ногами мж»

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЖУРНАЛ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ И ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ

СЮ1Д1Е1РЖА1Н1И1Е

БАХЫТ КЕНЖЕЕВ — Родней, страшнее и свободней, стихи	3

АЛЕКСАНДР МОЛЧАНОВ — Коммунист. Героическая симфония	5

ДМИТРИЙ ПОЛИЩУК — Городские комиксы, стихи	57

МАРИАННА ИОНОВА — Мы отрываемся от земли, повесть	62

МАКСИМ КАЛИНИН — Жизнь-отроковица, стихи	88

ЕЛЕНА ГЕОРГИЕВСКАЯ — Подледный лов. Малая проза	93

ГИНТАРАС ПАТАЦКАС — Гвоздь программы, стихи. Перевод

с литовского и вступление А. Герасимовой	100

ИЛЬЯ ДАНИШЕВСКИЙ — Оссуарий имени Пауля Целана, новелла 106
ЕВГЕНИЙ НИКИТИН — Сами будем котыши, стихи	113

ДМИТРИЙ ДАНИЛОВ — Сережа очень тупой, пьеса	116

ФИЛОСОФИЯ. ИСТОРИЯ. ПОЛИТИКА

ЮРИЙ КАГРАМАНОВ — Есть у революции начало. О событиях в США 139

КОНТЕКСТ

ДМИТРИЙ КАПУСТИН — Чехов, мичман Глинка и баронесса Выхухоль 155

ОПЫТЫ

СЕРГЕЙ СОЛОУХ — По утрам она поет в клозете	165

ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ

ОЛЕГ ЛЕКМАНОВ, МИХАИЛ СВЕРДЛОВ - Венедикт Ерофеев:
«Неутешное горе». Главы из жизнеописания	169

(См. на обороте)

МОСКВА

16+
СОДЕРЖАНИЕ (окончание)

РЕЦЕНЗИИ. ОБЗОРЫ

Александр Журов. История катастроф (Андрей Волос. Победитель;

Предатель; Должник; Кредитор & Месмерист)	196

Евгений Ермолин. Чудеса бывают (Юрий Малецкий. Улыбнись навсегда) 200

Александр Ливергант. Случай Максима Осипова (Максим Осипов. Пгт

Вечность)	205

Александр Мурашов. Воздушная тревога влияния (Полина Барскова.

Воздушная тревога)	208

Татьяна Касаткина. Тайна и мудрость «включительности»

(Д. С. Мережковский. Собрание	сочинений в 20 томах. Том 14)	211

КИНООБОЗРЕНИЕ НАТАЛЬИ СИРИВЛИ	217

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ЛИСТКИ

Книги (составитель Сергей Костырко)

Периодика (составитель Андрей Василевский)

8ИММАКУ

223

226

240

В 2018 году физические лица могут подписаться на журнал
в редакции с любого месяца по цене 350 руб. за 1 экз;
стоимость подписки на полугодие 2100 руб. (для РФ)

Подписка оформляется напрямую в редакции, где вы можете воспользоваться льгот-
ными предложениями и выбрать любые номера, включая те, на которые подписка на
почте не оформляется.

Для оформления подписки через редакцию нужно сделать заказ по электронной
почте или по факсу. В заявке следует указать:

•	Ф.И.О.; точный почтовый адрес (с обязательным указанием почтового индекса)

•	контактные телефоны, факс или адрес электронной почты (для отправки счета)
После оплаты вы будете получать журналы почтовой бандеролью по мере их выхода
из печати. По желанию подписчика возможно получение журналов в редакции.

Тел./факс: 7 (495) 650-62-13 / 7 (495) 694-08-29

Эл. почта: гакагтоушнг@таП.ги / Сайт: шп1925.ги

Купить подписку на журнал «Новый мир» также можно
на сайте Объединенного каталога «Пресса России»:

Ы1р://\у\у\у.рге88а-гЕги/са1/1/ес1Й1Оп/у_е70636/

В 2018 году «Новый мир» выходит при финансовой поддержке Федерального
агентства по печати и массовым коммуникациям.
❖

РОДНЕЙ, СТРАШНЕЕ И СВОБОДНЕЙ

те которых разлюбили раньше радостными были

а теперь наоборот а которые простили

к давней страсти поостыли их и старость не берет

а которым обещали утешаются вещами

носят пасмурные льны блеском золота и стали

а которые устали те совсем утомлены

мы еще не помянули тех которые уснули

заглотав нехитрый яд до утра под отчим кровом
бродят в воздухе махровом просыпаться не хотят

да посмешище а всётки хорошо глядеть на фотки
песни старенькие петь мы с годами станем чище
будем агнцы не козлища верить странствовать терпеть

кипяток неповторимый горстка ночи растворимой
хрупкий сахар-рафинад что-то все же остается
на просторе дождик льется колокольчики звонят

* *

*

Хорошо за машинкой с цветным экраном
не особо трезвым сидеть, но и не слишком пьяным,
запивать неизбежное, скажем, томатным соком,
говорить с Бишкеком или Владивостоком.

Даже с Крита звонит дурачок-приятель
и ехидничает: рано ты, брат, растратил
дивный дар, но проснись, пройдись по иным дорогам —
приезжай, накормлю оливками, смоквами, осьминогом.

Бахыт Кенжеев родился в 1950 году в Чимкенте. Окончил химфак МГУ. Поэт,
прозаик, эссеист. Лауреат нескольких литературных премий, в том числе новомирской
премии «АпЙ1о1о§1а» (2005) и «Русской Премии» (2009). Живет в Нью-Йорке и в Москве.
Постоянный автор «Нового мира».
Для чего ты, Федор, меня так поспешно судишь?
Все равно оливками горькими сыт не будешь.
Брось, дружок, свои ягоды, полные винным ядом,
отпусти осьминога, беднягу, к жене и чадам.

У, как ты загорел, собака! Не косвенное — прямое.
За спиной лохматые горы, за ними — полоска моря,
и букет различим (по неважной видеосвязи)
можжевеловых веток в немодной вазе.

На даче Вали Полторак стоит прохладный полумрак

и пахнет сыростью. Репейник на польских джинсах. Сыр. Ноль-семь
крепленого. Над нами — сень чертогов вышних. Ночь. Кофейник

щербатый, узкая кровать с железной сеткой. Горевать

не время в этой сказке давней. Наобнимавшись всласть, бредем
на кухню, курим «Яву», пьем, целуемся и настежь ставни

распахиваем. Верх и низ. Асадов, выкраденный из
владимирской библиотеки. Зачем нам слово «выбирай»,
когда и так на свете рай. Мы любим, мы вдвоем навеки.

Сто лет прошло. Сто зим прошло. Замерзло ртутное стекло.

Родней, страшнее и свободней день ото дня, лень от труда.
И мы — лишь падалица, да, под тайной яблоней Господней.
АЛЕКСАНДР МОЛЧАНОВ
❖

КОММУНИСТ

Героическая симфония
192... год. Москва

ЧАСТЬ 1

1

II еня Жуков стоял посреди своей просторной комнаты, смотрелся в
зеркало, встроенное в стенку пузатого английского шкафа, и готовился
к выходу из дома.

Подготовка эта была странная — Сеня прилаживал под полой курточки
какую-то петлю. Прилаживал, но был недоволен тем, как прилаживалось.
Наконец приладил и заодно проверил то, что под другой полой. А под дру-
гой полой — длинный металлический штырек, на конце которого имеется
крючочек из проволоки, и тут же болтается на леске бритвенное лезвие.

Проверил Сеня — все оборудование на месте. Застегнул курточку и
провел по бокам обеими руками сверху вниз, как бы успокаивая всю эту
странную утварь — мол, теперь сидите тихо, ждите своего часа.

Вышел в коридор. Остановился у двери: то ли заметил, то ли поме-
рещилось крохотное пятнышко на ботинке. Подобрал с пола тряпочку,
плюнул, растер по ботинку. Бросил тряпочку, полюбовался ботинком.
В ботинке отражалась довольная Сенина физиономия.

Сене Жукову двадцать семь, но на вид не дашь больше двадцати двух.
Вихрастый, лицо гладкое, глаза ясные.

Молчанов Александр Владимирович родился в 1974 году в поселке Сямжа
Вологодской области. Окончил филологический факультет Вологодского государствен-
ного педагогического университета, работал в Вологде в областных газетах. В 2001 году
переехал в Москву. Был главным редактором и шеф-редактором изданий «Метро»,
«Новый Крокодил», «Взгляд», «Частный корреспондент». Учился во ВГИКе (кинодра-
матургия, мастерская А. 9. Бородянского) и американском университете ИСБА.

Написал несколько пьес, одна из которых («Убийца») поставлена более чем в
тридцати театрах в России и Европе и вошла в составленный в 2011 году европейскими
критиками список из двухсот лучших современных пьес. Единственный российский
участник международного театрального проекта «Миллениум фронт театр». Автор
пьесы «81еш», поставленной в рамках этого проекта в Лейпциге, Мюнстере и Бонне
(Германия).

Участвовал в работе над многими популярными телесериалами («Захватчики»,
«Кости», «Москва, центральный округ», «Час Волкова», «Побег», «Черчилль», «Салам,
Масква» и многих других) и анимационными фильмами («Золотые яйца», «Затмение»).
Лауреат литературных и кинематографических премий. Член Союза кинематографи-
стов и Союза писателей. Преподавал во ВГИКе, Московской школе кино, киношколе
«Синемоушен лаб» и Мастерской индивидуальной режиссуры.

Автор четырнадцати книг, одна из которых — учебник «Букварь сценариста» — вхо-
дит в список рекомендованных учебных пособий всех основных московских киношкол.

Создатель и руководитель первой российской онлайн-киношколы. Живет в Москве.
В «Новом мире» печатается впервые.
Взял серую кепочку с вешалки, хотел выйти.

— Арсений, зайди на минуту!

Сеня открыл дверь в кухню и встал в дверях.

Тетя Лена — нестарая еще женщина, может быть, чуть за сорок. Но к
своей внешности относилась с презрением. Никакой косметики, волосы
забраны в хвост, одета в серую блузку, напоминающую армейский китель.
Тетя Лена ответственный работник советского учреждения.

— Тетя Лена?

Тетя Лена сидела за кухонным столом, на Сеню не смотрела. По столу
были разложены бумаги, в одной руке у тети красный карандаш, в другой —
папироса. Карандаш скакал по бумаге, оставляя красные вопросы и воскли-
цания. Папироса летала поверху, роняя на бумагу кучки пепла.

— Передашь от меня привет Семену Марковичу.

— Передам.

— И вот это тоже передай. Для его внучки. — Тетя Лена показала па-
пиросой на шоколадку, лежащую на краю стола.

Сеня подошел к столу и взял шоколадку. Поднял ее к глазам, разгляды-
вая упаковку. Заметил с уважением:

— Американская.

— Нам дали в пайке. — Тетя Лена, не отрываясь ни от бумаг, ни от
папиросы, протянула руку, наклонила голову Сени, поцеловала его в ма-
кушку. — Иди, опоздаешь.

Сеня опустил шоколадку в карман пиджака и вышел.

2

Сеня шел по улице. Май. Все вокруг цветет. Где-то поблизости залаяла
собака. Кто-то спешил по делам, а кто-то, наоборот, прогуливался неспеш-
ным шагом. Кто-то рядом объяснял степенно:

— Германскую пережили, гражданскую пережили, глядишь, и комму-
нистов переживем.

Сеня подошел к небольшому импровизированному рынку у стены жи-
лого дома.

Все, что могло ходить, вылезло на улицу и торговало всем, что мож-
но продать. Толстый буржуй с бакенбардами продавал шубу прямо с себя.
Из-под шубы видны подтяжки, надетые поверх визитки.

— Продам шубу, кому шуба? Такая хорошая шуба, мягче, чем кожа,
теплее, чем жена, добрее, чем родина.

Рядом с буржуем стояла дородная торговка с лотком яблок.

— И не жалко вам продавать такую хорошую шубу?

— А чего жалеть? Летом шуба не нужна, а будет ли следующая зима —
неизвестно.

— Почему это неизвестно?

— Может, новая власть вовсе зимы отменит и будет круглый год сплош-
ное лето, — меланхолично объяснил буржуй.

И непонятно — то ли пошутил, то ли всерьез.

Вот и торговка задумалась.

— А что, может и отменит? Эти могут.

Рядом калека в драной солдатской шинели продавал свои увечья.

— Газом меня травили, штыком кололи, ноги отрезали. Русские люди,
за вас отдал я свою жизнь и молодость, а теперь накормите и напоите сол-
дата Христа ради.

А рядом девушка-красавица стояла, покуривала, продавала свою красо-
ту. Зевнула, потянулась.

Цапнула Сеню резким взглядом.

— Что-то так с утра сладенького захотелось, просто невозможно. Ка-
жется, за кусок сахарку все, что захотите, сделала бы.
Сеня посмотрел на девушку, достал из кармана пиджака шоколадку,
посмотрел на нее, вздохнул и... опустил обратно в карман. Прошел мимо.

Навстречу Сене шел бритоголовый толстяк с портфелем. Из портфеля
торчал колючий стебель цветка. Похоже, толстяк шел на свидание. Сеня
его нагнал.

— Есть американский шоколад, интересуетесь?

Толстяк интересовался.

Отошли за тумбу с афишами. Сеня достал из кармана и передал толстя-
ку шоколадку. Взамен получил свернутую несколько раз бумажную денеж-
ку. Вежливо приподнял кепку и ушел вдаль по улице. А толстяк со своим
портфелем двинулся в другую сторону.

Мимо продефилировала девушка-красавица под руку с каким-то одно-
глазым типом.

— Представляете, что-то так с утра сладенького захотелось, просто не-
возможно...

Одноглазый не слушал ее.

Сеня свернул в переулок. Прошел мимо трех чумазых подростков, ко-
торые как раз соскребали шубу с давешнего буржуя.

Буржуй кричит криком, да никто и бровью не ведет: буржуй, да зачем
тебе шуба летом? Да и вообще, зачем ты теперь, буржуй?

— Буржуй, зачем тебе летом шуба?

— К стенке можно и без шубы встать.

— Что вы делаете? — вяло отбивался буржуй. — Это ведь насилие над
личностью.

Один из подростков обиделся.

— Неправда ваша, дядя. Это еще не насилие. А вот это — насилие. —
И ка-ак даст кулаком буржую в нос.

Буржуй откинулся назад и окончательно лишился шубы. Подростки со
смехом убежали, унося добычу.

Оставшись в своей нелепой визитке, буржуй захлюпал носом и обра-
тился к Сене:

— Вы это видели?

Сеня пожал плечами и прошел мимо.

— И ведь это дети. Это их должно быть царствие небесное. Что же они
сделают с этим царством? Разорят и загадят?

Буржуй продолжал еще что-то бормотать вслед Сене, утирая кровь ру-
кавом, но Сеня уже ушел.

3

Сеня подал свернутую бумажку в окошечко.

— Один билет, пожалуйста.

Кассир посмотрел на поданную бумажку в лупу, поднял на Сеню огром-
ный глаз.

— Разверните, — говорит.

Сеня развернул бумажку и снова подал ее в окошечко. Кассир снова
посмотрел на нее в лупу, затем взял ее и выдал Сене билет. Получив билет,
Сеня поспешно отошел от кассы.

— Сдачу заберите, — сказал ему вслед кассир.

Сеня возвратился к кассе.

— Спасибо.

Сгреб монетки в карман. Вошел в зал. Рядом с дверью афиша: «Амери-
канская фильма „Большое ограбление поезда”».

Зал наполовину пуст. Публика довольно разношерстная — одна-две
девушки, пара военных, какой-то непрерывно крестящийся крестьянин с
мешком в руках, мальчишки. Все курят, а кто не курит, тот плюет семечки.
Под ногами шуршит шелуха и окурки.
Сеня нашел себе место в зале, сел. Погас свет, началась хроника. Сеня
прикрыл глаза. Синематограф небогатый, на дневных сеансах обходится без
тапера. Слышно только стрекотание проекционного аппарата.

Но вот на экране появился поезд и вооруженные люди. Сеня впился
взглядом в экран. Смотрит во все глаза.

— Ох ты, господи! — испуганно и восторженно перекрестился крестья-
нин. — Чудеса какие.

Вот грабитель сбросил машиниста под колеса паровоза. Женский голос
промолвил разочарованно:

— Да это же кукла!

— Сама ты кукла! — сказал Сеня со злостью. Не понимают люди ис-
кусства синематографа.

На экране ковбой направил револьвер прямо в зал и выстрелил. Яв-
ственно запахло пороховым дымом.

Публика выходила из зала наполненная, заряженная новыми ощуще-
ниями, одухотворенная. Сеня смотрел куда-то внутрь себя.

— Видать, последние дни настали, раз такие чудеса творятся, что жи-
вых людей на стенах показывают, — бурчал рядом крестьянин.

Два мальчишки играли, стреляя друг в друга из воображаемых пистолетов.

— Тыщ! Тыщ!

— Падай, ты убит.

Один изображал, как будто в него попали. А второй подул себе в палец,
как в дымящийся ствол револьвера.

Девушка в шляпке с матерью под руку выражала недовольство.

— Мама, неужели ты не видела, они заменили человека на куклу. Это
же надувательство.

— А ты что, хотела, чтобы они сбросили с поезда живого человека? —
возмутилась мама.

— Нет, но за свои деньги я хочу получить...

И ушла дальше, продолжая объяснять маме, что она хотела бы получить
за свои деньги.

А Сеня пошел вдоль улицы. Увидел сидящего на тротуаре калеку, бро-
сил ему монетку.

— Премного благодарны, — используя королевское множественное
число, сказал калека.

— Выпей за синематограф, солдат.

— За кого? — переспросил калека.

Но Сени уже и след простыл.

4

Сеня прилип к тумбе, изучает афиши. Бормочет под нос:

— Лекция о межпланетных путешествиях. Поэтический вечер и диспут
«Нужна ли поэзия человеку будущего?» Не то, не то. Вот! А ну-ка тут что?
Диана де Шарман, проездом из Парижа в Нью-Йорк.

Сеня смотрит на белое, бескровное, невероятно красивое лицо на
афише...

...и вот уже Сеня смотрит на настоящее лицо Дианы де Шарман, набе-
ленное, как у японки. Свет в зале притушен, Диана сногсшибательно пре-
красна. На голове Дианы цилиндр. Она выполняет нехитрые фокусы.

На столе стоит патефон, он играет что-то слащаво-сентиментальное.

Диана показывает обыкновенный платок. Показывает его с одной сто-
роны и с другой. Потом подбрасывает в воздух и вдруг выхватывает из
платка букет цветов.

Диана снимает с головы цилиндр, показывает его публике со всех сто-
рон. Складывает и показывает снова. Раскладывает. Ставит на стол и до-
стает из него живого кролика. Публика охает.
— А жареную курицу можешь достать? — спросил мужской голос из зала.
Публика грохнула смехом.

Диана не обратила на замечание никакого внимания. Положила кроли-
ка обратно в цилиндр, подняла его, показала публике. Кролик исчез.

Сеня огляделся, присматриваясь к окружающим его людям. Места в
зале немного, все стояли битком, притиснувшись друг к другу. На сцене
Диана тасовала колоду карт. Подошла к краю сцены, посмотрела в зал.

— Мне нужен доброволец. — Диана показала на молодого румяного
парня. — Вы.

— Я? — переспросил румяный парень. Явно только что приехал из де-
ревни.

— Загадайте карту.

— Да я...

— Давай, загадывай! — закричали в зале.

Тем временем Диана отделила от колоды одну карту и держала ее перед
собой рубашкой к зрителям.

— Валет пик.

Диана перевернула карту и показала ее зрителям — это валет пик. Зал
взорвался аплодисментами.

— Еще! — требовали зрители.

Диана с размаху бросила карты на стол. Одна карта полетела вверх. Ди-
ана поймала ее двумя пальцами на лету и повернулась к румяному парню.

— Карта.

— Да они сговорились! — возмутился усатый мужчина в сером френче.

— Вы думаете, мы сговорились? Тогда следующую карту назовете вы.

Усач молчал, насупившись. Диана требовательно тряхнула рукой, в ко-
торой была зажата карта.

— Ну? Смелее.

— Пожалуйста. Дама треф.

Диана перевернула карту. Дама треф. Все зааплодировали, и усатый
громче всех.

Диана спустилась в зал. Усатый метнулся к сцене, подал ей руку. Все
расступились.

Диана подошла к Сене.

— Назовите карту.

— Червонный туз.

Диана положила руку Сене на грудь и достала у него из кармана пид-
жака карту. Показала ее публике. Червонный туз.

Овация.

Диана вернулась на сцену.

Сеня смотрел ей вслед. Он заворожен. Тряхнул головой — наваждение,
прочь.

Вот он пробирается между рядами зрителей, шепча извинения.

— Простите. Извините, пожалуйста. Разрешите пройти.

— Да куда ты прешься? Тебе что, приспичило? — сердито сказал усатый.

— Простите, пожалуйста.

Вежливый Сеня существует отдельно, а деловитые руки Сени — от-
дельно. Руки, вооруженные крючками и лезвиями, ни мгновения не оста-
вались в покое. Сеня извинялся, а руки вспарывали карман. Сеня улы-
бался, а руки вытаскивали крючочком толстый лопатник из вспоротого
кармана.

Попавшийся на крючок кошелек уже почти покинул родной карман,
но тут Диана за спиной Сени сотворила очередное чудо, публика охнула,
и Сеня, как Орфей, вдруг обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на
Диану де Шарман. И, как Орфей, немедленно был наказан. Кошелек упал
обратно на дно кармана, и рука усатого мужчины нащупала прореху в пид-
жаке. Сеня боком ввинтился в толпу, чтобы оказаться как можно дальше
от потерпевшего.
— Граждане, что же это такое творится! — с упоением воскликнул уса-
тый. — Режут карманы среди бела дня!

Толпа зашумела, заволновалась.

— Грабят!

— Воруют!

— Целая шайка!

— И волшебница с ними заодно!

— Я их еще по Харбину помню!

— Как их тогда не расстреляли!

— Хватай их!

— Бей их!

— Милиция!

Сеня увидел — плохо дело. Однако сам он пока был вне подозрения.
И он уверенно положил обе руки на плечи соседям, подпрыгнул над толпой
и крикнул изо всех сил, показывая глазами куда-то.

— Братцы! Да вон же он, ворюга! Туда побежал! Лови его! Уйдет!

Толпа дернулась на Сенин крик и сама выбрала себе жертву — румяный
парень то ли дернулся не в унисон с толпой, то ли как-то еще выделился,
однако схватили его за рукава и потащили. Детина же, вместо того чтобы
объяснить недоразумение, то ли сдуру, то ли и впрямь чувствовал за собой
какую вину — однако разом вывернулся из рукавов и побежал к двери.

— Сто-о-ой! — запел нестройно хор голосов. — Де-ержи!

Толпа с ревом ломанулась за ним. Когда еще увидишь такое развлече-
ние — поимку и справедливое наказание вора.

О фокуснице тоже не забыли. Несколько человек с усатым во главе
отделились от толпы и направились к сцене, где перепуганная де Шарман
поспешно бросала свои волшебные пожитки в черный клееный чемодан.

Сеня заметил это, в мгновение оказался на сцене, обнял Диану.

— К дьяволу ваш чемодан. Идите за мной.

— Как это к дьяволу? Это мой реквизит.

А благодарные зрители уже окружили сцену.

— Посмотрим, что у вас тут за фокусы... — бормотал усатый и тянул
руку к чемодану.

Сеня с досадой сплюнул, схватил чемодан в одну руку, Диану в другую
и потащил и то и другое за сцену.

— Уходят! За сцену уходят! Окружай! — выкрикивали охотники. Только
лая собак не хватало.

5

Сеня и Диана бежали по коридору. За спиной грохотали сапоги пре-
следователей. Сеня напрягал все свои силы — в одной руке тяжеленный и
неудобный чемодан, за другую уцепилась дрожащая Диана.

— Догонят, — решил Сеня, остановился и бросил чемодан в преследо-
вателей.

Посыпались бумажные цветы, завизжала Диана, поскакал куда-то к но-
вой жизни освобожденный кролик.

Но преследователей это остановило ненадолго. Снова загрохотали са-
поги, мелькнуло в тусклом свете перекошенное злобой лицо усатого. Верх-
няя пуговица его френча болталась на одной нитке.

Сеня толкнул Диану в спину.

— Беги, дура.

Сеня на секунду оказался в круге света, который падал от уличного
фонаря через небольшое окошко под потолком. Сунул руку за пазуху и вы-
тащил ее — уже с лезвием.

Взмахнул рукой — лезвие на веревочке сверкнуло в воздухе. Из темно-
ты раздался вскрик. И Сеня побежал дальше.
— Зарезал, сволочь, зарезал!

В круг света вбежал усатый, держась за щеку. Из-под его пальцев из
разрезанной щеки струилась кровь.

6

Сеня и Диана шли по улице. Диана впереди, и она была недовольна.
Поскольку кроме Сени ругать было некого, она ругала Сеню. Ругала и раз-
мазывала платком белила по лицу. Ругала и размазывала.

Сеня плелся сзади, смотрел на Диану и чуть заметно улыбался.

— Как ты мог выкинуть мой чемодан? Там весь мой реквизит! Ужас!
Чемодан с потайными отделениями мне привезли из Америки, волшебный
цилиндр — из Испании. Карты рисовали в Одессе. Вы хоть знаете, сколько
стоят такие карты?

— А кролик?

- Что?

— Чемодан из Америки, цилиндр из Испании, карты из Одессы, а от-
куда приехал кролик?

— Ты что, издеваешься? Тебе смешно? Ты хоть понимаешь, что ты на-
делал? Что мне теперь делать?

— Я куплю тебе новый реквизит.

— Купит он! Купец. В нынешнее время такой реквизит невозможно
достать ни за какие деньги. О господи, только что приехала в Москву из
Киева и тут на тебе, такие неприятности...

Диана обернулась, посмотрела на Сеню и увидела, что он улыбается.
Она подошла к нему.

— Что смешного я сказала?

— Ничего, просто...

- Что?

— Ничего.

Диана фыркнула, развернулась и пошла по улице.

Сеня медлил секунду, затем пошел за нею.

Диана и Сеня подошли к гостинице. Диана остановилась, повернулась
к Сене.

Она была чуть смущена.

— В общем, конечно, я должна быть вам благодарна. Вы ведь спасли
меня от этих... от этой толпы. — Диана придвинулась к Сене и поцеловала
его в щеку. — Прощайте.

Диана вошла в гостиницу. Сеня остался стоять во дворе, снова и снова
переживая прикосновение ее губ к своей щеке.

7

Диана подошла к портье, положила на стойку жестяной номерок (это
был номер 8). Никого нет. Она позвонила в колокольчик. Никого. Огляну-
лась, подошла к шкафчику с ключами, открыла дверцу, провела рукой по
ряду пронумерованных гвоздиков, на которых висели ключи. Ключа номер
8 не было. Диана оглянулась, вышла из-за стойки.

Поднялась по лестнице.

Выйдя в коридор, она увидела в конце коридора портье, милиционера и
усатого мужчину из клуба. На щеке усатого был наклеен кусочек газеты —
в том месте, где Сеня порезал его своей бритвой. Они склонились перед
дверью.

— Что такое? — сказала она.

В этот момент за ее спиной появился Сеня, зажал ей рот рукой и от-
тащил на лестничную площадку. Почувствовав движение за спиной, усатый
оглянулся и долго смотрел на то место, где только что стояла Диана. Дверь
номера со щелчком открылась.

— Спасибо за помощь, дальше мы сами, — сказал милиционер. — Мо-
жете быть свободны.

Портье ушел. Милиционер и усатый вошли в номер.

8

Портье спускался по лестнице.

Он не заметил Диану и Сеню, стоящих на лестнице пролетом выше.

— Вам лучше переждать где-нибудь несколько дней.

— Переждать? Почему?

— Кажется, вас подозревают в том, что вы соучастница кражи.

— Я? Как это может быть? Я должна пойти к ним и все объяснить.

— Не делайте глупостей. Вы им ничего не сможете доказать.

— Почему?

— Просто поверьте мне.

— Как же так... там ведь мои платья...

— Забудьте вы про ваши платья. Здесь и за меньшее убивали.

9

Сеня и Диана опять шли по улице. Только теперь шли они рядом и
Сеня держал Диану под руку.

— У вас есть в Москве знакомые или родственники?

— Нет.

— Понятно.

Сеня вошел в квартиру, снял кепку, забросил ее на полку, про-
шел на кухню. На кухне тетя сидела в той же позе — за документами с па-
пиросой в зубах. Сеня прошел мимо тети, поцеловал ее в щеку.

— Привет тебе от Семена Марковича и спасибо за шоколадку.

— Как Лизочка?

— У нее выпал молочный зуб.

Тетя косилась на Сеню, который отрезал кусок хлеба.

— Не кусочничай, съешь котлету. В сковородке.

— С удовольствием. — Сеня открыл прикрытую тарелкой сковородку,
взял котлету и положил ее на кусок хлеба.

— Я тебе сколько раз говорила, не ешь в комнате, не разводи тараканов.

— Мне это бы и в голову не пришло, — сказал Сеня. — Тетя, вернусь
поздно.

— Куда это ты?

— Диспут на тему «Нужна ли поэзия человеку будущего?»

Сеня вышел в прихожую, открыл шкафчик и достал оттуда ключ.
И вышел из квартиры.

Через несколько секунд дверь из кухни открылась. В коридор вы-
шла тетя Лена с папиросой в руке. Она подошла к телефону. Набрала
номер.

— Здравствуйте. Пригласите к аппарату Семена Марковича, пожалуй-
ста. — Выслушивая ответ, задумчиво роняла папиросный пепел на пол. —
Благодарю вас.

Тетя Лена положила трубку, затянулась папиросой. Посмотрела на
дверь, в которую только что вышел Сеня. Затем возвратилась в кухню и
села за свою бесконечную работу.
10

Сеня похищенным у тетушки ключом открыл подвал. Вошел в подваль-
ную комнату, включил свет. Комнатка была крохотная, виден был старый
диван, полки, на которых стояли банки, стопки журналов на полу.

— С ума сошел?

— Не хоромы, конечно, но...

— Я здесь не останусь.

— Это всего на несколько часов. Я добуду вам денег на то, чтобы за-
платить за другую гостиницу.

— До чего я докатилась. Прячусь по подвалам. — Лицо Дианы сморщи-
лось. Сейчас заплачет.

— Вы устали. Посидите здесь, отдохните. Да, чуть не забыл, вы, на-
верное, голодны. — Сеня достал из кармана и подал Диане котлету с
хлебом.

Диана смотрела на эту котлету с глубокой печалью.

— Немного помялось. Но должно быть вкусно. Тетя их берет в столовой.

Диана отвернулась от котлеты.

— Я оставлю здесь. Потом съедите. — Сеня положил бутерброд на ди-
ван. — Еще здесь есть журналы, если будет скучно. Не Париж, конечно, но
зато и не Киев.

— В Киеве у меня было семь комнат, — дрожащим голосом сказала
Диана. — Что ж. Раз уж мне суждены все эти испытания, я должна при-
нять их с достоинством. Идите же скорее, добудьте мне денег, прекрасный
юноша.

— Ага. Я мигом.

Сеня вышел, закрыл дверь. В двери повернулся ключ — Сеня запер
подвал снаружи.

Диана села на диван. Взяла журнал. «Нива». Перелистнула страницы.
Взяла бутерброд, начала есть. Откинулась на спинку дивана и поджала под
себя ноги, принимая удобную и уютную позу.

11

Сеня бежал по улице. Темно, прохожие попадались редко. Сеня повер-
нул к Большому театру и увидел невысокого молодого человека лет тридца-
ти, стоящего у театра, запрокинув голову.

Познакомьтесь, читатель, его зовут Гриша. Он в нашей истории сыгра-
ет довольно значительную роль.

Сеня остановился. Встряхнулся. Медленно, вразвалочку пошел на Гри-
шу. Прошел мимо и как бы случайно толкнул его.

— Прошу прощения. — Сеня вдруг поднял глаза на Гришу.

А Гриша повернулся и посмотрел прямо на него. Рука Сени была за-
сунута в правый карман бежевых парусиновых брюк Гриши. А левой рукой
Гриша крепко держал Сеню за запястье. Гриша вдруг широко улыбнулся,
раздвинув пухлые губы и показав Сене две черных дырки на верхней челю-
сти и три металлических зуба на нижней.

— Интересуетесь содержимым моих карманов? — вежливо заметил он.

— Так точно.

— Нашли что-нибудь?

— Кое-что есть.

— Давайте вместе посмотрим, что это.

Гриша отпустил руку Сени. Сеня достал руку из кармана, и мы с вами
увидели, что в руке Сени небольшой револьвер.

— Вы знаете, что это такое?

— Револьвер.
— Его называют «бульдог», — объяснил Гриша. — Видимо, из-за сход-
ства барабана со щеками этого животного. Не правда ли, остроумно.

— Пожалуй.

— Таким оружием пользуется английская полиция. У него шестизаряд-
ный барабан. Дальность и меткость невелики, но на короткой дистанции он
действует весьма сильно. Хотите проверить?

— В другой раз.

— В таком случае давайте вернем его на место, чтобы не привлекать
излишнее внимание окружающих.

Гриша взял револьвер из рук Сени и спрятал его в карман.

— Надеюсь, мне удалось удовлетворить ваше любопытство.

Гриша протянул руку Сене.

— Меня зовут Григорием. Моя фамилия вам ничего не скажет, но, мо-
жет быть, вы когда-никогда слышали о Грише Хрусте.

— Хруст... — испуганно повторил Сеня.

— Друзья называют меня просто Гриша. С кем имею честь?

— Меня зовут Сеня, — сказал он и добавил с отчаянием: — Вот я
попал...

— Сеня! Не могу с вами не согласиться. Ваше положение нельзя опи-
сать более точно: вы попали. Разрешите для начала пригласить вас на
ужин?

— От таких приглашений не отказываются, — сказал Сеня, понимая,
что у Гриши почему-то сегодня лирическое настроение и убивать прямо
сейчас его не будут. Впрочем, это еще не значило, что Гриша не приготовил
для него что-нибудь еще более страшное.

— Именно так, друг мой, именно так. Я знаю здесь неподалеку одно
неплохое местечко. — Гриша хлопнул Сеню по плечу и повел его в тем-
ноту.

12

Сеня и Гриша подошли к двери с покосившейся табличкой «Ремонт
обуви». Гриша дернул дверь, она была заперта. Гриша постучал условным
стуком — три раза, потом пауза и еще два раза. Дверь отворилась. Выгля-
нула небритая физиономия. Увидев Гришу, физиономия изобразила что-то
вроде ухмылки.

— Гриша, заходи, — и с подозрением воззрилась на Сеню. — А это кто
такой?

— Это мой друг Сеня.

— Смотри, Гриша, отвечаешь за него.

— Готов поручиться как за самого себя, — торжественно провозгласил
Гриша.

И они вошли.

Их провели по полутемному коридору, в конце которого оказалась низ-
кая (пришлось наклониться) дверь, ведущая в небольшое помещение со
столиками. Сели в углу.

— Приходилось бывать раньше в таких заведениях?

— Нет.

— Все когда-нибудь случается в первый раз.

Официант, больше похожий на биндюжника, поставил на стол пиво в
запотевших стаканах. Гриша взял свой стакан и краем задел стакан Сени.
Послышался легкий звон.

— За знакомство, — сказал Гриша и одним глотком выпил пиво.

Сеня взял свой стакан и сделал небольшой глоток. Гриша поставил
стакан на поднос подбежавшего официанта.

— Немедленно повторить, — сказал он энергично.

Официант убежал. Гриша повернулся к Сене.
— Полагаю, вы хотите узнать, почему вы сидите здесь, а не лежите на
площади перед Большим императорским театром с пулей в голове?

Сеня задумался:

— Видимо, на это есть какая-то причина.

— А вы соображаете, — одобрил Гриша. — Это хорошо. Я люблю сооб-
разительных. Да, вы правы, Сеня, такая причина есть.

Подошел официант, поставил перед Гришей новый стакан пива. Гриша
немедленно взял его и сделал большой глоток. Затем поставил стакан на
стол и посмотрел на Сеню, прожигая его взглядом.

— Мне нужно, чтобы вы помогли мне в одном деле.

— Что за дело?

— Дело несложное. Нужно встретить сегодня вечером одного человека.

— Встретить.

— Да, встретить. И стукнуть его по голове чем-то тяжелым. Затем нуж-
но обыскать этого человека и забрать имеющиеся при нем ценности. После
этого можете быть свободны.

— То есть вы хотите кого-то ограбить?

Гриша поморщился.

— Нет. Я хочу, чтобы мы сделали это вместе. Что скажете?

— Дело в том, что мои принципы... я против насилия.

Гриша наклонился к Сене, перегибаясь через стол.

— Дорогой друг! Есть вещи поважнее принципов. Например, ваша
жизнь. — Гриша выпрямился и посмотрел на Сеню испытующе. — Ну что,
мы договорились?

— Договорились.

— Вот так-то лучше. — Гриша оглянулся, ища взглядом официанта. —
А не заказать ли нам к пиву ребрышек?

13

На столе перед Гришей и Сеней стояло по паре пустых стаканов из-под
пива и тарелки, наполненные обглоданными ребрышками. Гриша бросил
последнюю косточку в тарелку, вытер руку краем скатерти, достал из кар-
мана золотые часы. Посмотрел на них.

— У нас есть еще пара часов в запасе. Пройдемся.

Гриша подозвал официанта, отцепил от кармана цепочку, снял часы и
подал их официанту. Официант взвесил на руке часы и кивнул.

— Время — деньги. Сдачи не надо, — сказал Гриша и повернулся к
Сене. — Идем.

Гриша и Сеня поднялись из-за стола.

Медленно шли по набережной. Гриша молчал. Сеня молчал.
Каждый молчал о своем. Дошли до моста, остановились, развернулись.

— Спасибо за приятную компанию, — вежливо поблагодарил Гриша. —
В Москве сейчас осталось не так много людей, с которыми приятно пого-
ворить, но еще меньше тех, с кем приятно помолчать.

Сеня смотрел на Гришу с надеждой. Может быть, все это недоразуме-
ние и сейчас он его отпустит? Но нет.

— Нам пора.

Гриша и Сеня взошли на мост.

14

Остановились возле развалин церкви. Гриша кивнул на церковь.

Сам он остался на тротуаре, а Сеня подошел к развалинам, взял ка-
мень, взвесил его на руке. И двинулись дальше.
В переулок вошел мужчина с портфелем. Дорогу ему преградил
Гриша с папироской в руке.

— Не найдется ли у вас огонька, гражданин?

— Найдется, почему же не найтись.

Мужчина поставил портфель между ног, достал из-за пазухи спички.
Чиркнул ими. В этот момент Сеня сзади ударил мужчину камнем по голове.
Мужчина упал.

Гриша успел взять у него из рук горящую спичку и прикурить. Осветил
переулок спичкой. Оглянулся. Тишина. Гриша показал на стену дома.

— Давай оттащим его вон туда.

Гриша и Сеня оттащили потерпевшего к стене. Гриша взял портфель,
открыл его. Достал из него книгу. Посмотрел на нее. Перелистал. Это Пуш-
кин, «Капитанская дочка», дореформенное издание, с ятями.

— Пушкин. «Капитанская дочка».

Гриша бросил книгу на землю.

Достал из портфеля какие-то бумаги. Посмотрел на них. Потом посмо-
трел на Сеню.

— Плохо дело, Сеня.

— Что такое?

— Это не тот человек.

15

Диана в подвале вставала с дивана. Ходила взад и вперед. Садилась на
диван, брала журнал. Листала его. Откладывала журнал.

Вставала. Брала с полки банку, открывала ее, вылавливала из нее двумя
пальцами персик. Начинала его есть.

Не доев, садилась. Снова брала журнал. Погружалась в чтение.

16

Сеня и Гриша стояли над лежащим без сознания мужчиной. Гриша до-
стал из-за голенища складной нож, открыл его и подал Сене.

— Что это? — спросил Сеня внезапно севшим голосом.

— Перережьте ему горло.

— Я не буду.

— Делайте, что я говорю.

— Или что — убьете меня?

— Идиот, нашел время спорить.

— Я не буду никого убивать. Мы так не договаривались.

— Мало ли как мы договаривались. Смотрите. — Гриша показал Сене
бумаги.

— Что это?

— Это мандат Центрального Комитета. И предписание — явиться на
Ярославский вокзал завтра к девяти вечера.

— И что?

— А то, балда, что человек, которого ты ударил кирпичом по голове —
это специальный уполномоченный...

Гриша поднес бумагу к глазам.

— ...Николай Борисов, командированный из Петербурга с особым по-
ручением в город Окунев.

Тем временем оглушенный Борисов застонал, пришел в себя, сел,
встряхнул головой и ошалевшим взглядом посмотрел на Гришу и Сеню.
Гриша двинулся на Борисова с ножом в руке. Борисов неожиданно резво
вскочил на ноги, ударом руки выбил нож из рук Гриши и кинулся прочь
из переулка.
Гриша выхватил из кармана пистолет и выстрелил в спину Борисову.
Борисов взмахнул руками и упал лицом вниз.

— Быстро, помоги мне.

Гриша убрал пистолет в карман, подбежал к Борисову и начал снимать
с него пиджак. Сеня в растерянности стоял и смотрел на Гришу.

— Да не стой ты столбом! Помоги мне его раздеть.

Сеня кинулся помогать Грише. Они быстро сняли пиджак с убитого.

— Теперь брюки.

Стянули брюки.

— Берись за ноги.

Гриша и Сеня вместе понесли тело.

— Клади.

Положили на землю. Гриша открыл канализационный люк.

— Подняли.

Подняли тело и бросили его в канализационный люк. Туда же отправи-
лась «Капитанская дочка». Костюм Гриша ловко завязал в небольшой тюк.
Портфель отдал Сене.

— Ноги.

И они побежали.

18

Забрели в какие-то темные трущобы в районе Солянки. Перешли на
шаг. Тяжело дышали.

— Теперь можно не спешить, — сказал Гриша.

Гриша постучал в какое-то окно на первом этаже. Окно открылось.
Гриша закинул туда связанный в узел пиджак уполномоченного. Окно за-
крылось.

— Перешьют на кепки, — сказал Гриша.

Он забрал портфель у Сени. Замедлив шаг, Сеня и Гриша шли по
переулку.

— Все-таки человек странное существо, — заметил Гриша. — Он всег-
да обставляет свою жизнь такими глупыми и ненужными подробностями.
Например, мужчина в современной Москве может выйти на улицу босой
и никто ему и слова не скажет. Но чтобы без головного убора — ни-ни,
неприлично. Даже последний босяк считает своим долгом завести какую-
никакую кепчонку.

— Даже если эта кепчонка перешита из костюма, снятого с убитого
уполномоченного, — сказал Сеня.

— Что? — Гриша остановился, смотрел на Сеню долгим взглядом. По-
том вдруг хлопнул его по плечу и громко захохотал. — Вот ты как хорошо
сказал!

Сеня тоже смеялся — сначала чуть принужденно, потом в голос. Оба
шли по улице, хохоча и толкая друг друга то в плечо, то в бок.

19

Некоторое время спустя Гриша и Сеня все еще шли по улице. Гриша
был мрачен. Сеня поглядывал на Гришу.

— Гриша, скажи честно, что ты задумал?

— Я задумал? — с оттенком возмущения спросил Гриша.

— Наше дело закончено. Отпусти меня, пожалуйста.

— Куда ты торопишься? — раздраженно спросило Гриша. — Тебя что,
жена ждет, деточки рыдают?
— Нет, никто меня не ждет, — сказал Сеня и подумал о Диане в
подвале.

— Вот и не торопись.

Помолчали.

— А что, по-твоему, я хочу с тобой сделать?

— Я не знаю.

Гриша остановился и придвинулся к Сене.

— Подумай.

— Хочешь избавиться от свидетеля? — с тоской в голосе сказал Сеня.

— Нет.

— Хочешь сдать меня в милицию, чтобы они не стали разыскивать тебя
за убийство?

Гриша задумался.

— Это интересная идея. За убийство своих коммунисты мстят жестоко.
Но нет.

— Тогда что?

— Идем-идем, здесь недалеко.

Гриша подтолкнул Сеню, и они вместе ушли. Только теперь Гриша
придерживал Сеню под руку — как бы по-дружески, но крепко, чтобы тот
не вздумал сбежать.

20

Гриша со свечкой в руке прошел в каморку. Из-за одной стены доноси-
лись пьяные голоса. Из-за другой — скрип кровати и стоны.

— Вот наши хоромы. Место не очень роскошное, зато безопасное.
Я лягу на кровати, а ты — на сундуке.

Гриша поставил свечу на небольшой столик. Разделся. Достал из кар-
мана револьвер и положил его под подушку.

— Гриша, что ты задумал? — спросил Сеня.

— Завтра расскажу. Ложись спать. Утро вечера мудренее.

— Я не усну, если ты мне не расскажешь.

— Еще как уснешь.

Сеня укладывался на сундуке. Крышка неровная, неудобно, крутился,
ежился. Достал из кармана, мял в руке ключ от подвала.

А Гриша лежит себе на кровати. Смотрит в потолок.

— Сеня, ты темноты не боишься? Свечу оставить или погасить?

Тишина. Гриша приподнялся на локте, посмотрел на Сеню. Глаза Сени
были закрыты, он уже спал. Гриша тронул его рукой.

— Сеня?

Гриша улыбнулся и откинулся на подушку. Повернулся и задул свечу.

Сеня открыл глаза. В комнате было светло — солнце било в
окно. Над Сеней склонялся улыбающийся Гриша.

— Вставай, соня, проспишь царствие небесное!

Сеня сел на кровати, протер глаза.

— Я не сплю.

Гриша бросил Сене его одежду.

— Одевайся, нас ждут великие дела.

21

Гриша стоял посреди букинистического магазина с картой в руках.
Сеня стоял рядом.

— Где же он, где...
— Что вы там ищете, молодой человек? — строго сказал букнинист. —
Это старая карта, новых названий там нет.

— Я ищу город Окунев.

Букинист подошел к ним. Склонился над картой. Провел рукой по карте.

— Это в низовьях Белой речки. Вот он.

— Ага. Вот, значит, ты какой, город Окунев.

Гриша, Букинист и Сеня смотрели на город Окунев на карте. Просто
кружок, и рядом написано «Окунев».

— Так что, будете брать?

— Будем, — решительно ответил Гриша.

— Вам завернуть?

- Что?

— Карту. Вы сказали, что будете ее брать. Вам ее завернуть?

— Карты нам будет мало. Мы возьмем город.

Гриша достал из кармана монету и бросил ее на карту.

— Идем, Сеня.

Гриша увел Сеню из магазина. Букинист покачал головой.

— Ох уж эта нынешняя молодежь... все бы им города брать. Сколько
уже городов взяли, все им мало.

22

Сеня и Гриша вышли из магазина. Гриша интимно прижался к Сене и
вел его по улице, быстро, но негромко говорил ему на ухо:

— Я все придумал. Мы сделаем вот что. Ты возьмешь мандат убитого
товарища Борисова и явишься сегодня к девяти вечера на Ярославский
вокзал.

Сеня опешил.

— Я? Зачем?

Гриша схватил его за шею и прижал к стене.

— Слушай сюда, Сеня, я повторять не буду, — жестко сказал он. —
Хочешь жить, делай то, что я тебе говорю. Понял?

Сеня молча тряс головой, испуганно глядя на Гришу.

— Понял?

— Отпусти.

— Не слышу!

— Отпусти, — прохрипел Сеня, — я сказал, задушишь.

Гриша отпустил Сеню. Хлопнул его пару раз по плечу, как бы смахивая
невидимые соринки.

— Судя по карте, Окунев стоит на Белой речке, — успокоившись, ска-
зал Гриша. — По этой речке в Москву на баржах поступает продовольствие
с юга. Смекаешь?

Сеня не смекал.

— Скорее всего, задание у специального уполномоченного Борисова
как-то связано с поставками продовольствия. И если, прикрывшись его
мандатом, скажем, пригнать тайком в Москву баржу продовольствия и пу-
стить ее в обход советской торговли через спекулянтов на рынок — можно
сделать состояние. А если есть состояние, тебе везде будут рады — и в Мо-
скве, и в Париже, и в Америке. Хочешь в Америку?

— Нет.

— Врешь. Все хотят в Америку. Америка, брат, это... — Гриша задумался,
подняв глаза к небу, — ...это Америка.

Гриша посмотрел на Сеню и снова хлопнул его по плечу.

— Ладно, Арсений, идем.

Гриша и Сеня пошли вниз по улице.
Гриша и Сеня шли по улице. Сеня был задумчив.

— Гриша, а если они меня разоблачат?

— Если разоблачат — тогда расстреляют, не сомневайся. Но ты уж по-
старайся, чтобы не разоблачили.

Сеня рассердился.

— Знаешь, что? Я все понял. Ты ведь ничем не рискуешь. Рискую толь-
ко я. Выгорит дело, смогу угнать баржу — отлично. А не выгорит, запалюсь
я — что ж, не повезло.

Гриша развел руками.

— Тут ты прав. Риск дело такое... рискованное, я стараюсь риска по
возможности избегать. Предпочитаю, чтобы рисковали другие.

Сеня молчал. Гриша шел рядом, косился на Сеню. Помолчали немного.

— Сеня, послушай, дело-то верное, — сказал Гриша. — У комиссаров
сейчас бардак и неразбериха. В Окуневе питерского уполномоченного ни-
кто в глаза не знает. Баржа потеряется — никто не спохватится. Баржой
больше, баржой меньше.

Сеня не отвечал.

— Сеня, а насчет Америки ты зря. Там сейчас большие дела готовятся.
Это такая страна, где любой человек может утром быть нищим, а к вечеру
стать миллионером. А если иметь капитал на руках да голову на плечах,
тогда и подавно все дороги открыты.

Сеня не отвечает.

— Сеня, в конце концов, не забывай, ты мне должен. Ты ведь меня
обокрасть пытался...

Рядом шумела толпа — какая-то молодежь весело, с флагами и песня-
ми, куда-то шла.

Сеня заметил толпу и, не задумавшись, свернул прямо в самую гущу.
Гриша едва поспевал за ним. Врезались в толпу, людской поток обтекал их
с двух сторон. Гриша шел за Сеней в двух шагах позади. Отвлекся на девуш-
ку с флагом, посмотрел снова на Сеню, а он уже в четырех шагах.

— Сеня, стой! — крикнул Гриша.

Толкнули Гришу, он опять на мгновение потерял Сеню из вида, а когда
снова повернул в ту сторону голову, его уже и след простыл.

— Сеня, сволочь!

Гриша крутил головой, но кругом молодые лица. Все улыбаются, поют,
как среди них найти Сеню? Гриша двинулся к обочине, проталкиваясь че-
рез толпу.

Сеня вбежал в переулок. Остановился, отдышался. Где-то по-
зади звучала, стихая, песня.

— Сеня, стой, сволочь! Догоню — убью! — донесся с улицы голос Гриши.

Сеня нырнул в ближайший подъезд. Через несколько секунд мимо про-
бежал разъяренный Гриша с револьвером в руке. Сеня приоткрыл дверь
подъезда, выглянул, посмотрел вслед убежавшему Грише, потом вышел из
подъезда и побежал в обратную сторону.

24

Сеня вошел в квартиру. Снял кепку, забросил на полку.

— Тетя, я вернулся.

Вошел в кухню.

Тетя стояла, опершись на край стола. Бумаг на столе не было. Сеня на-
правился к плите, делая вид, что не замечает стоящую тетю.

— Надеюсь, ты не очень беспокоилась. Представляешь, какой ужас.
Столько работы, пришлось заночевать на диванчике, хотел позвонить, а
телефон сломался.
— Арсений, где ты был?

— Я же говорю, сломался телефон. Пока ждали телефонного мастера...

— Перестань мне врать. И смотри мне в глаза.

Сеня смотрел на тетю. Она смотрела на него.

— Семен Маркович, которому ты якобы передал привет от меня, ушел
в отставку по состоянию здоровья две недели назад.

— Да, я не стал тебе говорить, чтобы не расстраивать.

— А Арсений Жуков уволен со службы за прогулы три месяца назад.

Сеня опустил голову.

— Смотри мне в глаза, мерзавец.

Сеня поднял голову.

— Стыдно?

— Стыдно.

— Врешь.

Тетя ударила Сеню наотмашь по лицу. Пощечина получилась слабая,
хотя и обидная.

— Где ты шлялся все это время?

— Я... я ходил в синематограф.

— Что? Опять ложь?

— Нет, тетя, честное слово. Я просто ходил в синематограф. Я люблю
фильмы, тетя.

Тетя смотрела на Сеню, и ее взгляд смягчился.

— Арсений, тебе ведь двадцать семь лет. А ты ведешь себя как ребенок.

— Прости меня, тетя. Я не хотел тебя расстраивать, когда меня уволи-
ли. Это была ложь во спасение.

— Арсений, как ты не понимаешь, ложь, даже во спасение, остается
ложью.

— Я понимаю. — Сеня понимал, что гроза миновала.

— Ладно, мы поговорим позже. Иди в свою комнату. Не хочу сейчас
тебя видеть.

25

Сеня вошел в комнату. Дверь за его спиной закрылась.

Тетя Лена достала из шкафа ключ, подошла к двери Сениной комнаты
и заперла ее.

Сеня услышал звук поворачиваемого в замке ключа, подбежал к двери.
Дернул за ручку. Заперто.

— Тетя, что ты делаешь?

— Ты наказан, — объяснила тетя. — Посидишь под домашним арестом
несколько дней, а потом я решу, что с тобой делать.

— Тетя, это что, шутка?

— Тебе смешно?

— Тетя, я не могу сидеть под замком, — забеспокоился Сеня.

— Почему?

— У меня есть важные дела.

— А, я понимаю. Нужно сходить в синематограф. Ничего, синемато-
граф подождет. Даже морфинистов отучают от наркотика, отучим и тебя от
твоего синематографа.

Тишина.

Сеня постучал в дверь.

— Тетя?

Тишина. Сеня снова постучал.

— Тетя?

Тишина.

Сеня достал из кармана ключ от подвала. Попробовал его к замку. Не
подошел. Сеня оглянулся на окно.
Открылось окно на пятом этаже. Сеня выглянул из своего окна и по-
смотрел на пожарную лестницу рядом с окном.

Вылез из окна, встал на карниз, пошел по нему к лестнице. Поскольз-
нулся, едва не упал. Схватился за открытую форточку, она открылась шире,
Сеню понесло в сторону, его ноги потеряли опору, и он стал падать. В по-
следний момент успел оттолкнуться ногами и схватиться руками за пере-
кладину лестницы. Он с грохотом ударился о лестницу всем телом и при-
жался к ней.

Несколько секунд висел, дрожа мелкой дрожью. Затем начал медленно
спускаться вниз.

Спустился на землю. Проверил руки-ноги. Вроде цел.

Прихрамывая, пошел к дому.

Сеня подошел к двери подвала, достал из кармана ключ и собрался
вставить ключ в замок.

За его спиной послышалось вежливое покашливание. Сеня резко обер-
нулся. Сзади стоял Гриша Хруст и улыбался.

— Так-то, Сеня, ты относишься к своим друзьям.

— Ты мне не друг, — сказал Сеня.

Гриша подошел ближе.

— Разве? Если бы я был не друг тебе, я бы не предложил тебе совмест-
ное дело. Если бы я был не друг тебе, я бы не заплатил за твой ночлег и
ужин. Если бы я был не друг тебе, я бы застрелил тебя на месте, когда ты
пытался меня обокрасть.

Гриша достал револьвер и приставил его к виску Сени.

— А может быть, ты прав? Может быть, ты действительно мне не
друг? — Гриша взвел курок револьвера. — Ответь мне, Сеня. Мы друзья
или нет?

Сеня сглотнул слюну, покосился на приставленный к его виску ре-
вольвер.

— Отвечай!

— Мы друзья.

— Громче!

— Мы с тобой друзья!

— Так какого черта ты убегаешь от меня? А? Если ты мой друг, зачем
ты убежал от меня?

— Это вышло случайно. Больше этого не повторится.

Гриша выдержал драматическую паузу.

— Даже и не знаю. Поверю тебе на этот раз. — Гриша осторожно спу-
стил взведенный боек. Оглянулся на дом. — Кто у тебя тут — родственни-
ки? Друзья? Может, познакомишь?

— Нет. — Сеня старался говорить непринужденно. — Просто навели
на одну квартиру. Там взяли вчера одного буржуя. Но квартира оказалась
пустая, все вынесли до меня.

Гриша внимательно смотрел на Сеню.

— Даже не знаю, верить тебе теперь или нет?

Сеня показал наверх, на открытое окно.

— Видишь открытое окно? От родственников и от друзей так не уходят.

Гриша посмотрел на окно и засмеялся.

— Это точно.

Сеня пожал плечами.

— Если хочешь, можешь подняться и проверить. Квартира пустая. Даже
обои кое-где ободрали.

Тетя стояла у окна и из-за занавески смотрела вниз, на двор.
Она видела, как Гриша обнял Сеню и они вместе ушли. Дождавшись, пока
они покинут двор, тетя закрыла окно.
Сеня спрятал во внутренний карман документы убитого. Гриша смо-
трел на него.

— Пиджачок у тебя плоховат для уполномоченного, — озабоченно ска-
зал он. — Знать бы, оставили бы его костюм. Правда, пришлось бы ушить
немного.

Сеню передернуло.

— После мертвеца носить.

— А что такого? Мертвец, не мертвец, главное, что чистое. Ну да ладно,
что сделано, то сделано. Вот, держи. — Гриша подал Сене портфель.

Сеня взял его за ручку и держал чуть на отлете.

— Ты что делаешь? — возмутился Гриша.

— А что?

— Кто же так портфель носит? Возьми его под днище и прижми к себе,
как самое дорогое сокровище.

Сеня прижал портфель к себе и сразу стал похож на советского чинов-
ника 192... года, одновременно высокомерного и перепуганного.

— Вот так-то лучше.

Сеня заметил пятнышко крови на портфельей коже. Послюнявил палец
и оттер его.

— Ладно, долгие прощания — лишние слезы. Удачной поездки тебе,
Николай Борисов. Иди в вагон.

Гриша остался на перроне, Сеня вошел в вагон.

Сеня шел по вагону. Прошел мимо окна, выходящего на пер-
рон. На перроне стоял Гриша. Гриша заметил Сеню, улыбнулся и помахал
ему рукой. Сеня тоже чуть натянуто улыбнулся и легонько помахал рукой.
И прошел дальше по коридору. Навстречу ему шел проводник.

— Фамилия? — строго спросил он.

— Жуков... то есть Борисов.

— Сюда проходите, товарищ Борисов.

Проводник открыл дверь. Сеня вошел в купе.

28

Войдя в купе, Сеня закрыл дверь, бросил портфель на лавку и кинулся
к окну, выходящему на пустырь.

Попытался открыть окно, но у него ничего не получилось. Сеня снова
и снова налегал на окно, но оно не поддавалось. Пот крупным градом тек
по лицу Сени.

— Товарищ уполномоченный...

Сеня обернулся и увидел, что сзади стоит огромный красноармеец в
форме.

— Давайте, я вам помогу, — вежливо сказал красноармеец.

Он отодвинул Сеню и открыл окно.

— Вот, тут сбоку защелка, отодвигаешь ее, окно открывается, — объ-
яснил он и добавил с восхищением: — Механика...

— Ты кто? — спросил Сеня.

Красноармеец вытянулся во фрунт.

— Боец красной армии Алексей Забеля. Командирован вместе с вами в
город Окунев для вашей охраны и защиты.

— Мне не нужна охрана, — сказал Сеня.

— Это уж не нам с вами решать, товарищ Борисов, — рассудительно за-
метил Забеля. — Если начальство считает, что нужна, значит так и будет.

Забеля подошел к столу и положил на него пакет, перевязанный лен-
точкой.
— Ужинать будете, товарищ Борисов? Я паек получил и на вас, и на себя.

Поезд тронулся, и Сеня едва не упал. Удержался на ногах, то тут же
медленно сел на лавку.

— Не буду. Устал.

— Правильно, отдохните, — одобрил Забеля. — А я пока выясню, как
тут обстановка насчет кипятка.

Забеля вышел. Сеня повернулся и посмотрел на открытое окно, за ко-
торым мелькали телеграфные столбы. Потом лег. Поморщился. Неудобно,
что-то мешает. Повернулся, достал из кармана ключ. Мял его в руке. Смо-
трел куда-то вглубь себя.

За окном мелькали телеграфные провода. Вошел веселый Забеля.
С грохотом рухнул на лавку, начал шуршать пакетом.

— Товарищ Борисов? — зашептал.

Сеня не отвечал.

— Товарищ Борисов?

— Ну что тебе? — не поворачиваясь, спросил Сеня.

— Товарищ Борисов, насчет кипятка я договорился. Будет у нас кипяток.

Сеня смотрел прямо перед собой.

— Знаешь, что, Забеля. Закрой-ка окно. Дует.

ЧАСТЬ 2

1

Тетя Лена, обнаружившая пропажу ключей от подвала, спустилась в
подвал, прислушалась у двери и услышала, что внутри кто-то есть.

Тетя Лена поскребла дверь.

— Сеня? — позвала.

Внутри затихли.

Тетя Лена отправилась искать слесаря, чтобы вскрыл замок.

2

Едет-едет поезд из Москвы в Окунев. То есть как едет...

Час едет, десять стоит. Дорога на Окунев небезопасна, и чем дальше от
Москвы, тем страшнее. Несколько раз паровоз обстреливали. Неизвестно
от кого, неизвестно зачем, просто среди ночи прилетала из темноты пуля.
А наутро пассажиры ходили по коридору и косились на круглую дырку с
паутинкой трещин по краям в оконном стекле.

— Товарищ Борисов, а товарищ Борисов?

Сеня смотрел в окно. Не слышал. А вернее, не помнил о том, что это
он — товарищ Борисов.

— Ну, товарищ Борисов!

Сеня вздрогнул, повернулся к Забеле.

— Я Борисов, чего тебе?

— Вы Ленина видели?

С козырей зашел Забеля, с главного вопроса.

Но отвечать надо, иначе выглядит подозрительно. И тут же Сеня поду-
мал о том, что настоящий уполномоченный мог бы отвечать на эти вопросы
своего помощника-охранника, а мог бы и не отвечать. Ну, мало ли, занята
голова важными государственными мыслями. А он должен отвечать. И от-
вечать правильно.

— Видел, — односложно ответил Сеня.

— И какой он?

— Маленький и картавит.
Сеня Ленина не видел, но слышал разговоры от тех, кто видел. Сейчас
Забеля будет возмущаться, скажет, что Ленин не может быть маленький, он
непременно великан двух метров в высоты, с голосом зычным, таким, что
пробирает до печенок.

Но Забеля ответ принял и выкатил следующий вопрос:

— Почему рабочие европейских стран так медлят с революцией?

Хороший вопрос. Может быть, потому, что они уже пробовали револю-
цию и им не понравилось?

Что такое революция для европейца? Гильотина на площади, баррика-
ды в переулках. И мокрая от крови мостовая. И мертвые дети, лежащие на
улицах. Может быть, их пугают эта картины? Почему же нас они не пугают?
Почему мы вдруг стали такими нечувствительными к горю и смерти?

— Рабочие европейских стран привыкли к рабскому подчинению, им
нужен пример и помощь интернационального пролетариата.

— Это мы можем, — со знанием дела кивнул Забеля.

Уж конечно. Научить кого-то тому, чего сами не умеем, — это мы за-
всегда пожалуйста.

— Чем продналог лучше продразверстки?

— Продналог в отличие от продразверстки позволяет крестьянам пла-
нировать хозяйственную деятельность на год, — объяснил Сеня. А это зна-
ние откуда выскочило? Из каких глубин памяти? Тоже слышал где-то в
разговоре? Прочел в газете?

— А вот еще вопрос...

— Вот что, Забеля. Ты мне вопросы задавал, а теперь я тебя буду спра-
шивать. Скажи-ка ты мне, Забеля, как ты понимаешь нашу с тобой задачу
в городе Окуневе.

Задачу свою и Борисова Забеля понимал четко.

— Обеспечить бесперебойную поставку продовольствия в Москву.

— А то, что продналог введен весной, то есть тогда, когда у крестьян
нет урожая, а только семенное зерно, — это как?

Забеля ничуть не смутился. Понятное дело, испытывает его товарищ
уполномоченный.

— А это, знаете, наверху виднее. Небось, припрятали мужички сколько-
то зерна. Хватит и на налог, и на посевную.

— Хватит, — согласился товарищ Борисов, — конечно, хватит, не мо-
жет не хватить.

У крестьян закрома безразмерные.

— А ты, Забеля, сам-то откуда?

— Архангельские мы, — заулыбался Забеля, — Огибаловская волость
Кадниковского уезда. Деревня...

Да на кой ляд мне твоя деревня? Сеня смотрел на обветренное лицо
Забели. Если снять с него эту шинельку, да надеть крестьянский зипун, да
дать в руку косу — и будет тот самый мужичок, о бессознательности кото-
рого он сейчас так безапелляционно рассуждает.

3

Утомленный идейными разговорами, на одной из остановок Сеня со-
шел с поезда. Протолкался между спекулянтами и провожающими, пошел
гулять по городу. Городок небольшой, провинциальный.

— Не отстать бы нам, товарищ Борисов!

— Не отстанем!

Забеля брел за Сеней, крутил головой — то на девушку засмотрится, то
на резные наличники. И потерял Сеню из виду.

А Сеня оглянулся и огородами побежал к реке. Прошел по набережной,
потом переулками и... вышел обратно к поезду и столкнулся лицом к лицу
с Забелей.
— Воздухом дышал, — буркнул в ответ на вопрос Забели, купил в при-
вокзальном киоске местную газету «Красный Север» и вернулся в купе.

4

Читая газету, Сеня видел все шулерские уловки новой власти. Все ее не-
хитрые хитрости, на которые могли купиться только очень недалекие, тем-
ные и забитые люди. Но он видел и другое — мощь и энергию, которая как
будто прорывала насквозь желтоватый газетный лист. Никак нельзя было не
поддаться этой энергии. Нельзя было не впустить ее в свое сердце.

Именно тогда, в том самом купе, под стук колес и шорох газеты, на-
чалось превращение московского вора Сени Жука в сильного, умного и
уверенного в своей миссии коммуниста Борисова. С этого момента и я буду
называть его не Сеней, а Борисовым.

5

— Товарищ Борисов, расскажите о себе.

— Лучше ты, Забеля, расскажи про себя.

— А что про меня рассказывать? История моя обыкновенная.

История у него была и впрямь самая что ни на есть обыкновенная. Ро-
дился в деревне Наволок на юге Архангельской губернии. Про это Борисов
уже знал. Отец его воевал в Германскую, дошел до Рейна. Привез с войны
трофейную швейную машинку «Зингер». Обшивал все окрестные деревни.
Жил не то чтобы богато, а все-таки был зажиточен. Поэтому, когда при-
шла пора жечь барские поместья, за неимением оных пришла деревенская
беднота к Забеле-старшему. Пришли мужички, а сами смущаются, мнутся у
дверей. Однако вывели его за баню, поставили в крапиву, собрались вроде
как кончать его. Но он дядька головастый и языкастый, как-то отбрехался,
отпустили с миром. Единственное, предупредили — сей же час уходи из де-
ревни и не возвращайся. Ну, делать нечего, ушел Леонид Забеля в сторону
Архангельска, имея в планах податься в работники, а как все успокоится —
вернуться домой.

Сунулись мужички в дом, на предмет чего пограбить, а их на крыльце
встретили младшие Забеляки — Алексей да Дмитрий. В руках берданки.
В глазах — отчаянная решимость.

— У, кулачье отродье, — послышалось из толпы.

Берданка в руках у Дмитрия грохнула. Из толпы застонали. Есть пер-
вый раненый. Начало положено.

— Ты что, Дмитрий, ошалел, по живым людям стрелять? — изумились
в толпе.

— Где тут люди? — загремел Дмитрий. — Не вижу людей. Вы — скоты,
а не люди. Вам волю дай, на четвереньки встанете и замычите.

— Да что с ними валандаться, кончать их! — предложил кто-то. —
И отца зря отпустили, догнать надо.

Дмитрий, не торопясь, перезарядил берданку и сказал:

— Кто первый шаг сделает, того и положу. А потом свиньям скормлю.
Помялись мужички и разошлись.

Вечером братья держали совет. Младший, Алексей, предложил уходить.
Дмитрий же считал, что они в меру пуганули бедноту и больше к ним ни-
кто не сунется. Дмитрию было под тридцать, и он считал существующий
порядок вещей незыблемым. Ему казалось, что бунт бедноты — это что-то
случайное, дуновение ветерка в ясный день. И дальше снова будет припе-
кать солнце. А Алексей, хотя и был почти в два раза младше, а может быть,
именно в силу своей молодости, был более чутким и видел, что ветерок
этот предвещает немалую бурю. И не испытывал никакого желания под
эту бурю встать. А еще у него мелькала мысль, пока не до конца им поня-
тая, — оседлать эту бурю и прокатиться на ней. Авось занесет куда-нибудь
поинтереснее, чем деревня Наволок Кадниковского уезда.

Разговор между братьями вышел сердитый.

Дмитрий попытался даже было прикрикнуть на брата, но тут уж Алек-
сей встал, взял берданку и сказал:

— Бог тебе судья, Дмитрий, он и помощник. Я с тобой спорить больше
не желаю.

Дмитрий аж заскрипел зубами от злости.

— Я с тобой спорить тоже не собираюсь, а только теперь, когда батька
ушел, я старший в доме.

— Ты старший, вот в доме и распоряжайся. А за порогом твоя воля за-
канчивается. Так уж я пойду поскорее за порог.

Ругались еще часа два, до самой темноты.

А потом решили так. Алексей постарается нагнать отца и с ним про-
браться в Архангельск. А Дмитрий останется на месте, сторожить дом. Его
положение осложнялось тем, что его жена, Марьяна, была беременна и
срок рожать уже подходил. Длинный пеший переход до Вожеги она могла
бы и не осилить. За этим разговором досидели до первых петухов.

На всю жизнь Алексей Забеля запомнил тот разговор.

Простились сердечно, обнялись на прощание.

Отца он не нагнал, хотя дорога в Архангельск была одна.

Уже потом, кружным путем от одного случайно встреченного в Москве
земляка Алексей узнал, что через два дня мужички вернулись, дом сожгли, а
Дмитрия и Марьяну закололи вилами и бросили тела прямо перед домом.

Но к тому времени, как Алексей узнал про это, за его плечами уже были
тысячи километров военных перегонов, несколько фронтов, побывал он и
на Дону, и в Чехии, был дважды ранен и оба раза — легко, в плечо и в ногу.
Такие ранения даются больше для почета.

Про убийство брата и его жены он говорил спокойно, как о факте давно
предрешенном и неизбежном.

— Неужели тебе не хочется найти убийц, наказать их, отомстить?

Забеля пожал плечами.

— Знать судьба такая была у Дмитрия — получить такую смерть ради
революции.

— Что, твой брат был кулаком?

Забеля уставил на Борисова свои оленьи глаза.

— Нет.

— Так какая же в этом справедливость? За что он принял такую смерть?

— За то, что встал на пути у революции.

— А Марьяна за что? А ребенок ее, который на свет не появился?

— За то же самое. Революция, она ведь не разбирает, карает любого,
кто встает на ее пути.

— Да уж, это точно, — согласился Борисов, — не разбирает.

Ночью он долго не мог заснуть.

Вот она, эта буря, которая громыхает уже четвертый год и никак не
успокоится. Встанешь у нее на пути — тебя поднимет, как пушинку, и разо-
бьет оземь. А можно только держаться от нее в стороне или лететь вместе с
ней туда, куда нужно ей.

Удержаться в стороне у него не получилось. А значит, остается лететь
вместе с ней.

Куда она его принесет?

Борисов слушал негромкое дыхание спящего Забели и думал о том, что
этот же самый Забеля, если бы он узнал, что он никакой не Борисов, не
задумываясь, достал бы свой револьвер и застрелил бы его в упор.

И ни один мускул на его лице не дрогнул бы. Ни единая тень сомнения
не упала бы на его лицо. Ни одна нотка вины или раскаянья не прозвучала
бы в его душе.
Будьте как дети, ибо их есть царство небесное.

Эх вы, дети революции, во что вы превратили наше царство?

Странно, но мысль о побеге больше не посещала Борисова. Он как буд-
то почувствовал, что судьба упрямо гонит его вперед, не позволяя свернуть
с пути, на котором он оказался так странно и так случайно.

Да полно, случайно ли? Может быть, вся жизнь Сени Жукова была
только подготовкой к тому, чтобы он превратился однажды в коммуниста
Борисова, как жизнь гусеницы — лишь подготовка к тому, чтобы однажды
взмахнуть крылами и влететь к небу ярко-красной бабочкой. Недолог век
бабочки, всего день ей летать. Но летать, летать!

Засыпал Борисов, спал Борисов, не видя снов, и просыпался отдохнув-
шим и голодным до чудес нового мира.

Поезд катился медленно. За окном проплывали деревья, как будто об-
нимая вагон своими ветвями.

Борисов отказался от сочиненного Забелей чая и отправился гулять по
вагону.

6

В тамбуре стоял у открытого окна немолодой уже человек в круглых
очках. Одет он был в клетчатую рубашку, а поверх нее — пиджак на два раз-
мера больше, чем требовалось. У него был высокий лоб и тонкие нервные
губы. В руках держал потухшую папироску, по которой время от времени
постукивал пальцем. Он смотрел в окно невидящим взглядом.

Борисов встал рядом и вдруг, неожиданно для себя, сказал:

— Не найдется ли у вас папиросы?

Немолодой человек зажал свою папиросу зубами, полез с карман и до-
стал жестяной портсигар. В портсигаре оставалось четыре папиросы.

Борисов взял одну. Человек достал спички, чиркнул, прикрыл ладош-
ками огонь. Борисов осторожно втянул в себя сладкий дым.

Ему случалось курить раньше, но он считал это баловством. Но сейчас
ему показалось, что папироса в руке придаст ему солидности и уверенности
в себе.

Курил ли настоящий Борисов? Спички при нем были. Сеня представ-
лял себе образ уполномоченного таким — с папиросой, чашкой чая на столе
и темными кругами под глазами от недосыпания и забот.

Он посмотрел за окно и подумал о том, что так же, как он сейчас мучи-
тельно натягивает на себя нового себя — да не какого-то реального, а вы-
думанного, выморочного Борисова, точно так же Россия натягивает сейчас
на себя образ выдуманной, выморочной страны.

— Я знаю, о чем вы сейчас думаете, — серьезно сказал немолодой че-
ловек.

— О чем?

— Вы смотрите в окно и думаете о том, что будет с нашей страной.

— Почти угадали.

— Забегая вперед, скажу, что все с нею будет хорошо.

— Ваша уверенность...

— Это не просто уверенность. Это знание фактов. Наша страна — это
огромный, здоровый, живой организм. Она растет, развивается. Знаете, как
у подростка ломит кости, когда они растут?

— Представляю.

— Вот так же и страна. У нее кости ломит не потому, что она подцепила
вирус, а потому, что она растет.

— Многие думают иначе, — заметил Борисов.

— Кто это — многие? — хмыкнул немолодой человек. — Людям сложно
принять новое, особенно когда оно приходит с винтовкой в руках. Но чут-
кие люди слышат, понимают значение событий.
— Чуткие люди — это кто?

— Писатели. Поэты.

— Вы писатель?

— Журналист.

Он протянул руку.

— Фокин. Иван.

— Борисов. Николай.

— Вам нравится Блок?

Борисов неопределенно пожал плечами.

— Согласен, кому он может понравиться. Незнакомки, пьяницы, бала-
ганчики. Типичное декадентство. Упадок старого мира. Но ведь это Блок
сказал: «Слушайте музыку революции». Нужно слушать, что она нам несет,
какие песни она нам пропоет. Я еду в деревню для освещения введения
продналога. Хочу описать, какие позитивные изменения произведет прод-
налог в деревне, как оживит пришедшие в упадок хозяйства.

— Как же вы можете знать, что оживит, если вы еще не видели деревню?

— Оживит, не может не оживить, — убежденно сказал Фокин. — Но
есть у меня задняя мысль. Секретный проект. Хотите расскажу?

— Как же вы расскажете ваш секрет первому встречному? — усмехнул-
ся Борисов. — Он же тогда перестанет быть секретом?

— Вам можно, я чувствую.

Секретный проект Фокина был роман, который он мечтал написать.

— О чем будет ваш роман?

А вот для этого-то и нужна была Фокину поездка по России.

— Хочу посмотреть в глаза нашим классовым врагам, прежде чем их уни-
чтожат без остатка. И хочу запечатлеть их в прозе в назидание потомкам.

Будущий роман Фокина так и будет называться: «Наши враги».

— А вы их никогда не видели, наших врагов? — поинтересовался
Борисов.

— Нет! — с досадой сказал Фокин, — не довелось. Не везет мне с вра-
гами. Революция истребляет их быстрее, чем мы, писатели, успеваем их как
следует изучить и описать.

Поезд содрогнулся всем своим огромным телом и остановился.

На остановке в поезд вошли и сели на свободную скамейку не-
сколько крепких молодых ребят с котомками за плечами, по виду — то ли
строительная, то ли ремонтная артель. Когда поезд тронулся, они встали и
двинулись в сторону паровоза.

Борисов и Фокин, увлеченные разговором, даже не заметили их, а вот
Забеля забеспокоился. Он встал, проверил свой наган и двинулся за ними.
Навстречу ему пробежал, что-то бормоча, машинист.

— Что происходит? — спросил Забеля.

— Беги, паря, беда, — сказал машинист, открыл дверь вагона, перекре-
стился и прыгнул на насыпь. Взмахнул руками и покатился под откос.

Забеля двинулся к паровозу. Заглянул в кабину машиниста и увидел,
что «артельщики» хватают подряд за все рычаги, силясь остановить поезд.

— Вы что творите, ироды? — спросил Забеля.

Один из «артелыцкиов», не говоря худого слова, достал из котомки
револьвер и выстрелил в Забелю. Пуля, взвизгнув, ударила в стальную пере-
борку над головой у Забели.

Тот пригнулся и побежал вглубь состава.

Его не преследовали — слишком были погружены в хитрую паровозную
механику.

Забеля заглянул в прокуренный тамбур:

— Товарищ Борисов, на поезд напали!

Борисов бросил папиросу в окно.

— Вот вам и повод посмотреть на ваших врагов, — сказал он Фокину.

Фокин побледнел.
7

— Три человека, все вооружены, — сказал Забеля, протягивая Борисову
револьвер. — Вот, я вам забыл отдать. Это ваш, для самозащиты.

Борисов взял револьвер и почувствовал, как он удобно лег в руку. Как
будто всегда был в руке.

— Надо бы пройти по вагонам, собрать красноармейцев, — сказал
Забеля встревоженно.

Борисов покачал головой.

— Не годится. Пока будем искать подкрепление — они остановят поезд.
У них могут быть сообщники. — Борисову вдруг стало весело. — Идем, —
сказал он Забеле.

Они двинулись к кабине машиниста.

Прошли несколько шагов — послышались выстрелы.

Их заметили.

Борисов поднял пистолет и выстрелил несколько раз, почти не целясь.

— Бегут! Бегут! — крикнул Забеля.

Борисов выглянул в окно и увидел, что двое из «артельщиков» спрыг-
нули с поезда.

Он вбежал в кабину машиниста и увидел лежащего на полу человека,
который зажимал рану в боку. Увидев вошедших, он потянулся к своему
револьверу, лежащему тут же, на полу, но Забеля подошел и пнул его ногой,
загоняя под топку.

— Кто такой? — спросил он строгим голосом.

— Вам конец, — сказал раненый. — Мы люди атамана Шестопалова.

— Бандиты? — нахмурился Борисов.

— Почему бандиты? — обиделся раненый, — мы есть бойцы интерна-
циональной анархистской армии, сражаемся против большевиков за миро-
вую революцию.

— Как же запутались люди, — покачал головой Борисов.

Однако закончить разговор им не удалось.

— Товарищ Борисов! — крикнул Забеля, глядя в окно. — Они дорогу
перегородили.

Борисов выглянул и увидел — на рельсах громоздилась баррикада из
поваленных телеграфных столбов.

— Надо остановить поезд.

— А как его остановить?

Борисов посмотрел на рычажки и колесики, схватился за какой-то, дер-
нул — послышался свисток.

На полу хохотал и плевался кровью раненый.

Через секунду поезд на полном ходу врезался в баррикаду и сошел с
рельсов.

Борисов не удержался на ногах — упал и ударился головой о железный
короб для угля.

8

Железная громада поезда высилась над насыпью, как тонущее в волнах
судно. Вагоны завалились набок, стальные колеса по ступицы увязли в пе-
ске. Кругом валялось битое стекло. Отовсюду слышались крики и жалобные
стоны.

Первыми из перевернувшегося поезда выбрались несколько красноар-
мейцев.

И тут же упали, сраженные пулеметной очередью.

Пассажиры затаились, более не решаясь покинуть вагоны.

К поезду подошли несколько вооруженных человек, у одного из них
было в руках черное знамя.
— Шестопалов, — испуганно прошептал кто-то из пассажиров.

Люди Шестопалова выгоняли пассажиров из вагонов. А вот и сам ко-
мандир интернациональной анархистской бригады — толстый, лысый, мор-
дастый, усы в пол-лица. Атаман Шестопалов.

— Граждане, — обратился к пассажирам Шестопалов. Голос его на
удивление был высок и пискляв. — Те, кто добровольно сдаст имеющиеся
ценности, оружие и провизию, будут отпущены с миром. Конечно, кроме
большевиков.

Какая-то женщина в цветастом платке вздохнула с облегчением:

— Берите все, только не убивайте. Хочется жить очень.

Раненого достали из кабины машиниста. Он отчаянно ругался и
бил рукой тех, кто ему помогал, стараясь дотянуться до их лиц.

— Больно, черти! Не шатайте!

Потом показал на поезд.

— Там два коммуниста. Убить надобно.

Его положили на траву.

Один из тех, кто его нес, — коренастый, чернявый морячок в тельняш-
ке, вытащил маузер из кобуры и двинулся к вагону.

— Убьем, убьем, — сказал он успокаивающе.

Вошел в вагон и столкнулся лицом к лицу за Забелей. Поднял было ма-
узер, но Забеля успел первым — схватил его за горло одной рукой, принял
из другой руки маузер и аккуратно, не поднимая шума, положил на пол.

— Уходим, не прощаясь, — сказал Борисов и показал в сторону хвоста
состава.

Они пошли через накренившиеся вагоны, ступая по битому стеклу и
держась за сиденья. Но не прошли и двух шагов, как послышались выстре-
лы — шестопаловцы их заметили.

Послышался женский крик — попали в живот той женщине в цвета-
стом платке, которая жить хотела. Упала, застонала, забилась. Покачали
головами бойцы интернациональной анархистской армии — эх, вот какая
незадача. Надо бы добить, чтобы не мучилась зря. Да патрона жалко. До-
били прикладом.

Тем временем Забеля и Борисов дошли до конца состава и сиганули в лес.
Вслед неслись крики, свистки, выстрелы.

Пули срезали ветки над головой. Отстали, однако.

9

Долго шли через лес. Стемнело. Заночевали.

— Надо разжечь огонь, — решил Борисов.

Наломали сухих веток, нужна была бумага на растопку. У Борисова во
внутреннем кармане обнаружилась афиша с портретом Дианы де Шарман.
Он оборвал бумагу по краям афиши, а сам портрет сохранил. Разожгли
огонь. Сидели у костра, разговаривали.

— Скажи, Забеля, как ты себе представляешь будущую хорошую жизнь?

Забеля задумался.

— А как представляю? А так представляю, что отдельная комната и бес-
платные харчи.

— Бесплатные — это что значит? Что ты работать не будешь?

— Чего же не поработать? — прищурился Забеля. — Поработать тоже
можно.

Борисов засмеялся.

— Чего вы смеетесь? — обиделся Забеля.

— Садись в тюрьму, будет там тебе и крыша над головой и харчи.

Забеля взял ветку, начал ломать и бросать в огонь. Обиделся за свою
мечту.
Заснули. Утром проснулись от холода. Костер потух. Попыта-
лись было встать — руки ноги связаны. И вокруг ходят бородатые люди.
Раздвигают руками клубы тумана.

Один взял в руки мандат, сделал вид, что читает, а сам видно, что не-
грамотный.

— Что за люди?

Забеля набрал было воздуха в легкие, хотел пригрозить Красной арми-
ей, но Борисов его перебил:

— Мастеровые. Чиним железную дорогу.

— Струмент где? — строго спросил бородатый.

— На станции остался.

Главный бородатый посмотрел на руки Борисова. Не похожи на руки
рабочего человека.

— Да не шпион ли ты, парень?

А Борисов увидел, что главный бородатый ходит вокруг костра прихра-
мывая, и говорит ему:

— Давай ногу твою сюда, поправлю, увидишь, какой я мастер.

— Вот ты глазастый, — удивился бородатый. Однако сел на пенек,
ногу отстегнул и подал Борисову. Борисов попросил нож и сел возиться
с протезом.

Ногу бородатый потерял на Германской войне. А протез снял с «одного
буржуя». Плохой протез, неудобный, натирает культю.

— Хороший протез, — не побоялся спорить Борисов, — просто настро-
ить надо. Ну-ка примерь теперь.

Бородатый примерил.

— Вот это да! Лучше, чем родная сидит.

Протянул руку за ножом, а Борисов нож метнул из-за спины — и прямо
в дерево.

— Да ты и впрямь мастер, — с уважением сказал бородатый, вынимая
нож из древесного ствола, — но отпустить вас не могу. Приказ.

— Чей приказ?

— Увидаете.

10

Забелю и Борисова привели в деревню. Втолкнули в избу. В избе на-
курено, хоть топор вешай. И в дыму виден стол, накрытый кумачовой ма-
терией. А за столом — человек в кожаной тужурке, весь в делах и заботах.
На Борисова и Забелю даже не глянул. Говорил хрипло, прикуривал одну
папиросу от другой.

— Что там, шестопаловцев поймали? В расход.

— Извини, мастер, — смутился бородатый, пряча глаза, — приказ есть
приказ.

— Какие шестопаловцы? — возмутился Борисов, — я уполномоченный
от ЦК, у меня мандат.

— Где мандат? — протянул руку человек в тужурке.

Бородатый подал тужурке бумагу. Человек в тужурке прочитал мандат,
встал из-за стола, грохнув стулом, подошел, пожал руку сначала Борисову,
потом Забеле.

— Извините, товарищи.

Оказалось, женщина. Лицо обветренное, голос хриплый. Короткая
стрижка. Представилась:

— Командир карательного отряда Оксана Головня. — И куда-то за спи-
ну: — Евстигнеев, накормить и разместить. Разговаривать будем завтра.

Накормили вареной картошкой. Разместили в крайней избе.

Назавтра поговорить не удалось. Ночью проснулись от выстрелов.
11

Запертая в подвале Диана скучала. Пробовала было читать «Ниву» —
глупо и несовременно. Ела абрикосы из банки, косточки бросала в желез-
ную крышку. Слышала, как тетя Лена звала Сеню. Не стала подавать голос,
затаилась. Потом передумала, стала кричать:

— Откройте, выпустите меня!

Да поздно — тетя уже ушла. А через некоторое время у двери послы-
шались приглушенные голоса, и заскрипел дверной механизм. Кто-то от-
крывал замок. Но открывал очень уж долго, как будто никак не мог попасть
ключом в замочную скважину. Ага, понятно, слесарь подбирает нужный
крючок. Подобрал, потянул, дверь подалась и открылась. Диана пригото-
вилась объясняться, как она сюда попала. Конечно, ее история может по-
казаться фантастичной, но...

Нет, это был не слесарь. В подвал заглянул бритоголовый гро-
мила с набором отмычек в руках. Аггей Медведев, взломщик, прошу лю-
бить и жаловать... Из-за спины Медведева выглянули еще двое, взятые для
переноски тяжелых вещей. Увидели Диану, и лица их сначала вытянулись,
потом расцвели — вот так приятный сюрприз!

12

— Сюда, товарищ Борисов.

Из избы, в которой ночевали, Борисов и Забеля вылезли через окно.
Прошли через задний двор. Забеля хотел было двинуть напрямки через
поле, Борисов схватил Забелю за руку, дернул назад и как раз вовремя —
из-за хлева вышли двое с винтовками.

В деревне раздался крик, тонкий, как ниточка. И тут же оборвался, как
ниточка. Застрекотали врассыпную выстрелы.

— Шестопаловцы.

Борисов поднял голову.

— Лезь наверх.

Забрались по столбам на навес, затаились. Внизу ходили двое, бормота-
ли. Подняли головы, наугад ткнули пару раз штыком. Штык вылез из кры-
ши аккурат между Борисовым и Забелей. Еще побормотали и ушли. Забеля
и Борисов лежали, старались дышать через раз. Смотрели вниз на то, какие
дела происходили в деревне.

Дела происходили нехорошие.

Провели мимо них командира карательного отряда Оксану
Головню в тужурке. Поставили к стенке хлева. Командовал расстрелом
главный бородатый.

— Извини, комиссар. Власть поменялась, такое дело.

Построились в ряд. Команда. Залп.

А через минуту самого бородатого поставили на место комиссара.

Не жалует предателей новая власть.

Товсь.

Залп.

Потащили тела в овраг, у бородатого оторвалась нога. Сначала испуга-
лись, потом давай смеяться.

Вытащили из избы, начали было резать на портянки кумач с комиссар-
ского стола, но атаман остановил, велел свернуть и сложить в обоз.

— Пригодится для другого дела.
С навеса слышно и видно все было как на ладони.

Борисов и Забеля пролежали на крыше весь день. Наблюдали нехитрый
быт шестопаловской армии. Затопили баню для атамана, загнали в баню двух
голых девок с вениками. Пока атаман парился, вынесли во двор столы.

Атаман вышел из бани лоснящийся, в белой рубахе, сел во главе стола.
Плачущих девок заперли в бане — на потом.

Атаман поднял чарку, сказал речь:

— Пьем за свободу для всего христианского народа. Пьем за жизнь без
буржуев, царя и коммунистов! Пьем за анархический интернационал!

Пили. Пели. Плакали. И снова пили. И снова пели. И снова плакали.

13

Тем временем в тетиленином подвале Аггей Медведев и его напарники
никак не могли решить, что делать с Дианой.

— По-хорошему, конечно, свидетельница, надо порешить. Но как-то
рука не поднимается на такую-то красоту.

— Да-а. Незадача.

Диана смотрела испуганно, не в силах сказать ни слова. Никогда в жиз-
ни она не испытывала такого страха, как сейчас — перед этими немытыми
и нечесаными людьми.

14

Пока они думают, давайте посмотрим, как дела у Борисова. Той порой
стемнело, на столе зажгли свечи. У бани выстроилась очередь. Заиграла
гармонь.

— Пора, — сказал Борисов.

Они потихоньку спустились с крыши и смешались с толпой. Взяли для
маскировки по чарке со стола, да прихватили по куриной ноге, это уже не
для маскировки — весь день голодом на крыше просидели.

Но сразу уйти не получилось. Какой-то боец зацепил Забелю пальцем
за петлицу и начал ему что-то долго и путано рассказывать про родную
станицу. И не стряхнешь, не хватало только скандала. Забеля растерянно
оглянулся на Борисова — мол, уходите без меня, товарищ уполномочен-
ный. Борисов покачал головой и сел за стол.

— А главное, небо, небо по ночам такое... оно висит над хатами и как
будто дрожит, как будто песню поет...

Борисов и Забеля так и не смогли уйти из деревни в эту ночь.

Хотя и глаз не сомкнули. Изучали пестрое шестопаловское войско.

У вдруг Борисов увидел рядом с атаманов человека, которого уж никак
не ожидал здесь увидеть. Даже потер глаза — не обманывают ли?

Журналист Фокин сидел в тельняшке рядом с атаманом и внимательно
слушал Шестопалова, стараясь не пропустить ни одного слова. Своих по-
путчиков Фокин то ли не узнал, то ли сделал вид, что не узнал.

15

Тем временем в Москве тетя Лена привела в подвал слесаря — вскры-
вать замок. Слесарь дернул дверь, и она отворилась.

— Тут уже без меня сработали, — разочарованно проворчал слесарь,
чувствуя, что обещанный двойной гонорар за срочность получен не будет.

Тетя Лена вошла в подвал. Всю провизию вынесли. Остались в подва-
ле только диван и подшивки журнала «Нива». Даже лампочку выкрутили.
И, конечно, Дианы и след простыл.
16

— Подъем, армия!

Шестопалов велел всем умыться, причесаться и привести себя в по-
рядок. Оказалось, решил сделать фото своей армии на память. Борисов и
Забеля вынуждены были участвовать в этом групповом фото.

Никто не удивился появлению новых бойцов и вопросов не задавал —
видать, состав армии постоянно менялся: кто-то сбегал, кого-то убивали, а
на их место прибывали новые.

После фотографирования армия выступила в поход. Судя по разгово-
рам, цель — какой-то город поблизости. Шестопалов затеял большое дело:

— Окунев брать идем, братцы.

17

После ухода армии Шестопалова крестьяне пошли зарывать трупы в
овраг и услышали стон. Посовещались, сначала хотели было закидать зем-
лей, потом задумались — Шестопалов-то ушел, неизвестно, какая власть
будет в деревне завтра. Достали из оврага раненую Оксану Головню, занес-
ли в избу. Выживет — значит выживет, нет — значит не судьба.

— Пить, — стонала Головня.

Дали воды. Решили — выживет.

18

— Поймите вы, гражданочка, недосуг мне вашего беглеца разыскивать!
Тут полстраны в бегах, если мы за каждым будем бегать, это что же полу-
чится? Ерунда какая-то?

— Я вас прошу. Сеня хороший мальчик, он просто попал в дурную
компанию.

— Все вы так говорите... все мальчики хорошие, а виновата всегда дур-
ная компания. Почему же компания-то дурная, если все мальчики хоро-
шие? А? Как такое может получиться?

Тетя Лена сидела в кабинете у следователя Морозова. О краже про-
дуктов из подвала она умолчала, просила найти племянника. Описала при-
меты, дала фотокарточку. Следователь ничего не обещал, но, когда увидел
карточку, задумался.

Выпроводив тетю Лену, отправился на склады рядом с Солянкой, где
он всегда встречался со своим осведомителем, воренком по кличке Карто-
зик. Показал ему карточку пропавшего Сени.

— Знакома мне эта личность, — важно отвечал осведомитель.

19

— А что тут думать? Нечего думать, она нас видела, она свидетель.
Порешить ее, и дело с концом.

— Оно, конечно, порешить. А только рука не подымется на такую-то
красоту.

— Аггей, так человек себя и теряет! Сначала на красотку рука не поды-
мается, потом на милиционера. А нет, глядишь — ты уже и сам милиционер
в погонах.

— Типун тебе на язык!

— А что это ты мне типунов сажаешь? С какой такой радости? Я что, не
дело говорю? Я говорю дело, а ты меня зря не слушаешь. Если бы слушал,
то сделал бы все как надо.
— Не хочется брать грех на душу.

— Давно ли? У тебя что, мало грехов на душе? Одним больше, одним
меньше. Богу не все ли равно, за какой именно грех отправлять тебя в пекло.

— Новая власть бога отменила. И пекла более не существует.

— А бог-то сидит на облаке и посмеивается над новой властью. И над
тобой посмеется.

— Не посмеивается он, а кровавыми слезами плачет. Вот, рассказыва-
ли, был один случай, есть в одном монастыре икона...

— Давайте-ка отложим этот вопрос, — прервал Аггей наметившийся
богословский диспут, — сначала выпить, отдохнуть, а потом на свежую го-
лову решим, что с бабой делать.

— И то дело.

20

— Окунев — уездный город на реке Белой. Есть речной порт и железная
дорога. Сюда поступает провизия с юга, перегружается в вагоны и отправ-
ляется в Москву. Возьмем Окунев — возьмем за горло Москву, — мечтал
Шестопалов, свешиваясь с коня.

В Окуневе 14 тысяч жителей. И гарнизон в полторы тысячи штыков.
У Шестопалова семьсот человек. Зато есть четыре пушки и пулеметы.
И есть кое-какие боеприпасы. Шестопалов хотел беречь своих людей, вое-
вать на расстоянии. Днем обстрелять город из пушек, а войти в него ночью,
когда горожане будут тушить пожары и разгребать завалы. Хороший план
придумал Шестопалов. Стратегического ума человек.

— Требуются добровольцы!

Вызвалось человек двадцать. Забеля хотел было руку поднять, но Бо-
рисов не позволил — кто его знает, на какое дело выбирают добровольцев.
Рисковать нельзя.

Шестопалов выбрал человек шесть и поставил им такую задачу: про-
браться в город, смешаться с местными жителями и определить цели, по
которым будут целиться из пушек. И пометить эти цели, привязав к ним за-
готовленные накануне кусочки кумачовой ткани. С тем чтобы эти красные
пятнышки можно было разглядеть в цейсовский бинокль и пристрелять по
ним пушки.

Так вот зачем сберег Шестопалов комиссарский кумач, не дал пустить
на портянки! Умно придумано, ничего не скажешь.

— Надо предупредить коменданта, — сказал Борисов.

Забеля кивнул.

21

В суматохе, которая предшествовала атаке, Борисов и Забеля отдели-
лись от армии Шестопалова и пробрались в город, предупредить горожан
об атаке.

Остановили первый же патруль, показали мандат, обрисовали ситуацию.
Их немедленно доставили в штаб. Состоялся короткий, деловой разговор с
заместителем коменданта Ждановым. Предупредили. Успели. Жданов пере-
дал им благодарность от коменданта Кондратьева. С самим Кондратьевым
поговорить не удалось. Занят важнейшими государственными делами.

Город Окунев начал азартную охоту за диверсантами.

Шестопалов смотрел на город в бинокль. Вот увидел одно красное пят-
нышко, вот еще одно. Дал команду артиллеристам — мол, вот ваши цели,
открывайте огонь.

Грохнули пушки. И грохнули радостным смехом красноармейцы в
осажденном городе — снаряды попали в свалку, разметав по городу об-
ломки всякой рухляди. Всех диверсантов выловили, кумач из-за пазух у них
повытаскивали и привязали в самых бесполезных для города местах — на
свалке, на пустыре, на церкви. Трать снаряды впустую, глупый атаман.

— Сдавайте город, пощадим всех, кроме коммунистов, — кричали го-
рожанам шестопаловцы.

— Сами сдавайтесь! — кричали из города.

Между шестопаловцами ходил с тетрадкой Фокин, записывал, почти не
скрываясь. И шептал про себя:

— Вот они, наши враги, как они есть, во всей своей отвратительной
красе.

И не поймешь, то ли ужасался, то ли любовался.

22

Пока окуневцы готовились защищать город от Шестопалова, Аггей
Медведев сотоварищи гулял в подпольном кабаке на Трубной. Про этот
кабак под названием «Ад» писал еще Гиляровский. К 1921 году мало что тут
изменилось. Небольшой зал, и за потайной дверью — прокуренные кабине-
ты, где до утра идет картежная игра.

Диану люди Медведева заперли в кабинете, сами гуляли в зале. И во-
ренок Картозик тут же вился, грел уши. Будет что рассказать следователю
Морозову.

Слух о пленнице ходил по кабаку, волнуя публику. Вот подсел к Мед-
ведеву Гриша Хруст. Поздравил с успешным завершением дела и попросил
разрешения посмотреть на девицу.

