. Однако подозрения в директивном
характере повести появились уже в начале XX
столетия. Так, скажем, Босяунич, принадле
жавший к русским черносотенным кругам и
работавший после революции в эмиграции,
в 1928 году выпустил книгу “Масонство в его
сущности и проявлениях”, в которой на
стаивает на том, что “Новая Атлантида"
*РоП К. Francis Bacon and his secret society.
London. 1891.
2B aig en t M ., L eigh R ., L in co ln H . The Holy
Blood and Holy GraiL London, 1982.
ПУТИЛОВ Сергей Эдуардович. Родился в 1970 году в г. Щ елково М осковской области. Студент четверто
го курса исторического факультета Тверского государственного университета. Младший научный сотру
дник Центрального музея им. Андрея Рублева.
Ф. Бэкона является “изложением программы
воинствующего масонства”.
В центре повествования “Новой Атланти
ды” находится описание некоей неизвестной
страны Бенсалем, управляемой монархом и
парламентом, которые на деле подчиняются
тайному братству или Ордену, именуемому
Домом Соломона (Solomon's Ноше).
Из всех Орденов или специфических ду
ховно-рыцарских организаций, действовав
ших в Европе от времен крестовых походов,
только один включал в свое название имя
знаменитого иудейского царя. Эго Орден
храмовников, или тамплиеров, полное назва
ние которого - “Нищие Христовы соратники
Соломонова Храма” (Pauperes Commilitiones
Christi Templique Solomonici). Орден тампли
еров был основан в 1118 году во дворце
иерусалимского правителя Болдуина I на том
самом месте, где, согласно преданию, неког
да располагался построенный царем Соломо
ном (965 - 928 гг. до н. э.) иудейский храм.
На страницах “Новой Атлантиды” Бэкон,
руководствуясь полученным им от одного из
“мудрецов Соломонова Дома” (Wise Men of
Solomon's Ноше) повелением: “Дозволяю те
бе огласит^ его (повествование) на благо дру
гим народам. Ибо мы находимся здесь в лоне
Господнем и живем никому неведомые”, рас
крывает тайну ушедшего в подполье после
разгрома 1307 - 1314 гг. Ордена тамплиеров.
Криптографический анализ текста пове
сти позволяет выделить в ней несколько об
разно-смысловых уровней, различающихся
по способу шифрования. Понимание и адек
ватная интерпретация фигурирующих в по
вести символов предполагала достаточную
посвященность читателя в систему ее крип
тографии. А допустить это без наличия прак
тической инициации в рамках Ордена Храма
не представляется возможным. Наряду с ис
пользованием методов кодирования текста,
практиковавшихся английской разведыва
тельной службой и унаследованных Бэконом
от его предшественника на посту лорда-канцлера Берли, в “Новой Атлантиде” использу
ются и приемы каббалистической гематрии.
Для обозначения имен правителей Бенсалема, титулатуры должностных лиц, топоними
ки острова, а также самого его названия Бенсалем, Бэконом применяются анаграм
матические комбинации. Так, Bensalem анаг
рамматически дробится на составляющие его
Ьеп, взятое Бэконом от английского слова
bencher (этим термином в Англии XVI - XVII
веков обозначался старшина юридической
корпорации ImTs of Court), и salem, образу
ющее окончание названия города Иерусали
ма (англ. Jerusalem). В то же время, термином
Ьеп в Шотландии обозначают малую комнату
или же дом в целом, что дает, таким образом,
интерпретацию слова-фикции Бенсалем как
иерусалимский Дом или же Храм ("дом" Боräy. Дело здесь не только в том, что Бэкон
был мастером мистификации понятий. Такие
методы особенно активно разрабатывались в
начале XVII века розенкрейцерами и родст
венными им инициационными школами, а
позднее были заимствованы созерцательным
масонством. Вот что пишет по этому поводу
3Смысяовое тождество понятий “храм” и “дом”
было позднее воспринято и масонами, нередко име
нующими символический Иерусалимский Храм
“домом”.
современный масонский идеолог, профессор
Дж. Уорд: “Масонские символы неоднознач
ны, временами в них есть несколько значе
ний, заключенных одно в другом”34. В начале
своей политической и творческой карьеры
Бэкон имел какую-то трудно прослеживае
мую и незначительную по сути связь с брат
ством Розы и Креста. Очевидно, на этот счет
можно отнести его упражнения в области
терминологической эквилибристики. Порвав
с розенкрейцерами, Бэкон, как видим, не
отказался от их наработанных криптографи
ческих приемов. Однако приписывать Бэко
ну членство в этом мистическом братстве
вплоть до последних дней значило бы погре
шить против истины. Уже в первых своих
произведениях философ безжалостно клей
мит новоявленных “магов” и “алхимиков”,
обвиняя их в невежестве, а кое-где даже в
сознательном обмане: “Те, кто погрузился в
так называемую магию, открыли немногое,
да она и легковесна, и близка к плутовству”5.
“Новая Атлантида” является весомым свиде
тельством принадлежности Ф. Бэкона к Ор
дену Храма.
Помимо названия города, в котором не
когда находился знаменитый Соломонов
Храм, а позже - резиденция основанного на
его месте Ордена Храма, термин bensalem
свидетельствует об инициации Ф. Бэкона.
Итальянский исследователь масонства М.
Морамарко справедливо отмечает: “Доступ в
масоны открыт благодаря инициации*6. Тер
мин Бенсалем помогает уяснить, какое это
имеет отношение к Бэкону. Как известно,
юридическая корпорация Inn’s of Court, стар
шиной (бенчером) которой Бэкон стал в 1586
году, сложилась на базе четырех юридиче
ских школ: Inner Temple, Middle Temple,
Iincoln’s inn и Gray’s inn (к последней, Gray’s
inn, собственно, и принадлежали знамени
тый философ и его брат Энтони). Основание
же этих четырех подразделений большинство
исследователей и вслед за ними XIV издание
Британской Энциклопедии связывает с дея
тельностью английского Храма рыцарей там
плиеров. Так, англичанин Блекхем в специ
альном исследовании по истории Inn’s of
Court пишет: “Старые ритуалы посвящения,
церемонии принятия пищи в тишине обеден
ного холла Gray’s inn, где собирались члены
общества, были восприняты ими от древнего
обычая рыцарей Храма”7.
Факт назначения Ф. Бэкона старшиной
Грэйс Инн получил хронологическую при
вязку в том месте “Новой Атлантиды”, где
сообщается о том, что “вот уже тридцать семь
лет накапливаются его (Соломонова Дома)
доходы"8*. То есть, если взять за отправную
точку год написания повести - 1623, то с
вычетом указанного срока в 37 лет мы полу
чим именно тот год, когда в жизни Бэкона
произошло столь волнующее событие (1586).
Что же касается обозначения Бэконом Храма
Соломонова “домом”, то оправдание свое это
4w a rd J.S.M . An Explanation o f the Royal Arch
Deeree. London, p. 21.
3Б э к о н Ф. Сочинения в 2-х томах. М ., 1977, т.
2, с, 389.
6М ор ам ар ко М. Масонство в его прошлом и
настоящем. М ., 1990, с. 57.
7B lack h am . The story of the Temple. Gray’s and
Lincoln’s inn. London, p. 153.
8Б экон Ф . Новая Атлантида. - Сочинения в 2-х
тг. М. 1977, т. 2, с. 491.
находит в той же III Книге Царств (в ее
еврейском Тексте), где повествуется о строи
тельстве Храма и где Соломонов Храм, заме
нивший скинию Моисееву, именуется подо
бно скинии словом “ БЕТ” - “ДОМ ” .
Наконец, существенное значение имеют спе
циальные знаки, эмблемы и девизы, которы
ми наделялись титульные листы изданий это
го и других произведений Ф. Бэкона, помогая
уяснить географию орденских коммуника
ций.
В композиционном плане “Новая Атлан
тида” делится на три части: прибытие путе
шественников на остров и размещение их в
“Странноприимном доме” (Strangers House),
“Праздник Семьи”, открытие герою произ
ведения “истинного устава Соломонова До
ма”. Первая часть заключает в себе “инкуба
ц и он н ы й ” п ери од, имею щ ий целью
нравственно подготовить адепта к вступле
нию в Орден. Современные масоны называ
ют эту процедуру инициацией, то есть “по
свящ ен ием ” . Ритуал инициационного
действа носит универсальный характер и, пе
редаваемый из поколения в поколение раз
ного рода эзотерическими обществами, в ос
нове своей остается неизменным от времен
Гермеса Трисмегиста, пифагорейцев и иудеоессейского сектантства. Хотя слова Отца Со
ломонова Дома о “новопосвященных” и
“учениках” и помещаются Бэконом лишь в
конце произведения, но в действительности
все предыдущее повествование - от момента
встречи путешественников с первыми бенсалемцами до описания изощреннейших риту
алов “Праздника Семьи” - представляет со
бой непрерывную иерархию посвящений
главного героя во всё более сокровенные
тайны. Так, первые семь дней присутствия на
острове (до дня “Праздника Семьи”, когда
отсчет их заканчивается) совпадают с восп
ринятым неотамплиерством XVIII века обря
дом “семи ступеней Храма Соломона**9. Пре
одолевая недоверие к себе со стороны
бенсалемцев и находясь поначалу даже под
угрозой запрета на высадку ("пусть никто из
вас не сходит с корабля и будьте готовы
покинуть эти берега не позднее как через
шестнадцать дней, если только срок этот не
будет вам продлен" 10), герой произведения
поднимается все выше и выше по лестнице
посвящений. Вместе с ним идут и его това
рищи (первоначально в количестве 51 чело
века), исполненные решимости доказать свое
право на инициацию: “Так не посрамим же
себя перед ними (островитянами), обнару
жив свою порочность и недостойность” 11. Но
уже на первой ступени испытаний часть из
них отсеивается и лишь десятеро допускают
ся к собеседованию с Управителем (Govemer)
Дома Чужестранцев. На этой стадии впервые
появляется название тайного Ордена, управ
ляющего страной Бенсалем, - это так назы
ваемый Дом Соломона, но пока лишь с весь
ма поверхностными характеристиками рода
его деятельности. Все это время рефреном
звучат предупреждения Управителя о “нераз
глашении тайны нашего местонахождения”
и чувствуется некоторая недосказанность: “Я
умолчу о некоторых подробностях, которые
9См. напр.: Соколовская Т. М асонские ковры.
С Ш , ‘‘Море”, 1907, № 14.
‘"Б эк о н Ф. с. 486.
п Там же, с. 490.
оглашать не имею права...”, “Сообщать вам,
каким образом мы остаемся неузнанными в
других странах, я не могу...”12, - такого рода
стереотипные фразы то и дело срываются с
уст производящего посвящение Управителя.
Лишь двое сумели добраться до ступени
“Праздника Семьи”. И, наконец, лишь один
из путешественников (это сам герой произ
ведения) удостаивается аудиенции у Отца
Соломонова Дома.
Основное содержание первого цикла по
священий неизменно встречается во всех ми
стериях и сводится к следующей трехчленной
инициационной схеме: СТРАДАНИЕ - Бэ
кон символически отождествляет его с дли
тельным скитанием путешественников в мо
рях, СМЕРТЬ: «Мы сочли себя погибшими
и стали готовиться к смерти»13 и ВОСКРЕ
СЕНИЕ: «Мы словно видим перед собою
прообраз нашего грядущего спасения»14. В
части текста, соответствующей последнему
элементу схемы, доминирует идея ритуально
го очищения, что всегда служит непремен
ным условием инициации: «Пусть каждый из
вас обратит взоры к Богу и очистится от
скверны», «...Если вы поклянетесь муками
Спасителя, что вы в течение сорока дней не
пролили крови, будь то законным или неза
конным образом, вам будет разрешено сойти
на берег...»15. В целом содержание первых
страниц повести носит аллегорический ха
рактер и ориентировано на передачу этиче
ского смысла инициации. Собственно, на
масонском языке понятия «путешествие» и
«инициация» совпадают: «Скитания вслепую
в храме, шумы, обрушивающиеся на него,
создают в соискателе чувство «перехода», делится своими наблюдениями автор «Масо
нства в прошлом и настоящем»16. Вся про
цедура посвящения оказывается обставлен
ной у Б экон а и соответствую щ им и
ритуальными аксессуарами: жезл из желтого
тростника, свиток, скрепленный «печатью,
изображающей крыла серафимов, но не про
стертые, а опущенные книзу», - не оставля
ющими сомнений в ритуальном характере
совершаемых действ.
Задавшись целью дать описание истории
ушедшего в подполье Ордена Храма, Бэкон
выделяет следующие узловые моменты его
деятельности на протяжении минувших ве
ков:
- шотландская эпопея тамплиеров;
- испанские аффилиации (мореплавание и
великие географические открытия);
- складывание тамплиеро-масонского аль
янса.
Как известно, после разгрома резиденции
тамплиеров во Франции, завершившегося 18
марта 1314 года сожжением на костре Вели
кого Магистра Жака де Молэ и приора Нор
мандии Жоффруа де Шарне, центр тампли
ерской активности перемещается в суровую
Шотландию. С тех пор эта страна стала глав
ной цитаделью Ордена Храма. В отношениях
между шотландскими тамплиерами и Ф. Бэ
коном кроется секрет головокружительной
карьеры последнего при дворе короля Якова
|^Там ж е, с. 500
},Там же, с. 485.
}1Там ж е, с. 491.
}*ГГам ж е, с. 487.
16М о рам арко М . Масонство в его прошлом и
настоящем. М ., 1990, с. 61.
I Стюарта. Англо-Шотландские тамшшерские связи имеют очень давнюю традицию.
Хотя после запрета, наложенного на Орден
папой Климентом V, английские аффилиации и вынуждены были свернуть свою дея
тельность (земли тамплиеров Эдуард 11 Анг
лийский передал госпитальерам), в Англии
продолжали действовать четыре подразделе
ния Храма. Эго уже упоминавшиеся юриди
ческие корпорации. В одну из них, Грэйс
Инн, и вступил Ф. Бэкон 27 июля 1586 года.
Так и не сумев подняться ни на одну
ступень придворной служебной лестницы в
годы правления Елизаветы 1 Тюдор (1558 1603), Бэкон еще до ее смерти завязал пере
писку с шотландским королем Яковом VI
Стюартом. Яков, в качестве короля Шотлан
дии, являлся потомственным гроссмейсте
ром шотландского масонства. Вступление
Бэкона в тамплиерскую корпорацию откры
ло ему возможность прямого контакта с Яко
вом VI. Весной 1603 года Яков VI вступил на
английский престол под именем Якова I.
Король не забыл своего верного англичани
на. Уже в день коронации экстраординарно
му адвокату Ф. Бэкону жалуется звание ры
царя. Вся дальнейшая карьера последнего
представляет собой прямо-таки триумфаль
ное шествие: уже в следующем после коро
нации Якова I году Бэкон назначается штат
ным королевским адвокатом, в 1607 году
получает пост генерала-солиситора, а еще
через пять лет - должность генерала-атторнея. В 1618 году он достигает зенита своей
политической карьеры и становится лордом
- Верховным Канцлером Англии. Степень
доверия к «брату» со стороны короля столь
велика, что, уезжая в Шотландию, он даже
поручает Бэкону на время своего отсутствия
управление государством, а в быту фамиль
ярно зовет «своим добрым правителем».
Оказавшись причастным тайнам тамплие
ров, Бэкон сообщает в своей повести, что
после крушения «Великой Атлантиды» ("Ве
ликая Атлантида была разрушена до основа
ния") произошло заселение каких-то горных
территорий: «Жалкие остатки человеческого
рода укрылись в горах» . Очевидно, под
«Великой Атлантидой» в данном случае сле
дует разуметь резиденцию Ордена Храма,
уничтоженную Филиппом Красивым. А под
новозаселенными территориями покрытую
горами Шотландию как страну, в которой
нашли убежище разфомленные тамплиеры.
Преобладание в тексте мореплавательской
терминологии также далеко не случайно.
Описание изнурительного путешествия в
«южных морях» к самому Бэкону не имеет ни
малейшего отношения. Единственный слу
чай его выезда за пределы Англии имел мес
то, когда его шестнадцатилетним юношей
отправили в составе дипломатической мис
сии за Ла-Манш - во Францию. Однако язык,
на котором говорят герои «Новой Атланти
ды», не французский, а испанский. Кроме
того, одежда (пространные камплоты с ши
рокими рукавами, чалмы), растительность
(апельсины, виноград), а также языки, на
которых была написана переданная чиновни
ком Бенсалема грамота, - древнееврейский,
древнегреческий, «хорошая латынь» и испан
ский - указывают на специфически среди1 Ц........
1
17Б э к о н Ф . Цитируемое соч., с. 497.
земноморский регион. Это были территории,
на которых тамплиеры в свое время осуще
ствляли функции по снабжению и перевозке
паломников в Землю Обетованную. После
роспуска Ордена часть храмовников бежала
в Испанию и Португалию. В Португалии они
даже были оправданы судом и с 1318 года
выступали под маской «Ордена Рыцарей
Христа». После этого мореплавание стало
одной из главных областей храмовнической
деятельности. Под восьмиконечными тамп
лиерскими крестами вышли в плавание и
каравеллы Колумба, происходившего из
знатного рода итальянских евреев. Считав
ший себя еврейским мессией мореплаватель
в числе прочих пассажиров вез на борту и
испанских марранов, выдворенных из страны
специальным королевским эдиктом 1492 го
да.
