/
Автор: Суриков И.Е.
Теги: всеобщая история история исторические науки древняя греция
ISBN: 978-5-8291-3769-4
Год: 2022
Текст
И.Е. Суриков
ПОЛИТИЧЕСКИЕ ДЕЯТЕЛИ
ДРЕВНЕЙ ГРЕЦИИ
Том I
Эпоха формирования
и расцвета полиса
«Академический проект »
М осква, 2022
© Суриков И.Е., 2022
© Оригиналмакет, оформление.
«Академический проект», 2022
ISBN 9785 8291 -3769-4
ISBN 9785 8291 -3770-0 (Т. I)
Cуриков И.Е.
Политические деятели Древней Греции. Том I: Эпоха формирования
и расцвета полиса. — 2 -е изд., испр. — М .: Академический проект,
2022. — 6 5 3 с . — (Всеобщая история: портреты Античности).
ISBN 9785 8291-3769-4
ISBN 9785 8291-3770-0 (Т. I)
Книга представляет собой первый том цикла биографий выдающихся по-
литических деятелей архаической и классической Греции. Опираясь на данные
античных источников и результаты работ современных исследователей, автор
реконструирует основные события их яркого, зачастую противоречивого и на-
сыщенного разнообразными перипетиями жизненного пути. Особое внимание
уделяется историческому контексту, выходу на ключевые проблемы, связанные
с развитием древнегреческой цивилизации, прежде всего на проблему поли-
са. Хронологические рамки первой части охватывают конец VII — н ач а ло V в .
до н . э .; в нее вошли биографии знаменитого законодателя Солона, афинского
тирана Писистрата, спартанского царя Клеомена I и героя Греко-персидских
войн Мильтиада. Во второй части освещаются проблемы классической афин-
ской демократии в V в . до н . э . Ее хронологические рамки охватывают бóльшую
часть этого столетия, период наивысшей мощи и процветания демократических
Афин. Вполне закономерно, что те политики, чьи биографии вошли в данную
часть, — Аристид, Фемистокл, Кимон и Перикл — жили и действовали именно
в афинском полисе .
Книга предназначена для историков-антиковедов, преподавателей и сту-
дентов гуманитарных факультетов вузов и всех, кто интересуется историей
Древней Греции.
УДК 94
ББК 63 .3(0)
УДК 94
ББК 63 .3(0)
С 90
С 90
Часть I
.
АРХАИКА И РАННЯЯ
КЛАССИКА
ОТ АВТОРА
Издательство «Академический проект» выступило, на наш взгляд,
с интересной и потенциально весьма плодотворной задумкой — пуб-
ликовать серию книг биографического характера о знаменитых лю -
дях эпохи Античности. Думается, и читателем будут в какой-то мере
востребованы тексты, которые мы в свое время (в 2005–2015 гг.) из-
давали в рамках четырех монографий под общим заголовком «Ан-
тичная Греция: политики в контексте эпохи» (их хронологические
рамки охватили в целом VII–IV вв. до н. э.), а теперь вот предлагаем
вниманию потенциальной аудитории в двух томах (что, полагаем,
сделает издание компактнее и доступнее) и с несколько измененным,
в свете общего характера серии, названием.
* * *
Наши научные интересы в последние годы лежали главным обра-
зом в сфере политической истории Древней Греции. Это не случайно,
поскольку воистину огромен вклад древнегреческой цивилизации
в развитие мировой политической теории и практики. Мы охотно
воздаем грекам подобающую дань уважения и восхищения как на-
шим учителям в области культуры. Уже с эпохи Ренессанса стала всем
известным общим местом констатация их колоссальных, ни с чем не
сравнимых достижений в философии, науке, литературе, искусст-
ве, и т . д . и т . п. Выясняется, впрочем (хотя на этом и не столь часто
акцентируется внимание), что и в политике дело обстоит не иначе.
Достаточно упомянуть, что едва ли не большинство основополага-
ющих для политической жизни категорий ведет свое начало именно
из античной Эллады. Таковы категории гражданина, гражданства,
граж данского общества1; политической свободы и автономии; демо-
1
Подчас гражданское общество находят уже в государствах Древнего Востока.
См. в наиболее акцентированной форме: Дьяконов И.М ., Якобсон В.А. Гражданское об-
щество в древности // ВДИ. 1 9 9 8. No 1 . С. 2 2 –30 . Однако на деле в вышеуказанной работе
речь идет, в сущности, не о гражданском обществе, а о городской общине. Термины «об-
щина» и «общество» все же далеко не равнозначны. Что же касается понятий гражданина
и гражданства, то таковые, если и были на Древнем Востоке, оставались в зачаточной фор-
ме; доминирующей там всегда была категория подданного, а не гражданина.
6 От автора
кратии как политической системы1; разделения властей2, федерализ-
ма и многие другие. В политической сфере, равно как и в культурной,
греческая античность в известной степени задала некие исходные
парадигмы для дальнейшего цивилизационного развития Европы —
парадигмы, впоследствии неоднократно воспроизводившиеся с теми
или иными вариациями, с бóльшим или меньшим успехом, на новых
и новых уровнях.
Необходимо сказать еще вот о чем. Без изучения политического
аспекта бытия древних греков вообще вряд ли возможно правильно
понять всю их цивилизацию. Дело в том, что в эллинском мире поли-
тика играла роль своеобразного цивилизационного «стержня». На
этом справедливо заострил внимание в одной из своих работ глубо-
кий знаток древнегреческой истории О. Меррей. Он пишет, что во
взглядах на греческий полис существует два крупных направления.
Согласно одному, восходящему к М . Веберу, Греция была первым
в истории человечества политически самосознательным обществом,
вставшим на путь «формальной рациональности» и отделившим
политику от других сфер жизни. Другое направление, идущее от
Э. Дюркгейма, характеризуется холистским взглядом на полис как
на некую целостность, «тотальность», главной в которой является
религия3. Сам же Меррей занимает в этой дискуссии оригинальную
позицию. Он склоняется скорее к холистскому подходу, но не в сти-
ле Дюркгейма. Полис действительно был «тотальностью», но осно-
вой этой последней являлась не религия, а политика, которая, таким
1
Э. Робинсон в недавней работе о первых демократиях специально разбирает вопрос
о том, существовал ли этот политический строй до греков, в тех или иных древневосточ-
ных государствах, и закономерно приходит к отрицательному ответу: Robinson E.W . The
First Democracies: Early Popular Government outside Athens. Stuttgart, 1997. P. 1 6 –25 . Мож-
но, конечно, путем скрупулезных поисков обнаружить какие -то элементы демократии
в Шумере, Эбле, Ассирии, Хеттском царстве, Финикии, Индии и т . д . Однако, подчеркнем,
за пределами греческого мира эти элементы не складываются в целостную политическую
систему.
2
В античной политической теории не сформировалась идея о разделении различ-
ных ветвей власти (законодательной, исполнительной, судебной). Эта идея — достояние
уже общественной мысли Нового времени (Локк, Монтескье). Однако на практике, а не
в теории, в области эмпирики, а не концепций разделение властей в той или иной мере
и форме все -таки существовало в Греции, во всяком случае, в наиболее развитых в поли -
тическом отношении полисах. Достаточно вспомнить, что, например, в демократических
Афинах IV в . до н. э . народное собрание — в теории орган власти с полным, ничем не ог-
раниченным суверенитетом — н а практике фактически ограничило собственные полномо -
чия, отказавшись от ряда своих законодательных и судебных прерогатив в пользу других
властных структур (дикастериев, коллегии номофетов). Подробнее см .: Hansen M.H. The
Athenian Assembly: In the Age of Demosthenes. Oxf., 1987. P . 9 4 ff .; Idem. The Political Powers
of the People’s Court in Fourth-Century Athens // GC. P . 2 15 –243 .
3
Справедливости ради следует отметить, что еще до Дюркгейма именно этих взглядов
придерживался Фюстель де Куланж.
7 От автора
образом, занимала в жизни греков во многом иное (и существенно
более значительное) место, нежели, например, в нашей1. Нам все
эти соображения представляются вполне убедительными. Отнюдь
не случайно, что именно на древнегреческой почве возникло опре-
деление человека как
(Arist. Pol. 1253a3). Вся жизнь
полиса вообще была пронизана различными формами коллективной
деятельности2, и среди этих форм политика, бесспорно, занимала
наи более важное место.
Помимо всего прочего, история Древней Греции представляет
собой одну из самых интересных и богатых событиями эпох в по-
литической истории человечества. Это, насколько можно судить,
в той или иной мере осознавалось всегда, осознается и сейчас.
Бурные события, происходящие в мире из столетия в столетие,
все-таки не в состоянии набросить тень забвения на яркие образы
Солона и Мильтиа да, Фемистокла и Перикла, Алкивиада и Демо-
сфена...
Из вышесказанного вытекает, как нам представляется, актуаль-
ность нового обращения к политической истории Древней Греции.
Необходимо попытаться составить целостное и правильное понятие
о политических структурах и политической жизни эллинских поли-
сов, о взаимосвязи политики в античном греческом обществе с ины-
ми сферами жизни и деятельности людей (религией, культурой, эко-
номикой, социальной борьбой и т . п.), об истинном значении поли-
тических достижений греков для последующих эпох, в том числе для
современности.
Для книги была сознательно выбрана не вполне традицион-
ная и, мы бы сказали, неакадемическая форма — серия биографий
крупных политических деятелей древнегреческого мира, в некото-
ром роде «исторических портретов». Нам показалось предпочти-
тельным пойти именно этим путем в силу следующих соображений.
Прежде всего мы задавались целью максимального приближения
к реальным политическим ситуациям, имевшим место в античной
Греции. Говоря о политике, нам меньше всего хотелось углубляться
в абстрактные рассуждения о политических институтах и процес-
сах, идеях, формах конституций и пр. Все это, безусловно, тоже
очень важно и необходимо. Однако в первую очередь следует по-
смотреть на вещи более конкретно. Как развертывались события?
1
Murray O. Cities of Reason // GC. P . 1 –25 . В связи с политической сферой древне-
греческой цивилизации см . т акже обобщающую работу: Meier Chr. Die Entstehung des
Politischen bei den Griechen. Frankfurt am Main, 1980 .
2
Scmitt-Pantel P. Collective Activities and the Political in the Greek City // GC. P. 1 9 9 –
213.
8 От автора
Кто действовал на политической арене? Что это были за люди, чем
они руководствовались в своих действиях, в каких отношениях на-
ходились друг с другом?
Кроме того, в античную эпоху вся политика, общественная жизнь
имела значительно более «личностный» характер, нежели в наше вре-
мя1. Это принципиальный для всего нашего изложения тезис, и нам
придется еще неоднократно обращаться к нему по ходу работы, при-
водя должные обоснования и объясняя, почему это было так. Пока,
во введении, он не может не быть в известной мере декларативным.
Хотя, наверное, каждый, кому приходится заниматься политической
борьбой в античности, как -то уже a limine интуитивно ощущает, что
на этом историческом этапе личность играла бóльшую роль, неже-
ли на последующих. Это было связано с размерами полисов (данный
фактор будет подробнее затронут в главе I), со спецификой структу-
рирования политических группировок в нем и т . п.
Необходимо сразу оговорить во избежание возможного недопо-
нимания, что, принимаясь за цикл биографий, мы отнюдь не имеем
в виду предложить читателям очередного «новейшего Плутарха».
Собственно, это можно увидеть уже из оглавления к книге: жизнь
и деятельность ряда политиков, привлекших наше внимание, не была
описана херонейским моралистом, так что несовпадение налицо.
Впрочем, главное даже не в этом, а в содержательной стороне книги.
Мы надеемся, что она будет иметь все же исследовательский харак-
тер, то есть изложение фактов будет сопровождаться их научным
анализом. Особенное внимание будет повсюду уделяться истори-
ческому контексту, как синхронному, так и диахронному. Иными
словами, каждая биография станет поводом для выхода на общие
проблемы древнегреческой истории. Именно такой подход — с оче-
тание конкретной и даже личностной эмпирики с общей проблема-
тикой, органично вырастающей из этой эмпирики, — представляется
нам наиболее плодотворным. В известной степени образцом для нас
послужила книга Н . Н. Трухиной о римских политиках2. При всем
внешнем несходстве (в упомянутой работе даны лишь три разверну-
тые биографии политиков — Сципиона Старшего, Катона Старшего
и Сципиона Эмилиана, в то время как у нас таких биографий гораздо
больше) мы ориентировались на нее в том смысле, что старались как
1
Ср.: Bengtson H. Einzelpersönlichkeit und athenischer Staat zur Zeit des Peisistratos und
des Miltiades. München, 1939 . S . 63; Berve H. Gestaltende Kräfte der Antike. München, 1966 .
S. 2 32 ff.; Forrest W.G. The Emergence of Greek Democracy: The Character of Greek Pol-
itics, 800–400 B .C. L., 1966. P. 1 0 4; Schachermeyr F. Perikles. Stuttgart, 1969 . S . 1 3 –21; Fin-
ley M.I. Politics in the Ancient World. Cambridge, 1983 . P . 1 18 –119 .
2
Трухина Н.Н. Политика и политики «золотого века» Римской республики. М ., 1984 .
9 От автора
можно чаще, по возможности в каждой главе, поднимать вопросы не
только чисто биографического, но и принципиального характера.
Наверное, не лишними будут еще две оговорки, имеющие отно-
шение к хронологическим и географическим рамкам нашего иссле-
дования. Прежде всего, оно охватывает не всю древнегреческую
историю, а период VI–IV вв. до н . э., то есть эпохи поздней архаики
и классики, временной промежуток примерно в 300 лет. На то есть
вполне весомые резоны. Для времени до VI в . до н. э . из-за скудости
источниковой базы вообще практически невозможно писать сколь-
ко-нибудь репрезентативную биографию какого бы то ни было гре-
ческого политического деятеля (естественно, в наше время нельзя
уже уподобляться тому же Плутарху, составившему жизнеописания
Тесея и Ликурга Спартанского). Что же касается эпохи эллинизма,
весьма обильной выдающимися политиками, о деятельности которых
известно достаточно много, то мы не хотели ее затрагивать по сле -
дующим причинам. Во-первых, эллинистическая цивилизация — это
уже во многом иной мир по сравнению с полисной Грецией. И, при-
знаемся честно, в этом мире мы не чувствуем себя столь же уверенно,
как в мире архаики и классики (что поделать, таковы уж издержки от
поколения к поколению все суживающейся специализации антикове-
дов). Во-вторых, привлечение эллинистической проблематики слиш-
ком увеличило бы объем книги, что было нежелательным. В-третьих,
к счастью, на русском языке уже существует, правда, переводной, но
высококомпетентный сборник биографий крупнейших государст-
венных деятелей эпохи эллинизма, принадлежащий перу такого вы-
дающегося специалиста, как Г. Бенгтсон1. Период VI–IV вв. до н . э .,
о котором далее пойдет речь, чрезвычайно важен. Это время высшего
расцвета полисной цивилизации, ее наибольших достижений в поли-
тической сфере. События именно этого периода весьма показатель-
ны и значительны, да и попросту чрезвычайно интересны, что нам
кажется тоже немаловажным.
Вторая оговорка. Говоря в рамках данной работы о политиках
Древней Греции, мы имеем в виду преимущественно два ведущих
древнегреческих государства — Афины и Спарту. Почти все во-
шедшие в книгу биографии посвящены гражданам этих двух поли-
сов. Это тоже обусловлено объективными обстоятельствами. Одно
из них — опять же источниковедческого характера. В нарративной
1
Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма . М .,1982. Кстати, Бенгтсон написал и сбор-
ник биографий греческих политиков классической эпохи: Bengtson H. Griechische Sta-
atsmänner des 5 . und 4 . Jahrhunderts v . Chr. München, 1983 . Сразу оговорим, что наша книга
не дублирует только что упомянутую — н и по хронологическим рамкам, ни по составу
биографий.
10 От автора
традиции именно политическая история Афин и Спарты освещена
в достаточной мере подробно и связно; по сути, только для них на
отдельных, порой значительных хронологических отрезках возмож-
на целостная и ответственная реконструкция событий. Сведения обо
всех остальных полисах в доэллинистический период несравненно
более скудны; для них мы имеем в лучшем случае отдельные истори-
ческие эпизоды, в худшем — не имеем даже и этого. Вышесказанное
относится не только к политическим институтам, процессам и т . п.,
но и к личностям политических деятелей. Здесь вряд ли место под-
робно говорить о том, в чем причина подробной ситуации, тем более
что для специалиста это и так вполне очевидно. Отметим только, что
уже в самой античности неравномерное распределение источнико-
вого материала, в том числе биографического, между различными
полисами вполне осознавалось. Если взять «Сравнительные жизне-
описания» Плутарха, то мы увидим, что вплоть до IV в . до н. э . среди
этих биографий нет вообще ни одной, посвященной кому-либо, кро-
ме афинян и спартанцев. В IV в . ситуация несколько меняется: мы
встречаем плутарховские биографии фиванца Пелопида, сиракузя-
нина Диона, коринфянина Тимолеонта. Но и это скорее исключения.
Самый крупный из древнегреческих биографов, таким образом, не
находил, как и мы теперь, достаточного материала для воссоздания
жизни и деятельности подавляющего большинства политиков, кото-
рые действовали не в Афинах и не в Спарте. Совсем иное находим для
эпохи эллинизма: в плутарховских биографиях, относящихся к это-
му времени, уже афиняне и спартанцы становятся исключениями.
И это тоже вполне естественно.
Справедливости ради следует сказать, что наше первоочередное
внимание к афинским и спартанским политическим деятелям, хотя
и вызвано положением дел с источниками, но закономерно и в дру-
гом отношении. Вряд ли кто-либо будет спорить с тем, что история
Афин и Спарты в архаическую и классическую эпоху является не
только лучше всего известной, но и наиболее яркой, наиболее зна-
чимой для греческого мира, греческой цивилизации, оказавшей
наи большее влияние на развитие последней. И политики воистину
панэллинского масштаба появлялись почти исключительно как раз
в этих двух полисах.
Поскольку у нас уже неоднократно заходила речь об источни-
ках, возникает необходимость кратко, в самой общей форме оста-
новиться на источниковой базе исследования. Из ранних, наибо-
лее аутентичных источников для нас, несомненно, особенно важны
исторические труды, создававшиеся в Греции классической эпохи.
Это — «История» Геродота, труд Фукидида, «Греческая история»
11 От автора
Ксенофонта. Три этих крупнейших исторических повествования
мало в чем схожи друг с другом; на каждом из них лежит явственный
отпечаток индивидуальности авторов (а все они были незаурядными
людьми). Общим же для них является то, что и Геродот, и Фукидид,
и (может быть, в несколько меньшей степени) Ксенофонт доносят до
нас ценнейшую информацию по политической истории Греции вре-
мени архаики и классики. Весьма ценны также труды Аристотеля —
«Политика» и «Афинская полития», — хотя в них упор делается на
теоретические и институциональные аспекты, а отнюдь не на лич-
ностно-биографические.
Из произведений же более поздних периодов для нас наиболее
интересны в свете тематики данной работы сочинения биографиче-
ского жанра. Самым ранним из дошедших до нас памятников данно-
го жанра является, насколько можно судить, небольшой трактат-эн-
комий Ксенофонта «Агесилай», посвященный знаменитому спартан-
скому царю, с которым автор был лично знаком1. Близка к биографии
(хотя и весьма идеализированной) также речь Исократа «Евагор».
Таким образом, жанр биографии зародился в IV в . до н. э .2
К со-
жалению, дальнейшее его становление лишь с большим трудом под-
дается реконструкции в своих основных моментах3. Существует не-
кая весьма досадная лакуна, связанная с тем, что сочинения биогра-
фов раннеэллинистической эпохи (Аристоксена, Гермиппа, Неанфа
и др.) не сохранились, а между тем они должны были сыграть весьма
значимую, в сущности, определяющую роль в «кристаллизации» ос -
новных характеристик жанра. Как бы то ни было, к I в . до н. э . дан-
ный жанр на греческой почве до такой степени оформился, что стал
уже привлекать внимание и римлян. Парадоксально, что самый ран-
ний дошедший до нас сборник жизнеописаний знаменитых греков
принадлежит римскому автору — компилятору Корнелию Непоту,
современнику Цицерона.
На Непота, наверное, всегда будут смотреть sub specie Plutarchi,
это неизбежно. И понятно, что в сравнении со своим маститым хе-
1
Часто «Агесилая» Ксенофонта причисляют к произведениям жанра так называемого
«княжеского зерцала» (Fürstenspiegel). См., например: Eder W. Monarchie und Demokratie
im 4 . Jahrhundert v . Chr.: Die Rolle des Fürstenspiegels in der athenischen Demokratie // AD.
S. 1 56 . Нас, однако, это произведение интересует прежде всего как биография.
2
Произведение «О Фемистокле, Фукидиде и Перикле», принадлежащее автору V в . до
н. э . Стесимброту Фасосскому и сохранившееся во фрагментах, является не циклом био-
графий, как можно было бы подумать на основании заглавия, а тенденциозным политиче -
ским памфлетом. О Стесимброте см .: Pearson L. The Local Historians of Attica. Repr. ed. Ann
Arbor, 1981 . P. 49 f.
3
Кажется, едва ли не все, что можно сказать по этому вопросу, уже сказал в своих
ранних работах С. С. Аверинцев. См. н а иболее подробно: Аверинцев С.С . Плутарх и ан -
тичная биография. М ., 1973.
12 От автора
ронейским коллегой римский биограф будет проигрывать. Его био-
графии кратки порой до невнятности, в них немало разного рода
путаницы, связанной отчасти с некритическим смешением противо-
речащих друг другу источников, отчасти с недопониманием чуждых
греческих реалий, отчасти с элементарной неаккуратностью. Не бу-
дем, однако, забывать о том, что Непот писал намного раньше Плу-
тарха, и жанр, в котором он работал, еще не достиг той всесторон-
ней отточенности, какую ему придал херонеец. А в то же время есть
у труда Непота и своеобразные достоинства, прежде всего в области
тематики. В частности, в нем появляются жизнеописания таких дея-
телей, которые ко времени Плутарха, видимо, считались либо слиш-
ком незначительными, либо слишком малоизвестными и, соответст-
венно, не привлекли его внимания. Есть у Непота, но отсутствуют
у Плутарха биографии Мильтиада, регента Павсания, Фрасибула,
Конона, Ификрата, Хабрия, Тимофея, Эпаминонда1. Некоторые из
них обязательно будут нами использоваться.
А теперь, собственно, о самом Плутархе. Долго и подробно гово-
рить о знаменитейшем из античных биографов вряд ли имеет смысл:
слишком известная это фигура. Достаточно в нескольких словах об-
рисовать его специфику как источника, сильные и слабые стороны
этого автора. С одной стороны, Плутарх был одним из наиболее эру-
дированных людей своей эпохи; в его распоряжении находилось ко-
лоссальное количество исторических, биографических, мемуарных
сочинений, написанных в предшествующие века (значительная часть
этих сочинений нам уже недоступна), и он активно пользовался на-
ходившимся в них богатым материалом (впрочем, отнюдь не всегда
давая корректные ссылки, хотя делая это все же чаще, чем, напри-
мер, Диодор). С другой стороны, в биографиях Плутарха отчетливо
прослеживаются такие черты (обусловленные как особенностями
жанра, в котором он работал, так и его личными взглядами и при-
страстиями), как далеко не всегда в должной мере критичное отно-
шение к используемым данным, больший акцент на яркость и по-
учительность повествования, нежели на документальную точность,
определенная морализаторская тенденция, склонность к ритори-
ческим клише и ненужным длиннотам (насколько краток Непот —
настолько же порой многословен Плутарх, а многословие отнюдь
не тождественно информативности). Особенно болезненно для ис-
следователя в высшей мере свойственное писателю, о котором идет
речь, принципиальное пренебрежение хронологической скрупулез-
1
Не исключено, что биографии некоторых из этих лиц Плутарх все -таки писал, но
они до нас не дошли. Известно, что его «Сравнительные жизнеописания» сохранились не
полностью.
13 От автора
ностью1. Увы, биографии Плутарха ввиду практикуемого их автором
сознательно отрывочного характера изложения (см. авторскую де-
кларацию этого принципа: Plut. Alex. 1) практически не могут быть
использованы для сколько-нибудь точного решения каких бы то ни
было проблем, связанных с хронологией событий.
И все-таки Плутарх дорог нам как источник. Дорог не только
своей информированностью, но, помимо всего прочего, еще и тем,
что его яркое, живое повествование дает сухим историческим фак-
там, так сказать, «плоть и кровь». Любой специалист, занимающийся
политической историей классической Греции, просто обречен на са -
мое активное использование сведений, предоставляемых этим знаме-
нитым биографом.
В рамках введения мы не будем перечислять все используемые
нами источники. Более резонным и полезным представляется давать
указания на них последовательно в каждой главе-биографии. А здесь
только укажем еще, что, помимо данных нарративной традиции, нами
будут привлекаться также памятники эпиграфики, как лапидарной
(сохранившиеся фрагменты списка афинских архонтов, знаменитый
«декрет Фемистокла», некоторые декреты эпохи Перикла и Пелопон-
несской войны), так и малой (прежде всего острака — надписанные
глиняные черепки для голосования при остракизме, на которых запе-
чатлены имена почти всех видных афинских политиков V в. до н . э.).
Источники по жизни и деятельности любого древнегреческого
политического деятеля образуют определенный комплекс, причем
комплекс сложный, многослойный. Практически в каждом случае
налицо и противоречия, и нестыковки, и болезненные лакуны. Не-
избежен вопрос о верификации свидетельств, тем более что самые
ранние из них по многим из интересующих нас вопросов чрезмер-
но лаконичны, а, скажем, тот же Плутарх, напротив, весьма подро-
бен, но отделен от описываемых им событий многими веками, к тому
же, как мы говорили, далеко не во всех случаях имеет обыкновение
указывать источник своей информации, чтобы мы могли определить
степень ее достоверности. Не всегда ясно, таким образом, како -
ва цена сохраненных им сведений. Самым простым и, казалось бы,
очевидным подходом, к тому же превалирующим в западной исто-
1
Эту черту биографий Плутарха нам уже неоднократно приходилось отмечать в раз-
личных контекстах: Суриков И.Е . Историко-географические проблемы понтийской экс -
педиции Перикла // ВДИ. 1 9 9 9. No 2 . С. 9 9; Он же. К историко-хронологическому контек-
сту последнего афинского остракизма // Античность: эпоха и люди. Казань, 2000 . С. 1 8;
Он же. Внешняя политика Афин в период Пентеконтаэтии // Межгосударственные отно-
шения и дипломатия в античности . Ч . 2. Хрестоматия. Казань, 2002 . С. 71; Он же. Античная
нарративная традиция об институте остракизма // SH. 2 0 02 . Т. 2 . С. 67–68 . В целом о мето -
де Плутарха см.: Pelling C.B .R. Plutarch and Thucydides // PHT. P. 10 –40.
14 От автора
риографии, кажется преимущественное внимание и доверие именно
к ранним авторам и несравненно более критическое (а фактически —
попросту скептическое) отношение к поздним. Не все, однако, так
просто. Бывают конкретные ситуации, когда, как ни парадоксально,
Плутарх сохранил более точную или более полную информацию,
чем даже великий Фукидид1.
Скептицизм, высказываемый в отношении поздней традиции,
в каких-то частных случаях выглядит, бесспорно, оправданным. Но,
будучи применен в широких масштабах, становясь тотальным, ги-
перкритический подход оказывается чрезвычайно неплодотворным,
заводит в тупик, поскольку в конечном счете заставляет либо вовсе
отказаться от реконструкции политической истории целых больших
периодов, либо ставить на место традиции собственные, во многом
произвольные конструкции2.
Необходима, таким образом, некая «золотая середина». Сужде-
ние само по себе более чем очевидное и даже банальное, но значи-
тельно труднее, как правило, бывает определить, где эта «золотая
середина» находится. С одной стороны, непосредственные эмпири-
ческие факты, которые сообщают Плутарх (а равно и прочие позд-
ние авторы — Диодор и др.), вряд ли следует отвергать, за исключе-
нием тех случаев, когда их данные вступают в прямое противоречие
с заведомо более аутентичными источниками. С другой стороны, не-
обходимо, как нам представляется, проводить разграничение между
фактами и их интерпретациями. Как раз эти интерпретации у позд-
них авторов и являются тем, что далеко не всегда и не во всем заслу-
живает доверия. Даже Аристотель, отделенный от событий V в. до
н. э . всего лишь столетием, при рассказе о них (в частности, в «Афин-
ской политии») подчас не вполне корректен в их трактовке, дает по-
рой упрощенную и одностороннюю картину политической жизни,
в определенной степени модернизирует ситуацию и судит о более
ранних эпохах с помощью категориального аппарата своего вре-
мени, во многом чуждого реалиям ранней классики3. Еще более со-
мнительными, откровенно риторическими, наивно-морализаторски-
ми бывают интерпретации фактов у Плутарха. Мы, таким образом,
1
На примере периода Пентеконтаэтии это убедительно показано в книге: Badi-
an E. From Plataea to Potidaea: Studies in the History and Historiography of the Pentecontae-
tia. Baltimore, 1993 .
2
Аргументированную критику построений гиперкритиков см .: Фролов Э.Д. Рождение
греческого полиса. Л., 1988 . С . 1 8 слл.
3
Как нам о том и ранее уже приходилось писать, например: Суриков И.Е . Из истории
греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох: Род Алкмеонидов
в политической жизни Афин VII–V вв . до н . э . М., 2000. С. 174 слл.; Он же. Политическая
борьба в Афинах в начале V в . до н. э . и первые остракофории // ВДИ. 2 0 0 1 . No 2 . С. 12 3 .
15 От автора
не обязаны слепо следовать всем рассуждениям, встречающимся
у того или иного автора, но сообщаемые им факты мы, безусловно,
всегда должны учитывать.
* * *
Нам бы хотелось, чтобы эта книга получилась несколько более
популярной по способу изложения, чем наши предшествующие мо-
нографии1. Предвидя возможные нарекания, сразу спешим объ-
яснить, что имеется в виду. Не секрет, что в академических кругах
эпитет «популярная» применительно к книге звучит в известной
мере пренебрежительно. Причины складывания такого отношения
по-человечески можно понять: сплошь и рядом под видом популяр-
ных пишутся просто плохие книги (к тому же еще и скучные). Пред-
полагается, что «популяризатор», в отличие от специалиста, являет-
ся дилетантом, знает свой предмет не из первых рук, а понаслышке;
что он в нем недостаточно компетентен и не стремится к большему;
что он не исследует, а лишь пересказывает, а любой пересказ чужих
изысканий — по принципу «испорченного телефона» — неизбежно
влечет за собой искажения. К тому же популяризация — з ачастую
вчерашний день науки: от каких-то положений ученые давно уже от-
казались, признав их устаревшими, а популяризаторы, не зная еще
об этом, продолжают тиражировать отброшенные тезисы.
Мы хотим, чтобы книга была популярной не в ущерб научности.
Иными словами, наша задача — при изучении фактов подходить
к ним со всем арсеналом профессиональных методик, но вот при
их изложении быть по возможности доступным не только колле -
гам-антиковедам, но и более широкой читательской аудитории. Это
должно выражаться не в упрощении предмета, не в игнорировании
дискуссионных проблем, а в следующем. Во-первых, сделать повест-
вование не слишком сухим и специальным, постараться оживить его
как в содержательном, так и в стилистическом отношении2. Во-вто-
1
Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии...; Он же. Эволюция религиозного
сознания афинян во второй половине V в . до н . э .: Софокл, Еврипид и Аристофан в их от -
ношении к традиционной полисной религии. М ., 2002.
2
Может быть, небезынтересным в данном контексте покажется один занятный эпи -
зод из жизни автора этих строк. В 1989 г., в бытность его студентом исторического фа-
культета МГУ, работа о Генуэзской конференции 1922 г., выполненная им в семинаре по
истории СССР периода социализма, не была зачтена в качестве курсовой. Руководитель
семинара исходил из следующих соображений: «Да, конечно, источники и литература по
проблеме проработаны хорошо. И выводы оригинальны и аргументированы. Но стиль,
стиль... Какой-то он слишком живой и бойкий. Есть две традиции в историографии: не -
мецкая и французская. Для первой характерно сухое, академичное изложение, для вто-
рой — ле гк о е и беллетристичное. Так сложилось, что в нашей науке привилась немецкая
традиция. А вы от нее отклоняетесь». Теперь, по прошествии полутора десятилетий, у нас
16 От автора
рых, несколько подробнее останавливаться на тех сюжетах, которые
вполне ясны для ученого со степенью, но «непосвященному» читате-
лю могут показаться непонятными и требующими разъяснения (ска-
занное, конечно, не означает, что книгу сможет читать любой; она
все же требует некоторой, хотя бы элементарной эрудированности
в области античности). В-третьих, по возможности не злоупотреб-
лять справочным аппаратом1.
Собственно, именно так очень часто и пишутся монографии на
Западе (мы не имеем в виду тех из них, которые представляют собой
изданные диссертации), особенно в англо-американской историо-
графической традиции. В ее рамках обычно книга более популярна
(в хорошем смысле) и «читабельна», чем статьи, принадлежащие
перу того же автора. Надлежит, как нам кажется, помнить: книга со-
здается не для того, чтобы продемонстрировать ученость, а для того,
чтобы сказать что-то новое и, желательно, интересное.
После этих вступительных замечаний мы можем перейти к ос -
новной части работы. Представляется необходимым, прежде чем
переходить непосредственно к биографиям древнегреческих поли-
тических деятелей, предпослать этой конкретике главу общего ха-
рактера, посвященную греческому полису. Ведь именно в полисных
условиях развертываются те события, о которых в книге пойдет речь.
Соответственно, некоторые наиболее принципиальные моменты не-
обходимо оттенить сразу же .
уже нет уверенности в том, что уважаемый преподаватель был вполне прав, столь катего-
рично говоря о «немецкой» и «французской» традициях. Попадали нам в руки и немецкие
книги, весьма ярко и живо написанные, и совершенно неудобочитаемые французские. При
прочих равных условиях, однако, мы абсолютно убеждены, что научная книга вовсе не
обязана тем самым быть скучной. Зачем обязательно уподобляться персонажу чеховской
«Свадьбы», о котором другая героиня говорит: «Они хочут свою образованность показать
и всегда говорят о непонятном»?
1
Не удержимся здесь от того, чтобы процитировать ядовитое, но во многом верное
замечание выдающегося русского историка и философа Л. П. Карсавина, сделанное еще
в 1923 г.: «Историк считает необходимостью прочесть всю литературу вопроса и, уж ко -
нечно, не забывает оповестить о том — прямо и косвенно — с во и х читателей, хотя девять
десятых ее никому и ни для чего не нужны... Только наше безвкусное время может терпеть
и даже ценить книги, в которых после каждых трех слов стоит скобочка с цифрою (для
большей, вероятно, убедительности, некоторые авторы ведут счет всем ссылкам; подумай-
те: в книге 1431 примечание! это ли не ученость?), а внизу петитом приведены... сс ы л к и на
страницы разных книг, где о том же вопросе говорится. При этом “низ” страницы неред-
ко оставляет для верха только три-четыре строчки. Можно ли вообще читать такую кни -
гу? Можно ли без содрогания держать ее в руках?» (Карсавин Л.П. Философия истории.
СПб., 1993 . С . 2 17).
Глава I. ГРЕЧЕСКИЙ ПОЛИС
И ПОЛИТИЧЕСКАЯ
ЖИЗНЬ В НЕМ
Категория полиса является настолько основополагающей прак-
тически для любой проблематики, связанной с античной Грецией,
что нет, наверное, другого исторического феномена этой эпохи,
который изучался бы в науке столь же напряженно и скрупулезно.
Если бы мы попытались составить библиографию (пусть даже непол-
ную и избирательную) исторических работ, посвященных греческому
полису, то только одно это заняло бы многие страницы. Поскольку
главный предмет данной книги — все же не полис как таковой, а по-
литика и политики, то подобного рода библиографический экскурс
вряд ли будет уместен. Отметим лишь вот что. В самое последнее вре-
мя исследование полиса в мировом антиковедении, кажется, выхо-
дит на новый уровень, и прежде всего потому, что им начинают зани-
маться уже не отдельные ученые, а целые коллективы специалистов.
Проводятся конференции, симпозиумы; издаются сборники статей,
фундаментальные коллективные монографии, в которых принимают
участие историки из разных стран1. Такого рода интернациональные
контакты приводят к плодотворному диалогу и, бесспорно, способ-
1
Насколько можно судить, первым (или, во всяком случае, одним из первых) опы-
том такого рода явилось четырехтомное издание: Hellenische Poleis: Krise–Wandlung–
Wirkung. B., 1974. В подготовке этого труда приняли заметное участие антиковеды из
СССР. В 1990 -х гг. п оя в ил о с ь большое количество коллективных работ по проблемам по -
лиса уже и в Западной Европе. Приведем лишь несколько примеров: The Greek City: From
Homer to Alexander. Oxf., 1991 (выше и далее — G C); The Ancient Greek City-State. Copen-
hagen, 1993; Sources for the Ancient Greek City-State. Copenhagen, 1995; Introduction to an
Inventory of Poleis. Copenhagen, 1996; More Studies in the Ancient Greek Polis. Stuttgart, 1996
(далее — MSAGP); The Polis as an Urban Centre and as a Political Community. Copenhagen,
1997 (далее — PUCPC); The Development of the Polis in Archaic Greece. L.; N.Y ., 1997 (да-
лее — DPAG); Polis and Polemos: Essays on Politics, War and History in Ancient Greece in
Honor of D. Kagan. Claremont, 1997 (далее — PaP); Polis e cosmo in Platone. M ilano, 1997;
Further Studies in the Ancient Greek Polis // Stuttgart, 2000 . Главным инициатором коллек -
тивной научной деятельности, связанной с полисом, ныне выступает выдающийся датский
антиковед М. Хансен (кстати, он же является и автором наиболее глубокого из послед-
них монографических исследований о полисе: Hansen M.H. Polis and City-State: An An-
cient Concept and its Modern Equivalent. Copenhagen, 1998). В работе принимает участие
ряд других крупнейших современных специалистов по древнегреческой истории (П. Родс,
К. Рааф лауб, О . Меррей и др.), а также большое количество молодых ученых.
18 Часть I. Архаика и ранняя классика
ствуют выработке все более и более верных, взвешенных взглядов по
дискуссионным проблемам, лучшему пониманию всего феномена.
И тем не менее было бы явным преувеличением сказать, что в поли-
се ныне для нас все ясно. Скорее напротив: именно необходимость
более тщательного изучения различных его сторон, отказа от заста-
релых историографических мифов порождает новые и новые обра-
щения к этой тематике. Да и поймем ли мы когда-нибудь греческий
полис в полной мере? Вряд ли: для этого нужно в нем жить.
Полис был для грека архаического и классического времени не
просто «малой родиной», но именно подлинной, настоящей родиной.
Греция, Эллада являлась понятием географическим, культурным —
каким угодно, но ни в коей мере не политическим; она не служила
и не могла служить, в частности, предметом патриотизма. Даже в го-
дину Греко-персидских войн, когда опасность, нависшая над грече-
ским миром, была серьезнее, чем когда бы то ни было, всего лишь три
десятка греческих полисов (из многих сотен!1) объединились в союз,
чтобы попытаться дать персам отпор, в то время как ряд влиятель-
ных государств (Фивы, вся Фессалия, полисы Малой Азии и многих
островов Эгеиды) выступали на стороне Ахеменидов, большинство
же политических субъектов Греции занимали попросту пассивно-
нейтральную позицию. И это не было какой-то изменой «общему
делу», поскольку изменять, собственно, было нечему — з а неимени-
ем такового «общего дела» (res publica).
В 480 г . до н . э . сражение в Фермопильском проходе было проиг-
рано греческим союзным контингентом потому, что «некий Эпиальт,
сын Евридема, малиец, надеясь на великую царскую награду... указал
персам тропу, ведущую через гору в Фермопилы, и тем погубил быв-
ших там эллинов» (Herod. VII. 213). Ныне — о с обенно в трудах об-
щего характера — этого злополучного Эпиальта называют не иначе
как предателем2. Однако же предательства как такового мы в его по-
ступке не находим. Малида, уроженцем и гражданином которой он
являлся, не входила в состав антиперсидской коалиции3; более того,
1
В целом в источниках зафиксировано около 1500 топонимов, охарактеризованных
как полисы, примерно 800 –1000 из них действительно обладают достаточно бесспорными
признаками полиса . См.: Morgan C., Coulton J.J. The Polis as a Physical Entity // PUCPC.
P. 87.
2
Например: Глускина Л.М . Греко-персидские войны // История древнего мира.
[Кн. 2]. Расцвет древних обществ. 3 -е изд. М., 1989 . С. 15 6; Маринович Л.П. Греция в V в .
до н . э . // История Европы. Т . 1. Древняя Европа. М ., 1988 . С. 2 62; Карпюк С.Г . Лекции по
истории Древней Греции. М ., 1997. С. 74. Характерно, что и Г . А. Стратановский в переводе
Геродота называет Эпиальта предателем, таким образом вводя слово, которое отсутствует
у древнегреческого историка.
3
Аутентичный перечень членов этой коалиции сохранен замечательным эпиграфи-
ческим памятником — н адписью на колонне, которую греки поставили в Дельфах после
19 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
в числе других областей Северной Греции она незадолго до описы-
ваемых событий дала Ксерксу «землю и воду» (Herod. VII. 132), то
есть признала персидский суверенитет. И впоследствии малийцы
посылали свои отряды в войско персов (Herod. VIII. 66); на сторо-
не последних сражались они и в Платейской битве (Herod. IX . 31).
Таким образом, своего государства Эпиальт не предавал (напро-
тив, действовал вполне в рамках общей проперсидской политики
Малиды), а об «общегреческом деле» вряд ли вообще имел хоть ка -
кое-то понятие. Вот если бы персов провел в тыл эллинам афинянин
или спартанец, тогда это, конечно, была бы измена. Мы отнюдь не
обеляем Эпиальта. Его поступок с моральной точки зрения низок
и подл, тем более что он был вызван корыстолюбием. Но предатель-
ства в юридическом смысле инкриминировать Эпиальту нельзя. Весь
этот эпизод приведен нами лишь для того, чтобы продемонстриро-
вать, насколько абстрактным понятием была «Эллада» даже в начале
классической эпохи. А примеры аналогичного ряда можно было бы
множить и множить. Тиран Сиракуз Гелон в целом считается доста-
точно «патриотично» мыслившим деятелем. Широкую славу сниска-
ла его морская победа над карфагенянами при Гимере1. И в высшей
степени характерен ответ Гелона на просьбы греческого посольства
о военной помощи против персов. Он соглашался помочь, но только
в том случае, если ему будет предоставлено верховное командова-
ние союзными вооруженными силами (Herod. VII. 158). Поскольку
спартанцы и афиняне не пошли на это, тиран принципиально отказал
в предоставлении любой помощи.
А в то же время за свой родной полис, каким бы крохотным клоч-
ком земли он ни был, грек готов был биться буквально до последней
капли крови. Полис для него был всем, «альфой и омегой»2. Поли-
тическую раздробленность, таким образом, следует назвать одним
из ключевых факторов, характерных для античной греческой циви-
лизации. Никогда в своей истории Древняя Греция не была единым
государством.
Платейского сражения (Herod. IX. 81). Колонна впоследствии, на исходе античности,
была перевезена в Константинополь, где находится и ныне. Текст см.: Meiggs R., Lewis D.
A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century B. C . Revised ed.
Oxf., 1989. P . 58. No 27). В надписи фигурируют
, но речь идет о жителях не Малиды
(было бы
), а Мелоса (в дорийской огласовке этот остров назывался Малосом).
1
О ней см.: Высокий М.Ф. «Эллинской вольности став помощью в славной борьбе»
(битва при Гимере в 480 г. до н. э .) // Античность и средневековье Европы. Вып. 3 . Пермь,
1996. С . 9 4–100 .
2
Ср.: Йегер В. Пайдейя: Воспитание античного грека. М ., 2001 . Т . 1 . С. 1 1 1, 505 .
20 Часть I. Архаика и ранняя классика
В чем же причины раздробленности? Подчас указывают на способ-
ствовавшие ей географические предпосылки1. Главным образом под-
черкивают в данной связи горный ландшафт страны, изолировавший
друг от друга отдельные «экологические ячейки» или «социальные
организмы» и способствовавший их обособленности и замкнутости
(как на экономическом, так и на политическом уровне), в то время как
для островов Эгеиды аналогичную изолирующую роль играло море.
В этой точке зрения, безусловно, есть зерно истины. Тем не менее сра-
зу напрашиваются несколько возражений. Во-первых, рельеф Греции
всегда — от глубочайшей древности и до наших дней — был и оставал-
ся, нужно думать, примерно одним и тем же. А при этом не всегда же
на ее территории существовали полисы! За свою долгую историю юг
Балканского полуострова знал самые различные типы государств —
от ахейских дворцовых царств до нынешней Греческой Республики.
Входила Греция и в состав более крупных государственных объеди-
нений (Римской империи, Византии, Османской Турции). И условия
рельефа во всех этих перипетиях не играли никакой роли.
Во-вторых, деление на полисы сложилось не только в горных, но
и в равнинных местностях. Примером, наиболее характерным в дан-
ном отношении, является Беотия. Эта плодородная равнина не имела
внутри себя сколько-нибудь заметных естественных преград. И тем
не менее на ее территории существовал целый ряд полисов самой
различной величины и значения, и каждый из этих полисов всячески
отстаивал свою самостоятельность, как бы это ни было трудно. Если
на отдельных хронологических отрезках заведомо сильнейшему из
беотийских полисов — Фивам — и удавалось сплотить всю область
в гегемониальный Беотийский союз с элементами федеративного
государственного образования, то происходило это всегда сило-
вым путем, вопреки желанию большинства участников2. А соседняя
Аттика, хотя ее территория значительно сильнее расчленена горами,
напротив, уже очень рано объединилась в единый полис и в дальней-
шем не обнаруживала никаких (!) тенденций к распаду.
Недостаточность чисто географического объяснения возникно-
вения системы полисной раздробленности видна и применительно
1
Например: Боннар А. Греческая цивилизация. Ростов н/Д, 1994 . Т. 1 . С. 37; Анд-
реев Ю.В. Эгейский мир: природная среда и ритмы культурогенеза. М ., 1995. С . 11; Он же.
Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации.
СПб., 1998 . С. 3 9; Sealey R. A History of the Greek City States ca . 700–338 B . C. Berkeley, 1976.
P. 10.
2
См. дискуссию по вопросу о том, какова была степень автономии полисов — ч ле н о в
Беотийского союза: Keen A.G. Were the Boiotian Poleis Autonomoi? // MSAGP. P . 11 3 –125;
Hansen M.H. Were the Boiotian Poleis Deprived of their Autonomia during the First and Second
Boiotian Federations? A Reply // MSAGP. P . 1 27–136 .
21 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
к островам. На некоторых из них (на Родосе до синойкизма в конце
V в . до н. э., на Лесбосе и даже на крохотном Кеосе) существовало по
нескольку полисов, хотя это было никак не обусловлено особенно-
стями рельефа1.
Полисный мир со всеми его особенностями греки переносили
и в колонии, хотя там зачастую ландшафт этому тоже отнюдь не
способствовал. Так, бóльшая часть побережий Сицилии и Южной
Италии (Великой Греции) была к концу архаической эпохи букваль-
но усыпана независимыми полисами, а границы между их террито-
риями в значительной части случаев вообще не маркировались ка -
кими-либо географическими преградами. Напротив, рельеф этого
региона способствовал скорее объединительным тенденциям2, а эти
последние, хоть и наличествовали (практически все сколько-нибудь
могущественные тираны Сиракуз в V–III вв. до н. э ., то есть на про-
тяжении почти трехсот лет, — Гелон и Гиерон I, Дионисий, Агафокл,
Гиерон II — п ытались создать крупные территориальные державы
надполисного типа), но, как правило, натыкались на тот же полити-
ческий партикуляризм.
Не говорим уже о том, что греческая цивилизация была не един-
ственной, породившей феномен античного полиса. Не вызывает ни-
какого сомнения, что полисом был Рим в первые века своей исто-
рии3. Он обладал всеми признаками полиса: наличием гражданского
коллектива, определенным набором властных институтов (народное
собрание, совет, система магистратур), античной формой земель-
ной собственности, типично полисным менталитетом. По аналогии
с Римом можно заключить, что полисами изначально были и другие
италийские общины, пусть даже об их истории и государственном
устройстве известно значительно меньше. Если не полисами, то, во
всяком случае, объединениями полисного типа были этрусские горо-
да-государства. А при всем этом рельеф Италии совсем не похож на
греческий и не должен был сам по себе предрасполагать к изолиро-
ванному существованию общин.
Наконец, еще один фактор. Зачастую не уделяют достаточного
внимания тому факту, что полис был хотя и доминирующей, но все
же не единственной формой социально-политического устройства
1
О случаях такого рода см.: Reger G. Islands with One Polis versus Islands with Several
Poleis // PUCPC. P . 4 5 0 –492. Там же приведены и другие примеры (Карпатос, Аморгос,
Скиафос и др.).
2
Ср.: Finley M.I . Early Greece: The Bronze and Archaic Ages. 2 ed. L., 1981 . P. 88 . Там же
дается и в целом аргументированная критика одностороннего географического детерми-
низма при объяснении политической фрагментации греческого мира.
3
Ср.: Finley M.I . Authority and Legitimacy in the Classical City-State. København, 1982 .
P. 5.
22 Часть I. Архаика и ранняя классика
в Элладе1. Наряду с ним зафиксирована — от древнейших времен
вплоть до эллинистической эпохи — к атегория «племени» (
),
а в северных и западных районах Греции она даже преобладала. Что
представлял собой древнегреческий «этнос» — вопрос чрезвычайно
сложный, к тому же очень мало исследованный, поскольку антикове-
ды концентрировали свои усилия почти исключительно на изучении
полисов2. Ясно одно: это также была община, причем община тоже
политически конституированная и выступавшая субъектом межгосу-
дарственных отношений; в этом смысле перед нами феномен, имев-
ший некоторые общие черты с полисом. При этом «этнос», вопреки
своему названию, не был уже в историческую эпоху какой-то пер-
вобытной родоплеменной общиной, и в нем, судя по всему, имелось,
как и в полисе, понятие гражданства.
По всему ходу нашего изложения «этносы» окажутся на пери-
ферии (как и было в действительности на протяжении большей части
истории греческого мира). Соответственно, вряд ли резонно углуб-
ляться сколько-нибудь детально в связанную с ними проблематику.
Необходимо отметить лишь одно. Наиболее «фрагментированными»
в отношении рельефа, наиболее располагающими к созданию обо-
собленных полисов, казалось бы, были гористые области на западе
Средней Греции — Акарнания, Этолия, Локрида, Фокида, Дорида.
Если исходить только из географического фактора, мы вправе были
бы ожидать наибольшего развития полисного партикуляризма имен-
но там. А в исторической реальности ситуация сложилась как раз на-
оборот. В перечисленных областях «правильные» полисы были ред-
ким исключением (Дельфы, Амбракия), и появление каждого из них
обусловливалось совершенно конкретными, а не общими причинами:
Дельфы — рано ставший влиятельным культовый центр, Амбракия —
коринфская колония. А на преобладающей части всех этих террито-
рий полисы если и существовали, то в каком-то зачаточном виде, ос-
новной же единицей был «этнос» (этолийцы, локры, фокидяне и пр.).
Иными словами, как раз там, где вроде бы полисы должны были полу-
чить особенное распространение, мы их практически не находим.
1
Darbo-Peschanski C. Condition humaine, condition politique: Fondements de la politique
dans la Grèce archaïque et classique // Annales: Histoire, sciences sociales. 1 99 6 . V. 51 . No 4.
P. 711.
2
О сходстве и различиях между этносом и полисом см.: Morris I. Burial and Ancient
Society: The Rise of the Greek City-State. Cambridge, 1989 . P. 6, 204; Osborne R. Greece in
the Making, 1200 –479 B .C. L .; N.Y ., 1996 . P . 28 6 . О соотношении категорий полиса и этноса
в некоторых конкретных регионах греческого мира см .: Roy J. Polis and Tribe in Classical
Arkadia // MSAGP. P. 1 07–112; Funke P. Polisgenese und Urbanisierung in Aitolien im 5. und 4 .
Jh. v.Chr. / / PUCPC. P. 1 4 5 –188; Morgan C. The Archaeology of Sanctuaries in Early Iron Age
and Archaic Ethne: A Preliminary View // DPAG. P . 1 6 8 –198.
23 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
Все это говорит о том, что «географический детерминизм» не-
уместен, что в складывании системы полисного партикуляризма
определяющую роль сыграли не ландшафтные факторы, а специ-
фика исторического развития. Чтобы понять, как возник полисный
мир, необходимо обратиться к конкретным обстоятельствам и пред-
посылкам его формирования. При этом необходимо памятовать вот
о чем. Создание греками на земле Эллады полисной государственно-
сти представляло собой, если воспользоваться греческой же идио-
мой,
, вторую попытку. Первой же была ахейская
(«микенская»1) цивилизация, сложившаяся в том же самом регионе
во II тыс. до н . э .
Проблема континуитета или дисконтинуитета между двумя ци-
вилизациями, созданными греческим гением, — ахейской и клас -
сической эллинской, — наверное, всегда будет волновать ученых.
Однозначное ее решение вряд ли возможно. Обозначим в двух сло -
вах нашу позицию по данному вопросу. С одной стороны, это были,
безусловно, именно две разные цивилизации, а не две ступени одной
цивилизации. Существенно, во многом принципиально различались
их ключевые цивилизационные параметры. Неодинаковыми были
формы социального и экономического устройства, политические си-
стемы, особенности культуры. Но, с другой стороны, так же верно
и то, что греки I тыс. до н. э. с оздавали свою цивилизацию, в весьма
значительной степени пользуясь ахейским наследием. Возможно,
уместна будет следующая аналогия. Средневековая западноевро-
пейская цивилизация, возникшая на руинах Западной Римской импе-
рии, естественно, ни в коей мере не явилась продолжением античной
римской (тем более что в ее создании участвовали в основном сов-
сем другие народы). Однако если мы не будем учитывать роли рим-
ского наследия в формировании этой цивилизации, нам в ней очень
многое будет непонятно: ни роль «мертвого» латинского языка как
универсального средства культурного общения, ни идея империи, за -
нимавшая важное место в концепциях средневековых идеологов, ни
1
Выражение «микенская цивилизация» очень уж прочно привилось в литера-
туре. Тем не менее оно несколько дезориентирует в том смысле, что может создать
неправильное впечатление, будто бы Греция в это время была неким политическим
единством во главе с Микенами. В действительности же Микены были лишь одним из
ряда политических центров, пусть даже и самым значительным. Правда, и выражение
«ахейская цивилизация» тоже имеет свои минусы, поскольку в нем не отражен тот
факт, что в создании этой цивилизации участвовали не только ахейцы. В частности, по
античной традиции, еще раньше них появились в Греции ионийцы (см. об этом: Залю-
бовина Г. Т. Архаическая Греция: Особенности мировоззрения и идеологии. М ., 1992.
С. 37 слл.) . В западной историографии все чаще пользуются выражением «элладская
цивилизация».
24 Часть I. Архаика и ранняя классика
система школьного образования, основанная на «тривиуме» и «ква-
дривиуме»... Да и христианство прямо шагнуло в средневековье из
античности1.
В чем-то аналогичным, как нам представляется, было и взаим-
ное соотношение греческих цивилизаций II и I тыс. до н . э. Разрыв
преемственности между ними, конечно, прослеживается, но вторая
активнейшим образом использовала наследие первой, в том числе
в политической сфере. И для того, чтобы добраться до «корней»
полиса, необходимо понять, какое наследие в области государст-
венности греки I тыс. до н . э. получили от своих предшественников-
ахейцев и в каком состоянии это наследие тогда находилось.
В рамках ахейской цивилизации еще не был выработан уни-
кальный феномен полиса; политические формы были более тради-
ционными. Главной из этих форм (если не единственной) являлось
дворцовое царство. Государства такого типа, достигшие высшего
расцвета в «позднеэлладский» период, сложились, насколько мож-
но судить, под влиянием ряда различных факторов. Среди таких
факторов — завоевание пришедшими с севера ахейцами террито-
рий, принадлежавших догреческому населению, и попадание этих
территорий под власть отдельных военных вождей пришельцев,
основавших царские династии; влияние более развитой цивилиза-
ции Крита, для которой были характерны как раз дворцовые струк-
туры; возможно, в какой-то степени сыграло свою роль и политиче-
ское устройство, существовавшее на юге Балканского полуострова
до вторжения греков, хотя об этом устройстве мы практически ни -
чего не знаем.
Дворцовое царство, если сравнить его с позднейшим полисом,
выглядит государственным объединением более крупным. Более
крупным даже не столько в плане территориальном (дворцовые
царства были разными по размеру, среди них должны были встре-
чаться и относительно обширные, и очень небольшие, к тому же,
строго говоря, в большинстве случаев неизвестно, где проходили
границы между ними2), сколько в плане структурном: полис — одна
отдельная община, а дворцовое царство было объединением ряда
сельских общин под верховной властью владыки дворца.
1
Ср.: Зелинский Ф.Ф. Из жизни идей. Т . 2 . 3 -е изд. СПб., 1911 . С. 35 2: «Христианство
было античной религией... Но, называя его так, мы не унижаем христианства, а, наоборот,
возвышаем античную религию».
2
В частности, не решен важный вопрос, были ли Микены и Тиринф, находящиеся
довольно близко друг к другу, столицами двух разных дворцовых царств или же двумя
центрами одного царства, охватывавшего значительную часть Арголиды. Скорее всего, на
разных этапах истории этих городов могло быть и так, и так.
25 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
Владыка этот носил высший в ахейском обществе титул wa -na -ka
(позднейшее
) — «анакт»1. Впоследствии, в I тыс. до н. э . этот
царский титул уже, как правило, не применялся по отношению к лю -
дям, а лишь к богам, да еще к легендарным героям самого высокого
ранга в эпосе. Так, у Гомера словосочетание
(«владыка
мужей») прилагается почти исключительно к Агамемнону, что впол-
не соответствовало реальному статусу этого правителя. Историче-
ский прототип гомеровского Агамемнона (а он, судя по всему, дей-
ствительно существовал2) должен был называться именно анактом,
и никак иначе.
Интересно, что в ахейских дворцовых царствах, насколько из-
вестно из сохранившихся текстов, существовало специальное долж-
ностное лицо с функцией полководца ra -wa -ke-ta — «лавагет»3.
Лавагет был не идентичен анакту, и, таким образом, военное дело
и организация войска выделялись в особую сферу деятельности, яв-
лявшуюся прерогативой специального высокого сановника, в то вре-
мя как анакт, вероятно, концентрировался на культовой деятельно-
сти. Перед нами — резкий контраст с полисной Грецией, в которой
военная организация и администрация никак не отделялась от граж-
данской, отдельной «военной функции» не существовало4.
В политико-административной системе ахейских дворцовых
царств для нас особенно интересна должность, именовавшаяся qa-si-
re-u (позднейшее
) — «басилей»5. Во II тыс. до н. э . эта долж-
ность не была еще высокой и обозначала, скорее всего, главу отдель-
ной сельской общины, подчиняющегося верховной власти анакта, то
есть занимавшего фактически место чиновника в бюрократическом
аппарате государства, одного из звеньев административной цепочки.
Басилей был чем-то вроде сельского старосты; под контролем анакта
могли находиться несколько десятков басилеев.
А впоследствии, в классическом греческом языке слово «басилей»
получило в высшей степени устойчивое значение «царь», вытеснив
1
Микенские термины слогового письма B здесь и далее приводятся с опорой на ра-
боту: Молчанов А.А., Нерознак В.П., Шарыпкин С.Я . Памятники древнейшей греческой
письменности (введение в микенологию). М., 1988 .
2
Ср. и мя Акагамунас в хеттских текстах: Гиндин Л.А., Цымбурский В.Л. Гомер
и история Восточного Средиземноморья. М., 1996 . С. 1 2 8 слл .
3
В позднейшем греческом термин не зафиксирован, однако этимология его вполне
прозрачна: от
— «народ», «войско» и
— «вести». Ср. с партанское царское имя
Агесилай с метатезой тех же корней.
4
Vernant J.-P . Myth and Society in Ancient Greece. Brighton, 1980 . P. 1 9 ff.; Видаль-На-
кэ П. Черный охотник: Формы мышления и формы общества в греческом мире. М ., 2001 .
С. 115 слл.
5
Точнее, «гвасилей», как это должно было звучать на ахейском диалекте II тыс. до
н. э.
26 Часть I. Архаика и ранняя классика
в этой роли слово «анакт». Басилеями греки называли как собствен-
ных царей, управлявших полисами в самые первые века их сущест-
вования (а также полисных магистратов, сохранивших впоследствии
часть их функций, как архонт-басилей в Афинах), так и царей ино-
странных держав (персидских, македонских и т . д .). Именно термину
«басилей» была суждена чрезвычайно долгая жизнь в греческой тра-
диции (вплоть до византийских императоров).
Вот эта-то смена царского титула — от «анакта» к «басилею» —
в значительной степени является ключом к разгадке тех перемен в по-
литической сфере, которые произошли в Греции на рубеже II–I тыс.
до н. э . Катастрофические этномиграционные процессы этого време-
ни, часто определяемые как «дорийское вторжение» (хотя их дей-
ствительное содержание было, судя по всему, шире и не сводилось
только к переселению дорийцев с северо-запада Балкан в Пело-
поннес) стали катализатором падения ахейских дворцовых царств.
Выявилась слабость и непрочность этих последних. Вся «дворцо-
во-бюрократическая» надстройка над обществом рухнула, подобно
карточному домику. Дворцы были сожжены или разрушены; исчезла
(сохранившись только на отдаленном Кипре) слоговая письменность,
применявшаяся исключительно для нужд дворцового хозяйства. Од-
нако мир сельских общин, входивший в состав ахейских государств,
естественно, никуда не делся, он продолжал существовать1. Если
можно так выразиться, анакты исчезли, но басилеи остались. Они-то
и стали теперь высшей, ни от кого не зависящей властью, «последней
инстанцией».
С социума был как бы снят самый верхний этаж. И этот социум
распался, расчленился, превратился в конгломерат мелких сельских
общин, пестрый и в то же время единообразный2. Каждая такая об-
щина представляла собой деревню или в лучшем случае поселок,
окруженный сельскохозяйственными угодьями, но все они гордо на-
зывали себя полисами, то есть «городами» (хотя в стадиальном пла-
не они были, если пользоваться современным определением, скорее
протополисами3). Как бы то ни было, эти общины пользовались пол-
ной самостоятельностью и в этом смысле являлись уже зачатками
будущих классических полисов. Дальнейшее их развитие было раз-
вертыванием потенций, изначально заложенных в самом феномене.
1
Андреев Ю.В. От Евразии к Европе: Крит и Эгейский мир в эпоху бронзы и раннего
железа. СПб., 2002 . С. 6 8 3 .
2
Ср.: Davies J.K. The “Origins of the Greek Polis”: Where should We be Looking? // DPAG.
P. 25.
3
О категории протополиса см .: Фролов Э.Д . Указ. с о ч . С . 6 3 слл .; Яйленко В.П. Архаи-
ческая Греция и Ближний Восток. М ., 1990. С. 17 слл.
27 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
Полис и даже протополис уже с первых шагов своего существо-
вания замыкался на себя, «окукливался», превращался в самодовле-
ющий мирок, опирающийся по возможности только на собственные
силы и противопоставленный остальному миру. Отношения с сосед-
ними такими же полисами были напряженными, враждебными и во-
обще сводились к минимуму. Сказанное верно не только в полити-
ческом, но и в экономическом плане. Именно в полисных условиях
родился типично греческий идеал автаркии, самодостаточности, ко -
торый пронизывал собой все сферы бытия эллинской цивилизации
вплоть до эпохи эллинизма1. В политической же области это прояв-
лялось в категории автономии. Правда, сам последний термин более
поздний по происхождению, он не мог сформироваться ранее, чем
появилась концепция закона (
), а это произошло лишь в течение
архаической эпохи. Тем не менее все предпосылки к формированию
полисной автономии были налицо с самого начала.
Главой полиса оказывался басилей. Но, как бы этот последний
ни пытался уподобиться былому ахейскому анакту, в его распоря-
жении уже не было столь же мощных властных механизмов. Поте-
старные структуры (прото)полисов эпохи «темных веков» еще не
шагнули на уровень государственности. Соответственно, власть ба-
силеев являлась весьма рыхлой и примитивной; иной она не могла
и быть2. Характерно, что применительно к некоторым полисам этого
времени в источниках фигурирует не один, а несколько басилеев. Так
обстоят дела на мифической Схерии в «Одиссее» Гомера, где Алки-
ной — лишь «первый среди равных». О «царях» (то есть басилеях) во
множественном числе говорит Гесиод в «Трудах и днях»3. В ранних
Афинах, насколько можно судить, басилеев тоже было несколько.
Во всяком случае, в самом раннем известном документе из этого по-
лиса — з а коне Драконта об убийстве 621 г . до н . э . (IG. I3. 104) — речь
идет именно о «басилеях» (
)4.
Почему в одном полисе появляются несколько басилеев — вопрос
сам по себе непростой. Возможны несколько вариантов развития.
В их числе — слияние нескольких общин в одну, то есть процесс так
называемого синойкизма. В Афинах как раз ситуация была именно
такой, в результате чего возник очень крупный полис, охватывавший
собой всю Аттику. Сами афиняне считали свой синойкизм волевым
1
Интересный анализ идеи автаркии см .: Новгородцев П.И . Политические идеалы
древнего и нового мира. М ., 1919 . С. 1 2 слл .
2
Ср.: Osborne R. Op. cit. P . 1 4 9 f.
3
Об этих басилеях см.: Cordano F. ‘Basilées dorophágoi’ e ‘dikaspóloi’ // CISA. 1 9 9 6 .
V. 22. P. 3 –8.
4
Текст и перевод закона см .: Суриков И.Е . Законодательство Драконта в Афинах
и его исторический контекст // ДП. 2 0 00 . No 2 (7). С. 8 –18 .
28 Часть I. Архаика и ранняя классика
и единоразовым актом легендарного Тесея, но в действительно-
сти он проходил на протяжении длительного времени — в период
«темных веков» и ранней архаики, завершившись к началу VII в .
до н . э. присоединением Элевсина1. Правда, недавно звучало пред-
ложение называть процесс объединения Аттики не синойкизмом
в строгом смысле слова, а симполитией, поскольку граждане ряда
общин, слившись в единый полис, не переселились тем не менее на
новое общее место жительства2. Однако, строго говоря, это лишь
спор о терминах, а не о существе вопроса. Определение «афинский
синойкизм» представляется нам вполне приемлемым, тем более что
за ним стоит традиция.
Какова при синойкизме была судьба басилеев, лидеров сливаю-
щихся общин? Каждый из них, несомненно, получал свою долю вла-
сти в складывающемся политическом объединении, сохраняя свой
«царский» титул. Вероятно, басилеи (или, по крайней мере, часть их)
переселялись теперь в главный центр полиса. В частности, в Аттике
они перебрались в Афины, внеся вклад в формирование аристокра-
тического сословия евпатридов3. Наверняка пережитком подобного
положения вещей являлось существование в афинском полисе ар-
хаической эпохи института филобасилеев — «царей» четырех фил.
Сразу после объединения они должны были подчиняться одному
верховному, общеполисному басилею, представителю династии Ме-
донтидов.
Возможны, впрочем, и другие варианты ответа на вопрос о мно-
жественности басилеев. Не исключено, например, что это, так ска -
зать, «принцы крови», отпрыски разросшегося царского рода, осу-
ществляющие коллективное управление. Существует, насколько нам
представляется, и еще одна возможность: усиливавшаяся аристокра-
тия, не имевшая царского происхождения, чем дальше, тем больше
ограничивала власть царей, отнимая у них одну за другой важнейшие
функции и, соответственно, заставляя «делиться» также титулом.
1
Такой авторитетный специалист, как М . Финли, склонен, правда, считать афинский
синойкизм чистой воды мифом, полагая, что Аттика всегда — с о времен дворцовых царств
бронзового века — и непрерывно представляла собой единое политическое целое. См.:
Finley M.I. Early Greece... P . 1 16 . Но эта точка зрения, полностью отвергающая античную
традицию, представляется нам все -таки крайней и экстравагантной.
2
Frost F.J. The Rural Demes of Attica // AAAD. P . 173.
3
Ср. указание анонимного позднеантичного лексикографа (Bekk. Anecd. I . 2 57): eÙ-
patr...dai TMkaloànto oƒ aÙtÕ tÕ ¥stu o„koàntej kaˆ metšcontej basilikoà gšnouj, «евпатрида-
ми назывались живущие в самом городе и являющиеся членами царского рода». Здесь, как
нам кажется, нужно видеть определение евпатридов как потомков различных басилеев,
переселившихся в город, т . е . в Афины (правда, эта связь, судя по всему, самим лексикогра-
фом понималась уже не вполне четко). См. по проблеме: Gallotta B. Basileís ed eupatrídai //
RIL. 1979. V. 113. P. 261–276.
29 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
Вспомним ситуацию на гомеровской Итаке на момент возвраще-
ния туда Одиссея. «Женихи»-аристократы боролись за руку Пене-
лопы и вкупе с ней за власть на острове (и это, заметим, при том, что
имелся законный наследник престола — юный Телемах). Сразу ого-
ворим, что мы отнюдь не настаиваем на безусловной историчности
описанной Гомером борьбы, однако считаем, что его повествование
в целом отражает ситуацию, достаточно типичную для «темных ве-
ков». А теперь допустим, что Одиссей не возвратился бы или, воз-
вратившись дряхлым старцем, не смог бы отстоять свои права. Соб-
ственно, если бы не вмешательство помогавших «хитроумному» ге-
рою божеств, именно так бы и случилось. Что произошло бы в таком
случае? Царице поневоле пришлось бы выбрать одного из претен-
дентов, и он стал бы верховным правителем. Но вряд ли остальные
«женихи», тоже убежденные в своих достоинствах, успокоились бы
на этом. С ними пришлось бы делиться властью, и, весьма вероятно,
все они тоже стали бы именоваться басилеями. Иными словами, на
Итаке сложилась бы примерно такая же ситуация, как на Схерии1.
Нечто подобное, хотя на протяжении более длительного исто-
рического отрезка, происходило в Афинах первых веков I тыс. до
н. э. Единая первоначально власть царя начала дробиться. Более
употребительным для обозначения этой власти стал новый титул —
не «басилей» (царь), а «архонт» (правитель, начальник). В конечном
счете на смену единому монарху пришла коллегия из трех, а затем
(к VII в. до н . э.) — из девяти архонтов2. Параллельно развертыва-
лись еще два процесса. Одним из них было поступательное сокра-
щение срока пребывания архонтов у власти — от пожизненного до
десятилетнего (в 753 г . до н . э.), а затем до годичного (в 683 г . до
н. э .). Другой процесс — расширение круга лиц, имеющих право на
занятие этой должности. В конце VII в. до н . э. такое право получи-
ли не только члены рода Медонтидов, но и все евпатриды (кстати,
получается, что до того за ограничение власти царя боролись его
же родственники).
1
Можно представить, с каким удовольствием слушали басилеи гомеровского времени
песнь аэда о жестокой расправе Одиссея над «женихами» и утверждении им своего еди-
новластия. Однако в реальной жизни, а не в легенде они уже не были способны ни на что
подобное и, медленно слабея, утрачивали былое положение. Вспоминается также извест -
ный пассаж из «Илиады» (II. 2 04 –205), кстати, вложенный поэтом в уста того же Одиссея:
oÙk ¢gaqÕn polukoiran...h: eŒj ko...ranoj œstw, eŒj basileÚj... («Нет в многовластии блага; да
будет единый властитель, царь нам да будет единый...»). Это настоящий вопль души уязв-
ленного басилея, лишаемого аристократами «исконных» привилегий. О ситуации «поли-
койрании» (многовластия) см.: Андреев Ю.В. От Евразии к Европе... С. 732.
2
Аристотель (Ath. pol. 3 .4) дает terminus post quem для складывания коллегии архон-
тов в полном виде (эпоним, басилей, полемарх и 6 фесмофетов) — по с ле учреждения го -
дичного срока архонтата (683 г. до н . э .) .
30 Часть I. Архаика и ранняя классика
Таким образом, увеличение количества басилеев (или правителей
с аналогичными полномочиями, но уже не называвшихся басилея-
ми) в рамках одного полиса — результат действия разных причин.
Скорее всего, даже в каждой отдельно взятой общине эти причины
действовали вместе, в совокупности и том или ином соотношении.
Как бы то ни было, конечный итог повсюду вполне ясен: на смену мо-
нархии повсеместно пришла олигархия, правление более или менее
узкого круга аристократов. Где-то это случилось в ходе синойкизма,
где-то — из-за разрастания царского рода (Басилиды в Эфесе, Бак-
хиады в Коринфе), где-то другие знатные роды вынудили басилеев
к уступкам. Но в целом процесс шел по всему греческому миру, при-
чем приблизительно уже в одни и те же сроки. К началу архаической
эпохи мы уже практически повсеместно застаем в полисах Эллады
аристократические режимы1.
Происходила децентрализация власти, придание ей коллективного
характера2. Как в свое время на смену анактам пришли басилеи, так те-
перь их место у кормила полисов заняли аристократы3. Эта тенденция
продолжалась и в дальнейшем, приведя в конце концов к появлению
в ряде полисов (хотя отнюдь не во всех) демократического устройст-
ва: аристократов, которые оттеснили басилеев, теперь в свою очередь
оттеснил демос — вся масса граждан. Так и формировался феномен
греческого полиса, постепенно обретая присущие ему черты.
В течение эпохи архаики греческие полисы шагнули на стадию
государственности (ключевым моментом в данном отношении нам
представляется введение сводов писаных законов). В начале следую-
щей, классической эпохи, в V в . до н . э . полисная цивилизация всту-
пила в период наивысшего расцвета. После потрясений, вызванных
Пелопоннесской войной, в IV в . до н. э . она пережила общий кри-
зис, а начиная с эпохи эллинизма многие полисы, а со временем —
и практически все, были поглощены «мировыми империями» позд-
1
Были, конечно, и исключения . В Аргосе династия басилеев Теменидов продержалась
до конца VII или даже до первой половины VI в. до н . э .: Robinson E.W. Op. cit. P . 8 2 ff. Од-
нако последние ее представители, начиная со знаменитого Фидона, уже были басилеями
лишь по названию, а на деле должны быть относимы к Старшей тирании. То же можно ска -
зать о династии Баттиадов в периферийной Кирене, окончательно свергнутой только в се -
редине V в. до н. э ., о царских династиях в полисах Кипра (о которых см.: Demand N. Poleis
on Cyprus and Oriental Despotism // MSAGP. P . 7 –15). По-настоящему уникален лишь при-
мер Спарты с ее реликтовой двойной монархией. О положении спартанских царей подроб-
нее см. ниже, в главе IV.
2
Вернан Ж.-П. Происхождение древнегреческой мысли . М ., 1988. С. 5 8 –67.
3
В целом к характеристике места аристократии в древнегреческом обществе см. об-
щие работы: Arnheim M.T .W. Aristocracy in Greek Society. Plymouth, 1977; Stein-Hölke-
skamp E. Adelskultur und Polisgesellschaft. Studien zum griechischen Adel in archaischen und
klassischen Zeit. Stuttgart, 1989.
31 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
ней античности. Безусловно, в рамках этих держав они сохраняли
свойственные им полисные структуры, имели известную — бóльшую
или меньшую — долю автономии во внутренних делах, поддержива-
ли (подчас едва ли не искусственно) полисный образ жизни. Однако
теперь полисам недоставало такого принципиального, определяю-
щего для их полноценного существования признака, как политиче-
ская независимость1. Они находились под чужим суверенитетом, а их
граждане являлись одновременно подданными более крупного госу-
дарственного образования. Иными словами, полисы сохранились, но
перестали быть государствами.
В дальнейшем, при рассмотрении основных характеристик поли-
са, мы, что вполне естественно, будем иметь в виду классический по-
лис, в котором эти характеристики проявились особенно ярко и вы-
пукло, в наиболее законченном виде.
* * *
Уже определение полиса является дискуссионным — верный
признак сложности и многогранности самого феномена2. В запад-
ной исторической науке полис чаще всего определяют как «город-
государство». Это определение подвергалось серьезной критике3.
В частности, отмечалось, что между понятиями «полис» и «город»
никак нельзя ставить знак равенства. И действительно, существовали
полисы, в которых имелся не один, а два городских центра или даже
большее их количество (хотя один из этих городов обязательно вы-
делялся из числа других, играя роль столицы). Так, на территории
афинского полиса наряду с главным центром — Афинами — в клас -
сическую эпоху вырос Пирей, который в период своего наивысшего
расцвета был, несомненно, городом, по размерам не очень уступав-
шим самим Афинам, а по уровню чисто городского благоустройства
даже превосходившим их. Судя по всему, городским центром (хотя
и небольшим) было, как минимум, еще одно поселение, входившее
в состав афинского полиса, — Элевсин4. Можно обнаружить и при-
1
Ср.: Runciman W.G. Doomed to Extinction: The Polis as an Evolutionary Dead-end //
GC. P . 3 4 8. К характеристике послеклассических полисов см. на иболее подробно: Коше-
ленко Г.А. Греческий полис на эллинистическом Востоке. М ., 1979.
2
О сложности определения феномена полиса см .: Hansen M.H. The Copenhagen Inven-
tory of Poleis and the lex Hafniensis de civitate // DPAG. P . 9 ff.
3
См., в частности, одну из самых важных для понимания этой проблемы статей: Коше-
ленко Г.А. Полис и город: к постановке проблемы // ВДИ. 1 98 0 . No 1 . С. 3 –27. Ср. та кже:
Runciman W.G. Op. cit. P. 3 4 8: полис — с корее не “city-state” (город-государство), а “citi-
zen-state” (государство граждан).
4
Такие аттические поселения, как Рамнунт, Торик, Ахарны, по своим размерам и ко -
личеству населения тоже наверняка превосходили некоторые из небольших независимых
полисов.
32 Часть I. Архаика и ранняя классика
меры противоположного характера — полисы, вообще не обладав-
шие выраженным городским центром; именно таким был, в частно-
сти, «несинойкизированный» полис Спарта, не имевший даже город-
ских стен1.
Все это, бесспорно, верно. Однако надлежит помнить о несколь-
ких существенных обстоятельствах. Во-первых, вышеприведенные
примеры представляют собой исключения, отклонения от общего
правила. Ни Афины, ни Спарту никто не назовет типичным поли-
сом2. Во-вторых, пользуясь категорией «город», не следует забывать
о том, что в Античности она имела во многом иное смысловое напол-
нение, нежели в наши дни3. Для нас город — более или менее крупный
центр промышленного производства и торговли, противопоставлен-
ный деревне, сельской местности. Такая ситуация сложилась в эпоху
Средневековья и существует, в общем, по сей день. В античной Гре-
ции было иначе: противопоставления города и деревни не наблюда-
лось, они воспринимались не как антагонистические элементы, а как
необходимые части единого целого4. Выразимся сознательно-за-
остренно: речь следует вести об аграрных городах, по крайней мере,
в подавляющем большинстве случаев. Основу населения древнегре-
ческого города составляли не ремесленники и не торговцы (хотя они,
вне всякого сомнения, наличествовали почти в любом полисе), а кре-
стьяне5. Противопоставления горожан и крестьян уже поэтому не
могло возникать. Точнее, такое противопоставление возникало, но
имело не социально-экономический, а культурный характер: слово
, «горожанин», означало воспитанного человека «с манера-
ми», а
, «селянин» — неотесанного «мужика»6. Тип населен-
ного пункта, который мы ни в коем случае не признали бы городом,
в греческом мире вполне мог считаться таковым. Собственно, само
1
О важности городских стен как одного из интегральных элементов нормального поли-
са см.: Ducrey P. La muraille est-elle un élément constitutif d’une cité? // Sources for the Ancient
Greek City-State. Copenhagen, 1995 . P. 2 45–256; Hansen M.H . The Polis as an Urban Centre. The
Literary and Epigraphical Evidence // PUCPC. P. 52 f . И . Моррис справедливо подчеркивает,
что стены выполняли не только оборонительную, но и сакральную роль, очерчивая «чистое»
в ритуальном отношении пространство. См.: Morris I. Op. cit. P. 6 2, 192 .
2
О нетипичности и даже исключительности афинского полиса см .: Polignac F. de. La
naissance de la cité grecque: Cultes, espace et société VIIIe — VIIe siècles avant J.-C. P ., 1984 .
P. 85 ss.
3
Ср.: Андреев Ю.В . Цена свободы и гармонии... С. 63 .
4
Finley M.I . Early Greece... P . 8 8; Morris I. Op. cit. P . 5; Shipley G. Ancient History and
Landscape Histories // Human Landscapes in Classical Antiquity: Environment and Culture. L.;
N.Y., 1996. P. 8.
5
Ср.: Андреев Ю.В. От Евразии к Европе... С. 764; Gat A. Why City-States Existed? Rid-
dles and Clues of Urbanisation and Fortifications // A Comparative Study of Six City-State Cul-
tures. Copenhagen, 2002. P. 1 3 6 .
6
ЙегерВ. Указ. соч. С. 351.
33 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
слово «город» в русском языке представляется каким-то слишком
недифференцированным, если пытаться использовать его в качестве
термина. Под это понятие подпадет и многомиллионный мегаполис,
и крохотный заштатный городишко. Несколько лучше в этом отно-
шении обстоит дело в английском, где существуют два слова — city
(для крупных городов) и town (для небольших). Во всяком случае,
практически в каждом полисе наличествовал если не город, то хотя
бы городок, выполнявший роль его центра, и тесно связанная с этим
центром сельская округа, хора. Эти два элемента были теснейшим
образом взаимосвязаны, не мыслились друг без друга.
Возвращаясь к определению полиса как «города-государст-
ва», следует назвать его, несмотря на все присущие ему недостатки,
в принципе приемлемым, но с существенной оговоркой: и понятие
«город», и понятие «государство» в связи с полисом следует трак-
товать в специфически античном смысле. Говоря конкретнее, слово
«полис» по-древнегречески действительно означает «город», но го-
род не в смысле зданий, улиц, оборонительных сооружений и т . п.,
а в смысле совокупности своих свободных и полноправных жите-
лей — граждан1. Иными словами, полис — это городская граждан-
ская община. С другой стороны, слово «полис» (а также родствен-
ный ему термин «полития») означает также и государство, но опять
же не столько в смысле некой территории, находящейся в управле-
нии определенной суверенной власти, а в том же смысле граждан-
ской общины, гражданского коллектива, осуществляющего своими
силами власть над принадлежащей ему территорией. Полис, покину-
тый своими гражданами, в древнегреческом восприятии никак уже
не мог считаться полисом: он не был больше ни городом, ни государ-
ством. А в то же время, скажем, войско на походе могло в некоторых
ситуациях конституироваться в качестве полиса — постольку, по-
скольку оно являлось коллективом граждан, хотя и не располагало
в данный момент какой-либо территорией, не говоря уже о город-
ских постройках2.
Бесспорно, полис — весьма сложное понятие, и его нельзя безо-
говорочно приравнивать ни к понятию города, ни к понятию госу-
дарства. Полис был не только городом и не только государством.
И тем не менее повторим: определение полиса как города-государ-
1
«Город — э т о люди, а не стены» (Thuc. VII. 7 7 .7). Ср.: Hurwit J.M . The Art and Culture
of Early Greece, 1100 –480 B. C. Ithaca, 1985 . P . 73; Morris I. Op. cit. P . 5 .
2
Полемику с этой идеей см.: Hansen M.H. Polis and City-State... P . 5 3 –56; Idem. The
Hellenic Polis // CSTCSC. P . 172. Впрочем, Хансен не отрицает возможности существования
«полисов без территории», а лишь оговаривает, что такая возможность могла реализовы-
ваться лишь в исключительных обстоятельствах. А с этим, в принципе, никто и не спорит.
34 Часть I. Архаика и ранняя классика
ства, а еще точнее — ка к городской гражданской общины, консти-
туирующей себя в качестве государства, представляется все же, не-
смотря на отдельные недостатки, наиболее удобным для первичного
подхода к изучению античной цивилизации и предпочтительным,
поскольку в этом определении делается особенный акцент на роли
гражданского коллектива, которая действительно была основопола-
гающей для полисного типа государственности. Не случайно в пра-
вовой теории и практике греческого мира полис как государство
осознавался именно в качестве совокупности своих граждан. В меж-
государственных отношениях не существовало правовых субъектов
«Афины», «Спарта» или «Коринф»; таковыми были «афиняне», «ла-
кедемоняне», «коринфяне» и пр. Это вполне четко видно даже при
беглом прочтении как античных нарративных текстов, так и эпигра-
фических памятников: воюют друг с другом, заключают мир, вступа-
ют в союз не Афины и Спарта, а только афиняне и спартанцы (или,
скажем, милетяне и самосцы). Судя по всему, это и было официаль-
ным наименованием полисов1.
В связи со сказанным становится понятным, почему для пости-
жения сущности полиса особенно важна категория гражданина. Эта
категория, в сущности, была новаторской; она появилась в широких
масштабах и стала общераспространенной как раз в греческом по-
лисном мире (как говорилось выше, если мы и встречаем что-то по-
добное на Древнем Востоке, то лишь в зачаточном виде и как побоч-
ный, второстепенный статус, а доминирующим там всегда оставался
статус подданного).
В греческих же полисах именно граждане в своей совокупно-
сти составляли народ (
). Сразу следует отметить, что сама
концепция народа при всей своей кажущейся простоте и понят-
ности отнюдь не на всем протяжении человеческой истории име-
ла одинаковое наполнение и одинаковые коннотации. Достаточно
проиллюстрировать это несколькими примерами. В нашем, со-
временном понимании народ (если брать это понятие в строгом
техническом смысле) — это совокупность всех жителей данного
государства. В понимании, скажем, средневековом народ — с о-
вокупность низших общественных слоев: феодал оскорбился бы,
если бы его причислили к народу. Античное полисное понимание
не совпадает ни с современным, ни со средневековым. Оно подра-
зумевает, что народ — с овокупность граж дан, лиц, пользующих-
ся неотъемлемыми гражданскими, в том числе политическими,
правами. Иными словами, получается, что народ в данном пони-
1
См.: Hansen M.H. City-Ethnics as Evidence for Polis Identity // MSAGP. P . 1 9 2 ff .
35 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
мании — это как бы высший слой общества; лица более низкого
статуса из него исключались1.
Наряду с гражданами, с народом на территории полиса жили
и другие лица, не пользовавшиеся гражданскими правами (рабы, пе-
реселенцы-метэки, женщины). Все эти люди, разумеется, не могли не
быть частью общества. Но, как видим, при всем том они не входили
в состав гражданской общины, в состав полиса, а следовательно, па-
радоксальным образом не причислялись к понятию народа.
Членами этого последнего были только совершеннолетние сво-
бодные мужчины, да и то не все, а лишь удовлетворявшие опреде-
ленным требованиям. Важнейшим из этих требований являлось
происхождение, по меньшей мере по прямой мужской линии, от
предков-граж дан2. С выходцами из других городов и их потомками
любой — без исключения — полис делился гражданскими правами
в высшей степени неохотно3; в доэллинистическое время случаи пре-
доставления статуса гражданина (политии)«чужеземцу», пусть даже
и такому же греку, были единичными и обусловленными, как прави-
ло, исключительными обстоятельствами. Были и другие критерии
гражданина, о которых можно прочесть в любом учебнике (владение
земельным наделом, служба в войске). Но эти критерии были скорее
«идеальными», чем обязательными, и допускали большее количест-
во исключений. Гражданин, не участвующий в военных мероприяти-
ях полиса, равно как и безземельный гражданин, был, конечно, не
нормой, но сказать, что таковых не было вообще, означало бы по-
грешить против фактов. А вот критерий происхождения принимал-
ся во внимание неукоснительно; «обойти» его можно было только
через специальное решение ad hominem (причем не получавшее силу
прецедента), принятое высшей и последней инстанцией — народным
собранием. Вспомним случай с Периклом Младшим, сыном Перик-
ла и милетянки Аспасии (Plut. Pericl. 37; Aelan. VI. 10). Лишившись
двух законных сыновей от жены-афинянки, умерших от чумы в на-
чале Пелопоннесской войны, Перикл вынужден был, дабы не пресек-
1
Ср.: Foxhall L. A View from the Top: Evaluating the Solonian Property Classes // DPAG.
P. 11 9; Tandy D.W. Warriors into Traders: The Power of the Market in Early Greece. Berkeley,
1997. P. 231.
2
В некоторых полисах это требование ужесточалось. Так, в демократических Афинах
с середины V в . до н. э . гражданином могло быть только лицо, происходящее от граждан
не только по мужской, но и по женской линии (знаменитый закон Перикла о гражданстве,
о котором см .: Osborne R. Law, the Democratic Citizen and the Representation of Women in
Classical Athens // Past & Present. 1 9 97. No 155 . P. 3 –33; Суриков И.Е . Из истории греческой
аристократии... С. 26, 196–197).
3
У. Рансимен подмечает здесь серьезное различие между греками и римлянами и ви -
дит в этой черте греческих полисов проявление их исторической ограниченности, обусло-
вившей, в числе прочих причин, их конечное поражение. См.: Runciman W.G. Op. cit. P . 3 6 6 .
36 Часть I. Архаика и ранняя классика
ся его род, ходатайствовать перед экклесией о даровании граждан-
ских прав этому своему незаконнорожденному отпрыску. Афинский
демос удовлетворил его просьбу, но, естественно, лишь в порядке
исключения, из уважения к столь выдающемуся политическому ли-
деру, каким был Перикл.
При этом Афины еще были полисом с весьма большим объемом
гражданского коллектива. Тем не менее даже в них граждане со-
ставляли явное меньшинство общего населения, в пределах одной
седьмой — одной восьмой1. Что уж говорить, например, о Спарте,
где полноправные граждане — спартиаты (согласно так называемо-
му Ликургову законодательству, их численность была определена
в 9 тысяч, но в последующие эпохи даже это число оставалось недо-
стижимым идеалом) представляли собой горстку вооруженных лю -
дей, которым угрожала постоянная опасность раствориться в без-
брежном море из сотен тысяч бесправных или неполноправных жи-
телей — илотов и периэков.
В классическом полисе, таким образом, приобрело очень выра-
женную форму противопоставление граждан прочим категориям
населения. Гражданский коллектив был в известной степени некой
замкнутой кастой, держащей в своих руках всю власть в государст-
ве. Можно назвать полис корпорацией граждан, сплотившейся перед
лицом всего остального мира — к а к окружавшего полис, так и «про-
никавшего» в него в лице жителей без гражданских прав2. Отсюда —
определенная военизированность полиса, имманентно присущая
ему как социально-политической структуре, постоянная готовность
к мобилизации всех сил перед угрозой враждебной внешней сре-
ды. Идеальным воплощением полиса, его своеобразной «моделью»
в данном отношении была изобретенная в нем фаланга — этот со-
мкнутый и замкнутый строй, как бы «ощетинившийся» навстречу
противнику и могучий своим коллективным порывом.
1
Приведем подсчеты серьезно занимавшегося афинской демографией М . Хансена. По
его выкладкам, в течение классической эпохи в Афинах было 30 –40 тысяч совершеннолет-
них граждан, 52 –69 тысяч всех мужчин гражданского статуса (включая несовершеннолет-
них), 100 –140 тысяч граждан вместе с членами их семей (т. е . с лицами женского пола). При
этом насчитывалось 33 –46 тысяч метэков (с членами семей) и, как минимум, 66 –93 тысячи
рабов. Итого общая численность населения полиса достигала 200 –250 тысяч, а в наиболее
благоприятные моменты («Периклов век») — 3 0 0 тысяч человек. См.: Hansen M.H. Three
Studies in Athenian Demography. Copenhagen, 1988 . P. 1 0 ff. Отдельные цифры, приводимые
датским антиковедом, представляются спорными и умозрительными (см. н ес к о ль к о иные
цифры в классической работе: Gomme A.W . The Population of Athens in the Fifth and Fourth
Centuries B . C. Repr. ed. Westport, 1986. P. 26), но общие закономерности уловлены им впол -
не верно.
2
Ср.: Morris I. Op. cit. P . 5 .
37 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
Именно колоссальной важностью категорий гражданина и граж-
данства — важностью, которую невозможно переоценить, — об-
условливались основные особенности полисного типа государст-
венности. В рамках греческого полиса, пожалуй, впервые в миро-
вой истории сложилось правильное и стабильное республиканское
устройство1. Это определилось с полной ясностью после устранения
басилеев и придания органам власти коллегиального характера.
Высшим из этих органов власти, верховным носителем государст-
венного суверенитета являлось народное собрание, то есть собрание
граждан. Во всяком случае, так было в идеале, в теории. В реальной
жизни в различных полисах и на разных этапах их развития степень
активного участия широких масс гражданского населения в полити-
ческой жизни была, конечно, неодинаковой. В одних случаях власть
народного собрания становилась вполне реальной, в других — оста-
валась номинальной. Тем не менее в принципе сама сущность полиса
подразумевала, что верховная власть находится в руках коллектива
граждан, воплощением которого выступает народное собрание.
Характернейшей чертой полисного типа государственности было
то, что он не предусматривал каких-либо особых органов власти,
оторванных от народа. Полисы были в полном смысле слова госу-
дарствами без бюрократии, а их должностные лица (магистраты)
выбирались гражданами путем голосования (или же с помощью жре-
бия, считавшегося проявлением воли богов). Гражданин полиса мог
с полным основанием сказать о себе то, что в XVIII в. з а явил абсо-
лютный монарх Людовик XIV: «Государство — это я». Но при этом
гражданин полиса являлся представителем и воплощением государ-
ства не в одиночку, а лишь в совокупности с другими такими же, как
он, гражданами. Общество и государство в рамках полиса никак не
были отделены друг от друга. Многие особенности полисного госу-
дарственного устройства проистекали из того, что гражданская об-
щина как бы «растворила» внутри себя государственные структуры.
Естественно, что при всех вышеописанных условиях греческие
полисы могли быть лишь очень небольшими по территории и осо -
бенно по населению. В этом отношении их можно сопоставить разве
1
В пику этому тезису могут указать на элементы республиканского устройства в от -
дельных государственных объединениях Древнего Востока. Чаще других вспоминают
в данной связи о «республиках» Древней Индии. Однако, насколько можно судить, эти
последние представляли собой примитивные протогосударственные образования, стояв -
шие на стадии «военной демократии». Республикой была финикийская колония Карфаген.
Но Карфаген был и во всем прочем настолько близок к полису по всем своим базовым
характеристикам, что, собственно, даже трудно сказать, чем он от полиса отличался . Не
случайно античные политические теоретики (Аристотель, Полибий) рассматривают кар-
фагенскую «политию» всецело в рамках полисного мира.
38 Часть I. Архаика и ранняя классика
что с карликовыми государствами современной Европы типа Лих-
тенштейна, Монако, в крайнем случае Люксембурга. Да и то далеко
не все полисы, а лишь самые крупные из них, нетипичные, такие, как
Спарта, Афины, Элида. У типового же полиса население составляло
не сотни и даже не десятки тысяч человек, а просто тысячи (быва-
ло и меньше)1. Такой полис можно было полностью обойти из конца
в конец за несколько часов или, поднявшись на какой-нибудь холм,
увидеть весь его целиком. А все граждане должны были знать друг
друга в лицо2. В Афинах, разумеется, было не так, и на их улицах
можно было встретить сколько угодно незнакомых людей. Но Афи-
ны, повторим, были редкостным исключением, каким-то «греческим
Нью-Йорком» (лучшей аналогии, пожалуй, не подобрать), и у попав-
шего в них жителя каких-нибудь Платей или Флиунта наверняка сра-
зу же начинала идти кругом голова3.
На малые размеры полисов, само собой, указывали все, кто ког-
да-либо писал о них. Но такого рода краткими указаниями (иногда
с количественными данными по территории и приблизительной чис-
ленности населения некоторых полисов) чаще всего и ограничива-
лось обращение к данному аспекту. А между тем стоит, может быть,
глубже вдуматься в истинные масштабы феномена и его импликации.
В период архаики одним из крупных греческих полисов малоазий-
ского побережья Эгеиды была Смирна. В начале VI в. до н. э . она
была разрушена лидийским царем Алиаттом и в течение довольно
длительного времени фактически не существовала. В начале эпохи
эллинизма Смирна была восстановлена Антигоном Одноглазым, но
не на том же самом месте, а в нескольких километрах от прежнего
расположения города. В результате остатки архаической (так назы-
ваемой «Старой») Смирны, не будучи уничтожены позднейшей за-
стройкой, хорошо поддаются хронологическому изучению. Подсчи-
тано, что в период ранней архаики на территории Смирны было всего
лишь около 500 жилищ, что предполагает население около 2 тысяч
человек4. Соответственно, граждан в Смирне этого времени как раз
и должно было быть около 500.
Основывая около 630 г . до н . э . Кирену в Ливии, власти метропо-
лии — о строва Фера — снарядили для отправки колонизационной
1
По оценке М . Хансена, в большинстве греческих полисов население было менее 5 ты -
сяч человек (Hansen M.H. The Polis as an Urban Center... P . 3 1).
2
Это считалось важным требованием к «идеальному» полису. См.: Hansen M.H. The
Hellenic Polis... P . 172.
3
Что-то подобное испытывали в Афинах, впрочем, не только гости из других полисов,
но и собственные аттические поселяне. Ср. л а ме н тации Дикеополя в начале аристофанов-
ских «Ахарнян».
4
Finley M.I . Early Greece... P. 75.
39 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
экспедиции всего лишь две пентеконтеры (Herod. IV. 156). Общая
чис ленность колонистов не могла быть больше двухсот человек1; в их
состав вошли только мужчины, поскольку предполагалось, что жен
они возьмут из местного населения. Впоследствии Кирена сильно
разрослась за счет притока дополнительных колонистов (эпойков)
из разных городов, но, как минимум, около полусотни лет, в правле-
ние царей Батта I и Аркесилая I, по словам Геродота (IV. 159)«чис-
ленность киренцев оставалась столь же небольшой, как и в начале
переселения», то есть на уровне нескольких сот (!) человек.
Такова была ситуация в VII в . до н. э. Но во многом аналогичной
она должна была оставаться и позже для многих полисов (хотя, ко -
нечно, не для всех), а в количественном отношении — для большин-
ства их. Нужно отрешиться от представления, согласно которому
вся полисная Греция была похожа на Афины, Спарту или Коринф.
В политической жизни греческого мира тон задавали, безусловно,
эти полисы-гиганты, но в структурообразующем плане нормой были
отнюдь не они, а маленькие гражданские общины2. Эта «миниатюр-
ность» полиса была в известной мере задана рядом обстоятельств
экономического, политического и культурного характера. Среди
этих обстоятельств — и составлявшая постоянную проблему для
большинства полисов стенохория, недостаток пригодных для возде-
лывания земель (особенно в условиях тех областей, где полисы нахо-
дились буквально вплотную друг к другу, ни один из них не мог расти
больше, чем позволяли соседи), и необходимость сохранения и под-
держания гражданского коллектива как некоего реального единст-
ва (в чрезмерно разросшемся полисе он уже переставал быть таким
единством, превращался в фикцию, народное собрание переставало
быть подлинным воплощением общины граждан), и некоторые осо -
бенности греческого мировосприятия.
Об этих последних можно было бы долго говорить, поскольку
в греческой среде, как известно, сформировались уникальные мен-
тальные структуры, породившие философию, науку и пр. Но в рам-
ках данной работы, посвященной политической тематике, подробный
1
Об основании Кирены сообщает также известная надпись (так называемая «Стела
основателей», текст см.: Meiggs R., Lewis D. Op. cit. P . 5–6 . No 5), данные которой в целом
подтверждают рассказ Геродота. Правда, Р . Осборн считает, что версии Геродота и «Сте-
лы основателей» серьезно противоречат друг другу, что для него является аргументом
против аутентичности обоих сообщений (Osborne R. Greece in the Making... P . 8 ff .); одна-
ко, на наш взгляд, исследователь преувеличивает расхождения, касающиеся в основном
частных деталей. В целом об истории Кирены см.: Безрученко И.М . Древнегреческая Ки-
ренаика в VII–IV вв . до н. э. // ПИФК. 1 9 99 . Вып. 7 . С. 6 1 –166 .
2
Ср. и ск л юч ит е л ьн о важные замечания о «нормальных полисах» и «полисах-гиган -
тах» в работе: Андреев Ю.В . Цена свободы и гармонии... С . 76 слл.
40 Часть I. Архаика и ранняя классика
экскурс в сферу культуры вряд ли будет уместен1. Кратко укажем
только на следующее. Менталитету античных эллинов (во всяком
случае, в доэллинистическое время) была в высшей степени свой-
ственна пластическая идея меры и формы. Ко всему безмерному,
беспредельному грек испытывал инстинктивное отвращение, отож-
дествляя его с неоформленным, хаотичным. «Ничего слишком»,
«Лучшее — мера» — эти максимы архаических мудрецов и впослед-
ствии оставались весьма актуальными. Именно чувство меры породи-
ло едва ли не все крупнейшие достижения древнегреческой культу-
ры: и доведенные до совершенства очертания статуй, и отточенную
ритмику поэтических произведений, и замкнутые космогонические
системы философов... Но то же чувство меры проявлялось и на по-
литическом уровне: оно жило в концепте полиса.
Полис был, вне всякого сомнения, помимо всего прочего, еще
и эстетическим феноменом. И грек любовался этим созданием своего
ума и рук. Огромные древневосточные державы, без остановки рас-
ползавшиеся вширь и не знавшие себе предела, неизбежно должны
были представляться ему чем-то чуждым и даже чудовищным. До-
статочно вспомнить известный пассаж Аристотеля (Pol. 1326a5 sqq.),
в котором он рассуждает о величине государств (имея в виду, правда,
не территориальные размеры, а численность населения, причем не
всего, а гражданского). «И для величины государства, — п ишет Ста-
гирит, — ка к и всего прочего — животных, растений, орудий, суще-
ствует известная мера (
)». И дальше приводится хрестоматий-
ное сравнение: «Судно в одну пядь не будет вообще судном, равно
как и судно в два стадия». Философ здесь, вне сомнения, выражает
общие для полисного мира воззрения.
Могут возразить, что подобный взгляд на вещи не породил по-
лис, а скорее сам был им порожден. Веками живя в полисных услови-
ях, греки начинали мыслить соответствующими категориями; соот-
ветственно, в их менталитете и зафиксировалась тяга к мере. И это,
наверное, будет верно. Но следует отдавать отчет и в обратном: раз
сложившись, эта идея меры уже, в свою очередь, сама способствова-
ла консервации полисных форм бытия, в том числе и применительно
к размерам государств.
Не будет преувеличением сказать, что полис как бы сам обозна-
чал себе пределы, ставил в какой-то момент точку в собственном
1
Нам уже приходилось писать о ключевых особенностях древнегреческого ментали -
тета (в сопоставлении с римским): Суриков И.Е. Камень и глина: к сравнительной харак-
теристике некоторых ментальных парадигм древнегреческой и римской цивилизаций //
Сравнительное изучение цивилизаций мира (междисциплинарный подход). М ., 2000 .
С. 273–288 .
41 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
расширении. Он был в этом отношении подобен живому организму,
который достигает естественных границ своего роста и больше не
увеличивается1. Для каждого конкретного полиса эти пределы роста,
разумеется, были неодинаковыми. Для Афин они совпали с предела-
ми Аттики. После ее объединения афинский полис несколько раз ин -
корпорировал в себя только очень небольшие территории (Саламин,
Элевтеры2), а в целом опирался на иные формы экспансии (эксплуа-
тация союзников по Афинской архэ, выведение клерухий и коло -
ний). Для Спарты точкой в расширении полисной хоры стало поко-
рение Мессении, в дальнейшем она устанавливала с побежденными
полисами отношения неравноправного союза, а не присоединяла их .
Да, собственно, Спарта, насколько можно судить, уже переросла не-
обходимые пределы, превзошла заданную ей меру, и отсюда — все
трудности, которые это государство в дальнейшем испытывало, и все
перипетии его странной судьбы. Ну а для большинства полисов этот
предел расширения должен был наступать едва ли не сразу же после
их возникновения. Приходилось переходить с экстенсивного пути
развития на интенсивный, что в цивилизационном плане, конечно
же, было благом.
А теперь задумаемся: как должна была выглядеть политическая
жизнь в государстве с несколькими сотнями или даже несколькими
тысячами граждан? Она могла иметь только глубоко личностный
характер. Все члены гражданского коллектива были знакомы друг
с другом и в принципе знали, чего друг от друга ожидать, кто на что
способен и т . п. Естественные лидеры должны были в подобных ми -
кроколлективах выделяться сразу. И политика ценили по его реаль-
ным достоинствам, а не по занимаемой им позиции.
Вообще ключевым вопросом политической борьбы в нормальных
условиях типичного полиса было, насколько нам представляется, от-
нюдь не социально-политическое устройство (аристократия, демо-
1
Не удержимся здесь от одного наблюдения из области естествознания. Создается
впечатление, что в мире живой природы эти пределы естественного роста тем ярче выра-
жены, чем более высокоорганизованным является организм. Рост рыб, например, останав -
ливается гораздо позже, чем рост млекопитающих. Некоторые примитивные моллюски,
похоже, могут расти вообще едва ли не до бесконечности. В одной из американских кол-
лекций хранится раковина моллюска тридакны, поднятого со дна моря в возрасте около
полутора тысяч лет . Ее длина составляет около трех метров. Те же моллюски в возрасте
100–150 лет имеют длину раковины около 50 см (одну из таких раковин довелось видеть
автору этих строк). Полис был исключительно высокоорганизованным социально-полити-
ческим организмом (может быть, равных ему в этом отношении нет во всей человеческой
истории). Не потому ли пределы его роста были столь четко обозначены?
2
Э. Бадиан считает, что также и беотийские Платеи были в конце VI в . до н . э . ин к ор-
порированы в афинский полис: Badian E. Op. cit. P . 1 09 ff. Однако это весьма спорная точка
зрения.
42 Часть I. Архаика и ранняя классика
кратия, олигархия, тирания и т . п.) . Строго говоря, такие понятия,
как «демократическая группировка», «олигархическая группиров-
ка» (даже если не употреблять слова «партия»), на наш взгляд, явля-
ются применительно к полису не вполне корректными и модернизи-
рующими ситуацию. Политическая борьба была значительно более
конкретно-ситуативной1, и основные конфликты происходили не
по поводу идеологических абстракций, а в результате несогласия по
совершенно определенным, близким и понятным для основной мас-
сы граждан вопросам. Отношения личной дружбы и вражды между
отдельными влиятельными индивидами и семьями занимали весьма
значимое место в политической «системе координат»2.
Помимо прочего, чрезвычайно важную, подчас даже главную
роль играли внешнеполитические разногласия3. При этом следует
подчеркнуть, что для граждан полиса внешняя политика не была чем-
то достаточно далеким и абстрактным, вызывающим чисто «спор-
тивный» интерес, как для жителей современных государств. Во-пер-
вых, они непосредственно, собственными руками вершили эту внеш-
нюю политику, определяли все шаги полиса на межгосударственной
арене, в то время как ныне данная сфера является наиболее изъятой
из прямого участия масс населения и отданной в компетенцию про-
фессиональных дипломатов. Во-вторых, внешняя политика опять же
имела вполне личностный характер. Отдельные знатные роды имели
тяготения или пристрастия родственного, дружеского и иного (в том
числе и экономического) характера, часто на ксенической или матри-
мониальной основе, именно во внешнеполитическом плане, внутри
греческого мира и даже за его пределами. Это и определяло позицию
группировки, складывавшейся вокруг представителей данного рода.
Внешняя ориентация диктовалась, разумеется, как аристократиче-
ской традицией, так и конкретной ситуацией, причем роль последне-
го фактора по мере изменений, происходивших в окружающем мире,
возрастала.
У человека, привыкшего к масштабам и реалиям современной, не-
померно усложнившейся политики, даже как-то с трудом повернет-
ся язык назвать «межгосударственными» и «внешнеполитическими»
1
Ср.: Tarkiainen T. Die athenische Demokratie. Zürich; Stuttgart, 1966 . S . 1 1 3; Ber-
thold R.M. The Athenian Embassies to Sardis and Cleomenes’ Invasion of Attica // Historia.
2002. Bd. 51. Ht. 3. S. 265.
2
См. об этом: Mitchell L.G., Rhodes P.J . Friends and Enemies in Athenian Politics // G&R.
1996. V. 43. No 1. P. 11 –30.
3
Ср.: McGregor M.F. The Pro-Persian Party at Athens from 510 to 480 B .C. / / Athenian
Studies Presented to W . S . Ferguson. Cambridge Mass., 1940 . P . 87; Thomsen R. The Origin of
Ostracism: A Synthesis. Copenhagen, 1972. P. 1 2 3; Littman R.J . Kinship and Politics in Athens
600–400 B.C. N.Y., 1990. P. 155 ff.
43 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
отношения друг с другом крохотных общин, войны между которыми
больше напоминали драки с применением холодного оружия, а при-
чины конфликтов были зачастую совершенно низменно-бытовыми,
вроде спора за пограничное пастбище или банального желания по-
грабить более благополучных соседей. И тем не менее речь должна
идти именно о самой настоящей внешней политике, причем развер-
тывающейся в весьма институционализованных формах1. Офици-
альный письменный договор, изготовлявшийся в нескольких копиях
(одна из таких копий часто ставилась в каком-либо из авторитетных
религиозных центров), правильный обмен посольствами, члены ко -
торых считались неприкосновенными (зачатки дипломатического
иммунитета), институт проксенов — представителей одного полиса
в другом — все эти феномены появились весьма рано, уже на заре
архаической эпохи.
* * *
В полисном мире сложилась вполне адекватная ему, вполне опре-
деленная система ценностей. Всякому, кто рассматривает полисную
идеологию, прежде всего бросается в глаза присущий ей коллек-
тивизм, ставший основополагающей общественной ценностью как
в тео ретических построениях мыслителей, так и в практическом по-
ведении массы граждан. Полис, община, коллектив осознавался как
начало всех начал. При этом речь идет не об абстрактной идеологеме.
Современные государства ввиду их крупных размеров воспринима-
ются их жителями в значительной мере как абстракции. Не так было
в греческом мире. Полис представал перед глазами своих граждан
как величина вполне конкретная. Зачастую он, как говорилось выше,
был полностью обозрим с какого-нибудь одного места.
Вполне оправданно считалось, что отдельный индивид живет
и пользуется всеми благами свободы и культуры лишь постольку,
поскольку существует его полис и поскольку он является гражда-
нином этого полиса. По сути дела, человек считался полноценным
лишь тогда, когда он входил в какой-нибудь полисный коллектив;
вне его он становился изгоем, влачащим безрадостное существова-
ние, лишенным важнейших прав — прав политических. Конечно, не
следует забывать и об институте метэков — лиц, живших на терри-
тории полиса без прав гражданства, но и не абсолютно бесправных.
Статус метэков имели в Афинах, помимо прочих лиц, такие выдаю-
щиеся деятели культуры, как Анаксагор, Геродот, Лисий, Аристо-
1
О характерной для полиса в целом исключительно большой роли институциональ-
ных элементов см .: Hansen M.H. The Athenian Ecclesia II: A Collection of Articles 1983 –1989 .
Copenhagen, 1989 . P . 2 6 3–269.
44 Часть I. Архаика и ранняя классика
тель. Однако даже само безопасное пребывание метэков в полисе об-
условливалось не какими-то незыблемыми установлениями закона,
а, если так можно выразиться, «снисходительностью» режима. При
демократии положение метэков было, в общем, вполне приемлемым.
Но, как только к власти пришла олигархия Тридцати, на них обруши-
лись беспощадные репрессии, и не существовало каких-то правовых
норм, способных их защитить.
Показательна, кстати, судьба Геродота. Вынужденный в молодо-
сти покинуть родной Галикарнасс и стать политическим изгнанни-
ком, он долго скитался по греческому миру и за его пределами. Во
многих полисах (в частности, в тех же Афинах) историк пользовался
большим авторитетом и вращался в кругах правящей элиты. И тем не
менее, как только ему представилась возможность вновь получить
статус гражданина (в основанных по афинской инициативе Фуриях),
он охотно воспользовался ею . Велика вероятность того, что и в пер-
вой строке своего труда он называет себя именно фурийцем, а не га-
ликарнасцем1.
Итак, благо общины обусловливало благо каждого ее граждани-
на, и это вполне осознавалось. Отсюда — налицо бесспорный при-
оритет общего над частным, выражавшийся, в частности, в необхо-
димости полисной солидарности, то есть совместного действия всех
граждан полиса для достижения тех или иных общих целей. Эта по-
лисная солидарность была одновременно и правом и обязанностью
граждан, вплоть до того, что они в массовом порядке, не на словах,
а на деле ставили интересы полиса выше личных. Отсюда — появле-
ние в архаическую эпоху патриотизма, подчеркнем, именно полисно-
го, а не общегреческого.
Однако коллективизм — это, так сказать, лишь одна сторона ме-
дали. Он ни в коей мере не предполагал (во всяком случае, в подав-
ляющем большинстве полисов, по сути дела за единственным исклю-
чением Спарты, где коллективистское начало одержало полную по-
беду) полного, тоталитарного подавления личности государством.
Отнюдь не способствовало такому подавлению и то обстоятельство,
что, как мы видели, государство в полисном мире не являлось особой
структурой, оторванной от граждан, от общества, и абсолютизиро-
ванной.
Менее всего следует считать Древнюю Грецию какой бы то ни
было эпохи социумом, в котором граждане представляли собой се-
рую массу, слепо подчиняющуюся коллективистским установкам,
1
Именно так цитирует труд Геродота Аристотель (Rhet. 1 4 0 9a27), который был зна -
ком с его ранними рукописями. Ср. т акже Strab. X IV. 6 5 6.
45 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
и стремились не выделяться из своей социальной среды. К чему-чему,
а уж к греческой цивилизации подобное определение никак не при-
менимо! Иначе она, конечно, не породила бы такого ни с чем не срав-
нимого количества шедевров в культурной сфере, где особое значе-
ние имеет именно индивидуальное, личностное творчество. Коллек-
тивизм, при всей несомненности своих проявлений, отнюдь не был
всевластным; он сосуществовал в диалектическом противоборстве
с индивидуализмом, с высокой ценностью личности (нет никакого
сомнения, что эта ценность в Греции и в античном мире в целом была
значительно выше, нежели на Древнем Востоке). Более того, в эпоху
архаики, когда формировался полис, наряду с коллективистскими
в той же мере возрастали и индивидуалистические тенденции. Мож-
но сказать, что VIII–VI вв . до н . э. были временем не только «рожде-
ния полиса», но и «рождения личности»1.
На этих-то индивидуалистических тенденциях и стоит, очевидно,
остановиться подробнее. Наиболее ярко индивидуализм проявил-
ся в пресловутом агональном духе2, в состязательности, соревно-
вательности, пронизывавшей собою всю жизнь греков и оказавшей
необычайно плодотворное воздействие на их культуру, определив ее
самобытность и неповторимость. Буквально любая сфера деятель-
ности — от изготовления глиняных ваз до сложения стихов — ста-
новилась в Греции полем для состязания3. Вполне закономерен тот
факт, что именно в рамках древнегреческой цивилизации впервые
в мировой истории появился спорт, атлетика как самостоятельный
феномен.
Само по себе возвышение значения личности стало, безусловно,
позитивным фактором развития цивилизации. Однако, выходя за
определенные рамки, индивидуализм был способен подорвать це-
лостность и стабильность гражданского коллектива, нанести удар по
полису как социокультурной системе. Особенно ярко это проявля-
лось в области политической борьбы. Именно из-за того, что каждый
полис был полон яркими личностями аристократического проис-
1
Об оказавшемся чрезвычайно плодотворным для древнегреческой цивилизации со -
существовании и противоборстве индивидуалистической и коллективистской тенденций
см.: Starr Ch.G. The Origins of Greek Civilization 1100 –650 B .C. L ., 1962 . P . 3 0 0 ff.; Idem. Indi-
vidual and Community: The Rise of the Polis, 800 –500 B .C. N.Y.; Oxf., 1986; Андреев Ю.В. Цена
свободы и гармонии... С. 1 3 4 слл .
2
Прекрасный анализ этого феномена см . в работе: Зайцев А.И . Культурный перево-
рот в Древней Греции VIII–V вв . до н. э. Л., 1985 .
3
Это, кстати, стало предметом рефлексии уже у такого раннего автора, как Гесиод
(Opp. 2 5 –26):
Зависть питает гончар к гончару и к плотнику плотник;
Нищему нищий, певцу же певец соревнуют усердно.
46 Часть I. Архаика и ранняя классика
хождения и статуса, каждая из которых стремилась ни в чем не усту-
пать остальным, превзойти их, конфликты во внутриполитической
жизни были, как правило, весьма острыми, приводили к многолет-
ним перио дам гражданской смуты (стасиса). Нередко в архаическую
эпоху, а впоследствии — в позднеклассическую, борьба заканчива-
лась приходом к власти «сверхличности» — т ирана. Тирания, таким
образом, была характерным проявлением индивидуалистической
тенденции в общественной жизни.
Таким образом, коллективизм и индивидуализм отнюдь нельзя
назвать мирно уживавшимися тенденциями; они находились в по-
стоянном, но плодотворном конфликте. Именно в этом конфликте
и выкристаллизовывалась древнегреческая цивилизация, обретая все
характерные для нее черты. В частности, в борьбе индивидуализма
и коллективизма греки выработали понятие меры, «золотой сере-
дины». Именно чувством меры, по сформировавшимся уже в эпоху
архаики понятиям, должно руководствоваться поведение гармони-
чески развитой личности, которая совершенствует свои физические
и душевные силы, свободно распоряжается ими, но не должна ими
злоупотреблять в ущерб коллективу.
Полис стремился наложить определенные ограничения на те дей-
ствия аристократических личностей, которые слишком уж проти-
вопоставляли их общине. Письменные своды законов, вводившиеся
в греческих государствах в период формирования полисных струк-
тур, имели одной из главных целей именно определить некие оди-
наковые рамки для всех граждан, положить предел безудержному
индивидуализму. Характерно, что в законодательную деятельность
этого времени внесло весьма существенный вклад высокоавторитет-
ное святилище Аполлона в Дельфах. Влияние дельфийского жрече-
ства на складывание полисной системы ценностей вообще трудно
переоценить1. Законы издавались в большинстве полисов по инициа-
тиве Дельфийского храма или, во всяком случае, после консультации
с ним2. Дельфы стремились поддерживать те течения в общественном
1
Подробнее об этом см. в недавнем исследовании: Кулишова О.В. Дельфийский ора-
кул в системе античных межгосударственных отношений (VII–V вв. до н . э .). СПб., 2001 .
С. 1 2 3 слл. (с указаниями на литературу вопроса).
2
М. Финли, склонный, на наш взгляд, недооценивать роль религиозного фактора
в политической жизни античной Греции (Finley M.I. Early Greece... P . 1 0 1; Idem. Politics...
P. 3 0, 93 –95), замечает, что чаще последовательность событий была такой: вначале намеча-
ли те или иные меры, а потом уже обращались за консультацией к оракулу, как бы ожидая
санкции на действия, которые были решены и без того . Но, во -первых, так было не всегда.
Например, спартанцы, отличавшиеся истовой набожностью, вполне могли отменить за-
планированное, если такова была воля богов. Во-вторых, все -таки божественная санкция
была необходима — е с л и не ante factum, то по крайней мере post factum — практически
в любом случае.
47 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
сознании, которые подчеркивали важность нравственных норм уме-
ренности, справедливости, подчинения законам1.
В результате всех вышеописанных процессов и сформировал-
ся менталитет гражданина древнегреческого полиса. Классическая
полисная цивилизация в период своего расцвета характеризовалась
динамичным равновесием между общим и частным, между единством
общественного целого и свободным многообразием индивидов с их
интересами, между традицией и новизной, не исключавшими друг
друга, а сочетавшимися в творческом синтезе2. Личность (во всяком
случае, в идеале) проявляла себя в нерасторжимой связи с коллекти-
вом и, еще не противопоставляя себя ему и не ощущая своих проти-
воречий с ним, пользовалась своей свободой и самостоятельностью
на благо этого же общества3. Когда противоречия между индивидом
и коллективом начали ощущаться и становиться предметом рефлек-
сии, это был уже симптом кризиса классического полиса.
Для полисного менталитета, сложившегося под влиянием выше-
описанных факторов, был характерен ряд важных черт. Об одной
из них — удивительном чувстве меры и формы — мы уже говорили
выше; упомянем о некоторых других. Одна из этих черт — обострен-
ное стремление к свободе, феномен, еще чуждый древневосточным
социумам: осознавая себя не подданными, а гражданами, подчиня-
ющимися только закону, а не воле какого-либо другого лица, греки
придавали огромное значение независимости — к ак своей собствен-
ной, так и своего полиса.
В связи с этим гражданам греческих полисов было присуще ярко
выраженное чувство собственного достоинства, со временем пере-
ходившее в признание превосходства полисного образа жизни, со-
1
Нам трудно согласиться с тезисом (в отечественном антиковедении разделяемым
И. А. Макаровым, см .: Макаров И.А. Тирания и Дельфы в рамках политической истории
Греции второй половины VII–VI в. до н. э. // ВДИ. 1995. No 4. С. 123 –124) о том, что ни-
какой специфической дельфийской идеологии, дельфийской этики, «дельфийского духа»
просто никогда не существовало, что это не более чем литературная фикция. Будь это дей-
ствительно так, пришлось бы представить жречество пифийского храма некой абсолютно
беспринципной, циничной и своекорыстной корпорацией, озабоченной лишь возрастани-
ем собственных доходов и готовой ради этой цели служить «и вашим, и нашим», — и н ы -
ми словами, нарисовать картинку «поповщины» в духе большевистской антирелигиозной
пропаганды. Но ведь тогда окажется совершенно непонятным, на чем же зиждился пре-
словутый дельфийский авторитет. А уж факт этого авторитета, который остался практи-
чески незыблемым даже после двусмысленной позиции оракула в годину Греко-персид-
ских войн, думается, никому не придет в голову отрицать или объявлять фикцией.
2
Ср.: Кнабе Г.С. Материалы к лекциям по общей теории культуры и культуре антич -
ного Рима. М ., 1993. С. 3 3 3 (сделанные там наблюдения относятся, как нам представляется,
ко всей античности — не только к Риму, но и к Греции).
3
Ср.: Donlan W. The Relations of Power in the Pre-state and Early State Polities // DPAG.
P. 4 4, 45 .
48 Часть I. Архаика и ранняя классика
четавшего коллективизм с высокой ценностью личности, над любым
иным. Соответственно, греки весьма высокомерно относились ко
всем соседним («варварским») народам; по сути дела, можно гово-
рить о настоящей ксенофобии. Конечно, неприязнь ко всему «вар-
варскому» не была дана грекам в готовом виде; эта специфическая
черта их менталитета вырастала по мере развития этнического са -
мосознания и особенно в связи с кристаллизацией полисных струк-
тур, действительно уникальных в тогдашнем мире. Однозначно про-
тивопоставлять себя «варварам» эллины начинают вряд ли раньше,
чем с рубежа VI–V вв . до н . э .1
, и главный вклад в становление этого
противопоставления внесли Греко-персидские войны, когда полис-
ному миру фактически противостоял объединенный под скипетром
Ахеменидов мир Востока. До того греки отнюдь не считали инозем-
цев людьми «второго сорта». Скорее наоборот: породниться путем
брачных связей или вступить в союз сакрального гостеприимства
(ксении) с лидийским или фракийским династом было для греческого
аристократа признаком высокого статуса и уж, во всяком случае, ни
в коей мере не считалось предосудительным2. Насколько изменилось
отношение к подобным связям с «варварами» уже сразу после перво-
го периода Греко-персидских войн, можно ясно увидеть из примера
спартанского полководца Павсания. Когда последний задумал взять
в жены дочь Ксеркса (Thuc. I. 128.6), это было воспринято как откро-
венное предательство.
Впрочем, даже и столкновение с персами не сразу смогло вы-
травить из сознания греков изначальную терпимость к «варвар-
скому» окружению, интерес к нему. Это проявляется в сочинениях
писателей раннеклассической эпохи. Эсхил если не сочувственно,
то во всяком случае без ненависти относится к побежденным пер-
сам; Геродот подробно описывает историю, быт и нравы чужих на-
родов, нигде не упуская случая указать на следы (истинные или
мнимые)«варварских» заимствований в греческой культуре (за это
несколько веков спустя Плутарх пренебрежительно окрестит его
«филоварваром»). Положение окончательно изменяется в конце V в .
до н. э . Нотки презрения к «варварам» отчетливо звучат у Еврипида
(например: Iph. Taur. 1400). Аристотель, завершающий и итожащий
1
Ср.: Purcell N. Mobility and the Polis // GC . P. 58 .
2
Ряд знатных афинян (Солон, Алкмеон, Мильтиад Старший) поддерживали ксени-
ческие отношения с лидийскими царями из династии Мермнадов (подробнее см.: Сури-
ков И.Е . Гостеприимство Креза и афиняне // ЗОГАМ. С. 72–79). Мильтиад Младший взял
в жены Гегесипилу, дочь фракийского царя Олора (Herod. VI.39; Plut. Cim. 4). Кстати,
именно таким образом фракийское имя Олор попало в афинский род Филаидов (предста-
вителем этого рода был впоследствии великий историк Фукидид, сын Олора). Примеры
подобного же рода можно было бы множить и далее.
49 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
классическую традицию, предельно категоричен: «Варвар и раб по
природе своей понятия тождественные» (Pol. 1252b10). Именно эта
оценка «варваров» становится абсолютно доминирующей в грече-
ской литературе и мысли.
Соответственно, самих себя греки считали рожденными для
свободы и господства. Следует, впрочем, сразу подчеркнуть, что
это пренебрежительное отношение к представителям иных этно-
сов нельзя считать расизмом. Греки презирали «варваров» отнюдь
не потому, что считали их более низкими по происхождению, «по
крови». Напротив, согласно греческой мифологии, все «варвар-
ские» народы родственны эллинам. Так, персы считались проис-
ходившими от греческого героя Персея, род египтян возводился
к греческой царевне Ио, оказавшейся на берегах Нила, и т. п. Счи-
талось, что греки и «варвары» поклоняются одним и тем же богам,
только называя их разными именами. «Варвары» воспринимались
как люди, заслуживающие презрения, потому, что они были чуж-
ды греческому полисному образу жизни, характеризовавшемуся
свободой, суверенитетом, наличием неотъемлемых прав, подчине-
нием только закону, а не какому-либо лицу (монарху). Они име-
ли в своих царствах статус подданных, а не граждан, в отличие
от греков, потому-то последние и воспринимали их как «рабов от
рож дения». «Варвар», получивший греческое образование, при-
общившийся к полисной цивилизации, уже фактически переста-
вал быть в понимании греков «варваром» и становился полноцен-
ным эллином. Презрение к «варварам» имело, таким образом, не
ра совый, а всецело социокультурный характер.
Полисной системе ценностей были свойственны также консерва-
тизм, ориентация на обычаи старины, на «добрые нравы предков»,
стремление придать даже любым реформам и новшествам вид воз-
вращения к древним порядкам1. Без этого реформы и преобразова-
ния воспринимались в целом негативно. Кстати говоря, в этом кон-
серватизме полисного менталитета, в его, так сказать, обращенности
к прошлому, а не к будущему — одна из немаловажных причин того,
что концепция исторического прогресса в Греции, хотя и сложилась,
но почти никогда не была доминирующей (за исключением разве что
«Периклова века»), по большей части уступая ведущее место кон-
цепциям циклизма или даже регресса (как у Гесиода)2.
1
С. Я. Лурье называет это «консервативной юридической фикцией» (Лурье С.Я . Ан-
тифонт: творец древнейшей анархической системы . М ., 1925 . С . 1 8).
2
Ср.: Жигунин В.Д. Очерки античной естественной истории (от Гомера до Анаксаго-
ра и его последователей) //
. Сборник научных трудов, посвященный памяти проф.
В. Д. Жигунина. Казань, 2002 . С. 57–58 .
50 Часть I. Архаика и ранняя классика
В связь с вышеупомянутым консерватизмом, видимо, следует по-
ставить весьма важную роль религии в бытии полиса в целом и в его
общественно-политической жизни в частности. Как раз религиоз-
ность древних греков в настоящее время по большей части недооце-
нивается1. Сравнивая полисный мир с монархиями Древнего Восто-
ка, где религиозные воззрения и практики имели, по общепринятому
мнению, огромную, едва ли не абсолютную власть над человеком2,
античную Грецию по контрасту склонны признавать прямо-таки
«светским обществом». Но так ли это на самом деле? Позволим себе
усомниться в этом.
В действительности место религии в полисной цивилизации было
весьма значительным3. Наверное, все-таки не случайно, что самыми ве-
личественными и монументальными зданиями в греческих городах были
не частные жилища и даже не общественные постройки гражданского
назначения, а храмы богов; что «главными», кульминационными днями
в календарях всех без исключения полисов являлись дни религиозных
празднеств, которые одновременно были празднествами государствен-
ными; что ни одна сколько-нибудь значимая акция, будь то на уровне
индивида или общины, не предпринималась без предварительной кон-
сультации с высшими силами через посредство оракулов и знамений
и без умилостивительного жертвоприношения. Греки обладали весьма
сильной религиозностью4, но характер этой последней был довольно
специфичным и непривычным для нас по своим основным характери-
стикам5. К таковым характеристикам мы отнесли бы следующие.
1
К итогам имеющей уже вековую историю дискуссии о соотношении религии и по -
литики, рациональных и иррациональных начал в греческом полисе см.: Murray O. Op. cit.
2
Хотя некоторые нюансы убеждают в том, что и к Древнему Востоку следует под-
ходить более дифференцированно. Так, в древней Месопотамии, по наблюдению круп-
нейшего специалиста по истории этого региона Лео Оппенхейма, «влияние религии на
отдельных людей и на общество в целом не имело существенного значения... Человек жил
в чрезвычайно умеренном религиозном климате». См.: Оппенхейм А.Л. Древняя Месопо-
тамия. 2-е изд. М., 1990. С. 139.
3
К правильной оценке этого места см .: Sourvinou-Inwood Chr. What is Polis Religion? //
GC. P . 2 95 –332; Андреев Ю.В . Цена свободы и гармонии... С. 3 09 . Впрочем, во взглядах
Ю. В. Андреева на греческую религию и религиозность есть много такого, с чем мы никак
не можем согласиться (нашу критику см.: Суриков И.Е . Эволюция религиозного созна -
ния... С. 4 6–51). Отметим также блестящую работу, в которой роль религиозных факторов
в становлении греческого полиса освещена и оценена наконец в полной мере и на совре-
менном научном уровне: Polignac F. de. Op. cit.
4
Изучением этой религиозности плодотворно занимался М . Нильссон
—
один из
крупнейших в ХХ веке специалистов по древнегреческой религии. См. прежде всего: Nils-
son M.P . Greek Piety. Oxf., 1948, а также многочисленные наблюдения, разбросанные по фун-
даментальному труду: Idem. Geschichte der griechischen Religion. Bd. 1. 2 Aufl. München, 1955.
5
Удобный (хотя и не совсем полный) перечень этих характеристик см.: Fin-
ley M.I . Foreword // Greek Religion and Society. Cambridge, 1985 . P . X II I –XX.
51 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
В первую очередь следует сказать о теснейшей связи полисной
религии с политикой, государственностью1. Такая формулировка
кажется нам, пожалуй, даже недостаточной, слишком слабой. Вер-
нее было бы сказать, что религиозные и государственные структуры
в принципе совпадали. В полисе было сакрализовано буквально все,
любая сфера общественной деятельности. Он являлся не только по-
литическим, но и религиозным феноменом.
Поясним свою мысль. Как уже отмечалось выше, полис есть го-
родская гражданская община, конституирующая себя в качестве
политической организации, то есть государства. Но в той же самой
мере полис есть городская гражданская община, конституирующая
себя в качестве религиозной организации. Здесь напрашивается
продолжение «...то есть церкви», и если мы воздерживаемся здесь
от употребления термина «церковь», то только потому, что этот
термин несет в себе ряд устойчивых коннотаций вполне определен-
ного характера, с трудом увязывающихся в современном сознании
с античной языческой религией. Впрочем, в западной исследова-
тельской литературе можно встретить и определения именно тако-
го рода: в условиях религии, не имевшей ни элементов откровения,
ни канона священных текстов, ни духовенства, полис играл роль
церкви2.
Во всяком случае, церкви как отдельной от государства структу-
ры никогда не существовало ни в одном полисе. Жречество входило
в систему полисных магистратур. Даже пожизненные и наследст-
венные жрецы, известные для некоторых культов (например, даду-
хи Элевсинских мистерий из рода Кериков) являлись, по сути дела,
такими же магистратами, и ничто не препятствовало им параллельно
активно заниматься политической деятельностью3.
В полисе было абсолютно невозможно такое характерное для
очень многих докапиталистических социумов (древневосточных,
средневековых) явление, как конфликт между духовной и светской
властями. Собственно, конфликтовать было некому и не с кем: ду-
ховная и светская власть воплощалась в одних и тех же институтах
и лицах. Чтобы понять причины такой ситуации, необходимо опять
же углубиться в дополисную эпоху. Как обстояли дела в этом отно-
шении в ахейских дворцовых царствах? Насколько можно судить,
1
Ehrenberg V. The People of Aristophanes. 2 ed. Oxf., 1951 . P. 2 5 3 ff.; Flacelière R. La vie
quotidienne en Grèce au siècle de Périclès. P ., 1960. P . 2 3 6 s.; Vernant J.-P., Vidal-Naquet P.
Mythe et tragédie en Grèce ancienne. T. 2 . P ., 1986 . P . 2 2 –23 .
2
См., в частности: Sourvinou-Inwood Chr. Op. cit. P. 3 0 2 .
3
О некоторых аспектах политической деятельности этих дадухов см.: Сури-
ков И.Е. Два очерка об афинской внешней политике классической эпохи // Межгосудар-
ственные отношения и дипломатия в античности. Казань, 2000. С. 1 0 1 слл.
52 Часть I. Архаика и ранняя классика
тамошние анакты были одновременно и верховными жрецами, то
есть сосредоточивали в своей персоне руководство как светской, так
и религиозной сферами бытия. Пожалуй, культовые обязанности
были даже едва ли не более важными: поддерживая общение с бога-
ми, царь тем самым обеспечивал благополучное существование госу-
дарства. Это одна из самых архаичных и устойчивых идей, связанных
с царской властью вообще1.
После крушения дворцовых царств в протополисах «темных ве-
ков» эту модель власти анакта переняли (конечно, в уменьшенных
масштабах) басилеи. Они тоже были одновременно религиозны-
ми и светскими лидерами общины, военачальниками и верховными
жрецами в одном лице. В тех полисах, где впоследствии сохрани-
лись рудименты института басилеев, этот сакральный компонент их
прежних полномочий виден вполне ясно. В Афинах архонт-басилей,
наиболее прямой «наследник» власти древних царей, являлся имен-
но верховным жрецом. Те же функции имели, наряду с некоторыми
иными, также и спартанские цари.
Таким образом, в греческом мире «религиозная функция» с са -
мого начала существования полисов не была автономной, четко
выделенной; она неразрывно переплеталась с прочими аспектами
общественной жизни2. Ну а в дальнейшем, по мере формирования
полисной формы государственности, выделению этой «религиозной
функции» тем более ничто не способствовало. Аристократия, в на-
чале архаической эпохи отстранившая от власти басилеев и взявшая
руководство полисами в свои руки, стала параллельно осуществлять
и контроль над основными культами, то есть заняла доминирующее
положение в религиозной жизни3. Тираны, приходя к власти, тоже
брали под свою опеку сакральные аспекты деятельности государства
наряду со всеми остальными. Они возводили храмы, учреждали куль-
ты, вводили религиозные празднества, то есть поступали воистину
как «первосвященники». Наконец, в тех полисах, в которых в итоге
утверждалась демократия и весь гражданский коллектив брал реаль-
1
Высказывалось мнение, что еще в дворцовых царствах догреческого Крита государ-
ственное устройство тоже было теократическим (см.: Андреев Ю.В. Между Евразией и Ев-
ропой (К вопросу об исторической специфике минойской цивилизации) // ВДИ. 1 99 5 . No 2 .
С. 98). Это обстоятельство, если оно соответствует действительности, тоже не могло не
повлиять на характер складывавшихся ахейских властных структур.
2
Ср.: Finley M.I . Early Greece... P . 1 2 9.
3
Подробнее см.: Ehrenberg V. From Solon to Socrates: Greek History and Civilization
during the 6
th
and 5
th
Centuries B . C. L ., 1968 . P . 4 8–54; Littman R.J . Kinship in Athens // Ancient
Society. 1 979. V. 10 . P. 1 1; Колобова К.М . Возникновение и развитие Афинского государст-
ва. Л., 1958 . С. 1 0; Зельин К.К . Борьба политических группировок в Аттике в VI веке до н . э .
М., 1964. С. 1 3 9–145; Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 1 6 .
53 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
ную власть в свои руки, он же становился и верховным сувереном
в области религии, источником культовых полномочий жрецов.
Отсутствие отдельного сословия духовенства, противопостав-
ленного «мирянам», влекло за собой еще одну в высшей степени
характерную черту древнегреческой религии — ее принципиальный
адогматизм1. Даже наиболее авторитетные в религиозном отноше-
нии тексты (эпические поэмы Гомера и Гесиода) никогда не счита-
лись вместилищем абсолютной и неоспоримой истины. С Гомером
вполне можно было полемизировать, в то время как с догматически-
ми текстами «религий откровения» (с Библией, Кораном) полемизи-
ровать нельзя — и х можно только интерпретировать. Переоценить
значение греческого религиозного адогматизма для истории миро-
вой культуры просто невозможно: только в его условиях могли полу-
чить значительное развитие такие формы познания и освоения мира,
как философия и теоретическая наука.
Свой вклад в складывание адогматического характера древнегре-
ческой религиозности внесло и отсутствие политического единства,
полисная раздробленность. Каждый полис, если можно так выра-
зиться, сам себе прописывал религиозные нормы. Единство пантео-
на было, бесспорно, важным фактором, скреплявшим целостность
эллинской цивилизации. Но вот поклоняться представителям этого
пантеона в разных полисах могли весьма неодинаковыми способами.
А ведь именно формы поклонения богам при отсутствии «Свя-
щенного писания» оказывались наиболее важным для религии делом.
Преобладание культа, ритуала над этическими элементами учения
составляет одну из характернейших черт религиозности греков. Бес-
спорно, эта религиозность, если смотреть на нее с христианской точ-
ки зрения, оказывается уязвимой для упреков в формализме и праг-
матизме. Принцип do ut des, применявшийся во взаимоотношениях
людей с богами, был свойствен греческому миру, пожалуй, в той же
мере, что и римскому. Греки — ес ли говорить о магистральной линии
их олимпийской религии, а не о маргинальных течениях — в целом
искали от контактов с небожителями не эмоциональной близости,
а практической пользы. Существовали даже способы «давления» на
богов: в случае нужды их содействие просто-таки вымогалось. Так,
для начала сражения необходимо было получить благоприятные
знамения, прочитывавшиеся жрецами во внутренностях приноси-
мых в жертву животных. Что же делали, если знамения оказывались
неблагоприятными? Как правило, не отступались от задуманного,
1
Adkins A.W.H. Moral Values and Political Behaviour in Ancient Greece: From Homer to
the End of the Fifth Century. L., 1972. P . 97; Kerferd G.B . The Sophistic Movement. Cambridge,
1984. P. 163.
54 Часть I. Архаика и ранняя классика
а снова и снова приносили жертвы, пока наконец не добивались тре-
буемого результата.
Можно, конечно, сказать, что это не более чем манипуляция свя-
тынями. Но будем ли мы правы? Процитируем одно место из Геро-
дота (IX. 61–62), где рассказывается о начале битвы при Платеях,
когда персы уже пошли в атаку на греческие ряды. «Лакедемоняне
стали тогда приносить жертвы, однако счастливые жертвы не выпа-
дали, и за это время успело пасть много воинов и еще больше было
ранено... Спартанцы попали в тяжелое положение, а жертвы все вы-
падали неблагоприятные. Тогда Павсаний (спартанский регент, ко-
мандующий союзными греческими силами. — И. С.) обратил взоры
на святилище Геры у Платей и стал взывать к богине, умоляя ее не
обмануть упований спартанцев... Сразу же после молитвы Павсания
жертвы для лакедемонян выпали благоприятные. Тогда и лакедемо-
няне наконец также пошли на персов»1.
Перед нами, таким образом, какая-то странная смесь прагматиз-
ма с наивным благочестием. Спартанцы предпочитали гибнуть, но
не отвечать на натиск врага, пока на то не будет дано благословение
свыше. Что же касается религиозных манипуляций в политических
и военных целях, то они получили сколько-нибудь широкое распро-
странение не раньше, чем в конце V в. до н . э ., в период Пелопон-
несской войны. Но зато уж тогда, в период кризиса традиционных
ценностей2, эти манипуляции расцвели пышным цветом. Достаточно
вспомнить ситуацию в Афинах 415 г . до н . э ., перед началом Сици-
лийской экспедиции, когда и сторонники и противники этой акции
всячески заботились о том, чтобы доставить демосу как можно боль-
ше божественных знамений в свою пользу.
Говоря об этом в известной мере действительно формально-праг-
матическом или даже формально-рациональном характере грече-
ской религиозности, надлежит всегда держать в памяти следующие
поясняющие обстоятельства. Во-первых, религия эллинов была, так
сказать, религией «мира сего», а не «мира иного». Вопросы, свя-
занные с посмертным существованием, судя по всему, отнюдь не
так волновали греков, как, скажем, древних египтян или индийцев,
не говоря уже о христианах. Конечно, сказать, что греки совсем об
этом не задумывались, было бы грубым преувеличением. Достаточно
вспомнить элевсинские и дионисийские мистерии, учения орфиков,
пифагорейцев, Платона, где важнейшее место занимают категории
1
Еще более красочно этот же эпизод описывает Плутарх (Aristid. 17–18).
2
Об идеологическом кризисе периода Пелопоннесской войны подробнее см .:
Lévy E. Athènes devant la défaite de 404: Histoire d’une crise ideologique. P., 1976; Сури-
ков И.Е . Эволюция религиозного сознания ... С . 1 3 слл.
55 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
загробного суда, воздаяния, спасения. Но в целом все эти учения
были все-таки менее характерны для греческой цивилизации, неже-
ли традиционные воззрения, в которых бытие душ в Аиде рисовалось
в неясных и довольно-таки мрачных тонах.
Для древнегреческого мировоззрения, как неоднократно и справед-
ливо подчеркивал его глубочайший знаток А. Ф. Лосев1, была характерна
«вещественно-материальная интуиция», в связи с чем и сам феномен че-
ловека воспринимался прежде всего в телесном, а не духовном смысле.
«Мы являемся свидетелями того замечательного явления, что термин
“тело” как раз и употреблялся в античности в значении “человек”»2.
Соответственно, то, что происходит после распада тела, то есть после
физической смерти, по большей части не становилось предметом на-
сущного интереса. Больше волновали вещи вполне житейские — здо-
ровье, благосостояние, потомство, которое не даст угаснуть роду, и т. п .
Отсюда — и пресловутый религиозный прагматизм.
Во-вторых, во многом «материалистичными» были и образы бо-
гов, особенно в народной религиозности, в рамках которой олим-
пийцы отнюдь не воспринимались как некие духовные сущности.
Боги — так, как их описал Гомер (а именно созданные его гением
образы закрепились в последующей мифологической традиции3), —
были чрезвычайно близки к людям, во всем на них похожи. Соответ-
ственно, они отнюдь не воспринимались как идеальные в этическом
смысле мироправители, чуждые каких-либо моральных недостатков,
«грехов». Собственно, категории греха олимпийская религия не зна-
ла4. Да и вообще она не находилась в столь же прямом соотношении
с этикой, как более привычные нам монотеистические «религии от-
кровения». Она не давала прямой санкции на те или иные бытовые,
внеритуальные нормы поведения. Отношения между религией и эти-
кой были неоднозначными, порой противоречивыми. Эти две сферы
менталитета то сходились почти вплотную, то вступали в коллизию
друг с другом, и об этом необходимо памятовать, говоря о структу-
1
Наиболее подробно см.: Лосев А.Ф. История античной эстетики. Итоги тысячелет -
него развития. Кн. 2 . М ., 1994. С. 5 1 1 слл.
2
Там же. С. 5 1 0 . Курсив принадлежит А. Ф. Лосеву.
3
Напомним известный пассаж Геродота (II. 5 3) о Гесиоде и Гомере: «Они-то впервые
и установили для эллинов родословную богов, дали имена и прозвища, разделили между
ними почести и круг деятельности и описали их образы». Данное суждение представля-
ется, безусловно, преувеличенным: ведь не изобрели же Гомер с Гесиодом всю греческую
мифологию «с нуля»! Они опирались на предшествующую легендарную традицию, восхо -
дившую еще к ахейской эпохе . Тем не менее роль великих эпиков в формировании религи-
озных представлений греков все -таки следует признать весьма значительной.
4
Grube G.M.A. Euripides and the Gods // Euripides: A Collection of Critical Essays. En-
glewood Cliffs, 1968 . P . 37; Каждан А.П. Религия и атеизм в древнем мире. М., 1957. С. 1 8 4;
Суриков И.Е. Эволюция религиозного сознания ... С. 3 8 .
56 Часть I. Архаика и ранняя классика
рах полисного сознания. Этика не была непосредственным порожде-
нием олимпийской религии. Отсюда — и пресловутый религиозный
прагматизм.
Ни в чем так не очевидна важная роль религии в античной Греции,
как в ее влиянии на ведение войн. Поскольку военная тематика будет
занимать значительное место в этой книге, представляется оправдан-
ным хотя бы вкратце остановиться на данном сюжете1. Война воспри-
нималась как мероприятие, тесно связанное с религией и уж во вся-
ком случае требующее божественной санкции. Заведомо наилучшим
поводом к войне был такой, который имел бы религиозную подо-
плеку. Именно таким поводом поспешили обзавестись, в частности,
спартанцы перед началом Пелопоннесской войны (Thuc. I. 126–127).
Прежде чем открыть военные действия, для нападающей стороны
было в высшей степени желательно заручиться поддерж кой какого-
либо авторитетного оракула, чаще всего дельфийского (и опять же
именно так поступили лакедемоняне, готовясь вступить в крупно-
масштабный конфликт с афинянами, Thuc. I. 118.3).
Непосредственно перед началом сражения необходимо было
проконсультироваться с богами путем наблюдения знамений.
Обычно такие консультации принимали форму гаруспиций, и для
их успешного проведения при войске всегда находился эксперт
(
), выполнявший одновременно функции жреца и прорицате-
ля, а иногда и целый штат таковых2; неизбежно было и присутствие
стада жертвенных животных. Как мы видели из приведенного выше
эпизода с поведением Павсания при Платеях, неблагоприятные зна-
мения заставляли откладывать битву, невзирая даже на гибель лю -
дей. После же сражения победители воздвигали из захваченного
на поле боя вражеского оружия и доспехов трофей во славу богов,
а затем обе враждующие стороны старались получить друг у друга
тела своих павших воинов для подобающего погребения, причем для
этого могли идти на существенные уступки (Plut. Nic. 6). Оставление
тел непогребенными (в сущности, даже независимо от того, произо-
шло ли это по субъективным или объективным причинам) считалось
серьезнейшим религиозным преступлением и могло повлечь за собой
даже казнь полководцев. Именно так, например, закончился судеб-
ный процесс афинских стратегов, одержавших в 406 г. до н . э . победу
1
Подробнее см.: Суриков И.Е. Эволюция религиозного сознания... С. 9 3 слл . Здесь
при изложении мы берем за основу идеи, высказанные в упомянутой работе.
2
И еще раз отметим, что особенно скрупулезно к соблюдению этого обычая отно-
сились те же спартанцы. Так, чтобы привлечь на свою сторону знаменитого прорицателя
Тисамена из Элиды, они пошли даже на уникальный, беспрецедентный в своей истории
шаг — сделали его полноправным спартанским гражданином (Herod. IX . 3 3–35).
57 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
над спартанским флотом при Аргинусских островах, но из-за начав-
шейся бури не успевших подобрать трупы погибших моряков.
В военные планы могли вмешиваться, серьезно их корректируя,
события религиозного календаря. Широко известен случай, имев-
ший место в 490 г . до н . э., когда перед Марафонской битвой спартан-
цы, искренне сочувствуя афинянам, все же отказались прислать им
подкрепление до наступления полнолуния (Herod. VI. 106). Можно
соглашаться или не соглашаться с обычно высказываемым по поводу
этого события мнением, согласно которому истинные причины от-
каза были политическими1. Важнее другое: отказ был воспринят как
должное и не вызвал каких-либо сомнений, возражений или упреков
в медлительности. Следовательно, выдвигавшаяся спартанцами ре-
лигиозная мотивация их промедления рассматривалась афинянами
как вполне убедительный аргумент, а не как «манипуляция».
Наконец, еще одной яркой чертой полисного менталитета была
известная агрессивность общественного сознания. Как уже говори-
лось, полис был фактически маленьким мирком, «микрокосмом»,
замкнувшимся в противостоянии окружающему миру. Собственно,
поэтому так часто и случались войны между полисами. И особенно
между соседними полисами, граничившими друг с другом. Все «чу-
жие» априорно воспринимались как враги. Но врагами по преиму-
ществу были именно соседи, в отношениях с которыми возникало
больше всего проблем. Те же афиняне гораздо чаще в своей истории
вели войны с непосредственными соседями — беотийцами, мегаряна-
ми и эвбейцами, чем со спартанцами.
Полисный принцип автаркии на внешнеполитическом уровне
порождал партикуляристскую тенденцию, о которой неоднократ-
но шла речь выше. Однако же эта тенденция была не единственной
в межполисных отношениях. Параллельно ей существовала другая,
противоположная — тенденция объединительная. Полис на про-
тяжении архаической и классической эпох динамично развивался,
подчас перерастая жесткие рамки, заданные его собственной струк-
турой. Добавим к этому общность исторической судьбы полисного
мира, осознание Эллады как этнического, культурного, религиозно-
го единства, схожесть социально-политических институтов практи-
чески во всех полисах, и станет вполне ясно, что центростремитель-
ные силы, сближающие греческие государства, просто не могли не
существовать наряду с силами центробежными2.
1
Заметим, что после того, как полнолуние наступило, спартанский отряд совершил
настоящий марш-бросок к Марафону, двигаясь чрезвычайно быстро (Herod. VI.120),
и лишь чуть-чуть не успел к окончанию сражения.
2
Ср.: Ehrenberg V. Der Staat der Griechen. Teil 1 . Der hellenische Staat. Lpz., 1957. S. 78 ff .
58 Часть I. Архаика и ранняя классика
Объединительная тенденция могла проявляться двояким спо-
собом. Во-первых, уже едва ли не с самого начала складывания по-
лисной цивилизации стали возникать добровольные, равноправные
союзы полисов. Такие союзы могли иметь характер как религиоз-
ный (амфиктионии)1, так и военный: наступательный (симмахии) или
оборонительный (эпимахии). Общими слабостями всех такого рода
союзов в доэллинистическое время были, во-первых, явно недоста-
точная глубина интегративных процессов (объединению подвергал-
ся лишь какой-нибудь один аспект деятельности), а во-вторых — их
зачастую временный и даже просто кратковременный характер. По-
следнее в особенной степени относится к симмахиям: полисы объ-
единяли свои силы для какой-нибудь совершенно конкретной акции,
а уже несколько лет спустя ничто не мешало былым союзникам всту-
пить в вооруженный конфликт друг с другом. Договоры о симмахии
обычно заключались на фиксированное количество лет. Лишь много
позже, в эпоху эллинизма, на основе добровольных и равноправных
объединений сформировались настоящие федеративные государст-
ва (Ахейский союз, Этолийский союз)2.
К созданию более прочных связей приводила другая форма про-
явления центростремительной тенденции. Речь идет о том, что в за -
падной историографии обычно называют «империализмом». Сущ-
ность данного процесса — объединение полисов на неравноправной
(и часто также недобровольной) основе, под началом какого-либо
государства-гегемона, общепризнанного лидера. Один, более могу-
щественный полис, подчинял своей верховной власти другие, и та-
ким образом создавались союзы, которые В. М. Строгецкий удачно
назвал гегемониальными симмахиями3. Этот «империализм» заро-
дился в греческом полисном мире в конце периода архаики, а свое
наивысшее воплощение получил в классическую эпоху. Наиболее
1
Судя по всему, именно амфиктионии были древнейшими на греческой почве объеди-
нениями надгосударственного типа: некоторые из них могут восходить еще ко II тыс . до
н. э. К сожалению, с некоторой степенью уверенности исследователь может говорить толь-
ко о Дельфийской амфиктионии (все остальные известны крайне слабо). Амфиктиония,
сложившаяся изначально вокруг святилища Деметры в Антеле (близ Фермопил), а затем
сделавшая своим главным центром Дельфы, была весьма сложным религиозно-политиче -
ским образованием: в нее входили не только полисы, но и племена-этносы, и даже, пожа-
луй, преимущественно именно эти последние (особенно в раннюю эпоху). О Дельфийской
амфиктионии см .: Кулишова О.В . Указ. со ч . С. 1 6 9 слл .
2
Иногда считается, что в Аркадии аналогичная равноправная и добровольная «кон-
федерация» существовала уже в V в. до н . э . Но это, судя по всему, неверно. См. п о вопро-
су: Nielsen T.H. Was There an Arkadian Confederacy in the Fifth Century B . C.? // MSAGP.
P. 35 –61.
3
Строгецкий В.М . Полис и империя в классической Греции. Нижний Новгород, 1991 .
С. 1 87.
59 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
значительные полисы (прежде всего имеются в виду, конечно, Спар-
та и Афины) создали и удерживали под своей гегемонией настоящие
крупные державы. «Империи» такого рода были прогрессивным яв-
лением постольку, поскольку они способствовали объединению сил
и ресурсов страны. Однако методы осуществления гегемонии чаще
всего были грубо-эксплуататорскими. Это служило причиной не-
прочности гегемониальных симмахий и их склонности к распадению.
Как только в чем-либо проявлялась слабость полиса-гегемона, в сре-
де подчиненных ему союзных полисов тут же начинал проявляться
сепаратизм.
Конечным пределом «империалистических» устремлений станови-
лась борьба нескольких ведущих центров силы, тогдашних «сверхдер-
жав», за гегемонию во всей Греции. Пелопоннесская война, Коринф-
ская война, войны Фив и Спарты во второй четверти IV в. до н . э ., греко-
македонское противостояние третьей четверти того же столетия — вот
основные этапы этой борьбы, в которой ставкой для основных участни-
ков было положение «самого главного», «самого сильного».
Борьба двух характерных для полисного мира тенденций — цент-
ростремительной и центробежной, «империалистической» и парти-
куляристской — продолжалась на протяжении всей классической
эпохи. И приходится признать, что партикуляристская тенденция
оказывалась все же сильнее. Любые попытки объединения в конеч-
ном счете натыкались на упорное нежелание полисов жертвовать
ключевыми элементами своей самостоятельности, автономии, и по-
этому рано или поздно неизбежно приобретали насильственный
характер, а следовательно, утрачивали базу для долговременного
и стабильного осуществления: ни одна мера, какой бы благой она ни
была, не сможет прочно укорениться, если она навязана силой.
Часто говорят об объединении Греции под македонской гегемо-
нией Филиппом II . Херонейской битве придают значение какого-
то фатального события, поворотного пункта всей древнегреческой
истории. А дальше открывается широкий простор для оценочных
суж дений: кто-то ликует по этому поводу (таков был общий настрой
немецкой историографии времен Второго и Третьего Рейха, пред-
ставители которой, естественно, видели в деятельности Филиппа па-
раллели с объединением Германии прусскими монархами1), кто-то,
напротив, скорбит о конце эллинской независимости (такое отноше-
ние выработалось в англосаксонском антиковедении, начиная, как
минимум, с Дж. Грота).
1
Подробнее см .: Фролов Э.Д. Немецкая историография античности // Историогра-
фия античной истории. М ., 1980 . С. 21 1 –212 .
60 Часть I. Архаика и ранняя классика
Факт, однако, заключается, в том, что даже это внешнее, насиль-
ственное объединение Эллады, осуществленное Филиппом и, каза -
лось бы, упроченное Александром, тоже оказалось и неглубоким,
и непрочным, и недолговечным. Греция эпохи эллинизма — это опять
калейдоскоп полисов: полисов ослабевших, утративших былое зна-
чение, приходящих в упадок, но все-таки полисов. Одни из этих по-
лисов находились под владычеством Македонии и являлись базами
для македонских гарнизонов; другие входили в состав эллинисти-
ческих федераций; третьи пытались лавировать между тогдашними
сверхдержавами... А единым государственным образованием Греция
как не была, так и не стала. «Желанное» (желанное ли?) объединение
принес сапог римского солдата. Но то, что получилось в итоге, было
уже не Грецией, а провинцией Ахайя.
Борьба центростремительных и центробежных сил, судя по все-
му, была имманентно присуща полисному миру. Пока полис был пре-
доставлен самому себе, он тщетно рвался за собственные рамки —
и не мог выйти за них1.
* * *
Необходимо оговорить, что все сказанное выше о полисе, его
основных чертах и характеристиках имеет в виду в определенной
степени полис теоретический, «идеальный»; в нашем изложении све-
дены воедино принципиальные черты, по-разному, в том или ином
соотношении проявлявшиеся в реальной жизни фактически сущест-
вовавших полисов. При этом, безусловно, при наличии общих тен-
денций историческое развитие конкретных полисов имело немало-
важные особенности. Греческий мир в целом был полем большого
разнообразия условий и ситуаций при общей полисной основе. Это
разнообразие проявлялось и в плане экономическом (всецелое пре-
обладание сельского хозяйства или более значительная роль ремесла
и торговли), и в социально-политическом (разная степень активного
участия широких масс в общественной жизни, различные типы по-
лисного устройства — аристократическое или олигархическое прав-
ление, власть тирана, постепенное формирование демократических
структур), и в темпах развития.
Соответственно, встает вопрос о возможной типологии полисов.
Наиболее распространенной из предлагавшихся типологий являет-
ся разделение греческих полисов на «аграрные» (в качестве образ-
ца приводится обычно Спарта) и «торгово-ремесленные» (образцом
1
Ср.: Runciman W.G . Op. cit. P . 3 47 ff. Важные замечания о межгосударственных от -
ношениях в греческом полисном мире см .: Bengtson H. Kleine Schriften zur alten Geschichte.
München, 1974. S . 2 1 3 –221.
61 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
служат, соответственно, Афины). Эту типологию в целом можно
принять, но с тремя принципиальными оговорками.
Во-первых, как мы уже видели, ни Афины, ни Спарта не могут
служить образцом чего бы то ни было. Это полисы-исключения, по-
лисы нетипичные во всех отношениях. Они являлись в своем роде
«полюсами возможного» и непригодны поэтому для роли иллюстра-
ций к общим закономерностям.
Во-вторых, сельское хозяйство являлось главным, преобладаю-
щим сектором экономики не только в аграрных полисах, но и в по-
давляющем большинстве так называемых торгово-ремесленных,
где товарно-денежные отношения играли, безусловно, более зна-
чительную роль, но основу экономической жизни все же не состав-
ляли.
В-третьих, вряд ли следует, как часто делается, ставить в прямую
зависимость политическую систему того или иного полиса от харак-
тера экономики в нем, считать, что аграрная экономика обусловли-
вала олигархическое государственное устройство, а экономика с вы-
соким весом ремесленного производства и торговли — демократиче-
ское. Реально в полисном мире мы находим настолько большое число
отклонений от этого правила, что возникает резонное сомнение:
можно ли вообще говорить о правиле? Так, Коринф с хозяйственной
точки зрения, бесспорно, представлял собой очень яркий, едва ли
не самый яркий пример «торгово-ремесленных» полисов (полисов
второго типа), и в то же время в его политической жизни демокра-
тические институты никогда не получали сколько-нибудь заметно-
го развития, у власти на протяжении веков находилась олигархия.
С другой стороны, скажем, Аргос был экономически развит значи-
тельно менее, нежели Коринф, по удельному весу ремесел и торговли
в си стеме хозяйства тем более уступал ему, использовал архаичные
формы зависимости (эксплуатация так называемых гимнетов1), и при
этом в Аргосе уже достаточно рано, в VI в . до н . э., зафиксированы
определенные демократические преобразования, а в следующем сто-
летии там установилась уже полноценная демократия2. В целом в ан-
тичную эпоху, как и во всех докапиталистических обществах, скорее
1
Об аргосских гимнетах, типологически схожих со спартанскими илотами, фесса-
лийскими пенестами и пр., т . е . п одпадавших под категорию
(«между свободными и рабами», Poll. I I I. 8 3), см.: Шишова И.А . Раннее законодательство
и становление рабства в античной Греции. Л., 1991 . С. 1 3 3 .
2
Наиболее подробно об аргосской демократии см .: Kritzas Ch.B. Aspects de la vie
politique et économique d’Argos au Ve siècle avant J. - C. / / Polydipsion Argos: Argos de
la fin des palais mycéniens à la constitution de l’État classique. P ., 1992. P . 232–240; Robin-
son E.W . Op. cit. P . 8 2–88; Piérart M. L’attitude d’Argos à l’égard des autres cités d’Ar-
golide // PUCPC. P . 321 ff .
62 Часть I. Архаика и ранняя классика
не политика определялась экономикой, зависела от нее, а, напротив,
во многих отношениях экономическая жизнь была подчинена поли-
тической1.
Как бы то ни было, для полисов любых типов общей, сближаю-
щей их чертой было наличие трех обязательных элементов государ-
ственного устройства. Об одном из этих элементов — народном со-
брании — речь уже шла выше. Оно воплощало в себе верховный су-
веренитет, обладало законодательными, судебными, контрольными
функциями, но по причинам понятного характера даже в наиболее
демократических полисах не могло быть постоянно действующим
органом. Именно эту последнюю роль брал на себя второй компо-
нент политической системы — совет. Помимо рассмотрения решения
текущих дел, совету принадлежала прерогатива законодательной
инициативы: он вносил на голосование в народном собрании про-
екты постановлений. Третьим обязательным элементом была более
или менее развитая система магистратур, полисных должностей. Ма-
гистратам принадлежала, пользуясь современной терминологией,
в основном исполнительная власть. Однако в ряде полисов они (или,
по крайней мере, некоторые из них) также обладали правом законо-
дательной инициативы.
Три перечисленных компонента, повторим, являлись обязатель-
ными, а вот взаимное соотношение между ними было разным в раз-
личных типах полисов. Неодинаковыми были и способы назначения
магистратов и членов советов (всеобщие выборы, жеребьевка, кооп-
тация). Разнились также и критерии пригодности кандидатов (знат-
ность происхождения, богатство, личные заслуги и пр. либо та или
иная комбинация этих критериев). В народное собрание могли вклю-
чаться либо все граждане, либо лишь какая-то их часть. По итогам
действия перечисленных факторов в полисах устанавливались режи-
мы умеренной или крайней олигархии2, умеренной или крайней демо-
кратии. Впрочем, всего разнообразия полисных форм государствен-
ности не охватит никакая типология. Как бы ни были схожи полисы
1
Ср.: Finley M.I . The Ancient Economy. Berkeley, 1973. P . 1 5 0 ff.; Austin M.M ., Vidal-
Naquet P. Economic and Social History of Ancient Greece: An Introduction. Berkeley, 1977.
P. 8 ff.
2
Об олигархии как форме конституционного правления в греческих полисах см. п о-
следнюю работу: Ostwald M. Oligarchia: The Development of a Constitutional Form in Ancient
Greece. Stuttgart, 2000 . Не можем согласиться с крайней и категоричной точкой зрения
Ю. В . Андреева, согласно которой греческий полис мог быть только демократией, а «оли-
гархические полисы» вообще не являются полисами в строгом смысле слова. См.: Андре-
ев Ю.В. Античный полис и восточные города-государства // АП-79. С. 25, 27. О том, что
не следует смешивать категории полиса и демократии, см .: Hansen M.H. Conclusion. The
Impact of City-State Cultures on World History // CSTCSC. P. 5 9 9 .
63 Глава I. Греческий полис и политическая жизнь в нем
по своим принципиальным параметрам, проявлялись эти параметры
всякий раз несколько иначе. Пожалуй, двух «полисов-близнецов»
в Элладе нельзя было бы найти.
* * *
Несмотря на то что данная вводная глава получилась достаточ-
но обширной, в ней мы, конечно же, не сказали (да и не могли ска -
зать) даже малой доли того, что можно было бы сказать о полисе.
В частности, совершенно за пределами нашего рассмотрения оста-
лась проблематика социально-экономического плана: вопросы, свя-
занные с формами собственности в полисе, с типами и статусами
зависимости. Эта проблематика отнюдь не является маловажной,
и, кстати, в отечественной историографии она долгое время явля-
лась предметом приоритетного изучения. Но мы, по возможности,
пытались ограничиться теми аспектами темы полиса, которые имеют
отношение к его политическим структурам и политической жизни,
поскольку без этого изложение материала в следующих главах могло
бы показаться недостаточно ясным и вызвать недоуменные вопросы.
Разумеется, в каких-то местах пришлось выйти за пределы «чистой»
политики, поговорив о менталитете, о религии и др. Нам казалось не-
обходимым уже в начале работы ясно очертить свои точки зрения по
многим важным и сложным вопросам общего характера. К тому же
для восприятия того, что будет сказано далее, такого рода экскурсы
тоже, надеемся, не повредят.
ГЛАВА II. СОЛОН: ПЕВЕЦ
И ТВОРЕЦ
«БЛАГОЗАКОНИЯ»
Эпоха архаики (VIII–VI вв . до н. э.)1 занимает совершенно осо-
бое, уникальное место в истории античности2. Судя по всему, она
была временем наиболее динамичного и интенсивного развития древ-
негреческой цивилизации. Эллада, как бы пробудившись от продол-
жавшегося около трех столетий сна так называемых «темных веков»
(XI–IX вв . до н. э.), вызванного крушением ахейской цивилизации
II тыс. до н. э ., общим застоем и упадком в экономической, полити-
ческой, культурной сферах, пережила невиданный всплеск творче-
1
Поскольку мы надеемся, что эту книгу будут читать не только специалисты, навер-
ное, следует специально оговорить вещь, для специалиста достаточно очевидную. Дати-
ровки в древнегреческой истории, когда речь идет не о конкретных событиях, а о перио-
дах и этапах развития, представляют собой вещь в известной мере условную. Когда мы
говорим, что архаическая эпоха охватывает VIII–VI вв . до н . э ., из этого не следует, что
800 и 500 гг. до н. э . я в ля ют с я какими -то четкими, однозначными рубежами, отделяющими
ее от других эпох . Процессы принципиально нового характера, дающие право говорить
о начале очередного исторического периода, начали происходить отчасти еще до начала
VIII в . до н . э . (появление алфавитной письменности, формирование гомеровского эпоса),
а отчасти — уже ближе к его середине (начало Великой греческой колонизации, учрежде-
ние Олимпийских игр) или даже в его второй половине (демографический взрыв, возник -
новение фаланги). Равным образом расплывчата и граница архаической эпохи со следую-
щей, классической. Можно принимать за такую границу рождение афинской демократии
(508–507 гг. до н. э .), или отражение персидских полчищ Ксеркса (480–479 гг. до н . э .), или,
наконец, складывание классического стиля в искусстве (но тогда это будет скорее вторая
четверть V в . до н . э.). Не говорим уже о неравномерности темпов развития в различных
полисах. Можно сказать, что, когда Афины вполне вступили уже в эпоху классики, где-
нибудь в Фессалии сохранялись еще характерные для архаики отношения . Одним словом,
точные хронологические рамки исторических периодов — э т о, как правило, в некотором
роде фикция, созданная, по большому счету, для удобства студентов, приступающих к из -
учению античности.
2
К характеристике эпохи архаики см . общие работы: Heuss A. Die archaische Zeit
Griechenlands als geschichtliche Epoche // Zur griechischen Staatskunde. Darmstadt, 1969 .
S. 3 6 –96; Starr Ch.G. The Origins...; Idem. The Economic and Social Growth of Early Greece
800–500 B .C . N.Y., 1977; Idem. Individual and Community...; Jeffery L.H . Archaic Greece:
The City-States c . 700–500 B .C. L ., 1978; Burn A.R. The Lyric Age of Greece. L ., 1978; Sno-
dgrass A. Archaic Greece: The Age of Experiment. L ., 1980; Finley M.I . Early Greece... P . 67 ff.;
Lévêque P. La naissance de la Grèce: Des rois aux cités. P., 1990; Murray O. Early Greece. 2 ed.
L., 1993; Osborne R. Greece in the Making...; Фролов Э.Д. Рождение...; Яйленко В.П. Указ.
соч.; Грант М. Греческий мир в доклассическую эпоху. М., 1998 .
65 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
ской активности. В результате появилось на свете то, что принято
называть «греческим чудом»1. Греция за весьма короткий по истори-
ческим меркам срок набрала столь фантастические темпы развития,
что смогла «догнать», а в ряде отношений даже «обогнать» гораздо
более древние цивилизации Древнего Востока и превратилась в са -
мый передовой регион тогдашнего мира.
Перемены во всех областях жизни были настолько масштабными
и радикальными, что их совокупность часто называют в науке «ар-
хаической революцией» (термин «революция» здесь берется, конеч-
но, не в значении какого-то политического переворота, а в широком
смысле, как качественный скачок, выход на новый уровень). В тече-
ние эпохи архаики весь облик общества стал совершенно иным: если
к ее началу это был традиционный, почти не прогрессирующий, чуж-
дый мобильности и довольно простой по своей структуре социум, то
к концу этой эпохи можно уже с полным правом говорить об общест-
ве в высшей степени подвижном, сложном, динамичном.
Именно в эпоху архаики в греческом мире появилось большин-
ство реалий, которые в дальнейшем являлись основополагающи-
ми, неотъемлемыми его чертами. Собственно, был сотворен «образ
Эллады». Несокрушимая на полях сражений гоплитская фаланга
и ставшая «хозяйкой морей» триера, мир колоний, усыпавших Сре-
диземноморье, и чеканная монета, ордерная система в архитектуре
и лирическая поэзия, философия и спорт — все это порождения
архаической эпохи. Никогда уже больше после этого не делалось
столько плодотворных открытий, не осваивалось такое количество
новых форм бытия и сознания... Это был воистину кипучий задор
юного народа, радующегося своей силе и свежести. Во всяком слу-
чае, так может показаться нам ныне, с дистанции в две с половиной
тысячи лет. На самом же деле, насколько можно судить, все было
гораздо сложнее. В VIII–VI вв . до н . э . Греция была ареной самых
разнообразных противоречий и конфликтов. То, что нам представ-
ляется игрой молодых сил, подчас было судорогами страдающего
от тяжелой болезни организма. Впрочем, эта болезнь была все-таки
болезнью роста. Рождался, выходил из зачаточного состояния гре-
ческий полис, и «родовые схватки» были мучительны.
Именно рождение греческого полиса стало тем самым главным
новшеством, которое следует назвать характерным для эпохи арха-
ики, которое повлекло за собой все остальные перемены и которое,
1
Мы абсолютно солидарны с Ю. В . Андреевым, который решительно возражает про-
тив отказа от понятия «греческого чуда» или сведения этого феномена к простому итогу
предшествующего исторического развития. См.: Андреев Ю.В. Цена свободы и гармо-
нии... С. 7 –18 .
66 Часть I. Архаика и ранняя классика
помимо прочего, больше всего интересует нас в контексте данной
книги. Выше, в первой главе, речь шла об основных чертах полиса
и сформировавшихся в нем черт государственности, но при этом спе-
циально подчеркивалось, что имеется в виду классический, сложив-
шийся полис. В эпоху архаики все перечисленные черты были еще in
statu nascendi. Да и в целом архаический полис еще не во всем похож
на классический.
В частности, в нем, особенно в начале эпохи архаики, еще вряд ли
сложилось понятие народного суверенитета. В VIII–VII вв . до н. э.
широкие массы демоса еще абсолютно нигде в греческом мире не
играли сколько-нибудь значительной роли в общественно-полити-
ческой жизни. В сущности, крестьяне, не говоря уже о ремесленни-
ках и торговцах (впрочем, прослойка этих последних в раннеархаи-
ческих полисах должна была быть просто ничтожной1) не были еще
даже полноправными членами гражданского коллектива.
Полисы ранней архаики являлись всецело аристократическими
полисами. Представители знатных родов, уже почти повсеместно от-
странив к этому времени от власти басилеев, создали своеобразные
республиканские режимы2. Естественно, речь идет о республиках
вполне олигархических, во главе которых стояли те самые
,
«лучшие», как они себя определяли. Аристократам принадлежали
все рычаги власти в полисах. Исключительно из их среды комплек-
товались органы полисного управления — с оветы, реально распо-
ряжавшиеся государственными делами наряду с магистратами, ко-
торых было немного и которые избирались также аристократами
и из аристократов. Народное собрание в таком аристократическом
полисе не то чтобы совсем не существовало. Но оно собиралось так
редко, а главное — нерегулярно, представляло собой такую аморф-
ную, послушную своим вождям массу, имело так мало реальных пол-
номочий, что трудно говорить о нем как о сколько-нибудь весомом
органе власти.
Что представляло собой это раннеархаическое народное собра-
ние — очень хорошо видно из второй песни гомеровой «Илиады»,
в которой поэт, надо думать, описал картину, прекрасно знакомую
1
Поэтому нас привело в некоторое недоумение следующее высказывание, встречен-
ное в одном недавнем отечественном исследовании: «В Мегарах уже в конце VIII в . до н. э .
большую роль начинают играть представители крупного торгового капитала» (Пальце-
ва Л.А. Из истории архаической Греции: Мегары и мегарские колонии . СПб., 1999 . С. 2 42).
Хотелось бы нам посмотреть на этих капиталистов — с о временников Гомера! Признаться,
мы и не ожидали, что в наше время можно еще писать подобные вещи.
2
Об аристократическом «республиканизме» архаической эпохи см .: Greenhal-
gh P.A.L . Aristocracy and its Advocates in Archaic Greece // G&R. 1 972. V. 19 . No 2 . P . 1 9 0 –
207.
67 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
его слушателям. Царь Агамемнон, верховный главнокомандующий
греческими силами под Троей, созывает собрание воинов (следует
при этом помнить, что войско на походе фактически конституирова-
лось как полис со всеми свойственными ему властными структурами).
Ахейцы, собираясь, шумят и волнуются, но вот, поднявшись со ски-
петром в руке, слово берет сам Агамемнон. Его предложение окон-
чить войну и отправиться по домам встречено с энтузиазмом; воины
бросаются к кораблям. Но тут другой вождь — Одиссей, — применяя
то убеждение, то насилие, возвращает людей на место сходки. Народ
и это воспринимает безропотно (Hom. Il. 207 sqq.):
... И на площадь собраний
Бросился паки народ, от своих кораблей и от кущей
С воплем...
Продолжает смущать воинов лишь «бунтарь» Терсит, но Одис-
сей быстро смиряет его ударами скипетра, что, кстати, тоже встре-
чает сочувствие войска1. Потом выступает с речью сам царь Итаки,
призывая довести войну до победного конца; его речь воспринята
бурными приветствиями. Говорит Нестор, поддерживая Одиссея, за -
тем отвечает ему Агамемнон, на сей раз тоже выступая за продолже-
ние военных действий... И все речи сопровождаются одним и тем же:
народным одобрением.
Одним словом, демос во всей этой ситуации выступает в довольно
неприглядной роли. Лидеры общины — басилеи и аристократы — с о -
зывают народное собрание, когда им заблагорассудится. Выступают
с речами, вступают друг с другом в дискуссию опять же только ли-
деры, а народ (при этом не забудем, что речь идет о войске, о народе
вооруженном) покорно и даже с энтузиазмом принимает все, что ему
предложат, будь то даже полярно противоположные мнения. Даже
не очень-то понятно, зачем вообще созывать такое собрание. Скорее
это делается по старой традиции, нежели в силу какой-то реальной
надобности.
Но даже такие народные собрания выполняли определенную
эдукативную роль. Демос, наблюдая дебаты аристократов, медлен-
1
Обычно считается, что Терсит у Гомера — представитель масс народа, рядовой
ратник (например: Андреев Ю.В. Архаическая Греция // История Европы. Т. 1 . Древ-
няя Европа. М ., 1988 . С. 2 25). Это озадачивает: получается, что уже в столь раннюю эпо -
ху представители демоса получали слово в народном собрании? Однако ближе к истине
мнение А. Ф . Лосева: «Ферсит вовсе не есть народный представитель, но аристократ» (Ло-
сев А.Ф. Гомер. 2 -е изд. М ., 1996 . С. 11 5). У Гомера не говорится, что Терсит — рядовой
воин, а согласно мифологической традиции он имел аристократическое и даже царское
происхождение. Он — двоюродный брат Тидея и дядя Диомеда (Там же. С. 1 2 2).
68 Часть I. Архаика и ранняя классика
но, но верно воспринимал их политическую культуру. И со временем,
наверное, начинал задумываться: а почему, собственно, он сам лишен
права голоса? Однако приобщение демоса к реальному политическо-
му участию, пусть даже в минимальных масштабах, было процессом
сложным и весьма долгим. Раньше, чем где-либо, это произошло,
судя по всему, в Спарте. Уже в Великой ретре, приписывавшейся
Ликургу и ставшей основным конститутивным актом спартанского
полиса, политическая роль народного собрания (апеллы) была зако-
нодательно закреплена1.
Неоспоримо ведущая роль аристократии в ранних полисах под-
держивалась рядом обстоятельств различного характера2. Предста-
вители знати доминировали в экономическом отношении, являясь
крупными землевладельцами и самыми богатыми людьми в общине.
Им принадлежала ведущая роль в войске, пока сражения представ-
ляли собой цепочки единоборств, столь детально описанных тем же
Гомером. Аристократы осуществляли контроль над религиозной
жизнью полиса, держа в своих руках прерогативы наследственного
жречества. Они же вершили и суд, толковали обычное устное пра-
во, причем в отсутствие писаных законов, естественно, могли это
делать по собственному произволу. Непререкаем был традиционный
авторитет и престиж аристократов, особенно в небольших общинах,
и сами они делали все возможное для упрочения этого авторитета:
демонстративно подчеркивали свое происхождение от легендарных
героев, а через них — от богов, участвовали и побеждали в панэл-
линских спортивных играх, устанавливали матримониальные связи
друг с другом, проявляя тенденцию превратиться в замкнутую соци-
альную группу, отчужденную от демоса3. Отсутствие необходимости
заниматься повседневным физическим трудом давало аристокра-
там обилие досуга, позволяло им практиковать совершенно особый
образ жизни с устойчивым набором основных элементов (войны, ат-
летика, охота, дружеские пиры-симпосии, педерастия, ксенические
контакты со знатью из других полисов, обмен дарами и т . п.), творить
определенный «микрокосм», на участие в котором не могли претен-
довать остальные слои населения. В интеллектуальном отношении
аристократы были, бесспорно, также верхушкой общества. Они по-
лучали самое лучшее образование. Речь идет не только о «хороших
1
Wade-Gery H.T . Essays in Greek History. Oxf., 1958 . P. 37–85.
2
О рычагах влияния, применявшихся знатью, см.: Суриков И.Е . Из истории греческой
аристократии... С. 6 слл . (со ссылками на соответствующую литературу).
3
М . Финли справедливо замечает, что в архаической Греции фундаментальная линия
социального разделения проходила между знатью и всем остальным населением: Fin-
ley M.I . Early Greece... P. 82 .
69 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
манерах», но и о подлинном культурном развитии. Фигуры Алкея
или Солона, сочетавших занятие политикой с созданием поэтиче-
ских шедевров, весьма типичны для этой архаической аристократии.
Насколько можно судить, даже и в чисто физическом плане аристо-
краты отличались от рядовых общинников (не случайно они называ-
ли себя
— «прекрасными и доблестными»). Стройные,
подтянутые, мускулистые, с длинными, ниспадающими на плечи во-
лосами, они должны были резко выделяться в толпе на улицах грече-
ских городов1.
Аристократы были самой развитой, самой мобильной частью
гражданского коллектива, обладавшей наиболее широким кругозо-
ром2. Более, чем кто-либо, они были восприимчивы ко всем новым
веяниям. Не случайно во главе любых реформ, любых прогрессивных
перемен и сдвигов всегда стояли в то время именно представители
знатной элиты.
Положение же незнатного большинства населения, демоса в уз-
ком смысле слова (в широком смысле слово «демос», как мы видели
во введении, означало весь гражданский коллектив) в начале эпохи
архаики оставалось еще, повторим, весьма приниженным. Поли-
тическая роль его была минимальна; с ним попросту не считались,
да, собственно, демос еще и не предпринимал ничего такого, что бы
заставило с ним считаться. Что же касается социально-экономиче-
ской сферы, то в ней положение рядовых общинников тоже никак не
могло быть сопоставимым с положением аристократов. Последние,
опираясь на свои крупные земельные владения3, проявляли тенден-
цию к закабалению незнатных и бедных сограждан, к постановке их
1
О том, как выглядели аристократы архаической эпохи, можно составить полное
представление по куросам — с т атуям обнаженных мужчин, дошедших от этого времени
в немалом количестве . О них см.: Richter G.M .A. Kouroi: A Study of the Development of the
Greek Kouros from the Late Seventh to the Early Fifth Century B . C. Oxf., 1942 .
2
Ср.: Starr Ch.G . The Origins... P. 30 2 .
3
Сформировалось это крупное землевладение аристократов в Греции, скорее все -
го, следующим образом. На протяжении «темных веков», до демографического взрыва,
когда население было еще довольно редким и стенохория никак не ощущалась, граждане
могли оккупировать и использовать те или иные участки полисных земель. Естественно,
у аристократов возможностей для такой оккупации было гораздо больше, и им никто не
препятствовал: земля еще не осознавалась как что -то, чем нужно дорожить. На занятых
землях аристократы занимались в основном экстенсивным скотоводством. В архаическую
эпоху картина меняется. Земли начинает не хватать; чтобы с большей пользой ее исполь -
зовать, от скотоводства переходят к земледелию. Гомеровское общество выглядело гораз-
до более скотоводческим, чем общество архаической Греции (Starr Ch.G. The Origins...
P. 3 56; Андреев Ю.В. От Евразии к Европе... С. 749): в рационе героев важное место зани -
мали мясные продукты, скот был в их среде основным мерилом стоимости товаров. Кроме
того, теперь происходит освоение ранее не культивировавшихся земель. Но их остается
все меньше и меньше, особенно в условиях ограниченных размеров полисной хоры. А ари-
70 Часть I. Архаика и ранняя классика
в зависимость от себя. Такое закабаление облегчалось тем, что в Гре-
ции того времени еще существовал институт долгового рабства и са-
мозаклада за долги. Впрочем, позволим себе усомниться в том, что
большинство крестьян попадало в личную зависимость именно таким
путем — став неоплатными должниками. Массовая задолженность
вряд ли была типичным явлением для архаических полисов, особен-
но если учесть, что хозяйство было натуральным и товарно-денеж-
ные отношения не получили еще сколько-нибудь значительного раз-
вития.
Недавно было обращено внимание на другой, более вероятный
способ формирования статуса зависимости для рядовых общин-
ников1. Этот способ имел скорее политический, внеэкономический
характер. Знатные аристократы, лидеры сельских местных общин,
входивших в состав полиса, начинали требовать от крестьян выплат
за защиту и покровительство (разумеется, речь идет о натуральных,
а не о денежных выплатах: деньги крестьянин в то время вряд ли от-
куда-нибудь мог взять), и последним ничего не оставалось, кроме
как выполнять эти требования, иначе им пришлось бы столкнуться
с прямым насилием. В любом случае на протяжении первой полови-
ны эпохи архаики зависимость крестьян от аристократов только усу-
гублялась. В среде знати (да и не только ее) общераспространенным
явлением становилось стремление к богатству. Об этом стяжатель-
стве как о настоящей «болезни века» неоднократно говорит в своих
элегиях Солон, современник и чуткий наблюдатель происходящих
событий (Sol. fr. 1 Diehl, 7 sqq., 43 sqq., 71 sqq.; fr. 3 Diehl, 5 sq., 11 sqq.;
fr. 4 Diehl, 9 sqq.; fr. 14 Diehl; fr. 23 Diehl, 13 sqq.)2. Разумеется, мате-
риальные ценности нужны были аристократам не для накопления,
а для демонстративного потребления, увеличивавшего их престиж.
Но получать их приходилось только путем усиления эксплуатации
незнатных сограждан.
Возникала парадоксальная ситуация: целые группы людей, юри-
дически принадлежавших к гражданскому коллективу, фактически
утрачивали личную свободу, оказываясь в положении, весьма напо-
минающем положение клиентов в раннем Риме3. Такое развитие со-
стократы по -прежнему владеют обширными земельными наделами. Не случайно во многих
полисах эпохи архаики раздается призыв к общему переделу земли на равных основаниях.
1
Harris E.M. A New Solution to the Riddle of the Seisachtheia // DPAG. P . 1 03 –112 .
2
Ср.: Raaflaub K.A. Homer to Solon: The Rise of the Polis. The Written Sources // The
Ancient Greek City-State. Copenhagen, 1993 . P . 70.
3
Следует отметить, что многие антиковеды считают понятие «клиентелы» вполне
приложимым к греческому, в частности, к афинскому обществу рассматриваемой эпохи:
Лурье С.Я . К вопросу о роли Солона в революционном движении начала VI века // Ученые
записки ЛГУ. No 39 . Серия ист . н аук. Вып. 4. Л ., 1939 . С . 78 слл.; Daverio Rocchi G. Politica di
71 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
бытий серьезно подрывало единство и стабильность полиса, настоя-
тельно требовало реформ.
Приблизительно с середины архаической эпохи «ветер меняет-
ся». Аристократия очень медленно, но неуклонно начинает утрачи-
вать свои позиции. Можно назвать много различных факторов, спо-
собствовавших этому. Чрезвычайно важную роль сыграли преобра-
зования в военном деле, а именно складывание фаланги гоплитов1.
Изначально, насколько можно судить, гоплитское вооружение и по-
строение фалангой появились в среде аристократов2 и использова-
лись ими, что уже само по себе продвинуло вперед искусство ведения
войны. Но вскоре выяснилось, что доспех и оружие гоплита, в от-
личие от боевого коня или тем более колесницы, доступны по своей
цене также и достаточно зажиточному крестьянину. Греческий по-
лис, как известно, практически никогда не снабжал своих граждан
военной экипировкой, предоставляя им вооружаться за свой счет.
Теперь аристократам пришлось «потесниться», дать место в фалан-
ге незнатным и не столь богатым общинникам. В целом для полис-
ного ополчения такое численное возрастание тяжеловооруженных
пехотинцев было, бесспорно, только на пользу: для фаланги размер
являлся одним из ключевых параметров. Однако развитие в военной
сфере неизбежно влекло за собой перемены в сфере политической.
Война и политика вообще всегда были теснейшим образом связаны
в жизни полисов; в частности, роль гражданина в политической жиз-
ни определялось его ролью на полях сражений. Новые крестьяне-го-
плиты, получив подобающее им место в фаланге, естественно, ожи-
дали получить соответствующее место и во властных структурах; их
политическая сознательность возросла.
С развитием ремесла и торговли из среды демоса начала выде-
ляться наиболее зажиточная верхушка, которая со временем стала
проявлять тенденцию если не уравняться по политическому статусу
со знатью, то, во всяком случае, приблизиться к ней. Этот факт нель-
famiglia e politica di tribù nella polis ateniese (V secolo) // Acme. 1 971. V. 2 4. Fasc. 1 . P. 1 3–44;
Bicknell P.J. Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden, 1972. P.VIII–IX; Litt-
man R.J. K inship in Athens... P.10; Finley M.I. Politics... P . 4 6 –47; Mossé C. De l’ostracisme aux
procès politiques: le fonctionnement de la vie politique à Athènes // Istituto universitario orien-
tale (Napoli). Annali. Sezione di archeologia e storia antica. 19 8 5 . V . 7 . P. 17–18; Ober J. Mass
and Elite in Democratic Athens. Princeton, 1989 . P . 5 5–60 .
1
О формировании фаланги см.: Туманс Х. Военная организация греков в архаиче-
скую эпоху (Афины VIII–VI вв . до н . э .) // Античное общество: Проблемы политической
истории. СПб., 1997. С. 6 –19; Видаль-Накэ П. Указ. соч. С. 115 слл.; НефедкинА.К. Ос-
новные этапы формирования фаланги гоплитов: военный аспект проблемы // ВДИ. 2 0 0 2.
No 1 . С. 87–96; Storch R.H. Archaic Greek “Phalanx”, 750–650 BC // AHB. 1 9 98 . V. 1 2. No 1/2.
P. 1–7.
2
PolignacF.de. Op. cit. P. 154; ГрантМ. Указ. соч. С. 29.
72 Часть I. Архаика и ранняя классика
зя отрицать: сетования по поводу того, что «дурные» (
) богате-
ют, оттесняют «добрых» (
) нередки в сочинениях лирических
поэтов эпохи архаики (того же Солона и особенно Феогнида)1. Но
опять же не обойтись без нескольких важных оговорок. Во-первых,
речь у лириков идет не об одном процессе, а о двух параллельных,
но противоположно направленных: «дурные» богатеют, а «добрые»
беднеют (Sol. fr. 4 Diehl, 9), «худые» становятся «добрыми», а «до-
стойные», в свою очередь,— «худыми» (Theogn. 53 sqq.) . Иными сло-
вами, следует говорить не только о возрастании состоятельности
верхушки демоса, но и о разорении аристократов. Очевидно, демон-
стративное расточение знатью своих богатств в престижных целях
постепенно подрывало ее экономическое могущество.
Во-вторых, богачи из демоса старались улучшить свое положение
с помощью в основном не деструктивных, а конструктивных дейст-
вий, то есть не путем открытого конфликта с аристократией, а через
легитимную инкорпорацию в ее среду. Лучше всего этой цели служи-
ли матримониальные связи с аристократами. Не случайно Фео гнид
(183 sqq.) упрекает своих знатных сограждан за то, что они, прель-
стившись богатством, берут себе «дурных» (естественно, в социаль-
ном смысле) жен. Видимо, ситуация была типичной.
В-третьих, значение противостояния аристократов — крупных
землевладельцев и незнатной торгово-ремесленной верхушки все
же не следует преувеличивать2. Это противостояние могло в каких-
то ситуациях подрывать стабильность в полисе, выступая причиной
гражданской смуты, но само по себе не порождало позитивных пре-
образований. В любом хотя бы сколько-нибудь мобильном социуме
(а архаическая Греция, бесспорно, была весьма мобильным социу-
мом) старой элите периодически приходится делиться властью с от-
дельными представителями более низких слоев, так сказать, вклю-
чать их в свой «клуб». Но создавать принципиально новые реалии,
то есть выступать в революционном качестве, такого рода процессы
могут в двух случаях: либо когда место старой элиты целиком стре-
1
О взглядах Феогнида в данной связи см .: Доватур А.И . Феогнид и его время. Л., 1989 .
С. 64 слл . Более вероятную, чем у А. И. Доватура, датировку жизни и творчества Феогнида
(первая, а не вторая половина VI в . до н . э ., время острых политических смут в его родных
Мегарах) см.: Legon R.P. Megara: The Political History of a Greek City-State to 336 B . C. Itha-
ca, 1981 . P . 1 0 4 ff .; Пальцева Л.А. Указ. с о ч. С. 2 67–269 .
2
Как это, например, систематически делается в книге: Туманс Х. Рождение Афины.
Афинский путь к демократии: от Гомера до Перикла (VIII–V вв . до н. э .). СПб., 2002, ав-
тор которой едва ли не главный социально-политический конфликт внутри полисов ар-
хаической эпохи видит именно в противостоянии аристократов и «новых людей», как он
называет разбогатевшую верхушку демоса. Более взвешенную позицию см . в работе: For-
restW.G. Op. cit. P. 69.
73 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
мится занять новая и преуспевает в этом, либо когда в борьбу элит
втягиваются широкие массы населения, что сразу сообщает событи-
ям совсем иной масштаб.
Имело ли место какое -либо из этих двух условий в архаических
греческих полисах? Названное первым — явно нет. Старая аристо-
кратическая элита не была полностью отстранена от власти даже
в наиболее интенсивно развивавшихся государствах греческого
мира. Причем этого не случилось не только к концу эпохи архаики,
но и на протяжении доброй половины эпохи классики (имеем в виду
прежде всего Афины, политическая эволюция которых пошла более
радикальными, чем где-либо, путями, но в которых, несмотря на это,
политическая элита оставалась аристократической вплоть до конца
V в . до н. э .) .
А что можно сказать об участии масс демоса в политической
борьбе? В целом для архаического периода приходится говорить
о двух моделях такого участия. Первая из этих моделей, традици-
онная, была уже продемонстрирована выше. Это — практически ну-
левое участие, роль пассивных зрителей происходящего, послушно
следующих за вождями. Вторая модель — спонтанный взрыв соци-
ального недовольства, сметающий все элиты, как старые, так и но-
вые, и приводящий, по сути дела, к анархии. Такой вариант развития
событий случался нечасто. Наиболее известный пример — Мегары
начала VI в . до н. э ., где установилась «необузданная демократия»
(
, Plut. Mor. 304e), режим, нахождение которо-
го у власти сопровождалось разного рода эксцессами, изгнанием по-
литических противников, произволом по отношению к состоятель-
ным гражданам, подрывом внешнеполитических позиций полиса1.
Такого рода примитивные демократии (
, «бес-
порядок и безвластие» — так вполне оправданно характеризует их
Аристотель, Pol. 1302b32) вряд ли могли сыграть в греческой исто-
рии какую-либо позитивную роль. Не случайно в тех же Мегарах
после свержения демократии установилось олигархическое прав-
ление, оказавшееся весьма прочным и долговечным, и политическое
развитие фактически остановилось. На протяжении эпохи архаики
демос еще трудно назвать конструктивной, созидательной силой.
В большинстве полисов он в массе своей не стремился еще к поли-
1
Об этом периоде в истории Мегар см .: Legon R.P. Op. cit. P. 1 04 –135; Robin-
son E.W . Op. cit. P . 11 4 –117; Пальцева Л.А. Указ. со ч . С. 2 57–271; Суриков И.Е . Остракизм
в Мегарах и Херсонесе Таврическом // Проблемы антиковедения и медиевистики. Нижний
Новгород, 1999 . С. 4 8–52 . Судя по всему, архаическая мегарская демократия была вообще
самым ранним примером демократического правления на греческой почве (во всяком слу-
чае, первым известным).
74 Часть I. Архаика и ранняя классика
тическому полноправию, ограничиваясь экономическими требова-
ниями (эти требования были двоякими, обычно составлявшими пару:
, отмена долгов и передел земли).
А если демос добивался каких-то политических прав, каких-то усту-
пок со стороны знати, то так получалось скорее не по причине его
борьбы за эти права, а в силу иных перипетий. Аристократы в поли-
сах непрерывно боролись за власть и влияние друг с другом. Случа-
лось, что в этом противоборстве то одна, то другая из группировок
привлекала на свою сторону такого мощного союзника, как демос,
осуществляя реформы, улучшавшие его положение. Наиболее из-
вестный пример подобного развития событий — реформы Клисфена
в Афинах в конце VI в. до н . э ., о которых подробнее речь еще пойдет
ниже.
Именно межаристократическая борьба была, пожалуй, наиболее
характерным явлением для общественной жизни архаических поли-
сов1. Эта борьба носила не социальный, а чисто политический харак-
тер. Демос участвовал в ней, но лишь постольку, поскольку он входил
в группировки, возглавлявшиеся аристократами. Такие группировки
могли быть весьма значительными по размеру, а разделение между
ними могло происходить по различным признакам. Так, в крупных
полисах враждовали друг с другом аристократические группировки,
базировавшиеся в различных регионах полисной территории (весь-
ма вероятно, что именно так обстояло дело в Афинах2). В полисах
меньших размеров боролись просто наиболее влиятельные и знатные
роды.
Демос, бесспорно, в целом лишь выигрывал от этой борьбы ари-
стократов, от отсутствия единства в их рядах. Представители знати
в постоянных конфликтах ослабляли друг друга, а рядовые общин-
ники, опираясь, помимо прочего, на свое явное численное превос-
ходство, постепенно включались в политическую жизнь. В конечном
счете каждый полис, быстрее или медленнее, двигался к демократии.
Разумеется, лишь в редких случаях конечным итогом развития ста-
новилась демократия, так сказать, «афинской чеканки», демократия
крайняя, включавшая в гражданский коллектив торговцев, ремеслен-
ников, поденщиков и пр.3
Большинство полисов останавливалось на
стадии «гоплитской демократии», при которой гражданами были
1
Ср.: Osborne R. Greece in the Making... P. 2 2 1 ff.
2
Так считает Р . Сили, создатель концепции «регионализма», согласно которой ос -
новным содержанием политической борьбы в архаических Афинах был именно конфликт
между знатью различных регионов Аттики. См.: Sealey R. Regionalism in Archaic Athens //
Historia. 1 9 60 . Bd. 9 . Ht. 2. S. 15 5 –180; Idem. A History... P. 95 ff.
3
На это справедливо обращается внимание в работе: Eder W. Die athenische Demokratie
im 4 . Jahrhundert v . Chr. Krise oder Vollendung? // AD. S . 1 5 –16 .
75 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
и всей совокупностью прав пользовались лица не ниже гоплитского
статуса1. Подобного рода ограниченную демократию можно в той
же мере назвать и умеренной олигархией: суть явления от этого не
изменится. В любом случае даже и такое политическое устройство
стало возможным лишь в конце периода архаики, а до того власть,
повторим еще раз, находилась в руках аристократии.
В целом архаическая эпоха была в политическом отношении вре-
менем крайне нестабильным, характеризовавшимся постоянными
внутренними конфликтами. Гражданская смута (
) — вот та
категория, которая в наибольшей степени свойственна этой стадии
древнегреческой истории2. Стасис был настоящей болезнью архаи-
ческих полисов, причем болезнью мучительной. Он воспринимался
как явление крайне нежелательное; происходили непрерывные пои-
ски способов его прекращения. Разумеется, лучшим из таких спосо-
бов был компромисс между враждующими группировками и слоями.
Желаемого компромисса, при котором ни одна сторона не почувст-
вовала бы себя обиженной, впрочем, достичь было очень непросто.
Не случайно иной раз для выхода из смуты приглашали посредника-
примирителя «со стороны», из другого города: вердикт такого не-
заинтересованного и авторитетного лица мог лучше удовлетворить
участников конфликта, чем решение своего же согражданина. Быва-
ло, конечно, и так, что согражданин, которого все уважали и кото-
рому все доверяли, отыскивался в своем же полисе; в этой главе речь
пойдет как раз именно о таком случае.
В архаической Греции противостояние индивидуалистической
и коллективистской тенденций общественного развития, о которых
говорилось в главе I, достигло высшего накала. Обе тенденции про-
являлись в полную силу: с одной стороны, в формирующихся поли-
сах действовали яркие аристократические личности3, и чрезмерное
выдвижение ими на первый план своих индивидуальных притязаний
подрывало стабильность общин, угрожало самому их существова-
нию. С другой стороны, сами эти формирующиеся полисы стреми-
лись поставить предел крепнувшему индивидуализму, ввести его
в подобающие рамки.
Не случайно эпоха архаики стала для Эллады временем расцвета
законодательной деятельности. В целом ряде полисов, причем необя-
1
Именно такое устройство имеет в виду Аристотель, говоря, что «наилучшее государ-
ство не даст ремесленнику гражданских прав» (Pol. 1278a8).
2
В целом о стасисе см .: Lintott A. Violence, Civil Strife and Revolution in the Classical
City, 750–330 B . C. Baltimore, 1982; Gehrke H.-J . Stasis. Untersuchungen zu den inneren Kriegen
in den griechischen Staaten des 5 . und 4 . Jahrhundert v . Chr. München, 1985 .
3
См. о них: Berve H. Fürstliche Herren zur Zeit der Perserkriege // Die Antike. 19 3 6 .
Bd. 12. S. 1–28.
76 Часть I. Архаика и ранняя классика
зательно передовых в экономическом и политическом отношениях1,
были изданы первые своды писаных законов2, которые вводили еди-
ные, обязательные для всех нормы поведения в рамках гражданского
коллектива. Кстати, эти законы вводились отнюдь не «под натиском
демоса», как иногда полагают3 (как мы видели, демос в VII–VI вв . до
н. э. еще не играл значительной политической роли, к тому же его
представители в массе своей тогда еще, безусловно, были неграмот-
ными и вряд ли могли получить непосредственную пользу от появ-
ления письменных законодательных кодексов), а скорее именно для
урегулирования межаристократических отношений, для предотвра-
щения вспышек стасиса между знатными вождями4.
Трудно переоценить значение раннего греческого законода-
тельства, приведшего на смену расплывчатым положениям устного
обычного права четкий набор фиксированных и санкционированных
полисом правовых норм. По сути дела, только с момента введения
свода письменных законов в том или ином полисе можно говорить
о том, что длительный процесс складывания его государственности
завершился, что полис из протогосударства окончательно превра-
тился в государство.
В связи со сказанным остается только пожалеть о том, что о по-
давляющем большинстве архаических законодателей практически
ничего достоверного неизвестно. Они для нас — либо «голые имена»
без какого-либо наполнения реальным жизненным материалом (Фи-
лолай в Фивах, Фидон в Коринфе, Драконт в Афинах), либо мифо-
логизированные фигуры, информация о которых может быть даже
обильной, но при этом в массе своей легендарной или анекдотичной
(Залевк в Локрах Эпизефирских, Харонд в Катане, а в первую оче-
1
Достаточно упомянуть о том, что «колыбелью» архаического законодательства, ро-
диной самых ранних сводов законов, судя по всему, был Крит (Jeffery L.H. Op. cit. P . 76),
а полисы Крита в это время представляли собой довольно глухую провинцию, можно ска -
зать, даже «заповедник» архаичных, устаревающих социально-экономических и полити -
ческих форм.
2
Об этих сводах см.: Gehrke H.J . Der Nomosbegriff der Polis // Nomos und Gesetz: Ur-
sprünge und Wirkungen des griechischen Gesetzesdenkens. Göttingen, 1995 . S . 1 4 ff .; Пальце-
ва Л.А. К вопросу о кодификации права в Древней Греции // ДП. 2 0 02 . No 2 (10). С . 1 4–22.
3
В основном в отечественной историографии. Например: Шишова И.А. Указ. с о ч.
С. 56 –57; Дворецкая И.А., Залюбовина Г.Т., Шервуд Е.А . Кровная месть у древних греков
и германцев. М ., 1993 . С. 18 . Ср. т а кже: Фролов Э.Д . Рождение... С. 1 3 1 .
4
Ср.: Eder W. The Political Significance of the Codification of Law in Archaic Societies:
An Unconventional Hypothesis // Social Struggles in Archaic Rome: New Perspectives on the
Conflict of the Orders. Berkeley, 1986 . P. 2 6 2 –300; Humphreys S.C . A Historical Approach to
Drakon’s Law on Homicide // Symposion 1990 . Vorträge zur griechischen und hellenistischen
Rechtsgeschichte. Köln, 1991 . S . 17–45; Osborne R. Greece in the Making... P. 1 8 9; Сури-
ков И.Е . Законодательство Драконта... С. 1 2.
77 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
редь, конечно, Ликург Спартанский). Не случайно, что деятельность
этих законодателей зачастую не поддается точной датировке.
Законодательство, как уже упоминалось, получало активную
поддержку со стороны дельфийского храма Аполлона — главной
греческой святыни периода архаики. Не без помощи дельфийского
жречества в сознание эллинов внедрялось столь свойственное ему
впоследствии чувство меры, вырабатывалось негативное отношение
к любым «крайностям», иными словами, вырабатывалась полисная
система ценностей. К концу архаической эпохи в Дельфах сложился
канон так называемых Семи мудрецов (наиболее подробную инфор-
мацию о каноне в его различных вариантах см.: Plut. Mor. 146a — 164d;
Diog. Laert. I.13, 22–122)1. Что понималось в это время под «мудре-
цом» (
) — нам теперь даже трудно судить. «Компания» Семи
мудрецов выглядит весьма разношерстной: среди них — за конода-
тели и представители нарождающейся науки, пророки-чудо творцы,
напоминающие шаманов, и даже тираны... Не столь уж и просто
определить, какой «общий знаменатель» роднит, скажем, первого
греческого философа Фалеса из Милета с Периандром, жестоким
и кровавым тираном Коринфа. Тем не менее и тот и другой причис-
лялись к Семи мудрецам. Наиболее вероятным представляется, что
Дельфы провозглашали «мудрецами» тех деятелей, которым они
в наибольшей степени симпатизировали (поэтому, например, в ос -
новной вариант канона не попал Писистрат Афинский, пытавшийся
противопоставлять свой полис Дельфам, о чем подробнее будет ска -
зано в следующей главе)2.
«Мудрецам» приписывались разного рода этические максимы
и афоризмы: «Познай самого себя»3, «Лучшее — мера», «Ничего
1
О них см .: Snell B. Leben und Meinungen der Sieben Weisen. 3 Aufl. München, 1952.
2
Может показаться странным, что в числе лиц, пользовавшихся благоволением ора-
кула, оказались тираны (Периандр, Клеобул из Линда на Родосе, Питтак Митиленский,
сущность власти которого тоже была близка к тиранической). Ведь, согласно распростра-
ненной точке зрения, дельфийское жречество негативно относилось к тирании как к фор-
ме правления (Кулишова О.В. Дельфийский оракул и тирания в архаической Греции //
АП-95. С . 12 –27). В действительности, однако, это мнение о принципиальном дельфийском
«антитиранизме» — не более чем историографический миф. См.: Макаров И.А. Указ. с оч .
С.117–131 (необходима одна оговорка: напрасно И. А. Макаров считает, что и традиция
о враждебности Дельфов к Писистратидам тоже недостоверна. Но эта враждебность была
вызвана конкретными, а не принципиальными причинами); Brandt H. Pythia, Apollon und
die älteren griechischen Tyrannen // Chiron. 1 9 9 8. Bd. 2 8 . S . 1 9 3–212 .
3
Подчеркнем, что это знаменитое
для архаической эпохи следует по -
нимать еще в «досократовском» смысле. Перед нами — н е призыв к погружению в глу-
бины собственной индивидуальности, а фиксация некой мировой субординации с твердо
установленным местом для каждого человека, которое ему надлежит знать . Несколько
утрируя, можно сказать, что в дельфийском контексте «Познай самого себя» фактически
означает «Познай, что ты всего лишь человек, и не стремись к большему».
78 Часть I. Архаика и ранняя классика
слишком», «За порукой — расплата», «Знай всему пору», «В усер-
дии — все» и т . п. Эти афоризмы (гномы) в традиции кочевали от одно-
го «мудреца» к другому, и для большинства из них вряд ли возможно
однозначно определить конкретного автора. Да и можно говорить об
авторстве применительно к пословицам, каковыми максимы «мудре-
цов», судя по всему, являются? Некоторые из перечисленных изрече-
ний представляются глубокими и оригинальными; другие выглядят
общими местами, трюизмами и, скорее всего, не иначе воспринима-
лись и в архаическую эпоху. Важнее другое: все они в той или иной
степени отражают дельфийскую этику умеренности и справедливо-
сти, оказываются ее краткими и запоминающимися лозунгами.
Списки Семи мудрецов у разных античных авторов несколько ва-
рьируются, в них появляются то одни, то другие лица. Характерно,
однако, что один мудрец обязательно фигурирует во всех без исклю-
чения списках. Об этом человеке — с амом знаменитом из «мудре-
цов» и самом крупном из законодателей, о человеке, которого без
преувеличения можно назвать одной из самых ярких, разносторон-
них и одновременно гармоничных личностей во всей античной исто-
рии, пойдет речь в данной главе. Это — Солон.
* * *
Античная традиция о Солоне (сама по себе довольно обширная)
принадлежит к числу предметов, неплохо изученных в современной
историографии. Существует целый ряд исследований по этому во-
просу1. Это в значительной мере освобождает нас от необходимости
нового подробного обзора источников и позволяет ограничиться не-
сколькими релевантными замечаниями.
Наиболее ранним (и, безусловно, наиболее аутентичным) источни-
ком, говорящим о Солоне, являются, разумеется, принадлежащие ему
самому стихотворения. Солон был, помимо всего прочего, еще и од-
1
Назовем лишь важнейшие работы, в которых анализируется античная традиция
о Солоне и его законодательстве: Ленцман Я.А. Достоверность античной традиции о Со-
лоне // Древний мир. М ., 1962 . С. 579–586; Ruschenbusch E. . Theseus,
Drakon, Solon und Kleisthenes in Publizistik und Geschichtsschreibung des 5 . und 4. Jahrhun-
derts v .Chr. // Historia. 1 9 5 8 . Bd. 7 . Ht. 4. S . 3 9 8–424; Oliva P. Solon im Wandel der Jahrhun-
derte // Eirene. 1 973. V . 1 1. P . 3 1 –65; Mossé C. Comment s’élabore un mythe politique: Solon,
“père fondateur” de la démocratie athénienne // Annales: économies, sociétés, civilisations. 1 979.
V. 3 4 . No 3 . P . 4 25 –437; David E. Solon, Neutrality and Partisan Literature of Late Fifth-Cen-
tury Athens // Museum Helveticum. 1 98 4 . V. 4 1 . Fasc. 3 . P. 1 2 9 –138; Chiasson Ch. The Hero-
dotean Solon // GRBS. 1 9 86 . V. 27. No. 3 . P . 2 4 9 –262; Hansen M.H. Solonian Democracy in
Fourth-Century Athens // Classica et mediaevalia. 1 9 8 9. V . 40 . P . 71–99 . Особо следует отме -
тить фундаментальные своды свидетельств о Солоне: Ruschenbusch E. :
Die Fragmente des solonischen Gesetzwerkes mit einer Text- und Überlieferungsgeschichte. Wi-
esbaden, 1966; Martina A. Solone: Testimonianze sulla vita e l’opera. R ., 1968 .
79 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
ним из самых крупных лирических поэтов архаической Греции, рабо-
тавшим в основном в жанре элегии, но обращавшимся также и к дру-
гим жанрам (ямбические триметры, хореические тетраметры). От него
дошло достаточно большое количество фрагментов самого различно-
го содержания (от этического до эротического); некоторые из этих
фрагментов весьма обширны (например, элегии «К музам» и «Благо-
законие»). Из них можно составить целый сборник, дающий целост-
ное понятие о личности, творчестве, мировоззрении этого автора1.
В контексте настоящей работы нам, естественно, наиболее инте-
ресна политическая лирика Солона. Стихи этой направленности мож-
но разделить на три группы: в одних автор живописует критическое
положение афинского полиса и призывает к преобразованиям (fr. 3
Diehl; fr. 4 Diehl), в других горделиво «отчитывается» в проведенных
им реформах (fr. 5 Diehl; fr. 23 Diehl; fr. 2 4 Diehl; fr. 25 Diehl), в третьих
указывает на опасность возникновения тирании (fr. 8 Diehl; fr. 9 Diehl;
fr. 10 Diehl)2. Нет никакого сомнения в том, что стихотворения первой
группы относятся к началу политической деятельности Солона, к пе-
риоду до его архонтата и законодательства, а произведения второй
группы, соответственно, были написаны после этих событий. Слож-
нее с «антитиранической» лирикой. Наиболее логично относить эти
стихи к самому концу жизни Солона (560-е гг. до н. э.), когда в среде
афинской элиты возвысился Писистрат. Впрочем, есть и мнение, что
они связаны с попыткой захвата власти Дамасием в 580 -х гг. до н. э .
(Arist. Ath. pol. 13.2). Иногда считают даже, что стихи, о которых идет
речь, имеют в виду Драконта и датируются 620-ми гг. до н . э ., но это
совсем уж маловероятно3.
Лирика Солона особенно информативна и интересна для уясне-
ния его взглядов. Несравненно меньше сведений дает солоновский
сборник о конкретной политической деятельности и законодатель-
стве афинского реформатора. Не то чтобы все это совершенно не
нашло отражения в сохранившихся элегиях, но разбросанные в них
спорадические, несистематизированные и довольно темные реминис-
ценции тех или иных событий могут быть интерпретированы только
в свете более поздних источников, причем эта интерпретация отнюдь
не однозначна4. Характерный пример — один из самых знаменитых
1
Нам уже приходилось писать о солоновских стихах: Суриков И.Е. Авторское нача -
ло в лирике Солона // Восточная Европа в древности и средневековье: Автор и его текст .
М., 2003. С. 235 –240.
2
Особняком стоит дошедшая в незначительных отрывках элегия, в которой Солон
выступает за отвоевание у Мегар острова Саламин (fr. 2 Diehl).
3
К этой проблеме см .: Hammond N.G.L . Studies in Greek History. Oxf., 1973. P. 1 6 0;
Rihll T.E. Lawgivers and Tyrants (Solon, frr. 9–11 West) // ClQ. 19 8 9 . V. 3 9 . No 2 . P. 277–286 .
4
Ср.: Sealey R. A History... P . 9 1 .
80 Часть I. Архаика и ранняя классика
фрагментов Солона (fr. 24 Diehl), в котором поэт рассказывает о про-
веденных им мероприятиях:
Какой же я из тех задач не выполнил,
Во имя коих я тогда сплотил народ?
О том всех лучше перед Времени судом
Сказать могла б из олимпийцев высшая
Мать черная Земля, с которой снял тогда
Столбов поставленных я много долговых1,
Рабыня прежде, ныне же свободная.
На родину, в Афины, в богозданный град
Вернул я многих, в рабство проданных,
Кто кривдой, кто по праву, от нужды иных
Безвыходной бежавших, уж забывших речь
Аттическую — странников таков удел,
Иных еще, в позорном рабстве бывших здесь
И трепетавших перед прихотью господ,
Всех я освободил...
Традиционно (еще со времени Аристотеля, Ath. pol. 12 .4) счита-
ется, что в этом фрагменте речь идет об отмене долгов, запрещении
долгового рабства, возврате на родину проданных за долги, иными
словами, об основных компонентах реформы, известной под назва-
нием «сисахфия». Однако в последнее время в исследовательской
литературе появились альтернативные интерпретации как цитиро-
ванного фрагмента, так и самой сисахфии2. И пусть эти интерпрета-
ции в силу своей нетрадиционности выглядят пока чрезмерно сме-
лыми: сам факт их появления хорошо иллюстрирует необходимость
осторожного подхода к солоновской лирике как источнику.
О Солоне в различных контекстах кратко упоминают некоторые
авторы V в . до н . э ., в том числе комедиографы (Cratin. fr. 228 Kock;
fr. 274 Kock; Aristoph. Nub. 1178 sqq.; Av. 1660 sqq.; Eupol. fr. 9 Demi-
anczuk)3. Наиболее известны посвященные ему пассажи Геродота
1
Здесь перевод С . И . Радцига представляет собой скорее интерпретацию. В оригинале
не говорится о долговых столбах. Точнее и нейтральнее в данном месте перевод Г . Церете-
ли: «...Столпы я с коей снял, в ней водруженные». У Солона речь идет о
— каменных
столбах, которые могли выполнять различные функции: маркировать какие -либо границы
(в частности, археологами найдены
, отмечавшие границы Агоры), быть закладными
метками и др.
2
Например: French A. Solon’s Act of Mediation // Antichthon. 19 8 4 . V. 1 9. P. 1 –12; Har-
ris E.M. Op. cit.
3
Об упоминаниях Солона в комедиях см.: Henry M.M. Prisoner of History: Aspasia of
Miletus and her Biographical Tradition. Oxf., 1995 . P . 2 0, 23 –24 .
81 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
(I. 29–33; I. 86; II. 177; V . 113), особенно знаменитый рассказ о Со-
лоне в гостях у лидийского царя Креза1. На исходе этого столетия
и на протяжении следующего, вне всякого сомнения, в связи с возра-
станием в среде афинской интеллектуальной элиты интереса к идее
«отеческого государственного устройства» (
), од-
ним из основателей которого считался Солон, упоминания об этом
законодателе входят в арсенал ораторов, философов, публицистов
(например, Andoc. I. 81 sqq.; I. 95 sqq.; Lys. X . 15; XXX. 2; XXX. 26;
Isocr. VII.16; XV. 231–232; XV. 235; Xen. Symp. 8.39; Oec. 14.4; Dem-
osth. XVIII.6; XIX . 251–255; XXVI. 23; XLIII. 62; XLIV. 14; LIX . 85–87;
Aeschin. I.6 sqq.; I. 25; III. 108; III . 257). Весьма значим образ Солона
у Платона, который, в частности, приписывает именно ему знамени-
тый миф об Атлантиде (Plat. Tim. 20d-21c)2.
Вполне естественно, что деятельность Солона должна была за -
нимать немаловажное место в трудах аттидографов — историков,
специально занимавшихся историей Афин и Аттики и написавших
в связи с этим ряд трудов под одинаковым названием «Аттида», к со-
жалению, дошедших до нашего времени лишь в незначительных фраг-
ментах (Гелланик, Клидем, Андротион, Фанодем, Филохор и др.)3.
Именно аттидографическая традиция, насколько можно судить,
в наибольшей мере оказала влияние на Аристотеля, который не раз
обращался к фигуре Солона, как в «Политике» (1273b33–1274a22),
так и особенно в «Афинской политии» (5–12), где дан самый ранний
из полностью дошедших до нас связный и подробный рассказ о со -
лоновской реформаторской деятельности — рассказ, и по сей день
составляющий основу наших знаний о ней4.
Из произведений более позднего времени (мы не будем перечислять
все встречающиеся в них упоминания о великом законодателе) в наи-
большей степени приближается по значению к указанному пассажу
«Афинской политии» плутархово жизнеописание Солона5, построен-
1
Об этом эпизоде см .: Суриков И.Е. Гостеприимство Креза... С. 72 слл . В целом по
поводу образа Солона у Геродота см .: Markianos S.S . The Chronology of the Herodotean
Solon // Historia. 1 974. Bd. 2 3 . Ht. 1 . S . 1 –20; Chiasson Ch. Op. cit.
2
Об этом пассаже Платона см.: Панченко Д.В. Платон и Атлантида. Л., 1990 . С. 5 слл .
3
Важнейшие труды об аттидографах: Jacoby F. Atthis: The Local Chronicles of Ancient
Athens. Oxf., 1949; Idem. Die Fragmente der griechischen Historiker. Teil 3b. A Commentary on
the Ancient Historians of Athens. V. 1–2 . Leiden, 1954; Pearson L. Op. cit.
4
Наиболее фундаментальные на сегодняшний день работы об «Афинской политии»:
Day J., Chambers M. Aristotle’s History of Athenian Democracy. Berkeley, 1962; Rhodes P.J.
A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Oxf., 1981 .
5
Наиболее подробно об этом памятнике см .: Ruschenbusch E. Plutarchs Solonbiogra-
phie // ZPE. 19 9 4 . Bd. 1 0 0 . S . 3 5 1 –380 . Справедливо отмечается, что Плутарх испытывал
к Солону особый интерес: Affortunati M., Scardigli B. Aspects of Plutarch’s Life of Publico-
la // PHT. P. 110.
82 Часть I. Архаика и ранняя классика
ное также в значительной степени на аттидографическом материале.
Существует еще одна биография законодателя, принадлежащая автору
начала III в . н.э . Диогену Лаэрцию (I.45–67), но она несравненно менее
информативна, хотя и сохранила кое -какие интересные и из других
источников неизвестные детали. Наконец, среди поздних сообщающих
о Солоне текстов следует отметить ряд весьма важных мест из тракта-
та-диалога Цицерона «О законах» (II.59, 64–66).