Медведев кивнул. Хруста отвели к кабинету и позволили заглянуть в
приоткрытую дверь. Хруст заглянул. Молчал полминуты, потом повернулся
к Медведеву:

— Отдай ее мне.

Медведев, еще минуту назад не знавший, как избавиться от Дианы,
увидев, что она кому-то нужна, вдруг зажадничал:

— Плати тысячу и забирай.

Хруст покачал головой.

— На тысячу я таких пятьдесят куплю и еще останется на извозчике
прокатиться.

Хруст отошел. Медведев задумался. Надо было отдать Диану Хрусту
даром. Теперь уже нельзя отступить — цена названа.

Выпивка более не радовала. Медведев сел за карты. Поднял глаза — а
напротив сидит Хруст и смотрит внимательно. Полчаса не прошло — спу-
стил Медведев все, что имел.

— Ставь пленницу свою, — повелительно сказал Хруст.

Медведев взял карандаш, оторвал от стены кусок обоев, нарисовал на
обрывке обоев женский силуэт и бросил на стол:

— Играем.

Сдали карты. И что ты будешь делать? Медведев выигрывает. И опять.
И еще раз. И еще. Отыграл все. Хруста оставил ни с чем.

Взял Медведев обрывок обоев с рисунком и поцеловал.

— Я теперь с тобой до конца дней своих не расстанусь, — сказал пья-
но, — ты мне удачу приносишь.

Вывели Диану из кабинета, сели в извозчика. Сказали адрес. Едет из-
возчик, да каким-то незнакомым путем.

— Куда завез, черт!

Извозчик обернулся, а это не извозчик, а Гриша Хруст. Блеснуло туск-
ло лезвие, захрипел Медведев, сполз вниз, в темноту. Прощай, Аггей Мед-
ведев... Гриша подал Диане руку.

— Пройдемся пешочком, барышня, тут недалеко.
Поняв свою промашку, атаман Шестопалов в ярости выхватил у одного
из бойцов винтовку и, не глядя, выстрелил в сторону города.

Борисов, стоявший у крайней избы и наблюдавший за боем, вдруг за-
шатался, уронил шапку. Пуля Шестопалова попала ему прямо в грудь.

Шестопалов, растратив впустую боеприпасы, скомандовал от-
ход от города. Окуневцы радовались, бросали в небо шапки и пели песни.
А Забеля держал на руках истекающего кровью Борисова и растерянно
оглядывался:

— Помогите, братцы. Братцы, как же так...

Кровь капала в пыль и смешивалась с нею, становясь бурой...

24

Головня отлежалась в крестьянской избе и встала на третий день.

— Заживает, как на собаке. Видать, сам дьявол ее вылечил, — бормо-
тали крестьяне.

Головня забрала последнюю лошадь в деревне и поскакала в Москву.

Прошла без доклада в начальственный кабинет. Нога на ногу — села
без приглашения, закурила без разрешения.

— Дайте мне три тысячи человек, и я уничтожу банду Шестопалова.

Вместо трех тысяч дали пятьдесят. И приказ — уничтожить банду Ше-
стопалова, а самого его взять живым или мертвым. Как посмеялись.

Через два дня новый отряд Головни вошел в деревню и первым делом
схватил крестьянина, который выхаживал Головню и дал ей лошадь.

— Говори, сволочь, куда пошел Шестопалов!

От этой власти точно пощады не жди.

25

Следователь Морозов подал тете Лене стакан воды. Она от воды от-
казалась. Хотя новость, которую она услышала от следователя, была сокру-
шительная. Ее любимый племянник Сеня, оказывается, известный в неко-
торых кругах вор по кличке Сеня Жук. И если он будет найден, немедленно
отправится в тюрьму. Но найден он будет вряд ли. Скорее всего, спит веч-
ным сном с камнем на шее где-нибудь на дне Москва-реки.

...От следователя тетя Лена прямиком отправилась в свое советское
учреждение и положила заявление на стол начальнику. Сказала, что уез-
жает на лечение по состоянию здоровья. Начальник не поверил, однако
заявление подписал.

Тетя Лена заехала домой, собрала в котомку самые необходимые вещи.
В числе прочего, достала из сейфа завернутый в тряпочку револьвер. И вы-
шла из дома. Она отправлялась на поиски своего племянника. И, забегая
вперед, скажем, что с этой минуты она навсегда исчезает из нашей истории.

26

Хруст ухаживал за Дианой. Взять ее силой ему было неинтересно.
В ход шли цветы, рестораны, подарки. Рано или поздно дрогнет ее сердце,
не устоит. Но пока держится.

— Тут скорее не гордость, а обида, — делился Хруст своими соображе-
ниями с кем-то из приятелей, — а обида проходит со временем.

Надейся, Гриша!
27

В банде Шестопалова царило уныние. Боеприпасы растратили, а город
не взяли. Атаманом были недовольны. Шестопалов держал ухо востро. Если
в отряде завелось недовольство — нужно это недовольство на кого-то на-
править, чтобы не копилось зря.

Шестопалов шел по лагерю, выбирая жертву. Взгляд его упал на Фо-
кина, который, окончательно потеряв осторожность, строчил в блокнот.
Шестопалов незаметно подошел к Фокину и выхватил блокнот из его рук.
Глянул по диагонали:

— Да ты, братец, шпион! Взять его.

Схватили Фокина, повели.

28

...Борисов пришел в себя в медчасти. За ним ухаживала медсестра Катя.
Тут же вился Забеля. Пять дней Борисов провалялся в бреду, теперь пошел
на поправку.

Пулю из легкого достали, Забеля проковырял в ней гвоздиком дырочку
и продел нитку. Подал Борисову:

— Повесьте на шею, товарищ Борисов, будет хороший талисман на
удачу.

Борисов отказался. Забеля надулся, мол, хотел как лучше.

Борисов не сводил глаз с Катерины. Влюбился с первого взгляда.

А Катерина ему:

— Вот, у вас нашли во внутреннем кармане.

Подала ему свернутый портрет Дианы де Шарман из афиши. И смо-
трит, главное, сама серьезно, а глаза смеются. Борисов смутился:

— Это так. Интересуюсь чудесами.

Посмотрел в последний раз на портрет Дианы и бросил его в печь.

И вдруг, глядя в огонь, похолодел, схватил костюм, стал шарить по
карманам.

— Потеряли что?

— Мандат! Где мой мандат!

— Не было ничего, только этот портрет.

— Как это не было! Мандат! Из ЦК! У-у, проклятье...

Борисов уткнулся в подушку и заскулил.

— Не убивайтесь вы так, а то швы разойдутся. Поправитесь, свяжетесь
с ЦК, вам новый мандат выпишут.

Как же, выпишут, жди.

29

Через день-два Борисов стал выходить на улицу, оглядываться, слушать
разговоры. Да и Забеля новости приносил. В городе ситуация была такая.

В Окуневе еще с 1919 года сидел комиссаром некий Никита Кондра-
тьев. Посылали его туда временно — заткнуть дыру, а потом, как водит-
ся, про него забыли. Задачей его было обеспечить бесперебойную поставку
провизии в Москву.

Пока баржи шли по Белой речке — про Кондратьева и не вспомина-
ли. А потом оттуда стали поступать в Москву от разных людей донесения
странные и все более тревожные. В Окуневе Кондратьев был чем-то вроде
наместника бога на земле. Кого хотел — казнил, кого хотел — миловал.
И от этого всевластия и безнаказанности постепенно сошел с ума. Он
возомнил себя и впрямь чем-то вроде комиссара всего земного шара.
В марте 1921 года Кондратьев объявил Окунев новой столицей
Российской Коммуны, а себя — ее верховным комиссаром. Правда, нуж-
но отдать ему должное, он понимал — чтобы стать уж вполне верховным,
ему нужно сделать так, чтобы и Москва признала его главенство. Поэтому
он приказал перегородить Белую речку цепями, ограничив проход барж с
продовольствием в Москву. На телефонограммы, телеграммы и письма из
Москвы отвечал высокомерно и вполне в духе овладевшего им безумия.
Требовал признать, что Москва теперь подчиняется Окуневу.

Горячие головы в ЦК тут же заговорили о посылке в Окунев армии, но
тут выяснилось, что у Кондратьева у самого скопился порядочный, от по-
лутора до двух тысяч штыков, гарнизон. Да и пушечки имелись. И боепри-
пасов хватало. Словом, Кондратьеву было чем встретить гостей.

Итак, наш Борисов, выйдя из медчасти, обнаружил абсурдный, пора-
женный диктатурой безумца мир. На улицах висели повешенные, на пло-
щадях маршировали вооруженные подростки. Девушек силком отправляли
в казармы — для исполнения естественных биологических надобностей ге-
роических воинов Окуневской Коммуны.

А самое страшное — жители Окуневской Коммуны считали такой по-
рядок вещей естественным и единственно правильным.

30

Фокина заперли в амбаре с каким-то мародером. Мародер ожидал, что
наутро его отпустят, и дразнил Фокина тем, что его привяжут за руки-ноги
к четырем лошадям и разорвут на части.

Шестопалов вошел в палатку и бросил блокнот Фокина денщику:

— Читай. Надо понять, что успел разведать этот шпион.

Тот начал разбирать по слогам. Шестопалов поморщился.

— Дай сюда.

Отнял блокнот у денщика и стал читать сам. И зачитался.

Наутро шестопаловцы пригнали четырех лошадей, готовясь к экзеку-
ции. Из палатки вышел мрачный, не выспавшийся Шестопалов, приказал
привести Фокина из амбара.

— Всю ночь не спал, читал твое сочинение. Много плохого ты там про
нас рассказал. Но одного там у тебя нет — неправды. Хочу, чтобы ты до-
писал свою книгу. Но сначала хочу рассказать тебе о себе, почему и как я
есть такой, какой есть.

В другой раз атаман вышел из палатки часа через три, приказал разо-
рвать лошадями мародера, а сам вернулся обратно в палатку, к прерванному
разговору с Фокиным.

31

Огонь и железо быстро развязывают язык. Крестьянин терпел пытку не-
долго, потом указал Оксане Головне направление, куда пошел Шестопалов.

Через несколько дней Головня догнала Шестопалова. Слушала топот
копыт и ржание лошадей. Но сразу поняла, что ее сил недостаточно, чтобы
уничтожить его. Наблюдала за ним издалека.

32

Хруст удивлял и поражал Диану. Ограбил оранжерею и засыпал розами
весь тротуар. Но это не произвело на Диану ровно никакого впечатления.

— Почему, почему вы так жестоки ко мне? — в отчаянии восклицал
Хруст.
И тут в окно между рамами попала птичка. Билась в кровь о стекло.

— Я как эта птичка, — плакала Диана.

Хруст пытался достать птичку, не получилось. Ударил в стекло чугун-
ным утюгом. Не тут-то было.

До революции стекло лили на совесть.

Хруст полез на крышу, рискуя жизнью, спустился к окну и выпустил
птичку на волю. Вернулся в дом и открыл дверь нараспашку.

— Вы свободны, можете идти куда хотите.

И вот после этого крепость сердца Дианы наконец пала.

33

Хруст был влюблен, счастлив, рисковал, терял осторожность.

Следователь Морозов узнавал от своего осведомителя Картозика о чу-
дачествах Хруста.

— Розами осыпает, говоришь? — задумался Морозов. — Похоже, у Гри-
гория от воздуха свободы кружится голова. Надо бы ему помочь, прописать
подходящее лекарство.

От Картозика Морозов узнал адрес, где найти Хруста. Решено было
брать его нынешней ночью.

34

Борисов все еще был слаб, принимал лекарство, лежал в медчасти.
Забеля, как умел, окружал его заботой и выполнял любые его поручения.
С медсестрой Катей у Забели наметилось что-то вроде симпатии.

В медчасти кончились медикаменты.

Доложили Кондратьеву.

Он думал недолго, приказал расстрелять раненых, которые не могут са-
мостоятельно передвигаться. Командовать расстрелом назначили взводного
Померанцева, садиста и убийцу.

Забеля помог Борисову выйти из медчасти.

Куда!

Стояли во дворе в ряд красноармейцы с винтовками.

Забеля закрыл Борисова грудью и, угрожая маузером, сказал:

— Вам раненых и убитых товарищей мало? Сейчас добавлю.

Красноармейцы окружили Забелю, подняли винтовки. Вопрос только,
кто выстрелит первым.

ЧАСТЬ 3

1

Красноармейцы стояли, направив винтовки на Забелю. Но не реша-
лись выстрелить первыми. Забеля, чувствуя их сомнения, начал было их
агитировать:

— Братцы, как же так? Неужели по своим будете стрелять?

Красноармейцы уже и засомневались было, зачесали в затылках. Под-
бежал запыхавшийся Померанцев, папаха набекрень, в руках — револьвер.
Ствол был раскален докрасна.

— Не слушать контру! Слышали приказ?

Направил револьвер на Забелю, нажал курок. Щелк. Нет патронов.

— Стреляйте, черти! — командует Померанцев.
И снова подняли бойцы винтовки.

— А ну-ка обождите-ка! — Во двор медчасти вразвалку вошел креп-
кий бритоголовый мужчина в сопровождении нескольких таких же крепких
парней, вооруженных револьверами.

— Гордеев, — прошелестело в толпе, — ВЧК.

Под взглядом Гордеева Померанцев сник.

— Этих я забираю, — деловито сказал Гордеев. И повернулся к Бори-
сову, протянув ему бумагу: — Вот ваш мандат, возвращаю. Никто вас здесь
не тронет.

2

Борисов сидел в кабинете у Гордеева в кожаном кресле. Доверительный
разговор проходил под фотопортретом железного Феликса. Борисов изло-
жил Гордееву суть его миссии. Нужно пустить составы с хлебом в Москву.
Нужно вразумить Кондратьева.

Гордеев покачал головой:

— Упрям Кондратьев. Плюс дел здесь наворотил. Понимает, что про-
щения ему уже не будет. Разозлил комендант Москву, а Москва слезам не
верит.

Это он, Гордеев, посылал в Москву донесения о том, что здесь про-
исходит, предчувствовал, куда все движется. Но его не желали слушать.
Упустили время, когда Кондратьева можно было остановить малыми си-
лами. Теперь его так просто не сковырнуть. Кондратьев — популист.
Умеет разговаривать с солдатами. Гарнизон за него горой. Хотя граждан-
ское население, конечно, его ненавидит. Кондратьева нужно арестовать,
но для этого понадобится армия. А значит — будет бой и это будет бой
между красными и красными. Что может иметь плохой пропагандист-
ский эффект. Поэтому Гордеев вынужден делать вид, что все проис-
ходящее в городе происходит с одобрения из Москвы и вообще имеет
какой-то смысл.

Борисов хочет все же сначала попробовать уговорить Кондратьева по-
мириться с Москвой.

— Попробуй, — пожимает плечами Гордеев, — пропадешь.

3

Комендант принял Борисова незамедлительно. Во все время разговора
он сидел в тени, а самого Борисова усадил напротив лампы, так, чтобы свет
падал ему на лицо. Борисову не удалось толком разглядеть лицо Кондратье-
ва. Но его слова он расслышал достаточно хорошо.

— Город Окунев Москве не подчиняется.

На этом разговор и был закончен. Кондратьев вызвал своего замести-
теля Жданова. Жданов хитрый жук, лебезящий и по-собачьи ластящийся к
Кондратьеву. Даже смотреть на него неприятно.

Жданов вывел Борисова и сказал ему, что будет держать его рядом с
собой и контролировать каждое его донесение в Москву.

— Как это понимать?

— Надо понимать так. Если мы тебя шлепнем — к нам пришлют друго-
го уполномоченного. А так вот он ты, Борисов, у нас на глазах, как лещик
на сковороде. — И Жданов прикоснулся рукой к руке Борисова.

Борисову потом долго казалось, что место этого прикосновения липкое
и дурно пахнет.
4

Пока Борисов занимался государственными делами, Забеля был весь в
делах амурных. Между ним и Катей произошло любовное объяснение. За-
беля был готов жениться на Кате, о чем ее и уведомил.

— Я согласна, — ответила она без лишних колебаний и кокетства. — Но
мне нужно сначала поговорить с отцом.

Забеля был согласен подождать. Он же не знал, что отец Кати был ко-
мендант Окунева Кондратьев.

5

Диана показывала Хрусту фокусы. Исчезновение карты, огненный шар.
Хруст просил объяснить, как она это делает. Диана смеялась — тогда будет
неинтересно. Тем временем их дом окружили милиционеры. Готовился за-
хват Хруста. Около полуночи — требовательный стук в дверь.

— Хруст, выходи с поднятыми руками.

Тишина. Взломали дверь, а навстречу вылетел и взорвался огненный
шар. Дианины фокусы. Вошли в квартиру, обыскали. Никого.

Начали простукивать стены — нашли потайной ход на чердак. Ушел
Хруст. И Диана ушла вместе с ним.

После этого случая Хруст задумался. В Москве ему оставаться
нельзя, на него будет объявлена охота. Нужно уходить за границу, а для
этого нужны деньги. Нужно заканчивать операцию с Борисовым. И, кстати,
неплохо бы выяснить, кто его предал, кто навел милицию на его убежище.

На следующее утро следователь Морозов назначил встречу с осведоми-
телем Картозиком. Пришел на место встречи и нашел своего осведомителя
мертвым, с перерезанным от уха до уха горлом. Оборвалась ниточка, веду-
щая к Грише Хрусту.

Гриша готовился к экспедиции в Окунев. Диану он планировал
пристроить на время поездки компаньонкой к одной своей знакомой.

— Я знаю, ты едешь к женщине! — рыдала Диана.

— Я еду к моему лепшему другу Сене Жукову, которого я отправил в
Окунев с поддельным мандатом! — в сердцах сказал Гриша.

— Как ты сказал? Сеня Жуков? — Слезы Дианы высохли мгновенно.

Секунду она обдумывала полученную информацию, затем решила:

— Я еду с тобой.

Спорить было бесполезно.

6

Борисов с помощью Гордеева связался с Москвой.

— Полковник Маслов у аппарата, — услышал он в телефонной трубке.

Тот самый Маслов, чья подпись на мандате. Разговор с Масловым у
Борисова был короткий и по существу, без лирики. Доложил обстановку,
спросил дальнейших указаний. Получил их: необходимо убить Кондратьева.
Сделать это нужно тайно, так, чтобы никто не знал, что это сделали наши.
Всю вину свалить на диверсанта, посланного... да вот хотя бы тем же Ше-
стопаловым.

Борисов боялся, сомневался. Ночью ходил по двору, думал. Вы-
шел Забеля. Сели на крыльце, закурили.

— Не спится, товарищ Борисов?

— Не спится, товарищ Забеля.
Слышны были откуда-то выстрелы.

— Где стреляют?

— Да, — зевнул Забеля, — Померанец заложников расстреливает. У них
это дело тут каждую ночь.

И Борисов под эти ночные выстрелы решился убить Кондратьева.

7

Операцию по убийству Кондратьева планировали вместе с Гордеевым и
Забелей. Перебирали варианты. Отравить. Взорвать его машину. Запереть в
штабе и поджечь. Подстрелить по время поездки по городу. Все варианты
слишком рискованны и ненадежны. А им нужно действовать наверняка.

Вечером Гордеев вызвал Борисова во двор поговорить.

— Твой Забеля встречается с Катей.

Воткнулась шпилька в сердце, но Борисов не дрогнул.

— Что такое?

— Мы не можем ему больше доверять.

— Встречаться с медсестрами — не преступление для красноармейца, —
обламывая зубы о каждое слово, сказал Борисов.

— Катя — дочь Кондратьева.

— Вот оно что. — Борисов вздохнул.

— Неужто он со спокойным сердцем примет участие в убийстве отца
невесты?

— Я за него ручаюсь.

— Нужно его проверить.

Борисов задумался. Соблазнительная мысль.

— Можно.

— Решено.

8

Тем временем Шестопалов сидел вместе с Фокиным в палатке. Сове-
товался с ним.

— Не нужно быть семи пяди во лбу, чтобы понять: война проиграна,
Россия потеряна навсегда, надо уходить. Есть две дороги — на юг или на
восток, где еще есть шанс прорваться за границу.

Фокин горячился.

— Для сюжета моей книги было бы лучше, если бы вы и ваша армия
погибли в бою.

— Что? — опешил Шестопалов.

— Я предлагаю вам выбор — погибнуть и быть увековеченным в моей
книге или сбежать и остаться в живых. — Фокин говорил, чувствуя за собой
силу и правоту творческого человека.

— Да дьявол с тобой и с твоей книгой, — сплюнул Шестопалов.

Вышел из палатки и скомандовал поход.

9

Головня, которая засела со своей полсотней бойцов поблизости, увиде-
ла движение в лагере.

— Бежать решил, гнида, — проговорила она.

Головня расставила своих бойцов цепью через десять шагов и прика-
зала им стрелять по шестопаловцам, когда приблизятся. Пятьдесят бойцов
против семисот у Шестопалова. Стояли, молчали, ждали. Друг на друга не
смотрели. Думали каждый о своем. А уже совсем близко-близко в лесу слы-
шен был звук приближающейся армии.
ЧАСТЬ 4

1

Отряд Шестопалова встретил беглый огонь из леса. Определить, сколь-
ко бойцов перед ними, — невозможно. Пятьдесят? Пятьсот? Пять тысяч?

— Красные! Отходим!

Шестопалов решил, что он встретился с большим отрядом красных,
и скомандовал отход. Впереди красные в лесу, позади красные в Окуневе.
Некуда бежать. Сдвинулись влево, встали в небольшой рощице.

Шестопалов вызвал к себе Фокина.

— Поедешь в Окунев, найдешь Кондратьева. Скажешь ему — так, мол,
и так. Шестопалов готов перейти на сторону красных. Давай обсуждать
условия.

Тетрадь с незаконченным романом Шестопалов оставил у себя.

— Смотри, писатель. Не вернешься — отправлю всю твою писанину в
огонь.

Так революционный роман «Наши враги» впервые в истории мировой
литературы официально стал заложником.

2

Борисов с помощью Гордеева добыл три динамитных шашки и отдал
Забеле, чтобы тот заложил их под доску моста, через который должен про-
ехать Кондратьев. Доска, как и условились, была заранее аккуратно подпи-
лена. Забеля заложил шашки, как учили, взвел взрыватели и вернул доску
на место.

Гордеев и Борисов наблюдали с ближайшего холма, в полукилометре
выше по течению.

— Пока все идет по плану, — сказал Борисов.

— Смотрим дальше, — ответил ему Гордеев.

Заложив динамит, Забеля залег в прибрежных зарослях неподалеку от
моста.

И тут же на дороге появилась телега с дровами.

— Ну-ка, ну-ка, это интересно, — сказал Гордеев и приставил бинокль
к глазам.

Кусты, в которых спрятался Забеля, не шелохнулись.

Телега подъехала ближе. Еще немного, и колеса загромыхают по мосту.

И тут кусты расступились и из них выбежал Забеля. Замахал руками,
что-то стал объяснять мужику, который сидел в телеге. Тот тоже помахал
руками и стал поворачивать телегу вспять.

Гордеев выразительно посмотрел на Борисова, но ничего не сказал.

Забеля, поминутно оглядываясь, вернулся в кусты.

3

А вот и машина Кондратьева. Подъехала к мосту и остановилась.
Из нее вышли несколько солдат с инструментами в руках, стали вскрывать
доски моста, искать закладку.

— Что я тебе говорил по поводу твоего Забели? Он предатель. Сдал наш
план дочке Кондратьева, а та передала отцу.

— Как же так, товарищ Борисов? — растерянно бормотал Забеля, пока
ему вязали руки за спину.

Борисов не смотрел на него. Разочаровал его Забеля.
— Скажи, что он вражеский шпион.

— Скажи, что ты видел у него шифрованные письма.

— Скажи, что он ругал советскую власть.

Гордеев допрашивал Забелю. Но вопросы задавал странные. Он пытал-
ся выбить из Забели показания на Борисова. Забеля держался.

— Твоя верность командиру похвальна. А только мыслить нужно шире,
боец.

Гордеев объяснил, что наверху тоже есть разные мнения. Вот одно мне-
ние есть, что Кондратьева надо убить. А есть другое — что Кондратьев пока
должен жить, чтобы выполнить свою задачу. А именно — помочь одному
вождю обвинить другого в развале армии. И значит, задача Гордеева — сде-
лать так, чтобы Забеля и Борисов не смогли повредить Кондратьеву. И зна-
чит, Забеля, как честный коммунист, должен ради своей страны оговорить
Борисова, чтобы вывести его из игры и позволить Кондратьеву продолжать
свои безумства.

— Раз так, покажи письменный приказ из ЦК, — упрямился Забеля.

— Такие приказы бумаге не доверят, — отвечал Гордеев.

Забеля плюнул ему в лицо:

— Я тебе не верю! Контра!

Гордеев утерся и вышел из камеры. Закрывая дверь, сказал:

— Подумай, Забеля. Время есть.

5

6

Тем временем бойцы Жданова задержали писателя Фокина, кото-
рый пытался дуриком среди бела дня пробраться в штаб к Кондратьеву.
У Фокина обнаружилось фото банды Шестопалова, на котором среди про-
чих видны были Борисов и Забеля. Жданов фото припрятал, а Гордееву
ничего говорить не стал.

Ночью Жданов с несколькими людьми пришел в избу, где спал Бо-
рисов. Пока подходили, подняли шум, залаяла собака. Борисов услышал,
проснулся, все понял, вылез через окно и ушел дворами.

— Тревога! Борисов — агент Шестопалова.

— Что ты мелешь? Какой он шпион? — отмахнулся заспанный Гордеев,
который вышел посмотреть, что за бузу подняли люди Жданова.

Жданов, не говоря ни слова, показал Гордееву фото банды. Гордеев по-
смотрел на фото при свете принесенной керосинки.

— Нужно обыскать город, — сказал он.

Гордееву было все равно, чей шпион Борисов, — лишь бы не под-
пустить его к Кондратьеву. Люди Гордеева прочесывали город наравне с
людьми Жданова.

Борисов прятался на сеновале. Он слышал, что его ищут, и понимал,
что времени у него — только до рассвета. При свете его найдут. И есть толь-
ко один шанс выполнить задание — действовать немедленно.

Воспользовавшись суматохой, он беспрепятственно прошел в здание
штаба, где жил Кондратьев. Он вошел в кабинет Кондратьева, достал ре-
вольвер и прицелился.

Затылок коменданта был ясно виден при свете настольной лампы.

И вдруг Кондратьев поднял голову, держа в руках свой револьвер.
Борисов не успел пошевелиться, как Кондратьев выстрелил себе в
висок.

Кровь и мозги брызнули на обои. Упав на стол, он едва не сбил со стола
записку: «В моей смерти прошу никого не винить. Кондратьев».

7

Головня тайком пробралась в лагерь Шестопалова и подслушивала раз-
говоры.

— Сдаться Кондратьеву — оно, конечно, можно. А дальше что? За крас-
ных воевать?

— А хоть бы и за красных! Тебе-то какая разница?

— Мне-то, может, и никакой, а как же идея?

— Какая у тебя идея! У тебя идея только одна — пожрать от пуза да на
девку забраться.

Так Головня узнала, что шестопаловцы собираются пойти в Окунев и
сдаться Кондратьеву. Ее это совершенно не устраивало. Ведь так она не
сможет уничтожить банду. Она решила любой ценой остановить шестопа-
ловцев. Отрезать им путь к красным. Для этого у нее было припасено одно
средство.

8

После смерти коменданта Кондратьева у красных в Окуневе наступила
некоторая растерянность. Непонятно, кто главный. Непонятно, что делать.
Безвластие. Анархия. Брожение.

Люди собирались на площади, переговаривались и бросали недобрые
взгляды на здание штаба. Слово за слово — пошли громить склады.

Что делать? Стрелять? Уходить? Не получающие приказов красноар-
мейцы промедлили буквально минуты. И этого хватило: их разоружили
и подняли на штыки. Народ попробовал вкус крови, и в городе начал-
ся бунт. Люди ворвались в здание штаба и убили всех, кого встрети-
ли. Документы какие нашли — вытащили на площадь перед штабом и
разожгли большой костер. А первой жертвой в штабе стал Померанцев.
И поделом.

Некоторые из солдатиков срывали красные нашивки и переходили на
сторону бунтовщиков. Их принимали.

Борисов мог, пользуясь суматохой, уйти из штаба незамеченным, но он
увидел, что солдатня решила пустить Катерину по кругу. Борисов схватил
брошенную кем-то винтовку.

— Ну-ка разошлись!

Скорее от неожиданности, чем от страха, солдаты расступились.

Борисов схватил ее за руку и увел переулками.

Спрятавшись под тем самым мостом, который они минировали, Бо-
рисов штыком срезал длинные волосы Катерины. Зачерпнул пригоршню
грязи и шлепнул прямо ей в лицо:

— Теперь сойдешь за мальчика.

Под мостом они провели ночь, слушая выстрелы из города и глядя на
зарево пожарищ.

Борисов ничего не спрашивал, но Катерина рассказала Борисову о том,
что она не разговаривала с отцом уже полгода. И что он очень сильно изме-
нился в последнее время. Также Борисов выяснил окольными вопросами,
что Катерина ничего не знала о готовящемся покушении на отца. Борисов
понял, что это Гордеев подставил их, что Забеля не предатель. Катерина
тоже беспокоилась о том, что будет с Забелей.
9

Кстати, а что с Забелей? Да вот он, выходит из камеры. Бунтовщики
выпустили его на свободу:

— Гуляй с нами, браток!

Забеле не до гулянок. Посерев от беспокойства, он ищет Катерину в
бунтующем городе.

10

Узнав о побеге Забели, Гордеев отправился на его поиски. Забеля
слишком много знает. Они встретились в тихом переулке. Гордеев достал
револьвер, хотел выстрелить Забеле в лицо. Не удалось. Богатырь Забеля
обезоружил Гордеева и хотел задушить его. Почти задушил, но подбежали
другие чекисты, и Забеле пришлось уходить. Гордеев выхватил револьвер
у одного из чекистов, несколько раз выстрелил вслед Забеле. Забеля упал.
Убит?

— Сходи-ка проверь, — скомандовал Гордеев одному из чекистов.

Проверить не успели. Из-за угла на выстрелы выбежала толпа, увидала
чекистов и кинулась на них. Еле ушли, отстреливаясь.

11

И вот в такую ночь в Окунев явился Гриша Хруст.

В водовороте бунта он был как рыба в воде. Подзуживал толпу, направ-
лял ее. Все выяснил, все разузнал, со всеми договорился. Ему нужно было
знать две вещи: где находится вокзал и где находятся склады с продоволь-
ствием. И то и другое он нашел относительно быстро.

В его светлой голове созрел план, как угнать поезд с хлебом. Но нужен
был свой человек в местной власти, иначе план не сработает.

Диана приехала вместе с Гришей, она хотела встретиться с Борисовым.
У нее к нему были свои счеты. Она злилась на него за то, что он бросил ее
и запер в подвале.

Хруст и Диана с комфортом расположились в одном из брошенных
особняков в центре города. Хруст внимательно осмотрел особняк, особенно
обращая внимание на крепость ставень и дверей, а также на наличие путей
тайного отхода в случае облавы.

12

Наутро пришла телеграмма из Москвы, от Маслова — Борисов назна-
чен комендантом Окунева с чрезвычайными полномочиями. Он должен по-
давить бунт.

Узнав о назначении Борисова комендантом, Гриша потирал руки:

— Ищу рукавицы, а они за поясом. Вот кто нам поможет.

Диана пыталась было убедить Гришу сдать Борисова красным, чтобы
они его расстреляли.

— Ведь он выдает себя за другого человека!

Гриша категорически потребовал, чтобы Диана сидела тихо и не высо-
вывалась. К этому времени чувства между Дианой и Гришей значительно
охладились. Гриша даже подозревал, что Диана на самом деле влюблена в
Борисова. Диана сделала вид, что подчинилась Грише, но на самом деле
она тоже кое-что задумала.
— Товарищи, мы примем бой, и это будет наш последний бой за свет-
лое будущее. Ждет ли нас смерть или победа — этого не знает никто!

Головня держала речь перед своим отрядом. Она вдохновляла своих
бойцов принять бой с Шестопаловым. На самом деле она твердо знала, что
отправляет своих людей на верную смерть.

И они пошли.

Бой этот закончился, даже не начавшись.

Что могут сделать пятьдесят бойцов против семи сотен?

Шестопаловцы убили всех.

Радовались, празднуя легкую победу. А сам Шестопалов выл от горя и
злости.

— Отрезан путь к красным. Теперь — отрезан навсегда.

Ему простили бы мелкие шалости на железной дороге, но не истребле-
ние карательного отряда.

Чего и добивалась Головня, которая во время боя пряталась за спинами
своих бойцов.

Посмотрел Шестопалов, как умирают коммунисты — без крика, без
сожаления. И стало вдруг ему по-настоящему страшно. Нельзя воевать с
людьми, которые так умирают. Оставался ничтожный шанс — сдать банду
и выторговать себе жизнь.

Но его интернациональная армия уперлась.

— Будем прорываться на юг.

Шестопалов ушел один. Двинулся в Окунев. Головня пошла за ним.
Пару раз видела его спину среди деревьев. Пару раз стреляла в него. Оба
раза — промах.

Шестопалов ушел от погони, спрятался в лесу.

— Бешеная баба, — бормотал он, залегая в кустах.

Головня проехала мимо на лошади. Не заметила. Шестопалов встал из
кустов, направил на нее револьвер, хотел выстрелить в спину, но не смог.
Все-таки баба, хотя и бешеная. Пожалел. Отпустил.

14

— Нужно объединяться против Борисова. Став комендантом, он будет
опасен для нас обоих. Опаснее, чем Кондратьев. А вдвоем мы его свалим.

Жданов выслушал Гордеева, но предложил повременить.

— А давай-ка посмотрим, с чего начнет новый комендант.

Борисов начал с того, что вызвал Гордеева. Не подал виду, что знает о
его кознях, и приказал освободить Забелю. Гордеев поклялся, что допро-
сил Забелю, убедился в его невиновности и отпустил. Видимо, Забеля сам
сгинул где-то в бунтующем городе.

— Куда прешь! Стоять! — послышалось за дверью.

Дверь распахнулась, в штаб ввалился окровавленный Забеля и упал без
сознания. Гордеев и Борисов переглянулись, кинулись к Забеле, подняли
его, понесли в медчасть. Гордеев смотрел в лицо Забели с ненавистью.

15

Забеля лежал без сознания в медчасти, которая постепенно заполнялась
бойцами и гражданскими, раненными во время бунта. Медикаментов по-
прежнему не хватало, персонал разбежался.

Катя ухаживала за Забелей. Гордеев приходил его навестить.

— Как чувствует себя ваш пациент?

— Без изменений.
Гордеев сидел, слушал стоны раненых, думал.

Когда Забеля придет в себя, он обвинит Гордеева, и тот это прекрасно по-
нимает. Но он рассчитывал убрать Борисова раньше. План у него уже созрел.

Гордеев отправился к Борисову, уверил в своей дружбе и убедил встре-
титься с народом на площади и обратиться к людям напрямую. Борисов
согласился, не зная, что в толпу Гордеев внедрил провокатора, который
должен подговорить людей расстрелять Борисова.

16

Площадь гудела.

Борисов поднялся на телегу, которая изображала трибуну.

— Товарищи! Я новый комендант города. Убеждаю, заклинаю вас: сло-
жите оружие и прекратите бунт.

Борисов говорил очень убедительно, и люди слушали его. Провокатор
оказался бессилен. Гриша Хруст тут же в толпе слушал и восхищался. Про-
вокатор хотел сам выстрелить в Борисова, но Гриша, увидев наведенный на
Борисова пистолет, кинулся к провокатору и разоружил его.

Город сдался Борисову. Его просили только об одном — не расстре-
ливать. Борисов обещал это и говорил, что его главная забота — наладить
поставки хлеба в Москву.

17

Диана пришла в штаб, собираясь раскрыть коммунистам глаза на лож-
ную сущность Борисова. Она увидела входящего в кабинет Борисова Гришу
и спряталась за печь в коридоре.

Оглянулась, подозвала красноармейца:

— Товарищ, принесите воды напиться.

Тот принес железную кружку с водой. Диана с этой кружкой отправи-
лась в уборную, воду выплеснула за окно, а кружку приставила к стене и
прижала к уху. И прослушала весь разговор Гриши и Борисова.

— Ты отсюда не выйдешь, — говорит Борисов, — я тебя расстреляю.

— Помнишь Диану? Она со мной и спрятана в надежном месте. Если
ты меня задержишь, ее убьют.

Гриша предложил сделку: он готов отдать Диану Борисову, если Бори-
сов ему поможет. А если не поможет — он ее убьет.

Борисов твердо отказался помогать Грише. Гриша усмехнулся:

— Торопить не буду. Подумай до завтра. А с завтрашнего дня буду тебе
присылать Диану по частям. Начну с мизинчика.

И ушел.

Борисов в задумчивости вышел из кабинета и столкнулся с Дианой.
Она слышала весь разговор. Диана кинулась на шею Борисову. Она про-
стила ему все и просила помощи.

— Арестуйте Гришу! — кричала Диана. — Он меня обманул! Он удер-
живал меня силой! Он прячется в особняке на площади.

Борисов тяжело вздохнул. Не было печали. Оправил ее в свою комнату
при штабе. Все-таки здесь охрана, Гриша Хруст сюда не сунется. В об-
любованный Гришей особняк Борисов отправил двух красноармейцев. Но
Гриши там уже, конечно, нет. Зря, что ли, он проверял пути отхода. Гриша
уходил из города, ворча про себя:

— Не скучай без меня, товарищ Борисов, я скоро вернусь.

Вечером Гордеев подал Борисову список зачинщиков и предателей из
красноармейцев, что присоединились к бунту. Семь человек.

— Этих нужно расстрелять.

Борисов категорически отказался:

— Я дал им слово.
Пришел приказ из Москвы. И там слово в слово: расстрелять зачинщи-
ков и предателей. Подпись: Маслов. Борисов написал в ответ то же самое,
что сказал Гордееву: я дал им слово.

— Нельзя в наше время управлять городом с чистыми руками. Не обой-
тись без расстрелов, — убеждал Борисова Гордеев.

Но тот ни в какую. Гордеев подумал-подумал и отправил другую теле-
грамму от имени Борисова: «Приказ будет выполнен».

Ночью люди Гордеева задержали и расстреляли семерых.

По городу пошли нехорошие разговоры.

— Как же так? Обещал не расстреливать, а сам?..

К вечеру пришел в себя Забеля и рассказал о том, что Гордеев пытался
его убить.

Узнав о новом бунте, расстреле бунтовщиков и обманной телеграмме
Гордеева, Борисов вызвал Гордеева к себе.

— Как ты посмел нарушить мой приказ!

— Благодарить меня будешь.

— Сдай оружие.

Так Борисов арестовал Гордеева.

19

Обмывая тело мертвого отца, Катерина нашла на его руках точки от
уколов. Она поняла, что ее отец был наркоманом. Так вот почему он так
странно вел себя в последнее время! Это было не безумие, это было нарко-
тическое опьянение.

В городе закипал новый бунт. Борисов успокаивал народ: расстрелы —
инициатива Гордеева, он будет наказан. Борисову сказали:

— Докажи! Если расстреляешь Гордеева, больше никто бунтовать не будет.

20

Борисов устроил открытый суд, на который собрался весь город. При-
говор вынесли быстро: расстрел.

Услыхав приговор, Гордеев усмехнулся:

— Не удалось тебе с чистыми руками управлять городом, товарищ Бо-
рисов. А что я тебе говорил?

Гордеева должны были расстрелять на рассвете.

Полумертвый от усталости, Борисов отправился в свою комнату при
штабе. И увидел там Диану, о которой совсем забыл. Она сидела на кровати
и ждала его. Хотела поговорить. Но у Борисова не было сил. Он упал на
кровать и заснул. Диана сидела рядом и гладила его по голове. Потом при-
строилась под бок. Идиллия.

Среди ночи — стук в дверь

— Товарищ Борисов! Срочная телеграмма из Москвы.

Продрал глаза. Взял телеграмму. А там: «Молодцы, что расстреляли
зачинщиков. Скорее отправляйте состав с хлебом. Составом должен коман-
довать Гордеев. Подпись: Маслов».

Сон как рукой сняло.

21

Катерина расспрашивала людей, которые были рядом с ее отцом в по-
следние дни. Она хотела узнать, кто подсадил ее отца на наркотики и кто
ему поставлял зелье. Наконец она нашла свидетельницу-повариху, которая
прямо указала ей на Жданова.

— Вот этот черт подносил лекарство товарищу коменданту. Говорил, у
коменданта головные боли, а лекарство поможет. И впрямь вроде помогало.

Катерина попросила повариху до поры молчать об этом.

22

Борисов был вынужден отменить расстрел Гордеева и выпустить его.
Тот ни в чем не упрекал Борисова, спросил только, какой фронт работ.
Борисов отправил его следить за погрузкой хлеба в вагоны.

А у самого Борисова полно забот. Нужно налаживать жизнь в городе.
Потушить пожары. Убрать и похоронить трупы с улиц. Наладить патрули-
рование. Начать распределение продовольствия. Отремонтировать водопро-
вод. Борисов почти не спал в эти дни.

Гордеев командовал погрузкой хлеба в вагоны. Увидел, что один из
рабочих курит, сидя на мешке. Подлетел, впечатал кулаком окурок в щеку
бедняги:

— Увижу еще кого с цигаркой — расстреляю. Бездельники.

С Дианой Борисов жил как брат с сестрой. Непонятно, что
между ними. Может, и любовь. А может, просто потянулись друг к другу,
утомившись от всеобщей ненависти.

23

В Окунев пробрался Шестопалов. Он хотел перейти на сторону крас-
ных. Готов был работать с Борисовым. Сдал оружие, оставил при себе толь-
ко кинжал, полученный в подарок от великого князя за подвиг во время
Германской войны, которую красные называли империалистической.

— Устал я от крови, товарищ Борисов. Давай буду воду для тебя возить.

Борисов принял его и разрешил оставить кинжал. Гордеев был недово-
лен этим решением.

— Врага привечаешь. Он нас такой водичкой напоит...

Борисов оборвал его:

— Не тебе рассказывать мне, кто враг.

Борисов не шутил, действительно поставил бывшего атамана на раз-
возку воды. Город завшивел, начались болезни. Надо было смыть с людей
заразную грязь и кровь.

24

Затопили общественную баню. Борисов и сам отправился на полок
с веником. Там, в пару и жару, он встретил Фокина.

— Товарищ Борисов, хочу написать про вас очерк.

Борисов подумал и согласился. Фокин неотлучно проведет вместе
с ним один день.

Вот он, этот день:

Подъем в шесть утра. Просмотр донесений. Совещание, раздача зада-
ний на день. Потом комендант мотается по городу, то тут, то там слышны
его отрывистые команды. Перекусили на ходу. После обеда — прием по-
сетителей. Кто с бедой, кто с доносом. Всех нужно выслушать и каждому
сказать что положено. Вечером — связь с Москвой по телефону. Подроб-
ный отчет товарищу Маслову и получение руководящих указаний. Отбой
в полночь. Но на самом деле вместе с собой в постель комендант берет
стопку газет — нужно быть в курсе, что творится в стране и в мире. Так
проходит день товарища Борисова.

Вечером этого дня, проведенного с Борисовым, Фокин сам сжег ру-
копись своего романа. Он понял, что нужно писать не о врагах, а о новых
людях, таких, как Борисов. Фокин не спит ночь, пишет очерк о Борисове,
вдохновенный и пафосный. Под утро отправил его в редакцию. И заснул
как младенец.

25

Потихоньку восстанавливалась мирная жизнь в городе. Диана тоже пы-
талась встроиться в эту мирную жизнь. Показывала свои фокусы в клубе.

После ее выступления Гордеев познакомился с Дианой. Он выдал себя
за очень близкого друга Борисова, который в курсе всех его тайн.

— Вы ведь знаете, что он никакой не Борисов?

— Конечно, знаю. А кто он?

Диана сдуру выболтала ему, что Борисов на самом деле не уполномо-
ченный из Питера, а вор из Москвы. Гордеев в ту же ночь отправил доне-
сение в Москву — полковнику Маслову.

А наутро Хруст вернулся в город. Да вы только посмотрите на

него! Восседает верхом на черном коне. Фуражка на нем с красной звездой,
кожаная куртка и маузер на боку. А рядом с ним, на белом коне — Оксана
Головня. И в глазах ее смерть.

26

Гордеев потирал руки, готовился арестовать бывшего вора Сеньку Жу-
кова, выдавшего себя за коммуниста Борисова, ждал только подтверждения
из Москвы. Но неожиданно получил от полковника Маслова строжайший
приказ — Борисова, кто бы он ни был, пока не трогать. Он полезен, а то,
что у него есть тайны, делает его еще и уязвимым, а значит управляемым.
Главное, чтобы он не лез, куда его не просят.

Катерина рассказала Забеле о своих подозрениях насчет Жда-

нова. Она была уверена, что Жданов манипулировал Кондратьевым в своих
целях, сделав его безумным наркоманом.

27

Головня и Гриша Хруст гуляли в Окуневе. Гриша вел себя вызывающе.
Открывал двери ногой, раздавал приказы. Пил, шумел, задирался. Никто
не мог его окоротить. А как его окоротишь — маузер, фуражка. Власть. Бо-
рисов приказал привести Гришу к нему. Заперлись в кабинете. Посмотрели
друг другу в глаза.

— Ты что творишь, гнида? — зашипел Борисов.

Оскалился Гриша. Нравилось ему то, как сердился Борисов.

— Сеня, люди меняются. Или тебя лучше называть товарищ Борисов?

Борисов стукнул кулаком по столу.

— Прекрати паясничать!

Гриша тоже стукнул кулаком по столу.

— Не смей повышать на меня голос! Я такой же коммунист, как и ты.
Я есть боец регулярной Красной армии, член карательного отряда под ко-
мандованием товарища Головни.

— Ты вор. Тебя расстрелять мало, — застонал Борисов.

Гриша рассмеялся.
— От вора слышу. Расстреляй. Только моему командиру это не понра-
вится.

— Что тебе надо? — сдался Борисов.

— Вот это другой разговор, — придвинулся ближе Гриша. — Я, Сеня...
о, прости, товарищ Борисов, так вот, я вор. Я классово близкий. И ты вор.
А Шестопалов враг. А ты его приближаешь к себе.

— Тебе нужен Шестопалов? — удивился Борисов.

— А тебе он нужен?

Борисов не дал Грише ответа, которого тот ждал. Борисов не отдал Ше-
стопалова. Почему? Потому что верил в то, что человек может измениться.
Гриша ни с чем вернулся к Головне.

— Не отдает товарищ Борисов Шестопалова. С ним по-другому надо.

28

Почему Гриша теперь так слушается Головню? Почему Головня по-
могает Грише? Что за отношения между этой парочкой? Зачем они за-
перлись в комнате? Заглянем в замочную скважину. И видим, что Гриша
стоит, нагнувшись и задрав свою кожаную куртку, а Головня что есть силы
охаживает его нагайкой по мягкому месту. На лице Гриши вперемешку с
болью — сладострастный восторг.

Еще, еще.

Головня искала пути к сердцу Борисова. Искала того, кто дорог для
него, хотела ударить его прямо в сердце. Наконец она поняла, что Борисов
дорожит Дианой.

По приказу Головни Гриша украл у Шестопалова его кинжал и пере-
дал его Головне. После выступления в клубе Головня подошла к Диане на
темной улице и воткнула кинжал ей в спину. И сама позвала на помощь.
Диана умерла. И кинжал Шестопалова торчал из ее спины.

Отпираться было бесполезно. Борисов отдал Шестопалова Головне.
Головня должна была увезти Шестопалова в Москву на том поезде, что по-
ведет Гордеев.

29

Но оказалось, что Гриша нашел себе другого союзника. Это Жданов.
В поезд они сели вместе. Увидев эту парочку в дверях своего купе, коман-
дир поезда Гордеев удивленно поднял брови.

— Принимаю командование составом, — проговорил Жданов.

— Нет, не принимаешь, — отвечал ему Гордеев и потянулся к кобуре.

Выстрел. Жданов успел раньше дотянуться до пистолета. Он столкнул
умирающего Гордеева на перрон. Поезд тронулся.

Головня и Шестопалов заперты в купе. Шестопалов попросил Головню
рассказать, почему она так зла на людей? Головня не стала отпираться, рас-
сказала свою историю. Молодость, любовь, ребенок. Молодость украдена,
любовь растоптана, ребенок умер. И за это она мстит людям.

Шаповалов жалел Головню, достал нательную иконку, хотел за нее по-
молиться.

В это время Жданов выбил дверь купе. Головня выстрелила в Шестопа-
лова, потом в себя. Ее задание было выполнено.

Кровь из смертельной раны заливала нательную иконку Шестопалова.
А Головня с простреленной головой лежала на руках мертвого Шестопало-
ва, как будто наконец прилегла отдохнуть.

Забеля хотел поговорить со Ждановым, проверить подозрения
Катерины. Пошел в штаб и узнал, что Жданов уехал на поезде в Москву.
Подозревая недоброе, он побежал к Борисову.
Гриша той порой проверил груз и понял, что в мешках, которые
погрузил в поезд Гордеев, не зерно, а порох. А тут и развилку проскочили,
за которой должны были остановить поезд и сгрузить мешки из поезда на
подводы. Так у них с Ждановым было запланировано. Гриша с вопросом к
Жданову:

— Что происходит, партнер?

Жданов направил на него револьвер и сказал:

— А теперь слушай, что я тебе скажу. Никаких подвод за развилкой нет.
Груз мы продавать не будем, а доставим в Москву и взорвем на вокзале.
Таким образом будет разом уничтожен целый транспортный узел, ключевой
для жизни молодой республики. Это будет смертельное ранение для совет-
ской власти.

Жданов — диверсант.

30

Борисов на вокзале подбежал к умирающему Гордееву, которого под-
няли и положили на лавку.

— Жданов предатель. В поезде не хлеб, а порох, который Жданов взял
с огнесклада.

— Догоним.

— Тебе нельзя в Москву, — сказал ему Гордеев. — Маслов знает, кто
ты такой. Он тебя расстреляет. Останови Жданова, а сам беги. Исчезни,
растворись.

Так умер Гордеев.

Борисов и Забеля сели на коней и поскакали вслед за поездом. Поезд
идет не быстро. Есть шанс догнать.

Гриша тем временем пытался убедить Жданова отказаться от самоубий-
ственного плана. Гриша хочет жить. Жданов разрешил Грише спрыгнуть с
поезда.

Гриша пошел в хвост состава и прошел мимо купе, в котором лежали
застреленные Шестопалов и Головня. Гриша посмотрел на Головню и по-
вернул назад.

Жданов сидел за столом в купе, пил чай и смотрел в окно. Вошел Гри-
ша, кинулся на него. Драка. Жданов оказался сильнее. Он сбросил Гришу
под колеса поезда.

31

Борисов и Забеля догнали поезд. Прыгнули с лошадей на платформу.
Пробежали по составу. Жданов отстреливался. Борисов и Забеля загнали
его в хвост состава. Поняв, что его песенка спета, Жданов поджег вагон.

Ветер раздувал пожар, деревянный вагон вспыхнул, как спичка, огонь
вот-вот доберется до мешков с порохом, и тогда взорвется весь состав. Бо-
рисов на ходу отцепил горящий вагон. Жданов остался в горящем вагоне.
Кто его послал и какие у него счеты к советской власти — все это осталось
с ним в горящем вагоне.

Только перевели дух — из леса в поезд полетели пули. Это остатки
шестопаловской банды. Одна из пуль пробила мешок, порох посыпался на
пол.

Забеля залез на крышу вагона, выкатил пулемет «Максим» и стал поли-
вать лес очередями. Бандиты залегли, притихли. Поезд благополучно про-
шел зону обстрела.

Борисов привел поезд в Москву. Его встретили как триумфато-
ра, козыряли, поздравляли, поставили состав на разгрузку. Борисов ждал
немедленного ареста, но на него не обращали больше внимания. У каждого
здесь своя функция, и все заняты делом.

Борисов шел по городу. Подошел к своему дому. Поднялся по лестни-
це. Видит, что квартира опечатана. К нему подскочил управдом с бегающи-
ми глазками:

— Тетушка ваша пропала, квартирку опечатали для сохранности. А что?
Все по закону.

Борисов сорвал печати и вошел в квартиру. Посмотрел на себя в зер-
кало. Как он изменился. Где теперь веселый парень Сеня Жуков? И откуда
взялся этот опаленный и окровавленный боец?

32

Тем временем чьи-то руки листали досье Сени Жукова. Долистали до
конца и вложили в папку газету с очерком Фокина «Один день коммуниста
Борисова».

Захлопнули папку. И поверх написанной синими чернилами фамилии
«Жуков» на обложке наклеили белую бумажную полоску с отпечатанным
на машинке: «Николай Борисов». Затем папка отправилась в несгорае-
мый шкаф, на полочку к другим таким же папкам. И шкаф был заперт на
ключ.

Борисов скучал в своей квартире. Телефонный звонок.

— Товарищ Борисов, за вами послана машина, будьте готовы выехать.

— Вас понял.

Борисов спустился во двор, сел в машину. Вопросов водителю не зада-
вал. Проехали за стальные ворота. На проходной Борисов назвал фамилию,
ему подали в окошечко пропуск.

— Второй этаж, направо, четырнадцатый кабинет.

Нашел нужную дверь, постучал.

— Войдите.

Борисов вошел. Из-за стола навстречу ему поднялся невысокий плот-
ный человек в сером военном френче. Протянул руку.

— Полковник Маслов. Присаживайтесь, товарищ Борисов.

Борисов пожимает протянутую руку, присаживается.

— Вы хорошо поработали в Окуневе. Вами довольны, — говорит Мас-
лов. — У нас есть для вас новое задание.

Не этого ждал Борисов. Посмотрел вопросительно.

— А как же?..

— Что? — поднял на него глаза Маслов. Встретились взглядами.

— Ничего, — сказал Борисов, — я готов.

Несгораемый шкаф, в котором лежала папка с его досье, стоял прямо
за его спиной.
ДМИТРИЙ ПОЛИЩУК

❖

ГОРОДСКИЕ КОМИКСЫ

Рваные стансы на сон грядущий

Не смотрю телевизор, не жду новостей,
предпочитаю уют,
кучку моих костей
положу на диван — пусть отдохнут.

Поразмышляю, засыпая, к примеру, о парадоксе банально тернистом,
историю-сталинистку (как сказал бы Кожёв) кляня,
вот почти что полвека нашу страну массово вырезали террористы,
но без сей азиатской человекорубки, как оно ни дико, не было б и меня.

Деда Кузьму, рабочего-партийца, расстреляли в 37-м по общей Украинской
разнарядке,
трое детей осталось, папе и года не было, и вот
бабушка Милица с её гимназией и пятью языками, и фортепьяно
едва пристроилась на внештатке
мыть полы в детсаду — чем чудом и выжили, — древний шляхетский род.

А прадед Иван Рыжиков, по материнской, был из крестьянского класса,
понимал, что в русской жизни к чему.

— Веръкя, большаки хотят при коммунизме кажный день жрать мясо.
Голод будет. Яжжяй в Москву.

Москва ж — горнило встреч... Прикинь, Москву не год полки держали наши!..
Чрез триста с гаком лет я и родился здесь
счастливым москвичом, сошлись во мне не зря же
речь русская, фамилия украинская и даже польска спесь...

И хоть я из семьи технарей, но всю жизнь промолился на слово —
ничего ж кроме слова в сём мире и нет, —
чтоб на старости лет полюбить Гумилёва.

Вот поди ж ты... Гумилёва на старости лет.

Николай Степанович, пресветлый витязь,
я прожил дольше Вашего, не надеюсь, что скоро умру,
Николай Степанович, там помолитесь
за некрещёного соратника по перу.

2000 - 2016

Полищук Дмитрий Вадимович живет в Москве. Автор четырех поэтических книг и
многих публикаций в периодике.
МОСКОВСКИЕ комиксы

1.	Без

Каждый день по городу ходит бес
с чем-то колким наперевес,

в тихом парке иль в вечно спешащей толпе
человека хорошего высматривая себе.

Ты его не заметишь и в белый день,
только вдруг замелькает по стенам тень,
на мгновенье неба поблёкнет эмаль,
сердце точно уколет сталь.

Ну вот, к примеру, как знакомый мой стиховед,
было ему всего-то пятьдесят лет,
ехал на вечер поэтический вступительное сказать,
ждал троллейбуса и на лавочку присел, так сказать...

Или, как кто-то в Питере мне рассказал,
один старик отправился на Царскосельский вокзал,

но до дома добраться так и не смог,
на ступеньки как будто прилёг...

Бишь о чём я?.. Ах да, когда, наконец вызванная кем-то из вас,
приезжает скорая через который час,
закатив глаза под ракушки век,
там холодный уже лежит человек.

Так что, дорогие мои, встречая зарядкой зарю,
попомните, что я вам говорю,
день за днём по городу крутится бес
с чем-то колким наперевес.

Перекусит на крыше хлебом и красным вином
и так далее запрыгает с дома на дом.

2.	Мужик

Ну и я расскажу. Со мною вот
случился на днях такой эпизод.

Шёл ночью с работы. К метро впритык.
Смотрю, на остановке стоит мужик.

Нормально одет. В кепке. Не гопотня.
Но будто поглядывает на меня.
Я мимо. Бог весть, что там думает он.

И тут за спиною грохот и звон.

Смотрю. Где рекламная фотка была —
дыра у красотки в районе лба.

А этот мужик, будто и ни при чём,
уходит, помахивая молотком.

Что делать? Он болен? И будет беда?

А кругом никого. Ни людей. Ни мента.

Ну, чуток поискал. Потоптался в тоске.

И к дому. И рад, что не мне по башке.

Стар я стал для такого. Как говорится, б/у.
Как вспомню, зудеть начинает во лбу.

3.	Голова

Нынче днём у кафе на углу Тверской
видел женщину, мотавшую головой.

Точно маятник, билась её голова.

Так продолжалось час или два.

Шли троллейбусы мимо, машины, толпа
огибала её, к чужому слепа.

Я сидел в кафе, пил кофе, курил,
и приятель что-то мне говорил.

Но не мог оторвать я взгляда, увы,
от её болтающейся головы.

Всё курил, смотрел и думал о том,
как мы в этом крутящемся мире живём.

А потом я встал и пошёл домой,
как болванчик, покачивая головой.

Шалишь,
или Инвектива Парижу

Безликий город буржуа,
что строили, жуя.

Ходи часами — удивит
один и тот же вид.

Дворцы, театры, кабаре
и площадей каре —
глаз натирает, как наждак,
их серый известняк.
Кафе, пассажи и бистро,
и лабиринт метро,
где Минотавр гоняет дур,
спасенье коим Лувр.

Ногами машет Мулен Руж —
таращит очи муж,
и тусклый мозг его размяк,
серей, чем известняк.

И неба серого куски.
Здесь в приступе тоски
Бодлер, от сифилиса сиз,
пригрезил символизм.

В обиде здесь и в нищете —
в щемящей простоте
истаял здесь — за другом друг —
Парижской ноты звук...

Эйфеля лишь стальной жираф,
ввысь голову задрав,
взлететь мечтает, а пока
он щиплет облака.

Лишь чресла дряхлой Нотр-Дам
сей сторожат бедлам,
над Сеной свой воздев скелет,
как оберег от бед.

Химера смотрит на Париж
и шелестит: — Шалишь,
ужо тебе, сосуд трухи,
воздастся за грехи...

ТРИАДА ЗИМЫ

1.	Торжествуя

Эта вот искристая ложь
без греха — наказание нам.
Дважды в день ты покорно идёшь
на пытку к белым чертям.

Зима — неотступный ад,
прям за кожей — жжение зла.

И в метро забежав, ты рад
хоть какой передышке тепла.

Вот ещё один день изжит,
ещё на день твой век прирос.

В снастях вагона что-то визжит,
как палкой избитый пёс.
2.	На спине

Соседу по палате Жене М.

— Кто там? Мама? Чей шорох?
Кто плечо тряс во сне? —
как в оковах, как в шорах,
он лежит на спине.

Всё пластмасса: сок, пицца,
огурец, манка, чай...

— Мама, пить! Мама, писать! —
он зовёт, что ни час.

Где-то кашель набатом
бьёт. И приступ тоски.

В эту ночь по палатам
дрыхнут все, как сурки.

Но какие тут шутки,
уж, скорей, страшный суд,
ведь четвёртые сутки
кровь ему не везут.

С меланомой нередкой,
что разъела скелет,
о швейцарской таблетке
смерти грезит сосед.

И не чувствуют боле
боли острой и жирной
двое стынущих в холле
на каталках за ширмой.

27.02Л7. Ночь. ГКБ № 40, к. 6, п. 192

3.	Вопрос

Много ль в этом смысла,
ты меня послушай,
что с утра зависла
идеальной грушей —
малость грязновата,
с гарью карамельной —
сахарная вата
над трубой котельной?

Атлант
(врилибр)

На меня упало небо —
и оказалось, что я Атлант.
Ноги иксом, спина буквой зю.

В голове темно... стучит... круги...
Ещё держу.
❖

МЫ ОТРЫВАЕМСЯ ОТ ЗЕМЛИ

Повесть

1К афе, как и большинство кафе, открыто с восьми. Первая волна нахлес-
ЛЛЛ| тывает едва ли не раньше — те, кто завтракает здесь по пути на работу
или берет завтрак с собой. К девяти, к началу рабочего дня, первая волна
исходит. С девяти до десяти затишье, каждый посетитель в нем выделен
свой единичностью и спокойной растерянностью, и редко когда двое со-
присутствуют. Вторая волна, набегающая, не столь резко, к десяти, — это
те, у кого здесь встреча, в основном молодые женщины, подруги и сестры,
которым, наконец-то повидавшись, предстоит посвятить львиную долю дня
домашним обязанностям. Но по крайней мере одна, без суеты поднявшись
из-за столика, поедет в дизайнерское бюро, где подвизается и где все-таки
тоже ждет ее нечто не отменимое.

Иногда приходит компания разного пола сосредоточенных молодых
людей, занимает длинный стол, и начинается тренинг. Кажется, будто они
решают, кого взять в будущее.

Тренинг окончен, длинный стол освободился, но ненадолго: за ним
рассаживается семья французов. Значит, это суббота или воскресенье.
Семья — по добродушию и некоторой умеренной шумности, семья потому,
что хочется так обозначить эту группу из двух мужчин и двух женщин при-
мерно одного возраста и полуторогодовалого на вид ребенка.

Из-под потолка здесь постоянно и приглушенно звучат то Куперен, то
Рамо.

Уже минут сорок сидящий за столиком, разговаривая по мобильному и
не снимая черной дубленки, хотя здесь скорее душно, мужчина приветливо
без игривости обращается к девушке-официантке, протирающей соседний
столик:

«Музычка что-то у вас... как на поминках. (Девушка пожимает плеча-
ми.) Уж лучше никакой, чем такая!»

Действительно, уж лучше никакой.

А в церкви через дорогу началась вторая литургия. Теперь сомнений
нет: это воскресенье.

Мужчина лет сорока, но выглядит он моложе своих лет, в синей дутой
куртке, подходит к свечному прилавку.

«Здравствуйте, будьте добры одну свечку», — произносит он, пытаясь
достать бумажник.

«Вам за сколько?» — спрашивает женщина по ту сторону прилавка.

Ей лет тридцать, но выглядит она моложе, бледно-желтый платок по-
вязан в роспуск.

Ионова Марианна Борисовна — прозаик, критик. Родилась и живет в Москве.
Окончила филологический факультет Университета Российской академии образования
и факультет истории искусства РГГУ. Как критик печаталась в литературных журналах,
автор книги прозы «Мэрилин» (М., 2013). Лауреат Независимой литературной премии
«Дебют» в номинации «эссеистика» (2011).
От необходимости выбрать мужчина теряется. Свечи лежат в разных
ячейках, на каждой надписана цена: 10, 15, 50... Женщины слегка переги-
бается через прилавок, указывает пальцем на цифры, называет их: десять,
пятнадцать, пятьдесят...

«За пятьдесят», — определяется мужчина, кажется, наобум.

Он тихо нервничает.

«Берите», — говорит женщина.

Мужчина кивает, свечу не берет, раскрывает бумажник и спрашивает:

«Вы карту принимаете?»

«Нет», — отвечает женщина не сразу, но без удивления, глядя мужчине
прямо в глаза.

И мужчина читает в ее глазах не сочувствие, но понимание.

В кафе мы вернемся через два месяца, и это опять будет воскресе-
нье, когда женщина, стоявшая за свечным прилавком, выйдет, чуть позже
остальных, из храма, снимет на паперти платок, спустится по ступеням,
пересечет улицу и зайдет в кафе, а мужчина, покупавший свечку, будет уже
внутри, за столиком, и изнутри увидит ее, и улыбнется, и, приподняв руку,
пошевелит пальцами вместо маханья.

Вполне естественно, что это кафе станет их кафе и все дальнейшие
свои встречи они будут назначать здесь. По воскресеньям в первой поло-
вине дня тут свободно, не считая одной-двух семей с детьми, но те всегда
занимают длинные столы, кроме которых предостаточно столиков на двоих.
Но главное, что кафе расположено прямо напротив храма. Не надо искать в
этом символического противопоставления: сюда заходят после воскресной
службы, особенно те, кто с детьми, а среди них особенно те, что приезжают
на машине из другого района. Для них стало своеобразной, да, собственно,
почему своеобразной, традицией — зайти в это кафе после службы, прежде
чем ехать домой. Воскресный праздник для них складывается из посещения
литургии и затем посещения кафе, всем семейством. Они сидят за длинным
столом, мать, отец, малолетние дети, и смотрят сквозь окно-витрину, хотя
стекло так прозрачно, так бесплотно, а окно-витрина так обширна, что едва
ли скажешь «сквозь», препятствия взгляду нет никакого, так вот, сидят и
смотрят на паперть храма, откуда несколько минут назад вышли, внутри
которого несколько минут назад находились. Им хочется одновременно ти-
шины и шума, они бодро-усталы, им хорошо быть усталыми, особенно
детям.

Это кафе расположено прямо напротив храма, где они впервые друг
друга увидели, без которого никаких их бы не было и прихожанкой кото-
рого она является просто потому, что живет на параллельной улице. В это
кафе они обычно заходили после воскресной службы с мамой, только бы-
вало это на три часа позже, чем теперь с ним, потому что прежде, то есть с
мамой, она ходила ко второй, десятичасовой литургии. Брали кофе, что-то
из выпечки, не спешили просить рассчитать их, сидя и пропуская сквозь
себя невнятно-веселую полифонию семейства, с которым здороваются в
храме уже не первый год. И всякий раз мама говорит: как хорошо, что ни-
куда не надо спешить, а она отвечает: да, про себя или вслух.

«Нет-нет, я только два дня подряд подменяла нашу свечницу, — скажет
она. — У нее одинокая сестра была при смерти в Орле. Но все, слава Богу,
обошлось. Теперь ее сестра уже встает и ходит по квартире»

Я думала, Бог простит нам.

Я верила, что Бог просит нам, потому что мы любим. И не только друг
друга, и не хотим причинить боль тем, кого любим.

У меня было чувство, что, после того как я сказала: «Господи, пусть
будет воля Твоя, а не моя, Господи, войди к нам, войди в то, что между
мной и им», Бог не то чтобы благословил нас, не так, конечно, но — это
звучит, наверное, чудовищно, но у меня было чувство, что есть и грех — от
Бога. Как этот человек пришел в мою жизнь, от Бога, тем же путем пришло
все, что было между мной и им, все, что было мы. И только так должно
было быть. Поэтому Бог заранее простил нам. Так я думала.

Головная боль не проходит во сне, думал он, поэтому нельзя ложиться
спать с головной болью. Живот во сне может пройти, но не голова. Если
лечь с головной болью, утром с головной болью и встанешь.

Она подумала о том, что день красив, потому что тих. Дню, чтобы быть
красивым, хватает собственной тихости.

Куда это их, интересно, подумал он, провожая взглядом колонну омо-
новских «пазиков», может, где-то сегодня митинг, но ему было бы известно.

Она рада снегу. Зеленым осиновым кругляшам на снегу. Хорошо, что
зима на подходе, когда и деревья многие стоят не только облиственные, но
в зелени, и опадают зеленью. Зима и на подходе, и здесь, будто перебегает
от дерева к дереву, задевая зрение с краю. Как переезд в новый дом, неза-
метный переезд, пока спишь. Говорят, этот, ранний, снег стает. А может,
не стает, может, крепкий зимний ляжет прямо поверх. Трамвай въехал в
Духовской переулок, не иначе как здесь была церковь во имя Святого Духа,
как же больно, подумала она, будет расставаться с этим со всем, что про-
пускаешь через себя, живя, будто этого нет, а оно ведь огромное и конечное
все. Как же больно будет расставаться с этим.

«Нет, я все-таки куплю Алпатова», — сказала мама, внезапно остано-
вившись, и, как часто бывало, ее взгляд, обращенный на дочь, сочетал
убежденность с поиском одобрения.

«А я подожду тебя здесь», — сказала она, тем самым давая добро, и
мама, освобожденная, бросив: «Я туда и обратно», мелкими веселыми ша-
гами заскользила вновь «туда», откуда почти ушла восвояси.

Они провели на книжной ярмарке уже около трех часов и наконец-то
направлялись к выходу, когда мама все-таки сдалась желанию приобрести
даже по издательской цене недешевый — «Итальянское искусство эпохи
Данте и Джотто», сколько лет не переиздавалось, в суперобложке — том.

«А я подожду тебя здесь», — сказала она с облегчением и от того, что
можно сделать привал перед дорогой домой, и от того, что мама решится,
вместо того чтобы потом корить себя за нерешительность.

Она устала до головокружения, уже приняла свою усталость, а то, что
могло бы быть раздражителем — толчея, многоцветие, гул, — отдалилось и
даже убаюкивало.

Она придвинула оказавшийся рядом стул и села. Стул был крайним в
последнем ряду расставленных для публики, которую ожидали на органи-
зованную издательством презентацию книги.

Он смотрел на Лену, пока та задавала очередной вопрос, и старался не
смотреть, пока переводчица переводила вопрос автору и пока итальянец от-
вечал, чтобы не поймать ее взгляд и не смутить. Пятнадцать минут, которые
он отвел на поддержку Лены, истекли, надо еще Ваню забрать с лепки и
отвезти к бабушке, но сейчас уходить нельзя: аншлага, прямо скажем, нет
и отбытие одного человека привлечет внимание, а то и подтолкнет кого-то,
кто колеблется.

Он стал считать головы, обернулся на последний ряд, так как сам сидел
на предпоследнем, и увидел вновь прибывшую молодую женщину, в кото-
рой узнал ту, что десять дней назад продала ему свечку, когда он выполнял
желание матери.

Он даже удивился, что узнал ее почти сразу, хотя теперь она была без
платка.

Впереди, чуть наискосок, человек смотрел через плечо прямо на нее,
вернее, не смотрел, а только что ее увидел, потому как обернулся, похоже,
секунду назад, и она узнала того, из позапрошлого воскресенья. Она даже
рассказала о нем маме. Сначала он хотел заплатить за свечку картой, потом
пошел разменивать наличные, потом спросил, где здесь чудотворная икона
Богоматери, и пришлось объяснить ему, что список, который находится у
них в храме, старый и чтимый, но чудотворным никогда не считался, что
он, наверное, перепутал храмы, потому считающийся чудотворным список
того же образа находится в храме... Но он сказал, что его вполне устроит и
этот, что он вообще далек от церкви и поставить свечку перед иконой его
попросила мать — ее накануне положили на операцию.

Мужчина явно удивился ей, тут же улыбнулся и, с кивком, поздоровался.
Она ответила ему тем же. Он опять повернулся к выступающим, но тут же
встал, прошел до конца своего ряда, завернул в последний и сел рядом с
ней.

«Удивительно, правда?» — сказал он, глядя на нее и словно имея в
виду некое волшебное зрелище, которое оба наблюдают, так что она вполне
могла бы подумать, что это он о разворачивающейся презентации, — если
бы не знала, о чем.

«Да, — не нашлась она. — Ну надо же... — спохватилась: — Как ваша
мама?»

«Прооперировали, все вроде благополучно, — сразу по-другому ответил
он и тоже спохватился: — Спасибо, — отвернулся и повернулся вновь: —
Мероприятие жены. Пришел поддержать».

«Это она?»

«Да. А вы следите за творчеством или?..»

«Нет-нет, просто села передохнуть... Я даже не читала. Хороший писа-
тель?»

«Понятия не имею. Хотя они уже третью его книжку выпустили.
Популярная психология вне круга моих интересов».

«И моих, пожалуй». — Она улыбнулась, чтобы иронично вышло
«пожалуй».

Полуприветливый-полунастороженный взгляд — с нее на него — по-
дошедшей незаметно мамы. Встают, он говорит, что ему тоже, в общем,
пора. Просит маму показать покупку, мама хвастает простодушно и как бы
нехотя, втроем идут к выходу, к метро, расстаются на перроне.

На следующей неделе, после обычного трех-четырехдневного перерыва
открыв свою фейсбучную страницу, она обнаружила запрос в друзья и узна-
ла его по крошечному фото. В воскресенье за свечным прилавком он ее не
нашел — там была другая, пожилая; спросил, кто была та, тогда-то, получил
имя-фамилию и вот через фейсбук нашел ее.

Что для нее было воскресным днем?

Или чем был воскресный день? Воскресный день переходил вместе
с ней из храма в кафе напротив, оттуда — в трамвай. Страницы книг,
которые она листала в книжном, содержали его не меньше, чем он их.
И в ее взгляде переходил с одного на другое воскресный день. Как и суб-
ботний, который накануне обычно весь, с начала до конца, был чистой
страницей.

Если он был солнечным, то было солнечным и пирожное, особенно
еще не выбранное из ассортимента в витрине. По субботам она заходила в
кафе одна. Это можно было назвать ритуалом, но слово «ритуал» отдавало
скукой и популярной психологией: создавайте себе маленькие ритуалы, и
она никогда не употребляла его. Убожеством было бы создавать себе ри-
туал, и она не помнила, как и когда вошло у нее в привычку, чтобы по
субботам непременно кафе и насколько возможно больше часов вне дома.
Брала кофе и пирожное, садилась, если было место, у окна. Все это было не
менее важно, чем, за минуту до и минут через десять после, идти по тротуа-
ру. Все это было одно, одно вместе с поясненной светом улицей, на время
оставленной снаружи, чтобы мечтать о ней, глядя на нее сквозь стекло.
Слова, обращенные к принимающему заказ, часто первые ее с вечера, звук
собственного голоса, лицо и голос девушки или юноши, от которых она
не ждала искренней угодливости и чья механическая певучая угодливость
принималась как неизбежное зло; первое ощущение вкуса кофе и первое
затем ощущение вкуса пирожного, ощущение того, что она здесь, в этом
присутствующем для нее и потому самом важном месте, которое она скоро
покинет и где ничего от себя не оставит, усиленное тем, что и прямо сейчас
ее нет здесь, потому что нет для людей. И знание, что впереди еще много
этого дня, который будет прожит и от избытка которого словно натягива-
лись струны внутри.

Как это было много. Придумать, куда направится завтра, и в послед-
ний момент все переиграть. Поехать на новооткрывшуюся станцию метро
и выйти оттуда в город. Смотреть. Помнить о том, что с каждым днем все
ближе ответ на вопрос «Зачем?»

О том, что они звук и образ, и тут же ему написала. Вы отвечаете за
слышимое, а я за видимое. А еще вы за настоящее, а я за прошлое. По-
тому что музыка, будь она написана триста, четыреста лет назад, живет в
исполнении. А исполнение — в записи, всякий раз, когда звучит. Хотя ведь
и вещь, будь ей даже более двух тысяч лет, живет, когда на нее смотрят.
Впрочем, это относится не только к единице хранения, но к любой вещи, и
необязательно предмету, который можно подержать в руках.

Если так, то, получается, прошлого вообще нет, написал он. Тогда оно
невозможно. Ну и пусть будет невозможно — и она поставила смайлик.

Он предложил встретиться и день встречи. Она приняла предложе-
ние и предложила место — наилучшее, потому что ей не надо искать, а
он легко найдет. И до дома ей близко. Так она сказала маме, объясняя,
что приняла предложение из любезности, точнее, из благодарности за
то, что ее считают достойным собеседником, за то, что кому-то с ней
интересно. Он-то ей не особенно интересен. Она будет уставшая после
работы, но, поддержала мама, надо ценить внимание и разворачиваться
к людям. Дай-то Бог, может, ты понемногу начнешь общаться. Не начну,
сказала она.

Вечером того дня, который он провел на книжной ярмарке, почти уже
ночью, он вдруг стал вспоминать все сначала. С ее узнанного лица и до
кивающих ему чуть поднятых ладоней на перроне, ее и матери. Понемногу
вспоминались слова. Потом он вызвал перед глазами ее за свечным при-
лавком, и это оказался тот же самый, не чужой человек. В его жизнь, он
сейчас осознал, давно перестали входить нечужие люди. Он только сейчас
осознал, как же хочется ему общаться с нечужим человеком. С нечужим
человеком, который ему никто, потому что ниоткуда. Чужими стали одно-
классники, однокурсники, их с Леной общая компания. Как давно он не
знакомился ни с кем так, как с нею. Были те, кого не хотелось видеть, те,
кого не то чтобы не хотелось, и те, кого не то чтобы хотелось. Но те, кого
хотелось бы, и так просто, ясно, сильно хотелось, их не было, наверное, с
институтских лет.

Он лег с мыслью о том, что ему хотелось бы видеть и слышать ее ино-
гда, и встал с этой мыслью.

Ожидание на морозе троллейбуса, автобуса, маршрутки, унизительно
бесконечно, бесконечно унизительно, исподтишка навалившимся вече-
ром. Женщины младшего и старшего пенсионного возраста изредка си-
ротливо переглядываются, как немые, как мирные собаки на поводках.
Тьма темнеет. Поворачиваются еле заметно для самих себя в глинобит-
ных дубленках и пальто, заступают на проезжую часть, выглядывают и,
как пост, передают густую пустоту, но и кураж выглядыванья. Наконец
подъезжает, бесконечно, но виновато, и все прощено, и всем повезло, и
все не словами, не взглядами — тесным теплом спин поздравляют друг
друга.

Бесконечно непереключение «красного». Машинная тупость выскаль-
зывания машин из-за поворота испытывает, карает. Пытливая же, недобрая
мольба — взгляд то на них, то на светофор.
И бесконечна радость, смиренная, ватная радость прихода домой, когда
нажимаешь на выключатель в прихожей, щелчок дома, щелчок света. Паль-
то и сапоги расстегнуты еще в лифте. В сапогах пройти на кухню и по-
ставить чайник. Открыть форточку, потому что по-настоящему входишь в
квартиру лишь одновременно с зимним воздухом.

Она привела его сюда в январе. Святки, на столе в кухне стоит картон-
ный вертеп.

Дневные сумерки, сказала она, декабрь. Да, сказал он на автомате и
велел себе запомнить, что это была первая ее фраза после того, как она села
за столик.

Как ваша мама? Тьфу-тьфу. Отвозили ей Ваню на субботу, сегодня его
забираю.

Презентация, кажется, удалась — ваша жена довольна? Да, вполне. Она
волновалась. Всего год на этой работе. Лена по первому образованию пси-
холог, по второму менеджер. Несколько лет руководила собственной фир-
мой, занимавшейся импортом шерстяной пряжи, но три года назад фирма
прогорела. На счастье ее бывший одноклассник, директор издательства,
искал человека возглавить пиар-отдел.

Сын пошел в первый класс. От первого брака детей нет, поженились
совсем молодыми и позыва к родительству не чувствовали все пять лет,
пока это длилось, и слава Богу, что не успели почувствовать. Сейчас ровные
человеческие отношения.

А я никогда не была замужем.

Ты же понимаешь, что это может быть только дружбой? Мама опасливо
втянула шею. Там ребенок.

Понимаю, сказала она.

Открытки в технике коллажа реализуются на благотворительных яр-
марках, а просто коллажи расходятся плохо, поэтому просто коллажи она
делает для себя. Однажды, сложив лист пополам и получив заготовку, она
поймала себя на желании, чтобы створчатая конструкция главное скры-
вала внутри, как книга. То есть закрытка. Плашмя изделие напомнило ей
о детских книжках-раскладушках, это подсказало, что коллаж может быть
трехмерным. В плоском таится объем, но именно таится, то есть створки
должны смыкаться полностью, чтобы снаружи не было видно, что внутри.
Этого-то добиться и не удавалось. В конце концов она купила конверты,
форматом ну точно как сложенный пополам лист. Втиснутый в конверт,
складень становился совершенно плоским, а вынимаясь, распахивался —
сразу дома и деревья принимали вертикальное положение.

На фотографии, стиснутой маленьким экраном, были слабо видны дома
и деревья, стоящие вертикально.

Вы — последний человек в Москве, сказал он, у которого нет айфона.
И планшета, добавила она, но не потому, что я технофоб. Хотя, наверное,
немного и технофоб, но в данном случае просто не хочу все свое носить с
собой. Не хочу, чтобы под рукой всегда был интернет. Понимаю: это от-
влекает. Да не то чтобы... Мне и отвлекаться особо не от чего. Здесь дру-
гое. Просто мне нравится приходить вечером домой и просматривать свою
почту, как будто проверяю почтовый ящик. Потом — фейсбук, что новень-
кого случилось за день у так называемых друзей и в целом по ойкумене.
Так как-то лучше чувствуешь, что наконец дома. А не «так называемых»,
не фейсбучных друзей у вас много? Ну, это смотря что понимать под друж-
бой... Две подруги институтские... Мы встречаемся иногда, вот как с вами,
не втроем, я имею в виду, а тет-а-тет. Мне вообще трудно общаться более,
чем с одним человеком одновременно. Правда, с обеими подругами мы все
дальше расходимся, у них совсем другая жизнь: они замужем, у каждой по
ребенку. Есть еще несколько бывших преподавателей — преподавательниц;
в основном созваниваемся, но и видимся, бывает. С коллегами поддержи-
ваю добрые отношения... Еще есть один человек, гораздо старше меня... Он
художник. Я была когда-то влюблена в него, без взаимности. Вот он, пожа-
луй, самый близкий мой друг, но последнее время он по полгода проводит
в Штатах: там у него дочь с внуками.

Мама преподает в художественной школе. Которую и вы окончили?
Нет-нет. Я училась в обычной. У меня вообще нет талантов, я не творче-
ский человек. Разве что делаю открытки. Предпочла стать знатоком, если
не дано художником.

Моя мама учитель физики с сорокалетним стажем. Я страшно ревновал
ее к ученикам: она их обожала, всех, всегда, каждый день непременно рас-
сказывала, кто из них что сказал, что выкинул, чем отличился, и бывших
часто вспоминала, и нынешние, и бывшие толпились у нас дома в мамин
день рождения. А я дулся. Теперь стыдно. Ваша мама тоже, небось, вся в
своих учениках?

Нет, мама ни о ком ничего не рассказывает. Преподавать она пошла
вовсе не по зову души, она человек совсем другого склада; чтобы учить,
объяснять, тем более оценивать, ей приходится на время становится кем-то
другим. Я тоже не представляю, как смогла бы встать перед кем бы то ни
было, даже перед детьми...

Вы, наверное, очень близки с вашей мамой.

Мы похожи. Во многом. Не во всем. Я бы сказала, что сходство помо-
гает нам чувствовать себя хорошо вместе без особенной близости.

Ее крестили не новорожденной, но пятилетним младенцем незадолго до
того крестившиеся родители. Она не помнила, как и когда о Христе узна-
ла, — значит узнала рано. Очевидно, куплено было репринтное издание
«Моей первой священной истории» или «Библия для детей», с некачествен-
ной, но яркой полиграфией, выпущенная Российским библейским обще-
ством, именно тогда возобновившим деятельность, а может быть, проте-
стантами. Узнала ли она сначала о Боге, о Боге «вообще», который на небе
и накажет — впрочем, нет, это для взрослых важнее, что Бог наказывает,
а для детей главное, что Бог создал все, — и только потом о Христе?.. Но
когда потом: уже учась в школе или до школы?.. Как все дети, за вычетом,
возможно, детей священников, она очень долго не соединила вездесущего и
всеведущего Бога, в которого веришь, говоря, что веришь в Бога, которого
просишь, боишься и к которому поэтому можешь никак не относиться, и
Христа, к которому тревожно хочется относиться. Быть на его стороне. За-
щищать. Не бросать.

Никто не внушал ей этого. В отрочестве у нее и мысли не возникало про-
читать Евангелие. Фильм Дзеффирелли, посмотренный лет в четырнадцать,
оставил ее возмущенной категоричностью проповеди Иисуса. Примерно до
окончания школы Иисус ей почти не нравился. И тем поразительнее было
ясное осознание, упреждающее поиск «альтернативы», что для кого как, а
для нее альтернативы нет. Пубертатно интересовалась буддизмом. Играла в
него с собой, примеряла — это был маскарад. Нападки на христианство за-
ставляли ее остро чувствовать, что в ее верности есть нужда и у нее есть
нужда в, пусть формальной, верности, и временно откладывать собственную
распрю. В те нечастые минуты, когда она задумывалась о вере, эта распря ме-
шала ей. Она знала, что со своей стороны всегда тотчас прекратит ее — при
шаге навстречу. Христос был ей кем-то. Кем, определить она не умела. И как
к Нему относится, определить не умела, но она к Нему относилась.

В средней школе ей как-то пришлось исповедать веру перед учитель-
ницей и индифферентными одноклассниками за всю семью. Не с чувством
превосходства, нет, но с каким-то взвихривающимся нажимом: «У нас все
верят в Бога!»

Понемногу распря изгладилась, как явления отроческого фурунку-
леза на подбородке. К двадцати годам она считала себя христианкой
вне конфессии. Как и родители, не ходила в церковь. Дома, на верхних
полках книжного шкафа, прислоненные к корешкам, стояли несколько
легких софринских икон. Дома имелась Библия в современном переводе.
Молитву знала всего одну, «Отче наш», которой ее, подростка, научил
отец.

И так было до болезни отца. Она помнила вечер, когда ей понадоби-
лось уяснить, что происходит и что надо делать. В книжном шкафу нашлась
брошюра о. Александра Меня — руководство для новообращенных. Для
начала она выучила утреннее и вечернее правило. Стала посещать воскрес-
ные службы (мама присоединилась к ней вскоре). Впервые причастилась и
с тех пор причащалась раз в месяц. Соблюдала по мере сил многодневные
посты.

Для допущения к причастию полагалась исповедь, и она исповедовала
свои грехи. Осуждение, зависть, лень. Скупость. Тщеславие. Малодушие.
Эгоизм. Это были ее грехи, жизнь несла их за нею. Шлейф обрубался,
потом вновь нарастал. Она тянула его, не видя, и оглядывалась, пока вы-
водила рукописание. Были считаные, встававшие перед ней. Она каялась в
нанесенной обиде, будто пригоршней отбрасывала за спину.

Никогда грех не окружал ее с четырех сторон. Никогда она не оказы-
валась внутри.

В трамвае топят, сидения с подогревом обрекают стоять, одну, про-
чие пассажиры терпят либо блаженствуют — тепло и отдых перехватили
их по пути домой. Она думает о том, что единственная в вагоне стоит.
О том, что сделает для него коллаж.

Блейк. Да, «Роза Альбиона, или Радостный день». С пятнадцати до
двадцати с чем-то лет Блейк был любимым художником, чуть не взяла его
темой диплома. А мой до сих пор, сказал он, ну надо же, меньше всего
думал, что мы совпадем в любви к Блейку. Почему же передумали и на
кого сменяли? На Жуковского. Не Станислава Юлиановича, а Василия
Андреевича. У него ведь дивные рисунки, впрочем, и стихи дивные, кто бы
что ни говорил. Почему?.. Потому что Блейк — гений, а Жуковский нет.
Я чувствовала даже не пропасть — бездну между мной и Блейком. И потом,
он вдруг стал меня пугать, его вселенная. Мне в тот момент было нужно
другое.

Она видела себя не в частной галерее, как большинство сокурсниц, а
в музее, с перспективой получить коллекцию и стать хранителем. Но все
вакансии подразумевали такую работу, которая ей категорически не под-
ходила: с людьми в первую очередь и лишь во вторую — с фондами. Музей
оказался вовсе не тем, что ей представлялось.

Я вас понимаю, по мне бы тоже так: меньше «слишком человеческого»,
больше сути. Нет, я вовсе не против «слишком человеческого». Я не мизан-
троп. То есть — не хочу сказать, что вы мизантроп!.. Тогда я сам скажу: я
мизантроп. Вернее, не совсем так... ну да Бог с ним.

А я даже не знаю, как объяснить, но только я люблю наблюдать за людь-
ми, рассматривать их, незаметно. Иногда мне легко даются разговоры... я
могу разговаривать. Но спустя какое-то небольшое время мне мучительно
захочется туда, где никого нет. То есть я неверно выразилась... Туда, где не
придется взаимодействовать. Где я смогу просто быть одна. Просто быть.

И тут совпадаем!.. Была бы моя воля, ни за что не работал бы в кол-
лективе.

А отдел изоизданий — это, посмотрите, прямо символично: фонд изо-
бражений в хранилище слов как своего рода маргиналия. В точности ри-
сунки Жуковского. И Блейк ведь своей графике придавал второстепенное,
иллюстративное значение. Получается, у меня внутри библиотеки не такая
уж, между прочим, и крохотная пинакотека. Но ритм здесь по сравнению
с музеем замедленный. Скоро десять лет... И, если Бог даст, никуда отсюда
не уйду.
Он успел поработать на трех телеканалах и еще одной радиостанции.
Увы, у него так и не сформировался необходимый для звукорежиссера —
как уверено руководство студии и редакторы эфира — навык приспособле-
ния и сговорчивости. Никакой охотой к перемене мест он не страдает —
только тяжелой аллергией на самодуров, халтурщиков и ничтожеств. На
радио, где он вот уже полтора года, хотя бы контент не столь чудовищный,
что же касается трех вышеназванных категорий, то они везде представлены
в более-менее одинаковой пропорции.

Когда он называет свою профессию, люди, как правило, оживляются:
не специалист по НК — уже романтика, ветер дальних морей, почти «Остров
сокровищ». Но я не мечтал работать со звуком. То есть не мечтал работать с
ним в прямом, техническом смысле. Я еще в начальных классах сам открыл
поэзию Серебряного века, причем никто мне книжку в руки не совал, да
и книжек почти не было; нет, я добрался как-то до ксерокопий, которые к
родителям иногда попадали. Родители у меня физики, на физфаке МГУ и
познакомились, отец до сих пор возглавляет лабораторию в ФИ АН. Я рано
понял, что из всего, что можно читать, мне ничего почти что не интересно,
кроме стихов. И ладно бы я сам сочинял — на это, думаю, смотрели бы
даже одобрительно, во всяком случае, снисходительно. Нет, сочинять мне
было слабо, но безумно тянуло в них ковыряться, думать о них, сравнивать,
узнавать все, что только можно. Это мама уже с трудом понимала — отец
ушел, когда мне было девять, у него в новой семье сразу родился сын...
Одним словом, когда учительница русского и литературы сказала мне, что
я должен поступать на филфак, а я донес это до мамы, реакция последо-
вала в виде перевода меня в математическую школу. Но я уже вбил себе в
голову филфак и пошел бы до конца, если бы в новой школе не сдружился
с одним парнем, который увлекался музыкальной электроникой, экспери-
ментами со звуком; он и меня втравил, и вместе мы пробовали придать
этому делу практическое направление, но он все время твердил, что нам не
хватает теории. Он собирался после школы в физтех, углубленно изучать
акустику. И тут меня, как говорится, наверное, у вас, у верующих, бес по-
путал. Хотя, помню, внутри словно факел загорелся: прежнее отбросить,
собственная мечта о филологии меня уже как-то утомила, кровь из меня
выпила... Потом, этот мой друг, он уже тогда был харизматик, основательно
меня подмял, я за ним таскался как нитка за иголкой. Ну и потащился в
физтех. В итоге он, как человек, знающий, чего хочет, быстро разобрал-
ся, что теоретическая акустика ему ни к чему, и после первого курса сва-
лил. Узнал, что в Германии есть какая-то школа электронной музыки, куда
без знания нотной грамоты берут, написал им, его зачислили, и он уехал.
А меня затянуло, ну и доучился. Специализироваться стал по музыкальной
акустике. Научная стезя меня, понятно, не влекла, а работать было надо —
диплом дописывал женатым человеком. Поступил заочно в институт теле-
видения и радиовещания на звукорежиссуру, благо писать и обрабатывать
звук уже пробовал — спасибо упомянутому другу.

Почему не бросил все это и не подался на филфак, не получил вто-
рое высшее? Ну, косвенно я уже ответил: семья. Обоим по двадцать один.
Она — из Орехова-Зуева, отца нет, у матери еще младшая дочь, плюс моей
мамы учительская зарплата...

Папа профессионально никакого отношения к музыке не имел, и музы-
кального образования у него не было, но музыку обожал: сначала собирал
пластинки «Мелодии», а потом компакт-диски, это уже на моей памяти.
Любил и романтиков, и барокко, ну, двадцатый век чуть меньше, и старин-
ную музыку, к которой, кстати, я приобщилась уже позже, сама... Потом
он говорил мне, что мечтал, чтобы я играла, чтобы окончила музыкальную
школу. Пианино, папой купленное, стоит у меня в комнате до сих пор.
Лет в шесть мне наняли преподавательницу фортепьяно, но мы с ней, по-
моему, только-только гаммы успели разучить, во всяком случае, помню это
слово — «гаммы»... Я от нее убегала, пряталась, в конце концов убедила-
таки, что толку не выйдет, да и родителям было меня жалко. Они оба люди
мягкие — не стали неволить. Папа смирился. Зато как я теперь жалею,
что не умею играть. Пожалела уже в старших классах, но папе, конечно,
никогда об этом не говорила. Тогда мне вдруг захотелось учиться пению,
академическому вокалу. Но надо было готовиться с вуз, я и так страшно
уставала, о каких уроках вокала могла идти речь? На первом курсе уста-
вала еще больше, меня и для учебы едва хватало. И все-таки я пела — в
других. Постепенно у меня «сложился репертуар». В основе Бах, но были
два особенно дорогих мне пункта. Магнификаты Якоба Преториуса, такой
немецкий композитор раннего барокко; я случайно купила диск и когда
услышала партию органа, а потом голос... меня просто... как будто мои ноги
пригвоздили к полу, причем я не могу объяснить эффект этой музыки, но
есть в ней что-то огромное. А второе — «Летние ночи» Берлиоза. Ради, в
общем-то, двух песен цикла: «Пастушеской» и «На лагунах». Как их ис-
полняет Джанет Бэйкер!.. Я артикулировала за ней — гримасничала, когда
никто не видел.

Папа говорил, что если из меня вырос слушатель, если музыка мне не-
обходима, то его жизнь уже не напрасна. На концерты мы ходили редко,
но дома очень, очень много слушали вместе, а с какого-то момента я стала
собирать собственную аудиотеку и слушать одна, через наушники. Сколько
часов прошло за этим...

Не то чтобы я стал равнодушен к музыке. Впрочем, меня никогда не
тянуло оставаться с ней наедине, как вас, так что стал ли... Но вот факт:
после стольких лет каждодневной работы со звуком я перестал выделять
музыку среди других звуков, я имею в виду, все труднее воспринимать ее
как нечто большее, чем последовательность колебаний.

А стихи?.. Для них место осталось?

Он думал о том, что становится все невозможнее отпускать ее.

Иисус, Иисус! — звала она, стоя в ванне, уже не под душем, ночью,
когда не стало отца. Она звала Его по имени, как если бы то, что Он был ей
Кем-то дольше, чем она исповедовалась и причащалась, давало ей неоспо-
римое право вот так не взывать, а звать. Стоя в ванне и крича, она не ве-
рила до конца, что это само кричится, ошарашенная собой. Она позвала, и
в последующие часы, дни, недели ей было больно и просто, больно, но не
тяжело. Все было так же просто, как в ванне — имя дважды подряд.

То, что когда-то отнесло ее к Нему и стало отношением, все еще оста-
валось загадкой, которую она берегла от собственного и от чужого штурма.
Каждый раз, увидев изображение Христа, в первую секунду она опускала
взгляд, словно наткнулась на кого-то, о ком, оказывается, она постоянно
помнит, не сознавая этого и вдруг открыв. А потом поднимала и заставляла
себя смотреть, упрямо и смущенно.

Евангелие, перечитываемое Рождественским и Великим постами, всег-
да оставляло ее неудовлетворенной, будто ей показали лишь половину. Ей
казалось, она любит Иисуса помимо Его слов, помимо того, что уже о Нем
знает. Что она еще только ждет Его.

Порой ей казалось, что нежность к Нему, которую она не осмели-
валась отождествлять с заповеданной любовью, — самая большая неж-
ность, на какую она способна. Порой ей казалось отчетливо, что, при
всей подлинности других Любовей, эта единственная. Но, как бы суха ни
была отчетливость, она не задерживалась на ней, не доверяла ей, чтобы
не прельститься.

Он поставил в эфир запись «На лагунах» с Бэйкер — хитростью, сослав-
шись редакторше на плохое качество записи, которую надо было пустить.

В воскресенье она любила поехать на другой край Москвы. Ей была
нужна глухота воскресного дня. Если бы она надеялась, что ее поймут, она
бы сказала кому-нибудь: так называемую старую Москву заболтали, зализа-
ли, выговорили дух вон, стерли и истончили, и та стала как ветхая, облысев-
шая болонка с невыносимо хрупкими ножками, с хрящами там, где до слома
была кость: теряется в подушках, попискивает, боязно до нее дотронуться.

Она любила жилые районы ближе к окраинам. Рощи, расступившиеся
впустить дома, поляны, взявшие свое у дворов. Детские площадки, гаражи,
трансформаторная будка, которая, конечно, не будка, а — выбеленная —
огромная русская печь?.. Бесконечная ограда школы, заросли кустов и
даль с ныряющей вверх-вниз асфальтированной тропой, мреющие проходы
между домами. Иногда — потекшие ступени на пригорке, перила, зеленым
крашенный бордюр. Иногда — намек на яблоневый сад, иногда — ниче-
го, скамейка. Иногда вагончик-киоск, давно почивший во сне. Там была
жизнь, неназванная. Иногда вечность, кроткая, никому не дорогая. Не слы-
шимая, как перебирающий своими листьями гул воскресенья.

Она называла это вечным возвращением, понимая, что употребляет
термин неверно, неточно, что на самом деле у Ницше как-то по-другому.

Там ее будто кто-то ждал, но мог ждать долго. Вдруг угол дома, блик
припаркованной машины и вопль стрижа, вдруг пятиэтажный дом за-
мирал вместе с улицей. Не только минута могла остановиться в неис-
черпаемости, не только время — но и место. А вернее, кадр, самое глав-
ное становилось пятиэтажным домом, мир со всей его единственностью
входил во взгляд. Тесно к этой чьей-то жизни, она была словно внутри
себя. Она бы не смогла разложить на составляющие. Не смогла бы по-
казать пальцем.

Позже у Делеза она прочла про «тело без органов». Пластика простран-
ства без подробностей. Все без ничего, чувствование без того, что чувству-
ется. Молчание без того, что молчит. Обещание без того, что обещано.

Беленая трансформаторная будка в глубине как античная гробница.

