,RiqR|nyi>|l|l|R||i4J4VWVRr^fWn|IWHIHII|l»»lgWI»HHnmHH^i Rn!IBl|4IH»l|IHT4HITpnyRW|>nnw|m|MfFirrw

1
РИХАРД ВАГНЕР
1
4
1
4
ПАЛОМНИЧЕСТВО

К БЕТХОВЕНУ
1
i
i
1
НОВЕЛЛА

d
1




iMaL^ilLiUHlljHriUlUUUUaiUAlLt ,.>UitbAo,h»ilLibd>iMUMiiUH.UiUlui\U4AAA j j
lift

Б~ ilS___Вагнер/Р
I g3SI ''b, ОМНиЧ£
|аломнич/,<-тво u
Бетховену.________
к л /s <*s
!

lofo-si	A
/У Ж 1
H.ttM ft
1Ы/
<<




НАУКА, ЛИТЕРАТУРА, ИСКУССТВО
РИХАРД ВАГНЕР - ПАЛОМНИЧЕСТВО К БЕТХОВЕНУ

РИХАРД ВАГНЕР
й/х?
ПАЛОМНИЧЕСТВО К БЕТХОВЕНУ
(EINE PILGERFAHRT ZU BEETHOVEN)
НОВЕЛЛА
КУЛЬТУРНО - ПРОСВЕТИТЕЛЬНОЕ
КООПЕРАТИВНОЕ Т-ВО
«НАЧАТКИ ЗНАНИЙ»
ПЕТРОГРАД
1923
ПЕРЕВОД, ПРЕДИСЛОВИЕ И ПРИМЕЧАНИЯ
Е. М. БРАУД О

Петрооблит № 3335. — 3000 экз.
Российская Государственная Академическая 1 ипография.
ПРЕДИСЛОВИЕ.
Последние годы жизни Бетховена не раз служили темой
для беллетристических произведений — вспомним хотя бы
рассказ „Последний квартет Бетховена" автора „Русских
ночей" кн. В. Ф. Одоевского. Среди этих литературных про-
изведений, вдохновленных личностью Бетховена, одно из
самых очаровательных небольшая повесть Рихарда Вагнера
„Паломничество к Бетховену", впервые предлагаемая в рус-
ском переводе. В качестве беллетриста Рихард Вагнер
едва ли знаком широкой публике. Правда, данной области
Вагнер коснулся только очень бегло, мимолетно: им создано
всего три новеллы, но эти „пробы пера" имеют непреходящее
художественное значение и в высшей степени интересны
для характеристики его юношеского периода. Все три но-
веллы, объединенные в одно целое под общим заглавием
„Немецкий музыкант в Париже", написаны им в 1840 и
в 1841 гг., когда еще только формировался его художе-
ственный гений. Поглощенный борьбой за музыкальную
драму Вагнер впоследствии не возвращался больше к по-
вествовательной прозе. Тем интереснее эти маленькие
этюды, тепло написанные и любовно обработанные. Они
8
дают нам непосредственный доступ в ту лабораторию твор-
чества, где выкристализовывались из горячего потока
обновительные идеи, которым суждено было сыграть такую
значительную роль в истории музыки XIX столетия.
„Паломничество к Бетховену“—первая из трех новелл,
составляющих цикл „Немецкий музыкант в Париже" — была
опубликована Рихардом Вагнером в парижском музыкаль-
ном журнале „Gasette musicale " в ноябре и декабре 1840 года
на французском языке под заглавием „Une visite a Beethoven".
Появление этой новеллы совпало с знаменательным момен-
том в жизни Вагнера: в тот день, когда напечатана была ее
первая глава, он поставил последний нотный знак в парти-
туре своей первой большой героической оперы „Риенци".
В этой опере только намечались особенности будущего
музыкально-драматического стиля Вагнера. Но мыслитель
опередил в данном случае музыканта, и эта небольшая по-
весть насыщена мыслями, пророческими по отношению к бо-
лее поздней его композиторской деятельности. Появление
этой небольшой повести в „Gasette musicale" обратило на
ее автора, абсолютно неизвестного в то время как музы-
канта, внимание широких французских читательских кругов.
О ней очень благосклонно отозвался в „Journale de Debats“
Гектор Берлиоз, а Гейне восхитился этой свежей вещью.
Для нас, уже знакомых с дальнейшим развитием Вагнера,
она интересна в трех отношениях: как талантливый белле-
тристический этюд с несомненным автобиографическим
оттенком, как выражение теоретических взглядов Вагнера
на музыкальное искусство и, наконец, как своеобразная
попытка истолкования творческой личности Бетховена.
9
В качестве истолкователя Бетховена Вагнеру принад-
лежит первое место среди тех, кому мы обязаны созна-
нием величия этого музыкального гения. По собственному
признанию Вагнера знакомство с бетховенскими симфо-
ниями сделало из него музыканта. „Помню, что однажды
(в детстве ) я услышал исполнение бетховенской симфонии,
впал после этого в лихорадочное состояние, заболел, а
когда выздоровел, то сделался музыкантом “, говорится
в новелле, совершенно согласно с иными автобиографиче-
скими источниками. Служению Бетховену Вагнер остался
верным до конца своих дней. В качестве дирижера он не-
утомимо пропагандировал в Германии, Швейцарии, Англии,
России его произведения — а в те времена они еще нужда-
лись в такой пропаганде; как писатель он создал поэти-
ческие комментарии к отдельным симфониям Бетховена.
В своей знаменитой монографии о Бетховене, написанной
к столетию со дня его рождения, он дал глубокое фи-
лософское истолкование бетховенской музыки, а когда
в 1872 году была произведена закладка байрейтского
театра — предел его жизненных мечтаний — звуки девятой
. симфонии освятили это' торжество. Можно было бы напи-
сать очень интересное исследование о чисто музыкальном
влиянии Бетховена на творчество Вагнера: представле-
ние о девятой симфонии, как о предтече единого худо-
жественного произведения, соединяющего разрозненные
отрасли искусства, не мало повлияло на развитие вагне-
ровских идей.
Таким обаянием Бетховена симфониста, или вернее
его девятой симфонии, еще не отчетливого для аналити-
10
ческого разума Вагнера, но инстинктивно чувствоваемого
им произведения всеискусства, вызвана новелла „Палом-
ничество к БетховенуОна написана в Париже и только
здесь могла возникнуть, потому что в Париже Вагнер
впервые услышал незадолго до ее написания в образ-
цовом исполнении эту симфонию. Бетховен, описываемый
Вагнером, Бетховен на половину фантастический. Его
устами Вагнер пользуется для того, чтобы высказать свои
заветные мысли о музыкальной драме. Но несмотря на
такую произвольность в обрисовке исторического образа,
он получился совершенно живой. Гениальный мастер на-
шел художника слова, равного ему по своему музыкальному
гению. Это-то и придает небольшой новелле ее значитель-
ность и то обаяние внутренней правдивости, которая за-
ставила Гейне воскликнуть по прочтении этой новеллы, что
такой вещи не мог бы написать и Гоффман.
В некоторых отношениях новелла Вагнера действительно
напоминает Гоффмана. Здесь мы встречаем излюбленные
гоффманские приемы: сознательное смешение выдумки
с фактами реальной действительности, пользование силь-
ными юмористическими контрастами (фигура англичанина,
символизующего поверхностную и по существу своему
антихудожественную погоню за музыкальными сенсациями—
черта хорошо знакомая читателям ,,Крейслерьяны“), а
также обильное пользование автобиографическими по-
дробностями. Последнее едва ли требует особых по-
яснений: та обстановка нищеты, среди которой пришлось
прожить в Париже три года Вагнеру, (1839 —1842),
подробно описана решительно во всех биографиях
и
Вагнера и ярче всего в его собственных мемуарах „Моя
жизнь0.