Занимаясь эволюцией нарративной традиции о Солоне, нетрудно
заметить, что его образ в источниках претерпевает с течением времени
существенные изменения. Для большинства относительно ранних ав-
торов (от Геродота до Платона) Солон — мудрец, поэт, законодатель,
но не реформатор афинского полиса на демократических началах. Ин-
терес к солоновским демократическим реформам впервые возникает,
насколько можно судить, в конце V в. до н . э., и это находится, как мы
уже отметили чуть выше, в самой прямой связи с имевшей место в это
время оживленной полемикой об истоках афинского государственно-
го устройства, о демократии и олигархии и т. п . В частности, одним из
наиболее убежденных приверженцев
в Афинах был
Ферамен, которого порой небезосновательно считают инициатором
возобновления интереса к Солону1. Но это были лишь первые шаги;
полномасштабное же создание образа Солона — «отца афинской де-
мократии» связано с идейными поисками политической публицисти-
ки IV в. до н. э.2
, причины чего достаточно очевидны. В Афинах этого
времени, наученных горьким опытом олигархических переворотов,
началось серьезное переосмысление самого понимания демократии,
смещение акцентов в ее определении с «власти народа» на «власть
закона»3. В подобных условиях фигура самого знаменитого аттиче-
ского законодателя просто не могла не привлечь к себе повышенного
внимания. Но это «открытие Солона» имело и свою оборотную сторо-
ну. Происходит поступательная мифологизация его образа; так, если
Исократ считает Солона основоположником умеренной «отеческой»
демократии, то у его младшего современника Демосфена законода-
тель предстает уже как творец демократии радикальной4.
1
См.: David E. Op. cit. P . 1 29 ff.
2
Об эволюции афинской демократической идеологии в этом столетии см .: Co-
hen D. The Rule of Law and Democratic Ideology in Classical Athens // AD. S . 2 27–244.
3
См. об этом процессе: Ostwald M. From Popular Sovereignty to the Sovereignty of Law.
Berkeley, 1986; Piérart M. Du règne des philosophes à la souveraineté des lois // AD. S. 2 4 9 –250;
Маринович Л.П. Закон и власть в классических Афинах // ВЧОАМ. С. 5 –18 . Институцио-
нальным проявлением этой «смены парадигм» явилось, в частности, расширение полномо-
чий афинских судов присяжных в IV в . до н. э.: Hansen M.H. The Political Powers...
4
Ср.: Ruschenbusch E. ... S . 3 9 9 ff.; Thomas R. Oral Tradition and
Written Record in Classical Athens. Cambridge, 1989 . P . 2 8 0; Доватур А.И . Указ. с о ч. С . 1 40 .
83 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
В связи с вышесказанным, безусловно, перед исследователями не
может не вырисовываться проблема репрезентативности античной
традиции о Солоне. В послевоенной историографии в отношении рас-
сматриваемой проблематики в целом утвердился умеренный крити-
цизм. С одной стороны, отмечаются слабые места имеющейся в нашем
распоряжении традиции о Солоне: чрезмерное внимание Аристотеля
к социально-классовым аспектам политической жизни, причем пони-
маемым и толкуемым сквозь призму категорий его времени1, стремле-
ние Плутарха (или его источников) приписать законодателю многие
мероприятия, в действительности к нему не относящиеся2 и т. п . Но
в то же время подчеркивается, что в IV в . до н. э. в распоряжении исто-
риков было вполне достаточно репрезентативного материала (в том
числе эпиграфического), отражавшего солоновскую эпоху. И хотя ме-
тоды работы с этим материалом были, мягко говоря, далеки от совер-
шенства, все же наряду с представителями риторической публицисти-
ки, мало озабоченными тем, насколько их построения соответствуют
исторической действительности, были и серьезные ученые, заинтере-
сованные в непредвзятом установлении достоверных фактов3.
Нам, со своей стороны, кажется наиболее важным попытка уста-
новления того, какие составляющие античной традиции о Солоне
следует считать наиболее аутентичными. С достаточной долей уве-
ренности это можно сказать, прежде всего, по поводу свидетельств
источников о Солоновых законах. В распоряжении историков IV в .
до н. э . текст этих законов, несомненно, имелся. По свидетельству
комедиографа Кратина (fr. 274 Kock), в середине V в . до н . э. деревян-
ные кирбы, на которых законы были изначально записаны4, еще су-
ществовали, но находились в очень плохом состоянии. Весьма веро-
ятно (по сути дела, практически несомненно), что в конце V в . было
осуществлено копирование законов на каменные стелы. Хорошо из-
вестно, что именно в этот период, в 409/8 г . до н. э ., был скопирован
с аксонов на стелу закон Драконта об убийстве (IG. I3. 104), причем
копия была сделана очень качественно, с сохранением архаизмов
стиля и языка. Видимо, то же можно сказать и о законах Солона:
1
Ellis J.R., Stanton G.R. Factional Conflict and Solon’s Reforms // Phoenix. 1 96 8 . V. 2 2 .
No 2. P. 110.
2
Stanton G.R . Athenian Politics c . 8 0 0–500 B .C.: A Sourcebook. L.; N .Y., 1991 . P . 2 4; Har-
risE.M. Op. cit. P. 111.
3
Rhodes P.J. “Alles eitel Gold”? The Sixth and Fifth Centuries in Fourth-Century Athens //
AA. P., 1993 . P . 5 3 –64; Stroud R.S. Aristotle and Athenian Homicide // AA. P . 2 0 3 –221.
4
Мы не касаемся здесь дискуссионного вопроса о соотношении кирб и аксонов — де-
ревянных таблиц, на которые заносились тексты законов в архаических Афинах. См. о них:
Stroud R.S . The Axones and Kyrbeis of Drakon and Solon. Berkeley, 1979; Robertson N. Solon’s
Axones and Kyrbeis and the Sixth-Century Background // Historia. 1 98 6. Bd. 3 5. Ht. 2. S. 147–176.
84 Часть I. Архаика и ранняя классика
при копировании их текст, насколько можно судить, специальной
сколько-нибудь серьезной переработке не подвергался. В IV в . до
н. э . судебные ораторы активно работают с солоновскими законами,
запечатленными уже на стелах (хотя, подчеркнем, старая разбивка
кодекса на кирбы и аксоны была при копировании сохранена). Имен-
но в такой форме их должны были видеть и Аристотель, и позже
Плутарх. Во всяком случае, до времени жизни последнего деревян-
ные доски во всем своем комплексе сохраниться не могли, разве что
незначительные фрагменты1.
Следует сказать, что с законодательным наследием Солона дело
обстоит все же несколько сложнее, чем с драконтовским. Дело в том,
что в последнее десятилетие V в . до н. э . в Афинах осуществлялся
пересмотр существующих законов2. Он начался сразу после низло-
жения олигархии Четырехсот (очень возможно, что инициатором
этого мероприятия был упоминавшийся выше Ферамен), затянулся
вплоть до свержения демократии после поражения Афин в Пело-
поннесской войне, затем был продолжен правительством «Тридца-
ти тиранов» и, наконец, завершен после реставрации демократиче-
ского устройства, в 399 г. Вслед за этим процедура принятия новых
законов была крайне усложнена, установилось четкое различие
между законом и псефисмой (постановлением народного собрания
по конкретному вопросу)3 и т . п., иными словами, законодательный
корпус был зафиксирован в достаточно стабильном виде. Впрочем,
пересмотр законов, о котором идет речь, именовался не
,
а
, то есть следует говорить не о составлении новых законов
и даже не о ревизии существующих, не об их исправлении, а просто
об их «переписывании», копировании. Нельзя, конечно, утверждать,
что никаких поправок в законы вообще не вносилось. Известно, на-
пример, что в 404 г. до н. э . «Тридцать тиранов» (в самом начале сво-
его правления, когда они еще имели репутацию благонамеренных ре-
ставраторов «отеческого государственного устройства») отменили
или изменили некоторые из законов Солона (Arist. Ath. pol. 35 .2)4.
1
Именно такие «небольшие остатки» Плутарх (Sol. 2 5) видел в афинском Пританее.
Ср.: Thomas R. Op. cit. P . 7 7 .
2
Об этом мероприятии см.: Piérart M. Athènes et ses lois: Discours politiques et pratiques
institutionelles // Revue des études anciennes. 1 9 87. V. 8 9 . No 1/2. P. 21 –37.
3
Ср.: Маринович Л.П. Античная и современная демократия: новые подходы. М ., 2001 .
С. 30; Суриков И.Е. Изменения в афинских законах в V в . до н. э . (на примере закона об
остракизме) // ДП. 20 0 3 . No 1 (11). С. 8 сл. В целом о категориях закона (
) и псефисмы
см.: Quass F. Nomos und Psephisma: Untersuchung zum griechischen Staatsrecht. München,
1971.
4
Представляется наиболее вероятным, что инициатором этих законодательных ре-
форм был Ферамен — л идер «умеренного» крыла Тридцати.
85 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
Неизвестно, оставила ли восстановленная в 403 г. демократия эти из-
менения в силе. Как бы то ни было, можно с уверенностью утверж-
дать, что прецеденты подобного рода были весьма нечасты. В целом
можно считать именно тексты законов, цитируемые позднейшими
авторами (к сожалению, эпиграфические памятники не донесли до
нас этих текстов), наиболее аутентичной составляющей солоновской
традиции. Разумеется, в случае возникновения сомнений по поводу
того или иного конкретного закона его приходится анализировать
специально, взвешивая все pro и contra.
Другое дело, что многие законы Солона отразили не его собст-
венные нововведения, а положения обычного права, архаичные тра-
диционные нормы. В этом смысле вполне правомерно указание ряда
исследователей1 на то, что выражение «законы Солона» обозначало
фактически то же, что «законы Афин», Corpus iuris Atheniensium. Но
сам этот факт также много говорит о Солоне как законодателе. По-
чему одни нормы были им изменены, а другие оставлены в прежнем
виде? Скажем, сохранение законодательства Драконта об убийствах
свидетельствует о том, что оно вполне укладывалось в создававшую-
ся Солоном систему нормативно-регулятивных актов и не требова-
ло корректив, иначе не приходится сомневаться, такие коррективы
были бы осуществлены.
В отличие от свода законов как такового, рассчитанного на
долговременное (в принципе — «вечное») использование, рефор-
мы Солона, призванные решить конкретные проблемы социально-
экономической и/или политической жизни (в том числе знаменитая
сисахфия) входили в рамки текущей деятельности Солона на про-
тяжении его архонтата и, скорее всего, имели иной статус (прово-
дились псефисмами?2). Во всяком случае, на кирбах или аксонах они
не фиксировались, а следовательно — не сохранялись столь же тща-
тельно, как законы, не будучи per se объектами пиетета3. Поэтому
традицию об этих реформах следует признать в целом значительно
менее аутентичной, тем более что на интерпретацию этих меропри-
ятий в классическую эпоху оказала серьезное влияние упоминав-
шаяся выше идеологическая борьба по поводу
.
Так, с полным основанием отмечалось, что разделение афинских
граждан на четыре имущественных разряда, единодушно приписы-
1
Ehrenberg V. From Solon... P. 68 –69; Murray O. Early Greece... P . 1 8 4.
2
Так считает, например, Эренберг (Ehrenberg V. From Solon... P . 6 9). Можно возра-
зить, что во времена Солона сколько -нибудь существенное различие между законами
и псефисмами явно еще не проводилось. Однако утверждение, что реформы Солона и за -
коны Солона — я в л ен и я не одного порядка, представляется нам верным.
3
Fritz K. von . Nochmals das solonische Gesetz gegen Neutralität im Bürgerzwist // Histo-
ria. 1977. Bd. 26. Ht. 2. S. 245 –247.
86 Часть I. Архаика и ранняя классика
ваемое нашими источниками Солону, на деле отнюдь не было изо-
бретено этим законодателем, а в той или иной форме существовало
задолго до него1; в результате же солоновских реформ эти разря-
ды получили лишь четкие, выражающиеся конкретными цифрами,
критерии разграничения друг от друга. Далее, весьма существенные
сомнения вызывает у специалистов-нумизматов донесенная Ари-
стотелем (Ath. pol. 10) информация о реформе Солоном афинской
монетной системы2.
Недостаточно достоверный характер сообщений источников
о солоновских экономических и политических реформах, кстати, вы-
зывает и хронологические затруднения, возникающие в связи с ними.
Традиционная и до недавнего времени общепринятая датировка ре-
форм Солона (594 г. до н. э .) в течение последних двух-трех десятиле-
тий подверглась настоящей «массированной атаке» со стороны ряда
весьма авторитетных специалистов, настаивающих на отнесении
пика деятельности реформатора к 570-м гг . до н . э .3
Нам не кажется,
1
Штерн Э.Р. фон. Солон и деление аттического гражданского населения на иму-
щественные классы. Б.м., б . г . (оттиск из неуказанного издания, хранящийся в ГПИБ);
Колобова К.М. Революция Солона // Ученые записки ЛГУ. No 39. Серия ист . наук.
Вып. 4 . Л ., 1939 . С . 2 6; Bugh G.R. The Horsemen of Athens. Princeton, 1988. P. 22. Дей-
ствительно, термины «всадники» и «феты», вне всякого сомнения, весьма архаичны;
с немалой долей уверенности это можно утверждать и относительно термина «зевги-
ты». Несколько сложнее обстоит дело с явно искусственно созданным названием пер-
вого разряда — «пентакосио медимны». Возможно, Солон выделил в особый, высший
разряд богатейшую верхушку всадников (Forrest W. G . Op. cit. P. 16 1; Foxhall L. Op.
cit. P . 1 13 ff.; Грант М. Указ. с оч. С. 79). Не менее вероятно, однако, что этот разряд
существовал и ранее, а Солон только дал ему новое наименование. До того он мог на-
зываться, например,
(«правящие колесницами»), но это название утратило
смысл в связи с выходом из употребления к солоновскому времени боевых колесниц на
полях сражений.
2
Историчность солоновской денежной реформы ранее признавалась безоговорочно
(Seltman C.T. Athens, its History and Coinage before the Persian Invasion. Cambridge, 1924;
Hill G.F. Ancient Greek and Roman Coins. Chicago, 1964. P. 8, 40). Однако в настоящее время
справедливо отмечается, что никакой монеты во времена Солона в Афинах вообще еще
не чеканили: Kraft K. Zur solonischen Gewichts- und Münzreform // Jahrbuch für Numismatik
und Geldgeschischte. 1 9 6 9. Bd. 19 . S . 7–24; Crawford M.H. Solon’s Alleged Reform of Weights
and Measures // Eirene. 1 972. V. 10 . P. 5 –8; Kraay C.M . Archaic and Classical Greek Coins.
Berkeley, 1976. P. 55 ff.; Osborne R. Greece in the Making... P. 2 2 2 .
3
Davies J.K. Athenian Propertied Families, 600 –300 B . C. Oxf., 1971. P . 32 3 –324; Càsso-
la F. La proprietà del suolo in Attica fino a Pisistrato // PP. 1 973. V. 2 8. P . 75–87; Markia-
nos S.S . Op. cit.; Sealey R. Zum Datum der solonischen Gesetzgebung // Historia. 1 979. Bd. 2 8 .
Ht. 2 . S . 23 8 –241; Stockton D. The Classical Athenian Democracy. Oxf., 1991. P . 2 0; Stan-
ton G.R . Op. cit. P . 3 4 . Еще дальше идет Д. В . Панченко, считающий, что законодательст-
во Солона имело место, вероятнее всего, на хронологическом отрезке 556–552 гг. до н. э .,
а первый приход к власти Писистрата датирующий соответственно 547–545 гг. (Panchen-
ko D. Democritus’ Trojan Era and the Foundations of Early Greek Chronology // Hyperboreus.
2000. V. 6. Fasc. 1. P. 61 ff.).
87 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
что подобная достаточно радикальная ревизия хронологии деятель-
ности Солона имеет достаточно веские основания. Многие исследо-
ватели продолжают придерживаться традиционной даты1. Попытку
отыскать какую-то среднюю, компромиссную позицию предпринял
Н. Хэммонд; по его мнению, реформы осуществлялись в два этапа —
вначале в период архонтата Солона (594/3 г.), а затем в ходе занятия
им некой экстраординарной магистратуры, которую можно условно
определить, прибегнув к римским аналогиям, как dictator reipublicae
constituendae causa (592/1 г.)2.
Все эти разногласия, насколько мы можем судить, имеют своей
причиной следующее обстоятельство: действительно трудно пред-
ставить себе, что вся серия радикальных изменений, внесенных Со-
лоном в социально-политическое устройство Афин, могла уместить-
ся в один-единственный год, в течение которого законодатель был
архонтом, пусть даже и с чрезвычайными полномочиями. Как бы
то ни было, само наличие столь серьезных расхождений заставля-
ет подходить к проблемам, связанным с солоновскими реформами,
с крайней осторожностью.
В целом достаточно аутентичной представляется нам традиция
о внешнеполитической и военной деятельности Солона. Так, его
участие в афино-мегарском конфликте из-за Саламина надежно
зафиксировано его собственными стихами, а также прорицания-
ми Дельфийского оракула. На другие оракулы, а также на дель-
фийские храмовые документы (
) ссылаются античные
авторы, сообщающие о роли Солона в Первой Священной войне
(наиболее ценно здесь свидетельство Аристотеля в «Пифиониках»,
fr. 615 Rose, ap. Plut. Sol. 1 1). Больше вопросов ставят сообщения
источников о посреднической миссии Солона в связи с «Килоновой
скверной» и Алкмеонидами, о приглашении им критского прорица-
теля Эпименида для культового очищения Аттики. Сообщения эти
требуют, бесспорно, критического подхода, однако в основе своей
они вполне историчны3. Иными словами, вокруг событий жизни Со-
лона, не имевших прямого отношения к
, впослед-
ствии не велось ожесточенной борьбы в публицистике, которая
способствовала бы искажению этих событий или существенному
затемнению их смысла.
1
Например: Cadoux T.J . The Athenian Archons from Kreon to Hypsichides // JHS.
1948. V . 6 8 . P . 9 3 –95; Ehrenberg V. From Solon... P . 3 9 3–394; Молчанов А.А ., Суриков И.Е .
У истоков остракизма // ВЧОАМ. С. 2 57, 260.
2
Hammond N.G.L. Op. cit. P. 14 5 –170.
3
Вопрос подробнее разбирается нами в другой работе (см.: Суриков И.Е . Из истории
греческой аристократии... С. 3 6 –40, 133 –140).
88 Часть I. Архаика и ранняя классика
Итак, говоря об античной традиции, связанной с Солоном, при-
ходится признать ее значительную «неровность», весьма различную
степень полноты, достоверности и непротиворечивости отдельных
ее элементов. Наиболее аутентично в этой традиции, как мы видели,
отражены следующие моменты: свод законов Солона, его внешне-
политическая деятельность, его мировоззрение (последнее — преж-
де всего по причине сохранности оригинальных солоновских сти-
хотворений). Тем не менее, следует отдавать себе отчет в том, что,
занимаясь практически любым аспектом солоновской биографии,
можно наткнуться на «белое пятно», на спорную, нерешенную, а то
и в принципе не решаемую проблему.
Переходя от характеристики источников к краткому обзору ис-
следовательской литературы о Солоне, следует сказать, что в наши
дни, как и в античности, великого законодателя тоже отнюдь нельзя
назвать забытым или малопопулярным персонажем древнегреческой
политической и культурной истории. Достаточно сказать, что в науке
XX в . мало кому из афинских политиков (разве что Периклу) было по-
священо большее количество исследований, чем ему. И уж во всяком
случае о Солоне написано намного больше, чем о любом другом го-
сударственном деятеле архаической Эллады. Выше нам уже пришлось
назвать в примечаниях ряд работ о нем. А если бы мы задались целью
перечислить все известные нам работы, в которых специально гово-
рится об этом афинском реформаторе, то это потребовало бы, как ми-
нимум, нескольких десятков страниц, целиком заполненных сносками
(при этом автор, естественно, не претендует на то, что ему известно
все, что когда-либо писалось в антиковедении о Солоне), а это вряд ли
было бы уместно. Поэтому мы ограничимся указанием лишь на неко-
торые, наиболее важные работы, прежде всего на монографии.
Еще в первой половине истекшего столетия вышли книги И. Лин-
форта, У . Вудхауза, посвященные Солону1, которым, впрочем, была
еще свойственна определенная неполнота: так, Линфорт основывался
исключительно на стихотворных свидетельствах самого законодателя
и сознательно не брал в расчет более поздние источники, считая их
недостоверными, а Вудхауз ограничился рассмотрением вопросов,
связанных с экономическими реформами Солона и их историческим
контекстом. В течение последующих десятилетий появился ряд книг,
в которых предпринимались попытки рассмотреть деятельность зако-
нодателя в более целостной форме, учитывая по возможности все ее
аспекты и все отразившие ее свидетельства (К. Хённ, А. Масараккья,
1
Linforth I.M . Solon the Athenian. Berkeley, 1919; Woodhouse W.S . Solon the Liberator:
A Study of the Agrarian Problem in Attika in the Seventh Century. Repr. ed. N.Y., 1965 (первое
издание книги Вудхауза вышло в 1938 г.).
89 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
Дж. Феррара, В . Эренберг, П . Олива и др.1). Колоссальную и чрезвы-
чайно важную работу проделали Э. Рушенбуш и А . Мартина, собрав-
шие и систематизировавшие информацию о деятельности и законах
Солона, содержащуюся в античной традиции2.
В последнее время в западной историографии наблюдается па-
радоксальная ситуация, вроде бы свидетельствующая о снижении
интереса к Солону: количество исследований о нем, особенно моно-
графических, значительно уменьшилось. Означает ли это, что тема
исчерпана и закрыта, что для связанных с ней проблем подысканы
убедительные и непротиворечивые решения? Отнюдь нет, скорее
наоборот: насколько можно судить, в определенной мере наступа-
ет признание недостаточной плодотворности, если не тупиковости,
предыдущей работы в этом направлении. Целый ряд общих трудов
по истории архаической Греции в целом и Афин в частности, вышед-
ших во второй половине XX столетия и серьезно подорвавших тра-
диционные представления об эволюции социальных и политических
отношений в них, но в общем-то не предложивших альтернативной
целостной и взаимосвязанной реконструкции3, стал причиной того,
что мы сейчас знаем об этой эпохе не больше, а меньше, чем знали
(или считали, что знают) ученые предшествующих поколений. Во-
просы явно преобладают над ответами, загадки — над разгадками.
В результате ныне, чтобы всерьез заняться Солоном и его време-
нем, нужна даже некоторая дерзость. Писать о нем так, как писали
еще несколько десятков лет назад (веря в массовую задолженность
крестьян и их обезземеливание в Аттике конца VII в. до н . э ., где не
было еще ни стенохории, ни денег, ни значительного имуществен-
ного расслоения, говоря о борьбе демоса с аристократией за власть
в условиях, когда этот самый демос не имел ни организации, ни са -
мостоятельных осознанных целей и двигался всецело в русле сопер-
ничества аристократических политических группировок, слепо веря
всему, что сообщают о Солоне Аристотель или тем более Плутарх,
отделенные от него веками), уже решительно невозможно. Но как
писать? А вот этого, похоже, пока никто не знает. Старые подходы
в известной мере дискредитированы, новые еще не обрели права на
существование. Неудивительно, что все меньше находится желаю -
щих обращаться к данному сюжету.
1
Hönn K. Solon: Staatsmann und Weiser. Wien, 1948; Masaracchia A. Solone. Firenze,
1958; Ferrara G. La politica di Solone. Napoli, 1964; Ehrenberg V. From Solon...; Oliva P. Solón.
Praha, 1971.
2
Ruschenbusch E. ...; Martina A. Op. cit.
3
Критический анализ важнейших из этих трудов (Финли, Старра и др.) см .: Фро-
лов Э.Д. Рождение... С. 1 8 слл.
90 Часть I. Архаика и ранняя классика
Следует сказать, что российского антиковедения эта «пере-
оценка ценностей» во взглядах на Солона практически не косну-
лась. Впрочем, у нас об этом законодателе тоже предпочитают не
писать, видимо, осознавая или ощущая сопряженные с этим слож -
ности. Монографий, специально посвященных Солону, на русском
языке нет. Наиболее значимые статьи о нем выходили уже доволь-
но давно, в 1930–1950-е гг .1
, и к настоящему времени, при всех их
достоинствах, просто не могли не устареть. На этих работах лежит
несомненная печать эпохи, в которую они создавались: для них ха-
рактерна, например, острая дискуссия о том, считать ли Солона
«революционером» или «контрреволюционером»2, и т . п . В послед-
ние годы деятельность Солона затрагивалась в упоминавшихся нами
выше отечественных исследованиях об архаической Греции. Так,
Э. Д . Фролов высказал продуктивную мысль о Солоне как реформа-
торе, стремившемся к компромиссу между различными слоями об-
щества для достижения единства, стабильности полиса3; И. А. Ши-
шова кратко остановилась на реформах Солона в контексте демо-
кратизации афинского полиса4.
* * *
Солон, сын Эксекестида5, родился около 640 г . до н. э . (точная
дата рождения неизвестна, как и для подавляющего большинства
1
Колобова К.М. Революция Солона...; Лурье С.Я. К вопросу о роли Солона...;
Ленцман Я.А. Рабы в законах Солона: к вопросу о достоверности античной традиции //
ВДИ. 1958 . No 4. С . 51–69. Позже, насколько нам известно, деятельностью Солона в на -
шей стране почти никто специально не занимался, за очень редкими исключениями (на-
пример: Горовой В.В . Солон и формирование политического опыта античной демокра-
тии // Античность и современность: Доклады конференции. М., 1991. С . 45–50; Он же.
Солон и гектеморы: к вопросу о реформе денежной системы в Афинах // АОЦ. 1996.
Вып. 4. С . 38–41; Касаткина Н.А . Солон Афинский и остров Саламин // АКРА. Сбор-
ник научных трудов. Нижний Новгород, 2002 . С . 5 9–70). Да и эти статьи довольно узки
по тематике. Автору этих строк также доводилось писать о Солоне. См., в частности:
Суриков И.Е . Гостеприимство Креза... С. 72 слл.; Он же. Из истории греческой аристо-
кратии... С. 1 33 слл.; Он же. Эволюция религиозного сознания ... С . 64 слл.; Он же. Зако-
нодательство Солона об упорядочении погребальной обрядности // ДП. 2002. No 1 (9).
С. 8–21; Он же. Авторское начало...
2
Первого мнения придерживалась К . М . Колобова, второго — С. Я. Лурье.
3
Фролов Э.Д. Рождение... С. 1 3 1 –135 .
4
ШишоваИ.А. Указ. соч. С. 58 –62.
5
Так передается имя его отца большинством античных авторов: Lucian. Dial. mort. 2 0 .4;
Aelian. Var. hist. VIII. 16; Schol. Plat. Tim. 20e; Suid. s.v .
. Есть также версия (представ-
ленная эллинистическим филологом Дидимом, p . 3 99 Schmidt), согласно которой отца Со-
лона звали Эвфорионом. Плутарх (Sol. 1) приводит оба варианта, но предпочтение отдает
общепринятому.
91 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
древнегреческих политических деятелей) в Афинах1. Именно с этим
полисом была тесно связана вся его жизнь и деятельность, и поэтому
нам представляется целесообразным перед тем, как перейти к непо-
средственному изложению его биографии, сказать несколько слов
о том, что представляли собой в это время Афины.
На рубеже VII–VI вв . до н . э . афинский полис еще отнюдь не пре-
тендовал на то, чтобы считаться «школой Эллады» (как впоследст-
вии, при Перикле), а занимал в общем-то рядовое положение среди
других греческих государств, выделяясь разве что своими размера-
ми: он был одним из самых крупных в Элладе в территориальном от-
ношении, а по количеству населения, похоже, вообще не имел себе
равных. После завершившегося к началу VII в . до н. э . синойкизма,
о котором речь шла в главе I, он охватывал всю область Аттику в вос-
точной части Средней Греции, на одноименном полуострове, напо-
минающем по форме рог и глубоко вдающемся в море. На севере
Аттика граничила с Беотией, на западе — с областями на перешейке
Истм (Мегарида и за ней Коринфия); с востока и юга она омывалась
заливами Эгейского моря. На территории Аттики, кроме ее естест-
венного политического центра — очень значительного города Афин,
известного еще с микенской эпохи, — находилось еще несколько не-
больших городков (Элевсин, Марафон, Браврон и др.), а также боль-
шое количество сельских поселений (демов, как их называли) разно-
го размера.
По природным условиям Аттика занимала среднее положение
среди областей греческого мира; ее естественные ресурсы нельзя на-
звать ни слишком обильными, ни слишком скудными. Рельеф Атти-
ки был достаточно разнообразен: невысокие горные хребты (Гиметт,
Парнет, Пентеликон) чередовались с каменистыми равнинами. Атти-
ческие почвы были недостаточно пригодными для выращивания зер-
новых культур, поэтому афинский полис всегда ощущал недостаток
в хлебе, а впоследствии, в классическую эпоху, был вынужден посто-
янно импортировать его. С другой стороны, существовали весьма бла-
гоприятные условия для культивирования оливковых деревьев. Оли-
вы были одним из главных богатств Афин, их подлинной гордостью.
Не случайно оливковое дерево почиталось афинянами как священ-
ный символ покровительницы их государства — богини Афины. По-
лезными ископаемыми Аттика была по греческим меркам достаточно
богата. На крайнем юге области, в местности Лаврий, имелись едва
1
А не на острове Саламин, как ошибочно считали некоторые писатели: Diod. I X . 1;
Diog. Laert. I. 4 5 . Ошибка проистекла, скорее всего, из того, что Солон в сознании после -
дующих поколений прочно ассоциировался, помимо иных своих деяний, с завоеванием
афинским полисом Саламина.
92 Часть I. Архаика и ранняя классика
ли не самые крупные в Балканской Греции месторождения серебря-
ных руд. Эти рудники, когда они стали интенсивно разрабатываться
(правда, это произошло не во времена Солона, а много позже), прев-
ратились в один из главных факторов экономического процветания
Афин. В Аттике добывались также хорошие сорта мрамора и высоко-
качественная глина, использовавшаяся в керамическом производстве.
Жители Аттики принадлежали к ионийской субэтнической груп-
пе греческого этноса. На ранних этапах истории полиса, когда го-
сударство находилось еще в стадии формирования, гражданское
население подразделялось по древнему родоплеменному принци-
пу. Важнейшими и наиболее крупными единицами являлись четыре
филы (племени)1; в состав какой-нибудь одной из них входил каж-
дый афинский гражданин. Фила делилась на фратрии — единицы
более мелкого размера, объединения преимущественно культового
характера2. В состав фратрии, в свою очередь, входили роды. Однако
членами родов являлись не все жители Аттики, а только аристокра-
ты; принадлежность к какому-нибудь роду являлась, таким образом,
важным критерием знатного происхождения лица3. В то же время
постепенно начинали намечаться зачатки территориального деле-
ния полиса: каждая фила подразделялась на три триттии, а каждая
триттия — на четыре навкрарии4. Всего было 48 навкрарий, и эти не-
большие округа являлись наименьшими территориальными единица-
ми. Каждая навкрария обязана была за свой счет содержать военный
корабль, и таким способом в течение архаической эпохи комплекто-
вался афинский флот.
1
Есть, впрочем, мнение, согласно которому древнегреческие филы были не племенами
в привычном нам смысле слова, а образованиями, близкими к древнеиндийским варнам:
Надь Г. Греческая мифология и поэтика . М ., 2002. С. 3 5 6 слл. Аналогичный ход мысли,
хотя и в не столь категоричной форме, встречаем уже у Э . Бенвениста: Бенвенист Э. Сло-
варь индоевропейских социальных терминов. М ., 1995 . С . 1 93 слл .
2
Весьма импонирующую нам интерпретацию института фратрий см.: Forrest W.G.
Op. cit. P. 52 ff.
3
Проблема родоплеменного деления афинского полиса, которое оказалось весьма
живучим и сохранялось в тех или иных элементах даже еще и в условиях классической де-
мократии, неоднократно рассматривалась в исследовательской литературе (назовем лишь
несколько важных работ: Bourriot F. Recherches sur la nature du genos: Étude d’histoire so-
ciale athénienne. Periodes archaïque et classique. L ille; P., 1976. T. 1 –2; Roussel D. Tribu et cité.
Études sur les groupes sociaux dans la cités grecques aux époques archaïque et classique. P ., 1976;
Littman R.J. Kinship and Politics...; Глускина Л.М . Ф ратрия и род в структуре афинского
полиса в IV в . до н . э . // ВДИ. 19 8 3 . No 3 . С. 3 9–52). Тем не менее в этой проблематике и по
сей день остается очень много неясного, а имевшие место дискуссии скорее не прояснили
спорные вопросы, а только сильнее запутали их .
4
Об этих подразделениях см.: Wüst F.R. Zu den
und zu den
alten attischen Trittyen // Historia. 19 57. Bd. 6. Ht. 2 . S. 176–191; Строгецкий В.М. Морская
программа Фемистокла и возникновение триерархии // АМ. С. 6 9 –83 .
93 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
Столица полиса — Афины — находилась в центральной части Ат-
тики, в нескольких километрах от побережья Саронического зали-
ва, и располагалась в долине небольшой, летом пересыхавшей речки
Кефис, на нескольких холмах и в окружавших их низинах. Главный
афинский холм — Акрополь — представлял собой сакральный центр
полиса и его цитадель. Во II тыс. до н . э . на нем размещался царский
дворец, а впоследствии — важнейшие святилища, а также оборони-
тельные укрепления (окружавшей весь город системы стен Афины
в эпоху архаики еще не имели). На некоторых из соседних с Акропо-
лем холмов (Ареопаг, Пникс и др.) также существовали обществен-
ные сооружения и святилища. Неподалеку от подножия Акрополя
находилась Агора — главная городская площадь, место торговли
и также один из крупных центров политической жизни1.
Афины, как говорилось выше, существовали уже во II тыс. до
н. э ., являясь «дворцовым царством», но в то время были лишь одним
из второстепенных центров микенской эпохи. Возрастанию их роли
в известной мере способствовало то обстоятельство, что дорийское
нашествие, сокрушившее микенскую цивилизацию, практически не
коснулось Аттики, обошло ее стороной. В результате не произо-
шло резких перемен в составе населения области (не считая наплыва
ахейских иммигрантов, которые бежали в Аттику из Пелопоннеса,
спасаясь от дорийцев), не появилось прослойки пришлых завое-
вателей, как в Спарте, и не сложилось типов зависимости, близких
к илотской. Иными словами, можно говорить об относительном кон-
тинуитете афинской истории между II и I тыс. до н. э .
Этот фактор, несомненно, сыграл свою роль в дальнейшем, и все-
общий упадок и регресс, характерные для Греции «темных веков»,
проявились в Аттике в меньшей степени. X –VIII вв . до н. э . были для
Афин даже временем относительного процветания2 (разумеется, их
положение может быть названо процветающим только на общем,
крайне незавидном фоне тогдашнего греческого мира). Афины явля-
1
Первоначальная (так называемая «Старая») Агора, еще очень небольшого размера,
располагалась на восточном склоне Акрополя (см.: Morris I. Op. cit. P. 67; Shear T.L .
: The Agora and the Democracy // AAAD. P . 2 27–228; Rob-
ertson N. The City Center of Archaic Athens // Hesperia. 1998. V. 67. No 3. P. 283 ff.). Впо-
следствии, в VI в . до н. э . (не вполне ясно, при Солоне или уже после него) Агора была
перенесена на северо-запад от Акрополя, где она и находилась вплоть до конца античной
эпохи. Важнейшие труды по Агоре: Thompson H.A., Wycherley R.E. The Agora of Athens:
The History, Shape and Uses of an Ancient City Center (The Athenian Agora. V. 1 4). Princeton,
1972; Camp J.M. The Athenian Agora: Excavations in the Heart of Classical Athens. L., 1986.
Наиболее фундаментальным исследованием афинской топографии в целом остается кни -
га: Judeich W. Topographie von Athen. 2 Aufl. München, 1931 .
2
Ср.: Forrest W.G. Op. cit. P .145; Simms R.M . Eumolpos and the Wars of Athens // GRBS .
1983. V . 2 4. No 3 . P . 2 0 8; Туманс Х. Рождение Афины... С. 3 2 –33 .
94 Часть I. Архаика и ранняя классика
лись одним из наиболее значительных центров в Элладе, особенно
в экономическом отношении. В частности, пожалуй, лучшей в Греции
по качеству была аттическая расписная керамика геометрического
стиля. Впоследствии, однако, под воздействием ряда не вполне ясных
причин преимущества Афин несколько снивелировались; к VII в. до
н. э. наметилось замедление в развитии этого полиса. Афины как бы
несколько отошли в тень, уступили «пальму первенства» нескольким
другим крупным городам (таким, как Халкида и Эретрия на Эвбее,
Коринф, ряд полисов Ионии) и стали лишь одним из рядовых, хотя
и крупных, государств греческого мира.
Исключительно важную роль во всех сторонах жизни ранних
Афин сыграла евпатридская аристократия. По удельному весу зна-
ти в составе населения афинский полис едва ли не превосходил все
остальные. Одной из причин этого был приток в Аттику на рубеже
II–I тысячелетий до н . э . беженцев-аристократов из завоевываемо-
го дорийцами Пелопоннеса1. Этих беженцев, насколько можно су-
дить, радушно принимали в Афинах; они занимали там высокое по-
ложение. Знатные роды Филаидов, Саламиниев, Алкмеонидов и др.
в дальнейшем возводили свое происхождение к таким иммигрантам.
А один из родов, пришедших в Аттику из мессенского Пилоса (Код-
риды или Медонтиды, как этот род обычно называют в исследова-
тельской литературе2), стал даже последней афинской царской ди-
настией. В период «темных веков» цари из этой династии разделили
судьбу остальных раннегреческих басилеев: их власть, и изначально
не слишком прочная, становилась со временем все более призрач-
ной. Их полномочия сократились, был снижен срок пребывания
царя у власти — с пожизненного до десятилетнего, а позже и до го-
дичного. Должность царя из наследственной превратилась в выбор-
ную и стала доступной не только членам династии Медонтидов, но
1
Ср.: Колобова К.М . К вопросу о возникновении афинского государства // ВДИ. 1 9 68 .
No 4 . С. 4 1 –55; Молчанов А.А . Микенские истоки семейных традиций у древних греков (ге-
неалогический и сакральный аспекты) // Социальные структуры и социальная психология
античного мира. М ., 1993 . С. 76.
2
Строго говоря, все эти названия родов в некоторой степени условны. В Афинах (и в
Греции в целом), в отличие от Рима, название рода никогда не входило в состав офици-
ального имени гражданина, и это зачастую мешает антиковедам как идентифицировать
родовую принадлежность того или иного знатного афинянина, так и определять правиль-
ные наименования некоторых родов. Так, Филаидов (весь этот род или одну из его ветвей)
иногда называют в литературе Кимонидами. Какое название — Кодриды или Медонти-
ды — с л едует считать более правильным? Были ли Писистратиды отдельным родом или
ветвью рода Кодридов? Как назывался род, к которому принадлежал Алкивиад (предла-
гались разные варианты)? Это лишь немногие из числа тех вопросов, с которыми сталки -
ваются специалисты по афинской генеалогии. И далеко не на все такие вопросы вообще
когда-нибудь будут даны однозначные и непротиворечивые ответы .
95 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
и представителям других евпатридских родов. Тому же ограничению
власти басилеев служило введение других высших (архонтских) ма-
гистратур наряду с царской. В конце концов институт царской вла-
сти в Афинах раздробился, превратился в коллегиальную власть ар-
хонтов, то есть фактически монархия была ликвидирована. Власть
постепенно, скорее эволюционным, чем революционным путем пере-
шла к аристократам, которые отныне прочно держали в своих руках
все ее рычаги.
В начале VII в. до н . э . сформировалась политическая система ар-
хаического афинского полиса как типичной аристократической ре-
спублики (ее описание см.: Arist. Ath. pol. 2–3). Во главе государства
стояла коллегия из девяти архонтов, занимавших свой пост в течение
года. Между архонтами существовало определенное разграничение
функций (хотя не думаем, чтобы оно предельно строго соблюдалось
на столь раннем этапе развития государственности). Первый архонт
(эпоним) считался высшим гражданским должностным лицом поли-
са; он давал свое имя году, на который приходилось его правление.
Второй архонт (басилей) был, как видно из названия этой магистра-
туры, в наибольшей степени прямым наследником древней царской
власти, но в эпоху архаики сохранял лишь полномочия верховного
жреца полиса, руководителя религиозной жизни общины. Третий
архонт (полемарх) являлся верховным главнокомандующим воору-
женными силами. Остальные шесть архонтов (фесмофеты) контро-
лировали функционирование неписаного права.
Чрезвычайно важную роль в управлении играл Совет Ареопага1.
Именно этот орган был главным оплотом власти аристократии. В его
состав входили архонты, когда истекал срок их пребывания у власти,
и оставались членами Ареопага пожизненно (таким образом, способ
его комплектования напоминал способ комплектования римского
сената). С другой стороны, именно Ареопаг имел прерогативу назна-
чать граждан (естественно, исключительно аристократов) на долж-
ности архонтов, и таким образом он как бы постоянно воспроиз-
водил собственный состав. Ареопаг, состоявший из нескольких сот
членов и пользовавшийся огромным авторитетом, осуществлял выс-
ший контроль над всей жизнью полиса («распоряжался большинст-
вом важнейших дел в государстве», как пишет Аристотель), а также
1
Истории этого древнего колоритного органа специально посвящена недавняя моно -
графия: Wallace R.W. The Areopagus Council, to 307 B . C. Baltimore, 1989 . См. т а кже нашу
работу: Суриков И.Е. Афинский ареопаг в первой половине V в . до н. э . // ВДИ. 1 9 9 5. No 1 .
С. 2 3 –40 . Хотя в этой статье говорится преимущественно об эволюции Ареопага в более
позднюю эпоху, там есть и замечания о его первоначальных функциях. Там же указана
и основная литература об Ареопаге.
96 Часть I. Архаика и ранняя классика
являлся верховной судебной инстанцией, разбиравшей наиболее
важные дела и следившей за соблюдением законов.
В ранних Афинах, конечно, существовало и народное собрание,
но вплоть до VI в . до н. э ., до реформ Солона, оно не играло сколь-
ко-нибудь значительной роли, к тому же, насколько можно судить,
охватывало собой не весь гражданский коллектив: беднейшие граж-
дане (так называемые феты) в его работе не участвовали, оставаясь,
таким образом, неполноправными. В целом положение рядового
афинского демоса, как и в других раннеархаических полисах, было
довольно приниженным. Он полностью подчинялся традиционному
влиянию аристократов и, кроме того, находился от нее в экономиче-
ской зависимости, которая при этом имела тенденцию к усугублению
и во второй половине VII в . до н. э . в ылилась в настоящее закабале-
ние знатью беднейших крестьян1. Широкое распространение полу-
чила долговая кабала; на крестьянских земельных участках появи-
лись закладные камни (
), знаменовавшие фактический переход
этих полей в распоряжение кредиторов и превращение прежних вла-
дельцев в бесправных арендаторов. Порой неоплатные должники об-
ращались в настоящих рабов. Во всяком случае такая картина вста-
ет со страниц трудов Аристотеля (Ath. pol. 2) и Плутарха (Sol. 13),
описывающих положение в досолоновских Афинах. Насколько до-
стоверна эта информация, на какие источники, помимо трудных для
интерпретации стихов Солона, опирались в своих реконструкциях
указанные авторы, отделенные от описываемых ими событий века-
ми, — обо всем этом судить очень трудно. Природа кризиса (а кри-
зис, безусловно, имел место, иначе не потребовались бы реформы)
неясна; гипотез по этому поводу выдвигалось немало, но все они, как
справедливо замечает К. Раафлауб, небесспорны2.
Как бы то ни было, в социально-экономической и политической
эволюции афинского полиса на протяжении первых двух столетий
эпохи архаики проявлялись тенденции, характерные для греческо-
го мира в целом. При этом темпы развития раннеархаических Афин
можно определить как средние — более быстрые, чем, скажем,
в Бео тии и Фессалии, но более медленные, чем в некоторых наиболее
развитых государствах, таких как Коринф, Мегары, Халкида. В част-
ности, афиняне приняли лишь позднее и не очень активное участие
в феномене Великой греческой колонизации. Лишь в конце VII в . до
н. э . ими была отправлена первая колонизационная экспедиция, на-
правившаяся в зону Черноморских проливов, где на малоазийском
1
LévêqueP. Op. cit. P. 63.
2
Raaflaub K. Op. cit. P . 70.
97 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
побережье была основана колония Сигей1. Причина слабой активно-
сти Афин в этой сфере, в общем, ясна: обширный по греческим мер-
кам полис не страдал еще от стенохории.
В 636 г . до н . э. в Афинах впервые была предпринята попытка уста-
новления тирании2. Власть попытался захватить молодой аристократ
Килон, незадолго до того одержавший победу в Олимпийских играх.
Встав во главе отряда сверстников, он занял Акрополь. Однако демос
не поддержал Килона, и его мятеж был относительно легко подавлен
властями полиса; при этом, правда, не обошлось без массовых убийств
и кровопролитий. В расправе над мятежниками важную роль сыграли
представители знатного рода Алкмеонидов, которому и впоследствии
было суждено занимать очень видное место в афинском государстве.
В частности, к этому роду принадлежал первый архонт 636 г . до н . э.
Мегакл. Неудача заговорщиков показала, что Афины еще не созрели
для тиранического режима, в отличие от соседних Мегар, Коринфа,
Сикиона, где как раз в середине VII в. до н . э . власть перешла в руки
тиранов. Значит, социально-политическая напряженность в полисе не
стала еще столь острой, чтобы потребовать такого крайнего средства,
как установление единоличной власти. Однако описанный инцидент
повел к витку острой борьбы между аристократическими группиров-
ками. Убийство следовало за убийством, поскольку вступил в действие
старинный обычай кровной мести.
Запустив этот механизм, его очень трудно было остановить. Пре-
сечь междоусобные распри был призван первый в Афинах свод пись-
менных законов, изданный в 621 г . до н . э . з а конодателем Дракон-
том, занимавшим должность архонта-фесмофета3. Важнейшее место
в этом своде занимал цикл законов об убийствах, которые должны
были если не ликвидировать окончательно кровную месть, то, во вся-
ком случае, поставить ее под контроль государства. Родственникам
убитого не дозволялось отныне самовольно расправляться с убий-
цей; дело должно было быть передано на рассмотрение суда Ареопа-
га или особой судебной коллегии эфетов4.
Около того же времени состоялся судебный процесс над Алкме-
онидами, расправившимися с участниками заговора Килона (Arist.
1
Об этой экспедиции см .: Jeffery L.H. Op. cit. P . 8 9 –90 .
2
О данном событии афинской истории нам приходилось писать весьма подробно, ука-
зывая на все имеющиеся по этому вопросу источники и литературу. См.: Суриков И.Е . Из
истории греческой аристократии... С. 78–124.
3
См. об этих законах: Суриков И.Е . Законодательство Драконта...
4
Об афинских судебных органах, разбиравших дела об убийствах, см.: Sealey R. The
Athenian Courts for Homicide // ClPh. 1 9 83 . V. 78. No 4 . P . 275–296; Boegehold A.L. et al.
The Lawcourts at Athens: Sites, Buildings, Equipment, Procedure, and Testimonia (The Athenian
Ago ra. V. 2 8). Princeton, 1995 . P. 43 –50.
98 Часть I. Архаика и ранняя классика
Ath. pol. 1; Plut. Sol. 12)1. Впрочем, их обвиняли не в убийстве (они
действовали от лица государства), а в преступлении сакрального ха-
рактера, в том, что, перебив мятежников, находившихся на Акропо-
ле под покровительством божеств, они осквернили полис. По при-
говору суда останки непосредственных виновников (которых уже не
было в живых), в том числе Мегакла, были выкопаны и выброшены за
пределы Аттики, а их потомки, во главе которых стоял сын Мегакла
Алкмеон, осуждены на «вечное» изгнание2. Удаление из государства
целого рода (причем рода очень сильного и влиятельного), бесспор-
но, было симптомом глубокого политического кризиса.
Внутриполитические неурядицы усугублялись внешнеполитиче-
скими. Достойным соперником Афин, несмотря на несравненно мень-
шие размеры, стали соседние Мегары, окрепшие в правление тирана
Феагена. Кстати, вышеупомянутый Килон был зятем Феагена и поль-
зовался его поддержкой. Между Афинами и Мегарами разгорелась
ожесточенная борьба за Саламин — стратегически важный остров
в Сароническом заливе. Тот, кто владел Саламином, отделенным от
материка лишь узким проливом, получал возможность держать под
своим контролем ряд гаваней как в Аттике, так и в Мегариде. На пер-
вом этапе борьбы победа оказалась за Мегарами, которые овладели
островом3. Проиграна была и борьба с Митиленой за Сигей.
Итак, два важнейших процесса наметились в жизни афинского
полиса к рубежу VII–VI вв . до н. э .: постоянная межаристократи-
ческая борьба и растущее закабаление демоса, вызывавшее его ес-
тественное недовольство. Оба этих процесса серьезно подрывали
стабильность и порядок в государстве; ситуация настоятельно тре-
бовала реформ. Эти реформы были проведены и, если в ближай-
шей перспективе достигли не всех своих целей, то, во всяком слу-
чае, в конечном счете, со временем, привели к другому, чрезвычайно
важному результату: резко ускорили развитие Афин, ранее, как мы
видели, шедшее средними темпами, превратили этот полис в один из
самых динамичных в Элладе и уже к рубежу эпох архаики и классики
сделали его наиболее значительным политическим, экономическим
1
Нам представляется наиболее вероятной датировка ок. 6 15 г. до н . э., предложенная
в давней, но не утратившей значения работе: Wright J.H. The Date of Cylon // Harvard Stud-
ies in Classical Philology. 1 9 8 2. V. 3 . P . 71.
2
Алкмеон удалился в эвбейскую Эретрию, а не в Дельфы, как иногда считают . См.:
Суриков И.Е. Остракон Мегакла, Алкмеониды и Эретрия (Эпиграфическое свидетельство
о внешних связях афинской аристократии) // ВДИ. 20 0 3 . No 2. С. 2 3.
3
О борьбе за Саламин см .: French A. Solon and the Megarian Question // JHS. 1 9 57.
V. 7 7. No 2 . P . 23 8 –246; Legon R.P . Op. cit. P . 12 4 –125; Пальцева Л.А . Из истории... С. 2 47–
257; Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 1 35 (естественно, конкретные
реконструкции событий в различных работах несколько отличаются друг от друга).
99 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
и культурным центром греческого мира. Уже этого достаточно для
того, чтобы назвать государственного деятеля, проведшего рефор-
мы, воистину гениальным. Речь идет, как читатели, очевидно, уже
поняли, именно о Солоне, появившемся на политической арене в не-
легкое для афинского полиса время.
* * *
«По происхождению и по известности Солон принадлежал
к первым людям в государстве, по состоянию же и по складу своей
жизни — к средним», — пи шет Аристотель (Ath. pol. 5.3). В другом
месте (Pol. 1296a19) он тоже причисляет Солона к «гражданам сред-
него круга», имея в виду его имущественное положение. В устах Ста-
гирита это звучит похвалой: известно, как этот философ ценил все
«среднее», чуждое крайностей.
Схожую, хотя более конкретную информацию дает Плутарх
(Sol. 1). Об отце будущего законодателя он говорит так: «Человек...
по состоянию и положению относившийся к средним гражданам, но
по происхождению принадлежавший к первому по знатности дому:
отдаленным его предком был Кодр». Таким образом, Солон был вы-
ходцем из рода Кодридов (Медонтидов), когда-то являвшегося цар-
ской династией. Мало кто в Афинах мог похвастаться более знатным
происхождением, чем Солон. Нет сомнения, что этот факт прибав-
лял ему авторитета: не забудем о том, что одним из базовых крите-
риев оценки индивида в афинском полисе, да и в целом в античной
Греции всегда оставалась его родословная1. Правда, судя по всему,
та ветвь обширного рода Кодридов2, членом которой являлся Солон,
к концу VII в . до н. э . уже обеднела, так что он был не очень богат.
Это эксплицитно проявляется в его стихотворениях:
Много дурных богатеет, благие же в бедности страждут.
Но у дурных не возьмем их мы сокровищ в обмен
На добродетель, — она пребывает незыблемой вечно,
Деньги же вечно своих переменяют владык! (Sol. fr. 4 Diehl).
1
Ср.: Суриков И.Е . О некоторых особенностях правосознания афинян классической
эпохи // ДП. 1 9 9 9. No 2(5). С. 4 0 –41; Он же. Место аристократических родословных в об-
щественно-политической жизни классических Афин // Из истории античного общества.
Вып. 7. Нижний Новгород, 2001 . С. 1 3 9; Он же. О некоторых особенностях генеалогиче -
ской традиции в классических Афинах // Восточная Европа в древности и средневековье:
Генеалогия как форма исторической памяти. М ., 2001 . С. 173. Сказанное в этих работах
о ситуации в классических Афинах a fortiori относится к архаическим.
2
Этот род даже не ограничивался одними Афинами. Династии басилеев в некоторых
ионийских полисах Малой Азии (например, в Эфесе, Strab. XIV. 6 3 2 –633) тоже возводили
себя к Кодру. Кодридом был, в частности, великий философ Гераклит.
100 Часть I. Архаика и ранняя классика
Я от богатства не прочь, только денег, добытых бесчестно,
Я не хочу: не избыть грозной расплаты потом! (Sol. fr. 1 Diehl).
...А если кто ныне владеет
Денег избытком, его не унесет он в Аид,
И, хоть бы выкуп давал, не избегнет ни смерти, ни тяжкой
Хвори, и старости злой он не отсрочит приход! (Sol. fr. 1 4 Diehl).
Таким образом, Солон, как истый аристократ и выразитель ари-
стократического мировоззрения, крайне отрицательно относится
к несправедливо разбогатевшим людям, противопоставляет такое
богатство подлинным доблестям1. Тем не менее для улучшения сво-
его материального положения он сам был вынужден заняться мор-
ской торговлей (Plut. Sol. 2)2. Впрочем, это сослужило ему хорошую
службу. Много путешествуя, будущий законодатель и реформатор
знакомился с нравами, обычаями, политическим устройством других
государств, что, несомненно, должно было расширять его кругозор.
Не случайно для всей последующей деятельности Солона было ха-
рактерно сочетание двух начал: стремления к необходимым преобра-
зованиям и здорового консерватизма. Аристократ, но аристократ
отнюдь не закосневший в слепой приверженности традиционной си-
стеме ценностей, а в высшей степени мобильный и гибкий по всему
складу своего ума, — таким предстает Солон из источников, и преж-
де всего из его собственных элегий.
Судя по всему, его поэтический дар стал известен согражданам
уже задолго до того, как Солон приступил к непосредственной по-
литической деятельности. Тут следует учитывать два обстоятельст-
ва. Во-первых, Солон был первым афинским поэтом, а первопрохо-
дец в какой-либо области всегда у всех на виду. Во-вторых, долж-
на была привлекать внимание слушателей (а солоновские элегии,
несомненно, изначально именно слушались, а не читались с листа)
выраженная политическая направленность большинства стихов, бо-
1
Mitchell L.G. New Wine in Old Wineskins: Solon, Arete and the Agathos // DPAG.
P. 1 37 ff.
2
Не можем согласиться с Х . Тумансом, когда он отвергает традицию о занятии Со-
лона торговлей, считая, что это противоречило бы его аристократическим мировоззрен-
ческим установкам: Туманс Х. Рождение Афины... С. 2 4 2–243 . Давно миновали времена
Гомера, когда слово «купец» в устах аристократа действительно звучало ругательством
(например, Od. VIII. 1 59 sqq.). К солоновской эпохе представители знати уже отнюдь не
гнушались участвовать в торговых предприятиях и наживаться от этого (см. п о этой проб-
лематике: Bravo B. Commerce et noblesse en Grèce archaïque // Dialogues d’histoire ancienne.
1984. V . 1 0 . P . 9 9 –160; Polignac F. de. Cults, Territory, and the Origins of the Greek City-State.
Chicago, 1995 . P . 7). Достаточно вспомнить, что аристократы архаического Милета были
прозваны «вечноплавающими» (
, Plut. Mor. 2 98cd). Очевидно, плавания по торго-
вым делам были их главным занятием.
101 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
лее того, направленность критическая по отношению к существую-
щему состоя нию дел. Яркими и в то же время мрачными красками
поэт живописал кризисные явления в афинском полисе (стремление
«вождей народа», то есть, скорее всего, аристократов, к несправед-
ливому обогащению, угроза гражданской смуты-стасиса, плачевное
положение простого народа) и выдвигал как средство избавления от
бед лозунг «благозакония» (
)1. Характеризуя эту ключевую
для своих взглядов категорию, Cолон не жалеет красок:
Благозаконье же всюду рождает порядок и стройность.
В силах оно наложить цепь на неправых людей,
Сгладить неровности, наглость унизить, ослабить кичливость,
Злого обмана цветы высушить вплоть до корней,
Выправить дел кривизну2
, и чрезмерную гордость умерить,
И разномыслья делам вместе с гневливой враждой
Быстрый конец положить навсегда, и тогда начинает
Всюду, где люди живут, разум с порядком царить.
Идея евномии не является изобретением афинского законодате-
ля. Она имеет дельфийское происхождение, что с несомненностью
вытекает из следующего обстоятельства. Незадолго до Солона, во
второй половине VII в . до н. э., величайший спартанский поэт Тиртей
написал элегию, также носившую название «Благозаконие» (Tyrt.
fr. 4 West). Спартанское, тиртеевское «благозаконие» оказывается
в этой элегии прямо инициированным Дельфами:
Так нам из пышного храма изрек Аполлон-дальновержец,
Златоволосый наш бог, с луком серебряным царь:
«Пусть верховодят в совете цари богочтимые, коим
Спарты всерадостный град на попечение дан,
Вкупе же с ними и старцы людские, а люди народа,
Договор праведный чтя, пусть в одномыслии с ним
Только благое вещают и правое делают дело,
1
О важности идеи евномии в мировоззрении Солона см .: Reinhardt K. Solons Elegie
// RhM. 19 1 6 . Bd. 71. S . 1 28 –135; Jaeger W. Solons Eunomie // Sitzungberichte der
Preussischen Akademie der Wissenschaften. Philos.-hist. Klasse. 1 92 6 . S . 6 9 –85; Vlastos G. So-
lonian Justice // ClPh. 1 9 46 . V. 4 1 . No 2 . P . 6 5 –83; Lumpe A. Solons Einfluss auf Xenophanes //
RhM. 1955. Bd. 98. Ht. 4. S. 378; JonesJ.W. The Law and Legal Theory of the Greeks: An In-
troduction. Oxf., 1956 . P. 9 3; Ostwald M. Nomos and the Beginnings of the Athenian Democ-
racy. Oxf., 1969 . P . 6 8 –69; Надь Г. Указ. с о ч. С. 3 4 9 слл. В целом об идее евномии см .: Мар-
киш Ш. Сумерки в полдень: Очерк греческой культуры в эпоху Пелопоннесской войны.
СПб., 1999 . С. 14 8 .
2
Дословно — «исправляет неправые тяжбы» (
).
102 Часть I. Архаика и ранняя классика
Умыслов злых не тая против отчизны своей,—
И не покинет народа тогда ни победа, ни сила!»
Так свою волю явил городу нашему Феб1.
Не будем здесь касаться сложного вопроса об историчности посту-
лировавшегося древними дельфийского происхождения «Ликургова»
законодательства. Во всяком случае, ясно одно: для лакедемонского
поэта евномия (а это для него синоним государственного устройства
Спарты с ее царями, герусией и апеллой2) идет именно из Дельфов, от
Аполлона и провозглашается оракулом. Судя по всему, аналогичных
взглядов придерживался и Солон. При этом само «благозаконие» он,
конечно, понимал в достаточной мере иначе, нежели Тиртей. Для него
оно воплощалось, с одной стороны, в обладании полиса справедливы-
ми законами, а с другой — в сознательном подчинении граждан этим
законам. Деталей конституционного устройства Солон, в отличие от
Тиртея, не касается в связи с евномией. Очевидно, для него это поня-
тие принадлежит скорее к этической, чем к политической сфере. «Бла-
гозаконие» тесно сопряжено со справедливым отправлением право-
судия. Кроме того, оно призвано (это настойчиво подчеркивается не-
сколько раз)«чрезмерную гордость умерить».
Солон — воистину поэт меры, враг любой экстравагантной край-
ности3. Мера воспевается и в ряде других его стихотворений (Sol. fr. 4
Diehl; fr. 5 Diehl; fr. 10 Diehl; fr. 14 Diehl; fr. 16 Diehl). Наверное, не случай-
но в дельфийской традиции именно ему преимущественно из всех Семи
мудрецов приписывается знаменитое «Ничего слишком» (
).
И в этом солоновское мировоззрение было глубоко созвучно дельфий-
ской идеологии, в которой Аполлон представал как бог меры, предела,
порядка, гармонии, противостоящий хаотическим, энтропийным силам,
в архаическую эпоху воплощавшимся в образе Диониса4.
Коль скоро речь у нас зашла о мировоззрении Солона, то, навер-
ное, следует попытаться в самых кратких словах (не углубляясь в его
нюансы, поскольку это увело бы нас слишком далеко от непосред-
1
Первые две строки этого фрагмента цитируются приводящими их авторами — Дио-
дором (VII. 1 2.6) и Плутархом (Lycurg. 6) с некоторыми разночтениями, впрочем, не влия-
ющими на смысл . Последние четыре строки часто считаются позднейшей вставкой, на наш
взгляд, без особенного к тому основания: если их элиминировать, то предшествующая
строка окажется оборванной на полуфразе.
2
Фактически данный отрывок представляет собой не что иное, как стихотворный пе-
ресказ Великой ретры Ликурга: Йегер В. Указ. с оч . С. 12 9 слл .
3
Ср.: Lumpe A. Op. cit. P . 378; Greenhalgh P.A .L. Op. cit. P . 1 96 .
4
О «борьбе» Аполлона и Диониса в Дельфах см.: Иванов Вяч. Дионис и прадионисийст-
во. СПб., 1994. С . 34 слл. О дельфийской по своему происхождению доктрине умеренности,
самоограничения см.: Meier Chr. The Greek Discovery of Politics. Cambridge Mass., 1990. P. 4 5.
О «дельфийском духе» у Солона см.: Hönn K. Op. cit. S. 72; Masaracchia A. Op. cit. P . 57.
103 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
ственной цели исследования, но в то же время избегая упрощений)
охарактеризовать его в целом (прежде всего на материале больших
программных элегий: Sol. fr. 1 Diehl; fr. 3 Diehl). Мировоззрение это
должно быть названо прежде всего глубоко религиозным.
Афинский поэт и законодатель в стихах, написанных на разных
этапах своей жизни и деятельности, выражает, в сущности, один и тот
же строго очерченный набор жизненных принципов — своего рода
кредо, остававшееся незыблемым несмотря ни на что и свидетельст-
вующее о цельности его личности. Солон твердо верит в благое води-
тельство богов, в их власть над человеческими судьбами. Если счастье
и богатство дано человеку богами, то оно будет прочным, надежным,
долговременным. То же, чего люди добились помимо воли небожите-
лей, собственной наглостью (
), в конечном счете обязатель-
но повлечет за собой возмездие от Зевса. Конечно, владыка Олимпа
подчас не спешит с карой, и это может создать для злодеев иллюзию
безнаказанности. Однако рано или поздно справедливость восторже-
ствует: если сам содеявший дурное дело не искупит его при жизни,
это искупление ляжет на плечи его детей и более отдаленных потом-
ков. Таким образом, Солон выражает твердую уверенность в факте
страдания невиновных за преступления предков, полностью признает
идею коллективной ответственности рода1. Иного и трудно было бы
ожидать на рубеже VII–VI вв. до н. э., да еще из уст благочестивого
поэта. Обратим все же внимание на подмеченный А . И. Доватуром ню-
анс: Солон называет подвергающихся наказанию потомков преступ-
ника именно «невиновными» (
). Таким образом, в коллектив-
ную ответственность он верит, а в коллективную вину — не верит2.
Во всяком случае, видеть в богах причину бед и неудач не следует
(ср. также Sol. fr. 8 Diehl)3: в своих несчастьях виноваты лишь сами
люди, тешащиеся напрасными мечтами, имеющие слишком высокое
1
Hammond N.G.L. A History of Greece to 322 B . C. Oxf., 1959. P. 16 3 –164; Дова-
тур А.И . Указ. с о ч. С. 1 0 2 слл .: Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии... С. 2 4 3 .
2
В своей молодости Солон имел возможность наблюдать яркое проявление принципа
коллективной ответственности: весь род Алкмеонидов был осужден на «вечное» изгнание
из Афин за религиозное преступление, совершенное в ходе подавления мятежа Килона,
хотя непосредственные виновники содеянного ко времени суда были уже мертвы (Arist.
Ath. pol. 1). Характерно в связи с этим, что впоследствии законодатель способствовал воз-
вращению Алкмеонидов на родину, впервые в афинской истории применив такую меру,
как амнистия (Plut. Sol. 1 9).
3
По поводу представлений Солона о божественной справедливости см .: Ranulf S. The
Jealousy of the Gods and Criminal Law at Athens: A Contribution to the Sociology of Moral
Indignation. V. 1. Copenhagen, 1933 . P . 1 3 0–132; Freeman K. God, Man and State: Greek Con-
cepts. L., 1952 . P. 2 0 8 ff.; Ehrenberg V. From Solon... P. 72; Adkins A.W .H. Op. cit. P . 47–57;
Webster T.B.L . Athenian Culture and Society. Berkeley, 1973. P . 9 4; Manuwald B. Zu Solons
Gedankenwelt // RhM. 1 9 89 . Bd. 1 3 2. Ht. 1 . S . 1 –25; Murray O. Early Greece... P . 1 83 .
104 Часть I. Архаика и ранняя классика
мнение о себе и лишь после того, как на них обрушатся какие-ни -
будь испытания, приходящие к пониманию необходимости разумной
меры во всем. Сказанное относится не только к частной, но и к по-
лисной жизни. Афины никогда не погибнут по Зевсовой воле; если
что-то и может их погубить, то это безумие, гордыня и несправедли-
вость самих граждан.
С таким взглядом на мир, на человека и на общество приступал Со-
лон к общественной деятельности. Выдвинутый им лозунг «благоза-
кония» фактически подразумевал целую программу социально-поли-
тических преобразований компромиссного типа, направленных на до-
стижение единства внутри гражданского коллектива, на ликвидацию
наиболее острых конфликтов между различными слоями населения.
* * *
Первым известным из источников событием, в связи с которым
упоминается имя будущего великого законодателя, является военный
конфликт Афин с Мегарами из-за обладания Саламином. Самый ран-
ний источник по этому сюжету — стихотворение самого Солона «Са-
ламин». От этой элегии сохранилось лишь восемь строк (Sol. fr. 2 Die-
hl), в то время как изначально оно состояло из ста. Сообщают или
упоминают о «саламинском деле» также и некоторые другие авторы
(Demosth. XI X. 252; Diog. Laert. I .46–48; Polyaen. I .20; Aelian. Var. hist.
VII.19); наиболее подробен рассказ Плутарха (Sol. 8 –10).
В целом традиция о Солоне и Саламине предстает перед нами
разукрашенной разного рода риторическими топосами и малодосто-
верными подробностями. Если элиминировать их, что же остается,
так сказать, в сухом остатке? Солон написал полную воинственного
духа элегию, призывавшую афинян возобновить попытки отвоевать
спорный остров у Мегар (вовсе не обязательно верить в то, что для
исполнения элегии на городской площади Солону пришлось прики-
дываться сумасшедшим, как пишут поздние авторы). Затем он сам
возглавил экспедицию на Саламин, которая принесла ему полный
успех: стратегически важный пункт в Сароническом заливе оказался
в руках афинского полиса. Не вполне ясно, в каком статусе Солон
командовал ополчением афинян. Должности стратега у них в то вре-
мя еще не существовало (она была введена лишь в самом конце VI в .
до н. э .) . Если не считать, что будущий законодатель на свой страх
и риск встал во главе какого-то приватного военного предприятия
(а это маловероятно), остается предположить, что он был избран
архонтом-полемархом, хотя источники прямо об этом не сообща-
ют. Правда, есть одно «но»: по общепринятому мнению, в Афинах
лицо, однажды занимавшее должность архонта, не могло уже быть
105 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
впоследствии вновь избранным на этот пост. А Солон позже, как из-
вестно, был архонтом-эпонимом. Однако создавшееся затруднение
не столь уж и трудно разрешить. Во-первых, избрание Солона эпо-
нимным магистратом стало, как мы увидим, экстраординарной ме-
рой; в условиях критической ситуации афиняне могли просто сквозь
пальцы посмотреть на то, что кандидат уже был ранее архонтом.
Законодательные установления никогда не были в Афинах догмой,
которую ни при каких обстоятельствах нельзя нарушить. Во-вторых,
не столь давно было, на наш взгляд, достаточно убедительно показа-
но, что ограничение одним сроком относится не ко всей совокупно-
сти архонтских должностей, а к каждой из них, взятой конкретно.
Иными словами, полемархом или эпонимом дважды быть не дозво-
лялось, но полемарх вполне мог впоследствии стать эпонимом (или
наоборот)1. Если Солон действительно занял должность, о которой
идет речь (хотя, повторим, это лишь предположение), то после го-
дичного пребывания в ней он должен был войти в состав Ареопага.
Соответственно, его политическое влияние и авторитет от этого
только возрастали. Став ареопагитом (а этот статус был пожизнен-
ным), будущий законодатель включался в круг самой высшей элиты
полиса, реально распоряжавшейся государственными делами.
Экспедиция на Саламин, ставшая блистательным началом поли-
тической карьеры Солона, датируется, скорее всего, временем около
600 г . до н . э . Однако «мегарско-саламинские» дела сопровождали
его деятельность и впоследствии. Война с Мегарами затянулась на не-
сколько десятилетий, приняв, судя по всему, вялотекущий характер.
Еще в 560 -х гг . до н. э . дальний родственник Солона, будущий тиран
Писистрат, в качестве архонта-полемарха проводил одну из опера-
ций этой войны (Herod. I .59). В конечном счете спор о Саламине был
вынесен на третейский суд Спарты. Во время разбора этого вопро-
са Солон проявил себя, помимо прочего, еще и как незаурядный ди-
пломат. Он сумел отстоять афинские права на остров, приведя целый
ряд дополнявших друг друга аргументов различного характера. Раз-
умеется, аргументы эти были вполне в духе архаической эпохи: они
апеллировали исключительно к категориям божественного и истори-
ческого права. Солон ссылался на дельфийские оракулы, в которых
Саламин был назван ионийской землей, что должно было сближать
его с Афинами, а не с Мегарами2. Далее, он указывал для оправдания
афинских притязаний на пассаж из «Илиады» Гомера (II. 5 5 7 –558),
1
Forrest W.G., Stockton D.L. The Athenian Archons: A Note // Historia. 1 9 87. V. 3 6 . No 2 .
P. 235 –240.
2
При интерпретации этого факта следует учитывать, что Солон в своих стихах спе -
циально подчеркивает принадлежность своих сограждан к ионийскому племени, называет
106 Часть I. Архаика и ранняя классика
согласно которому царь Саламина Аякс поставил свои корабли ря-
дом с афинскими1. Но самый интересный для нас довод Солона за-
ключался в следующем: политик ссылался на то, что в саламинских
погребениях трупы лежат по афинскому, а не по мегарскому обы-
чаю — лицами на запад (очевидно, им были проведены специальные
изыскания по этому предмету)2. В конечном счете Саламин удалось
отстоять, и этот остров, включенный в состав афинского полиса, еще
не раз играл важную роль в его истории (достаточно вспомнить о зна-
менитом Саламинском морском сражении 480 г. до н . э .).
Следующим военно-политическим мероприятием, которое необ-
ходимо упомянуть в связи с именем Солона, была Первая Священная
война3. В интерпретации этого достаточно раннего события древне-
греческой истории4, сведения источников о котором скудны и проти-
воречивы, мы опираемся на проницательную и убедительную (хотя,
безусловно, в некоторых своих деталях и гипотетичную) концепцию
У. Дж. Форреста, большая статья которого и по сей день остается, на
наш взгляд, лучшим исследованием конфликта, о котором идет речь5.
Форрест понимает войну как борьбу ряда греческих государств (как
членов Амфиктионии, так и не входивших в нее) против приморского
фокидского города Кирры или Крисы (поэтому Первую Священную
Афины «древнейшей землей Ионии» (Sol. fr. 4 Diehl). Мегары же, как известно, были ча-
стью дорийского мира.
1
Впоследствии Солона обвиняли в том, что он в политических целях сам сочинил эти
стихи и включил их в поэму (Plut. Sol. 10; Diog. Laert. I .48). Укажем здесь и на то, что Солон
первым в Афинах, еще до Писистрата, всерьез занялся упорядочением эпической тради-
ции, сбором гомеровских героических песен (Diog. Laert. I .57). Он, несомненно, был хоро-
шим знатоком Гомера.
2
Таким образом, к многочисленным заслугам Солона можно добавить еще и то, что
он, проведя исследование саламинских некрополей, стал, таким образом, первым в евро-
пейской (если не мировой) истории археологом. Впоследствии мегарский историк IV–
III вв . до н . э. Герей (FGrHist. 4 8 6. F 4) уличал Солона в недобросовестности, но мы не зна-
ем, насколько обоснованно.
3
«Священными» в греческой традиции назывались войны, ведшиеся за контроль над
Дельфами. Всего на протяжении VI–IV вв . до н . э . им ел и место четыре Священные войны.
Последняя по времени работа о Первой Священной войне: Howe T. Pastoralism, the Delphic
Amphiktyony and the First Sacred War: The Creation of Apollo’s Sacred Pastures // Historia.
2003. Bd. 52. Ht. 2. S. 129–146.
4
Была даже попытка просто отрицать ее историчность и считать традицию о ней фик-
тивной (Robertson N. The Myth of the First Sacred War // ClQ. 1 978. V . 28 . No 1 . P . 3 8–73), но
подобный взгляд представляется не более чем доведенным до nec plus ultra гиперкритициз-
мом (полемику с ним см.: Lehmann G.A. Der “Erste Heilige Krieg” — eine Fiktion? // Historia.
1980. Bd. 29. Ht. 2. S. 242 –246).
5
ForrestW.G. The First Sacred War // BCH. 1956. V. 80. No 1. P. 33 –52; ср. Idem. Del-
phi, 750–500 B.C. // CAH. 2 ed. V. 3. Pt. 3. 1982. P. 305 –320. Следует отметить, что еще до
Форреста сходные мысли о Первой Священной войне высказывались в отечественной
историо графии: Глускина Л.М. Дельфы в период Первой священной войны // ВДИ. 1 9 5 1 .
No 2. С. 213 –221.
107 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
войну иногда называют также Крисейской), на какое -то время узур-
пировавшего и монополизировавшего контроль над соседним Дель-
фийским святилищем. Главную роль в «антикрисейской» коалиции
играли Фессалия, Сикион, несколько меньшую — Афины. По тради-
ции, война продолжалась около десяти лет (596–586 гг. до н. э .)1 и за -
вершилась взятием Крисы, после этого стертой победителями с лица
земли. Однако уже на начальном этапе военного конфликта, скорее
всего, даже в его первый год оказалась достигнутой весьма важная
промежуточная цель: Дельфы были освобождены от крисейского
влияния, и к контролю над оракулом пришла новая жреческая груп-
пировка, благоволившая к одерживавшим верх силам2. В конечном
итоге основные участники войны добились для себя различных пре-
имуществ: Афины и Сикион стали членами Амфиктионии, Фессалия
укрепила свои позиции в ней3.
Ряд античных источников сообщает об участии Солона в Первой
Священной войне4. Порой его роль в ней даже преувеличивается.
Так, уже Плутарх справедливо возражал тем авторам, которые счи-
тали Солона главнокомандующим силами антикрисейской коалиции.
Таким главнокомандующим был, по разным сведениям, либо фесса-
лийский аристократ Еврилох, либо тиран Сикиона Клисфен (а может
быть, оба они на разных этапах войны). Солон же не командовал даже
афинским контингентом в составе союзных войск; эту должность, по
указанию дельфийских документов (
, ap. Plut. Sol. 11), за -
нимал Алкмеон из рода Алкмеонидов. Тем не менее представляется
практически несомненным, что определенное, достаточно значимое
место в истории войны против Крисы за Солоном следует зарезер-
1
Конечно, вызывает некоторое недоверие характерная для эпоса «круглая цифра»
(ср. десятилетнюю продолжительность Троянской войны и т . п .). Не исключено, что в дей-
ствительности война была не такой затяжной. Датировки см.: Суриков И.Е . Из истории
греческой аристократии... С. 3 9 –40 .
2
Изменение отношения Дельфов можно проследить на примере Клисфена, тирана Си-
киона. Вначале, проводя в своем полисе реформы в культовой области, он натолкнулся на
крайне раздраженную реакцию оракула (Herod. V. 67). А впоследствии, сыграв исключи-
тельно активную роль в Первой Священной войне (Paus. I I . 9 .6; X . 37.6; Polyaen. I I I . 5; Fron-
tin. Strat. I I I . 7 .6; Schol. Pind. Nem. I X. inscr.), он оказался очень влиятельным в дельфий-
ском святилище и, в частности, в 582 г. до н . э. с т а л победителем в Пифийских играх, в со -
стязаниях колесниц-четверок (Paus. X. 7 .6). О Клисфене Сикионском см .: Hammond N.G.L .
The Family of Orthagoras // ClQ. 1 95 6 . V. 6 . No 1/2. P. 4 5 –53; Mastrocinque A. Ricerche sulla
storia greca arcaica. I . Clistene lapidatore di Sicione // RIL. 1 977. V. 11 1 . P . 167–174; Bick-
nell P.J . Herodotos 5 .68 and the Racial Policy of Kleisthenes of Sikyon // GRBS . 1 9 82 . V. 23 .
No3. P. 2 03 –212; Ogden D. Cleisthenes of Sicyon,
// ClQ. 1993. V. 43. No 2. P. 353 –363.
3
Jeffery L.H . Op. cit. P . 75.
4
Aeschin. I I I . 1 07–112; Arist. fr. 6 1 5 Rose; Plut. Sol. 1 1 (со ссылками на различные вер-
сии); Paus. X. 37.6 –7; Suid. s. v .
.
108 Часть I. Архаика и ранняя классика
вировать1. Он был, судя по всему инициатором начала военных дей-
ствий (таково авторитетное свидетельство Аристотеля во фрагменте
из недошедшего трактата «Пифионики», а также оратора IV в . до
н. э . Эсхина), а впоследствии выступал в роли всеми уважаемого со-
ветника2.
Обратим внимание на то обстоятельство, что на высоком военном
посту в это время оказывается представитель Алкмеонидов. Вспом-
ним, однако, что примерно за два десятилетия до того весь этот род
был отправлен в «вечное» изгнание из Афин. Насколько известно,
на момент начала Первой Священной войны решение об их возвра-
щении еще не было принято. Не исключено, что Алкмеон возглавил
афинский отряд, формально еще будучи изгнанником. Такого рода
случаи зафиксированы в афинской практике3.
Судя по всему, Солон благоволил к Алкмеонидам, небезоснова-
тельно видя в них своих потенциальных сторонников, и использовал
свой возросший авторитет для того, чтобы добиться возвращения
«проклятого» рода в Аттику4. Для этого, однако, было необходимо
соблюдение некоторых формальностей религиозного характера.
Во-первых, следовало совершить культовое очищение территории
афинского полиса от «скверны», порожденной преступлением при
подавлении мятежа Килона. Для такого очищения Солоном накану-
не Первой Священной войны или на самом начальном ее этапе был
приглашен в Афины знаменитый критский пророк и чудотворец
Эпименид. Этот последний совершил все требуемые обряды, после
которых государство могло считаться «чистым», учредил некоторые
новые культы (в частности, культ Благих Богинь — Эвменид) и про-
вел при поддержке Солона определенные реформы в религиозной
сфере, в том числе в области погребальных ритуалов.
Примерно в то же время, после смены «политического климата»
в Дельфах, Алкмеониды, со своей стороны, тоже смогли получить от
1
Мы не согласны с мнением, согласно которому Солон вообще не имел отношения
к Первой Священной войне, и участие в ней было приписано ему традицией (Smerten-
ko C.M., Belknap G.N. Studies in Greek Religion. Eugene, 1935 . P . 5 ff.; Глускина Л.М . Дель-
фы... С. 2 1 5; Defradas J. Les thèmes de la propagande delphique. P ., 1954 . P . 2 6 6).
2
Ср.: Masaracchia A. Op. cit. P . 9 6 –98; Туманс Х. Рождение Афины... С. 2 0 8 –209
(в пос ледней работе роль Солона в Первой Священной войне, может быть, несколько пре-
увеличена).
3
Так, Алкивиад в 411 г. до н . э . принял командование афинским флотом, а вскоре был
и официально утвержден экклесией в должности стратега, несмотря на то, что он был из-
гнанником, заочно осужденным на смертную казнь .
4
По поводу событий, о которых пойдет речь далее, см .: Суриков И.Е. Из истории гре-
ческой аристократии... С. 36 –41, 133 –140, 235–237. Наше изложение здесь будет следо-
вать результатам, которые получены в упомянутой работе. Там же приводятся ссылки на
источники и основную литературу по вопросу.
109 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
тамошнего жречества Аполлона культовое очищение. Теперь ничто
не мешало их возвращению на родину. И в 594 г. до н. э . это возвра-
щение последовало. В это время (а Солон получил уже чрезвычайные
полномочия для проведения реформ), несомненно, по инициативе за -
конодателя был принят закон об амнистии. Этот закон дошел до нас
в передаче Плутарха (Sol. 19), цитирующего его дословно, и предпи-
сывает восстановить в гражданских правах всех ранее лишенных их
лиц, за исключением тех, в отношении которых приговор был выне-
сен в нескольких специально оговоренных судебных органах (в Аре-
опаге, в коллегии эфетов или в Пританее1). Алкмеониды не входили
ни в одну из этих последних категорий (их осудила созданная ad hoc
особая комиссия из 300 судей) и, следовательно, подпадали под ам-
нистию2.
Кстати, общее историческое значение той солоновской меры,
о которой идет речь, трудно переоценить. Насколько известно, это
была первая амнистия в афинской истории, а впоследствии к по-
добному средству разрядки напряженности во внутриполитической
ситуации прибегали неоднократно (в том числе в 526, 480, 403 гг. до
н. э .). Амнистия, проведенная Солоном перед началом его реформ,
была направлена в первую очередь на то, чтобы расширить круг по-
тенциальных сторонников готовящихся преобразований. Целями
этой акции были преодоление раскола внутри гражданского коллек-
тива, достижение примирения и компромисса, укрепление единства
и стабильности полиса. В законе об амнистии как в зеркале отразил-
ся общий дух солоновской деятельности.
* * *
В целом можно говорить о том, что не только Афины в целом,
но и лично Солон выиграл в результате Первой Священной войны.
Есть основания полагать, что к тому времени у будущего законодате-
ля уже сложился план реформ, впоследствии проведенный в жизнь.
Однако, чтобы приступить к их реализации, по тогдашним понятиям
абсолютно необходимо было заручиться высокоавторитетной рели-
гиозной санкцией. Больше всего подходил для этой цели, конечно,
Дельфийский оракул. Однако до войны с Крисой Дельфы, находив-
шиеся под влиянием этой последней, были скорее враждебно на-
строены по отношению к Афинам. Теперь ситуация радикально из-
1
Об Ареопаге и эфетах говорилось выше . О суде в Пританее см .: Boegehold A.L . et al.
Op. cit. P. 50.
2
Таким образом, посредническая деятельность Солона была связана именно с воз -
вращением Алкмеонидов, а не с их изгнанием, как ошибочно утверждает Плутарх в другом
месте (Sol. 1 2).
110 Часть I. Архаика и ранняя классика
менилась. Афинский мудрец пользовался безусловной поддержкой
жречества Аполлона. Пифия адресовала Солону ряд прорицаний
(их цитирует Плутарх: Sol. 14; Mor. 152c), одобрявших его законода-
тельную и посредническую деятельность.
Теперь Солона без каких бы то ни было колебаний можно было
назвать самым влиятельным и авторитетным политическим деятелем
Афин во всех отношениях. Кроме этого, он имел то преимущество,
что в условиях нарастающего конфликта между различными груп-
пами населения мог рассматриваться всеми социальными слоями
как подходящая, компромиссная фигура. Группировки аристокра-
тов должны были видеть в нем «своего» ввиду его в высшей степе-
ни знатного происхождения; массы рядового демоса помнили о со -
чувственном отношении к беднякам, проявлявшемся в солоновских
элегиях, о протестах поэта-политика против чрезмерного угнетения
крестьян; торгово-ремесленная прослойка должна была принимать
во внимание то обстоятельство, что Солон сам занимался торговлей.
В общем, он больше, чем кто-либо из афинян, подходил для прове-
дения реформ. Впрочем, какой характер будут иметь его преобра-
зования, об этом, вероятно, мало кто имел ясное понятие. Критика
существующего положения вещей в солоновских стихах была яркой
и конкретной, а вот программа позитивных действий, направленных
на преодоление кризиса, вырисовывалась довольно расплывчато.
В сущности, она сводилась к лозунгу «благозакония», а уже само
это «благозаконие» каждый, нужно полагать, понимал по-разному.
Демос или, во всяком случае, какие-то его представители считали,
что Солон возьмет в свои руки тираническую власть и будет дейст-
вовать примерно так же, как тираны соседних с Афинами городов,
то есть преследовать знатную элиту полиса, изгонять аристократов
и конфисковывать их имущество, проводить радикальные экономи-
ческие реформы (многие уповали даже на всеобщий передел земли
на равных основаниях). Аристократы, со своей стороны, полагали,
что Солон проведет лишь необходимый минимум преобразований,
что им не придется делать почти никаких уступок народу и их власть
останется практически незыблемой.
Как бы то ни было, справедливости ради следует сказать, что
гражданский коллектив афинского полиса все-таки нашел в себе
достаточно политического мужества и решимости, чтобы прибег-
нуть к такой мере, как облечение в конфликтной ситуации одного из
граждан экстраординарными полномочиями. В 594 г. до н. э . Солон
был избран эпонимным архонтом (Arist. Ath. pol. 5.2; Plut. Sol. 14;
Diog. Laert. I.62). Само по себе это мало что значило: архонт, хотя бы
даже и первый в коллегии, был лишь одним из магистратов аристо-
111 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
кратического полиса, и должность еще не давала ему полномочий на
проведение чрезвычайных мер. Солона, однако, избрали не только
архонтом, но также, по словам Плутарха, «примирителем и зако -
нодателем» (
), а по выражению Аристотеля
вообще «вверили ему государство» (
).
Неясно, каков был механизм назначения Солона и делегирова-
ния ему чрезвычайных полномочий. В досолоновское время архонтов
назначал Ареопаг (Arist. Ath. pol. 8.2). В ходе солоновских реформ
в этом порядке произошли изменения: если верить тому же Аристо-
телю (Ath. pol. 8.1), архонтов стали избирать по жребию из числа
кандидатов, предварительно намеченных филами. Однако чуть ниже
(Ath. pol. 13.2) Стагирит говорит в контексте 580 -х гг. до н. э ., то есть
уже послесолоновского времени, об архонтах, избранных не жре-
бием, а голосованием, употребляя глагол
. Налицо явное про-
тиворечие. Далее, из Фукидида (VI. 54.6) известно, что тираны Пи-
систратиды стремились всегда назначать на архонтские должности
своих ставленников, и эта информация подтверждается фрагментом
списка эпонимных архонтов 520-х гг. до н. э .1
Такая ситуация вряд
ли совместима с жеребьевкой. Скорее архонты в период тирании из-
бирались, а правящий тиран просто рекомендовал гражданам своего
кандидата (подобные рекомендации при выборах консулов несколь-
ко веков спустя практиковали римские принцепсы). Естественно, ре-
комендация Писистрата или Гиппия оказывалась фактически прину-
дительной, и нужное лицо добивалось должности. Наконец, в связи
с реформой архонтата в 487 г . до н. э ., когда архонты действитель-
но стали избираться по жребию, Аристотель (Ath. pol. 22.5) пишет:
«Прежде же все (архонты. — И. С.) были выборные».
Из всего сказанного вытекает, что основатель Ликея, приписывая
Солону введение жеребьевки архонтов, допустил какую-то ошибку,
более того, вступил в противоречие с собственными же суждениями
в других местах2. В действительности такая жеребьевка стала при-
меняться лишь с первых десятилетий V в. до н . э . До того архонтов
избирали голосованием. Но кто? На каком-то этапе эта прерогатива
перешла от Ареопага к народному собранию. Теоретически можно
предложить четыре возможные датировки такого перехода: а) при
Солоне, в 594 г. до н. э.; б) после свержения в 580 г. до н. э . Дама-
сия, незаконно удерживавшего архонтскую должность более двух
1
Об этом фрагменте (с просопографическим комментарием) см.: Суриков И.Е . Из
истории греческой аристократии... С. 1 5 4–155 .
2
Интересно, что и в «Политике» (1274a1) Аристотель отрицает введение Солоном
жеребьевки должностных лиц. Ср.: Figueira T.J. The Ten Archontes of 579/8 at Athens //
Hesperia. 1984. V. 53. No 4. P. 472–473.
112 Часть I. Архаика и ранняя классика
лет (в этой обстановке был сделан странный и нам не вполне понят-
ный конституционный ход: вместо одного архонта-эпонима избрали
сразу десять, своеобразных «децемвиров»); в) при Писистратидах;
г) при Клисфене. Два последних варианта можно сразу отбросить:
с тираническим режимом подобное расширение полномочий демо-
са слабо согласуется, а в числе реформ Клисфена рассматриваемую
здесь меру не называет ни один из античных авторов, подробно рас-
сказывающих о его преобразованиях. А из двух датировок, назван-
ных первыми, «солоновская», бесспорно, выглядит предпочтитель-
нее. Дамасий был избран на должность архонта уже голосованием
(Arist. Ath. pol. 13.2).
Нам представляется, что в 594 г. до н. э . Солон впервые в афин-
ской истории стал архонтом именно таким путем — через избрание
всем гражданским коллективом, а не одним Ареопагом, как раньше.
Это воспринималось как чрезвычайная мера: ведь назначался не про-
сто рядовой архонт, а законодатель и реформатор. А в дальнейшем
новый порядок прижился и стал нормой. В этом-то, собственно, и за-
ключалась первая реформа архонтата.
Следует сказать, что положение с избранием Солона несколь-
ко усложнено плутарховской конструкцией, согласно которой его
уполномочение на реформы произошло в два этапа. Вначале его
сделали «архонтом, примирителем и законодателем» (Plut. Sol. 14),
а потом, после проведения сисахфии,— «исправителем государства
(
) и законодателем» (Plut. Sol. 16), и только
тогда предоставили в его распоряжение для реформ практически
все полисные институты. Странная и маловероятная последователь-
ность событий! Получается, что Солона назначили законодателем
два раза? Скорее херонейский биограф в своем повествовании про-
сто продублировал одно и то же событие, как у него иногда бывает.
* * *
Переходим к солоновским реформам и законодательству. Необ-
ходимо сразу же оговорить, что перед нами — с ло жнейшая тема, ко -
торую во всей совокупности ее аспектов можно было бы рассмотреть
разве что в специальной монографии. Здесь мы лишь кратко пере-
числим важнейшие составляющие преобразований, проведенных
Солоном, как они описаны в традиции, прежде всего у тех авторов,
которые излагали этот сюжет наиболее подробно (Аристотеля, Плу-
тарха, Диогена Лаэрция).
Первым мероприятием, которое более всего прославило имя
Солона и чаще, чем какое -либо другое, упоминается в связи с ним
в источниках, была знаменитая сисахфия («стряхивание бремени»).
113 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
Большинство древнегреческих писателей (Arist. Ath. pol. 6; Philoch.
FGrHist. 328. F114; Plut. Sol. 15; Diog. Laert. I.45; Suid. s . v .
)
понимают сисахфию как единоразовую отмену всех долгов, сопря-
женную с освобождением из рабского статуса кабальных должников
и с запрещением на будущее долгового рабства. Отныне долг обес-
печивался не личностью должника, а только его имуществом. Сво-
бодный афинянин, гражданин, как бы беден он ни был, мог уже не
опасаться того, что станет рабом; была проведена четкая линия меж-
ду членами гражданского коллектива и всеми остальными жителями
полиса1. Впрочем, аттидограф IV в . до н. э . Андротион (FGrHist. 324.
F34) придерживался иного понимания сисахфии: он отождествлял ее
не с отменой долгов, а с другой солоновской акцией — реформой мер
и весов (об этой реформе см.: Arist. Ath. pol. 102), которая, по мнению
этого историка, сопровождалась уменьшением долгового процента,
то есть не полной ликвидацией кабального рабства, а лишь некото-
рым облегчением положения должников.
Сисахфия должна была значительно облегчить социальную на-
пряженность (хотя вряд ли кредиторы были очень довольны этой
мерой, так что Солон сразу нажил себе недоброжелателей3) и улуч-
шить экономическое положение полиса. Об этом последнем Солон
вообще сознательно заботился, стремясь активизировать хозяйст-
венную жизнь Афин. Традиция представляет его едва ли не первым
государственным деятелем в греческой истории, который осуществ-
лял не просто разрозненные меры в этой области, а проводил настоя-
щую комплексную экономическую политику (очевидно, собственная
торговая деятельность в молодости выработала в нем жилку этакого
«крепкого хозяйственника»). Эта политика характеризуется рядом
четко определяемых черт. Во-первых, протекционизм в отношении
афинского сельского хозяйства. «Из продуктов, производимых
в стране, Солон разрешил продавать за границу только оливковое
масло, а другие вывозить не позволил» (Plut. Sol. 24). При оценке
данной регулирующей меры следует понимать, что в числе этих «дру-
гих» продуктов был прежде всего хлеб, которым Аттика, как мы уже
знаем, всегда была бедна. Оливки же («дар Афины») были главным
1
Cartledge P. The Greeks: A Portrait of Self and Others. Oxf., 1993 . P . 147. По справед-
ливому замечанию К . Моссе, это освобождение крестьян подготовило в Афинах триумф
демократии (Mossé C. Les dépendants paysans dans le monde grec à l’époque archaïque et clas-
sique // TPDSA. P. 9 2).
2
См. т а кже: Horsmann G. Athens Weg zur eigenen Währung: Der Zusammenhang der me-
trologischen Reform Solons mit der timokratischen // Historia. 2 0 0 0. Bd. 4 9 . Ht. 3. S. 25 9 –277.
3
Впоследствии сложилась даже враждебная Солону традиция (Arist. Ath. pol. 6 .2;
Plut. Sol. 1 5), согласно которой друзья Солона нажились на сисахфии, заранее узнав о ней
и взяв в долг крупные суммы (естественно, понимая, что отдавать их не придется).
114 Часть I. Архаика и ранняя классика
природным богатством области; они славились как лучшие во всем
греческом мире. Запрет на вывоз хлеба и иной сельскохозяйствен-
ной продукции в сочетании с разрешением экспорта оливкового ма-
сла превращался фактически в поощрение торговли этим последним.
Ведь, действительно, должны же были афинские купцы что-то про-
давать! Теперь вся их активность должна была обратиться именно на
реализацию единственного разрешенного продукта1.
Далее, законодатель заботился не только о сельском хозяйстве,
но и о ремесле. В этом, кстати, очень ясно видна его огромная про-
зорливость, предвидение человека, опередившего свое время2. Ка-
ким-то образом Солон понимал, что за ремеслом будущее. А Афины
в то время именно в этой сфере если не отставали от общего уровня
развития Балканской Греции, то, во всяком случае, и не шли теми тем-
пами, какими можно было бы. Солон, по словам Плутарха (Sol. 22),
«внушил уважение к ремеслам» своим согражданам. Он, в частности,
обязал афинян обучать своих сыновей какому-либо ремеслу. Сын, не
получивший такого обучения, даже освобождался от обязанности
содержать отца в старости. Эта мера, между прочим, идет вразрез
с нормами традиционного греческого благочестия (почтение к роди-
телям независимо от каких бы то ни было обстоятельств являлось
одним из устоев общепринятой системы ценностей) и показывает но-
ваторский подход Солона.
1
Сделаем в данном контексте небольшую реплику по поводу одного вопроса древне-
греческой торговли. В трудах археологов нередко можно прочесть, что одной из главных
статей импорта либо экспорта того или иного полиса была керамика. Подобный вывод
базируется на том обстоятельстве, что при раскопках античных греческих городов, на -
пример, Северного Причерноморья, находят немалое количество черепков керамических
сосудов, произведенных в других полисах . Нам, однако, представляется, что предметом
торговли в данном случае следует считать не сосуды как таковые, а их содержимое. И дей-
ствительно, зачем бы везти глиняную амфору саму по себе, скажем, из Синопы в Херсо-
нес? Точно такую же можно было сделать на месте . Совсем другое дело, если эта амфора
служила лишь тарой, вместилищем какого -либо сыпучего или жидкого товара (зерна, вина
или того же масла). Иной тары, кроме глиняной, греческая античность не знала, а глиняные
черепки практически неуничтожимы и были просто-таки обречены дойти до наших дней,
хотя та органическая субстанция, для которой они служили, давно уже погибла, даже если
не была потреблена. В нашей конкретной ситуации это означает, что интенсификация экс -
порта из Афин оливкового масла, начиная с Солона, археологически должна была про-
явиться в постепенном, но неуклонном увеличении присутствия афинской керамики в Сре-
диземноморье (как оно и происходит, см. динамику по Леванту: Perreault J.Y. Céramique
et échanges: Les importations attiques au Proche-Orient du VIe au milieu du Ve siècle avant
J.-C. Les données archéologiques // BCH. 1986. V. 110. No 1. P. 145 –175). Позволим себе по -
иронизировать: может быть, археологи грядущих веков решат, что главной статьей экс -
порта из США и Европы в Россию на рубеже II –III тысячелетий были... пл а ст и к ов ы е бу-
тылки (как известно, полимеры, из которых они сделаны, тоже практически не подлежат
разложению, что, кстати, вызывает тревогу у экологов).
2
Starr Ch.G . The Origins... P. 35 6 .
115 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
Еще более необычно другое его установление из того же комп-
лекса экономических мер. Законодатель предоставил права граж-
данства тем выходцам из иных полисов, кто «переселился в Афины
со всем своим домом для занятия ремеслом» (Plut. Sol. 24). Чтобы
по достоинству оценить всю беспрецедентную смелость этой меры,
надлежит помнить (см. вы ше, в гл. I), насколько скупо и неохотно
гражданские коллективы греческих полисов включали в свой состав
разного рода пришельцев. А здесь речь шла не об отдельных индиви-
дах, а о целой категории лиц. Неудивительно, что акция Солона так
и осталась единичной в истории Древней Греции; в этом отношении
он не нашел последователей ни в иных полисах, ни у себя на родине.
В Афинах и впоследствии жили в большом количестве ремесленни-
ки, прибывшие из других городов. Некоторые из них осели на новом
месте прочно, перевезли семьи. Тем не менее они из поколения в по-
коление оставались метэками и, как правило, не могли надеяться на
большее1.
Не меньшее значение, чем экономические, имели многие рефор-
мы Солона в социально-политической сфере. Важнейшей и лучше
всего известной из них является разделение всего гражданского кол-
лектива полиса на 4 имущественных разряда (Arist. Ath. pol. 7 .3–4;
Plut. Sol. 18). Критерием границ между разрядами служил размер
годового дохода, исчисляемый в сельскохозяйственных продуктах.
От принадлежности гражданина к тому или иному разряду в извест-
ной мере зависел объем его политических прав. В частности, пред-
ставители низшего разряда (феты), в отличие от афинян, входивших
в первые три, не имели права занимать государственные должности
и принимали участие только в работе народного собрания, а также
суда присяжных (гелиеи), о котором будет сказано чуть ниже. Со-
гласно той интерпретации описанной меры, которая, если можно так
выразиться, лежит на поверхности и потому является наиболее рас-
пространенной, Солон провел ее в интересах богатых (прежде всего
незнатных богачей из числа ремесленников и торговцев). Однако не
будет ли эта интерпретация также и самой поверхностной? Нам, со
1
Характерный пример. Около середины V в . до н. э . в Афины прибыл сиракузянин
Кефал, основавший в них крупную ремесленную мастерскую по производству щитов. Он
прожил в Афинах вплоть до смерти и передал свое дело сыновьям — Полемарху и Лисию
(будущему оратору). Перед нами, таким образом, целая семья ремесленников, переселив-
шаяся в Афины. Кефал был, судя по всему, родовит (обратим внимание, что его старший
сын носил аристократическое имя Полемарх), весьма богат, хорошо образован (входил
в кружок Сократа) и вращался в кругах афинской элиты, в частности, находился в близких
отношениях с самим Периклом. Тем не менее ни он, ни его потомки так и не удостоились
ничего большего, чем принадлежность к высшей категории метэков (с правом приобрете-
ния недвижимости).
116 Часть I. Архаика и ранняя классика
своей стороны, представляется, что от данной реформы выиграли
как раз бедняки. Следует полагать, что Солон не уменьшил объем
их прав, а скорее, наоборот, увеличил. Ранее феты вообще были от-
странены от государственной жизни, а теперь получили право в ней
участвовать, и сразу через несколько рычагов: экклесию и гелиею.
Собственно говоря, нам представляется, что для начала VI в .
до н . э . эти два органа еще нельзя четко отделить друг от друга, что
они представляли собой не отдельные, самостоятельные институты,
а, если так можно выразиться, две «ипостаси» одного и того же де-
моса — з а конодательную и судебную1. И если экклесия, безусловно,
существовала издавна (хотя отныне, со времен солоновского законо-
дательства, роль ее повысилась), то учредителем гелиеи фактически
следует считать именно Солона2 (впрочем, вряд ли она уже при нем
обрела свой окончательный вид, известный по данным классической
эпохи — с разделением на коллегии, в каждой из которых было фик-
сированное количество избираемых жребием членов, и т . д.) . Этот
народный суд имел значение прежде всего последней апелляционной
инстанции: в него могло обратиться с жалобой лицо, которое было
недовольно приговором, вынесенным по его делу разбиравшим его
магистратом (Arist. Ath. pol. 9.1; Plut. Sol. 18)3.
Именно это солоновское нововведение — гелиея — имело, пожа-
луй, наиболее демократичный характер. Участвуя в суде присяжных,
рядовой гражданин мог с особенной силой ощутить свою реальную
власть: за ним оставалось окончательное решение, он мог отменить
любой приговор самого высокого должностного лица, а обратный
порядок был невозможен. Не случайно впоследствии роль гелиеи все
возрастала и возрастала. Вначале, следует полагать, апелляции в нее
вряд ли были частыми и регулярными; суд по-прежнему вершили ма-
гистраты из коллегии 9 архонтов (за каждым из них был закреплен
особый круг дел, находящихся в рамках его компетенции). Затем
апелляция в гелиею стала обязательной. Наконец, в эпоху афинской
демократии разбор дела магистратом, хотя по традиции сохранял-
ся, но был уже чисто формальным предварительным рассмотрением
правомерности претензий обвинителя. Приговор же выносила кол-
легия гелиеи, а магистрат лишь председательствовал в заседании,
причем, отметим специально, без права голоса4.
1
Вопреки мнению, высказываемому в работе: Hansen M.H. The Athenian Ecclesia II ...
P. 248.
2
BoegeholdA.L. et al. Op. cit. P. 18.
3
Forrest W.G. The Emergence... P . 173.
4
Об эволюции практики рассмотрения дел в гелиее см.: Boegehold A.L. et al. Op. cit.
P. 21 –42.
117 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
Тому же увеличению значения гелиеи способствовало следующее
обстоятельство. Еще одной проведенной Солоном мерой было пре-
доставление права любому желающему из числа граждан возбуж дать
судебный иск по делу, прямо его не касающемуся. Значение этого
нововведения во всей истории афинского права трудно переоценить.
Если ранее в Афинах существовали только частные иски и процес-
сы (
), в которых истцом должно было выступать само потер-
певшее лицо (или — в случае убийства — родственники жертвы), то
теперь появились иски и процессы публичного характера (
)1.
При этом государственного обвинения, института типа прокуратуры
афинский полис никогда не знал. Даже по делам, связанным с наибо-
лее опасными для полиса преступлениями (измена и т . п .), обвините-
лями выступали всегда частные лица.
Еще одним новым органом государственного управления, учреж-
денным Солоном, был Совет Четырехсот, названный так по количе-
ству членов (Arist. Ath. pol. 8.4; Plut. Sol. 19)2. Составлялся он на рав-
ных основаниях из представителей четырех аттических фил: каждая
выдвигала по 100 булевтов. Совет Четырехсот, бесспорно, следует
считать альтернативой древнему Ареопагу: в полисе фактически
появились два института, которые если не дублировали друг дру-
га, то все же не могли не вступать в некую коллизию, тем более что
распределение функций между ними вряд ли с самого начала было
вполне ясным и бесспорным. По сообщению Плутарха, Совет Че-
тырехсот обладал пробулевтической прерогативой, то есть готовил
и предварительно обсуждал проекты постановлений для народного
собрания3, а Ареопаг осуществлял «надзор за всем и охрану зако -
нов». Иными словами, до ликвидации политической роли аристо-
кратического Ареопага было еще очень далеко. Полномочия этого
1
Впрочем, к той сфере права, которая относилась к убийствам и была еще до Солона
урегулирована драконтовским законодательством, новый порядок не был применен. В ней
все осталось по -прежнему (
, а не
), и в течение всей афинской исто-
рии только родственники убитого имели право возбуждать процесс против убийцы. См.:
Mélèze Modrzejewski J. La sanction de l’homicide en droit grec et hellenistique // Symposion
1990. Vorträge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1991 . S . 3 –16 .
2
В этом же пассаже Плутарх (хотя и не без колебаний) высказывает мнение о том, что
и Ареопаг учрежден Солоном. Но это мнение очевидным образом ошибочно. О возможных
причинах заблуждения Плутарха см .: Суриков И.Е . Афинский ареопаг... С. 3 1 . Дело, судя
по всему, в том, что до введения нового Совета Четырехсот старый Совет, заседавший на
холме Ареса, был единственным и еще не нуждался в особом названии, фигурируя просто
как
. Потому-то слово «Ареопаг» и не встречалось в досолоновских документах.
3
Иногда историчность солоновского Совета Четырехсот вообще отрицается (напри-
мер: McCargar D.J. New Evidence for the Kleisthenic Boule // ClPh. 1 976. V. 71. No 3 . P. 2 50;
Doenges N.A . Ostracism and the Boulai of Kleisthenes // Historia. 19 9 6 . Bd. 4 5 . Ht. 4. S . 3 87–
404), однако сколько -нибудь серьезных оснований для этого нет .
118 Часть I. Архаика и ранняя классика
органа оставались весьма внушительными; он назывался «верхним
советом» и занимал в иерархии власти более высокое положение, не-
жели Совет Четырехсот. И тем не менее монополии ареопагитов на
принятие принципиальных решений был положен конец. Ареопаг не
вырос в подобие римского сената, хотя в досолоновское время такую
тенденцию, бесспорно, имел1.
Едва ли не наиболее дискуссионным, вызывающим особенное не-
доумение исследователей является то его узаконение из числа отно-
сящихся к политической жизни, которое формулируется следующим
образом: «Кто во время смуты в государстве не станет с оружием в ру-
ках ни за тех, ни за других, тот предается бесчестию и лишается граж-
данских прав» (Arist. Ath. pol. 8 .5; ср. Plut. Sol. 20)2. Удивляет эта мера
тем, что как -то противоречит устоявшемуся образу деятельности Со-
лона как компромиссной, примирительной, направленной на достиже-
ние внутренней стабильности в полисе. По логике, законодатель вроде
бы должен был всячески поощрять нейтралитет, а он с ним борется.
Тем не менее у нас вызывает сомнения точка зрения (К. фон Фриц), со-
гласно которой данный закон вообще неаутентичен. В таком случае он
должен быть измышленным и приписанным Солону в какую-то позд-
нейшую эпоху, например, во время междоусобных смут и активизации
деятельности гетерий на последнем этапе Пелопоннесской войны. Но
не вполне понятно, зачем вообще было измышлять подобную меру, ка-
кую цель такая фальсификация могла иметь.
Тем не менее этот «закон о стасисе», очевидно, еще долго оста-
нется загадкой для антиковедения. Пока по его поводу можно вы-
сказывать лишь те или иные чисто гадательные предположения. На-
пример, считать, что Солон хотел активизировать, политизировать
гражданский коллектив, минимизировать число афинян, безучаст-
но относящихся к общественной жизни, не желающих вставать ни
на чью сторону (собственно, именно такова была точка зрения уже
Аристотеля и Плутарха, сообщающих о законе).
1
Как параллель к солоновскому Совету Четырехсот справедливо приводят «на-
родный совет» (
) из хиосской надписи первой половины VI в . до н . э .
(Meiggs R., Lewis D. Op. cit. P . 1 4 f. No 8). Видимо, альтернативные Советы более демокра-
тического характера по сравнению со старинными аристократическими органами создава-
лись в то время в целом ряде наиболее динамично развивавшихся полисов .
2
Формулировки закона у Аристотеля и Плутарха несколько различаются (не по смы -
слу, а по словесному оформлению). Более аутентичным следует признать аристотелевский
вариант, который к тому же и звучит архаичнее. Из обширной литературы об этом зако-
не Солона см.: Lavagnini B. Solone e il voto obbligatorio // Rivista di filologia classica. 1 9 47.
V. 25 . Fasc. 1/2. P . 8 1 –93; Goldstein J.A. Solon’s Law for an Activist Citizenry // Historia. 1 972.
Bd. 2 1 . Ht. 4 . S. 5 3 8 –545; Fritz K. von . Op. cit.; Develin R. Solon’s Law on Stasis // Historia.
1977. Bd. 2 6 . Ht. 4. S . 507–508; David E. Op. cit.; Pecorella Longo Ch. Sulla legge “Soloniana”
contro la neutralità // Historia. 1 9 88 . Bd. 37. Ht. 3 . S . 374–379.
119 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
Солон провел целый комплекс мер, имевших отношение к погре-
бальной обрядности, которая занимала важное место в бытии архаи-
ческих полисов (Demosth. X LIII . 62; Cic. De leg. II.59 sqq.; Plut. Sol. 12;
21). Об этих мерах нам уже приходилось подробно писать в другом
месте1 и теперь мы лишь кратко резюмируем сделанные там наблю-
дения. Законы Солона, регулировавшие различные аспекты погре-
бального ритуала, прекрасно укладываются в русло общей тенден-
ции, характерной для греческого мира эпохи архаики. Суть этой тен-
денции следует определить как ограничительную (сокращение срока
выставления тела умершего для прощания, предписание проводить
похоронную процессию до восхода солнца, запрещение присутст-
вия на ней женщин, кроме близких родственниц и старух, борьба
с проявлением ненужной роскоши и расточительности на похоронах
и т . п.) . Регламентируя погребальный обряд, законодатель руковод-
ствовался следующими соображениями. Во-первых, он стремился
свести к минимуму возможность распространения в полисе «сквер-
ны», культовой нечистоты. Во-вторых, его целью было помешать
использованию погребения в качестве повода для кровной мести,
подрывавшей гражданский мир в государстве. В-третьих, сыграло
некоторую роль и желание демоса воспрепятствовать аристократам
демонстрировать на похоронах свою силу и богатство.
В контексте солоновских установлений, касавшихся умерших,
наверное, будет наиболее уместно упомянуть закон о завещаниях
(Arist. Ath. pol. 35 .2; Plut. Sol. 21). Содержание закона Плутарх пере-
дает так: ранее «не было позволено делать завещания; деньги и дом
умершего должны были оставаться в его роде; а Солон разрешил тем,
кто не имел детей, отказывать свое состояние, кому кто хочет». Та-
ким образом, фактически законодатель впервые в афинской истории
ввел институт завещаний, впрочем, обратим внимание, только для
бездетных граждан. Признание завещаний действительными было
ограничено и иными оговорками: завещатель должен был находиться
в здравом уме, действовать по собственной воле, а не под принужде-
нием и — з анятный нюанс — не состоять «под влиянием женщины».
Оговорки подобного рода говорят о достаточно высоком уровне
правосознания, в котором, как видим, формировалось уже понятие
о дееспособности.
Вряд ли резонным будет пересказывать здесь все без исключения
известные из источников законы и реформы Солона; мы останови-
лись лишь на самых важных или обращающих на себя внимание своей
1
Суриков И.Е. Законодательство Солона... Там же приводятся ссылки на литературу
вопроса.
120 Часть I. Архаика и ранняя классика
необычностью. В целом отметим, что он создал для афинского поли-
са всеобъемлющий законодательный свод, записанный на деревян-
ных досках (кирбах) и выставленный на всеобщее обозрение (о вве-
дении нового свода законов см.: Arist. Ath. pol. 7 .1–2; Plut. Sol. 25;
Diog. Laert. I .45). Этот свод должен был заменить собой тот, который
принадлежал Драконту; лишь драконтовские законы об убийствах
по-прежнему сохраняли силу (впрочем, не вполне ясно, составлял ли
вообще Драконт какие-нибудь другие законы, кроме цикла законов
об убийствах). Новый свод законов должен был оставаться в силе
в течение 100 лет, но в действительности продолжал действовать
и после этого. Никакие перипетии бурной афинской внутриполити-
ческой истории не заставили жителей «города Паллады» отказаться
от солоновского кодекса.
Справедливости ради нужно сказать, что, конечно, не во всех
своих законах без исключения Солон выступал как новатор. Да и не-
возможно было бы одному человеку «выдумать из головы» целую
правовую систему. Некоторые законы Солона, например: «Кто вы-
колет глаз одноглазому, тому за это выколоть оба глаза», «Чего не
клал, того не бери, а иначе смерть» (Diog. Laert. I .57), «Невесте перед
тем, как запереть ее с женихом, давать поесть айвы» (Plut. Sol. 20)
и т . п . — никак не производят впечатления «авторского творчест-
ва» великого законодателя. Это, конечно же, архаичнейшие нормы
обычного права, уходящие корнями едва ли не в глубины первобыт-
ности и в неизменном виде вошедшие в солоновский корпус.
* * *
Такова традиционная концепция солоновских преобразований,
базирующаяся на данных Аристотеля и Плутарха, на рассматривае-
мых сквозь призму этих данных стихах самого реформатора, а также
на аналогиях с социальной борьбой в раннем Риме (реформы Сервия
Туллия, борьба патрициев и плебеев). А теперь выскажем некоторые
замечания или, скорее, недоумения по поводу этой традиционной
концепции.
Первое. Откуда Аристотель и в основном вторящий ему Плутарх
имели столь детальную и подробную информацию о социально-эко -
номических и социально-политических реформах Солона (таких,
как сисахфия, разделение граждан на четыре разряда и пр.)? Ведь,
как говорилось уже выше, эти реформы, в отличие от свода законов,
не заносились на кирбы. В результате сведения о той же сисахфии
позднейшие античные авторы должны были получать в основном из
стихотворений Солона, которые имели в Афинах широкое хождение
и, помимо прочего, изучались в школах (Plat. Tim. 21b). Однако не
121 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
следует забывать о том, что лирическая поэзия — источник весьма
специфический, зачастую допускающий различные интерпретации1.
И не случайно уже в классическую эпоху сущность сисахфии была
предметом дискуссий (ср. приводившееся выше альтернативное мне-
ние Андротиона), да и поныне ее загадку нельзя считать полностью
разгаданной.
Второе. Совершенно непонятно, откуда в Аттике к началу VI в.
до н . э., к моменту реформ Солона, могли взяться массовая задол-
женность крестьян и их обезземеливание?2 В это время владевший
обширной территорией афинский полис не знал еще ни стенохории
(«земельного голода»)3, ни значительного имущественного рассло-
ения4. И самое главное — Афины в это время не чеканили еще моне-
ты. Сложность ситуации усугубляется озадачивающим сообщением
Аристотеля (Ath. pol. 2. 2) о досолоновских «шестидольниках» (гек-
теморах), которые назывались так потому, «что на таких арендных
условиях они обрабатывали поля богачей»5. Какие же условия име-
ются в виду? Если речь идет о выплате арендатором богачу одной
шестой урожая, то такую норму эксплуатации никак нельзя назвать
суровой; напротив, по меркам древних обществ она весьма умерен-
на и вряд ли сама по себе могла вызвать взрыв социальной напря-
женности. Противоположное же толкование приведенной цитаты
(арендатор, отдающий хозяину пять шестых, а одну шестую остав-
ляющий себе) тоже совершенно невозможно. Столь высокой нормы
эксплуатации не знало, наверное, ни одно общество, поскольку она
попросту исключала бы физическое выживание эксплуатируемых,
тем более на неплодородных греческих почвах6. Подобного рода
не поддающиеся интерпретации высказывания сильно снижают со-
вокупную ценность свидетельства о досолоновских и солоновских
Афинах.
1
Специально о стихах Солона см .: Суриков И.Е. Авторское начало... С. 2 3 5 слл .
2
Характерно, что слово «долг» вообще не появляется в стихах Солона: Mor-
risI. Op cit. P. 206.
3
Foxhall L. Op. cit. P. 1 1 3 ff. Р . Осборн справедливо подчеркивает, что главной пробле-
мой Афин на рубеже VII–VI вв . до н. э. был не недостаток земли, а скорее, напротив, недо-
статок рабочей силы для обработки земли, имевшейся во вполне достаточном количестве:
Osborne R. Greece in the Making... P . 2 2 1 ff.
4
Сказанное относится к архаической Греции в целом. См.: Яйленко В.П. Указ. с о ч .
С. 100 –105.
5
Хорошую сводку имеющихся в историографии мнений о гектеморах см . в работах:
Cassola F. Solone, la terra e gli ectemori // PP . 1 96 4 . Fasc. 9 4 . P. 2 6 –68; Sakellariou M. Les
hectémores // TPDSA. P . 9 9 –113 .
6
Спартанские илоты отдавали господам около половины урожая (Sealey R. A Histo-
ry... P. 68; Finley M.I . Early Greece...: P. 1 07), и это считалось чудовищно высокой нормой
эксплуатации.
122 Часть I. Архаика и ранняя классика
Третье. Собственно, в чьих интересах проводились реформы Со-
лона? Если исходить из создания им имущественных классов, то по-
лучится, что в интересах незнатных богачей. Однако этому в корне
противоречат взгляды законодателя, неоднократно и эксплицитно
высказываемые в дошедших фрагментах его поэзии (Sol. fr. 1 Diehl,
7 sqq., 71 sqq.; fr. 3 Diehl, 5 sqq.; fr. 4 Diehl, 9 sqq.; fr. 4 Diehl). Богачи
отнюдь не вызывают у Солона симпатии, осуждаются им1. Странным
было бы, если бы своими преобразованиями он угождал именно тем,
кого порицал в своих литературных произведениях. Отметим, кстати,
что и солоновская сисахфия (отмена долгов) оказывалась в высшей
степени невыгодной именно для богачей: ведь это они должны были
выступать в качестве кредиторов. А выигрывали от сисахфии не толь-
ко (может быть, даже и не столько) беднейшие крестьяне, но и ра-
зорившиеся аристократы, вынужденные «залезать в долги» (кстати,
не исключено, что Солон, выходец из знатной, но обедневшей семьи,
и сам принадлежал к таковым). И, наконец, система имущественных
классов была, как мы видели выше, не изобретена Солоном, а лишь
модифицирована им . В результате реформ эти разряды получили чет-
кие, выражающиеся конкретными цифрами, критерии разграничения
друг от друга. Кроме того, возможно, законодатель выделил в осо-
бый, высший разряд пентакосиомедимнов (его название действитель-
но выглядит искусственным) самую верхушку всадников, крупнейших
землевладельцев, то есть наиболее знатных граж дан.
В ограниченных рамках данной работы мы, разумеется, не мо-
жем предложить ответов на все поставленные недоуменные вопро-
сы. Сказанное в предыдущих абзацах имело целью подчеркнуть лишь
одно: коль скоро традиционная концепция солоновских реформ за -
ключает в себе такое количество внутренних противоречий (а мы пе-
речислили далеко не все), можно ли считать ее безусловно верной?
И не пришла ли пора для кардинального пересмотра существующих
трактовок деятельности Солона? Мы отнюдь не настаиваем на дан-
ной точке зрения и прекрасно понимаем всю трудность выработки
альтернативной концепции, целостной и непротиворечивой. Это —
дело будущего, может быть, не столь уж и близкого будущего.
Как бы то ни было, две вещи можно констатировать с полной
определенностью. Во-первых, реформы Солона действительно пред-
ставляют собой важнейшую веху истории архаических Афин, фор-
мирования афинского полиса. Во-вторых, «сверхзадачей» реформ
был компромисс, упрочение единства внутри гражданского коллек -
тива, попытка ликвидировать предпосылки стасиса.
1
Туманс Х. Рождение Афины... С. 2 4 2 слл.
123 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
* * *
Тем не менее по истечении годичного срока деятельности Со-
лона в качестве архонта, законодателя, посредника-примирителя
обнаружилось, что он практически никому не угодил. Как и любой
реформатор «центристского» толка, он нажил себе больше против-
ников, чем сторонников (Arist. Ath. pol. 12; Plut. Sol. 16). Представи-
тели знати были недовольны тем, что их права оказались урезанны-
ми, демос же считал реформы недостаточно радикальными, сетуя
прежде всего на то, что за кассацией долгов не последовал передел
земель. Образнее всего об этой непопулярности своих нововведе-
ний сказал сам Солон:
... От всех обороняяся,
Кружился я, как волк средь стаи лютых псов.
(Sol. fr. 2 4 Diehl, 25–26).
Не случайно целый цикл солоновских стихотворений посвя-
щен апологии и пропаганде реформаторских мероприятий их ав-
тора. Как бы то ни было, смуты в государстве не прекратились
(Arist. Ath. pol. 13.1), и наверняка среди граждан имелось известное
число недоумевающих: а для чего, собственно, тогда были нужны
сами реформы? С другой стороны, многие приверженцы Солона,
видя, что его реформы фактически находятся под вопросом, счита-
ли, что единственный способ спасти положение — продолжать про-
ведение их в жизнь насильственным путем, коль скоро конституци-
онных средств больше не оставалось. Они предлагали законодателю
взять в свои руки единоличную власть, став тираном. Солона, одна-
ко, совершенно не привлекала подобная перспектива. Мотивацию
своего отказа от тирании он изложил во фрагментарно дошедшем
стихотворении «К Фоку» (Sol. fr. 23 Diehl; Фок, очевидно, был одним
из тех друзей Солона, которые склоняли его к захвату власти), и нам
небезынтересно поближе присмотреться к этой мотивации. Поэт па-
родирует здесь высказывания сторонников тирании:
«Нет, ни опытным, ни мудрым не был никогда Солон:
Божество ему давало много благ, но он не взял,
Радуясь, он сеть закинул, только вытащить не мог.
Помутился его разум, был он мужества лишен.
А вот я, чтоб только властью и богатством завладеть
И тираном стать в Афинах на один всего денек,
Дал содрать с себя бы шкуру и весь род мой погубить».
124 Часть I. Архаика и ранняя классика
Далее он переходит от пародии к серьезному изложению собст-
венного кредо:
...Если землю пощадил
Я родную и тирана власть суровую не взял,
То свое тем самым имя не покрыл позором я,
И мне нечего стыдиться: так скорее всех людей
Я склоню к себе...
Обратим внимание на то, что Солону приходится едва ли не оправ-
дываться: он доказывает, что не совершил ничего постыдного, не про-
явил себя трусом или глупцом. И действительно, в эпоху, когда идея ти -
рании просто-таки носилась в воздухе (подробнее об этом пойдет речь
в следующей главе), это был воистину уникальный выбор — отказаться
от единовластия, когда оно, казалось, само шло в руки, в то время как
многие другие аристократы готовы были ради этого единовластия рис-
ковать всем — благосостоянием, репутацией, самой жизнью. Собствен-
но, именно это последнее обстоятельство более всего отталкивает Соло-
на. Он не желает быть тираном не потому, что это принесет вред полису
(во всяком случае, в цитируемом месте этого он не говорит), а потому,
что это покроет его, Солона, имя позором, а возможно, приведет к ги-
бели и его самого, и его рода. И еще, чувствуется, поэту-законодателю
претит насилие. Он не желает что-либо совершать
(с по-
мощью насилия тирании). «От великих людей гибнет город» (Sol. fr. 10
Diehl, 3) — такова его принципиальная позиция.
Солон избрал другой способ действия, тоже, насколько нам извест-
но, не имеющий близких параллелей в политической истории архаиче-
ской Греции. Это был путь добровольного временного самоустранения
из общественной жизни полиса. В полисных условиях, характеризо-
вавшихся ограниченным размером гражданского коллектива и устным
характером политической культуры, было единственное эффективное
средство такого самоустранения — покинуть полис1. Именно это и сде-
лал законодатель, отправившись в десятилетнее путешествие (Herod.
I.29; Arist. Ath. pol. 11.1; Plut. Sol. 25; ср. Diog. Laert. I.50–51, где путе-
шествие ошибочно отнесено к значительно более позднему периоду
дея тельности Солона, к 550-м гг . до н. э.). Геродот добавляет, что перед
этим он взял с афинян клятву не вносить во введенные им законы изме-
нений в течение десяти лет, то есть до своего возвращения. Не знаем,
насколько аутентична эта информация; во всяком случае, подобного
1
Finley M.I . Politics... P. 29, 118–119 . Финли говорит в данной связи об устранении
политических противников, но в той же мере это можно отнести и к несравненно более
редкому самоустранению политиков.
125 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
рода клятва представляется излишней, коль скоро законы и так были
приняты, как отмечалось выше, на целых сто лет. Во всяком случае, от-
сутствие законодателя, бесспорно, должно было снизить у афинян со -
блазн отменять или перекраивать его узаконения.
В ходе своего путешествия, продолжавшегося с 593 по 583 г . до
н. э.1
, Солон посетил различные регионы Восточного Средиземномо-
рья (впрочем, скорее всего, он бывал в них и раньше, в пору своей ку-
печеской деятельности, да и в той поездке, о которой идет речь, тор-
говый компонент, очевидно, тоже присутствовал). Основные моменты
странствий Солона, пункты его пребывания фиксируются достаточно
четко. Это — Египет, Кипр и Лидия, о чем можно судить не только
из сообщений авторов последующих эпох (Herod. I .29–33 V.113; Plat.
Tim. 2 1e sqq.; Arist. Ath. pol. 1 1.1; Plut. Sol. 26–28; Diog. Laert. I .50 –
512), но и из свидетельств самого Солона. В одном из его фрагментов
(Sol. fr. 6 Diehl) говорится о пребывании «у устья Нила», а другая эле-
гия (Sol. fr. 7 Diehl) обращена к Филокипру, царю города Солы на Кип-
ре. Плутарх утверждает даже, что сам этот город, ранее называвший-
ся Эпеей, был будто бы переименован в Солы именно в честь Солона
за мудрые советы, данные им Филокипру. Но такой оборот событий
крайне маловероятен. Переименование городов в честь живых лю-
дей — реалия эллинистического, но уж никак не архаического време-
ни. Да и этимология
от
звучит не более убедительно, чем
Roma от Romulus. Скорее всего, мы имеем дело с одним из элементов
вековых легендарных «напластований» вокруг фигуры Солона.
Наибольшее количество проблем представляет визит Солона
в лидийскую столицу Сарды. Считать этот эпизод его биографии не-
историчным нет оснований, но главная трудность заключается в том,
что вся античная традиция единодушно говорит о встрече афинско-
го законодателя с последним царем Лидии Крезом (и строит на этом
целый морализующий мотив противостояния мудрой умеренности
и чванливого богатства), а это невозможно по хронологическим со-
ображениям3. Крез вступил на престол около 560 г. до н. э ., а Солон
1
В другом месте мы высказываем предположение, что Солон в данном случае, поста-
вив, так сказать, эксперимент на себе самом, создал правовой прецедент для последую-
щего введения остракизма — десятилетнего изгнания видных политиков из полиса. См.:
Молчанов А.А., Суриков И.Е . Указ. с о ч. С . 2 57.
2
Диоген Лаэрций совершает, правда, ряд ошибок: дает неверную последовательность
посещений Солоном различных регионов, а также путает кипрские Солы с киликийскими,
и в результате у него получается, что законодатель побывал в Киликии.
3
В последнем отдавал себе отчет уже Плутарх (Sol. 27), однако заявляя: «Это преда-
ние, как известно, засвидетельствовано столькими лицами и, что еще важнее, так соответ -
ствует характеру Солона, так достойно его высокого образа мыслей и мудрости, что я не
решаюсь отвергнуть его из -за каких -то “хронологических сводов”...».
126 Часть I. Архаика и ранняя классика
был в Сардах на четверть века раньше. В действительности его дол-
жен был принимать отец Креза Алиатт. Впрочем, не исключено, что
Солон общался и с самим Крезом, в то время подростком-наследни-
ком. Есть вероятность того, что Солон посвятил этому принцу одну
из своих элегий, что и могло стать источником аберрации для позд-
нейших авторов1.
Интересный факт: примерно в то же время, что и Солон, при
лидийском дворе побывал еще один знатный афинянин — Алкме-
он, глава рода Алкмеонидов. До того он оказал в Дельфах какие-то
услуги послам сардского владыки, и последний из чувства благодар-
ности буквально осыпал Алкмеона золотом (Herod. VI. 125). Выше
мы видели, что Алкмеониды принадлежали к числу союзников Соло-
на, и в этом контексте почти одновременные визиты в Лидию Солона
и Алкмеона вряд ли были случайным совпадением. Между ними явно
существовала какая-то связь, хотя характер этой связи и последова-
тельность двух визитов могут быть только предметом догадок.
Около 583 г. до н. э. Солон возвратился в Афины. Какую же ситуа-
цию застал он на родине? Прежде всего, законодатель мог убедиться,
что за время его отсутствия законы остались в силе, не были ни от-
менены, ни изменены. Новый «солоновский» порядок — с четырьмя
имущественными разрядами, с Советом Четырехсот и гелиеей, с за -
претом долговой кабалы — продолжал действовать. С другой сторо-
ны, надежды Солона на то, что его реформы обеспечат гражданский
мир в полисе, покончат со стасисом, не оправдались. Междоусоб-
ные смуты продолжались еще несколько десятилетий. Они не пре-
кращались во все время отсутствия Солона. Было даже несколько
случаев, когда из-за напряженности в государстве не могли избрать
эпонимного архонта (Arist. Ath. pol. 13.1). А вскоре после прибытия
реформатора Афины впервые после мятежа Килона оказались перед
серьезной угрозой тирании: некий Дамасий, став архонтом, не слагал
с себя полномочий более двух лет, и его пришлось отстранять силой
(Arist. Ath. pol. 13.2). Роль Солона в описанных событиях эксплицит-
но не отмечается источниками, но не приходится сомневаться, что он
выступил решительным противником Дамасия и, возможно, принял
участие в его свержении. Весьма вероятно, что некоторые из соло -
новских стихов, направленных против тирании, написаны именно
в связи с этим инцидентом.
Плутарх (Sol. 29) пишет, что после своего путешествия Солон уже
не принимал активного участия в политической жизни. Но это вряд
ли соответствует действительности. Еще в 560 -х гг. до н. э . он, как мы
1
Подробнее см.: Суриков И.Е . Гостеприимство Креза... С . 72 слл.
127 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
видели выше, проявил себя незаурядным дипломатом при разборе
третейским судом афино-мегарского спора о Саламине.
Тем временем все больше на первый план в Афинах выдвигался
родственник Солона Писистрат1. Этот знатный, амбициозный ари-
стократ, к тому же прославившийся на полях сражений, начинал
свою карьеру в рядах сторонников солоновских преобразований.
Однако же главной целью Писистрата был захват единоличной влас-
ти в полисе. Этой цели он добился в 560 г . до н. э ., получив от народ-
ного собрания разрешение набрать отряд телохранителей, а затем
с помощью этого отряда захватив Акрополь и установив тиранию
(Писистрату специально посвящена следующая глава книги).
Солон, как и следовало ожидать, отнесся к действиям своего род-
ственника2 и бывшего сподвижника в высшей степени негативно. Он
пытался воспрепятствовать приходу Писистрата к власти, убеждал
сограждан пресечь возрастание его влияния, становившееся уже
чрезмерным (Arist. Ath. pol. 14.2–3; Plut. Sol. 29 sqq.; Diog. Laert. I.50),
но успеха не имел: Афины в полном смысле слова «созрели» для ти -
рании. Дальнейшая судьба престарелого законодателя (а на момент
установления тирании ему было уже около 80 лет) выглядит в тра-
диции достаточно неясно. По некоторым сведениям (Plut. Sol. 31),
Солон будто бы изменил свою позицию и даже стал советником Пи-
систрата. Не очень верится в это, если учесть все, что мы знаем о Со-
лоне — человеке принципов. Может быть, на версию Плутарха по-
влияло то обстоятельство, что ранее, в период мегарской кампании,
Писистрат и Солон действительно активно сотрудничали: первый
выступал в роли военачальника, второй помогал ему как дипломат.
Как бы то ни было, никаким преследованиям при тирании Солон
не подвергся, хотя и выступал как ее непримиримый противник. Пи-
систрат — в свойственном ему духе — проявил в данном случае гу-
манность; к тому же столь глубокого старца, каким был в то время
Солон, можно было уже и не опасаться. Солон очень недолго про-
1
Гераклид Понтийский (fr. 1 47 Wehrli) указывает, что матери Солона и Писистрата
были двоюродными сестрами. Кроме того, если брать более отдаленную перспективу, оба
знаменитых афинянина происходили от пилосских беженцев из династии Нелеидов.
2
Некоторые авторы (Plut. Sol. 1; Aelian.Var. Hist. VIII.16) сообщают, что в молодости
Писистрат был еще и возлюбленным Солона. В принципе, нельзя исключать достоверность
этой информации. Как известно, в архаической Греции гомосексуализм был неотъемле -
мым элементом аристократического образа жизни. Он выполнял в известной роли инициа-
ционно-образовательную роль: юные отпрыски знатных семейств посредством эротиче-
ски окрашенной дружбы со своими старшими товарищами, зрелыми мужами, постепенно
включались в качестве полноценных членов в сообщество
. См.: Cantarella E.
L’omosessualità nel diritto ateniese // Symposion 1985 . Vorträge zur griechischen und hellenis-
tischen Rechtsgeschichte. Köln, 1989 . S. 1 5 3 –175; Bremmer J.N. A dolescents, Symposion and
Pederasty // Sympotica: A Symposium on the Symposion. Oxf., 1990 . P. 13 8 –148 .
128 Часть I. Архаика и ранняя классика
жил при новом режиме и скончался в 560/559 г. до н. э ., в архонтство
Гегестрата (Plut. Sol. 32)1.
Не столь давно в западной антиковедческой литературе появи-
лись сенсационные сообщения о том, что археологам, возможно,
удалось открыть могилу самого Солона. На афинском Керамике,
где находился самый крупный и престижный в Аттике некрополь,
специа листами из Немецкого археологического института, ведущи-
ми там раскопки, было обнаружено огромное надгробное сооруже-
ние — могильный холм объемом 2600 м3, сразу ставший самым круп-
ным из известных памятников такого рода в архаических Афинах.
Датируется памятник 570–550 гг. до н. э ., причем изначально в нем
находилось одно погребение, а впоследствии, спустя недолгое время,
было устроено еще не менее 12 впускных шахтных гробниц, доста-
точно богатых2.
Действительно, мысль о принадлежности данного сооружения
именно Солону казалась крайне заманчивой. Оно, вне сомнения, было
возведено за государственный, а не частный счет, о чем говорят и его
громадные размеры, и тот факт, что более ранние погребения на этом
же месте были попросту уничтожены для возведения нового кургана.
Похоронено в последнем было, безусловно, лицо, в высшей степени
влиятельное в полисе. Единственная сразу приходящая в голову аль-
тернатива — Писистрат — отпадает по хронологическим соображе-
ниям: афинский тиран умер, как известно, значительно позже.
Однако в связи с идентификацией памятника как могилы Солона
возникает целый ряд резонных сомнений и возражений. Во-первых,
постройка столь монументального и дорогостоящего надгробно-
го сооружения выглядит противоречащей всему духу солоновского
законодательства о погребениях, имевшего в виду не в последнюю
очередь ограничение затрат на них, введение их в рамки умеренно-
сти, к тому же запрещавшего разрушать существующие гробницы
(а именно это и было сделано). Это возражение, впрочем, легко отве-
сти. Ведь граждане Афин из благодарности и признательности свое-
му законодателю могли при его похоронах и отступить от общих пра-
вил, оказав великому человеку соответствующие экстраординарные
посмертные почести. К тому же размеров погребальных сооружений
Солон в своих законах вообще не ограничил. Кроме того, один из
сохранившихся фрагментов стихотворений Солона дает повод счи-
тать, что к себе лично собственные законы о погребении он не слиш-
1
Явно ошибочно мнение Гераклида Понтийского (fr. 1 4 8 Wehrli), по которому Солон
еще долго прожил после утверждения у власти Писистрата.
2
См.: Humphreys S.C . The Family, Women and Death: Comparative Studies. L., 1983. P. 9 5;
Morris I. Op. cit. P . 1 3 1–132.
129 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
ком-то склонен был применять. В этом фрагменте (Sol. fr. 22 Diehl)
автор высказывает нежелание остаться после смерти неоплаканным
и хочет, чтобы друзья встретили его кончину страданиями и стонами.
Возникает даже противоречие между теми тенденциями, которые мы
наблюдаем в солоновских законах, и теми чаяниями, которые звучат
в его же элегиях.
Итак, с этой точки зрения отнюдь не представляется невозмож-
ным, чтобы Солон получил от полиса подобного рода роскошное по-
гребение. Есть, однако, и другие возражения, которые тоже необхо-
димо принимать в расчет. В частности, не вполне ясно, кому бы могли
принадлежать позднейшие впускные захоронения в «солоновском»
кургане. Посторонним лицам? Но ведь как раз это и запрещал закон
самого Солона, цитируемый Цицероном (De leg. I I. 64): «Никто не дол-
жен ни разрушать их (гробниц. — И . С.), ни хоронить в них сторонних
людей». В таком случае впускные захоронения должны принадлежать
потомкам реформатора (и действительно, мы имеем дело, несомнен-
но, с могилой одного лица, превращенной в фамильную усыпальни-
цу1)? Но о таких потомках никаких достоверных сведений нет2. Похо-
же, Солон просто не оставил после себя никакого потомства, тем бо-
лее столь многочисленного. Не случайно, что в последующей истории
Афин мы не находим ни одного деятеля, который по прямой линии
возводил бы себя к нему. Однако родственники Солона по боковым
линиям, конечно, встречаются, среди них — глава Тридцати тиранов
Критий и философ Платон. Они возводили свой род к брату законода-
теля — Дропиду, и в принципе возможно, что после смерти бездетного
Солона именно эта семья унаследовала гробницу.
Но вот наконец самый весомый аргумент. Античные авторы дают
весьма разноречивые сведения по вопросу о том, где и как был похо-
ронен Солон3. Комедиограф V в . до н . э . Кратин (fr. 228 Kock) и Ари-
стотель (fr. 392 Rose) говорят, что законодатель завещал развеять
свой прах над завоеванным им некогда Саламином. По словам Вале-
рия Максима (V. 3. ext. 3), он скончался на Кипре и там же был погре-
бен. Элиан (Var. hist. VIII. 16) сообщает, что Солон был похоронен
за государственный счет неподалеку от афинской городской стены.
Именно это последнее свидетельство выглядит наиболее правдопо-
добным. Из заслуживающего доверия источника — историка IV в . до
н. э . Фания Лесбосского (fr. 21 Wehrli)4 — известно, что Солон умер
1
Ср.: Humphreys S.C. The Family... P . 9 5 .
2
Davies J.K. Athenian Propertied Families... P. 32 4 .
3
Сопоставление традиций по этому сюжету см .: Linforth I.M. Op. cit. P . 3 0 8–310.
4
О Фании (Фении) как историке Солона см .: Mühl M. Solon und der Historiker Phainias
von Lesbos // RhM. 1955. Bd. 98. Ht. 4. S. 349–354.
130 Часть I. Архаика и ранняя классика
в Афинах в преклонном возрасте на следующий год после первого
прихода к власти Писистрата. Таким образом, «кипрская» версия
заведомо отпадает. Что же касается информации о развеянии со -
лоновского праха над Саламином, то она, несмотря на авторитет
поддержавшего данную версию Стагирита, уже Плутарху казалась
нелепой, да и действительно совершенно не соответствует всему,
что мы знаем об афинских погребальных обрядах архаической эпо-
хи. Это не более чем красивая легенда, навеянная воспоминаниями
о славном деянии Солона — победе в войне за обладание островом1.
Солон, вне сомнения, был похоронен на одном из афинских клад-
бищ, скорее всего на Керамике. Однако обратим внимание вот на
какое обстоятельство. Судя по тому, что уже авторы классическо-
го времени (в том числе такой ранний, как Кратин) прибегают при
описании похорон Солона к разного рода экзотическим, неправдо-
подобным гипотезам, им не было известно действительное место его
погребения. Этого никак не могло бы случиться, если бы останки
законодателя покоились под вышеописанным надмогильным хол-
мом, огромным, монументальным и, конечно, заметным для всякого.
А следовательно, это и было погребение скорее не Солона, а какого-
то другого афинянина.
Но кого конкретно? Позволим себе высказать сугубо личное
мнение, ни в коей мере не настаивая на его истинности. Нам пред-
ставляется, что человеком, похороненным в этой роскошной гроб-
нице, с наибольшей долей вероятности мог быть отец Писистрата
Гиппократ. Неизвестно, когда умер этот последний. Но если допу-
стить, что он скончался после прихода своего сына к тиранической
власти в Афинах (а ничего невероятного в таком допущении нет2),
то вполне естественно, что Писистрат оказал покойному родителю
буквально «царские» почести при погребении. Впускные захороне-
ния должны в таком случае принадлежать каким-то другим членам
рода Писистратидов.
Что же касается Солона, то у афинского полиса были ведь и дру-
гие эффективные средства почтить его память. Например, установ-
ка статуй. Достоверно известно, что уже к IV в . до н . э . такие ста-
туи стояли — ка к в самом городе, причем в почетнейшем месте, на
1
Ф. Буррио считает достоверной версию о том, что прах Солона был развеян над
Саламином, но сколько -нибудь убедительных доказательств в пользу этого не приводит:
Bourriot F. Op. cit. P . 1 01 4 –1015 .
2
В пользу этого допущения может косвенно свидетельствовать следующий факт. Не-
сколько детей мужского пола, родившихся в 450 -х гг. до н. э . в роде Алкмеонидов, союзном
в то время с Писистратом, получили имя Гиппократ (Суриков И.Е. Из истории греческой
аристократии... С . 1 5 3). Не могли ли Алкмеониды таким образом выразить свое почтение
к памяти недавно скончавшегося отца своего могущественного союзника?
131 Глава II. Солон: певец и творец «благозакония»
Агоре (Demosth. XXVI. 23; Paus. I. 16.1, где уточняется ее локализа-
ция — перед знаменитым Расписным портиком), так и на Салами-
не (Aeschin. I . 25; Demosth. X IX . 251). Афиняне классической эпохи
были, мягко говоря, не очень-то склонны возводить статуи обычных
смертных людей. Можно в осторожной форме предположить, что
через какое -то время после смерти Солон был героизирован.
* * *
Подведем итог деятельности Солона, попытавшись дать ей об-
щую оценку. Об афинском мудреце трудно — даже в сугубо науч-
ной работе — говорить без восхищения, граничащего с изумлением.
Особенно поражает та гармония, которой проникнута вся его фигу-
ра. Еще К . М. Колобова, указывая на тесную связь всех солоновских
реформ между собою, справедливо отмечала: любая из этих реформ
естественно и органично вызывала к жизни и остальные1. Ту же
мысль о единстве, целостности, гармоничности (при всей многогран-
ности проявлений) личности и деятельности Солона ярко выразил
Виктор Эренберг: «Солон был поэтом и государственным деятелем,
он — первый греческий политик, по-прежнему обращающийся к нам.
В его личности отразился целостный аспект культуры его времени,
неразрывная связь между искусством и политикой, между словом
и делом. Единство греческой жизни проявилось в человеке, который
писал элегии ионийским диалектом и размером, который любил бла-
га жизни и страстно любил свой город, который твердо верил в води-
тельство богов и в то же время сознавал политические, социальные
и экономические проблемы, стоявшие на повестке дня, и смело про-
ектировал их решение»2.
Проводя в жизнь стройную программу своих преобразований,
руководствовался ли Солон каким-то заранее выработанным чет-
ким планом или гениальной интуицией, свойственной творческим
натурам? Вероятно, имело место и то и другое. Как бы то ни было,
солоновский социально-политический порядок, солоновский «кос-
мос», как его хочется назвать, производит впечатление настоящего
произведения искусства. Он был основан на идее «благозакония»,
евномии, имел главной целью консолидацию полиса в трудную, кри-
зисную эпоху.
И вот здесь мы сталкиваемся с историческим парадоксом. Пара-
докс этот заключается в том, что реформы Солона не привели к кон-
солидации. Гражданские смуты уже вскоре после его архонтата раз-
1
Колобова К.М. Революция Солона... С. 29 .
2
Ehrenberg V. From Solon... P. 1.
132 Часть I. Архаика и ранняя классика
горелись с новой силой и в конечном счете породили-таки тиранию,
которой так боялся афинский законодатель.
Так что же, Солон потерпел фиаско? Если ограничиться крат-
косрочной перспективой, то так оно и может оказаться. К полному
и долгосрочному окончанию губительного стасиса Афины пришли
лишь на исходе VI в . до н. э ., в период демократических реформ
Клисфена1. Деятельность Солона, однако, имела другое, более важ-
ное значение, но значение, сказавшееся лишь с течением времени.
В ее результате экономическое, политическое, культурное развитие
Афин вышло на принципиально новый уровень. Выше мы говорили,
что в досолоновскую эпоху афинский полис по большинству своих
параметров (исключая разве что размеры) был, в общем, рядовым по
греческим меркам. Его опережали — и подчас довольно сильно —
и Коринф, и Милет, и полисы Эвбеи... В послесолоновское время
ситуация начинает стремительно меняться. Афины делают такой
резкий рывок вперед, что через какой-нибудь век становятся одной
из двух, наряду со Спартой, «сверхдержав» греческого мира, претен-
дентом на гегемонию в Элладе. Конечно, такой ход афинской исто-
рии — за с луга не одного Солона. Свой вклад в поступательное раз-
витие этого процесса внесли впоследствии и Писистрат, и Клисфен,
и — еще позже — Фемистокл. Но Солон был первым в этом ряду.
Его с полным правом можно назвать «отцом-основателем» грядуще-
го афинского могущества и процветания. Государственные деятели
дальнейших десятилетий и веков шли уже по его стопам, по намечен-
ному им пути.
Не случайно поэтому, что посмертный авторитет Солона в Гре-
ции (а особенно, конечно, в Афинах) был колоссально велик. К нему
сплошь и рядом прибегали (другой вопрос, насколько обоснованно)
политики, идеологи, публицисты, ораторы для подкрепления тех или
иных взглядов. В данном отношении Солона можно сопоставить, по-
жалуй, лишь с мифическими или полумифическими реформаторами
глубокой древности (Тесеем, Ликургом), да еще, может быть, с Гоме-
ром, который также был последним авторитетом во многих сферах
жизни.
1
Специально подчеркнем, что в результате солоновских реформ, вопреки распро-
страненному мнению (например: Cartledge P. Op. cit. P . 1 47), в Афинах еще не установи-
лась демократия. Это событие следует относить к концу VI в . до н. э ., ко времени Клисфена
(а возможно, и к еще более позднему времени, ср., например: Kinzl K.H. Athens between
Tyranny and Democracy // Greece and the Eastern Mediterranean in Ancient History and Pre-
history. B ., 1977. P . 1 9 9–223).
Глава III. ПИСИСТРАТ:
ПАРАДОКС
«КРОТКОГО ТИРАНА»
Как мы видели в предыдущей главе, деятельность примирителей
и законодателей (даже таких выдающихся, как Солон) в архаических
греческих полисах, при всем ее огромном историческом значении,
далеко не всегда достигала своей непосредственной цели — прекра-
щения смут и гражданских конфликтов. Подчас удавалось в лучшем
случае на время смягчить противостояние, а затем оно вновь обо-
стрялось, и распри вспыхивали с новой силой. Слишком уж остры-
ми были существующие противоречия между различными слоями
граж данского населения и внутри них. Во многих полисах стасис
принимал затяжной характер и продолжался, то затихая, то нара-
стая, целыми десятилетиями. Соперничали друг с другом различные
аристократические группировки; периодически заявляла о своих
требованиях (чаще всего экономических) и масса демоса. Все эти
смуты развертывались на фоне растущего перенаселения в наиболее
развитых областях Эллады, усугублявшего стенохорию («земельный
голод»). Абсолютно необходимыми становились поиски каких-то
выходов из положения.
Одним из таких выходов было, в частности, колонизационное
движение, обеспечивавшее отток «лишнего» населения из наиболее
перенаселенных полисов. Отнюдь не случайно, что одним из явле-
ний, особенно характерных для эпохи архаики (и именно для нее),
стала Великая греческая колонизация, начавшаяся в VIII в. до н . э .
и в основном завершившаяся к концу VI-го. В ходе этого достаточно
массированного миграционного процесса сетью греческих городов
и поселений (апойкий) оказались покрыты значительная часть сре-
диземноморского побережья и практически все Причерноморье. Ве-
ликая греческая колонизация чрезвычайно детально изучалась как
в мировой, так и в отечественной историографии; можно сказать, что
это одна из приоритетных тем современного антиковедения. Пред-
метом анализа становились как общие проблемы, связанные с фе-
номеном (причины колонизационного движения, взаимоотношения
греков с местным населением на колонизованных территориях), так
и вопросы более конкретного характера (колонизационная полити-
134 Часть I. Архаика и ранняя классика
ка отдельных полисов, хронология основания тех или иных колоний
и т . п .)1.
В нашу задачу в данной работе отнюдь не входит сколько-ни -
будь подробно останавливаться на колонизации архаической эпохи.
Хотелось бы сделать лишь одно, как нам кажется, принципиальное
замечание. Специалисты, исследующие это колонизационное дви-
жение, чаще всего делают акцент на его экономических факторах
(стенохория и земельный голод как следствие демографического
взрыва, поиск сырьевых баз, желание утвердиться на торговых путях
и т . п.) . Эти факторы рассматриваются в различном соотношении, то
один, то другой из них выдвигают на первый план. При этом далеко
не всегда уделяют должное внимание факторам политического ха-
рактера. Между тем эти последние, как нам представляется, тоже иг-
рали далеко не последнюю роль. Сплошь и рядом непосредственным
поводом выведения колонии являлись перипетии борьбы за власть
в полисе, ее выводящем (метрополии). Группировка, не сумевшая
добиться успеха «у себя дома», уходила в апойкию, а ее лидер ста-
новился основателем и руководителем нового поселения (ойкистом),
таким образом достигая на новом месте того высокого положения,
в котором ему было отказано на родине. В роли ойкистов выступа-
ли — практически без исключений — знатные аристократы, выходцы
из древних родов. После смерти ойкист, как правило, героизировал-
ся, его могила, находившаяся обычно на агоре, становилась объек-
том религиозного почитания2.
1
Лучшими работами по Великой греческой колонизации, пожалуй, и по сей день оста-
ются исследования: Dunbabin T.J. The Western Greeks. Oxf.,1948; Boardman J. The Greeks
Overseas. Baltimore, 1964 . В отечественной историографии, кроме общих проблем колони-
зации (Яйленко В.П. Греческая колонизация VII–III вв. до н . э.: По данным эпиграфиче-
ских источников . М., 1982), особенно углубленно изучались колонизационные процессы
в Причерноморье, что выглядит вполне естественным . См., например: Лапин В.В . Грече-
ская колонизация Северного Причерноморья (критический очерк отечественных теорий
колонизации). Киев, 1966, а из исследований самых последних лет: Цецхладзе Г.Р. Гре-
ческое проникновение в Восточное Причерноморье: некоторые итоги изучения. Ч. 1 –2 //
ВДИ. 19 97. No 2 . С. 1 00 –116; No 3 . С. 87–97; Русяева А.С . К вопросу об основании ионийца-
ми Ольвии // ВДИ. 1 99 8 . No 1 . С. 1 6 0 –170; Виноградов Ю.Г., Золотарев М.И . Год рожде-
ния Херсонеса Таврического //Херсонесский сборник. Вып. 9 . Севастополь, 1998 . С. 3 6–46;
Они же. Херсонес изначальный // Древнейшие государства Восточной Европы. 19 9 6 –
1997 гг. М ., 1999. С. 9 1–129; Иванчик А.И . Основание Синопы. Легенды и история в антич -
ной традиции // ВДИ. 2 0 01 . No 1 . С. 1 3 9 –153. Разумеется, данный перечень ни в коей мере
не является исчерпывающим и имеет исключительно иллюстративный характер. К тому же
число работ по указанной проблематике с каждый годом увеличивается (и, вне сомнения,
будет увеличиваться и впредь).
2
Morris I. Op. cit. P . 6 8 . Каких бы то ни было других граждан, кроме ойкиста, хоро-
нить на агоре решительно запрещалось. Интересно, что порой ойкист получал подобаю-
щие почести даже не после смерти, а еще при жизни. Так, Гагнон, основавший в середи-
не V в . до н. э . афинскую колонию Амфиполь (Thuc. IV. 1 0 2 .3), после этого возвратился
135 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
Безусловно, односторонний акцент на политических факторах
колонизации тоже был бы неоправданным. Для того, чтобы колони-
зационное мероприятие осуществилось, была необходима либо сово-
купность не только политических, но и экономических предпосылок
(группировка политиков-аристократов могла, естественно, основать
жизнеспособную колонию только в том случае, если ее сопровожда-
ла достаточно значительная в количественном отношении группа
рядовых граждан, заинтересованных в переселении), либо ситуация
должна была быть крайне острой, не оставлявшей для какой-то ча-
сти населения реальной возможности остаться на родине (например,
если в ходе борьбы одна группировка полностью побеждала и пого-
ловно изгоняла другую, что случалось не часто).
Колонизация внесла огромный вклад в развитие греческой ци-
вилизации, стала одним из основных элементов, придавших этой
последней ее неповторимый облик. Не говоря уже о небывалом тер-
риториальном расширении эллинского мира (от нынешней Испании
до нынешней Грузии, так сказать, «от Иберии до Иберии»), необ-
ходимо учитывать еще и вот какой фактор. Новые полисы-колонии
(а практически каждая колония, за редкими исключениями, сразу
же становилась независимым полисом, в чем, кстати, заключается
одно из коренных отличий греческой колонизации от европейского
колониализма Нового времени), в отличие от старых городов Элла-
ды, возникали уже не стихийно, а основывались при значительной
роли рациональных принципов. Место предполагаемого поселе-
ния обычно намечалось заранее; при этом старались позаботиться
о плодородных землях, удобных гаванях, наличии источников сырья
и торговых путей, дружественности или хотя бы нейтралитете мест-
ных жителей. Хора колонии сразу же делилась между поселенцами
на равные участки-клеры1. Это должно было превратить новый по-
лис в «общину равных», изначально элиминировать одну из важных
предпосылок гражданских смут. Впрочем, впоследствии положение,
как правило, осложнялось: в колонию после первой партии прибы-
вали новые поселенцы (эпойки), которые по сравнению с первопосе-
ленцами оказывались в заведомо невыгодном, приниженном поло-
в Афины, а амфиполиты почитали его как ойкиста. Впоследствии, в период Пелопоннес-
ской войны, они лишили Гагнона этого статуса и объявили ойкистом спартанца Брасида,
героизировав его (Thuc. V . 11 .1). Гагнон в это время был еще жив! В целом об ойкистах см .:
Leschhorn W. “Gründer der Stadt”: Studien zu einem politisch-religiösen Phänomen der griech-
ischen Geschichte. Stuttgart, 1984 .
1
Строго говоря, такой раздел происходил даже еще до основания колонии . Поэт Ар-
хилох (fr. 1 4 5 Bergk) сообщает о неком коринфянине Эфиопе, который, направляясь в чи -
сле колонистов в Сиракузы, еще на корабле продал кому-то из сотоварищей свой будущий
клер. Об этом эпизоде см.: Яйленко В.П. Архаическая Греция... С. 84 –85 .
136 Часть I. Архаика и ранняя классика
жении, поскольку лучшие земли были уже поделены. Это опять-таки
создавало почву для стасиса.
Как бы то ни было, колонии зачастую быстро становились круп-
ными, богатыми и процветающими полисами, начинали превосходить
по темпам развития свои собственные метрополии1 и, поддерживая
с этими последними всесторонние связи (экономические, религиоз-
ные, культурные, а иногда и политические, как в случае с колониями
Коринфа), оказывали на них обратное влияние. В результате коло -
низационного движения и сама «старая Греция» в конечном счете
приобрела во многом иной облик.
Тем не менее и колонизация, естественно, не могла стать пана-
цеей от всех бед архаической эпохи. Во-первых, она являлась вари-
антом, возможным отнюдь не для любого полиса. Далеко не все го-
сударства и области Эллады в равной мере приняли участие в основа-
нии колоний. Наряду с центрами, очень интенсивно действовавшими
в этом направлении, высылавшими буквально апойкию за апойкией
(Халкида и Эретрия на Эвбее, Мегары и Коринф на перешейке Истм,
Ахайя и прежде всего Милет, ставший метрополией многих десят-
ков новых поселений), были и такие, чья роль в колонизационном
движении была спорадической (Аргос, Спарта, Афины) или просто
нулевой (полисы Беотии, Фессалии, Элиды и др.) . Во-вторых, как мы
видели, и в большинстве самих колоний со временем тоже начина-
лись гражданские смуты. Собственно, иначе и быть не могло. Коло-
нии в полной мере воспроизводили типовую модель полиса со всеми
его характерными особенностями. В каждой из них были свои ари-
стократы, проникнутые, как и везде в греческом мире, агональным
духом, боровшиеся друг с другом за власть и влияние. И в каждой
же колонии, естественно, был свой демос, чем дальше тем больше
ощущавший собственное неравенство с элитой и чаявший изменения
status quo.
Итак, стасис продолжался. В конце концов от него было-таки
найдено «лекарство», но лекарство это было весьма горьким. Речь
идет о режимах личной власти, которые начали появляться в наи-
более развитых полисах примерно с середины архаической эпохи
и получать все большее распространение. На сцену выступил новый
исторический феномен — т ирания.
Сами слова «тирания», «тиран», вошедшие во все современные
европейские языки через посредство древнегреческого, не являют-
1
Так, Сибарис и Кротон — по л ис ы в Южной Италии, основанные выходцами из об-
ласти Ахайя на севере Пелопоннеса, — к концу эпохи архаики стали мощными экономи -
ческими, политическими и культурными центрами, в то время как сама Ахайя, их метропо-
лия, продолжала оставаться отсталым аграрным регионом.
137 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
ся тем не менее греческими по происхождению. Греки, как считается
с полным основанием, заимствовали их у какого-то из малоазийских
народов (скорее всего, у лидийцев), с которыми они поддерживали
тесные контакты в течение архаической эпохи. Самым первым антич-
ным автором, у которого мы встречаем соответствующую термино-
логию, является лирический поэт VII в . до н. э . Архилох (fr. 19 West),
который говорит о «великой тирании» (
), при-
чем, что характерно, в связи не с какими-либо греческими реалиями,
а с лидийским правителем Гигесом, основателем династии Мермна-
дов1. Этот факт подтверждает восточные истоки лексемы.
Слово «тиран» (
) долгое время не имело у греческих ав-
торов того негативного оттенка, который столь свойствен ему в наши
дни, и являлось взаимозаменяемым синонимом слов «монарх»
(
) и даже «царь» (
). Характерно, что еще в V в . до
н. э . знаменитая трагедия Софокла, заглавие которой обычно пере-
водится на русский язык, как «Эдип-царь», в оригинале называлась
. Насколько можно судить, на раннем этапе гре-
ческой истории между тираном и басилеем не проводилось еще чет-
кой грани, тем более не было резкого противопоставления этих двух
терминов. Так, хронологически самый ранний тиран в архаической
Греции — Фидон Аргосский2 — являлся представителем легитимной
царской династии Теменидов. Его отличие от своих предшественни-
ков заключалось, как можно догадываться, в том, что в период упад-
ка института басилеев (об этом упадке говорилось выше, в гл. I) этот
правитель взял на себя смелость противостоять господствующей
тенденции и сконцентрировал в своих руках всю полноту власти.
Фидон, впрочем, был нетипичной фигурой в среде ранних тира-
нов3. Значительно чаще его «коллеги» вторгались в господствующую
элиту «со стороны», захватывая власть силой и отстраняя прежних ее
носителей. В конечном счете под тираном в греческой традиции стал
пониматься такой правитель, который не получил власть по наслед-
ству, законным путем, а добился ее собственными усилиями. Иными
словами, по самой своей природе типичный тиран был узурпатором.
Обратим, кстати, внимание на то, что первый правитель, который
фигурирует в источниках как тиран, — Гигес Лидийский — являл-
ся именно таким узурпатором: он убил предыдущего царя Кандавла
1
Forrest W.G . The Emergence... P. 78.
2
Хронология правления Фидона — одна из дискуссионных проблем греческой исто -
рии. Его датировки колеблются от середины VIII в . до н . э . до второй четверти VII в. до
н. э. Однако в любом случае Фидон оказывается самым ранним из всех греческих тиранов.
3
Параллель ему могут составить правители из династии Баттиадов в Кирене. В этом
полисе легитимная царская власть тоже со временем переродилась в тиранию.
138 Часть I. Архаика и ранняя классика
и занял его место (Herod. I.12). Очевидно, именно Гигес стал образ-
цом для десятков подражателей в Элладе, следовавших его примеру.
Естественно, достигнув властного положения, тиран всячески
стремился легитимировать его, используя различные способы1 (при-
вязку с помощью генеалогической традиции к древним родам баси-
леев; прокламирование особых связей с богами; реформы полисных
структур, позволявшие назвать тирана «новым основателем» города
с присвоением статуса ойкиста и, соответственно, правителя; иног-
да, хотя и редко, — принятие тираном официального царского ти-
тула). Впрочем, легитимация такого рода практически никогда не
становилась по-настоящему успешной. Единственным действитель-
но легитимирующим средством была, по сути дела, личная харизма
тирана. Стоило ей иссякнуть (обычно это происходило при сыновьях
или внуках первого узурпатора) — и все попытки удержать власть
оказывались тщетными. Слишком уж очевидно деятельность тира-
нов противоречила процессам формирования полиса, проходившим
на протяжении архаической эпохи. Во вводной главе шла речь о двух
характерных для этого времени тенденциях — к ол ле ктивистской
и индивидуалистической. Тирания, вне сомнения, стала одним из са -
мых ярких проявлений второй из этих тенденций.
Начиная с VII в. до н . э . т ирания стала верным спутником древ-
негреческой цивилизации. Она распространилась практически на все
области эллинского мира, охватила не только Балканскую Грецию
и регион Эгейского моря, но и зоны колонизации. Уже давно было
проведено вполне верное в методологическом плане расчленение
истории греческой тирании на два периода. Тиранические режимы
архаической эпохи, периода складывания полиса, фигурируют в ис-
следовательской литературе под обобщенным названием Старшей
тирании, а те, которые появились в IV в . до н. э . и знаменовали кри-
зис классической полисной системы, называют Младшей тиранией2.
Между этими двумя периодами лежит своего рода «интерлюдия» —
V в . до н. э ., когда тирания в Греции была большой редкостью. Нас
1
См. о некоторых из этих способов: Андреев Ю.В . Тираны и герои. Историческая сти-
лизация в политической практике старшей тирании // ВДИ. 1 99 9 . No 1. С. 3 –7 .
2
Впрочем, такое деление, верное само по себе, в ряде конкретных случаев все же
нуждается в корректировке. Принципиально важно, какой критерий мы будем считать
основным при отнесении того или иного режима к Младшей либо к Старшей тирании —
хронологический или стадиальный. Если первый, то, само собой, все тираны IV в . до н . э .
окажутся принадлежащими к кругу Младшей тирании, но не будет ли такой подход чисто
формальным? А если исходить из стадиального критерия, то куда резоннее отнести, на -
пример, фессалийских (Ясона, Александра Ферского) и фокидских (Ономарха, Филомела)
тиранов IV в . до н . э .? В указанное время и в Фессалии, и в Фокиде (а эти области отставали
по темпам политического развития от передовых регионов Эллады) шли скорее процессы
формирования классического полиса, а не его кризиса.
139 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
в рамках данной главы, конечно, интересует феномен Старшей ти-
рании.
Об этом феномене написано немало1, и, соответственно, о мно-
гих его важнейших чертах можно говорить с известной долей уве-
ренности. Старшая тирания зародилась в северо-восточной части
Пелопоннеса, где в середине архаической эпохи уже существовал
целый ряд весьма развитых в экономическом и политическом отно-
шениях полисов, переживавших серьезные проблемы и разъедаемых
гражданскими конфликтами. Выше упоминалось о Фидоне Аргос-
ском, режим которого, впрочем, занимает еще переходное положе-
ние между царской властью и тиранией. Уже более типичными ти-
ранами были Кипсел Коринфский, Орфагор Сикионский и Феаген
Мегарский2. Примерно в одно и то же время (около середины VII в .
до н. э .) они пришли к власти в своих полисах путем переворотов, ис-
пользовав военную силу. К несколько более позднему времени отно-
сится возникновение тираний в других областях — на ряде островов
Эгейского моря, на западном побережье Малой Азии, на Сицилии
и в Южной Италии (Великой Греции).
Старшая тирания может быть вполне корректно охарактеризо-
вана как диктатура «сильных личностей». Г . Берве употреблял в дан-
ной связи выражение “fürstliche Herren”3
, что Э. Д . Фролов удачно, на
наш взгляд, перевел как «аристократические личности княжеского
типа»4. По своему происхождению тираны, как правило, принадле-
жали к слою аристократии. Собственно, это выглядит вполне есте-
ственным: выходец ни из какого другого слоя в архаической Греции
заведомо не мог добиться такой степени политического влияния, ко -
торая позволила бы ему претендовать на единоличную власть. Поли-
тика в эту эпоху была всецело уделом знати.
Вопрос о социальной природе Старшей тирании долгое время
являлся дискуссионным. Высказывались точки зрения, согласно
которым ранние греческие тираны являлись либо защитниками ря-
дового демоса, по сути дела, его вождями, либо выразителями ин-
1
Перечислим лишь важнейшие монографические исследования общего характера:
Diesner H.-J . Griechische Tyrannis und griechische Tyrannen. B .,1960; Ure P.N. The Origin of
Tyranny. Repr. ed. N.Y ., 1962; Andrewes A. The Greek Tyrants. N .Y., 1963; Mossé C. La tyran-
nie dans la Grèce antique. P., 1969; Giorgini G. La città e il tiranno. Varese, 1993; Libero L. de.
Die archaische Tyrannis. Stuttgart, 1996. Наиболее фундаментальным трудом по проблеме
и по сей день остается книга: Berve H. Die Tyrannis bei den Griechen. Bd. 1–2 . München, 1968
(имеется русский перевод, к сожалению, не включивший в себя обширного научного аппа-
рата работы: Берве Г. Тираны Греции. Ростов н/Д, 1997).
2
О них см.: Drews R. The First Tyrants in Greece // Historia. 1972. Bd. 2 1 . Ht. 2. S . 1 2 9 –
144.
3
Berve H. Fürstliche Herren... S . 1 .
4
Фролов Э.Д. Рождение... С. 2 0.
140 Часть I. Архаика и ранняя классика
тересов «торгово-промышленного класса» (последний подход, пред-
ставленный П . Юром, являет собой несомненную модернизацию).
Нам, однако, наиболее импонирует направление, которое, пожалуй,
пре обладает в новейшей историографии вопроса и которое видит
в Старшей тирании в целом аристократический феномен1. Тираны
были аристократами не только по происхождению, но и по системе
ценностей, по своей идеологии.
Необходимо, впрочем, сделать две оговорки к данному сужде-
нию, дабы смягчить его категоричность. Во-первых, аристократи-
ческая природа тирании отнюдь не означает, что демос не получал
от правления тиранов никаких преимуществ. Как мы увидим ниже,
это отнюдь не так. Во-вторых, следует обратить внимание на то, что
среди архаических тиранов обнаруживается некоторое количест-
во «ущемленных» аристократов. Наиболее характерный пример —
основатель коринфской тирании Кипсел. Он пришел около 657 г.
до н . э . к власти в полисе, свергнув правящую олигархию знатного
рода Бакхиадов2. Сам он тоже принадлежал к этому роду, но лишь
по женской линии, отец же его был более низкого происхождения
(Herod. V . 92). Соответственно, Кипсел оказывался изгоем и не мог
претендовать на то, что когда-нибудь окажется на ведущих постах
в полисе. У него оставались только нелегитимные пути достижения
этой цели, к которым он и прибег, основав в Коринфе династию тира-
нов. Таким образом, нередко тираны выдвигались из маргинальных
слоев элиты3. Но, подчеркнем, все же элиты, а не демоса.
Для того чтобы добиться власти, будущему тирану необходимо
было прежде всего стать известным, зарекомендовать себя в полисе
разного рода славными деяниями. Подходила, например, для этой
цели победа в чрезвычайно авторитетных панэллинских Олимпий-
ских играх4. Впрочем, статус олимпионика сам по себе далеко не
всегда был достаточным для достижения нужной степени влиятель-
1
Stahl M. Aristokraten und Tyrannen im archaischen Athen: Untersuchungen zur Überlie-
ferung, zur Sozialstruktur und zur Entstehung des Staates. Stuttgart, 1987; Макаров И.А. Идео-
логические аспекты ранней греческой тирании // ВДИ. 1 997. No 2. С . 2 5–42. Ср. т акже:
Туманс Х. Идеологические аспекты власти Писистрата // ВДИ. 2 0 0 1. No 4 . С. 1 3 слл ., где
высказана несколько иная, но в целом близкая точка зрения: тираны использовали модель
власти древних басилеев. Эти басилеи, само собой, тоже были аристократами.
2
О Бакхиадах см.: Жестоканов С.М. Олигархия Бакхиадов // Мнемон. Вып. 2 .
СПб., 2003. С. 5 3 –64 .
3
Forrest W.G. The Emergence... P. 1 1 5 (именно на примере Кипсела). В качестве ана-
логичного примера, возможно, стоит привести тиранов Орфагоридов в Сикионе, которые
принадлежали к додорийской знати и должны были в связи с этим чувствовать себя ущем-
ленными.
4
Зельин К.К . Олимпионики и тираны // ВДИ. 19 6 2 . No 4 . С. 2 1–29; Bengtson H. Kleine
Schriften... S . 1 9 0 –207.
141 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
ности. Афинянину Килону, как известно, не помогла его олимпий-
ская победа: полис не принял его в качестве тирана1.
Не худшим (а, может быть, даже лучшим) средством прославить-
ся была репутация полководца, руководство успешными военными
операциями. Отнюдь не случайно, что многие тираны (Кипсел в Ко-
ринфе, Орфагор в Сикионе, впоследствии — Писистрат в Афинах,
о котором будет наиболее подробно говориться в данной главе)
начинали свою деятельность именно как военачальники. Действия
такого рода оказывались полезными в двояком плане. С одной сто-
роны, они создавали будущему тирану ту самую личную харизму
в глазах сограждан, которая облегчала восприятие его как прави-
теля. С другой же стороны, среди воинов, служивших под началом
удачливого полководца и преданных ему, могли рекрутироваться его
ближайшие сподвижники, составлявшие впоследствии основу того
отряда, с помощью которого тиран захватывал власть. Дело в том,
что власть нужно было именно захватить, взять — в самом прямом
физическом смысле, маркировав этот шаг непосредственным заня-
тием вооруженной силой городской цитадели, акрополя. Осуществ-
лялось это с помощью контингента телохранителей, среди которых
фиксируются как граждане полиса, так и наемники из других горо-
дов. Впоследствии отряд телохранителей должен был обеспечивать
удержание тираном власти в своих руках.
Тем не менее было бы ошибкой и упрощением рассматривать
Старшую тиранию как чисто военную диктатуру, считать что тира-
ны, выражаясь фигурально, «держались на штыках», терроризи-
руя сограждан грубой силой. В сущности, такое развитие событий
было и невозможно в условиях полиса, который представлял собой
не только политическую, но и военную организацию (вооруженное
ополчение граждан). Против этого ополчения, если уж оно имело
твердое намерение отстранить тирана от власти, была бы, естествен-
но, бессильна любая личная охрана. Сообщается, что некоторые ти-
раны предпринимали попытки разоружить гражданский коллектив.
Но такие акции никогда не могли быть в полной мере эффективны-
ми. Во-первых, отсутствовал должный аппарат контроля (типа поли-
ции, бюрократии и т . п .), который позволял бы правителю убедиться
в том, что граждане, раз сдав оружие, так и продолжают оставаться
без него. Не мог же тиран закрыть все оружейные мастерские! Во-
вторых, разоружение граждан означало фактическую ликвидацию
полисного ополчения, а это делало государство в высшей степени
уязвимым в случае любых внешних конфликтов.
1
Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 1 0 2 –103.
142 Часть I. Архаика и ранняя классика
Выскажем принципиальное положение: тираны оставались
у власти, поскольку (и до тех пор, пока) полис позволял им это де-
лать. Само установление тирании происходило либо с прямой санк-
ции народного собрания (как мы увидим, именно так обстояло дело
в Афинах), либо, по крайней мере, при его молчаливом согласии.
И впоследствии при тиранах, как правило, продолжали функцио-
нировать органы полисного управления (народное собрание, Со-
вет, магистратуры, система судебных учреждений). Проводились
регулярные выборы должностных лиц; издавались, как мы увидим
чуть ниже, законы и иные постановления от имени полиса, как при
обычном режиме. Тиран просто как бы возвышался над всем этим,
занимая, кстати сказать, не вполне оформленное конституционное
положение1.
До сих пор, несмотря на то, что Старшей тиранией занимаются
в антиковедении, как минимум, уже века полтора, исследователям
так и не стало ясно, занимали ли тираны какой-либо полисный пост,
носили ли какой-либо официальный титул. Проще говоря, как тира-
ны называли себя сами, как их называли сограждане в официальных
сношениях (ведь само слово «тиран» таким титулом не было2)? И яв-
лялся ли этот способ именования единообразным во всех полисах,
где установились тирании, или же возможны были различные вари-
анты? На эти вопросы нет пока однозначных ответов. Предлагались,
конечно, те или иные гипотезы. Например, есть мнение, что тираны
официально именовались басилеями, то есть царями3. В каких-то
случаях, весьма вероятно, так оно и было4. Но обобщать этот тезис,
применять его ко всему греческому миру неправомерно. В частности,
в Афинах тиран никак не мог принимать титул басилея, поскольку
в этом полисе была уже магистратура с таким названием (басилей,
один из девяти архонтов); дублирование одного и того же титула
приводило бы к постоянным недоразумениям. Нам, со своей сторо-
ны, представляется вполне возможным, что в ряде случаев тиран мог
официально именовать себя «простатом» (
), то есть пред-
стоятелем, защитником, покровителем общины. Не исключен также
вариант с титулом «архонт» (для Афин, впрочем, опять же невоз-
можный). Но, повторим, все это лишь догадки.
1
Ср.: Sealey R. A History... P. 39 .
2
Против этого общепринятого мнения недавно парадоксальным образом выступил
М. Ф. Высокий (Высокий М.Ф. Тирания: к вопросу о терминологии // ВЧОАМ. С. 1 82 –196).
Но его аргументы не кажутся нам убедительными.
3
Туманс Х. Рождение Афины... С . 2 9 9 (там же дается ссылка на других авторов, раз-
деляющих аналогичную точку зрения).
4
См., например: Oost S.I . The Tyrant Kings of Syracuse // ClPh. 1 976. V. 71. No 3 . P . 22 4 –
236: уже ранние тираны Сиракуз принимали царский титул.
143 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
Характерный факт: в тех современных событиям эпиграфических
документах, в которых выступают тираны, их имена фигурируют во-
обще без каких-либо титулов. Один из примеров — надпись из Гали-
карнасса, датируемая 460-ми гг . до н . э .1
Она содержит закон, при-
нятый от имени «совместного собрания галикарнасцев и салмакитов
и Лигдамида». Лигдамид, о котором идет речь, — т иран, правивший
Галикарнассом на указанном хронологическом отрезке. Кстати, про-
цитированная надпись вносит очень много в наше понимание сущ-
ности власти тирана. В ней значатся два субъекта государственного
права, совместно принявшие решение. Один из этих субъектов —
высший конституционный орган власти в галикарнасском полисе:
совместное народное собрание двух общин, составлявших Галикар-
насс, — греческой (галикарнасцы) и карийской (салмакиты)2. В ка -
честве второго, равноправного с первым субъекта выступает тиран.
Иными словами, после установления тирании в полисе складыва-
лась ситуация своеобразной диархии, двоевластия (сразу припоми-
нается принципат Августа в Риме). Очевидно, между тираном и на-
родным собранием существовало какое -то разграничение властных
полномочий по отдельным сферам, но наиболее важные решения,
затрагивавшие интересы обеих сторон, принимались совместно. Два
центра власти фактически заключали между собой договор.
Этим иллюстрируется чрезвычайно оригинальный статус архаи-
ческого тирана. Он — ка к бы не в полисе, а вне его. Он выступает как
некая автономная единица, как «государство в государстве», живу-
щее по своим собственным законам. Законы полиса над ним в прин-
ципе не имеют силы. Конечно, встречались и исключения, когда ти -
ран демонстративно выказывал лояльность по отношению к этим за -
конам (Писистрат в Афинах, как мы увидим, поступал именно так),
но это был лишь жест доброй воли, который делать было вовсе не
обязательно и от которого можно было в любой момент отказаться.
Далее, обратим внимание на то, что тираны обычно избирали своей
резиденцией городской акрополь. Кроме них, там никто не жил, там
находились только храмы богов.
В сущности, тирана воспринимали как героя. Имеется в виду «ге-
рой» в греческом понимании слова,
, то есть существо сакраль-
ное, сверхчеловеческой природы. К тирану относились примерно так
1
Текст см.: Meiggs R., Lewis D. Op. cit. P . 6 9 –70. No 32 .
2
Таким образом, Галикарнасс из -за неоднородного этнического состава населения
являл нетипичный пример полиса с двумя гражданскими общинами, не вполне слившимися
друг с другом. В своей совокупности, однако, эти общины, как видно далее из надписи,
назывались
— «все галикарнасцы». Имелся и общий объеди-
ненный орган власти.
144 Часть I. Архаика и ранняя классика
же, как относились бы к настоящему легендарному герою, если бы
таковой — представим невозможное (невозможное, впрочем, для
нашего, но не для античного мироощущения) — вдруг осчастливил
бы полис своим явлением. Сакральный статус тирана, проявлявший-
ся в его личной харизме, был главным фактором, удерживающим его
у власти. Не случайно представители Старшей тирании всячески про-
кламировали этот свой «сверхчеловеческий» статус, распространяя
легенды о божественных знамениях при своем рождении, о своей
особой близости к небожителям.
Итак, тирания — при всех своих специфических чертах — все
же была полисным феноменом. Власть тирана и полисные струк-
туры вовсе не обязательно противоречили друг другу. Поэтому мы
категорически не согласны с мнением исследователей, полагающих,
что полис, в котором установилась тирания, уже не может считать-
ся полисом1. Напротив того, во многих случаях архаические тираны
предпринимали специальные акции, направленные на укрепление
полисного единства, целостности и стабильности, на усиление — к ак
внутреннее, так и внешнее — тех государств, в которых они правили.
Они проводили реформы в административном делении, уменьшав-
шие значение древних родоплеменных единиц и увеличивавшие роль
общеполисных институтов. Они прекращали — хотя бы на время
своего правления — м ноголетний стасис, конечно, подчас прибегая
для этого к весьма жестким и даже жестоким мерам, но в конечном
счете добиваясь одобрения со стороны массы сограждан. Они вели
активную внешнюю и колонизационную политику. Они украшали го-
рода монументальными постройками (в целом ряде полисов именно
при тиранах были возведены первые каменные храмы) и в целом про-
водили целенаправленную политику в культурной сфере, что стало
возможным в связи с концентрацией государственных финансовых
средств под контролем одного лица и их эффективным использова-
нием. Выдающиеся представители культуры — поэты, художники,
религиозные деятели — становились завсегдатаями при дворах ти-
ранов.
В деятельности правителей, о которых идет речь, присутство-
вала не только полисная, но и панэллинская составляющая. В VI в.
до н . э ., когда тирания была особенно распространена в эллинском
мире, тираны, правившие в различных полисах, поддерживали друг
с другом теснейшие связи различного характера: ксенические, ма-
тримониальные или просто дружественные. Они старались помогать
и содействовать друг другу. Так содействовал Периандр Коринф-
1
Например: Андреев Ю.В . Античный полис ... С. 25; Runciman W.G. Op. cit. P. 34 8 .
145 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
ский Фрасибулу Милетскому и наоборот. Так Писистрат Афинский
помог прийти к власти Лигдамиду Наксосскому (не путать с Лигда-
мидом Галикарнасским), а Лигдамид, в свою очередь, — Поликра-
ту Самосскому1. Можно сказать, что тираны создали своеобразную
«корпорацию» во всегреческом масштабе2 и блюли корпоративную
солидарность.
Таким образом, и отдельные полисы, и Греция в целом скорее
выигрывали, чем проигрывали от деятельности тиранов. Перед нами,
подчеркнем, объективный факт, не зависевший от субъективных
устремлений представителей Старшей тирании. Устремления эти
в большинстве случаев были характерными для «сильной личности»
в условиях агонального типа социума. Тираны заботились прежде
всего о собственной славе и почестях, об упрочении своей власти.
С этим связана, в частности, их репрессивная политика в отношении
других аристократов своего полиса. За приходом тиранов к власти
следовали зачастую казни представителей знати, их изгнание целы-
ми семьями.
Не то чтобы тираны были какими-то антиаристократическими
революционерами. Напротив, как мы говорили выше, они являлись
представителями вполне традиционной и консервативной аристо-
кратической идеологии. Достаточно припомнить известный рассказ
Геродота (VI. 126–130) о том, как тиран Сикиона Клисфен из дина-
стии Орфагоридов выдавал замуж свою дочь Агаристу. Он созвал
женихов-аристократов со всех концов греческого мира (от Южной
Италии до Фессалии), устраивал между ними разного рода конкур-
сы и в конце концов сделал свой выбор. Тиран воспроизводил, та-
ким образом, чисто эпическую модель. Совершенно очевидно, что
он считал аристократическую молодежь из различных полисов (но,
обратим внимание, не из своего собственного) равной ему по стату-
су, достойной породниться с ним. Взаимностью отвечали ему и ари-
стократы, отнюдь не погнушавшись провести целый год при дворе
тирана. Если взять архаические Афины в качестве более широкого
примера, то увидим, что среди наиболее блестящих аристократиче-
ских родов этого полиса трудно отыскать такой, который не был бы
в течение своей истории как -то связан с тиранией и тиранами. Такие
связи обнаруживаются и у Алкмеонидов, и у Филаидов, и у Бузи-
гов...3
1
Об этих эпизодах см .: Суриков И.Е . Лидийский царь Крез и Балканская Греция //
SH. 2 0 01 . Т . 1. С . 5; Он же. О некоторых факторах колонизационной политики Гераклеи
Понтийской // ПИФК. 2 0 02 . Вып. 1 2. С. 74.
2
Ср.: Tandy D.W . Op. cit. P. 23 1 .
3
Подробнее см.: Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии... С. 15 2 –153 .
146 Часть I. Архаика и ранняя классика
Итак, среди архаической знати, насколько можно судить, не
было или почти не было принципиальных, «идейных» противников
тирании как таковой. Вражда аристократов и тиранов была обуслов-
лена личными, а не принципиальными причинами. Здесь следует
подчеркнуть, что практически каждый аристократ (во всяком слу-
чае, если говорить о самом верхнем, действительно правящем слое)
вполне готов был видеть в себе самом потенциального тирана, но в то
же время, естественно, отказывал в таком же моральном праве всем
своим собратьям по сословию. Однако, с другой стороны, в живой
реальности эпохи каждый знатный лидер противился установлению
тирании — постольку, поскольку он не мог допустить, чтобы тира-
ном стал кто-то другой. Архаическое общество аристократов было
обществом «равных», своеобразных «пэров», которые старались не
допустить существования над ними «первого». Собственно, именно
поэтому они и покончили с властью гомеровских басилеев. Отсю-
да — своеобразный аристократический «республиканизм»1, кото-
рый, безусловно, внес свой вклад в формирование полисных струк-
тур.
Тиран просто не мог не видеть почти во всех согражданах-ари-
стократах потенциальных конкурентов в борьбе за власть, потому-
то и расправлялся с ними (аристократы из других полисов конку-
рентами в этом плане для него не являлись и, соответственно, с ними
вполне можно было поддерживать дружественные контакты). Под-
рыв тиранами политической и экономической мощи аристократии
имел весьма важное значение для рядового демоса: этот последний
эмансипировался от всеобъемлющего влияния своих традиционных
вождей, возрастало его самосознание, что готовило почву для уста-
новления, — е стественно, впоследствии, после ликвидации тирани-
ческих режимов, — более демократичных, чем ранее, форм прав-
ления2. Повторим еще раз: речь, разумеется, идет об объективных
результатах политики представителей Старшей тирании, а не об их
субъективном «демократизме», вряд ли вообще имевшем место.
Вполне закономерно, что и свергались тираны чаще всего объ-
единенными усилиями противостоявших им аристократов, а не в ре-
зультате народных движений3. Демос как раз был в основе своей
удовлетворен деятельностью тиранов: его больше устраивало, когда
над ним стоял один правитель, а не целый слой честолюбивых, сопер-
ничающих друг с другом
. Порой же тирании ликвиди-
1
Об этом феномене см.: Greenhalgh P.A .L. Op. cit.; Кнабе Г.С. Русская античность:
Содержание, роль и судьба античного наследия в культуре России. М ., 1999 . С . 1 33 .
2
Salmon J. Lopping off the Heads? Tyrants, Politics and the Polis // DPAG. P . 6 0 –73.
3
Ср.: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 1 57.
147 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
ровались в результате внешнего вмешательства. Особенно преуспела
в «истреблении тиранов» Спарта: ее усилиями прекратили существо-
вание тиранические режимы в Афинах, Сикионе, на Наксосе. Спра-
ведливости ради следует сказать, что иногда наоборот внешние силы
служили фактором, упрочивавшим существование тираний. Наибо-
лее характерный пример — т ираны греческих полисов Малой Азии,
удерживавшие власть еще в начале V в . до н. э. з а счет персидской
поддержки1.
Как бы то ни было, не столь уж и редко тиранам удавалось бла-
гополучно передать власть своим потомкам, то есть основать дина-
стию. Наиболее известны в архаическом греческом мире династии
Кипселидов в Коринфе (Кипсел, Периандр и др.), Орфагоридов
в Сикионе (Орфагор, Клисфен и др.), Эакидов на Самосе (крупней-
ший представитель — Поликрат), Дейноменидов в Сиракузах (Ге-
лон, Гие рон I и др.) и, безусловно, Писистратидов в Афинах, о ко-
торых речь подробнее пойдет ниже. Впрочем, долговечными эти
династии, как правило, не были, ограничиваясь двумя-тремя поко-
лениями2.
Из вышесказанного видно, что архаическим греческим тиранам
ни в коем случае не следует давать всецело негативную оценку3, как
слишком часто делается в историографии. Сплошь и рядом мож-
но встретить утверждение об отсутствии какого-либо позитивного
вклада Старшей тирании в развитие греческого полиса4. В самое по-
следнее время на ту же точку зрения о чисто негативной роли Стар-
шей тирании встал такой авторитетный ученый, как Э. Д . Фролов5. Не
скроем, что нам это представляется отходом от иной, более взвешен-
ной и не столь отрицательной оценки этого явления, высказывавшей-
ся в его прежних работах6.
1
Об этих тиранах см .: Graf D.F. Greek Tyrants and Achaemenid Politics // The Craft of
the Ancient Historian. Lanham, 1985 . P . 79–123; Austin M.M. Greek Tyrants and the Persians,
546–479 B.C. // ClQ. 1990. V. 40. No 2. P. 289 –306.
2
Насколько известно, самой длительной была сикионская тирания, продолжавшаяся
чуть более века (ок. 670–556 г. до н. э .).
3
Ср. оч е н ь объективную, взвешенную оценку Старшей тирании (на примере Пи-
систратидов), в которой отнюдь не замалчиваются позитивные стороны этого феномена:
Finley M.I . Early Greece... P . 1 16 ff.
4
Например: Макаров И.А. Формы идеологического обоснования раннегреческой ти -
рании. Автореф. дис. ... к анд. ис т . н аук. М., 1995. И. А . Макаров за последние годы опубли-
ковал ряд работ, которые очень способствуют уяснению феномена Старшей тирании. Тем
более досадно, что по данному вопросу этот талантливый исследователь занимает одно-
стороннюю позицию.
5
Фролов Э.Д. Фукидид и тирания (у истоков научного представления о древнегрече-
ской тирании) // ВЧОАМ. С. 2 8 .
6
Например: Фролов Э.Д. Рождение... С. 15 8 –162 .
148 Часть I. Архаика и ранняя классика
Мы не в силах удержаться от целого ряда недоуменных вопросов.
А как же быть с тем, что многие полисы позднеархаической эпохи
именно под властью тиранов достигли могущества и процветания
(Коринф при Кипселидах, Афины при Писистратидах, Сикион при
Орфагоридах, Сиракузы при Дейноменидах, Самос при Поликрате
и др.)? Неужели это развитие имело место исключительно вопреки
деятельности представителей Старшей тирании? Далее, случайно ли,
что именно наиболее передовые полисы (в том числе практически все
те, в которых впоследствии сложилась демократия) прошли через
стадию тирании, а большинство тех греческих государств, которые
этого опыта не знали, как бы застыли в несколько стагнирующей по-
зиции? Почему аттические крестьяне с ностальгией вспоминали годы
правления Писистрата как золотой век, «жизнь при Кроне», причем
сообщает об этом Аристотель (Ath. pol. 16.7) — отнюдь не поборник
или апологет тирании, а просто добросовестный и скрупулезный
ученый? Как объяснить тот факт, что великий Пиндар увековечил
доблести сицилийских и киренских тиранов, а другой выдающийся
лирик — Симонид, на склоне лет прославившийся как певец побед
греков над персами, до того несколько десятилетий провел при дво-
рах целого ряда представителей старшей тирании? Все ли дело здесь
в каком-то сверхъестественном цинизме и беспринципности этих
гениальных художников слова или же лучше поискать иного, более
многогранного объяснения феномена? Стоит ли забывать, наконец,
что традиция включала некоторых тиранов (Периандра, Клеобу-
ла, Питтака, а зачастую — и того же Писистрата) в перечень Семи
мудрецов, и, стало быть, сами греки считали их достойными стоять
в одном ряду с Солоном, Хилоном, Фалесом?1
Одним словом, мы совершенно не уверены в том, что «обществен-
но-политическая мысль и историческая наука древних греков с ред-
ким единодушием вынесли отрицательный вердикт об архаической
тирании», как пишет Э . Д. Фролов. На наш взгляд, скорее можно го-
ворить о двойственном отношении: с негативной в целом оценкой ре-
жима единоличной власти как такового сочеталось и переплеталось
восхищенное удивление (даже с оттенком благоговейной оторопи)
к личностям и делам конкретных представителей Старшей тирании.
А эти личности, что и говорить, были действительно яркими, и дела
их — действительно значительными. Достаточно вспомнить, как уси-
лился Коринф при Периандре или Самос при Поликрате. Да, тираны
были жестокими правителями; иной раз их поступки прямо-таки по-
1
Уже некоторых позднеантичных авторов смущало это обстоятельство. Так, мора-
лист Плутарх, не желая принять в респектабельную компанию мудрецов кровавого Пери-
андра, ничтоже сумняшеся поставил на его место скифа Анахарсиса (Mor. 1 5 2ab).
149 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
ражают1. Но можно подумать, что они жили в эпоху безмятежности
и братской любви! Жестоким было прежде всего время, породившее
тиранов, а сами они просто являлись характерными представителя-
ми этого времени. Нисколько не мягче вели себя и олигархические,
и даже демократические режимы периода архаики. Вспомним хотя
бы «беззаконную» мегарскую демократию VI в. до н . э . К тому же
следует памятовать и о том, что жестокость тиранов могла после их
свержения «задним числом» преувеличиваться, утрироваться по-
следующей традицией, явно враждебно настроенной по отношению
к ним2.
Нам кажется, что негативное отношение многих современных ис-
следователей к Старшей тирании в той же мере, что и аналогичное
отношение классических греческих авторов, обусловлено скорее об-
щемировоззренческими, идеологическими причинами. Понятно, что
мы в ХХ в. пресытились тоталитарными режимами личной власти,
и это вызвало их стойкое неприятие. Но плодотворно ли прямоли-
нейно переносить оценку этих недавних и современных режимов на
события и явления далекого прошлого? Так можно дойти и до «на-
вешивания ярлыков»; например, начать обвинять исследователей,
которые пытаются воздать должное позитивным достижениям арха-
ических тиранов, в скрытой приверженности фашизму или сталиниз-
му3.
Но ведь термин «тирания» — могут возразить нам — действи-
тельно стал одиозным уже в античности, утратив свою изначально
нейтральную окраску. Стало быть, имелись для этого какие-то при-
чины! Но тут нужно смотреть, во-первых, когда произошло появле-
ние таких однозначно отрицательных коннотаций. Судя по всему,
не ранее второй половины V в . до н. э., когда тиранических режимов
в греческом мире уже практически нигде не существовало и утверди-
лась ярко выраженная антитираническая идеология. У авторов пер-
вой половины того же столетия (Пиндара, Эсхила) термин «тиран»
1
Достаточно вспомнить, что античная традиция рассказывает о Периандре: и жену
свою он убил, и сына изгнал из дома, и ни в чем не повинных керкирских мальчиков отпра-
вил в Лидию для оскопления (Herod. I I I . 4 8–53).
2
Удачно показано постепенное формирование такой антитиранической традиции на
афинском материале в книге: Lavelle B.M . The Sorrow and the Pity: A Prolegomenon to a
History of Athens under the Peisistratids, c . 5 60 –510 B . C . Stuttgart, 1993 .
3
Кажется, нечто подобное уже начинается, пока в мягкой форме. Так, Харийс Туманс
в своих работах делает акцент на позитивных достижениях Старшей тирании. В резуль-
тате Э. Д. Фролов характеризует концепцию этого исследователя (кстати, в предисловии
к его же книге) как «апологию авторитаризма». См.: Фролов Э.Д . Соблазн научного по -
иска (по поводу книги Харийса Туманса о рождении демократии в древних Афинах) //
Туманс Х. Рождение Афины... С. 1 3 . Отсюда недалеко и до «оргвыводов». Хорошо, что г-н
Туманс — гражданин иностранного государства!
150 Часть I. Архаика и ранняя классика
еще семантически нейтрален1. Правда, в поэзии архаической эпохи
(у Алкея, Феогнида и др.) мы нередко встречаем самые ожесточенные
выпады против тиранов. Но выпады эти в подавляющем большинстве
случаев были вызваны не столько принципиальным («идеологиче-
ским») неприятием феномена тирании, сколько личной неприязнью
к конкретным ее представителям. Это — раздражение озлобленного
аристократа против политического противника. Алкей мечет филип-
пики против тиранов Мирсила и Питтака. Но если бы самому Алкею
представилась возможность стать тираном, — будем уверены, он бы
ею охотно воспользовался. Пожалуй, единственным исключением
среди архаических лириков в этом отношении был Солон. Он дейст-
вительно не принимал тирании по принципиальным соображениям.
Но Солон, как мы видели в посвященной ему главе, существенно опе-
редил свое время.
Во-вторых, обратим внимание на интересную закономерность.
В большинстве тех полисов, где тирания в архаическую эпоху про-
должалась более одного поколения, прослеживаются с удивитель-
ным единообразием три стадии ее эволюции: 1) удачливый основа-
тель-узурпатор (Кипсел Коринфский, Орфагор Сикионский, Эак Са-
мосский2, Гелон Сиракузский); 2) продолжатель, при котором режим
достигает максимального могущества и блеска (Периандр Коринф-
ский, Клисфен Сикионский, Поликрат Самосский, Гиерон Сиракуз-
ский); 3)«выродившийся потомок» — откровенно слабый правитель,
утрачивающий популярность и быстро теряющий власть (Псамметих
Коринфский, Эсхин Сикионский, Меандрий Самосский, Фрасибул
Сиракузский). Именно эти представители последней стадии — а их
облик действительно не слишком благовиден — по законам чело-
веческой памяти ассоциировались впоследствии с тиранией по пре-
имуществу. Чрезвычайно скомпрометировали «идею тирании» так-
же тираны-коллаборационисты малоазийских полисов, выступав-
шие в роли ставленников персов.
Давая общую характеристику феномену Старшей тирании, нель-
зя не отметить, что перед нами — в высшей степени сложное, про-
1
Высокий М.Ф. Тирания... С. 18 4 –185, 189–190. Относительно Пиндара иную точ -
ку зрения см.: Гринбаум Н.С. Х удожественный мир античной поэзии: Творческий поиск
Пиндара. М., 1990 . С. 7 . В действительности, насколько можно судить, «тиран» и «монарх»
у Пиндара выступают синонимами.
2
Или Силосонт. Ранняя история самосской тирании известна крайне слабо (см. о со -
ответствующих проблемах: Shipley G. A History of Samos 800–188 B . C. Oxf., 1987. P. 53 ff .;
Лаптева М.Ю . Посвящение Эака в храм Геры Самосской //
. Сборник научных тру-
дов, посвященный памяти проф. В . Д. Жигунина. Казань, 2002. С. 14 9 –156). Но тот факт,
что на острове еще до Поликрата правили тираны, принадлежавшие к тому же, что и он,
роду, несомненен .
151 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
тиворечивое и даже парадоксальное явление; вряд ли существуют
такие весы, на которых можно было бы с точностью взвесить, было
ли в этом явлении больше позитивного или негативного. Тираны яв-
лялись выходцами из аристократических слоев — и они же боролись,
порой беспощадно, с другими аристократами, объективно расчищая
путь демосу. Тираны были приверженцами традиционной, консерва-
тивной аристократической системы ценностей — и они же зачастую
становились реформаторами в политической, социально-экономи-
ческой, религиозной сферах. Тираны выступали в роли наиболее
полного воплощения индивидуалистической тенденции в развитии
архаи ческой Эллады — и они же в ходе своего правления делали
полисы более централизованными, сплоченными, институционали-
зованными, способствуя, таким образом, конечному торжеству тен-
денции коллективистской. Парадокс следует за парадоксом... А мо-
жет быть, это и не парадоксы вовсе, а проявления диалектики эпо-
хи — той кризисной эпохи, которая закономерно призвала к жизни
тиранию как способ решения наиболее насущных проблем и столь
же закономерно отказалась от этого режима, как только проблемы
были в основном решены.
* * *
В стороне от общего поветрия не оказались, естественно, и Афи-
ны. Тирания в афинском полисе зрела долго, несколько раз проры-
ваясь преждевременными и неудачными всходами. В 636 г . до н . э. ти-
раном по образцу пелопоннесских соседей пожелал стать аристократ
и олимпионик Килон — но потерпел самое жестокое фиаско. В 594 г .
до н . э. установления тирании ждали от Солона, но он обманул на-
дежды своих не в меру ретивых приверженцев. В конце 580-х гг . до н . э .
архонт Дамасий попытался противозаконно удержать власть в своих
руках после истечения положенного срока и был отстранен насиль-
ственно... «Призрак тирании», вначале лишь смутно брезживший на
горизонте, медленно, но неотвратимо надвигался на город Паллады.
Чтобы лучше понять историю (и предысторию) установления
тирании в Афинах, необходимо отдавать себе отчет в общем поло-
жении Аттики в контексте всего греческого мира. В досолоновское
время, как мы видели, эта область была средней по темпам разви-
тия. Афинский полис тогда отставал от наиболее значительных го-
сударств соседнего Истма и северо-восточного Пелопоннеса. Кроме
того, ввиду достаточно обширной территории не ощущалась или сла -
бо ощущалась проблема стенохории. В этом смысле аттические усло-
вия были, пожалуй, ближе к беотийским, а Беотию феномен Старшей
тирании вроде бы вообще обошел стороной. Соответственно, в VII в .
152 Часть I. Архаика и ранняя классика
до н . э . объективных условий для установления тиранического режи-
ма в Афинах не сложилось1. Такие условия сформировались лишь
ближе к середине VI в . до н. э ., когда темпы политического, эконо-
мического, социального развития в результате деятельности Солона
существенно ускорились. В результате в 560 г. до н . э . очередная по-
пытка аналогичного рода оказалась успешной, и Афины обрели сво-
его тирана. Им был Писистрат, основатель династии Писистратидов,
о котором теперь пойдет речь более подробно.
Античная традиция о Писистрате далеко не столь обильна, как
о Солоне; соответственно, более узка наша источниковая база. До
нас не дошла ни одна античная биография этого афинского тирана.
Насколько можно судить, таких биографий никогда и не было. Жиз-
неописания архаических тиранов, за редчайшими исключениями2, не
писались. К тому времени, когда в Греции появился биографический
жанр, их личности давно уже стали в традиции одиозными.
Тем не менее, естественно, не упоминать о Писистрате не мог
ни один греческий автор, писавший об истории афинского полиса,
да и об истории Греции в целом. У Геродота (I. 59–64) мы встречаем
подробный и красочный рассказ о приходе этого афинского тирана
к власти. Очень кратко упоминает о Писистрате Фукидид (VI. 53–54),
более подробно останавливающийся на правлении его сыновей3. Раз-
умеется, была отражена деятельность Писистрата и в «Аттидах»4.
Во многом именно на не дошедшую до нас аттидографическую
традицию опирался Аристотель, который дает в «Афинской поли-
тии» (14–16) наиболее информативный из имеющихся в нашем рас-
поряжении очерк всего пребывания Писистрата у власти. К достоин-
ствам этого пассажа Стагирита, несомненно, следует отнести то, что
автор старался быть предельно объективным и непредвзятым, отра-
зить не только враждебную афинскому тирану традицию, но и отно-
шение к нему рядовых граждан, крестьян, которое было однозначно
позитивным (по указанию автора «Афинской политии», правление
Писистрата называли «жизнью при Кроне», то есть золотым веком).
Чрезвычайно характерен для народной, фольклорной традиции при
Писистрате ряд приводимых Аристотелем в высшей степени благо-
желательных анекдотов о нем, которые рисуют тирана этаким «доб-
рым царем», защитником демоса от произвола знати.
1
Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии... С. 10 3, 106 .
2
Например, биография Периандра у Диогена Лаэрция (I. 9 4 –100). Но Периандр рас-
сматривается в его труде, естественно, не как тиран, а как один из Семи мудрецов.
3
Diesner H.-J. Peisistratidenexkurs und Peisistratidenbild bei Thukydides // Thukydides.
Darmstadt, 1968. S. 53 1 –545 .
4
Heidbüchel F. Die Chronologie der Peisistratiden in der Atthis // Philologus. 1 9 57. Bd. 1 01 .
Ht. 1/2. S . 70–89 .
153 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
Самое слабое место «писистратовского» пассажа «Афинской по-
литии» — это хронология. Собственно, дело не в том, что Аристотель
наделал ошибок. Просто даты и цифры, содержавшиеся в трактате,
дошли до нас в полностью искаженном античными переписчиками
виде. В этом виде они противоречат не только более раннему и на-
дежному источнику — Геродоту, но даже и друг другу. Так, первое из-
гнание Писистрата продолжалось будто бы 11 лет (Ath. pol. 1 4.3), вто-
рое — 10 лет (Ath. pol. 5.2), а оба они в сумме — 1 4 лет (Ath. pol. 17.1)!
Несообразность очевидна, и это далеко не единственный пример.
Если опираться на датировки в существующем тексте «Афинской по-
литии», то можно прийти к совершенно превратным представлениям
о времени многих событий из истории афинской тирании, например,
заключить, что Писистрат окончательно утвердился у власти в 528 г .
до н . э. (за год до своей смерти!), в то время как в действительности это
произошло гораздо раньше, около 546 г . до н . э.1
Встречаются спорадические упоминания о Писистрате и в более
поздней античной нарративной традиции, но все эти упоминания, как
правило, вторичны по отношению к Геродоту, аттидографам, Ари-
стотелю, привносят мало нового и в целом несравненно менее ценны.
Не писались, насколько нам известно, специальные биографии
Писистрата и в современном антиковедении (не считая, конечно, био-
графических статей в энциклопедических словарях, лучшей из ко -
торых является, конечно, статья Ф. Шахермайра в Realencyclopädie
Пау ли–Виссова). Тем не менее сказать, что этому афинскому тирану
совсем уж не повезло в историографии, тоже нельзя. Его правлению
и в целом тирании Писистратидов посвящено немалое количество
исследований — ка к общего характера2, так и по отдельным аспек-
там и проблемам его деятельности. Наибольшее внимание ученых
привлекала политика Писистрата и Писистратидов в области куль-
туры, религии, монументального строительства, идеологического
обоснования своей власти3, взаимоотношения афинских тиранов со
1
Недавно эта ошибка в очередной раз была сделана в работе, исключительно цен-
ной и важной во всех остальных отношениях: Виноградов Ю.Г., Золотарев М.И . Херсо-
нес изначальный... Более правильную датировку см.: Berve H. Die Tyrannis... Bd. 1. S . 5 1;
Bicknell P.J. The Exile of the Alkmeonidai during the Peisistratid Tyranny // Historia. 1970.
Bd. 19 . Ht. 2. S . 1 2 9–131; McGregor M.F . Phormion and Peisistratos // Phoenix. 1 974. V. 2 8 .
No 1 . P . 1 8 –21; Morris I. Op. cit. P . 26; Camp J.M . Before Democracy: Alkmaionidai and Pei-
sistratidai //AAAD. P . 7; Brandt H. Op. cit. S . 20 1; Суриков И.Е . О некоторых факторах...
С. 73 сл. (с аргументацией).
2
Например: Cornelius F. Die Tyrannis in Athen. München, 1929; Bengtson H. Einzelp-
ersönlichkeit...; Stahl M. Op. cit.; Lavelle B.M . Op. cit.
3
В том числе: Boardman J. Herakles, Peisistratos, and Sons // RA. 1 972. No 1 . P . 57–72;
Idem. Herakles, Peisistratos, and Eleusis // JHS. 1 975. V. 95 . P . 1 –12; Idem. Herakles, Peisistra-
tos, and the Unconvinced // JHS. 19 8 9 . V. 10 9 . P . 1 5 8 –159 (и ряд других работ того же авто -
154 Часть I. Архаика и ранняя классика
знатным родом Алкмеонидов1. Само собой разумеется, заходит речь
о Писистрате во всех монографических работах по истории Афин,
архаической Греции, греческой аристократии.
Что касается отечественной историографии, то здесь, как и по
большинству других вопросов, мы обнаруживаем более скудную кар-
тину. Хотя кое -какие исследования все же имеются. Политическая
борьба в Афинах, в результате которой Писистрат пришел к власти,
анализируется в монографии К . К . Зельина2, в статьях В. Р. Гущина3.
М. В. Скржинская рассматривает роль устного фольклорного эле-
мента в складывании традиции о Писистрате4. Ряд работ посвящен —
полностью или частично — религиозным, культурным, идеологиче-
ским аспектам архаической афинской тирании (Г. Т . Залюбовина
и В . И . Щербаков5, Л . П. Маринович6, И . А . Макаров7, О . В. Кулишова8,
В. Н. Вдовин9 и др.) . Приходилось затрагивать некоторые вопросы
деятельности Писистрата и автору этих строк10.
* * *
Писистрат, сын Гиппократа, родился в Афинах в самом конце
VII в . до н. э. С некоторой условностью за приблизительную дату его
ра); Kolb F. Die Bau-, Religions- and Kulturpolitik der Peisistratiden // Jahrbuch des Deutschen
Archäologischen Instituts. 1 977. Bd. 9 2 . S . 99 –138; Shapiro H.A. Painting, Politics, and Genealo-
gy: Peisistratos and the Neleids // Ancient Greek Art and Iconography. Madison, 1983. P. 87–96;
Connor W.R . Tribes, Festivals and Processions: Civic Ceremonial and Political Manipulation in
Archaic Greece // JHS. 1 987. V. 107. P. 4 0–50; Туманс Х. Идеологические аспекты ... (ти-
рания Писистрата и его сыновей подробно освещена также и в монографии Х. Туманса:
Туманс Х. Рождение Афины... С. 2 8 5–369).
1
Bicknell P.J . The Exile of the Alkmeonidai...; Kluwe E. Bemerkungen zu den Diskussionen
über die drei “Parteien” in Attika zur Zeit der Machtergreifung des Peisistratos // Klio. 1 972.
Bd. 54 . S. 1 0 1–124; Camp J.M. Before Democracy...; Кыйв М. Три «партии» в Аттике в VI в . до
н. э . в контексте социально-политической истории архаических Афин // АП-95. С. 57–74.
2
Зельин К.К. Борьба политических группировок...
3
Гущин В.Р. Был ли Писистрат назначен лидером диакриев? // Античный вестник
(Омск). Вып. 3 . 1 9 9 5 . С . 9 9 –107; Goušchin V. Pisistratus’ Leadership in A.P. 1 3 .4 and the Estab-
lishment of the Tyranny of 561/560 B.C. / / ClQ. 1 9 99 . V . 4 9. No 1 . P . 1 4 –23 .
4
Скржинская М.В. Устная традиция о Писистрате // ВДИ. 1 9 6 9. No 4 . С. 87 слл .
5
Залюбовина Г.Т., Щербаков В.И . Афины в период становления гражданской общи-
ны: афинские тираны и полисная религия // Ранние цивилизации: государство и право.
М., 1994 . С. 17–33 .
6
Маринович Л.П. Гражданин на празднике Великих Дионисий и полисная идеоло-
гия // Человек и общество в античном мире. М ., 1998 . С. 2 9 5–362.
7
Макаров И.А . Тирания и Дельфы...; Он же. Формы идеологического обоснования...;
Он же. Идеологические аспекты ...
8
Кулишова О.В. Дельфийский оракул и тирания...
9
Вдовин В.Н. Тирания Писистратидов // АОЦ. 1 9 96 . Вып. 4 . С. 2 2 –38 .
10
В основном в монографии: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии...
С. 1 50 –160 . См. т а кже: Молчанов А.А., Суриков И.Е . Писистратиды — по т о мк и отказав -
ших в гостеприимстве (Актуализация династического мифа) // ЗОГАМ. С. 1 22 –130 .
155 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
рождения обычно принимают 602 г . до н . э ., хотя, строго говоря, это
вполне могло случиться годом-двумя раньше или позже.
По своему происхождению Писистрат принадлежал к самой вер-
хушке афинской аристократической элиты. Его далекими предками,
согласно мифолого-генеалогической традиции, были те самые им-
мигранты из царского рода Нелеидов, которые переселились в Ат-
тику из мессенского Пилоса в период дорийского нашествия и дали
начало целому ряду знатных родов, в том числе Кодридам-Медон-
тидам. Тем героем, к которому семья будущего тирана непосред-
ственно возводила свое происхождение (и в честь которого он сам
был назван), был Писистрат, старший сын прославленного Гомером
Нестора (Herod. V . 65)1. Афинскими царями выходцы из этого рода
никогда не были (таковыми являлись Кодриды, а это другая ветвь
Нелеидов)2, но являлись родственниками царей и наверняка входи-
ли в их близкое окружение. Еще одним близким по происхождению
родом считались Алкмеониды — тоже пилосские выходцы, ведшие
свою родословную от Нелеидов.
В исследовательской литературе род, к которому принадлежал
тиран Писистрат, принято на всем протяжении его истории называть
Писистратидами. Не следует забывать, что обозначение это в из-
вестной мере условное. Строго говоря, мы не знаем, как изначаль-
но назывался этот род: может быть, действительно Писистратидами
(ведь все-таки предка-основателя звали Писистратом), может быть,
как-то иначе. В античных источниках в качестве «Писистратидов»,
как правило, фигурируют лишь прямые потомки тирана Писистрата,
в частности, его сыновья Гиппий и Гиппарх (например, Herod. V . 62).
Отдавая себе отчет во всем этом, мы, однако, из соображений чисто-
го удобства будем следовать устоявшейся традиции и называть дан-
ный род Писистратидами.
Будущий тиран мог похвастаться не только столь отдаленными
прародителями. Среди его более близких предков тоже были люди
весьма известные в полисе. Так, имя Писистрат носил эпонимный ар-
хонт Афин 669/668 г . до н. э. (Paus. II. 24.7). Об этом человеке боль-
ше ничего не известно, но его имя не оставляет сомнений в том, что
он принадлежал к роду Писистратидов (только в их среде имело
распространение данное древнее имя). Вряд ли перед нами дед Пи-
1
Несколько иную версию встречаем у Павсания (II. 18 .8–9). Этот периегет, кажется,
отказывает пилосскому Писистрату в праве считаться предком афинских Писистратидов.
Как бы то ни было, Геродот в данном случае, безусловно, должен считаться заслуживаю-
щим большего доверия автором, нежели живший через шесть веков после него Павсаний.
2
Поэтому не прав Х. Туманс, когда он пишет, что Писистрат «происходил из рода
древних афинских царей Кодридов» (Туманс Х. Рождение Афины... С. 3 0 4).
156 Часть I. Архаика и ранняя классика
систрата-тирана (разница в возрасте — о ко ло столетия), но, во вся-
ком случае, кто-то из его сородичей. Таким образом, уже в первой
половине VII в . до н . э . с емья находилась в Афинах на самых высших
«этажах» власти.
Гордясь своим знатным происхождением и высоким положением
в полисе, Писистратиды давали появлявшимся в их роду детям звуч-
ные аристократические имена. Особую любовь испытывали они к име-
нам, включавшим в качестве одного из элементов корень
, то есть
имевшим «конную» семантику. Подобного рода «конные имена» были
вообще распространены в среде евпатридской знати, поскольку колес-
ничные бега были одной из главнейших утех аристократов. В случае
же Писистратидов, у которых такого рода антропонимы встречаются
чрезвычайно часто, возможно, играло свою роль и то обстоятельство,
что конь считался священным животным Посейдона, а это божество,
в свою очередь, являлось покровителем нелеидского Пилоса — «исто-
рической родины» интересующего нас рода1.
В частности, отца Писистрата, как мы уже упоминали, звали Гип-
пократом (а детей своих — с ка ж ем, забегая несколько вперед, — т и-
ран назвал Гиппием и Гиппархом). Этот Гиппократ был, насколько
можно судить, заметным лицом в Афинах, да и в Греции в целом. Ге-
родот (I.59) изображает его на равных беседующим со знаменитым
спартанским мудрецом Хилоном. А Хилон был в Спарте весьма высо-
копоставленным лицом, фактическим вершителем судеб спартанской
политики на протяжении длительного периода2. В пору этой беседы,
состоявшейся в Олимпии во время игр, Гиппократ был еще молодым
человеком, не имевшим детей. Хилон, истолковав некое знамение,
бывшее Гиппократу, настрого предписал ему не обзаводиться сыном.
Гиппократ, однако, не послушался мудреца, результатом чего и ста-
ло рождение Писистрата, будущего тирана.
Рассказ этот, хоть в нем и присутствуют фольклорные элемен-
ты, в принципе не содержит в себе ничего априорно невероятного.
К тому же известно, что у Геродота новеллистические мотивы часто
встречаются и в повествовании о вполне достоверных событиях3.
1
Аргументацию см.: Молчанов А.А., Суриков И.Е . Писистратиды...
2
Можно, правда, посчитать, что в рассказе Геродота содержится хронологическая
несообразность: пересказанная им беседа должна относиться к концу VII в . до н . э ., а Хи-
лон был эфором в 556 г. до н. э ., то есть примерно полвека спустя. Однако, по сведениям
Диогена Лаэрция (I.72), в 52 -ю олимпиаду (572/571–569/568 гг. до н. э .) Хилон был уже
старцем. Очевидно, этот спартанский государственный деятель прожил очень долгую
жизнь и пост эфора занял (скорее всего, не в первый раз) совсем уж в глубокой старости,
с Гиппократом же беседовал, будучи еще относительно молодым.
3
Наиболее важная работа по проблеме: Доватур А.И . Повествовательный и научный
стиль Геродота. Л ., 1957.
157 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
Нельзя считать, что перед нами — позднейшая фикция времен прав-
ления Писистрата, обосновывавшая божественное происхождение
его власти. Как раз такого обоснования в рассказе мы не находим: он
содержит скорее враждебную тенденцию по отношению к Писистра-
ту. Ведь получается, что будущий тиран родился вопреки воле богов,
давших предостерегающее предзнаменование.
Как бы то ни было, можно определенно утверждать: нет никаких
оснований причислять Писистрата к «маргинальным» слоям аристо-
кратии. Это — не Кипсел, сын хромой Лабды, от которой отреклись
ее собственные сородичи. Будущий афинский тиран был полноправ-
ным членом правящей верхушки знатной элиты. Единственный фак-
тор, быть может, делал его положение несколько менее выгодным,
нежели, скажем, положение Этеобутадов или Алкмеонидов: слиш-
ком далеко от города находились его родовые владения. Писистрати-
ды имели свою резиденцию в той части Аттики, которая называлась
Гиперакрией или Диакрией («Загорьем»). Речь идет о регионе, рас-
полагавшемся на восточном побережье страны и отделенном горны-
ми цепями от центральной афинской равнины. Главными центрами
Диакрии были селения Марафон и Браврон. Последний интересует
нас прежде всего, поскольку именно он (и, видимо, его окрестности)
являлся непосредственным местом родовых поместий Писистрата.
Впоследствии, в классическую эпоху, там существовал дем (адми-
нистративно-территориальный округ), носивший название Филаи-
ды. Некоторые античные авторы (Plat. Hipparch. 228b; Plut. Sol. 10)
даже приводят имя афинского тирана в таком варианте: «Писистрат
из Филаидов». И, может быть, это даже не анахронизм. Правда,
демы, как обычно считается, были введены в афинском полисе толь-
ко Клисфеном в конце VI в . до н. э. Но как раз это не вполне верно.
Было достаточно убедительно показано наличие в источниках назва-
ний демов и демотиков уже для доклисфеновской поры1. Демами до
Клисфена назывались в Аттике (как и в других ионийских регионах)
сельские общины. Просто до конца эпохи архаики они не составляли
основу административно-территориального деления страны и, ско-
рее всего, не охватывали город Афины.
Обратим внимание на крайне интересное совпадение. В Афинах
был аристократический род Филаидов, на протяжении веков оста-
вавшийся одним из самых влиятельных в политической жизни. Под-
робнее об этом роде речь пойдет ниже (в главе о Мильтиаде, кото-
рый к нему принадлежал), а пока заметим лишь, что его происхожде-
1
Raubitschek A.E. Dedications from the Athenian Akropolis. Cambridge Mass., 1949 .
P. 4 67–468; Jacoby F. Atthis... P .186 ff .; Whitehead D. The Demes of Attica 508/7 — c a . 2 50
B. C. Princeton. 1 98 6 . P . 5 –16 .
158 Часть I. Архаика и ранняя классика
ние возводилось к Филею, сыну Аякса, переселившемуся в Афины.
В честь того же Филея, как эксплицитно сообщается (Plut. Sol. 10),
был назван и дем Филаиды. Очевидно, согласно легендарной тради-
ции, именно в этой прибрежной местности обосновался Филей, при-
быв в Аттику.
Получается, что этот район Диакрии был местом изначально-
го проживания сразу двух очень известных родов: Филаидов и Пи-
систратидов. Поневоле приходится задаться вопросом об их взаи-
моотношениях и взаимном соотношении. Хотя два рода восходили
не к одному корню (один претендовал на происхождение из Пило-
са, другой — с Эгины и Саламина), но оба были не автохтонными,
а иммигрантскими, что должно было способствовать их определен-
ной общности, равно как и проживание по соседству друг с другом.
Впрочем, этот последний фактор мог в той же мере порождать и со-
перничество. Писистратидам и Филаидам, как говорится, было что
делить — ка к на региональном уровне, так впоследствии и на обще-
полисном. Соответственно, отношения между ними складывались
сложно, неоднозначно, как мы увидим ниже. Порой они производят
впечатление союзнических, а порой кажется, что перед нами — з а -
клятые враги.