Ярко-синие двери кирпичного гаража.

Свет был ее сокровищем. Ради него она выходила из дому, когда могла
не выходить, ради него шла туда, куда шла. Он давал полноту всему. Он
восполнял объем и просто восполнял: так что ничего уже было не нужно
для того, чтобы все было. Просторный апрель с пыльно-светлыми ство-
лами. Порой, начиная движение по маршруту, она боялась, что сердце не
выдержит. Это огромно, говорила она себе, глядя. То, на что глядела и что
видела, но не могла рассказать.

Стоя на литургии в солнечный день, она взглядывала, нарушая свой же
запрет, туда, где от вдавленного глубоко с толстую, XVIII века стену окна,
от его косой решетки распластывается свет. Раму наполняет сияющий тре-
пет улицы. И она чувствовала, что рвется туда, наружу, желая одновремен-
но и оставаться внутри.

Однако она чувствовала, бывало, чаще на всенощной, чем на литургии,
что она тут, где и надо ей быть, что здесь — ее место.

Ей так хотелось, чтобы Он вмещал все: бессмысленное, человеческое,
каждый миг умирающее, уносимое, жалкое, хрупкое, никчемное. Освещен-
ная светом кирпичная стена была вечной. Так же как освещенный светом
тротуар с голубями. Так же как тонкие мартовские стволы, светом скопи-
рованные на прошлогоднюю траву склона, отражения собственных теней.
Деревья цвета перезимовавшей земли и земля цвета зеленоватой коры. Но
видишь их и не их. Так же как идущие люди, идущие, срезающие путь от
метро, вереницей, по клочку покатой земли, под деревьями. Свет показы-
вал Рай. Ей не хотелось верить, что мир малых событий, мир мгновений
враждебен Христу, потому что — не Он. Бессловесную красоту приходя-
щего, преходящего, но не тленного. Ей хотелось, чтобы святого. Однажды,
закрыв глаза, она увидела серебристый блеск. Это был блеск рыбьей чешуи
на солнце. Чудесного улова апостолов тогда, когда Христос велел им снова
закинуть сети. Слепящий блеск чешуи и не видимых ею улыбок, счастли-
вого смеха.
Она кляла себя за то, что аскезе все в ней противится, что всякое при-
нуждение режет ее по живому именно тем мечом.

Ей хотелось бы ощущать Его как-то иначе, но она ощущала Его как
жгучее призывающее «надо». Ее неофитским «вопросом к Богу» был не
хрестоматийный как же Он допускает (цунами, экономическое расслоение,
детский рак). Нет, ее неофитским вопросом был вопрос, как возможно от-
вергнуться и отречься. Отвергнуться себя, отречься от мира, от не необхо-
димого для спасения. Отвергнуться себя и значило отречься от мира: то, что
она видела, и было ею, а она была тем, что видела. Для спасения совсем не
необходимым.

Не любить ни мира, ни того, что в мире. Но мир, она знала, состоит
не только из плоти. Свет, ранней весной убегающий, всегда на несколько
шагов впереди. Трамваи, выезжающие с разворотного кольца. Ей казалось,
что красота некоторых этого мира составляющих не плотская, а духовная,
но видимая во плоти.

Ради чего в ней Христос принял смерть? Ради той ее, в которой живет
нежность к миру и мир, молящий о нежности. Искупил ли Он тогда все это.
Освятил ли Он и неглавное.

Продать все, все неглавное ради главного. Сделать свою жизнь несвоей,
лишить себя жизни, отдать ее другим без остатка. Чем она дорожила на-
столько, что не могла поступиться? Явно чем-то ничтожным. Ей дано так
много, давно пора отдавать другим.

Вместо ненависти к своей жизни она чувствовала желание любить еще
больше, и не только свою, а все, что перед нею проходит и сквозь что про-
ходит она. На голос: не пустое ли это все? — она выставляла голос, заяв-
ляющий: нет.

Если вопрос об отречении от мира, выросший, как она теперь считала,
из неразборчивого чтения аскетической литературы, понемногу и незамет-
но был отвечен и отпустил, то вопрос об отвержении себя отпустил лишь на
длину поводка-рулетки. Участвуя в благотворительных проектах, она разма-
тывала его до упора, и чувство вины едва за ней поспевало. Чувство вины от
того, что держится за свою жизнь, вместо того чтобы потерять ее. От того,
что до сих пор не стала волонтером на постоянной основе, не ушла в со-
циальное служение, с которым соприкасалась через людей, ушедших в него.
Ей было стыдно перед ними, что она до сих пор не одна из них.

Она была счастлива только в те минуты, которые принадлежали ей и
больше никому. Значит, она не идет за Ним. Значит, не все — для Него. Ей
хотелось быть для Него собой, ей хотелось быть для Него такой, какая она
есть. Но такая, какая есть, она была не нужна Ему.

Светлый проезд? А где это?

«Как ты сказал?» — переспросила мама, услышав от меня, ведь это я за-
нимался обменом, такое нигде, казалось бы, не воплотимое наименование.

Менялась супружеская пара: ему лет семьдесят, она где-то на двадцать
моложе. Бывший служащий. Только-только перенес второй инфаркт. По-
мимо того что больше не мог подниматься на четвертый этаж, ему, как она
считала, мешали спать (ей нет) поезда, проносящиеся в нескольких метрах.
Как раз напротив станция Покровское-Стрешнево, но в парк не пройти
через промзону. Так что первый этаж в самом центре — это идеально. Ко-
нечно, ее тянуло в центр: там еще дальше будет больной, утихомирившийся
супруг.

Так мы с матерью поселились в Светлом проезде.

Помню первый вечер в Светлом проезде, это был июньский вечер, мы
с матерью вышли пройтись между домами. Слышно: постукивал трамвай.
Свет под деревьями. Это его было слышно. Свет на листьях. Невидимый
трамвай. Листья и есть тот звук, и трамвай и есть свет. И если что-то болит,
если тревога, то это не важно. Важно — Светлый проезд. Он — чувство.
Чувство, которое чувствует само себя. А я лишь понимаю. Вижу. Я не научился
чувствовать. Я научился понимать чувства. И находить их там, где их никто
не находит.

И если вина, то это — сейчас — не важно. Я не знаю, как объяснить.

И если вина.

Как же ты говоришь, что не научился чувствовать? А любовь?

Но любовь не чувство. Какое же это чувство — любовь?

Я никогда не вспоминал — потому что вспомнить мог только то, чего
не перенес бы.

Проездом он поименован будто в насмешку. Железнодорожные пути
замыкают квартал в клин, отрезая от парка, шоссе, от жилой и промыш-
ленной зоны, от всего, что там есть, даже от трамваев, ходящих по улице
Константина Царева. И к тому же попасть туда можно через калитку.
Он немного как форт, наш Светлый проезд, или вертоград.

Без плана мы плутали бы вокруг и даже не увидели бы кирпичных
домов за гаражами, в глубине острова, обтекаемого железнодорожными и
трамвайными путями. На плане был квадрат, внутри расчерченный, как
«классики». Проезд был внешней линией квадрата, его сторонами, свет-
лый — тем, что заключалось в квадрат. Мы перешли трамвайные рельсы,
вошли в калитку. Четырех- и пятиэтажные дома глядели друг на друга по-
парно через асфальтовые дорожки. Дорожки образовывали лужайки вокруг
домов. Сушилось белье.

Проехала девочка на велосипеде «Орленок», вихляя. Дребезжанье ве-
лосипеда обнажило, что здесь нет звуков. И обнажило, что я внутри, и я
понял, что никогда раньше не был так внутри.

Отрыв от земли говорил, что эта земля, это место стало родным. Я вну-
три него, оно внутри меня, и наружу нам не выйти.

Дом стоял торцом к дорожке. Было странно, что он весь умещается во
взгляде и что при этом у него такие большие окна и, видно, высокие потол-
ки. Балконы не срастались по двое, не вытягивались ложей, а выставлялись
из кирпичного фасада, как люльки колеса обозрения. На одном из балко-
нов сидела в кожаном кресле пожилая грузная женщина с красным веером,
но не обмахивалась им, а просто держала у груди и смотрела вниз.

Мы вышли из трамвая и увидели, что через дорогу вдоль трамвайных
путей — дома как дома, а с нашей стороны вдоль путей — роща, и не
сразу поняли, куда идти, хотя от бывшей теперь жилицы накануне полу-
чили самый толковый инструктаж. И все же не сразу нашли тропинку к
железнодорожным путям, за которыми была калитка.

Первую жену он привел в Светлый проезд, прописал ее там — москов-
ской прописки у нее прежде не было, но мать с невесткой так плохо ужива-
лись, что вновь пришлось размениваться. С севера их перенесло на юг, так
появилась квартира на Мусы Джалиля, и еще год после развода он делил ее
с уже бывшей женой, пока та не перебралась к новому спутнику.

Спасибо тебе за это имя — Светлый проезд, сказала она. Он пожал
плечами.

Она видела, но еще не знала, как к этому относиться. Когда он расска-
зывал о матери и о Светлом проезде, ей впервые захотелось, чтобы это ока-
залось любовью. Чтобы это оказалось тем, чего не может быть с нею. Чтобы
сбылось непредназначенное. Как найденное на улице, кем-то оброненное
или выкинутое, изначально и навсегда чужое, дарованное ей как чужое, не
переставшее быть чужим от того, что попавшее к ней. Никому чужим быть
не могущее. И чужим ей так и не ставшее.

Ей так хотелось, чтобы это оказалось любовью. Пусть бы как испыта-
ние. Как цветок без завязи. Она не молилась об этом, потому что, когда
явить чудо, Господь знает лучше. Потому что как просить о том, чего не от-
деляешь от себя. Как просить Его, чтобы дал тебе жизни больше, чем есть,
разве можно просить о том, о чем Он знает настолько. Ведь оно самое твое,
до слов, невыговариваемо твое.
Потому что линия горизонта — стена на горизонте. И обратный путь
покажется долгим.

«Меня всегда изумляло, что атеисты считают веру в бессмертие души
придуманной для утешения. Что утешительного в Суде?»

Неужели ее будут судить, подумал он.

Почему-то он все никак не говорил о ней Лене, а потом стало поздно.

Он придвинулся к ней вместе со стулом и положил лоб ей на плечо, так
что она видела его ухо, шею, ворот рубашки. Ей было удивительно, что дру-
гой так близко. Что она может теперь дотронуться и должна дотронуться.

У меня никогда такого не было.

У меня тоже. Я боюсь, за кого ты теперь меня примешь. Какой я в
твоих глазах. Такой же, как все?

Ты такой, как мне сотворил Господь. И я приму тебя за того, кто меня
полюбил и кого я не заслужила.

Я боюсь, что тебе будет больно.

Не бойся, сказала она, проводя плотно сжатыми пальцами по его во-
лосам, шее, вороту.

Мне было столько же, сколько Ване, когда отец нас бросил. Мать месяц
не вставала с кровати, перестала есть. Ее положили в Алексеевскую больни-
цу. Полгода я жил в семье одноклассника. Потом мы переехали в Светлый
проезд. Я никогда их не брошу, сказал он. И я хочу быть с тобой, сколько
мне осталось. Ты даешь мне жизнь.

У меня было лето, сказала она, когда я все увидела. В позапрошлом
году. Я увидела все. Как я поняла, что вижу теперь все? Потому что все
было красивым. Я видела красоту, значит я видела все. А раз я все увидела,
значит нечего уже видеть, нечего ждать, ничего большего не откроется. И
вот как-то, был жаркий день, яркий и жаркий, я поехала в Люблинский
парк, погулять вдоль прудов, и, когда уже выходила к шоссе, — вдруг боль
в животе, меня ею как накрыло, резкая, нестерпимая. Идти и даже стоять
было невозможно, и я легла на траву. Своей необъяснимостью, внезапно-
стью эта боль словно говорила, что она предсмертная. Я лежала и вдруг
спокойно подумала, что необидно умереть сейчас. Потому что я видела
главное. И последующие годы ничего бы не прибавили. И они действитель-
но не прибавили, но боль через несколько минут отпустила, и я встала...

Какое счастье, что ты все-таки «не осталась в этой траве» и я сейчас
смотрю на тебя.

Так и теперь, сказала она. Ничего лучшего со мной уже не произойдет,
ничего большего я уже не увижу.

Мне страшно, сказала она матери, неужели главное совершилось и не-
чего ждать.

Неумение общаться или необщительность — что первично? Неутолимая
потребность в одиночестве. В студенческие годы она ни на минуту не задер-
живалась после окончания занятий для болтовни с товарищами, стремилась
домой изо всех сил, отдаваться тому, что происходило у нее внутри. В зазор
между ею и миром, ею и читаемым не помещался другой человек. Она не по-
дозревала, насколько окружающим очевидно, что в них у нее нет нужды.

Необщительность и привела к неопытности, вернее, к отсутствию
опыта практического, которое, будучи выдаваемо и повадкой, и взглядом,
и тоном, смущало и отпугивало мужчин; непривычка к людям отметила ее
облик печатью ложного бесстрастия. Ложного, поскольку внутри себя, в
теории, она широко смотрела на половые отношения. Определяясь в складе
своей религиозности, она назвала бы себя более набожной, чем благоче-
стивой. На предрассудки или, согласно новейшей риторике, традиционные
ценности она взирала издалека, без гнева, а стало быть, без предубеждения,
это была всего лишь унылая маска в пару к задорной маске — промискуи-
тету. Она же предпочитала не вырезанную в папье-маше, свою улыбку, и
это была улыбка, с какой тугоухий наблюдает за скороговоркой склочников
или вошедших в раж лицедеев.

Она не соотносила себя ни с запретом, ни с раскрепощением. Она ни-
чему не принадлежала. Ей стало казаться, что, хорошо это или плохо, ее
задевает не мир, а воздушная волна от его движения.

Дважды она страстно влюблялась без взаимности. Понимая, что ее чув-
ственность спит и грезит во сне, она не видела причины будить ее. За этой
атрофией любопытства она предполагала нечто, что когда-то именовалось
принципами, но еще глубже — грезу, песню, танец, прыжок, праздник.
Все, связанное с сексом, — когда она интуицией как бы охватывала
целое — было для нее больше всего, связанного с сексом, вернее, было
не с сексом связано или тем паче связано им, а связано было грезой,
песней, танцем, прыжком, праздником. Разбазаривание же их грозило
обесцениваньем. Она боялась рутины и скуки. Она берегла в себе когда-
то вырванную из книги вклейку, залитую яростно-золотым, догадываясь,
что а рпоп не женщина и женщиной ей не быть, что неподконтрольное,
романтически-грозовое взаимопритяжение живет там же, где давно живет
и она сама, — в искусстве, сказочное существо, рассказывающее себе
сказку о себе же. Когда-то, сама того не заметив, она перешагнула некий
кордон и продолжала движение уже по реальности, не менее достоверной,
но ни во всем имеющей соответствия с общей. В юности не овладев навы-
ком брачной игры, она упустила время. Порой она жалела, но одергивала
себя напоминанием о том, что выбор был ее собственный — в пользу
того, что ни с кем не разделяемо. Безбрачие, частью выпавшее ей, частью
выбранное, но теперь ставшее данностью, входило в промысел Божий о
ней. Принятие этого убедительного допущения позволило ей не избегать
мужчин, не напускать томность, но и великодушно, и благодарно отвечать
на пробросы снисходительного флирта, всегда остающиеся в пределах, не
ею положенных.

Тихое и безмолвное житие. Здесь была еще ей одной внятная свя-
тыня, крохотная звезда: любовь должна присутствовать хотя бы своим
отсутствием.

Когда он, продолжая говорить, взял ее за руку и они пошли рука в руке,
она не услышала учащенного биения своего сердца, ее ладонь не увлажни-
лась, лицо не запылало, но она, улавливая каждое его слово, могла думать
только о том, что первый раз ее взяли за руку.

Он целовал ее шею и плечо, оттягивая ворот джемпера, она стащила
и швырнула джемпер, чтобы ему было удобнее, и, когда он тут же, рыв-
ком, спустил ей до пояса комбинацию, изогнулся и обхватил ртом ее левую
грудь, она закричала — оттого, что это случилось так поздно, непоправимо
поздно и навсегда поздно, сколько бы всего ни было впереди. И не отменя-
ло промысла, а было в обход его.

А он, когда она закричала, подумал, что она кричит от испуга или боли,
и оторвался, в страхе и раскаянья говоря: все, все, я ничего не делаю! И она,
с рыдающей гримасой, но без слез, подхватила собственный крик: нет-нет,
это просто истерика, просто такого никогда со мной не было, продолжай,
мне нравится то, что ты делаешь, и, чтобы ты ни сделал, я этого хочу.

Каяться надо только тогда, когда чувства вины уже нет. Каяться можно
только за то, что стало прошлым.

Как загадки, которыми испытывал король дочь крестьянина: без одеж-
ды, но не голая, не верхом и не пешком.

Не без него и не с ним. С ним, но одна.

Никто не полюбит так, как способен любить одинокий. Принеси в лю-
бовь свое одиночество, если хочешь любить сладко и долго.
Весна рождается внутри зимы, подумал он, оглядываясь на то, что оста-
лось за спиной. Так она сказала; сказала еще раньше, после Крещения, то
есть ближе к концу января, — весна рождается внутри зимы.

Вот-вот. Так сейчас и есть. Мягкая, матовая, голубоватая серость. Один
свет, серо-голубой. Золотистое зимнее небо. Золотисто-голубоватое нады-
шанное небо. Между их ветвями. Деревья как распыленные. В сером дне
огни окон. Мягкость теней. Дома на горизонте вместо горных хребтов. Как
будто несколько слоев прозрачности один поверх другого. Розоватость пу-
хового золота у кромки.

Он пытается описать то, что видит. Описать не кому-то, а перегнать в
слова и посмотреть, насколько уменьшилась масса. Он пишет портрет. Чей,
вдруг спрашивает, не свой ли. Есть ли лицо у того, что он видит? Как оно
выглядит, то, что он видит? Какие оно слова?

Бесконечный уют глубины. Детская сумеречность. Светоносная пас-
мурность.

Как назвать это свечение? Это золотистое сквозь голубизну тени. Из
глубины под матовой бумагой. Много прозрачностей, ставших дымчатым.
Но не жемчуг. Белок глазного яблока иногда отливает голубовато, но здесь
сама тень, светлая тень. Можно ли назвать это голубым пеплом.

Небо — само свечение.

Может, не золото, а бронза. Розовый кварц.

Пасмурный день сухого почти бесснежного декабря. Совсем другая пас-
мурность, чем пасмурность летняя и ранней осенью, никаких нависающих
туч, и небо не белесо. Серый свет. Это не хмурость, а скромность.

Может, напоминает Коро?

Весь вечерний день — дневной вечер. По тишине. Укромный.

Теплый розовый отсвет на темноте.

Так я вижу, но то, что я вижу, — другое.

Рыже-голубое небо, низкое солнце, облако, прикрывающее дома, слов-
но тень от гор.

Золотая пыль снежинок.

Золотистый снег.

Этот день другой, не пронзительный. Все будто напоследок растерто
пальцем. Близкие и глубокие дали, а всего-то синий карандаш теней рас-
крошился о тулова деревьев, похожих на тощие пучки хвороста.

Палевые облака фасадов Ивановской горки.

Март Пьеро делла Франческа. Зима была бесснежная. Пустырь похож
на саванну из-за прошлогодней травы и редких деревьев с мозолистыми
наростами.

Весна начинается внутри зимы. Птицы, слыша которых, поначалу ведь
не слышишь, радуешься знаку. Потом слышишь природные звуки, не име-
ющие отношения к сладостной для уха гармонии. А третье, когда слышишь,
насколько красиво именно это пение, насколько оно — сЫсе. Дольче по-
хоже на сравнительную степень прилагательного, все дольче и дольче.

Она смотрела против солнца. Темно-золотые в сухих плодах с семенами
деревья. Матово-сияющая патина дорожки, зажатой бордюром, за которым
снег в дымчатых полосах теней, и по ней, как другие, кроткие тени, спи-
нами удаляясь, идут люди. Желтоватое небо, цвета света, а у самого света
больше нет цвета — соляной кристалл. Мягкая соль той стороны улицы,
далекой по-зимнему, недостижимой.

От нее он услышал однажды, что в усадьбе князей Куракиных Надеж-
дино был павильон «Вместилище чувствий вечных».

Нет вечного ничего, а вместилище чувствий вечных — куда ни глянешь,
всюду.

Он подумал о том, что если к чему и привязываться, то к самому не-
надежному.

Мама! Смотри! Это же самые голуби! Самые-самые!
Он видел себя и мать. Она стоит, он рядом на корточках, отвернув-
шись, но не совсем спиной, а так, что если провести линию от ее носа и от
его носа, то линии пересекутся. Да, Он видел их обоих — и одновременно
это мать видела его, как он сидит на корточках перед голубем, молча. Он не
понимал, почему молчит мальчик, глядя на голубя, который смотрит вбок,
но, неохотно, все же показывает себя.

Ну что, поговорил? — спросила наконец мать.

Так вот в чем дело! Я разговаривал с голубем.

Она никогда не просила о встрече, выдумать что-нибудь, как-нибудь
устроить.

Первый раз он побывал у нее дома в новогодние каникулы. Она хотела
показать ему «рождественскую иллюминацию». Ее мать была в гостях у под-
руги. Он не справился с собой. Она сказала, что у нее никого не было. Он
решил ограничиться ласками. Прошел месяц, прежде чем они вновь смогли
встретиться у нее. Он придумал, чтобы они оба взяли два дня от отпуска.
Два будних дня, один — сходят в кино, другой — на выставку. Еще почти
месяц спустя в субботу должен был отмечаться юбилей одной из программ.
Накануне он позвонил и извинился, мол, пойти не сможет — грипп. При-
думал объяснение, почему от него не пахнет алкоголем, если Лена спросит.
И, хотя Лена не спросила, зачем-то сам заговорил об этом.

Она подумала: почему он уверен, что сын привязан к нему столь же
сильно, как он был привязан к отцу, и что его жена любит его не меньше,
чем его мать любила его отца, и с ней непременно случится то же? Но сразу
себя пристыдила. Люди верят в повторяемость. А главное, ему больно уже
сейчас. Больно от боли, которой он еще не причинил. Ему больно из-за
нее, и ради нее он причиняет себе и терпит боль.

Он подумал о том, как странно, что живет он на улице Мусы Джали-
ля. Муса Джалиль — татарский поэт, погиб в фашистском застенке. Он не
имеет ничего против, да и как можно иметь что-либо против, да и против
чего и кого. Поэта, названия, улицы. Нет, разумеется, нет. Он только спра-
шивает: почему? Почему он живет на улице, названной именем татарского
поэта, погибшего в фашистском застенке.

Трудно простое, незыблемо эфемерное, таинственно определенное.

Хорошо — живя на 2-й улице Синичкина, и на этой улице, и в этом
названии, к которому только улыбка и никаких вопросов, — говорить о
чувствиях вечных и их вместилище.

Увековеченная вечная память пробегает вдоль серии КОПЭ низкополь-
ным большого класса автобусом.

Как ты могла забыть, что грех — смертный? Очень просто: видя не
смерть.

Куда ж ты смотрела и что там видела? Не знаю. Возможно, Тебя, меня
и его.

Что ты видишь теперь там, куда смотришь? Ничего не вижу. Оказалось,
что жизнь без Тебя совсем не видна. Я смотрю и пытаюсь увидеть хотя бы
мрак, но там нет даже мрака. Там нет ни Тебя, ни меня. Там нет нас. Там
нет ничего.

Первая литургия заканчивается около половины девятого. Он под-
ходил к кафе в восемь часов пять минут, чтобы оно наверняка оказалось
открытым. Выйти из квартиры надо было за сорок минут, не позже. Он
вставал в семь. Не завтракал. Если Лена вдруг, по какой-то причине, от-
кроет глаза во время его сборов, он скажет: «Проснулся ни свет ни заря,
чем валяться — пойду в парк. А ты спи». Случая сказать ему так и не
представилось. По воскресеньям Лена спала до десяти, зимой, бывало, и
до половины одиннадцатого. Он знал, что она подумает, не застав его: что
он поехал к своей матери за Ваней. Он и ехал за Ваней — после встречи.
Лена не спрашивала, почему он теперь привозит Ваню от бабушки не к
двенадцати, а к двум: сидит с матерью, та нуждается в его внимании как
никогда. Он и сам считал так же и вскоре стал привозить Ваню к трем,
уделяя матери лишний час. А Ваня мог подтвердить, что папа с бабушкой
долго разговаривали.

Суббота начиналась с того, что они вдвоем отводили Ваню на лепку,
потом ходили по магазинам, иногда просто гуляли. Зайдя за Ваней через два
часа, он прямо с лепки вез его к своей матери. Вторая половина субботы при-
надлежала им с Леной двоим. В воскресенье днем он забирал Ваню у бабуш-
ки. Вторая половина воскресенья принадлежала им уже троим, с Ваней.

Он подарил ей на день рождения билингвальный сборник Целана. Она
подарила ему мышку из войлока, которую сваляла в одиннадцать лет, когда
ее по слабости здоровья перевели на полудомашнее обучение, и которая
очень нравилась отцу.

Знаешь, я тебе благодарен за то, что ты не пытаешься меня обратить.
Но скажи: тебе не мешает... или мешает?., сам факт, что я не верую. То есть,
я хочу сказать, — для тебя он — препятствие?

Может быть, для меня, но не для нас.

Если бы он сказал кому-нибудь из тех, общение с кем заменяло друж-
бу и которых потому принято называть друзьями, что впервые увидел ее,
когда она продавала свечи в церкви, его бы не поняли, словно он говорит
на каком-нибудь неиндоевропейском языке, на венгерском, допустим. Как-
то он обронил: та категория сограждан, которая встает в очереди к Дарам
Волхвов или поясу Богородицы... Мы с мамой несколько часов простояли
в очереди на поклонение Дарам Волхвов, сказала она, но не выдержали,
ушли — было очень холодно.

Ощущение необратимости — после того как это было впервые. Слов-
но закрылись все двери, кроме одной. Что-то связало их навсегда. Что-то
уже не сделать небывшим. И идти можно только вперед. И трепетное, и
тоскливое.

Но вскоре потом лучистое — что отныне имеет право думать обо всем,
о чем думают женщины, лелеять в себе все, что лелеют женщины, смотреть
на себя так, как на себя смотрят они. Ни женская капризность, ни женская
безмятежность не почили на ней, но она теперь словно видела их боковым
зрением, как видны, когда быстро идешь, переулки с обеих сторон, в каждый
из которых можно свернуть и сможешь свернуть, если однажды не придется
идти так быстро. Она стала пролистывать женские журналы на стенде в су-
пермаркете. Она заглянула в бутик белья — ей хотелось и носить то, что носят
женщины, не ради него, а ради себя, и, наверное, поэтому ничего ей не по-
дошло. Она наблюдала за собой, за тем, как дотрагивается до разноцветных
клавиш игрушечной фисгармонии и прислушивается к шоколадному аккор-
ду, клубничному аккорду, ванильному аккорду, аккорду ожидания, аккорду
саможаления, аккорду томной мнительности, аккорду, в котором гордость,
покой, смирение и бесстыдство. Она вошла туда, где ее прежде не было.
И то, чего для нее прежде не было, стало. Не все здесь ей было нужно, но
она касалась и ненужного, просто потому, что и это есть.

Она вдруг останавливалась, вспомнив, что ей нравится заниматься лю-
бовью, улыбнувшись, что ей нравится заниматься любовью, как будто пой-
мав дуновение ветра.

Его проникновение так и осталось внутри нее и теперь всегда было с
ней. Вспоминая, она почти вызывала въяве ту сладкую предельность, кото-
рая, кажется, разве может длиться даже секунды.

Она думала о Великом посте, который теперь, и они казались ей голыми
детьми.
Он кидал ей ссылки на фильмы Михаэля Ханеке и Брюно Дюмона.
Когда они виделись, и она признавалась, что до сих пор «не удалось посмо-
треть», он пересказывал фильмы эпизод за эпизодом. Она слушала, ведь ей
надо было что-нибудь слушать, как ему — что-нибудь говорить. Она давала
ему говорить, понимая, что ему не просто бывает найти, о чем говорить с
ней. Им хотелось говорить друг с другом, и они помогали друг другу.

Нет-нет, только плохие снимки старым телефоном. Они никого не об-
манут. Они напоминают, что реальность — не для фотографии. В них есть
смирение.

Это улица Хромова, говорила она. Ты бывал на ней? Вот старик — гим-
настерка, бейсболка, палка, — он, наверное, хромов и есть, гений улицы,
дед-хранитель, дух ее.

Как когда ты убыстряешься, кажется, что улетаю в космос, так здесь
кажется, что уже улетела и космос длится. Космос и переводится — красота,
но что прекраснее, что важнее: здесь или между нами.

Ветер сбрасывает за шиворот плоды тополя, толкает карусель, на ко-
торой никого нет. Хлопают плоды тополя, ударяясь о землю, о плечи и о
макушку.

Дух, пух. Тополь давно уже посеял семя, и теперь улица бесплодна, бес-
плотна, теперь улица снова невинна.

Если б он мог рассказать о ней матери.

Если б он мог рассказать о ней Ване.

Москва этим летом была похожа на закулисное пространство сцены
по ходу подготовки масштабного оперного спектакля: толпятся чем-то за-
нятые рабочие, проплывает только что смонтированная декорация, и снова
монтаж.

Но ее это не касалось, она по-прежнему ездила гулять подальше от
центра. Где можно было ходить. Заходить во дворы. Идти вдоль подъездов
кирпичного дома. Слышался иногда перестук столовых приборов и, совсем
изредка, голоса скандалящих. Телевизор, как ни странно, реже. Музыка по
радио. Музыка живая. Однажды — кларнет.

Говорила ему она о другом. О том, что возблагодарила Бога за свою
близорукость, потому что с расстояния в несколько метров, на улице или на
платформе метро, часто встречает его, пока чужое лицо не становится раз-
личимо. О том, что не кается в блуде. О том, что слова Ницше «Бог умер»
для Бога не страшны, потому что Бог уже умирал и все, что когда-либо
будет сказано, на самом деле уже преодолено.

Она не говорила ему о том, что один долгий поцелуй стоит всех ее со-
циальных служений, всех дежурств на приеме подарков для бездомных и
многодетных. Что купила два освященных кольца с молитвой: одно вот, на
пальце, а второе, мужское, положила под иконы. Что иногда ей кажется,
будто она скучает по самой себе до него, по своим воскресеньям до их вос-
кресений.

У него никогда не было «левых» вариантов.

Он повторял себе: это не «лево», это никакое не «лево». Заставляя себя
вздрагивать от возмущения и боли, ведь подносил к ней близко само и
перед глазами у него стоящее в кавычках, нарочно куцее, как все похабные
слова куцые, слово.

Вот и Лену он чувствует своей женой не меньше, чем раньше. Это чувство
Лену женой, чувство к Лене-жене не ушло, что верно доказывает — никакого
нет «лева». Нет измены, потому что Лена никем не заменена, тут все остается
на своих местах, а она ничему тут не грозит, потому что она — это она. Он не
может от нее отказаться, и не должен, потому что это будет не ради Лены.

Он не может от нее отказаться, потому что отказываться некуда. Если
не будет того, что теперь, ничего не будет, все перестанет, да и перестать
нечему, потому что могло быть и стало только то самое, что теперь. Он не
мог представить, хотя и пробовал, как было бы, не будь так, как теперь, не
будь ее в его жизни. Она потому и есть, что это не «лево», а это — только
так и больше никак. То, чего никогда с ним было. И теперь он знал, что все
это правда, та правда, в которую он не верил, то счастье.

Счастье. Он знал, что знает его теперь.

Единственно — когда Лена сказала ему, что беременна, и затем, но еще
сильнее — когда Ваня родился. Когда Ваня родился, когда он впервые уви-
дел его, взял на руки. Это было единственное похожее на то, что теперь.

В каждое первое мгновение, когда он наконец-то видел ее. Среди вы-
ходящих из церкви. Из метро. Когда он сам выходил из метро, и взгляд
находил ее. Каждый раз, когда ее лицо рождалось.

Я тебя не осуждаю, сказала мама.

Я тебя не осуждаю, сказала она не с тайным презрением, не с велико-
душием, а со страхом. Когда при маме упоминался он, говорилось о них,
мамины лицо и осанка начинали приближаться, но никогда не прибли-
жались к оцепенелости, останавливались на полдороге, и то же в ответ на
любое интимно-женское.

Она чувствовала, и впервые, досаду на то, что с матерью они не под-
руги. Она смотрела на маму, сидящую за столом в профиль к ней, и будто
читала, что нет ничего безгрешнее этого профиля.

Он подумал о том, что искусство — это навязчивое стремление созда-
вать формы и разрушать, бежать их, и что, несмотря на все эксперименты,
соната, суть которой — четкая заданная форма, сохранилась, что искусство,
где можно крутить роман с формой, подчиняясь ей, отталкивая ее, дает
возможность того, что у человека никогда не получается нигде больше,
то есть в жизни, — контролировать. Жизнь природы не бесформенна, она
циклична, но человеку мало цикличности, мало смены дня и ночи, чтобы
ощутить форму, его собственная жизнь для него — бесформенна именно
потому, что он в ней ничего не контролирует. Искусство — область, где все
зависит только от меня, где как я захочу, так и будет. В корне неправиль-
но называть художника творцом с маленькой буквы, демиургом, поскольку
суть не в том, чтобы создавать (новое), а в том, чтобы упорядочивать и
оформлять. Кто-то написал ему комментарий, что, дескать, у художника
не всегда получается что он хочет. Он ответил: у настоящего художника —
всегда. «Чего это ты вдруг стал рассуждать о художнике?» — спросила Лена,
прочтя с монитора.

Он внезапно подумал, что может писать об искусстве, хотя бы в фейс-
буке. Он ведь может, хотя бы в фейсбуке, писать о поэзии.

Он ждал, что она прокомментирует запись, на худой конец — поставит
лайк.

Любим ли мы тех, кого любим. Любим ли мы, когда любим. Самостоя-
тельная ли сущность любовь, можно ли сказать: вот она, можно ли выде-
лить ее, монолитна она или многокомпонентна, и если многокомпонентна,
то что входит в ее состав.

Она заключила, что счастье является не эффектом любови, но ее ком-
понентой. Если б она не испытывала счастья от того, что ей даровано сча-
стье, она бы не различала любви. Любовь отсылала к счастью любить и быть
любимым, а счастье любить и быть любимым отсылало к любви. Любовь
напоминала узор, который при вглядывании в него оказывался образуемым
совокупностью узоров же. Ее любовь состояла из того, что в свою очередь
не раскладывалось на составляющие, определимые через понятие или имя.

И то, что именно он и никто другой был избран, отделен от фона, он
для нее, которая для него, тоже входило в состав любви. Если бы Господь
выбрал ей другого, она любила бы другого, но Он выбрал его. Любовь не
чувство, он прав. Любовь — знание каждый миг, что они друг для друга из-
браны. Что они — друг для друга. И раз есть это знание, то оно направляет
чувства на того, кого любишь.

Не произнеся еще каких-либо осмысленных слов, он прижимал ее к
себе и целовал, и потом то и дело прерывал себя и ее объятиями или поце-
луями. И она всякий раз наблюдала за собой из пустоты, за сбывшейся меч-
той — из пустоты, в которую была заключена, потому что мечта сбылась.

«Я слишком худая для тебя?» — спросила она его. Когда он сказал, что
у нее красивая грудь, она отвернулась и заплакала. Она сказала потом, что,
по ее представлению, мужчина должен был бы убежать, увидев ее без одеж-
ды. А понял потом, что, когда впервые, раздев, увидел ее, ее тело уже было,
потому что всегда было для него красивым.

Расскажи о Светлом проезде, просила она его.

Она поставила его в тупик, когда первый попросила рассказать о Свет-
лом проезде. Но в этом тупике он неожиданно увидел дом — не из Светлого
проезда, совершенно из другого района Москвы. Кирпичный пятиэтажный
дом, но не хрущевка, одноподъездный — этакая тумба, — крашенный розо-
ватой краской. В окно четвертого, наверное, этажа высунулась, облокотив-
шись на подоконник, старушка с белыми-белыми волосами. Я назвал ее Бе-
лоснежкой. В ней не было ничего слащавого: волосы гладко собраны в узел
и лицо заостренное. Но я назвал ее Белоснежкой. Мне было лет шесть.

«Мы ни в чем не виноваты, — сказала она. — Мы ни у кого ничего не
отбираем».

Прежде ей казалось, что любовница обязательно будет чувствовать вину
перед женой, но вот — она не чувствовала вины перед его женой и не чув-
ствовала, что должна. В ее мыслях о Лене не было зла, как не было зла в
ее любви. Она не ревновала, а завидовала, но не Лене. Она завидовала ему
с Леной, их браку, и даже не их, но тому, как все могло и должно быть,
и потому в этой зависти не было зла, что она смотрела на то, как могло и
должно быть, а на это невозможно смотреть со злом, только с теплотой.

Он думал о том, какое счастье, что именно с ним, на его глазах она
впервые испытала то, что испытала. Как-то она сказала, и фраза эта сна-
чала задела его, что не кается на исповеди в том, что между ними (а разве
должна?). Сослалась на какую-то средневековую британскую визионерку,
которую цитировал Элиот в одном из квартетов. Христос открыл той в ви-
дении, что на человеке нет вины за грех, потому грехи Им уже искуплены.

Каждый день он обнаруживал, что любит ее сильнее, чем вчера, пока не
обнаружил с некоторой оторопью, что боится, останется ли в конце концов
место для Вани. Он почти завидовал ей, которой не с кем его делить.

Скамейки каре на площади перед павильоном метро. Между ними
бетонные вазоны с анютиными глазками и урны. Люди на скамейках.
«Крошка-картошка». «Стардог». «Пресса». Трамвайная остановка. Люди на
остановке. Голуби.

Люди, идущие навстречу, хотят, чтобы ты вошла в них, прошла сквозь,
но сами вдруг расступаются, когда столкновение кажется неизбежным. Так
птицы, слетающиеся на корм, чуть-чуть-чуть не касаются головы.

«Откровения Божественной любви» блаженной Юлианы Нориджской
содержат притчу о Господине и слуге, явленную Юлиане, когда та спросила
Христа, как в Его глазах выглядит человеческий грех. Слуга, торопясь вы-
полнить поручение Господина, не заметил на своем пути яму и провалился.
Господин не корит его, а жалеет, корит же себя сам сидящий в яме слуга,
потому что оплошал перед Господином.
Она не каялась в блуде на исповеди. Когда в храме читали Великий
канон преподобного Андрея Критского, она думала о них, о себе и о нем,
с благодарной и смущенной мучительностью, как будто все, хоть и длится,
на самом деле уже позади. Тяжесть греха становилась легкой, не убывая, —
как возможно такое, если не чудом? Все преодолено, все, чего ни было бы,
преодолено, своей болью они все искупили, Господи, войди и будь между
нами, Господи, освяти наш грех.

Если трамвай застревает по пути, тащится, если полет его стопорят
признаки вырождения городской инфраструктуры, если в вагоне есть не-
сколько дам младшего и среднего пенсионного возраста, если найдется кан-
тор — сухая пожилая алкоголичка, можешь быть уверен, что тебя накачают
КОПЭ до черной тоски. Развалили, разворовали страну, продали американ-
цам, поставили нас на колени, нагнули, нагнули, и Путин не справится, а
Сталина нет, и хрящи на рынке все в белых соплях, раньше были путевки
санаторные.

Как она, думал он, с ее любовью к искусству и музыке, с ее любовью, —
способна любить и этот трамвай, и этот город.

Храм, в который она ходила, был расположен на параллельной улице,
потому-то это был ее храм и она ходила именно в него. Не она, а он выбрал
ее задолго до ее рождения. Все свои тридцать лет она прожила по одному
адресу. Это был ее дом, ее улица, ее район, ее храм — ближайший к дому.
Он относился к московскому барокко и к началу царствования Петра I.
От тех самых времен он никогда не закрывался, в советские годы, после
войны, его настоятелем стал известный, не широковещательно, а среди
церковных людей, но и за пределами Москвы протоиерей. Приход всегда
был большой и, возможно, поэтому не отличался сплоченностью — туда
продолжали ходить старожилы, ходили теперь их дети, многие семьи знали
друг друга давно, здесь ничего не начиналось с нуля, именно эта непрерыв-
ность в поколениях, спокойный ритм добрососедской жизни мешал воз-
никнуть тому, что называется жизнью приходской. Многие здоровались,
вскоре стала здороваться со многими и она. Приход был с традицией, но
скорее в том, что касается клира, не паствы. Нельзя его было причислить с
безусловностью ни к «либеральным», ни к «патриархальным». Сам район —
не центральный, но старомосковский — был с традицией. Эта традиция
выступала, как водяной знак, осенью и ранней весной.

Причт старел, дети прихожан росли. А она — старела и росла? Они
были как бы ее зеркалом.

Ей никогда не хотелось влиться в один из интеллигентских приходов.
Не столько потому, что она не знала лично того или иного пастыря, учено-
го мужа, поэтессу, умершего либо ныне живущего, чей своеобразный культ
дополнительно объединял в сообщества прихожан этих приходов (хотя так
сложилось, что и вправду не знала). И не столько потому, что не видела
смысла в подобных сообществах или приписывала участникам их отсут-
ствие критичности (старалась гасить как проявление гордыни). Но потому,
вероятнее всего, что боялась стать слишком понятной самой себе.

Для нее самой «православными» были другие люди — молодые ма-
тушки и просто мамы с кандидатскими степенями, улыбчивыми глазами
и здоровым цветом лица, накрывающие столы на благотворительных яр-
марках. Ей казалось, что она попутчица, хотя каких-либо оснований так
считать не было.

Она узнала, что безнадежнее всего разделение не на верующих и не-
верующих, а на тех, у кого все так, как нужно, и тех, кто сбился однажды
с ритма.

Грехи были препятствиями, которые она либо сшибала на бегу, либо
огибала. Тем, через что она проходила, с некоторой периодичностью через
одно и то же, встречая одно и то же по многу раз. Она никогда не оказыва-
лась внутри. Во грехе.

Она до времени не испытывала необходимости в духовнике не потому,
что заведомо отвергала помощь, а потому же, почему молчал мальчик из
притчи, в конце концов произнесший: суп пересолен.

«Есть только брак и блуд. Вы же скоро десять лет в Церкви, вы же сами
все знаете. Что же вы хотите услышать?»

Суп пересолен, произнес мальчик, и ему не выйти из-за стола, пока не
доест наплаканную с краями тарелку.

Ты бы позвонила на радио, не однажды говорила мама, удивляясь, ви-
димо, тому, что предлагает столь первоочередное. Заказала бы что-нибудь.
Но она так ни разу и не позвонила.

На разворотном кольце трамваи и люди в ожидании трамваев делают
вид, что никакого противостояния, никакого ожидания, никакого молча-
ния нет, люди старательно смотрят мимо трамваев, трамваи, столь же ста-
рательно, — мимо людей. Вагоновожатые заняли свои места в рубках, но
трамвай не трогается ни один. Наконец дальше других стоявший от оста-
новки плавным толчком сдвигается и подъезжает.

Есть только брак и блуд. И все делится без остатка на брак и блуд. Все
делится без остатка на закон и беззаконие. И если на моей стороне нет за-
кона, значит я по другую сторону. Мы с ним по другую сторону. Господи,
Ты, вошедший к нам, разве можешь быть по другую сторону? Разве чудо
всегда не по эту сторону? Разве жизнь всегда не по эту сторону?

У того, что я называла нами, другое имя. Я не знала его, а теперь узна-
ла. Господи, помоги мне произнести его.

Все, что не брак, то блуд. Всему, что пришло в ее жизнь, им, ему, было
лишь одно имя — блуд. Единственное для их слез и радости. Единственное
для их тел.

Если для меня не нашлось другого света, кроме тьмы, то, Господи, по-
чему? Почему у Тебя для нас ничего нет, кроме греха?

Я боюсь, сказал он, что однажды ты скажешь, что так больше можешь.
Каждый раз, приходя к тебе, я боюсь, что ты скажешь, что так больше не-
выносимо.

Слово, которое она выводила на четвертинке листа впервые, она вывела
первым. Она надеялась, что расшифровывать не понадобится. Не потому,
что стыдилась того, что стоит за словом, а потому что за словом стояло то,
что имело к этому слову самое формальное отношение.

Она уже поцеловала евангелие и крест и готовилась поцеловать руку,
только что отдавшую ей клочки порванного рукописания.

«Там у вас было написано „блуд”... Что произошло?»

Я встречаюсь с женатым мужчиной, сказала она, удивляясь тому, как
коротко это звучит.

«Вы в таком состоянии не можете причащаться».

Только сделав несколько шагов от аналоя, она поняла и только тогда
расплакалась.

Пусть Бог меня накажет, сказала мама, в хоть и слезном, но почти
гневе при ней впервые за восемь лет, пусть Бог меня накажет... Я пойду в
церковь, я поговорю, объясню... Это ханжество!

Это справедливость. Не плачь и никуда не ходи.

Отречься, отвернуться, отринуть, бегом к спасению. Моей бессмертной
души и его бессмертной, наступив на его душу смертную, к цели, которую
он не видит и знать не хочет. И ему будет больно.
Все живое, смертное, что между нами было, оно было живым, а живо
ли для него бессмертное?

Отречься. Отринуть. Бегом к спасению. По нему, по его смертной
душе.

«Меня отлучили от причастия, — сказала она. — Я покаялась на ис-
поведи в грехе блуда, и меня отлучили».

«Это плохо», — полувопросительно произнес он.

«Я снова смогу причащаться, если мы прекратим, — сказала она, — ин-
тимные отношения».

«Я готов, — сказал он, помедлив секунду. — Если это тебя спасет, я
готов».

Она не ждала, что он примет сразу, и тем более не ждала — про спасение.

«Но целовать тебя в губы, — сказал он спокойно, — я буду, пока жив».

Я боялась не выбранного — расставания с ним, — а выбора, я боялась,
что из-из необходимости выбрать моя любовь к Тебе не сможет остаться
прежней. Я боялась, что, выбрав Тебя, тем самым Тебя потеряю.

Может быть, все — и это и есть страх Божий — боятся не Твоего гнева,
а своей обиды.

Всякий раз после того, как мы занимались с тобой любовью, я гото-
вился услышать, что ты так больше не можешь. Что тебе так невыносимо.
Бывало, подойдя к подъезду, я хотел повернуть назад. Потом решал: под-
нимусь, попьем чаю, в конце концов... Только ни в коем случае не думай,
что я жалею! Ни разу после того, как мы занимались любовью, я об этом
не пожалел. Но я всегда чувствовал себя виноватым. Перед тобой, перед
Леной. Если бы мы виделись чаще, я бы, наверное... Меня бы, наверное,
уже не было.

То, что я вчера написал тебе, о том, как часто хотел повернуть назад
перед подъездом, о том, что меня убило бы, происходи наши встречи чаще
(вот за ту фразу убиться бы!), — все это гнусная слабость и ничего, кроме
гнусной слабости. Не могу простить себе этого блеянья о чувстве вины.
Мы не делали ничего плохого. Никто никогда не заставит меня считать по-
другому. Никаких угрызений совести. Ты напрасно покаялась священнику,
а я напрасно терзался. Все, что было между нами, чисто. Для меня в том,
что было между нами, не меньше чистоты, чем в том, что сейчас.

Когда вспомню его прежде, чем о нем подумаю, вижу его стоящего пе-
редо мной обнаженным, сейчас уткнусь лицом в живот, ладонями обхватив
бока, чтобы идти губами, тянуться, сначала вверх, потом, склоняя голову
набок, идти губами вниз, и он слегка прижмет к себе мой затылок. И это
не его тело, это он сам.

Может, ты любишь только его любовь к тебе? Ведь ты так ждала стать
любимой, что запрещала себе и запретила ждать.

Через свою любовь ко мне он пришел ко мне, и если бы не пришел, его
бы и не было, нас бы не было, а теперь мы есть, мы живые.

Господи, я начинала молиться о том, чтобы мне раскаяться, но в итоге
молилась о том, чтобы вспоминать. Как покаяться, если я вспоминаю?

Когда ты не открыла, я подумал, что мать удерживает тебя, стоя на
коленях или что-нибудь в таком роде. Потом, когда ты удалила свою стра-
ницу, я думал, что ты, возможно, в клинике. Я очень рад, что ты не была
в клинике.

В течение года здесь кое-что изменилось. Французское барокко допол-
нилось фортепьянными аранжировками популярных арий из мюзиклов.
Дополнение коснулось и мебели, уже около месяца как. Они могут теперь
сидеть не через столик, друг против друга, а рядом, на угловой софе. Если
же говорить о бариста и официантках, то за год не осталось ни одной и ни
одного, кто мог помнить их приходящими сюда прошлой зимой.

Я больше так не могу. Видеть тебя и не прикасаться к тебе, знать, что,
если я прижмусь слишком сильно, тебе придется каяться. Не хочу, чтобы
ты когда-либо в чем-либо каялась. Я не могу не видеть тебя и не могу,
видя, помнить о том, что мы наказаны. Но если ты так боишься суда, то и
я боюсь суда для тебя.

Мы не наказаны. И я не боюсь того, что будет потом.

Тогда я не понимаю. Тогда объясни.

Просто я не могу грешить. Грех — это предательство.

А я думал, предательство — грех.

«А я думал, предательство — грех», — слышит он себя прежде, чем
зарекается что-либо говорить. Он в испуге притягивает и прижимает ее к
себе. Это стало доступно, потому что они сидят не через столик друг против
друга, а рядом на угловой софе. Мягкие и поместительные сидения здесь
не так давно.

Того, что было, никто у нас не отнимет, сказал он, и никто не запретит
мне желать тебя. Никто не запретит мне скучать по твоему телу, никто не
запретит мне помнить твое тело, которое я больше никогда не увижу так,
как раньше.

Каждое утро, сказала она, пока просыпаюсь, вспоминаемся мы.

Скажи, могу я лишь посмотреть на тебя обнаженную, просто чтобы на-
помнить и дольше не забывать? Могу я раздеться и полежать рядом? Чтобы
только смотреть. Не лаская. Это ведь не блуд? Или блуд?..

Не блуд, сказала она.

Каждое утро, пока просыпаюсь, вспоминаемся мы. Пальцы, губы,
живот, пах, ладони, спина, ягодицы, грудь, колени, язык. Мои губы, его
язык, его пальцы, мои ладони. Я уже едва верю, что это было, и не верила
бы, если б память не уверяла меня.

И тебе хорошо от памяти?

Значит, когда я только смотрел на тебя обнаженную, это было грехом.
И когда я лежал рядом, это было грехом. И когда вспоминал, как меняется
твое лицо, как учащается дыхание, это тоже было грехом. И когда я радо-
вался тому, как ты с каждым свиданием все больше смелеешь и все полнее
наслаждаешься, это тоже было грехом.

Я так хотела, чтобы это было чем-то другим. Я слишком хотела, чтобы
это было чем-то другим, и, может, когда-нибудь, в будущем веке, когда мы
воскреснем, будет. Но для того, чтобы стать чем-то другим, оно должно
быть прощено. И ты прости меня.

Почему ты не сказала, что все грех и ничего нет, кроме греха? Что все
принадлежит греху, и нет ничего нашего?

Мне так хочется верить, что все, в чем действительно мы, сохранит-
ся, поврежденное — восстановится, а неправильное не будет принадлежать
греху, потому что все будет принадлежать Ему. И мы. Это и будет нашим.

Раньше я думала, что духовность предполагает бесполость, что дух воз-
растает тем больше, чем умаляется пол. Теперь я думаю, что мы призваны
оставаться мужчинами и женщинами перед Тобой до конца, и это самое
трудное. Теперь я думаю, что пол — тоже крест. В Царстве Небесном не
будет пола ни мужеского, ни женского — а здесь мужчину и женщину со-
творил их. А здесь всегда будет жажда Тебя и друг друга.

«Слава Тебе, Боже! Слава Тебе, Боже! Слава Тебе, Боже!»

Дальше зазвучал не голос алтарника, читающий благодарственные мо-
литвы, а хор — хор запел «Рождество Христово — ангел прилетел...» Так
бывало каждый год, по окончании службы хор исполнял несколько рож-
дественских песен. «Все мы согрешили, Спасе, пред Тобой. Мы все люди
грешны, Ты один Святой». Я видела, как чувство вины уходит. Я повторяла
про себя эти строчки, не напевала, а произносила, и это время не было
чувства вины, как если бы его не существовало.

Господи, я знаю, что для нас с ним нет исключения. Я знаю, что не
будет от Тебя никакого знака, никакого ответа. Все, что было святого и
чистого, все, что было безгрешного в нашем грехе, я приношу Тебе, Твое —
Тебе. Все вернулось вместе со мной, и здесь даже больше.

Два воскресенья подряд он приходил в кафе к восьми, ждал до девяти,
и оба раза напрасно, пока не догадался, что она вновь ходит на позднюю
литургию вместе с матерью. В третье воскресенье Ваня был болен, стало
быть, не попал накануне к бабушке. В четвертое он, как прежде, поехал за
Ваней и около одиннадцати подошел к кафе, но кафе не было, оно скры-
лось под черным полиэтиленом, его иксами перечеркивал скотч.

Однажды, выйдя из храма, она увидела, что кафе больше нет или оно
ремонте: черная пленка за стеклами окон-витрин, но нигде ни клочка бума-
ги с объяснением. Несколько дней спустя мама сообщила, что как раз шла
мимо и заметила на двери листок, совсем свежий, похоже, только сегод-
ня вывешенный. Кафе переехало на соседнюю улицу, перпендикулярную,
«ждем вас по новому адресу». Это всего в пятистах метрах, сказала мама,
минут семь мерным шагом — самое большее. Просто, выйдя из церкви, не
перейти улицу, а завернуть за угол. Можно как-нибудь после службы, на
Пасху, например, зайти к ним. К Пасхе уж точно откроются.

Однажды он видел ее с матерью в центре, на одной из недавно сде-
ланных пешеходными улиц. Они шли посреди тротуара, оживленно раз-
говаривая.

Троллейбуса нет уже долго, и всем ожидающим либо муторно, либо
никак, всем, кроме субтильного бомжа, которого привела на остановку
скорее доступность общения с ожидающими троллейбус и потому никуда
не могущими деться людьми, чем необходимость ехать. Ему весело. Держа
руки под мышками, он ходит туда-сюда в условных пределах остановки,
тихо посмеивается, задорно хмыкает, как бы удивляясь чему-то, и бойко
прищуром поглядывает на ожидающих. Как бы наконец решившись, он
приближается высокой женщине средних в шубе и очках. Некоторое время
всматривается в ее лицо, которое та при его приближении чуть, всего на
несколько градусов, отвернула, и наконец произносит со смесью досады и
муки:

«Ну что ты все врешь?..»

Не двигаясь с места, женщина еще на несколько градусов поворачивает
лицо.

Антипасха. День после времени. И я больше никогда не увижу твое тело
так, как прежде.
*

ЖИЗНЬ-ОТРОКОВИЦА

* *

*

День по шляпку забит в календарь.
Небосвод надевает награды.

Серым ветром прибило фонарь
К перепончатым рёбрам ограды.

Закачалась луна на ветвях,
Для певцов пёстрокрылых не гожих.
В эту ночь в переезжих церквях
Отпевают случайных прохожих.

В эту ночь не зайдёшь без сапог,
С тихоструйным течением споря.
И ложатся по несколько строк
В подсознание выжимки горя.

Сколько время ты ни скипидарь,
Станет вечностью эта дорога.

Опадает с лица календарь
И стоят сапоги у порога.

* *

*

Совсем ушёл отсюда старый мир.
Алипий новый не залечит раны,
Пятнающие стены-великаны.

Небытие, истёртое до дыр.

И только бесы, множество проныр,
По росписи снуют, как тараканы
На штукатурке гибнущих квартир.

Калинин Максим Валерьевич родился в 1972 году в Рыбинске. Окончил
Рыбинский авиационный технологический институт. Поэт, переводчик с английско-
го. Автор четырех поэтических книг и книги переводов из Томаса Прингла. Лауреат
поэтической премии «АпЙю1о§1а» (2016) за книгу «Сонеты о русских святых». Живет
в Рыбинске.
Памяти Владимира Нарбута

Я богатых не почитал,
Я над панночками читал.
В малоросских глухих ночах
Страх скукожился и зачах.
Я весь мир отдавал за мел,
Чтоб упырь меня не заел.
И от нави при том, при всём
Отмахался я карасём.
Заскорузлым я стал, как Вий.
Наблюдаю согбенье вый
В несчастливой моей стране,
И не по сердцу это мне.
Гол и бос убегу в поля,
Где травой говорит земля,
Бос и гол убегу туда,
Как Григорий Сковорода.

Троицкий храм в Каменниках

Скачет витязь по миру с пикой
И драконов той пикой колет.
Вот застыл над рекой великой
И своё отраженье холит.

Снял шелом с головы кудрявой
И поставил на берег рядом.

Бить чудовищ давно забавой
Стало мужу с тяжёлым взглядом.

Унесла вода отраженье,
Унесло змееборца время.
А шелом перерос в строенье,
Тонкий крест украшает темя.

Кто-то слышал, да всё в пол-уха,
Что не раз в этом самом месте
Разрезало драконам брюхо
Невесомое перекрестье.

* *

*

Полуубитый,
Полувлюблённый
Вышел сквозь плиты
Рябью зелёной.

Многая лета
Тем, кто любил,
Кто без ответа
Вдаль уходил.
А над землёю
Лето Господне
Мчит колеёю
До Преисподней.
Нам же с тобою —
К Райским вратам,
Сдаться без бою
Белым шутам.

Новое время —
Старые песни.
Кончится бремя,
Только воскресни.
Ночью двурогой
Скрипнет порог
За колченогой
Блажью дорог.

Всякое пенье
В небе желанно,
Как Откровенье
От Иоанна.

В дальние дали
Катится ртуть,
Раз потеряли,
Ввек не вернуть.

Борисоглебский кремль

Лицо в ладонях плещется
И глаз не разомкнуть.

Над башнями мерещится
Неведомая суть.

Над башнями узорными,
Как лермонтовский стих.
А дождь — ржаными зёрнами
Просыпался на них.

Куда от счастья спрятаться?
Куда восторг девать?

К кому душой посвататься,
Чтоб век не горевать?

Здесь маковки — опятами,
А около кремля —
Веками толстопятыми
Истоптана земля.

Над миром солнце плещется
И глаз не разомкнуть.

Мерещится, мерещится,
А что — уже не суть.
* *

*

...и висят погремушки...

Сергей Петров

Вороны по небу летят —
Привет из Преисподней.

В снегу от головы до пят
Вишу над миром я — распят
На ёлке новогодней.

Вишу в игольчатой листве,
Тряпичная игрушка,
И думаю о Рождестве,
И скоро лопнет в голове
Беззвучная хлопушка.

Стоят, как неизбывный бред,
У ног моей голгофы

И заяц-трус, и снежный дед
(Ведь он скорее есть, чем нет):
Кто чем сжимают штофы.

Блестит снегуркина слеза
Из-под округлой чёлки.
Бренчит гирлянды бирюза,
И пялят из углов глаза
Игрушечные волки.

Уходит год на всех парах
С одной девятой суши.
И вижу я: другим на страх
Сидят в сосульках и шарах
Запаянные души.

И, пребывая на весу

Пред всем честным народом,
Ору я, будто бы в лесу:
«Кого я, чёрт возьми, спасу?!»
И гибну вместе с годом.

* *

*

Ещё не время ливням серебриться,
Бесхитростный растрачивая день.
Ещё в глазах не загустела тень,
Которую крылом отбросит птица.
Ещё не время страшному свершиться,
Но бесприютна небосвода сень
И заскучала жизнь-отроковица.
Церковь Иверской иконы Божией Матери

Искать её — как белый гриб в лесу.

Несешь больную душу на весу
Среди берёз и сосен криворуких,
Среди домишек местных, тугоухих.
Вовнутрь заходишь — словно в тронный зал,
Как будто кто-то стены растолкал.

На Троицу — берёзовые сборы
Безрадостные проясняют взоры.
Пионовые теплятся цветы.

А в окнах — отраженье высоты:
Постройку до небесного подножья
На трёх руках вздымает Матерь Божья.
И как на эту церковь ни смотри —
Она снаружи меньше, чем внутри.

* *

*

Там, где Рыбинск и Волга...

Александр Гитович

Там, где Рыбинск и Волга
Делят солнца ломоть,
Задержал ненадолго
Свою поступь Господь.

За посмертною славой
Я отправлюсь на рать:
Длиннорукой халявой
Буду небо марать.

Неба вздыблены своды.

Бродит ветер нагой.

Опереться б на воды
Хоть одною ногой...

Размечу без разбора
Я мал еж к мал ежу
И на купол собора
Пару клякс посажу.

Всё вокруг — как спросонья.
Дремлет дождь в виде луж.

Звёзды смотрятся в донья
Человеческих душ.
❖

ПОДЛЕДНЫЙ ЛОВ

Малая проза

ЗИМНИЦА

йдя в землю на метр, дожидаться, когда вскроется река, воображать
землю особенно пустой, а себя — нагромождением бревен.

Земля полна замерзших червей.

Не вода подняла лед, а лед поднял воду, и теперь дно состоит из нетаю-
щих пластов, вымораживающих то, что к нему приближается. Снаружи все
выглядит как обычно, только гладь реки приобрела серебристый оттенок,
сохраняющийся даже ночью, — им восхищаются поэты и художники.

Там, внизу, кто-то всегда внушает себе, что ничего не чувствует.

НАЛАДОННИК

Все тексты автора помещаются в наладоннике, вшитом под кожу между
Венериным холмом и линией ума. Ты больше не заморачиваешься, где рас-
печатать и как запомнить, не таскаешь с собой планшет; а если просто
смотреть на руку, не пытаясь ничего прочесть, разглядишь только бугря-
щиеся точки. Когда автор умирает, тексты исчезают вместе с ним, нигде не
остается ни одной копии.

Беспокоит ли это людей? Несомненно. Кого-нибудь из них. Но гораздо
больше их волнует, что точки бугрящиеся, а не плоские, словно искус-
ственные родинки, наладонник находится не прямо под линией сердца, он
прямоугольный, а не круглый, и т. д.

На следующей неделе обещали разработать круглые и врезать их под
линией сердца. Тогда твои произведения исчезнут раньше, за час до смерти.
Видишь, теперь каждый из наших знает, когда умрет.

А что остальные — развлекавшиеся на порталах без премодерации? Или
не пишущие ничего? Как они живут, лишенные возможности хотя бы при-
вести себя в порядок за час до смерти?

Литература не для того, чтобы приводить себя в порядок за час до смер-
ти, говоришь ты. Но для чего же еще?

Георгиевская Елена Николаевна родилась в Ярославской области. Училась на факуль-
тете философии СПбГУ, в 2006 году окончила Литературный институт им. А. М. Горького.
Прозаик, драматург. Печаталась в журналах «Новый мир», «Воздух», «Футурум Арт»,
«Литературная учеба», «Волга», «Волга — XXI век», «Нева», «Урал», «Сибирские огни»,
«Слова», «Остров», а также — в интернет-журналах, в альманахе «Белый ворон», в кол-
лективных сборниках и др. Лауреат премии журнала «Футурум Арт» (2006), «Вольный
стрелок» (2010). Автор книг «Вода и ветер» (М., 2009), «Книга 0» (США, 2012),
«Сталелитейные окна» (М., 2017) и др. Живет в Калининграде и Москве.
БЕЗЛИТЕРНАЯ ПЕЧАТНАЯ МАШИНКА

Дарить ненавистникам бездуховности и людей. Устали от компьютер-
ной цивилизации, но не готовы писать углем на досках. Ищут интеллигент-
ные способы травить соседей. Результат будет как обычно: пустое письмо.

Но аппараты раскупят непуганые потомки авангардистов, чтобы сы-
грать десятитысячный римейк «4.33». Еще можно заполнить чернильны-
ми буквами вмятины от пустых площадок и назвать это новым жанром.
Не знаю, что [лучше; хуже; впишите ваш менее предсказуемый вариант].
Мне снова нечего дарить ненавистникам бездуховности и людей, кроме
собственной бездуховности.

УЧИТЕЛЬ

Рассказывал, что в царство его не войдут держатели большого зеркала:
оно должно быть малым, ведь истинные габариты человека сообщит ему
бог, а если ты в зеркало на себя пялишься, прикидывая, достаточно ли ты
худ, высок и отвратителен, — тратишь время и сбиваешь духовный прицел.
«Что должно быть малым — царство?» — спросил некто, и его прогнали.

Рассказывал, что в царство его не войдут люди, которые в среду трижды
не крестят кухонное окно. «А если я живу в гостинке, где на кухне окон
нет, — спросил некто, — могу ли я считать кухней всю квартиру?» Не про-
гнали, но молчали так долго, что он сам ушел.

Рассказывал, что в царство его не войдут сыплющие в чай больше двух
ложек сахара после восемнадцати часов. Ученики попросили разъяснить.
Однажды ночью учитель положил в чай третью ложку, и в чашке тотчас же
выросла смоковница. Он проклял ее, чтобы не выросла до потолка. «Лучше
бы проклял своего дилера», — сказал некто. Многие понадеялись, что учи-
тель сейчас уйдет, но не тут-то было.

Н

По-французски это «лестница литературного творчества» Элен Сиксу,
вдох перед словом, но для меня это кириллическая Н, до которой свелась
моя ненависть. Пиши, когда от твоего чувства останется одна буква, или
дорасти Н до слова, заканчивающегося на мягкий знак.

ЧАШКА

...и он превратил котел в изумрудную чашечку. С тех пор один пытается
разглядеть в ней невидимую для обычного зрения кипящую воду, другой
переживает за грешников, которые в ней варятся, а рассказал мне об этом
третий, который ее украл.

ПАУКИ НА ГЛАДИЛЬНОЙ ДОСКЕ

Вознесли, чтобы сделать легким. А надо было вынести из его дома лиш-
нее. Мы повсеместно меняем лакуны на хлеб, и чужие определяют непонят-
ные доселе предметы ненужными, быстро исчерпаемыми словами. Фрагмен-
ты речи исчерпаемых, словно ископаемых. Пауки на гладильной доске. Не
хотят уползать. Каждая идея поблизости — проволока под белой глазурью.

НАРОДНАЯ ЭТИМОЛОГИЯ

«Они ведут себя проститутками и привратниками», «они распустят элек-
тричество» (цит.). Люди лежат под неводом и от скуки непонимания наша-
ривают дно языка. Проститутки и привратники — бестелесные механизмы, с
помощью которых можно передвигаться. Обрети они тело, это была бы звяка-
ющая металлическая конструкция, тело без органов, управляемое ведомыми.

Людей так медленно тащат сетью, что они мнят себя неподвижными,
продолжая нашаривать дно языка.

МЫ НЕ В ТЕАТРЕ

Тело разматывается как сплошная кожа. Под ней нет органов. То, что
бьется, оказалось...

Размотали окончательно, теперь не узнать, что билось. Не только объек-
ту опыта, но и субъекту наблюдения. Отнимают бинокль: мы не в театре.

ДИАПАЗОН

Тесные голоса твои.

Значимое на них не поместится, рассобачится одно с другим, высы-
плется, в воздухе становясь одним и тем же. Теперь вокруг тебя рисовая
крупа, ее только в мусорку — подметенное с пола не варят.

Больше молчишь — больше печатаешь. Один твой телесный голос как
холодная вода, и другой как холодная вода, только ржавая — не накормишь
голодных словно мысленным рисом, не получится из тебя лирическое кон-
тральто эпохи.

Да и будешь молчать — не накормишь.

ЛЕСТНИЧНЫЕ ВРЕМЕНА

н. г.

«Нормальные люди дома сидят в отличие от вас, ополоумевших». —
Голос коменданта будто приобрел оттенок сепии: грубые слова стали соб-
ственным устарелым и потому нормативным аналогом. Я чувствовал, что на
самом деле мне говорят другое, но чем дольше я не двигался с места, тем
сильнее смягчался оттенок и источник смысла казался все менее достижи-
мым. Если же по камере долго ходить, воздух сгущается до хлопьев сажи.
Раньше окна тюрем защищали живописными решетками, позже — броне-
стеклом и сигнализацией, а теперь сквозь них видно лестницу, которую
невероятно сложно рассмотреть целиком.

Первые ступени легко охватить взглядом, а начиная с четвертой тебя слов-
но отбрасывает на третью, и большого труда стоит снова поднять голову. Но
если долго созерцать первую, стекло приобретает свойства микроскопа. Впро-
чем, новых открытий не грозит: я и так знаю, что трещины — часть узора.

— Попробуй их посчитать — будешь всегда счастлив, — сказал мой быв-
ший сосед, математик. Я попробовал — ведь ему виднее, — счастлив не стал.

— Не так посчитал, — ответил он уже не столь уверенно, — давай еще
раз и не забудь квадратный корень. Нас так учили.

— И что, получилось у кого-то? — спросил я.

— Говорят, что да. У меня — нет. Почему тебе советую — бывает, что
интуиция дилетанта эффективней. — Тут я окончательно возненавидел по-
пулярные формулы. — Слушай, — примирительно сказал математик, — мое
искусство частично заключается в использовании непроверенных гипотез.
Почему бы не затащить себе в голову еще и эту?

— Эту не надо, — сказал я.

(За что я сижу? За подобные возражения.)

— Вертухай сказал: сейчас лестничные времена. Это что? — попытался я
перевести разговор на политическую тему, менее опасную, чем математика.

— Это значит мы все в пролете, — сказал сосед. — В лестничном.

— Нет, а серьезно?
— Раньше на ступенях лестницы сидели коты. На первой один, на вто-
рой — два, на десятой — десять, и чем выше взбирался вождь, сопровождае-
мый ором толпы, тем труднее было продираться сквозь котов, не желающих
пропустить друга нашего народа.

Поубивать котов означало навлечь на себя... нет, совлечь с государства
защитный слой. Последняя ступенька была заполнена тварями, они стоя-
ли на задних лапах и сидели друг у друга на головах, загораживая дверь.
Но вождь знал, что в хитрой комнате, куда лестница ведет, не будет ни
котов, ни других животных — подбадривающих и надоевших, от которых
ему нужна только земля. Если повесить там свой флаг, силы другой сторо-
ны обернут к тебе стекло непреоборимого увеличения.

— Какой в этом смысл? — спросил я.

— Мы все к этому стремимся, — сказал математик.

— Я не стремлюсь. Поэтому я здесь.

— Ты вспомнил уже несколько причин пребывания.

— Их столько же, — сказал я, — сколько ступеней. Наверно. И каждую
новую причину озвучивать тяжелее, чем предыдущую. Но даже если я пере-
считаю их и извлеку из этой цифры квадратный корень, меня не отпустят.

Математик отмахнулся и продолжал:

— Вождь ворвался в комнату, запер за собой дверь и вскинул руку для
приветствия, неожиданно сместив точку, через которую можно было увели-
чить его голову. Луч ударил в середину двери сквозь невидимое стекло и пре-
вратил незаметную трещину в пролом, куда хлынули коты и сожрали вождя.

Правитель, как понятно из вышеизложенного, не разбирался в физике
и математике, зато знал химию. Он сделал все, чтобы, во-первых, выгля-
деть моложе, а во-вторых, чтобы съевшие его пожалели о своем поступке.
Мечтают ли коты о гиалуроновой кислоте? Они от нее мрут.

— Но люди часто мечтают о смерти, — заметил я.

Математик перебил:

— Потому и не охраняют лестницы.

Назавтра его забрали.

Я не знал, кто управляет государством с той минуты, как лестница опу-
стела. Нам о таком не рассказывают. Подумал, что хуже: посчитать ступени
или объявить голодовку. Наконец решился и заставил себя не задерживаться
на узорах третьей ступени, желтоватой, словно имперский мрамор. Но это
не мрамор — дерево. Его название я почему-то не вспомнил.

На следующий день я видел уже пятую, так же отчетливо, как пер-
вую, — стоит переместить взгляд уровнем выше, и ступенька точно при-
ближается к твоему лицу, как бы высоко ни располагалась. Но теперь я все
хуже различал речь людей: сначала они заговорили стертыми архаизмами,
потом — на языке, от которого остались только чужие корни, а к воскресе-
нью мои уши не улавливали ничего, кроме отдельных слогов.

Зато я увидел дверь. Вдруг, если я буду смотреть на нее так же долго, как
на последнюю ступеньку, слух вернется — ведь это не физиологический, а
смысловой слух — и нас безболезненно извлекут из камер? Но все было бес-
полезно — или мой внутренний голос уже произносил «бесполезно» вместо
«безболезненно» и трещин на металлической двери просто не могло быть.

«Безбоязненно», — поправил меня кто-то. Я отвернулся от окна —
пусто; снова посмотрел в окно. На нижней ступени сидел кот. Я понял, что
завтра их будет уже трое.

ЖЕНЯ ЕВТУШЕНКО

Набросок для серии ЖЗЛ

Женя Евтушенко получила сообщение: «Мне нравится читать писатель-
ниц, у которых на момент создания книги присутствовали соблазнительные
молочные железы», — и навсегда оставила литературу, потому что это было
восемьдесят четвертое письмо подобного рода.
СОН О МОСТЕ

«Мы нашли в затопленном подвале черную тетрадь, но читать ее было
невозможно. Я не смог разобрать ни слова, хотя буквы казались четкими, а
ты сказал, что почитаешь потом — сейчас тебе мешает мост. Когда мы под-
нялись на поверхность, уже стемнело. В небе перекрещивались мосты. Кроме
эстакадных — резные деревянные, над безводными пространствами.

Возле университета на земле сидела компания неформалов, и одна де-
вочка сказала: когда к деревянному мосту прикасаются, он становится ме-
таллическим и это явление — самое постоянное в мире, где непостоянно
все. Если бы не было ничего неизменного, колесо бы вращалось быстрей.
Но даже иные политики способны уничтожить тебя постоянством, а ведь,
казалось бы, неустойчивей, чем они, только болотные кочки.

Я хотел дотронуться до опоры моста, мне сказали: железа здесь доста-
точно, мы караулим, чтобы дерево никто не трогал.

— А как вы тогда узнали, что он станет металлическим?

— Не важно. Все равно не трогай.

Я вспомнил, что не сумел прочитать затопленную книгу, и подумал: и
правда не важно».

КУЛЬТУРА НИЗКИХ СНОВИДЕНИЙ

1

Некая партия вышла из подвала. Вождь сказал:

«Похоже, в нашем обществе доминирует культура низких сновидений».

Главным врагом считались США, где цвела диктатура слабых глупых
уродов. Кто-то из отцов некой партии страдал ожирением, кто-то вместо
кандидатской имел справку из психбольницы, кто-то говорил глупости, и
все эти люди понимали, что проецируют на американцев собственные свой-
ства. Однако американцы развили культуру снотворного, а некая партия ре-
шила не спать, во всяком случае — лежа, дабы погрузиться в дионисийский
сон наяву и развить благодаря этому культуру сновидений высоких.

Мне сказали, что в юности мы носили одинаковую фамилию с женщи-
ной, менявшей в подвале лампочки. Однажды произошло замыкание.

2

Снег лежал на ручье стола. Вся мебель состояла из воды, обретшей
форму. Только в таком мире не кажется вульгарным роман под названием
«Когда возвращаются ангелы».

Наконец снег стал таять, напомнив воде об отсутствии формы. Сверху
застывшая комнатная вода была покрыта пленкой, подобием формалина, а
снег нес в себе вирус и разрушил ее. Потоп начался в домах людей, ибо это
были все-таки люди.

При обычном потопе всюду плавают столы и стулья, создавая комиче-
скую ситуацию, но аборигены, понятное дело, лишены этого развлечения и
никто не знает, как снег попал в жилище. Раньше его нигде не видели.

3

Полунощные постаменты. Их привозят, выгружают из фуры и ровно
минуту ждут, когда с другой стороны принесут — идола, памятник, улич-
ную скульптуру в виде мебели? — все это догадки. Увозят обратно. Ничего
не появлялось с другой стороны.

...нет, не в заброшенном парке, а под нашими окнами, а зачем спраши-
вать, чего они ждут?
4

— Плохой трип: из всех языков остались выпуклые подсвеченные
травянисто-зеленые буквы. Начали вращаться над головой, голова заболе-
ла, точные формы их я не помню.

Через несколько лет, скачав созданный мусульманином антивирусник,
увидишь такие же кольца или такой же зеленый фон, по которому двадцать
минут ползет колесо ожидания. На время обновления программа блокирует
раскладку языков.

— «Из всех языков» — это что, остался один язык или знаки всех стали
травянисто-зелеными?

— «Точные формы я не помню», сколько раз повторить?

— Пока сам не забуду точные формы.

5

Одной моей знакомой приснилось, что ее знакомый превратился в кота
и теперь его можно гладить и защищать от собак. Здесь и крылась загвозд-
ка: в новом обличье он требовал поклонения и это шло настолько вразрез с
его прежними принципами, что казалось почти невозможным.

6

В пять утра увидел, что по профессии я «психолог, журналист, арт-
терапевт, писатель, поэт». Все это вместе. Я огляделся. Если стать этим
бредом легко, за одну секунду, значит рядом широкий, прямой путь, выво-
дящий с погибели. Да, он пролегал совсем близко, где-то между Аппиевой
дорогой и Краснопролетарской.

ХРУСТАЛЬНАЯ ЯМА

Тяжелые наслоения лучей. мысленно перебирал их, надеясь, что под
белыми непременно спрятан темный, только никто его не прятал: он залег
там «без постороннего усилия, сам по себе». Последние — они могли быть
срединными, но надежда внушала другое — не отдирались друг от друга,
слипшись, как макароны.

Раньше он представлял себе хрустальную яму из романа Муркока — со
стенами фасеточного хрусталя, отражавшими свет под столькими углами,
что... дальше он не вспомнил. «Это не лучи, — подумал он, — если от них
нет пользы, это несъедобные макароны».

Накануне тут растаяла вещь, заодно стерев из его головы свои перво-
начальные очертания. «Величие осознало свою немоту и самоуничтожи-
лось», — сказал он яме, в полутьме напоминавшей обесцвеченный свиной
холодец. На дне — тяжелые наслоения лучей.

УЛИЦА НАСКВОЗЬ

Улица насквозь.

Пытался заговорить. На воду легла ладонь, плоская, словно деньги.

Расскажи лучше (чем я).

Расскажи, как ломалось внутри человека созданное другим человеком —
идея, несовместимая с улицей. Пустота еще не обернулась вокруг тебя.

Все, что у нас есть: люди, камни, камеры. Камеры не у нас, но ты го-
вори так, будто они вписаны в твое свидетельство о праве собственности.
На всякий случай.
Подумаешь: я достиг просветления, а от тебя просто все отвязались, со-
образив, что нечего поиметь. Но когда падалица начинает гнить, улица про-
ходит сквозь тебя (,) в последний раз (,) напоминая, что ты здесь делаешь.

Откроешь глаза, увидишь знакомую женщину: «Говорят, вы милая». —
«Как галька, засыпанная в рот умирающему. А что, это просто гладкие ка-
мушки, блестят на солнце. Пока оно не зайдет».

Всматривался в камень — он ломался, как яблоко.

Всматривался в камеру, незаметную, как подводный камень.

Расскажи лучше, чем я.

НЕГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Существующая вне головы. Анна должна разобрать ее голос, поместить
ее в свою голову. Когда шум становится невыносимым, Анна понимает:
вот нужный голос, он и есть невыносимость. Она пытается это записать,
но вместо «он» получается «они», переходящее в кириллическую транк(Т)
скрипцию «а$И». Неголовная — это неглавная, она еще ничтожнее пыли:
пыль вызывает аллергию, а этой боли будто нет вовсе, пока, нащупав ее
невредимые очертания, не поместишь ее внутри черепа.

Обступившие Анну чумные голоса:

— Я говорил, что ей не надо записывать. Видишь, до чего дошло? Зна-
ешь, каким она запишет меня? А тебя?!

— Отличница должна записывать, это дисциплинирует. Главное — сто-
ять у нее над чумой.

Звуки снова отдаляются, потому что Анна бросила карандаш.

ПОДЛЕДНЫЙ ЛОВ

Устали и больше не говорят.

Но каждый раз, когда из посудомоечной машины или утюга выдвигает-
ся металлическая полочка и слышится голос: «Вставьте купюру в купюро-
приемник», — это они. Как нам кажется, за ближайшей перегородкой, а на
самом деле — внизу, под нетающей рабочей поверхностью, они распоряжа-
ются нами через чужие слова.

ИСКУССТВО

«...искусство тоже, разумеется, прикладное, в смысле — погребальное».
Забраться в погреб и всех, кто не согласен, прикладом.

— Когда они отодвинут крышку и спустятся?

— Рассчитываю, что они уже там. [вычеркнуто] сошел в первый под-
вал мира, запечатленный в письме, и это место было забито несогласными.
Не аид, а филиал учреждения. Наименее искушенные надеются найти его
пустым. На самом деле они искали не ад, не письмо и не пустоту, но со
временем привыкают.
❖

ГВОЗДЬ ПРОГРАММЫ

Из книги «Малая Божественная К0. Часть третья. Аллегро»

Перевод с литовского и вступление А. Герасимовой

I интарас Патацкас, сильнейший из современных литовских поэтов, старше
меня на десять лет — он родился в 1951 году. Родители, чудом уцелев-
шие диссиденты, учительствовали после войны в той же школе, куда ходили
дети, при этом к советской власти относились так, что, когда на будущего
поэта без спросу нацепили октябрятскую звездочку, он ее тут же снял, пару
дней носил в кармане и при удобном случае кинул в печку. Советская власть
отвечала взаимностью и впоследствии не отказывала парню из предместья,
выкарабкавшемуся из инженеров в поэты, ни в таблетках, ни в полезных
инъекциях, ни в электричестве для электрошоков. Книги тем не менее выхо-
дили исправно — сейчас их уже больше трех десятков, и страна хорошо знает
своего героя.

Я начала переводить Патацкаса почти тридцать лет назад. В 1991 году
(самое время!) издательство «Советский писатель» выпустило эти переводы
отдельной книжкой; куда разошлись 1300 (что ли) экземпляров — не знаю.
Несколько лет назад, разбирая свой архив, я наткнулась на эти стихи. Они
мне заново понравились, и я решила как-нибудь их обнародовать, хотя бы
в интернете или самиздатом. В результате появились три малотиражных, но
вполне официальных книжки (в издательстве «ОГИ»), и Патацкас во второй
раз пустился в непростой путь к русскоязычному читателю. Для него это не
менее важно, чем для меня: русскую поэзию он знает и любит, много пере-
водил сам, в том числе Гумилева и Бродского, и то несомненно новое слово,
которое он говорит по-литовски, вряд ли сказал бы без русского культурного
багажа, — но и в русский поэтический контекст возвращается «с глоточком», а
то и с несколькими бутылками.

Сейчас я готовлю четвертую книгу переводов стихов Патацкаса — в
серии, которую негласно для себя называю «Литва — королевство поэтов», и
в которой уже выпустила (издательство «Пробел-2000») две книги: «Огнем по
небесам» Генрикаса Радаускаса и «Метелингу» Томаса Венцловы. Нехитрая
специфика этой серии в том, что кроме двуязычного поэтического избранно-
го туда входит обширное приложение с разными материалами «про жизнь»:
письмами, статьями, дневниками, интервью и так далее, чтобы читатель мог
представить себе эпоху, породившую и окружавшую поэта. Не исключение —
и эта книга, которой наш автор дал название «Орден без ордера». «Название
понятное и правильное, — говорится у меня в предисловии. — Орден, потому
что большая книга на русском языке для него — знак признания заслуг и раз-
меров <...> А без ордера — потому что, как всегда, как беззаконная комета,

Гинтарас Патацкас (Ош1ага§ Ра1аска§) родился в 1951 году в Каунасе. Поэт, пере-
водчик, новеллист. В 1973 году окончил Каунасский политехнический институт, работал
инженером, корреспондентом. В 1976 году выпустил свою первую поэтическую книгу.
Автор тридцати с лишним стихотворных сборников. Живет в Каунасе. В «Новом мире»
публикуется впервые.
в последний момент, через черный ход, презрев рутинные правила, разрушая
стены, наплевав на конъюнктуру:

Заплаканный, оглохший астероид —
Ночное солнце, космоса кусок».

Это цитата из раннего стихотворения, из самой первой книги Патацкаса
«Прости за бурю», вышедшей в 1976 году.

«Новому миру» я предлагаю стихи из его большой вещи, растянувшейся на
несколько книг, — из «Малой Божественной К0». В 2013 году, издавая первую
и тогда еще единственную ее часть, я назвала этот напоминающий мозаичное
панно текст «энциклопедией литовской жизни». Только что вышла пятая (и мы
с автором оба надеемся, что завершающая) часть «Малой Божественной К0».

Ниже — стихи из третьей части, носящей подзаголовок «Аллегро»;
Патацкас считает ее лучшей, и, возможно, он прав.

Все мы розы

Мы розы розы красота нас хочет
в поток единый слить она права
люблю смотреть как роза розу мочит
за то и называется литва
здесь вечно льет погода тут плохая
хотя и не для всех она плоха
и мхи по прежним временам вздыхают
когда в болотах столько было мха
здесь в розах райские щебечут птицы
и рдеет райских яблок миллион
а погляди как мрачно за границей
чернеют стаи сов сорок ворон
там русские грустят поляки ползают
там давит финна шведская орда
ты говоришь от роз не видно пользы
ошибся братец розы навсегда

Библиотека

Я раньше думал о библиотеках
о библиях о ярких куполах
над ними солнце на небо от века
восходит и играет на холмах
игра со спичками грозит бедою
нерон не тронь мне сенека кричит
башка дурная лысой и седою
не станет хоть убейся об кирпич
а я-то думал о библиотеке
о мудрости о том как без причин
она из книг выходит словно реки
из берегов как бабы за мужчин
выходят без надежд из любопытства
жен множество а хочется с одной
прожить продлить продлиться поглумиться
над женской покуражиться судьбой
библиотеке это все понятно
гора бумаги миллиарды слов
где тайным страхом делятся плеяды
мыслителей бессчетных и ослов
и не для них на небесах вовеки
плеяд сиянье хоровод менад
прекрасный вид горят библиотеки
и мудрым пеплом по небу летят

Пес в кровати

Пришлось облаять пса с большим апломбом
ему на все запреты наплевать
пусть небо рушится и рвутся бомбы
облом блин он ложится на кровать
лежит как падишах почти в тюрбане
рычит когда присядешь на краю
кой черт его сюда притарабанил
на голову несчастную мою
теперь вот лай или ищи другую
квартиру с обстановкой или без
но дверь запломбирована впустую
и ты в гробу а пес в кровать залез

Новая осень

Где звук надувшись лопается разом
из бронзовой трубы на волю прыгнув
фарс испаряется светлеет разум
в опасные опять играешь игры
там спички пальцев нам не опаляют
там гуру палкой по башке не хватит
туда летит барсук хвостом виляя
и женщина летит когда погладят
с иной трубой залезешь на трибуну
желая бронзу отличить от меди
и бонзу посылаешь на три буквы
бывает медь отличная на свете
труба зовет ждет нового этапа
лети как листик за хвостом барсучьим
со спичками играй и женщин лапай
покуда мир не обернулся сучьим
найдешь и лед и медь и серебро ты
сквозь них пробившись откопаешь злато
не только как зарплату за работу
ведь скоро осень а у ней цыплята

После полуночи

Вышла пятница кончилась полночь
все живое бессильно повисло
все гирлянды петарды и елочки
лунный луч разрушает мениски
ах шеп8 §апа ш согроге 8апо
тут давно все погасло и скисло
только теплится что-то устало
тускло светятся буквы и числа
на надгробии вроде бы даты
день рожденья день смерти день свадьбы
депутатского сроки мандата
хорошо бы его отозвать бы

Автобус

И аистиное гнездо и ласточку
через неделю заберет автобус
возьмут меня и рот заклеют пластырем
да понадежнее не слышать чтобы
как все еще бормочет там язык
картежникам и неслухам проклятья
молитвы мантры как давно привык
но очень скоро научусь молчать я
с слепою ласточкой и червяком
вам посылать не стану телеграммы
и ты не плачь когда меня рывком
из сердца вынут точно гвоздь программы

Наблюдения

Из воска синий свод небесный сделан
он как кленовый затверделый сок
гуляет там олень и мишка белый
молчат собаки небосвод высок
он восковой но стоны и молитвы
упруго экранирует назад
и даже метеоров монолиты
сквозь эту синеву не пролетят
молений молний не увидят боги
покойникам не спится под землей
навозну кучу видя на дороге
приятель знай ты встретился со мной

Розы и помидоры

Я буду помидорами закидан
весь мир театр простите господа
здесь все не так не здорово для виду
нечестно и исчезнет без следа
пока слежу аврору бореалис
и на восток не рухнул головой
я ваш король по-нашему кага1ш§
я с вами господа а вы со мной
пусть вас смешит мой голос неуместно
а также страсти пьяного пьеро
в финале обнимаю я невесту
на шляпе развевается перо
пускай никто не знает пьесы в целом
сломалась шпага надо навострить
на битву где душа дерется с телом
чтобы на сцене яростно царить
шоу мает гоу он о чем тут разговоры
вы трупы вы играете в игру
раз нету роз да будут помидоры
на сцене я живу на ней умру

Я Литва

Я тихий шум давнишних сосен слышу
за местным дауном пристально слежу
латаю прохудившуюся крышу
и все под тем же деревом сижу
народ на стройках гравий бодро сыплет
природа глупостями занята
а у меня ни социальных выплат
ни почестей ни славы ни черта
и так цветет проклятая акация
что от нее кружится голова
так ты поэт деревья удивятся
а я отрежу кратко я литва
и согласятся голуби и дауны
почуяв что запахло колбасой
в ответе этом нет ни капли правды
а только дождь косой или босой

Шары

Играл в колеса в пузыри в шары
увлекся этой чудною игрою
нет в мире совершеннее игры
я сам себе завидовал порою
их гладкостью плененный как атлет
я жиром от котлет себя намазал
не страшен мне стигматов вредный бред
и коррумпированности зараза
что портит девок в общем неплохих
желающих с буржуями романов
в конце концов я сел писать стихи
стал во главе союза графоманов
они давай куститься токовать
метать икру в просторы интернета
горация берут с собой в кровать
к шарам однако интереса нету
о круговая сущность колеса
в нарезанном на кубики пространстве
скрипит лебедка рушатся леса
ютуб не рулит сколько не старайся
я как всегда все делал лучше всех
мне эти игры легкая разминка
какая красота какой успех
но больше всех мне нравятся фламинго
Боги

Я каждой ночью умираю вновь
бог сумерек берет меня за горло
и стоны мои слышат стаи сов
и сердце в чащу сыч уносит черный
к проклятым переломанным теням
глаза в бутылке шаг цепями скован
вся ночь мешок а в нем трухлявый хлам
и что ни ночь я с ними четвертован
так правит ночью сумеречный бог
но слава богу бог другой бывает
алеющий небесный ветерок
меня из праха лепит собирает
из неживых бесформенных кусков
освенцимского сдавленного крика
я снова в теле дышащем готов
серебряными часиками тикать
о дивный бог сияющего дня
себя дающий смысл и силу славить
не попусти теням небытия
во мне крыла когтистые расправить

Жизни

О сколько этих жизней новых старых
бытий и небытий могло пройти
а губ твоих цветок все так же ярок
и перламутром роза на груди
я словно змеи сбрасываю кожу
и в белый свет вонзаюсь головой
идет другая жизнь а в ней все то же
и снова ты и вновь с тобой другой
никто не знает как я в жизни первой
тебя любил бессменно много лет
и все равно на всю любовь и верность
ты отвечала мне холодным нет
никто тебя не видел в смертный час мой
над гробом у начала всех начал
и снова жизнь менял я как перчатку
и в новой жизни вновь тебя встречал
в круговороте душ и тел усталом
ответ всегда бесстрастен и жесток
насколько твое сердце стало старым
один лишь знает губ твоих цветок

Герасимова Анна Георгиевна (Умка), р. 1961 — филолог, переводчик, автор сти-
хов и песен. Исследователь и публикатор обэриутов (Введенский, Вагинов, Хармс),
переводчик литовских поэтов и американских битников. С рок-группой и в одиночку
гастролирует по всему миру, живет в Москве.
❖

ОССУАРИЙ ИМЕНИ ПАУЛЯ ЦЕЛАНА

Новелла

II еперь, когда Марго была здесь, всякая протянутость к ней закончилась.

Натяжение исчезло, как только она открыла дверь. И что она хотела
сказать? Она ведь и сама не могла решить, как именно можно было это
сказать, ведь не хватит одного лишь перечисления кадров, расстановок,
акцентов, все это не для Марго, но именно ей она хотела рассказать, как
только все не произошло. Наверное, в голосе было много наивного желания,
и поэтому Марго здесь, но сказать уже нечего. Марго. В представлении —
как бутон фуксии, наяву — как фуксия, лишенная тайны. А еще Петер,
он тоже здесь, но ему можно было что-то сказать, хоть как-то попытать-
ся передать на пальцах, почему Пауль это не то, почему она притянула к
себе Пауля, почему и как именно она видела, что Пауль лишь изображает
желание, как она повела его наверх, а потом закрыла дверь перед самым
Паулем, почему все это произошло и почему она плакала, но почему; и от
этого она плакала еще больше, от того, что в этих слезах не было сожаления
о Пауле; рассказать, каким был этот Пауль, садитесь, выпейте, этот Пауль.
Петер был не раскрыт до конца, он мог что-то посоветовать, но Ольге уже
не нужно, желание жалости испарилось, теперь они могли лишь скомкать
ее время, и поэтому она протягивала, ничего не говорила, чтобы они при-
думали себе ответы и остались на более долгий срок, чтобы они скомкали
время. Ей не хотелось оставаться одной. Только не в этой комнате с мами-
ной фуксией, не с этой лестницей, по которой она буквально силой пота-
щила Пауля, а Паулю ничего не хотелось, но он не мог выразить, но Пауль
бы все сделал, не закрой она дверь, и говорил бы какие-то цитаты (часы
или минуты) из какой-то книги, в этом весь ужас, что Пауль все бы сделал
как нужно, но она закрыла перед ним дверь, хотя сама принудила его быть
здесь, как теперь принуждает Петера и Марго... в первые минуты ей очень
была нужна жалость, а потом уже нет. Не жалость Марго, которая верила
в Пауля больше, чем в Ольгу, она бы отдалась Паулю без всяких вопросов,
и Ольга знала это, а еще, может, Петеру, есть в нем невозмутимая трещи-
на, Марго бы отдалась Петеру, но нет, тот не излучает шансов для этого.
Может быть, она и сейчас думает об этом, гладит по волосам, лишь о том,
как она выглядит в глазах Петера, или думает о Пауле, о чем-то еще, она
смотрит на фуксию.

В доме с лестницей, Петеру нравится здесь; как может нравиться Пе-
теру что-либо другое, не проникая в сердце, но интеллектуально приятное,
такое, что должно проникать внутрь, но нет. К примеру, дом с лестницей.
Это очень красивый дом, вот и все. Петер встает и кружит вокруг кресла,
ему должно быть жалко ее, Пауль сделал что-то не то, он никогда не видел

Илья Данишевский родился в 1990 году в Москве. Окончил Литературный институт
им. А. М. Горького, изучал религиоведение в РГГУ. Поэт, прозаик. Шеф-редактор изда-
тельства «АСТ». Печатался в журналах «Волга», «Зеркало», «Сноб». Автор книги «Нежность
к мертвым» (М., 2015). Финалист премии Андрея Белого (2017). Живет в Москве.
В «Новом мире» печататся впервые.
Пауля и поэтому легко ненавидит его, ведь наверняка он сделал что-то не
то. В стакане воды, пей меня, смерть моя, да будет воля твоя, он забывает-
ся на пару мгновений, а затем улыбается, и тут же — вновь нет, вспомнив
о черных ранах на трех передних зубах, ему стоило бы понравиться Ольге
просто потому, что он не любит не нравиться. Это всегда создает лиш-
ние затруднения и натянутости, а раз Петер, которого Петером зовет лишь
Марго и окружение Марго, почитайте Гессе, не может волноваться из-за
подобных натяженностей, ему не следует их создавать. Вот и все, такова
его воля. Кого? Он называет его ***, именно так, в стакане воды, в скрипе
ступеней, под Паулем лестница скрипела протяжно, ей не хотелось его под-
нимать, но Пауль чаще глух к отзвукам, она тащила его за собой, и обяза-
тельное продолжение, перевернутый треугольник и поиск ее клитора, все
в порядке вещей, но ему не слишком хотелось этого — не сегодня. Иногда
так случалось, что он приманивал их, а затем не хотел, но дело не в них,
Пауль приманивает их, выпей меня, потому что всякий раз (кажется) то
самое, но всегда нет, а выразить невозможно, и поэтому он поднимается,
затем — все как нужно, и уходит с парой нежных вещей на прощание, а
затем растворяется.