Читатель вправе ожидать от нас указания на те истори-
ческие материалы, которые легли в основу этой музыкаль-
ной новеллы. Некоторые подробности освещены нами
в примечаниях. Общеисторический фон, знание жизни
Бетховена у Вагнера начал складываться очень рано. Уже
из его мемуаров мы знаем, что под влиянием знакомства
с бетховенскими увертюрами Вагнер еще тринадцатилет-
ним мальчиком „стал систематически изучать Бетховена и
собирать сведения о его жизни, и во мне сложился образ
возвышенной неземной оригинальности, с которой ничто не
могло сравниться. Образ этот слился для меня воедино
с образом Шекспира, в экзальтированных сновидениях они
являлись мне оба, я их видел, говорил с ними и просыпался
весь в слезах0. Бетховена лично Вагнеру никогда не при-
шлось видеть: творец девятой симфонии умер, когда Вагнеру
было четырнадцать лет. Но во время пребывания в Париже,
как раз в пору создания этой новеллы, Вагнер носился
с проектом монументальной биографии Бетховена, которую
он хотел писать в сотрудничестве с ученым библиотекарем
Андерсом. Этому проекту не суждено было осуществиться,
но Вагнер живо интересовался источниками для такой ра-
боты. Новелла „Паломничество к Бетховену0 осталась бел-
летристическим этюдом к ней.
Е. Б РАУ ДО.

ПАЛОМНИЧЕСТВО К БЕТХОВЕНУ
*

ПАЛОМНИЧЕСТВО К БЕТХОВЕНУ.
„Нищета, забота—ангел хранитель немецкого музыканта,
пока он еще не сделался капельмейстером какого-нибудь
придворного театра; нищета и забота, к тебе я взываю и
в этих воспоминаниях из моей жизни! Дай мне воспеть тебя,
стойкий спутник моей жизни! Ты всегда был верен
мне, никогда не покидал меня и сильной рукой отвращал
от меня всякую счастливую случайность, охраняя меня от
палящих лучей фортуны! Темной тенью ты окутывала обман-
чивые блага жизни, прими же мою благодарность за твою
неустанную преданность! Но если возможно, то оставь
меня на время, окажи свое покровительство другому, ибо
только из чувства любопытства мне хотелось бы узнать,
можно ли прожить и без тебя? Особенно же прошу тебя
обратить свое благосклонное внимание на тех политиче-
ских мечтателей, тех безумцев, которые хотят объединить
всю Германию под одним скипетром1, ведь тогда бы ока-
зался всего один придворный театр и следовательно только
один капельмейстерский пост! Что сталось бы тогда с моими
видами на будущее, с той единственной надеждой, кото-
рая и теперь витает передо мною только бледным призра-
ком, — теперь, когда еще так много немецких придворных
театров? — Однако я вижу, что становлюсь дерзким.
Прости, мой ангел хранитель, меня за только что высказан-
ное мною смелое желание! Ты знаешь мое сердце и знаешь,
16
что я предан и останусь преданным тебе даже, еслиб в Гер-
мании было бы тысяча придворных театров! Аминь!“
Без этой ежедневной молитвы я не приступаю ни
к какому делу, а следовательно и к описанию моего палом-
ничества к Бетховену.
На случай же, если этот важный документ будет опубли-
кован после моей смерти, я считаю необходимым расска-
зать кто я такой, ибо иначе многое в этой повести могло бы
остаться непонятным. Да будет же вам известно все, мои
сограждане и хранители моего завещания!
Среднего размера городок в средней Германии был
моей родиной. Не знаю в точности, к чему меня предназна-
чали в детстве, но помню, что однажды я услышал испол-
нение бетховенской симфонии, впал после этого в лихора-
дочное состояние, заболел, а когда выздоровел, то сделался
музыкантом '. Несмотря на прекрасную музыку других ком-
позиторов, с которой я ознакомился впоследствии, я про-
должал всегда поклоняться Бетховену. У меня не было
большей радости, чем погружаться в глубины этого гения,
и наконец я сам вообразил себя его частью и, как ничтож-
ную часть Бетховена, стал уважать самого себя, возвышаться
в своем самомнении, одним словом делаться тем, кого умные
люди называют обыкновенно сумасшедшим. Мое помеша-
тельство было самого безобидного свойства и никому не
вредило. Хлеб, который я в этом состоянии ел, был очень
черств, а питье, которое я пил — очень водянисто, ибо
уроками не много заработаешь, уважаемые сограждане и
хранители моего завещания!
Так жил я в своей чердачной комнате, как однажды мне
неожиданно вспомнилось, что человек, произведения кото-
рого я превыше всего ценю, еще жив. Мне было непонятно,
как я до того не вспомнил об этом. Мне просто не прихо-
дило в голову, что Бетховен такой же человек, как мы все,
что он ест хлеб и дышет воздухом. Но Бетховен жил в
Вене и был также бедным немецким музыкантом!
Отныне я лишился своего покоя! Все мои мысли слились
в одно желание: увидеть Бетховена! Ни один правоверный
не жаждал так свершить паломничество к гробу пророка,
как я к дому Бетховена.
Но что же предпринять для того, чтобы осуществить
эту мечту? До Вены было далеко, и на путешествие нужны
были деньги; я же был беден и едва зарабатывал себе на
пропитание! Необходимо было придумать какой-то особый
способ раздобыть на это деньги. Я отнес несколько фор-
тепианных сонат, написанных по образцу Бетховена 3, изда-
телю, но последний в кратких словах объяснил мне, что я
вместе со своими сонатами просто глупец. Он посоветовал
мне однако для заработка денег создать себе малень-
кое имя сочинениями галопов и попурри4. — Дрожь охва-
тила меня; но мое желание увидеть Бетховена превозмогло;
я начал сочинять галопы и попурри, но не решался больше
из-за стыда обращать свой взор к Бетховену, которого
боялся оскорбить им.
К несчастью, пожертвовав своей музыкальной невин-
ностью, я на первых порах не получал никакого вознагра-
ждения, так как издатель заявил мне, что я должен завое-
вать себе сначала маленькое имя. Я вновь ужаснулся и
впал в отчаяние. Но именно в порыве отчаяния я написал
несколько отличных галопов. Я получил за них деньги и,
наконец, в один прекрасный день решил, что собрал до-
статочную сумму, чтобы осуществить свое намерение. Со
всем этим прошло два года, и я опасался, что Бетховен
не доживет до того, пока я составлю себе имя своими га-
лопами и попурри. Но, благодарение богу, он дожил до
моей славы! — Святой Бетховен, прости мне эту славу, она
была заработана мною для того, чтобы увидеть тебя!
О, блаженство! Моя цель была достигнута! Кто был
счастливее меня! Я собрал свой дорожный узел и от-
правился к Бетховену. Священный трепет объял меня,
когда я, выйдя из городских ворот, пустился на юг! С ра-
18
достью сел бы я на дилижанс, не потому, что опасался
трудности путешествия пешком — (о, каким бы тяготам я
не подвергся ради этой цели!) — но потому, что таким
образом я скорей бы добрался до Бетховена. Но для уплаты
за проезд я еще сделал слишком мало на поприще компо-
зиции галопов. И так, я терпеливо сносил все тернии пути
и был счастлив тем, что они приведут меня к цели. О чем
не мечтал я, чего только не воображал! Влюбленный не
мог испытывать большего блаженства при свидании после
долгой разлуки с подругой своей юности.
Так вступил я в прекрасную Чехию, страну арфистов
и уличных певцов °. В одном маленьком городке я повстре-
чался с компанией бродячих музыкантов. Они образовали
маленький оркестр, состоящий из баса, двух скрипок, двух
валторн, одного кларнета и одной флейты. Кроме того
тут же находились еще две арфистки и две певицы
с хорошими голосами. Они сыграли несколько танцев и
спели две-три песни, получили за это деньги и направи-
лись дальше. Через некоторое время я увидел их вновь
в живописном тенистом местечке у большой дороги. Они
расположились там и обедали. Я подошел к ним, сказал, что
я тоже бродячий музыкант, и скоро мы сделались друзьями.
Так как они играли танцы, то я скромно спросил их,
играли ли они когда нибудь мои галопы? О, славные люди!
Они не знали моих галопов! Какое счастье для меня!
Я спросил, не исполняют ли они какой-нибудь другой
музыки, кроме танцовальной? „Конечно,—отвечали они,—но .