Как могло сказываться на степени политической влиятельности
Писистрата его происхождение не из близких к Афинам районов,
а из достаточно отдаленной Диакрии? Не думаем, что в очень боль-
шой степени. Дело в том, что, насколько можно судить, к рассматри-
ваемому хронологическому отрезку все сколько-нибудь влиятельные
аристократические семьи, имевшие возможность и желание играть
роль в общественной жизни, имели уже, наряду со своими «исконны-
ми» резиденциями в разных частях Аттики, резиденции также и в са -
мом городе (или его окрестностях). Например, Алкмеониды, проис-
ходившие из аттического региона Паралия (юго-западное побере-
жье) и изначально обитавшие в демах Анафлист, Фреарры, Эгилия,
уже очень рано прочно обосновались также в пригородных демах
Алопека, Агрила, Ксипета1. Вышеупомянутые Филаиды имели родо-
вую усыпальницу в деме Кела, а это тоже самые предместья Афин,
можно сказать, черта города. Очевидно, реально они и жили где-ни-
будь поблизости (ведь не возить же всякий раз покойников в Афины
из далекого Браврона).
Следует полагать, и Писистратиды не остались в стороне от этого
движения аристократии из сельской местности в город. Практически
несомненно, что семья будущего тирана имела дом в городе. Так что
1
См.: Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии... С. 5 2 слл .
159 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
Писистрату не приходилось для участия в политической жизни си-
стематически преодолевать расстояние в несколько десятков кило-
метров. Хотя многим из его сторонников, безусловно, приходилось.
Вообще следует сказать, что факт «негородского» происхождения
Писистрата все-таки делал его в глазах некоторой части горожан
в известной мере чужаком. Ф . Фрост обратил внимание на то, что
даже в начале V в . до н . э . (то есть уже после реформ Клисфена и, как
считается, после окончательного создания территориального един-
ства афинского полиса) в некоторых надписях противопоставляются
друг другу жители города (
) и ксены, то есть чужеземцы1. По-
нятно, что в данном контексте под «ксенами» могут иметься в виду
только жители сельской местности. Получается, чванливые горожа-
не долго не могли приучиться считать этих последних в полной мере
своими.
И все же, что касается лично Писистрата, его знатное происхож-
дение, богатство, слава его предков должны были превозмогать в об-
щественном сознании фактор происхождения из отдаленного дема.
Во всяком случае, с абсолютной уверенностью можно утверж дать,
что еще до захвата власти он занимал очень влиятельное положение
в полисе. Прославился он прежде всего как военачальник, уподобив-
шись в этом плане многим другим будущим тиранам в архаической
Греции. По данным Геродота (I. 59) и Аристотеля (Ath. pol. 1 4.1), на
последнем этапе затянувшегося афино-мегарского военного конф-
ликта (мы упоминали о его причинах и начале в главе о Солоне) бу-
дущий тиран сыграл фактически главную роль, нанеся противникам
ряд поражений. В частности, возглавив экспедицию афинян, он сумел
захватить Нисею — гавань Мегар на Сароническом заливе (ср. Fron-
tin. Strat. II.9.9, где, судя по всему, речь идет о том же событии), что
было для мегарян серьезной стратегической потерей, да, следует ду-
мать, и большим позором2. Правда, это приобретение оказалось для
афинян лишь временным: впоследствии Нисею пришлось возвратить,
и, скорее всего, уже очень скоро. Очевидно, это произошло тогда,
когда спор между Афинами и Мегарами был вынесен на третейский
суд Спарты. Саламин этим арбитражем был признан афинской зем-
лей, но на Нисею, разумеется, мегаряне имели больше прав. Тем не
менее эффектная операция Писистрата осталась в памяти афинян.
Захват Нисеи и последовавшее за ним окончание войны с Мега-
рами не поддаются точной датировке. С наибольшей уверенностью
можно утверждать, что оба события относятся к 560-м гг. до н . э .
1
Frost F.J . The Rural Demes... P . 173.
2
О географическом положении Нисеи и ее стратегической значимости см.: Le-
gon R.P. Op. cit. P . 2 1 –40; Пальцева Л.А. Из истории... С . 9 –14 .
160 Часть I. Архаика и ранняя классика
И Писистрат, отличившись в качестве полководца, был еще, в общем,
молодым человеком (тридцати с небольшим лет), стоя в начале своей
политической карьеры. Возглавляя военную кампанию, он должен
был занимать магистратуру архонта-полемарха. Правда, Геродот
в данной связи говорит о должности стратега, но это анахронизм:
стратегов в Афинах первой половины VI в . до н . э . еще не было.
Обратим внимание и на то, как переплелась судьба Писистрата
с судьбой его старшего современника и родственника — Солона.
Оба оказались теснейшим образом вовлеченными в мегарские дела.
Позднейшая традиция даже делает их непосредственными соратни-
ками (например, Plut. Sol. 8), хотя это невозможно: когда Солон от-
воевывал Саламин, Писистрат был еще ребенком, а когда Писистрат,
в свою очередь, командовал афинским ополчением, Солон по старо-
сти был способен действовать уже только на дипломатическом, а не
на военном поприще.
Кстати, возникает даже некоторая коллизия. У афинян в памяти
должна была отложиться следующая картина: Писистрат, совершив
геройские подвиги, приобрел Нисею, а Солон, представляя полис
на арбитраже, ее отдал. И это не могло не способствовать тому, что
популярность первого росла, а второго — снижалась. Вскоре Пи-
систрату и Солону, как мы увидим чуть ниже, предстояло столкнуть-
ся как политическим противникам, и победа (причем не только фор-
мальная, но и моральная!) осталась на стороне Писистрата.
Впрочем, о будущей вражде знаменитого законодателя и его
молодого перспективного родственника долгое время ничто не
говорило. Писистрат начинал свою карьеру в рядах сторонников
Солона1, выступая до поры до времени в качестве союзника неод-
нократно упоминавшегося выше рода Алкмеонидов. Насколько
можно судить, Диакрия — «вотчина» Писистрата, и Паралия, где
особенным авторитетом пользовались Алкмеониды, в политиче-
ском отношении представляли собой в это время единое целое. Эти
прибрежные регионы, население которых уже в силу объективных
причин было более мобильным и в меньшей степени ориентирован-
ным на традицию, противостояли «срединной» области Аттики, так
называемой Педиее («равнине»), остававшейся цитаделью старин-
ной знати.
Здесь мы выходим на очень важный вопрос о характере полити-
ческой борьбы в Афинах в середине VI в . до н. э. Античные авторы об
этой борьбе сообщают следующее. Геродот (I.59) пишет о противо-
стоянии друг другу двух группировок — паралиев во главе с Алкмео-
1
Forrest W.G. The Emergence... P . 1 5 8.
161 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
нидом Мегаклом1 и педиеев, руководимых Ликургом (из древнейшего
«автохтонного» рода Этеобутадов). Писистрат же, по словам «отца
истории», создал рядом с этими двумя третью, свою собственную
группировку гиперакриев. Обратим внимание, что Геродот ни слова
не говорит о каких-то идеологических ориентациях трех группиро-
вок. Для него это просто региональные политические формирования.
Аристотель (Ath. pol. 13.4), в полном соответствии с реалиями его
времени и со своими личными склонностями, уже начинает теоре-
тизировать. По его мнению, паралии добивались «среднего образа
правления», педиеи стремились к олигархии, а диакрии — к демо-
кратии (их лидер Писистрат казался воплощением демократическо-
го политика). Перед нами — очевиднейший анахронизм. В середине
VI в . до н. э. политическая идеология не могла еще стоять на таком
уровне, чтобы породить раскол полисного сообщества на почве аб-
страктных понятий. Не говорим уже о том, что сторонников демо-
кратии в принципе не могло быть тогда в Афинах, поскольку никто
еще не знал, что это такое, да и слова такого в лексиконе пока не по-
явилось. Стагирит допускает и еще одну небрежность: ведет рассказ
таким образом, как будто бы все три группировки появились одно-
временно, в то время как из Геродота мы видели, что диакрии (гипер-
акрии) Писистрата — более позднее создание, чем педиеи и паралии.
Еще дальше уходит от истины Плутарх (Sol. 13). Он, повторяя
положения Аристотеля о политических «платформах» трех группи-
ровок, еще и относит их происхождение (всех трех!) к досолоновско-
му времени. Это вряд ли может соответствовать действительности
и скорее представляет собой домысел биографа (более авторитет-
ные авторы о столь раннем происхождении группировок не пишут).
Реформы Солона радикально изменили положение в обществен-
ной жизни, притушили одни конфликты, породили другие, новые,
и, в общем, после них политические констелляции должны были быть
не такими, как в дореформенный период.
Как бы то ни было, к концу 560-х гг. до н . э . политическая борьба
в Аттике приобрела «тройственный» облик. Писистрат, опираясь на
свою возрастающую популярность, стал лидером отдельной груп-
пировки (здесь сведения Геродота заслуживают наибольшего дове-
рия). Для этого он со своими сторонниками должен был выделиться
из группировки паралиев, порвав, таким образом, с Алкмеонидами
и Солоном. Впрочем, как мы увидим, разрыв не был непреодолимым
и не исключал в дальнейшем коалиций между противниками.
1
Этот Мегакл (II) был сыном Алкмеона, сподвижника Солона, и внуком Мегакла (I),
возглавившего расправу над участниками мятежа Килона.
162 Часть I. Архаика и ранняя классика
Что же касается характера трех группировок, то он достаточно
ясен уже из их названий. Речь следует вести, подчеркнем еще раз,
не о «демократах» или «олигархах», а о формированиях на регио-
нальной основе, отражавших не совпадавшие между собой интересы
элиты и рядового населения основных частей Аттики. И не только
интересы (экономические или иные), кстати, тут были задействова-
ны, но и просто соперничество за власть между крупнейшими лиде-
рами. В этом смысле нам в наибольшей степени импонирует концеп-
ция «регионализма» в афинской политической борьбе архаической
эпохи, в наиболее законченной форме сформулированная американ-
ским исследователем Р. Сили1. При этом, разумеется, мы не будем
отрицать, что педиеи, наверное, были особенно консервативны (если
не по идеологии, то, во всяком случае, по всему образу жизни), что
паралии могут в наибольшей степени считаться удовлетворенными
существующим положением вещей «центристами», приверженцами
сохранения и упрочения солоновской «конституции»2, а диакрии,
так сказать, «радикалами», сторонниками перемен, поскольку об-
ласть, в которой они жили, была самым бедным регионом афинского
полиса3. Но все это были в лучшем случае некие подспудные тенден-
ции, а отнюдь не четко сформулированные программы.
* * *
В 561/560 г . до н. э. (в архонтство Комея) стасис в Афинах достиг
высшего накала. Час Писистрата пробил; в это время произошли ре-
шающие события, приведшие его к власти. Об этих событиях с той
1
Sealey R. Regionalism...; Idem. A History... P. 9 5 ff. К нашей оценке концепции «регио-
нализма» см .: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 1 8 –20 .
2
Хотя характерно, что ни в одном источнике нет прямой информации о принадлеж-
ности Солона к группировке паралиев (равно как и к любой другой). Великий реформатор,
судя по всему, старался держаться вне группировок.
3
Ср.: Holladay J. The Followers of Peisistratos // G&R. 1977. V. 2 4 . No 2 . P. 4 0–56 . Ари-
стотель (Ath. pol. 1 3 .5) как-то странно характеризует группировку диакриев: к ней «примк-
нули, с одной стороны, те, которые лишились денег, отданных взаймы, — вв иду стеснен -
ного положения; с другой — люди нечистого происхождения — в с л едствие страха». Груп-
пировка оказывается очень уж неоднородной: в ней, если верить Стагириту, оказались
и богачи, пострадавшие от сисахфии и, таким образом, желавшие отмены солоновских
реформ (хотя вроде бы таким людям более подходящее место было в рядах педиеев), и в то
же время какие-то странные
(то есть граждане совсем уж низкого
происхождения и, надо полагать, небогатые). Что роднило тех и других, что привело их
под одни и те же «знамена» Писистрата? Да и вообще как понимать эту странную катего -
рию «нечистых» афинян? Кто это — бывшие гектеморы? Освобожденные кабальные долж-
ники? Потомки ремесленников и торговцев из других городов, переселившихся в Афины
по солоновской инициативе? В любом из этих случаев они должны бы выступать привер-
женцами Солона. Одним словом, цитированный пассаж из «Афинской политии» озадачи-
вает. Не является ли он очередной умозрительной конструкцией автора?
163 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
или иной степенью подробности, делая акцент на тех или на других
деталях, повествует целый ряд античных авторов (важнейшие свиде-
тельства: Herod. I.59; Arist. Ath. pol. 14; Diod. X III. 95.6; Plut. Sol. 30;
Polyaen. Strat. I.21.3; Diog. Laert. I.49–50). Комбинируя указанные
сообщения, выделяя достоверный материал, уделяя особенное вни-
мание наиболее ранним и аутентичным источникам, получаем следу-
ющую картину.
В один прекрасный день Писистрат въехал на афинскую агору
прямо в повозке, запряженной мулами, и при этом весь израненный.
Он заявлял, что на него только что напали враги в то время как он
ехал в поле (кого именно обвинял будущий тиран, ни один автор не
сообщает) и ему лишь чудом удалось спастись от убийц. Тут же он
изложил и свои требования: санкционированный полисом отряд те-
лохранителей.
Все писатели, сообщающие об эпизоде, единодушно оговарива-
ют, что Писистрат изранил себя сам, чтобы добиться своей цели —
захвата власти. Как правило, традиции в данном случае доверяют
и современные исследователи. Однако не сталкиваемся ли мы здесь
с проявлением субъективной тенденции, враждебной основателю
афинской тирании? Кто мог видеть, как Писистрат наносил себе
раны? Следует полагать, что если бы он действительно пошел на та-
кого рода трюк, то позаботился бы проделать это без свидетелей.
А стало быть, информация о подобном поступке Писистрата имеет
своим источником не более чем слухи и сплетни1.
Кроме того, скажем, перефразируя известную поговорку: quod
licet bovi, non licet Iovi. Что к лицу унтер-офицерской вдове из ко-
медии Гоголя, слабо вяжется с обликом выходца из древнего и знат-
ного рода. Прибегая к вышеописанной, довольно-таки подленькой
хитрости, Писистрат поступал бы вопреки всему аристократиче-
скому кодексу чести, к которому столь щепетильно относились все
архаические афинские евпатриды. Либо он был абсолютно бесприн-
ципным и попросту бессовестным деятелем (а то, что мы знаем о его
пребывании у власти, вроде бы не дает повода для такого рода оцен-
ки), либо перед нами действительно вымысел врагов тирании.
Как бы то ни было, просьба Писистрата была уважена. Демос
постановлением народного собрания дал ему охрану. Правда, было
специально оговорено, что телохранители должны быть вооруже-
ны не копьями, а лишь дубинами. Именно в качестве «дубинщиков»
(
) они и вошли в историю. Численность отряда различ-
ными авторами определяется неодинаково: то в триста человек (Ге-
1
Ср.: Туманс Х. Рождение Афины... С. 3 0 6 –307.
164 Часть I. Архаика и ранняя классика
родот1, Полиен), а то даже в пятьдесят (Плутарх)2. В любом случае
отряд был небольшим, да и вооружение его — не забудем, что шла
уже эпоха гоплитских фаланг, — о ставляло желать лучшего. Тем не
менее при помощи своих «дубинщиков» Писистрат вскоре беспре-
пятственно занял афинский Акрополь и стал тираном.
Среди перипетий, сопутствовавших приходу Писистрата к вла-
сти, некоторые особенно привлекают наше внимание. Присмотримся
прежде всего к следующему парадоксу. С одной стороны, Писистрат
выступает в источниках как своего рода «партийный политик», ли-
дер группировки диакриев. А с другой стороны, по ближайшем рас-
смотрении оказывается, что при непосредственном установлении
его тирании пресловутые диакрии не сыграли ровно никакой роли3.
Были применены совершенно иные механизмы. Претендент на еди-
ноличную власть апеллировал не к какой-либо отдельной группиров-
ке, а ко всему демосу — и имел успех. Не оставляет впечатление, что
тираном он стал, по сути, с санкции полиса, давшего ему телохрани-
телей. Ведь не были же афиняне настолько наивны, чтобы не догады-
ваться, для чего может быть использован такой отряд, находящий-
ся в бесконтрольном распоряжении одного лица! И впоследствии,
овладевая городской цитаделью, Писистрат не встретил никакого
сопротивления. Казалось бы, чего стоило афинянам, как во времена
Килона, сойтись с полей, осадить Акрополь и вынудить узурпатора
к сдаче. Однако же ничего подобного не произошло.
Только об одном случае сопротивления сообщают источники. Речь
идет, конечно, о Солоне, который активно, но безуспешно протесто-
вал и при принятии решения о выделении Писистрату телохраните-
лей, и при непосредственном захвате последним власти4. Его протесты
остались, тем не менее, «гласом вопиющего в пустыне», к которому
никто не прислушался. Писистрат по всем статьям переиграл старого
законодателя. Таким образом, установление тирании в Афинах сле-
дует считать не какой-то досадной случайностью, а закономерным
и даже неизбежным фактом, совершившимся согласно (а не вопреки)
воле большинства гражданского коллектива. Афинский полис — по-
вторим сказанное выше — «созрел» для тиранического режима.
1
В переводе Г. А . Стратановского странным образом отсутствует число «триста», на-
личествующее в оригинальном тексте Геродота.
2
См.: Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии... С. 1 0 4.
3
При этом мы не можем, конечно, согласиться с крайней позицией, согласно которой
никакой группировки диакриев вообще не существовало (Lavelle B.M. Op. cit. P . 9 9).
4
По поводу традиции о противостоянии Солона и Писистрата см.: Mühl M. Solon
gegen Peisistratos. Ein Beitrag zur peripatetischen Geschichtsschreibung // RhM. 1 9 5 6. Bd. 99 .
Ht. 4. S. 315–323.
165 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
А как отнеслась аристократия к приходу Писистрата к власти?
Насколько можно судить, пока она была еще не слишком встрево-
жена. Главные из знатных лидеров, серьезнейшие из соперников
Писистрата — и Мегакл, и Ликург, — о стались в полисе, видимо, не
видя для себя непосредственной опасности и не считая борьбу окон-
чательно проигранной. Правда, Плутарх сообщает (Sol. 30), будто бы
Мегакл с другими Алкмеонидами бежал из Афин сразу после захва-
та тираном Акрополя. Но это — явная и грубая ошибка, как будет
видно из дальнейшего изложения.
Но здесь необходимо оговорить следующее обстоятельство. Те
несколько событий, о которых теперь пойдет речь, практически не
поддаются точной датировке. Из писавших о них авторов Геродот
(I.60–61) никак их не датирует, а у Аристотеля в «Афинской поли-
тии» (14.3–15.1) даты (выраженные не абсолютными, а относитель-
ными цифрами: «такое-то событие произошло через столько-то лет
после такого-то» и т . п .) безнадежно испорчены переписчиками1.
Впрочем, две по-настоящему важные вещи достаточно ясны: во-пер-
вых, фиксируется точная и даже детальная последовательность со -
бытий, во-вторых, все они размещаются на не слишком протяженном
хронологическом отрезке 560–556 гг . до н . э .
Придя к власти в первый раз, Писистрат не смог надолго удер-
жать ее в своих руках. Для борьбы с тираном старые соперники Ме-
гакл и Ликург, на время отложив разногласия, объединились. Вско-
ре Писистрат общими усилиями аристократов был изгнан из Афин.
Впрочем, конкуренты проявили по отношению к нему демонстратив-
ную гуманность2. Свергнутому тирану, судя по всему, не пришлось
даже удаляться за пределы Аттики, и он засел в своем родовом поме-
стье в Бравроне, выжидая перемен к лучшему.
Ждать пришлось недолго. Союз Ликурга и Мегакла, педиеев
и паралиев не мог оказаться прочным ввиду своей неорганичности
и вскоре распался. Стасис вспыхнул с новой силой. В этих усло-
виях Мегакл первый начал переговоры с опальным Писистратом.
Очевидно, сохранялась память о том, что когда-то они принадле-
жали к одному лагерю, и это облегчало возобновление контактов.
Договоренность между аристократическими лидерами была до-
стигнута на следующих условиях: Мегакл способствует возвраще-
нию Писистрата к власти, а в обмен на это последний берет в жены
1
Heidbüchel F. Op. cit.
2
О мягкости и даже гуманности методов межаристократической борьбы в VI в . до н . э .
см.: Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии... С. 11 3 .
166 Часть I. Архаика и ранняя классика
дочь главы Алкмео нидов1. Мегакл в данной ситуации, по замеча-
нию одного современного исследователя2, выступил в чрезвычай-
но выигрышной позиции так называемого king-maker’а. Однако
если он и рассчитывал, что в обмен на услугу Писистрат станет
орудием в его руках, то он глубоко ошибался: политик с такими
амбициями ни при каких условиях не стал бы послушным испол-
нителем чьей-либо воли.
Впрочем, непосредственная цель сговора двух лидеров была сра-
зу же достигнута: Писистрат вновь стал афинским тираном. Харак-
терно, что после этого мы уже не встречаем в источниках никаких
упоминаний ни о Ликурге, ни о его группировке педиеев. Очевид-
но, этот участник политической борьбы навсегда выбыл из нее и, не
исключено, просто бежал из полиса.
Второй приход Писистрата к власти сопровождался событи-
ем, которое античные авторы (Herod. I. 61; Arist. Ath. pol. 14.3; ср.
Polyaen. I. 21.1, где, впрочем, эпизод поставлен в неверный контекст)
определяют как банальную и даже глуповатую уловку (
), при-
званную ввести в заблуждение афинян. Тиран въехал в город и про-
следовал на Акрополь, стоя на колеснице в сопровождении высокой
и статной девицы, одетой в воинский доспех и изображавшей со-
бою богиню Афину3. Конечно, если считать, что перед нами дейст-
вительно трюк политикана, то остается только подивиться вместе
с Геродотом несмышлености афинских граждан. Но, к счастью, ныне
в историографии начинает преобладать не столь примитивное тол-
кование описанной сцены4. В действительности Писистрат воспро-
изводил древнюю и авторитетную религиозно-культурную модель
«священного брака» (
) героя с богиней. В таком случае
героя должен воплощать сам тиран. Какой герой здесь имелся в виду,
служил, так сказать, мифологическим прототипом? Ю. В . Андреев
почему-то считает, что Диомед5. Нам ход его мысли, признаться, не
вполне понятен. Неизвестно о какой-либо связи Писистратидов (или
Алкмеонидов) с фигурой Диомеда. Гораздо более убедительно мне-
1
Девушку, дочь Мегакла и его жены Агаристы (отцом которой в свою очередь был
Клисфен, тиран Сикиона), звали, судя по всему, Кесирой. См.: Shear T.L . Koisyra: Three
Women of Athens // Phoenix. 19 6 3 . V. 17. No 2 . P. 9 9 –112; Суриков И.Е. Остракон Мегакла...
С. 22.
2
Lavelle B.M . Op. cit. P. 95 ff.
3
Иногда об этой девице сообщаются и подробности (неизвестно, впрочем, насколь -
ко достоверные): звали ее Фией, была она торговкой венками, а впоследствии Писистрат
будто бы даже женил на ней своего сына Гиппарха (Clidem. F GrHist. 3 2 3 . F1 5; Athen. X I II .
609c).
4
Наиболее полно отразилось в работах: Connor W.R . Op. cit.; Туманс Х. Рождение
Афины... С. 310 слл.
5
Андреев Ю.В. Тираны и герои... С. 4 .
167 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
ние Дж. Бордмана, согласно которому следует говорить о «подра-
жании» Писистрата Гераклу1. Характерно, что в эти же годы сюжет
«Афина и Геракл на колеснице» становится популярным и в аттиче-
ской вазописи.
Как бы то ни было, Писистрат вновь утвердился у власти и, как
и было предрешено, женился на дочери Мегакла. Казалось бы, от-
ношения его с Алкмеонидами складывались прекрасно. Мегакл даже
назвал своего сына, родившегося в это время, Гиппократом, — вне
сомнения, в честь отца Писистрата, чтобы подчеркнуть дружбу
и союз двух семей. Точно так же поступил брат Мегакла, носивший
имя Алкмеонид2.
Однако далее у античных авторов, повествующих о событиях
этих лет, появляется чрезвычайно пикантный, анекдотичный эпизод.
Писистрат, уже имевший взрослых сыновей3, отнюдь не хотел обза-
водиться потомством от своей новой супруги (а ведь Мегакл, да-
вая дочь в жены тирану, нужно полагать, не в последнюю очередь
рассчитывал именно на такое потомство), тем более что народная
молва по-прежнему считала Алкмеонидов наследственно «осквер-
ненными» после дела Килона. Поэтому он жил с Кесирой, как пи-
шет Геродот, «неестественным способом» (
). Когда об
этом узнали родители молодой женщины, естественно, разразился
скандал, конечным результатом которого стало новое изгнание Пи-
систрата. Таким образом, вторая его тирания продолжалась совсем
1
BoardmanJ. Material Culture // CAH. 2 ed. V. 4. 1988. P. 421 (и в ряде других работ
того же автора).
2
Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С.153 .
3
Здесь, наверное, уместно будет остановиться, хотя бы в примечании, на проблеме
браков Писистрата. Античные свидетельства по этому предмету (Herod. V. 9 4; Arist. Ath.
pol. 17.3; Plut. Cato M . 24) несколько разноречивы, но вполне поддаются согласованию.
С уверенностью можно говорить о трех браках афинского тирана. Первый был заключен
еще в молодости, задолго до его прихода к власти; имя женщины, ставшей женой Пи-
систрата, неизвестно, сообщается лишь, что она была афинянкой. От этого брака родились
два старших сына Писистрата, Гиппий и Гиппарх. Судя по тому, что в начале 550-х гг. до
н. э . Писистрат женился на Кесире из рода Алкмеонидов, его первой супруги либо уже не
было в живых, либо она получила развод. Краткий брак с Кесирой был бездетен. Наконец,
еще позже (на наш взгляд, скорее всего во время своего второго изгнания из Афин) он взял
в жены знатную аргивянку Тимонассу. Этот брак имел всецело политический характер: он
преследовал цель установить дружественные отношения Афин с Аргосом (а, возможно,
еще и с Коринфом: предыдущий муж Тимонассы был выходцем из рода Кипселидов). От
этого последнего брака у Писистрата родились еще два сына, Гегесистрат (по прозвищу
Фессал) и Иофонт. В целом о политических мотивах в браках архаических тиранов см.:
Gernet L. Anthropologie de la Grèce antique. P., 1968. P . 34 4 –359 . Жерне почему-то считает,
что брак с Тимонассой был заключен ранее брака с Кесирой, и ищет способы разрешить
это противоречие (получается, что Писистрат был одновременно женат на двух женщи-
нах). Однако противоречия вообще не будет, если признать противоположную последо-
вательность этих браков.
168 Часть I. Архаика и ранняя классика
уж недолго (следует полагать, меньше года); к тому же в это время
Писистрат вряд ли был в полном смысле слова суверенным прави-
телем. Важную роль в управлении государством должен был играть
Мегакл, да и Алкмеониды в целом.
Геродот (I. 61) сообщает, что на этот раз тиран покинул не толь-
ко Афины, но и Аттику, то есть удалился с территории полиса. Нам
приходилось писать в другом месте1, что враждебные ему аристо-
краты, возможно, оформили его изгнание как некую юридическую
процедуру, подобную позднейшему остракизму. Во всяком случае,
на афинской Агоре археологами найден интереснейший памятник —
граффито на черепке сосуда, абсолютно аналогичное позднейшим
афинским остраконам, но по форме букв явно относящееся к архаи-
ческой эпохе и, что самое главное, представляющее собой имя Пи-
систрата (написанное с ошибками)2. Много копий сломано по поводу
этой загадочной надписи. Ее относили то к Писистрату — архонту
669/668 г. до н . э ., предку тирана (в пользу такой атрибуции, впро-
чем, нет никаких аргументов), то, напротив, к его внуку Писистрату
Младшему, который якобы жил в Афинах в начале V в . до н . э. и под-
вергался угрозе остракизма (а это предположение выглядит и совсем
уж невероятным3). Скорее всего, Писистрат, упоминаемый на череп-
ке, идентичен именно тирану VI в . до н . э .
Как бы то ни было, на этот раз положение Писистрата, вновь по-
павшего в опалу, выглядело значительно более затруднительным, не-
жели в годы его первого изгнания. Казалось, что теперь путь к власти
в Афинах для него навсегда закрыт. Тиран-беженец, однако, отнюдь
не примирился с ситуацией и вновь проявил огромную настойчи-
вость и целеустремленность, желая все-таки добиться своего. Тем
не менее его второе изгнание продолжалось долго, целых десять лет
(556–546 гг. до н . э.). Возможно, это связано с тем, что именно де-
сятилетний срок изгнания был предусмотрен для лиц, подвергшихся
остракизму.
Это десятилетие Писистрат провел в активных действиях
(Herod. I . 61; Arist. Ath. pol. 15.2). Мы встречаем его то неподалеку
от Аттики, в городе Эретрия на Эвбее, то на северном побережье
Эгейского моря, где он собственными силами (видимо, с ним ушло
в изгнание определенное число сторонников) осуществлял колони-
1
Суриков И.Е . Остракизм и остраконы: в Афинах и за их пределами // Hyperboreus.
2000. V. 6. Fasc. 1. P. 114 –115.
2
Публикацию памятника см .: Lang M. Graffiti and Dipinti (The Athenian Agora. V . 21).
Princeton, 1976. P . 17.
3
Один недавний адепт этой гипотезы (Arnush M.F . The Career of Peisistratos Son of
Hippias // Hesperia. 1 99 5 . V . 6 4 . No 2 . P . 1 3 5 –162) прибегает для ее поддержки к совершенно
фантастическим реконструкциям.
169 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
зационные акции, осваивая территории, богатые месторождениями
серебра1. И действительно, если опальный тиран желал реванша,
больше всего ему были теперь необходимы материальные средства,
чтобы навербовать контингент воинов-наемников. И еще он, конеч-
но, нуждался в верных друзьях. Таковые у него тоже нашлись, оче-
видно, в силу межполисной аристократической солидарности. Когда
на одиннадцатый год изгнания тиран ощутил, что он в силах (а воз-
можно, и вправе, если предположить, что его действительно удалили
из полиса на десять лет) вновь попытаться достигнуть успеха и начал
из Эретрии готовить вторжение на территорию Аттики, в его распо-
ряжении были немалые силы: среди тех, кто взялся поддержать его
притязания на власть, мы обнаруживаем и фиванцев, и эретрийцев,
и аргивян, и — специально оговаривают источники — наксосского
аристократа Лигдамида.
Этот пестрый, «интернациональный» отряд, состоявший частью
из наемников, частью из добровольцев, в 546 г . до н . э . в ысадился
в районе Марафона (о дальнейших событиях см.: Herod. I. 62–63;
Arist. Ath. pol. 15.3; Polyaen. I. 21.1). Выбор именно этого места в ка -
честве плацдарма вполне понятен: не говоря уже о том, что восточ-
ный берег Аттики был всего ближе к Эвбее, откуда отправился Пи-
систрат, не следует забывать о принадлежности Марафона к Диа-
крии, то есть к тому региону, где позиции Писистрата всегда были
особенно сильны. Нужно полагать, что жители Диакрии давно уже
ждали своего лидера и встретили его с ликованием. Писистрат про-
был в Марафоне некоторое время, укрепляя свои позиции. Силы его
росли, к нему стекались сторонники со всей территории полиса, а его
противники в самих Афинах проявляли странную пассивность. Оче-
видно, то была неуверенность в собственном успехе и даже расте-
рянность: массе рядовых граждан при аристократическом правлении
было не менее (если не более) тяжко, чем при тирании. К тому же,
если верно наше предположение о том, что Писистрат имел теперь
законное право на возвращение, это должно было еще сильнее под-
рывать положение тех, кто противодействовал ему.
Лишь только тогда, когда до Афин дошла весть о том, что Пи-
систрат двинулся из Марафона на город, навстречу ему выступи-
ло полисное ополчение. Встреча двух войск произошла у местечка
1
См.: Viviers D. Pisistratus’ Settlement on the Thermaic Gulf: A Connection with the Er-
etrian Colonization // JHS. 1 987. V . 1 07. P . 1 9 3–195. Есть мнение, что Писистрат в эти годы
(да и позже) выступал своеобразным «экспертом» по месторождениям драгоценных ме -
таллов потому, что еще в бытность его в Аттике серебряные рудники Лаврия находились
по большей части на подконтрольной ему территории. См.: Forrest W.G. The Emergence...
P. 178. Впрочем, вопрос о принадлежности Лаврия к Диакрии или Паралии спорен.
170 Часть I. Архаика и ранняя классика
Палленида, где находилось святилище Афины (не исключено, что
и это место для битвы тиран избрал намеренно: ведь еще со времен
его предыдущего возвращения считалось, что Афина особенно ему
покровительствует). В состоявшемся сражении Писистрат победил
с удивительной легкостью, практически сразу обратив противников
в бегство; похоже, ни с одной стороны жертв почти не было. Источ-
ники повествуют в связи с битвой и об очередной хитрости, приме-
ненной Писистратом (он напал на медливших врагов врасплох), и об
очередном пророчестве, данном ему непосредственно перед боем
и сулившем ему победу (о религиозном факторе, как видим, осно-
ватель афинской тирании не забывал никогда), и, наконец, о весьма
гуманном поведении победителя, гарантировавшего сражавшимся
против него афинянам безопасность.
Так Писистрат в третий раз, и теперь уже окончательно, овладел
властью в афинском полисе. У некоторых античных авторов (Arist.
Ath. pol. 15.4; Polyaen. Strat. I. 2 1.2) содержится рассказ о том, как
тиран после этого с помощью новой хитрой уловки отобрал у граж-
дан оружие и приказал запереть его в один из храмов. Рассказ этот
в некоторых своих деталях не производит впечатления достоверно-
го. Кроме того, выше в данной главе мы приводили общие сообра-
жения по поводу сомнительности информации о разоружении тира-
нами гражданских коллективов. Вполне вероятно, что самые актив-
ные противники Писистрата, не оставлявшие мысли о продолжении
борьбы с ним, действительно были разоружены. Но вряд ли подоб-
ная акция была осуществлена по отношению ко всем без исключения
афинянам.
С другой стороны, можно с уверенностью утверждать, что афин-
ская аристократия на этот раз пострадала сильнее, чем при первом
и втором приходах Писистрата к власти. Так, пришлось уйти в изгна-
ние Алкмеонидам во главе с Мегаклом1, а ведь именно этот род до сих
пор был главным препятствием для упрочения тирании. Впрочем, то
был сознательный выбор Алкмеонидов. Похоже, что Писистрат ни-
кого насильно из полиса не изгонял, но многие представители знати,
тяготясь режимом единоличной власти, сами покидали Афины и Ат-
тику. Именно это говорит Геродот (VI. 3 5), в частности, о тогдаш-
нем лидере рода Филаидов — Мильтиаде, сыне Кипсела. Его решение
отправиться на Херсонес Фракийский было вполне добровольным.
Скорее всего, то же следует сказать и о единоутробном брате Миль-
тиада — Кимоне, сыне Стесагора (будущем трехкратном олимпий-
1
Впрочем, нет уверенности, что во главе с Мегаклом. Не исключено, что этот «друг-
враг» Писистрата к 546 г. до н . э. уже умер и Алкмеонидов возглавлял его брат Алкмеонид
или сын Клисфен (будущий реформатор).
171 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
ском победителе), который при тирании тоже оказался в изгнании
(Herod. VI. 103)1. Как бы то ни было, полоса вооруженных смут в по-
лисе была надолго пресечена.
* * *
Отзывы античной традиции о тирании Писистрата могут пока-
заться парадоксальными и даже удивительными, если учесть, что
в целом полисная идеология классической эпохи тиранов отнюдь
не жаловала. Вот как характеризуют этот период афинской исто-
рии самые авторитетные авторы (эти принципиальные пассажи име-
ет смысл процитировать in extenso и с приведением оригинального
текста). Геродот (I. 59): «Он (Писистрат. — И. С .) не нарушил, впро-
чем, порядка государственных должностей и не изменил законов,
но управлял городом по существующим законоустановлениям, ру-
ководя государственными делами справедливо и дельно»2. Аристо-
тель (Ath. pol. 14.3; 16.2; 16.7 –9): «Писистрат же, взяв в руки власть,
управлял общественными делами скорее в духе гражданского равно-
правия, чем тирании... А руководил государственными делами Пи-
систрат, как сказано, с умеренностью и скорее в духе гражданского
управления, чем тиранически. Он был вообще гуманным и кротким
(! — И. С .) человеком, снисходительным к провинившимся... Вооб-
ще простой народ он старался ничем не раздражать во время сво-
его правления, но всегда обеспечивал мир и поддерживал спокой-
ствие. Вот почему и говаривали часто, что “тирания Писистрата —
это жизнь при Кроне (т. е . зо лотой век. — И. С .; ср. к этому также
Plat. Hipparch. 229b)”... Но самым важным из всего сказанного было
то, что он по своему характеру был демократичным и обходительным
человеком. Во всех вообще случаях он хотел руководить всеми де-
лами по законам, не допуская для себя никакого преимущества... За
него стояло большинство как знатных, так и демократов (здесь Ари-
стотель, конечно, несколько модернизирует политическую ситуа цию
VI в . до н . э .)»3.
1
Правда, Г . А . Стратановский переводит данный пассаж так: «Кимон, сын Стесагора,
был изгнан из Афин Писистратом...» . Бесспорно, греческий глагол
может означать
и «быть изгнанным» и «бежать, добровольно уйти в изгнание». Но в данном случае кон -
струкция
делает предпочтительным второй вариант пе -
ревода; в противном случае стояло бы скорее
.
2
...oÜte tim¦j t¦j TMoÚsaj suntar£xaj oÜte qšsmia metall£xaj, TMp... te to‹si katesteîsi
œneme t3⁄4n pÒlin kosmšwn kalîj te kaˆ eâ.
3
Peis...stratoj d labën t3⁄4n ¢rc3⁄4n diókei t¦ koin£, politikîj m©llon À turannikîj...
diókei d' Ð Peis...stratoj, ésper e‡rhtai, t¦ perˆ t3⁄4n pÒlin metr...wj kaˆ m©llon politikîj
À turannikîj. œn te g¦r to‹j ¥lloij fil£nqrwpoj Ãn kaˆ pŕoj kaˆ to‹j ¡mart£nousi
suggnwmonikÒj... oÙdn d tÕ plÁqoj oÙd' TMn to‹j ¥lloij parèclei kat¦ t3⁄4n ¢rc»n, ¢ll ' a„eˆ
pareskeÚazen e„r»nhn kaˆ TMt»rei t3⁄4n 1suc...an: diÕ kaˆ poll£kij TMqrÚlloun æj 1 Peisistr£tou
172 Часть I. Архаика и ранняя классика
Перед нами — серия панегириков, рисующих образ «идеально-
го правителя». И характерно, что исходят они отнюдь не от аполо-
гетов тирании (ни Геродот, ни Аристотель таковыми не являлись).
Насколько можно судить, перед нами — отражение в высшей сте-
пени благоприятной для Писистрата народной, фольклорной тра-
диции, в которой на конкретное историческое лицо оказался на-
ложен архетип «доброго царя», защищающего простых людей от
произвола знати. Не случайно пассаж Аристотеля о Писистрате
наполнен (что, вообще говоря, не характерно для «Афинской по-
литии» и скорее к лицу Плутарху) разного рода доброжелатель-
ными анекдотами об этом тиране. То Писистрат встречает на поле
крестьянина и, восхищенный его смелыми речами, освобождает
его от повинностей (Arist. Ath. pol. 16.5). То он, будучи вызван не-
ким афинянином в суд Ареопага по обвинению в убийстве, честно
является, как простой граж данин, и судебный процесс не проис-
ходит только потому, что обвинитель сам прекращает дело (Arist.
Ath. pol. 16.7; ср. Plut. Sol. 31). Подобные анекдоты характерны
именно для фольклора. Что-то подобное рассказывали у нас, на-
пример, о Петре I ...
Однако какова же основа этой чрезвычайно устойчивой фольк-
лорной традиции, переборовшей даже неприязнь граждан демокра-
тического полиса к тирании? Иными словами, какие реалии эпохи
тирании стоят за похвалами и анекдотами? Во-первых, Писистрат,
насколько можно судить, действительно не отменил ни законов Со-
лона, ни в целом солоновской «конституции», более того, не внес
в нее сколько-нибудь серьезных изменений1. По-прежнему соби-
ралось народное собрание, функционировали Совет Четырехсот
и Ареопаг, избирались должностные лица. Правда, как замечает Фу-
кидид (VI. 54.6), «тираны заботились лишь о том, чтобы кто-нибудь
из их сторонников всегда занимал архонтские должности»2. Но до-
turannˆj Ð TMpˆ KrÒnou b...oj e‡h... mšgiston d p£ntwn Ãn tîn e„rhmšnwn tÕ dhmotikÕn enai tù
1⁄2qei kaˆ fil£nqrwpon. œn te g¦r to‹j ¥lloij TMboÚleto p£nta dioike‹n kat¦ toÝj nÒmouj, oÙdem...
an ̃autù pleonex...an didoÚj... TMboÚlonto g¦r kaˆ tîn gnwr...mwn kaˆ tîn dhmotikîn oƒ pollo....
1
Сообщается, правда, о нескольких новых законах, вроде бы все-таки принятых Пи-
систратом (Plut. Sol. 3 1: законы о содержании на государственный счет инвалидов войны, о на -
казаниях за праздность). Но в действительности авторство этих законов спорно: с не меньшим
основанием они могут быть приписаны и Солону, что, кстати, осознает и сам Плутарх.
2
Здесь мы несколько исправляем перевод Г. А. Стратановского (у него — «чтобы кто -
нибудь из их семьи всегда занимал должность архонта»). Во-первых, в тексте речь идет
о
(множественное число). Во-вторых, семья Писистратидов была все же не на -
столько большой, чтобы архонтом каждый год мог избираться ее представитель (напом-
ним, что дважды в жизни, во всяком случае, архонтом-эпонимом быть не позволялось).
К тому же эпиграфически засвидетельствовано, что далеко не все архонты времени Пи-
систрата и Писистратидов принадлежали к их семье .
173 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
бивались этого они не путем прямого и грубого диктата, а, следует
полагать, через практику рекомендаций.
Во-вторых, социальным слоем, более всего выигравшим от ти-
рании, в Афинах было, несомненно, среднее крестьянство. Кстати,
именно в этой среде обычно складывается и бытует устная фольк-
лорная традиция. Вразрез с вышесказанным, кажется, идет сообще-
ние Аристотеля о том, что Писистрат взимал с крестьян десятину
(подоходный налог в 10 %). Конечно, если он первый ввел в полисе
такого рода подать, так сказать, изобрел ее e nihilo, вряд ли потомки
сохранили бы о нем благодарную память (такие меры всегда быва-
ют крайне непопулярными). Но как раз в этом позволим себе усом-
ниться. Скорее всего, тиран просто «перевел на себя» те платежи,
которые крестьяне ранее делали своим локальным лидерам-аристо-
кратам. Для него это стало источником значительных доходов, а по-
ложение крестьянства никак не ухудшилось. Очень может быть, что
даже улучшилось, если допустить, что одновременно с «переадре-
совкой» подати она была снижена1.
Тут самое время вспомнить об аттических «шестидольниках»
(гектеморах). Обычно считается, что этот статус в Афинах отме-
нил Солон. Однако, строго говоря, источники об этом не сообщают.
Традиция единодушно утверждает, что Солон освободил кабальных
должников, но эти последние отнюдь не тождественны гектеморам2.
А что если «шестидольники» дожили до времен тирании, а Писистрат
снизил требуемую с них подать с одной шестой до одной десятой, но
при этом стал взимать ее сам? Такое предположение позволит разъ-
яснить сразу несколько сложностей: ответить на вопросы о том, куда
девались гектеморы, в чем причина расположения крестьян к тира-
ну и, наконец, откуда взялись средства, которых требовал курс Пи-
систрата на резкое внутреннее и внешнее усиление Афин.
В «Афинской политии» приводится информация о ряде мер Пи-
систрата, непосредственно направленных на улучшение положения
крестьянства и приведших к росту экономики (Ath. pol. 16.2–5). Го-
ворится, в частности, о льготных ссудах, которые он предоставлял
земледельцам перед началом сезона сельскохозяйственных работ.
В том же контексте стоит и сообщение об учреждении разъезд-
ных судей (так называемых «судей по демам»), которые разбирали
тяжбы между крестьянами прямо на местах. Сам Аристотель видит
в этом мероприятии тирана в конечном счете меру по деполитизации
1
Десятипроцентный налог не выглядит чрезмерно тяжелым. Кстати, мы платим боль-
ше. А при сыновьях Писистрата подать была еще в два раза уменьшена и составляла 5 %
(Thuc. VI. 5 4.5).
2
Forrest W.G . The Emergence... P. 147 ff.
174 Часть I. Архаика и ранняя классика
граждан: крестьянам не приходилось теперь часто ходить в город
и они всецело переключились, так сказать, с политики на экономику.
Но это скорее умозрительная конструкция философа, вытекающая
не из фактов, а из принимавшихся им общетеоретических постулатов
(в частности, о том, что успеху тираний должна сопутствовать сла -
бая вовлеченность массы демоса в политические дела, см. Arist. Pol.
1305a19–21). Мы, однако, отнюдь не уверены в том, что тиран дейст-
вительно стремился к деполитизации гражданского коллектива, тем
более что, как мы видели выше, тирания была полисным феноменом1.
На наш взгляд, есть значительно более убедительная интерпретация
данного судебного учреждения. Ранее тяжбы крестьян разбирались
локальными аристократическими лидерами, что способствовало
укреплению власти этих последних над рядовым населением. Имен-
но эту-то власть Писистрат и хотел подорвать. Теперь функция су-
дей на самом низшем уровне переходила из рук глав знатных родов
в руки полисного института; делался еще один шаг на пути освобож-
дения демоса от авторитета евпатридов. Все это чрезвычайно спо-
собствовало консолидации полиса.
Опираясь на возросшее богатство Афин (и свое личное), тиран
приступил к проведению весьма активной внешней политики, имев-
шей целью максимально повысить роль афинского полиса в Элладе,
превратить его по возможности в ведущий центр греческого мира,
с которым будут считаться все. Именно в это время, во второй поло-
вине VI в . до н. э . начался значительный подъем Афин (которые еще
недавно были рядовым полисом) во всех сферах — политической,
экономической, культурной. Безусловно, в этом сыграли немалую
роль реформы Солона, эффект которых во всей своей полноте начал
ощущаться лишь со временем. Но неправомерным было бы отрицать
и заслуги Писистрата в этом «афинском рывке»2.
Основатель афинской тирании по-прежнему сохранял конт роль
над стратегически важным, богатым месторождениями серебра ре-
гионом на фракийском побережье Эгеиды, в устье реки Стримон
1
Интересно, что институт «судей по демам», судя по всему, отмененный (или, скорее,
отмерший) после ликвидации тирании, был восстановлен при Перикле (Arist. Ath. pol. 2 6 .3).
Перикл же явно не стремился к деполитизации граждан. А значит, сам институт восприни-
мался как имеющий совершенно иную семантику.
2
Конечно, современная историография делает все от нее зависящее, чтобы «развен-
чать» тиранов во всех этих отношениях, минимизировать их успехи и заслуги. Так, со-
гласно одной новой гипотезе (Childs W.A.P . The Date of the Old Temple of Athena on the
Athenian Acropolis // AAAD. P . 1 –6), древний храм Афины на Акрополе принадлежит не
ко времени тирании, как обычно считается, а к 500 -м гг. до н . э., то есть был возведен клис -
феновской демократией. Однако данный вывод зиждется на весьма спорных параллелях
(критику см.: Молчанов А.А., Суриков И.Е . Писистратиды... С. 12 5).
175 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
(Herod. I. 64). Он продолжал и дальнейшую экспансию в том же на-
правлении. Афинский форпост в Сигее, у входа в Геллеспонт, осно-
ванный еще в конце VII в . до н. э ., был со временем утрачен в поль-
зу Митилены, крупнейшего полиса Лесбоса. Теперь же Писистрат
взял реванш, вновь отняв у митиленян Сигей и подчинив его своей
власти (Herod. V . 94). Туда был поставлен вассальным тираном один
из младших сыновей тирана — Гегесистрат. Противоположный, ев-
ропейский берег Геллеспонта тоже не остался без внимания: там, на
полуострове Херсонес Фракийский, правил в качестве тирана афи-
нянин Мильтиад, сын Кипсела1. Афины при тираническом режиме,
таким образом, активно стремились закрепиться в зоне Черномор-
ских проливов (впоследствии заинтересованность в этом районе ко-
лоссального геополитического значения пройдет «красной нитью»
через всю афинскую внешнюю политику не только архаической, но
и классической эпохи).
Писистрат широко раскинул «щупальца» своей дипломатии. Он
продолжал поддерживать союз с Аргосом, Фивами, полисами Эвбеи,
основанный на ксенических отношениях. Были установлены также
дружественные связи с Фессалией, являвшейся главным центром
силы на севере Балканской Греции, и со Спартой, игравшей анало-
гичную роль в Южной Элладе2. На восточном же направлении афин-
ский тиран пытался установить свое верховенство над островами
центральной части Эгейского моря (Кикладами), которые населяли
ионийцы, считавшиеся «соплеменниками» афинян. Не исключено,
что как раз в это время начали активно использоваться в политиче-
ских целях древние предания, согласно которым ионийские полисы
островов и Малой Азии были основаны выходцами из Афин, высту-
пивших, таким образом, в роли «метрополии» этих городов3.
Пропаганда сочеталась у Писистрата с практическими шагами.
Очевидно, вскоре после своего третьего прихода к власти он осу-
ществил морскую экспедицию на крупнейший из Кикладских остро-
вов — Наксос. Целью акции было установление там власти Лигда-
мида, который в 546 г. до н. э . поддержал Писистрата. Лигдамид был
1
Мильтиад (равно как и его преемники), отбыв на Херсонес, не отказывался от афин-
ского гражданства и, скорее всего, признавал сюзеренитет Писистрата. Известно, что поз -
же, уже после смерти Мильтиада, около 520 г. до н. э . е го племянник Мильтиад Младший
был попросту отправлен афинским тираном Гиппием для принятия власти на Херсонесе
(Herod. VI. 3 9). Так может поступать только сюзерен с вассалом.
2
Связи с Аргосом, Спартой и Фессалией сохранялись и в правление сыновей Пи-
систрата (Herod. V. 6 3; Arist. Ath. pol. 1 9 .4 –5).
3
Ср.: Shapiro H.A. Op. cit. P. 9 3 ff. Там же указано, что подобные взгляды, хотя и в им-
плицитной форме, проявляются уже у Солона, который называет Афины «древнейшей
землей Ионии» (Sol. fr. 4 Diehl).
176 Часть I. Архаика и ранняя классика
поставлен наксосским тираном (Herod. I. 64; Arist. Ath. pol. 15.3), что
обеспечивало если не вассальный статус с его стороны, то, во всяком
случае, заведомую дружественность к Афинам1.
Судя по всему, в ходе той же экспедиции2 Писистрат установил
свою власть и над Делосом. Этот крохотный островок в центре Ки-
кладского архипелага, считавшийся родиной Аполлона и Артемиды,
имел огромное религиозное значение, являясь, пожалуй, главной об-
щей святыней всех ионийцев, и тот, кто его контролировал, уже тем
самым становился весьма авторитетным лидером надполисного мас-
штаба. Захватив Делос, афинский тиран осуществил там демонстра-
тивную культовую акцию — ритуальное очищение острова (Herod. I.
64; Thuc. I II. 104.1): с той его части, которая непосредственно приле-
гала к храму Аполлона, были удалены все погребения3, а также, судя
по всему, выселены и жители4.
Акция на Делосе дает нам удобную возможность перейти к еще
одному исключительно важному компоненту деятельности Пи-
систрата — его религиозной политике. Как отмечалось выше, имен-
но этот аспект привлекает наибольшее внимание исследователей,
пишущих о тирании в Афинах, и, соответственно, он изучен с боль-
шой степенью детализации. Это позволяет нам остановиться на
данном сюжете достаточно кратко, очертив общую направленность
и основное содержание писистратовских мероприятий в религиоз-
ной сфере.
Иногда считается, что Писистрат и его сыновья принадлежали
к мистическому религиозному течению орфиков5. Раздаются и возра-
жения против этой точки зрения6: орфизм в VI в. до н . э. не являлся
еще каким-то строго оформленным течением, скорее можно говорить
об отдельных идеях орфического толка, близких к дионисизму и пи-
1
Впоследствии Лигдамид, в свою очередь, помог прийти к власти Поликрату Самос-
скому (Polyaen. I. 23 .2). Этот последний, впрочем, никогда не находился под контролем
Писистрата и даже выступал его соперником в борьбе за контроль над Эгеидой. Что же
касается самого Лигдамида, то он около 524 г. до н . э . (т. е . уже после смерти Писистрата)
был свергнут спартанцами.
2
Суриков И.Е . О некоторых факторах... С. 74.
3
Выкопанные останки были перенесены на соседний остров Ренею. Там следы этой
«чистки» открыты археологами. См.: Cook R.M . Thucydides as Archaeologist // ABSA. 1 95 5 .
V. 5 0 . P . 2 6 6–270; Long C.R. Greeks, Carians, and the Purification of Delos // AJA. 1 9 5 8. V. 6 2 .
No 3. P. 297–306.
4
Эти оставшиеся без крова и земли делосцы, как убедительно показано Ю . Г . Вино-
градовым и М . И. Золотаревым (в цитировавшихся выше их работах), приняли участие в ос -
новании Херсонеса Таврического в Крыму.
5
Например: Залюбовина Г.Т ., Щербаков В.И . Указ. с оч . С. 20 слл .
6
Макаров И.А. Орфизм и греческое общество в VI–IV вв. до н. э. // ВДИ. 1999. No 1.
С. 8 слл.
177 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
фагорейству. К тому же вряд ли Писистрат — трезвый практический
политик, а отнюдь не религиозный учитель — мог быть восторженным
адептом какой бы то ни было мистической концепции. Тем не менее
представляется практически несомненным, что тиран прибегал (ско-
рее в целях укрепления и легитимации своей власти, нежели из чисто-
го интереса) к данному кругу идей. Известно, что при дворе Писистра-
тидов некоторое время подвизался Ономакрит — орфический экзегет
и прорицатель (Herod. VII. 6). Гиппий, правда, изгнал его из Афин за
фальсификацию оракулов, но затем вновь примирился с ним.
К разного рода оракулам, пророчествам, предсказаниям афин-
ские тираны, начиная с самого Писистрата, вообще относились весь-
ма трепетно. Они собрали в своей резиденции на Акрополе богатую
коллекцию этих древних (или претендовавших на древность) речений
(Herod. V . 90). Покидая в 510 г. до н . э. Афины, сын Писистрата Гип-
пий не смог захватить оракулы с собой; несколько позже (в 508/507 г.
до н . э.) ими завладел спартанский царь Клеомен I и перевез в Лаке-
демон1.
Несомненно, что при Писистрате в афинском полисе был учреж-
ден ряд новых культов и празднеств. Прежде всего следует сказать
в данной связи о культе Диониса. К моменту установления тирании он
уже не был в Аттике новшеством: в честь этого бога существовали та-
кие праздники, как Ленеи, Анфестерии, Сельские Дионисии. Тиран,
однако, судя по всему, придавал дионисийским ритуалам особенное
значение. Именно при нем был учрежден самый крупный и репрезен-
тативный праздник «вакхического» цикла — Великие (Городские)
Дионисии2. Судя по всему, тогда же берут свое начало прославившие
впоследствии Афины представления трагедий. Первый автор, рабо-
тавший в трагическом жанре, — Феспид (его можно считать основа-
телем античного театра) — был современником Писистрата.
Еще одним культом, который афинский тиран хотя и не учре-
дил, но сделал общеполисным, был культ Артемиды Бравронской.
Его Писистрат перенес со своей «малой родины» — Диакрии — на
1
См.: Picard Ch. Le “présage” de Cléoménès (507 av . J.-C.) et la divination sur l’Acropole
d’Athènes // Revue des études grecques. 1 9 3 0 . V. 4 3 . P . 2 6 2–278.
2
Недавно была высказана точка зрения, согласно которой Великие Дионисии были
учреждены не при Писистрате, а позже, после учреждения Клисфеном демократии в Афи-
нах: Connor W.R. City Dionysia and Athenian Democracy // Aspects of Athenian Democracy.
Copenhagen, 1990 . P . 9 ff. Однако это не более чем проявление уже упоминавшейся нами
модной ныне в антиковедении тенденции отрицать какие бы то ни было исторические до-
стижения тиранов. Более взвешенную точку зрения см.: Маринович Л.П. Гражданин на
празднике... С. 3 0 3 слл .; Янковский А.И . Раннегреческая тирания и возникновение траге-
дии // АМ. С. 1 10; Rhodes P.J. Athenian Drama in its Political Context (forthcoming; мы благо-
дарны С. Г. Карпюку, любезно предоставившему нам возможность ознакомиться с рукопи-
сью статьи П . Родса, присланной для публикации в «Вестнике древней истории»).
178 Часть I. Архаика и ранняя классика
афинский Акрополь, соорудив там соответствующее святилище.
Возможно, в этом следует видеть своеобразную дань диакрийскому
«регионализму». В Элевсине, крупнейшем центре почитания Демет-
ры и Персефоны, входившем в состав афинского полиса, при Пи-
систрате или его сыновьях был построен Телестерий — помещение
для проведения мистерий1.
С другой стороны, ошибочным является иногда встречающееся
утверждение2, будто бы Писистрат учредил и Великие Панафинеи —
главный аттический праздник в честь Афины, справлявшийся раз
в четыре года. В действительности Великие Панафинеи (выросшие из
практики обычных Панафиней, проходивших ежегодно) впервые за-
фиксированы еще в 566 г . до н. э ., в архонтство Гиппоклида (предста-
вителя рода Филаидов). Иными словами, это случилось еще до осно-
вания тирании. Можно, конечно, предположить, что Писистрат, еще
не став тираном, был тем не менее причастен к учреждению праздне-
ства, но это будут чистые догадки. Сказанное не означает, конечно,
что, придя к власти, Писистрат не пекся о культе Афины. Напротив,
этот главный полисный культ тоже пользовался его вниманием, тем
более что, как мы видели, тиран претендовал на особое покровитель-
ство со стороны «совоокой» богини. При Писистрате на Акрополе
был возведен посвященный ей храм, сразу ставший главной святы-
ней Афин3. Характерна эволюция изображений на первых афин-
ских серебряных монетах, которые начали чеканиться как раз при
Писистратидах4. Вначале наблюдается некоторый разнобой: на так
называемых Wappenmünzen (название условное и в целом не впол-
не корректное, восходящее к тому времени, когда считали, что эти
монеты являлись частной чеканкой, несшей что-то вроде «гербов»
1
Clinton K. The Eleusinian Mysteries and Panhellenism in Democratic Athens // AAAD.
P. 1 61 f . Там же, правда, предусматривается и возможность иной датировки — временем
Клисфена. Но эта последняя датировка несравненно менее вероятна. По сути дела, мы
вновь сталкиваемся — к от орый уже раз! — с попыткой если не оспорить, то хотя бы под-
вергнуть сомнению (неважно, насколько обоснованному) роль тиранов в афинской исто -
рии, приписать все позитивные достижения демократии и только ей.
2
Например: Залюбовина Г.Т., Щербаков В.И . Указ. с о ч . С . 1 9 . Эту ошибку делал уже
Аристотель (fr. 6 37 Rose).
3
Этот храм, так называемый Гекатомпедон, стоял на месте, превосходившем все
остальные своей сакральностью, а именно там, где во II тыс. до н. э. возвышался царский
дворец. Во время нашествия Ксеркса в 480 г. до н . э . храм был обращен в развалины; впо-
следствии почти на том же месте появился Эрехтейон. Вопрос о Гекатомпедоне в целом
весьма дискуссионен. Подробнее по проблеме см .: Hurwit J.M . Op. cit. P . 23 6 –248: автор
разбирает имеющиеся точки зрения и в конце концов приходит к выводу о тождестве Ге-
катомпедона с писистратовским храмом Афины на Акрополе.
4
О них см.: Kraay C.M. Op. cit. P . 5 5 ff.
179 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
аттических аристократических родов1) мы встречаем совершенно не
унифицированные типы изображений (протома коня, колесо, три
расходящиеся из одного центра человеческие ноги, амфора, голова
горгоны и т. п .). Но довольно скоро на смену всему этому приходит
единый и чрезвычайно стабильный тип: голова Афины в профиль
на лицевой стороне монеты, сова (священная птица той же богини)
на оборотной. Эта чеканка отныне на долгие века стала одним из
наиболее узнаваемых символов Афин. Ее появление, несомненно,
следует связать с укреплением общеполисного культа Афины при
тирании.
Уже на закате своей жизни Писистрат задумал грандиозный по
меркам VI в . до н. э. религиозно-архитектурный проект, начало во-
площения которого в жизнь падает, впрочем, скорее на время прав-
ления его сыновей. Речь идет о храме Зевса Олимпийского, который
должен был подняться на окраине тогдашних Афин, к юго-востоку от
Акрополя. Необычность данной постройки выражается как в ее по-
священии, которое ко многому обязывало (как-никак, возводилось
святилище верховного бога), так и в запланированных размерах. Но-
вый храм, если бы он был закончен при тиранах, стал бы, бесспорно,
одним из самых крупных и импозантных культовых сооружений во
всем греческом мире, а в Балканской Греции просто не имел бы себе
равных. Весьма вероятно, что Писистрат таким образом отвечал на
вызов Поликрата Самосского, который как раз в это время завершил
на своем острове строительство огромного и величественного храма
Геры2.
Афинскому Олимпиейону, однако, суждено было стать одним из
самых великих «долгостроев» в мировой истории. Писистратиды не
успели вплоть до своего свержения в 510 г . до н . э. довести до конца
дело, завещанное им покойным родителем. Впоследствии, в эпоху де-
мократии, стройка была заброшена; наверное, она воспринималась
как «проклятое наследие тирании». В эллинистическое время (во II в.
до н. э .) работы над храмом возобновились, но ненадолго и были
1
Похоже, что в последнее время к этой точке зрения начинают осторожно возвра-
щаться (см., например: Osborne R. Greece in the Making... P . 2 8 3).
2
Афинский Олимпиейон может быть сравнен по своим размерам только с пятью куль-
товыми постройками архаической Греции: с вышеназванным самосским Герайоном, хра-
мами Артемиды в Эфесе, Аполлона в Дидимах близ Милета, Зевса Олимпийского в Акра-
ганте и с так называемым храмом GT в Селинунте (см. со п ос т а в ит е л ьную таблицу этих
и других архаических храмов: Osborne R. Greece in the Making... P . 26 3 –264). Характерно,
что все перечисленные памятники находились не в центре греческого мира, а на его вос-
точной или западной периферии. Что же касается Балканской Греции, то ни один архаи-
ческий храм на ее территории даже отдаленно не приближается по размерам к афинскому
Олимпиейону.
180 Часть I. Архаика и ранняя классика
вновь прекращены из-за недостатка средств. Лишь во II в . н. э ., в пе-
риод римского владычества, афиняне, благодаря щедрой финансо-
вой поддержке со стороны императора Адриана, смогли наконец до-
строить храм. Но в это время он уже, конечно, не мог претендовать
на первенство в Элладе по своей величине1.
В целом религиозную политику Писистрата следует охарактери-
зовать как весьма активную и плодотворную. Лишь на одном направ-
лении его старания не увенчались успехом, но как раз это направле-
ние — дельфийское — было едва ли не самым важным. Дельфийский
оракул был крайне нерасположен как к Писистрату, так и к Пи-
систратидам2, что, вообще говоря, для него нехарактерно: в целом
жречество этого панэллинского религиозного центра на протяжении
архаической эпохи скорее благоволило к тиранам3. Одной из причин
враждебности святилища Аполлона к афинским правителям было
то, что именно в Дельфах обосновались, уйдя в изгнание, Алкмео-
ниды — противники Писистрата. Но, судя по всему, дело не только
в этом. Писистрат вел курс на превращение Афин не только в поли-
тически и экономически сильное государство, но и в один из круп-
нейших самостоятельных религиозных центров эллинского мира.
А Дельфам подобная конкуренция никак не могла понравиться. Ведь
даже культ Аполлона Писистрат пытался перехватить из их рук: не
говоря уже об упоминавшейся выше акции по очищению Делоса, он
пытался установить в Аттике и культ Аполлона Пифийского (т. е.
собственно Дельфийского). При тирании в Афинах было возведено
последнему святилище (Hesych. s . v.
; Suid. s .v.
).
Враждебность дельфийского жречества и Писистратидов, судя
по всему, была взаимной. Сохранившийся в традиции рассказ о том,
что храм Аполлона в Дельфах, сгоревший в 548 г. до н . э ., был якобы
подожжен афинскими тиранами (Philochor. FGrHist. 328. F115), вряд
ли соответствует действительности, но он, безусловно, отражает
традицию о напряженности в афино-дельфийских отношениях в это
время.
Если попытаться оценить внешнеполитическую ситуацию, как
она сложилась для Афин на момент смерти Писистрата, то окажет-
ся, что далеко не во всем ему сопутствовал успех. Попытка уста-
новить гегемонию в Эгейском море потерпела неудачу: в его аква-
1
В целом о монументальном строительстве в Афинах при Писистрате и Писистра-
тидах см .: Boersma J.S . Athenian Building Policy from 561/0 to 405/4 B . C. Groningen, 1970;
Kolb F. Op. cit.
2
Подробнее см.: Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии... С. 14 3 слл .
(со ссылками на предшествующую литературу).
3
Что весьма убедительно показано в работе: Brandt H. Op. cit.
181 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
тории теперь властвовал неожиданно усилившийся тиран Самоса
Поликрат. Этот амбициозный правитель перехватил у афинян даже
контроль над священным Делосом (Thuc. I II. 104.2). Правда, владе-
ния в зоне Черноморских проливов продолжали сохраняться в ру-
ках Писистрата. В материковой же Греции, поддерживая выгодный
союз с Аргосом и Фессалией, афинский тиран в то же время нажил
себе влиятельного врага в лице Дельфийского оракула. Отношения
со Спартой тоже начинали понемногу ухудшаться (скорее всего, не
без влияния тех же Дельфов, к указаниям которых спартанцы отно-
сились с утрированным пиететом), хотя и не были еще окончательно
разорваны; это случилось лишь позже, при Гиппии.
И тем не менее, коль скоро пришло время подводить итог деятель-
ности Писистрата, этот итог окажется скорее положительным. Афи-
ны на момент его смерти были значительно сильнее, чем на момент
его прихода к власти. Сильнее во всех отношениях: экономическом
(крестьянство процветало, доходы государства увеличивались, Афи-
ны становились мощной торговой державой, постепенно опережая
даже Коринф), социальном (внутренние смуты прекратились, демос
окреп), внутриполитическом (был внесен значительный вклад в ста-
новление единства полиса, укрепление центральных органов власти),
внешнеполитическом (Афины при тирании стали такой силой в гре-
ческом мире, считаться с которой приходилось всем).
Необходимо специально отметить вклад основателя афинской ти-
рании в развитие культуры. Не без оснований можно утверждать, что
именно в VI в . до н . э. Афины начали превращаться из рядового в куль-
турном отношении полиса в «школу Эллады». И очень важным этапом
на этом пути стало время тирании. При Писистрате и его сыновьях,
как мы уже видели, в Афинах впервые появились монументальные ка -
менные храмы и иные культовые сооружения. Процветала вазопись,
и в этом роде искусства Афины решительно вышли на первое место
в Греции, перегнав ранее лидировавший Коринф. Огромным дости-
жением, неизмеримо расширившим технические и художественные
возможности мастеров, было уже изобретение чернофигурного сти-
ля, а начавший приходить ему на смену с 520-х гг . до н . э . краснофи-
гурный1 вообще никогда уже впоследствии не имел себе равных. Ре-
гулярно, в дни Панафинейских празднеств, происходили рецитации
1
Абсолютно необоснованной представляется нам недавно предпринятая Э . Ф рэнси-
сом и М. Викерсом попытка в корне пересмотреть общепринятую хронологическую схему
эволюции стилей афинской расписной керамики и предложить на ее место новую, альтер-
нативную. По выкладкам этих ученых возникновение краснофигурного стиля имело место
не в 520 -х гг., а около 480 г. до н . э . О концепции Фрэнсиса — Викерса (с ее справедливой
критикой) см.: Cook R.M. The Francis — Vickers Chronology // JHS. 1 9 8 9. V. 1 09 . P . 1 6 4 –170;
Williams D. Refiguring Attic Red-figure: A Review Article // RA. 1 99 6 . No 2 . P. 227–252 .
182 Часть I. Архаика и ранняя классика
гомеровских эпических поэм. Кстати, Писистрат (в этом отношении
он шел по стопам Солона) создал комиссию, осуществившую письмен-
ную фиксацию «Илиады» и «Одиссеи» и установившую их канониче-
ский текст1. Укажем, наконец, и на то, что афинские тираны, стремясь
прославить свое правление, приглашали к своему двору выдающихся
поэтов, которые должны были увековечить их деяния. «Певец любви»
Анакреонт и прославивший впоследствии борьбу греков против Пер-
сии Симонид жили и творили в Афинах если не при самом Писистрате,
то, во всяком случае, при его сыновьях.
* * *
В 527 г. до н . э . Писистрат, мирно дожив до старости (Thuc.
VI. 54.2; Arist. Ath. pol. 17.1), умер естественной смертью. Настолько
прочным было его положение и настолько значительной — его по-
пулярность, что власть без каких-либо проблем или кризисов авто-
матически перешла к его сыновьям — Писистратидам. Не все четыре
сына тирана получили равную долю в управлении. Ничего в источни-
ках не говорится о положении Иофонта. Если этот персонаж вообще
не является фикцией (ни Геродот, ни Фукидид о нем не сообщают),
то он, очевидно, скончался раньше отца. Гегесистрат оставался вас-
сальным тираном Сигея в Малой Азии. Правда, из изложения Ари-
стотеля вытекает, что он якобы жил в Афинах, но в данном пасса-
же «Афинской политии» (17.1–18.2) вообще очень много путаницы
и недостоверного материала, противоречащего остальной античной
традиции. Главная же роль в полисе принадлежала двум старшим сы-
новьям Писистрата — Гиппию и Гиппарху. Первый из них, собствен-
но, унаследовал власть тирана (для закрепления своего статуса он
лично занял в 526/525 гг . до н . э ., то есть как только представилась
возможность, должность архонта-эпонима)2. Гиппарх же стоял на
второй позиции в государстве, отвечая, если выразиться современ-
ным языком, прежде всего за культурную политику3.
Первоначально Гиппий стремился продолжать мягкую и гиб-
кую политику отца, снискавшую ему народную любовь. Он пошел
даже дальше Писистрата, приняв решение примириться с аристо-
кратами, когда-то боровшимися против основателя афинской ти-
1
Лосев А.Ф. Гомер... С. 8 4 слл.; Cook E.F. The Odyssey in Athens: Myths of Cultural Or-
igins. Ithaca, 1995 . P . 3 –4.
2
В связи с дальнейшим изложением см. п одробнее: Суриков И.Е . Из истории грече-
ской аристократии... С. 1 5 4. Здесь мы останавливаемся на правлении сыновей Писистрата
очень кратко.
3
Впечатляющая картина деятельности Гиппарха на этом поприще нарисована в пла-
тоновском (или вышедшем из школы Платона) диалоге «Гиппарх». В целом Гиппарху в ан -
тичной традиции даются очень разноречивые оценки, от восторженных до осуждающих.
183 Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана»
рании, а теперь по большей части проживавшими в изгнании. Судя
по всему, именно в начале правления Гиппия эти аристократические
семьи (Алкмеониды, Филаиды, Керики) получили возможность воз-
вратиться на родину; более того, их лидеры и видные представители
были демонстративно приближены ко двору тирана, получили воз-
можность занимать высокие государственные должности, вплоть до
должности архонта-эпонима1. Могла даже создаться иллюзия воз-
рождения традиционного аристократического режима, но только
без присущих ему смут и при всеобщем согласии.
Подобное благоденствие, однако, не могло продолжаться слиш-
ком долго. В 514 г . до н . э . ситуация в Афинах была взорвана дерз-
ким заговором, организованным двумя аристократами из рода Ге-
фиреев — Гармодием и Аристогитоном. Жертвой их выступления,
имевшего место на празднике Панафиней, стал Гиппарх. Заговор
514 г . до н. э . очень хорошо отражен в источниках: о нем сообща-
ют такие ранние и авторитетные авторы, как Геродот (VI. 55 sqq.),
Фукидид (VI. 53 sqq.), Платон (Hipparch. 229b sqq.), Аристотель
(Ath. pol. 18.2 sqq.), и некоторые из перечисленных свидетельств
подробны и детальны. Парадоксальным образом все эти представи-
тели античной нарративной традиции не видят в убийстве Гиппарха
практически никакой политической подоплеки и считают, что заго-
ворщики действовали из чисто личных мотивов, мстя за нанесенную
тиранами обиду. Это резко контрастирует с теми светлыми, испол-
ненными достоинства образами Гармодия и Аристогитона — «ти-
раноубийц» и «борцов за демократию»2, — которые запечатлелись
в демократической афинской идеологии V в . до н. э. Их фигуры
подверглись сильнейшей мифологизации, и впоследствии наиболее
эрудированным ученым (Геродоту, Фукидиду, Аристотелю) прихо-
дилось — не из антидемократизма, а из обычной акрибии — разобла-
чать расхожие домыслы, указывая, в частности, что правящим тира-
ном был не убитый заговорщиками Гиппарх, а Гиппий, что тирания
не только не была ликвидирована их поступком, а, напротив, стала
после этого более суровой и т . п.
Впрочем, полностью исключать наличие политических мотивов
в заговоре Гармодия и Аристогитона все же нельзя. Во всяком слу-
1
В 525/524 г. до н . э ., сразу после Гиппия, эпонимом был Клисфен, глава рода Алкмео-
нидов. В 524/523 г. до н. э . э т а должность досталась Мильтиаду из рода Филаидов (скорее
всего, это будущий марафонский победитель), в 523/522 г. до н. э . — не к о е му Каллиаду,
очевидно, из рода Кериков. После этого, в 522/521 г. до н . э ., первым архонтом был постав -
лен сын тирана — Писистрат Младший.
2
Именно так говорилось в сколии (застольной песне) в честь Гармодия и Аристогито-
на:
, т . е. ес л и переводить терминологию раннеклассиче-
ской эпохи в более позднюю и привычную нам, «установили в Афинах демократию».
184 Часть I. Архаика и ранняя классика
чае, сам Гиппий, оставшийся в живых и сумевший вновь поставить
ситуацию под свой контроль, явно считал опасность — не только
для себя лично, но и для режима — весьма значительной. Хотя сами
«тираноубийцы» погибли, репрессии, судя по всему, на этом не оста-
новились. Вновь были изгнаны из Афин многие представители ари-
стократии, в том числе Алкмеониды1, в очередной раз удалившиеся
в Дельфы. Вскоре после этого они во главе своих сторонников вторг-
лись в Аттику, некоторое время силой удерживали местечко Липси-
дрий, но затем были оттуда выбиты (Arist. Ath. pol. 19.3).
Правление тирана приняло более жесткие формы, и он стал стре-
мительно утрачивать популярность2. Понимая это, Гиппий начал
даже строить в прибрежном местечке Мунихия крепость, где бы ему
можно было укрыться в случае какой-либо прямой угрозы. Однако
крепость, судя по всему, так и не была достроена, поскольку события
развивались быстрее, чем ожидал сын Писистрата. Благодаря интри-
гам тех же Алкмеонидов, имевших влияние на дельфийское жрече-
ство, однозначно негативную позицию по отношению к афинской
тирании заняла Спарта. В 510 г. до н. э . Гиппий был свергнут и изгнан
из полиса спартанским войском во главе с царем Клеоменом I. Под-
робнее об упомянутой операции будет говориться в следующей гла-
ве, специально посвященной этому спартанскому царю. А здесь лишь
отметим, что гражданский коллектив Афин, хотя не выступил актив-
но против своего тирана, но и не поддержал его, а остался пассивным
зрителем происходящего. Единственной силой, которая попыталась
помочь Гиппию, была конница из дружественной ему Фессалии.
Таков был эпилог афинской тирании. После ее ликвидации в го-
сударстве вновь разгорелась межаристократическая борьба. Возвра-
тившиеся с армией Клеомена евпатриды-«политэмигранты», похо-
же, «ничего не забыли и ничему не научились». Однако общество,
в котором они жили, уже изменилось, как бы они ни старались этого
не замечать. За годы тиранического режима рядовые граждане на-
столько эмансипировались от влияния знати, что были готовы к уста-
новлению демократии. Может быть, в этом и заключается главный
итог правления Писистрата и Писистратидов.
1
Лурье С.Я . Клисфен и Писистратиды // ВДИ. 1 94 0 . No 2 . С. 4 5 –51; Bicknell P.J. The
Exile of the Alkmeonidai...
2
Судя по всему, сыграл в этом роль и еще один фактор. Как раз в 514 –513 гг. до н . э . на
северное побережье Эгейского моря продвинулись персы, и Писистратиды должны были
лишиться своих владений в этом регионе, в частности, приносивших им большие доходы
рудников (Грант М. Указ. с о ч. С. 9 3). Вероятно, Гиппий, испытывая после этого дефицит
в средствах, усилил финансовый нажим на граждан, что, конечно, не могло не вызвать
озлобления.
Глава IV. КЛЕОМЕН I:
«РОЖДЕНИЕ
ЛИЧНОСТИ» В СПАРТЕ
Мы перемещаемся из Афин, которым были преимущественно
посвящены две предыдущие главы, в другой важнейший древнегре-
ческий полис — Спарту, или Лакедемон, — находившийся на самом
юге Балканской Греции и занимавший весьма плодородную (по эл -
линским меркам)1 и богатую полезными ископаемыми (в частности,
лучшим в Греции железом) область Лаконику в юго-восточной части
Пелопоннеса, между побережьем Эгейского моря и горным хребтом
Тайгет2.
Спартанский полис, который начал складываться после «дорий-
ского нашествия»3 (спартанцы принадлежали именно к дорийской
субэтнической группе греческого этноса и, более того, традицион-
но считаются наиболее яркими и последовательными выразителями
пресловутого «дорийского духа»), едва ли не с самого начала сво-
его существования пошел по совершенно иному пути развития, не-
1
В отличие от подавляющего большинства других полисов Балканской Греции, Спар-
та в архаическую и классическую эпохи не нуждалась в импорте зерна.
2
О Спарте и различных проблемах ее истории написано много; по освещенности
в историографии этот полис, бесспорно, стоит на втором месте после Афин, не знающих
в данном отношении себе равных. Здесь мы назовем лишь несколько важных монографи-
ческих исследований разного времени, ни в коей мере не претендуя на исчерпывающую
полноту: Ehrenberg V. Neugründer des Staates: Ein Beitrag zur Geschichte Spartas und Ath-
ens im VI. Jahrhundert. München, 1925; Chrimes K.M.T. Ancient Sparta: A Re-examination of
the Evidence. Manchester, 1952; Michell H. Sparta. Cambridge, 1952; Boer W. den. Laconian
Studies. Amsterdam, 1954; Roussel P. Sparte. P ., 1960; Clauss M. Sparta: Eine Einführung in
seine Geschichte und Zivilisation. München, 1983; Kennell N.M. The Gymnasium of Virtue: Ed-
ucation and Culture in Ancient Sparta. Chapel Hill; L ., 1995 . В отечественном антиковедении
Спартой занимались значительно меньше . Ей посвятил ряд статей Ю . В. Андреев (наибо-
лее важная его работа на данную тему: Андреев Ю.В . Спарта как тип полиса // Антич-
ная Греция: Проблемы развития полиса. Т. 1. Становление и развитие полиса . М ., 1983 .
С. 1 9 4 –216). Совсем недавно появилась первая на русском языке монография о Спарте:
Печатнова Л.Г . История Спарты: Период архаики и классики . СПб., 2001 . К сожалению,
книга представляет собой не целостный обзор истории спартанского полиса, как можно
было бы подумать исходя из заглавия, а цикл очерков по различным научным проблемам,
связанным со Спартой.
3
После вторжения в Грецию три основные ветви дорийского племени, подчинив сво -
ей власти местных жителей, заселили три области Пелопоннеса — Лаконику, Мессению
и Арголиду.
186 Часть I. Архаика и ранняя классика
жели подавляющее большинство других государств Эллады. Он стал
в своем роде уникальным исключением. И дело здесь даже не столь-
ко в том, что Спарта была самым крупным по территории, самым
богатым1, самым сильным в военном отношении, да, пожалуй, еще
и самым ранним по времени формирования полисом. Некоторые из
перечисленных моментов порождены чисто природными факторами,
а остальные имеют вторичный, производный характер по отношению
к тому главному, что отличало Спарту от Афин или Коринфа, Миле-
та или Сиракуз, причем отличало настолько, что все эти государст-
ва, сами по себе очень несхожие, были все же гораздо ближе по ос -
новным характеристикам друг к другу, чем к государству лакедемо-
нян. Речь идет о необычной социальной, политической, ментальной
структуре последнего, о том, что принято несколько высокопарно
называть «спартанским космосом».
Мы не будем подробно останавливаться (это увело бы нас слиш-
ком далеко в сторону от основной нити изложения) на том, как
рождался этот «космос», как он фиксировался в своих основных,
отныне надолго неизменных чертах2. За пределами нашей работы
останутся такие проблемы, как возникновение института илотов —
бесправных жителей полиса, которых называют то государственны-
ми рабами, то крепостными и которых уже в античности определяли
как находящихся по своему статусу
,
«между свободными и рабами»; как в высшей степени дискуссион-
ные законодательные реформы, приписываемые традицией Ликургу,
по поводу которых между учеными ни в чем нет согласия — ни в их
датировке, ни в атрибуции одному или нескольким государственным
деятелям одной или разных эпох, но в самом факте которых сомне-
ваться не приходится, поскольку результат, сам спартанский полис
в его классической форме, налицо; как завоевание Спартой в VIII–
VII вв . до н . э . с ос едней Мессении, в ходе которого вдвое увеличи-
лась территория государства и произошел значительный прирост
количества илотов. Мы просто кратко (может быть, даже несколь-
ко схематично, но это, видимо, неизбежно) рассмотрим, что собой
представляла Спарта во второй половине VI в . до н . э ., чем она стала
к тому времени, как реформы уже завершились (это признают даже
те специалисты, которые принимают максимально позднюю хроно-
логию «Ликурговых» преобразований) и уступили место стабильно-
му порядку.
1
Что справедливо подчеркивается в работе: Андреев Ю.В. Эгейский мир... С . 1 1.
2
См. в ажные замечания в работе: Hodkinson S. The Development of Spartan Society and
Institutions in the Archaic Period // DPAG. P. 83 –105 .
187 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
Спартанский полис охватывал в это время весь юг Пелопонне-
са — Лаконику и Мессению; входил в его состав также лежавший
у южного побережья остров Кифера. По характеру поселений эти
территории являлись всецело аграрными; городская жизнь была раз-
вита крайне слабо. Даже сам центр государства — располагавшаяся
на берегу реки Еврот «бесстенная Спарта» — характеризовался ан-
тичными авторами как «несинойкизированный» полис и представлял
собой не город в собственном смысле слова (даже если исходить из
античного, а не из современного понимания города), не урбанисти-
ческий центр, а совокупность нескольких лежавших вблизи друг от
друга деревень. В еще меньшей степени определение города подхо-
дило к другим лаконским поселениям (таким, как Гифий, Селласия
и др.), хотя и в источниках, и в исследовательской литературе эти по-
селения иногда называют «городами» или «городками».
После завоевания Мессении активный завоевательный потенци-
ал спартанского государства, по всей видимости, исчерпался. По-
требности в дальнейшем территориальном расширении больше не
возникало; имевшихся земель было вполне достаточно, чтобы по-
лис никогда в своей дальнейшей истории не испытывал стенохории1.
Спарта сталкивалась скорее с иной, противоположной проблемой —
так называемой «олигантропией» (малолюдьем). Кроме того, любым
попыткам новых завоеваний препятствовала необходимость держать
в покорности завоеванное население, что должно было всегда отвле-
кать значительные военные силы. Поэтому, хотя спартанцы и после
Мессенских войн вели вооруженные действия на Пелопоннесе, це-
лью этих действий было уже не присоединение соседних полисов,
а достижение первенства, гегемонии над ними . В интересах собствен-
ной безопасности Спарте совершенно не нужен был на полуострове
какой-либо иной, сопоставимый с нею по значению центр силы.
В целом такая политика оказалась успешной. Достаточно силь-
ные в военном отношении полисы Аркадии — с еверной соседки
Лаконики (Тегея, Мантинея) — первыми оказались в спартанском
«кильватере». Впоследствии их примеру последовали государства
других пелопоннесских областей: Элиды, Ахайи, Истма (в том числе
Коринф2), большей части Арголиды. В результате военных конфлик-
тов и дипломатических сношений, продолжавшихся на протяжении
всего VI в . до н . э ., во второй половине этого столетия вокруг Спарты
1
Поэтому, кстати, Спарта практически не принимала участия в Великой колонизации.
Едва ли не единственная спартанская колония архаического времени — Тарент в Южной
Италии — была выведена по чисто политическим причинам.
2
Впоследствии Коринф был вторым по значению после самой Спарты членом Пело-
поннесского союза .
188 Часть I. Архаика и ранняя классика
сформировалась мощнейшая в Греции симмахия, которую в историо-
графии обычно называют Пелопоннесским союзом1. Строго говоря,
речь в данном случае следует вести скорее не о единой организации,
а о совокупности союзных договоров Спарты с отдельными полиса-
ми полуострова.
Пелопоннесский союз был структурой на первый взгляд весьма
рыхлой. В нем практически отсутствовала какая-либо централиза-
ция: не было ни общей администрации, ни упорядоченного взимания
денежных выплат с союзников, ни единой внешней политики (дохо-
дило до того, что полисы — члены союза могли вступать в воору-
женные конфликты друг с другом)2. Вплоть до середины V в. до н. э.
(до Тридцатилетнего мира между Спартой и Афинами3) существова-
ла свобода выхода из симмахии4.
Тем не менее Пелопоннесский союз оказался организацией не
только весьма масштабной по количеству участников (в период сво-
его расцвета он охватывал практически весь Пелопоннес), но и, что
особенно важно, чрезвычайно прочной и долговечной: по време-
ни своего существования он значительно превзошел любую другую
древнегреческую симмахию. Причиной прочности был прежде всего
добровольный, ненасильственный характер союза. Он существовал
не в силу диктата с той или другой стороны, а постольку, поскольку
все участники были заинтересованы в его сохранении. С одной сто-
роны, Спарта была удовлетворена тем, что соседи признают ее ге-
гемонию, стараются находиться с ней в дружественных отношениях
и не создают для нее внешнеполитических проблем; большего ей и не
нужно было. С другой стороны, сами эти соседи чувствовали себя
в большей безопасности, когда за их спинами маячила могучая спар-
танская фаланга.
Впрочем, нельзя сказать, что спартанцам удалось решить все
свои задачи в области внешней политики. Даже на самом Пелопон-
несе у нее всегда оставался достаточно сильный враг. Речь идет об
Аргосе5 (кстати, тоже дорийском полисе), который до возвышения
1
О формировании и составе Пелопоннесского союза см.: Строгецкий В.М . Полис
и империя... С. 6 5 –77 .
2
О взаимоотношениях внутри Пелопоннесского союза см .: Cawkwell G.L. Sparta and
her Allies in the Sixth Century // ClQ. 19 9 3 . V. 4 3 . No 2. P. 36 4 ff.
3
Сводку условий этого мирного договора см .: Bengtson H. Die Staatsverträge des Altertums.
Bd. 2 . Die Verträge der griechisch-römischen Welt von 700 bis 338 v . Chr. München, 1962. S. 74 ff.
4
Достаточно привести пример Мегар, которые, находясь в географическом отноше -
нии на границе Пелопоннеса и Средней Греции, и в своей политике постоянно колебались
между Спартой и Афинами. Они то вступали в Пелопоннесский союз, то выходили из него,
то вновь возвращались.
5
История Аргоса — одного из крупнейших древнегреческих полисов — по к а изучена,
к сожалению, далеко не в той степени, в какой она того заслуживает, и содержит очень
189 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
Спарты находился в положении самого значительного в военно-по-
литическом отношении государства на полуострове и долго не мог
смириться с утратой этого статуса. Между Спартой и Аргосом регу-
лярно происходили военные конфликты. Перевес в них чем дальше,
тем больше клонился на сторону Спарты, которая в конце концов
начала выигрывать практически все без исключения войны со своим
северным противником. Однако решающего поражения аргивянам
нанести так и не удалось. Аргос был слабее Спарты, но слабее все-
таки не настолько, чтобы с ним можно было совсем не считаться, ин-
корпорировав его в Пелопоннесский союз .
Одним из важных элементов спартанского внешнеполитическо-
го курса была борьба с тираническими режимами в Элладе. Иногда
в отношении этого сюжета высказывается тотальный скептицизм1,
что, однако, представляется нам совершенно неоправданным. Тра-
диция о враждебности Спарты по отношению к тиранам является
весьма ранней и авторитетной2; она представлена, в числе прочих,
такими именами, как Геродот (V. 92) и Фукидид (I. 18.1). Авторы
более позднего времени — анонимный историк, фрагмент произ-
ведения которого дошел на папирусе (FGrHist. 105. F1), и Плутарх
(Mor. 8 59cd) — приводят целый ряд конкретных подтверждений
этого тезиса. Они упоминают об изгнании спартанцами таких тира-
нов, как Эсхин Сикионский, Гиппий Афинский, Лигдамид Наксос-
ский3, Симмах Фасосский, Авлид Фокейский, Аристоген Милетский,
Аристомед и Ангел в Фессалии, не названные по имени Кипселиды
в Коринфе и Амбракии. К этому же ряду можно присовокупить спар-
танский поход против Поликрата Самосского, окончившийся неуда-
чей (Herod. III .54 sqq.).
Не все перечисленные примеры выглядят в равной степени аутен-
тичными и убедительными. Так, коринфские Кипселиды были сверг-
нуты, судя по всему, внутренними силами, без спартанской помощи.
Вряд ли правильно названы тиранами Аристомед и Ангел: тирании
в точном смысле слова в Фессалии не было до IV в . до н . э. Однако
даже и информации, остающейся за вычетом недостоверных и спор-
ных казусов, вполне достаточно, чтобы убедить: перед нами — не
много «белых пятен». Аргос и по сей день остается в ряде отношений государством-загад-
кой. Наиболее подробно о нем см . в книге: Kelly Th. A History of Argos to 500 B . C. M inneapo-
lis, 1976 (правда, изложение доведено лишь до конца архаической эпохи).
1
Например: Макаров И.А. Тирания и Дельфы... С. 12 9 –131 .
2
Традиция признается достоверной в работах: Cawkwell G.L.
Op.
cit.; Кури-
лов М.Э . Спартанская дипломатическая практика в VI–IV вв. до н. э . Автореф. дис. ...
канд. и ст . наук. Саратов, 1999 . С. 7 .
3
Ср.: Leahy D.M . The Spartan Embassy to Lygdamis // JHS. 1 9 57. V. 7 7 . No 2 . P . 272–275.
190 Часть I. Архаика и ранняя классика
совокупность случайностей, а проявление вполне целенаправленной
внешнеполитической тенденции.
Другой вопрос
—
причины формирования этой тенденции.
М. Э. Курилов, в частности, считает, что «Спарта обнаружила в тира-
нах силу, способную противостоять ее гегемонистским устремлени-
ям», что «спартанцы... же ла ли видеть повсюду устойчивые полити-
ческие режимы». Эти соображения представляются вполне верными,
но, на наш взгляд, недостаточными. Объяснение «антитиранического
курса» следует искать не только в сфере Realpolitik1 (одними поли-
тическими соображениями не объяснить, почему спартанцы в своем
«истреблении тиранов» не ограничивались пределами Пелопоннеса,
а совершали далекие морские экспедиции — на Наксос, Самос и т . п.,
то есть в местности, явно лежавшие вне зоны их непосредственных
интересов), но и на более глубинном уровне — на уровне ментали-
тета. Сама Спарта никогда в своей истории (по крайней мере, до
времени эллинизма) не знала тирании — крайнего проявления ин-
дивидуалистической тенденции в политической жизни. Напротив,
в этом полисе был чрезвычайно силен коллективистский дух, а также
ярко выраженная ориентация на традицию, консерватизм. Спартан-
ская верхушка могла только неприязненно относиться к тиранам,
поскольку они, во-первых, воплощали собой единоличную власть,
а во-вторых, представляли новое, нетрадиционное явление в жизни
архаической Греции.
К рассматриваемому здесь периоду Спарта практически едино-
душно признавалась (во всяком случае, в Балканской Греции) самым
авторитетным государством. К ее третейскому суду обращались
вою ющие стороны, чтобы решить застарелый спор2. Ее поддержкой
рад был заручиться любой полис. Почти никто не решился бы бро-
сить ей открытый вызов (за исключением разве что Аргоса, действо-
вавшего с упорством обреченности). Спартанцы небезосновательно
гордились тем, что на их обширную территорию на протяжении не-
скольких веков ни разу не ступала нога внешнего врага (а ведь любой
другой полис регулярно переживал превратности подобных втор-
жений). Чувство собственного превосходства позволяло им на про-
тяжении не только архаической, но и классической эпохи оставлять
свой город без оборонительных сооружений (тоже уникальный при-
мер в греческом мире), ссылаясь, в обычном «лаконическом» духе,
1
Р . Осборн тоже считает, что свержение спартанцами тиранических режимов вызы-
валось каждый раз конкретными причинами и не было обусловлено неприятием тирании
как таковой (Osborne R. Greece in the Making... P. 287 ff.).
2
Вспомним спартанский арбитраж в афино-мегарском споре из -за Саламина, о кото-
ром речь шла выше .
191 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
на то, что «наши стены — наши мужи». Справедливости ради следует
отметить, что и геостратегическое положение Спарты, лежавшей «на
отшибе» и не имевшей сухопутных границ на юге, западе и востоке,
тоже способствовало ее безопасности.
Пожалуй, было бы преувеличением говорить, что уже в VI в . до
н. э . Спарта стала гегемоном в Элладе (ее гегемония в строгом смысле
слова еще ограничивалась в это время рамками Пелопоннеса), но век-
тор ее внешнеполитической динамики был направлен именно к этой
цели. Разумеется, такое положение вещей складывалось по стоянно;
в увеличение спартанской мощи вносили свой вклад государственные
деятели и полководцы целого ряда поколений. В частности, одним из
творцов спартанской гегемонии был Клеомен I, о котором будет по-
дробно говориться в данной главе.
В числе важных факторов внешней политики Спарты, уже начи-
ная с эпохи архаики, был такой авторитетный религиозный центр
эллинского мира, как Дельфы. «Мечом Дельфов» образно называ-
ет Лакедемон Ф . Ф . Зелинский1. Может быть, это звучит не слишком
научно, но предоставим слово специалистам, выражающимся более
академически. «Одним из определяющих факторов внешней полити-
ки классической Спарты были Дельфы; основные этапы расширения
спартанского влияния формировались, как правило, под авторитет-
ным воздействием дельфийской дипломатии»2. «Отношения со свя-
тилищем (дельфийским. — И. С .) нередко бывали настолько тесны-
ми, что жрецы бога Аполлона старались постоянно поддерживать
Спарту в осуществлении всех ее важнейших внешнеполитических
мероприятий»3. «В широком смысле взаимоотношения Спартанско-
го полиса и Дельф определялись, кроме политических соображений,
их известной духовной близостью»4. Эти компетентные суждения
вряд ли нуждаются в развернутом комментарии.
В целом ввиду перевеса традиционалистских элементов в мента-
литете спартанцев для них (во всяком случае, в массе гражданского
коллектива) было характерно чрезвычайно серьезное и искреннее
отношение к религии5. В частности, прорицания оракулов восприни-
мались как непререкаемая истина. Это, безусловно, способствовало
1
См.
его яркую характеристику спартано-дельфийских отношений: Зелин-
ский Ф.Ф. Из жизни идей. Т. 1. 3-е изд. Пг., 1916. С. 2 2 слл .
2
Курилов М.Э. Спартанские пифии // Античность, средние века и новое время. Соци-
ально-политические и этнокультурные процессы. Нижний Новгород. 1 9 97. С. 3 5 .
3
Он же. Спартанская дипломатическая практика... С. 1 3 .
4
Кулишова О.В . Дельфийский оракул в системе ... С . 2 95 .
5
Ср.: LewisD.M. The Tyranny of the Pisistratidae // CAH. 2 ed. V. 4. 1988. P. 300 –302;
Robinson E.W . Reexamining the Alcmeonid Role in the Liberation of Athens // Historia. 1 99 4 .
Bd. 43. Ht. 2. S. 363 –369.
192 Часть I. Архаика и ранняя классика
теснейшим контактам с Дельфийским святилищем. Другой имплика-
цией подобного отношения к святыням являлась возможность мани-
пулирования общественным мнением со стороны тех политиков, чье
мышление было уже более рациональным1 (примеры тому мы увидим
как раз в деятельности Клеомена).
* * *
Переходя от внешнего к внутреннему положению спартанского
полиса, прежде всего необходимо остановиться на наличии в нем
трех основных сословий (именно сословий, а не просто социальных
слоев или групп населения, поскольку между ними существовали
не только имущественные, но и юридические грани) — спартиатов,
периэков и илотов, которые могут быть определены соответственно
как свободные полноправные, свободные неполноправные и несво-
бодные (следовательно, бесправные) жители государства2. Кстати,
сам факт наличия ярко выраженных сословий (настолько замкну-
тых, что они даже близятся по своим характеристикам к кастам) не
вполне типичен для античного полиса. Каждое из этих трех сословий
мы попытаемся очень кратко охарактеризовать.
Спартиаты, или гомеи («равные», как они гордо называли себя)3,
потомки дорийских завоевателей, занимали неоспоримо господст-
вующее положение в полисе; только они составляли гражданский
коллектив Спарты. В ходе «реформ Ликурга» это сословие четко
оформилось, получило строго очерченные рамки. Численность
спартиатов была определена в 9000, и каждый из них получил оди-
наковый по размерам земельный надел; наделы эти оставались не-
отчуждаемыми вплоть до IV в. до н . э. Разумеется, названная цифра
в дальнейшем всегда была в известной мере условной; реальное ко-
личество спартиатов не могло в точности ей соответствовать, при-
чем демографическая динамика имела тенденцию скорее к уменьше-
нию, чем к увеличению гражданского населения (вышеупомянутый
1
Ср.: Frost F.J. Faith, Authority, and History in Early Athens // Religion and Power in the
Ancient Greek World. Uppsala, 1996 . P . 8 3 .
2
На разных этапах спартанской истории появлялись и исчезали разного рода проме-
жуточные сословные группы (парфении, гипомейоны, неодамоды, мофаки). Они наибо-
лее детально изучены в работах Л. Г . Печатновой. Печатнова Л.Г . Неодамоды в Спарте //
ВДИ. 1 9 88 . No 3 . С. 19 –29; Она же. Спартанские мофаки // АП-95 . С. 89 –103; Она же. Спар-
танские парфении // АМ. С. 172–186 . Мы не будем специально останавливаться на этих
маргинальных группах, поскольку в спартанской политической истории на интересующем
нас хронологическом отрезке они не сыграли практически никакой роли.
3
Мы не касаемся здесь непростого и дискуссионного вопроса о соотношении понятий
«спартиаты» и «гомеи». В контексте нашего исследования этот вопрос не принципиален.
Впредь эти два термина будут употребляться как эквивалентные и взаимозаменяемые .
193 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
фактор «олигантропии»)1: потери в войнах лишь в недостаточной
мере компенсировались естественным приростом2.
Заниматься
сельским хозяйством спартиатам не приходилось (их наделы обра-
батывались илотами), участвовать же в ремесленном производстве
или торговых операциях им было просто запрещено. Поэтому вся
жизнь спартанского гражданина сводилась к военным трениров-
кам. Собственно, именно это было одной из двух главных причин
непобедимости лаконской фаланги: стоявшие в ней гоплиты были,
по сути, воинами-профессионалами, чего нельзя было сказать об
ополчении какого бы то ни было другого греческого полиса. Вто-
рой причиной высоких боевых качеств спартанского войска была
жесткая дисциплина.
Эту дисциплинированность, неукоснительное повиновение вы-
шестоящим властям (да и просто старшим по возрасту) воспитывал
в спартиатах весь образ их жизни, начиная с детских лет. Вряд ли
имеет смысл долго распространяться здесь о ставшей хрестоматий-
ным сюжетом системе спартанского военизированного воспитания3.
Эта система с ее лагерями для подростков и юношества, с постоян-
ными испытаниями и лишениями должна была прежде всего при-
учить будущего гражданина-воина к дисциплине, выносливости, му-
жеству. Но даже достигнув совершеннолетия, спартиат постоянно
находился под контролем гражданского коллектива. Между всеми
членами этого последнего было установлено формальное равенство.
Разумеется, в Спарте, как и везде, были свои богатые и бедные. Вот
только демонстрировать и даже просто использовать свое богатство
в условиях «общины равных» практически не было способов. Про-
явления роскоши запрещались; одежда и вообще внешний вид регла-
1
В Платейской битве 479 г. до н . э . участвовали 5000 спартиатов (Herod. I X. 2 8). Мо-
мент был очень важный и напряженный (решался вопрос о том, будут ли персы изгнаны
из Эллады или же останутся грозной опасностью), и, следует полагать, спартанский полис
выставил свое ополчение в максимально возможном размере. Еще бóльшие проблемы с ко-
личеством граждан начались с IV в . до н. э.
2
Создается впечатление, что у спартиатов не все было в порядке с репродуктивной
функцией. Во всяком случае, у них в ходу были некоторые довольно странные брачные
практики с элементами полиандрии, имевшие целью оплодотворение одной женщины не -
сколькими мужчинами (Plut. L ycurg. 1 5). Ср.: Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии...
С. 1 4 6 (где, впрочем, эти факты получают иную, на наш взгляд, менее вероятную интер-
претацию — признаются проявлениями тоталитарной евгеники). Судя по всему, в связи
с вышесказанным находится довольно высокое (по греческим меркам) положение женщин
в спартанском полисе, единодушно отмечаемое античными авторами. В «тоталитарной»
Спарте женщина пользовалась значительно бóльшим авторитетом, чем, скажем, в демо-
кратических Афинах; к их мнению всерьез прислушивались (ср. Herod. V . 5 1 — о влиянии
дочери Клеомена I Горго на своего отца).
3
Диахронный анализ см.: French V. The Spartan Family and the Spartan Decline: Changes
in Child-Rearing Practices and Failure to Reform // PaP. P . 2 4 1–274.
194 Часть I. Архаика и ранняя классика
ментировались1. Не говорим уже о том, что в Спарте не было денеж-
ного обращения2.
Ярче, чем что-либо, равенство всех гомеев должны были подчер-
кивать знаменитые сисситии — с овместные трапезы граждан, кото-
рые имели, судя по всему, ритуальное происхождение, но в актуаль-
ности позднеархаического и классического времени получили уже
иную функцию, став демонстрацией единства и сплоченности поли-
са. Рядовые спартиаты и представители политической элиты сидели
на сисситиях бок о бок, получая равные порции пищи. Кстати, сама
эта пища была более чем непритязательна: вошедшую в поговорку
«черную похлебку», которая была излюбленным блюдом спартиа-
тов, вообще никто в Греции, кроме них, не мог есть без отвращения3.
В целом спартанские граждане даже как бы бравировали скром-
ностью своего повседневного бытия, отсутствием каких бы то ни
было эстетических запросов4. Однако вряд ли стоит считать их сов-
сем уж грубыми и некультурными людьми, этакими солдафонами.
Античные авторы подчеркивают, что спартанцам было свойственно,
в частности, умение кратко и остроумно выражать свои мысли («ла-
конизм»). Спартиаты были по-своему воспитанными и образованны-
ми людьми5, но их воспитание и образование имело очень большую
специфику. По строю своих представлений они больше напоминали
средневековых рыцарей или японских самураев, нежели своих со -
родичей афинян или коринфян. Спартиаты жили в обстановке свое-
образного «духовного космоса», для которого был характерен ряд
1
В частности, спартиатам предписывалось носить бороды, но брить усы, а также отра-
щивать длинные волосы (по преданию, Ликург говорил, что длинные волосы делают краси-
вого человека еще красивее, а безобразного — еще безобразнее).
2
Подчеркнем: именно денежного обращения, а не просто денег. В Греции и греческом
мире были полисы, которые до довольно позднего времени не вводили собственной мо -
неты (так, Мегары сделали это лишь в начале IV в . до н. э ., примерно тогда же — Херсо-
нес Таврический). Однако денежное обращение в названных полисах, конечно, было и до
этого, просто в нем использовались монеты других государств. Спарта же и здесь стоит
особняком.
3
Алкивиаду ставили в заслугу то, что он, оказавшись в Спарте, ел «черную похлебку»
(Plut. A lc. 2 3).
4
Характерен переданный Плутархом (Mor. 2 2 4a) эпизод из жизни Клеомена I: «Кто-
то хотел представить ему музыканта и всячески расхваливал достоинства этого человека,
утверждая, что это лучший музыкант из всех эллинов. Клеомен же, указав на одного из
стоящих возле, воскликнул: “А вот этот у меня, клянусь богами, лучший кашевар!”». А ведь
музыка еще была тем единственным родом искусства, который спартиаты признавали, не
считали совсем уж ненужной.
5
Им, в частности, была свойственна высокая по греческим меркам музыкальная куль-
тура. Иногда Спарту даже называют «признанной музыкальной столицей Древней Гре-
ции»: Дарвин А.Л. Сфер Борисфенит и реформаторское движение в Спарте (историогра-
фия вопроса) // Мнемон. Вып. 2 . СПб., 2003. С. 173.
195 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
черт, свойственных архаичным, традиционным культурам (впрочем,
Спарту точнее будет назвать обществом не архаичным в собствен-
ном смысле слова, а искусственно архаизованным): твердая и проч-
ная религиозность, ориентация на авторитет предков, своеобразный
кодекс чести1, делавший, скажем, решительно невозможными сдачу
в плен, бегство с поля боя или окружение собственного города коль-
цом оборонительных стен.
Подобный менталитет, подобный тип поведения в обществе ста-
новились причиной того, что Спарта после того, как формирование
«Ликургова устройства» было доведено до конца, на протяжении
длительного времени не знала внутриполисных смут, стасиса. Не
затронул это государство и такой распространенный в архаическую
эпоху феномен, как Старшая тирания. Коллектив спартиатов даже
в мирное время был подобен военному лагерю. Только таким обра-
зом — с помощью постоянной сплоченности, полисной солидарно-
сти и коллективизма — они могли обеспечивать свою безопасность
в окружавшем их море покоренных, но враждебных илотов. К этому
сословию в спартанском полисе нам еще предстоит перейти.
Но вначале — несколько слов о периэках2, занимавших промежу-
точное положение между спартиатами и илотами. Впрочем, о пери-
эках (буквально «живущих вокруг») мало что можно сказать: даже
сам генезис этого сословия остается не вполне ясным и дискуссион-
ным. В наиболее общей форме периэков можно определить как жите-
лей других (помимо самой Спарты)«городских» (а точнее, пожалуй,
квазигородских) поселений на территории спартанского полиса. Пе-
риэки не являлись спартанскими гражданами, но в своих собствен-
ных общинах, очевидно, осуществляли какое -то самоуправление. Их
воинские (гоплитские) контингенты входили в состав спартанской
армии. Спартиаты в совокупности с периэками назывались «лакеде-
монянами»; илоты в эту последнюю категорию уже не включались3.
Периэки, в отличие от спартиатов, занимались земледелием; в числе
их занятий было также ремесло. В сущности, ремесленное произ-
водство в спартанском полисе — постольку, поскольку оно вообще
существовало (а существовать оно, безусловно, должно было, во вся-
1
О нем см .: Lendon J.E . Spartan Honor // PaP. P . 1 0 5 –126 .
2
Подробнее см. о них: Shipley G. «The Other Lakedaimonians»: The Dependent Perioikic
Poleis of Laconia and Messenia // PUCPC. P . 1 8 9–281; Hall J.M. Sparta, Lakedaimon and the
Nature of Perioikic Dependency // Further Studies in the Ancient Greek Polis. Stuttgart, 2000 .
P. 73–89.
3
Это ясно видно из слов Геродота (IX. 2 8, о битве при Платеях): «На правом крыле
стояло 10 000 лакедемонян, 5000 из них были спартиаты (значит, остальные 5000 — пери-
эки. — И . С .); прикрытием им служили 35 000 легковооруженных илотов ...» Таким обра-
зом, периэков «отец истории» считает в числе лакедемонян, а илотов — не считает .
196 Часть I. Архаика и ранняя классика
ком случае, отрасли, ориентированные на военное дело),— «держа-
лось» именно на периэках.
А теперь коснемся илотского сословия1. Строго говоря, илоты
не были чем-то уникальным. Уже в античной традиции с ними сопо-
ставляются различные группы зависимого населения в других гре-
ческих государствах, явно типологически сходные: фессалийские
пенесты, аргосские гимнеты, клароты и мноиты в полисах Крита,
киллирии в Сиракузах, мариандины в Гераклее Понтийской и др.2
Обратим внимание, на то, что почти все перечисленные регионы от-
носятся к дорийскому ареалу греческого мира. Исключением явля-
ется лишь Фессалия. Но, строго говоря, не вполне ясно, следует ли
относить пенестов к той же категории, что и илотов; не исключено,
что они по своему статусу были ближе к афинским досолоновским
гектеморам.
Положение же илотов единодушно определяется как наиболее
тяжелое, хотя опять же мы имеем слишком мало сведений о них
(античные авторы не слишком-то интересовались илотией), чтобы
приводить какие-то детали и подробности. Дискуссионным, помимо
прочих, остается вопрос о том, можно ли считать однородной мас-
сой лаконских и мессенских илотов или же следует как-то отделять
их друг от друга. С одной стороны, и те и другие возникли как ре-
зультат завоевания. С другой стороны, илоты Лаконики были, на-
сколько можно судить, потомками ахейского населения, жившего
на этой территории до дорийского вторжения, илоты же Мессении
сами должны были являться дорийцами (по крайней мере, отчасти)3.
Как бы то ни было, важнейшие характеристики положения ило-
тов в спартанском полисе вполне могут быть описаны. Илоты не яв-
лялись частновладельческими рабами, а находились в собственности
государства. К хозяйству каждого спартиата приписывалось какое-
то (очевидно, равное для всех) количество илотских семейств, кото-
рые должны были содержать его своим трудом, платя весьма обре-
менительную натуральную подать (около половины урожая). Таким
образом, илоты были обречены на единственный род занятий — с е ль-
ским хозяйством, а спартиаты тем самым от этого рода занятий были
полностью освобождены. В то же время отдельно взятый спартиат
не мог распоряжаться илотами по собственному усмотрению (про-
1
Об илотах см.: Шишова И.А . Указ. со ч . С. 1 3 3 слл .
2
И. М . Дьяконов в одной из своих работ признает категорию илотии применимой не
только к античному, но и к древневосточному обществу. См.: Дьяконов И.М . Рабы, илоты
и крепостные в ранней древности // ВДИ. 1 973. No 4 .
3
Очень помог бы разрешению означенной трудности ответ на вопрос: были ли в Мес-
сении илоты до завоевания этой области спартанцами. Но такой ответ при имеющемся
состоянии источников вряд ли может быть дан.
197 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
дать, убить, освободить и т . п.), поскольку не являлся их собствен-
ником. Все акции подобного рода находились исключительно в веде-
нии государства. Но зато уже власть этого последнего над илотами
была полной и абсолютной. Государство могло даже за какие-либо
заслуги сделать из илота гражданина (такие освобожденные и полу-
чившие, по крайней мере, часть гражданских прав илоты составляли
сословную группу неодамодов).
Если количество спартиатов определяется с достаточно большой
точностью, то ничего подобного нельзя сказать об илотах. Ясно лишь
одно: их заведомо было во много раз больше, чем граждан. Числен-
ное соотношение спартиатов и илотов может быть только предметом
догадок (возможно, чуть ниже этот вопрос удастся несколько прояс-
нить или, по крайней мере, попытаться сделать это). Но тот факт, что
в целом гомеи должны были чувствовать себя весьма дискомфортно
в окружении столь превосходящего их покоренного и враждебного
населения, сомнению не подлежит. Ксенофонт (Hell. III. 3.6) — а этот
автор лучше, чем кто-либо, знал спартанские реалии — говорит не
только об илотах, но даже и о периэках, неодамодах, гипомейонах:
«Когда среди них заходит разговор о спартиатах, то никто не может
скрыть, что с удовольствием съел бы их живьем».
Именно из-за илотской опасности спартанским гражданам при-
ходилось постоянно держать «круговую оборону», не допуская ни-
каких распрей в своей общине. По той же причине Спарта старалась
по возможности уклоняться от далеких экспедиций крупных воору-
женных отрядов: военная сила была нужнее дóма. Ежегодно спартан-
ское государство устами своих должностных лиц официально объ-
являло войну илотам. Странная это была война... Она проявлялась,
помимо прочего, в ставших печально известными криптиях — тайных
экспедициях гомейской молодежи, сопровождавшихся убийствами
илотов1. Обычай криптий вырос в конечном счете из древних инициа-
ционных ритуалов. Но, как это часто бывает, актуальная функция
института со временем далеко отошла от его этиологии. На стадии
сформировавшегося спартанского полиса главной задачей криптий
стала уже не столько инициация, сколько устрашение илотского на-
селения.
Существуют, правда, данные, которые вроде бы заставляют усо-
мниться в том, что взаимная враждебность спартиатов и илотов была
абсолютной и всеобъемлющей. Известно, что спартиаты привлекали
илотов к службе в войске и брали их с собой в походы в качестве лег-
1
О криптиях см .: Видаль-Накэ П. Указ. со ч . С. 176 слл.; Lévy E. La kryptie et ses contra-
dictions // Ktema. 1 9 8 8. No 13 . P . 2 45 –252 .
198 Часть I. Архаика и ранняя классика
ковооруженных воинов (
)1. Наиболее известна ситуация 479 г.
до н. э ., когда в спартанском контингенте при Платеях к каждому
спартиату было приставлено по семь илотов, итого 35 000 илотов на
5000 спартиатов (Herod. IX . 10; 28). Таким образом, относительно не-
большое гражданское ополчение сопровождала огромная по грече-
ским меркам илотская армия.
Странно в этом случае не столько даже то, что спартиаты не
боя лись вооружать илотов. В конце концов, против прекрасно во-
оруженной и натренированной спартанской фаланги эти «воины»,
не имевшие никакого обучения и запуганные веками покорности, не
мог ли бы сделать ничего, если бы даже и захотели. Не вполне по-
нятно другое: зачем гомеям было нужно подобное подкрепление,
которое не столько помогало, сколько создавало проблемы?2 Выска-
жем — ч исто в порядке гипотезы, не претендуя ни на что большее, —
следующее предположение: а может быть, спартиаты брали с собой
илотов за пределы Лакедемона не столько для того, чтобы получать
от них какую-то поддержку, сколько для того, чтобы лучше контро-
лировать их? Иными словами, илотов-мужчин было безопаснее взять
с собой, чем оставлять их в стране, где они, пользуясь отсутствием
хозяев (ведь ополчение спартиатов наверняка ушло к Платеям пол-
ностью или почти полностью), могли бы поднять мятеж.
Кстати, если наша гипотеза имеет право на существование, то
появляется возможность вернуться к вопросу о численном соотно-
шении спартиатского и илотского населения в лакедемонском по-
лисе. Коль скоро каждый спартиат был сопровождаем под Платеи
«своими» илотами, получается, что искомое соотношение было как
раз примерно таким, какое было представлено в войске, то есть 1:7.
Данная пропорция выглядит вполне правдоподобной и не противо-
речащей иным данным.
Затронем теперь вопрос о государственном устройстве Спар-
ты. Здесь мы выходим на проблему, которая на первый взгляд ка -
жется решенной, но в действительности оказывается сложнее, чем
выглядит. Хрестоматийным является определение существовавшей
в позднеархаической и классической Спарте политической систе-
мы как олигархии3. Однако не случайно же, думается, такой тонкий
1
См., в частности: Herod. VI. 8 0–81: илоты участвуют в походе Клеомена I на Спарту,
выполняя разного рода подсобные работы. Интересно, что именно их руками Клеомен вы -
полняет самые святотатственные действия: поджигает священную рощу с укрывающимися
в ней людьми, прогоняет жреца от алтаря.
2
Неизвестно, чтобы илоты как -то отличились в Платейском сражении. Зато «отличи-
лись» они в другом — в мародерстве на поле боя после победы над персами (Herod. I X. 8 0).
3
Именно такое определение встречаем мы в трудах общего характера, в том числе
в учебниках (лучший показатель общераспространенности данной точки зрения): См.:
199 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
знаток спартанских реалий, как Ю . В . Андреев, считал, что Спар-
ту называют олигархическим полисом лишь по недоразумению1.
И действительно, если не о недоразумении, то об упрощении явно
приходится говорить в данной связи. Если Спарту и можно считать
олигархией, то, во всяком случае, придется согласиться с тем, что
это была какая-то очень странная, нехарактерная олигархия, очень
уж отличавшаяся от типичных олигархических режимов наподобие
тех, которые установились, скажем, в Коринфе или Мегарах. По
ряду принципиальных параметров своего устройства олигархиче-
ские Коринф и Мегары оказываются, как ни парадоксально, ближе
к демократическим Афинам, чем к «олигархической» Спарте. А в то
же самое время в некоторых других отношениях спартанский по-
лис выглядит более демократичным, чем типичная олигархия2. Речь
идет, в частности, о роли народного собрания, которая в Спарте
была не такой уж малой и, самое главное, очень рано институцио-
нально закрепленной (уже в так называемой «Великой Ретре» —
первом и главном спартанском конституционном законе, который
приписывается традицией Ликургу и был издан в любом случае не
позже VII в . до н . э., уже ко времени поэта Тиртея, который цити-
рует этот документ)3.
Интересно, что и древнегреческие политические теоретики не на-
зывают спартанское государственное устройство олигархией. Пла-
тон в трактате «Государство» определяет его как «тимократию» или
«тимархию», то есть политический строй, основывающийся на вла-
сти наиболее отличившихся и почтенных граждан (Plat. Resp. VIII.
544c sqq.) . В более поздних «Законах» картина оказывается еще
сложнее: Платон устами одного из персонажей диалога выражает
недоумение по поводу того, к какому типу государственного устрой-
ства следует причислить спартанский полис: ведь в нем наличествуют
черты и аристократии, и демократии, и монархии, и даже тирании
(Plat. Legg. IV. 712d). Обратим внимание на то, что как раз элементов
олигархии Платон в Спарте не обнаруживает.
Кузищин В.И . Афинская демократия и спартанская олигархия как политические систе -
мы // История Древней Греции. М., 1986 . С. 1 6 4 слл.; Строгецкий В.М. Полис и империя...
С. 1 8 слл . Более взвешенную оценку см .: Маринович Л.П. Греция в V в . до н . э . ... С. 2 9 3.
1
Андреев Ю.В . Античный полис... С. 25 .
2
Иногда Спарту называют даже «первой подлинной и последовательной демократией
во всех греческих землях и во всем мире» (Грант М. Указ. с оч . С. 13 3).
3
О «Великой ретре» и времени ее издания см.: Wade-Gery H.T. Op. cit. P . 37–85 . Автор
придерживается самой поздней из возможных датировок ретры (концом VII в . до н . э .) .
Но, даже принимая эту датировку, следует помнить о том, что, скажем, в Афинах в это
(досолоновское) время статус народного собрания был еще практически никак не опреде-
лен институционально.
200 Часть I. Архаика и ранняя классика
Еще более неоднозначно отношение Аристотеля к лакедемонской
политической системе, на которой он не раз останавливается в трак-
тате «Политика». Приведем основные суждения основателя перипа-
тетической школы по этому вопросу. Многие, по его мнению, считают
спартанское государственное устройство смешанным, с элементами
олигархии, монархии и демократии (Pol. 1265b36 sqq.) . Другие счита-
ют, что в Спарте существует демократия, третьи видят там олигархию
(Pol. 1294b20 sqq.). Таким образом, скрупулезный Стагирит столкнул-
ся с широким спектром точек зрения по интересовавшей его проблеме,
что, понятно, не могло не вызвать у него затруднение. Когда же он сам
пытается охарактеризовать государственное устройство Спарты, он
либо избегает категоричных определений (как в пассаже: Pol. 1 269a30
sqq.), либо определяет его как аристократическое, но отклоняющееся
в сторону демократии (Pol. 1 293b15 sqq.); при этом следует помнить,
что аристократия для Аристотеля принадлежит к «правильным» фор-
мам государства, а демократия — к «отклоняющимся».
Наконец, Полибий (VI. 10) считает спартанскую («Ликургову»)
конституцию ярким проявлением смешанного государственного
устройства. В целом нетрудно заметить, что древнегреческих авто-
ров Спарта просто-таки ставила в тупик. Она не укладывалась в их
стройные схемы, и не укладывалась именно потому, что была в гре-
ческом мире уникальным явлением, не имевшим близкого сходства
с остальными полисами1.
Собственно, спартанское государственное устройство в своих
основных чертах было четко сформулировано в упомянутой Вели-
кой ретре. По счастливому стечению обстоятельств мы располагаем
полным текстом этого памятника, более того, двумя вариантами это-
го текста. Один из них — поэтический пересказ, сделанный Тирте-
ем (он приводился выше, в гл. II), конечно, не дословный, но ценный
уже тем, что зафиксирован столь ранним автором. Второй вариант,
прозаический и, судя по всему, аутентичный (в пользу чего говорит
крайне архаичный язык), сохранен Плутархом (Lycurg. 6)2: «Воздвиг-
1
В качестве ближайшей параллели Спарте в античной политической теории фигури-
руют обычно полисы Крита, да еще, как ни странно, Карфаген (хотя все, что мы знаем об
этом государстве с его ярко выраженной олигархией, основанной на богатстве и знатно-
сти, очень мало напоминает «спартанский космос»). Что же касается критского материа-
ла, то главное, что роднит его со спартанским (при весьма существенных расхождениях
в конкретике), — эт о нарочитый архаизм политических (и всех иных) институтов. Только,
судя по всему, применительно к Криту правильнее говорить о действительном, органич-
ном архаизме, а применительно к Спарте — об искусственной и сознательной архаизации,
о стилизации архаичности.
2
Приводим текст в переводе С. П. Маркиша, вполне сознавая при этом, что возмож-
ны и другие варианты перевода ввиду большой трудности памятника для интерпретации.
О различных вариантах перевода ретры см.: Печатнова Л.Г. История Спарты...
201 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
нуть храм Зевса Силланийского и Афины Силланийской. Разделить
на филы и обы. Учредить тридцать старейшин с вождями совокупно.
От времени до времени созывать собрание меж Бабикой и Кнакио-
ном и там предлагать и распускать, но господство и сила да принад-
лежит народу». Позже, по словам Плутарха, в ретру было внесено
еще одно положение: «Если народ постановит неверно, старейшинам
и вождям распустить»1.
Таким образом, в ретре мы встречаем упоминание как о струк-
туре спартанского полиса, которая имела двоякий характер — пле-
менной (три традиционные дорийские филы: Гиллы, Памфилы и Ди-
маны) и территориальный (пять округов, так называемых об), — так
и об основных органах власти. В качестве таковых названы цари (ар-
хагеты, то есть «верховные вожди», как они именовались в Спарте),
совет старейшин (герусия) и народное собрание (апелла). В ретре не
фигурирует только такой важный политический институт, как кол-
легия пяти эфоров — в ыборных сроком на год магистратов, в задачи
которых входил прежде всего контроль от лица гражданской общи-
ны над деятельностью прочих должностных лиц, особенно царей.
И действительно, эта коллегия, по всем данным, была учреждена
поз же фиксации Великой ретры. Вторая половина VI в . до н. э . была
уже временем расцвета власти эфоров.
Спартанская апелла по своим функциям и полномочиям, по
формам работы имела много общего с народными собраниями го-
меровской и раннеархаической Греции. Оно собиралось нерегуляр-
но («от времени до времени» согласно ретре) и только утверждало
путем голосования предложенные герусией проекты. Правом зако-
нодательной инициативы апелла не обладала; какие-либо дебаты
в ней не допускались. Правда, судя по всему, был в истории Спарты
период (сразу после издания Великой ретры, каким бы временем
ее ни датировать), когда народное собрание предприняло попыт-
ку несколько увеличить свою роль в государственном управлении,
сделать свой суверенитет реальным, а не номинальным. Это видно
уже из того, что правящей верхушке пришлось вносить поправку,
ограничивающую власть апеллы и позволяющую царям и геронтам
фактически дезавуировать ее решения, если таковые казались не-
верными. Очевидно, в таких случаях председательствующий орган
в полном составе, поднявшись, покидал заседание апеллы, чем ли-
шал ее подобающей санкции; соответственно, закон считался не
принятым и в перспективе мог через какое-то время вновь быть по-
1
Более поздний характер этого дополнения косвенно подтверждается тем, что оно
отсутствует у Тиртея.
202 Часть I. Архаика и ранняя классика
ставлен на голосование народного собрания, дабы добиться-таки
нужного результата.
Тем не менее в целом для принятия любого сколько-нибудь важ-
ного решения согласие апеллы (хотя бы вырванное у нее путем не-
однократного переголосования одного и того же вопроса) было не-
обходимо. С демосом в Спарте приходилось считаться; ведь ему, со-
гласно Великой ретре, принадлежали «господство и сила». Эта черта
явно отличала спартанский полис от «настоящих» олигархий.
Подобно тому, как апелла была законсервированным слепком
с народного собрания древнейших времен, и спартанская герусия
представляла собой весьма архаичный институт — с овет старей-
шин в его чистом виде. Не случайно и членами его могли быть лица
в возрасте не менее 60 лет. Герусия состояла из 30 членов; два места
в ней ex officio занимали цари (о которых подробнее пойдет речь чуть
ниже). Остальные же 28 геронтов избирались народным собранием,
причем применялся так называемый «детский» способ голосова-
ния — с помощью крика (Plut. Lycurg. 26). Раз заняв свою должность,
геронт оставался на ней пожизненно.
Роль герусии в Спарте в каких-то отношениях весьма напомина-
ет роль сената в республиканском Риме. Оба этих органа были наде-
лены широчайшими полномочиями, но обладали ими скорее в силу
традиционного авторитета, чем по какому-то законодательному
постановлению. Фактически в спартанском полисе не было более
влиятельного института власти, чем герусия. Она готовила проекты
постановлений, выносимые на рассмотрение апеллы, а также осу-
ществляла контроль над всеми текущими государственными делами,
что было особенно важно, поскольку народное собрание собиралось
редко. Сама же герусия была неподконтрольна гражданскому кол-
лективу. Кроме того, она же являлась и высшим судебным органом
в государстве.
Наиболее подробно нам хотелось бы остановиться на институте
царской власти в Спарте. Это будет уместно по целому ряду причин:
и ввиду уникальности этого феномена, и постольку, поскольку глав-
ным героем данной главы является именно царь. Спарта была едва
ли не единственным греческим полисом, в котором царская власть не
была ликвидирована в течение архаической эпохи1. Высшими долж-
ностными лицами государства по-прежнему оставались цари-арха-
геты, причем — тоже уникальная спартанская черта — этих царей
одновременно было два; соответственно, имелись две царские ди-
настии — Агиады и Еврипонтиды. На вопрос о происхождении та-
1
Ближайшей параллелью могут быть полисы отдаленного Кипра.
203 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
кого необычного феномена, как двойная царская власть, пока вряд
ли возможно дать однозначный ответ1. Скорее всего, это пережиток
дуального членения социума, характерного для многих архаичных
обществ. Спартанские цари считались прямыми потомками величай-
шего греческого мифологического героя Геракла и, соответственно,
самыми знатными аристократами во всей Элладе. Власть их была на-
следственной и, в принципе, пожизненной (хотя, как увидим ниже,
царь мог быть отстранен от престола).
Царская власть в Спарте, по точному замечанию В. В. Латыше-
ва, «по своему значению и прерогативам весьма близко подходила
к царской власти героического периода»2. Рассматривая положение
царей в спартанской «общине равных» (наиболее подробно об этом
см.: Herod. V . 56–58; Xen. Lac. pol. 13; 15), невозможно не заметить
ярко выраженный сакральный статус этих лиц. В сущности, единст-
венными гражданами позднеархаической и классической Спарты,
на которых не распространялись нормы всеобщего равенства, были
именно архагеты. В этом смысле они могут считаться даже как бы
«чуждым», неорганичным элементом в сформировавшемся поли-
се, законсервированным «осколком прошлого»3. Порой создается
впечатление, что их «неравенство» прочим спартиатам, привилеги-
рованность просто-таки нарочито утрировались. Так, на сисситиях
цари (они и, естественно, только они) получали двойную порцию.
Главные из царских обязанностей лежали в сфере культа. Архаге-
ты возглавляли религиозную жизнь общины: занимали ex officio две
главные жреческие должности (жрецов Зевса Лакедемонского и Зев-
са Небесного), заведовали сношениями государства с Дельфийским
оракулом, совершали важнейшие жертвоприношения, выносили ре-
шения по некоторым судебным делам (очевидно, изначально имев-
1
Иногда считается, что одна из царских династий в Спарте (Еврипонтиды) была
дорийской по происхождению, а другая (Агиады) — ах ейской. При этом опираются на
пассаж Геродота (V. 72), в котором Клеомен I, представитель Агиадов, называет себя «не
дорийцем, а ахейцем» (см.: Латышев В.В . Очерк греческих древностей. Ч. 1 . Государст-
венные и военные древности. СПб., 1997. С. 96; Пальцева Л.А. Из истории... С. 6 9). Соот-
ветственно, делается вывод, что двойная царская власть в Спарте — результат компро-
мисса между победителями и побежденными, что, на наш взгляд, не имеет ничего общего
с действительностью (да и странным был бы такой компромисс в свете всего, что мы знаем
о спартанцах). Попытаемся разъяснить ситуацию. Обе спартанские царские династии воз -
водили свои истоки к Гераклу (ахейскому герою, потомку Персея) и уже поэтому, незави-
симо от их реального происхождения, воспринимались как ахейские, а не дорийские. Ср.:
Georges P. Barbarian Asia and the Greek Experience: From the Archaic Period to the Age of
Xenophon. Baltimore, 1994 . P . 1 5 2 ff . Именно в этом контексте следует понимать самохарак-
теристику Клеомена как ахейца.
2
Латышев В.В. Указ. с о ч . С. 97.
3
Ср.: Georges P. Op. cit. P . 1 5 2 –157.
204 Часть I. Архаика и ранняя классика
шим сакральные коннотации). Ни в чем, однако, так ярко не виден
сак ральный статус спартанских царей, как в ритуалах, связанных
с их погребением. В целом спартанцы очень рано (по преданию, еще
при Ликурге) до предела упростили погребальный обряд, сделав его
одинаково скромным для всех граждан (Plut. Lycurg. 27)1. Но опять-
таки для царей и в этой сфере делалось демонстративное исключение.
Их уход из жизни сопровождался необычайно пышными церемония-
ми — пыш ным и по меркам любого греческого полиса, а не только су-
ровой Спарты. Они куда больше напоминают похороны восточных
монархов2. Ксенофонт, прекрасно знавший спартанские реалии, пря-
мо пишет (Lac. pol. 15.9): «Что же касается почестей, оказываемых
почившему царю, то законы Ликурга тем самым хотят показать, что
цари лакедемонян почитаются не как люди, но как герои».
Сакрализации подлежал любой носитель царского титула неза-
висимо от своих личных качеств. При этом сакральный статус соче-
тался со значительно менее высоким статусом в политической жизни.
«Профанная» власть спартанского царя была сильно ограниченной
и ни в малейшей мере не напоминала власть абсолютного монарха.
Даже на полях сражений архагеты, несмотря на то, что в воен-
ное время они принимали на себя верховное командование, отнюдь
не являлись полномочными в своих решениях. По сути дела, в наи-
более принципиальных стратегических вопросах они выполняли
волю геронтов и эфоров, направлявших им скиталы (специальные
шифрованные послания) или лично присутствовавших при войске.
Не говорим уже о том, что царь мог быть отстранен от власти, на-
казан, подвергнут изгнанию, даже казнен, и примеров всему этому
более чем достаточно в спартанской истории3. Глубоко симптомати-
чен тот факт, что те из спартанских царей, которые являлись сколь-
ко-нибудь яркими и амбициозными личностями, в какой-то момент
начинали тяготиться существующим положением вещей и вступали
в борьбу (обычно обреченную для них на поражение) с другими ор-
ганами власти за расширение своих полномочий, высвобождение из-
под чужого контроля4. В то же время цари-посредственности (тако-
1
Подробнее см.: Суриков И.Е . Законодательство Солона... С. 1 2 –13 .
2
Ср.: Hall E. Inventing the Barbarian: Greek Self-Definition through Tragedy. Oxf., 1991 .
P. 44.
3
Характерно, кстати, что поводы для отстранения царей в спартанской истории были
чаще всего религиозными («знаки свыше», физические недостатки, нечистокровное про-
исхождение). Раз в девять лет эфоры наблюдали небесные знамения и имели право на их
основании отрешить царей от престола; впрочем, затем их акция могла быть дезавуирова-
на Дельфийским или иным оракулом (Plut. Agis 11).
4
См. о некоторых из таких случаев: Строгецкий В.М . Истоки конфликта эфората
и царской власти в Спарте // АП-79. С. 4 2 –57; Он же. Некоторые особенности внутрипо-
205 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
вых было значительно больше) вполне удовлетворялись престижным
положением «священного символа» государства и не стремились
к большему.
* * *
Странным и таинственным осколком сознательно законсервиро-
ванного прошлого лежала Спарта на южной окраине материковой
Греции. Она как бы выпала из своего естественного окружения, со-
шла с пути, характерного для греческих полисов архаической и клас -
сической эпох, и застыла на месте, ни в чем не меняясь и гордясь
этим. От своих соседей — ка к ближних, так и дальних — спартанское
государство даже отгородилось неким подобием «железного занаве-
са». Спартиатам запрещалось покидать пределы родного полиса (ко-
нечно, за исключением тех случаев, когда нужно было идти в поход);
кроме этого, из самой Спарты во избежание «дурного примера» были
изгнаны иноземцы, и в дальнейшем такие изгнания (ксенеласии) по-
вторялись регулярно. Единственными представителями других по-
лисов, которым разрешалось невозбранно находиться в Лакедемоне,
были послы, прибывшие по государственным делам.
Более «закрытого» общества, чем спартанское, в греческом мире
просто не было. Неудивительно, что в целом в Элладе знали о Спарте
и ее внутренних делах не столь уж и много: спартанские власти ста-
рались «не выносить сор из избы». Уже Фукидид (I. 20.3) сетует на то,
что по некоторым вопросам, связанным с лакедемонянами, у его со-
временников бытовали самые превратные мнения. Последнее вполне
естественно: там, где нет надежной информации, начинают творить-
ся мифы. Неизвестное всегда притягательно; не случайно, что для
большинства политических мыслителей Древней Греции спартанское
государственное устройство и в целом спартанские порядки были
предметом настоящего обожания. Такие великие умы, как Сократ,
Платон, Аристотель, в той или иной мере считали Спарту образцо-
вым или близким к образцовому полисом, достигшим наибольших
успехов в государственном строительстве и сумевшим поэтому из-
бежать междоусобных смут1. Современные исследователи говорят
в данной связи о настоящем «спартанском мираже» в античной нар-
ративной традиции.
Характерно, однако, что, как ни восхищались Спартой, тем
не менее на практике другие греческие полисы (за редчайшими
литической борьбы в Спарте в конце VI — на ч ал е V в . до н . э . Клеомен и Демарат // ВДИ.
1982. No 3. С. 38–49; Он же. Политическая борьба в Спарте в 70-е годы V в. до н. э. (дело
Павсания) // Проблемы античной государственности. Л., 1982. С. 6 0–85 .
1
ЙегерВ. Указ. соч. С. 117.
206 Часть I. Архаика и ранняя классика
исключениями)1 отнюдь не спешили заимствовать те или иные эле -
менты полисного устройства спартанцев. И это тоже вполне объ-
яснимо. Ведь спартанцам пришлось заплатить за военно-политиче-
ские преимущества и высокую репутацию большим экономическим
и культурным отставанием от развитых полисов Эллады. Спартан-
ская экономика приобрела почти исключительно аграрный харак-
тер, со слабым развитием ремесел (не считая ориентированных на
войну) и застывшей почти на нулевом уровне торговлей. Только за
счет очень обильных по греческим меркам природных ресурсов Ла-
коники и Мессении Спарта оставалась довольно богатым полисом.
Играло роль, в частности, плодородие почв на юге Пелопоннеса,
которое позволяло Лакедемону, в отличие от подавляющего боль-
шинства других греческих полисов, не нуждаться в привозном хлебе.
Что же касается культуры, то в начале эпохи архаики спартанский
полис занимал в этой сфере заметное место в Греции. В художест-
венной обработке металла, изготовлении изделий из керамики они
достигали значительных успехов. Славились творившие в Спарте
поэты (Алкман, Терпандр, Тиртей). После «реформ Ликурга» и пре-
вращения в военизированное государство от всего этого пришлось
отказаться, и некогда достаточно богатая духовная жизнь спартан-
цев приняла однообразные, застывшие формы.
Была ли Спарта каким-то странным исключением, «инородным
телом», уродливым наростом на теле греческой цивилизации или
же в ней, напротив, следует видеть наиболее полное и законченное
воплощение полиса? И та, и другая точка зрения высказывалась, но,
если уйти от крайностей, весьма верным представляется суждение
глубокого знатока спартанского «космоса» Ю. В. Андреева: «В своей
основе это государство было воплощением неких глубинных тенден-
ций, заложенных в самой природе греческого полиса. В Спарте эти
тенденции были лишь доведены до своего крайнего выражения...»2
Если говорить чуть более конкретно, в Спарте мы находим доведен-
ное до nec plus ultra проявление одной из двух тенденций, которые
мы упоминали, говоря о политическом развитии Греции в архаиче-
скую эпоху, а именно тенденции коллективистской (и в этом смысле,
кстати, в известной мере тоталитарной).
1
Одним из таких исключений был, судя по всему, режим «Тридцати тиранов» в Афи-
нах 404 –403 гг. до н . э . Тон в этом режиме задавали настолько ярые лаконофилы во главе
с Критием (кстати, философом и учеником Сократа), что они, похоже, всерьез вознамери-
лись ввести в афинском полисе некоторые интегральные элементы «спартанского космо -
са», вплоть до какого-то подобия илотии. Вряд ли стоит специально говорить о том, что их
утопические проекты были изначально обречены на неудачу и привели только к большой
крови.
2
Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии... С. 1 5 1 .
207 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
В «государстве лакедемонян» эта коллективистская тенденция
возобладала полностью, в ущерб тенденции индивидуалистической.
Отсюда — все, что отмечалось выше: и редкостная стабильность
спартанского гражданского коллектива на протяжении длительного
хронологического отрезка, вплоть до кризиса IV в . до н . э ., и восхи-
щение Спартой со стороны политических теоретиков, живших и дей-
ствовавших в других греческих полисах и постоянно воочию наблю-
давших все прелести внутриполитических распрей. Однако стабиль-
ность, как известно, досталась Спарте весьма дорогой ценой: путем
практически полного подавления личностного начала, что в конеч-
ном счете имело свои важные негативные последствия — «окостене-
ние» полисных структур, отказ от любого прогресса.
Конечно, и в спартанской политической жизни периодически по-
являлись яркие личности. Однако характерно, что деятельность этих
личностей на каком-то этапе, как правило, становилась всецело де-
структивной, направленной на слом устоявшейся в Спарте полисной
структуры, во всяком случае, на серьезные изменения в ней. Яркая
личность и спартанский полис как он есть были вещами, в общем, не-
совместимыми.
Высказанное положение как нельзя более ярко иллюстрирует-
ся судьбой того политического деятеля и полководца позднеарха-
ической и раннеклассической Спарты, которому посвящена данная
глава, — царя Клеомена I. Пожалуй, именно его следует назвать
первым выразителем нетрадиционного, индивидуалистического на-
чала в спартанской истории. Помимо всего прочего, Клеомен являл-
ся одной из самых крупных и авторитетных фигур в Элладе конца
VI — начала V в . до н. э ., хотя значение его личности и деятельности
обычно недооценивается в историографии, и это тоже побуждает
обратиться к рассмотрению перипетий его биографии.
Следует сказать, что сама недооценка Клеомена современны-
ми учеными (и даже, пожалуй, не столько собственно недооценка,
сколько недостаток уделяемого ему внимания) в значительной сте-
пени обусловлена состоянием источниковой базы. Информации
о Клео мене мы имеем немного. Правда, все-таки больше, чем почти
о любом другом спартанском царе доэллинистического времени
(лучше освещена в источниках только жизнь Агесилая Великого), но
зато несравненно меньше, чем о любом из «великих людей» Афин. До
нас не дошло ни одной связной античной биографии Клеомена I, и не
думаем, что таковые когда-либо существовали. Возможно, подумы-
вал о написании его жизнеописания Плутарх (во всяком случае, он
собирал знаменитые изречения Клеомена), но, даже если это и так,
план остался нереализованным.
208 Часть I. Архаика и ранняя классика
Главнейшим и первичным (поскольку к нему в той или иной мере
восходят почти все остальные свидетельства) источником наших
знаний об этом спартанском царе является «История» Геродота.
Можно без преувеличения сказать, что Клеомен — один из главных
героев геродотовского труда. Неоднократно «отец истории» в раз-
личных экскурсах обращается к тем или иным событиям его жизни
(особенно часто — в пятой и шестой книгах). Именно из Геродота мы
узнаем о перипетиях, сопутствовавших рождению Клеомена и его
приходу к власти, об основных военных мероприятиях, осуществ-
лявшихся под его началом, об особенностях его внешней и внутрен-
ней политики, о конфликте с другими органами власти, который
привел к падению Клеомена, наконец, о странных обстоятельствах
его смерти. Можно сказать, что Клеомен почти постоянно подспуд-
но присутствует на страницах «Истории»; Геродот, судя по всему,
вполне осознавал реальное значение этого деятеля в Спарте и Гре-
ции. «Клео меновские» экскурсы Геродота, правда, разрозненны
и в целом бессистемны, не все описанные в них события поддаются
точной датировке; исследователю, который ставит перед собой цель
воссоздать деятельность Клеомена по возможности с максимальной
полнотой, приходится собирать имеющуюся информацию по крупи-
цам, приводить ее в должную хронологическую последовательность,
связывать различные сюжеты друг с другом и искать их импликации.
Античные авторы более позднего времени, в сущности, мало
что прибавляют к сведениям, сохраненным Геродотом, к тому же
многие из них прямо или опосредованно зависят от «отца исто-
рии». В частности, именно это можно сказать о пассаже Аристоте-
ля (Ath. pol. 19.5–20.3), посвященном походам Клеомена на Афины
в последнем десятилетии VI в . до н. э . Краткие упоминания отдель-
ных сюжетов, связанных с Клеоменом, встречаем мы у писателей-ан-
тикваров римского времени: Павсания, Элиана, Полиена, Плутарха.
В частности, Плутарх (Mor. 223a — 224b) дает довольно большую
сводку изречений Клеомена.
Редко исследовались жизнь и деятельность Клеомена I также
и в современной историографии. Насколько нам известно, ему не
посвящено ни одной монографии. Работой, в которой биография
Клеомена освещена наиболее подробно и целостно, и поныне оста-
ется довольно давняя статья немецкого исследователя Т. Леншау1.
В ряде статей различного времени и уровня анализируются те или
иные эпизоды, связанные с Клеоменом: его вмешательство в афин-
1
Lenschau Th. König Kleomenes I. von Sparta // Klio. 1938. Bd. 31. S. 412 –429. Этому же
ученому принадлежит и энциклопедическая статья: Lenschau Th. Kleomenes // RE. Hlbd. 2 1.
1921. Sp. 69 5 –702.
209 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
ские дела1, династический кризис последних лет его правления2 и др.
В отечественном антиковедении почти единственным специалистом,
серьезно занимавшимся интересующим нас спартанским царем, был
В. М . Строгецкий3. Совсем недавно появилась статья О . В. Кулишовой
о взаимоотношениях Клеомена с Дельфийским оракулом4. Таким
образом, литературы очень немного, и поэтому новое обращение
к истории Клеомена представляется вполне оправданным.
* * *
Клеомен, сын Анаксандрида, родился в Спарте в середине VI в .
до н . э .; точный год его рождения вряд ли когда-нибудь сможет быть
установлен. Происхождение Клеомена было настолько знатным,
насколько оно только могло быть в греческом мире: происходя из
царской династии Агиадов, он считался прямым, хотя и отдаленным,
потомком Геракла, а стало быть — и самого Зевса.
Царь Анаксандрид, отец Клеомена, был достаточно крупным
дея телем спартанской истории. Именно в его правление особенно
возвысился знаменитый Хилон — единственный спартанец, вклю-
ченный в число «Семи мудрецов»5. Занимая должность эфора (ско-
рее всего, неоднократно), Хилон фактически стоял во главе внеш-
ней и внутренней политики государства. Сам институт эфората был
если и не создан по его инициативе, то, во всяком случае, при нем
впервые стал играть по-настоящему значительную роль в полисном
управлении. По сути дела, именно Хилона следует считать заверши-
телем формирования «спартанского космоса», проведшим послед-
ний этап тех реформ, которые в последующей традиции были припи-
саны Ликургу. В межгосударственных отношениях Хилон выступал
проводником «антитиранического» курса, о котором говорилось
выше. Именно с его «подачи» спартанское войско во главе с Анак-
сандридом совершило в 556 г. до н . э . очередной рейд по Пелопон-
несу, результатом которого стало, в частности, свержение тирании
в Сикио не. Пелопоннесский союз, имевший столь большое значение
в последующей древнегреческой истории, начал формироваться как
1
Picard Ch. Op. cit.; Tritle L.A. Kleomenes at Eleusis // Historia. 19 8 8 . Bd. 37. Ht. 4 .
S. 4 57–460; Berthold R.M . Op. cit.
2
Barello A. Il processo di Cleomene e la crisi dinastica di Sparta // CISA. 19 9 6 . V. 2 2 .
P. 1 9–27.
3
Строгецкий В.М . Некоторые особенности...; Он же. О датировке битвы при Сепее //
ВДИ. 1979. No 4. С. 108 –117.
4
Кулишова О.В. Спартанский царь Клеомен и Дельфы // Мнемон. Вып. 2 . СПб., 2003 .
С. 65 –88.
5
Биографию Хилона, в которой аутентичный материал перемешан с позднейшими до-
мыслами, дает Диоген Лаэрций (I. 68 –73).
210 Часть I. Архаика и ранняя классика
раз в годы, когда у власти стояли Анаксандрид с Хилоном и, несом-
ненно, их усилия ми1.
Анаксандрид, как можно увидеть из информации, предоставля-
емой источниками, был вполне лоялен к установившимся в Спарте
порядкам. Он не только не имел намерений противопоставлять себя
другим органам власти или стремиться к возвышению собственно-
го влияния, но был, пожалуй, даже демонстративно послушен. Это
демонстрируется перипетиями имевшего место в его царствование
династического кризиса, о котором повествуют Геродот (V. 39–41)
и Павсаний (III. 3. 9–10). Законный брак Анаксандрида, жена кото-
рого приходилась ему племянницей2, долгое время был бездетным.
Эфоры и геронты, беспокоясь о наследнике, фактически заставили
его взять вторую жену. «Анаксандрид на такое предложение согла-
сился, — пи шет Геродот. — После этого у него были две жены, и он
вел два хозяйства, совершенно вразрез со спартанскими обычаями»3.
Именно второй жене Анаксандрида4 было суждено стать мате-
рью будущего царя Клеомена I . Казалось бы, проблема престоло-
наследия разрешилась, но только для того, чтобы уступить место
другой, не менее серьезной проблеме, на этот раз противоположно-
го плана. Дело в том, что вскоре и первая супруга Клеомена родила
одного за другим трех сыновей — Дориея, Леонида (будущего героя
Фермопил) и Клеомброта. Не доверяя ей, эфоры даже присутство-
вали при родах во избежание подлога. В результате у Анаксандрида
1
Amit M. Great and Small Poleis. Bruxelles, 1973. P . 1 29 .
2
Насколько можно судить, столь близкородственные браки были нормой в спартан-
ских царских домах. Известно, что Клеомен впоследствии выдал свою дочь Горго за своего
брата (правда, единокровного) Леонида.
3
Действительно, для спартанских обычаев была характерна скорее полиандрия, а не
полигиния.
4
Имя ее неизвестно. Геродот (V.41) называет ее просто «дочерью Принетада, сына
Демармена». Не только для Спарты, но и для греческого мира в целом характерно крайне
редкое упоминание в источниках женских имен (см. об этом: Schaps D. The Woman Least
Mentioned: Etiquette and Women’s Names // ClQ. 1977. V. 27. No 2. P. 3 23 –330). Считалось,
что имя порядочной женщины не должно «выставляться напоказ», поскольку это позорит
ее. Вспомним то место из надгробной речи Перикла у Фукидида (II. 4 5 .2), где лидер афин-
ской демократии говорит: «Та женщина заслуживает величайшего уважения, о которой
меньше всего говорят среди мужчин, в порицание или в похвалу» (заметим к слову, что
к своим собственным семейным делам Перикл не мог бы применить эту максиму: имя Ас-
пасии было у всех на устах). Не случайно из 62 360 известных из источников по именам жи-
телей Афин (за всю историю полиса) мужчин 56 617, а женщин лишь 5691, то есть в десять
раз меньше (Matthews E. Making the Book Again // A Lexicon of Greek Personal Names / Ed.
by Fraser P . M ., Matthews E. V. 2 . Attica / Ed. by Osborne M . J., Byrne S . G. Oxf., 1994 . P . VI). Не
иначе дело обстояло и в Спарте. Едва ли не единственной спартанской женщиной рубежа
VI–V вв . до н . э ., имя которой известно, была упоминавшаяся выше Горго, дочь Клеомена
и жена Леонида.
211 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
оказалось четыре наследника (у матери Клеомена детей больше не
было).
Вполне естественно, что после смерти Анаксандрида весьма
остро встал вопрос о том, кто будет следующим царем. На стороне
Клеомена был приоритет старшинства. Но Дорией в пику ему вы-
ставлял то обстоятельство, что он рожден от первого и как бы более
законного брака. Он был, в отличие от своего единокровного брата,
потомком Геракла и по мужской и по женской линиям, а не только
по мужской. Кроме того, он отличался физической силой и подоба-
ющей царю мужественной внешностью, в то время как Клеомен не
блистал здоровьем (что, впрочем, не помешало ему занимать престол
более тридцати лет и войти в историю как чрезвычайно энергичный
деятель спартанской истории1). По словам Геродота (V. 42), он вооб-
ще был «несколько слабоумен, со склонностью к помешательству».
Это явное преувеличение, порожденное враждебной Клеомену тра-
дицией, однако нельзя полностью исключать, что Клеомен действи-
тельно страдал какой-то формой психического расстройства. Неко-
торые его действия уже в период царствования производят впечат-
ление сильно отклоняющихся от общепринятой (особенно в Спарте)
нормы.
Как бы то ни было, вопрос о наследовании престола был в конеч-
ном счете разрешен в пользу Клеомена. Геродот и Павсаний называ-
ют субъектами принятия этого решения просто «лакедемонян». Не
исключено, что для придания решению полной легитимности дейст-
вительно созывалась апелла. Но само это решение было принято, как
можно утверждать почти без сомнений, эфорами и геронтами. По
всей видимости, они надеялись, что царь, производивший впечатле-
ние слабого, к тому же пришедший к власти как их ставленник, бу-
дет послушным орудием в их руках. Время показало, что они глубоко
ошибались.
Больше всех был недоволен вынесенным вердиктом, естествен-
но Дорией. Ощущая себя глубоко уязвленным, он покинул Спарту
и возглавил колонизационную экспедицию в Центральное Средизем-
номорье. В нашу задачу здесь не входит рассказ о его многочислен-
ных подвигах и злоключениях в Ливии, Италии, Сицилии, завершив-
шихся гибелью этого царевича (см. об этом: Herod. V . 42–48). Хоте-
лось бы подчеркнуть лишь одно: все поведение «нонконформиста»
1
Геродот (V. 4 8) совершает странную ошибку, утверждая, что Клеомен будто бы цар-
ствовал недолго. Следует отметить, что те сведения, которые он приводит о Клеомене,
находятся под сильным влиянием официальной спартанской традиции, сформированной
геронтами и эфорами, а эти последние (по причинам, которые будут нам далее ясны) были
заинтересованы в том, чтобы принизить реальное значение деятельности Клеомена.
212 Часть I. Архаика и ранняя классика
Дориея — яркое проявление пробуждавшегося в Спарте индивиду-
алистического начала. Впоследствии это начало с не меньшей силой,
хотя и в совсем других формах, даст о себе знать в деятельности его
более удачливого соперника в борьбе за престол, Клеомена. Как ви-
дим, Спарту тоже не обошли стороной те веяния архаической эпохи,
которые в других полисах выражались во вспышках стасиса и уста-
новлении тиранических режимов. Только в спартанском полисе эти
веяния наблюдаются несколько позже, чем в среднем по Греции,
и с весьма большой спецификой.
Младшие братья Дориея — Леонид и Клеомброт — о ка з а лись,
судя по всему, более законопослушными и не предъявляли никаких
претензий на престол. В результате им повезло: оба после смерти
Клеомена поочередно были царями.
Приход Клеомена I к власти датируется временем около середи-
ны 520-х гг . до н. э. Судя по одному сообщению Плутарха (Mor. 223d),
он уже являлся царем в конце правления самосского тирана Поли-
крата, который, как известно, был убит персами в 522 г. до н . э .
Слабый и болезненный Клеомен, против всяких ожиданий, про-
явил себя одним из самых сильных и решительных правителей во
всей истории Спарты. Он являлся в полном смысле слова яркой лич-
ностью, крупным полководцем, тонким дипломатом (последнее было
особенной редкостью в спартанском полисе). При этом царь, о кото-
ром идет речь, отличался крайней беспринципностью при достиже-
нии своих политических целей. В частности, он никогда не пренебре-
гал фальсификациями в религиозной сфере. Ему ничего не стоило
подделать изречение оракула, подкупить жрецов или принести лож-
ную клятву (во всяком случае, именно такой его образ рисует антич-
ная нарративная традиция). Следует отметить, что подобное мани-
пулирование святынями в спартанских условиях было легче, чем где-
либо, поскольку оно падало на благодатную почву. Как говорилось
выше, для менталитета массы спартиатов была характерна большая
традиционность; чрезвычайно серьезно относясь к нормам и требо-
ваниям религии, граждане Лакедемона даже и представить себе не
могли, что в таких вещах возможны какие-либо подтасовки. Соот-
ветственно, они легко принимали на веру все, что хотел внушить им
Клеомен. Помимо прочего, последний в течение всего своего прав-
ления поддерживал весьма прочные контакты с Дельфийским святи-
лищем и добился исключительно большого личного влияния в этом
панэллинском религиозном центре1, что, безусловно, было полезным
для любого его политического начинания.
1
Кулишова О.В. Спартанский царь Клеомен...
213 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
В течение всего своего пребывания у власти Клеомен проводил,
в частности, чрезвычайно активную линию на арене межгосудар-
ственных отношений, направленную на усиление позиций спар-
танского полиса не только в Пелопоннесе, но и во всей Греции, на
превращение Спарты в гегемона эллинов. При этом использовались
средства различного характера: как прямая военная экспансия, так
и дипломатические приемы, стремление играть роль своеобразного
арбитра в борьбе как между различными полисами, так и внутри них.
В течение долгого времени эта политика приносила Клеомену лично
и спартанскому полису в целом ощутимые дивиденды.
Одно из первых военно-политических мероприятий амбициозно-
го царя лакедемонян было направлено против старинного и непри-
миримого врага — Аргоса. Около 520–519 гг . до н. э., то есть вско-
ре после своего вступления на престол, Клеомен лично возглавил
спартанскую экспедицию в Арголиду (об этой спартано-аргосской
войне см. наиболее подробное сообщение: Herod. VI. 7 6–82, а также:
Arist. Pol. 1303a5–8; Plut. Mor. 223a-c; 245c-f; Paus. I I. 20.8–10; III. 4.1;
Polyaen. I.14; VIII. 33). На основании сочетания вышеперечисленных
свидетельств источников основные перипетии экспедиции удается
реконструировать с большой степенью детальности.
Поход начался, как и полагалось, с консультации в Дельфах,
причем Клеомену, естественно, удалось заручиться благоприятным
ответом оракула. Кстати, одновременно Пифия дала крайне угро-
жающее прорицание самим аргивянам, что должно было подорвать
их боевой дух. Интересно, что в дальнейшем на протяжении воен-
ных действий Клеомен демонстративно принимал в расчет только те
божественные знамения, которые были ему на руку, и игнорировал
противоположные. Так, при переходе спартано-аргосской границы
на реке Эрасин были получены неблагоприятные результаты гадания
по жертвам. Царя это, однако, ничуть не смутило; реку он, правда,
переходить не стал, но от идеи войны с Аргосом не отказался и пере-
правил войско в Арголиду морским путем.
Именно в руках Клеомена, насколько можно судить, находилось
фактически единоличное командование. В экспедиции участвовал
и второй спартанский царь — Демарат1 из династии Еврипонтидов
(именно в связи со спартано-аргосской войной встречаются первые
упоминания в источниках об этом соправителе Клеомена), но его
роль практически ни в чем не прослеживается. Очевидно, Демарат
1
Строго говоря, более правильным было бы написание его имени как «Дамарат», в до-
рийской огласовке . Однако ввиду того, что нашим главным источником является Геродот,
составивший свою «Историю» на ионийском диалекте, в историографии вслед за ним при-
жилось написание «Демарат».
214 Часть I. Архаика и ранняя классика
в то время еще всецело находился в тени более яркого и талантливо-
го Клеомена, во всем следовал его воле и не проявлял никакой оппо-
зиции1.
Решающее сражение между спартанским и аргосским ополчения-
ми (это сражение сохранилось в традиции под названием «битвы
седьмого дня») произошло при селении Сепея, неподалеку от Ти-
ринфа; иными словами, лакедемонянам удалось вторгнуться в самое
сердце Арголиды, и в пределах их досягаемости находились как по-
литический центр области — Аргос, так и центр религиозный — ве-
ликое святилище Герайон. Применив военную хитрость2, Клеомен
одержал решительную победу. Те аргосцы, которым удалось спас-
тись с поля боя, укрылись в священной роще, посвященной эпониму
страны — герою Аргосу, — где и были окружены лакедемонянами.
Спартанский царь, желая расправиться и с этим достаточно силь-
ным отрядом (по данным различных авторов, он составлял от 5 до
7 тысяч человек), решил и здесь прибегнуть к уловке. «Узнав от пе-
ребежчиков имена запертых в святилище аргосцев, — рассказывает
Геродот, — он велел вызывать их поименно, объявляя при этом, что
получил уже за них выкуп... Так Клеомен вызвал одного за другим
около 500 аргосцев и казнил их». Кому-то из аргосских воинов уда-
лось подсмотреть с верхушки дерева, какая судьба ожидала тех, кто
выходил, после чего оставшиеся в роще, естественно, выходить от-
казались. Тогда по приказу Клеомена находившиеся в составе спар-
танского войска илоты подожгли рощу, в результате чего аргосское
ополчение полностью погибло.
После победы и расправы над врагами Клеомен посетил Герайон
и лично принес там жертву, причем жрец, пытавшийся ему воспре-
пятствовать, был отогнан от алтаря и подвергнут бичеванию. Затем
спартанский царь — об этом Геродот уже не сообщает, но здесь его
дополняют более поздние авторы — двинулся на сам Аргос, лишен-
ный мужчин-защитников. Однако город взять не удалось: редкую
самоотверженность проявили аргосские женщины во главе с поэтес-
сой Телесиллой, сумевшие отстоять родные стены с помощью специ-
1
Не исключаем, что в описываемое время Демарат был просто еще очень молод. Из-
вестно, что в 480 г. до н . э., то есть около сорока лет спустя после войны с Аргосом, он
участвовал в походе Ксеркса на Элладу (Herod. VII. 1 0 1 –104; 209; 234 –235; 239; VIII. 65),
причем не похоже, что он был тогда глубоким стариком.
2
Herod. VI. 77 –78: аргосцы «стали действовать вот как . Когда спартанский глашатай
что-нибудь объявлял лакедемонянам, то и глашатай аргосцев повторял его слова. Клеомен
заметил, что аргосцы делают все, что объявляет его глашатай, и приказал воинам по знаку
глашатая к завтраку взяться за оружие и идти в атаку на аргосцев. Так лакедемоняне и по -
ступили. Когда аргосцы по знаку глашатая приступили к завтраку, лакедемоняне напали
на них и многих перебили...» .
215 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
ально вооруженных для этой цели рабов. Впрочем, не исключаем, что
сам Клеомен не слишком-то стремился захватить Аргос, поскольку
(помимо естественного нежелания вступать в битву с женщинами)
штурм крупного полиса, окруженного оборонительными сооруже-
ниями, мог потребовать слишком большой затраты сил и повлек бы
ненужные жертвы. К тому же что дало бы спартанцам овладение
Аргосом? Инкорпорировать его в свое государство они все равно не
смогли бы: у них было более чем достаточно проблем с Мессенией.
А главная цель похода и без того была достигнута: самый опасный
враг Спарты был кардинально ослаблен и надолго выбыл из борьбы.
После описанной войны в Аргосе, насколько можно судить, едва ли
не полностью лишившемся взрослого мужского гражданского насе-
ления, начались внутренние смуты (сущность и конкретное содер-
жание этих смут являются предметом дискуссий в историографии,
но не должны нас здесь специально интересовать), от которых полис
оправился лишь через несколько десятилетий.
Тем не менее по возвращении в Спарту Клеомен был подвергнут
суду эфоров. Его обвиняли в том, что он не извлек из победы всего
возможного и не взял вражеский город. Однако царь сумел оправ-
даться, по своему обыкновению прибегнув к религиозным манипуля-
циям: он заявил, что знамение, полученное им при жертвоприноше-
нии в Герайоне, исключало успешный исход этой акции. Спартанцев
подобная аргументация вполне удовлетворила. Обратим, кстати,
внимание на то, что в описанной ситуации эфоры оказались в роли
«ястребов», а Клеомен, как ни парадоксально, отстаивал (пусть
и своеобразными средствами) более умеренную и реалистичную по-
литику.
Говоря о спартано-аргосской войне при Клеомене I и о битве при
Сепее, нельзя не упомянуть о том, что принимаемая нами датиров-
ка этих событий не является ни общепринятой, ни даже наиболее
распространенной. Напротив, в настоящее время в антиковедении
скорее преобладает мнение, согласно которому они имели место
значительно позже, в 494 г. до н . э .1
Это ставит данный вооружен-
ный конфликт в совершенно иной исторический контекст по срав-
нению с тем, который предполагается нашей реконструкцией. Речь
приходится вести не о первых годах правления Клеомена, когда он
укреплял положение Спарты на Пелопоннесе, а о конце его царство-
вания, когда лакедемонское преобладание не только на полуостро-
1
Например: Forrest W.G. The Emergence... P . 2 3 9; Clauss M. Op. cit. S . 3 2; Barel-
lo A. Op. cit. P . 1 9; Robinson E.W . The First Democracies... P . 8 4; Piérart M. L’attitude...
P. 3 27, 348; Osborne R. Greece in the Making... P . 3 3 4 ff. (в последней работе — н е без коле -
баний).
216 Часть I. Архаика и ранняя классика
ве, но и в целом в Балканской Греции было вопросом уже решенным,
а на повестке дня стояли совершенно иные проблемы, прежде всего
персидская опасность. Получается, в частности, что Клеомен со -
вершал свои экспедиции в Среднюю Грецию (о них см. н иже), имея
в тылу такого опасного противника, как непобежденный еще Аргос,
а это уже a priori представляется маловероятным.
В подтверждение своей точки зрения сторонники поздней дати-
ровки ссылаются, по сути дела, лишь на одно обстоятельство. Геро-
дот (VI. 19; VI. 77) пишет, что Дельфийский оракул дал общее прори-
цание аргосцам и милетянам. В той части прорицания, которая отно-
силась к Аргосу, говорилось о том, что в некой битве «жена одолеет
мужа» (намек на подвиг Телесиллы), но в целом Аргос ждут бедствия.
Другая же часть гласила, что Милет будет захвачен некими длинно-
волосыми варварами. Относя это последнее предсказание к взятию
Милета персами в 494 г . до н. э ., после поражения Ионийского восста-
ния, приходили к выводу, что и победа Клеомена над Аргосом должна
была иметь место в том же году. Удивительное дело: критицизм по от-
ношению к традиции, обычно столь свойственный большинству пред-
ставителей современной западной историографии и подчас даже пре-
восходящий всякие разумные пределы, в данном конкретном случае
как будто бы совершенно отказывает им . Ведь совершенно ясно, что
перед нами — т ипи чное vaticinium ex eventu, сфабрикованное в Дель-
фах «задним числом» (иначе пришлось бы признать, что жречество
Аполлона смогло заранее предвидеть такую деталь, как оборона Ар-
госа женщинами). Соответственно, основывать сколько-нибудь от-
ветственные выводы на таком, с позволения сказать, «аутентичном»
свидетельстве, по меньшей мере неосторожно.
Audiatur et altera pars. Иная точка зрения на время битвы при
Сепее, относящая ее к гораздо более раннему периоду — началу
510-х гг . до н . э ., — несравненно реже встречается в исследователь-
ской литературе и представлена лишь у нескольких авторов (Т. Лен-
шау, В . М . Строгецкий)1. Однако нам эта датировка представляется,
по крайней мере, не менее вероятной, а пожалуй, даже и предпоч-
тительной. Обратим внимание, в частности, вот на какой нюанс. Как
упоминалось выше, сообщается, что в битве при Сепее и последующей
попытке спартанцев взять Аргос участвовали оба царя Лакедемона —
Клеомен I и Демарат (Plut. Mor. 2 45de; Polyaen. VIII. 33). А между тем
известно, что в конце VI в . до н . э. в Спарте был принят закон, запре-
щавший обоим царям одновременно выступать в поход (Herod. V . 7 5).
Кстати, поводом для принятия закона послужила ссора между теми
1
Lenschau Th. König...; Строгецкий В.М . О датировке...
217 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
же Клеоменом и Демаратом в 506 г . до н . э ., в ходе экспедиции на Афи-
ны (о которой будет сказано чуть ниже). А коль скоро это так, то битва
при Сепее никак не могла состояться в 494 г . до н . э . Обратим внимание
еще и на то, что, по сообщению Павсания (III. 4 .1), экспедиция Клео-
мена на Арголиду, приведшая к выше упомянутой битве, проходила
сразу (
) после восшествия этого царя на престол, которое дати-
руется временем никак не позже 520 г . до н . э . Наконец, укажем еще
одно обстоятельство. В 481 г . до н . э. аргосцы, приглашенные к уча-
стию в союзе греческих полисов для борьбы с ожидавшимся персид-
ским нашествием (так называемом Эллинском союзе), потребовали не
больше и не меньше как предоставления им верховного командования
над объединенными вооруженными силами на равных правах со спар-
танцами и отказались войти в число союзников, когда их требование не
было удовлетворено (Herod. VII. 148–149). Признаться, столь катего-
ричная линия кажется по меньшей мере странной для полиса, который
лишь 13 лет назад подвергся сокрушительному разгрому со стороны
Спарты. Совсем другое дело, если со времени поражения прошло уже
почти 40 лет: за этот временной отрезок Аргос должен был в основном
оправиться от понесенных потерь, и в нем должно было вырасти новое
поколение граждан, желавшее реванша.
* * *
Около того же времени (519 г . до н. э .) мы застаем энергичного
Клеомена во главе войска довольно далеко от пределов Пелопоннеса,
а именно в Беотии. Источники не говорят ни слова о причинах столь
дальней экспедиции лакедемонян. Ясен лишь общий контекст — про-
должение и интенсификация практиковавшейся спартанским царем
политики, направленной на расширение внешней экспансии. Что же
касается конкретных обстоятельств похода, то в порядке одной из
возможных гипотез можно провести сопоставление со спартанским
вторжением в Среднюю Грецию в 447 г . до н . э ., в период Первой, или
Малой Пелопоннесской войны. Эта акция, как эксплицитно сообща-
ет Фукидид (I. 107.1–2), имела целью защиту Дориды от территори-
альных притязаний фокидян. Маленькая гористая область Дорида
занимала особое место в стратегии спартанских властей: она счита-
лась «исторической родиной» всего племени дорийцев, тем местом,
из которого они в конце II тыс. до н . э . отправились на покорение Пе-
лопоннеса. Учитывая то чрезвычайно значимое место, которое зани-
мали во внешней политике архаической, да еще и классической эпохи
разного рода аргументы, связанные с «историческим правом», впол-
не понятно, что, обладая такими «сородичами» по ту сторону Истма,
Спарта считала себя имеющей полное моральное право оказывать
218 Часть I. Архаика и ранняя классика
им военную помощь. Дорида нередко подвергалась нападениям со
стороны соседней Фокиды, а к этой последней, кстати сказать, спар-
танцы всегда имели особые счеты: фокидяне периодически начинали
претендовать на контроль над находящимся на их территории Дель-
фийским святилищем, чего Спарта, естественно, допустить никак не
могла. Поэтому любая ее деятельность в Средней Греции неизбежно
обретала также и «дельфийские» обертоны. Можно, таким образом,
предположить, что и экспедиция Клеомена имела примерно те же
цели: под лозунгом «защиты Дориды» ослабить фокидян и упрочить
свое влияние в Дельфах.
Известен лишь один эпизод описываемой кампании (Herod. VI. 108;
Thuc. I I I . 55 .1; III . 68 .5), сам по себе на первый взгляд незначительный,
но имевший в дальнейшем немаловажные последствия. Фивы, являв-
шиеся в рассматриваемую эпоху, бесспорно, сильнейшим полисом
Беотии, давно уже предпринимали попытки объединить под своей ге-
гемонией всю эту обширную и богатую область. Фиванская экспансия
по большей части оказывалась успешной, однако небольшой полис
Платеи, лежавший на границе Беотии с Аттикой, упорно не желал
подчиняться власти северного соседа. Платейцы, теснимые Фивами,
воспользовались присутствием поблизости от их территории царя
лакедемонян и обратились к нему с просьбой принять их полис под
покровительство Спарты и оказать военную помощь. Говоря в инсти-
туциональных терминах, речь шла о вступлении Платей в Пелопон-
несский союз . Клеомен отказал платейцам, приводя следующие резо-
ны: «Мы живем слишком далеко, и вам наша помощь бесполезна. Ведь
вас успеют десять раз продать в рабство, пока весть об этом дойдет до
нас». При этом он советовал Платеям искать покровительства гораз-
до более близких Афин. Платейцы последовали его рекомендациям
и, как пишет Геродот, «отдались под защиту афинян»1. С тех пор на
протяжении почти века у афинского полиса не было более верного
и надежного союзника, чем маленькие Платеи.
Говоря о мотивах, которые побудили Клеомена препоручить Пла-
теи заботам Афин, Геродот прямо заявляет: «Этот совет лакедемо-
няне дали не столько из расположения к платейцам, сколько желая
вовлечь афинян в тягостные распри с беотийцами». Правомерно ли
«отец истории» приписывает здесь спартанскому царю подобного
рода прямо-таки иезуитское коварство? Во всяком случае, события
в дальнейшем развивались именно в этом направлении. Платеи надол-
го стали настоящим «яблоком раздора» между Афинами и Фивами2.
1
О совете Клеомена платейцам и его последствиях см.: Badian E. Op. cit. P. 10 9 ff.
2
Характерно, что Пелопоннесская война началась в 431 г. до н. э. им е нн о атакой фи-
ванцев на Платеи (Thuc. II . 2.1).
219 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
Как бы то ни было, на основании «платейского инцидента» можно
говорить с достаточной степенью уверенности, как минимум, о двух
обстоятельствах. Во-первых, спартанцы в правление Клеомена I рас-
сматривали в качестве своей сферы влияния уже не только Пелопон-
нес; их интересы простирались теперь и на Среднюю Грецию. Во-
вторых, включаясь в сложные внешнеполитические перипетии этого
региона, они не могли не принимать в расчет самую мощную в нем
силу — Афины. Афинский полис, который в правление династии Пи-
систратидов (см. в предыдущей главе) постоянно наращивал темпы
своего экономического и политического роста, до конца VI в . до н . э.
не вступал в конфликты со Спартой; более того, афино-спартанские
отношения производили даже впечатление дружественных (по край-
ней мере, с внешней стороны), а сами тираны находились с лакедемо-
нянами в ксенических отношениях (Herod. V . 63; Arist. Ath. pol. 19.4).
И тем не менее интересы Спарты и Афин рано или поздно неизбежно
должны были столкнуться, и эти два полиса оказывались в положе-
нии конкурентов.
Вполне закономерным в свете вышесказанного выглядит тот факт,
что начиная с 510 г . до н . э. Клеомен на несколько лет оказался серьез-
но вовлеченным в афинские дела и, в частности, сыграл весьма важную
роль в истории Афин на переходе от архаической к классической эпо-
хе. Афинская политика Клеомена — один из самых известных, наи-
более подробно освещенных в источниках, в том числе весьма ранних
и аутентичных (Herod. V . 63 –90; Aristoph. Lysistr. 274 sqq. c u m schol.;
Thuc. I . 1 26.12; Arist. Ath. pol. 19–20; Paus. I II . 4.2), и лучше всего из-
ученных в историографии аспектов биографии этого спартанского
государственного деятеля; сколько-нибудь серьезных дискуссионных
проблем в данном случае не возникает. Поэтому мы остановимся на
этой странице деятельности Клеомена достаточно кратко1.
Традиция особенно подчеркивает роль афинского рода Алкмео-
нидов в призвании спартанцев в Аттику. Алкмеониды, во второй по-
ловине 510-х гг. до н. э . вновь находившиеся в изгнании и теперь уже
окончательно утратившие надежду примириться с по-прежнему сто-
явшим у власти Гиппием, но в то же время потерпевшие поражение
и при попытке возвратиться на родину с применением силы (инци-
дент с захватом Липсидрия), решили действовать иным путем. После
того как они приняли активнейшее участие в восстановлении дель-
фийского храма Аполлона, сгоревшего еще в 548 г. до н. э ., их влия-
ние в Дельфах резко возросло. Лидер Алкмеонидов Клисфен стал
1
Тем более что нам уже приходилось писать об этих событиях: Суриков И.Е. Из исто -
рии греческой аристократии... С . 4 3, 48 –49, 74, 147–149, 238–239 .
220 Часть I. Архаика и ранняя классика
фактически использовать жрецов этого авторитетного панэллин-
ского святилища как глашатаев своих тайных планов и прежде всего
сделать их орудием давления на Спарту: ведь во всем греческом мире
только она одна обладала такой силой, чтобы попытаться свергнуть
афинскую тиранию. Впрочем, вряд ли следует считать, что Дельфы
здесь просто выступили послушными исполнителями чужой воли:
они, как мы видели выше, имели собственные счеты к Писистрати-
дам, и в данном отношении их интересы полностью совпали с интере-
сами Алкмеонидов.
Пифия, как пишет Геродот (V. 63), «всякий раз, как спартанцы
вопрошали оракул, по частному ли делу или от имени государства,
возвещала им волю божества освободить Афины». В конце концов
спартанцы решились на тот шаг, который им настойчиво рекомендо-
вало дельфийское жречество. Высказывалось мнение, что в ликвида-
ции афинской тирании была более всего заинтересована сама Спар-
та, использовавшая и Дельфы, и Алкмеонидов лишь для прикрытия1.
Безусловно, в этом есть свой резон. Аристотель (Ath. pol. 19.4) от-
мечает, что спартанцев раздражали дружественные отношения Пи-
систратидов с Аргосом. Кроме того, такая акция, как ликвидация
тирании в крупном полисе, прекрасно укладывалась в русло общей
антитиранической политики Спарты в VI в . до н . э ., о которой гово-
рилось в начале данной главы; «освобождение» Афин, помимо про-
чего, могло и способствовать их вовлечению в спартанскую сферу
влияния, вплоть до включения его в Пелопоннесский союз, что, судя
по всему, и было на краткий срок (до 507 г . до н. э .) сделано, а это по-
зволяло чрезвычайно упрочить позиции Лакедемона в Средней Гре-
ции. Однако, по нашему мнению, нельзя сбрасывать со счетов и ре-
лигиозный авторитет Дельфов, и большое значение, придававшееся
их оракулам (в частности, только Дельфы могли санкционировать
разрыв ксении, связывавшей Спарту с Писистратидами), и, наконец,
действительно серьезное отношение спартанцев к религии, в особен-
ности к оракулам2. Сказанное относится, разумеется, к массе спар-
тиатов, которая должна была в лице народного собрания принимать
окончательное решение о вторжении. Что же касается политической
элиты, то она, несомненно, попыталась рационально просчитать воз-
можные последствия планируемой акции и сочла, что эти последст-
вия будут позитивными.
1
Parke H.W ., Wormell D.E.W . The Delphic Oracle. Oxf., 1956 . V . 1 . P. 1 44 –150; Sealey R.
A History... P. 1 4 6; Zahrnt M. Delphi, Sparta und die Rückführung der Alkmeoniden // ZPE.
1989. Bd. 76. S . 2 97–307; Littman R.J . Kinship and Politics... P . 1 2 5 –130; Макаров И.А. Тира-
ния и Дельфы... С. 13 0; Он же. Формы идеологического обоснования... С . 2 2.
2
Залюбовина Г.Т. Указ. с о ч. С . 5 1; Robinson E.W. Reexamining... P. 36 3 ff.
221 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
Первая спартанская экспедиция, отправленная морем и высадив-
шаяся в афинской гавани Фалер (Геродот и Аристотель сохранили
имя командира — Анхимолий1), оказалась неудачной. На помощь
тирану Гиппию пришли его союзники — фессалийцы. Фессалийская
конница, которой командовал Киней, занимавший, судя по всему,
должность тага (выборного главы) Фессалии (Геродот называет его
царем)2, нанесла поражение спартанскому отряду, причем погиб сам
Анхимолий. Очевидно, отряд был незначительным по количеству;
лакедемоняне думали добиться своей цели малыми силами. Но после
получения дурных вестей из Аттики на эту область двинулось (те-
перь уже по суше) гораздо более многочисленное войско, и вел его
сам Клеомен. Следует полагать, что спартанского царя сопровожда-
ли знатные афинские изгнанники, в том числе Алкмеониды, мечты
которых о возвращении на родину на этот раз сбылись.
Фессалийская конница вновь пыталась оказать сопротивление,
но против спартанской фаланги, построенной в полные боевые по-
рядки, она оказалась бессильной и вынуждена была с потерями от-
ступить. Иных защитников, кроме фессалийцев, у Писистратидов не
оказалось; они даже не попытались прибегнуть к мобилизации опол-
чения афинских граждан. Видимо, тирания в Афинах окончательно
утратила популярность и была близка к естественному концу. Клео-
мен победителем вступил в город; Гиппий был осажден на Акрополе,
а затем (после того, как в плен спартанцами были захвачены его сы-
новья) сдался в обмен на их свободу и покинул Аттику. Свергнутый
тиран удалился в свои родовые владения на Геллеспонт и правил пос-
ле этого в завоеванном еще Писистратом Сигее, став вассалом пер-
сидского царя. Однако Гиппий и не думал отказываться от притяза-
ний на власть в Афинах; напротив, он был твердо намерен добиваться
реставрации своего режима (безусловно, он прекрасно помнил, что
его отцу удалось дважды возвратиться после изгнания), пусть даже
и с помощью какой-либо внешней силы. «Фактор Гиппия» еще долго
оставался одним из самых важных в афинской внутренней и внешней
политике, тем более что в городе оставались его сторонники и даже
родственники.
Казалось бы, теперь Клеомен мог торжествовать: такой сильный
полис, как Афины, должен был пойти по тому же пути, как ранее Ко-
1
Если быть совсем точным, Геродот называет спартанского командира Анхимолием,
а Аристотель — Анхимолом. Геродотовский вариант, как более ранний, представляется
верным.
2
Судя по тому, что на помощь Гиппию прибыл фессалийский магистрат столь высоко -
го ранга, можно заключить, что Фессалия была чрезвычайно заинтересована в сохранении
тирании в Афинах.
222 Часть I. Архаика и ранняя классика
ринф, Сикион, Мегары, и стать неравноправным союзником Спарты.
Однако затем случилось странное: афиняне повели себя совершенно
нетипично и вместо того, чтобы послушно подчиниться своим «осво-
бодителям», по-прежнему настаивали на собственной самостоятель-
ности1. Это стало ясно не сразу, но к 508 г . до н. э ., когда улеглись неу-
рядицы, связанные со сменой политического режима, оказалось, что
в афинском полисе соперничают две аристократические группировки.
Во главе одной из них стоял уже знакомый нам Алкмеонид Клисфен,
другой руководил Исагор (скорее всего, из рода Филаидов)2, тоже
принимавший активное участие в свержении тирании и являвшийся
ксеном царя Клеомена (Herod. V . 7 0; Arist. Ath. pol. 20.2). «Первый
тур» политической борьбы между ними закончился победой Исаго-
ра, который был избран архонтом-эпонимом на 508/507 г. до н. э.3
Значение должности первого архонта после ликвидации афинской
тирании необычайно возросло; в отсутствие тиранов она станови-
лась в полном смысле слова высшей, «президентской» (а противовес
ей в лице коллегии стратегов еще не был создан). Отнюдь не случай-
но, что за этот пост боролись виднейшие политики; на отрезке между
510 и 487 г . (когда была проведена реформа архонтата, сделавшая его
выборным по жребию и тем самым резко снизившая значение это-
го института4) эпонимами успели побывать, помимо Исагора, также
Фемистокл, Аристид, Гиппарх, сын Харма (глава оставшихся в Афи-
нах сторонников изгнанного Гиппия).
Терпя поражение, Клисфен решился на беспрецедентный шаг: он
напрямую обратился к демосу, желая привлечь его на свою сторону
и с этой целью предложив ему программу демократических реформ.
В нашу задачу здесь не входит сколько-нибудь подробно останав-
ливаться на деятельности Клисфена, который считается (и в целом
справедливо, во всяком случае, с бóльшим основанием, чем кто-ли-
бо иной, будь то Солон, Фемистокл, Эфиальт или Перикл)«отцом-
основателем» афинской демократии. Литература о его реформах
1
Ср.: Osborne R. Greece in the Making... P. 2 9 2 ff.
2
О родовой принадлежности Исагора см.: Bicknell P.J. Studies... P . 8 4 ff.
3
Справедливости ради следует отметить, что Клисфен в это время не мог выставить
свою кандидатуру на архонтскую должность. Он уже был архонтом (в 525/524 г. до н . э .),
а дважды занимать этот пост не дозволялось. Очевидно, на выборах 508 г. до н. э. он под-
держивал кого -то из своих сторонников.
4
Об этой реформе см .: Cavaignac E. La désignation des archontes athéniens jusqu’en 487 //
Revue de philologie, de littérature et d’histoire anciennes. 1 9 24 . V. 4 8. P . 14 4 –148; Buck R.J. The
Reform of 487 B.C. in the Selection of Archons // ClPh. 19 6 5 . V. 6 0. No 2 . P. 96 –101 . О значении
должности архонта в Афинах в конце VI — на ч ал е V в. до н. э. см.: Badian E. Archons and
Strategoi // Antichthon. 1 971. V. 5 . P. 1 –34; Kelly D.H. The Athenian Archonship 508/7–487/6
B.C. // Antichthon. 1 978. V. 12 . P . 1 –17.
223 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
необъятна1. Нам хотелось бы лишь подчеркнуть, что подлинная но-
визна поведения Клисфена заключалась, собственно, не в том, что он
впервые в афинской истории апеллировал к демосу (вожди аристо-
кратических группировок и ранее, в эпоху архаики, могли успешно
бороться друг с другом только при том условии, что их поддержива-
ли не только небольшие кружки представителей элиты, но и те или
иные по размеру группы рядовых граждан, рекрутировавшиеся, как
правило, на локальной основе), а скорее в том, что он апеллировал
ко всему демосу, ко всему гражданскому коллективу Афин. Пред-
ложенные им преобразования должны были отразиться на судьбе
каждого гражданина, принципиально изменить всю структуру поли-
са и, что немаловажно, покончить с «регионализмом», подрывавшим
единство государства.
Демос с энтузиазмом поддержал начинания реформатора. «Те-
перь, когда народ был на стороне Клисфена, — п ишет Геродот
(V. 69), — он был гораздо сильнее своих предшественников». И дей-
ствительно, заручившись поддержкой столь мощного союзника,
лидер Алкмеонидов сумел весной 507 г. до н . э. добиться избрания
архонтом-эпонимом на следующий гражданский год2 (507/506) сво-
его родственника Алкмеона3. Такой ход событий крайне встревожил
Исагора, архонтат которого еще продолжался. Очевидно, с ним уже
переставали считаться. Ощущая невозможность удержаться у влас-
ти легитимными способами, Исагор пошел на крайнюю меру — обра-
тился за помощью в Спарту. Клеомен I немедленно направился в Ат-
тику с небольшим отрядом (судя по всему, он считал, что «наведение
порядка» в Афинах не составит серьезных трудностей), выставляя
в качестве повода для нового вторжения необходимость изгнать
«оскверненных» Алкмеонидов (так в очередной раз отозвалось
в судьбе этого рода дело Килона). Клисфен в этой ситуации повел
себя не лучшим образом: он попросту тайно бежал из города и тем,
казалось бы, облегчил задачу спартанского царя. Однако Клеомен,
прибыв в Афины, стал действовать слишком уж властно и катего-
рично. Он приказал удалиться в изгнание семистам (!) семействам
сторонников Алкмеонидов, а кроме того, вмешался и в конституци-
онное устройство полиса, решив учредить некий «Совет Трехсот»,
укомплектованный приверженцами Исагора. Результатом подобной
1
Поэтому мы укажем лишь монографические исследования: Lévêque P., Vidal-
Naquet P. Clisthène l’Athénien. P., 1964; Siewert P. Die Trittyen Attikas und die Heeresreform
des Kleisthenes. München, 1982 .
2
Об особенностях афинского гражданского года см.: Samuel A.E . Greek and Roman
Chronology: Calendars and Years in Classical Antiquity. München, 1972. P . 57 ff.
3
Kienast D. Die innenpolitische Entwicklung Athens im 6 . Jahrhundert und die Reformen
von 508 // Historische Zeitschrift. 19 6 5 . Bd. 20 0 . Ht. 2 . S. 271.
224 Часть I. Архаика и ранняя классика
политики стало бы установление крайней олигархии, с чем, однако,
никак не мог примириться афинский демос, политическая сознатель-
ность которого была уже весьма высокой1.
В результате спартанцам пришлось столкнуться с чем-то совер-
шенно новым для себя — с вооруженным сопротивлением граждан
«облагодетельствованного» ими полиса. «Афинской революцией»
иногда называют развернувшиеся события в западной историогра-
фии2. Исагор со своими сторонниками, а вкупе с ними и отряд Клео-
мена оказались осаждены восставшим народом на Акрополе. По
иронии судьбы почти с точностью повторилась история трехлетней
давности: тогда спартанский царь осаждал Гиппия в афинской цита-
дели, а теперь он сам оказался в положении своего былого против-
ника. Схожим образом и завершилась осада: заключив перемирие,
афиняне позволили спартанскому контингенту ретироваться. По
вопросу о том, как поступили они с теми из своих сограждан, кото-
рые находились на Акрополе, Геродот и Аристотель — два наших ос -
новных источника по описываемым событиям — противоречат друг
другу: первый (V. 72) считает, что эти «враги народа» были схвачены
и казнены, а по мнению второго (Ath. pol. 20.4) они ушли вместе со
спартанцами. На наш взгляд, предпочтение в данном случае следует
отдать автору «Афинской политии». Во всяком случае, безусловно
известно, что Исагор уцелел и оказался в Спарте. Странно было бы,
если бы афиняне схватили пособников «главного преступника», но
упустили из рук его самого.
Конечно, версия Геродота больше льстила самолюбию афинских
граждан. В действительности, однако, ситуация в 507 г. до н. э. была
не такой, чтобы они могли безапелляционно диктовать свои условия
засевшему на Акрополе Клеомену. Отряд спартанцев в сердце Афин
мог в любую минуту оказаться источником серьезной опасности
и превратиться из обороняющейся стороны в атакующую. В подоб-
ных условиях лучшим выходом из сложившегося тупика должен был
1
Мы сознательно не касаемся вопроса о том, началась ли уже практическая реали-
зация реформ Клисфена на момент прибытия спартанского отряда или еще нет, застал ли
Клеомен в Афинах еще старые органы власти или уже новые, клисфеновские (в частности,
был ли солоновский Совет Четырехсот уже заменен Советом Пятисот). Вопрос этот не на-
ходит однозначного ответа в источниках (так, Геродот считает, что реформы реально на-
чались еще до изгнания спартанцев, а Аристотель — ч т о они начали воплощаться в жизнь
лишь после этого), еще больше запутан в историографии, но в целом представляется нам
не таким уж и принципиальным. Важнее другое: в Афинах в среде гражданского коллекти-
ва существовал твердый настрой на преобразования, чего не учел Клеомен.
2
Ober J. The Athenian Revolution: Essays on Ancient Greek Democracy and Political The-
ory. Princeton, 1999 . P. 3 2 –52 . Впрочем, нам представляется, что Дж. Обер чрезмерно ак-
центирует роль спонтанного фактора в этом движении. Его критику по этой позиции см.:
Карпюк С.Г . Общество, политика и идеология классических Афин. М ., 2003 . С. 179 слл .
225 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
представляться устраивавший обе стороны компромисс. Характер-
но, что на Акрополе спартанский царь вел себя отнюдь не как про-
игравший, а скорее как хозяин положения. Он вошел в святилище
Афины, невзирая на протесты охранявшей его жрицы (Herod. V . 72)1,
а покидая город, захватил с собой обильную коллекцию прорицаний
оракулов, собранную еще Писистратидами (Herod. V . 90). Коль ско -
ро афиняне не воспрепятствовали ему в этом, приходится сделать
вывод, что они не имели такой возможности.
Как бы то ни было, несмотря на то, что независимость Афин
и демократический путь развития удалось в тот момент отстоять,
а Клисфен немедленно после удаления спартанцев возвратился в го-
род, всем было абсолютно ясно: разъяренный Клеомен будет мстить,
и в ближайшем будущем следует ожидать нового похода на Аттику,
причем значительно более мощными силами. Настолько велик был
страх афинян перед неминуемым наказанием со стороны Спарты,
что они были готовы даже встать в вассальную зависимость по от-
ношению к Персии. Афинское посольство, отбывшее в Сарды (без
сомнения, оно было отправлено по инициативе Клисфена и его при-
верженцев) и вступившее в переговоры с персидским сатрапом Ар-
таферном, дало ему «землю и воду» (Herod. V . 7 3)2. Этот символиче-
ский акт означал формальное признание своего подчинения. Кстати
сказать, влияние этого злополучного посольства на дальнейшее раз-
витие отношений между Афинами и Персией и, в частности, на весь
ход Греко-персидских войн еще не оценено по достоинству. Мы во
многом поймем желание Ахеменидов разгромить в первую очередь
именно Афины (и экспедиция 490 г ., и поход Ксеркса имели в виду
прежде всего этот город), если учтем, что персидские цари после до-
говора 507 г . должны были рассматривать афинян как своих поддан-
ных, подобных азиатским ионийцам.
Однако же, когда послы вернулись из Сард на родину, они, как
сообщает Геродот, «подверглись суровому осуждению». Дело в том,
что за время их отсутствия ситуация кардинально изменилась. Клео-
мен действительно пылал жаждой мести. Он понимал, что преды-
дущая неудача была во многом обусловлена недостатком имевших-
ся в его распоряжении сил, и намеревался на этот раз не повторить
подобного упущения. В 506 г. до н. э . на Афины двинулось сильное
1
Обратим внимание на то, что здесь Клеомен ведет себя точно так же, как в аргивском
Герайоне, ни в малейшей мере не считаясь с требованиями жрецов. Очевидно, спартанский
царь рассматривал себя как лицо, наделенное более высоким сакральным статусом, неже-
ли любой священнослужитель.
2
Об этом посольстве см.: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С . 70–71;
Osborne R. Greece in the Making... P . 2 94; Berthold R.M. Op. cit.
226 Часть I. Архаика и ранняя классика
войско всего Пелопоннесского союза; его вели оба царя — Клеомен
и Демарат. Это демонстрирует, что новая экспедиция рассматрива-
лась как важная государственная акция (в то время как поход 507 г .
до н . э . был, скорее всего, личной инициативой Клеомена). Тайной
целью последнего, по словам Геродота (V. 74), было установление
в Афинах тирании Исагора. Впрочем, не исключено, что в данном
случае перед нами лишь догадка «отца истории», не основанная на
каких-либо положительных фактах. Более вероятным представляет-
ся, что Спарта стремилась к восстановлению в непокорном городе не
тирании, а олигархии.
Пелопоннесцы уже вошли в Аттику и заняли важный культовый
центр Элевсин. Одновременно (видимо, по предварительному сгово-
ру) на территорию афинского полиса вторглись с севера беотийцы,
а с востока — халкидяне с Эвбеи. Угроза независимости Афин и мо-
лодой клисфеновской демократии была серьезнее, чем когда-либо.
Но внезапно внутри наступавшего пелопоннесского войска воз-
никли раздоры. Вначале коринфяне отказались от участия в военных
действиях и вернули свой контингент на родину. Поведение Корин-
фа — второго по силе и влиянию полиса в Пелопоннесском союзе —
не могло не повлиять на настроения в рядах остальных союзников.
Положение усугубилось тем, что Демарат поссорился с Клеоменом,
тоже не пожелал идти на Афины и отправился в Спарту. После это-
го развалилось все предприятие, и спартанцам пришлось, ничего не
добившись, отступить. Афиняне же, воспользовавшись столь неожи-
данным спасением от самого опасного врага, немедленно ударили
по беотийцам и халкидянам, оставшимся без поддержки со стороны
спартанцев, нанесли им поражение, а в Халкиде даже основали кле-
рухию (это одна из самых ранних афинских клерухий вообще). Мо-
лодая демократия одержала свою первую весомую победу.
Что же касается собственно спартанских дел, то публичный
конф ликт между двумя архагетами, да еще в самый момент военной
кампании, стал, конечно, скандалом панэллинского масштаба. Не
случайно именно после этого в Спарте был издан закон, запрещав-
ший обоим царям вместе выступать во главе войска. Только что опи-
санный инцидент имел (в том числе и лично для Клеомена) как мини-
мум два важных последствия, одно внешнеполитического, а другое
внутриполитического плана.
Во-первых, стало совершенно очевидно, что в Элладе есть по-
лис, который не намерен послушно следовать спартанскому диктату,
хотя и не готов пока идти на прямой конфликт со Спартой. Собст-
венно, именно с событий 507–506 гг . до н . э . берет свое начало систе-
ма афино-спартанского дуализма и противостояния, которая в столь
227 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
большой степени определила общую ситуацию в Балканской Греции
на протяжении целого века. Правда, несколько лет спустя Клеомен
попытался организовать новый поход на Афины. На этот раз он, как
ни парадоксально, делал ставку на бывшего тирана Гиппия, которого
сам же еще не столь давно победил и отстранил от власти. Почему
был сделан столь странный выбор? Очевидно, кандидатура Исагора
казалась уже «непроходной», а может быть, этого политика просто
не было в живых. В то же время Клеомену, наверное, было небезыз-
вестно, что в Афинах по-прежнему существует группировка привер-
женцев Гиппия, которая могла бы послужить опорой для нового пе-
реворота. Гиппий был приглашен из Сигея в Спарту; по этому поводу
собрался конгресс Пелопоннесского союза . Но на нем предложение
Клеомена о реставрации Гиппия1 не было поддержано (Herod. V. 90–
94), причем особенно активно возражали опять же коринфяне. Таким
образом, в самом союзе наметились серьезные внешнеполитические
разногласия, и необходимо было предпринимать какие-то усилия,
чтобы спасти это объединение от возможного распада2.
Во-вторых, важным фактором политической жизни Спарты стал
отныне конфликт между Клеоменом и Демаратом. Судя по всему,
в самом спартанском полисе были силы, заинтересованные в разжи-
гании их распри. «Чрезмерная» самостоятельность Клеомена, ярко
выраженная индивидуалистическая тенденция в его деятельности не
могла не раздражать традиционную правящую элиту лакедемонян.
Эфоры и геронты, дабы обуздать его амбиции, стали выдвигать более
«послушного» Демарата ему в противовес.
* * *
Тем временем на востоке с года на год все более давала знать
о себе новая мощная сила, властно вмешивавшаяся в дела грече-
ского мира, — Персидская держава Ахеменидов. Еще основатель
персидского могущества Кир, завоевав в 546–545 гг . до н . э. Лидий-
ское царство, вышел к берегам Эгейского моря и поставил под свой
контроль ионийские полисы. В дальнейшем ахеменидская экспан-
сия продолжала интенсифицироваться, в особенности в правление
Дария I (522–486 гг. до н. э .). Персы начали теперь захватывать уже
не только малоазийские греческие города, но и острова Эгейско-
1
Обычно этот инцидент приводят в качестве аргумента против «антитиранической»
линии во внешней политике Спарты. Однако не будем забывать о том, что здесь мы имеем
дело с личной инициативой Клеомена, которую вряд ли следует отождествлять с позицией
спартанского полиса .
2
Возникновение персидской опасности, о которой речь пойдет чуть ниже, судя по
всему, стало впоследствии именно тем внешним фактором, который не дал Пелопоннес-
скому союзу распасться и, напротив того, сделал его более прочным.
228 Часть I. Архаика и ранняя классика
го моря. На новых подданных, естественно, накладывалась дань;
власть в подчинившихся новым владыкам эллинских государствах
передавалась в руки вассальных тиранов — персидских ставленни-
ков. В 513 г . до н . э . Дарий сделал первый шаг в Европу. Переправив-
шись с сильным войском через Черноморские проливы, он двинулся
в поход на скифов, обитавших за Дунаем, в степях Северного При-
черноморья. Скифская кампания оказалась неудачной; персидский
царь возвратился, не достигнув ровно никаких результатов. Однако
побочным итогом похода было то, что персы теперь обосновались
на северном (фракийском) побережье Эгеиды, где тоже было не-
мало греческих полисов. Персидское владычество, таким образом,
распространилось на области, находившиеся в непосредственном
соприкосновении с Балканской Грецией, и именно она должна была
стать следующей жертвой экспансии Ахеменидов. Это, бесспорно,
начали со временем понимать и в самой Элладе, и перед ее жителя-
ми все острее вставал вопрос: как относиться к персидской угро-
зе? В Спарте этим вопросом тоже не могли не задаваться. Правда,
спартанский полис в силу своего положения на самом юге Балкан
мог бы подвергнуться непосредственной военной опасности лишь
в самую последнюю очередь. Однако над ним тяготело моральное
бремя гегемонии. Будучи самыми сильными в греческом мире и гор-
деливо считая себя «простатами эллинов», спартанцы должны были
как-то оправдывать свою репутацию, дабы не утратить ее1.
Клеомен I долгое время проявлял в «персидском вопросе» чрез-
вычайную, можно сказать, чрезмерную осторожность, стараясь
удержаться на позиции невмешательства. Еще около 520 г . до н. э .2
,
то есть практически в самом начале своего царствования, он реши-
тельно отклонил просьбу о помощи против персов, с которой к нему
прибыли послы с Самоса (Herod. II I. 148; Plut. Mor. 224a), и приказал
немедленно изгнать послов со спартанской земли. Впрочем, справед-
ливости ради следует отметить, что тогдашняя ситуация на Самосе
должна была восприниматься (во всяком случае, со стороны) не как
справедливая борьба островитян против чужеземного завоевания,
1
Интересно, что уже сразу после завоевания Киром Лидии спартанцы пытались ока-
зывать на него дипломатическое давление: прибывший в Сарды посол лакедемонян за явил
персидскому царю, «что они не позволят ему разорить ни одного эллинского города»
(Herod. I . 15 2). Кир попросту не обратил внимания на это предупреждение, но зато Спарта
сумела «сохранить лицо» перед ионийцами. На спартанский демарш, кстати, должно было
повлиять и то обстоятельство, что ранее Лакедемон поддерживал дружественные отно -
шения с лидийским царем Крезом, ставшим жертвой Кира (см. об этом подробнее: Сури-
ков И.Е. Лидийский царь Крез... С. 6 слл .).
2
Или чуть позже, в 518 –516 гг. (Clauss M. Op. cit. S . 2 8).
229 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
а скорее как банальная распря между несколькими претендентами
на власть, в которой одну из сторон поддержали персы1.
В 513 г . до н . э . в Спарту явилось посольство от скифов
(Herod. VI. 84). Как раз перед этим скифам удалось отразить напа-
дение Дария. Вдохновленные успехом, они подумывали о том, что-
бы самим перейти в наступление и желали с этой целью заключить
союз со спартанцами. Обратим внимание на то, что даже этим дале-
ким северным номадам уже было, судя по всему, известно об особой
роли спартанского полиса в греческом мире, коль скоро они избра-
ли именно это государство в качестве партнера для переговоров. Из
скифо-спартанского союза опять же ничего не получилось (хотя,
если верить Геродоту, на переговорах речь шла даже о конкрет-
ных вопросах координации совместных военных действий против
Персии). Очевидно, Клеомен по-прежнему осторожничал. «Отец
истории» уснащает свой рассказ об этом эпизоде анекдотической
деталью, почерпнутой им из официальной спартанской традиции:
скифские послы якобы научили Клеомена пить по их обычаю нераз-
бавленное вино (ср. также Aelian. Var. hist. II . 41), от чего он позже
сошел с ума.
Наконец, около 500–499 гг. до н. э. Клеомену довелось столкнуть-
ся с наиболее серьезной и убедительной просьбой о помощи в борьбе
с персами. Греческие полисы Малой Азии во главе с Милетом, под-
нявшие в это время восстание против ахеменидского владычества
(так называемое Ионийское восстание, положившее начало Греко-
персидским войнам), понимали, что собственными силами им бу-
дет весьма затруднительно отстоять свою независимость. Поэтому
в сильнейшие государства Балканской Греции от них отправилось
посольство, важность и высокий статус которого подчеркивался тем
обстоятельством, что возглавлял его сам Аристагор — руководитель
Ионийского восстания, бывший тиран Милета, добровольно сложив-
ший с себя единоличную власть и объявивший об установлении в го-
роде демократии (Herod. V. 37).
Первым пунктом остановки посольства была Спарта, где Ариста-
гор вел переговоры с Клеоменом (Herod. V . 49–51). В своей речи
лидер восставших ионийцев, если верить Геродоту, делал основной
упор даже не столько на необходимость освобождения собратьев-
греков от чужеземного рабства, сколько на легкость возможной по-
1
О ситуации на Самосе в описываемый период см.: Shipley G. A History of Samos...
P. 80 ff. После убийства персами самосского тирана Поликрата тираническую власть на
острове захватил его секретарь Меандрий. Персы свергли этого последнего и передали
управление Самосом Силосонту, брату Поликрата. Бежавший с острова Меандрий возгла-
вил посольство самосцев в Спарту, о котором здесь идет речь.
230 Часть I. Архаика и ранняя классика
беды над Персией и на перспективу огромного обогащения в случае
ее завоевания. Аристагор призывал спартанцев ни много ни мало как
к экспедиции на Сузы. Это, кстати говоря, показывает, что идея по-
хода в самое сердце Персидской державы, впоследствии вошедшая
одним из интегральных компонентов в позднеклассическую концеп-
цию панэллинизма, по своему происхождению значительно раньше
речей Исократа и даже «похода десяти тысяч» с Киром Младшим на
рубеже V –IV вв . до н . э .1
Лишь через три дня Клеомен дал окончательный ответ, но ответ
этот и на сей раз был отрицательным (хотя ионийцы вроде бы даже
пытались подкупить его). Спартанский царь по-прежнему не хотел
вмешиваться в восточные дела и вступать в открытую вражду с пер-
сами. Он ссылался на то, что описанный Аристагором путь до Суз
слишком далек. Покинув Спарту, ионийское посольство добилось
бóльшего успеха в Афинах, где народное собрание приняло решение
оказать требуемую помощь и отправить в Восточную Эгеиду 20 воен-
ных кораблей2.
Изменить свою позицию по «персидскому вопросу» Клеоме-
ну пришлось несколько лет спустя, после того как Дарий, подавив
Ионийское восстание, перешел к более активным действиям во всей
акватории Эгейского моря. В островные полисы были отправлены его
послы с приказанием «дать землю и воду», то есть признать свою за-
висимость от Ахеменидов. Большинство из городов, в которые при-
были такие посольства, были вынуждены ответить согласием. Среди
подчинившихся Ахеменидам была Эгина (Herod. VI. 49) — важней-
ший торговый центр в Сароническом заливе; таким образом, в числе
подданных персов оказался остров, лежавший у самого побережья
Балканской Греции, а это лишний раз напоминало о масштабе и бли-
зости грозящей опасности.
1
Интересно, что Аристагор, пытаясь убедить Клеомена, показывал ему карту ойкуме-
ны. Не приходится сомневаться в том, что речь идет о той самой карте, которую составил
логограф Гекатей Милетский (Hecat. FGrHist. 1 . T 12). Гекатей, как известно, сам принимал
участие в Ионийском восстании (Herod. V . 3 6).
2
Геродот, в целом не одобрявший Ионийского восстания, язвительно замечает по
этому поводу (V. 97): «Многих людей, очевидно, легче обмануть, чем одного: одного лаке -
демонянина Клеомена ему (Аристагору. — И. С.) не удалось провести, а 30 000 афинян он
обманул». Из этих слов не следует, разумеется, делать вывод, что в начале V в . до н. э . в ра-
боте афинского народного собрания принимали участие 30 тысяч человек: перед нами —
условная цифра (Hansen M.H. Demography and Democracy Once Again // ZPE. 19 8 8 . Bd. 75.
S. 1 91). Что же касается посланной на помощь восставшим эскадры из 20 кораблей, не нуж-
но считать (как иногда делается), что речь идет о каком -то незначительном контингенте,
отправленном афинянами лишь pro forma, чтобы их потом не обвиняли в бессердечии по
отношению к соплеменникам -ионийцам. Достаточно вспомнить, что все афинские военно -
морские силы до реформы Фемистокла в 480 -х гг. до н . э . не превышали 50 триер.
231 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
«Изменой» Эгины не преминули воспользоваться афиняне, кото-
рые давно уже соперничали с эгинетами за контроль над эгейской
морской торговлей. Они обратились в Спарту с просьбой наказать
входивший в состав Пелопоннесского союза, но теперь перешед-
ший на персидскую сторону остров1. Клеомен в это время, очевидно,
и сам уже понимал, что время пассивного отношения к персидской
угрозе миновало. Ведь беда уже буквально стучалась в двери: речь
шла теперь не о каких-то далеких ионийцах, а о непосредственном
соседе. Поэтому спартанский царь отложил в сторону свою былую
враждебность к Афинам и выступил в качестве их союзника (тем бо-
лее что афиняне, апеллируя к Спарте, тем самым как бы признавали
их гегемонию, а это должно было льстить лакедемонянам)2. Клео-
мен лично отправился на Эгину, чтобы схватить лидеров тамошней
проперсидской группировки (Herod. VI. 50). Однако уже вскоре ему
пришлось возвратиться на берега Еврота, поскольку там в его отсут-
ствие выросла новая интрига. Ее инициатором стал уже известный
нам Демарат, выступивший с обвинениями против Клеомена в том,
что он действует незаконно, по собственной инициативе, без санкции
других органов власти (Herod. VI. 51; VI. 61). Скорее всего, Демара-
та поддержали эфоры и геронты или, по крайней мере, какая -то их
часть.
В подобной ситуации Клеомен счел, что пришло время избавить-
ся от слишком «конфликтного» соправителя, и ответил на интригу
интригой, о которой подробно рассказывает Геродот (VI. 61–70). Он
распустил слух о том, что Демарат в действительности не является
сыном царя Аристона и потому занимает престол Еврипонтидов не-
законно. Помощь Клеомену в очередной раз оказал Дельфийский
оракул, дав соответствующее прорицание. Спартанцы, всегда чрез-
вычайно болезненно относившиеся к легитимности наследования
в царских династиях, приняли решение о лишении Демарата стату-
са архагета. Вакантное место тут же занял его дальний родственник
(и заклятый враг) Леотихид, представитель боковой ветви Еврипон-
тидов. Небезынтересно для лучшего понимания спартанского «кос-
1
См. об этих событиях: Osborne R. Greece in the Making... P. 32 5 ff.
2
Не исключено, что резкая перемена в афино-спартанских отношениях (недавние вра-
ги стали едва ли не друзьями) связана с изменением внутриполитической ситуации в самих
Афинах. К описываемому времени Алкмеониды, находившиеся со спартанцами в ссоре,
уже не задавали тон в афинском полисе. Более того, на родину возвратился и сразу же за -
нял влиятельнейшее положение Мильтиад, а этот политический деятель (о нем подробнее
см. в следующей главе), напротив, придерживался лаконофильских взглядов (о внешнепо -
литических ориентациях основных афинских политических группировок нам уже прихо-
дилось писать в другом месте: Суриков И.Е. Политическая борьба в Афинах... С. 1 1 8 слл.).
Весьма вероятно, что именно Мильтиад стал инициатором примирения со Спартой.
232 Часть I. Архаика и ранняя классика
моса», что Демарат еще некоторое время оставался в Спарте и даже
занимал какую-то высокую должность (Herod. VI. 67), но затем, счи-
тая себя безмерно униженным, бежал из полиса и оказался в конце
концов при дворе персидского царя.
Леотихид же, обязанный Клеомену своим возвышением, высту-
пал (во всяком случае, на первых порах) как его ставленник и, в част-
ности, поддержал инициированное им «наказание» Эгины. Оба царя
вместе прибыли на остров (Herod. VI. 73). Был ли при этом нарушен
недавно принятый закон, запрещавший двум архагетам совместно
выступать во главе войска? Не возьмемся категорично ответить на
этот вопрос; впрочем, Геродот не говорит, что Клеомен и Леотихид
отправились на Эгину с войском. Возможно, при них был лишь не-
большой отряд личной стражи и вся операция рассматривалась не
как санкционированная государством, а как личное мероприятие ца-
рей. Иными словами, экспедиция на Эгину, если ее сравнивать с экс -
педициями Клеомена на Афины в 507 и 506 гг. до н. э ., была явлением
одного порядка с первой из них, но не со второй1. На этот раз десять
наиболее влиятельных эгинских персофилов были взяты под стражу
и помещены в качестве заложников, что характерно, в Афины. Это
обстоятельство, кстати, лишний раз демонстрирует, что в рассмат-
риваемое время (а речь идет, напомним, буквально о кануне Мара-
фонской битвы) афиняне в какой-то форме признавали простасию
лакедемонян, а те, в свою очередь, платили им подчеркнутым дове-
рием2.
1
Некоторые архаичные черты государственного устройства Спарты давали ее
властной элите определенную свободу для маневрирования. В частности, всегда остава-
лось не вполне понятным, кто в спартанском полисе является носителем суверенитета
(
). В различных ситуациях в этой роли могли выступать: апелла (как во -
площение гражданского коллектива), эфоры (как полномочные представители граждан-
ского коллектива), герусия (в силу традиционного авторитета), цари (в силу харизмати-
ческого статуса), а позднее, с конца V в . до н. э ., еще и навархи (в силу сконцентрирован-
ных в их руках реальных механизмов контроля над войском и значительных финансовых
средств). Как следствие такого положения вещей, один орган или носитель власти мог
дезавуировать решение, принятое другим. Что-то подобное произошло, например, в 403 г.
до н . э ., когда наварх Лисандр и царь Павсаний фактически противостояли друг другу в во -
просе о том, какой режим (олигархический или демократический) следует поддерживать
в Афинах (Xen. Hell. I I . 4 .29 sqq.). Иными словами, если та или иная акция, скажем, тех же
царей достигала успеха, геронты и эфоры могли «задним числом» санкционировать ее как
официальную государственную инициативу, а если она, напротив, влекла нежелательные
последствия, те же геронты и эфоры попросту «открещивались» от нее .
2
История с эгинскими заложниками имела продолжение уже после смерти Клеомена
(Herod. VI. 8 5 sqq.). Эгинеты через Спарту попытались добиться освобождения своих со -
граждан. Однако афиняне, ощущая свою силу после победы при Марафоне, решительно
отказались это сделать (их не смог убедить даже Леотихид, прибывший в качестве посла
по этому делу). В результате между Афинами и Эгиной разгорелась полномасштабная вой-
на (об этих событиях см.: Figueira T.J. Xanthippos, Father of Pericles, and the Prutaneis of
233 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
Однако исход инцидента с Демаратом и эгинетами стал, пожалуй,
последним крупным успехом Клеомена I. Уже вскоре после этого, но
еще до Марафона (то есть в 491 г. до н. э .) амбициозный царь столк-
нулся в Спарте с мощнейшей внутренней оппозицией. На этот раз,
насколько можно судить, против него выступили единым фронтом
и эфоры, и геронты, и значительная часть гражданского коллекти-
ва, да и соправитель Леотихид не пожелал (или не смог) оказать ему
никакой помощи. Клеомена официально обвинили в фальсифика-
ции дельфийского прорицания, на основании которого был смещен
с престола Демарат. Не дожидаясь суда, который мог иметь своим
результатом даже смертный приговор, он предпочел покинуть Спар-
ту (Herod. VI. 74). Вначале он оказался в Фессалии1, но уже очень
скоро мы встречаем его в Аркадии пытающимся создать там анти-
спартанскую коалицию. Очевидно, его имя еще по-прежнему было
громко в греческом мире, коль скоро у него продолжали появлять-
ся приверженцы. Спартанские власти сочли ситуацию настолько
опасной2, что, сняв с Клеомена обвинения, его возвратили на родину
и восстановили в царском статусе3. Это произошло, судя по всему,
около 488 г. до н. э ., хотя точная датировка вряд ли возможна. Во
всяком случае, в событиях, связанных с первым персидским вторже-
нием в Балканскую Грецию (экспедиция Датиса и Артаферна, завер-
шившаяся поражением при Марафоне), Клеомен не принял никакого
участия.
Несмотря на то что Клеомен, казалось бы, вновь обрел прежнюю
власть, дни его были сочтены. Уже вскоре он скончался при загадоч-
ных обстоятельствах. Геродот (VI. 7 5; ср. Plut. Mor. 223bc) переда-
ет официальную спартанскую версию смерти царя: «Тотчас же по
возвращении его поразил недуг, именно безумие (впрочем, Клеомен
the Naukraroi // Historia. 1986. Bd. 35. Ht. 3. S. 257–279; Грант М. Указ. соч. С. 103 слл.),
которая впоследствии послужила непосредственным поводом для морской программы
Фемистокла.
1
Это вызывает некоторое удивление. Есть интересная гипотеза, согласно которой
в рукописи Геродота вкралась ошибка, и вместо «Фессалия» следует читать «Селласия»
(пограничный периэкский городок на севере Лаконики). См.: Sealey R. A History... P. 20 0 .
2
Известно, что как раз в это время (около 490 г. до н . э .) спартиатам приходилось
подавлять какое -то очередное восстание мессенских илотов (Plat. Legg. II I . 69 8e). Имело
ли это восстание какую-либо связь с подрывной деятельностью Клеомена, трудно судить.
Но, во всяком случае, Спарте, столкнувшейся с внутренними проблемами, меньше всего
было нужно одновременное появление внешнеполитических осложнений, тем более что
аркадяне были ближайшими соседями, а их гоплитские силы имели репутацию вторых
в греческом мире после лакедемонских.
3
Впрочем, строго говоря, неизвестно, утратил ли он этот статус, даже находясь в из -
гнании. Не похоже, что на время его отсутствия престол Агиадов был признан вакантным
и замещен каким-то другим лицом (таковым должен был быть ближайший родственник
Клеомена — е го единокровный брат Леонид).
234 Часть I. Архаика и ранняя классика
уже и раньше был не совсем в уме): так, первому встречному в Спарте
царь тыкал своей палкой в лицо. За такие безумные поступки род-
ственники наложили на Клеомена ножные колодки. Уже связанный,
Клеомен, увидев, что он наедине со стражем, потребовал нож. Страж
сначала не хотел давать, но царь стал грозить, что заставит его потом
поплатиться, пока тот в страхе от угроз (это был илот) не дал ему
нож. Схватив это железное орудие, царь принялся увечить свое тело,
начиная от голеней. Он изрезал мясо на теле на полосы: от голеней
до ляжек и от ляжек до бедер и паха. Дойдя до живота, Клеомен и его
изрезал на полосы и таким образом скончался».
Есть все основания усомниться в правдоподобии этой безобраз-
ной картины. Ясно одно: Клеомен был объявлен сумасшедшим и под-
вергнут на этом основании домашнему аресту. Произошло это по
инициативе родственников (
), под которыми прихо-
дится понимать не кого иного, как его братьев Леонида и Клеомбро-
та, а также дочь царя — Горго, которая была к этому времени су-
пругой Леонида. Именно Леониду, как престолонаследнику, было по
понятным причинам более чем кому-либо выгодно скорейшее устра-
нение Клеомена.
В заключении царя постигла насильственная смерть, и вряд ли это
действительно было самоубийство. Скорее всего, орудием умерщ-
вления послужил тот самый страж, которого упоминает Геродот.
А его илотским статусом (и, соответственно, менталитетом) объяс-
няется тот факт, что тело Клеомена оказалось страшно изуродован-
ным.
В Лакедемоне при необходимости очень хорошо умели хранить
секреты. Так и истинные обстоятельства дела, о котором идет речь,
навсегда остались темной страницей спартанской истории. Как бы то
ни было, архагет, доставивший своим нетрадиционным поведением
столько головной боли властной элите Спарты, сошел со сцены.
* * *
Завершить эту главу нам хотелось бы несколькими цитатами из
«Изречений спартанцев» Плутарха. Этот биограф, очевидно, за -
мышляя составить жизнеописание Клеомена I (этот план остался
нереализованным), собрал довольно много принадлежавших ему
афоризмов (Plut. Mor. 223a-224b). Разумеется, никто не может без-
оговорочно поручиться за аутентичность всех этих сентенций. Но,
с другой стороны, зачем бы позднейшим авторам приписывать Клео-
мену, который в целом вошел в традицию скорее со знаком негати-
ва, чужие острые словечки? Это не Ликург или Агесилай, образы
которых властно притягивали не относящийся к ним материал. Как
235 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
нам кажется, изречения Клеомена, приведенные Плутархом, в своей
совокупности достаточно ярко характеризуют личность этого царя.
Приведем же некоторые из них1 (одно изречение, о музыканте и ка -
шеваре, уже цитировалось нами выше).
«Клеомен, сын Анаксандрида, утверждал, что Гомер был спар-
танским поэтом, а Гесиод —
илотским, ибо первый наставляет,
как повелевать, а второй — ка к заниматься сельским хозяйством»
(ср. Aelian. Var. hist. X II I. 19). «Тем аргосцам, которые ругали его,
называя нечестивым клятвопреступником, Клеомен отвечал: “Вы
властны ругать меня, но расправиться с вами в моей власти”». «По-
слы с острова Самоса убеждали его начать войну с тираном Поли-
кратом и говорили очень долго. “Начало речи, — перебил он, — я не
запомнил, поэтому середину не понял, конец я не одобряю”». «Не-
кий пират совершал набеги на страну. Когда его поймали, он стал
объяснять: “У меня не было продовольствия для моих воинов; вот я
и стал отбирать его у тех, кто им владел, но не хотел отдавать до-
бровольно”. На это Клеомен сказал: “Короче говоря, ты разбойни-
чал”». «Когда кто-то из граждан сказал, что хорошему царю всегда
и во всем следует быть кротким и сдержанным, Клеомен согласил-
ся с этим: “Но не до такой степени, — ск аз а л он, — ч тобы его ста-
ли презирать”». «Аргосцы утверждали, что смоют позор прошлого
поражения, сразившись снова. “Удивляюсь, — с ка з а л Клеомен, — не
думают же они, что, добавив это словечко из двух слогов, они станут
сильнее, чем были раньше”». «Когда кто-то бранил его, говоря: “Ты,
Клеомен, роскошествуешь” — он отвечал: “Это все-таки лучше, чем
быть ненасытным. Вот ты, например, имея достаточно, все-таки жад-
ничаешь”». «Когда кто-то спросил его, почему часто побеждавшие
спартанцы не уничтожили нападавших на них аргосцев, Клеомен от-
ветил: “И, наверное, не уничтожим никогда. Нашей молодежи нужно
ведь на ком-то упражняться”». «Когда кто-то спросил, почему спар-
танцы не посвящают богам захваченные у врага доспехи, он ответил:
“Потому что они принадлежат трусам”». Особенно характерным
кажется нам следующее изречение Клеомена, приводимое Плутар-
хом (Mor. 223b): «Нанести вред врагам и у людей и у богов считается
важнее, чем соблюдать справедливость».