Хотя сам Бэкон на Пиренеях никогда не
был, но под его руководством в годы канцлерствования там работала разветвленная
разведывательная сеть, созданная англичана
ми еще во время англо-испанских войн по
следней четверги XVI столетия. Уже после
скандала со взятками и отстранения Бэкона
со всех занимаемых должностей, он предла
гает разведке свои личные услуги для уста
новления прочных контактов с испанской
агентурой. В «Новой Атлантиде» прямо ука
зывается на шпионский характер деятельно
сти некоторых подразделений Дома Соломо
на. Т акова одна из секций О рдена,
насчитывающая в своем штате тридцать од
ного сотрудника. Одна треть из них - «купцы
света» - посещают другие страны, где они,
«выдавая себя за представителей других на
ций», «знакомятся» с «науками, искусствами,
произведениями и изобретениями всего ми
ра»18. Или, говоря иными словами, занима
ются промышленным и технологическим
шпионажем. Остальные две трети разбиты на
восемь групп, каждая из которых имеет свою
сферу деятельности в рамках обработки по
лученной «купцами света» информации: 1)
«похитители», 2) «охотники за секретами», 3)
«пионеры», 4) «компиляторы», 5) «дарители,
или благодетели», 6) «светочи», 7) «прививатели», 8) «истолкователи природы». Для по
лучения интересующих их сведений «купцы
света», судя по всему, не особенно разборчи
вы в средствах. В ход идет и подкуп: «Члены
Соломонова Дома раздают щедрые дары по
всюду, куда прибывают», и одурманивание
жертв какими-то особыми наркотическими
препаратами: «...показываем мы всякого рода
обманы и иллюзии, открыв бесчисленные
способы обманывать органы чувств»19.
«Праздник Семьи», пожалуй, наиболее
трудно поддающаяся дешифровке часть по
вести. Наряду со сравнительно легко иденти
фицируемыми символами и инициационны
ми знаками, в ней содержится ряд моментов,
которые в реальной жизни ни в каких доку
ментах не фиксировались. Касается это
прежде всего взаимоотношений между коро
левской властью, Орденом Храма и опера
тивным масонством, выполнявшим во вре
мена Бэкона еще только вспомогательные
функции международного тамплиерства.
Причем повествование о «Празднике Семьи»
исходит от героя повести на той ступени,*15
}?Там же, с. 500.
15Т ам же, с. 516.
когда он, согласно сюжету, ещё не достиг
вершины посвящения (открытия ему «истин
ного устава»). Свидетельство о «празднике»
дается под углом зрения человека, находяще
гося где-то на промежуточных ступенях ини
циационной лестницы. Преобладающий же
тон указанного действа: декорированные в
духе античных мистерий церемонии позволя
ют отождествить их с оперативным масо
нством, занимающим, таким образом, сопод
чи н ен н ое по отнош ению к О рдену
положение20. В данном случае «Новая Атлан
тида» интересна тем, что проливает свет на
предысторию легализации масонского дви
жения и подтверждает предположения о тес
ной сращенности его с тамплиерством.
Символика «Праздника Семьи»: золотая
виноградная гроздь, жезлы с прикрепленны
ми к ним изображениями солнца и полуме
сяца, пшеничный колос и т. д— группируется
вокруг принадлежностей и аксессуаров древ
них языческих мистерий. В этом смысле ма
сонство действительно есть «...прямой и вер
ный наследник, древних мистерий Египта,
Греции и Рима»21. В другом своем сочинении
Бэкон более расширенно подходит к мистериософической тематике. Так, касаясь мифа
о Церере и Прозерпине (рассматривающего
ся современным масонством в качестве ядра
элевзинских мистерий), он выделяет такой
его аспект: «Тому, кто принесет в дом Про
зерпины золотую ветвь, разрешалось спу
ститься в подземное царство и вернуться
вновь на землю»22. Золотая ветвь служила в
культе Цереры символом инициации •- ее
вручал неофиту иерофант как знак принятия
его в братство. Повторяя в главных своих
элементах ту же инициационную схему, что
была изложена в самом начале «Новой Ат
лантиды» (страдание - смерть - воскресение),
миф этот используется Бэконом в «Праздни
ке Семьи» для заимствования той самой «зо
лотой ветви»: «С этими словами вручает он
(главный распорядитель праздника) драго
ценное украшение в виде колоса»23, в каче
стве знака и «разрешения вернуться на зем
лю» с правом предать огласке некоторые из
тайн Ордена. В целом, слова, сказанные «пу
тешественником» о «Празднике Семьи»: «Я
никогда еще не слышал о празднестве, на
котором была бы так почтена природа»24,
неплохо иллюстрируют мысль М. Назарова русского публициста, работающего в эмигра
ции: «Современное масонство как неоязыческая религия сформировалось в Англии XVII
века в идейном пространстве между религи
озной реформацией и антирелигиозным гу
манистическим просвещением»25*. О чем и '
свидетельствуют названия современных ма
сонских лож: «Зеленеющий плющ», «Неме
зида», «Минерва», «Астрея», «Геркулес в ко
лыбели» и др.
Если попытаться установить, когда и при
каких обстоятельствах могло совершиться
посвящение Ф. Бэкона в масоны (буквально
«каменщики»), то исходить нужно из того,
что масонство в качестве соподчиненной по
20Объединение масонов в Орден произойдет 24
июня 1717 г., когда четыре лондонские ложи про
возгласят учреждение Великой Ложи Англии.
21W ^rd J.S.M . Freemasoniy: its aims and ideals,'
London. 1923, p. 41.
22Б экон Ф . Указанное издание «О мудрости
древних», т. 2, с. 294.
г :Б э к о н Ф . Новая Атлантида, с. 504.
2*Гам ж е, с. 505.,
^ Н а з а р о в М. М ир, в котором оказалась эмиг
рация... «Наш современник*, 1991, № 12.
отношению к тамплиерству степени посвя
щения могло быть воспринято им исключи
тельно до поступления в Грэйс Инн. Каменйшческая терминология фигурирует в тексте
«Новой Атлантиды» в том месте, где прибыв
ших на остров путешественников помещают
в «Странноприимный Дом» (Strangers Ноше):
«Как видно они решили в четырех лучших
комнатах разместить четырех наших началь
ников...»20. В английском тексте повести
комнаггы эти обозначены словом Lodge (ло
жа). Указанный термин является специфиче
ски масонской категорией и впервые появ
ляется в бумагах, связанны х со
строительством в Англии королевского аб
батства (1278 г.). Согласно масонским преда
ниям, в ложах или мастерских средневековые
каменщики отесывали строительный камень,
хранили орудия труда и делились друг с дру
гом секретами ремесла. В дальнейшем ложи
превратились в особые замкнутые корпора
ции, давшие начало известным теневым по
литический структурам. Во времена Бэкона,
когда масонство еще не вышло из своего
«оперативного» состояния, доступ $ ложи
людям, не посвященным в каноны строи
тельного искусства, был закрыт. Следова
тельно, приобщение автора, повести должно
быть связано с каким-то жизненным эпизо
дом, когда он вступал в непосредственное
соприкосновение со строительными ремес
лами. По-ввдимому, событие это имело ме
сто, когда отец Фрэнсиса - Николас Бэкон
строил в своем имении в Горхэмбери рос
кошный особняк. Дом этот - настоящий па
мятник ренессансной архитектуры— и сохра
нился до наших дней. Фрэнсис, будучи еще
мальчиком, посещал строительство и доволь
но живо интересовался тонкостями работы
мастеров. Ю. Михайленко находит даже, что
такое знакомство «...способствовало форми
рованию взглядов Бэкона на роль ремесел в
человеческой культуре»27. Не исключено, что
вложу был превращен дом Николаса Бэкона.
Во всяком случае известно, что в главном
холле дома висела картина, изображающая
Цереру, обучающую людей возделыванию
хлебных злаков. Влияние же отца на Фрэн
сиса, бесспорно, было очень велико - первые
уроки в области политики, права, ораторско
го искусства ему преподавал именно отец.
Помимо описания масонских ритуалов, в
«Празднике Семьи» Бэкон зашифровал меха
низм взаимодействия между королевской
властью и Орденом Храма. Членам Соломо
нова Дома на празднике отведены наиболее
почетные места. Вообще, в тех местах «Новой
Атлантиды», где упоминается эта организа
ция, повествование наполнено особым пие
тетом. Безмерное восхваление Ордена остро
витянами чередуется с изъявлениями чувств
преданности и почтения к его «отцам». Хотя
король Бенсалема на празднике лично не
прсутствует, но происходит зачитывание вы
сочайшей грамоты с «перечнем пенсий, льгот
и привилегий, даруемых отцу семейства». Од
нако такое «дарение» вовсе не выглядит за
висящим исключительно от доброй воли мо
нарха. При внешнем величии королевской
власти реальные рычаги управления страной
держат в своих руках Тирсан (главный распо
рядитель «Праздника Семьи»), которого ко
роль в обращении именует «своим любезным
другом и заимодавцем», и Орден Соломонова
Дома. Функции же монарха фактически ока^ Б э к о н Ф. Новая Атлантида, с. 488—489*
27М и хай лен ко Ю. Бэкон и его учение. М .,
1975, с. 24.
зывакяся сведенными к формальному под
писыванию указанной грамоты.
Позиции Ордена Храма на Британских ос
тровах всегда были исключительно прочны.
Так, еще во времена крестовых походов Ве
ликих Магистров Ордена регулярно пригла
шали на заседания английского парламента.
В лондонском доме тамплиеров размещалась
резиденция короля Иоанна Безземельного
(1167 - 1216). И там же он подписал свою
знаменитую Великую Хартию Вольностей,
ограничившую прерогативы королевской
власти в пользу тамплиеризированной ари
стократии. Признание бенсалемским коро
лем Тирсана своим «любезным другом и за
имодавцем» также не является пустой
фразой. Располагавший фантастическими зе
мельными и финансовыми богатствами Ор
ден ссужал под солидные проценты деньги не
только английским королям, но и государям
практически всех европейских домов.
Наконец, в заключительной части повести
приехавший на остров член Соломонова До
ма удостаивает аудиенции героя произведе
ния и в беседе с глазу на глаз сообщает ему
«истинный устав Соломонова Дома». Устав
этот, против нашего ожидания, не раскрыва
ет никаких новых тайн Ордена и сводится к
описанию «приборов и приспособлений»,
при помощи которых члены этой тайной
организации якобы занимаются «познанием
причин и скрытых сил всех вещей для... рас
ширения власти человека над природой»28*.
Криптографический характер предыдущего
повествования при отсутствии элементов
тайнописи в заключительной части «Новой
Атлантиды» заставляет предположить, что
описание «приборов и приспособлений» бы
ло введено „автором сознательно с целью дез
ориентации профанического читателя. Дей
ствительно, содержание предшествующих
открытию «истинного устава» страниц пове
сти свидетельствует о том, что цели Соломо
нова Дома довольно далеки от научных. И
хотя несомненно, что бэконовское свиде
тельство о тамплиерах без учета их вклада в
движение научно-технической мысли было
бы неполным7^, однако сводить деятельность
Ордена к сугубому сциентизму было бы, ко
нечно же, ошибочно. В этом нас убеждает
хотя бы то, что Бэкон, при всей своей непри
язни к евреям30, не обошел в своем «идеаль
ном государстве» вопроса о значении евреев
для полнокровного функционирования Ор
дена Соломонова Дома. По-видимому, имен
но Ф. Бэкон - благодаря своим связям с
испанскими евреями-выкрестами - обеспе
чил альянс английских тамплиеров с руко
водством еврейских общин на континенте.
Не случайно в «Новой Атлантиде» установить
контакт с верхушкой Соломонова Дома ге
рою произведения помогает именно еврей.
Совершенно ясно, что . в повести речь не
может Идти об английских евреях. Хотя во
времена Елизаветы I Тюдор в Лондоне и
существовала полулегальная конгрегация ев
реев, однако, как свидетельствует Еврейская
Энциклопедия, в 1609 году (т .е. еще до
написания «Новой Атлантиды») эта конгре
гация распалась31, а следующее появление
евреев в Англии произойдет лишь после пу
ританской революции 1649 года, - то есть уже
после смерти Ф. Бэкона. Если предположе
ние о том, что страна, о которой говорится в
повести, действительно Испания, то стано
вится понятным, почему «тамошние евреи
весьма почитают Спасителя... признают, что
Христос был рожден девой и не был обыкно
венным человеком... называют Христа Млеч
ным Путем, Илией, Мессией и многими дру
гими возвыш енными и м ен ам и ../32, и
потому, действительно, «весьма отличаются
от евреев, населяющих другие страны»33. Как
известно, после изгнания из Испании (евр.
Се фард) не принявших крещения евреев
(1492), там сохранилась некоторая их часть,
продолжавшая втайне исповедовать иудаизм
- это так называемые «марраны». Судя по
всему, именно об испанских марранах в «Но
вой Атлантиде» говорится как о сохранив
шихся «нескольких еврейских родах». Распо
лагая на Пиренеях разветвленной агентурной
сетью, Бэкон вполне мог использовать евреев-выкрестов для своих разведывательных
целей. Тем более что и международное еврей
ство горело желанием отомстить Испании за
величайшую еврейскую катастрофу 1492 го
да. Союз этот устраивал обе стороны - и
Англию, давнишнюю соперницу империи
испанских Габсбургов, и еврейских князей
изгнания. В 1630 году бэконовские перегово
ры дали первый результат - нидерландская
революция стала опготймым ударом по нена
вистной Испании. Следующим этапом будет
английская революция 1649 года. Сразу же
после чего начнется возвращение евреев в
Англию (с острова они были изгнаны еще в
1290 году). Сейчас хорошо известно, что
деньги на революцию О. Кромвель получал
непосредственно от главного раввина Амс
тердама Манассия бен Израиля. А ведь Гол
ландские общины были представлены в ос
новном беженцами из Испании.
Изучение такого сложного метаисторического феномена, как масонство, совершенно
невозможно без принятия во внимание его
связей с секретными обществами более ран
него исторического периода - тамплиерами,
розенкрейцерами, «моравскими братьями» и
др. «Новая Атлантида» снимает ряд спорных
вопросов в этом отношении, а также проли
вает свет на загадку столь стремительного
победоносного шествия «вольных каменщи
ков» по Европе в XVIII веке, когда ими
осуществлялось заполнение уже готовых за
конспирированных ячеек и эксплуатация ра
нее сложившихся каналов теневой политики.
Работа же над расшифровкой «утопии»
тамплиера Ф. Бэкона еще не может считаться
законченной. «Новая Атлантида» таит в себе
немало нераскрытых тайн, могущих, пролить
свет на механизмы невидимой мировой вла
сти.
^ Б эк о н Ф. Цитируемое соч., с. 505.
^ С м ., например, о вкладе тамплиеров в развитие
фармацевтики, изобретение приборов наблюдения
за астрономическими телами, навигационных уст
ройств и т д . в кн.: Печников A ß . Рыцари церкви:
KrojMffl? М ., 1991.
30Известные высказывания Ф . Бэкона по адресу
“жвдовствующих” ростовщиков содержатся, на
пример, в его “Опытах и наставлениях...” (указ,
издание, т. 2, с. 443).
31Краткая Еврейская Энциклопедия. Иеруса
лим. 1976, т. 1, с. 627.
—Б эк о н Ф- Цитируемое соч., с. 504.
33Там же, с. 504—505.
ДНЕВНИК СОВРЕМЕННИКА
АЛЕКСАНДР КАЗИНЦЕВ
РОССИЯ:
государство людей
СТАТЬЯ!
есконечные поездки по стране. Минск,
Рига, Архангельск, Нижний Новгород,
Пермь, Воронеж. Промозглые зимние су
мерки, растревоженные черные толпы — на
улицах, в магазинах, в залах. Тяжелое недоу
мение: как жить дальше? Напряженное ожи
дание перемен. Неизменный вопрос: что
нужно делать?
«Дайте программу — советуют устроители
встреч. «Дайте программу» — вкрадчиво и
ехидно вопрошают газетчики. «Дайте про
грамму» — истово выдыхают тысячные ауди
тории.
Какую? Глобальную — на годы вперед
расписывающую жизнь страны? Она невоз
можна сегодня. Вспомните Явлинского с его
пресловутыми «500 днями». Уж на что щего
левата была программа, шедевр политиче
ской риторики. И что же?. Сидит Явлинский
в Нижнем Новгороде, обменивает дефицит
ные автомобили «Волга» на казахскую тушен
ку. Вот и вся его нынешняя программа! Ко
нечно, он и сюда подпустил литературной
пены: «нижегородский пролог», «зерна кри
сталлизации»... Но реальная суть элементар
на: машины на тушенку.
По-другому не получится. Слишком раз
рушено хозяйство. Даже если весной патри
оты придут к власти ( а это очень возможно,
если Ельцин не разгонит съезд), так вот, даже
и в этом случае немало времени уйдет, чтобы
хоть как-то залатать вчерашние дыры. Оста
новить грабеж страны. Определить размеры
ущерба. Восстановить государственное регу
лирование экономики, создать экономиче
ские механизмы помощи производителям и
борьбы со спекулянтами.
Эти неотложные задачи станут в повестку
дня. Лишь потом можно будет приступить к
выработке программы. Усадив за компьюте
ры всю оставшуюся в стране науку.