только лично для себя, а не для знатных господ?* Они
распаковали свои ноты; я увидел большой септет Бетхо-
вена6. Изумленный я спросил их, играют ли они это?
„Почему бы нет?** отвечал мне старший, „у Иосифа
болит рука, и он не может сыграть сейчас партии второй
скрипки, а то бы мы доставили вам это удовольствие**.
Вне себя я немедленно схватил скрипку Иосифа, обещал
по мере сил своих заменять его, и мы заиграли септет.
19
Какая прелесть! Здесь, у большой проезжей дороги,
под чистым небом оркестр бродячих музыкантов исполняет
бетховенский септет с такой чистотой и тщательностью и
с таким глубоким чувством, как редко лучшие виртуозы!—
Великий Бетховен, мы сделали тебе достойное приношение!
Только мы начали финал, как из-за поворота шоссе —
в этом месте оно шло в гору — медленно появился элегант-
ный дорожный экипаж и остановился как раз у того места, где
мы стояли. Удивительно длинный и столь же удивительно
белокурый молодой человек лежал растянувшись в экипаже.
Он прослушал довольно внимательно нашу музыку, вынул
свою записную книжку и записал в ней что-то. Затем он
бросил из своего экипажа золотую монету и, сказав не-
сколько слов по-английски, из чего я заключил, что он
англичанин, велел ехать дальше.
Этот эпизод расстроил нас. К счастью, исполнение сеп-
тета было нами закончено. Я обнял моих друзей и хотел
двинуться с ними дальше, но они заявили, что им необхо-
димо свернуть на проселочную дорогу,чтобы возвратиться
в свою родную деревню. Если бы не сам Бетховен ждал
меня, то я наверно проводил бы их. Теперь же мы трога-
тельно расстались и разошлись в разные стороны. Мне
бросилось в глаза, что золотая монета англичанина оста-
лась лежать нетронутой на земле.
В ближайшей гостинице, где я остановился, чтобы
немного подкрепить свои силы, я застал англичанина за
обильным обедом. Он долго всматривался в меня и нако-
нец заговорил со мной на довольно сносном немецком
языке.
„Где ваши коллеги?“ спросил он.
„Возвратились домой“, сказал я.
„Возьмите вашу скрипку и сыграйте мне что-нибудь
еще °, продолжал он; „вот деньги!“.
Это раздосадовало меня; я заявил, что не играю за
деньги; кроме того у меня нет и скрипки, и я рассказал
20
ему в кратких словах историю моей встречи с этими му-
зыкантами.
„Это были хорошие музыканты", заметил англи-
чанин, „и симфония Бетховена была также очень хороша".
Эти слова изумили меня, и я спросил его, занимается
ли он музыкой?
„Yes", отвечал он, „я дважды в неделю играю на
флейте 7, по четвергам на валторне, а в воскресенье зани-
маюсь композицией".
Это было много, я был изумлен. За всю свою жизнь
я ничего не слыхал о бродячих английских музыкантах;
теперь я убедился, что они зарабатывают очень хорошо
и могут совершать свои переезды в прекрасном собствен-
ном экипаже. Я спросил его, музыкант ли он по профес-
сии?
Долго я не получал никакого ответа; наконец он ме-
дленно процедил сквозь зубы, что у него много денег.
Я понял, что сделал ошибку, ибо таким вопросом несо-
мненно его обидел. Я замолчал в смущении и взялся за
свою скромную трапезу.
Англичанин продолжал рассматривать меня и затем
вновь обратился ко мне. „Знакомы ли вы с Бетховеном?",
спросил он меня.
Я ответил, что никогда еще не был в Вене и как раз
направляюсь туда, чтобы осуществить свою горячую мечту—
увидеть обожаемого мастера.
„Где ваша родина?" спросил он.—„Город Л. . . . "8-~
„Это недалеко! Я приехал из Англии и хочу также позна-
комиться с Бетховеном. Мы вместе познакомимся с ним.
Он очень знаменитый композитор".
„Какое странное совпадение!" подумал я про себя. „Ве-
ликий мастер, сколь разных людей ты притягиваешь! Пеш-
ком и в карете путешествуют к тебе!" Мой англичанин за-
интересовал меня. Признаюсь, я не мало завидовал его
экипажу. Но я чувствовал, что мое паломничество пешком
21
было священнее и могло более осчастливить меня, чем того,
который совершал его гордо и с удобствами.
Затрубил почтальон; англичанин уехал, сказав мне, что
он увидит Бетховена раньше, чем я.
Я пропутешествовал всего несколько часов пешком,
как неожиданно встретил его вновь. Дело происходило на
большой дороге. У экипажа сломалось колесо, но англича-
нин продолжал сидеть в нем величественно, спокойно, а
сзади него его слуга, несмотря на то, что экипаж совер-
шенно съехал набок. Я узнал, что он ждет почтальона,
ушедшего довольно далеко в деревню, чтобы раздобыть
кузнеца. Ждать пришлось долго. И так как слуга говорил
только по-английски, то я решил сам отправиться в де-
ревню, чтобы поторопить почтальона и кузнеца. Действи-
тельно, я застал первого в трактире за стаканом водки, по-
видимому мало озабоченного англичанином. Однако я до-
ставил его обратно вместе с кузнецом к сломанному эки-
пажу. Беда была исправлена. Англичанин обещал преду-
предить о моем прибытии Бетховена и поехал дальше.
Как же я удивился, когда на следующий день вновь
встретил англичанина на большой дороге. На этот раз эки-
паж его был цел и спокойно стоял по середине дороги.
Сам англичанин читал книгу и, повидимому, был очень до-
волен, заметив мое приближение.
„Я уже давно жду вас здесь", сказал он, „так как мне
пришло в голову, что я поступил неправильно, не пригласив
вас отправиться вместе со мной в экипаже к Бетховену.
Ведь ехать гораздо лучше, чем итти пешком. Садитесь же
ко мне в экипаж".
Я вновь изумился. Несколько минут я был в нереши-
тельности, принять ли мне это предложение; однако я
вспомнил о моем обете, данном мною вчера, когда я сле-
дил глазами за отъезжающим англичанином. Я поклялся
при всяких обстоятельствах довести свое паломничество
до конца пешком. Теперь изумился англичанин: он не мог
22
понять меня. Он повторил свое предложение и еще раз
сказал мне, что ждет меня много часов, хотя уже раньше
произошла у него задержка из-за основательной починки
сломанного колеса. Я остался твердым, и он, недоумевая,
уехал дальше.
В сущности говоря, он возбуждал во мне скрытое от-
вращение к себе, и меня начинало охватывать мрачное
предчувствие, что этот англичанин причинит мне еще много
неприятностей. К тому же его поклонение Бетховену и его
непременное желание познакомиться с ним казались мне
скорей фатовской прихотью богатого джентльмена, чем
глубокой потребностью энтузиаста. Вот почему мне хоте-
лось лучше бежать, чем оскорбить святость моего желания
сообществом с ним.
Но судьба желала предупредить меня о том, в каком
опасном соседстве с этим джентльменом я еще окажусь,
и вечером того же дня я вновь застал его у подъезда го-
стиницы, повидимому в ожидании меня. Он повернулся
лицом к кузову своего экипажа и смотрел вдоль дороги
навстречу мне.
„Сэр“, так обратился он ко мне, „я вновь очень долго
ждал вас. Не желаете ли вы вместе со мной ехать к Бетхо-
вену ?“.
На этот раз к моему изумлению примешался еще и тай-
ный ужас. Его странное упорное желание быть к моим услу-
гам я объяснял себе только одним, а именно тем обстоя-
тельством, что англичанин, заметив мое недоверие к нему,
хотел непременно навязать мне себя для моей же погибели.
С нескрываемой досадой я вновь отказался от его предло-
жения. Тогда он гордо воскликнул:
„Goddam 9, вы мало цените Бетховена. Я же его скоро
увижу!“ Быстро умчался он дальше.
Теперь я уже действительно в последний раз встретился
на долгом пути в Вену с островитянином. Наконец я всту-
пил на улицы Вены; конец моего паломничества наступил.