Что больше всего поражает в вышеприведенной подборке? Стран-
ная смесь двух, казалось бы, несоединимых качеств. Спартанский
царь, на первый взгляд, предстает перед нами в образе этакого «дву-
ликого Януса». Одни изречения показывают его типичным лакеде-
монянином, грубоватым и даже бравирующим своей грубостью, не-
1
В переводе М.Н. Ботвинника.
236 Часть I. Архаика и ранняя классика
многословным и крайне отрицательно относящимся к риторическим
украшениям речи. А если судить по другим афоризмам, Клеомен ока-
зывается прямо-таки выучеником софистов (хотя никаких софистов
в его эпоху в Греции и тем более в Спарте еще не было): остроумным,
играющим словами и вполне осознающим огромную власть слова,
циничным и умеющим оправдать неблаговидные поступки изощ-
ренной аргументацией, «сделать слабое слово сильным». Можно
было бы даже усомниться в аутентичности «софистических» изрече-
ний, фигурирующих под его именем, но все дело в том, что не только
в словах, но и в практических поступках (о многих из них говорилось
выше) Клеомен проявлял те же черты. Мы уже видели, какую важ-
ную роль в его политике играло манипулирование святынями, вплоть
до прямых фальсификаций, как демонстративно он пренебрегал об-
щепринятыми условностями и традициями в этой сфере. Примерно
на век позже точно по такому же пути шел Лисандр1.
Так какое же из «двух лиц» Клеомена было истинным? Нам пред-
ставляется, что второе. А его попытки подчас изображать верно-
го «ликургову космосу» спартиата — это не более чем стремление
все-таки держаться в рамках традиции, но, подчеркнем, стремление
вполне рефлектированное.
В лице Клеомена в Спарте на рубеже эпох архаики и классики
впервые мощно заявило о себе индивидуалистическое начало. Это
«рождение личности» в спартанском полисе по сравнению с боль-
шинством других регионов греческого мира было, во-первых, не-
сколько более поздним, а во-вторых, имело какой-то очень уж
«взрывообразный» характер. Клеомен, типологически во многом
напоминающий представителей Старшей тирании, практически не
имел сколько-нибудь близких предшественников на родине. Вполне
1
Э. Д. Фролов полагает, что интриги Лисандра в религиозной сфере демонстрируют
его знакомство с модными на рубеже V–IV вв . до н . э. идеями софистов, «характерное для
софистически образованных людей рационалистическое, если не сказать — утилитарное
отношение к религии» (Фролов Э.Д. Критий, сын Каллесхра, афинянин, — с офист и ти -
ран // ВДИ. 2 00 3 . No 4 . С. 73). Но как же в таком случае быть с Клеоменом? Он поступал
точно так же, как Лисандр, и, пожалуй, даже более цинично и беззастенчиво, но при этом,
повторим, жил и действовал еще в «дософистическую» эпоху. Не будет ли правомерным
всерьез задуматься над вопросом, что было в греческом мире первичным — с офистика
в теории или «софистика» на практике? Обычно считается, что софисты, выдвинув во
второй половине V в . до н . э . релятивистские концепции, обрели последователей в лице
практических деятелей (таких, как Алкивиад, афинские олигархи периода Пелопоннес-
ской войны, Дионисий Сиракузский или тот же Лисандр), которые принялись следовать
их рекомендациям в реальной политической жизни. Но ведь возможен и иной ход мысли:
как раз практические деятели начала эпохи классики (Клеомен, Фемистокл) навели своей
беспринципностью софистов на необходимость теоретического обоснования подобного
поведения.
237 Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте
естественно, что государственный организм Спарты, враждебно от-
носившийся даже к тиранам в других городах, менее всего был рас-
положен терпеть складывание тирании или похожего на нее режима
на собственной почве. Конфликт между амбициозным царем и всеми
остальными спартанскими властными структурами был абсолютно
неизбежен. В значительной мере запрограммирован был и исход это-
го конфликта: в условиях резкого преобладания коллективистского
начала в Лакедемоне, о котором говорилось выше, Клеомен (тем бо-
лее что он не проявлял никакой гибкости, не пытался замаскировать
свои амбиции и шел в буквальном смысле слова напролом) был обре-
чен на поражение. Это поражение стоило ему и жизни, и репутации
в веках: один из самых ярких и талантливых архагетов, сделавший
очень много для укрепления спартанской простасии в Элладе, вошел
в историю с ярлыком нечестивца и чуть ли не сумасшедшего.
С падением Клеомена личностное начало в Спарте оказалось на-
долго подавлено. После него крупные спартанские государственные
деятели либо действовали в строгих рамках «ликургова строя» (как
Леонид или Архидам), либо, если все же имели властные притязания,
старались быть как можно более осторожными, чтобы по возмож-
ности не вызывать опасений (как Лисандр или Агесилай Великий),
либо, наконец, проявляли свои амбиции только за пределами родно-
го полиса, а находясь в нем, пытались выглядеть законопослушными
гражданами (лучший пример — регент Павсаний, который, впрочем,
все равно был «разоблачен» и казнен). Спарта удержалась на своем
«особом пути».
Глава V. МИЛЬТИАД,
ИЛИ ОСУЖДЕННЫЙ
ПОБЕДИТЕЛЬ
Два почти одновременно происшедших события могут в наиболь-
шей степени претендовать на то, чтобы считаться границей, отделя-
ющей архаическую эпоху древнегреческой истории от классической
(во всяком случае, если мы подходим к этой периодизации с точки
зрения исследователя процессов, имевших место в политической
жизни; понятно, что, например, для искусствоведа критерии будут
иными): демократические реформы Клисфена в Афинах, проводив-
шиеся с 508/507 г. до н. э. и вплоть до конца VI в ., и начало Греко-
персидских войн (500 г . до н . э .).
Что касается клисфеновских реформ, в рамках данной работы
мы не будем говорить о них подробно. Во-первых, об этой страни-
це афинской истории, как мы уже говорили, существует необъятная
исследовательская литература1 (особенно выросшая в количествен-
ном отношении в течение 1990-х гг . в связи с 2500-летним юбилеем
демократии в Афинах), и вряд ли есть необходимость способство-
вать ее дальнейшему разрастанию. Во-вторых, для книги, в которой
главное
— личностный фактор в древнегреческой общественной
жизни, индивидуальности политических деятелей, — Клисфена ни-
как нельзя назвать подходящей фигурой. О перипетиях его биогра-
фии, о том, как личность «отца афинской демократии» отразилась
на специфике его реформаторской деятельности, сказать практи-
чески ничего нельзя. Парадоксальным образом получилось, что
о Клисфене мы вообще знаем очень мало; он оказался в известной
степени «теневой» фигурой, не привлек к себе внимания авторов
последующих эпох. Неизвестно, чтобы в античности кто-то написал
или хотя бы пытался составить его жизнеописание; тем более это не
представляется возможным в наше время2 — мы просто не распола-
1
Поэтому мы укажем лишь несколько недавних работ: Карпюк С.Г. Клисфеновские
реформы и их роль в социально-политической борьбе в позднеархаических Афинах //
ВДИ. 1 9 86 . No 1 . С . 17–35; Siewert P. Op. cit; Develin B., Kilmer M. What Kleisthenes did //
Historia. 1 9 97. Bd. 4 6 . Ht. 1 . S . 3 –18; Ober J. The Athenian Revolution... P . 3 2–52 .
2
Vernant J.-P., Vidal-Naquet P. La Grèce ancienne. 2 . L’espace et le temps. P ., 1991 .
P. 2 03 . Существует, правда, книга, озаглавленная «Клисфен-афинянин» (Lévêque P., Vidal-
Naquet P. Op. cit.). В ней предлагается новый интересный взгляд на клисфеновские рефор-
239 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
гаем необходимым материалом. Был ли Клисфен человеком неяркой
индивидуальности? В этом позволительно усомниться; во всяком
случае, осуществленные им преобразования характеризуют его как
неординарного, оригинально мыслившего и поступавшего деятеля.
Богата неожиданными поворотами и его судьба. Сложные взаимоот-
ношения с Писистратидами, в ходе которых Клисфен оказывался то
в фаворе, то в опале; хитроумная стратагема, позволившая ему с по-
мощью Дельфийского оракула и спартанского войска возвратиться
из изгнания на родину и вновь достигнуть влиятельного положения;
нестандартный ход в межаристократической борьбе — прямая апел-
ляция ко всему гражданскому коллективу, совершенно изменившая
характер афинской политики; ссора с былыми покровителями —
спартанцами... Этого, в принципе, хватило бы на полноценную био-
графию — но только в том случае, если бы сухой перечень фактов
наполнился для нас, так сказать, «плотью и кровью». А этого, увы, не
происходит ввиду состояния традиции1.
Если не общепринятым, то, во всяком случае, наиболее автори-
тетным является мнение (насколько можно судить, в целом вполне
оправданное), согласно которому именно с деятельности Клисфена
необходимо начинать отсчет истории классической афинской демо-
кратии. Значительно менее ясен вопрос о конкретных механизмах,
посредством которых свершилось столь радикальное изменение
политического строя. Что именно сделал Клисфен, от чего Афины
после него стали совсем иными, чем были раньше (а в том, что они
стали иными, сомневаться не приходится)? Чем больше об этом пи -
шут со временные антиковеды, тем сложнее и запутаннее начинает
выглядеть проблема. Основная причина подобного положения ве-
щей заключается в том, что важнейшие из имеющихся в нашем рас-
поряжении сообщений о реформах (Herod. V. 66–69; Arist. Ath. pol.
21–22), называя вещи своими именами, неудовлетворительны. Ни Ге-
родот, ни Аристотель не дают целостного очерка деятельности Клис-
фена; более того, на первый взгляд создается впечатление, что оба
они главного смысла этой деятельности просто не поняли. Их внима-
ние в наибольшей степени привлекает реформа административного
деления афинского полиса, создание новой системы из десяти фил,
делящихся на триттии и демы. Бесспорно, значение этого новшест-
мы, рисуется общая картина развития Афин на переходе от тирании к демократии. Но
биографией в собственном смысле слова эту работу вряд ли можно назвать .
1
Характерно, что автор единственной работы о Клисфене, которую можно в какой-
то степени назвать биографической (Cromey R.D. Kleisthenes’ Fate // Historia. 1979. Bd. 2 8 .
Ht. 2 . S . 1 2 9 –147), в конечном счете оказывается перед неутешительным итогом: почти ни
по одному поднимаемому им вопросу невозможно категоричное, безоговорочное сужде-
ние. Все неясно, все гадательно...
240 Часть I. Архаика и ранняя классика
ва не следует недооценивать; особенно важным представляется нам
учреждение дема как первичной единицы полисной структуры1. Од-
нако реформа административного устройства сама по себе еще не
приводит к появлению демократии. Такого рода реформы известны
в греческом мире и до Клисфена, в архаическую эпоху2, но ни в одном
случае их плодом не стало формирование демократического полиса.
О каких-либо иных преобразованиях Клисфена, помимо ре-
формы фил, Геродот вообще не упоминает. Аристотель же гово-
рит о «других, новых законах», которые издал Клисфен —
(sc.
)
. Может быть, в содержа-
нии этих других законов следует видеть «тайну» рождения демокра-
тии? В «Афинской политии» эксплицитно отмечаются лишь три из
них: учреждение Совета Пятисот, коллегии стратегов, а также закон
об остракизме. Что касается этого последнего, то нам уже приходи-
лось писать3, что остракизм (десятилетнее изгнание из полиса вид-
ных политиков, осуществлявшееся посредством голосования над-
писанными глиняными черепками), во-первых, не должен, вопреки
распространенному мнению, считаться институтом, характерным
исключительно для тех греческих государств, где существовала де-
мократия; во-вторых, Клисфен, скорее всего, не изобрел его, а мо-
дифицировал ранее употреблявшуюся в какой-то иной форме про-
цедуру; в-третьих, закон об остракизме был порожден к жизни кон-
кретными перипетиями внутриполитической борьбы в Афинах конца
VI в . до н . э ., а не принципиальными идейными установками.
Далее, коллегия стратегов — должностных лиц, избиравшихся
общим голосованием демоса и наделенных значительными полно-
мочиями, — тоже сама по себе еще не может считаться особенно
«демократичной». Напомним в связи с этим, что архонты в Афинах
избирались народным голосованием явно еще до реформ Клисфе-
на. К тому же первоначально роль стратегов в политической жизни
1
О значении введения демов Клисфеном см .: Osborne R. Demos: The Discovery of Clas-
sical Attika. Cambridge, 1985; Idem. Greece in the Making... P . 2 9 4 ff. В целом о демах см .:
Eliot C.W . Coastal Demes of Attica: A Study of the Policy of Kleisthenes. Toronto, 1962; White-
headD. Op. cit.
2
Наиболее известна реформа в Сикионе (Herod. V . 67–68), осуществленная тираном
Клисфеном (дедом по материнской линии интересующего нас афинского законодателя).
Кроме Сикиона, реформы фил в архаическую эпоху проводились и в некоторых других
дорийских полисах: в Коринфе (скорее всего, Кипселом), в Кирене (законодателем Де-
монактом) и, возможно, также в Спарте (если принять мнение Уэйд-Гери, что введенные
Великой ретрой обы представляли собой не что иное, как территориальные филы, создан-
ные в противовес родовым, см. Wade-Gery H.T . Op. cit. P . 70 ff., ср. т а кже: Forrest W.G . The
Emergence... P . 1 3 1).
3
Суриков И.Е . Функции института остракизма и афинская политическая элита //
ВДИ. 2004. No 1. С. 3 слл.
241 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
была далеко не столь велика, какой она стала впоследствии. Даже
на полях сражений, то есть в главной сфере своей компетенции,
они еще в 490 г. до н . э. подчинялись архонту-полемарху (Herod. VI.
109). Выход стратегов из этого подчинения имел место, очевидно,
лишь после реформы 487 г. до н . э., когда архонтов стали изби-
рать по жребию. Наконец, Совет Пятисот тоже не был чем-то аб-
солютно новым; он появился на свет в результате преобразования
Совета Четырехсот, созданного еще Солоном, — преобразования,
обусловленного в основном чисто технической причиной, увеличе-
нием количества фил (10 вместо 4). Иногда, правда, подчеркивает-
ся, что Совет Пятисот отличался от предшествовавшего ему органа
тем, что в нем получили представительство все аттические демы1.
Однако, строго говоря, нам ничего неизвестно о принципах комп-
лектования Совета Четырехсот. Ни в коей мере нельзя исключать,
что в нем тоже были представлены низшие административные под-
разделения полиса (для времени Солона таковыми должны были
являться навкрарии2).
Часто ссылаются еще на одно свидетельство Аристотеля, но на
этот раз уже в «Политике» (1275b25), согласно которому Клисфен
ввел в афинский гражданский коллектив каких-то новых граждан,
и видят именно в этом одну из главных демократических мер. Но —
даже независимо от того, что данный пассаж содержит серьезные
проблемы как текстуального, так и содержательного характера,
и, соответственно, его интерпретация остается дискуссионной3, —
расширение гражданского коллектива тоже характерно не только
для греческих демократий4. К этому средству нередко прибегали
в процессе любых политических переворотов. Пользовались им даже
тираны (представители как Старшей, так и Младшей тирании), давая
права гражданства своим наемникам. Иными словами, ни одна из пе-
речисленных выше реформ сама по себе отнюдь не вела автоматиче-
ски к установлению демократии. Почему же их совокупность долж-
на была иметь такой результат? По некому мистическому принципу
1
Osborne R. Greece in the Making... P. 2 9 5 .
2
Впрочем, нельзя исключать, что при Солоне существовали и какие -то зачатки позд-
нейшего деления на демы (ср.: Whitehead D. Op. cit. P . 12 –14). Во всяком случае, демы упо-
минаются в некоторых законах Солона, производящих впечатление вполне аутентичных
(например: Dig. XLVII. 2 2 .4). Деметрий Фалерский (FGrHist. 2 2 8 . F 3 1) — а в т ор довольно
информированный — с ообщает, что должность демарха учредил Солон.
3
Некоторые из различных предлагавшихся интерпретаций см .: Kagan D. The Enfran-
chisement of Aliens by Cleisthenes // Historia. 1 96 3 . Bd. 1 2. Ht. 1 . S. 4 1 –46; Bicknell P.J . Whom
did Kleisthenes Enfranchise? // PP . 1 9 69 . Fasc. 1 24 . P . 3 4 –37.
4
Пожалуй, даже напротив: устоявшаяся демократия была склонна ограничивать ко -
личество граждан (вспомним закон Перикла о гражданстве).
242 Часть I. Архаика и ранняя классика
«перехода количества в качество»? Масштабность перемен остается
необъясненной.
Итак, где же пресловутые «демократические законы»? Может
быть, Геродот и Аристотель, увлекшись описанием других мер Клис-
фена, попросту забыли о них рассказать, и следует поискать реле-
вантный аутентичный материал, который имел шанс сохраниться
у прочих античных авторов (например, во фрагментах аттидогра-
фов)? Вместо того чтобы заниматься тщетными поисками подобного
рода, резоннее (и плодотворнее) было бы, на наш взгляд, попытаться
максимально конкретно определить, — а это возможно! — в чем за -
ключался итог «революции Клисфена», что нового появилось в по-
литической жизни Афин после нее. Обнаруживаются, как минимум,
три принципиально новые реалии. 1. Экклесия (народное собрание),
а не какой-либо иной орган стала отныне высшим органом власти,
реальным носителем верховного государственного суверенитета.
2. Резко возросла степень участия рядовых граждан в управлении го-
сударством (достаточно вспомнить, как индифферентно отреагиро-
вали афиняне на свержение Гиппия, а с другой стороны — ка к актив-
но и пристрастно решали они судьбы своих политических лидеров
уже в начале V в . до н. э .). 3. Принцип так называемой «исономии»
(равенства перед законом), зародившийся уже раньше в аристокра-
тической среде, с клисфеновских времен распространился на весь
гражданский коллектив; представители знати не имели теперь ровно
никаких привилегий по сравнению с массой демоса. Эти три важней-
ших компонента нового политического порядка были, естественно,
не изолированными, а находились в теснейшей взаимной связи друг
с другом. Действуя в этой взаимной связи, они и породили демокра-
тический полис. Именно они, а не реформа фил, не введение демов,
не учреждение Совета Пятисот и т . п.
Но в силу чего возникли сами перечисленные реалии? Что вызва-
ло к жизни, в частности, политическую активность и сознательность
народа? Следует ли предполагать наличие каких-то специальных
(не дошедших до нас) законов Клисфена, действовавших в этом на-
правлении, — з а конов, в которых предписывалось бы, скажем,
? Нам это представляется весьма сомнительным.
Главное в другом. Не та или иная конкретная мера Клисфена,
а сама его апелляция к демосу в год архонтства Исагора — вот что
стало поворотным пунктом, первым актом, создавшим классическую
афинскую демократию. Демос впервые ощутил себя не орудием в
чьей-то чужой игре, а самостоятельной и мощной силой, способной
распоряжаться полисом и брать на себя ответственность за прини-
243 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
маемые решения. В этот-то момент в его руки и перешла власть. Мо-
жет быть, Клисфен уже и сам не был рад такому развитию ситуации,
но повернуть события вспять было не в его силах. Оставалось выпол-
нять сделанные обещания и делать то, что от него ожидали. Особен-
но ярко зависимость лидера Алкмеонидов от демоса вырисовалась
в период, когда в Афинах хозяйничал Клеомен I. Клисфен попросту
бежал из города, очевидно, испугавшись; демос же выдворил Клео-
мена, а вместе с ним и Исагора и дал возможность Клисфену возвра-
титься. Все последующие клисфеновские реформы, в том числе и та-
кая важная, как введение системы демов, вносили, конечно, новые
немаловажные штрихи в формирующееся демократическое устрой-
ство, но базовые принципы этого последнего были заложены не ими,
а самим тем обстоятельством — повторим и подчеркнем, — ч то граж-
данский коллектив во всей своей совокупности оказался (не в силу
чьего-то решения, но в силу фактического положения вещей) госпо-
дином государства.
Почему же об этом прямо не написали Геродот и Аристотель?
Думается, не потому, что они не понимали сути «революции Клис-
фена», а напротив, потому, что они не только сами вполне ее пони-
мали, но и основательно полагали, что и для их аудитории эта суть
тоже очевидна и не нуждается в дополнительных разъяснениях. Ин-
теллигентный греческий читатель (слушатель) — а именно такого
прежде всего имели в виду оба вышеназванных автора — прекрасно
представлял себе, каким образом в результате политической рево-
люции (а не каких-либо навязанных «сверху» реформ) устанавлива-
ется демократический режим. Что действительно необходимо было
разъяснить — это конкретные нюансы, которые не были общими для
всего греческого мира, а имели свою специфику в разных полисах.
В частности, совершенно уникальной (во всяком случае, это можно
утверждать при нынешнем уровне наших знаний) являлась клисфе-
новская реформа административного устройства, создание террито-
риальных, но в то же время дисперсных фил с довольно сложными
механизмами распределения по этим филам триттий и демов. Вот как
раз это и Геродот, и Аристотель просто обязаны были растолковать,
коль скоро они рассчитывали, что их будут читать не только афи-
няне, тем более что сюжет действительно непрост1. Как и следовало
ожидать, именно на реформе фил оба они и остановились наиболее
подробно.
1
Надеемся, нас прекрасно поймут все, кому приходилось читать лекции по истории
Древней Греции и, соответственно, сталкиваться с необходимостью максимально коррект-
но и в то же время максимально доходчиво изложить студентам содержание реформы фил.
244 Часть I. Архаика и ранняя классика
Возвращаясь к итогам реформ Клисфена, упомянем еще о следу-
ющем (особенно важном в контексте настоящей работы) обстоятель-
стве. Эти реформы стали, бесспорно, этапным событием в афинской
истории. Подчеркнем, однако, что превращение демоса в наиболее
могущественную силу в государстве ни в коей мере не означало немед-
ленного и полного исчезновения аристократии с политической сцены.
Да и сам Клисфен — вы ходец из древнего и знаменитого рода, — к о-
нечно, не допустил бы этого. Лидеры знатного происхождения на про-
тяжении еще почти столетия продолжали занимать ведущее положе-
ние в полисе даже при демократическом устройстве. Рядовым гражда-
нам приходилось считаться с тем, что аристократы, будучи людьми
более богатыми, образованными, обладая необходимым количеством
досуга, значительно лучше были подготовлены к участию в государ-
ственном управлении. Поэтому на высшие должности еще долго по
традиции избирали почти исключительно их, к их мнению старались
прислушиваться, хотя, безусловно, теперь уже демос прочно держал
знать под своим контролем. Справедливости ради следует сказать, что
в большинстве своем представители аристократии приняли клисфе-
новские реформы (источники ничего не сообщают о какой-либо оппо-
зиции им с чьей бы то ни было стороны) и стремились в новых услови-
ях действовать во имя блага всего государства.
Итак, непосредственное воздействие «афинской демократиче-
ской революции» на общественную жизнь полиса заключалось от-
нюдь не в ликвидации политической роли аристократии1, а скорее
в существенном изменении механизмов власти, использовавшихся
ее представителями2. Отошло в прошлое господствующее положе-
ние знати в религиозной сфере, были в известной мере подорваны
(хотя и не вполне) ее экономические позиции, стали играть меньшую
роль традиционный престиж и внешние (ксенические и матримони-
альные) связи. Постепенно прекратили существование крупные ре-
гиональные группировки, опиравшиеся на «клиентелу». Правда, не-
которые исследователи считают возможным говорить о «клиентах»
в афинском полисе еще и в V в . до н . э .3
, но нам подобная постановка
вопроса представляется уже анахронистичной4. На место региональ-
1
Ш . Бренне справедливо отмечает, что после реформ Клисфена персональный состав
правящей элиты остался таким же, каким был и до них: Brenne S. Ostrakismos und Promi-
nenz in Athen: Attische Bürger des 5. Jhs. v. Chr. auf den Ostraka. Wien, 2001. S. 17.
2
Ср.: Connor W.R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton, 1971. P . 1 8 ff .;
Frost F.J. Tribal Politics and the Civic State // American Journal of Ancient History. 1976. V. 1 .
No 2 . P . 6 6 –75; Ober J. Mass and Elite... P .84 ff.; Littman R.J . Kinship and Politics... P. 12 5 ff.
3
Daverio Rocchi G. Op. cit. P . 1 3 ss.; Mossé C. De l’ostracisme... P . 17–18 .
4
Коннор тоже сомневается, что для V в . до н . э . можно говорить о клиентеле в Афи-
нах: Connor W.R. The New Politicians... P . 1 8.
245 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
ных групп пришел новый тип политической организации — гетерия1.
Формирование гетерий происходило, очевидно, на протяжении все-
го столетия; важной вехой в их оформлении стала, в частности, дея-
тельность Фукидида, сына Мелесия, в 440-х гг.
А самое главное заключалось в том, что отныне любая политиче-
ская активность аристократии была не произвольной с ее стороны,
как раньше, а находилась под контролем демоса и могла осуществ-
ляться только через демос. Весьма важную роль в политической ка -
рьере стало играть, в частности, занятие магистратур, число которых
в классическую эпоху значительно возросло по сравнению с архаи-
ческой. Правда, в Афинах так никогда и не сложилась, в отличие от
Рима, «лестница» из последовательно проходимых государственных
должностей. Тем не менее в V в . до н. э . некая официальная позиция
была гораздо более необходима для общего влиятельного положения
политика, чем в следующем столетии. Случай с Демосфеном, кото-
рый был одним из самых авторитетных деятелей в полисе и при этом
почти никогда в своей жизни не занимал магистратур, в V в . почти
немыслим. А поскольку занятие важной и дающей реальную власть
должности (прежде всего домогались, конечно, поста стратега) было
возможно единственным путем — через голосование в экклесии, —
аристократы должны были неизбежно апеллировать к демосу как
к источнику своих полномочий.
Отдельные представители знати по-разному относились к изме-
нению условий политической жизни. Были аристократы, которые
воспринимали это негативно и даже болезненно; они не могли найти
себе места в мире демократического полиса (типичным примером та-
кой фигуры является, кстати, как раз Мильтиад, о котором наиболее
подробно пойдет речь в данной главе). На другом полюсе — Феми-
стокл, не только охотно принявший новые «правила игры», но и по-
старавшийся извлечь из них максимальную выгоду для себя2. Но, как
бы то ни было, новые механизмы уже не обеспечивали, как прежде,
1
О гетериях см .: Sartori F. Le eterie nella vita politica ateniese del VI e V secolo a.
C. R ., 1957; Calhoun G.M . Athenian Clubs in Politics and Litigation. N.Y.,1970; Aurenche O. Les
groupes d’Alcibiade, de Léogoras et de Teucros: Remarques sur la vie politique athénienne en 415
avant J.C. P., 1974; Murray O. The Affair of the Mysteries: Democracy and the Drinking Group //
Sympotica: A Symposium on the Symposion. Oxf., 1990 . P. 1 49 –161; Jones N.F. The Associations
of Classical Athens: The Response to Democracy. N.Y.; Oxf., 1999; Суриков И.Е . Демократия
и гетерии: некоторые аспекты политической жизни Афин V в . до н. э . // ВЧОАМ. С . 8 9 –99;
Фролов Э.Д . Сообщества друзей // АССАМ. С. 1 1 –48; Никитюк Е.В. Политические сооб-
щества (гетерии) в классической Греции // АССАМ. С. 49 –107.
2
Об особенностях политики Фемистокла см.: Суриков И.Е. Фемистокл: homo novus
в кругу старой знати // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 8. Спе-
циальный выпуск: Персональная история и интеллектуальная биография. М ., 2002 . С. 34 2 –
364.
246 Часть I. Архаика и ранняя классика
безусловного обладания властью для аристократии, поскольку не
являлись ее исключительной прерогативой. И это — одна из главных
черт, отличающих политическую жизнь афинского полиса в V в. до
н. э. от того, что происходило в предшествующем столетии.
* * *
Классическая эпоха, особенно ее первая половина — V в . до н . э . —
стала для Греции временем апогея, высшего расцвета цивилизации,
полисного строя. Буквально во всех сферах жизни — политической,
культурной, экономической — Эллада уверенно выдвинулась на пер-
вое место в тогдашнем мире, и это было признано всеми ее соседями.
Однако перед тем, как достигнуть пика процветания, страна и народ
должны были пройти, пожалуй, через самое серьезное испытание
в своей истории. Уже самое начало нового исторического периода
ознаменовалось появлением страшной опасности, поставившей под
вопрос само существование греческих полисов. Эта опасность исхо-
дила от великой Персидской державы.
До того, в VIII–VI вв. до н . э ., внешнеполитическая ситуация
в целом была весьма благоприятной для греческого мира. В течение
нескольких столетий (что по меркам древнего мира чрезвычайно
редко, можно сказать, уникально) Греция не знала сколько-нибудь
серьезных внешних угроз: никто из соседей не имел ни достаточных
сил, ни желания покушаться на независимость этой, в общем-то, бед-
ной и малопривлекательной для потенциальных захватчиков страны,
иметь дело с ее воинственным, свободолюбивым народом. Более ха-
рактерным было установление дружественных, взаимовыгодных от-
ношений греков с окружающими государствами (на востоке — с Ли-
дией1, на юге — с Египтом2, на севере — с фракийскими династами3).
Следует сказать, что отсутствие крупномасштабной внешней опас-
ности было одним из важных факторов спокойного, поступательно-
1
Лидийские цари, правда, осуществляли давление на населенные эллинами города
Ионии, стремясь подчинить их своему влиянию и нередко преуспевая в этом . Но с самой
Балканской Грецией они старались оставаться в дружбе (подробнее см.: Суриков И.Е. Ли-
дийский царь Крез...).
2
Борухович В.Г . Египет и греки в VI–V веках до н. э . / / Ученые записки Горьковского
гос. ун-та . Серия историческая. Вып. 67. Горький, 1965. С. 74–138. Обильный зерном Еги-
пет уже в архаическую эпоху начал превращаться в житницу для малоплодородной Бал-
канской Греции. С другой стороны, египетские фараоны саисского периода охотно брали
к себе на службу греческих воинов -наемников . От одной из групп таких наемников дошел
уникальный и чрезвычайно занятный памятник — «автографы», оставленные ими на ноге
статуи Рамсеса II в Абу-Симбеле (на юге Египта). Текст см.: Meiggs R., Lewis D. Op. cit.
P. 12 f. No 7.
3
В контексте данной главы небезынтересно упомянуть, что ее главный герой — Миль-
тиад — был зятем одного из таких династов.
247 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
го развития Греции в архаическую эпоху, которое привело к столь
выдающимся результатам.
Однако положение рано или поздно не могло не измениться.
Поддерживая в течение всего периода архаики активные связи с Во-
стоком1, греки не могли, конечно, не знать, что где-то далеко, за спи-
нами их соседей — Лидии и мелких царств Малой Азии, — растут
и рушатся, борются и сокрушают друг друга государства-гиганты:
Ассирия, Мидия, Нововавилонская держава... Но представления об
этих центрах силы были до определенного момента довольно смут-
ными, поскольку непосредственного политического воздействия на
жизнь Балканской Греции они еще не оказывали. И лишь Персидская
держава, победив и инкорпорировав всех своих соперников в восточ-
ном мире, вступила в прямое соприкосновение с миром греческим.
Персия под властью династии Ахеменидов превратилась во вто-
рой половине VI в . до н . э . после ряда успешных завоеваний в колос -
сальное государство, простиравшееся от Северо-Западной Индии до
Анатолии, от Средней Азии до Египта. Такой империи еще не знала
до того история человечества. Она обладала необъятной террито-
рией, многомиллионным населением, неисчерпаемыми природными
ресурсами, огромным экономическим и военным потенциалом. При
этом новая мировая держава постоянно разрасталась, стремясь под-
чинить себе все окрестные земли. Уже в 546 г. до н. э ., когда над пер-
сами властвовал еще основатель их могущества — царь Кир, — была
покорена Лидия и захвачена ее столица Сарды (последний лидийский
царь Крез, по одним сведениям, был взят в плен, а по другим — по-
кончил самоубийством, бросившись в огонь). Тем самым Кир вышел
к побережью Эгейского моря, где лежали богатые греческие города
областей Иония и Эолида. Все эти малоазийские полисы, конечно,
не могли противостоять могучему натиску нового врага. К тому же
в силу обычной для полисного мира раздробленности они не смогли
организовать объединенные силы сопротивления, скоординировать
свои действия и были вынуждены поодиночке подчиниться персам.
На несколько десятилетий позже, в 513 г . до н . э., в царство-
вание одного из наиболее выдающихся правителей Ахеменидской
державы — Дария I — з авоеватели сделали первый шаг в Европу.
Дарий, переправившись с сильным войском через Черноморские
1
Эти связи лучше всего отражены в работе: Burkert W. The Orientalizing Revolution:
Near Eastern Influence on Greek Culture in the Early Archaic Age. Cambridge Mass., 1992 . Нам
кажется даже, что В . Буркерт местами преувеличивает степень ближневосточного влия-
ния на греческую цивилизацию. В частности, практически во всех спорных вопросах, когда
возможно как заимствование того или иного феномена с Востока, так и самостоятельное
его развитие на греческой почве, он, как правило, выносит вердикт в пользу заимствова-
ния. Ср. более взвешенный подход в работе: Hurwit J.M . Op. cit.
248 Часть I. Архаика и ранняя классика
проливы, двинулся в поход на скифов, обитавших за Дунаем, в сте-
пях Северного Причерноморья. Скифская кампания оказалась
не удачной1; персидский царь возвратился, не достигнув ровно ни -
каких результатов. Однако побочным итогом похода было то, что
персы теперь обосновались на северном (фракийском) побережье
Эгейского моря, где тоже было немало греческих полисов. Персид-
ское владычество, таким образом, распространилось на области,
находившиеся в непосредственном соприкосновении с Балканской
Грецией, и именно она должна была стать следующей жертвой экс-
пансии Ахеменидов.
Военное столкновение греков и персов представлялось совершен-
но неизбежным. В конечном счете оно действительно произошло,
вылившись в длительную, растянувшуюся на полвека серию Греко-
персидских войн (500–449 гг. до н . э.)2. Давая предварительную срав-
нительную оценку сил двух сторон, вступивших в конфликт, нельзя
не поразиться их чудовищной несоизмеримости. Громадной мощи
империи Ахеменидов должны были противостоять разрозненные, не
создавшие единого государства, находившиеся в постоянной борьбе
друг с другом полисы Эллады, которые к тому же зачастую ослабля-
лись внутренними конфликтами. Но даже между этими полисами не
было единомыслия по отношению к персидской угрозе. Некоторые,
в том числе весьма крупные и значительные города-государства (Ар-
гос, Фивы), были склонны либо подчиниться «великому царю» (так
греки называли царя персов), либо сохранять нейтралитет, что было
равносильно той же уверенности в грядущем поражении. Своеобраз-
ной была позиция такого авторитетного панэллинского религиозно-
го центра, как Дельфийский оракул, к мнению которого прислуши-
вались в любом полисе. Дельфийское жречество не то чтобы пропо-
ведовало откровенно персофильские взгляды, но было в принципе не
прочь заручиться такой же благосклонностью со стороны Кира и Да-
рия, какой оно когда-то пользовалось со стороны Креза. Во всяком
случае, Дельфы на первом этапе войн выступали против сопротив-
ления, считая его бесполезным и заведомо обреченным на неудачу3.
Таким образом, исход военных действий казался восточным вла-
дыкам предрешенным заранее; Греция представлялась им легкой до-
1
См. о ней: Агбунов М.В. П утешествие в загадочную Скифию. М ., 1989 . С. 117 слл .
2
Греко-персидские войны, как и в целом греко-персидские отношения, неоднократно
привлекали внимание антиковедов. Из важнейшей литературы см .: Bengtson H. The Greeks
and the Persians from the Sixth to the Fourth Centuries. L., 1969; Lazenby J.F. The Defence of
Greece 490–479 B . C. Warminster, 1993 .
3
По поводу позиции Дельфийского оракула в Греко-персидских войнах см.: Кулишо-
ва О.В. Дельфийский оракул в системе ... С. 2 55 слл . Правда, для этой работы в некоторой
степени характерно стремление «обелить» Дельфы от обвинений в коллаборационизме.
249 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
бычей, а война наверняка виделась непродолжительной и победонос-
ной. В действительности, однако, события приняли совершенно иной
оборот. Вооруженный конфликт оказался затяжным; не случайно его
называют в современной науке (как и в древности)«войнами», а не
«войной». Это и на самом деле была целая цепь военных столкно-
вений, отделенных друг от друга мирными передышками. Говоря об
общем характере Греко-персидских войн, необходимо отметить, что
для воюющих сторон этот характер был полярно противоположным.
Для империи Ахеменидов речь шла об очередной захватнической, аг-
рессивной акции, каких немало было в ее истории. Для греческих же
полисов вопрос стоял иначе: под угрозой оказалась их независимость,
более того — с амо их существование как самобытного типа социаль-
но-политической организации. Над ними нависла опасность быть рас-
творенными в громадном механизме мировой державы, стать такими
же рядовыми подданными персидских царей, как и десятки других на-
родов. Это могло бы привести к гибели полисной цивилизации, к по-
степенной утрате достижений древнегреческой культуры, развивав-
шейся оригинальными, непохожими на древневосточные путями.
Впрочем, все это было осознано греками лишь позднее, так ска -
зать, «задним числом». И, кстати, именно длительные Греко-пер-
сидские войны послужили мощным катализатором развития этни-
ческого и цивилизационного самосознания в эллинском мире, кото-
рое имело место в V в. до н. э.1
Осмысляя мир в рамках ментальной
оппозиции «мы — они», вообще характерной для традиционных
обществ, а в данном случае подкрепленной еще и обстоятельствами
внешнего характера, греки постепенно начали осознавать уникаль-
ность собственного пути развития, свою «непохожесть» на осталь-
ных. Соответственно, они в такой степени, как никогда раньше, стали
противопоставлять себя всем остальным народам (особенно народам
Востока), объединяемым под понятием «варвары». Это было связано
с тем, что Греко-персидские войны воспринимались как смертельная
схватка греческого мира со всем восточным миром. Во многом это
представление было оправданным: ведь Ахемениды действительно
объединили под всем скипетром едва ли не весь Ближний и Средний
Во сток. Слово «варвар», появившееся значительно раньше, но имев-
шее вполне нейтральную по эмоциональной окраске семантику2, те-
перь приоб рело отчетливо негативный, уничижительный оттенок.
1
Об этом процессе см.: Hall E. Op. cit.; Georges P. Op. cit.
2
Собственно, звукоподражательное
должно быть понимаемо как «бормо-
чущий, невнятно говорящий». Греческая лексема подобного рода не уникальна. Сравним
обозначение в древнеславянском мире иноземцев как «немцев» (т. е . «немых», не знающих
«настоящего» языка).
250 Часть I. Архаика и ранняя классика
Именно в этих условиях в массовом сознании сформировался
масштабный миф о Греко-персидских войнах1. Следует сказать, что
в рамках любой эпохи и любой цивилизации крупный и трудный во-
енный конфликт очень скоро приобретает «мифологическое изме-
рение», становится мощным источником мифотворчества, отчасти
спонтанного, отчасти сознательного. Не стали, конечно, исключени-
ем и греки. В их последующих представлениях вооруженное столк-
новение с Ахеменидской державой получило чрезвычайно героизи-
рованный, а значит, одномерный облик. Оно выглядело так, как буд-
то бы эллины единым фронтом, сплоченно, сознательно и с полным
пониманием последствий поднялись на борьбу против общего врага.
Разумеется, были в их среде отступники и предатели, которые потом
понесли заслуженную кару.
В действительности, однако, картина была значительно сложнее.
Как говорилось выше, никакого единства между греческими полиса-
ми по отношению к персидской угрозе в начале V в. до н . э . не было.
Как те полисы, которые решили выступить против персов, так и те,
которые не присоединились к их движению, руководствовались от-
нюдь не идеями общего плана об «эллинах» и «варварах», а конкрет-
но-ситуативными соображениями. Так, для Аргоса «братья»-спар-
танцы представлялись несравненно более серьезной опасностью,
чем далекая Персия. В предыдущей главе мы видели, что точно такую
же позицию еще во времена Клисфена занимали и Афины, которые
готовы были просить помощи у персидского сатрапа против той же
Спарты. В Афинах, правда, ситуация впоследствии изменилась, о чем
мы подробнее и будем говорить ниже.
Более того, не было единства не только между греческими по-
лисами, но и внутри них. Гражданский коллектив раскалывался на
противостоящие друг другу группировки, из которых одни сим-
патизировали персам или, по крайней мере, не испытывали к ним
непримиримой враждебности, а другие, напротив, готовы были
бороться с ними до последней возможности, а на самый худой
конец — уйти в изгнание. Такой конфликт разгорался даже в тех
городах, которые подвергались непосредственной опасности под-
чинения персам, то есть в ситуации, когда, казалось бы, единст-
во и сплоченность необходимы более всего. В другом месте2 мы
приводим с указаниями на источники ряд примеров (Теос, Фокея,
Византий и Калхедон, возможно, также Гераклея Понтийская),
когда перед лицом персидской угрозы часть населения уходила
1
См. об этом: Osborne R. Greece in the Making... P. 31 8 ff.
2
Суриков И.Е . О некоторых факторах... С. 78.
251 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
в колонии, а другая часть предпочитала остаться на месте и под-
чиниться завоевателям.
Тем более острой должна была быть внутриполитическая борьба
по «персидскому вопросу» во многих из тех полисов, которые нахо-
дились в Балканской Греции и поэтому на первых порах могли еще
не опасаться непосредственно за свою судьбу. Афины как раз пре-
красно иллюстрируют именно такой тип развития событий. После
свержения тирании и проведения демократических реформ, как уже
говорилось выше, резко интенсифицировалась политическая жизнь.
Следует полагать, что по любому сколько-нибудь важному вопросу
в афинской экклесии кипели горячие дебаты. Верх одерживала то
одна, то другая сторона, в результате подчас принимались противо-
речивые, не согласованные друг с другом и не вытекающие друг из
друга решения. Это дает повод говорить об определенной непосле-
довательности внешней политики Афин в начале V в . до н. э . Однако
следует помнить о том, что причина непоследовательности — не за -
мешательство или растерянность афинских властных органов, а на-
личие большого количества мнений, у каждого из которых, естест-
венно, находились свои «лоббисты».
Нам уже приходилось подробно писать о главных политических
группировках в Афинах времени начала Греко-персидских войн1,
и здесь мы будем в основном опираться на сделанные в указанных
работах выкладки. Отношение к Персии было, бесспорно, главным
вопросом всей общественной жизни, и вопрос этот, помимо всего
прочего, осложнялся двумя специфическими для Афин обстоятель-
ствами (связанными друг с другом). Во-первых, как мы уже знаем,
афинское посольство еще в 506 г . до н. э . дало персидскому сатрапу
Сард Артаферну «землю и воду», то есть формально признало свою
зависимость. С момента этого принципиально важного для персов
ритуально-юридического акта Ахемениды должны были рассматри-
вать афинян как подданных. Даже если афинское народное собрание
по возвращении послов дезавуировало их действия и не ратифици-
ровало договор2, для персов это уже не могло иметь никакого зна-
чения. Или, точнее, имело значение того, что подданные взбунтова-
лись и должны быть (если не сразу, то с течением времени) усмирены.
Афины, таким образом, находились в весьма щекотливом положе-
нии, которое становилось еще более щекотливым в силу второго
обстоятельства: при персидском дворе находился свергнутый тиран
1
Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С . 174 слл.; Он же. Политиче-
ская борьба... С. 11 8 слл .
2
В чем, собственно говоря, нет полной уверенности. Ср.: Блаватский В.Д. Античная
археология и история. М., 1985 . С. 1 9 5 .
252 Часть I. Архаика и ранняя классика
Гиппий. Этого дряхлого1, но, похоже, еще не утратившего надежд на
реванш старца держали там, скорее всего, «для острастки» и в каче-
стве запасного варианта. К тому же ни для кого не было секретом,
что в Афинах по-прежнему остается достаточно влиятельной поли-
тическая группировка, в которую входили сторонники и даже родст-
венники Гиппия.
Возглавлял эту группировку некий Гиппарх, сын Харма, которого
иногда считают внуком Гиппия2, впрочем, на наш взгляд, без доста-
точных к тому оснований. И дело тут даже не в том, что внуку тирана
не позволили бы безнаказанно оставаться в Афинах; напротив, Ари-
стотель (Ath. pol. 22 .4) прямо пишет, что «афиняне со свойственной
народу снисходительностью позволили тем из сторонников тиранов,
которые не принимали участия в их преступлениях во время смут,
проживать в городе»3. Однако разве захотел бы сам Гиппий, уходя из
Афин, оставить своего внука в руках враждебных граждан, подвергая
его риску всевозможных опасностей? Ведь Гиппий очень заботился
о собственном потомстве. Достаточно вспомнить о том, что, собствен-
но, отказаться от тирании его заставил страх за судьбу своих детей
(см. в предыдущей главе)4. Но в том, что Гиппарх, сын Харма, принад-
лежал к Писистратидам и находился в каком-то родстве с изгнанным
тираном, сомневаться не приходится5. Этот политик в начале V в. до
н. э. настолько усилился, что был даже избран архонтом-эпонимом
на 496/495 г . Очевидно, число афинян, с ностальгией вспоминавших
о временах тирании, было довольно значительным. Впрочем, вряд ли
Гиппарх открыто призывал к отмене реформ Клисфена, реставрации
режима единоличной власти и возвращению Гиппия. В источниках об
этом ничего не сообщается, да и в целом выглядит маловероятным.
1
Еще около 555 г. до н . э . Гиппий фигурирует в источниках как взрослый человек
(Herod. I . 61). Стало быть, он родился никак не позже (а скорее всего, раньше) 570 г.
В 490 г. до н. э . Гиппий был настолько стар, что от кашля у него выпадали зубы (Herod. VI.
107; см. по поводу этого эпизода: Griffith R.D. Hippias’ Missing Tooth // AHB. 1 99 4 . V. 8 .
No 4. P. 121 –122).
2
Например: Osborne R. Greece in the Making... P. 33 0 .
3
Можно провести параллель из римской истории: после изгнания Тарквиния Гордо-
го (случившегося по поразительному совпадению в том же 510 г. до н. э., что и изгнание
Гиппия) его родственник Тарквиний Коллатин не только остался в Риме, но и был избран
консулом (подобно тому как Гиппарх, сын Харма, был избран архонтом). Но уже вскоре
Коллатину пришлось уйти в изгнание (и опять сходство с судьбой Гиппарха!).
4
Выше мы упоминали об еще более экзотической и совершенно фантастичной гипо-
тезе, согласно которой в Афинах в начале V в. до н. э . як обы оставался старший сын Гип-
пия — Писистрат Младший (Arnush M.F . Op. cit.).
5
Личное имя Харм попало в род Писистратидов следующим образом: отцом жены
Гиппия был некий Харм, занимавший должность полемарха (Athen. XI I . 6 0 9cd) и, следова-
тельно, входивший в число соратников Писистрата.
253 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
Видную (пожалуй, наиболее видную) роль в политической жиз-
ни Афин первых лет V в. до н . э. продолжала играть группировка,
ориентировавшаяся на Алкмеонидов. Клисфена в это время, судя
по всему, не было уже в живых1, и его сторонников возглавлял,
как можно утверждать с наибольшей степенью уверенности, его
родственник по женской линии Ксантипп (впоследствии — отец
Перикла)2. Алкмеонидов тоже нельзя причислить к решительным
противникам Персии. Их позиция по отношению к Ахеменидской
державе может быть охарактеризована скорее как умиротвори-
тельная. Имея давние и выгодные связи с Востоком, Ахемениды от-
нюдь не были расположены ссориться с крупнейшим в этом регионе
центром силы. Поэтому они, в принципе, могли идти на коалиции
с группировкой Гиппарха, сына Харма, но лишь до определенной
черты. Прежде всего, последователи Клисфена ни в коем случае не
потерпели бы реставрации Гиппия в Афинах.
К тому же, помимо «персидского вопроса», весьма животрепе-
щущим в афинской внешней политике оставался вопрос об отно-
шениях со Спартой. В период клисфеновских реформ два сильней-
ших в Балканской Греции государства находились на грани войны,
а временами даже переходили за эту грань. И в дальнейшем афи-
но-спартанские отношения некоторое время не могли нормализо-
ваться. Носителями антиспартанских настроений по преимущест-
ву были Алкмеониды, и в этом они не могли найти общего языка
с группировкой Гиппарха. Дело в том, что, как мы видели выше,
спартанцы помирились с Гиппием и даже одно время вынашивали
планы возвращения его в Афины.
Еще одна политическая группировка, которая на протяжении
490-х гг . до н . э. только начинала формироваться, но уже сразу за-
явила о себе как о влиятельной силе, возглавлялась молодым перс-
пективным политиком Фемистоклом. Первоначально Фемистокл
был близок к Алкмеонидам3, однако затем отошел от них . Причи-
нами этого были, во-первых, безусловно, его личные амбиции, не-
желание оставаться на вторых ролях, во-вторых же, примиренче-
ская позиция Алкмеонидов по отношению к Персидской державе.
1
В свое время А . Раубичек высказал предположение, что Клисфен, ушедший в тень
после своих реформ, возвратился из политического «небытия» после 490 г. до н. э.: Raub-
itschek A.E . The Origin of Ostracism // AJA. 1 9 51 . V. 5 5 . No 3 . P . 2 21 –229 . Эта гипотеза сразу
же была подвергнута жесткой и основательной критике (Robinson C.A . Cleisthenes and Os-
tracism // AJA. 19 5 2 . V. 56 . No 1 . P . 2 3–26) и ныне, кажется, никем не разделяется.
2
О Ксантиппе см.: Суриков И.Е . Ксантипп, отец Перикла: Штрихи к политической
био графии // ПИФК. 2 0 0 0. Вып. 8 . С. 1 0 0–109 (с указаниями на предшествующую литера-
туру об этом политике).
3
Аргументацию см.: Суриков И.Е. Фемистокл... С. 3 5 0, 351 .
254 Часть I. Архаика и ранняя классика
Фемистокл, очевидно, чутко уловивший настроения широких масс
демоса, осознал, что эта позиция будет становиться все более непо-
пулярной, и возглавил ту часть гражданского коллектива, которая
была настроена по отношению к персам особенно непримиримо.
Что же касается Спарты, то с ней Фемистокла тоже ничего не свя-
зывало. Избрание этого политика архонтом-эпонимом на 493/492 г .
до н. э.1
со всей убедительностью продемонстрировало, что теперь
с ним нельзя уже было не считаться.
Итак, внутриполитическая жизнь в первые годы молодой афин-
ской демократии была предельно интенсивной и напряженной. При
этом не может не броситься в глаза, что главные вопросы, вставав-
шие на «повестку дня», относились, вопреки достаточно распро-
страненному мнению, отнюдь не к форме правления (крайне за -
труднительно было бы отыскать в Афинах этого времени принци-
пиальных «идейных» сторонников демократии, олигархии и т. д .).
Главными аспектами борьбы были, с одной стороны, межличност-
ное противостояние крупнейших политических лидеров, в начале
V в. до н . э. происходивших еще, как и прежде, исключительно из
среды аристократической элиты, а с другой стороны — дискус-
сия по поводу выбора внешнеполитических ориентаций (главными
здесь были, повторим, вопросы, о modus vivendi с Персией и Спар-
той).
* * *
Раскол мнений стал вполне очевидным уже в период Ионий-
ского восстания, ознаменовавшего собой начало Греко-персид-
ских войн. Как мы видели в предыдущей главе, Спарта отказала
ионийцам в помощи. После этого посольство восставших во главе
с Аристагором направилось в Афины, где бывший милетский тиран
держал речь перед народным собранием. Здесь ему удалось добить-
ся большего успеха: афиняне послали в Восточную Эгеиду эскадру
из 20 кораблей под командованием влиятельного гражданина Ме-
ланфия2. Не приходится сомневаться в том, что решение далось не-
1
Wade-Gery H.T. Op. cit. P . 171–179; Fornara Ch.W . Themistocles’ Archonship // Histo-
ria. 1971. Bd. 20. Ht. 5/6. S. 534 –540.
2
Впоследствии, в 480 -х гг . до н . э., этот Меланфий был в Афинах одним из «кан-
дидатов» на остракизм. Найдено несколько остраконов с его именем (см.: Brenne S. Op.
cit. S . 230), из надписей на которых, кстати, стало известно имя этого политика с па -
тронимиком (Меланфий, сын Фаланфа). К какой политической группировке принадле-
жал Меланфий? Прямых указаний на этот счет нет, однако можно сделать некоторые
(пусть и осторожные) выводы на основании косвенных просопографических данных. На
остраконе с Агоры упоминается еще один политик по имени Меланфий, но на этот раз
сын Неокла (Brenne S. Op. cit. S. 231). Учитывая, что оба имени — Меланфий и Неокл —
255 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
просто: Геродот (V. 97) сообщает, что Аристагору пришлось долго
и настойчиво просить афинян о помощи, осыпать их всевозмож-
ными обещаниями. Мы не можем сказать с полной уверенностью,
какая политическая группировка сыграла главную роль в отправке
эскадры. Во всяком случае, вряд ли это было бы сделано без согла-
сия Алкмеонидов, влияние которых на тот момент было преоблада-
ющим1. Не исключаем, что решение было принято в известной мере
в пику спартанцам: вот-де они устранились от содействия братьям-
эллинам, а мы поможем!
Однако прибывший в Ионию афинский контингент вел себя не-
последовательно и после первых же неудач был отозван на родину
(Herod. V . 103). Ионийцы и после этого обращались в Афины за по-
мощью, но теперь получили решительный отказ. Возможно, афин-
ские политические лидеры посчитали, что восставшие слишком уж
решительно и безоглядно, со смелостью обреченных, ведут атакую-
щие действия против персов, не думая о возможных последствиях.
Впрочем, всех нюансов происходивших в первой половине 490-х гг.
событий мы не можем реконструировать на основании краткого рас-
сказа Геродота.
Наивным было бы думать, что отзыв афинской эскадры сыграл
сколько-нибудь значительную роль в конечной судьбе Ионийского
восстания. Его неудача была предрешена ввиду слишком уж большо-
го перевеса сил у персов. Тем не менее можно уверенно утверждать,
что, когда в 494 г. до н . э . в Афины пришла весть о падении Миле-
та, в народном собрании раздавались голоса в том духе, что в пора-
жении ионийцев есть доля и афинской вины. Нашумевшая трагедия
драматурга Фриниха «Взятие Милета», поставленная в архонтство
Фемистокла и имевшая ярко выраженную антиперсидскую направ-
ленность, произвела в городе настоящий шок (Herod. VI. 21). Враж-
дебные по отношению к Персии настроения резко возросли, тем бо-
лее что всем было понятно: теперь от попытки «возмездия» со сторо-
ны Дария все равно не уйти.
в Афинах достаточно редки, а практика имянаречения имела в греческом мире в подав-
ляющем большинстве случаев семейный характер, приходим к двум заключениям . 1. Ме-
ланфий, сын Неокла, скорее всего, находился в родстве с Фемистоклом, отца которого
тоже звали Неоклом. Соблазнительно даже предположить, что этот Меланфий мог быть
родным братом Фемистокла. 2. Следовательно, Меланфий, сын Фаланфа, командующий
афинской эскадрой в Ионийском восстании, с большой долей вероятности принадлежал
к той же семье.
1
В пользу нашего предположения, возможно, говорит следующий факт. Единствен-
ным, кроме Афин, полисом, тоже оказавшим помощь ионийцам, стала Эретрия, выславшая
эскадру из 5 судов (Herod. V. 99). А между тем именно в Эретрии издавна были очень силь -
ны позиции Алкмеонидов (подробнее см.: Суриков И.Е . Остракон Мегакла...) .
256 Часть I. Архаика и ранняя классика
И действительно, после подавления Ионийского восстания у пер-
сов, во-первых, были развязаны руки для активизации дальнейших
наступательных действий на западе. Во-вторых, у них появлялся те-
перь и подходящий предлог для вмешательства в дела Балканской
Греции. Таким предлогом было «наказание» Афин и Эретрии за то,
что они предоставили помощь ионийским «мятежникам». Не забу-
дем о том, что афиняне после злополучного посольства при Клисфе-
не по-прежнему рассматривались Ахеменидами как подданные.
Впрочем, персидские власти, по своему обыкновению, не спеши-
ли, очевидно, полагая, что победа от них в любом случае не уйдет. Во
всяком случае, основательность подготовки Дарий явно предпочи-
тал быстроте удара. В 492 г. царский зять Мардоний, один из лучших
персидских военачальников того времени, во главе сильного флота
и армии двинулся северным берегом Эгейского моря «на Эретрию
и Афины» (Herod. VI. 43). На этот раз силы вторжения ждала не-
удача: флот потерпел крушение в буре у мыса Афон, а сухопутное
войско понесло большие потери от ночного нападения фракийцев.
Мардоний возвратился в Азию, так и не достигнув пределов Эллады;
однако новая экспедиция была, естественно, лишь вопросом време-
ни. К этому времени персы уже приняли твердое решение восстано-
вить Гиппия у власти в Афинах (Herod. V . 96).
В такой-то обстановке, в высшей степени напряженной и с году
на год осложняющейся, в афинской политической жизни неожидан-
но появилось и сразу властно заняло лидирующую позицию новое
действующее лицо, точнее, «хорошо забытое старое». Это и был
Мильтиад, главный герой данной главы.
Главным источником, сообщающим о жизни и деятельности
Мильтиада, является опять-таки Геродот. Здесь мы попадаем в си-
туацию, сходную с той, с которой столкнулись, когда писали о Клео-
мене I. Сведения «отца истории» о Мильтиаде чрезвычайно важны
и информативны. Он рассказывает о происхождении Мильтиада,
о деяниях его ближайших предков и родственников, приводит факты
первого периода биографии этого афинского политика (в частности,
связанные с его пребыванием на Херсонесе Фракийском), а особенно
подробно останавливается, что вполне понятно, на времени наиболь-
шей славы Мильтиада, на последнем этапе его карьеры (рубеж 490–
480-х гг. до н. э .) . Но при этом Геродот не дает единого и связного по-
вествования о Мильтиаде; перед нами скорее цепь отдельных экскур-
сов (наиболее богата такими экскурсами шестая книга «Истории»,
кульминацией которой является Марафонская битва), и исследова-
тель должен решать задачу приведения всех этих данных во взаимное
соотношение и правильную хронологическую последовательность.
257 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
Бóльшая часть той информации о Мильтиаде, которая содер-
жится в произведениях более поздних представителей нарративной
традиции, прямо или косвенно восходит к Геродоту. Спорадически
упоминаются, правда, и некоторые новые нюансы его биографии,
но обычно бывает трудно судить, насколько эти детали аутентич-
ны. Ведь образ Мильтиада по мере складывания традиции о нем1 все
более подвергался мифологизации. Марафонский победитель был
в числе тех политических деятелей, которые практически сразу же
превращались в предмет пропагандистской борьбы, становились
знаменем тех или иных тенденций, что, естественно, не способство-
вало формированию объективного и беспристрастного отношения
к нему.
Существует античное жизнеописание Мильтиада, принадлежа-
щее перу римского биографа I в . до н. э . Корнелия Непота (кстати,
именно оно открывает сборник непотовских биографий). Впро-
чем, это произведение приходится отнести к малоинформативным,
к тому же нелегким для использования. Смесь сведений, полученных
из Геродота, да зачастую при этом еще и искаженных, и собственных
домыслов, порой отдающих беспочвенной фантазией, — вот что оно
собой представляет. При очень небольшом объеме в нем огромное
количество разного рода путаницы и несообразностей2. Достойно
сожаления, что биографию Мильтиада не написал Плутарх. Даже
удивительно, почему «херонейского мудреца» не привлекла эта ко -
лоритная фигура (а может быть, плутархово жизнеописание Миль-
тиада существовало, но не дошло до нас?3).
Что же касается современной историографии о Мильтиаде, то
одним из важнейших исследований и по сей день остается рабо-
та Г . Берве4. Существуют и другие посвященные ему монографии
(Г. Бенгтсон, К . Кинцль)5. В ряде статей рассматриваются отдельные
события жизни Мильтиада, в том числе его правление на Херсонесе
1
По поводу складывания традиции о Мильтиаде в течение классической эпохи см.:
Vanotti G. L’immagine di Milziade nell’elaborazione propagandistica del V e del IV secolo a .C. / /
CISA. 1991. V. 17. P. 15–31.
2
Так, биография уже начинается такого рода несообразностью (Nep. M ilt. 1): Непот
смешивает двух Мильтиадов — дядю (Мильтиада Старшего, основателя тирании на Хер-
сонесе Фракийском) и племянника (Мильтиада Младшего, победителя при Марафоне),
объединяя их в одно лицо.
3
Не все биографии Плутарха дошли до нашего времени. Так, известно, что он состав -
лял жизнеописания Эпаминонда, Сципиона Эмилиана, Метелла и даже Геракла.
4
Berve H. M iltiades: Studien zur Geschichte des Mannes und seiner Zeit. B ., 1937.
5
Bengtson H. Einzelpersönlichkeit...; ср. Idem. Griechische Staatsmänner... S . 2 1–45;
Kinzl K.H. M iltiades-Forschungen. Wien, 1968 . Упомянем также важную статью Г . Уэйд-
Гери «Мильтиад», впервые опубликованную в 1951 г., а затем вошедшую в книгу: Wade-
Gery H.T. Op. cit. P . 1 55 –170.
258 Часть I. Архаика и ранняя классика
Фракийском1, Марафонское сражение2, суд над этим афинским пол-
ководцем3. В отечественном же антиковедении фигура Мильтиада
по непонятным нам причинам находится в совершенном небреже-
нии. Достаточно привести один пример. В книге В. М . Строгецкого4
анализируется политическая история Греции в V в. до н . э . (до Пе-
лопоннесской войны) и, соответственно, достаточно подробно го-
ворится о деятельности Фемистокла, Аристида, Кимона, Эфиальта
и др., а вот имя Мильтиада парадоксальным образом даже не упо-
минается (!). Нам представляется, что это связано со следующим об-
стоятельством. В российской науке об античности вплоть до совсем
недавнего времени (особенно в советский период) было в основном
принято рассматривать политическую борьбу в классических Афи-
нах под углом будто бы имевшего место дуального противостояния
«демократы — олигархи». Мильтиад, пожалуй, в меньшей степени,
нежели любой другой афинский политик, укладывается в эту схе-
му. Напротив, во всех перипетиях его биографии наиболее выпукло
выступает на первый план личностно-харизматический, а не «про-
граммно-идеологический» фактор. Таким образом, он оказывался
фигурой, «неудобной» для анализа с точки зрения априорных тео-
ретических установок; можно было, конечно, попытаться разрешить
возникающее противоречие, но гораздо легче было сделать вид, что
Мильтиада как бы вовсе не существовало.
* * *
Мильтиад, сын Кимона, из дема Лакиады (таково было его полное
гражданское имя после клисфеновских реформ) родился в Афинах
в середине VI в. до н. э . Точная дата его рождения, как и практиче-
ски для всех афинских политиков этого времени, неизвестна. Обычно
в качестве таковой называют — в известной мере условно и прибли-
зительно — 550 г . до н . э . Может быть, эту датировку следовало бы
удревнить на 4–5 лет. В 524/523 г . до н. э . Мильтиад был архонтом-
эпонимом, а эту должность разрешалось занимать лишь лицам, до-
стигшим тридцатилетнего возраста. Впрочем, в период тирании Пи-
1
Lanziglotta E. M ilziade nel Chersoneso e la conquista di Lemno // Miscellanea greca e ro-
mana. 1977. V. 5 . P . 6 5 –94; Shimron B. M iltiades an der Donaubrücke und in der Chersonesos //
Wiener Studien. 1987. Bd. 100. S. 23 –24.
2
Литература о нем весьма обширна, и вряд ли стоит здесь приводить ее развернутую
сводку. Ограничимся упоминанием последней по времени работы, в которой есть указа-
ния на важнейшие предшествующие исследования: Doenges N.A. The Campaign and Battle
of Marathon // Historia. 1 99 8 . Bd. 47. Ht. 1 . S . 1 –17.
3
Carawan E.M. Eisangelia and Euthyna: The Trials of Miltiades, Themistocles, and Ci-
mon // GRBS. 1987. V. 28. No 2. P. 167–208.
4
Строгецкий В.М . Полис и империя...
259 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
систратидов в политической жизни были возможны любые исклю-
чения из правил (например, крайне сомнительно, что сын Гиппия
Писистрат Младший, являвшийся архонтом-эпонимом в 522/521 г.
до н. э., к этому времени достиг уже тридцати лет), так что прида-
вать этому обстоятельству слишком большой вес не следует. Тираны
вполне могли санкционировать занятие архонтского поста гражда-
нином, не удовлетворявшим каким-то формальным требованиям для
этого (в частности, слишком молодым), если этот гражданин устраи-
вал их по иным критериям.
По происхождению Мильтиад был знатнейшим аристократом.
Он принадлежал к роду Филаидов, одному из самых древних и ува-
жаемых в Афинах1. Можно ответственно утверждать, что по своей
роли в афинской истории Филаиды если и уступали кому-нибудь,
то разве что Алкмеонидам. По интересному совпадению оба рода
были не исконно аттическими («автохтонными»), а иммигрантски-
ми, прибывшими на свою новую родину на рубеже II–I тыс. до н . э .
Если Алкмеониды были потомками пилосских беженцев Нелеидов,
то Филаиды возводили свое происхождение к не менее знаменитым
предкам, в конечном счете к сыну Зевса Эаку, правившему, соглас-
но легендарной традиции, на Эгине. Внуком Эака был могучий Аякс,
царь Саламина, прославившийся в Троянской войне, а сыном (или, по
другим сведениям, внуком) Аякса, в свою очередь, Филей, переселив-
шийся с Саламина в Аттику и ставший основоположником-эпонимом
рода Филаидов (Herod. VI. 35; Plut. Sol. 10; Paus. I . 35.2). Изначальной
резиденцией рода стала местность на восточном аттическом побере-
жье, в районе Браврона, иными словами, в регионе, который в VI в .
до н . э . назывался Диакрией. Отнюдь не случайно при создании си-
стемы демов Клисфеном тот дем, центром которого был Браврон,
получил официальное название Филаиды2. Однако аристократиче-
1
О Филаидах и их крупнейших представителях см.: Schachermeyr F. Philaidai // RE .
Hlbd. 38 . Stuttgart, 1938 . Sp. 21 1 3 –2121 Davies J.K. Athenian Propertied Families... P. 2 9 3 –
312. Строго говоря, античными авторами наименование «Филаиды» не прилагается ни
к одному из известных представителей этого рода, действовавших в архаическое и клас -
сическое время (Мильтиаду, Кимону и др.). Первым афинянином, который эксплицитно
охарактеризован в источниках как член рода Филаидов, оказывается философ Эпикур
(Diog. Laert. X . 1). То, что данный род существовал как некое единство, не вызывает со -
мнений. Но назывался ли он в VI–V вв . до н. э . Филаидами — утверждать со стопроцентной
уверенностью вряд ли возможно. Поэтому в литературе предлагалось и другое (конечно,
условное) наименование этого рода или его ветви — Кимониды. Нам представляется, впро-
чем, более резонным следовать более устоявшемуся и традиционному словоупотреблению.
Поэтому в дальнейшем мы будем пользоваться обозначением «Филаиды», разумеется, от -
давая себе отчет в том, что афинские роды, в отличие, скажем, от римских, практически
никогда не имели четко оформленной и безальтернативной номенклатуры.
2
Osborne R. Greece in the Making... P. 2 9 6 ff.
260 Часть I. Архаика и ранняя классика
ский род, если он хотел быть влиятельным не только на локальном,
но и на общеполисном уровне, должен был обзавестись резиденцией
также и в самих Афинах или, по крайней мере, поблизости от них .
Так и поступили Филаиды (если не все, то, во всяком случае, одна или
несколько самых сильных входивших в род семей), причем, судя по
всему, довольно рано. Уже к концу VI в. до н . э., как показывает де-
мотик Мильтиада и его потомков, эта ветвь Филаидов обосновалась
в пригородной местности (дем Лакиады).
Род Филаидов уже в архаическую эпоху дал Афинам целый
ряд выдающихся политических деятелей. Так, в середине VII в .
до н. э . должность архонта-эпонима занимал некий Мильтиад
(Paus. IV. 23.10; VIII. 39.3). В том, что это лицо принадлежало к ин-
тересующему нас роду и, таким образом, являлось далеким предком
главного героя данной главы, сомневаться практически не прихо-
дится: имя Мильтиад в архаическую, да еще и в классическую эпоху
было употребительно в афинском полисе исключительно у Филаи-
дов. Интереснее другое: в традиции фигурируют два (!) архонтства
Мильтиада — 664/663 и 659/658 гг. до н. э ., что является редчайшим,
просто-таки уникальным случаем. Как известно, по афинским зако -
нам дважды занимать эпонимную должность запрещалось. За какие
же заслуги для Мильтиада было сделано исключение? Или, может
быть, перед нами не один, а два архонта, которые были тезками и, со -
ответственно, родственниками? И в том, и в другом случае можно
утверждать, что роль Филаидов в политической жизни Афин была
в VII в . до н. э . чрезвычайно большой, что род занимал в это время
в полисе какое-то особое положение.
Сказанное подтверждается двумя обстоятельствами. Во-пер-
вых, для Филаидов традиция фиксирует полное и непрерывное
генеалогическое древо — от легендарного Аякса вплоть до VI в.
до н. э.1
Независимо от степени аутентичности тех или иных конк-
ретных компонентов этой стеммы, само ее наличие — опять-та-
ки большая редкость. Ничем подобным не могут похвастаться ни
Алкмеониды, ни даже Писистратиды. Единственный род, который
способен соперничать с Филаидами в данном отношении, — Код-
риды-Медонтиды, но они ведь являлись династией басилеев, что
способствовало сохранению их генеалогических преданий на госу-
дарственном уровне. По этой логике выходит, что Филаиды либо
проявляли особо обостренный интерес к своему происхождению,
сохраняя в памяти линию преемственности, либо были настолько
1
Этот материал сохранен позднеантичным автором Маркеллином (Vita Thuc. 3), кото -
рый опирается на генеалога V в. до н. э . Ферекида (FGrHist. 3 . F2).
261 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
влиятельны, что об их предках знали все. Скорее всего, сыграли
роль оба этих фактора.
Во-вторых, уже во второй половине VII в . до н. э . род Филаидов
породнился с такими могущественными правителями, какими были
тираны Кипселиды в Коринфе (Herod. VI. 128). Кто-то из Филаидов
(скорее всего, Агаместор) взял в жены дочь основателя коринфской
тирании Кипсела, сестру Периандра. Надо полагать, коль скоро
Кипселиды вступили в матримониальные отношения с Филаидами,
они считали их равными себе по статусу.
Через брак с коринфянкой в ономастикон Филаидов попало имя
Кипсел. Представитель рода, носивший это имя, был видным полити-
ком в Афинах солоновского времени и занимал должность архонта-
эпонима в 597/596 г . до н. э .1
И в дальнейшем многие его сородичи
становились в Афинах высшими магистратами. В 566/565 г . до н . э .
архонтом-эпонимом был Гиппоклид, сын Тисандра (возможно, пле-
мянник Кипсела и, во всяком случае, член рода Филаидов). Именно
при нем, кстати, в Афинах были учреждены Великие Панафинеи.
Гиппоклид вырисовывается из источников (прежде всего из Геродо-
та, VI. 127–129) как довольно колоритная фигура. За несколько лет
до своего архонтата, в 571 г. до н. э ., он наряду с другими претен-
дентами сватался к Агаристе, дочери Клисфена Сикионского и даже
считался фаворитом, но в конечном счете своим распущенным пове-
дением утратил симпатии Клисфена, который предпочел ему другого
жениха (Алкмеонида Мегакла)2.
Уже ближе к концу VI в . до н. э . был архонтом-эпонимом
(в 508/507 г. до н . э .) и вообще играл ведущую роль в политической
жизни еще один Филаид — Исагор, сын Тисандра, о котором подроб-
но говорилось в предыдущей главе3. Случилось побывать архонтом
и Мильтиаду — марафонскому победителю, о чем речь еще впереди.
В целом из разрозненных данных, содержащихся в самых различных
источниках, складывается впечатляющая картина в высшей степени
успешной деятельности могучего, богатого и политически весьма ак-
тивного рода4.
1
Это стало известно относительно недавно, после находки фрагментов эпиграфиче-
ского списка ранних афинских архонтов. См.: Bradeen D. The Fifth-Century Archon List //
Hesperia. 1964. V. 32. No 2. P. 187–208.
2
Alexander J.W . The Marriage of Megacles // ClJ. 1 95 9 . V. 55 . No 3 . P . 1 29 –134 .
3
Не убеждают выкладки одного исследователя, пытающегося доказать, что Исагор-
архонт не тождествен Исагору, главному противнику Клисфена (McCargar D.J. Isagoras,
Son of Teisandros, and Isagoras, Eponymous Archon of 508/7: A Case of Mistaken Identity //
Phoenix. 1 974. V. 28 . No 3 . P . 275–281).
4
И в дальнейшем, в классическую эпоху, целый ряд видных деятелей афинской исто -
рии происходил из рода Филаидов. О Кимоне, сыне Мильтиада, мы уже не говорим. К тому
262 Часть I. Архаика и ранняя классика
Двумя крупнейшими представителями Филаидов в VI в. до н. э.
были дядя и родной отец интересующего нас Мильтиада. Первое
из этих лиц — Мильтиад, сын упоминавшегося выше архонта Кип-
села, — известно в исследовательской литературе как Мильтиад
Старший (во избежание смешивания его с марафонским победите-
лем, Мильтиадом Младшим). Кстати, такое смешивание имело ме-
сто уже в античности, у некоторых не отличавшихся акрибией авто-
ров (например, у Непота, как мы видели выше). А случались и абер-
рации противоположного порядка: так, Элиан (Var. hist. XI I . 35)
утверждает, что было «три Мильтиада: первый — основатель Хер-
сонеса, второй — сын Кипсела, третий — Кимона». Здесь налицо,
напротив, искусственное разделение одной личности Мильтиада
Старшего на две.
Мильтиад Старший был одним из наиболее влиятельных афин-
ских политических лидеров середины VI в . до н . э. Не представ-
ляется возможным определить с безоговорочной уверенностью,
к какой из трех группировок этого времени (к педиеям, паралиям
или диакриям) он принадлежал1. Впрочем, вариант с паралиями,
очевидно, можно сразу исключить: Филаиды и Алкмеониды с дав-
них времен находились в отношениях соперничества. Это сопер-
ничество растянулось на века, стало одним из ключевых факторов
афинской аристократической политики и перешло даже в демо-
кратическую эпоху: подобно тому как в первой половине VI в. до
н. э . противоборствовали Мегакл и Гиппоклид, а в конце того же
столетия — Клисфен и Исагор, в V в . до н. э. в аналогичных ролях
антагонистов оказались Мильтиад (Младший) и Ксантипп, а затем
Кимон и Перикл.
Уже гораздо более сложными и неоднозначными были отноше-
ния между Филаидами и Писистратидами. Оба рода происходили из
диакрийского Браврона, и, как мы говорили в главе III, это порожда-
ло тенденции как к сотрудничеству, так и к соперничеству. Во всяком
случае, Мильтиад Старший не пострадал от установления тирании
и даже продолжал пользоваться большим влиянием (Herod. VI. 35;
кстати, это заставляет-таки заподозрить, что Мильтиад принадле-
жал к диакриям). Однако он, по словам Геродота, «тяготился влады-
чеством Писистрата» и вскоре покинул Афины, воспользовавшись
предложением стать правителем Херсонеса Фракийского, поступив-
шим от фракийского племени долонков, которое обитало на этом
же роду принадлежали либо были с ним связаны по мужской или женской линии видный
политик Фукидид, сын Мелесия (соперник Перикла), великий историк Фукидид, сын Оло-
ра, оратор Андокид, упоминавшийся выше философ Эпикур.
1
Hopper R.J. «Plain», «Shore» and «Hill» in Early Athens // ABSA. 1 9 61 . V . 5 6 . P. 2 05 –206 .
263 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
полуострове1. Отбытие Мильтиада на Херсонес должно было иметь
место уже вскоре после первого прихода Писистрата власти в 560 г.
до н. э . (а не после третьего и окончательного). Дело в том, что Миль-
тиад поддерживал дружественные отношения с лидийским царем
Крезом, правившим в 560–546 гг . до н. э . (Herod. VI. 37)2.
С Мильтиада Старшего ведет свою историю тирания Филаидов на
Херсонесе Фракийском. Это правление, укладываясь в целом в рам-
ки тиранических режимов позднеархаической эпохи, имело тем не
менее свою специфику. Мильтиад, являясь тираном, оставался при
этом афинским гражданином и, судя по всему, не прерывал связей
с Афинами; он стал основателем афинской колонии или клерухии на
полуострове (статус поселения не вполне ясен)3. Отношения с пра-
вившими в Афинах Писистратидами он старался не портить; сле -
дует полагать, что и само его переселение на Херсонес имело место
с ведома Писистрата, возможно, даже с его «благословения». Пи-
систрат был заинтересован в установлении афинского контроля над
территориями в Северной Эгеиде и особенно над стратегически важ-
ной зоной Черноморских проливов. Его должно было вполне устраи-
вать, что власть над западным берегом Геллеспонта находится в ру-
ках афинянина.
Единоутробный брат Мильтиада Старшего (и отец Мильтиада —
марафонского победителя) Кимон, сын Стесагора, тоже был весь-
ма заметной фигурой в Афинах VI в . до н. э . Правда, о его участии
в политической жизни нет никаких сведений. Кимон носил прозви-
ще «Коалем» («Простак»), что, очевидно, соответствовало каким-то
действительным особенностям его личности и, возможно, препятст-
вовало ему полноценно заниматься политикой. Любимым делом Ки-
мона было другое — с качки на колесницах, и в этой сфере он добился
воистину выдающихся успехов, превзойдя всех остальных афинских
аристократов своего времени. Он стал трехкратным олимпийским
победителем в состязаниях колесниц-четверок4, что само по себе
делало (независимо от наличия или отсутствия иных личных досто-
1
Интересно, что и в этом эпизоде сыграл свою роль Дельфийский оракул, фактически
санкционировавший все мероприятие (Herod. VI. 3 4; Nep. M ilt. 1 — м ежду двумя авторами
серьезные расхождения в описании событий, но о дельфийском пророчестве упоминают
они оба).
2
Суриков И.Е. Гостеприимство Креза... С. 78; Он же. Лидийский царь Крез...
С. 1 4–15.
3
См. об этом: Касаткина Н.А. Афинские владения на северном берегу Геллеспонта //
XII Чтения памяти профессора С. И. Архангельского: Материалы международной конфе-
ренции. Ч . 1 . Нижний Новгород, 2001 . С. 5 6 –65 .
4
В 536, 532 и 528 гг. до н. э .: Moretti L. Olympionikai, i vincitori negli antichi agoni Olim-
pici. R., 1957. P. 72. Мильтиад Старший тоже одержал олимпийскую победу в состязании
колесниц-четверок, но раньше (в 560 г. до н . э .) .
264 Часть I. Архаика и ранняя классика
инств) его влиятельным и опасным соперником правящих тиранов.
Не случайно и судьба его сложилась непросто (Herod. VI. 103). Ка-
кое-то время он был в изгнании, потом получил возможность возвра-
титься в Афины (после того, как официально уступил свою вторую
победу Писистрату1), а уже после смерти первого тирана его убили
по распоряжению Гиппия и Гиппарха, — несомненно, как потенци-
ального конкурента в борьбе за власть в полисе.
У Кимона было два сына: Стесагор (судя по имени, старший)
и интересующий нас Мильтиад. Первого из них бездетный Мильти-
ад Старший предназначил себе в наследники. Юноша и воспитывал-
ся на Херсонесе (Herod. VI. 103), а после того, как дядя скончался,
принял власть на полуострове. Впрочем, его правление оказалось
недолгим: уже вскоре его обманным образом убил какой-то житель
города Лампсака, с которым херсонесские тираны вели давнюю вой-
ну2 (Herod. VI. 38). Ни начало, ни конец тирании Стесагора, к сожа -
лению, не поддаются точной датировке. К сожалению — потому что
этот вопрос имеет прямое касательство к перипетиям биографии
Мильтиада Младшего. Можно лишь утверждать с определенной
долей вероятности, что Мильтиад Старший, ойкист Херсонеса, пе-
режил своего брата Кимона (такой вывод позволяет сделать Геро-
дот, VI. 103) и, таким образом, Стесагор начал править около 525 г.
до н. э . А погиб он после 524 г. до н . э . (эта датировка связана с годом
архонтата Мильтиада Младшего) и, скорее всего, около 520 г.
* * *
Перейдем же теперь непосредственно к этому Мильтиаду, завер-
шив экскурс о его предках и родственниках. Впрочем, экскурс этот,
надеемся, оказался небесполезным. Политическую биографию прак-
тически любого крупного деятеля афинской истории архаической,
да еще и раннеклассической эпохи надлежит рассматривать именно
так — с квозь призму его происхождения и родственных связей, по-
скольку эти факторы оказывали первоочередное воздействие и на
место политика в государстве, и на специфику проводимой им линии.
А когда речь заходит о таких персонах, как Мильтиад, правота этого
суждения оказывается особенно подчеркнутой. Род Филаидов был
консервативным, отнюдь не склонным к заигрыванию с демосом и не
1
Писистратиды мечтали об олимпийской победе в состязаниях колесниц, но достичь
ее самостоятельно им так и не удалось (Молчанов А.А., Суриков И.Е . Писистратиды...
С. 1 2 3). Кимон, официально провозгласив олимпиоником вместо себя Писистрата, тем са -
мым оказывал ему очень ценную услугу.
2
Лампсак находился на противоположном, азиатском берегу Геллеспонта, и глав-
ной причиной его войны с Херсонесом Фракийским было, несомненно, соперничество за
контроль над Черноморскими проливами.
265 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
стремившимся к реформам, ориентированным всецело на традицию
и как бы погруженным в собственное славное прошлое.
В детстве и юности Мильтиад, очевидно, разделил судьбу отца,
был с ним в изгнании и возвратился на родину в конце правления Пи-
систрата. Афинские тираны демонстративно благоволили к молодо-
му человеку. Как пишет Геродот (VI. 39), «Писистратиды в Афинах
дружески обращались с Мильтиадом, делая вид, будто совершенно
не причастны к убиению его отца». Это сообщение «отца истории»
подтверждается независимыми данными. Известно, что Мильтиад
в 524/523 г . з анимал должность архонта-эпонима1; стало быть, Гип-
пий считал его принадлежащим к своему ближайшему окружению.
Правда, строго говоря, нет эксплицитных указаний на то, что Миль-
тиад-архонт тождественен Мильтиаду Младшему2. Однако малове-
роятно, что в Афинах в одно и то же время действовали сразу два
видных политика по имени Мильтиад. Кроме того, в пользу того, что
перед нами одно, а не два разных лица, говорит следующий, пусть
косвенный, но серьезный аргумент. Когда Мильтиад гораздо позже,
на рубеже 490–480-х гг. до н. э ., был в зените своего влияния, его тем
не менее не избрали на эпонимную должность. А между тем было бы
более чем естественно, если бы фактический лидер полиса обозна-
чил свое положение институционально. Единственной причиной, по-
чему он не мог стать архонтом, должно было быть некое формальное
препятствие. Лучше всего на роль такого формального препятствия
подходит законодательное запрещение дважды в жизни становиться
архонтом-эпонимом, которое действительно имело место3.
Как бы то ни было, покровительство Писистратидов Мильтиаду
продолжалось. Как только в Афины пришла весть о гибели на Херсо-
несе Стесагора (как говорилось выше, это произошло около 520 г. до
н. э .), афинские тираны отправили ему на смену его младшего брата
(Herod. VI. 39; ср. Marcellin. Vita Thuc. 10). Они, судя по всему, не хоте-
ли выпускать из-под афинского контроля важный в стратегическом
отношении полуостров. Мильтиад в данном случае вполне оправдал
1
Об этом свидетельствует как нарративная традиция (Dion. Hal. Antiq. Rom. VII. 3 .1),
так и упоминавшийся нами выше эпиграфический фрагмент списка афинских архонтов
520-х гг. до н . э .
2
Bengtson H. Griechische Staatsmänner... S. 2 8 .
3
Убедительной параллелью может считаться судьба Клисфена. Он тоже в течение
500-х гг. до н . э ., держа в своих руках нити власти в государстве, при этом ни разу не был
архонтом, — и это, безусловно, потому, что в 525/524 г. до н. э . (непосредственно перед
Мильтиадом) он уже занимал данную должность. Приходит в голову, может быть, чрез-
мерно смелая мысль: уж не преследовали ли Писистратиды каких -то иезуитских целей,
делая молодых аристократических политиков архонтами? Ведь тем самым этим людям от -
резалась на будущее (когда они могли стать более опасными соперниками) возможность
занять высшую магистратуру.
266 Часть I. Архаика и ранняя классика
доверие пославших его. Он сумел быстро и прочно утвердить свою
власть на Херсонесе, расправившись с недовольными; вскоре после
этого он заключил важный династический брак с Гегесипилой, до-
черью фракийского царя Олора1, что должно было обеспечить ему
дружественность со стороны воинственных северных соседей.
Однако опасность пришла не с севера, а с востока, и от нее нель-
зя было ни спастись посредством брачных союзов, ни отгородиться
стеной, которую еще Мильтиад Старший воздвиг на перешейке, со-
единявшем Херсонес Фракийский с материком (Herod. VI. 36). В 513 г.
до н . э. из Азии в Европу по специально наведенному мосту перепра-
вилось персидское войско, возглавляемое самим Дарием I. Главной
целью Дария на этот раз были скифы, однако, двигаясь по фракий-
скому побережью, персы, естественно, покоряли своей власти и эти
территории, в том числе греческие полисы в регионе. Точнее, надо
полагать, большинство их даже и не пришлось специально поко-
рять: правители этих городов, понимая невозможность сопротив-
ления, добровольно признали зависимость от персидского владыки
и, видимо, по его требованию, присоединились к скифскому походу.
Геродот (IV. 138) перечисляет греков, выступавших в этой военной
акции в качестве ахеменидских сателлитов. Среди них — в основном
тираны полисов, располагавшихся в зоне Черноморских проливов:
Абидоса, Лампсака, Пария, Проконнеса, Кизика, Византия (были,
впрочем, и представители городов и островов Восточной Эгеиды:
Хиоса, Самоса, Фокеи, Милета, Кимы). В этой компании встречаем
мы и Мильтиада.
При каких конкретных обстоятельствах афинский правитель
Херсонеса стал вассалом Дария, эксплицитно не сообщается. Од-
нако не приходится сомневаться, что это был добровольный и об-
думанный шаг со стороны Мильтиада. Справедливо отмечалось,
что персидское завоевание предоставило многим восточным грекам
новые возможности, стало фактором, который они могли использо-
вать с выгодой для себя2. Кроме того, у Мильтиада, в сущности, было
лишь две альтернативные возможности: либо подчиниться, либо по-
кинуть Херсонес и возвратиться в Афины. Последнее же было за-
труднительно: ведь как раз незадолго до описываемых событий, по-
сле заговора Гармодия и Аристогитона, отношения тирана Гиппия
1
Мильтиад ранее уже был женат на некой афинянке, от которой имел сына Метиоха.
Умерла ли его первая жена к описываемому моменту или он развелся с ней, чтобы заклю -
чить более престижный брак, — н е из в е с т но . Детьми Мильтиада и Гегесипилы были знаме -
нитый Кимон и скандально известная Эльпиника.
2
Osborne R. Greece in the Making... P . 3 19 . В числе греческих аристократов, которые
только выиграли от установления ахеменидского владычества, можно назвать Силосонта
Самосского, Гистиея Милетского и др.
267 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
с остальными афинскими аристократами резко обострилось: многие
потенциальные соперники были отправлены им в изгнание. В подоб-
ных обстоятельствах Мильтиада отнюдь не встретили бы на родине
с распростертыми объятиями. Кроме того, его отец Кимон был в свое
время умерщвлен тем же Гиппием, о чем херсонесский правитель,
надо полагать, хорошо помнил.
А с другой стороны, подчинение персам позволяло сохранить
лояльность по отношению к Гиппию. Ведь Писистратидам и самим
приходилось считаться с такой мощной силой, как Ахеменидская
держава, причем считаться не в теории только, а и на практике. Они
были тиранами не только Афин, но и Сигея на Геллеспонте, и в этом
последнем качестве тоже являлись персидскими вассалами1.
Итак, с 513 г. до н . э . начинается «персидский» период биографии
Мильтиада, оказавшийся, кстати, самым длительным и растянувший-
ся приблизительно на 20 лет. Эти годы его жизни довольно слабо
и отрывочно освещены в источниках, однако можно с уверенностью
утверждать, что они не прошли для него даром. Участвуя, пусть и по-
неволе, в войнах Дария, вращаясь в военных кругах, он прекрасно
изучил особенности ахеменидской стратегии и тактики, их сильные
и слабые стороны, что впоследствии позволило ему выступить на
поле Марафона во всеоружии знания о противнике, применить пра-
вильные приемы борьбы с ним. Ни один другой афинский военачаль-
ник такого опыта, конечно, не имел.
Источники (Herod. IV. 137; Nep. Milt. 3) сообщают об интерес-
нейшем эпизоде, связанном с Мильтиадом и будто бы имевшем место
в ходе скифского похода Дария. Построив мост через Дунай и пере-
ведя по нему свое войско, персидский владыка углубился в северо-
понтийские степи, а охранять переправу оставил сопровождавших
его греческих тиранов. И вот в период этой охраны Мильтиад якобы
предложил своим «коллегам» разрушить мост, чтобы оставить Да-
рия в Скифии на разгром и гибель, а самим возвратиться по домам.
Вначале его мнение даже имело успех, но затем в качестве оппонен-
та выступил милетянин Гистией. Он приводил аргументы, звучавшие
для остальных тиранов весьма убедительно, указывая на то, что им
удается удерживать власть в своих городах лишь благодаря персид-
ской поддержке и, соответственно, добиваться поражения Дария —
значит ухудшать свое же положение. Эта точка зрения в конце кон-
цов возобладала; персидский царь смог возвратиться из злополучно-
го для него похода, преследуемый скифами.
1
Блаватский В.Д. Указ. с о ч. С. 1 98 .
268 Часть I. Архаика и ранняя классика
Насколько аутентична вся эта история? Откровенно говоря, мы
не стали бы придавать ей слишком большого значения. Скорее все-
го, перед нами элемент апологетической традиции, сложившейся
уже ко времени Геродота вокруг образа Мильтиада. Действитель-
но, не слишком-то удобным для его почитателей оказывался тот
факт, что славный марафонский победитель служил в персидском
войске и безропотно выполнял приказы Дария. Необходимо было
какое-то смягчающее обстоятельство, а таковым как раз и служил
совет Мильтиада о разрушении моста. Не исключаем, что автор
рассматриваемого рассказа — сам Мильтиад; он мог, например, во
время суда над ним по прибытии в Афины в 493 г . до н . э. приводить
его как свидетельство своей скрытой оппозиции персам. Естествен-
но, проверять эту информацию никто не стал бы, да такой возмож-
ности и не было.
Против историчности эпизода с советом Мильтиада говорит и то
обстоятельство, что херсонесский тиран не подвергся решительно
никакому наказанию от Дария, когда тот возвратился из Скифии.
А ведь не приходится сомневаться, что нашлись бы желающие доне-
сти царю о нелояльности одного из его вассалов, если бы такая нело-
яльность действительно имела место1.
Правда, уже вскоре после скифского похода Мильтиаду при-
шлось бежать с Херсонеса Фракийского. И Непот пишет, будто бы
причиной бегства стала именно его боязнь мести со стороны Дария
(Nep. Milt. 3). Но римский биограф здесь в очередной раз допуска-
ет путаницу2, смешивая два бегства Мильтиада с Херсонеса, отде-
ленные друг от друга двадцатью годами (513 и 493 гг. до н . э.). Го-
раздо большего доверия заслуживает объяснение Геродота (VI. 40):
«Скифские кочевые племена, раздраженные вторжением царя Да-
рия, объединились и дошли до Херсонеса. Мильтиад не стал ожидать
вторжения скифов, а бежал в изгнание». Таким образом, виновни-
ками злоключения Мильтиада выступают здесь не персы, а перешед-
шие в контрнаступление после отражения войск Дария скифы. Пе-
ред нами, кстати, еще один аргумент против историчности эпизода
с предложением разрушить мост через Дунай. Стали бы скифы вести
враждебные действия против человека, который незадолго до этого
зарекомендовал себя их тайным союзником? И стал бы Мильтиад, со
1
ГрантМ. Указ. соч. С. 341.
2
Если следовать Непоту, получается одно из двух: либо поход персов на Афины, за-
вершившийся Марафонским сражением, состоялся сразу после скифской кампании (что
очевидным образом неверно), либо Мильтиад по окончании экспедиции в Скифию двад-
цать лет спокойно правил на Херсонесе, а потом вдруг испугался мести Дария и бежал (что
не менее абсурдно).
269 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
своей стороны, скрываться от них бегством, если он мог вместо этого
просто напомнить им об оказанной услуге?
Как бы то ни было, несколько лет Мильтиад находился в изгна-
нии, а впоследствии восстановил свою власть на Херсонесе. Неиз-
вестны ни точная датировка этого изгнания, ни его продолжитель-
ность (хронология в данном пассаже Геродота запутана). Не сообща-
ется также, где находился Мильтиад в это время. Во всяком случае,
в Афины он, судя по всему, не возвращался. Существует, однако, как
нам кажется, неплохая возможность определить его местопребыва-
ние, поставив в контекст этих лет захват острова Лемнос (Herod. VI.
140; Diod. X. 19.6; Nep. Milt. 2).
Сообщается, что Мильтиад изгнал с Лемноса ранее населявших
его пеласгов1 и основал на острове поселение афинян. При этом
специально подчеркивается та деталь, что он прибыл к Лемносу
с Херсонеса Фракийского. Эта деталь играет важную структуро-
образующую роль во всем рассказе и, соответственно, должна быть
аутентичной. Когда же это могло случиться? На наш взгляд (впро-
чем, мы вовсе не настаиваем на единственной правоте этой точки
зрения), с наибольшей вероятностью — и менно тогда, когда Миль-
тиаду пришлось бежать от скифов и перед ним встал вопрос о при-
станище2. Нельзя, конечно, исключать, что Лемнос был завоеван
уже ранее. В любом случае, пока на Херсонесе Фракийском хозяй-
ничали скифы, его тиран почти наверняка отсиживался именно на
этом острове.
Подчинение Лемноса было новым важным успехом афинской
внешней политики. Он лежал в северо-восточной части Эгеиды, пря-
мо на пути к Херсонесу Фракийскому и Черноморским проливам; со-
ответственно, остров мог служить удобным местом промежуточной
стоянки в плаваниях в этот стратегически значимый регион. Обратим
внимание и на то, что в период лемносской операции, когда бы она
ни случилась, Мильтиад идентифицирует себя как афинянина. Таким
образом, несмотря на то, что он давно уже являлся правителем «соб-
ственного» полиса, он, как и его дядя, продолжал считаться (и счи-
тать себя) афинским гражданином, поддерживать связи с покину-
той, казалось, навсегда родиной. Можно быть уверенным (хотя на
это и нет прямых указаний), что в его владения — ка к на Херсонесе
1
Непот, видимо, ошибочно называет жителей Лемноса карийцами, а Диодор — т ир-
ренами. В любом случае ясно, что речь идет о какой-то реликтовой группе догреческого
населения Эгеиды, как видим, сохранявшегося на некоторых отдаленных островах вплоть
до классической эпохи.
2
Как бы то ни было, есть и t. a .q . для рассматриваемого события — 4 9 3 г. до н . э ., когда
Мильтиад окончательно покинул Херсонес.
270 Часть I. Архаика и ранняя классика
Фракийском, так и на Лемносе — периодически продолжали отправ-
ляться дополнительные группы афинских колонистов.
И все-таки в конце концов Мильтиаду пришлось возвратиться
в Афины. Это было связано с началом Греко-персидских войн. Не-
известно, чтобы тиран Херсонеса Фракийского принял какое-либо
участие в Ионийском восстании; скорее он предпочитал выжидать
исхода событий и не предпринимал активных действий. Однако уже
то обстоятельство, что Мильтиад был афинянином, а Афины оказа-
ли помощь восставшим ионийцам, решало в глазах персов его участь.
В 493 г . до н . э ., подавляя последние очаги мятежа и упрочивая свой
контроль над Эгеидой, персидский флот, укомплектованный фини-
кийскими кораблями, двинулся и к берегам Геллеспонта, имея твер-
дое намерение овладеть Херсонесом. Мильтиаду оставалось одно —
новое бегство, теперь уже без надежды на скорое возвращение.
Передадим слово вновь Геродоту (VI. 4 1): «При известии, что
финикияне стоят у Тенедоса, Мильтиад погрузил на пять триер все
свои сокровища и отплыл в Афины. Выйдя в море из города Кардии,
Мильтиад поплыл через Меланский залив. Но тут, огибая Херсонес,
он встретил финикийские корабли. Самому Мильтиаду с четырьмя
кораблями удалось спастись бегством на Имброс. Пятый же корабль
во время преследования попал в руки финикиян». В персидском пле-
ну оказался и Метиох — старший сын Мильтиада, находившийся на
этом корабле. «Дарий не причинил ему, однако, никакого зла, — про-
должает Геродот. — Напротив, царь сделал пленнику много добра: он
пожаловал ему дом, поместье и персиянку в жены. От этой женщины
у Метиоха родились дети, которые считались уже персами». Очевид-
но, владыка Ахеменидской державы решил использовать Метиоха
в качестве заложника. Если это действительно так, своей цели Дарий
ни в малейшей мере не достиг. В дальнейшем Мильтиад действовал так,
как будто бы его сын вовсе и не находился в руках персов.
Претерпев все эти мытарства, Мильтиад после почти тридцати-
летнего отсутствия возвратился в родной полис. Каким-то странным
гостем из далекого, полузабытого прошлого должен был он представ-
ляться своим согражданам. С тех пор, как он молодым еще человеком
отправился на Херсонес, в Афинах произошло множество важнейших
событий, в корне изменивших весь облик государства: изгнание Гип-
пия и ликвидация тирании, реформы Клисфена, установление демо-
кратии... А теперь по афинским улицам ходил живой тиран, наверняка
вызывавший неподдельный интерес у всех, кто его видел.
Афины стали совсем иными — а Мильтиад остался все тем же.
Нет сомнения, что он не слишком-то уютно чувствовал себя в новых
политических условиях. Давно уже не было в живых большинства его
271 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
сверстников, тех, с кем он начинал свою карьеру (только где-то да-
леко, при дворе Дария, по-прежнему подвизался престарелый Гип-
пий); в городе боролись друг с другом молодые политики, годившие-
ся ему в сыновья, — Фемистокл, Ксантипп. И властно распоряжался
судьбами всех начинаний в государстве набирающий силу демос. Вот
с этим Мильтиаду было труднее всего смириться: с тем, что отныне
не узкая прослойка аристократов, подобных ему самому, по своему
произволу определяет и направляет всю общественную жизнь, что
в условиях демократии необходимо в любом деле считаться с мнени-
ем рядовых граждан. Это ему было просто непонятно. Однако, хотел
он того или не хотел, приходилось сообразовываться с изменившей-
ся обстановкой: другого выхода просто не было.
Кроме того, Мильтиад сразу ощутил, что в Афинах у него немало
врагов. Вполне понятно, что в условиях острой внутриполитической
борьбы гражданин такого ранга должен был восприниматься всеми ее
протагонистами как крайне нежелательный конкурент. Только-толь-
ко избежав персидской опасности, Мильтиад столкнулся с новой, ис-
ходившей на этот раз от его же земляков. Его немедленно привлекли
к суду по обвинению в том, что он был тираном на Херсонесе. В афин-
ском полисе еще с архаической эпохи существовал суровый закон про-
тив тирании (Arist. Ath. pol. 16.10)1. Судя по всему, именно этот закон
и стал правовым основанием для судебного преследования Мильтиада
(Herod. VI. 104). С чьей конкретно стороны исходило обвинение — не-
известно. Это мог быть любой из ведущих политиков, опасавшихся
соперничества с его стороны, — например, Фемистокл, который как
раз в год прибытия Мильтиада был архонтом-эпонимом и, соответст-
венно, имел достаточно влияния для того, чтобы возбудить подобный
процесс, или же возглавлявший Алкмеонидов Ксантипп (известно,
что именно он обвинял Мильтиада на другом суде, имевшем место не-
сколько лет спустя, в 489 г. до н . э.; см. об этом ниже).
Мильтиаду, однако, удалось оправдаться на суде2. Очевидно,
в защитительной речи он говорил о том, что все его многолетнее
правление на Херсонесе было направлено на благо Афин. Как бы то
ни было, сразу после описываемых событий бывший херсонесский
тиран становится одним из самых влиятельных афинских политиков
(ср. Arist. Ath. pol. 28.2), а может быть, и просто самым влиятельным,
затмив и отодвинув на второй план всех остальных участников по-
1
Возможно, этот закон был принят еще в VII в . до н . э ., после подавления мятежа
Килона. См.: Gagarin M. The Thesmothetai and the Earliest Athenian Tyranny Law // Transac-
tions of the American Philological Association. 1 9 8 1. V. 1 1 1. P. 71–77 .
2
Скорее всего, судебной коллегией, разбиравшей его дело, был Ареопаг (Cara-
wan E.M. Op. cit. P. 92).
272 Часть I. Архаика и ранняя классика
литической борьбы. Вскоре после победы на судебном процессе он
был избран стратегом (Herod. VI. 104) и, судя по всему, впоследствии
переизбирался, коль скоро в 490 г. до н. э . он тоже занимал эту долж-
ность.
В силу каких причин Мильтиаду удалось столь быстро набрать та-
кую большую силу, стать едва ли не лидером полиса, определявшим
основные направления его политики? Разумеется, здесь сыграл свою
роль ряд факторов различного характера. Не остались без последст-
вий те обстоятельства, что он принадлежал к знатнейшему роду, из-
давна принимавшему активное участие в общественной жизни Афин,
и тем самым уже включался в состав самого высшего слоя политиче-
ской элиты; что он привез с собой из Херсонеса обильные богатства;
что он обладал большим опытом государственной деятельности. Все
это так, но были ведь и факторы, напротив, препятствовавшие уси-
лению позиций Мильтиада. Его «тираническое» прошлое (включая,
между прочим, былую близость к Писистратидам), что бы там ни го-
ворить, должно было без энтузиазма восприниматься большинством
гражданского коллектива. Процесс он выиграл, но определенное пят-
но на его репутации не могло не остаться. К тому же не столь уж давно
родственник Мильтиада Исагор1 зарекомендовал себя совсем уж с не-
гативной стороны и был объявлен государственным преступником.
Род Филаидов в целом не был замечен в особых симпатиях к демокра-
тии, и на Мильтиада сказанное в полной мере распространяется2.
Наверное, должны были сформироваться особые предпосылки
для того, чтобы лицо с такими характеристиками, как Мильтиад,
оказалось не только приемлемым, но и желательным для лидерст-
ва. Судя по всему, так оно и было. Под влиянием в первую очередь
внешних причин в Афинах к концу 490-х гг. назрел кризис той по-
литической линии, которую еще со времен Клисфена проводили
Алкмеониды и главными составляющими которой были напряжен-
ность в отношениях со Спартой и по возможности примирительная
позиция в персидском вопросе. Происходил пересмотр многих не-
давно сформировавшихся стереотипов; не исключено, что даже на
деятельность лаконофила и консерватора Исагора стали смотреть
несколько иначе3.
1
Скорее всего, Исагор был двоюродным братом Мильтиада: Bicknell P.J. Studies...
P. 84 ff.
2
Наверное, не случайно у Аристотеля (Ath. pol. 28 .2) Мильтиад назван простатом знат-
ных (
), в то время как, скажем, его противник Ксантипп — простатом демоса.
3
Достоверно известно, что в начале V в . до н. э . в Афинах жил и занимался поли -
тической деятельностью сын Исагора Тисандр. Его имя прочитано на одном остраконе
с Агоры. См.: Phillips D.J . Observations on some Ostraka from the Athenian Agora // ZPE.
1990. Bd. 83. S. 123 ff.
273 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
Несколькими страницами выше нами была вкратце обрисована кар-
тина расклада политических сил в афинском полисе первых лет V в . до
н. э ., указаны позиции основных политических группировок. Если по-
пытаться обобщить этот вариант в виде таблицы, увидим следующее.
Проперсидская
позиция
Антиперсидская
позиция
Проспартанская
позиция
Группировка
сторонников Гиппия
(Гиппарх, сын Харма)
_
Антиспартанская
позиция
Группировка
Алкмеонидов
(Ксантипп)
Группировка
Фемистокла
Иными словами, пустовала одна из возможных «ниш» в поли-
тической жизни. И Мильтиад был как будто специально создан на
то, чтобы занять именно эту нишу. С одной стороны, ни у кого не
вызывала сомнений его подчеркнутая, даже утрированная антипер-
сидская ориентация (у херсонесского изгнанника с персами были
личные счеты), да и сам он не останавливался перед тем, чтобы лиш-
ний раз ее продемонстрировать (ср. Diod. X. 27). В частности, когда
в Афины прибыли послы от Дария с требованием подчинения (види-
мо, это случилось перед началом экспедиции Датиса и Артаферна),
они по инициативе Мильтиада были убиты (Paus. III. 12.7). Этот акт
демонстративной жестокости делал военное столкновение с перса-
ми совершенно неминуемым; помимо всего прочего, он противоречил
общепринятым нормам обращения с послами, которые по неписаным
законам межгосударственных отношений считались неприкосновен-
ными. Однако будущего марафонского победителя не остановило ни
это, ни даже то, что его сын оставался заложником в плену у Ахеме-
нидов и мог подвергнуться столь же жестокой мести.
Интересно, что, по сообщению Павсания, точно так же поступили
в это время и спартанцы с теми персидскими послами, которые при-
были в их полис с аналогичным требованием. Создается впечатление,
что акции в Афинах и Спарте были согласованы. Два сильнейших госу-
дарства Балканской Греции перед лицом внешней угрозы переходили
наконец от конфронтации к сотрудничеству. В предыдущей главе мы
высказали предположение, что это было напрямую связано с выходом
Мильтиада на первые позиции в Афинах. Этот политический деятель,
бесспорно, симпатизировал Спарте. Его сын Кимон впоследствии сни-
скал репутацию едва ли не самого знаменитого афинского лаконофи-
ла (Plut. Cim. 16). Такие взгляды Кимона не могли, разумеется, сфор-
274 Часть I. Архаика и ранняя классика
мироваться спонтанно, без опоры на семейную традицию; они должны
были быть унаследованы им от отца. Не забудем о том, что лаконофи-
лом был и Исагор, тоже родственник Мильтиада.
Итак, быстрое возвышение Мильтиада было не в последнюю оче-
редь обусловлено тем, что он оказался «в нужное время на нужном
месте». Его политическая линия представлялась наиболее перспек-
тивной значительной части гражданского коллектива и элиты, что
сделало его естественным центром притяжения для всех тех, кто был
твердо настроен бороться с ахеменидской экспансией и готов ради
этой цели идти на примирение с лакедемонянами. В результате во-
круг него сплотилась самая мощная группировка приверженцев; Фе-
мистокл, едва начав свою на первых порах очень успешную карьеру,
был отодвинут на второй план.
Различие в позициях между Мильтиадом и Фемистоклом каса-
лось не только внешнеполитических приоритетов, но и стратегии ве-
дения войны. Фемистокл, судя по всему, уже тогда уповал на исполь-
зование в первую очередь морских сил. Во всяком случае, в год свое-
го архонтата он начал строительство новой военной гавани в Пирее
(Thuc. I . 93.3). Однако уже вскоре работы были внезапно прерваны
и возобновлены лишь десятилетие с лишним спустя, когда Фемистокл
пользовался в Афинах непререкаемым авторитетом. Столь длитель-
ный перерыв в строительстве можно напрямую связать с возвышени-
ем Мильтиада. Этот последний, очевидно, попросту не видел никакой
нужды в укреплении позиций на море, поскольку считал, что исход
военных действий будет решен в сухопутных сражениях. Соответст-
венно, он должен был придавать наибольшее значение укреплению
боеспособности гоплитской фаланги.
Тем временем наступил 490 г . до н. э ., который ознаменовался
самыми славными событиями в жизни Мильтиада, теми событиями,
которые, собственно, и сохранили его имя в веках. Дарий направил
в Западную Эгеиду карательную экспедицию1 под командованием
двух полководцев — своего племянника Артаферна2, судя по всему,
1
Численность персидского войска не может быть точно определена. Геродот, к сожа-
лению, о ней ничего не говорит. Явно завышенные цифры Непота (Milt. 4) — более 200 ты -
сяч воинов — не могут, конечно, вызывать доверия. С другой стороны, следует остере-
гаться и «минималистских» оценок. Так, иногда можно встретить утверждение, что персов
при Марафоне было едва ли не меньше, чем афинян (Блаватский В.Д. Указ. с оч . С. 1 97),
что тоже, на наш взгляд, не соответствует действительности. Наиболее взвешенным будет
определить численность отряда Датиса и Артаферна примерно в 20 тысяч человек (ср.: Sea-
ley R. A History... P . 1 8 8; Hurwit J.M . Op. cit. P . 3 23). Иными словами, он в два раза превос-
ходил тот максимум, который были способны выставить афиняне.
2
Он был сыном того Артаферна, который еще в 507 г. до н . э . принимал в Сардах в ка -
честве сатрапа афинское посольство .
275 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
человека еще молодого, и мидянина Датиса (Herod. VI. 94). Именно
Датис, скорее всего, осуществлял реальное руководство, а царский
родственник был приставлен к нему в основном для того, чтобы
пожать плоды грядущей победы. Главной целью похода вновь, как
и два года назад, было «наказание» Афин и Эретрии. Не случайно
персов сопровождал престарелый афинский тиран Гиппий; видимо,
он должен был служить в качестве советника, а потом принять власть
в афинском государстве как вассальный тиран1.
Однако на этот раз флот двинулся не вдоль северного побережья
Эгейского моря (видимо, памятным было кораблекрушение у афон-
ских скал), а совершенно иным путем. Отправившись из Киликии,
персы после прибытия в Эгеиду держали курс по ее центральной ча-
сти, от острова к острову. По пути ими были захвачены несколько
стратегически важных центров: Наксос — крупнейший из Киклад,
Делос — священный остров Аполлона и др. Наконец очередь дошла
до Эретрии. О несчастной судьбе этого города наиболее подробно
повествуют Геродот (VI. 98 sqq.) и Страбон (X. 448). Датис и Арта-
ферн после недельной осады и ожесточенного сопротивления со
стороны обороняющихся взяли его и подвергли полному разгрому,
так что долго после этого, еще во времена Страбона, местные жители
показывали любопытствующим фундаменты разрушенных зданий.
А после этого персы прибегли к своему излюбленному методу: цепью
прочесали всю эретрийскую хору, вылавливая скрывшихся на ней
жителей. В отличие от многих островов, где аналогичные операции
приводили к полной поимке всего населения (Herod. VI. 31), в дан-
ном случае они не дали стопроцентного эффекта, и многим из эрет-
рийцев удалось ускользнуть2. Схваченных же посадили на корабли
и впоследствии отвезли в Персию, где поселили компактной группой
(Herod. VI. 119).
Командующие карательной экспедицией не оставили от Эрет-
рии буквально камня на камне, нужно полагать, еще и с той целью,
чтобы наглядно продемонстрировать афинянам, какая судьба ждет
их в случае сопротивления. Это должно было усилить пораженче-
ские настроения, активизировать ту часть граждан, которая была
готова подчиниться завоевателям, и в конечном счете внести раскол
и смуту в государство. Перед Афинами ставилась дилемма: либо
1
Уже это обстоятельство, кстати, говорит не в пользу распространенного в антично-
сти мнения, согласно которому персы собирались полностью уничтожить Афины, а всех их
жителей обратить в рабство и увезти в Азию. Где и над кем стал бы тогда править Гиппий?
2
Поэтому Эретрия довольно быстро возродилась после персидского разгрома: уже
в 480 г. до н . э. он а выставила небольшой контингент в составе союзных греческих сил,
собранных для отражения нашествия Ксеркса. См.: Суриков И.Е. Остракон Мегакла...
С. 24–25.
276 Часть I. Архаика и ранняя классика
принять персидское владычество и реставрацию тирании Гиппия,
либо столкнуться с той же перспективой поголовного порабоще-
ния. С Эвбеи персы через узкий пролив Еврип переправились в Ат-
тику и встали лагерем у Марафона. Это место для стоянки указал им
Гиппий, о чем сообщает Геродот (VI. 102), тут же приводя резоны
для такого выбора: «Наиболее удобным местом для действий кон-
ницы в Аттике был Марафон, к тому же находившийся ближе всего
к Эретрии». В дополнение к этим соображениям можно напомнить
еще и о том, что Марафон входил в состав Диакрии — «вотчины»
Писистратидов, где, как Гиппий наверняка надеялся, он сможет
найти старинных приверженцев. Бывший тиран вряд ли в полной
мере отдавал себе отчет в том, насколько сильно изменилась ситуа-
ция в афинском полисе со времен его изгнания (в частности, в ре-
зультате административной реформы Клисфена Диакрия как тер-
риториально-политическое образование перестала существовать,
а большинство составлявших ее поселений, в том числе и Марафон,
вошло в состав Паралии). Кроме того, Гиппий, конечно, помнил, что
примерно полувеком раньше успешный поход его отца на Афины
начался именно из Марафона (см. вы ше, в гл. II I). Для суеверного
человека это должно было служить счастливым предзнаменовани-
ем, а Гиппий был весьма суеверен. Он верил в сны и приметы (Herod.
VI. 107), а в бытность свою тираном, как мы уже знаем, собирал на
Акрополе коллекцию оракулов (следует полагать, не с антикварны-
ми, а с практическими целями).
Опасность, которая никогда еще не была так близка, естест-
венно, вызвала в Афинах замешательство. Среди граждан были
и сторонники решительного сопротивления, и скептики, убежден-
ные в невозможности борьбы и в необходимости сдаться, и те,
кто находился просто в растерянности. Энергия Мильтиада, воз-
главлявшего антиперсидскую группировку, склонила чашу весов
на его сторону. Занимая пост стратега, он добился мобилизации
всех сил для организации вооруженного отпора, проведя через
народное собрание соответствующую псефисму. Эта «псефисма
Мильтиада» в последующей античной традиции стала нарицатель-
ной; многие авторы (Demosth. X IX . 3 0 3; Arist. Rhet. 1 4 1 1a10; Paus.
VII. 15.7) ссылаются на нее как на образцовый пример мужествен-
ной, патриотической позиции. Псефисма, как ее обычно понима-
ют, предусматривала призвание в ряды полисного ополчения всех
боеспособных граждан-мужчин, в том числе и тех, чей возраст
был непризывным, а также — чрезвычайно редкая в античности
мера! — о свобождение некоторого количества рабов для попол-
нения войска (Paus. X . 20.2).
277 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
Несмотря на все эти усилия, удалось собрать лишь около 9 тысяч
воинов-гоплитов (Nep. Milt. 5; Paus. X . 20.2)1, то есть в два раза мень-
ше, чем было у персов; крайне желательна была помощь со стороны
других полисов. Но отыскать такую помощь оказалось чрезвычай-
но трудно: внезапное прибытие персидского корпуса застало всех
врас плох. В Спарту был послан афинский гонец-скороход с прось-
бой о подкреплении (Herod. VI. 105–106; Nep. Milt. 4), но спартан-
цы, как это часто случалось, промедлили, ссылаясь на религиозные
предписания, и прибыли на поле боя уже после окончания сраже-
ния (VI. 120). Отряд в 1000 человек, что составляло все их ополчение,
прислали лишь беотийские Платеи (Herod, VI. 108; Demosth. LIX . 94;
Nep. Milt. 5), которые, как нам известно, уже несколько десятилетий
находились в теснейшем союзе с Афинами.
Тем не менее афиняне были вынуждены переходить к немедлен-
ным действиям: никак нельзя было пассивно ожидать в городских сте-
нах прихода персов из Марафона. Во-первых, оборонительные укреп-
ления Афин были в то время еще весьма слабыми и не выдержали бы
натиска мощного вражеского войска. Во-вторых, существовали не-
безосновательные подозрения, что имевшиеся в Афинах сторонники
Гиппия воспользуются ситуацией и попытаются сдать город персам.
По настоянию Мильтиада афинское ополчение выступило
к Марафону и встало лагерем недалеко от персов (Herod. VI. 103;
Nep. Milt. 4; Plut. Aristid. 5). Основу его составляла гоплитская фа-
ланга, которая должна была противостоять рассыпному строю
персидских пехотинцев и удару великолепной кавалерии — луч-
шей, элитной части войска Ахеменидов. Номинальным командую-
щим афинян являлся архонт-полемарх Каллимах из дема Афидна2,
1
Общая численность гражданского коллектива Афин в начале V в. до н. э. со ст ав лял а
около 30 тысяч человек (Herod. V . 97), что заставляет всерьез задуматься о действительном
содержании псефисмы Мильтиада. Никак не выходит, что в соответствии с ней были моби-
лизованы все боеспособные граждане. На самом деле, судя по всему, Мильтиад — убежден-
ный сторонник «фаланговой» тактики — призвал в ополчение лишь лиц не ниже гоплитского
разряда. Но зато уж они были призваны без изъятия, включая даже гоплитов непризывного
возраста. Наверняка и рабов освободили только такое (и никак не большее) количество, ка -
кое государство могло снабдить гоплитскими доспехами. Но в самом том факте, что рабы
участвовали в Марафонской битве, сомневаться не приходится. Погибшие из их числа были
погребены на поле сражения в братской могиле, отдельно от граждан (Paus. I . 3 2.3).
2
В переводе Г . А. Стратановского почему-то «Каллимах из Афин». Обратим внима -
ние, что Каллимах принадлежал к сельскому дему, что для политиков начала V в. до н . э .
чрезвычайно редко (Gomme A.W . Op. cit. P . 37–39). Таким образом, Каллимах вряд ли
входил в число влиятельных политических лидеров, хотя и занимал весьма высокую ма-
гистратуру. Очевидно, в условиях появления коллегии стратегов роль архонта-полемарха
сразу же упала, и на этот пост стали попадать люди случайные. Каллимах, хотя и занимал
в Марафонском сражении почетное место во главе правого фланга, проявил себя не пол-
ководческим талантом, а лишь личным мужеством, приняв смерть от руки врага. Обратим
278 Часть I. Архаика и ранняя классика
в подчинении у которого находились десять стратегов, в том числе
Мильтиад. Однако фактически именно этот последний играл в вой-
ске главную роль, взяв на себя разработку плана военных действий
и претворение его в жизнь.
Первоначально среди стратегов, как обычно, шли горячие споры
об образе дальнейших действий. Далеко не все командиры поддер-
живали план Мильтиада, предусматривавший немедленное генераль-
ное сражение; часть их (судя по всему, даже бóльшая часть) скло-
нялась к выжидательной тактике, ссылаясь на неравенство сил и на
обещанную спартанскую помощь. Положение осложнялось тем, что
стратеги возглавляли войско на началах полного равенства, день за
днем сменяя друг друга в качестве верховного командующего. Таким
образом, Мильтиаду нужно было добиться не просто большинства
голосов в свою пользу, но по возможности и полного консенсуса:
если хотя бы один стратег не разделял общего мнения, это уже могло
бы привести в день его командования к плачевным последствиям, по-
скольку он стал бы действовать вопреки утвержденному плану.
Мильтиад, убежденный, что в сложившейся обстановке про-
медление смерти подобно и что при численном перевесе персов их
можно победить только внезапным ударом врасплох, приложил не-
дюжинные усилия, убеждая колеблющихся полководцев. Когда ему
удалось перетянуть на свою сторону полемарха, это стало поворот-
ным пунктом; в конце концов требуемый консенсус был достигнут,
и остальные стратеги уступили свои дни командования Мильтиаду
(Herod. VI. 110), сделав его, таким образом, единоличным руководи-
телем войска1. Это решение, давшееся, следует полагать, нелегкой це-
ной (достаточно вспомнить о свойственном грекам агональном мен-
талитете, чтобы представить, как трудно каждому из стратегов было
поступиться своими амбициями в столь принципиальном вопросе2),
стало, бесспорно, оптимальным. Мильтиад, как мы знаем, был луч-
ше, чем кто-либо в Афинах, знаком с сильными и слабыми сторонами
персидской военной организации, стратегии и тактики. Он отнюдь
не был склонен, в отличие от многих коллег, поддаваться панике; на-
против, он имел четко продуманный план действий, что и нашло бле-
внимание еще на одно сложное место. Геродот говорит (VI. 1 0 9), что Каллимах был избран
по жребию. Либо он ошибается (что в принципе вполне возможно), либо «младшие» члены
коллегии архонтов начали избираться по жребию, а не голосованием, ранее, чем архонт-
эпоним (в 487 г. до н. э .).
1
По утверждению Плутарха (Aristid. 5), первым из стратегов, проявившим такую ини-
циативу, был Аристид, а другие последовали его примеру.
2
К чести Мильтиада нужно отметить, что он щадил самолюбие своих коллег и дал
сражение не раньше, чем наступил день, на который приходилось его собственное коман-
дование.
279 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
стящее воплощение в Марафонском сражении, вошедшем в историю
военного искусства в качестве одной из классических страниц.
В наши планы не входит сколько-нибудь подробно останавли-
ваться в рамках данной работы на самом ходе битвы. Это принадле-
жит к сфере скорее военной, чем собственно политической истории.
К тому же Марафонская битва относится к числу событий, хорошо
освещенных и в источниках, и в исследовательской литературе (без
ее детального описания, естественно, не обходится ни один труд
о Греко-персидских войнах). Поэтому мы ограничимся самой общей
и предельно краткой характеристикой1.
Учитывая двукратное превосходство сил персов, Мильтиад во из-
бежание окружения сильно растянул афинскую фалангу по фронту,
укрепив фланги за счет центра и сконцентрировав на них основные
силы, а затем с помощью внезапной стремительной атаки исполь-
зовал преимущество сомкнутого строя греческих гоплитов над рас-
сыпным строем легковооруженных персов, поддерживаемых кон-
ницей и лучниками. Кавалеристы персов, парализованные натиском
греков, так и не смогли принять существенного участия в сражении.
По ходу боя центр греческого войска несколько отступил под дав-
лением превосходящих персидских сил, но это было предусмотрено
Мильтиа дом. Он отдал приказ флангам развернуться и нанести удар
в тыл прорвавшимся по центру персам. Это привело к окружению
и истреб лению значительной части сил противника. Уцелевшие пер-
сы отступили к кораблям и немедленно вышли в море.
В этот самый момент случилась известная скандальная история,
долго еще после этого будоражившая афинский гражданский кол-
лектив. С гор, окружавших Марафонскую равнину, якобы кем-то
был дан персам сигнал щитом (Herod. VI. 115). Распространилась
молва, что это сделали Алкмеониды, совершив таким образом пре-
дательство. Вряд ли этот слух имел под собой какое -то основание2;
все, что мы знаем об Алкмеонидах, не дает-таки повода утверждать,
что они были готовы пойти на прямую измену и сдать Афины пер-
сам. Не исключено, что сигнал щитом был подан вообще не персам,
а афинянам и подавало его спартанское войско, как раз в это время
1 Для интересующихся деталями приведем сводку важнейших античных текстов, от -
носящихся к Марафонской битве: Herod. VI. 1 1 1–113 (самое раннее и самое важное свиде-
тельство); Lys. I I . 2 1–26; Isocr. IV. 86 –87; Plat. Menex. 24 0a — 24 1c; Legg. I I I . 69 8c-e; Arist.
Ath. pol. 2 2 .2; Nep. M ilt. 5; Plut. Aristid. 5; Camill. 1 9; Mor. 3 47c; 349de; 350c-e; 628e; 861e
sqq.; Paus. I . 1 5 .3; I. 3 2.3 –7; X. 2 0 .2; Iustin. I I . 9.9 –21; Aelian. Var. hist. I I . 2 5; Schol. Aristoph.
Equ. 66 0; Suid. s.v.
.
2 По вопросу о сигнале щитом см.: Суриков И.Е. Из истории греческой аристокра-
тии... С. 73 (с указаниями на предшествующую литературу).
280 Часть I. Архаика и ранняя классика
подходившее к Марафону. Тем не менее после того, как опасность
миновала, на Алкмеонидов легло мрачное пятно подозрений. Еще во
второй половине V в . до н. э . Геродот (VI. 121 sqq.) прилагал все уси-
лия, чтобы снять с них эти обвинения.
Тем временем персы все же не намеревались отступаться от за -
думанного: бóльшая часть их отряда была сохранена и обладала еще
определенной боеспособностью. Отчалив от Марафона, персидские
суда двинулись в обход Аттики, чтобы попытаться захватить Афи-
ны: ведь город оставался беззащитным, пока все полисное ополче-
ние находилось на поле боя, в 42 километрах от него. Однако и этот
план врагов был разгадан Мильтиадом. Он тут же, не сделав даже
передышки после битвы, совершил со всем войском (оставив на ме-
сте лишь небольшой отряд во главе с Аристидом для охраны плен-
ных и добычи) форсированный марш в полном вооружении к Афи-
нам1 и был в них раньше, чем персидский флот (Herod. VI. 115–116;
Plut. Aristid. 5)2. Увидев, что город надежно охраняется, деморали-
зованные персы, так ничего и не добившись, отправились на родину.
Карательной экспедиции был дан уверенный отпор.
В Марафонской битве греческая фаланга с честью выдержала
проверку на прочность, показала себя наиболее эффективным для
своего времени способом построения войск. Не может не пора-
зить следующий факт: со стороны греков в сражении погибли лишь
192 бойца (имена их всех были сохранены в памяти благодарных по-
томков), с персидской же стороны — о ко ло 6400 (Herod. VI. 117)3.
Развеяв миф о непобедимости персов, сражение при Марафоне в ог-
ромной степени подняло боевой дух афинян и впоследствии осталось
в их памяти как символ величия Афин. Бесспорно, очень большую
роль в исходе столкновения следует приписать лично Мильтиаду.
Однако афиняне, судя по всему, отнюдь не были склонны в долж-
ной мере признать его заслуги. Интересный эпизод передает Плутарх
1
Именно отсюда ведет свою историю знаменитый «марафонский бег».
2
Обратим внимание на небезынтересную подробность, сообщаемую Геродотом
(VI. 116): афинское войско во главе с Мильтиадом и при Марафоне заняло позиции близ
святилища Геракла и теперь, прибыв в Афины, тоже расположилось у другого святилища
того же героя. Эту на первый взгляд малозначительную деталь не следует, на наш взгляд,
считать случайным совпадением. Религиозный фактор играл в Греции весьма большую роль
в ведении войн, о чем мы уже имели случай упоминать (в гл . I). Выбирая место для битвы
или устройства лагеря, опытный полководец, несомненно, учитывал все сопутствующие об-
стоятельства, в том числе и сакральные коннотации имеющих произойти событий. В данном
случае Мильтиад явно ставил афинское ополчение под покровительство Геракла. Возмож-
но, в этом следует видеть проявление его лаконофильских убеждений: ведь Геракл больше
всего почитался именно в Спарте, к нему возводили свое происхождение спартанские цари.
3
Столь колоссальная разница в потерях, безусловно, должна не в последнюю очередь
объясняться в высшей степени надежной оборонительной экипировкой гоплитов .
281 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
(Cim. 8): «Мильтиад домогался было масличного венка, но декелеец
Софан1, встав со своего места в народном собрании, произнес хотя
и не слишком умные, но все же понравившиеся народу слова: “Когда
ты, Мильтиад, в одиночку побьешь варваров, тогда и требуй почестей
для себя одного”». В этих словах в полной мере слышен полисный кол -
лективизм, который стал после клисфеновских реформ достоянием
всего демоса. Граждане были убеждены в том, что победа при Мара-
фоне — их общее дело, а не единоличная заслуга полководца. Не слу-
чайно Аристотель отмечает, что именно после Марафонского сраже-
ния народ «стал чувствовать уверенность в себе» (Ath. pol. 2 2.3).
На Мильтиада подобное отношение, следует полагать, произвело
эффект холодного душа. Он был совершенно уверен в том, что роль,
сыгранная им при Марафоне, позволит ему не только сохранить имев-
шееся большое влияние, но и упрочить его. Не исключено, что бывший
тиран Херсонеса Фракийского вновь помышлял о единоличной вла-
сти, но теперь уже в родных Афинах. Ему на ум должны были прихо-
дить многочисленные примеры из жизни архаических тиранов (в том
числе знакомого ему Писистрата), которые, прославившись в ка-
честве полководцев на полях сражений, добивались таким образом
популярности и становились во главе своих полисов. Конечно, с тех
пор ситуация в афинском полисе совершенно изменилась, в условиях
демократии подобный «мирный» приход к тиранической власти был
уже невозможен. Но Мильтиаду — человеку и политику старой гене-
рации, жившему в мире ушедших в прошлое реалий, — было, конечно,
очень трудно это понять. Он действовал так, как действовал бы любой
аристократический вождь лет за пятьдесят или сто до него; действо-
вать иначе он просто не умел, да и не желал научиться.
Как ни парадоксально, марафонская победа не только не усилила
внутриполитических позиций Мильтиада, но едва ли не ослабила их .
Собственно, после нее позиции любого влиятельного знатного лиде-
ра были уже не так крепки, как прежде. Очевидно, поняв, что стать
афинским тираном ему не удастся (и при этом сознавая, что возвра-
щение на Херсонес тоже невозможно), Мильтиад выработал новый
план действий. Уже в 489 г . до н . э ., опираясь на свой еще достаточно
высокий авторитет, он выступил инициатором морской экспедиции на
Кикладские острова под тем предлогом, что они помогали персам. Ре-
альной же целью похода (и это, в общем-то, даже не особенно скрыва-
лось, ср. Herod. VI. 132) был элементарный грабеж островитян. Лично
у Мильтиада, как можно предполагать с немалой долей вероятности,
1
Софан — один из самых доблестных афинских воинов начала V в . до н. э ., неодно-
кратно отличавшийся в сражениях (см. о нем: Herod. I X . 73–75).
282 Часть I. Архаика и ранняя классика
имелись в связи с начавшейся акцией и собственные далеко идущие
планы1. И действительно, не таким уж сложным делом представлялось
захватить какой-нибудь остров и сделать его своим доменом взамен
утраченного Херсонеса (ведь захватил же он в свое время Лемнос!).
Сведения об эгейской экспедиции 489 г . до н. э . (Herod. VI. 133–
135; Nep. Milt. 7) довольно разноречивы2. Ясно лишь одно: в целом
она не имела большого успеха. Афинский флот втянулся в продол-
жительную осаду Пароса, но в конце концов вынужден был отбыть
на родину, ничего не добившись. Сам же командующий в ходе этой
кампании получил серьезную рану. В данном случае мы вовсе не обя-
заны верить откровенно очернительской версии, передаваемой Геро-
дотом со слов жителей Пароса. По этой версии Мильтиад был будто
бы даже и не ранен, а повредил себе бедро или колено, пытаясь свя-
тотатственно проникнуть в паросское святилище Деметры. Как бы то
ни было, рана вначале казалась незначительной, и марафонский по-
бедитель вряд ли предполагал, что она станет причиной его смерти3.
Именно провал паросской акции стал непосредственным пово-
дом к падению Мильтиада. Впрочем, неверно было бы полагать, что
первое из этих событий всецело обусловило второе. Мильтиад был
обречен на довольно скорый уход с политической арены: слишком
много у него возникло противоречий с усилившимся демосом, а кро-
ме того, он воспринимался как «чрезмерно» влиятельный политик.
Фемистокл или Кимон впоследствии отнюдь не совершили аналогич-
ных просчетов, и тем не менее их тоже ждал путь от фавора к опале4.
Мильтиад (а может быть, еще до него Клисфен) впервые в истории
классических Афин продемонстрировал ту противоречивую гамму
отношений, которая складывалась между гражданским коллективом
и его политическими лидерами5. Другое дело, что, если бы не экспе-
диция 489 г . до н. э ., возможно, с ним обошлись бы мягче; в сложив-
шихся же условиях Мильтиад стал жертвой просто-таки жестокости
и мстительности, что впоследствии давало повод (и нельзя сказать,
чтобы безосновательный) упрекать афинян в несправедливости по
отношению к собственным героям.
1
Ср.: Vanotti G. Op. cit. P . 2 2 .
2
Геродот в указанном месте явно опирается на враждебную Мильтиаду традицию,
Непот, напротив, на дружественную. Оба рассказа чрезвычайно тенденциозны.
3
О характере раны или увечья Мильтиада см.: Daly L.W. M iltiades, Aratus and Com-
pound Fractures // American Journal of Philology. 1 9 80 . V . 1 01 . No 1 . P . 5 9–60.
4
Другие примеры аналогичного рода см .: Knox R.A. «So Mischievous a Beaste»? The
Athenian Demos and its Treatment of its Politicians // G&R. 1 9 8 5 . V. 3 2 . No 2. P. 1 3 2 –161 .
5
В целом на эту тему см.: Фролов Э.Д. Политические лидеры афинской демократии
(опыт типологической характеристики) // Политические деятели Античности, Средневе-
ковья и Нового времени. Л., 1983 . С. 6 –22.
283 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
Неудача эгейской экспедиции (кстати сказать, довольно мелкая
и незначительная по сравнению с марафонским триумфом), естест-
венно, активизировала соперников Мильтиада, которые были ото-
двинуты им в тень, а теперь почувствовали возможность нового тор-
жества. Отнюдь не случаен тот факт, что, когда после возвращения
Мильтиада он был привлечен к суду (Herod. VI. 136; Plat. Gorg. 516d;
Demosth. X XVI. 6; Nep. Milt. 7; Diod. X . 3 0; Plut. Cim. 4; Paus. I . 32.4),
в роли обвинителя выступал уже известный нам Ксантипп. Этот вто-
рой судебный процесс Мильтиада, оказавшийся для него несравнен-
но менее успешным, чем первый, освещен в традиции тоже довольно
скупо и даже противоречиво. Наиболее импонирующая нам интер-
претация источников по этому сюжету принадлежит Э . Каравану, на
выкладки которого мы и будем опираться.
Дело рассматривалось в народном собрании (Herod. VI. 136), что
само по себе показывало его важность. По замыслу обвинителя про-
цесс должен был принять форму исангелии по обвинению в измене.
Если бы это случилось, Мильтиада в случае осуждения ждала бы
смертная казнь. В источниках (Herod. VI. 136; Plat. Gorg. 516d) ука-
зывается, что именно такая участь угрожала обвиненному. Однако
его сторонникам удалось несколько изменить ситуацию к лучшему,
добившись смягчения обвинительных формулировок. В конечном
счете процесс принял форму
по обвинению в «обмане наро-
да». В результате Мильтиад, хотя и был признан виновным, приго-
ворен был не к казни, а к уплате денежного штрафа. Впрочем, сум-
ма штрафа была огромной — 50 талантов. Мало у кого из афинян
все состояние можно было бы оценить в такую цифру. Мильтиад не
смог сразу выплатить штрафа и попал в категорию государственных
должников, что исключало его участие в политической жизни. Воз-
можно, именно этого и добивались его соперники1.
Однако дни марафонского победителя были и без того сочтены.
Рана, полученная при осаде Пароса, дала осложнения и привела че-
рез несколько месяцев к летальному исходу. Уже на момент судеб-
ного процесса Мильтиад не мог ни ходить, ни говорить защититель-
ную речь. «Он лежал на ложе перед народным собранием, — пи шет
Геродот, — а друзья выступали в его защиту». Смерть наступила,
видимо, очень скоро после этого2. Интересно, что афиняне, судя по
1
На момент смерти Мильтиада штраф был еще не выплачен до конца и перешел по
наследству к его сыну Кимону. Только этому последнему удалось, выдав сестру Эльпини-
ку за богатейшего из афинян Каллия, получить достаточно средств, чтобы рассчитаться
с государством.
2
Сообщения некоторых авторов, согласно которым Мильтиад умер в тюрьме, в око -
вах, не соответствуют действительности. Государственных должников начали заключать
в тюрьму не ранее 400 г. до н . э . См. п о этому сюжету: Ruschenbusch E. Die Quellen zur älteren
284 Часть I. Архаика и ранняя классика
всему, немедленно осознали истинный масштаб фигуры Мильтиада.
Во всяком случае, похоронен он был не в родовой усыпальнице Фи-
лаидов, которая находилась в деме Кела (Herod. VI.103), а на месте
своих под вигов, на Марафонском поле (Paus. I. 32.4)1.
* * *
По мере того как страсти успокаивались, отношение к Мильтиа-
ду становилось все более позитивным. Следует отметить, что его сын
Кимон, являясь в 470–460-х гг. до н. э . с амым влиятельным афинским
политическим лидером и полководцем, внес очень большой вклад
в посмертную реабилитацию своего отца. В частности, в 460-х гг . до
н. э . по инициативе Кимона велись работы по обустройству Агоры
в Афинах. В ходе этой реконструкции в северной части главной го-
родской площади был воздвигнут один из самых знаменитых архи-
тектурно-художественных памятников классической эпохи — Рас-
писная Стоя (
)2. Крупнейший греческий живописец этой
эпохи — Полигнот, принадлежавший к кружку Кимона3, — украсил
этот портик картинами своей работы (от чего, собственно, он и по-
лучил название «расписного»). Одна из картин изображала Мара-
фонское сражение, причем на первом ее плане выделялся Мильтиад,
обод ряющий воинов и подающий знак к битве (Nep. Milt. 6; Paus. I.
15.3). Из прочих участников сражения был специально выделен,
не считая мифологических героев, лишь погибший в нем полемарх
Каллимах. Не прошло и тридцати лет со времен Марафона, а какой
контраст в отношении! Если непосредственно после битвы афиняне
решительно отказали Мильтиаду в праве считаться главным автором
победы, то теперь он выступает именно в этом качестве.
Другим выдающимся деятелем искусства, близким к Кимону,
был гениальный скульптор Фидий4. Он тоже внес свой вклад в про-
славление Мильтиада. В те же 460-е гг. до н . э . Фидий создал в Дель-
фах (скорее всего по заказу Кимона) скульптурную группу, которая
griechischen Geschichte: Ein Überblick über den Stand der Quellenforschung unter besonderer
Berücksichtung der Belange des Rechtshistorikers // Symposion 1971: Vorträge zur griechischen
und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1975. S . 73–74.
1
Нельзя, конечно, исключать, что прах Мильтиада был перенесен на Марафон позже
или что ему был там воздвигнут кенотаф. Но эти варианты представляются менее вероят-
ными.
2
О роли Филаидов и Алкмеонидов в возведении Расписной Стои см .: Суриков И.Е. Из
истории греческой аристократии... С. 20 9 .
3
О близости Полигнота к Кимону см .: Kebric R.B . The Paintings in the Cnidian Lesche at
Delphi and their Historical Context. Leiden, 1983 . P . 33 –36. Распускали даже слухи, будто бы
Полигнот находился в интимных отношениях с сестрой Кимона Эльпиникой (Plut. Cim. 4).
4
О близости молодого Фидия к Кимону см .: Mattusch C. The Eponymous Heroes: The
Idea of Sculptural Groups // AAAD. P. 74 f.
285 Глава V. Мильтиад, или Осужденный победитель
должна была прославлять Афины в целом и Марафонскую победу
в частности (Paus. X . 10.1–2)1. Группа включала в себя почти исклю-
чительно изображения божеств (Афины, Аполлона) и самых слав-
ных аттических мифологических героев (эпонимов афинских фил,
Тесея, Кодра, а также, что интересно, Филея — легендарного родо-
начальника рода Филаидов). Из реальных исторических лиц в груп-
пу Фидия вошел лишь Мильтиад, и это в высшей степени характерно
и знаменательно. Установка статуи Мильтиада в окружении героев
в авторитетнейшем религиозном центре, где ее могли видеть гости
из всех частей греческого мира, придавали образу этого полководца
воистину панэллинское звучание2.
В последующей античной традиции Мильтиаду даются востор-
женные оценки; он стал хрестоматийным примером недосягае-
мой доб лести и патриотизма (см., например: Isocr. VIII. 7 5; Plat.
Gorg. 503c; Diod. XI I. 1.5; Paus. 4.7). Одну из этих оценок даже, по-
жалуй, стоит процитировать: «Мильтиад, сын Кимона, победивший
в битве при Марафоне переправившихся сюда варваров и удержав-
ший дальнейшее военное продвижение мидийцев, был первым бла-
годетелем всего эллинского народа» (Paus. VIII. 52.1; курсив наш. —
И. С .) . Высокая честь!
Эта риторика, однако, не должна отклонять нас от попытки дать
объективную итоговую характеристику деятельности Мильтиа-
да. Собственно, здесь будет во многом повторено и обобщено то,
что в той или иной форме неоднократно говорилось по ходу главы.
Мильтиад стоит на рубеже двух эпох греческой и особенно афин-
ской истории. Сформировавшись как личность в условиях архаиче-
ского аристократического этоса, он не смог найти себе место в но-
вых условиях послеклисфеновских, демократических Афин. Судьба
«осужденного победителя» — первый образец столкновения инди-
вида и коллектива в условиях афинской демократии V в. до н. э . По-
литические деятели, принадлежавшие к следующему за Мильтиадом
поколению, насколько можно судить, в известной степени извлекли
урок из постигшего его несчастья. Их приемы в политической жизни
(независимо от их убеждений) стали во многом иными, более при-
способленными к суверенитету демоса, что позволяло им сохранять
влияние на протяжении более длительных хронологических отрез-
ков.
1
Gauer W. Das Athenerschatzhaus und die marathonischen Akrothinia in Delphi // For-
schungen und Funde. Innsbruck, 1980 . S . 1 29 –130 .
2
Павсаний (I. 1 8 .3) сообщает еще об одной статуе Мильтиада, стоявшей в Афинах,
причем на очень почетном месте — близ древнего Пританея.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Перед нами прошли несколько виднейших древнегреческих по-
литиков VI — начала V в . до н. э. Все они не похожи друг на друга:
законодатель и тиран, спартанский царь и афинский полководец...
Возможно ли отыскать между ними сходные черты, так сказать, при-
вести их к общему знаменателю?
Даже если избежать малоинформативных суждений общего пла-
на (о том, что все перечисленные деятели были яркими личностями
и т . п.), как минимум, одна такая сходная черта сразу бросается в гла-
за. Это — аристократизм. Мы имеем в виду не только происхожде-
ние, но и менталитет, формы политического мышления и поведения.
Даже Мильтиад, пик карьеры которого приходится уже на демокра-
тическую эпоху афинской истории, стадиально всецело относился
еще к старинному типу аристократических лидеров.
Но уже следующее поколение греческих политиков, о котором
речь пойдет во второй части этого тома, было во многом иным . Са-
мые выдающиеся представители этого поколения
—
Фемистокл,
Аристид, Кимон — тоже принадлежали к знати. Однако им приходи-
лось действовать в условиях демократии и сообразовываться с этими
условиями. Каждый из них, конечно, делал это по-разному. И все же
перед нами уже новый тип политического деятеля.
Что же касается того старого, «архаического» типа, представите-
ли которого стали героями данной части, то в его в рамках на протя-
жении века, пожалуй, не наблюдается сколько-нибудь существенной
эволюции. Мильтиад с равным успехом мог бы быть современником
Писистрата, Солона или даже Килона. А, скажем, Фемистокла уже
значительно труднее представить в этой компании. Различие объяс-
няется прежде всего тем, что последний сформировался как политик
уже в послеклисфеновское время. И этим еще раз подчеркивается
ключевая роль афинских событий конца VI в . до н. э. в становлении
нового типа политической культуры.
БИБЛИОГРАФИЯ К ЧАСТИ I
Аверинцев С.С . Плутарх и античная биография. М ., 1973.
Агбунов М.В. Путешествие в загадочную Скифию. М ., 1989.
Андреев Ю.В . Античный полис и восточные города-государства //
АП-79. С. 8 –27.
Андреев Ю.В . Спарта как тип полиса // Античная Греция: Проб-
лемы развития полиса. Т. 1 . Становление и развитие полиса. М ., 1983.
С. 194–216.
Андреев Ю.В . Архаическая Греция // История Европы. Т. 1 . Древ-
няя Европа. М., 1988. С. 217 –259.
Андреев Ю.В . Между Евразией и Европой (К вопросу об историче-
ской специфике минойской цивилизации) // ВДИ. 1995. No 2. С . 94–112 .
Андреев Ю.В . Эгейский мир: природная среда и ритмы культуроге-
неза. М ., 1995.
Андреев Ю.В . Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к порт-
рету греческой цивилизации. СПб., 1998.
Андреев Ю.В . Тираны и герои. Историческая стилизация в полити-
ческой практике старшей тирании // ВДИ. 1999. No 1 . С . 3–7 .
Андреев Ю.В. От Евразии к Европе: Крит и Эгейский мир в эпоху
бронзы и раннего железа. СПб., 2002.
Безрученко И.М. Древнегреческая Киренаика в VII–IV вв . до н. э . //
ПИФК. 1999. Вып. 7. С . 61–166.
Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов.
М., 1995.
Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М ., 1982.
Берве Г. Тираны Греции. Ростов н/Д, 1997.
Блаватский В.Д. Античная археология и история. М ., 1985.
Боннар А. Греческая цивилизация. Ростов н/Д, 1994. Т. 1 –2 .
Борухович В.Г. Египет и греки в VI–V веках до н. э . // Ученые за -
писки Горьковского гос. ун-та. Серия историческая. Вып. 67. Горький,
1965. С . 7 4 –138.
Вдовин В.Н . Тирания Писистратидов // АОЦ. 1996. Вып. 4 . С . 2 2 –38 .
Вернан Ж. -П . Происхождение древнегреческой мысли. М ., 1988.
Видаль-Накэ П. Черный охотник: Формы мышления и формы обще-
ства в греческом мире. М., 2001.
Виноградов Ю.Г., Золотарев М.И. Год рождения Херсонеса Таври-
ческого //Херсонесский сборник. Вып. 9 . Севастополь, 1998. С . 36–46.
Виноградов Ю.Г., Золотарев М.И. Херсонес изначальный // Древ-
нейшие государства Восточной Европы. 1996–1997 гг. М., 1999. С . 91–129.
288 Библиография к части I
Высокий М.Ф. «Эллинской вольности став помощью в славной борь-
бе» (битва при Гимере в 480 г . до н. э .) // Античность и средневековье
Европы. Вып. 3. Пермь, 1996. С . 94–100.
Высокий М.Ф. Тирания: к вопросу о терминологии // ВЧОАМ.
С. 182–196.
Гиндин Л.А ., Цымбурский В.Л. Гомер и история Восточного Среди-
земноморья. М ., 1996.
Глускина Л.М . Дельфы в период Первой священной войны // ВДИ.
1951. No 2. С. 213–221.
Глускина Л.М . Ф ратрия и род в структуре афинского полиса в IV в .
до н. э. // ВДИ. 1983. No 3. С. 39 –52.
Глускина Л.М . Греко-персидские войны // История древнего мира.
[Кн. 2]. Расцвет древних обществ. 3-е изд. М., 1989. С . 1 46–167.
Горовой В.В . Солон и формирование политического опыта античной
демократии // Античность и современность: Доклады конференции. М .,
1991. С . 45–50.
Горовой В.В . Солон и гектеморы: к вопросу о реформе денежной си-
стемы в Афинах // АОЦ. 1996. Вып. 4 . С . 38 –41 .
Грант М. Греческий мир в доклассическую эпоху. М., 1998.
Гринбаум Н.С . Художественный мир античной поэзии: Творческий
поиск Пиндара. М ., 1990.
Гущин В.Р. Был ли Писистрат назначен лидером диакриев? // Ан-
тичный вестник (Омск). Вып. 3. 1995. С . 9 9 –107.
Дарвин А.Л . Сфер Борисфенит и реформаторское движение
в Спарте (историография вопроса) // Мнемон. Вып. 2. СПб., 2003.
С. 1 71–190.
Дворецкая И.А .,
Залюбовина Г.Т.,
Шервуд Е.А. Кровная месть
у древних греков и германцев. М., 1993.
Доватур А.И. Повествовательный и научный стиль Геродота.
Л., 1957.
Доватур А.И. Феогнид и его время. Л ., 1989.
Дьяконов И.М . Рабы, илоты и крепостные в ранней древности //
ВДИ. 1973. No 4 .
Дьяконов И.М ., Якобсон В.А. Гражданское общество в древно-
сти // ВДИ. 1998. No 1. С. 22 –30.
Жестоканов С.М . Олигархия Бакхиадов // Мнемон.
Вып.
2.
СПб., 2003. С. 53–64.
Жигунин В.Д. Очерки античной естественной истории (от Гомера до
Анаксагора и его последователей) //
. Сборник научных трудов,
посвященный памяти проф. В. Д. Жигунина. Казань, 2002. С . 45–132.
Зайцев А.И. Культурный переворот в Древней Греции VIII–V вв . до
н. э. Л., 1985.
289 Библиография к части I
Залюбовина Г.Т. Архаическая Греция: Особенности мировоззрения
и идеологии. М., 1992.
Залюбовина Г.Т., Щербаков В.И. Афины в период становления
граж данской общины: афинские тираны и полисная религия // Ранние
цивилизации: государство и право. М ., 1994. С . 1 7 –33.
Зелинский Ф.Ф. Из жизни идей. Т. 1. 3-е изд. Пг., 1916. Т. 2. 3-е изд.
СПб., 1911.
Зельин К.К. Олимпионики и тираны // ВДИ. 1962. No 4 . С . 2 1 –29.
Зельин К.К. Борьба политических группировок в Аттике в VI веке до
н. э. М., 1964.
Иванов Вяч. Дионис и прадионисийство. СПб., 1994.
Иванчик А.И. Основание Синопы. Легенды и история в античной
традиции // ВДИ. 2001. No 1 . С . 139–153.
Йегер В. Пайдейя: Воспитание античного грека. Т. 1 . М ., 2001.
Каждан А.П . Религия и атеизм в древнем мире. М ., 1957.
Карпюк С.Г. Клисфеновские реформы и их роль в социально-полити-
ческой борьбе в позднеархаических Афинах // ВДИ. 1986. No 1. С. 17 –35 .
Карпюк С.Г . Лекции по истории Древней Греции. М., 1997.
Карпюк С.Г . Общество, политика и идеология классических Афин.
М., 2003.
Карсавин Л.П . Философия истории. СПб., 1993.
Касаткина Н.А . Афинские владения на северном берегу Геллеспон-
та // XII Чтения памяти профессора С . И . Архангельского: Материалы
международной конференции. Ч . 1 . Нижний Новгород, 2001. С . 56–65.
Касаткина Н.А . Солон Афинский и остров Саламин // АКРА. Сбор-
ник научных трудов. Нижний Новгород, 2002. С . 59 –70.
Кнабе Г.С. Материалы к лекциям по общей теории культуры и куль-
туре античного Рима. М., 1993.
Кнабе Г.С. Русская античность: Содержание, роль и судьба антич-
ного наследия в культуре России. М., 1999.
Колобова К.М . Революция Солона // Ученые записки ЛГУ. No 39 .
Серия ист. наук. Вып. 4 . Л., 1939. С . 25–72 .
Колобова К.М . Возникновение и развитие Афинского государства.
Л., 1958.
Колобова К.М . К вопросу о возникновении афинского государст-
ва // ВДИ. 1968. No 4. С. 41 –55.
Кошеленко Г.А . Греческий полис на эллинистическом Востоке.
М., 1979.
Кошеленко Г.А . Полис и город: к постановке проблемы // ВДИ.
1980. No 1. С. 3–27.
Кузищин В.И. Афинская демократия и спартанская олигархия как
политические системы // История Древней Греции. М., 1986. С . 164–183.
290 Библиография к части I
Кулишова О.В . Дельфийский оракул и тирания в архаической Гре-
ции // АП-95. С . 1 2 –27.
Кулишова О.В . Дельфийский оракул в системе античных межгосу-
дарственных отношений (VII–V вв . до н. э .) . СПб., 2001.
Кулишова О.В . Спартанский царь Клеомен и Дельфы // Мнемон.
Вып. 2. СПб., 2003. С. 65–88.
Курилов М.Э . Спартанские пифии // Античность, средние века и но-
вое время. Социально-политические и этнокультурные процессы. Ниж-
ний Новгород, 1997. С . 35–42 .
Курилов М.Э. Спартанская дипломатическая практика в VI–IV вв .
до н. э . Автореф. дис. ... канд. ист. наук. Саратов, 1999.
Кыйв М. Три «партии» в Аттике в VI в . до н. э . в контексте социаль-
но-политической истории архаических Афин // АП-95. С . 57–74 .
Лапин В.В . Греческая колонизация Северного Причерноморья (кри-
тический очерк отечественных теорий колонизации). Киев, 1966.
Лаптева М.Ю . Посвящение Эака в храм Геры Самосской //
.
Сборник научных трудов, посвященный памяти проф. В. Д. Жигунина.
Казань, 2002. С . 149–156.
Латышев В.В . Очерк греческих древностей. Ч. 1 . Государственные
и военные древности. СПб., 1997.
Ленцман Я.А. Рабы в законах Солона: к вопросу о достоверности
античной традиции // ВДИ. 1958. No 4 . С . 51–69 .
Ленцман Я.А. Достоверность античной традиции о Солоне // Древ-
ний мир. М., 1962. С . 579–586.
Лосев А.Ф . История античной эстетики. Итоги тысячелетнего раз-
вития. Кн. 2 . М ., 1994.
Лосев А.Ф. Гомер. 2 -е изд. М., 1996.
Лурье С.Я . Антифонт: творец древнейшей анархической системы.
М., 1925.
Лурье С.Я . К вопросу о роли Солона в революционном движении
начала VI века // Ученые записки ЛГУ. No 39 . Серия ист. наук. Вып. 4 .
Л., 1939. С . 73–88 .
Лурье С.Я . Клисфен и Писистратиды // ВДИ. 1940. No 2 . С . 45–51.
Макаров И.А. Тирания и Дельфы в рамках политической истории
Греции второй половины VII–VI в. до н . э. // ВДИ. 1995. No 4 . С. 117 –
131.
Макаров И.А . Формы идеологического обоснования раннегрече-
ской тирании. Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1995.
Макаров И.А . Идеологические аспекты ранней греческой тира-
нии // ВДИ. 1997. No 2. С. 25–42.
Макаров И.А. Орфизм и греческое общество в VI–IV вв . до н. э . //
ВДИ. 1999. No 1. С. 8 –19.
291 Библиография к части I
Маринович Л.П . Греция в V в . до н. э . / / История Европы. Т. 1 . Древ-
няя Европа. М ., 1988. С . 259–311.
Маринович Л.П . Закон и власть в классических Афинах // ВЧОАМ.
С. 5–18.
Маринович Л.П . Гражданин на празднике Великих Дионисий и по-
лисная идеология // Человек и общество в античном мире. М., 1998.
С. 295–362.
Маринович Л.П . Античная и современная демократия: новые подхо-
ды. М ., 2001.
Маркиш Ш. Сумерки в полдень: Очерк греческой культуры в эпоху
Пелопоннесской войны. СПб., 1999.
Молчанов А.А . Микенские истоки семейных традиций у древних
греков (генеалогический и сакральный аспекты) // Социальные структу-
ры и социальная психология античного мира. М ., 1993. С . 7 4–84.
Молчанов А.А ., Нерознак В.П ., Шарыпкин С.Я. Памятники древ-
нейшей греческой письменности (введение в микенологию). М., 1988.
Молчанов А.А ., Суриков И.Е . У истоков остракизма // ВЧОАМ.
С. 252–260.
Молчанов А.А ., Суриков И.Е . Писистратиды — потомки отказав-
ших в гостеприимстве (Актуализация династического мифа) // ЗОГАМ.
С. 122 –130.
Надь Г. Греческая мифология и поэтика. М ., 2002.
Нефедкин А.К . Основные этапы формирования фаланги гоплитов:
военный аспект проблемы // ВДИ. 2002. No 1 . С . 87–96.
Никитюк Е.В . Политические сообщества (гетерии) в классической
Греции // АССАМ. С . 49–107.
Новгородцев П.И. Политические идеалы древнего и нового мира.
М., 1919.
Оппенхейм А.Л . Древняя Месопотамия. 2 -е изд. М., 1990.
Пальцева Л.А . Из истории архаической Греции: Мегары и мегарские
колонии. СПб., 1999.
Пальцева Л.А . К вопросу о кодификации права в Древней Греции //
ДП. 2002. No 2 (10). С. 14 –22.
Панченко Д.В . Платон и Атлантида. Л., 1990.
Печатнова Л.Г. Неодамоды в Спарте // ВДИ. 1988. No 3. С . 19–29.
Печатнова Л.Г. Спартанские мофаки // АП-95. С . 8 9 –103.
Печатнова Л.Г. Спартанские парфении // АМ. С. 1 7 2 –186.
Печатнова Л.Г. История Спарты: Период архаики и классики.
СПб., 2001.
Русяева А.С. К вопросу об основании ионийцами Ольвии // ВДИ.
1998. No 1 . С . 160–170.
292 Библиография к части I
Скржинская М.В . Устная традиция о Писистрате // ВДИ. 1969. No 4 .
С. 87 слл.
Строгецкий В.М . Истоки конфликта эфората и царской власти
в Спарте // АП-79. С . 42 –57.
Строгецкий В.М . О датировке битвы при Сепее // ВДИ. 1979. No 4 .
С. 108–117 .
Строгецкий В.М . Некоторые особенности внутриполитической
борьбы в Спарте в конце VI — начале V в . до н . э . Клеомен и Демарат //
ВДИ. 1982. No 3. С . 38 –49.
Строгецкий В.М . Политическая борьба в Спарте в 70-е годы V в . до
н. э . (дело Павсания) // Проблемы античной государственности. Л ., 1982.
С. 60–85.
Строгецкий В.М . Полис и империя в классической Греции. Нижний
Новгород, 1991.
Строгецкий В.М . Морская программа Фемистокла и возникновение
триерархии // АМ. С . 69 –83.
Суриков И.Е . Афинский ареопаг в первой половине V в . до н. э . //
ВДИ. 1995. No 1 . С . 23–40.
Суриков И.Е . Демократия и гетерии: некоторые аспекты политиче-
ской жизни Афин V в . до н. э . // ВЧОАМ. С . 8 9 –99 .
Суриков И.Е . Гостеприимство Креза и афиняне // ЗОГАМ. С . 72 –
79.
Суриков И.Е . Историко-географические проблемы понтийской экс-
педиции Перикла // ВДИ. 1999. No 2 . С . 9 8 –114 .
Суриков И.Е . О некоторых особенностях правосознания афинян
классической эпохи // ДП. 1999. No 2(5). С . 34–42 .
Суриков И.Е . Остракизм в Мегарах и Херсонесе Таврическом //
Проблемы антиковедения и медиевистики. Нижний Новгород, 1999.
С. 48–52.
Суриков И.Е . Два очерка об афинской внешней политике классиче-
ской эпохи // Межгосударственные отношения и дипломатия в антично-
сти. Казань, 2000. С . 9 5–112 .
Суриков И.Е . Законодательство Драконта в Афинах и его историче-
ский контекст // ДП. 2000. No 2 (7). С . 8 –18.
Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии позднеархаиче-
ской и раннеклассической эпох: Род Алкмеонидов в политической жиз-
ни Афин VII–V вв. до н. э . М., 2000.
Суриков И.Е . К историко-хронологическому контексту последне-
го афинского остракизма // Античность: эпоха и люди. Казань, 2000.
С. 17–27.
Суриков И.Е. Камень и глина: к сравнительной характеристике не-
которых ментальных парадигм древнегреческой и римской цивилиза-
293 Библиография к части I
ций // Сравнительное изучение цивилизаций мира (междисциплинар-
ный подход). М., 2000. С . 2 73–288.
Суриков И.Е . Ксантипп, отец Перикла: Штрихи к политической био-
графии // ПИФК. 2000. Вып. 8 . С . 100–109.
Суриков И.Е . Остракизм и остраконы: в Афинах и за их предела-
ми // Hyperboreus. 2000. V. 6. Fasc.1 . P . 103–123.
Суриков И.Е . Лидийский царь Крез и Балканская Греция // SH. 2001.
Т. 1. С. 3–15.
Суриков И.Е . Место аристократических родословных в обществен-
но-политической жизни классических Афин // Из истории античного
общества. Вып. 7 . Нижний Новгород, 2001. С . 138–147 .
Суриков И.Е . Политическая борьба в Афинах в начале V в . до н . э .
и первые остракофории // ВДИ. 2001. No 2. С . 1 18–130.
Суриков И.Е . Античная нарративная традиция об институте остра-
кизма // SH. 2002. Т. 2 . С . 51–74 .
Суриков И.Е . Внешняя политика Афин в период Пентеконтаэтии //
Межгосударственные отношения и дипломатия в античности. Ч. 2 . Хре-
стоматия. Казань, 2002. С . 39 –81.
Суриков И.Е . Законодательство Солона об упорядочении погре-
бальной обрядности // ДП. 2002. No 1 (9). С . 8 –21 .
Суриков И.Е . О некоторых факторах колонизационной политики
Гераклеи Понтийской // ПИФК. 2002. Вып. 1 2 . С . 7 2 –82.
Суриков И.Е. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати // Диалог
со временем: Альманах интеллектуальной истории. 8. Специальный выпуск:
Персональная история и интеллектуальная биография. М ., 2002. С. 342–364.
Суриков И.Е . Эволюция религиозного сознания афинян во второй
половине V в . до н. э .: Софокл, Еврипид и Аристофан в их отношении
к традиционной полисной религии. М ., 2002.
Суриков И.Е . Авторское начало в лирике Солона // Восточная Евро-
па в Древности и Средневековье: Автор и его текст. М ., 2003. С . 235–240.
Суриков И.Е . Изменения в афинских законах в V в. до н . э. (на при-
мере закона об остракизме) // ДП. 2003. No 1 (11). С . 8 –22 .
Суриков И.Е . Остракон Мегакла, Алкмеониды и Эретрия (Эпигра-
фическое свидетельство о внешних связях афинской аристократии) //
ВДИ. 2003. No 2. С. 16–25.
Суриков И.Е . Функции института остракизма и афинская политиче-
ская элита // ВДИ. 2004. No 1 . С . 3–30.
Трухина Н.Н . Политика и политики «золотого века» Римской рес-
публики. М ., 1984.
Туманс Х. Военная организация греков в архаическую эпоху (Афи-
ны VIII–VI вв . до н. э .) // Античное общество: Проблемы политической
истории. СПб., 1997. С . 6–19.
294 Библиография к части I
Туманс Х. Идеологические аспекты власти Писистрата // ВДИ.
2001. No 4. С. 12 –45.
Туманс Х. Рождение Афины. Афинский путь к демократии: от Гоме-
ра до Перикла (VIII–V вв . до н . э .) . СПб., 2002.
Фролов Э.Д. Немецкая историография античности // Историогра-
фия античной истории. М., 1980. С . 208–225.
Фролов Э.Д. Политические лидеры афинской демократии (опыт ти-
пологической характеристики) // Политические деятели Античности,
Средневековья и Нового времени. Л., 1983. С . 6–22 .
Фролов Э.Д. Рождение греческого полиса. Л., 1988.
Фролов Э.Д. Фукидид и тирания (у истоков научного представления
о древнегреческой тирании) // ВЧОАМ. С . 19–28.
Фролов Э.Д. Соблазн научного поиска (по поводу книги Харийса
Туманса о рождении демократии в древних Афинах) // Туманс Х. Рож-
дение Афины. Афинский путь к демократии: от Гомера до Перикла
(VIII–V вв. до н. э .) . СПб., 2001. С . 5–18.
Фролов Э.Д. Сообщества друзей // АССАМ. С . 1 1 –48.
Фролов Э.Д. Критий, сын Каллесхра, афинянин, — с офист и тиран //
ВДИ. 2003. No 4 . С . 67–89 .
Цецхладзе Г.Р. Греческое проникновение в Восточное Причерно-
морье: некоторые итоги изучения. Ч. 1 –2 // ВДИ. 1997. No 2 . С . 100–116;
No 3. С. 87–97.
Шишова И.А . Раннее законодательство и становление рабства в ан-
тичной Греции. Л., 1991.
Штерн Э.Р. фон. Солон и деление аттического гражданского насе-
ления на имущественные классы. Б.м ., б. г. (оттиск из неуказанного из-
дания, хранящийся в ГПИБ).
Яйленко В.П . Греческая колонизация VII–III вв . до н . э .: По данным
эпиграфических источников. М., 1982.
Яйленко В.П . Архаическая Греция и Ближний Восток. М ., 1990.
Янковский А.И. Раннегреческая тирания и возникновение траге-
дии // АМ. С . 109–116.
Adkins A.W.H . Moral Values and Political Behaviour in Ancient Greece:
From Homer to the End of the Fifth Century. L ., 1972.
Affortunati M., Scardigli B. Aspects of Plutarch’s Life of Publicola //
PHT. P . 109–131.
Alexander J.W. The Marriage of Megacles // ClJ. 1959. V. 55. No 3.
P. 1 29–134.
Amit M. Great and Small Poleis. Bruxelles, 1973.
The Ancient Greek City-State. Copenhagen, 1993.
Andrewes A. The Greek Tyrants. N.Y., 1963.
Arnheim M.T.W. Aristocracy in Greek Society. Plymouth, 1977.
295 Библиография к части I
Arnush M.F . The Career of Peisistratos Son of Hippias // Hesperia.
1995. V. 64. No 2 . P . 135–162.
Aurenche O. Les groupes d’Alcibiade, de Léogoras et de Teucros: Re-
marques sur la vie politique athénienne en 415 avant J.C. P ., 1974.
Austin M.M . Greek Tyrants and the Persians, 546–479 B.C . // ClQ. 1990.
V. 40. No 2. P. 289–306.
Austin M.M ., Vidal-Naquet P. Economic and Social History of Ancient
Greece: An Introduction. Berkeley, 1977.
Badian E. Archons and Strategoi // Antichthon. 1971. V. 5. P . 1 –34.
Badian E. From Plataea to Potidaea: Studies in the History and Histo-
riography of the Pentecontaetia. Baltimore, 1993.
Barello A. Il processo di Cleomene e la crisi dinastica di Sparta // CISA.
1996. V. 22. P. 19–27.
Bengtson H. Einzelpersönlichkeit und athenischer Staat zur Zeit des Pei-
sistratos und des Miltiades. München, 1939.
Bengtson H. Die Staatsverträge des Altertums. Bd. 2 . Die Verträge der
griechisch-römischen Welt von 700 bis 338 v . C hr. München, 1962.
Bengtson H. The Greeks and the Persians from the Sixth to the Fourth
Centuries. L ., 1969.
Bengtson H. Kleine Schriften zur alten Geschichte. München, 1974.
Bengtson H. Griechische Staatsmänner des 5. und 4 . Jahrhunderts v . C hr.
München, 1983
Berthold R.M . The Athenian Embassies to Sardis and Cleomenes’ Inva-
sion of Attica // Historia. 2002. Bd. 51. Ht. 3. S. 259–267.
Berve H. Fürstliche Herren zur Zeit der Perserkriege // Die Antike. 1936.
Bd. 12. S. 1 –28.
Berve H. Miltiades: Studien zur Geschichte des Mannes und seiner Zeit.
B., 1937.
Berve H. Die Tyrannis bei den Griechen. Bd. 1 –2 . München, 1968.
Berve H. Gestaltende Kräfte der Antike. München, 1966.
Bicknell P.J. W hom did Kleisthenes Enfranchise? // PP . 1969. Fasc. 1 2 4 .
P. 34–37.
Bicknell P.J. The Exile of the Alkmeonidai during the Peisistratid Tyran-
ny // Historia. 1970. Bd. 19. Ht. 2 . S . 1 29–131.
Bicknell P.J . Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden,
1972.
Bicknell P.J . Herodotos 5.68 and the Racial Policy of Kleisthenes of Si-
kyon // GRBS. 1982. V. 23. No 3. P . 203–212 .
Boardman J. The Greeks Overseas. Baltimore, 1964.
Boardman J. Herakles, Peisistratos, and Sons // RA. 1972. No 1 . P . 57–72 .
Boardman J. Herakles, Peisistratos, and Eleusis // JHS. 1975. V . 9 5.
P. 1 –12.
296 Библиография к части I
Boardman J. Material Culture // CAH. 2 ed. V . 4 . 1988. P . 4 1 4 –430.
Boardman J. Herakles, Peisistratos, and the Unconvinced // JHS. 1989.
V. 109. P . 158–159.
Boegehold A.L. et al. The Lawcourts at Athens: Sites, Buildings, Equip-
ment, Procedure, and Testimonia (The Athenian Agora. V . 28). Princeton, 1995.
Boer W. den. Laconian Studies. Amsterdam, 1954.
Boersma J.S. Athenian Building Policy from 561/0 to 405/4 B. C . Gronin-
gen, 1970.
Bourriot F. Recherches sur la nature du genos: Étude d’histoire sociale
athénienne. Periodes archaïque et classique. L ille; P ., 1976. T. 1 –2 .
Bradeen D. The Fifth-Century Archon List // Hesperia. 1964. V. 32.
No 2 . P . 187–208.
Brandt H. Pythia, Apollon und die älteren griechischen Tyrannen // Chi-
ron. 1998. Bd. 28. S. 193–212 .
Bravo B. Commerce et noblesse en Grèce archaïque // Dialogues d’his-
toire ancienne. 1984. V . 10. P . 9 9 –160.
Bremmer J.N . Adolescents, Symposion and Pederasty // Sympotica:
A Symposium on the Symposion. Oxf., 1990. P. 138–148.
Brenne S. Ostrakismos und Prominenz in Athen: Attische Bürger des 5.
Jhs. v . C hr. a uf den Ostraka. Wien, 2001.
Buck R.J. The Reform of 487 B.C . in the Selection of Archons // ClPh.
1965. V. 60. No 2. P. 96–101.
Bugh G.R. The Horsemen of Athens. Princeton, 1988.
Burkert W. The Orientalizing Revolution: Near Eastern Influence on
Greek Culture in the Early Archaic Age. Cambridge Mass., 1992.
Burn A.R. The Lyric Age of Greece. L ., 1978.
Cadoux T.J . The Athenian Archons from Kreon to Hypsichides // JHS.
1948. V. 68. P. 70–123.
Calhoun G.M . Athenian Clubs in Politics and Litigation. N .Y., 1970.
Camp J.M . The Athenian Agora: Excavations in the Heart of Classical
Athens. L ., 1986.
Camp J.M . Before Democracy: Alkmaionidai and Peisistratidai //AAAD.
P. 7 –12.
Cantarella E. L’omosessualità nel diritto ateniese // Symposion 1985.
Vorträge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1989.
S. 153–175.
Carawan E.M . Eisangelia and Euthyna: The Trials of Miltiades, Themist-
ocles, and Cimon // GRBS. 1987. V . 28. No 2 . P . 167–208.
Cartledge P. The Greeks: A Portrait of Self and Others. Oxf., 1993.
Cassola F. Solone, la terra e gli ectemori // PP . 1964. Fasc. 94. P . 26–68 .
Càssola F. La proprietà del suolo in Attica fino a Pisistrato // PP . 1973.
V. 28. P . 75–87.
297 Библиография к части I
Cavaignac E. La désignation des archontes athéniens jusqu’en 487 // Revue
de philologie, de littérature et d’histoire anciennes. 1924. V . 48. P. 1 44 –148.
Cawkwell G.L . Sparta and her Allies in the Sixth Century // ClQ. 1993.
V. 43. No 2. P. 364 ff.
Chiasson Ch. The Herodotean Solon // GRBS. 1986. V . 2 7 . No 3. P . 2 49–
262.
Childs W.A.P. The Date of the Old Temple of Athena on the Athenian
Acropolis // AAAD. P . 1–6.
Chrimes K.M .T. Ancient Sparta: A Re-examination of the Evidence.
Manchester, 1952.
Clauss M. Sparta: Eine Einführung in seine Geschichte und Zivilisation.
München, 1983.
Clinton K. The Eleusinian Mysteries and Panhellenism in Democratic
Athens // AAAD. P . 161–172 .
Cohen D. The Rule of Law and Democratic Ideology in Classical Ath-
ens // AD. S. 2 2 7 –244 .
Connor W.R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton,
1971.
Connor W.R. Tribes, Festivals and Processions: Civic Ceremonial and
Political Manipulation in Archaic Greece // JHS. 1987. V. 107. P . 40–50.
Connor W.R. City Dionysia and Athenian Democracy // Aspects of
Athenian Democracy. Copenhagen, 1990. P. 9 ff .
Cook E.F . The Odyssey in Athens: Myths of Cultural Origins. Ithaca,
1995.
Cook R.M . Thucydides as Archaeologist // ABSA. 1955. V . 50. P. 266–
270.
Cook R.M . The Francis — Vickers Chronology // JHS. 1989. V . 109.
P. 164–170.
Cordano F. ‘Basilées dorophágoi’ e ‘dikaspóloi’ // CISA. 1996. V. 2 2 .
P. 3–8 .
Cornelius F. Die Tyrannis in Athen. München, 1929.
Crawford M.H . Solon’s Alleged Reform of Weights and Measures //
Eirene. 1972. V. 10. P. 5–8.
Cromey R.D . Kleisthenes’ Fate // Historia. 1979. Bd. 28. Ht. 2 . S. 129–
147.
Daly L.W. M iltiades, Aratus and Compound Fractures // American
Journal of Philology. 1980. V . 101. No 1 . P . 59, 60.
Darbo-Peschanski C. Condition humaine, condition politique: Fonde-
ments de la politique dans la Grèce archaïque et classique // Annales: His-
toire, sciences sociales. 1996. V. 51. No 4 . P . 7 1 1 –732.
Daverio Rocchi G. Politica di famiglia e politica di tribù nella polis ate-
niese (V secolo) // Acme. 1971. V. 2 4 . Fasc. 1 . P. 13–44 .
298 Библиография к части I
David E. Solon, Neutrality and Partisan Literature of Late Fifth-Centu-
ry Athens // Museum Helveticum. 1984. V. 4 1 . Fasc. 3. P . 1 29–138.
Davies J.K. Athenian Propertied Families, 600–300 B. C . Oxf., 1971.
Davies J.K. The “Origins of the Greek Polis”: Where should We be Look-
ing? // DPAG. P . 2 4 –38 .
Day J., Chambers M. Aristotle’s History of Athenian Democracy. Berke-
ley, 1962.
Defradas J. Les thèmes de la propagande delphique. P., 1954.
Demand N. Poleis on Cyprus and Oriental Despotism // MSAGP.
P. 7–15.
Develin R. Solon’s Law on Stasis // Historia. 1977. Bd. 26. Ht. 4 . S. 507–
508.
Develin B., Kilmer M. W hat Kleisthenes did // Historia. 1997. Bd. 46.
Ht. 1. S. 3–18.
The Development of the Polis in Archaic Greece. L .; N .Y ., 1997.
Diesner H. -J. Griechische Tyrannis und griechische Tyrannen. B., 1960.
Diesner H. -J. Peisistratidenexkurs und Peisistratidenbild bei Thuky-
dides // Thukydides. Darmstadt, 1968. S. 531–545.
Doenges N.A. Ostracism and the Boulai of Kleisthenes // Historia. 1996.
Bd. 45. Ht. 4 . S. 387–404.
Doenges N.A. The Campaign and Battle of Marathon // Historia. 1998.
Bd. 47. Ht. 1. S. 1–17.
Donlan W. The Relations of Power in the Pre-state and Early State Poli-
ties // DPAG. P . 39 –49.
Drews R. The First Tyrants in Greece // Historia. 1972. Bd. 2 1 . Ht. 2 .
S. 1 29–144 .
Ducrey P. La muraille est-elle un élément constitutif d’une cité? // Sourc-
es for the Ancient Greek City-State. Copenhagen, 1995. P . 245–256.
Dunbabin T.J. The Western Greeks. Oxf., 1948.
Eder W. The Political Significance of the Codification of Law in Archa-
ic Societies: An Unconventional Hypothesis // Social Struggles in Archa-
ic Rome: New Perspectives on the Conflict of the Orders. Berkeley, 1986.
P. 262–300.
Eder W. Die athenische Demokratie im 4 . Jahrhundert v . C hr. Krise oder
Vollendung? // AD. S . 1 1 –28.
Eder W. Monarchie und Demokratie im 4 . Jahrhundert v . Chr.: Die Rolle
des Fürstenspiegels in der athenischen Demokratie // AD. S. 153–173.
Ehrenberg V. Neugründer des Staates: Ein Beitrag zur Geschichte Spar-
tas und Athens im VI. Jahrhundert. München, 1925.
Ehrenberg V. The People of Aristophanes. 2 ed. Oxf., 1951.
Ehrenberg V. Der Staat der Griechen. Teil 1 . Der hellenische Staat.
Lpz., 1957.
299 Библиография к части I
Ehrenberg V. From Solon to Socrates: Greek History and Civilization
during the 6
th
and 5
th
Centuries B. C . L ., 1968.
Eliot C.W. Coastal Demes of Attica: A Study of the Policy of Kleisthenes.
Toronto, 1962.
Ellis J.R., Stanton G.R . Factional Conflict and Solon’s Reforms // Phoe-
nix. 1968. V. 22. No 2. P. 95–110.
Ferrara G. La politica di Solone. Napoli, 1964.
Figueira T.J. The Ten Archontes of 579/8 at Athens // Hesperia. 1984.
V. 53. No 4. P. 447 –473.
Figueira T.J. Xanthippos, Father of Pericles, and the Prutaneis of the
Naukraroi // Historia. 1986. Bd. 35. Ht. 3. S. 257–279.
Finley M.I . The Ancient Economy. Berkeley, 1973.
Finley M.I . Early Greece: The Bronze and Archaic Ages. 2 ed. L ., 1981.
Finley M.I . Authority and Legitimacy in the Classical City-State.
København, 1982.
Finley M.I . Politics in the Ancient World. Cambridge, 1983.
Finley M.I . Foreword // Greek Religion and Society. Cambridge, 1985.
P. XI II–XX .
Flacelière R. La vie quotidienne en Grèce au siècle de Périclès. P., 1960.
Fornara Ch.W. Themistocles’ Archonship // Historia. 1971. Bd. 20.
Ht. 5/6. S. 534–540.
Forrest W.G. The First Sacred War // BCH. 1956. V . 8 0. No 1 . P . 33–52.
Forrest W.G. The Emergence of Greek Democracy: The Character of
Greek Politics, 800–400 B.C. L ., 1966.
Forrest W.G. Delphi, 750–500 B.C. // CAH. 2 ed. V. 3. Pt. 3. 1982.
P. 305–320.
Forrest W.G., Stockton D.L. The Athenian Archons: A Note // Historia.
1987. V . 36. No 2 . P . 235–240.
Foxhall L. A View from the Top: Evaluating the Solonian Property Class-
es // DPAG. P . 1 13–136.
Freeman K. God, Man and State: Greek Concepts. L ., 1952.
French A. Solon and the Megarian Question // JHS. 1957. V. 7 7. No 2 .
P. 238–246.
French A. Solon’s Act of Mediation // Antichthon. 1984. V . 19.
P. 1 –12.
French V. The Spartan Family and the Spartan Decline: Changes in
Child-Rearing Practices and Failure to Reform // PaP. P. 2 4 1 –274 .
Fritz K. von. Nochmals das solonische Gesetz gegen Neutralität im
Bürgerzwist // Historia. 1977. Bd. 26. Ht. 2 . S . 2 45–247 .
Frost F.J. Tribal Politics and the Civic State // American Journal of An-
cient History. 1976. V. 1 . No 2 . P . 66–75.
Frost F.J. The Rural Demes of Attica // AAAD. P. 1 73–174 .
300 Библиография к части I
Frost F.J. Faith, Authority, and History in Early Athens // Religion and
Power in the Ancient Greek World. Uppsala, 1996. P . 8 3–89 .
Funke P. Polisgenese und Urbanisierung in Aitolien im 5. und 4 . Jh. v .
Chr. / / PUCPC. P . 1 45–188.
Further Studies in the Ancient Greek Polis. Stuttgart, 2000.
Gagarin M. The Thesmothetai and the Earliest Athenian Tyranny Law //
Transactions of the American Philological Association. 1981. V. 1 1 1 . P . 7 1 –77 .
Gallotta B. Basileís ed eupatrídai // RIL. 1979. V. 1 13. P. 261–276.
Gat A. W hy City-States Existed? Riddles and Clues of Urbanisation and
Fortifications // A Comparative Study of Six City-State Cultures. Copenha-
gen, 2002. P . 1 25–139.
Gauer W. Das Athenerschatzhaus und die marathonischen Akrothinia in
Delphi // Forschungen und Funde. Innsbruck, 1980. S. 1 2 7 –136.
Gehrke H. -J. Stasis. Untersuchungen zu den inneren Kriegen in den
griechischen Staaten des 5. und 4 . Jahrhundert v . C hr. München, 1985.
Gehrke H.J. Der Nomosbegriff der Polis // Nomos und Gesetz: Ursprünge
und Wirkungen des griechischen Gesetzesdenkens. Göttingen, 1995. S. 13–35.
Georges P. Barbarian Asia and the Greek Experience: From the Archaic
Period to the Age of Xenophon. Baltimore, 1994.
Gernet L. Anthropologie de la Grèce antique. P ., 1968.
Giorgini G. La città e il tiranno. Varese, 1993.
Goldstein J.A . Solon’s Law for an Activist Citizenry // Historia. 1972.
Bd. 21. Ht. 4. S. 538 –545.
Gomme A.W. The Population of Athens in the Fifth and Fourth Centu-
ries B. C . Repr. ed. Westport, 1986.
Goušchin V. Pisistratus’ Leadership in A .P . 13.4 and the Establishment of
the Tyranny of 561/560 B.C . // ClQ. 1999. V . 49. No 1 . P . 1 4 –23.
Graf D.F . Greek Tyrants and Achaemenid Politics // The Craft of the
Ancient Historian. Lanham, 1985. P. 79–123.
The Greek City: From Homer to Alexander. Oxf., 1991.
Greenhalgh P.A .L. Aristocracy and its Advocates in Archaic Greece //
G&R. 1972. V. 19. No 2 . P. 190–207.
Griffith R.D. Hippias’ Missing Tooth // AHB. 1994. V. 8. No 4. P. 121 –
122.
Grube G.M .A. Euripides and the Gods // Euripides: A Collection of Crit-
ical Essays. Englewood Cliffs, 1968. P . 34–50.
Hall E. Inventing the Barbarian: Greek Self-Definition through Tragedy.
Oxf., 1991.
Hall J.M . Sparta, Lakedaimon and the Nature of Perioikic Dependen-
cy // Further Studies in the Ancient Greek Polis // Stuttgart, 2000. P. 73–89 .
Hammond N.G.L . The Family of Orthagoras // ClQ. 1956. V. 6. No 1/2.
P. 45–53.
301 Библиография к части I
Hammond N.G.L . A History of Greece to 322 B. C. Oxf., 1959.
Hammond N.G.L . Studies in Greek History. Oxf., 1973.
Hansen M.H . The Athenian Assembly: In the Age of Demosthenes. Oxf.,
1987.
Hansen M.H . Demography and Democracy Once Again // ZPE. 1988.
Bd. 75. S. 189–193.
Hansen M.H. Three Studies in Athenian Demography. Copenhagen,
1988.
Hansen M.H. The Athenian Ecclesia II: A Collection of Articles 1983–
1989. Copenhagen, 1989.
Hansen M.H. Solonian Democracy in Fourth-Century Athens // Classica
et mediaevalia. 1989. V. 40. P . 7 1 –99 .
Hansen M.H. The Political Powers of the People’s Court in Fourth-Cen-
tury Athens // GC . P . 2 15–243.
Hansen M.H. City-Ethnics as Evidence for Polis Identity // MSAGP.
P. 169–196.
Hansen M.H. Were the Boiotian Poleis Deprived of their Autonomia
during the First and Second Boiotian Federations? A Reply // MSAGP.
P. 127 –136.
Hansen M.H. The Copenhagen Inventory of Poleis and the lex Hafnien-
sis de civitate // DPAG. P . 9 –23.
Hansen M.H . The Polis as an Urban Centre. The Literary and Epigraphi-
cal Evidence // PUCPC. P . 9 –86.
Hansen M.H . Polis and City-State: An Ancient Concept and its Modern
Equivalent. Copenhagen, 1998.
Hansen M.H . The Hellenic Polis // CSTCSC. P . 1 4 1 –187.
Hansen M.H . Conclusion. The Impact of City-State Cultures on World
History // CSTCSC. P. 597–623.
Harris E.M . A New Solution to the Riddle of the Seisachtheia // DPAG.
P. 103–112 .
Heidbüchel F. Die Chronologie der Peisistratiden in der Atthis // Philo-
logus. 1957. Bd. 101. Ht. 1/2. S. 70–89 .
Hellenische Poleis: Krise–Wandlung–Wirkung. B., 1974.
Henry M.M . Prisoner of History: Aspasia of Miletus and her Biographi-
cal Tradition. Oxf., 1995.
Heuss A. Die archaische Zeit Griechenlands als geschichtliche Epoche //
Zur griechischen Staatskunde. Darmstadt, 1969. S. 36–96.
Hill G.F . Ancient Greek and Roman Coins. C hicago, 1964.
Hodkinson S. The Development of Spartan Society and Institutions in the
Archaic Period // DPAG. P . 8 3–105.
Holladay J. The Followers of Peisistratos // G&R. 1977. V. 2 4 . No 2 .
P. 40–56.
302 Библиография к части I
Hönn K. Solon: Staatsmann und Weiser. Wien, 1948.
Hopper R.J. “Plain”, “Shore” and “Hill” in Early Athens // ABSA. 1961.
V. 56. P . 189–219.
Horsmann G. Athens Weg zur eigenen Währung: Der Zusammenhang
der metrologischen Reform Solons mit der timokratischen // Historia. 2000.
Bd. 49. Ht. 3. S. 259–277 .
Howe T. Pastoralism, the Delphic Amphiktyony and the First Sacred
War: The Creation of Apollo’s Sacred Pastures // Historia. 2003. Bd. 52.
Ht. 2. S. 129–146.
Humphreys S.C . The Family, Women and Death: Comparative Studies.
L., 1983.
Humphreys S.C.
A Historical Approach to Drakon’s Law on
Homicide // Symposion 1990. Vorträge zur griechischen und hellenistischen
Rechtsgeschichte. Köln, 1991. S. 1 7 –45.
Hurwit J.M . The Art and Culture of Early Greece, 1100–480 B. C . Ithaca,
1985.
Introduction to an Inventory of Poleis. Copenhagen, 1996.
Jacoby F. Atthis: The Local Chronicles of Ancient Athens. Oxf., 1949.
Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker.
Teil 3b.
A Commentary on the Ancient Historians of Athens. V. 1 –2 . Leiden, 1954.
Jaeger W. Solons Eunomie // Sitzungberichte der Preussischen Akademie
der Wissenschaften. Philos. -hist. Klasse. 1926. S . 69 –85.
Jeffery L.H. Archaic Greece: The City-States c . 700–500 B.C . L ., 1978.
Jones J.W. The Law and Legal Theory of the Greeks: An Introduction.
Oxf., 1956.
Jones N.F . The Associations of Classical Athens: The Response to
Democracy. N.Y.; Oxf., 1999.
Judeich W. Topographie von Athen. 2 Aufl. München, 1931.
Kagan D. The Enfranchisement of Aliens by Cleisthenes // Historia.
1963. Bd. 12. Ht. 1. S. 41 –46.
Kebric R.B . The Paintings in the Cnidian Lesche at Delphi and their
Historical Context. Leiden, 1983.
Keen A.G . Were the Boiotian Poleis Autonomoi? // MSAGP. P . 1 13–125.
Kelly D.H . The Athenian Archonship 508/7–487/6 B.C . // Antichthon.
1978. V. 12. P. 1 –17.
Kelly Th. A History of Argos to 500 B. C . Minneapolis, 1976.
Kennell N.M . The Gymnasium of Virtue: Education and Culture in
Ancient Sparta. C hapel Hill; L ., 1995.
Kerferd G.B . The Sophistic Movement. Cambridge, 1984.
Kienast D. Die innenpolitische Entwicklung Athens im 6. Jahrhundert
und die Reformen von 508 // Historische Zeitschrift. 1965. Bd. 200. Ht. 2 .
S. 265–283.
303 Библиография к части I
Kinzl K.H . Miltiades-Forschungen. Wien, 1968.
Kinzl K.H . Athens between Tyranny and Democracy // Greece and the
Eastern Mediterranean in Ancient History and Prehistory. B., 1977. P . 199–
223.
Kluwe E. Bemerkungen zu den Diskussionen über die drei “Parteien” in
Attika zur Zeit der Machtergreifung des Peisistratos // Klio. 1972. Bd. 54.
S. 101–124 .
Knox R.A . “So Mischievous a Beaste”? The Athenian Demos and its
Treatment of its Politicians // G&R. 1985. V. 32. No 2. P . 132–161.
Kolb F. Die Bau-, Religions-
and Kulturpolitik der Peisistratiden //
Jahrbuch des Deutschen Archäologischen Instituts. 1977. Bd. 92. S. 9 9 –138.
Kraay C.M . Archaic and Classical Greek Coins. Berkeley, 1976.
Kraft K. Zur solonischen Gewichts- und Münzreform // Jahrbuch für
Numismatik und Geldgeschischte. 1969. Bd. 19. S. 7 –24 .
Kritzas Ch.B. Aspects de la vie politique et économique d’Argos au Ve
siècle avant J .- C . / / Polydipsion Argos: Argos de la fin des palais mycéniens à
la constitution de l’État classique. P., 1992. P . 232–240.
Lang M. Graffiti and Dipinti (The Athenian Agora. V. 2 1). Princeton,
1976.
Lanziglotta E. M ilziade nel Chersoneso e la conquista di Lemno //
Miscellanea greca e romana . 1977. V. 5. P . 65–94.
Lavagnini B. Solone e il voto obbligatorio // Rivista di filologia classica.
1947. V. 25. Fasc. 1/2. P. 81–93.
Lavelle B.M. The Sorrow and the Pity: A Prolegomenon to a History of
Athens under the Peisistratids, c . 560–510 B. C . Stuttgart, 1993.
Lazenby J.F . The Defence of Greece 490–479 B. C . Warminster, 1993.
Leahy D.M . The Spartan Embassy to Lygdamis // JHS. 1957. V . 77 . No 2 .
P. 272 –275.
Legon R.P. Megara: The Political History of a Greek City-State to 336
B. C . Ithaca, 1981.
Lehmann G.A . Der “Erste Heilige Krieg” — eine Fiktion? // Historia.
1980. Bd. 29. Ht. 2. S. 242–246.
Lendon J.E . Spartan Honor // PaP. P . 105–126.
Lenschau Th. Kleomenes // RE. Hlbd. 2 1 . 1921. Sp. 69 5–702.
Lenschau Th. König Kleomenes I. v on Sparta // Klio. 1938. Bd. 31. S. 4 1 2 –
429.
Leschhorn W. «Gründer der Stadt»: Studien zu einem politisch-religiösen
Phänomen der griechischen Geschichte. Stuttgart, 1984.
Lévêque P. La naissance de la Grèce: Des rois aux cités. P ., 1990.
Lévêque P., Vidal-Naquet P. C listhène l’Athénien. P ., 1964.
Lévy E. Athènes devant la défaite de 404: Histoire d’une crise ideo logique.
P., 1976.
304 Библиография к части I
Lévy E. La kryptie et ses contradictions // Ktema. 1988. No 13. P. 2 45–
252.
Lewis D.M . The Tyranny of the Pisistratidae // CAH. 2 ed. V. 4 . 1988.
P. 287–302.
Libero L. de. Die archaische Tyrannis. Stuttgart, 1996.
Linforth I.M . Solon the Athenian. Berkeley, 1919.
Lintott A. Violence, Civil Strife and Revolution in the Classical City,
750–330 B. C . Baltimore, 1982.
Littman R.J. K inship in Athens // Ancient Society. 1979. V . 10. P . 5–31.
Littman R.J. K inship and Politics in Athens 600–400 B.C . N.Y., 1990.
Long C.R . Greeks, Carians, and the Purification of Delos // AJA. 1958.
V. 62. No 3. P . 297–306.
Lumpe A. Solons Einfluss auf Xenophanes // RhM. 1955. Bd. 9 8 . Ht. 4 .
S. 378.
McCargar D.J. Isagoras, Son of Teisandros, and Isagoras, Eponymous
Archon of 508/7: A Case of Mistaken Identity // Phoenix. 1974. V. 28. No 3.
P. 2 75–281.
McCargar D.J . New Evidence for the Kleisthenic Boule // ClPh. 1976.
V. 71. No 3. P. 248–252.
McGregor M.F . The Pro-Persian Party at Athens from 510 to 480 B.C . //
Athenian Studies Presented to W . S. Ferguson. Cambridge Mass., 1940. P. 7 1 –
95.
McGregor M.F . Phormion and Peisistratos // Phoenix. 1974. V . 28. No 1 .
P. 18–21 .
Manuwald B. Zu Solons Gedankenwelt // RhM. 1989. Bd. 132. Ht. 1 .
S. 1 –25.
Markianos S.S . The Chronology of the Herodotean Solon // Historia.
1974. Bd. 23. Ht. 1. S. 1 –20.
Martina A. Solone: Testimonianze sulla vita e l’opera. R., 1968.
Masaracchia A. Solone. Firenze, 1958.
Mastrocinque A. Ricerche sulla storia greca arcaica. I. C listene lapida-
tore di Sicione // RIL. 1977. V. 11 1 . P. 167–174 .
Matthews E. Making the Book Again // A Lexicon of Greek Personal
Names / Ed. by Fraser P. M., Matthews E .V . 2 . Attica / Ed. by Osborne M . J .,
Byrne S . G . Oxf., 1994. P . V–VI.
Mattusch C. The Eponymous Heroes: The Idea of Sculptural Groups //
AAAD. P . 73–81.
Meier Chr. Die Entstehung des Politischen bei den Griechen. Frankfurt
am Main, 1980.
Meier Chr. The Greek Discovery of Politics. Cambridge Mass., 1990.
Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the
End of the Fifth Century B. C . Revised ed. Oxf., 1989.
305 Библиография к части I
Mélèze Modrzejewski J. La sanction de l’homicide en droit grec et hel-
lenistique // Symposion 1990. Vorträge zur griechischen und hellenistischen
Rechtsgeschichte. Köln, 1991. S. 3–16.
Michell H. Sparta. Cambridge, 1952.
Mitchell L.G . New Wine in Old Wineskins: Solon, Arete and the Agath-
os // DPAG. P . 137–147 .
Mitchell L.G., Rhodes P.J. Friends and Enemies in Athenian Politics //
G&R. 1996. V. 43. No 1. P. 11 –30.
More Studies in the Ancient Greek Polis. Stuttgart, 1996.
Moretti L. O lympionikai, i vincitori negli antichi agoni Olimpici. R., 1957.
Morgan C. The Archaeology of Sanctuaries in Early Iron Age and Ar-
chaic Ethne: A Preliminary View // DPAG. P . 168–198.
Morgan C., Coulton J.J. The Polis as a Physical Entity // PUCPC. P . 87–
144.
Morris I. Burial and Ancient Society: The Rise of the Greek City-State.
Cambridge, 1989.
Mossé C. La tyrannie dans la Grèce antique. P ., 1969.
Mossé C. Comment s’élabore un mythe politique: Solon, “père fonda-
teur” de la démocratie athénienne // Annales: économies, sociétés, civilisa-
tions. 1979. V. 34. No 3. P. 425–437.
Mossé C. Les dépendants paysans dans le monde grec à l ’ époque archaïque
et classique // TPDSA. P . 8 5–97.
Mossé C. De l’ostracisme aux procès politiques: le fonctionnement de la
vie politique à Athènes // Istituto universitario orientale (Napoli). Annali.
Sezione di archeologia e storia antica. 1985. V . 7 . P . 9 –18.
Mühl M. Solon und der Historiker Phainias von Lesbos // RhM. 1955.
Bd. 98. Ht. 4. S. 349–354.
Mühl M. Solon gegen Peisistratos. Ein Beitrag zur peripatetischen Ges-
chichtsschreibung // RhM. 1956. Bd. 9 9 . Ht. 4 . S. 315–323.
Murray O. The Affair of the Mysteries: Democracy and the Drinking
Group // Sympotica: A Symposium on the Symposion. Oxf., 1990. P . 1 49–
161.
Murray O. Cities of Reason // GC . P . 1 –25.
Murray O. Early Greece. 2 ed. L ., 1993.
Nielsen T.H . Was There an Arkadian Confederacy in the Fifth Centu-
ry B. C .? // MSAGP. P. 35–61.
Nilsson M.P. Greek Piety. Oxf., 1948.
Nilsson M.P. Geschichte der griechischen Religion. Bd. 1 . 2 Aufl.
München, 1955.
Ober J. Mass and Elite in Democratic Athens. Princeton, 1989.
Ober J. The Athenian Revolution: Essays on Ancient Greek Democracy
and Political Theory. Princeton, 1999.
306 Библиография к части I
Ogden D. C leisthenes of Sicyon,
// ClQ. 1993. V. 43. No 2.
P. 353–363.
Oliva P. Solón. Praha, 1971.
Oliva P. Solon im Wandel der Jahrhunderte // Eirene. 1973. V . 11. P . 31–65.
Oost S.I . The Tyrant Kings of Syracuse // ClPh. 1976. V . 7 1. No 3. P . 2 2 4 –
236.
Osborne R. Demos: The Discovery of Classical Attika. Cambridge, 1985.
Osborne R. Greece in the Making, 1200–479 B.C . L .; N.Y., 1996.
Osborne R. Law, the Democratic Citizen and the Representation of Wom-
en in Classical Athens // Past & Present. 1997. No 155. P . 3–33.
Ostwald M. Nomos and the Beginnings of the Athenian Democracy. Oxf.,
1969.
Ostwald M. From Popular Sovereignty to the Sovereignty of Law. Berke-
ley, 1986.
Ostwald M. O ligarchia: The Development of a Constitutional Form in
Ancient Greece. Stuttgart, 2000.
Panchenko D. Democritus’ Trojan Era and the Foundations of Early
Greek Chronology // Hyperboreus. 2000. V . 6. Fasc. 1 . P . 31–78.
Parke H.W., Wormell D.E .W. The Delphic Oracle. Oxf., 1956. V. 1 .
Pearson L. The Local Historians of Attica. Repr. ed. Ann Arbor, 1981.
Pecorella Longo Ch. Sulla legge “Soloniana” contro la neutralità // His-
toria. 1988. Bd. 37. Ht. 3. S. 374–379.
Pelling C.B.R. Plutarch and Thucydides // PHT. P . 10–40.
Perreault J.Y . Céramique et échanges: Les importations attiques
au Proche-Orient du VIe au milieu du Ve siècle avant J. -C . Les données
archéologiques // BCH. 1986. V. 1 10. No 1 . P. 1 45–175.
Phillips D.J. Observations on some Ostraka from the Athenian Agora //
ZPE. 1990. Bd. 8 3. S. 1 23–148.
Picard Ch. Le “présage” de Cléoménès (507 av . J .- C.) et la divination sur
l’Acropole d’Athènes // Revue des études grecques. 1930. V . 43. P . 262–278.
Piérart M. Athènes et ses lois: Discours politiques et pratiques institutio-
nelles // Revue des études anciennes. 1987. V. 8 9 . No 1/2. P. 2 1 –37.
Piérart M. Du règne des philosophes à la souveraineté des lois // AD.
S. 2 49–268.
Piérart M. L’attitude d’Argos à l’égard des autres cités d’Argolide //
PUCPC. P . 321–351.
Polignac F. de. La naissance de la cité grecque: Cultes, espace et société
VIIIe — VIIe siècles avant J. -C . P ., 1984.
Polignac F. de. Cults, Territory, and the Origins of the Greek City-State.
Chicago, 1995.
Polis and Polemos: Essays on Politics, War and History in Ancient Greece
in Honor of D . Kagan. C laremont, 1997.
307 Библиография к части I
The Polis as an Urban Centre and as a Political Community. Copenhagen,
1997.
Polis e cosmo in Platone. M ilano, 1997.
Purcell N. Mobility and the Polis // GC . P . 29–58 .
Quass F. Nomos und Psephisma: Untersuchung zum griechischen Staats-
recht. München, 1971.
Raaflaub K.A . Homer to Solon: The Rise of the Polis. The Written Sourc-
es // The Ancient Greek City-State. Copenhagen, 1993. P . 4 1 –105.
Ranulf S. The Jealousy of the Gods and Criminal Law at Athens: A Con-
tribution to the Sociology of Moral Indignation. V. 1 . Copenhagen, 1933.
Raubitschek A.E . Dedications from the Athenian Akropolis. Cambridge
Mass., 1949.
Raubitschek A.E . The Origin of Ostracism // AJA. 1951. V . 55. No 3.
P. 221 –229.
Reger G. Islands with One Polis versus Islands with Several Poleis //
PUCPC. P . 450–492.
Reinhardt K. Solons Elegie
// RhM. 1916. Bd. 7 1 . S . 1 28–135.
Rhodes P.J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Oxf.,
1981.
Rhodes P.J. “Alles eitel Gold”? The Sixth and Fifth Centuries in
Fourth-Century Athens // AA . P ., 1993. P. 53–64.
Rhodes P.J. Athenian Drama in its Political Context (forthcoming).
Richter G.M.A . Kouroi: A Study of the Development of the Greek Kou-
ros from the Late Seventh to the Early Fifth Century B. C . Oxf., 1942.
Rihll T.E . Lawgivers and Tyrants (Solon, frr. 9 –11 West) // ClQ. 1989.
V. 39. No 2. P. 277 –286.
Robertson N. The Myth of the First Sacred War // ClQ. 1978. V . 28. No 1.
P. 38 –73.
Robertson N. Solon’s Axones and Kyrbeis and the Sixth-Century Back-
ground // Historia. 1986. Bd. 35. Ht. 2 . S. 1 4 7 –176.
Robertson N. The City Center of Archaic Athens // Hesperia. 1998. V. 67.
No 3. P . 283–302.
Robinson C.A . C leisthenes and Ostracism // AJA. 1952. V. 56. No 1 .
P. 23–26.
Robinson E.W. Reexamining the Alcmeonid Role in the Liberation of
Athens // Historia. 1994. Bd. 43. Ht. 2 . S. 363–369 .
Robinson E.W . The First Democracies: Early Popular Government out-
side Athens. Stuttgart, 1997.
Roussel D. Tribu et cité. Études sur les groupes sociaux dans la cités
grecques aux époques archaïque et classique. P ., 1976.
Roussel P. Sparte. P ., 1960.
Roy J. Polis and Tribe in Classical Arkadia // MSAGP. P . 107–112 .
308 Библиография к части I
Runciman W.G . Doomed to Extinction: The Polis as an Evolutionary
Dead-end // GC . P . 347–367.
Ruschenbusch E. . Theseus, Drakon, Solon und
Kleisthenes in Publizistik und Geschichtsschreibung des 5. und 4 . Jahrhunderts
v. Chr. // Historia. 1958. Bd. 7. Ht. 4. S. 398 –424.
Ruschenbusch E. : Die Fragmente des solonischen
Gesetzwerkes mit einer Text- u nd Überlieferungsgeschichte. Wiesbaden,
1966.
Ruschenbusch E. Die Quellen zur älteren griechischen Geschichte: Ein
Überblick über den Stand der Quellenforschung unter besonderer Berücksich-
tung der Belange des Rechtshistorikers // Symposion 1971: Vorträge zur grie-
chischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1975. S. 73–74.
Ruschenbusch E. Plutarchs Solonbiographie // ZPE . 1994. Bd. 100.
S. 351–380.
Sakellariou M. Les hectémores // TPDSA. P. 9 9 –113.
Salmon J. Lopping off the Heads? Tyrants, Politics and the Polis // DPAG.
P. 60–73.
Samuel A.E . Greek and Roman Chronology: Calendars and Years in
Classical Antiquity. München, 1972.
Sartori F. Le eterie nella vita politica ateniese del VI e V secolo a .
C. R., 1957.
Schachermeyr F. Philaidai // RE . Hlbd. 38 . Stuttgart, 1938. Sp. 2 1 13–
2121.
Schachermeyr F. Perikles. Stuttgart, 1969.
Schaps D. The Woman Least Mentioned: Etiquette and Women’s
Names // ClQ. 1977. V. 2 7 . No 2 . P . 323–330.
Scmitt-Pantel P. Collective Activities and the Political in the Greek
City // GC . P . 199–213.
Sealey R. Regionalism in Archaic Athens // Historia. 1960. Bd. 9 . Ht. 2 .
S. 155–180.
Sealey R.A . A History of the Greek City States ca . 700–338 B. C . Berkeley,
1976.
Sealey R. Zum Datum der solonischen Gesetzgebung // Historia. 1979.
Bd. 28. Ht. 2 . S. 238–241.
Sealey R. The Athenian Courts for Homicide // ClPh. 1983. V. 78. No 4 .
P. 2 75–296.
Seltman C.T. Athens, its History and Coinage before the Persian Invasion.
Cambridge, 1924.
Shapiro H.A. Painting, Politics, and Genealogy: Peisistratos and the
Neleids // Ancient Greek Art and Iconography. Madison, 1983. P . 87–96.
Shear T.L. Koisyra: Three Women of Athens // Phoenix. 1963. V. 1 7 .
No 2. P. 99 –112.
309 Библиография к части I
Shear T.L.
: The Agora and the
Democracy // AAAD. P. 2 25–248.
Shimron B. M iltiades an der Donaubrücke und in der Chersonesos //
Wiener Studien. 1987. Bd. 100. S. 23–24 .
Shipley G. A History of Samos 800–188 B. C . Oxf., 1987.
Shipley G. Ancient History and Landscape Histories // Human
Landscapes in Classical Antiquity: Environment and Culture. L.; N.Y., 1996.
P. 1 –15.
Shipley G. “The Other Lakedaimonians”: The Dependent Perioikic Poleis
of Laconia and Messenia // PUCPC. P. 189–281.
Siewert P. Die Trittyen Attikas und die Heeresreform des Kleisthenes.
München, 1982.
Simms R.M . Eumolpos and the Wars of Athens // GRBS. 1983. V . 2 4 .
No 3. P . 197–208.
Smertenko C.M ., Belknap G.N . Studies in Greek Religion. Eugene, 1935.
Snell B. Leben und Meinungen der Sieben Weisen. 3 Aufl. München, 1952.
Snodgrass A. Archaic Greece: The Age of Experiment. L ., 1980.
Sources for the Ancient Greek City-State. Copenhagen, 1995.
Sourvinou-Inwood Chr. W hat is Polis Religion? // GC . P . 295–332.
Stahl M. Aristokraten und Tyrannen im archaischen Athen: Untersu-
chungen zur Überlieferung, zur Sozialstruktur und zur Entstehung des Staa-
tes. Stuttgart, 1987.
Stanton G.R. Athenian Politics c. 8 00–500 B.C .: A Sourcebook. L .; N .Y.,
1991.
Starr Ch.G . The Origins of Greek Civilization 1100–650 B.C . L ., 1962.
Starr Ch.G . The Economic and Social Growth of Early Greece 800–500
B.C . N .Y., 1977.
Starr Ch.G. Individual and Community: The Rise of the Polis, 800–500
B.C . N .Y .; Oxf., 1986.
Stein-Hölkeskamp E. Adelskultur und Polisgesellschaft. Studien zum
griechischen Adel in archaischen und klassischen Zeit. Stuttgart, 1989.
Stockton D. The Classical Athenian Democracy. Oxf., 1991. P . 20.
Storch R.H . Archaic Greek “Phalanx”, 750–650 BC // AHB. 1998. V . 1 2 .
No 1/2. P. 1 –7.
Stroud R.S . The Axones and Kyrbeis of Drakon and Solon. Berkeley,
1979.
Stroud R.S . Aristotle and Athenian Homicide // AA . P . 203–221 .
Tandy D.W. Warriors into Traders: The Power of the Market in Early
Greece. Berkeley, 1997.
Tarkiainen T. Die athenische Demokratie. Zürich; Stuttgart, 1966.
Thomas R. Oral Tradition and Written Record in Classical Athens. Cam-
bridge, 1989.
310 Библиография к части I
Thompson H.A ., Wycherley R.E . The Agora of Athens: The History,
Shape and Uses of an Ancient City Center (The Athenian Agora. V. 1 4). Princ-
eton, 1972.
Thomsen R. The Origin of Ostracism: A Synthesis. Copenhagen, 1972.
Tritle L.A. Kleomenes at Eleusis // Historia. 1988. Bd. 37. Ht. 4 . S. 457–
460.
Ure P.N. The Origin of Tyranny. Repr. ed. N .Y ., 1962.
Vanotti G. L’immagine di Milziade nell’elaborazione propagandistica del
V e del IV secolo a .C . / / CISA. 1991. V . 1 7 . P . 15–31.
Vernant J.-P. Myth and Society in Ancient Greece. Brighton, 1980.
Vernant J.-P., Vidal-Naquet P. Mythe et tragédie en Grèce ancienne.
T. 2. P., 1986.
Vernant J.-P., Vidal-Naquet P. La Grèce ancienne. 2 . L’espace et le
temps. P ., 1991.
Viviers D. Pisistratus’ Settlement on the Thermaic Gulf: A Connection
with the Eretrian Colonization // JHS. 1987. V . 107. P . 193–195.
Vlastos G. Solonian Justice // ClPh. 1946. V. 4 1 . No 2 . P . 65–83.
Wade-Gery H.T. Essays in Greek History. Oxf., 1958.
Wallace R.W . The Areopagus Council, to 307 B. C . Baltimore, 1989.
Webster T.B.L . Athenian Culture and Society. Berkeley, 1973.
Whitehead D. The Demes of Attica 508/7 — c a . 250 B. C. Princeton. 1986.
Williams D. Refiguring Attic Red-figure: A Review Article // RA. 1996.
No 2. P. 227 –252.
Woodhouse W.S. Solon the Liberator: A Study of the Agrarian Problem
in Attika in the Seventh Century. Repr. ed. N.Y., 1965.
Wright J.H . The Date of Cylon // Harvard Studies in Classical Philology.
1982. V. 3. P. 1 –74.
Wüst F.R . Zu den
und zu den alten attischen
Trittyen // Historia. 1957. Bd. 6. Ht. 2 . S. 1 76–191.
Zahrnt M. Delphi, Sparta und die Rückführung der Alkmeoniden // ZPE .
1989. Bd. 76. S. 297–307.
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
АМ — Античный мир: Проблемы истории и культуры. СПб., 1998
АОЦ — Античность и общечеловеческие ценности (Алматы)
АП-79 — Античный полис. Л ., 1979
АП-95 — Античный полис: Проблемы социально-политической
организации и идеологии античного общества. СПб., 1995
АССАМ — Альтернативные социальные сообщества в античном
мире. СПб., 2002
ВДИ — Вестник древней истории
ВЧОАМ — Власть, человек, общество в античном мире. М ., 1997
ДП — Древнее право
ЗОГАМ — Закон и обычай гостеприимства в античном мире.
М., 1999
ПИФК — Проблемы истории, филологии, культуры
AA — Aristote et Athènes. P., 1993
AAAD — The Archaeology of Athens and Attica under the Democracy.
Oxf., 1994
ABSA — Annual of the British School at Athens
AD — Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v . Chr. Stuttgart,
1995
AHB — Ancient History Bulletin
AJA — American Journal of Archaeology
BCH — Bulletin de correspondance hellénique
CAH — Cambridge Ancient History
CISA — Contributi dell’Istituto di storia antica (Milano)
ClJ — Classical Journal
ClPh — Classical Philology
ClQ — Classical Quarterly
CSTCSC — A Comparative Study of Thirty City-State Cultures.
Copenhagen, 2000
DPAG — The Development of the Polis in Archaic Greece. L.;
N.Y ., 1997
G&R — Greece & Rome
GC — The Greek City: From Homer to Alexander. Oxf., 1991
FGrHist — Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker
GRBS — Greek, Roman and Byzantine Studies
IG — Inscriptiones Graecae
JHS — Journal of Hellenic Studies
MSAGP — More Studies in the Ancient Greek Polis. Stuttgart, 1997
312 Список сокращений
PaP — Polis and Polemos: Essays on Politics, War and History in
Ancient Greece in Honor of D . Kagan. Claremont, 1997
PHT — Plutarch and the Historical Tradition. L.; N.Y ., 1992
PP — La parola del passato
PUCPC — The Polis as an Urban Centre and as a Political Community.
Copenhagen, 1997
RA — Revue archéologique
RE — Paulys Realencyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft
RhM — Rheinisches Museum für Philologie
RIL — Istituto lombardo. Accademia di scienze e lettere. Rendiconti.
Classe di lettere e scienze morali e storiche
SH — Studia historica
TPDSA — Terre et paysans dépendants dans les sociétés antiques.
P., 1979
ZPE — Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik
Часть II
.
ВРЕМЯ РАСЦВЕТА
ДЕМОКРАТИИ
ОТ АВТОРА
Круг источников, который будет в дальнейшем нами использо-
ваться, в основном тот же самый, краткая характеристика которого
была дана в предисловии к первой части. Это в первую очередь важ-
нейшие исторические произведения, повествующие о Греции в V в .
до н . э . (труды Геродота, Фукидида, «Афинская полития» Аристо-
теля), сочинения представителей античного биографического жанра
(Корнелия Непота и особенно Плутарха), а также, естественно, и все
прочие тексты, в которых окажется оригинальная и релевантная ин -
формация, — тексты не только нарративного, но и эпиграфическо-
го характера (как раз в классическую эпоху роль эпиграфического
материала для изучения древнегреческой истории резко возрастает
по сравнению с предшествовавшими столетиями). Конкретный круг
важнейших источников о жизни и деятельности каждого из интере-
сующих нас политиков будет оговариваться во вступительных частях
соответствующих глав.
Хронологические рамки данной второй части целиком ограниче-
ны V в. до н. э.1
, что в значительной степени обусловливает специфи-
ку ее содержания. Уже при просмотре оглавления можно обратить
внимание на то, что все без исключения ее герои — афиняне. И это
объясняется не произвольным подходом автора или его пристрасти-
ем именно к Афинам, а имеет вполне объективные причины. Собст-
венно, для всей древнегреческой истории доэллинистического вре-
мени афинские данные являются (и, наверное, всегда останутся) ре-
шительно преобладающими над данными из всех остальных полисов,
1
Правда, провести четкую хронологическую грань между материалом предыдущего
и этого выпусков не представляется возможным. Так, первая часть завершалась биографи-
ей Мильтиада; во второй речь пойдет об Аристиде и Фемистокле. Эти последние, хотя и не
принадлежали к одному поколению с Мильтиадом, но были все же его современниками.
Одной из самых сложных стоящих перед нами задач в плане изложения будет необходи-
мость по возможности избегать повторений, поскольку политики, о которых пойдет речь,
участвовали в одних и тех событиях. Впрочем, совершенно обойтись без такого рода «на-
кладок» окажется, видимо, невозможным, и автор вполне отдает себе в этом отчет .
316 От автора
и здесь нам приходится исходить из состояния источниковой базы.
Но к V в . до н . э . с ка з анное относится в наибольшей степени.
Начало классической эпохи в Элладе можно уподобить — вос-
пользуемся метафорой, может быть, слишком красивой для научной
работы, — утру, началу дня, когда на небосводе исчезают звезды
и над горизонтом появляется солнце. Если архаический греческий
мир представлял собой сложный конгломерат многих центров по-
литической, экономической, культурной жизни, значение и влияние
которых было примерно сопоставимо друг с другом, то V в . до н . э .
проходит всецело «под знаком Афин». Сказанное, конечно, не озна-
чает, что остальные полисы утратили всякую историческую роль.
Это очевидным образом не так: достаточно вспомнить, что, скажем,
в военном отношении Спарта была ничуть не слабее, а в конечном
счете оказалась даже сильнее, как показали итоги Пелопоннесской
войны. Дело несколько в другом. В V в . до н . э . Афины (и, насколько
можно судить, только они) зарекомендовали себя, пожалуй, един-
ственным в своем роде по-настоящему креативным центром. Эта
уникальность Афин, непохожесть их на то, с чем приходилось ранее
сталкиваться эллинам, осознавалась уже современниками. Уместно
будет процитировать один пассаж из Фукидида (I. 7 0), в котором
великий историк устами коринфских послов, обращающихся к на-
родному собранию в Спарте, дает меткую и точную характеристику
жизненного стиля афинян. Вот что говорят коринфяне, естественно,
относящиеся к Афинам с ярко выраженной неприязнью, но при этом
воздающие им должное как сильному и опасному врагу:
«Вероятно, вам еще никогда не приходилось задумывать-
ся о том, что за люди афиняне, с которыми вам предстоит борьба,
и до какой степени они во всем несхожи с вами. Ведь они сторон-
ники новшеств (
), скоры на выдумки (
)
и умеют быстро осуществить свои планы... Они отважны выше сил
(
), способны рисковать свыше меры благо-
разумия (
), не теряют надежды в опасно-
стях... Они подвижны (
), вы — медлительны. Они странники
(
), вы — домоседы. Они рассчитывают в отъезде что-то
приобрести, вы же опасаетесь потерять и то, что у вас есть. Побе-
див врага, они идут далеко вперед, а в случае поражения не падают
духом. Жизни своей для родного города афиняне не щадят, а свои
духовные силы отдают всецело на его защиту. Всякий неудавшийся
замысел они рассматривают как потерю собственного достояния (
), а каждое удачное предприятие для них —
лишь первый шаг к новым. Если их постигнет какая-нибудь неудача,
то они изменят свои планы и наверстают потерю. Только для них од-
317 От автора
них надеяться достичь чего-нибудь значит уже обладать этим, пото-
му что исполнение у них следует непосредственно за желанием. Вот
почему они, проводя всю жизнь в трудах и опасностях, очень мало
наслаждаются своим достоянием, так как желают еще большего. Они
не знают другого удовольствия, кроме исполнения долга, и праздное
бездействие (
) столь же неприятно им, как самая
утомительная работа (
). Одним словом, можно
сказать, сама природа предназначила афинян к тому, чтобы и самим
не иметь покоя, и другим людям не давать его (
)».
Конечно, мы могли бы с той же целью привести выдержки из более
знаменитого текста — «Надгробной речи Перикла» у Фукидида1. Но
нам представлялось более интересным процитировать пассаж, в ко -
тором отразился взгляд на афинян извне, со стороны, а не изнутри.
Безусловно, здесь необходимы оговорки. Речь коринфян была либо
сочинена самим историком, либо, даже если в ее основе лежал ка -
кой-то аутентичный памятник, подвергнута им весьма значительной
риторической обработке. И, естественно, Фукидид, будучи горячим
патриотом своего полиса, постарался — даже от лица врагов — изоб-
разить его, в общем-то, в благоприятном свете2. Тем не менее хотя бы
1
Кстати говоря, сама эта речь (Thuc. I I . 35 –46; из последней литературы о ней см.:
Bosworth A.B. The Historical Context of Thucydides’ Funeral Oration // JHS. 2 0 0 0. V. 12 0 .