. Оставим претенциозные проекты эконо
мистам и политикам, завтрашнего дня. Не в
том ли и беда наша, что мы требуем непре
менно общего плана, генеральной схемы и,
не получив их, досадливо машем рукой: ну
вот, не сумели обеспечить необходимым...
А между тем все что нужно н а с а м о м
д е л е — это ясно представлять свои собст
венные возможности и задачи. Планировать
свои действия, не перекладывая ответствен
ность на впередистоящих. Задача локальная.
Конечно, она далеко не так вдохновляет, как
Б
мечта о преображении страны. Но надо ясно
сознавать: желанное преображение возможно
только в том случае, если каждый будет т руд и т ь с я н а с в о е м м е с т е .Ч е с т н о
делать все, что требует от него профессия и
должность (что не исключает, разумеется,
активного участия в общественных акциях).
И по-другому скажу: нынешняя разруха во
многом порождена забвением элементарного
профессионального долга. Депрофессиона
лизацией, постепенно поразившей огромную
державу. Приглядитесь, нас возмущает без
действие военных в зонах конфликтов — да
разве так выполняют долг?! Мы раздражены
пассивностью милиции. Готовы упрекать
продавца, журналиста и даже священника. И
только самим себе снисходительно даем по
тачку. А если бы лучше прислушались, то
различили бы тысячи сердитых упреков по
своему адресу.
Требуем перемен, но еще Лев Толстой в
работе «Путь жизни» прозорливо заметил:
<Люди видят, что в их жизни что-то нехорошо
и что-то надоулучшать. Улучшать оке человек
может только одно, что в его власти, —
самого себя». Ту же мысль растолковывает Ф.
Достоевский в «Дневнике писателя»: *В не
устанной дисциплине и непрерывнойработе над
собой и мог бы проявиться наш гражданин. С
этой-то великодушной работы над собой и
начинать надо».
Наверное, ни в одной литературе мира нет
такой мощной морализаторской струи, как в
русской. Она неистощима в призывах к са
мосовершенствованию и вдохновенно изо
бретательна в поисках путей к совершенству.
Толстой ведет человека к индивидуальному
спасению, Достоевский указывает на знаме
нитую теорию «малых дел», призывая к со
трудничеству врех, кому дорога не только
личная судьба, но и судьба России.
Но даже и на этом фоне целеустремленностькги трагичностью выделяется моральная
проповедь Николая Гоголя. Вспомните «Вы
бранные места из переписки с друзьями». Это
программа для всех и каждого. Проект спа
сения России личными усилиями ее граждан.
Призыв к служению, творчеству, раскрытию
способностей человека, направленных на
преображение Отечества.
Особое достоинство этой программы в со
единении духовной усгремкенности с про
фессиональной конкретизацией каждой ро
самопожертвования, творчества. .Более того,
ли. Неблагодарный, немыслимо тяжкий труд
вглядевшись в отечественную историю, мы
конкретизации. Но — единственно плодо
откроем «лествицу достоинств», кажда^ сту
творный. Ибо без него духовная устремлен
пенька которой отведена особой профессии.
ность обречена на бесплодное парение в аб
На Руси прекрасно понимали воспита
страктных сферах. Где она вырождается в
тельное значение образца, «чина». То, что
призывы к «хождению по водам», которыми
современникам Гоголя представлялось бе
и сегодня охотно потчуют публику благона
зумной затеей, в более здоровые времена
меренные краснобаи (я не преувеличиваю —
воспринималось как удовлетворение нужд
одно из обращений, опубликованных в газете
государства. Всякого рода «уложения» сочи
христианских демократов «Путь» было озаг
нялись охотно, со вкусом, а порою и не без
лавлено «Хождение по водам» — такой ре
усмешки, ибо для авторов государева работа
цепт предлагался обездоленным, растеряв
~ была не в тягость, а в радость.
шимся в нынешней смуте людям).
Классический образец — «Урядник соГоголь, видимо, первым почувствовал, что
кольничьего пути», авторство которого при
рушатся две фундаментальные опоры обще
ства — нравственность и профессионализм.. писывается (хотя бы частично) самому АлекС гениальной проницательностью уразумел . сею М ихайловичу Р ом анову. П олное
название этого литературного опыта само
— они неразрывно связаны друг с другом
держца «Книга, глаголемая Урядник Новое
Нравственность — не эмблема и не украше
уложения и устроения чину сокольничья пу
ние, она проявляется в конкретном служе
нии, на службе. И — с другой стороны —
ти». Документ, казалось бы, сугубо деловой
и не слишком значительный: описание цере
равнодушие к делу, безразличие и безыници
мониала пожалования «сокольников цз рядо
ативность несовместимы с моралью. Бездель
ник лишен нравственности... И вот писатель
вых в начальные» и перечень обязанностей
охотников. Но как же насыщен текст! Тут и
предпринимает попытку сказать каждому о
значении его профессии. «Каждому из нас
соображения специалиста, и юмор, и лирика,
а главное, с необычной для деловых бумаг
следует напомнить, что званье его свято..>
Гоголь обращается к поэтам, чиновникам,
задушевностью раскрывается древнерусское
представление о значимости всякой профес
матерям и предлагает высокий образ, кото
рый призван руководить действиями челове- . сии, любой должности.
ка на его стезе.
Автор (или авторы) пекутся, чтобы «всякой
Характерно — усилия великого писателя
вещи (занятию, ремеслу. —А. К.) честь, и чин,
окончились провалом. Более того, его книга
и образец писанием предложен был*. В поясне
была воспринята как свидетельство душев
ниях к этому требованию явственно различа
ной болезни. На самом деле больным оказа
ется какое-то почти любовное воркование
лось общество, отвергнувшее труд Гоголя.
образцового чиновника, хлопочущего о по
рядке и даже гармонии государственной жиз^
Это окончательно выяснилось й XX веке.
Читая мемуары и исследования, посвящен
ни: «Потому, хотя мала вещ, а будет по чину
ные началу столетия, поражаешься н е а д е
честна, мерна, стройна, благочинна — никто
же не зазрит, никто же похулит, всякой по
к в а т н о с т и , поступков людей того
времени. Известный случайэпохи революци
хвалит, всякой прославит и удивитця, что и
онного лихолетья: какой-то бродяга подошел
малой вещи честь, и чин, и образец положен по
к офицеру, ведущему по улице отряд, выру
мере. А честь и чин w образец всякой вещи
гавшись, плюнул в лицо военному. Офицер,
большой й малой учинен потому: честь укреп
вместо того учтобы продемонстрировать
ляет и возвышает ум, чин управляет и утвер
власть и силу, присущие его званию, — за
ждает крепость. Урядство же уставляет и
объявляет красоту и удивление, стройство же
стрелился. Разумеется, это крайнее проявле
ние неадекватности действий. Вспомним, од
предлагает дело*.
нако, волну самоубийств, прокатившуюся по
Вот она, встающая перед мысленным взо
России в те годы. Крайний случай исключи
ром «лесгвица чинов», профессий, Озвучен
тельным не был.
ная, мнится, музыкою сфер. Авторам видится
Офицерство забыло о том, что оно олицет
грандиозный церемониал служения всякого
воряет силу и власть. Чиновничество — что
чина и звания, в Российском государстве
оно опора государства. Поэты, призванные
ведомых, — Земле, Отечеству, России. ^
хранить нравственные святыни нации, стре
И вдруг, будто страшный диссонанс втор
мились перещеголять друг друга в снятии
гается в дивную симфонию и — распадается
табу с роковых тем, разрушительных эмоций.
все строение: «Без чести же малитца'и не
Кончилось это, как и следовало ожидать,
славится ум, без чину же всякая же вещ не
катастрофой. Впрочем, если ожидать дейст
утвердитца и не укрепитца, безстройство же
вительно следовало — как же м ы допустили
теряет дело и доставляет безделье*.
повторения катастрофы на исходе злополуч
Неужто приоткрылась предкам завеса вре
ного столетия? Причина та же. Забвение про
мен, и наше безделье и бесчестье проступило
фессиональных навыков и разрушение мора
в путающей наготе! Скорее, своего бесчинья
ли.
хватало и в те времена. Но его стремились
Если обществу и нужна программа, то
п р е о д о л е т ь — строгим порядком,
отнюдь не глобальная. Личная программа,
«образцом», утверждаемым любовно и не
раскрывающая профессию человека как об
устанно.
щественное служение. Помочь сформулиро
Вот и нам пора возобновить эти усилия,
вать такую программу — задача современной . восстановить на русской земле порядок, t
литературы. Вполне выполнимая — здесь не
«стройство», чин и крепость. Я хочу предло
надо ничего придумывать, не надо привле
жить вниманию читателей серию историче
кать к работе десятки академических инсти
ских очерков, посвященных людям, в чьей
тутов. Достаточно обратиться к русской ис
деятельности раскрывается значение их про
тории. Там найдем примеры мужества,
фессии для жизни России. На-значение вои
на, земца, поэта, священника, предпринима
теля...
Но прежде надо сказать о том особом
месте, которое занимает человек («служилый
человек») в системе русского государства.
«Чин» может быгь разным. Синонимом зам
кнутой касты, как в Древнем Египте. Или для
любого доступной ступенью государственной
иерархии, где личность получает возмож
ность раскрыл» данные ей таланты во всей
полноте. Перед начальными людьми, перед
страной и перед Богом.
Уточнение здесь тем более необходимо,
что положение человека в системе русской
государственности принято рассматривать
-как подчиненное, не самостоятельное. Человек-вингик — таков привычный взгляд на
русского «служилого». Поколения исследова
телей, размышляя о нашей истории, задава
лись стереотипными вопросами: «Что такое
величие, цельность и социально-политиче
ский престиж государства, если единодушие
его граждан сохраняется ценой их жизней?
Что выше: величие государства, социальный,
«общественный идеал»... или жизнь конкрет
ного человека? Величие для человека или
человек для величия? Другими словами, что
есть средство, а что цель: человек или госу
дарство? Кто кому служит?»
„ Своеобразие (и острота!) ситуации в том,
что эти вопросы повторяют не только иссле
дователи — политики. Снова и снова в рито
рических упражнениях сокрушается «тысяче
летняя парадигма русской несвободы».
Недавно президент РФ с полемическим за
дором первооткрывателя провозгласил: «Не
человек для государства, а государство для
человека».
Каковы же были отношения этих двух
субъектов естественного права на Руси? Ис
торики тут же напомнят о царе Иоанне, с его
жутковатым требованием «перебрать люди
шек», о «вожде народов», провозгласившем:
незаменимых нет. Не только о девизах, разу
меется. О казнях, крови, мучениях.
Да что державные тираны! Даже у тех же
«служилых» людей в пору обладания хоть
какой-то властью обнаруживаются бесчело
вечные декларации. Рассказывая о землепро
ходце Василии Пояркове, историк Н. Косто
маров (признанный авторитет, любивший,
хотя и несколько прихотливо, прошлое Оте
чества), припоминает ему запальчивые слова:
«...Не дороги служилые люди; вся цена десят
нику десять денег, а рядовому два гроша».
Подобные свидетельства приводят и по
вторяют беспрестанно. И впрямь поверишь,
что цена человеку в России «два гроша», тем
более что практика советского времени (эпо
хи гражданской войны и коллективизации)
красноречиво подтверждает этот тезис.
Но откуда же тогда брались выдающиеся
полководцы от Скопина-Шуйского до Суво
рова, от Кутузова до Жукова, великие госу
дарственные мужи — от Ордина-Нащекина
до Петра Столыпина? Те же землепроходцы
— Ермак, Поярков, Хабаров, Дежнев, присо
единившие к европейской России половину
азиатского материка. Откуда этот масштаб,
дерзость, стойкость, неподдельное величие —
те, кто оценен в «два гроша», не имеют таких
сокровищ!
Для того чтобы понять реальное место
человека в России, достаточно взглянуть на
карту. Можно урезать ее до размеров Киев
ской Руси, Московской. Но тогда и населе
ние следует уменьшить в десятки, а то и в
сотни раз. Ибо территория и население не
разрывно связаны в той задаче, которую за
дает нам история страны. Земля и человек.
Одно требует другого. В Англии эпохи обез
земеливания для человека не оставалось ме
ста. Его сгоняли с земли — и он умирал: на
дороге, по которой уходил бродяжничать,
или в тюрьме, куда его заключали за бродяж
ничество... На Руси всегда было по-иному —
версты земли: степи, леса, плодородные пой
мы рек. И случалось — ни одного человека
вокруг.
Столетиями зияло посреди Европы Дикое
Поле —размером в несколько королевств! Не
раз случалось: царь жаловал землицей, а «слу
жилый» отказывался — нет людей. На что
земля без человека? С пожалованных четвер
тей дворянин должен был привести в войско
ратников в доспехах. Но без работников,
насельников, крестьян, доспехов не купить,
воинов не выставить, да и самому не прокор
миться.
История русских княжеств — это борьба за
человека. Непрестанная и ожесточенная. Пе
реманивали пряником: снижая налоги, обес
печивая лучшую, чем у соседа, защиту. Пе
ретягивали кнутом — разоряя соседские
земли, заставляя людей бежать с них. Подку
пали бояр — родные братья, Иван III и
волоколамский князь Борис, смертельно по
ссорились из-за боярина Оболенского. Бояре
переманивали крестьян. До самой отмены
Юрьева дня Холопий приказ был завален
тяжбами из-за перебегавших с места на меЬто
крестьян.
Бежали и потом — от помещика, от госу
даря. На Север, Восток и Юг простирались
сотни верст незаселенных земель. Ставь дом,
расчищай и распахивай поле — никто тебе не
указчик. Исторический писатель Дмитрий
Балашов выразительно описал ситуацию:
^Гневом и властью не соберешь малых сил, а
ежели не похотят, то и не придут из-за лесов
и вод, призванные князем своим, а отсидят,
скроются в чащобы и дебри, и что тогда с
силою сильного в этой суровой земле?*
Таково государственное значение человека
на Руси. И его «экономическая ценность».
Существовал и юридический аспект про
блемы — цена отнятой жизни. Скажут, какое
варварство — измерять жизнь в рублях или
гривнах! Но будем последовательны: утверж
дают — цена «два гроша», почему же не
выяснить, какую виру за убийство платили
на самом деле. Тем более древний закон
относился к вопросу с должной патетикой:
обычно жизнь оплачивалась жизнью — род
ственники убитого имели право отомстить
кровью. И лишь в тех случаях, когда мстить
было некому, речь шла о деньгах. Статья I
первого сборника отечественных законов —
«Русской (Ярославовой) Правды» — опреде
ляет сумму: 40 гривен за свободного человека.
Статьи 19 — 23 повышают ее до 80 гривен,
если жертвой оказывался княжеский воин
или слуга. Сумма весьма значительная (из
летописи узнаем, что 1000 гривен — это очень
крупное состояние). За смерда и за холопа
назначался куда меньший штраф. Такое со
отношение характерно для всех законода
тельств средневековья, например, для клас
сического западноевропейского кодекса
Карла Великого.
Что отличало Правду Ярослава, так это
равенство прав всех народов, населяющих
Киевскую землю: «Аще будешь русин,... аще
изьгой будет, любо Словении...* Жизнь «изгоя»
(чухонца) ценилась и оберегалась так же, как
жизнь русина и словенина. По этому поводу
М. Погодин писал: «Они следовательно имели
одинаковые права. Как разительно этот закон
Русской Правды... противоположен с Саличе
ским... В основание государства у нас была
положена приязнь, а на Западе ненавистьk
(Цело в том, что западноевропейские законы
устанавливали разные штрафы за убийство в
зависимости от национальности жертвы: к
примеру, за франка платили 200 су, в два раза
больше, чем за прочих.)
И в сфере чистой нравственности вставала
та же проблема: цена человеческой жизни.
Платили не только за убитых — спасали
жизнь, выкупая пленных из рук врагов. Про
цитирую главу из официального юридиче
ского документа — «Судебного уложения»
1649 года: «...Не пощадите злата и сребра
брата ради, но искупите его, да от Бога сто
рицею приимите... Христос же не токмо среб
ро, но и душю свою повелевает по братии
паложити. Больше бо тоя рече, любви никто
же не имать, аще кто душю свою положит по
братии своей. И того ради Христова слова
благочестивым царем и всем православным хри
стианам не токмо пленных окупат, но и душю
свою за них положити достойна».
Все-таки русские — удивительный народ.
Московский законник вводит любовь в пара
граф Уложения! Что сказали бы классики
юриспруденции — англичане, немцы? Они
хорошо знали законы. Может быть, слышали
и о любви. Но любовь, определяющая букву
закона; — это было бы свыше их разумения.
Разве что они привычно списали бы этот
казус на пресловутое варварство москови
тов...
Русским приходилось в прямом смысле
слова расплачиваться за свое человеколюбие.
Окружающие народы умело строили на нем
свой «бизнес». Когда у крымских татар закан
чивались еда и питье, они собирались в при
вычную экспедицию. Шли «изгоном» на Русь
— огромная граница, несмотря на усилия
воевод,, не могла быть надежно защищена.
Брали как можно больше пленников — все
равно тысячи погибнут по дороге. Но и уце
левших достанет, чтобы получить полновес
ный выкуп. Оставалось только ждать москов
ских послов.
Впрочем, наиболее нетерпеливые получа
ли деньги сразу же — продавая пленников
греческим купцам. Те имели свою выгоду:
ехали в Москву и перепродавали невольни
ков русским. «Братия своя» — греки тоже
были православными и регулярно получали
из Москвы крупные суммы для поддержания
христиан Востока...