23
С какими чувствами я вступил в эту Мекку моей веры!
Все трудности долгого пути были забыты. Я был у цели,
в стенах, среди которых жил Бетховен.
Я был слишком взволнован, чтобы немедленно поста-
раться осуществить свое намерение. Раньше всего я навел
справки, • где живет Бетховен, но только для того, чтобы
найти вблизи пристанище. Напротив того дома, в котором
жил мейстер, находилась не очень важная гостиница; я
снял крохотную комнатку в пятом этаже ее и стал подго-
товляться к величайшему событию моей жизни, к посеще-
нию Бетховена.
Отдохнув два дня и проведя их в молитве и посте, не
удостоив Вены даже единым взглядом, я, наконец, набрался
смелости, вышел из моей гостиницы и направился в стран-
ный дом10, находившийся напротив. Мне сказали, что
Бетховена нет дома. Это было для меня как раз кстати,
потому что я выигрывал таким образом время, чтобы вновь
собраться с силами. Но когда я в течение дня получил че-
тыре раза тот же самый ответ, все в более и более раздра-
женном тоне, я счел этот день за несчастливый и с доса-
дой отказался от надежды увидеть Бетховена.
Когда я вновь возвратился в свою гостиницу, из пер-
вого этажа ее меня довольно любезно приветствовал мой
англичанин.
„Видели ли вы Бетховена?" окликнул он меня.
„Еще нет, его невозможно было застать", возразил я,
изумленный своей новой встречей с ним. Он вышел ко мне
на лестницу и заставил меня с бросающейся в глаза любез-
ностью зайти. „Сударь", сказал он, „я видел вас уже пять
раз входящим в дом Бетховена. Я уже четыре дня здесь и
снял комнату в этой отвратительной гостинице, чтобы
быть ближе к Бетховену. Поверьте мне, что трудно до-
биться свидания с Бетховеном; у этого джентльмена слиш-
ком много капризов. Я в начале шесть раз был у него и
всякий раз встречал отказ. Теперь я встаю очень рано и
24
сижу до позднего вечера у окошка, чтобы увидеть, когда
Бетховен выходит. Однако, джентльмен кажется никогда
не выходит".
„Так вы думаете, что Бетховен был и сегодня дома и
велел мне отказать в приеме?" воскликнул я огорченный.
„Само собой разумеется, мне и вам, нам обоим было
отказано. И это мне очень неприятно, потому что я при-
ехал знакомиться не с Веной, а с Бетховеном".
Это было для меня весьма печальным известием, тем
не менее на следующий день я еще раз попытал свое счастье,
но опять напрасно. — Небесные врата были закрыты.
Мой англичанин, наблюдавший все время из окна за
моими бесплодными попытками, узнал, после некоторых
расспросов, точно, что Бетховен не живет окнами на улицу.
Он был очень раздосадован, но оставался безгранично на-
стойчивым. Зато мое терпение было скоро исчерпано, и я
имел на это больше оснований, чем он; прошла приблизи-
тельно неделя, и я все еще не достиг своей цели, а доходы
от моих галопов не давалй мне возможности более дли-
тельного пребывания в Вене. Мало-по-малу я начинал впа-
дать в отчаяние.
Я рассказал о своих страданиях и горестях хозяину го-
стиницы. Тот усмехнулся и обещал мне открыть причину
моего несчастья, если я поклянусь не открывать последней
англичанину. Предугадывая новую неудачу, я принес тре-
буемую клятву.
„Видите ли", сказал тогда честный хозяин, „сюда
приезжает так много англичан для того, чтобы увидеть и
познакомиться с господином фон11 Бетховеном. Это,
однакож, крайне неприятно господину фон Бетховену, и он
испытывает такой гнев против назойливости этих господ,
что приезжим почти невозможно увидеть его. Он имеет
свои особенности, и их нужно ему прощать. Моей гости-
нице это, впрочем, прибыльно, потому что она весьма по-
сещается англичанами, которые принуждены, вследствие
25
трудности увидеть господина Бетховена, оставаться дольше,
чем это было бы в ином случае, моими гостями. Так как
вы, однако, обещаете мне не распугать этих господ, то я на-
деюсь указать вам средство, как добраться до господина
Бетховена".
Все это было мало утешительно, и мне, значит, не уда-
валось достичь своей цели только потому, что меня, бед-
ного малого, приняли за англичанина! О, мое предчувствие
оправдалось; англичанин был моей погибелью! — Я неме-
дленно хотел покинуть гостиницу, потому что в доме Бет-
ховена каждый, кто останавливался в ней, слыл за англи-
чанина и по одному этому уже был на подозрении. Тем не
менее обещание хозяина, что он доставит мне возможность
увидеть Бетховена и поговорить с ним, удерживало меня
там. Англичанин, теперь мне глубоко противный, предпри-
нял в это время целый ряд интриг и подкупов, все, одна-
кож, безрезультатно.
Так прошло опять несколько бесплодных дней, в тече-
ние которых сумма, накопленная мною за галопы, заметно
уменьшилась, пока, наконец, хозяин не доверил мне, что я
наверно могу увидеть Бетховена, если отправлюсь в некий
сад при ресторане, где его можно почти ежедневно встре-
тить в определенный час 12. Мой советчик описал мне точно
внешность великого мейстера, дабы я не ошибся и узнал
его. Я воспрянул духом и решил не откладывать своего
счастья на следующий день. Для меня было невозможно
уловить момент выхода Бетховена из дому, так как он
всегда покидал его через черный ход, и мне не оставалось
ничего иного, как искать его в саду при ресторане. К со-
жалению, как в этот, так и в ближайшие два дня, мои по-
иски Бетховена не увенчались успехом. Наконец, когда
в четвертый день я вновь в определенный час направил
свои шаги в роковой сад, я с ужасом заметил, что за мной
следует осторожно на почтенном расстоянии мой англича-
нин. Несчастный, все время дежуря у окна, заметил, что я
26
в течение некоторого времени ежедневно ухожу в одном
и том же направлении. Это его поразило, и он сразу понял,
что я нашел какой-то потаенный путь приблизиться к Бетхо-
вену. Поэтому он решил извлечь для себя пользу из моего
предполагаемого открытия. Англичанин рассказал мне обо
всем этом с полной откровенностью и вместе с тем заявил
мне, что он повсюду будет следовать за мной. Напрасны
были мои старания обмануть его и заставить его поверить,
что я посещаю вульгарный ресторанный сад только для
своего отдыха и развлечения, что сад этот слишком нефе-
шенебелен для того, чтобы привлечь к себе внимание та-
кого джентльмена, он оставался непоколебимым, а я про-
клинал свою судьбу. В конце концов я попытался освобо-
диться от него невежливостью и даже грубостью. Далекий
от того, чтобы возмутиться этим, он довольствовался мяг-
кой улыбкой. Его навязчивой идеей было увидеть Бетхо-
вена— все остальное его не интересовало.
И на самом деле случилось, что в эти дни я увидел, на-
конец, в первый раз великого Бетховена. Ни с чем не могу
сравнить своего энтузиазма, но вместе с тем и*состояния
бешенства, когда я, сидя рядом с своим джентльменом,
увидел приближение человека, осанка и внешний вид ко-
торого совершенно соответствовали тому, как описывал
мейстера мой хозяин. Синий длинный сюртук, беспорядоч-
ные жесткие седые волосы, взгляд, выражение лица, какие
уже давно жили в моей фантазии, благодаря хорошим пор-
третам. Ошибки не могло быть: я узнал его в первый же
момент! Быстрыми, короткими шагами он прошел мимо
нас. Глубокое благоговение охватило мою душу.
Англичанин не терял из виду ни одного моего движе-
ния. Он внимательным взором следил за вошедшим. По-
следний прошел в отдаленный уголок сада, еще совершенно
пустого в этот час, приказал подать себе вина и оставался
некоторое время в задумчивой позе. Мое громко бьющееся
сердце говорило мне; это он! Я забыл на несколько мгно-
— Tl —
вений моего соседа и жадными глазами с несказанным вол-
нением рассматривал человека, гений которого всецело
господствовал над моими мыслями и чувствами с тех пор,
как научился мыслить и чувствовать. Невольно я начал
говорить тихо сам с собой, и, наконец, речь моя обрати-
лась в род монолога, заканчивающегося следующими зна-
менательными словами: „Бетховен, тебя ли я вижу пред
собою .