P. 1 –16; Balot R. Pericles’ Anatomy of Democratic Courage // AJPh. 2 0 01 . V . 1 22 . P . 5 0 5 –525;
Winton R. Thucydides 2, 37, 1: Pericles on Athenian Democracy // Rheinisches Museum für Phi-
lologie. 2 0 04 . Bd. 147. Ht. 1 . S . 2 6 –34) ставит более серьезные проблемы, чем обычно счита-
ется. Как правило, ее рассматривают в качестве вдохновенного гимна во славу афинской
демократии. Однако не следует забывать о том, что сам Фукидид не был в числе горячих
сторонников радикально-демократической формы правления (ср.: Hanson V.D . Introduc-
tion // LT. P . X.) . Его идеалом являлась скорее умеренная олигархия; не случайно режим
«Пяти тысяч», установленный в 411 г. до н . э., оценивается историком (VIII. 97.2) исключи-
тельно высоко. Возникает некоторое противоречие, и приходится задуматься над вопро-
сом: а насколько искренне на самом деле Фукидид симпатизировал Периклу? И не прони-
заны ли его «перикловские» пассажи иронией? Как минимум два обстоятельства, кажется
нам, могут косвенно свидетельствовать об этом: 1) Перикл говорит в «Надгробной речи»:
«Та женщина заслуживает величайшего уважения, о которой меньше всего говорят сре-
ди мужчин, в порицание или в похвалу» (II. 4 5.2); но ведь тогдашняя супруга «афинского
олимпийца» — Аспасия — в с е м своим образом жизни являла полное противоречие этому
тезису. 2) Перикл восхваляет афинскую демократию как строй, при котором «городом
управляет не горсть людей, а большинство народа» (II. 37.1); а несколько ниже (II. 6 5 .9)
Фукидид замечает, что при Перикле в Афинах «по названию... было правление народа,
а на деле власть первого гражданина». Эти противоречия бросаются в глаза современному
читателю и, следует полагать, точно так же были заметны читателям античным. Да и в це-
лом странно было бы, если бы Фукидид, выходец из рода Филаидов и родственник Кимона,
оказался вдруг в лагере своего потомственного противника.
2
У Фукидида вообще объективность нередко отступает на второй план перед патрио-
тизмом (см. м но го чи с ле н н ые примеры этого в работе: Badian E. From Plataea to Potidaea:
Studies in the History and Historiography of the Pentecontaetia. Baltimore, 1993).
318 От автора
в интересах правдоподобия он должен был попытаться достаточно
достоверно представить для читателей, как воспринимались Афины
жителями других греческих государств.
«Афинский эксперимент» V в . до н . э. был в полном смысле сло-
ва прорывом за пределы традиционного полисного социума. Про-
тивники Афин часто употребляли по отношению к ним словечко
, буквально «многоделание, хлопотливость, суета».
Это звучало как ругательство. И все же именно
сде-
лало Афины Афинами. Не случайно на протяжении большей части
рассматриваемого здесь столетия «город Паллады» как магнитом
притягивал к себе лучшие, наиболее деятельные и интеллектуальные
человеческие ресурсы со всего эллинского мира. Это, наверное, был
первый в мировой истории случай «утечки мозгов». Видные деяте-
ли древнегреческой культуры (почти все они, независимо от места
своего происхождения, были в это время хотя бы раз на протяжении
жизни как-то связаны с Афинами), насколько можно судить, нахо-
дили в афинском полисе конгениальную себе среду. Правда, в опре-
деленный момент (в последней трети V в . до н . э .) мы обнаруживаем
всплеск острой реакции против этих интеллектуалов — в плоть до ре-
прессий в форме судебных процессов о так называемом «нечестии».
Но это, несомненно, был уже признак начинающегося кризиса1 —
кризиса, в ходе которого, уже в IV в . до н. э ., Афины перестали быть
«солнцем Эллады» и уравнялись с другими полисами2.
Говоря же о времени расцвета, о периоде Пентеконтаэтии (480–
431 гг. до н. э .), необходимо отметить следующее: характерно, что,
в отличие от философов, художников, поэтов, политические деяте-
ли из других городов отнюдь не устремлялись в Афины. Наверное,
многие из них и не отказались бы от такой карьеры, однако путь
в афинскую политику для них был практически полностью закрыт,
поскольку политикой можно было заниматься только в своем поли-
се, в том полисе, гражданином которого лицо являлось. Известны,
конечно, случаи натурализации. Так, в первой половине V в. до н. э .
определенную роль в афинской политической жизни играл фессали-
ец Менон3, а ближе к концу того же столетия — Гераклид из Клазо-
мен4. Однако, во-первых, такие случаи были редкими исключениями,
а во-вторых, речь идет, как читатель может заметить, о политиках
далеко не первого ранга.
1
См. об этом подробнее: Суриков И.Е . Эволюция религиозного сознания афинян во
второй половине V в . до н. э . М ., 2002 .
2
Davies J.K. The Fourth Century Crisis: What Crisis? // AD. S . 3 5.
3
Raubitschek A.E. Menon, Son of Menekleides // Hesperia. 1 95 5 . V . 2 4. No 4 . P . 2 86 –289 .
4
Рунг Э.В. Эпиликов мирный договор // ВДИ. 2 0 0 0. No 3 . С. 87–88 .
319 От автора
В связи с громадной ролью Афин в жизни Греции на рассматри-
ваемом хронологическом отрезке можно говорить скорее о другом
феномене. Любой ведущий афинский политический деятель тем са -
мым уже становился фигурой панэллинского масштаба. Имена Ари-
стида и Фемистокла, Кимона и Перикла, о которых будет говориться
в этой части, были на слуху, наверное, у любого грека. В сущности,
в каком-то отношении политическая история Древней Греции V в . до
н. э. — это история афинских политиков. Во всяком случае, расска-
зывая о них, мы не минуем практически ни одного сколько-нибудь
важного события, имевшего место в греческом мире.
Безусловно, в складывание такого положения вещей, в афин-
ское преобладание периода высокой классики внесла свой огромный
вклад демократия, установившаяся и развивавшаяся в «городе Пал-
лады» как раз в это время. Поэтому нам представляется уместным,
открывая вторую часть вводной главой общего характера, посвятить
эту главу именно афинской демократии.
Глава I. АФИНСКАЯ
ДЕМОКРАТИЯ
вVв.дон.э.
Пожалуй, во всей античной истории (во всяком случае, в древ-
негреческой) нет феномена более известного в веках, оказавшего
большее влияние на последующие эпохи и, соответственно, привле-
кавшего большее внимание исследователей, нежели классическая
афинская демократия. Было бы бессмысленно пытаться перечислить
хотя бы с некоторым приближением к полноте посвященные ей ра-
боты, пусть даже выходившие только за последнее время; одних мо-
нографий среди них, нужно полагать, несколько десятков, не говоря
о сотнях, если не тысячах, статей1. Определенным стимулом для ин-
тенсификации работы антиковедов на этом направлении послужил
отмечавшийся не столь давно 2500-летний юбилей реформ Клисфена
и рождения демократического устройства в Афинах.
Равным образом было бы наивно надеяться на то, что в данной
вводной главе к части — главе, неизбежно представляющей собой
1
Поэтому мы ограничимся указанием на некоторые важнейшие монографические
исследования из числа недавних: Osborne R. Demos: The Discovery of Classical Attika. Cam-
bridge, 1985; Mossé C. La démocratie grecque. P., 1986; Ostwald M. From Popular Sovereign-
ty to the Sovereignty of Law. Law, Society, and Politics in Fifth-Century Athens. Berkeley,
1986; Ober J. Mass and Elite in Democratic Athens. Princeton, 1989; Idem. Political Dissent in
Democratic Athens: Intellectual Critics of Popular Rule. Princeton, 1998; Idem. The Athenian
Revolution: Essays on Ancient Greek Democracy and Political Theory. Princeton, 1999; Han-
sen M.H. Was Athens a Democracy? Popular Rule, Liberty and Equality in Ancient and Modern
Political Thought. Copenhagen, 1989; Idem. Die athenische Demokratie im Zeitalter des Dem-
osthenes: Struktur, Prinzipien und Selbstverständnis. B .,1995; Châtelet F. Périclès et son siècle.
P.,1990; Fornara Ch.W ., Samons L.J. Athens from Cleisthenes to Pericles. Berkeley, 1991; Sin-
clair R.K. Democracy and Participation in Athens. Cambridge, 1991; Stockton D. The Classical
Athenian Democracy. Oxf.,1991; Kagan D. Pericles of Athens and the Birth of Democracy. N.Y.,
1991; Sagan E. The Honey and the Hemlock: Democracy and Paranoia in Ancient Athens and
Modern America. Princeton, 1991; Davies J.K. Democracy and Classical Greece. 2 ed. Cam-
bridge Mass., 1993; Sealey R. Demosthenes and his Time: A Study in Defeat. Oxf., 1993; Bleick-
en J. Die athenische Demokratie. 2 Aufl. Paderborn, 1994; O’Neil J.L. The Origins and Develop-
ment of Ancient Greek Democracy. Lanham, 1995; Levi M.A . Pericle e la democrazia ateniese.
Milano, 1996; Welwei K.-W. Das klassische Athen: Demokratie und Machtpolitik im 5 . und 4 .
Jahrhundert. Darmstadt, 1999; Hornblower S. The Greek World 479–323 BC . 3 ed. L.; N.Y., 2002 .
Перечень получился достаточно объемным; тем не менее он не просто далек от исчерпыва-
ющего, но включает в себя лишь небольшую долю книг об афинской демократии. А ведь мы
еще не указываем появившихся в последние годы статей в журналах и сборниках.
321 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
краткий очерк, — нам удастся сказать что-то принципиально новое
об афинской демократии. И тем не менее необходимость в таком
очерке, как нам представляется, все-таки есть. Во-первых, прежде
чем перейти к конкретному разговору о политиках и их деятельно-
сти, нужно все-таки попытаться определить по возможности четко
и недвусмысленно, в условиях какой политической системы им при-
ходилось работать, какими специфическими чертами и принципами
эта система характеризовалась. Во-вторых, очерк о классической
демократии не помешает уже потому, что в отечественной историо-
графии этот круг сюжетов освещен (признаться, по не вполне понят-
ным нам причинам) несравненно слабее, чем в западной. В частности,
ощущается очень болезненный дефицит именно в общих описаниях
феномена1.
Прежде чем перейти непосредственно к этому описанию, пред-
ставляется необходимым сделать ряд принципиальных оговорок.
Прежде всего, как видно уже из заголовка главы, речь здесь пойдет
об афинской демократии в V в . до н . э . — ведь именно таковы, по-
вторим, хронологические рамки данной части. Это важно учитывать,
поскольку два столетия демократии — весьма четко отграниченные
друг от друга внутренним кризисом и олигархическими переворо-
тами времен конца Пелопоннесской войны2 — являют собой несом-
ненную специфику с точки зрения как институциональной стороны,
так и определяющих черт общественной жизни3. Народовластие
1
Вплоть до того, что потребовалось переиздание известной книги В . П. Бузескула об
афинской демократии (Бузескул В.П. История афинской демократии. СПб., 2003), а книга
эта, бесспорно, хорошая, но все -таки уже почти столетней давности. Не хочется верить,
что тем самым российское антиковедение расписалось в своей неспособности создать
книгу на эту тематику, которая бы освещала ее на современном уровне. Ведь у нас есть
прекрасные, высококомпетентные специалисты в указанной области, авторы ряда очень
ценных работ. Укажем среди них следующие: Строгецкий В.М . Полис и империя в клас -
сической Греции. Нижний Новгород, 1991; Маринович Л.П. Античная и современная де-
мократия: новые подходы. М ., 2001; Туманс Х. Рождение Афины. Афинский путь к демо-
кратии: от Гомера до Перикла (VIII–V вв . до н. э .). СПб., 2002; Карпюк С.Г . Общество,
политика и идеология классических Афин. М ., 2003. В этих работах предметом анализа
становятся те или иные аспекты истории и функционирования афинской демократии, а не
весь этот феномен в своей целостности. Очень важны также статьи и комментарии в сбор-
нике текстов: Античная демократия в свидетельствах современников / Издание подгото-
вили Маринович Л. П., Кошеленко Г . А. М ., 1996 .
2
Из новой литературы об этих переворотах см .: Lehmann G.A. Oligarchische Herrschaft
im klassischen Athen: Zu den Krisen und Katastrophen der attischen Demokratie im 5. und 4 .
Jahrhundert v. Chr. Opladen, 1997; Bleckmann B. Athens Weg in die Niederlage: Die letzten
Jahre des Peloponnesischen Kriegs. Lpz., 1998; Heftner H. Der oligarchische Umsturz des Jahres
411 v . Chr und die Herrschaft der Vierhundert in Athen: Quellenkritische und historische Unter-
suchungen. Frankfurt a .M ., 2001 .
3
Лучше, чем кто-либо, это, как нам кажется, продемонстрировала Клод Моссе
в ряде небольших, но очень важных работ: Mossé C. De l’ostracisme aux procès politiques: le
322 Часть II. Время расцвета демократии
в афинском полисе на протяжении IV в . до н. э . было во многом не
таким, как в предшествующем столетии. Но об этом пока не будет
говориться. Возможно, время для такого разговора наступит в тре-
тьем выпуске нашего исследования, когда мы перейдем к соответст-
вующему хронологическому отрезку. Равным образом пока вряд ли
уместно рассмотрение вопроса о, так сказать, «качественном» соот-
ношении двух этапов истории демократии, о том, был ли второй из
них упадком или «совершенствованием», шагом назад или вперед по
сравнению с первым. А в данный момент лишь оговорим, что в исто-
риографии, как зарубежной, так и отечественной, наибольшее вни-
мание привлекают проблемы политической системы и политической
борьбы как раз в IV в. О «веке Перикла» ныне пишут реже и меньше,
чем о «веке Демосфена» (хотя, бесспорно, ценные работы есть и на
этом исследовательском поле1). Впрочем, многие наблюдения, сде-
ланные на материале IV в . до н. э ., сохраняют силу также и примени-
тельно к V-му, поскольку наряду с переменами имели место и значи-
тельные элементы континуитета.
Далее, нужно специально подчеркнуть, что речь здесь пойдет
в большей степени об общих принципах, а не о том, как они конкретно
воплощались в жизнь, как «работали» на практике. В результате изло-
жение может показаться несколько абстрагированным, оторванным
от живой повседневности. Как известно, принципы отражают в себе
некий идеал, а идеал и реальность — далеко не одно и то же. Перикл
в «Надгробной речи», рисуя картину Афин как образцового демокра-
тического полиса, естественно, ни словом не упоминает ни о каких со-
путствующих теневых сторонах. Тщетно было бы искать в этом памят-
нике сведений, скажем, о сикофантах — при том, что об их существо-
вании Перикл к 431 г . до н . э., после прямо коснувшихся его судебных
процессов Анаксагора, Фидия, Аспасии, просто не мог не знать. Но
о конкретике пойдет речь в следующих главах. А перед этим, в начале,
нам важнее как можно более четко оттенить именно принципы функ-
ционирования античного демократического устройства.
Наше внимание к принципам имеет, помимо прочего, обоснова-
ние методологического характера. Речь пойдет о специфике предме-
та исторического познания. В наиболее общем и простом виде проб-
fonctionnement de la vie politique à Ath ènes // Istituto universitario orientale (Napoli). Annali.
Sezione di archeologia e storia antica. 1 9 85 . V . 7 . P . 9–18; Eadem. La classe politique à Athènes
au IVème siècle // AD. S. 67–77.
1
Важнейшими из них представляются нам монографии: Connor W.R. The New Politi-
cians of Fifth-Century Athens. Princeton, 1971; Ruschenbusch E. Athenische Innenpolitik im 5 .
Jahrhundert v . Chr.: Ideologie oder Pragmatismus? Bamberg, 1979; Schubert Ch. Die Macht des
Volkes und die Ohnmacht des Denkens: Studien zum Verhältnis von Mentalität und Wissenschaft
im 5. Jahrhundert v . Chr. Stuttgart, 1993 .
323 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
лему можно сформулировать следующим образом. Является ли для
историка наиболее интересным то в обществах прошлого, в том числе
и в древних, что объединяет, роднит их как друг с другом, так и с со-
временными обществами? Или же, напротив, необходимо уделять
главное внимание моментам особенного, неповторимого? Бесспорно,
обе «стороны медали» представляются важными и нужными. Одна-
ко, не скроем, нам все же ближе второй из названных подходов. Он
представляется более актуальным, а в перспективе — более продук-
тивным. Все мы достаточно долго занимались тем, что есть общего
в самых разных и непохожих социумах. И на этом исследователь-
ском поле достигнуты значительные успехи. А теперь — не будет ли
уместным взять, так сказать, иной угол зрения и попытаться выявить
как раз черты несходства даже в том, что выглядит очень близким?1
Поясним свою мысль. Приятно, конечно, находить в античности
элементы «общечеловеческого» (или того, что представляется «об-
щечеловеческим» на данном этапе исторического развития2). Прият-
но, потому что это порождает ощущение (не иллюзорное ли порой?)
давно и хорошо знакомого, сознание того, что люди во все времена
были примерно одни и те же . В каком-то смысле это и действительно
так, поскольку вид Homo sapiens на доступном изучению хроноло-
гическом отрезке, насколько можно судить, не подвергался сущест-
венным модификациям в биологическом плане, в том числе и с точки
зрения своей психической организации. Но это такая банальность,
что на ней вряд ли даже стоит долго задерживаться. А в то же время
несомненно и то, что та же греческая полисная цивилизация (коль
скоро уж мы о ней говорим и будем говорить в контексте настоящей
книги) в целом, по большому счету, была все-таки социокультурным
миром, глубоко отличным от нашего. И мы гораздо лучше поймем
греков, если будем тщательнее искать не «точки сходства», а «точки
различия», не то, в чем они были такими же, как мы, а то, в чем они
были не такими3.
А если мы именно с этих позиций будем подходить к антично-
сти в целом и к античной демократии — главному объекту этой гла-
1
Нам уже приходилось заявлять эту принципиальную методологическую позицию:
Суриков И.Е . Камень и глина: к сравнительной характеристике некоторых ментальных па -
радигм древнегреческой и римской цивилизаций // Сравнительное изучение цивилизаций
мира (междисциплинарный подход). М ., 2000 . С. 274.
2
В свое время, как известно, находили в полисном мире, например, буржуазию и про-
летариат. Впрочем, эти параллели не выдержали проверки временем и были по справедли-
вости оценены как модернизаторские.
3
В силу вышесказанного нам особенно близки методологические установки одного
из величайших антиковедов ХХ в . — Мозеса Финли, который в своих работах не уставал
подчеркивать именно черты, отличающие античные общества от современных.
324 Часть II. Время расцвета демократии
вы — в частности, то окажется, что различия оттенятся лучше всего
именно на уровне принципов, а не повседневности, на уровне теории,
а не практики. Подчеркнем: «лучше оттенятся» и «в большей степени
присутствуют» — не одно и то же . Безусловно, при беглом взгляде
на конкретику политической жизни в условиях античного полиса,
в том числе и демократического полиса, на первый взгляд может по-
казаться, что суть ее та же, что и в нынешнем мире, — борьба группо-
вых интересов. На деле это неверно, что не столь давно убедительно
продемонстрировал О. Меррей1. Некоторые положения, которые
для современных государств воспринимаются как нечто само со-
бой разумеющееся (например, «экономика определяет политику»),
по отношению к древнегреческому миру будут просто вопиюще не-
правомерными. Однако на уровне конкретики нюансы такого рода
находить значительно сложнее, и выводы будут не столь очевидны-
ми, поскольку неизбежна аберрация, порождаемая поверхностным
сходством (не случайно и по сей день в антиковедческой литературе
сплошь и рядом можно встретить упоминания о «партиях», хотя, как
говорится, «уж сколько раз твердили миру...» о порочности подоб-
ной практики). Сопоставление же базовых принципов позволит уви-
деть специфику релевантных феноменов значительно яснее.
Наконец, последняя оговорка. Классическая античная демокра-
тия была системой многосторонней, многогранной. Нам неизбежно
придется делать акцент на каких-то из этих ее «граней», обрисо-
вывать их более отчетливо и выпукло, чем другие. В связи с общей
проб лематикой книги этими вопросами приоритетного рассмотре-
ния будут вопросы, связанные с особенностями политической борь-
бы в условиях демократического полиса. Но система на то и система,
что каждый ее компонент существует не изолированно, а в тесной
связи со всеми остальными. И об этом надлежит всегда помнить, по
возможности избегая вырванной из контекста интерпретации тех
или иных реалий.
* * *
Политическое устройство любого государства в значительной
степени зависит от положения и роли основных имеющихся в нем
социальных групп. Это положение в полной мере применимо и к де-
мократическому афинскому полису V в . до н. э . Афинская демокра-
тия, появившаяся на свет в результате реформ Клисфена на рубеже
архаи ческой и классической эпох, на протяжении последующих де-
сятилетий постоянно развивалась и модифицировалась, постепен-
1
Murray O. Cities of Reason // GC. P . 2 0 f.
325 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
но приобретая свою окончательную форму. Можно говорить о не-
скольких этапах или ступенях ее становления — «от Клисфена до
Перикла»1. Если вначале это была так называемая «гоплитская де-
мократия», имевшая в качестве своей главной опоры слой среднеза-
житочных крестьян, которые служили в фаланге (солоновский класс
зевгитов2), а к тому же еще демократия с сильным аристократическим
оттенком3, выражавшимся в том, что высшие полисные должности
по-прежнему находились в руках знатной элиты, и в силу всего этого
демократия в достаточной мере умеренная и консервативная, — то
в дальнейшем усилились ее радикальные элементы, возросло значе-
ние тех граждан, которые стояли по своему достатку ниже гоплит-
ского статуса.
В частности, важную роль в радикализации демократическо-
го строя сыграла морская программа Фемистокла, реализованная
в 480-х гг . до н. э . и приведшая к созданию мощного военного флота.
Подробнее об этой программе речь пойдет ниже, в посвященной Фе-
мистоклу главе; там же будут приведены ссылки на основные источ-
ники и литературу вопроса. А пока вкратце напомним: в качестве
гребцов на афинских триерах использовались прежде всего предста-
вители низшего из солоновских классов — феты, беднейшие гражда-
не, доходы которых не позволяли им приобрести паноплию и встать
в ряды фаланги. Ранее они привлекались в полисное ополчение лишь
в качестве легковооруженных воинов, играли вспомогательную роль
и не определяли исход сражений. Соответственно, и политическая
роль этой части гражданского коллектива была весьма незначитель-
ной: ведь положение гражданина в античном полисе вообще в очень
большой степени определялось именно его вкладом в военные пред-
приятия государства.
1
Об этом периоде развития афинской демократии и эволюции политической жизни
в Афинах см., в частности: De Sanctis G. Da Clistene a Temistocle // RFIC. 1 9 24 . V. 5 2 . Fasc. 3 .
P. 28 9 –306; Ehrenberg V. Polis und Imperium. Zürich, 1965 . S. 2 6 4 –297; Knight D.W. Some
Studies in Athenian Politics in the Fifth Century B . C. Wiesbaden, 1970; Martin J. Von Kleisthe-
nes zu Ephialtes: Zur Entstehung der athenischen Demokratie // Chiron. 1 974. Bd. 4 . S . 5 –42;
Frost F.J. Tribal Politics and the Civic State // American Journal of Ancient History. 1 976. V . 1.
No 2 . P. 6 6 –75; Kinzl K.H. Athens: Between Tyranny and Democracy // GEM. P. 1 9 9 –223; For-
nara Ch.W., Samons L.J . Op. cit.; Lotze D. Bürger und Unfreie im vorhellenistischer Griechen-
land: Ausgewählte Aufsätze. Stuttgart, 2000 . S . 1 95 –205; Funke P. Wendezeit und Zeitwende:
Athens Aufbruch zur Demokratie // Gab es das Griechische Wunder? Griechenland zwischen
dem Ende des 6 . und der Mitte des 5 . Jahrhunderts v . Chr., Mainz, 2001. S. 1–16.
2
По традиции называем имущественные классы солоновскими, хотя велика вероят-
ность того, что они существовали уже до Солона, а последний упорядочил их и привел
в систему.
3
«Аристократическая демократия», как ее иногда парадоксально называют (напри-
мер: Roberts J.T . Aristocratic Democracy: The Perseverance of Timocratic Principles in Athe-
nian Government // Athenaeum. 1 98 6 . V. 64 . Fasc. 3/4. P . 3 5 5–369).
326 Часть II. Время расцвета демократии
Теперь же ситуация кардинально изменилась: поскольку основой
афинских вооруженных сил являлся отныне флот, а не сухопутная
армия, то и голос фетов в общественной жизни стал несравненно
более весомым. Они получили моральное право влиять на судьбы
полиса. Уже в силу этого демократия после Фемистокла была более
ориентированной не на средние, а на наименее обеспеченные слои
гражданского населения — и тем самым более радикальной. Тесная
связь между возрастанием значения флота и движением демократи-
ческого устройства от умеренных форм к крайним не ускользнула от
внимания уже античных политических теоретиков1.
Судя по всему, по инициативе того же Фемистокла в 487 г. до н . э .
была осуществлена реформа архонтата: если раньше, со времен Со-
лона, архонты избирались голосованием в народном собрании, то
теперь их стали назначать по жребию. Эта чрезвычайно важная мера
была порождена каким-то конкретным политическим контекстом2,
но имела большое значение в долгосрочной перспективе, причем зна-
чение двоякого плана. С одной стороны, новый способ комплектова-
ния коллегии архонтов быстро привел к тому, что на посту, считав-
шемся высшим в государстве, все чаще стали оказываться не видные
политические лидеры, как прежде, а, в сущности, почти случайные
люди. А это, в свою очередь, становилось источником снижения ре-
ального значения архонтской магистратуры, а также и Ареопага, по-
скольку в состав последнего входили бывшие архонты. Таким обра-
зом, отходили на второй план институты, являвшиеся самыми древ-
ними в политии и по самой своей природе наименее совместимыми
с народовластием. С другой стороны, введение жеребьевки на одном
из ключевых участков политической системы само по себе знамена-
тельно: как мы увидим чуть ниже, и дальнейшее развитие демократии
сопровождалось нарастанием значимости принципа жребия.
Впрочем, нельзя сказать, что эволюция демократического
устройства в Афинах была простой и прямолинейной. После отра-
жения нашествия Ксеркса в 480–479 гг . до н. э . радикализация де-
мократии почти на два десятилетия приостановилась, более того,
1
Насколько известно, первым, кто эксплицитно отметил это, был Псевдо-Ксенофонт
(Ath. pol. 1 .2): «Справедливо в Афинах бедным и простому народу пользоваться преиму-
ществом перед благородными и богатыми по той причине, что народ-то как раз и приводит
в движение корабли и дает силу государству...» .
2
См. о возможном контексте: Суриков И.Е. Афинский ареопаг в первой половине V в .
до н. э. // ВДИ. 1995. No 1. С. 34. Несомненна связь с первыми остракофориями (см. о них
в политическом контексте 480 -х гг. до н . э .: Суриков И.Е . Политическая борьба в Афинах
в начале V в . до н. э. и первые остракофории // ВДИ. 2 0 0 1 . No 2 . С. 1 1 8–130). В наиболее об-
щей форме можно говорить о борьбе Фемистокла со своими соперниками — представите-
лями высшей знати Афин. Подробнее сопутствующие вопросы будут рассмотрены ниже.
327 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
процесс даже временно приобрел обратное направление1. Предста-
витель знатнейшего (и, кстати говоря, издревле консервативно на-
строенного) аристократического рода Филаидов Кимон, в течение
470–460-х гг. до н . э . стоявший фактически у руля государства и поль-
зовавшийся огромным влиянием по причине своих славных побед
в Греко-персидских войнах, отнюдь не был сторонником увеличения
роли демоса в жизни полиса. Ему куда больше по душе было жест-
кое государственное устройство Спарты, основанное на дисцип лине
и безоговорочном подчинении рядовых граждан властям. Кимон
имел совершенно справедливую репутацию главного афинского ла -
конофила.
Следует сразу подчеркнуть: в корне неверно было бы считать
Кимона принципиальным олигархом и врагом демократии2. Нет,
демократия умеренная, демократия «клисфеновского» типа его
вполне устраивала. А вот идти дальше нее он действительно не счи-
тал ни нужным, ни возможным. Отношение Кимона к демосу было
проникнуто духом патернализма: лидер и его окружение прояв-
ляют демонстративную филантропию, оказывают «благодеяния»
простонародью, а это последнее из благодарности послушно сле-
дует воле своих вождей. Вполне естественно, что в годы лидерства
Кимона никаких реформ демократического характера в Афинах не
проводилось.
Кимона всячески поддерживал Совет Ареопага. Этот древний
аристократический орган3, чей «золотой век», казалось бы, остался
в далеком прошлом, сумел возродить и укрепить свое положение,
достойно проявив себя в тяжелую годину персидской опасности:
в частности, именно ареопагиты пресекли панику и организовали
эвакуацию жителей из Афин, когда Ксеркс в 480 г. до н . э . прибли-
жался к городу. После этого, воспользовавшись возрастанием сво-
его авторитета, Ареопаг присвоил себе ряд важных политических
функций, ранее ему не принадлежавших или, во всяком случае, дав-
но уже им фактически не использовавшихся. Так, он стал прово-
1
«Эпохой реакции» называет период 480 –461 гг. до н . э . С. Я. Лурье (Лурье С.Я . Исто-
рия античной общественной мысли: Общественные группировки и умственные движения
в эллинском мире. М.; Л ., 1929 . С. 15 6).
2
О методологической неправомерности отождествления на афинской почве понятий
«аристократы» и «олигархи» см .: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии позд-
неархаической и раннеклассической эпох . М ., 2000 . С. 2 2 .
3
Ареопагу в последние десятилетия был посвящен целый ряд интересных работ. Ука-
жем только монографические исследования: Wallace R.W . The Areopagos Council, to 307
B. C. Baltimore, 1989; Bruyn O. de. La compétence de l’Aréopage en matière de procès publics:
Des origines de la polis athénienne à la conquête romaine de la Grèce (vers 700–146 avant J. -C.).
Stuttgart, 1995; Braun M. Die “Eumeniden” des Aischylos und der Areopag. Tübingen, 1998.
328 Часть II. Время расцвета демократии
дить проверки (докимасии) граждан, избранных на государственные
должности, принимать отчеты (эвтины) у магистратов по истечении
срока их полномочий, судить тех должностных лиц, отчеты которых
оказывались неудовлетворительными1. Совокупность происшедших
в общественной жизни изменений, бесспорно, следует оценить как
«шаг назад» в эволюции афинской демократии, ослабление ради-
кальных тенденций и укрепление аристократического элемента в го-
сударственном устройстве.
Однако Кимону и ареопагитам лишь ненадолго удалось «подмо-
розить» политию. Собственно, не может не броситься в глаза пара-
доксальная коллизия: в области военной организации полиса Ки-
мон продолжал линию Фемистокла на укрепление флота. А это шло
вразрез с его же внутренней политикой. Пресловутая «корабельная
чернь», которую он мог недолюбливать, но на которую ему волей-
неволей приходилось опираться, рано или поздно должна была взять
свое. Следующий этап демократизации афинского полиса оказывал-
ся неизбежным.
Этот этап начался в конце 460-х гг. до н. э . и продолжался при-
близительно десятилетие. Политические противники Кимона, вы-
двинув лозунг увеличения роли демоса в управлении государством,
набрали силу и в конечном счете сумели одержать верх над этим ли-
дером. Эту группировку, как считается, возглавлял Эфиальт, но не
исключено, что реальным ее «двигателем», пусть и не афишировав-
шим до поры свое истинное значение, уже в это время был Перикл —
политик молодой, но уже пользовавшийся известностью благодаря
славным предкам и в еще большей степени — благодаря выдающе-
муся ораторскому таланту2. В 462/461 г. до н . э. Кимон был изгнан из
1
Перечень основных полномочий, которые Ареопаг сконцентрировал в своих руках
после 480 г. до н. э . (так называемые «дополнительно приобретенные полномочия» —
, в отличие от «исконных» —
), см .: Строгецкий В.М . Греческая исто-
рическая мысль классического и эллинистического периодов об этапах развития афинской
демократии. Горький, 1987. С. 44 –45 .
2
Процитируем известный пассаж Плутарха (Pericl. 8): Перикл «появлялся среди
народа лишь по временам, говорил не по всякому делу и не всегда выступал в народном
собрании, но приберегал себя, как Саламинскую триеру, по выражению Критолая, для
важных дел, а все остальное делал через своих друзей и подосланных им других орато-
ров. Одним из них, говорят, был Эфиальт...» . Описанная ситуация относится, безусловно,
преимущественно именно к началу политической деятельности Перикла (о том же, кста -
ти, говорит и упомянутое здесь имя Эфиальта): позже, когда он стал «первым граждани-
ном», ему уже не было надобности прятаться за чью-то чужую спину. Заметим к слову, что
и в целом подобная практика, когда видный лидер инициировал и проводил важное поста -
новление посредством подставного лица, была достаточно распространенной в условиях
афинской демократии. Известный декрет 425/424 г. до н. э. о резком повышении ставок
фороса (IG.I3.71) был предложен неким Фудиппом. Но мало кто сомневается в том, что
реальным инициатором этой меры являлся Клеон.
329 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
Афин остракизмом, а вскоре после этого (а может быть, несколько
ранее, но в любом случае в том же году) по предложению Эфиальта
состоялась важная реформа Ареопага. Древний Совет лишился при-
своенных им незадолго до того полномочий, которые были теперь
распределены между более демократическими органами управле-
ния — народным собранием, гелиеей, Советом Пятисот.
В целом, по нашему мнению, значение реформы Эфиальта все же
несколько преувеличивается в современной историографии, ее изо-
бражают как этапное событие афинской истории. Не следует забы-
вать о том, что эта реформа имела совершенно конкретное, можно
сказать, даже узкое содержание — не ликвидацию Ареопага, а лишь
отнятие у него ряда функций, причем не свойственных этому органу
изначально (то есть, в сущности, реставрацию ранее существовав-
шего порядка), — и не менее конкретный политический контекст —
борьбу с группировкой Кимона, на стороне которого в тот момент
стояли ареопагиты. Вряд ли правомерно трактовать данное преобра-
зование чрезмерно расширительно. Действительно, на хронологи-
ческом отрезке, о котором идет речь, в общественной жизни Афин
произошли новые серьезные изменения. Но их логичнее связывать
не с одной, отдельно взятой псефисмой Эфиальта (который, кстати,
вскоре был убит при неясных обстоятельствах), а с целым комплек-
сом мер, осуществленных после этого уже Периклом, и со ставшими
их результатом процессами1. Эти меры составили собой целостную
серию новшеств в политической жизни государства, каждая из них
сочеталась с другими и дополняла их.
Чрезвычайно большое значение имел введенный по инициативе
Перикла институт мистофории — оплаты деятельности должност-
ных лиц2. Вначале плату за исполнение своих обязанностей стали по-
лучать судьи-присяжные в коллегиях гелиеи. Но за первым шагом не
могли не последовать дальнейшие: затем мистофория была распро-
странена на членов Совета Пятисот, а затем и на многие другие ма-
гистратуры. Это позволило значительно более активно, чем раньше,
участвовать в политической жизни гражданам небольшого достатка,
чем они, конечно, сразу же не преминули воспользоваться, понемно-
гу лишая аристократию монополии на большинство государственных
постов. В частности, в 457 г. до н. э . на должности архонтов, ранее
доступные лишь представителям двух первых солоновских классов
(пентакосиомедимнам и всадникам), было позволено избирать так-
1
Ср.: Bleicken J. Die Einheit der athenischen Demokratie in klassischer Zeit // Hermes.
1987. Bd. 115. Ht. 3. S. 283.
2
Есть мнение, что именно эта мера маркировала собой окончательное формирование
классической демократии. См.: Mossé C. Inventing Politics // GT . P . 1 52 .
330 Часть II. Время расцвета демократии
же зевгитов1. Феты, то есть беднейшие из афинян, такого права фор-
мально не получили, но фактически и они тоже могли становиться
архонтами: выставляя свою кандидатуру на жеребьевку, фет просто
умалчивал о принадлежности к низшему разряду граждан, и власти
смотрели на это «сквозь пальцы» (Arist. Ath. pol. 7 .4).
Мистофория (во всяком случае, в таких широких масштабах)
была из греческих полисов свойственна исключительно демократи-
ческим Афинам2. И дело здесь не только в функционировавшей в них
системе развитого народовластия. Чтобы государство имело воз-
можность оплачивать работу своих должностных лиц, необходима
была какая-то компенсация этих расходов поступающими в бюджет
доходами. Для нынешней политэкономии это элементарная вещь, но
не будем забывать, что в условиях античного полисного мира средст-
ва пополнения бюджета, не говоря уже о его планировании, были еще
практически не разработанными теоретически3. В финансовом отно-
шении полисы, как правило, жили «сегодняшним днем», не слиш-
ком-то заботясь о будущем. Специфика Афин, однако, заключалась
в том, что они могли себе позволить крупные траты, не окупавшие
себя, постольку, поскольку имели после 478 г . до н. э . неисчерпаемый
источник дохода — форос, поступавший от союзников.
Форос и его влияние на внутренние процессы в афинском госу-
дарстве V в. до н. э . — это отдельная и большая тема; вряд ли будет
оправданным подробно останавливаться здесь на ней. Не можем не
отметить только одно. Иногда можно встретить мнение, согласно ко-
торому форос не играл столь уж большой роли в истории Афин и де-
мократии, какую ему обычно приписывают. Отмечается, в частности,
что грандиозная строительная программа на Акрополе осуществля-
лась не только за счет ежегодных податей с союзных полисов, но и из
других средств4. Но здесь необходимо видеть диалектику сложного
процесса. Даже если допустить, что форос вообще не шел на строи-
тельство, — очень крупные суммы, направленные на него, могли быть
высвобождены в бюджете только за счет того, что форос резко уве-
личивал сам этот бюджет. Выражаясь предельно простым языком,
реальная демократия — весьма дорогая вещь. Эта политическая си-
1
О ряде важных политических преобразований 450 -х гг. до н . э ., начиная с допуска
зевгитов к архонтату, см.: Arist. Ath. pol. 2 6 .2 –3. Впрочем, рассказ Аристотеля неполон
и не учитывает некоторых значимых мер, о которых речь пойдет чуть ниже.
2
Ср.: Finley M.I . The Ancient Economy. Berkeley, 1973. P. 173: оплата государственных
должностей не зафиксирована ни в одном античном полисе, кроме Афин.
3
Ср.: Leppin H. Zur Entwicklung der Verwaltung öffentlicher Gelder im Athen des 4 .
Jahrhundert v . Chr. // AD. S . 5 57.
4
Один из последних примеров: Макарова О.М . Культ богини Афины в Первом Афин-
ском морском союзе . Автореф. дис. ... к анд. ис т . н аук. Саратов, 2004 . С. 17.
331 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
стема — в определенном смысле роскошь, которую могут позволить
себе только богатые государства. Этот тезис верен для наших дней,
верным он был и применительно к античности. В Афинах развилась
реальная демократия — не в последнюю очередь потому, что Афины
были очень богаты. А одним из главных источников этого богатст-
ва — тут, думается, никто не будет спорить — являлся форос.
Вернемся к основной нити изложения. На том же хронологиче-
ском отрезке (конец 460-х и 450-е гг . до н . э .) происходили изменения
принципиального, демократического характера в системе судопро-
изводства1. Так, был осуществлен переход от открытого к тайному
голосованию судей в гелиее. А это, вне сомнения, резко снизило воз-
можности аристократии реально влиять на вынесение приговоров,
воздействуя различными способами на рядовых граждан, заседавших
в дикастериях. Далее, члены судебных коллегий, насколько можно
судить, именно в это время стали назначаться по жребию. А жребий,
как говорилось уже выше, считался в античности сугубо демократи-
ческим методом. Как писал Аристотель (Pol. 1294b8), выражая в дан-
ном случае общее мнение, «одной из основ демократического строя
является замещение должностей по жребию, олигархического же —
по избранию». Не только в гелиее, но и в целом применение разно-
го рода жеребьевок в политической системе, особенно при выборах
должностных лиц, значительно интенсифицировалось.
С того же самого времени произошла значительная активизация
деятельности народного собрания. Оно стало собираться чаще, чем
прежде. По археологическим данным, около 460 г. до н . э .2
на Пник-
се, одном из холмов в центральной части Афин, был построен эккле -
сиастерий — специальное сооружение для работы экклесии, осна-
щенное рядами скамей для граждан и трибуной для выступающих
ораторов. До того экклесия собиралась на Агоре (рудиментом этого
можно считать проведение там остракофорий вплоть до конца V в .
до н. э .), а теперь, судя по всему, ставшие весьма частыми ее засе -
дания создавали серьезные неудобства для других видов деятельно-
сти (в том числе для торговли) на этой главной городской площади
Афин. Потому-то и возникла необходимость в переносе собраний
в особое место, предназначенное только для этого и соответствен-
ным образом оборудованное.
Далее, именно с середины V в . до н . э . отмечается резкое падение
реального значения солоновских имущественных классов, ранее за -
нимавших центральное место в социальной градации гражданского
1
Boegehold A.L. et al. The Lawcourts at Athens: Sites, Buildings, Equipment, Procedure,
and Testimonia (The Athenian Agora. V. 28). Princeton, 1995 . P . VIII, 22.
2
Hansen M.H. The Athenian Assembly: In the Age of Demosthenes. Oxf., 1987. P . 1 2, 13 .
332 Часть II. Время расцвета демократии
коллектива1. Среди причин этого можно назвать отмечавшееся выше
общее увеличение роли жребия в политической жизни, отмену пред-
варительного избрания кандидатов перед жеребьевкой (
),
а следовательно — снижение роли демов (и таким образом — ари-
стократов, сохранявших традиционное влияние в демах) при опре-
делении состава органов власти: ведь
имел место именно
на уровне дема. Нельзя не упомянуть и о введении в 453 г. до н. э.
института «судей по демам» (
) — разъездных
судебных коллегий, отправлявшихся в сельскую местность и там раз-
биравших тяжбы между земледельцами. В сущности, здесь Перикл
фактически скопировал учреждение, уже вводившееся за век до того
Писистратом (Arist. Ath. pol. 16.5), но, видимо, отмененное после
свержения тирании. Цели обоих политиков были во многом схожи-
ми: подрыв авторитета знати на местах и в целом утверждение реши-
тельного приоритета центральных, общегосударственных органов
власти над локальными. Крестьянин, даже из отдаленного дема, дол-
жен был ждать разрешения своих проблем не от родовитого соседа,
а из Афин. По большому счету, на протяжении всей первой полови-
ны V в. до н. э . шло последовательное разрушение связей «патрона-
та-клиентелы», доставшихся демократическому полису в наследство
от архаической эпохи с ее аристократическим правлением.
Завершает и достойно венчает серию вышеперечисленных нов-
шеств известный закон Перикла о гражданстве, принятый в 451/450 г .
до н. э . (Arist. Ath. pol. 26.4; Plut. Pericl. 37; Aelian. Var. hist. VI. 10;
XIII. 24)2. Следует сказать, что он производит своеобразное и не-
однозначное впечатление. Согласно этому закону, полноправными
афинскими гражданами стали считаться лишь те лица, которые мог-
ли подтвердить свою принадлежность к гражданскому коллективу
как по отцовской, так и по материнской линии (ранее происхожде-
ние матери при решении этого вопроса не учитывалось). При оценке
закона о гражданстве следует иметь в виду, что многие аристократы
издревле имели обычай вступать в брак с женщинами из других го-
сударств, порой даже негреческих. Так, женой Мильтиада и мате-
рью Кимона была фракийская царевна Гегесипила. Теперь дети от
таких «смешанных» браков теряли права афинского гражданства,
что опять же наносило серьезный удар именно по знати. Для того же
1
Schmitz W. Reiche und Gleiche: Timokratische Gliederung und demokratische Gleichheit
der athenischen Bürger im 4 . Jahrhundert v . Chr. / / AD. S . 573–597.
2
Об этом законе см.: Osborne R. Law, the Democratic Citizen and the Representation of
Women in Classical Athens // Past & Present. 19 97. No 155 . P . 3 –33; Суриков И.Е . Демокра-
тический полис и родословные аристократов: о некоторых особенностях генеалогической
традиции в классических Афинах // Древнейшие государства Восточной Европы. 20 0 2 год.
Генеалогия как форма исторической памяти. М., 2004 . С. 18 1 слл .
333 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
Кимона родство с домом монархов Фракии прежде было предметом
законной гордости, а теперь то же самое обстоятельство оказывало
ему дурную услугу, поскольку он мог подпасть под действие нового
постановления; в таком случае не исключено, что лишь скорая смерть
«спасла» его от атимии, лишения гражданских прав. Впрочем, мы не
стали бы настаивать на этом тезисе, поскольку, строго говоря, неиз-
вестно с достоверностью, имел ли закон ретроактивную силу.
Как бы то ни было, в результате принятия закона, о котором идет
речь, гражданский коллектив Афин как бы замкнулся, превратился
в привилегированное сословие «избранных», пользующихся всеми
благами демократии. И в данном отношении Перикла, кстати, нельзя
назвать наследником традиций Солона и Клисфена. Эти два выдаю-
щихся реформатора, напротив, активно способствовали принятию
новых граждан в афинский полис. Наверняка они считали, что пе-
риодический приток «свежей крови» не повредит никакому государ-
ственному организму. Перикл, судя по всему, был иного мнения, но
главное и самое интересное даже не в этом, а в том, что народное
собрание с энтузиазмом приняло закон. Перед нами один из пара-
доксов афинской демократии (а с парадоксами подобного рода нам
не раз еще придется сталкиваться): демос, гордый свободой и равен-
ством, которых он добился, отнюдь не желал делиться этими дости-
жениями с какими бы то ни было «чужаками».
Закон Перикла, ужесточивший критерии гражданского статуса,
не может, конечно, считаться импонирующим, но нельзя отказать
ему в известной логичности. Демократический полис, постепенно
конституируясь, все более четко отграничивал себя от «внешнего
мира», в том числе и в самой Аттике. В целом реформы Эфиальта
и Перикла привели к тому, что к середине V в . до н. э . афинская де-
мократия приобрела свой классический, законченный облик. Демос
реально взял власть в свои руки, постепенно, но неуклонно избав-
ляясь от «опеки» аристократов. Наступил знаменитый «Периклов
век», время высшего внутреннего и внешнего расцвета Афин. Имен-
но применительно к этому периоду следует вести речь об основных
принципах античного демократического устройства, как они про-
являлись в афинском государстве. Ведь именно тогда эти принципы
были очерчены наиболее четко и ясно; именно тогда они, помимо
всего прочего, стали предметом сознательной рефлексии (прежде
всего — в упоминавшейся уже выше «Надгробной речи Перикла»).
* * *
Афинская демократия не была самой первой в греческом мире.
Еще до реформ Клисфена, в VI в . до н . э . демократические устройства
334 Часть II. Время расцвета демократии
спорадически возникали в некоторых других частях Эллады (в Мега-
рах, на Хиосе и др.)1. Однако именно демократия, сложившаяся в Афи-
нах классической эпохи, стала, во-первых, самой развитой, сильной
и яркой во всей античной истории, во-вторых, наиболее стабильной
и долговечной, а не эфемерной, как демократии периода архаики (она
просуществовала почти два столетия2), в-третьих, оказала, бесспор-
но, наибольшее влияние на всю последующую историю человечества.
Многие ключевые категории (хотя, естественно, отнюдь не все), вы-
работанные афинской демократией, легли в основу устройства совре-
менных демократических государств3. Иными словами, классическая
афинская демократия была одним из самых крупных достижений по-
литической практики античности. Отсюда — и оправданный интерес
к ее принципиальным чертам и характеристикам.
Не будем забывать еще и том, — ка к говорится, last but not least, —
что в силу состояния источников из всех античных демократий толь-
ко афинскую можно изучать со значительной степенью целостности
и системности. Об остальных мы имеем в лучшем случае отдельные,
разрозненные сведения, для афинской же возможно написание бо-
лее или менее полной, детализированной истории.
Античная демократия предусматривала реальное, полномас-
штабное и непосредственное участие в управлении государством
всего коллектива граждан. Это выражалось в принципе суверените-
та (верховной власти) демоса, неограниченном характере полномо-
чий народного собрания (экклесии)4, которому были подотчетны все
остальные государственные структуры.
1
Систематический обзор этих ранних демократий см . в книге: Robinson E.W . The First
Democracies: Early Popular Government outside Athens. Stuttgart, 1997. См. т акже: Zimmer-
mann H.-D. Frühe Ansätze der Demokratie in der griechischen Poleis // Klio. 1 975. Bd. 57. Ht. 2.
S. 293 –298.
2
Есть мнение, что даже дольше, что в действительности историю классической афин-
ской демократии следует заканчивать не в 322 г. до н . э ., как обычно делается, а около
260 г. до н . э . (Dreyer B. Wann endet die klassische Demokratie Athens? // Ancient Society.
2001. V. 3 1 . P. 27–66). Но такая точка зрения не представляется оправданной. Бесспорно,
государственное устройство афинского полиса и на протяжении эпохи эллинизма продол-
жало официально называться «демократией». Однако нужно, на наш взгляд, проводить
четкое разграничение между формой, которая ведь может быть и фиктивной, и реальным
содержанием. Не думаем, что в эллинистическом мире вообще была возможна демократия
в своей классической форме.
3
Ср.: Copley G.R. Natural Democracy. Democracy, Freedom, and Human Identity: Peri-
cles’ Gift to the Age of Globalization // Defense & Foreign Affairs Strategic Policy. 2 0 0 5 . V. 33 .
No 7. P. 4 –7.
4
Институт афинской экклесии получил всестороннее освещение в работах выдающе-
гося датского исследователя М. Хансена и благодаря этому на сегодняшний день является,
пожалуй, лучше всего изученным элементом полисного устройства Афин. Важнейшие из
этих работ: Hansen M.H. The Athenian Ecclesia: A Collection of Articles 1976–1983 . Copen-
335 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
При этом следует учитывать, что античная демократия, возник-
шая в полисных условиях, являлась прямой, а не представительной,
как демократии современности1. Иными словами, высшую власть на
деле осуществлял именно весь гражданский коллектив: он не делеги-
ровал своих властных полномочий какому-либо выборному органу
типа парламента. Не существовало понятия «депутат». По сути дела,
античная демократия была даже не столько формой государствен-
ного устройства и организации государственного аппарата, сколько
формой наиболее полного и всестороннего вовлечения граждан в си-
стему власти и управления государством.
Одним из основных принципов античной полисной демократии
было равенство всех граждан перед законом (исономия)2, отсутствие
привилегий у какой-либо группы гражданского населения по крите-
риям знатности и богатства (не считая наличия имущественного цен-
за для занятия некоторых, незначительных по количеству, магистра-
тур, например, должностей архонтов и казначеев, что являло собой
отнюдь не правило, а мотивированное исключение). В целом каждый
гражданин имел равное право на активное участие в политической
жизни.
Это обеспечивалось целым рядом эффективных механизмов.
Среди них — обязательная коллегиальность отправления властных
функций3, уже неоднократно упоминавшееся нами широкое приме-
нение жеребьевки при выборах должностных лиц4, постоянная ро-
hagen, 1983; Idem. The Athenian Assembly...; Idem. The Athenian Ecclesia II: A Collection of
Articles 1983 –1989 . Copenhagen, 1989.
1
См. с праведливое акцентирование этого тезиса: Маринович Л.П. Некоторые уроки
афинской демократии // Античность и современность. М ., 1991. С. 17.
2
«Исономия» — в буквальном переводе «равнозаконие». Этот термин имел настолько
ключевое значение для характеристики демократического устройства, что на начальных
этапах развития последнего (от Клисфена до середины V в . до н. э .) служил даже для его
общего обозначения; слова
тогда еще не существовало (первые аллюзии на него
встречаются у Эсхила, см.: Суриков И.Е . Трагедия Эсхила «Просительницы» и политиче -
ская борьба в Афинах // ВДИ. 20 0 2 . No 1 . С. 18 . Прим. 1 3). Обратим внимание еще и на то,
что из самого термина
видна огромная роль, какая придавалась закону (
)
в политическом дискурсе афинской демократии. См. п о этому поводу: Ostwald M. Nomos
and the Beginnings of the Athenian Democracy. Oxf., 1969.
3
Подчеркнем еще раз, что речь идет о реалиях V в . до н . э . В следующем столетии допу-
скались отступления от принципа коллегиальности . Так, некоторые важные финансовые
магистраты, в том числе заведующие зрелищным (
) и военным (
) фон-
дами, избирались в единственном числе, sine collegis. Об указанных здесь магистратурах,
являвшихся новшеством IV в . до н . э., см .: Leppin H. Op. cit. Но их существование — л иш н е е
свидетельство того, что афинская демократия времен после Пелопоннесской войны доста-
точно значительно модифицировалась по сравнению с предшествующим периодом.
4
Должности заведующих зрелищным и военным фондами IV в . до н. э . и в данном от -
ношении знаменуют собой торжество новых реалий и подходов. По прямому указанию
Аристотеля (Ath. pol. 4 3 .1) на эти посты избирали не жребием, а поднятием рук.
336 Часть II. Время расцвета демократии
тация кадров в органах власти, обусловливаемая кратким сроком
пребывания на государственной должности (один год)1, свободное
обсуждение всех вопросов полисной жизни — от важнейших, до
мелких, рутинных — в народном собрании, когда каждый гражданин
пользовался полной свободой слова в дискуссии.
Коль скоро мы упомянули слово «свобода», нельзя не отметить:
античная демократия, помимо равенства граждан, обеспечивала им
также свободу, — разумеется, в рамках соблюдения законов. Однако
в целом следует сказать, что, в отличие от современных либеральных
демократий, ставящих во главу угла права и свободы отдельной лич-
ности, демократия в древнегреческих полисах была в большей сте-
пени коллективистской и в первую очередь принимала во внимание
интересы целого — всего государства коллектива граждан; отдель-
ные же индивиды всегда должны были быть готовы на жертвы во имя
этих общественных интересов.
Характерно, что свобода ограничивалась в основном рамками
частной жизни. При переходе же в сферу общественной, политиче-
ской деятельности принцип свободы отодвигался на второй план пе-
ред принципом ответственности. Даже самые высокие должностные
лица не могли творить что-либо по собственному произволу. Они
были полностью подконтрольны афинскому народному собранию.
Даже всесильный Перикл, находясь на пике своего влияния и ав-
торитета, каждый год давал демосу полнейший отчет в своей дея-
тельности. Точно так же, разумеется, должны были поступать и все
остальные магистраты. Если отчет по какой-то причине признавался
неудовлетворительным (например, если выяснялось, что магистрат
без необходимости израсходовал денежные суммы или превысил
свои полномочия), «проштрафившийся» политик отдавался под суд.
Впрочем, любое должностное лицо могло быть смещено и привле-
чено к судебной ответственности даже и до истечения срока своего
пребывания у власти.
Демократия во многих полисах классической эпохи, и особенно
в Афинах, оказалась чрезвычайно эффективной формой государст-
венного устройства, наиболее адекватно соответствовавшей струк-
туре гражданской общины и поэтому позволявшей в полной мере
учитывать интересы различных слоев граждан, динамично реагиро-
1
И опять же, заведующие военным и зрелищным фондами в эпоху Демосфена и Ари-
стотеля избирались на 4 года, «от Панафиней до Панафиней» (имеются в виду Великие
Панафинеи). Еще раз отступление от былых основ! Снова и снова убеждаемся в том, что
разговор об афинской демократии в V и IV вв. до н . э . — э т о, в сущности, два разных раз-
говора: базовые принципы изменились весьма существенно, многие высказывания, право-
мерные по отношению к первому столетию народовластия, во втором теряют свою силу.
337 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
вать на различные вызовы как внешнего, так и внутреннего характе-
ра. Сказанное, конечно, не означает, что классическая демократия
была «политической панацеей», дававшей абсолютную гарантию
против любых кризисов. Идеальным государством демократический
афинский полис нельзя назвать, но ведь идеальные государства су-
ществуют только в утопиях, создаваемых теоретиками. А с другой
стороны, характерно, что афинская демократия на протяжении дол-
гого времени снова и снова возрождалась после потрясений и пере-
воротов, как Феникс из пепла. И это демонстрирует ее удивительную
жизненность, а значит — эффективность1.
* * *
Что же касается недостатков, то они, несомненно, имелись. При
всех несомненных положительных чертах афинской демократии она
все же не стала эталоном для последующих эпох в той степени, в ка -
кой она того заслуживала2. И не стала во многом именно потому, что
этому государственному устройству был присущ ряд органических,
неискоренимых пороков. Причем таких, которые представляются
особенно нетерпимыми в наше время. Впрочем, хотелось бы подчерк-
нуть: афинскую демократию отнюдь не следует идеализировать, но
другой крайностью, и тоже неправомерной, был бы слишком строгий
суд над ней. Неисторично и поэтому недопустимо подходить к ан-
тичным политическим системам с критериями сегодняшнего дня,
предъявлять им завышенные требования, которым они удовлетво-
рять заведомо не могут.
Так, отмечается — и во многом совершенно справедливо, — ч то
афинская демократия, да и любая античная демократия была, в сущ-
ности, «демократией для меньшинства». Она распространялась
далеко не на все население, живущее на территории государства.
В Афинах никакими политическими правами не пользовались метэ-
ки, не говоря уже о рабах3. Женщины, хотя номинально и считались
гражданками, участия в управлении полисом тоже не принимали.
1
Г. Леманн специально подчеркивает, что и конечная ликвидация афинской демокра-
тии в последней четверти IV в . до н . э. была обусловлена не внутренним разложением этой
политической системы, а чисто внешними факторами. См.: Lehmann G.A. Überlegungen zu
den oligarchischen Machtergreifungen im Athen des 4 . Jahrhunderts v . Chr. / / AD. S . 1 39 –150 .
2
Так, «отцы-основатели» США, составляя конституцию, которая должна была лечь
в основу нового государства, сознательно выбрали в качестве модели не демократические
Афины, а республиканский Рим (Roberts J. Athenian Democracy Denounced: The Political
Rhetoric of America’s Founders // The Birth of Democracy. Athens, 1993 . P . 1 6 4–167).
3
Ср.: Строгецкий В.М . Место рабов, женщин и метеков в системе коммуникативных
отношений в классическом полисе // Исседон. 20 0 5 . Т . 3 . С. 1 0 1 –107. В этой статье содер-
жится, впрочем, ряд положений, с которыми мы никак не можем согласиться . Но здесь
вряд ли место для развернутой дискуссии.
338 Часть II. Время расцвета демократии
Фактически из жителей Аттики — а их общее количество для «Пе-
риклова века» оценивается более чем в 300 тысяч1 — всей полнотой
гражданских и политических прав обладали лишь взрослые свобод-
ные мужчины, принадлежавшие к урожденным афинянам. Иными
словами, те, кто входил в состав коллектива граждан, из кого комп-
лектовалось народное собрание. А таковых было, по разным подсче-
там, от 45 до 60 тысяч2, иными словами, не более одной пятой населе-
ния. Бесспорно, это была демократия для меньшинства!
Однако следует подчеркнуть: можно сколько угодно упрекать
афинян за то, что они не предоставляли гражданских прав женщинам3
и рабам. Но ведь иная ситуация в дохристианские времена, когда не
сложилось еще представления о равенстве мужчин и женщин, рабов
и свободных как человеческих существ, была бы просто немыс лимой!
А что касается метэков, то в этом пункте упреки по адресу афинской
демократии выглядят особенно лицемерными4. В сущности, в любом
современном государстве имеются свои метэки, только называют их
более уничижительно — мигрантами. Естественно, на своем новом
месте жительства они не располагают политическими правами; более
того, меры по отношению к ним постоянно ужесточаются. Пожалуй,
в Афинах метэкам жилось лучше, свободнее. Во всяком случае, им
не приходилось бояться, что их в любой момент остановит полицей-
ский-скиф и подвергнет унизительной процедуре проверки докумен-
тов (тем более что и документов-то никаких не было).
Очень серьезным и отнюдь не голословным выглядит следующее
обвинение, делаемое афинской демократии. Блеск и процветание
классических Афин, особенно в «золотой век» Перикла, во мно-
гом зиждились на беспощадной эксплуатации городов, входивших
в Афинскую морскую державу. Ведь, повторим еще раз, демокра-
тия — весьма дорогая политическая система, и ее реальное осущест-
вление в любую историческую эпоху доступно далеко не всякому
государству, а только богатому. Афиняне смогли воплотить в жизнь
основные принципы демократического устройства не в последнюю
очередь потому, что форос представлял собой неиссякаемый источ-
1
Hansen M.H. Three Studies in Athenian Demography. Copenhagen, 1988 . P . 1 2 .
2
Rhodes P.J ., Lewis D.M . The Decrees of the Greek States. Oxf., 1997. P . 14 . Впрочем,
пожалуй, верхняя из обозначенных здесь цифр (60 тысяч) будет все же несколько завы -
шенной.
3
Впрочем, ср. мн е ни е о том, что приниженное положение женщин в классических
Афинах преувеличено: Dimakis P.D. Quelques remarques à propos de la position juridique des
athéniennes (
) à l’époque classique // Symposion 1985: Vorträge zur griechischen und
hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1989 . S . 2 2 1–231.
4
Hansen M.H. Was Athens... P . 2 8 .
339 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
ник доходов, которые можно было направлять на различные нужды
и расходы, порождаемые народовластием.
И опять же все сказанное, конечно, верно. Но слишком стро-
го судить афинян за их «империализм» — значит опять же впадать
в лицемерие, применять двойные стандарты. И поныне сильнейшие
демократические государства во внутренних делах, для собственных
граждан, руководствуясь принципами свободы и равенства, на внеш-
неполитической арене движимы совсем иными мотивами. Для них
точно так же характерны империалистические тенденции: стремле-
ние навязать свои ценности и интересы более слабым членам миро-
вого сообщества, борьба за зоны влияния, а в конечном счете — з а
достижение гегемонии, причем теперь уже не в бассейне Эгейского
моря, а в глобальном масштабе. Перед нами реальный факт, как бы
к нему ни относиться. Почему же античные Афины должны были ве-
сти себя иначе?
Подчеркнем снова и снова: мы ни в коей мере не хотим идеа-
лизировать афинскую демократию. Но не следует забывать: демо-
кратическое устройство полисов Эллады, прежде всего Афин, было
первым в человеческой истории образцом подобной политической
системы. Пробы и ошибки в самом начале пути были просто неиз-
бежны. И не порицать нужно афинян, а учиться на этих их ошибках.
Так, в области внешней политики афинский опыт показал: даже
со стороны самого прогрессивного и демократического «центра
силы» грубое и неприкрытое навязывание своего диктата другим
государствам — а именно этим грешили Перикл и его сограждане
в период расцвета Архэ — чревато крахом всей системы, ее разва-
лом от первого же серьезного толчка, как и произошло во время
Пелопоннесской войны. И не спасли никакие красивые лозунги
свободы и равенства. Об этом не помешало бы задуматься тем, кто
претендует на роль «всеобщих благодетелей» и хочет насильно ос -
частливить народы.
Переходим к следующему пункту, по которому афинской демо-
кратии предъявляются серьезные претензии. Прямой характер этой
демократии, при котором властными полномочиями располагал не
выборный представительный орган, а весь коллектив граждан, при-
водил к тому, что она, бесспорно, обладала чертами непрофессиона-
лизма, некомпетентности1. Следует отметить, что провозглашаемые
идеалы (как, впрочем, бывает и всегда) существенно расходились
1
К V в . до н . э ., о котором здесь идет речь, сказанное относится в наибольшей степени.
В следующем столетии элементы профессионализма в государственном управлении Афин
значительно возросли. См.: Eder W. Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr.:
Krise oder Vollendung? // AD. S. 23 .
340 Часть II. Время расцвета демократии
с действительным положением дел. Считалось, что народное собра-
ние объединяет в себе демос во всей его совокупности. Однако все
без исключения граждане, несомненно, даже физически не могли
собираться на частые заседания экклесии. В этих условиях непро-
порционально большую роль в управлении государством могли при
неблагоприятных условиях начать играть ничем не занятые деклас-
сированные элементы. Такого рода эгоистичная и легковозбудимая
масса была просто обречена на то, чтобы подпадать под влияние де-
магогов.
Проблема демагогов в целом значительно сложнее, чем пред-
ставляется на первый взгляд. Здесь, в рамках вводной главы, мы не
можем остановиться на этой проблеме подробно, но сказать о ней
несколько слов, безусловно, необходимо: ведь демагоги были в из-
вестном смысле интегральным элементом политической системы
афинской демократии в ее наиболее развитой форме1. Слово «де-
магог» служило в классической Греции для обозначения полити-
ческих деятелей демократической ориентации. Этимология этого
слова («вождь народа») выглядит вполне достойной; первоначаль-
но оно не имело столь присущего ему впоследствии негативного
оттенка и могло прилагаться к политикам, чья деятельность оцени-
валась вполне положительно (Фемистоклу, Периклу и др.)2. Однако
в последней трети V в. до н . э., в эпоху кризисов, связанных с Пе-
лопоннесской войной, слово несколько изменило свое значение
и приобрело — уже навсегда — эмоциональную окраску. С этого
времени демагогами назывались политики «низкого происхожде-
ния», использующие свой авторитет у демоса в личных, зачастую
корыстных целях.
Изменение, о котором идет речь, отнюдь не случайно: оно тес-
но связано с политическими реалиями эпохи. Дело в том, что после
Перикла лидерами афинской демократии были по большей части не
представители аристократии, как в предшествующую эпоху, а так
называемые «новые политики» (термин Р. Коннора, оказавшийся
очень удачным и прочно прижившийся в историографии). Это были
лица незнатного происхождения, в основном богатые владельцы
ремесленных мастерских. Они резко изменили весь тип политиче-
1
Ср.: Hammer D. Plebiscitary Politics in Archaic Greece // Historia. 2 0 05 . Bd. 5 4 . Ht. 2 .
S. 12 6 . Лучшим исследованием о демагогах остается монография: Connor W.R . Op. cit.
2
Точно такая же эволюция, между прочим, имела место и в случае с некоторыми дру-
гими понятиями («тиран», «софист»). Первоначально они были семантически нейтраль-
ными, позже приобрели отчетливо негативные коннотации. Можно говорить о феномене
своеобразной «лексической девальвации», характерном, кстати, не только для античности
(см. по этому поводу: Аверинцев С.С. Риторика и истоки европейской литературной тра-
диции. М ., 1996 . С. 11 5 сл.).
341 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
ской культуры1. В качестве типичных образчиков демагогов антич-
ная традиция, как правило, называет известную «троицу» — Клео-
на, Гипербола и Клеофонта. Со времен древней аттической комедии
(Аристофан, Евполид и др.) демагоги подвергались резкой критике;
подчеркивались их дурные манеры, необразованность, наглость, рас-
пущенность, взяточничество, заискивание перед толпой. Политиче-
ские теоретики (Платон, Аристотель) считали именно их в первую
очередь ответственными за кризисное состояние греческих полисов.
Критиковать демагогов — нетрудная задача. Никто не будет спо-
рить с тем, что они действительно поднаторели в искусстве направ-
лять эмоции народа в нужное для себя русло, с тем, что демократия,
ведомая демагогами, не раз принимала решения, на вид перспектив-
ные и заманчивые, но в действительности авантюрные и вредные для
государства, с тем, что в отдельные моменты своей истории (хотя,
подчеркнем, именно в отдельные моменты, а отнюдь не всегда) де-
мократическое правление в Афинах имело тенденцию перерастания
в настоящую охлократию, «власть толпы». Все это верно, но это, так
сказать, одна сторона медали. А другая заключалась в том, что сов-
сем без демагогов прямая полисная демократия существовать, види-
мо, просто не могла.
При отсутствии политических партий2, при отсутствии средств
массовой информации в собственном смысле слова политическое
лидерство могло, в сущности, принимать две формы, которые могут
быть охарактеризованы терминами «простат» и «демагог»3. Простат
(«предстоятель») — лидер старинного, аристократического типа (Со-
лон, Писистрат, Клисфен, Мильтиад, Кимон), который, даже вста-
вая во главе демоса, возвышается над ним, а демос, соответственно,
1
Не можем согласиться с точкой зрения, согласно которой смена ведущего типа по -
литического деятеля произошла позже, на рубеже V –IV вв . до н . э ., а ближайшие преемни-
ки Перикла на деле ничем от него не отличались (Hornblower S. A Commentary on Thucy-
dides. V. 1 . Oxf., 1992. P. 3 4 6). Это мнение входит в противоречие с оценкой всей античной
традиции, которая, следует полагать, имела свои весомые резоны.
2
Родс П. Дж. Кому принадлежала власть в демократических Афинах? // ВДИ. 19 9 8 .
No 3. С. 19.
3
Мы отдаем себе отчет в том, что у античных авторов (в частности, у Аристотеля
в «Афинской политии») эти два термина в принципе могут употребляться как взаимоза -
меняемые (хотя элементарный статистический анализ немедленно показывает, что к по -
литикам доперикловского времени в упомянутом трактате значительно чаще применяется
первый из них, к политикам послеперикловского времени — вт орой). Как бы то ни было,
представляется плодотворным в интересах теоретического анализа противопоставить
друг другу термины «простат» и «демагог», поскольку такое противопоставление адек-
ватно отражает различие между двумя основными типами политического лидерства. По
поводу оппозиции «простат–демагог» см . т акже: Фролов Э.Д. Проблема традиционных
оппозиций в греческой социальной терминологии // Социальные структуры и социальная
психология античного мира. М ., 1993 . С . 3 0.
342 Часть II. Время расцвета демократии
смот рит на него «снизу вверх». Демагог (в наиболее распространен-
ном понимании) — лидер, вышедший из народа, который «на равных»
с остальными согражданами и которого они воспринимают как «сво-
его», многое ему за это прощая. Этот тип политика впервые в полной
мере проявился в лице Клеона1 и стал ведущим со времен Пелопоннес-
ской войны. Он возник и не мог не возникнуть на определенной стадии
развития афинской демократии, а именно тогда, когда она развила все
заложенные в ней потенции, прервав традицию аристократического
лидерства. С некоего момента в политической жизни Афин уже не
было место для простатов2, их место заняли демагоги, и не их в том
следует винить, а объективные исторические закономерности.
Далее, тому же непрофессионализму управления способствовало
и широкое применение жребия при избрании должностных лиц, когда
на ответственных постах могли оказываться случайные люди. Впро-
чем, принципиальная позиция афинской демократии заключалась
в том, что случайных людей вообще не бывает. Считалось, что любой
гражданин тем самым уже достаточно образован, развит и компетен-
тен, чтобы решать самые серьезные политические вопросы, что в этом
деле нет какой-то особенной сложности, которая требовала бы спе-
циальной подготовки. Первым, кто поставил такой подход под сомне-
ние (опираясь на собственное, оригинальное этическое учение), был,
как известно, Сократ. Его призыв к профессионализации управления
полисом (см. предельно четкую формулировку: Xen. Mem. I . 2 .9) для
нас представляется чем-то само собой разумеющимся, но в свое время
он звучал просто-таки революционно (или «контрреволюционно»?).
Достаточно вспомнить, что предшественники и современники Сокра-
та — софисты — были, напротив, «универсалами», а не «узкими спе-
циалистами», что они и сами стремились к максимальному охвату всех
сторон бытия3, и слушателей своих учили тому же.
1
Хотя, строго говоря, отдельные черты этого типа (пока не воплотившиеся в целост-
ную систему) видны уже в деятельности некоторых более ранних политиков (Фемистокла,
молодого Перикла).
2
Последним, кто пытался играть эту роль, был «живой анахронизм» Алкивиад (см. об
этом подробнее: Суриков И.Е. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»? //
Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 5 . Специальный выпуск: Исто-
рическая биография и персональная история. М ., 2001 . С. 19 8 –225). Но, как бы он ни стре-
мился заявить себя простатом, гражданский коллектив все равно воспринимал его как де-
магога: знатного и этим необычного, но все -таки демагога. С этим не в последнюю очередь
связана историческая неудача всех начинаний и всей деятельности Алкивиада — лидера,
что ни говорить, наделенного исключительными талантами .
3
Вспоминается известный случай с софистом Гиппием (Plat. Hipp. min. 3 6 8b), кото -
рый как -то появился на Олимпийских играх в оригинальном костюме, изготовленном им
собственноручно. См. по этому поводу: Vernant J.-P. Myth and Thought among the Greeks.
L., 1983. P. 301.
343 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
Как бы то ни было, и в этом отношении реальность оказывалась
тоже сложнее (и печальнее), чем идеальные принципы. Дурных по-
следствий непрофессионализма было все-таки более чем достаточно.
Очень часто они давали о себе знать, в частности, в судебной системе.
При функционировании афинских дикастериев1 некомпетентность
судей-присяжных, отнюдь не отличавшихся знанием законов, а су-
дивших больше «по совести» (а это вырабатывало весьма своеобраз-
ный тип правосознания2), сплошь и рядом приводила к обилию не-
справедливых (при этом безапелляционных) приговоров и клеветни-
ческих доносов. Распространенными фигурами в демократических
Афинах стали сикофанты — профессиональные доносчики, сделав-
шие своим ремеслом шантаж, вымогавшие у состоятельных граждан
взятки под угрозой возбуждения против них судебного процесса,
хотя бы по заведомо ложному обвинению. От сикофанта легче было
откупиться, чем судиться с ним.
Античные греки, впервые в истории создав политическую си-
стему демократии, вряд ли вообще могли предотвратить появление
сопряженных с ней негативных черт. Нельзя, конечно, сказать, что
ошибки прошлого никогда и ничему не учат. Современные демокра-
тические государства многое учли, от многих недостатков избави-
лись. Так, в целом не привилась в нынешнем мире столь характерная
для античности идея прямой демократии, «демократии непрофес-
сионалов». В наши дни, как правило, пользуются механизмами де-
мократии представительной. Хотя, впрочем, здесь не обойтись без
существенных оговорок. В сфере правосудия многих стран прочно
утвердился институт суда присяжных. А ведь он целиком и полно-
стью основан на том, что приговоры обвиняемым должны выносить
не специалисты-юристы, а обычные граждане и руководствовать-
ся при этом не столько буквой закона, сколько своей гражданской
совестью. Суд присяжных, как нам прекрасно известно, — и нститут
античного происхождения. Его первый хорошо освещенный в источ-
никах пример — афинская гелиея3.
1
Очень живое и детальное описание их работы на различных этапах истории афин-
ской демократии см .: Boegehold A.L . et al. Op. cit. P . 2 1 –42 .
2
См. о нем: Суриков И.Е. О некоторых особенностях правосознания афинян класси -
ческой эпохи // ДП. 1 9 99 . No 2 (5). С. 3 4 –42 .
3
Хорошо известно, что суд присяжных ныне вызывает к себе неоднозначное, проти-
воречивое отношение. И это касается не только нашей страны, где у него всегда (и в XIX в.,
и в наши дни) было более чем достаточно убежденных противников, но и мира в целом. Ха-
рактерна острая дискуссия, имевшая место на международном симпозиуме по проблемам
афинской демократии в итальянском городе Белладжо в 1992 г. Немецкий ученый Г . Тюр
в своем докладе подверг критике афинские дикастерии за их непрофессионализм, а аме -
риканские антиковеды полемизировали с ним, указывая, что его критика правомерна лишь
с точки зрения европейской «континентальной» правовой традиции, но совершенно нео-
344 Часть II. Время расцвета демократии
С другой стороны, не будем умалчивать и о том, что, избавившись
от одних недостатков, современные демократические государства
приобрели новые. В некоторых отношениях античная демократия
представляется нам имеющей даже преимущество перед нынешней.
Так, в классических Афинах власть широких масс граждан, власть
народа (не будем забывать, что от этого словосочетания произошел
и сам термин «демократия»1) была несравненно более полной и ре-
альной, нежели в любом демократическом государстве наших дней,
когда, если называть вещи своими именами, народу позволяется на-
прямую выражать свое мнение лишь достаточно редко (на выборах,
референдумах), да и то в значительной степени фиктивно, а в осталь-
ное время, то есть почти всегда, реальная власть находится в руках
политических элит, имеющих тенденцию к олигархизации и увекове-
чению своего положения.
Если бы — представим себе невозможное — удалось усилиями
науки воскресить древнего грека, скажем Аристотеля, предоставить
ему возможность познакомиться с существующими ныне демокра-
тическими устройствами и попросить дать их оценку, нет сомнений,
что грек вообще не признал бы ни одно из современных государств
демократией. Какая же это демократия, если народ почти никогда
не влияет на принятие принципиальных решений? Это самая обычная
олигархия, сказал бы грек, да еще и с примесью тирании. Ведь в де-
мократических государствах наших дней, что скрывать, явно наличе-
ствуют «вождистские» элементы, проявляющиеся в весьма большом
правданна, если принять за основу нормы права, существующие в США. См.: Th ür G. Die
athenischen Geschworenengerichte — eine Sackgasse? // AD. S. 3 22 –331, а также выступления
участников дискуссии после текста работы.
1
Приходится удивляться, до какой степени об этом порой забывают, в частно-
сти, в современной политологии . Не столь давно нам попалась в руки книжка: Серге-
ев В.М. Демократия как переговорный процесс. М., 1999. Ее автор претендует на то,
чтобы использовать для своих построений материал не только современных обществ,
но и различных эпох, в том числе и античной (при этом, естественно, ссылаясь на уста-
ревшую литературу, грубо искажая греческие термины и т. п.) . К каким же выводам он
приходит? Оказывается, главное в демократии — н е власть народа, это всего лишь «де-
мократическая мифология». Главное в демократии — это «эффективная система пере-
говоров, позволяющая поддерживать значительный запас легитимности политического
режима». Вот как! Понятно, что с таких более чем странных позиций автор отказывает
Афинам и вообще древнегреческим демократиям в праве считаться настоящими, полно-
ценными демократиями. А в качестве образцов демократического устройства прежних
эпох выдвигает античный Рим и средневековую Венецию. Олигархический Рим и крайне-
олигархическая Венеция оказываются светочами демократии! Так пишут представители
науки, служащей тому, чтобы быть руководством к действию для политиков-практиков.
Неудивительно, что, опираясь на подобные рекомендации, нам строят под видом демо-
кратии новый тоталитарный режим. Демократия, в которой не остается места для власти
народа... Это страшно.
345 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
объеме власти «первого лица». Ничего подобного не наблюдалось
в классических Афинах. Нельзя обнаружить в них должности, хотя
бы отдаленно сопоставимой с привычными для нас должностями
президента или премьер-министра1.
В условиях прямой демократии античности подавляющее боль-
шинство граждан — повторим это уже не в первый раз — постоянно,
регулярно, а не от случая к случаю участвовало в управлении госу-
дарством. Сам этот факт ставил очень серьезные границы влия нию
элит — тех самых, которые в политической жизни современности
имеют определяющее значение. В начале ХХ в . видный немецкий
политолог Р. Михельс, проанализировав функционирование ряда
тогдашних обществ, выявил интересную закономерность, кото-
рую он, может быть, слишком претенциозно назвал «железным за -
коном олигархии». Согласно этому закону, любой политический
строй, возникший как демократия, рано или поздно (и скорее рано,
чем поздно) фактически переродится в олигархический, пусть даже
и сохраняя прежнее название. Произойдет это потому, что прямое
господство масс технически невозможно. Обязательно возникнет
необходимость в некоем особом общественном слое, который спе-
циально занимается организацией государственного управления.
Это — «активное меньшинство», профессионалы — политики и ад-
министраторы; это — э лита. А для элиты всегда характерны олигар-
хические тенденции.
Применим ли к Афинам «железный закон» Михельса, вырабо-
танный совсем на другом историческом материале? Дж. Обер, углуб-
ленно занимавшийся политическими практиками афинской демокра-
тии, убежденно утверждает: не применим2. И мы с ним полностью со -
гласны, во всяком случае, в отношении V в. до н. э ., времени расцвета
демократического полиса. Никто не будет спорить с тем, что поли-
тическая элита уже тогда существовала и действовала. Собственно,
герои этой книги — е е яркие представители. Но эта элита, во-пер-
вых, действовала не путем каких-то закулисных манипуляций, как
это столь часто бывает в наши дни, когда видимость волеизъявления
народа оказывается лишь ширмой для решений, принятых на ином,
«незримом» уровне; она действовала только посредством существу-
1
Довольно распространено мнение, что «президентом афинской республики» может
быть назван эпистат пританов (например: Латышев В.В . Очерк греческих древностей.
[Ч. 1 .] Государственные и военные древности. СПб., 1997. С. 2 0 4). Но это на самом деле
очень слабая аналогия . Слишком малы были полномочия эпистата: он, по сути дела, яв -
лялся чисто техническим сотрудником. Кроме того, эпистат избирался по жребию сроком
всего лишь на одни сутки.
2
O ber J. Mass and Elite... P . 3 3 4 .
346 Часть II. Время расцвета демократии
ющих конституционных механизмов1. Во-вторых, эта элита не про-
являла — и просто не имела возможности проявлять — тенденцию
к превращению в замкнутый, самодостаточный организм, монополи-
зировавший власть2.
Целый ряд уже перечисленных механизмов был задействован для
того, чтобы правление народа было реальным, а не фиктивным, что-
бы элита «знала свое место»: отсутствие суверенитета должностных
лиц, постоянные жеребьевки, ротация «кадров» в органах власти,
неукоснительная ответственность магистратов перед гражданским
коллективом. Порой отношение державного демоса к своим лидерам
не может не показаться просто-таки чрезмерно пристрастным: поч-
ти нельзя назвать видного афинского политического деятеля V в . до
н. э., который на протяжении своей карьеры ни разу не подвергался
бы опале3. Как ни был влиятелен и авторитетен Перикл, согражданам
ничего не стоило, как только они того пожелали, со скандалом от-
править «афинского олимпийца» в отставку (об этом речь подробнее
пойдет в посвященной Периклу главе). Понятно, что в таких усло-
виях олигархические элементы не могли органично сформироваться
внутри политической системы. Характерно, что сторонники олигар-
хии, коль скоро такие появлялись, даже и не пытались как-то внед-
риться в эту систему и исподволь, изнутри преобразовать ее в своих
интересах. Видимо, понимая, что это невозможно, они предпочитали
тотально критиковать демократию, отрицать ее целиком и полно-
стью, не находя с ней никаких точек соприкосновения4, а на уровне
практической политики — вести против нее подрывную деятельность
посредством гетерий5.
Итак, в «золотой век» афинской демократии «железный закон
олигархии» не работал. В IV в . до н . э . опять же и в этом отношении
наблюдаем новую картину: начинает намечаться формирование про-
фессиональной политической элиты (
)6, пока еще под
верховным контролем демоса. Полноценная олигархия (но, кстати,
1
Hansen M.H. The Athenian Ecclesia II ... P . 2 67.
2
А, скажем, в Риме такая замкнутая, самовоспроизводящаяся элита сложилась (см.
интересные наблюдения по этому поводу в работе: Runciman W.G. Doomed to Extinction:
The Polis as an Evolutionary Dead-end // GC . P . 3 47–367). Но ведь в Риме и не было развитой
демократии.
3
Knox R.A. “So Mischievous a Beaste”? The Athenian Demos and its Treatment of its Poli-
ticians // G&R. 1985. V. 32. No 2. P. 132 –161.
4
Туманс Х. Псевдо-Ксенофонт — «старый олигарх» или демократ? // ВДИ. 2 0 04 .
No 3. С. 24 слл.
5
Суриков И.Е. Демократия и гетерии: некоторые аспекты политической жизни
Афин V в . до н. э . // Власть, человек, общество в античном мире. М., 1997. С. 8 9 –99 .
6
Mossé C. La classe politique...
347 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
все-таки маскирующаяся под демократию и официально именующая
себя демократией) установилась в Афинах в эпоху эллинизма1.
Обратим внимание на то колоссальное значение, которое прида-
валось в общественной жизни демократического полиса ораторскому
искусству, на тот колоссальный взлет, который это искусство пережи-
ло в классическую эпоху. Одним из важнейших талантов, требовав-
шихся от политического деятеля, было красноречие, умение убедить
укомплектованные демосом органы государственной власти. Как из-
вестно, в современных демократиях ораторское искусство если и су-
ществует, то в роли не очень-то уже и нужного рудимента. Это отно-
сится даже к той области, где оно может проявиться наиболее ярко
и полно, — к парламентским дебатам. Сколько бы ни блистал перлами
красноречия парламентарий с трибуны, подавляющее большинство
его коллег все равно проголосует не по убеждению, а по директиве,
данной им руководством их партий и фракций. Соответственно, пар-
ламент и действительно в известной степени превращается, соответст-
венно своему названию, в «говорильню», а решения фактически при-
нимаются заранее, в ходе кулуарного торга.
В классических Афинах подобная ситуация была не скажем, что
совершенно невозможной, но, во всяком случае, ненормальной. Вы-
сокое значение ораторского искусства и вообще власть устного сло-
ва были связаны с тем, что в условиях прямой полисной демократии
оратор действительно мог убедить свою аудиторию в необходимости
того или иного действия. Все это способствовало реальному, а не
номинальному демократизму политической системы. Принятие ре-
шений было не предрешено, не монополизировано теми или иными
«группами влияния». К тому же, в отличие от современных условий,
масса граждан, голосующих в народном собрании, не была скована
никакой партийной дисциплиной. Существовавшие политические
группировки (о них на материале V до н . э. у нас еще будет возмож-
ность говорить подробнее в дальнейшем) имели небольшие размеры
и включали в себя только политиков-профессионалов. Демос же го-
лосовал так, как считал нужным. Это тоже препятствовало предва-
рительным закулисным сговорам.
Не то чтобы таких сговоров совершенно не было. Случалось, тай-
но договаривались по тому или иному поводу и Перикл с Кимоном,
и Никий с Алкивиадом...2
Но такие случаи были, во-первых, очень
1
См. на иболее подробно о перипетиях этого процесса: Хабихт Х. Афины. История
города в эллинистическую эпоху. М ., 1999 .
2
Анализ перипетий одного из таких сговоров, пожалуй, наиболее известного, см.:
Суриков И.Е . К историко-хронологическому контексту последнего афинского остракиз-
ма // Античность: эпоха и люди. Казань, 2000 . С. 17–27.
348 Часть II. Время расцвета демократии
редкими, можно сказать, исключениями. Во-вторых, они почти ниче-
го не гарантировали. Заключая политическую сделку, договариваясь,
скажем, о солидарном голосовании «за» или «против» какого-либо
законопроекта, политики все равно не могли с уверенностью обеспе-
чить себе успех. Крайне сложно было таким способом повлиять на
то, чтобы экклесия сделала требуемый выбор, поскольку политики
(даже все вместе взятые) находились в ней в заведомом меньшинстве.
По большей же части народное собрание принимало решение спон-
танно, без какой-либо достигнутой заранее договоренности. Време-
нами, особенно в эпохи внутренних и внешних кризисов, это приво-
дило и к негативным эксцессам. Памятна ситуация одного из первых
лет Пелопоннесской войны, когда после подавления восстания в Ми-
тилене афинская экклесия на одном своем заседании постановила
учинить жесточайшую расправу над жителями этого лесбосского
города, а на другом, буквально на следующий же день, отменила это
постановление, приняв более мягкое.
Иными словами, трудно объективно оценить, какой способ при-
нятия решений лучше: в ходе ли предварительного кулуарного торга
или непосредственно в ходе дискуссии и голосования. Но, во всяком
случае, никто не будет спорить с тем, что второй способ демокра-
тичнее. Классической афинской демократией очень трудно было ма-
нипулировать в чьих-либо личных или групповых интересах. Не то
чтобы совсем нельзя: политической системы, абсолютно не подвер-
женной манипуляциям, наверное, никогда не было, нет и не будет.
Но афинский полис страдал от этого зла несравненно меньше, чем
любое современное демократическое государство.
И, наконец, напомним то, о чем чуть выше уже упоминалось: в де-
мократических Афинах принцип свободы неразрывно сопрягался
с принципом ответственности. В политических системах наших дней
как раз об этом последнем по большей части забывают, и здесь нам
тоже есть чему поучиться у афинян. Чрезвычайно разработанными
были формы отчетности носителей власти, должностных лиц перед
согражданами. Они, например, ни в коем случае не допустили бы,
чтобы политический лидер, нанесший своей деятельностью государ-
ству огромный ущерб, после этого избежал наказания и спокойно
доживал свой век «на пенсии», огражденный неким юридическим им-
мунитетом. Политик не только не получал никакой «неприкосновен-
ности» — напротив, он попадал под еще более пристальный надзор
общественного мнения и в случае нарушения существующих законов
или норм подвергался особенно суровой каре. У кого много власти,
с того больше и спросится; влияешь на судьбы государства — держи
ответ за свои действия. Такова была осознанная позиция демоса.
349 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
Обратим внимание на то, что недостатки и достоинства афинской
демократии были неразрывно сопряжены друг с другом в диалекти-
ческом синтезе. Эта политическая система являлась в высшей степе-
ни целостным феноменом, обладавшим огромной степенью единства
и законченности — подобно классической скульптуре, геометри-
ческой теореме или силлогизму. В этом отношении ее следует при-
знать, конечно, явлением абсолютно греческим по своему внутрен-
нему духу.
* * *
Вряд ли имеет смысл в рамках монографического исследования
подробно перечислять и характеризовать главные институты госу-
дарственного устройства демократических Афин. Эти сведения мож-
но найти в любом общем труде1, даже в любом вузовском учебнике.
Тем не менее сказать хотя бы несколько слов (естественно, не вдава-
ясь в детали) об институциональной стороне рассматриваемой нами
политической системы все же необходимо, дабы у читателя сразу
сложилось верное понятие о том историческом контексте, в котором
будет развертываться дальнейшее изложение. При этом мы, естест-
венно, ни в коей мере не претендуем на то, чтобы сказать здесь что-то
новое. Мы ограничимся минимумом абсолютно неизбежной инфор-
мации.
Как известно, для всех древнегреческих полисов была характерна
такая общая, сближающая их черта, как наличие нескольких обяза-
тельных элементов государственного устройства, ключевых инсти-
тутов2. Прежде всего нужно говорить о трех важнейших: народном
собрании, Совете — постоянно действующем органе — и системе
магистратур, полисных должностей. Они наличествовали, повторим,
повсюду, но вот взаимное соотношение между ними было различным
в каждом конкретном случае. Неодинаковыми были и способы на-
значения магистратов и членов Совета (выборы, жеребьевка, кооп-
тация), разнились и критерии пригодности кандидатов (знатность
происхождения, богатство, личные заслуги и пр., либо та или иная
комбинация этих критериев); в народное собрание могли включаться
либо все граждане, либо какая-то их часть. По итогам действия пере-
численных факторов в полисах устанавливались режимы умеренной
1
Например, и по сей день не утратил своего значения систематический очерк демо-
кратического устройства Афин, содержащийся в давней, но чрезвычайно содержательной
книге: Латышев В.В. Указ. с о ч. С. 1 8 3–280. Но наиболее подробно см.: Kahrstedt U. Studien
zum Kahrstedt U. Studien zum öffentlichen Recht Athens. Bd. 1 –2 . Stuttgart, 1934 –1936 .
2
Davies J.K. Democracy without Theory // Herodotus and his World. Oxf., 2003 . P. 3 2 5;
Суриков И.Е . Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика .
М., 2005. С. 6 9 –70.
350 Часть II. Время расцвета демократии
или крайней олигархии, умеренной или крайней демократии. Какая
картина наблюдается в данном отношении в классическом афинском
государстве?
В связи со строгим и неукоснительным соблюдением одного из
основных принципов античной демократии — принципа сувере-
нитета демоса — верховным, практически ничем не ограниченным
(об одном значимом исключении будет сказано ниже) органом вла-
сти в Афинах V в. до н . э. было народное собрание — эк кл есия,
охватывавшая весь круг взрослых совершеннолетних1 граждан муж-
ского пола. Экклесия со времени реформ Эфиальта–Перикла созы-
валась часто и регулярно. Нельзя утверждать с уверенностью, что
уже в «Периклов век» существовала практика, принятая позже, во
времена Аристотеля, и предусматривавшая четыре заседания эккле-
сии в течение каждой притании (Arist. Ath. pol. 43.3), то есть 40 раз
в год или в среднем примерно один раз в девять дней2. Фукидид (II.
22.1) сообщает, что Перикл в 431 г. до н. э., когда в Аттике стояло
пелопоннесское войско, а в городе, переполненном эвакуантами,
росло недовольство оборонительной стратегией, «не созывал на-
родного собрания (
)или какого-нибудь другого совеща-
ния (
), опасаясь, что афиняне, не взвесив разумно положе-
ния дел, в раздражении могут наделать ошибок». Очевидно, Перикл
обладал какими-то конституционными механизмами, позволявши-
ми ему «оттягивать» народное собрание, и строго фиксированного
количества собраний для того или иного хронологического отрезка
еще не существовало.
Именно экклесия рассматривала все сколько-нибудь важные во-
просы государственной жизни, как принципиального характера, так
и относящиеся к сфере повседневной рутины, и выносила по ним ре-
шения. Так, этот орган определял в деталях внешнюю и внутреннюю
политику Афин, принимал и заслушивал иностранных послов, объ-
являл войну и ратифицировал мирные и другие межгосударственные
договоры, контролировал финансы полиса, избирал должностных
лиц и рассматривал их отчеты о своей деятельности3, принимал за-
1
Совершеннолетие в Афинах считалось наступавшим в 18 лет, однако принимать
участие в политической жизни, в том числе выступать в народном собрании, гражданин
мог лишь с 20 лет.
2
М . Хансен, например, считает, что до 355 г. до н. э . в год проводилось 10 так называ -
емых
, а общее число народных собраний было нелимитированным. Есть,
впрочем, и другое мнение, согласно которому сам институт
был создан
лишь после Херонейской битвы (Errington R.M .
in Athens // Chiron. 1994.
Bd. 24. S. 135 –160).
3
Оговорим: выборы должностных лиц относятся к тем из них, которые заступали на
свои посты по голосованию, а не по жребию. Что касается отчетов, то не у всех магистра-
351 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
коны1, выносил постановление об остракизме, надзирал за религиоз-
ной жизнью, проведением празднеств, учреждением новых культов.
Одним словом, практически ни одно дело, имевшее хоть какое -то
значение для полиса, не миновало афинского народного собрания.
В сущности, вопросов, исключенных из его компетенции, не было
вообще. Равным образом не существовало и каких-либо границ его
власти: ведь оно в полной мере воплощало собой государство2.
Вообще следует заметить, что в античном полисе не существова-
ло представления (сложившегося значительно позднее) о разделении
властей на законодательную, исполнительную и судебную ветви. По-
скольку экклесия пользовалась абсолютной и неограниченной вла-
стью, она сосредоточивала в своих руках самые различные властные
функции. Так, ей принадлежала, выражаясь современным языком,
вся полнота законодательной власти; она же осуществляла и верхов-
ный контроль над властью исполнительной. Более того, для экклесии
был характерен и ряд элементов судебной власти: она рассматривала
на своих заседаниях некоторые типы судебных процессов, обычно
политического характера (в частности, так называемую исангелию3),
а в принципе могла взять на себя вынесение приговора по любому
судебному делу.
Местом проведения народных собраний в «Периклов век» яв-
лялся, как говорилось выше, Пникс. Впрочем, в некоторых случаях
экклесия могла собираться и в каком-нибудь другом месте, напри-
мер, на Агоре (когда целью собрания был остракизм), в театре (после
праздника Великих Дионисий для подведения его итогов) или даже
в Пирейском порту (если рассматривались вопросы, имевшие отно-
шение к флоту)4. Принятие постановлений в экклесии происходило
тов они принимались непосредственно экклесией; для многих из них эту функцию выпол -
няли другие органы власти демоса (Совет Пятисот, коллегии гелиеи). Тем не менее в прин-
ципе отчет любого должностного лица мог в конечном счете быть вынесен в экклесию.
1
В V в . до н. э. еще не существовало четкого разграничения между понятиями зако -
на (имеющего общий характер и применимого к различным ситуациям) и псефисмы (по-
становления по конкретному вопросу). Любой декрет экклесии немедленно обретал силу
закона. См. по этому поводу: Суриков И.Е . Изменения в афинских законах в V в . до н . э .
(на примере закона об остракизме) // ДП. 2 0 03 . No 1 (11). С . 8 сл .
2
Ср.: Hansen M.H. Was Athens... P . 2 0 .
3
Об исангелии см.: Hansen M.H. Eisangelia: The Sovereignty of the People’s Court in Ath-
ens in the Fourth Century B . C. and the Impeachment of Generals and Politicians. Odense, 1975;
Rhodes P.J.
in Athens // JHS. 1 979. V. 9 9 . P . 1 0 9 –114; Carawan E.M . Apophasis and
Eisangelia: The Rôle of the Areopagus in Athenian Political Trials // GRBS. 1 9 8 5. V . 2 6 . No 2 .
P. 1 1 5 –140; Idem. Eisangelia and Euthyna: The Trials of Miltiades, Themistocles, and Cimon //
GRBS. 1 987. V. 2 8 . No 2 . P. 1 67–208; Bearzot C. Anomalie procedurali ed elusione del ‘nomos’
nei processi per alto tradimento: ‘eisanghelia’ e ‘asebeia’ // CISA. 19 9 6 . V. 22 . P . 71–92 .
4
Возможны были и более экзотические варианты. Так, в 411 г. до н . э . н ародное со -
брание, легитимировавшее государственный переворот и передавшее власть в руки кол -
352 Часть II. Время расцвета демократии
следующим образом1. Вначале оглашалась пробулевма — предвари-
тельный проект псефисмы, подготовленный в Совете Пятисот. За-
тем открывалась дискуссия, в которой выступить в поддержку или
против пробулевмы мог любой желающий гражданин и которая за -
частую была весьма бурной. После окончания обсуждения решение
принималось путем общего голосования2. В подавляющем большин-
стве случаев голосовали открыто, путем поднятия рук (так называ-
емая хиротония). В случае, если за псефисму отдавало свои голоса
большинство присутствующих, она считалась принятой в целом,
но тут переходили к предложению и обсуждению дополнений или
поправок. По каждому из этих изменений первоначального текста
тоже голосовали, и только после этого этапа псефисма становилась
окончательным документом, немедленно обретающим силу закона
и, как правило, фиксировалась в письменном виде на каменной стеле
(специальное указание об этом встречаем в тексте многих псефисм).
Лишь в очень редких случаях, по отдельным вопросам, считав-
шимся наиболее важными (таким, например, как дарование граж-
данских прав лицу, ранее не являвшемуся афинским гражданином),
могли прибегать к тайному голосованию3. В таких случаях афиняне
опускали в урны так называемые псефы — аналоги современных
бюллетеней. Вначале псефы представляли собой обычные камешки
(собственно, именно таково исконное значение этого древнегрече-
ского слова); впоследствии же в этом качестве стали применяться
специально изготовленные из металла (обычно бронзы) небольшие
диски с трубочкой посередине, цельной или имеющей сквозное от-
верстие. Таких псефов немало дошло до нашего времени; многие не-
сут надпись
легии Четырехсот, заседало в Колоне — предместье Афин, в святилище Посейдона (Thuc.
VIII. 67.2). Созвать экклесию за городом — э т о была, скорее всего, сознательная задумка
олигархов: ведь в сельской местности позиции радикальной демократии были заведомо
слабее, чем в стенах Афин.
1
См. оп и са н ие процедуры: Rhodes P.J., Lewis D.M . Op. cit. P . 1 1 –34 .
2
Подробнее о практиках голосования в классических Афинах см .: Staveley E.S . Greek
and Roman Voting and Elections. Ithaca, 1972. P . 78 ff.
3
О таких случаях см .: Hansen M.H. The Athenian Ecclesia... P. 10 ff.; Gauthier Ph. Quo-
rum et participation civique dans les démocraties grecques // Cahiers du Centre Glotz. 1 99 0 .
V. 1 . P . 7 7 ff . Строго говоря, все эти случаи зафиксированы в источниках для периода не
ранее рубежа V–IV вв . до н . э . Но, с другой стороны, мы не вправе e silentio исключать воз -
можность того, что аналогичная процедура существовала уже во времена Перикла.
4
О псефах см .: Lang M. Ballots // Boegehold A. L . et al. Op. cit. P. 8 2 –90 . В указанной ра-
боте разбираются и иллюстрируются преимущественно судебные псефы, применявшиеся
в дикастериях. Однако, как можно догадаться, псеф — э т о такой предмет, который в боль-
шинстве случаев не допускает сколько -нибудь точного суждения о том, в каком конкретно
органе он использовался .
353 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
Народное собрание созывалось хотя и весьма часто, но все-та-
ки не ежедневно (это было бы и невозможно, поскольку парализо-
вало бы все остальные сферы деятельности граждан), в связи с чем
возникала необходимость в существовании постоянного, непре-
рывно функционирующего органа власти. Таким органом был Со-
вет (
)1. Созданный в ходе реформ Клисфена Совет Пятисот
являлся одним из важнейших властных институтов, обладавший
правом законодательной инициативы (так называемая пробулев-
тическая функция), рядом прерогатив исполнительной и судебной
власти.
Члены Совета Пятисот (булевты) избирались по жребию сро-
ком на один год из числа граждан не моложе 30 лет, принадлежа-
щих к любому из четырех имущественных классов. В Совет входило
по 50 человек от каждой из десяти клисфеновских фил. Уже приме-
нительно к более мелким подразделениям гражданского коллекти-
ва — демам2 — такого единообразия не было: небольшие демы были
представлены 3–7 членами (некоторые, самые маленькие, — даже
одним членом), более крупные — 10–17 членами (крупнейший дем
Ахарны — 22 членами)3. Перед вступлением в должность избранные
подвергались докимасии, которую проводил предыдущий состав бу-
левтов, и приносили присягу. Со времен Перикла члены Совета по-
лучали жалованье за исполнение своих обязанностей. Заседания Со-
вета Пятисот происходили ежедневно, кроме праздничных (а также
так называемых «несчастливых» —
) дней, в специальном
помещении — булевтерии, находившемся на Агоре.
Важнейшим полномочием Совета было предварительное обсуж-
дение повестки дня ближайшего народного собрания и подготовка
пробулевм — проектов постановлений. Ни одна псефисма не могла
быть принята экклесией, не пройдя перед этим через Совет Пяти-
сот. Кроме того, указанный орган принимал отчеты у некоторых
из должностных лиц и при необходимости направлял дело на рас-
смотрение в суд, вынеся предварительный приговор. Совет Пяти-
сот играл важную роль во внешней политике государства, в част-
ности, представлял народному собранию иностранных послов.
В компетенции Совета находились также многие текущие вопросы:
1
Об этом институте в Афинах существует классическая работа: Rhodes P.J. The Athe-
nian Boule. Oxf., 1972. См. т акже: Woodhead A.G . and the Council of 500 // His-
toria. 1 9 67. Bd. 1 6. Ht. 2. S . 1 2 9–140. В отечественной историографии см.: Суриков И.Е .
в Афинах (Эпоха архаики) // SH. 2 0 05 . Т . 5 . С. 3 –22 .
2
См. и х перечень: Traill J.S . The Political Organization of Attica. Princeton, 1975. P. 1 0 9 ff .
3
Поэтому, кстати, квоты булевтов для отдельных демов, вычисляемые по эпигра-
фическим данным, принадлежат к важным источникам по афинской демографии. См.:
Rhodes P.J. Ephebi, Bouleutae and the Population of Athens // ZPE. 1 9 80 . Bd. 3 8 . S . 1 9 1–201 .
354 Часть II. Время расцвета демократии
в частности, он принимал участие в контроле над военной органи-
зацией полиса (вел списки граждан, служивших в кавалерии, сле-
дил за состоянием флота), организовывал военное обучение эфе-
бов (юношей, только что достигших совершеннолетия)1, надзирал
за финансовой администрацией, отдавал на откуп государственные
доходы, следил за поддержанием повседневного порядка в городе.
Таким образом, полномочия Совета Пятисот были весьма обшир-
ны. Однако демократический характер государственного устройст-
ва классических Афин проявлялся в том, что Совет был полностью
подконтролен экклесии, которая могла отменить или утвердить
любое принятое булевтами решение, имевшее сугубо предваритель-
ный характер.
Для большей эффективности своей работы Совет Пятисот был
разбит на 10 отделений (по количеству фил), каждое из которых по-
очередно являлось дежурным в течение одной десятой части года.
Члены дежурного отделения Совета назывались пританами, а срок
их дежурства — пританией. Именно на притании, а не на традицион-
ном месяце строился как на основной единице афинский граждан-
ский год2. Пританы председательствовали на заседаниях Совета
и экклесии, а часть их во главе с эпистатом должна была нести кру-
глосуточную вахту в Толосе — круглом в плане здании на западной
стороне Агоры3.
Кроме Совета Пятисот, в Афинах продолжал существовать
и древний Совет Ареопага. Но после реформы Эфиальта он превра-
тился в чисто судебный орган, рассматривающий некоторые катего-
рии дел: об умышленных убийствах, о преступлениях против религии.
Тем не менее авторитет Ареопага по традиции оставался высоким,
а судебные процессы в нем имели ярко выраженный сакральный,
торжественный характер.
1
Об эфебии см .: Видаль-Накэ П. Черный охотник. Формы мышления и формы обще-
ства в греческом мире. М ., 2001 . С. 1 3 5 слл . Этот институт хорошо зафиксирован с IV в .
до н. э ., но не приходится сомневаться в том, что он не был тогда же и придуман. Эфебия
имела древние ритуальные корни и, безусловно, существовала в той или иной форме уже
в «Периклов век».
2
Samuel A.E . Greek and Roman Chronology: Calendars and Years in Classical Antiquity.
München, 1972. P . 57 ff. В религиозной сфере, в частности, для определения сроков празд-
ников, естественно, и в эпоху демократии продолжал использоваться календарь, основан -
ный на месяце (Waerden B.L. van der. Greek Astronomical Calendars and their Relation to the
Athenian Civil Calendar // JHS. 1 9 60 . V . 8 0 . P. 16 1 –180).
3
Пока нельзя считать окончательно разрешенным сложный вопрос о соотношении
Толоса и пританея. Насколько нам представляется, это были два разных здания (ср. т акже:
Vernant J.-P. Op. cit. P . 147). Толос — «детище» демократической эпохи, а пританей суще-
ствовал со значительно более ранних времен. И находился он не на классической Агоре на
Керамике, а в районе так называемой «Старой Агоры» (к востоку от Акрополя).
355 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
Однако основой судебной системы демократических Афин яв-
лялся не Ареопаг, а созданная еще Солоном гелиея — суд присяж-
ных1. В V в. до н. э. гелиея превратилась в один из важнейших эле -
ментов политической системы и сконцентрировала в своем ведении
подавляющее большинство судебных дел. Она была огромным по
размеру органом, включая в себя около 6000 судей (дикастов, или ге-
лиастов). Столь большая численность (она особенно бросается в гла-
за по конт расту с небольшим по современным меркам гражданским
населением афинского полиса) была определена с целью подчерк-
нуть и гарантировать демократический характер судопроизводства,
а также во избежание подкупа присяжных со стороны тяжущихся
сторон.
Для занятия должности дикаста имелось, в сущности, только
одно ограничение — возрастной ценз в 30 лет. Оставаться в этой
должности можно было в течение неограниченного количества лет2.
Судьи ежегодно приносили присягу, а за свою работу получали жа -
лованье. Судя по сообщениям античных авторов (наиболее информа-
тивна здесь комедия Аристофана «Осы»), большинство присяжных
составляли небогатые граждане пожилого возраста. Для них разби-
рательство судебных дел подчас становилось едва ли не основным
видом деятельности.
Понятно, что полный состав гелиеи мог заседать лишь крайне
редко, в исключительных обстоятельствах. А, как правило, в присут-
ственные дни судьи разбивались на коллегии, которые, собственно,
и назывались дикастериями (судами). Нормальная численность та-
кой коллегии составляла 500 человек (позже — 501, во избежание
«ничейного» исхода при голосовании3). Впрочем, было возможно,
хотя и реже, также и меньшее (200 или 300 человек) или бóльшее
(1000 или 1500 человек4) число. На судебном процессе обязательно
председательствовало какое -либо должностное лицо (чаще всего это
был один из архонтов). Впрочем, роль магистрата была чисто техни-
1
О гелиее см.: Ruschenbusch E.
. Die Tradition über das solonische Volksgericht //
Historia. 1965. Bd. 14. Ht. 3. S. 381–384;Hansen M.H. The Athenian Ecclesia II... P. 219 –262;
Idem. The Political Powers of the People’s Court in Fourth-Century Athens // GC. P . 2 1 5 –
243; Boegehold A.L. et al. Op. cit. Passim; Th ür G. Op. cit.: Welwei K.-W. Die Entwicklung des
Gerichtswesens im antiken Athen: Von Solon bis zum Ende des 5 . Jahrhunderts v . Chr. // GPAA.
S. 15 –29.
2
О способе комплектования гелиеи см.: Суриков И.Е. Закон Клисфена об остракизме:
к реконструкции некоторых формулировок // ДП. 2 00 0 . No 1 (6). С. 20 сл. (там мы полеми-
зируем с распространенной точкой зрения о ежегодной жеребьевке 6000 дикастов).
3
Уже на процессе Сократа (399 г. до н . э .) дикастерий состоял именно из 501 присяж-
ного.
4
Строго говоря, этот последний случай можно трактовать как совместное заседание
двух или трех «нормальных» коллегий.
356 Часть II. Время расцвета демократии
ческой и, в сущности, сводилась к минимуму, являя собой рудимент
тех (досолоновских) времен, когда магистрат вершил суд самолично
и безапелляционно. Председатель даже не принимал никакого уча-
стия в вынесении приговора.
Судопроизводство в демократических Афинах имело ярко вы-
раженный публичный, гласный и состязательный характер. Истец
и ответчик выступали с речами перед судом. Следует отметить, что
институтов государственного обвинения, прокуратуры и т . п. в по-
лисном мире не существовало; даже в процессах публичного харак-
тера с обвинением выступало частное лицо, которое поэтому резон-
нее называть не обвинителем, а именно истцом. Равным образом не
было и института адвокатуры в привычном нам смысле слова; каж -
дый из тяжущихся должен был самостоятельно отстаивать свою пра-
воту, не делегируя эту функцию представителю. Самое большее, что
было позволено, — привлечь к участию в процессе так называемых
синегоров, дополнительных ораторов, которые помогали основно-
му выступающему, приводя те доводы, которые он упустит1. После
произнесения речей дикасты без какого-либо совещания выносили
решение путем тайного голосования псефами. По итогам подсчета
голосов оглашался приговор, который обычно тут же приводился
в исполнение.
Приговор гелиеи был окончательным и не подлежал никакому
пересмотру или опротестованию. В Афинах не существовало выс-
шей судебной инстанции, в которую гражданин, считающий себя
осужденным несправедливо, мог бы подать апелляционную жалобу.
Даже всесильное народное собрание не контролировало дикастерии
и никогда не отменяло их приговоры. Иными словами, гелиея зани-
мала совершенно особое место в системе органов государственной
власти демократического афинского полиса. Она, и только она, была
неподотчетна экклесии. Это прекрасно понимали и сами присяжные,
о чем свидетельствует, например, следующее высказывание Филок-
1
В связи с подобной практикой в Афинах IV в . до н . э . п олучило широкое распро-
странение ремесло логографа — пл а т но го составителя судебных речей. Речь, написанная
логографом, заучивалась клиентом наизусть и произносилась на процессе. Не случайно,
наверное, практически все выдающиеся мастера красноречия позднеклассической эпохи
(Лисий, Исократ, Демосфен и др.) в течение того или иного периода своей деятельности
подвизались на этом поприще. Одним из первых случаев, в связи с которым в источниках
фигурирует логограф, был опять же процесс Сократа: свои услуги философу предлагал
Лисий (Diog. Laert. I I. 4 0–41), но Сократ ими не воспользовался . Для «Периклова века» мы
не имеем каких -либо сведений о логографах; очевидно, в ту пору они не пользовались еще
сколько-нибудь значительной популярностью. Традиция называет первым логографом
афинского оратора Антифонта, младшего современника Перикла. О синегорах и лого -
графах см.: Lavency M. Aspects de la logographie judiciaire à l’époque de Lysias // AC. 1 957.
V. 26. No 1. P. 125–135.
357 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
леона из «Ос» Аристофана: «И отчета мы (т. е . дикасты. — И. С .)
в том никому не даем, не в пример остальным учрежденьям»1.
А с другой стороны, гелиея, напротив, контролировала деятель-
ность экклесии, ограничивала ее полновластие и могла даже отме-
нять принятые демосом законы и постановления. Осуществлялось
это следующим образом: если народное собрание принимало псе-
фисму, противоречащую существующему законодательству, любой
гражданин мог подать в суд присяжных жалобу-протест на эту псе-
фисму и на того политика, который составил и внес ее проект. В од-
ном из дикастериев возбуждался судебный процесс особого типа,
называвшийся
(«обвинение в противозаконии»)2.
Коль скоро присяжные признавали претензии обвинителя правомер-
ными, псефисма аннулировалась, а ее автор подвергался наказанию.
Таким образом, можно сказать, что в определенной степени гелиея
в Афинах играла, если пользоваться современными терминами, еще
и роль конституционного суда.
Данная функция суда присяжных порождает, кстати, опреде-
ленные проблемы. Прежде всего, резонен вопрос: как и почему де-
мократия позволяла, чтобы выше экклесии, которая наиболее пол-
но воплощала гражданский коллектив, оказывался в определенных
ситуациях другой орган власти? Дело, думается нам, в следующем.
Гелиея со времен Солона, по сути, воспринималась не как отдельное
учреждение, а как иная «ипостась» или разновидность той же эккле -
сии, но только для тех случаев, когда она собирается с другой це-
лью — не для принятия законов, постановлений или выборов долж-
ностных лиц, а для разбора судебных дел3. А значит, не один орган
контролировал другой, а демос контролировал сам себя.
1
k aˆ taàt’ ¢nupeÚqunoi drîmen· tîn d’ ¥llwn oÙdem...’ ¢rc».
2
Наиболее подробно о данном типе процесса см.: Hansen M.H . The Sovereignty of the
People’s Court in Athens in the Fourth Century B. C. and the Public Action against Unconstitu-
tional Proposals. Odense, 1974. Часто считают, что первый процесс типа
имел место лишь в 415 г . до н. э. (например: Lotze D. Il cittadino e la partecipazione al gover-
no della “polis” // I Greci: Storia, cultura, arte, società. V . 2 . I I. Torino, 1997. P. 375; Кудрявце-
ва Т.В. Афинская демократия и первые процессы по «жалобе на противозаконие» // Мне-
мон. Вып. 2 . СПб., 2003 . С. 9 5). Но здесь мы имеем дело с характерной аберрацией: к 415 г .
до н. э. (дело Леогора, см. Andoc. I . 17) относится первый зафиксированный в источниках,
а не первый в принципе случай такого рода; это все-таки не одно и то же. Введен же процесс
был, скорее всего, в середине V в. до н . э., то есть в период демократических
реформ Эфиальта и Перикла (Gerner E.
// RE. Hlbd. 3 6. 19 49. Sp. 1 281).
3
Ср.: Rhodes P.J.
...; Humphreys S. The Evolution of Legal Process in Ancient
Attica // Tria Corda: Scritti in onore di A. Momigliano. Como, 1983 . P . 237. Иную точку зре-
ния, согласно которой экклесия и гелиея с самого начала мыслились как четко отделенные
друг от друга институты, отстаивает М . Хансен (например: Hansen M.H. Demos, Ecclesia
and Dicasterion in Classical Athens // GRBS . 1978. V . 1 9 . No 2 . P. 1 1 1–120), но это мнение
представляется гораздо более уязвимым.
358 Часть II. Время расцвета демократии
Наконец, одним из важных элементов политической систе мы афин-
ской демократии были коллегии должностных лиц (магистратов)1,
осуществлявшие исполнительную административную власть. Количе-
ство этих должностных лиц в Афинах V в . до н. э. было весьма вели-
ко — по оценке Аристотеля (Ath. pol. 2 4 .3), может быть, несколько за -
вышенной, до 700 человек, — а обязанности их весьма дробны и узки.
Некоторые коллегии даже производят впечатление излишних, таких,
без которых вполне можно было бы обойтись. Но необходимо пом-
нить, что подобное рассредоточение полномочий предпринималось
в целях предотвращения концентрации реальной власти в руках од-
ного человека: ведь это могло повести к установлению тирании, чего
очень опасались. Афинские должностные лица, как и магистраты
всех греческих полисов, были избранными, а не назначенными. При
этом большинство должностей нельзя было занимать одному лицу
дважды в течение жизни (исключение делалось для военных маги-
стратур). Как мы видели выше, ежегодно избирались также и члены
Совета Пятисот, но этим последним переизбрание было разрешено,
хотя и булевтом гражданин имел право быть не более двух раз. Выше
уже неоднократно отмечалось, что при избрании на большинство
должностей активно применялась система жеребьевок. Лишь те ма-
гистратуры, которые требовали специальной компетенции и функ-
ционирование которых пострадало бы от появления на них слу-
чайных людей (речь идет о должностях, связанных с ведением войн
и организацией финансов), замещались не жребием, а открытым го-
лосованием в экклесии.
Номинально высшими должностными лицами Афин продолжали
считаться девять архонтов2 — ко ллегия, доставшаяся в наследство
от эпохи архаического, аристократического полиса3. Впрочем, в ре-
альной ситуации V в. до н. э . архонты утратили значительную часть
1
Наиболее фундаментальное исследование об афинских магистратах в целом: Deve-
lin R. Athenian Officials 684 –321 BC. Cambridge, 1989 .
2
Строго говоря, со времени Клисфена в эту коллегию, несмотря на название, входили
уже не девять, а десять членов: к эпониму, басилею, полемарху и шести фесмофетам доба-
вился секретарь (Sealey R. A History of the Greek City States ca. 700–338 B. C. Berkeley, 1976.
P. 1 5 5). Причина данного нововведения была, скорее всего, чисто технической: в связи со
введением системы десяти фил возникла необходимость привести численность архонтов
в соответствие с их количеством .
3
Именно с этим связана специфика архонтата, его некоторая «инаковость» по срав-
нению с прочими магистратурами. Члены коллегий должностных лиц, учрежденных при
Клисфене или позже, были абсолютно взаимозаменяемы; скажем, ни один стратег по сво -
им функциям и объему полномочий ничем не отличался от своих коллег. С архонтами дело
обстояло не так, прерогативы их были четко разделены, и сама коллегия имела в известной
степени иерархический характер. Она так и не была органически инкорпорирована в демо-
кратический полис, «полис равных».
359 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
своей власти и выполняли в основном представительские, церемони-
альные функции1. Их полномочия включали, в частности, надзор за
религиозной жизнью общины, организацию государственных празд-
ников, председательство в судебных процессах.
Фактически же наиболее влиятельными магистратами в условиях
афинской демократии стали десять стратегов2. На эту учрежденную
при Клисфене должность можно было переизбираться неограничен-
ное количество раз: так Перикл был стратегом 15 лет подряд, а поз-
же, в IV в . до н . э ., полководец Фокион бессменно находился на этом
посту чуть ли не полвека. Главной обязанностью стратегов было,
естественно, командование войском, обеспечение обороны государ-
ства и руководство всеми его военными мероприятиями. Однако по-
стольку, поскольку война играла огромную, можно сказать, имма-
нентную и даже интегральную роль в жизни любого античного поли-
са и военная организация была неразрывно связана с гражданской,
стратеги и в мирной жизни имели чрезвычайно большое, ключевое
значение для политической системы. Можно без преувеличения ска -
зать, что именно они на деле отвечали за решение большинства важ-
нейших проблем, встававших перед Афинами. Стратеги, в частности,
значительно чаще, чем любые иные должностные лица, вносили в Со-
вет Пятисот и народное собрание проекты псефисм.
Вряд ли имеет смысл перечислять здесь все многочисленные кол-
легии магистратов, действовавшие в демократических Афинах. Эти
конкретные детали все равно не принесут ничего принципиально но-
вого в наше понимание античного народовластия. Вполне достаточно
exempli gratia назвать и охарактеризовать лишь некоторые должно-
сти. Финансами государства управляли различные коллегии казначе-
ев, каждая из которых имела свои обязанности. Так, в ведении деся-
ти «казначеев богини» находилась казна афинского полиса, хранив-
шаяся в храме Афины на Акрополе. Десять эллинотамиев имели под
своим надзором казну Афинской морской державы. Десять полетов
занимались продажей и сдачей в аренду государственного имущест-
ва с целью пополнения бюджета.
Ряд коллегий должностных лиц нес службу по поддержанию об-
щественного порядка. Десять астиномов наблюдали за чистотой на
городских улицах, десять агораномов отвечали за то, чтобы торгов-
1
Подробное перечисление функций архонтов см .: Arist. Ath. pol. 5 5 –59 . Данные Ари-
стотеля относятся, естественно, к IV в . до н. э ., но с 457 г. до н . э . и вплоть до конца класси -
ческой эпохи институт архонтата не претерпел сколько -нибудь существенных изменений.
2
О них см. мо н ографические исследования: Fornara Ch.W . The Athenian Board of Gen-
erals from 501 to 404. Wiesbaden, 1971; Hamel D. Athenian Generals: Military Authority in the
Classical Period. Leiden, 1998 .
360 Часть II. Время расцвета демократии
ля на городском рынке, на Агоре, велась без нарушений. Поскольку
одним из главных предметов импорта в Афины было зерно (своего
хлеба в Аттике постоянно не хватало для нужд разросшегося населе-
ния), важную роль играла коллегия из десяти ситофилаков, следив-
ших за тем, чтобы хлебные торговцы не превышали установленные
государством цены на этот продукт.
Обратим внимание, что во всех перечисленных случаях в колле -
гию входило 10 магистратов. Порядок вполне понятен — по одному
от филы. Из этого, конечно, не следует однозначно, что все коллегии
были учреждены в период реформ Клисфена (хотя многие из них —
явно именно тогда). Просто в дальнейшем каждая из вновь создава-
емых коллегий (эллинотамии, например) уже «подстраивалась» под
систему клисфеновских фил. Интересным исключением, как видно
уже из ее названия, являлась «коллегия Одиннадцати» (
),
занимавшая особое место в жизни полиса. В ее компетенцию входи-
ло приведение в исполнение судебных приговоров, в том числе и выс-
шей меры наказания. Одиннадцать также арестовывали преступни-
ков и отводили их в тюрьму в ожидании суда. Не вполне ясно, с чем
в данном случае связана выбивающаяся из общего порядка числен-
ность коллегии; какими-то рациональными соображениями это, ка -
жется, объяснить не удается1.
Афиняне направляли своих должностных лиц (епископов) также
и во многие союзные города, входившие в состав Архэ. Аристотель
(Ath. pol. 24.3) пишет, что и таких магистратов, работавших за преде-
лами Аттики, было тоже до семисот (не исключаем, что и здесь цифра
несколько преувеличена). Епископы следили за тем, чтобы афинские
союзники в полном объеме и неукоснительно соблюдали свои обя-
занности: платили форос, немедленно выполняли любое пришедшее
из полиса-гегемона распоряжение, не вынашивали намерений вос-
стать против владычества Афин и выйти из состава симмахии. На-
конец, должности самого низшего ранга, считавшиеся недостойны-
ми свободного гражданина, замещались государственными рабами.
Наиболее известны знаменитые скифы-лучники2 — отряд, несший
полицейскую службу.
1
Единственное соображение (естественно, чисто гипотетическое), которое можем
предложить, заключается в следующем. Предполагаем, что коллегия Одиннадцати яв-
ляется достаточно древней, предшествующей по времени формирования клисфеновским
реформам, и именно поэтому не укладывается в систему десяти фил. Иначе говоря, она
представляет параллель коллегии архонтов. Гипотеза кажется пусть и недоказуемой, но
вполне оправданной, поскольку сама функция исполнения приговоров выглядит весьма
ранней по времени возникновения.
2
О них см.: ФроловЭ.Д. Скифы в Афинах // ВДИ. 1998. No 1. С. 135 –152. Работая
с этой статьей, необходимо учитывать, что некоторые ее выводы были подвергнуты кри-
361 Глава I. Афинская демократия в V в. до н. э.
Подчеркнем: все до единого должностные лица, вплоть до ка -
завшихся на первый взгляд всесильными стратегов, были полностью
подконтрольны афинскому народному собранию. Практически каж -
дое сколько-нибудь ответственное решение (не считая разве что по-
вседневной рутины) могло быть принято ими только с разрешения
экклесии и получить утверждение на одном из заседаний этого ор-
гана. Зато они получали за свою работу жалованье, а это было ха-
рактерной приметой именно демократического полиса: в олигархи-
ческих государствах Греции должностным лицам за исполнение их
обязанностей не платили, что позволяло быть магистратами только
людям состоятельным1. И у Афин хватало денег на то, чтобы содер-
жать целую армию всех этих стратегов и архонтов, полетов и агора-
номов: город все богател и богател благодаря непрерывному потоку
податей от союзников2.
В тесной связи с политической организацией демократических
Афин находилась их военная организация, о которой поэтому тоже
уместно сказать несколько слов. Афинское войско являлось ополче-
нием граждан призывного возраста (от 20 до 60 лет). Эфебы в возра-
сте 18–20 лет несли сторожевую службу на границах Аттики, про-
ходя военное обучение под руководством специальных наставников
(софронистов). Затем они становились полноценными воинами, вно-
сились в призывные списки и могли в случае необходимости подверг-
нуться мобилизации и принять участие в военном походе за пределы
государства.
Все войско делилось на десять крупных отрядов — таксисов: по
одному от каждой филы. Точную численность таксиса указать не
представляется возможным: в отличие от современных воинских ча-
стей, имеющих фиксированный штат, количество воинов в античных
афинских подразделениях зависело от того, сколько граждан было
призвано в армию, а эта цифра, естественно, год от года колебалась.
Таксисы состояли из отрядов меньшего размера — л охов.
Общее руководство всеми военными действиями, как на суше,
так и на море, принадлежало стратегам. Они возглавляли армию
тике (Иванчик А.И . Кем были «скифские» лучники на аттических вазах эпохи архаики? //
ВДИ. 2002. No 3. С. 33–55; No 4. С. 23–42).
1
Это прекрасно понимал, в частности, Аристотель, неоднократно указывающий на
такое положение дел в «Политике» (Pol. 1 29 4a39–41). Интересно, что одной из самых пер-
вых мер, принятых в 411 г. до н . э . пришедшим к власти олигархическим правительством
Четырехсот, была отмена выплат почти всем должностным лицам (Thuc. VIII. 67.3; Arist.
Ath. pol. 29 .5).
2
Ср. Arist. Ath. pol. 2 4 .3: «Дело происходило так, что на деньги от взносов и пошлин
содержалось более двадцати тысяч человек» (sunšbainen g¦r ¢pÕ tîn fÒrwn kaˆ tîn telîn
kaˆ tîn summ£cwn ple...ouj À dismur...ouj ¥ndraj tršfesqai).
362 Часть II. Время расцвета демократии
коллегиально, все были равны: верховный главнокомандующий не
назначался. Проблему единоначалия, очень часто столь насущную
в условиях войны, решали различными способами. Могли, в частно-
сти, разбивать вооруженные силы на несколько частей, действовав-
ших на разных направлениях; каждую часть возглавлял один стратег,
и в его компетенцию никто не вмешивался. Если же все-таки получа-
лось, что войско или флот вели все стратеги вместе (или, по крайней
мере, несколько из них), то они могли чередоваться у власти, коман-
дуя последовательно по одному дню. Откровенно говоря, стратеги-
ческой эффективности это не способствовало. Стратегам подчиня-
лись командиры более низкого уровня, которые также избирались
народным собранием: десять таксиархов (командиров таксисов), два
гиппарха (командиры кавалерийских отрядов). На флоте большое
значение имели триерархи — к апитаны отдельных триер: впрочем,
они не были магистратами и исполняли свои обязанности не через
избрание, а через литургию (об институте литургий у нас еще будет
возможность сказать подробнее в одной из следующих глав).
В целом афинская демократия являлась политической системой,
обеспечивавшей наиболее полное и широкое вовлечение граждан
в управление государством. Практически каждый гражданин хотя
бы раз в жизни (а обычно — гораздо чаще) успевал побывать либо ка -
ким-либо из должностных лиц, либо судьей-дикастом, либо членом
Совета Пятисот, а кроме того, естественно, более или менее регуляр-
но участвовал в работе экклесии. Реальное участие в государствен-
ной жизни было, таким образом, обеспечено широким слоям граж-
данского населения. При этом в полисных условиях политическая
активность представлялась не только правом, но и в какой-то мере
обязанностью; уклонение от государственных мероприятий, демон-
стративный уход в частную жизнь служили предметом порицания.
Картина демократических Афин, нарисованная здесь, может по-
казаться несколько статичной. Это, видимо, неизбежно: перед нами
если не «идеальный тип», то, во всяком случае, некий «моменталь-
ный снимок» государственного устройства Афин на определенном
этапе их развития. Плоть и кровь в вышеприведенные схемы долж-
но влить обращение к конкретным фактам, событиям и процессам.
Именно к этому мы теперь и переходим.
Глава II. АРИСТИД: ПОЛИТИК
ВНЕ ГРУППИРОВОК
В книге «Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика
и ранняя классика» изложение доведено до 490–489 гг. до н . э . Со-
ответственно, последним крупным историческим событием, которо-
го нам пришлось коснуться, стала Марафонская битва. Для греков,
преж де всего для афинян, Марафон был, бесспорно, великой побе-
дой. Но для Ахеменидов он отнюдь не явился великим поражением,
которое заставило бы их отказаться от захватнических планов в от-
ношении Эллады. Напротив, было совершенно ясно, что персы теперь
еще сильнее возжаждут реванша любой ценой — ведь их честолюбие
потерпело все-таки довольно болезненный удар — и что необходимо
готовиться к гораздо более серьезной борьбе.
И действительно, Дарий, восприняв разгром персидского отряда
в Аттике как личную обиду, немедленно стал подумывать о подго-
товке нового похода на непокорных греков. Хрестоматийным стал
рассказ Геродота (V. 105) о том, как он приказал рабу ежедневно на-
поминать: «Владыка, помни об афинянах!» Но это произошло еще до
Марафона, в ходе Ионийского восстания. А теперь «великий царь»,
по словам того же Геродота (VII. 1), «еще сильнее распалился гневом
на афинян... Он повелел ускорить приготовления к походу на Элла-
ду». На этот раз речь шла не о сравнительно небольшой карательной
операции, какую представляла собой экспедиция Датиса и Артафер-
на, а о полномасштабной армии вторжения, которая должна была
подавить противника уже своей численностью, пройтись по стране
огнем и мечом.
К счастью для Греции, подобная акция не могла быть осуществле-
на немедленно, для ее подготовки требовалось несколько лет, чтобы
собрать воинские контингенты из различных частей огромной Пер-
сидской державы. Дарий же в 486 г . до н. э ., в разгар приготовлений,
скончался, а вступивший на престол его сын Ксеркс должен был за -
тратить довольно значительное время для упрочения своей власти
и подавления мятежей, вспыхнувших в окраинных областях, как это
обычно и случалось в Персии при переходе власти от одного царя
к другому1. Освободившись от этих забот, новый царь обратился
1
Для ознакомления с особенностями политической жизни в Персии и деталями кон -
кретных событий полезна книга: Дандамаев М.А. Политическая история Ахеменидской
державы. М ., 1985.
364 Часть II. Время расцвета демократии
к греческим делам и вплотную приступил к сбору огромного войска.
Поскольку маршрут вторжения был на этот раз намечен по суше, се -
верным берегом Эгейского моря, пунктом отправки ахеменидской
армады стал Геллеспонт; к его азиатской стороне, к Абидосу стека-
лись вооруженные силы со всех концов персидских владений.
Геродот несколько раз на протяжении своего труда (VII. 60 sqq.;
VII. 184 sqq.) подробно останавливается на численности войска
Ксеркса. Цифры, которые он приводит, вообще говоря, оставляют
крайне неоднозначное впечатление: с одной стороны, они имеют вид
результатов скрупулезного и ответственного подсчета, с другой сто-
роны, по самой своей сути они, несомненно, фантастичны. Если ве-
рить «отцу истории», получается, что владыка персов привел с собой
в Элладу в общей сложности 2 641 610 воинов. Принимая при этом,
что численность обоза была, во всяком случае, не меньше численно-
сти боевой силы, Геродот выводит общую цифру 5 283 220 человек.
Таково, по его мнению, было совокупное количество людей, отпра-
вившихся с Ксерксом в его поход. Сухопутные силы, по указанию
историка, сопровождались флотом, состоявшим из 1207 кораблей.
Разумеется, вышеприведенные данные Геродота в современ-
ной историографии никем не принимаются на веру. Исследователи,
в высшей степени скептически относясь ко всем этим миллионам,
предлагают взамен собственные приблизительные оценки численно-
сти персидского войска. По наиболее минималистским из таких оце-
нок, в распоряжении Ксеркса находилось не более нескольких десят-
ков тысяч воинов, по сути дела, примерно столько же, сколько могли
на тот момент выставить греки, если даже не меньше. Но это число
выглядит явно заниженным, и становится совершенно непонятно,
чем же, собственно, так напугала греков персидская армада, если она
была совсем невелика. Судя по всему, истина лежит где-то посереди-
не между крайними суждениями. Выражаясь как можно более при-
близительно и осторожно, в войско Ксеркса должно было входить
несколько сот тысяч его подданных1. Но уже и это — очень много,
достаточно много, чтобы говорить об одной из самых крупных армий
в истории древнего мира. И уж в любом случае это было значительно
больше того, что могли собрать эллины — даже все, вместе взятые,
при том практически невозможном условии, что они отложили бы
свои распри и создали действительно общегреческий союз .
Как бы то ни было, пока Дарий, а потом Ксеркс занимались этими
сборами, Балканская Греция получила в общей сложности десятиле-
1
Ср., например: Myres J.L. Herodotus Father of History. Oxf., 1953. P . 2 2 0: наиболее
взвешенной признается оценка численности армии Ксеркса в 150 тысяч человек .
365 Глава II. Аристид: политик вне группировок
тие мирной передышки. Всем было ясно, что это именно передышка —
приготовления персов ни для кого не были секретом, — ч то столк-
новение «не на жизнь, а на смерть» совершенно неминуемо. И ста-
новилось чрезвычайно важно правильно использовать наступившее
затишье, предугадать основные направления и характер грядущего
удара и в соответствии с этим достойно подготовиться к нему1. На-
ступила пора напряженного ожидания, и прежде всего в Афинах,
граждане которых прекрасно помнили, что у персидского царя к ним
особые счеты, что еще экспедиция 490 г. до н. э . направлялась в пер-
вую очередь против них.
Тем не менее ни о каком консенсусе в афинском полисе говорить
не приходилось. В условиях молодой демократии по-прежнему ки-
пела ожесточенная политическая борьба. Напомним, какой расклад
сил был характерен на момент Марафонской битвы. Боролись друг
с другом четыре крупные группировки, отличавшиеся друг от друга
в основном внешнеполитической ориентацией. Группировка так на-
зываемых «друзей тиранов» (то есть сторонников Гиппия), возглав-
лявшаяся Гиппархом, сыном Харма, занимала проперсидские и про-
спартанские позиции, группировка Алкмеонидов, во главе которой
стояли Ксантипп и Мегакл, сын Гиппократа, — антиспартанские
и (умеренно) проперсидские, группировка Мильтиада — проспар-
танские и антиперсидские, наконец, группировка Фемистокла не
проявляла особых симпатий ни к Персии, ни к Спарте, полагая, что
Афины должны не особенно надеяться на чью-то помощь, а опирать-
ся главным образом на собственные силы.
Какие изменения внес в эту внутриполитическую обстановку
Марафон? Перемены были достаточно серьезными. Теперь уже,
насколько можно судить, открытых сторонников подчинения пер-
сам в городе не было и быть не могло: всем было понятно, что после
унижения, нанесенного Ахеменидам на поле битвы, каких-либо ми -
лостей от них ждать не приходится и в случае капитуляции судьба
афинян будет плачевной. Соответственно, стратегические разногла-
сия между группировками сменились разногласиями тактическими:
вопрос отныне стоял не о том, отражать или не отражать новое пер-
сидское нападение, а о том, каков наилучший способ его отражения.
Все это отразилось на соотношении значимости и влияния пе-
речисленных группировок. Радикально ослабели позиции «друзей
тиранов»: помимо того, что линия на соглашение с персами была
полностью дискредитирована, еще и не было в живых Гиппия — той
1
В целом о десятилетии между Марафонской битвой и походом Ксеркса см. н аиболее
подробно в монографии: Lazenby J.F. The Defence of Greece 490 –479 B . C. Warminster, 1993 .
366 Часть II. Время расцвета демократии
политической фигуры, на которую они делали ставку. Изгнанный ти-
ран скончался, судя по всему, или уже в ходе персидской операции
490 г. до н. э ., либо сразу после этого1. Не столь сильны, как раньше,
были и Алкмеониды: по их репутации наносили значительный удар
ширившиеся слухи о попытке измены со стороны этого рода в самый
момент Марафонского сражения2. Независимо от обоснованности
этих слухов, понятно, что само их наличие создавало для Алкмеони-
дов проблемы.
Далее, что касается группировки Мильтиада, то она вообще фак-
тически прекратила существование по той простой причине, что не
было в живых ее лидера. Как мы знаем, в 489 г. до н . э. марафонский
победитель вскоре после скандального судебного процесса по «па-
росскому делу» скончался3. В греческом полисном мире политическая
жизнь строилась на личностной основе, а не на программно-теорети-
ческих установках. Вполне естественно, что со смертью Мильтиада его
сторонники лишались организующего центра. Сын Мильтиада — Ки-
мон — был еще совсем молодым человеком, и его чрезмерно активное
участие в общественной деятельности не могло быть одобрено обще-
ственным мнением4. Напротив, группировка Фемистокла резко усили-
лась. Ее ярко выраженная антиперсидская политика после Марафо-
на стала единственно возможной для государства линией. Особенно
надеяться на помощь спартанцев тоже не приходилось, как показало
их опоздание на поле боя в 490 г . до н . э. По большому счету, афиняне
действительно могли надеяться только на себя. Позиции Фемисток-
ла упрочивались еще и тем обстоятельством, что теперь в рядах его
приверженцев автоматически оказывались те, кто ранее поддерживал
Мильтиада5. В результате он — и, пожалуй, только он — мог претендо-
вать на роль «лидера сопротивления» в общеполисном масштабе.
1
Об обстоятельствах смерти Гиппия ничего не известно . Последний эпизод, в связи
с которым он фигурирует в источниках, — в ы с адка отряда Датиса и Артаферна при Мара-
фоне (Herod. VI. 1 0 2; 107–108; см . об этом эпизоде: Griffith R.D . Hippias’ Missing Tooth //
AHB. 19 9 4 . V. 8 . No 4 . P . 1 21 –122), причем Геродот эксплицитно отмечает, что он был стар
и болен. Крушение его надежд на возвращение в Афины стало, наверное, последней кап -
лей, переполнившей чашу, и опальный тиран не пережил этого .
2
Известный эпизод с «сигналом щитом», о котором см.: Суриков И.Е . Из истории
греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох. М ., 2000. С. 72 слл .
3
Суриков И.Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи . Архаика и ранняя клас -
сика. М., 2005. С. 321 –322.
4
Впрочем, нельзя сказать, что Кимон в 480 -х гг. до н . э . с т оя л совсем в стороне от
политической жизни. Как мы увидим в посвященной ему главе, достаточно значительная
часть сограждан даже считала, что он заслуживает остракизма, а эта мера применялась
только к самым влиятельным политикам .
5
Суриков И.Е . Политическая борьба в Афинах в начале V в. до н . э. и первые острако-
фории // ВДИ. 2001. No 2. С. 118 –130.
367 Глава II. Аристид: политик вне группировок
Политическая жизнь Афин, таким образом, быстро двигалась
к «биполярной» модели, выливалась в противостояние группировки
Фемистокла и группировки Алкмеонидов (к последней должны были
примкнуть остатки «друзей тиранов»). Необходимо подчеркнуть,
что констатация этого факта отнюдь не означает, что мы принад-
лежим к сторонникам каких бы то ни было «двухпартийных схем»
применительно к внутриполитической борьбе в полисных условиях.
Напротив, неоднократно уже нам приходилось выступать против та-
ких схем, указывать, что в принципе эта борьба в греческих полисах
(в частности, в афинском, для которого имеется наиболее обильный
фактический материал), как правило, принимала полицентричный
характер, выливаясь в столкновение не двух, а нескольких группи-
ровок. Биполярность мы принимаем не как норму, а как частный
случай, который мог возникать в той или иной конкретной ситуации.
Ситуация была именно такой конкретно в 480-х гг . до н. э . (а, скажем,
в 490-х еще не была).
Впрочем, действовало на афинской политической арене интере-
сующего нас здесь периода еще одно лицо, лишь с трудом вписывав-
шееся в биполярную (да, можно сказать, и в любую другую) модель,
лицо, стоявшее, судя по всему, вне группировок, но при этом поль-
зовавшееся большим авторитетом и влиянием среди сограждан. Речь
идет об Аристиде, которому посвящена эта глава и к характеристике
жизни и деятельности которого мы переходим.
* * *
Остановимся вкратце на проблеме исторических источников,
из которых мы узнаем об Аристиде. Источники эти никак нельзя
назвать обильными1. Так, Геродот, уделяя в «Истории» очень боль-
шое внимание его главному антагонисту — Фемистоклу, — о самом
Аристиде говорит в нескольких местах очень кратко, буквально
мимоходом. Рассказывая о событиях, предшествовавших Саламин-
скому морскому сражению, историк впервые упоминает об этом по-
литическом дея теле (VIII. 7 9–81), сообщая, что последний был из-
гнан остракизмом, являлся злейшим врагом (
)
Фемистокла, но перед лицом общей опасности примирился с ним,
прибыв на Саламин с Эгины. Отмечается его участие во главе отряда
гоплитов в битве с персидским флотом (VIII. 95), а в дальнейшем —
его командование афинским контингентом в сражении при Платеях
(IX. 28).
1
В связи с нарративной традицией об Аристиде см.: Calabi Limentani I. Aristide il Gi-
usto. Fortuna di un nome // RIL. 1 9 6 0 . V. 9 4 . Fasc. 1 . P . 4 3 –67.
368 Часть II. Время расцвета демократии
С событийной точки зрения — это все. Однако невозможно не
заметить, что Геродот еще и дает оценку Аристиду. Причем оценку
вполне однозначную, чуждую нюансов и полутонов. Вот его слова
(VIII. 7 9): «Этого Аристида я считаю, судя по тому, что узнал о его
характере, самым благородным и справедливым человеком в Афи-
нах (
)». И в другом месте
(VIII. 95): «Афинянин же Аристид, сын Лисимаха, о котором я недав-
но упоминал как о человеке благороднейшем (
)...»
Иными словами, уже у такого раннего автора, как «отец истории»,
почти современника событий, мы находим вполне сформировавший-
ся образ Аристида — тот самый образ, который впоследствии не
менялся на всем протяжении существования античной нарративной
традиции, образ человека, являющегося как бы живым воплощением
благородства и справедливости. Для Геродота Аристид — даже не
просто
, а
. Именно с эпитетом «Справедливый»
этот политик прочно вошел в историю.
Впрочем, даже у писателя, еще более раннего, чем Геродот, мы
встречаем аналогичное мнение об Аристиде. Лирический поэт пер-
вой половины V в . до н . э . Тимокреонт Родосский, который сам был
свидетелем деятельности крупнейших полководцев и политиков пер-
вого периода Греко-персидских войн, так отзывается о них (Timocr.
fr. 1 Page):
Можешь Павсания ты восхвалять и можешь хвалить Ксантиппа,
Славь Левтихида, пожалуй, а я одного вознесу Аристида,
Сына священных Афин,
Лучшего (
) мужа из всех мужей...1
С точки зрения формирования общепринятой репутации Аристи-
да весьма показателен пассаж из «Горгия» Платона (526ab): «Ибо
это трудно, Калликл, и потому особенно похвально — прожить всю
жизнь справедливо (
), обладая полной свободою
творить несправедливость. Таких людей немного, но они были и, я
надеюсь, будут и впредь и здесь, и в иных краях — честные и достой-
ные (
) люди, чья добродетель в том, чтобы справедли-
во (
) вершить дело, которое им доверено; а один прославился
больше остальных, и не только в Афинах, но повсюду среди греков —
это Аристид, сын Лисимаха». Здесь многое привлекает интерес. Пла-
1
Полностью фрагмент будет процитирован в главе о Фемистокле, поскольку в осталь -
ной своей части он посвящен именно этому политику (оцениваемому Тимокреонтом край-
не негативно). В целом о Тимокреонте и этом его стихотворении см .: Mattingly H.B. Poets
and Politicians in Fifth-century Greece // GEM. P . 2 3 1 ff.
369 Глава II. Аристид: политик вне группировок
тон ставит Аристида на какую-то совсем уже недосягаемую высоту,
выделяя его даже среди тех немногих политиков, которых он призна-
ет справедливыми. Более того, Аристид выступает здесь образцом не
только справедливости1, но и доблести или добродетели (
) в це-
лом, воплощенной в ключевом для античного греческого менталите-
та понятии калокагатии2. Подчеркивается также не только локаль-
но-афинское, но и панэллинское значение этого деятеля.
Естественно, касается различных сторон биографии Аристида
и Аристотель в «Афинской политии»: ведь речь идет об одной из
крупнейших фигур в политической истории Афин. В трактате кратко
упоминается об остракизме Аристида (Ath. pol. 22.7), о совместной
деятельности Аристида и Фемистокла (упор делается, в отличие от
остальной традиции, именно на их совместную деятельность, а не
на соперничество) и об организации Аристидом Делосского союза
(Ath. pol. 23.3–24.3)3. В этом пассаже содержится следующая, став-
шая ко времени Аристотеля уже стандартной, характеристика: «Ари-
стид, по общему мнению, отличался еще между своими современ-
никами справедливостью (
)». Тот же политик
упоминается как простат демоса наряду с Фемистоклом (Ath. pol.
28.2); указывается, что он «наметил» (
) реформу Ареопага,
которую впоследствии осуществил Фемистокл4 (Ath. pol. 41.2).
Насколько подчеркнуто позитивная оценка Аристида была
распространенной и устоявшейся уже к концу классической эпо-
хи, может продемонстрировать хотя бы такой примерно одновре-
менный с произведениями Аристотеля источник, как корпус речей
Демосфена. Этот оратор говорит о справедливости Аристида как
о чем-то само собой разумеющемся и всем известном в качестве па-
радигмы для слушателей. Вот один характерный отрывок (Demosth.
XXIII. 209): «Аристид, стоя во главе такого дела, как распределение
фороса, ни приобрел ни одной драхмы сверх того, что имел до этого,
а когда Аристид скончался, он был похоронен за государственный
счет». Можно себе представить, как звучали, — наверное, даже не
1
Справедливость (
) считалась в классической Греции лишь одной из 4 базо-
вых добродетелей (
) наряду с мудростью (
), мужеством (
) и воздерж-
ностью (
). См. по этому поводу: North H.F. A period of Opposition to Sôphrosynê
in Greek Thought // Transactions of the American Philological Association. 1 9 47. V . 78. P. 1f.
2
Фундаментальный анализ понятия калокагатии как выражении античного классиче -
ского идеала, идеала полисного гражданства см.: Лосев А.Ф. История античной эстетики .
Итоги тысячелетнего развития. Кн. 2 . М ., 1994 . С. 38 6 –439 .
3
Этот последний факт упоминает уже Фукидид (V. 1 8 .5), цитируя текст Никиева мир-
ного договора 421 г. до н . э .
4
Одну из возможных интерпретаций этого парадоксального свидетельства см .: Сури-
ков И.Е. Афинский ареопаг в первой половине V в . до н. э. // ВДИ. 1 99 5 . No 1 . С. 3 4 .
370 Часть II. Время расцвета демократии
столько укором, сколько предметом удивления! — эти слова в IV в.
до н. э ., когда язвой коррупции была поражена вся политическая
жизнь1. Следует полагать, что ни сам Демосфен, ни его соратники
или противники не упустили бы случая поживиться, попади к ним
в руки распределение фороса.
Наиболее своеобразной чертой в формировании нарративной тра-
диции об Аристиде представляется нам именно то обстоятельство,
что он входит в эту традицию как -то сразу с однозначно позитивной
репутацией. Такого, пожалуй, нельзя сказать ни об одном другом по-
литическом деятеле классических Афин. Обо всех остальных — будь
то Фемистокл или Кимон, Никий или Алкивиад, Ферамен или тот же
Демосфен — встречаем самые разноречивые мнения, от хвалебных до
уничижительных. Даже личность и деятельность Перикла оценива-
лись античными авторами отнюдь не только в благом свете. Аристид
здесь — ярко выраженное исключение. Он — только справедливый,
честный, неподкупный, ни об одном его недостатке нигде и никогда
не упоминается. И, наверное, это не случайно. Коль скоро самые при-
дирчивые из современников не нашли повода придраться к нему, стало
быть, он и в действительности был едва ли не безгрешен? В дальнейшем
нам еще предстоит остановиться на причинах складывания именно та-
кого образа Аристида, на том, как, собственно, следует трактовать его
постоянно подчеркиваемую «справедливость».
Дальнейшую историю традиции об интересующем нас государ-
ственном деятеле вряд ли имеет смысл излагать столь же подробно,
перечисляя все свидетельства. Таковых, естественно, становится чем
дальше, тем больше, но, соответственно, среди них возрастает и чи-
сло заведомо вторичных, соответственно, менее информативных, не
привносящих чего-то принципиально нового в наши знания об Арис-
тиде, а в основном повторяющие уже сложившиеся топосы2. Необхо-
димо подчеркнуть, справедливости ради (просим прощения у читате-
ля за невольный каламбур), что справедливость Аристида относилась
к наиболее выигрышным из этих топосов за весь античный период.
Отсюда и востребованность этого героя, особенно в произведениях
риторического жанра. Здесь уже можно скорее говорить о развитии
мотива, начавшего жить собственной жизнью, нежели о появлении
1
См. п о этому поводу: Harvey F.D. Dona ferentes: Some Aspects of Bribery in Greek Pol-
itics // Crux. Essays in Greek History Presented to G .E .M . de Ste. Croix on his 75th
Birthday.
Exeter, 1985. P. 76–117.
2
Достаточным будет несколько подтверждающих этот тезис примеров: Aelian.
Var. hist. IV. 1 6; X . 1 5; XI . 9; Philostr. Vita Apoll. VI. 2 1; VII. 2 1; Diog. Laert. I I . 26 . Повсюду
подчеркиваются справедливость Аристида и его бедность. Все перечисленные произведе-
ния относятся к периоду Второй софистики, для которой вообще в высшей степени харак-
терно постоянное применение стандартных топосов .
371 Глава II. Аристид: политик вне группировок
принципиально нового источникового материала. Бесспорно, разви-
тие мотива тоже может стать интересным сюжетом для исследова-
ния (ниже это будет продемонстрировано на примере мотива «Ари-
стид и неграмотный крестьянин), но в рамках данной работы нас все
же в большей степени интересуют исторические реалии и факты.
Поэтому мы специально остановимся только на тех текстах поздне-
го времени, которые не просто упоминают Аристида в той или иной
связи, а именно рассказывают о нем, иными словами, представляют
собой его биографии.
Таких текстов два, и, как, наверное, уже догадался внимательный
читатель, один из них принадлежит Корнелию Непоту, а другой —
Плутарху. Написанное Непотом жизнеописание Аристида — одно
из самых коротких в его сборнике. В нем довольно конспективно из-
лагаются основные события жизни «справедливого» политика (для
римского писателя он, разумеется, не
, а iustus): соперниче-
ство с Фемистоклом, остракизм и сопутствовавшие ему обстоятель-
ства, участие в битвах при Саламине и Платеях, ключевая роль при
организации Афинского морского союза и установлении ставок фо-
роса. При общей оценке Аристида настойчиво отмечаются два мо-
мента: его выдающиеся личные качества — справедливость, беспри-
страстие, честность (iustitia, aequitas, innocentia) — и его бедность.
Первая из этих характеристик является, как мы видели, самым ран-
ним и устойчивым компонентом всей традиции об Аристиде; что же
касается второй, то она, как мы попытаемся показать ниже, сложи-
лась позже и не должна быть некритично воспринимаема. Интерес-
но, что в военных талантах Непот скорее склонен Аристиду отказы-
вать (Nep. Aristid. 2).
О Местрии Плутархе, его многогранной литературной деятель-
ности, сильных и слабых сторонах его биографий как источника
использовавшихся им подходов к анализу, подбору и изложению
материала здесь практически ничего не будет говориться. И нам об
этом уже приходилось писать1, да и в целом о Плутархе существует
огромная исследовательская литература2. Отметим, пожалуй, лишь
один нюанс, который обычно находится несколько в тени, но тем не
менее, на наш взгляд, принципиален и немаловажен для понимания
специфики упомянутого автора.
1
Последний раз — в работе: Суриков И.Е. «Солон» Плутарха: некоторые источнико -
ведческие проблемы // ВДИ. 20 0 5 . No 3. С. 1 5 1–161 .
2
Поэтому сошлемся лишь на одну из последних зарубежных работ: Lamber-
ton R. Plutarch. New Haven, 2001; а уже в ней можно почерпнуть информацию о важнейших
предшествующих исследованиях. В отечественной историографии по сей день классиче -
ской остается книга: Аверинцев С.С. Плутарх и античная биография. М ., 1973.
372 Часть II. Время расцвета демократии
Вообще все древнегреческие историки (да и не только историки,
а, не побоимся сказать, представители любого литературного жанра)
могут быть по своим базовым принципам охарактеризованы либо как
«диалогичные», либо как «монологичные». Это, так сказать, «линия
Геродота» и «линия Фукидида». Поясним, что имеется в виду. Вот
эксплицитно выраженная позиция Геродота (VII. 152): «Мой долг
передавать все, что рассказывают, но, конечно, верить всему я не
обязан». А вот что пишет Фукидид (I. 22.2), вне сомнения, в пику сво-
ему великому предшественнику: «Я не считал согласным со своей за -
дачею записывать то, что узнавал от первого встречного, или то, что
я мог предполагать, но записывал события, очевидцем которых был
сам, и то, что слышал от других, после точных, насколько возможно,
исследований относительно каждого факта, в отдельности взятого».
Итак, в первом случае историк считает своим долгом преподнести
читательской аудитории всю информацию, которая есть в его распо-
ряжении; соответственно, мы слышим в его труде многоголосый хор
самых различных мнений1. Во втором же случае историк прибегает
к сознательному отбору, излагает только те факты и мнения, кото-
рые представляются ему, лично ему достоверными. Метод Фукидида
обычно считается началом исторической критики. Пожалуй, что это
и так (хотя, наверное, все-таки не лучший способ критики — з амал-
чивание тех взглядов, с которыми автор не согласен). Но в то же вре-
мя перед нами — начало догматизма в историописании, догматизма,
который Геродоту был еще чужд2. Данные соответствующим обра-
зом «препарируются» и подаются в таком свете, чтобы не вызвать
у читателя и тени сомнения в правильности проводимой историком
концепции3. А между тем насколько ценнее был бы эпохальный труд
1
По вопросу об источниках Геродота за последнее время сложилась немалая и ин -
тересная своим полемическим характером историография. Начало дискуссии положил
Д. Фелинг, в намеренно провокативной работе высказавший крайне гиперкритическое
отношение к традициям, отразившимся у «отца истории»: Fehling D. Herodotus and his
‘Sources’: Citation, Invention and Narrative Art. Leeds, 1989 . В продолжение дискуссии см .:
Vandiver E. Heroes in Herodotus: The Interaction of Myth and History. Frankfurt a .M ., 1991;
Pritchett W.K. The Liar School of Herodotus. Amsterdam, 1993; Thomas R. Herodotus in
Context: Ethnography, Science and the Art of Persuasion. Cambridge, 2000; Bichler R. Hero-
dots Welt: Der Aufbau der Historie am Bild der fremden Länder und Völker, ihrer Zivilisation
und ihrere Geschichte. 2 Aufl. B ., 2001 . Из других важных работ о Геродоте, появивших-
ся относительно недавно, см .: Hartog F. Le miroir d’Hérodote: Essai sur la représentation de
l’autre. P., 1980; Shimron B. Politics and Belief in Herodotus. Stuttgart, 1989; Bichler R., Roll-
inger R. Herodot. H ildesheim, 2000.
2
Ср. противопоставление Геродота и Фукидида в известной работе: Коллинг-
вуд Р. Дж. Идея истории. М ., 1980. С. 3 0 –31 .
3
На ряде конкретных примеров это убедительно показано в монографии: Badi-
an E. From Plataea to Potidaea: Studies in the History and Historiography of the Pentecontae-
tia. Baltimore, 1993 .
373 Глава II. Аристид: политик вне группировок
Фукидида, если бы в нем, в дополнение к его прочим многочислен-
ным достоинствам, еще и приводились иные точки зрения на спор-
ные вопросы, если бы автор не пытался взять на себя роль высшего
арбит ра в вопросе о том, «что есть истина»...
В дальнейшем «геродотовская» и «фукидидовская», «диалогич-
ная» и «монологичная» линии противоборствовали в античной исто-
риографии1. В частности, «Афинская полития» Аристотеля написана
всецело в русле второй из них; не случайно в ней, как и у Фукидида,
столь редки ссылки на источники. Совсем иное дело — Плутарх. Он,
следуя заветам Геродота, «передает все, что рассказывают», даже
если он со многим и не согласен.
Херонейский биограф очень любит, разбирая какой-нибудь во-
прос, сталкивать друг с другом две противостоящие друг другу трак-
товки, обнаруживаемые им в предшествующей традиции. При этом
чаще всего сам он не делает однозначного выбора в пользу одной из
версий, предоставляя такой выбор читателю2. Плутарх принципиаль-
но не догматичен, его стиль проникнут «диалогической» установкой
(здесь, между прочим, еще и влияние метода Сократа, который —
через труды Платона — о ка з а л определяющее воздействие на весь
склад плутархова мышления)3. И эта черта — не только одна из са -
мых импонирующих в его творчестве, но еще и одна из особенно кор-
релирующих с наиболее передовыми ныне методиками исторической
науки4. Парадоксальным образом Плутарх оказывается близким
и современным нам по своим подходам.
Жизнеописание Аристида — не исключение: в нем тоже есть
примеры «диалогизма», сопоставления различных точек зрения
(Plut. Aristid. 1; 5; 10; 19; 20; 26; 27). Говоря в целом об этом произ-
ведении, необходимо отметить, что именно оно, в гораздо большей
степени, нежели какое бы то ни было другое, является главным
источником о жизни и деятельности интересующего нас здесь по-
литика. К нему постоянно придется обращаться по ходу изложения
(собственно, прежде всего именно на его материале это изложение
будет строиться), поскольку только в нем карьера Аристида описана
1
Ср.: Seidensticker B. Dichtung und Gesellschaft im 4 . Jahrhundert. Versuch eines Über-
blicks // AD. S. 181.
2
Ср. Plut. Sol. 1 9: «Над этим вопросом ты подумай сам (
)».
3
Эта черта хорошо видна не только в биографиях, написанных Плутархом, но
и в трактатах, входящих в состав его «Моралий». Эти трактаты очень часто принимают
форму диалога.
4
См., в частности, о необходимости для историка «завязать диалог с культурой ино -
го времени»: Гуревич А.Я . Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства.
М., 1990 . С. 9.
374 Часть II. Время расцвета демократии
целостно, связно и со значительной детализацией. Плутарх позво-
ляет соединить и поставить в общий контекст разрозненные данные,
встречающиеся у более ранних писателей (Геродота, Аристотеля
и др.). Поэтому вряд ли имеет смысл, забегая вперед, пересказывать
основное содержание плутарховой биографии.
Отметим лишь в связи с проблемой аутентичности данных, ис-
пользованных Плутархом, что среди авторов, на которых он ссыла-
ется, особое место занимает Деметрий Фалерский — в идный перипа-
тетик и государственный деятель конца IV в . до н . э .1
, судя по всему,
специально интересовавшийся Аристидом и собиравший сведения
о нем. Суждения Деметрия часто подвергаются Плутархом критике,
из чего, впрочем, никоим образом не следует, что мы в этом споре
должны всегда автоматически принимать сторону биографа. Как мы
увидим ниже, может быть и наоборот. Говоря в целом, в высшей сте-
пени прискорбно, что сочинения Деметрия Фалерского не дошли до
нашего времени; те его фрагменты, которые имеются в распоряже-
нии ученых, позволяют судить о нем как о добросовестном, компе-
тентном и скрупулезном авторе2, достойном ученике Аристотеля3.
В общем и целом приходится мириться с той возможностью, что
необходимо будет скрупулезно реконструировать человеческий
и политический облик Аристида, отделяя реальные факты от насло-
ившихся на них разного рода стандартных клише.
Завершая очерк источников, отметим, что необходимо привле-
кать не только данные нарративных текстов, но и материал иного
характера, в частности, эпиграфический. Речь идет прежде всего об
острака — черепках, служивших «бюллетенями» для остракизма.
Аристид, как и подобало ведущему политику его времени, на протя-
жении 480-х гг . до н. э . несколько раз подвергался опасности остра-
кизма и один раз (в 482 г . до н. э.) был действительно изгнан посред-
1
О сложных перипетиях судьбы Деметрия Фалерского, который в 317–307 гг. до н . э .
был даже правителем Афин под македонским протекторатом, а потом подвергся изгнанию
и окончил свои дни в Александрии Египетской, см .: Gehrke H.-J. Das Verhältnis von Politik
und Philosophie im Wirken des Demetrios von Phaleron // Chiron. 1 978. Bd. 8 . S . 1 4 9 –193; Leh-
mann G.A . Überlegungen zu den oligarchischen Machtergreifungen im Athen des 4 . Jahrhun-
derts v . Chr. // AD. S . 1 3 9 –150; Williams J. Ideology and the Constitution of Demetrius of
Phalerum // Polis and Polemos: Essays on Politics, War and History in Ancient Greece in Honor
of D. Kagan. Claremont, 1997. P . 3 27–346; Хабихт Х. Афины. История города в эллинисти-
ческую эпоху. М ., 1999. С . 58 –71; Фролов Э.Д. Греция в эпоху поздней классики: Общество.
Личность. Власть. СПб., 2001 . С. 5 3 5 –565 .
2
Ср. (на материале свидетельства о погребальном законодательстве Солона): Сури-
ков И.Е . Проблемы раннего афинского законодательства. М ., 2004 . С. 1 0 4 .
3
Непосредственным учителем Деметрия Фалерского называют, правда, Феофраста
(Diog. Laert. V. 75). Однако Деметрий, судя по всему, слушал и самого Аристотеля (Ха-
бихтХ. Указ. соч. С. 59).
375 Глава II. Аристид: политик вне группировок
ством этой процедуры. Неудивительно, что остраконов, на которых
написано его имя, найдено (на Агоре и Керамике) довольно мно-
го — более 1201; это, разумеется, лишь малая доля тех голосов про-
тив Аристида, которые подавались его согражданами (как минимум
несколько тысяч пока еще не обнаружены и ждут своего часа), но тем
не менее даже имеющаяся цифра впечатляет, особенно если сопоста-
вить ее с количеством острака с именами некоторых других ведущих
афинских государственных деятелей. Так, Ксантипп «имеет» около
70 остраконов, Фукидид, сын Мелесия, — чуть меньше 70, Гиппарх,
сын Харма, — примерно дюжину, Гипербол — только 3. А ведь все
они тоже подвергались остракизму2. Вообще только для 9 афинян
количество известных острака превышает сотню; Аристид — среди
них.
Надписи на нескольких остраконах с именем Аристида привлека-
ют особенный интерес, поскольку имеют, кроме этого имени, допол-
нительные приписки, сделанные голосующими, очевидно, под влия-
нием эмоций. На одном из этих черепков Аристид, возможно, поиме-
нован братом Датиса — персидского полководца, который в 490 г. до
н. э . возглавил экспедицию в Аттику, завершившуюся Марафонским
сражением (
)3, а на другом его на-
зывают «прогнавшим молящих о защите» (
). Каким образом политик, считавшийся
воплощением справедливости, стал мишенью для столь серьезных
обвинений? Этот вопрос нам еще предстоит обсудить. Третий остра-
кон интересен тем, что на нем имеются надписи, сделанные двумя
разными почерками (о нем тоже см. н иже).
Переходя к краткому обзору историографии об Аристиде, с со-
жалением приходится отметить, что говорить, в общем-то, практи-
чески не о чем. Аристиду, мягко говоря, «не повезло»: его личность
и деятельность явным образом не получили того освещения в ис-
следовательской литературе, какого они заслуживают. В отличие,
скажем, от Фемистокла или Перикла, которым посвящены десятки
1
Наиболее подробно о них см .: Brenne S. Ostrakismos und Prominenz in Athen: Attische
Bürger des 5 . Jhs. v. Chr. auf den Ostraka. Wien, 2001 . S . 11 4 –117. Подкорректированные дан-
ные с учетом новейших находок см . т акже: Brenne S. Die Ostraka (487-ca. 41 6 v . Chr.) als
Testimonien // OT. S . 4 9 .
2
С именем такого «гиганта» афинской политики, как Перикл, известно лишь 4 остра-
кона — не с мо тря на то, что он подвергался опасности остракизма, и не раз в своей жизни.
3
Это чтение принадлежит А. Раубичеку, предположившему, что перед нами — с трока
из застольного сколия с порицаниями Аристиду: Raubitschek A.E. Das Datislied // Charites:
Studien zur Altertumswissenschaft. Bonn, 1957. S . 2 3 4 –242. Впрочем, уже отмечалось, что над-
пись сохранилась плохо и данный вариант заполнения лакун отнюдь не является единст-
венно возможным. См.: Lang M. Ostraka (The Athenian Agora. V. 2 5). Princeton, 1990. P. 3 8 .
376 Часть II. Время расцвета демократии
и сотни работ, Аристид — а это, в сущности, фигура того же масшта-
ба, — о ка з ал ся практически полностью в тени1. Возможно, он не при-
влекал серьезного внимания представителей науки об античности по
той причине, что его образ, запечатленный в источниках, казался
слишком однозначным и прямолинейным, а потому малоинтересным.
Несомненно, имело место и гиперкритическое недоверие к традиции,
иногда доходившее до прямого пренебрежения ее данными как недо-
стоверными2. Соответственно, об Аристиде нет монографий; почти
не существует и специально посвященных ему статей. Нам известны
лишь единичные работы, да и то очень частной тематики: в них речь
идет об отдельных эпизодах его биографии3, главным образом о его
остракизме4. Это в зарубежной историографии5, а что касается оте-
чественной, перед нашими глазами оказывается еще более скудная
картина. Затрагивал некоторые проблемы, связанные с Аристидом,
в частности, его борьбу с Фемистоклом, В. М . Строгецкий6. Ввиду
столь явно недостаточной освещенности фигуры Аристида в литера-
туре нам придется строить дальнейшее изложение почти исключи-
тельно на данных источников.
* * *
Аристид, сын Лисимаха, из Алопеки родился в Афинах во вто-
рой половине VI в . до н . э . Более или менее точно дата его рождения
может быть установлена (да и то не слишком надежно) только пу-
тем комбинации косвенных соображений. Соображения эти выводят
1
Характерно, что даже в сборнике биографий Г. Бенгтсона «Греческие государствен-
ные деятели V и IV вв . до н . э .» (Bengtson H. Griechische Staatsmänner des 5 . und 4 . Jahrhun-
derts v. Chr. München, 1983), отличающемся широким охватом материала, Аристид проиг-
норирован: главы о нем просто нет .
2
Весьма характерно своей категоричностью суждение такого авторитетного ученого,
как Роберт фон Пельман: «Сохранившиеся в преданиях подробности партийной борьбы,
в особенности все, связанное с именем “Справедливого” (Аристида), — большей частью
вымышлены» (Пельман Р. фон. Очерк греческой истории и источниковедения. СПб., 1999 .
С. 1 52). Не очень понятно, откуда такая уверенность.
3
Harvey F.D. The Conspiracy of Agasias and Aischines (Plutarch, Aristeides 13) // Klio.
1984. Bd. 66. Ht. 1. S. 58–73.
4
Raubitschek A.E. Die Rückkehr des Aristeides // Historia. 1 9 59 . Bd. 8 . Ht. 1 . S . 1 27–128;
Piccirilli L. Aristide di Egina? Per l’interpretazione degli ostraka Agora inv. P. 99 4 5 e P 5978 //
ZPE. 19 8 3 . Bd. 5 1 . S . 1 6 9 –176; Idem. Temistocle, Aristide, Cimone, Tucidide di Melesia fra polit-
ica e propaganda. Genova, 1987 (эта книга — сборник статей Л. Пиччирилли; некоторые из
них посвящены Аристиду).
5
См. т а кже: Calabi Limentani I. Op. cit. Это — о черк формирования традиции об
Аристиде, но автор, насколько нам представляется, чрезмерно гиперкритичен в оценке
достоверности этой традиции.
6
Строгецкий В.М . Полис и империя в классической Греции. Нижний Новгород, 1991 .
С. 3 5–44.
377 Глава II. Аристид: политик вне группировок
в конечном счете на время рождения Фемистокла, которое communis
opinio относит к 524 г . до н. э. (см. н иже, в посвященной ему главе).
Аристид, как считается, был несколькими годами старше своего со -
перника1; соответственно, полагают, что он родился около 530 г. до
н. э .
Что по этому вопросу сообщают источники? Непот (Aristid. 1)
указывает, что Аристид был «почти ровесником» (aequalis fere) Фе-
мистокла. Выражение достаточно неопределенное: под «почти» мо-
жет, конечно, скрываться временной разрыв в несколько лет. Более
конкретно выражается Плутарх (Aristid. 2): «Есть сведения, что еще
детьми, воспитываясь вместе, они (Фемистокл и Аристид. — И. С.)
никогда не соглашались друг с другом». Если Аристид был на 5–6 лет
старше Фемистокла, они, конечно, никак не могли «воспитываться
вместе». Тогда остается одно из двух: либо «приблизить» по возра-
сту Аристида к Фемистоклу (допустив, что первый родился пример-
но тогда же, когда и второй, т . е . о ко ло 525 г . до н. э .), либо, наоборот,
Фемистокла к Аристиду (в принципе, нет ничего невероятного в том,
что Фемистокл был на несколько лет старше, чем обычно считают;
подробнее мы коснемся этого вопроса, когда перейдем к его биогра-
фии). Однако неясно, насколько аутентична приводимая Плутархом
информация о совместном воспитании Фемистокла и Аристида; ка -
жется, она приходит в некоторое противоречие с данными о детстве
Фемистокла, которые тот же автор сообщает в его жизнеописании
(Plut. Them. 1). Не будем гадать и предложим наиболее осторожный
и обобщенный вариант: относить рождение Аристида к хронологи-
ческому отрезку 530–525 гг . до н . э . Бóльшая точность и вряд ли воз-
можна, и не слишком нужна.
Как видно из названия дема, к которому Аристид был приписан
в период клисфеновских реформ, он обитал в одном из самых пре-
стижных регионов афинского полиса. Алопека2, входившая в состав
городской триттии филы Антиохиды, хотя и располагавшаяся не
в самом городе, а в его предместьях (в южном направлении), занима-
ла особое место среди аттических демов. Ее можно без преувеличе-
ний назвать «аристократическим кварталом»: ведь именно в ней уже
к концу архаической эпохи находились главные резиденции двух
знатнейших и влиятельнейших родов — Алкмеонидов и Кериков.
Разумеется, из сказанного не вытекает, что все, кто жил в Алопеке,
1
См., например, комментарий Н. Н . Трухиной в издании: Корнелий Непот. О знаме -
нитых иноземных полководцах. Из книги о римских историках / Перевод, статьи и ком-
ментарии Н. Н. Трухиной. М ., 1992 . С. 23 . Прим. 1.
2
О местонахождении этого дема см.: Суриков И.Е . Перикл и Алкмеониды // ВДИ.
1997. No 4. С. 21.
378 Часть II. Время расцвета демократии
принадлежали к аристократам-евпатридам. Однако уже сам факт
проживания в подобном окружении не мог не становиться важным
фактором карьеры любого политика, поскольку именно в рамках
дема устанавливались первичные политические контакты. В целом
деятельность представителей элиты, их путь к вершинам власти
и влияния часто начинались, в пору их молодости, на уровне дема1,
где они участвовали в локальных народных собраниях2, в выборах
демархов и других местных должностных лиц; в дальнейшем часть
политиков, о которых идет речь, так и оставалась на этом уровне3,
а часть достигала общеполисного масштаба (так что демы выступа-
ли в роли своего рода «кузницы кадров» для всего государства). Но
для такого «роста» было необходимо иметь связи (дружественного
или матримониального характера) в кругу «больших людей», своих
сотоварищей по дему, особенно если сам начинающий политик не
блистал происхождением и славой предков. Можно было, например,
вступить в общественную жизнь как член группировки кого-нибудь
из ведущих лидеров, а потом уже, окрепнув, выступить как самостоя-
тельная фигура (именно таков случай с Фемистоклом). Аристид, как
мы увидим ниже, шел к общеполисному признанию иным путем, но
все-таки, если бы он совершенно не имел нужных связей, «пробиться
в верхи» ему было бы очень трудно, если не невозможно4.
Это суждение тем более имеет силу, что к самой высшей афин-
ской знати Аристид действительно не принадлежал. Он был, конечно,
представителем аристократии, а не простонародья, но аристократии
скорее второстепенной, не шедшей в сравнение с такими блистатель-
ными родами, имевшими древнюю и богатую историю, как, напри-
мер, те же Алкмеониды или Филаиды. К какому роду принадлежал
он сам — неизвестно; источники об этом ничего не сообщают.
Есть, однако, аутентичное свидетельство о том, что Аристид на-
ходился в родстве с чрезвычайно влиятельным в Аттике родом Ке-
риков. Керики занимали особое место в общественной жизни афин-
ского полиса. Это был жреческий род, связанный с одним из важ-
нейших государственных культов — культом Деметры и Персефоны
в Элевсине. В частности, наиболее известная семья рода Кериков
1
Whitehead D. The Demes of Attica 508/7-ca .
250 B . C . Princeton, 1986 .
P.
313;
Грант М. Греческий мир в доклассическую эпоху. М ., 1998 . С. 9 8 .
2
Об этих собраниях на уровне дема см .: Stanton G.R . The Rural Demes and Athenian
Politics // AAAD. P. 217. Примеры формулировок псефисм, принятых на таких собраниях,
см.: Rhodes P.J., Lewis D.M . The Decrees of the Greek States. Oxf., 1997. P. 32 –34.
3
Osborne R. Demos: The Discovery of Classical Attika. Cambridge, 1985 . P . 87.
4
Ср.: Rhodes P.J. Political Activity in Classical Athens // JHS. 1 9 8 6 . V. 10 6 . P . 1 4 4, а также
(на примере Перикла): Littman R.J. Kinship and Politics in Athens 600 –400 B .C . N.Y ., 1990 .
P. 210.
379 Глава II. Аристид: политик вне группировок
(в ней с середины VI в . до н. э . и на протяжении, как минимум, двух
столетий с завидным постоянством чередовались два имени — Кал-
лий и Гиппоник, что, кстати, значительно облегчает историку-просо-
пографисту работу по идентификации членов этой семьи) держала
в своих руках на наследственной основе одну из главных (вторую по
значению после иерофанта) сакральных магистратур Элевсинских
мистерий — пост дадуха (факелоносца). Интересно, что это жре-
чество отнюдь не мешало Керикам параллельно заниматься самой
активной политической деятельностью; как справедливо отмечает
Г. Т. Залюбовина, род дал «афинскому полису архонтов, стратегов,
послов», а не только жрецов1.
Помимо всего прочего, Керики были, пожалуй, богатейшим ро-
дом во всем афинском полисе. Особенно часто упоминания об их
прямо-таки непомерном богатстве встречаются в связи с самым из-
вестным представителем рода — Каллием, сыном Гиппоника, или
Каллием (II), как его обычно называют в просопографических сво-
дах, дабы отличать от других его сородичей (предков и потомков),
носивших то же имя. Это тот самый Каллий, который уже на склоне
лет заключил мир, завершивший Греко-персидские войны, а до того,
еще в начале V в . до н. э ., трижды победил на Олимпийских играх
в состязаниях колесниц и участвовал в Марафонской битве в тор-
жественном облачении дадуха2. Он считался самым состоятельным
1
Залюбовина Г.Т. Религия Эллады // . Г. Т . Залюбовиной ученики и дру-
зья. М ., 2003 . С. 21 0 . С глубоким сожалением вынуждены отметить, что в тот же пассаж
цитируемой работы вкралась очень серьезная ошибка: род, державший в своих руках
должность дадуха, назван «родом Каллиев» вместо «рода Кериков», как следовало бы.
Из того, что целый ряд представителей рода носил имя Каллий, естественно, не вытекает,
что можно называть Каллиями весь род. Ведь не вправе же мы называть род Алкмеони-
дов «родом Мегаклов», а род Филаидов «родом Мильтиадов»! Никакого «рода Каллиев»
в Афинах, конечно, не существовало. В связи со сказанным, наверное, заслуживает упо-
минания следующее обстоятельство. Когда текст, о котором здесь идет речь, был озвучен
Г. Т. Залюбовиной в устной форме на одной из конференций (Сергеевские чтения 1997 г.),
автор этих строк в разговоре после заседания привлек внимание исследовательницы к про-
скользнувшей ошибке. Не сомневаемся, что Галина Тимофеевна учла бы наше замечание
при подготовке работы к печати, но безвременная кончина, как известно, оставила ее
труды незавершенными. В данном случае вина лежит, конечно, на составителях сборника
«», которые поторопились без надлежащей редактуры посмертно опубликовать
довольно «сырые» материалы из архива Г. Т . Залюбовиной. Вряд ли она сама была бы до-
вольна таким не вполне ответственным подходом к ее творческому наследию.
2
О Каллии и его деятельности см.: Суриков И.Е. Два очерка об афинской внешней
политике классической эпохи // МГДА. Ч. 1 . С. 10 5 слл .; Surikov I.E . Athenian Nobles and
the Olympic Games // Mésogeios. 2004. V. 24. P. 198 ss. Каллий — исключительно крупная
фигура истории классических Афин (пожалуй, он заслуживал бы специальной биографии
Плутарха), но фигура несколько «теневая», и имеющихся в нашем распоряжении сведений
о нем значительно меньше, чем он заслуживает. Не можем позволить себе в биографии
Аристида подробнее остановиться на личности Каллия; в принципе, это — т е ма для от -
380 Часть II. Время расцвета демократии
человеком в Афинах (Aeschin. Socr. ap. Plut. Aristid. 25), да и во всей
Греции (Lys. X IX . 48); его имущество оценивалось в 200 талантов, что
для частного лица действительно представляло собой колоссальную
по греческим меркам сумму1.
Именно Каллий, сын Гиппоника, являлся двоюродным братом
(
) Аристида (Plut. Aristid. 25). Следовательно, у них был об-
щий дед, и дедом этим мог быть не кто иной, как Каллий, сын Фе-
ниппа, или Каллий (I) — первый достоверно известный из источни-
ков представитель рода Кериков (Herod. VI. 121), живший в середине
VI в. до н. э. и получивший известность как непримиримый враг ти-
рана Писистрата. Об этом Каллии Геродот (VI. 122) сообщает инте-
ресную подробность: он имел, кроме сына Гиппоника (будущего отца
Каллия-богача), еще трех дочерей и, «когда дочери достигли брачно-
го возраста, роскошно одарил их и позволил каждой выбрать себе
среди афинян мужа, какого она сама хотела, и тому отдал ее». Такая
свобода, предоставленная дочерям, была совершенно не в афинских
обычаях (как правило, родители ни в малейшей степени не интересо-
вались мнением девушки, выдавая ее замуж) и характеризует Каллия
как личность аристократически-экстравагантную2. И в историогра-
фии уже высказывалось обоснованное, в высшей степени импони-
рующее нам мнение, согласно которому матерью Аристида как раз
и была одна из трех дочерей Каллия, сына Фениппа, выбравшая сво-
им супругом Лисимаха3. Пусть в источниках эксплицитно об этом не
дельного исследования. Поэтому упоминаем только некоторые, важнейшие из связанных
с ним фактов, причем те, которые имеют отношение к Аристиду.
1
Мы не затрагиваем здесь вопроса об источниках богатств Кериков и Каллия. От-
метим только, что совершенно не следует принимать в расчет передаваемую Плутархом
(Aristid. 5) версию, согласно которой Каллий будто бы обогатился, после Марафонской
битвы найдя и тайно присвоив персидские сокровища, спрятанные в какой-то яме . От это -
го его и его сородичей будто бы прозвали
— «разбогатевшие от ямы». Версию
эту, наивно-клеветническую, Плутарх, скорее всего, нашел в какой-нибудь комедии или
памфлете и некритически использовал . В действительности, конечно же, подобная махи-
нация, имей она место, не сошла бы Каллию с рук. А кроме того (и это самое главное),
Каллий был, несомненно, очень богат уже до Марафона, о чем недвусмысленно свидетель-
ствуют его три (!) олимпийские победы в самом дорогостоящем виде состязаний. А про-
звище
, скорее всего, должно трактоваться по -другому: оно показывает, что
богатство Кериков пошло от разработки Лаврийских серебряных рудников, от тамошних
«ям», то есть шахт . Ср.: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 1 3 .
2
Как нам уже приходилось писать, в Афинах в целом в аристократических кругах
общества женщина пользовалась большей свободой и играла более активную роль, неже-
ли в массе демоса. См.: Суриков И.Е . Женщины в политической жизни позднеархаических
и раннеклассических Афин: истоки феминизма или матримониальная традиция? // Антич-
ный мир и его судьбы в последующие века. М ., 1995 . С. 43 –52 .
3
Shapiro H.A. Kallias Kratiou Alopekethen // Hesperia. 1 9 8 2 . V . 51 . No 1 . P. 6 9 –73. Дру-
гая дочь, по выкладкам Шапиро, была выдана за некоего Струтона, а третья — з а Кратия
из рода Алкмеонидов.
381 Глава II. Аристид: политик вне группировок
говорится, но более убедительной альтернативы, позволяющей уста-
новить родство Аристида с Кериками, кажется, просто нет.
Можно присовокупить еще и следующее соображение. Каллий,
сын Фениппа, знатнейший аристократ, да еще и выходец из жрече-
ского рода, наверняка воспитал своих дочерей в духе традиционной
добродетели. Если они выбирали себе мужей, руководствуясь прин-
ципами этой добродетели, и если сделать вполне естественное допу-
щение, что Лисимах хотя бы отчасти отличался такими же качест-
вами, как его сын, — справедливостью и душевным благородством
(ведь не без влияния же родителей Аристид сформировался в образ-
цового человека и гражданина), — то многие компоненты ситуации
начинают объяснять и подкреплять друг друга.
Как бы то ни было, абсолютно достоверно, что по материнской
линии Аристид происходил из Кериков, хотя официально членом их
рода, безусловно, считаться не мог. Впрочем, положение это не уни-
кально. Ксантипп и Перикл тоже не входили в состав рода Алкме-
онидов, но получали от этого рода поддержку, поскольку из него
вышли матери обоих названных политиков1.
Говоря о родственных связях Аристида, отметим еще один занят-
ный факт. Философ Сократ, как известно, был женат на Ксантиппе,
имя которой стало хрестоматийным и нарицательным для сварливой
женщины. Однако существует устойчивая традиция, представленная
целым рядом авторов (Arist. fr. 93 Rose; Demetr. Phaler. FGrHist. 228.
F45; Plut. Aristid. 27; Diog. Laert. II. 26; Athen. X III . 556a), согласно
которой у Сократа была и вторая жена, по имени Мирто, которую
он взял в свой дом то ли для того, чтобы помочь ей в нужде, то ли
выполняя какое -то постановление, поощрявшее граждан для улуч-
шения ситуации с деторождением иметь двух жен сразу.
Все перечисленные источники согласны только в одном — в том,
что Мирто принадлежала к семье Аристида Справедливого. В осталь-
ном же — полный разнобой. Она фигурирует то как дочь Аристида2,
то как его внучка, то даже как правнучка. И женой Сократа она была
не то до Ксантиппы, не то после, не то одновременно с ней... Не мо-
жем исключать, что по своему юридическому статусу Мирто была не
официальной супругой Сократа, а его наложницей (
)3. Как
известно, афинское право отнюдь не запрещало гражданам иметь та-
1
Суриков И.Е . Перикл и Алкмеониды... С. 14 слл .; Он же. Ксантипп, отец Перикла:
штрихи к политической биографии // ПИФК. 2 0 0 0 . Вып. 8 . С. 10 0 слл .
2
Впрочем, этот вариант представляется совершенно невозможным; достаточно сопо -
ставить время рождения Аристида и Сократа.
3
Об этом статусе см .: Mossé C. La place de la pallakê dans la famille athénienne // Sym-
posion 1990 . Vorträge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1991 . S . 273–
279.
382 Часть II. Время расцвета демократии
ких наложниц, которые, более того, вполне могли быть свободными
женщинами и даже гражданками.
Не пытаясь сейчас распутать все эти хитросплетения, поскольку
это увело бы нас слишком далеко от основной тематики работы, кон-
статируем только факт, который, кажется, все-таки можно считать
имевшим место: Сократ находился в каких-то близких отношениях
с женщиной из потомства Аристида. И опять же ничего невероят-
ного в этом нет. Напомним, что философ тоже принадлежал к дему
Алопека. И, наверное, не случайно, что между семьями Аристида
и Сократа была наследственная дружба, о чем неоднократно со-
общает Платон. Так, друзьями были сын Аристида Лисимах и отец
Сократа Софрониск (Plat. Lach. 180e). А сам Сократ поддерживал
близкие отношения с Аристидом Младшим, сыном этого Лисимаха
и внуком Аристида Справедливого (Plat. Theag. 130a). Вполне естест-
венно, что в круг этих отношений, продолжавшихся на протяжении
нескольких поколений, оказалась втянута и Мирто — дочь или сестра
Аристида Младшего1. Кстати, можно с немалой долей уверенности
утверждать, что личность старшего Аристида, его образ жизни ока-
зали значительное влияние на Сократа, на весь стиль его поведения,
который был максимально простым и непритязательным не только
(наверное, даже не столько) из-за ограниченности материальных
средств, но и по принципиально-демонстративным соображениям.
Здесь мы, возвращаясь к Аристиду, выходим на немаловажный
момент. Как уже отмечалось выше, в нарративной традиции вто-
рой основополагающей характеристикой этого политика, наряду со
справедливостью, выступает бедность, можно сказать, «благород-
ная нищета». Причем чем позже источник — тем в более выпуклой
и подчеркнутой форме выступает в нем этот мотив. Складывается он
не сразу: у Геродота, Фукидида, Платона, Аристотеля, Демосфена2
1
Отметим здесь, что «босоногий мудрец» Сократ отнюдь не был, как зачастую счита -
ют, представителем простонародья, с которым из какого -то аристократического каприза
общались члены прославленных евпатридских родов. С гораздо бóльшим основанием мож-
но считать философа выходцем из обедневшей знати, сохранившим связь со своей искон-
ной средой. Имя его законной супруги — Ксантиппы — т ип ич н о именно для аристократов;
мужской вариант этого имени, Ксантипп, был популярен в VI–V вв . до н . э . прежде все -
го в роду Бузигов. За безвестного человека ни один евпатрид, конечно, не выдал бы свою
дочь. Круг идей, высказанных в данном примечании, подсказан нам А. А. Молчановым.
Когда эти строки были уже написаны, появилась его работа, где рассматривается соответ -
ствующий сюжет: Молчанов А.А . Антропонимия и генеалогия знати в древних Афинах //
Ономастика в кругу гуманитарных наук. Екатеринбург, 2005 . С. 20 1 –203 .
2
Демосфен, как мы видели, говорит только о том, что Аристид не обогатился от сбо-
ров фороса и что он был похоронен за государственный счет . Этот последний факт го-
ворит, конечно, не о бедности Аристида, а о его заслугах перед полисом, о том, что он
удостоился большого почета.
383 Глава II. Аристид: политик вне группировок
Аристид еще не выступает воплощением бедности. А вот уже Демет-
рий Фалерский в конце IV в. до н. э . в ыступает с аргументирован-
ной критикой тезиса о бедности Аристида (FGrHist. 228. F43), и это
показывает, что данный тезис к тому времени появился и приобрел
распространение1. В дальнейшем «мотив бедности», представлявший
собой, повторим, весьма удобный для саморазвития топос, только
увеличивал свою роль, обрастая новыми и новыми, все менее аутен-
тичными подробностями. У авторов эллинистического и римского
времени мы читаем о том, как Аристид решительно отказывается от
вспомоществования со стороны богатых родственников, о том, как
его дочери после смерти отца оказываются бесприданницами, и го-
сударство вынуждено субсидировать их вступление в брак...
«Мотив бедности» в риторической традиции не уникален; он
встречается применительно не только к Аристиду, но и к ряду других
лиц: Эфиальту, Эпаминонду, Фокиону, некоторым деятелям ранней
римской истории (Цинциннату, Фабрицию и др.) . Бесспорно, речь
идет именно о какой-то определенной группе политиков; по отноше-
нию к другим этот мотив был неуместен, что, надо думать, прекрасно
понималось. Никому и в голову не приходило писать, что, скажем,
Фемистокл, Кимон, Перикл жили в бедности.
Переходя же от риторики к фактам, очевидно, можно считать не-
сомненным, что Аристид действительно не относился к кругу самых
богатых афинян. Но видеть в нем бедняка тоже нет никаких осно-
ваний. Когда Деметрий Фалерский доказывает, что Аристид не был
таковым, не все его доводы обладают равной силой убедительности,
но, во всяком случае, одного приводимого им аргумента вполне до-
статочно, чтобы расставить все точки над i. Справедливо отмечается,
что Аристид занимал пост архонта-эпонима (о времени и обстоя-
тельствах его избрания см. ниже). А в его времена, в начале V в . до
н. э ., доступ к этой магистратуре, как уже говорилось в главе I, был
открыт только представителям двух высших имущественных клас -
сов — пентакосиомедимнам и всадникам (а может быть, даже толь-
ко пентакосиомедимнам, вопрос пока нельзя считать окончательно
разрешенным), и лишь в 457 г. до н . э . к ней были допущены зевгиты.
Правда, как отмечает Аристотель (Ath. pol. 26.2), от этой нормы
в принципе возможны были отступления. Во времена самого Стаги-
рита фактически даже фет мог стать архонтом, хотя формально это
по-прежнему запрещалось (Ath. pol. 7.4). Но в самом начале клас -
сической эпохи такая ситуация вряд ли мыслима. Тогда еще не был
1
Думаем, что не ошибемся, предположив определенный вклад кинической школы
в формирование данного мотива .
384 Часть II. Время расцвета демократии
введен институт мистофории; государственные должности не опла-
чивались, а вот тратить собственные средства, занимая ту или иную
магистратуру, приходилось немало. Да и в целом вращаться в выс-
ших эшелонах власти, принадлежать к самой верхушке политической
элиты, к первым лицам государства (а именно такое положение в те-
чение длительного времени занимал Аристид) в начале V в. до н . э .,
когда демократия делала свои самые начальные шаги и не утратила
еще определенного «аристократического» оттенка, бедняку было
никак невозможно.
Сказанное позволяет утверждать, что Аристид, скорее всего,
принадлежал по размеру своего состояния к лицам не ниже всад-
нического статуса. Что же касается его образа жизни, скромного
и умеренного, то здесь перед нами не столько знак бедности в соб-
ственном смысле слова, сколько сознательная линия поведения,
намеренный отказ от любой роскоши. Может быть, и даже весьма
вероятно, что Аристид воспроизводил на афинской почве простоту
быта спартанцев1; сообщается (Plut. Aristid. 2), что «среди государ-
ственных деятелей он более всего восхищался лакедемонянином Ли-
кургом и стремился ему подражать».
* * *
В этом же месте Плутарх сообщает, что «Аристид был привер-
женцем Клисфена». В чем конкретно это выражалось, не сообщает-
ся2. Очевидно, интересующий нас политик действительно начинал
свою деятельность, будучи еще совсем молодым, в период клисфе-
новских преобразований, и при этом входил в окружение реформа-
тора, в его «группу поддержки». Кстати, данный факт, может быть,
дает определенные основания передвинуть дату рождения Аристида
все-таки ближе к 530, чем к 525 г. до н. э.
Иными словами, Аристид вступил в политику в составе груп-
пировки Алкмеонидов, которая была сильнейшей и наиболее влия-
тельной в афинском полисе на рубеже VI–V вв. до н. э . Впрочем, это
1
Вообще создается впечатление, что в среде афинской аристократической элиты
начала классической эпохи конкурировали между собой два жизненных стиля, ориенти-
рованных соответственно на персидскую роскошь и на спартанскую простоту. Эти стили
обозначались терминами
и
и во многом согласовывались с полити-
ческой линией того или иного политика . Вопрос, насколько нам известно, еще всерьез не
поднимался в историографии, а между тем он заслуживает специальной разработки.
2
Удивляться отсутствию деталей, впрочем, не приходится. Политическая борьба
в Афинах в пору клисфеновских реформ освещена в источниках крайне конспективно .
Собственно, известно о каких -то конкретных действиях только двух участников этой
борьбы — с ам ого Клисфена и Исагора. Все же остальные политики конца VI в. до н. э .
остаются совершенно в тени .
385 Глава II. Аристид: политик вне группировок
сближение с Алкмеонидами не должно было вызвать какого-либо
недовольства у его сородичей Кериков. Ко времени Клисфена меж-
ду родами Кериков и Алкмеонидов были уже установлены прочные
дружественные и матримониальные связи1 (возможно, на почве сов-
местного противостояния Писистратидам).
Итак, вначале Аристид двигался по вполне традиционному пути.
Если бы он и продолжил в том же духе, то, скорее всего, так и остал-
ся бы политиком второго-третьего эшелона — из числа тех, кто поч-
ти не остается или совсем не остается в памяти потомков. Однако
случилось иначе. С того момента, когда сведений о деятельности
Аристида становится больше (а именно с 490 г. до н. э .), выясняется,
что он занимает уже совершенно иную позицию — позицию, нужно
сказать, уникальную, отличавшую его от всех остальных государст-
венных деятелей его времени, более того, почти немыслимую в усло-
виях классического полиса, и именно эта позиция обеспечила ему
особое место в истории.
Аристид в период своей наибольшей известности являлся по-
литиком вне группировок, подчеркнуто занимал, если так можно
выразиться, равноудаленное положение по отношению если не ко
всем, то к нескольким важнейшим «центрам силы» в государстве.
Это обстоятельство, кстати, не ускользнуло от внимания Плутарха,
который отмечает: «Аристид Справедливый всякое государственное
дело предпринимал в одиночестве, а товариществ (
, то есть
политических группировок. — И. С.) чуждался, полагая, что власть,
приобретенная через друзей, мешает человеку быть справедливым»
(Plut. Mor. 186a; ср. также Plut. Aristid. 2 in fine: «Аристид же прокла-
дывал свой путь в полном одиночестве...»).
При этом речь здесь не идет о стиле политического поведения,
характерном, например, для Перикла, который на пике своей карье-
ры претендовал на то, что находится как бы «над схваткой», выше
всех группировок, и выступает от имени всего гражданского кол-
лектива2. Перикл, как известно, с 440-х гг. до н. э . даже демонстра-
тивно отказался от тесного общения с друзьями и родственниками
(Plut. Pericl. 7), что, несомненно, производило впечатление некото-
рого высокомерия. Никто не был более чужд подобному снобиз-
му, чем Аристид; его приемы в общественной жизни были, по сути,
противоположными. Аристид отнюдь не изолировался от прочих
участников политической борьбы, напротив, всегда был открыт для
конструктивного диалога и сотрудничества практически с любым из
1
Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 57.
2
Суриков И.Е. Перикл и Алкмеониды... С. 2 6 .
386 Часть II. Время расцвета демократии
них — в тех и только тех случаях, когда видел, что это пойдет на бла-
го полису.
Именно это, насколько нам представляется, и было причиной
восхищенного удивления современников. Именно в этом заключа-
лась знаменитая «справедливость» Аристида — в том, что он всегда
ставил общегосударственные интересы выше личных и групповых.
Ведь в целом данная черта была совершенно не свойственна афин-
ской политической жизни с ее ярко выраженным личностным, аго-
нальным вектором. В полисной политике всегда была в высшей степе-
ни сильна оппозиция «свой — чужой». Одна из основополагающих
максим общественной жизни, да и всей этики, могла бы быть сфор-
мулирована так: делай «своему» добро, а «чужому» зло, насколько
возможно1. Это не оспаривалось, считалось чем-то само собой раз-
умеющимся. Даже самые крупные государственные деятели разных
эпох (будь то Солон, Фемистокл или Демосфен), при всех своих дру-
гих многочисленных достоинствах, в данном отношении не являли
собой исключений из правила, находились в плену коллективных
политико-этических установок. Соответственно, интересы полиса
как целого сплошь и рядом отступали на задний план, а на передний
выдвигалась ожесточенная борьба группировок.
Но вот для Аристида такая постановка вопроса оказывалась со -
вершенно неприемлемой. Его политическое кредо выражалось, на
не-терминологическом языке того времени, в понятиях справедли-
вости и беспристрастия, иными словами, во всецелой ориентации на
общие, а не частные интересы. Потому-то он и готов был для пользы
дела сотрудничать почти с любым другим политиком. «Чужих» для
него просто не существовало в родном полисе, все были «своими»2.
Это, повторим, являлось не просто большой редкостью; среди
всех современных ему лидеров таким, последовательно проводимым
подходом характеризовался он и только он. Вполне закономерно за
все время существования Афинского государства только один по-
литический деятель получил в оценке традиции устойчивый эпитет
1
По поводу этого принципа см .: Snell B. The Discovery of the Mind: The Greek Origins of
European Thought. N.Y ., 1960 . P . 16 6; Blundell M.W. Helping Friends and Harming Enemies:
A Study in Sophocles and Greek Ethics. Cambridge, 1991; Mitchell L.G., Rhodes P.J. Friends
and Enemies in Athenian Politics // G&R. 19 9 6 . V. 43 . No 1 . P . 1 1 –30; Суриков И.Е. О некото-
рых особенностях правосознания афинян классической эпохи // ДП. 19 9 9 . No 2 (5). С. 3 9 .
Он действовал как в архаическую эпоху (Sol. fr. 1, 5–6 Diehl: «Так, чтобы сладостен был я
друзьям, горек — вражьему сердцу, и, чтимый другом своим, был бы грозой я врагу»), так
и в классическую (Lys. I X. 2 0: «Так уж заведено, думается мне, чтобы врагам делать зло,
а друзьям добро»).
2
Здесь опять же противоположность Периклу: для последнего в период его макси-
мального влияния, кажется, в полисе не было «своих».
387 Глава II. Аристид: политик вне группировок
«Справедливого» (
), и это был, конечно, Аристид. Один —
хотя одаренных, талантливых и даже просто гениальных полити-
ков в Афинах было более чем достаточно. Они блистали в других
отношениях — а он был просто «справедливым», выделялся среди
сограж дан именно в этом плане. Так он и запомнился следующим по-
колениям — ка к некий «луч солнца» в непростой афинской истории;
его имя называли с ностальгией, со светлой грустью, с сожалением
о том, что другого, подобного ему, так и не нашлось...
Интересно, что среди античных авторов нет единого мнения по
вопросу о конкретно-политических взглядах Аристида и о его, как
у нас принято было одно время выражаться, социальной базе. Ари-
стотель (Ath. pol. 23.3) явно считает Аристида политиком демокра-
тической ориентации, ставит его имя рядом с именем Фемистокла.
Вот его слова: «Простатами народа в эту пору были Аристид, сын
Лисимаха, и Фемистокл, сын Неокла. Последний считался искус-
ным в военных делах, первый — в гражданских (
), притом
Аристид, по общему мнению, отличался еще между своими совре-
менниками справедливостью. Поэтому и обращались к одному как
к полководцу (
), к другому — ка к к советнику (
)».
Простим здесь Стагириту известное упрощение: и Аристид в своей
жизни, случалось, отличался как полководец, и Фемистокл не раз
и не два подсказывал согражданам в высшей степени ценные идеи.
Но общую, сложившуюся репутацию не преодолеть; судя по всему,
уже современниками Аристид воспринимался не столько как «муж
войны», сколько как «муж совета».
Для нас сейчас важнее другое. Аристотель, повторим, числит
Аристида в простатах демоса и нигде не приравнивает его к про-
статам знатных (
), в числе которых он называет, например,
Мильтиада, Кимона, Фукидида, сына Мелесия, Никия, Ферамена
(Ath. pol. 28.2–3). Совсем иное дело — Плутарх, характеризующий
Аристида так (Plut. Aristid. 2): «Склоняясь на сторону аристокра-
тии (
), он во всем встречал сопротивление
заступника народа Фемистокла, сына Неокла». В историографии,
к сожалению, закрепилась именно эта последняя модель, в которой
Фемистокл выступает как «демократ» и радикал, а Аристид — ка к
консерватор, едва ли не «олигарх»1.
В действительности Аристид не был, конечно, ни принципиаль-
ным «демократом», ни тем более принципиальным «олигархом». Он
выступал, подчеркнем еще раз, прежде всего за благо государства
1
Ср. в ыражение подобных позиций (причем еще в довольно умеренной форме): Стро-
гецкий В.М. Полис и империя... С. 4 4 .
388 Часть II. Время расцвета демократии
как целого, а не какой-то конкретной группы или слоя людей. Он мог
в различных конкретных обстоятельствах оказываться как в роли
противника Фемистокла (действительно, деятеля радикальных ин-
тенций), так и в роли его союзника, если считал, что это пойдет на
пользу полису. Несомненно, он симпатизировал умеренной (клис-
феновской) форме народовластия; в то же время нет оснований не
верить, что он искренне восхищался какими-то чертами спартанско-
го космоса (и опять же, нужно полагать, лучшими его чертами). Не
вызывали у него поддержки только любые крайности, и тут он был,
конечно, прав: крайности в политике нигде, никогда и никому еще не
шли на пользу.
«Беспартийность» Аристида (точнее, его «всепартийность», ко-
торую ни в коем случае не следует путать с политической «всеядно-
стью») тем более удивительна, что он жил в эпоху, когда сохранять
мудрую беспристрастность и добиваться компромисса было труд-
нее, чем когда бы то ни было. Обстановка менее всего располагала
к этому. Внутриполитическая борьба становилась все более острой,
равно как и внешнеполитическая. Дамокловым мечом нависала пер-
сидская угроза; назревали события огромного исторического значе-
ния. К этим событиям нам самое время теперь перейти, тем более что
выдвинутые выше тезисы о политической линии Аристида достаточ-
но серьезны и должны быть проиллюстрированы фактами.
* * *
Первый по-настоящему знаменательный поступок в жизни
нашего героя, тот, который во многом предопределил его даль-
нейшую судьбу и политическое реноме (его можно назвать даже
Поступком с большой буквы), пришелся на годину Марафонско-
го сражения. Когда афинское ополчение выступило к Марафону,
Аристид — человек уже не юный, находившийся в поре акме, но
пока еще ничем всерьез себя не проявивший в общественной жизни
и пребывавший несколько «в тени»1, был в войске одним из десяти
стратегов. Он командовал контингентом своей филы Антиохиды,
в которой тон задавали Керики и Алкмеониды, и был избран на
высокую военную должность, несомненно, усилиями этих родов
и их приверженцев2.
1
Достаточно вспомнить, что Фемистокл, который, видимо, был все -таки помоложе
Аристида, уже успел к этому времени занять должность архонта-эпонима.
2
В частности, Керики были весьма сильны в Афинах в 490 г. до н. э . Архонтом-эпо -
нимом этого года, то есть первым магистратом государства, был некий Фенипп (Dev-
elin R. Athenian Officials 684–321 BC. Cambridge, 1989 . P. 55), который, судя по имени, при-
надлежал к Керикам и являлся, таким образом, родственником Аристида.
389 Глава II. Аристид: политик вне группировок
Номинально ополчением руководил архонт-полемарх Каллимах,
но после клисфеновских реформ роль этого должностного лица све-
лась практически к минимуму. Реальная власть распределялась меж-
ду стратегами, а они, как известно, возглавляли армию на началах
полного равенства и ротации, ежедневно сменяя друг друга на по-
сту «верховного». Такой порядок, конечно, можно назвать «смерти
подобным» в ситуации, когда единоначалие было необходимо как
воздух. Это становится особенно ясно, если учесть, что среди десяти
командиров абсолютно не было единства ни по тактическим, ни даже
по стратегическим вопросам. А четко продуманный план действий,
к тому же основанный на хорошем знакомстве с персидской воен-
ной организацией, с ее сильными и слабыми сторонами, вообще имел
один лишь Мильтиад.
Мильтиад добивался carte blanche, но, естественно, его доводы
натыкались на полную неуступчивость коллег. Какой же афинский
аристократ согласился бы поступиться собственным «я» в чью-то
чужую пользу! И вот тут в роли «палочки-выручалочки» выступил
не кто иной, как Аристид (Plut. Aristid. 5). Он, по словам Плутарха,
«присоединился к мнению Мильтиада относительно срока и плана
битвы». Более того, Аристид уступил ему свой день командования.
Этот экстраординарный поступок стал примером для остальных
стратегов, и они сделали так же, в результате чего Мильтиад стал
единоличным командующим афинским войском и смог разгромить
персов. Таким образом, помощь пришла к марафонскому победи-
телю с совершенно неожиданной стороны, от политика, который не
только не был его сторонником, но, напротив, принадлежал, как счи-
талось, к конкурирующей с Филаидами группировке Алкмеонидов
и Кериков.
Итак, в 490 г . до н. э . Аристид впервые продемонстрировал, что
он — единственный среди современных ему лидеров — готов посту-
питься личными и узкогрупповыми амбициями во имя спасения го-
сударства. Это решение выглядело настоящим парадоксом. То, что
сделал Аристид, в любое другое время, при любых других обстоя-
тельствах не сошло бы ему с рук и, пожалуй, поставило бы крест на
всей его дальнейшей карьере: прежние соратники решительно отвер-
нулись бы от него как от «перебежчика» и «двурушника», а в новый
политический лагерь его все равно не приняли бы.
Однако Аристид не просто совершил правильный поступок: он
совершил правильный поступок в нужное время. После Марафон-
ской победы ни у кого просто не повернулся бы язык, чтобы упрек-
нуть его. Ведь «задним числом» все понимали, что именно так и дол-
жен действовать каждый патриот: Мильтиад среди афинских полко-
390 Часть II. Время расцвета демократии
водцев был, бесспорно, наиболее компетентен в персидских делах,
и вручение ему всей полноты власти выглядело наиболее естествен-
ным, единственно эффективным шагом. Другое дело, что ни один
другой стратег не был психологически готов первым «переступить
через себя». Во многом благодаря самоотречению Аристида персы
были разгромлены, и это прекрасно сознавали сограждане.
Не случайно сразу после Марафона, выражаясь современным
языком, «рейтинг» Аристида начал стремительно расти. Уже на бли-
жайших выборах он был избран архонтом-эпонимом, высшим долж-
ностным лицом полиса, на 489/488 г. до н. э .1
— так афиняне почтили
его «непохожесть» на остальных. Причем, судя по тому, что в собст-
венно военном отношении Аристид не совершил чего-либо достой-
ного упоминания в Марафонской битве (во всяком случае, об этом
ничего не сообщается), его возвысили до первого поста в государстве
не как «мужа войны», а именно как «мужа совета». Отныне Аристид,
как бывший архонт и член Ареопага, занимал прочное место в самых
высших кругах политической элиты, был одним из признанных ли-
деров афинской гражданской общины. При этом он не поссорился
и с Алкмеонидами, и приобрел доверие в более широких кругах на-
селения.
Впрочем, если бы мы сказали, что он теперь совсем не имел недо-
брожелателей и завистников, мы сильно погрешили бы против исти-
ны. Напротив, таковых было более чем достаточно. Многим очень не
нравилось, что Аристид добился крупного политического успеха, не
прилагая к этому никаких специальных усилий, что это получилось
у него как бы само собой, в то время как сами они, со всем напряже-
нием сил борясь за власть и влияние, зачастую терпят фиаско.
Несомненные отзвуки антипатии отдельных афинян по отноше-
нию к Аристиду — приводившиеся выше надписи на двух остраконах
с остракофорий 480-х гг . до н . э. Тот из названных памятников, на ко-
тором Аристид назван «прогнавшим молящих о защите» при нынеш-
нем состоянии наших знаний остается загадочным, и пока невозмож-
но дать однозначный ответ на вопрос, имеет ли здесь место аллюзия на
какое-то конкретное событие или же перед нами — зл онамеренный,
ни на чем не основанный домысел кого-то из врагов «справедливого»
1
Plut. Aristid. 5 («после Фениппа»). Правда, Деметрий Фалерский (FGrHist. 2 2 8. F 4 4)
утверждал, что Аристид был архонтом уже после Платейского сражения. Но здесь этот
авторитетный автор явно ошибался, и Плутарх в данном случае совершенно прав, опро-
вергая его мнение . После 487 г. до н. э . архонтов уже не избирали голосованием; они зани -
мали должность по жребию. Соответственно, с этого времени и вплоть до эпохи эллинизма
мы не находим в списках архонтов ни одного сколько -нибудь видного политика. В лучшем
случае это второстепенные представители знатных родов, а по большей части — просто
безвестные, случайные люди. Об архонтате Аристида см.: Develin R. Op. cit. P. 57.
391 Глава II. Аристид: политик вне группировок
политика. Вопрос приходится оставить открытым1. Совсем другое
дело — о стракон, на котором Аристид фигурирует как брат Датиса.
Намек предельно прозрачен и свидетельствует о том, что Аристиду
некоторое время не могли еще забыть того факта, что он начинал свою
деятельность в группировке Алкмеонидов — умеренных персофилов.
Вряд ли стоит еще раз напоминать о том, что как раз в ближайшие
годы после Марафона противники Алкмеонидов вели против них оже -
сточенную кампанию обвинений в персидской измене (дело о «сигнале
щитом»). Некоторые удары, понятно, приходились и по Аристиду, од-
нако, нужно полагать, сколько-нибудь серьезного ущерба его быстро
устоявшейся репутации они не наносили. Все мыслящие граждане не
могли не понимать, что Аристида, во-первых, уже нельзя однозначно
идентифицировать с Алкмеонидами; во-вторых, само его поведение на
Марафонском поле было достаточным аргументом против любых по-
дозрений в персофильстве.
Тем не менее Мильтиад, насколько можно судить, так и не при-
обрел полного, безоговорочного доверия к Аристиду. Обратим
внимание на эпизод, имевший место непосредственно после победы
при Марафоне (Plut. Aristid. 5). Оттеснив персов к кораблям и уви-
дев, что те плывут к Афинам, огибая побережье Аттики, команду-
ющий немедленно приказал полисному ополчению форсированным
маршем двигаться к городу, дабы опередить врага. Однако в Афи-
ны возвратилось не все войско, а отряды лишь девяти фил. Десятый
отряд — а именно отряд Антиохиды во главе с Аристидом — был
оставлен на поле боя, по версии Плутарха, для того, чтобы охра-
нять пленников и добычу. Нам, однако, представляется, что здесь
могла иметь место и другая причина. Вряд ли в условиях, когда под
угрозой оставалась сама независимость родины, к тому же на сче-
ту был каждый человек (армия персов даже после понесенных при
Марафоне потерь превосходила численностью афинскую), вопрос
об охране добычи стоял так уж остро. Не исключено, что Мильтиад
оставил на месте сражения ту часть ополчения, которая казалась
наиболее ненадежной, присутствие которой в городе ввиду воз-
можной новой персидской атаки представлялось нежелательным2.
Кстати, мы знаем, что как к филе Антиохиде принадлежали, поми-
мо Аристида, большинство представителей Алкмеонидов, которые
в первую очередь подозревались в симпатиях к персам. Как бы то
1
См.: Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии... С. 18 5 .
2
Обратим внимание и на то, что отряд Антиохиды получил наименее ответственное
и далеко не самое трудное поручение: конечно, значительно легче было отдыхать после
битвы, охраняя добычу, чем с остальным войском совершать в полном вооружении «мара-
фонский бег» к Афинам, да еще и без всякой передышки.
392 Часть II. Время расцвета демократии
ни было, Аристид и эту возложенную на него задачу выполнил с че-
стью. Он, по словам Плутарха, «не обманул возлагавшихся на него
надежд: хотя повсюду были груды серебра и золота, а в палатках
и на захваченных судах находились в несметном числе всевозмож-
ные одежды и другое имущество, он и сам пальцем ни к чему не при-
тронулся, и другим не позволил». Разумеется, в этом пассаже не
обошлось без риторических преувеличений относительно «несмет-
ного» числа захваченных во вражеском лагере богатств, но суть
дела, нужно полагать, передана верно.
Самого Мильтиада уже год спустя не было в живых. А его сына,
юного Кимона, который после смерти отца оказался в весьма затруд-
нительном положении (как в материальном, так и в политическом
плане), Аристид в некотором роде взял под свое покровительство.
Как сообщает Плутарх (Cim. 5), «особенно же возвеличил его (Ки-
мона. — И. С.) Аристид, сын Лисимаха, который видел прекрасные
качества его характера». Политик, прозванный «Справедливым»,
в очередной раз продемонстрировал, что в родном полисе «чужих»
для него не существует, помогая сыну отнюдь не самого благожела-
тельного к нему лидера. При этом Аристид руководствовался, конеч-
но же, не нормами какой-нибудь гуманистической этики. Он был не
«добреньким», а принципиальным, проницательно видя несомнен-
ные таланты Кимона, которым предстояло раскрыться, и прекрасно
понимая, что этот молодой человек в будущем способен принести
большую пользу Афинам. В дальнейшем, как мы увидим ниже, Ари-
стиду и Кимону приходилось действовать в военно-политической
сфере рука об руку. Да и в целом, несмотря на то, что они были очень
разными людьми, прослеживается между ними определенная черта
сходства — благородство и какая-то искренность всего поведения,
всего образа жизни.
* * *
Итак, Аристид снова и снова оказывался способен найти общий
язык с самыми разными политиками — но только на принципиальной
основе, во имя блага полиса. Он не шел ни на какие уступки там, где
видел свою правоту — но зато и не считал зазорным переменить точ-
ку зрения, если иной взгляд на вещи представлялся более убедитель-
ным. «Внеся на рассмотрение народа какой-то законопроект, когда
его мнение, невзирая на многочисленные и горячие возражения, все
же возобладало и председатель уже готов был перейти к голосова-
нию, Аристид убедился, что противники правы, и снял свое предло-
жение» (Plut. Aristid. 3). Опять же случай почти немыслимый в усло-
виях агонального полисного менталитета!
393 Глава II. Аристид: политик вне группировок
Случалось Аристиду сотрудничать даже и с Фемистоклом. И это
несмотря на то, что в нарративной традиции они предстают самыми
непримиримыми антагонистами, каких только видел свет. Мотив их
противостояния занимает, пожалуй, самое заметное место и в из-
ложении Плутарха. Насколько можно судить, дебаты между Феми-
стоклом и Аристидом были в 480-х гг . до н . э. действительно весьма
горячими; страсти подчас до предела накалялись, что вообще было
свойственно афинской внутриполитической борьбе этого перио-
да. После одной из таких стычек в экклесии Аристид даже пошутил
в духе «черного юмора», сказав, «что афиняне до тех пор не будут
в безопасности, пока не сбросят их обоих — и Фемистокла, и его са -
мого — в пропасть» (Plut. Aristid. 3).
Однако, изучая отношения между Аристидом и Фемистоклом,
вряд ли стоит односторонне выдвигать на первый план только мо-
менты вражды и конфликта. Понятно, что в источниках, особенно
поздних, именно эти моменты оказались особенно акцентирован-
ными (местами, насколько можно судить, искусственно). Ведь перед
нами опять же крайне удобный для риторической разработки топос:
противопоставление друг другу двух полярно несхожих деятелей —
одного, безусловно талантливого и яркого, но при этом абсолютно
беспринципного, и другого, может быть, не столь одаренного, но
зато по моральным качествам являющего собой воплощение идеаль-
ного гражданина.
О вражде Фемистокла и Аристида упоминается уже у Геродота
(VIII. 7 9). Но «отец истории» не говорит о том, что эта вражда была
постоянной, непримиримой; он ведет речь о конкретной ситуации,
сложившейся после изгнания Аристида остракизмом. Изгнание это
имело место прежде всего благодаря Фемистоклу и, понятно, не
могло не обострить отношения между двумя политиками. Аристо-
тель (Ath. pol. 23.3–4; 28.2) вообще считает Аристида и Фемистокла
не столько противниками, сколько союзниками, распределившими
между собой сферы деятельности. Но вот уже у авторов эллинисти-
ческого и римского времени (Непота, Плутарха и др.) сюжеты, свя-
занные с их соперничеством, решительно преобладают, что, бесспор-
но, следует оценить как упрощение реального положения дел.
Говоря о пресловутой вражде, необходимо иметь в виду не-
сколько немаловажных нюансов. Во-первых, сам ее факт вряд ли
правомерно отрицать. Слишком уж разными людьми были два упо-
мянутых лидера, чтобы между ними могла возникнуть подлинная
политическая и личная близость. Во-вторых, при этом оба они, как
умудренные государственные мужи, конечно, в случае необходимо-
сти находили в себе силы забыть о разногласиях и выступать «еди-
394 Часть II. Время расцвета демократии
ным фронтом». Характерно в данной связи следующее место из Плу-
тарха (Mor. 186b): «Однажды он (Аристид. — И. С.) был отправлен
в посольство вместе с Фемистоклом, хоть они и враждовали. “Давай,
Фемистокл, — ск аз а л он, — оставим нашу вражду на границе, а когда
будем возвращаться, тогда, если хочешь, подберем ее опять”». Не-
важно, к какому конкретно времени и эпизоду деятельности полити-
ков относить эту хрию; в любом случае она очень хорошо характери-
зует их позицию по отношению друг к другу.
В-третьих (и это, пожалуй, самое важное), для лучшего понима-
ния ситуации следует как можно более конкретно локализовать во
временнóм плане противостояние Фемистокла и Аристида. Ведь, повто-
рим, не было же оно постоянным и не подверженным никаким сближе-
ниям. Оказывается, что на протяжении первой половины 480-х гг. до
н. э . к онфликт еще практически никак не давал о себе знать; решитель-
ное столкновение пришлось только на 482 г . до н. э . (см. н иже); оно-то
и запомнилось современникам и потомкам. А до того мы не раз видим
Фемистокла и Аристида действующими вместе.
Так, в 487 г. до н. э ., как уже упоминалось в главе I, была осу-
ществлена важная реформа архонтата (Arist. Ath. pol. 22.5)1, после
которой архонты впервые стали избираться не голосованием, как
раньше, со времен Солона, а по жребию. Главным инициатором
этой реформы, уменьшившей значение коллегии архонтов и Ареопа-
га и возвысившей роль стратегов, несомненно, являлся Фемистокл,
с чем согласны практически все исследователи. А нам уже приходи-
лось в другом месте2 высказывать предположение, согласно которо-
му сторонником реформы архонтата был также и Аристид3, в данном
случае оказавшийся, таким образом, в одном лагере с Фемистоклом.
Оба этих политика имели между собой то общее, что и тот и другой
уже побывали в должности архонта и теперь ничего не проигрывали
от изменения порядка замещения этой магистратуры. Кроме того, их
положение зиждилось не только на статусе ареопагитов: и тот и дру-
гой могли опереться на неофициальную, но чрезвычайно влиятель-
ную позицию простатов демоса. Кстати, именно в этом качестве они
могли оказывать влияние на народное собрание, которое и провело
соответствующий закон.
1
Об этой реформе см .: Cavaignac E. La désignation des archontes athéniens jusqu’en
487 // RPLHA. 1 92 4 . V. 48 . P. 1 44 –148; Wade-Gery H.T. Essays in Greek History. Oxf., 1958 .
P. 8 6–115; Buck R.J . The Reform of 487 B .C. in the Selection of Archons // ClPh. 19 6 5 . V . 6 0 .
No 2 . P . 9 6–101; Badian E. Archons and Strategoi // Antichthon. 1 971. V. 5 . P. 1 –34; Kel-
ly D.H. The Athenian Archonship 508/7–487/6 B .C. // Antichthon. 1 978. V . 1 2. P. 1 –17.
2
Суриков И.Е . Афинский ареопаг... С. 3 4 .
3
Намек на это (правда, в неверном хронологическом контексте) см. у Плутарха (Aris-
tid. 2 2).
395 Глава II. Аристид: политик вне группировок
Можно предположить, что, инициируя реформу, два полити-
ка руководствовались неодинаковой мотивацией. Аристид, скорее
всего, считал, в духе своей позиции, что назначение магистратов по-
средством жеребьевки более справедливо и беспристрастно, нежели
их избрание голосованием, поскольку исключает проявление любых
личных и симпатий и антипатий граждан. А амбициозный Фемистокл
попросту стремился, перекрыв видным политическим лидерам путь
к архонтату и членству в Ареопаге, уменьшить число своих возмож-
ных конкурентов в сфере общественной жизни.