Крымская работорговля просуществовала
много веков — до конца XVIII столетия,
когда Суворов выгнал последнего хана с по
луострова. Тогда же крымские татары объя
вили себя репрессированным народом. И вот
уже два века мировое сообщество оплакивает
этих несчастных.
Размер выкупа каждый раз определялся
индивидуально — в зависимости от звания
пленника и от конъюнктуры на невольничь
ем рынке. Самую большую сумму крымцы
запросили за боярина Шереметева, пленен
ного в середине XVII века: 30 тысяч червон
цев. Для сравнения — по Андрусовскому
перемирию 1667 года Россия уплатила Поль
ше за Киев, крупный политический и хозяй
ственный центр, 200 тысяч рублей. Вот как
ценилась жизнь человека в России!
Да и могло ли быть иначе? — спрошу я
после того, как привел эти свидетельства.
Ранее вопрос прозвучал бы риторически, те
перь ответ на него подкрепляется весом ис
торических фактов. Русская культура, рус
ская цивилизаци я последовательно
гуманистичны. Они пронизаны светом хри
стианской любви к ближнему. Одушевлены
восторгом юного народа, потрясенного кра
сотой и величием человеческой души. Один
из первых и наиболее красноречивых русских
духовных писателей Кирилл Туровский по
святил человеку вдохновенный гимн: «Тебе,
человек, вся тварь в услужение создана. Небо
и земля тебе служат: то влагой, а эта плода
ми. Ради тебя солнце светит и греет, и луна с
звездами ночь освещает! Для тебя облака до
ждем землю напояют, и земля в службу тебе
взращивает всякую траву семенную и дерево
плодовитое! Ради тебя реки приносят рыбу, а
пустыни питают зверей».
Эти слова, написанные в XII веке, могут
служить эпиграфом к великой книге русского
гуманизма. Ее страницы украшены именами
Андрея Рублева и Дионисия, Нила Сорского
и Максима Грека, Пушкина и Достоевского.
Но не менее ценным, чем откровения этих
гениев мысли, был общий настрой, выраба-v
тываюгцийся на той же гуманистической ос
нове.
Идея человеческой свободы определяла
жизнь русского общества. «Судебник» 1550
года предоставлял населению неслыханные в
Западной Европе права отстаивать свою честь
и свои интересы в том числе и в столкнове
нии с администрацией. В. Ключевский упо
минает об одном из таких прав: «Истцы могли
даже вызвать своего бывшего управителя на
поединок... Это бъйю приличие, охраняемое
скандалом... Судебная драка бывшего губерна-~
тора или его заместителя с наемным бойцом,
выставленным людьми, которыми он недавно
правил от имени верховной власти». Чтобы
полнее ощутить общественную атмосферу
Руси, представим, что древний закон дейст
вует в наши дни: ветераны, избитые 23 фев
раля прошлого года по приказу Мурашева,
могли бы вызвать его на поединок и выста
вить против бывшего шефа московской ми
лиции своего бойца, скажем, чемпиона по
карате.
И этот настрой сохранялся на протяжении
многих столетий. Не случайные проявления
гуманизма, а именно г у м а н и с т и ч е
с к а я т р а д и ц и я явственно обознача
ется в русской истории. Бывали кризисы,
связанные с тираническим правлением или
смутами. Ни одно государство не застрахова
но от них. Характерно, однако, не нарушение
порядка, а органическое возрождение поряд
ка после всякой смута.
Грозные самодержцы, как правило, при
нуждены были принимать в расчет свободо
любие и независимость своих подданных.
Петру приходилось выслушивать немало
горьких истин от Якова Долгорукого. Екате
рина сносила дерзкие выпады Державина и
колкости Суворова. Европеизация XVIII —
XIX веков, разрушившая многое в привыч
ном укладе Московской Руси, не подорвала
традицию отечественного гуманизма, напро
тив, усилила ее влияние. Могущественные
сановники зачастую оказывались безоруж
ными перед ней. Так, Аракчеев подвергся
длительной опале после того, как оскорблен
ный им офицер застрелился. Чиновник ФонБрадке, долго служивший при Аракчееве,
подробно рассказывает об этом случае в сво
их мемуарах.
Сначала офицер хотел убить Аракчеева. Он
пришел в Зимний дворец с заряженными
пистолетами и поделился своими планами с
караульными. Здесь начинаются чудеса, воз
можные только в России! Ни потенциально
му террористу, ни караульным офицерам не
приходит в голову простейшее соображение,
которое в любой другой стране сделало бы
невозможным такой разговор: покушающе
гося следует немедленно обезоружить и аре
стовать. Таков закон. Но для русского сердца
эта инстанция — далеко не последняя. Есть
и обычное человеческое сочувствие к несча
стью ближнего (в иные времена, как мы
помним, законы основывались на этом чув
стве). Есть и воинская солидарность — заде
той оказалась честь офицера! Поэтому ни об
аресте, ни о доносе ни у кого и мысли не
возникло. Задушевно побеседовали и реши
ли: убивать фаворита все-таки не стоит. Офи
цер вернулся домой, но, видимо, обида про
снулась вновь, и он застрелился.
«По этому случаю, — свидетельствует
Фон-Брадке, — поднялась буря негодования
против Аракчеева при дворе и в городе, и
даже государь и наследник (Павел и будущий
император Александр I. — А. К.) ожесточи
лись против него... Лишь за несколько дней
до кончины Павла получил он прощение и
был вызван обратно».
Тот же Фон-Брадке вспоминает об ульти
матуме, который он поставил шефу в начале
своей службы: «Ваше сиятельство даете мне
иные поручения, противоречащие моим убеж
дениям. Позвольте в таких случаях предъяв
лять вам мои соображения, и за это я вам
обещаюсь, когда приказание ваше будет беспо
воротно, исполнять его с таким же искренним
усердием, как если бы оно вполне согласовыва
лось с моим мнением, разве только вы прика
жете (чего трудно ожидать) исполнить чтонибудь вопреки моей совести».
Вдумайтесь в это заявление. Молодой чи
новник требует от второго человека в госу
дарстве (именно таково было положение
Аракчеева) права оспаривать всякое его рас
поряжение, а взамен, как на1раду («за это я»),
обещает исполнять приказ в том случае, если
ему не удастся переспорить начальника. Но
и это не все! Как нечто само собой разумею
щееся декларируется отказ выполнять прика
зания, противоречащие моральным принци
пам чиновника. Более того, выражается
убеждение, что начальник н е д е р з н е т
обращаться к нему с подобными распоряже
ниями.
И что же? Аракчеев принял ультиматум.
Тот самый Аракчеев, которого изображают
бесчеловечным солдафоном (кстати, именно
так рисует его образ и сам Фон-Брадке).
Министр в ы н у ж д е н б ы л смириться
с подобным проявлением свободомыслия.
Такова была общественная атмосфера!
Ощутив ее в полной мере, мы можем от
четливее представить место человека в госу
дарственной системе России. Ясно, что если
бы общество н а в я з ы в а л о государству
подобное свободомыслие, оно бы разрушило
все его институты. Нечто подобное произош
ло в соседней Польше, где славянская душа
не смогла ужиться с западноевропейской го
сударственной моделью. В результате Речь
Посполитая рухнула, и ее территория была
разделена между соседями. Спустя два столе
тия то же произошло в самой России, после
того как она импортировала западную госу
дарственность. Опять — катастрофа и раздел
части территории.
Почему же такая судьба в течение столетий
обходила Россию? Потому что ее государст
венная система была организована особым
образом. Бурная энергия личности не только
не вступала в противоречие с ее структурой,
но укрепляла, насыщала эту структуру. Рос
сия была государством людей.
Предвижу возражение: всякое государство
состоит из людей. Готов ответить — в боль
шинстве случаев человеческая активность
опосредована, растворена его структурами.
Более того, сплошь и рядом она подавляется
ими. Во всяком случае энергия индивида
вынуждена вступать с ними в изнурительную
борьбу. И сегодня в странах западной демок
ратии сколько сил, хитрости, денег тратится
на то, чтобы обойти законы, возведенные в
абсолют, знать не знающие о человеческих
нуждах и устремлениях.
Русская государственность основывалась
на н е п о с р е д с т в е н н о й с в я з и
каждого из подданных с монархом. Он уста
навливал налоги (и менял их в зависимости
от ситуации). Он призывал на службу. Ему
подавались прошения и жалобы — этим пра
вом пользовался л ю б о й . Всякий мог ждать
и монаршей милости — по заслугам.
Разумеется, эта система не обходилась без
«передаточных звеньев» — государственных
чиновников и «выборных людей». Однако до
тех пор, пока бюрократия не уничтожила
самобытной русской государственности, эти
посредники сверху и снизу о б л е г ч а л и
прямое общение государяс
п о д д а н н ы м и , а не затрудняли его.
Современного читателя окладных и рас
ходных книг XVII века поражает и смешит
детальная регламентация царских пожалова
ний. Тут не только земли и шубы с государева
плеча — список всех мыслимых товаров:
вплоть до вин, медов и лекарств. Ритуал,
представляющийся ныне нелепым, на самом
деле исполнен высокого государственного
смысла. Он свидетельствовал, что царь знает
нужды всякого подданного и по мере воз
можности (а также в соответствии с заслуга
ми) удовлетворяет их. Люди были уверены: за
Богом и за царем служба не пропадет.
«Скажите ему, что я его имею на замеча
нии... Как надобно будет, то я его позову», —
передала Екатерина Державину. И действи
тельно, он был « н а з а м е ч а н и и » у
императрицы — как и десятки тысяч ее под
данных. Екатерина поражала людей своей
памятливостью. Мемуарист Лев Энгельгардт
вспоминал, как она изумила его отца, слу
жившего 1убернатором в Могилеве. Посетив
город в 1779 году, государыня объявила, что
они знакомы. Энгельгардт растерялся, и тог
да Екатерина с улыбкой заметила: «...Вы были
караульным капитанам в Петербурге, когда я
вступила на престал..* Коронация состоя
лась в 1762 году, следовательно, с тех пор
прошло семнадцать лет. И все-таки она удер
живала в сознании мимолетное впечатление.
Такую же царственную память демонстриро
вали все русские государи вплоть до Николая IL
« Н а з а м е ч а н и и » были не только
лица — поступки, служба человека, его лич
ные качества. Известно, что Достоевский
считал свою служебную карьеру неудавшейся
из-за того, что его дипломный проект попал
на глаза императору Николаю Павловичу.
Никто из преподавателей Инженерного учи
лища не заметил, что замок, вычерченный
выпускником, не имеет лестницы. Государь
сразу же обратил внимание на эту вопиющую
ошибку. И Достоевский знал: сколько бы лет
ни прошло с тех пор, Николай I помнит о
ней и видит в нем неумелого военного инже
нера.
Столь же четко фиксировались и достоин
ства подданных. И здесь образцом может
служить Екатерина, настойчиво и последова
тельно выдвигавшая на освободившиеся ме
ста людей, зарекомендовавших себя. Она со
знательно
стрем илась
возродить
традиционную русскую государственную си
стему (также, как и русский стиль в архитек
туре и даже в придворных нарядах).
Тем интереснее характеристика правления
Екатерины, ибо в этом правлении воплоти
лись неповторимые особенности русской го
сударственности — мемуаристы отмечают,
что она царствовала «по сердцу», ограждая
подданных «не всегда строгостью закона, но
особым материнским о них попечением».
Показательно, что и Александр I, вступая на
престол, упомянул о памятном царствовании
своей бабки, обещая соединить русскую тра
дицию правления с западноевропейской. В
высочайшем Манифесте было «торжествен
но обещано, что царствовать будет по закону
и п о с е р д ц у Е к а т е р и н ы » (разрядка
моя. — А. К.).
Упоминание о сердце монарха —не пустые
слова. Известный экономист Н. Тургенев,
занимавший в первой четверти ХЕХ века вы
сокие государственные должности, вспоми
нал о милосердии правительства при взыска
нии долгов, в частности, с разорившихся
предпринимателей: «Казалось слишком жес
токим со всей строгостью взыскивать поте
рянные таким образом суммы..* Он отмечает,
что в результате казна несла значительные
потери, но, несмотря на это, «разрешения на
выдачу их (ссуд предпринимателям. — А. К.)
не переставали возобновляться».
Это свидетельство принадлежит убежден
ному западнику. Милосердие государства,
его «стеснительность» в отношениях с не
состоятельными должниками возмущали
Н. Тургенева как нелепый патриархальный
атавизм. Этот либерал и «друг свободы» ра
товал за жесткие действия на основании з а
к о н а. Он не понимал, что верховная власть
России руководствуется не только законом,
глухим к человеческим нуждам, но и с е р д
ц е м . Предприниматели были «на з а м е
ч а н и и » у государства, и оно хорошо
различало неудачу в полезном начинании от
заурядного мотовства.
Русская традиция ставит монарха в непос
редственные отношения с подданными, в ко
торых формальное начало уступает место че
ловеческой мудрости. Государственное
правление раскрывается как человековеде
ние. Один из самых популярных памятников
государственной мысли Древней Руси «Тай
ное Тайных» (вольный перевод знаменитой
латинской рукописи) содержит любопытней
шие наставления на этот счет.
Обращаясь к государю, анонимный автор
советует: «...Также следует тебе воздавать
честь каждому сообразно с его заслугами, и
сажать каждого по достоинству, и ставить
каждого в войске по достоинству, и помогать
им, и хвалить их по достоинству в лицо и
заочно, и мирить их, насколько можно; и бла
годаря этому они положат за тебя свои головы,
и ты победищь неприятелей своих*.
Перед читателем открывается величест
венная «лествица достоинств», на ступенях
которой находится место всем подданным
государя. « П у с т ь н е б у д е т м а л ы м
в г л а з а х тв о и х ни о д и н
че
л о в е к » — поверяет книга великую мудрость
управления державой. И тут же подробнейше
перечисляются качества, необходимые «пра
вителям»; «витязям», «градодержателям»,
сборщикам дани.
В сущности, российское государство в иде
але стремилось стать такой «лествицей досто
инств», где каждому человеку, каждой долж
ности и профессии есть «и честь, и чин, и
образец». Это стремление наталкивалось на
людские несовершенства, в том числе и на
вершине иерархии. Но вновь и вновь с уди
вительным упорством русский народ стре
мился воплотить свой идеал в действитель
ность.
И он обретал могучее воплощение в зем
ских соборах, определявших судьбу страны.
Он расправлял державные плечи России от
океана до океана. Он находил чеканное вы
ражение в произведениях русского искусства
— начиная с задушевного слова о «светло
светлой и украсно украшенной земле руськой», где на фоне красот русской природы,
на фоне городов и церквей зримо возвыша
ется опора государства — его иерархия:
♦князьми грозными, бояры честными, вель
можами многамы... исполнена земля руская».
А на закате русского средневековья тот же
образ озаряется сакральным светом на уди
вительной иконе, запечатлевшей моление о
России, где каждый чин, изображенный один
над другим —воины, бояре, князья — молит
ся о спасении и процветании Отечества.
Мысленному взору иконописца в дивной
стройности предстал тот же идеал, та же
уникальная иерархическая структура: Р о с
с и я —г о с у д а р с т в о л ю д е й .
В современных условиях эта иерархия не
восстановима в ее иконописной стройности.
Но и сегодня наш долг —долг каждого чело
века на своем месте способствовать ее воз
рождению. Восстановлению из руин велико
го государственного образа России. Вот что
должно стать нашей программой. И потому
с особым чувством повторим слова Николая
Гоголя: «Каждому из нас следует напомнить,
что его званье свято».
КРИТИКА
Д и а л о ги о п о э зи и
СЕРГЕЙ КУНЯЕВ, ЛАРИСА БАРАНОВА-ГОНЧЕНКО,
ПАВЕЛ ГОРЕЛОВ
НАСТАЛО ВРЕМЯ НЕЗЕМ НОЕ
Л. Баранова-Гонченко. Интересная у Славецкого точка зрения: мы все являемся пред
ставителями разорванного сознания. Приво
дит он в пример Галковского и говорил мы
все такие. Покажите мне, говорит, такого
человека, который сказал бы про себя, что он
цельный. Я сразу беру на себя нескромную
роль — при сохраняющихся естественных
внутренних противоречиях — роль цельного
человека. Я смею думать, что эпоха разруше
ния, в которую мы живем, угроза художест
венности и весь этот обвал не разрушили
моего стремления к цельному сознанию, на
сколько это возможно. Роль цельного челове
ка — нескромная и неблагодарная. Гораздо
цикантрее быть нецельным Галковским или
свидетелем нецельного Галковского Славецким, чем тривиально-цельной БарановойГонченко. У нас теперь за нецельность пре
мии Букера дают.
Я бы начала со ссылки на Кожинова, как
это школярски ни покажется. Всякий раз за
годы общения с Кожиновым я нахожу в нем
бесценные по простоте откровения, хотя в
чем-то я и пересматриваю свое отношение к
Кожинову...
П. Горелов. Широк человек...
Л. Баранова-Гонченко. Да, широк человек.