Ничто не ускользало от внимания моего злосчастного
соседа, который, склонившись ко мне, внимал с затаенным
дыханием моему шопоту. Мой глубокий экстаз рассеял его.
Из моего глубокого экстаза меня заставили очнуться его
слова: „Yes, этот джентльмен Бетховен! Пойдемте пред-
ставимся ему сейчас!".
Со страхом и негодованием я схватил проклятого ан-
гличанина за руку.
„Что вы намереваетесь делать!" воскликнул я.« „Вы
хотите нас скомпрометировать. Здесь — на этом месте —
без соблюдения всяких приличий!"
„О", возразил он, „это прекрасный случай, и мы не
легко найдем лучший".
При этих словах он вытащил из кармана нечто вроде
нотной тетради и хотел прямо направиться с'ней к чело-
веку в синем сюртуке. Вне себя я схватил безумца за фалды
его сюртука и с горячностью воскликнул: „Вы сума сошли".
Весь этот шум привлек к себе внимание незнакомца. С не-
приятным чувством он, повидимому, угадывал, что он винов-
ник нашего возбуждения, и, опорожнив быстро свой стакан,
он поднялся, чтобы уйти. Как только заметил это англи-
чанин, он вырвался от меня с такой силой, что одна из фалд
его сюртука осталась у меня в руке, и бросился навстречу
Бетховену. Последний постарался избежать его, но негодный
англичанин забежал вперед, сделал великолепный реверанс
по всем прЛилам новейшей английской моды и обратился
к нему со следующими словами:
„Имею честь представиться весьма знаменитому компо-
зитору и высокочтимому господину Бетховену“.
Ему ничего не пришлось прибавить, так как после первых
же слов его Бетховен, бросив на меня взгляд, поспешным
резким движением отвернулся в сторону и молниеносно
быстро исчез из сада. Несмотря на это, непоколебимый
британец, очевидно, проявлял намерение поспешить за бе-
жавшим, но я с бешенством ухватился за его последнюю
фалду. Немного удивленный он остановился и произнес:
„Goddam, этот джентльмен достоин быть англичани-
ном! Он действительно великий человек, и я не упущу
случая познакомиться с ним“.
Я окаменел; это ужасное происшествие уничтожило во
мне все надежды увидеть исполнение горячего желания
моего сердца.
Мне на самом деле стало понятным, что отныне каждый
шаг, чтобы приблизиться обычным путем к Бетховену, ока-
зался бы совершенно бесплодным. При моем совершенно
расстроенном денежном положении мне бставалось только
решить, хочу ли я немедленно, не выполнив своего наме-
рения, возвратиться обратно, или мне следует попытаться
сделать последний отчаянный шаг к своей цели. Первая
мысль наполняла ужасом мою душу. Кто бы мог у самых
врат святыни увидеть их закрытыми и не впасть при этом
в полное ничтожество! Прежде чем отказаться оконча-
тельно от надежды на блаженство, я хотел еще сде-
лать отчаянный шаг. Но какой это должен был быть шаг,
каким путем я должен был пойти? Долгое время я не мог
ничего решительно придумать, моя воля была парализо-
вана, ничто не представлялось моей возбужденной фанта-
зии, кроме воспоминания о том, что я пережил, когда дер-
жал в руках фалду ужасного англичанина. Взгляд, который
бросил Бетховен на меня, несчастного, во время этой ужас-
ной катастрофы, не миновал меня. Я знал, что обозначает
этот взгляд: он сделал меня англичанином!
29
Однако, что же предпринять, чтобы рассеять предубе-
ждение мейстера? Вопрос заключался в том, чтобы дать
ему почувствовать, что во мне живет простая немецкая
душа, полная земной нищеты, но не земного энтузиазма.
Так я решил,'наконец, излить свое сердце и написать
ему. Это было сделано. Я писал; рассказал ему вкратце
мою жизненную историю, каким образом я сделался музы-
кантом, как я поклонялся ему, как я мечтал о том, чтобы
познакомиться с ним, как я пожертвовал двумя годами
жизни, чтобы составить себе имя в качестве композитора
галопов, как я собрался в мое паломничество, какие муки
я испытал от англичанина и каково мое печальное поло-
жение в настоящее время. Облегчив заметно перечисле-
нием этих страданий свое сердце, я в сладостном ощуще-
нии этого чувства впал даже в доверчивый тон; я выра-
зил в своем письме несколько откровенных и довольно
резких упреков на несправедливую жестокость мейстера,
с которой он обрушился на меня бедного. С истинным
воодушевлением я закончил, наконец, это письмо; у меня
мерцало в глазах, когда я надписал адрес: „господину Люд-
вйгу ван Бетховену". Я произнес про себя тихую молитву
и лично отдал это письмо в доме Бетховена.
Когда я, полный восторга, возвратился в свою го-
стиницу, о небо! — какая-то сила вновь заставила меня
узреть ужасного англичанина! Он следил, сидя у своего
окна, за этим последним моим шагом; он увидел на моем
лице выражение радостной надежды, и этого было доста-
точно, чтобы вновь отдать меня ему во власть. Действи-
тельно, он задержал меня на лестнице вопросом: „Ну что,
есть благоприятная надежда? Когда же мы увидим Бетхо-
вена?".
„Никогда, никогда!" закричал я в отчаянии. „Вас
Бетховен не желает видеть никогда больше в жизни!
Оставьте меня, ужасный человек, у нас нет ничего об-
щего !"
30
„Как так, ничего общего?" возразил он хладнокровно,
„а где же моя фалда, сэр? Кто разрешил вам насиль-
ственно похитить ее у меня? Знаете ли вы, что вы вино-
• ваты в том, что Бетховен так отнесся ко мне? Разве он
мог считать приличным для себя вступить в какие-либо
разговоры с джентльменом, у которого имелась всего лишь
одна фалда на сюртуке!“.
Вне себя от такого обвинения я воскликнул: „Сударь,
вашу фалду вы получите обратно. Сохраните себе ее
на память о том, как вы оскорбили великого Бетховена
и повергли в несчастье бедного музыканта! Будьте здо-
ровы, надеюсь, что мы больше с- вами никогда не уви-
димся! а.
Он хотел удержать меня, чтобы успокоить, и стал уве-
рять меня, что у него есть еще много сюртуков в наилуч-
шем состоянии. Он просит меня только сказать, когда
Бетховен примет нас? Бурно взбежал я на лестницу к себе
в пятый этаж, заперся там в своей комнате и стал ждать
ответа от Бетховена.
Но как мне описать все то, что происходило во мне,
когда я в ближайший же час действительно получил ма-
ленький кусочек нотной бумаги, на которой беглым почер-
ком было написано:
„Простите, господин Р . . . . , прошу вас посетить
меня только завтра утром, так как я сегодня занят и дол-
жен отправить по почте пакет с нотными рукописями.
Завтра я жду вас. Бетховен".
Я опустился на колени и возблагодарил небо за эту
чрезвычайную радость; мои глаза наполнились горячими
слезами, В конце концов мое чувство обратилось в дикую
радость, я вскочил, стал танцовать как бешеный в моей
маленькой комнате. Не знаю, что именно я танцовал, но
вспоминаю только, как я внезапно, к моему стыду, заме-
тил, что насвистываю один из новых моих галопов. Это
. печальное открытие возвратило меня к действительности,
31
Я оставил свою каморку, самую гостиницу и упоенный
радостью бросился на улицы Вены.
Господи боже, мои страдания заставили меня забыть
о том, что я в Вене. С каким восхищением я следил теперь
за радостной толпой в этом императорском городе. Я был
.в приподнятом состоянии и видел все в радостном свете.
Поверхностная оживленность венцев представлялась мне
свежей жизненной теплотой; их легкомысленная и мало
разборчивая погоня за наслаждением казалась мне есте-
ственной восприимчивостью всего прекрасного. Я внима-
тельно просмотрел все пять театральных афиш. О небо,
на одной из них я увидел объявление, что исполняется
Фиделио, опера Бетховена 13.