В целом хронологический отрезок между отражением персов при
Марафоне и походом Ксеркса с полным основанием может быть на-
зван в афинской истории «эпохой Фемистокла». Фемистоклу будет
специально посвящена следующая глава этой книги, в которой о нем
будет говориться подробнее. Но настолько велика была роль этого
деятеля во всех развертывавшихся в Афинах в это время событиях,
что мы просто вынуждены снова и снова, несколько забегая впе-
ред, останавливаться, хотя бы вкратце, на некоторых его поступках
и инициативах.
Пользуясь поддержкой демоса за свою подчеркнуто антипер-
сидскую позицию, Фемистокл год за годом набирал силы и оттеснял
соперников. Он, впрочем, не довольствовался тем, что конкуренты
будут просто отодвинуты на второй план, и желал по возможности
вообще удалить их из полиса, чтобы действовать «с развязанными
руками». С этой целью он извлек из-под спуда принятый еще при
Клисфене, но за истекшие с тех пор почти двадцать лет так ни разу
и не примененный закон об остракизме1. Этот закон давал граждан-
ской общине возможность достаточно долговременного (десятилет-
него) изгнания «неугодных» политиков с территории государства.
Здесь вряд ли место сколько-нибудь подробно говорить об ин-
ституте остракизма, тем более что мы уже посвятили ему целый ряд
работ, в которых постарались выявить все основные характеристи-
ки феномена2. Тем не менее, поскольку эта процедура чрезвычайно
1
Закон был проведен Клисфеном в пору его борьбы с Исагором, но в то время его так
и не довелось применить. Как известно, Исагор, обратившись за спартанской помощью,
сам себя скомпрометировал в глазах демоса и вынужден был с позором покинуть Афины
без всякого остракизма. См. п о этому поводу: Stanton G. The Introduction of Ostracism and
Alcmeonid Propaganda // JHS. 1970. V. 90 . P . 1 8 0 –183; Knight D.W . Some Studies in Athenian
Politics in the Fifth Century B . C . Wiesbaden, 1970. P.13 f .; Thomsen R. The Origin of Ostracism:
A Synthesis. Copenhagen, 1972. P . 14 0 ff .; Phillips D.J. Athenian Ostracism // Hellenika: Essays
on Greek Politics and History. North Ryde, 1982 . P . 2 4; Littman R.J . Op. cit. P . 1 5 0 .
2
Сошлемся лишь на некоторые, важнейшие из этих работ: Суриков И.Е. Институт
остракизма в Афинах: проблемы и перспективы изучения // АВ. 1 99 9 . Вып. 4–5 . С. 1 2 6–143;
Он же. Закон Клисфена об остракизме: к реконструкции некоторых формулировок // ДП.
2000. No 1 (6). С. 1 4 –22; Он же. Остракизм и остраконы: в Афинах и за их пределами // Hy -
396 Часть II. Время расцвета демократии
важна как для общего понимания политической истории и полити-
ческой практики демократических Афин, так и конкретно в судьбах
героев нашей книги, в частности, Аристида, наверное, все же будет
уместно и даже необходимо хотя бы несколькими фразами коснуть-
ся остракизма1.
Остракизм (буквально — «черепкование»2) осуществлялся сле -
дующим образом. Раз в год весной на одном из заседаний экклесии
ставился вопрос: нет ли в полисе лица, «чрезмерно» возвысившего-
ся и уже тем самым угрожающего устоям демократии, способного
захватить тираническую власть? Пока, подчеркнем, вопрос ставился
именно в такой, предельно абстрактной форме, никаких имен на этой
стадии не называлось. Если народное собрание давало положитель-
ный ответ, то спустя некоторое время назначалось собственно голо-
сование. Каждый желающий писал на глиняном черепке-остраконе
имя того политика, который лично ему казался опасным и заслужи-
вающим изгнания, и сдавал этот «бюллетень» должностным лицам
на Агоре. К концу дня черепки подсчитывались; если кто-либо из
граждан упоминался на них более 6000 раз, он подвергался изгнанию
сроком на 10 лет. Изгнание не сопровождалось какими-либо даль-
нейшими репрессивными мерами: конфискацией имущества, пресле-
дованием семьи, поражением в правах. Отбыв положенный срок за
пределами полиса, жертва остракизма возвращалась и полностью
восстанавливалась в своем гражданском статусе, получая возмож-
ность вновь заниматься политической деятельностью.
Остракизм не был наказанием, поскольку не подразумевал ника-
кой вины изгоняемого. Напротив, он являлся, как ни парадоксально,
в известной степени почетным изгнанием: как правило, только дейст-
вительно очень влиятельный, выдающийся человек мог подвергнуть-
ся этой процедуре, и она как бы выдавала ему некий «сертификат
perboreus. 2 0 0 0 . V. 6 . Fasc. 1 . P . 1 0 3 –123; Он же. Политическая борьба...; Он же. Античная
нарративная традиция об институте остракизма // SH. 2 0 02 . Т . 2 . С. 5 1 –74; Он же. Функции
института остракизма и афинская политическая элита // ВДИ. 2 00 4 . No 1 . С. 3–30; Он же.
Остракизм как политический институт афинского полиса классической эпохи. Автореф.
дис. ... докт. и с т . наук. М ., 2004; Он же. Институт остракизма в античной Греции: к общей
оценке феномена // История и современность. 20 0 5 . No 2. С. 1 1 3 –130 . Укажем также глав-
ные зарубежные исследования по проблеме, в которых рассматривается процедура остра-
кизма: Carcopino J. L’ostracisme athénien. 2 ed. P ., 1935; Calderini A. L’ostracismo. Como,
1945; Vanderpool E. Ostracism at Athens. Cincinnati, 1970; Thomsen R. Op. cit.; Lang M. Ostra-
ka...; Brenne S. Ostrakismos und Prominenz...
1
Поговорить об остракизме тем более уместно именно в данном месте, что Плутарх
дает наиболее подробный во всей античной традиции рассказ об этой процедуре как раз
в жизнеописании Аристида (Plut. Aristid. 7).
2
А не «суд черепков», как иногда переводят. Остракизм вообще не был судом и не
имел ни малейшего отношения к судебной системе и судопроизводству.
397 Глава II. Аристид: политик вне группировок
качества». Остракизм, как он был задуман Клисфеном1, следует счи-
тать «профилактической», превентивной мерой, с помощью которой
демократический полис ограждал себя от возможности ликвидации
народоправства и установления режима личной власти, и при этом
мерой достаточно гуманной (Plut. Aristid. 7)2. Другое дело, что в ре-
альной практике остракизм довольно скоро (и чем дальше, тем боль-
ше) стал менять свою изначальную природу и применяться как мощ-
ное средство политической борьбы.
После Марафонской победы, как сообщает Аристотель (Ath.
pol. 22.3), афиняне впервые применили закон об остракизме. И не
просто впервые применили: в 480-х гг . до н . э . к этой процедуре об-
ращались значительно интенсивнее и чаще, чем когда бы то ни было
в последующей истории Афин. Едва ли не каждый год проводилась
остракофория3. Не случайно, что из открытых археологами остра-
конов (а их на сегодняшний день более 10 тысяч) львиная доля да-
тируется именно 480-ми гг. На большинстве этих черепков читаются
только имена политиков; однако на некотором их числе, как мы уже
видели в связи с Аристидом, встречаются дополнительные замеча-
ния, обычно эмоционально-экспрессивного или инвективного харак-
тера. Эти приписки особенно ценны, поскольку они с неожиданной
стороны демонстрируют ряд особенностей массового сознания эпо-
хи. Надписи на остраконах, помимо всего прочего, свидетельствуют
и о весьма высоком уровне грамотности афинских граждан време-
ни ранней классики. Демократия только-только делала свои первые
шаги, а гражданский коллектив проявлял уже значительную степень
политического самосознания. Собственно, сама процедура остра-
кизма предполагала практически поголовную грамотность участву-
ющих, хотя бы минимальную (умение написать на черепке несколько
слов). Конечно, возможности многих этим и ограничивались, отнюдь
не поднимаясь до способности читать и воспроизводить сложные
1
Впрочем, не Клисфен был изобретателем остракизма; он лишь модифицировал более
древний институт. Различные формы остракизма, кстати говоря, зафиксированы источни -
ками, помимо Афин, и в ряде других полисов, необязательно демократических.
2
Если вспомнить ради контраста, как зачастую изгоняли своих противников победи-
тели во внутриполитических схватках архаической эпохи (не только с семьями, но и зача -
стую целыми родами, как Алкмеонидов в VII–VI вв . до н. э ., бессрочно, с конфискацией
всего имущества и т . д.), то станет абсолютно ясно, что клисфеновский закон об остракиз-
ме был шагом вперед, к смягчению борьбы группировок и установлению в ней неких «пра-
вил игры». На это немаловажное обстоятельство справедливо обращено внимание в ра-
боте: Карпюк С.Г. Клисфеновские реформы и их роль в социально-политической борьбе
в позднеархаических Афинах // ВДИ. 1 98 6 . No 1. С. 17–35 .
3
Об остракофориях этих лет см.: Lavelle B.M. A Note on the First Three Victims of
Ostracism (
22.4) // ClPh. 1988. V. 83. No 2. P. 131 –135; СуриковИ.Е. По-
литическая борьба...
398 Часть II. Время расцвета демократии
тексты. Но в целом можно с уверенностью говорить о том, что если
среди афинян и оставались неграмотные, то они были большой ред-
костью1.
Вполне резонен вопрос: почему в десятилетие после Марафона,
в период постоянно нараставшей внешней угрозы, когда, казалось
бы, всего важнее были единство и сплоченность, афинские политики,
вместо того чтобы выступать общим фронтом, предпочитали конф-
ликтовать и сводить друг с другом счеты посредством остракизма?
На то был ряд причин как объективного, так и субъективного харак-
тера, на которых, очевидно, будет уместнее специально остановить-
ся в главе, посвященной Фемистоклу. Ведь практически несомнен-
но, что именно он стал инициатором начала реального применения
остракизма и изгнания ряда видных политиков, что остракофории
480-х гг. до н . э . — его рук дело. С этим согласно подавляющее боль-
шинство антиковедов2.
Хронологическую последовательность остракофорий, о которых
идет речь, излагает Аристотель в «Афинской политии» (22.4–7). Ре-
зультат самой первой из них (487 г . до н . э .) был, пожалуй, заранее
предсказуем: ее жертвой стал Гиппарх, сын Харма, глава группиров-
ки «друзей тиранов». Этому политику ничто уже не могло помочь
после Марафона, где в персидском войске в качестве союзника при-
сутствовал его родственник Гиппий. Более скомпрометированной
фигуры в афинской общественной жизни, чем Гиппарх, наверное,
просто не было.
В 486 г. до н . э. изгнан из полиса был Мегакл, сын Гиппократа, —
один из виднейших представителей рода Алкмеонидов, племянник
Клисфена (и, кстати, дядя уже родившегося к тому времени Пе-
рикла). В сфере «большой политики» Мегакл никак не отличился3
1
Burns A. Athenian Literacy in the Fifth Century B. C. // Journal of the History of Ideas.
1981. V. 42. No 3. P. 382.
2
Например: Gregor J. Perikles: Griechenlands Grösse und Tragik. München, 1938 . S . 202;
Williams G.W. The Curse of the Alkmaionidai. I I . Kleisthenes and the Persian Wars // Hermathe-
na. 19 52 . V . 79. P . 1 –21; Kagan D. The Origin and Purposes of Ostracism // Hesperia. 19 61 . V . 3 0.
No 4 . P. 39 9; Forrest W.G . The Emergence of Greek Democracy: The Character of Greek Politics,
800–400 B.C. L., 1966. P. 220; Thomsen R. Op. cit. P . 1 32; Bicknell P.J . Athenian Politics and Gene-
alogy: Some Pendants // Historia. 1 974. Bd. 2 3. Ht. 2 . P. 1 59; Lenardon R.J . The Saga of Themisto-
cles. L ., 1978. P. 47; Ruschenbusch E. Athenische Innenpolitik im 5 . Jahrhundert v . Chr.: Ideologie
oder Pragmatismus? Bamberg, 1979. S . 53 f .; Bengtson H. Op. cit. S . 50; Camp J.M . Excavations in
the Athenian Agora, 1996 and 1997 // Hesperia. 19 99 . V . 6 8. No 3. P. 2 68; Anderson G. A l kmeonid
“Homelands”, Political Exile, and the Unification of Attica // Historia. 20 00 . Bd. 4 9. Ht. 4 . P. 40 2;
Строгецкий В.М. Греческая историческая мысль классического и эллинистического перио-
дов об этапах развития афинской демократии. Горький, 1987. С . 19 –20; Он же. Морская про-
грамма Фемистокла и возникновение триерархии // АМ. С . 71.
3
Суриков И.Е. Остракон Мегакла, Алкмеониды и Эретрия (Эпиграфическое свиде-
тельство о внешних связях афинской аристократии) // ВДИ. 2 0 03 . No 2 . С. 1 6 .
399 Глава II. Аристид: политик вне группировок
(во всяком случае, об этом ничего не известно) и больше прославлен
был демонстративно-аристократическим образом жизни, в частно-
сти, большими успехами в колесничных состязаниях. В этот момент
впервые в полной мере проявилась умело направляемая Фемисток-
лом неприязнь демоса к Алкмеонидам, подозреваемым в персидских
симпатиях.
Имя политика, подвергшегося изгнанию в следующем, 485 г . до
н. э ., Аристотель эксплицитно не сообщает. Однако целым рядом ис-
следователей было высказано весьма основательное мнение, соглас-
но которому это был Каллий, сын Кратия1, состоявший в родстве как
с Кериками, так и с Алкмеонидами и, кстати, приходившийся Арис-
тиду двоюродным братом по материнской линии.
В 484 г. до н. э . остракизм постиг Ксантиппа, который к тому вре-
мени занимал положение лидера группировки Алкмеонидов2. Это
была по-настоящему большая победа Фемистокла: он сумел изба-
виться, хотя бы на время, от одного из своих самых опасных сопер-
ников, действительно крупного государственного деятеля. Так на
протяжении 480-х гг . до н . э . Фемистокл последовательно и успешно
шел к достижению позиции единоличного лидера Афин и был уже
весьма близок к этому.
А что же Аристид? Как видим, среди жертв первых четырех
остракофорий его нет. Хотя, употребляя, может быть, чрезмерно
современное сравнение, «снаряды падали» буквально вокруг него.
В изгнание уходили близкие Аристиду люди, те политики, в рядах
которых он начинал свою карьеру. А сам «Справедливый» пока оста-
вался неприкосновенным. Приходят на ум два возможных объясне-
ния ситуации. Либо Фемистокл пока еще находил с Аристидом точки
соприкосновения и не видел в нем решительного противника, с ко -
торым нужно как можно скорее «покончить»; либо репутация Ари-
стида в полисе была настолько высокой и прочной, что его не так-то
просто было дискредитировать, и это пришлось «отложить напосле-
док». Как представляется, сыграли свою роль оба этих фактора.
1
Schreiner J.H. The Origin of Ostracism Again // CM. 1 970 (1976). V. 3 1 . P . 88; Thom-
sen R. Op. cit. P . 9 9; Bicknell P.J . Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden, 1972.
P. 6 4 ff.; Williams G.M .E . The Kerameikos Ostraka // ZPE. 1 978. Bd. 31 . P. 10 3 ff.; Seibert J. Die
politischen Flüchtlinge und Verbannten in der griechischen Geschichte. Darmstadt, 1979. Bd. 1 .
S. 3 5; Rhodes P.J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Oxf., 1981. P . 274;
Stein-Hölkeskamp E. Adelskultur und Polisgesellschaft: Studien zum griechischen Adel in ar-
chaischen und klassischen Zeit. Stuttgart, 1989 . S . 1 93 ff.; Mattingly H.B . The Practice of Ostra-
cism at Athens // Antichthon. 19 9 1 . V. 2 5. P . 2; Murray O. Early Greece. 2 ed. L ., 1993 . P. 2 8 5 f.;
Petzold K.-E. Geschichtsdenken und Geschichtsschreibung: Kleine Schriften zur griechischen
und römischen Geschichte. Stuttgart, 1999 . S . 1 6 5.
2
Суриков И.Е. Ксантипп, отец Перикла... С. 1 02 –103 .
400 Часть II. Время расцвета демократии
Однако рано или поздно момент решительного столкновения
между Фемистоклом и Аристидом не мог не наступить. Помимо того
что к концу 480-х гг . до н. э . Аристид, и только он один, стоял на пути
Фемистокла к безоговорочному лидерству, в конце концов должна
была сказаться полная противоположность их общеполитических
позиций. Между самым, так сказать, «партийным» политиком ран-
неклассических Афин и политиком самым «беспартийным»1 конф-
ликт был попросту неизбежен.
Разумеется, конфликт этот имел не только личный, но и принци-
пиальный характер. Развертывался он вокруг важнейшего вопроса
военно-стратегической политики2. Оба оппонента принимали как
данность тот факт, что необходимо готовиться к обороне от стано-
вившегося все более неминуемым персидского вторжения. Но как
готовиться? Аристид — и в этом виден его определенный консерва-
тизм — считал, что, собственно, Марафон уже дал ответ на этот во-
прос. 192 погибших греческих гоплита против шести тысяч убитых
персов — такое соотношение не могло не вдохновлять. Фаланга по-
казала свое решительное превосходство даже над превышающими по
численности ахеменидскими войсками. Соответственно, вывод на-
прашивался сам собой: именно на фалангу, на сухопутные силы нуж-
но возложить все упования, именно эту часть полисного ополчения
следует развивать и крепить в первую очередь. В данном отношении
Аристид выступал фактически в роли преемника линии Мильтиада.
Такая позиция, однако, была к моменту, о котором идет речь, уже
«вчерашним днем»3. Более дальновидным оказывался Фемистокл. Он
лучше, чем кто-либо, сознавал, что, сколько бы ни укреплять сухо-
путное войско, оно все равно окажется бессильным перед лицом той
колоссальной армады, которая должна была вторгнуться в Элладу
с году на год. При всех великолепных боевых качествах фаланги пер-
сы просто раздавили бы ее числом. Спасение, если вообще его сле -
довало ожидать, могло прийти только на море. Поэтому Фемистокл
призывал создать в Афинах по-настоящему мощный, многочислен-
ный и боеспособный флот взамен той эскадры из примерно полусот-
ни кораблей, которой полис на тот момент располагал4. Насколько
1
Противопоставление Плутархом (Aristid. 2) Фемистокла и Аристида именно в этом
отношении выглядит вполне правомерным.
2
В целом о влиянии Греко-персидских войн на стратегию греков см.: Meißner B. Krieg
und Strategie bei den Griechen // Seminari Romani di cultura greca. 20 02 . V . 5. Fasc. 1. P. 1 07–135.
3
Интересно, что даже сын Мильтиада — Кимон — в дальнейшем не придерживался
взглядов отца. Как увидим в посвященной ему главе, свои основные победы этот полково -
дец одержал на море, а не на суше.
4
На начало V в . до н. э . афинский флот комплектовался по навкрариям. Их было 48,
и каждая снаряжала один корабль. См.: Строгецкий В.М . Морская программа... Таким
401 Глава II. Аристид: политик вне группировок
можно судить, эта «морская программа» сложилась у Фемистокла
уже к концу 490-х гг. до н. э ., когда по его инициативе начали строить
новый порт в Пирее. Но тогда работы были в силу ряда обстоятельств
приостановлены. И только теперь Фемистокл был ближе, чем когда-
либо раньше, к реализации своих планов. Оставалось переубедить
или устранить Аристида. Переубедить, очевидно, не удалось. Это,
наверное, был единственный случай, когда «справедливый» политик
совершил по-настоящему крупный промах. Принципиальность ока -
залась для него важнее, чем соображения стратегической целесо-
образности. А может быть, он уже тогда предвидел внутриполитиче-
ские последствия предлагаемой морской программы (см. н иже)?
* * *
Конфликт достиг своего максимального накала в 482 г. до н . э .
Этому способствовало неожиданно возникшее обстоятельство.
В Лаврийских серебряных рудниках на юге Аттики была открыта но-
вая мощная жила, и у государства появился важный дополнительный
источник дохода. Обычно в таких случаях полученные средства де-
лились поровну между гражданами. Как сообщается, «некоторые»
(
) предлагали и на сей раз поступить подобным же образом1. Не
приходится сомневаться (хотя об этом и не говорится эксплицит-
но) в том, что в числе этих «некоторых» был и Аристид. Сама идея
равного и справедливого раздела не могла не быть симпатична ему.
К тому же субсидирование граждан обозначало, что какие-то из них
повысят свой материальный достаток и смогут достигнуть гоплит-
ского статуса; для укрепления мощи афинской фаланги именно это-
то и было нужно.
Фемистокл, однако, придерживался иного мнения. Он полагал,
что нужно воспользоваться удачным стечением обстоятельств и, не
дробя оказавшиеся в руках полиса средства, целиком пустить их
на морскую программу, на строительство триер. О ее реализации
и судьбоносных для всей дальнейшей греческой истории последст-
виях здесь мы не будем говорить. Отметим лишь, что именно данный
вопрос, насколько можно судить, был ключевым на остракофории
482 г . до н. э .2
На ней два ведущих афинских политика сошлись уже
в открытом противостоянии, после которого одному из них пред-
образом получали основное ядро морских сил, к которому могли прибавляться корабли,
снаряженные из собственных средств отдельными богатыми гражданами (зачаток позд-
нейшей триерархии).
1
Arist. Ath. pol. 22 .7. Ср.: Herod. VII. 1 44; Nep. Them. 2; Plut. Them. 4.
2
Правда, Плутарх не ставит морскую программу Фемистокла и остракизм Аристида
в связь друг с другом. Однако у Аристотеля (Ath. pol. 2 2 .7) такая связь, несомненно, наме -
чена.
402 Часть II. Время расцвета демократии
стояло покинуть город. Это выпало на долю Аристида, и такой ре-
зультат был, наверное, все-таки предсказуем. За Фемистокла, если
говорить о социальном аспекте его борьбы с Аристидом, стояла бед-
нейшая часть гражданского населения — феты, та самая будущая
«корабельная чернь» (
), которой не по доходам было
приобрести гоплитские доспехи. Эти люди поддерживали морскую
программу, понимая, что для них она приведет к весьма благоприят-
ным результатам: они смогут, в качестве гребцов на триерах, занять
наконец достойное место в военных мероприятиях государства, что
позволит им повысить и свою политическую роль (так впоследствии
и получилось). За Аристида же стояла привыкшая сражаться на суше
гоплитская прослойка, опора умеренной демократии. Таких афинян
было меньшинство, около трети гражданского коллектива1. Причина
изгнания Аристида становится вполне понятной.
Поздние, морализующие авторы (Непот, Плутарх) в рассказе об
остракизме Аристида не жалеют осуждающих эпитетов по адресу афи-
нян, изгнавших столь безупречного лидера и позволивших таким обра-
зом злу восторжествовать над добром. Исследователь должен здесь
иметь в виду, что такие категории, как «добрые» (
) и «дурные»
(
), маркируют в античной нарративной традиции не только эти-
ческую, но и социальную сферу. Первый из этих терминов устойчиво
соотносится с зажиточными гражданами, второй — с бедными. Это не-
обходимо учитывать при оценке факта, о котором здесь идет речь.
В связи с остракофорией 482 г . до н . э. нам кажется небезынте-
ресным остановиться на двух нюансах. Один из них — уникальная
находка, сделанная в 1937 г . американским археологом О. Брониром
на северном склоне Акрополя. В колодце, уже к началу V в . до н . э .
заброшенном и превратившемся в мусоросборник, было обнаружено
190 остраконов, и все — с именем Фемистокла2. Они несомненно были
приготовлены заранее, выделялись удивительным единообразием ке-
рамического материала (при этом специально подбирались черепки
красивой круглой формы или даже цельные небольшие сосуды), а са-
мое главное — почти две сотни остраконов против одного лица были
надписаны всего лишь четырнадцатью разными почерками!
Предельно четкая стратификация содержимого колодца позво-
лила Брониру датировать острака очень точно и отнести их именно
1
Общая численность граждан в Афинах в начале V в . до н. э . с о с т ав л я ла около 30 ты -
сяч человек (Herod. V. 97). Гоплитов же было 9 –10 тысяч; именно столько сражалось при
Марафоне (Nep. Milt. 5; Paus. X. 2 0.2), а там ввиду крайней опасности ситуации было, не -
сомненно, задействовано практически все гоплитское ополчение.
2
Сообщение о находке и первую характеристику остраконов см .: Broneer O. Excava-
tions on the North Slope of the Akropolis, 1937 // Hesperia. 1 9 3 8. V. 7 . No 2 . P . 2 2 8 ff. Наиболее
полную публикацию этих памятников см .: Lang M. Ostraka... P. 14 2 –161 .
403 Глава II. Аристид: политик вне группировок
к остракофории 482 г. до н. э . (потому-то они и привлекают здесь
наше внимание). Значительно более сложна, сложнее, чем представ-
ляется на первый взгляд, проблема интерпретации рассматриваемых
памятников. Уже первооткрыватель сразу выдвинул трактовку (дей-
ствительно, первой приходящую в голову) рассматриваемой группы
как результата спланированной акции некой гетерии политических
противников Фемистокла. В ходе акции остраконы были заготов-
лены для раздачи голосующим, но по какой-то причине не исполь-
зованы и потому выброшены в запущенный колодец. Странно было
бы, рассуждал исследователь, если бы уже использованные острака
после остракофории кто-то понес с Агоры на северный склон Акро-
поля, чтобы там выбросить.
Именно эта интерпретация была с энтузиазмом воспринята по-
давляющим большинством исследователей и на сегодняшний день
фактически получила статус communis opinio. Долгое время она ка -
залась настолько очевидной, что просто никем не оспаривалась и не
подвергалась сомнению. О трактовке, впервые предложенной Бро-
ниром, можно говорить уже как о чем-то хрестоматийном, вошед-
шем и в труды общего характера, и в учебные пособия (мало какое
из них обходится без упоминания — зачастую с иллюстрациями —
остраконов против Фемистокла из рассматриваемой здесь группы
и их соответствующего объяснения). И вправду, казалось бы, чего
проще: некие хитроумные политиканы заготавливают остраконы для
того, чтобы обеспечить изгнание своего соперника (в данном случае
Фемистокла). А затем либо их махинация оказывается раскрытой,
либо же выясняется, что черепков заготовлено слишком много, по-
сле остракофории остаются лишние, и этот излишек выбрасывается.
Однако вышеизложенная реконструкция ситуации явно не сво-
бодна от слабых мест и вызывает у нас серьезные сомнения по цело-
му ряду причин, которые здесь необходимо перечислить. Во-первых,
она опирается на крайне упрощенные, даже превратные представле-
ния о политической жизни в Афинах V в . до н . э ., согласно которым
афинский демос был не более чем послушным орудием в руках той
или иной гетерии, безропотно и бездумно принимая из ее рук надпи-
санные остраконы по причине их привлекательного внешнего вида.
С этим сложно согласиться: думается, граждане наиболее демокра-
тического полиса Эллады обладали все-таки значительно большей
степенью политической сознательности и самостоятельности, при-
нимая столь важные решения вполне осмысленно1.
1
Чуть ниже мы остановимся на популярном в античной традиции анекдоте об Аристи-
де и неграмотном крестьянине. А пока отметим, что даже этот неграмотный крестьянин
имел вполне четкое представление о том, кого именно он хотел бы изгнать . Другое дело,
404 Часть II. Время расцвета демократии
Во-вторых, несмотря ни на что, в рамках упомянутой концепции
так и остается неясным, что же могло помешать «реализации» заго-
товленных острака, которые, согласно Брониру, скорее всего даже
не были вынесены на Агору в день остракофории. Уличены органи-
заторы подтасовки? Остались лишние черепки? Все это — ч истые до-
гадки, не находящие опоры в источниках и к тому же исходящие из
современных нам представлений о тайном голосовании. При остра-
кизме же не было каких-то специальных правил, которые запрещали
бы голосующему принимать остракон из чужих рук.
В-третьих, если исходить из датировки группы острака с север-
ного склона Акрополя 482 г . до н. э . (а сомневаться в этой датировке,
кажется, нет оснований), придется признать, что они были заготов-
лены именно для той остракофории, на которой «столкнулись» друг
с другом Фемистокл и Аристид. Иными словами, заготовка острака
против Фемистокла неизбежно оказывалась бы делом рук Аристи-
да и его сторонников. Но подобного рода электоральная фальсифи-
кация решительно противоречила бы всему, что сообщает античная
традиция о безупречном политическом и моральном облике Аристи-
да, — к онечно, если мы придаем этой традиции хоть какое -то значе-
ние (а сказанное выше в этой главе, надеемся, показало, что игнори-
ровать ее нельзя).
Итак, возможна ли какая-то альтернативная трактовка рассмат-
риваемой группы памятников? Кажется, теперь на этот вопрос мож-
но дать положительный ответ. Уже после находки Бронира стали
известны и другие группы острака (хотя и меньшие по количеству),
надписанных одинаковыми почерками, например, ряд остраконов
с именем Калликсена, сына Аристонима1 (тоже 480-е гг . до н . э.) . Та-
кого рода казусы еще тоже не выходили за рамки концепции гетерии.
Однако совсем недавно появились сведения о случаях, когда одним
и тем же почерком надписаны остраконы против разных лиц (Мега-
кла, сына Гиппократа, и Аристида, сына Ксенофила2; того же Мега-
кла и Калликрата, сына Лампрокла)3. И вот это уже было принципи-
ально новым и важным фактом: совершенно ясно, что такого рода
ситуации не могут быть объяснены сознательной заготовкой в не-
драх той или иной политической группировки. Объяснение должно
быть иным.
что он всерьез не задумывался над мотивами такого своего выбора. Но, во всяком слу-
чае, он, несомненно, не взял бы от какого -нибудь «доброжелателя» черепок с чьим попало
именем.
1
LangM. Ostraka... P. 161.
2
Не путать с Аристидом — героем нашего очерка. Это другой человек, хотя, скорее
всего, приходящийся родственником Аристиду, сыну Лисимаха.
3
Brenne S. Ostraka and the Process of Ostrakophoria // AAAD. P . 1 3 ff .
405 Глава II. Аристид: политик вне группировок
В свете вышесказанного не случайно, что в последние годы целый
ряд исследователей1 стал высказывать предположения о наличии
в день остракофории на Агоре профессиональных писцов, предла-
гавших желающим свои услуги и при этом не являвшихся агентами
какой-либо группировки, то есть не заинтересованных в исходе го-
лосования и потому объективных. Трудно сказать, было ли появ-
ление таких писцов государственным почином. На наш взгляд, это
маловероятно; скорее следует говорить о проявлении частной ини-
циативы. Писцы могли надписывать острака (очевидно, за плату, ко -
торая, конечно, была очень небольшой) для тех из граждан, кто не
мог или не хотел сделать это сам, а также продавать заранее заготов-
ленные экземпляры (последнее было даже практичнее), что для нас
особенно важно.
Здесь-то и лежит возможность альтернативной интерпретации
группы остраконов с именем Фемистокла, открытых на северном
склоне Акрополя, — и нтерпретации, свободной от слабостей, свой-
ственных традиционной трактовке этих памятников. Если попытать-
ся теперь объяснить конкретный факт появления 190 (как минимум2)
черепков-«бюллетеней», направленных против одного лица и над-
писанных ограниченным числом почерков, то получится следующая
(безусловно, в известной мере гипотетическая) реконструкция3.
В преддверии остракофории 482 г . до н. э. хозяин некой афинской
ремесленной мастерской, — судя по всему, гончарной, о чем гово-
рит единообразие керамического материала рассматриваемых здесь
острака, — решил воспользоваться грядущим мероприятием для не-
сложного и доходного «бизнеса», поскольку по итогам нескольких
уже прошедших к тому времени остракизмов стало ясно, что многие
афинские граждане готовы приобретать готовые «бюллетени»4: для
1
Lang M. Ostraka... P. 1 6 1; Phillips D.J. Observations on Some Ostraka from the Athe-
nian Agora // ZPE . 1 9 9 0 . Bd. 83 . S . 1 3 5 –136; Brenne S. Ostraka and the Process... P . 1 8; Idem.
Ostrakismos und Prominenz... S . 2 8 . Как и в ряде других случаев, еще задолго до появления
групп острака, о которых идет речь, догадку о писцах на остракофориях проницательно
высказал А. Раубичек: Raubitschek A.E . Athenian Ostracism // ClJ. 1 9 5 3. V. 4 8 . No 4 . P . 1 2 0 .
2
По справедливому наблюдению одного из антиковедов (Harvey F.D. L iteracy in the
Athenian Democracy // REG . 1 96 6 . V. 79. P . 5 92), до нас дошли далеко не все острака, за -
готовленные в ходе акции, о которой идет речь. Их должно было быть намного больше.
Действительно, 14 человек, посаженных за надписывание остраконов, — факт, говоря-
щий о том, что необходимо было выполнить по -настоящему большой объем работы. Для
190 коротких надписей отнюдь не нужен труд 14 писцов: это под силу и двум-трем.
3
Впервые предложена нами в работе: Суриков И.Е . К интерпретации острака с север-
ного склона Акрополя // ПИФК. 1 99 8 . Вып. 6. С. 3 0 –33 .
4
Не можем здесь подробно рассматривать вопрос, как и чем оплачивался этот «то-
вар». Понятно, что стоимость его должна была быть предельно низкой, и самая мелкая
серебряная монетка из тех, что обращались в то время в Афинах, была для такой покупки
слишком велика . Высказывалось предположение, что в афинском полисе уже в V в . до н . э.
406 Часть II. Время расцвета демократии
кого-то из них написать на черепке имя своего «кандидата» состав-
ляло серьезную проблему, у кого-то были иные резоны. Из отходов
мастерской были отобраны лучшие, самые красивые и единообраз-
ные черепки (в основном изящные круглые базы киликов и скифосов,
а также цельные, чуть попорченные маленькие сосуды), чтобы с наи-
большим успехом привлечь покупателей (кому неизвестно эстетиче-
ское чувство древних греков?) и тем облегчить реализацию товара.
Работа закипела; в ней приняли участие, видимо, гончары и вазопис-
цы той же мастерской. Из надписей на аттических вазах известно,
что мастера-керамисты отличались хорошим почерком и грамотно-
стью.
Несмотря на то что никаких заранее назначенных «официаль-
ных» кандидатов на остракизме не было, в данном конкретном слу-
чае, в 482 г . до н. э ., в силу сложившихся обстоятельств задолго до дня
остракофории всем афинянам были уже прекрасно известны имена
двух политиков, чья судьба должна была решаться в ее ходе, — Фе-
мистокла и Аристида. Таким образом, ошибиться при надписывании
остраконов было просто невозможно. Может быть задан вопрос,
почему все дошедшие до нас острака этой группы несут имя Феми-
стокла, а Аристид не упомянут ни на одном из них. На этот вопрос
допустимы несколько вариантов ответа. Не исключено, что инициа-
тор акции, владелец мастерской, как человек зажиточный и, нужно
полагать, респектабельный, лично не симпатизировал «выскочке»
Фемистоклу. С другой стороны, не менее (если не более) вероятно,
что первоначально в мастерской были надписаны остраконы против
обоих «кандидатов», но черепки, направленные против Аристида,
полностью разошлись: не будем забывать, что ведь именно он был из-
гнан в 482 г . до н . э ., то есть получил наибольшее количество голосов.
После окончания остракофории 190 остраконов, оставшихся не-
распроданными, были унесены с Агоры и выброшены в колодец на
северном склоне Акрополя (возможно, неподалеку находилась ма-
стерская, где они были изготовлены). Эти-то памятники и оказались
впоследствии в распоряжении ученых.
Еще раз подчеркнем, что предложенная реконструкция собы-
тий представляет собой гипотезу. Однако нам кажется, что она, во
всяком случае, не более гипотетична, нежели общепринятая интер-
существовали медные монеты — к ол л ибы (см.: Стрелков А.В. К вопросу об афинских
коллибах // Двенадцатая Всероссийская нумизматическая конференция: Тезисы докла-
дов и сообщений. М ., 2004. С. 1 1 –12). Проблема коллибов дискуссионна и пока не разре-
шена однозначно; во всяком случае, неясно, как в целом производились расчеты за наи-
более дешевые товары и услуги вплоть до начала регулярной чеканки меди в Афинах
(с IV в . до н . э ., см.: Стрелков А.В. Афинские бронзовые монеты IV–I вв . до н . э . / / Моне-
ты и медали. Вып. 2 . М ., 2004 . С . 1 0 слл.).
407 Глава II. Аристид: политик вне группировок
претация тех же памятников, и, стало быть, имеет не меньшее право
на существование, к тому же позволяя снять некоторые сложности
и противоречия, задаваемые этой традиционной трактовкой. Если
попробовать в двух словах изложить «сухой остаток» нарисованных
выше красочных картин, то можно сказать следующее. В наши планы
отнюдь не входит отрицать (да это было бы и просто несерьезно),
что в период подготовки и проведения остракизма развертывалась
самая жесткая и острая борьба политических группировок, лидеры
которых в первую очередь подвергались опасности изгнания. В борь-
бе этой, как говорится, все средства были хороши, и без применения
нечистоплотных приемов, конечно, не обходилось. Тенденциозная
пропаганда, дискредитация противников, навешивание ярлыков —
все это имело место. Позволим себе усомниться лишь в использо-
вании столь грубо-прямолинейных махинаций, какой была бы заго-
товка надписанных против конкретного лица в политических целях
остраконов и раздача (насильственная?!) их согражданам. Говоря
еще более мягко и осторожно, не все случаи, когда одним и тем же
почерком надписано несколько остраконов, следует относить на счет
деятельности гетерий. Как минимум часть таких памятников следует
трактовать как продукт работы писцов с банальной целью получения
дохода.
Второй нюанс, которого мы коснемся, относится к сфере нарра-
тивной традиции. Речь идет об известном эпизоде разговора Арис-
тида с крестьянином в день остракофории. Этот эпизод был весьма
популярен среди античных (а впоследствии и византийских) авторов
и встречается, с теми или иными модификациями и варьированием
деталей, в целом ряде источников. Сам мотив должен быть признан
достаточно ранним и, возможно, даже аутентичным; во всяком слу-
чае, нет серьезных оснований отвергать достоверность описываемо-
го случая1.
Первое упоминание о нем мы встречаем в I в . до н. э . у Корнелия
Непота, но римский биограф, несомненно, не сам придумал данный
эпизод, а позаимствовал его у кого-то из более древних писателей
и только, вероятно, подверг собственной обработке. Непот расска-
зывает (Aristid. 1), что Аристид во время остракизма заметил на месте
голосования какого-то человека, пишущего на черепке его имя для
изгнания (animadvertisset quendam scribentem, ut patria pelleretur).
Спросив писавшего, почему он это делает и почему считает Аристида
достойным такого наказания, он получил ответ: с Аристидом пишу-
1
Harvey F.D. L iteracy... P . 5 9 2 . Противоположное мнение (без специальной аргумен-
тации) см .: Finley M.I . Politics in the Ancient World. Cambridge, 1983 . P . 5 0 .
408 Часть II. Время расцвета демократии
щий незнаком, но ему не нравится, что тот уж очень старается слыть
справедливым. Таким образом, в этой, самой ранней из дошедших до
нас версий анекдота, еще нет упоминаний ни о каком неграмотном
крестьянине. Человек, желающий изгнать Аристида, наносит над-
пись сам и никого не просит это сделать.
Следующий автор, у которого появляется интересующий нас
анекдот, — это, как и следовало ожидать, Плутарх, большой люби-
тель подобного рода историй. У него эпизод рассказан значительно
подробнее, а кроме того, с принципиальными отличиями от повест-
вования Непота. Именно версия Плутарха в дальнейшем восторже-
ствовала в традиции, стала основной, явилась отправной точкой для
всех последующих; наиболее знакома она и современному читателю.
Здесь впервые заходит речь о неграмотном и невежественном кре-
стьянине (
), который,
не будучи знаком с Аристидом, обращается к нему с просьбой над-
писать его же имя (
). Арис-
тид, задав уже известный нам вопрос и получив примерно такой же,
как у Непота, ответ, надписывает черепок против себя самого и от-
дает крестьянину. Сходным образом, но несколько короче, изложен
эпизод и в «Моралиях» Плутарха (186ab), где собеседник Аристида
тоже назван неграмотным крестьянином (
).
Плутарховской версии анекдота в основном следует в начале
III в . н . э . Флавий Филострат, упоминая в «Жизни Аполлония Тиан-
ского» (VII.21) о данном случае как о чем-то хорошо всем известном.
Впрочем, описание ситуации у Филострата уже грешит некоторыми
несообразностями. По его словам, встреча крестьянина и Аристида
произошла, когда Аристида «за добродетель» (
) изгоняли
черепками, причем в тот момент, когда Аристид уже был за город-
ской стеной (
). Таким образом, Аристид уже
был изгнан и удалялся из Афин? А зачем же тогда нужно было над-
писывать против него еще один черепок, который все равно уже ни-
чего не решал?
Как бы то ни было, сообщение Филострата свидетельствует
о том, что анекдот об Аристиде и крестьянине достиг к его вре-
мени такой популярности, что стал общим местом, риторическим
топосом, привлекающимся в парадигматических целях. Это и неу-
дивительно, поскольку он позволял с предельной четкостью про-
тивопоставить друг другу добродетельного мужа и неблагодарную
толпу. Филострат называет крестьянина человеком, не знавшим ни
Аристида, ни самого искусства письма (
).
409 Глава II. Аристид: политик вне группировок
Пересказ того же эпизода в лексиконе X в. «Суда» (s. v .
)
краток, лишен детализации и в целом следует опять же плутарховско-
му образцу. Что же касается писателей поздневизантийского времени,
таких как Иоанн Цец (XII в.), Феодор Метохит (XIII–XIV вв .), то они,
напротив, разукрашивают анекдот множеством деталей чисто ритори-
ческого характера, при этом имея уже довольно расплывчатые пред-
ставления о подлинных реалиях жизни демократических Афин V в . до
н. э.1
Цец (Chil. XI I I. 44 1 sqq.), называющий собеседника Аристида че-
ловеком мерзким и неграмотным (
), рассказы-
вает прямо-таки целую остросюжетную историю, не имеющую ни ма-
лейшей опоры в аутентичных источниках предшествующих эпох. Ме-
стом подачи черепков почему-то оказывается не Агора, как следовало
бы, а Киносарг, в который при этом черепки нужно бросать (очевидно,
Киносарг в представлении Цеца был какой-то ямой). В ответ на прось-
бу крестьянина надписать черепок Аристид безмолвно делает это,
а уже потом, когда черепок брошен, обращается к проголосовавшему
с традиционным вопросом о причинах такого выбора. Тот отвечает,
что поступил так, следуя примеру всех остальных. В это время кто-то
из толпы дает невежде знать, что он разговаривает с самим Аристи-
дом. Смутившись, крестьянин хочет пойти и забрать свой черепок, но
Аристид не позволяет ему это сделать, более того, ищет для него еще
один остракон, поскольку хочет скорее быть изгнанным и оказаться
подальше от столь неблагодарно ведущих себя по отношению к нему
сограждан.
Несколько иную риторическую обработку того же эпизода встре-
чаем у Метохита (Misc. p . 60 9 sqq. Müller — Kiessling). В его многослов-
ном и морализующем изложении голосование происходит в булевте-
рии (что опять же исторически неверно). Собеседник Аристида назван
крестьянином из сельском дема, не умеющим писать (
), врагом справедливости, невеже-
ственным и грубым гражданином (
). В общем, автор не жалеет для него
негативных эпитетов. Мотивы, по которым этот человек, согласно Ме-
тохиту, хочет голосовать против Аристида, в целом те же, что у Плу-
тарха и Непота: неприязнь к его «чрезмерной» справедливости.
Осуществленный здесь экскурс в историю развития мотива в нар-
ративной традиции на протяжении более чем тысячелетия интересен
в том плане, что он демонстрирует как конкретный, в своей основе
1
В целом по поводу византийской традиции об афинском остракизме см .: Сури-
ков И.Е. Долгая память о древнем институте (сообщения византийских авторов об остра-
кизме и проблема их достоверности) // Восточная Европа в древности и средневековье:
Историческая память и формы ее воплощения. М ., 2000 . С. 1 37–143.
410 Часть II. Время расцвета демократии
вполне правдоподобный эпизод начинает жить «собственной жиз-
нью», обрастает красочными фиктивными подробностями, стано-
вится поводом для высказывания тем или иным писателем своих эти-
ческих взглядов. При этом ничто не мешает считать, что под всеми
этими риторическими наслоениями мог лежать реальный факт.
Обратим внимание на то, что крестьянин из анекдота об Аристи-
де не умел (или почти не умел) писать, но, во всяком случае, должен
был уметь читать: иначе как он мог бы удостовериться, что на воз-
вращенном ему черепке стоит имя нелюбезного ему политика, а не
чье-либо иное? В связи со всем вышесказанным представляет интерес
один из остраконов против Аристида, найденных на афинской Аго-
ре1. На нем мы находим два разных почерка. В верхней части черепка
какой-то, очевидно, очень плохо владевший искусством письма афи-
нянин тщетно пытался вывести «Аристид», но эти попытки закан-
чивались «фальстартами». А ниже требуемое имя написано четким,
красивым почерком хорошо грамотного человека. Уж не тот ли са -
мый это остракон, о котором идет речь в рассказе античных авторов
об Аристиде и крестьянине? Естественно, такое предположение уже
высказывалось, да и действительно, оно выглядит весьма соблазни-
тельным, поскольку, помимо прочего, еще и позволяет считать, что
мы две тысячи лет спустя можем собственными глазами видеть (хотя
бы на фотографии) надпись, сделанную самим Аристидом!
Но это, конечно, чистой воды гипотеза, которую вряд ли когда-
нибудь удастся доказать или опровергнуть. В любом случае вопрос
о возможном историческом ядре (или отсутствии такового) в данном
анекдоте не столь уж и принципиален. Ведь он не добавляет, по сути,
ничего нового к тому образу Аристида, какой донесен до нас тради-
цией. Охотно верим, что, если крестьянин действительно обратился
бы к Аристиду с подобной просьбой, этот государственный деятель
отреагировал бы именно так, как об этом рассказано в источниках.
* * *
Изгнанный из Афин, Аристид отправился на расположен-
ный в Сароническом заливе остров Эгину (Herod. VIII. 79; Dem-
osth. X XVI. 6; Aristodem. FGrHist. 104. F 1. 1; Suid. s.v.
). На-
сколько можно судить, Эгина и в целом служила в 480-х гг . до н . э .
временным прибежищем афинских политиков, подвергшихся остра-
кизму2. Этот полис находился в давней, застарелой вражде с Афина-
1
Публикацию см.: Lang M. Ostraka... P . 3 6 .
2
Суриков И.Е . Изменения в афинских законах в V в . до н . э . (на примере закона об
остракизме) // ДП. 2 0 0 3. No 1 (11). С. 1 2 .
411 Глава II. Аристид: политик вне группировок
ми1, и эгинеты охотно принимали изгнанников от недружественных
соседей. Впрочем, насколько нам представляется, Аристид выбрал
Эгину своим местопребыванием не потому, что хотел продемонстри-
ровать этим свою неприязнь к афинянам, а может быть, по прямо
противоположной причине — из привязанности к родному городу,
как ни парадоксально это звучит. Дело в том, что Эгина была едва ли
не единственным государством, с территории которого можно было
воочию видеть твердыню афинского Акрополя и вообще открыва-
лась широкая перспектива побережья Аттики2. Полтора века спустя
еще один знаменитый афинский изгнанник — Демосфен — коро-
тал время вынужденной разлуки с родиной, «сидя большей частью
на Эгине... и не сводя с Аттики залитых слезами глаз» (Plut. Dem-
osth. 26). На Эгине более, чем в любом другом месте, афинянин мог
чувствовать себя почти дома.
Кстати, в конце 480-х гг . до н . э. афино-эгинское противостоя-
ние временно отодвинулось на второй план перед лицом более
серьезных внешнеполитических проблем. Поскольку приготов-
ления Ксеркса к решающему удару по Элладе были уже для всех
совершенно очевидны, задача отражения этого нападения стояла
не только на внутренне-афинском, но и на общегреческом уровне.
С востока приходили все более тревожные вести: вторжение могло
начаться в любой момент. Многие полисы осознали, наконец, не-
обходимость совместных, а не разрозненных действий. Правда, во
многих греческих городах (в Фивах, Аргосе и др.) продолжали пре-
обладать «пораженческие» настроения, однако не они определяли
теперь общую позицию эллинов. На решительную борьбу с враже-
ским нашествием удалось подвигнуть медлительных и консерватив-
ных спартанцев.
Пусть с запозданием, но все-таки был создан (на конгрессе в Ко-
ринфе в 481 г. до н. э .) Эллинский союз для отражения персидской
агрессии. В союз вошел 31 полис; в числе участников были и Афины,
и Эгина3. Во главе коалиции встала Спарта как самое сильное в во-
енном отношении из государств Балканской Греции. Были созданы
союзные вооруженные силы, утверждено единое командование во
главе со спартанскими царями. Царями на тот момент были: от ди-
1
Как минимум, с VIII в . до н . э .: Coldstream J.N. Geometric Greece. L., 1979. P. 1 3 5 .
2
Соответственно, и Эгина хорошо видна с Акрополя, что показывает любая современ-
ная фотография.
3
См. надпись с перечислением участников союза: Meiggs R., Lewis D. A Selection of
Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century B. C. Revised ed. Oxf., 1989 . P . 5 8 .
No 27. В целом об Эллинском союзе см.: Kienast D. Der Hellenenbund von 481 v. Chr. // Chi-
ron. 2003. Bd. 23. S. 43 –77.
412 Часть II. Время расцвета демократии
настии Агиадов — Леонид, от Еврипонтидов — Леотихид1. Еще один
Еврипонтид — изгнанный годами десятью ранее из Спарты Дема-
рат — находился по иронии судьбы при дворе Ксеркса2.
Итак, лишь малая часть греческих полисов объединилась перед
лицом угрозы с востока. Аргос, как злейший враг Спарты, не мог
вступить в союз под ее главенством. В Фивах боролись проперсид-
ская и антиперсидская группировки, и первая одержала верх. Союз-
ники направили посольство с просьбой о помощи на Сицилию, к си-
ракузскому тирану Гелону, но тот соглашался помочь лишь на усло-
виях предоставления ему верховного командования; от его услуг
пришлось отказаться3.
Но даже и между объединившимися городами не было искренне-
го единомыслия; каждый из них радел прежде всего о собственной
безопасности. Спор возник уже по вопросу о том, где встречать пер-
сов. Афиняне считали, что чем раньше и чем севернее это будет сде-
лано, тем лучше; Спарта была самым удаленным от непосредствен-
ной опасности государством Балканской Греции, и ее власти предпо-
читали занять оборонительные позиции на Истме. Если брать чисто
военно-стратегический аспект проблемы, это, возможно, и было
самым выигрышным решением, но тем самым вся Эллада, кроме Пе-
лопоннеса, оказывалась бы сданной врагу. Не без труда спартанцев
удалось убедить отказаться от столь пассивного подхода и признать
необходимость каких-то упреждающих действий. А потом, как мы
увидим, они все равно снова и снова проявляли тенденцию запереть-
ся в своей «раковине», и всякий раз большого труда стоило угово-
рить их проявить активность.
Тем временем весной 480 г. поход Ксеркса на Грецию начался.
События, последовавшие непосредственно за этим, настолько хре-
стоматийны4, что мы упомянем их лишь самыми краткими словами.
Переправившись через Геллеспонт по специально наведенному пон-
тонному мосту5, персидская армада двинулась северным побережь-
1
Впоследствии Леонида мы видим, как правило, командующим на суше, Леотихида —
на море.
2
Впрочем, Демарат (в отличие, скажем, от оказавшегося в такой же ситуации Гиппия)
в целом не получил в греческой среде негативной репутации предателя-коллаборациони-
ста. Традиция в лице Геродота относится к этому царю-беженцу скорее сочувственно.
3
См. п о поводу этого эпизода: Высокий М.Ф. История Сицилии в архаическую эпоху:
Ранняя греческая тирания конца VII — с ередины V в . до н. э . СПб., 2004 . С. 1 65 слл . (с не -
сколько иной трактовкой событий).
4
Не можем, однако, не отметить, что в отечественной историографии до сих пор нет
монографического исследования о Греко-персидских войнах, и это весьма прискорбная
лакуна.
5
Hammond N.G.L ., Roseman L.J . The Construction of Xerxes’ Bridge over the Helles-
pont // JHS. 1996. V. 116. P. 88 –107.
413 Глава II. Аристид: политик вне группировок
ем Эгейского моря. Пройдя фракийскими и македонскими земля-
ми, враги вторглись в Фессалию, и тамошние города в подавляющем
большинстве подчинились без боя. Первоначальный план Эллин-
ского союза предполагал попытку сдержать натиск персов именно
в Фессалии, в Темпейском ущелье. Однако от этого замысла при-
шлось отказаться: проперсидская позиция фессалийцев делала по-
зицию ненадежной.
Теперь единственно возможным местом для обороны Средней
Греции, в том числе Аттики, оставался Фермопильский проход; за
ним вплоть до самого Истма уже не было сколько-нибудь значитель-
ных естественных преград для наступавших. Соответственно, к Фер-
мопилам был выслан отряд во главе с царем Леонидом. Численность
отряда была небольшой — всего около 7 тысяч человек, в том числе
знаменитые 300 спартиатов. Неудивительно, что греки, несмотря на
их беззаветное мужество и героизм, были после нескольких дней на-
пряженнейшей борьбы в конце концов опрокинуты. Слишком боль-
шое неравенство сил делало ситуацию, в сущности, безнадежной.
Быть может, Леонид и сам понимал, что послан на верную смерть
с целью выиграть хотя бы немного времени.
Спартанцы, узнав о поражении при Фермопилах, немедленно
начали возводить укрепления на Истме (Herod. VIII. 71). Работа-
ми руководил Клеомброт, младший брат Леонида, занявший теперь
престол Агиадов. Но очень скоро Клеомброт неожиданно скончался
(Herod. IX . 10). Новым царем стал Плистарх, сын Леонида; посколь-
ку он был еще ребенком, регентом при нем, фактически исполняв-
шим царские обязанности, назначили Павсания, сына Клеомброта.
Павсанию предстояло сыграть роль одного из главных героев этого
этапа Греко-персидских войн.
Персам же после Фермопильской битвы была открыта дорога
в центральные области Греции. Беотия перешла на сторону победи-
теля, и Ксеркс направлялся в Аттику, где его жертвой должны были
стать Афины. Ведь, собственно, «месть» этому непокорному полису
официально была одной из главных целей войны с персидской сто-
роны. Афиняне организовали срочную эвакуацию населения из об-
реченного города. Подробнее об этом будет говориться в следующей
главе, посвященной Фемистоклу, поскольку именно он сыграл глав-
ную роль при переправке женщин и детей в безопасное место (в Тре-
зен, в Арголиде), а боеспособных мужчин — на Саламин, ставший на
время базой флота. Сами Афины были оставлены Ксерксу, который
вскоре оккупировал и разрушил их.
В обстоятельствах этого тяжелого военного года афинское на-
родное собрание по инициативе Фемистокла приняло важное реше-
414 Часть II. Время расцвета демократии
ние о досрочном возвращении из изгнания всех политиков, подверг-
нутых остракизму на протяжении 480-х гг. до н. э . Поскольку это ре-
шение напрямую касалось, в числе прочих, также и Аристида, на нем
следует остановиться подробнее. О нем сообщается в ряде нарратив-
ных источников (Andoc. I. 107; Arist. Ath. pol. 22.8; Nep. Aristid. 1–2;
Plut. Them. 11; Aristid. 8)1, а также в интереснейшем эпиграфическом
памятнике — так называемом декрете Фемистокла, найденном в Тре-
зене. Об этом тексте специально будет сказано в главе, посвященной
Фемистоклу; там же мы приведем основную литературу по этой об-
ширной, вызывающей острые дискуссии, но в целом, как представ-
ляется, опирающейся на аутентичную информацию надписи. А пока
укажем, что в одной из ее частей содержится предписание афиня-
нам, удалившимся из полиса на десять лет (то есть изгнанным остра-
кизмом, хотя самого этого слова в декрете нет), прибыть на Саламин
и там ждать, пока демос что-либо о них не постановит.
Принимая данную псефисму, какими соображениями руковод-
ствовалась экклесия? В самом документе мотивация такова: «Чтобы
все афиняне единомысленно отражали Варвара...». Очевидно, нуж-
но учитывать два нюанса. С одной стороны, среди изгнанников были
видные государственные деятели и военачальники, которые могли
оказаться полезными в годину опасности. С другой стороны, нали-
чествовал и страх, как бы они, мстя за нанесенную им обиду, не пере-
метнулись на сторону персов. О таких опасениях специально в отно-
шении Аристида сообщает Плутарх (Aristid. 8)2. Обратим внимание
на то, что в декрете прослеживается не столь уж и дружественное,
скорее подозрительное отношение к жертвам остракизма. Им не
сразу разрешают вступить на землю Аттики, а для начала назначают
некую «зону карантина» — клерухию Саламин.
Существует дискуссионная хронологическая проблема, касаю-
щаяся точного времени возвращения изгнанных. Декрет Фемисток-
ла, по справедливому определению его первого издателя М . Джейм-
сона3, подразумевает ситуацию июня 480 г . до н. э ., времени перед
сражением при Фермопилах. Это дает terminus post quem для поста-
новления, которое уже позволяло изгнанникам досрочно вернуться.
Terminus ante quem для этого события тоже вполне ясен. Аристотель
(Ath. pol. 22.8) указывает, что данное постановление имело место
1
О возвращении Аристида из изгнания говорит, как мы знаем, уже Геродот (VIII. 79),
но он не отмечает специально, что это возвращение было досрочным.
2
А в одном, правда, очень позднем источнике (Suid. s.v.
) сообщается даже,
будто бы Ксеркс подсылал к Аристиду своих людей и предлагал ему 3000 дариков за из -
мену, но тот, естественно, гордо отказался. Вряд ли эти сведения заслуживают доверия.
3
Jameson M.H. A Decree of Themistokles from Troizen // Hesperia. 1 9 6 0. V . 29 . No 2.
P. 204.
415 Глава II. Аристид: политик вне группировок
в архонтство Гипсихида, которое падает на 481/480 г. С началом но-
вого года по афинскому календарю в гекатомбеоне, то есть в конце
июля, Гипсихид уступил место следующему архонту — Каллиаду.
Иными словами, псефисма, досрочно прекращавшая пребывание
в остракизме, была принята на конкретном и довольно узком хроно-
логическом отрезке, в июне-июле 480 г. до н. э .
Это подтверждается и некоторыми другими данными. Так, из-
вестно, что по крайней мере один из политических деятелей, под-
вергнутых остракизму и теперь получивших разрешение вернуться,
а именно Ксантипп, был в Афинах уже к моменту эвакуации жителей
из города (Plut. Them. 10)1. Казалось бы, ситуация совершенно ясна,
и мы можем только радоваться, что время рассматриваемого здесь
события определяется так точно. В действительности, однако, все
несколько сложнее, ибо есть и свидетельства источников, противо-
речащие такой трактовке.
Так, Корнелий Непот (Aristid. 2) утверждает: «В морском сра-
жении при Саламине он (Аристид. — И. С.) участвовал еще до того,
как отменили вынесенный ему приговор». Иными словами, римский
биограф считает, что решение о прощении изгнанных остракизмом
было принято уже после Саламинской битвы. Вряд ли к этому со-
общению следует относиться с каким-либо доверием. Подобная по-
следовательность событий совершенно исключена: какой смысл име-
ло бы возвращение изгнанников после Саламина, когда персидская
опасность если и не миновала, то, во всяком случае, не представля-
лась уже такой серьезной, как раньше? Впрочем, Непот — автор не
отличающийся большой фактологической и тем более хронологиче-
ской точностью, и его сообщения в каких-то случаях можно просто
не принимать во внимание, если они противоречат данным более на-
дежных источников.
Но как не принимать во внимание сообщение такого автора, как
Геродот? А между тем «отец истории» пишет (VIII. 7 9), что Аристид
прибыл с Эгины на соседний Саламин непосредственно перед разыг-
равшимся в проливе близ острова морским сражением, в сентябре
1
См.: Суриков И.Е. Ксантипп, отец Перикла... С. 1 0 4 . Похоже, Ксантипп был даже
избран стратегом на 480/479 г.: Fornara Ch.W . The Athenian Board of Generals from 501 to
404. Wiesbaden, 1971. P . 4 2. Это, конечно, не означает, что он возвратился в полис уже к мо -
менту выборов военных магистратов, то есть к весне (разве что относительно Ксантиппа
было вынесено какое -то особое постановление о возвращении, но источники не дают ни
малейшего повода говорить об этом). Скорее, он был избран дополнительно, позже срока,
возможно, на место какого-нибудь погибшего стратега. Вообще 480 г. до н . э . был для афи-
нян в высшей степени тревожным, и вряд ли все правила и сроки избирательных процедур
в этом году строго соблюдались (см., например: Plut. Them. 6). Об общей обстановке этого
времени см .: Hands A.R . On Strategy and Oracles, 480/79 // JHS. 19 6 5 . V. 85 . P . 5 6 –61 .
416 Часть II. Время расцвета демократии
480 г. до н . э . Иными словами, речь идет уже о событиях архонтства
Каллиада (480/479 г.), а не Гипсихида; таким образом, противоречие
как с «Афинской политией», так и с декретом Фемистокла налицо.
Кто же прав и как разрешить проблему? На наш взгляд, необходи-
мо исходить из той достаточно очевидной посылки, что Аристотель
не выдумал имя архонта, при котором было принято рассматривае-
мое постановление, а взял его из официального документа1. Таким
документом, скорее всего, был сам декрет, который по установив-
шейся практике должен был датироваться по эпонимному магистра-
ту. Геродот же в своем произведении опирался, как известно, не на
документы, а на устную традицию. Соответственно, не подвергая
сомнению датировку, предлагаемую в «Афинской политии», мы ви-
дим три в разной степени возможных пути выхода из обозначенной
коллизии. Либо Геродот был (сознательно или непреднамеренно)
введен в заблуждение своими афинскими информаторами (Алкмео-
нидами или Филаидами2), возможно, желавшими наиболее эффектно
подать появление Аристида на Саламине, — конечно, в пику Фемис-
токлу. Либо Аристид, в отличие от других политиков, ранее подверг-
нутых остракизму (например, от Ксантиппа), не сразу после приня-
тия постановления о досрочном возвращении проследовал с Эгины
на Саламин (учитывая его особенно враждебные отношения с наи-
более влиятельным в то время в Афинах Фемистоклом, у него были
основания для опасений). Либо, наконец, единого постановления
о возвращении изгнанников вообще не было, а по каждому отдель-
ному лицу принимался специальный декрет, позволявший ему вер-
нуться (Ксантиппу — раньше, Аристиду — позже и т . п.) . Эта послед-
няя возможность представляется крайне маловероятной и никак не
подкрепленной данными традиции. Что же касается первых двух ва-
риантов ответа на вопрос, мы, откровенно говоря, затруднились бы
сделать между ними однозначный и категоричный выбор.
Как бы то ни было, на момент решительной схватки между грече-
ским и персидским флотами в проливе между Аттикой и Саламином
Аристид уже находился в афинском лагере. Отложив все свои конф-
ликты с Фемистоклом, он выразил готовность служить под его на-
чалом (Plut. Aristid. 8) и деятельно включился в борьбу с агрессора-
ми. Он принимал участие в Саламинском сражении (Herod. VIII. 95;
1
Об использовании Аристотелем в «Афинской политии» документов см.: Rhodes P.J.
“Alles eitel Gold”? The Sixth and Fifth Centuries in Fourth-Century Athens // Aristote et
Athènes. P., 1993 . P . 5 3 –64 .
2
Информацию об афинской истории Геродот получал, судя по всему, от представите-
лей обоих этих родов. См.: Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии... С . 9 5 слл .
(с литературой вопроса).
417 Глава II. Аристид: политик вне группировок
Nep. Aristid. 2; Plut. Aristid. 9); при этом обратим внимание на конк-
ретную форму его действий. Во главе отряда гоплитов он высадил-
ся на расположенный в проливе островок Пситталию, очистил его
от персидского гарнизона и сделал греческим плацдармом, а в ходе
битвы уничтожал или брал в плен врагов, пытавшихся спастись с то-
нущих кораблей на этот островок. Аристид, таким образом, и здесь
не изменил своим принципам, даже в морском бою действуя на «су-
хопутный» манер! Интересно, что именно на Пситталии был после
победы воздвигнут в ее честь трофей.
* * *
Ближайшие годы после Саламина стали пиком, венцом всей
карье ры Аристида. На 479/478 г . до н. э . он был избран стратегом,
причем, как мы увидим чуть ниже, рассматривался афинянами не
просто как один из рядовых членов этой коллегии, а как самый ав-
торитетный полководец и политик. На некоторое время он стал, без
преувеличения, первым лицом в полисе, перед которым отодвинулся
на второй план даже недавний победитель персов Фемистокл. Это
было связано с рядом конкретных обстоятельств внутриполитиче-
ского характера, и прежде всего с созданием именно на данном хро-
нологическом отрезке мощной коалиции аристократических родов
Афин, направленной против Фемистокла. В нее вошли Алкмеониды,
Филаиды и Керики, что было подкреплено и матримониальными уза-
ми1. Нам уже приходилось несколько лет назад писать об этом альян-
се2, причем тогда мы отмечали, что к нему был привлечен и Аристид.
Ныне такая формулировка уже кажется нам слишком слабой, и мы
склонны считать, что не кто иной, как Аристид, стал инициатором
заключения аристократического союза .
Ему было легче выступить в этой роли, нежели любому друго-
му афинскому лидеру. Ведь, как отмечалось выше, Аристид очень
хорошо умел находить общий язык с самыми разными политиками,
которые сами, без его посредничества, вряд ли смогли бы догово-
риться друг с другом. Следы деятельности Аристида по созданию
коалиции трех родов, насколько можно судить, видны в важном по-
становлении афинского народного собрания, на которое ссылается
Плутарх (Aristid. 10). В этом постановлении речь идет о направлении
посольства в Спарту для координации дальнейших военных действий
1
Кимон женился на Исодике из рода Алкмеонидов, а его сестра Эльпиника была вы -
дана замуж за Каллия, сына Гиппоника, из рода Кериков (двоюродного брата Аристида,
о котором мы уже упоминали).
2
Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии... С. 1 87 сл . (с литературой во -
проса).
418 Часть II. Время расцвета демократии
против Персии. Автор псефисмы — Аристид; соответственно, пред-
ложение о конкретном составе посольства тоже, следует думать,
принадлежит ему. Состав же этот был таким: Кимон, Ксантипп и Ми-
ронид. Первый возглавлял Филаидов, второй являлся фактическим
лидером Алкмео нидов. Что же касается третьего — Миронида, сына
Каллия, — то он был фигурой не столь значительного масштаба1,
соответственно, сведений о нем меньше и родовая принадлежность
в точности не известна. Но в другом месте мы приводили аргументы
в пользу того, что он, скорее всего, происходил из рода Кериков2.
Иными словами, посольство отразило состав одерживающих верх
политических сил, своеобразного «триумвирата родов». Характер-
но, что Фемистокл в состав послов не вошел, и вообще на этом этапе
афинской истории мы о нем ничего не слышим, он как бы ушел в тень.
Конечно, не следует представлять Аристида этаким интриганом,
тайно плетущим нити антифемистокловского заговора. Просто он
и в данной ситуации оставался человеком принципов, глубоко убеж-
денным в том, что при всех заслугах Фемистокла его деятельность
в целом наносит государству большой вред. Поэтому он и считал не-
обходимым сплотить против него как можно больше сил.
А теперь — о внешнеполитическом контексте упомянутого по-
сольства. После победы при Саламине афиняне получили возмож-
ность вернуться в свой разрушенный город. Ксеркс с остатками сво-
его флота и значительной частью войска отступил в Азию. Однако
праздновать избавление от опасности было еще рано. В Греции оста-
вался достаточно сильный персидский корпус под командованием
опытного полководца Мардония — з ятя Ксеркса. Численность этой
армии Геродот (VIII. 113) оценивает в 300 тысяч человек. Цифры,
приводимые «отцом истории», и на этот раз выглядят завышенными.
Думается, наиболее осторожным и ответственным будет говорить
о нескольких десятках тысяч воинов. Сделав своей базой Беотию,
Мардоний передвигался по Элладе, сея разрушения.
Афины оказывались в сложном положении; спартанцы решительно
намеревались замкнуться на Пелопоннесе, укрепив Истм, что оставля-
ло Аттику по-прежнему незащищенной. Персидский командующий,
чувствуя это слабое место афинян, вступил с ними в переговоры3, пред-
1
Хотя, впрочем, и второстепенным политиком его назвать трудно. В Платейской
битве, вскоре после описываемых событий, он был одним из афинских стратегов наряду
с Аристидом. А наивысшая известность пришла к нему уже на склоне лет, когда в середине
450-х гг. до н. э . он в высшей степени успешно провел несколько кампаний Малой Пело-
поннесской войны.
2
Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии... С. 88 .
3
Через своего тогдашнего вассала — ма кедонского царя Александра I, о котором см .:
Scaife R. Alexander I in the Histories of Herodotos // Hermes. 1 98 9 . Bd. 1 17. Ht. 2 . S . 1 29 –137.
419 Глава II. Аристид: политик вне группировок
лагая сепаратный мир (Herod. VIII. 136 ff .) . При обсуждении вопроса
в народном собрании Аристид выступал сторонником решительного
отказа вражеским эмиссарам (Plut. Aristid. 10); этот отказ и стал офи-
циальным ответом полиса на предложения Мардония. Мстя за непо-
корность, Мардоний снова занял Афины, и их гражданам пришлось во
второй раз эвакуироваться на Саламин (Herod. IX . 3).
В этих-то условиях в Спарту и прибыло афинское посольство,
направленное по инициативе Аристида. И ведущие политики были
включены в его состав, судя по всему, для того, чтобы придать боль-
ший вес и авторитет словам, которые послы скажут спартанцам.
А разговор предстоял очень серьезный и даже неприятный. Афиняне
упрекали лакедемонян в том, что они, продолжая возводить стену
на Истме, отдают на милость врага своих же союзников в Средней
Греции. Пошел в ход даже и некоторый шантаж: афинские послы
угрожали, что, если не получат своевременной помощи, склонятся
к миру и дружбе с Мардонием. Это был именно шантаж, а не серьез-
ная угроза, поскольку в действительности в Афинах совсем не было
людей, готовых на примирение с персами1. Вводя спартанские вла-
сти в заблуждение относительно своих истинных намерений, афиня-
не прибегали к тому, что называется «святая ложь». Это оправдало
себя и имело самые позитивные последствия для дальнейшего хода
событий. Однако характерно, что Аристид не включил себя самого
в состав посольства, в ходе которого неизбежно пришлось бы обма-
нывать партнеров.
В Спарте в момент прибытия послов, по обыкновению, шел
праздник (Гиакинфии). Это позволяло тянуть время, ссылаясь на
невозможность выступления в поход до окончания торжеств, а в то
же время лихорадочно достраивая укрепление на Истме. К концу
праздника работы были завершены (Herod. IX . 8); теперь спартанцы,
наконец, чувствовали себя в относительной безопасности и незамед-
лительно приступили к сбору и отправке войска Пелопоннесского
союза. Командующим был назначен регент Павсаний; царь Леотихид
около того же времени был направлен к берегам Малой Азии во гла-
ве морских сил.
В Беотии, которая была избрана местом для решающего столкно-
вения, к пелопоннесской армии присоединились контингенты других
полисов — членов Эллинского союза. В их числе было и афинское
ополчение численностью около 8 тысяч человек (очень много, почти
1
Достаточно вспомнить, как поступили афиняне с членом Совета Пятисот Ликидом.
Он предложил не то чтобы принять предложение Мардония, а хотя бы просто рассмотреть
и обсудить этот вопрос. За это его немедленно, без суда побили камнями, а потом подверг-
ли той же казни его жену и детей (Herod. I X. 5).
420 Часть II. Время расцвета демократии
столько же, сколько при Марафоне), которым командовал Аристид
(Herod. IX . 28)1. Плутарх (Aristid. 11) сообщает, что он осуществлял
командование в ранге стратега-автократора. Однако нет полной уве-
ренности в том, что эти сведения верны и что в Афинах начала V в. до
н. э . уже существовала экстраординарная магистратура стратега-ав-
тократора. Как бы то ни было, все античные авторы (и Геродот, и Не-
пот, и Плутарх) согласны в том, что Аристид был командиром афин-
ского отряда, независимо от того, как мы назовем его должность.
Сражение, которому предстояло поставить точку в походе Ксер-
кса на Грецию 480–479 гг . до н. э ., состоялось у городка Платеи, на
юге Беотии. Общую численность союзного греческого войска Геро-
дот (IX. 29–30) оценивает примерно в 110 тысяч человек (около 40 ты-
сяч гоплитов и около 70 тысяч легковооруженных). Правда, полови-
ну этих легковооруженных составляли спартанские илоты, которых,
в общем-то, даже нельзя было назвать воинами2. Однако в любом
случае греков на поле боя было не меньше, чем персов, а пожалуй,
что и несколько побольше. Силы оказывались сопоставимыми.
В наши планы не входит сколько-нибудь подробно рассказывать
в чисто военном отношении о Платейской битве, которая, как извест-
но, шла долго и трудно, но завершилась полным разгромом персид-
ского корпуса и гибелью самого Мардония. Она относится к числу
наиболее хрестоматийных событий античной истории, а наша книга
посвящена вопросам политической жизни, а не войнам и сражени-
ям. Необходимо только оговорить, что решающий вклад в победу над
врагом внес спартанский отряд, а все остальные сыграли по отноше-
нию к нему скорее вспомогательную роль. Это и неудивительно уже
потому, что спартанцы прислали в Беотию наибольшее количество
бойцов. При Платеях впервые в полной мере проявился полководче-
ский талант Павсания. Что же касается Аристида, то даже особенно
благоволящий к нему Плутарх не находит возможности рассказать
о каких-то его выдающихся подвигах или деяниях в этой битве. Сно-
ва оказывается, что Непот, не считающий Аристида крупным масте-
ром военного искусства, в общем-то прав. Заслуги этого политика
заключались в ином.
В частности, практически сразу после битвы ему пришлось ми-
рить спартанцев и афинян, поскольку те уже готовы были схватить-
ся друг с другом из-за спора о том, кому надлежит дать награду за
храбрость (в агональном греческом обществе такая награда была
обычным делом после любого сражения, но в данном случае на нее
1
В переводе Геродота, принадлежащем Г . А . Стратановскому, в этом месте досадная
опечатка — «800 афинян». В оригинале говорится именно о 8 тысячах (
).
2
Ср.: Суриков И.Е. Античная Греция... С. 2 2 5 –226.
421 Глава II. Аристид: политик вне группировок
претендовали не отдельные лица, а целые полисы). Аристид угово-
рил обе стороны отложить свои амбиции и, чтобы ни тем, ни дру-
гим не было обидно, присудить приз какому-нибудь третьему городу
(Plut. Aristid. 20). В конечном счете выбор пал на маленькие Платеи.
Афинянам такой выбор был, надо полагать, приятнее, чем спартан-
цам. Ведь Платеи уже несколько десятилетий находились с Афинами
в отношениях теснейшего союза и дружбы. Они разве что официаль-
но не были инкорпорированы в афинский полис1. Именно в Платеях
по предложению Аристида были учреждены общегреческие регуляр-
ные игры Элевтерии в честь освобождения от персидской опасности
(Plut. Aristid. 20)2. Впрочем, это празднество впоследствии так и не
достигло значения, сколько-нибудь сопоставимого с традиционны-
ми панэллинскими играми (Олимпийскими и др.); этому, очевидно,
мешала чисто политическая, сиюминутная подоплека его введения.
Буквально в один и тот же день с Платейской битвой (Herod. IX . 90)
другое важное событие произошло на противоположном конце Эге-
иды. Объединенный флот греков под командованием спартанского
царя Леотихида и афинского стратега Ксантиппа уничтожил при
мысе Микале (в Малой Азии) готовившиеся персами резервные силы,
которые были способны в случае необходимости совершить новое
вторжение в Элладу. Сражениями при Платеях и Микале завершил-
ся самый важный этап Греко-персидских войн. Греческие победы,
одержанные на этом этапе, привели к коренному перелому в ходе
военных действий. С притязаниями Ахеменидов на власть над Гре-
цией было покончено. Стратегическая инициатива перешла к грекам;
теперь они стали наступающей стороной.
Но Греко-персидские войны еще не закончились3. После 479 г.
до н. э . их ареной стала в основном акватория Эгеиды. Новой целью
войны со стороны греков стало теперь освобождение от персидско-
го владычества греческих полисов Малой Азии и островов. Процесс
этого освобождения начался сразу после битвы при Микале. Грече-
ский флот отвоевывал у персов город за городом, и эти города не-
1
Badian E. From Plataea... P. 10 9 f.
2
О них см.: Латышев В.В. Очерк греческих древностей. [Ч. 2 .] Богослужебные и сце-
нические древности. СПб., 1997. С. 1 5 3.
3
Так принято считать в отечественной историографии, и эта точка зрения представ-
ляется нам вполне оправданной. В западном антиковедении изложение Греко-персидских
войн чаще всего заканчивают именно на событиях 479 г. до н . э . Но при этом руководству-
ются скорее формальным критерием, а именно тем обстоятельством, что именно указан-
ными событиями завершается сочинение Геродота. Но ведь «отец истории», как известно,
не довел свой труд до конца. А что же, если бы он успел описать ход войн, скажем, до
битвы при Евримедонте, то эту битву следовало бы считать окончанием Греко-персид-
ских войн? Гораздо более правомерный подход — сч и т ат ь, что война заканчивается миром
(в данном случае Каллиевым миром 449 г. до н. э .).
422 Часть II. Время расцвета демократии
медленно включались в борьбу с общим врагом, пополняя ряды анти-
персидского союза .
Однако по отношению к новым, начинавшим обозначаться за-
дачам между Афинами и Спартой — сильнейшими государствами
Эллады, бесспорными лидерами сопротивления экспансии Ахеме-
нидов, — возникли существенные разногласия. Афиняне призывали
к продолжению военных действий, к переносу их на территорию про-
тивника и в конечном счете к полному вытеснению персов из бассей-
на Эгейского моря. Спарта, возглавлявшая Эллинский союз, не имела
ни сильного флота, позволявшего осуществлять такого рода дейст-
вия, ни насущной заинтересованности в дальнейшем ведении войны;
она была удовлетворена уже тем, что непосредственная опасность
миновала. На первых порах спартанцы по инерции еще командовали,
даже и на море: так, в 478 г. до н . э . регент Павсаний водил греческий
флот в далекую экспедицию — на Кипр1. Однако постепенно в Спар-
те возобладала группировка, настаивавшая на прекращении войны.
Эллинский союз дал трещину, между Афинами и Спартой, только
что бок о бок отстаивавшими свободу общей родины, возросла на-
пряженность.
Обострению афино-спартанских отношений способствовали еще
два конкретных обстоятельства. Оба они имели отношение к Арис-
тиду (одно в меньшей, другое — в особенно большой степени), поэ-
тому на обоих следует остановиться. Во-первых, сразу после изгна-
ния врагов из Греции афиняне форсированно2 окружили свой город
мощными оборонительными стенами. Спарта восприняла эту акцию
как жест недружелюбия по своему адресу. Возник дипломатический
конфликт, который был не без труда сглажен, но, естественно, в из-
вестной мере подорвал доверие между двумя полисами. Главным ини-
циатором строительства стен являлся Фемистокл. Однако источники
справедливо отмечают, что Аристид также участвовал и в руковод-
стве работами (Arist. Ath. pol. 23.4), и в переговорах со спартанцами
(Thuc. I. 91.3). Очевидно, он опять нашел в себе силы ради интересов
общего дела отложить личные разногласия.
На втором эпизоде следует остановиться подробнее. Морской
кампанией 478 г . до н . э . командовал, как говорилось выше, спарта-
нец Павсаний. Однако сложность его положения заключалась в том,
1
Датировку этого события и других важнейших событий последнего периода Греко-
персидских войн см. в хронологической таблице, приведенной в работе: Badian E. From
Plataea... P. 9 9 –103 .
2
Настолько форсированно, что при возведении стен в качестве материала брали
даже надгробные плиты . См.: Bäbler B. Die archaischen attischen Grabstelen in der Themis-
tokleischen Stadtmauer: Grabschändung oder Apotropaion? // Philologus. 2 0 01 . Bd. 14 5 . Ht. 1 .
S. 3 –15.
423 Глава II. Аристид: политик вне группировок
что собственно спартанских кораблей в составе союзного флота поч-
ти не было: Спарта оставалась чисто сухопутной державой. Главную
же роль во флоте греков играла большая афинская эскадра. Сооб-
щается о двух возглавлявших ее стратегах: Аристиде и Кимоне. Из
них, вне сомнения, более видную роль играл первый. Кимон только-
только достиг тридцатилетия и впервые в своей жизни занимал столь
высокую должность, а более опытный Аристид опекал его на пра-
вах старшего товарища. Кстати, обратим внимание на то, что на сей
раз Аристид оказался в несколько непривычной для себя роли; это
был первый и, кажется, последний раз, когда он командовал не сухо-
путным контингентом, а отрядом кораблей. Кроме афинской, важ-
ное место в союзных морских силах, начиная с этого года, занимали
эскадры, присланные ионийскими городами малоазиатского побере-
жья и прилегающих островов — теми, которые были освобож дены
от персов и приняты в Эллинский союз после битвы при Микале. Эти
полисы традиционно были сильны на море; они-то и стали «локомо-
тивом» тех чрезвычайно важных событий, о которых сейчас пойдет
речь.
В описании этих событий1 основные античные источники — а сре-
ди них авторы самого разного времени (Thuc. I. 95; Arist. Ath. pol. 4;
Nep. Aristid. 2; Diod. X I. 44 sqq.; Plut. Aristid. 23; Cim. 6) — в основном
единодушны; расхождения между ними, если и встречаются, не име-
ют особенно принципиального характера. Павсаний, возгордившись
своими успехами, стал вести себя крайне жестко и высокомерно по
отношению к новым ионийским союзникам. Это вызывало их недо-
вольство, и они в конце концов начали отвечать ему прямым непо-
виновением. Ситуацией воспользовался Аристид, который, напро-
тив, проявлял по отношению к ионийцам демонстративную мягкость
и предупредительность. Нет прямых оснований доверять свидетель-
ству Диодора (XI. 44.5), согласно которому «справедливый» политик
будто бы прямо интриговал против Павсания, используя свои лич-
ные связи, устраивая в ионийских городах совещания и склоняя их
на сторону афинян. Насколько нам представляется, в такого рода
закулисных махинациях просто не было нужды. Аристид действо-
вал гораздо более тонко и верно с психологической точки зрения,
контрастируя своим корректным поведением с грубым спартанцем.
Ныне каждому, кто когда-нибудь читал детективные романы, пре-
красно изве стен эффект «злого следователя и доброго следова-
теля». Роль этого последнего Аристиду тем легче было играть, что
1
Об этих событиях см .: Строгецкий В.М . Полис и империя... С. 8 0 слл .; Loom-
is W.T . Pausanias, Byzantion and the Formation of the Delian League // Historia. 1 9 9 0. Bd. 3 9.
Ht. 4. S. 487–492.
424 Часть II. Время расцвета демократии
он, как афинянин, действительно должен был ощущать значительно
бóльшую близость к ионийцам, чем Павсаний.
Наконец ионийские союзники попросту прогнали Павсания и вы-
разили готовность подчиняться только афинским командующим.
Спартанские власти, чтобы хоть как-то сохранить лицо в непростой
ситуации, повлиять на которую они уже не могли, вынуждены были
официально отстранить Павсания от руководства флотом и деза-
вуировать его действия. Сам платейский победитель в дальнейшем
проявил себя как одна из тех ярких личностей в истории Спарты, ко-
торым, если можно так выразиться, был тесен «ликургов космос».
Это — тот же тип, который мы на более раннем этапе встречаем
в лице Клеомена I1, а впоследствии его воплотили в себе отчасти Бра-
сид, а в наибольшей мере, конечно, Лисандр. Павсаний вскоре пра-
ктически вышел из-под контроля руководства собственного полиса,
захватил город Византий и управлял им в течение нескольких лет.
Впоследствии удалось-таки добиться его возвращения на родину, где
он по приговору эфоров был предан смерти — з амурован в одном из
храмов и уморен голодом. Но сложные перипетии судьбы Павсания
не должны нас здесь интересовать2.
Инцидент с Павсанием способствовал тому, что в Спарте окон-
чательно восторжествовали изоляционисты, считавшие дальней-
шие военные действия против персов бессмысленными. Сильнейшее
в военном отношении государство Эллады, являвшееся гегемоном
Эллинского союза, полностью самоустранилось, и это не могло не
привести к фактическому распаду самого союза (хотя формально он,
возможно, не прекращал существования вплоть до конца 460-х гг . до
н. э.) . Как бы то ни было, основная тяжесть борьбы в Эгеиде лежала
отныне на Афинах и их союзниках-ионийцах. И перед ними вставала
необходимость легитимировать свои отношения, что незамедлитель-
но было сделано. Ключевую роль здесь сыграл Аристид.
Именно на 478 г. до н . э . пришлось главное дело жизни этого по-
литического деятеля, его «звездный час». По его инициативе Афи-
ны совместно с рядом только что освобожденных полисов (почти
исключительно ионийских) создали новый военный союз для про-
должения борьбы против Персидской державы. Симмахия, главным
условием которой, отраженным в принесенной участниками присяге,
было иметь «общих врагов и друзей» (
, Arist. Ath. pol. 23.5), учреждалась «на вечные времена», как гово-
1
Суриков И.Е . Античная Греция... С. 21 1 слл .
2
О Павсании в современной историографии написано немало, значительно больше,
чем об Аристиде. Указание лишь на некоторые важные работы о нем см.: Суриков И.Е. Из
истории греческой аристократии... С. 237. Прим. 3 9 .
425 Глава II. Аристид: политик вне группировок
рилось в союзном договоре. В ознаменование этого при принесении
присяги в море были брошены куски металла, что символизировало
именно «вечность» союза: не раньше он должен был быть расторг-
нут, чем металл всплывет.
Так появился на свет Делосский союз (или Первый Афинский
морской союз, как его не менее часто называют в историографии),
которому была суждена большая будущность и исключительное
значение для дальнейшей истории Эллады. Маленький (менее 5 км2)
островок Делос в центральной части Эгейского моря, в середине
островной группы Киклад, был объявлен номинальным центром сим-
махии. Такое решение, вне всякого сомнения, следует связать с тем,
что находившееся на Делосе знаменитое святилище Аполлона явля-
лось главным культовым центром ионийцев. Именно Делос стал ме-
стом хранения общей казны союза .
Сильнейшим членом нового военно-политического объединения,
далеко превосходящим по значению все остальные вошедшие в его
состав полисы, были, конечно же, Афины. Именно афинский флот
составлял основу союзных вооруженных сил. Остальные полисы-со-
юзники делились на две категории. Одни из них тоже высылали в со-
юзный флот эскадры своих кораблей. Таких полисов, занимавших
привилегированное положение, было очень незначительное мень-
шинство (Самос, Хиос, Лесбос, возможно, вначале также Наксос
и Фасос), да и количество предоставляемых ими судов было несопо-
ставимо с афинским. Что же касается подавляющего большинства
городов, вошедших в Делосский союз, то они обязывались вносить
причитающуюся с них долю деньгами, ежегодно платя специальную
подать — форос. Форос направлялся в союзную казну на Делосе,
где им распоряжались казначеи (эллинотамии), назначаемые афин-
ским народным собранием, и использовался на содержание мощного
флота из 200 и более кораблей. Сами Афины, естественно, были ос -
вобождены от любых выплат и участвовали в союзе исключительно
военной силой.
Подчеркнем: на данном этапе истории союза форос никому не на-
вязывался силой. Напротив, для многих полисов, особенно мелких,
внесение этой подати казалось более легким делом, чем предоставле-
ние воинских контингентов, и они были вполне удовлетворены сло -
жившейся системой. К тому же Аристид, возглавлявший с афинской
стороны переговоры о создании Делосского союза и приносивший
присягу от лица Афин, установил, по общему мнению современни-
ков, весьма умеренные ставки фороса, за что его немало восхваляет
традиция. Общая сумма ежегодных взносов составляла 460 талантов
серебром, и эта цифра продержалась неизменной на протяжении не-
426 Часть II. Время расцвета демократии
скольких десятилетий. Афинская гегемониальная симмахия не ста-
ла еще в то время той машиной грубого подавления и эксплуатации
союз ников, в какую она превратилась впоследствии. И Аристид, дви-
жимый, несомненно, самыми благородными побуж дениями, вряд ли
мог предвидеть, что так когда-либо произойдет1.
* * *
С чувством выполненного долга возвратился Аристид в родной
город. После 478 г. до н. э . он, насколько можно судить, отошел от ак-
тивной политической деятельности. Он, видимо, добровольно «ушел
на покой», считая, что сделал для полиса все, что мог (в частности,
оставил руководство Делосским союзом в надежных руках Кимона),
а не подвергся какой-либо опале: об этом ничего неизвестно. Похо-
же, Аристид стал одним из очень немногих афинских политиков, по-
следние годы которых не были омрачены немилостью демоса2.
В этом отношении ему повезло больше, чем Фемистоклу, кото-
рый на рубеже 470–460-х гг . до н . э . пострадал очень сильно, будучи
подвергнут вначале остракизму, а затем даже заочному смертному
приговору. Речь об этом пойдет в следующей главе, а пока отме-
тим: к описываемому моменту Аристид уже откололся от «антифе-
мистокловской» коалиции аристократов, в создании которой сам
же принимал участие. Как пишет Плутарх, «Аристид забыл старые
обиды и, в то время как Алкмеон, Кимон и многие иные наперебой
изобличали Фемистокла, один лишь Аристид не сделал и не сказал
ничего ему во вред; он не радовался несчастью врага, как прежде не
завидовал его благоденствию».
1
Интересно, что впоследствии, после перерождения Делосского союза в худшую сто-
рону, стали, судя по всему, раздаваться упреки и по адресу его основателя — Аристида.
Эта линия не стала в традиции преобладающей (напротив, в большей части источников мы
встречаем противопоставление справедливого Аристида жестоким и беспринципным по -
литикам следующих периодов), но она заметна, например, в следующем суждении перие-
гета Павсания (VIII. 5 2 .2): «Аристид потерял право на это название (благодетеля Элла-
ды. — И . С .) за то, что он наложил подати на эллинов, живших на островах; до Аристида
все эллины были свободны от каких бы то ни было податей». Интересно, что это суждение
(демонстрирующее, кстати говоря, полное непонимание ситуации на момент создания Де-
лосского союза) является, пожалуй, едва ли не единственным негативным высказыванием
об Аристиде в текстах античных авторов. Ср. с прямо противоположной оценкой совре-
менника, причем островитянина — Тимокреонта Родосского (цитировано в начале главы).
2
Плутарх (Aristid. 2 6) резонно опровергает недостоверное сообщение историка Кра-
тера (FGrHist. 3 42 . F 1 2), согласно которому Аристид будто бы попал под суд по обвинению
во взяточничестве, был приговорен к крупному штрафу и, не имея средств уплатить его,
покинул Афины, после чего умер «где-то в Ионии». Это изолированное свидетельство не
находит подтверждения нигде в аутентичной традиции и было позаимствовано Кратером,
судя по всему, из какого-то тенденциозного памфлета антидемократической направлен-
ности.
427 Глава II. Аристид: политик вне группировок
П. Бикнелл1 считает, что Аристид на этом этапе не был так враж-
дебно настроен по отношению к Фемистоклу, как Алкмеониды и Фи-
лаиды, поскольку имел с ним матримониальные связи. О наличии та-
ких связей можно говорить не с уверенностью, а лишь с некоторой
степенью вероятности, опираясь на косвенные данные. Известно,
что первой женой Фемистокла была некая Архиппа, дочь Лисандра,
из Алопеки (Plut. Them. 32). Ее-то Бикнелл и считает родственницей
Аристида, опираясь, во-первых, на совпадение демотика, во-вторых,
на наличие одного и того же корня в именах Лисандра и Лисима-
ха (отца Аристида), что, действительно, может (хотя и необязательно
должно) свидетельствовать об их родстве. Даже если признать за ар-
гументацией Бикнелла известную силу, она все-таки мало что объяс-
няет. Если Аристид и Фемистокл находились в отношениях свойствá
в 470-х гг . до н . э., то точно так же было и в 480-е гг. (Архиппа, напом-
ним, была первой женой Фемистокла), однако это не мешало им в ту
пору быть непримиримыми противниками. Да и вообще едва ли не
все знатные афинские семьи за века жизни «бок о бок» успели мно-
гократно породниться между собой, но это отнюдь не означает, что
между ними всегда наблюдалась теплая дружба и никогда не возни-
кало конфликтов. Скорее наоборот: матримониальные связи Филаи-
дов и Алкмеонидов, например, нисколько не мешали острой борьбе
между Периклом и Кимоном2.
Смягчение позиции Аристида по отношению к Фемистоклу, ду-
мается нам, следует трактовать иначе. Аристид по этическим причи-
нам не желал «добивать» поверженного противника, вести атаки на
него вплоть до полного уничтожения. Ведь основная задача к тому
времени уже была выполнена: Фемистокл безвозвратно утратил бы-
лое влияние и не мог уже претендовать на роль лидера государства.
Дальнейшая его «травля» вряд ли могла быть симпатичной политику,
слывшему воплощением справедливости.
Когда скончался Аристид? Плутарх (Aristid. 26) не приводит по
этому вопросу каких-либо точных сведений, ограничиваясь передачей
нескольких противоречащих друг другу версий о его смерти. С другой
стороны, Непот (Aristid. 3) в данном отношении более информативен,
указывая, что Аристид умер «примерно на пятом году после изгнания
Фемистокла из Афин». Источник этих данных неясен; к тому же мы
уже знаем, что римский биограф — не самый достоверный из антич-
ных писателей, и в предыдущем изложении, если возникало противо-
речие между его сообщением и сообщением какого-либо другого авто-
1
Bicknell P.J. Athenian Politics... P . 1 6 0 .
2
Ср.: Cox C.A. Incest, Inheritance and the Political Forum in Fifth-century Athens // ClJ.
1989. V. 85. No 1. P. 34 ff.
428 Часть II. Время расцвета демократии
ра и приходилось выбирать, выбор этот был, как правило, не в пользу
Непота. Но сейчас — о собый случай: выбирать приходится не между
двумя датировками, а между датировкой и отсутствием таковой. Да-
тировка Непота — единственная имеющаяся в нашем распоряжении,
к тому же она не вступает в противоречие с какими-либо фактами из
жизни Аристида. Соответственно, она вполне может быть принята.
Остракизм Фемистокла, как мы увидим в следующей главе, с наи-
большей вероятностью имел место весной 470 г . до н . э . Следователь-
но, смерть Аристида нужно отнести к 466 г. до н. э . (кстати, Фемис-
токл, находясь в изгнании, пережил своего соперника). Иногда, прав-
да, можно встретить датировку кончины «справедливого» политика
предыдущим, 467 годом; при этом исходят из того, что Феми стокл
был изгнан в 471 г. до н. э ., поскольку датировка его остракизма не-
сколько «плавает».
Незадолго до смерти Аристида произошел, может быть, частный,
но характерный случай, продемонстрировавший то уважение, кото-
рое питали к нему сограждане (Plut. Aristid. 3). В 467 г. до н. э . Эсхил
представил на суд публики свою трагедию «Семеро против Фив».
Она была, как и любое другое произведение афинского театра V в . до
н. э ., глубоко проникнута актуальной политической проблематикой,
насыщена аллюзиями на конкретные события общественной жизни
(естественно, претворенные в мифологические образы)1. Именно
так — з ачастую даже на персональном уровне — трагедия восприни-
малась и зрителями.
Одним из персонажей драмы, о которой идет речь, являлся Ам-
фиарай, представленный автором в исключительно позитивных то-
нах, как «рыцарь без страха и упрека». Когда со сцены прозвучала
характеристика Амфиарая:
Он справедливым (
) быть желает, а не слыть.
С глубокой борозды ума снимает он
Советов добрых жатву,
1
О политической подоплеке трагедии «Семеро против Фив» (в основном направлен-
ной на поддержку Перикла) см .: Суриков И.Е . Аттическая трагедия и политическая борь-
ба в Афинах // АВ. 1999. Вып. 4 –5. С. 190. В целом о политическом контексте творчест-
ва Эсхила: Podlecki A.J. The Political Background of Aeschylean Tragedy. Ann Arbor, 1966;
Goldhill S. Civic Ideology and the Problem of Difference: The Politics of Aeschylean Tragedy
Once Again // JHS. 2 0 0 0. V. 1 2 0. P. 3 4 –56; Суриков И.Е. Трагедия Эсхила «Просительницы»
и политическая борьба в Афинах // ВДИ. 2 0 0 2 . No 1. С. 15 –24 . О политическом значении
всего жанра аттической трагедии: Meier Chr. Die politische Kunst der griechischen Tragödie.
Dresden, 1988; Idem. Politik und Tragödie im 5 . Jahrhundert // Philologus. 1 99 1 . Bd. 1 3 5. Ht. 1 .
S. 70–87; Родс П. Дж. Афинский театр в политическом контексте // ВДИ. 2 00 4 . No 2 . С . 3 3 –
55.
429 Глава II. Аристид: политик вне группировок
«все взоры, — ка к пишет Плутарх, — обратились к Аристиду, кото-
рый, как никто другой, приблизился к этому образцу добродетели».
Следует полагать, что такую реакцию предвидел сам драматург,
вводя, таким образом, в свою трагедию сознательную реминисцен-
цию1.
И мы тоже, завершая главу, закономерно выходим на проблему
общей оценки личности и деятельности Аристида. Собственно, вся
нарративная традиция настолько единодушна в его характеристи-
ке, что, думается, двух мнений быть не может: Аристид был именно
таким, каким его изображают, и именно этим вызывал восхищенное
удивление современников и потомков.
Выше неоднократно говорилось о том, что этот государственный
деятель был всегда готов к конструктивному диалогу и сотрудниче-
ству с любым другим политиком, даже из лагеря своих противников,
что он почти никогда не считал зазорным для себя переменить соб-
ственную точку зрения, если убеждался в правоте иного взгляда на
вещи. В данной связи может сложиться впечатление, что Аристид был
каким-то «политическим флюгером», не имевшим собственной груп-
пировки и примыкавшим по обстоятельствам то к той, то к другой.
Но это впечатление будет совершенно неверным, полярно противо-
положным по отношению к мнениям античных авторов. Вот, напри-
мер, одно из высказываний об Аристиде, принадлежащих Плутарху
(Aristid. 3): «Его твердость (
) кажется особенно удивитель-
ной по сравнению с непостоянством других государственных деяте-
лей». Получается, что именно Аристид воспринимался как образец
постоянства в политике, в отличие от всех его партнеров и конкурен-
тов. Подчеркнем еще раз: только в тех случаях солидаризировался он
с кем-либо (не боясь при этом оставить прежних союзников), когда
это соответствовало его принципиальным убеждениям.
1
Ср.: Seltman C.T . Athens, its History and Coinage before the Persian Invasion. Cambridge,
1924. P . 1 9 . Сложность, правда, заключается в том, что в сохранившихся манускриптах
Эсхила на данном месте (Sept. 5 9 2–594) стоит не
(«справедливый»), как цитирует
Плутарх, а
(«наилучший, самый доблестный»); в остальном текстуальных расхож-
дений нет . Не очень понятно, с чем мы здесь имеем дело. Либо Плутарх пользовался ка -
кой-то иной (более древней и, стало быть, более аутентичной) рукописной традицией, а не
той, которая дошла до нас; либо он сознательно исказил строку Эсхила, чтобы оттенить
именно справедливость Аристида. Первый вариант ответа на вопрос представляется нам
более вероятным. Известны параллели, когда античные авторы цитируют произведения
своих предшественников не вполне в той форме, в какой эти произведения известны нам.
Наиболее хрестоматийный пример: Аристотель (Rhet. 1 4 0 9a28) пользовался такой рукопи-
сью труда Геродота, которая начиналась словами «Геродота фурийца...», а существующие
ныне манускрипты дают в этом месте «Геродота галикарнасца...» . Но даже если у Эсхила
действительно стояло
, все равно показательно, что зрители в театре тут же распо-
знали направленность реминисценции.
430 Часть II. Время расцвета демократии
Перед нами прошла редкая по цельности и какому-то внутрен-
нему свету карьера. Скептик может сказать, что мы идеализируем
Аристида, создаем ему панегирик, что таких героев, — практически
не имеющих недостатков, руководствующихся в своей политической
деятельности всецело этическими установками и ни на шаг не отсту-
пающих от принципов, — в реальной жизни просто не бывает. Но что
же поделать, если из источников Аристид предстает именно таким?
Мы не имели ни малейшего намерения «улучшать» его образ (собст-
венно, делать это нет ни нужды, ни возможности), но не видим ни -
какого смысла также и в том, чтобы искусственно «ухудшать» его,
выискивать без опоры на источниковый материал скрытые пороки,
показывать, что он всего лишь умело притворялся «справедливым»,
а в действительности был таким же циником, как и остальные... Это
означало бы погрешить против фактов.
В настоящее время решительно преобладает точка зрения, со-
гласно которой в политике неуместны моральные нормы, что это та
сфера, где властвует только одно — грубая борьба интересов, будь
она неприкрытой или замаскированной под высокие ценности. На-
верное, как правило, так оно и есть, и точно так же обстояли дела
в античном мире. Но, к счастью, из всякого правила есть свои исклю-
чения. Об одном из таких редких исключений шла речь в этой главе;
их главное значение заключается в том, что они напоминают нам об
идеале.
Глава III. ФЕМИСТОКЛ: HOMO
NOVUS В КРУГУ
СТАРОЙ ЗНАТИ
Как говорилось уже во вводной главе, классическая афинская де-
мократия, ставшая одним из крупнейших достижений политической
практики античности, во многих отношениях парадигматичным для
последующих эпох, не появилась на свет сразу в готовом виде, по-
добно Афине из головы Зевса, и не оставалась неизменной. В течение
всей своей почти двухвековой истории, как в V, так и в IV в. до н. э .,
она постоянно эволюционировала, подвергалась различным транс-
формациям1. Особенно бурным в этом отношении был хронологиче-
ский отрезок между деятельностью Клисфена (500-е гг. до н . э.) и ре-
формой Ареопага, осуществленной Эфиальтом и Периклом (конец
460-х гг .); это время с полным основанием можно назвать периодом
формирования демократии, закладывания ее основ. Новое государ-
ственное устройство делало свои первые шаги; сам «политический
климат» стремительно менялся, претерпевали радикальную ломку
условия политической деятельности, механизмы политической борь-
бы. Прибавим, что все это происходило в обстановке почти посто-
янной военной угрозы: ведь речь идет о первых десятилетиях V в . до
н. э ., то есть об эпохе Греко-персидских войн.
Одной из важнейших вех в афинской политической жизни инте-
ресующего нас периода (эти слова в равной мере относятся к внут-
ренней и внешней политике) явилась деятельность Фемисток-
ла — человека, которого без всякого сомнения следует причислить
к наи более знаменитым деятелям древнегреческой истории вообще,
«отцам-основателям» афинской демократии2, протагонистам воору-
женного конфликта эллинских полисов с Ахеменидской державой.
Фемистокл заслуживает самого внимательного к себе отношения:
когда он сошел с афинской политической сцены (как мы увидим, от-
1
До недавнего времени считалось, что в IV в . в политической системе афинской демо-
кратии уже не было позитивных изменений, а наблюдались скорее черты застоя и упадка.
В настоящее время этот тезис убедительно опровергается. См., например: Hansen M.H. The
Political Powers of the People’s Court in Fourth-Century Athens // GC. P . 21 5 –243; Eder W. Die
athenische Demokratie im 4 . Jahrhundert v . Chr.: Krise oder Vollendung? // AD. S . 1 1–28.
2
Аристотель (Ath. pol. 2 8.2) справедливо называет Фемистокла в числе «простатов
демоса» наряду с Клисфеном, Эфиальтом, Периклом.
432 Часть II. Время расцвета демократии
нюдь не по своей воле), его родной полис был уже в значительной
мере иным, чем какие-нибудь 20–30 лет назад, и эта трансформация
была в целом ряде отношений именно делом его рук.
О Фемистокле достаточно много и подробно писали античные
авторы1; кстати, при анализе их свидетельств сразу бросается в гла-
за неоднозначность оценок, порой их полярная противоположность
друг другу. Фемистокл всегда оставался фигурой дискуссионной;
и черты его личности, и основные мероприятия в политической сфе-
ре воспринимались как современниками, так и потомками то пози-
тивно, то негативно. Самые ранние из дошедших до нас нарративных
текстов, повествующих о Фемистокле, были созданы еще при его
жизни. Это — отрывки стихотворений лирического поэта Тимокре-
онта Родосского (Timocr. fr. 1, 2, 3 Page), вначале друга Фемистокла,
а затем по причинам личного характера ставшего его злейшим вра-
гом2. Соответственно, стихи эти окрашены в весьма неприязненные
тона по отношению к Фемистоклу, изображаемому в максимально
черных красках. Особенно важен довольно большой сохранившийся
пассаж (fr. 1), начало которого мы цитировали в главе об Аристиде.
А теперь приведем его полностью:
Можешь Павсания ты восхвалять и можешь хвалить Ксантиппа,
Славь Левтихида, пожалуй, а я одного вознесу Аристида,
Сына священных Афин,
Лучшего мужа из всех мужей. Фемистокл ненавистен Латоне.
Лжец, бесчестный предатель! На подлые деньги польстившись,
Тимокреонту, что был его другом, не дал он вернуться
В город Иалис родной.
Взяв серебра три таланта, уплыл — плыви себе на погибель,—
Злых возвращая, благих изгоняя, иных убивая!
Денег гора у него, а на Истме он всех угостил лишь мясом холодным;
Ели все, Фемистоклу желая весны не увидеть.
Речь в этом фрагменте идет о событиях, имевших место после
Саламинского сражения, когда Фемистокл во главе эскадры воен-
ных кораблей «наводил порядок» на островах Эгейского моря, за -
пятнавших себя сотрудничеством с персами. Соответственно, в нем
упоминаются и другие видные деятели Греко-персидских войн. Не-
1
Сводка основных свидетельств: Bauer A., Frost F.J. Themistokles: Literary, Epigraphi-
cal and Archaeological Testimonia. 2 ed. Chicago, 1967.
2
О Тимокреонте и Фемистокле см.: Robertson N. Timocreon and Themistocles // AJPh.
1980. V . 1 0 1 . No 1. P . 6 1–78; Stefanek P. Timokreon bei Plutarch, Them. 2 1,5 (ca. 467 v . Chr.):
die Ostrakisierung des Themistokles (470 v . Chr.) // OT . S . 171–173.
433 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
трудно заметить, что перед нами — ти пи ч ная инвектива, столь ха-
рактерная для греческой политической лирики1; все обвинения в ней,
как подобает, гипертрофированы, доведены до nec plus ultra, пере-
мешаны с площадной бранью. Естественно, далеко не все, что пишет
движимый личностными мотивами Тимокреонт, следует принимать
на веру. Тем не менее следует отметить, что данный памятник содер-
жит некоторые топосы, ставшие впоследствии неотъемлемыми эле -
ментами «антифемистокловской» традиции. Таково, прежде всего,
указание на непомерное корыстолюбие Фемистокла. Имело счастли-
вую судьбу и проведенное поэтом противопоставление Фемистокла
и Аристида (см. в предыдущей главе). Пожалуй, почти никто из более
поздних античных авторов, в той или иной связи писавших о событи-
ях начала V в . до н. э., не преминул воспользоваться этой антитезой.
Как и следует ожидать, подробно рассказывает о Фемистокле
Геродот: ведь начальный период Греко-персидских войн — глав-
ная тема его «Истории», а Саламинское сражение можно назвать
кульминационным моментом этого труда. Тот образ Фемистокла,
который рисует «отец истории», уже значительно более реалисти-
чен, сложен и многомерен, нежели грубая карикатура Тимокреонта.
Среди главных черт Фемистокла как личности и политика Геродот,
писавший главным образом о его полководческой деятельности,
особенно подчеркивает дальновидность, стратегическое мышление,
тонкий, изощренный практический ум, склонность к разного рода
«военным хитростям» и в то же время некоторую беспринципность,
любовь к пропагандистским манипуляциям, стремление в любой си-
туации обратить сложившиеся обстоятельства в свою пользу, хотя
бы это нанесло вред другим. Фемистокл предстает государственным
мужем «одиссеевского» склада, то есть, если так можно выразиться,
«хитроумным», основывающим свои успехи на смекалке и хитрости,
а не на простой и мужественной силе. Геродотовский Фемистокл
оказывается в некотором роде воплощением афинянина по преиму-
ществу, чье поведение разительно контрастирует с тем, что было ха-
рактерно для большинства спартанских персонажей историка (Лео-
нида, Еврибиада, Павсания и др.). Без преувеличения можно сказать,
что труд Геродота был, есть и будет самым важным и самым досто-
верным источником по интересующей нас здесь теме.
Если Геродот останавливается исключительно на деятельности
Фемистокла в период нашествия Ксеркса (480–479 гг . до н. э.), то све-
дения о последнем периоде его жизни, отсутствующие у «отца исто-
рии», содержатся в труде Фукидида. Там рассказывается о строи-
1
Ср. с т и х и Алкея против Питтака.
434 Часть II. Время расцвета демократии
тельстве в Афинах оборонительных укреплений, об остракизме Фе-
мистокла, его осуждении, бегстве в Персию и смерти на чужбине.
Кроме того, Фукидид (I. 138.3) дает, пожалуй, лучшую во всей антич-
ной нарративной традиции характеристику Фемистокла. Эта харак-
теристика (пусть даже в ней сделан упор лишь на позитивные черты
личности этого политика) заслуживает того, чтобы быть процитиро-
ванной in extenso:
«Фемистокл был чрезвычайно одарен от природы и заслуживает
в этом отношении, как никто другой, величайшего удивления. Даже
полученное им образование ничего существенного не прибавило
к его природным дарованиям. Отличаясь выдающейся остротой ума,
он был величайшим мастером быстро разбираться и принимать реше-
ния в непредвиденных обстоятельствах текущего момента и, кроме
того, обладал исключительной способностью предвидеть события
даже отдаленного будущего. За что бы он ни брался, всегда у него на-
ходились подходящие слова и выражения, чтобы объяснить другим
свои действия, и даже в той области, с которой он непосредственно
не соприкасался, умел тотчас найти здравое суждение. По ничтож-
ным признакам Фемистокл прозревал, предвещают ли они что-либо
хорошее или плохое. Короче говоря, это был человек, которому его
гений и быстрота соображения сразу же подсказывали наилучший
образ действий».
Деятельность Фемистокла отражена и в произведениях ряда
других историков как классической, так и эллинистической эпох.
Можно назвать в данной связи имена Лисия1, Аристотеля, Диодора
Сицилийского, Корнелия Непота (автора самой ранней из дошедших
до нас биографий интересующего нас афинского политика) и др. Эти
авторы во многом дополняют информацию, сохраненную Геродо-
том и Фукидидом, привносят новые подробности. Правда, не всегда
эти подробности можно считать достоверными. Так, в «Афинской
политии» Аристотеля (25.3–4) имеется пассаж, согласно которому
Фемистокл якобы принял участие в реформе Ареопага, осуществ-
ленной Эфиальтом. Однако это невозможно по хронологическим
обстоятельствам: на момент реформы Эфиальта (462/461 г. до н. э .)
Фемистокла давно уже не было в Афинах.
Фемистокл всегда оставался весьма популярной фигурой в сочи-
нениях античных писателей. Написано о нем было гораздо больше,
чем сохранилось до нашего времени. Так, еще в V в . до н. э . некий
Стесимброт сделал его одним из главных героев своего политиче-
1
Avezzù G. Temistocle e Mironide nell’Epitafio di Lisia // Studi italiani di filologia classica.
1988. V. 6. P. 208–215.
435 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
ского памфлета «О Фемистокле, Фукидиде и Перикле», кстати го-
воря, переполненного грубыми ошибками и, вероятно, даже созна-
тельными искажениями фактов1. Безусловно, писали о Фемистокле
крупнейшие историки IV в . до н. э. — Эфор и Феопомп, — а также
представители аттидографии (локального афинского историописа-
ния): Клидем, Андротион, Филохор и др.2
К сожалению, труды пере-
численных авторов известны лишь в более или менее значительных
фрагментах.
Несколько подробнее стоит остановиться на жизнеописании Фе-
мистокла, принадлежащем перу Плутарха3, поскольку оно, бесспор-
но, является, наряду с трудами Геродота и Фукидида, ценнейшим
источником по нашей теме. Плутарх, прославленный своей эруди-
цией, использовал в своих изысканиях огромное количество произ-
ведений писателей предшествующих эпох и в результате нарисовал
целостный портрет Фемистокла, как бы развернул перед читателями
всю его жизнь, от рождения до смерти, привел немало интересных,
ярких деталей и нюансов событий, в которых афинский политик
сыграл ведущую роль. Однако при использовании данных Плутарха
перед исследователями, как мы уже знаем, всегда встает проблема
аутентичности этой информации. В отличие от Геродота и Фукиди-
да, которые были лично знакомы с людьми, еще заставшими в Афи-
нах Фемистокла, херонейский биограф был отделен от своего героя
более чем полутысячелетним временным промежутком. Нам еще
не раз предстоит убедиться в том, что сведения, приводимые Плу-
тархом, далеко не всегда заслуживают безоговорочного принятия
на веру. Работая с его биографиями, в том числе и с той, о которой
здесь идет речь, никогда не следует забывать о необходимости кри-
тического подхода к ним.
Говоря о письменных источниках, отражающих жизнь и деятель-
ность Фемистокла, нельзя не упомянуть, хотя бы вкратце, об одном
достаточно интересном, хотя и позднем памятнике. Это так называ-
емые «Письма Фемистокла» — небольшой сборник произведений
эпистолярного жанра, якобы представляющий собой переписку это-
го политика с некоторыми из его знаменитых современников — спар-
танским полководцем Павсанием, драматургом Эсхилом, художни-
1
Об этом произведении см.: Schachermeyr F. Stesimbrotos und seine Schrift über die Sta-
atsmänner. Wien, 1965; Idem. Forschungen und Betrachtungen zur griechischen und römischen
Geschichte. Wien, 1974. S . 1 5 1–171.
2
О посвященных Афинам пассажах у вышеназванных авторов см .: Jacoby F. Atthis:
The Local Chronicles of Ancient Athens. Oxf., 1949; Pearson L. The Local Historians of Attica.
Repr. ed. Ann Arbor, 1981 .
3
Лучшее исследование об этом произведении: Frost F.J. Plutarch’s Themistocles: A His-
torical Commentary. Princeton, 1980.
436 Часть II. Время расцвета демократии
ком Полигнотом и др.1
Естественно, в действительности вошедшие
в сборник письма Фемистоклу не принадлежат; они были составлены
в римскую эпоху (видимо, во II в . н. э .) в какой-то из многочисленных
риторических школ в качестве упражнения. Однако следует отме-
тить, что неизвестный составитель писем имел в своем распоряжении
значительно более ранние и надежные источники, что и отразилось
в тексте данного эпистолярного памятника, также содержащего не-
которые небезынтересные факты.
Деятельность Фемистокла можно изучать не только по данным
нарративной традиции. С ним связан и важный источниковый мате-
риал иного характера, а именно эпиграфический. Помимо знамени-
того «декрета Фемистокла» — постановления афинского народно-
го собрания, изданного по его инициативе в 480 г . до н. э ., о кото-
ром упоминалось в предыдущей главе, а наиболее подробно пойдет
речь ниже, — невозможно не назвать также надписи на остраконах.
Фемистокл в течение своей жизни неоднократно подвергался опас-
ности остракизма, и в конце концов эта мера его все-таки постигла.
Соответственно, количество обнаруженных археологами острака
с именем Фемистокла весьма велико — более 2200 (он в этом отноше-
нии занимает второе место в Афинах после Мегакла, сына Гиппокра-
та, но этот последний выдвинулся на первый план во многом случай-
но, единственно из-за того, что найдены были материалы острако-
фории 486 г . до н . э ., на которой он был изгнан).
Острака, как мы уже знаем, в целом ряде отношений представ-
ляют собой интереснейшие памятники, дающие исключительно яр-
кое и живое понятие об острой внутриполитической борьбе в клас -
сических Афинах. Например, некоторые особенно эмоциональные
граждане делали на этих «бюллетенях» разного рода приписки, вы-
ражая столь своеобразным способом свое мнение о «кандидате» на
изгнание. Есть такие приписки и на остраконах, направленных про-
тив Фемистокла. В частности, на одном из этих черепков к его имени
присовокуплено грязное ругательство, которое не стоит даже и пы-
таться перевести на литературный русский язык:
Наи-
более интересный комплекс острака, имеющий самое прямое отно-
шение к Фемистоклу, был найден в 1937 г . в заброшенном колодце на
северном склоне афинского Акрополя. Но об этом комплексе, состо-
ящем из 190 остраконов, и о возможном контексте его появления мы
уже имели случай подробно говорить в предыдущей главе.
1
О «Письмах Фемистокла» и содержащейся в них информации см .: Миллер Т.А. Псев-
доисторическая эпистолография // Античная эпистолография. М ., 1967. С. 1 98 –209;
Podlecki A.J. Themistocles and Pausanias // RFIC. 1 976. V. 1 0 4 . Fasc. 3 . P . 2 9 3–311.
2
См.: Brenne S. Ostraka and the Process of Ostrakophoria // AAAD. P . 1 4 .
437 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
И в современной исследовательской литературе Фемистокл также
не обделен вниманием. Мало о ком из древнегреческих политических
деятелей V в. до н . э . (пожалуй, только о Перикле) написано больше,
чем о нем. Из этого, кстати, вытекает немаловажное обстоятельство:
если, описывая жизнь и деятельность Аристида, нам приходилось опи-
раться в основном на данные источников, то в настоящей главе мы уже
имеем возможность активно использовать разработки тех или иных
проблем, имеющиеся в историографии. Правда, слова об обилии по-
священных Фемистоклу работ относятся преимущественно к западно-
му антиковедению. В ней имеется значительное количество связанных
с этим политиком статей и даже несколько монографий. Монографии
представляется уместным указать здесь1, а статьи вряд ли имеет смысл
перечислять одной сноской; на важнейшие из них мы будем ссылаться
в соответствующих местах, поскольку в них, как правило, разбирают-
ся различные конкретные проблемы биографии Фемистокла.
К сожалению, в значительной степени иначе обстоит дело в оте-
чественной историографии. Специальных работ о Фемистокле на
русском языке почти нет. Пожалуй, наиболее углубленно у нас за -
нимался этим афинским политиком и полководцем В. М . Строгецкий,
осветивший ряд моментов его жизни и деятельности2. Приходилось
писать о Фемистокле в различных контекстах также автору этих
строк3. В частности, несколько лет назад была опубликована наша
статья, в которой (конечно, в той мере, в какой позволял ее ограни-
ченный объем) мы попытались рассмотреть всю его карьеру4. Именно
на материалах этой статьи в основном строится данная глава, хотя
нельзя говорить о простом механическом повторении или перепе-
чатке из одного издания в другое. С одной стороны, текст расширен
новыми подробностями; с другой — в каких-то случаях мы снимали
чрезмерно детализированные примечания по частным вопросам.
1
Labarbe J. La loi navale de Thémistocle. P ., 1957; Bauer A., Frost F.J. Op. cit.; Podlec-
ki A.J. The Life of Themistocles. Montreal, 1975; Lenardon R.J. The Saga of Themistocles.
L.,1978; Papastavrou J. Themistokles: Die Geschichte eines Titanen und seiner Zeit. Darmstadt,
1978; Frost F.J. Plutarch’s Themistocles...; Piccirilli L. Temistocle, Aristide, Cimone, Tucidide
di Melesia fra politica e propaganda. Genova, 1987.
2
Строгецкий В.М . Диодор Сицилийский о процессах против Фемистокла и Павса-
ния // Из истории античного общества. Горький, 1979. С. 3 –29; Он же. Полис и империя
в классической Греции. Нижний Новгород, 1991 . С . 3 5 –44; Он же. Морская программа Фе-
мистокла и возникновение триерархии // АМ. С. 6 9 –83 .
3
Например: Суриков И.Е. Афинский ареопаг в первой половине V в . до н. э . / / ВДИ.
1995. No 1 . С. 2 3 –40; Он же. Политическая борьба в Афинах в начале V в . до н . э . и первые
остракофории // ВДИ. 2 0 0 1. No 2 . С. 1 1 8 –130 .
4
Суриков И.Е . Фемистокл: homo novus в кругу старой знати // Диалог со временем:
Альманах интеллектуальной истории. 8 . Специальный выпуск: Персональная история
и интеллектуальная биография. М ., 2002 . С. 3 4 2 –364.
438 Часть II. Время расцвета демократии
В целом, говоря о Фемистокле, приходится констатировать, что
фигура такого масштаба заслуживает целой книги, а не статьи или
главы. Пока еще рано говорить о полноценном заполнении этой ла -
куны. Мы лишь вкратце обрисуем res gestae одного из крупнейших
представителей истории античных Афин, причем постараемся обра-
тить преимущественное внимание на те аспекты, которые являются
недостаточно изученными или дискуссионными. Очевидно, нужно
еще раз оговорить и вот какой момент. Между двумя главами — пре-
дыдущей и этой — были просто неизбежны определенные точки пе-
ресечения: Аристид и Фемистокл действовали на политической аре-
не одновременно, были причастны к одним и тем же крупным исто-
рическим событиям. Соответственно, о некоторых событиях, уже
описанных выше, придется упомянуть еще раз; но пусть читатель не
сочтет это ненужным повторением, поскольку теперь факты, о кото-
рых идет речь, будут рассмотрены уже не «с точки зрения Аристи-
да», а с «точки зрения Фемистокла».
* * *
Прежде чем перейти к непосредственному изложению и анали-
зу фактического материала, необходимо хотя бы вкратце коснуться
обстоятельства, представляющегося нам принципиальным. В исто-
риографии, особенно отечественной, является чрезвычайно распро-
страненной, можно сказать, хрестоматийной интерпретация афин-
ской внутриполитической борьбы классической эпохи как противо-
стояния сторонников демократии и ее противников (аристократов,
олигархов)1. Соответственно, Фемистоклу в этой концепции уделя-
ется роль лидера радикальных демократов. Нам уже и ранее неод-
нократно приходилось выражать несогласие с подобной точкой зре-
ния2, восходящей, по сути дела, к ряду замечаний Аристотеля и неко-
торых других античных авторов, несколько упрощающих ситуацию.
«Двухпартийная схема» нуждается в серьезнейшей корректировке,
и здесь, пожалуй, будет уместно наметить пути такой корректи-
1
Применительно к началу V в . до н. э. данную точку зрения см ., например: Став-
нюк В.В. Особенности политической борьбы в Афинах в начале V в . до н . э . / / Антич-
ность и раннее Средневековье. Социально-политические и этнокультурные процессы.
Нижний Новгород, 1991 . С . 2 6 –37; Строгецкий В.М . Полис и империя... С. 3 6 слл .; Трухи-
на Н.Н. Афины в V в . до н . э . / / Корнелий Непот. О знаменитых иноземных полководцах.
М., 1992 . С. 1 1 9 . Критику этой схемы см. в исключительно важной статье: Frost F.J. Themis-
tocles’ Place in Athenian Politics // CSCA. 1 96 8 . V. 1. P. 73–104 .
2
Суриков И.Е. Демократия и гетерии: некоторые аспекты политической жизни
Афин V в . до н . э . // Власть, человек, общество в античном мире. М ., 1997. С. 9 5; Он же.
Аттическая трагедия и политическая борьба в Афинах // АВ. 19 9 9 . Вып. 4 –5. С. 1 87–188;
Он же. Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох.
М., 2000 . С. 174 слл .; Он же. Политическая борьба... С. 12 3 слл .
439 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
ровки. Вопрос настолько важен, что мы не считаем излишним снова
и снова останавливаться на нем.
Во-первых, есть все основания полагать, что реальная картина
политической борьбы в классических Афинах (в особенной степени
это относится как раз к началу V в . до н. э ., к эпохе Фемистокла) была
несравненно сложнее и многограннее, нежели дихотомия «демокра-
ты–олигархи». Политическая жизнь была не биполярной, а поли-
центричной; существовало большое количество малых политических
групп, из которых формировались коалиции (чаще всего временные)
для решения тех или иных конкретных задач1. Во-вторых, что не ме-
нее важно, политические группировки классического периода не
были партиями в современном смысле слова. И дело даже не столько
в отсутствии формальных признаков партии (программа, устав, фик-
сированное членство, аппарат и т. п .), сколько в том, что они базиро-
вались не на каких-либо принципиальных идейных убеждениях, а на
более личностной основе, на связях и соперничестве отдельных ари-
стократических групп и их окружения. Различие позиций этих груп-
пировок если и имело место, то должно было лежать скорее в сфере
не внутренней, а внешней политики2; ключевым вопросом борьбы
было отнюдь не социально-политическое устройство (аристократия,
демократия, олигархия и т . п .), а именно внешняя ориентация, дикту-
емая как традицией, так и конкретной ситуацией. При этом следует
отметить, что вплоть до эпохи Пелопоннесской войны во главе всех
группировок, в том числе и тех, которые в современной историогра-
фии принято определять как демократические, стояли аристократы.
Аристократия до конца VI в . до н. э . и грала определяющую, мож-
но сказать, исключительную роль в афинском полисе. Характерно,
что именно представители знатных родов стали и первыми вождя-
ми демоса, когда тот как весомая сила выдвинулся на политическую
арену. Парадоксально, но факт: само формирование афинской демо-
кратии, в ходе своего развития постепенно оттеснившей аристокра-
тию на периферию общественной жизни, являлось во многом резуль-
татом волевых действий ряда аристократических по своему проис-
хождению, положению, менталитету лидеров: Солона, Писистрата,
Клисфена, Фемистокла, Перикла. Первоначальная апелляция к де-
мосу была связана, подчеркнем, не с какими-то принципиальными
«демократическими» убеждениями части аристократов, а со стрем-
1
Ср.: Connor W.R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton, 1971. P . 3 0 –32 .
2
Ср.: McGregor M.F . The Pro-Persian Party at Athens from 510 to 480 B .C. // Athenian
Studies Presented to W . S . Ferguson. Cambridge Mass., 1940 . P . 87; Thomsen R. The Origin of
Ostracism: A Synthesis. Copenhagen, 1972. P . 1 23; Littman R.J. K inship and Politics in Athens
600–400 B.C. N.Y., 1990 . P. 15 5 ff.
440 Часть II. Время расцвета демократии
лением опереться на нового (и сильного) союзника в борьбе с сопер-
никами; иначе говоря, она воспринималась как еще один механизм
приобретения или удержания власти и влияния. Этот новый метод
борьбы за власть доставлял отдельным аристократам сиюминутные
выгоды, но в перспективе приводил к перетеканию властных полно-
мочий из их рук к инициированным ими же демократическим инсти-
тутам1.
В изменившейся обстановке, особенно начиная с клисфенов-
ских реформ, подвергались серьезному изменению механизмы влия-
ния, ранее практиковавшиеся аристократами. Совершенно отошло
в прошлое их господствующее положение в религиозной сфере,
были подорваны экономические позиции знати, стали играть мень-
шую роль традиционный престиж и внешние связи. По-прежнему
большое внимание уделялось отношениям родства, были весьма
популярны межродовые династические браки. Но в самом влиянии
родства на политику произошли немаловажные сдвиги. На первое
место взамен рода (
) выходят более мелкие единицы — с емья,
домохозяйство (
) и ее окружение из ближайших родственни-
ков (
). Прекратили существование крупные региональные
группировки, построенные по территориальному принципу (пара-
лии, педиеи, диакрии); на их место со временем пришел новый тип
политической организации — гетерия, занявшая важнейшее место
в общественной жизни Афин. При создании гетерий по-прежнему
принималось во внимание родство и свойствó, но теперь оно переста-
ло быть важнейшим критерием: наряду с ним выдвинулись на видное
место узы политической дружбы (
).
Новые механизмы уже не обеспечивали, как прежде, безуслов-
ного обладания властью для аристократии, поскольку не являлись
ее исключительной прерогативой. Отдельные представители знати
по-разному относились к изменению условий политической жизни.
Например, Мильтиад (марафонский победитель) является типичным
примером аристократа, не нашедшего себе места в мире демократи-
ческого полиса2. Были, однако, и политики, не только охотно при-
нявшие новые «правила игры», но и стремившиеся извлечь из них
максимальную выгоду для себя. К ним можно причислить, в частно-
1
О роли аристократии в формировании демократического режима см.: Фро-
лов Э.Д. Политические лидеры афинской демократии (опыт типологической характери-
стики) // ПДАСНВ. С. 6 –22; Berve H. Fürstliche Herren zur Zeit der Perserkriege // Die Antike.
1936. Bd.12 . S .13; Ober J. Mass and Elite in Democratic Athens. Princeton, 1989 . P . 84 –86; Stan-
ton G.R. Athenian Politics, c . 8 00 –500 B .C.: A Sourcebook. L.; N.Y ., 1991 . P . 3–4; Camp J.M . Be-
fore Democracy: Alkmaionidai and Peisistratidai // AAAD. P. 7.
2
Суриков И.Е . Античная Греция: политики в контексте эпохи . Архаика и ранняя
классика. М ., 2005 . С. 3 2 4 .
441 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
сти, Ксантиппа, отца Перикла, а впоследствии — и самого Перикла.
Резонным представляется вопрос, каково же было реальное место
Фемистокла в политической системе и общественной жизни первых
десятилетий афинской демократии, какова была его позиция по от-
ношению к изменившейся ситуации в государстве.
Не приходится сомневаться в том, что Фемистокл был не только
не похож на большинство аристократических лидеров своего вре-
мени, но и в определенной степени отчужден от них, воспринимал-
ся представителями евпатридской знати как homo novus, человек не
вполне равного с ними статуса. Причину такой «неполноценности»
Фемистокла следует искать прежде всего в его происхождении, по-
скольку оно всегда оставалось в Афинах одним из важнейших кри-
териев оценки индивида1. Что же можно сказать о происхождении
Фемистокла? Источники содержат об этом определенные, хотя и не-
сколько противоречивые сведения.
Фемистокл, сын Неокла из дема Фреарры (таково было его пол-
ное официальное имя после учреждения Клисфеном деления афин-
ского полиса на демы, хотя родился он еще до клисфеновских ре-
форм) принадлежал по отцу к аттическому знатному роду Лико-
мидов, правда, не к основной, а к боковой его ветви (Plut. Them. 1)2.
Сложнее обстоит дело с его происхождением по женской линии.
Плутарх называет Фемистокла незаконнорожденным (
) и пи-
шет, что его мать вообще была не гречанкой, а, по разным сведениям,
или фракиянкой, или кариянкой из Галикарнасса. Даже относитель-
но ее имени нет полной ясности: мать Фемистокла звали то ли Ев-
терпой, то ли Габротонон3. Уже такой сильный разнобой сам по себе
порождает подозрения относительно аутентичности всех этих дан-
ных. Да и ситуация в целом не может не вызвать некоторых сомне-
ний. Дело в том, что в дальнейшем Фемистокл занимал должность ар-
хонта-эпонима, о чем у нас еще пойдет речь. Лицо, избранное на эту
номинально высшую в афинском полисе магистратуру, должно было
пройти докимасию — строгую проверку, в ходе которой обращалось
1
См.: Суриков И.Е. О некоторых особенностях правосознания афинян классической
эпохи // ДП. 1 99 9 . No 2 (5). С . 4 0–41.
2
Ср.: Harvey F.D . Neokles, Father of Themistokles // Historia. 19 8 0 . Bd. 2 9. Ht. 2 . S . 1 1 0 –
111. Высказывалось даже предположение, что семья, к которой принадлежал Фемистокл,
находилась в напряженных отношениях с основной ветвью рода Ликомидов, имевшей ре-
зиденцию в деме Флия: Connor W.R. Lycomedes against Themistocles? A Note on Intragenos
Rivalry // Historia. 1 972. Bd. 2 1 . Ht. 4 . S . 5 6 9 –574.
3
Кстати, П. Бикнелл пытался путем сложных и, на наш взгляд, не очень убедительных
эмендаций текста Плутарха доказать, что мать Фемистокла была не фракиянкой и не кари-
янкой, а гречанкой из Кардии на Херсонесе Фракийском (Bicknell P.J . Themistokles’ Father
and Mother // Historia. 19 8 2 . Bd. 3 1. Ht. 2 . P . 1 61 –173).
442 Часть II. Время расцвета демократии
внимание даже не столько на деловые качества кандидата, сколько
именно на его «благородное» происхождение. Незаконнорожден-
ный, конечно, ни в каком случае не мог быть допущен на должность
архонта. Следовательно, Фемистокл был рожден в законном браке.
Отметим здесь, что негреческое происхождение матери не должно
было в рассматриваемый период оказывать никакого влияния на ста-
тус гражданина и политика. Действительно, согласно закону о граж-
данстве, принятому в 451 г . до н. э . по инициативе Перикла1, афин-
скими гражданами стали считаться лишь те лица, которые могли
подтвердить свою принадлежность к гражданскому коллективу и по
мужской, и по женской линиям. Но в начале V в . до н. э . происхожде-
ние матери при решении подобных вопросов совершенно не учиты-
валось. Достаточно напомнить, что один из виднейших аристократи-
ческих политических деятелей этого времени — Кимон, сын Миль-
тиада, из рода Филаидов (см. о нем в следующей главе), в течение
ряда лет являвшийся едва ли не единоличным лидером Афин, тоже
имел мать-фракиянку (Plut. Cim. 4). Его высочайшему престижу это
ничуть не мешало, а самое главное — евпатридская знать отнюдь не
считала Кимона чуждым элементом в своих рядах. Собственно, среди
афинских аристократов были чрезвычайно распространены браки со
знатными людьми других полисов и даже негреческих государств2.
Таким образом, не в происхождении матери следует искать при-
чину отчужденности Фемистокла от основной массы аристократии,
а в чем-то другом. Здесь уместно отметить следующее обстоятельство
(на него уже обращали внимание3, но как-то не придавали должного
значения). На протяжении почти всего V в . до н. э . тон в политиче-
ской борьбе внутри афинского полиса задавали аристократические
лидеры из так называемых городских демов, то есть из самого го-
рода Афин и его ближайших окрестностей. Аристократия сельских
демов Аттики вплоть до эпохи Пелопоннесской войны находилась
в тени блестящей городской знати и если участвовала в обществен-
ной жизни, то на местном, а не на общегосударственном уровне. Из
этого правила было едва ли не единственное значимое исключение.
Только один политик из сельского дема смог в первой половине V в .
добиться первенствующего положения в Афинах, и этим политиком
1
Об этом законе см.: Osborne R. Law, the Democratic Citizen and the Representation of
Women in Classical Athens // Past & Present. 1 997. No 155 . P . 3 –33; Will W. Perikles. Reinbek,
1995. S. 50 ff.; Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 2 6 .
2
Herman G. Patterns of Name Diffusion within the Greek World and Beyond // ClQ. 1 9 90 .
V. 40. No 2. P. 349 –363.
3
Gomme A.W. The Population of Athens in the Fifth and Fourth Centuries B . C . Repr. ed.
Westport, 1986 . P . 37–39 . Ср.: Суриков И.Е. : Политическая элита афинских
демов в период ранней классики (К постановке проблемы) // ВДИ. 2 0 05 . No 1 . С. 3 0 .
443 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
был именно Фемистокл. Дем Фреарры, в котором он родился и к ко-
торому принадлежал, находился довольно далеко от столицы, на
юго-западном побережье Аттики, в области Паралия. Насколько
можно судить, в этом-то и заключается главная причина несколько
приниженного и изолированного положения Фемистокла в кругу
своих партнеров по политической деятельности.
Как бы то ни было, Фемистоклу в течение всей своей жизни при-
ходилось считаться с тем, что прочие аристократы не воспринимают
его как равного себе. Ощущалась его определенная «ущербность»,
а в то же время по своей натуре он был весьма честолюбивым, стре-
мился делать карьеру, достигнуть высокого положения в полисе.
Может быть, психологической причиной столь далеко идущих амби-
ций было именно болезненное и ущемленное честолюбие, желание
талантливого афинянина во что бы то ни стало добиться успеха, до-
казать, что и он способен на многое. Ведь это так свойственно тому
типу личности, который англичане называют “self-made man”.
В значительной степени именно в силу указанных обстоятельств
поведение Фемистокла в политике, методы борьбы, к которым он об-
ращался, весьма отличались от традиционных, общепринятых в его
эпоху, что и создало ему репутацию человека циничного, бесприн-
ципного, корыстолюбивого, антипода «справедливого» Аристида.
В частности, в его политике значительно большее место, нежели
у большинства его современников, занимала прямая апелляция к де-
мосу. Происхождение Фемистокла наложило свой отпечаток и на его
позицию во внешнеполитических вопросах. Большинство афинских
знатных родов имело отношения родственного, дружеского или ино-
го характера с другими государствами. Какая-то из евпатридских се -
мей была наиболее тесно связана со Спартой, другая, скажем, с Фес-
салией, третья — с греческими полисами Ионии, что и определяло
внешнеполитическую позицию представителей этих семей. Фемис-
токл, как человек в политике новый, не имел в этой сфере каких-то
сформировавшихся интересов или пристрастий; соответственно, он
наиболее склонялся к афинскому изоляционизму на межгосударст-
венной арене, к опоре в основном на собственные силы, без заключе-
ния каких-то особенно тесных союзов с кем-либо из соседей.
* * *
Фемистокл родился, согласно общепринятому мнению, около
524 г . до н. э ., во всяком случае, не позже этого года. Дата вычисля-
ется на основании следующих соображений. В 493/492 г. до н. э . Фе-
мистокл занимал должность архонта-эпонима (подробнее об этом
будет говориться ниже), а избираться на эту магистратуру имели
444 Часть II. Время расцвета демократии
право граждане, достигшие тридцатилетнего возраста. С другой сто-
роны, вряд ли Фемистокл на тот момент был и значительно старше
тридцати лет, поскольку тогда он и в высокую политику вступил бы
раньше, а об этом сведений нет. Как бы то ни было, ситуация в слу-
чае с ним такая же, как и с подавляющим большинством афинских
государственных деятелей классической эпохи: время рождения не
зафиксировано в источниках и устанавливается лишь приблизитель-
но, посредством косвенных соображений.
Сведения о юности Фемистокла имеются, но не всегда отличаются
достоверностью. Так, банальной клеветой, исходившей от врагов это-
го политика, представляется сообщение, согласно которому в моло-
дые годы он вел разгульный образ жизни, так что отец даже лишил его
наследства (Nep. Them. 1). Если бы что-либо хоть отдаленно похожее
имело место, Фемистокл, безусловно, не прошел бы докимасию перед
вступлением в должность архонта: в ходе этого мероприятия отно-
шениям испытуемого с его родителями уделялось особое внимание.
С другой стороны, нет оснований подвергать сомнению информацию
Плутарха о том, что Фемистокл, едва ли не с детства отличавшийся
большими способностями, не получил при этом си стематического об-
разования и, во всяком случае, «светского» воспитания. «Тем пред-
метам, которые изучаются для развития нравственности или для удо-
вольствия и благородного времяпрепровождения, Фемистокл учился
лениво и неохотно; но то, что преподавалось для развития ума или для
практической жизни, он, как видно, любил не по годам, рассчитывая на
свои природные дарования» (Plut. Them. 2). И действительно, впослед-
ствии на фоне соперничавших с ним аристократов, таких как Кимон,
восхищавший всех своими утонченными манерами, или вежливый, об-
ходительный Аристид, Фемистокл, несомненно, выглядел грубоватым
выходцем из деревни. Учителем Фемистокла в политических делах
Плутарх называет некоего «мудреца» Мнесифила — фигуру весьма
проблематичную. В другом произведении того же Плутарха (Mor.
154c) Мнесифил фигурирует как современник Солона, жившего на век
раньше, чем Фемистокл1. Соответственно, до недавнего времени мно-
гие ученые считали этого персонажа попросту вымышленным. Однако
в надписях на ряде острака (а более аутентичные памятники трудно
представить) прочитано имя Мнесифила из Фреарр. Таким образом,
перед нами вполне реальная личность, правда, скорее, не учитель Фе-
мистокла, а его политический соратник, возможно, советник, к тому
же земляк, происходивший из одного с ним дема.
1
В целом по проблеме Мнесифила см.: Frost F.J . Themistokles and Mnesiphilus // Histo-
ria. 1 971. Bd. 2 0. Ht. 1 . S . 2 0 –25; Lenardon R.J. Op. cit. P. 22 .
445 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
Биографы Фемистокла — и Непот, и Плутарх — умалчивают о са -
мых первых годах его политической деятельности, пришедшихся на
начало V в . до н. э . Судя по всему, Фемистокл начинал свою карьеру
в рядах группировки, концентрировавшейся вокруг знатного афин-
ского рода Алкмеонидов. На родине Фемистокла, в деме Фреарры,
принадлежавшем к аттической области Паралия, влияние Алкмео-
нидов издавна было особенно сильным. В этом районе находились
их родовые поместья и, вероятно, усыпальница1. Прибавим, что жена
Фемистокла Архиппа происходила из дема Алопека (Plut. Them. 23),
где располагалась главная резиденция Алкмеонидов. В рассматри-
ваемый период браки в кругу политической элиты заключались, как
правило, в прагматических целях и были призваны подчеркивать
и закреплять те или иные коалиции союзников.
Группировка Алкмеонидов в первые годы V в . до н. э., как мы уже
знаем, была наиболее влиятельной в Афинах. Однако в достаточ-
но скором времени Фемистокл (наверняка со значительным числом
своих сторонников) покинул эту группировку и стал лидером соб-
ственной. Причиной разрыва Фемистокла с Алкмеонидами, помимо
понятного нежелания молодого амбициозного политика оставаться
на вторых ролях, должно было послужить следующее обстоятель-
ство. Перед афинским полисом все более острым становился вопрос
о линии, которую надлежало проводить по отношению к могущест-
веннейшему восточному соседу — персидской державе Ахеменидов,
тем более что персы как раз в это время подавляли восстание ранее
подпавших под их власть греческих городов Ионии, а ионийцы счи-
тались «сородичами» афинян. В этой обстановке Алкмеониды пред-
почитали не ссориться с Персией, вести курс на ее умиротворение.
С этой целью они даже вступили в союз с группировкой оставших-
ся в Афинах сторонников Гиппия — бывшего тирана, подвергшего-
ся изгнанию и в тот момент проживавшего при дворе персидского
царя Дария I . Подобная позиция вызывала законное недовольство
у многих афинских граждан; Алкмеонидов обвиняли — в общем-то
без достаточных оснований — в пособничестве персам и в одиозном
стремлении восстановить тиранию.
А только что возникшая группировка Фемистокла заняла по
этому важнейшему внешнеполитическому вопросу принципиально
1
Eliot C.W . Where did the Alkmaionidai Live? // Historia. 19 67. Bd. 16 . Ht. 3. S . 279–
286; Bicknell P.J. Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden, 1972. P. 1–53; Lit-
tman R.J. Op. cit. P . 8 1–106; Anderson G. Alkmeonid “Homelands”, Political Exile, and the
Unification of Attica // Historia. 2 0 00 . Bd. 49 . Ht. 4 . S . 3 87–412. Подробнее о политических
группировках в Афинах начала V в. до н. э. см .: Суриков И.Е. Из истории греческой ари-
стократии... С. 1 6 6–188; Он же. Политическая борьба... С. 1 1 8 слл. (с указанием основной
литературы по проблеме).
446 Часть II. Время расцвета демократии
иную, ярко выраженную антиперсидскую позицию. Можно ли счи-
тать, что эта группировка была в Афинах еще и наиболее демокра-
тичной? Пожалуй, можно — но только в том отношении, что среди
людей, сплотившихся вокруг молодого политика-нонконформиста,
было меньше всего знатных аристократов, представителей тради-
ционного городского «истеблишмента». Обратим внимание на не-
сомненные черты сходства в возвышении Фемистокла и Писистрата.
Этот последний вначале примыкал к группировке паралиев (то есть
тех же Алкмеонидов!), а затем откололся от нее, встав во главе новой
группировки — диакриев.
На волне противостояния своим бывшим союзникам Фемистокл
добился первого крупного политического успеха: в 493 г . до н. э.,
в возрасте тридцати с небольшим лет, он был избран архонтом-эпо-
нимом Афин (Thuc. I. 93.3; Dion. Hal. Ant. Rom. VI. 34.1)1. В начале V в.
до н . э . должность первого архонта была еще весьма важной. Конеч-
но, ее вряд ли можно сопоставить с постом президента или премьер-
министра в современных государствах, но тем не менее эпонимный
магистрат располагал рядом значительных полномочий. Годичный
архонтат Фемистокла ознаменовался, как минимум, двумя имевши-
ми серьезные последствия событиями. Во-первых, на афинском теат-
ре была поставлена трагедия известного драматурга Фриниха «Взя-
тие Милета», и произошло это явно не без содействия Фемистокла:
именно в компетенцию архонта-эпонима входил допуск драматиче-
ских произведений к постановке и представлению2. Упомянутая тра-
гедия была едва ли не первым памятником этого жанра, посвящен-
ным не какому-либо из традиционных мифологических сюжетов,
а вполне реальному событию — имевшему место незадолго до того
захвату персами славного эллинского города в Малой Азии, возгла-
вившего Ионийское восстание, и жестокой расправе с его жителя-
ми. «Взятие Милета» оказалось драмой большой художественной
силы; зрители плакали при ее представлении. Помимо всего прочего,
это явилось, несомненно, и политической акцией вполне определен-
1
Wade-Gery H.T. Essays in Greek History. Oxf., 1958 . P. 171–179; Fornara Ch.W . The -
mistocles’ Archonship // Historia. 1 971. Bd. 2 0 . Ht. 5/6. S . 53 4 –540 . Мы не можем согласиться
с попыткой отнести архонтат Фемистокла к 481/480 г. до н . э . (Panchenko D. Democritus’
Trojan Era and the Foundations of Early Greek Chronology // Hyperboreus. 2 0 0 0. V. 6 . Fasc. 1 .
P. 6 5), поскольку имя архонта этого года — Гипсихид — з афиксировано в нарративной
традиции (Arist. Ath. pol. 2 2.8).
2
О постановке «Взятия Милета» и ее последствиях см.: Herod. VI. 2 1. О связях Фе-
мистокла и Фриниха, начавшихся в 490-х гг. до н . э ., но продолжавшихся и позднее, см.:
O’Neill E. Note on Phrynichus’ Phoenissae and Aeschylus’ Persae // ClPh. 1 94 2 . V . 37. No 4 .
P. 42 5 –427; Vernant J.-P ., Vidal-Naquet P. Mythe et tragédie en Grèce ancienne. T. 2 . P ., 1986 .
P. 97; Суриков И.Е. Аттическая трагедия... С. 1 8 9 –190 .
447 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
ной направленности. Противники конфронтации Афин с державой
Ахеменидов (вероятно, Алкмеониды) добились наказания Фриниха
крупным денежным штрафом. Однако все описанные события позво-
лили Фемистоклу вновь заявить о себе как о лидере антиперсидских
политических сил.
Во-вторых, согласно сообщению Фукидида, уже в период свое-
го архонтата Фемистокл начал заботиться об укреплении морской
мощи Афин, то есть о том, что впоследствии станет делом его жизни.
В начале V в . до н. э . афинский полис еще не выделялся размерами
своего флота среди прочих государств греческого мира1; небольшой
имевшейся флотилии вполне хватало места в старинной, не слишком
удобной гавани у местечка Фалер. Однако Фемистокл, надо пола-
гать, уже тогда думая о будущем, задался целью построить для Афин
крупный морской порт. Он отыскал в высшей степени подходящее
для этого место в приморском деме Пирей, располагавшем тремя
великолепными, безопасными для кораблей природными гаванями
(Зея, Мунихия, Канфар), и начал там строительство портовых и обо-
ронительных сооружений. Пирею было суждено стать «морскими
воротами» Афин, благоустроенным городом немалых размеров,
оплотом демократии. Однако все это было в будущем, а пока работы
в этом регионе уже вскоре после их начала пришлось надолго пре-
рвать. Дело в том, что в 492 г. окончился срок пребывания Фемисток-
ла в должности архонта, и к тому же именно в это время в Афины
неожиданно прибыл новый политический лидер.
Спасаясь бегством от преследования персов, в родной город после
длительного отсутствия возвратился глава рода Филаидов Мильтиад
(Herod. VI. 104), в течение более чем двадцати лет управлявший в каче-
стве тирана полуостровом Херсонес Фракийский в северо-во сточной
Эгеиде. В высшей степени знатное происхождение Мильтиа да, его из-
рядное богатство, большой авторитет и полководческий опыт — все
это позволило ему практически сразу занять положение наиболее ав-
торитетного вождя антиперсидских сил, оттеснив с этой позиции Фе-
мистокла. Мильтиад же был отнюдь не расположен завершать строи-
тельные работы в Пирее, поскольку в грядущей схватке с Персией
уповал прежде всего на сухопутное войско. На первых порах казалось,
что он абсолютно прав. Действительно, в 490 г . до н . э . афиняне под
1
Как уже упоминалось в предыдущей главе, в рассматриваемый период афинский
флот комплектовался на основе навкрарий — 4 8 округов, на которые делилась Аттика.
Каждая навкрария должна была оснастить и содержать военный корабль, общее количе -
ство которых, таким образом, составляло около полусотни. К проблеме навкрарий см.:
Wüst F.R. Zu den
und zu den alten attischen Trittyen // Historia.
1957. Bd. 6. Ht. 2 . S . 176–191; Jordan B. Herodotos 5 .71.2 and the Naukraroi of Athens // CSCA.
1970. V. 3 . P . 1 5 3–175; Строгецкий В.М . Морская программа... С. 75 слл .
448 Часть II. Время расцвета демократии
командованием Мильтиада именно силами гоплитской фаланги нанес-
ли сокрушительное поражение персидской карательной экспедиции,
высадившейся при Марафоне. Честолюбивый Фемистокл откровен-
но завидовал. Как пишет Плутарх (Them. 3), «он был часто погружен
в думы, не спал по ночам, отказывался от обычных попоек; когда его
спрашивали об этом и удивлялись перемене в его образе жизни, он от-
вечал, что спать ему не дает трофей Мильтиада».
Однако уже в следующем году звезда марафонского победите-
ля закатилась. После неудачного похода на остров Парос Мильти-
ад был привлечен к суду афинского народного собрания, пригово-
рен к громадному штрафу, а вскоре скончался от раны, полученной
в ходе паросской кампании (Herod. VI. 136)1. Случившееся вновь де-
лало Фемистокла вполне естественным вождем группировки против-
ников Персии; его политическое влияние резко возросло. К нему —
за неимением более подходящего лидера, надо думать, — перешло
значительное число бывших сторонников Мильтиада2. Без преувели-
чения можно сказать, что 480-е гг. до н. э . стали в афинской истории
«десятилетием Фемистокла».
В 487 г. до н . э. была осуществлена важная реформа в государ-
ственном устройстве Афин. Отныне архонтов стали выбирать не
голосованием в народном собрании, как раньше, а путем жеребьев-
ки. Об этой реформе мы уже неоднократно в различных контекстах
упоминали выше и вряд ли нужно еще раз подробно останавливать-
ся на ней. Напомним только, что она может быть с весьма высокой
степенью уверенности приписана именно инициативе Фемистокла.
Переход к жеребьевке способствовал общему снижению значения
поста архонта, так как теперь его все чаще начали занимать не ав-
торитетные политические лидеры, как было до того3, а более или
менее случайные люди. Если же учесть, что архонтская должность
практически всегда находилась в руках высшей знати, то необходи-
мо признать, что в данном случае Фемистокл направлял удар против
аристократии, от которой, как говорилось выше, он в силу ряда об-
стоятельств был в известной мере отчужден. Самому же Фемистоклу
проведенная реформа ничем не угрожала: ведь он уже был архонтом,
а дважды в жизни избираться на этот пост афинское законодатель-
ство не позволяло.
1
О суде над Мильтиадом см .: Carawan E.M. Eisangelia and Euthyna: The Trials of Miltia-
des, Themistocles, and Cimon // GRBS . 1 9 87. V. 2 8 . No 2 . P . 1 67–208.
2
Ср.: Neer R. The Athenian Treasury at Delphi and the Material of Politics // Classical
Antiquity. 2004. V. 23. No 1. P. 71.
3
Не только сам Фемистокл, но и почти все его виднейшие соперники (Мильтиад,
Аристид, Гиппарх, сын Харма) на том или ином этапе своей карьеры занимали этот пост .
449 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
Исключительно искусно и в высшей степени успешно Фемистокл
использовал против своих политических противников такое мощное
оружие, как остракизм. Пользуясь своей популярностью в среде де-
моса, он умело добивался применения остракизма то к одному, то
к другому из конкурентов. В течение каких-нибудь нескольких лет из
Афин были изгнаны многие представители аристократической эли-
ты. В 487 г. до н . э . о стракизму подвергся Гиппарх, сын Харма, — ли-
дер сторонников бывшего тирана Гиппия, в 486 г . — Мегакл из рода
Алкмеонидов, в 484 г. — Ксантипп (отец Перикла), являвшийся союз -
ником того же рода. Наконец, в 482 г. о стракизм постиг Аристида1.
Обо всем этом уже рассказывалось в предыдущей главе. А пока
подчеркнем: практически никто из исследователей не сомневается
в том, что именно Фемистокл явился инициатором резкой активи-
зации проведения остракофорий (от нуля сразу практически к воз-
можному максимуму), что изгнание ряда видных политиков в это
время — его рук дело. Фемистокл, бесспорно, вел рискованную игру,
в том числе рискованную и для самого себя: ведь, инициируя одну
остракофорию за другой, он подвергался точно такой же опасности
быть изгнанным, как и любой представитель лагеря его противников2.
Впрочем, у Фемистокла было одно немаловажное преимущест-
во, которым не располагали его конкуренты, и этим преимуществом
являлась его позиция во внешнеполитических вопросах — позиция
однозначно антиперсидская. Действительно, выше уже отмечалось,
что в борьбе афинских политических группировок начала V в. до
н. э . чрезвычайно значимую роль играл внешнеполитический аспект,
прежде всего выработка позиции полиса по отношению к Персии;
это не могло не отразиться и на остракофориях. После Марафона
были развеяны иллюзии, что с Ахеменидами можно еще сохранить
хорошие отношения, договориться путем каких-то уступок. Теперь
предельно ясной становилась дилемма: либо полное безоговорочное
подчинение (а может быть, даже всеобщее рабство на чужбине, кото-
рое постигло эретрийцев), либо самое решительное сопротивление.
В подобных обстоятельствах все политики, которые ранее, в более
спокойное время имели неосторожность высказываться или дейст-
1
О применении остракизма в политической борьбе 480 -х гг. до н. э . с м., в частности:
Labarbe J. Op. cit. P . 8 8 ss.; Thomsen R. Op.cit.; Lenardon R.J. Op. cit. P. 47 ff .; Ostwald M. The
Reform of the Athenian State by Cleisthenes // CAH. 2 ed. V . 4 . 1 98 8 . P. 3 3 4–346; Stein-Hölke-
skamp E. Adelskultur und Polisgesellschaft: Studien zum griechischen Adel in archaischen und
klassischen Zeit. Stuttgart, 1989 . S. 1 9 3 –205; Stockton D. The Classical Athenian Democracy.
Oxf., 1991 . P . 3 3–41; Lavelle B.M . The Sorrow and the Pity: A Prolegomenon to a History of
Athens under the Peisistratids, c . 5 6 0 –510 B . C. Stuttgart, 1993 . P. 27–42 .
2
Можно вспомнить, что, например, ближе к концу V в . до н . э . для демагога Гипербола
аналогичная попытка сознательно «пойти на остракизм» закончилась плачевно .
450 Часть II. Время расцвета демократии
вовать в примирительном для афино-персидских отношений ключе,
были обречены на заведомо настороженное и подозрительное отно-
шение к себе демоса.
Появился пропагандистский ярлык «мидизма» (
), под ко-
торый при желании можно было подвести весьма широкий круг яв-
лений: не только прямую персидскую измену как таковую, сотрудни-
чество с «мидянами», но и, скажем, просто приверженность персид-
скому образу жизни1. Обвинения в «мидизме» самым тесным образом
связывались с обвинениями в приверженности к тирании: «друг пер-
сов» чаще всего объявлялся одновременно «другом тиранов»2. Ведь
именно персы в 490 г . до н . э . же ла ли реставрировать власть изгнанно-
го Гиппия, а, добавим, уже после смерти последнего, десять лет спу-
стя, в походе Ксеркса вновь участвовали какие-то представители рода
Писистратидов (Herod. VIII. 52). Собственно, для афинского общест-
венного мнения 480-х гг . до н. э . быть сторонником изгнанных тира-
нов означало то же самое, что быть сторонником персов, «мидистом».
Сложение этих двух векторов, несомненно, наложило свой отпеча-
ток на то, что остракофории этого периода практически все как одна
действительно проходили под лозунгом противостояния «мидизму»,
измене в собственных рядах3. Грубо говоря, искали «пятую колонну».
Подобный настрой граждан очень ярко отразился в приписках на не-
которых острака. «Предатель», «мидянин» и т. п . — такого рода ин -
вективные характеристики порой читаем мы на этих черепках.
Фемистокл с данной точки зрения, в рамках дихотомии «миди-
сты — враги персов», был абсолютно безупречен. Так сложилось, что
1
Об обвинениях в «мидизме» см .: Wolski J. Wpływ wojen perskich na formy walki
politycznej w Grecji // Przeglad historyczny. 19 6 8 . T . 5 9 . No 3. P . 4 1 6–427; Idem.
et son importance en Grèce à l’époque des guerres médiques // Historia. 1 973. Bd. 2 2 . Ht. 1.
S. 3 –15; Holladay J. Medism at Athens, 508 –480 B .C. // G&R. 1 978. V . 2 5 . No 2 . P. 174–191;
Gillis D. Collaboration with the Persians. Wiesbaden, 1979. P . 3 9 –71. Существует недавняя
отечественная работа: Владимирская О.Ю . Алкмеониды и медизм в Афинах во время Гре-
ко-персидских войн // Античное государство: Политические отношения и государствен-
ные формы в античном мире. СПб., 2002 . С. 4 3–48. Но она удивила нас откровенно низким
уровнем, игнорированием ряда важнейших исследований по проблеме, отсутствием каких
бы то ни было новых, нетривиальных результатов. Когда работа над этой монографией
уже шла, появилась наконец и в российском антиковедении большая статья, посвященная
мидизму и дающая целостную картину этого феномена: Рунг Э.В . Феномен мидизма в по-
литической жизни классической Греции // ВДИ. 20 0 5 . No 3. С. 1 4 –35 .
2
Ср.: Graf D.F. Greek Tyrants and Achaemenid Politics // CrAH. P . 79–123; Stein-Hölke-
skamp E. Op. cit. S . 1 9 3 ff .; Austin M.M . Greek Tyrants and the Persians, 546 –479 B.C. // ClQ.
1990. V. 40 . No 2 . P. 30 6; Lavelle B.M. The Sorrow and the Pity... P . 3 5 .
3
W illemsen F. Ostraka // MDAI(A). 1 9 6 5. Bd. 8 0 . S. 1 0 3; Lintott A. Violence, Civil Strife
and Revolution in the Classical City, 750–330 B . C. Baltimore, 1982. P . 12 6; Rhodes P.J. A Com-
mentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Oxf., 1981 . P . 274; Doenges N.A. Ostracism and
the Boulai of Kleisthenes // Historia. 1 9 96 . Bd. 4 5 . Ht. 4 . S . 4 0 2 –404 .
451 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
он уже в 490-х гг . до н . э., когда в его архонтат ставилась антиперсид-
ская трагедия Фриниха и начиналось строительство порта в Пирее,
зарекомендовал себя как один из лидеров тех слоев гражданского
коллектива, которые испытывали враждебность к ахеменидской экс-
пансии. Ничем подобным не мог похвастаться ни один из его сопер-
ников на том хронологическом отрезке, о котором идет речь (тем бо-
лее что Мильтиада уже не было в живых). О Гиппархе, сыне Харма,
не приходится и говорить. Нам неизвестно, призывал ли этот политик
принять условия Персии или предпочитал благоразумно отмалчивать-
ся. В данной ситуации это никакой роли уже не играло: родство и бы-
лая близость с Гиппием теперь автоматически обрекали его на опалу.
Удивляться скорее приходится тому, что Гиппарх стал жертвой такой
сравнительно мягкой и гуманной меры, как остракизм, временное из-
гнание без последующего ущемления в правах. Его вполне могло бы
постигнуть и что-нибудь значительно более суровое.
В годы, последовавшие за первой остракофорией 487 г . до н . э., не
сумели уберечься от штампа «мидизма» и Алкмеониды. Сделать это
им было тем труднее, что, как было прекрасно известно всем афиня-
нам, этот род еще с давних, лидийских времен поддерживал тесные
контакты с Востоком1. Помнили, конечно, и о том, что около 507 г.
до н. э . по инициативе Алкмеонида Клисфена ко двору персидского
сатрапа в Сардах отправилось афинское посольство (Herod. V . 73).
На том этапе, еще до начала Греко-персидских войн, в подобном
посольстве не было и не могло быть ничего предосудительного или
«предательского», во всяком случае, не больше, чем в поездках ко
двору царей Лидии. Однако посольство, как известно, привело к до-
статочно неприятным для Афин последствиям: послы, не разобрав-
шись в обстановке, при заключении союза опрометчиво дали сатрапу
Артаферну «землю и воду». Это означало формальное признание
суверенитета персидского царя и впоследствии служило для Ахеме-
нидов юридическим обоснованием притязаний на власть над Афина-
ми. Неизвестно, был ли договор непосредственно после заключения
ратифицирован экклесией2, но теперь, после Марафона, послы, под-
писавшие его (среди них, несомненно, были представители Алкмео-
нидов3), должны были «задним числом» рассматриваться как из-
менники. Сыграло роль еще и то, что в 490-х гг. до н. э . Алкмеониды
1
Подробнее см.: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 6 6 слл .
2
Во всяком случае, он вряд ли был официально дезавуирован.
Ср.: Блават-
ский В.Д. Античная археология и история. М ., 1985. С. 1 9 5–196 .
3
Возглавлял посольство в Сарды, скорее всего, Каллий, сын Кратия, которого за это
впоследствии прозвали «Мидянином». См.: Суриков И.Е. Два очерка об афинской внеш -
ней политике классической эпохи // МГДА. Ч . 1 . С. 1 0 3 –104 .
452 Часть II. Время расцвета демократии
пытались по не вполне понятным причинам (из-за ослабления собст-
венного влияния?)«заигрывать» с оставшимися в Афинах Писистра-
тидами, очевидно, содействовав избранию Гиппарха, сына Харма,
эпонимным архонтом на 496/495 г. до н . э . Как бы то ни было, сразу
после Марафонской победы Алкмеонидам было предъявлено обви-
нение (хотя и неофициальное, без возбуждения судебного процесса)
в прямом сговоре с персами, в том, что во время сражения они будто
бы подавали противникам некий сигнал щитом (Herod. VI. 115). Судя
по всему, это обвинение вряд ли имело под собой сколько-нибудь
серьезные основания. Однако общественное мнение, как известно,
живет в мире не реальностей, а мифов, актуализируемых в ходе про-
пагандистских кампаний.
В свете вышесказанного не кажется удивительным довольно боль-
шая доля Алкмеонидов среди лиц, которые на протяжении 480-х гг .
до н . э . были изгнаны остракизмом (Мегакл, Ксантипп, возможно,
также Каллий, сын Кратия) или же не были изгнаны, но подвергались
такой опасности (имена этих членов рода в изобилии фигурируют на
острака1). Как мы видели в предыдущей главе, даже Аристида, при-
поминая ему былую близость к Алкмеонидам, подозревали в персо-
фильстве, хотя уж кто-кто, а этот политик меньше всего давал повод
для такого рода подозрений.
Таким образом, для политической борьбы того времени, когда
прошла самая крупная в афинской истории серия остракофорий,
были характерны следующие черты: во-первых, раскол политиче-
ской элиты на две крупные группировки (сторонники Фемистокла
и Алкмеонидов)2, во-вторых, выход на первый план внешнеполити-
ческих вопросов (отношения с Персией), по которым велись острые
дискуссии. Многие перипетии этого противостояния группировок
ввиду скудного и фрагментарного характера информации, содержа-
щейся в источниках, ускользают от нас. Лишь довольно смутно вы-
рисовываются очертания создававшихся ad hoc и вскоре распадав-
шихся альянсов. Однако предельно ясен итог: полным и бесспорным
победителем в борьбе со всеми своими противниками оказался Фе-
мистокл, к концу 480-х гг. до н . э. о ставшийся, пожалуй, единствен-
ным по-настоящему влиятельным политиком в Афинах.
Обратим внимание еще на один небезынтересный нюанс. Вся
череда остракофорий, о которых идет речь, проводилась в услови-
1
См. указание на некоторые из этих имен: Суриков И.Е . Политическая борьба...
С. 128.
2
Что же касается группировок более мелких (о которых, впрочем, мало что известно),
то они вынуждены были делать для себя выбор и присоединяться к одной из двух основных
враждующих сторон.
453 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
ях постоянно нараставшей персидской угрозы. Война с могущест-
венным противником могла разразиться с года на год, а афинские
политики, казалось бы, вели себя крайне нелогично: вместо того,
чтобы приходить к компромиссу, отодвигать на второй план свои
разногласия и таким образом консолидироваться, они, напротив,
находились в состоянии постоянной конфронтации. Но в том-то,
судя по всему, и дело, что в полисе с его агональным менталитетом
консолидация была возможна только через конфронтацию. Лишь
добившись удаления из Афин всех своих влиятельных противни-
ков, Фемистокл смог получить полную поддержку демоса и прове-
сти в жизнь свою морскую программу, к которой мы теперь и пе-
реходим.
* * *
Вопрос о реализации этой программы решался в напряженной
борьбе Фемистокла с Аристидом. Борьба, о которой идет речь, — на-
помним здесь вкратце кое -что из сказанного в предыдущей главе —
наиболее подробно освещена в источниках, поскольку она предо-
ставляла античным авторам блестящую возможность дать разверну-
тое риторическое противопоставление двух политиков-антиподов:
беспринципного Фемистокла и Аристида, выступавшего неким во-
площением справедливости и порядочности. При работе с данны-
ми нарративной традиции у исследователя может даже возникнуть
определенная аберрация: противостояние Фемистокла и Аристида
способно показаться едва ли не главным событием политической
жизни рассматриваемого хронологического отрезка1. В действи-
тельности Аристид был не главным и тем более не единственным
антагонистом Фемистокла, а лишь одним из его многочисленных
противников. Впрочем, борьба этих двух людей была обусловлена не
только личным соперничеством, но и принципиальным несогласием
по важным вопросам государственной жизни. Так, Аристид, будучи
в этом отношении последователем Мильтиада, являлся сторонни-
ком укрепления сухопутной мощи Афин; Фемистокл же по-прежне-
му настаивал на реализации своей морской программы. До полисов
Балканской Греции стали уже доходить слухи о том, что новый пер-
сидский владыка Ксеркс готовит грандиозное вторжение в Элладу;
размеры собираемой им армии поражали воображение. Фемистоклу
было ясно, что афинские гоплиты, при всех их великолепных боевых
качествах, не смогут сопротивляться столь многократно превосхо-
1
Этой аберрации не смог избежать, например, В . М . Строгецкий (Строгец-
кий В.М . Полис и империя... С. 35 слл.).
454 Часть II. Время расцвета демократии
дящим силам неприятеля и будут попросту сметены. Спасения, если
оно вообще могло прийти, можно было ждать только на море1.
Претворению планов Фемистокла в жизнь помог случай. Как раз
во время его борьбы с Аристидом в Лаврийских серебряных рудниках
на юге Аттики была открыта новая мощная жила; это сулило афин-
скому полису значительные прибыли. Как мы уже знаем, Фемистокл,
вопреки существовавшему обычаю, предполагавшему раздел дохо-
дов такого рода между гражданами, предложил народному собра-
нию на этот раз поступить иначе и направить деньги на строитель-
ство крупного военного флота (Herod. VII. 144; Arist. Ath. pol. 22.7;
Nep. Them. 2; Plut. Them. 4). При этом, кстати, был учрежден важный
для последующей истории Афин институт триерархии: суда осна-
щались и укомплектовывались не государством, а наиболее богаты-
ми членами гражданского коллектива. Отметим интересный нюанс:
призывая сограждан построить корабли, Фемистокл апеллировал
не к персидской угрозе, которая не всем еще казалась близкой и ре-
альной, а к необходимости вести войну с Эгиной — о стровом в Са-
роническом заливе, издавна враждовавшим с Афинами и имевшим
сильные позиции на море. Ставилась задача создать морские силы,
которые превосходили бы эгинские.
Как бы то ни было, морская программа Фемистокла2 в кратчайшие
сроки была реализована, в результате чего афинский флот стал силь-
нейшим в Греции, далеко превосходя флотилии остальных полисов.
Его численность на этом этапе достигала 200 судов, большей частью
триер. Именно отсюда идет знаменитое морское владычество Афин,
сделавшее этот полис второй (наряду со Спартой)«сверхдержавой»
Эллады. Помимо многочисленных военных и внешнеполитических
результатов строительства флота, которые нам еще предстоит уви-
деть, следует оговорить еще раз и его важное внутриполитическое
последствие. Отныне в афинские вооруженные силы стали несрав-
ненно более активно привлекаться, служа в качестве гребцов на ко -
раблях, беднейшие афинские граждане (феты), которые не имели
возможности приобрести доспех гоплита и, следовательно, не могли
воевать в рядах тяжеловооруженной пехоты. Если же учесть, что
в полисных условиях политическая роль гражданина во многом опре-
делялась степенью его участия в военных мероприятиях государства,
то становится ясным, что претворение в жизнь морской программы
государства повлекло за собой дальнейшую демократизацию афин-
ского политического устройства.
1
В целом к оценке стратегической линии Фемистокла см .: Miltner F. Des Themistokles
Strategie // Klio. 1938. Bd. 31. S. 219 –243.
2
Наиболее подробно см. о ней: Labarbe J. Op. cit. Passim.
455 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
Таким образом, Фемистокл одержал убедительную победу над
всеми своими конкурентами и стал наиболее авторитетным афин-
ским политиком, получив неофициальный, но чрезвычайно влия-
тельный статус простата демоса. Тем временем в 480 г . до н . э . поход
Ксеркса на Грецию начался. Фемистокл в это время занимал в Афи-
нах должность стратега. Из одного сообщения Плутарха (Them. 6)
можно даже вынести впечатление, что афиняне ввиду экстраорди-
нарности ситуации избрали в 480 г . не десять стратегов, как обычно,
а только одного — Фемистокла, сделав его, таким образом, едино-
личным главнокомандующим. Это свидетельство, впрочем, не пред-
ставляется достоверным. Практика назначения единственного стра-
тега (стратега-автократора) зафиксирована в Афинах не ранее конца
V в. до н. э.1
, да и тогда применялась исключительно редко. Вернее
будет считать, что Фемистокл являлся одним из десяти стратегов,
однако его ведущая политическая роль делала его бесспорным лиде-
ром этой коллегии, «первым среди равных», каким был и Мильтиад
в 490 г . Фактически Фемистокл действительно, как правило, высту-
пал в качестве командира афинского контингента в составе войск
Эллинского союза, созданного в 481 г. до н . э . для отражения пер-
сидского нашествия. Общее же командование союзными силами, как
известно, осуществляли полководцы из Спарты.
Афинские власти, как было принято в подобных случаях, обра-
тились с вопросом о дальнейших действиях к Дельфийскому ораку-
лу Аполлона (см. об этом эпизоде: Herod. VII. 140–143; Nep. Them. 2;
Plut. Them. 10). Дельфы, которые в принципе выступали против со-
противления персам, вначале дали ответ, окрашенный в максимально
черные тона, не оставлявший ни малейшей надежды:
Что ж вы сидите, глупцы? Бегите к земному пределу,
Домы покинув и главы высокие круглого града.
Не устоит ни глава ни тело пред гибелью страшной,
И ни стопа, и ни длань, и ничто иное средь града
Не уцелеет. Но все истребится, и град сей погубит
Огнь и жестокий Арей, что стремит колесницу сириян... и т . д.
Кстати говоря, если исходить из перечисленных в пророчестве
фактов, «задним числом» можно констатировать, что оно полностью
сбылось: Афины вскоре действительно были разрушены и сожжены
Ксерксовым войском. Тем не менее пришедшие в отчаяние афинские
1
Назначение Алкивиада в 407 г. до н . э . См.: Суриков И.Е . Алкивиад: афинский денди
или первый «сверхчеловек»? // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории.
5. Специальный выпуск: Историческая биография и персональная история. М ., 2001. С. 22 0 .
456 Часть II. Время расцвета демократии
послы заявили, что не уйдут из святилища, пока не получат «более
милостивое прорицание». Второй ответ пифии был действительно
несколько более обнадеживающим. Он содержал, помимо прочего,
следующие слова:
...Лишь деревянные стены дает Зевес Тритогенее
Несокрушимо стоять во спасенье тебе и потомкам...
Остров божественный, о Саламин, сыновей своих жен ты погубишь
В пору ль посева Деметры даров, порою ли знойною жатвы.
Итак, дельфийское прорицание было, по обыкновению, темным
и двусмысленным. Все в нем оставалось неясным: и смысл метафоры
«деревянной стены» (
), которая спасет афинян, и кон-
текст упоминания о «божественном Саламине». По возвращении по-
сольства от оракула в афинской экклесии развернулись острые деба-
ты по поводу интерпретации прорицания. В ходе споров высказыва-
лось предположение, что под «деревянной стеной» подразумеваются
древние укрепления афинского Акрополя и, следовательно, нужно
до последнего обороняться в этой городской цитадели. Фемистокл,
однако, выступил с другим толкованием: «деревянная стена» — это
не что иное, как корабли1. Предстоит готовиться к морскому сраже-
нию, причем именно при Саламине, принадлежавшем Афинам остро-
ве в Сароническом заливе. Эта битва окажется для афинян победной
и принесет им спасение. Сам же город Афины будет временно захва-
чен персами; с этим необходимо примириться и во избежание жертв
заблаговременно организовать эвакуацию населения.
По инициативе Фемистокла афинское народное собрание при-
няло соответствующее постановление. Содержание этого докумен-
та известно из нарративной традиции (Herod. VII. 143–144; Dem-
osth XIX. 303; Plut. Them. 10–11), а к тому же и сам он дошел до нас
в виде надписи на мраморной плите, найденной в городе Трезен
(северо-восток Пелопоннеса) и опубликованной в 1960 г.2
«Декрет
Фемистокла», как принято в науке называть упомянутую надпись,
сразу же вызвал оживленную полемику в среде антиковедов3; в ходе
1
Ср.: Кулишова О.В . Дельфийский оракул в системе античных межгосударственных
отношений (VII–V вв . до н. э .). СПб., 2001 . С. 2 66 –268; Она же. Дельфийский оракул в гре-
ко-персидском конфликте // ВДИ. 2 0 01 . No 3 . С. 2 5 слл .
2
Editio princeps: Jameson M.H. A Decree of Themistokles from Troizen // Hesperia. 1 96 0 .
V. 29. No 2. P. 198–223.
3
Из важнейших работ см .: Berve H. Zur Themistokles-Inschrift von Troizen. München,
1961; Dow S. The Purported Decree of Themistokles: Stele and Inscription // AJA. 1 9 6 2. V. 6 4.
No 4. P . 35 3 –368; Boer W. den. Themistocles in Fifth Century Historiography // Mnemosyne.
1962. V . 1 5 . Fasc. 3 . P . 2 2 5 –237; Treu M. Zur neuen Themistokles-Inschrift // Historia. 1 9 6 3 .
457 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
дискуссий оказались отброшенными крайние точки зрения — ка к
безоговорочное признание памятника аутентичным текстом декрета
Фемистокла 480 г. до н. э ., так и отрицание какой бы то ни было его
достоверности, отнесение его к категории псевдоисторических фаб-
рикаций. Восторжествовала наиболее взвешенная оценка надписи,
которую можно сформулировать следующим образом. Сохранив-
шийся эпиграфический текст датируется IV или III в. до н. э . Таким
образом, перед нами — з аведомо не оригинал документа, а его копия,
причем копия отнюдь не отличающаяся точностью, расширенная,
контаминированная из нескольких постановлений1 и, судя по все-
му, приукрашенная «благодарными потомками». Во всяком случае,
надпись содержит ряд реалий, невозможных в эпоху Фемистокла,
и в некоторых случаях противоречит данным письменных источни-
ков (Геродота, Аристотеля). В то же время считать дошедший вари-
ант декрета полностью сфальсифицированным нет серьезных осно-
ваний. Можно с достаточной долей уверенности утверждать, что его
основные положения в значительной части аутентичны.
Главным содержанием постановления являются предписания по
эвакуации и мобилизации населения. Женщин и детей предписыва-
ется отправить в дружественный Афинам Трезен2, а стариков и мате-
риальные ценности — на Саламин. Всем же боеспособным афинским
гражданам, а также проживающим в городе чужеземцам приказа-
Bd. 1 2. Ht. 1 . S . 47–69; Jameson M.H. The Provisions for Mobilization in the Decree of Themis-
tokles // Historia. 1963. Bd. 12. Ht. 4. S. 385 –404; Sealey R. A Note on the Supposed Themis-
tocles-Decree // Hermes. 1 9 6 3. Bd. 9 1 . Ht. 3. P. 376–377; Hahn I. Zur Echtheitsfrage der The-
mistokles-Inschrift // Acta antiqua Academiae scientiarum Hungaricae. 1 9 6 5. V . 13 . Fasc. 1/2.
P. 27–39; Chambers M. The Significance of the Themistocles Decree // Philologus. 1 967. Bd. 1 1 1.
Ht. 3/4. S. 1 5 1–169; Bauer A., Frost F.J. Op. cit. P. 1 0 9; Burstein S.M . The Recall of the Ostra-
cized and the Themistocles Decree // CSCA. 1 971. V . 4 . P. 9 3–110; Schachermeyr F. Forschun-
gen und Betrachtungen... S . 1 20 ff.; Lenardon R.J. Op. cit. P . 69 ff.; Hammond N.G.L. The Narra-
tive of Herodotus VII and the Decree of Themistocles at Troezen // JHS. 19 8 2 . V. 1 02 . P . 75–93;
Figueira T.J . Residential Restrictions on the Athenian Ostracized // GRBS . 19 87. V . 2 8 . No 3 .
P. 2 8 1 –305; Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the
Fifth Century B . C . Revised ed. Oxf., 1989 . P . 4 8 ff . (No 23); Kennelly J.J. Archaisms in the Troizen
Decree // ClQ. 1 9 90 . V. 4 0 . No 2 . P. 5 3 9 –541; Raubitschek A.E. The School of Hellas: Essays on
Greek History, Archaeology, and Literature. Oxf., 1991 . P . 275–278; Mayer Chr. Der Volks-
beschluß in der ‘Themistokles-Inschrift’ von Troizen (ca. 370–350 v . Chr.): die Rückberufung
der Ostrakisierten vor der Schlacht von Artemision (480 v . Chr.) // OT . S . 3 57–367; Глуски-
на Л.М. Трезенская надпись с декретом Фемистокла // ВДИ. 1 96 3 . No 4. С. 3 5 –52 .
1
Ясно, что в 480 г. до н . э . одной псефисмой дело не обошлось. По инициативе Фемис-
токла, несомненно, был примерно в одно время принят ряд постановлений, тесно связан -
ных друг с другом.
2
Согласно мифологической традиции, родом из Трезена был Тесей — с а мый прослав-
ленный афинский герой. Обратим внимание на то, что именно в Трезене была найдена над-
пись. Очевидно, жители этого пелопоннесского городка еще долго помнили об оказанной
афинянам услуге.
458 Часть II. Время расцвета демократии
но явиться для комплектования экипажей военных кораблей. Еще
одна статья декрета, подтверждаемая письменными источниками
(Arist. Ath. pol. 22.8; Plut. Them. 11), предусматривала возвращение
на родину лиц, подвергшихся остракизму. Этот шаг был предпринят
Фемистоклом во имя восстановления единства гражданского кол-
лектива, а также из опасения, как бы изгнанники, чувствуя себя оби-
женными, не перешли на сторону персов. Таким образом, политик,
являвшийся в тот момент, по сути дела, единоличным лидером Афин,
нашел в себе достаточно государственной мудрости, чтобы иниции-
ровать в экклесии решение, отменявшее то, чего сам же он, Фемис-
токл, недавно добился. Очевидно, он смог отодвинуть свои личные
интересы на второй план перед лицом общей опасности. Впрочем,
возможно, у него просто не было другого выбора или же он желал
в случае возможной неудачи разделить ответственность с другими
политиками. Как бы то ни было, в Афины вернулся целый ряд видных
государственных деятелей и полководцев (Аристид, Ксантипп и др.) .
Забыв на время о своих разногласиях с Фемистоклом, они с энтузи-
азмом участвовали в оборонительных мероприятиях.
Вначале союзные греческие полисы планировали противостоять
врагу в Северной Греции и с этой целью направили туда морем вой-
ско (во главе афинской его части стоял Фемистокл). Однако выяс-
нилось, что проход из Македонии в Фессалию удержать не удастся,
поскольку фессалийская знать склонялась к переходу на сторону
персов (Herod. VII. 174; Plut. Them. 7). Оборонительные рубежи при-
шлось установить южнее: армия гоплитов во главе со спартанским
царем Леонидом встречала полчища Ксеркса в Фермопильском уще-
лье, а греческий флот прибыл к мысу Артемисий (северная оконеч-
ность острова Эвбея). Флотом командовал спартанец Еврибиад,
несмотря на то, что из 271 имевшегося корабля спартанцам принад-
лежало лишь 10. Сильнейшей частью флота была афинская эскадра
(127 судов); ей командовал Фемистокл, являвшийся, таким образом,
вторым лицом в руководстве морскими силами1.
Устрашившись огромной численности подходившего персидско-
го флота (как мы уже знаем, Геродот оценивал эту численность при-
мерно в 1200 кораблей), Еврибиад вначале решил отступать от Арте-
мисия. Однако жители Эвбеи, желая предотвратить захват острова,
дали Фемистоклу взятку. Поделившись полученными деньгами с Ев-
рибиадом, афинский политик убедил того остаться и принять бой2.
1
О взаимоотношениях Еврибиада и Фемистокла см.: Gyratzsch C. Eurybiades und The-
mistokles bei Artemision und Salamis // Klio. 1 92 5 . Bd. 1 9 . S. 6 2–74.
2
О морском сражении при Артемисии см.: Herod.
VIII.
1–18; Nep.
Them.
3;
Plut. Them. 7–8 .
459 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
Сражение при Артемисии завершилось ничейным исходом, но для
греков ввиду очевидного неравенства сил уже и это было большим
успехом: им удалось удержать занятые позиции. К тому же битва име-
ла для греческого войска большое морально-психологическое значе-
ние: это было первое столкновение Эллинского союза с персами на
море, и в его ходе был развеян миф о непобедимости Ксерксовой ар-
мады; выяснилось, что персы — такие же люди, как и все остальные,
и что с ними вполне можно сражаться. Однако как раз в это время до
флота дошла весть о прорыве сухопутного войска Ксеркса при Фер-
мопилах и о гибели отряда Леонида. Держать оборону у берегов Эв-
беи больше не имело смысла, и греческие корабли отступили в Саро-
нический залив. В ходе отступления Фемистокл прибег к очередной
военной хитрости: зная, что значительная часть персидских судов
предоставлена и укомплектована греками из подвластных Ахемени-
дам полисов Малой Азии и островов Эгеиды, он приказал, отходя,
оставлять на прибрежных скалах надписи, призывающие греческих
подданных Ксеркса покинуть его и перейти на сторону Эллинского
союза (Herod. VIII. 19–22; Plut. Them. 9). Надежда на то, что восточ-
ные греки последуют этому призыву, была невелика (она, кстати, так
и не оправдалась). Цель Фемистокла заключалась скорее в том, что-
бы возбудить в Ксерксе подозрения по отношению к греческой части
своего флота и таким образом расколоть силы неприятеля.
Возвратившись в Афины, Фемистокл сыграл ведущую роль в ор-
ганизации эвакуации населения города, стремясь не допустить пани-
ки1. Теперь это было уже решительно необходимо, поскольку пер-
сы прошли в Среднюю Грецию и ничто не отделяло их от Афин. Как
и следовало ожидать, вскоре после оставления города он был захва-
чен и разрушен Ксерксом. Судьба тех немногих, которые остались
верны толкованию «деревянных стен» как укреплений Акрополя
и держались там с мужеством обреченных, оказалась плачевной: они
были перебиты персами. К Аттике подошел и персидский флот. Но-
вое столкновение на море становилось неизбежным.
В сентябре 480 г . до н . э . с о ю зный греческий флот под командо-
ванием того же Еврибиада базировался на Саламине. Количество ко-
раблей значительно увеличилось: теперь их было 378, из них почти
половину (180) составляла афинская эскадра во главе с Феми стоклом
(Herod. VIII. 43–48). Однако силы персов по-прежнему были в не-
1
Согласно Аристотелю (Ath. pol. 2 3 .1), главная заслуга в этом мероприятии принад-
лежала не Фемистоклу, а Ареопагу. Однако Фемистокл, несомненно, был членом этого
авторитетного органа, включавшего в себя бывших архонтов. Судя по всему, организация
эвакуации была осуществлена им именно через Ареопаг. К этой проблеме см.: Podlec-
ki A.J. The Life of Themistocles... P . 1 9; Суриков И.Е . Афинский ареопаг... С. 3 5 .
460 Часть II. Время расцвета демократии
сколько раз бóльшими. Большинство греческих военачальников
старалось любыми средствами оттянуть сражение. В частности, Ев-
рибиад, заботясь прежде всего об участи Спарты, предлагал вновь
отступить и принять бой на подступах к Пелопоннесу. Фемистокл,
считавший, что единственно возможный план действий — остаться
в Саламинском проливе и в нем же сражаться с персами, употреб лял
все свое искусство убеждения, чтобы отговорить спартанского глав-
нокомандующего от подобных замыслов. Он блистал красноречием,
сыпал логическими аргументами, прибегал даже к угрозам, намекая
на то, что афиняне могут покинуть союзный флот, в полном составе
отправиться в Южную Италию и там обрести себе новую родину1.
Этот последний довод подействовал, и греки постановили сле-
довать плану Фемистокла. Однако, когда персидский флот подошел
уже совсем близко и грозно, всей своей громадой оказался в поле
зрения военачальников Эллинского союза, решимость Еврибиада
и прочих сразу куда-то испарилась. На срочно созванном военном
совете вновь был поднят вопрос об отходе к Пелопоннесу, и на сей
раз именно эта точка зрения перевешивала, несмотря на все усилия
Фемистокла. В конце концов афинский полководец пошел на весьма
рискованную (и, надо сказать, сомнительную с моральной точки зре-
ния) хитрость. Послав своего доверенного раба к персидскому царю,
он сообщил тому о намерении греков уйти и советовал блокировать
своими судами выходы из Саламинского пролива. После того как
Ксеркс последовал совету Фемистокла, греки оказались запертыми
и битва стала неизбежной.
Отметим одно малоизвестное обстоятельство. Перед началом
сражения Фемистокл принес в жертву Дионису трех взятых в плен
1
Об этих дебатах см .: Herod. VIII. 5 6 –64; Plut. Them. 1 1 . Приведем в дословных цита-
тах несколько особенно интересных эпизодов. «Когда Фемистокл говорил это, коринфя-
нин Адимант... в о с с та л против него и сказал: “Тому, кто не имеет родины, следовало бы
молчать. Еврибиад не должен предоставлять права голоса человеку, лишенному отечест-
ва. Ведь, прежде чем вносить предложения, Фемистокл должен показать, какой город он
представляет”. Так упрекал Адимант Фемистокла, потому что Афины были взяты и нахо -
дились во власти врага. Тогда-то Фемистокл наговорил ему и коринфянам много резких
слов. Он доказывал, что город Афины и Аттическая земля больше Коринфа и что Афины
снарядили 200 кораблей. И ни один эллинский город не в состоянии отразить нападение
афинян. После этих слов Фемистокл вновь обратился к Еврибиаду и заговорил более ре-
шительно, чем прежде: “Если ты останешься здесь и выкажешь себя достойным мужем —
прекрасно! Если — не т, погубишь Элладу. Ведь в этой войне главная наша опора — флот.
Поэтому послушайся меня! Если же ты этого не сделаешь, то мы немедленно с женами,
детьми и челядью отправимся в италийский Сирис. Город этот уже с давних времен наш,
и по изречениям оракула мы должны там поселиться . А вы, лишившись таких союзников,
как мы, еще вспомните мои слова!”» (Herod. VIII. 6 1–62). И еще одно место, ставшее про-
сто-таки хрестоматийным: «Еврибиад поднял палку, чтоб его ударить, а Фемистокл ска -
зал: “Бей, но выслушай”» (Plut. Them. 1 1).
461 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
знатных персов, родственников Ксеркса (Plut. Them. 13). Насколько
нам известно, это был едва ли не последний в афинской истории за -
фиксированный в источниках случай человеческого жертвоприно-
шения.
О победной для греческого флота морской битве при Саламине1,
ставшей переломным моментом Греко-персидских войн, здесь вряд
ли необходимо подробно рассказывать: это событие детально осве-
щено в источниках2, в том числе ранних и аутентичных (трагедия Эс-
хила «Персы»3, «История» Геродота), и в общем-то не ставит перед
исследователями серьезных проблем.
Поэтому остановимся на сражении лишь очень кратко. Перед его
началом Ксеркс приказал поставить на одной из прибрежных скал
свой трон, дабы наблюдать, сидя на нем, за победой собственных
войск. Однако зрелище для царя оказалось не из приятных. В Са-
ламинском проливе персов ожидала ловушка: бой, по сути, был им
ловко навязан, хотя сами они об этом и не догадывались. В узком
проливе огромный ахеменидский флот не мог использовать свое чис-
ленное преимущество. Персидские суда сбились в кучу, утрачивая
управление, повреждая друг друга. Более подвижные и маневренные
греческие триеры теснили корабли противника, применяя весь ас -
сортимент приемов, характерный для морской войны того времени:
топили их с помощью таранных ударов, выводили из строя, ломая
вражеские весла, брали на абордаж... В стане Ксеркса воцарилась
полная неразбериха; сражение перешло в побоище. Персидские мо-
ряки, пытавшиеся спастись вплавь с гибнущих судов, были, как мы
уже знаем, перебиты на острове Пситталия отрядом гоплитов под
командованием Аристида. Битва закончилась полной и безоговороч-
ной победой греков, и наибольший вклад в эту победу, бесспорно,
внесли афинские корабли, руководимые Фемистоклом.
Вскоре после сражения греки, по обычаю, стали выяснять, кто от-
личился своими подвигами более всех других. Военачальники — пред-
ставители союзных полисов — голосовали камешками. При этом, как
пишет Геродот (VIII. 123), «каждый из них положил камешки себе,
1
Утром перед битвой Фемистокл произнес перед воинами великолепную речь, остав -
шуюся в памяти современников (Herod. VIII. 8 3; см. об этой речи: Graham A.J. Themisto-
cles’ Speech before Salamis: The Interpretation of Herodotus 8.83.1 // ClQ. 1 9 96 . V. 4 6 . No 2 .
P. 321 –326).
2
См. а на л из главных свидетельств в работе: Puech A. Les trois récits principaux de la
bataille de Salamine // MGG. T . 2 . P . 757–764.
3
Эсхил, как известно, сам был участником Саламинского сражения. Характерно, что
в «Персах» ни разу не упоминается имя Фемистокла. Драматург, близкий к политической
группировке Алкмеонидов, отнюдь не был склонен превозносить их противника. О поли-
тических взглядах Эсхила см .: Суриков И.Е. Аттическая трагедия... С. 1 9 0 –191 .
462 Часть II. Время расцвета демократии
считая себя самым доблестным. Вторую же награду большинство
присудило Фемистоклу» (ср. также Plut. Them. 17). Фактически это
было признание того, что главным «виновником» победы стал имен-
но Фемистокл. Несколько позже он, прибыв в Спарту, являвшуюся
лидером Эллинского союза, был удостоен там совершенно экстра-
ординарных почестей, какие спартанцы еще никогда не оказывали
чужеземцам. «Отец истории» рассказывает об этом так: «Лакедемо-
няне приняли его достойно и с великими почестями. Правда, награду
за доблесть (венок из оливковых ветвей) они дали Еврибиаду, а само-
му Фемистоклу — награду за мудрость и проницательность — также
оливковый венок. Они подарили ему также колесницу, самую пре-
красную в Спарте. Осыпав Фемистокла похвалами, они при отъезде
дали ему свиту из 300 отборных спартанцев, называемых “всадни-
ками”, которые провожали гостя до тегейской границы. Фемистокл
был, насколько мы знаем, единственным человеком, которому спар-
танцы дали такую свиту» (Herod. VIII. 124).
Столь экстраординарное обращение с Фемистоклом в Спарте за -
ставляет задуматься. Очевидно, спартанские власти в тот момент еще
не помышляли о разрыве с Афинами и о жестоком конфликте лично
с Фемистоклом, хотя эти события были уже не за горами. А может
быть, лакедемоняне хотели просто «подсластить пилюлю»? Ведь
первой награды Фемистокл так-таки и не получил, а это был, конеч-
но, серьезный удар по самолюбию любого древнегреческого полко-
водца с его агональным менталитетом. Как бы то ни было, отметим,
что и сам Фемистокл в этом эпизоде демонстрирует полное уважение
к спартанскому авторитету (а может быть, просто скрывает зреющие
у него планы разрыва?)1.
* * *
Сразу после поражения при Саламине остатки персидского фло-
та отступили к берегам Малой Азии. Ксеркс с большей частью су-
хопутного войска намеревался также покинуть Грецию. Авантюрное
предложение Фемистокла сжечь наведенный в свое время персами
мост через Геллеспонт, чтобы запереть их в Элладе, не встретило
поддержки у остальных греческих полководцев, считавших, что луч-
ше «не дразнить зверя», а дать ему спокойно уйти. Тогда Фемистокл,
вновь связавшись с Ксерксом, рекомендовал ему поторопиться с от-
бытием, выставляя себя его тайным сторонником (см. об эпизоде:
Herod. VIII. 110; Nep. Them. 5; Plut. Them. 16). Отступая, царь оста-
1
Ср.: Суриков И.Е . Внешняя политика Афин в период Пентеконтаэтии // МГДА. Ч. 2 .
С. 42. Прим. 4.
463 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
вил на Балканском полуострове крупный отряд под командованием
своего зятя Мардония, который лишь в следующем году был окон-
чательно разбит греками в битве при Платеях (об этом говорилось
в предыдущей главе).
Оставшуюся часть 480 г . до н . э . Фемистокл провел в экспедици-
ях против некоторых островов Эгейского моря, державших сторону
персов. Подвергая островитян осаде, он вымогал с них крупные сум-
мы денег (Herod. VIII. 111–112; Plut. Them. 21), чем дал очередной
повод для противопоставления Аристиду: последний, двумя годами
позже командуя на море, весьма умеренно и милосердно относился
к жителям эгейских островов. Отметим тем не менее, что перед нами,
кажется, первая попытка распространения морского владычества
афинян на греков-островитян, а Фемистокл выступил здесь в каче-
стве предтечи основателей Афинского морского союза . Зимой того
же года этот афинский политик замыслил очередную авантюру. Вос-
пользовавшись тем, что афинская эскадра зимовала у берегов Атти-
ки, а остальная часть союзного флота — в другом месте (Пагасский
залив в Северной Греции), он внес в афинское народное собрание
предложение поджечь корабли остальных эллинских городов; это
сделало бы Афины единственной морской державой в Элладе. Благо-
даря противодействию Аристида этот план, чреватый скорее бедами,
чем выгодами (ведь с персидской угрозой еще не было покончено), не
был реализован1.
После того как персидское войско в 479 г . до н . э . было полностью
изгнано из Греции и афиняне получили возможность безбоязненно
вернуться в свой разрушенный и сожженный город, они немедленно по
инициативе Фемистокла приступили к восстановлению оборонитель-
ных стен. Это вызвало недовольство со стороны Спарты, посчитавшей,
что укрепление Афин в данной ситуации может быть направлено лишь
против нее. Имел место первый в V в. до н . э . серьезный афино-спар-
танский инцидент. Его разрешение Фемистокл взял на себя и, прибыв
в Спарту в качестве посла, проявил незаурядный дипломатический та-
лант. Всеми средствами затягивая переговоры, прибегая порой к лжи-
вым утверждениям2, он добился того, что афинские стены были фор-
1
Plut. Them. 2 0: «...Фемистокл в одной своей речи перед народным собранием ска -
зал, что у него есть план, полезный и спасительный для афинян, но что нельзя говорить
о нем при всех . Афиняне предложили ему сообщить этот план одному Аристиду и, если
тот одобрит его, привести его в исполнение. Фемистокл сообщил Аристиду, что он задумал
поджечь эллинский флот на его стоянке . Аристид заявил в народном собрании, что нет
ничего полезнее, но в то же время бесчестнее того, что задумал Фемистокл. Тогда афиняне
приказали Фемистоклу оставить это намерение» (ср. т а кже Plut. Aristid. 22).
2
Находясь в Спарте, он даже предложил тамошним властям отправить собственное
посольство в Афины, дабы убедиться, что никакого строительства стен не ведется; сам он
464 Часть II. Время расцвета демократии
сированно отстроены, а Спарта так ничего и не успела предпринять.
Спартанским властям пришлось примириться с новой реальностью;
инцидент был не без труда сглажен, но отныне Фемистокл обрел в ла-
кедемонянах непримиримых врагов. В этот же период были завершены
и работы по созданию афинского порта в Пирее, тоже окруженного
стенами. Таким образом, Афины в кратчайшие сроки возродились
и, обладая своим мощнейшим флотом, с этого времени все чаще нача-
ли бросать вызов Спарте, ранее пользовавшейся почти беспрекослов-
ным авторитетом в греческом мире1.
Казалось, Фемистокл мог торжествовать и спокойно пожинать
плоды своих стараний. Он был самым известным и популярным по-
литическим деятелем не только в родном полисе, но и, пожалуй,
во всей Элладе. «Во время следующих Олимпийских игр (476 г .
до н. э. — И . С.), когда Фемистокл пришел на ристалище, все при-
сутствовавшие, говорят, не обращая внимания на участников состя-
заний, целый день смотрели на него и показывали его иностранцам
с восторгом и рукоплесканиями» (Plut. Thuc. 17). Однако «почивать
на лаврах» Феми стоклу не было суждено: в самих Афинах его пер-
венствующее положение, как ни парадоксально, начало колебаться
практически сразу же после Саламинской битвы. Он не сыграл аб-
солютно никакой роли ни в Платейском сражении, ни в операциях
греческого флота в Эгеиде в 479–478 гг ., повлекших за собой осно-
вание Афинского морского союза . В связи с этими событиями мы
встречаем имена совсем других людей: Аристида, Ксантиппа, Ки-
мона, Миронида...
Можно говорить о нескольких причинах утраты Фемистоклом
былого влияния. Во-первых, среди афинян, досрочно возвращен-
ных в 480 г. до н . э. из остракизма, были откровенные противники
Феми стокла, а отныне они вновь выдвинулись на ведущие позиции
в общественной жизни, входили в коллегию стратегов и т . п . Во-вто-
рых, возрастание авторитета Ареопага, в силу ряда причин имевшее
на это время оставался в руках лакедемонян как бы в качестве заложника. Естественно,
спартанские послы, прибыв к месту назначения, тут же убедились, что утверждения Фе-
мистокла не соответствуют действительности. Но они и сами были задержаны афинянами
согласно тайно отправленной директиве того же Фемистокла. В конце концов ситуацию
удалось нормализовать, обменяв одних заложников на другого, спартанцев на Феми-
стокла. Последний, таким образом, и полностью добился своего, и никак не пострадал.
В очередной раз он вел тонкую и рискованную политическую игру, пренебрегая любыми
этическими нормами (ведь Спарта, которую он так изящно обманывал, была как -никак не
врагом, а главным союзником в войне с персами).
1
О восстановлении афинских оборонительных стен, укреплении Пирея и связанном
с этим афино-спартанском инциденте см.: Thuc. I. 8 9 –93; Arist. Ath. pol. 2 3 .4; Diod. X I . 39 –
43; Nep. Them. 6 –7; Plut. Them. 1 9 . Ср.: Badian E. From Plataea to Potidaea: Studies in the
History and Historiography of the Pentecontaetia. Baltimore, 1993 . P . 1 2 1, 130 .
465 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
место в рассматриваемое время, тоже не способствовало сохране-
нию Фемистоклом своих позиций: ведь Ареопаг все еще оставался
аристократическим органом и вряд ли в массе своей симпатизиро-
вал «выскочке» из Фреарр, пусть даже тот и сам был ареопагитом.
В-третьих, как говорилось выше, к Фемистоклу теперь была крайне
не расположена Спарта, а к ее мнению многие в Афинах по-преж-
нему внимательно прислушивались. В -четвертых (этот момент
представляется нам наиболее важным) на рубеже 480–470-х гг . до
н. э. три знатнейших афинских аристократических рода — Алкмео-
ниды, Филаиды и Керики — отложили традиционное соперничест-
во и заключили союз, направленный, судя по всему, персонально
против Фемистокла (подробнее см. в предыдущей главе); действия
этого союза начали со временем, постепенно приносить все более
весомые плоды.
Возникшая коалиция аристократических лидеров и их окруже-
ния стала, если так можно выразиться, «супергруппировкой», имев-
шей тенденцию монополизировать многие рычаги власти в Афинах.
Такого рода колоссальные по полисным меркам коалиции редко, но
возникали в афинской истории (например, одна из них, объединившая
Писистратидов, Алкмеонидов, Филаидов, Кериков, сформировалась
в 520-е гг. до н . э ., в первый период правления Гиппия), впрочем, при
этом, как правило, оказываясь непрочными. Конкурирующие амбиции
отдельных лидеров подрывали любой такой союз изнутри. Не стал
исключением и альянс, заключенный около 480 г . Он просуществовал
около десятилетия, и главным фактором, поддерживавшим его и не
дававшим распасться, был, как ни парадоксально, Феми стокл. Именно
против «выскочки из Фреарр», для борьбы с ним, для ограничения его
«непомерно» разросшегося влияния, иными словами, на основе «нега-
тивного консенсуса» был создан союз аристократов. И это, конечно,
не могло не повести к ослаблению группировки Фемистокла и усиле-
нию его противников. Сразу же после 480 г . в их руках все чаще стали
оказываться ведущие магистратуры, на которые систематически из-
бирались Ксантипп, Аристид, Кимон. Лидирующая же позиция «отца
афинского флота» неуклонно близилась к закату.
Фемистокл едва ли не впервые в своей карьере оказался в положе-
нии обороняющейся стороны. Раньше он сам смело шел на конфликт,
инициировал остракофории, рисковал, ощущая свою популярность.
Теперь же ему приходилось по большей части самому отбиваться от
чужих атак, оправдываться. Нельзя, на наш взгляд, сбрасывать со
счетов и того обстоятельства, что афинский демос, крайне непосто-
янный в своих симпатиях и антипатиях, со временем пресытился успе-
хами своего прежнего кумира. Это усугублялось растущей завистью
466 Часть II. Время расцвета демократии
к «чрезмерному» могуществу Фемистокла1, которое, нужно сказать,
он порой демонстрировал без должной тактичности. В обществен-
ном мнении начали циркулировать слухи о различных негативных
чертах этого политика (стяжательстве и скаредности, тщеславии, не-
образованности), умело раздуваемые его врагами. Фемистокл пытал-
ся всеми силами исправить положение. «Ему приходилось поневоле
докучать им (афинянам. — И. С.) в народном собрании частыми на-
поминаниями о своих заслугах» (Plut. Them. 22). Возле собственного
дома он воздвиг храм Артемиды, а в 476 г. до н . э., подчеркивая свою
роль в Саламинском сражении, поставил в качестве хорега посвя-
щенную этому событию трагедию своего давнего соратника — уже
знакомого нам Фриниха «Финикиянки» (Plut. Them. 5). В этой драме,
изображавшей перипетии войны с персами, сам Фемистокл являлся
предметом безудержного восхваления2. Однако все эти шаги скорее
лишь способствовали возрастанию недовольства героем Саламина.
С другой стороны, и противникам Фемистокла, даже объеди-
ненными усилиями, не так-то просто было его «свалить». Все-таки
слава и популярность саламинского героя еще достаточно долго
давали о себе знать. Против него, насколько можно судить, велось
настоящее систематическое наступление в течение целого ряда лет.
Удалось добиться того, что Фемистокла в 470-х гг . до н. э . перестали
избирать стратегом, предоставив ему пост афинского представителя
в Дельфийской амфиктионии — крупнейшем в Греции религиозно-
политическом союзе, центром которого было святилище Аполлона
в Дельфах. Пост этот был достаточно почетным, но практически ли-
шенным подлинной влиятельности и к тому же не предполагал ка-
кой-то активной деятельности, являлся своеобразной синекурой.
Впрочем, Фемистокл — настоящее воплощение энергии и деятель-
ности — даже на этой должности ухитрялся проводить важные меры
(Plut. Them. 20)3, сохраняя благодаря этому положение весьма авто-
ритетной фигуры на внешнеполитической арене. Так, он не допустил
1
Зависть и недоброжелательное отношение к своим политическим лидерам вообще
было свойственно древнегреческому менталитету. Не случайно греки изобрели остра-
кизм, а римляне — триумф, остроумно замечает один современный исследователь (Runci-
man W. Doomed to Extinction: The Polis as an Evolutionary Dead-end // GC . P . 3 6 6). Ср.: Су-
риков И.Е. Камень и глина: к сравнительной характеристике некоторых ментальных па -
радигм древнегреческой и римской цивилизаций // Сравнительное изучение цивилизаций
мира (междисциплинарный подход). М ., 2000. С. 2 8 1.
2
O’Neill E. Op. cit.; Post L.A . The Seven against Thebes as Propaganda for Pericles //
Classical Weekly. 19 5 0 . V . 4 4 . No 4. P . 4 9 –52; Vernant J.-P., Vidal-Naquet P. Op. cit. T . 2 . P . 97;
Суриков И.Е. Аттическая трагедия... С. 1 9 0 .
3
Об этом этапе карьеры Фемистокла см.: Bengtson H. Themistokles und die delphische
Amphiktyonie // Eranos. 1 95 1 . Bd. 4 9 . Ht. 3/4. S . 8 5–92; Кулишова О.В . Дельфийский оракул
в системе ... С. 29 1 сл.
467 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
принятия внесенного Спартой предложения об исключении из Ам-
фиктионии тех греческих государств, которые не боролись с Ксерк-
сом в составе Эллинского союза . В случае реализации этих планов за
пределами союза оказались бы такие крупные его члены, как Беотия,
Фессалия и др., что в целом повело бы к спартанскому засилью во
всей организации. Таким образом, и здесь афинский политик высту-
пил как решительный противник гегемонии Спарты в Элладе.
Однако в конце концов неприязнь сограждан к Фемистоклу до-
стигла кульминации. Противникам удалось полностью дискредити-
ровать его в глазах демоса. Вряд ли поэтому стоит считать падение
Фемистокла каким-то особенно таинственным и неожиданным, как
иногда полагают1: перед нами вполне естественный результат опре-
деленного хода политических событий. В один прекрасный день он
пал жертвой той же меры, которую несколько ранее сам так активно
применял в борьбе с конкурентами, — ж ертвой остракизма. На оче-
редной остракофории в самом конце 470-х гг. до н . э . (скорее всего
это была весна 470 г.) против него проголосовало нужное количество
афинян (Thuc. I. 135.3; Diod. X I. 55; Nep. Them. 8; Plut. Them. 22)2.
Сам по себе остракизм, впрочем, еще не был ни трагедией, ни
концом карьеры. Фемистокл покинул Афины, не зная еще, что ему
уже никогда не суждено возвратиться на родину3. Он переселился
в Аргос (Thuc. I. 135. 3; Nep. Them. 8; Diod. X I. 55; Plut. Them. 23; Aris-
1
Например: Cawkwell G.L. The Fall of Themistocles // Auckland Classical Essays Present-
ed to E. M . Blaiklock. Auckland, 1970. P . 3 9 ff.
2
Из важнейшей литературы об остракизме Фемистокла см .: Cary M. When was The-
mistocles Ostracized? // Classical Review. 1 9 2 2. V. 3 6 . No 7/8. P . 1 6 1 –162; Robinson C.A. The
Date of Themistocles’ Ostracism // AJPh. 1 94 6 . V . 67. No 3 . P. 26 5 –266; Flacelière R. Sur
quelques points obscures de la vie de Thémistocle // Revue des études anciennes. 1 9 5 3. V . 5 5.
No 1/2. P . 5 –28; Lenardon R.J. The Chronology of Themistokles’ Ostracism and Exile // His-
toria. 1 95 9 . Bd. 8. Ht. 1. S . 2 3 –48; Barrett J.F. The Downfall of Themistocles // GRBS . 1977.
V. 1 8 . No 4 . P . 2 9 1 –305; O’Neil J.L. The Exile of Themistokles and Democracy in the Pelopon-
nese // ClQ. 1981. V. 31. No 2. P. 335 –346; Piccirilli L. Temistocle, Aristide... P. 12 –13; Car-
awan E.M. Thucydides and Stesimbrotus on the Exile of Themistocles // Historia. 1 9 89 . Bd. 3 8 .
Ht. 2 . S. 1 4 4–161; Badian E. From Plataea... P. 1 0 0. Точная дата остракизма Фемистокла
неизвестна; в оценках различных исследователей она колеблется от 473 до 470 г. до н . э .
По ряду соображений (на которых здесь вряд ли имеет смысл останавливаться подробнее,
поскольку это увело бы нас слишком далеко от основной нити изложения, а в данном кон -
тексте разница в год-другой в общем-то не столь уж принципиальна) наиболее вероятной
представляется самая поздняя из этих датировок.
3
Нам представляется совершенно невероятной гипотеза, согласно которой Феми-
стокл еще раз побывал в Афинах в 460-х гг. до н . э ., после окончания десятилетнего срока
остракизма (Ure P.N. When was Themistocles Last in Athens? // JHS. 19 2 1 . V. 4 1 . P . 16 5 –178).
Она, противореча подавляющему большинству источников, основывается лишь на одном
сообщении Аристотеля (Ath. pol. 2 5 . 3–4), представляющем собой явную ошибку (ср. н е
очень удачную попытку отстоять историчность этого сообщения: Lewis R.G . Themistokles
and Ephialtes // ClQ. 1 9 97. V . 47. No 2 . P . 3 5 8–362).
468 Часть II. Время расцвета демократии
todem. FGrHist. 104.F1.6) — крупнейший центр Северо-Восточного
Пелопоннеса, традиционно враждебно настроенный по отношению
к Спарте. По некоторым (впрочем, не вполне надежным) сведениям,
Фемистокл имел с Аргосом давние наследственные связи (Ps. -The-
mistocl. Epist. 1)1. Во всяком случае, он сразу занял в этом городе
весьма влиятельное положение. Не исключено, что он способствовал
демократизации государственного устройства Аргоса по афинскому
образцу2. Он посещал и другие области Пелопоннеса, очевидно, ведя
антиспартанскую пропаганду, и вообще отнюдь не снижал интенсив-
ность своей политической деятельности. В конце концов терпение
лакедемонских властей лопнуло.
«Добить» Фемистокла его врагам помогло то обстоятельство, что
видный спартанский военачальник Павсаний, победитель при Пла-
теях, был как раз в это время обвинен в изменнических связях с пер-
сами и по решению спартанских эфоров казнен (замурован в храме
и уморен голодом). Об этом мы уже упоминали в предыдущей главе.
А здесь для нас важно то, что причастным к персидской измене Спар-
та тут же объявила и Фемистокла, который находился в дружествен-
ных отношениях с Павсанием. «После казни Павсания были найдены
кое-какие письма и документы, относившиеся к этому делу, которые
набросили подозрение на Фемистокла» (Plut. Them. 23). Мятежный
спартанский регент — такова была официальная версия — посвятил
Фемистокла в свои планы; тот никак ему не содействовал, но в то же
время и никому не донес об узнанном. Вся развертывающаяся перед
нами история производит впечатление чрезвычайно темной, с боль-
шим количеством недоговоренностей. Несомненно, имели место
и прямые фальсификации фактов. Следует вести речь, в сущности,
о факте жесткой политической борьбы в афинском полисе, где пере-
плелись внутренние и внешние факторы, а вовсе не о какой-нибудь
правильной правовой процедуре. Противники пользовались пред-
ставившейся возможностью расправиться наконец с человеком, ко -
торый еще недавно торжествовал над ними.
В 467 г . до н . э . в Афинах — фактически по прямой спартанской
указке — с о стоялся заочный суд над Фемистоклом (сам он, как
1
О пребывании Фемистокла в Аргосе см.: Forrest W.G. Themistokles and Argos // ClQ.
1960. V . 1 0 . No 2 . P. 2 2 1–241; Bengtson H. Griechische Staatsmänner des 5 . und 4 . Jahrhunderts
v. Chr. München, 1983. S. 67. Согласно «Письмам Фемистокла», Фемистокл вначале пла -
нировал удалиться в Дельфы, но встретившиеся ему по дороге друзья-гостеприимцы из
Аргоса уговорили его изменить свои планы и отправиться с ними. Трудно судить, насколь -
ко достоверна эта информация позднего источника, но иметь ее в виду, во всяком случае,
приходится.
2
Об аргосской демократии в V в. до н . э . с м .: Robinson E.W . The First Democracies:
Early Popular Government outside Athens. Stuttgart, 1997. P . 8 2–88 .
469 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
подвергнутый остракизму, не мог присутствовать на разбиратель-
стве собственного дела)1. В роли официального обвинителя высту-
пал представитель Алкмеонидов — некий Леобот, сын Алкмеона2
(Plut. Them. 23). Обвинение поддерживал и ряд других политиков,
в том числе Кимон (Plut. Aristid. 25); Аристид, как мы знаем, устра-
нился от этих нападок. Исход процесса in absentia3 был, по большо-
му счету, ясен с самого начала: Фемистоклу был вынесен смертный
приговор и осужденный был объявлен в розыск. Имущество его под-
лежало конфискации; правда, многое друзьям Фемистокла удалось
утаить и потом переправить ему за границу, но все-таки и государ-
ству отошли весьма крупные суммы, которые Плутарх (Them. 25) со
ссылкой на авторитет Феопомпа и Феофраста оценивает в 80–100 та-
лантов; состояние действительно очень значительное по афинским
меркам, особенно если учесть, что Фемистокл начинал свою полити-
ческую карьеру, будучи довольно беден. Заботясь о делах полиса, он
очевидным образом не забывал и о себе.
Целый ряд античных авторов (Thuc. I. 136–137; Diod. X I. 56;
Nep. Them. 8; Plut. Them. 24–26) подробно и в общем согласно друг
с другом излагает трагичную историю бегства Фемистокла, спасав-
шегося от преследователей, которые были посланы схватить его: из
Аргоса на остров Керкиру, оттуда — в Эпир и далее через Македонию
к берегам Эгейского моря, после чего он переправился на корабле
в Малую Азию, в персидские владения4. В 465 г. до н . э. Фемистокл
оказался при ахеменидском царском дворе, где был радушно принят.
1
Об осуждении Павсания и Фемистокла см.: Строгецкий В.М . Диодор Сицилий-
ский...; Rhodes P.J. Thucydides on Pausanias and Themistocles // Historia. 1 970. Bd. 1 9 . Ht. 4.
S. 3 87–400; Konishi H. Thucydides’ Method in the Episodes of Pausanias and Themistocles //
AJPh. 1 970. V . 91 . No 1. P . 5 2 –69; Westlake H.D. Thucydides on Pausanias and Themistocles — a
Written Source? // ClQ. 1 977. V. 27. No 1. P . 9 5 –110; Podlecki A.J . The Life of Themistocles...
P. 1 31 ff.; Idem. Themistocles and Pausanias...; Fuscagni S. La condanna di Temistocle e l’Aiace
di Sofocle // RIL. 1979. V. 1 1 3 . P. 1 67–187; Schumacher L. Themistokles und Pausanias: Die Ka-
tastrophe der Sieger // Gymnasium. 1 987. Bd. 9 4 . S . 21 8 –246; Ruggeri C. Il processo ‘panellen-
ico’ di Temistocle // CISA. 19 9 6 . V. 2 2 . P . 2 9–35; Thommen L. Spielräume der Demokratie: Der
Prozeß gegen Themistokles // GPAA. S . 8 1–95 .
2
О нем см .: Bicknell P.J. Studies... P . 5 4 ff . Интересно, что этот афинянин носил спар-
танское по происхождению имя . Очевидно, та ветвь Алкмеонидов, к которой он принадле-
жал, поддерживала какие-то ксенические или матримониальные связи со Спартой.
3
Плутарх (Them. 2 3) сообщает, что Фемистокл «защищался письменно». Однако бо-
лее ранний и достоверный источник — Фукидид (I. 13 5) ни о чем подобном не говорит.
Да вряд ли у Фемистокла и была такая возможность. Процесс, скорее всего, постарались
организовать и провести как можно быстрее, чтобы не дать обвиняемому никаких шансов
прибегнуть к контрмерам в свою защиту.
4
Существовали, впрочем, и более экзотические версии бегства Фемистокла. Соглас-
но одной из них, приводимой Стесимбротом, Фемистокл якобы перед отъездом в Азию
побывал еще и на Сицилии. Не вызывает сомнения большой интерес Фемистокла к Вели-
кой Греции (Herod. VIII. 6 2); он даже назвал двух из своих дочерей Италией и Сибаридой
470 Часть II. Время расцвета демократии
Чего-либо экстраординарного в подобном приеме не было: и ранее
в окружении персидских царей подвизались знатные греки, по тем
или иным причинам вынужденные покинуть родные полисы. Доста-
точно назвать самых известных — афинского тирана Гиппия и спар-
танского царя Демарата. Правда, Фемистокл был одним из главных
участников борьбы с персами. Однако в то же время, как мы помним,
он поддерживал переписку с Ксерксом и, видимо, все-таки зареко-
мендовал себя в глазах персидского владыки его тайным сторонни-
ком. Не вполне ясно, к какому именно царю явился Фемистокл. Как
раз в 465 г . в Персии произошел переворот: Ксеркс был убит и власть
перешла к его сыну Артаксерксу I . Соответственно, одни источники
(Эфор, Диодор) утверждают, что Фемистокл прибыл в державу Ахе-
менидов еще при жизни Ксеркса, а другие (Фукидид, Непот, Плу-
тарх) относят этот эпизод ко времени после его смерти. Как бы то ни
было, все дальнейшее пребывание афинского полководца в Персии
проходило в царствование Артаксеркса.
Фемистокл изучил персидский язык и занял достаточно влиятель-
ное положение при царском дворе. В конце концов Артаксеркс на-
значил его наместником нескольких находившихся под персидским
владычеством греческих городов Малой Азии. «Царь пожаловал ему
Магнесию1 (приносившую 50 талантов дохода ежегодно)“на хлеб”,
Лампсак (знаменитый, как тогда считалось, своими виноградника-
ми) — “на вино”, а Миунт — “на приправу”»2. Таковы были принятые
(Plut. Them. 3 2). Тем не менее его поездка в этот регион если когда-либо и имела место, то
уж, во всяком случае, не в рассматриваемый здесь момент .
1
Имеется в виду Магнесия-на-Меандре: она в ходе Греко-персидских войн не была
отвоевана греками и находилась под ахеменидским владычеством вплоть до похода Алек-
сандра.