И слаб человек. И тем не менее... Славецкий
вспоминает, как во время беседы с ним Кожинов объяснил отсутствие прозы тем, что
Нет героя. Мысль как бы и не новая, но меня
на данном этапе интересует именно героиче
ское начало нашего времени, присутствие
героя, которого никто не видит от слабости
своей. Я вспоминаю, что однажды меня таким
же образом Кожинов поставил на место, ког
да я только начинал^ свою критическую дея
тельность. Я уже выбрала срой путь, я пони
мала, что русло Кожинова — это как бы и мое
русло, хотя мне всегда казалось* что мое —
шире. Но вот в этой широте своей я обнару
жила одного очень интересного поэта и при
несла Кожинову его стихи. Хотя что-то меня
смущало в этом поэте. Я даже могу сказать,
кто это: Леонид Завальнюк. Очень своеобраз
ный поэт. Я все время говорила себе «своеоб
разный, своеобразный», а Кожинов прочитал
его книгу и сказал: «Очень оригинальный
поэт. Но русская поэзия никогда не была
оригинальной».
П. Горелов. Замечательно.
Л. Баранова-Гонченко. Она действительно
никогда не была оригинальной. И точно так
же Кожинов прав сейчас, когда говорит об
отсутствии героя. Может быть, для прозы
героя нет. В этом смысле он прав, потому что
проза еще долго должна осмыслять героя.
Герои есть, причем реальные герои, но про
заику нужно время. А поэт мог бы отреагиро
вать сиюминутно, как Пушкин отреагировал
на Варшавское восстание. Но, видимо, в ны
нешнем состоянии наших поэтов есть эле
мент какого-то заболевания. Может быть, сам
поэт — "не герой. В нем, в поэте, исчезло
героическое начало. Никто не кричит, что
«есть упоение в бою и бездны мрачной на
краю»... Никто об этом не говорит, никто не
радуется. И сам поэт воспринимает действи
тельность, как обыватель. Обывателю трудно,
потому что дорогая «потребительская корзи
на», потому что Выдают ваучеры, потому что
. бесконечно рекламируют перхоть и тампоны
«Тампакс», И поэ* говорит — да, тяжело...
Небольсин находит точное слово, говоря о
том, что Пушкин оставил для русской лите
ратуры некое з а т р у д н е н и е . А Славецкий
в соответствии со своим компромиссным ха
рактером хочет освободиться от этого затруд
нения. В том-то все и дело, что для Неболь
сина затруднение — это великое благо,
потому что, преодолевая затруднения, мы,
собственно говоря, живем. И творим. Так вот:
поэт не радуется затруднению. Ведь всегда
было ясно, что поэт точно знает: несчастная
любовь лучше, чем счастливая. Счастливая
любовь не даст ему книга, а несчастная даст
непременно. А с ней и гонорар. Эпоху, как
несчастную любовь, он не хочет восприни
мать. Он хочет, чтобы эпоха была комфортна,
а в ней несчастная любовь, специально для
него придуманная. А здесь ему целую эпоху
дают, необыкновенно трудную, трагическую
эпоху, — а он ее пока никак не осмыслил. Мы
можем сказать,4что за последние 6—7 лет, за
период «белого», как я говорю, времени (я его
воспринимаю, как «белое время»), по суще
ству, кроме Тряпкина, Юрия Кузнецова и
отчасти Кунаева (у Кунаева все-таки очень
справедливые, но чрезмерно публицистиче
ские стихи), никто нд эпоху по существу не
откликнулся, как поэт — герой. Никто не
отразил героического начала эпохи, героиче
ского лица в этой эпохе. Такого, как Генерал
Лебедь. Ведь простой журналист Невзоров —
не будем говорить, что он академик — он,
используя все свои возможности, находясь
иногда на грани китча, все-таки сотворил нам
из Лебедя Лебединое озеро. Возможно, это
эстетически сомнительно. Но порыв его — я
бы одобрила, как порыв человека, который и
чувствует героя, и сам претендует на героиче
ское. Он его грубо, вульгарно выхватывает из
действительности и делает из него китч, по
тому что у него нет времени и возможности
создать мраморный барельеф. Он делает пока
то, что может.. У поэта есть время, у поэта
больше досуга, чем у Невзорова — он не
скачет на коне,не. ездит, не отстреливается,
не бегает с камерой. Но ни один поэт пока не
сказал, что есть Лебедь. А ведь даже фамилия
у него такая, что петь можно. Вспоминается
и «Лебединый стан», множество аллюзий и
ассоциаций приходит в голову...
Здесь можно было бы сказать, что в рус
ской поэзии советской эпохи, конечно, масса
изъянов. Но в смысле воплощения воинст
венного духа, свойственного русской класси
ческой поэзии — даже безбожный Твардов
ский не остался за пределами этой традиции.
Ведь Бунин узнал Твардовского не по миро
воззрению, а по языку и масштабу...
П . Горелов. Все очень тонко и точно, Ла
риса, как укол иглы в китайской акупунктуре:
героя не видят. И не потому, что н е с п о
с о б н ы у в и д е т ь . У Хайдеггера есть
глубоко верная мысль: видит не глаз, а видит
.свет в нем. Другими словами, возможно толь
ко взаимо-узрение, узрение-узнавание. В
мертвых глазах нет света.
Нельзя понимать одним умом, или, к при
меру, переживать только сердцем. Подлинное
постижение — в согласно сосредоточенной
полноте познавательных сил, а не в их дроб
лении. Единство же постигающих способно
стей доступно лишь цельному человеку, ибо
человек познает цельно, всем образом жизни.
А «героическое начало» никогда не ночует за
столиками ЦДЛ и в «редакционных, коллек
тивах». Конечно, словоохотливые мутанты
советской литературно-критической помой
ки обиженно возразят, что они, дескать, вме
сто этого готовы «вчувствоваться». Согла
шусь: в родную помойку — да, несомненно,
но «вчувствоваться» в полноту жизни просто
нельзя, жизнью можно только жить.
Подлинное поэтическое слово способно
зазвучать лишь ,из глубины личного обеспе
ченного бытия, из соответствующего качеству
слова образа жизни. Бытие заговорит только
через того поэта, который готов к такому
разговору.
Я уверен, что нехрисгианин в XXI веке не
сможет быть подлинным поэтом и в поэзии
будущей зажжется христианский свет, то есть
поэт станет христианином и в своей поэзии.
Чтобы быть правильно понятым, предла
гаю припомнить известный «поединок между
профессором и поэтом» ("Мастер и Маргари
та", гл. 8).
« — Славно! — сказал Стравинский... и
обратился к Ивану:
— Вы — поэт?
— Поэт,— мрачно ответил Иван и впервые
вдруг почувствовал какое-то необъяснимое
отвращение к поэзии, и вспомнившиеся ему
тут же собственные его стихи показались по
чему-то неприятными».
Так что, дорогое собеседники, «поэт» —
это только самое начало диагноза, который
полностью звучит так: «шизофрения, как и
было сказано».
Разумеется, здесь лепсо предвидеть массу
современных возражений Булгакову, но все
вместе они свидетельствуют только об одном:
массовом современном согласии... с Берлио
зом. Кажется, что он, как и намеревался, все
же доказал, и не только поэту, самое главное:
Иисуса вовсе не существовало на свете, и все
рассказы о нем — простые выдумки, самый
обыкновенный миф.
«Мастер и Маргарита» начинается как раз
с этого урока берлиозов — поэту и народу —
на главную тему:
— Не было Его! Его не было! Не было!
Именно на этом, по мнению всегдашнекрасноречивых заказчиков, и «нужно сделать
главный упор», ä то неизбежно получается,
«что Он действительно родился».
Для поэзии — применительно к нашей
теме — это ставит вопрос о назначении талан
та, для чего вообще дан человеку поэтический
дар?
Приходится ответить, что сейчас талант
роскошествует в изображении ала и ацемично-бессилен изобразить добро. Не потому,
что его нет в действительности. Есть. Им —
добром, и только им — всегда держится и
движется, пока она вообще есть, наша жизнь.
В чем же тогда дело? Поэтическое слово
опустело. Жизнь перестала обеспечивать по
эзию. Уточню: не окружающая нас действи
тельность, а жизнь самого творца, его образ
существования.
Между тем, когда усвоится таланту Еван
гельский характер — через труд и внутрен
нюю борьбу, тогда только он и может гово
рил» свято, петь свято, живописать свято. В
полном соответствии с заветом:
Веленью Божию, о Муза, будь послушна...
Речь идет не' об отказе от призвания
(вспомним, что булгаковский Иванушка, от
резвев, стал историком, но не забудем, что
Булгаков остался самим собой), речь идет о
с л у ж е н и и д а р а, в любой форме, лищь
бы он не сворачивал с дорого света.
Теперь мне легче объяснить свое невнима
ние к нынешним стихам: современные музы
послушны всему, чему угодно, но только не
Божьму веленью.
Вот ты, Лариса, говоришь о Твардовском.
Но он типичный продукт времени. Право
славного поэта в то время никакие лагеря не
рождали, его просто не было. И сейчас у нас
происходит переосмысление того, что мы на
зываем поэзией. Есть, конечно, вечная, поэ
зия, которая останется, потому что эти ритмы
не выдуманы, опять же, самим поэтом, эго
ритмы самого бытия. И то, что в этих ритмах
отражено, как в ритмах молитвы — эго
вечно.
С. Кунаев. Павел, я слушал тебя и вспом
нил один маленький эпизод. Лет 10 назад
присутствовал я на одном поэтическом вече
ре. Читали стихи молодые, мало кому извест
ные поэты, а потом попросили слушателей
высказаться по поводу прочитанного. Я ска
зал тогда, что все, что есть сейчас в русской
поэзии, — это всего лишь прелюдия. Россий
ская история, как и история русской литера
туры, как известно, развивается по спирали.
И каждый раз после бурного всплеска следует
отлив, сменяющийся через какое-то время
новым мощным приливом. Вспомним рус
скую поэзию конца XIX века и появление
первых русских символистов, а также крайне
скандальную по тому времени статью «О при
чинах упадка и о новых течениях в современ
ной русской литературе» (кстати, в этом году
исполняется 100 лет со дня ее публикации).
Кажется, что сейчас мы переживаем на
столько сильный отлив, что под своими но
гами мы видим обнажившееся дно с камнями,
ракушками — и никаких признаков живой
воды. Может быть, это пауза перед особенно
сильным приливом? Не это литы имел в виду,
когда говорил о христианской гармонии в
поэзии XXI столетия?
П. Горелов. То, что «отлив» — неоспоримо,
хотя совершенно недоказуемо. Вообще, по
пробуйте, например, объяснить кому-нибудь,
что Андрей Вознесенский никакого отноше
ния к поэзии не имеет, а так, разве что к
версификаторству. Это каким неисчерпае
мым запасом бездарности надо располагать,
чтобы написать: Цветаева — Ева Цвета! Но и
он просто целомудренный провинциал по
сравнению с настоящими «гражданами ми
ра», грандами пера с их откровенной ставкой
на «новое поколение»:
«Что попишешь? Молодежь. Не задушишь,
не убьешь».
«Харкнул в,суп, чтоб скрыть досаду;
Я с ним рядом срать не сяду».
И не сядет. У таких «мэтров» разговоры с
Музой для посвященных —* этакие орально
генитальные. «Приучил ее к минету». «Все
равно поставлю раком». Все цитированное и
есть как раз стихотворные выделения «выве
денного гибрида». Очень пригодные, кстати
говоря, для «анализа». Какого угодно. Только
при чем здесь поэзия?
Мне вспоминается образное сравнение,
которое как-то однажды приводил Аверин
цев. Он отвечал на вопрос: возможно ли воз
рождение собственно поэзии? И он сказал:
когда смокнет грохот этих чудовищных инс
трументов — речь шла, видимо, об ударниках,
бас-гитарах — станет слышно, как едет маль
чик на ослике, стучат копытца по камню и он
просто поет песенку. Действительно, не в
таком, может быть, архаически-примитивном
варианте, но все же когда схлынет этот жут
кий шум, когда замолкнут жестокие ударни
ки, когда этот телевизионный гангстеризм
кончится, то мы услышим молитвенные ше
поты в поэзии.
Кстати, о телевидении. Сейчас все чаще
слышатся призывы не смотреть ТВ. В «Дне»
даже рубрику такую завели: «Не забудьте вы
ключить телевизор!» И в «ЛГ» какой-то рифмотворец не так давно отчаянно убеждал:
выключьте, сосредоточьтесь, загляните в се
бя, только поэзия спасет вас... Короче всех
высказался В. Крупин: «Не смотреть телеви
зор — и никакой строй не страшен». До сих
пор не пойму, чего здесь больше: природной
глупости или наработанного пижонства?
Впечатление такое, будто звонит «Иван
Бездомный из сумасшедшего дома»,— ведь
совершенно очевидно, что не только не вы
ключит никто, но они же сами в него пялятся.
По-настоящему осознается сейчас Тютчев:
Теперь тебе не до стихов,
О слово русское, родное!
Но литераторы слышат только друг друга,
а не поэтов, и упорно хотят, чтобы «к штыку
приравняли перо».
Только Тютчев прав и здесь: «Настало вре
мя неземное». Правда, сам он написал об этом
времени не прозой. Именно потому, что был
поэтом и различал просто «стихи» и то, что
назвал «глагол, и жизнь, и просвещенье», то
есть собственно «слово русское, родное».
Кстати, не Родина, народ, а — С л о в о.'
Н емцы говорят о родном язы ке —
Muttersprache (дословно — «материнский»).
Так что люди, его утратившие, по существу,
сироты, лишенные матери и отца, рода...
Язык — это всегда завещанное слово. И сле
дует помнить, кем и кому. Изначально: завет.
У истоков Которого: Бог и народ. А затем уже
те, кто сохранил верность завету. И Тот, перед
кем поэт призван «оправдаться» (как сознавал
тот же Тютчев), так как обязался ему правдой.
Сейчас можно, конечно, и «пеньковый ве
нец» посчитать поэзией, Цветаеву — Евой
Цвета, а Россию — самоубийцей. Но это —
личный выбор. Кстати, никто Цветаеву не
судит. Просто потому, что о н а с а м а с еб я осудила,присудила.Я ,кстати,хорош о
знал Елабугу, жил там и работал. Народ и поэт
пошли по разным дорогам. Зачем лукавить?
Самоубийство — слабость и грех. Ложь воп
лотилась не только в булат. В час т а к и х
испытаний — в этом и смысл испытаний —
надо быть со своим народом, который выжил.
Добавлю к этому* что и Льва Толстого, напри
мер, Церковь никогда не отлучала: Церковь
просто засвидетельствовала факт его, Льва
Толстого, собственного отпадения от Церк
ви... Толстой отторг себя сам.
И его отношения с народом: «Толстой мал
перед русской народной историей... в одежде
мужика и странника, подражая русскому му
жику и страннику — он входил в толпу на
родную и тонул в ней... Он перестает быть
великим среди этого 'народа...» Василий Ро
занов прав — вот основа истинного величия...
Так что подлинная поэзия, молитвенная
поэзия — она будет доступна всем, не только
элитарно-аристократическому кругу, но каж
дому, может быть, на своем уровне. А то, что
сейчас может идти в глубинах духа некая
Подготовка — это бесспорно. Мы привыкли
измерять масштабы таланта: вот это — к л а
с е и к. А это — н е к л а с с и к . «Но я живу.
И на земле мое кому-нибудь любезно бытие.
Его найдет далекий мой потомок в моих
стихах...»
С. Кунаев. Подобный разговор сейчас мо
жет быть воспринят, как нечто запредельное.
И в то же время мне он представляется, как
это ни может показаться парадоксальным,
крайне современным.Мне всегда претила од
на настойчиво вбивавшаяся в наши головы
мысль, особенно отчетливо сформулирован
ная несколько лет назад, когда стали печатать
произведения, лежащие в столах, в том числе
и так называемую «возвращенную литерату
ру». (Кстати сказать, особая тема — интерп
ретация возвращенных произведений. Тут мы
себя явили во всей красе, ровным счетом
ничего не раскрыв в них.) А сама мысль была
буквально следующая: только та и есть насто
ящая литература, в которой в своем натураль
ном виде явлена вся грязь, кровавая каша
революционных и пореволюционных лет.
Все, как в жизни. Мысль абсолютно фальши
вая, не имеющая никакого отношения к ду
ховному существованию литературы. Всякое
явление жизни одухотворяется поэтом, если
он поэт...
П. Горелов. Один из участников наших
диалогов был большим приверженцем этой
теории (сейчас-то не знаю, наверное, за мо
дой просто следит...). Была в литературоведенйи очень нудная теория: искусство — это
вторая действительность. Совершенно заме
чательно ответил на это Флоренский еще в
начале века. Он сказал, что это дубляж бытия.
А зачем? Да не может быть дубляжа! Полагать
иначе можно только при полностью извра
щенном восприятии, которое только могло
родиться из марксистско-ленинского искус
ствознания. Есть о д н а действительность
— поверхностно или глубоко понимаемая.
С. Кунаев. Вспомни, кого из забытых пи
сателей стали особенно жадно читать. В пер
вую очередь накинулись на книги тех авторов,
которые не в состоянии были подняться над
этой кровавой кашей. Жадно глотали страни
цы Бориса Пильняка, Зазубрина, Бабеля,
впитывая в себя всю кровь и грязь, которой
они насыщены, да еще пытаясь от них мос
тики в нашу реальность протаскивать. И со
вершенно естественно, что неперечитанным,
непонятым оказался Шолохов с его совер
шенной надмирностью Тихого Дона, воспа
ряющий над чеяовекоубоиной, растворяю
щий человеческую сукровицу в могучих водах
великой реки... А разве прочитали по-насто
ящему стихи Сергея Есенина — свидетеля и
участника той кровавой эпохи, у которого все
происходящее бурлило в душе? Может быть,
Клюева попробовали по-настоящему понять?