Я должен был во что бы то ни стало попасть в театр*
даже пожертвовав последними остатками моих денег, за-
работанных галопами. Когда я вошел в партер, только
что началась увертюра. Это была увертюра к перерабо-
танной опере, которая в своем первом непосредственном
виде под заглавием „Леонора" 1 ‘ провалилась к чести глу-
боких венских знатоков. И в этой переделке мне также
никогда не приходилось видеть этой оперы; легко пред-
ставить все мое восхищение, когда я впервые услышал то
дивное, новое, что заключалось в этой музыке. Роль Лео-
норы исполняла очень молодая девушка; эта певица уже
с ранней юности казалось была проникнута гением Бетхо-
вена. С каким огнем, какой поэзией она передала роль
этой замечательной женщины! Она называлась Вильгель-
мина Шредер1о. Ей принадлежала великая заслуга рас-
крытия немецкой публике творений Бетховена, и действи-
тельно в этот вечер я видел охваченных могущественным
энтузиазмом даже легкомысленных венцев. Для меня рас-
крылось небо; я преобразился и мысленно молился гению,
поднявшему меня — подобно Флорестану ,ь — из мрака и
рабства к свету и свободе.
Всю ночь я не мог спать. То, что я пережил и что мне
32
предстояло завтра, слишком подавляло меня, чтобы я мог
спокойно пережить это во сне. Я бодрствовал, мечтал и
готовился к тому, чтобы предстать перед Бетховеном. —
Наступил новый день, с нетерпением ожидал я подходя-
щего часа для утреннего посещения; наконец пробил он, и
я вышел из моей гостиницы. Мне предстояло пережить
величайшее событие моей жизни, и это сознание уже за-
ранее потрясло меня.
Однако мне еще предстояло пройти через ужасное ис-
пытание.
Прислонившись с величайшим хладнокровием к вход-
ной двери бетховенского дома, меня ждал мой демон —
англичанин! — злосчастный подкупил всех кругом и следо-
вательно и хозяина нашей гостиницы. Последний прочел
открытую записку Бетховена раньше, чем я сам, и сообщил
ее содержание британцу. Холодный пот выступил у меня
на лбу при виде его. Вся поэзия, все небесное волнение
исчезли сразу: я вновь был в его власти. „Пойдем", сказал
несчастный, „представимся Бетховену".
Сначала я хотел прибегнуть ко лжи и уверить его, что
вовсе не иду к Бетховену. Однако, он вскоре отрезал
мне все пути к отступлении}; с большой откровенностью
он рассказал мне, как он проник в мою тайну, и заявил,
что он не покинет меня ранее того, как мы возвратимся
от Бетховена. Я попробовал сначала добром отговорить
его от этого решения. — Напрасно! Я впал в ярость—на-
прасно. Наконец, я понадеялся избавиться от него посред-
ством скорости своих ног, как стрела, взбежал я на лест-
ницу и как. сумашедший, стал дергать звонок. Но не успели
мне еще отворить, как джентльмен настиг меня, схватил
фалду моего сюртука и сказал: „Не убегайте от меня!
Я имею право на вашу фалду, я буду держаться ее до тех
пор, пока мы не предстанем перед Бетховеном".
В ужасе я оглянулся, постарался вырваться от него
и даже почувствовал искушение защититься от гордого
33
сына Британии телесным воздействием: — вдруг открылась
дверь. Появилась старая экономка, и лицо ее приняло мрач-
ное выражение, когда она увидела странную сцену перед
дверью. Мне показалось, что она собирается немедленно
захлопнуть ее вновь. Движимый страхом, я назвал громко
мое имя и стал ее уверять, что приглашен господином
Бетховеном.
Старуха колебалась, ибо присутствие англичанина вы-
зывало в ней совершенно основательные подозрения, как
вдруг внезапно появился сам Бетховен в дверях своего
кабинета. Я воспользовался этим моментом, быстро во-
шел и хотел приблизиться к мейстеру, чтобы извиниться.
Однако, я потянул за собою англичанина, ибо последний
крепко держал меня за фалду сюртука. Он исполнил
свое решение и выпустил . меня только тогда, когда мы
стояли перед Бетховеном. Я поклонился и пробормотал
свое имя; хотя он наверно не разобрал его, все же, каза-
лось, он знал, что я тот самый, который писал ему. Он
пригласил меня в свою комнату, и вслед за мной, не сму-
щаясь изумленными взглядами Бетховена, проскользнул
туда и мой провожатый.
И вот я был в святилище; но ужасное замешательство,
в которое привел меня злосчастный британец, совершенно
лишило меня того спокойствия, которое мне было необхо-
димо, чтобы достойно насладиться своим счастьем. Внеш-
ность Бетховена сама по себе едва ли располагала к себе
и мало приятно действовала на собеседника. Он был одет
в довольно растрепанное домашнее платье, обмотан длинным
красным шарфом; длинные жесткие седые волосы беспо-
рядочно обрамляли его лицо, а мрачное нелюбезное вы-
ражение последнего отнюдь не способствовали тому, чтобы
вывести меня из моего замешательства. Мы сели за стол,
покрытый бумагами и перьями.
Господствовало напряженное молчание, никто не нару-
шал тишины; повидимому, Бетховен был раздосадован тем,
3
34
что ему пришлось принять сразу двух посетителей вместо
одного.
он спросил суровым голосом: „Вы приехали
из Л..........?°.
Я собирался отвечать; он однакож прервал меня и, по-
ложив передо мной заранее приготовленный лист бумаги
и карандаш, сказал: „Пишите, я не слышу"17.
Я знал о глухоте Бетховена и был подготовлен к ней.
Тем не менее я содрогнулся от глубокой боли в сердце,
когда услышал этот суровый надтреснутый голос: я ничего
не слышу! — Жить без радости в бедности на земле; ви-
деть единственное блаженство в мощи звуков и сознавать:
я ничего не слышу. Меня сразу озарило понимание внеш-
ности Бетховена, глубокой скорби, разлитой на его лице,
мрачного без недовольства его взгляда, упорно сжатых
губ — он не слышит ничего\
Смущенный и не зная в точности, что писать, я набро-
сал на бумаге короткое объяснение тех обстоятельств, ко-
торые привели меня к нему в сопровождении англичанина.
Тот сидел все время совершенно спокойно с видом пол-
ного удовлетворения, а Бетховен, прочтя мои строки,
обратился в довольно не сдержанном тоне к нему с вопро-
сом, что ему угодно?
„Имею честь......°, начал англичанин.
„Не понимаю0, быстро прервал его Бетховен, „я не
слышу и не могу долго разговаривать. Напишите сами, чего
вы от меня хотите0.
Англичанин на минуту спокойно задумался, вынул из
кармана свою изящную нотную тетрадь и сказал мне: „Хо-
рошо. Напишите вы: я прошу господина Бетховена про-
смотреть мою композицию и отметить в ней крестом все
то, что ему не понравится0.
Я слово в слово записал его желание в надежде, что,
наконец, освобожусь от него; так оно и случилось. Бетхо-
вен, прочтя мою запись, с особой усмешкой положил ком-
35
позицию англичанина на стол, коротко кивнул головой и
сказал: „Я отошлю ее обратно".
Мой дгкентльмен был, повидимому, очень доволен; он
встал, отвесил особенно великолепный поклон и вышел из
комнаты. Я радостно вздохнул. Его больше не было.
Теперь только я почувствовал себя в святая святых,
Бетховенские черты явно прояснились; он несколько минут
спокойно смотрел на меня и затем начал:
„Этотбританец доставил вам не мало неприятностей?"
сказал он; „утешьтесь, английские туристы уже давно меня
довели до болезненного состояния.18 Они жаждут увидеть
бедного музыканта, как какое-то редкое животное. Мне
жаль, что я смешал вас с ним.— Вы пишете мне, что вы до-
вольны моими композициями; это меня радует, потому что
я теперь мало считаюсь-с тем, что мои произведения по-
нравятся людям".