2
Thuc. I . 1 3 8 .5; ср.: Diod. XI . 57.7; Nep. Them. 7; Plut. Them. 2 9 . Иногда называют еще
два города, пожалованных Фемистоклу: Перкоту и Палескепсис. В Магнесии, которая
была центром владений Фемистокла и его главной резиденцией, он даже чеканил монету
со своим именем . См. по этому поводу: Kraay C.M . Archaic and Classical Greek Coins. Berke-
ley, 1976. P . 2 4 4; Cahn H.A ., Gerin D. Themistocles at Magnesia // NC. 1 9 8 8 . V. 1 48 . P. 1 3 –20;
Cahn H.A., Mannsperger D. Themistocles Again // NC. 1 9 9 1. V. 15 1 . P . 1 9 9 –202; Nollé J. The-
mistokles in Magnesia: über die Anfänge der Mentalität, das eigenen Porträt auf Münzen zu set-
zen // Schweizerische numismatische Rundschau. 1 99 6 . Bd. 75. S . 5 –31 . Монеты Фемистокла,
дошедшие до нашего времени, датируют 464 –462 гг. до н . э . Недавно в историографии по-
явились утверждения, согласно которым эти монеты являются уникальными: они, похоже,
дают первый в мировой истории пример портрета правителя на монете. Если следовать
этой логике, то и здесь мы сталкиваемся с яркой индивидуальностью Фемистокла, и здесь
он оказывается первопроходцем, апробирующим новые, ранее неизвестные модели по-
литического поведения! Однако однозначного отношения к данной гипотезе нет . Нашей
нумизматической компетенции недостаточно, чтобы дать однозначный ответ на вопрос,
а в то же время А. А. Молчанов в беседе с нами высказал серьезные, аргументированные
сомнения по поводу монет с так называемым «портретом Фемистокла». Проблема настоя -
тельно нуждается в дальнейшем изучении.
471 Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати
в Персии формы царских пожалований. Сложилась, таким образом,
парадоксальная ситуация: один из главных героев Греко-персидских
войн провел последние годы своей жизни в качестве вассального
правителя под персидским владычеством.
Смерть Фемистокла относится к 459 г. до н . э .1
Вызвана она была,
скорее всего, естественными причинами (Фемистоклу было уже
65 лет), хотя впоследствии в Греции ходила красивая легенда: яко -
бы после поддержки афинским флотом антиперсидского восстания
в Египте Артаксеркс, готовясь к новой борьбе с греками, потребовал
от Фемистокла услуг военного характера, а тот, не желая сражать-
ся против соотечественников, покончил самоубийством, приняв яд.
В эту версию трудно поверить: самоубийство — поступок отнюдь
не в духе Фемистокла. Его гробница находилась в Магнесии, одна-
ко ходили слухи, что на самом деле это кенотаф, а прах Фемистокла
был тайно, вопреки законам перевезен его друзьями в Аттику и по-
хоронен там, чтобы дать ему возможность хотя бы посмертно воз-
вратиться на родину. Показывали даже некую безымянную могилу
в укромном месте на побережье близ Пирея, видную только с моря,
и говорили, что там-то и нашел свое последнее пристанище этот ге-
рой. В таких случаях говорят: si non è vero, è ben trovato. Победитель
при Саламине, покоящийся на берегу Саламинского пролива, — сим-
волично и романтично...2
Дети и потомки Фемистокла остались жить в Магнесии, однако
не все. Дело в том, что этот афинский политик был весьма многоде-
тен. Плутарх (Them. 32) называет по именам пять его сыновей и пять
дочерей (и это в общем-то даже не очень обычно по греческим мер-
кам). Судя по тому, что впоследствии в Афинах источники вплоть до
римской эпохи фиксируют потомков Фемистокла3, какие-то из них
не подверглись изгнанию или же впоследствии получили возмож-
ность возвратиться на родину4.
Итак, перед нами прошла одна из самых сложных и богатых раз-
нообразными переменами биографий античной эпохи. Что можно
1
Различные версии смерти Фемистокла: Aristoph. E qu. 8 3 –84 cum schol.; Thuc. I . 1 38 .4;
Diod. XI . 5 8; Nep. Them. 10; Plut. Them. 3 1.
2
Ср. л е ге нду о завоевавшем Саламин Солоне, прах которого якобы был развеян над
этим островом. Создается впечатление, что Саламин как бы притягивал к себе легенды.
3
Молчанов А.А. Антропонимическая традиция как одно из слагаемых исторической
памяти (на примере именослова афинских эвпатридов X в. до н . э . — V в. н . э .) // Древней-
шие государства Восточной Европы. 2 0 0 1 год. Историческая память и формы ее воплоще-
ния. М., 2003. С. 143 –144.
4
Уточним, что в Афинах впоследствии жили потомки лишь одной из дочерей Феми-
стокла (скорее всего, Асии), вышедшей замуж за некоего Полиарха. К такому выводу при-
ходим, сопоставляя два свидетельства источников: Plut. Them. 32 и Paus. I . 37. 1 .
472 Часть II. Время расцвета демократии
сказать на ее основе об общем характере деятельности Фемистокла?
Несомненно, этот политик успешно смог приспособиться к новым
условиям общественной жизни, создавшимся после возникновения
демократии, и воспользоваться этими условиями в свою пользу. Мно-
гие мероприятия, проведенные по его инициативе, имели безусловно
демократический характер, способствовали укреплению народо-
властия в Афинах. Впрочем, вряд ли следует считать, что Фемистокл
был принципиальным «демократом» по убеждениям. Он стремился
к укреплению своего влияния и, инициируя те или иные меры, руко-
водился не соображениями общего порядка, а оценкой конкретной
ситуации. Завершилась же политическая карьера Фемистокла, мягко
говоря, не вполне обычно. Тем не менее его падение типично в том
отношении, что оно может служить иллюстрацией судьбы полити-
ческого лидера в демократических Афинах: ведь практически все
его партнеры и конкуренты (будь то Мильтиад, Аристид, Ксантипп,
Кимон) на том или ином этапе своей деятельности тоже становились
жертвами немилости демоса1.
1
О репрессиях афинского демоса в отношении собственных политических лидеров
см.: Knox R.A. “So Mischievous a Beaste”? The Athenian Demos and its Treatment of its Politi-
cians // G&R. 1985. V. 32. No2. P. 132 –161.
Глава IV. КИМОН:
АРИСТОКРАТ,
НО НЕ ОЛИГАРХ
Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что временем наи-
высшего подъема оказался для греческого мира в целом и для Афин
в частности тот хронологический отрезок классической эпохи, ко -
торый лежит между 479 г. до н . э . (изгнание персидских полчищ из
Эллады) и 431 г. до н . э . (начало Пелопоннесской войны). Этот пери-
од уже у античных авторов, а затем и в современной науке получил
название Пентеконтаэтии, то есть буквально «пятидесятилетия»,
и действительно, он продолжался около 50 лет1.
В политическом отношении период Пентеконтаэтии характери-
зовался двумя параллельно проходившими процессами. С одной сто-
роны, на протяжении значительной ее части (вплоть до 449 г. до н. э .)
продолжалась, хотя и не с той интенсивностью, что прежде, война
с Персией. Как мы знаем, персы к рассматриваемому здесь времени
были окончательно и бесповоротно изгнаны из Эллады, и теперь со
стороны греков имели место военные действия наступательного ха-
рактера, борьба, направленная на полное вытеснение Ахеменидов
из бассейна Эгейского моря, на освобождение от их владычества
островов и малоазийских эллинских городов, а по возможности —
и на продвижение в глубину зоны персидского контроля. Войну на
данном этапе, после фактического распада Эллинского союза, вели
исключительно Афины и союзные с ними полисы.
С другой стороны, что касается отношений внутри самой Греции,
для всего периода Пентеконтаэтии был характерен так называемый
афино-спартанский дуализм2 — примерное равновесие сил между
двумя наиболее сильными греческими государствами, их напряжен-
ное и все более обострявшееся противостояние. Оба полиса в V в .
до н. э . стояли во главе крупных военно-политических объединений.
Спарта, возглавлявшая Пелопоннесский союз, по традиции сохраня-
1
О Пентеконтаэтии см .: Badian E. From Plataea to Potidaea: Studies in the History and
Historiography of the Pentecontaetia. Baltimore, 1993 .
2
К характеристике феномена см .: Строгецкий В.М. Полис и империя в классической
Греции. Нижний Новгород, 1991.
474 Часть II. Время расцвета демократии
ла репутацию самого могущественного в военном отношении госу-
дарства Греции, и долгое время, еще с архаической эпохи, никто не
мог составить ей конкуренцию. Теперь лакедемонянам был впервые
брошен по-настоящему серьезный вызов, и сделали это афиняне.
Афины, опираясь на свою необычайно возросшую в результате по-
литики Фемистокла морскую мощь, на свое лидерство в Делосском
союзе, резко увеличившее их финансовые возможности, на автори-
тет, который создали им славные победы над персами, в продолже-
ние всего «пятидесятилетия» более и более активно претендовали на
гегемонию в Элладе, что, естественно, никак не устраивало Спарту.
Впрочем, афино-спартанские отношения развивались неоднозначно,
в них, как мы увидим в дальнейшем, чередовались периоды относи-
тельного сближения и острого конфликта.
Весьма значительными были успехи Афин в деле укрепления
созданного Аристидом Делосского (или Первого Афинского) мор-
ского союза . Дальнейшее разрастание этого объединения полисов,
превращение афинской гегемонии в нем во все более полное и нео-
граниченное господство привели со временем к утрате союзом рав-
ноправного характера, к его превращению в структуру совершен-
но нового, неизвестного ранее в древнегреческой истории типа —
афинскую морскую державу, или Афинскую архэ1. Временем этого
превращения условно считается 454 г . до н . э., когда союзная казна
была под предлогом персидской опасности (афинский флот только
что потерпел поражение от персов в Египте) перенесена с острова
Делос в Афины (на Акрополь), которые отныне стали распоряжать-
ся огромными суммами фороса, поступавшими от союзников, прак-
тически бесконтрольно и самовластно, зачастую — в собственных
интересах.
Впрочем, в действительности перерождение союза в держа-
ву было, конечно, процессом, происшедшим не в одно мгновение,
а имевшим длительный характер. По мере освобождения от персид-
ского владычества все новых греческих городов количество членов
1
Из обширной историографии об Афинской архэ представляется необходимым
в первую очередь упомянуть две важные книги . Первая из них (Meiggs R. The Athenian
Empire. Oxf., 1972) может быть названа классической: в ней нашла наиболее полное во-
площение традиционная точка зрения на интересующую нас симмахию — та, которая
и нам представляется наиболее верной. Вторая (Mattingly H.B . The Athenian Empire
Restored. Ann Arbor, 1996) вышла относительно недавно, но представляет собой сводку
многолетних исследований автора, который известен в антиковедении своими неорто-
доксальными позициями по целому ряду принципиальных вопросов. Далеко не все идеи
Г. Маттингли представляются убедительными и в достаточной мере аргументированны-
ми; однако ознакомиться с ними, во всяком случае, необходимо всем, кто интересуется
этой проблематикой.
475 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
симмахии постоянно увеличивалось: в нее сразу вступали все осво-
бождаемые полисы. Уже к середине 450-х гг. до н. э . в союзе состояли
более 200 полисов разной величины и значения (в основном на вос-
точном и северном берегах Эгейского моря, на его многочисленных
островах, в зоне Черноморских проливов). Впоследствии, в период
наивысшего расширения Архэ, в него входило до 300 полисов1. Столь
колоссального военно-политического объединения Эллада до того
еще никогда не знала; оно стало исключительно важным фактором
в последние десятилетия Греко-персидских войн.
Официальной целью союза в момент его создания была провоз-
глашена, как мы знаем, именно борьба с Персией. Однако после под-
писания мирного договора с державой Ахеменидов в 449 г . до н . э .
Афинская архэ отнюдь не прекратила существования. Теперь фак-
тически возложенными на нее задачами стали противостояние Пе-
лопоннесскому союзу и в конечном счете достижение гегемонии во
всем греческом мире.
Входившие в Архэ полисы номинально считались независимыми
союзниками Афин, но фактически они были уже полностью лишены
политической самостоятельности (автономии). В частности, был за -
прещен выход из состава симмахии; полисы, пытавшиеся отпасть от
нее, жестоко карались с применением военной силы. А в таких по-
пытках выхода недостатка не было, особенно со стороны некоторых
сильных островных полисов, в которых зрело недовольство афин-
ским засильем. Уже на первом этапе существования Делосского сою -
за они порой поднимали восстания против Афин. Так, в 469 г. до н. э .
восстал Наксос, в 463 г . до н. э. — Фасос. Ситуация усугубилась пос-
ле окончания Греко-персидских войн, когда союз, по мнению ряда
его участников, утратил целесообразность и легитимность. Важней-
шим событием стало вспыхнувшее в 440 г. до н. э . восстание против
афинского владычества на Самосе — в тором по значению и силе чле-
не Архэ после самих Афин. К Самосу пришлось направить мощный
афинский флот во главе со всей коллегией стратегов и потратить на
его осаду почти год.
Впрочем, естественно, ввиду явного неравенства сил во всех слу-
чаях восстания подавлялись афинянами, а пытавшиеся отпасть поли-
сы насильственно возвращались в число союзников, утрачивая при
этом свой привилегированный статус и обязываясь вместо поставки
кораблей платить форос в союзную казну.
1
В частности, около 437 г. до н . э ., в ходе понтийской экспедиции Перикла (см. о ней:
Суриков И.Е . Историко-географические проблемы понтийской экспедиции Перикла //
ВДИ. 1 9 9 9. No 2 . С. 98 –114), союзниками Афин стали полисы, расположенные на берегах
Черного моря.
476 Часть II. Время расцвета демократии
Именно эта ежегодная повинность была основной для подавляю-
щего большинства членов Архэ1. Для удобства взыскания фороса вся
территория державы была в 443 г. до н . э . разбита на пять округов.
В один округ входила Иония, в другой — прибрежная полоса распо-
ложенной к югу от нее Карии, в третий — о строва Эгейского моря,
в четвертый — его северное (фракийское) побережье, в пятый — з она
Черноморских проливов. Ставки фороса фиксировались афинским
народным собранием; на протяжении периода Пентеконтаэтии они
в целом оставались относительно стабильными. Лишь несколько
союз ных полисов занимали привилегированное положение, вместо
выплаты фороса предоставляя в распоряжение афинского коман-
дования небольшие эскадры военных кораблей. После 440 г . до н. э .
к этой категории относились только острова Хиос и Лесбос.
Полисы — члены Афинской архэ — не имели права вести само-
стоятельную, независимую от Афин внешнюю политику. На них ока -
зывалось экономическое давление. Так, около 446 г . до н. э . афиня-
не запретили союзникам чеканить собственную серебряную монету
и предписали пользоваться только афинской (знаменитый Монетный
декрет, IG.I3. 1453)2. Судебные дела между гражданами союзных по-
лисов по сколько-нибудь важным вопросам должны были рассмат-
риваться афинской гелиеей, что, конечно, создавало для жителей
этих, в основном достаточно отдаленных, городов значительные
сложности: нужно было отправляться в Афины и там ждать, порой
1
Главное, что существует в мировой историографии по форосу, — э т о, безусловно,
фундаментальное исследование: Meritt B.D., Wade-Gery H.T., McGregor M.F . The Athe-
nian Tribute Lists. V. 1 –4 . Princeton, 1939 –1953 . Поскольку далеко не всякому читателю под
силу проштудировать этот многотомный труд, рекомендуем для первичного ознакомле -
ния с проблемой работу: Nixon L., Price S. The Size and Resources of Greek Cities // GC .
P. 1 37–170. Эта статья хороша тем, что написана целиком на материале списков фороса,
и в ней, соответственно, представлены ставки ежегодных выплат для различных полисов,
входивших в Архэ.
2
Проблема афинского Монетного декрета — одна из самых сложных и дискуссион-
ных во всей истории классической Греции. Существует обширнейшая исследовательская
литература об этом памятнике, на которой по понятным причинам мы не можем здесь под-
робно останавливаться . Предметом споров является прежде всего датировка постановле -
ния. Мы по -прежнему убеждены в правомерности традиционной точки зрения, согласно
которой оно было принято в 440 -х гг. до н. э . (более подробное изложение нашей точки
зрения см .: Суриков И.Е . Полемика о датировке Афинского монетного декрета: к оценке
аргументации сторон // Десятая Всероссийская нумизматическая конференция: Тезисы
докладов и сообщений. М ., 2002. С. 9–10). В то же время, как известно, в историографии
периодически повторяются попытки доказать, что декрет в действительности относится
к более позднему времени, к периоду Пелопоннесской войны (из последних попыток тако -
го рода см.: Mattingly H.B. New Light on the Athenian Standards Decree (ATL II, D 14) // Klio.
1993. Bd. 75. S . 9 9–102; Idem. The Athenian Empire Restored... P . 5 ff.; Howgego Chr. Ancient
History from Coins. L.; N.Y ., 1995 . P . 4 4; Стрелков А.В . Афинский монетный декрет // Ну -
мизматика и эпиграфика. 1 9 9 9. Т. 1 6 . С. 2 5 –47).
477 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
подолгу, пока у перегруженных работой дикастов дойдут руки до
твоей тяжбы...
Со временем все более интенсивно стала применяться практика
основания на землях полисов-союзников клерухий — военно-земле-
дельческих поселений афинских граждан. Институт клерухии отра-
жает специфически афинский вариант колонизации1. Отличие дан-
ного типа колонии от традиционного заключалось в том, что клеру-
хия не становилась независимым полисом, ее жители не приобретали
нового гражданства, а сохраняли афинское. Строго говоря, такие по-
селения не были порождением эпохи Афинской архэ. Первой, самой
ранней клерухией Афин, по всей видимости, следует считать Сала-
мин, приобретенный еще в начале VI в. до н. э . при Солоне. Херсонес
Фракийский, колонизованный Мильтиадом Старшим в середине того
же столетия, судя по всему, тоже был клерухией; во всяком случае,
руководители поселения на этом полуострове (сам Мильтиад Стар-
ший, затем Стесагор и Мильтиад Младший) оставались афинскими
гражданами. Клерухией стал остров Лемнос, захваченный Мильтиа-
дом Младшим где-то на рубеже VI–V вв . до н. э . (точную дату этого
события определить вряд ли возможно). В 506 г. до н . э . была основа-
на клерухия на Эвбее, в Халкиде, только что потерпевшей поражение
в войне с Афинами2.
И тем не менее, думается, никто не будет спорить, что до эпохи
Пентеконтаэтии клерухии оставались единичными, и лишь в этот
исторический период их выведение стало настоящей системой; их
россыпь покрыла Эгеиду и вышла даже за ее пределы3. Эта практи-
ка была неразрывно связана, с одной стороны, с успехами Афин-
ской архэ, с другой — с развитием демократии в Афинах. Наличие
большого количества клерухий позволяло обеспечивать земельны-
1
Romilly J. de. Rencontres avec la Grèce classique. P ., 1995. P . 2 1 9 –220 . См. т а кже о кле -
рухиях: Brunt P.A. Athenian Settlements Abroad in the Fifth Century B . C. / / Ancient Society
and Institutions. Oxf., 1966. P . 71–92; Gauthier P. A propos des clérouquies athéniennes du Ve
siècle // Problèmes de la terre en Grèce ancienne. P ., 1973. P. 16 3 –178.
2
В отечественной историографии проблемами ранних афинских клерухий наиболее
углубленно занималась Н. А. Касаткина. См., в частности, из ее работ: Касаткина Н.А. Ран-
ние военно-земледельческие поселения афинян (VI в . до н. э .) // Страны Средиземноморья
в античную и средневековую эпохи. Горький, 1985 . С. 4–8; Она же. Эксплуатация афиня-
нами земельных владений на Эвбее в V в. до н. э . / / Проблемы антиковедения и медиеви-
стики. Нижний Новгород, 1999. С . 24 –26; Она же. Афинские владения на северном берегу
Геллеспонта // XII чтения памяти профессора С. И. Архангельского: Материалы между-
народной конференции. Ч . 1 . Нижний Новгород, 2001 . С. 56 –65; Она же. Солон Афинский
и остров Саламин // АКРА. Сборник научных трудов. Нижний Новгород, 2002. С. 5 9–70.
3
Так, около 437 г. до н . э ., в ходе понтийской экспедиции Перикла, афинская клерухия
была создана в Синопе, на южном побережье Черного моря. См.: Федосеев Н.Ф. Архео-
логические свидетельства об афинской клерухии в Синопе // ВДИ. 2 00 3 . No 3. С. 1 3 2–140 .
478 Часть II. Время расцвета демократии
ми наделами беднейших афинян, смягчая социально-политическую
ситуацию в Аттике (помимо прочего, в клерухии, несомненно, ухо-
дила потенциально наиболее недовольная часть гражданского на-
селения). И те же клерухии помогали удерживать союзников в по-
виновении.
В некоторые полисы Архэ (хотя далеко не во все) направлялись
также афинские гарнизоны и должностные лица (епископы)1. Не
говорим уже о том, что в некоторых союзных полисах были силой
ликвидированы аристократические режимы и введено, по образцу
Афин, демократическое правление.
В целом оценить появление на арене греческого мира огромной,
жестко структурированной гегемониальной симмахии можно толь-
ко двойственным образом. С одной стороны, сама идея создания
крупного централизованного союза полисов сама по себе была про-
грессивной, представляя собой шаг по направлению к общеэллин-
скому единству — политическому, экономическому, культурному.
Огромные финансовые средства, скопившиеся в Афинах в резуль-
тате выплат фороса, позволили превратить столицу Архэ в самый
богатый и процветающий город Греции, украсить его великолепны-
ми постройками, способствовали стабильному функционированию
афинской демократии на протяжении большей части V в . до н. э .
Мощный союзный флот не только покончил с персидской опасно-
стью, но и освободил Эгеиду от пиратов, а это благоприятствовало
развитию морской торговли.
Однако ни в коем случае не следует забывать и о «другой стороне
медали». Методы, которыми осуществлялись объединение и центра-
лизация, были откровенно насильственными. Если создавался Де-
лосский союз на добровольных началах, то впоследствии афинское
господство не оставило места ни для какой добровольности. При
этом подчеркнем: пожалуй, даже не внесение фороса было самым
тяжелым в положении союзных городов. С податью еще можно было
бы примириться, тем более что взамен нее они получали оборону от
внешних врагов: с этой задачей Афины справлялись достаточно ком-
петентно. Если не в афинскую казну, то в персидскую дань, во всяком
случае, пришлось бы платить.
Гораздо болезненнее воспринималось другое: фактическая утра-
та независимости. Подчинение гегемону порождало противоречие
с принципом полиса как совершенно самостоятельного, живущего
по собственным законам государственного организма. Именно это
1
См. к этой проблеме: Кондратюк М.В. Архэ и афинская демократия // Античная
Греция: проблемы развития полиса . Т . 1 . М ., 1983 . С. 3 27–365 .
479 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
казалось унижением, невыносимым для свободолюбивых эллинов.
Бросающееся в глаза неравноправие (власть Афин и приниженное
положение остальных членов союза) порождало законное недоволь-
ство входивших в Архэ полисов, становилось причиной сепаратист-
ских настроений в них. Как ни подавляли афиняне восстания союз -
ников — такие же восстания вспыхивали снова и снова. В этом внут-
реннем и, видимо, неискоренимом пороке объединения скрывалась
причина его непрочности. Ведь надежным и стабильным любой союз
полисов мог быть только в том случае, если он не был навязан силой,
а явился итогом общего согласия (как, например, Пелопоннесский
союз, довольно рыхлый, но вполне добровольный). Как раз этого-то
и недоставало Афинской морской державе.
«Червоточина» в ней дала о себе знать при первой же по-насто-
ящему серьезной опасности, в годы Пелопоннесской войны. Но уже
намного раньше по Греции пошла молва об Афинах как о «городе-
тиране». Вот как говорили о них их давние недоброжелатели — к о-
ринфяне (Thuc. I. 124.3): «Нет сомнения, что этот город, ставший
тираном Эллады, одинаково угрожает всем: одни города уже в его
власти, а над другими он замышляет установить свое господство».
Преувеличение, вызванное враждебностью? Вряд ли. Дело в том, что
и в самих Афинах те политики, которые мыслили трезво и смотрели
на мир без «розовых очков», понимали ситуацию не иначе (см. у Фу-
кидида: II. 63.2 — сл ова Перикла; III. 37 .2 — с лова Клеона).
* * *
Конечно, не всегда Афины были «городом-тираном», и не в один
момент, не с самого начала своего существования возглавляемая
ими симмахия стала таким «монстром», наводящим ужас на окру-
жающих. Напротив, первые десятилетия деятельности Делосского
союза, бесспорно, овеяны славой. На протяжении 470–460-х гг. до
н. э. эта слава как бы нашла себе живое воплощение в личности Кимо-
на — крупнейшего афинского политического деятеля и полководца
последнего периода Греко-персидских войн. Он, пожалуй, занимает
особое место в истории классической Эллады. Традиция восприни-
мает его, если можно так выразиться, как «последнего аристократа»,
имея в виду не столько знатность происхождения (Периклу в этом
отношении тоже было чем похвастаться), сколько основные пара-
дигмы политического поведения, сам стиль жизни. Если Аристида,
как мы видели в посвященной ему главе, можно назвать «крестным
отцом» Делосского союза, то Кимон был его заботливым опекуном,
стоявшим у «колыбели» этого объединения полисов и всячески спо-
собствовавшим его росту, развитию и усилению.
480 Часть II. Время расцвета демократии
Источники о Кимоне нельзя назвать слишком многочисленны-
ми, но в то же время их в совокупности вполне достаточно, чтобы
составить на их материале целостную, связанную с контекстом био-
графию этого политика. Геродот о Кимоне почти не упоминает, что
и неудивительно, поскольку его исторический труд охватывает хро-
нологический отрезок по 479 г. до н . э . включительно, а активная дея-
тельность Кимона началась как раз в следующем, 478 г . Лишь в двух
небольших экскурсах у «отца истории» появляется Кимон. В одном
месте (VI. 136) Геродот сообщает, что Кимон уплатил большой де-
нежный штраф, наложенный на его отца Мильтиада, но не выплачен-
ный последним, так как марафонский победитель вскоре после суда
умер. Другой пассаж (VII. 107) посвящен взятию Кимоном контроли-
руемой персами крепости Эйон в Северной Эгеиде (событие имело
место в 477/476 г . до н. э .1).
Совсем другая картина — у Фукидида, что тоже вполне естест-
венно: этот историк в первой книге своего произведения дал доволь-
но подробный рассказ о военных предприятиях афинского полиса
в период Пентеконтаэтии. И пусть рассказ этот нельзя назвать пол-
ным, поскольку в нем наличествуют пропуски и умолчания; все-таки
Кимон — главный «кузнец» побед афинян в эти годы — должен был
занять в повествовании подобающее место. Фукидид (I. 98.1–2) го-
ворит также о взятии Эйона, а затем о покорении Скироса, о знаме-
нитой победе Кимона над персами при Евримедонте (I. 100.1), о его
военной помощи спартанцам в Третьей Мессенской войне (I. 102.1),
о кампании Кимона на Кипре — последней в его жизни (I. 112). В це-
лом нельзя не отметить, что информация Фукидида о Кимоне доволь-
но скупа, особенно если учесть, что два афинянина — полководец
и историк — были, хоть и дальними, но родственниками, принадлежа
оба к роду Филаидов. Достаточно вспомнить, что у того же Фуки-
дида есть восторженный панегирик Фемистоклу (мы цитировали его
в предыдущей главе), что он подробнейшим образом останавливает-
ся на деятельности Перикла; о Кимоне же — лишь несколько сухих
фраз.
Из других авторов V в. до н. э ., писавших о Кимоне, следует отме-
тить Иона Хиосского — писателя-«многостаночника»: рапсода, ли-
рика, трагедиографа и, помимо прочего, едва ли не первого в грече-
ском мире мемуариста. Ион много путешествовал, был лично знаком
с целым рядом выдающихся людей своей эпохи, и его воспоминания,
судя по сохранившимся фрагментам, представляли собой чрезвычай-
но интересный источник, поскольку в них отразились живые впечат-
1
Следуем хронологии Э. Бадиана: Badian E. From Plataea... P. 9 9 .
481 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
ления современника. Близко общался этот автор и с Кимоном, о чем
сам упоминает (Ion FGrHist. 392. F 13; F14; F15); некоторые сохранен-
ные им сведения были почерпнуты непосредственно из бесед с этим
афинским политиком и полководцем. Ион, кроме того, является
единственным античным автором, который описывает внешность Ки-
мона (Ion FGrHist. 392. F12): «Был он... безупречен и внешностью —
высок, с прекрасными густыми вьющимися волосами». Это вообще
чрезвычайно редкий случай, когда нам становится достоверно из-
вестным облик древнегреческого государственного деятеля. Мы, на-
пример, понятия не имеем, как выглядели Солон, Писистрат, Клис-
фен, Мильтиад, Аристид, а о внешнем виде Перикла знаем только то,
что у него голова была несоразмерно вытянутой.
Иону явно симпатичен Кимон. Аналогичное отношение к нему
встречаем и еще у одного современного писателя — уже известно-
го нам Стесимброта Фасосского. Его памфлет «О Фемистокле, Фу-
кидиде и Перикле» отличался резко критической, порой прямо-та-
ки желчной трактовкой образов афинских «демагогов». Но вот для
Кимона он все-таки находит относительно добрые слова (хотя и не
без примешанного упрека)1: «Тот (Кимон. — И. С .) не выучился ни
искусствам, ни чему-либо из общеобразовательных наук, бывших
в ходу среди греков, и вовсе не обладал даром изощренного атти-
ческого красноречия, но в характере его было много благородного
и искреннего и по своему душевному складу этот муж был скорее пе-
лопоннесец» (ap. Plut. Cim. 4). Оставим на совести Стесимброта сло -
ва о необразованности Кимона; позволительно усомниться в том, что
отпрыск знатнейшего и очень богатого рода не имел возможности
в детстве и юности пользоваться услугами лучших учителей. Во вся-
ком случае, Ион «хвалит Кимона за его обходительность, гибкость
и благовоспитанность в обращении» (Ion FGrHist. 392. F 15). Ины-
ми словами, хорошие манеры у него все-таки были (ср. также: Ion
FGrHist. 392. F 13). Активная культурная политика Кимона в период
его лидерства в Афинах (см. ниже) также свидетельствует скорее
против тезиса о недостаточности полученного им образования. Од-
нако обратим внимание прежде всего на характерную деталь. Желая
польстить Кимону, Стесимброт сравнивает его с пелопоннесцем (чи-
тай — со спартанцем). В другом месте (ap. Plut. Cim. 16) тот же автор
говорит, что Кимон, если ему приходилось упрекнуть в чем-нибудь
сограждан, обыкновенно говорил им: «А вот спартанцы не таковы».
Иными словами, демонстративное лаконофильство Кимона, из кото-
1
Однозначно — п о зи т и вн о относиться к Кимону Стесимброт не мог уже потому, что
восстание на его родном Фасосе было подавлено именно этим афинским полководцем.
482 Часть II. Время расцвета демократии
рого тот отнюдь не делал секрета, напротив, проявлял его на всех
возможных уровнях — от политической линии до поведения в быту,
буквально бросалось в глаза уже современникам, в чем мы не раз еще
будем иметь возможность убедиться.
Итак, авторы, заставшие Кимона при жизни, весьма к нему рас-
положены. Парадокс из парадоксов: поэты — представители древ-
ней аттической комедии, беспощадно издевавшиеся над политиками
самого высокого ранга, не оставлявшие от их репутации буквально
камня на камне1, для Кимона опять же делают исключение. Вот цита-
та из пьесы «Архилохи» комедиографа Кратина (fr. 1 Kock):
И я молил, чтоб мне, писцу Метробию,
Дожить свой век при муже том божественном,
Что лучше всех досель рожденных эллинов,—
При Кимоне, который рад всегда гостям...
Обычная для комедии хула-псогос совершенно неожиданно
уступает место энкомию, самому безудержному восхвалению. Если
авторам, работавшим в комическом жанре, и приходилось «покусы-
вать» Кимона, то это были не яростные нападки, а скорее доброже-
лательные насмешки. Например, Евполид (fr. 208 Kock) характеризу-
ет интересующего нас политика следующим образом:
...Плохим (
)
Он не был, хоть и был беспечным пьяницей,
Хоть часто ездил даже в Спарту ночевать,
Оставив Эльпинику в одиночестве.
Этот пассаж интересен тем, что в нем (с большим, нужно сказать,
талантом) как в зеркале отразились именно те три главных недостат-
ка, которые признавало-таки за Кимоном афинское общественное
мнение: пьянство2, излишне близкие отношения с родной сестрой
1
См., например, об отношении комедиографов к Периклу: Schwarze J. Die Beurteilung
des Perikles durch die attische Komödie und ihre historische und historiographische Bedeutung.
München, 1971. В более широком ракурсе см .: Halliwell S. Comic Satire and Freedom of
Speech in Classical Athens // JHS. 1 9 9 1. V. 1 11 . P . 4 8 –70; Degani E. Aristofane e la tradizione
dell’invettiva personale in Grecia // Entretiens sur l’antiquité classique. 1 99 1 . V. 3 8 . P. 1 –49;
Storey I. Poets, Politicians and Perverts: Personal Humour in Aristophanes // Classics Ireland.
1998. V. 5 . P . 8 5 –134; Stark I. Athenische Politiker und Strategen als Feiglinge, Beitrüger und
Klaffärsehe. Die Wannung vor politischer Devianz und das Spiel mit den Namen prominenter
Zeitgenossen // Spoudaiogeloion: Form und Funktion der Verspottung in der aristophanischen
Komödie. Stuttgart; Weimar, 2002 . S . 1 47–167.
2
Поэт Меланфий (ap. Plut. Cim. 5) упрекает Кимона еще и в чрезмерном женолюбии.
483 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
Эльпиникой (об этом речь еще пойдет ниже) и, конечно же, пресло-
вутое лаконофильство. И все-таки при всем при том — «плохим он
не был»!
Фигура Кимона нередко появляется и в источниках более позд-
него времени, периода поздней классики (например: Andoc. III . 31;
IV. 33; Demosth. X III . 29; XXIII. 2052; Plat. Gorg. 516d; Theopomp.
FGrHist. 115. F88–90). Эти упоминания идут в основном в русле уже
сложившейся традиции, но в них содержится и новая немаловажная
информация. Следует указать в первую очередь на то, что из Андо-
кида, Платона и Феопомпа мы впервые узнаем об изгнании Кимона
остракизмом.
О Кимоне, как об одном из виднейших деятелей истории Афин,
естественно, не могли не писать аттидографы. Именно аттидогра-
фическая традиция лежит в основе тех свидетельств о деятельности
Кимона, которые сохранил Аристотель. В «Афинской политии» под-
черкивается огромное богатство этого политика (он, по словам Ста-
гирита, имел «чисто царское состояние» —
,
Ath. pol. 27. 3); в перечне ведущих афинских политиков он фигури-
рует в качестве простата богатых (
) афинян (Ath. pol. 28. 2).
Указывается и на его прославленную щедрость, известную, как мы
видели, уже Кратину3. Заходит речь в трактате, посвященном госу-
дарственному устройству Афин, о борьбе Перикла против Кимо-
на — тоже одном из неотъемлемых и важных элементов биографии
последнего (Ath. pol. 27. 1; 27. 3–4). К сожалению, допускает Ари-
стотель и ошибки, заметные даже невооруженным глазом. Так, он
говорит (Ath. pol. 26. 1) применительно к хронологическому отрезку
после реформы Эфиальта: «В эту пору как раз произошло такое сов-
падение, что партия благородных не имела своего вождя (первое ме-
сто у них занимал Кимон, сын Мильтиада, человек слишком молодой
и поздно обратился к занятию государственными делами)». Перед
нами достаточно интересная ситуация, когда суждение общего ха-
рактера, идущее первым, вполне верно, а следующие далее его обос-
нования ошибочны. Ко времени, которое имеет в виду процитирован-
ный автор, Кимону было около 50 лет — этот возраст ни по каким
меркам нельзя назвать «молодостью». Тезис о позднем вступлении
1
В этом пассаже речь идет о Мильтиаде, сыне Кимона. Но в действительности под ним
нужно понимать именно Кимона, сына Мильтиада. См.: Суриков И.Е . Изменения в афин-
ских законах в V в . до н. э. (на примере закона об остракизме) // ДП. 2 0 03 . No 1 (11). С. 9;
Он же. Остракизм Кимона // АВ. 2 0 0 5. Вып. 7 . С. 9 9, 104 .
2
А здесь — путаница противоположного характера: под Кимоном следует понимать
его отца — Мильтиада.
3
О щедрости (
) Кимона упоминал также в конце V в . до н. э . з на ме н и тый
Критий — с офист, поэт и политик-олигарх (Crit. fr. 8 DK).
484 Часть II. Время расцвета демократии
Кимона на политическую арену тоже не соответствует действитель-
ности: как мы увидим ниже, дело обстояло как раз противополож-
ным образом. А вождя афинские аристократы после реформы Эфи-
альта не имели по той простой причине, что Кимон именно тогда был
изгнан остракизмом и находился за пределами полиса.
После Аристотеля в традиции о Кимоне наблюдается лакуна.
Она, впрочем, относится не только к нему и связана с тем обстоя-
тельством общего характера, что от III–II вв . до н . э . почти не дошло
исторических трудов. Свидетельства возобновляются в I в . до н . э.,
но они уже, что вполне понятно, в значительной степени несут пе-
чать вторичности и не всегда содержат аутентичную информацию.
Среди источников этого времени необходимо упомянуть XI книгу
«Исторической библиотеки» Диодора Сицилийского. В ряде ее глав
описывается деятельность Кимона как стратега в Греко-персидских
войнах. Именно на этом аспекте его деятельности концентрируется
и Корнелий Непот. Впрочем, историческая ценность принадлежа-
щей этому римскому писателю биографии Кимона весьма невели-
ка. Каких-либо новых, неизвестных помимо него важных сведений
Непот не приводит, зато, по своему обыкновению, допускает много
путаницы, например, считает Эльпинику законной женой Кимона
(Nep. Cim. 1), смешивает сражения при Евримедонте и при Микале
(Nep. Cim. 2) и др.
Полную противоположность являет собой жизнеописание Ки-
мона, написанное Плутархом. Оно представляется нам вообще од-
ним из лучших произведений, составленных этим автором. Оно весь-
ма информативно, изобилует ссылками на очень хорошие источники;
кроме того, в данном труде Плутарх, что, в принципе, для него не
слишком характерно, довольно скрупулезно придерживается пра-
вильной хронологической последовательности событий, а не «пере-
скакивает» от одного десятилетия к другому и обратно.
Переходя к источникам ненарративного характера, упомя-
нем — уже не раз в этой книге — об острака. Кимон, сам подверг-
нутый остракизму, представлен на этих памятниках весьма обильно.
Известно более 470 остраконов с его именем; почти все найдены на
Керамике. Занимая очень видное положение в политической жизни
афинского полиса на протяжении нескольких десятилетий, Кимон
в течение всего этого времени являлся одним из главных «кандида-
тов» на десятилетнее изгнание черепками. Соответственно, среди
относящихся к нему глиняных «бюллетеней» есть артефакты, дати-
руемые 480-ми, 470-ми и 460-ми гг . до н. э . — довольно редкий случай.
Некоторые направленные против него остраконы несут дополни-
тельные приписки, что, как мы уже знаем, делает их особенно инте-
485 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
ресными. Просто-таки уникален черепок с надписью K...mwn Milti£do
‘Elpin...khn labën ‡tw — «Пусть Кимон, сын Мильтиада, уходит, взяв
Эльпинику». Он свидетельствует о том, что сплетни о незаконном
сожительстве Кимона с сестрой Эльпиникой действительно ходили
уже во время их жизни, а не являются более поздним анекдотиче-
ским измышлением1.
Весьма оригинален еще один памятник, относящийся уже
к сфере изобразительного искусства и в своеобразной форме от-
разивший одно из самых славных деяний Кимона — победу при
Евримедонте. Это краснофигурная ойнохоя (так называемая
«ваза Евримедонта», по имеющейся на ней надписи), расписанная
в 460-х гг. до н. э ., хранящаяся ныне в Гамбурге в одном из частных
собраний и сравнительно недавно опубликованная2. Сюжет изо-
бражения отличается грубо-обсценным характером (изнасилова-
ние греком перса) и символизирует торжество эллинского начала
над варварским.
Переходя от характеристики источников к историографии, отме-
тим, что в западном антиковедении немалое количество работ (как
правило, это статьи) посвящено различным аспектам жизни и дея-
тельности Кимона, таким, например, как его внешнеполитическая
деятельность3, культурная и религиозная политика4 (в частности,
запомнившаяся современникам акция по переносу «останков Тесея»
с острова Скирос в Афины5), его опала, изгнание остракизмом и до-
срочное возвращение6, родственные связи этого политического дея-
1
См.: Cromey R.D . The Mysterious Woman of Kleitor: Some Corrections to a Manuscript
Once in Plutarch’s Possession // AJPh. 1991. V. 112. No 1. P. 91; BrenneS. Ostrakismos und
Prominenz in Athen: Attische Bürger des 5. Jhs. v . Chr. auf den Ostraka. Wien, 2001 . S . 1 40; Сури-
ков И.Е. Женщины в политической жизни позднеархаических и раннеклассических Афин:
истоки феминизма или матримониальная традиция? // Античный мир и его судьбы в по -
следующие века. М ., 1995 . С. 47.
2
Editio princeps: Schauenburg K. // MDAI(A). 1 975. Bd. 9 0 . S. 97–
121. Поскольку это издание труднодоступно, укажем также некоторые другие работы, где
приводится репродукция того же сосуда: Hölscher T. Immagini dell’identità greca // I Greci:
Storia, cultura, arte, società. 2 . Una storia greca. II . Definizione. Torino, 1997. P . 2 3 0. Fig. 1 8;
Иванчик А.И . Кем были «скифские» лучники на аттических вазах эпохи архаики? // ВДИ.
2002. No 4. С. 35. Рис. 16.
3
Samons L.J. Kimon, Kallias and Peace with Persia // Historia. 1 9 98 . Bd. 47. Ht. 2 . S . 1 2 9 –
140.
4
Delvoye Ch. Art et politique à Ath ènes à l’époque de Cimon // Le monde grec: Hommages
à Claire Préaux. Bruxelles, 1978. P . 80 1 –807; Cerrato T. Sofocle, Cimone, Antenore e i Veneti //
Athenaeum. 19 8 5 . V. 63 . Fasc. 1/2. P . 167–174; Shapiro H.A. Theseus in Kimonian Athens: The
Iconography of Empire // Mediterranean Historical Review. 1 9 9 2. V. 7 . No 1. P. 2 9 –49 .
5
Podlecki A.J . Cimon, Skyros and ‘Theseus’ Bones’ // JHS. 1 971. V. 91 . P . 1 4 1 –143;
Fell M. K imon und die Gebeine des Theseus // Klio. 2 0 0 4. Bd. 8 6 . Ht. 1. S. 15 –54 .
6
Raubitschek A.E . Kimons Zurückberufung // Historia. 1 9 55 . Bd. 3 . Ht. 3 . S . 379–380;
Cole J.R. Cimon’s Dismissal, Ephialtes’ Revolution and the Peloponnesian Wars // GRBS . 1 974.
486 Часть II. Время расцвета демократии
теля1. Это позволяет, бесспорно, лучше разобраться в ряде нюансов
и деталей карьеры Кимона, но нужда в обобщающем исследовании2
по-прежнему остается. Это a fortiori относится к отечественной науке,
в которой Кимон, подобно Аристиду, практически никогда не привле-
кал сколько-нибудь значительного внимания. Очень кратко останав-
ливался на его роли в афинской общественной жизни 460-х гг . до н . э.
В. М. Строгецкий3. Этот исследователь дает Кимону достаточно взве-
шенную оценку, считает его консерватором и традиционалистом,
представителем политики аристократического характера, но в то же
время не чуждым и социальной демагогии (вопроса о том, насколько
правомерно это последнее суждение, мы еще коснемся ниже). При-
ходилось затрагивать некоторые проблемы, связанные с Кимоном,
также и автору этих строк4.
* * *
Кимон, сын Мильтиада, из Лакиадов родился в конце VI в. до
н. э . Традиционно считается, что дата его рождения, если попы-
таться несколько уточнить ее, приходится на период около 510 г.
до н. э., и это представляется весьма близким к истине. Как мы
увидим ниже, Кимон вступил на стезю активной политической
дея тельности в самом начале 470-х гг. до н. э .: в 479 г. в ходил в со-
став афинского посольства, отправленного в Спарту, в следующем
году уже занимал должность стратега. На эту последнюю маги-
стратуру допускались граждане в возрасте не моложе 30 лет; та-
V. 1 5 . No 4 . P . 3 6 9 –385; Piccirilli L. Il filolaconismo, l’incesto e l’ostracismo di Cimone //
Quaderni di storia. 19 8 4 . V . 1 0 . No 19 . P . 171–177; Idem. Temistocle, Aristide, Cimone, Tucidide
di Melesia fra politica e propaganda. Genova, 1987. P . 86 –89; Carawan E.M . Eisangelia and Eu-
thyna: The Trials of Miltiades, Themistocles, and Cimon // GRBS . 19 87. V . 2 8 . No 2 . P. 1 67–208;
Bloedow E.F . Why did Sparta Rebuff the Athenians at Ithome in 462 BC? // AHB. 2 0 0 0. V . 1 4.
No 3. P. 8 9–101; Heftner H. [Andokides] 4, 32 –37 (ca. 4 0 0 –395 v . Chr.): die Ostrakisierungen
des Kallias Didymiou, Kimon, Megakles und Alkibiades d. Ä. rechtfertigen diejenige des jüngeren
Alkibiades, nicht des Sprechers // OT . S. 3 0 2 –316; Scheidel W. Platon, Gorg. 5 1 6d (ca. 3 90 –385
v. Chr.): die Ostrakisierung des Themistokles und des Kimon (ca. 470 bzw. 4 6 1 v . Chr.) // OT .
S. 3 5 0 –356; Idem. Theopomp FGrHist 115 F 88 (ca. 3 45 –340 v . Chr.): der Rückruf des ostrakis-
ierter Kimon (?) // OT . S . 373–386 .
1
Piccirilli L.
moglie di Cimone // RFIC. 19 8 2 . V . 11 0 .
Fasc. 3 . P. 278–282; Cromey R.D . Op. cit.
2
Ближе всего к таковому подошла статья: Stein-Hölkeskamp E. K imon und die athe-
nische Demokratie // Hermes. 19 9 9 . Bd. 127. Ht. 2. S. 14 4 –164 .
3
Строгецкий В.М . Греческая историческая мысль классического и эллинистического
периодов об этапах развития афинской демократии. Горький, 1987. С. 38 слл.; Он же. По-
лис и империя... С. 4 4 слл .
4
Суриков И.Е. Внешнеполитические концепции Кимона и Перикла: сравнительный
анализ // Историки в поисках новых смыслов . Казань, 2003 . С. 2 2 5 –230; Он же. Остракизм
Кимона... С. 9 8 –108.
487 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
ким образом, позже 509–508 гг . до н. э . Кимон родиться не мог.
Но не мог и намного раньше, поскольку тогда получилось бы, что
он начал свою карьеру в довольно-таки зрелом возрасте, что вы-
глядело бы странным. Хорошо известно, что на протяжении всего
V в . до н. э . отпрыски знатных аристократических семейств, коль
скоро они желали заниматься политикой, начинали избираться на
высшие государственные посты практически сразу по достижении
тридцатилетия.
А к Кимону сказанное должно относиться
. Он при-
надлежал к кругу самой высшей знати, являлся в полном смысле сло -
ва «аристократом до мозга костей», происходя из древнего и про-
славленного рода Филаидов. Отцом Кимона был тот самый Миль-
тиад, который в 490 г. до н. э . к омандовал афинским ополчением,
одержавшим победу над персидским отрядом при Марафоне. Таким
образом, традиция борьбы с персами — а этой борьбе Кимон посвя-
тил всю свою жизнь — была для него наследственной.
Мильтиаду мы посвятили специальную главу в книге «Античная
Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика».
Там же мы приводим и рассматриваем сведения о его происхожде-
нии и истории его рода1. Соответственно, здесь нет необходимости
заново повторять всю эту информацию. Напомним лишь, что в жиз-
ни будущего марафонского победителя был достаточно длительный
и важный период, когда тот правил в качестве тирана на полуостро-
ве Херсонес Фракийский. Именно на этот период падает рождение
Кимона. Иными словами, герой данной главы, хоть и был приписан
к дему Лакиады, увидел свет не в этом деме2 и вообще не в Аттике,
а довольно далеко от нее3.
Не менее знатным, хотя и в другом роде, следует назвать проис-
хождение Кимона по женской линии. Его матерью была вторая жена
Мильтиада — Гегесипила, дочь фракийского царя Олора, могуще-
1
Суриков И.Е . Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя клас -
сика. М ., 2005. С. 270 слл.
2
Принадлежность к дему для афинских граждан была, как известно, наследственной.
В сущности, Кимон был приписан к Лакиадам только потому, что оттуда происходил его
отец. Не следует забывать и о том, что реформы Клисфена, в ходе которых дем стал базо-
вой единицей административно-территориального деления полиса, имели место уже не -
сколько лет спустя после рождения Кимона (если мы правильно вычисляем его дату, в чем
сомневаться, кажется, нет оснований).
3
Строго говоря, нет абсолютной уверенности в том, что Кимон родился именно на
Херсонесе. Какое-то время (вряд ли очень большое) на хронологическом отрезке между
513 и 493 гг. до н. э . Мильтиад, вынужденный бежать с полуострова под натиском скифов,
провел, скорее всего, на завоеванном им острове Лемнос. Нельзя исключать, что именно
тогда супруга подарила ему сына . Вопрос этот вряд ли когда-нибудь будет однозначно
разрешен, и, во всяком случае, он не является столь уж принципиальным.
488 Часть II. Время расцвета демократии
ственного соседа правителя Херсонеса (Herod. VI. 39; Plut. Cim. 4)1.
У Кимона имелся единокровный брат Метиох, сын Мильтиада от
первой супруги — афинянки. Он, судя по всему, был намного старше;
к 493 г . до н. э ., то есть к моменту окончательного бегства Мильтиада
из его «княжества», Метиох фигурирует в источниках как уже впол-
не взрослый человек, командир корабля (Herod. VI. 41).
Гораздо сложнее вопрос о сестре Кимона — уже упоминавшей-
ся Эльпинике, сыгравшей немалую роль в его жизни. Эта женщина2
была одной из самых скандально известных личностей своей эпохи.
Она неоднократно подвергалась нападкам, в частности, со стороны
авторов древней аттической комедии (Eupol. fr. 208 Kock; ср. Plut.
Cim. 4; 15) — в отличие от брата, которого, как мы видели, комедио-
графы щадили. Эльпинику обвиняли в инцесте с Кимоном, в близости
с художником Полигнотом, в том, что она и в целом была «непоря-
дочной» (
). Вокруг Эльпиники концентрировалось такое
количество клеветнических сплетен, что в традиции о ней истина без-
надежно переплелась с наветами, и ныне чрезвычайно трудно отде-
лить их друг от друга. Причиной столь неприязненного отношения
современников к сестре Кимона была, насколько нам представляется,
ее «чрезмерно» активная по афинским меркам роль в общественной
жизни. Еще в молодости она с помощью выгодного политического
брака фактически обеспечила своему брату будущее; в дальнейшем
известны, как минимум, два случая ее посредничества между Кимо-
ном и Периклом — в 463/462 и 457 гг. до н. э. (Plut. Pericl. 10; Cim. 14)3.
Первое привело к оправданию Кимона в возбужденном против него
судебном процессе, второе — к досрочному возвращению этого по-
литика из остракизма.
По представлениям граждан демократических Афин, такое уча-
стие женщины в «чисто мужских» делах не могло не быть в высшей
степени предосудительным. Деятельность Эльпиники отражала не
классическую афинскую, а какую-то иную политическую традицию,
а именно ту, которая восходила к архаике, к эпохе аристократи-
ческого господства — для этой эпохи в целом характерно большее
1
Геродот упоминает лишь о браке Мильтиада и Гегесипилы, не указывая, что имен-
но от этого брака родился Кимон. Однако Плутарх, приводя эту информацию, ссылается
на абсолютно аутентичную традицию, восходящую к авторам V в. до н . э ., современникам
и хорошим знакомым Кимона, принадлежавшим к его кружку (см. ниже) — п о э ту Мелан-
фию и философу Архелаю.
2
О ней см.: Суриков И.Е. Женщины в политической жизни... С. 4 6–47. Обращаем вни -
мание на грубую опечатку в этой работе, происшедшую не по нашей вине . На с. 47 набор-
щик почему-то напечатал, что матерью Эльпиники была «фракийская царевна Эльпиника»
(правильно — Гегесипила).
3
Хронологию см.: Badian E. From Plataea... P . 1 0 1–102 .
489 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
влия ние представительниц «слабого пола» на политические процес-
сы, чем для периода демократии. Имеет значение, на наш взгляд, и то
обстоятельство, что девушка росла и воспитывалась в полугрече-
ском-полуварварском окружении, что матерью ее была фракиянка
царского рода, и это тоже должно было наложить отпечаток на весь
стиль поведения Эльпиники.
А в том, что Эльпиника являлась дочерью Мильтиада именно от
Гегесипилы, сомневаться не приходится. Правда, в античности су-
ществовала традиция1, делавшая Кимона и Эльпинику не родными,
а лишь единокровными братом и сестрой, да при этом еще и закон-
ными супругами. Как пишет Непот, «женат он (Кимон. — И. С .) был
на единокровной сестре Эльпинике, взятой не по любви, а по обы-
чаю, поскольку у афинян разрешалось жениться на сестрах с от-
цовской стороны». Но здесь — череда грубых ошибок. Во-первых,
неверна сама «правовая посылка». Действительно, афинские законы
допускали браки в довольно близких, по нашим меркам, степенях
родства (между двоюродными братом и сестрой2, даже между дядей
и племянницей), но все же не в таких близких — здесь Непот не прав.
Во-вторых, достоверно известно, что законной женой Кимона была
Исодика из рода Алкмеонидов (Diod. Perieg. FGrHist. 372. F37; Plut.
Cim. 4; 16; подробнее см. н иже). В -третьих, если бы Эльпиника была
дочерью Мильтиада от первой жены, афинянки, она оказывалась бы
старше Кимона, а это не вяжется с данными источников. Она была
жива и активна, хотя и немолода, еще в 439 г. до н . э . (Plut. Pericl.
28), а около 480 г. е сть все основания говорить о ней как о девушке
на выданье (Plut. Cim. 4:
; подробнее см.
ниже). В целом можно еще раз повторить, что жизнь Эльпиники и ее
отношения с братом были в силу ряда обстоятельств предметом не-
здорового интереса, что и повело к нагромождению искусственных
сложностей в некоторых (в основном поздних) источниках3.
Возвращаемся к Кимону. О ранних годах его жизни, о воспита-
нии будущего выдающегося полководца и политика мало что извест-
но. Можно только с полным основанием предположить, что та об-
становка, в которой он рос и формировался, не имела ничего общего
с реалиями демократических Афин. Этот нюанс представляется нам
1
Наиболее эксплицитно отразившаяся у Непота (Cim.1). Плутарху (Cim. 4) эта тради-
ция тоже знакома .
2
Thompson W.E . The Marriage of First Cousins in Athenian Society // Phoenix. 1 967. V. 2 1 .
No 4. P. 273–282 .
3
А в таком достаточно раннем тексте, как IV речь Андокида (о ней см.: Суриков И.Е .
IV речь корпуса Андокида как исторический источник // ПИФК. 20 0 3 . Вып. 1 3 . С . 3 –13),
сожительство Кимона с сестрой названо «противозаконием» (
, Andoc. IV. 3 3).
Тем самым уже отбрасывается всякая возможность законного брака между ними .
490 Часть II. Время расцвета демократии
важным, помогающим многое понять в основных особенностях лич-
ности Кимона, как они проявлялись уже в зрелом возрасте.
В то время как в афинском полисе происходили судьбоносные
реформы Клисфена, формировалась система классического народо-
властия, кипела острая политическая борьба, — на Херсонесе Фра-
кийском в этом отношении было все спокойно. Кимон, сын настоя-
щего «владетельного князя», а по матери еще и потомок правителей
фракийских племен, возрастал, надо полагать, в аристократической
роскоши и богатстве. Полученное им образование было в основном
мусическим (пение и игра на кифаре)1. Он имел, естественно, пре-
красные манеры, умел держать себя с благородной небрежностью,
при этом отнюдь не выглядел надменным и заносчивым, напротив,
был прост в обращении, чем впоследствии снискал симпатии многих.
Безмятежное счастье молодого аристократа оборвалось в 493 г .
до н. э ., когда Мильтиад, преследуемый персами, вынужден был бе-
жать с Херсонеса и со всем семейством (не считая попавшего в руки
Дарию старшего сына Метиоха) прибыл в Афины. Тогда же на «исто-
рической родине» оказался и юноша Кимон. Мильтиад вначале стал
фактическим лидером государства, выиграл Марафонское сраже-
ние, но уже в 489 г. до н. э. стремительно попал в опалу, был пригово-
рен к выплате огромного штрафа в 50 талантов, а вскоре умер.
Началась «черная полоса» в жизни Кимона. Штраф на момент
кончины Мильтиада так и не был выплачен; соответственно, он
остался «в наследство» сыну. Требуемая сумма заведомо являлась
столь колоссальной, что частному лицу она была практически не под
силу. Это автоматически ставило Мильтиада, а после его смерти —
Кимона в разряд государственных должников. Такие лица согласно
афинским законам подвергались вплоть до выплаты долга частичной
атимии, что исключало их сколько-нибудь активное участие в обще-
ственной жизни. Кимон не мог выставлять свою кандидатуру на за-
нятие полисных должностей, выступать с предложениями в народ-
ном собрании или с обвинениями в суде2. Пока это обстоятельство
было для него иррелевантным: до достижения тридцатилетия ему
и так не разрешалась подобного рода активность — ес ли не жестки-
1
Именно в этом отношении Ион Хиосский (FGrHist. 3 92 . F1 3) противопоставляет Ки-
мона Фемистоклу, не получившему в отрочестве соответствующих навыков .
2
Непот (Cim. 1) совершает очередную путаницу, утверждая, будто бы Кимон был за
неуплату долга посажен в государственную тюрьму. Этого, конечно же, не было. В Афи-
нах до рубежа V –IV вв . до н . э . н е существовало «долговых ям» (см.: Ruschenbusch E. Die
Quellen zur älteren griechischen Geschichte: Ein Überblick über den Stand der Quellenforschung
unter besonderer Berücksichtigung der Belange des Rechtshistorikers // Symposion 1971: Vor-
träge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1975. S. 73–74). Соответст-
венно, не сидел в тюрьме и Мильтиад после вынесенного ему приговора.
491 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
ми нормами права, то, во всяком случае, установками общественного
мнения1. Но рано или поздно вопрос о способе снятия атимии не мог
не возникнуть, коль скоро он хотел начать делать политическую ка -
рьеру. А неоплаченный долг висел над ним дамокловым мечом долго,
почти десять лет.
В 480-х гг . до н. э ., в период очень напряженной борьбы группи-
ровок и первых применений закона об остракизме, Кимон, несмотря
на свою молодость и на невозможность прямого участия в полити-
ке, был уже, судя по всему, прекрасно известен согражданам, более
того, по словам Плутарха (Cim. 4), «пользовался в городе дурной
славой (
)». В складывании этой негатив-
ной репутации сыграли роль несколько обстоятельств. В частности,
на Кимона переносилась неприязнь, которую многие афиняне ис-
пытывали к Мильтиаду, по их мнению, чрезмерно «вознесшемуся»
(а «реа билитация» марафонского победителя еще не успела прои-
зойти), и которая усугублялась твердой уверенностью греков рас-
сматриваемой эпохи в ответственности потомков за деяния предков2.
Невыплаченный долг полису тоже способствовал неприязни к Кимо-
ну. Наконец, тогда уже начали распространяться по Афинам сплетни
о пьянстве молодого человека, о его незаконном сожительстве с се -
строй, опекуном (
) которой он остался.
Кимон в десятилетие между Марафоном и Саламином подвергался
даже опасности остракизма. Безусловно, опасность эта вряд ли была
реальной, и Кимон, конечно, не был в числе главных «кандидатов» на
изгнание, таких как Аристид или Ксантипп, но нет ничего удивитель-
ного в том, что несколько десятков или даже сотен афинских граждан
предпочитали писать на черепках именно его имя (как об этом свиде-
тельствуют данные найденных острака). Пожалуй, единственным из
крупных политических лидеров, оказывавшим в этот период Кимону
поддержку, был Аристид Справедливый (Plut. Cim. 5), как мы уже от-
мечали выше, в главе, посвященной этому последнему.
В целом по мере демократизации афинского полиса представи-
тели знатных аристократических родов, к числу которых относил-
ся Кимон, оказывались во все более непростой для себя ситуации.
Демос, особенно после Марафонской победы, властно брал в свои
1
Даже Алкивиад — ближе к концу того же столетия — на ч ал активную политическую
карьеру лишь в тридцатилетнем возрасте. И это несмотря на то, что он едва ли не с детства
был прекрасно известен всем согражданам, что он обладал несомненными и блестящими
талантами, что установки общественного мнения уже несколько изменились в сторону
более терпимого отношения к молодежи. A fortiori то же самое должно относиться к Ки-
мону.
2
Об этой концепции родовой ответственности см .: Суриков И.Е. Из истории грече-
ской аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох . М ., 2000 . С . 2 38 слл .
492 Часть II. Время расцвета демократии
руки бразды правления; увеличивалась роль беднейших, наиболее
радикально настроенных слоев гражданского населения, то есть
тех людей, которые уже в силу самой природы вещей поглядывали
на аристократов с подозрением, видя в них потенциальных врагов.
Кто-то из членов знатной элиты смог (да и то до поры до времени)
приспособиться к новым политическим условиям, выступая в роли
вождей-простатов простонародья (мы видели это в главе о Феми-
стокле). Кимону (как в свое время его отцу Мильтиаду) такая линия
была в целом чужда. Позже, в годы зрелости, он относился к демосу
скорее покровительственно, несколько свысока, хотя и без олигар-
хической неприязни. У нас еще будет случай в этом убедиться.
Политическим идеалом Кимона всегда была Спарта. Он поддер-
живал с ней самые тесные контакты, слыл главным афинским лако-
нофилом. Спартанцы уважали Кимона, и он платил им взаимностью.
В высшей степени характерен тот факт, что одного из своих сыновей
он назвал Лакедемонием (Plut. Cim. 16)1. Это интереснейший пример
«геополитической» ономастики. Другой сын Кимона звался Фесса-
лом — имя тоже с предельно ясной подоплекой2. Сложнее ситуация
с еще одним его сыном, близнецом Лакедемония. Плутарх (Cim. 16;
Pericl. 29) не вполне точно передает его имя как Элей, производя со -
ответственно от области Элиды. Эпиграфически зафиксировано бо-
лее точное написание имени данного лица — Улий (IG. IV. 2. 672c)3.
Иными словами, к Элиде это имя не имеет никакого отношения;
скорее можно говорить о его ионийском происхождении (в некото-
рых полисах Ионии Зевс в одной из своих ипостасей носил эпиклезу
«Улий»). Дж. Дейвис справедливо считает, что в таком имянаречении
отразилось стремление к гегемонии над ионийскими греками, то есть
и оно тоже имело «геополитический» характер4. Итак, в ономастиче-
1
Лакедемоний впоследствии тоже сыграл некоторую роль в афинской истории.
В частности, в конце 430 -х гг. до н . э . о н был стратегом и командовал эскадрой кораблей
(Thuc. I . 4 5 . 2; Plut. Pericl. 29). Но в целом он не входил в число наиболее влиятельных лиде-
ров государства. Характерно, в частности, что политическую группировку Филаидов пос -
ле смерти Кимона возглавил его свойственник Фукидид, сын Мелесия, а не Лакедемоний.
Очевидно, последний не обладал для этого достаточными способностями.
2
Фессал, сын Кимона, встречается в источниках еще в 415 г. до н . э ., когда он высту-
пил в суде официальным обвинителем Алкивиада в процессе о профанации мистерий (Plut.
Alc. 1 9; 22). Плутарх приводит даже текст обвинительного заявления .
3
Улий в 425 г. до н . э . з ан и ма л полисную должность ситофилака (Aristoph. E qu. 4 07
cum schol.). Таким образом, целый ряд сыновей Кимона нашел определенное место в обще-
ственной жизни Афин, но место это было достаточно скромным. По словам Аристотеля
(Rhet. I I . 1 39 0b30), потомки Кимона выродились «в глупость и вялость».
4
Davies J.K. Athenian Propertied Families, 600 –300 B. C. Oxf., 1971. P. 3 0 2 . Об имени
Улий в роде Филаидов см. т акже: Thomas R. Oral Tradition and Written Record in Classical
Athens. Cambridge, 1989 . P . 1 6 2 .
493 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
ской сфере Кимон совершенно не следовал укоренившимся в грече-
ском мире традициям1, выступал новатором, давая некоторым из сво-
их сыновей имена не по предкам и родственникам, как было принято,
а связанные с различными регионами греческого мира2.
Плутарх упоминает только этих трех сыновей Кимона. Однако еще
в одном, довольно позднем источнике (Schol. Aristid. p . 151.8 Jebb = I I I.
p. 515 Dindorf) содержится указание на то, что у него были еще три
сына, названные в более традиционной манере: Мильтиад (по деду),
Кимон (по отцу) и Писианакт (по одному из родственников с мате-
ринской стороны). Эта информация, несмотря на поздний характер,
вполне может быть в своей основе аутентичной. Действительно, Лаке-
демоний, Улий и Фессал, судя по времени их деятельности, родились
у Кимона, когда ему было уже за сорок. Вполне логично предполо-
жить наличие более ранних детей (женился Кимон, как мы увидим,
в возрасте около тридцати лет). В таком случае, остается считать, что
эти три старших сына Кимона умерли в детстве или в молодости, коль
скоро они не оставили никаких следов в истории Афин.
Говоря о потомстве Кимона, мы несколько забегаем вперед, но
нам это необходимо для того, чтобы разобраться с матримониаль-
ной ситуацией в семье интересующего нас политика. Матерью всех
его сыновей, по авторитетному свидетельству периегета Диодора,
писателя IV в . до н . э . (FGrHist. 3 72. F37), была его законная супру-
га Исодика. Правда, существует информация, восходящая будто бы
к Стесимброту (ap. Plut. Cim. 16; ср. Plut. Pericl. 29), согласно кото-
рой дети (все или часть) были у Кимона от некоей женщины-клито-
рянки (
), то есть гражданки города Клитор
в Аркадии. Однако, даже независимо от факта тенденциозной субъ-
ективности большинства сообщений Стесимброта, в данном случае
мы просто имеем дело с «псевдоперсоной», возникшей в результате
порчи рукописной традиции. Как было аргументированно показано3,
изначально в тексте, из которого происходит этот пассаж, говори-
лось не о «женщине-клиторянке», а об «оскверненной женщине»
(
). Так была названа Исодика, принадлежавшая
к роду Алкмеонидов, над которым тяготела «Килонова скверна»4.
1
Об ономастических традициях греков см.: Brenne S. Ostrakismos und Prominenz...
S. 49 –72 (с подробными указаниями на предшествующую литературу); Карпюк С.Г . Обще-
ство, политика и идеология классических Афин. М ., 2003 . С. 20 0 слл .
2
Известно, правда, что уже Фемистокл назвал двух из своих многочисленных дочерей
Италией и Сибаридой (Plut. Them. 2 2), что тоже демонстрирует геополитические амбиции.
Однако сыновья Фемистокла носили вполне традиционные имена.
3
P iccirilli L.
...; Cromey R.D. Op. cit.
4
Об этом родовом проклятии см. н аиболее подробно: Суриков И.Е. Из истории гре-
ческой аристократии...
494 Часть II. Время расцвета демократии
Но уже ко времени Плутарха в данный нарративный памятник вторг-
лось искажение, в результате которого и «появилась на свет» никог-
да в действительности не существовавшая женщина из Клитора.
Об Исодике, строго говоря, известны только две вещи: что она
умерла раньше мужа, который очень тяжело воспринял ее кончи-
ну (Plut. Cim. 4), и что она, как только что было сказано, происхо-
дила из Алкмеонидов, из боковой ветви рода1. И вот эта последняя
деталь для нас здесь наиболее важна. Мы вновь выходим на проб-
лему «триумвирата родов», о которых уже упоминали в главах II
и III и, со ответственно, сейчас можем ограничиться лишь кратким
напоминанием. На рубеже 480–470-х гг . до н . э . Алкмеониды, Филаи-
ды и Керики объединились с целью более успешного противостоя-
ния чрезвычайно возросшему влиянию Фемистокла. Альянс был, по
афинским обычаям, демонстративно маркирован политическими
браками. Первый из них связал Кимона с Исодикой, а второй оказал-
ся для его дальнейшей судьбы, пожалуй, даже едва ли более важным.
Сестра Кимона Эльпиника была выдана замуж за «богатейшего из
афинян» — Каллия, сына Гиппоника, возглавлявшего род Кериков
(Nep. Cim. 1; Plut. Cim. 4; Athen. X II I. 589d).
Каллий, чье состояние оценивалось в 200 талантов, был одним
из очень немногих граждан афинского полиса, кому было под силу
заплатить в государственную казну 50 талантов причитавшегося
с Кимона долга и тем снять с последнего атимию. Именно это и было
сделано2, и для Кимона открылась наконец, дорога в «большую поли-
тику». Да и в целом союз трех родов оказался чрезвычайно выгодным
именно для него; он больше, чем кто-либо, выиграл от создания этой
коалиции, что нам уже очень скоро предстоит увидеть. Немаловаж-
но уже то, что Кимон, решив свои финансовые проблемы, в одноча-
сье шагнул из бедности в богатство, что позволило ему вернуться
к привычной с детства жизни «на широкую ногу»3.
1
Отцом Исодики был Евриптолем, отцом этого последнего — Мегакл, брат рефор-
матора Клисфена (не путать с Мегаклом, сыном Гиппократа, приходившимся Клисфену
племянником).
2
Вряд ли, конечно, Каллий заплатил за Кимона весь долг. Во-первых, семья Мильти-
ада сама была весьма состоятельной (Herod. VI. 4 1 — х ерсонесский тиран бежал в Афины
с большими сокровищами), и это состояние, несомненно, ушло на частичную ликвидацию
задолженности. Во-вторых, сообщается (Ephor. F GrHist. 70. F 6 4), что семья жены Кимо-
на — Исодики — т оже была богатой; ей было дано роскошное приданое, что тоже внесло
свой вклад в расчеты с государством.
3
Если верно наше предположение (см. в ы ш е, в гл . I I), что организатором союза трех
родов был Аристид, это многое объясняет. Очевидно, «справедливый» политик выстраи-
вал весь союз специально «под Кимона». Эксплицитно сообщается (Plut. Cim. 5), что имен-
но в нем Аристид видел потенциальный противовес Фемистоклу, против которого коали -
ция и создавалась.
495 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
* * *
Первым крупным историческим событием, в котором источ-
никами отмечено прямое участие Кимона, была эвакуация афи-
нян из города в 480 г. до н. э . под угрозой нашествия Ксеркса. Как
пишет Плутарх (Cim. 5), «в это-то время Кимон с сияющим лицом
первым показался на Акрополе, куда он поднялся через Керамик
в сопровож дении товарищей, неся в руках конские удила, чтобы по-
святить их богине... Посвятив удила, вооружившись одним из висев-
ших в храме щитов и помолившись богине, он спустился к морю и тем
самым первый показал пример неустрашимости». Плутарх трактует
этот эпизод как готовность Кимона с энтузиазмом принять план обо-
роны на море, предложенный Фемистоклом («это как бы означало,
что сейчас государство нуждается не в конном войске, а в бойцах-
моряках»). Так ли это в действительности? Трудно сказать. Работая
с сочинениями Плутарха, нужно всегда проводить четкое разграни-
чение между конкретными фактами (большей частью аутентичными)
и интерпретациями, принадлежащими самому автору, которые как
раз нередко бывают спорными и сомнительными. Сейчас перед нами
именно такой случай. Странным было бы подобное проявление сим-
патий Кимона к Фемистоклу — политическому противнику1. Может
быть, этот его демонстративный жест (а таких и впоследствии нема-
ло было в его жизни) символизировал совсем иное: присягу на вер-
ность святыням Акрополя, которые поневоле приходилось на время
оставить...2
Кимон участвовал в Саламинском сражении в качестве рядово-
го воина, проявив героизм (Plut. Cim. 5). А практически сразу после
этого ему уже начинают давать важные государственные поручения.
Так, в 479 г . до н. э . он вместе с Ксантиппом и Миронидом вошел в со-
став посольства в Спарту, направленного по инициативе Аристида
(Plut. Aristid. 10). Как правило, послами становились опытные, авто-
ритетные политики, имевшие серьезный вес в гражданской общине
и за ее пределами3. В свете сказанного включение в состав диплома-
1
Впоследствии, в период остракизма, опалы, осуждения Фемистокла, Кимон был
в чис ле тех, кто нападал на него (Plut. Aristid. 2 5). Когда некий Эпикрат помог скрывав-
шемуся Фемистоклу, организовав побег из Афин его жены и детей, Кимон выступил об-
винителем в судебном процессе против Эпикрата и добился смертного приговора (Plut.
Them. 2 4). Все это свидетельствует, мягко говоря, отнюдь не о взаимных симпатиях двух
выдающихся политических деятелей.
2
Фемистокл, со своей стороны, характеризовался далеко не такими «почвеннически-
ми» взглядами. Он вполне допускал даже возможность отбытия гражданского коллектива
Афин в полном составе в Южную Италию с целью основания там нового полиса .
3
Послы, в отличие от многих должностных лиц, избирались не жребием, а голосова -
нием (Mosley D.J . Envoys and Diplomacy in Ancient Greece. Wiesbaden, 1973. P. 4 3). Вполне
правомерно М . Хансен, составляя каталог виднейших афинских политиков IV в. до н. э.,
496 Часть II. Время расцвета демократии
тической миссии, причем весьма важной, молодого человека, едва-
едва достигшего тридцатилетия и только начинающего свою карье-
ру, выглядит даже не вполне обычным. Объяснение ситуации, на наш
взгляд, возможно только одно: для спартанцев имя Кимона было не
пустым звуком. Очевидно, к описываемому моменту уже проявились
лаконофильские черты личности и деятельности Кимона, установи-
лись его контакты с Лакедемоном (вне сомнения, наследственные
и ксенические). В Спарте он был желанным гостем, способным ре-
ально повлиять на ход событий.
А уже в 478 г . до н . э . мы встречаем Кимона в должности страте-
га (вместе с Аристидом) в ходе морских кампаний Эллинского союза
в Эгеиде (Plut. Aristid. 23; Cim. 6). Этот год, как известно, был отме-
чен событиями огромного исторического значения: расколом между
Афинами и Спартой по вопросу о целесообразности дальнейших во-
енных действий и созданием Делосского союза . Главным «локомо-
тивом» событий с афинской стороны был Аристид — «отец» симма-
хии, — а Кимон активно помогал ему в этом. Затем Аристид отошел
от активной политической деятельности, а для Кимона она только
начиналась. Как самый талантливый из полководцев, каких афиняне
имели в то время, он неоднократно избирался стратегом. Это проис-
ходило снова и снова, почти без перерывов, год за годом на протя-
жении более чем полутора десятилетий. По сути, он долго оставался
фактическим главой созданного Афинами морского союза .
В 477 г. до н. э.1
имела место первая крупная операция симмахии
против персов — ос ада крепости Эйон в Северной Эгеиде, в месте
впадения в море реки Стримон. Этот важный стратегический пункт2
находился в руках персидского гарнизона, которым командовал не-
кий Бог (такое имя). Кампания при Эйоне неплохо освещена в источ-
никах различного времени (Herod. VII. 107; Thuc. I. 98; Demosth. X III .
23; XXIII. 199; Diod. X I. 60. 2; Plut. Cim 7; Polyaen. VII. 24)3. Осада
оказалась затяжной: персы оборонялись очень мужественно, а их
начальник проявил настоящую самоотверженность: он держался до
включает в него наряду с полководцами и политическими ораторами также известных из
источников послов (Hansen M.H. The Athenian Ecclesia II: A Collection of Articles 1983 –
1989. Copenhagen, 1989 . P . 2 5 ff.).
1
В датировке внешнеполитических событий, о которых в дальнейшем пойдет речь,
следуем хронологическим выкладкам Э. Бадиана (Badian E. From Plataea... P . 9 9 ff.).
2
К этим фракийским землям, изобиловавшим рудниками драгоценных металлов, афи-
няне стремились уже издавна.
3
См. об этом событии: Isaac B. The Greek Settlements in Thrace until the Macedonian
Conquest. Leiden, 1986 . P. 6 0; Касаткина Н.А. Завоевание Эйона во Фракии // Материа-
лы VII чтений памяти проф. Н. П. Соколова. Нижний Новгород, 2002 . С. 2 8 –30 (с несколь -
ко иной датировкой — 476/475 г. до н . э .).
497 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
последнего, а когда провиант в блокированном городе был на исхо-
де и никаких надежд не оставалось, поджег крепость и сам покон-
чил с собой, бросившись в огонь. Только таким образом Эйон попал
в руки греческого войска Кимона — полуразрушенный и почти без
добычи, на которую так надеялись (сокровища Бог перед гибелью
выбросил в реку).
Тем не менее успех был достигнут. Он, в частности, позволил
попытаться начать колонизацию привлекательного стримонского
регио на. Там афинянами было основано поселение под названием
«Девять путей». Впрочем, на этот раз колонисты не смогли продер-
жаться долго и были разгромлены окрестными фракийцами (Thuc. I .
100. 3; Schol. Aeschin. II. 32). Однако к этим событиям Кимон уже не
имел отношения. Позже на Стримоне, как известно, возник знамени-
тый Амфиполь — афинская колония с очень бурной судьбой1.
Остановимся вкратце еще на одном нюансе, связанном со взяти-
ем Эйона. В этой операции афинянам оказал существенную помощь
деньгами и людьми знатный фессалиец Менон, сын Менеклида, из
города Фарсал. За это постановлением экклесии Менону были да-
рованы права афинского гражданства (Demosth. X X III. 199). Такая
награда в V в . до н . э . давалась очень редко; еще более интересно,
что Менон действительно переселился из Фарсала в Афины, был
приписан к дему Гаргетт и впоследствии принимал активное участие
в политической жизни2. Он входил в окружение Кимона (видимо, по-
роднился с ним) и, подобно последнему, был даже, возможно, под-
вергнут остракизму в начале 450-х гг . до н . э .
Кимон очень гордился проведенной им операцией при Эйоне, на-
верное, потому, что это была его первая самостоятельная победа. Для
прославления и увековечения этой победы он по разрешению демоса
установил в Афинах стелы со стихотворными надписями. Надписи
полностью приведены Плутархом (Cim. 7)3. Характерно, что в них
идет речь только об «афинянах» и нигде не упоминается имя Кимона.
Известно, что в этот период ощутивший свое могущество и убежден-
но придерживавшийся коллективистских традиций державный демос
отнюдь не был склонен признавать личную роль тех или иных граж-
дан в военных либо каких бы то ни было мероприятиях. Это в свое
1
Heskel J. The North Aegean Wars, 371–360 B . C. Stuttgart, 1997. P. 1 5 –17; Hansen O. The
Athenian Colony of Brea = Amphipolis? // Hermes. 1 9 9 9. Bd. 1 27. Ht. 1 . S . 1 2 1 –122.
2
О Меноне см.: Raubitschek A.E . Menon, Son of Menekleides // Hesperia. 1 9 5 5 . V. 2 4 .
No 4 . P. 2 8 6–289; Martin T.R . Sovereignty and Coinage in Classical Greece. Princeton,
1985. P. 61 –62; Helly B. La glose d’Hésychius Menwn...dai: pénestes thessaliens ou ostracisés
athéniens? // RPLHA. 1994. V. 68. No 1/2. P. 135 –146.
3
Анализ стихов см. в работе: Jacoby F. Some Athenian Epigrams from the Persian Wars //
Hesperia. 1945. V. 14. No 3. P. 185 ff.
498 Часть II. Время расцвета демократии
время познал на собственном горьком опыте Мильтиад. Кимон, не
настаивая на подчеркивании в надписях своей персоны, конечно же,
помнил о судьбе отца. Однако даже в подобном «безличном» виде
надписи, как замечает Плутарх (Cim. 8), «казались, по содержанию
своему, людям того времени верхом почета»: ведь до Кимона и такая
скромная почесть никому не даровалась.
В 476 г. Кимон, вновь занимая должность стратега, провел еще
одну удачную кампанию. На этот раз захвачен был Скирос — остров
в северо-западной части Эгейского моря, принадлежавший к группе
Спорад (об этом событии см.: Thuc. I . 98.2; Diod. X I. 60.2; Plut. Thes. 36;
Cim. 8). Племя долопов, населявшее Скирос, промышляло пиратст-
вом, что препятствовало нормальному развитию морской торговли
в Эгеиде. Овладев островом, основав там свое поселение и изгнав пи-
ратов, афиняне решили эту проблему.
Со взятием Скироса связана весьма интересная пропагандист-
ская акция Кимона, в которой были активно использованы элемен-
ты мифа и ритуала. Кимон, являясь лидером афинского полиса,
активнейшим образом эксплуатировал мифологию Тесея, кото-
рый постепенно становился величайшим «национальным» героем
Афин, аттическим аналогом Геракла1. Тесей, согласно легендарной
традиции, в конце своей жизни был свергнут с афинского престола
и бежал именно на остров Скирос, где то ли умер, то ли был убит.
Кимон объявил о том, что им найдена могила Тесея. Было уже наго-
тове соответствующее прорицание от Дельфийского оракула, пред-
писывавшее афинянам доставить прах героя на родину. Об этой
религиозной санкции наверняка заблаговременно позаботился
сам Кимон2; впрочем, она очень хорошо укладывалась и в политику
дельфийского жречества. Уже не в первый раз из Дельфов разда-
1
О популярности образа Тесея в Афинах эпохи Кимона см.: Dugas Ch. L’évolution
de la légende de Thésée // REG. 1 9 43 . V. 5 6 . P . 1–24; Sourvinou-Inwood Chr. Theseus Lifting
the Rock and a Cup near the Pithos Painter // JHS. 1 971. V. 9 1 . P. 9 4 –109; Davie J.N. Theseus
the King in Fifth-Century Athens // G&R. 1982. V. 29. No 1. P. 25 –34; HurwitJ.M. The Art
and Culture of Early Greece, 1100 –480 B . C . Ithaca, 1985. P. 31 1 ff.; Shapiro H.A. Theseus...;
Goušchin V. Athenian Synoikism of the Fifth Century B . C., or Two Stories of Theseus // G&R.
1999. V. 46 . No 2 . P. 16 8 –187. По одной из версий генеалогической традиции, род Филаидов,
к которому принадлежал Кимон, по женской линии восходил к Тесею (Tibšrioj M. QhseÚj
ka... Panaq»naia // AAAD. P . 1 33). Наиболее подробно об эволюции мифологического
образа Тесея в Афинах в целом см .: Calame C. Thésée et l’imaginaire athénien: Légende et
culte en Grèce antique. Lausanne, 1990 .
2
Он имел хорошие отношения с дельфийским жречеством. Несколько позже, в 460-х гг .
до н. э., по инициативе Кимона в Дельфах была установлена скульптурная группа работы
Фидия. В ее состав входили статуи божеств, знаменитых афинских легендарных героев
(эпонимов фил, Кодра, а также, что интересно, Тесея), Филея — о с но в а те л я рода Филаи-
дов — и, наконец, Мильтиада, отца Кимона (Paus. X. 10 . 1–2). См.: Neer R. The Athenian
Treasury at Delphi and the Material of Politics // Classical Antiquity. 2 0 0 4 . V. 2 3 . No 1. P. 8 2 .
499 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
вались приказы о «перевозе останков» древних героев. Ранее они,
как правило, адресовались спартанцам. Таким образом в Спарте
оказались «останки Ореста» (Herod. I . 6 7–68), «останки Тисамена»
(Paus. VII. 1.8)1. Такого рода акции всегда носили ярко выраженный
легитимирующий характер. Доставляя на свою территорию «остан-
ки» былых ахейских владык, лакедемоняне тем самым обосновыва-
ли свои претензии на «ахейское наследство» Пелопоннеса, на геге-
монию на полуострове. И теперь в высшей степени характерно, что
в Афинах получил совершенно аналогичную санкцию не кто иной,
как лаконофил Кимон.
«Останки Тесея» были с большой помпой возвращены в Афины2
и перезахоронены; на месте их нового пребывания основали святи-
лище Тесейон, игравшее в дальнейшем довольно важную роль в ре-
лигиозной жизни полиса3. Мероприятие, о котором идет речь, было,
бесспорно, многоплановым по своим импликациям; Кимон как бы
в определенной степени отождествлял себя со славнейшим афинским
героем, подчеркивал черты сходства между собою и им4. Еще один
аспект проблемы был относительно недавно подчеркнут У . Р. Кон-
нором5. Тесей, согласно одной из традиций, бытовавших в классиче-
ских Афинах, вынужден был покинуть город потому, что его изгнали
остракизмом. И теперь его «возвращение» должно было восприни-
маться современниками как возвращение из остракизма (добавим,
такое восприятие тем более вероятно, что буквально за несколько
лет до этой акции, в 480 г. до н . э ., имело место досрочное возвра-
щение жертв первых остракофорий, которое должно было еще пом-
ниться). Привозя на родину останки героя, который в свое время
несправедливо пострадал от сограждан, Кимон как бы имплицитно
предостерегал на будущее против чрезмерно сурового обращения
демоса со своими политическими лидерами. Для него, кстати, подоб-
ный намек был более чем актуален: его отец Мильтиад был осужден
1
LeahyD.M. The Bones of Tisamenus // Historia. 1955. Bd. 4. Ht. 1. S. 26 –38; Hux-
ley G. Bones for Orestes // GRBS . 1 979. V. 2 0 . No 2. P. 1 4 5 –148 .
2
Podlecki A.J . Cimon, Skyros...; Fell M. Op. cit.
3
Ранее за Тесейон ошибочно принимали тот храм на западной стороне афинской Аго-
ры, который, как ныне безоговорочно установлено, в действительности являлся Гефестей-
оном, храмом Гефеста и Афины (кстати, он тоже, возможно, был начат еще при Кимоне
и лишь достроен при Перикле: Delvoye Ch. Op. cit. P . 8 07). Настоящее местонахождение
Тесейона пока еще не установлено безоговорочно.
4
Интересно, что позже, в 440-х гг. до н . э ., аналогичное отождествление с Тесеем
прак тиковал и Перикл. См.: Суриков И.Е. Перикл, Амис и амазонки // Из истории антич -
ного общества. Нижний Новгород, 1999 . Вып. 6 . С . 1 47–152 . Судя по всему, Тесей с опреде-
ленного момента (с Писистрата? с Клисфена?) вообще стал парадигмой для любого афин-
ского политика, занимающего лидирующую позицию в полисе.
5
Connor W.R . Theseus and his City // RPAGW. P . 1 1 5 –120 .
500 Часть II. Время расцвета демократии
экклесией, да и сам он имел основания опасаться остракизма (и, как
показали дальнейшие события, не напрасно). Эпизод с «останками»
Тесея следует признать типичным образчиком пропагандистской ак-
ции, выросшей из недр мифоритуального комплекса.
Эпизод, о котором шла речь, безусловно, прибавил Кимону по-
пулярности и влиятельности. Да и в целом его положение с каждым
годом продолжало укрепляться, он быстро становился в Афинах
«политиком номер один», не имеющим сопоставимых по значимо-
сти конкурентов. Тому способствовало несколько обстоятельств.
Во-первых, на протяжении 470-х гг . до н . э . произошла, если можно
так выразиться, «расчистка политического поля». Аристид отошел
от активной государственной деятельности. Влияние Фемистокла
значительно упало, и в конце рассматриваемого десятилетия он был
подвергнут остракизму (см. предыдущую главу). На те же 470-е гг.
до н. э . приходится смерть или гибель Ксантиппа1, а сын его Перикл
был еще слишком молод, чтобы стать достойным соперником Кимо-
на (это в конце концов произошло, но лишь некоторое время спустя).
Во-вторых, Кимона всячески поддерживал древний аристократиче-
ский Совет Ареопага, усилившийся в этот период (об этом говори-
лось выше, в главе I).
В-третьих, альтернативы Кимону не было еще и в том отношении,
что он, вне всяких сомнений, являлся лучшим военачальником из
всех, каких имели Афины в это время. Более того, не будет преуве-
личением назвать его крупнейшим представителем полководческого
искусства в Греции первой половины V в . до н. э . Здесь следует учи-
тывать, что в военном деле периода ранней классики, характеризо-
вавшемся, по нашим современным меркам, в общем-то достаточно
простыми и незамысловатыми стратегическими и тактическими при-
емами, колоссальную роль играл личный фактор, а именно — персо-
нальный пример полководца, его авторитет в армии, его способность
подвигнуть воинов на удар по противнику. Как раз этими качества-
ми Кимон располагал в избытке. Он пользовался, насколько можно
судить, безоговорочным уважением со стороны воинов, умел пове-
сти их за собой. Плутарх (Cim. 5) говорит в связи с Кимоном о «бла-
городстве, достойном удивления. Ибо, не уступая отвагою своей
Мильтиаду, а разумом Фемистоклу, он, по общему признанию, был
справедливее (
) их обоих». Кимону здесь приписывается
справедливость (
) — одна из наиболее ценимых эллинами
черт, как мы видели, описывая биографию Аристида.
1
Суриков И.Е . Ксантипп, отец Перикла: штрихи к политической биографии // ПИФК.
2000. Вып. 8. С. 106.
501 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
Весь свой талант военачальника Кимон обратил на борьбу про-
тив державы Ахеменидов. Под его руководством афиняне неуклонно
теснили персидские силы из Эгеиды, нанося им поражение за пора-
жением как на море, так и на суше. Территориально военные дей-
ствия все более смещались в восточную часть акватории Эгейского
моря. Афинский флот смог отвоевать у персов греческие полисы
Карии и Ликии (Diod. X I. 60.4). Захватчики были полностью изгна-
ны с полуострова Херсонес Фракийский (Plut. Cim. 14)1. Этот регион
в стратегических планах Кимона занимал, следует полагать, особое
место: там правил его отец Мильтиад, там родился и он сам. Возвра-
щая теперь Херсонес, Кимон не только исполнял свой военный долг
по отношению к Афинам, но и долг, так сказать, семейный, родовой.
Впрочем, не только с врагами с Востока Кимону приходилось
иметь дело на данном хронологическом отрезке. В 471 г . до н. э . он
провел операцию по изгнанию из Византия спартанского регента
Павсания (Thuc. I. 131.1; Plut. Cim. 6). Этот амбициозный полити-
ческий лидер, в свое время выигравший Платейское сражение и ко-
мандовавший (правда, недолго) флотом Эллинского союза, затем
фактически вышел из подчинения властям Спарты, да и вообще из-
под чьего бы то ни было контроля. Он своевольно захватил важный
в стратегическом отношении Византий и несколько лет управлял
этим полисом, можно сказать, был его тираном2. Такое его поведе-
ние не устраивало, нужно думать, прежде всего самих спартанцев,
которые, скорее всего, дали «добро» на его удаление из города. Ведь
Эллинский союз, не забудем, де-юре продолжал еще существовать,
и Кимон в период своего преобладающего влияния в Афинах не давал
Спарте никаких поводов для недовольства. Вполне закономерно, что
именно на его долю выпало изгнать Павсания. А Византий после этой
кампании, естественно, оказался под афинским контролем и вошел
в состав Делосского союза, все увеличивавшегося и усиливавшегося.
Иногда считают3, что в ходе той же экспедиции 471 г. до н . э . Ки-
мон взял у персов Сест на Геллеспонте. Здесь есть определенная не-
стыковка. По данным весьма авторитетных источников (Herod. IX .
117 sqq.; Thuc. I. 89.2), Сест был освобожден флотом под командова-
нием Ксантиппа не позже весны 478 г . до н. э . Почему же его пришлось
брать вторично? Разве что предположить, что первое освобож дение
1
Касаткина Н.А. Афинские владения... С. 6 2 –63 .
2
Совершенно справедливо Г . Берве рассматривает этот период деятельности Павса-
ния в контексте истории греческой тирании: Берве Г. Тираны Греции. Ростов н/Д, 1997.
С. 224 сл.
3
Например: Badian E. From Plataea... P. 10 0, 211. Менее категорично: Isaac B. Op. cit.
P. 176–177.
502 Часть II. Время расцвета демократии
города оказалось кратковременным и персы вскоре вновь овладели
им... Но в традиции о таком развитии событий нет ни слова; почему
же мы должны домысливать факты?
Здесь явно вкралось какое -то недоразумение, и идет оно от сви-
детельства Иона Хиосского (FGrHist. 392. F 13)1, приводимого со
ссылкой на рассказ самого Кимона: «Союзники, захватив в Сесте
и Византии множество варваров, поручили Кимону произвести де-
леж добычи, и тот распорядился так, что по одну сторону поставили
самих пленных, а по другую сложили украшения, которые они носи-
ли; союзники стали порочить такой дележ, называя его несправед-
ливым, и тогда он предложил им взять любую из частей: какую бы
они ни оставили, афиняне-де будут довольны. По совету самосца Ге-
рофита, считавшего, что лучше приобрести вещи персов, чем самих
персов, союзники взяли себе наряды и украшения, оставив на долю
афинян пленных. Все сочли тогда, что этим дележом Кимон просто
выставил себя на посмеяние: союзники уносили золотые запястья,
ожерелья, шейные цепочки, персидские кафтаны, пурпурную одеж-
ду, афинянам же пришлось взять себе нагие тела мало привычных
к труду людей. Вскоре, однако, съехавшиеся из Фригии и Ликии дру-
зья и родственники пленных стали выкупать их, платя за каждого
большие деньги, так что у Кимона собрались средства, которых хва-
тило на содержание флота в течение четырех месяцев, а кроме того,
немало золота и выкупных сумм осталось и для казны».
Сам по себе этот колоритный, запоминающийся эпизод, скорее
всего, действительно имел место: он вряд ли мог быть выдуман (выду-
мать такое просто невозможно), тем более что источником сведений
о нем является воспоминание автора-современника, а в конечном
счете — с ообщение самого главного участника событий, Кимона2. Но
правильно ли во временном и территориальном отношении он при-
урочен традицией? Некоторые детали заставляют в этом усомниться.
Обратим внимание на то, что в рассказе речь идет о Сесте и Византии,
где были захвачены персы, которых делил Кимон. Не говорим уже
о том, что эти два пункта находятся довольно далеко друг от друга,
так что они не могли стать объектом одной операции, после которой,
как было принято, происходил раздел добычи. Важнее другое: отку-
да в Византии в 471 г. до н. э . вообще взялись персы? Город, как мы
видели, был уже под властью греков, управлял им опальный спартан-
1
Оно отразилось впоследствии у Плутарха (Cim. 9) и Полиена (I. 3 4 .2).
2
Эта стратагема Кимона, описанная Ионом, судя по всему, получила широкий резо-
нанс в греческом мире. Так, под ее впечатлением спартанский царь Агесилай, воюя в на-
чале IV в . до н . э . в Малой Азии, продавал пленных персов обнаженными (Xen. Ages. I . 2 8;
Plut. Ages. 9).
503 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
ский регент. У Персии Византий был отвоеван в 478 г. до н. э., и Ки-
мон даже участвовал в этой кампании (в качестве одного из афин-
ских стратегов), однако верховное командование тогда осуществлял
и, следовательно, добычей распоряжался отнюдь не он, а Павсаний.
Остается допустить некий lapsus memoriae у Иона: хиосский рап-
сод сам факт со слов Кимона передал верно, а вот в отношении того,
где и когда этот факт имел место, допустил путаницу. Мы предпола-
гаем, что в действительности речь должна идти о ситуации после бит-
вы при Евримедонте. Выскажем этот тезис просто как возможную
гипотезу, поскольку его детальная аргументация (с привлечением
изображения на «вазе Евримедонта») потребует отдельной работы,
а здесь это увело бы нас слишком далеко в сторону.
Кстати, именно к только что упомянутой битве как раз самое
время перейти. Здесь мы выходим на самое эффектное из военных
свершений Кимона, поставившее его как полководца просто-таки на
недосягаемую высоту. Более того, и в общем масштабе Греко-пер-
сидских войн победа при Евримедонте стала самой крупной и самой
громкой со времен Саламина и Платей. К сожалению, ввиду неудов-
летворительного освещения в источниках хронологии этого периода
практически невозможно назвать время сражения с точностью до
года. Датировки в исследовательской литературе колеблются от 469
до 466 г. до н. э . (автору этих строк, как и Э. Бадиану, кажется немно-
го более вероятной вторая из этих датировок), и остается утешаться
тем, что временной зазор не столь уж велик и может считаться не-
принципиальным.
Об этой победе Кимона сообщает ряд античных авторов (Thuc. I.
100.1; Diod. X I. 60–62; Plut. Cim. 12–13; Polyaen. I. 34.1). На основа-
нии комбинации содержащихся у них данных вырисовывается сле -
дующая общая картина. Афинянам стало известно, что в устье речки
Евримедонт (на юго-западном побережье Малой Азии) концентри-
руются крупные персидские силы — ка к морские, так и сухопут-
ные, — явно предназначенные для вторжения в Эгеиду. Кимон решил
нанести упреждающий удар и во главе флота Делосского союза, на-
считывавшего около 200 триер, внезапно прибыл к месту дислокации
персов, застав противника врасплох. Персы в сложившейся ситуа-
ции медлили, ожидая дополнительных сил: им было известно, что
из Финикии на помощь идет еще одна эскадра кораблей. Кимон же,
напротив, отнюдь не медлил, а действовал со всей возможной быст-
ротой и оперативностью, атаковав превосходящие силы врага. Вна-
чале в морском бою он полностью разгромил базировавшийся у Ев-
римедонта персидский флот, состоявший почти из 350 судов; части
этих последних удалось бежать с поля сражения, но до 200 кораблей
504 Часть II. Время расцвета демократии
попали в плен. Затем Кимон, высадившись на берег, нанес поражение
сухопутному войску персов и захватил их лагерь. Но и этим дело еще
не кончилось: афинский командующий сразу же снова вышел в море
и разбил подходившую к Евримедонту и упоминавшуюся выше фини-
кийскую эскадру из 80 судов.
Итак, в один и тот же день была одержана «тройная» победа!
Случай беспрецедентный в истории античного военного искусства.
Есть мнение1 (представляющееся нам достаточно вероятным), что
именно после битвы при Евримедонте был заключен первый «Калли-
ев мир» с Персией: персидский царь (неясно, был ли это еще Ксеркс
или уже Артаксеркс I) после столь сокрушительного поражения
решил пойти на прекращение военных действий и согласился на пе-
реговоры. Для их ведения в Сузы прибыло афинское посольство во
главе с Каллием, сыном Гиппоника (кстати, зятем Кимона)2. Детали
заключенного тогда мирного договора неизвестны, но не приходится
сомневаться в том, что он был выгодным для Афин. Если (как делает
Э. Бадиан) попытаться определить его условия по аналогии с позд-
нейшим Каллиевым миром 449 г. до н. э ., то окажется, что персы да-
вали обязательство не вводить свой флот в Эгейское море. Но здесь
мы можем только гадать, что вряд ли конструктивно. Ясно только
одно: некоторые греческие полисы Малой Азии пока еще по-преж-
нему оставались под контролем Ахеменидов.
* * *
Во всяком случае, битва при Евримедонте принесла афинянам
много пленных (Диодор говорит о 20 тысячах) и обильную добычу.
В результате этой победы и других побед Кимона в 470–460-х гг. до
н. э . Афины, подобно Фениксу, восстали из пепла Ксерксовых по-
жаров и стали чрезвычайно богатым городом3. Бесспорно, «первый
граж данин» (а мы уже имеем полное право характеризовать поло-
жение Кимона в Афинах именно так) и сам значительно обогатил-
ся: полководцу, по нормам греческого военного права, полагалась
1
Badian E. From Plataea... P . 1 –72. Там же подробнейшим образом разбираются ан -
тичные свидетельства о Каллиевом мире и обширная современная историография этого
спорного вопроса.
2
Традиционно Каллиев мир датируют 449 г. до н. э . Однако Геродот (VII. 15 1) экспли-
цитно указывает на то, что посольство Каллия имело место в 460 -х гг. до н . э . Единственно
возможным выходом из противоречия является тот, который и предложен Э . Бадианом:
признать, что по ходу Греко-персидских войн между Афинами и державой Ахеменидов
был заключен не один, а несколько мирных договоров (как минимум два). К этому вопросу
см. т акже: Суриков И.Е . Два очерка об афинской внешней политике классической эпохи //
МГДА. Ч. 1. С. 105 –107.
3
О богатстве Афин на этом этапе Греко-персидских войн см.: Vickers M. Attic Sympo-
sia after the Persian Wars // Sympotica: A Symposium on the Symposion. Oxf., 1990 . P. 1 0 5 –121.
505 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
лучшая и бóльшая, чем остальным, доля добычи. Но свои богатства
Кимон (в старинно-аристократическом духе, характерном для эпохи
архаики, а в течение V в. до н. э. постепенно сходившем на нет) ис-
пользовал прежде всего для демонстративных трат во благо сограж-
дан, проявляя ту самую — воистину царскую — щедрость, которая
так запечатлелась в памяти афинян (см. об этой щедрости: Cratin. fr.
1 Kock; Critias fr. 8 DK; Theopomp. FGrHist. 115. F89; Arist. Ath. pol. 27.
3; Nep. Cim. 4; Plut. Cim. 10). Все перечисленные свидетельства источ-
ников с удивительным единообразием согласуются друг с другом, за -
ставляя полагать, что перед нами не измышленная позже фикция, не
анекдот, а реальный исторический факт.
Процитируем, как наиболее детализированное, сообщение Плутар-
ха о стиле политического поведения Кимона в этот период: « ...Он велел
снять ограды, окружавшие его владения, дабы чужеземцы и неимущие
сограждане могли, не опасаясь, пользоваться плодами, а дома у себя
приказывал ежедневно готовить обед, хотя и скромный, но достаточ-
ный для пропитания многих. Каждый бедняк, если хотел, приходил на
обед и получал пищу и, не будучи вынужден зарабатывать себе на про-
питание, мог заниматься только общественными делами (! — И. С .)...
Его постоянно сопровождали двое или трое юношей в богатой одежде,
и если им случалось встретить какого-нибудь убого одетого старика из
горожан, один из них менялся с ним платьем — зрелище, казавшееся
величественным. Те же юноши, щедро снабженные мелкими деньгами,
замечая на площади людей бедных, но порядочных, останавливались
подле них и молча (siwpÍ) вкладывали им в руку несколько монет».
Таков был стиль жизни самого, если так можно выразиться, «ари-
стократичного» из афинских аристократов и его окружения. На-
звать ли все это социальной демагогией, популистскими и пропаган-
дистскими действиями, как полагает, например, В . М. Строгецкий?1
Отчасти, наверное, можно взглянуть и под таким углом, хотя зачем,
если занимаешься пропагандой, вкладывать в руку бедняку деньги
молча, то есть тайно? Вроде бы при этом нужно произносить какие-
то агитационные лозунги (как и делается в наше время). Это больше
похоже на искреннюю благотворительность, чем на популизм.
Но даже если вести речь о популизме, такая политика отнюдь не
рисует Кимона антидемократически настроенным лидером. Он счи-
тается (и во многом справедливо) чопорным аристократом и лаконо-
филом2. Но был ли он врагом демоса и демократии? Как показывают
некоторые аспекты только что процитированного пассажа, ни в коей
1
Строгецкий В.М . Греческая историческая мысль ... С. 3 8 слл .; Он же. Полис и импе -
рия... С. 44 слл.
2
Ср., например: Cerrato T. Op. cit. P . 173.
506 Часть II. Время расцвета демократии
мере1. Разве враг демоса и олигарх будет заботиться о том, чтобы
беднейшие из его сограждан не тратили время на добывание «хле-
ба насущного», а посвящали себя общественным, полисным делам?
Нечто подобное и с той же самой целью, но только пользуясь иными
(государственными) средствами, делал чуть позже и Перикл, вводя
мистофорию, «зрелищные деньги» и т . п. Различие (по меньшей мере,
во внутриполитической области) между этими двумя политиками,
которое обычно абсолютизируется (их представляют непримиримы-
ми антагонистами), оказывается значительно меньшим, чем может
показаться на первый взгляд2. А вот черты сходства несомненны,
и в этом нам еще не раз предстоит убедиться.
Сходство это особенно бросается в глаза, когда речь заходит
о культурной и строительной политике. Перикла справедливо вос-
хваляют (и в античной, и в современной историографии) как инициа-
тора грандиозной программы возведения общественных построек
в Афинах, как человека, сплотившего вокруг себя знаменитый кру-
жок интеллектуалов3. Однако, к сожалению, слишком часто забыва-
ют, что прямым предшественником Перикла в этом отношении был
не кто иной, как Кимон4.
О строительной деятельности Кимона рассказывает Плутарх
(Cim. 13). Из этого сообщения мы узнаем, что именно при Кимоне
началось строительство знаменитых «Длинных стен» — системы
оборонительных сооружений, связавшей Афины своеобразным «ко-
ридором» с портом Пиреем и тем самым сделавшей их всегда обес-
печенными подвозом всего необходимого с моря и, следовательно,
практически неуязвимыми для любой сухопутной осады. «Длинные
стены» вошли в историю как одно из «великих дел» Перикла, но
в действительности план постройки, как видим, принадлежит Кимо-
ну, а Перикл лишь завершил уже начатое5. Перед нами — далеко не
единственный пример того, как «Периклов век» своим блеском как
1
Ср.: Stein-Hölkeskamp E. Kimon... S. 1 6 4 .
2
О сходных чертах в политических программах Кимона и Перикла см.: Sealey R. The
Entry of Pericles into History // PSZ. S. 14 4 –161 .
3
Впрочем, в западной исследовательской литературе самых последних лет все чаще
высказывается и аргументируется скептицизм по отношению к традиции о «культуртре-
герстве» Перикла. См., например: Stadter Ph. Pericles among the Intellectuals // Illinois Clas-
sical Studies. 1991. V. 16. No 1/2. P. 111 –124; Will W. Perikles. Reinbek, 1995. S. 59 ff.; Idem.
Thukydides und Perikles: Der Historiker und sein Held. Bonn, 2003 . S . 3 0 9 ff .
4
А предшественниками их обоих на ниве строительства и культурного развития
были — на по м ни м справедливости ради — Писистрат и Писистратиды. Сравнение Кимона
с Писистратом см. в работе: Domingo Gygax M. Peisistratos und Kimon: Anmerkung zu einem
Vergleich bei Athenaios // Hermes. 2 0 0 2 . Bd. 13 0 . S . 2 4 5–249.
5
Причем не слишком -то торопился. Ср. Cratin. fr. 3 0 0 Kock (как раз по этому поводу):
«Перикл уже давно все строит на словах, а дела не видать».
507 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
бы заслонил то, что было непосредственно перед ним и что позволи-
тельно назвать «Кимоновым веком»1.
Тогда же была возведена южная стена на Акрополе (необходи-
мость укреплять главную городскую цитадель была очевидной для
всех после нашествия Ксеркса). Однако Кимон не ограничивал-
ся постройками чисто утилитарного (оборонительного или иного)
характера; он внес значительный вклад в благоустройство города
и его окрестностей. Он, по словам того же Плутарха, «первый отвел
и благоустроил места, где можно было проводить время в утончен-
ных и достойных свободных граждан занятиях и беседах; городскую
площадь он обсадил платанами, Академию2 же, до того лишенную
воды и запущенную, превратил в обильно орошаемую рощу с искус-
но проведенными дорожками для бега и тенистыми аллеями. Эти
места составили украшение города и в скором времени чрезвычайно
полюбились афинянам».
Из только что процитированного отрывка обратим особое
внимание на слова о городской площади. Имеется в виду, конеч-
но, афинская Агора. Это площадь на протяжении всего V в . до
н. э . постоянно и серьезно изменялась. Это более чем естественно:
история классической афинской демократии и история Агоры
самым теснейшим, неразрывным образом связаны друг с другом.
В известном смысле можно сказать, что они — одно3. В период
правления демоса к Агоре, ставшей главным центром общественной
жизни полиса, начали в той или иной степени тяготеть основные
центры власти.
Уже в период реформ Клисфена на площади был возведен
ряд построек публичного назначения. Среди них
—
булевтерий
(помещение для заседаний булевтов, членов Совета Пятисот)4, здание
государственного архива, а также Царская стоя — портик, в котором
1
Ср.: Delvoye Ch. Op. cit. P. 8 0 1. Есть мнение, что даже работы над Парфеноном нача-
лись при Кимоне, а Перикл их лишь продолжил (см.: Кузнецов В.Д . Организация общест-
венного строительства в Древней Греции. М., 2000 . С. 3 9).
2
Это та самая Академия, в которой позже, в IV в . до н . э ., открыл свою философскую
школу Платон и название которой стало нарицательным.
3
Важнейшие работы об Агоре: Wycherley R.E. Literary and Epigraphical Testimonia
(The Athenian Agora. V . 3). Princeton, 1957; Thompson H.A., Wycherley R.E. The Agora of Ath-
ens: The History, Shape and Uses of an Ancient City Center (The Athenian Agora. V. 1 4). Princ-
eton, 1972; Kolb F. Agora und Theater, Volks- und Festversammlung. B ., 1981; Camp J.M . The
Athenian Agora: Excavations in the Heart of Classical Athens. L ., 1986; The Athenian Agora:
A Guide to the Excavations and Museum. 4 ed. Athens, 1990; Shear T.L .
: The Agora and the Democracy // AAAD. P . 2 2 5–248 .
4
M iller S.G. Old Metroon and Old Bouleuterion in the Classical Agora of Athens // Studies
in the Ancient Greek Polis. Stuttgart, 1995 . P . 1 3 3–156 .
508 Часть II. Время расцвета демократии
занимался исполнением своих обязанностей архонт-басилей1. После
побед над персами, когда доходы Афин возросли, обустройство
Агоры продолжалось. Кимон не только обсадил ее платанами, как
пишет Плутарх; он сделал большее. По данным археологических
раскопок известно, что как раз в годы его лидерства, в 460-е гг.
до н . э ., на главной площади, на ее западной стороне, появилась
оригинальной формы, круглая в плане постройка — Толос. В ней
постоянно, круглосуточно находились пританы
—
«дежурные»
члены Совета.
А на северной стороне Агоры при Кимоне была воздвигнута одна
из самых зрелищных и знаменитых построек Афин — Расписная
стоя (
). Этот портик возводился на средства Писианакта
из рода Алкмеонидов, близкого родственника жены Кимона
Исодики. Очевидно, в это время между Алкмеонидами и Филаидами
сохранялись еще добрые отношения, и памятник, о котором идет
речь, призван был манифестировать эту дружбу.
Но славой своей стоя была обязана прежде всего картинам,
которые в ней висели и из-за которых она, собственно, и стала
называться «расписной».
Картины эти принадлежали кисти
Полигнота Фасосского — крупнейшего живописца первой половины
V в . до н . э . (о нем см. Plin. Nat. hist. X X XV. 58–59), а также афинских
мастеров Микона, Панена (брата Фидия) и др. Сюжеты картин,
изображавших различные сражения (см.
наиболее подробное
описание: Paus. I . 15), были в основном взяты из мифов. Однако
в портике была воспроизведена и одна реальная, историческая
битва,
—
разумеется, Марафонская. Здесь, нужно полагать, не
обошлось без личных пристрастий Кимона. На первом плане картины
выделялся его отец Мильтиад, ободряющий воинов и подающий знак
к битве. А из прочих участников сражения был специально выделен,
не считая мифологических героев, лишь погибший в нем полемарх
Каллимах. В целом росписи Стои2, бесспорно, следует считать
хорошим образцом монументальной пропаганды раннеклассической
эпохи.
Вокруг Кимона, как позже вокруг Перикла, сформировался
кружок видных деятелей культуры. Вне сомнения, входили в этот
кружок перечисленные выше художники, расписывавшие Стою.
1
Wycherley R.E. The Stoa Basileios // JHS. 1 9 4 0 . V. 6 0 . P . 9 5 –96 .
2
В очередной раз имя «необразованного» Кимона парадоксальным образом оказы -
вается связанным с историей античной философии. Выше говорилось, что он фактически
создал рощу Академию, давшую название древнейшей и самой знаменитой афинской фи-
лософской школе . А в расписанной по его заказу Стое впоследствии начал учить Зенон из
Кития, положив начало другой школе, которая была соответственно названа стоической.
509 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
В отношении Полигнота это сообщается эксплицитно (Plut. Cim. 4)1:
судя по всему, он был в доме Кимона настолько «своим человеком»,
что по Афинам даже ходили сплетни об интимных отношениях
живописца с Эльпиникой.
Принадлежал к кругу Кимона также натурфилософ Архелай
(Plut. Cim. 4). Это несколько «теневая» фигура в истории философии,
о нем мало что известно (вплоть даже до того, что неясно, был ли
он уроженцем Афин или Милета). Однако об Архелае сообщается
весьма важная деталь (Diog. Laert. II. 16): он был учеником Анаксагора
и учителем Сократа. Таким образом, за этим мыслителем следует все-
таки зарезервировать определенное, достаточное значимое место
в эволюции философских учений: он выступил в роли «связующего
звена» между первой в Греции милетской школой философии2,
занимавшейся исключительно поисками «начал» мироздания,
и деятельностью Сократа, который в молодости тоже отдал дань
натурфилософским изысканиям, но впоследствии отказался от них
и всецело посвятил себя этической проблематике. Потому-то Диоген
Лаэртский и пишет (может быть, с чрезмерной категоричностью),
что на Архелае «закончилась физическая философия».
Близок к Кимону был также писатель Ферекид, историк,
мифограф и генеалог, которого Ф . Якоби назвал «первым афинским
прозаиком»3. Ферекид входил в окружение Филаидов, возглавляв-
шихся Кимоном, и опубликовал подробную родословную этого афин-
ского рода (Pherec. FGrHist. 3 F2). Данная родословная, дошедшая
1
Ср.: Hölscher T. La Nike dei Messeni e dei Naupatti a Olimpia. Arte e storia della fine del
V secolo // EP . P . 9 9 .
2
Нам трудно согласиться с ключевым тезисом, последовательно проводимым в чрез-
вычайно интересной работе: Шичалин Ю.А. История античного платонизма в институцио-
нальном аспекте . М ., 2000 . Согласно этому тезису, милетская школа философии вообще
представляет собой историографическую фикцию и в реальности не существовала, а на
самом деле первой в истории философской школой была пифагорейская. Ни в коей мере
не желая принизить роль Пифагора и пифагорейцев в процессе институционализации
греческой философии, не можем, однако, не задаться вопросом: если милетская школа не
существовала, в расчете на какую аудиторию создавали свои прозаические произведения
Анаксимандр, Анаксимен и др.? Для широкой публики (как впоследствии «просветители»-
софисты)? Но для этого творения первых натурфилософов слишком сложны. Понятно,
что милетская школа, будучи самой первой, обладала большинством признаков школы еще
в начальной, зачаточной форме, а уже впоследствии пифагорейцы довели эти признаки до
значительно большей степени развития.
3
О Ферекиде и его генеалогии Филаидов см.: Jacoby F. Abhandlungen zur griechischen
Geschichtsschreibung. Leiden, 1956 . S . 1 1 6 ff.; Davies J.K . Athenian Propertied Families...
P. 2 93 ff .; Frost F.J. Faith, Authority, and History in Early Athens // RPAGW. P.87; Ruschen-
busch E. Weitere Untersuchungen zu Pherekydes von Athen (FGrHist 3) // Klio. 2 0 0 0. Bd. 8 2 .
Ht. 2 . S . 3 3 5–343 . Интересующего нас здесь Ферекида не следует путать с Ферекидом Си-
росским — «мудрецом» VI в . до н. э ., представителем «предфилософии» и будто бы учите-
лем Пифагора (об этом Ферекиде см. Diog. Laert. I . 1 1 6 sqq.).
510 Часть II. Время расцвета демократии
до нас (впрочем, не без некоторых искажений) через посредство
позднеантичного автора Маркеллина (Vita Thuc. 2–3), включала
в себя длинный ряд имен (от легендарного Аякса Саламинского до
вполне реальных афинских деятелей позднеархаического времени —
Гиппоклида, Мильтиада Старшего и др.) и, таким образом, призвана
была связать воедино славное прошлое Филаидов с его не менее
блистательным настоящим.
Нам представляется не случайным
подобный интерес к генеалогическим вопросам со стороны Кимона,
который, скорее всего, лично заказал Ферекиду этот труд. В период
демократизации полиса самый яркий представитель афинской
аристократии стремился в меру своих возможностей противостоять
нарастающим эгалитарным тенденциям, а для этого стоило лишний
раз напомнить демосу о своем неординарном происхождении.
Теперь — о Фидии. Величайший скульптор античной Эллады, как
правило, рассматривается в историографии в контексте «кружка
Перикла», к которому он, несомненно, принадлежал на позднем
этапе своей деятельности. Однако творческая активность Фидия
охватила несколько десятилетий, и в ее начале он, также бесспорно,
входил в кружок Кимона1 (как мы видели чуть выше, к этому кружку
принадлежал и родной брат скульптора — художник Панен). Именно
для Кимона по его заказу были созданы первые крупные работы
Фидия. Уже упоминалась его скульптурная группа, поставленная
в Дельфах и направленная не в последнюю очередь на прославление
Филаидов и персонально Мильтиада. Временем Кимона датируются
и еще некоторые из прославленных Фидиевых работ. Среди них,
в частности, колоссальная бронзовая статуя Афины на Акрополе —
Афина Промахос, а кроме того, так называемая Афина Лемния
(дошедшая в позднейших копиях и единодушно признаваемая
одним из лучших произведений Фидия). А в том, что в последующие
десятилетия, после смерти Кимона, скульптор оказался в кружке
Перикла, нет ничего удивительного. Такова уж была специфика
его работы: задуманные им проекты, в большинстве своем
грандиозные и дорогостоящие, требовали для своей реализации
весьма значительного финансирования, и в этих условиях близость
к «первому гражданину» полиса (кто бы им ни был) становилась
отнюдь не лишней.
Еще один член «кружка Кимона» — поэт Меланфий (Plut. Cim. 4),
работавший в жанрах элегии и трагедии. О нем долго говорить не
приходится: он малоизвестен и занимает достаточно периферийное
1
Delvoye Ch. Op. cit. P. 8 0 3; Mattusch C. The Eponymous Heroes: The Idea of Sculptural
Groups // AAAD. P. 73 ff.
511 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
место в истории античной литературы. Совсем другое дело — великий
Софокл. Подчеркнем еще раз со всей возможной категоричностью
то, о чем нам не раз уже приходилось писать1: вопреки широко
распространенному мнению, этот драматург никогда не принадлежал
к кругу Перикла, напротив, находился с ним скорее в напряженных
отношениях. В частности, в плане мировоззренческих установок
Софокл и Перикл были, по сути дела, антиподами2. Самая знаменитая
трагедия Софокла «Эдип-царь», написанная и поставленная в начале
Пелопоннесской войны, содержит имплицитную критику Перикла3.
На чем же основана аберрация, сближающая Перикла и Софокла?
Называя вещи своими именами — на одном-единственном факте:
оба они одновременно были стратегами в 440–439 гг. до н. э ., при
подавлении восстания на Самосе. Однако это обстоятельство ни
в коей мере не может служить доказательством дружбы между ними.
Неоднократно вместе с Периклом становился стратегом афинский
политик Гагнон (отец Ферамена), а между тем он, несомненно, был
противником Перикла и в конце жизни последнего даже ратовал за
судебный процесс над ним (Plut. Pericl. 32). Кстати, сам Перикл тоже
не очень-то благоволил к Софоклу и однажды во время самосской
кампании публично сделал ему строгое замечание (Plut. Pericl. 8).
Итак, «Софокл и Перикл» — в корне неверная перспектива.
А вот «Софокл и Кимон» — верная4. Хорошо известно, что в начале
своей творческой деятельности, пришедшемся как раз на 460-е гг.
до н. э ., молодой трагедиограф пользовался покровительством
и поддержкой тогдашнего лидера Афин5. Особенно показателен
эпизод, имевший место в 468 г. до н. э . и донесенный до нас
Плутархом (Cim. 8): «Софокл, тогда еще юноша, ставил свою первую
пьесу, и архонт Апсефион, заметив несогласия и споры между
1
Суриков И.Е. Перикл и Алкмеониды// ВДИ. 19 97. No 4. С. 26, 33 –34; Он же. Атти-
ческая трагедия... С. 1 90 –191; Он же. Из истории греческой аристократии... С . 1 98 –199,
206–208; Он же. Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в . до н . э .
М., 2002 . С . 2 67–268 .
2
Что убедительно показано в монографии: Ehrenberg V. Sophokles und Perikles.
München, 1956 .
3
Macurdy G.H. References to Thucydides, Son of Melesias, and to Pericles in Sophocles OT
863–910 // ClPh. 1 9 5 2. V . 37. No 3 . P . 3 07–310; Schachermeyr F. Sophokles und die perikleische
Politik // PSZ . S. 3 5 9 –378; Redfield J. Drama and Community: Aristophanes and Some of his
Rivals // NDD . P . 3 25 .
4
Отмечается близость Софокла к художнику Полигноту (Padel R. Making Space
Speak // NDD . P . 3 4 9, 352, 357). А Полигнот, несомненно, принадлежал к кружку Кимона,
как мы видели выше .
5
О взаимных политических симпатиях Софокла и Кимона см.: Fuscagni S. La con-
danna di Temistocle e l’Aiace di Sofocle // RIL. 1979. V. 11 3 . P . 1 67–187; Cerrato T. Op. cit.;
Podlecki A.J. Polis and Monarch in Early Attic Tragedy // Greek Tragedy and Political Theory.
Berkeley, 1986. P. 8 6 –87.
512 Часть II. Время расцвета демократии
зрителями, не стал бросать жребий для избрания судей, но, когда
Кимон, войдя в театр со своими сотоварищами-стратегами, совершил
установленные возлияния богу, остановил их и, приведя к присяге,
заставил сесть и судить состязание — всех десятерых, так что каждый
оказался представителем одной из фил... Победил Софокл, а Эсхил,
опечаленный и удрученный... с досады уехал в Сицилию».
В этом интереснейшем рассказе несколько нюансов привлекают
особое внимание. Во-первых, сразу бросается в глаза, каким колос-
сальным авторитетом пользовался Кимон в Афинах в рассматривае-
мый здесь период: ради него сограждане даже сочли возможным от-
ступить от устоявшегося способа избрания судей для состязаний дра-
матургов. Во-вторых, создается впечатление, что в данном случае (как
и нередко в афинской истории) событие, относящееся, казалось бы,
всецело к сфере культуры (постановка трагедий на Великих Диониси-
ях), послужило ходом в политической борьбе. Софокл, начинающий
автор, благодаря Кимону победил не кого-нибудь, а прославленного
Эсхила, до того долгие годы безраздельно царившего на театральной
сцене. Для уяснения политических импликаций этого факта необхо-
димо помнить, что Эсхил являлся сторонником Перикла1, поддержи-
вал его линию в общественной жизни. Пути трагедии и пути политики
в демократических Афинах V в. до н . э . шли бок о бок, как нам уже
довелось видеть в одной из предыдущих глав на примере отношений
Фемистокла и Фриниха. И вот — очередной случай их прямого сопри-
косновения, кстати, свидетельствующий, помимо прочего, о том, что
Перикл уже в 460-х гг. до н . э. был уже серьезной политической фигу-
рой, которую даже Кимону приходилось принимать в расчет, нанося
«упреждающие удары» — пока таким вот косвенным образом.
Как бы то ни было, «культурный кружок» Кимона выглядит весьма
представительным, особенно если учитывать, что блестящая афинская
культура классической эпохи в его время находилась еще в стадии ста-
новления, делала свои первые шаги, а ее главные успехи были впереди.
Не будет преувеличением сказать, что при Кимоне в целом ряде отно-
шений был заложен фундамент для этих грядущих успехов.
* * *
Как в культурной области, так и в области механизмов полити-
ческой власти Кимон может считаться прямым предтечей Перикла.
Ему удалось в условиях демократии на довольно длительный период
стать фактически единоличным «неформальным лидером» государ-
1
См.: Суриков И.Е. Трагедия Эсхила «Просительницы» и политическая борьба в Афи-
нах // ВДИ. 20 02. No 1. С . 1 5–24 (со ссылками на предыдущие работы по данной проб-
лематике, как наши, так и других авторов).
513 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
ства, пользовавшимся всеобщим авторитетом, и впоследствии это —
но только на протяжении еще более продолжительного хронологи-
ческого отрезка — повторил Перикл. Обратим внимание на то, что
и институциональное оформление власти обоих было одинаковым:
как тот, так и другой «первый гражданин» год за годом бессменно
занимали должность стратега и, опираясь на это, проводили свою
политику. А между тем подобный механизм, вообще говоря, отнюдь
не очевиден: ведь стратеги изначально по своим функциям — ч исто
военные магистраты, а не какое -то «правительство» полиса со все-
объемлющими полномочиями. Приблизительно до 480 г . до н. э . не
они, а скорее архонты определяли политическую линию государства.
Равным образом в IV в . до н. э . их роль снова снизилась, они ото-
двинулись на второй план по сравнению с «риторами»-демагогами
(Demosth. X II I. 20)1. А промежуточный этап, период Пентеконтаэтии
и Пелопоннесской войны — воистину «время стратегов». И первым
государственным деятелем, в широких масштабах пользовавшимся
этим институциональным механизмом, был именно Кимон2.
В качестве руководителя полиса Кимон определял и его внешнюю
политику. Имеет поэтому смысл чуть подробнее остановиться на об-
щей внешнеполитической концепции интересующего нас деятеля. Об
одном из элементов этой концепции уже упоминалось выше: это —
ярко выраженная ориентация на Спарту. Кимон имел репутацию
убежденного лаконофила, и репутацию во многом справедливую.
Не следует только забывать об одном важном нюансе: Кимон, без-
условно, симпатизировал Спарте, но лишь до того предела, пока это
не вступало в противоречие с афинскими интересами. В случае же от-
крытого столкновения этих интересов он делал вполне однозначный
выбор в пользу своего полиса, как это показала, в частности, битва
при Танагре (457 г. до н . э .), о которой речь еще пойдет в дальнейшем.
Кимона с полным основанием можно назвать панэллински мы-
слящим государственным деятелем, что проявляется, помимо про-
чего, в такой неожиданной сфере, как ономастика. Как мы видели
выше, говоря о сыновьях Кимона, некоторым из них он дал имена
с явным «геополитическим» подтекстом. Имянаречение подоб-
ного характера происходило вполне сознательно; рассматривая
его семантику, приходим к выводу, что Кимон вынашивал дале-
1
Mossé C. La classe politique à Athènes au IVème siècle // AD. P . 72.
2
Самый первый в афинской истории случай, когда стратег получил преобладание над
архонтом, относится к 490 г. до н. э .: в период подготовки и проведения Марафонского
сражения отец Кимона Мильтиад всецело отодвинул на второй план своего «непосред-
ственного начальника» — архонта-полемарха Каллимаха. Тогда это было обусловлено
совершенно конкретными обстоятельствами, но впоследствии пример Мильтиада явно по -
служил образцом для его сына.
514 Часть II. Время расцвета демократии
ко идущие стратегические планы, в которых свое место занимали
и Спарта, и Фессалия1, и греческие земли на Востоке.
Кимон в большей степени, чем кто-либо другой, был создателем
системы афино-спартанского дуализма. Сам он выразил идею этой
системы в красивом (и чрезвычайно характерном для его аристо-
кратического склада мышления) образе Эллады как упряжки, ведо-
мой двумя лошадьми — Афинами и Спартой (Plut. Cim. 16). Подрыв
дуализма, по его мнению, был чреват тем, что Греция «охромеет».
Следует сказать, что его слова оказались пророческими: как только
относительно мирное равновесие между двумя греческими полисами
оказалось нарушенным, как только на смену дуализму пришел от-
крытый вооруженный конфликт «не на жизнь, а на смерть», — поло-
жение греческого мира в целом, как внешнее, так и внутреннее, резко
ухудшилось; изменившаяся ситуация на межгосударственной арене
стала катализатором кризисных явлений.
Кимон не просто субъективно симпатизировал спартанцам и не
желал вражды с ними . Он, конечно, прекрасно понимал, что такая
вражда отвлекла бы от более важной цели — войны против Персии.
А ведь главным делом жизни Кимона стало именно противостояние
державе Ахеменидов, а также тесно связанное с этой задачей упро-
чение Делосского союза — организации, созданной при непосред-
ственном участии главы Филаидов. Характерно и, надо полагать, не
случайно, что практически сразу же после смерти Кимона Греко-
персидские войны были окончены2. Сам же он до последних дней
жизни вел с Персией самую решительную борьбу, в ходе которой,
как увидим, и застала его кончина.
Судя по всему, для Кимона существование Афинской симмахии
нуждалось в определенном оправдании, каким, бесспорно, было
продолжение военных действий против персов. Кимон, как один из
создателей союза, хорошо помнил, что он учреждался именно для
борьбы на персидском фронте, а не просто для удовлетворения
властных амбиций Афин.
В целом можно говорить о том, что внешнеполитическая концеп-
ция Кимона была по своему характеру весьма широкой. Он выступал
как политик, мыслящий панэллинскими категориями. Борьба греков
против Персии до полной победы, поддержание с этой целью проч-
1
Род Филаидов в целом обладал развитой сетью связей на севере Эгеиды. Соответст-
венно, его представители в V–IV вв. до н . э . н е раз использовались для дипломатических
миссий в северном направлении (в Фессалию, Македонию, Фракию). См.: Суриков И.Е. Два
очерка... С. 101.
2
Ср.: Wade-Gery H.T . The Question of Tribute in 449/8 B.C. // Hesperia. 1 9 45 . V. 1 4. No 3 .
P. 228 –229.
515 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
ного общегреческого единства с равно почетным статусом несколь-
ких наиболее сильных государств — таковы были основные состав-
ляющие его идей на международной арене. Он, конечно, как и все
современные ему политики Афин, был патриотом родного полиса,
но для него, помимо Афин, существовала и вся остальная Эллада,
в которой были и Спарта, и Фессалия, и другие значительные центры
силы; считаться с ними, в понимании Кимона, было не просто необ-
ходимо, но и составляло неотъемлемую часть аристократического
«кодекса чести».
Впрочем, в демократическом афинском полисе рассматриваемо-
го периода у «первого гражданина» не было достаточных институ-
циональных механизмов, позволявших последовательно проводить
именно свой собственный внешнеполитический курс. Принципиаль-
ная линия государства на этой арене определялась народным собра-
нием, а на это последнее Кимон мог влиять в каких-то случаях, но
не во всех. В результате, ведя в качестве стратега одну кампанию за
другой, он в одних случаях действовал в согласии со своими взгляда-
ми, в других же — вопреки им. А выполнять волю демоса все равно
приходилось, иначе даже бесспорный лидер Афин не был застрахо-
ван от опалы. Именно это продемонстрировали события, имевшие
место ближе к концу 460-х гг. до н. э . «Первой ласточкой» изменения
отношения сограждан к Кимону в худшую сторону стало «фасосское
дело» (о нем см.: Thuc. I . 100–101; Arist. Ath. pol. 27. 1; Diod. X I. 7 0. 1;
Nep. Cim. 2; Plut. Cim. 14–15).
Остров Фасос в Северной Эгеиде, близ фракийского побережья,
был одним из наиболее сильных и богатых членов Афинского мор-
ского союза. Не случайно на всем продолжении существования сим-
махии вносимая им сумма фороса была самой крупной (до 30 талан-
тов в год). Богатство Фасоса зиждилось прежде всего на месторож-
дениях драгоценных металлов, которые были как на самом острове,
так и на принадлежащих ему территориях на материке1. Около 465 г.
до н. э . Фасос поднял восстание против афинского господства, за -
явив о своем выходе из союза . Если верно высказанное выше пред-
положение, что после битвы при Евримедонте был заключен первый
мирный договор между Афинами и Персией, это многое объясняет:
в таком случае жители Фасоса, посчитав, что союз выполнил свою
функцию, после наступления мира не видели смысла в его дальней-
шем существовании.
1
Такие материковые владения (так называемая «перея») имелись у некоторых наибо-
лее сильных в военном отношении островов Эгейского моря: помимо Фасоса, также у Са-
моса, Родоса и др.
516 Часть II. Время расцвета демократии
Не так, однако, считали афиняне, отнюдь не желавшие отказы-
ваться от столь «лакомого кусочка», каким был Фасос. К острову
была направлена эскадра во главе с Кимоном. Полководец разгро-
мил непокорных островитян в морском сражении, после этого вы-
садился на остров и приступил к осаде города — центра фасосского
полиса. Осада затянулась, как это обычно и бывало в связи со слабы-
ми сторонами военного дела в греческом мире классической эпохи:
одной из таких слабых сторон как раз являлось недостаточное раз-
витие полиоркетики, тактической дисциплины, трактующей о взятии
укрепленных городов. В конечном счете фасосцам пришлось-таки
сдаться; правда, произошло это, по сообщению Фукидида (I. 101.3),
только на третий год осады, то есть уже в 463 г. до н. э . Побежденным
были продиктованы суровые условия капитуляции, в том числе отказ
в пользу Афин от своих материковых владений.
Кимон в очередной раз победителем вернулся на родину. Однако
там ему (при сдаче очередного годичного отчета о деятельности на
посту стратега) пришлось предстать перед судом и защищаться перед
лицом тяжелых, хотя и голословных обвинений. Противники Кимо-
на утверждали, что он мог бы добиться еще более значительных ре-
зультатов, а именно «напасть на Македонию и отторгнуть значитель-
ную часть ее» (Plut. Cim. 14). А не сделал он этого якобы потому, что
принял взятку от македонского царя Александра I. У афинян явно
начиналось «головокружение от успехов», умело подогреваемое по-
литиками из противоположного Кимону лагеря.
На этот раз лидер Филаидов был оправдан. Но уже сам факт су-
дебного процесса над ним продемонстрировал: его позиции, ранее не-
поколебимые, несколько пошатнулись, политическое влияние пошло
на спад. Ему были незамедлительно поставлены в вину допущенные
ими (действительные или мнимые) просчеты в ведении военных дей-
ствий, но причины возрастающей неприязни сограждан лежали, ко-
нечно, глубже. Роль Кимона в полисе должна была казаться демосу
уже слишком возросшей, несовместимой с принципами демократии
и чреватой опасностью тирании (хотя у самого этого политика, на-
сколько можно судить, и в мыслях ничего подобного не было). Вряд
ли стоит списывать со счетов и субъективный фактор: афинянам со
временем «приелся» человек, в течение длительного срока находив-
шийся во главе государства.
Соответственно, укрепилось положение противников Кимона.
Кто входил в их число в 460-х гг. до н . э . и, прежде всего, кто их воз-
главлял? Обычно считается, что это был Эфиальт. Однако, насколь-
ко можно судить, реальная роль этой фигуры, зачастую изображае-
мой едва ли не как «вождь всех демократических сил», существенно
517 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
преувеличена в историографии1. Характерно, что ни один источник
V и IV вв . до н . э., вплоть до «Афинской политии» Аристотеля, не
упоминает даже имени Эфиальта как лидера группировки или просто
видного политика. Не случаен, думается, и тот факт, что ни на одном
(!) остраконе пока что не встретилось имя Эфиальта. Очевидно, он
не рассматривался афинскими гражданами как лицо, потенциально
подлежащее остракизму. А жертвами этой процедуры становились
именно ведущие государственные деятели.
Собственно, известно об Эфиальте очень немногое. Как раз
во второй половине 460-х гг . до н. э. он был стратегом (Plut. Cim.
13), но этого явно недостаточно для того, чтобы претендовать на
значимую политическую роль. Например, такие афиняне, как Гаг-
нон (отец Ферамена) или Сократ из Анагирунта, были стратегами
даже по многу раз, но никто не причисляет их к «первому эшело-
ну» политической элиты. Далее, Эфиальт выступал обвинителем
в нескольких нашумевших политических процессах и — самый из-
вестный факт из его биографии — выдвинул проект знаменитого
постановления о реформе Ареопага. Впрочем, не исключено, что
в действительности за его спиной стоял кто-то другой, скорее все-
го, Перикл (Plut. Pericl. 7; 9)2. Иными словами, Эфиальт был полити-
ческим деятелем примерно такого же уровня, как, например, Кле-
арх, Фудипп и десятки других — тех, кто, выполняя распоряжения
истинного вождя, входил в Совет Пятисот и экклесию с проектами
псефисм. Вряд ли он являлся фигурой, сопоставимой по своей роли
в полисе с Кимоном.
С большей степенью вероятности лидером (или, по крайней мере,
одним из лидеров) оппозиции Кимону можно назвать Перикла, ко -
торый в то время еще не отошел от Алкмеонидов и действовал в рам-
ках их группировки3. Обычно считается, что Перикл в тот период,
о котором идет речь, был еще слишком молод для того, чтобы вы-
ступать в качестве одного из ведущих политических деятелей в госу-
дарстве (тридцать с небольшим лет). Однако же традиция (Arist. Ath.
pol. 27. 1; Plut. Cim. 14; Pericl. 10) сообщает о том, что Перикл высту-
пал в качестве одного из основных обвинителей Кимона на суде по
1
См.: Sealey R. Ephialtes // ClPh. 1 9 6 4. V . 5 9. No 1. P . 1 1 –22; Ruschenbusch E. Ephialtes //
Historia. 1 9 66 . Bd. 1 5 . Ht. 3 . S . 3 6 9 –376 (в этих работах проводится определенная «деми-
фологизация» Эфиальта, уточнение действительных, довольно скромных, масштабов его
политической деятельности).
2
Суриков И.Е. Трагедия Эсхила «Просительницы»... С . 2 2–23 . В . Вилль пытается до-
казать, что Перикл вплоть до 450 г. до н. э . в о обще не играл практически никакой роли
в политической жизни Афин (Will W. Perikles... S. 4 2 ff.), однако его доводы не представ-
ляются убедительными.
3
Подробнее см.: Суриков И.Е . Перикл и Алкмеониды... С. 22 –25 .
518 Часть II. Время расцвета демократии
«фасосскому делу». А Стесимброт (FGrHist. 107. F5), современник
или почти современник событий, даже указывает, что Перикл являл-
ся самым влиятельным представителем обвинения (tîn kathgÒrwn Ð
sfodrÒtatoj). Кстати, Кимон был оправдан не в последнюю очередь
потому, что Перикл проявил на суде странную пассивность. По горо-
ду ползли слухи, что сестра Кимона Эльпиника тайно ходатайствова-
ла перед Периклом за брата. Верить ли этим сплетням или нет — это
совершенно не принципиально; во всяком случае, надлежит помнить,
что Перикл и Кимон были совсем недавними союзниками, к тому же
связанными узами свойства. Им было легче, чем кому-либо, найти
общий язык и достичь примирения. Однако в целом к тому момен-
ту, о котором сейчас идет речь, альянс Алкмеонидов и Филаидов уже
распался. Он в свое время создавался на основе «негативного кон-
сенсуса», для борьбы с Фемистоклом и, соответственно, не мог быть
очень долговечным. Ситуация вернулась к традиционной для двух
влиятельнейших родов вражде.
Еще одним лидером противостоявшей Кимону политической
группировки был, несомненно, Алкивиад Старший, дед столь из-
вестного впоследствии Алкивиада. Кстати, он был примерно тогда
же, когда и Кимон, подвергнут остракизму1. Известно, что Алкивиад
Старший разорвал наследственные ксенические узы, связывавшие
его со спартанцами (Thuc. V . 43. 20). Не возникает никаких сомне-
ний по поводу того, когда именно это произошло: в конце 460-х гг. до
н. э ., когда резко обострились афино-спартанские отношения и в ин -
тересах борьбы с лаконофилом Кимоном его противникам нужно
было как можно более демонстративно дистанцироваться от Спар-
ты. Афинская политическая жизнь вновь, как в 480-х гг ., приобре-
тала биполярный характер; параллельно обострялись противоречия
внутри гражданского коллектива по внешнеполитическим вопросам.
Противостояние «лаконофилов» (Кимон и его окружение) и «лако-
нофобов» (Алкивиад Старший, Эфиальт, Перикл и другие противни-
ки Кимона) стало одним из ключевых вопросов повестки дня. В ко-
нечном счете демосом был избран курс на решительную конфрон-
тацию со Спартой, а это, в сущности, решало судьбу Кимона — и не
в его пользу.
«Каплей, переполнившей чашу», поводом для открытого прояв-
ления давно нараставшей оппозиции внешней политике Кимона стал
один из самых ярких и, можно сказать, скандально известных эпи-
зодов греческой истории середины V в. до н. э . Речь идет об афин-
1
Об остракизме Алкивиада Старшего и его датировке см.: Vanderpool E. The Ostracism
of the Elder Alkibiades // Hesperia. 1 9 5 2 . V. 2 1 . No 1. P. 1 –8 .
519 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
ской военной помощи спартанцам в подавлении восстания мессен-
ских илотов. Об этом эпизоде упоминает уже Аристофан (Lysistr.
1137 sqq.), а два главных, наиболее подробных рассказа о нем при-
надлежат Фукидиду (I. 102) и Плутарху (Cim. 16–17)1. Между эти-
ми рассказами обнаруживаются очень серьезные фактологические
расхождения. Самое главное — Фукидид сообщает об одном походе
афинского войска, возглавляемого Кимоном, на Пелопоннес, а Плу-
тарх — о двух. Как правило, в историографии предпочитается вер-
сия Фукидида как более близкого по времени и в целом слывущего
весьма точным автора; Плутарх же, как считают, по небрежности
дважды рассказал об одном и том же событии. Однако Плутарх —
не Непот; херонейский биограф тоже обычно весьма ответственно
подходил к имевшимся в его распоряжении фактам и не допускал не-
мотивированной путаницы.
Э. Бадиан, очень подробно рассмотрев вопрос2, пришел к аргу-
ментированному выводу о том, что здесь перед нами один из тех слу-
чаев, когда Плутарх, хоть и отделенный от описываемых им событий
несколькими веками, сохранил более полную и надежную информа-
цию, чем Фукидид. Соответственно, именно на его версию следует
опираться в понимании всего эпизода. В частности, она гораздо луч-
ше согласуется с теми данными, которые есть у Аристофана, а эти-
ми данными никак нельзя пренебрегать: комедиограф писал тогда,
когда еще живы были некоторые люди, заставшие Кимона. Доводы
Бадиана нас вполне убедили, и при дальнейшем изложении мы будем
отталкиваться именно от них .
Еще в 469/468 г. до н. э . в Спарте случилось разрушительное зем-
летрясение, на время приведшее спартиатов в состояние растерян-
ности. Этим воспользовались илоты покоренной Мессении, подняв
крупномасштабное восстание против спартанского владычества
(данное восстание часто называют Третьей Мессенской войной).
Спартанские власти, осознавая, что сами они не в силах сразу спра-
виться с неожиданно возникшей опасностью, обратились за военной
помощью к полисам, находившимся в союзе и дружбе со Спартой.
В числе прочих предложение помочь получили и Афины, которые
в период преобладающего влияния Кимона поддерживали с Лаке-
демоном дружественные и доброжелательные контакты. Спартанцы
в этот период, насколько можно судить, были близки к панике. Это
ярко отразилось в описании Аристофаном поведения спартанского
посла Периклида, прибывшего в Афины:
1
Ср. т а кже: Diod. XI . 6 4 . Однако это сообщение Диодора не привносит в наши знания
по рассматриваемому сюжету ничего нового .
2
Badian E. From Plataea... P. 89 ff.
520 Часть II. Время расцвета демократии
...Алтари афинские
С мольбою обнял Периклид-лаконянин,
Бледнее снега, хоть в одежде пурпурной,
И помощи просил.
В экклесии, естественно, разгорелись ожесточенные дебаты по
вопросу о высылке на Пелопоннес вспомогательного контингента.
Сущность дискуссии Плутарх (Cim. 16) излагает следующим обра-
зом: «В то время как Эфиальт старался этому воспрепятствовать
и заклинал народ не помогать спартанцам, чтобы не дать поднять-
ся городу, во всем противодействующему Афинам, а оставить его
поверженным, с растоптанной в прах его гордыней, Кимон, как го-
ворит Критий, ради лакедемонян поступившись возможностью воз-
величить собственное отечество1, склонил народ на свою сторону...»
Сделать ему это было тем легче, что в первой половине 460-х гг . до н . э.
он находился в зените своего могущества. Кимон сам весной 467 г .
до н . э. отправился во главе отряда афинян на помощь Спарте про-
тив илотов и оказал требуемое содействие. Непосредственная опас-
ность для лакедемонской политии со стороны восставших была
ликвидирована; однако очаги восстания продолжали еще тлеть
в Мессении. Инсургенты сделали своей базой главную мессенскую
твердыню — крутую и неприступную гору Ифому, где держались
еще несколько лет ввиду всем известного неумения спартанцев
брать укрепления.
На этой последней фазе Третьей Мессенской войны спартанцы
первоначально надеялись справиться самостоятельно, тем более что
теперь вопрос уже стоял не о борьбе за собственное существование,
а о том, чтобы добить ослабленного противника. Однако, посколь-
ку осада Ифомы затянулась, властям Спарты пришлось-таки вновь
обращаться в Афины за помощью, «главным образом потому, что
афиняне считались особенно искусными в осадном деле», как от-
мечает Фукидид (I. 102.2). Афинским контингентом снова коман-
довал Кимон; эта его вторая пелопоннесская кампания датируется
весной 462 г . до н. э . Она оказалась далеко не столь блестящей, как
первая. Даже при участии афинян овладеть Ифомой не удавалось,
что и неудивительно: мессеняне держались с мужеством обреченных.
В этих условиях лакедемоняне приняли решение отказаться от услуг
афинского отряда и отослать его на родину. Какими бы причинами
1
Не вполне понятна интенция данного суждения Крития. Что перед нами — критиче-
ский выпад, как кажется на первый взгляд, или, напротив, похвала? Скорее — в т орое, если
учитывать ревностное лаконофильство Крития.
521 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
реально ни был вызван этот шаг1, в обстановке тех лет он выглядел
странным, двусмысленным и породил настоящую внешнеполитиче-
скую «бурю»: благодаря ему совершенно изменилась обстановка на
межгосударственной арене Балканской Греции, в афино-спартан-
ских отношениях на смену мирному дуализму пришел открытый во-
оруженный конфликт.
И действительно, демос в Афинах чувствовал себя глубоко
оскорбленным: отсылка отряда Кимона выглядела демонстратив-
ным унижением, свидетельством того, что спартанцы не доверяют
своим союзникам. А расплачиваться за дипломатический скандал
пришлось, естественно, командиру отряда, который и стал главной
жертвой взрыва негодования. Для группировки Эфиальта и Перик-
ла наступил час решительных действий, и она не преминула вос-
пользоваться удобным случаем. Положение Кимона стало настоль-
ко уязвимым, что на ближайшей же остракофории, весной 461 г .
до н . э ., он был подвергнут десятилетнему изгнанию. Очередной
в истории классической афинской демократии пример резкого пе-
релома блистательной карьеры, стремительного пути от лидерства
к опале...
* * *
Об остракизме Кимона сообщается в целом ряде источников.
Упоминают о нем уже авторы классической эпохи — Андокид, Гор-
гий, Феопомп (ссылки на их свидетельства давались выше, в начале
данной главы). Более подробные рассказы о событии содержатся
в позднейшей традиции, в частности, у биографов Корнелия Непота
и Плутарха (Nep. Cim. 3; Plut. Pericl. 9; Cim. 17). Менее информатив-
ны и не всегда вполне достоверны пассажи аналогичного содержа-
ния у ряда других писателей (Aristid. XLVI.p.158 Jebb = II .p.212 Din-
dorf, p.242–243 Jebb = II.p .316–317 Dindorf, p . 280 Jebb = I I.p.362–363
Dindorf, p .284 Jebb = II.p .367 Dindorf; Athen. X III.589ef; Schol. Aris-
toph.Equ. 855; Schol. Aristid. X LVI.p.118.13 Jebb = III .p.446 Dindorf,
p.151.8 Jebb = I II.p .515 Dindorf, p.158.13–18 Jebb = II I.p.528–529
Dindorf, p .242.14 Jebb = II I .p .689 Dindorf; Olympiod. Comm. in Plat.
Gorg. 3 3.2; Phot. Bibl. cod. 2 48.p .425b; Suid.s .v .¢postrakisqÁnai; s.v.
K...mwn; s.v.ÑstrakismÒj). В целом этот остракизм неплохо освещен
в традиции (дополнительными источниковыми данными, подкрепля-
1
Подробное обсуждение возможных причин см. в работе: Bloedow E.F. Op. cit. В ко -
нечном итоге засевшие на Ифоме илоты, продержавшись еще несколько лет, добились-
таки для себя достойного отступления, покинули Мессению и были поселены афинянами
(уже находившимися в состоянии войны со Спартой) в Навпакте, городе на северном бе-
регу Коринфского залива .
522 Часть II. Время расцвета демократии
ющими материал нарративных памятников, служат остраконы с име-
нем Кимона), что дает основания для ответственных выводов.
Остракизм Кимона принадлежит к категории достаточно на-
дежно датируемых событий афинской истории. Относительно его
датировки в исследовательской литературе существует редкостное
единогласие: не считая буквально единичных исключений, практиче-
ски все писавшие об этом событии антиковеды относят его к 461 г .
до н. э.1
Попробуем проверить, насколько убедительна такая дата,
и с этой целью рассмотрим исторический контекст остракизма этого
афинского аристократического вождя. Искомый контекст наиболее
подробно (хотя и чуть спутанно) излагается у Плутарха. В то время
как Кимон находился за пределами Аттики, оказывая помощь спар-
танцам, лидер демократической группировки Эфиальт, воспользо-
вавшись отсутствием главного противника, провел известную рефор-
му Ареопага, изрядно урезав полномочия этого авторитетного орга-
на2. Кимон, возвратившись из похода, пытался протестовать против
разрушения власти древнего совета (Plut. Cim. 15), но проиграл этот
«раунд» политической борьбы и был подвергнут изгнанию, посколь-
ку демос считал его косвенным виновником нанесенного лакедемо-
нянами оскорбления. Таким образом, остракизм Кимона в афинской
политической жизни был тесно связан — к а к хронологически, так
и контекстно — с реформой Эфиальта.
Сама же эта реформа приурочивается в «Афинской политии»
Аристотеля (25.2) к архонтству Конона, т . е . к 462/461 г. до н. э ., и яв-
1
Martin A. Notes sur l’ostracisme dans Athènes. P ., 1907. P . 7; Prestel G. Die an-
tidemokratische Strömung im Athen des 5 . Jahrhunderts bis zum Tod des Perikles. Breslau,
1939. S.38; Peek W. Inschriften, Ostraka, Fluchtafeln (Kerameikos. Bd.3). B., 1941 . S . 6 2; Rein-
muth O.W. Ostrakismos // RE. Hlbd. 3 6 . 1 94 3 . Sp. 1 6 81; Jacoby F. Die Fragmente der griech-
ischen Historiker. Teil 3b. A Commentary on the Ancient Historians of Athens. Leiden, 1954 .
V. 2 . P . 3 6 9; Wade-Gery H.T. Essays in Greek History. Oxf., 1958 . P . 2 27; Guarducci M. Epigrafia
greca. R ., 1969. V. 2 . P. 5 3 0; Mattingly H.B. Facts and Artifacts: The Researcher and his Tools //
The University of Leeds Review. 1 971. V. 1 4 . No 2 . P . 287; Thomsen R. The Origin of Ostracism:
A Synthesis. Copenhagen, 1972. P. 8 4; Bayer E., Heideking J. Die Chronologie des perikleischen
Zeitalters. Darmstadt, 1975. S. 1 2 1; Phillips D.J. Athenian Ostracism // Hellenika: Essays on
Greek Politics and History. North Ryde, 1982. P . 2 8; Knox R.A. “So Mischievous a Beaste”? The
Athenian Demos and its Treatment of its Politicians // G&R. 1 98 5 . V . 3 2. No 2 . P . 1 4 1; Meiggs R.,
Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century B . C. Re-
vised ed. Oxf., 1989 . P . 40; Lang M. Ostraka (The Athenian Agora. V. 2 5). Princeton, 1990 . P. 4;
Cromey R.D. Op. cit. P. 9 1; Badian E. From Plataea... P . 10 1; Арский Ф.Н. Перикл. М ., 1971.
С. 2 1 5; Строгецкий В.М . Полис и империя... С. 5 0; Гинзбург С.И . Остракизм как орудие
политической борьбы в Афинах V в . до н . э . // Государство, политика и идеология в антич -
ном мире. Л ., 1990 . С. 32 слл .
2
См. н едавние работы, в которых предлагается новая, нетрадиционная трактовка ре-
формы Эфиальта: Hall L.G.H. Ephialtes, the Areopagus and the Thirty // ClQ. 1 9 9 0. V. 4 0 .
No 2 . P . 3 19 –329; Rihll T.E. Democracy Denied: Why Ephialtes Attacked the Areiopagus //
JHS. 1995. V. 115. P. 87–98.
523 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
ляется вообще одним из наиболее надежно датируемых событий
истории Афин середины V в. до н . э . Таким образом, и в определении
времени изгнания Кимона, действительно, не возникает никаких за -
труднений: есть все основания отнести его остракизм к весне 461 г .
до н . э . Соответственно, иные датировки (крайне редко, но все-таки
встречающиеся), такие как 4601 или даже 4592 г . до н . э ., не могут быть
приняты, поскольку они прямо противоречат источникам.
На весьма кратком хронологическом отрезке, в течение одно-
го архонтского года имели место сразу несколько важных событий
внутриполитической жизни афинского полиса: остракизм Кимона,
реформа Ареопага и загадочное убийство Эфиальта. Последова-
тельность этих событий сама по себе неоднозначна. В частности, был
Кимон изгнан до или после реформы Ареопага? Из рассказа Плутар-
ха следует, что после. Некоторыми авторитетными исследователями
высказывалось, вопреки этим данным, предположение, что на самом
деле реформа Эфиальта последовала уже за остракизмом Кимона,
поскольку ранее того лидер демократов вряд ли решился бы бросить
прямой вызов самому влиятельному в Афинах политику, каким яв-
лялся Кимон3. Приводятся соответствующие исторические парал-
лели (Фемистокл, приступивший к реализации своей морской про-
граммы не раньше, чем был изгнан Аристид, и т . п.) . Таким образом,
Плутарх уличается в грубой фактической ошибке, но справедливо
ли? Мы в принципе согласны с тем, что херонейский моралист — не
самый безупречный с точки зрения достоверности автор. Тем не ме-
нее сообщение Плутарха — это все-таки свидетельство источника,
и оно, во всяком случае, скорее перевешивает положенные на другую
чашу весов чисто умозрительные доводы современных антиковедов.
Тем не менее, строго говоря, однозначный и окончательный, а не
гадательный ответ на вопрос, был ли Кимон изгнан до или после ре-
формы Эфиальта, дать при имеющемся состоянии источников, по-
жалуй, нельзя. Еще труднее сказать, пришлось ли еще на время пре-
бывания Кимона в Афинах убийство Эфиальта, тем более что сама
историчность этого убийства иногда подвергается сомнению4. При-
ходится довольствоваться констатацией того факта, что перечислен-
ные важные события имели место почти одновременно, являлись
1
Tarkiainen T. Die athenische Demokratie. Zürich; Stuttgart, 1966 . S . 11 4; Matting-
ly H.B. The Practice of Ostracism at Athens // Antichthon. 1 9 9 1. V. 2 5 . P. 1 3 . Здесь Маттингли
противоречит своей же более ранней работе.
2
Carcopino J. L’ostracisme athénien. 2 ed. P ., 1935 . P. 11 2 .
3
Jacoby F. Die Fragmente... V . 2 . P. 36 9; Badian E. From Plataea... P. 95 –96.
4
Stockton D. The Death of Ephialtes // ClQ. 1982. V. 32. No 1. P. 227–228. Об убийстве
Эфиальта см. т а кже: Roller D.W . Who Murdered Ephialtes? // Historia. 1 9 89 . Bd. 3 8. Ht. 3 .
S. 2 57–266 .
524 Часть II. Время расцвета демократии
частями одного глубинного процесса — начала нового этапа демо-
кратизации афинского полиса (см. в главе I) и болезненной смены
у власти одной группировки элиты на другую.
Если рассмотреть историко-хронологический контекст остра-
кизма Кимона несколько шире, увидим, что примерно в те же годы
жертвами остракофорий стали еще несколько афинских политиков.
В 460 г. до н . э . или около того остракизму был подвергнут Алкивиад
Старший, несомненно, противник Кимона. На тот же хронологиче-
ский отрезок, на начало 450-х гг. до н. э ., падает остракизм Мено-
на, сына Менеклида — упоминавшегося выше натурализовавшегося
в Афинах фессалийского аристократа, принадлежавшего к окруже-
нию Кимона. Наконец, наиболее вероятно, что в эти же годы был
изгнан остракизмом известный атлет Каллий, сын Дидимия1. Поли-
тическая позиция Каллия не поддается однозначному определению,
поскольку об этом персонаже афинской истории просто очень мало
известно. Он мог быть в равной мере как сторонником Кимона (ка-
жется, такой вариант чуточку вероятнее), так и примыкать к лагерю
его противников. Как бы то ни было, можно с полным основанием го-
ворить о целой серии остракофорий на рубеже 460–450-х гг . до н. э .,
а это, безусловно, свидетельствует об острой вспышке внутриполи-
тической борьбы. На протяжении нескольких лет две боровшиеся за
власть группировки обменивались взаимными ударами на острако-
фориях, в результате чего изгнанию подвергались, насколько можно
судить, представители и той и другой стороны. В целом победа на
этом этапе осталась за противниками Кимона, им удалось нанести
своим визави больший ущерб.
Вероятно, они эффективнее применяли в своих интересах пропа-
гандистские штампы и переиграли Кимона — признанного мастера
пропаганды, так сказать, «на его поле». Плутарх (Cim. 17) пишет, что
при изгнании Кимона его враги воспользовались незначительным по-
водом (mikr©j TMpilabÒmenoi prof£sewj), а чуть выше (Cim. 15) поясня-
ет, какого рода повод имелся в виду: раздувались — уже не в первый
раз — сплетни о его инцестуальных отношениях с сестрой Эльпиникой
(TMke‹n£ te t¦ prÕj t3⁄4n ¢delf3⁄4n ¢naneuÒmenoi). Ряд других авторов (Ан-
докид, Афиней, схолиаст к Аристиду, «Суда») свидетельствует о том
же — о немаловажной роли «фактора Эльпиники» в остракизме вождя
афинских аристократов. Некоторые из них прямо говорят, что Кимон
был изгнан из-за сожительства с сестрой, а не из-за чего-либо иного.
Некритически следовать за этими утверждениями, конечно, не стоит,
1
Хотя чаще этот остракизм относят к более позднему времени. См., например: Pic-
cirilli L. L’ostracismo di Callia figlio di Didimia // Klio. 1 9 9 6. Bd. 78. Ht. 2. S. 32 5 –328 .
525 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
но и совсем сбрасывать данный фактор со счетов вряд ли правомерно.
В конце, концов, не будем забывать, что в нашем распоряжении есть
остракон (следовательно, заведомо аутентичный, современный памят-
ник), на котором написано буквально следующее: «Пусть Кимон, сын
Мильтиада, уходит, взяв Эльпинику»1. Вообще скомпрометировать
политического деятеля в классических Афинах можно было самыми
разными способами, но один из наиболее надежных путей заключался
в том, чтобы навлечь обвинения (хотя бы и клеветнические) на его лич-
ную жизнь, моральный облик2.
Итак, Кимон удалился из Афин. О его местопребывании в годы
изгнания данных очень немного. В сущности, приходится довольст-
воваться путаным сообщением оратора Андокида (начало IV в. до
н. э .), согласно которому афиняне «возвратили из изгнания Миль-
тиада, сына Кимона, подвергнутого остракизму и находившегося на
Херсонесе» (Andoc. III . 3)3. Как мы уже отмечали выше, в данном пас-
саже не отличающийся скрупулезной точностью в передаче фактов
Андокид, несомненно, попросту перепутал двух знаменитых афи-
нян — отца и сына и, говоря о Мильтиаде, сыне Кимона, в действи-
тельности имел в виду Кимона, сына Мильтиада. Об этом свидетель-
ствует и исторический контекст, и параллельные данные: как увидим
чуть ниже, именно Кимон, а не кто-либо иной в середине 450-х гг.
до н. э . был досрочно возвращен из остракизма, дабы содействовать
скорейшему заключению перемирия со Спартой. Мильтиад же вооб-
ще никогда не подвергался остракизму.
Таким образом, рассмотренное свидетельство Андокида можно
привлечь как аргумент в пользу того, что Кимон после изгнания из
Афин поселился на Херсонесе (речь идет, конечно, о Херсонесе Фра-
кийском). Пребывание Филаида Кимона в этом регионе не вызывает
никаких недоумений и представляется вполне логичным. Херсонес
Фракийский был, если можно так выразиться, родовым доменом его
предков еще с середины VI в. до н. э .4
Там родился сам Кимон, там
правил его отец Мильтиад, пока не был изгнан персами в 493 г . до н . э .
Теперь же, когда Эгейское море было очищено от персидского фло-
та, ничто не препятствовало главе рода Филаидов вновь отправиться
в свою «вотчину».
1
Этот остракон датируется, скорее всего, именно 461 г. до н. э . Ср.: Cromey R.D . Op. cit.
P. 91.
2
Об обилии на остраконах инвектив по поводу моральных качеств политиков см.:
Siewert P. Accuse contro i “candidati” all’ostracismo per la loro condotta politica e morale //
CISA. 1991. V. 17. P. 11 ss.
3
Milti£dhn tÕn K...mwnoj çstrakismšnon kaˆ Ônta TMn Cerron»sJ katedex£meqa...
4
Н. А . Касаткина даже называет Херсонес «княжеством рода Филаидов» (Касатки-
на Н.А. Афинские владения... С . 6 3). Но это, пожалуй, слишком сильное выражение.
526 Часть II. Время расцвета демократии
Пока Кимон отсутствовал, у кормила власти в Афинах находилась
более радикальная группировка, в которой если не первую, то одну из
первых ролей играл Перикл. Во внутриполитической области ее правле-
ние ознаменовалось целой серией ярко выраженных демократических
преобразований, которые перечислялись в главе I. Куда менее эффек-
тивной, откровенно непродуманной была внешняя политика новых ли-
деров. Они не нашли ничего лучшего, как начать агрессивные действия
сразу на нескольких направлениях — и против державы Ахеменидов,
и против Спарты. Фактором, подталкивавшим их к обострению ситуа-
ции была, бесспорно, огромная мощь, которой достигли афинский по-
лис и Афинский морской союз к рубежу 460–450-х гг. до н. э . Афины
были действительно очень сильны в это время1 — во многом благодаря
деятельности Кимона, плоды которой теперь пожинали другие.
Во-первых, было решено возобновить наступление на персид-
ском фронте. Здесь афиняне ввязались в авантюру, послав в 459 г. до
н. э . мощный флот из 200 кораблей на помощь восставшему против
власти Ахеменидов Египту2, и несколько лет держались там доволь-
но успешно. Еще более интенсивным стало афинское противосто-
яние Спарте. Отношения с ней были полностью разорваны; вместо
этого Афины вступили в союз с Аргосом — з лейшим врагом Спар-
ты на Пелопоннесе. В это же время под эгиду Афин перешли Мега-
ры — стратегически важный город, являвшийся ближайшим соседом
Аттики и ранее входивший в состав Пелопоннесского союза3. Афин-
ские планы становились все более экспансионистскими, теперь они
включали в себя создание, наряду с уже существовавшим морским
союзом, также и сильного союза на суше под гегемонией «города
Паллады». Спарта реагировала ответными недружественными ша-
гами; в результате между враждующими сторонами была развязана
война, получившая в историографии название Первой, или Малой
Пелопоннесской войны4 (459–446 гг. до н . э .) .
1
Именно на этот период приходится самая высшая точка могущества афинского по -
лиса за всю его историю. В первой половине 450 -х гг. до н . э . Афины были даже сильнее,
чем накануне Пелопоннесской войны в 431 г. до н. э.
2
Борухович В.Г. Египет и греки в VI–V веках до н. э . / / Ученые записки Горьковско-
го государственного университета им. Н. И. Лобачевского. Серия историческая. Средние
века и древний мир. Вып. 67. Горький, 1965 . С. 1 24 слл .
3
О позиции Мегар в эти годы см .: Legon R.P. Megara: The Political History of a Greek
City-state to 336 B . C. Ithaca, 1981 . P. 174–199 . Насколько афиняне ценили стратегическое
положение Мегар, чья территория была как бы «мостом» из Пелопоннеса в Среднюю Гре-
цию, это видно из того факта, что они сразу же возвели в новоприсоединенном полисе
«Длинные стены».
4
Название в известной мере условное, данное для того, чтобы отличать ее от зна -
менитой Пелопоннесской войны 431 –404 гг. до н . э . В самих античных источниках война,
о которой здесь идет речь, кажется, вообще не носит никакого специального названия.
527 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
Война относилась к разряду вялотекущих; периоды острых сты-
чек чередовались с довольно длительными мирными передышками.
Это связано с тем, что ни Афины, ни Спарта не были еще готовы
к полномасштабным, «тотальным» военным действиям: спартанцы
не успели оправиться после илотского восстания, а афинянам при-
ходилось параллельно вести кампанию в Египте, отвлекавшую зна-
чительное количество вооруженных сил. Война шла с переменным
успехом, не принося решающего перевеса ни той, ни другой стороне.
В 458 г. до н. э . афиняне захватили Эгину, политически тяготевшую
к Спарте, и насильственно включили ее в состав Делосского союза .
Эгина была богатейшим островным полисом, процветающим цент-
ром посреднической морской торговли, и сумма фороса, наложен-
ного на нее, была огромной.
Спартанцы, не обладая сколько-нибудь сильным флотом, не
смогли никак помочь эгинетам. Их ответ мог быть только «асиммет-
ричным»: на следующий год они решили взять реванш на суше, где
лаконская фаланга по-прежнему не знала себе равных. Битва состоя-
лась при Танагре, в Беотии (457 г. до н. э .), и с ней связан очередной
важный эпизод биографии Кимона, о котором наиболее подробно
сообщает Плутарх (Cim. 17): «Когда лакедемоняне... расположились
лагерем у Танагры и афиняне выступили, чтобы дать им решительный
бой, Кимон в полном вооружении появился среди своих сограждан
по филе Энеиде, готовый вместе с ними сражаться против лакедемо-
нян. Однако Совет Пятисот, узнав об этом, запретил военачальникам
(собственно, стратегам. — И. С.) принимать его, напуганный крика-
ми недругов Кимона, утверждавших, будто тот хочет возмутить вой-
ско и ввести лакедемонян в город. И Кимон удалился, моля... своих
товарищей, над которыми в наибольшей мере тяготело обвинение
в приверженности к Спарте, твердо стоять в бою и подвигами своими
оправдаться перед согражданами. А те, взяв его доспехи, поместили
их посреди своего отряда, тесно сплотились друг с другом, и сто че-
ловек их пало в ожесточенном бою». К этому замечательно красиво-
му по внутренней цельности и производимому впечатлению рассказу
Плутарх в другом месте (Pericl. 10) добавляет важную деталь: лица-
ми, особенно настаивавшими на недопущение Кимона в войско, были
сторонники Перикла (
).
Итак, поведение Кимона в данном случае произвело всеобщее
потрясение. Формально опальный полководец не нарушил закона об
остракизме, поскольку дело происходило за пределами Аттики. Бо-
лее того, намерения его были самыми патриотическими: Кимон хо-
тел на деле доказать, что не является агентом спартанского влияния.
Однако же его благородный порыв не был принят согражданами.
528 Часть II. Время расцвета демократии
Насколько можно судить, властями Афин в этой ситуации руководи-
ла прежде всего боязнь гражданской смуты (st£sij).
Битва при Танагре закончилась спартанской победой. Однако
для Афин поражение оказалось отнюдь не сокрушительным: они
очень скоро оправились и почти сразу после ухода спартанцев, со-
брав новое войско, нанесли удар по союзной Спарте Беотии. Поч-
ти вся эта область (кроме Фив) оказалась под афинским влиянием.
«Город Паллады» шел от успеха к успеху, и, казалось, ему не были
страшны уже никакие препятствия. На этом этапе, на самой вершине
роста своего могущества, афиняне решили взять передышку в воен-
ных действиях на «греческом фронте». Как раз с этим обстоятельст-
вом связано возвращение Кимона из остракизма1.
Кимон не пробыл в изгнании всего положенного десятилетнего
срока. Демос позволил ему досрочно вернуться на родину2. Желая
заключить со Спартой перемирие, афинские власти резонно сочли,
что нет лучшей кандидатуры для ведения такого рода переговоров,
чем Кимон, являвшийся спартанским проксеном и вообще по-преж-
нему пользовавшийся авторитетом в Лакедемоне. Историк Фео-
помп (FGrHist. 115.F88) сообщает, что Кимон был возвращен еще
до истечения пяти лет с момента его изгнания (oÙdšpw d pšnte TMtîn
parelhluqÒtwn). Иного мнения, как нередко бывает, держится Непот
(Cim. 3), утверждающий, что пять лет между остракизмом Кимона
и его возвращением все-таки прошли (post annum quintum, quam ex-
pulsus erat, in patriam revocatus est). Очевидно, Феопомпу все-таки
следует отдать предпочтение перед римским биографом. Следова-
тельно, наиболее вероятно, что досрочное завершение остракизма
Кимона должно быть датировано тем же 457 г. до н. э ., что и битва
при Танагре, вскоре после нее.
Довольно экзотическую гипотезу по поводу рассматриваемого
события предложил Э. Бадиан3. По его мнению, Кимон хотя и был
в 457 г. до н . э . возвращен в Афины, но без права заниматься поли-
тической деятельностью до истечения официального срока изгна-
ния, т . е . до 451 г . до н . э . Иными словами, остракизм применительно
к нему был фактически заменен атимией. На наш взгляд, это крайне
сомнительное предположение как с юридической, так и с фактиче-
ской точки зрения. Во-первых, атимия по нормам афинского права
1
Об этом событии см .: Cole J.R . Op. cit. P . 38 3; Sealey R. The Entry of Pericles... S . 1 44 ff.;
Hamel D. Athenian Generals: Military Authority in the Classical Period. Leiden, 1998 . P. 18 4;
Goušchin V. Op. cit. P . 175.
2
В . Вилль (Will W. Perikles... S. 4 9) походя, без аргументации отрицает факт досроч-
ного возвращения Кимона, кажется, даже не отдавая себе отчета в том, что тем самым он
приходит в противоречие с данными источников, в том числе такого раннего, как Феопомп.
3
Badian E. From Plataea... P . 1 8 .
529 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
была наказанием за некоторые правонарушения, остракизм же та-
ковым ни в коей мере не являлся. Остракизму Кимон был подвергнут
за «чрезмерное» возрастание своего влияния, но вот уж наказывать
его было совершенно не за что. Во-вторых, если Кимон был лишен
политических прав, каким же образом он мог вести от имени поли-
са переговоры со спартанцами? Ведь для этого же, собственно, его
и возвращали!
Известно имя инициатора принятия решения о досрочном воз-
вращении Кимона. Это был, как ни парадоксально, не кто иной, как
Перикл (Plut. Pericl. 10; Cim. 17), сам же незадолго до того приложив-
ший максимум усилий для изгнания Кимона. Впрочем, прекрасно из-
вестно, насколько чутким к общественному мнению политиком всег-
да был «афинский олимпиец» (собственно, именно это и позволило
ему впоследствии продержаться на вершине власти беспрецедентно
долгий срок). Как в 461 г. до н. э . политическая целесообразность
диктовала Периклу необходимость изгнания Кимона, так в 457 г. под
влиянием той же политической целесообразности, но изменившей-
ся в новых условиях, он решился на прямо противоположный шаг
и в результате в обоих случаях заработал своей репутации дополни-
тельные дивиденды.
Сообщается, что посредницей между Периклом и Кимоном при
переговорах о возвращении последнего опять же выступила сестра
изгнанного Эльпиника. Этот мотив посредничества Эльпиники был
весьма популярен в античной традиции и со временем даже оброс
анекдотическими деталями. Так, согласно Афинею (XIII. 589ef), Эль-
пиника якобы даже отдалась Периклу, чтобы добиться возвращения
брата. Это выглядит совершенно абсурдным, в том числе хотя бы уже
потому, что сестра Кимона на рубеже 460–450-х гг. до н. э . была уже
немолодой женщиной (ср. Plut. Pericl. 10). Тем не менее, если отбро-
сить атрибуты анекдота, в основе своей свидетельство об опреде-
ленной роли этой афинянки в описываемом эпизоде выглядит впол-
не достоверным1. Причем для успеха своей миссии ей даже вряд ли
пришлось бы проявлять какую-то экстраординарную уступчивость.
Эльпиника, дочь Мильтиада, была, пожалуй, самой влиятельной
женщиной в афинском полисе рассматриваемой эпохи (насколько
вообще можно говорить о политическом влиянии женщин в демокра-
тических Афинах). Она принадлежала к самому верхнему слою ари-
стократической элиты, возводя свое происхождение по отцовской
линии к герою Аяксу, а по материнской — к фракийским царям; не
следует забывать и о том, что она была замужем за богатейшим из
1
Вопреки мнению, высказываемому в работе: Hamel D. Op. cit. P . 1 84 .
530 Часть II. Время расцвета демократии
афинян — Каллием, дадухом элевсинских мистерий. К голосу жен-
щины столь высокого социального статуса не мог не прислушаться
даже Перикл, тем более когда это сочеталось с обстоятельствами
иного характера.
Кимон, хоть и возвращенный, был, несомненно, надломлен опа-
лой и какое -то время казался лишь бледной тенью себя прежнего.
Переговоры со Спартой, судя по всему, шли вяло: во всяком случае,
перемирие еще несколько лет после Танагры не было заключено. Ве-
роятно, среди самой афинской элиты не было единого мнения по во-
просу о том, стоит ли его вообще подписывать: ведь «полоса успехов»
продолжалась. Но в 454 г . до н . э. она неожиданно прервалась первым
«тревожным звонком» — пришедшей грозной новостью о катастрофе
в Египте. Посланный туда в свое время афинский флот потерпел со-
крушительное поражение от персов и почти полностью погиб в дель-
те Нила. Ход Греко-персидских войн в результате крайне неудачных
действий афинян приобрел совершенно новый оборот: казалось, чаша
весов вновь качнулась на сторону державы Ахеменидов.
Фиаско в Египте волей-неволей толкнуло к решительным дейст-
виям. Мы уже знаем, что именно оно стало поводом для перенесения
казны морского союза с Делоса в Афины. То же поражение пове-
ло к новому — и последнему — взлету в карьере Кимона. Всем было
ясно, что только этому выдающемуся полководцу под силу стабили-
зировать ситуацию в изменившихся условиях. Переговоры со Спар-
той резко интенсифицировались и, скорее всего, в 453 г. до н . э . уда-
лось заключить с ней перемирие, прекращавшее военные действия
сроком на пять лет1. Теперь появлялась возможность вновь бросить
все силы на борьбу с персами.
Досрочное возвращение из изгнания Кимона по инициативе Пе-
рикла привело к тому, что между двумя политиками было заключе-
но своеобразное «джентльменское соглашение» о разделении сфер
влияния в полисе. Плутарх (Pericl. 10) определяет условия этого со-
глашения так: «...чтобы Кимон с эскадрой в двести кораблей уехал из
Афин и командовал войском за пределами Аттики, завоевывая земли
царя, а Периклу была бы предоставлена власть в городе». Здесь на-
лицо некоторое упрощение: ведь не все же время от своего возвраще-
ния до смерти Кимон провел «за пределами Аттики». Очевидно, суть
1
Так датируется перемирие в классическом труде: Bengtson H. Die Staatsverträge des
Altertums. Bd. 2 . Die Verträge der griechisch-römischen Welt von 700 bis 338 v. Chr. B ., 1962 .
S. 4 6 (No 143), и мы не видим никаких оснований не соглашаться с Г. Бенгтсоном (данная
датировка хорошо согласуется и со временем возобновления афино-спартанских военных
действий — 4 4 8 г. до н . э ., так называемая Вторая Священная война). Там же приведены
источники, сообщающие о перемирии (некоторые из них эксплицитно указывают, что его
заключил Кимон).
531 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
договоренности заключалась в том, что Кимон отныне отвечал за
внешнюю и военную политику государства, а Перикл — з а внутрен-
нюю, которая всегда была его сильным местом. Возник в некотором
роде «дуумвират», основанный, впрочем, на холодном расчете, а не
на искренней близости двух лидеров. В частности, Перикл по-преж-
нему вел подспудную деятельность, направленную на дальнейшее
ослабление позиций Кимона. Именно против этого последнего, как
мы показали в главе I, был не в последнюю очередь направлен закон
Перикла о гражданстве, ужесточавший критерии принадлежности
лица к гражданскому коллективу афинского полиса.
Как бы то ни было, в 450 г. до н . э . мы вновь встречаем Кимона
в должности стратега, во главе крупного афинского флота, отпра-
вившегося на Кипр для продолжения борьбы с персами. Об этой
последней кампании Кимона (и, кстати говоря, последней кампа-
нии Греко-персидских войн) подробно сообщает целый ряд авторов
(Thuc. I. 112; Phanodem. FGrHist. 325. F 23; Diod. X II . 3–4; Nep. Cim. 3;
Plut. Cim. 18–19). Ее стратегическое значение было чрезвычайно важ-
ным. После поражения в Египте, внесшего серьезные перемены в ход
военных действий на персидском фронте — и перемены не в пользу
Афин, — необходимо было, так сказать, поставить противника на
место, взять реванш, показать, что афинские морские силы все-таки
сильнее. И Кипр был чрезвычайно подходящим местом для подобной
демонстрации. Остров еще со II тыс. до н. э . был населен греками, ко -
торые, несмотря на далекое расстояние от метрополии и на тяжелую
историческую судьбу, вполне сохранили свою этнокультурную иден-
тичность и даже, в отличие от сородичей из Балканской Греции, при-
держивались ряда обычаев, восходивших еще к ахейским временам.
Так, у эллинов-киприотов вплоть до классической эпохи была в упо-
треблении слоговая письменность, прямо восходившая к линейному
письму крито-микенской эпохи; исключительным архаизмом отли-
чались на Кипре погребальные обряды1. Существовали на острове
также значительные поселения финикийцев (крупнейшее — Китий).
Кипр в силу своего географического положения далеко в Восточном
Средиземноморье рано оказался втянутым в перипетии ближнево-
сточной политики, неоднократно подпадал под контроль то одной,
то другой из тамошних «сверхдержав» и в конечном счете был за -
воеван Ахеменидами. Выдвинутый Афинами лозунг освобождения
греков из-под власти «варваров» просто не мог не заставить их рано
или поздно обратиться к Кипру.
1
О Кипре как регионе ярко выраженного континуитета см.: Молчанов А.А. Социаль-
ные структуры и общественные отношения в Греции II тысячелетия до н . э. (Проблемы
источниковедения миноистики и микенологии). М ., 2000 . С. 179 слл .
532 Часть II. Время расцвета демократии
Отметим еще один небезынтересный нюанс. Главным центром
греков на Кипре был город Саламин — уже само его название долж-
но было звучать для афинян символично! Согласно легендам, город
назывался так потому, что его основал Тевкр — сын Теламона, царя
Саламина, что близ берегов Аттики. Другим сыном Теламона, род-
ным братом Тевкра, был могучий Аякс, а ведь именно к нему Кимон
и весь род Филаидов напрямую возводил свою родословную. Таким
образом, в ментальных категориях античности афинский команду-
ющий отправлялся освобождать своих кровных сородичей. На этот
момент, кажется, еще не обращалось внимание в историографии,
а между тем он, на наш взгляд, тоже достаточно важен для понима-
ния общей идеологической атмосферы эпохи.
Кипрская кампания Кимона складывалась весьма успешно. Сам
полководец придавал ей большое значение: по словам Диодора
(XII. 4.2), «он считал, что вся война будет предрешена, если силой
овладеть всем Кипром». Диодору вторит Плутарх (Cim. 18): Кимон
задумал «не более и не менее как полный разгром Персидской дер-
жавы». Поэтому военные действия замышлялись весьма широко: в то
время как основная часть флота, состоявшего из 200 кораблей, дей-
ствовала в кипрских водах, от него сразу же была отделена эскадра
из 60 судов, отправившаяся в Египет, на помощь давно уже не зату-
хавшему там антиперсидскому восстанию.
На Кипре Кимон одержал победу над врагом в нескольких зна-
чительных сражениях, взял несколько городов, в том числе Китий,
и приступил к осаде Саламина. Однако тут-то его и поджидала кончи-
на. Плутарх, по обыкновению, оснащает свой рассказ сообщениями
о различных неблагоприятных знамениях, давно уже предвещавших
Кимону смерть. А в то же время относительно точных обстоятельств
последней биограф колеблется: то ли Кимон получил в одном из сра-
жений неизлечимую рану, то ли заболел. У Диодора и Непота речь
однозначно идет именно о болезни, что, видимо, делает эту версию
несколько более вероятной. Плутарх же сообщает еще одну интерес-
ную деталь: умирая, Кимон приказал афинянам скрывать свою кон-
чину от противников, что и было сделано. Это следует расценивать
как тонкий психологический ход: персов, конечно, сильно приобод-
рило бы известие о том, что афинского военачальника, которого они
так страшились, уже нет в живых. Кимон — выдающийся мастер тон-
ких пропагандистских акций — даже и свой последний час обставил
как очередную из них. Последние свои победы на Кипре афиняне
одерживали уже без своего вождя, но как бы и под его началом.
Тем не менее почти сразу после кончины Кимона флот отплыл от
острова и через месяц был уже в Пирее. Фукидид (I. 11 2.4) считает,
533 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
что виной тому было окончание запасов продовольствия. Однако в это
верится с трудом. Недостаток провианта можно было бы без серьез-
ных проблем восполнить на Кипре. Как нам представляется, Фукидид,
в целом склонный преуменьшать роль Кимона, и в данном случае гре-
шит тем же, не признавая того факта, что главной причиной афин-
ского отступления стала все-таки потеря командующего, которому
не нашлось достойного преемника. Не случись этой потери, военные
действия наверняка продолжались бы и в их ходе, скорее всего, уда-
лось бы добиться бóльших успехов. А без Кимона в кампании не была
поставлена решающая точка, в результате весь поход так и остался
в истории Греко-персидских войн эффектным, но не слишком-то эф-
фективным эпизодом. Афинская морская мощь была, без сомнения,
продемонстрирована Ахеменидам, но вот греческие полисы Кипра не
были окончательно освобождены, что и нашло отражение в общих
итогах военного конфликта между Афинами и Персией.
* * *
А подведение этих итогов было уже совсем близко. После кипр-
ской экспедиции дальнейшие военные действия становились все
более бесперспективными как для Афинского морского союза, так
и для Персидской державы. Судя по всему, обе стороны осознава-
ли, что находятся в положении цугцванга, потому и решено было за -
ключить мир. Главой делегации афинян, прибывшей в 449 г. до н. э .
в Сузы к Артаксерксу I, был уже хорошо знакомый нам Каллий, сын
Гиппоника, отчего и сам договор получил в исторической традиции
наименование «Каллиев мир».
Главным условием мира было разграничение персидской и афин-
ской сфер влияния: на юге граница прошла в районе юго-западного
побережья Малой Азии (Хелидонские, или Ласточкины, острова), на
севере — у входа в Черное море (скалы Кианеи, или Симплегады).
Таким образом, персидский царь обязывался не вводить свой воен-
ный флот в Эгейское море. Менее точно была определена сухопутная
граница в Малой Азии: она проходила на расстоянии приблизитель-
но 75–90 км от моря. Такое положение соответствовало блестящим
победам Афин на море и их менее уверенным действиям в сухопут-
ных кампаниях последних лет войны. Кроме того, мир предусматри-
вал официальное признание Персией независимости греческих горо-
дов на малоазийском побережье Эгейского моря, а фактически — и х
подчинение Афинам. С афинской стороны договор содержал обя-
зательство не вторгаться больше на Кипр и на другие территории,
вошедшие в зону контроля Персии, и не пытаться продвинуться на
восток далее установленных границ.
534 Часть II. Время расцвета демократии
Этот «Каллиев мир» оказался довольно прочным, обе стороны
долгое время не допускали его сколько-нибудь существенных нару-
шений. Поэтому договор 449 г . до н . э. традиционно считается завер-
шением Греко-персидских войн. Не возникает никакого сомнения
в том, что он закреплял победу греков. Но, надо полагать, не всем
в афинском полисе казалось, что он закреплял ее в должной мере,
полностью и достойно компенсировал все понесенные победителя-
ми труды. Означенные в договоре их приобретения могли выглядеть
слишком скромными. В частности, Кимон, останься он в живых, вряд
ли приветствовал бы «Каллиев мир». В данном свете показательно,
что, по некоторым сведениям (Demosth. X IX . 273), правда, не впол-
не понятно, насколько достоверным, Каллий при сдаче отчета о по-
сольстве был привлечен к суду, едва не приговорен к смертной казни
и в конце концов наказан крупным штрафом1.
Близилась к концу и Малая Пелопоннесская война. В 447 г . до
н. э., после того как истек срок заключенного Кимоном пятилет-
него перемирия со Спартой, в ней началась последняя вспышка во-
оруженных действий. На этот раз положение складывалось явно не
в пользу Афин. Против их владычества восстала Беотия, и афиня-
нам пришлось вывести свои войска из этой области2. В следующем
году поднял восстание один из старинных афинских союзников —
остров Эвбея; это восстание лишь с трудом удалось подавить. Тогда
же от Афин отпали Мегары, вновь перейдя на сторону Пелопон-
несского союза. Одновременно в Аттику двинулось сильное спар-
танское войско, и афинским властям лишь путем умелой диплома-
тии удалось избежать столкновения (см. подробнее в следующей
главе), которое закончилось бы для них неминуемым поражением.
Попытка создать сильный сухопутный союз под гегемонией Афин,
добиться преобладания над Спартой в этой геостратегической сфе-
ре потерпела крах.
В конечном счете между Афинами и Спартой был в 446 г. до н. э .
заключен мир (так называемый «Тридцатилетний мир», поскольку
договор должен был сохранять силу в течение 30 лет, хотя факти-
1
У Плутарха (Cim. 1 3) читаем противоположное: об особых почестях, будто бы ока -
занных Каллию за успех мирных переговоров. Но подобная высокая оценка договора воз -
можна была лишь по контрасту с Анталкидовым миром 387 г. до н . э ., на фоне которого
Каллиев мог действительно представляться выдающимся достижением Афин. А в момент
своего заключения, насколько можно судить, мир 449 г. до н. э . действительно не вызвал
в афинском полисе экстраординарных восторгов (обоснование нашей позиции см.: Сури-
ков И.Е . Два очерка... С. 1 06 –107).
2
См. об этих событиях: Баклер Дж. Спарта, Фивы, Афины и равновесие сил в Греции
(457–359 гг. до н. э .) // МГДА. Ч. 1. С. 75 слл .
535 Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх
чески он действовал лишь 15)1. Этот мирный договор, завершивший
войну, закреплял равновесие сил между двумя ведущими полисами
и возглавлявшимися ими симмахиями, устанавливал их сферы влия-
ния в Греции. Вновь сложилось, таким образом, некое подобие внеш-
неполитического дуализма. Впрочем, мир не был прочным. Рано или
поздно не могла не состояться новая, решающая схватка за лидиру-
ющее положение в эллинском мире, поскольку причины существо-
вавших противоречий не были ликвидированы. А главное — между
Афинами и Спартой ни в чем теперь не было доверия, в отличие от
того периода, на который пришелся апогей деятельности Кимона.
Во многом символично, что Кимон ушел из жизни именно тог-
да, когда в Греции наступали новые времена. В изменявшемся мире
ему не было уже места, будь то в плане внутренней политики, в об-
ласти которой полис пошел по пути радикальной демократии, или
политики внешней, где при Перикле восторжествовали более узкие,
сугубо «афиноцентристские» подходы. Останки Кимона, скончав-
шегося на Кипре, были доставлены флотом в Афины (Plut. Cim. 19),
и там его похоронили в так называемых «Кимоновых гробницах»
(
) — располагавшейся в аттическом деме Кела ро-
довой усыпальнице Филаидов, в которой членов этого рода погреба-
ли уже как минимум с VI в . до н. э .2
Преемником Кимона во главе его
политической группировки, главным отныне противником Перикла
стал зять покойного полководца — Фукидид, сын Мелесия. Но об
этом речь пойдет, помимо прочего, уже в следующей главе.
1
В состав афинского посольства, заключавшего этот договор, входил (Diod. XI I . 7)
и, скорее всего, являлся его главой (Badian E. From Plataea... P . 1 4 1) все тот же Каллий, сын
Гиппоника, бывший уже в весьма преклонных летах.
2
Об этой усыпальнице см.: Humphreys S. The Family, Women and Death: Comparative
Studies. L., 1983 . P . 1 02 .
Глава V. ПЕРИКЛ: ЧЕЛОВЕК,
ДАВШИЙ ИМЯ ЭПОХЕ
Переходя к данной главе, посвященной самому знаменитому из
политических лидеров классической афинской демократии, автор
оказывается перед лицом значительных трудностей. Причем труд-
ности эти совершенно иного рода, нежели те, с которыми мы стал-
кивались, излагая биографии, скажем, Аристида или Кимона. Там
основным фактором оказывалась недостаточная изученность дея-
тельности указанных политиков в историографии. Соответственно,
в каких-то случаях приходилось, на свой страх и риск, впервые пред-
лагать собственные решения тех или иных проблем — решения, без-
условно, гипотетические, порой уязвимые для критики.
В случае с Периклом ситуация прямо противоположна: не недо-
статок, а избыток. Он является одним из излюбленных персонажей
науки об античности. Невозможно назвать другого политического
деятеля Греции V в . до н. э ., которому было бы посвящено — не гово-
рим уже, такое же, но хотя бы отдаленно сопоставимое количество
исследовательских и популярных работ. Если бы мы поставили пе-
ред собой задачу дать даже только выборочную библиографию, она
одна заняла бы многие страницы убористого шрифта: десятки моно-
графий, сотни, а пожалуй, и тысячи статей... В подобных условиях
выход каждой новой работы о Перикле, тем более общего характе-
ра, способен вызвать у читательской аудитории не столько интерес,
сколько некоторое удивление: а зачем? И что, по большому счету,
можно еще сказать о нем нового?1 Во всяком случае, в главе книги:
1
Конечно, автору этих строк в ряде статей о Перикле приходилось высказывать
новые идеи по поводу тех или иных проблем его деятельности. См., в частности: Сури-
ков И.Е . Перикл и Алкмеониды // ВДИ. 19 97. No 4 . С. 14 –35; Он же. Попытка торговых
санкций в классической Греции: мегарская псефисма Перикла и ее последствия // ТТАМ.
С. 2 9–41; Он же. Историко-географические проблемы понтийской экспедиции Перикла //
ВДИ. 1 99 9 . No 2. С. 9 8–114; Он же. Перикл, Амис и амазонки // Из истории античного
общества. Нижний Новгород, 1999. Вып. 6 . С. 1 47–152; Он же. Ксантипп, отец Перикла:
штрихи к политической биографии // ПИФК. 2 0 0 0 . Вып. 8. С. 1 0 0 –109; Он же. Внешнепо-
литические концепции Кимона и Перикла: сравнительный анализ // Историки в поисках
новых смыслов . Казань, 2003 . С. 22 5 –230; Он же. Сумерки «олимпийца»: О «развенчании»
Перикла в одной недавней книге // SH. Т. 5 . М ., 2005. С. 171–179. Но новизна в этих работах
относится по большей части к деталям. В области же вещей по -настоящему принципиаль-
ных, наверное, действительно почти невозможно написать о Перикле что -нибудь такое,
что еще никогда и никем не писалось .
537 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
ведь глава неизбежно должна быть достаточно краткой. А о Перикле
нужно писать книгу, причем такие книги на русском языке есть (см.
ниже, там, где мы будем рассматривать литературу о нем).
Одним словом, перед нами стояла непростая дилемма. Совсем не
давать главу о Перикле? Но в монографическом исследовании, рас-
сматривающем политиков времен расцвета афинской демократии,
такой пробел был бы решительно недопустим. Дать такую главу? Но
тогда придется смириться, как с неизбежным фактом, с тем, что она
будет довольно конспективной (надеемся, что не поверхностной),
что многие сюжеты Перикловой биографии будут в ней освещены
кратко, без детализации, а более подробно нужно будет углубиться
разве что в те проблемы, с традиционным решением которых мы не
согласны. Приходится пойти именно по этому пути: прекрасно осо-
знаем все его недостатки, но лучшего выхода не видим.
Кстати, небезынтересен уже сам вопрос: в чем же причины столь
пристального, непрекращающегося внимания антиковедов к Перик-
лу? Почему, собственно, о нем так много пишут? Ведь в источниках
его деятельность отражена не лучше, чем деятельность большинст-
ва других политиков классических Афин. О нем известно ненамного
больше, чем, например, о Фемистокле или Кимоне, и, пожалуй, мень-
ше, чем об Алкивиаде или Демосфене1.
На этот вопрос попытался дать ответ В. Вилль в двух своих кни-
гах о Перикле2. Ответ получился следующим. Подлинное «откры-
тие Перикла», пробуждение ярко выраженного интереса к нему
произошло, по мнению ученого, в XVIII в ., начиная с Винкельмана.
Именно тогда появляются выражения «эпоха Перикла», «Периклов
век». Ныне они стали совершенно расхожими при определении пе-
риода высшего политического и культурного расцвета классической
Греции, пика развития афинской демократии и Афинской морской
державы, создания наиболее грандиозных шедевров в области лите-
ратуры и искусства... «Периклов век» — так зачастую называют не
1
В. Вилль пишет: «Ни об одном другом из знаменитых государственных деятелей или
полководцев античности не известно так мало», как о Перикле (Will W. Perikles. Reinbek,
1995. S . 1 2). Но это, конечно, явное преувеличение. Значительно меньше, чем о Перикле,
известно, чтобы не ходить далеко за примерами, о Клисфене, Мильтиаде, Аристиде и мно -
гих других...
2
Will W. Perikles... S . 7 ff .; Idem. Thukydides und Perikles: Der Historiker und sein Held.
Bonn, 2003. S. 2 45 ff. На эти книги нам и в дальнейшем предстоит часто ссылаться (к оцен-
ке первой из них см.: Суриков И.Е. Сумерки «олимпийца»...) . Во-первых, они, насколько
нам известно, на сегодняшний день являются последними в мировой историографии мо -
нографическими исследованиями о Перикле; соответственно, автор в значительной мере
учитывает обширную предшествующую литературу. Во-вторых, книги В. Вилля изобилуют
неортодоксальными, откровенно полемичными суждениями, которые очень часто, в свою
очередь, побуждают к несогласию и научному спору.
538 Часть II. Время расцвета демократии
только конкретные годы преобладающего влияния Перикла в афин-
ском полисе, но и всю Пентеконтаэтию, а случается, и всю эллинскую
классику V в . до н. э . Тем самым Перикл неразрывно связывается
со всем лучшим, что было в греческом мире его времени, предстает
символом и едва ли не главным творцом этих достижений. А между
тем сама античность — это следует специально подчеркнуть — с о-
вершенно не знала выражения «Периклов век» или аналогичных ему:
эти выражения — продукт историографии Нового времени.
Периклу «везло» и в дальнейшем: вокруг его имени не кипели спо-
ры, ему не давалось разноречивых и даже полярно противополож-
ных оценок, как Демосфену или Алкивиаду. Редкостный случай: со
знаком безусловного позитива, с нескрываемой симпатией воспри-
нимали его представители самых различных идеологий: как привер-
женцы либеральной демократии, видевшие в нем одного из «отцов-
основателей» этой политической системы, так и, скажем, немецкие
историки, подпавшие под влияние фашизма, которые подчеркивали,
что Перикл был идеальным вождем (Führer) народа, выразителем
«нордического» духа. Перикл устраивал всех. А главное — великая
историческая эпоха требовала своего героя, который стал бы ее, так
сказать, персональным воплощением; как казалось, Перикл более,
чем кто-либо иной, удовлетворял этим требованиям.
Можно сколько угодно протестовать против такого восприя-
тия Перикла в современной историографии (да и не только в исто-
риографии, а и на уровне массового сознания), можно, как делает
В. Вилль, неустанно доказывать, что этот политик в действительно-
сти был фигурой куда меньшего масштаба, но принципиально изме-
нить что-либо вряд ли в наших силах. Выражение «Периклов век»
уже не изъять из обращения, и Перикл, что бы о нем ни говорили,
какие бы недостатки в нем ни находили, останется в истории как
выдающийся государственный деятель. Трактовать ли понятие «Пе-
риклов век» узко или расширительно — не столь важно: все равно
перед мысленным взором каждого, кто пытается представить себе
классическую Грецию, встает именно образ Афин эпохи Перикла,
а не что-либо иное. Афины Эсхила, Софокла и Еврипида, софистов
и Сократа, Геродота и Фукидида, Фидия и Иктина — это в то же
самое время Афины Перикла. И, наверное, перед нами все-таки не
случайное совпадение.
Коль скоро Перикл стоял во главе афинского полиса именно
тогда, когда этот полис достиг своего наивысшего расцвета, имеет
смысл, прежде чем перейти к конкретному обзору биографии инте-
ресующего нас здесь политика, сказать несколько слов о жителях де-
мократических Афин, о тех людях, лидером и простатом которых он
539 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
выступал. Гражданский коллектив одного из крупнейших государств
Греции, охватывавшего собой всю Аттику, составлял на 432 г . до н . э .1
от 40 до 50 тысяч взрослых полноправных мужчин (вместе с членами
семей их было, соответственно, 150–200 тысяч).
Естественно, афинское гражданство не было однородной мас-
сой. В V в . до н . э . в социальной сфере еще сохранялось традицион-
ное деление на четыре солоновских имущественных класса, хотя те-
перь оно уже не имело большого значения для политической жизни,
как мы видели из главы I. Первые два класса — пентакосиомедимны
и всадники — включали в себя в значительной части представителей
старой знати. Аристократов в Афинах по-прежнему было довольно
много (сам Перикл был одним из них). По законам они не пользова-
лись какими-либо привилегиями; тем не менее их высокий престиж
и авторитет, получаемое выходцами из знатных семей хорошее об-
разование, сохранившееся у многих из них от предшествующих эпох
большое богатство выдвигали их на наиболее видную роль в общест-
венной жизни. Именно аристократы чаще всего избирались высшими
должностными лицами, возглавляли военные экспедиции в качестве
командующих. Изменить положение в этом отношении не смогли, по
большому счету, даже демократические реформы Клисфена, Феми-
стокла, Эфиальта... И лишь при Перикле ситуация начала принимать
кардинально иной характер2, что знаменовало дальнейшую и уже не-
обратимую демократизацию полиса.
Входили в первые два цензовых класса, помимо аристократов,
также и весьма зажиточные граждане незнатного происхождения,
составившие свое состояние на торговле и ремесленном производ-
стве (крупные оптовые купцы, владельцы мастерских)3. Впрочем, го-
воря о богачах, следует обязательно учитывать, что слой сказочно
1
В дальнейшем в цифровых выкладках мы опираемся прежде всего на лучшие, на -
сколько нам представляется, работы по афинской демографии, принадлежащие А . Гом-
му и М . Хансену (Gomme A.W . The Population of Athens in the Fifth and Fourth Centu-
ries B . C . Repr. ed. Westport, 1986; Hansen M.H. Three Studies in Athenian Demography. Co-
penhagen, 1988). Разумеется, между двумя исследователями (да и не только между ними,
а и между всеми, кто занимался этой проблематикой) существуют расхождения в конкрет-
ных цифрах, что обусловлено объективными причинами — о т сутствием прямых данных
(например, какой-либо официальной документации) для V в. до н . э ., что заставляет прибе-
гать к косвенным способам вычислений. В любом случае лучшее, что можно установить, —
это порядок цифр, достаточно приблизительный, а не точные числа.
2
Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклас-
сической эпох . М ., 2000 . С. 27.
3
Общий и в то же время детальный просопографический обзор семей наиболее бога-
тых афинских граждан (как знатных, так и незнатных) см . в фундаментальном, ставшем
с момента своего выхода поистине незаменимым труде: Davies J.K. Athenian Propertied
Families, 600–300 B . C. Oxf., 1971.
540 Часть II. Время расцвета демократии
богатых магнатов в Афинах и в греческом полисном мире в целом —
в отличие от Востока — так и не сложился. Эллада была довольно
бедной страной, ее жители мыслили соответствующими категория-
ми; неудивительно, что даже самые крупные состояния были по на-
шим меркам довольно скромными. Мы уже видели, что состояние
человека, считавшегося богатейшим в Афинах, а то и во всей Гре-
ции, — Каллия, сына Гиппоника, заключившего мир с Персией, —
оценивалось в 200 талантов (ок. 5200 кг серебра). Для какого-нибудь
персидского вельможи это были бы «карманные деньги». Впрочем,
богатство во все времена — понятие относительное1.
В целом отношение к богачам со стороны массы рядового де-
моса было в Афинах скорее подозрительным. Считалось, что очень
состоя тельные люди самим своим существованием как бы нарушают
принцип всеобщего равенства. Для восстановления «справедливо-
сти» демократический полис налагал на таких граждан различного
рода общественные повинности — литургии. Институт литургий, без
преувеличения, является ключевым для осмысления целого ряда сто-
рон функционирования классической афинской демократии, и пото-
му имеет смысл остановиться на нем чуть подробнее2.
К основным видам литургий относились триерархия (афиня-
нин, которому выпала эта повинность, должен был за свой счет
оснастить и укомплектовать экипажем военный корабль), гимна-
сиархия (организация спортивных состязаний, устройство гим-
насиев
—
помещений для атлетических упражнений), хорегия
(набор, оплата и подготовка хора и актеров для праздничных
представлений, в том числе и театральных). В вопросе о генези-
се литургий мы совершенно солидарны с мнением специально
изучавшей их Л. Д. Бондарь, которая отмечает, что «этот обычай...
уходит корнями в глубь греческой истории и предстает перед нами
как порождение аристократического общества. С другой сторо-
ны, имеются примеры аналогичных обычаев (обычаев раздарива-
ния и истребления своего имущества) в целом ряде архаических
обществ... Однако афинская демократия сумела приспособить эту
систему для своих нужд, сделав ее эффективным способом пере-
распределения средств»3.
Сказанное представляется нам в высшей степени принципиаль-
ным. Нам в другой связи не раз уже приходилось указывать, что
1
Ср.: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 1 6 .
2
О различных видах литургий см . в отечественной историографии: Бондарь Л.Д . Об-
щественные повинности (литургии) в Афинах 5 –4 вв . до н . э. Автореф. дис. ... к а нд. и с т .
наук. СПб., 1997; Она же. Гимнасиархия в Афинах // АМ. С . 1 39 –155 .
3
Бондарь Л.Д. Общественные повинности... С. 1 9 –20 .
541 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
афинская демократия (во всяком случае, в V в . до н. э .) в весьма зна-
чительной мере жила наследием аристократического прошлого1.
Реалии, порожденные социумом знати, демос перенимал, переносил
на себя, крепко брал в свои руки. Так получилось и с институтом
литургий: восходя в своих истоках к архаичнейшим традициям типа
потлача североамериканских индейцев, он стал в конечном счете ме-
ханизмом, посредством которого государство перекладывало зна-
чительную часть своих расходов на частных лиц, тем самым решая
многие свои финансовые проблемы2. Впрочем, это было и неизбеж-
но: в полисных условиях граждане не платили регулярных прямых
налогов типа подоходного (лишь в экстренных ситуациях взимался
единоразовый чрезвычайный налог — эйсфора3), и литургии в из-
вестной степени заменяли собой налогообложение.
Нужно сказать, что в эпоху расцвета демократии сами богачи,
заботясь как об общем благе полиса, так и о собственном престиже,
относились к литургиям ревностно, отнюдь не пытаясь уклонить-
ся от них, а, напротив, стремясь перещеголять друг друга блеском
и щед ростью трат. Активное исполнение литургий приносило почет,
рост политического влияния, а это считалось более весомым, чем на-
копление материальных ценностей4.
Третий имущественный класс
—
зевгиты, среднезажиточные
крестьяне, — весьма значительный по численности, на ранних этапах
эволюции демократии, в ее «клисфеновский» период составлял глав-
ную социальную опору народовластия. Но в течение V в. до н . э . по-
степенно все бóльшую роль начинал играть четвертый класс (феты),
объединявший беднейших крестьян и ремесленников, наемных рабо-
чих-поденщиков, а также лиц неопределенных занятий. Как мы уже
видели выше, значение фетов особенно повысилось в ходе Греко-
1
См., в частности: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 28; Он же.
Демократический полис и родословные аристократов: о некоторых особенностях генеало -
гической традиции в классических Афинах // Древнейшие государства Восточной Европы.
2002 год. Генеалогия как форма исторической памяти . М ., 2004 . С. 175 сл .; Он же. Функции
института остракизма и афинская политическая элита // ВДИ. 20 0 4 . No 1 . С . 2 1.
2
Во избежание возможных недоразумений считаем необходимым подчеркнуть (как
всегда делаем в подобных случаях), что следует четко отделять друг от друга вопрос этио -
логии феномена и вопрос его актуальной функции. Афинские богачи-аристократы, испол -
нявшие в V в . до н . э . л итургии, вряд ли воспринимали свои действия как осуществление
потлача.
3
Об этом налоге см.: ГлускинаЛ.М. Эйсфора в Афинах IV в. до н. э. // ВДИ. 1961.
No 2. С. 23–38.
4
Из речей ораторов видно, что даже еще в IV в . до н. э., когда уже начало происхо-
дить отчуждение граждан от общественной жизни, все -таки сплошь и рядом участвовав-
шие в судебных процессах лица ссылались на исполнявшиеся ими литургии, чтобы поднять
свою репутацию в глазах присяжных.
542 Часть II. Время расцвета демократии
персидских войн, когда в связи с реализацией морской программы
Фемистокла и созданием мощного афинского флота они впервые
были в крупных масштабах включены в состав вооруженных сил,
служа гребцами на триерах.
В отношении этой беднейшей части гражданского коллектива
государство проводило вполне определенную социальную политику
поддержки. Оно охраняло фетов от окончательного разорения, для
чего старалось прежде всего обеспечить их земельными наделами —
хотя бы за пределами Аттики, на землях полисов — членов Афин-
ского морского союза . Именно этой цели служил институт клерухий,
который мы уже характеризовали в предыдущей главе и который
достиг наивысшей степени развития именно при Перикле. Далее, по
инициативе того же политика для бедняков организовывались хоро-
шо оплачиваемые общественные работы, чаще всего строительные.
В их же интересах, естественно, была введена мистофория.
Разумеется, все это вводило Афины в весьма значительные траты:
реальная демократия, повторим снова и снова, дорогостоящая вещь.
Не будет преувеличением сказать, что ни один другой полис грече-
ского мира не мог позволить себе расходы подобного масштаба, но
стабильности и даже росту афинского бюджета в колоссальной мере
способствовал взимавшийся с союзников форос.
Помимо граждан, в Афинах жила еще одна довольно многочис-
ленная категория свободного населения — метэки («рядом живу-
щие»). Их в «Периклов век» было (по различным и, безусловно,
весьма приблизительным подсчетам) 25–35 тысяч вместе с членами
семей. Статус метэков имели отпущенные на волю рабы, но прежде
всего — лица, переселившиеся на постоянное жительство в Аттику
из других мест, а также их потомки. Семья таких переселенцев могла
проживать на территории афинского полиса на протяжении многих
поколений, от чего они тем не менее не становились граж данами: та-
кого понятия, как натурализация «по давности», не существовало.
Только специальным решением экклесии, принимавшимся всякий
раз ad hominem и силы прецедента не имевшим, мог метэк за какие-
нибудь особые заслуги войти в состав гражданского коллектива,
а принимались такие решения в V в . до н. э . исключительно редко.
Не пользуясь гражданскими правами, метэки не могли участво-
вать в управлении государством, при этом, в отличие от граждан, они
платили регулярный (ежегодный) налог в полисную казну (
).
Неполная правоспособность метэков проявлялась и в том, что каж-
дый из них должен был иметь простата (покровителя) из числа граж-
дан; последний представлял и защищал интересы метэка перед госу-
дарственными органами, чего метэк не мог делать непосредственно.
543 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
Важнейшим ограничением, накладывавшимся на метэков, было
запрещение владеть землей на правах частной собственности (ввиду
неразрывной связи в полисных условиях категорий гражданина и зе -
мельного собственника). Источником существования метэков не мог-
ло поэтому быть сельское хозяйство, и они чаще всего занимались
ремеслом и торговлей. Впрочем, в условиях экономически развитого
афинского полиса эти виды деятельности приносили значительные
доходы. Многие из метэков являлись весьма зажиточными людьми
и были, несмотря на низкий правовой статус, вполне удовлетворены
своим положением в Афинах.
Прямое, непосредственное участие в политической жизни, раз-
умеется, было для метэков невозможно. Впрочем, некоторые из
них — те, которые стремились играть видную общественную роль, —
добивались этого, но косвенными путями, не через политику. Доста-
точно напомнить имена нескольких видных афинских метэков второй
половины V в . до н . э . (т. е . эпохи Перикла и его ближайших преем-
ников): Анаксагор, известнейшая в полисе личность, друг и в некото-
рой степени учитель Перикла; Геродот, который публичным чтением
отрывков своего исторического труда в Афинах снискал себе огром-
ный успех; Протагор, за которым, когда он прибывал в «город Пал-
лады», буквально толпами ходили молодые люди из знатных семей;
Лисий, типичный представитель той самой «метэкской наследствен-
ной аристократии» — еще его отец Кефал был и богатым, и влия-
тельным, и вхожим в высшие эшелоны власти, вплоть до окружения
«первого гражданина».
Следует полагать, что наиболее выдающиеся представители со-
словия метэков всегда активно и небезуспешно, используя свои
связи, «лоббировали» собственные интересы в народном собрании
и других государственных институтах, опосредованно определяя не-
которые политические решения. Конечно, при Перикле это происхо-
дило лишь в умеренных масштабах. Еще далеко было до IV в . до н . э.,
когда иные политики-лидеры, попадая в материальную зависимость
от состоятельных метэков, становились рупорами их воли, когда
складывалась парадоксальная ситуация: гражданин, причем авто-
ритетный гражданин, служил своей деятельностью какому-нибудь
трапезиту Пасиону или Формиону, метэку, иногда — бывшему рабу.
Коль скоро речь зашла о рабах, нельзя не сказать и об этой, на-
ходившейся на самом низу социальной лестницы (но при этом одной
из наиболее многочисленных) сословной группе1. Кстати, что касает-
1
Подчеркнем принципиальный, как нам кажется, момент . Рабы в античном полисе
представляли собой именно сословную группу, а не класс, как часто полагают . Класс —
категория экономическая, предполагающая, что входящие в нее лица занимают более или
544 Часть II. Время расцвета демократии
ся их численности, она сама по себе является предметом дискуссий.
Некоторые античные авторы (впрочем, поздние и не слишком досто-
верные) называют колоссальную цифру — 400 тысяч человек. В серь-
езной науке наших дней эта цифра, как правило, не вызывает дове-
рия и воспринимается как риторическое преувеличение1. Согласно
наиболее взвешенным и осторожным оценкам, рабов в афинском
полисе классической эпохи было примерно в два раза меньше, чем
свободных2, иными словами, что-то на уровне 100 тысяч и не больше.
Впрочем, и это тоже весьма значительное число — ок ол о трети всего
населения государства!
Как бы то ни было, вряд ли когда-либо удастся установить ко-
личество рабов в Афинах сколько-нибудь точно: естественно, рабы,
в отличие от граждан и метэков, не вносились ни в какие переписи.
Впрочем, упомянув раз об этой части населения, в дальнейшем мы
говорить о ней практически не будем, поскольку для основной тема-
тики монографии — политической — это совершенно иррелевантно.
Рабы не имели ровным счетом никаких механизмов для участия в по-
литике — прямого или косвенного, регулярного или спорадическо-
го — для защиты своих сословных интересов, да и в высшей степени
сомнительно, чтобы они сознавали наличие таких интересов.
Нам же приходится иметь дело почти исключительно с гражда-
нами. Именно ими на протяжении достаточно длительного хроноло-
гического отрезка управлял герой данной главы.
* * *
Как мы уже отмечали выше, в нарративной традиции деятель-
ность Перикла отражена, в общем-то, не лучше и не хуже, чем дея-
тельность большинства его знаменитых предшественников и совре-
менников — Фемистокла, Аристида, Кимона... Если в современной
историографии принято резко выделять Перикла из их числа, ставя
на какой-то особый пьедестал и награждая эпитетами преимущест-
менее аналогичное место в процессе производства. К рабам, среди которых были сель-
скохозяйственные работники, шахтеры, лица, трудившиеся в ремесленных мастерских,
домашние слуги, организаторы-управляющие и т . д . и т . п ., сказанное не подходит: ника -
кого экономического единства мы здесь не находим. Сословие — к ат е гория юридическая,
объединяющая подпадающих под нее лиц более или менее единым правовым положением,
общим набором прав и обязанностей (в случае рабов — п о лн ы м отсутствием прав, вплоть
до принципиального отрицания за ними сколько -нибудь правоспособной личности, могу-
щей распоряжаться собой). И вот это к рабам как раз в полной мере относится .
1
См. разбор релевантных данных в работе: Westermann W.L . Athenaeus and the Slaves
of Athens // Slavery in Classical Antiquity. Cambridge, 1960 . P . 73–92. В . Вестерманн, как из -
вестно, явился фактическим основоположником нового, более реалистичного подхода
к рассмотрению античного рабства в мировой историографии.
2
Hansen M.H. Three Studies... P . 1 2 .
545 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
венно в превосходных степенях, то подавляющее большинство древ-
негреческих писателей, напротив, рассматривает интересующего нас
здесь политика как одного из многих, как достойного представителя
эпохи — но наряду со всеми остальными. Одно исключение, впрочем,
имеется, и именно это исключение впоследствии сыграло решающую
роль в формировании и эволюции образа «уникального» Перикла.
Ведь речь идет об «Истории» Фукидида — гениальном труде автора,
по широте и глубине охвата действительности намного опередивше-
го свое время, грандиозном полотне бытия греческого мира послед-
ней трети V в . до н . э .
Труд Фукидида, помимо других своих многочисленных досто-
инств, важен для нас тем, что он является важнейшим источником
о Перикле, по своему значению намного превосходящим все осталь-
ные. Это живое свидетельство современника, еще видевшего «первого
гражданина» собственными глазами и задавшегося целью рассказать
о нем потомкам. Отметим имеющую место парадоксальную ситуацию:
с точки зрения хронологической и, так сказать, чисто «количествен-
ной» Перикл занимает не столь уж большое место в «Истории»: ведь
это сочинение описывает в первую очередь Пелопоннесскую войну,
а Перикл скончался в самом ее начале. В труде Фукидида восемь книг,
и Перикл действует только в первых полутора — немного! Скажем,
намного чаще историк обращается к Алкивиаду.
Тем не менее, хотя Фукидид и имеет возможность затронуть
в своем повествовании только последние несколько лет жизни Пе-
рикла — даже и этого ему достаточно, чтобы изобразить грандиоз-
ную, почти титаническую фигуру, становящуюся одним из главных
героев произведения1. Историк, в частности, вкладывает именно
в уста Перикла несколько принципиальных, программных речей —
прежде всего знаменитейшую «Надгробную речь» (Thuc. II. 35–46),
с полным основанием считающуюся лучшей в античной литературе
характеристикой афинской демократии. Исключительно важна так-
же итоговая, посмертная оценка Фукидидом Перикла (Thuc. II. 65),
которую имеет смысл процитировать in extenso:
«...Для государственной деятельности Перикла считали наибо-
лее достойным. Пока Перикл в мирное время стоял во главе горо-
да, он всегда управлял мирно и справедливо, прочно укреплял его
1
В . Вилль даже считает, что просто самым главным . По его мнению, начиная с главы
II. 65 (смерть «первого гражданина») описание всех последующих лет войны оказывается
не более чем «подстрочным примечанием к изображению Перикла» (Will W. Thukydides
und Perikles... S . 18 6). Это суждение представляется нам явным преувеличением. Тем не
менее рекомендуем читателю обращение к указанной монографии Вилля, которая пред-
ставляет собой важнейшее на сегодняшний день источниковедческое исследование образа
Перикла у Фукидида.
546 Часть II. Время расцвета демократии
безопасность, и при нем город достиг вершины могущества. Когда
же началась война, то оказалось, что он также правильно оценил ее
важность и значение... После его кончины афиняне убедились в том,
насколько правильны были его расчеты и предвидения относительно
хода войны... Перикл, как человек, пользовавшийся величайшим ува-
жением сограждан за свой проницательный ум и несомненную не-
подкупность, управлял гражданами, не ограничивая их свободы, и не
столько поддавался настроениям народной массы, сколько сам ру-
ководил народом. Не стремясь к власти неподобающими средствами,
он не потворствовал гражданам, а мог, опираясь на свой авторитет,
и резко возразить им. Когда он видел, что афиняне несвоевременно
затевают слишком дерзкие планы, то умел своими речами внушить
осторожность, а если они неразумно впадали в уныние, поднять их
бодрость. По названию это было правление народа, а на деле власть
первого гражданина. Из преемников Перикла ни один не выдавал-
ся как государственный деятель среди других, но каждый стремил-
ся к первенству и поэтому был готов, потакая народу, пожертвовать
даже государственными интересами».
Рассмотрим контекст и факторы появления этого панегирика
(здесь опять же интересными представляются выкладки В . Вилля).
Труд Фукидида был завершен уже после окончания Пелопоннесской
войны и поражения Афин; поэтому его волнует вопрос о причинах
катастрофы и о том, можно ли было ее избежать. Давая урок своим
современникам, поколению, проигравшему войну, историк рисует
обобщенный образ «поколения отцов», которое было во всех отно-
шениях лучше (подход вполне типичный для консервативно-тради-
ционалистского менталитета классической античности) и ни в коем
случае не допустило бы поражения. На роль живого воплощения
этого «поколения отцов» Перикл подходил намного лучше, чем кто-
либо другой. Его не стало почти в самом начале военных действий,
и впоследствии ничто не мешало строить догадки о том, что остань-
ся он в живых, афиняне вышли бы победителями из столкновения со
спартанцами. Он так и остался в глазах историка последним предста-
вителем мощи и величия Афин. «Перикл должен был... умереть рано,
чтобы возродиться в труде Фукидида в ореоле героя»1.
Давая весьма высокую оценку Периклу, Фукидид тем самым вы-
носит по контрасту обвинительный вердикт его политическим пре-
емникам, ввергшим полис в пучину бед. Не случайно все остальные
видные деятели Пелопоннесской войны (Клеон, Никий, Алкивиад)
рассматриваются автором «Истории» исключительно «в свете Пе-
1
Will W. Perikles... S . 1 6.
547 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
рикла», в порядке сравнения с ним — и сравнение это всегда оказы-
вается для них невыгодным. Так, «демагог» Клеон предстает анти-
подом Перикла в чистом виде, хотя это противоречит исторической
действительности: фактически у двух политиков было не меньше
общих, чем отличительных черт (особенно если взять правильный
ракурс сравнения и сопоставить, скажем, молодого Перикла, атаку-
ющего Кимона в 460-х гг . до н. э ., с молодым Клеоном, атакующим
самого Перикла лет тридцать спустя1). Одним словом, Перикл у Фу-
кидида становится некой идеальной моделью политика и полковод-
ца, «шаблоном», образом вообще без каких-либо недостатков. Он
полностью освобожден от вины в развязывании афино-спартанского
конфликта; его весьма спорная стратегия в первые годы Пелопон-
несской войны2 представлена как единственно верная.
Итак, именно Фукидид стал основоположником «великого мифа»
о Перикле. Характерно, что на первых порах этот миф не был подхва-
чен: автор «Истории» со своим однозначно позитивным отношением
к Периклу остался, в общем-то, одинок в среде своих современников.