Марго гордится, что сумела проявить доброту к такому, как Петер, она
очень старалась и теперь относилась к этому как к отлично сделанной ра-
боте, к его смерти, к нерестам печали, та плодилась в грудной клетке, и
теперь Марго повторяла, что стала истинно толерантной. Она скользила
вдоль этой поверхности или горизонта его глаз, привычно накидывала ему
на шею петли, а он поддавался этому или не замечал, она скользила по его
часам, по его рукам легким прикосновением, всегда случайным для него
и заранее спланированным ею, и говорила с ним о тех вещах, в которых
он не мог бы развернуться полно. Бытие было уплотнено, даже припухло,
Марго не хотела знать, почему, метафизика всегда субъективна и не дает
ответов. Там, позади, в Газетном переулке, в заброшенном кабаке, который
перестраивался второй год и в который была случайно открыта дверь — тем
вечером, она лишь единожды позволила, как же его звали, погрузиться в
эту глубину, потому что то была почти любовь, если вспоминать о ней,
это была почти любовь или почти поглощение, и там она позволила бе-
седе уйти ко дну, и оттуда поняла, что такие беседы лишь воспаляют и не
поднимают никакого понимания. Петер пел воду, как смерть, иногда ему
хотелось, чтобы в комнате, которую он посетит, в каком-нибудь доме, где
он окажется случайно, висели репродукции Эль Греко. Да, чтобы так сло-
жилось, и он поймет, что именно Сейчас связалось с Тогда, и путь освещен,
он не отказался ни от знакомства с Марго, ни от этого дома, он приехал не
к Ольге, он приехал посмотреть, нет ли в ее доме репродукций Эль Греко,
их не было, и он вновь озяб. Осталось уничтожить время, то есть развер-
нуть эту историю и сказать что-то, что обычно говорится, не переживай,
выпей стакан воды, он давно не искал близости, все было уже позади, река
снов, только там он мог находиться полно, карманы его пижамы молят о
тяжелых камнях, а она думала о том, что стоит прямо сейчас им рассказать,
что дело не в Пауле, что дело во «все не то» и, может быть, — свои сны.
Марго ничего не поймет, и Петер, скорее всего, лишь скажет, что поймет,
они слишком мало знакомы для критики, но все это уже не было важно,
она хотела, чтобы они ушли. Марго, волосы Суламифи и Петер с грудной
клеткой в два обхвата, серой сединой, его седина не казалось седой, только
серой, волосы цвета пепла торчат клоками из-за ушей, повсюду ей слышался
Пауль Целан, и именно поэтому она дала повод Этому Паулю думать, будто
она хочет его. Это было самое омерзительное; он постоял у двери, а затем
вышел и ничего большего, а она пустила его, потому что его имя и ее сны,
а Марго думала, что Ольга решила вернуться в нормальность, но нет, дело
в снах, и сейчас, когда ей уже хотелось рассказать о них, Марго — как
обычно — сказала, что всем лучше выпить кофе, и что не на этой кухне, а
где-нибудь в центре, и что Петер за рулем. Какое светское удобство.
Только так он мог полностью уйти в процесс. Какая нормальность
обхватывала его, главное, чтобы кто-то сидел рядом, тогда Петер ввергался
в процесс, чтобы случайно не уничтожить их жизни столкновением. Он
бы никогда не позволил смерти разрастись в многоточие. Здесь так видно,
что у него большие руки, он поправляет очки, Ольга вновь видит свои сны
мигающими кадрами, можно рассказать их поочередно. Можно и не рас-
сказывать, всем безразлично, как долго можно повышать градус? Если на-
чать, то все начнется с того, что однажды она увидела серую комнату и это
был оссуарий имени Пауля Целана, его портрет висел в дальнем конце, и
под ним на клиросе тот, кто, кто же он, но, вероятно, какой-то поэт, кожа
которого — срезанный кусок полотна с плоти Эль Греко — не иначе — су-
щество, чья кожа — сваленный пух, сожженный под трубу холокоста, — и
чем ближе она подходила, холодный пол и босые ноги, тем больше это
было так, казалось, все есть, но она ничего не находила, нет ничего страш-
нее пророчества, суть которого не сплетается и не узнается. Ей не нравился
Пауль Целан, точнее, ничего не рождал, но и не отторгал, он был густым,
но чуждым ей (и она даже не могла допустить, что он вложит левый глаз
в ее волосы), и теперь он жил в этих снах, в костнице имени себя самого,
и на столах лежали голые тела. Вот что ей снилось, и яснее пророчества
лишь то, что ответит Марго. Или не ответит этого при Петере, но ее ответ
всегда очевиден. На крупных столах лежат тела, Ольга вынуждена мыть
усопших, так попросил ее тот, кто, кто же он, волосы седая печаль, с кар-
тин Эль Греко, мужчина, у которого смерть выпила лишний жир. Столы
не пронумерованы, но она должна начать с самого начала, с самого перво-
го стола, они лишь помечены словами Целана, и, конечно, значит почти
пронумерованы, от первой строки к последней, и все трупы своей суммой
должны объяснить Ольге, что и почему, но она не могла понять, как под-
сознание может цитировать Целана, если в ее рассудке не было ничего не-
мецкого, она взяла тряпку, и тут Марго уже сказала бы «зачем?» в искрен-
нем возмущении и стала обмывать торс на столе ЗсЙАУагхе МйсЬ бег РшеЬе
\уй 1ппкеп 81е аЬепск; с течением времени стало ясно, что сон завершается
тогда, когда строчка полностью оседает внутри, звук за звуком, рука по
этому холодному телу, как по нему заметны все жизненные причуды: пятна
нервных сотрясений, короны, гексограммы и точки, даже сердечки; раны,
слипшиеся от смысла; кости оголенного стыда и место, откуда произошла
утечка жизни, в зале Пауля почти все умерли насильственно и медленно
сохли — женщины, мужчины, женщины-мужчины, безразлично — до раз-
мера своей травмы, кожа припадала к костям, \уй йтпкеп 81е шй1а§8 ппб
шог§еп8 \уй 1ппкеп 81е пасЫз, синева алкогольных ссадин шла по шее де-
вушки второго стола, а затем, \уй йтпкеп ппб 1ппкеп, Ольга сбилась со счета
этих тел, но мозги каждого были сцежены, и на черепе не осталось глаз
(там, погруженный сквозь изъятое зрение — разъятый космос говорит так,
как говорят старые друзья, говорят, что настанет день и они предадут тебя
тоже), на этом месте были белые холщевые повязки с бахромой на краях,
а еще, когда настал черед \уй 8сЬапГе1п еш ОгаЬ ш беп Епейеп ба Пе§1 шап
шсЫ еп§, Ольга увидела, что существо, августейший от холокоста, смотрит
на нее глазами, полными вод, с грустью убитого ребенка, который не успел
узнать о насилии, и так как оно думало, будто Ольга еще не привыкла к
виду тел и все ее внимание и ужас сосредоточены на обмывании этих \уй,
8сЬапГе1п, еш и, конечно, ОгаЬ, раны в форме креста на левой ключице
молоденькой дамы с волосками в подмышечной впадине, которые следо-
вало хорошенько помыть, рыжими волосками, то руки его приняли чест-
ную форму, показали ей эти грустные порезы до самых локтей, глубиной
в четверть руки. Так и стоит, чтобы ничего не оттягивать. Не вспоминать
зыбкие поцелуи — событий и не случившегося.

Притча говорила немецким, а Ольга нет, может, она ничего не рассказы-
вала, потому что Марго — да (как прилежная студентка романо-германской
белиберды), может, и Петер говорил, они что-нибудь скажут про акцент,
неправильное произношение или про Целана, или начнут говорить о войне,
она просто смотрела на Марго. Марго смотрела в окно, сейчас, когда подъ-
езжали к Никитским, она видела хвост Газетного и то, что там отстроили
что-то иное, нету той темноты открытой двери в неясность, где она и он
говорили, точнее, он ей говорил, а она его слушала, потому что ей нра-
вилось, как его низкий голос разносится по этому уничтоженному дому,
и эта его исповедь. Он сказал ей в темноте что-то из своего любимого, и
она запомнила, что он никогда не мог выражаться прямо, лучше бы, ко-
нечно, он ее поцеловал, но только слова: Еш Мапп ауойп! пл Наш бег 8р1е11
шй йен 8сЫап§еп бег 8с1тге1Ь1 бег 8с1тге1Ь1 АУепп е8 сйшкей паск Веи18с111апб
беш §о1бепе8 Нааг Маг§аге1е, — и не поцеловал, она шла потом и не могла
разобрать это, пусть и знала, что это Целан, она читала его (чтобы что?),
но не могла понять двух вещей: почему он цитирует Целана и почему не
поцеловал ее, волосы Суламифи, что же она ответила ему на это, начи-
сто стерлось, но, наверное, рассмеялась, она всегда смеялась, когда кто-то
признается (ну как бы в любви), порезы от этих слов на четверть руки
вглубь, она больше ничего не ответила ему, и никто, кроме нее, не знает
о случившемся, такое бывает, мальчик рос с поэтическим даром (ну а точ-
нее — что значит даром? на отшибе цивилизации иногда пишут верлибром,
чтобы спастись от слова), и Марго понимает, что это лишь поэтический
дар толкнул его на это, а вовсе не она, но беп Тоб бег Тоб 181 еш Ме181ег, и
она иногда плачет от этого, Газетный переулок, вот она смерть — волосы
Маргариты! «Маргариту, пожалуйста», Ольга тоже думала о «Маргарите»,
но в присутствии Марго это вызовет ненужные каламбуры, но теперь она
говорит «и мне», а Петер за рулем, в горе и радости, «за фригидность! всег-
да нужно пить за мерзости», и когда Ольга видит глаза Петера, она многое
понимает о его горе. Ей снилось, как она моет волосы умершей женщины,
единственной из тех, чьи волосы сохранились, какие это были волосы, во-
лосы повелительницы, госпожи, чья власть может течь и над кетамином,
и над мужским сердцем, но это были и волосы (закономерно) несчастной,
такие же, как волосы Марго, где-то в своей глубине Ольга жалела ее, хотела
прижать, хотела ее, но никогда это не вырывалось наружу, а Петеру было
приятно в компании женщин, он слишком боялся предательства, которое
могло в нем родиться, чтобы искать дружеского общества мужчин. Слиш-
ком большие сердца не очень готовы к товариществу, поэтому он только в
обществе женщин. Только впервые это происходит случайно, и ты платишь
за это осознанием, только тогда, его лицо было будто с картин Эль Греко
(или другие вульгарные сравнения, другие цитаты, как бы еще облечь свое
желание трахнуть его в повороте, где нет слов о слизистых, выделениях,
соленой сперме), ты осознаешь все и вся сквозь него, а потом ты уже на-
чинаешь искать в любом случившемся ТО САМОЕ и искать Эль Греко (ну
почему бы и нет, это труднее — даже благороднее, — чем искать сперму,
хотя и она не всегда так солона, как надо), Петер понимает, как работают
эти процессы, он никогда не рассказывал об этом никому, и о самом себе,
а то, что он рассказывал, никак нельзя было понять целиком без этой
истории о поле, храме с колоннами какого-то стиля, без Платона, без ры-
царской эпохи, без дружбы, идущей шире, он слишком поседел висками,
чтобы говорить об этом, о волосы Маргариты. Как он понял, они с Ольгой
школьные подруги и только это примиряет их, а он сам встретил Марго в
кабаке, где она прониклась его глазами, но, ясное дело, — жалостью к его
сутулой спине. А с Ольгой он познакомился позже и чаще улыбался ей, чем
говорил что-то, ведь даже сейчас он пил чай, а Маргарита пила «Маргари-
ту», а Ольга попросила повторить, еще больше «Маргариты» за то, какой
бессмысленный вечер движется за их спинами.

Умершие от переизбытка Целана, или те, кому он посвящался, или
другие, только в них была завершенность, в ранениях, отверстиях, ребрах
было то, что она не могла ухватить, но точно видела картой жизненных
бедствий. Марго уже никого не подпустит, будь свят оссуарий, где тело —
как карты, вот что видит Ольга в этих буквах на камне; что же ей рас-
сказать? Что они встретились, и он не пошел туда, куда согласился пойти
Пауль, а если бы согласился, она не закрыла бы дверь (?), что в этом
была его правда — не пойти — в этом он был выражен, а после этого ее
означающие омертвели (?), что седые волосы Маргариты, что могила —
это волосы, корни, которые мы находим в земле, маргаритки растут в тех
местах, где златовласые Маргариты лежат под дубами так же несчастных
ведьм (дубы ведь растут, где рыцари ведьмам отрезали головы), грязные
волосы кругами вокруг сливного отверстия, где ег ЬейеЬВ ип8 8р1еЙ пип
гит Тап/, и что она не хочет больше ничего искать, потому что у нее нет
сил (?), что она не хочет больше пить, но йшкеп ипс! Шпкеп от безды-
ханной усталости (?), что она не помнит его, но, когда Пауль или другой
подходят, она вспоминает (?), что она подпускает Пауля, чтобы вспом-
нить (?), и она говорит, что «Пауль женат», вот что она им говорит, что,
конечно, он не говорил этого, но он часто отходил, потому что \уй Шпкеп
ипс! Шпкеп и ему часто было нужно отлучаться (к жене, детям, как же там
хорошо), (умолчав, что Шпкеп ипс! Шпкеп было написано на столе, где
скопец со стежками до бурого края), она залезла в его паспорт и увидела,
да, так она им и сказала, и все возненавидели Пауля, но Ольге захотелось
бежать, потому что она знала, что они не ненавидят Пауля (они изо-
бражают дружеские чувства, потому что всем нравится чувствовать себя
дружественными к чужой беде). Марго вспомнила, что не поверила, когда
он сказал, что разведется, не в этом ли было дело (?), она уже не могла
точно сказать, было ли в этом все дело (?), но, кажется, фактически —
так и было, он говорил, что уйдет ради нее, но они часто говорят, желая
о волосы твои, Маргарита, и она не верила им. На четверть руки уйдя в
эту правду, она даже не винила себя за случившееся, в этом была химия
крови, что она не верила им, что волосы Маргариты так хороши и что она
не поверила ему, потому что были эти обстоятельства, он уже был лишен
чистоты... Петер не мог это терпеть, эту лишенность, каждая минута на-
бивала раны новой грязью, он все еще ощущал судорогу от мыслей о
прикосновении к его щеке, прошло одиннадцать лет, было уже слишком
поздно пытаться очистить грязь, ведь он так и не узнал, как называется
тот стиль, в котором колонны этого храма, у подножия которого он за-
нимается любовью с соком травы, седина волос твоих, он не узнал, и в
этом его вина против (всего), в этом все дело, что он, как пес на солнце,
нежился и ждал чуда, что он лежал в тени своих печалей, что он был пара-
лизован своим накалом и действовал лишь тогда, когда тот подносил ему
боль, действовал от противного, седина моей красоты, он даже не знал,
где он (его имя) сейчас, Эль Греко ценится дорого, слишком ценно для
сгорбленной этой спины, он уже ничего не знал и каждую минуту своего
промедления превращал в вину (или умел превращать в вину), ему хоте-
лось плакать, но больше смерти от стыда за себя, за то, что он не мчался
сейчас же, сдачи не нужно, искать серебро его седины, а продолжал вы-
полнять обязанность — потакать внутренним печалям Шпкеп ипс! Шпкеп
чай чашку за чашкой. Потом ему нужно было отойти, и, когда он отошел,
в этой физиологии вновь была какая-то мерзость, Петер мог никогда не
озвучивать этого, но она была, и он ощущал ее физически, будто сопри-
касался с липкой темнотой, и портился, когда глаза случайно выхватывали
«не бросайте бумагу в унитаз». Когда он отошел, Марго спросила о Пауле,
и когда подумала, что Пауль исчерпан, спросила, как ей Петер, сказала
как о находке, собаке, печальной зверушке, и Ольга ответила лестно, что
Петеру бы понравился ответ, и Марго ответила, что «он так любит свою
жену!», и стала рассказывать, какой он идеальный семьянин. И продол-
жила, когда Петер вернулся, и его щеки покраснели, Марго подумала, что
ему радостно это, а Ольга на секунду коснулась мысли, что ему неловко
от такого, ведь, может, он хотел бы утешить ее, встать на место ушедшего
Пауля, но затем поняла, что это не то, и начинала искать варианты, а у
Петера все сжалось от ужаса, ему всегда становилось Так ужасно, когда
речь заходила о нем. Было бы хорошо всегда по другую сторону от прице-
ла. Хотя бы на несколько градусов мимо. Марго ненавидела быть жалкой
и быть плохой. Она всегда должна быть — золото волос Маргариты, она
всегда должна быть ожидающей наследства. Никто не должен касаться
оссуария ее памяти, того, что он читал ей Целана в ту ночь, не так далеко
отсюда, никто не знал, что Ольге даже нравится ухаживать за мертвыми;
мертвые — как цветы, преображаются от твоего ухода, они молчаливы, как
псы, влюблены, как псы, они любят тебя, как Петер любит свою жену —
«честно» и «истинно», — Ольге казалось, что она для него, который на
столе беш азсйепез Нааг 8и1апиЙ1, и для него, который беш §о1бепе8 Нааг
Маг§аге1е — что-то вроде лучшего друга. Как для деда, убитого на войне.
Пластиковые цветы для него, потому что дружба не вянет.

До того, как Марго приехала, ей казалось, что она сможет передать
внутреннюю суть этих видений; сумрачное знание, что два этих мертвеца
играют какую-то важную роль в этой притче, что именно они снились
ей за ночь до Пауля, то есть вчера, что в них какой-то ключ к настояще-
му, в беш §о1бепе8 Нааг Маг§аге1е и беш азсйепез Нааг 8и1апиЙ1, что ей
бы хотелось узнать их настоящие имена, а еще узнать, о какой именно
Маргарите говорит Целан; рассказать Марго, что вчера ей снилось, будто
она моет тело умершего юноши на столе с именем «Маргарита», юношу с
царапинами на руках, с порезами на руках, с глазами (дерьмового) поэта,
но она не могла этого рассказать, у этого не было никаких слов, в словах
существовал лишь «Целан», «труп», «Маргарита», но передача внутренней
связи трех этих вещей и связи их с настоящим — невозможна. Или как
передать... нет уж лучше, что он женат, а она не влюблена, вовсе нет, не
влюблена, просто очередное разочарование... что второй очень похож на
Петера, но это не Петер, конечно, умер от удушения, длинная полоса по
всей шее, шириной в два мужских пальца, крупных габаритов мужчина,
крупный мужчина на столе примечателен тем, что существо с кожей, по-
хожей на микс холокоста с Эль Греко, часто подходит к нему, именно к
нему, только к нему, и будто ищет в нем что-то, по мертвым щекам течет
масло, может быть, Ольга не знает, ищет в нем своего художника или свое-
го убийцу, в крупном мужчине, умершем от удушения, но не находит и
плачет от каких-то воспоминаний, неизвестно каких, и хочет, чтобы Ольга
мыла еще тщательнее прочих, потому что пусть и не тот, но оживляет про-
шлое, нужно омывать его тщательнее в благодарность. Вспоминать это так
здорово; лучше, чем просто сворачиваться в клубок.

Только у Петера были ночные обязанности, Марго будет мыть волосы,
Ольга мыть трупы, и они продолжаются в кабаке, потому что боятся этого,
и «Петя, а у тебя есть дети?», и «нет», а вот после действительно нужно
идти, когда она зачем-то говорит, что у Пауля еще и ребенок был, девочка,
и вот на это нечего уже ответить, совсем уже нечего, и Петер развозит их
по домам, и Марго оказывается дома первая, выходит на балкон, чтобы
махнуть с него рукой вслед отъезжающей машине, а затем волос золото
Маргариты не даст ей сегодня уснуть. А Ольга, оставшись с Петей наеди-
не, никак не знает, что говорить, ей не верится в его благопристойный
вид, она чувствует ссадину, и тогда он спрашивает ее про виды ордеров,
коринфский там, и другие, она думает, что это светская беседа, коринф-
ские колонны и солнце, и колонны блестят, волос моих седина, все будто
расцветает под его рукой, у Петра все мурчит в животе, когда она говорит
«коринфский», будто он сделал какой-то шаг навстречу, прошло много лет,
к мужчине с картин Эль Греко (разрезанное горло, а внутри раны сверну-
тый клубок холокоста), белым капителям, пальцам по шее и мурлыканью,
первому истинному звуку, который, может быть, он произнесет, если...
если... она сегодня сможет уснуть без воспоминаний о Пауле, все это была
жуткая глупость, и она немного пьяна, было бы просто прекрасно, если
она сможет уснуть без всяких воспоминаний.
Теперь ему нужно вернуться к тому, что он оставил утром, чтобы,
возможно, найти в ее доме картины Эль Греко как божественный знак
(от бога, которого нет, кроме Аллаха). К студенту четвертого курса РГГУ
с его «Проблема переводов Пауля Целана», к тому, что ему бы наверняка
понравился (или нравится?) Целан, как Петер блаженствовал в свете его
глаз, как он был в ужасе от этого солнца, от того, что у Целана так мало
предикатов и одни номинативы, того, что он так легко называл вещи свои-
ми именами, в глазах все уже расплывалось, ему нужно было проверить,
какие фрагменты скачаны из сети, мерцанье экрана, в своем отражении
он видит умершего и седину мертвеца, прошло слишком много лет, зачер-
кивает три первых абзаца и ставит минус, продолжает искать, продолжая
искать самого себя, закопанного в эти воспоминания, в эти ужасы. Он
читает оригинал, затем перевод, долго думает о «рывком из ножен кинжал
грозит им глаза его голубые» и «кричит играйте послаще Смерть Смерть
из Германии мастер... со змеями он играет», прочитать ему вслух, про-
шло слишком много лет, чтобы сам факт возвращения считался за под-
виг, он не знает, где прошло слишком много лет, смерть, слишком много
чего закончилось, кроме этой мечты о солнце на щеках и руке на щеке и
на шее, прошло слишком много лет, но именно это он видел, когда был
оскорблен его страхом и уходил, именно это сквозь его спину — разбитые
поцелуи, трещины на коринфском теле, именно это. Как ни крути, все
равно — только спать, свернувшись клубком, ничего не получится. Она
понимает, что осталось уже немного, остались только ег §геШ пасй бет
Е18еп пл Онг! ег 8с1т\уш§18 8еше Ап§еп 8шб и маленькая умершая девочка на
столе по имени Ыап, эту девочку она видела лишь издали, еще ни разу не
омывала ее, но будто узнает в ней детство, то, что случилось с ней когда-то
давно, что стало ее началом, осталось совсем немного, строчки сложатся в
целое, трупы расскажут историю, кожа на пальцах сморщилась от долгого
пребывания в воде, девочка-Ыап утонула, она была брошена в детство, ее
родители лишь 1ппкеп ипб 1ппкеп, когда случилась беда (как в песне), что-
то такое, после чего она боится мужчин, они были заняты. У Петера все
свернулось в сталь, он уже готов начать, где он (?), узнать это, а затем от-
правиться туда, чтобы исповедаться, он всегда любил немецкий, своим не-
умелым чтением Целана, ничего так не выражало этот ужас, надежда, как
пламенное солнце или фуксия в самом расцвете, красная, как голая рана;
он садится на кончик кровати, ему нужно все рассказать своей жене — в
первую очередь из любви к исповеди, из очарования перед красотой того,
кто решается на исповедь. Он снимает очки, чтобы не разглядывать ее, он
должен рассказывать, как рассказывают о жертвах больших исторических
преступлений; о единственной любви, как красная рана, он пытается рас-
сказать и не находит для этого слова... и он целует свою жену, но целует
его. Там, под его ртом, рана, вкус которой заставляет думать о холокосте.
Потом он говорит, что однажды был счастлив, но не с ней. Она тут вообще
ни при чем.
*

САМИ БУДЕМ КОТЫШИ

* *
*

Стволы корнями в землю тычат
И просыпаются кроты
уходят в поисках еды
ворчат и о беде талдычат

— Я видел камень.

— Ты ж слепой!

— Я видел камень, извините.

И был он треснутый такой.
Пройдете мимо — поднимите.

Гляжу соринкою в глазу
Одушевляется соринка
Вот домик, теплая перинка
Авось и переждем грозу

* *
*

Ночь. В квартире тишина.

Спят ребенок и жена.
На коленях кот сопит.
Только дедушка не спит.

Не сумел я с ним проститься,
и теперь ему не спится.

У него болит нога.

У меня болит строка.

Дедушка, прости. Мне трудно...

Я живу так зло и скудно.

Даже маме не пишу.

Лишь в фейсбуке мельтешу.

Никитин Евгений Сергеевич родился в 1981 году в молдавском поселке Рышканы.
Жил в Молдавии и в Германии. Поэт, прозаик, критик, переводчик. Автор двух поэти-
ческих книг и сборника прозы (в соавторстве с Алёной Турбановой). Публиковался в
журналах «Знамя», «Новый берег», «Октябрь», «Воздух», «Тех1оп1у», «Гвидеон», «Ното
Ее§е炙, «Урал» и других.

С 2015 года живет в Королёве. В «Новом мире» со стихами выступает впервые.
Разбросало нас по миру.
Видишь, я купил квартиру
и теперь живу в кредит.
И ребенок — инвалид.

«Есть работа, крыша, свет, —
отвечает мертвый дед. —
Хватит ныть. Ложись в кровать.
Дай и мне уже поспать».

* *

*

Рэпер Гнойный
стоит хвойный

(уже долго
он — елка)

«Только как

это всё...», — думает он

Думает — сон

Снег садится на рэпера
— Ты читал Грамши, снег?

Ни души. Смех

— Много слов я натолок
Вижу неба потолок

* *

*

Пили-ели кофе, лампочка горела,
и лицо напротив моего
на себя как будто в зеркало смотрело.
Больше не случилось ничего.

Прежние повадки, те же разговоры,
дворик и веранда, стол с окном,
и сквозняк швыряет бабушкины шторы
на стакан с вином.

Я все это видел — то ли на картине,
то ли просто мелом на стене.

Угол батареи в белой паутине,
человек с собой наедине.
* *

*

Суетливо, неуклюже
Смерть сигает через лужи.

Мендель, Мендель, почему
ты не сделал по уму?

Не лизал ботинки Смерти,
не сплясал на тонкой жерди
и у ямы на краю
не сказал «я вам спою»?

Твой отец смотрел на это:
старший сын в полоске света
падает вниз головой
в круг, очерченный травой*.

* *

*

На конце кольца бульварного
котелок лежит с котенком

Я смотрю на котелок
неба рвется узелок

Говорят, котышка мелкий
есть моторчик без души
Но и мы вращаем стрелки
сами будем котыши

Дождь кап-кап

Идем, пап

Цапнет смерть тебя, котышка —
станешь твердый как ледышка
А придет поцеловать —
сам ее за коготь — хвать

* Брат моего деда, Мендель, был убит и сброшен в яму румынскими фашистами на
глазах у своего отца, моего прадеда. Прадед пережил войну.
ДМИТРИЙ ДАНИЛОВ

❖

СЕРЕЖА ОЧЕНЬ ТУПОЙ

Пьеса

Действующие лица

Сергей — современный парень лет тридцати, отчасти
хипстерского вида, программист

Первый курьер — обычный дядька лет сорока

Второй курьер — немолодой, основательный,
советского вида товарищ за шестьдесят

Третий курьер — парень двадцати с небольшим лет
Маша — жена Сергея, молодая женщина, работает
дизайнером интерьеров

Действие происходит в обычной московской однокомнатной квартире.
Сергей у себя дома работает за компьютером. Раздается телефонный
звонок. Сергей берет телефон.

— Да, слушаю.

— Здравствуйте! Это Пантелеев Сергей Николаевич?

— Да, это я.

— Адрес ваш — улица Исаковского, 20, корпус 1, квартира 37?

— Да, правильно.

— Это курьер. Вам посылочка.

— Посылочка? Какая посылочка?

— Обычная посылочка. Адрес ваш указан, фамилия ваша. Вы сейчас дома?

— Да, дома.

— Мы у вас в течение часа будем, хорошо?

— Ну... да, хорошо.

— Нормально в течение часа?

— Да, да, нормально. Жду.

— Какой у вас подъезд?

— Первый подъезд, десятый этаж.

— Хорошо, мы у вас будем в течение часа.

Сергей. Мы... Мы будем. Хм. Какие мы важные.

Данилов Дмитрий Алексеевич родился в 1969 году в Москве. Прозаик, поэт, драма-
тург. Автор книг прозы «Черный и зеленый» (СПб., 2004; М., 2010), «Дом десять» (М.,
2006), «Горизонтальное положение» (М., 2010), «Описание города» (М., 2012). Дважды
финалист премии «Большая книга» (2011, 2013), финалист премий Андрея Белого и
«НОС» (2011). Автор книг стихов «И мы разъезжаемся по домам» (№\у Тогк, 2014),
«Переключатель» (№ау Тогк, 2015), «Два состояния» (Хе\уТогк, 2016). Постоянный автор
«Нового мира». Живет в Москве.
Почти тут же звучит сигнал домофона. Сергей берет трубку.

-Да.

— Я вам звонил сейчас. Посылку вам привезли.

— Поднимайтесь на десятый этаж.

Сергей (нажимает кнопку открывания двери, вешает трубку домофо-
на). Быстрый какой.

Сергей выходит на лестничную клетку. Открывается дверь лифта,
из лифта выходят Первый курьер, Второй курьер и
Третий курьер в одинаковой рабочей униформе. Достают из
карманов синие бахилы, надевают их на обувь.

Перв ы й курьер. Здравствуйте, Сергей Николаевич!

Сергей. Здравствуйте. Вы что, втроем?

Первый курьер. Да, мы по трое работаем. Посылочку вам при-
несли.

Сергей. Хорошо. Давайте.

Перв ы й курьер. Можно, мы пройдем?

Сергей. Зачем? Давайте посылку, и где там расписаться надо.

Перв ы й курьер. Ну, мы можно зайдем?

Второй курьер. Вы нас так и будете на лестнице держать?

Сергей. Ну... заходите. Вообще, странно.

Сергей нерешительно отступает в сторону. Трое курьеров входят в квартиру,
Третий курьер, войдя последним, запирает за собой дверь. Курьеры сразу
идут в комнату и рядком садятся на диван. Некоторое время все молчат.

Второй курьер (оглядывая комнату). Хорошо нынче молодежь
живет. Квартиры отдельные. Мы-то в бараках ютились. В коммуналках.
Своя квартира-то?

Сергей. Своя. А... вы зачем? Вы почему спрашиваете? Я не пони-
маю. Дайте мне посылку и идите. Что вы сидите? Давайте, где там у вас
посылка ваша? Что за посылка, кстати? Я никакой посылки не ждал.

Первый курьер. Это мы не знаем. Нам не докладывают. Наше
дело доставить. Фамилия, адрес, телефон. Больше ничего не знаем.

Сергей. Ну давайте, давайте вашу посылку.

Перв ы й курьер. Не все сразу, Сергей Николаевич.

Второй курьер. Всему, как говорится, свое время. Поспе-
шишь — людей насмешишь, как говорится.

Третий курьер. Мы, Сергей Николаевич... Мы отдадим...

Первый и Второй курьеры строго смотрят на Третьего курьера.

Третий курьер. Да нет, я это... я...

Второй курьер. Помолчи, молодежь.

Сергей. Это как понимать? Что вы тут сидите? Что за ерунда?

Первый курьер. Ну мы же говорим: посылку вам принесли.

Сергей. Ну так давайте посылку! Что вы сидите-то? Втроем почему-
то пришли. Курьеры всегда по одному ходят. Приносят, в дверях отдают,
расписался — и все. Нормальные курьеры так работают.

Второй курьер. Ну так они халтурят потому что! Наплеватель-
ски относятся, формально! Лишь бы галочку поставить! А мы с душой ра-
ботаем, Сергей Николаевич, дорогой вы мой человек! С душой надо рабо-
тать, а не просто так — отдал и до свидания! Надо с человеком посидеть,
поговорить, время провести. Выслушать. С душой надо к людям, с душой.
А не как эти.

Сергей. Нет, я ничего не понимаю! Что это, почему? Что вы хотите?

Перв ы й курьер. Сергей Николаевич, я же говорю, мы вам до-
ставили посылку.

Сергей. Вам что вообще нужно? Я не понимаю. Знаете... давайте,
уходите. Пожалуйста. Давайте, встали и ушли.

Сергей неловко пытается взять Третьего курьера за рукав, тот неожиданно
резко отмахивается и отталкивает Сергея.

Второй курьер^ Сергею). Ты бы, мил человек, руки-то не рас-
пускал!

Первый курьер. Сергей Николаевич, ну зачем это.

Сергей. Я... я...

Второй курьер.Я — последняя буква алфавита! Так нас учили в
наше время. А вы только о себе думаете. Я, я.

С е р г е й. Я полицию вызову!

Второй курьер. Вот придумали еще — полиция. Как за грани-
цей. Всегда милиция была, а тут полиция какая-то. Все им только новые
порядки устанавливать.

Перв ы й курьер. Сергей Николаевич, конечно, звоните. Это
ваше право.

Сергей судорожно бросается к столу, хватает телефон, набирает 102.

— Алло, полиция?

— Старший лейтенант Головня, слушаю вас.

— Запишите адрес: улица Исаковского, двадцать корпус один, квартира 37!

— Что у вас случилось?

— У меня тут... это... курьеры.

— Какие курьеры?

— Курьеры. Посылку принесли.

— Курьеры посылку принесли?

— Да, сидят у меня и не уходят.

— Молодой человек, еще один такой звонок от вас — мы приедем,
оформим ложный вызов, и у вас будут проблемы.

— Подождите, подождите! Я...

Слышны гудки. Сергей садится в кресло около компьютера и обреченно
смотрит в пол.

Второй курьер. Что, сынку, помогли тебе твои менты?

Сергей. Слушайте, что вам надо? Вы, может, квартиры так грабите?
Ограбить меня хотите?

Перв ы й курьер. Сергей Николаевич, ну что за глупости.

Сергей порывистым движением выдвигает ящик стола, достает тонкую
пачку пятитысячных купюр, тычет ей в лицо Первому курьеру.

Сергей. Нате, возьмите! Все, что есть! Возьмите, только уйдите, по-
жалуйста! Возьмите, что хотите, — телевизор, компьютер, все забирайте,
только уйдите, пожалуйста!

Перв ы й курьер (брезгливо отстраняя руку Сергея с деньгами). Да
уберите вы деньги ваши. Не нужно нам ничего.

Второй курьер. Нас деньгами с телевизорами не купишь. Не на
тех напал!
Первый курьер. Сергей Николаевич, вы как-то странно реаги-
руете. Я же вам сказал, когда звонил: мы у вас будем в течение часа. Еще
специально переспросил — нормально, устраивает вас? Вы сказали — нор-
мально. Ну вот, мы у вас должны пробыть в течение часа.

Сергей. Да что за бред! Когда говорят «буду в течение часа», это
значит придут в течение часа, ждать не больше часа. А не «будем у вас час
сидеть». Фигня какая-то! Я вообще не понимаю...

Первый курьер. Ну, я не знаю, как там другие курьерские служ-
бы работают...

Второй курьер. Да яж говорю, халтурят они! Халтурят!

Перв ы й курьер.У нас правила четкие. Получив отправление для
доставки, бригада курьеров должна связаться по телефону с получателем,
предложить ему время пребывания, получить согласие, после чего прибыть
к получателю и пробыть у него оговоренное время. По окончании пре-
бывания вручить получателю отправление, получатель должен расписаться.
Такой у нас порядок. Мы вам обещали быть у вас в течение часа — значит
должны быть у вас в течение часа.

Сергей. Ну давайте будем считать, что вы мне не обещали. Мне не
нужно, чтобы вы были у меня в течение часа. Давайте будем считать, что я
вас отпускаю раньше.

Второй курьер. Ну как это вы нас отпускаете? Нет, так дело не
пойдет.

Первый курьер. У нас строгий контроль, все отслежива-
ет служба безопасности. Если мы раньше уйдем — у нас неприятности
будут.

Сергей. Как? Как они вас отслеживают?

Второй курьер. Это, мил человек, не нашего ума дела, как они
там нас отслеживают. Наше дело маленькое.

С е р г е й. И что, если вы раньше уйдете, вас уволят, что ли?

Первый курьер. Если просто уволят — это еще ничего. Вообще-
то у нас не увольняют.

С е р г е й. А что тогда? Что у вас там? Расстреливают? Телесные на-
казания? Порют вас, что ли?

Перв ы й курьер. Зависит от тяжести проступка. Но вообще у нас
не нарушают обычно.

Второй курьер. У нас дисциплина — о-го-го!

Сергей (после долгой паузы). Слушайте, может, вы меня убить
хотите? Зарезать? Или что? Ну давайте, давайте! Давайте сразу тогда,
не тяните, не надо мне тут комедию эту вашу ломать! (Подскакивает к
Третьему курьеру.) Есть у вас ножи, пистолеты? Давайте! Начинайте!

Третий курьер (встает и поднимает руки как для обыска). Да
нет, что вы. Ничего нет. Можете проверить.

Первый курьер. Сергей Николаевич, ну вы с ума-то не сходите.
Ну зачем нам убивать-то вас?

Второй курьер. Эх, пугливый нынче клиент пошел! Убивать мы
его будем! Чего испугался-то, дурашка? Смотри не обделайся!

Сергей. Ну а тогда что это? Зачем? Зачем сидеть в течение часа?

Перв ы й к у р ь е р. Не обязательно в течение часа. Бывает, мы го-
ворим клиенту: будем у вас в течение трех часов. Или в течение дня. Значит,
сидим три часа или целый день. Если клиент соглашается.

С е р г е й. А если не соглашается?

Первый курьер. Если не соглашается, значит сидим столько,
сколько скажет клиент. Бывает, говорим: будем у вас в течение двух часов,
а клиент говорит: нет, меня не устраивает, хочу в течение суток. Ну, тогда
сидим в течение суток. Но обычно соглашаются.

Сергей. Ну так а зачем сидеть-то? Зачем вы сидите?
Второй курьер. Ну как же? Ну ведь надо же каждому человеку,
чтобы с ним кто-нибудь посидел! Поговорил! А то живем, как эти... Как
чужие! Без души!

Перв ы й курьер. Как там у Достоевского было: надо ведь, чтобы
каждому человеку было куда пойти. Вот так же и у нас. Надо ведь, чтобы с
каждым человеком кто-нибудь побыл.

Сергей. Достоевский... Ну вообще.

Повисает долгая пауза.

Перв ы й курьер. Сергей Николаевич, расскажите нам что-
нибудь. Расскажите о себе.

Сергей. Что вам рассказать?

Первый курьер. Ну, о себе. Кто вы, сколько вам лет, где роди-
лись, чем занимаетесь.

Сергей (издает стонущий звук, обозначающий смесь недоумения и от-
чаяния). Ну ладно. Тридцать лет, родился в Москве, женат, детей нет, рабо-
таю программистом.

Второй курьер. А чего детей-то не завели? Тридцать лет, пора уже.

Сергей. Странные вы вопросы задаете. Вам-то что?

Второй курьер. Ну как это так? Тридцатник уже мужику, жена
есть, а детей нету!

С е р г е й. А что, обязательно, чтобы в тридцатник дети были? Обяза-
тельно надо иметь детей?

Второй курьер. Ну а как же! Это же дети! Как же без детей-то?!
Это ж ведь, это... продолжение рода! Наследники! Кто ж тебе стакан воды
на старости лет подаст? Дети — это ж ведь радость наша!

Сергей. Радость, понятно.

Третий курьер. Вы программист? А что вы программируете?

С е р г е й. Да разное. Сейчас в основном мобильными приложениями
занимаюсь.

Третий курьер. Для айфонов?

Сергей. Для разных платформ. Для Ай-О-Эс, Андроида, Виндоуз
Фона.

Третий курьер. А что за приложения?

С е р г е й. Ну вот сейчас делаем приложение для мобильного банкинга.

Второй курьер. Для мобильного чего?

Сергей. Для мобильного банкинга.

Второй курьер. Это что? Что за банкинг такой?

Сергей. Приложение для управления своими банковскими счетами
через смартфон.

Второй курьер. Ох, напридумывали. Банкинг какой-то. Управ-
ление чего-то там. Вот в наше время все просто было. Кладешь деньги на
книжку. И они лежат.

Третий курьер.А можно посмотреть приложение?

Сергей. Да у нас еще прототипа нет, все в разработке. Ну, могу
эскизы показать.

Третий курьер подходит к компьютеру.

Вот главное окно. Доступ через двойную аутентификацию — логин-пароль
и смс. Вот тут счета отображаются. Тут шаблоны можно создавать. Тут исто-
рия операций. Ну, как обычно, ничего особенного.

Третий курьер. Интересно. А программистом трудно стать?

Сергей. Ну как вам сказать. Учиться надо, конечно. Языки програм-
мирования осваивать, среды разные. В принципе, и самому можно многое
освоить. Хотите стать программером?
Третий курьер. Да нет, я так. В принципе, работа у меня хоро-
шая. Да я просто... ну, интересно, наверное, быть программистом?

С е р г е й. Да уж поинтереснее, чем посылки разносить.

Третий курьер. Ну почему, у нас тоже работа интересная.

С е р г е й. Да я вижу, как вы развлекаетесь.

Третий курьер возвращается на диван.

Сергей. А теперь вы мне о себе расскажите. Я рассказал, теперь
давайте вы.

Перв ы й курьер. С удовольствием. Давайте я начну. Скворцов
Николай Степанович, 1976 года рождения. Родился в городе Грязи Липец-
кой области.

Сергей. Грязи? Это город так называется?

Первый курьер. Ну да, город Грязи. Не слышали?

Сергей. Кошмар какой. Надо же так назвать.

Первый курьер. Не знаю, нормальное название. Не хуже дру-
гих. В общем, после школы пошел в армию, служил в Подмосковье, под
Клином, в ПВО. После армии знакомый предложил пойти в Службу До-
ставки, так с тех пор здесь и работаю. Жена у меня тоже у нас работает,
бригадиром, как я. Два сына, сейчас в институте учатся.

Сергей.Ав каком институте?

Перв ы й курьер. Да у нас при Службе Доставки свой институт
есть. Академия Персональной Логистики называется.

Сергей. Первый раз слышу. Дети тоже в Службу Доставки пойдут
работать?

Первый курьер. Ну да, по стопам отца. От добра добра не ищут.
Будет трудовая династия, как раньше говорили.

Второй курьер. Правильно! Раньше много трудовых династий
было. Отец, сын, дед, внук — все на одном предприятии. Так и надо! Это
сейчас разболтались все.

Сергей. Ау вас что, тоже трудовая династия?

Второй курьер. Ну а как же? Конечно! Все дети в Службе До-
ставки! Старший сын — начальник цеха, младший — инспектор, дочь —
сортировщица.

С е р г е й. И жена, наверное, тоже.

Второй курьер. Жена на пенсии сейчас, но всю жизнь в нашей
Службе проработала.

Сергей. Понятно. А вы не сказали, как вас зовут?

Второй курьер. Лебедев моя фамилия. Лебедев Николай Степа-
нович. С пятьдесят второго года. Родился в Липецкой области, город Грязи.

Сергей. Вы тоже из Грязей?

Второй курьер. Ну да, из Грязей, откуда же еще.

Сергей. Действительно, какие могут быть варианты.

Второй курьер. После школы отслужил в армии, как положено.
Как раз тогда стали два года служить, раньше три было. Служил под Мо-
сквой, в Наро-Фоминске, в Кантемировской дивизии, наводчиком. Еще
в армии когда служил, парнишка один, земляк мой, предложил: хочешь в
Москве работать, в Службе Доставки? Ну, я чего... зарплата хорошая, жилье
дают. Пошел работать, так с тех пор и работаю. Хорошая работа, нравится
мне. С людьми разными знакомишься, общаешься.

Сергей. Понятно. Общаешься с людьми. А что, эта ваша фирма и в
советское время была?

Второй курьер. Была, конечно.

С е р г е й. И как она называлась?

Второй курьер. Как, как. Как и сейчас — Служба Доставки. Она
всегда была.
Сергей. Это прямо вот официальное название такое?

Второй курьер. Я не знаю, официальное или какое там. Так
всегда называлась и сейчас называется — Служба Доставки.

Перв ы й курьер. Да, так официально и называется — Служба
Доставки.

Сергей. Понятно. (Обращается к Третьему курьеру.) Ну а вы?

Третий курьер. Родился 22 мая 1995 года...

С е р г е й. Я даже догадываюсь, где именно вы родились.

Третий курьер. Да? Ну и где?

Сергей. Что-то мне подсказывает, что в городе Грязи Липецкой
области.

Третий курьер. Правильно! Точно! Откуда вы знаете?

Сергей. Вот даже затрудняюсь объяснить, откуда я это знаю.

Третий курьер. У вас, наверное, интуиция очень сильно раз-
вита.

Сергей. Да, наверное. Ну и дальше что?

Третий курьер. Дальше школа, после школы пошел в армию.

С е р г е й. В Московской области, наверное, служили?

Третий курьер. Ну вы прямо все про меня знаете. Да, под Мо-
сквой, в Голицыно, в Таманской дивизии. Потом пошел работать в Службу
Доставки.

С е р г е й. А как вы туда попали? Просто с улицы?

Третий курьер. Да нет, к нам с улицы трудно попасть. Парень
один знакомый предложил.

Сергей. Знакомый предложил...

Третий курьер. Ну да. Ну я и согласился. А чего, условия
хорошие, зарплата нормальная, в принципе. Сейчас учусь в Академии
Персональной Логистики на заочном.

С е р г е й. Не женаты?

Третий курьер. Пока нет. Встречаемся с одной девушкой.

Сергей. Она тоже в Службе Доставки работает?

Третий курьер. Ну да, в бухгалтерии. В принципе, планируем
пожениться, но попозже. Надо институт закончить, ну и вообще.

Сергей. Женитесь, заведете детей, они отслужат в армии, пойдут
учиться в вашу эту академию, как ее...

Третий курьер. Персональной Логистики.

Сергей. Да, в Академию Персональной Логистики. И пойдут рабо-
тать в Службу Доставки.

Третий курьер. Ну, наверное. Посмотрим.

Второй курьер. Что это еще за «посмотрим»? Ты мне это брось!
Посмотрит он!

Первый курьер. Да ладно тебе, Степаныч. Не кипятись. Пусть
парень сам решает. У нас свобода.

Третий курьер. Да нет, я чего... ну, в общем, да. Пойдут рабо-
тать в Службу Доставки.

Сергей. Ну еще бы. А что же вы не представитесь?

Третий курьер. Птицын Николай. Николай Степанович.

Сергей. Птицын. Лишний элемент в ряду.

Третий курьер. Почему лишний?

Сергей. Скворцов, Лебедев, Птицын. Какой элемент лишний?

Третий курьер. Почему лишний? Никакой не лишний.

Сергей. Вы тест 1(^ проходили когда-нибудь?

Третий курьер. Да, когда на работу устраивался.

Сергей. Ну и как? До стольника дотянули?

Третий курьер. Сто сорок восемь у меня было.

Сергей. Сто сорок восемь?! Что-то многовато.

Третий курьер. У нас если меньше ста сорока, то не берут.
Второй курьер. Это сейчас молодых проверяют. В наше время
проще было. Видят если, парень способный, сообразительный — значит берем.
Я никаких этих ваших кю не сдавал. И ничего, сколько уже лет работаю.

Сергей. Слушайте, ну что вы мне лапшу на уши вешаете? Ну зачем
курьеру высокий 1<3?

Первый курьер. Ну как зачем. У нас постоянно нештатные си-
туации возникают. Когда надо быстро принимать сложные решения. Тут
без высокого никак.

Сергей. Какие могут быть у курьеров нештатные ситуации?! При-
нес, отдал, подпись получил — и все. Какие нештатные ситуации? Какие
сложные решения? Вы о чем вообще?

Первый курьер. Много, много нештатных ситуаций возникает.

Сергей. Ну, например?

Первый курьер. Например... Вот недавно был случай. Клиент у
нас умер.

Сергей. Как умер?

Первый курьер. Да вот прямо при нас взял и умер. Мы ему
пакет доставили, сидим, разговариваем — вот как с вами сейчас. Вдруг
говорит: ой, что-то плохо мне, надо прилечь. Прилег и умер. Вот вам не-
штатная ситуация.

С е р г е й. И что вы сделали?

Первый курьер. Когда человек умер, его надо похоронить.

С е р г е й. И что, вы его похоронили?

Перв ы й курьер. Ну да. Дождались темноты и прямо во дворе и
похоронили.

Сергей (смеется). Слушайте, ну это смешно, конечно. Вы вообще
кто? Стэндаперы какие-нибудь? Из Камеди Клаба? Веселые истории рас-
сказываете?

Перв ы й курьер. Вообще-то это не очень веселая история.
Человек ведь умер. Что тут веселого? Представьте, рядом с вами умирает
человек и надо его похоронить. Ну прям обхохочешься. Серьезные ведь
дела, а вы смеетесь.

Сергей. Не, ну я не знаю... Что вы тут комедию какую-то разыгры-
ваете? Похоронили кого-то.

Второй курьер. Ну а что делать-то?! Человек умер, надо как-то
ему помочь, хоть и мертвому. Мы людям стараемся помочь! Понимаешь,
помочь!

Сергей (усмехаясь). Странные вы ребята.

Первый курьер. А что тут странного? Вот что бы вы делали на
нашем месте, если человек умер?

Сергей. Нет, мне, конечно, трудно серьезно говорить про такие
вещи... Ну ладно, допустим. Я бы вызвал полицию, «скорую». Пусть они
разбираются. А хоронят пусть похоронные службы.

Второй курьер. Вот вы все так рассуждаете! Только бы спихнуть
на кого-нибудь! Равнодушие! Равнодушие к человеку! Все без души, без
участия! А мы с душой работаем! С душой! Видишь, что человек в беде —
помогай тут же, не жди, пока эти приедут... «скорые» с ментами.

С е р г е й. И что? Что вы сделали?

Первый курьер. Все, что в таких случаях положено. Обмыли
его, одели. Нельзя же в той же одежде хоронить, в которой умер. Поиска-
ли в шкафу у него. Одежды, правда, нормальной не было. Нашли треники
какие-то, майку. В прихожей кеды еще были. Ну, что было. Вообще, плохо
он жил, бедно. В квартире грязь, бардак. Сразу видно, нет женской руки.
Отслужили панихиду.

Сергей. Вы умеете служить панихиду?!

Первый курьер. Умеем, конечно. Я же говорю, разные ситуа-
ции бывают.
Три курьера встают и хором поют.

Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшему
рабу Твоему и сотвори ему вечную память.

Вечная память.

Вечная память.

Ве-е-е-ечная память.

С лица Сергея слетает насмешливое выражение, он пристально и несколько
оцепенело смотрит на курьеров. Курьеры садятся обратно на диван.

Первый курьер. Ну и потом ближе к ночи похоронили. Там как
раз двор хороший. Место там такое есть, кустов много, деревьев. Под дерев-
цем и закопали. Вот такие бывают у нас нештатные ситуации.

С е р г е й. Да ладно. Похоронили во дворе. Ну что вы ересь какую-то
несете? Хотя поете, конечно, убедительно.

Первый курьер. Вы спрашивали, какие у нас бывают нештат-
ные ситуации, мы вам рассказываем. Не хотите — не верьте. У нас еще и
не такое бывает.

Второй курьер. Вон, помнишь, как мужик вешался?

Перв ы й курьер. Да, точно! Тоже случай был.

Третий курьер. Ой, да. Это у меня только второй выход был.

Второй курьер. В общем, приходим, приносим человеку какой-
то пакет, документы какие-то, наверное. Он нам открывает, говорит: здрав-
ствуйте, проходите, пожалуйста, вежливый такой, а в комнате на люстре
петля висит! Вешаться собрался! На люстре! К люстре веревку привязал!
Вот хлипкий народец пошел, ничего не умеют, руки из жопы растут, даже
повеситься толком не могут! Ну, помогли мы человеку.

Сергей. Что, из петли вытащили?

Второй курьер. Да зачем же из петли?! Мы же человеку помочь
должны! Человек вешаться собрался, а видно же, что не умеет, ни разу не
вешался, наверное. Зачем же его из петли-то?! Надо же с душой к человеку
подходить, помочь! Тем более что в петлю-то еще залезть не успел. Хорошо,
что не успел, а то рухнул бы вместе с люстрой с этой со своей. В общем,
мы люстру аккуратно сняли, там в потолке крюк такой хороший, крепкий.
Сделали петлю из нормальной веревки, как положено...

С е р г е й. У вас что, веревка с собой была?

Второй курьер. Конечно, а как же? У нас все с собой. (Откры-
вает большую сумку, достает оттуда большой моток толстой белой веревки;
с лица Сергея снова слетает насмешливое выражение и появляется выражение
ужаса.) Веревка есть, все есть. (Достает армейскую саперную лопатку.) Вот,
лопата есть. Когда того мужика хоронили, как раз пригодилась. Ей, правда,
нормальную могилу не выкопаешь, но неглубокую можно.

Сергей. И... и что?

Второй курьер. Что?

Сергей. Ну, что дальше? Он повесился, тот человек?

Второй курьер. Да он что-то передумал вешаться. Мы ему все
подготовили, веревку к крюку привязали, даже табуретку с кухни принесли.
А он такой: я пока не буду, я подумаю. Спасибо, говорит, что помогли мне.
Да всегда пожалуйста. Наше дело — помочь. А там уж хозяин — барин. Может,
так и не повесился. У нас время закончилось, мы ушли, пусть думает.

С е р г е й. А вы сейчас... когда время закончится... вы говорили, в те-
чение часа... вы тогда уйдете?

Первый курьер. Конечно, уйдем. Вручим вам посылку и уйдем.
Нам лишние переработки не нужны.

Третий курьер. Ой, а помните, мы операцию делали человеку?
Первый курьер. Да, вот, кстати, еще одна нештатная ситуация.
Операцию пришлось клиенту делать! Мы приходим, а он за правый бок
держится, говорит — заболело. Ну понятно — аппендицит! Надо резать.

С е р г е й. У вас и скальпель есть?

Первый курьер. Не только скальпель. (Говорит Второму курьеру.)
Степаныч, покажи футляр свой.

Второй курьер достает из той же большой сумки футляр с хирургическими
орудиями угрожающего вида. Сергей еще больше застывает с выражением
еще большего ужаса на лице.

Перв ы й курьер. Не только скальпель. Все у нас есть. Ситуации
ведь разные бывают, людям часто плохо становится, надо помощь оказывать.

Второй курьер. Помогать, помогать людям!

С е р г е й. И... что, вы сделали операцию?

Первый курьер. Ну а что же еще. Надо же было срочно вопрос
решать.

Сергей. Что, у вас и наркоз есть?

Первый курьер. Наркоза нет, нам начальство не выдает. Не
хотят заморачиваться — строгая отчетность, ампулы надо сдавать, Нарко-
контроль, все дела. Так сделали, без наркоза. Двое держат, третий опериру-
ет. Поэтому мы по трое и работаем — мало ли что. На всякий случай.

С е р г е й. И как? Как прошло?

Перв ы й к у р ь е р. Да нормально, вырезали аппендицит. Правда,
крови много потерял. Перевязочного материала стали мало выдавать, эко-
номят, кризис. Трудно кровь останавливать, вся комната в кровище была.
Даже не знаю, выжил он или нет. Тяжело перенес. Ну вот, а вы говорите.
Без высокого в Службе Доставки делать нечего.

Сергей пребывает в состоянии ступора. Очень долгая пауза.

Сергей Николаевич, давайте в «города» поиграем.

С е р г е й. В «города»?

Перв ы й курьер. Ну да. Первый называет город на А, следую-
щий — на последнюю букву, и так по кругу. Мы любим с клиентами в
«города» играть.

Второй курьер.Тот мужик, которого мы закопали во дворе, как
раз и умер, когда мы с ним в «города» играли.

Сергей. Господи... Не надо...

Перв ы й к у р ь е р. Да ладно, не бойтесь, это редкий случай был.
Обычно от «городов» не умирают. Давайте сыграем. Давай, Степаныч, по
старшинству, начинай.

Второй курьер. Архангельск.

Первый курьер. Каунас.

Третий курьер. Скоттсдейл.

Перв ы й курьер^ Сергею). Теперь давайте вы.

Сергей. Какой предыдущий был?

Третий курьер. Скоттсдейл.

Первый курьер. Давайте повнимательнее, Сергей Николаевич.

Сергей. На Эл... Лондон.

Второй курьер. Нью-Арк.

Перв ы й курьер. Канберра.

Третий курьер. Антананариву.

Сергей. Уральск.

Второй курьер. Куэнка.

Первый курьер. Аррайолуш.

Третий курьер. Шаогуань.
Сергей. Ну и что теперь, на мягкий знак?

Первый курьер. Зачем на мягкий знак? На мягкое Эн.

Сергей. Это как?

Первый курьер. Ну что тут непонятного. Норильск не подхо-
дит, Николаев подходит. Мягкое Эн.

Сергей. Нижний Новгород.

Первый курьер. Сергей Николаевич, ну вы бы хоть немного
поинтереснее города называли. У вас очень очевидные решения: Лондон,
Уральск, Нижний Новгород.

Сергей. Ну ведь начали с Архангельска. Чем он лучше Нижнего
Новгорода?

Перв ы й курьер. Мы всегда с Архангельска начинаем. Это у нас
так принято.

С е р г е й. У вас — это где? В Службе Доставки?

Первый курьер. Ну да. По нашим правилам игру в «города»
положено начинать с Архангельска. Но в процессе самой игры приветству-
ются редкие названия.

Сергей. Приветствуются, надо же. У вас что, правила такие — в
«города» играть?

Первый курьер. Да, всем бригадам настоятельно рекомендуется
играть с клиентами в «города».

Сергей. Господи, да зачем?

Второй курьер. Ну как зачем? Когда с тобой в последний раз
в «города» играли? Забыл уж, наверное. Надо же ведь, чтобы с человеком
хоть кто-нибудь в «города» поиграл! Говорю же, надо к людям с душой,
выслушать, помочь, в «города» поиграть. Все равнодушные стали, всем все
равно, живут как чужие.

Первый курьер. Ладно, не отвлекаемся, поехали дальше. Зна-
чит, Нижний Новгород.

Второй курьер. Даугавпилс.

Первый курьер. Саарбрюккен.

Третий курьер. Нджамена.

С е р г е й. А... Редкое надо?

Первый курьер. Ну, по возможности.

С е р г е й. А... (закрывает лицо ладонями и издает стон).

Перв ы й курьер. Сергей Николаевич, вам плохо? Плохо себя
чувствуете? Нужна помощь?

Сергей^ ужасе). Нет! Нет, я себя хорошо чувствую! Не нужна по-
мощь! Не надо!

Перв ы й курьер. Ну и слава Богу. Продолжаем.

С е р г е й. А... Аделаида. Есть вроде город такой?

Перв ы й курьер. Да, есть. Хорошо.

Второй курьер. Аддис-Абеба.

Первый курьер. Атланта.

Третий курьер. Аллахабад.

С е р г е й. На Дэ или на Тэ?

Первый курьер. На Дэ, конечно.

Сергей. Дэ... Дэ...

Первый курьер. Сергей Николаевич, вы не повторяйте букву,
по правилам не положено. Просто называйте город. И думайте побыстрее.

Сергей. Э...

Первый курьер. ИЭ тоже не надо говорить.

Сергей. Да...

Первый курьер. Нет такого города — Да.

Сергей. Дармштадт.

Первый курьер. Вот, хорошо.

Второй курьер. Тайшет.
Первый курьер. Тюмень.

Сергей. Ну вы же говорили, что малоизвестные города надо назы-
вать. А вы говорите — Тюмень.

Первый курьер. Это одно из исключений в игре. Когда называ-
ют Тайшет, следующий должен обязательно назвать Тюмень.

С е р г е й. И много таких исключений?

Первый курьер. Довольно много, разных. Например, если
называют Гусиноозерск, дальше обязательно должна быть комбинация
Кейптаун — Наманган — Нефтеюганск, и потом снова Кейптаун. Или,
например, если называют Чжанцзякоу, то следующий город будет не на
У, а на 3.

Второй курьер. Новичкам трудно бывает учить. Вон, Коля наш
всю голову сломал, пока выучил. Да, Коля?

Третий курьер. Да, трудно.

Второй курьер. Еще бы!

Перв ы й курьер. Давайте дальше. Была Тюмень.

Третий курьер. Ньютаун.

Сергей. Нижневартовск.

Первый курьер. Ладно, сойдет, на троечку.

Сергей обхватывает голову руками. Видно, что он действительно плохо
себя чувствует.

Сергей Николаевич, голова болит? Вы скажите, если болит. Когда мы в
«города» играем, у клиентов часто голова болит.

Сергей. Нет, ничего, нормально.

Первый курьер. Может, все-таки помощь нужна?

Все три курьера одновременно встают и начитают двигаться в сторону
Сергея.

Сергей (в ужасе отскакивая к стене). Не надо! Не надо, пожалуйста!
Ничего уже не болит!

Второй курьер. Значит, все-таки болело?

Сергей. Нет, нет! Ничего не болело! Ничего не болит! Все нормально!

Второй курьер. Да ладно. Видно же, что болит. Мы вас всех как
облупленных видим.

Первый курьер. Да ладно тебе, Степаныч. Сергей Николаевич,
да вы не волнуйтесь так. Не болит — и хорошо. Садитесь. Дальше играем.
Нижневартовск был. Степаныч, давай.

Второй
Первый
Третий
Сергей.
Второй
Первый
Третий
Сергей.
Второй
Первый
Третий

курьер. Китцбюэль.
курьер. Лида.

курьер. Ансбах.

На X... Хельсинки.

курьер. Йоханнесбург.

курьер. Грязи.

курьер. Йоханнесбург.
Грязи.

курьер. Йоханнесбург,
курьер. Грязи.

курьер. Йоханнесбург.

Сергей (после паузы, обреченно). Грязи.

Первый курьер. Это еще одно исключение. Если город закан-
чивается на -ки, то дальше обязательно должен быть Йоханнесбург (хотя он
правильно на «и краткое» начинается), потом идут Грязи. На Грязях игра за-
канчивается (обращает внимание на старую икону, стоящую на книжной полке.
Подходит, рассматривает). Какая у вас икона интересная. В Бога веруете?
С е р г е й. Да нет. Это от бабушки покойной икона осталась.

Первый курьер. Что, совсем не верите в существование Бога?

Сергей. Да как вам сказать. Я думаю, что существование или не-
существование Бога — не в нашей человеческой компетенции. Как и то,
имеет ли это к нам какое-то отношение. Мы не можем утверждать ни того,
ни другого. Я агностик. Вообще, если честно, я не очень этими вопросами
интересуюсь.

Второй курьер. Ничего, помирать будешь — поверишь.

Сергей. Что значит — помирать?! Слово-то какое — помирать. Это
вы, наверное, у себя там, в Грязях, привыкли так говорить?

Второй курьер. Обычное слово. Везде так говорят.

Сергей. Можно ведь сказать, например, «умирать».

Второй курьер.А можно «помирать». Какая разница.

С е р г е й. Я, вообще-то, ни умирать, ни помирать в ближайшей пер-
спективе не планирую.

Второй курьер. Помирать никто не планирует. А потом — раз!
И помер.

Сергей. И вообще, что вы мне тыкаете-то? Я вам что, мальчик,
что ли?

В т о р о й к у р ь е р. Да вы не сердитесь. Это я, знаете, по-
стариковски, привык с молодежью на ты. Извините меня, Сергей... Как вас
по батюшке?

Сергей. Николаевич. Можно просто Сергей.

Второй курьер. Не сердитесь. Привык, знаете. Возишься с мо-
лодежью, учишь всему. Привык на ты. Извините. Не буду больше. Что-то я
правда распустился. Эх, годы, годы.

С е р г е й. И чего это я вдруг поверю? Вы сами-то что, верите, что ли,
в Бога?

Второй курьер. Я? Сергей Николаевич, дорогой вы мой, я же
человек советской закалки. Мы, знаете, без этих глупостей росли. Нам,
знаете, это ни к чему — верить там. Все вот это. Церковь, то-се. Нас вос-
питывали так: коллективизм, товарищество, строим коммунизм, за нашу
Советскую Родину.

Сергей. Ну а что же вы говорите, что я обязательно поверю?

Второй курьер. Ну... Так обычно бывает.

Сергей (обращается к Третьему курьеру). А вы? Вы верите в Бога?

Третий курьер. Ну, как сказать... Что-то такое есть, наверное.

Сергей. Что «что-то такое»? Высший Разум?

Третий курьер. Да я не знаю... Ну да, Высший Разум, наверное.

Сергей. Хорошо, что не инопланетяне. (Обращается к Первому ку-
рьеру). Ну а вы? Верите?

Перв ы й курьер. Понимаете, Сергей Николаевич... Это сложный
вопрос. Неоднозначный. Вот вы хорошо сказали: не в нашей человеческой
компетенции.

С е р г е й. То есть вы тоже агностик?

Первый курьер. Нет.

С е р г е й. А кто?

Перв ы й курьер. Сергей Николаевич, я знаете, что думаю...
Давайте-ка мы вам споем.

Сергей^ некоторым ужасом). Что вы мне споете?

Первый курьер. Песню. Песня одна есть, нам очень нравится,
любим ее спеть. Давай, Степаныч, запевай.

Три курьера поют песню. Первую строку каждого нечетного куплета поет
Второй курьер, вторую и третью строки каждого нечетного куплета и все
четные куплеты поют все трое хором.
Затупился нож мой,
Старый добрый нож мой,
Столько лет сумел мне прослужить.

Положу на камень
Да вторым ударю,
Чтобы сталь его переломить.

Яблоню сухую,
Всю паршой побитую,
Что плодов три лета не дает,

Вырублю под корень,
Корень ядовитый,
Пусть лежит в овраге и гниет.

Верную собаку,
Что давно не гавкает
И не лезет с лаем на рожон,

Вывезу подальше,
В саму темну чащу,
Подыхай от голода, дружок.

Слепую жену мою,
Что уже не помнит,
Как я перед нею выгляжу,

Выведу на берег
На крутой-высокий,
Камень ей на шею привяжу.

Избу мою ветхую,
Избу кособокую,
Что всю жизнь латаю и чиню,

Оболью бензином,

Чтобы в ней не сдохнуть,
И к чертям собачим подпалю.

Родину великую,
А ныне позабытую,
Что полвека без войны живет,

Прокляну навечно,

Глупую и сытую,
Без войны Россия пропадет.

Тело мое дряхлое,

Тело стариковское,
Вывешу в пеньковой я петле.

Пусть висит, качается,
На суку болтается,
Слабое не нужно тело мне.

5 «Новый мир» № 1
Только лучик света

Нагло пощекочет

Тьму моей растерзанной души.

Чистый светлый лучик
Средь кромешной ночи,
Нечем его, братцы, задушить.

Затупился нож мой,
Старый добрый нож мой*.

В процессе пения входит Маша. Она останавливается в дверях комнаты
и внимательно слушает песню. Сергей порывается встать ей навстречу, она
делает ему знак, чтобы он сидел и слушал.

Сергей. Господи... Ужас какой. Что это?

Первый курьер. Это казачья песня.

Сергей. Это у вас в Грязях такие песни поют?

Второй курьер. Это донская.

Маша. Почему ужас? Очень красивая песня!

К Маше подходит Сергей, целует ее.

Привет, Сереж. У нас тут гости, я смотрю. Здравствуйте! Я Маша. (Здорова-
ется с каждым из курьеров за руку.)

Второй курьер. Здравствуйте, здравствуйте. Николай Степанович.

Перв ы й курьер. Николай. Очень приятно.

Третий курьер. Здравствуйте. Коля... Николай.

Маша. Очень приятно.

Сергей. Вот, прикинь, курьеры пришли.

Маша. Курьеры?

Сергей. Да, посылку принесли. Но не отдают. Уже почти час сидят.
Песни поют, в «города» с ними играли. Офигеть. Я вообще не знаю, что
происходит.

Маша. Ну и здорово! Песня просто прекрасная. Спасибо! Очень кра-
сивая. В «города» тоже иногда полезно сыграть. А что же ты людей чаем-то
не напоишь? Друзья, хотите чаю?

Первый курьер. Спасибо, с удовольствием. Если вам не трудно.

Маша (улыбается). Не трудно.

Второй курьер. Чайку бы хорошо, спасибо. А то за весь день
находишься, намаешься. Трудный день был сегодня.

Маша. Прекрасно, тогда вы пока тут посидите немного, я пойду чай
сделаю.

Третий курьер. Спасибо большое!

Маша уходит на кухню.

С е р г е й. А что у вас за фирма все-таки?

Первый курьер. Обычная фирма. Служба Доставки называется.
Занимаемся доставкой различных отправлений. Посылки, бандероли, па-
кеты.

Сергей. А где вы вообще находитесь? Координаты можете мне
сказать?

Первый курьер. Центральный офис у нас находится на улице
Франко, дом 50, строение 1.
Сергей. Ну что вы голову мне морочите? Какая может быть улица
Франко?! Вы еще скажите — улица Муссолини! Проспект Гитлера!

Первый курьер. Почему Гитлера? Улица Ивана Франко.
Сергей. Ну так это Франко, а не Франко! Улица Ивана Франко!
Перв ы й курьер.У нас принято говорить улица Ивана Франко.
Сергей. Принято! Все у вас там через жопу принято! Бред какой-то!

Улица Франко!

Первый курьер. Сергей Николаевич, вы бы не ругались.
Маша (приходит из кухни). Сережа, ты что шумишь?

С е р г е й. Да это издевательство какое-то! Спрашиваю, где у них офис
находится, они говорят — на улице Франко! Ну какая может быть улица
Франко?

Маша. Мало ли. Почему бы и нет.

Сергей. Ну он же фашист был!

Маша. Тебя Ленинский проспект не смущает? Тем более что это
улица Ивана Франко.

Сергей. Маш, ну вот опять ты это вот свое...

Маша. Сережа, не шуми. (Уходит обратно на кухню.)

Сергей (подсаживается к компьютеру, открывает Яндекс.Карты).
Какой, вы говорите, дом?

Первый курьер. Дом 50, строение 1.

Сергей. Нет такого дома! Вот, смотрите.

Первый курьер подходит к компьютеру и подчеркнуто незаинтересованно
смотрит в монитор.

Вот, видите — последний дом 48 и куча строений. А пятидесятого нет!

Перв ы й курьер (отвернувшись от компьютера). У нас новый
офис, новое здание, не успели еще, наверное, нанести на карту.

Сергей. Яндекс.Карты моментально все отображают! Я знаю, рабо-
тал в Яндексе!

Второй курьер. Да что там этот твой, как его... Яндекс! Что они
там понимают! Хочешь посмотреть — приезжай к нам в отделение! Все по-
кажем!

С е р г е й. А где ваше отделение находится?

Первый курьер. Проектируемый проезд № 6919, дом 175, кор-
пус 3, строение 18.

Сергей. Слушайте... ну я не знаю... Вот смотрите (манипулирует в
Яндекс.Картах). Самый большой номер дома по Ленинскому проспекту —
168. Это Ленинский, он через пол-Москвы идет! Ну как может у какого-то
проектируемого проезда быть дом 175! Ну объясните мне!

Первый курьер. Ну, он длинный такой. Проезд наш. Проекти-
руемый.

Сергей издает стон безнадежности. Входит Маша.

Маша. Чай готов. Пойдемте на кухню.

Все перемещаются на кухню, рассаживаются за столом.

Маша. Вы извините, не знала, что у нас гости, я бы что-нибудь к
чаю купила. А так — чем богаты. Вот, берите, хлеб, сыр, масло. В общем,
угощайтесь.

Некоторое время все молча пьют чай.
Второй курьер. Какой у вас чай вкусный! Что за чай?

М а ш а. Да обычный, «Липтон». Ничего особенного.

Второй курьер. Очень вкусно! Так приятно, знаете, в конце ра-
бочего дня. Набегаешься за день. Знаете, у нас работа такая, на ногах все
время. Туда, сюда.

Маша. Ну и хорошо, угощайтесь. Рада, что вам нравится самый обыч-
ный чай в моем исполнении.

Второй курьер. Маша... Мария, а вы кем работаете?

Маша. Дизайнером интерьера.

Второй курьер. Интерьера? Ремонты делаете?

Маша (смеется). Нет, ремонты делают другие. Я разрабатываю ин-
терьер. То, как будет выглядеть дом или квартира внутри. Общий стиль
придумываю, планировку, цветовое решение, подбираю материалы, мебель,
аксессуары. Да много чего.

Второй курьер. А что у вас за предприятие? Фирма какая-нибудь?

Маша. Предприятие называется «Дизайнер Маша». Я как ИП ра-
ботаю. Знаете, как сейчас говорят — самозанятая. Сама себя занимаю
работой.

Второй курьер. А что кончали?

М а ш а. В смысле — где училась? В Вышке, в Школе дизайна.

Второй курьер. Это что такое — Вышка?

Третий курьер. Это Высшая школа экономики.

Второй курьер. Эй, молодежь, не тебя спрашивают.

Маша. Да, это Высшая школа экономики. У них там Школа дизайна
есть, вот там я училась.

Второй курьер. Вышка, ну надо же... Назовут же. Ну и как,
нравится? Денег много?

М а ш а. Да по-разному. Периодами. То густо, то... не очень густо. Сей-
час кризис, все экономят. Но в целом нормально. Грех жаловаться.

Второй курьер (оглядывает кухню). Хорошо тут у вас. Красиво.
Это вы все вот так придумали?

Маша. Ну да. Я же дизайнер интерьеров (смеется). Сапожник не дол-
жен быть без сапог. Хотя для крутого дизайна у нас ресурсов маловато.
И пространства. В однушке не особо развернешься.

Второй курьер. Эх, мне бы в молодости такую однушку! Сейчас -
то вы, молодые, хорошо живете. Мы-то в бараках ютились! В коммуналках!

Маша. Да, я понимаю.

Первый курьер (допивая чай). Ну ладно, час уже закончился,
пора и честь знать. Мария, спасибо вам большое за чай. Очень вкусно!

Третий курьер. Да, очень вкусно, спасибо большое.

Все начинают допивать чай, постепенно вылезать из-за стола и перемещаться
в прихожую.

Второй курьер. Да, не всякий клиент нас чаем поит! Спасибо,
Маша, спасибо! Сергей... эх, память стариковская... как вас по батюшке-то?

С е р г е й. Да можно просто Сергей.

Второй курьер. Сергей, какая жена у вас хорошая! Повезло вам!

Сергей. Это да...

Второй курьер. Хорошая жена — редкость в наше-то время!
Детей бы вам только. А то что это — до тридцати дожили, жить есть где, а
детей нет! Надо, надо детей!

Маша (улыбается). Нарожаем еще! Какие наши годы!

Второй курьер. Вот, правильно!

Первый курьер. Ладно, Степаныч, ты это... Мария, вы нас из-
вините, не наше это дело — дети там. Это у нас Николай Степанович любит
про улучшение демографии порассуждать.
Второй курьер. Ой, Маша, извините, если что. Я так, знаете,
по-стариковски. По-простому. Извините!

М а ш а. Да что вы, ничего страшного! Дети — это прикольно.

Перв ы й курьер (стоя в прихожей, достает из сумки и передает
Сергею небольшой сверток неправильной формы, туго перемотанный скотчем).
Сергей Николаевич, вот ваша посылка. (Дает Сергею планшет с прикреплен-
ным к нему листом бумаги.) Вот здесь вот распишитесь, пожалуйста, где га-
лочка, напротив своей фамилии. (Протягивает ему устройство с сенсорным
экраном.) И вот здесь, пожалуйста. Просто пальцем распишитесь.

Сергей (расписывается). Так все-таки от кого посылка-то? Что там?

Первый курьер. Я же говорю, мы не знаем, нам эту инфор-
мацию не сообщают. Вот, смотрите, тут бумажка приклеена, это телефон
отправителя. Позвоните и спросите, кто и что. (Протягивает руку Сергею,
потом Маше.) До свидания, Сергей Николаевич, до свидания, Мария, очень
рады были познакомиться, еще раз спасибо за чай.

Второй курьер. До свидания! Маша, спасибо! Сергей Николае-
вич, вы Машу-то свою берегите, повезло вам с женой!

Третий курьер. До свидания, спасибо большое!

Сергей, Маша. До свидания! Спасибо!

Курьеры уходят.

Сергей. Надо отправителю позвонить. Странная какая-то фигня.

Маша. Надо это выбросить.

С е р г е й. Да чего выбросить? Сейчас позвоню отправителю (набирает
номер, слышны гудки и происходит следующий разговор).

— Алло.

— Здравствуйте! Мне тут посылка пришла, говорят, от вас, ваш номер
указан как номер отправителя.

— А, Пантелеев Сергей Николаевич?

— Да, это я.

— Доставили вам посылочку?

— Да, доставили. А, простите, вы кто? Что за посылка?

— Значит, доставили, все нормально?

— Да, да, доставили! Скажите, кто вы? Я никакой посылки не ждал.

— Ну хорошо, молодцы, быстро доставили.

— Да вы мне скажете или нет?! Вы кто вообще?!

— Молодцы ребята, хорошо работают, оперативно.

— Да что же это такое?! Вы можете нормально объяснить?!!

— Ну, слава Богу, что доставили. Хорошо. А то я беспокоился. До сви-
дания, Сергей Николаевич!

Слышны гудки.

Сергей. Фигня какая-то! Блин, что это вообще такое?!

Маша. Сережа, надо это выбросить.

Сергей снова набирает номер отправителя. Автоматическая женщина
сообщает, что номер временно заблокирован. Сергей некоторое время
молча смотрит на сверток, прикладывает его к уху.

Маша. Сережа, я же сказала, это надо выбросить.

Сергей. Маш, там это... Там... Маш, он шевелится!

Маша. Ну вот. Шевелится....

Сергей. Шевелится! Там что-то живое! Кто-то живой! (Прикладыва-
ет сверток к уху.) Шебуршится там! На, послушай! (Протягивает сверток
Маше.)
Маша (резко отшатываясь). Нет! Нет! Убери!

Сергей. Ну подожди, давай, может, откроем?

Маша. Сережа, ну ты совсем тупой, да? Ты не слышишь, что я тебе
говорю?! Не надо ничего открывать! Надо это выбросить!

Сергей (снова прикладывает сверток к уху). Там реально кто-то ше-
велится! Оно живое!

Маша. Сережа!

Сергей. Маш, ну чего ты... (хочет положить сверток на тумбочку
около двери).

Маша. Нет! Не клади! Не клади!

Сергей. Маш, ну оно же там живое. Оно же задохнется там. Подохнет...

Маша. Сережа! Тебе бы самому не подохнуть! И мне заодно! Значит
так. Делаешь то, что я говорю, четко. Пока просто держи в руках. (Уходит
на кухню, возвращается с пустым пластиковым пакетом с ручками, раскры-
вает пакет на весу.) Бросай туда. Не касайся моих рук. Просто аккуратно
туда бросай. Просто отпусти, оно туда упадет.

Сергей роняет сверток в пакет, Маша отдает пакет Сергею, открывает
входную дверь.

Положи на пол за порогом.

Сергей кладет пакет со свертком за порогом квартиры.

Теперь иди, мой руки с мылом. И ухо мой.

Сергей. Какое ухо?

Маша. Сережа, ну не тупи, пожалуйста! То ухо, к которому ты это
прикладывал.

Сергей. Маш, ну, это...

М а ш а. С мылом! Тщательно!

Сергей уходит в ванную и некоторое время плещется там. Маша ждет
Сергея у двери.

Помыл? Тщательно?

Сергей. Маш, ну зачем это все...

Маша. Сережа, давай это потом обсудим. Значит так. Берешь сейчас
этот пакет, только не разворачивай, я тебя умоляю. И выбрасываешь его
где-нибудь подальше.

Сергей. Давай я в мусоропровод выброшу, чего ходить-то...

Маша. Нет! Это не должно быть в нашем доме, внутри здания.
Сергей. Ну куда подальше? Давай я в урну у подъезда брошу.

Маша. Сережа, нет! Не рядом с домом! Отнеси куда-нибудь подальше.
Чтобы хотя бы метров двести было до нашего дома.

Сергей. Маш, ну не знаю... ерунда какая-то.

Маша. Сереж, давай мы потом поговорим. Все, давай, вперед.

Сергей. Ох, Маш, ладно...

Сергей обувается, берет куртку и уходит. Маша некоторое время бродит
по пустой квартире, потом садится в кресло за компьютер. В комнате
темно, светится только монитор. Маша некоторое время щелкает мышкой,
открывая и закрывая какие-то страницы, потом отъезжает на кресле (на
колесиках) от компьютера на середину комнаты, неподвижно сидит и
медленно произносит слова в пустоту.
Сережа очень тупой,
Сережа очень тупой,
Сережа очень тупой.

Умный тупой мой Сережа,
Умный тупой мой Сережа,
Туповатый мой умный Сережа,
Милый, хороший, тупой мой Сережа.

Сережа ведь умный, Сережа,
Пожалуй, умнее всех остальных.
В целом умнее, да,
А все равно очень тупой.
Сережа очень тупой.

Что же тогда остальные,
Страшно подумать.

Ведь так, если подумать,
Острый, блестящий ум,
Я бы даже сказала, умище,
Как в анекдоте.

Умище-то куда девать?

Эрудиция, остроумие, все вот это,
Все при нем, как говорится, все при нем.
А при этом очень тупой
В определенном смысле.

Нет у него понимания,
Чувства движенья вещей
И теченья событий,
Чего не надо бояться — боится,
Боится нестрашного, мелкого,
А как приблизилось страшное,
Совсем Сереженька мой
Страх потерял.

Позвоню отправителю.

Алло, алло, дорогой отправитель,
Что это вы мне там отправили?
Давай откроем, давай развернем,
Там же шевелится что-то,
Там же живое.

Живое! Живое, блин! «Там же живо-о-ое! Оно же умрет! Оно же там
задохнется, живо-о-ое! Подохнет живо-о-ое!» Там такое живое, что ко-
стей не соберешь! Все живое подохнет от этого живого! Идиот! Ну как
так можно! Слава Богу, что успела прийти! А если бы не успела! «Давай
развернем, давай посмотрим! Шеве-е-елится!» Идиот! Какой же идиот!
Придурок! Дебил! Великий программер! Гуру программирования! Разра-
ботчик банковских приложений для, блин, Айфона и, блин, Андроида!
И для платформы, блин, АУшсЬте, блин, РТюпе!!! Популярный, блин,
автор Хабрахабра!!! Тупорылый идиот!!! Тупорылый идиот!!! Тупорылый
идиот!!!**

Некоторое время молчит, приходит в себя, снова говорит медленно и

монотонно.
Хорошо, что успела прийти,

Слава Богу, что успела прийти,

Слава Тебе, Господи,
Все нормально.

Только бы не развернул,

Только бы не развернул.

Все нормально.

Надо взять себя в руки.

Что это ты, подруга, разоралась,

Как баба какая-то,

Надо взять себя в руки,

Успокоиться,

Остановить внутренний диалог,

Встретить Сережу

И окружить его любовью и заботой,
Окружить Сережу любовью и заботой.

Сережа очень тупой,

Сережа очень тупой,

Сережа очень тупой.

Туповатый мой, умный Сережа,

Милый тупой мой Сережа,

Туповатый любимый Сережа,
Туповатый любимый Сережа.

Маша еще некоторое время молча сидит в кресле с колесиками посреди
темной комнаты. Входит Сергей, в руке — пакет из супермаркета, в пакете
угадываются очертания бутылок.

Сергей. Маш, привет.

Маша. Привет. Ну что, выбросил?

Сергей. Да, все как ты сказала. Волею пославшей мя жены.

М а ш а. Не разворачивал?

С е р г е й. Да нет.

Маша. Куда отнес?

Сергей. К двадцать четвертому дому, к дальнему подъезду. Ты
сказала — подальше, вот я отнес подальше. Просто к подъезду положил.
Не стал в урну. Все-таки там живое что-то. Жалко как-то.

Маша. Жалко?

Сергей. Ну да. Я потом в магазин, обратно шел — уже нету. Кто-то
взял.

Маша. Ну и хорошо. Иди руки еще раз вымой. С мылом.

Сергей моет в ванной руки. Идут на кухню, Сергей достает из пакета
бутылку водки и бутылку вина.

М а ш а. О, вина купил, молодец. Надо выпить.

Маша режет сыр, режет на дольки яблоко. Сергей открывает бутылки,
наливает Маше бокал вина, себе — рюмку водки.

Сергей. Ну, давай. За тебя. Будем.

Маша. Живы будем — не помрем.

С е р г е й. А помрем — не пропадем.
Маша отпивает немного вина, Сергей залпом выпивает рюмку водки, тут
же наливает еще и выпивает.

Помрем — дикое какое слово. Эти вот... курьеры мне тоже говорили... Уви-
дели икону и спрашивают: верите в Бога? Этот, который старый, говорит:
помирать будешь — поверишь. Помирать, блин. Вообще. Почему не сказать
по-нормальному — «умирать»?

М а ш а. Да какая разница — умирать, помирать.

Сергей. Вот они мне то же самое сказали.

Маша. Может, кстати, так и будет.

Сергей. Что так и будет?

Маша. Помирать будешь — поверишь.

Сергей. Маша, ну вот что ты начинаешь. Я только сейчас более-
менее в себя пришел. Я думал, они меня убьют. Я вообще не понимаю, кто
это были. Курьеры, которые приходят, сидят час, разговаривают, в «города»
играют.

Маша. Ну, мало ли. Разные курьеры бывают.

С е р г е й. Да не бывает таких курьеров!

Маша. Ну видишь, бывает.

С е р г е й. Я их сдуру впустил зачем-то. И, главное, трое. Думал, все,
кирдык мне. Грабить будут или еще чего-нибудь похуже.

Маша. Они тебе угрожали? Били тебя?

С е р г е й. Да нет, не угрожали. Пальцем не тронули.

Маша. Ну вот. Нормальные вроде ребята. Чего сразу грабить-то?

С е р г е й. Да какие нормальные?! Ты видела, чтобы курьеры вот так
приходили по трое и сидели?

Маша. Чего только в жизни не бывает.

Сергей. Они какие-то дикие вещи рассказывали. Говорят, у них все
время нештатные ситуации возникают, работа очень сложная. То клиент у
них при доставке посылки умер, то кто-то там вешаться собрался.

Маша. Вешаться?

Сергей. Да! Говорят, приходят, приносят посылку, а клиент вешать-
ся собрался! У них с собой все есть — веревки, хирургические инструмен-
ты... Я не знаю, как я от страха кони не двинул!

Маша (зевает). Прикольно.

Сергей. Маша! Ну как ты так можешь?! (Порывисто, проливая водку,
наливает еще одну рюмку, порывисто выпивает.) Ну как ты вот так спокойно
можешь?!! Прикольно! Да я чуть не обоссался от ужаса!

Маша. Хорошо, что не обоссался. Молодец.

Сергей. Маш, ну чего вот ты?! Что ты издеваешься?! Это они с
тобой такие все тихие, вежливые, да где вы работаете, да где вы учи-
лись, а я тут... Знаешь, когда тебе доставляют посылку втроем и у них
с собой лопата, веревка, ножи какие-то, щипцы, знаешь, это не очень
прикольно. Я вообще не понимаю, кто это такие? Что это было? Зачем
это все?

Маша. Ладно, Сереж, проехали. Было и было.

Сергей. Блин, ну вообще... Ну как ты так можешь?! Ну как «про-
ехали»?

Маша. Ну а что ты истеришь-то? Жив? Жив. Здоров? Здоров. Не
били тебя, не мучали? Не мучали. Ничего не украли?

С е р г е й. Да нет вроде.

Маша. Ну вот и слава Богу. (Зевает; у Маши очень спокойный, умиро-
творенный вид.) Ты лучше расскажи, как вообще дела.

Сергей. Дела, дела... Какие уж тут дела...

Маша. Как там ваш этот Финбан продвигается? Какая-нибудь
ясность наступила?
Сергей. Финбан... Ну, я свою часть делаю. Ясности пока никакой
нет. Игнат все с инвесторами встречается. Ждем, надеемся и верим.

Маша. Название какое-то дурацкое — Финбан. Это кто у вас так при-
думал?

С е р г е й. Да кто... Игнат, кто еще. Я ему говорил, что дурацкое. Он
считает, что это ассоциируется с финансами и банками.

М а ш а. А что это вообще за слово такое?

Сергей. Это в Питере Финляндский вокзал так некоторые называ-
ют. Игнат же у нас питерский.

М а ш а. А, да, точно. Слышала такое словцо. С чем угодно ассоцииру-
ется, только не с финансами и банками.

Сергей. Ну да. Если бы Финбанк был. Но это уже масло масленое
будет.

Маша. Да, все равно что БанкБанк. Вап§ Вап§, песня такая была.

Сергей. Да, Гриндэй.

Маша. А что, назовите так — ВапкВапк. Лучше, чем Финбан этот
ваш.

Сергей. Да, кстати! ВапкВапк! Супер!

Оба смеются, Сергей наливает еще вина Маше и водки себе, чокаются,
выпивают.

Правда, хорошее название. Но там уже все зарегистрировано, поздняк ме-
таться. Да и хрен с ним. У тебя как?

Маша. Съездила сегодня в Красково. Встретилась с этими Кузь-
менко.

Сергей. Это дом у них? Ты говорила.

Маша. Да, домина такой нехилый.

Сергей. И как? Чего хотят?

М а ш а. Да как обычно. Хотят, чтоб багато (произносит «г» фрикатив-
но). Чтоб красиво было. Сделайте нам красиво. Колонны, позолота. Рюшеч-
ки, ламбрекены, обои с золотым тиснением, детская чтоб розовинькая. Все
дела, в общем.

Сергей. Таджик-стайл?

Маша. Не, ну не таджик-стайл, просто чтоб багато и красиво. Да
ладно, обычное дело. Три месяца позора, а там еще немного, и Прованс.

Громкость разговора постепенно затухает, сходит на нет. Затемнение.

Занавес

*	Песня группы «Братья Тузловы» (Новочеркасск). Музыка и слова Дениса
Третьякова.

*	* В монологе героини вместо слова «блин» может быть использовано более экс-
прессивное слово, на усмотрение постановщика. Можно также вовсе исключить это

слово из монолога.
ФИЛ(0О)ФШ[. И(СТО1РФМ. 1П10ЛИТИ1КА

ЮРИЙ КАГРАМАНОВ

❖

ЕСТЬ У РЕВОЛЮЦИИ НАЧАЛО

О событиях в США

1н сть у революции начало. И есть оно у контрреволюции. Что именно
происходит сейчас в Соединенных Штатах, революция или контррево-
люция, — ответ на этот вопрос зависит от того, какой взят угол зрения. Сами
американцы считают, что у них началась гражданская война, вторая после
той, что разразилась в XIX веке. Пока она обошлась относительно небольшим
количеством трупов (на момент, когда пишутся эти строки), но накал взаим-
ного зложелательства таков, что, по мнению некоторых наблюдателей, их будет
много больше. По самым мрачным оценкам — миллионы, совсем как когда-то
в России* 1. Трезвое ли это допущение или навеяно оно некими парами, подоб-
ными тем, что вдохновляли дельфийскую пифию, не рискую судить. Но что
Америка переживает драматический поворот на своем историческом пути, это
сомнению не подлежит.

Запалом разгорающегося пожара послужило избрание президентом
Дональда Трампа. Страна резко разделилась на два лагеря — левых, которые
против Трампа, и правых, которые за. Разделили их не только и даже не столь-
ко политико-экономические вопросы, сколько вопросы религии и культуры.
Но, как писал Ф. А. Степун, «с момента, в котором борьба из-за формы куль-
туры накаляется до того, что раскалывается надвое единство национального
сознания — революция уже налицо, иногда задолго до баррикад и казней»2.

Первые возгорания относятся к 1967 — 1968 годам; это время культур-
марксистского (или нео-марксистского, что то же самое) бунта, прокативше-
гося по университетам. По видимости бунт был погашен, но идеи культур-
марксизма продолжали действовать тихой сапой, методически подрывая рели-
гиозные и культурные основания, на которых зиждилась американская нация.
Полвека непрерывных усилий в этом направлении подвели нацию, как считают
правые (а это не только консерваторы разного толка, но и традиционные либе-
ралы), к красной черте, за которой «Америка останется Америкой только по
имени» (публицист Эрик Метаксас).

В избрании Трампа правые увидели последний шанс остановить наступле-
ние левых и обратить их вспять.

Козырь или джокер?

Фигура нового президента многими наблюдателями сразу была поставлена
в ряд известных в истории популистов — от братьев Гракхов, убитых оптима-
тами (партия римской аристократии), до губернатора Луизианы Хью Лонга,
убитого на пути к президентскому креслу (прототип Вилли Старка в романе

Каграманов Юрий Михайлович родился в 1934 году в Баку. Публицист, философ,
культуролог. Автор книги «Культурные войны в США» (2014) и многочисленных публи-
каций. Постоянный автор «Нового мира». Живет в Москве.

1 АУагб ЕаНск. ТЪе Сошш§ СМ! \Уаг: XV с 1о§е. — «Ашепсап ТЫпкег» 2.11.2017.

2 Степун Ф. Религиозный смысл революции. — «Современные записки», 1929,
№ ХЬ, стр. 436.
Р. П. Уоррена «Вся королевская рать»), до губернатора Алабамы Джорджа
Уоллеса, на том же пути получившего пулю и ставшего калекой; кое-кто, кста-
ти, надеялся и сейчас еще надеется, что и деятельность Трампа будет пресечена
подобным же образом.

Трамп, действительно, любит подчеркивать свою «близость к народу», и
похоже, что это у него искреннее. Сын миллионера, выпускник привилеги-
рованной военной академии, сам тайкун, миллиардер (заработал в основном
на строительном бизнесе), он при всем том не считает нужным скрывать свой
вкус к «простецкости». Не брезгует физической работой и любит «треп» с рабо-
тягами. Говорит о себе, что он «не джентльмен» и «любит необразованных». Он
грубоват, порою хамоват, каковые черты не могут оттолкнуть от него «простого
Джо», как и его «пацанские» разговоры «о бабах», кем-то подслушанные.

Сторонник Трампа Ньют Гингрич (бывший спикер Палаты представите-
лей) назвал его «пассионарной личностью». Другие сторонники упрекают его
в чрезмерной импульсивности. Для иных он — фанфарон, даже буффон. Кое-
кто в лагере правых задается вопросом: кто для них Трамп — козырь (1шшр) в
политической игре или просто джокер?

На мой взгляд, Трамп — человек сильных интуиций, но поскольку он, как
говорят, ничего не читает, то его интуиции уложены в мировоззрение теми, кто
за ним стоит. В период его предвыборной кампании наиболее заметной фигу-
рой из тех, кто взялся «объяснять» Трампа, стал издатель журнала «С1агешоп1
Ясу1с\у оГ Воокз» Майкл Эптон, выбравший себе звучный псевдоним РпЪ1ш8
Весшз Мп8 (имя римского консула, в 340 году до Р. X. героически погибшего
в битве с врагами; прославлен картиной Рембрандта); с избранием Трампа он
стал влиятельным сотрудником Белого дома.

Дециус, как его стали называть, писал, что Трамп выступил не только про-
тив «требовательных» левых, но и против «недостаточно требовательных» пра-
вых. Дела в стране идут плохо, писал Дециус, настолько плохо, что Америке, в
том виде, в каком она существовала до недавних пор, жить осталось недолго;
вроде бы консерваторы это понимают, как понимают и то, что надо делать:
пытаться вернуть веру в Бога и «вечные ценности», восстановить в его преж-
ней силе институт семьи, поставить на ноги систему образования, которая
сейчас лежит на боку, и так далее. Понимать-то понимают, продолжал Дециус,
но практически ничего не делают — потому что усыплены сохраняющимся
относительным благополучием («бабьим летом нашей цивилизации», называет
это время Патрик Бьюкенен) и лишены энергии противоборства; сказанное в
первую очередь относится к верхушке республиканской партии. А Трамп —
8р1е1Ъгес11ег, нарушитель условий игры; это «носорог», способный пробить
сплоченную кордебаталию левых.

А чтобы «носорог» не действовал вслепую, об этом позаботился другой при-
ближенный Трампа, Стивен Бэннон, «голова» его команды. Бывший морской
офицер, он стал идеологом по призванию, начитанным в европейской консерва-
тивной традиции, от Эдмунда Берка до Алена де Бенуа. В продолжение ряда лет
работал режиссером в Голливуде (своими учителями в этой области считал Сергея
Эйзенштейна и Лени Рифеншталь), снимая документальные фильмы умеренно-
консервативного направления; неумеренно-консервативные в Голливуде не
прошли бы. О нем говорят, что это он «слепил» Трампа. Так или иначе, с при-
ходом Трампа в Белый дом он стал его главным советником, рассчитывая, как
выразился Бэннон, сыграть в Белом доме «роль Томаса Кромвеля при дворе
Генриха VIII». Томас Кромвель был, как известно, инициатором и провод-
ником английской Реформации. Бэннон — католик, но сравнением с Томасом
Кромвелем он хотел показать, что намерен осуществить реформы, в смысле ради-
кальности сопоставимые с теми, на какие пошел его английский прототип.

Генрих VIII воздал Томасу Кромвелю излюбленную им «дань благодар-
ности» — он его казнил. Бэннон был просто уволен со своего поста, который
занимал в продолжение семи месяцев. Считают, что президент пошел на
этот шаг под давлением верхушки республиканской партии и вопреки своему
желанию. Можно понять республиканскую верхушку: советник президента, не
обинуясь, называет себя «ленинцем», не в смысле идейной близости, а в том
смысле, что, подобно русскому революционеру, намерен «сокрушить исте-
блишмент», утративший, на его взгляд, чувство ответственности за страну.

Бэннон служил в Белом доме, так сказать, гироскопом, более или менее
удерживая президентский корабль от боковой качки. С его уходом усилилась
«болтанка»: Трамп стал чаще удаляться от обещаний, данных в его инаугура-
ционной речи (написанной, кстати, тем же Бэнноном). Это, впрочем, больше
относится к сфере внешней политики; в сфере внутренней политики Трамп
свои обещания, в меру возможностей (с учетом сильнейшего сопротивления,
которое он встречает), все-таки выполняет. А его бывший советник ушел туда,
откуда пришел, — руководить новостным ресурсом ВгейЪаг! Сам он гово-
рит, что на этом посту у него больше возможностей влиять на положение дел в
стране, чем если бы он оставался в Белом доме; и называет свое издание, цити-
руя Ленина, «не только коллективным пропагандистом и коллективным аги-
татором, но и коллективным организатором». При этом Бэннон остается, как
утверждают, «наушником» Трампа. И исполнителем его поручений, главным
из которых является пока радикальное обновление верхушки республиканской
партии на предстоящих в 2018-м выборах в Сенат и в Палату представителей,
что, как предполагается, сильно ослабит сопротивление, которое оказывает
Трампу «внутреннее государство», оно же «вашингтонское болото». Публично
Бэннон заявляет, что по-прежнему поддерживает президента, что уверен в нем,
что Трамп по натуре — борец и обязательно доведет дело до конца.

Значит, все-таки — козырь?

Правое ухо горит

Приход к власти Трампа взорвал Америку. Дециус пишет: у нас больше нет
одного народа, есть два или даже три народа. Точнее, наверное, будет сказать,
что есть два лагеря, резко враждебных по отношению друг к другу. Один из
них — это консерваторы разного толка, в подавляющем большинстве поддер-
живающие Трампа. Другой лагерь образуют те, кто противостоит Трампу, но
состав противостоящих очень неоднороден. Здесь можно выделить два основ-
ных контингента: это идеологически накачанные левые и, с другой стороны,
капиталистическая верхушка, кроме той ее части, что поддерживает Трампа, и
связанная с нею бюрократия. Политически и экономически это силы во мно-
гом друг с другом несовместимые, но сейчас их сближает тема культуры (хотя
в иных случаях точнее будет сказать: бескультурья). И тон здесь задают левые.
Нынешняя элита в большинстве своем прошла через университеты и про-
питалась соответствующей культурой (бескультурьем). И хотя отгораживается
она от остальных высоким забором, по обе стороны забора носят одни и те же
джинсы с протертыми коленками, слушают одни и те же песни и подзаборная
брань звучит по обе его стороны.

Левых нередко называют либералами, и это ошибка, на что справедливо
указывает историк и публицист Деннис Прагер: «Либерализм имеет гораздо
больше общего с консерватизмом, чем с левым движением. Левые присвоили
слово „либерал” так успешно, что почти все — либералы, левые и консервато-
ры — думают, что это синонимы»3. На самом деле у левого движения, каким
оно сегодня предстает в США, есть с либерализмом общий корень — это пред-
ставление о свободе личности. Но у «классического» либерала понятие свободы
уравновешивалось противопонятием несвободы: он ощущал силы притяжения
определенного культурно-исторического поля. А современный левый «осво-
бождается» и от них тоже, ощущая себя в «торичеллиевой пустоте». Этот про-
цесс начался еще в прошлом веке: в 50-х годах С. А. Левицкий (жил в Париже,
потом в США) писал: «Экспансия личности дошла до того предела, где начи-
нается ее рассеивание в безвоздушное пространство, ее распад»4.

3 Рга§ег Пепп18. ЕеШзш 18 по1 ЫЬегаНзш. — «ТслупйаП», 12.9.2017.

4 Левицкий С. Трагедия свободы. Сочинения, т. 1. М., «Канон», 1995, стр. 363.
На стороне левых такой изощренный «ловец человеков», как Голливуд.
Когда-то здесь свирепствовал сенатор Маккарти, выискивая участников
«коммунистического заговора». Сейчас Голливуд демонстрирует «маккартизм
наоборот», по мере возможности исторгая из коллектива все ему чужеродное.
Левизна — почти обязательное проходное свидетельство на «фабрику грез».
Фильмы консервативного направления все-таки снимаются (когда находятся
спонсоры, их финансирующие), но это случается крайне редко; и градус их
консервативности строго ограничивается. Бэннону, к примеру, не позволили
снять апологетический фильм о крестоносцах. Вопреки тому, что у нас обычно
думают, идеология для нынешних хозяев Голливуда на первом месте, а выго-
да — на втором.