«Погорелыцина» так осталась за семдо зам
ками для большинства наших «высоколобых».
То же с «Песнью о Великой Матери», о
которой вообще не было статей, исключая
предисловия публикатора. Убежден — то же
повторится с «Каином»...
П. Горелов. Единственный принцип, с ко
торым подходят у нас к литературному про
изведению, — принцип помойки. Антихудо
ж ественны й
п ри н ц и п ,
прям о
противоположный художеству, тогда как ху
дожественное все осваивает, делает своим,
перерабатывает и поднимает жизненные реа
лии на уровень своей художественной идеи.
Тот же Шолохов поднял громадный пласт
жизни, она через него заговорила. А этот
пласт, ты совершенно прав, нами не освоен.
Вспомни Толстого: «Линия уходит в толщу
народа — счастливы те, кто будут участвовать
в выплывании». Вот Шолохов выплыл, через
него говорит народ, но мы не услышали го
лоса этого народа до сих пор. Я думаю, что
перечитывание «Тихого Дона» в наше время
крайностей очень многое может дать народ
ному сознанию, потому что мы уже однажды
в£шши из того, во что нас сейчас толкают. Мы
прошли этот урок и как бы история не повто
рилась вновь...
С. Кунаев. Дважды в одну реку...
П. Горелов. В нее нельзя уже вернуться. И
не отдельный человек — из нее целый народ
вышел. И когда читаешь Шолохова, видишь
— нет ничего случайного в том, что произош
ло.
То, что нам необходимо — это правда,
ищущая единства, централизующей взаимо
связи. Не пресловутая «третья» правда (чет
вертая, пятая, шестая), а именно п у т ь ,
который не находится раз и навсегда, а обре
тается постоянно и подтверждается каждый
раз заново. Сейчас литераторы делают поли
тические карьеры, таков уж этот тип людей.
Напишите о нем, что он «один из лидеров
оппозиции всероссийского масштаба»; и он
за такую кличку умрет не дрогнув, с неопи
суемым блаженством, забыв про всякую там
поэзию и литературу.
Все кричат: «Дело! Дело! Дело! Надо "дело
делать"...»
А результаты такого‘«дела», б е з о с м ы с л е н и я, мы тоже знаем по «Мастеру и
Маргарите». Итог «глупейшая буза на Патри
арших». «Иван только горько усмехнулся про
себя и размышлял о том, как все это глупо и
странно получилось. Подумать только! Хотел
предупредить всех об опасности, грозящей от
неизвестного консультанта, собирался его из
ловить, а добился только того, что' попал в
какой-то таинственный кабинет затем, чтобы
рассказывать всякую чушь про дядю Федора,
пившего в Вологде запоем. Нестерпимо глу
по!»
Мне сдается, что сегодня Иван дозвонился
не только до милиции, но и до редакций
большинства газегг.
Правда, Иван-то в конце концов осознает,
что ему просто нет никакого дела до Берлио
за. Главное — Иешуа. «Но ведь в этом-то
самое интересное и есть!., чем поднимать
глупейшую бузу... А я черт знает чем занялся!»
Но его современные последователи этим
самым «черт знает чем» и занялись. Впечат
ление такое, что в наши дни Иван встретился
не с Мастером Булгакова, а с А. Дугиным,
например, или зачитался в «Бесконечном ту
пике». И, разумеется, как следствие, стал
вечным пациентом. При современном все
властии в «деле» фининспекторов Римских и
Лиходеевых-приватизаторов.
Есть в «Мастере и Маргарите» страшный,
но мало заметный эпизод. То самое место, где
литераторы удостоились высшей похвалы от
Воланда.
«— В нашей стране атеизм никого не удив
ляет, — дипломатически вежливо сказал Бер
лиоз, — большинство нашего населения со
знательно и давно перестало верить сказкам
о Боге.
Тут иностранец. отколол такую штуку:
встал и пожал изумленному редактору руку,
произнеся при этом такие слова:
— Позвольте поблагодарить вас от всей
души!»
Что там, сознаемся, мы эту дьявольскую
похвалу и рукопожатие вполне заслужили.
С. Куняев. Лариса, я хочу здесь вернуться
к твоим словам о героическом начале в нашей
эпохе и о том, как поэты отражают его. Про
ще всего было бы, наверкое, привести один
пример, тем более что сравнительно недавно
наблюдал я по телевизору очередную переда
чу «Пресс-клуба», гае шел разговор о наших
мальчиках-солдатах в республиках Закавказья
и в Грузии. Странная получается вещь: в этой
ситуации *никго не всЬомнил нашу живую
историю, которая лежит буквально на повер
хности. Вспомним того же Лермонтова, вели
кого поэта и русского офицера, представлен
ного к награде за боевые действия во славу
русского оружия на Кавказе. Наверняка на
его счету был не один Десяток убитых горцев.
Именно такой человек мог написать величай
шее, я считаю, в мировой поэзии, антивоен
ное стихотворение «Валерик». Вспоминаются
и многочисленные другие примеры. Тот же
Гумилев. Ведь какой-нибудь нынешний «вы
соколобый» литератор, пишущий о Гумилеве
и одновременно шлющий проклятия «русско
му империализму», — ясно, что он ничего не
смыслит ни в поэзии Гумилева, ни в том, чем
на самом деле была Российская империя. Но
каким образом это героическое начало могло
бы найти, по-твоему, адекватное поэтическое
воплощение сегодня?
Л. Баранова-Гонченко. Я тоже вспомнила
«Валерик» сразу, как только ты начал гово
рить, и подумала, что если бы сегодня такой
«Валерик» появился — сказали бы, что его
написал шовинист. Не удержались бы. Ко
нечно, это сложный вопрос. Героическое на
чало — оно может быть в прямом героическом
действии проявлено, а может быть, и просто
в стоицизме. Мне кажется, что наши поэты
держатся той точки зрения, что героическое
проявляется в их стоицизме. Но иногда сто
ицизмом называется просто неучастие ни в
чем. И все-таки я думаю, что героическое
начало проявляется в абсолютно включенном
сознании. Включенном в исторический про
цесс. Неоднозначная фигура — бывший лет
чик, ныне поэт — Григорий Калюжный. Ча
сто. помню, он производил даже комический
эффект своей непосредственностью. Однако
вспомним и отдадим должное: это он сказал:
«Первое: что нас спасет только чувство эки
пажа. Второе: что мы — заложники слабо
умия. Третье: что в эфире провокационный
шум. Четвертое: что надо создавать «энцик
лопедию ушедших и уходящих русских дере
вень». Пятое: что поэт может пить, но Лер
монтов не был алкоголиком». Своевременно
ли все это? Вот это и есть включенное созна
ние.
И на сегодняшний день у нас есть примеры
лермонтовского поведения, может быть, бо
лее трагические. Вот, скажем, смерть Бардодыма — это еще более страшный пример, еще
более молодая жизнь, брошенная в историче
ский огонь. Но ведь это единицы только, и
Бардодыма мы не знали как поэта — он
только начинался, он еще не состоялся как
поэт, но состоялся как гражданин, как боец,
как мужчина... Что же касается нашей поэзии
— во мне есть какая-то тоска по поэту-герою,
какая-то необходимость увидеть русского по
эта, русского художника — действующего.
Если Пушкин в «Полтаве» своим гением смог
объять минувшие исторические баталии, то
случай с Лермонтовым и Толстым иной. По
мните, как Мышлаевский в «Белой гвардии»
говорит со своей солдафонской откровенно
стью: «Да, я дочитал «Войну и мир» до конца,
потому что написал ее не кто-нибудь, а ар
тиллерийский офицер^, ...Такого примера
мы, к сожалению, не видим, кроме одного
мальчика, который сорвался со скамьи Литинстигута, уехал и погиб...
Ну, что требовать героического от предста
вителей нынешних убийственно негероиче
ских поколений? Наверное, мы можем ста
вить вопрос о героическом, но не ждать его.
С. Кунаев. Наверное, если говорить о на
ших поколениях, к которым принадлежим мы
с тобой, мы находимся в состоянии того
душевного надлома, который со временем
найдет свое отражение в поэзии, но который
сам по себе поэзии не рождает. Чем больше
я об этом думаю, тем больше возвращаюсь к
словам Горелова: невозможно вчувствовать
ся, жить надо. И только тогда что-нибудь
создашь. Я говорил о Лермонтове, но подо
бных примеров множество, и не менее ярких.
Вспомни Грибоедова. Вспомни, как Пушкин
отнесся к его гибели, когда написал, что
«самая смерть, постигшая его посреди смело
го неравного боя... была мгновенна и пре
красна». Он отнесся к ней, как к гибели
художника, как к достойному завершению
пути прекрасного человека, сына Отечества,
русского писателя, патриота.
Ты говоришь о негероизме поколений, о
потерянности. А я думаю о том, какие испы
тания переживали поколения предыдущие в
те же 20-е, 30-е, 40-е годы. И нить не преры
валась. Может быть, мы не в состоянии вы
нести тех испытаний, что выпали на нашу
долю? И отсюда, естественно, и отношение к
нашему слову, произносимому и написанно
му...
Л. Баранова-Гонченко. Если бы у нас были
прямые оппоненты, можно было бы защи
титься. Конечно, Денис Давыдов — это чело
век, поэт, который проявляет себя в условиях,
предоставленных ему для героического. Хотя
все написанное Денисом Давыдовым после
1812 года — это за пределами его прямого
участия в войне. У нас есть свидетельства
поэтов Великой Отечественной — Твардов
ский, Симонов, безусловно, независимо от
того, военный ли он корреспондент или бое
вой офицер. Кстати, если вспомнить о Денисе
Давыдове — в ту эпоху вообще не было воен
ных корреспондентов. А в эту — появился
такой феномен. Ведь над строками Симонова
«Там, где мы бывали, нам танков не давали...
И первыми врывались в города...» потом не
множко посмеивались. Хотя я сейчас думаю
— не так это мало. Все-таки написал этот
человек «Ты помнишь, Алеша, дороги Смо
ленщины...» Значит, даже в качестве военного
корреспондента он смог найти свое героиче
ское. И Виктора Верстакова, пример которо
го мы имеем сегодня, тоже ведь Афганистан
дал... Кстати, Афганистан добавил пороха в
нашу поэзию и не только в буквальном смыс
ле. Он дал ей какой-то необходимый заряд.
Вот говорю сейчас и думаю: даже такой
крупный поэт, как Юрий Кузнецов, всего
лишь повторил вслед за Юрием Селезневым,
что Третья мировая война уже началась. Это
ведь не его открытие. Это сказал критик,
который очень точно все почувствовал, был
поистине героической фигурой сам и погиб
на этой Третьей мировой. Он 15 лет назад
ощутил и сформулировал все то, что мы пе
реживаем сейчас.
А ведь можно говорить просто о четырех
пяти потерянных поколениях. Преимущест
венно послевоенных. Достаточно назвать ро
дившихся после войны. Они до сегодняшнего
дня остаются детьми. Папы отвоевали, а дети
долго и очень по-школярски воспевали их
подвиг...
С. Куняев. Ты говоришь о своем поколе
нии?
Л. Баранова-Гонченко. Я говорю о своем
поколении, к которому я всегда относилась
весьма неудовлетворительно. Была большая
надежда на следующее, но следующее реши
ло, что лучше всего читать. Читать с утра до
вечера. Хорошее дело, но ведь, как видим,
чтение тоже не дает серьезных результатов.
Все-таки как-то совпадение звезд с природой,
генами и давало таких людей, как Селезнев,
который и выводы сделал верные, и жизнью
заплатил за все.
С. Куняев. Тут уже требовалось умение не
только читать. Нужно было слушать, внимать,
в относительно спокойное время напрягать
слух, чтобы улавливать в общем покое те
колебания, которые проявятся в будущем.
Слышать ту стрелку сейсмографа, о которой
писал Блок. И такие поэты у нас были и есть.
Вспомни того же Рубцова, вспомни поэтов
его круга...
Л. Баранова-Гонченко. Такое ощущение,
что если бы Рубцов и Передреев были живы
и — не будем кокетничать — если бы они не
спились, то именно они были бы способны
не отсиживаться в окопах. Передреев непре
менно отправился бы куда-нибудь. Ты пра
вильно вспомнил этот дикий фильм с не
менее дикими комментариями, воспоследо
вавшими за демонстрацией, где мальчика уп
рекают, что он за деньги пошел воевать. За
деньги... Да эта тема в русской литературе
звучала постоянно. От чувства ли неудовлет
воренности пошел воевать этот мальчик или
из чисто патриотических соображений...
С. Кунаев. Вспомни Андрея Болконского,
о чем тут говорить?
Л. Баранова-Гонченко. Давай вспомним
просто героя пуш кинского «Выстрела».
Вспомним Байрона. Кто мог упрекнуть их?
«Что ты здесь делаешь,—говорит пленному
русскому мальчишке грузинская женщина,—
зачем ты сюда пришел?» А зачем о н и шли
куда-то? В Грецию, на парижские баррикады?
Эго вопрос диктаторский, он вне литературы,
вне художественного мышления.
С. Кунаев. А тот же Байрон как был любиим русскими поэтами...
Л. Баранова-Гонченко. Они его за это и
любили — за безумие, за поступки... Вот и
стоягг сейчас перед моими глазами физически
тщедушный Рубцов и рафинированный Передреев, которые непременно нашли бы себе
применение. Но такова, видно, судьба —
смерть унесла лучших, а те, кто остались, не
тянутся к высокой, непосильной планке. Не
могут.
С. Кунаев. Ты, наверное, обратила внима
ние: то кто-нибудь из отечественных о-ч-ччень передовых наших политиков или журна
листов, то кто-то из-за рубежа, но постоянно
проронит мысль: хорошо бы России пере
стать, наконец, быть литературоцентричной
страной, отречься от того отношения к Слову,
которое она всегда в себе культивировала.
Хорошо бы нам стать похожими на так назы
ваемых «цивилизованных» людей, для кото
рых чтиво существует между кружкой пива и
телевизором, а литература вообще отсутству
ет, как таковая. Вполне естественно, что с
этой мыслью сопрягается следующая: какието неудачные гены у русской нации, с точки
зрения «мировой цивилизации». Хорошо бы
их переделать. А ведь тут все, действительно,
связано одно с другим. Наше отношение к
земле, к небу, к слову — все произрастает из
нашей природы. И удивительно ли, что в
наше достаточно подлое, я бы сказал, гораздо
более подлое, чем страшное время, Россию
берут на излом такими испытаниями, кото
рыми не брали никогда? Самое главное для
человека — сохранить трезвое отношение к
реальности, адекватную реакцию на происхо
дящее. Нормальный человек знает, что кон
цлагерь — это не курорт, а сумасшедший дом
— не валютный ресторан. Но давление на
сознание сейчас осуществляется такое, что
многие люди теряют способность адекватно
реагировать на происходящее. Человек вроде
свободен, тем более что в уши ему постоянно
орут: «Свобода!! Свобо-о-ода-аг-а!!!» И в то же
время он закрепощен так, как никогда рань
ше. Он жил плохо, но знал, что живет плохо.
Сейчас он живет в сотни раз хуже, чем преж
де, но под воздействием газетно-телевизион
ной истерики уже сам себя уверяет, что живет
х о р о ш о . Вот что страшно. Удар по
сознанию -г самый коварный удар. Зачем
ходить на экскурсии в психбольницы — вый
дем на московские улицы и очутимся в дур
доме под открытым небом. Ты увидюць мно
ж ество лю дей, полностью потерявш их
представление, где и в каком мире они живут.
Они уже и не живут, но еще пытаются при
творяться живущими. И не надо никаких
смирительных рубашек, аминазинов и тому
подобной дряни. Все совершается как бы
естественно, д о б р о в о л ь н о - п р и н у
дительно.
Понятно, чтобы пройти это испытание и
сохранить здоровую душу — на это нужно
гораздо больше сил, чем раньше. А когда речь
заходит о поэтическом слове, которое всегда
было средоточием самых сокровенных по
мыслов и душевных чаяний русского*челове
ка... Уверяю тебя, мы еще долгое время будем
сталкиваться с подобным к нему отношени
ем. Это последнее, что у нас еще не отнято и
что отнять труднее всего. Нам необходимо
выработать иммунитет к соответствующим
мерзким суждениям, если мы хотим жить
дальше.
Л. Баранова-Гонченко. Ослабленный имму
нитет — это и есть личностная характеристи
ка нашей литературы. В России литература
так долго имела непреходящее значение, так
буквально было понято — «Вначале было
Слово» — что это в конце концов и сработало
против России. Карамзин не перевернул со
знания ни своих современников, ни потом
ков, написав «Историю государства Россий
ского». Может быть, когда-то перевернет. А
вот Чернышевский перевернул. И на какомто этапе русская интеллигенция переверну
лась — потом об этом пожалела. Потом села
в Париже и сказала: «Какие прекрасные лица
и как это было давно...» И развела руками. И
запричитала: «В какой стране мы жили!» И
начала описывать, какие были базары, какая
клюква на базаре продавалась...
С. Кунаев. Нашей интеллигенции никакие
уроки впрок не вдут.
Л. Баранова-Гонченко. Ну, как сказать... Я
только что ругала наших многочитающих и не
действующих поэтов, но чтение чтению
рознь. И есть примеры, подтверждающие ге
роическое именно в стоическом чтении. К
сожалению, стихи, о которых я сейчас скажу,
неизвестны читателю. Они принадлежат про
заику и поэту Михаилу Попову. Меня лично
привлекает в них творческий и исторический
урок.