Доверчивый тон, с каким он говорил, быстро рассеял
все мое тягостное смущение; радостная волна охватила
меня при этих бесхитростных словах. Я написал, что я да-
леко не единственный горячий поклонник каждого его
произведения, и что моя страстная мечта доставить своему
родному городу счастье приветствовать его и тогда он сам
убедится, какое впечатление производят его вещи на пу-
блику.
„Я верю", возразил Бетховен, „что мои композиции
больше нравятся в северной Германии. Венцы часто злят
меня; они слушают слишком много плохой музыки для того,
чтобы серьезно отнестись к серьезным произведениям".
Я попытался возразить ему и сообщил, что я вчера
был на постановке „Фиделио", принятой венской публикой
с очевидным энтузиазмом.
„Да, да!" проворчал мейстер, „Фиделио!—знаю, что
публика теперь из тщеславия апплодирует опере, ибо она
убеждена, что в переработке я следовал только ее советам.
Вот она и хочет поблагодарить меня и кричит браво! Пу-
*
36
блика добродушна, а не учена, и я с большим удовольствием
слушаю ее, чем строгих ценителей.— Нравится ли вам те-
перь Фиделио?“.
Я поделился тем впечатлением, которое произвел на
меня вчерашний спектакль, и заметил, что благодаря новым
номерам опера до чрезвычайности выиграла.
„Неприятная работа!“ возразил Бетховен: „Я совсем не
оперный композитор и не могу себе представить ни одного
театра на свете, для которого охотно написал бы еще одну
оперу! Если бы я сочинил такую оперу, какую бы мне
хотелось создать, то она бы не имела решительно ника-
кого успеха; ибо в ней не было бы и намека на все те
арии, дуэты, терцеты и весь тот хлам, из которого в на-
стоящее время составляются оперы, а то, чем я бы заме-
нил это, не согласился бы спеть ни один певец и прослу-
шать никакая публика. Она знает только блестящую ложь,
позлащенную чепуху и засахаренную скуку. Всякий, кто
взялся бы написать настоящую музыкальную драму был бы
признан глупцом и на самом деле оказался бы таковым,
если бы он не скрыл таковую у себя, а сделал бы ее до-
ступной публике" 19.
„Но как бы вы приступили к сочинению подобной му-
зыкальной драмы?", спросил я горячо.
„Как Шекспир писал свои пьесы", последовал почти
мгновенно ответ. Затем он продолжал: „Тот, кто озабочен
лишь тем, чтобы примерять женщинам с хорошими голо-
сами всевозможную пеструю мишуру, которая вызывает
браво и апплодисменты публики, должен сделаться париж-
ским дамским портным, а не драматическим композито-
ром. — Что касается меня, то я не пригоден для такого
дела. Мне отлично известно, знатоки полагают, что моя
область — инструментальная музыка, а вокальная останется
мне навсегда чуждой. Они правы, если под вокальной му-
зыкой разуметь только оперу; да охранит меня небо оттого,
чтобы освоиться с этой чепухой!".
37
Я позволил себе тогда спросить, неужели он действи-
тельно верит, что по прослушании его „Аделаиды" 20 можно
отрицать в нем наличность блестящего призвания к вокаль-
ной музыке?
„Конечно", возразил он после короткой паузы, „Аде-
лаида" и подобные ей композиции это мелочи, которые
служат лишь профессиональным виртуозам для того, чтобы
показать свое умение. Почему вокальная музыка не может
быть таким же важным и серьезным жанром, как инструмен-
тальная, возлагающим на легкомысленное племя певцов
такую же исполнительскую ответственность, как передача
симфонии оркестром? Человеческий голос дан всегда самой
природой. Он значительно более красивый и благородный
орган звука, чем любой инструмент оркестра. Почему же
нельзя было бы его применять столь же самостоятельно,
как последний? Каких только новых художественных
результатов не удалось бы добиться при таком обращении
с человеческим голосом! Необходимо только подчеркнуть
как раз те особенности человеческого голоса, которые
отличают его от музыкальных инструментов и дают воз-
можность самых разнообразных комбинаций. Музыкальные
инструменты являются праорганами естества21; то, что
они выражают, нельзя определить ясно словами, ибо они
передают чувство в том виде, в каком оно существовало
в первобытном хаосе творения, когда еще быть может не
было человека, способного воспринять их своим сердцем.
Совсем иное — гений человеческого голоса; он представ-
ляет собою человеческое сердце и его законченные инди-
видуальные ощущения. Его характер таким образом огра-
ничен, но определенен и ясен. Необходимо сопоставить
эти оба элемента, соединить их! Бесконечно расплывчатым
элементарным чувствам, представленным инструментами,
мы противополагаем ясное и определенное ощущение чело-
веческого сердца, выражаемое человеческим голосом. Введе-
ние этого второго элемента подействует благотворно и
38
умиротворяюще на борьбу элементарных чувств и отведет
их поток в определенное русло; само же человеческое
сердце, восприняв эти основные ощущения, бесконечно
расширится, оздоровится, сделается способным претворить .
прежнее неопределенное чувство возвышенного в боже-
ственное сознание."
При этих словах Бетховен, точно утомленный, умолк на
мгновение. Затем он продолжал с легким вздохом. „Правда,
при решении этой задачи необходимо считаться со многими
трудностями. Для того, чтобы петь, необходимы слова. Но
кто же будет в состоянии создать те поэтические образцы,
которые могут быть положены в основу объединения всех
этих элементов? Поэзия должна отступить здесь, потому
что слова слишком слабые органы для этой задачи. — Вы
скоро познакомитесь с одной моей новой композицией,
которая напомнит вам о том, о чем я только что говорил.
Это симфония с хорами '2. Я обращаю ваше внимание, как
трудно было мне преодолеть недостаточную выразитель-
ность стихотворения. После долгих колебаний я решил
использовать прекрасный гимн нашего Шиллера „К радо-
сти", это благородное и возвышенное произведение, хотя
и не способное высказать то, что вообще не в состоянии
высказать никакие стихи в мире".
Еще поныне я не могу охватить всего того счастья,
которого я приобщился тем, что Бетховен сам дал мне
нить для понимания его грандиозной, только что закончен-
ной и никому неизвестной, последней симфонии. Я выразил
мою восторженную благодарность за эту редкую снисхо-
дительность. Вместе с тем я высказал свое восхищение по
поводу известия о предстоящем опубликовании новой его
композиции. Слезы навернулись у меня на глаза, и я готов
был упасть перед ним на колени.
Бетховен, казалось, заметил мою глубокую растроган-
ность. Он посмотрел на меня взглядом наполовину груст-
ным, наполовину насмешливым и сказал: „Вы можете взять
39
меня под свою защиту, когда разговор зайдет о новом
моем произведении. Запомните же: умные люди объявят
меня сумасшедшим. Но вы видите, господин Р. . . ., что я
отнюдь не сумасшедший, хотя и испытал достаточно не-
счастья, чтобы сделаться таковым. — Люди требуют от
меня, чтобы я сочинял так, как это им кажется красивым
и хорошим; они однакож не считаются с тем, что у меня
бедного, глухого имеются свои собственные мысли, и
что я не могу иначе сочинять, как сам чувствую. А то,
что я не могу мыслить и ощущать так, как им кажется
прекрасным", прибавил он с иронией, „это мое не-
счастье".
Он встал и короткими быстрыми шагами прошелся по
комнате. Потрясенный до глубины души, встал и я; я
чувствовал, что весь дрожу. Для меня было невозможно
продолжать разговор ни при помощи немых знаков, ни
письменным путем. Я сознавал, что теперь наступил момент,
когда дальнейшая беседа сделалась бы обременительной
для мейстера. Написать на бумаге глубоко прочувство-
ванное слово благодарности мне казалось слишком мелким;
я удовольствовался тем, что взял свою шляпу, стал в вы-
жидательной позе перед Бетховеном, выражая только
взглядом, что во мне происходит.
Казалось, что он понял меня. „Вы хотите уйти?" спро-
сил он меня. „Останетесь ли вы еще некоторое время
в Вене?".