Конечно, среди левых по взглядам есть талантливые режиссеры и сце-
наристы, отдельные их фильмы можно даже назвать шедеврами. Но это все-
таки исключения; и снимаются подобные фильмы чаще всего независимыми
компаниями. Основная продукция Голливуда — низкопробная, рассчитанная
на поощрение «прихотей и похотей» зрителя, зачастую — разбереживание в
нем низменных инстинктов. Опросы социологов показывают, что публика в
большинстве своем консервативнее киношников и нередко бывает так, что она
«через не хочу» принимает то, что ее навязывает экран. Так, например: геев
среди американских мужчин один-два процента, а на экране каждый третий
или четвертый и играют их уже полюбившиеся публике актеры, отчего она
приходит к выводу, что быть геем, может быть, даже лучше, чем быть негеем.

И все же за последние годы публика, как показывают опросы, остывает к
голливудской продукции5. Это явление отмечено впервые за многие десятилетия.
А Трамп, чей приход вызвал в Голливуде настоящую истерику, еще и призвал к
бойкоту «дурацких» фильмов, что тоже возымело некоторое действие. Ударила
по Голливуду и череда секс-скандалов, показавшая, что Голливуд не только вли-
вает потоки грязи в сферу воображения, но и сам зачастую купается в грязи.

Говорят, что свою роль в некоторой дискредитации Голливуда сыграл
маленький монастырь бенедиктинок, приютившийся на склоне горы Маунт-Ли
(где обосновалась «фабрика грез»). Что Господь услышал их молитвы о вразум-
лении хотя бы некоторых из числа их заблудших соседей.

На стороне новых левых большая часть академических институтов. Сама
идея бесцельного и безостановочного движения, поработившая умы велико-
го множества ученых мужей, близка мировосприятию левых атеистов. Самые
«яркие» выражения этой идеи на сегодня — перестроение сокровенных гене-
тических недр человека, создание искусственного интеллекта и тому подобные
новации. В такого рода исследованиях где-то совсем близко пролегает красная
черта, за которой начнется немыслимое — так сказать, перетворение Творения,
ни много ни мало. Человек берет на себя функции Бога, а потом еще и пере-
доверяет их технике: искомая сингулярность — это состояние, когда техника,
как дубинушка из песни, «сама пойдет».

Не лишне помнить, что Господь, создавший мир, — прежде всего
Художник и Поэт («Поэтом неба и земли» называет Его В. Н. Лосский,
переводя с греческого текст Символа веры, а блаженный Августин называет
Его «Художником, который все сотворил»6) и только потом уже «инженер-
конструктор». Сейчас много пишут об опасностях, которые несет распро-
странение искусственного интеллекта и совершенной робототехники — это и
безработица, которою окажется охваченной большая часть населения Земли,
и преимущества, которые получат немногие развитые в научно-техническом
отношении страны и которые позволят им диктовать свою волю другим. Все
это реальные опасности, но я не думаю, что кто-то в этой перспективе ока-
жется в выигрыше, всех — и проигравших, и будто бы выигравших — ждет
одно и то же: Иероним Босх.

5 При том что мировая экспансия Голливуда продолжается. За последнее десятиле-
тие доходы от продажи голливудских фильмов за рубежом выросли почти вдвое.

6 Исповедь блаженного Августина. М., «Т-во Рябушинских», 1914, стр. 79.
На взгляд правых, «Блудливая Калифорния» (это название и в России
известного сериала) заключает в себе «ось зла», крайние точки которой —
гора Маунт-Ли и Кремниевая долина. На горе, напомню, стоит Голливуд, в
долине расположилась сеть научных институтов, лидирующих в исследовани-
ях того рода, о которых только что говорилось. Гора преподает стране уроки
низменно-человеческого, долина открывает мир за-человеческого.

Ось можно превратить в треугольник, третьей точкой которого станет
калифорнийский университет в Беркли. В конце 60-х «мирные пристани наук»,
как называли в когдатошние времена университеты, стали очагами культурной
революции под знаменем обновленного марксизма и первым среди них был
Беркли. Приход Трампа привел университет в состояние припадка, уводящего
его далеко в сторону от нужд образования. С которым, кстати, дело обстоит все
хуже и хуже. Студенты накачиваются идеологией неомарксизма и мультикуль-
турализма, все меньше получая реальных знаний. Так, по крайней мере, обсто-
ит дело на гуманитарных факультетах. Но и естественные и точные факультеты
не слишком отстают от них в части идеологической ангажированности (там
еще и другая проблема: успешные азиаты оттесняют местных уроженцев).

Левые козыряют своей «просвещенностью», возвышающей их, как они
считают, над «необразованными», «косными», задающими тон в противопо-
ложном лагере. Честертон писал, что образование нужно для того, чтобы не
воспринимать образованных людей всерьез. В его век в этом утверждении была
доля шутки. В наш его все чаще приходится понимать буквально. По крайней
мере в Соединенных Штатах — учитывая качество образования в этой стране
с его равнением на отстающих.

Косность бывает зловредная, но бывает спасительная. Основу электората
Трампа составили «простые люди» Америки, ее коренные жители, искренние
ее патриоты, наследники «неотесанных бородачей» Уитмена: они сохраняют
здравый смысл, предохранитель от безумных идей. И они сохраняют веру,
которую утрачивают люди противоположного лагеря.

Некоторые из них признаются, что испытывают желание отловить «отра-
вителей колодцев» и вывалять их, по старому обычаю, в дегте и перьях.

Левые сильно «облегчают» для себя понимание своих противников, назы-
вая их фашистами. Можно ли быть патриотом, вопрошают они, если патрио-
том был Гитлер? И можно ли ценить кровь и находить что-то хорошее в почве,
памятуя, к чему привел пресловутый лозунг В1п1 ппс1 Вобеп?

Похоже, что посмертно Гитлер кое в чем все-таки преуспел: он сумел
запутать множество людей (нередко в профессорском звании), которые, обжег-
шись на молоке, дуют на воду. Понятие «кровь» имеет множество «теплых»
значений; недаром в некоторых языках от него произведены уменшительные-
ласкательные: рус. «кровинушка», шпал, зап^иейо и т. п. А в повести Фланнери
О’Коннор «Дурная кровь» как раз кровь, будто бы дурная, подводит героя к
христианству. О почве и говорить нечего: все, что растет на земле, питается ее
соками.

А фашизм — это порченая кровь и бесплодная почва.

Нелепы обычные для левых сближения фашизма с христианством. В фашиз-
ме есть аспект спартанства, в разные времена соблазнявший и соблазняющий и
левых, и правых, но мораль Спарты лишь в некоторых своих моментах близка
христианству, а в других моментах очень от него далека. И для фашиста при-
нимаемый им моральный порядок существует в непрочном «здесь и сейчас», за
пределами которого ему открывается черная пустота, откуда приходит отчаяние
и экстаз разрушения; отсюда акцент на животности, на жестокой стороне при-
родной жизни (откровенный призыв Гитлера: «Наша молодежь должна походить
на молодых диких зверей»). Это — главное в фашизме, а не что-то другое. Но
такие психологические особенности левым гораздо легче найти в собственной
культуре, чем у правых.

Вернемся к теме патриотизма. Или, скажем иначе, национализма. Левые
не различают нюансов в этих понятиях, для них они равно неприемлемы.
Тем более — раса. Война с расизмом ведется давно, и это была справедливая
война, до поры до времени, пока белые не обнаружили, что они сами оказались
загнанными в угол, что война эта ведет к преобладанию других рас, от которых
приходится теперь защищаться.

Само понятие расы нуждается в «реабилитации». Существование рас —
природный факт, и оно не может быть случайным, ибо нет ничего случайного
в Творении. «Библейской антропологии, — пишет о. С. Булгаков, — как ветхо-,
так и новозаветной неустранимо свойственна эта идея многообразия челове-
чества, не только как факт, но и как принцип. Не скудость, но богатство, не
схематическое однообразие, но многокрасочность свойственна всему творению
Божию, так же и человечеству». Там же: «Начало народности имеет не только
право на существование, но и долг самосохранения»7. При всем том «погра-
ничные» смешения народов и рас практически неизбежны; более того, они
могут быть и полезны, а в отдельных случаях дают даже блестящие результаты.
Не мне принадлежит мысль, что главный русский человек Пушкин не стал бы
тем, чем он стал, если бы не немецкая и эфиопская восьмушки в его крови.
И подобных примеров наберется немало.

Утверждения левых о том, что расизм искони свойствен христианской
Европе, надуманы. На бытовом уровне проявления расизма, конечно, имели
место, но они имели место также и далеко за ее пределами. В свое время евро-
пейские путешественники открывали, например, что чернокожим и китайцам
не нравится запах белых людей (у белых обоняние, к счастью, не столь разви-
то). Но той части европейского общества, что была глубоко «обработана» хри-
стианством, всякий расизм был чужд. Когда Дездемона у Шекспира говорит:
«Лицом Отелло был мне дух Отелло»8, она об этом красноречиво свидетель-
ствует. Появление и распространение расовых теорий в Европе относится уже
ко времени ее дехристианизации.

Вот в Соединенных Штатах, действительно, существовал расизм, но это
потому, что белые там впервые столкнулись с большой массой чернокожих
(культурно максимально от них далеких) и у них сработали древние племенные
инстинкты. К чести белых, они свой расизм — поэтапно и с большими труд-
ностями — все-таки изжили, и не только в формально-юридическом плане, но
в значительной мере (пусть и не до конца) также и психологически.

Настоящие трудности, однако, только начинаются. При всей их многочис-
ленности черные никогда не составляли более одной восьмой всего населения
Соединенных Штатов, а в последние десятилетия и особенно в последние годы
наплыв «цветных», главным образом из Латинской Америки, резко меняет
национальную «палитру». Нечто подобное происходит и в Европе, но там (или
здесь — Россия тоже Европа) серьезных последствий можно ожидать в некото-
рой перспективе, а в Штатах считаные годы остаются до того момента, когда
белые окажутся в меньшинстве.

Нельзя отрицать, что среди белых есть люди, искренно сочувствующие
обездоленным, прибывающим из других стран; и тем, кого принимают за обе-
здоленных. Эти люди плохо представляют, что их ждет в будущем. Кое-что тут
может подсказать русский опыт (пусть и не в расовом, а в социальном аспек-
те). Было время, когда «добрые и легковерные человеколюбцы» (Герцен, хотя
и по другому поводу) из числа дворян и интеллигентов свято верили в русское
крестьянство, в лучшие его черты, не замечая, что есть и худшие. Каковые
выпукло проявились в революции, когда крестьяне пошли громить помещичьи
усадьбы, во многих случаях кончая также и его обитателей. Конечно, громить
пошли бузотеры, бунинская Дурновка, но большая часть крестьян явно или
неявно им сочувствовала. А гибель дворянских гнезд была сильнейшим ударом
по русской культуре, в истории которой они так много значили.

У американцев есть и свой опыт в подобном роде. Когда южане проиграли
северянам в Гражданской войне, оказалось, что далеко не каждый негр — «дядя

7Прот. Сергий Булгаков. Христианство и еврейский вопрос. Париж, «ИМКА-
пресс», 1991, стр. 44, 50.

8 Перевод М. Лозинского.
Том», каким его хотела видеть чувствительная Г. Бичер-Стоу. Среди освобож-
денных рабов нашлось немало таких, кто стал вести себя вызывающе по отно-
шению ко вчерашним господам, позволяя себе оскорблять их и т. п. Тогда-то в
селениях, где жили черные, ночами стали появляться таинственные всадники
в белых балахонах, сумевшие навести страх на вчерашних рабов9. Эта история
нашла отражение в знаменитом фильме Д. Гриффита «Рождение нации» (1916).
У него эффектная концовка: кавалькада «рыцарей» в белых балахонах под звуки
вагнеровского «Полета валькирий» (в исполнении, разумеется, тапера) мчит-
ся на выручку белым братьям (когда фильм показывали в Белом доме, даже
«чистокровный» либерал президент В. Вильсон не удержался в этом месте от
аплодисментов). Не без влияния гриффитовского фильма в начале 20-х годов
Ку-Клукс-Клан был возрожден к жизни, и в него тогда вступили миллионы (!)
белых, и не столько даже на Юге, сколько на Севере.

Говорят, что смешение народов уже имело место в эпоху их Великого
переселения и что если повторится нечто подобное, «ничего страшного» в этом
не будет. Тогда смешение привело к появлению на территории исчезнувшей
Римской империи новых наций. И это был болезненный процесс, занявший
несколько столетий. Теперь, говорят убежденные глобалисты, новых наций не
сложится, а существующие просто растворятся в пятнистом людском море. Но
ввиду такой перспективы каждая нация, как давно сложившееся целое, осо-
бенно нация с богатым историческим и культурным прошлым, будет сопро-
тивляться разъедающим ее силам. И так как западные элиты (большая их часть)
стали одержимы идеологией, выросшей из недр европейской цивилизации ради
ее скорейшего погубления, то сила сопротивления переходит к народной массе
(совместно с меньшей частью элит, позиционирующих себя как правые).

Правое ухо горит, когда правду слышит.

А у правды есть своя аэростатика: она то поднимается вверх, в вышележа-
щие социальные слои, то опускается вниз.

Кому «поручено» будущее

Все было встарь, все повторится снова,
И сладок нам лишь узнаванья миг.

О. Мандельштам

Противники Трампа с самого начала добивались, а многие и сейчас еще
добиваются его импичмента. Но самые сообразительные из них уже спохва-
тились: в случае ухода Трампа президентом станет нынешний вице-президент
Майкл Пенс, а он, как выясняется, — доминионист. Это «страшное» слово,
доминионизм, еще недавно большинству американцев было незнакомо. Теперь
левые пугают им детей.

Доминионизм — межконфессиональное, но в рамках христианства движе-
ние, ставящее целью остановить и обратить вспять процесс дехристианизации,
охвативший Америку в последние десятилетия. Еще каких-то полвека назад
американцы в своем подавляющем большинстве считали себя «христианским
народом» и почти в каждом доме Библия, уснащенная закладками, хранилась
на почетном месте в гостиной. Сейчас во множестве домов Библию можно
найти в лучшем случае на ночном столике, в худшем в чулане.

Более того, христиан начинают преследовать, запрещая, например, в шко-
лах носить крестик, молиться так, чтобы это было заметно для других, и т. п.
Многие протестанты полагают, что число их вскоре растает до «избранного
остатка», которому придется запастись терпением и смирением. Живем, говорят

9 Первоначально Ку-Клукс-Клан ставил целью только запугать негров, а когда уча-
стились случаи физических расправ с ними, «верховный маг» Клана генерал армии кон-
федератов Натан Форрест немедленно распустил его. Клан продолжил существование в
виде разрозненных «самодеятельных» групп.
они, «в доме Ахава» (см. 3 Цар. 16 : 29), царя, поклонившегося Ваалу, и надо
просто ждать, пока сам он не облечется во вретище. А до того, не исключено,
придется еще побывать, как в древние времена, во рву со львами. Схожие мысли
можно найти и у католиков. Кардинал Фрэнсис Джордж: «Вероятно, я умру в
своей постели, мой преемник умрет в тюрьме, а его преемника ждет мучениче-
ская смерть на городской площади. Но следующий преемник начнет собирать
осколки разбитого общества и мало-помалу станет помогать заново выстраивать
цивилизацию, как Церковь делала это уже столько раз в истории»10.

О чем-то подобном писал еще в 30-х годах прошлого века Томас Элиот:
«Мир пытается экспериментировать, создавая цивилизационную ментальность
без христианства. Эксперимент обречен; но мы должны проявить максимум
терпения в ожидании провала»11. Не пришло ли ему время? Американские
авторы считают, что провал близок, но еще не наступил; сравнительно с
Европой, христианство в Соединенных Штатах еще располагает значительны-
ми «ресурсами». Четыре пятых всех американцев заявляют о своей «религиоз-
ности» (что не означает приверженности определенной религии, но по крайней
мере исключает атеизм); не так мало и тех, кто более или менее регулярно
посещает церковь. Иные книги религиозного содержания выходят миллионны-
ми тиражами, что немыслимо в Европе. И на УопйгЪе можно видеть проповед-
ников, демонстрирующих такой жар, какой, вероятно, можно было наблюдать
век или два назад; и аудиторию, отвечающую им экзальтацией с раскачиванием
тел и хлопками рук над головой, совсем как в рок-концертах (а в рок-концерты
раскачивания тел и хлопки рук над головой пришли как раз из молитвенных
собраний).

Доминионисты убеждены, что остающихся «ресурсов» достаточно, чтобы
перейти в контрнаступление и вернуть христианству господствующее положе-
ние в стране (бошшюп — «господство», термин, употребляемый в Библии в том
или ином контексте, но в основном относящийся к Церкви: см., в частности,
Пс. 109 : 2 и 12 : 6; Исх. 14 : 6). С приходом Трампа доминионисты в немалом
числе обосновались в Белом доме12. Такое левым еще вчера могло только при-
сниться в страшном сне.

Почему Трамп привел этих людей в Белый дом? И другой вопрос: почему
эти люди, как и прочие их единоверцы, доверились Трампу? Доминионисты
давно мечтали о «принце», который возглавит их движение в политическом
поле, но видели в этой роли совсем другого по своим личным качествам чело-
века. Миллиардер, подвизавшийся в Голливуде и на телевидении (где он одно
время вел реалити-шоу), организатор конкурсов красоты, постоянный фигу-
рант на «ярмарке тщеславия», казалось, не вписывался в эту роль. Но Трамп
сам объявил себя защитником христианства, и христиане Америки, после неко-
торых колебаний, в большинстве своем положились на него. Мотивация была
такая. Бог может сделать своим орудием кого угодно, даже дьявола. Библия
подсказала прецедент: Кир Великий вызволил иудеев из вавилонского плена и
позволил им заново выстроить иерусалимский храм. А Трамп все-таки не Кир:
он заявляет себя верующим христианином и всю жизнь состоял, хотя бы фор-
мально, в пресвитерианской общине. И чутьем постиг, что будущее Америки
«поручено» доминионистам.

В подобных случаях к месту пословица: кривы дрова, да прямо горят.

Пресвитерианство — сильно «разбавленный» кальвинизм. А большинство
доминионистов по вере — твердокаменные кальвинисты с приставкой «нео»;

10 Цит. по: Сое 1опаГ1тап В. АМто XVIII Епские Й1е Сошш§ Регзесибоп? — «Сп818
ша^ахше». ТЧоуешЬег 8, 2016 <Ьйр://\у^у.сп818та§агте.сош/2016/ж11-епйиге-сотт§-
рег8есибоп>.

11 Цит. по: Уапсеу РИП 1р. Т. 8. ЕПоГв СНпзбап 8ос1е1у: 8611 Ке1еуап1 Тобау? —
«С1ш811ап СепШгу», 19.11.1986.

12 Вот только некоторые из них, не считая Пенса: советник президента Кэллиэнн
Конуэй, министр образования Элизабет де Во, министр энергетики Рик Перри, министр
городского хозяйства Бен Карсон, спичрайтер президента Стивен Миллер.
хотя их «центровой» Бэннон, как уже сказано, католик. Мне довелось совсем
недавно писать о неокальвинизме13, но я не думал, что эта тема так быстро
вырастет в своем значении.

Кальвинизм (пуританство) — фундамент, на котором воздвигнута Америка.
Догматически разработанный швейцарцем, он первое время получил широкое
распространение в Европе, но довольно скоро утратил большую часть своих пози-
ций под давлением католической Контрреформации. Зато в Северной Америке
эта религия «пришлась ко двору». «Пилигримы», ступив на берег Нового Света,
повели себя так, будто приплыли они сюда не из Англии с Шотландией, а пря-
миком из ветхозаветного Израиля: кальвинизм усмотрел в Ветхом Завете прооб-
разы всей будущей истории. Новый Завет венчал собою Ветхий Завет (как это
видели кальвинисты и как это есть на самом деле), но весь последующий (более
чем тысячелетний!) опыт Церкви кальвинисты не ставили ни во что.

Сделав упор на букву Священного Писания, в ущерб духу и душе христи-
анства, кальвинизм допустил произвол в толковании некоторых догматических
вопросов. В частности, он, так сказать, перегрузил человеческую душу чувством
греха и перекосил представление о жизни в сторону ее трагического измерения.
Прошли века, шар земной многажды обернулся вокруг своей оси, и наступи-
ла неизбежная, вероятно, реакция — лейтмотив большинства американских
деноминаций, включая производные от кальвинизма, стал прямо обратным:
«Не удручайте себя представлениями о грехах, радуйтесь жизни — это угодно
Господу», вот что теперь проповедовали они пастве.

Почему бы прямо не сказать словами библейского Змия: «Будете, как боги»?

Когда в 80-х годах прошлого века пресвитерианский проповедник и богос-
лов Джон Рашдуни призвал к восстановлению первоначального — «беском-
промиссного», «несгибаемого» — кальвинизма, а значит к восстановлению в
полном его объеме ветхозаветного Закона, многие приняли его за «лунатика».
Мыслимо ли в современной Америке карать смертью за такие преступления
(если считать их преступлениями), как гомосексуализм, инцест, соверше-
ние аборта и некоторые другие? Или отрезать, как это делали кальвинисты,
верхнюю губу за кощунство («прооперированный» таким образом становился
«человеком, который всегда ухмыляется»).

Но число последователей Рашдуни, ныне почитаемого отцом двух «измов»,
неокальвинизма и доминионизма, неуклонно росло. Причина этому очевидна:
вернулось ощущение трагизма земной жизни, равно как и неискоренимой
порочности человека, пораженного грехом. О чем свидетельствует литература,
от Уильяма Фолкнера до Уильяма Гэддиса, а в последние десятилетия и кине-
матограф. С ослаблением религиозной узды порок, разрушающий человека
(русскому слову «порок» в английском соответствуют сразу несколько, наи-
более выразительные из которых ГгаШу, «хрупкость, легкая разрушаемость», и
йа% «брешь, трещина»), полез из всех щелей.

Америка, какова она есть сейчас, рассыпается. Кто не читает книжек,
может убедиться в этом, посмотрев, скажем, 3-й сезон сериала «Твин Пикс»
Дэвида Линча или последние фильмы Квентина Тарантино, как и многие дру-
гие фильмы. И, вероятно, правы те, кто считает, что «собрать» ее заново под
силу только религиозным институциям.

Свернуть на узкую тропу добродетели способен помочь «лунный» (хотя
лунатикам и не потворствующий) ислам. Такая вот историческая неожидан-
ность. Когда-то ислам был для европейцев и тем более для американцев религи-
ей далеких «песков, где ключи не кипят». Сейчас он входит в их жизнь «весомо,
грубо, зримо». Во многих европейских городах уже существуют мусульманские
кварталы, где люди живут по законам шариата; в Англии даже внесены фор-
мальные изменения в законодательство, содержащие уступки шариату. В том
же направлении движется и Америка. То или иное воздействие мусульман на
европейскую и американскую жизнь неизбежно. Как известно, даже в твердых

13 См.: Каграманов Юрий. Как сделать мир правильным. — «Новый мир»,
2017, № 6.
телах, если их плотно пригнать друг к другу, происходит диффузия. А люди —
далеко не твердые тела.

Кстати, у кальвинизма, слабее ощущающего ветерок благодати, если сравни-
вать его с католичеством и тем более с православием, есть нечто близкое исламу:
это упор на Божий Закон, в основе своей общий у христиан и мусульман.

В вопросе стратегии у кальвинистов наметились некоторые расхождения.
«Ленинист» Бэннон настаивает на скорой революции, которая подавила бы
все антихристианские силы в стране. Но его коллеги в команде Трампа «пути
Ленина» предпочитают долгий «путь Грамши». Напомню, что в 20-х годах про-
шлого века, видя, что влияние коммунистической идеологии в СССР остается
поверхностным, Грамши заявил о необходимости длительных усилий по овла-
дению институтами культуры (процесс этот начался, но был сорван сталинской
контрреволюцией, приспособившей коммунистическую идеологию к интересам
становящегося государства). Оппоненты Бэннона указывают на культурных рево-
люционеров конца 60-х: посмотрите, говорят они, каких те добились успехов,
когда от истерического желания поменять все немедленно, перешли к тактике
Грамши (многие, замечу, сознательно: произведения итальянского коммуниста
тогда широко читались) — за полвека Америка стала совершенно другой.

В частности, сторонником такой тактики является министр образования
Элизабет де Во (миллиардерша, в последние годы на свои средства открывав-
шая религиозные школы), взявшая себе римский девиз РезИпа 1еп1е, «Поспешай
медленно». Новая образовательная политика состоит в том, что финансирование
перенаправляется от государственных школ к частным и религиозным; поощря-
ется также домашнее образование, способное уберечь от дурного влияния под-
ростковой «стаи». Школа, говорит де Во, это сегодня Шефела (поле решающих
битв в библейском Израиле, место, где встретились Давид и Голиаф). Это поле,
где надо вести каждодневный бой с левыми, чтобы вырастить два «здоровых»
поколения, способных вернуть Америку в ее изначальное лоно.

Как будет выглядеть страна, если этот, кажущийся сегодня фантастическим,
проект осуществится, сказать, конечно, трудно. Некоторое отдаленное пред-
ставление о нем дает изначальное пуританство, суждения о котором остались,
естественно, прямо противоположные, в зависимости от того, исходили они из
пуританского лагеря или из лагеря его противников. Люди Возрождения, напри-
мер, упрекали пуритан в том, что они остаются равнодушными к многоцветности
мира, к его певучести. Бен Джонсон в комедии «Варфоломеевская ярмарка» писал
о пуританине: «Он верит тем псалмам, что распевает, / Но скука в нем такая, что
ломит скулы»14. А Энн Брэдстрит, вероятно, первый по времени поэт на земле
Северной Америки, прибывшая туда на корабле «пилигримов», писала, что ее
религия приносит ей «радость, без которой она не могла бы прожить и дня».

И ведь нельзя совершенно исключать того, что за инкарнацией идеоло-
га Томаса Кромвеля (1485 — 1540) явится инкарнация знаменитого Оливера
Кромвеля (1599 — 1658), кстати, приходящегося Томасу родственником.
Окруженного своими «железнобокими».

Святой (в католичестве) Бернард Клервоский в XII веке говорил: чтобы
видеть дальше, надо взобраться на плечи великих. Последними из тех, кто
писал на темы философии истории и кого принято называть великими, были
Арнольд Тойнби и Питирим Сорокин. Оба сошлись в том, что евроамерикан-
ская культура-система в своем развитии вступила в цинично-чувственную ста-
дию (чему по-своему способствует и продолжающаяся экспансия технологии),
за которой неминуемо должно наступить возрождение религиозности, которое
порою будет принимать болезненный и даже жестокий характер. Должна насту-
пить «зима», сковывающая капризы быстротекущих вод, чтобы потом когда-
нибудь пришла новая «весна»15.

14 Даю подстрочный перевод.

15 Еще раньше подобный прогноз выдал Андрей Белый: «Всем роскошествам жизни,
комфортам культуры должны мы сказать наше „нет”; мы должны... отправиться в зимнее
странствие...» (Белый А. На перевале. Берлин, Издательство 3. Гржебина, 1923, стр. 172).
Если этот прогноз оправдается, культуру в более узком смысле литературы
и искусства ждут впереди непривычные теснины. Но и то сказать, нынешние
широкие возможности идут на пользу главным образом «креативным разру-
шителям». Так, в частности, в Соединенных Штатах известный музыкальный
критик Майкл Конрад сетует на то, что «у нас» «не стало музыки», в фигураль-
ном смысле. Как не стало ее и в буквальном смысле: душою музыки, пишет
Конрад, является мелодия, которая в последние десятилетия постепенно ухо-
дит из нее — от джаза к рок-н-роллу и далее к хип-хопу и рэпу, где наконец
совершенно исчезает; остается один ЬеаЕ (Напомню от себя, что еще творится
сложная музыка, в которой мелодия иногда прорывается, но это сугубо келей-
ное творчество, мало кому знакомое.) «Нет музыки», заключает Конрад, оттого,
что «нет истины».

И если действительно наступит для евро-американской цивилизации
«зима», наиболее суровой она будет, естественно, там, где восторжествует (если
восторжествует) неокальвинизм.

Бэннон, что естественно для католика, озабочен судьбою не только
Америки, но и Европы, которой, как он считает (солидарно с Папой Павлом
VI), следует духовно опереться на св. Бенедикта (в православии Венедикта)
Нурсийского, строгого учителя, которого канонически принято изображать
с пучком розог. Заметим, что католичество, каким оно было во времена св.
Бенедикта и каким опять на время стало в эпоху Контрреформации, строго-
стью, даже жестокостью не сильно отличалось от кальвинизма. В последова-
тельном католичестве, как и в кальвинизме, страх перед загробным возмездием
сильнее веры в милость Божию16.

Другой аспект, где неокальвинизм может сыграть определенную роль, —
политический. Приход Трампа с его автократическими замашками встревожил
многих политологов, выразивших опасение, что страна в недалекой перспек-
тиве может склониться к цезаризму. Сам Трамп на роль цезаря, наверное,
не потянет, да и общественное мнение не готово к такому крутому повороту
в общественной жизни, но Трамп может «подготовить почву» для кого-то,
кто придет за ним. Так и в Риме Гаю Юлию предшествовали Сулла и за ним
Помпей, которые психологически проложили ему дорогу.

Вспомнили сказанное одним из отцов-основателей и вторым президен-
том США Джоном Адамсом: «Помните, демократия никогда не продержится
долго. Она расточает себя с течением времени и, наконец, исчерпывает и
убивает сама себя. Никогда не было демократии, которая не кончила бы
самоубийством»17. Адамс, правда, надеялся, что новорожденная республика
станет в этом отношении первым исключением, но ход вещей показывает,
что эта надежда может и не осуществиться. Демократические чувства глу-
боко овнутрены американцами, но в последние годы все чаще прорываются
настроения прямо противоположного характера: пока они находят выход в
сфере художественного воображения. Один из многочисленных тому примеров
находим в фильме К. Нолана «Темный рыцарь» (2008). Герой фильма, недо-
вольный тем, что «в городе командует отребье», говорит: «Когда враги стояли
у ворот, римляне отказывались от демократии и назначали себе защитника».
Мы знаем, однако, что римляне отказались от демократии, когда никакого
«Ганнибала у ворот» не стояло.

Демократию не следует воспринимать автоматически, как наилучшее госу-
дарственное устройство. Г. П. Федотов писал, что демократия оправдана, когда

16 Самый «яркий» из деятелей Контрреформации, святой (в католичестве) Игнатий
Лойола, в молодости отважный рыцарь и донжуан, получив однажды тяжелое ранение,
радикально переменился — стал испытывать ужас и отвращение к собственной скверне
и осознал свою слабость и ничтожество. Отсюда его безропотное повиновение дисци-
плине Церкви и требование (он был основателем и первым «генералом» ордена иезуи-
тов) такого же повиновения от других.

17 Цит. по: \У1Шаш§ \Уа11ег Е. Опт Гог^оПеп ЗШезшап. — «ТохупКаП ПаПу»,
16.3.2016.
во главе ее стоят лучшие; и когда существуют условия для выдвижения лучших.
А политический лидер, заслуживающий этого имени, нужен для отыскания
и творчества, а не просто для «выражения народной воли». Вероятно, невоз-
можно вывести в юридических терминах формулу демократии, годную на все
времена, просто надо уметь проходить, как между Сциллой и Харибдой, между
авторитаризмом и самоуверенным «вождизмом» с одной стороны, и с другой,
популизмом в худшем смысле этого понятия — рабским следованием призем-
ленным вожделениям масс.

Вернемся в Америку: действительно ли она склоняется к авторитаризму?
Излюбленные американцами римские аналогии не следует игнорировать, но
надо помнить и о том, что Рим, республиканский и императорский, был язы-
ческим государством, а Америка выстроена на основаниях христианства, глав-
ным образом кальвинизма. А кальвинизм — школа демократии. Жан Кальвин,
«национализированный» американцами под именем Джона Кэлвина, в своем
протестантизме пошел дальше Лютера, отвергнув любые авторитеты, кроме
авторитета Священного Писания. И все земные иерархии презрев — начиная с
церковной (место священника у кальвинистов занял проповедник, а им может
стать любой член общины, лучше других знающий Священное Писание и обла-
дающий некоторой харизмой)18. Но спроецированное на политическую жизнь,
неприятие земных авторитетов заложило основы современной демократии.
Эту «линию» продолжает неокальвинизм, который в политическом поле будет
«играть» против тенденции к авторитаризму.

А что из этого выйдет, знает только Трехглазый ворон из «Игры престолов».

Операция «Барабанный бой»

Так в игре «\Уог1с1 оГ ХУагсгаЙ» называется операция, предваряющая воен-
ные действия.

Теперь известно, что правые считали Трампа своей последней надеждой и
в случае его поражения на выборах не собирались мириться с их результатами.
Исподволь они готовились к сопротивлению, которое должно было принять
различные формы: от гражданского неповиновения до вооруженного противо-
стояния, для чего явочным порядком создавались отрады «народной милиции»
(благо оружия в частных руках предостаточно). На крайний случай есть еще
военная секция доминионистов — организация отставных офицеров В1аскмщ1ег,
поддерживающая связи с офицерами, состоящими на действительной службе:
хотя в Соединенных Штатах до сих пор не было ни одного пронунсиаменто, это
не значит, что их и впредь не может быть.

Неожиданная даже для правых победа Трампа побудила их поменять так-
тику: теперь они, как это бывает в состязаниях джиу-джитсу, позволили левым
нападать первыми. И те не заставили себя ждать.

Вот уже который месяц мейнстримовская пресса, не слишком выбирая
выражения, костерит президента, что бы тот ни сказал и ни сделал. Не успо-
каивается Голливуд: время от времени оттуда доносятся призывы «свергнуть
сумасшедшего короля», чего бы то ни стоило. Популярный Джонни Депп даже
заявил, что, наверное, пора еще одному актеру убить еще одного президен-
та (намек на Бута, застрелившего Линкольна). Ведущие студии уже готовят
«антифашистские» фильмы, ясно, против кого направленные. А сценаристы
Д. Бениофф и Д. Уайс, завершив работу над «Игрой престолов», приступили
к новому сериалу «Конфедерат», первый сезон которого должен появиться
уже в 2018-м. Известно, что это будет альтернативная история — о том, как
южане побеждают в Гражданской войне и каким после этого становится мир.
Драконов в сериале не будет, но будут в изобилии ку-клукс-клановцы, а это,
«как известно», друзья Трампа.

18 Кальвинистскую теократию иногда понимают как иерократию, власть иереев. Но
по крайней мере в американском ее изводе это не так: здесь теократия — это просто
приятие всеми членами общины «жизни под Богом».
Левые стали вдруг настойчиво вызывать духов Конфедерации времен
Гражданской войны, как воплощение всего, что им глубоко антипатично, дабы
лишний раз покарать их; как будто домашний старый спор уже не «взвешен
судьбою». Еще в недавние времена взвешенный подход к этой болезненной
теме был характерен даже для Голливуда, взять хотя бы эпический фильм Р.
Максвелла «Геттисберг» (1993), в телевизионном варианте разбитый на четыре
серии19. Симпатии авторов поделены почти поровну между двумя сторона-
ми; чуть-чуть более они симпатизируют синим (северянам). Но самым при-
влекательным героем здесь выглядит главнокомандующий южан Роберт Ли,
названный (голосом от авторов) «самым любимым генералом в американской
истории». А один из приближенных к нему офицеров говорит, что «если мы и
произошли от обезьян, то это никак не может относиться к генералу Ли».

Особенно раздражает левых присутствие памятников, поставленных в
честь воинов-конфедератов. Их в стране без малого тысяча, причем не только
на Юге, но и на Севере. Более других бесят левых памятники генералу Ли:
в их представлении это был жестокий рабовладелец, паче того, садист, соб-
ственноручно пытавший своих рабов. История знает другого Ли: он отпустил
на волю всех своих рабов еще до того, как соответствующий декрет вышел в
Вашингтоне. И он был противником сецессии Юга. Отчего Линкольн поперво-
началу даже предложил ему возглавить армию северян. Но Ли не хотел идти
против своей родной Виргинии и стал на ее сторону. Этого Ли Уинстон
Черчилль назвал одним из благороднейших американцев, когда-либо живших,
и одним из величайших полководцев в истории.

А солдаты генерала Ли в подавляющем большинстве рабов не имели и
воевали не за сохранение рабства, а за привычный им уклад жизни. И еще за
демократию в границах штатов, а это, вероятно, более аутентичный вариант
демократии сравнительно с тем, как ее понимали в Вашингтоне. Потому что
демократия тем более совершенна или, точнее, тем менее несовершенна, чем
меньше ареал, ею охваченный (ср. доводы Солженицына в пользу «демократии
малых пространств»).

Но конфедераты — не единственные мишени для антифа (антифаши-
стов), как называют себя штурмовые отряды левых; правые считают их раз-
новидностью хунвейбинов. Надругательствам подверглись памятники самим
отцам-основателям, Вашингтону и Джефферсону, которые тоже были рабо-
владельцами; хотя они-то и наметили пути поэтапного освобождения рабов.
Угроза нависла над памятниками лицам, никак не связанным с рабовладе-
нием, — Бенджамину Франклину, генералу Лафайету (этот и вовсе француз,
после Войны за независимость уплывший к себе на родину), вообще, похоже,
как сказал бы Фигаро у Бомарше, «всем лицам, имеющим к чему-либо какое-
либо отношение». Вероятно, сама идея памятника злит левых. Их Америка
потекла, а памятник символизирует собою нечто устойчивое, «вечное», чему-то
поучающее, к чему-то зовущее.

Барабанный бой зовет левых не ограничиваться памятниками, но выме-
щать ярость на живых людях. Первое массовое столкновение произошло в
Шарлоттсвиле вокруг предназначенного к сносу памятника генералу Ли. Среди
защитников его оказались ку-клукс-клановцы и фашизоиды (настоящие), а
застрельщиками с другой стороны стали антифа, облаченные в костюмы нинд-
зя. Разница здесь в том, что правые ку-клукс-клановцев и фашизоидов за своих
не признают, а левые всячески антифа поддерживают и поощряют.

А в Лас-Вегасе уже пролилась первая кровь. Некоторые детали этой бойни
остаются непроясненными, но ФБР утверждает, что виновником ее был анти-
фа. Это тем более правдоподобно, что жертвами своими он выбрал людей,
собравшихся на концерт музыки кантри, а они в основном люди консерватив-
ных взглядов. Если начинающаяся в стране гражданская война не обойдется
без крови, то вот он уже есть — ее первый акт.

19 При Геттисберге в 1863-м произошло крупнейшее сражение гражданской войны.
Для взвешенного подхода к теме оно «удобно» тем, что результат его был ничейным.
Похоже, что сбываются худшие предсказания: будет большая кровь.
И левые прольют ее первыми.

Левая пресса постаралась уйти от «невыгодного» для нее эпизода в сторону
привычного вопроса о (не)допустимости свободной продажи оружия. Правые
отвечали, что традиция вооруженного народа — одна из основных американ-
ских традиций, ибо только так, с оружием в руках, слабые могут противостоять
сильным. И привели для примера голливудский секс-скандал, опять же «невы-
годный» левым: как может хрупкая женщина противостоять стокилограммово-
му сатиру, если у нее нет с собою оружия? На это, правда, можно заметить,
что ни одна из тех хрупких женщин, которые имеются в виду, не попыталась
воспроизвести поступок Глории Тоска — видимо, представления о женской
чести у переступающих порог «фабрики грез» иные; и частью вооруженного
народа они себя не ощущают.

Уроки Фукидида

Как события, происходящие в Соединенных Штатах, отзовутся в осталь-
ном мире, в частности — что, естественно, должно нас волновать более всего —
в России?

Здесь, собственно, надо различать два аспекта. Один из них — внешнепо-
литический. Приход к власти Трампа был многообещающим: новая команда во
главе с Бэнноном наметила радикальный пересмотр взглядов в этой области.
Поскольку возвращение Трампа к изначально заявленным позициям вполне
возможно (более того, оно мне представляется неизбежным — если не у само-
го Трампа, то у тех, кто придет за ним), стоит задержаться на том, в чем этот
пересмотр заключается.

Все последние десятилетия внешнюю политику Соединенных Штатов
определяли неоконсерваторы. Основные принципы ее они выводили из самого
Платона (одна из книг неоконсерватора Дэвида Грэсса так и называлась: «Ргош
Р1а1о 1о ^АТО»). Платон проповедовал морализм, как он его понимал, — равно
во внутренней политике и внешней. Со своим пониманием морализма по тому
же пути пошли и неоконсерваторы; внутри страны их морализм, опять-таки в
их специфическом понимании, остался чисто декларативным, ибо остановить
моральное разложение нации они не смогли, и поэтому свою энергию они
обратили вовне.

Жители античного Тарента говорили: «Мы одни живем по-настоящему,
а все другие лишь учатся». Неоконсерваторы вознамерились всех других
научить «жить по-настоящему», что в иных случаях не могло обойтись без
употребления воинской силы. Но состояние «под ружьем» имело обрат-
ный, благотворный, с их точки зрения, эффект, ибо духовно мобилизовало
американский народ. Неожиданное окончание холодной войны застало их
врасплох. С одной стороны, они не могли не испытать чувство глубокого
удовлетворения, поскольку смотрелись победителями, но с другой, исчезно-
вение главного противника должно было расслабить нацию, которую ничто
уже не удерживало от скатывания по наклонной плоскости. Как писал один
из ведущих неоконсерваторов, с окончанием холодной войны американский
народ «потерял душу».

Последнее руководство СССР великодушно уступило американцам все,
что можно было уступить (и кое-что из того, что уступать не следовало).
А руководство новой России стало искать дружбы с ними, готовое едва ли не
на вассальное положение. Неоконсерваторы крепко задумались. И в конце
концов решили, что нужнее им иметь противника, чем очередного вассала.
А на роль противника тогда годилась только Россия. И стали тогда аме-
риканцы Россию то и дело подкусывать, отталкивать, теснить, вставлять
палки в колеса, в иных случаях давать острастку и недвусмысленно угро-
жать (бомбардировки Югославии). И пришлось новой России влезать в
громадные сапоги СССР, чтобы противостоять получившему большую фору
«партнеру».
Странница Прямовзора, как назвал ее Карамзин, на сей раз твердо указы-
вает на американцев: это они виноваты в том, что наши страны вернулись в
состояние холодной войны, на грани горячей20.

Обратимся к концепции Бэннона. Платону он противопоставил другого
афинянина, Фукидида, который считается провозвестником Кеа1роНИк. Брать
уроки у Фукидида советует и упоминавшийся выше Дециус. В своей известной
«Истории Пелопонесской войны» Фукидид трезво оценивал как силы сторон,
так и их нравственный потенциал. Будучи горячим сторонником Перикла, он в
то же время высоко оценивал некоторые качества спартанцев, что на поле боя,
что в мирной жизни. А своих сограждан упрекал в распущенности и цинизме:
в Афинах, писал он, «душевная простота и добросердечие — качества, наиболее
свойственные благородной натуре, — исчезли, став предметом насмешки»21.
Известно, чем кончилась Пелопонесская война — поражением афинян.

Как и Фукидида, Бэннона отличает трезвость. Осаживая неоконсервато-
ров, он не предлагает вернуться к изоляционизму, что в нынешнее время уже
невозможно. Но надо видеть, говорит Бэннон, кто для нас реальный сопер-
ник — это Китай: с его «конфуцианским меркантилизмом» он является для нас
также и идейным противником. И надо видеть, кто реальный враг, с которым
сговориться будет невозможно, — это мир ислама. Что касается России, где тон
начинает задавать «здоровый традиционализм», то это не соперник и не враг, а
скорее союзник — как минимум в борьбе с миром ислама (насколько я знаю,
такое отношение к нашей стране разделяют многие консерваторы).

В ближайшие десять лет, предсказывает Бэннон, в Южно-Китайском море
начнется большая война. А война с миром ислама или, что для него то же
самое, «исламофашизмом», которая уже давно идет, продолжится еще в сле-
дующие сто лет.

Бэннона беспокоит судьба не только Соединенных Штатов (где экспансия
ислама пока ощущается слабее, чем в Европе), но и всей евро-американской
цивилизации, что, как я уже заметил, естественно для католика. Мир ислама
грозит ей гибелью, предотвратить которую может только новый Крестовый
поход. У Бэннона есть в Соединенных Штатах бронзовый со-умышленник —
конная статуя короля Людовика IX Святого, возглавившего восьмой (послед-
ний, по некоторому счету) Крестовый поход, поставленная в городе, названном
именем короля — Сент-Луис (английское прочтение французского 8ат1-Ьош8;
город был основан французами в те далекие времена, когда им принадлежали
все земли по обе стороны Миссисипи, но памятник поставлен американцами
уже в начале XX века). Вандалы пока не подступались к памятнику, и среди
жителей города есть такие, кто верит, что прикоснувшегося к нему постигнет
судьба Дон Жуана, прикоснувшегося к памятнику Командора.

Похоже, что представление мусульман о времени как «сжатом», позволяю-
щем легко перебрасывать мостики, скажем, из XI века в XXI, «заражает» также
и их противников. Бэннон говорит о необходимости возобновления восьмого
Крестового похода, прерванного гибелью Людовика IX (можно представить,
что Брейвик, услышав об этом в своем заточении, задохнулся от удовольствия),
скорбит о гибели тамплиеров, как будто она случилась вчера.

Вопрос о Крестовых походах в их историческом аспекте актуален в плане
самоидентификации Европы. В последние десятилетия утвердился взгляд, что
европейцы должны стыдиться Крестовых походов. Там, действительно, было
чего стыдиться — впрочем, не более, чем мусульманам, ранее захватившим
Святую землю, — но было и чем гордиться: примеры сочетания воинского
героизма с христианским благочестием оставлены на все времена (недаром

20 Вот голос неангажированного наблюдателя. Видный в прошлом разведчик (заме-
ститель директора ЦРУ) Мэрфи Доновен пишет: «Русский козел отпущения может быть
продуктом наихудшей и самой опасной мистификации XXI века, служащей только
продажной экономике и продажным политикам в Брюсселе и Вашингтоне» (Митр 11 у
Бопоуап С. Тшшр апб Ваппоп: Впссапеег ВгоОтегз. — «Атепсап ТЫпкег», 8.2.2017).

21 Фукидид. История. Л., «Наука». 1981, стр. 148.
крестоносцы воспеты даже русскими поэтами и композиторами, хотя русских
участников среди них были единицы).

Но что мог бы значить Крестовый поход сегодня? Святая земля принад-
лежит тем, кому она должна принадлежать. Нуждаются в защите христиане
Ближнего Востока (их осталось около пятнадцати миллионов, а еще в XIV веке
христиан здесь было больше, чем в Европе), равно как и христианские святыни,
расположенные там же, но это вопрос сложный, лишь в последнюю очередь
решаемый военной силой. Сегодня впору говорить о Крестовой обороне — при
том не только и даже не столько в стороне Ближнего Востока, сколько в землях
традиционного христианства.

Удивительно: в Соединенных Штатах, как и в Европе, есть еще уче-
ные, хорошо знакомые с исламом, но к ним мало кто прислушивается.
Прекраснодушные из числа либералов убеждены, что ислам — религия мира
и что пришлые мусульмане вполне могут быть ассимилированы в западных
странах, это только вопрос времени. Другие, такие, как Бэннон, считают, что
все мусульмане — это или террористы, или им сочувствующие. И «добрые»,
и «злые» толкователи не отличают традиционный ислам от ваххабизма, этой
зловещей секты, распространяющейся с пугающей скоростью.

Но и ваххабизм неправильно называть «исламофашизмом», как это делает
тот же Бэннон. Здесь мы видим опять-таки неоправданное расширение тер-
мина «фашизм». Ваххабизм — извращение ислама, но это извращение ислама
и питается он из авраамического корня, общего у ислама с христианством.
Фашиста ждет после смерти «Остров мертвых», каким его изобразил Беклин
на своей знаменитой картине — бездвижная жуть, пугающая гораздо больше,
чем традиционные изображения ада с разжигающими огонь чертями (недаром
эта картина постоянно висела в кабинете Гитлера22; можно представить себе
психологию человека, у которого она всегда перед глазами). А ваххабита, как и
традиционного мусульманина, после смерти зовет рай, «сады джаннат» с тяже-
лыми от сладких плодов деревьями и пленительными гуриями (это упрощенное
представление для немудрящих; в исламе есть и более тонкие представления
о рае); но, в отличие от традиционного мусульманина, он убежден: чтобы
попасть туда, надо «всего лишь» устроить на земле ад для верующих инако.

Надо знать врага, чтобы быть в состоянии осилить его. А ваххабизм, равно
враждебный христианскому (хотя бы условно) миру и миру традиционного
ислама, — в некотором смысле полезный враг, ибо взывает к состязательности.
В поле, на котором все в конечном счете решается, — поле духовной брани.

Возвращаясь к внешней политике Соединенных Штатов: в ожидании
«Фукидида» возможны еще у этого гиганта какие-то опасные шарахания, но
в общем рискну предположить, что в ближайшие годы роль этой страны на
международной арене станет скромнее. Не может проводить сколько-нибудь
последовательную внешнюю политику, не может даже уделять ей достаточно
внимания «царство, разделившееся само в себе». А вот внутриамериканские
дела и особенно религиозно-культурный их аспект будут иметь широчайший
отзвук в остальном мире и трудновообразимые последствия.

22 Сохранилась фотография, на которой Гитлер и Молотов сняты как раз на фоне
этой картины.
К101НТ1ЕИТ

ДМИТРИЙ КАПУСТИН

*

ЧЕХОВ, МИЧМАН ГЛИНКА
И БАРОНЕССА ВЫХУХОЛЬ

1^1 з «триады» этих имен два последних, вероятно, известны лишь специа-
листам-литературоведам или историкам. Между тем их обладатели сыгра-
ли заметную и весьма любопытную роль в жизни великого писателя. И случи-
лось это в 1890 году, когда тридцатилетний Антон Чехов задумал и осуществил
главное путешествие своей жизни, семимесячную «кругосветку» — через всю
Сибирь на каторжный остров Сахалин и возвращение морским путем вокруг
Азии в Одессу.

Эти двое — молодой (всего 21 год) морской офицер Григорий Глинка и
его знаменитая в петербургском свете мать — баронесса Варвара Ивановна
Икскуль фон Гильденбанд (она же, по разным источникам, фон Гильденбандт,
де Гильденбандт), которую Чехов в письмах друзьям столь фамильярно назы-
вал, видимо, по вычурному звучанию ее фамилии.

В ряде современных публикаций утверждается, что Антон Чехов познако-
мился с баронессой Икскуль через ее сына Григория. Но дело обстояло как раз
наоборот, причем случайно. Чехов давно был знаком с Варварой Ивановной,
хозяйкой известного петербургского салона, своеобразной звездой высшего
общества, к которому та принадлежала как по происхождению, так и по своей
активной общественной деятельности.

Более того, баронесса была одной из немногих «особо посвященных» в
планы писателя и оказывала ему горячее содействие в задуманном путеше-
ствии. Именно к ней в первую очередь обратился Антон Павлович еще в январе
1890 года, когда приехал в Петербург, чтобы официально подготовить поездку,
заручиться рекомендациями к промышленникам и другим «нужным людям» в
Сибири и на Сахалине, «утрясти дела» с Добровольным флотом, который осу-
ществлял связь черноморских портов России с Дальним Востоком.

Варвара Ивановна Икскуль вызвалась тогда написать письмо начальнику
Главного тюремного управления М. Н. Галкину-Враскому, которого хорошо
знала лично:

Известный и один из самых наших талантливых литераторов — если не самый
талантливый в настоящее время, — Чехов — очень желает вас видеть, — и я прошу
вас принять его милостиво и по возможности исполнить его желание. Дело в том,
что он собирается на Сахалин с литературными целями — и, конечно, предвари-
тельно желает с вами повидаться. Будет он у вас на днях на квартире — утром, так
как мне сказали в правлении, что это самое удобное для вас время* 1.

Капустин Дмитрий Тимофеевич родился в 1942 году в Москве. Окончил МГИМО,
востоковед-международник, кандидат ист. наук. Автор книг и статей по международным
отношениям на Дальнем Востоке. В сферу его научных увлечений входит также биогра-
фия и творчество А. П. Чехова. По этой теме опубликовал ряд статей и 2 книги: «Антон
Чехов на Востоке. Сборник статей» (ЗаагЬшскеп, 2012); «Азиатское путешествие Антона
Чехова. 1890 год» (М., 2016). Публиковался в «Новом мире». Живет в Москве.

1 Летопись жизни и творчества А. П. Чехова. Т. 2. М., ИМЛИ РАН, 2004, стр. 319.
Чехов и сам 20 января написал письмо высокому чиновнику, прося о
«возможном содействии» при посещении им Восточной Сибири и острова
Сахалин «с научною и литературною целями». После нескольких встреч у него
сложилось впечатление, что «с Галкиным-Враским почти все уже улажено».
Тот действительно обещал содействие, но при этом официальными бумагами
не снабдил, а в секретном предписании на Сахалин дал указание не допу-
скать контактов писателя с политическими ссыльными. Но о последнем стало
известно много позднее.

Очень возможно, что баронесса уже тогда рассказала Чехову, что ее сын
(от первого брака) Григорий Глинка направлен служить на Дальний Восток.
Но кто мог тогда предположить, что волею случая тот окажется добрым попут-
чиком Антона Павловича в 52-дневном плавании вокруг Азии по тропическим
морям и океанам.

Мичман Глинка... Это имя хорошо известно чеховедам и не только им:
именно он изображен на знаменитом «цейлонском» фото вместе с Антоном
Павловичем, оба в белой тропической одежде, каждый с мангустом на руках.
Однако до последнего времени об этом спутнике Чехова мало что было
известно.

Между тем сама эта фотография была широко обнародована более 100 лет
назад — в 1913 году, в третьем томе шеститомника писем А. П. Чехова, кото-
рый выпустила сестра писателя Мария Павловна в 1912 — 1916 годах. Фото
было подписано так: «А. П. и сын баранесы Икскуль на пароходе „Петербург”.
Держат мангусов» (орфография старая, по оригиналу — Д. К.). Автором под-
писи к фотографии была, скорее всего, сама Мария Павловна, а фотогра-
фом — судовой врач Александр Викторович Щербак, с которым писатель
«почти подружился» в памятном рейсе с Сахалина до Одессы. Кстати говоря,
именно благодаря фотографическому увлечению доктора Щербака мы имеем
три бесценных изображения Чехова во время этого длительного плавания
вокруг Азии. До этого фотография с мангустами хранилась в семье Чеховых,
она была подарена (прислана) ее автором непосредственно писателю вскоре
после совместного путешествия.

Тем не менее личность мичмана долго оставалась неизвестной (или ею про-
сто не интересовались), и посему даже в первом полном Собраний сочинений
и писем А. П. Чехова (1948 — 1952) к фотографии было сделано неверное при-
мечание: «Сын баронессы Икскуль — барон В. В. Икскуль фон Гильдебанд».
По-видимому, по подсказке Марии Павловны ошибка была исправлена, и во
втором издании полного Собрания сочинений и писем писателя (1974 — 1983)
уже правильно было указано, что это Г. Н. Глинка. Кстати, Михаил Павлович
Чехов в своих воспоминаниях в журнале «Красная панорама» в 1929 году триж-
ды упоминал правильную фамилию мичмана, утверждая при этом, что один из
трех привезенных мангустов принадлежал Глинке.

Григорий Николаевич Глинка был сыном от первого брака 16-летней
Варвары Ивановны Лутковской с Николаем Дмитриевичем Глинкой-Мавриным,
28-ми лет, состоявшим на дипломатической службе. Пара была блестящей:
она — дочь генерала и матери-сербки из знатного рода, прекрасно образован-
ная, ставшая вскоре фрейлиной императрицы Марии Александровны (жены
Александра II). Он — потомок древнего рода, действительный статский совет-
ник и камергер.

Однако брак юной Варвары с Глинкой довольно скоро дал трещину,
несмотря на рождение двух мальчиков. Как утверждают «злые языки», ей
надоела «постная жизнь», со скандалом она уехала от мужа в Париж, где
пыталась сделать писательскую карьеру, писала на французском под псевдо-
нимом Коп81апе. Некоторые ее повести и рассказы якобы высоко оценил сам
Мопассан и даже писал к ним предисловия. Затем, после короткого примире-
ния с мужем (который был направлен на службу в Париж) и даже рождения
дочери (Софьи) брак тем не менее распался. Через несколько лет она вышла
замуж за пожилого барона Карла Петровича Икскуль фон Гильденбанда, кото-
рый вскоре был назначен русским посланником в Риме.
Современники свидетельствуют, что была она женщиной необычной кра-
соты, неординарной, деятельной и даже где-то экстравагантной. Ее облик для
потомства запечатлел сам И. Е. Репин в известном портрете «Дама в красном
платье» (1889), который и по сей день привлекает внимание в репинском зале
Третьяковки.

Портрет «красной баронессы» поражает мастерством и своим художе-
ственным решением — узкое, высокое полотно, чем-то напоминающее про-
порции старых икон на досках. Фигура дамы написана во весь рост, чуть
вполоборота, в алой кружевной блузке и в длинной иссиня-черной юбке до
пят. Широкий красный пояс перехватывает по-девичьи тонкую талию, изящ-
ное запястье украшено тонкими цепочками браслетки, на безымянном паль-
це четыре одинаковых кольца. Обращают на себя внимание гордая осанка,
слегка откинутая голова, покрытая изящной красной шляпкой-колпачком.
И — выразительные карие глаза под соболиными бровями, прикрытые
поразительно выписанной художником темной вуалеткой. Кажется, что глаза
этой миловидной, очень умной женщины буквально пронзают вас, куда бы
вы ни отошли.

Сохранились и воспоминания художника М. В. Нестерова («Давние дни»),
относящиеся, правда, к более поздним временам:

Она и тогда была все такая же интересная, не желавшая поддаваться влиянию
времени пикантная женщина с черными, как вороново крыло, волосами, с неожи-
данным седым локоном в них, быть может, уже созданием парижского куафера. Не
помню, бывал ли я позднее у баронессы Икскуль в ее особняке на Кирочной, но я
слышал, что круглый столик у окна и черная рама на нем не утратили своих чудес-
ных свойств: в черной раме продолжали меняться «герои сезона», пока однажды,
на смену Максиму Горькому, не появился новый герой... Григорий Распутин2.

Баронесса Икскуль в течение многих лет была своеобразным магнитом
культурной и общественной жизни Петербурга и не только его. Поэт Дмитрий
Мережковский посвятил ей стихи — и не одно, а целых двенадцать в своей
первой книжке стихов. Зинаида Гиппиус, дама тонкая, далеко не сенти-
ментальная, оставила, вероятно, самый, удачный психологический портрет
Варвары Ивановны Икскуль:

В Петербурге жила когда-то очаровательная женщина. Такая очаровательная, что
я не знаю ни одного живого существа, не отдавшего ей дань влюбленности, краткой
или длительной. В этой прелестной светской женщине кипела особая сила жизни,
деятельная и пытливая. Все, что так или иначе выделялось, всплывало на поверхность
общего, мгновенно заинтересовывало ее, будь то явление или человек. Не успокоит-
ся, пока не увидит собственными глазами, не прикоснется, как-то по-своему не раз-
берется. Не было представителя искусства, литературы, адвокатуры, публицистики,
чего угодно, — который не побывал бы в ее салоне в свое время. Иные оставались
дольше, другие закатывались немедля. На моих глазах там прошли Репин, Ге, Стасов,
Урусов, Андреевский, Влад. Соловьев, Чехов... Она умело комбинировала людей, и
«светские» знакомые никогда не смешивались с друзьями «ее духа». <...> Она облада-
ла исключительной уравновешенностью и громадным запасом здравого смысла. Всех
«пытала» и ко всем, в сущности, оставалась ровна. Но чутье к значительности — даже
не человека, а его успеха — было у нее изумительное.3

Действительно, в гостиной особняка у Аларчина моста на Екатерининском
канале, а позднее на Кирочной улице бывали и крупные сановники, и академи-
ки, и знаменитые юристы, и актеры, и художники, и музыканты, и литераторы.
Более того, по свидетельству В. Д. Бонч-Бруевича, в доме баронессы Икскуль
часто скрывались революционеры, прятались целые архивы левых партий, в
том числе и большевистские.

2 Нестеров М. В. Давние дни. М., «Искусство», 1959, стр. 183.

3 Гиппиус Зинаида. Мне нужно то, чего нет на свете. Живые лица. Петербург-
ские дневники. М., «АСТ», 2017, стр. 126 — 127.
Судьбе было угодно, чтобы осенью 1890 года ее любимый сын Гришенька
и весьма уважаемый ею Антон Павлович Чехов пересеклись на «дальних мери-
дианах».

Григорий Глинка, выпускник петербургского Морского кадетского кор-
пуса, в тот год проходил службу на военных судах на Дальнем Востоке, был
«подвергнут испытанию на чин мичмана», но затем заболел плевритом и был
отправлен домой. Во Владивостоке он сел на тот же пароход — «Петербург»,
на котором возвращался и Чехов с Сахалина. Несомненно, что они подружи-
лись, даже вместе потом возвращались из Одессы в Москву поездом. Антон
Павлович оставил лаконичную, но лестную характеристику мичмана (в извест-
ном письме А. С. Суворину от 9 декабря 1890 года): «морской офицер <...>,
чистый и честный мальчик». Заметим, однако, что «мальчику» был 21 год, а
Чехову — 30. Но главное состоит в том, что совокупность фактов, в том числе
недавно обнаруженных автором этих строк в архивах Морского министерства
России (ГАВМФ), позволяют полагать, что именно мичман Глинка был глав-
ным гидом писателя во время их совместного плавания вокруг Азии.

Из найденных документов следует, что Г. Глинка хорошо учился в
кадетском корпусе, но высшие оценки он неизменно получал по англий-
скому, французскому и русскому языкам, в том числе на экзамене на пер-
вый офицерский чин — мичмана. Между прочим, на пароходе по выходу
из Владивостока было не «два классных пассажира» (Чехов и священник
о. Ираклий), как писал позднее доктор Щербак в заметке в суворинском
«Новом времени». Согласно вновь найденным документам, на пароходе в
качестве пассажиров были: «1 офицер, 10 каютных пассажиров, 364 матроса
(отпускников — Д. К.), 7 матросских жен, 19 матросских детей, 72 солдата,
6 американских китобоев»4. Американские китобои, потерпевшие крушение
у берегов Сахалина, были переданы консулу США в Гонконге, о чем есть
запись в судовом журнале парохода (извлеченном из архивов Ленинграда
лишь в середине 70-х годов и досконально расшифрованном совсем недавно)5.
А единственным упомянутым пассажиром-офицером был, конечно, Григорий
Глинка. Чехов по возвращении подчеркивал этот факт в упомянутом письме
Суворину: «Я ехал из Владивостока до Москвы с сыном баронессы Икскуль
(она же Выхухоль), морским офицером»6.

Изучая путешествие Антона Чехова вокруг Азии, автор поначалу счи-
тал, что советчиком и гидом писателя в этом плавании был доктор Щербак,
коллега, известный также как журналист и писатель (автор корреспонденций
и двух книг о русском участии в Балканских войнах и завоевании Средней
Азии). Однако углубление в документы порождало сомнения. На попечении
доктора Щербака в 52-дневном рейсе находилось более 550 человек (включая
почти 100 человек самого экипажа «Петербурга»). Во время плавания, кстати,
умерло 2 человека, а спустя несколько дней после выхода из Коломбо ему
пришлось принимать роды у Авдотьи Смирновой, жены одного из отслужив-
ших матросов.

На пароходе осуществлялся строгий санитарный контроль: ежедневно
«скачивалась» палуба, прибирались коридоры и каюты, были установлены
душ и тенты во время плавания в жарких тропиках. Когда у скота, предна-
значенного для питания, обнаружилась болезнь, то, как писал позднее Чехов
в письме Суворину, «по приговору доктора Щербака и Вашего покорнейшего
слуги, скот убили и бросили в море»7. Кроме того, на судах Добровольного
флота существовала строгая дисциплина — командный состав формировался
из офицеров, состоявших на действительной военной службе. Поэтому вряд

4 ГАВМФ, ф. 417, оп. 1, д. 603, л. 119.

5 См. подробнее: Капустин Д. Т. Вахтенный журнал парохода «Петербург».
Документ биографии. — СПб., «Нева», 2010, № 11, стр. 212 — 259.

6 Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в 30 томах (далее ПССП).
Письма в 12 томах. Т. 4. М., «Наука», 1976, стр. 137.

7 Там же.
ли судовой доктор мог запросто отлучиться с парохода на три дня (во время
стоянки в Гонконге), а тем более ухать в другой город (как было с Чеховым
на Цейлоне).

Совсем недавно, в начале 2000-х, в московском архиве чеховеды обнару-
жили очень важный документ (такие находки возможны даже сегодня!) — счет
из гостиницы «Рпееп’8 Но1е1» в городе Канди (Капбу), привезенный Чеховым
с Цейлона. По датам он точно совпадает с известной хроникой пребывания
писателя на тропическом острове и с датами судового журнала. Тщательное
лингвистическое его изучение показало, что, во-первых, это — счет бара при
отеле (кстати, и бар, и сам отель существуют и поныне на том же месте), а
во-вторых, Чехов был с кем-то вдвоем (не названным по имени) во время своей
поездки в глубь острова («сделал больше ста верст по железной дороге»).

Счет выписан некоему Палкину, эсквайру (вежливое обращение того вре-
мени, нечто вроде «мистера»). Чье это имя — загадка. Счет — за обслужива-
ние, судя по всему, двух персон — выпивка 23 ноября (в нем только напитки:
порции виски, вина, пива — в основном по две порции) и легкий завтрак
24 ноября (2 чая, яйца и что-то еще — неразборчиво). И опять загадка: кто
же был спутником Чехова, второй «персоной»?

Архивные разыскания последнего времени приводят автора к заключению,
что им был, скорее всего, мичман Григорий Глинка. Он был единственным
свободным офицером на «Петербурге», а кроме того, прекрасно владел англий-
ским и французским языками. Чехов же практически не говорил по-английски.
Что же касается «Палкина», то, возможно, это была шутка писателя (по анало-
гии с известным петербургским рестораном, «царем русской кухни»). Кстати,
фамилию писателя безбожно путали и российские рестораторы: из четырех
сохранившихся от путешествия по Сибири счетов только в одном он поимено-
ван правильно, по фамилии. В трех других он фигурирует как Чосер, доктор,
Его Превосходительство. При этом, как известно, Чехов всегда следовал твер-
дому принципу «платить за счета в ресторанах самому» и позволял исключения
только для Суворина.

Очевидно, что Чехов и его спутник ночевали в «Рпееп’з Но1е1» (хотя счет
за ночевку не сохранился), так как трудно предполагать, что, выпивая вечером
и завтракая «на скорую руку» в одном отеле (кстати, лучшем в Канди), они
ночевали в другом. В таком случае было бы два раздельных счета для посторон-
них гостей — за ужин (скорее, выпивку) и завтрак. В правом углу счета стоит
цифра 2, а под фамилией — 6. Возможно, первая означала число обслуживае-
мых гостей, а вторая — нумерацию гостиничного номера. (Между прочим, этот
номер старинной планировки и поныне состоит из двух отдельных комнат с
просторной прихожей, ванной и ватерклозетом).

Оба путешественника были свидетелями одного яркого события в
Канди, о котором писатель дважды упоминал 3 года спустя в письмах
Суворину из Мелихова: «Армию спасения, ее процессии, храм и проч, я
видел на Цейлоне в городе Кэнди. Впечатление оригинальное, но давящее
нервы. Не люблю»8. И в другом письме: «Еще об Армии спасения. Я видел
процессию: девицы в индусских платьях и в очках, барабан, гармоники,
гитары, знамя, толпа черных голожопых мальчишек сзади, негр в красной
куртке... Девственницы поют что-то дикое, а барабан — бу! Бу! И это в
потемках на берегу озера»9.

Следует добавить, что «Рпееп’з Но1е1» как раз находится на берегу озера
и Чехов со спутником могли видеть это живописное шествие даже из бара.
В те годы Армия спасения — религиозно-филантропическая организация,
созданная еще в 1865 году английским священником, — была (и остается
поныне) довольно популярной во многих странах, в том числе на Цейлоне. Ее
экстравагантные шествия, эмоциональные проповеди, но главное — реальная
помощь на сделанные пожертвования привлекали немалое внимание.

8 ПССП. Письма в 12 томах. Т. 5, стр. 215.

9 Там же, стр. 220.
Необходимо только заметить, что упомянутый мимоходом храм никакого
отношения к Армии спасения не имеет, потому что в ней не существует храмов
как мест для отправления религиозных обрядов. По-видимому, писатель принял
за таковой знаменитый в буддийском мире храм Зуба Будды (по-сингальски —
Шри Далида Малигава), который тоже находится на берегу озера, в прямой
видимости от отеля. А сам зуб Просвещенного, извлеченный, как считается, из
пепла погребального костра, хранится под золотыми колпачками в специально
охраняемой комнате храма. Его показывают только самым-самым высокочти-
мым гостям и однажды в году на праздник «Эсала Перахера» (в июле-августе
по буддийскому календарю) проводят красочное шествие слонов с показом
публике драгоценных реликвий.

Хотя все факты и указывают на Глинку как спутника цейлонского вояжа
Чехова однако прямого подтверждения все-таки не найдено. А пока не найден
достоверный документ, для непредвзятого исследователя всегда остается хоть
один процент сомнений. Поисками доказательств и был занят автор в послед-
нее время.

Как уже отмечалось, Чехов ехал в обществе Григория Глинки до самой
Москвы. Вот как Михаил Павлович Чехов описывал встречу с Антоном и его
попутчиками (в письме брату Ивану от 10 декабря 1890):

Когда мы (с матерью — Д. К.) подъехали к Туле, скорый поезд, на котором
ехал Антон, уже прибыл с юга, и брат обедал на вокзале в обществе мичмана
Глинки, возвращавшегося с Дальнего Востока в Петербург, и какого-то странного
с виду человека-инородца, с плоским широким лицом и с узенькими косыми глаз-
ками. Это был главный священник острова Сахалина, иеромонах Ираклий, бурят,
приехавший вместе с Чеховым и Глинкой в Россию и бывший в штатском костюме
нелепого сахалинского покроя. Антон Павлович и Глинка привезли с собою из
Индии по комнатному зверьку мангу су, и, когда они обедали, эти мангусы стано-
вились на задние лапки и заглядывали к ним в тарелки. <....> После трогательного
свидания с писателем я и мать сели с ним в один и тот же вагон, и все пятеро
покатили в Москву. Оказалось, что, кроме мангуса, брат Антон вез с собой в клетке
еще и мангуса-самку, очень дикое и злобное существо, превратившееся вскоре в
пальмовую кошку, так как продавший ее ему на Цейлоне индус попросту надул его
и продал ее тоже за мангуса10.

Михаил вспоминал далее, что всю дорогу до Москвы пили вино и играли
с зверьками. И, конечно, разговоров «была гибель». И уйма вещей — 21 место
(пришлось нанимать «трое парных саней»). На вокзале в Москве их встречали
отец с Машей.

В Москву мы приехали уже при огнях, и не успел наш поезд подойти к вокзалу,
как в вагон ворвалась дама с криками: «Где сын? Где сын?» — и бросилась обнимать
Глинку. Это была его мать, баронесса Икскуль, выехавшая к нему навстречу из
Петербурга. С вокзала поехали домой на Малую Дмитровку, в дом Фирганга: брат
Антон с матерью впереди, а я с «индейцем» позади. Почтенный бурят остановился
у нас11.

Вопрос о судьбе мангустов до сих пор остается не вполне ясным. Михаил
Павлович во всех своих публикациях подтверждал, что один из них принад-
лежал мичману Глинке. Мангусты принесли Чеховым много радостей, а затем
и хлопот. Год с небольшим спустя один мангуст и пальмовая кошка были
подарены московскому Зоологическому саду (документ от 14 января 1892
сохранился). Вместе с тем хорошо известно, что в письме собрату по перу
Леонтьеву (Щеглову) от 26 декабря 1890 года Чехов писал о трех зверьках,
живущих в его доме. Но забрал ли мичман Глинка своего мангуста — точно
не известно.

10 Чехов в воспоминаниях современников. М., «Захаров», 2005, стр. 131 — 132.

11 Там же, стр. 132.
А предположение известного британского слависта Д. Рейфилда (в книге
«Жизнь Антона Чехова»12), будто пальмовая кошка «похоже, нашла свой конец»
летом 1891 года, когда хватила за палец одного из рабочих в доме Фирганга, а
«тот в долгу не остался», — лишено оснований. Как известно, пальмовая кошка
прекрасно дожила до зоосада. К сожалению, Рейфилд не указал источник своей
информации, но можно лишь предположить, что эта участь могла постигнуть
второго мангуста13.

Хроника жизни и творчества писателя не оставила упоминаний о прямых
контактах писателя с мичманом Глинкой в последующие годы. Но они, конеч-
но, прекрасно знали многое друг о друге, поскольку Чехов продолжал друже-
ские и даже деловые отношении с его матерью баронессой Икскуль до самой
своей смерти в 1904 году.

Буквально через пару дней после приезда он писал Суворину (9 декабря):
«Маменька остановилась в „Слав. Базаре”. Сейчас поеду к ней, зовет зачем-то.
Она хорошая женщина; по крайней мере сын от нее в восторге»14. А в письме
от 24 декабря 1890 года тому же Суворину он раскрыл предмет переговоров:

Баронесса Икскуль (Выхухоль) издает для народа книжки. Каждая книжка
украшена девизом «Правда»; цена правде 3-5 коп. за экземпляр. Тут и Успенский,
и Короленко, и Потапенко, и прочие великие люди. Она спрашивала у меня,
что ей издавать. На сей вопрос ответить я не сумел, но мельком рекомендовал
порыться в старых журналах, в альманахах и проч. Советовал ей прочесть Гребёнку
(русский и украинский писатель и поэт, автор знаменитого романса «Очи чер-
ные...» — Д. К.). Когда она стала жаловаться, что ей трудно доставать книги, то
я пообещал ей протекцию у Вас. Если будет просьба, то не откажите. Баронесса
дама честная и книг не зажилит. Возвратит и при этом еще наградит Вас обворо-
жительной улыбкой15.

Чехов, пользуясь дружескими отношениями с издателем, не только просил
его послать по адресу «Аларчин мост, 156, Варваре Ивановне Икскуль» сочине-
ния Гребенки и Голицинского (точнее, Голицынский А. П., писатель — Д. К.),
гарантируя «возврат с благодарностью», но и сам дал ей своего «Ваньку» для
издания «книг для народа». В 1891 — 1896 годах Варвара Ивановна издала боль-
шую серию дешевых книг — 64 книги. Ей удалось найти единомышленника в
лице издателя И. Д. Сытина.

В записных книжках А. П. Чехова помечено также письмо Икскуль от
16 октября 1896 года с просьбой о билетах на премьеру «Чайки» в Александ-
рийском театре.

Особо теплый характер приобрели отношения баронессы Икскуль с
О. Л. Книппер. Они не только встречались «в свете», но и навещали друг
друга. Баронесса всегда расспрашивала об Антоне Павловиче и передавала
приветы. Глубину отношений подчеркивает письмо от 9 апреля 1902 года:
«Вчера была опять баронесса Икскуль, сказала, что приедет к нам, если мы
будем на Волге. Сегодня прислала мне „Архиерея”, новый рассказ Чехова,
прислала Скитальца и портрет Горького, кот. он ей прислал, т.е. мне только
показать»16.

Исключительным по важности является письмо Чехову от 25 марта
1902 года, посланное Ольгой Леонардовной из Петербурга:

Вчера обедала у бар. Икскуль. Были Мария Федоровна, Котляревская, кто-то
из Академии — фамилии не расслышала, ее два сына (Иван и Григорий — Д. К.).

12 Рейфилд Д. Жизнь Антона Чехова. Перевод с английского. М., «Независимая
газета», 2006, стр. 333.

13 О путешествии А. П. Чехова и судьбе мангустов смотри также повесть Михаила
Назаренко «Остров Цейлон» («Новый мир», 2009, № 6) — прим. ред.

14 ПССП. Письма в 12 томах. Т. 4, стр. 140.

15 Там же, стр. 149.

16 Переписка А. П. Чехова и О. Л. Книппер. Т. 1. М., «Искусство», 2004, стр. 397.
Живет она удивительно изящно и со вкусом. Я желала бы иметь такой пйепепг.
Я вчера не сообразила. Представляет она мне молодого человека и говорит, что это
он с тобой с Сахалина ехал, и я припоминаю его физиономию на фотографиях,
кот. видела у тебя. Спрашиваю ее потихоньку, как его фамилия? — Глинка. И я
только когда уходила от нее, догадалась, что это, верно, ее сын. Ведь она за двумя
была замужем? Верно, я не ошибаюсь? Про мангусов рассказывал мне. Жаль, что
мне потом не пришлось поговорить с ним побольше. Говорил, как вы прожились
совсем, как вы кутили ловко. (Не в Канди ли, например? — Д. К.). После обеда
пришел Батюшков, какой-то еще молодой человек. Говорили много о беспорядках,
о полиции, об академии. Баронесса того мнения, что Толстой, ты и Короленко
должны выйти из Академии17.

Баронесса Варвара Ивановна Икскуль продолжала свою кипучую обще-
ственную деятельность (прежде всего в сфере образования и медицины) вплоть
до революции. Но ее дальнейшая судьба, как и судьба и ее сына Григория,
сложилась трудно, если не сказать трагично.

Документы Морского ведомства свидетельствуют, что дальнейшая
карьера молодого морского офицера Г. Н. Глинки не задалась. Хотя и
сохранились фотографии Глинки-спортсмена, велосипедиста (что было
тогда модным увлечением), именно со здоровьем ему не повезло. Он вскоре
заболел ревматизмом, подолгу лечился (в том числе за границей) и в конце
концов вышел в отставку в 1904 году (в 35 лет), едва наслужив на пенсию.
К тому времени, как свидетельствует архивный документ18, он был «женат на
дочери дворянина Василия Васильевича Тарновского Софье». Великолепные
портреты Григория Глинки тех времен сохранились, так сказать, «в двух
экземплярах».

Один, словесный, — в воспоминаниях художника М. В. Нестерова:

Как-то Варвара Ивановна заехала в Киев к сыну, тогда уже «бывшему»
моряку, слабосильному, такому приятному бездельнику Грише. Он был женат на
Тарновской, дочери одного из потомков малороссийских гетманов, богатого, своен-
равного, влюбленного в малороссийскую старину и имевшего у себя в черниговском
имении лучшее собрание древностей своего края19.

Другой — натуральный, живописный — на картине И. Е. Репина «Запо-
рожцы пишут письмо турецкому султану» (1891). Дело в том, что художник был
дружен с Тарновским и гостил в его поместье Качановка Черниговской губер-
нии. Там он и сделал портрет Григория Глинки, еще совсем молодого, поме-
стив затем его в левой части композиции. На картине тот стоит вполоборота
и смотрит на пишущих. На полотне нашлось место и тестю, самому Василию
Васильевичу — слева от писаря в черной смушковой шапке.

Дальнейшую судьбу Г. Глинки пока удалось проследить лишь фрагментар-
но. Из мемуаров Анатолия Алексеевича Каплера (правнука В. В. Тарновского
и, кстати, сына от брака знаменитого киносценариста с одной из первых актрис
советского кино Татьяной Васильевной Тарновской) известно, что жена Глинки
Софья (родная тетка Татьяны) скончалась в Киеве вскоре после установления
советской власти. Ее имя тогда было внесено в «списки буржуев», подлежащих
репрессии, она скрывалась на окраине на съемной квартире, однако «не пере-
несла этого перехода к жизни изгоев и умерла»20.

Что происходило тогда с самим Григорием Глинкой, неизвестно. Не трудно
предположить, что он был бы в тех же списках, но с «отягчающей» формули-
ровкой — «царский офицер». Каким-то образом он эмигрировал во Францию,
а 17 мая 1924 года русская эмигрантская газета «Последние новости», изда-

17	Переписка А. П. Чехова и О. Л. Книппер. Т. 1, стр. 386.

18	ГАВМФ, ф. 417. оп. 4, ед. хр. 274-2747.

19	Нестеров М. В. Давние дни. М., «Искусство», 1959, стр. 183.

20	К ап л ер А. А. Тарновские из Качановки. Легенды и были <У11ау1.ги/8и0/300706/
300706.8Ыш1>.
вавшаяся в Париже самим П. Н. Милюковым (бывшим лидером кадетов и
министром иностранных дел Временного правительства), поместила краткое
сообщение в траурной рамке: «Григорий Николаевич Глинка. В воскресенье
18-го мая в годовой день кончины будет отслужена панихида после литургии
по усопшему в Русской Церкви (12, гае Баш)». Следовательно, бывший мич-
ман Глинка скончался 18 мая 1923 года, в возрасте 54-х лет. Год спустя газета
вновь сообщила о «панихиде по 2-й годовщине смерти Григория Николаевича
Глинки».

Семья Чехова, как мы знаем, хорошо помнила его имя. Но где еще искать
новые сведения об их совместном путешествии с Антоном Павловичем вокруг
Азии? Возможно, что семейный архив Григория Глинки находится в Париже,
если он вообще сохранился в «окаянные годы». Там жила последние свои годы
мать, сумевшая с трудом эмигрировать, и, возможно, младшая сестра (тоже
Софья). Сведений о детях Глинки не имеется. Какие-то документы, возможно,
сохранились на Украине, в превращенной ныне в Национальный историко-
культурный заповедник усадьбе Качановка.

Гораздо большая надежда может возлагаться на эпистолярное наследие
самой баронессы Икскуль. Ведь ей выпало увидеть и пережить слишком мно-
гое и кое о чем даже написать. Нашлось ли в нем место А. П. Чехову?

Некогда блестящая дама высшего света, прозаик и переводчик (первой
перевела Достоевского на французский), общественный деятель, издатель,
благотворительница, создатель первого в России (и Европе) медицинского
института, сестра милосердия в годы Первой мировой войны (причем на
передовой), награжденная Георгиевским крестом, она после революции ока-
залась буквально «у разбитого корыта» да еще с ярлыком «мать царского офи-
цера», несколько недель провела в тюрьме. Вместе с больным сыном Иваном,
бывшим гвардейским офицером, их выселили из роскошного особняка на
Кирочной улице, их оставшееся имущество уместилось на детских салазках.
Сын вскоре умер от пневмонии в голодную зиму 1919 — 1920 годов.

Баронесса обращалась к властям за разрешением выехать за границу, но
получила издевательский отказ. Летом 1920 года в полном отчаянии она попро-
сила о помощи хорошо ей знакомого Бонч-Бруевича, напомнив ему о своих
услугах, оказанных большевикам. Но ответом на письмо было молчание. Той
же зимой 70-летняя женщина решилась на отчаянный шаг: нелегально, с помо-
щью проводника-контрабандиста, перешла границу с Финляндией по льду
Финского залива. (По некоторым сведениям, А. М. Горький помог баронессе
в получении заграничного паспорта, памятуя о днях личной дружбы и той
помощи, которую она когда-то оказывала будущему великому пролетарскому
писателю в освобождении из тюрьмы.)

В 1922 году она появилась в Париже. Вскоре похоронила и другого сына —
Григория. Жила временами в Ницце и «замечена» в ряде эмигрантских мемуа-
ров. Т. А. Аксакова-Сиверс (родословная которой, как считается, восходила к
Екатерине II и Григорию Потемкину), автор двухтомной «Семейной хроники»,
изданной в 1988 году в Париже, вспоминала:

Наискось от нас по ауеппе без Г1еиг§ жила баронесса Варвара Ивановна
Икскуль, та самая дама, портрет которой находится в Репинском зале Треть-
яковской галереи. <...> Варвара Ивановна была не только красива, но и очень
умна. То сердечное внимание, которое она проявляла в отношении меня летом
1926 года, я считаю большой честью. Опираясь на трость, одетая во все черное,
с белой камелией в петлице, Варвара Ивановна часто стучала мне в окно, при-
глашая пойти с ней к морю. Сидя на набережной, мы говорили о России, и я
читала по ее просьбе есенинские стихи. При этом я замечала, что она с болезнен-
ным интересом слушает подробности о жизни холодного и голодного Петрограда
начала 20-х годов21.

21 Аксакова-Сиверс Т. А. Семейная хроника. Ч. 2-я. Париж, «АОтепепш», 1988,
стр. 47.
В те дни в письме одной из подруг баронесса написала: «Я живу, позабыв
себя»22. По некоторым сведениям, она писала собственные воспоминания и
что-то опубликовала в газете Милюкова.

21	февраля 1928 года «Последние новости» поместила на первой полосе
траурное сообщение: «Баронесса Варвара Ивановна Икскуль фон Гилленбанд
(неточное написание — Д. К.) скончалась 20 февраля в 7.30 утра. Панихида
на квартире (5, ау. У1с1ог-Нп§о) во вторник в 12 ч. 30 м. дня и в 8 ч. вечера.
Панихида во Храме в среду на гае Баш 12 в 8 вечера. Отпевание там же в чет-
верг в 10 ч. утра».

Сам главный редактор П. Н. Милюков написал в том же номере проник-
новенный некролог. Указав на принадлежность В. И. Икскуль (по рождению
и положению) к «высшему кругу», на близость к «высокопоставленной и
влиятельной среде», он подчеркнул ее «незаменимую роль в истории русской
общественности», ее симпатии и приверженность «русской демократической
общественности». Ее благородная деятельность, основанная на «своего рода
духовном призвании», — отмечал он — была хорошо известна, получила высо-
кое признание как правительства, так и простых людей. Милюков подчеркивал
также, что в тяжкие годы эмиграции пытался навести ее «на мысль о писании
мемуаров», но ему известна лишь одна ее статья — о тяжких переживаниях
покойной при большевиках. Варвара Ивановна скончалась на 77-м году жизни
от пневмонии, похоронена на кладбище Батиньоль в Париже (скорее всего,
рядом с сыном).

К сожалению, даже напечатанная статья В. И. Икскуль до сих пор не най-
дена и судьба ее архива, как, впрочем, и всей семьи, неизвестна. Возможно, что
он хранится в Русской библиотеке в Париже или у потомков по линии дочери.
Так что предстоят новые разыскания...

22 <Шр://гаШоуега.ги/уагуага-1к8ки1-1оп-§1ШепЬапОйп1>.
ОПЫТЫ

СЕРГЕЙ СОЛОУХ

❖

ПО УТРАМ ОНА ПОЕТ В КЛОЗЕТЕ

ЛХ оран Симон. Вокруг большого Парижа. Словарь топонимов Парижа и его
л л пригородов, упоминаемых Луи-Фердинандом Селином в его прозе, кор-
респонденции, а также мест, часто им посещаемых. В 3-х томах. Издательство
«Дю Леро». Туссон. 2016* 1.

Никто не хочет сходить с ума. Превращаться в параноика и маньяка. Но
жизнь ведь не спрашивает. Она выбирает. Щелчок. И готово. И пять, шесть,
семь, десять лет жизни тратятся на бесконечное перечитывание одного един-
ственного текста и тысячи с ним связанных, художественных и протокольных,
неоднократно изданных или упрятанных в личных архивах, написанных каран-
дашом или пером, отстуканных на пишущей машинке в темном полуподвале
или оттиснутых офсетом в огромном светлом цехе. И все ради того, чтобы
двумя словами объяснить, о чем это Остап у Ильфа и Петрова, когда упоминает
вдруг пещеру Лейхтвейса. Или, ну, кто же они такие, Шницлер, Тетмайер и
Гофмансталь, пухлыми томами которых пытается молодцеватый барин Бунина
отвлечь от вечных и непреходящих мыслей задумчивую девушку купеческого
рода? Безумие, ага. Но сумасшествие такого свойства, в конце концов, не ради
мелочей, деталей, а чтобы углядеть связь. Необъяснимую, но что-то значащую
наверняка. Оказывается! Дом П. Н. Перцова, в котором ради вида на Кремль
автор поселил героиню «Чистого понедельника», соседствует, буквально окна
в окна, на том же самом Саймоновском проезде, стоит бок о бок с другим не
псевдорусским, а конструктивистским, где в комнате с видом на храм Христа
Спасителя написан был однажды роман с названьем «Золотой теленок».
И замирает сердце, черт знает почему. Ну, просто от чудесной непонятности и
непрерывности бытия. От счастливой и секундной, но причастности к какой-то
тайне, пружине мира. Возможно? Может быть? Кто знает?

Так, ну или как-то так, наверное, я бы мог объяснить, зачем мной самим
с параноидальным упорством маньяка на косточки и жилочки, мельчайшие
сосудики и нервные окончания разбирался за годом год, за годом год роман
Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка». Как может подать и
изложить свои мотивы сумасшествия самый свежий новичок этой безнадежной
палаты помешанных (кого в ней только нет: от Густава Шпета до Владимира
Набокова) француз Лоран Симон? Да, думается, сходным образом. Похожим.
С поправкой разве только на масштаб, на ширину охвата. Куда уж мне! Сам
Юрий Лотман с одной единственной, пусть и великою, поэмой и Юрий
Щеглов с бессмертной парочкой романов, честное слово, отдыхают, дают
дорогу человеку, который в технических заметках к своем «Словарю топони-

Сергей Солоух — писатель. Родился в 1959 году в Ленинске-Кузнецком. Окончил
Кузбасский политехнический институт. Автор нескольких книг прозы, а также книги
«Комментарии к русскому переводу романа Ярослава Гашека „Похождения бравого
солдата Швейка”» (М., 2015). Печатался в журналах «Новый мир», «Знамя» и других
периодических изданиях. Живет в Кемерове.

1 Бангел! 81шоп. А 1а гопбе би (Этапе! Рап§. Пюйоппапе без Неих бе Рап§ е! бе §а
ЬапНепе, сйёз раг Бошз-ГепПпапс! СёНпе бапз §оп оенуге е! §а соггезропбапсе, он ГгёдпеШёз
раг Гёспуаш, 3 уо1ише§. Тпззоп, «Пи Бёго1», 2016.
мов Парижа и его пригородов, упоминаемых Луи-Фердинандом Селином в его
прозе, корреспонденции, а также мест, часто им посещаемых» сухо, но не без
естественного удовлетворения сообщает: «...прочесаны восемь романов, четыре
памфлета, все мелкие тексты (из сборников литературного наследия), пять или
шесть тысяч писем, приведенных [идет длинное перечисление источников и
хранилищ эпистолярных запасов], а также все интервью [и снова полдюжины
источников]...» (здесь и далее перевод мой — С. С.)

И результат — три тома, выпущенных удивительным, с какой стороны
ни взгляни, провинциальным (городок Туссон в Шаранте) издательством
«Дю Леро», а между тем чемпионом по части поддержки любых исследований
жизни и творчества Луи-Фердинанда Селина. В самом свежем каталоге, то есть
на сайте издательства, я насчитал 48 книг в соответствующем разделе. Прежде
всего это оригинальные литературоведческие и биографические работы, плюс
сборники писем и даже переиздание знаменитого антикоммунистического
памфлета «Меа сп1ра», навеянного поездкой писателя в СССР в 1936-м. Но
ничто, даже родственный во всех смыслах гроссбух Ришара Гэля 2008 года
«Словарь имен собственных, имен персонажей, знаменитостей, исторических
и культурных событий, упоминаемых в романах Луи-Фердинанда Селина»2 не
может идти ни в какое сравнение с работой, проделанной Лораном Симоном.
Все-таки один том против трех. 481 страница против 920! И каких! Одни
иллюстрации чего стоят, а их цветных и черно-белых 240. Как без этих фото-
графий, сделанных собственной рукой Лорана Симона, мы бы узнали, что в
глухом, лишенном воздуха и света пассаже Шуазель, ставшем в романе «Смерть
в рассрочку» пассажем Березина, на четвертом этаже, соединенном со всеми
остальными — третьим, вторым и первым — бутылочным штопором винтовой
лестницы (спальня родителей, семейная столовая, магазин матери), под самой
крышей была дыра наружу, окно в небо. Маленькая, узкая и тесная (от вечно
нависающей над головой укосины мансарды) комната Луи Детуша. Вход в душу
будущего великого писателя. Невидимый с земли, с брусчатки тротуара, там,
где огни и каблуки, лишь только с крыши различимый. Другой парижской
крыши. Поразительно.

Но статья в разделе буквы «С» — С1ю18еи1, разза^е, 64, Ъоийцие е! 1о§ешеп1
бе 1а ГашШе ПезФисЬез — не последняя и не единственная в трехтомном словаре
Симона Лорана раскрывающая глаза читателю на мир самого Луи-Фердинанда
Селина и его книг. Таких сотни. Ради них, собственно, и задумывалась книга.
Человеком. Но вот кто и зачем благословляет и покровительствует открытиям
иного рода? Тайна, захватывающая до мурашек. Гусиной кожи и озноба.

Вот «В», невиннейшая буква «Бэ» — ВаИ^поПез, сппеИёге — кладбище
Батиньоль, куда в романе «Путешествие на край ночи» водила тетушка пле-
мянника Бебера на прогулки. Мальчишку. Единственного друга Бардамю.
Оно, похожее на парк, реально существует на северо-западе большого города,
в Клиши (СНсйуЛа-Сгагеппе), ставшем в романе Ранси (Ба Сагеппе-Капсу).
Черт знает где на самом деле. И там, среди травы, кустов, цветов, под сенью
старых деревьев, не только дорожки для прогулок, но и могилы. Могилы.
В самом деле. И не одного лишь романного Бебера, но и русские. Да, русские.
Между последними пристанищами Бретона, Сандрара и Верлена есть камни с
именами Леона Бакста и Федора Шаляпина, (Бёоп Вак§1, Апбгё Вге1оп, В1а18е
Сепбгагз, Реобог СйаНарше, Зозерй Пагпапб, Ешйее! Ушсеп! 1зо1а, Рап1 Уег1аше,
Ебопагб УшПагб....— перечисляет педантичный Лоран Симон). Оказывается!
И снова холодок той самой неслучайности. Необъяснимой, но явной и опреде-
ленной связи предметов и явлений в этом мире. К которой делают причаст-
ными энциклопедии и словари, но в еще большей степени тома литературных
комментариев. Потому, что соединяют не только мир видимый и осязаемый,
что весь описан в «Большой советской» или «Британнике», но и мир снов,

2 Сгаё1 Вл с 11 а г б. Пюбоппайе бе§ рег8оппа§е8, бе§ пош8 бе рег8оппе8, Н§игс8 е1
гёГёгегЧ8 сиИиге18 бап8 Гоеиуге гошапез дне бе Еош8-Регбшапб СёНпе. Ти88оп, «Пи Еёго1»,
2008.
всю вселенную живого человека. Мечту, самообман и грубый быт. Русский
театр и русский балет, в которых жаждал и надеялся найти если не перерож-
дение, то отдохновение Луи Селин — автор не воплощенных никем либретто,
с названиями столь неселиновскими: «Рожденье феи» (Ба № 188а псе б’ипе Гее),
«Поль-хулиган и храбрая Вирджиния» (Уоуоп Рап1, Ъгауе Ущщпе) и т. д., писа-
телю заранее предупрежденья слали и знаки делали, когда он хоронил своих
придуманных героев в ту же землю, где уже лежали герои, непридуманные,
настоящие, его грез. Но он не знал об этом. Не понимал. А мы вот! Теперь!

Необъясним мир этот. Необъясним. Но смысла не лишен, и это совершен-
но точно. Вот только ускользает, не дается, не хочет раскрываться, но манит,
зовет и увлекает, как мерцающее в безбрежной ночи мира незнакомое окно.
И не только окно мальчика Луи Детуша из пассажа Шуазель, окно, выходящее
на крышу, но и окно, выходящее на крыши, писателя Луи Селина. Бесконечные
крыши необыкновенного города, с темно-зеленой Сеной и цыганским куполом
Инвалидов, перевернутым, на попа поставленным, как опорожненный, опро-
станный бокал.

Том 2 словаря Лорана Симона «Вокруг большого Парижа. Словарь топони-
мов Парижа и его пригородов, упоминаемых Луи-Фердинандом Селином в его
прозе, корреспонденции, а также мест, часто им посещаемых». Буквы «С — Р».
Статья на «Б». Еерю, те, 98, ботюйе бе Сёйпе. Местожительства Селина.
В любой книге об авторе «Путешествия на край ночи» упоминается этот адрес.
Еще бы. Именно здесь, на самом верху монмартрского холма, где Селин про-
жил десять лет, с 1929-го по 1939-й, и был написан сделавший автора мгно-
венно знаменитым первый роман «Путешествие на край ночи». В биографиях
с иллюстрациями, случается, и фото приводится. Неказистое, четырехэтажное,
трущобного вида строение на углу улиц Лепик и д’Оршам. Вид из окна на
узкий проем рю Жирардон и выщерблины ее карабкающейся кверху булыжной
мостовой. Все очень гармонирует с духом романа, его тоской и безнадежно-
стью. Смущает только «великолепный вид Парижа», упоминаемый той самой
женщиной, которой посвящен роман, Элизабет Крейг, в книге о ней самой
Альфонса Жийона, — й Наб а ЪеапИГи1 у1с\у оГ Рап8 I \уа8 сгаху аЪопБ Может
быть, начинает казаться, дом тот самый, невидный, кривоватый, на углу улиц
Лепик и д’Оршам, опять же табличка 98 на фасаде, но окна выходят на задвор-
ки, а не на улицу. И тогда, конечно, оттуда, из-под крыши, с высоты четвер-
того этажа должны были бы открываться и Сена, и бульвары, и Монпарнас.
И человек, стоящий в удушающе тесном проеме улицы д’Оршам в документаль-
ном фильме Гийома Леде «Париж Селина» (Рап8 Сёйпе) и пальцем тыкающий
куда-то в небо со словами «вот здесь», как-будто бы догадку подтверждает.

Но нет, не так. Все это отметает Лоран Симон во втором томе своего заме-
чательного словаря. Статья на «Е». Еерю, гае, 98, бошюйе бе Сёйпе. Отменяет,
с планами, документами и выписками из архивов. В 1928 году во дворе не
слишком духоподъемного дома с табличкой 98 по рю Лепик, того самого, что
неизменно фигурирует во всех возможных иллюстрированных биографиях,
был построен корпус, по-русски говоря, номер два. Другой. Уютный, аккурат-
ный домик с консьержкой и ватерклозетами. В него, новехонький, и въехал,
снял чистенькую студию на четвертом этаже доктор Детуш, чтоб стать писа-
телем Луи-Фердинандом Селином, поэтом межвоенной, мрачной, пугающей
и безнадежной действительности. Вот как описывает его приют Анри Маэ,
друг, пьяница, художник (цитата приводится, а как же, в словарной статье):
«В глубине двора, аккуратный домик... 4 этаж. Обстановка совершенно бур-
жуазная, стиль провинциального доктора, или кюре? Старинный стол, поли-
рованные бретонские шкафы, стильные, блестящие кресла, широкий диван,
высокая ширма с рисунками, аккуратные коврики на полу, на стене маленькая
пастель с танцовщицами, подписанная Дега, пара-тройка декоративных без-
делушек, а за высоким окном Париж! О! Париж и его небо!»