Господи, жги, наноси нам удар за ударом.
Спасибо морозу, вину, коммунистам,
татарам
За то, что поем свои длинные жуткие песни,
За то, что мы живы, за то,
что еще не исчезли.
Это к вопросу о тех затруднениях, которые
оставил нам не только Пушкин, но и сама
коварная история.
Если же мы опять вернемся к понятию
героического и будем думать о причинах его
отсутствия, то поймем, что нам все время
мешал позитив. Нам все время казалось, что
позитив — это как отечественные, не у Кар
дена сшитые брюки. А теперь только, очухав
шись слегка, мы начинаем тосковать по пес
ням Исаковского. Что, собственно, нам в этих
песнях сегодня, когда ни тропинки, ни до
рожки, все загажено вокруг, один сплошной
мусор и обставленные ларьками города и ули
цы? И вдруг нам чего-то стало не хватать. Все
же народное сознание всегда подсказывало,
что жизнь прекрасна в цвете, в позитиве. А
несколько последних поколений поэтов на
нюхивались, как наркотика, распада, и в этом
распаде, казалось, проявится необычайное
своеобразие какого-то особого направления.
И неважно, как это называть: «андеграунд»
или еще как-то. Это не имеет никакого зна
чения, потому что будем ли мы уходить под
землю, как крота, будем ли обкладывать себя,
как примочками, метафорами, будем ли бе
седовать с фантиками — все это не оставит
нации той памяти, через которую рано или
поздно придется возрождаться. И размно
жаться. Не оставит родительного и рождаю
щего инстинкта. Поэтому за все мы можем
поблагодарить только себя... И мы забываем,
что порой нам нечего противопоставить не
законному в нашей полемике с ревнителями
распада. Мы небогаты именно «положитель
ными примерами».
С. Куняев. Может создаться впечатление,
что сейчас мы, действительно, ими небогаты,
но все-таки думаешь о нашей очень короткой
памяти. Кажется, жизнь нас уже научила то
му, что надо помнить все пережитое. Тут
поневоле вспоминается Некрасов, его мечты
о том времени, когда «мужик не Блюхера и
не Милорда глупого — Белинского и Гоголя
с базара понесет». Сейчас царит и правит бал
сплошной Милорд, и понятно, что Милорду
никакого другого чтива, кроме «андеграунда»,
Марка Харитонова с его фантиками, а то и
еще чего-нибудь похлеще и похуже — не надо.
И дело не в том, что тут можно что-нибудь
противопоставить, в чем-то полемизировать
или как-то переубедить оппонента. Мне ка
жется, что подобная постановка вопроса в
принципе невозможна уже потому, что речь
идет о людях с искривленным сознанием и
отравленной душой. Переубеждать их в чемто — все равно, что лечить хронического
наркомана, которого вылечить в принципе
н е в о з м о ж н о . Даже приведя его на
короткое время в чувство — его в нем не
удержишь. Он опять проваливается в туман,
кроме которого ему в жизни ничего не нужно.
Может создаться ощущение, что мы все жидем в этом тумане только потому, что целе
направленно нам забивают уши одним и тем
же, в мозг вливают одно и то же, делая, как
бы само собой разумеется, вид, что ничего
кроме э т о г о не существует в природе.
Благо мы знаем, что на самом деле это не так,
что с у щ е с т в у е т . Наша история это
много раз подтверждала: в эпоху всяческого
распада, разлада и полного разорения остают
ся какие-то вечные вехи, оставленные пред
шественниками, по которым можно элемен
тарно выверять путь. И знать, что этот путь
намечен, выверен, что он все равно не пре
рвется, что бы, допустим, ни произошло с
нами. «У России есть Пушкин...» Больше и не
на что надеяться.
Л. Баранова-Гонченко. Это все верно, но
мы впадаем в такое вальяжное состояние,
когда классикой можно закрыться, как зана
веской. У нас есть Пушкин, но, видишь,
сопротивление Кузнецова и сделало его Куз
нецовым — ведь он сопротивлялся и Пушки
ну тоже, хотя никогда Пушкина не отрицал.
Эго все театральщина, которая предполагает
ся в крупном поэте...
С. Куняев. Надо выдерживать образ...
Л. Баранова-Гонченко. Безусловно. А новое
поколение поэтов, о котором когда-то я го
рячо начинала говорить, оно начинало как
совершенно самостоятельное, а продолжает,
как совсем несамостоятельное. Очень инте
ресно начинал Артемов, и когда он написал
свою поэму «Маршал Жуков», я предчувство
вала, что к этой эпохе, сталинско-жуковской,
начнется особый интерес. И теперь я знаю,
что настанет время, когда разгадывать ее бу
дут иначе, чем сегодня. Тоща я и оценила
историческую интуицию Артемова... Очень
интересный, очень лирический, вышиваю
щий замечательной гладью поэт, но, на мой
взгляд, не развивающийся. Время бросает его
из стороны в сторону, и он, по крайней мере,
соблюдает равновесие, но не более того.
Очень интересный Лапшин. Близкий как бы
Кузнецову и в то же время самостоятельный.
Но и Лапшин для меня поэт, который не
развивается. Он только проявляет тот самый
стоицизм, который я чрезвычайно уважаю, но
не более того.
С. Куняев. Лучшие свои стихи он написал
тогда, когда у него еще не было ни одной
книжки.
Л. Баранова-Гонченко. Совершенно верно.
И тогда это было событие. Теперь, когда
наступили с о б ы т и я , — в поэзии нет
событий. Вот что странно.
С. Куняев. А между прочим, я вспоминаю
твою подборку стихотворений с рефреном
«Господа офицеры...» И лучшее среди них —
стихотворение Шелехова.
Л. Баранова-Гонченко. Кстати говоря, Шелехов — это как раз редчайший пример, хотя
в нем есть много от поэта на восточном
базаре, и это, наверное, очень хорошо... Он
— человек путешествующий — не в букваль
ном смысле слова. Ведь он пробует все. Он
пробует писать на белорусском и русском, на
украинском и сербском (уже сейчас он серб
ский изучает). Он подвергает себя определенг
ным состояниям. Здесь есть историческое
откровение, такое же, как у Михаила Попова.
И вот такого человека я могу себе представить
где угодно. Он способен поступить по-байроновски. Есть какая-то надежда на человека
этого типа. И то, что его тянет на разноязыкостъ — это тоже очень интересно. Потому
что сейчас в этих славянских гулах он пыта
ется выразить себя и время...
На удар есть удар — и не минет сие никого.
Мы не брали меча, мы его от рожденья имели.
И коль выпало нам безоружными стать —
ничего.
Это значит, у Бога в России —- особые цели.
Это значит, у неба на Русь
свой особенный взгляд...
Резко отверг любимый мной Юрий Кузне
цов утверждение Тютчева «Блажен, кто посе
тил сей мир в его минуты роковые...», не учтя
только одно важное условие этого историче
ского вывода: Поэта (поэтов, в том числе и
Юрия Кузнецова) призвали в с е б л а г и е .
Так что все предрешено. И нам ли спорить со
всеблагими?
Говорим о негероическом... А вот единст
венный поэт из нашей молодой «Возрожден
ческой плеяды» Владимир Сидоров (отец
Владимир) буквально через две недели после
рукоположения его в священники умер прямо
на службе, в алтаре, в молитве. В неокончен
ной поэме своей он писал, как будто ведал
близкую кончину: «Ну что же, давайте про
щаться. Читай: «Да воскреснет Господь» — и
сразу врази расточаться». И жизнь его, и
смерть — нам в поучение. Мы разглагольст
вуем о героическом, а он нам показал герои
ческое в труде, смирении и смерти.
Из нашей почты
ЭМИГРАНТЫ, КОЛБАСА И ДЕМОКРАТИЯ
Автор настоящего письма принадлежит к тем
неточно подсчитанным миллионам россиян, быв
ших подсоветских граждан, которых вынесло шква
лом Великой Отечественной войны за «железный
занавес», в так называемый «свободный мир». Ро
дину он покинул не по своей доброй воле. Сын
«врагов народа» (массовые репрессии 1937 — 38 гг.),
он, как и многие другие, во время войны попал в
штрафной батальон. В результате ранение и 3-лет
ний геноцид немецкого плена — вплоть до конца
войны.
Долго отходил в американском госпитале «Крас
ного Креста». Затем чудом спасся от смершевских
«охотников за черепами», когда союзники проводи
ли насильственную выдачу всех русских военно
пленных и так называемых восточных рабочих,
вывезенных немцами в Германию, — на расправу
кровожадному «отцу народов».
Так начиналась ж изнь невозвращенцев в «сво
бодном мире». Подавляющее большинство росси
ян , оставшихся после войны на Западе, не должны
квалифицироваться как «эмигранты», поскольку
они покинули Родину или не вернулись туда не по
своей доброй воле, а чтобы избежать террора и
спасти жизнь.
Определение «эмигранты» относится к людям,
по своей воле покидающим Родину и переселяю
щ имся в другую страну по своему выбору и могу
щ им в любое время беспрепятственно вернуться в
свою страну, не опасаясь каких-либо репрессий со
стороны властей.
Книга известного писателя Короленко «Без язы
ка» (о жизни украинских эмигрантов в «благодат
ном Новом Мире») — это просто детские игрушки
по сравнению с тем, что переживали на чужбине
послевоенные невозвращенцы 2-й волны. Об этих
исходах, или «волнах», А. И . Солженицын в свое
время сказал: «Первая волна ушла из-под пуль.
Вторая ушла от петли, а третья — в погоне за
длинным долларом!»
Пережившим фашистскую каторгу вовсе не хо
телось добровольно ехать на Колыму в советские
концлагеря. Ведь Сталин объявил на весь мир, что
у него нет пленных, а только лиш ь изменники
Родины.
Нам, невозвращенцам, было хорошо известно,
что Родина переживала тяжелые годы и после вой
ны , что лживая сталинская пропаганда играла на
этом, изображая нас, российских антикоммунистов
как продавшихся изменников, роскош но живущих
по заграницам на службе у империалистов.
Нет смысла доказывать всю глупость и несосто
ятельность этой неуклюжей лжи. Более 3-х милли
онов бывших советских граждан не могли быть
изменниками Родины и служить в ЦРУ, а ж изнь в
разбитой, голодной и холодной послевоенной Гер
мании в беженских лагерях-клоповниках с очередя^
ми у лагерной кухни за черпаком жидкой овсянки
вряд ли можно назвать роскошью!
Сразу по окончании войны на территории Гер
мании и Австрии бывшие лагеря для военноплен
ных и всевозможные казармы были превращены в
лагеря для политических беженцев и невозвращен
цев из стран Советской сферы, но уже без колючей
проволоки, вышек и прожекторов. Сотни тысяч
выходцев из Советского Союза, Польши, Чехосло
вакии, Венгрии, Румынии, Болгарии, Ю гославии и
т. д. были скучены в этих лагерях и получили
название ДП (Displaced Persons), или «люди, ли
шившиеся места».
Содержать такую массу «непродуктивного люда»
— нерентабельно. Была учреждена специальная ин
тернациональная комиссия по делам беженцев —
«ИРО» (International Refugee Organisation), которая
занялась расселением людей по белу свету.
И вот в конце 40-х годов начался «великий
исход» этого нового типа людей, «ДП», из разбитой
в прах Германии в «обетованные страны благоден
ствия», нуждавшиеся в дешевой рабочей силе.
Проводилось тщательное просеивание. М ного
численные комиссии, как правило, возглавляемые
работниками секретных служб разведки стран со
юзников (главным образом СШ А), вылавливали
бывших коллаборационистов, работавших у немцев
во время войны. Н и в коем случае не должен был
попасть на бельгийские (худшие в мире!) угольные
шахты или на рубку сахарного тростника в австра
лийских тропиках какой-либо злосчастный русак
или литовец, который ради пайки хлеба мыл у
немцев отхожие места. Его вина заключалась в том,
что он уцелел и не сложил свои кости.
М едицинские комиссии были под стать конским
торгам : людям открывали рты, осматривали зубы,
щупали мышцы, просвечивали — отбирали перво
классную рабочую силу. Вспоминались описания
продажи с аукционов африканских негров в Амери
ке. Люди интеллектуального труда записывались
плотниками, землекопами, кем угодно, лиш ь бы
попасть в списки принятых, лиш ь бы скорее вы
рваться из вонючих лагерей-клоповников в опосты
левш ей, враждебной Германии.
И вот после «великого отсева» бывшие колхоз
ники и рабочие, художники и артисты, известные
музыканты, профессора, специалисты, инженеры,
писатели, поэты, журналисты и т. д. ехали чернора
бочими на стройки плотин, гидростанций, дорож
ных магистралей, на лесоповал и рубку сахарного
тростника. Ехали в неизвестность чужих стран и
были счастливы, что выжили и удержались на по
верхности земной.
Многие люди интеллектуального труда, со спе
циальным высшим образованием, никогда не де
ржавшие в руках кирку или лопату, вкалывали до
кровяных мозолей и одновременно, несмотря на
кровяные мозоли, на борьбу за хлеб насущный,
строили свою РУССКУЮ ОБЩ ЕСТВЕННУЮ
Ж И ЗНЬ. Преодолевая любые препятствия, создава
ли свои ПРАВОСЛАВНЫЕ храмы, русские центры
культуры, клубы, театральные труппы, танцеваль
ные ансамбли, литературные общества, библиотеки
и т. д. Это был жертвенный и безвозмездный труд
для общего дела — созидания очагов РУССКОЙ
НАЦИОНАЛЬНО-ПРАВОСЛАВНОЙ КУЛЬТУРЫ
за пределами Родины. «И за то, что Родины лиш и
лись, мы Ее по свету разнесли!»
Вчерашние столпы советской пропаганды, се
годняшние «демократы» -русофобы, окрестили всех
этих русских патриотов, оставшихся за рубежом,
«белобандитами, наемниками мирового империа
лизма». Очередной абсурд — подавляющее боль
шинство невозвращенцев 2-й волны эго так назы
ваемые «ровесники Октября». Даже самые жестокие
и бездарные белые генералы при всем желании не
могли вербовать солдат в яслях и детских домах.
* * *
Эго предварительное вступление было необходи
мо потому, что читатель вправе и должен знать
заранее, кто претендует на его время, внимание и,
возможно, сочувствие, чьи интересы представляет
автор и какую преследует цель.
Если пишет, например, Хазанов (Файбусович)
или Евтушенко (Гангнус), то опытный читатель
заранее знает, чего можно ожидать от этих «гиган
тов мысли». А если пишет простой смертный, чье
имя еще не примелькалось, то ему следует предста
виться.
И так, какова цель настоящего письма? Цель
сугубо конкретная. На основании полувекового за
граничного (Европейско-Австралийского) опыта
дать русским соотечественникам правдивую инфор
мацию, отражающую социально-бытовые реалии
жизни среднего обывателя в странах Запада.
Автор не принадлежит к какой-либо политиче
ской парш и или группировке и, будучи по рожде
нию русским, по крещению и вероисповеданию
православным, по убеждению антикоммунистом,
выражает интересы и чаяния всех русских людей
(где бы они ни находились), которым дороги судьбы
России и которые готовы сделать все, что в их силах
и возможностях для национально-православного
возрождения нашего Отечества.
Вполне четкое и ясное кредо и весьма непопу
лярное в настоящей атмосфере истеричной русофо
бии, неустанно раздуваемой диссидентскими идео
логами 3-й волны и униатскими сепаратистами —
глашатаями Ватикана. Известный русский поэт в
свое время сказал: «Родиться русским слишком
мало! Им надо стать, им надо быть!*
Сегодня это подвиг, и всем очевидно и понятно,
что от людей, намеренно доведенных до голодного
сущ ествования,' вряд ли можно ожидать патриоти
ческих подвигов. Здесь же, на «демократическом*
западе, хоть и есть колбаса, тоже далеко не все могут
позволить себе «роскошь* такого подвижничества.
Здесь инакомыслящих пока еще не сажают открыто
в психушки, но «сильные мира сего* всевозможны
м и способами ущемляют их и вытесняют из нор
мальной ж изни по известному принципу: «кто не с
нами, тот против нас*!
И напрасно осторожные «молчальники* надеют
ся отделаться «нейтральностью*; сам факт принад
лежности к русской нации предрешает их судьбу.
Н и ренегатство, ни приспособленчество, ни прямое
холуйство сегодня больше не срабатывают, ибо все
маски уже сброшены и объявлена открытая и бес
пощадная война всему русскому. Не доведенный до
конца геноцид русского народа пытаются довер
шить поспешными темпами сегодня. В области
духовно-интеллектуального геноцида трудится в
поте лица вся желтая пресса псевдодемократов, как
на Родине, так и в зарубежье.
Ф изический геноцид продолжается сегодня в
России: колоссальные экологические катастрофы с
их убийственными долголетними последствиями и
перманентный недостаток пищевых продуктов, а
также лекарств.
Списывается это на «типично русскую бесхозяй
ственность*, а по суга мы имеем дело с глубоко
продуманной методикой уничтожения нации всеми
доступными путями: кого лучевкой, кого голодом,
кого бездуховностью и атеизмом, кого тотальной
денационализацией и т. д.