Я написал, что единственной целью моего путешествия
было желание познакомиться с ним, и так как он удостоил
меня столь исключительного приема, то я чувствую себя
бесконечно осчастливленным, считая свою цель достигну-
той, и отправлюсь завтра вновь к себе.
Он с улыбкой возразил: „Вы писали мне, каким спосо-
бом вы раздобыли деньги для этой поездки. Оставайтесь
в Вене, сочиняйте галопы, здесь их хорошо ценят".
Я заявил, что считаю такую свою деятельность закон-
40
ченной, так как я не знаю, что могло бы оказаться еще
достойным такой жертвы. .
„Хорошо, хорошо!" возразил он, „это дается само
собой! Я, старый глупец, наверно зарабатывал бы больше,
если бы сочинял галопы; при теперешнем моем направле-
нии я всегда буду обречен на нужду. Счастливого пути",
продолжал он, „вспоминайте меня и утешайтесь во всех
трудностях жизни моим примером".
Растроганный, со слезами на глазах, я хотел откла-
няться, но Бетховен задержал меня еще: „Подождите! по-
смотрим, что оставил нам музыкальный англичанин. Мне
хочется знать, куда мне надлежит поставить кресты!".
С этими словами он взял нотную тетрадь британца и
бегло просмотрел ее с улыбкой на устах; затем он тща-
тельно сложил ее, завернул в лист бумаги, взял толстое
нотное перо и поставил колоссальный крест над всей
обложкой. Затем он передал тетрадь мне со словами:
„Доставьте, пожалуйста, этому счастливцу его шедевр!
Он осел, и я все же завидую ему и его длинным ушам! —
Прощайте, милый, и вспоминайте обо мне добром!".
Так он отпустил меня. Потрясенный я покинул его ка-
бинет и самый дом.
Я' 1	*4*
В гостинице я застал слугу англичанина, готовящим
сундуки своего господина к отъезду. Итак, его цель была
достигнута; я должен был признать, что и он проявил
большую выдержку. Я поспешил в свою комнату и также
подготовился к тому, чтобы на следующее утро присту-
пить к обратному путешествию пешком. Громко рассмеялся
я, когда мне в глаза бросился крест на обложке компози-
ции англичанина. • Однако, этот крест был памятью о Бет-
ховене, и я не хотел оставить его злому демону моего
паломничества. Быстро созрело во мне решение. Я взял
41
обложку, отыскал мои галопы и завернул их в эту
обложку со знаком осуждения. Англичанину я доставил
его композиции без обложки, сопровождая их письмецом
в котором сообщил, что Бетховен ему завидует и не знал,
куда поместить крест.
Покидая гостиницу, я видел, как мой злосчастный
спутник сажался в карету.
„Прощайте!" крикнул он мне: „вы оказали мне большую
услугу. Я рад, что познакомился с господином Бетхове-
ном; не хотите ли со мной в Италию?".
„С какой целью отправляетесь вы туда?" спросил я
в ответ.
„Я хочу познакомиться с господином Россини ведь
и он очень знаменитый композитор".
„Счастливого пути", воскликнул я: „я знаю Бетховена.
Мне это хватит на всю жизнь!".
Мы расстались. Я бросил еще один мечтательный
взгляд на дом Бетховена и направился на север с сердцем
возвышенным и облагороженным.

ПРИМЕЧАНИЯ

ПРИМЕЧАНИЯ.
1	Намек на политический лозунг дня. Как известно, идея объедине-
ния Германии особенно близка была радикально политическим кругам
того времени, к которым примыкал и Вагнер.
2	Почти в тех же словах описывается впечатление, произведенное
знакомством с музыкой Бетховена, в автобиографии „Моя жизнь" и
в автобиографическом эскизе 1842 года, предпосланном полному собра-
нию сочинений Вагнера (см. предисловие).
3	Действительно, перу юного Вагнера принадлежали сонаты и увер-
тюры, написанные под непосредственным обаянием бетховенских образ-
цов. К числу их нужно отнести композиции конца 30 годов и начала
сороковых вплоть до знаменитой увертюры к „Фаусту", сочиненной
в Париже.
4	Как известно, сам Вагнер принужден был ради хлеба насущного
заниматься в Париже аранжировкой популярных оперных мелодий для
различных инструментов, занятие едва ли более достойное его гения,
чем сочинение галопов.
5	Эта „страна арфистов и певцов" знакома была Вагнеру по юно-
шеским воспоминаниям, так как юношей он совершил, частью пешком,
путешествие в Чехию.
6	Дело идет о септете, оп. 20, при жизни Бетховена одной из наи-
более популярных его композиций.
7	Любимый инструмент диллетантов в начале XIX столетия.
8	Очевидно „Лейпциг", родина самого Вагнера.
9	Чорт побери!
10	Судя по дальнейшим описаниям дело, идет о так называемом
доме „черного испанца", „Schwarzspanierhaus", куда Бетховен пересе-
лился в октябре 1825 года. Это был огромный четырехэтажный дом,
своеобразной, хотя и монотонной постройки. Но самое действие рассказа,
невидимому, происходит по крайней мере за год до переезда Бетховена
в этот дом.
46
11	Это характерное для австрийских обычаев изобильное примене-
ние аристократической частицы „фон" в данном случае объясняется
тем, что фамилии Бетховена принадлежала фламандская частица „ван“,
фонетически близкая к немецкому „фон".
12	Деталь, характерная для этого периода биографии Бетховена.
13	Единственная большая опера Бетховена, которая впервые испол-
нена была 20 ноября 1805 года в Вене.
14	Действительно первоначально имелось в виду дать опере назва-
ние „ Леонора “. Однако от этого названия Бетховен еще до постановки
принужден был отказаться во избежание совпадения его с одноимен-
ной оперой Паэра (1771—1839). „Фиделио" был для Бетховена источ-
ником глубоких огорчений, и действительно опера была подвергнута
переработке и сокращению, так как в первой своей редакции она не
смогла удержаться на сцене. В окончательной редакции она стала испол-
няться с мая 1814 года.
15	Вильгельмина Шредер, по мужу Девриен (1804 —1860), гениаль-
ная оперная певица, в 1822 году „создала" сценический образ Фи-
делио.
16	Флорестан — одно из главных действующих лиц в опере, заклю-
ченное своим политическим противником в тюрьме, откуда его спасает
преданная ему жена. Отсюда название оперы Фиделио или „Супруже-
ская преданность".
17	Как известно, Бетховен приблизительно с 1800 года стал терять
слух и в последнем периоде своей жизни принужден был прибегать
к записям на бумаге для замены устных переговоров. Эти записи соста-
вили так называемые „разговорные тетради",.„Conversationshefte", служа-
щие ныне драгоценнейшим материалом для его биографов. Первые до-
шедшие до нас разговорные тетради относятся к 1818 году.
18	Популярность Бетховена среди англичан в конце его жизни была
действительно очень велика, и благодаря ей друзьям Бетховена, оказа-
лось возможным облегчить его тяжелое материальное положение во
время его смертельной болезни.
19	Эти мысли, влагаемые Вагнером в уста Бетховена, выражают
сущность вагнеровских воззрений на оперу, как они слагались у него
в этот период. В своем „Фиделио" Бетховен, правда, пользуется тем
старым оперным стилем, против которого восстает здесь Рихард Вагнер.
Но в наиболее сильных местах оперы он возвышается до полного отри-
цания оперных условностей и до того чисто драматического выражения,
которое его комментатору представляется главным художественным со-
держанием оперы.
20	„Аделаида, кантата для одного голоса в сопровождении кла-
вира", как озаглавил эту композицию Бетховен, была сочинена им
в 1798 году.
47
21	Та же мысль почти в такой же формулировке встречается в более
поздней главнейшей теоретической работе Вагнера „Опера и драма“
22	Дело идет о девятой симфонии Бетховена, и если считаться
с этим указанием новеллы, то действие ее происходит во всяком случае
ранее 1824 года, первого исполнения девятой симфонии.
23	Джоакино Россини (1792—1868), популярный итальянский опер-
ный композитор; Начало двадцатых годов было временем наибольшего
успеха его опер в Вене.