Так вот как! Не мрачная берлога под жестью крыши, а что-то вроде дома
Рябушинского, только на французский, чуть более экономный и практичный
лад. Да, снова, вновь то, ради чего годами, десятилетиями с упорством одер-
жимого копается материал для комментариев, литературных, исторических,
географических. Связи, сцепления фигур, явлений, дел, мерцающие светляч-
ками, электрическими стежками на темной ткани бесконечного контекста вре-
мени. Горький. Ну конечно, Алексей Максимович — певец дна и его босяков,
сам лично при этом выбиравший комфорт, уют и стол не диетический, а по
преимуществу разнообразный, средиземноморский. Ну и чего же он его так не
любил, Горький Селина? — заметил, листая словарь Лорана Симона и долго
рассматривая нужную страницу, мой друг, товарищ, историк литературы и
литературовед Михаил Эдельштейн, — Ведь пара же! Идеальная».

Казалось, казалось бы, когда бы не безумие. Встречное движение душ —
Горький, который всю жизнь искал тепла и тишины, стремился всеми силами
преобразиться из буревестника в гагару, и Селин, рожденный пингвиненком,
упитанным, устроенным, но сам себя перековавший в демона, черного демона
бури. Безумия и одержимости. Все тот же капитал — талант — один писатель,
свой, родной, растратил на квадратные метры, лакированную мебель и почи-
тание, а другой, чужой, обогатил, упрочил, реализовал, все те же квадратные
метры променяв, и вполне сознательно, на тюрьму, суму и полное забвение.
Демонстративное и официальное. Хотя дом на Монмартре, в котором Луи
Селин десять лет жил и творил, с известных пор и местная достопримечатель-
ность, и в связи с этим даже обрел специальный, не кадастровый, а тури-
стический адрес, облегчающий зевакам с телефонами и фотоаппаратами его
идентификацию. Уже много, много лет это не рю Лепик, 98, а рю д’Оршам,
такой специальный, дополнительный номер — 11-бис. У запертой калиточ-
ки золотая табличка с надписью. ВАЫЭА а уёсп бапз сейе ша18оп бе 1962 а
1987 — В этом доме с 1962 по 1987 жила ДАЛ ИДА. Именно так, французская
поп-дива. Занимала 25 лет целый этаж, тот самый, и в том числе ту комнату,
в которой пережигал писатель свою жизнь в слова. Прекрасно понимая, что
каждое из них ему самому будет приговором, но только так останется в веках.
А также, ну конечно, прекрасно осознавая и другое — бессмертье-не-
бессмертье, драма-ли-трагедия, но кто-то рано или поздно станет преспокойно
петь по утрам у него в клозете. Трели пускать и заливаться соловьем. А после
делать гимнастику. Так мир устроен, и так он связан, и перевязан, и изумляет
до дрожи, до ледяных ладошек таинственной взаимообусловленностью и пре-
допределенностью слов, чисел и явлений. И сумасшествием, конечно, необъ-
яснимым упорством в познании заведомо непознаваемого, того, что знаки
своего наличия, существования и даже, может быть, величия, как водяные,
дает страницам книг. Таким как литературные комментарии и словари. Вообще
и в частности комментарии Лорана Симона к миру топонимов французского
писателя Луи-Фердинанда Селина.

А окна, за которыми ночами рождалась книга, роман «Путешествие на
край ночи», можно увидеть только из тупика. Поднявшись от рю Аббее вверх
по узкому ручейку рю Бурк, что упирается в глухую стену. Нет, витрину. И на
сегодня это последний символ и знак необъяснимого, но что-то всегда под-
разумевающего мира.
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ

ОЛЕГ ЛЕКМАНОВ, МИХАИЛ СВЕРДЛОВ

*

ВЕНЕДИКТ ЕРОФЕЕВ:
«НЕУТЕШНОЕ ГОРЕ»

Главы из жизнеописания

1п)енедикт Васильевич Ерофеев очень рано, в девятнадцатилетнем возрасте,
раз и навсегда сошел с дистанции, обязательной для почти любого
заботящегося о собственном благополучии интеллигента. «Он был „отвле-
чен” от множества обстоятельств, которые для обычного человека представля-
ются первостепенно важными, — рассказывает Ольга Седакова. — Когда мы
познакомились (а в это время он и писал „Петушки”) он был совершенно
нищий, бездомный, жил у знакомых, кочевал, терял документы, без которых
у нас человек не выживет. „Все ступеньки общественной лестницы” были ему
на самом деле безразличны. Этот его взгляд издалека, глазами „Неутешного
горя” или чего-то в этом роде, и был тем, что его больше всего отличало от
других. Есть нечто совсем другое, вот оно и важно — а то, что вы считаете
важным, это все ерунда „и томление духа”. Приблизительно с этим он при-
ходил и уходил»* 1.

Сходно вспоминал об отношении Ерофеева к привычным социальным
ценностям один из его ближайших друзей Владимир Муравьев: «У Венички
было ощущение, что благополучная, обыденная жизнь — это подмена настоя-
щей жизни, он разрушал ее...»2 О «неприкрепленности Ерофеева к земным
вещам» говорит и сын Владимира Муравьева — Алексей. Отчасти похожее
наблюдение, переведенное в плоскость человеческих отношений, находим в
дневнике Натальи Шмельковой 1988 года: «Все спокойное, устоявшееся в один
прекрасный момент начинает его раздражать. И тогда — не избежать прово-
каций с его стороны на ссору и даже разрыв»3. Как «отвязанный, безнадежный
и целомудренный» определила ерофеевский мир Нина Брагинская.

Лекманов Олег Андершанович — филолог, литературовед. Родился в 1967 году в
Москве. Окончил Московский педагогический университет. Доктор филологических
наук, профессор НИУ ВШЭ. Автор многочисленных статей и монографий. Живет в
Москве. Постоянный автор «Нового мира».

Свердлов Михаил Игоревич — филолог, литературовед. Родился в 1966 году в
Москве. Окончил Московский педагогический университет. Кандидат филологических
наук, доцент НИУ ВШЭ. Автор многочисленных литературоведческих публикаций.
Живет в Москве. Постоянный автор «Нового мира».

Книга готовится к публикации в «Редакции Елены Шубиной» осенью 2018 года.

1 Те воспоминания о Ерофееве, которые далее будут цитироваться по книжным,
журнальным и интернет-источникам, мы сопроводим библиографическими отсылками.
Мемуары, оставленные без отсылок, написаны или надиктованы по нашей просьбе спе-
циально для этой книги.

2 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь. М., «Вагриус», 2003, стр. 573.

3 Шмелькова Н. Во чреве мачехи, или Жизнь — диктатура красного. СПб.,
«Лимбус Пресс», 1999, стр. 59.
Но что Ерофеев считал по-настоящему важным, ради чего он отказался от
«благополучной, обыденной жизни»? Ясный ответ на этот вопрос дать очень
трудно — как минимум по двум причинам.

Первая причина: такой ответ предполагает использование «„хороших
слов” и „мыслей”», по едкой формуле Ольги Седаковой4, то есть прямоли-
нейных определений, которых сам Ерофеев всегда избегал как мог. «Самый
большой грех по отношению к ближнему — говорить ему то, что он поймет
с первого раза», — замечает будущий автор «Москвы — Петушков» в запис-
ной книжке 1964 года5. И еще — в этом же году: «Нынешние люди стыдятся
пафоса (мимического, словесного)»6. «Прямых слов он не любил; пафоса
не выносил», — свидетельствует Людмила Евдокимова. «Он любил гово-
рить: „давай только без высокопарщины”», — вспоминает Марк Гринберг.
«Нет, ну надо же... Я, конечно, не буду отвечать на этот самый паскудный
из всех вопросов...» — с явным раздражением отпарировал Ерофеев, когда
интервьюер всего лишь поинтересовался у него: «Считаете ли вы себя
интеллигентом?»7

Признаемся, что на предварительном этапе работы над этой книгой нас
самих дважды одернули за использование «прямых слов». Когда мы спросили у
Марка Гринберга, какова была ерофеевская «идейная программа», он ответил:
«Если бы я употребил такое выражение, он бы засмеялся или, наверное, что-то
злое сказал бы». А Ольга Седакова так отреагировала на наш вопрос «Каковы
были главные качества Ерофеева?»: «О, „главные качества”! Вот таких слов — и
таких идей: взять и выяснить „главные качества” — Венедикт решительно не
переносил. Это было одно из его „главных качеств”. У него была свирепая аллер-
гия на тривиальности». «Не надо говорить: „прописной истиной”, надо говорить:
„общим местом”», — отмечает Ерофеев в записной книжке 1965 года8.

Вторая причина, которая не дает легко сформулировать, чем в ценностной
шкале Ерофеева были заменены «все ступеньки общественной лестницы», на
самом деле — первая, потому что главная: свой внутренний мир Ерофеев забот-
ливо оберегал не только от далеких людей, но и от близких. В записной книжке
1965 года он отмечает: «Я в последнее время занят исключительно прослушива-
нием и продумыванием музыки. Это не обогащает интеллекта и не прибавляет
никаких позитивных знаний. Но, возвышая, затемняет „ум и сердце”, делая их
непроницаемыми ни снаружи, ни изнутри»9.

И мемуаристы рассказывают в унисон: «Ерофеев что-то „излучал”.
Доброта? Нет, не могу так сказать. Он был будто чем-то сильно переполнен,
„загружен”. Каким-то неизвестным мне контентом, возможно, стихами или
воспоминаниями, не знаю. Но он явно старался культурой вокруг не сорить.
И тут он был лорд. Все вокруг Венедикта казались чуть проще, грубей, даже
тогдашняя Ольга Седакова» (Глеб Павловский); «Веня был человек очень
закрытый, очень собранный, даже выпив, он таким оставался» (Александр
Корноухов)10; «...внешним обликом, как ни странно, он немного напоминал
пуританина, был застенчив, закрыт, что как-то не вязалось с представления-
ми о его пьяной жизни» (Наталья Четверикова)11; «Он всегда умел очертить
магический круг приватности — из двух-трех имен на обложках по тумбочке
разложенных книжек, из блокнота с авторучкой наискось» (Пранас Яцкявичус
(Моркус))12; «Веня в быту был человеком по преимуществу молчаливым — я,
признаться, не припомню, чтобы когда-нибудь в разговоре слышал от него

4Седакова О. Несказанная речь на вечере Венедикта Ерофеева. — «Дружба наро-
дов», 1991, № 12, стр. 265.

5 Ерофеев В. Записные книжки 1960-х годов. М., «Захаров», 2005, стр. 204.

6 Там же, стр. 215.

7 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 519 — 520.

8 Ерофеев В. Записные книжки 1960-х годов, стр. 274.

9 Там же, стр. 249.

10 Про Веничку. М., «Пробел», 2008, стр. ПО.

11 Там же, стр. 151.

12 Там же, стр. 66 — 67.
больше 10 — 15 слов подряд. Он явно предпочитал слушать других, а не гово-
рить сам...» (Марк Фрейдкин)13; «Бенедикт14, я думаю, открывался редко и
очень немногим. <...> Я часто ощущала, что он отчужден от людей, даже тех, с
кем в хороших отношениях» (Лидия Любчикова)15. Вспомним еще раз опреде-
ление Ниной Брагинской ерофеевского мира не только как «отвязанного», но
и как «целомудренного».

На память приходит стихотворение Тютчева «ЗПепИпш!»:

Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои —
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи, —
Любуйся ими — и молчи.

Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь.
Взрывая, возмутишь ключи, —
Питайся ими — и молчи.

Лишь жить в себе самом умей —
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум;
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи, —
Внимай их пенью — и молчи!..

«Я вынашиваю в себе тайну. Потому я капризен, меня тянет на кислое, на
горькое, я отяжелел в своих душевных движениях», — полушутливо (уподобляя
себя беременной женщине) отмечает Ерофеев в записной книжке 1965 года16. В
записной книжке 1959 года он дважды обозначил тютчевским словом «зПепНпш»
нежелание говорить о тех или иных обстоятельствах своей жизни17. Из этого же
«зПепНпш», вероятно, выросла и его «антиколлективистская этика»18, причем
Ерофеев избегал вливаться не только во всяческие советские сообщества (как
многие его современники), но и в антисоветские. «В литературном быту, —
вспоминает Елена Игнатова, — Венедикт был из числа одиночек, не примыкал
ни к какой „школе” или направлению, его не заботили соображения групповой
тактики. Попытки привлечь его к „общему делу” были заведомо безнадежны:
он отлынивал, не соглашался или просто ссорился с остальными»19.

Однако и тютчевское стихотворение «Зйепйшп!» не дает единственно-
го ключа к разгадке всегдашнего молчания Венедикта Ерофеева о главном,
поскольку оно слишком определенно и догматично. Восклицательный знак
в заглавии этого стихотворения совсем не случаен, а Ерофеев, как мы уже
поняли, пафоса и прямолинейности на дух не переносил. Пожалуй, он мог бы
сказать о себе словами пастернаковского доктора Живаго: «Поймите, пойми-
те, наконец, что все это не для меня <...> „кто сказал а, должен сказать бе"
<...> — все эти пошлости, все эти выражения не для меня. Я скажу а, а бе не
скажу, хоть разорвитесь и лопните»20. «Больше всего в людях мне нравится

13 Фрейдкин Марк. Каша из топора. М., «Время», 2009, стр. 300.

14 «Бенедикт» — одна из многочисленных форм шутливого именования Ерофеева,
принятая среди друзей. — О. Л., М. С.

15 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 540.

16 Ерофеев В. Записные книжки 1960-х годов, стр. 287.

17 Там же, стр. 14, 16.

18 Седакова О. Несказанная речь на вечере Венедикта Ерофеева, стр. 265.

19 Игнатова Е. Обернувшись. Венедикт. — Иерусалимская антология <Ьйр://
ап1Ъоше^КЬгагу/1§паЩуа/оЬегпиУ8Ы8/01.Ъйп1>.

20 Пастернак Б. Доктор Живаго. — Пастернак Б. Полное собрание сочинений
с приложениями: в 11-ти тт. Т. IV. М., «Слово/81оуо», 2004, стр. 337.
половинчатость и непоследовательность», — отметил Ерофеев в записной
книжке 1976 года21. Подобный подход к жизни задачи биографов Ерофеева,
конечно же, не облегчает. «Поведение — вот такое немножко разное, не всег-
да последовательное» — эта характеристика автора «Москвы — Петушков» из
воспоминаний Людмилы Евдокимовой может быть легко проиллюстрирована
контрпримерами даже к тем немногочисленным фрагментам из воспоминаний
о Ерофееве, которые мы успели тут привести.

«Он разрушал благополучную жизнь», — пишет Владимир Муравьев.
И он же уточняет: Ерофеев «ничего не имел против бытового комфорта»22.
«Благосостояние ему не только шло, но и, внезапно оказалось, всегда было
втайне желанно», — вторит Пранас Яцкявичус (Моркус)23. Отсюда — с одной
стороны: «...сейчас бы сказали, что похож был Веня на бомжа, но тогда
такого слова не употребляли» (из мемуаров Риммы Выговской)24. А с другой:
«В ладно скроенном, хорошо сидящем на нем москвошвеевском пиджаке <...>
Он выглядел как голливудский актер, играющий сильных личностей, героев-
одиночек» (из воспоминаний Виктора Баженова)25.

Взгляд на внешний мир и людей «издалека, глазами „Неутешного горя” или
чего-то в этом роде» не мешал Ерофееву быть по-детски смешливым. «Один раз
мы до того с ним досмеялись, что уже не могли остановиться, — вспоминала
Лидия Любчикова, — я ему показала палец, он закатился, перегнулся, при-
жал руку к животу, уже болевшему от смеха. Для него очень характерно было
так смеяться — практически ни от чего, как в детстве — все смешно. Я в нем
много видела ребяческого, наивного, нежного»26. «Веня был веселый. Худшее,
что он мог сказать о человеке: „Совершенно безулыбчивый”, вспоминает Марк
Гринберг. — А сам он как-то замечательно улыбался. Слово „веселый” надо,
конечно, уточнить. Он был совсем не из тех, кто в обществе сыплет анекдотами,
хотя вполне мог ценить это в других... Нет, в нем было прекрасное сочетание
готовности видеть смешное, улыбаться. Он не так уж много смеялся — скорее
именно улыбался, но как бы на грани смеха. Меня эта улыбка заворажива-
ла, почти на бессознательном уровне, этого не передать. Какой-то я в ней
чувствовал особый знак внутренней музыкальности». «...Жить опасно, страш-
но, больно и очень смешно...» Такие ерофеевские слова запомнились Ирине
Нагишкиной27.

Да, он действительно не выносил разговоров о главном и заветном, но о
житейских пустяках поболтать с симпатичными ему людьми любил. «Мы про-
говорили несколько часов. Уже и автобусы пошли, и чай заваривался несколько
раз, но Венедикт не спешил уходить», — вспоминает Елена Игнатова28. «Когда
он чувствовал себя комфортно, он был интересным собеседником, он включал-
ся. По моим детским ощущениям у меня нет впечатления, что он был челове-
ком, замкнутым в алкогольном угаре», — рассказывает Алексей Муравьев.

В больших компаниях Ерофеев почти всегда бывал молчаливым, но
окружал он себя людьми с видимым удовольствием и роли немногословно-
го верховного арбитра на античном пиру не чурался. Многие вспоминают
о любимой позе Ерофеева во время шумных застолий и возлияний: он, как
правило, «возлежал», «подперев голову кулаком» (из воспоминаний Игоря
Авдиева)29 и внимательно наблюдал за всем происходящим. «Я не лежу, а
простираюсь», — отметил он в записной книжке 1965 года30. Своей подруге

21 Ерофеев В. Записные книжки. Книга вторая. М., «Захаров», 2007, стр. 248.

22 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 583.

23 Про Веничку, стр. 67.

24 Там же, стр. 48.

25 Баженов В. Фотоувеличение. Венедикт Ерофеев и Алексей Зайцев. — «Знамя»,
2016. № 10, стр. 133.

26 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 540.

27 Про Веничку, стр. 95.

28 Игнатова Е. Обернувшись. Венедикт. Там же.

29 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 547.

30 Ерофеев В. Записные книжки 1960-х годов, стр. 291.
Валентине Еселевой Ерофеев однажды, еще в юности, объяснил: «Я просто
наблюдатель. Я разрешаю всему проходить через меня и плохому и хорошему,
и стараюсь не применять в жизни никаких нравственных принципов. Я про-
сто наблюдатель»31.

Так, может быть, и нам не пробовать искать главного в Венедикте Ерофееве,
а выбрать позицию «просто наблюдателей» и в хронологическом порядке пере-
числить факты, из которых сложилась его биография? Эти факты можно было
бы расцветить колоритными фрагментами из мемуаров об авторе «Москвы —
Петушков» и цитатами из самой поэмы. Тогда мы бы почти наверняка избежа-
ли упреков в нетактичности и тривиальности умозаключений.

Однако в этом случае предлежащая книга неизбежно сместилась бы от
жизнеописания Ерофеева к опыту в несколько ином, хотя и весьма достой-
ном жанре — биографической хроники, которая, кстати, уже составлена и
издана усилиями энтузиаста Валерия Эдмундовича Берлина. Мы же все-таки
попытаемся — бережно и избегая штампов — предложить осторожные вари-
анты ответа на вопрос: какие «чувства и мечты» Ерофеев скрывал и таил от
окружающих?

В этом нам помогут в первую очередь его собственные тексты, в которых
все-таки отыскиваются прямые высказывания о главном. Так, 6 июля 1966 года
Ерофеев отметил в своей записной книжке: «Великолепное „все равно”. Оно
у людей моего пошиба почти постоянно (и потому смешна озабоченность вся-
ким вздором). А у них это — только в самые высокие минуты, т. е. в минуты
крайней скорби, под влиянием крупного потрясения, особенной утраты. Это
можно было бы развить»32.

Свое наблюдение из записной книжки Ерофеев «развил» в том монологе
повествователя «Москвы — Петушков», на который опирается Ольга Седакова,
говоря об авторе поэмы: «Помню, еще очень давно, когда при мне заводили
речь или спор о каком-нибудь вздоре, я говорил: „Э! И хочется это вам тол-
ковать об этом вздоре!” А мне удивлялись и говорили: „Какой же это вздор?
Если и это вздор, то что же тогда не вздор?” А я говорил: „О, не знаю, не знаю!
Но есть”.

Я не утверждаю, что мне — теперь — истина уже известна или что я вплот-
ную к ней подошел. Вовсе нет. Но я уже на такое расстояние к ней подошел,
с которого ее удобнее всего рассмотреть.

И я смотрю и вижу, и поэтому скорбен. И я не верю, чтобы кто-нибудь
еще из вас таскал в себе это горчайшее месиво; из чего это месиво — сказать
затруднительно, да вы все равно не поймете, но больше всего в нем „скорби”
и „страха”. Назовем хоть так. Вот: „скорби” и „страха” больше всего, и еще
немоты. И каждый день, с утра, „мое прекрасное сердце” источает этот настой
и купается в нем до вечера. У других, я знаю, у других это случается, если кто-
нибудь вдруг умрет, если самое необходимое существо на свете вдруг умрет. Но
у меня-то ведь это вечно! — хоть это-то поймите!»33

Мы видим, что текст «Москвы — Петушков» говорит об авторе поэмы
едва ли не больше и откровеннее, чем воспоминания о нем, а также днев-
ники, письма и другие документы эпохи. Поэтому биографические главы о
жизненном пути Венедикта Васильевича Ерофеева будут чередоваться в нашей
книге с филологическими главами о его поэме, в которой, как известно, рас-
сказывается об одном дне Венички Ерофеева. Точкой схождения биографиче-
ских и филологических глав станет рассказ о смерти автора и повествователя
«Москвы — Петушков».

31 Летопись жизни и творчества Венедикта Ерофеева. Сост. В. Э. Берлин. — Исто-
рико-краеведческий альманах «Живая Арктика», Хибиногорск, 2005, № 1, стр. 33. Далее
это издание будет цитироваться в примечаниях как: Летопись.

32 Ерофеев В. Записные книжки 1960-х годов, стр. 471.

33 Ерофеев В. Москва — Петушки. — В кн.: Ерофеев В. Мой очень жизнен-
ный путь, стр. 144. Здесь и далее поэма цитируется в нашей книге по этому изданию с
указанием в круглых скобках номера страницы.
Кольский полуостров — Москва

24 октября 1938 года в поселке гидростроителей Нива-3, располагавшемся
на окраине города Кандалакша (Кольский полуостров, Мурманская область),
у начальника станции Чупа Кировской железной дороги Василия Васильевича
Ерофеева и домохозяйки Анны Андреевны Ерофеевой (в девичестве Гущиной)
родился сын, который стал пятым и последним ребенком в семье. До этого
в 1925 году на свет появилась старшая дочь Тамара, в 1928 — старший сын
Юрий, в 1931 — дочь Нина, в 1937 — предпоследний сын Борис. «Моя Родина
в 1938 г., когда вынашивала меня, была в интересном положении», — отметит
Ерофеев младший в записной книжке 1978 года34.

«Младшего сына мама назвала необычно — Венедикт, — вспоминает самая
старшая сестра Ерофеева, Тамара Гущина. — Это имя ей давно нравилось и
было связано с воспоминаниями молодости: рядом с их селом было большое
имение помещика Ерофеева, у которого сына звали Венедиктом. Может,
Венедикт и сам по себе ей нравился, были какие-нибудь романтические вос-
поминания — не знаю. Но мама и мы все — семья, родственники — называли
его не Веня, а Вена, потому что Веня, как мама объясняла, это уменьшитель-
ное от Вениамина»35. «В семье его называли „Веночка”, а „Венечка” — это
уже московское...», — подтверждает еще одна старшая сестра Венедикта, Нина
Фролова36.

Она же с понятной обидой говорит о том, что младший брат, став взрос-
лым и сойдя с обычной социальной орбиты, долгое время демонстративно не
придавал никакого значения родственным связям и чувствам: «Когда жил у
нас в Славянске, без конца моего мужа подкалывал тем, что он партийный
человек, а сам при этом был у него на работе подчиненным. Но Юрий, как
гостеприимный хозяин терпеливо все это сносил, а он заявлял: „Я не при-
знаю никаких родственных отношений. Приходится пользоваться, как, вот,
пользоваться туалетом приходится”»37. Досадует Нина Фролова и на то, каким
Ерофеев вывел в одном из своих юношеских произведений их отца: «Вена ведь
в „Записках психопата” называет подлинные фамилии, а пишет чушь собачью
о самых близких людях. Отца изображает там, что он такой был пьяница! Чуть
ли, прямо, не напился и уснул головой в тарелке»38. Речь идет о следующем
фрагменте из эпатажной ранней прозы Ерофеева: «Отец. Медленно поднимает
седую голову из тарелки; физиономия — сморщенная, в усах — лапша, под
столом — лужа блевоты. „Сыннок... Изввини меня... я так... Мать! А, мать!
Куда спрятала пол-литра?... А? Кккаво спрашиваю, сстарая сука!! Где... пол-
литра? Веньке стакан... а мне... не могу... Ттты! Ммать! Куда...”»39 «Папа был
такой аккуратист, такой был чистюля, чтобы он себе такое позволил... — воз-
мущается Нина Фролова. — Он говорил: „Как это может мужчина упасть? Я в
своей жизни не упал ни разу!”»40 Однако тут же сама прибавляет: «Когда папа
вышел из заключения, это был уже не тот человек. Когда он зарплату получал,
ему нужно было обязательно напиться, поплакать»41.

В позднем интервью, которое брал Л. Прудовский, Ерофеев, отчасти под-
начиваемый собеседником, рассказывает о семье и о детстве не с надрывно-
истерической интонацией, характерной для «Записок психопата», а с шутливо-
ернической, как бы руководствуясь собственным рецептом из записной
книжки 1972 года («Не самоирония, а самоглумление, самоподтрунивание»42):

34 Ерофеев В. Записные книжки. Книга вторая, стр. 412.

35 Летопись, стр. 4.

36 Телевизионная программа «Острова» (автор и режиссер Светлана Быченко)
<НПр*://уоЫи.Ье/ЛуГр_0схоОк>. Далее — Острова.

37 Острова.

38 Там же.

39 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 32.

40 Острова.

41 Там же.

42 Ерофеев В. Записные книжки. Книга вторая, стр. 36.
«Родители были грустная мамочка и очень веселый папочка. Он был началь-
ник станции. Он все ходил и блядовал, ходил и блядовал, и, по-моему, кроме
этого, ничем не занимался. <...> А мамочка переживала. <...> И вот папенька
блядовал, блядовал, блядовал, блядовал и доблядовался до того, что на него
сделали донос. И папеньку в 38-м году, когда я родился, только и видели.
И действительно, папеньку мы увидели только в 54-м. Естественно, по 58-й
статье. Припомнили ему, что он по пьянке хулил советскую власть, ударяя
кулаком об стол»43.

Не хочется выступать здесь в роли доморощенных психоаналитиков и
множить банальности, но почти невозможно отделаться от ощущения, что,
рассказывая эти шутовские байки, Ерофеев привычно уходил от серьезного и
больного для него разговора о своем детстве. А оно было очень тяжелым даже
на фоне трудного взросления всего поколения советских людей, родившихся
незадолго до начала Великой Отечественной войны. Показательная деталь: в
интервью Л. Прудовскому Ерофеев намеренно и весьма сильно исказил реаль-
ные факты, ведь на самом деле его отца арестовали не в 1938 году, сразу после
рождения младшего сына, а в 1945 году, когда Венедикту было уже почти семь
лет. Не для того ли это делалось, чтобы «вычеркнуть» из своего раннего детства
отца и таким образом избежать дотошных расспросов о нем? «...Отец их пил,
это определенно, — пишет Людмила Евдокимова. — Сам он об этом не расска-
зывал — то есть о Тамаре Васильевне (сестре) говорил, а о родителях — никог-
да». При этом родной Кольский полуостров Венедикт любил и почти всегда
говорил о нем с нежностью. «В. Е. говорил о заполярном детстве, о том, что
с детства любит загадочные слова, которые произносили местные лопари, но
которых нет ни в одном словаре», — вспоминает, например, Елена Романова.

Попробуем же, опираясь в первую очередь на летопись жизни и творчества
Ерофеева, составленную Валерием Берлиным, восстановить подлинную хроно-
логию событий...

«Родители наши из Ульяновской области, с Поволжья», — вспоминает
Нина Фролова44. Село, откуда отец и мать были родом, называется Елшанка,
состояло оно в 1920-е годы из более чем пятисот дворов. До революции
Ерофеевы в селе считались крепкими середняками — в их хозяйстве имелись
корова и лошадь. Василий Ерофеев и Анна Гущина поженились в 1924 году, а
уже следующим летом молодая пара вынужденно снялась с насиженных мест.
«...Когда в Поволжье был голод, — рассказывает Нина Фролова, — отец и его
братья уехали на Север и все стали железнодорожниками. В общем-то, наше
детство на Кольском полуострове было такое нищее, что и вспоминать его не
хочется. Но отцу полагались бесплатные билеты, и мы каждый год ездили на
родину, в его деревню...»45

В мемуарах о зрелом Венедикте Ерофееве, написанных Еленой Игнатовой,
выразительно воспроизводится атмосфера, царившая на провинциальных желез-
нодорожных станциях времен раннего детства автора «Москвы — Петушков»: «...
выяснилось некоторое сходство наших родословных. Его родители и моя мама
родом из Поволжья; и его отец, и мой служили начальниками железнодорожных
станций. Я навсегда полюбила особый пристанционный мирок детства — с запа-
хом мазута, бархотками на клумбе вокруг гипсового памятника вождю, платфор-
мами дрезин и ни с чем не сравнимым стуком колес, под который так крепко
спалось. Казалось, мы чудесным образом встретились — земляки из провинци-
альной России послевоенных лет. В произвольном, с припоминанием случайных
примет того мира, разговоре не было сказано о том, как трудно приживаться (а
в общем, и не прижились) в мире, который окружал нас теперь. Жизнь далеко-
вато отнесла нас от трагической идиллии детства, но многое было усвоено там
накрепко. То, что я помню и люблю, оказалось понятно и Венедикту»46.

43 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 489.

44 Там же, стр. 529.

45 Там же.

46 Игнатова Е. Обернувшись. Венедикт.
Идиллического в детстве Венедикта оставалось чем дальше, тем меньше,
однако период его младенчества, кажется, был для всей семьи относительно
благополучным. В годы, предшествующие рождению младшего сына (1936 и
1937-й) Василий Ерофеев получил за хорошую работу Наркомовскую премию,
благодаря его должности семья была обеспечена бесплатным жильем в доме
железнодорожников всего в нескольких шагах от станции Чупа («две комнаты
и кухня, половину которой занимала русская печь»)47.

«У нас был патефон, — вспоминает Нина Фролова. — Пластинки покупали
всякие, например, речи Ленина, „Замучен тяжелой неволей” (любимая песня
Ильича), „Фарандола” Бизе, „Песня пьяных монахов” и т. д.»48

«Песню пьяных монахов» из оперы «Монна Марианна» (музыка
Ю. Левитина, либретто Н. Толстой), оседлав совок и кочергу, любили испол-
нять младшие братья — Боря и Венедикт:

Ехал монах на хромом осле.

Задремал на седле.

Рядом красотка гнала овцу
И обратилась так к отцу:

«Отец простой, молю, постой,
На рынок подвези меня с овцой...»

А в подражанье «Фарандоле» Жоржа Бизе сочинил для сына собствен-
ную «поросячью фарандолу» главный герой и рассказчик поэмы «Москва —
Петушки»: «Там та-ки-е милые, смешные чер-те-нят-ки цапали-царапали-
кусали мне жи-во-тик...»

В записной книжке Венедикта Ерофеева 1977 года приводится еще одно
его «любимое стихотворение детства»:

Гром гремит, земля трясется.
Поп на курице несется,
Попадья идет пешком,
Чешет попу гребешком49.

«Папочка» Венедикта, судя по воспоминаниям Тамары Гущиной, тогда
действительно был «очень веселым»: «...высокий, стройный, с роскошной
шевелюрой на голове, он был большим оптимистом и любил напевать револю-
ционные песни. Чаще других затягивал „Братишка наш, Буденный” или „Наш
паровоз вперед лети, в коммуне остановка...”»50 «У отца, мне сестры говорили,
был замечательный голос», — рассказывала вторая жена Ерофеева, Галина
Носова51. Не была в то время «грустной» и «мамочка». Сестры Венедикта
Ерофеева вспоминают: «...у нашей мамы было замечательное чувство юмора.
Она всегда была центром внимания в молодости, центром притяжения. Вокруг
нее всегда крутилась молодежь: „Анюта сейчас что-нибудь такое сказанет, что
все будут хохотать”»52.

Начало войны застало семью в Елшанке. В июле 1941 года Ерофеевы
вернулись в Чупу, и Василия Васильевича почти сразу же перевели дежур-
ным на станцию Хибины. В августе мать и дети эвакуировались сначала в
село Нижняя Тойма Архангельской области, а потом — в родную для Анны
Ерофеевой Елшанку. «Больше месяца мы были в дороге, — свидетельствует
Нина Фролова. — Сначала поездом до Кандалакши, потом в трюме грузового
парохода до Архангельска, по Северной Двине до Котласа. На какой-то из
пересадок мы спали на перроне, а Борю и Вену взяли на ночь в детскую ком-

47 Летопись, стр. 4.

48 Про Веничку, стр. 9.

49 Ерофеев В. Записные книжки. Книга вторая, стр. 302.

50 Летопись, стр. 7.

51 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 603.

52 Летопись, стр. 6.
нату. Когда все дети спали, наши братья собрали всю обувь и сделали из нее
железнодорожный состав, играли в поезда, чем очень удивили воспитательни-
цу. Потом мы плыли по Волге в барже из-под соли, нас буксировал пароход.
Ночью пароход оставил нас посреди реки. Несколько дней мы плавали, голода-
ли. Потом нас причалили к пристани, и некоторое время мы жили в каком-то
колхозе, в Чувашии»53.

Пустующий дом, в котором мать с детьми поселились в Елшанке, не был
приспособлен для житья: «печь дымила, всегда было холодно» (из воспомина-
ний Нины Фроловой)54. К этому времени относятся первые и «самые траур-
ные» воспоминания Венедикта Ерофеева о себе (он в Елшанке заболел рахитом
от недоедания): «Покойная мать сказала всем старшим братьям и сестрам —
подойдите к кроватке и попрощайтесь с ним. Со мной то есть»55.

Однако все обошлось. Зимой 1941 — 1942 годов Ерофеевых, как и многие
эвакуированные семьи в то время, спасла мерзлая картошка с неубранных осе-
нью колхозных полей. Так что тогда самые страшные времена для семьи еще
не настали. «Несмотря на все трудности, — рассказывает Тамара Гущина, — мы
не поддавались унынию. В свободные часы занимались чтением: Нина читала
вслух рассказы Шолом-Алейхема, я нашла в доме старую хрестоматию и читала
детям главы из „Войны и мира”, — почему-то им особенно нравились страни-
цы о гибели Пети Ростова. Керосин берегли, сумерничали: и, чтобы время не
проходило попусту, мама начинала нам что-нибудь рассказывать. Ребятишки
лежали кто на полатях, кто на русской печи. Мама рассказывает-рассказывает,
а потом говорит: „Ну, все. А теперь — спать”. Все мы начинали ныть: „Мама,
а что дальше?” Но мама была неумолима: „Спать”. Помню, она рассказывала
нам очень долго с продолжениями „Месс-Менд” — была такая агитационно-
приключенческая повесть Мариэтты Шагинян, потом Мельникова-Печерского.
Мне впоследствии пришлось читать его книги, и оказалось, что мама так
подробно рассказывала „В лесах” и „На горах”, что я читала — совершенно
знакомые вещи. Мама вообще была замечательная рассказчица, ее истории о
жизни родного села, о семье Архангельских, о разных чудачествах домочад-
цев заставляли нас надрываться от хохота»56. В записной книжке 1972 года
Венедикт Ерофеев со знанием дела отметит, вероятно, вспомнив о том, как
слушал пересказы матери: «Из всех пишущих русских К. Победоносцев более
всего ценил Мельникова (Печерского). Даже пересылает „В лесах” Александру
III и рекомендует прочесть»57.

Со всеми понятными различиями безмятежное описание Тамары Гущиной
смотрится едва ли не как простецкая советская вариация на тему ностальгиче-
ских строк юной Марины Цветаевой (которая позже станет одним из любимых
поэтов Венедикта Ерофеева):

Из рая детского житья

Вы мне привет прощальный шлете,
Неизменившие друзья

В потертом, красном переплете.
Чуть легкий выучен урок,
Бегу тотчас же к вам бывало.
— «Уж поздно!» — «Мама, десять строк!»...
Но, к счастью, мама забывала.

Дрожат на люстрах огоньки...
Как хорошо за книгой дома!
Под Грига, Шумана и Кюи
Я узнавала судьбы Тома.

(«Книги в красном переплете», 1910)

53 Про Веничку, стр. 8.

54 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 530.

55 Там же.

56 Летопись, стр. 11.

57 Ерофеев В. Записные книжки. Книга вторая, стр. 14.
В октябре 1943 года в Елшанку неожиданно приехал Василий Ерофеев и
забрал жену и детей обратно на Кольский полуостров, на станцию Хибины, где
он служил начальником. «Мама работала приемщицей рыбы, — рассказывает
Нина Фролова о следующем лете. — Я и мои братья Боря и Вена, часто сидя на
берегу озера [Имандра], наблюдали, как рыбаки ловили неводом рыбу. Иногда
мы плавали за ягодами на острова в лодке»58.

Кончилась война. Казалось бы, теперь жизнь должна стать хоть чуть-чуть
более легкой, однако над главой семейства Ерофеевых сгустились нешуточные
тучи. Еще в октябре 1944 года Василию Васильевичу объявили строгий выго-
вор «за ослабление контроля за транспортными агентами», и он был понижен
до должности дежурного по станции. Летом 1945 года по доносу станционной
уборщицы Ерофеев за злоупотребления с продажей пассажирских билетов
на станции Хибины был временно переведен на работу в железнодорожный
карьер. А 5 июля 1945 года во время дежурства Василия Ерофеева на этом
карьере случилось роковое для семьи событие: одна из платформ с песком
сошла с рельсов. Ерофеева арестовали и спустя несколько месяцев (25 сен-
тября 1945 года) постановлением военного трибунала Кировской железной
дороги осудили за антисоветскую пропаганду на пять лет лишения свободы с
последующим поражением в правах сроком на три года. «Пришли с ордером на
обыск, — вспоминает Тамара Гущина, — перевернули все, что только было у
нас. А кроме барахла в семье, где пять человек детей и один папа работающий,
что там могло быть? Конфисковали только сто рублей и хлебную карточку. Это
вот они не постеснялись от семьи отобрать»59.

Венедикт и Борис Ерофеевы в это время уже учились в первом классе
начальной школы на станции Хибины. Туда принимали с восьми лет, но мать
уговорила учительницу, чтобы вместе со старшим братом взяли и младшего.
«Один портфель, главное, экономия была, не надо было второй портфель
покупать и учебники одни», — объясняет мотивацию Анны Ерофеевой Нина
Фролова60. Задачу матери значительно облегчило то обстоятельство, что к
шести годам Венедикт уже умел читать и писать. «И как он выучился читать?
По-моему, никто с ним не занимался, никто и не заметил. У нас в доме, соб-
ственно, и книг-то не было. Был громадный, растрепанный том Гоголя», —
рассказывает Тамара Гущина61. Однажды, еще в 1943 году, она спросила у
младшего брата: «Что ты, Веночка, все пишешь да пишешь?» «Записки сумас-
шедшего», — серьезно ответил брат, которого, вероятно, поразило эффектное
название гоголевской повести62.

Очень рано проявились еще три основополагающих свойства личности
Венедикта Ерофеева — его стремление к сбережению себя от внешнего мира,
его умение хранить в памяти бездну фактов и его страсть к систематизации.
«Он был сдержанный, углубленный в свои мысли, память у него была превос-
ходная, — свидетельствует Нина Фролова. — Например, такой эпизод. Книг
особых у нас не было, поэтому читали все подряд, что под руку попадается;
был у нас маленький отрывной календарь, который вешают на стену и каждый
день отрывают по листочку. Веничка этот календарь — все 365 дней — полно-
стью знал наизусть еще до школы; например, скажешь ему: 31 июля — он
отвечает: пятница, восход, заход солнца, долгота дня, праздники и все, что на
обороте написано. Такая была феноменальная память. Мы, когда хотели кого-
нибудь удивить, показывали это»63.

В марте 1947 года на Анну Ерофееву и на всю семью обрушилась еще одна
беда. За кражу хлеба на станции Зашеек арестовали старшего из братьев —
Юрия, и вскоре он был осужден на пять лет исправительно-трудовых лагерей.

58	Про Веничку, стр. 9.

59	Телевизионная программа «Венедикт Ерофеев. Гении и злодеи уходящей эпохи»
<Шр8://уоиШ.Ье/Му1781г8йп8 >.

60	Острова.

61	Острова.

62	См.: Летопись, стр. 13.

63	Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 529.
Вдобавок к этой беде Венедикта, Бориса и Нину в мае с цингой положили в
больницу.

Вот тогда и случилось, пожалуй, самое печальное событие среди всех пере-
численных: не выдержав груза навалившейся на нее ответственности, Анна
Ерофеева на неопределенное время уехала в Москву к родственникам, искать
работу, оставив сыновей и дочерей на произвол судьбы. «Получалось так, что
она живет за счет своих детей, — объясняет поступок матери Тамара Гущина. —
На них-то продовольственная карточка была, а на нее не было. Она собралась
и уехала»64. «Маменька сбежала в Москву», — скупо констатировал в интервью
Л. Прудовскому сам Венедикт Ерофеев. А на последовавший далее вопрос
«И тебя бросила?» ответил еще короче: «Да»65. «Не было у меня с ним разговора
на эту тему, — рассказывает Нина Фролова. — С Борисом — да, а Венедикт к
этому отнесся, я даже не знаю — как...»66

«Я так не люблю это вспоминать... — продолжает она. — Мы не плакали,
мы были такие растерянные, к нам сразу на другой день явилась милиция.
Мама сказала: „Не рассказывай, куда я уезжаю”. Она к тете Дуне67 поехала в
Москву. Я обратилась в горком комсомола, и они сказали: „Привозите ребяти-
шек, устроим в детский дом”»68.

В начале мая 1947 года старшая сестра Тамара забрала братьев Бориса
и Венедикта Ерофеевых из больницы и отвезла их в детский дом в город
Кировск. Здесь Венедикту предстояло пробыть долгие шесть лет.

С братом Борисом он в детстве был очень близок. «Вена зимой потерял
шапку, а Боря надел на него свою, а сам с голой головой явился домой», —
вспоминает Тамара Гущина характерный случай еще из додетдомовской
жизни братьев69. Сходно распределились роли Бориса с Венедиктом и в
детском доме — старший брат всячески оберегал и защищал младшего.
«У Вени была кличка „Курочка”, потому что он ходил все время следом за
мной. Так было до 1951 года, — рассказывал Борис Ерофеев. — У меня было
прозвище „Бегемот”, потому что я был задиристый, умел постоять за себя
и Веню и защитить от хулиганов. Дрались обычно детдомовцы с мальчиш-
ками с улицы Нагорной <...> Однажды мы пошли в лес поесть ягод. Веня
с книгой сел и ел ягоды. На него напали мальчишки, стали бить. Я засту-
пился за брата. Меня побили, но Веньку оставили в покое. Главного хули-
гана звали Березнов»70. А может быть, кличку «Курочка» Венедикт получил
потому, что его любимым детским чтением была знаменитая сказка Антония
Погорельского? Во всяком случае, в записной книжке 1977 года он отметил:
«Достать, наконец, „Черная курица” Антона Погорельского. Больше всего
слез из всех детских слез»71.

Описание Борисом их с братом полутюремной жизни в кировском детском
доме, конечно же, было далеко от ностальгического: «Поместили в палату из 26
человек <...> Подъем был в 6 утра, потому я гимн не люблю. Летом собирали
ягоды. Норма — 1 литр черники, чтобы заработать на сладкий чай. Черного
хлеба до 1949 года была норма 1 кусочек, позднее норму отменили. Но нельзя
было зевать — украдут хлеб или колбасу»72.

Тем не менее старший брат в силу своего умения социально адаптироваться
к окружающим обстоятельствам, кажется, лучше переносил казарменные поряд-
ки, чем младший. «Ничего хорошего о детском доме он не говорил, Вена, — рас-
сказывает Тамара Гущина, — а Борис говорил: „Все было там хорошо!”»73

64 Острова.

65 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 489.

66 Острова.

67 Авдотье Андреевне Карякиной — родной сестре Анны Ерофеевой. — О. Л., М. С.

68 Острова.

69 Там же.

70 Про Веничку, стр. 24 — 25.

71 Ерофеев В. Записные книжки. Книга вторая, стр. 313.

72 Там же, стр. 24.

73 Острова.
Венедикт Ерофеев, вспоминая о жизни в детдоме в интервью Л. Прудов-
скому, на некоторое время даже отказался от глумливого тона: «... и меня пере-
тащили в детский дом г. Кировска Мурманской области, и там я прозябал <...>
Ни одного светлого воспоминания. Сплошное мордобитие и культ физической
силы. Ничего больше. А тем более — это гнуснейшие года. 46 — 47-й»74. Чуть
ниже в этом же интервью Ерофеев признался, что уже в детском доме нашел
для себя спасительный выход из ситуации коллективной агрессии, да и про-
сто коллективной активности. Прудовский спрашивает его: «Веня, а в детдоме
ты был среди тех, кого били, или — кто бил?» Ерофеев отвечает: «Я был ней-
трален и тщательно наблюдателен». Прудовский задает уточняющий вопрос:
«Насколько это было возможно — оставаться нейтральным?» Ерофеев отвечает:
«Можно было найти такую позицию, и вполне можно было, удавалось занять
вот эту маленькую и очень удобную позицию наблюдателя. И я ее занял.
Может быть, эта позиция и не вполне высока, но плевать на высокость»75.

Это признание Ерофеева о себе-ребенке кое-что существенное объясняет
в том, как он себя часто вел, будучи уже взрослым человеком: «Он был скорее
поощряющим наблюдателем, чем активным участником наших проделок, мог
сидеть рядом и уходить в себя» (из воспоминаний Натальи Четвериковой)76.
А вот еще более красноречивый фрагмент из мемуаров Людмилы Евдокимовой:
«Помню один из его дней рождений, на которые народу всегда понабивалось
видимо-невидимо. В тот раз в какой-то момент подвалили осиповцы и кто-то
из противоположного лагеря (со стороны Даниэля, что ли, точно не помню).
Здесь же начались взаимные обвинения (кто кого посадил), а затем и драка.
Веня все это время лежал в позе Воланда на ложе в своей комнате и наблюдал;
он был, конечно, уже сильно выпивши, но не суть. Разнимал дравшихся не он,
не он кого-то выпроваживал. Ему нравилось „наблюдать” в таких случаях, это
вполне в его духе». Важно отметить, что и во взрослой жизни обычно находи-
лись люди, которые занимали при наблюдателе-Ерофееве позицию опекунов
и защитников. Судя по всему, его обаяние действовало на большинство окру-
жающих просто неотразимо.

Но, даже зная об очень раннем самоопределении Венедикта Ерофеева
по отношению к окружающим его людям, трудно не подивиться ерофеев-
ской стойкости, продемонстрированной во время одного мелкого, но показа-
тельного случая в детдоме. Рассказывает Тамара Гущина: «Однажды, помню,
вызывает меня заведующая детским домом, я прихожу, она говорит: „Убедите
Вашего младшего брата, он категорически отказывается вступать в пионеры”.
Я говорю: „Венечка, ну, почему ты не хочешь-то? Все же в пионеры вступают...”
Он — голову вниз и отвечает: „А я не хочу!”»77. Это, конечно, был тихий бунт не
против советской пионерской организации, а против коллективизма как тако-
вого. «...Тихий омут» — такое определение поведения взрослого Ерофеева дала
Наталья Четверикова78, а ведь в тихом омуте, как известно, черти водятся.

Однообразный быт кировского детского дома слегка разбавлялся ежегод-
ными летними сменами в пионерских лагерях. В частности, в июне 1950 года
Венедикта за отличную учебу направили в пионерский лагерь, располагавшийся
в весьма удаленном от Кольского полуострова городе Рыбинске в Ярославской
области. В 1976 году, вспоминая этот лагерь и второй куплет популярной пио-
нерской песни про картошку:

Наши бедные желудки
Были вечно голодны,
И считали мы минутки
До обеденной поры...,

74 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 489, 490.

75 Там же, стр. 490 — 491.

76 Про Веничку, стр. 147.

77 Телевизионная программа «Венедикт Ерофеев. Гении и злодеи...»

78 Про Веничку, стр. 151.
Ерофеев с ироническим удивлением отметит в записной книжке: «Удивля-
юсь, как пропустили и почему не сажают, слышу песню „Наши бедные желудки
были вечно голодны”»79.

Через год из совсем другого лагеря, исправительно-трудового, освободился
Василий Ерофеев. Он устроился на работу в пригороде Кировска на железно-
дорожную ветку «23-го километра», получил там жилье в двухэтажном бараке и
вызвал из Москвы в Кировск жену Анну. «Между ними были сложные отноше-
ния, папа не мог ей простить, что она нас оставила», — вспоминает Нина Фро-
лова80. «И как ты ее принял?» — спрашивает Венедикта Ерофеева Л. Прудов-
ский в интервью. «Ну что, мать. Иначе она не могла», — отвечает Ерофеев81.

При этом жить оба младших брата продолжали в детском доме. Борис по-
кинул его в июне 1952 года; Венедикт — в июне 1953 года, в пятнадцатилетием
возрасте. Еще раз спросим себя: какие воспоминания и впечатления он вынес
из детдома? Косвенный ответ на этот вопрос, кажется, дает реплика автора
«Москвы — Петушков» 1977 или 1978 года, прозвучавшая в ответ на рассказ
Людмилы Евдокимовой о том, как ее тогдашнего мужа, Марка Гринберга, же-
стоко избили хулиганы, и по возрасту, и по повадкам весьма близкие к юным
сожителям Венедикта по детскому дому из Кировска. Тогда Ерофеев отреаги-
ровал неожиданно жестко: «А я бы вообще всех подростков в возрасте от две-
надцати до шестнадцати лет поголовно бы уничтожал, потому что у них нет
представления о том, что такое чужая боль».

«Дома у нас было очень неуютно — вспоминал Борис Ерофеев лето
1953 года. — Вечером приходил усталый отец. После заключения он стал со-
всем другим. Садился за стол. Наливал себе полстакана чая, доливал доверху
перцовкой и выпивал. Выйдя из-за стола, он брал Краткий курс ВКП(б) и ло-
жился с ним на кровать. Долистывал его он обычно только до 13 страницы и
засыпал. Дома быть не хотелось, и после занятий мы с Веней часто убегали в
Хибины. В окрестностях стройдвора было много интересных и укромных мест.
На 23-м км мы уединялись в заброшенном доте. Немцы до Хибин не дошли,
но к войне на комбинате готовились очень основательно. В мрачном бетонном
бункере при свечах я показывал Вене химические опыты, которые мы прохо-
дили в техникуме»82.

«Когда мама уехала, — размышляет Нина Фролова о тогдашнем поведении
Бориса и Венедикта, — они были совсем маленькие. А потом, когда она верну-
лась, они были уже независимыми людьми, школьниками, которые выросли в
детском доме. Общения почти не было»83. Но Нине Фроловой принадлежит и
такое свидетельство о своем самом младшем брате: «Он был мамин любимчик.
Мама очень надеялась, что Венедикт у нас будет прославленным человеком»84.

Для столь радужных надежд у Анны Ерофеевой были некоторые основа-
ния. Еще с 1 сентября 1952 года Венедикт начал учиться в средней школе № 1
города Кировска, в которой подобрался по-настоящему сильный состав пре-
подавателей. «У нас были дьявольски требовательные учителя, — рассказывал
Ерофеев Л. Прудовскому. — Я таких учителей не встречал более, а тем более
на Кольском полуострове. Их, видно, силком туда загнали, а они говорили,
что по зову сердца. Мы понимали, что такое зов сердца. Лучшие выпускники
Ленинградского университета приехали нас учить на Кольском полуострове.
Они, блядюги, из нас вышибали все, что возможно. Такой требовательности я
не видел ни в одной школе потом»85.

79 Ерофеев В. Записные книжки. Книга вторая, стр. 201. Ср. в его же записной
книжке 1977 года: «Постоянно помню о песне „Наша милая картошка” и мой детский
гнев: отчего не посадят хормейстера пионерлагеря и пр.» (там же, стр. 304).

80 Острова.

81 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 490.

82 Летопись, стр. 21.

83 Острова.

84 Там же.

85 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 492.
Выбор Венедикта в это время был — учиться как можно лучше, чтобы от-
личаться от сверстников. «Я наблюдал за своими однокашниками — они просто
не любят читать, — презрительно констатировал он во все том же интервью,
взятом Л. Прудовским. — Ну вот, скажем, есть люди, которые не любят вы-
пивать. Поэтому выделиться там было нетрудно, потому что все были, как бы
покороче сказать... ну, мудаки. Даже еще пониже, но — чтобы не оскорблять
слуха... Таков был основной контингент»86. А в свою записную книжку 1976
года автор «Москвы — Петушков» внес следующее оценочное суждение о со-
временниках: «Они находят смешным то, что в 6-м классе для меня перестало
им быть»87. В итоге Ерофеев, единственный из всего своего выпуска, окончил
школу с золотой медалью.

«Вспоминаю, как он сдавал за десятый класс экзамены, — рассказывает
Тамара Гущина, — я тогда жила в своей девятиметровочке на Хибиногорской, и
он каждый раз после экзамена заходил ко мне, у порога становился и улыбался.
Я говорю: „Ну, что? Какая отметка?” „Пять!”»88. «В аттестате о среднем обра-
зовании у Венедикта было двенадцать „пятерок” по предметам, а тринадцатая
пятерка была „по прилежанию”», — вспоминала Вера Селяева, преподававшая
в школе, где учился Ерофеев, физику89.

По наблюдениям Людмилы Евдокимовой, ряд повадок «прилежного
ученика» Ерофеев сохранил и культивировал в себе во взрослом возрасте:
«В нем самом (странным образом?) сохранилось много детских привычек,
можно сказать, какой-то непрожитый, несостоявшийся слой добропорядоч-
ной жизни, который при нас проживался игровым образом. Веня ж в школе
был отличником, все такое; приехал в Москву с золотой медалью. При нас
вся эта жизнь „отличника” продолжилась: заполнялись „Дневники приро-
ды”: „В марте к нам прилетели (оставлено пустое место)”; Веня вписывал.
„На деревьях распустились первые (пустое место)”. И т. д. Мы и сами ему
дарили такие дневники. Заполнялись бесконечные тетради о сборе грибов:
23 августа было найдено: маслят: 123 штуки; лисичек: 257 штук и т. д. И так
на много дней. А чего стоили эти грядки с редисом „Красный богатырь”.
Кажется при этом, что он так и не вырос, редис этот, несмотря на неустан-
ные Венины заботы о нем и отмечание всего в тетрадке (все полевые рабо-
ты расписаны пунктуальнейшим образом). Уже в 80-х годах он возобновил
изучение немецкого языка, который в школе учил (это, кстати, немножко
помогло ему продержаться на плаву, я думаю): последовали опять тетрадки,
аккуратно записанные упражнения, спряжения глаголов, выписанные слова.
Все это он обожал показывать; любил играть в пай-мальчика (которым не
удалось долго побыть?)».

24 июня 1955 года в кировской школе № 1 состоялся торжественный вы-
пускной вечер. По воспоминаниям Нины Фроловой, он ознаменовался двумя
событиями, которые, с одной стороны, маркировали вступление Венедикта во
взрослую жизнь, а с другой, лишь дополнительно подчеркивали его школьную
привычку к «прилежанию» и «примерному поведению»: «Он первый раз заку-
рил папиросу, когда был выпускной вечер, десятый класс он кончил. И впервые
выпил какого-то шампанского, или что там у них было»90.

«Преподавательница литературы Софья Захаровна Неустроева рекомендо-
вала ему получить филологическое образование, — рассказывает Тамара Гущи-
на. — А Веня решил, что он как царевич в сказке — пошлет три стрелы — т. е.
отправит три заявления в три университета: в Ленинградский, Московский и
Горьковский. И загадал — какой из вузов первым откликнется, туда он и будет
поступать. Первым ответ пришел из Московского университета. Вена отправил
документы и скоро получил телеграмму: „Выезжайте на собеседование”. Вене

86 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 492.

87 Ерофеев В. Записные книжки. Книга вторая, стр. 238.

88 Острова.

89 Летопись, стр. 21.

90 Острова.
не было еще и семнадцати, и он никуда еще самостоятельно не ездил, поэтому
маме пришлось ехать в Москву вместе с ним. Остановились они, как всегда,
у тети Дуняши. Собеседование прошло успешно. Через несколько дней в уни-
верситете вывесили списки, и я получила телеграмму с одним только словом:
„Принят”»91.

Москва. Филологический факультет МГУ

С Кольского полуострова в столицу для поступления на филологический
факультет Московского государственного университета имени М. В. Ломоно-
сова Ерофеев отбыл первого июля 1955 года. «Веня прошел собеседования
успешно и приехал домой в Кировск. Осенью мы всей семьей проводили его в
Москву», — вспоминал брат Борис92.

Сам Венедикт Васильевич, привычно снижая пафос93, поделился впечат-
лениями от той летней поездки в интервью Л. Прудовскому. Ради красного
словца он исказил действительность и представил дело так, будто в 1955 году
«впервые в жизни пересек Полярный круг, только в направлении с севера на
юг»94 и увидел природу Центральной России, а ведь в 1950 году он отдыхал в
пионерском лагере под Рыбинском: «И вот я на семнадцатом году жизни впер-
вые увидел высокие деревья, коров увидел впервые <...> увидел я корову — и
разомлел. Увидел высокую сосну и обомлел всем сердцем <...>. Там с медалью
было только собеседование95, и этот мудак так меня доставал, но достать не
смог. Я ему ответил на все вопросы, даже которые он не задавал. И он показал
мне на выход. <...> А этот выход был входом в университет»96.

В интервью И. Тосунян Ерофеев рассказывал о своей дороге в Москву так:
«Ехал в поезде и про себя пел песню Долматовского „Наш дворец — велича-
вая крепость науки”»97. Однако продолжение у этого рассказа было далеко не
такое радужное: «Когда я пришел в эту „величавую крепость”, услышал: „По
отделениям! Делай — раз! По отделениям! Делай — три! Руки по швам”. И был
немедленно разочарован»98.

Это «И был немедленно разочарован», конечно же, заставляет вспом-
нить о знаменитом — «И немедленно выпил» из «Москвы — Петушков».
И действительно, студентом филологического факультета МГУ Ерофеев чис-
лился всего лишь год и четыре с половиной месяца — до середины января
1957 года, а реально проучился в университете и того меньше. Тем не менее
значение этого короткого периода для его биографии было очень большим.
Университет придал интеллектуальному развитию Ерофеева столь мощное
ускорение, что его хватило на всю оставшуюся жизнь. «У него был вполне
филологический склад ума, несмотря на то, что вокруг клубился самый раз-
ный, далеко не гуманитарный и не артистический люд (его, пожалуй, даже
нельзя назвать богемным)», — вспоминает Марк Гринберг поздние годы авто-
ра «Москвы — Петушков».

91 Летопись, стр. 22.

92 Про Веничку, стр. 27.

93 В записной книжке 1963 года Ерофеев сочувственно отметит о С. Кьеркегоре:
«В молодости унаследованную от отца склонность к меланхолии скрывает от себя и
других под маской сарказма и иронии» (Ерофеев В. Записные книжки 1960-х годов,
стр. 169 — 170).

94 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 494.

95 Кроме собеседования в июле 1955 года Ерофеев прошел еще через освидетельство-
вание Врачебной комиссией.

96 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 494.

97 Там же, стр. 510. Ерофеев перепутал: слова «Песни московских студентов» (на
музыку А. Новикова) написал не Евгений Долматовский, а Лев Ошанин. Цитируемое
Ерофеевым место на самом деле звучит так: «Ведь не зря на простор / Смотрит с
Ленинских гор / МГУ — величавая крепость науки».

98 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 510.
Александр Жолковский, так же как Ерофеев, окончивший школу с золотой
медалью (только это было не на Кольском полуострове, а в центре Москвы)
и поступивший на филологический факультет МГУ в 1954 году, описывает
тогдашнюю околофакультетскую жизнь следующим образом: «Одной из форм
нового стала атмосфера турпоходов — и малых загородных, и далеких вплоть
до альпинистских. Песни туристов и блатные — были предвестием дальнейшей
культуры бардов. В моей жизни и на факультете это был Мельчук („знавший
десять языков, сто песен и тысячу анекдотов”) и Валера Кузьмин. Возникло
даже ощущение комсомольской самодеятельности, и какое-то время я был чле-
ном комитета комсомола курса, выбранным. Быстро разочаровался и вышел.
На курсе я участвовал и в написании капустника. Но была и травля, личные
дела, рейды комсомольских дружин по общежитиям (и на Стромынке, и на
Ленгорах уже), чтобы застукать парочки».

В списке преподавателей факультета в середине 1950-х годов числились
такие видные филологи, как филолог-классик Сергей Иванович Радциг, пуш-
кинист Сергей Михайлович Бонди, специалист по древнерусской литературе
Николай Каллиникович Гудзий... Вел занятия на филологическом факуль-
тете и молодой тогда ученый-универсал Вячеслав Всеволодович Иванов.
«По коридору бочком иногда проходил А. А. Реформатский (он не препода-
вал), — вспоминает Александр Жолковский. — На нашей английской кафе-
дре вдруг появился настоящий англичанин Алек Уистин (А1ес \У1Мш), один
раз курс по поэзии прочел Илья Голенищев-Кутузов, отчасти по-французски
(или целиком?). Девочки увлекались В. Н. Турбиным. Среди классиков был
А. Н. Попов — древний гимназический учитель и автор учебника. Уважался
Н. И. Либан. Презирались партийные В. И. Кулешов, А. Г. Волков, П. Ф. Юшин...
Экзотична была О. С. Ахманова. Ужасен и колоритен был — декан факультета
Р. М. Самарин». «Нашему поколению сильно повезло», — писал в воспоми-
наниях о филологическом факультете Александр Чудаков", слушавший в МГУ
тех же лекторов, что и первокурсник Ерофеев.

Но в отличие от Жолковского, Чудакова, или от своего однокашника
Бориса Успенского, Венедикт Ерофеев не стал завсегдатаем самых интерес-
ных лекций и семинаров филологического факультета. От преподавателей он,
кажется, взял очень мало. В роли главных просветителей Ерофеева предстояло
выступить компании его ближайших университетских друзей.

«Это был блистательный курс: Моркус, Муравьев, Успенский, Кобяков... —
свидетельствовала Наталья Трауберг. — Непонятно, как их всех приняли в универ-
ситет: слишком они не совпадали с официальными стереотипами и с официозны-
ми представлениями. Вероятно, что-то тогда действительно начало „оттаивать” в
общественной жизни. Впрочем, позже по разным причинам многие из этих ярких
юношей так же, как и Веня, оказались изгнанными из МГУ. Веня тогда был очень
молодым и очень красивым»* 100. Сокурсницы вспоминают о Ерофееве так: «Он
был самым младшим в группе, а может быть, и на курсе: в начале первого курса
ему еще не исполнилось и семнадцати. Высокий, худой, узкоплечий, с яркими
голубыми глазами, непокорными густыми темными волосами, спускавшимися
на лоб <...> Выглядел он очень юно, по-мальчишески»101. «Он был младше меня
и выглядел совсем еще маленьким. Худенький, длинная шейка...» Таким было
первоначальное впечатление от Ерофеева у Бориса Успенского.

Выразительные штрихи к воспоминаниям о первых днях Ерофеева в уни-
верситете добавляет Лев Кобяков, познакомившийся с Венедиктом еще летом
1955 года, под Можайском, куда всех только что поступивших в МГУ студентов

"Чудаков А. Учились, учимся. — В кн.: Время, оставшееся с нами. Филологи-
ческий факультет в 1955 — 1960 гг. Воспоминания выпускников. Вып. 3. М., «МАКС
Пресс», 2006, стр. 28.

100 Про Веничку, стр. 78.

101 Жуковская Е., Музыкантова А. и др. Кое-что о 4-й немецкой груп-
пе. — В кн.: Время, оставшееся с нами. Филологический факультет в 1955 — 1960 гг.
Воспоминания выпускников, стр. 227.
добровольно-принудительно загнали менять грунт в совхозе («...старый снимали,
а новый смешивали с навозом и клали вместо старого»102): «Веня тогда был типич-
ным провинциальным мальчиком, золотым медалистом с голубенькими глазка-
ми, тихим, застенчивым, добрым, милым и очень наивным. Помню, он показал
мне роскошную логарифмическую линейку, которую привез с собой в Москву.
Я спросил: „Зачем?” Он ответил: „Ну, как же, мы же будем в университете учить-
ся”. Почему-то он считал, что раз в университете, то обязательно у нас будет
математика. Я, конечно, очень по этому поводу веселился»103. «Ерофеев на протя-
жении всего первого семестра был на редкость примерным мальчиком», — писал
о себе сам автор «Записок психопата»104. «Когда Ерофеев приехал с Кольского
полуострова, в нем еще не было ничего, кроме через край бьющей талантливости
и открытости к словесности», — вспоминал Владимир Муравьев105.

Встреча с Муравьевым, как представляется, стала самым значительным
событием в университетской жизни Ерофеева и многое предопределила в
дальнейшей судьбе обоих друзей. «Муравьев на Веньку огромное влияние
оказал, — полагала Галина Носова. — Он его духовный отец, хотя и немного
моложе. Муравьев, я думаю, даже не подозревал, до какой степени Ерофееву
важно было общение с ним, а уж как он дорожил этой дружбой! Конечно, они
совершенно разные: академический Муравьев, москвич, библиотеки, книги и т.
д. и Ерофеев с его образом жизни, буквально „вышедший из леса”. Но в какое
бы время они ни встречались, их разговор был таким, как будто они только
вчера расстались. Трудно себе представить, что было бы с Ерофеевым, если бы
не было Муравьева на его пути. Он буквально Веньку родил»106.

Как тут не процитировать мандельштамовские строки:

Когда я спал без облика и склада,
Я дружбой был, как выстрелом, разбужен.

(«К немецкой речи», 1932)

Равновесия и справедливости ради приведем здесь и свидетельство Григо-
рия Померанца, несколько корректирующее эмоциональное высказывание вто-
рой жены автора «Москвы — Петушков»: «Я думаю, что в первый год дружбы
с Венедиктом Ерофеевым, приехавшим из северного поселка, ведущим был
Володя. Но Венечка — случай особый, не подходящий под общие мерки; и в
какой-то миг он из ведомого стал ведущим. Ерофеевский стиль жизни повлиял
на Володю, когда Венечка вступил на свой путь в Петушки»107.

Сам Ерофеев в интервью И. Болычеву, цитируя монолог Хлопуши из
есенинского «Пугачева»108, четко определил границы того периода, в течение
которого он был «ведомым» в отношениях с Муравьевым: «В университете мне
сказали: „Ерофеев, ты тут пишешь какие-то стишки, а вот у нас на первом
курсе филфака человек есть, который тоже пишет стишки”. Я говорю: „О, вот
это уже интересно, ну-как покажьте его мне, приведите мне этого человека”.
И его, собаку, привели, и он оказался, действительно настолько сверхэруди-
рованным, что у меня вначале закружился мой тогда еще юный башечник.
Потом я справился с головокружением и стал его слушать. И было чего слу-
шать. И если говорить об учителе нелитературном, то — Владимир Муравьев.
Наставничество это длилось всего полтора года, но все равно оно было более
или менее неизгладимым. С этого все, как говорится, началось»109.

102 Про Веничку, стр. 38.

103 Там же.

104 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 16.

105 Там же, стр. 574.

106 Там же, стр. 605.

107 Померанц Г. Портрет на фоне времени. — В кн.: Время, оставшееся с нами.
Филологический факультет в 1955 — 1960 гг. Вып. 3. Воспоминания выпускников,
стр. 402.

108 «Проведите, проведите меня к нему, / Я хочу видеть этого человека».

109 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 522.
Познакомились Ерофеев и Муравьев в университетском общежитии на
улице Новые Черемушки, корпус 102, в котором поселили многих перво-
курсников. «Четыре железные кровати вдоль стен с наивными цветочками
на обоях, больничные тумбочки при каждой из них, стол посередине под
свисшей с потолка лампочкой; да еще обязательная для тех лет радиоточка
<...>, — вспоминает Пранас Яцкявичус (Моркус). — Восточные окна показы-
вали золотившиеся в московских далях башни и колокольни. С той стороны
приезжали трамваи и возле барака при начатой стройке вываливали десант;
отдохнув, заворачивали назад — в центр. Тут же располагался продуктовый, а
за углом — пункт приема стеклотары с непременной гроздью мужчин и авосек
с бутылками. Ерофееву досталось окно на запад. Там пылали милые сердцу
мечтателя закаты и простирались заброшенные колхозные поля, руины ферм
и складов, густые заросли на холме. К ним вела романтическая тропинка. По
ней, возбуждая всеобщую зависть, водил своих девушек неотразимый Витя
Дерягин»110.

Венедикт никуда «своих девушек» тогда не «водил», но и он, как и поло-
жено студенту, обзавелся возлюбленной. Ею стала ерофеевская одногруппница
Антонина Музыкантова, «девушка с длинными косами» (по воспоминаниям
Пранаса Яцкявичуса — Моркуса)111. Судя по всему, Антонина принадлежала к
тому типу девушек, пристрастие к которым Ерофеева его друг более поздних
лет, Вадим Тихонов, объяснял так: «У него был идеал женщины — бывшая
„тургеневская женщина”, а в наши времена — кондовая комсомолка; „турге-
невская женщина” в наши дни переродилась в „комсомольскую богиню”»112.
Сам Ерофеев в записной книжке 1976 года назовет такой тип «белокаменной
девушкой»113. «На первом же занятии по немецкому Антонина Григ<орьевна>
Муз<ыкантова> попала в поле моего зрения, и мне, без преувеличения, сдела-
лось дурно...» — писал он в «Записках психопата»114. «Наконец, вижу, внизу, на
лестнице. До вечера привожу дыхание в норму», — отметил Ерофеев в блокноте
1956 года115. «...Опрокидывающее действие оказала первая любовь», — вспоми-
нал он в интервью И. Тосунян116.

В комнате университетского общежития вместе с Ерофеевым жило еще
четыре человека. Кроме уже упомянутого Льва Кобякова это были Леонид
Самосейко из Белоруссии, Валерий Савельев из Казахстана и будущий извест-
ный чеховед Владимир Катаев из Челябинска. В своих мемуарах Катаев раскры-
вает университетское прозвище Ерофеева — Тухастый (от знаменитой парадиг-
мы Л. В. Щербы: «Глбкая куздра штёко будланула ббкра и курдячит тухастого
бокренка»)117, а затем делится трогательными подробностями о его первом
семестре в МГУ: «Добираться от общежития до университета надо было на
трамвае и автобусе час с лишним, и, чтобы успеть к первой лекции, мы дружно
вставали в семь утра — и Тухастый вместе со всеми. Вообще в первом семестре
он выглядел как самый примерный студент. Не курил, ни капли спиртного не
употреблял и даже давал по шее тем, у кого в разговоре срывалось непечатное
слово. Однажды, получив месячную стипендию, чуть не всю ее потратил на
компот из черешни, который привезли в общежитский буфет: ходил и покупал
банку за банкой, что для северянина вполне извинительно. Нельзя сказать,
чтобы он особенно выделялся. Любили его все — пожалуй, как самого млад-
шего. Его голубые, как небеса, глаза, длинные ресницы и румянец во всю щеку
исключали по отношению к нему обычную в подростковых компаниях (а все

110	Про Веничку, стр. 59, 60 — 61.

111	Летопись, стр. 27.

112	Телевизионная программа: «Вадим Тихонов: „Я — отблеск Венедикта Ерофеева”»
< НПр*://уоЫи .Ье/_ЕПЗН|КТ1’V >.

113	Ерофеев В. Записные книжки. Книга вторая, стр. 203.

114	Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 22.

115	Ерофеев В. Записные книжки 1960-х годов, стр. 372.

116	Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 508.

117	Катаев В. Как доехать до Петушков? — В кн.: Время, оставшееся с нами. Фило-
логический факультет в 1955 — 1960 гг. Воспоминания выпускников, стр. 165.
мы были тогда подростками) грубость»118. В целях экономии Венедикт часто
добирался до университета не «на трамвае и автобусе», а пешком.

Юрий Романеев, еще один университетский товарищ Ерофеева и его сосед
по общежитию, вспоминает о том, какое большое впечатление на всех окружа-
ющих произвела ерофеевская «необыкновенная память»119. «Например, — рас-
сказывает Романеев, — он помнит наизусть всего Надсона, дореволюционный
томик которого носит с собой. А еще Веня может единым духом перечислить
все сорок колен Израилевых: Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова;
Иаков родил Иуду и братьев его...»120 В этом Ерофеев был сходен с Владимиром
Муравьевым. «Они устраивали состязания между собой, кто больше прочи-
тает стихов, — это могло длиться часами», — пишет Лев Кобяков121. Отчим
Муравьева, Григорий Померанц, полагал, что свою феноменальную память
Владимир Сергеевич получил в наследство от матери, Ирины Игнатьевны
Муравьевой: «Ира знала наизусть чуть ли не всю поэзию Серебряного века,
а память Володи почти не уступала материнской. Подхватывая стихи на лету,
он стал своего рода арбитром в восстановлении культурной традиции после
советского погрома»122.

Понятно, что в поэтическом пантеоне Муравьева центральное место уже
в 1955 году занимал не Семен Надсон. И не Владимир Маяковский, которым
Ерофеев сильно увлекался в Кировске («Веня любил, широко расставив ноги
под Маяковского, читать его „партийные стихи”», — вспоминал брат Борис123).
Своими представлениями об иерархии имен в русской поэзии Муравьев конеч-
но же делился с чрезвычайно восприимчивым и наделенным фантастической
памятью другом.

Теперь мы можем конкретизировать разговор о влиянии Муравьева на
Ерофеева в начальный период их дружбы. Продолжением этого разговора пусть
станет большой отрывок из устного рассказа сына Владимира Муравьева —
Алексея: «Насколько я понимаю, для Ерофеева встреча с отцом была фун-
даментальным событием в жизни, которая перевернула полностью все его
ориентиры. Венедикт Васильевич приехал, как известно, с Хибин прямо на
первый курс филологического факультета Московского университета и там,
как иногородний, оказался в общежитии. В результате необычайно сложной
констелляции разных обстоятельств отец поселился там же. Дело в том, что
моя бабушка, Ирина Игнатьевна, тогда развелась с Елизаром Моисеевичем
Мелетинским, вышла замуж за Григория Соломоновича Померанца, места
(квартиры или комнаты свободной) особенного для детей в Москве не было,
тем более что все пятидесятые годы она провела в ссылке. Поэтому отец и
поселился в университетском общежитии.

И вот в МГУ собралась уникальная компания, в которой некоторым
интеллектуальным лидером отчасти был отец, но туда входили и Евгений
Алексеевич Костюхин, который потом стал фольклористом, и Лев Кобяков, и
еще несколько разных людей. Где-то на периферии этой компании обретался
Борис Андреевич Успенский. А Ерофеев, хотя он и был медалист и отличник,
насколько я понимаю, тогда был еще не очень развит, и, собственно говоря,
отец оказался тем, кто начал ему рассказывать про литературу в более глубоком
смысле и особенно про поэзию. В частности, из рук отца впервые он получил
стихи Игоря Северянина, который стал его любовью на всю жизнь.

Нужно сказать, что в компании отца не было никакого восторга по поводу
шестидесятничества. Что касается Евтушенко, то он воспринимался как символ
пошлятины. И Окуджаву тоже никто в серьезные поэты не думал записывать...

118 Там же, стр. 167.

119 Романеев Ю. Мой Радциг, мои Дератани. — В кн.: Время, оставшееся с нами.
Филологический факультет в 1955 — 1960 гг. Воспоминания выпускников, стр. 208.

120 Там же.

121 Про Веничку, стр. 40.

122 Померанц Г. Портрет на фоне времени, стр. 402.

123 Летопись, стр. 21.
Отец вообще ранжировал литературу по родам — кто главный, кто неглавный.
Скажем, Мандельштаму отводилась высшая ступень, кому-то — чуть пониже
и так далее.

Отец производил абсолютно магнетическое действие на многих окружаю-
щих, не в последнюю очередь потому, что он всегда говорил максимально жест-
ко и с очень большой уверенностью. Сергей Сергеевич Аверинцев как-то мне
сказал: „Я человек сомнения”, а отец, даже если в чем-то сомневался, внеш-
не этого никак не выражал. Это было то, что Набоков назвал §1гоп§ оршюп.
И плюс ко всему отец детство и раннюю юность провел с книгой, он прочел
всю библиотеку Мелетинского тогда — в Петрозаводске и в других местах,
поэтому он феноменально много знал для молодого человека его поколения».

Учитывая то, какую значительную роль в становлении Ерофеева сыграл
не только Муравьев, но и вся его университетская компания, приведем здесь
выжимки-характеристики некоторых ее участников из воспоминаний Евгения
Костюхина: «Борис Успенский с его умением всему на свете дать трезвую и
ироничную оценку <...> Пранас Яцкявичус <...>. Наверное, более ироничного,
насмешливого человека среди нас не было. Пранас — это всегда спектакль
<...> Ерофеев с его подачи стал Веничкой <...>. Но любовь моя, мой первый и
самый дорогой наставник, дружба с которым прошла сквозь всю мою жизнь, —
Володя Муравьев. Он не только ввел меня в мир литературы, но и воспитал
меня. Мальчик из подлинно интеллигентной семьи (дядя — филолог и поэт,
тетя — редактор Учпедгиза и автор книг о зарубежных классиках, мать — фило-
лог, автор книги об Андерсене, отчим — видный философ и эссеист Григорий
Соломонович Померанц), он поражал воображение не только энциклопедиче-
скими знаниями, но и смелостью и широтой суждений. Он пришелся не ко
двору советской эпохе и в полной мере себя не реализовал. Но пусть толкие-
нисты будут ему благодарны за открытие Толкиена. Что до его человеческого
потенциала, то мне его хватило на всю жизнь»124.

Сам Венедикт Ерофеев в интервью И. Болычеву рассказывал об этой ком-
пании не столь патетически, но тоже с ностальгией и симпатией: «...основное
студенчество было настолько плохо, что противно и вспоминать, — но опять
же, как всегда, как и в Царскосельском лицее, непременно найдется семь-
восемь людей, которые кое-что кое в чем смыслят. Так вот мне повезло, я
на них напал»125. Л. Прудовскому Ерофеев рассказывал: «Среди них были
такие, вроде чуть-чуть видящие, вроде Володи Муравьева — опять же мой
однокурсник»126. А дальше автор «Москвы — Петушков» снова использовал
«лицейскую» метафору и отметил, что компания была похожа «немножко на
царскосельскую, на кюхельбекерскую такую, в несколько заниженном вари-
анте. Я там представлял что-то вроде барона Дельвига»127. Интересно, что в
сходную игру в интервью Соломону Волкову с увлечением сыграл младший
современник Ерофеева и чтимый им поэт Иосиф Бродский: «...в свое время в
Ленинграде возникла группа, по многим признакам похожая на пушкинскую
„плеяду”. То есть примерно то же число лиц: есть признанный глава, при-
знанный ленивец, признанный остроумец. Каждый из нас повторял какую-то
роль. Рейн был Пушкиным. Дельвигом, я думаю, скорее всего был Бобышев.
Найман, с его едким остроумием, был Вяземским. Я, со своей меланхолией,
видимо играл роль Баратынского»128.

Десятым января 1956 года датируется старт первой в студенческой жизни
Венедикта Ерофеева сессии. Открывалась она трудным экзаменом по антич-

124 Костюхин Е. Коротко о минувшем. — В кн.: Время, оставшееся с нами.
Филологический факультет в 1955 — 1960 гг. Воспоминания выпускников, стр. 219 — 220.
В. С. Муравьев и А. А. Кистяковский стали первыми переводчиками на русский язык
«Властелина колец» Дж. Р. Р. Толкина.

125 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 521.

126 Там же, стр. 495.

127 Там же.

128 Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М., «Независимая газета», 1998,
стр. 227.
ной литературе. «Не без страха ожидали мы своей участи у Сергея Ивановича
Радцига и Николая Алексеевича Федорова (первый читал нам лекции по
античке, а второй проводил по ней коллоквиумы), — рассказывает Юрий
Романеев. — И вдруг новость: <...> Веня Ерофеев сдал античную литературу
на пятерку самому Сергею Ивановичу!»129 Столь же удачно Ерофеев выдержал
остальные экзамены первой сессии (введение в языкознание, устное народное
творчество, логику и немецкий язык).

После этого он триумфатором уехал домой, в Кировск, на зимние каникулы.

В конце февраля Ерофеев вернулся в Москву. И сразу же для всех стало
очевидным то его «разочарование» в университете, о котором он многие годы
спустя говорил в интервью И. Тосунян. «Перемена, и очень резкая, наступи-
ла во втором семестре, — вспоминает Владимир Катаев. — Съездив в зимние
каникулы к себе домой, Тухастый вдруг превратился в мрачного затворника и
целыми днями валялся на постели. Что-то писал, пряча тетрадь под подушку.
К весне он уже выкуривал по пачке папирос в день и мог выпить за раз бутыл-
ку красного вина. На занятиях теперь почти не бывал. Читал много, но с про-
граммой не сверялся»130. Сам Ерофеев нарочито грубо рассказывал в интервью
Л. Прудовскому: «Я просто перестал ходить на лекции и перестал ходить на
семинары. И скучно было, да и незачем. Я приподнимался утром и думал,
пойти на лекцию или семинар, и думаю: на [...] мне это надо, — и не вставал
и не выходил. <...> Я, видимо, не вставал, потому что слишком вставали все
другие. И мне это дьявольски не нравилось. Ну, идите вы, [...], думал я, а я
останусь лежать, потому что у меня мыслей до [,..]»131.

Что же произошло? В каких событиях следует искать если не глубинную
причину, то хотя бы внешний повод для столь определенного (и первого в ряду
многих) отказа Венедикта Ерофеева от пути, ведущего к успеху в общеприня-
том смысле этого слова? «Каждая минута моя отравлена, неизвестно чем, каж-
дый мой час горек», — отметит тридцатичетырехлетний Ерофеев в записной
книжке 1972 года132. Но чем оказались «отравлены» в 1956 году «минуты и часы»
вчерашнего мальчика медалиста «с голубенькими глазками»?

В семье Ерофеева ответственность за резкую перемену в поведении сына
и брата, естественно, возлагали на шумную столицу в целом и на разгульную
студенческую жизнь в частности. «Мне кажется, что Москва на него как-то
повлияла, — предполагает Тамара Гущина. — Окружение в МГУ — все это
были дети таких родителей важных... Там и Маша Марецкая, дочь актрисы, про
которую он много рассказывал... Муравьев — из профессорской, писательской
семьи... Вот и затянуло человека»133. Недостаточность этого простого объясне-
ния бросается в глаза хотя бы потому, что депрессия у Ерофеева началась не
в Москве, а в Кировске или по крайней мере сразу же после возвращения в
Москву из Кировска.

Объяснение поведения Ерофеева, которое хотим предложить мы (отнюдь
не настаивая на том, что оно единственное), еще проще, чем у Тамары
Гущиной, но, как кажется, и правдоподобнее: именно на зимних каникулах в
Кировске Венедикт узнал, что его отец смертельно болен и жить ему осталось
совсем недолго.

Рассказывая в первой главе этой книги о детстве Венедикта Ерофеева на
Кольском полуострове, мы пропустили одно важное событие, о котором самое
время сообщить сейчас: еще в конце 1953 года за опоздание на работу его
отец Василий Васильевич был вторично осужден на три года лагерей. Однако
здоровье заключенного оказалось настолько расшатано первой отсидкой, что
большую часть нового срока он провел в больнице и по настоянию врачей был
освобожден из лагеря раньше истечения времени наказания.

129 Романеев Ю. Мой Радциг, мои Дератани, стр. 208.

130 Катаев В. Как доехать до Петушков? стр. 168.

131 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 494.

132 Ерофеев В. Записные книжки. Книга вторая, стр. 16.

133 Острова.
Как раз в начале января 1956 года Василия Васильевича положили в
Мурманскую областную больницу, чтобы определиться с диагнозом, а затем
сделать ему операцию на желудке. Но в ходе исследований врачи обнаружили
у Ерофеева-отца рак легкого в запущенной, безнадежной стадии и отпустили
Василия Васильевича умирать домой.

Тридцатого января в кировской школе № 1 состоялось торжественное вру-
чение золотой медали Венедикту Ерофееву. Отец был там и даже попытался
что-то мажорное спеть со сцены школьного актового зала. Можно предполо-
жить, что этот, как будто из прозы Достоевского перенесенный в жизнь эпизод
(смертельно больной и, вероятно, пьяненький отец конфузит отличника сына)
больно отозвался в сердце Венедикта. И уж точно мелкими и не имеющими
никакого отношения к окружающей реальности должны были показаться
Ерофееву-младшему его научные и житейские перспективы, до этого столь
привлекательные. Желание стать столичным филологом, очевидно, утеряло
для Венедикта все свое обаяние не только перед лицом неизбежной и страш-
ной смерти отца, но и на фоне чудовищной бедности, в которой жили люди в
русской провинции.

Допускаем, что самому Ерофееву все эти наши рассуждения показались
бы нестерпимой «высокопарщиной», как, наверное, и следующий концепту-
альный пассаж из мемуаров Григория Померанца: «Закончив школу с золотым
аттестатом, он два года продолжал свое образование, врастал в элиту своего
времени и вдруг вспомнил, откуда родом, и захотел со всем своим умом вер-
нуться к судьбе товарища по школьной парте, не получившего аттестата с
отличием и не попавшего в Московский университет. Его вел демон, велевший
довести задуманное до конца, проверить на себе, может ли Святой Дух жить в
пропойце»134.

Так или иначе, но в автобиографическом фрагменте из «Записок психо-
пата», написанном как бы от лица однокурсников Ерофеева, упоминается и о
болезни, и о смерти его отца (Василий Васильевич умер 15 июня 1956 года, и
Венедикт на его похороны не приехал — не был готов эту смерть принять?).
Приведем здесь полностью этот обширный фрагмент: «Не то суровый зимний
климат, не то „алкоголизм семейных условий” убили в нем „примерность” и к
началу второго семестра выкинули нам его с явными признаками начавшейся
дегенерации.

Весь февраль Ерофеев спал и во сне намечал незавидные перспективы
своего прогрессирования.

С первых же чисел марта предприимчивому от природы Ерофееву явно
наскучило бесплодное „намечание перспектив”, — и он предпочел приступить
к действию.

В середине марта Ерофеев тихо запил.

В конце марта не менее тихо закурил.

Святой апрель Ерофеев встречал тем же ладаном и той же святой водой, —
правда, уже в увеличенных пропорциях.

В апреле же Ерофеев подумал, что неплохо было бы „отдать должное при-
роде”. Неуместное „отдание” ввергло его в пучину тоски и увеличило угол
наклонной плоскости, по которой ему суждено бесшумно скатываться.

В апреле арестовали брата.

В апреле смертельно заболел отец.

Майская жара несколько разморила Ерофеева, и он подумал, что неплохо
было бы найти веревку, способную удержать 60 кг мяса.

Майская же жара окутала его благословенной ленью и отбила всякую охоту
к поискам каких бы то ни было веревок, одновременно несколько задержав его
на вышеупомянутой плоскости.

В июне Ерофееву показалось слишком постыдным для гения поддаваться
действию летней жары, к тому же внешние и внутренние события служили
своеобразным вентилятором.

134 Померанц Г. Портрет на фоне времени, стр. 403.
В начале июня брат был осужден на 7 лет.

В середине июня умер отец.

И, вероятно, случилось еще что-то в высшей степени неприятное.

С середины июня вплоть до отъезда на летние каникулы Ерофеев катился
вниз уже вертикально, выпуская дым, жонглируя четвертинками и провали-
вая сессию, пока не очутился в июле на освежающем лоне милых его сердцу
Хибинских гор.

Июльские и августовские действия Ерофеева протекли на вышеупомяну-
том лоне вне поля зрения комментатора.

В сентябре Ерофеев вторгся в пределы столицы и, осыпая проклятиями
вселенную, лег в постель.

В продолжение сентября Ерофеев лежал в постели почти без движения,
обливая грязью членов своей группы и упиваясь глубиной своего падения.

В октябре падение уже не казалось ему таким глубоким, потому что ниже
своей постели он физически не смог упасть.

В октябре Ерофеев стал вести себя чрезвычайно подозрительно и с похваль-
ным хладнокровием ожидал отчисления из колыбели своей дегенерации.

К концу октября, похоронив брата, он даже привстал с постели и бешено
заходил по улицам, ища ночью под заборами дух вселенной.

Ноябрьский холод несколько охладил его пыл и заставил его вновь рас-
тянуться на теплой постели в обнимку с мечтами о сумасшествии.

Весь ход ноябрьских событий показал с наглядной убедительностью, что
мечты Ерофеева никогда не бывают бесплодными»135.

Попробуем теперь прояснить некоторые темные места этой сбивчивой
«объяснительной записки».

Когда ее автор пишет о том, что «с первых же чисел марта» 1956 года
«предприимчивый от природы Ерофеев» «предпочел приступить к действию»,
то он явно имеет в виду дерзкую акцию, которую он и его сосед по комнате
Леонид Самосейко приурочили к трехлетию со дня смерти Сталина. «Леня
рассказал, — вспоминает Юрий Романеев, — что Веня с его помощью устро-
ил костер из книг прямо в комнате. Одну из книг, которая могла попасть
в костер, я помню. Это была всем тогда известная по формату биография
Сталина, правда, почему-то на итальянском языке. Студент из Монголии
возражал против неодобрительных отзывов о ней своих товарищей (т. е. Вени
и Лени)»136.

Важное дополнение: совсем незадолго перед этим символическим
костерком из «„коммунистических” книг» (по свидетельству Л. Самосейко)137
комсорг филологического факультета Игорь Милославский в несколь-
ко приемов зачитал на факультетских комсомольских собраниях доклад
Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС, в котором осуждался «культ личности
И. В. Сталина».

Об апреле 1956 года, в котором Ерофеев, судя по «Запискам психопата»,
«отдавал должное природе», сохранились воспоминания его одногруппниц:
«...неотвратимо приближалась сессия, а Веня так и не появлялся в университе-
те. Положение становилось критическим, и к нему в общежитие в Черемушки
были направлены „представители общественности” — мы: профорг А. Дунина
и комсорг Е. Жуковская с заданием „спасать” Веню. Миссия была невыпол-
нимой, но деваться было некуда. Кто-то из общежитских проводил делегацию
к Вениной двери. Вошли. Веня возлежал на кровати с фолиантом (кажется,
Гегеля) в руках. Кровать была коротка, и его длинные ноги просовывались
сквозь железные прутья спинки. В комнате было накурено, хоть топор вешай,
сосед его начал поспешно убирать разбросанные по комнате вещи, подвинул
нам стулья. Видно, ему было неловко. Он сказал Вене: „Ты бы хоть встал, к

135 Ерофеев В. Записки психопата. — В кн.: Ерофеев В. Мой очень жизненный
путь, стр. 16 — 17.

136 Романеев Ю. Мой Радциг, мои Дератани, стр. 212 — 213.

137 Летопись, стр. 26.
тебе же пришли, неудобно”. На что Веня буркнул: „А я никого не приглашал”.
И продолжал читать (или делал вид, что читает). Пока говорили не о его про-
блеме, а на какие-то нейтральные темы, он что-то даже отвечал. Но когда мы
начали уговаривать, точнее, упрашивать его прийти на занятия, говоря, что
деканат допустит его к сессии, если он все-таки явится, он перестал отвечать и
демонстративно углубился в книгу. Но судя по коротким взглядам, которые он
иногда бросал на нас, было видно, что он все-таки слушал. Наконец все доводы
иссякли, и мы могли лишь пойти по второму кругу. Ему это, видно, надоело.
Он махнул рукой и изрек что-то вроде: „Изыдьте!”, что „комиссия” и сделала.
Сессию он не сдавал»138. Последнее не совсем верно. Вторую сессию Ерофеев
все же сдал, хотя и «с некоторым скрипом» (вспоминал Владимир Муравьев139).
«Его тогдашняя пассия выгоняла его на экзамены (он ей этого не простил)», —
пояснил Муравьев далее140.

О промежутке в жизни Ерофеева «с середины июня вплоть до отъезда на
летние каникулы» кое-что рассказывает Пранас Яцкявичус (Моркус): «Летом
56-го, когда студенты разъехались и Черемушки опустели, Ерофеев оставался
один на всю комнату. Откуда-то он притащил ультрамаринового цвета заво-
димый вручную проигрыватель. Имелась у него одна-единственная пластинка,
и он без конца ее ставил. Это было „Болеро” Равеля, нескончаемое кружение
по спирали»141.

О том, что Венедикт делал на летних каникулах 1956 года, как и о пре-
бывании в лагерном заключении его брата Юрия, можно получить некото-
рое представление из тогдашнего сердитого и ироничного письма Ерофеева
Антонине Музыкантовой: «Здравствуй, Тоня. Вчера ты обрадовала (!) меня
своим крохотным письмом. Приятно-таки получать письма от просвещенных
людей, а то, понимаешь ли, здесь дикость, варварство, невежество, зверские
холода, апатитовая пыль, повальное пьянство и прочие неинтересные вещи.
Приехал совсем недавно. Встретили вызывающе хорошо. Богомольной мама-
ше сразу же прочел наизусть „Иуду” Надсона, а сестру, скромно наделенную
от природы умственными способностями, обозвал гением. И обе, доволь-
ные, успокоились. Да и ругать меня бесполезно. Вчера посетил кладбище и
созерцал свежую могилу отца. Вчера же ходил через горы к брату Юрику в
лагерь... Юрик по-прежнему веселый, длинный, жизнерадостный. Кстати,
читал конвоирам Надсона наизусть, и все были безобразно восхищены. Еще
раз убедился в том, что самый тупой конвоир чувствительней, чем десять
Музыкантовых. (Только, пожалуйста, не злись!) Немецким заниматься не
хочется. Я даже не понимаю, зачем забивал чемодан твоими глупыми тетра-
дями. Каждый день ухожу в горы, жгу костры; завернувшись в плащ, читаю
Эдгара По. Просвещаю трехлетнего племянника, убеждаю его следовать по
стопам своего остроумного папаши. А в университет мне совсем не хочется,
тем более не хочется видеть надоевших членов нашей группы. Вот, кажется,
и все. Желаю успеха, процветания и благополучия, а твоей маме скорейшего
выздоровления. Да, кстати! У нас в горах ожидается третье, на этот раз шести-
балльное землетрясение. Все боятся, а я жду с нетерпением нового горного
обвала на дома кировских мещан. Может быть, если тебе е лень, ты меня еще
„поистязаешь”? Или заставишь хоть кого-нибудь из нашей группы написать
мне?»142

Что касается упомянутого во все том же отрывке из «Записок психопата»
«тихого курения», то отказаться от этой привычки Ерофеева тщетно уговаривал
Юрий Романеев в шуточном стихотворении, представлявшем собой портреты-
характеристики участников их общей студенческой компании:

138 Жуковская Е., Музыкантова А. и др. Кое-что о 4-й немецкой группе,
стр. 227 - 228.

139 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 575.

140 Там же.

141 Про Веничку, стр. 63.

142 Жуковская Е., Музыкантова А. и др. Кое-что о 4-й немецкой группе,
стр. 228.
Но брось курить, чтоб заблистала
Для всех народов и времен
Твоя заслуженная слава...143

«24 марта 56 г. — 1-я серьезная папироса», — отметит, как важную дату,
Венедикт в записной книжке 1966 года144.

Однако едва ли не главным открытием «нового» Ерофеева, заложившим
основы его будущего времяпрепровождения, стало «тихое пьянство». «Веня
жил в общежитии и пил уже тогда сильно очень, знаменит был этим», — вспо-
минает Борис Успенский. «К сожалению, у Венедикта Васильевича доста-
точно рано проявилась пагубная русская привычка, причиной которой была
некоторая усталость от бытия, от жизни, и вот он стал уходить в алкогольный
транс, — рассказывает Алексей Муравьев. — По воспоминаниям старшего
поколения (Померанца, Георгия Александровича Лесскиса), в начале пятиде-
сятых годов пить водку было не принято. Пили в основном слабоалкогольные
напитки, винцо, бутылку на пять-шесть человек. Им хватало того драйва, кото-
рый был среди них. А вторая половина пятидесятых — это было уже совсем
другое время».

Легендарную историю об университетском пьянстве Ерофеева со слов
«кого-то из Вениных однокурсников» пересказала в своих воспоминаниях
Наталья Логинова: «На первом курсе Венедикт Ерофеев стал чемпионом
„выпивки” (не помню, как был обозначен в рассказе этот титул). Происходило
все так: в Ленинской аудитории, рядом с кафедрой, ставился стол, на котором
были кастрюля с вареной картошкой, банка с килькой, хлеб и бутылки с водкой.
С каждой стороны стола садился представитель от какого-то факультета.
Мне запомнились историк, математик и от филологов — Венедикт Ерофеев.
Зрители, они же и болельщики, располагались амфитеатром. По гонгу участни-
ки соревнования выпивали по стакану водки, после чего закусывали и начина-
ли беседовать на заданную тему. Через некоторое время гонг повторялся, как
и все остальное, и постепенно участники начинали отваливаться. И вот оста-
лись математик и Веня. Но после очередного стакана кто-то из болельщиков
очень бурно приветствовал математика, тот обернулся и упал со стула. И так
Веничка остался один за столом как Чемпион, хотя тоже был „под завязку”»145.
Конечно, многое в этой истории вызывает обоснованные сомнения: например,
стол с бутылками водки, накрытый в Ленинской аудитории МГУ. Однако и сам
Ерофеев, как бы в память о своем бывшем (или не бывшем) подвиге, отметил
в записной книжке 1972 года: «Обязательно вставить соревнование, кто кого
перепьет»146.

Анекдоты анекдотами, но и в мемуарный рассказ Владимира Муравьева
о пьянстве Ерофеева и его расставании с филологическим факультетом МГУ
многократно вплетено слово, которое мы предлагаем считать рабочей раз-
гадкой ключевой внутренней загадки автора «Москвы — Петушков» (курсив
в цитате наш. — О. Л., М. С.): «Самым главным в Ерофееве была свобода. Он
достиг ее: видимо, одной из акций освобождения и был его уход из университе-
та. Состоянием души свобода быть не может, к ней надо постоянно пробивать-
ся, и он работал в этом направлении очень напряженно всю жизнь. Сколько
он пил — видит бог, это был способ поддержания себя то ли в напряжении,
то ли в расслаблении — не одурманивающий наркотик, а подкрепление. <...>
Он не шел, глядя в небо. Он видел границу, через которую переступал, когда

143 Романеев Ю. Мой Радциг, мои Дератани, стр. 211. Приведем также отрывок
из коллективных воспоминаний одногруппниц Ерофеева: «Видимо, чтобы казаться
старше и солиднее, он непрерывно курил» (Жуковская Е., Музыкантова А. и др.
Кое-что о 4-й немецкой группе, стр. 227).

144 Ерофеев В. Записные книжки 1960-х годов, стр. 390.