...В декабре 1990 г. знаменитый антоновский
«Руслан* — А Н -124, облетевший вокруг земного
шара через полюса и установивший целый рад
мировых рекордов, приземлился в Мельбурне. Новосформированный местный независимый благо
творительный Фонд Помощи Жертвам Чернобыля
(автор является одним из его организаторов) полу
чил тогда «добро* на бесплатную переброску его
грузов в М оскву, Брянск, М инск и Киев.
. Свершилось чудо — первый раз за все время
сущ ествования Советского военно-воздуш ного
флота на борту одного из его знаменитейших само
летов-гигантов летел необычный груз братской по
мощи, собранный русскими людьми в Австралии
для своих страдающих соотечественников' на Роди
не. Около 100 тонн консервированного питания для
детей, медицинского оборудования, детской одежДы, игрушек и т. д.
Автор в числе других членов Чернобыльского
Фонда сопровождал эти грузы для обеспечения их
доставки непосредственно в руки пострадавших.
Пришлось побывать в отравленной радиацией
глубинке России, Белоруссии и Украины. Побыва
ли и у самого Чернобыльского саркофага и в ради
ологических центрах, больницах, детских домах —
всюду, где страшное горе и нужда. Продолжаем
нашу помощь и сегодня. Тысячи километров по
бездорожью на грузовиках проезжают наши люди,
чтобы обеспечить доставку грузов жертвам Черно
быля. Мы не считаем это подвигом, а лиш ь испол
нением своего христианского и национального дол
га.
Теперь, когда после всего сказанного, читателю
должно быть ясно, кто и почему претендует на его
внимание, остается перейти к непредвзятому изло
жению информации, освещающей истинное поло
жение вещ ей в некоторых западных странах.
Итак, как живется за бугром? Как там насчет
колбасы? (Нас пытаются убедить, что это единст
венное мерило благополучия в сегодняшней Рос
сии.) Отвечаем: колбасы здесь (за бугром) — нава
лом. Разных сортов. В очереди за ней не стоят.
Покупай и ешь от пуза, были б только деньги. А вот
с деньгами бывают проблемы... Заработать их сегод
ня нелегко... Безработица...
Думается, что русские люди, мечтающие поскор е ^ в ац у ть за бугор, интересуются не только одной
Что же ждет на Западе РУССКОГО человека?
Здесь намеренно выделено слово «РУССКОГО*,
как принадлежность к русскому этносу, ибо этот
этнос находится на Западе на особом счету. Это
явление объясняется ниже. Конечно, такие факто
ры, как возраст, образование, специальность, зна
ние язы ка, семейный статус и ъ д . всегда играют
определенную роль и в зависимости от них будущее
благополучие новоиспеченного эмигранта может
варьироваться. Нужно знать, что в странах Запада
такого понятия как «право на труд* не существует.
Никакое государство никогда не обязывалось обес
печивать или гарантировать работу своим гражда
нам. Все построено на принципе частного, свобод
ного предприним ательства и весьм а ж есткой
конкуренции, как в процессах производства и сбы
та, так и в процессе трудоустройства.
В условиях сегодняшней растущей инфляции и
безработицы работодатель имеет неограниченные
возможности в выборе рабочей силы.
На одно свободное место претендуют сотни же
лающих. Кандидаты на любую работу проходят
специальные, буквально головоломные, тесты на
скорость и психоанализ. Работодатель обеспечивает
себя отборной рабочей силой. И з-за наплыва вьет
намцев, камбоджийцев, филиппинцев, китайцев и
других азиатов даже черную, низко оплачиваемую
работу получить весьма трудно. Но даже получив
работу, человек должен так вкалывать, чтобы его
ценили, а это значит — долгие часы интенсивного
труда за мизерную плату.
Подобное положение не только в Австралии, но
и в индустриальных странах Европы: Германии,
Ф ранции, Англии, Голландии, Бельгии, Италии и
т. д., наводненных турками, албанцами, индусами,
африканцами и др. Кому-то выгоден этот интерна
циональный хаос, а здравомыслящие люди, пытаю
щ иеся навести какой-то порядок, клеймятся в прес^
се на весь мир как «расисты*.
Выплата пособия по безработице пока еще суще
ствует в Австралии, но уже ставится под вопрос по
настоянию налогоплательщиков, ограбляемых все
больше и больше государством ради содержания
армии безработных. Намеренно не привожу ника
ких цифр, так как сегодня попытки перевода дол
ларов в деревянные рубли дадут абсурдные резуль
таты в степенях сравнения жизненного стандарта.
Стоит лиш ь отметить, что установлен весьма жест
кий контроль, и подрабатывающий на стороне мо
ментально лиш ается пособия, а за намеренную
утайку побочных заработков может легко угодить в
тюрьму.
Больше всего нужны специалисты в области
электроники, компьютерного производства и про
граммирования, но всегда предложение труда пре
вышает спрос. Говорить об открытии собственного
дела, даже объединенными усилиями по типу коо
перации, в сегодняшней обстановке общего упадка
экономики не приходится. Страна переживает тра
гическую волну финансовых крахов и банкротств
не только малых бизнесов, но и крупных акционер
ных предприятий и даже банков. М ногие владельцы
акций теряют в течение суток свои жизненные
сбережения и остаются практически нищими. Эко
номика страны в упадке, и нынешний год, по всем
прогнозам экономистов, не сулит ничего хорошего.
Я не пытаюсь кого-либо отпугивать или пробуж
дать чувства русского патриотизма, повсеместно
высмеиваемого интерменами и почти совсем отсут
ствующего у русской молодежи сегодня, мол, «хо
роша" страна Болгария, а Россия лучше всех* —
сидите дома и не мечтайте о Западе!
Нет! Я только предлагаю правдивую информа
цию для тех зрелых русских людей, которые поже
лают ею воспользоваться, проанализировать и сде
лать свои выводы.
Да! За бугром полно колбасы, бананов, апельси
нов, джинсов и колготок, но существуют и пробле
мы, порой весьма серьезные!
Какие перспективы ожидают будущих русских
эмигрантов, стремящихся на Запад?!
Если будущие эмигранты — литераторы, писате
ли, журналисты, искусствоведы и т. д., то их перс
пективы равны нулю, так как все доступные сферы
интеллектуального труда до отказа и надолго запол
нены матерыми русофобами из 3-й волны. В этой
среде свободных мест не бывает, а тем более для
русских.
И в других областях вжококвалифш щ рованного
труда преимущество, как щ ннюю, отдается своим
дипломированным гражданам. Так, например, во
многих странах, особенно англосаксонских, быв
ш ие советские дипломаты не признаются.
В области неквалифицированного физического
труда преимущество открыто, оказывается, много
численной и дешевой рабочей силе из азиатских
стран. Здесь играют роль также и политические
соображения.
В США и в странах Европы общее экономиче
ское положение почти такое же. Там тоже неустан
но растет безработица. Многие предприятия, осо
б е н н о р аб о тавш и е н а воен н ы е нуж ды , —
закрываются.
Резюмируя все сказанное и учитывая многолет
нее промывание мозгов идеологами западничества
о «русском варварстве» и усиленно нагнетаемую 3-й
волной русофобию, можно с уверенностью сказать,
что перспективы для будущих русских эмигрантов
далеко не радужные и что их ниш е не будут встре
чать с открытыми объятиями!
Существует такая горькая эмигрантская поговорха, что «эмигрант обыкновенно теряет ВСЕ кро
ме акцента».
Н е делая глубоких экскурсов в область полити
ки, приведу некоторые примеры, освещающие хва
леную западную демократию.
В настоящее время то и дело разражаются гран
диозные скандалы, связанные с финансовыми кра
хами и банкротствами акционерных обществ, пред
п р и я ти й и даж е б ан к о в . Н о в о и сп ечен н ы е
миллионеры очертя голову спекулируют на миро
вых биржах, банкротятся, хватая куски не по горлу,
и разоряют сотни тысяч мелких владельцев акции.
Они пакуют чемоданы и благополучно смываются
в Америку или Ш вейцарию, где в банках у них
имеются завуалированные вклады. Годами длятся
официальные расследования банкротств (нередко
умышленно затягиваемые), проводится ликвидация
имущества (фабрики, отели, особняки и т. д.), и в
итоге некоторые «избранные», через заднюю дверь,
получают назад свои вклады, а большинство рядо
вых вкладчиков теряют все и остаются нищими в
преклонном возрасте.
Здесь бытует такая характерная поговорка: «При
демократии мы все равноправны, но есть люди
равноправнее других!»
Обнищавшие жители бывшего Союза крадут что
попало из-за нехватки и голода, чтобы выжить!
Здесь же «избранные» дельцы обкрадывают милли
оны трудящихся из-за необузданной алчности и
властолюбия.
Почти всегда эти преступники выходят сухими
из воды. Их спасает «демократическая» клановая
солидарность.
Когда иракские войска заняли Кувейт, весь «де
мократичный» Запад бросился на защиту шейховмиллнардеров, а к судьбам восточного Тимора, ще
происходит жесточайший геноцид, где вместе с
местным населением оккупанты убивают чуть ли не
десятками иностранных корреспондентов, прояв
ляет полное равнодушие. Впрочем, объяснение
простое: в Тиморе нет нефти и нет какой-либо
угрозы Израилю.
Общеизвестным является тот факт, что во мно
гих западных странах во время предвыборных кам
паний голоса избирателей покупаются не только
обещаниями, но и за деньги. Демократия? Свобода
слова, собраний и демонстраций?
Во время недавней войны в Персидском заливе
по улицам Мельбурна шли наспех организованные
антиарабскими кругами демонстранты с плакатами,
клеймящ ими иракского президента Хусейна. Никто
их не трогал, несмотря на то, что они мешали
движению городского транспорта. Их даже охраня
ла полиция, чтобы «злые арабы» не обидели бы их
случайно!
Но когда во время недавнего приезда президента
Буша на улицы вышли демонстранты с антиамери
канскими плакатами, то наряды пешей и конной
полиции зверски их избивали дубинками и упавших
топтали лошадьми. Было немало увечий и арестов.
А «демократичные» крокодильи слезы по поводу
негритянского апартеида в Южной Африке?! М и
ровой бойкот, наложение экономических санкций,
исключение из мировой спортивной деятельности
и т. д., и т. п., и все это — при своих, «домашних»
ущемлениях чернокожих граждан, при своих мно
голетних проблемах расовой дискриминации?! Раз
ве все это не гнусный фарс?
Здесь видно невооруженным глазом и ясно лю
бому мало-мальски грамотному человеку, что гос
под «демократов» тревожит не столько судьба чер
ного населения Ю жной Африки, сколько тот факт,
что буры, разбившие в свое время английских ко
лонизаторов, стойкие патриоты, верные своим на
циональным традициям, обладая богатыми природ
ными ресурсами, ие поддаются интернациональной
инфильтрации и финансовому закабалению! Вот
где камень преткновения!
, Я сознаю, что, что бы ни говорилось и что бы ни
писалось, это не поможет и не остановит потока
людей (главным образом молодежи), больных меч
той о Западе, потока, который хлынет, как только
появится новый закон о выезде.
В связи с произошедшими переменами в России
всем ясно, что сейчас, кош а дома голодно, главная
причина влечения на Запад — экономическая. Хо
рошо это понимают и в Европе.
Приведу цитату из статьи В. Антонова «Русские
идут» (Русский Независимый Альманах «Вече». —
Мюнхен, 1992, № 44, с.26):
«Демократическая и прогрессивная Европа пред
полагает отбить этот «дранг нах вестей», используя
свежий «польский опыт» и «братскую помощь» Со
ветского Союза. Против эмигрантов будет, без вся
кого сомнения, возведен мощный «защитный вал»,
невидимая «берлинская стена», на сей раз обращен
ная на Восток. Во-первых, западные страны не
откажутся от въездных виз для Союза и их числом
будут регулировать поток жаждущих приехать. (Бо
ж е, сколько народу ночами будет стоять за визами,
сколько будет стоить место в очереди!) Во-вторых,
они будут требовать на границе предъявить опреде
ленную сумму валюты и не имеющих ее отсылать
обратно. В-третьих, будут строго следить за сроками
и условиями пребывания в своих странах советских
гостей и выдворять нарушителей, занося их в «чер
ный список» компьютера.
Какую посильную «помощь» окажет советская
сторона своим друзьям по «общеевропейскому до
му»/! Не будет выпускать «засекреченных» и суди
мых? Введет ограничения на количество выдавае
мых заграничных паспортов и на валюту (уже
сегодня ее может купить не каждый), заморозит на
нынешнем уровне сообщение с Западом (опять
хвосты за билетами) и придумает новые бюрокра
тические хитрости? Так что общими усилиями,
явными и тайными, ожидаемые миллионы выезжа
ющих сократятся во много раз — ровно на столысо,
насколько это удобно западной экономике для по
степенного вытеснения из нее мусульман (их уси
ления очень боится европейский бюргер!)».
Таким образом, обе демократии — западная и
новоиспеченная Российская — готовятся манипу
лировать как люмпенами изголодавшимися русски
ми людьми, оболваненными мошной западниче
ско-русофобской пропагандой.
Да! За бугром пока еще достаточно колбасы, а
вот попасть туда будет трудно. Но неужели мировой
интернационализм совершенно выхолостилг рус
ский народ и нет в нем не только чувства нацио
нальной гордости, но и обыкновенного человече
ского достоинства?! Неужели он будет и дальше
добровольно терпеть все эти «демократические»
унижения и мытарства ради колбасы?!
Неужели светлые русские головы (а их немало)
не осенит, наконец, что Россию пытаются заморо
зить и закабалить при помощи голода, что колбасу
(ничуть не хуже западной) можно и нужно делать
дома] Неужели не осенит, что пришла пора дельно
взяться за свое хозяйство, а не бежать на край света
на вкусный запах, что пришла пора отряхнуться от
пропагандистского гипноза и погнать взашей быв
шую номенклатуру, рядящуюся в демократические
ризы! Что нужно наконец засучив рукава строить
свой новый Русский Дом! !
Дорогие соотечественники! Русская молодежь!
Все ваши близкие, ваши отцы и матери, ценою
нечеловеческих жертв спасшие Россию и Ьвропуот
фашистского ига, миллионы русских людей на Ро
дине и в рассеянии сущих, с надеждой и верой
смотрят на вас сегодня, ибо возрождение и будущее
России в ваших руках!
Бог вам в помощь!
Игорь Смолянннов,
Австралия
Высокопреосвященнейший ИОАНН,
митрополит Санкт-Петербургский
и Ладожский
Тяжело смотреть на разорение Державы Российской. Проро
ческим набатом звучат сегодня давние призывы великого Крон
штадтского Старца: "Да подумайте же вы, русский народ,
трезво, здраво - к чему вы стремитесь? К низвержению всякого
общественного строя и уклада житейского, к хаосу обществен
ному? П ознайт е вы, ведь это дьявольские, а не Божеские дела!
Вы забыли Бога и оставили Его, и Он вас оставил Своим оте
ческим промыслом и отдал вас в руки собственного необуздан
ного, дикого произвола: вы губите и себя, и Россию. Опомни
тесь, одумайтесь, покайтесь, исправьтесь... Господи - всемогу
щий, всеблагий, премудрый Царь царств земных! Устрой и ут
верди русское царство с русскою Православной Церковью на
непоколебимом Камне, каковой еси Ты, Иисусе Христе, Боже
наш! Да не поколеблю т державы Российской инородцы и ино
верные и инословные! Сохрани целость державы и Церкви все
могущею Твоею Державою и правдою Твоею!"'
Сейчас впору нам всем присоединиться к молитвенному воплю
угодника Божия, взывая ко Господу об избавлении от страшной
напасти - от пленения сатанинского, в коем вот уже многие деся
тилетия страждет Святая Русь: "Отче наш!.. Не введи нас во
искушение, но ИЗБАВИ НАС ОТ ЛУКАВОГО..."
В ближайших номерах журнала читайте
сочинение митрополита Иоанна "Торжество православия (очерки русско
го самосознания)"
Дорогие друзья!
С 1 марта начинается подписка на ВТОРОЕ
полугодие
Н а ш ж у р н ал в 1993 году п р е д п о л агает о п у б л и к о в ать
сл ед у ю щ и е п рои зведен и я:
Виктор АСТАФЬЕВ.
Р ассказы .
Василий БЕЛОВ.
Год вели кого перелом а
(третья, заключительная часть романа-хроники).
Юрий ВЛАСОВ.
Д о к у м е н та л ь н а я повесть.
Олег ВОЛКОВ.
В оспом инания.
Борис ЕКИМОВ.
Повесть.
К рик в ночи.
Александр ЗИНОВЬЕВ.
С м у т а . Роман.
Петр КРАСНОВ.
Л ож ь.
Роман.
Олег КРАСОВСКИЙ.
Ж и зн ь п рож и ть - не поле перейти.
Воспоминания о скитаниях русских л ю д е й по Европе 1 9 4 5 г.
Станислав КУНЯЕВ.
С ергей Е сенин.
Из серии "Ж изнь замечательных людей".
Владимир ЛИЧУТИН.
Н овы й и сто р и ч еск и й ром ан.
Юрий ОТРЕШ КО (Ю. Максимов).
Цензура. Записки профессионала.
РАК: ученые Японии, США и России о нетрадиционных способах его лечения и профилактики.
Не забудьте, что подписка па этот раз заканчивается 30 апреля.
Не откладывайте ее оформление до последнего дня.
Следите за нашими анонсами.
Наш современник, 1993, N9 2, 1 - 192