145 Про Веничку, стр. 87.

146 Ерофеев В. Записные книжки. Книга вторая, стр. 29.
другие останавливались»147. «Он был человеком исключительно искренним,
не было никакой позы, не старался подладиться ни к кому. Я совершенно не
испытывал никаких затруднений с ним при общении и ничего кроме глубокой
симпатии к нему не питал. Он не поддерживал разговор для того, чтобы его
поддерживать, поэтому мог производить впечатление молчаливого. Вместе с
тем свободно вступал в разговор. Он был очень свободный человек. Искренний
и свободный», — так определил главное в своем университетском товарище
Борис Успенский.

Через три года после ухода из университета Ерофеев в записной книжке
сочувственно процитирует высказывание Фридриха Ницше: «Я — человек,
<...> который ищет и находит все свое счастье в постепенном, с каждым днем
все более полном духовном освобождении. Возможно даже, что я больше хочу
быть человеком духовно свободным, чем могу быть им»148. К этой цитате он
сделает приписку: «Незаменимо»149. А о роли алкоголя в своей жизни он в 1966
году выскажется в записной книжке так: «Кто создал наше тело? Природа. Она
же и разрушает его каждый день. Кто выпестовал наш Дух? — Алкоголь выпе-
стовал наш дух, и так же разрушает и живит его, и так же постоянно»150.

Ерофеевский алкогольный радикализм и его способы продвижения к
абсолютной свободе, по-видимому, были чрезвычайно соблазнительными.
В течение некоторого времени ими был заражен сам Муравьев. Сокурсник
обоих друзей, Николай Ермоленко, вспоминает юного Ерофеева: «Наверное,
он был заметен, но мне, с моим комсомольским пуризмом, он был заметен
только тем, что он был всегда опухшим от пьянства. Он же пил, и я его тер-
петь не мог, потому что он спаивал Володю Муравьева. Володя с ним очень
дружил и находился, как ни странно, под его влиянием, хотя Володя был
не очень подвержен другим влияниям, но тут он был явно под Веничкиным
влиянием. Когда Веничку поперли из университета, Володя пить так, как
он пил с Веничкой, перестал»151. Впрочем, некоторое размежевание путей
Муравьева и Ерофеева, кажется, произошло еще до отчисления последнего
из университета. «Ерофеев начал уходить в астрал, а отец, наоборот, пошел
учить санскрит, ходил на мехмат, там занимался математикой... — расска-
зывает Алексей Муравьев. — А Ерофеев предпочитал лежать на Стромынке,
читать книжки в постели и попивать портвейн. И все это кончилось тем,
что у него возникли академические задолженности и он был представлен
к отчислению, а отец продолжал отлично учиться и с красным дипломом
закончил университет».

Упоминаемая в рассказе Алексея Муравьева «Стромынка» — это название
улицы, на которой располагалось еще одно университетское общежитие. Сюда
Ерофеева и его сокурсников переселили в конце августа — начале сентября
1956 года. Здесь Венедикт поселился в одной комнате с Муравьевым, здесь он
работал над своими «Записками психопата». Здесь же он весьма экстравагантно
встретил новый, 1957 год. «За пару минут до курантов Спасской башни Ерофеев
встал и заявил, что лучше зайдет в уборную. Взял бутылочку и ушел», — пишет
Пранас Яцкявичус (Моркус)152.

Незадолго до этого или вскоре после этого (вспоминал Владимир Муравьев)
на лестнице здания МГУ Ерофеева встретил декан филологического факультета
Роман Михайлович Самарин. Он поинтересовался: «„Ну, Ерофеев, вы когда
собираетесь сдавать сессию?” — на что Веничка, проходя, ткнул его в брюхо
пальцем и сказал: „Ах, граждане, да неужели вы требуете крем-брюле?” — и

147 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 582, 583.

148 Ерофеев В. Записные книжки 1960-х годов, стр. 23.

149 Там же.

150 Там же, стр. 460.

151 Ермоленко Н. Мои студенческие годы. — В кн.: Время, оставшееся с нами.
Филологический факультет в 1955 — 1960 гг. Воспоминания выпускников, стр. 369.

152 Про Веничку, стр. 59.
пошел наверх»153. Но даже после этого чудовищно наглого цитирования стихот-
ворения Игоря Северянина «Мороженое из сирени!»:

Я сливочного не имею, фисташковое все распродал...

Ах, граждане, да неужели вы требуете крем-брюле?

Ерофеева не изгнали из унивеситета. Мальчики и так во все времена за-
нимали на филологических факультетах привилегированное положение (в част-
ности, численный состав ерофеевской группы одна из его однокурсниц оха-
рактеризовала так: «Пятнадцать человек, четыре так называемых мужчины и
китаец»)154. Что уж тут говорить о мальчике, который первую сессию сдал на
одни пятерки?

В нескольких своих автобиографиях и интервью Ерофеев утверждал, что из
МГУ он был «отчислен за нехождение на занятия по военной подготовке»155.
Это не так — Ерофеев был отчислен за нехождение на все занятия. «Ситуация
была совершенно безвыходной, потому что он уже совсем перестал сдавать эк-
замены, вообще ходить...» — свидетельствовал Владимир Муравьев156.

153 Ерофеев В. Мой очень жизненный путь, стр. 575.

154 Эту характеристику приводит в своих воспоминаниях об МГУ Владимир Курни-
ков (см.: Курников В. Бедные люди, или мемуары невольного мучителя. — В кн.:
Время, оставшееся с нами. Филологический факультет в 1955 — 1960 гг. Воспоминания
выпускников, стр. 67).

155 Ерофеев В. Краткая автобиография. — Ерофеев В. Мой очень жизненный
путь, стр. 7. Ср. еще в интервью Ерофеева Л. Прудовскому: «Вышиблен был в основном
военной кафедрой. Я этому подонку майору, который, когда мы стояли более или менее
навытяжку, ходил и распинался, что выправка в человеке — это самое главное, сказал:
„Это — фраза Германа Геринга: ‘Самое главное в человеке — это выправка4. И между
прочим, в 46-м году его повесили”» (там же, стр. 495).

156 Там же, стр. 575.
1Р1ЕЦ1Е11КИИ. ОБЗМОИР’Ы

ИСТОРИЯ КАТАСТРОФ

Андрей Волос. Победитель М., «Э», 2016, 382 стр.

Андрей Волос. Предатель. М., «Э», 2016, 383 стр.

Андрей Волос. Должник. М., «Э», 2016, 381 стр.

Андрей Волос. Кредитор & Месмерист. М., «Э», 2017, 448 стр.

 южет тетралогии Андрея Волоса «Судные дни» охватывает жизнь нашей страны
с конца 1970-х до конца 90-х, а при помощи такого приема, как «роман в
романе» (точнее — несколько романов) — и все 70 с лишним лет советской власти,
от Афганского похода Красной армии в 1929 году, сталинских чисток, лагерей и
далее, то есть в конечном счете конструируя целостный образ советского времени.
Стоит сразу отметить не только сам масштаб замысла, но и мастерство исполнения,
сложность и изобретательность архитектуры. Волос свободно сопрягает несколько
историко-временных пластов и линий повествования, прибегает к эстетике разных
жанров (от боевика до трагикомедии, мелодрамы и семейной хроники) и создает
по-настоящему эпическую картину.

Авторский взгляд на советскую историю дает знать о себе уже в названии тет-
ралогии — судные дни, которые растягиваются на десятилетия. И если говорить
о предмете повествования, то это даже не набор определенных исторических со-
бытий, но сама ткань советской жизни, за которой обнаруживает себя внутрен-
ний механизм развертывания маховика истории, и механизм этот — катастрофа.
Новая жизнь выстраивает себя на одной шестой части суши по эсхатологическим
образцам, ставя своей целью торжество коммунизма, воображаемое изобилие и со-
вершенство которого оказываются не столько результатом продуманной стратегии
преобразования жизни, сколько инверсией ее скудости и недостатка. Движение в
рай начинается из бездны, из агонии ада, утверждающего себя здесь и сейчас. Но
движение это лишь усугубляет торжествующий ужас, а не отменяет его. Преображе-
ние происходит в мире воображаемого и дает знать о себе в расхожих риторических
конструкциях, а реальность все так же горит войной и тюрьмой.

Собственно, еще в романе «Хуррамабад»1 Волос сделал предметом художе-
ственного исследования крушение мира советской Азии. В «Судных днях» Азия
превращается буквально в границу, окаймляющую советское прошлое. Афганский
поход Красной армии — один из первых заграничных походов молодого государ-
ства — рифмуется с вторжением Советских войск в Афганистан в 1979 году. Эти
два события берут в скобки десятилетия советской власти. Она начинается с им-
перского жеста расширения своего присутствия и заканчивается им же.

Афганская война вообще один из главных мотивов тетралогии. Штурму дворца
Амина посвящена значительная часть первой книги — «Победитель». В спецопера-
ции участвует один из главных героев — старший лейтенант КГБ Александр Плет-
нев. В то же время писатель Герман Бронников работает над книгой, посвященной
судьбе своей троюродной сестры Ольги Князевой, детский мир которой был раз-
рушен коллективизацией. Второй главной фигурой этой книги Бронникова стано-
вится дядька Ольги Трофим Князев — участник первого похода Красной армии в
Афганистан. События, между которыми лежит 50 лет советской истории, обретают
живую связь и через сына Трофима — полковника Григория Князева, который так-
же участвует в штурме дворца.

Афганская война в новейшую русскую литературу вошла как окопная правда,
свидетельство тех, кто там был и вернулся. Проза воевавших писателей была инте-
ресна уже тем, что представляла собой человеческий документ. Так, ранние расска-
зы Олега Ермакова застывали выражением ужаса на лице, осуществляясь не просто
в качестве литературы, но как экзистенциальный жест.

1 Волос Андрей. Хуррамабад. Роман-пунктир. М., «ОГИ», 2017.
Волос не был участником Афганской войны, но решаемая им задача этого и не
требует. Продолжая гуманистическую традицию изображения войны, он совершает
поворот афганской темы, не только сополагая замалчиваемые властью боевые дей-
ствия с планом мирной жизни (что уже неоднократно было проделано ранее), но и
вписывая их в глобальный исторический контекст. Война в Афганистане становится
одним из завершающих аккордов катастрофического XX века, но в ней же вызре-
вают семена ХХЕ Волос, таким образом, дает панорамную картину эпохи, самым
чувствительным местом которой является война.

Война и в дальнейшем остается смысловым центром повествования. И речь не
только о событиях в Афганистане или о Великой Отечественной. Война в сердцеви-
не советского общества и вспыхивает то репрессиями, то даже банальной подготов-
кой к Олимпиаде, когда всех неугодных, социально и идеологически ненадежных в
срочном порядке удаляют из Москвы — как бы чего не вышло.

Проводником в этот мир «эпохи застоя» становится писатель Герман Бронни-
ков. Именно он стягивает воедино разрозненные линии и скрепляет исторические
планы. На протяжении четырех книг Волоса Бронников пишет несколько своих:
сначала работает на два фронта — пишет кондовый производственный роман и в то
же время пытается докопаться до правды и рассказать подлинную историю страны,
но, когда попадает под каток системы, остается лишь последний вариант.

Благодаря Бронникову Волос получает свободу в работе с исторической фак-
турой. Фигура писателя позволяет подойти к исторической рефлексии как к задаче
решаемой, но не решенной. Волос пунктиром намечает несколько базовых сюжетов
советской истории: сталинские репрессии и лагеря, Великая Отечественная война
(и снова лагеря), Афганистан — все эти истории рассказаны, но не закончены, от-
крыты, даны в динамике и существуют в художественной системе не как слово авто-
ра (то есть не как утверждаемая им истина), но как рукописи писателя Бронникова.
Другими словами, Волос пишет не о лагерях, а о том, как русская литература пишет
о лагерях, а если шире — как она осмысляет историю.

Важно заметить, что финальная (и самая фантасмагоричная в серии) книга за-
вершается красочной картиной безумия, в которое погружается писатель Бронников.
История сжирает его снаружи и изнутри. Не так ли перестроечный бум разоблаче-
ний советской власти постепенно перерос в инфернальную макулатуру, прослав-
ляющую товарища Сталина, которая завалила книжные прилавки еще в 2000-х.

По ходу повествования Бронников переживает исключение из Союза писате-
лей, проводит несколько месяцев в психушке и, отказываясь сотрудничать с ор-
ганами, обрекает себя на годы забвения и работы в стол. Позже он становится
свидетелем крушения СССР и расстрела Белого Дома. А помимо этого проходит
через перипетии семейных и любовных отношений. Повседневная жизнь советского
интеллигента времен застоя становится не просто фоном исторического повество-
вания. Именно в ней и обнаруживает себя история. Волос не занимается решением
проклятых вопросов и не выстраивает повествования в соответствии с некоторой
исторической схемой. Он решает чисто художественную задачу. Катастрофичность,
надломленность советского времени проступает из его непосредственного течения,
обнаруживает себя в фактуре повседневности. Сталинские лагеря живы в СССР
80-х — как в лице прошедшего через них Шегаева или троюродной сестры Бронни-
кова Ольги Князевой, так и в лице сотрудников КГБ, ведущих слежку за писателем.
Война всех против всех продолжается.

Если Прилепин, по меткому замечанию Валерии Пустовой, пишет Соловки как
исторические декорации, сцену для раскрытия характера своего типичного героя, а
Алексей Варламов создает роман о России накануне революции как метафору Рос-
сии современной, то есть они непосредственно прибегают к реконструкции исто-
рических событий как форме художественной выразительности, то Волос не совер-
шает подобной подмены. Историческое в «Судных днях» дано не как законченное
высказывание, но как само вещество времени, как длительность, но и как возмож-
ность осмысления в противовес установке государства на ложь и забвение. События
исторического масштаба обретают смысл не просто как голая объективность, но как
часть семейной и личной истории. Бронников узнает правду в полушепоте своих
родственников, друзей и знакомых. Объективность же, пестуемая государственной
пропагандой, напротив, оборачивается тотальной ложью.
Предметом повествования Волоса является отнюдь не история, но историче-
ское — сама ткань времени, его течение и длительность, его рифмы и проницае-
мость, открытость. Отсюда и множественность, событийная насыщенность, сложная
архитектоника. Волос переплетает несколько временных планов и именно время
делает главным героем повествования. Оно нанизывает события личной и большой
истории, не отдавая предпочтения ни тем, ни другим. Персонажи Волоса — не ге-
рои, но и не статисты на фоне исторических событий. Они сами — длительность и
движение жизни, форма социального и исторического.

Илья Кукулин называл2 первый роман Волоса «Хуррамабад» монтажным эпо-
сом, сам автор определял его как «роман-пунктир». Эти характеристики во многом
справедливы и для тетралогии «Судные дни». Хотя здесь повествование разрос-
лось на более чем 1000 страниц, монтаж остается излюбленным приемом автора,
а обилие и разнонаправленность сюжетных линий противостоят монологической
целостности.

Афганский поход Красной армии 1929 года дан как часть истории красноар-
мейца Трофима Князева, коллективизацию и раскулачивание мы видим глазами
маленькой крестьянской девочки Ольги Князевой, лагерный мир и Усть-Усинское
восстание передается прежде всего через личность геодезиста Шегаева, штурм
дворца Амина — одно из судьбоносных событий в жизни «спецназовца» Плетне-
ва, а война в Афганистане перемалывает жизнь начинающего художника Артема.
В последней книге («Кредитор & Месмерист») все эти линии пересекаются на
фоне перестройки, распада СССР, расстрела Белого дома и передела собствен-
ности в 90-х. Система этих, а также других главных и второстепенных персона-
жей создает движущуюся форму социальной жизни. Вот она-то, эта движущаяся
множественность, со всей фактурой и деталями, которые воссоздают дух эпохи
(точнее — разных, взаимопроницаемых эпох), и является героем повествования,
а не сами по себе перипетии жизни персонажей, не их конфликты друг с другом
и собой — хотя все это в романах Волоса традиционно присутствует. По ходу
чтения на первый план выходят социальная физика и метафизика, сам принцип
сцепления человеческого материала. В связи с этим в романах Волоса изображает-
ся и российское государство. Оно предстает иррациональным монстром, который
сжирает и себя, и собственных детей. Государство существует как безличная сила,
стихийное бедствие, логика которых неясна даже тем, кто непосредственно про-
водит ее в жизнь.

Победитель Плетнев, верящий в значимость собственной миссии, неожиданно
сталкивается с несправедливыми обвинениями и попадает в тюрьму, превращаясь
из защитника родины в преступника. Писатель Бронников, решив, что надо быть
гибче, понимает, что гнуть будут, пока не сломают. Выбрав неучастие, он вычерки-
вает себя из касты социально успешных и обрекает на годы творческого молчания.
Не говоря уже о временах более суровых, когда государственная политика попросту
замещается террором, который косит без разбора. Человек в книгах Волоса даже не
противостоит государству, но путается в его кровавых цепях, спотыкается, падает,
пытается подняться вновь. Он имеет дело с реальностью, которая не реагирует на
обратную связь. Он пытается уклониться и выжить, не потерять себя. Вся жизнь —
бегство. Собственно, в этом уклонении и сохраняется человеческое. Семья, дружба,
любовь — до некоторых пределов все это отдается на откуп личности, пока та не
слишком привлекает к себе внимание. Однако погружение в частное неизбежно
ведет к атрофии мышц социального. Общество теряет способность воспроизводить
сложные формы, его институты атрофируются. Волос демонстрирует это, например,
в сцене попытки откупиться от отправки в Афганистан: в этом эпизоде товарищ
майор является буквально в трех бесовских лицах, проходя путь от доброго малого
к животному и оборачиваясь комической маской.

Волос без лишней тенденциозности демонстрирует последовательность и не-
прерывность развития советского государства, показывая, что относительно вегета-
рианские 70-е по своей сути не сильно отличаются от кровавых 30-х, а свободные
90-е лишь в очередной раз обнажают скованные ранее хищнические социальные
инстинкты. Структурно работают те же закономерности, меняются лишь методы.

2 Кукулин Илья. Гипсовые часы. — «Новое литературное обозрение», 2004,
№ 68, стр. 268.
Каждая книга, входящая в тетралогию, затрагивает некоторые исторические со-
бытия, которые беременны катастрофой: сталинские репрессии и коллективизация,
война в Афганистане, Перестройка, октябрь 93-го. Каждая катастрофа так и остает-
ся словно не до конца случившейся, растягивается во времени, прерываясь, но не
заканчиваясь. Волос создает ощущение вдвинутости катастрофического в, казалось
бы, мирную повседневность. Не потому ли так живуча вечная присказка «лишь бы
не было войны», что война никогда не перестает?

Романы Волоса читаются не как исторические, потому что говорят про сегодня.
Но он и не обращается к истории, чтобы описать наше время. Он просто воспро-
изводит исторические сюжеты, которые не заканчиваются и естественным образом
настигают нас. Отсюда это ощущение — словно становишься современником каж-
дого его героя. Волос дает ощущение времени не как музея и консервации, но как
движения и длительности.

Стоит отметить, что при всей традиционности формы и стремлении к образной
завершенности, при всей архитектурной продуманности в романах Волоса сохра-
няется отмеченная выше «пунктирность». Разнонаправленность сюжетных линий,
внимание к деталям и общая расфокусированность его письма позволяют уйти от
излишней монологичности и дидактики. Волос словно создает мозаику, скрепляет
куски времени, но оставляет свободу за каждым, не столько подчиняя его движе-
ние некоей исторической логике, сколько выстраивая живые связи через личности
своих героев.

Но эта фрагментарность невольно отсылает к духу времени, выражая состояние
распада. Развал и крушение — этому была посвящена первая большая книга Во-
лоса — «Хуррамабад», который стал одним из самых поэтичных описаний распада
Советского Союза. В «Судных днях» больше основательности и меньше поэзии,
именно потому, что на этот раз Волос предпринял попытку заглянуть дальше в про-
шлое, пройти вдоль трещины. А она вспарывает весь XX век. Собственно, состояние
раскола, отсутствия связности и стало главной темой «Судных дней». Демонстрируя
укорененность этого состояния в жизни советского общества, Волос создает мас-
штабную художественную картину того, как развалилась страна, которая, казалось,
будет длить себя вечно. В этом смысле особенно важна последняя книга тетралогии,
в которой бредовые видения в лице двух жутковатых клоунов вторгаются в реаль-
ность прежде всего главного протагониста — писателя Германа Бронникова, но на
самом деле и в жизнь целой страны.

Г(ри этом Волос избегает публицистичности и прямых параллелей с современ-
ностью. Это не значит, что он не ангажирован, и уже выбор главного протагониста,
писателя Бронникова, открыто говорит об этой ангажированности. Волос, конечно,
стоит на стороне демократических ценностей, однако не сливается со своим героем
и как художник способен подняться над собственной точкой зрения. Например, фи-
нальное безумие Бронникова вполне можно прочитать как диагноз бессилия пост-
советской интеллигенции и российского общества.

Русская проза 1990-х и 2000-х пыталась найти язык для изменившейся реально-
сти, найти новое слово для нового мира. Волос же, обращаясь к событиям XX века,
работает в иной перспективе: что, если новой реальности так и не случилось? Что,
если судные дни приходят, но никогда не заканчиваются? О мотиве зачарованности
и закольцованности русской истории заставляет вспомнить и концовка тетралогии:
произведение, заявлявшее о себе как эпос, завершается почти камерной драмой,
действие которой переносится в помутившуюся голову одного персонажа — писате-
ля Бронникова, только там и разрешается катастрофа:

«Бронников содрогнулся, вообразив, что случится, когда крыло с маху проре-
жет тяжелый желвак: он лопнет, взорвавшись белым огнем молнии, всплеск пламе-
ни захлестнет все вокруг — и обрушит мир, погребая сущее под собственными его
обломками.

Первые капли дождя упали на его искаженное мукой знания лицо.

Птица уже пропала за деревьями и крышами, а Бронников все еще тянул шею,
до слез всматриваясь в пустое пятнистое небо».

Форма «Судных дней» разомкнута и открыта и в этом противостоит дурной
закольцованности, да и собственному названию тоже. Волос избегает излишних ге-
нерализаций. Метафора судных дней разрывается изнутри, уносится течением вре-
мени, в котором вынести судебный приговор уже невозможно. Может быть, в этой
историчности и кроется спасение. Текст Волоса отказывается судить эпохи, которые
воспроизводит. Поднимая из забвения жертвы прошлого — крестьян, прошедших
коллективизацию, узников сталинских лагерей (в том числе и самих палачей), сол-
дат, отправленных на чужую бессмысленную войну, — он возвращает им историю.
Да, история пишется победителями, но если оглянуться на наш XX век, то кто по-
бедил? Мы все оказались проигравшими, выброшенными из истории, потому так
тянет в нее вернуться, в очередной раз выяснить, кто виноват — белые или красные,
насколько плох Сталин и стоило ли стрелять по Белому дому.

Болезненное восприятие прошлого провоцирует различные (в том числе очень
сомнительные) попытки преодоления травмы. Так, русские сериалы новой форма-
ции работают в большей степени на мифологизацию истории, превращая, к приме-
ру, советские 60-е в яркую открытку, призванную показать, что у нас была не только
великая эпоха, но и по-своему красивая, стильная и комфортная жизнь. Во многом
против подобного аисторизма и работает текст «Судных дней».

Советское прошлое до сих пор не прошло, оно превратилось в одну из самых
болезненных проблем нашего настоящего. И вряд ли возможно его преодоление
через радикальный отказ или безоговорочное ностальгическое принятие. Задача в
том, чтобы преодолеть силу его мифологического притяжения и увидеть как часть
истории, извлечь опыт и выйти к чему-то совершенно новому. Кажется, в своей
тетралогии Волос подводит нас именно к такой постановке вопроса, трансформируя
эсхатологическую перспективу в живую длительность исторического.

Александр ЖУРОВ

*

ЧУДЕСА БЫВАЮТ

Юрий Малецкий. Улыбнись навсегда. Роман и повести. СПб., «Алетейя», 2017, 318 стр.

строумная, в высшей степени интеллектуально обеспеченная и вопреки всему
на свете веселая, новая книга Юрия Малецкого гранулирует опыт особого
рода и свойства. Над низким горизонтом актуальных событий она образует облако
смыслов, альтернативных низкоурожайной повседневности. В ней есть высокие за-
дания, она ждет от читателя отмобилизованности, готовности к соучастию неэска-
пистского свойства. И при этом она совсем не тяжеловесна; она свободна и даже
празднична.

Если сказать про эту прозу, что она по-разному описывает путь человека к
Богу, а такое в отечественной словесности недавних лет встречается нечасто (вспом-
нишь разве лишь «Свечку» Залотухи — как мучительно-обязывающий фокус), — то
это будет верно; но это далеко еще не раскрывает ее особенность.

И еще, реплика в сторону. Приступая к теме, я должен признаться, что дискурс
о Малецком для меня затруднен потому, что два моих текста о его прозе уже были
опубликованы в «Новом мире»1, причем один из них — о включенном в сборник
тексте (в его журнальном варианте). Не зная, как быть, я решил не перечитывать их
вовсе, а писать как сегодня Бог на душу положит — из моей актуальной ситуации и,
конечно, из актуальной ситуации самого писателя.

Итак, в чем оригинальность этой новой книги?

Во-первых, предмет прозы Малецкого — пограничная ситуация и выход из нее.
Так у писателя было всегда или уже очень давно: в принципе, и довольно давние
заметные тексты нашего автора — «Любью» и «Физиология духа» — этим вполне ха-
рактерны. В романе, название которого дано всей книге, и в повести «Конец иглы»
(когдатошнем букеровском финалисте) ситуация эта заострена до предела своей
финальностью. Речь, собственно говоря, идет о смерти. О моменте предсмертья.

1 Ермолин Е. Где ваша улыбка? — «Новый мир», 2003, № 8; Ермолин Е.
Взыскание погибших. — «Новый мир», 2007, № 9.
В одном случае помирает нелепая советская старуха Галя Абрамовна Атливан -
никова. В другом — герой-рассказчик в романе, весьма близкий автору, скорей
всего, его айег е§о (примерно он же — персонаж повести-эссе «Копченое пиво»),
балансирует некоторое время на грани жизни и смерти, потери себя. Русский в
Германии — это дистанция по отношению к актуальным социуму, культуре, среде.
Московское или там самарское почти уже не вспоминается, а германское остается
неродным; это неизбежный аутсайдинг. А тут еще болезнь и выздоровление, когда
повествователь, едва не окочурившись, пытается опомниться и отдышаться.

Галя Абрамовна ушла в мир иной не просто так. Она не только унесла с собой
всю советскую тщету и маету, но и рискнула вопрошать, предварительно сведя сче-
ты с Богом; это стало для нее событием космического масштаба и экзистенциаль-
ного значения. В образе провинциальной зубной врачихи нам представлен автором
советский Иов. На переднем краю небытия Галя Абрамовна плутает в трех соснах
своей убогой советской веры, путается в показаниях, но отважно допинывает тему
до последнего края и последнего смысла — и Малецкий, назвавший свою повесть
«неоконченной», смело намекает напоследок на то, что вечность есть и что заблуд-
шая душа получила шанс на спасение силой и качеством своего небессмысленного,
хотя и беспощадного бунта.

В «Улыбнись навсегда» повествователь остается в финале жить — с той улыб-
кой, которая «навсегда», как эмблематический знак причастности к опыту страда-
ний и невзгод, преодоленному силой надежды и веры (ну а чем же еще, позвольте
вас спросить?), а впрочем — по совету безвестного пассажира в московском трол-
лейбусе (последнем, случайном, таких уже нет): «Стоял себе возле задней двери;
рядом со мной топтался какой-то мужичонка навеселе. Смотрел он на меня, смо-
трел — потом высказался:

— Ты че такой пыльным мешком ушибленный? Улыбнись навсегда!

Так я и сделал. И делаю по сей день».

Пафос этого признания тут же снимается упоминанием о таблетках, которые
легко решают проблему оптимизма. Но автоиронический кунштюк не упраздняет
сути сказанного.

Во-вторых, путь персонажей практически лишен всяких правил. Прозаик Ма-
лецкий невероятно далек от нынешней клерикальной волны, на гребне которой —
религиозные активисты, пытающиеся все проконтролировать и подчинить своим
затейливым правилам. Его теизм маргинален по отношению к простой и слегка
дубовой вере неофитов и фанатиков (хотя столь же по-своему инструментален). Его
посыл альтернативен: правил нет, их время кончилось.

Вспоминаю в этой связи, как в «Любью» герой на протяжении всего повество-
вания мучительно решал, ехать ему на церковную службу или не ехать, бросая близ-
кого человека и игнорируя случившийся в семье кризис взаимного непонимания.
Теперь такую коллизию в прозе нашего автора и представить нельзя. Декорации
переменились, как жить — никто не знает.

Существующие в обществе законы — это или что-то запредельно рутинно-
идиотическое, или, во всяком случае, нечто абсолютно чуждое герою, при всей их
директивной силе. Герой устроен так, чтобы их нарушать. Это устройство его духа
и свойство его жизни.

Причем это едва ли патология личности, хотя воспоминание о гоголевских
«Записках сумасшедшего» не раз придет в голову в процессе чтения, да и неспроста,
если герой романа лечится (профилактируется?) в клинике для нервных больных.
Это — свойство здешнего нашего мироздания, в котором больше не осталось сакраль-
ных норм и скреп, а конвенциональные нормы и скрепы подвержены коррекции или
даже упразднению — они в любом случае не могут восприниматься на веру.

Когда-то Юрий Малецкий замечал, помнится, что пейзажи в прозе ему и чи-
тателю не нужны, потому что для этого есть кино. Но мы пошли теперь дальше.
Вообще никакая объективация в прозе не нужна и неправомерна. «Объективная
картина реальности» — фикция. Мир, внешний по отношению к душевной сфере
героя в его самодостаточности, последовательно истреблен. Мир присутствует лишь
как функция восприятия. Принужденная сюжетность отброшена. То, что проис-
ходит в этой прозе, очень мало зависит от того, что происходит во внешней жизни
героя, внешних событий просто мало, и почти все они сами по себе ничего вообще
не значат (поэтому «Улыбнись навсегда» легко читать с любой страницы).
Оправдана и правомерна только жизнь изнутри Я: живой и горячий поток испо-
ведальных признаний, свидетельство существования на разрыв аорты. В этой прозе
нет ничего, что не пропущено через сознание героя и не стало фактом внутренней
жизни, сцепившись там, внутри, с причудливым рядом ассоциативных фантомов
мысли и воспоминания.

Истина Юрия Малецкого в том, что истин в готовом удобном виде никаких
больше нет, а нужно жить совсем впервые. Нет привилегированной точки зрения,
откуда можно смотреть на мир божий с позиции всеведения и суда.

Но свободно-дневниковое, практически бессюжетное повествование в «Улыб-
нись навсегда», с постоянными отступлениями, комментариями и воспоминани-
ями, в которых почти теряется нить той жизни, которую проживает рассказчик-
пациент, вовсе не создает ощущения хроники бестолковой, пустопорожней жизни
с ее мышьей суетой. В прозе Малецкого наличествует сильная волевая интуиция,
вертикальная тяга. Есть воля к толку, есть усилие нащупать в каждый момент не-
что сущностно верное. Но это сущностно верное реализуется здесь и теперь, в этой
уникальной ситуации, оно подходит к этому моменту моего бытия, а не есть рецепт
для общего употребления.

Где находят современные писатели актуального героя? На зоне, в тюрьме или
психбольнице! Конечно, не всегда. Но часто, да и неспроста. Здесь наиболее остро
деформирована ткань устоявшегося, нормированного бытия, которое тлеет повсе-
местно, но не равномерно.

Роман Малецкого срифмовался у меня с новым романом Антона Понизов-
ского «Принц инкогнито»2: они суть свидетельства о вялотекущем катастрофизме
и феерическом потенциале современной жизни. У Понизовского российская про-
винциальная психушка где-то возле Пскова — символ реальности, чеховская палата
номер шесть с поправкой на безумное и бессмысленное минувшее столетие, на но-
вую простоту нравов, на иной масштаб ожиданий. У Малецкого — почти неведомая
немецкая провинция, где психушка может даже стать временным ковчегом, но не
лишится качеств, которые делают ее узилищем, пусть и добровольным. Но у того и
другого их проза уводит из сугубо местного, не такого уж оригинального и увлека-
тельного контекста в сферу общечеловеческих смыслов.

Понизовский загадывает загадку человеческого бытия, которой так и суждено
остаться неразгаданной, и придумывает интригу детективного свойства. Каждый
человек принц: некомплиментарная формула радикальной, но негарантированной
перспективы. Случится ли венчание на царство, или все пойдет буераком и базаров-
скими лопухами?

Судьба в разительном контрасте задуманного и состоявшегося, мечты и яви —
тема, пожалуй, романтическая. Но она приобретает новое значение в постмодерном
контексте, разрушающем стандартные модели существования, открывающем безгра-
ничные возможности, потенциально неисчерпаемые, но натыкающиеся на грубую
вещественность обихода. Герой Малецкого, даже когда он зажат обстоятельствами до
невозможности, как-то находит способ эту невозможность преодолеть. А в принци-
пе — скорее разжат. Его способ существования — свобода, а единственный модератор
процесса сам в него не вмешивается и подает о себе иногда известия только чудом.

Может быть, чудо и надежда на него и создают для повествователя некий до-
полнительный ресурс свободы? Впрочем, о чуде как сюжетообразующем факторе
чуть подробнее.

Сначала еще одна параллель. Я не раз для себя пытался сравнить Малецкого
с другим нашим прозаиком-интеллектуалом Владимиром Маканиным. Очень по-
казателен контраст. У одного отсутствие горизонта вечности органично сочеталось
с острой реактивностью на злобу исторического момента и склонностью к четкой
сюжетности и завершенным характеристикам, социальным формулам (типа — «ге-
рой нашего времени»). У другого — окоем разомкнут в вечность, претензий на обла-
дание истиной в последней инстанции нет, жизнь берет нас врасплох, тепленькими,
ничего не объясняя, — и тогда проза превращается в сквозной рефлексивный поток,
без начала и конца.

Бог аксиоматичен как инстанция истины, но... это сфера абсолютно удаленная.
Трансцензус нереализуем, хотя вокруг него повествователь может накручивать ки-

См.: «Новый мир», 2017, № 8.
лометры неглупых слов. Всякое знание о Нем есть догадка. Не более. Он ткется со-
бытийным опытом, которому можно оставить вполне профанную интерпретацию, но
зачем? Когда так понятно, что налицо — чудо. Настигающее мгновенно, врасплох.

Как-то герой решил посетить службу в храме при своей лечебнице. Восхо-
тел, и желание это сделалось маниакальным. Получил разрешение в соответствии
с правилами внутреннего регламента. А то, что случилось по ходу и далее, состоит
из сплошных нарушений правил, которые рассказчиком себе были назначены. Он
православный, а служит католик. Он не постился и не исповедался, а вдруг страшно
захотел причаститься... Служба идет своим чередом, а процесс этих размышлений и
переживаний — своим, но в итоге рассказчик сам принимает решение, и оно обер-
нется скромным, но очевидным чудесным эффектом...

Нам следует понимать, что Малецкий писал свою книгу о работе промысла в
делах людских и в его понимании мир не брошен в пучину хаоса, в бездны абсур-
да. На панелях богооставленности, на заведомо не способных обеспечить полноту
самореализации гранях социальной реальности (в прозе чаще заостренных) жизнь
героя уходит внутрь (становится самообживанием) — и вверх, в иногда молитвенно
прямой, а чаще имплицитный диалог с Богом. И вот тут встречные реплики собе-
седника — это именно чудеса, разительные происшествия, иногда ситуативно для
героя важные, но не столь уж значительные, а в принципиальном случае — чудо
спасения, исцеления, да и чудо жизни как таковой.

«...себя и свой жребий подарком...»? Да, как-то так.

Для тех, кто читает эту книгу как исповедание братской веры, как братское
евангелие, она имеет жизнеутверждающий колорит. Треволнения и суета, вагон с
прицепом всякой маеты — однако не только в итоге, но и по ходу текст не раз будит
интенцию самодовлеющей радости, как будто кто-то сказал наконец слово, которое
мы ждали, которое долго крутилось у нас на кончике языка, да так и не сорвалось.

Кто таков у Малецкого герой-рассказчик? Он сложно скроен и странно сшит,
но это не самодовлеющая, сама себя страшащаяся сложность человека конца XIX —
начала XX веков, неповторимой Ве11е Ероцпе, оборвавшейся сараевским выстрелом.
Герой стремится к ясности. Однако это стремление сочетается у нашего персонажа
в ситуациях, когда он толкует и рядит, с намерением не миновать ни одной стан-
ции, скорее напротив — объехать их все, какие есть на этом маршруте. Плюс к тому
он заранее, априори недирективен. Он не принуждает и даже не уговаривает. Его
свидетельство противоречиво. Оно тут же, в тексте, подвергается если не сомнению
и осмеянию, то комическому остранению, но одновременно продолжает торчать
гвоздиком там, где ему назначено автором.

Вот новая роль литературы (ну, не совсем-таки новая, но все же). Не учить добру,
а на особый манер медитировать: с автокомизмом, с причудой и придурью, с щеголь-
ским выговариванием своих нетривиальных открытий, с символом веры в придаточных
предложениях — говорить без остановки, сделав это проговаривание образом (спосо-
бом) жизни и творчества. Получается это у Малецкого, на мой вкус, замечательно.

Вообще, в нашей литературе не так уж много писателей, уместно и интерес-
но накручивающих вокруг себя (или вокруг героя) восемьдесят тысяч лье. Напри-
мер, Вячеслав Пьецух. Например, Евгений Кузнецов, совсем в этом качестве не-
оцененный... Если сравнивать, то большинство таких авторов все же локальнее в
тональности. У героя Малецкого истерзанная душа. Его бормотание напоминает о
персонажах Достоевского. Его снисходительное добродушие, сдавленные рыдания,
светлый юмор, запределы игровой автоиронии, саркастическая усмешка, его взгляд
на себя с комическим прищуром — все это образует уникальный букет модально-
стей. Человек-оркестр, человек-итог, резюмирующий в личном опыте материк арте-
фактов и смыслов, Малецкий с его автоамикошонством, артистической клоунадой,
с юродской гримасой, с личностно освоенными познаниями, лишенными явных
границ, имеет, я бы предположил, отдаленное подобие разве что в несравненном
Василии Розанове (с его прощальным нам приветом от исторической России).

В новой прозе Малецкого мало эпизодических персонажей, которые своим
личным опытом могли бы высказать нечто значительное, удостоверить незряш-
ность бытия. (Хотя именно о таких людях он неплохо, в общем-то, пишет в другом,
статейном, эссеистическом жанре.) Врастание героя мыслечувствиями в случайных
спутников по жизни не доводит до особого добра, встречные туманны и неподатли-
вы. В санатории, где профилактируется рассказчик, не образуется атмосфера томас-
манновской «Волшебной горы» с интеллектуальными поединками, с позиционным
противоборством Сеттембрини и Нафты, хотя поначалу при чтении романа вам и
может показаться, что случайные собеседники рассказчика, попадающие в его па-
лату и становящиеся пассивными жертвами его красноречия, способны на что-то
дельное... Как, впрочем, нет и местной Клавдии Шоша и связанных с нею любов-
ных завихрений. Любимых людей в прозе мало, да и как их сберечь?

Многое в человеческих отношениях, скажем прямо, ушло из жизни повествова-
теля, сравнительно с более ранними текстами Малецкого. В его авторском взгляде
на современников появилось что-то феллиниевское: их заповедано, жалея, любить
или, любя, жалеть, как детей, но толку от этого, скажем прямо, чуть.

Представительством истины в «Улыбнись навсегда» и «Копченом пиве» ста-
новятся у писателя события искусства. Искусство и встречи с ним. Причем, как
правило, не искусство охлажденного скепсиса, а искусство эпох религиозного во-
одушевления или особого религиозного опыта, искусство, наполненное до краев
человековедением и замахивающееся на боговедение. Оно суть окно в иную реаль-
ность, где все как минимум крупнее, а в принципе, совсем иначе. Причем фак-
ты искусства — скажем, картины, здания — эффектом неизменного своего бытия
постоянно исполняют эту миссию, прорывая самим своим наличием плоскость
неряшливой и торопливой или однообразно-монотонной жизни.

Одна из кульминаций повествования — паломничество рассказчика в Мадрид,
в Прадо, к Веласкесу. Поначалу нелепая, смешная и грустная история, описанная
насмешливо и безжалостно по отношению к себе, а по итогу — причастная чему-то
главному в судьбе повествователя. Здесь особенно наглядно липкий мусор обиход-
ного существования, сопряженный с хаосом случайных событий и непостижных
столкновений с невменяемыми антагонистами, отступает вдруг, чтобы дать место
на авансцене переживанию назначенной Встречи с тем, что было когда-то задано,
загадано художественным гением Веласкеса и что теперь получило разгадку.

Иначе та же тема сквозит в «Копченом пиве», где герой-гражданин мира, а
точнее, русский европеец живет в Европе как на вокзале, вечно в пути. Это не
сентиментальное путешествие эмпирика Лоренса Стерна, даже не неспешная ме-
дитативность соотечественника, Павла Муратова, — это наш, актуальный захлеб
невыносимым, полулегальным, ужасным, беспочвенным и прекрасным существо-
ванием без начала и конца.

«Куда? Зачем? Знаю: разлюбив Европу — больше никого не полюблю. Я моно-
гамен. Старый Свет — моя единственная любовь. Мне не нужны ни Америка, ни Вос-
ток, ни Тасмания и страшные Соломоновы острова. Я лечу, брожу, блуждаю в автобу-
сах по Европе сотни лет и не хочу ничего, никого другого. Знает она или нет, она моя
суженая. Если разлюблю ее — взамен не полюблю никого. Это сердце — опустеет.

Мерло, мерло по всей земле — до беспредела. Свеча горела на столе — и та
сгорела».

В этом пассаже есть страх возможной потери. Боязнь разлюбить (а ведь кто-то
в наших палестинах охладел, не успев даже как следует полюбить). Но она все же
остается гипотетической. Вместе со своим героем Малецкий сделал родиной вер-
шины искусства и любомудрия, и у него нет иного гнезда. Его герой живет этим ис-
кусством как чем-то вполне домашним, но это домашний очаг, в котором не гаснет
огонь, и это свеча, которая освещает потемки, как где-нибудь у Жоржа де Латура.

Повествователь «Летучим Голландцем» парит над Европой: эмпирически
нелегал-экскурсовод, постоянно больной, задыхающийся, опасающийся полиции и
умеющий обойти недобрых смотрителей в музее; в высоком ракурсе — новоявлен-
ный сталкер, очарованный-разочарованный странник, который, галопируя в каком-
то географическом вихре, выгуливает простодушных экскурсантов то по Парижу, то
по Венеции, но прежде того — вводит нас, читателей, в ситуацию общения с шедев-
рами искусства как в жизненную необходимость приобщения к чаемой глубине и
подлинности бытия, секрет которой знали старые европейские мастера.

Не буду посвящать читателя в тонкости предложенных Юрием Малецким ис-
толкований произведений литературы, архитектуры и живописи. Эти интерпре-
тации хороши сами по себе, но в конце концов существуют совсем не для того,
чтобы мы прочитали его книгу еще и как путеводитель по стране святых чудес, а
ради того, чтобы через них передать нечто более важное для автора, выразить суть
и исповедать веру.
В этой прозе все так сцеплено друг с другом, минутное и вечное, ничтожное и
великое, что бывает сложновато расцепить. Я вообще, признаюсь, побаиваюсь на-
чинать ее читать, какой-то трепет просыпается в сердце, — но, начав, уже смакую
текст по слову, и не ради чистой гастрономии, хотя словесное искусство Малецкого
признано даже критиками, недолюбливающими его за религиозный профетизм, а
как евангелие от Юрия — об его специфическом боговедении, о смирении и отчая-
нии, отчаянии и радости.

Юрий Малецкий-прозаик творческой перегонкой и возгонкой самосочинил-
ся по итогу из легких фракций, ему нетрудно витать над подлянками и проруха-
ми актуалыцины, а мы устроены, наверное, тяжелее и потому бродим в этом на-
шем заколдованном лесу неизбывных противоречий, натыкаясь на сосны и сшибая
шишки. Но все же нельзя сказать, что чужой опыт ничему совсем не учит. Проза
Малецкого доброжелательно-гуманна. И она дает тот простор для вдоха, привычка
к которому — странное дело — облагораживает и освобождает.

Жизнь в текстах Малецкого часто сродни болезни; в падшем мире такое не так
уж нелогично. Но сами понятия здоровья и болезни у нашего автора смещаются
куда-то так, что личные недомоганья и патологии становятся своего рода стигма-
тами. «...Бессонница бессонницей, ужас ужасом, дурдом дурдомом, но... — но ино-
гда — какие светлые миги просверкивают, летя, через всю душу, расширяющуюся
от этого лета по небу размером с само это небо! Какие летучие, сколь счастливые
мгновения истины...»

Кажется, Малецкий полюбил хорошие финалы. Все три вещи в книге кончают-
ся для героя, скажем так, неплохо. Хотя по-разному. С учетом того, что автор, как
и герой, — человек, как было сказано, финитивный, сегодня живущий преимуще-
ственно культурным прошлым в его связи с вечностью, и даже историческая мис-
сия его, возможно, именно такова, эти позитивные финалы утешительны, конечно,
пусть даже утешиться до конца нам и не дано.

Евгений ЕРМОЛИН

*

СЛУЧАЙ МАКСИМА ОСИПОВА

Максим Осипов. Пгт Вечность. М., «Согрнз», 2017, 256 стр.

]^^^алые жанры ныне не в чести. Читателю, и нашему и зарубежному, подавай
роман, да чтобы подлинней, поувлекательней, чтобы была интрига, хорошо
бы кровь и мистика, много героев на все вкусы. И чтобы была история длиной в
жизнь страниц эдак на восемьсот. У Донны Тарт, Ханьи Янагихары, Хилари Ман-
тел, нашей Людмилы Улицкой много поклонников. А кто, кроме разве что читате-
лей толстых журналов, интересуется сейчас малой прозой — рассказами, повестями,
очерками?

Всеми теми жанрами, которым уже лет десять отдает предпочтение московский
прозаик Максим Осипов. Эгоцентричная, элитарная проза постмодерна Осипову не
близка. Осипову-читателю, большому любителю русской классической литературы,
насколько я знаю, — тоже. Пишет Осипов не только кратко, но просто, буднично,
не вдаваясь в подробности и «вдаваясь» в суть современной русской жизни. И его
последний, пятый сборник — не исключение. Эссе о поездке в Литву, навеявшей
ностальгические воспоминания и горькие мысли о нашей недавней, уже забываю-
щейся истории, три рассказа, повесть, драматический монолог, написанные за по-
следние три года, в сумме составили неполные триста страниц крупного шрифта и
небольшого формата.

Вместе с тем малая проза Осипова без труда «растягивается» в большую. Исто-
рию жизни Александра Ивановича Ивлева («пгт Вечность») или «патологического
альтруиста» Феликса Гамаюнова («Риголетто») можно было бы растянуть на сотни
страниц, а из десятистраничного рассказа «На Шпрее» мог бы при желании полу-
читься увлекательный шпионский триллер.
Но нет, Осипов предпочитает разворачивать события своей прозы на малом
пространстве. Что разворачивать, однако, у него есть, и в избытке: рассказы писа-
теля бессюжетными никак не назовешь. Это не знаменитая «Кошка под дождем»
Хемингуэя, где на пространстве рассказа ничего, собственно, не происходит, весь
смысл, все главное не в тексте, а в подтексте. У Осипова — происходит. Осипов,
впрочем, как современному писателю и положено, тоже почти всегда не досказы-
вает, не договаривает, демонстрирует читателю лишь верхушку айсберга. Ограни-
чивается намеком, вроде бы случайной, вскользь брошенной репликой — своей
собственной или своего персонажа, коротким, нередко вырванным из контекста,
внезапно обрывающимся диалогом — не договаривает не только автор, но и его
герои. Обстоятельных авторских характеристик, пояснений, тем более отступле-
ний и рассуждений, привычных для традиционного письма, старательно избегает.
Читателю «пгт Вечность», как и предыдущих сборников писателя, предлагается
«дорисовать остальное», не полагаясь на помощь автора, поставить окончательный
диагноз самому — если в серьезной литературе вообще возможен окончательный
диагноз; жанр рассказа, тем более современного, точек над / избегает в любом
случае.

Вот и Осипов сторонится крупных планов и широких мазков, образы его героев
строятся из неприметных штрихов, умело разбросанных по тексту мелких, незначи-
тельных деталей, которые, однако, рано или поздно обязательно «выстреливают». Не-
которые такие «мелочи» встречаются в самом начале повествования, задают ему тон.

«Предметы в зеркале ближе, чем кажутся», гласит по-английски хорошо знако-
мая каждому автомобилисту аксиома на зеркале заднего вида. Имеется эта надпись
и в такси, куда садится преуспевающий сценарист Андрей Георгиевич («Фанта-
зия»). И в этом стандартном предупреждении водителю — суть характера «мальчи-
ка с семейной историей антисоветской деятельности»: богатая фантазия и вечный
страх, как бы «предмет не оказался слишком близко». Слово «фантазия» в рас-
сказе — ключевое, путеводное, неслучайно оно попало в название, многократно
встречается в тексте. Слушательницам сценарных курсов, где преподает Андрей,
фантазии не хватает: хороших сценариев, сетует герой, от них не дождешься, голо-
вы забиты Делезом и Дерридой. Не достает фантазии и собирающимся эмигриро-
вать: не представляют они себе, считает Андрей, тяготы эмиграции — эмиграция
внутренняя куда, выражаясь современным языком, «комфортнее» — сам Андрей
тому живое свидетельство. Зато у него с фантазией все в полном порядке: после
интеллигентских разговоров про вышки и часовых он ночами ворочается без сна.
Да и днем его фантазия главным образом направлена на поиски источников опас-
ности. Их, этих источников, — на каждом шагу; исходит опасность не только от
бывшего топтуна Воблого, но даже от Рахили — умненькой «брюнетки с зубами»,
самой «продвинутой» (а значит, глубоко копающей) его ученицы. А ведь своего
трусоватого наставника она боготворит (или, быстро в нем разобравшись, только
делает вид?), считает его не только талантливым, но и смелым, «одного без другого
и не бывает, ведь так?» Еще как бывает.

Куда больше, чем сценарист Андрей, уверена в себе «стальная блондинка», трез-
вая и эрудированная руководительница проектов Лиза, она же Бетти («На Шпрее»),
гордость своего престарелого родителя, бывшего сотрудника Первого отделения: «С
характером получилась девочка». «Породистая, как арабский скакун», — замечает
в первых же строках рассказа автор. И сравнение не случайно. И потому что Бетти
любит лошадей — куда больше, чем людей, кстати говоря. И потому, что, приехав в
Берлин, она отправится в магазин, где торгуют конской утварью. А еще потому, что
автор хочет подчеркнуть животное начало девочки с характером: «Короткая стриж-
ка, длинные сильные ноги и руки сильные, мускулатура вообще очень развита... со-
вершенно плоский живот...» В самом деле, чем не породистая лошадь, выставленная
на торги?

Да, Бетти — прирожденная победительница. Осипову же куда ближе люди не-
успешные, к жизни не приспособленные, все те, кого «к делу не пристроишь». Кто
живет неприметно, выгоды из жизни извлечь не способен, но на жизнь не жалуется.
Такие, как завлит маленького провинциального театра Александр Иванович Ивлев,
который с первых же строк (опять с первых строк!) располагает к себе и рассказ-
чика (врача, как, кстати, и сам Осипов), и, соответственно, читателя. Располагает
«готовностью к улыбке», «отсутствием вызова», хотя прожитая жизнь, казалось бы,
не способствует ни тому, ни другому. Или бывшая актриса, «несчастная старушка с
деменцией» Белла («Добрые люди»); жалобы на несложившуюся жизнь она, как и
Ивлев, на свой счет не принимает. И Ивлева, и Беллу «театр учит терпению», учит
ни о чем не спрашивать, ничего не требовать. Не завидовать и не ожесточаться.
А они нас — бескорыстной любви.

Ивлев и Белла ничего от жизни не ждут, «идти людям по головам» они не
готовы. В отличие от руководительницы детского фонда «Сострадание», которая
любит рассуждать о том, что «дети — это святое» и что «самая большая радость —
делать добро». Или члена Союза писателей «с очень старых времен» (понимай: когда
в союз еще не брали «всех подряд») Владилена Ниловича Макеева, автора тыся-
честраничного (не чета экономной прозе Осипова) романа «Ни сном, ни духом».
Изображая таких «добрых людей», как похожая на дежурную по этажу руководи-
тельница «Сострадания» с говорящей фамилией Орджоникидзе, «обязанная говорить
правду, какой бы тяжелой она ни была», или Макеев, или актер в амплуа первого
любовника Захар Губарев, или Феликс Гамаюнов («Риголетто»), Осипов изменяет
сдержанно-ироничному почерку свой прозы, сбивается на откровенный гротеск.
Корыстолюбивые и глубоко равнодушные к судьбе детей люди создают детский
фонд «Сострадание.рф» — отличный, кстати, получился оксюморон. Поселок го-
родского типа Вечность обречен на уничтожение. Захар Губарев («круглая бритая
голова, нос широкий») сочиняет стихи и любит оружие: «Артиллерия — бог войны».
Макеев убежден, что настоящая фамилия Верховного главнокомандующего Цин-
ципер, и жалуется Ивлеву на вопиющую несправедливость: «Опять я в нынешнем
премиальном сезоне мимо всего пролетел... Жиды дают жидам премии. Вот и весь
литературный процесс». Гамаюнов же, как и Бетти, напротив, жизнью вполне до-
волен, собой в первую очередь. Этот Ното зоуейсиз постсоветской эпохи отлича-
ется незаменимыми качествами: «очень развитым нюхом» и завидной всеядностью:
«Правильно церкви ломали, и молодцы, что обратно построили». Эти качества и в
наши дни — залог счастливого, безмятежного долголетия.

В жизни — но не в прозе Максима Осипова. Писателя отличает трогательная
особенность. Как и любовь к «лишним» людям, она приближает его, писателя со-
временного, актуального, к традиции. Традиции учить читателя жизни, наказывая
«плохих» героев и поощряя «хороших». В своих рассказах Осипов активно вмеши-
вается в жизнь и в судьбу своих героев, восстанавливает, точно Булгаков в «Мастере
и Маргарите», справедливость, воздает действующим лицам по заслугам. Макее-
ва не печатают, Губарев пусть ненадолго, но попадает за решетку, обреченный на
успех, досконально продуманный план Бетти с треском проваливается, у отца Бетти
неоперабельный рак, Гамаюнова в финале разбивает паралич.

Всех этих людей полюбить, прямо скажем, трудно, и Осипов порой не скры-
вает злорадства: «Неужели рачок перекинулся в легкие?» Однако куда чаще, словно
одергивая себя, своим весьма сомнительным, даже отталкивающим персонажам со-
чувствует, призывает, так сказать, милость к падшим. Сценарист Андрей, конечно,
трус и себялюбец, но ведь, набравшись пусть и мимолетной смелости, стирает же
он в финале со стенки лифта портрет «усатой сволочи». Грубоватый, развязный врач
Саша («Добрые люди») на поверку оказывается куда лучше, чем на первый взгляд:
просит не писать глупостей про возглавляемое им отделение — «никаких они уни-
кальных операций не делают», прекрасно понимает, чего стоят слова «это нужно для
дела, ради детей». Куда более прагматичная и менее тонкокожая, чем Андрей, Бетти
обращается к своей берлинской сестре с весьма сомнительным с этической точки
зрения предложением, но ведь на карту поставлено здоровье старика-отца. И даже
в отвратном Феликсе Гамаюнове, который сам себя, на лебядкинский манер, назы-
вает мерзавцем, угадываются человеческие черты: забота о тяжело заболевшей жене,
нежные чувства к дочери Ангелине — «Линочка, моя единственная кровиночка».

Вот в этом диапазоне — от традиционной прозы до новаторской, от гротеска
до сопереживания — и заключена ироническая проза Максима Осипова. В иронии,
заметил однажды в своих дневниках Роберт Музиль, враждебность сочетается с со-
чувствием. И это, как кажется, случай Максима Осипова.

Александр ЛИВЕРГАНТ
*

ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА ВЛИЯНИЯ

Полина Барскова. Воздушная тревога. Ого1шек1, «ЬйегаЩге тойюи! Ьогйегз», 2017, 64 стр.

^^^нига Полины Барсковой начинается со стихотворений о кладбищах и продол-
жается стихотворениями, не столько посвященными умершим людям, сколь-
ко репрезентирующими умерших людей в особой присущей поэтессе манере. Это,
конечно, напоминает об эпиграфе из Пруста к книге Бориса Пастернака: «Книга —
это большое кладбище, где на многих могилах уж не прочесть стершиеся имена».
Прежде чем подступиться к особой манере Барсковой, остановимся на значимости
такого зачина. Подобно надгробным плитам, стихотворения Полины Барсковой
располагаются на пересечении географии и истории, топографической горизон-
тали и исторической вертикали. Более того, название книги расшифровывается
для читателя в большей степени, нежели одноименным циклом, упоминанием о
«воздушной могиле» из «Стихов о неизвестном солдате» Осипа Мандельштама, это-
го «апокалипсиса», в котором двадцатый век открывается как катастрофа, «время
оптовых смертей». И все-таки, все-таки кладбищенские стихи внушают мысль о
пес р1п8 пйга декаданса.

Вообще кладбищенская поэзия — почтенный жанр русской литературы. Идет он
от английского поэта-сентименталиста Эдварда Юнга, очень популярного на рубеже
XVIII — XIX веков в России. Князь Ширинский-Шихматов создает подражания «Ноч-
ной жалобе» Юнга: «Ночь на гробах» и «Ночь на размышления»; повлияла «Жалоба»
на Г. Державина, Н. Карамзина, С. Боброва, Г. Каменева и молодого В. Жуковского,
то есть в преромантический период. Второе обращение русских поэтов к «юнгиан-
ской» тематике приходится на 80-е годы XIX века, «безвременье» Надсона, предмодер-
нистский период. Что же побудило Полину Барскову взяться за старый жанр?

Или иначе: что означает постоянный возврат поэтессы к болезненным, тяжело
переживаемым темам — в этой книге, как и в других текстах? Мне думается, что этот
возврат лежит на оси романтизма — модернизма, скорее, чем представляет собою
поиск экзистенциальных порубежных ситуаций. Такое обращение к бодлеровско-
му, болезненно раздражающему, даже отвратительному — «падаль»! — у модерни-
ста есть литературный симптом, даже можно сказать метафорически, обсессивно-
компульсивный симптом. Но симптом никогда не содержит того, что он означает.
И кажется весьма вероятным, что и для старомодного модерниста, и для Полины
Барсковой, находящейся в романтически-модернистском поле тяготения, этот сим-
птом значит освобождение от мира повседневной данности, от навязанного обстоя-
тельствами обыденного «другого», с которым поэт, как эмпирический субъект, субъ-
ект рефлексии, связан множеством практически целесообразных связей. Но поэзия
у Барсковой — не повседневна. Обыденное положение поэта напоминает положение
Гулливера, привязанного тысячами ниток к маленьким колышкам, Гулливера, кото-
рый странным образом похож на бодлеровского пойманного альбатроса, неловко хо-
дящего по корабельной палубе среди вульгарной матросни. Но сходство кажущееся.

Модернистское освобождение от Другого парадоксальным образом позволяет
играть в некоего «другого», оказавшись на той дистанции от него, которая отделяет
игровое «пространство» от неигровой протяженности. В игре, куда поэта выталки-
вает литературная компульсивность, он уже лишен самосознания «огромных кры-
льев, мешающих ходить по земле», поскольку лишен возможности сознавать свою
экстраординарную, независимую «природу». Он вообще не субъект, он мимикри-
рует, осуществляет мимесис потенциального объекта и совпадает с ним. Симптом
литературный, конечно же, не то, что симптом психологический. Тысячи ниток —
это связи социально-бытового, морально-политического, информационного, куль-
турологического, литературного «дискурсов», всегда уже-существующих и всегда
уже принадлежащих Другому, как объекту, понятию или инстанции высказывания.
В этих дискурсах растворено без живого остатка играющее «я». Для ранних модер-
нистов то были реалистический и позитивистский дискурсы. Для позднейших —
интермедиальные дискурсы югендштиля, «модерна».

Оказываясь на воле, поэт утверждает себя посредством мимикрии, игры в «друго-
го», иногда нарочито профанирующей, иногда патетической. Но за такое освобождение
он платит историко-географическим пессимизмом, удержанием топоса болезненного
и отвратительного, что можно сравнить, если угодно, даже со стратегией шутовства
и юродства. Дело даже не в том, что «страдание», по-видимому, невозможно отнять
от поэтического познания мира, а значит, от «трагического» и, в итоге, от одного
из измерений самой жизни. Дело в том, что, мимикрируя, поэт говорит, в отличие
от трагедии самой жизни. Мимесис болезненного обосновывает его освобождение от
субъектно-объектного отношения к «другому» и от того Другого, от дискурса, внепо-
ложного «моему». А в мимесисе поэт, по словам Мандельштама, «разыгрывает при-
роду» там, где природа не может высказать себя во всеобщих понятиях, там, где она
выражает себя криком и плачем. Такова ситуация страдания, отчаяния, боли.

Не подлежащее в своей природной полноте внешним анализу и дефиниции,
«страдание» гарантирует прочность, укорененность поэтической позиции, которую
было потеряли вместе с субъектом. Само страдание природ но, физиологично, что
натурализует, возвращает в природу жест, порожденный историческим положением
поэта относительно обступающих чужих дискурсов, внушающих тот самый «страх
влияния», о котором в одноименной книге написал Блум. Вернее сказать, «трево-
гу влияния», если чуть иначе перевести блумовское заглавие «Ашаеву оГ 1пПиепсе».
Более того, сама история есть, с избранной волей-неволей, декадентской точки зрения,
история страданий и, таким образом, оказывается в компетенции поэта, задерживаю-
щегося на игровой, но и медиумической идентификации со страданием «другого».

Именно поэтому, как мне представляется, Барскова и пишет: «Мы растлители
языка» («Сорокалетние»). Язык оказывается растлен, когда субъект высказывания и
его объект захвачены миметическим уподоблением. Письмо соблазняет язык реаль-
ностью — в отношении которой тот всегда достаточно невинен, но которой письмо,
однако, не может ему дать.

Все это говорится, конечно, касательно стихов Полины Барсковой, но и не толь-
ко. Барскова, пожалуй, осуществляет «обнажение приема», нередкого в современной
поэзии. Мы описали этот прием как «симптом», которому свойственна не литера-
туроведческая «автоматизация», а литературная повторяемость. И действительно, в
рамках метода формальной школы, где и говорится об «автоматизации» приема, уже
невозможно вести речь не то что о современной поэзии, которой формалисты и не
нюхали, но и о той поэзии, которая была прекрасно ими описана в оны годы. Итак,
медиумическое «чревовещание», которое поэтесса признает за собой, то есть выска-
зывание «за другого», от его/ее лица, обладает у Барсковой предупредительным каче-
ством смешения патетики и умышленной деформации речи.

Когда телефон наконец звонил

Ее знаменитый низкий... низкий голос менялся
Взмывая на две октавы
Как будто уже не валькирия
А мышь визгливый ребенок
Ищущий утешенья.

Шептала в трубку

Когда? Но это совсем нескоро.

Прошу тебя: гораздо скорее

(«Актрисы пишут. 1»)

Деформация неизбежна, поскольку высказывание не должно принадлежать ни
поэту как его субъекту, ни «другому» как объекту. Оно должно принадлежать приро-
де, той природе, в которой страдание выражается или, вернее, разражается криком,
плачем и смехом.

Именно установка на деформацию, обыгрывание своего «чревовещания» и есть
характернейшая черта поэтики Барсковой, отсюда ее цитатность, которая не отсы-
лает к авторитету источника, а деморализует, деформирует заимствованное. Страда-
ние опознано как природа, и природа «разыгрывается». Отсюда и предумышленный
эффект трагикомического, который в прошлой книге, «Хозяин сада»1, призвал на
помощь шекспировскую «Бурю» — барочную трагикомедию.

1 Барскова П. Хозяин сада. СПб., «Книжные мастерские», 2015.
Трагикомедия возникает там, где трагедия уже невозможна. Посттрагическое
письмо началось еще в середине XIX века и протягивается через модернизм к нам.
Парадокс посттрагической культуры в том, что она не высказывает трагическое,
а говорит о нем. Кьеркегор, один из главных посттрагических авторов XIX века,
писал о «щепетильности» страдальцев, иронизируя над трагедией. А трагедия, как
пишет Терри Иглтон в «Сладком насилии», сменяется теорией трагедии, вплоть до
бытовой реплики о сломавшемся чайнике: «Настоящая трагедия!»

Находясь в ситуации посттрагической культуры, Барскова бросает все мировое
зло в лицо кому-то, возможно — самой литературе, она сосредоточена на страдании
и травме, но она не может высказать травму — поскольку в посттрагической культуре
утрачена уникальность трагического героя. И «травма», о которой, вероятно, следова-
ло бы говорить, не принадлежит Барсковой, это травма, нанесенная тысячеликим со-
ветским Демоническим, пережитая нами всеми. Свидетельство того, что дело идет об
этой травме, — последний раздел книги, собственно «Воздушная тревога», в котором
стихи — фрагменты блокад но-лагерной переписки военного времени, контрастно
перекликающиеся со стихотворением «(После войны оказался на Западе)». Блокада и
лагерь — две стороны тоталитаризма, нацистская и советская. Но, как было сказано,
травма советского нанесена нам всем; травма вообще, по своему значению — нечто
типическое, общее, а поэтому и уникальность страдания невозможна.

Разыгрывание природы поэтическим стилем вовлекает в себя культурные тек-
сты, которые оказываются разметанными в природе, лишенными того внеположно-
го центра, которым был Другой, измерявший их высоту и глубину в своем универ-
суме. У Полины Барсковой «разыгрыванием» ставится под сомнение не природа,
а литература, фон цитирования, особенно цитирования поэтических текстов «на
слуху», например — пушкинских. В стихотворении «Мутабор»: «Аист аисту летит /
Аист аисту кричит / Неубитого живого!» — это, напрямую, «Ворон к ворону летит...»
А вот «мокрых облак гряда» в «Песне о предательстве» кажется менее связанной
с «Редеет облаков летучая гряда...», но, однако же, ведет за собой и «звезду», и
«память» («Звезда вечерняя, печальная звезда... Я помню твой восход, знакомое
светило, Над мирною страной, где все для сердца мило...» у Пушкина). Или зачины
стихов из «Солнечного утра на площади»:

Там сорок первый (Иль тридцать девятый?)

Там страхом все обложены как ватой
В коробке новогодние шары
Там живы все еще еще жары —

в которых «Там некогда, в мечтах, сердечной думы полный...» из «Редеет облаков...»
вытесняется вступительными двустишиями к «Руслану и Людмиле»: «Там лес и дол,
видений полный, Там на заре нахлынут волны...... И далее, прозрачнее, «Сказка о
царе Салтане»:

Во лбу сияет свастика горит

Во рту звезда и он не говорит

К Пушкину поэтесса возвращается неоднократно, делая его фигуру еще одной
«надгробной» («Письма о русской поэзии. Лихорадка»), несмотря на заведомую вто-
ричность отсылок к стихам и биографии Пушкина, которые чересчур «наше все»
или были таковыми.

Можно даже заключить, делая вывод из сказанного, что скорее это — бунт про-
тив мнимой «вторичности», нежели ее обживание. Бинарные категории «природы» и
«истории», «первичности» и «вторичности», «вещей» и «слов» дезавуируются поэти-
ческими событиями, происходящими в самом языке, знаки-референции которого не
могут быть целиком отнесены ни к одному из членов данных оппозиций. И в этом
утверждении себя через сам соблазненный язык, разыгрывающий разные «дискурсы»
как языки культуры, от школьной программы по литературе до высоких гумани-
тарных штудий, — в этом утверждении, мотивированном «страданием», обнаружи-
вает себя «модернистскость» Барсковой, конечно, преодолевающей традиции уже-
существующего модернизма: Мережковских, круга Бенуа-Дягилева-Нижинского,
Пастернака, Мандельштама в «Воздушной тревоге». Однако «симптом», может
быть, — подпитанный сознанием «модернистской вины», вины в самом своем мо-
дернизме — возвращается как невольное воспроизведение модернистского освобож-
дающего жеста. Это, повторю, не означает, что при медиумическом соприкоснове-
нии с другим в ярко индивидуализированной поэтической речи у Барсковой не про-
исходит эмпатия, схватывание и вбирание в себя инаковости. Но такое схватывание
происходит в уже данном, в готовых категориях травмы, страдания, солидарности.

Впрочем, я бы различил «травму» и «страдание». Страдание есть нечто ускольз-
ающее, индивидуальное. Его манифестации, извечный предмет интереса литера-
туры и эстетики, скорее предают его, нежели дают ему выражение. Они подводят
страдание под общую графу, и можно составить язык письма, в котором «буквами»
будут типы страдания как травмированности. Этим языком ничего не будет ска-
зано о том, как страдание проживается, проживает себя. Поэтому современный
дискурс искушает понятием «травмы» и соотнесенным понятием «солидарности»,
вместо классического «сострадания». Однако мне вспоминается финал «Актрисы
Фостэн» Эдмона Гонкура. Возлюбленный Фостэн, лорд Эннендейл, умирает. Врач,
находящийся при нем, говорит Фостэн о том, что агония Эннендейла очень ред-
кий случай, на лице умирающего появляется выражение смеха. Безутешная Фостэн
присматривается к лицу Эннендейла и невольно, по инерции профессионального
навыка, начинает подражать его мимике. Это подражание — мимесис в его прямом
значении, не «отражение» и не «отображение», которые уже подразумевают когни-
тивный и временной дуализм субъекта и объекта. Важно понять различие между
разыгрыванием природы и «зеркальностью» реалистической теории.

Но у мимесиса, должным образом понятого, есть и оборотная сторона: потеря
субъектности. Ведь Эннендейл не субъект своей агонии, как Фостэн не субъект
своего подражания. Оказываясь, по сути, в культуре без «я», мимесис не может
подражать другому, который мыслился бы как айег е§о, другое «я», то есть инди-
видуальная целостность. В какое же положение ставит такое подражание читателя,
который ведь тоже производит мимесис при чтении или слушании стихов? Чи-
татель вынужден либо отказаться от эго-центрического мышления, либо остаться
единственным персонажем этой драмы, в которой нет никаких других субъектов,
и самому разыгрывать то, что лишь как состояние или качество было донесено
поэтическим адресантом. Прозрачность этого качества или состояния никуда не
ведет, не будучи чьей-то. Поскольку, в конце концов, все феномены, относящиеся
к человеку, тяготеют, в своей смутной прозрачности, к центру, которым может быть
автор — как инстанция языка и интеллигибельности текста. Подвешенное в воздухе
понимание травмы есть понимание устройства химеры, которую реципиенту назна-
чено попытаться воплотить — или отказаться от такого воплощения.

Александр МУРАШОВ

*

ТАЙНА И МУДРОСТЬ «ВКЛЮЧИТЕЛЬНОСТИ»*

Д. С. Мережковский. Собрание сочинений в 20 томах. Том 14: Тайна Трех:
Египет и Вавилон. Тайна Запада: Атлантида — Европа. Составление, подготовка тек-
ста, послесловие, комментарии О. А. Коростелева и Е. А. Андрущенко при участии
А. В. Журбиной. М., «Дмитрий Сечин», 2017, 807 стр.

I рилогия Мережковского «Тайна Трех», из которой в рецензируемый том вошли
А две книги, вышедшие в 1925-м и 1930 годах (третья, «Иисус Неизвестный»,
написана и издана в 1932 — 1934 годах), — странная книга. Написана задолго до
войны — а кажется, автор знает все, что принесет война. Написана как отрицание
войны и попытка ее отвратить, ей противостоять — а посвящена древним религиям
и культам. Посвящена внимательному и проникновенному пониманию древних ре-
лигий и культов — а целью своей ставит проповедь христианства.

* Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (РНФ, про-
ект № 17-18-01432) / ТЫ8 8с1епШ1с шуе8Й§абоп \уи8 сагпеб оп1 \уШ1 йпапсха! 8иррой оГ
Ки881ап 8с1епсе Еоипбайоп (К8Е, Фе ргсдссГ № 17-18-01432)
И вне постижения этой связки в самой ее глубине: война — дохристианские
религии и культы — христианство, — понять автора невозможно. А если связку эту
постичь — то книга открывается как наисовременнейшая нам: ведь для нас опять
зримо сплелись в один узел проблемы войны, христианства и того, что, казалось бы,
находится вне его и ему противостоит.

Авторефлексия и проповедь христианства происходит в истории двумя основ-
ными способами.

Первый — по типу исключительности, когда звучит призыв «спасайся, малое
стадо», когда все, кто не с нами, — против нас, когда создаются индексы запрещен-
ных книг, когда любые сходства воспринимаются как дьявольские происки, стре-
мящиеся размыть границы единого истинного пути, когда сходное уничтожается
безжалостно и без колебаний, чтобы не стать соблазном.

Второй — по типу «включительности», когда все, кто не против нас, — с нами,
когда те, кто лишен Присутствия, признаются не лишенными по крайней мере
предчувствия. Когда ставится задача не отсечь и не истребить, а «воцерковить»,
включить прошлое в единое тело человечества — как ее поставила себе католиче-
ская церковь эпохи Ренессанса, вновь обнаружившая себя перед вышедшими из
земли древними богами, некогда сокрушенными ею в их храмах. Когда сходства
становятся предвестиями и могут прояснить для нас саму Благую Весть, когда тень
Воплощенного отбрасывается далеко назад и становится путеводной.

Именно так, по второму типу, осознает свою религию и проповедует ее Ме-
режковский.

Первый путь ставит на первый план традицию, передачу «чистого» учения, ибо
человек современный мыслится недостаточно чистым и достойным сосудом как для
непосредственного, вне традиции, принятия учения в его вечной новизне, так и для
трансформации переданного в соответствии с задачами времени: учение здесь стоит
как скала, омываемая временами, ничто ее не одолеет и не сокрушит, — и оно до-
рого именно своей неизменностью, неприспособляемостью к веку сему.

И, однако, скала в христианском сознании — слово, относящееся не к писа-
нию — но к Св. Духу. Именно самое подвижное и неуловимое оказывается как самым
неколебимым и устойчивым — так и живым и напрямую сообщаемым. Но — со-
общаемым в ответ на жажду, на истовое (или — неистовое?) вопрошание. Традиция
же — принятие учения в гранитной крепости и прямолинейности, а не в духовной
гибкости и подвижности — дает сразу многое без запроса — и тем убивает вопросы.

Основатель одного из католических движений христианского обновления
XX века — «Соттпшопе е НЬега/юпе» («Соединение и освобождение»), начавше-
гося в Италии, но быстро обретшего международный характер, Луиджи Джуссани,
тоже, казалось бы, строящий свою проповедь по типу «включительности» и за-
дающийся часто теми же и почти так же сформулированными вопросами, что и
Мережковский1, настаивает: Христос отвечает только и именно конкретному во-
прошающему человеку. Проблема современных христиан не в том, что мы утратили
традицию — а в том, что мы теряем ее человеческое основание — жажду и вопроша-
ние — истинный фундамент любой традиции, то, из чего она возникает и чем живет.
Когда мы его теряем — нас перестают интересовать ответы — поскольку мы ни о
чем не спрашиваем. Поэтому, говоря об искусстве нужном, жизненно необходимом
христианам, Джуссани указывает на тех, кто наиболее жадно и бескомпромиссно,
наиболее отчаянно вопрошает — хотя бы они были при этом и не христианами — и
даже антихристианами (так, например, одним из самых важных поэтов для движе-
ния становится Джакомо Леопарди) — а не на тех, кто идейно близок и у кого из-
начально есть «ответы»2.

1 Что доказывает — если этому нужны дополнительные доказательства — удивитель-
ную чуткость Мережковского в постановке вопросов, насущных для христианства, для
живой жизни Церкви в современности.

2 Размышление над этой позицией могло бы сделать гораздо более продуктивным
взаимодействие православной церкви с русской религиозно-философской мыслью рубе-
жа XIX — XX веков (и, кстати сказать, с «нехристианским» современным искусством).
Пока же нашей церковью — на том основании, что ее никак не устраивают предлагав-
шиеся философами ответы, — практически полностью отвергаются и поставленные ими
вопросы (то же самое, увы, происходит и с таким необходимым христианам вопроша-
нием Льва Толстого).
Для Джуссани именно наличие вопроса равно существованию ответа — даже
если ответ будет дан еще нескоро, даже если он не будет дан самим вопрошающим
или самому вопрощающему. Без вопроса же ответа нет — поскольку для него нет
вместилища, оно не сформировано, ответ как бы некуда принять — и именно поэто-
му «без нужды и призыва не приходит Христос».

В силу этой установки Джуссани не отвергает все религии за пределами христи-
анства (но для него при этом, заметим, в отличие от Мережковского, есть религии
за пределами христианства). Все религии хороши и ценны тем, что это попытки
человека общаться с Богом; тем, что они — жажда.

И, именно как религии, они не конкурируют с христианством, поскольку хри-
стианство — это не религия (которую Джуссани понимает как именно человеческую
попытку установить связь с Божественным): христианство — это событие ответа
Бога на все эти попытки религий.

Он говорит об этом примерно следующее в своей работе с характерным на-
званием «Истоки христианского притязания»3: представьте себе, что много народу
строит мосты (из времени в вечность, из плана существования в план бытия) — все
эти мосты разной конструкции, все так или иначе недостроены — и вот в какой-то
момент приходит Некто, кто говорит: все ваши попытки прекрасны и благородны —
но теперь оставьте их — ибо Я построил мост — идемте со Мной.

В концепции Джуссани получается, что Христос оценил человеческое стремле-
ние и изобильно ответил на него, но при этом полностью забраковал предпринятый
труд и великая заслуга трудившихся будет именно в способности отвернуться от
собственного несовершенного труда (отринув гордость строителя и творца) и оце-
нить и смиренно принять предлагаемое Божественное строение.

Теперь, думаю, нам будет ясно, чем отличается попытка «включительности»,
предпринятая Мережковским, от любой (даже и так слишком избыточной для пра-
вославных — католической) «внутрицерковной» «включительности».

Мережковский, в отличие от Джуссани, не считает, что Христос зовет бросить
все мосты, которые строили люди до Его прихода. Он полагает, что Христос стро-
ит Свою небесную арку так, чтобы она покрыла все начала других мостов, чтобы
она сомкнулась с мостами человечества, пришла буквально в ответ на них — на их
фундаменты и опоры, а не стала отдельным самим по себе строением, чтобы она
была их мощным и блистательным завершением и, возможно, исправлением — но
не отрицанием. Так, чтобы строитель увидел воплощение и осуществление своего
замысла, гораздо более величественное и точное, чем то, что когда-либо было до-
ступно ему самому.

Отец, играя с сыном в песочнице, может (и даже бывает склонен), игнори-
руя неумелые попытки дитяти, выстроить свой прекрасный и устойчивый дом или
мост и позвать ребенка играть в него, и дитя восхитится строением — но что-то в
его душе обрушится вместе с непринятым во внимание его собственным робким
опытом, грусть и неуверенность поселятся в нем, уйдет дерзновение и желание ра-
сти — он слишком осознает себя малым и неумелым, слишком начнет полагаться
на того, кто неизмеримо лучше. К сожалению, такой тип самоощущения слишком
характерен для многих христиан — а часто сейчас внутри православной церкви
именно его христианам пытаются навязать. Но настоящий отец будет строить вме-
сте с младенцем, укрепляя, а не обрушивая его неумелое создание. Да, кстати, и
любое младенческое строение возможно только потому, что чему-то ребенок от
отца уже научился, так что неким образом отец в этом несовершенном строении
уже присутствует. И еще — вряд ли Христос имел в виду вселить в своих после-
дователей страх и неуверенность, сознание своей малости и никчемности, когда
сказал: «верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих
сотворит...» (Ин. 14: 12).

Сейчас я хотела бы показать, что открывается и в «других религиях», и в хри-
стианстве, если мы принимаем концепцию «включительности» Мережковского.
Как предложенная им конфигурация раскрывает глубину того, что стало плоским,

3Сг1и88ап1 Еи1§1. А1Гоп§ше де11а рге1е8а спзйапа. Уо1ише 8есош1о с1е1 Рег Сог8о,
МПапо, «К.1220Н», 2011. Русский перевод этой книги см.: <Шр://йсйопЬоок.ги/8Ш1с/
1па18/09/09/35/09093515.а 4.р(И>.
слежавшись в процессе повторений внутри традиции, спрессовавшись под ногами
бесконечного числа идущих по культурным колеям. К постижению чего подводит
он своих читателей, предоставив им огромный собранный им материал, просмотрев
почти все доступное на тот момент в культуре, на поверхность которой именно в это
время вновь начали выходить древние города, древние боги и древние свидетель-
ства — как христианские, так и противохристианские.

По-видимому, книга Мережковского написана против очень конкретной, над-
вигающейся на Европу войны — и удивительно, насколько он ясно видел все фор-
мы, в которых явится это новое человеческое безумие; книга в этом смысле вы-
глядит как послевоенная. И это потому, что на самом деле она — не против этой
конкретной грядущей, грозящей — но против вечной войны — войны человеческого
разделения. И — в этом смысле — и против церкви как проводящей новые границы
вместо того, чтобы их стирать. Той церкви, что вскоре после выхода книги Мереж-
ковского на чаяние апокатастасиса о. Сергием Булгаковым ответит так: будет Бог
не все во всем, а «Бог будет все лишь в сынах Царствия, все во всех, чья воля со-
знательно и всецело отождествилась с волей Божией»4. Той церкви, расхождение с
которой сам Мережковский определит в начале своей книги так: «...для стоящих на
Ней уже безразлично, что земля проваливается и мир погибает. „Царство Мое не от
мира сего” — так именно поняты эти слова на Скале [Церкви — Т. X".]. Я их не так
понимаю: для меня не безразлично, что мир погибает. Я знаю, что нет иной Скалы,
и что стоящие на Ней спасутся; но также знаю, что таким, как я, нельзя иначе спа-
стись, как с погибающим миром».

А эти слова, направленные против всех разделений, в сущности, значат, что
душой Мережковский постиг тайну Элевсинских мистерий — и хоть ее прямо в
своей книге не выговорил, но подвел читателя всеми возможными способами к ее
постижению.

Вершиной и итогом двух первых книг трилогии Мережковского на пороге пере-
хода к приходу Христа, явлению Бога во плоти — становятся главы об Элевсинских
таинствах5 и о Дионисе. Не будем забывать, что Мережковский — последователь и
ученик Достоевского, — а ведь «Братья Карамазовы», книга, в которой Достоевский
наконец рассчитывал выговориться весь, — в сердцевине своей имеет обращение к
Элевсинским таинствам — и, по сути, тоже вся посвящена раскрытию их главной
тайны. Евангельский эпиграф романа, на что настойчиво обратит наше внимание
в своей книге Мережковский, — именно те слова, что сказаны Христом эллинам,
прошедшим таинства: здесь Он говорит на их языке, стремится быть им понятным:
«Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, павши в землю, не умрет,
то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Ин. 12: 24).

Мережковский прямо выскажет, приступая к разговору об Элевсиниях, что «за
пятнадцать веков от конца Елевзинских таинств, лучше [чем Достоевский — Т. X. |
о них никто никогда не говорил».

Заметим здесь нечто, о чем не пишет (или забывает написать, как об очевидном)
Мережковский. «Братья Карамазовы» — роман о человеческом уединении и о выходе
из него. Уединение, согласно роману, главная проблема современного человека и
главный маркер целой эпохи. Уединение — это и есть то «глубокое унижение», в ко-
тором видит человека Церера, сошедшая вослед «похищенной Прозерпины». И то, и
другое равно тотальны, равно определяют собой целый период человеческого бытия
на земле. В романе Достоевский дает нам и видение осуществленных Элевсинских
мистерий, показывает то, что было в них итогом трансформации человека, — но мы,
увы, в большинстве своем этого не видим, воспринимая сцену в заключении главы
«Кана Галилейская» как ряд психологических метафор. Сцена вся заслуживает под-
робнейшего разбора, но укажем сейчас только на итог трансформации: «Как будто
нити ото всех этих бесчисленных миров Божиих сошлись разом в душе его, и она

4 Указ Московской Патриархии от 7 сентября 1935 г. № 1651 <Ийр8:/7апйп1О(1егп.
ж)п!рге8$.сот/2011/04/12/8орЫа-3>. (Ср. 1. Кор. 15: 28: «Когда же все покорит Ему,
тогда и Сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем»).

5 И это потому, что, как напишет Мережковский: «Если эллинство — ближайшая к
нам вершина древнего мира, а вершина эллинства — Афины; „величайшее же, что соз-
дали Афины, — Елевзинские таинства”, как утверждает Цицерон <...>, то высшая точка
всего дохристианского мира — в них».
вся трепетала, „соприкасаясь мирам иным”»6. То, что происходит в этот момент с
Алешей, полностью объясняет, почему в ключевой момент Элевсинских мистерий
мистам показывали колос.

Мережковский не описывает открыто последнего откровения Элевсинских
таинств, словно тоже когда-то дал клятву посвященного, — но он собирает все
потребное для собственного заключения читающего, самой композицией под-
талкиваемого к вопросу — и ответу: почему для книги, написанной в страшном
предчувствии тотальной вот-вот грядущей войны, — выход, вывод и разрешение —
древние Элевсинии?

Итак, что же собирает для нас Мережковский в своей кропотливой работе7?

Первый важнейший факт: непререкаемый мир на время празднования Элев-
синий8. «За два месяца до сентябрьского полнолуния, начала таинств, особые гла-
шатаи, спондофоры (зропборйого!), „миротворцы” объявляли по всем главным
городам Греции „священное перемирие”, зропбё, всех эллинских племен, — то,
что христиане средних веков назовут „миром Божьим”, рах Вех, — сроком в пять-
десят пять дней, от конца августа до начала октября. И шум оружья умолкал, пре-
кращались междоусобья; люди вдруг вспоминали, что все они братья, дети одной
Матери Земли...»

Второе: многократно повторенное в книге свидетельство Плутарха о разных
типах посмертия для посвященных и непосвященных. «Долгие сначала блуждания
<...> — бесконечные во мраке ходы; перед самым концом страх, трепет, дрожание,
холодный пот, ужас... И вдруг — Свет... ясные луга с хорами и плясками... виде-
ние богов... Там человек, увенчанный, живет со святыми и видит на земле толпы
непосвященных, валяющихся и давящих друг друга во тьме, в грязи, в медленных
страданиях от страха смерти и неверия в блаженство загробное».

Третье: посвящаемые в Элевсинии могли быть кем угодно и откуда угодно —
но они должны были знать греческий язык и быть членами афинских семей — что
решалось широкой практикой усыновлений желающих быть посвященными9.

И еще: колос, показываемый в ключевую минуту мистерий, — колос-свет, как
каким-то немыслимым, но необходимым образом отождествляются два ключевых
символа Элевсиний. И еще: смерть как другое/трансформация/преображение; по-
священие как кажущаяся смерть.

Вот ключевые темы главы об Элевсиниях — и даже перечисление их само по
себе есть таинство.

Соединяя все это, нетрудно понять главную весть, сообщаемую Элевсиния-
ми: человек рождается дважды, сюда, на землю — зерном', туда — в иную жизнь и
другую мерность — колосом, скинувшим с себя оболочку зерна, которая есть наше
«я», наша здешняя форма, наша отдельность. Человек раскрывается всему другому

6Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в 30 томах. Л., «Наука»,
1972 - 1990. Т. 14, стр. 328.

7 Издателями этого тома собрания сочинений проведена большая и полезная для
читателей работа по сверке источников, на которые Мережковский ссылается. Они
находят целый ряд неточностей, свидетельствующих, что в ряде случаев автор цитиру-
ет по памяти или по старым записям. На мой взгляд, особенно характерны ошибки,
заключающиеся в неверном указании на расположение того или иного евангельского
текста, что означает, что автору даже не приходит в голову проверить себя, взяв в руки
всегда находящееся рядом, ежедневно читаемое Евангелие (как свидетельствует он в
самом начале «Иисуса Неизвестного»), он помнит его и цитирует наизусть. Таким обра-
зом, речь идет не о систематизированной коллекции выписок и комментариев к ним
Мережковского (а книгу иногда склонны были рассматривать чуть ли не таким обра-
зом) — а о глубоко усвоенном и внутренне переработанном автором знании. Если книга
Мережковского и является комментарием, то это комментарий к целостному состоянию
и движению современной ему науки и к современной ему базовой картине мира.

8 Перемирия провозглашались на период любого панэллинского праздника, но неод-
нократно нарушались — за единственным исключением — мира во время Элевсинских
мистерий.

9 Для пояснения этого требования исчерпывающим будет привести черновую
запись Достоевского к роману «Братья Карамазовы»: «Семейство расширяется: всту-
пают и неродные, заткалось начало нового организма» (Достоевский Ф. М. Т. 15,
стр. 249). В мистериях строится единый организм человечества.
в мире, соединяется со всем другим в мире, его колос — это образовавшиеся пря-
мые связи, в которых каждый «другой» есть тоже ты и ощутим как ты; в которых
каждый далекий мир дрожит в твоем сердце — и становится понятно, что заповеди
Христовы о любви к Богу и ближнему — всего лишь упражнения в ощущениях
жизни будущего века и что в словах «люби ближнего своего как самого себя» не
нужна запятая перед «как».

Вот почему Алешу Карамазова можно прямо назвать мистом Элевсиний — упо-
мянутая выше сцена есть зримое преображение человека из зерна в колос. И Гос-
подне вино в Кане — это вино, растворяющее границы, облегчающее открытость и
выход за пределы себя. Вино помогает снять ощущение гранитной твердости соб-
ственных границ, вино — ключ, отпирающий клетку самости, помогающий познать
эк-стазис, выход за пределы плотной неподвижности себя.

Эта плотная неподвижность — главное, что отличает непосвященных от посвя-
щенных в приведенной Мережковским цитате из Плутарха. Посвященные смотрят
сверху на валяющихся в грязи и давящих друг друга во тьме непосвященных. Не-
посвященные тоже должны раскрыться навстречу друг другу (что и есть обретение
света — чувствование и видение другого как себя, в полной прозрачности, — и
здесь становится понятно столь странное на первый взгляд тождество колоса и све-
та) — и они начинают раскрываться — но у них нет этого опыта, приобретенного до
смертного часа, и потому они начало исчезновения собственных привычных границ
воспринимают — с безумным ужасом смерти — как сдирание кожи, расчленение;
расторжение и разверзание навстречу друг другу — как окончательное уничтожение.
И они удерживают из последних сил изнутри себя свои прежние структуры и грани-
цы, сопротивляясь преображению, принимаемому за смерть, замыкая себя во тьме
своего личного ада.

В этот момент становятся прозрачно понятны таинственные строки Евангелия
от Иоанна, на протяжении веков толковавшиеся христианами исключительно мо-
ралистически и казавшиеся не очень связанными с предшествующими им строками
о судьбе пшеничного зерна, для которых они являются прямым продолжением, по-
яснением, расшифровкой: «Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу
свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную» (Ин. 12: 25). Тот, кто будет держаться
за душу свою в той ее форме, что только и известна в мире сем, в состоянии закры-
тости и обособленности, погубит себя, пытаясь удержать и там известный ему модус
бытия, а тот, кто уже здесь не удовлетворен таким ограниченным своим состоянием
(«ненавидящий душу свою»), сохранит душу и личность, потому что либо в по-
смертии сохраняется личность, которая есть лицо, вступающее в общение, — либо
индивид, «предел деления рода».

Да, Достоевский предельно точно описал знание миста в записи для себя еще
в 1864 году, задолго до «Карамазовых»: «Мы будем — лица, не переставая сливаться
со всем...»10

Вот почему Мережковский пишет свою антивоенную книгу таким странным
образом. Мир для него — не способ для мира и человечества выживать здесь и
сейчас; это способ для мира и человечества обрести жизнь другого уровня и другой
мерности. О посвященных Элевсиний говорили, что для них не только меняется по-
смертие, но они обретают счастье и в этой жизни. И не удивительно — ведь новое
чувство «себя» изменяет все цели и способы их достижения, уничтожает страхи, от-
крывает путь к неведомой ранее истинной любви.

Две книги Мережковского устремлены к третьей. Ведь Иисус, по Мережков-
скому, неизобразим — потому что Он уже колос. «Лицо, похожее на все челове-
ческие лица» (как напишет Тургенев в своем старческом ясновидении11). «Слава
Тебе, Иисус Многовидый, тгоМцорфод, — скажут „Деяния Фомы” <...> Многие
лица Свои напомнит Он Сам на Страшном суде: „...алкал Я, и вы не дали Мне есть;
жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был болен
и в темнице, и не посетили Меня” (Мт. 25: 42 — 43). В каждом лице страдающего
брата нашего — Его лицо. „Кто видел брата, видел Господа” (А^гарИои)»12.

10	Достоевский Ф. М. Т. 20, стр. 174.

11	Тургенев И. С. Христос. 8ешНа. Стихотворения в прозе <Е1Ир://1Е1Ьгагу.п1/
1ех1/1378/р. 37/ш сЕех.ЕйшЕ >.

12	Мережковский Д. Иисус Неизвестный. М., «Республика», 1996, стр. 215.
И еще в «Иисусе Неизвестном» Мережковский показывает не привлекатель-
ность — а ужас для нас экстазиса, обретения себя как колоса — потому что не
только иные миры и светлые звезды отныне входят в тебя — но и всякое грязное,
увечное, больное, прокаженное существо. Ты потому только и можешь отныне вос-
полнить и исцелить всякий ущерб, что этот ущерб твой, а больной — ты. И тог-
да не кажутся смешными и нелепыми непосвященные, удерживающие в ужасе из
последних сил — как последнюю тряпку на теле перед обнажением, как кожу на
теле — здешнюю форму души.

Мережковский часто не проговаривает выводов и «последних слов» в своей
книге, но они стремятся к поверхности сознания каждого ее читателя: маленькими
шажками, повторениями почти того же, с самой незначительной сменой ракур-
са (что в результате приводит к ощущению невиданного объема открывающегося),
автор подводит и подводит к ним. Подводит к прозрачной ясности того, почему
главная христианская заповедь: люби другого как себя, почему единственный при-
знак учеников христовых — иметь между собою любовь, почему последняя молитва
Господня перед тем, как возьмут Его, — о том, чтобы ученики были «...едино как
Мы едино» (Ин. 17: 22).

Татьяна КАСАТКИНА

КИНООБОЗРЕНИЕ НАТАЛЬИ СИРИВЛИ

Семья и другие кошмары...

1

ритмия» Бориса Хлебникова — лучший российский фильм минувшего года.

Так все говорят. Я и не спорю: фильм честный, душевный, талантливый и
притом позитивный. Внушает надежду, не то что какая-нибудь «Нелюбовь». Его
даже с «Иронией судьбы» сравнивают, хотя тут, по-моему, перебор. «Аритмию» вряд
ли станут сорок лет подряд показывать по телевизору в Новый год, но депрессивную
осень 2017-го она российскому зрителю скрасила. Продемонстрировав, возможно,
единственный на сегодняшний день у нас способ сохранения душевного равнове-
сия: «А посрать!» Эту фразу главгерой — доктор «скорой» Олег (Александр Яценко)
бросает в ответ на увещания фельдшера (Николай Шрайбер), что по новому регла-
менту им нужно оставить больного ребенка и ехать на другой вызов, потому что
они, де «не педиатры». Плевать на регламент, идиотизм начальства, агрессивную
и/или жалкую невменяемость пациентов; на все возможные неприятности, беспер-
спективность, унижения, нищету, плохую погоду... Есть у тебя в жизни кайф —
выигрывать раз за разом у смерти, — играй! Дальше «скорой» не сошлют, и жена в
итоге не бросит, потому что в глубине души она, конечно же, — настоящая русская
женщина-декабристка... И можно в беде, на снегу, посреди руин прижаться к тепло-
му телу, выпить водочки, посидеть с друзьями, спеть: «Ялта, август, яхта, парус...»,
и все будет хорошо.

Российский зритель, идущий по жизни с чувством непрестанной, изматываю-
щей тревоги, искренне благодарен авторам за эту инъекцию транквилизатора. Од-
нако ж, начав рассуждать, он невольно отдает себе отчет, что испытывает в связи с
увиденным противоречивые чувства. «Аритмия» устроена так, что по ходу действия
два кризиса, нарастая, подпирают и усугубляют друг друга. По линии «Скорой» все
начинается с невинного стеба над бабкой-симулянткой, а заканчивается героиче-
ской операцией в чистом поле, когда герой вскрывает обгоревшему ребенку грудную
клетку без очевидных шансов на успех, но с очевидными шансами на увольнение.
По линии частно-семейной история стартует с дурацкой СМС-ки жены: «Нам надо
развестись», которую герой легкомысленно игнорирует, а заканчивается тем, что
он — измученный, выпотрошенный, изжеванный — приходит домой и застает жену
на пороге с сумками: «Я сняла квартиру, я ухожу». Тут героический доктор в ры-
даниях убегает прочь — в ночь, в темноту. Чтобы утром приползти, припасть, по-
лучить прощение и начать все по новой.

С одной стороны, зритель как пациент заинтересован, чтобы к нему на вызов
приехал вот такой вот талантливый, самоотверженный, «посравший» на все донки-
хот и сделал возможное и невозможное, дабы он — зритель — выжил. И зрителю
не по себе, когда кто-то, пусть даже жена — умница и красавица (Ирина Горбаче-
ва), конопатит этому донкихоту мозги и крутит яйца. Зритель-мужчина, особенно
старой закалки, вообще не понимает, чего эта дура бесится? На войне как на войне.
Жена — это тыл. Так что изволь терпеть, прощать, зализывать раны и подставлять
плечо. Зритель помоложе, а особенно женщины-зрительницы, набравшиеся в сети
новейших психологических представлений, отчетливо видят, что это терпеть нельзя.
Герой в семейной жизни ведет себя как прыщавый подросток: пьет, хамит, может
натащить полный дом алкашей, когда жене после ночной смены в приемном по-
кое нужно элементарно выспаться. Он игнорирует ее чувства, ее проблемы, ее по-
требности. И не потому что не любит, а потому что воспринимает как часть себя и
впадает в ступор, когда она вдруг претендует на какой-то отдельный статус. Меня
лично добила сцена, когда герой — врач, на минуточку, — на пятом году брака вдруг
выясняет, отчего у него жена не беременеет. Ах, она поставила спираль, не сказав
ему! Да, как она посмела?! (А ты спросил?) Доктор страшно обижается, что супруга
не хочет от него — такого клевого чувака — размножаться, и идет с надувным ма-
трасом на кухню. Это уже даже не пубертат. Это — младшая группа детского сада.
И не удивительно, что на пике кризиса он ведет себя как трехлетний ребенок: пла-
чет и убегает невесть куда от злой мамы.

Многие недоумевают: почему это он, на работе такой умный, решительный
и геройский, дома ведет себя как последний дебил. Но на самом деле никакого
противоречия нет. Герой — не карьерист, бессеребренник, талантливый врач —
извлекает кайф из нескончаемого сражения с хаосом; и чем больше хаоса — тем
круче кайф. У него получается! Он может! Он чувствует себя богом. При этом он
бессознательно поддерживает продуцирующую хаос систему, которая выживает и
жиреет за счет таких донкихотов, как он. Система, понятно, разрушает, изнашивает
героя, а он по цепочке, по принципу «созависимости» разрушает тех, кто с ним
связан, в первую очередь жену Катю. У той инстинкт самосохранения срабатывает
в какой-то момент. Но он успешно заглушается жалостью, совестью, знанием «как
ведут себя хорошие девочки», и, побунтовав немного, Катя смиряется, отдав себя
на корм великому спасителю жизней, герою и алкашу. Энтропия нарастает. Но на
это плевать, потому что сделать все равно ничего нельзя. Выбор у Олега: остаться
одному и опуститься стремительно или сохранить семью и медленно, вдвоем с Ка-
тей, погружаться на дно. Вот этот — второй — сценарий, собственно, и выдается
авторами за хэппи-энд.

Почему же зритель с благодарностью на это ведется? Ну... Дело в том, веро-
ятно, что при столкновении с тупиковой жизненной ситуацией психика зачастую
регрессирует к прежним моделям — подростковым, детским, — которые когда-то
помогали справляться. «Посрать» — из разряда подростковых стратегий, равно как и
героическая партизанщина в борьбе с хаосом. Подросток, ребенок всегда имеет дело
с обстоятельствами неодолимой силы, в отличие от взрослого, которому хватает
мозгов и власти окружающую реальность куда-то менять. Так что русско-советский
героизм всегда трагически инфантилен, так как рационально, на равных выстраи-
вать отношения с государством, с системой у нас никому не дано. Олег — не новый
герой. Он герой привычный: так всегда выживали, всегда партизанили, нечего по-
другому и начинать.

На самом деле авторы — молодцы. Они сняли кино, где психологический ре-
гресс и отказ от взросления выступает как подоплека и оборотная сторона регресси-
рующего социума, болезненно переживающего то, что социологи называют «отло-
женный транзит». Что тут причина, что следствие: общество застряло в силу фаталь-
ной людской невзрослости или люди из последних сил пытаются приспособиться к
«застрявшему» обществу, — не так уж и важно. Важно, что обнаружена связь — не
абстрактная, живая, эмоциональная, кровоточащая... Положительная — и в дурном,
и в хорошем смысле — обратная связь. Уже что-то.
2

Что происходит с человеческой психикой там, где процессы транзита худо-
бедно, со скрипом идут, можно увидеть на примере кино наших братьев по б. соц-
лагерю. На эту тему есть два выдающихся фильма, один из которых «Сьераневада»
Кристи Пую, был лишь единожды, при под завязку набитом зале показан на поза-
прошлогоднем ММКФ, а второй — «Последняя семья» Яна Матушинского, кажет-
ся, и вовсе не демонстрировался в России. К счастью, оба они есть в сети, так что
желающие могут их посмотреть.

Сравнивать «Аритмию» и «Сьераневаду» не совсем честно. «Аритмия» — про-
сто хорошее кино. «Сьераневада» — кино небывалое, невозможное. В «Аритмии»
режиссер все время дергает зрителя за усы, заставляя «переживать», вызывая вполне
предсказуемую реакцию. Вот Олег и Диман задержались, спасая одну старушку, и
приехали констатировать смерть другой. Тут обязательно будет пьяный великовоз-
растный сын в звездном исполнении Евгения Сытого, который полезет с врачами
в драку; и постная родственница, которая скажет: «Что ж вы так долго? Может
жива была бы...» И в надлежащий момент появятся устрашающего вида «зомби» из
морга, которые завернут усопшую в покрывало и вынесут. И на выходе пьяный сын
спросит доктора: «А у тебя мать жива?» — и тот скажет, что да. И спускаться они с
Диманом будут по лестнице, потому что в лифт «зомбаки» загрузят труп, превратив-
шийся в какой-то бесформенный куль. И герой грустно представит на месте этого
куля свою маму. А потом он придет домой, а там... В «Аритмии» каждой монтажной
склейкой, каждым планом, каждым движением камеры авторы непременно хотят
нам «чего-то сказать», возбуждая лежащие на поверхности, наезженные нейронные
связи. В «Сьераневаде», где первый план длится без малого 6 минут, а остальные
немногим меньше, камера дирижирует не нашими соображениями/эмоциями по
поводу жизни, а самой способностью видеть. Она заставляет зрителя отождествить-
ся со взглядом незримого наблюдателя — покойника, на сороковины которого в
трехкомнатной, малогабаритной квартире собрались родственники, знакомые, по-
лузнакомые и вовсе незнакомые персонажи.

В великом дебютном фильме Пую «Смерть господина Лазареску» тоже при-
сутствовал невидимый персонаж — Смерть. И сквозь разъезды героев на «скорой»
и демонстрацию всякого рода медицинских манипуляций зритель, затаив дыхание,
наблюдал за незримой работой смерти, которая последовательно превращала смеш-
ного, толстого, капризного инженера в голый, беспомощный труп и заодно вы-
страивала все видимые события так, чтобы ничто не помешало господину Лазареску
явиться на встречу с Богом в надлежащее время. Тот фильм при метраже в два с
половиной часа проглатывался без каких-либо затруднений, главным образом пото-
му, что зрителю свойственно отождествлять себя с пациентом. Отождествить себя с
умершим, про которого к началу картины вообще ничего неизвестно, эмоционально
и интеллектуально намного сложнее. Это — работа, но она стоит того.

«Сьераневада» — поразительная, развернутая на два с половиной часа метафо-
ра, прикидывающаяся квазидокументальной семейной драмой. Взгляд на проблемы
«застрявшего» социума с позиции застрявшего на определенном этапе посмертия
персонажа. То, что происходит с ним, называется словом «мытарства». Душа незри-
мо и неприкаянно болтается по квартире среди живых домочадцев, которые бродят
туда-сюда, курят, закрывают и открывают двери, разговаривают на отвлеченные
темы, ссорятся и никак не могут усесться за стол. По обряду один из них должен
облачиться в костюм усопшего, сыграть его роль, и тогда, побыв среди своих, по-
сидев, примирившись, попрощавшись с родными, душа сможет отправиться куда-то
дальше. Но этого не происходит. То ждут священника, то костюм оказывается на
пять размеров больше, то явится блудный родственник со скандалом и, пока его не
выставят, сесть нельзя... В кадре филигранно выстроенное броуновское движение
пятнадцати-шестнадцати человек, и все они голодны, раздражены, одиноки, не-
счастны, болезненно замкнуты на себе... Каждый — черная дыра со своим горизон-
том событий. Внутреннее напряжение по большей части выходит «боком» — в упер-
тых монологах политически разнообразного свойства: о Чаушеску, Буше, 11 сентя-
бря и расстреле «Шарли Эбдо»... ибо все они категорически неспособны говорить о
том, что их на самом деле связывает и разделяет.
А связывает и разделяет их страх и ложь. В кульминационной сцене, которая
происходит вне дома, главный герой — Лари (Мими Брэнеску), сын покойного, —
выходит, чтобы помочь жене (Мара Елена Андрей) перепарковать машину, и после
этого супруги беседуют на переднем сидении; камера сзади, так что мы видим только
профиль жены, затылок Лари и его глаза в зеркале заднего вида. Тут Лари наконец
прорывает. Он рассказывает жене нелепую и смешную историю о том, как однажды
отец пришел домой в неурочный час и застал младшего сына Рело (Богдан Дмитра-
ки) курящим. И Рело наплел, что в дом забрался вор и заставил его курить. Отец,
который лгал всю жизнь и бесконечно изменял матери, поверил. Они с Рело пошли
в полицию писать заявление. Отец рассказал эту историю всем соседям. А когда
Лари, вернувшийся из школы, засомневался, отец посмотрел на него так, что при
одном воспоминании об этом взгляде полуседой сорокалетний, циничный мужик
разражается безудержными рыданиями. Ложь — защита, основной и не отменимый
инструмент выживания. Ложь — основа всех социальных, семейных, человеческих
связей, круговая порука. Ложь нельзя разоблачать. Это — табу. Усомнившийся под-
вергается остракизму, и это самое страшное, что может случиться: оказаться чужим
среди своих. В результате все члены этой семьи бесконечно опутаны ложью. Никто
ни в чем не уверен. Каждый живет в своем невнятном, угрожающем мире, где нет
никаких опор. Миры эти жестоко и беспорядочно сталкиваются, люди таранят друг
друга, причиняя друг другу боль, но души их замурованы и потому не в состоянии
элементарно объединиться и отпустить душу умершего. Никакой священник тут не
поможет. Сколько он ни пой, ни маши кадилом... Он и сам жалуется, что сомнева-
ется: а не наступил ли уже незамеченным конец света.

Ситуация разрешается лишь после того, как Лари с большим усилием удается
удержаться от лжи. Вернувшись с улицы, он застает все тот же разброд. Тетя Офелия
наглоталась таблеток, и ее блудному мужу наврали, что она в коме, дабы возбуди-
тель спокойствия наконец ушел. Лари должен, как врач, это подтвердить, но он, по-
маявшись минут пять в коридоре, не подтверждает: типа не знаю. Может, да, может,
нет. Этого, впрочем, достаточно. Все дальше как-то начинает куда-то двигаться:
появляется еда, садятся за стол, ритуально приветствуют тощего племянника Сиби
(Марин Григоре) в костюме покойного. Финал: женщины убегают хлопотать вокруг
проблевавшейся наконец-то посторонней девицы, всю дорогу спавшей в одной из
комнат, а Лари, Рело и Сиби сидят за столом и ржут. Катарсис.

Я не думаю, что фильм Пую при всей его кинематографической изощренности
имел бы в наших палестинах хоть какой-то прокатный успех. Ложь для нас вещь на-
столько естественная, а изживание лжи — такая абстракция, что экзистенциальный
смысл этой семейной мистерии до нашего зрителя вряд ли бы дошел. Как не дошел
он до Каннского жюри, которое в 2016 году предпочло наградить за режиссуру хо-
роший, но не сопоставимый по уровню «Выпускной» Мунджу, и до Оскаровского
комитета, год назад даже не включившего «Сьераневаду» в шорт-лист. Но вот в
Польше зрители, думаю, поняли бы, о чем тут речь. Во всяком случае, самая прон-
зительная польская картина последнего времени — история семьи, прожившей в
условиях советско-постсоветского морока с уникальной неспособностью лгать.

3

«Последняя семья» — биография известного польского художника-сюрреалиста
Здислава Бексиньского. Время действия: 1977 — 2005; забастовки, «Солидарность»,
военное положение, распад соцлагеря, падение Берлинской стены... Однако в кар-
тине нет и намека не то что на столкновение, даже на соприкосновение художника
с социумом. Течение времени в кадре заметно лишь по тому, как меняются при-
чески, моды, дизайн автомобилей и гэджетов, стареет тело (выдающаяся работа
гримеров)... Но внешний мир с его социально-политическими страстями остается
за порогом дома Бексиньских.

Им хватает своих страстей. Перед нами удивительная, разворачивающаяся день
за днем, год за годом картина «жизни других» — людей, души которых не имеют
защитной кожуры бессознательно впитанных ценностей, запретов, страхов и убеж-
дений, превращающих человека в «продукт общества».
Мир сей, отсутствуя в кадре, присутствует в голове у зрителя, и тот автоматиче-
ски подмечает, что все, вызывающее у него-зрителя смущение, испуг, раздражение
или неловкость, провоцирует у персонажей какие-то совершенно иные реакции.
Не правильные и не неправильные — иные. К примеру, привычка отца (Анжей
Северин) и сына (Давид Огородник) Баксиньских шумно и неопрятно есть не вы-
зывает у мамы — Зофии (Александра Конечна) ни малейшего позыва сделать им за-
мечание. Тараканов Зофия эвакуирует с ласковым лепетом: «Иди сюда, маленький».
И с тем же любящим, абсолютным терпением готова по первому зову бежать на
квартиру к ненормальному сыну Томеку эвакуировать очередную барышню, которая
заперлась в ванной. Регулярные разрушительные вторжения Томаша Бексиньского
в родительский дом воспринимаются семейством с воодушевлением и трепетом,
примерно как налет гестапо на партизанский лагерь или удар грома над головой.
Тут как-то принимают все «неприемлемое», спокойно говорят о запахе изо рта, под-
шучивают над вонью от лежачих старушек, записывают на магнитофон супружеские
беседы и снимают смерть близких на видеокамеру.

Они — другие. Их души обнажены, и им трудно, невыносимо: коммуници-
ровать, носить маску, вступать в отношения, делать то, что от тебя ждут. Жизнь
без кожи. Сплошная боль. Томек на эту муку реагирует как ребенок — истерит,
орет, крушит все вокруг, говорит гадости и бесконечно пытается покончить с собой.
Папа-Баксиньский сносит ее как взрослый, с юмором и спокойствием: «Представь,
что ты в лодке, которую несет к водопаду. Гибель неминуема. И у тебя в лодке
есть стул и кактус. Так лучше же сидеть на стуле, чем на кактусе». Папа — не-
возмутимый, степенный, застегнутый на все пуговицы — поддерживает гомеостаз
этого семейного космоса. Ему невероятным образом удается провести магическую
черту так, что реальность, «мир сей» не смеет вторгнуться в пределы их дома. Сюда
впускают лишь тех, кто необходим для минимального поддержания связей с социу-
мом; к примеру, польско-французского журналиста/агента (Анджей Хыра), который
устраивает продажи картин и берет интервью. Появление какого-то постороннего
юноши, который вдруг стал Баксиньским «как сын», вызывает бешеный скандал.
Томек орет на мать, произнесшую эти слова: «Закрой рот!», за что немедленно из-
гоняется отцом (но и юноша в фильме больше не появляется). Томек охраняет
священный периметр по-детски, по-человечески, грубо. А папа незаметно и маги-
чески тонко. О его идиосинкразии мы узнаем лишь из проходного эпизода, когда к
художнику, несущему на помойку свою мочу и фекалии (в туалете ремонт), — под-
скакивает сосед со словами: «Вы художник? Я смотрю в бинокль, как вы пишете!» —
и после этого на окне в мастерской появляются непроницаемые для взгляда белые
бумажные шторы.

Еще более непроницаемый контур окружает творчество Бексиньского: «Я ни
с кем не обсуждаю свои картины» — это абсолютное табу даже для Томека, у ко-
торого в принципе нет тормозов. В общем, папа делает все, чтобы охранить себя
и семью от бестолковых покушений «мира сего», и в результате они оказываются
перед лицом единственного обстоятельства «непреодолимой силы» — а именно
смерти. К смерти тут относятся с храброватым цинизмом: о ней не боятся гово-
рить, от нее не шарахаются. Но бытие-к-смерти — своей и близких — для живого,
обостренно чувствующего, разумного существа, как ни крути, — трагедия. И пере-
жить ее с открытыми глазами — не каждому дано. Все наши защиты, все иллю-
зорные страхи, любая ложь о себе и себе есть на самом деле — защита от страха
смерти. И высвободившись так или иначе из социального кокона, душа сталкива-
ется с этой жутью лицом к лицу.

Для смерти в этом доме не существует преград. Она то и дело врывается в него
суицидальными попытками Томека; гуляет по коридорам запахом мочи от развешен-
ных простыней из-под лежачих старушек; со второй половины картины она посе-
ляется в квартире Баксиньских. Уходят одна за другой старушки: мама-Баксиньская
и теща-Станкевич. Умирает от разорвавшейся аневризмы Зофия. Накануне она с
ласковым, неизменным терпением объясняет мужу, как пользоваться стиральной
машинкой и заодно выясняет, с кем рядом в семейном склепе ей доведется лежать.
Ее уход — катастрофа. Конец любви, конец жизни, источником, поддержкой и ду-
хом которой она была. Невероятный кадр: Томек на переднем плане, в расфокусе,
истерически бьется над телом матери, а Баксиньский в глубине, в кресле сидит не-
подвижно, безмолвно, и только взгляд и подбородок его съезжают куда-то вкось.
Томек — ребенок, а папа — взрослый... Оба талантливы, но Томек играет, на-
ходя убежище в фильмах, пластинках, садо-мазо игрищах с то уходящей, то возвра-
щающейся любовницей. Папа — творец. Свои садо-мазо фантазии он держит под
спудом и с лишь неподражаемым юмором повествует о них в интервью. Он ничего
не разрушает. Он творит свой защищенный семейный мир, не забывая про обеспе-
чение близких медпомощью и деньгами. Он отвоевывает его у смерти и времени,
навязчиво, компульсивно фиксируя на фото, аудио и видеопленку все, что в этом
мирке происходит. Он пишет картины, где жизнь и смерть сплетаются в нераз-
делимом объятии; одна из них: два полуразложившихся трупа с лопнувшей кожей,
слившихся в любовной позе: «лицом к лицу».

Томек после смерти матери, устав от бессмыслицы земного существования,
все-таки кончает с собой. Отец находит тело и говорит: «Поздравляю». Собственную
смерть он организует иначе. Героически продержавшись еще пять лет, одряхлев,
поняв, что больше не в силах держать оборону (чужие — семья консьержа — при-
носят еду, моют полы и т. д.), Баксиньский словно решает «открыть кингстоны».
Одновременно он выпускает из подвала собственных демонов и впускает «мир сей»
с его иррациональной агрессией.

Здислав Баксиньский умер, получив 17 ударов ножом от мальчишки — сына
консьержа. Если верить статье в Википедии, это была месть за то, что художник
отказался юному подонку дать в долг. В фильме мотив отсутствует. Парень просто
смотрит видео с интервью, где Баксиньский говорит, что его всю жизнь тянуло к на-
силию. А на следующий день приходит и убивает. Трудно избавиться от ощущения,
что художник сам срежиссировал свою смерть. Совершив убийство, мальчик зачем-
то оттаскивает тело на кухню, и на белом полу в коридоре остается кровавый след,
идеально рифмующийся с висящей у входной двери картиной: окровавленный ангел
на белом фоне. Это полотно фигурирует как в первом, так и в последнем кадре. Все
рифмуется. Жизнь и смерть равно — произведение искусства. Отчаянное, пусть и
безнадежное торжество человеческого духа над хаосом. След, оставленный-таки на
причудливом ковре мироздания.

Кого-то может смутить этот эстетизм, а также судьба подростка, использован-
ного как орудие (само)убийства. Но Баксиньский — не святой, он — художник.
И воюет чем может. Во всяком случае, он сражается со смертью на равных, с от-
крытым забралом и ни на кого не сваливает вину за трагический неуют бытия.
«Последняя семья» (самое поразительное, что это дебют) получила Гран-при на на-
циональном фестивале городе Гдыне в 2016 году. Я была на этом форуме и могу за-
свидетельствовать, что экзистенциальный пафос данной картины вовсе не типичен
для текущего состояния польского кино. Оно все больше про то, как перед бедными
поляками все виноваты: русские, немцы, украинцы, советская власть, госбезопас-
ность... Вычесть из человеческой (семейной, народной) трагедии социальность и
всякую чужую вину — это на самом деле подвиг, прорыв. И надо отдать полякам
должное: они его оценили.

Что снаружи, то и внутри. Каково устройство психики — такова судьба социу-
ма. В переходные эпохи, в моменты качания туда и сюда кино вольно или невольно
обнажает эту коллизию. Слияние дарит кайф, но ведет к деградации. Отказ от при-
вычных моделей — гигантский труд, почти что насилие над собой. А опережение —
вынужденная трагедия изоляции: взрослого и зрячего посреди слепых и детей. Тут
нет рецептов, как сделать, чтобы все были счастливы. Но есть движение. И его при
желании можно увидеть.
]БИ1БЛИ0]Г1РА\ФИЧ1Е((ЖИ1Е ЛИСТКИ

книги

*

КОРОТКО

Андрей Бильжо. Комариный бог. М., «Новое литературное обозрение», 2017,
320 стр., 1000 экз.

Книга писателя и художника, лауреата премий «Золотой Остап» и «Серебряный
гонг».

Якоб Вассерман. Каспар Хаузер, или Леность сердца. Перевод с немецкого
Д. Д. Черепанова, Натальи Ман. Статья, примечания В. М. Толмачева. М., «Ладо-
мир», «Наука», 2017, 544 стр., 500 экз. («Литературные памятники»).

Из классики немецкой литературы — главный роман (вышел в 1908 году) предста-
вителя «мюнхенского и венского модерна».

Виктор 1вашв. Конец Покемаря. М., «Коровакнига», 2017, 404 стр., 300 экз.

Книга прозы Виктора 1вашва (Виктора Германовича Иванова /1977 — 2015/), кото-
рую автор подготовил незадолго до смерти.

Евгений Коган. Моя королева. М., «Додо Пресс», «Фантом Пресс», 2017, 72 стр.,
160 экз.

Первая книга стихов бывшего петербургского, ныне тель-авивского писателя, кото-
рой предшествовали четыре книги прозы («Здесь деревья цветут одновременно всеми
цветами. / Ночью жарко, а про день иногда лучше просто и не думать...»).

М. А. Кузмин. Собрание сочинений. В 6 томах. Предисловие Игоря Владимирова.
М., «Книжный Клуб Книговек», 2017. Тираж не указан.

Том 1. Сети. Осенние озера. Глиняные голубки. Вожатый. Двум. Занавешенные
картинки. Эхо. — 480 стр.

Том 2. Нездешние вечера. Параболы. Новый Гуль. Форель разбивает лед. Неиздан-
ные стихи. Проза, не вошедшая в сборники. — 480 стр.

Том 3. Первая книга рассказов. Вторая книга рассказов. Третья книга рассказов. —
608 стр.

Том 4. Четвертая книга рассказов. Пятая книга рассказов. Плавающие-путешест-
вующие. — 464 стр.

Том 5. Тихий страж. Бабушкина шкатулка. Военные рассказы. Девственный Вик-
тор. — 448 стр.

Том 6. Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро. Антракт в овраге.
Проза, не вошедшая в сборники. — 512 стр.

Мария Полушина. Между нами. Стихи Анны Аркатовой. М., Издатель Мария
Григорян, 2017, 63 стр., 50 экз.

Книга альбомного формата — книжная графика Марии Полушиной и стихи Анны
Аркатовой («Говорю себе для простоты, / Чтоб не ждать, не рваться вон в подпитии: /
Ну, считай, что развели мосты. / А сведут? — не знаю, мы не в Питере...»)

Противоречивая любовь. Английская поэзия эпохи Тюдоров и Стюартов. Пере-
вод с английского Александра Лукьянова. М., «Водолей», 2017, 376 стр. Тираж не
указан.

Представлены стихи 69 поэтов XVI — XVII веков.

Пауль Целан. Мак и память. Перевод с немецкого Алёши Прокопьева. М.,
«ЫЬга», 2017, 71 стр., 500 экз.

Первое полное издание знаменитого сборника в России.
Цянь Чжуншу. Осажденная крепость; Ян Цзян. Шесть рассказов о «школе
кадров». Перевод с китайского и предисловие В. Ф. Сорокина. М., ИВ Л, 2017,
406 стр., 1000 экз.

Роман классика китайской литературы прошлого века Цянь Чжуншу (1910 — 1996)
и воспоминания его жены, тоже писательницы, о пережитом супругами в годы «куль-
турной революции».

Это футбол! Сборник. Составитель В. Левенталь. СПб., «Издательство К. Ту-
блина», 2017, 300 стр., 1000 экз.

Футбол в художественной литературе — от Ильфа и Петрова до Дмитрия Данилова
и Анны Матвеевой.

Кшиштоф Занусси. Как нам жить? Мои стратегии. Перевод с польского Д. Ви-
рены. М., «АСТ», «Согриз», 2017, 336 стр., 3000 экз.

Размышления польского кинорежиссера — о кино и не только.

Михаил Зыгарь. Империя должна умереть. История русских революций в ли-
цах. 1900 — 1917. М., «Альпина Паблишер», 2017, 909 стр., 30000 экз.

Петр Струве, Павел Милюков, Георгий Гапон, Александр Дубровин, Петр
Столыпин, Сергей Дягилев, Александр Гучков, Григорий Распутин, Александр
Керенский, Лев Троцкий и многие другие, составляющие коллективный портрет рус-
ской революции.

Александр Керенский. Россия в эпоху великих потрясений. М., «Алгоритм»,
2017, 256 стр., 1500 экз.

Воспоминания о революции бывшего председателя Временного правительства,
свергнутого большевиками.

М. А. Колеров. Сталин: от Фихте к Берия. Очерки по истории языка сталинско-
го коммунизма. М., «Модест Колеров», 2017, 640 стр., 500 экз.

«Легко сказать: Сталин — инобытие современного Запада, его Нового времени,
Модерна, Просвещения и индустриализма. Но это — не инобытие. Сталин — родная и
естественная часть западного Модерна, его продолжение», — от автора.

Эрик Лор. Российское гражданство: от империи к Советскому Союзу. Пере-
вод с английского М. Семиколенных; М., «Новое литературное обозрение», 2017,
344 стр., 1000 экз.

Об институте гражданства в России с Великих реформ 1860-х до начала 1930-х
годов.

Владимир Марков. Очерк истории русского имажинизма (1919 — 1927). Со-
ставление, предисловие и перевод с английского Станислава Швабрина при участии
В. Ф. Маркова. М., Екатеринбург, «Кабинетный ученый», 2017, 376 стр., 1000 экз.

Монография известного американского слависта (из второй русской эмиграции)
Владимира Федоровича Маркова (1920 — 2013).

Д. Мережковский, 3. Гиппиус, Д. Философов. Царь и Революция. [Париж, 1907]
Второе русское издание. Под редакцией М. А. Колерова. Перевод с французского
О. В. Эдельман. Подготовка текста Н. В. Самовер. М., «Соттоп р1асе», 2017,
172 стр., 500 экз.

Авторы этой книги объясняют своим читателям, как произошло, что они, всегда
позиционировавшие себя в качестве монархистов модернистского толка, превратились в
политических и религиозных революционеров.

В. Мильчина. «Французы полезные и вредные»: надзор за иностранцами в Рос-
сии при Николае I. М., «Новое литературное обозрение», 2017, 488 стр., 5000 экз.

Отношение к иностранцу как представителю другого, а значит, обязательно враж-
дебного России мира — наша русская традиция; книга Мильчиной о том, как проявля-
лось это в 30 — 40-е годы XIX столетия.
Октябрь. История одной революции. М., «Сошшоп р1асе», 2017, 480 стр., 700 экз.

Хроника событий последних месяцев 1917 года, выстроенная из дневниковых запи-
сей участников и очевидцев революции.

Н. В. Устрялов. Под знаком революции. Национал-большевизм. Избранные
статьи 1920 — 1927 гг. Редактор-составитель М. А. Колеров. М., «Циолковский»,
2017, 400 стр., 500 экз.

Книга основоположника русского национал-болыпевизма.

ПОДРОБНО

Василий Аксенов. Остров Личность. Составление, предисловие В. М. Есипова.
М., «Э», 2017, 416 стр., 1500 экз.

Похоже, вот этой книгой — Василий Аксенов, «Остров Личность» — составитель
ее Виктор Есипов завершает один из самых важных для нас аксеновских сюже-
тов — сюжет Аксенова-«жизнеустроителя». Перед этой были три книги, подготов-
ленные Есиповым, — «Василий Аксенов — одинокий бегун на длинные дистанции» (М.,
«Астрель», 2012), Василий Аксенов «Одно сплошное Карузо» (М. «Эксмо», 2014), Василий
Аксенов «Ловите голубиную почту». Письма /1940 — 1990/ (М., «АСТ», 2015), плюс уже
книга самого Есипова («Четыре жизни Василия Аксенова», М., «Рипол Классик», 2016).
Содержание всех этих — уже четырех — книг Аксенова составили рассказы, эссе,
наброски, оставшиеся в рукописях или в публикациях малодоступных сейчас перио-
дических изданий; плюс — дневниковые записи и письма Аксенова, интервью с ним,
выступления на радио; то есть все то, что обычно публикуется в последних томах
академических собраний сочинений, пропустив в первые тома канонический корпус
произведений автора. Однако в случае с Аксеновым вот эти четыре книги посмертных
публикаций и ре-публикаций отнюдь не вариант «академического довеска». Ситуация
с Аксеновым сложнее.

Возможно, для осознания места Аксенова в истории отечественной литературы нам
по-прежнему не хватает дистанции — слишком близкими, я бы сказал, интимными,
особенно у моего поколения, были наши отношения с его текстами. Да, разумеется,
Аксенов замечательный писатель, такие его рассказы, как «Победа» или «Папа, сложи»,
сегодня — признанная классика русской литературы. Но потребность наша в Аксенове
была не только литературной. В «Звездном билете», «Апельсинах из Марокко» и других
его текстах 60-х годов изображаемый им мир был, в принципе очень похож на тот,
с которым имела дело тогдашняя русская литература, но вот опорные для жизни —
бытовые и бытийные — точки располагались совсем не там, где требовал тогдашний
литературный и идеологический канон. Аксенов вводил нас в мир, принципиальную
новизну которого тогдашняя подцензурная литература не замечала, — в мир XX века с
его понятиями человеческого достоинства, понятиями свободы и личной ответствен-
ности. Нынешним читателям уже приходится напоминать, что, скажем, проза Шаламова
или Домбровского была нам тогда просто недоступна, так же, как и актуальная по тем
временам западная литература, ценность которой для себя Аксенов через годы определял
так: «На нас, детях уродливого времени, отражалась не столько литература, сколько их
образ жизни. Возьмите Веа1 СепегаНоп, всех этих Гинзбергов, Керуаков и прочих»; «Это
поколение создало не так много запоминающихся текстов. Оно создало исключительно
интересный образ жизни, освободившись от ряда кастовых нормативов». Вот одна из
многих содержащихся в этой книги формулировок аксеновского «жизнеустроительного
сюжета», авторская рефлексия над которым делает этот сюжет одним из сквозных для
всех четырех посмертных книг Аксенова.

В одной из передач на «Эхо Москвы» Аксенов замечает, что шестидесятником (или
точнее — «пассивным борцом» с режимом) он был только хронологически: шестидесятни-
кам и диссидентам я аплодирую, писал он, «но сам никогда не был таковым <...> потому,
что просто чувствовал себя другого назначения персоной». «Назначения» какого? Ведь
с самого начала все ощущали, что и гражданская, и художественная позиция Аксенова
всегда были позицией противостояния. Тут все дело в форме противостояния советской
власти и ее идеологии — идеологии, оскопляющей жизнь. Самой сокрушительной фор-
мой противостояния тогдашняя власть воспринимала игнорирование себя, установку
на то, чтобы «жить полнокровной жизнью, несмотря на постоянные кровопускания».
Я был не шестидесятником, пишет Аксенов, а «богемщиком». Да, разумеется, можно
сказать и так. Только с одной существенной поправкой: богемщиком он был — в
СССР. То есть одной из как бы обязательных составляющих «богемности» — права
махнуть рукой на все окружающее и жить по собственным законам в своем автоном-
ном мирке — Аксенов был лишен изначально. Советская власть напрочь отрицала само
право на «автономные миры», право на внутреннюю независимость у своих граждан,
и у нее было достаточно «убедительных» способов «перевоспитания» — от объявления
«богемщика» «тунеядцем» с последующей высылкой на трудовое перевоспитание до
реальных тюремных сроков. Соответственно, у «богемщика» в СССР контакт с социу-
мом и госорганами всегда был тесным, жестким, а часто и просто травматичным. Тому,
«что и почем» в этой жизни, советская власть учила Аксенова с детства. И он был вос-
приимчивым учеником. Ну, скажем, выбор после школы медицинского института для
Аксенова был очевиден: у медика было больше шансов выжить в лагере. Аксенов хорошо
знал законы — формальные и неформальные, — по которым жили его сограждане, но
тем не менее считал, что «жить надо полнокровной жизнью». И жил, и делился своей
радостью от этой жизни с читателем.

Отдельным сюжетом в этой книге выглядит история взаимоотношений Аксенова
с Западом, точнее, с вымечтанным им на родине образом Запада как персонификации
полноты и свободы жизни, в том числе и жизни творческой. Увы, Запад для Аксенова
с самого начала эмиграции оказался не совсем таким, как ожидалось. Американские
издатели встретили Аксенова прохладно — проза его плохо вписывалась в западный
канон успешного, гарантирующего тиражи и доходы романа. Идеологическую цензуру
сменила для Аксенова цензура коммерческая («Что касается американской культурной
сцены, то я должен сказать, что нахожусь в состоянии глубочайшего разочарования в
ней»). И пришлось менять планы, пришлось учиться жить на Западе. То есть пришлось
попрощаться с образом, гревшим десятилетия. Ну и что? А ничего. Никаких каприз-
ных жестов уязвленного писателя, как скажем, у обидевшегося на Америку Лимонова,
который дошел в этой обиде до речевки «Сталин! Берия! Гулаг!», — Аксенов научился
быть русским американцем, оставаясь Аксеновым. Ну и естественно, что для Аксенова
оказался необыкновенно важным сюжет «перестройки», позволившей ему постоянно
приезжать в Россию, и не только в качестве наблюдателя, но активно действующего
лица. В последнем разделе книги представлены тексты передач «Эхо Москвы» с его
участием, которые, по сути, уже чистая публицистика. Ну да, многое в том, как рефор-
мируется Россия, настораживало Аксенова, иногда просто пугало, но не надо, повторял
он постоянно, не надо закрывать глаза на то, что жизнь тем не менее идет, и что далеко
не все в ней так беспросветно.

Составитель Сергей Костырко

Составитель благодарит книжный магазин «Фаланстер» (Малый Гнездниковский
переулок, дом 12/27) за предоставленные книги.

В магазине «Фаланстер» можно приобрести свежие номера журнала «Новый мир».

ПЕРИОДИКА

«Афиша ВаПу», «Вопросы литературы», «Гефтер», «Горький», «Звезда»,
«Знамя», «Литературная газета», «ЛиТеггатура», «Неприкосновенный запас»,
«Новая газета», «Новая Юность», «Радио Свобода», «Реальное время»,
«СИГМА», «УМ+», «Читаем вместе. Навигатор в мире книг», «ЭКСМО»,
«СоВа.ги», «ВеиНске Це11е», «Мейига», «РгозыНа», «Вага Ахчь», «Мопс1ег»

Василий Авченко. Империалист, эколог, мистик и лирик. Арсеньев, которого
мы не знаем. — «Горький», 2017, 11 сентября <й11р$://§огку.те(Па>.

«Есть Арсеньев хрестоматийный: „По Уссурийскому краю”, „Дереу Узала”. Есть
малоизвестный: „Китайцы в Уссурийском крае”, „Краткий военно-географический и
военно-статистический очерк Уссурийского края”. Есть совсем неизвестный: письма,
дневники, многие из которых не разобраны доселе. Только в XXI веке владивостокский
„Рубеж” начал издание первого полного собрания сочинений Арсеньева. Вышли три
тома, ожидаются еще как минимум три, до публикации которых написание новой био-
графии Арсеньева, видимо, преждевременно. А она очень нужна. Ведь важны не только
тексты Арсеньева, но и сама его жизнь — нечастый пример блестящей самореализации
путем не покорения, а оставления столицы».

«Царский подполковник Арсеньев принял новую власть. В 1924-м был снят с учета
в ОГПУ — но в том же году помог бывшим белым офицерам, в числе которых был поэт
Арсений Несмелов, нелегально уйти в Китай. <...> Ушел в 1930-м своей смертью —
от воспаления легких, полученного в последнем походе на нижний Амур. <...> Через
несколько лет вдову Арсеньева арестовали за принадлежность к шпионской организа-
ции, которую якобы возглавлял ее покойный муж, и расстреляли».

Кирилл Александров. Император Николай II и русский генералитет в дни Фев-
ральской революции: 1 марта 1917 года. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2017, № 9
< ННр: //та§агте8.ги88.ги/гуег(1а>.

«Вечером 27 февраля в Могилеве Николай II отдал единственный приказ
Алексееву — о направлении фронтовых частей в столичный район, и этот приказ
выполнялся. Чуть позже члены Совета министров во главе с князем Голицыным из
Петрограда обратились к государю с просьбой назначить нового премьера и предо-
ставить Думе право формировать правительство, а затем заявили о своей отставке.
Тем самым Совет министров высказался за ликвидацию самодержавия в России и
фактически самораспустился. <...> Но вплоть до ночи 1 марта царь так и не назначил
новый кабинет, оставив Российскую империю и центральные ведомства без управ-
ления. Кроме того, с ночи 28 февраля император отсутствовал в Могилеве и не реа-
гировал на политические события. При этом неоднократное оставление Верховным
Главнокомандующим Ставки по личным причинам производило неприятное впечатле-
ние на высший генералитет. Вместе с тем в военное время огромная империя не могла
существовать без правительства, и тот факт, что Государственная Дума — легитимный
институт — взяла в свои руки временное управление, объяснялся недееспособностью
и исчезновением Совета министров Голицына».

См. также: Кирилл Александров, «После отъезда. Николай II и русский генералитет
28 февраля 1917 года» — «Звезда», Санкт-Петербург, 2017, № 7.

Юрий Буйда. «Писатель пользуется вседозволенностью». Интервью с лауреатом
премии «Большая книга». — «ЭКСМО», 2017, 7 сентября <Ы1р8://ек8то.ги/ш1егу1е\у>.

«Удивительно, что в девяностые годы или на материале девяностых годов никто
не написал плутовской роман — эпоха была самой подходящей. Но, если честно, когда
я взялся за эту книгу [«Стален»], мне и в голову не приходило, что из нее вырастет.
Предполагал, что это будет история провинциала, мечтающего о завоевании если не
мира, то Москвы. В этом смысле — но только в этом — главный герой мне близок. Но
в силу характера и обстоятельств он не стал пронырой, плутом, хищником, трикстером,
так что назвать Сталена Игруева классическим героем плутовского романа попросту
невозможно, он скорее герой „плутовского времени”, „эпохи перевертышей”».

В Берлине обсуждают биополитику бессмертия. Текст: Ефим Шуман. — «БеШзсйе
И^еПе», 2017, 31 августа <Ы1р://\у\у\у.(1\у.сот/ги>.

Говорит один из организаторов берлинской конференции, посвященной русскому
космизму, профессор Борис Гройс: «Практически он [русский космизм] радикализирует
марксизм тем, что хочет построить рай на Земле, но не только для будущих поколений,
а и для всех прошлых тоже. В общем, проект был: воскресить все прошлые поколения
и поместить их в новое коммунистическое будущее как в музей. Философ Николай
Федоров, работы которого дали первый импульс возникновению космизма, изучал музеи
и именно в музее он нашел единственный вид технологии, которая была направлена на
сохранение прошлого, а не на его уничтожение. В музее прошлое сохраняется, произ-
ведения искусства реставрируются, их сохранность обеспечивается. Нельзя ли распро-
странить это и на людей? Тут очень важно, что для Федорова, который на самом деле
был радикальным материалистом, люди были тоже вещи».

«Возможно, это прозвучит не очень политкорректно теперь, но я участвовал
несколько лет назад в проекте „Рандеву”, организованном очень известным бельгий-
ским куратором. Он решил провести выставку любимых вещей жителей города Гента
и предложил, чтобы в музей были перенесено то, что им дорого. Жители города при-
несли в музей разные вещи. А некоторые привели туда своих жен, предложив поместить
их в музей. Куратор отказался, сказав, что человек не есть вещь. А я тогда уже читал
Федорова, а по Федорову человек как раз есть вещь. И поэтому нужно заботиться о
человеке, о том, чтобы он жил вечно — в музейных условиях».
«В юности я понял, что читать художественную литературу не нужно». Читатель-
ская биография философа Олега Аронсона. Текст: Иван Мартов. — «Горький», 2017,
13 сентября <Шр8://§огку.теШаХ

Говорит Олег Аронсон: «Как читать Аристотеля, который писал больше двух тысяч
лет назад, который неизвестно, как переведен, который многократно проинтерпрети-
рован и эти интерпретации конфликтны? То есть само чтение здесь не может быть
непосредственным. Это уже не чтение, а работа с текстом. Непонятно даже, как читать
русскую религиозную философию, которой в восьмидесятые-девяностые многие увле-
кались, там тоже есть много разных моделей чтения. И я должен либо предлагать свою
модель чтения, либо быть рабом интерпретаций. Но и в том, и в другом случае, если
быть честным, надо признать: второисточник важнее первоисточника. Даже если я не
читал каких-то важных текстов, но видел полемику вокруг них, то они уже для меня
являются действующими. То есть я постулировал для себя важность второисточника, с
которой живу до сих пор».

«Иногда мне даже кажется, что стоит запретить студентам читать первоисточники.
Они только убивают желание понимать и разбираться с проблемами. Когда студенту
приходится прочесть от начала до конца, допустим, Лейбница или Спинозу, то этот
опыт может быть даже травматичным».

Иван Волков. «Защита Лужина» глазами шахматиста. Эссе. — «Новая Юность»,
2017, № 4 <Шр://та§агте8.ги88.ги/поу_уипХ

«Практически не имеет смысла вопрос, насколько сильно играл сам Набоков, хотя
он и утверждал, что лет до пятидесяти был очень сильным игроком. Нельзя ничего ска-
зать о силе игрока, никогда не участвовавшего в соревнованиях».

«Его [Набокова] сведения о современном ему шахматном мире и состоянии шах-
матного искусства — очень приблизительные и неточные. Он нигде не называет ни
одного реального шахматиста, а единственная конкретная партия, которую он упо-
минает в своем творчестве, была сыграна в 1851 году. Набоков не владел шахматной
терминологией, не знал современной шахматной литературы (недаром Лужин ничего не
писал) и плохо представлял себе „живого шахматиста”».

«Возможно, у кого-то сложится впечатление, что я пытаюсь разоблачить или при-
низить автора „Защиты Лужина”. Но Набоков — не только объективно один из круп-
нейших русских писателей XX века, но и — субъективно — один из моих любимых
писателей, и мои наблюдения предназначены отнюдь не злопыхателю».

Анастасия Гачева. Идея всемирного человечества. — «Литературная газета»,
2017, № 38, 27 сентября <Ы1р://\у\у\у.1§7.ги>,

«Сухово-Кобылина можно назвать одним из первых русских футурологов — причем
с особым — оптимистическим, светлым склонением. Литература и философия любят в
качестве образа будущего рисовать „страшилки”, вроде всяких космических и земных
катастроф, рукотворного апокалипсиса, устраиваемого то ли самим человечеством, то ли
могущественными „пришельцами”, которые хоть и называются братьями по разуму, но
на деле не являются таковыми, ибо разум этот — злой, инфернальный, нетворческий.
Сухово-Кобылин вдохновляется иным, созидательным разумом, направляющим „посту-
пание” человечества от первобытного, стадного состояния через ступени взросления к
вселенской „божественной общине”, „Царствию Божию”, СШаз Ве1».

«В своем „Учении Всемира” он представил теорию трех стадий развития чело-
вечества: земной (теллурической), солнечной (солярной) и сидерической (звездной).
Знаменитой гегелевской триаде „тезис—антитезис—синтез” придал футурологический
смысл. Описывал, как, выйдя за пределы Земли, род людской освоит Солнечную систе-
му, заселит другие планеты, создаст многие цивилизации, а затем расширится в дальний
космос, проникнув в глубины Вселенной, одухотворив ее мыслью и чувством».

Иван Давыдов. Против течения. «Он ни с кем»: Иван Давыдов к двухсотлетию
Алексея Константиновича Толстого. — «Горький», 2017, 5 сентября <Ы1р8://§огку.
теШа>.

«Немного сноб, одиночка, которому тесно в России — с консерваторами тесно и
с либералами тесно. Чтобы от этой тесноты убежать, он придумал себе собственную
Древнюю Русь. В которой деспотам-царям с татарскими ухватками противостоят благо-
родные рыцари-аристократы. Не было, конечно, никогда такой России — но трудно не
вздрогнуть, читая, как Василий Шибанов, верный раб своего господина, вольнодумца
Курбского, дерзит грозному Ивану, понимая, что смерть неизбежна и будет страшна.
Дерзит, не обращая внимания на то, что грозный Иван давно уже пробил ему ногу
посохом».
Александр Жолковский. «Вменить в бракосочетание». — «Знамя», 2017, № 8
< ННр: //та§агше8.ги88.ги/гпаш1а>.

«Из дневника Корнея Чуковского (29 марта 1926 г.): „Был у [А.Ф.] Кони — он рас-
сказал несколько анекдотов, которых я раньше не знал: о Николае I и его резолюциях.
Один анекдот такой. Какой-то русский офицер сошелся с француженкой. Она захотела,
чтобы он женился на ней, он повел ее в церковь, там произошло венчание, невесте
поднесли букеты — все как следует. А через два года оказалось, что это было не вен-
чание — но молебен. Офицер обманул француженку и привел ее на молебен, уверив,
что это свадьба. А у француженки дети — незаконные. Она — в суд. Суд не имел права
ни узаконить детей, ни заставить офицера жениться. Дело дошло до царя. Он написал
‘вменить молебен в бракосочетание’”. Тут что характерно: в полном соответствии с
Остином \Мгп АизИп, 1911—1960] (и вообще, лингвистической прагматикой, занятой
взаимодействием языка и власти) важно, чтобы кем надо, где надо и когда надо были
произнесены какие надо слова. Француженка думала, что так оно и было, но ее подвел
„дефект речи” — незнание русского языка. В суде ее поняли, однако права на произне-
сение нужных слов у них не было. Зато император, — как известно, большой ценитель
словесности и личный цензор Пушкина, — располагал достаточной властью не только
над подданными, но и над словами, и отлил свое решение в щегольскую метаперфор-
мативную формулу».

Александр Жолковский. «Все это — проявления, бесспорно, единой страсти».
Беседу вела Ольга Балла-Гертман. — «Ли!еггатура», 2017, № 105, 20 сентября <Шр://
И1егга1ига.ог§Х

«Этим летом я в трех местах выступил с новой, еще не написанной, работой о
„Визитных карточках” Бунина. Я десять лет любил этот рассказ (раньше я его не читал,
прочел только в том возрасте, в котором Бунин его написал) — и десять лет не мог
понять, чем же так замечательна в нем одна фраза. Там возникает роман между героиней
и героем, и вот она уже начинает раздеваться („стоптала с себя платье” — великолепная
бунинская фраза)и шепотом, как девочка, спрашивает:	Все снять? — Все, все, —

сказал он, мрачнея все более”. Четыре „все”. Я волновался десять лет — не понимал:
что такое это „все”? Почему так хорошо „все снять”? И только месяц назад более-менее
понял и стал этот рассказ разбирать, а по мере разбирания узнал что-то еще — и сделал
доклад, а во время доклада понял даже еще больше».

«Недавно моя жена и коллега, Лада Панова, опубликовала целую книгу „Мнимое
сиротство”, где один из героев — Хлебников, якобы Великий Маг Смыслов, Чисел,
Времени и т. д., пишущий с якобы чистого листа. Но с чистого листа, как мы знаем,
ничего не бывает. Вся нумерология, оказывается, взята им у Случевского и символистов.
То есть, разрыв между жизнетворческими претензиями Хлебникова и его реальными
текстами огромен. И вот это и есть то, что надо исследовать: несолидарно, зато адекват-
но читать поэзию, поставленную на непомерно огромный жизнетворческий пьедестал.
Этот пьедестал представляет собой мощный прагматический пиар, — главное достиже-
ние такого творчества. Ведь стихов Хлебникова наизусть почти никто не помнит. Как
сказал по другому поводу Д. А. Пригов, „а вот бы стихи я его уничтожил, ведь образ
они принижают его”».

Игорь Кириенков. Что не так с «Июнем» Дмитрия Быкова. — «Афиша БаИу»,
2017, 21 сентября <Шр8://(1аПу.аЙ8Йа.ги>.

«В лучшие моменты он [роман] напоминает „Дом на набережной” — имеется тут
даже аналог трифоновской разрядки (столь же, впрочем, навязчивый), — но в целом
апеллирует скорее к „Доктору Живаго” с его невыносимой патетикой. „Я могу тебе
рассказать, и ты даже поймешь. Но будет ли тебе хорошо от этого?” — это пастерна-
ковская Лара или быковская Лия, которых ранняя сексуальная инициация превратила в
велеречивых Кассандр?»

«Книга для меня изначально существо женско-материнского рода». Японист Алек-
сандр Мещеряков о книгах в своей жизни. — «Горький», 2017, 12 сентября <Ь11р8://
§огку.теШаХ

Говорит Александр Мещеряков: «Мои первые книжки звучат нежным голосом с
привкусом материнского млека. Голосовые связки истираются о время не так безжалост-
но, как кожа, у мамы голос всегда оставался молодым, и как-то не верилось, что человек
с таким звонким голосом может когда-нибудь умереть. В общем, книга для меня изна-
чально существо женско-материнского рода, я отношусь к ней с нежностью и любовью,
как и подобает относиться к женщине».
Кирилл Кобрин. Доктор едет, едет сквозь снежную равнину. Игры в бессмыс-
ленность: шах и мат. — «Гефтер», 2017, 22 сентября <ИНр://§еЙег.ги>.

«Это рассказ Чехова „По делам службы” (1899), который обычно не упоминается в
связи с сорокинской „Метелью”. Формально сюжет там несколько иной. Метель при-
сутствует, однако перемещение сквозь нее двух из трех главных героев не описано, в
рассказе даны лишь разные пункты остановки. Тем не менее, многие ходы, детали и осо-
бенно рассуждения — которые не касаются собственно процесса передвижения сквозь
ветер и снег на санях, запряженных лошадьми, — Сорокин переписал отсюда».

«Отметим лишь, что современную „Метель” вполне можно было бы переименовать
в „По делам службы”: смысл повести Сорокина от этого не сильно изменится. Служба,
долг уег8Ы8 стихия — таков главный конфликт обоих сочинений».

«Наконец, было бы несправедливым не указать на еще один источник „Метели” —
песню группы „Ноль” „Человек и кошка” (1991 год, альбом „Песня о безответной
любви к Родине”)».

Кирилл Кобрин. Меланхолия и сознание европейца эпохи модерна. — «Непри-
косновенный запас», 2017, № 3 <Шр://та§агше8.ги88.ги/пг>.

«Но главное было в другом, в том, что это совсем иной процесс — писать от руки,
давно забытый. Дело не только в физическом усилии иного рода, дело в том, что когда
пишешь на компьютере, то параллельно редактируешь, вычищаешь, переставляешь
слова, делаешь сору-рсШе. Каждое слово, набранное на экране, мимолетно и может
мгновенно исчезнуть, будучи заменено другим. Или ничем не заменено. В выведении же
букв на листе бумаги происходит иное: здесь слова если и не окончательны, то пишутся
обдуманно, так как вычеркивать и вписывать другие, особенно в маленькой записной
книжечке, неудобно, мало места, да и попросту лень. Так что остается то, что пишешь
сразу. Мысль получается более отжатой, более веской, но текст — не столь „чистым”,
формулировки могут страдать, повторы происходить. То есть получается другой текст,
нежели на компьютере, — похожий, но другой».

«В Европе меланхолия и ностальгия, в Китае — тоска. Нигде меня не накрывало
такой тоской от фронтальной, прямой, р1ат бессмысленности человеческой жизни, как
в Чэнду в первые дни. Спокойная, уверенная, колоссальная тяга к выживанию и про-
должению жизни — вот с чем здесь сталкиваешься в первую очередь. И именно она
делает все столь бессмысленным. Ок, вот вы выжили и продолжаете жизнь, молодцы, —
но зачем? Для чего? А вот для того. И все? И все! В этой точке и начинается тоска.
Тоскливо не стремление выжить само по себе, тоскливо то, что это делается сообща,
всеми полутора миллиардами, что „жизнь”, которая воспроизводится, бывает только
общей, роевой, собственно таковой, о какой мечтал высокомерный нигилист и циник
Толстой. Поддерживается и продолжается жизнь не индивида, даже не семьи (и это при
всем культе предков и родителей в Китае), а сам порядок вещей — именно он должен
существовать и воспроизводиться. Весь трюк конфуцианства и конфуцианского капи-
тализма именно в этом, это дух предпринимательства, но своего — такого, где предпри-
нимается только то, что уже предпринималось другими».

Владимир Козлов. «Караул в головах» «районного скальда». Эволюция поэзии
Дениса Новикова. — «Рго8дсНа», 2017, № 7 <Шр://та§агте8.ги88.ги/рго8О(На>.

«В 2017 году Денису Новикову исполнилось бы пятьдесят. <...> Новиков — фигура
безусловно трагическая. Потому что не будет большим преувеличением сказать, что он
рано ушел в результате творчества. По большому счету, он больше ничем и не зани-
мался. Он успел войти в русскую поэзию в самые последние годы существования в ней
такой социальной роли, как поэт. Эта роль досталась ему в наследство от эпохи, которая
как раз завершалась. А как быть поэтом в новую, никто не знал».

«Читая его избранное с начала до конца, задним числом невольно реконструи-
руешь эту траекторию постепенного исчезания. Эволюцию от самоуверенного, фено-
менально одаренного „поэта в роли поэта” до суммы несводимых воедино вспышек
поэтического сознания, сходящих постепенно на нет. Действительно, возможно, что
этот сюжет стал общим местом эпохи. Но символом этого сюжета, фигурой, которая
преломила его с максимальным драматизмом и максимальным же результатом для
самой поэзии, я бы считал именно Дениса Новикова. Пусть это не воспринимается
вульгарно: мы любим поэтов все же не за уровень жизненной драмы, но за готов-
ность — осознанно или нет — не сопротивляться тому экзистенциальному экспери-
менту, который неизменно присущ настоящей поэзии и достоин не просто уважения,
а благодарности тому, кто пошел до конца, интуитивно наверняка понимая, что в этом
самом конце возможен тупик».

См. тут же: Денис Новиков, «Второрожденье. Бе рго/ипс118» (Статьи из архива).
Владимир Козлов. Негуманный поэтический космизм. — «РгоздсНа», 2017, № 7
<Шр://та§агте8.ги88.ги/рго8О(11а>.

О двухтомнике «Русская поэтическая речь — 2016» (Челябинск, Издательство
Марины Волковой). Том первый: «Антология анонимных текстов»; том второй:
«Аналитика: тестирование вслепую».

«Замысел уральцев сделать антологию анонимной поэзии и обсудить ее результаты
мог бы быть однозначно воспринят как свежая и продуктивная идея, если бы от проекта
не веяло легким безумием».

«Автор предисловия не забывает сказать и о том, что приглашение принять участие
в антологии анонимных текстов было своеобразной „фильтрацией уровней художествен-
ного сознания поэтов” (Т. 1, с. 6). Видимо, нам предстоит ожидать фундаментального
исследования с точной оценкой соответствующего уровня у каждого из подопытных. Пока
же основной вывод такой: „Согласие на анонимное участие в написании поэтического
сверх-текста (коим и является первый том — антология) — это выбор человека, кото-
рый обладает пластичным мышлением художника, понимающего, что персонификация
любого художественного жеста и создание на этом фоне репутационной и социальной
иерархии — вещь интеллектуально неубедительная, хотя и до неприличия привычная”
(Т. 1, с. 6). Автор не приглашает нас к эксперименту, он не утруждает себя аргументами
произносимой дичи — он просто походя постулирует порочность связи между поступ-
ком и личностью, которая его совершает. А затем оказывается, что „искомый результат”
проекта — „создание новой гуманитарной идеологии”, об иных основах которой, кроме
очевидной анонимности, из этого предисловия ничего узнать не получится. Мне кажет-
ся, было бы трудно написать предисловие, которое бы наносило больший ущерб этому
проекту. Оно свидетельствует о том, что читатель попал в лапы безумца, который не
понимает, что делает, и который заботиться о читателе не желает».

См. также: Юлия Подлубнова, «Гении и гегемоны» — «ЛЩеггатура», 2017, № 105,
20 сентября <Ийр:/71йеггай1га.ог§>.

См. также: Анна Голубкова, «О чем пишут современные поэты»; Татьяна Бонч-
Осмоловская, «Поэзия как бездна или поэзия как пыль» — «Новый мир», 2017, № 9.

Алексей Колобродов. Быков: обратный билет в «Июнь». Литературный кри-
тик Алексей Колобродов об автобиографических мотивах нового романа Дмитрия
Быкова «Июнь», исторических параллелях и рае 1930 годов. — «Рага Ау1$», 2017,
15 сентября <Шр://гага-гага.ги>.

«Поэтический принцип „Июня” — в превышенной прозаической скорости, редуци-
ровании привычных речевых конструкций. (Так, психологические характеристики уме-
щаются не в абзац даже, а в полторы фразы. Диалоги, особенно в первой части, сыплют-
ся со скоростью плевка, и напоминают не то панч-лайны рэпперов, не то словесные
обрубки, выпавшие из сериальных сценариев. Мастерски сделано, надо сказать). Это
вовсе не „мышление опущенными звеньями” (Мандельштам), это возгонка, ускорен-
ная перемотка, позволяющая смешать и подать на едином градусе небогатые сюжетные
движения и обильные историософские рассуждения (впрочем, тоже редуцированные).
Работает; и сдается мне, вполне соответствует авторскому замыслу — дать реактивный
гул первых тактов Армагеддона. Конечно, поэма».

«Не удержусь, однако, от замечания о том, что у Аркадия Гайдара в „Судьбе бара-
банщика”, да и в „Тимуре” это предгрозовое сгущение, плотность скорых крупноопто-
вых смертей и близость звезд на небе, погонах, обелисках, передана точнее, веществен-
нее, без формальной алхимии. Впрочем, он был внутри ситуации и заплатил сполна».

Анатолий Королев. «Книга должна вернуть себе статус рукописи». Беседу вела
Елена Иваницкая. — «Ли!еггатура», 2017, № 104, 6 сентября <Ы1р://1йегга1ига.ог§>.

«В идеале толстый журнал должен строиться как журнал для пчеловодов, где
каждый заслуженный пчеловод имеет право предложить новую конструкцию улья на
своей личной страничке, а сам журнал принадлежит исключительно только пчело-
водам».

«Что они [студенты Литературного института] получают от меня? Похвалу! Русская
ментальность тяжела для детства и юности, у нас не умеют, не любят и не хотят хвалить
даже собственных детей. Просто катастрофа. Хвалят шепотом на ухо, ругают при всех.
У меня в каждой мастерской созвездие золотых медалистов и при этом они живут с ком-
плексом неполноценности, это калеки — их никогда не хвалили правильным образом.
Первый курс у меня — это курс тайной психотерапии, я исправляю вывихи самолюбия,
врачую ушибы заниженной самооценки, залечиваю душевные травмы. От публичной
похвалы они буквально расцветают. Я сам прошел в советской школе через ежедневную
порку обструкции: двоечник! Лодырь! — и знаю, о чем говорю».
Кирилл Корчагин. «Стихи — это фабрика по производству Я...» Поэтика «все-
мирного движения»: опыты врастания в мир. Беседу вела Екатерина Писарева. —
«Гефтер», 2017, 11 сентября <Ы1р://§еГ1ег.ги>.

«Мне не кажется, что нужно ставить задачу обновления языка: он меняется сам,
когда мы сталкиваемся с меняющейся чувственностью, с тем, что старые слова пере-
стают отражать наши состояния, а новых слов пока еще нет».

«Мне никогда не хотелось писать стихи, которые могли похвастаться только этим —
принадлежностью к европейской традиции, и в то же время для меня важно иметь ее в
виду как тот язык, что при всех оговорках наиболее понятен. Но я бы широко понимал
европейскую традицию — это и марксизм, и каббала, и — что наверное может удивить
больше всего — ислам».

«Мир без границ — страшный мир, и может ли подготовить к нему поэзия, не знаю».

Физик Лоуренс Краусс. «Человечество — это просто небольшое космическое за-
грязнение». — «Афиша РаИу», 2017, 14 сентября <Шр8://(1аПу.аЙ8Йа.ги>.

«В целом мне казалось, что природа реальности и тайны Вселенной — это самые
сексуальные темы».

«Вселенной плевать, что нам нравится и что имеет для нас смысл. Если что-то нам
кажется разумным, но Вселенная ведет себя по-другому, то это говорит лишь о том, что
картина, нарисованная нашим разумом, неверна».

«Мы просто космические наблюдатели, созданные из материи, которая не имеет
особого значения для остальной Вселенной. Одно из косвенных доказательств отсут-
ствия замысла — это то, что Вселенная крайне враждебна по отношению к нам, она
хочет убить нас каждую секунду. Жизнь зародилась только благодаря случаю, Вселенная
в целом здесь не при делах. Все, что мы наблюдаем во Вселенной, не было создано для
нас. В космическом смысле мы не имеем значения, что делает нашу жизнь только увле-
кательней, ведь мы можем обозначить замысел сами для себя».

Виктор Куллэ. Иван Жданов. Приглашение к пониманию. — «РгоьдсЦа», 2017,
№ 7 <Шр://та§агте8.Г1188.ги/рго8О(Па>.

«Попытки вглядеться в стихи Ивана Жданова именно с этой точки зрения — автор-
ского месседжа — я, если честно, не припомню. О нем написано чрезвычайно много: и
статей, и диссертаций — но, насколько я в состоянии судить, речь идет преимуществен-
но о вещах формальных (лингвистических, интертекстуальных, компаративистских)».

«Стихи Жданова поразительным образом лишены вездесущей иронии, которая на
протяжении десятилетий считается едва ли не признаком хорошего тона для вменяе-
мого стихотворца. Лишены даже неизбежной самоиронии (не суть: целительной либо
кокетливой)».

«Сказанное им ждет не филологического, а скорее философского комментария.
Цель данных заметок именно в том, чтобы, сменив оптику, пригласить читателя в мир,
на протяжении почти полувека созидаемый Иваном Ждановым».

Дмитрий Курляндский. Зачем искусство. Композитор Дмитрий Курляндский об
искусстве и другом. — «СИГМА», 2017, 15 сентября <Ы1р://8у§.та>.

«Встреча с другим — почти всегда стресс. Искусство готовит человека к встрече с
другим. Территория искусства — безопасный полигон тренировки души».

«Новое искусство к любому заявлению ставит знак вопроса, подвергает сомнению.
Человек же чаще ищет подтверждения себя в повторении опыта — в повторении, в под-
тверждении живет иллюзия стабильности».

«Путь познания себя через принятие другого есть путь множащегося одиночества,
путь к осознанию себя, как множества, сообщества: я-множество, я-сообщество. Но
если есть только я, я-множество — то вся та мерзость, с которой я сталкиваюсь в жизни,
которой бегу — тоже я?»

«Я мерзость настолько, насколько позволяю себе думать о другом, что он мерзость.
Любая оценочная конструкция автореферентна».

Герт Ловинк. «Платформы типа РасеЪоок — это трагический момент». Знаме-
нитый теоретик соцсетей — о гибельной централизации платформ и о том, как нам
искать спасение в локализме, замедлении и «цифровой тени». Текст: Митя Лебе-
дев. — «Сока.пл», 2017, 6 сентября <Ы1р://\у\у\у.со11а.ги>.

«<...> в такой ситуации я как бы обязан знать об урагане „Харви” в Хьюстоне.
А что, если я хочу жить в мире, где я вообще не узнаю о таких вещах? <...> Нам нужно
уменьшить масштаб Сса!е Ьаск), создать информационную экологию, которая была бы
более управляемой».
Лев Манович. «Инстаграм занят тем же, чем раньше музыка: созданием
субкультур». Классик медиатеории о мирах Инстаграма, потоках и архивах в сети —
и о том, почему борьба за тотальное равенство может приводить к тотальному
террору. Текст: Митя Лебедев. — «Сока.ги», 2017, 8 сентября <Ы1р://\у\у\у.со11а.ги>.

«Например, Борис Гройс, выпустивший книгу „1п Ном”, где он смотрит на
интернет как на текучий, постоянно меняющийся феномен. Но мне кажется, что идея
постоянного изменения в цифровой культуре неточна. Это стереотип, которым поль-
зуются те, кто плохо понимает, как работают интернет и социальные медиа. Потому
что вся информация, в первую очередь, архивируется. Идея потока имеет смысл
внутри социальных сетей с их лентами, когда через пару мгновений новый пост уже
спускается вниз. С другой стороны, на том же РасеЬоок есть контрпримеры — прошлые
посты, которые сам ГасеЬоок каждый день вам показывает. Их можно просмотреть и
заново запостить. Или вы можете найти старые твиты, посмотреть видео на ТоиТиЬе,
залитое 10 лет назад. В цифровой культуре как бы соревнуются два мотива: реального
времени и архива. За всеми рассуждениями о текучести скрываются довольно строгие
структуры, базы данных с невероятным уровнем детализации, который раньше был
невозможен».

Александр Марков. Ностальгия по литературоцентризму. «Отсталость русской
литературы»: новый подход. — «Гефтер», 2017, 22 сентября <Ы1р://§еГ1ег.ги>.

Доклад на конференции «Мосты Европы» (Польша, Лодзь, 14 сентября 2017 года).

«Риторические успехи советской литературы обязаны не действительным правилам
риторического построения, а обратному влиянию на литературу адаптаций — от кине-
матографических до очеркистских. Скажем, стихи Евтушенко были риторически проду-
манными, но в силу того, что событие представлялось экранно захватывающим, с при-
вычным набором кинематографических ходов, от крупного плана до ретардации. Такая
риторика не аналитическая, а эмпатическая, позволяла читателю как бы почувствовать
себя по ту сторону экрана, при этом в безопасности».

Борис Межуев. Как демоны глухонемые... — «УМ+», 2017, 24 сентября <Ь11р$://
ШП.р1118>.

«Православие в стране стремительно становилось все более и более консерватив-
ным, в том смысле, что закрывалось не только от ответов, но и от самих вопросов,
поставленных философией XX века».

«С точки зрения постмодернизма, культура — это в первую очередь удовлетворение
извращенных вкусов, если бы мы все были просто нормальными семейными гетеросек-
суалами, нам была бы не нужна культура. Каждый из потребителей культуры в каком-то
смысле „человек лунного света”, и если ему не хочется идти в бордель, он идет в театр,
который на самом деле представляет собой просто социально приемлемый заменитель
борделя. Это, конечно, никогда так откровенно не формулируется, но смысл постмодер-
низма именно в этом и ни в чем другом. Когда из культуры вынимается религиозный
стержень, исключается стремление к высшей истине, культура превращается в такой
„виртуальный бордель”, „Черный вигвам” по Линчу, чем она в значительной мере
сегодня и является».

«Конфликт вокруг „Матильды” обнажил ту бездну, которая таилась под этим
странным мирным сосуществованием Сретенского монастыря и Гоголь-центра в рамках
одного города. <...> Думаю, в конечном итоге мы станем свидетелями возникновения
в церковной среде такого низового пуританизма, который рано или поздно покончит
с „виртуальным борделем”, но вместе с ним — и с культурой как таковой. Торжество
черносотенного пуританизма безусловно, окажется несовместимо ни с каким научным и
технологическим подъемом, и России придется расписаться в том, что из списка великих
держав она выпала окончательно. Впрочем, уверен, точно та же перспектива светит нам
и в том случае, если в обществе установится диктатура „борделя”, то есть ‘воля к истине”
будет по заветам Мишеля Фуко окончательно вытеснена „волей к удовольствию”».

Вадим Михайлин, Галина Беляева. Ромео, сын Джульетты: трансформация
представлений о публичном и приватном в фильме «Вам и не снилось». — «Непри-
косновенный запас», 2017, № 3.

«Фильм, снятый Ильей Фрэзом на излете „застоя”, сплошь пронизан отсылка-
ми не только и не столько к классической истории Ромео и Джульетты (и к ее более
современным адаптациям вроде „Вестсайдской истории”), сколько к предыдущему
советскому воплощению шекспировского сюжета — к картине Юлия Райзмана „А если
это любовь?” (1961), созданной ровно за двадцать лет до этого и, помимо всего про-
чего, давшей начало самому жанру позднесоветского школьного кино. Таким образом,
„высказывание” Фрэза с неизбежностью превращается в полемическое по отношению к
фильму Райзмана — чего сам режиссер никоим образом и не скрывает».

«По большому счету, Илья Фрэз рассказывает не только историю о Ромео и
Джульетте. Он рассказывает одновременно несколько таких историй: одну „полно-
ценную”, со всеми положенными перипетиями и трагическим финалом, а все осталь-
ные — усеченные, свернутые до второстепенного персонажа, до „случайной” ситуации,
до детали, порой совершенно незаметной для зрителя; этакие обломки былых, столь же
возвышенных и масштабных любовных сюжетов, которые как раз и формируют ту кри-
тическую массу социального давления, что не позволяет реализоваться сюжету централь-
ному. Подавляющее большинство последних, „аранжирующих”, сюжетов сосредоточено
во вполне конкретной возрастной страте персонажей Фрэза, которую можно условно
обозначить как „родителей”».

«Это люди, которым в 1961 году как раз и должно было быть лет по пятнадцать и
которые свои — конгруэнтные — сюжеты проживали именно тогда, во дворах райзманов-
ских пятиэтажек и в райзмановских заброшенных церквях. А теперь гонимые, в силу неиз-
бежной социальной логики, превращаются в гонителей, в скромных советских Монтекки
и Капулетти, тем самым предоставляя режиссеру уникальную возможность вести свою
полемику с Райзманом не только „на материале” двух поколений, но и сталкивая между
собой две знаковые в истории СССР эпохи: ибо в 1981 году советские люди уже год как
должны были жить при том самом коммунизме, который был обещан Никитой Хрущевым
в 1961 году на XXII съезде КПСС и который служил финальным га1$оп (Гё1ге скрытого,
сугубо мобилизационного „учебного плана” в „А если это любовь?”».

Анна Наринская. Пелевин и нежность. Роман «1Ркиск 10» как повод для
признания.— «Новая газета», 2017, № 109, 2 октября; на сайте газеты — 30 сентября
<Шр8://\^\у.ноуауа§аге1а.ги>.

«Ценность искусства нашего времени (речь идет именно об артефактах конца
десятых годов двадцать первого века), говорит искусствовед Маруха, в референции к
возможности свежести. Это ксерокопия света. Не наблюдение самого света, а фик-
сация того факта, что свет когда-то был. Это невероятно консервативное, грустное
и верное высказывание. Верное не только в стариковско-пессимистической части:
ах, скоро ничего уже почти не остается, только „ксерокопии ксерокопий, отблески
отблесков”, но и в понимании, что пока мы можем хотя бы „фиксировать факт, что
свет был” — искусство живо. Этот роман с его дурацким названием — именно такая
фиксация. Требуется большая самоирония для того, чтоб с позиции скрывающегося,
как бы „не присутствующего в теле” автора написать роман от лица бестелесного
компьютерного кода „обученного литературе”. Есть большая тонкость в том, чтобы
сделать этот компьютерный алгоритм несчастным, мнительным, обидчивым, грустным.
Пронзительно грустным. Так что ж удивляться тому, что мы этого автора любим?
Ничего удивительного тут нет».

См. также: Игорь Кириенков, «„1Ркиск 10” Виктора Пелевина: вы не гаджет» —
«Афиша БаИу», 2017, 26 сентября <Ы1р8://йаПу.аЙ8Ьа.ги>.

Он читал Фромма, а я читал Франкла. Социолог Виктор Вахштайн о фантастике,
текстоцентризме и академическом аде. Текст: Кирилл Мартынов. — «Горький»,
2017, 28 сентября <Ы1р8://§огку.те(Иа>.

Говорит Виктор Вахштайн: «Это чудовищный российский литературоцентризм —
мы пытаемся атрибутировать книге, которую прочитали в детстве, какое-то событие в
своей жизни. Я не знаю людей, которые говорят: „Да, я всегда хотел быть похожим на
Жана-Батиста Гренуя и поэтому стал серийным убийцей” — это было бы странно. Но
зато огромное количество людей, публичных интеллектуалов, которые называют себя
„читающим классом”, такая помесь снобизма и идиотизма, говорят: в детстве мне попа-
лась такая-то книга и открыла мне глаза... всем лучшим в себе я обязан этому великому,
возвышающему произведению. На самом деле книги не формируют биографии, они
лишь дают язык, чтобы понять, почему события вашей биографии связались именно
таким образом».

«Культ книги, кажущийся мне отвратительным, — это культ отношения к чтению
как к культурному присвоению, культ отношения к книгам как к маркеру особого интел-
лигентского классового статуса. Мой отец рассказывал, как сидел на набережной Невы,
рядом с „Репинкой”, где тогда учился, и, опустив ноги в холодную реку, читал самизда-
товское „Собачье сердце”, отпечатанное на машинке. Он думал, что если сейчас кто-то
из агентов ГБ положит руку ему на плечо (а он, кажется, уже ходил под следствием),
то успеет бросить листы в реку. И сам драйв, что ты читаешь запрещенную литературу,
отпечатанную на машинке, заслоняет то, что в книге сказано. Скорее, это было не чте-
ние, а присвоение, усвоение и маркирование».
«<...> социология никогда не была про реальность. Социология — это язык, как и
философия. Изучая социологию, ты изучаешь не общество, а язык, который делает что-
то представимым в качестве общества».

Борис Парамонов. Аристократический бунтарь. — «Радио Свобода», 2017,
4 сентября <Ийр://м^\у.8УоЬо(1а.ог§>.

«Алексей Константинович Толстой — одно из самых светлых явлений русской
жизни и литературы».

«Стихи А. К. Толстого именно что романсы, они написаны уже на излете пуш-
кинской традиции с ее ямбической гладкописью. Эта традиция изживала себя, про-
исходил определенный упадок поэзии. И это чувствовал Толстой. Вот почему в его
стихах столь част народный склад и лад, идущий хоть от Кольцова, хоть из народных
былин выводимый. С одной стороны „Средь шумного бала...”, а с другой — „Уж ты
мать-тоска, горе-гореваньице...”, „Уж ты нива моя, нивушка...”, „Ой, честь ли то
молодцу лен прясти?”, „Ты неведомое, незнамое...” — и десятки других стихотворе-
ний такого плана, такого склада. Толстой явно чувствовал изжитость традиционного
литературного стихосложения, отсюда эти отклонения. Но он сделал нечто еще более
интересное: этот народный лад и склад из формального плана перенес в содержатель-
ный, и вот отсюда пошли его знаменитые былины и баллады, бывшие очень заметной
частью тогдашнего литературного процесса: „Василий Шибанов” хрестоматийный,
„Поток-богатырь”, „Змей Тугарин”, „Три побоища”, „Песня о походе Владимира на
Корсунь”, „Садко” и многие другие. И как раз в этих былинах А. К. Толстой наиболее
заметно выражал свое, если хотите, мировоззрение — вот этот самый вольнолюбивый
дух старой допетровской, доимператорской Руси. Славянофилы, как известно, считали
допетровскую Московскую Русь идеалом национального устройства, но Толстой с этим
резко не соглашался, такой идеализированной и стилизованной эпохой у него стала
Русь Киевская».

Полина Проскурина-Янович. По следам «Незамеченного поколения». История
потери и обнаружения. — «СИГМА», 2017, 6 сентября <Ы1р://8у§.та>.

«Все они родились в России в конце 19 — начале 20 века. Их ранняя молодость
пришлась на две революции, Первую мировую и Гражданскую войны и построе-
ние Советской России, а зрелость набиралась уже в вынужденной эмиграции, в
бедных кварталах Риги, Праги, Берлина, Парижа и других европейских столиц.
Именно здесь они сформировались как литераторы и выкристаллизовались в цель-
ное явление».

«Сегодня часть имен уже на слуху. Буквально пара из них известны каждому.
Но большинство фамилий по-прежнему ничего не говорят многим из нас: М. Агеев,
Владимир Андреев, Нина Берберова, Иван Болдырев, Раиса Блох, Вера Булич, Борис
Вильде, Александр Гингер, Роман Гуль, Карл Гершельман, И. Голенищев-Кутузов,
Николай Гронский, Гайто Газданов, Михаил Горлин, Владимир Диксон, Ирина
Кнорринг, Наталья Кодрянская, Довид Кнут, Юрий Мандельштам, Лариса Райсфельд,
Владимир Набоков, Борис Новосадов, Ирина Одоевцева, Николай Оцуп, Юрий
Одарченко, Борис Поплавский, Борис Сосинский, Андрей Седых, Перикл Ставров,
Иван Савин, Юрий Терапиано, Юрий Фельзен, Игорь Чиннов, Лидия Червинская,
Сергей Шаршун, Анатолий Штейгер, Василий Яновский и многие другие».

...Римляне и греки, сочинившие тома для библиотеки... О древнеримской части кор-
пуса латинской литературы Льву Усыскину рассказывает доцент кафедры классической
филологии СПбГУ, преподаватель древних языков петербургской гимназии № 610
Всеволод Зельченко. — «Гефтер», 2017, 18 сентября <Шр://§еЙег.гн>.

Говорит Всеволод Зельченко: «Уже в I веке до н. э., во времена Вергилия и
Овидия, литературный процесс в Древнем Риме был гораздо более похож на совре-
менный, чем может показаться. Закончив рукопись, популярный писатель передавал
ее издателям, которые с помощью штата писцов изготавливали копии и продавали их
через книжные лавки. Из переписки Цицерона с его другом и издателем Помпонием
Аттиком (распространявшим сочинения „своих” авторов не только в Риме, но и в
Афинах) видно, что существовала даже редактура: они пересылают друг другу правку,
советуются, как лучше назвать книгу и т. п. Существовали и публичные библиоте-
ки с латинским и греческим отделами (самую знаменитую устроил Август в храме
Аполлона на Палатине), и домашние собрания книгочеев. Впрочем, заполучить
хорошее издание редкого сочинения зачастую означало изготовить его самому —
разыскать по одному доступные экземпляры, сверить их текст, выправить ошибки и
переписать заново».
«Например, римляне гораздо чаще, чем мы, читали литературные тексты вслух или
пользовались услугами рабов-чтецов — тут сказывалась как привычка к декламации, к
наслаждению звучащим словом, так и то, что свиток нужно держать двумя руками, а это
мешает делать выписки при чтении. В популярной литературе до сих пор тиражируется
эффектное утверждение, что античные люди вовсе не умели читать про себя (мы всегда
готовы развесить уши, когда нам рассказывают, что древние были совсем-совсем други-
ми, „не то что нынешнее племя”). Однако это заблуждение, для преодоления которого
много сделал петербургский филолог-классик А. К. Гаврилов, собравший и проанализи-
ровавший десятки свидетельств о „молчаливом” чтении».

«Я не устаю сожалеть, что в России так и не привилась традиция прозаических
переводов стихотворных текстов — не „подстрочников”, как это у нас пренебрежительно
именуется, а именно полноценных литературных переводов, выполненных знатоками,
но при этом не только точных и научно ответственных, но и стилистически выверен-
ных. Весь мир читает античных поэтов в изданиях-билингвах с такими переводами: есть
англо-американская двуязычная серия ЬоеЬ С1а881са1 ЫЬгагу, в которой за сто лет издали
чуть не всех древних авторов, а большинство в нескольких версиях, есть итальянская
серия В1ЛЬ\ многие другие. У нас за такие переводы ратовал М. Л. Гаспаров, для приме-
ра переложивший прозой первую книгу Силия Италика, но пока что это плохо прижи-
вается — если говорить о латинских поэтах, то с ходу на ум приходят только Проперций
Алексея Любжина и горацианская „Лгз роейссГ Михаила Позднева».

Александр Снегирёв. «Я смеюсь, потому что люблю...» Беседу вела А. Жуч-
кова. — «Вопросы литературы», 2017, № 3 <Шр://та§агше8.ги88.ги/уорШ>.

«Чтения вслух, которыми я активно занимаюсь, — это очень первобытная вещь:
фактически ты стоишь на площади, на рыночной, кстати, площади, и пытаешься при-
влечь внимание неким повествованием. В прошлом году на Даниловском рынке был
устроен книжный фестиваль. В пустых местах между продуктовыми рядами и гурман-
скими лавками поставили стенды с книгами. Все происходило в обычном режиме: стоят
стулья, микрофон работает, а вокруг торговцы ходят, люди выбирают еду. И у меня
был час для импровизации. Ситуация просто патовая. Помню ощущение — капля пота
стекает по лбу. И начинаю рассказывать первое, что на ум пришло, вспоминаю вслух,
как однажды на этом рынке моя мама купила маринованный арбуз. Удивительно, но
под конец почти все стулья был заняты. Один из продавцов, кавказец в белом фартуке,
постоял, постоял — и тоже присел послушать. Это очень подлинно. Парадокс нашего
времени в том, что, войдя в ультрацифровую эпоху, когда все сделалось предельно
неосязаемым, мы вдруг стали нуждаться в вещественных предметах: вот писатель, вот
он рассказывает историю, а мы сидим слушаем».

Поэт Мария Степанова о любимых книгах. 10 книг, которые украсят любую
библиотеку. Интервью: Алиса Таежная. — «МЪпВег», 2017, 25 сентября <Ы1р://\у\у\у.
ууопйеггте. сот >,

«Документ оказывается интереснее, чем любая вымышленная история, не гово-
ря уже о том, что слегка унизительным кажется покупаться на то, что кажется раз-
водкой, — на сострадание придуманному котику с его голубой ленточкой. Но все
же интерес к чужой судьбе — то, что вживлено нам в плоть: инстинкт сострадания
и сопереживания умрет разве что вместе с человечеством. Нам хочется, чтобы было
интересно, — не очень понятно, как пристроить этот интерес к жизни малоубеди-
тельного персонажа, что с каждым десятилетием становится все картонней. То, что
с ним конкурирует — живая реальность, где объектов для сочувствия, неизученных
зон, невероятных историй даже слишком много — только выбирай. Перед читателем
сейчас как никогда остро стоит вопрос о выборе: куда инвестировать свое внимание,
доверие, эмпатию. Сочувствие делает невидимые вещи зримыми: мы направляем его
на объект, как луч карманного фонарика, и он выступает из темноты. И выбор чтения
в этом случае похож на систему краудфандинга — ты даешь книге шанс существовать;
так человек выбирает, кому перечислить свободные триста рублей — больному, неза-
висимому медиа, киношному стартапу».

«„Игра престолов” или новый „Твин Пикс” никого ничему не учит, он не пытается
менять мир к лучшему. Это самовоспроизводящаяся машина, единственная задача кото-
рой — сохранить эффект неожиданности. Утверждение, что сериал стал новым романом,
само уже стало общим местом — но вместо букеровского романа мы с радостью ныряем
в последний сезон „Фарго”, и это даже становится предметом гордости: мы хвастаемся
друзьям, как накануне не спали до четырех утра и смотрели новые серии чего-то захва-
тывающего. За этим стоит логика потлача: это праздник потерянного времени, мы без-
рассудно и неразумно тратим время на вещи, в классической ценностной иерархии не
значащие ничего или почти ничего».
«Тяга к сильной России идет во многом от комплекса неполноценности». Исто-
рик литературы Олег Лекманов о популярности Есенина, токсичности российского
телевидения и акции «Антисталин». Беседу вела Наталия Федорова. — «Реальное
время», Казань, 2017, 10 сентября <Ь11р$://геа1поеугетуа.ги>.

Говорит Олег Лекманов: «В случае с Есениным очевидно еще то, что он самый
популярный русский поэт XX века. Даже те, кто не прочел ни одного стихотворения
(есть ли такие?), подпевают за столом „Отговорила роща золотая” и знают про „злато-
главого пьяницу Сережу”. С другой стороны, так сложилось, что почти все, писавшие о
Есенине до нас с Михаилом Свердловым, смотрели на него как на некоторое божество,
стоя на коленях (среди исключений — Константин Маркович Азадовский и Сергей
Иванович Субботин, которые все же больше занимались Николаем Клюевым). Им
казалось, что нужно Есенина от кого-то защищать. Это, я полагаю, неправильная точка
зрения. Потому что Есенин большой поэт, и он сам за себя своими стихами ответит».

«Кроме того, Есенин к этому моменту [Октябрьской революции] был не то чтобы в
поэтическом кризисе, но его образ, который он разрабатывал в течение первых лет своей
поэтической карьеры, отчасти уже потускнел. Роль пастушка, Леля, кроткого мальчика.
И он был в тени других поэтов, прежде всего Николая Клюева. И в революции он уви-
дел, помимо прочего, возможность освободиться и занять место, к которому он всегда
стремился — стать первым русским поэтом. Поэтому революция как стихийное прояв-
ление, конечно, для него, как стихийного поэта, была благом».

«Отношения Есенина с советской властью можно уподобить отношениям строгого
отца и озорника сына. Озорник пытается вырваться из-под власти, а отец снисходи-
тельно реагирует на это. Сын даже может в отчаянии подумать, что убежит из дома, но
он так или иначе возвращается. Я думаю, что это наиболее точная метафора того, как
Есенин относился к власти, и как власть относилась к Есенину»

Первую часть беседы см.: «Не нам, родившимся после Сталина, выносить мораль-
ные оценки фигурам Серебряного века» (беседу вела Наталия Федорова) — «Реальное
время», Казань, 2017, 27 августа <Ьйр8://геа1поеугетуа.ги>.

Саша Филипенко. «Все влюбленности мои случались в библиотеке». Беседовала
Клариса Пульсон. — «Читаем вместе. Навигатор в мире книг», 2017, № 8-9, август-
сентябрь < Нйр: //сЫ1аеш-уте81е.ги>.

«Он [Набоков] — моя полная противоположность в том, как занимается этот человек
языком. Для меня это, с одной стороны, травма, потому что я не понимаю, зачем зани-
маться такими фокусами с языком сейчас. С другой стороны, когда Набоков пишет „воз-
дух бледнел”, и мы понимаем, что наступает рассвет, то в этот момент все, я сдаюсь. Это
как у Бродского: „зная мой статус, моя невеста пятый год за меня ни с места”, ни один из
присутствующих никогда не написал бы эти строки, потому что Бродский пишет против
человеческой логики, мы не можем помыслить предложение „за меня ни с места”, потому
что нарушает хронотоп. А он пишет, и я понимаю и сдаюсь, я б так не смог».

«У меня, кстати, одно из главных школьных потрясений даже, наверное, не
„Альпийская баллада” [Василя] Быкова, а его рассказ „Желтый песочек” — заключенных
везут на расстрел, ломается машина, и заключенные выходят и начинают толкать машину,
изможденные, обреченные люди из последних сил напрягаются, чтобы помочь довезти
себя до расстрела. Это был первый момент, когда мы задумались о каких-то очень слож-
ных неоднозначных вещах. Тогда на меня, четырнадцатилетнего, он произвел сильнейшее
впечатление. Нам же всегда рассказывают про войну как про „спорт” — постреляли, пово-
евали, и вот — победа, и как хорошо, теперь все довольны и счастливы! Сейчас мы видим
наклейки на машинах „1941 — 1945. Можем повторить”, люди как будто о соревнованиях
говорят, будто собираются повторить победу в чемпионате мира по футболу».

Что такое российский комикс? Беседовала Алена Бондарева. Создатель исследо-
вательского проекта «Наука о комиксах» Алексей Павловский рассказал Кага Ау1$ о
том, кто и зачем сегодня в России изучает комиксы.— «Кага Аум», 2017, 26 сентября
< ННр: //гага-гага.ги>.

Говорит Алексей Павловский: «Что касается художников... Если мы будем делать
ставку на отдельных авторов, то российского комикса никогда не будет. Это не значит,
что у нас плохие художники. Они даже слишком хорошие, уж поверьте — в ВиЬЫе часто
рисуют лучше, чем в Магуе1. Проблема российского комикса — в дефиците нормальных
рассказчиков. Великие комиксисты — это сверхлюди, потому что должны быть не толь-
ко хорошим художником и писателем, но и кем-то третьим, кто синтезирует в себе вла-
дение разными техниками рисования и письма. Такие люди появляются редко не только
в России, но и во всем мире, поэтому хороший художник — это тот, кто сотрудничает
с хорошим писателем».
«У меня риторический вопрос к российским комиксистам: почему до сих пор не
написан ни один графический роман о блокаде Ленинграда? Почему все еще нет совре-
менного комикса о том, что происходило в ГУЛАГе? Если вы жили и взрослели в 1990-е,
то почему об этом опыте внятно написали только Лаврентьева в „ШУВе”, Терлецкий в
„Продуктах 24” и Никитина в „Полуночной земле”? Если вы публикуете комиксы про
ЛГБТ, то почему это бездарный фансервис в „Клубе” от ВиЬЫе Угзюпз, а не графиче-
ский роман про Цветаеву и Парнок? Если вы любите современность, то почему у вас ее
практически нет?... То, о чем я говорю, касается не только сценаристов, но и маркето-
логов. Хороший маркетолог, чтобы продвигать свой продукт, только и делает, что ищет
инфоповоды. Поэтому глупо считать, что хороший графический роман, созданный на
основе „Блокадной книги” Гранина и Адамовича, не взорвал бы информационное поле
России».

«Серьезный графический роман у нас появится тогда, когда комиксисты обратят
внимание на современность. Тогда в обществе поймут, что можно рисовать не только
про эльфов, но еще и про инвалидов».

Школьный литературный канон XIX века: что читали русские гимназисты?
Историк литературы Алексей Вдовин об учебной программе в дореволюционной
России. — «ЭКСМО», 2017, сентябрь <Ы1р8://ек8то.ги>,

«В 1843-м молодой преподаватель словесности и критик Алексей Дмитриевич
Галахов по образцу французских пособий составил уникальную хрестоматию. Она отли-
чалась от своих предшественниц тем, что около 30% ее авторов были современниками,
а некоторые едва делали первые шаги в литературе, будучи еще студентами (например,
молодые поэты Афанасий Фет и Яков Полонский). На эти же 30% Галахов сократил
число текстов XVIII века. Логика была проста: Галахов справедливо полагал, что рус-
скому гимназисту нужен не стремительно устаревающий язык предыдущего столетия,
а язык Пушкина и пушкинского периода отечественной литературы. Соответственно,
изучать современную, живую литературу нужно не по произведениям покойников, а
по текстам живых авторов, даже если они еще не признаны классиками. Всего Галахов
включил около 400 текстов новых писателей и поэтов, среди которых каждое второе
имя известно сегодня и современному школьнику: Н. Гоголь, Д. Давыдов, П. Ершов,
В. Клюшников, А. Кольцов, И. Красов, И. Лажечников, М. Лермонтов, А. Майков,
Н. Огарев, В. Одоевский, И. Панаев, И. Подолинский, А. Полежаев, А. Пушкин,
Ф. Соллогуб, А. Струговщиков, А. Фет, А. Хомяков, Н. Языков».

«Вторая „революция” также проходила с участием вездесущего Галахова. В 1852 году
по заданию военного Генерального штаба он вместе с профессором Московского уни-
верситета Федором Ивановичем Буслаевым разработал „Конспект русского языка и
словесности для руководства в военно-учебных заведениях”, который к концу 1850-х
годов был рекомендован Министерством народного просвещения в качестве программы
для всех учебных заведений. Именно в этом методическом пособии впервые в русской
педагогической практике учащимся предлагался не только перечень образцовых авторов,
но и список их текстов, распределенных по годам обучения в соответствии с уровнем
сложности. Это была первая единая российская программа по литературе. Общий каркас
и принципы, ею заданные, действовали до 1917 года».

Галина Юзефович. «лРИиск 10»: лучший роман Виктора Пелевина за десять
лет. — «Медина», 2017, 26 сентября <ИИр8://ше(1игаЛо>.

«Но будем честны: несмотря на формальное наличие линейного, почти детектив-
ного сюжета, „I РИ иск 10” — самый, пожалуй, несюжетный роман Виктора Пелевина.
Если в „СепегаНоп П” философские этюды были не более, чем интерлюдиями посреди
бодрого романного экшна, то в .йРкиск 10” дело обстоит ровно наоборот: небольшие
событийные эпизоды (Порфирий Петрович едет в убере, запугивает незадачливого
коллекционера „гипса” или посещает с Марой клуб виртуальных пикаперов) служат
скрепками, соединяющими пространные концептуальные эссе. Текст, маскирующийся
под роман, на практике оказывается интимно-интеллектуальным дневником самого
писателя, из которого мы можем узнать, что же волновало Пелевина на протяжении
прошлого года».

«Тем удивительнее, что в самом конце, в тот момент, когда читателю уже кажет-
ся, что он все понял и способен самостоятельно домыслить финал, пелевинский текст
взмывает куда-то ввысь — из сухого, схематичного и четкого внезапно становится невы-
разимо живым, влажным и трогательным».

См. также: Лев Оборин, «О чем новая книга Виктора Пелевина „/РН иск 10”. Роман
описывает сам себя и позволяет доайфачиться до вечных вопросов» — «Ведомости»,
2017, 2 октября <Ы1р8://\у^у.уейото81:1.ги/гиЬпс8/1Ие81:у1е>.
«Я шла в овощной магазин за молоком, неся с собой том Диккенса». Читатель-
ская биография искусствоведа Екатерины Андреевой. Текст: Мария Нестеренко. —
«Горький», 2017, 28 сентября <Шр8://§огку.теШаХ

Говорит Екатерины Андреевой: «Если говорить о детских книгах, которые на меня
повлияли, это был „Муми-тролль и комета” (я прочитала ее уже школьницей, и она про-
извела на меня сильное впечатление своей загадочностью, а еще именно там я впервые
встретила героиню, на которую мне хотелось походить — фрекен Снорк: меня очень
волновало выражение изменчивости ее натуры, то, как она меняет цвет в зависимости
от своего эмоционального состояния)».

«Сейчас я как раз заканчиваю читать недавно опубликованный полностью дневник
Сомова 1917 — 1923 годов. Он детально фиксирует быт времен Гражданской войны и
военного коммунизма. У меня возникла неожиданная ассоциация с „Историей государ-
ства инков”, в котором все было так же жестко распланировано и регламентировано.
Например, если ты слепой — ты должен шелушить початки кукурузы, поскольку все
должны работать. Если ты болел и вообще ничего не мог делать, ты должен в конце
дня сдать полый стебель тростника, забитый вшами, снятыми с себя. Потому что чело-
век должен быть занят делом, а не праздно валяться. Сомов пишет, что на рынках
Петрограда в Гражданскую продавали за 100 рублей (символическую цену) коробочки с
10 заразными вшами. Молодой человек мог купить ее, чтобы заразиться и уклониться
от призыва в Красную армию. Понятно, что жизнь, в которой вши начинают играть
большую роль, становятся товаром и средством символического обмена, вывихнута
настолько, что нет надежды, что она встанет обратно».

Составитель Андрей Василевский

ИЗ ЛЕТОПИСИ «НОВОГО МИРА»

Январь

30 лет назад — в № 1, 2, 3, 4 за 1988 год напечатан роман Бориса Пастернака
«Доктор Живаго».

40 лет назад — в № 1 за 1978 год напечатана «Малая земля» Л. И. Брежнева.

55 лет назад — в № 1 за 1963 год напечатаны рассказы А. Солженицына
«Случай на станции Кречетовка» и «Матренин двор».

80 лет назад — в № 1, 2 за 1938 год напечатана повесть Алексея Толстого
«Хлеб».
8ИММАКТ

*

ТЫз 188ие риЫ1811е8 «а Негою 8ушркопу» Ьу А1ек8апс1ег Мо1скапоу «Тке Сошшиш81»,
а 811011 поуе! Ьу Мапаппа 1опоуа <ЛУе Аге СгеШп§ оГГ 1Ие (Эго ппб», 8ша11 рго8е Ьу Е1епа
Сгеог§1еУ8кауа «Ипс1ег-1се Е18кш§», а 8коП 8!огу Ьу Пуа Паш8кеУ8ку «Оззиапиш Кашес!
Гог Раи1 Се1ап» апс! а18о а р1ау Ьу Пшкгу ИапПоу «Зегуохка 18 Уегу 8Шрк1». А рое!гу
8есЬоп о! IК18188ие 18 сошро8ес1 оГ пе\у роеш8 Ьу Вакку! Кепхкеуеу, Пшкгу Ро1у8кскик,
Мак81ш Какшп апб О1п!ага8 Ра!аска8 т Аппа Оега81тоуа’8 Нап81а!юп8.

8ес!юп8 ойепп§8 аге Го11о\у1п§:

РкИозорку. ЕИМогу. РоППсз: ап аг!ю1е Ьу Пткгу Ка^гатапоу «Тке Кеуокйюп Оое8
Науе а Ве§ттп§...» 18 с!ес1юа1ес1 1о рге8еп! роННса! зкиаНоп т 1Ие 1Э8А.

Соп1ех1: ап аПю1е Ьу Пткгу КаршНп «Скеккоу, а ХУаггап! ОШсег Окпка апс!
Вагопе88 Ми8к-8кге\у» рге8еп!8 пе\у та!епа18 аЬои! Скеккоу’8 скс1е.

Ежам: $ег§еу 8о1оикк т к18 е88ау «8ке 8т§8 т Еабу’8 Коот т 1Ие Могт炙 \уп!е8
аЬои! Еош8 Сёкпе оп ШегаШге Рап8 тар.

РИегаШге МисНез: скар!ег8 Вот а Ыо^гарку Ьоок Ьу 01е§ Еектапоу апб М1ккаП
ЗуегШоу «Уепескк! ЕгоГееу. Ап 1псоп8о1аЫе ОпеГ».

Рукописи не рецензируются и не возвращаются.

Тексты, присланные на электронных носителях и по электронной почте, а также
рукописи объемом более 12 авт. л. не рассматриваются.

Словесное сочетание «НОВЫЙ МИР» зарегистрировано ЗАО «Редакция журнала
„Новый мир”» в качестве товарного знака по классам МКТУ 16, 38, 41, 42.

Общественный совет: М. А. Амелин, Д. П. Бак, П. В. Басинский, А. Г. Битов,
А. Г. Волос, Д. А. Данилов, Б. П. Екимов, Ю. М. Каграманов, А. А. Ким, Р. Т. Киреев,
Ю. М. Кублановский, А. С. Кушнер, А. Н. Латынина, Б. Н. Любимов, А. М. Марченко,
В. С. Непомнящий, И. Б. Роднянская, О. А. Славникова, М. О. Чудакова, О. Г. Чухонцев

Главный редактор А. В. Василевский

Первый заместитель главного редактора М. В. Бутов

Редакционная коллегия: М. С. Галина, В. А. Губайловский, М. Б. Ионова,
С. П. Костырко, П. М. Крючков (зам. главного редактора), О. И. Новикова

Компьютерная верстка — М. А. Каганова

Адрес редакции: 127006, Москва, Малый Путинковский пер., д. 1/2.

Телефоны: главный редактор — (495) 650-57-02, заместитель главного редактора — (495) 650-91-81,
отдел прозы — (495) 694-54-96, отдел поэзии — (495) 629-56-92, отдел критики — (495) 650-57-02,
для справок, продажа журналов — (495) 694-08-29.

Электронная почта: ппмг2007@1181.ги

по вопросам зарубежной подписки: поу1-ш1г@ш1и-пе1.ш

Сетевой журнал «Новый мир»: 1Шр://\учм.пт1925.ги • ЬПр://поууш1г]оигпа1.ги/

Свидетельство Министерства Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и средств
массовых коммуникаций ПИ № 77-15286 от 28 апреля 2003 г.

Учредитель и издатель — ЗАО «Редакция журнала „Новый мир”».

Сдано в набор 25.11.2017 г. Подписано к печати 25.12.2017 г. Формат бумаги 70x108 716. Бумага кн.-журн.

Офсетная печать. Объем 15,0 печ. л., 21,0 усл. печ. л., 27,0 уч.-изд. л.

Тираж 2200 экз. Зак. 37-2018. Цена договорная.

Отпечатано в АО «Красная Звезда»,

123007, г. Москва, Хорошевское шоссе, 38

Тел.: (495) 941-28-62, (495) 941-34-72, (495) 941-31-62

1Шр7/у/У/У/лейДагр11.ги е-гпай: кг_хуехс1а@таг1.ги