У других писателей V в. до н . э ., еще заставших «афинского олим-
пийца», он выступает в совершенно ином облике, несравненно менее
привлекательном. Жесткий до беспощадности, прагматичный до ци-
низма государственный деятель, во внутренней политике не чуждый
автократическим тенденциям, во внешней же не признающий ничего,
кроме имперской мощи Афин... Таков Перикл в изображении зна-
комых уже нам Стесимброта, Иона Хиосского, а особенно в отзывах
комедиографов3. Насколько дружественно суждение всех этих авто-
ров о Кимоне — настолько же их суждение о Перикле резко-нега-
тивно, вплоть до того, что его объявляют тираном: более серьезного
обвинения в эти времена просто не было4.
И впоследствии панегирическая точка зрения Фукидида на Пе-
рикла довольно долгое время так и оставалась редким исключением.
1
Ср.: Hornblower S. A Commentary on Thucydides. V. 1 . Oxf., 1992 . P . 3 4 6.
2
О ней см.: Allison J.W. Pericles’ Policy and the Plague // Historia. 1 9 8 3. Bd. 3 2 . Ht. 1 .
S. 1 4 –33; Ober J. Thucydides, Pericles, and the Strategy of Defence // CrAH. P . 171–188.
3
Разбор этих важных свидетельств о деятельности Перикла см. в монографии:
Schwarze J. Die Beurteilung des Perikles durch die attische Komödie und ihre historische und
historiographische Bedeutung. München, 1971.
4
Геродот упоминает о Перикле один-единственный раз (VI. 1 31), в довольно амбива-
лентном контексте — пересказывая сон о рождении льва, приснившийся будущей матери
Перикла Агаристе. Метафорический мотив «рождения льва» был достаточно популярен
в античной традиции (см. о его развитии: Dyson G.W . // ClQ. 1 9 2 9 . V. 2 3.
No 3/4. P . 1 8 6–195), и его семантика не свободна от представлений о некой скрытой угрозе.
От Геродота, который, как часто считается, был членом кружка Перикла, можно было бы
ожидать и более однозначно-позитивных отзывов об этом политике, которых мы, однако,
у него не находим.
548 Часть II. Время расцвета демократии
Авторы IV в . до н . э. не испытывали большого интереса к личности
и деятельности Перикла. В частности, для Платона и Аристотеля он,
в сущности, был лишь одним из многочисленных афинских демагогов,
внесшим свой вклад в «развращение» демоса, закономерным звеном
в процессе деградации демократии; соответственно, он оценен ниже,
чем его предшественники, но выше, чем позднейшие политики. Броса-
ется в глаза, например, насколько малое, просто-таки ничтожное ме-
сто занимает Перикл в истории Афин, как она изложена в «Афинской
политии» Аристотеля. Несколько скупых упоминаний — и не более.
Автору этого трактата какой-нибудь Ферамен значительно более ин -
тересен, чем многолетний лидер полиса1.
Ситуация мало изменилась и в эллинистическую эпоху, на про-
тяжении которой Перикла тоже еще не относили к «великим лю -
дям» прошлого, не ставили в один ряд с Мильтиадом, Фемистоклом,
Кимоном. Весьма характерно, например, что даже Корнелий Непот
в своем сборнике жизнеописаний не счел нужным уделить Периклу
место. Тут, правда, следует учитывать, что Непот писал биографии
знаменитых полководцев, а за Периклом почти не числилось по-на-
стоящему выдающихся военных побед.
На этом фоне появляется биография Перикла, составленная
Плутархом2. Последнего можно с полным основанием назвать
«вторым отцом» мифа о Перикле, еще более усилившим идеализа-
цию этого деятеля. Восторженно относясь к Фукидиду (см., напри-
мер, Plut. Nic. 1)3, Плутарх всецело воспринял и его представления
о Перикле. Во всех тех случаях, когда по тому или иному вопросу
деятельности этого политика в предшествующей античной историо-
графии противостояли друг другу позитивный отзыв Фукидида и не-
гативный отзыв какого-либо другого автора, херонейский биограф
безоговорочно становится на сторону первого. Спорные и неодно-
значные эпизоды рассматриваются только в пользу Перикла. Поэ-
тому, кстати, Плутарх вынужден, по большей части, только и делать,
1
Об образе Перикла у Аристотеля имеется специальное исследование: Schrein-
er J.H. Aristotle and Perikles: A Study in Historiography. Oslo, 1968 . Но эта работа представ-
ляется нам написанной не на самом высоком уровне. Серьезный анализ автор подчас под-
меняет умозрительными гипотезами, а кроме того, слишком зависит от схемы развития
афинского локального историописания, предложенной Ф. Якоби, а эта схема сама по себе
небесспорна.
2
Об этом произведении см.: Meinhardt E. Perikles bei Plutarch. Frankfurt a . M ., 1957;
Stadter Ph. A Commentary on Plutarch’s Perikles. Chapel Hill, 1989 .
3
Интересный случай расхождения субъективных и объективных интенций в твор-
честве античного автора. Субъективно Плутарх благоговел перед Фукидидом и крайне
неприязненно относился к Геродоту, объективно же, как мы видели в главе II, являлся
продолжателем скорее не фукидидовской, а геродотовской, «диалогичной» линии в исто-
риописании.
549 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
что оправдывать своего героя, защищать его от обвинений, столь
изобилующих в традиции1.
Что нового вносит Плутарх в формирование образа Перикла?
Если Фукидид, будучи историком Пелопоннесской войны, естест-
венным образом концентрирует свое внимание на последнем перио де
дея тельности «первого гражданина» (конец 430 — начало 420-х гг. до
н. э .), то Плутарх проецирует фукидидовскую «идеальную модель» на
всю карьеру Перикла, начиная с его молодости. В частности, у Плу-
тарха впервые появляется чрезвычайно важный аспект, полностью
отсутствующий у Фукидида: Перикл не только как политический
и военный лидер, но и как вдохновитель культурного расцвета клас -
сических Афин, инициатор строительной программы на Акрополе,
глава кружка ведущих интеллектуалов эпохи. Именно данный аспект
образа Перикла, кстати говоря, оказался особенно привлекательным
впоследствии, когда этим государственным деятелем всерьез заинте-
ресовалась историография Нового времени.
В целом Плутархова биография Перикла, бесспорно, является,
одной из лучших, наиболее информативных во всем сборнике «Срав-
нительных жизнеописаний» и должна быть с полным основанием от-
несена к главным, наряду с трудом Фукидида, источникам, которые
мы будем использовать в этой главе.
Помимо нарративной традиции, необходимо привлекать и другие
категории источникового материала. Речь идет, в частности, о дан-
ных эпиграфики. Есть немногочисленные, но очень важные надпи-
си, упоминающие Перикла. Между прочим, именно из эпиграфи-
ческого документа (IG. II2. 2318. 9–11) мы узнаем о самом первом
появлении будущего «первого гражданина» на арене общественной
жизни (в качестве хорега, подробнее см. н иже). Достаточно надежно
и восстановление имени Перикла как инициатора декрета (IG. I2. 7 7),
устанавливающего наследственные почести потомкам тираноубийц
Гармодия и Аристогитона (вторая половина 440-х гг. до н . э . или
чуть позже)2. Перикл упоминается как один из стратегов в псефисме
(IG. I3. 48), определявшей судьбу Самоса после подавления на остро-
ве восстания в 439 г. до н. э .
Гораздо больше надписей, в которых имя Перикла как таковое не
фигурирует, но которые тем не менее могут служить важными сви-
детельствами о его внутренней и внешней политике, поскольку эти
постановления, что практически несомненно, принимались при его
1
Об этих обвинениях, как они отразились в жизнеописании Плутарха, см.: Ferra-
rese P. Caratteri della tradizione antipericlea nella “Vita di Pericle” di Plutarco // CISA. 1975.
V. 3. P. 21 –30.
2
Forrest W.G . Aristophanes, Lysistrata 231 // ClQ. 1 9 95 . V . 4 5 . No 1 . P . 2 4 0–241.
550 Часть II. Время расцвета демократии
косвенном участии. Перикл далеко не всегда вносил в Совет и эккле -
сию проекты псефисм лично, чаще предпочитая действовать через
второстепенных политиков из своего окружения. Собственно, об
этом прямо пишет Плутарх (Pericl. 7): «Он (Перикл. — И. С .) появ-
лялся среди народа лишь по временам, говорил не по всякому делу
и не всегда выступал в народном собрании, но приберегал себя, как
Саламинскую триеру (известный афинский государственный ко-
рабль. — И. С.) ... для важных дел, а все остальное делал через своих
друзей и подосланных им других ораторов».
Целый ряд декретов подобного рода дошел до нас. Среди них,
в частности, важные псефисмы, регулировавшие отношения в Афин-
ской архэ, совершенствовавшие администрирование в союзе и управ-
ление его членами: декрет Клиния 447 г. до н . э . (IG. I3. 34)1, декрет
Каллия 434 г. до н. э . (IG. I3. 52)2. Мы также по-прежнему остаемся
в числе приверженцев традиционной точки зрения, согласно кото-
рой именно временем Перикла (440-ми гг. до н. э .) должен датиро-
ваться знаменитый Монетный декрет Клеарха (IG. I3. 1453), породив-
ший колоссальную исследовательскую литературу и ставший объ-
ектом острых дискуссий3. Все эти постановления рождались в виде
законопроектов, так сказать, в «мозговом центре» Перикла, а уж кто
конкретно потом внесет их на рассмотрение государственных орга-
нов — не имело принципиального значения: все равно наиболее осве-
домленные сограждане прекрасно понимали, что за фигура на деле
стоит за этими акциями.
Несомненно, к числу весьма важных источников по деятельности
Перикла принадлежат
— возведенные по его ини-
циативе памятники архитектуры и искусства. Эти памятники (прежде
всего комплекс Афинского акрополя) восхищали уже современников,
в значительной части сохранились в более или менее пригодном для
изучения состоянии вплоть до наших дней и, естественно, тоже поро-
1
Инициатор этого декрета Клиний — о т ец Алкивиада. Жена Клиния Диномаха была
родной сестрой первой супруги Перикла (см.: Thompson W.E. The Kinship of Pericles and
Alkibiades // GRBS . 1970. V. 11 . No 1 . P . 27–33). Клиний принадлежал к самому близкому
окружению Перикла: последний даже стал опекуном его детей, когда Клиний погиб в сра-
жении.
2
Каллия, предложившего этот декрет, не следует путать со знаменитым дипломатом
Каллием, сыном Гиппоника (последнего на момент принятия псефисмы уже не было в жи-
вых). Это — его родственник Каллий, сын Каллиада (о нем см .: Суриков И.Е. Два очерка об
афинской внешней политике классической эпохи // МГДА. Ч. 1 . С. 1 0 8), тоже представи-
тель рода Кериков и тоже отличившийся на внешнеполитической арене (именно он заклю -
чил договоры Афин с великогреческими полисами Регием и Леонтинами).
3
Более подробное изложение нашей точки зрения см.: Суриков И.Е. Полемика о да-
тировке Афинского монетного декрета: к оценке аргументации сторон // Десятая Всерос-
сийская нумизматическая конференция: Тезисы докладов и сообщений. М ., 2002 . С . 9 –10 .
551 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
дили весьма обширную исследовательскую литературу1. Перед нами —
не только художественные шедевры, но и в полном смысле слова эле-
менты монументальной пропаганды, характерной для «Периклова
века». Фидий, руководивший реализацией строительной программы
(скорее всего, он же и составил общий проект), был одним из самых
близких друзей Перикла2 и увековечил эту их близость в рельеф ном
изображении амазономахии на щите храмовой статуи Парфенона —
прославленной Афины Парфенос. Семантическая нагрузка этого
изображения в святая святых главного аттического святилища была
колоссальной. И в столь сакральном месте скульптор осмелился поме-
стить в число участников битвы с амазонками Перикла (судя по всему,
в образе Тесея), а рядом — и самого себя3, за что, кстати, и пострадал
впоследствии. Весь этот эпизод известен не только из письменного
источника (Plut. Pericl. 31); к счастью, частично сохранилась одна из
реплик щита Афины; реплика (так называемый «щит Странг форда»)
поздняя и небольшая, но даже и ней прекрасно виден Перикл — почти
точь-в-точь такой, как описывает Плутарх: «Рука Перикла, держав-
шая поднятое копье перед лицом, сделана мастерски, как будто он хо-
чет прикрыть сходство, но оно видно с обеих сторон»4.
Коль скоро речь зашла о скульптуре, нельзя не упомянуть знаме-
нитый бюст Перикла работы принадлежавшего к его кругу скульпто-
ра Кресилая (Plin. Nat. hist. X X X IV. 74). Бюст дошел до нашего време-
ни в позднейших копиях, которые, насколько можно судить, весьма
верно передают оригинал. Благодаря этому, ставшему хрестоматий-
но известным памятнику Перикл является, пожалуй, самым «узна-
ваемым» из древнегреческих политических деятелей V в. до н. э . Он
изображен в шлеме — дабы, согласно канонам высокой классики,
предполагавшим изображение идеально совершенного человека, без
1
Укажем лишь несколько важных исследований: Boersma J.S. Athenian Building Policy
from 561/0 to 405/4 B . C. Groningen, 1970; Donnay G. Politische Anspielungen in der attischen
Kunst des 5 . Jahrhundert // PSZ . S . 379–394; Knell H. Perikleische Baukunst. Darmstadt, 1979;
Zinserling G. Das Akropolisbauprogramm des Perikles // Kultur und Fortschritt in der Blütezeit
des griechischen Polis. B ., 1985 . S . 2 06 –246; Corso A. Monumenti Periclei. Venezia, 1986; L’es-
perimento della perfezione: Arte e società nell’Atene di Pericle / A cura di E . La Rocca. M ilano,
1988; Castriota D. M yth, Ethos and Actuality: Official Art in Fifth-Century B . C. Athens. Mad-
ison, 1992 . P . 1 34 –229; Строгецкий В.М. Строительная политика Перикла и «культурная»
экспансия Афин // АКРА. Сборник научных трудов. Нижний Новгород, 2002 . С. 1 4 2–148.
2
В целом понятие «кружок Перикла», о котором еще пойдет речь ниже, представля-
ется довольно расплывчатым; в него порой включают, без достаточных к тому оснований,
едва ли не всех видных деятелей греческой культуры V в . до н . э . Но как раз в отноше -
нии Фидия сомнения неуместны: он, безусловно, был близок к Периклу, причем не только
в силу профессии, но и лично.
3
Об историко-политическом контексте изображения см.: Суриков И.Е. Перикл,
Амис...
4
Ср.: Маринович Л.П., Кошеленко Г.А. Судьба Парфенона. М ., 2000 . С. 1 03 –105 .
552 Часть II. Время расцвета демократии
телесных недостатков, скрыть его небольшое уродство: голова у Пе-
рикла «была продолговатая и несоразмерно большая. Вот почему
он изображается почти на всех статуях со шлемом на голове — оче-
видно, потому, что скульпторы не хотели представлять его в позор-
ном виде» (Plut. Pericl. 3). Комедиографы, в отличие от ваятелей, не
имели подобных комплексов и поэтому постоянно подшучивали над
головой Перикла, называя его «головастым Зевсом» (
),
«лукоголовым Зевсом» (
), «собирателем голов»
(
— пародия на гомеровское
, «собира-
тель туч»), «главой (
) подземных царств» (здесь опять же
игра слов, опирающаяся на имеющую место в греческом языке, как
и в русском, семантическую и этимологическую близость слов «го-
лова» и «глава»). Порой выходило действительно забавно, как, на-
пример, у комика Телеклида, писавшего, что Перикл «то сидит в го-
роде в недоумении от множества дел, с тяжелой головой, то один
из головы своей огромной поднимает страшный шум»1. Интересно,
что на бюсте Кресилая Перикл, в общем-то, не производит впечатле-
ния «лукоголового». Либо комедиографы, по своему обыкновению,
чрезмерно преувеличили эту особенность внешности «первого граж-
данина», либо скульптор его сильно приукрасил.
Переходя к историографии о Перикле, повторим то, что было
уже сказано в начале главы: эта историография колоссальна, пра-
ктически необъятна. Не имеет никакого смысла перечислять работы
о нем хотя бы с некоторой степенью полноты и репрезентативно-
сти, поэтому мы назовем лишь некоторые важнейшие монографи-
ческие исследования: книги Й. Грегора, М . Делькур, Г . Де Санктиса,
Э. Берна, Л . Омо, В. Эренберга, Ф . Шахермейра, П. Клоше, С. Бауры,
Ф. Шатле, Ж .-Ж. Маффра, А. Кравчука, Ч . Форнары и Л . Сэмонса,
Д. Кэгена, М. Леви2. Иными словами, исследования, посвященные
1
Все эти цитаты сохранены для нас Плутархом в биографии Перикла — произведе-
нии, которое и в целом является ценнейшим кладезем фрагментов из недошедших памят -
ников древней аттической комедии.
2
Gregor J. Op. cit.; Delcourt M. Périclès. P .,1939; De Sanctis G. Pericle. M ilano, 1944;
Burn A.R. Pericles and Athens. L., 1948; Homo L. Périclès: Une expérience de démocratie di-
rigée. P ., 1954; Ehrenberg V. Sophokles und Perikles. München, 1956; Schachermeyr F. Religion-
spolitik und Religiosität bei Perikles. Wien, 1968; Idem. Perikles. Stuttgart, 1969; Cloché P. Le
siècle de Périclès. P ., 1970; Bowra C.M . Periclean Athens. N.Y ., 1971; Châtelet F. Périclès et son
siècle. P .,1990; Athens from Cleisthenes to Pericles. Berkeley, 1991; Maffre J.-J. Le siècle de Péri-
clès. P., 1990; Кравчук А. Перикл и Аспасия. М ., 1990; Fornara Ch.W ., Samons L.J. Athens
from Cleisthenes to Pericles. Berkeley, 1991; Kagan D. Pericles of Athens and the Birth of De-
mocracy. N.Y., 1991; Levi M.A. Pericle e la democrazia ateniese. M ilano, 1996 . Специальное
внимание хотелось бы обратить на важное исследование по хронологической проблемати-
ке жизни и деятельности Перикла: Bayer E., Heideking J. Die Chronologie des perikleischen
Zeitalters. Darmstadt, 1975.
553 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
Периклу, изобилуют практически во всех ведущих национальных
школах антиковедения: англо-американской, немецкой, француз-
ской, итальянской и др. Для подавляющего большинства перечислен-
ных монографий характерна ярко выраженная апологетическая,
идеализирующая тенденция по отношению к Периклу; иногда она
перерастает в откровенно панегирическую (Кэген). Перикл предста-
ет колоссальной, едва ли не титанической фигурой, несоизмеримо
превышающей по значению всех без исключения своих современни-
ков. Собственно, подобный взгляд идет уже от некоторых античных
авторов. Выше мы видели, что Фукидид, сопоставляя «первого гра-
жданина» с действовавшими после него политиками, делает одно-
значный выбор в пользу Перикла. Еще более категоричен Плутарх
(Pericl. 16): «Он (Перикл. — И. С .) сорок лет первенствовал среди
Эфиальтов, Леократов, Миронидов, Кимонов, Толмидов и Фукиди-
дов...» . Эта точка зрения была всецело воспринята в современной
историографии. Но вот парадокс: когда заходит речь о том, за какие
же грандиозные деяния Перикл поднят на столь высокий пьедестал,
вместо этого авторам книг о нем приходится по большей части рас-
сказывать не о Перикле как таковом, а о «Перикловом веке», опи-
сывать политическую систему афинской демократии, которая — при
всем уважении к Периклу — все-таки не была его созданием, а сфор-
мировалась на протяжении длительного хронологического отрезка.
Лишь в некоторых монографиях (Грегор, Омо, Эренберг, Крав-
чук) встречаем попытки более неоднозначного подхода, стремление
отказаться от идеализации Перикла, не превращать его в одномер-
ный, шаблонный образ. Но здесь мы часто встречаемся с нерефлек-
тированностью интенции: тот или иной автор инстинктивно ощуща-
ет, что реальный Перикл был все-таки не вполне таким, как Перикл
фукидидовско-плутарховской традиции, но вместо воссоздания его
реального облика (а это действительно чрезвычайно трудная задача)
занимается мелочными выпадами против давно умершего человека,
заставляя вспомнить басню «Слон и Моська». Скажем, А. Кравчук
упрекает Перикла за то, что он с чрезмерной жесткостью обращал-
ся с союзниками по Архэ, беспощадно подавлял восстание на Само-
се и пр. Все это, в сущности, лишь повторение обвинений, которые
предъявляли «первому гражданину» уже его современники из числа
политических противников, но что принципиально нового это дает?
От того, что Александр Македонский убил Клита, расправился с Фи-
лотой и Парменионом, посадил в клетку ученого Каллисфена, он не
перестает быть Александром Македонским, человеком, изменившим
мир. Как говорится, «и на солнце есть пятна». Объективный анализ
выдающейся личности не следует подменять мелочным выискивани-
554 Часть II. Время расцвета демократии
ем недостатков. Воссоздание «истинного» Перикла должно идти по
иному пути.
В самые последние годы, как нам представляется, начали появ-
ляться работы, в которых «демифологизация» Перикла проводится
уже со значительной степенью системности. Мы имеем в виду моно-
графию Ш . Шуберт1, а прежде всего — неоднократно упоминавшиеся
выше книги В . Вилля, в которых новое отношение к этому государст-
венному деятелю достигает апогея. «Развенчание» Перикла идет не
столько путем утрированного подчеркивания его негативных черт,
как случалось ранее, сколько акцентированием того обстоятельства,
что он был политиком значительно меньшего масштаба, чем обычно
полагают, всего лишь одним из многих. Понятие «Периклов век» де-
завуируется как историографическая фикция, «мнимая реальность».
Отрицается связь Перикла с демократическими преобразованиями
450-х гг. до н. э., в результате которых афинское народовластие об-
рело свои классические, сложившиеся формы. Даже в праве счи-
таться инициатором знаменитой строительной программы, просла-
вившей его имя, Периклу отказывают. В результате подобных виви-
секций со значительными элементами гиперкритики источников от
«первого гражданина» действительно не остается почти ничего. Но
продуктивен ли этот путь, приводит ли он к постижению преслову-
того «истинного» Перикла? Позволим себе в этом усомниться: перед
нами — другая крайность, хотя, наверное, и неизбежная в качестве
реакции на безудержную идеализацию Перикла в антиковедении
прошлого.
Вспомним гегелевскую триаду: тезис–антитезис–синтез. Мож-
но сказать, что ныне применительно к Периклу историография на-
ходится на второй ее стадии. Остается надеяться, что когда-нибудь
последует третья, синтетическая, объединяющая в себе позитивные
черты предыдущих подходов. Как ни парадоксально, подлинное «от-
крытие» Перикла, несмотря на то, что о нем так много писали, пред-
ставляется делом будущего. И данная глава (тем более что ее объем
неизбежно ограничен), конечно, отнюдь не претендует на то, чтобы
внести лепту в это «открытие». Максимум, на который мы можем
рассчитывать, — постановка в новом ракурсе каких-то более или ме-
нее существенных вопросов.
Перикл является единственным древнегреческим политическим
деятелем V в. до н. э ., о котором есть книги и в отечественной ли-
тературе. Это — монографии В . П . Бузескула2, довольно давние, но
1
Schubert Ch. Perikles. Darmstadt, 1994 .
2
Бузескул В.П. Перикл. Историко-критический этюд. Харьков, 1889; Он же. Перикл.
Личность, деятельность, значение . Л ., 1923 .
555 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
в целом не устаревшие (этот исследователь отличался большой скру-
пулезностью в анализе источников, а новых данных о Перикле за
истекший век появилось весьма мало), а также книга Ф . Н . Арского1,
изданная в популярной серии «Жизнь замечательных людей» и уже
поэтому не имеющая научного аппарата, но с концептуальной точки
зрения довольно интересная. Последний период деятельности Пе-
рикла рассмотрен в монографии М . С. Корзуна2.
Из всего сказанного для нас вытекает однозначный вывод: писать
биографию Перикла следует, опираясь в первую очередь на данные
источников. Примерно то же самое было сказано нами в начале гла-
вы об Аристиде, но по причине явно недостаточной изученности дея-
тельности этого политика в литературе. А применительно к Перик-
лу, как ни парадоксально, тот же подход необходим по диаметрально
противоположной причине — из-за изобилия посвященных ему ра-
бот. Можно со всей ответственностью констатировать: даже если ис-
следователь всю жизнь будет заниматься только Периклом — пере-
читать все, что о нем когда-либо было написано, решительно невоз-
можно. Это просто не под силу одному человеку. И, соответственно,
наверное, уже нельзя или почти нельзя высказать какую-нибудь но-
вую идею о Перикле, которая в той или иной форме кем-нибудь не
высказывалась бы ранее. А если такое все-таки возможно — то толь-
ко на базе максимального внимания ко всей совокупности источни-
ков, их комплексного анализа и (обязательно) синтеза, их нового
прочтения.
В то же время мы отнюдь не ставим перед собой задачу переска-
зывать текст источника (резоннее было бы порекомендовать читате-
лю обратиться напрямую к Фукидиду или Плутарху). Мы попытаем-
ся прежде всего обрисовать тот образ Перикла и его деятельности,
который сложился у нас за годы занятий соответствующей темати-
кой. Упор будет делаться не столько на факты, сколько на характе-
ристики. Этот «наш» Перикл, которого мы намерены показать чита-
телю, будет, конечно, в чем-то отличаться от нормативной фигуры,
созданной историографией. Но, думается, мы имеем на это право.
В конце концов, каждый исследователь, пишущий об интересующем
нас человеке, в какой-то мере творит «своего» Перикла.
* * *
Перикл, сын Ксантиппа, из дема Холарг родился в первом де-
сятилетии V в . до н . э . Впрочем, дату его появления на свет можно
1
Арский Ф.Н. Перикл. М ., 1971.
2
Корзун М.С. Социально-политическая борьба в Афинах в 444 –425 гг. до н. э. Минск,
1975.
556 Часть II. Время расцвета демократии
установить и с большей степенью точности. Согласно проделанным
нами в ряде других работ выкладкам1, это событие с весьма большой
степенью вероятности следует отнести к 494 г . до н. э.2
По происхождению будущий лидер демократии принадлежал к са-
мой верхушке афинской аристократической элиты. По прямой муж-
ской линии он происходил из рода Бузигов — древнего и почтенного,
но не слишком влиятельного в политической жизни. Однако Бузигом
Перикл был в известной степени формально. В его жилах текло зна-
чительно больше крови Алкмеонидов, — судя по всему, три четверти.
Действительно, уже отец Перикла Ксантипп — видный политический
деятель и полководец первого этапа Греко-персидских войн, с кото-
рым мы уже неоднократно встречались, — являлся Бузигом только
по линии своего отца (Арифрона), а по матери — Алкмеонидом; бо-
лее того, именно он на момент рождения Перикла возглавлял поли-
тическую группировку, концентрировавшуюся вокруг Алкмеонидов.
В дальнейшем «алкмеонидовская» составляющая в родословной Пе-
рикла продолжала нарастать: Ксантипп женился на Агаристе — пред-
ставительнице того же рода, слывшего «проклятым» за давнее Кило-
ново дело, о котором ему периодически напоминали враги.
Известно о трех детях, родившихся в браке Ксантиппа и Агари-
сты: сыновьях Перикле и Арифроне3 (неизвестно, кто из них был
старше, не исключено даже, что они являлись близнецами) и дочери
(имя ее не сохранилось), которая была, скорее всего, несколько мо-
ложе4. Из двух братьев Арифрон ровным счетом никак не проявил
себя в общественной жизни полиса5, но эту его пассивность с лихвой
«компенсировала» бурная деятельность Перикла.
Привлекает внимание имя Перикла — вообще редкое в Афинах
и, во всяком случае, не зафиксированное в круге его ближайших
предков и родственников (а именно ономастикон этого круга обыч-
но использовался в афинских семьях при имянаречении6). Если вер-
1
См.: Суриков И.Е . Перикл и Алкмеониды... С. 1 8; Он же. Ксантипп, отец Перикла...
С. 10 2; Он же. Из истории греческой аристократии... С. 1 9 5; Он же. К интерпретации имени
Арифрона на острака // ВДИ. 20 0 0 . No 4 . С . 73–78.
2
Ср. т акже: Ridgway B.S . An Issue of Methodology: Anakreon, Perikles, Xanthippos //
AJA. 1998. V. 102. No 4. P. 720.
3
Об Арифроне см .: Суриков И.Е. К интерпретации имени ...
4
Об этой женщине, родной сестре Перикла, см. Plut. Pericl. 37 (в связи с ее смертью
в начале Пелопоннесской войны).
5
Сын Арифрона Гиппократ, племянник Перикла на первом этапе Пелопоннесской
войны несколько раз был стратегом, командовал афинским ополчением в сражении при
Делии (424 г. до н . э .) и в нем же погиб (Thuc. IV. 1 0 1. 2).
6
Что приводило к континуитету личных имен в греческих семьях на протяжении мно -
гих поколений. См.: Habicht Chr. Beiträge zur Prosopographie der altgriechischen Welt // Chi-
ron. 1972. Bd. 2. S. 110 ff.
557 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
но наше предположение (которое, конечно, не может быть доказано
с абсолютной уверенностью), что «Перикл» — стяженное от «Пе-
риклимен», то оказывается, что, называя сына подобным образом,
Ксантипп и Агариста желали напомнить согражданам о древности
генеалогической традиции Алкмеонидов, уводившей в Пилос II ты-
сячелетия до н. э . Ведь Периклименом именовали одного из крупных
представителей династии пилосских Нелеидов. Он, согласно леген-
де, был одним из сыновей царя Нелея (Apollod. I. 9. 9) и стал, вместе
с отцом и большинством братьев, жертвой Геракла. Но от Перикли-
мена остались потомки, и, в частности, один из них, его праправнук
Меланф, спасаясь от дорийского нашествия на Пелопоннес, бежал
в Аттику (Paus. II. 18. 8). Там он чрезвычайно прославился и, отстра-
нив от власти последнего из афинских царей — «автохтонов» Фиме-
та, сам пришел к власти. Меланф стал основателем династии, кото-
рую в науке обычно называют Кодридами-Медонтидами.
Алкмеониды, правда, не возводили свое происхождение по пря-
мой линии к Периклимену и Меланфу. Они тоже принадлежали
к Нелеидам, но к несколько иной их ветви. Тем не менее, очевидно,
существовало представление о некоторой группе наиболее знаме-
нитых предков, о которых помнили все и с которыми ассоциировать
себя было особенно престижно. Нелеид Алкмеон, родоначальник
Алкмеонидов, был фигурой маргинальной и мало кому известной1.
А о Меланфе и его «дедах и прадедах», среди которых был Перик-
лимен, знал, конечно, любой афинянин. Так что лишний раз напом-
нить о своей связи с этой династической линией было не лишним для
аристократической семьи — ос обенно в связи с тем, что с VI в . до
н. э . происходила общая актуализация подобного рода «нелеидских»
генеалогических ассоциаций2.
Детские годы Перикла проходили в тревожной обстановке3, уже
хорошо знакомой нам из предыдущих глав. Это были 480-е гг. до н . э .,
которые с внешнеполитической стороны характеризовались нара-
станием персидской угрозы, а с внутриполитической — о стрейшей
борьбой группировок и серией остракофорий. Остракофории, ини-
1
К тому же он в памяти последующих поколений не мог не смешиваться с другим,
несравненно более знаменитым Алкмеоном (сыном Амфиарая). А ассоциации с этим геро-
ем были родителям Перикла совершенно не нужны, поскольку он считался оскверненным
и проклятым за матереубийство (см.: Delcourt M. Oreste et Alcméon. P ., 1959).
2
Судя по всему, в первую очередь по инициативе Писистратидов: Shapiro H.A . Paint-
ing, Politics, and Genealogy: Peisistratos and the Neleids // Ancient Greek Art and Iconography.
Madison, 1983. P . 87–96; Молчанов А.А., Суриков И.Е . Писистратиды — п о то м ки отказав -
ших в гостеприимстве (Актуализация династического мифа) // Закон и обычай гостепри-
имства в античном мире. М ., 1999 . С. 1 2 2–130.
3
Ср.: Burn A.R . Op. cit. P . 1 3 .
558 Часть II. Время расцвета демократии
циированные Фемистоклом, были направлены в первую очередь про-
тив Алкмеонидов и близких к ним лиц. Уходили в изгнание, покидая
полис, родственники будущего «первого гражданина». Так, в 486 г .
до н . э . жертвой остракизма стал его дядя, брат Агаристы — Мегакл,
сын Гиппократа. В 484 г . та же участь постигла и Ксантиппа — отца
Перикла. Не приходится сомневаться, что все эти события оставили
тяжелый след в душе мальчика. И впоследствии, став уже взрослым
и влиятельным гражданином, он, как сообщает Плутарх (Pericl. 7),
«боялся остракизма».
Со временем ситуация для Алкмеонидов изменилась к лучшему.
В 480 г . до н. э. изгнанники досрочно возвратились на родину. При-
мерно тогда же была создана «антифемистокловская» коалиция ари-
стократических родов — Филаидов, Алкмеонидов и Кериков, вскоре
получившая преобладающее влияние в Афинах. Ведущую роль в этом
альянсе и во всем полисе долгое время играл Кимон — личность яр-
кая, неординарная, а Перикл все эти годы вынужденно оставался на
«вторых ролях» и даже, судя по всему, входил в «группу поддерж-
ки» Кимона1. Хотя вряд ли эта поддержка была искренней: и Кимон
и Перикл не могли не помнить, что еще их отцы — Мильтиад и Ксан-
типп — находились в непримиримой вражде.
Но другого выбора у Перикла пока не было. Во-первых, он был
еще очень молод и не мог действовать самостоятельно. Во-вторых,
сказывались и другие негативные факторы, прежде всего происхож-
дение Перикла из Алкмеонидов. Столько «грязи», столько компро-
метирующего материала было в предшествующие годы выплеснуто на
этот род, что это просто не могло пройти бесследно, не ударив по его
репутации2. Перикл и рад был бы избавиться от «бремени Алкмео-
нидов», которое, пожалуй, больше препятствовало, чем помогало
успешной политической карьере. Однако оторваться от рода он не
мог: в первой половине V в . до н. э ., поскольку сохранялись в зна-
чительной мере традиции, шедшие еще от аристократической эпохи,
достичь высот в полисе, добиться положения в рядах властной элиты
можно было только с опорой на родственников — семью и связан-
ное кровными узами ближайшее окружение, выступавшее основой,
ядром группировки любого лидера. Политические альянсы, как мы
уже неоднократно имели возможность видеть, создавались по род-
ственному признаку, посредством матримониальных комбинаций.
Периклу такого рода ситуация была, конечно, не по душе. Пока, на
заре своей карьеры, он, конечно, при всем желании ничего не мог
1
Ср.: Sealey R. The Entry of Pericles into History // PSZ . P . 1 44 ff.
2
Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии... С. 18 8 .
559 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
в ней изменить, но впоследствии, достигнув значительного влияния,
можно было попытаться и внести серьезные коррективы в сущест-
вующие нормы общественной жизни. Как увидим ниже, на вершине
своего могущества Перикл именно нечто подобное и предпринял. Но
случилось это значительно позже, а пока вернемся к молодым годам
интересующего нас политика.
Существовало для Перикла одно обстоятельство, отягчавшее
достижение ведущего положения в государстве: как сообщает Плу-
тарх (Pericl. 7), «собою он казался похожим на тирана Писистрата;
его приятный голос, легкость и быстрота языка в разговоре этим
сходством наводили страх на очень старых людей». Кстати, сходство
с Писистратом было не случайным совпадением. В результате поли-
тических браков еще в VI в . до н . э . многие афинские аристократи-
ческие семьи неоднократно породнились друг с другом, так что их
родословные в значительной степени переплелись. И Перикл по од-
ной из многочисленных женских линий действительно являлся пра-
правнуком знаменитого афинского тирана1. В период, когда тирания
Писистратидов была уже свергнута и к ней формировалось все более
отрицательное отношение, вплоть до полного неприятия2, когда про-
исходило складывание основ демократии и шла ожесточенная борь-
ба с Персией, в которой обосновались последние отпрыски династии
тиранов, — такое родство, безусловно, не могло не казаться сограж-
данам подозрительным.
Тем не менее, несмотря на все это, Перикл все-таки был самим
своим происхождением, можно сказать, почти обречен на активную
государственную деятельность. Знатный аристократ, сын одного из
лидеров полиса, имевший в числе родственников и свойственников
немало видных политиков, — он без колебаний и сам пошел по той
же стезе. Способствовал его продвижению некоторый дефицит яр-
ких личностей, имевший место в Афинах в 460-х гг. до н. э . Плутарх
справедливо пишет (Pericl. 7): «Аристид умер, Фемистокл был в из-
гнании, а Кимона походы удерживали по большей части вне Элла-
ды». К этому можно было бы еще добавить: умер (или, скорее, погиб)
и Ксантипп, отец Перикла. Это случилось около 473–472 гг . до н. э.3
,
и группировка Алкмеонидов осталась вообще практически без ярких
1
В чем можно убедиться, ознакомившись с генеалогическими таблицами в нашей кни -
ге: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 24 9 слл . Матерью Перикла была
Агариста, а ее матерью, в свою очередь, — дочь тирана Гиппия, сына Писистрата.
2
Этот процесс подробно прослежен в работе: Lavelle B.M. The Sorrow and the Pity:
A Prolegomenon to a History of Athens under the Peisistratids, c . 5 6 0–510 B . C. Stuttgart, 1993 .
Passim.
3
Суриков И.Е. Ксантипп, отец Перикла... С. 1 0 6 (с обоснованием датировки смерти
Ксантиппа).
560 Часть II. Время расцвета демократии
вождей. Перикл, несмотря на свою молодость, оставался единствен-
ным, кто мог играть роль такого вождя. И он принял ее на себя, дей-
ствуя пока исподволь, пользуясь, скажем, временным отсутствием
Кимона, действительно ежегодно надолго убывавшего в поход. Пря-
мого, «лобового» столкновения с Кимоном Перикл, конечно, в то
время еще не выдержал бы: несоизмерим был их политический вес.
Кстати, не тогда ли выработалась одна из наиболее важных впослед-
ствии черт всей политики Перикла (как внутренней, так и внешней):
переиграть врага тактически, выжиданием и осторожностью, по воз-
можности не рисковать, не ввязываться в открытый бой, а если уж
делать это, то только тогда, когда решающий перевес достигнут и по-
беда обеспечена?
Первое появление Перикла на арене общественной жизни дати-
руется 472 г . до н . э ., когда будущему «первому гражданину» было
лишь двадцать с небольшим лет (по афинским меркам это было весь-
ма раннее начало)1. Выше мы уже упоминали надпись, из которой это
известно: Перикл выступил в качестве хорега, исполняя литургию,
что для молодого политика из состоятельной семьи всегда было хо-
рошим способом заявить о себе. Он поставил на свои средства дра-
матическую трилогию великого Эсхила, который, судя по всему, уже
и ранее был связан тесными узами с семьей Перикла. Именно в со-
став эсхиловской трилогии 472 г. в ходили знаменитые «Персы» —
одна из самых прославленных древнегреческих трагедий, при этом
почти единственная, сюжетом которой был сделан не миф, а событие
недавнего прошлого2. Трагедия рассказывала о Саламинском сра-
жении. Как известно, ведущую роль в последнем сыграл Фемистокл,
ставший фактически главным «кузнецом» эллинской победы. В связи
с этим в высшей степени характерно, что в «Персах» не упоминает-
ся даже имя Фемистокла, его вклад всячески затушевывается3. И это,
нужно полагать, не случайно: саламинский герой еще оставался в по-
лисе (лишь пару лет спустя он был подвергнут остракизму), но его
влияние уже упало; к тому же Перикл, входивший в направленную
против Фемистокла коалицию, не имел никакого резона увековечи-
вать его заслуги.
1
Уже этот факт свидетельствует против построений В . Вилля, который стремится по -
казать, что Перикл стал играть важную роль в афинском полисе лишь очень поздно, в са-
мом конце 450-х гг. до н. э . (Will W. Perikles... S. 47 ff.).
2
Об этом и других (крайне немногочисленных) примерах такого рода см.: Сури-
ков И.Е . Клио на подмостках: классическая греческая драма и историческое сознание //
«Цепь времен»: проблемы исторического сознания . М ., 2005 . С . 9 3 слл.
3
Ср.: O’Neill E. Note on Phrynichus’ Phoenissae and Aeschylus’ Persae // ClPh. 1 94 2 .
V. 37. No 4. P. 425–427.
561 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
Тем не менее, хотя субъективно Перикл ни в коей мере не высту-
пал сторонником Фемистокла, объективно он более, чем кто-либо
в Афинах, явился продолжателем его дела1. Если в годы преоблада-
ния Кимона темпы демократизации афинского полиса значительно
замедлились, а то и приостановились, то Перикл, подобно Фемисток-
лу, позиционировал себя, несмотря на весьма знатное происхожде-
ние, как политик демократической ориентации. Это неизбежно стал-
кивало Кимона и Перикла друг с другом. А может быть, ход событий
следует представлять несколько иным образом: Перикл, превраща-
ясь из неискреннего сторонника Кимона в его главного противника,
становясь самостоятельным лидером, должен был заявить какую-то
политическую позицию, чтобы на ее почве привлечь к себе как мож-
но больше приверженцев. Демократические лозунги в борьбе против
«чопорного аристократа» Кимона оказывались в высшей степени
подходящими. Во всяком случае, именно такая картина вырисовыва-
ется из сообщений Аристотеля (Ath. pol. 27) и Плутарха (Pericl. 7)2.
Как бы то ни было, 460-е гг. до н. э . стали уже периодом атак
Перикла на Кимона — сначала осторожных, затем все более и бо-
лее смелых и острых. Первое время политическая борьба раз-
вертывалась на таком специфическом поприще, как театральная
сцена. Перикл и после своей хорегии продолжал поддерживать
тесную связь с Эсхилом, который своим талантом оказывал мо-
1
Интересно, что характеристики, даваемые Фемистоклу и Периклу Фукидидом (со-
ответственно I . 1 3 8 и II. 65), имеют между собой немало общего. В частности, историк
подчеркивает прозорливость обоих государственных деятелей, их умение предвидеть бу-
дущее. Насколько можно судить, Фемистокл и Перикл представляли собой один и тот же
тип политика — им е нн о такой, который в наибольшей степени коррелировал с внутренним
духом классической афинской демократии.
2
Высказывание Плутарха особенно характерно: Перикл «стал на сторону демократии
и бедных, а не на сторону богатых и аристократов — в о преки своим природным наклонно -
стям, совершенно не демократическим. По-видимому, он боялся, как бы его не заподозри-
ли в стремлении к тирании, а кроме того, видел, что Кимон стоит на стороне аристократов
и чрезвычайно любим ими . Поэтому он и заручился расположением народа, чтобы обес-
печить себе безопасность и приобрести силу для борьбы с Кимоном». Конечно, ко всем
таким характеристикам нужно относиться cum grano salis. Плутарх, безусловно, мог лишь
гипотетически воссоздавать ход мыслей жившего за пятьсот лет до него Перикла. Кроме
того, не следует забывать, что для Плутарха знаки позитива и негатива применительно
к понятиям «демократия» и «аристократия» расставлялись иначе, чем для нас: «власть
лучших» была в его глазах, безусловно, предпочтительней, чем «власть народа». И тем не
менее в данном суждении, как представляется, есть значительная доля истины . Это до-
казывается как историческими параллелями — примерами из карьеры других политиков,
решивших создать собственную группировку (Писистрат, Фемистокл), так и общими со -
ображениями о преимущественно личностном и конкретно-ситуативном, а не программ-
ном характере политической борьбы в полисных условиях (Ruschenbusch E. Athenische
Innenpolitik Athenische Innenpolitik im 5 . Jahrhundert v. Chr.: Ideologie oder Pragmatismus?
Bamberg, 1979. S . 1 30).
562 Часть II. Время расцвета демократии
лодому политику поддержку. Так, в трагедии «Семеро против
Фив», поставленной в 467 г. до н. э ., драматург, помимо прочего,
проводит мысль о том, что человек, на роде которого лежит про-
клятие, может тем не менее оказаться прекрасным вождем, защи-
той государства. У зрителей не могла не возникать аллюзия на Пе-
рикла, в чьих жилах текла кровь «оскверненных» Алкмеонидов1.
Содержит благоприятные для Перикла реминисценции трагедия
Эсхила «Просительницы» (463 г. до н. э .)2. Наконец, в последнем
из дошедших до нас крупных творений этого драматурга — «Эвме-
нидах» — поддержана реформа Ареопага, а эту последнюю хоть
и осуществлял Эфиальт, но опять же при активной поддержке
(а может быть, и по инициативе) Перикла3.
Если Перикл связал свою раннюю политическую карьеру с уму-
дренным опытом Эсхилом, то Кимон в эти годы делал ставку на
«восходящую звезду» афинской драматической сцены — молодого
Софокла. Эту своеобразную борьбу Кимону и Софоклу в каком-то
смысле удалось выиграть: во всяком случае, начинающий трагедио-
граф стал сразу пользоваться громкой славой, затмил популярно-
стью своего старшего соперника, и тот постепенно отошел на вто-
рой план. Молодость росла, а старость умалялась, как оно обычно
и бывает в жизни. Но если Софокл победил Эсхила на театре, то на
политической арене именно по той же причине Кимона понемногу
начинал одолевать Перикл: он был моложе, его карьера только начи-
налась и обещала быть весьма успешной.
* * *
А начиналась карьера Перикла по всем правилам афинской поли-
тики. Он, как мы видели, исполнял литургии, а также, начиная с до-
стижения тридцатилетия, выставлял свою кандидатуру на различные
полисные магистратуры, и особенно на должность стратега, которая
была во всех отношениях предпочтительной перед остальными: и за -
мещалась она по избранию, а не по жребию, так что можно было как -
то повлиять на ход голосования, и занимать ее можно было неогра-
ниченное количество раз, постепенно укрепляя свой «политический
вес», и реальная роль этого поста в государстве была значительно
больше, чем у какой-либо иной магистратуры.
1
Post L.A. The Seven against Thebes as Propaganda for Pericles // Classical Weekly. 1 9 50 .
V. 44. No 4. P. 49 –52.
2
Суриков И.Е . Трагедия Эсхила «Просительницы» и политическая борьба в Афи-
нах // ВДИ. 2002. No 1. С. 15 –24.
3
СуриковИ.Е. Афинский ареопаг в первой половине V в. до н. э. // ВДИ. 1995. No 1.
С. 37 слл.
563 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
Естественно, уже с молодости выступал Перикл и в качест-
ве оратора в народном собрании и судах (такой род общественной
дея тельности был позволен и гражданам в возрасте моложе 30 лет),
сразу снискав себе репутацию великолепного мастера красноречия.
Процитируем опять Плутарха (Pericl. 8), дающего хорошую харак-
теристику ораторскому дару Перикла: «...Он далеко превзошел всех
ораторов. По этой причине, говорят, ему и было дано его известное
прозвище («Олимпиец». — И. С .)... Из комедий того времени, авто-
ры которых часто поминают его имя как серьезно, так и со смехом,
видно, что это прозвище было дано ему главным образом за его дар
слова: как они говорят, он гремел и метал молнии, когда говорил
перед народом, и носил страшный перун на языке»1. Судя по всему,
Перикл действительно являлся самым крупным греческим оратором
«дориторической» эпохи2, периода, когда искусство красноречия
еще не стало (или только-только становилось) предметом осознан-
ной рефлексии и направленного преподавания. Эта постановка ри-
торики на научную основу, как известно, связана с деятельностью
софистов и близких к ним теоретиков (Горгий, Тисий, Корак и др.)3.
В Афинах первым активно занялся разработкой и практическим во-
площением соответствующей проблематики младший современник
Перикла — оратор и софист Антифонт4. Впрочем, и сам Перикл во
второй половине своей деятельности весьма интенсивно общался
с представителями софистического движения, так что, не исключе-
но, мог многое от них почерпнуть.
Однако в целом «афинский олимпиец» относился, повторим, еще
к ораторам «старого стиля», которые опирались главным образом
на импровизацию и не записывали своих речей. Именно поэтому,
кстати, мы не имеем никаких аутентичных произведений Перикла.
«Сочинений в письменном виде Перикл никаких не оставил, кроме
народных постановлений» (Plut. Pericl. 8). Несколько речей Перикла,
1
Здесь Плутарх, несомненно, имеет в виду, помимо прочих комедиографов, Аристо-
фана. Этот поэт характеризует красноречие Перикла именно в таком духе. См., например:
Aristoph. Ach. 5 30 sq.: «И вот Перикл, как олимпиец, молнии и громы мечет, потрясая Гре-
цию».
2
Ср.: Козаржевский А.Ч. Античное ораторское искусство. М., 1980 . С. 1 0 .
3
О первом этапе развития греческой риторики см.: Wardy R. Rhetoric // GT . P. 4 6 5–
485.
4
Об Антифонте см.: Heitsch E, Antiphon aus Rhamnus. Wiesbaden, 1984 . Вопреки пре-
обладающей ныне точке зрения, мы склонны считать что Антифонт-оратор (Антифонт из
дема Рамнунт, впоследствии ставший одним из лидеров олигархии Четырехсот) и Анти-
фонт-софист в действительности являются одним и тем же лицом. В этом мы солидарны
с М . Гагариным, который в недавней работе со всей возможной убедительностью обосно-
вал данный тезис . См.: Gagarin M. The Ancient Tradition on the Identity of Antiphon // GRBS .
1990. V. 31. No 1. P. 27–44.
564 Часть II. Время расцвета демократии
передаваемых Фукидидом, не должны, разумеется, рассматриваться
как заведомо недостоверные (все-таки историк в молодости слушал
самогó «первого гражданина»), но они все-таки не могут восприни-
маться и как реальное, точное отражение того, что говорит лидер
полиса. Это — пересказ по памяти, к тому же со значительными из-
менениями, внесением элементов собственных взглядов Фукидида
и пр. Впрочем, на проблеме речей в труде этого автора (в том числе
и речей Перикла) мы не можем подробно останавливаться: эта проб-
лема — одна из сложнейших в антиковедении, она вряд ли разреши-
ма в принципе1. Ее детальное обсуждение ничего существенного нам
не дало бы, а в то же время увело бы далеко от основной нити изло-
жения.
Насколько можно судить, сила красноречия Перикла была
в большей степени проявлением природного таланта, нежели резуль-
татом специальной выучки. Конечно, не приходится сомневаться
в том, что в юности будущий «афинский олимпиец» получил хоро-
шее образование, как и любой другой отпрыск знатного и богатого
рода. Но образование это, бесспорно, носило, так сказать, обще-
аристократический характер, было призвано выработать из молодо-
го человека истинного
. И чрезмерного, углубленно-
го внимания к какой бы то ни было отдельно взятой сфере, будь то
ораторское искусство или вообще политическая деятельность, такая
воспитательная система не предусматривала2.
Строго говоря, об образовании Перикла мало что достоверного
удается сказать; общие принципы ясны, но о деталях можно лишь
строить догадки. Правда, Плутарх (Pericl. 4) дает некий перечень
лиц, которые якобы были учителями Перикла. Среди них — музы-
канты Дамон и Пифоклид, философы Зенон Элейский и Анаксагор.
Однако эта информация заслуживает критического к себе отноше-
ния. Анаксагор, который по возрасту был лишь на несколько лет
старше Перикла, прибыл в Афины никак не раньше 470 г. до н. э.
(он был изгнан из полиса в конце 430-х гг ., а перед тем прожил в нем
около 30 лет), то есть заведомо не мог участвовать в воспитании юно-
го Перикла, хотя никто, конечно, не будет спорить, что впоследствии
политик и мыслитель находились в отношениях самой тесной близо-
сти. Зенон Элейский, ровесник Перикла, вообще был в Афинах лишь
наездами (об одном из таких визитов, имевшем место около 450 г .
до н. э ., рассказывает Платон в диалоге «Парменид»). Зенон мог об-
1
Ср.: Hanson V.D. Introduction // LT. P . XV–XVI.
2
О воспитательных принципах раннеклассической Греции, порожденных аристокра-
тическим обществом, см .: Марру А.-И . История воспитания в античности (Греция). М .,
1998. С. 2 6 слл .
565 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
щаться с Периклом — но не более того; записывать этого философа
в число его учителей нет никаких оснований. Известный музыкант,
музыкальный и политический теоретик Дамон тоже принадлежал
к окружению Перикла, но это было опять же значительно позже,
в 440-х и 430-х гг . до н . э . Дамон, судя по всему, был моложе Перикла;
в 430-х гг. он, по сообщениям источников, подвергся остракизму, по-
том возвратился и еще в годы Пелопоннесской войны был жив и учил
музыке. Достаточно видной фигурой в общественной жизни был
отец Дамона — Дамонид; он, возможно, еще в 460-е гг. до н. э . в ысту-
пал советником Перикла по некоторым вопросам государственной
жизни, но и этого еще недостаточно чтобы говорить об отношениях
«учитель — ученик»1. Остается Пифоклид, о котором практически
ничего сказать нельзя. Иными словами, приходится признать, что
аутентичной информации об образовании Перикла не существует.
Сказанное, конечно, не отменяет тех фактов, что образование было
им получено и что впоследствии, в годы активной политической дея-
тельности, он находил удовольствие и пользу в общении с умнейши-
ми людьми эпохи.
Как бы то ни было, можно с полной уверенностью утверждать,
что основным фактором, приносившим красноречию Перикла ог-
ромный успех, была свойственная речам этого политика огромная
сила убеждения. Периклу почти всегда удавалось убедить сограждан
в народном собрании и иных органах власти в том, что именно вно-
симое им предложение является наилучшим и должно быть принято.
Осознавая этот свой талант, Перикл, как мы уже упоминали выше,
не злоупотреблял им, дабы не наскучить демосу, не ходил в «запис-
ных ораторах», приберегая себя для особо важных дел, и выступал
нечасто, обычно препоручая ту или иную инициативу кому-либо из
окружавших его второстепенных политиков.
Несколько слов об особенностях характера и мировоззрения Пе-
рикла. Все, что о нем известно, позволяет характеризовать его как че-
ловека ярко выраженного рационального склада мышления. Он был
чужд любым суевериям, пренебрегал приметами, стремясь объяснить
их логически (см., например: Plut. Pericl. 35). Не то чтобы Перикл
критически относился к религии как таковой — это было бы просто
невозможно в его эпоху, тем более для действующего политика, ко -
торый занимал высокие государственные посты и постоянно должен
был ex officio участвовать в разного рода религиозных обрядах. Нет,
1
К сложной проблеме Дамона и Дамонида см.: Raubitschek A.E . Damon // CM. 19 5 5 .
V. 16 . P . 78–83; Ritoók Z. Damon. Sein Platz in der Geschichte des ästhetischen Denkens // Wie-
ner Studien. 2 00 1 . Bd. 1 1 4 . S. 5 9 –68; Scheidel W., Taeuber H. Aristoteles Ath. Pol. 27, 4 (ca. 3 32 –
325 v .Chr.): die Ostrakisierung des Damon (ca. 43 8 –432 v. Chr.) // OT. S . 4 5 9 –464.
566 Часть II. Время расцвета демократии
Перикл, безусловно, был религиозен, но своего рода просвещенным,
«утонченным» типом религиозности1, который в рассматриваемую
эпоху начал уже приходить в противоречие с традиционными, грубо-
ватыми, но прочными в массах верованиями «отцов и дедов».
Рационалистом интересующий нас деятель был не только в ре-
лигиозном отношении. Вот как Плутарх (Pericl. 16) характеризует
экономическое мышление Перикла: «Для управления состоянием,
доставшимся ему от отца на законном основании, он придумал такую
систему, которую считал наиболее удобной и точной, чтобы оно не
растратилось из-за его нерадения и, с другой стороны, чтобы не до-
ставляло ему, при его занятиях, много хлопот и не отнимало време-
ни: именно годовой урожай он продавал весь сразу и потом покупал
все нужное на рынке; такого порядка он держался в жизни и в повсе-
дневных расходах. Это не нравилось его взрослым сыновьям, и для
их жен он был не щедрым давальцем; они жаловались на то, что рас-
ходы были рассчитаны по дням и сведены до минимума с величайшей
аккуратностью, так что ничего не было лишнего, как должно было
быть в большом доме при богатом хозяйстве, а напротив, все расхо-
ды и приходы были высчитаны и вымерены. Поддерживал весь этот
аккуратный порядок его слуга Эвангел, один, как никто другой, по
натуре ли своей способный к хозяйству или приученный к нему Пе-
риклом».
Эту довольно обширную цитату необходимо было привести це-
ликом, чтобы стала предельно ясна вся радикальная новизна эконо-
мического подхода Перикла: он решительно отказался от принципа
ойкосной автаркии и перевел все свое домашнее хозяйство на «ры-
ночные рельсы». Еще не родилась экономика как теоретическая дис-
циплина, еще долгое время оставалось до появления классических
трудов Ксенофонта «Домострой» и «О доходах», а Перикл уже на
практике действовал в схожем духе. Эта Периклова «экономическая
стратегия» часто приводится как аргумент в свою пользу теми анти-
коведами, которые, будучи последователями Эдуарда Мейера, убеж-
дены в широком распространении рыночных отношений в классиче-
ской Греции2. Однако в том-то все и дело, что подобное поведение
«афинского олимпийца» было отнюдь не нормой, а редким, даже
уникальным исключением. Оно не находило понимания и желания
1
О мировоззрении Перикла и, в частности, о его религиозности см.: Ehren-
berg V. Sophokles und Perikles...; Schachermeyr F. Religionspolitik...; Суриков И.Е. Из исто-
рии греческой аристократии... С. 2 0 3; Он же. Эволюция религиозного сознания афинян во
второй половине V в . до н . э . М ., 2002 . С. 78 слл .
2
Например: Фролов Э.Д. Прибыль и предприниматели в Древней Греции // ТТАМ.
С. 18.
567 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
подражать со стороны сограждан, даже со стороны сыновей-наслед-
ников. Откровенно говоря, и нам не кажется, что такой тип ведения
хозяйства (продавать весь годовой урожай — оптом, а стало быть,
недорого, а потом, не оставив себе ничего, оказаться перед необхо-
димостью покупать необходимые продукты — в розницу, то есть за -
ведомо дороже) был наиболее эффективным и доходным. Да, впро-
чем, Перикл, как мы видим, и заботился не о доходе, а о том, чтобы
домохозяйство не обременяло его, оставляло как можно больше
времени для общественной деятельности; определяющими даже для
него и даже в экономической сфере выступали все-таки неэкономи-
ческие соображения.
Ниже, в соответствующем месте, пойдет речь и о том, что рацио-
налистом Перикл был также в политической области (это, правда,
проявилось в полной мере только тогда, когда он одержал верх над
всеми своими конкурентами и встал во главе полиса). В целом можно
со всей определенностью утверждать, что он практически в любом
отношении существенно опередил свое время (кажется, этот момент
еще не акцентировался в должной мере в историографии).
В высшей степени рационализированным было даже повседнев-
ное поведение Перикла. Чрезвычайно ровное, невозмутимое отно-
шение ко всему и всем, нечувствительность к оскорблениям и бра-
ни, демонстративное спокойствие и постоянная серьезность, порой
утрированная (Перикла почти не видели улыбающимся) — все это
производило на сограждан даже впечатление некоторого высоко-
мерия, во всяком случае, отчужденности1. Грекам с их южным, экс-
пансивным характером такого рода хладнокровие было просто не-
понятно.
* * *
На всем протяжении 460-х гг . до н. э . Перикл выступал уже как
один из вождей направленной против Кимона демократической
группировки, но пока предпочитал находиться несколько в тени, за
1
Plut. Pericl. 5: «...Серьезное выражение лица, недоступное смеху, спокойная поход-
ка, скромность в манере носить одежду, не нарушаемая ни при каком аффекте во время
речи, ровный голос и тому подобные свойства Перикла производили на всех удивитель-
но сильное впечатление . Так, например, какой-то подлый нахал однажды целый день его
бранил и оскорблял; он молча терпел это на площади, заканчивая в это же время какое -то
неотложное дело; вечером он скромно пошел домой, а тот человек шел за ним и осыпал
его всякими ругательствами. Перед тем как войти в дом, когда уже было темно, он велел
своему слуге взять светильник и проводить этого человека до самого его дома. Поэт Ион
утверждает, что обхождение Перикла с людьми было довольно надменное и что к само -
хвальству его примешивалось много высокомерия и презрения к другим...» (далее Плутарх
не соглашается с Ионом).
568 Часть II. Время расцвета демократии
спиной Эфиальта. В 464/463 г. до н. э. и Эфиальт, и Перикл входили
в коллегию стратегов (уже это, несомненно, можно считать призна-
ком нарастающего влияния их гетерии), причем будущий «первый
гражданин», которому только что исполнилось тридцать лет, зани-
мал столь высокий государственный пост впервые в жизни1. Этот год
ознаменовался довольно дерзким военным предприятием, зачинщи-
ками которого стали именно два вышеназванных политика. Перикл
и Эфиальт во главе среднего размера эскадр (первый с пятьюдеся-
тью кораблями, второй — с тридцатью) совершили морскую экспе-
дицию в Восточное Средиземноморье, в зону персидского контроля
(Plut. Cim. 13). Они демонстративно миновали Хелидонские острова,
служившие афино-персидским демаркационным пунктом по толь-
ко что заключенному миру между двумя государствами («первому
Каллиеву миру»). Таким образом, данное соглашение грубо нару-
шалось со стороны афинян. Что это было? Попытка «подразнить»
персидского царя? Работа на свои внутриполитические дивиденды?
Или же желание сорвать мирный договор, тем самым дискредитиро-
вав Кимона, который определял внешнюю политику полиса? Трудно
дать на эти вопросы однозначный ответ. С точки зрения межгосу-
дарственных отношений плавание имело нулевой результат: даже за
пограничными островами Перикл и Эфиальт не встретили ни одного
персидского судна, Артаксеркс I явно не имел желания раздувать
инцидент и дипломатично предпочел не обратить на него внимания.
Но зато во внутренней жизни Афин популярность противников Ки-
мона после такой их «смелости», несомненно, возросла.
В том же 463 г . до н . э . против Кимона был организован судебный
процесс, о котором мы подробно писали в предыдущей главе и поэ-
тому не будем повторяться, вновь останавливаясь на этом сюжете.
Лишь вкратце напомним, что Перикл был одним из основных обви-
нителей испытанного лидера полиса (Arist. Ath. pol. 27. 1; Plut. Peri-
cl. 10; Cim. 14), но на суде проявил странную пассивность, допустив
оправдание обвиняемого. А может быть, дело не в том, что Перикл
«сжалился» над Кимоном, а в том, что этого последнего, благодаря
его огромному авторитету, пока еще просто не удавалось одолеть...
Удалось это, впрочем, уже довольно скоро, весной 461 г . до н. э .,
когда Кимон был изгнан остракизмом, а Эфиальт при участии Пе-
рикла провел реформу Ареопага2. Вскоре после этого Эфиальт погиб
при невыясненных обстоятельствах. Впоследствии в нарративной
традиции фигурировала, наряду с другими, точка зрения, соглас-
1
Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии... С. 19 4 –195 .
2
Об участии Перикла в этой реформе см . прямые указания источников: Arist. Pol.
1274a8; Ath. pol. 27. 1; Plut. Pericl. 9; Cim. 1 5; Mor. 8 1 2d.
569 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
но которой устранение Эфиальта было делом рук именно Перикла.
Подобного взгляда придерживался, например, историк III в . до н . э .
Идоменей Лампсакский, которого цитирует и тут же гневно опро-
вергает Плутарх (Pericl. 10). Нам тоже эта идея представляется край-
ностью; если бы она соответствовала действительности, пришлось
бы признать, что Перикл, из карьерных соображений устраняющий
собственных соратников, был не великим человеком, а низким, абсо-
лютно беспринципным политиканом, шедшим к власти не просто «по
чужим головам», но и прямо по трупам.
Убийство Эфиальта и по сей день остается делом темным. Ясно
одно: вот тут-то и помогло Периклу его умение «не высовываться»
до поры до времени, оставаться на заднем плане, действуя посред-
ством скрытых механизмов влияния. До 461 г. до н. э . он был вторым
человеком в демократической группировке, а если бы был первым,
то именно он, а не Эфиальт пал бы жертвой убийц. А теперь, когда
не было в живых его старшего товарища, Перикл как бы поневоле,
самим ходом событий неизбежно выдвигался на роль лидера ради-
кального движения.
В ходе борьбы с Кимоном Перикл начал и на всем протяжении
450-х гг . до н. э . продолжал проведение в жизнь целой серии взаимо-
связанных, хорошо продуманных преобразований, знаменовавших
собой важный этап в демократизации афинского полиса. Об этих
преобразованиях (среди которых — в ведение мистофории, допуск
зевгитов к архонтату, возрождение института «судей по демам», за-
кон о гражданстве, ужесточавший его критерии, и многое другое) мы
достаточно детализированно писали в главе I, вкратце излагая исто-
рию формирования демократического устройства Афин. По нашему
глубокому убеждению, именно эту серию реформ следует считать
одной из главных исторических заслуг Перикла перед Грецией и че-
ловечеством, тем фактором, который в широкой перспективе ввел
его имя в пантеон самых выдающихся деятелей античности, а в более
узкой — обусловил занятие им уникальной позиции «первого граж-
данина». Если мы не будем этого учитывать, то окажется просто не-
понятным, как Перикл совершил в своей карьере качественный ска -
чок — от положения «одного из многих» к безусловному лидерству:
это случилось именно в 450-е гг .1
Можно сказать, что эти годы хранят
в себе ключ к постижению всей личности и деятельности Перикла.
1
А между тем именно этот этап деятельности Перикла меньше, чем следовало бы,
привлекает внимание исследователей. Предпочитают писать о том периоде, когда он уже
был «афинским олимпийцем», оставляя без достаточного объяснения вопрос о том, как
он стал таковым . В своем предельном выражении подобный подход приводит к отрица-
570 Часть II. Время расцвета демократии
В области же внешней политики Перикл и его группировка вы-
ступили инициаторами резкого обострения отношений со Спартой.
Впрочем, может быть, дело здесь не в их субъективной воле. Это был
как раз тот случай, когда лидеры вынуждены были не вести за собой
демос, а идти у него на поводу. Демос же был буквально разъярен
унизительной отсылкой лакедемонянами афинского контингента
из Мессении; в таких условиях никакая другая политическая линия,
кроме выраженно антиспартанской, была просто невозможна. Пе-
рикл же делал все, что от него зависело, чтобы в неминуемо надви-
гающейся войне Афины были как можно более сильны и обороно-
способны. При нем было завершено строительство начатых еще при
Кимоне «Длинных стен», численность флота Афинского морского
союза доведена до никогда впоследствии не превзойденного макси-
мума в 300 кораблей.
В Первой, или Малой Пелопоннесской войне Перикл принял ак-
тивное участие. Известно, что в битве со спартанцами при Танагре
в 457 г. до н. э . он «сражался особенно храбро, не щадя жизни, и от-
личился перед всеми» (Plut. Pericl. 10). Из этого сообщения Плутарха
неясно, выступал ли Перикл в качестве одного из стратегов или был
просто рядовым воином. Но в 455 г. до н . э. мы уже безусловно встре-
чаем его в составе коллегии стратегов (Thuc. I . 111. 2–3; Plut. 19) и во
главе довольно масштабно задуманного военного предприятия. Вый-
дя из гавани Пеги в Мегариде (Мегары в то время находились в союзе
с Афинами, что давало последним колоссальные стратегические пре-
имущества, позволяя контролировать путь из Пелопоннеса в Сред-
нюю Грецию, а также держать свой флот не только в Сароническом,
но и в Коринфском заливе) с крупной эскадрой из ста судов, Перикл
направился вначале к Сикиону, затем в Акарнанию, провел несколь-
ко операций, отчасти удачных, отчасти безуспешных1, и возвратился
на родину.
В целом следует отметить, что Перикл не был крупным полковод-
цем. В этом отношении его имя не может быть поставлено в один ряд
с именами Мильтиада, Кимона или даже Алкивиада. В чисто воен-
ной сфере он, по большому счету, почти ничем особенным не про-
славился. Самым знаменитым его деянием на этом поприще, о ко-
тором речь еще пойдет ниже, было покорение восставшего Самоса
в 440–439 гг. до н . э . Этой своей удачей, по свидетельству Иона Хиос-
ского (ap. Plut. Pericl. 28), «Перикл ужасно возгордился: Агамемнон
нию какой-либо связи Перикла с демократическими реформами 450 -х гг. (например:
Will W. Perikles... S . 47 ff.), а это представляется нам просто абсурдным.
1
Плутарх оценивает эту кампанию Перикла чрезмерно восторженно; более близкий
по времени и более объективный Фукидид характеризует ее в весьма сдержанных тонах .
571 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
в десять лет взял варварский город, а он в девять месяцев покорил
первых, самых сильных ионян!». Этот штрих неплохо характеризу-
ет личность Перикла, который, как оказывается, мыслил, несмотря
на весь свой рационализм, еще во многом эпическими категориями,
а к тому же был не чужд такой маленькой человеческой слабости, как
хвастовство. Хотя, называя вещи своими именами, хвастаться особо
было нечем: жестокая расправа над единоплеменниками-эллинами
и с моральной точки зрения не украсила Перикла, и в военном плане
не представляла собой ничего грандиозного, учитывая и неравенство
сил Афин и Самоса, и длительность затянувшейся осады. Но, види-
мо, ничего более достойного гордости в полководческом «багаже»
Перикла не имелось.
Тем не менее, поскольку «афинский олимпиец» часто избирался
стратегом, ему регулярно приходилось все-таки выступать в качест-
ве военачальника. Принципы, которыми он руководствовался в этой
деятельности, хорошо характеризует Плутарх (Pericl. 18): «Как стра-
тег Перикл славился больше всего своею осторожностью: он добро-
вольно не вступал в сражение, если оно было опасно и исход его был
сомнителен; тем военачальникам, которые рискованным путем по-
лучали блестящий успех и возбуждали общий восторг как великие
полководцы (уж не Кимон ли имеется в виду? — И. С.), он не подра-
жал и не ставил их себе в образец». Обратим внимание, что это те же
самые тактические принципы, которыми, как мы упоминали выше,
интересующий нас деятель пользовался и в политике.
Сказанное об отсутствии военных талантов о Перикле, конечно,
ни в малейшей мере не имеет целью принизить масштаб его лично-
сти. У Перикла было более чем достаточно иных дарований: ведь он
являлся и замечательным оратором, и тонким дипломатом, и, без
преувеличения, великим политиком, умевшим, как никто другой,
чувствовать ситуацию, предпринимать нестандартные ходы, даже из
неудачного стечения обстоятельств извлекать максимальные выго-
ды для себя, своей группировки, своего полиса. Мы уже видели, что
оскорбление, нанесенное афинянам спартанцами в 462 г. до н. э ., он
смог обратить в свой политический триумф. Еще несколько приме-
ров такого же рода относятся как раз к периоду Малой Пелопоннес-
ской войны, о котором сейчас идет речь.
Вскоре после поражения при Танагре в 457 г . до н . э . Перикл
выступил инициатором постановления народного собрания, по-
зволявшего Кимону досрочно возвратиться в Афины из остракиз-
ма (Plut. Pericl. 10; Cim. 17). Ситуация, на первый взгляд, выглядит
достаточно пикантной, поскольку за несколько лет до того сам же
Перикл приложил максимум усилий для изгнания Кимона. Упомяну-
572 Часть II. Время расцвета демократии
тое событие прекрасно демонстрирует, насколько чутким к общест-
венному мнению политиком был «афинский олимпиец» (собственно,
именно это и позволило ему впоследствии продержаться на вершине
власти беспрецедентно долгий срок). Как в 461 г . до н . э . политиче-
ская целесообразность диктовала Периклу необходимость устране-
ния Кимона, так теперь под влиянием той же политической целесо-
образности, но изменившейся в новых условиях, он решился на пря-
мо противоположный шаг. И в результате в обоих случаях заработал
своей репутации дополнительные дивиденды!
Но самая блистательная политическая стратагема такого рода,
осуществленная Периклом, датируется 454 г . до н. э . В Афины при-
шла тяжелая весть о гибели мощного союзного флота в Египте. Пе-
рикл воспользовался этим, чтобы под предлогом возобновившейся
персидской опасности в Эгеиде перенести казну Делосского союза
с Делоса на постоянное хранение на афинский Акрополь (Plut. Peri-
cl. 12). Таким образом, в очередной раз поражение было обращено на
пользу «города Паллады».
* * *
В 450 г. до н . э . в ходе кипрской кампании скончался Кимон. Его
политическую группировку, противостоящую линии Перикла, воз-
главил теперь свойственник Кимона — Фукидид, сын Мелесия1. Вы-
ходец из знатного рода, известный атлет-борец, он быстро проявил
себя как умелый политик, хороший организатор. Для противодейст-
вия возрастающему влиянию Перикла Фукидид принялся за реализа-
цию следующего плана. «Он не дозволил так называемым “прекрас-
ным и хорошим” (аристократам,
. — И. С .) рассеивать-
ся и смешиваться с народом, как прежде, когда блеск их значения
затмевался толпою; он отделил их, собрал в одно место; их общая
сила приобрела значительный вес и склонила чашу весов» (Plut. Peri-
cl. 11). Переводя эту цитату с художественного языка Плутарха на
строгий язык политико-правовых понятий, получаем, что Фукидид,
сын Мелесия, создал мощную аристократическую гетерию, сплочен-
1
О нем см .: Wade-Gery H.T . Essays in Greek History. Oxf., 1958 . P. 2 39 –270; Raub-
itschek A.E. Theopompos on Thucydides the Son of Melesias // Phoenix. 1 9 6 0. V. 14 . No 2 . P . 8 1 –
95; Frost F.J. Pericles, Thucydides, Son of Melesias, and Athenian Politics before the War // His-
toria. 19 6 4 . Bd. 1 3 . Ht. 4. S. 3 85 –399; Meyer H.D. Thukydides Melesiou und die oligarchische
Opposition gegen Perikles // Historia. 1 9 67. Bd. 1 6 . Ht. 2 . S . 1 4 1 –154; Carawan E.M. The Trials
of Thucydides “the Demagogue” in the Anonymous Life of Thucydides the Historian // Histo-
ria. 1 9 9 6. Bd. 4 5 . Ht. 4 . S . 4 0 5–422; Hölkeskamp K.-J. Parteiungen und politische Willensbildung
im demokratischen Athen: Perikles und Thukydides, Sohn of Melesias // Historische Zeitschrift.
1998. Bd. 267. Ht. 1. S. 1 –27.
573 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
ную едиными организационными принципами и целенаправленно
действующую в качестве оппозиции линии Перикла1.
Однако, как бы ни был талантлив Фукидид, он безусловно усту-
пал «афинскому олимпийцу» и по яркости своей личности, и, глав-
ное, по дальновидности своих действий. Надежда на сиюминутный
успех затмила для него более далекие перспективы. А Перикл чутко
уловил самое слабое место в позиции своего противника. Эта сла-
бость Фукидида, эта его ошибка, фактически отрезавшая ему путь
к конечному успеху, заключалась именно в том, что он демонстра-
тивно выступил в качестве простата одной, отдельно взятой соци-
альной группы — аристократии, причем группы слабеющей, уходя-
щей в прошлое. В условиях демократии, которая все более приобре-
тала свои классические формы, такой подход был явно не самым
удачным. До Фукидида те политики, которые претендовали на ли-
дирующее положение в полисе, стремились занять позицию общего
вождя, выразителя интересов всего гражданского коллектива. Так
поступали и Писистрат, и Клисфен, и Фемистокл, и ближайший
предшественник Фукидида — Кимон. А сам Фукидид как бы за-
мкнулся теперь в узкой среде своих единомышленников, причем со-
вершенно сознательно. Этим он терял надежду на сколько-нибудь
существенное расширение сложившегося круга своих сторонников,
своей «клиентелы».
Все это, повторим, немедленно понял Перикл. И начал действо-
вать методами, диаметрально противоположными тем, которые ис-
пользовал Фукидид, представлявшими собой прямую антитезу им.
Фукидид создавал и крепил гетерию — Перикл в этот же самый пе-
риод принял решение отказаться от услуг гетерии, традиционного
политического окружения. Нам представляется, что именно к вре-
мени борьбы с Фукидидом, сыном Мелесия, к 440-м гг . до н. э . от-
носится начало того «нового стиля» Перикла в политике, о котором
Плутарх (Pericl. 7) рассказывает так: «Перикл переменил и весь свой
образ жизни. В городе его видели идущим лишь по одной дороге —
на площадь и в Совет. Он отказался от приглашений на обеды и от
всех такого рода дружеских, коротких отношений, так что во время
своей долгой политической деятельности он не ходил ни к кому из
друзей на обед; только когда женился его родственник Евриптолем,
он пробыл на пире до возлияния и тотчас потом встал из-за стола
(т. е . не остался на симпосий. — И. С.)».
1
Суриков И.Е . Демократия и гетерии: некоторые аспекты политической жизни
Афин V в . до н . э . / / Власть, человек, общество в античном мире. М ., 1997. С. 9 1, 96; Он же.
Из истории греческой аристократии... С. 1 9 9.
574 Часть II. Время расцвета демократии
Традиционная политика в гетериях в очень значительной мере
творилась на симпосиях1, в «частном» пространстве, вторгавшемся
через посредство этого в публичную, общественную жизнь. Против
этих традиций решительно пошел теперь Перикл, четко разграничив
в своей деятельности частную и общественную сферу бытия, не по-
зволяя им перемешиваться друг с другом2. Он позиционировал себя
как «чисто публичную» личность, которая ни при каких условиях
не поступится законностью и государственными интересами ради
каких-либо дружеских или родственных связей. В идеале политик
такого типа вообще не должен был иметь друзей среди сограждан,
чтобы его репутация оставалась вне всяких подозрений и ни у кого
не возникло даже мысли о том, что он находится с тем или иным
афинянином в «особых» отношениях. И Перикл всячески стремился
к этому идеалу. Его друзьями стали метэки — Анаксагор, Протагор,
Геродот и др.; со своей законной женой (имя неизвестно), принад-
лежавшей к роду Алкмеонидов и приходившейся мужу двоюродной
сестрой3, он как раз в 440-х гг . до н. э. развелся.
В данной ситуации интересы Перикла, насколько можно судить,
совпадали с его субъективными пожеланиями. Выше мы отмечали,
что тяготевшее над ним бремя происхождения из «оскверненных»
Алкмеонидов больше мешало, чем помогало политику. В начале сво-
ей деятельности он, тем не менее, не смог бы порвать с родом и род-
ственниками: ведь такой шаг лишил бы его поддержки и поставил бы
крест на всей дальнейшей карьере. Теперь, к 440-м гг . до н. э ., по-
ложение Перикла весьма существенно укрепилось; он превратился
в самостоятельную, так сказать, самодостаточную, и очень сильную
фигуру на политической арене. Соответственно, можно было уже от-
носительно безболезненно «свернуть» былые связи, отойти от рода.
В результате в общественном мнении Афин не могла не склады-
ваться следующая картина: Фукидид как «партийный» политик, за -
щищающий узкие интересы своей группировки, и Перикл как поли-
тик «внепартийный», выступающий от лица не какой-либо группы,
а всего полиса, всего демоса. Ясно, чья позиция оказывалась проч-
нее: ведь демос по численности был заведомо больше, чем все ари-
стократы, вместе взятые, а в условиях прямой демократии все опре-
делялось именно численностью. Фукидид, сын Мелесия, даже в годы
1
Ср.: Murray O. The Affair of the Mysteries: Democracy and the Drinking Groups // Sym-
potica: A Symposium on the Symposion. Oxf., 1990 . P . 1 4 9 –161.
2
Humphreys S. The Family, Women and Death: Comparative Studies. L., 1983 . P. 24 .
В целом о разграничении частной и общественной жизни в греческом полисе см.: James-
on M. Private Space and the Greek City // GC. P . 171–195 .
3
Cromey R.D. Perikles’ Wife: Chronological Calculations // GRBS . 1 9 82 . V . 2 3 . No 2 .
P. 203 –212.
575 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
своего наибольшего влияния так и не смог вырасти в полноценного
соперника Перикла, не был равен ему по силе и всегда оставался не-
сколько «позади». Более искусный Перикл постоянно переигрывал
его1, а политические «стычки» между ними происходили регулярно.
При этом, как это и было типично для полисных условий, весьма ча-
сто поводом для манифестации внутриполитической борьбы стано-
вились разногласия по вопросам внешней политики.
Что касается этой последней сферы2, то ключевыми в ней по-
прежнему оставались три проблемы: отношения с Персией, отноше-
ния со Спартой и отношения с союзниками по Афинской архэ. Эти
направления, конечно, не существовали изолированно, сплошь и ря-
дом переплетаясь друг с другом, создавая запутанные клубки проти-
воречий, которые потом умело распутывал Перикл.
«Персидский вопрос» удалось в 449 г . надолго закрыть, подписав
Каллиев мир, положивший конец полувековым войнам против Ахе-
менидов. На спартанском фронте все было не столь радужно. Подхо-
дил к концу срок пятилетнего перемирия со Спартой, заключенного
еще Кимоном. На 448 г . до н. э. пришлась стычка в Дельфах, так назы-
ваемая Вторая Священная война (Thuc. I. 112. 5; Plut. Pericl. 21)3, ко -
торую с полным основанием можно рассматривать как одну из кам-
паний Малой Пелопоннесской войны. «Священными», как известно,
назывались в античной нарративной традиции войны, которые ве-
лись за контроль над Дельфийским святилищем. Дельфы по полити-
ческому статусу представляли собой достаточно своеобразное, поч-
ти уникальное для греческого мира явление: гражданско-храмовую
общину, по основным параметрам весьма близкую к полису4, но все-
таки не абсолютно идентичную ему. Функции управления Дельфами
были разделены между жречеством храма Аполлона и Дельфийской
1
Фукидид — ч е ло в е к, судя по всему, старинных, прямых взглядов — п орой просто
приходил в недоумение от этих «политических хитростей» Перикла, на которые сам он не
был способен. «Однажды спартанский царь Архидам спросил его, кто искуснее в борьбе,
он или Перикл. “Когда я в борьбе повалю его, — о тв е ч ал Фукидид, — т о он говорит, что
не упал, чрез это оказывается победителем и убеждает в этом тех, которые это видели”»
(Plut. Pericl. 8).
2
О внешнеполитической проблематике этих лет см .: Cloché P. Périclès et la politique
extérieure d’Athènes entre la paix de 446 –445 et les préludes de la guerre du Péloponnèse // AC.
1945. V. 14. P. 93 –128.
3
См. об этом конфликте: Zeilhofer G. Sparta, Delphoi und die Amphiktyonen im 5 .
Jahrhundert v . Chr. Diss. Erlangen, 1959 . S. 4 8 ff .; Hornblower S. The Religious Dimension to the
Peloponnesian War, or What Thucydides does not Tell us // Harvard Studies in Classical Philolo-
gy. 1992. V. 94. P. 177 ff.
4
Так что, если не вдаваться в технические тонкости, вполне допустимо определение
Дельфов как полиса (как, например: Глускина Л.М . Дельфийский полис в IV в . до н. э . //
Античная Греция: проблемы развития полиса . Т . 2 . М ., 1983 . С . 4 3–72).
576 Часть II. Время расцвета демократии
амфиктионией. Во всяком случае, из-под юрисдикции Фокиды, на
территории которой он находился, священный город был полностью
изъят, являясь отдельной политической единицей. Однако Фокида,
представлявшая собой в V в. до н. э . ти пи чн ый «этнос», не могла сми-
риться с подобным положением вещей и периодически предприни-
мала попытки поставить Дельфы под свой контроль. Отсюда и про-
истекали конфликты.
Вторая Священная война, достаточно кратковременная (она на-
чалась и закончилась в течение одного года) развертывалась следу-
ющим образом. Фокидяне овладели Дельфами; спартанцы, никак не
желавшие это допустить, пришли с войском и передали город обрат-
но под контроль дельфийского жречества (очевидно, Дельфийская
амфиктиония из-за афино-спартанской враждебности находилась
в состоянии раскола и фактически не выполняла своих функций1).
Однако, как только войско лакедемонян покинуло Среднюю Грецию,
туда тотчас же прибыла афинская армия под командованием самого
Перикла. Этого оказалось достаточно для того, чтобы вновь возвра-
тить Дельфы под власть Фокиды, находившейся с Афинами в союз-
ных отношениях. Таким образом, в данной кампании Перикл переиг-
рал спартанцев. Переиграл именно как политик, а не как полководец:
победы удалось достигнуть, по сути, вообще не вступая в военные
действия, без открытого столкновения со спартанцами на поле боя2.
Конфликт в Дельфах показал, что внешнеполитическая борьба
вышла уже и на религиозный уровень, что, помимо прочих, был во
весь рост поставлен вопрос о том, какое государство — Афины или
Спарта — будет иметь преобладающее влияние в наиболее автори-
тетном панэллинском сакральном центре. С течением времени стало
ясно, что эту «борьбу за оракул» афиняне в конечном счете проиг-
рали3: чем дальше, тем больше дельфийское жречество решительно
склонялось на сторону Спарты, враждебно отворачиваясь от «горо-
да Паллады». Одной из причин такого отношения являлись непомер-
ные амбиции Перикла не только в собственно политической сфере,
но и в области религии. Опираясь на огромную и все возраставшую
мощь своего полиса, Перикл желал сделать его крупнейшим, глав-
1
Суриков И.Е . Внешняя политика Афин в период Пентеконтаэтии // МГДА. Ч. 2. С. 5 8.
2
Попытки Перикла во что бы то ни стало «догнать и перегнать» Спарту временами
принимали, как кажется, детски-наивную форму. «Когда спартанцы получили от дель-
фийцев право вопрошать оракул вне очереди и вырезали это постановление на лбу мед-
ного волка (статуя в Дельфах. — И . С.), то Перикл добился такого же преимущества для
афинян и начертал соответствующую надпись на правом боку того же волка» (Plut. Pericl.
21). Хороший образчик «асимметричного» ответа!
3
Подробнее см .: Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии... С. 2 0 0 слл.;
Он же. Эволюция религиозного сознания... С. 78 слл .
577 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
ным центром греческого мира, превратить Афины в первую святыню
Эллады. А это совершенно очевидным образом был вызов не только
Спарте, но и Дельфам1.
В данном направлении Периклом был предпринят — с бóльшим
или меньшим успехом — целый ряд шагов. Практически сразу после
окончания Греко-персидских войн, как обычно считают, в том же
449 г. до н. э ., Перикл «внес в народное собрание предложение о том,
чтобы все эллины, где бы они ни жили, в Европе или в Азии, в малых
городах и больших, послали на общий съезд в Афины уполномочен-
ных для совещания об эллинских храмах, сожженных варварами,
о жертвах, которые они должны принести за спасение Эллады по
обету, данному богам, когда они сражались с варварами, о безопас-
ном для всех плавании по морю и о мире» (Plut. Pericl. 17)2.
Значение этой инициативы Перикла3 трудно переоценить. Пред-
лагалось созвать панэллинский конгресс такого масштаба, какого не
знала еще история Греции, и решать на нем вопросы послевоенного
мироустройства. Конгресс должен был носить ярко выраженный ре-
лигиозный оттенок: не случайно на первое место в псефисме постав-
лены такие пункты, как восстановление разрушенных персами хра-
мов (во многих городах, в том числе и в Афинах, эти храмы пока еще
лежали в руинах, и их принципиально не ремонтировали) и благо-
дарственные жертвы за победу. Если бы конгресс состоялся, то Афи-
ны, в которых его планировалось провести, поднялись бы на совер-
шенно недосягаемую высоту в сакральной жизни Эллады, отодвинув
Дельфы на второй план. Однако задуманное грандиозное межгосу-
дарственное мероприятие оказалось сорвано из-за противодействия
Спарты, которая и сама не послала представителей, и другим поли-
сам, входившим в Пелопоннесский союз, запретила это делать.
Может быть, Перикл понимал, что так оно и выйдет: слишком
смелым, необычным было его предложение. Однако даже неудача
1
Совсем недавно появилась наконец монография, в которой подробно трактуются
отношения между Афинами и Дельфами на протяжении архаической и классической эпох:
Giuliani A. La città e l’oracolo: I rapporti tra Atene e Delfi in età arcaica e classica. M ilano,
2001.
2
Стиль цитаты не оставляет сомнения в том, что Плутарх сделал извлечение из аутен-
тичного официального документа. Датировка постановления определяется следующими
факторами. С одной стороны, на конгресс приглашаются «все эллины», в том числе и спар-
танцы, — с та ло быть, военных действий со Спартой на момент выдвижения инициативы
не ведется. Однако нет и мира, поскольку вопрос о нем только предполагается решать. Ни
мир, ни война — с л едовательно, перемирие, и, несомненно, то самое, которое заключил со
Спартой Кимон в 453 г . до н. э . В 448 г . он о истекло и военные действия возобновились (Вто-
рая Священная война) — эт о t . a.q. А в качестве t . p .q . в ы с тупает, естественно, Каллиев мир.
3
См. о ней: Raubitschek A.E . The School of Hellas: Essays on Greek History, Archaeology,
and Literature. Oxf., 1991 . P. 16 –22.
578 Часть II. Время расцвета демократии
конгресса приносила определенные плоды: она получала своего рода
пропагандистское звучание (Афины выступали в чрезвычайно благо-
видной роли поборников общегреческого единства, а Спарте выпада-
ла роль противоположная, весьма неприглядная). Кроме того, теперь
у Перикла были в моральном плане развязаны руки для проведения
чисто афиноцентристской внешней политики.
Одним из вопросов, которые предполагалось вынести на пан-
эллинский конгресс, было, напомним, восстановление храмов, со -
жженных варварами в ходе Греко-персидских войн. В 447 г . до н. э .
по инициативе Перикла было принято решение восстанавливать эти
храмы в Афинах, так сказать, сепаратно, без согласования с про-
чими греками. Развернулась грандиозная строительная программа,
центром которой стал Акрополь1. Надзирал за строительством лич-
но «афинский олимпиец», а возглавить собственно художественную
сторону этого великого архитектурного проекта было поручено Фи-
дию.
Программа реконструкции Акрополя реализовывалась на протя-
жении нескольких десятилетий и была в основном завершена лишь
к концу V в . до н. э ., когда ни Перикла, ни Фидия уже давно не было
в живых. В работах принял участие целый ряд крупнейших пред-
ставителей классического греческого искусства: Иктин, Калликрат,
Мнесикл и др. На центральном городском холме вырос величайший,
никем и никогда не превзойденный шедевр мирового зодчества —
Парфенон, храм Афины Парфенос (Девы), богини-покровительни-
цы Архэ (кстати, его же заднее помещение — опистодом — с лужило
и местом хранения союзной казны). Стены Парфенона по всему пери-
метру были украшены уникальным фризом, мастерски вырезанным
Фидием и группой его учеников. Фриз изображал торжественное
шествие афинян на важнейшем полисном празднике — Панафине-
ях. Сотни фигур людей, жертвенных животных, присутствующих на
празднестве божеств (и ни одна из этих фигур ни в чем не повторяет
другую!) в неком синтезе реальности и мифа символизировали бы-
тие процветающих демократических Афин2. Фидий являлся автором
и храмовой статуи: громада Афины-Девы была изготовлена в так на-
1
Укажем на последнюю по времени монографию в целом по истории афинского
Акрополя: Hurwit J.M . The Athenian Acropolis: History, Mythology, and Archaeology from
the Neolithic Era to the Present. Cambridge, 2001 . Другие важные исследования строитель-
ной политики Перикла перечислены в прим. 1 на с . 5 5 1 .
2
О фризе Парфенона и его символике см.: Маринович Л.П., Кошеленко Г.А. Указ. с оч .
С. 1 0 9 слл .; Demangel R. Autour de la frise du Parthénon // MGG. T . 1 . P. 2 9 9–304; Beschi L. Il
fregio del Partenone: una proposta di lettura // EP. P. 23 4 ff.; Castriota D. Op. cit. P . 1 34 ff.;
Osborne R. Democracy and Imperialism in the Panathenaic Procession: The Parthenon Frieze in
its Context // AAAD. P . 1 43 –150 .
579 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
зываемой хрисоэлефантинной технике, изваяна из драгоценнейших
материалов — з о лота и слоновой кости.
Парфенон окружали другие замечательные постройки, составив-
шие цельный и неповторимый ансамбль. На главном, западном подъ-
еме на Акрополь были воздвигнуты Пропилеи — монументальный,
художественно оформленный вход с широкими лестницами и ко -
лоннадами. В одном из помещений Пропилей находилась картинная
галерея (пинакотека), а всю постройку венчал небольшой храмик
Ники, богини победы. Путника, поднявшегося по Пропилеям, встре-
чала вертикальная ось всего ансамбля — стоящая в центре Акрополя
высокая статуя Афины Промахос, созданная тем же Фидием (впро-
чем, датирующаяся еще временем простасии Кимона, как мы видели
в предыдущей главе). Позади и чуть правее открывался вид на Пар-
фенон. Левее же, отчасти на месте развалин древнего Гекатомпе-
дона, готовилась строительная площадка для Эрехтейона — храма
небольшого и более скромного, чем монументальный Парфенон, но
исключительно важного, подлинного «сакрального сердца» госу-
дарства, где хранились самые древние и почитаемые святыни, в том
числе знаменитый палладий — статуя Афины Полиады.
Подойдя затем к южному обрыву Акрополя, можно было уви-
деть внизу, поблизости, Одеон — помещение для выступлений му-
зыкантов и певцов. Одеон сразу бросался в глаза необычной фор-
мой крыши, напоминавшей шлем воина; собственно, его иногда так
и называли «Перикловым шлемом». Построен он был из дерева,
как говорили, из частей захваченных в сражениях персидских ко-
раблей. Тут же, неподалеку, находился и театр Диониса, еще не
приобретший своего окончательного, наиболее импозантного вида
(это случилось после перестройки театра в IV в. до н . э .), но тем не
менее уже, несомненно, существовавший. «Перикловы памятники»
возникали не только на Акрополе и в его окрестностях, но и в дру-
гих местах Афин и Аттики. В частности, на Агоре был завершен на-
чатый при Кимоне Гефестейон, великолепно сохранившийся до на-
шего времени1; в Элевсине, значение которого на протяжении V в.
до н. э. постоянно возрастало и который постепенно превращался
в религиозный центр панэллинского масштаба2, было возведено но-
вое, более обширное, чем прежде, святилище для проведения ми -
стерий.
1
BroneerO. Notes on the Interior of the Hephaisteion // Hesperia. 1945. V. 14. No 3.
P. 2 4 6 ff.; Wyatt W.F ., Edmonson C.N. The Ceiling of the Hephaisteion // AJA. 1 9 8 4 . V. 8 9 .
No 2. P. 135 ff.
2
Clinton K. The Eleusinian Mysteries and Panhellenism in Democratic Athens // AAAD.
P. 1 6 1–172.
580 Часть II. Время расцвета демократии
В целом в наши задачи не входит рассматривать строительную
программу Перикла — Фидия с большой степенью подробности
(хотя тема эта, безусловно, весьма благодарная). Она очень хорошо
освещена в историографии (мы уже ссылались на основные работы),
да и источники, позволяющие изучать ее, обильны. Не говоря уже об
остатках самих памятников, есть ценные релевантные пассажи в нар-
ративной традиции. Наиболее важно исключительно яркое и дета-
лизированное свидетельство Плутарха (Pericl. 12–14); дополняют
информацию, донесенную биографом, сведения Страбона (IX. 395–
396), Павсания (I. 22–28 — описание Акрополя с постройками раз-
личных эпох) и др. Нам лишь хотелось бы сделать в данной связи не-
сколько наблюдений, которые, не исключено, позволят пролить до-
полнительный свет на биографию и личность самого Перикла — ведь
именно это нас прежде всего интересует.
Прежде всего, не может не броситься в глаза (и нам уже приходи-
лось это отмечать1), что среди Перикловых построек мы обнаружи-
ваем почти исключительно храмы и другие культовые сооружения.
«Афинский олимпиец», насколько можно судить, совершенно пре-
небрегал гражданской архитектурой, общественными зданиями ути-
литарного назначения. К таковым можно отнести разве что Одеон,
однако и в сооружении такого назначения религиозная семантика
должна была быть не менее значимой, чем политическая.
В высшей степени интересно наблюдение И . А. Макарова2 о том,
что аналогичная «религиозная» и «демонстративная» направлен-
ность строительной политики была характерна для тиранов архаиче-
ской эпохи, в частности, для Писистратидов. Резкий контраст пред-
ставляет эпоха Клисфена, да даже еще и эпоха Кимона, с решитель-
ным преобладанием гражданских построек. Этот весьма серьезный
факт даже трудно однозначно оценить или объяснить. Может быть,
ставилась цель сделать Афины особенно привлекательным, репре-
зентативным, зрелищным городом? Ведь храм, конечно, зрелищнее,
чем булевтерий или экклесиастерий. Если имелось в виду именно
это, то своей цели Перикл, безусловно, достиг. Обновленные Афи-
ны сразу же стали центром паломничества многочисленных греков
(ср. Aristoph. Nub. 300 sqq.). «Школа всей Эллады» (выражение само-
го Перикла) творилась прямо на глазах.
Эстетика плавно перетекала в религию и политику. Дельфы не
могли не завидовать росту сакрального блеска Афин и связанного
с ними Элевсина. А Спарта в то же самое время систематически и де-
1
Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии... С. 20 2 .
2
Макаров И.А. Формы идеологического обоснования раннегреческой тирании. Авто-
реф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1995. С. 23.
581 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
монстративно подчеркивала свое полное почтение к оракулу, давая
понять, что она не претендует на духовное господство в Элладе, до-
вольствуясь чисто политической гегемонией. Отсюда — недвусмыс-
ленно лаконофильская позиция дельфийского жречества Аполлона,
со временем лишь усугублявшаяся.
Строительная программа Перикла имела, помимо внешнего,
и внутренний социально-политический аспект. Она призвана была
дать беднейшим афинским гражданам возможность хорошего зара-
ботка. За труды им действительно обильно платили, а средства для
этого находились: благодаря постоянным поступлениям фороса по-
лис непрерывно богател. Правда, политические противники Перикла
во главе с Фукидидом, сыном Мелесия, выдвигали самые серьезные
возражения против «великого проекта» (Plut. Pericl. 12; 14). Они счи-
тали, что это, во-первых, бессмысленная растрата государственных
доходов, во-вторых, ограбление союзников. Как передает их сло-
ва Плутарх, «эллины понимают, что они терпят страшное насилие
и подвергаются открытой тирании, видя, что на вносимые ими по
принуждению деньги, предназначенные для войны, мы золотим и на-
ряжаем город, точно женщину-щеголиху, обвешивая его дорогим
мрамором, статуями богов и храмами, стоящими тысячи талантов».
Однако голоса этих политиков были, в общем-то, одиноки, а масса
демоса безоговорочно поддерживала выгодную для нее линию лиде-
ра государства.
Та же внутренняя политика, отражавшая интересы бедняков,
проявлялась и в активном выведении при Перикле клерухий. Плутарх
(Pericl. 11) дает их краткий и, конечно, неполный перечень: «Тысячу
человек клерухов он (Перикл. — И. С .) послал на Херсонес (Фракий-
ский. — И. С .), в Наксос пятьсот, в Андрос половину этого числа, во
Фракию тысячу для поселения среди бисалтов (имеется в виду осно-
вание Амфиполя. — И. С .), других в Италию, при возобновлении Си-
бариса, который теперь стали называть Фуриями». О Фуриях — уни-
кальном, новаторском колонизационном мероприятии — речь под-
робнее пойдет ниже. Что же касается остальных клерухий, то легко
увидеть, что почти всегда они выводились на земли союзных полисов.
Продолжим цитировать Плутарха, ибо далее у него содержится пре-
дельно точная и полная характеристика основ этой политики, так что
к ней, в сущности, и прибавить-то нечего. «Проводя эти мероприя-
тия, он (Перикл. — И. С .) руководился желанием освободить город
от ничего не делающей и вследствие праздности беспокойной толпы
и в то же время помочь бедным людям, а также держать союзников
под страхом и наблюдением, чтобы предотвратить их попытки к вос-
станию поселением афинских граждан подле них».
582 Часть II. Время расцвета демократии
* * *
Итак, чем сильнее оказывались Афины при Перикле, тем более
жесткий нажим оказывали они на союзников. Те, начиная воспри-
нимать полис-гегемон в полной мере как «город-тиран», в свою оче-
редь, учащали восстания и попытки отпадения. Очередным сигналом
послужило возобновление Малой Пелопоннесской войны после
истечения перемирия, заключенного Кимоном. В 447 г . пришлось вы-
вести афинские гарнизоны из Беотии. Наиболее тяжелым оказался
следующий год (о его событиях см. с различной степенью подроб-
ности: Thuc. I . 114; Diod. X II. 7; Plut. Pericl. 22–23). Восстала про-
тив афинского владычества Эвбея. Перикл, занимавший должность
стратега, лично возглавил поход на остров с целью подавления мя-
тежа. Терять Эвбею, расположенную так близко от границ Аттики,
принадлежащую к числу интегральных и самых важных частей Архэ,
афинянам, естественно, никак не хотелось.
Эвбейские полисы были возвращены в состав симмахии. Но тем
временем восстали Мегары, которые уже неоднократно в своей
истории радикально меняли свою внешнеполитическую ориента-
цию, переходя на сторону то Спарты, то Афин (такова уж, видимо,
была неизбежная судьба этого пограничного города). Несмотря на
большую стратегическую значимость территории Мегариды, с от-
падением Мегар пришлось примириться. Дело в том, что пришло
еще более грозное известие: на Аттику двигалось сильное войско
Пелопоннесского союза . Это была первая за все время афино-спар-
танской войны попытка спартанцев провести на противника «лобо-
вую атаку».
То, что произошло в дальнейшем, принадлежит к числу загадок
древнегреческой истории. Фукидид описывает ход событий, по сво-
ему обыкновению, кратко, не вдаваясь в детали: «После этого пело-
поннесцы под предводительством лакедемонского царя Плистоана-
кта, сына Павсания, вторглись в Аттику, дойдя до Элевсина и Фрии,
и опустошили страну; однако дальше не пошли и возвратились до-
мой». Причины столь странного, непоследовательного поведения
спартанцев историк не объясняет.
Плутарх, как и почти всегда, более подробен, но насколько близ-
ко его рассказ соответствует действительности? У него события име-
ют следующий вид. Плистоанакт, человек еще совсем молодой, ко-
мандовал пелопоннесским войском лишь номинально, а фактически
решения принимал приставленный к нему эфор Клеандрид1. С этим-
1
Сыном этого Клеандрида был Гилипп, в 413 г. до н. э . о т ли ч ив ш ийся против афинян
на Сицилии.
583 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
то Клеандридом Перикл вступил в тайные переговоры, подкупил его
и убедил отступить. Впоследствии, по сообщению Плутарха, винов-
ники отступления были в Спарте даже наказаны: Плистоанакт был
вынужден уйти в изгнание из родного полиса, а Клеандрида приго-
ворили к смерти, но он бежал. Кое-что в этой информации вызывает
вопросы. Если Клеандрид стал государственным преступником, то
почему же потом его сын Гилипп занимал достаточно высокое по-
ложение среди спартиатов? Далее, если спартанские власти были
совершенно не удовлетворены исходом экспедиции, что мешало им
вскоре же организовать новую? Возглавить такой поход мог бы, на-
пример, второй царь — Архидам, имевший справедливую репутацию
прекрасного полководца.
А Спарта вместо этого предпочла военных действий не возобнов-
лять и в том же 446 г. до н . э . вообще закончить войну, заключив уже
известный нам «Тридцатилетний мир». Видимо, в целом сложившее-
ся положение ее устраивало. Впрочем, не будем забывать, что внутри
спартанской правящей верхушки точно так же, как и в демократиче-
ских Афинах, шла борьба по внешнеполитическим вопросам, стал-
кивались различные позиции. Но только в условиях «лакедемонской
политии» такого рода борьба происходила кулуарно, без «вынесе-
ния сора из избы»; поэтому о ее конкретных перипетиях мы можем
только догадываться.
Как бы то ни было, впоследствии, после заключения мира, Пе-
рикл будто бы ежегодно посылал в Спарту крупную сумму денег —
в качестве взятки, с помощью которой он оттягивал начало новой
войны (Plut. Pericl. 23, со ссылкой на Феофраста). Можно, конечно,
сказать, что это лишь слухи. Но, во всяком случае, с 446 г . до н. э .
в афинском бюджете появилась новая расходная статья, загадочно
означенная «на необходимое» (
). Перикл ежегодно брал
по этой статье 10 талантов, а потом, при отчете, не уточнял, куда кон-
кретно были направлены средства. Впрочем, демос, очевидно, сам об
этом догадывался и «принял эту статью расхода без всяких расспро-
сов, не входя в расследование этой тайны» (Plut. loc. cit.).
Вскоре после заключения «Тридцатилетнего мира» в Афинах
вновь обострилось внутриполитическое противостояние. Впрочем,
строго говоря, действительно серьезных опасений за свое лидер-
ство Перикл мог не испытывать. Создается впечатление, что груп-
пировка его противников во главе с Фукидидом, сыном Мелесия,
смирилась с положением «вечной оппозиции». Каких-либо новых,
нестандартных ходов в политической борьбе «фукидидовцы» при-
думать не могли и ограничивались тем, что снова и снова повторя-
ли все те же обвинения против Перикла — в том, что он слишком
584 Часть II. Время расцвета демократии
жестко эксплуатирует союзников по Архэ, хотя нужды в этом уже
нет ввиду окончания войн как с Персией, так и со Спартой, и в том,
что он напрасно тратит государственные средства на грандиозные
строительные проекты. Демос, вполне удовлетворенный существу-
ющей ситуацией, по большей части просто не воспринимал эти на-
падки.
В целом борьба велась не на равных: влияние Перикла в 440-е гг.
до н. э . было чрезвычайно значительным, а Фукидиду еще нужно
было завоевывать авторитет. Впрочем, не исключено, что, если бы
события были предоставлены своему естественному ходу, в очеред-
ной раз повторилась бы извечная парадигма афинской политики:
популярность Перикла рано или поздно пошла бы на спад (он по-
просту «приелся» бы демосу»), оппозиция в свою очередь усилилась
бы, и в конечном счете одна группировка элиты сменила бы у власти
другую. Так бывало уже не раз. Каким прочным казалось положение
Кимона на протяжении большей части 460-х гг. до н. э .! И все-таки
одной политической неудачи (инцидента с отсылкой афинского кон-
тингента спартанцами в 462 г . до н. э .) оказалось достаточно, чтобы
Кимона постигла полная опала.
Однако на этот раз естественному ходу события не были предо-
ставлены. Перикл вновь проявил себя как выдающийся стратег внут-
риполитических комбинаций, обладающий искусством прогнозиро-
вания и способный предотвратить неблагоприятные для себя вариан-
ты. Он сделал самый дальновидный шаг, какой только был возможен
при имеющихся обстоятельствах, а именно искусственно форсиро-
вал события. По сообщению Плутарха (Pericl. 14), он вступил в борь-
бу с Фукидидом, инициировал остракизм, подвергался опасности
изгнания сам, но в конечном результате добился удаления из полиса
своего противника (prÕj tÕn Qoukud...dhn e„j ¢gîna perˆ toà Ñstr£kou
katast¦j kaˆ diakinduneÚsaj, TMke‹non mn TMxšbale). Иными словами,
Перикл заблаговременно пошел на остракизм, не дожидаясь, пока
силы сторон уравняются. Соответственно, реальная опасность, ко -
торой он подвергался, была не столь уж и значительной. Исход го-
лосования черепками, пожалуй, можно было предсказать заранее:
жертвой остракофории оказался Фукидид.
Что касается конкретного времени его изгнания, то, не считая
нескольких экстравагантных вариантов1, в историографии конкури-
1
Krentz P. The Ostracism of Thoukydides, Son of Melesias // Historia. 19 8 4 . Bd. 3 3. Ht. 4 .
P. 4 9 9 ff. (437 или 436 г. до н. э .); Mattingly H.B. The Practice of Ostracism at Athens // An-
tichthon. 1 9 9 1. V. 2 5. P . 1 8 (скорее всего, 438 г. до н. э .); Brenne S. Ostrakismos und Prominenz
in Athen: Attische Bürger des 5 . Jhs. v. Chr. auf den Ostraka. Wien, 2001. S. 3 0 3 (возможно,
Фукидид был изгнан не ранее 439 г. до н. э .).
585 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
руют две основные датировки: 444 г. до н . э.1
и 443 г. до н. э.2
Автору
этих строк представляется безусловно предпочтительной более ран-
няя из этих датировок3. Однако в рамках данной главы мы не видим
ни возможности, ни насущной необходимости развертывать подроб-
ную аргументацию по этому вопросу (мы делаем это в подготовлен-
ной нами к печати монографии об остракизме), тем более что речь
в данном случае идет не о каком-то принципиальном расхождении,
а о разнице всего лишь в год.
Именно после только что описанного события в Афинах сложи-
лась ситуация, которую Плутарх (Pericl. 16) характеризует так: met¦
d t3⁄4n Qoukud...dou kat£lusin kaˆ tÕn ÑstrakismÕn oÙk TMl£ttw tîn
penteka...deka TMtîn dihnekÁ kaˆ m...an oâsan TMn ta‹j TMniaus...oij strathg...
aij ¢rc3⁄4n kaˆ dunaste...an kths£menoj, TMfÚlaxen ̃autÕn ¢n£lwton ØpÕ
crhm£twn — «После падения Фукидида и изгнания его остракизмом
он (Перикл. — И. С .) не менее пятнадцати лет обладал непрерывной,
единоличной властью, хотя должность стратега дается на один год.
При такой власти он остался неподкупным».
Из этих слов однозначно следует, что Перикл не менее пятнадца-
ти лет подряд непрерывно занимал должность стратега, то есть был
избираем на нее ежегодно. Если он и раньше мог считаться лидером
государства, то отныне воистину стал лидером «безальтернатив-
ным», вообще не имеющим себе соперников. Что, однако, позволяет
говорить о «непрерывной и единоличной» власти? Иными словами,
каковы были институциональные основы этого лидерства Перикла?
1
Valeton I.M .J. Quaestiones Graecae. I I . De ostracismo // Mnemosyne. 1 88 8 . V. 1 6. P . 1 64;
Calhoun G.M. Athenian Clubs in Politics and Litigation. N.Y ., 1970. P. 1 37; Adcock F.E. The
Chronology of the Years 445 –431 B .C. / / CAH. V. 5 . 1 9 27. P . 474; Carcopino J. L’ostracisme
athénien. 2 ed. P., 1935 . P. 1 1 2; Andrewes A. The Opposition to Pericles // JHS. 1 978. V. 9 8 . P. 7;
Piccirilli L. Temistocle, Aristide, Cimone, Tucidide di Melesia fra politica e propaganda. Geno-
va, 1987. P . 94; Idem. L’ostracismo di Callia figlio di Didimia // Klio. 1 9 96 . Bd. 78. Ht. 2 . P. 3 2 5 f.
2
Reinmuth O.W. Ostrakismos // RE. Hlbd. 3 6 . 1 94 3 . Sp. 16 8 1; Meinhardt E. Op. cit. S . 4 5;
Raubitschek A.E . Theopompos... P. 81; Levi M.A . Commento storico alla Respublica Atheniensi-
um di Aristotele. M ilano, 1968 . V. 2 . P . 274; Idem. Pericle... P. 21 1; Guarducci M. Epigrafia greca.
R., 1969 . V . 2 . P . 5 31; Tarkiainen T. Die athenische Demokratie. Zürich; Stuttgart, 1966. S. 11 4;
Thomsen R. The Origin of Ostracism: A Synthesis. Copenhagen, 1972. P. 82; Kagan D. The Peace
of Nicias and the Sicilian Expedition. Ithaca, 1981. P. 14 4; Phillips D.J. Athenian Ost racism //
Hellenika: Essays on Greek Politics and History. North Ryde, 1982. P . 28; Knox R.A . “So Mis-
chievous a Beaste”? The Athenian Demos and its Treatment of its Politicians // G&R. 19 85 . V. 32 .
No 2. P. 1 42; Cox C.A . Incest, Inheritance and the Political Forum in Fifth-century Athens // ClJ.
1989. V. 85 . No 1 . P . 36; Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the
End of the Fifth Century B . C . Revised ed. Oxf., 1989. P . 4 0; Lang M. Ostraka (The Athenian Ago-
ra. V. 25). Princeton, 1990. P . 5; Hölkeskamp K.-J . Op. cit. S . 5; Арский Ф.Н . Указ. с о ч. С . 21 5;
Гинзбург С.И . Остракизм как орудие политической борьбы в Афинах V в. до н . э . / / Госу-
дарство, политика и идеология в античном мире. Л., 1990 . С . 3 4; Строгецкий В.М. Полис
и империя в классической Греции. Нижний Новгород, 1991. С . 6 3.
3
Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 1 97.
586 Часть II. Время расцвета демократии
Сама по себе должность стратега такой основой быть не могла. Она,
конечно, была высокой и, пожалуй, реально самой значимой в афин-
ском демократическом полисе V в. до н . э . Однако стратегов, напом-
ним, было десять, и Перикл являлся лишь одним из них . В коллегии
стратегов все члены были равны между собою, никакой специальной
магистратуры «первого стратега», руководителя коллегии не сущест-
вовало1. Да, Перикла избирали на этот пост год за годом, но, отдель-
но взятый, этот факт еще мало о чем говорит. «Афинский олимпиец»
был не единственным гражданином, которому выпадала подобная
честь. Ряд его современников (Гагнон, Сократ из Анагирунта, чуть
позже — Никий) тоже неоднократно избирались стратегами. В сле -
дующем столетии Фокион «затмил» их всех, оставаясь стратегом не
пятнадцать лет, как Перикл, а чуть ли не полвека. И тем не менее при-
менительно к Фокиону никто ведь не говорит о «непрерывной и еди-
ноличной власти», о безусловном лидерстве в полисе и т . п.
И тем не менее Плутарха здесь никак нельзя упрекнуть в преуве-
личении, в аберрации, порожденной большой временной дистанцией,
отделявшей биографа от своего героя. Фукидид был современником
Перикла, а между тем он придерживался точно такого же мнения.
Выше мы уже цитировали слова этого историка об афинской демо-
кратии накануне Пелопоннесской войны: «По названию это было
правление народа, а на деле власть первого гражданина».
Насколько нам представляется, это положение Перикла, это еди-
новластие в условиях демократии имело скорее не институциональ-
ные, а харизматические основы. С точки зрения чисто юридической
Перикл был одним из многих должностных лиц, избираемых демо-
сом и подотчетных ему. Кстати, к своим ежегодным отчетам он всег-
да относился в высшей степени ответственно, подолгу и тщательно
готовился к ним, чем, кстати, удивлял молодого Алкивиада, заметив-
шего по этому поводу: «А не лучше ли было бы ему подумать о том,
как вообще не давать отчетов?» (Plut. Alc. 7). «Афинский олимпиец»
отнюдь не был каким-то диктатором, управлявшим через голову де-
моса. Хоть комедиографы нередко упрекают его в монархических,
тиранических замашках — здесь имеет место в значительно большей
мере преувеличение, характерное для жанра древней аттической ко -
медии, нежели отражение реального положения дел. Напрасно не-
которые исследователи воспринимали эти выпады чрезмерно серь-
езно2. Да стать подлинным «монархом» Перикл не смог бы, если бы
даже вдруг и захотел.
1
DoverK.J. // JHS. 1960. V. 80. P. 61 –77; WillW. Perikles... S. 68 ff.
2
Например: Meyer Ed. Geschichte des Altertums. 9 Aufl. Essen, 1984 . Bd. 6. S . 5 3 2 . Ма-
ститый немецкий историк считал даже, что Перикл намеревался ввести в Афинах некое
587 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
Все демократические учреждения в «Периклов век» стабильно
функционировали и развивались. Никаких чрезвычайных полно-
мочий «первый гражданин» никогда не получал. Его колоссальное
влия ние, определяющее для всей политики Афин, как внутренней,
так и внешней, основывалось практически исключительно на его не-
пререкаемом личном авторитете. По любому сколько-нибудь важ-
ному делу Перикл вносил (либо лично, либо через кого-нибудь из
своего окружения) проекты псефисм на рассмотрение народного
собрания1, и демос в этом верховном органе власти принимал пе-
рикловские предложения без принципиальных возражений, доверяя
своему испытанному лидеру.
Здесь релевантными представляются некоторые ценные наблю-
дения Плутарха о Перикле: «По большей части он вел за собою на-
род убеждением и наставлением, так что народ сам хотел того же ...
В народе, имеющем столь сильную власть, возникают, естественно,
всевозможные страсти. Перикл один умел искусно управлять ими,
воздействуя на народ главным образом надеждой и страхом, как
двумя рулями: то он сдерживал его дерзкую самоуверенность, то при
упадке духа ободрял и утешал его... Однако причиной этого была не
просто сила слова, но... с лава его жизни и доверие к нему: все видели
его бескорыстие и неподкупность» (Plut. Pericl. 15).
Возникала парадоксальная ситуация, волновавшая уже Фуки-
дида: эпоха наивысшего расцвета афинской демократии (а кажется,
никто не сомневается в том, что эпоха Перикла была именно тако-
вой) стала одновременно эпохой решительного преобладания одно-
го государственного деятеля. Возникает вопрос: а была ли тогда эта
демократия истинной? Некоторые исследователи не избегают соб-
лазна охарактеризовать эту политическую систему как «управляе-
мую демократию»2. Не можем согласиться с подобной постановкой
вопроса. Ни в каком отношении — ни с точки зрения политических
институтов, ни с точки зрения политического менталитета — афин-
подобие наследственного правления с Алкивиадом в качестве преемника. Этот тезис не
находит никакого подтверждения в источниках; его критику см .: Kagan D. The Archidami-
an War. Ithaca, 1974. P. 1 2 5 .
1
Насколько можно судить, именно для этой цели он и стремился ежегодно занимать
пост стратега. Члены этой коллегии в V в . до н . э . фактически обладали преимущественным
правом законодательной инициативы. То есть, безусловно, в принципе любой гражданин
мог внести свое предложение в Совет Пятисот, а уже этот орган, если предложение в нем
одобрялось, готовил пробулевму для вынесения на заседания экклесии . Но стратегам, ко-
торые постоянно имели дело с Советом и собранием, которые могли говорить там «как
власть имеющие», было несравненно легче, чем рядовым афинянам, провести свой проект
через все инстанции, так сказать, «пролоббировать» его.
2
Например, Л . Омо так и назвал свою монографию о Перикле: «Перикл: опыт управ-
ляемой демократии» (Homo L. Op. cit.).
588 Часть II. Время расцвета демократии
ская демократия при Перикле не являлась более «управляемой», чем
до него или после него. Собственно, судьба самого «олимпийца», как
мы увидим ниже, это прекрасно демонстрирует. Как только сограж-
дане разочаровались в нем, уже ничто — н икакое влияние, никакой
авторитет — не могло уберечь его от немедленной опалы.
Просто в период расцвета Архэ, когда Афины шли в основном от
успеха к успеху и «виновника» этих успехов с немалым основанием
видели в Перикле, его политика, по большому счету, устраивала всех,
все слои гражданского населения. Соответственно, сколько-нибудь
серьезная оппозиция ему с середины 440-х и вплоть до конца 430-х гг.
до н . э . просто не возникала1. Этому способствовал и тот факт, что,
как мы отмечали выше, Перикл в это время уже позиционировал себя
как «всеобщий простат», как выразитель интересов всего полиса, все-
го гражданского коллектива, а не какой-либо группы внутри него. Он
разорвал отношения с Алкмеонидами, не общался с родственниками
и прежними друзьями, даже развелся с женой. Его новым окруже-
нием стали крупные деятели культуры, в основном неафинского про-
исхождения. Это делало Перикла еще менее уязвимым, еще менее
доступным для разного рода компрометирующей пропаганды, для
обвинений в политической пристрастности.
Не была афинянкой и новая спутница жизни Перикла — знаме-
нитая Аспасия. Говорить об этой замечательной женщине сколько-
нибудь подробно не входит здесь в наши планы2, и мы отошлем чи-
тателя к относительно недавно появившейся специальной моногра-
фии о ней3. Отметим лишь буквально несколько нюансов. Милетянка
Аспасия, дочь Аксиоха, родившаяся не раньше 470 г . до н. э ., хоть
и была в Афинах гетерой, однако отнюдь не принадлежала к низшим
социальным слоям. Напротив, в родном полисе она входила в состав
аристократии. Относительно того, как она оказалась в Афинах, су-
ществует весьма интересное предположение, бесспорно, гипотетич-
ное, но весьма вероятное и подкрепляющееся просопографическим
материалом. Около 460 г. до н. э . из Афин был изгнан остракизмом
1
Ср.: Badian E. The Ghost of Empire. Reflections on Athenian Foreign Policy in the Fourth
Century BC // AD. S. 81 .
2
Нам уже приходилось делать это в другой связи . См.: Суриков И.Е. Женщины в по-
литической жизни позднеархаических и раннеклассических Афин: истоки феминизма или
матримониальная традиция? // Античный мир и его судьбы в последующие века. М ., 1995 .
С. 4 5–46 (со ссылками на важнейшие свидетельства источников).
3
Henry M.M. Prisoner of History: Aspasia of Miletus and her Biographical Tradition.
Oxf., 1995 . К сожалению, автор этой книги Мадлен Генри сознательно позиционирует
себя как «ученый-феминист», что, конечно, само по себе порождает определенную тен -
денциозность, не способствует объективному и непредвзятому анализу исторического
материала.
589 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
Алкивиад Старший, который, как мы видели в предыдущей главе,
являлся политическим соратником Перикла. Согласно гипотезе,
которую мы сейчас излагаем, для «отбывания» изгнания Алкивиад
отправился в Милет. Там он взял в жены неизвестную нам по имени
дочь знатного милетянина Аксиоха, родную сестру Аспасии (оче-
видно, старшую). Посредством этого брака, кстати, в ономасти-
кон семьи Алкивиада попали милетские имена Аксиох и Аспасий,
зафиксированные в этой семье впоследствии. Когда же Алкивиад
Старший возвращался в Афины из остракизма десять лет спустя, он
взял с собой не только жену, но и ее сестру (возможно, отец двух
женщин Аксиох к тому времени скончался). Так совсем еще моло-
дая Аспасия в середине V в. до н . э. о казал ась в «городе Паллады»;
там она, отличаясь красотой, умом и образованностью, быстро при-
обрела известность в качестве гетеры, а со временем стала фактиче-
ской супругой Перикла1.
Был ли Перикл настолько увлечен Аспасией и, так сказать, влюб-
лен в нее (хотя мы сомневаемся, что применительно к классической
Греции можно вообще говорить о влюбленности мужчины в женщи-
ну), что из-за этого изменил всю свою жизнь — развелся с женой,
от которой имел двух сыновей, Ксантиппа и Парала, и вступил в
серьезную связь с гетерой, в связь, которая не имела шансов полу-
чить официальный, узаконенный полисом характер? Плодом этой
связи был еще один сын «афинского олимпийца», получивший имя
отца (Перикл Младший).
Позволим себе усомниться в том, что Периклом (да и Аспасией)
в данном случае двигали эмоции и страсти. Хотя их отношения чаще
всего изображают в историографии именно в таком, романтическом
свете, Перикл в целом отнюдь не производит впечатления человека,
находящегося во власти страстей. Нет, он был личностью вполне
рассудочной. И со своей первой женой он развелся отнюдь не из-за
Аспасии, а, как мы видели выше, скорее по политическим причинам.
«Политические разводы» были в Афинах не менее частым делом, чем
политические браки.
Обратим внимание на то, как относился Перикл к своему сыну
от Аспасии. Отец и не подумал заблаговременно озаботиться о том,
чтобы этот его отпрыск получил в Афинах гражданские права.
И лишь в начале 420-х гг . до н. э., когда внезапно умерли оба закон-
ных сына «первого гражданина» и возникла опасность, что он так
и уйдет в могилу, не оставив гражданского потомства, он стал спеш-
но добиваться натурализации Перикла Младшего. А ведь если бы
1
Henry M.M . Op. cit. P . 9 –10 .
590 Часть II. Время расцвета демократии
Ксантипп и Парал остались живы, Перикл Младший так и ходил бы
в бастардах, оставался бы в афинском полисе метэком. И «афинско-
го олимпийца» это, похоже, ничуть не смущало.
Кстати, и со стороны Аспасии мы не находим какой-то особен-
ной любви к Периклу. Во всяком случае, верность его памяти она от-
нюдь не хранила и практически сразу же после его смерти стала со-
жительницей второстепенного политика, богатого торговца скотом
Лисикла (Plut. Pericl. 241). Одним словом, из двух альтернативных,
противоречащих друг другу (видимо, взятых из различных источни-
ков) суждений Плутарха об отношениях Перикла и Аспасии — «Пе-
рикл пленился ею как умной женщиной, понимавшей толк в государ-
ственных делах» и «Привязанность Перикла к Аспасии была основа-
на скорее на страстной любви» — более вероятным представляется
первое.
Из интеллектуалов, вошедших в «кружок Перикла», ближе все-
го к «первому гражданину» был, насколько можно судить, философ
Анаксагор. И это отнюдь не случайно. Из всех представителей до-
сократовской натурфилософии именно Анаксагор был, пожалуй,
в наи большей степени рационалистом2. В его учении эта черта, в це-
лом типичная для ионийской философской школы рубежа эпох ар-
хаики и классики (Анаксагор, уроженец малоазийских Клазомен,
являлся наследником великой милетской традиции Фалеса, Анакси-
мандра, Анаксимена), была доведена до предела. Анаксагор поставил
Разум (
) на столь высокое место в системе бытия, как, наверное,
никто и никогда до него. Ведь в анаксагоровской концепции Разум
воистину правит миром, придает ему стройность и законченность,
своим «первотолчком» превращает хаотическую смесь «семян» всех
вещей в упорядоченный Космос.
Этот рационализм Анаксагора, это подчеркивание огромной
роли разума, конечно, не могли не быть симпатичны Периклу. Ведь
сам «афинский олимпиец» был рационалистом буквально во всем —
в религии, в своих экономических воззрениях, даже в повседневном
быту. На таких же позициях стоял он и в политической жизни, в сфе-
ре властных отношений. Годы фактического правления Перикла
1
Со ссылкой на философа Эсхина Сократика, который лично был знаком с Аспасией
и впоследствии специально занимался ее биографией, написав диалог «Аспасия».
2
Философское учение Анаксагора хорошо изучено в отечественной историографии,
поскольку этим мыслителем специально и углубленно занимался И. Д. Рожанский. См. м о-
нографию: Рожанский И.Д. Анаксагор. У истоков античной науки. М ., 1972, а также по -
пулярную книгу из серии «Мыслители прошлого»: Рожанский И.Д. Анаксагор. М ., 1983 .
В этих работах освещен и жизненный путь философа, в частности, афинский период его
деятельности, близость к Периклу. См. т а кже: Mugler Ch. Le problème d’Anaxagore // REG.
1956. V. 69. P. 314–376.
591 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
(с 444 г. до н . э .), последний период его деятельности можно с пол-
ным основанием охарактеризовать как время нарастания рациона-
лизма в афинском обществе1. Опора на личные отношения, казалось,
уступала место безличным соображениям законности и государст-
венного интереса. Личный пример лидера, демонстративно порываю-
щего с семейными, родовыми связями, должен был стать парадигма-
тичным для властных структур полиса. Отныне все в Афинах должно
было делаться по голосу разума, а не под влиянием эмоций.
Макс Вебер, разработавший в начале ХХ в . т ипологию властных
отношений в обществе, выделял три их типа: традиционный, хариз-
матический и рациональный. Первые два, по его мнению, характер-
ны для докапиталистических социумов; третий впервые появляется
только в Новое время, с «рождением капитализма». В целом выда-
ющийся немецкий социолог, бесспорно, прав. Однако мы не можем
не отметить смелую, хотя, конечно, очень преждевременную попыт-
ку внедрить формально-рациональные начала в бытие государства,
предпринятую Периклом в V в . до н. э . В такой за остренной, под-
черкнутой форме это, кажется, было сделано первый и единствен-
ный раз во всей античной истории. И, бесспорно, попытка «афин-
ского олимпийца» была в конечном счете обречена на неудачу имен-
но потому, что он слишком уж опережал свое время. Его начинания
просто не могли быть в сколько-нибудь адекватной мере постигнуты
и восприняты согражданами, которые мыслили привычными катего-
риями. Перикл пытался построить политическую жизнь на принци-
пах рационализма, а в глазах прочих афинян оставался прежде всего
харизматическим лидером.
* * *
Первым внешнеполитическим мероприятием Перикла как еди-
ноличного лидера Афин была знаменательная акция — о снование
панэллинской колонии Фурии в Южной Италии (Plut. Pericl. 11).
Фурии создавались на месте древнего Сибариса, разрушенного еще
в конце VI в . до н. э . в ходе войны с соседним Кротоном. По вопросу
о Фуриях, который решался не в один момент, а, насколько можно
судить, на протяжении нескольких лет, в Афинах вспыхнула внутри-
политическая борьба2. Это как раз была середина 440-х гг . до н. э .,
1
Зайцев А.И . Перикл и его преемники (к вопросу о приемах политического руковод-
ства в древности) // ПДАСНВ. С. 23 –28; Суриков И.Е. Перикл и Алкмеониды... С. 3 0 .
2
Об этой борьбе см .: Wade-Gery H.T. Essays... P . 2 5 5 ff. (основополагающая по сей день,
хотя во многом и небесспорная работа); Строгецкий В.М . Политика Афин в Западном
Средиземноморье в середине V в . до н . э . и проблема основания колонии Фурии // Город
и государство в античном мире. Л ., 1987. С. 5 5 –79; Касаткина Н.А ., Антонов В.В . Внутри-
592 Часть II. Время расцвета демократии
время наиболее острого противостояния Перикла и Фукидида, сына
Мелесия. Именно они выступали протагонистами и в дебатах по это-
му вопросу: каждому из них, конечно, импонировала честь считаться
инициатором столь значимого и новаторского мероприятия. Г . Уэйд-
Гери, наиболее углубленно в мировой историографии занимавший-
ся деятельностью Фукидида, считал даже (и мы склонны здесь с ним
согласиться), что именно этому политику изначально принадлежала
сама идея основания Фурий, а Перикл перехватил этот план у своего
оппонента, при этом существенно переместив акценты.
И действительно, между двумя лидерами были противоречия
принципиального характера в подходе к статусу и функциям новой
колонии. Насколько можно судить, Фукидид стремился к тому, что-
бы она стала на деле, а не на словах только, панэллинской, то есть
строилась на принципах равноправия между контингентами посе-
ленцев из различных полисов-метрополий. Но совсем иными были
замыслы Перикла: он, естественно, желал упрочить в Фуриях в пер-
вую очередь афинское влияние, сделать их инструментом своей за -
падной политики.
Эта западная политика Афин при Перикле, ее цели и методы
проведения — все это могло бы стать (и, естественно, неоднократ-
но становилось) предметом специального рассмотрения, в том числе
и в отечественной историографии1. А здесь мы ограничимся самым
кратким резюмированием данного сюжета. Уже в 450-х гг. до н. э ., то
есть именно тогда, когда Перикл впервые стал лидером общеполис-
ного масштаба, был заключен союз с Эгестой (IG. I3. 11) — городом
на западе Сицилии. К тому же времени относятся самые первые кон-
такты Афин и Рима (Liv. III. 31. 8; III. 32. 6; Dion. Hal. Ant. Rom. X .
51 sqq.), сведения о которых мы склонны считать вполне историчны-
ми вопреки скептической тенденции, преобладающей в современной
историографии. Далее, не позднее 440-х гг. до н . э . имели место до-
говоры Афин с двумя важными полисами Великой Греции — Регием
(IG. I3. 53) и Леонтинами (IG. I3. 54)2, тогда же возможно, с Метапон-
том (Thuc. VII. 33. 4–5) и Неаполем в Кампании, куда даже прибыва-
политическая борьба в Афинах в середине 40 -х гг. V в . до н. э . и основание Фурий // Из
истории античного общества. Нижний Новгород, 1999 . Вып. 6 . С. 5 5 –63 .
1
См., в частности: Строгецкий В.М . Политика Афин в Западном Средиземноморье
в середине V в . до н . э . / / Из истории античного общества. Вып. 6 . Нижний Новгород, 1999 .
С. 1 3 5–146; Суриков И.Е. Историко-географические проблемы... С. 1 0 3 сл .; Он же. Два
очерка... С . 9 5 слл. (с указаниями на другие работы).
2
Два эпиграфических документа, которые здесь указаны, датируются второй полови-
ной 430 -х гг. до н . э ., однако они представляют собой возобновление ранее уже существо-
вавших договоров. Переводы на русский язык договоров Афин с Эгестой, Регием, Леонти-
нами см .: Суриков И.Е. Внешняя политика Афин... С. 77 –80 .
593 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
ла афинская эскадра (Timaeus FGrHist. 56 6. F98). Основание Фурий
прекрасно укладывалось в очерченный нами контекст, а ввиду ам-
бициозности проекта могло выглядеть как венец, вершина западной
экспансии «афинского олимпийца».
Итак, столкнулись не просто две позиции по частному вопро-
су, но две принципиально различные общеполитические установки.
Фукидид, человек старой аристократической формации1, подходил
к этому мероприятию с точки зрения несколько абстрактных, пре-
краснодушных представлений о чести полиса и благе эллинов. Пе-
рикл же, будучи политиком нового поколения, мыслил гораздо более
конкретно: главным для него были интересы Афин. Одержав побе-
ду над Фукидидом и изгнав его остракизмом, «первый гражданин»,
естественно, взял «фурийский проект» под свой контроль и осуще-
ствил его по собственному плану. Основана колония была, с наи-
большей вероятностью, в 443 г. до н . э .
Впрочем, полностью реализовать свои замыслы в отношении
Фурий Периклу не удалось: новый полис очень скоро фактически
вышел из-под афинского контроля. Та часть гражданского кол-
лектива, которая происходила из Афин, не смогла обеспечить себе
доминирования в государстве; разгорелась внутриполитическая
борьба, осложненная внешними неурядицами... Как показали даль-
нейшие события, Фурии оказались очень ненадежным союзником
афинян — союзником, на которого нельзя было в полной мере по-
ложиться.
Не исключено, что здесь сыграло некоторую роль еще вот какое
обстоятельство. В другом месте2 мы высказываем и пытаемся аргу-
ментировать мысль о том, что именно Фурии стали убежищем Фу-
кидида, сына Мелесия, в течение того десятилетия, на которое при-
шелся его остракизм и пребывание за пределами Афин. Может быть,
он и не сразу туда прибыл, но, во всяком случае, есть определенная
вероятность, что в конце концов этот политик оказался в Великой
Греции3. Фукидид относился к Периклу и его начинаниям, мягко го-
воря, без симпатии, и нужно полагать, сделал со своей стороны все
возможное, дабы сорвать планы «афинского олимпийца».
1
Как показывают расчеты Уэйд-Гери, он и по возрасту был старше Перикла.
2
Суриков И.Е. Изменения в афинских законах в V в. до н. э . (на примере закона об
остракизме) // ДП. 2 00 3 . No 1 (11). С. 14 –15 .
3
Ср.: Timaeus FGrHist. 5 6 6 . F 1 35, F. 1 36 (с интерпретацией данных пассажей в работе:
Wade-Gery H.T. Essays... P. 2 6 2. Тимей пишет, что историк Фукидид якобы жил в изгнании
в Италии и даже умер там, а это явным образам противоречит фактам. Можно предполо-
жить, что Тимей спутал двух тезок -Фукидидов, историка и политика, и предположение
это тем более закономерно, что их действительно постоянно смешивали друг с другом ан-
тичные авторы.
594 Часть II. Время расцвета демократии
Западная политика Перикловых Афин, кульминацией которой
стало основание Фурий, была откровенно экспансионистской и на-
рушала баланс сил, сложившийся в греческом мире. Она противо-
речила Тридцатилетнему миру 446 г . до н . э . — в прочем, скорее его
духу, чем букве, де-факто, а не де-юре1. Дело в том, что этот мирный
договор, по сути, разграничивал сферы влияния Афин и Пелопоннес-
ского союза . Первая распространялась к востоку от Балканской Гре-
ции, включая прежде всего бассейн Эгейского моря, где находилась
бóльшая часть полисов — членов Афинской архэ. Сфера же влияния
пелопоннесцев простиралась именно на запад от Эллады и, в частно-
сти, в Великую Грецию, богатые города которой издавна поддержи-
вали тесные связи с Коринфом, верным союзником Спарты.
Теперь именно это положение Афины активно пытались сло -
мать, изменить, что, конечно, вызывало все более ярко выраженное
недовольство коринфян. На конгрессах Пелопоннесского союза ко -
ринфские представители оказывали все более интенсивное давление
на спартанские власти, побуждая их пресечь гегемонистские притя-
зания «города Паллады». Спарта пока выжидала, не предпринимая
решительных действий...
Для проведения подобной внешней политики Периклу необходимо
было крепко удерживать владычество Афин в Архэ, показывать всем
союзникам, что церемониться с ними он не будет, подавлять «желез-
ной рукой» любые попытки отпадения. Жесткость и даже жестокость
его линии была с предельной ясностью продемонстрирована в ходе по-
давления восстания на Самосе в 440–439 гг . до н . э . Это событие, судя
по всему, глубоко врезалось в память современников; соответственно,
оно очень неплохо освещено в нарративных источниках (важнейшие
свидетельства: Thuc. I. 1 15–117; Diod. XI I . 27–28; Plut. Pericl. 2 4–28),
отражено и в эпиграфике (IG. I3. 48), да и в современной исследова-
тельской литературе неоднократно исследовалось2. Поэтому мы мо-
жем позволить себе остановиться на нем максимально кратко.
Самос был, пожалуй, вторым по значению и силе членом Архэ
после самих Афин. Остров гордился своим славным прошлым (в VI в .
до н. э., при тиране Поликрате, он принадлежал к числу ведущих дер-
жав греческого мира), был богатым и процветающим (построенный
1
Сводку условий Тридцатилетнего мира см.: Bengtson H. Die Staatsverträge des Alter-
tums. Bd. 2 . Die Verträge der griechisch-römischen Welt von 700 bis 338 v . Chr. B., 1962 . S . 74 ff.
(No 156); Строгецкий В.М . Рост афино-спартанских противоречий и борьба за гегемонию
в Греции в V в . до н . э . // Антология источников по истории, культуре и религии Древней
Греции. СПб., 2000 . С. 19 8 –199; Суриков И.Е . Внешняя политика Афин... С. 5 9 .
2
Отошлем читателя прежде всего к фундаментальной, относительно недавней моно -
графии по истории Самоса, в которой эта тема (как и ряд других) рассмотрена наиболее
детально и на современном уровне: Shipley G. A History of Samos 800–188 B . C. Oxf., 1987.
595 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
при Поликрате колоссальный храм Геры и во времена Перикла оста-
вался самой большой культовой постройкой Эллады1), обладал силь-
ным флотом. Тем тягостнее было для него сносить ужесточающуюся
афинскую гегемонию, несмотря на то, что Самос являлся одним из
немногих привилегированных союзников: фороса не платил, а свою
долю в деятельность симмахии вносил непосредственно кораблями.
При этом полис сохранял олигархическое правление.
Поводом для восстания самосцев послужил следующий факт. Они
находились в состоянии войны с соседями-милетянами из-за спорных
территорий (Самос владел землями на материке, так называемой Пе-
реей). В этом споре Перикл встал на сторону Милета (как поговаривали
злые языки в Афинах, он поступил так потому, что милетянкой была
Аспасия). Он прибыл на Самос с эскадрой кораблей, низложил правя-
щих олигархов и установил демократию. Олигархи бежали в Перею, но,
не успел Перикл отправиться на родину, прибыли обратно, вернулись
к власти и подняли антиафинское восстание. К восстанию примкнул
еще один важный полис, входивший в состав Архэ, — Византий.
Всего этого полис-гегемон, конечно, никак не мог потерпеть. К Са-
мосу срочно отправился мощный афинский флот. Им командовали все
десять стратегов, что показывало важность мероприятия. Даже дра-
матург Софокл, входивший в этом году в коллегию военачальников,
тоже участвовал в самосской кампании. Но руководил ею, безуслов-
но, Перикл. Осада острова затянулась. Учитывая его силу и богатст-
во, этого, в принципе, следовало ожидать. К тому же в разгар осады
пришло сообщение о том, что будто бы персидский сатрап Писсуфн
на стороне самосцев и что от Финикии в Эгеиду, на помощь им, идет
ахеменидский флот. Эти слухи оказались неверными: Артаксеркс I не-
укоснительно выполнял условия Каллиева мира2. Однако Периклу все
же пришлось отвлечь часть осаждающих судов в Южную Эгеиду, дабы
в случае появления врага дать-таки ему отпор. Все это тоже способст-
вовало затяжному характеру осады Самоса.
Лишь через девять месяцев остров сдался3. Естественно, на самос-
цев было наложено суровое наказание. Афиняне обязали их срыть
оборонительные укрепления, выдать свой военный флот, заплатить
победителю контрибуцию. Кроме того, Самос отныне лишался ста-
туса привилегированного союзника и начинал вносить форос наряду
с подавляющим большинством других членов Архэ. Самосские оли-
1
Наряду с эфесским храмом Артемиды и двумя храмами на Сицилии. См. данные по
их размерам: Osborne R. Greece in the Making, 1200 –479 BC . L.; N.Y., 1996 . P . 2 62 –263 .
2
Суриков И.Е. Внешняя политика Афин... С. 6 0 .
3
К хронологии событий см.: Fornara Ch.W. On the Chronology of the Samian War //
JHS. 1979. V. 99. P. 7 –19.
596 Часть II. Время расцвета демократии
гархи1 опять бежали в Перею, укрепились там в городе Анее (видимо,
число этих изгнанников было довольно значительным), консолиди-
ровали свои силы, сумели отстоять независимость от нового про-
афинского режима на Самосе и в дальнейшем были немаловажным
фактором во внешнеполитических отношениях конца V в . до н. э.
«Самосцы из Анеи» приняли активное участие в Пелопоннесской
войне на стороне Спарты (Thuc. III. 19.2; III. 32. 2; IV. 7 5. 1; VIII. 19.
1; VIII. 61. 2), и в 404 г. до н. э . спартанский наварх Лисандр, взяв Са-
мос, возвратил анейских изгнанников на родину (Xen. Hell. II . 3. 7)2.
Плутарх (Pericl. 26–28) рассказывает о таких странных, вроде
бы не свойственных греческому духу жестокостях, которые Перикл
якобы творил над самосцами в ходе войны и после победы. Так, он
приказывал ставить пленным врагам на лбу клеймо. А когда остров
был взят, «Перикл привез самосских начальников кораблей и воинов
в Милет и там на площади продержал их привязанными к доскам в те-
чение десяти дней и, наконец, когда они были уже в изнеможении,
велел их убить ударами палки по голове, а тела бросить без погребе-
ния». Ситуация, впрочем, разъясняется, если мы учтем, что источни-
ком данной информации послужил для Плутарха известный эллини-
стический историк Дурид Самосский. А этот последний, во-первых,
принадлежал к направлению риторической историографии, для ко -
торой было характерно нагнетание разного рода страстей и ужасов3.
Во-вторых, Дурид, как самосец, никак не мог быть в данном вопросе,
имевшем прямое отношение к его родине, объективен и беспристра-
стен. Его сообщение, конечно, крайне тенденциозно и уже поэтому
недостоверно, тем более, что Дурид не являлся современником собы-
тий и был отделен от них двумя веками4.
Практически одновременно с Самосом пал и восставший Визан-
тий. Обладание им было для Афин исключительно важно, поскольку
1
См. об их судьбе: Landucci Gattinoni F. L’aristocrazia di Samo tra opposizione e potere
nella seconda metà del V secolo a .C. // CISA. 1 99 9 . V. 25 . P . 1 1 5 –133 .
2
Shipley G. Op. cit. P . 1 2 2 ff. См. т акже: Суриков И.Е . Нумизматическое свидетельство
о самосской колонизации Причерноморья? // ПИФК. 2 00 1 . Вып. 1 0 . С. 92 –93; Он же. Древ-
негреческие монеты с легендой : к оценке хода дискуссии // ПИФК. 2 00 4 . Вып. 14 .
С. 3 1 6–317 (с полемикой против экзотической гипотезы В . А. Анохина, который считает,
что изгнанники -самосцы бежали в Северное Причерноморье, в Нимфей, превратились там
в каких-то «саммеотов» и долго еще странствовали по Крыму, появляясь то в одном, то
в другом полисе).
3
Ср.: Суриков И.Е. Лунный лик Клио: Элементы иррационального в концепциях пер-
вых античных историков //
. Сборник научных трудов, посвященных памяти проф.
В. Д. Жигунина. Казань, 2002 . С . 4 03 .
4
Поэтому нас несколько удивляет безоглядное доверие к этим свидетельствам Ду-
рида со стороны В . Вилля (Will W. Perikles... S . 8 8–89). Исследователь в своей неприязни
к Периклу готов использовать против него даже не вполне добросовестные аргументы.
597 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
этот стратегически чрезвычайно выгодно расположенный полис на
Боспоре Фракийском мог контролировать «хлебный путь» в Эгеиду
из Северного Причерноморья. Этот путь приобретал для афинян все
более важное значение, поскольку, во-первых, проблема нехватки
зерна и необходимости его импорта в связи с ростом населения пос-
тоянно обострялась. Во-вторых же, поле для маневрирования в этом
отношении сужалось. Из трех «великих житниц», хлебом из кото-
рых пользовалась классическая Эллада, самая главная — Египет —
была фактически закрыта после того, как в 454 г . до н . э . Ахемениды
восстановили свое владычество над дельтой Нила и выдворили отту-
да афинских «гостей». Что касается Великой Греции, контроль над
морскими путями в этот регион Периклу, как он ни старался, пока
не удалось установить. Этому препятствовали и активное противо-
действие Пелопоннесского союза в лице Коринфа, и неоднозначное
отношение к планам афинской экспансии в самих великогреческих
полисах. После просчета с Фуриями политика Перикла в Сицилии
и Италии была фактически на время свернута как не принесшая ожи-
даемых результатов.
А вот северо-западное, понтийское направление хлебного им-
порта представлялось наиболее перспективным (и, как показали по-
следующие десятилетия, действительно стало таковым). К тому же
на этом направлении у Афин не было сколько-нибудь сопоставимых
по силе конкурентов, которые могли бы помешать им вести активную
торговлю с греческими полисами побережий Понта Эвксинского
(особенно северного, скифского побережья). Нельзя, конечно, ска -
зать, что никаких внешних препятствий для афинян на этом поприще
вообще не существовало. Одним из таких препятствий было упоми-
навшееся выше восстание Византия, которое, впрочем, было без осо-
бого труда подавлено.
Другая неожиданность выглядела более серьезно. В Пантикапее,
политическом центре крупной симмахии причерноморских поли-
сов, расположившихся на берегах пролива Боспор Киммерийский,
в 438/437 г. до н . э . произошел государственный переворот. На смену
династии правителей Археанактидов, происходивших то ли из Ми-
лета, то ли с Лесбоса, но, во всяком случае, связанных с городами,
входившими в Афинскую архэ, к власти пришел некий тиран Спар-
ток. Впоследствии его потомкам Спартокидам, как известно, удалось
чрезвычайно упрочить свое положение, создать самую долговечную
из тиранических династий в греческом мире1 и сформировать из сим-
1
О типологической принадлежности власти ранних Спартокидов именно к тирании
см.: Сапрыкин С.Ю. Боспорское царство на рубеже двух эпох . М ., 2002 . С. 14 .
598 Часть II. Время расцвета демократии
махии полноценное единое государство надполисного типа, извест-
ное в историографии под названием Боспорского царства1. Спарток,
несмотря на свое фракийское имя, судя по всему, все-таки этниче-
ский грек2, коль скоро ему счел возможным подчиниться союз гре-
ческих государств. Но дело даже не в «национальности» Спартока,
а в том, что в зоне жизненных интересов Афин внезапно появился
новый и мощный «игрок», некий «икс», и было не вполне ясно, как
этот «икс» в дальнейшем себя поведет. Выяснение этого важного во-
проса в свете «хлебной проблемы» стало одной из целей афинской
экспедиции непосредственно в Понт Эвксинский под командованием
самого Перикла3.
Эта экспедиция, которую с наибольшей вероятностью следует
датировать хронологическим отрезком 437–435 гг. до н . э .4
, чрезвы-
чайно скудно освещена в источниках. По сути дела, единственным
эксплицитным свидетельством о ней является один пассаж того же
Плутарха (Pericl. 20). В результате западная историография никог-
да не проявляла особенного интереса к данному эпизоду биографии
Перикла. Нам известна даже попытка просто отрицать ее историч-
1
Историю Боспорского царства начинают во всех работах с V в . до н. э ., хотя, строго
говоря, ни при Археанактидах, ни при первых Спартокидах (то есть в период, непосред-
ственно интересующий нас здесь) это государство не могло еще носить такого названия .
2
По поводу имени Спартока см.: Крыкин С.М. Фракийцы в античном Северном При-
черноморье. М ., 1993 . С. 1 0 1–104 . В этой работе, наряду с преобладающей «фракийской»
версией происхождения данного ЛИ, высказана также альтернативная, «малоазийская»
(на наш взгляд, менее вероятная). Что же касается того конкретного Спартока I, о кото-
ром здесь идет речь, С. М . Крыкин считает, что «основатель боспорской династии мог ока-
заться выходцем из Абдер, несомненно знатного происхождения, перебравшимся каким -
то образом далеко на северо-восток к возможным исополитам». Таким образом, иссле -
дователь признает греческую этническую принадлежность интересующего нас Спартока.
3
Здесь и в дальнейшем изложении мы исходим из того, что переворот на Боспоре
хронологически предшествовал понтийской экспедиции Перикла (аргументацию см.: Су-
риков И.Е. Историко-географические проблемы... С. 1 07). В историографии (особенно
отечественной) имеется (пожалуй, даже преобладает) и противоположная точка зрения:
вначале экспедиция Перикла, затем приход к власти Спартока. В некоторых, наиболее эк -
зотических вариантах этой реконструкции (как, например, В . А . Анохина) Перикл попро-
сту привозит с собой Спартока, дабы «воцарить» его в Пантикапее. Для постулирования
подобного тезиса, как представляется, у нас нет никаких серьезных оснований. См. работы
этого исследователя: Anochin V.A. Die Pontische Expedition des Perikles und der Kimmeri-
sche Bosporos (437 v . Chr.) // Stephanos nomismatikos. B ., 1998 . S. 3 3 –44; Анохин В.А. Исто-
рия Боспора Киммерийского. Киев, 1999 . С. 3 0 –37. Критику многих построений В . А. Ано-
хина см . т а кже: Сапрыкин С.Ю . Боспорское царство: от тирании к эллинистической мо -
нархии // ВДИ. 2003. No 1. С. 11–35.
4
Чаще всего ее датируют 437 г. до н . э . (см., например: Mattingly H.B . Athens and the
Black Sea in the Fifth Century BC // Sur les traces des Argonautes. P ., 1996 . P . 1 5 1) или 436 г. до
н. э . (см., например: Завойкин А.А. Афины–Боспор–Гераклея Понтийская (от Перикла до
Клеарха) // МГДА. Ч . 1 . С. 2 5 6).
599 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
ность1, естественно, представляющая собой лишь набор гиперкрити-
ческих клише и не учитывающая бесспорных фактов. Что же касает-
ся отечественного антиковедения, то в нем к понтийской экспедиции
в различных контекстах обращались значительно чаще. Это неудиви-
тельно: приятно, что великий человек, лидер афинской демократии,
побывал и в нашем Крыму! В частности, приходилось писать о данной
акции Перикла и автору этих строк2. Здесь мы в основном изложим
те выводы, в которых пришли в предшествующих работах.
Хотя напрямую сообщается в источниках лишь о пребывании
афинян в Южном Причерноморье (Синопа, Амис)3 и об основании
ими там колоний4, есть все основания утверждать, что этим регионом
Перикл не ограничился5 и побывал также у берегов Северного Пон-
та. Более того, они-то и должны были явиться главной целью экспе-
диции, коль скоро перед ней ставилась задача обеспечения импорта
зерна. При этом речь, по нашему мнению, шла не столько о полном
доминировании Афин в понтийском регионе (что было вряд ли до-
стижимо), сколько об установлении прочного контроля над морским
«хлебным путем». Впрочем, Перикл отнюдь не намеревался отказы-
ваться и от пополнения Архэ новыми союзниками на обширных пон-
тийских просторах, коль скоро такая возможность представилась
бы — а она представилась.
Как мы показываем6, афинский флот совершил почти полный «пе-
рипл Понта Эвксинского». Причем вначале Перикл двинулся вдоль
западного и северо-западного побережья Черного моря. На этом
этапе в Архэ действительно вступил ряд местных полисов (Апол-
лония Понтийская, Ольвия и др.), названия которых (по большей
части во фрагментированном, порой до невозможности восстанов-
ления, виде) встречаются впоследствии в афинских списках фороса.
Насколько можно судить, инициатива вступления исходила именно
от самих этих полисов и вряд ли явилась результатом вооруженного
давления со стороны афинян.
1 Ferrarese P. La spedizione di Pericle nel Ponto Eusino // CISA. 1 974. V. 2. P. 7 –19 .
2 Суриков И.Е . Историко-географические проблемы...
Surikov I.E. Historico-geo-
graphical Questions, Connected with Pericles’ Pontic Expedition // Ancient Civilizations from
Scythia to Siberia. 2 0 0 1. V. 7 . No 3/4. P . 3 41 –366 .
3 О пребывании Перикла в Синопе говорится в указанном месте у Плутарха. Об Амисе
в данной связи см.: Суриков И.Е. Перикл, Амис...
4 Если быть совсем точным, в Синопе, судя по всему, была основана клерухия, а в Ами-
се — по л ноценная апойкия.
5 Вопреки скептическим утверждениям И. Б. Брашинского. См.: Брашинский И.Б. Пон-
тийская экспедиция Перикла // ВДИ. 1 9 5 8 . No 3 . С . 1 10 –121; Он же. Афины и Северное
Причерноморье в VI–II вв . до н . э . М ., 1963. С. 5 6 –88 .
6 Суриков И.Е. Историко-географические проблемы... С. 1 1 1–113 (с картой).
600 Часть II. Время расцвета демократии
Затем эскадра Перикла прибыла к Боспору Киммерийскому для
выполнения главных задач экспедиции. Предстояло, во-первых,
разведать, какого рода власть установилась недавно в Пантикапее,
насколько она намерена поддерживать дружественные отношения
с Афинами; во-вторых, устроить демонстрацию силы перед новым
боспорским правителем с целью предостеречь его от потенциальных
антиафинских демаршей; в -третьих, заручиться по возможности га-
рантиями стабильности, установив, например, афинский контроль
над какими-то пунктами на подступах к Боспору. Все эти задачи
были успешно выполнены: Перикл заручился гарантиями дружест-
венных отношений со Спартокидами, основал на подступах к Пан-
тикапею афинские форпосты (бесспорно в Нимфее и, возможно,
в Торике)1. Затем флот, не заходя уже в дальний восточный «угол»
Понта, проследовал кратким путем к южному берегу моря, на Амис
и Синопу. Там были проведены вышеупомянутые колонизационные
мероприятия, после чего Перикл возвратился на родину2.
В целом, давая оценку понтийской экспедиции Перикла, важно,
на наш взгляд, удержаться в рамках «золотой середины», избегая
обеих досадных крайностей: как чрезмерно скептического подхода
(представленного И . Б . Брашинским и некоторыми западными иссле-
дователями), так и тенденции преувеличивать масштабы экспедиции
более, чем позволяют источники. Ведь в некоторых работах поход
Перикла вырастает в нечто глобальное, оставившее прямо-таки не-
изгладимые следы в истории и географии Причерноморья. При этом
1
Приведем выдержку из работы полемизирующего с нами О . Н. Мельникова: «“Де-
монстрация военно -морской мощи афинян перед жителями этого региона”... н ат о л кнулась
на ответную демонстрацию сухопутной и военно -морской мощи “боспорской” симмахии ...
Периклу было заявлено о том, что “Боспор” заинтересован в экспорте хлеба в Афины не
в меньшей мере, чем Афины в его получении. И до тех пор, пока “Боспору” будет выгодно
продавать этот хлеб Афинам, до тех пор Афины и будут его получать... Периклу пришлось
этим и довольствоваться, после чего более или менее спокойно возвратиться в Афины»
(Мельников О.Н. Нимфей, скифский вождь Саммак и «измена Гилона» // Нумiзматика i
фалеристика. 20 0 1 . No 3 . С. 1 4). Вызывает уважение хорошая, патриотическая, так сказать,
«пробоспорская» позиция автора: вот, дескать, как мы, боспоряне, показали этим над-
менным афинянам! Но аргументация — в стиле исторического романа. О. Н. Мельников
развертывает (при полном отсутствии сообщений источников) такую яркую и подробную
картину событий, что не оставляет впечатления: не иначе, он сам при них присутствовал...
2
Иную точку зрения см .: Высокий М.Ф. Греческая колонизация Восточного При-
черноморья: итоги и перспективы исследования // ПИФК. 2 0 04 . Вып. 1 4 . С. 4 1 2 сл. Автор
считает, что афиняне прошли вдоль всей полосы побережья Восточного Понта, нигде не
сокращая путь, и установили свой контроль над рядом важных пунктов этого региона,
основав при этом несколько колоний, в том числе крупных. Данных, которые однозначно
подкрепляли бы этот тезис, по нашему мнению, недостаточно. Кроме того, сколько же лю-
дей вез с собой Перикл, если он мог позволить себе так «разбрасываться» ими, оставляя
колонистов то здесь, то там?
601 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
порой рубят сплеча — не подберем иного выражения. Например,
встречают в северопонтийском регионе топонимы Афинеон и Стра-
токлия — и сразу рождаются гипотезы: раз Афинеон, то местечко,
конечно же, основано Афинами, ну а Стратоклом звали одного из
афинских архонтов, значит, афиняне наименовали Стратоклию в его
честь. При этом не принимают во внимание, что Афинеон относится
к весьма распространенной категории топонимов на «Афин-», кото-
рые в подавляющем большинстве случаев производятся не от Афин
и не от афинян, а, разумеется, от богини Афины. Обычая же давать
поселениям названия в честь архонтов в демократических Афи-
нах V в. до н. э . отнюдь не было (тем более что в это время архонты
в полисе играли весьма незначительную роль)1.
Подходя к проблеме взвешенно, мы не можем не констатировать
значительной экспансии Афин на понтийском направлении в «Пе-
риклов век». Результатом этой экспансии стало включение в Архэ
новых членов, основание форпостов в стратегически важном регио-
не, упрочение контроля над путем хлебной торговли, установление
конструктивных отношений с боспорскими Спартокидами. С дру-
гой стороны, нет оснований полагать, что все это произошло в ходе
одной-единственной экспедиции Перикла — той самой, о которой
мимоходом сообщил Плутарх (а мог бы и не сообщить). Несомнен-
но, имел место целый ряд плаваний в Понт, дипломатических акций,
о которых просто не сохранилось свидетельств источников.
* * *
Шла вторая половина 430-х гг . до н . э ., и, по образному выраже-
нию Плутарха, «уже поднимались волны Пелопоннесской войны».
Внешнеполитическая обстановка непрерывно накалялась. По мере
роста мощи и амбиций Афин усугублялось недовольство ведущих
членов Пелопоннесского союза, особенно Коринфа2. Да и в самой
Спарте крепли позиции тех кругов, которые считали, что Афины
пора «поставить на место». Правда, в целом спартанцы достаточ-
но осторожно относились к перспективе крупного вооруженного
конф ликта. Обладая лучшим в греческом мире сухопутным вой-
ском, они тем не менее прекрасно сознавали, какое бремя ляжет
на их плечи в случае, если война окажется трудной и затяжной —
а это казалось почти неизбежным. Постоянная внутренняя опас-
ность, исходившая из илотов, тоже была фактором, который Спар-
1
В отношении подобных конструкций скептицизм И. Б . Брашинского выглядит как
раз вполне уместным. См.: Брашинский И.Б. К вопросу о положении Нимфея во второй
половине V в. до н. э. // ВДИ. 1955. No 2. С. 152.
2
Raubitschek A.E . The School of Hellas... P . 2 3 ff.
602 Часть II. Время расцвета демократии
та должна была принимать во внимание: война с Афинами означала
отправку крупных воинских контингентов за пределы полиса, чем
илоты вполне могли воспользоваться. Тем не менее спартанские
власти были обеспокоены продолжающимся возвышением Афин
и постепенно склонялись к решающим действиям. Их «подстеги-
вала» мысль о том, что еще немного — и может оказаться поздно,
Афины станут просто неодолимыми.
В условиях предельно напряженных межгосударственных от-
ношений любой, даже незначительный, локальный пограничный
инцидент мог стать «искрой в пороховой бочке», послужить непо-
средственным поводом к началу военных действий. Как правило,
в подобных ситуациях возникновения повода долго ждать не при-
ходится. И действительно, в конце 430-х гг . до н . э. почти одновре-
менно имели место сразу несколько инцидентов такого рода1.
Один из них был связан с Керкирой — островом в Ионическом
море, у западного побережья Греции. Керкира, располагавшая
сильным флотом и занимавшая чрезвычайно важное стратегиче-
ское положение на морских путях, ведущих к Италии и Сицилии,
являлась колонией Коринфа, но к рассматриваемому здесь времени
давно уже рассорилась со своей метрополией и даже вела с ней вой-
ну. В поисках сильного союзника керкиряне обратились в Афины;
афинское народное собрание в высшей степени благосклонно вос-
приняло их просьбу о помощи и установило с Керкирой союзные
отношения. Правда, это был оборонительный, а не наступательный
союз (эпимахия, а не симмахия); о включении Керкиры в Афинскую
архэ речь не шла2. Тем не менее коринфяне не без оснований рас-
сматривали поведение афинян как вмешательство в свои внутрен-
ние дела и были крайне возмущены.
Тогда же Афины ужесточили политику по отношению к городу
Потидее на полуострове Халкидика, входившему в состав Архэ. По-
тидея тоже была колонией Коринфа и традиционно поддерживала
с ним политические связи. Когда же афиняне приказали Потидее
1
Внешнеполитические инциденты, непосредственно повлекшие за собой начало Пе-
лопоннесской войны, наиболее подробно описаны Фукидидом (I. 2 4 sqq.). Впрочем, этот
ценнейший пассаж из труда великого историка все же не может быть назван абсолютно
объективным и беспристрастным. Так, Фукидид всячески старается преуменьшить зна -
чение такого важного инцидента, как мегарская псефисма Перикла. Это хорошо показал
Э. Бадиан, соображения которого о начале Пелопоннесской войны представляются нам
наиболее взвешенными и аргументированными во всей мировой историографии. См.: Badi-
an E. From Plataea to Potidaea: Studies in the History and Historiography of the Pentecontae-
tia. Baltimore, 1993. P. 1 2 5 –162 . Отметим также монографические исследования, специаль-
но посвященные этому сюжету: Ste Croix G.E .M . de. The Origins of the Peloponnesian War.
Ithaca, 1972; Kagan D. The Outbreak of the Peloponnesian War. 2 ed. Ithaca, 1981.
2
Суриков И.Е . Внешняя политика Афин... С . 4 6.
603 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
разорвать эти связи, она предпочла поднять восстание и за явить
о своем выходе из Архэ. На усмирение отпавшего полиса была на-
правлена афинская эскадра с отрядом гоплитов, который осадил
Потидею. Эти события, естественно, послужили для Коринфа но-
вым поводом для агитации за войну против Афин.
Примерно в то же время Афины ввели жесткие экономические
санкции против Мегар — с оседнего с ними полиса, неоднократно
в V в. до н. э. менявшего свою внешнеполитическую ориентацию
и в 430-х гг. до н . э. входивших в Пелопоннесский союз. «Преда-
телей», по мнению афинян, нужно было наказать. Перикл лично
провел через экклесию псефисму, направленную против мегарян
(Aristoph. Ach. 53 0 sqq.; Pax 606 sqq. cu m schol.; Plut. Pericl. 3 0)1. Лю-
бым мегарским товарам был отныне закрыт доступ на рынки Афин
и всех полисов Афинской архэ; торговцы-мегаряне были под стра-
хом смерти изгнаны оттуда. Экономика Мегар, в очень большой
степени ориентированная именно на торговлю с Афинами, в крат-
чайший срок пришла в бедственное положение. Мегаряне пополни-
ли собой число «жалобщиков» в Спарте.
Большая война, таким образом, все более становилась неиз-
бежной. В 432 г. до н. э. в Лакедемоне состоялся конгресс поли-
сов — членов Пелопоннесского союза . На конгрессе было принято
решение направить Афинам ультимативные требования и в случае
отказа их выполнить — начать военные действия. Иными слова-
ми, спартанские власти попытались-таки вначале решить спорные
вопросы путем переговоров. Войны они не желали и не скрывали
этого.
После этого в Афины несколько раз прибывали послы из Спарты
и то в относительно мягкой, то в более угрожающей форме предлага-
ли афинянам разорвать союз с Керкирой, снять осаду Потидеи и от-
менить санкции против Мегар. На последнем особенно настаивали,
видимо, считая «мегарскую псефисму» главным камнем преткнове-
ния в отношениях двух симмахий. Фукидид — с овременник и свиде-
тель событий — приводит слова спартанцев: «Прежде всего и совер-
шенно определенно лакедемоняне заявляли, что войны не будет, если
афиняне отменят постановление о мегарянах» (I. 139. 1).
В принципе, на этом этапе война еще могла быть предотвращена
или, по крайней мере, отсрочена. Не возникает никакого сомнения
в том, что спартанцы удовлетворились бы, если бы Афины пошли
на некоторые, довольно незначительные уступки2. Однако как раз
1
Вопрос разобран нами в специальной работе: Суриков И.Е . Попытка торговых санк -
ций...
2
Ср.: Will W. Perikles... S . 9 0 ff .
604 Часть II. Время расцвета демократии
никаких уступок не последовало. Перикл, стоявший во главе афин-
ского полиса и имевший определяющее влияние на демос, занял по
этому вопросу предельно жесткую линию. По его инициативе на-
родное собрание афинян отвечало на все требования Спарты самым
решительным отказом. Фукидид (I. 140–144) приводит речь Перик-
ла в экклесии по интересующему нас сюжету, и некоторые, наибо-
лее показательные места этой речи имеет смысл процитировать:
«Я всегда держусь, афиняне, такого мнения, что не следует
уступать пелопоннесцам... Лакедемоняне уже давно открыто за-
мышляют против нас недоброе, а теперь — особенно... Не думайте,
что война начнется из-за мелочей, если мы не отменим мегарского
постановления. Именно это они чаще всего и выставляют доводом
и постоянно твердят: отмените мегарское постановление, и войны
не будет. Пусть вас не тревожит мысль, что вы начали войну из-
за пустяков. Ведь эти пустяки предоставляют вам удобный случай
проявить и испытать нашу силу и решимость... Поэтому обдумайте,
желаете ли вы идти на уступки лакедемонянам, пока вы еще не по-
страдали от войны, или мы будем вести войну (что, мне по крайней
мере думается, лучше), не уступая ни при каких обстоятельствах
и без страха отстаивая наше достояние... Что касается нашей и их
боевой силы и наличия средств, то знайте, что мы не слабее пело-
поннесцев... А теперь сначала отпустим послов, дав им следующий
ответ: мы открываем мегарцам наш рынок и гавани, если лакеде-
моняне также перестанут изгонять чужестранцев1 — нас, афинян,
и наших союзников (ведь и то, и другое соответствует мирному до-
говору); мы признаем и независимость союзников (поскольку они
были уже независимыми при заключении договора), если лакеде-
моняне также предоставят своим городам управляться по их собст-
венному усмотрению, а не только по произволу лакедемонян2. Мы
также готовы, согласно договору, подчиниться решению третей-
ского суда3. Войны мы не начнем, но в случае нападения будем за-
1 Имеются в виду спартанские ксенеласии .
2 Одним из требований, выдвигавшихся спартанскими послами афинянам в ходе пе -
реговоров, было «признать независимость эллинов», то есть отказаться от гегемонии
в Афинской архэ. В ответ на это Перикл предлагает спартанцам фактически отказаться
от гегемонии в Пелопоннесском союзе, что для тех, естественно, было тоже неприемлемо.
3 Эти слова Перикла звучат несколько лицемерно, поскольку предлагаемая им
инициа тива была невыполнимой. Какой полис мог бы выступить третейским судьей меж-
ду Спартой и Афинами? Для того чтобы рекомендации такого посредника были приняты
обеи ми враждующими сторонами, это, во -первых, должен был быть полис независимый,
не входящий ни в один из двух блоков, а во -вторых, полис очень сильный и авторитетный,
во всяком случае, не слабее Спарты и Афин (понятно, что третейский суд какого-нибудь
Мелоса ни афиняне, ни спартанцы не посчитали бы для себя к чему-либо обязывающим).
А такого полиса в Элладе не было.
605 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
щищаться. Это — справедливый и до стойный нашего города ответ.
Однако следует иметь в виду, что война неизбежна... Мы должны
быть достойны наших предков и всеми силами противостоять вра-
гам, с тем чтобы передать потомству нашу державу не менее вели-
кой и могущественной».
Именно в этом духе и был дан ответ спартанским послам, что
уже полностью предрешало дальнейшее развитие событий. Как
видим из речи, Перикл считал, что Афины уже достаточно сильны
и готовы к решающей схватке за гегемонию в Греции. Античные ав-
торы — от современника событий Аристофана до жившего много
веков спустя Плутарха (практически все, за исключением Фуки-
дида) настойчиво подчеркивают, что на непримиримую позицию
Перикла в вопросе о войне оказал значительное влияние и внутри-
политический, даже личностный фактор. И мы также не склонны
отрицать этого фактора1.
Дело в том, что к концу 430-х гг. до н. э. положение «первого
гражданина» несколько пошатнулось. В среде свободолюбивого
и довольно своевольного демоса нарастало недовольство едино-
личным характером его власти; «афинский олимпиец», если можно
так выразиться, начал понемногу приедаться своим согражданам.
К тому же Перикл, естественно, не молодел (ему уже перевалило
за шестьдесят), мог в каких-то случаях проявлять усталость и сла-
бость. И каждым его промахом, естественно, не упускали возмож-
ности воспользоваться его политические противники. А их стано-
вилось все больше. С одной стороны, в 434 г . до н . э . должен был
возвратиться из остракизма Фукидид, сын Мелесия2. Хотя он тоже
был уже очень немолод, тем не менее политический опыт, знатность
происхождения, традиционный авторитет — все это опять делало
его серьезным соперником для Перикла3. С другой стороны, возвы-
сился Клеон — «новый политик», молодой конкурент. Он наносил
теперь по «первому гражданину» болезненные удары «слева», как
когда-то сам Перикл — Кимону. Но тогда, тридцать лет назад, Пе-
рикл выступал в роли радикала и реформатора, а теперь эта роль
1
В отличие, например, от В. Вилля, который не считает достоверной традицию о лич -
ностных мотивах «агрессивности» Перикла в последние годы его карьеры, но взамен пред-
лагает умозрительную интерпретацию довольно общего характера: «Война... представля-
лась Периклу инвестицией в будущее Афин: она препятствовала распаду союза или, по
меньшей мере, отсрочивала этот распад, она обещала добычу и несколько ограничивала
требования демоса о вспомоществовании» (Will W. Perikles... S. 1 0 5). Нам все это кажется
не очень убедительным.
2
Если он только не умер во время изгнания. Такая возможность есть, но она невелика .
3
Kienast D. Der innenpolitische Kampf in Athen von der Rückkehr des Thukydides bis zu
Perikles’ Tod // Gymnasium. 1 95 3 . Bd. 6 0. Ht. 3 . S . 2 1 0–229.
606 Часть II. Время расцвета демократии
отошла к Клеону, Перикл же оказывался в незавидной позиции
держащегося за власть консерватора. В очередной раз действовала
давняя парадигма афинской общественной жизни, «смена полити-
ческих поколений», дававшаяся всегда крайне болезненно.
Судя по всему, противники Перикла с обоих «флангов» смогли
найти между собой общий язык, договориться о создании какой-то
коалиции на основе негативного консенсуса, направленной всеце-
ло против «олимпийца». О борьбе этой объединенной оппозиции
с лидером полиса нам не раз уже приходилось писать1, а повторять
самого себя лишний раз не хочется. И в то же время не затронуть
вопрос совсем никак невозможно. Поэтому осветим этот сюжет
в самых кратких словах.
Нанести удар по самому Периклу оппозиционеры пока не ре-
шались и начали своеобразную психологическую «артподготовку».
Был возбужден ряд судебных процессов против лиц из ближайшего
окружения Перикла2; тем самым общественное мнение ненавязчиво
подводилось к мысли о том, что раз друзья «первого гражданина»
преступны, значит, и сам он не без греха.
Процессы проходили с бóльшим или меньшим успехом. Фило-
соф Анаксагор был обвинен в нечестии и приговорен то ли к штра-
фу и изгнанию, то ли даже к смертной казни, но успел по совету
Перикла заблаговременно покинуть город (так или иначе, впослед-
ствии он действительно жил в малоазийском Лампсаке). Скульп-
тора Фидия обвиняли также в нечестии (на щите статуи Афины
в Парфеноне он изваял изображения Перикла и свое собственное),
а кроме того, в хищении золота при изготовлении статуи. Фидий
при невыясненных обстоятельствах умер в тюрьме3. Наконец, в это
время даже Аспасия была отдана под суд по обвинениям в нечестии
и в содержании притона. Свою супругу Перикл все-таки смог от-
стоять: он «вымолил ей пощаду, очень много слез пролив за нее во
время разбирательства дела» (Plut. Pericl. 32). Аспасия, как женщи-
1
Наиболее подробно: Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии... С. 2 03 слл.;
Он же. Эволюция религиозного сознания ... С. 8 6 слл . См. т акже: Giuliani A. Riflessi sto-
riografici della opposizione a Pericle allo scoppio della guerra del Peloponneso // CISA. 1 9 99 .
V. 25. P. 24–40.
2
Prandi L. I processi contro Fidia, Aspasia, Anassagora e l’opposizione a Pericle // Aevum.
1977. V . 51 . Fasc. 1/2. P . 1 0 –26; Raaflaub K. Den Olympier herausfordern? Prozesse im Umkreis
des Perikles // GPAA. S. 97–113 .
3
Датировки работы Фидия над скульптурным убранством Парфенона и его смерти
см.: Суриков И.Е . Олимпийские игры и греческая скульптура конца VI–V вв . до н . э . / /
Античность: общество и идеи. Казань, 2001 . С . 270 сл . По нашим выкладкам, в 447–438 гг.
до н. э . с кульптор работал на афинском Акрополе, затем отправился в Олимпию, где из -
готавливал знаменитую статую Зевса для тамошнего храма — одно из «семи чудес света»,
а к 432 г. до н. э . в ернулся на родину, в Афины; там -то его и ждал суд.
607 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
на, да еще и принадлежавшая к сословию метэков, сама защищать
себя в суде не могла; для этого ей был необходим «простат», в роли
которого в данном случае выступал именно Перикл. «Первый граж-
данин» в роли представителя обвиняемой стороны — уже этот факт
показывал: что-то изменилось в Афинах. Ранее Периклу было куда
привычнее атаковать, чем защищаться.
Как бы то ни было, становилось предельно ясно, что следующей
жертвой может стать сам «олимпиец». Ему грозила опала. Все чаще
начинали вспоминать, что он принадлежит к «оскверненному»
роду, а спартанцы, со своей стороны, не упускали возможности на-
помнить об этом афинянам. Так, в ходе одного из посольств в Афи-
ны они потребовали «изгнать скверну», — к ак замечает Фукидид
(I. 1 27. 1–2), «прежде всего для того, чтобы умилостивить богов, но
также и потому, что, как им было известно, Перикл, сын Ксантиппа,
был причастен к этой скверне... И хотя прямо на изгнание Перикла
нельзя было рассчитывать, но все же лакедемоняне надеялись этим
подорвать его положение в государстве, так как его несчастное
родство могло быть сочтено частично причиной войны»1.
Совокупность всех этих фактов позволяет со всей серьезностью
отнестись к той характеристике, которую Плутарх (Pericl. 32) дает
роли Перикла в развязывании афино-спартанского вооруженного
конфликта: «Когда же... его популярность пошатнулась, то он, опа-
саясь суда, раздул медленно тлевшее пламя войны в надежде, что
обвинения рассеются и зависть смирится, когда граждане во вре-
мя великих событий и опасностей вверят отечество ему одному как
человеку уважаемому и авторитетному». Иными словами, Перикл
решил фактически форсировать начало войны, чтобы заставить на-
род вновь сплотиться вокруг своего испытанного лидера. Поначалу
ему это, безусловно, удалось: в первые годы Пелопоннесской вой-
ны «афинский олимпиец» пользовался безусловным, непререкае-
мым влиянием в афинском полисе, выполнял функции верховного
главнокомандующего, определял всю стратегию и тактику ведения
военных действий с афинской стороны.
После неудачи спартанских дипломатических миссий Пело-
поннесский союз, собравшись на новый конгресс и заручившись
поддержкой авторитетного Дельфийского оракула, давно уже не
скрывавшего своего недружелюбного отношения к Перикловым
Афинам2, официально объявил «городу Паллады» войну. Весной
следующего года военные действия начались. Пелопоннесская
1
Ср.: Schmidt G. Fluch und Frevel als Elemente politischer Propaganda im Vor- und Um-
feld des Peloponnesischen Krieges // Rivista storica dell’antichità. 1 9 9 0. V. 2 0 . P. 7–30 .
2
Giuliani A. Atene e l’oracolo delfico // CISA. 1 9 9 3 . V. 1 9 . P . 7 7–95.
608 Часть II. Время расцвета демократии
война (431–404 гг . до н . э .) стала крупнейшим, самым длительным
и кровопролитным межполисным конфликтом во всей истории ан-
тичной Греции1. В войну оказались так или иначе втянуты едва ли
не все эллинские государства — даже не входившие ни в Афинскую
морскую державу, ни в Пелопоннесский союз: ведь практически
каждый полис тяготел либо к Афинам, либо к Спарте2.
Если попытаться оценить и сопоставить силы враждующих
сторон на момент начала военных действий, то они окажутся при-
мерно равными, но совершенно по-разному ориентированными.
В области сухопутных сил большое превосходство имел Пелопон-
несский союз: входившие в него полисы без особого напряжения
могли выставить войско в 60 тысяч гоплитов, среди которых — не
следует забывать — были спартиаты, имевшие справедливую репу-
тацию непревзойденных мастеров военного дела. Афины же даже
в случае мобилизации всех своих военнообязанных граждан и при-
влечения на службу в дополнение к ним некоторой части метэков
располагали лишь примерно тридцатитысячной армией (к тому же
более низкой по своим боевым качествам). Союзники же по Архэ,
как известно, только вносили форос, воинских же контингентов, за
редким исключением, не поставляли.
С другой стороны, на море безраздельно господствовали Афи-
ны. Флот Афинской морской державы в период ее расцвета дости-
гал общей численности в 400 кораблей (из них 300 — собственно
афинских). Размеры военно-морских сил Пелопоннесского сою-
за, основу которых составляли коринфские триеры, в точности
неизвестны, но, во всяком случае, они на начало войны очень зна-
чительно (вдвое, если не втрое) уступали афинским. Имело место
и качественное отставание: афинским морякам, приобретшим опыт
и закаленным в многочисленных морских кампаниях, не было в то
время равных в Эгеиде.
Разным было положение оборонительных укреплений полисов,
возглавлявших вступившие в войну союзы. Спарта, как известно,
вообще не имела городских стен. Афины же были окружены мощ-
ной системой фортификационных сооружений, включавшей в себя
стены вокруг самого города, стены вокруг Пирея и соединявший их
1
Пелопоннесская война наиболее подробно освещена в серии монографий Д. Кэгена,
которые в совокупности образуют единую фундаментальную историю этого грандиозного
события античной истории. См.: Kagan D. The Outbreak...; Idem. The Archidamian War...;
Idem. The Peace of Nicias...; Idem. The Fall of the Athenian Empire. Ithaca, 1987.
2
В основном действовала закономерность, согласно которой демократические поли-
сы склонялись на сторону Афин, полисы же с олигархическим устройством, — со о т в е т -
ственно, на сторону Спарты. Бесспорно, из этого правила, как и из любого другого, были
свои исключения .
609 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
коридор «Длинных стен». Надежно связанные с морем, по которо-
му всегда могли поступать подкрепления и продовольствие, Афины
были совершенно неуязвимы для сколь угодно длительной осады,
пока их флот доминировал в Эгеиде. Брать же города штурмом гоп-
литские армии греческого мира V в. до н . э . не умели, да и не имели
для этого соответствующих приспособлений.
Несопоставимыми были и финансовые возможности вражду-
ющих сторон. Спарта, жившая в условиях натурального хозяй-
ства, практически не имела своей казны. Единственным полисом
Пелопоннесского союза, располагавшим значительными денеж-
ными ресурсами, был Коринф. Но Коринф в составе союза поль-
зовался значительной свободой, для него и воля Спарты не была
законом. Прагматики-коринфяне отнюдь не были склонны щедро
распахивать двери своей полисной казны для финансирования об-
щесоюзных военных предприятий. Что же касается Афин, то в их
казно хранилищах на Акрополе за годы рачительного управления
Перикла накопились колоссальные суммы денег, поступавшие как
от разработки серебряных рудников Лаврия, так и — в особенно-
сти — от союзников по Архэ в виде ежегодного фороса.
Фукидид (II. 13. 3 –5) дает устами Перикла следующую оценку
финансовых возможностей Афин: «Помимо прочих доходов в го-
род поступало ежегодно 600 талантов союзнической дани1. К тому
же на Акрополе хранилось 6000 талантов серебра чеканной моне-
той. Общая же сумма денег в афинской казне достигала 9700 талан-
тов; однако часть этих средств была уже израсходована на строи-
тельство Пропилей, Акрополя и других сооружений, а также на
осаду Потидеи. Кроме того, в казне хранилось нечеканного золо-
та и серебра из частных и государственных посвятительных даров
и всякой священной утвари (для процессий и состязаний), драго-
ценных предметов из мидийской добычи и тому подобных вещей
не менее чем на 500 талантов. Кроме денежных сумм и сокровищ,
в храмах на Акрополе на случай крайней необходимости в распо-
ряжении афинян были еще значительные сокровища других святи-
лищ, а также золотые ризы самой богини (на статуе которой, по
словам Перикла, было сорок талантов чистого золота — облачение
богини, которое все было съемным)...»
1
При Аристиде, основателе симмахии, общая сумма годичного фороса с союзников
составляла 460 талантов . С тех пор общего повышения ставок фороса не происходило
(разве что повышали, в порядке наказания, суммы, требуемые с отдельных полисов, про-
явивших нелояльность). Но количество членов Архэ со времен Аристида возросло, потому
и общая цифра увеличилась с 460 до 600 талантов.
610 Часть II. Время расцвета демократии
Эти финансовые ресурсы, в отношении которых с «городом
Паллады», конечно, не мог бы даже и пытаться поспорить никакой
другой полис, давали афинянам широкое поле для маневра в случае
необходимости дальнейшего пополнения вооруженных сил (осо-
бенно флота), компенсации военных потерь. Да и в целом такое бо-
гатство позволяло с уверенностью смотреть в будущее. Одним сло-
вом, если отталкиваться от соотношения афинских и спартанских
сил, исход войны представлялся совершенно непредсказуемым;
пожалуй, наличествовало несколько больше факторов, действовав-
ших в пользу Афин.
* * *
Как Спарта, так и Афины разработали планы ведения военных
действий, учитывая как свои сильные, так и слабые стороны. На-
помним, спартанцы имели значительный перевес на суше, афиня-
не — на море. Соответственно, начиная с 431 г. до н. э. и на протя-
жении нескольких первых лет войны мощное шестидесятитысячное
войско Пелопоннесского союза под командованием выдающегося
полководца — спартанского царя Архидама1 — весной вторгалось
в Аттику и опустошало сельскохозяйственные угодья. Взять Афи-
ны штурмом пелопоннесцы даже и не пытались, прекрасно понимая
бессмысленность таких попыток. Цель была иной: вызвать афинян на
генеральное сражение, разгромить их (а такой разгром последовал
бы неминуемо) и таким образом сразу решить исход войны в свою
пользу.
Перикл, стоявший во главе обороны Афин, предвидел такой ход
событий. Если верить Фукидиду (I. 143. 4–5), он уже в одной из сво-
их речей перед войной готовил своих сограждан к соответствующей
тактике: «Если они (пелопоннесцы. — И. С .) нападут на нашу землю
по суше, то мы нападем на них на море, и тогда опустошение даже ча-
сти Пелопоннеса будет для них важнее опустошения целой Аттики.
Ведь у них не останется уже никакой другой земли, которую можно
было бы захватить без боя, тогда как у нас много земли на островах
и на материке. Так важно преобладание на море!.. Поэтому нам уже
теперь следует как можно яснее мысленно представить себе такое
положение, при котором нам придется покинуть нашу землю и жи-
1
Поэтому первый период Пелопоннесской войны традиционно называют Архида-
мовой войной, а сам Архидам принадлежит ввиду данного обстоятельства к наиболее из-
вестным деятелям древнегреческой истории. Однако Архидам умер уже в 427 г. до н. э .,
и престол Еврипонтидов перешел к его сыну Агиду II . Этот царь незаслуженно остается
в тени своего знаменитого отца; о нем даже мало кто знает . А между тем в целом Агид внес
несравненно более значительный вклад в военные действия, чем Архидам.
611 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
лища, ограничиться обороной города и войной на море и не вступать
в порыве гнева в бой с далеко превосходящими сухопутными сила-
ми пелопоннесцев... Следует не скорбеть о наших жилищах и полях,
а подумать о нас самих. Ведь вещи существуют для людей, а не люди
для них. Если бы я мог надеяться убедить вас в этом, то предложил
бы добровольно покинуть нашу землю и самим опустошить ее, чтобы
доказать пелопоннесцам, что из-за разорения земли вы не покори-
тесь им»1.
Таким образом, Перикл прекрасно понимал, что ни в коем случае
не следует поддаваться ни на какие провокации со стороны лакеде-
монян. Он совершенно сознательно обратился к откровенно оборо-
нительной стратегии. По его распоряжению при получении известия
о подходе вражеской армии в 431 г. до н . э . все сельское население
Аттики было заблаговременно эвакуировано с хоры в город, под на-
дежную защиту стен. Там и надлежало отсиживаться весь период
пребывания противника на территории страны.
Фукидид — с овременник и участник событий — рисует яркую
картину эвакуации (II. 14–16): «Тяжко было афинянам покидать на-
сиженные места, так как большинство их привыкло жить на своих
полях. Такой образ жизни, более характерный для них, чем для дру-
гих эллинов, афиняне вели с давних пор... Афиняне долго жили на
всей своей земле самостоятельными общинами. И даже после поли-
тического объединения большинство населения Аттики (как в древ-
ности, так и в последующее время, вплоть до этой войны) по старин-
ному обычаю все-таки жило со всеми семьями в деревнях. Поэтому-
то теперь афинянам было нелегко переселиться в город и бросать
свое добро, тем более что они лишь недавно, после мидийских войн,
восстановили свои деревянные жилища и обзавелись хозяйством.
С грустью покидали они домашние очаги и святыни, которые всег-
да привыкли почитать еще со времен древних порядков как насле-
дие предков. И для всех них — деревенских жителей — предстоящая
перемена в образе жизни была равносильна расставанию с родным
городом (
)».
С бессильным гневом взирали крестьяне на то, как пелопоннесцы
разоряют их земельные наделы. «Первому гражданину» стоило не-
малых трудов поддерживать в согражданах спокойствие и выдерж-
ку, уберечь их от необдуманных поступков. «Перикл же хотя и ви -
дел, что афиняне раздражены создавшимся положением и мрачно
настроены, но все же решение свое не выступать против врага считал
1
Не исключено, конечно, что здесь Фукидид «задним числом» вложил в уста Перикла
мысли, которые могла породить только реальная тактика двух сторон в первые годы войны.
612 Часть II. Время расцвета демократии
правильным. Поэтому он не созывал народного собрания или ка -
кого-нибудь другого совещания, опасаясь, что афиняне, не взвесив
разумно положения дел, в раздражении могут наделать ошибок1»
(Thuc. I I. 22. 1).
Заняв на суше «глухую оборону», афиняне предпринимали бое-
вые действия атакующего характера там, где они были особенно
сильны, — на море. Пока пелопоннесское войско еще стояло в Ат-
тике, из Пирейской гавани вышла мощная эскадра из 100 кораблей
(Thuc. II. 23. 2). Этот флот курсировал вокруг Пелопоннеса и пытал-
ся наносить неожиданные удары по прибрежным поселениям про-
тивника.
Выжидательная тактика Перикла в первый год войны оправдала
себя, принесла свои плоды. Пелопоннесское войско, так и не добив-
шись генерального сражения, с наступлением осени возвратилось на
родину, и контингенты участников разошлись по своим городам, «на
зимние квартиры»: зимой в античном мире военные действия не ве-
лись. Надежды Спарты на «блицкриг» не оправдались; становилось
ясно, что война будет действительно затяжной и ни одна из сторон
долго не добьется решающего успеха.
А афинское войско под командованием Перикла сразу после
ухода спартанцев предприняло «ответный ход» — вторглось на
территорию соседних Мегар и серьезно опустошило хору (Thuc.
II. 31). В целом афиняне по итогам первой летней кампании могли
с уверенностью смотреть в завтрашний день. Отражением этой уве-
ренности, этой гордости за свой полис и существующую в нем де-
мократическую форму правления является, безусловно, в первую
очередь знаменитая «Надгробная речь» Перикла, произнесенная
зимой 431/430 г . до н . э. на традиционной церемонии торжествен-
ного погребения павших воинов. Об этой воспроизведенной Пе-
риклом речи, настоящем панегирике демократии и блистательном
памятнике демократической политической мысли, нам уже не раз
приходилось упоминать2.
Наступил второй год войны. Все шло по тому же плану, что
и в первый. Весной пелопоннесское войско опять вступило в Аттику.
Афинские крестьяне вновь были эвакуированы в город, под защиту
стен. Флот же афинян под командованием самого Перикла действо-
1
Не вполне ясно, при помощи каких институциональных механизмов Перикл мог от -
тягивать созыв заседаний экклесии, которые в норме должны были проводиться доста-
точно регулярно. Может быть, он ссылался на законы военного времени и в Афинах дей-
ствовало что-то вроде «чрезвычайного положения»? Во всяком случае, он явно опирался
на свой личный авторитет (Boegehold A.L. The Athenian Government in Thucydides // LT.
P. 580).
2
Ср. о ней в прим. 1 на с . 3 17.
613 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
вал на море. Была проведена экспедиция к восточным берегам Пело-
поннеса (Thuc. II. 56; Plut. Pericl. 35). Главной целью похода был свя-
щенный Эпидавр, главный центр культа бога врачевания Асклепия.
Взять город, впрочем, не удалось; моряки только опустошили часть
его хоры, а заодно хору еще нескольких полисов Арголиды, входив-
ших в Пелопоннесский союз .
Однако уже на момент этой морской кампании в самих Афинах
началось страшное бедствие, не предусмотренное Периклом и спу-
тавшее все его казавшиеся столь продуманными и дальновидными
планы. Речь идет о знаменитой эпидемии неизвестной заразной бо-
лезни, обрушившейся внезапно на «город Паллады». Внезапно, но
вполне закономерно, особенно если смотреть на ситуацию с точки
зрения нынешних медицинских и биологических знаний, которыми,
конечно, еще не располагали люди «Периклова века».
Эвакуация крестьян в город, длительное проживание на его тер-
ритории гораздо большего количества лиц, чем эта территория по-
зволяла, — все это породило значительное перенаселение, скучен-
ность, антисанитарные условия. Уместно предоставить слово опять
же Фукидиду, который видел описанное собственными глазами, сам
переболел «чумой» (как называют источники охватившую Афины
болезнь1), но выжил.
«Переселившись в Афины, лишь немногие беженцы нашли себе
жилища или приют у друзей или родных. Большинство же вынужде-
но было занять городские пустыри или поселиться во всех святили-
щах богов и героев, кроме храмов на акрополе, Элевсиния и некото-
рых других накрепко запертых зданий. При таком затруднительном
положении пришлось целиком заселить даже Пеларгик у подошвы
акрополя, где запрещалось селиться под страхом проклятия... Мно-
жество беженцев расположилось даже в башнях обводной стены
и в других местах, где кто мог. Ведь город не вмещал такого скопле-
ния беженцев, так что впоследствии пришлось приспособить под жи-
лье, разделив между собой, даже Длинные стены и большую часть
обводных стен Пирея» (Thuc. II . 17. 1–3).
В подобных условиях вспышке эпидемии, в общем-то, не при-
ходится поражаться; пожалуй, удивительнее было бы, если бы все
обошлось без происшествий. И пусть даже болезнь имела не эндо-
генное происхождение. По предположению Фукидида (II. 48. 1–2),
она началась сперва на территории Персидской державы, в Египте.
А в Афины вирус, скорее всего, занесли моряки-торговцы. В поль-
1
Среди современных ученых (а этой проблемой занимались как историки, так и меди-
ки) нет единого мнения о действительном характере болезни. Да вряд ли и вообще когда-
нибудь на этот вопрос будет дан окончательный ответ .
614 Часть II. Время расцвета демократии
зу этого свидетельствует то, что первые случаи заболевания имели
место в Пирее1. Однако в условиях превышавшей всякие санитарные
нормы переполненности пространства внутри оборонительных стен
быстрое и беспрепятственное распространение эпидемии было про-
сто-таки гарантировано. Из этого, конечно, никоим образом не вы-
текает, что мы должны «задним числом» винить Перикла в крупней-
шем стратегическом просчете. Однако отношение к нему сограждан
эпидемия, понятно, не улучшила.
Болезнь нанесла Афинам гораздо больший ущерб, нежели спар-
танцы или вообще какой бы ни было противник в любую эпоху. Она
свирепствовала около четырех лет, и жертвами ее стали до четверти
всех афинян2.
На уровне религиозных представлений3 чума, неизменно ассоци-
ировавшаяся со «скверной», была расценена значительной частью
граждан как очередная кара богов за родовое проклятие Алкмеони-
дов. В сочетании с обвинениями против Перикла как представителя
этого рода, со спартанскими требованиями «изгнать скверну», вы-
двинутыми еще в 432 г. до н. э ., наконец, с однозначно антиафинской
позицией Дельфийского оракула — все это повело к новой и наибо-
лее серьезной атаке на Перикла4, к окончательной утрате им попу-
лярности и влияния. «Первый гражданин» и фактический команду-
ющий вооруженными силами, стремительно впав в немилость, был
досрочно отстранен от должности стратега (Plut. Pericl. 35). Этим
дело не ограничилось: против Перикла был возбужден судебный
процесс по обвинению в финансовых злоупотреблениях (Plut. Peri-
cl. 32). Формулировка обвинения, насколько можно судить, была вы -
брана в известной мере произвольно. Она с тем же успехом могла бы
1
Судя по всему, эпидемия, распространяясь по Средиземноморью, попала даже в Рим:
Coughanowr E. The Plague in Livy and Thucydides // AC. 1 9 8 5. V. 5 4 . P . 1 52 –158 .
2
Thuc. I I I . 87. 2 –3: «Мощь афинян ничем, конечно, не была так ослаблена, как этим
бедствием. Действительно, из числа значившихся в списках от болезни погибло 4400 гоп -
литов и 300 всадников, а сколько жертв она унесла из остального населения, с точностью
установить невозможно». Перед Пелопоннесской войной в Афинах было 1200 всадников
(Thuc. I I . 1 3. 7); от болезни умерли 300. Мы имеем, таким образом, определенную пропор-
цию: 1:4. Эту пропорцию следует признать репрезентативной, поскольку эпидемия, надо
полагать, не выбирала своих жертв, а уносила в могилу примерно в равной степени лиц
из всех слоев населения (от бедняков-поденщиков до Перикла). Таким образом, получаем
принципиальный вывод: смертность от эпидемии составила около четверти населения .
3
А эпидемия, несомненно, воспринималась не в последнюю очередь как религиозный
феномен. Есть, в частности, все основания полагать, что морской поход афинян этим ле -
том именно на Эпидавр и попытка его захвата были напрямую порождены стремлением
найти какое-то средство от болезни (средство, разумеется, сакрального характера).
4
Одно из косвенных свидетельств этой атаки — з н ам е ни т а я трагедия Софокла «Эдип-
царь» (см. о ней в данном контексте: Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии...
С. 2 0 6 слл.).
615 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
звучать и иначе, это принципиально ничего не изменило. Уж очень
хотелось озлобленным афинянам покарать лидера, утратившего их
доверие, отомстить ему за перенесенные бедствия.
Перикл был приговорен к уплате крупного денежного штрафа
(Thuc. II. 65. 3; Plut. Pericl. 35). Сумму штрафа Фукидид не называет,
а Плутарх колеблется между несколькими цифрами — от пятнадцати
талантов до пятидесяти. Он ссылается на ряд авторитетов, расходя-
щихся друг с другом в описании конкретных перипетий процесса —
на Феофраста, Гераклида Понтийского, Идоменея Лампсакского.
Как бы то ни было, даже пятнадцать талантов — сумма для частного
лица весьма крупная.
Рушилось все, что «афинский олимпиец» возводил на протяже-
нии своей жизни, шли прахом все его труды. И мы имеем в виду не
только и не столько перипетии его личной карьеры, сколько всю
судьбу процветающих демократических Афин. С Периклом уходил
«Периклов век»; точнее, получилось даже так, что эпоха начала ме-
няться, уходить в прошлое уже при жизни своего творца. На смену
стабильности, уверенности, державной гордости стремительно при-
шли кризисные явления — в области менталитета даже раньше, чем
в сферах собственно политических, социальных или экономических1.
Перикл сам был рационалистом, даже в годы Пелопоннесской вой-
ны2, и учил рационализму сограждан — и вот этот рационализм на-
чал рассыпаться, как карточный домик, уступая место совершенно
иррациональным эмоциям возбужденной толпы. «Первому гражда-
1
Ср. ан ал и з эпохи в фундаментальной монографии: Lévy E. Athènes devant la défaite de
404: Histoire d’une crise ideologique. P ., 1976.
2
См., например, эпизод, пересказанный Плутархом (Pericl. 3 5): «Уже войска сели
на суда и сам Перикл взошел на свою триеру, как вдруг произошло солнечное затмение
(3 августа 431 г. до н . э . — И . С .), наступила темнота, все перепугались, считая это важ-
ным предзнаменованием. Перикл, видя ужас и полную растерянность кормчего, поднял
свой плащ перед его глазами и, накрыв его, спросил, неужели в этом есть какое -нибудь
несчастие или он считает это предзнаменованием какого-нибудь несчастия . Тот отвечал,
что нет . “Так чем же то явление отличается от этого, — с ка з ал Перикл, — к а к не тем, что
предмет, который был причиной темноты, больше плаща?”». Перикл, как выученик Анак-
сагора, и не мог вести себя иначе . Однако задумаемся: а кого мог убедить этот «фокус»
с плащом? Характерен сам факт: прошло уже полтора века с тех пор, как Фалес впервые
в Греции предсказал солнечное затмение; Афины полны философами, рассказывающими
всем желающим о том, что Солнце — н е более как огненная глыба; а масса афинян тем не
менее воспринимает это природное явление всецело как недобрый знак свыше . Даже не
какой-нибудь рядовой гребец, а кормчий приходит от этого знака в ужас и растерянность.
Наивным было бы считать, что демонстрация Периклом «затмения в миниатюре» тут же
сделала всех воинов рационалистами. Тем более что демонстрация эта отнюдь не очевид-
на; чтобы соотнести в уме тень плаща с тенью Луны, нужно было обладать достаточно глу-
бокими знаниями. Кто-то, может быть, и приободрился, поверив Периклу, но наверняка
гораздо больше было тех, кто подумал: «Наш вождь опять кощунствует, когда-нибудь это
не сойдет с рук даром ни ему, ни нам».
616 Часть II. Время расцвета демократии
нину», на глазах которого все это происходило, уже не было места
в этом новом, отнюдь не дивном мире.
Вполне закономерно, что в последнюю пору своей жизни Пе-
рикл переживал тяжелый душевный кризис. Бремя родового прокля-
тия Алкмеонидов всей своей тяжестью легло на политика, который
приложил в течение своей карьеры максимум усилий, чтобы от него
избавиться. Мало того, что Перикл был измучен преследованиями;
присовокупились бедствия в его семье. Со старшим сыном, Ксантип-
пом, «афинский олимпиец» давно уже не ладил: тот упрекал отца
в скаредности, за глаза осмеивал его и даже распускал о нем пороча-
щие сплетни (Plut. Pericl. 3 6). Тем не менее безвременная смерть мо-
лодого человека от эпидемии не могла, конечно, не огорчить родите-
ля. А особенным ударом для него стала кончина и второго законного
сына — Парала: вот на его-то могиле «железного» Перикла впервые
увидели рыдающим. Тогда-то ему и пришлось ходатайствовать перед
экклесией о включении в гражданский коллектив своего сына от Ас-
пасии (Перикла Младшего) — в порядке исключения, в обход закона,
принятого двумя десятилетиями ранее по инициативе самого же Пе-
рикла (Plut. Pericl. 36). Просьба была удовлетворена: демос не хотел
окончательно добивать своего былого кумира1.
По сообщению Плутарха (Pericl. 36), «Перикл потерял тогда
также и сестру и большую часть свойственников и друзей, бывших
очень полезными помощниками в его государственной деятельно-
сти». В результате он по большей части «лежал дома, убитый горем».
Правда, карьера его еще не закончилась. В 429 г. до н. э . его снова
избрали стратегом (Thuc. II. 65. 4; Plut. Pericl. 37). Но это было уже не
возвращение к прежнему положению «первого гражданина», а ско -
рее милость демоса, считавшего, что многочисленными страданиями
Перикл искупил свою вину. Когда-то «афинский олимпиец» властно
направлял волю демоса, а теперь ему приходилось получать от того
же демоса унизительные подачки.
Тем временем, как сообщает традиция, Перикл заболел и сам,
вероятно, заразившись от кого-нибудь из родственников. «Болезнь
у него носила не острый характер, как у других, не сопровождалась
сильными приступами, а была тихая, затяжная, с различными коле -
баниями, медленно изнурявшая тело и постепенно подтачивавшая
душевные силы... Перикл показал одному своему другу, навестивше-
му его, ладанку, которую женщины надели ему на шею; он хотел этим
1
Периклу Младшему была дана короткая, но довольно яркая жизнь. Он занимал вид-
ное положение в политической элите своего времени, неоднократно избирался на различ-
ные должности, в частности, в 406 г. до н. э . был одним из стратегов, выигравших Аргинус-
ское морское сражение и казненных после этого по приговору афинской экклесии.
617 Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе
сказать, что ему очень плохо, раз уж он согласен терпеть и такую не-
лепость» (Plut. Pericl. 38).
Перед нами — лишний признак предсмертного душевного кри-
зиса великого рационалиста. Кстати, и сама болезнь его выглядит
как-то необычно; как видим, у него совершенно не наблюдалось
симптомов, от которых страдали остальные афиняне, погибавшие
от «чумы». Не можем отделаться от впечатления, что Перикл во-
обще не стал жертвой эпидемии. Он, так сказать, тихо угас, умер
в буквальном смысле слова от горя — от целой серии тяжелейших
стрессов, совершенно подорвавших немолодой уже организм. Ан-
тичная медицинская теория таких интерпретаций, естественно, не
предусматривала, поскольку категория стресса ей еще не была из-
вестна.
Перикл умер, по свидетельству Фукидида (II. 54. 6), через два
с половиной года после начала Пелопоннесской войны, то есть осе -
нью 429 г . до н. э . Плутарх (Pericl. 38) сохранил для нас предсмерт-
ные слова этого выдающегося политика, которые нам представляет-
ся уместным привести: «Когда Перикл был уже при смерти, вокруг
него сидели лучшие граждане и остававшиеся в живых друзья его.
Они рассуждали о его высоких качествах и политическом могущест-
ве, перечисляли его подвиги и количество трофеев: он воздвиг девять
трофеев в память побед, одержанных под его предводительством во
славу отечества. Так говорили они между собою, думая, что он уже
потерял сознание и не понимает их . Но Перикл внимательно все это
слушал и, прервавши их разговор, сказал, что удивляется, как они
прославляют и вспоминают такие его заслуги, в которых равная доля
принадлежит и счастью и которые бывали уже у многих полководцев,
а о самой славной и важной заслуге не говорят: “Ни один афинский
гражданин, — прибавил он, — из-за меня не надел черного плаща”»,
то есть не облекся в траур.
Итак, вот в чем «первый гражданин», подводя итог всему прожи-
тому и сделанному, видел свою главную заслугу. Но прав ли он был?
Позволим себе усомниться в этом. Скорее Перикл выдавал желаемое
за действительное. Ведь, умирая, он не мог не знать, что в городе го-
рят сотни погребальных костров, что множество людей оплакивает
своих родных и близких, унесенных эпидемией. И винят эти люди
в своих бедствиях не кого иного, как его, Перикла, причем нельзя
сказать, чтобы безосновательно.
Говоря о последних днях многолетнего лидера Афин, нельзя на-
звать их иначе как трагедией. Великой трагедией великого человека,
которому выпала доля увидеть, как рушится то процветание, что он
с такими усилиями создавал.
618 Часть II. Время расцвета демократии
Предсмертные раздумья Перикла, надо думать, омрачались еще
и тем, что он не видел среди афинских государственных деятелей ни-
кого, кто бы мог стать его достойным преемником. И действительно,
после его смерти политическая жизнь в «городе Паллады» как бы
«измельчала». Перикл, бесспорно, был человеком отнюдь не без не-
достатков. И все же его выдающаяся личность накладывала на все,
что совершали Афины под его руководством, некий отпечаток бла-
городства и величия. Преемники Перикла (ни один из них) не поль-
зовались столь же большим авторитетом, как он. Не блистало боль-
шинство этих людей ни талантами, ни подлинно государственным
мышлением. Самое главное — они были не в состоянии подняться до
осмысления долговременных стратегических общеполисных интере-
сов, думая в основном о решении сиюминутных задач, да еще о том,
как бы не потерять свою популярность в среде демоса.
«Периклов век», период высшего расцвета греческого полиса
и полисной Греции, остался в прошлом. Напрашиваются, конечно,
ностальгические нотки. В то же время несомненно, что и сам Пе-
рикл внес какой-то вклад в подобное развитие событий. Он в полном
смысле слова был переходной фигурой в истории Афин: «последним
аристократом» и в то же время «первым демагогом», приложившим
немало усилий для слома традиционного аристократического этоса
и для торжества нового «ментального космоса», который оказался
столь жестоким даже по отношению к своему создателю.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Как и в первой части этого тома, в данной, второй, в роли «глав-
ных героев» также оказались четыре человека, виднейшие лидеры
своего времени. И, наверное, наиболее резонным будет прежде всего
сопоставить эту «великолепную четверку» с той, предыдущей, попы-
таться выявить черты как сходства, так и различия.
Нельзя не заметить, что и Аристид, и Фемистокл, и Кимон, и Пе-
рикл являлись аристократами по происхождению. Чей-то род был
более, чей-то — менее знатен; кто-то из них сочетал в своей родо-
словной славу сразу нескольких евпатридских семей (как Перикл),
кто-то находился несколько на периферии, принадлежа к боковой
ветви рода (как Фемистокл). Но в принадлежности всех их к аристо-
кратической элите полиса сомневаться не приходится. Это то, что
роднит перечисленных деятелей с политиками предыдущей истори-
ческой эпохи.
Но, как только мы выходим за рамки вопроса о происхождении,
сразу становится ясно, что стадиально они принадлежат уже к но-
вому типу лидеров. Это — аристократы в демократическом полисе,
действующие в совершенно новых условиях развивающейся системы
классического народовластия. Формировалась принципиально иная
политическая культура, с которой приходилось сообразовываться.
А вот это далеко не у всех получалось, да не все и хотели этого.
И тут обнаруживается, что типологически «четверка» распадает-
ся на две «двойки». С одной стороны, Аристид и Кимон, с другой —
Фемистокл и Перикл. Не то чтобы члены первой пары были против-
никами демократии, а члены второй — е е сторонниками. На протя-
жении ряда глав книги мы неоднократно старались показать, что это
не так; надеемся, что хоть в какой-то степени это нам удалось. Дело
в другом. Саму демократию разные политики понимали по-разному.
Сразу поясним, что мы имеем в виду не субъективные взгляды.
Это было бы избитым трюизмом. Понятно, что в любую эпоху, в том
числе и в нашу, каждый человек воспринимает ключевые политиче-
ские концепты (в частности, демократию) по-своему: quot homines,
tot sententiae. В данной же связи мы хотели бы сказать, что в V в . до
н. э., когда демократия в Афинах находилась в процессе становления
и было еще неясно, по какому конкретному пути она пойдет, суще-
ствовали две основные модели перспектив ее эволюции. В самом гру-
бом и приблизительном виде их можно обозначить как демократия
умеренная и демократия радикальная. Позже Аристотель, подходя
620 Послесловие
к проблеме аналитически, намечал гораздо больше возможных форм
демократического устройства. Но за век до этого мыслителя о такой
множественности форм речи еще не было: в качестве принципиаль-
ных альтернатив выдвигались, подчеркнем, именно эти две модели.
Первая из них подразумевала широкое участие демоса в управ-
лении государством. Но, во-первых, это участие мыслилось под на-
дежной опекой элиты, которая своим опытом и умением должна
была оберегать народные массы от необдуманных шагов. Во-вторых,
не предполагалось включение самых бедных слоев населения в число
полноправных граждан. Тенденции эгалитаризма не должны были по-
лучать окончательного воплощения. На первый план выдвигалось не
«арифметическое», а «геометрическое» равенство. Эта модель, кото-
рую в современной науке иногда называют «гоплитской демократи-
ей», была, в общем-то, преобладающей в мире греческих полисов.
Вторая модель демократии, специфически афинской чеканки,
предусматривала снятие всех и всяческих границ внутри граждан-
ского коллектива. В том числе и важнейшей границы между демо-
сом и элитой. Последняя должна была просто уйти с политической
сцены. Разумеется, только со временем: демос не мог сразу, одномо-
ментно вырастить политических лидеров из собственной среды. На
первых порах приходилось пользоваться испытанными аристокра-
тическими вождями, и в этом смысле бóльшая часть V в. до н . э . была
переходной эпохой. Но вектор развития был однозначен: к полному
«арифметическому» равенству всех.
Нетрудно заметить, что из четырех политиков, о которых шла
речь в этой части, Аристид и особенно Кимон были приверженцами
первой, патерналистской и элитарной модели, Фемистокл и особенно
Перикл — приверженцами второй, эгалитарной. Именно последняя
одержала конечную победу, и, надо полагать, не только из-за субъ-
ективного превосходства политических качеств ее адептов. Однако —
и это не столько парадоксально, сколько закономерно — эгалитарная
демократия, восторжествовав, «подмяла под себя» собственных вож-
дей. Есть некая ирония судьбы в том, что карьера Фемистокла и Пе-
рикла окончилась куда более трагично, чем карьера Аристида и Ки-
мона. Последние подвергались остракизму, но потом возвратились
и умерли уважаемыми и авторитетными лидерами. А Фемистокл, как
мы помним, окончил свой жизненный путь в положении опального из-
гнанника, заочно осужденного на смерть; над Периклом в его послед-
ние годы демос тоже хорошенько поиздевался.
Согласно известной сентенции, любая революция, как Крон, по-
жирает собственных детей. Именно это произошло и в данном слу-
чае. Процессы, шедшие в афинском полисе в V в . до н. э ., имели, не-
621 Послесловие
сомненно, революционный характер. И на каком-то этапе ситуация
вышла из-под контроля; оказалась упущенной возможность остано-
виться и стабилизировать обстановку. Демократия обрела потенции
чрезмерного радикализма, что со временем повело к нарастанию де-
структивных тенденций. Но это в полной мере случилось уже на сле -
дующем историческом этапе, который выходит за хронологические
рамки данной работы. Он будет рассмотрен нами во втором томе.
БИБЛИОГРАФИЯ К ЧАСТИ II
Аверинцев С.С. Плутарх и античная биография. М., 1973.
Аверинцев С.С. Риторика и истоки европейской литературной тра-
диции. М ., 1996.
Анохин В.А. История Боспора Киммерийского. Киев, 1999.
Античная демократия в свидетельствах современников / Издание
подготовили Маринович Л. П ., Кошеленко Г. А . М ., 1996.
Арский Ф.Н . Перикл. М., 1971.
Баклер Дж. Спарта, Фивы, Афины и равновесие сил в Греции (457–
359 гг. до н. э .) // МГДА. Ч. 1 . С . 75–94.
Берве Г. Тираны Греции. Ростов н/Д, 1997.
Блаватский В.Д . Античная археология и история. М ., 1985.
Бондарь Л.Д . Общественные повинности (литургии) в Афинах
5–4 вв. до н. э. Автореф. дис. ... канд. ист. наук. СПб., 1997.
Бондарь Л.Д . Гимнасиархия в Афинах // АМ. С . 139–155.
Борухович В.Г . Египет и греки в VI–V веках до н . э . // Ученые запи-
ски Горьковского государственного университета им . Н . И . Лобачевско-
го. Серия историческая. Средние века и древний мир. Вып. 67. Горький,
1965. С . 7 4 –137.
Брашинский И.Б . К вопросу о положении Нимфея во второй поло-
вине V в . до н . э . // ВДИ. 1955. No 2 . С . 1 48–161.
Брашинский И.Б . Понтийская экспедиция Перикла // ВДИ. 1958.
No 3. С . 1 10–122 .
Брашинский И.Б . Афины и Северное Причерноморье в VI–II вв . до
н. э. М., 1963.
Бузескул В.П . Перикл. Историко-критический этюд. Харьков, 1889 .
Бузескул В.П . Перикл. Личность, деятельность, значение. Л., 1923.
Бузескул В.П . История афинской демократии. СПб., 2003.
Видаль-Накэ П. Черный охотник. Формы мышления и формы обще-
ства в греческом мире. М ., 2001.
Владимирская О.Ю. Алкмеониды и медизм в Афинах во время Гре-
ко-персидских войн // Античное государство: Политические отношения
и государственные формы в античном мире. СПб., 2002. С . 43–48.
Высокий М.Ф. Греческая колонизация Восточного Причерно-
морья: итоги и перспективы исследования // ПИФК. 2004. Вып. 1 4.
С. 39 9–424.
Высокий М.Ф. История Сицилии в архаическую эпоху: Ранняя гре-
ческая тирания конца VII — с ередины V в. до н. э. СПб., 2004.
623 Библиография к части II
Гинзбург С.И. Остракизм как орудие политической борьбы в Афи-
нах V в . до н. э. // Государство, политика и идеология в античном мире.
Л., 1990. С . 32–42 .
Глускина Л.М. Эйсфора в Афинах IV в. до н. э. // ВДИ. 1961. No 2.
С. 23–38 .
Глускина Л.М . Трезенская надпись с декретом Фемистокла // ВДИ.
1963. No 4 . С . 35–52.
Глускина Л.М . Дельфийский полис в IV в . до н. э . // Античная Гре-
ция: проб лемы развития полиса. Т. 2 . М., 1983. С . 43–72 .
Грант М. Греческий мир в доклассическую эпоху. М., 1998.
Гуревич А.Я . Средневековый мир: культура безмолвствующего
большинства. М ., 1990.
Дандамаев М.А . Политическая история Ахеменидской державы. М.,
1985.
Завойкин А.А. Афины–Боспор–Гераклея Понтийская (от Перикла
до Клеарха) // МГДА. Ч. 1 . С. 2 49–268.
Зайцев А.И. Перикл и его преемники (к вопросу о приемах полити-
ческого руководства в древности) // ПДАСНВ. С . 23–28.
Залюбовина Г.Т. Религия Эллады // . Г . Т. Залюбовиной
ученики и друзья. М., 2003. С . 9 8 –220.
Иванчик А.И. Кем были «скифские» лучники на аттических вазах
эпохи архаики? // ВДИ. 2002. No 3. С. 33–55; No 4 . С . 23–42 .
Карпюк С.Г . Клисфеновские реформы и их роль в социально-поли-
тической борьбе в позднеархаических Афинах // ВДИ. 1986. No 1 . С . 1 7–
35.
Карпюк С.Г . Общество, политика и идеология классических Афин.
М., 2003.
Касаткина Н.А . Ранние военно-земледельческие поселения афинян
(VI в . до н. э .) // Страны Средиземноморья в античную и средневековую
эпохи. Горький, 1985. С . 4 –8 .
Касаткина Н.А . Эксплуатация афинянами земельных владений на
Эвбее в V в . до н . э . / / Проблемы антиковедения и медиевистики. Ниж-
ний Новгород, 1999. С . 2 4 –26.
Касаткина Н.А . Афинские владения на северном берегу Геллес-
понта // XII чтения памяти профессора С.И . Архангельского: Мате-
риалы международной конференции. Ч . 1 . Нижний Новгород, 2001.
С. 5 6–65.
Касаткина Н.А . Завоевание Эйона во Фракии // Материалы
VII чтений памяти проф. Н. П . Соколова. Нижний Новгород, 2002.
С. 28–30.
Касаткина Н.А . Солон Афинский и остров Саламин // АКРА. Сбор-
ник научных трудов. Нижний Новгород, 2002. С . 59 –70.
624 Библиография к части II
Касаткина Н.А., Антонов В.В . Внутриполитическая борьба в Афи-
нах в середине 40-х гг . V в . до н. э . и основание Фурий // Из истории
античного общества. Нижний Новгород, 1999. Вып. 6. С . 55–63.
Козаржевский А.Ч. Античное ораторское искусство. М., 1980.
Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. М., 1980.
Кондратюк М.В . Архэ и афинская демократия // Античная Греция:
проблемы развития полиса. Т. 1 . М ., 1983. С . 327–365.
Корзун М.С. Социально-политическая борьба в Афинах в 444 –
425 гг. до н. э . Минск, 1975.
Корнелий Непот. О знаменитых иноземных полководцах. Из книги
о римских историках / Перевод, статьи и комментарии Н . Н . Трухиной.
М., 1992.
Кравчук А. Перикл и Аспасия. М ., 1990.
Крыкин С.М . Фракийцы в античном Северном Причерноморье. М .,
1993.
Кудрявцева Т.В . Афинская демократия и первые процессы по «жа-
лобе на противозаконие» // Мнемон. Вып. 2 . СПб., 2003. С . 8 9 –116.
Кузнецов В.Д. Организация общественного строительства в Древней
Греции. М ., 2000.
Кулишова О.В . Дельфийский оракул в греко-персидском конфлик-
те // ВДИ. 2001. No 3. С . 1 7 –35.
Кулишова О.В . Дельфийский оракул в системе античных межгосу-
дарственных отношений (VII–V вв . до н. э .) . СПб., 2001.
Латышев В.В . Очерк греческих древностей. [Ч. 1 .] Государственные
и военные древности. СПб., 1997.
Латышев В.В . Очерк греческих древностей. [Ч. 2 .] Богослужебные
и сценические древности. СПб., 1997.
Лосев А.Ф . История античной эстетики. Итоги тысячелетнего раз-
вития. Кн. 2 . М ., 1994.
Лурье С. Я . История античной общественной мысли: Общественные
группировки и умственные движения в эллинском мире. М .; Л., 1929.
Макаров И.А. Формы идеологического обоснования раннегрече-
ской тирании. Автореф. дис. ... к анд. ист. наук. М., 1995.
Макарова О.М . Культ богини Афины в Первом Афинском морском
союзе. Автореф. дис. ... к анд. ист. наук. Саратов, 2004.
Маринович Л.П . Некоторые уроки афинской демократии // Антич-
ность и современность. М., 1991. С . 16–20.
Маринович Л.П . Античная и современная демократия: новые подхо-
ды. М., 2001.
Маринович Л.П ., Кошеленко Г.А . Судьба Парфенона.
М., 2000.
С. 103–105.
Марру А. -И. История воспитания в античности (Греция). М ., 1998.
625 Библиография к части II
Мельников О.Н . Нимфей, скифский вождь Саммак и «измена Гило-
на» // Нумiзматика i фалеристика. 2001. No 2 . С . 34–38; No 3. С . 11 –18.
Миллер Т.А . Псевдоисторическая эпистолография // Античная эпи-
столография. М., 1967. С . 192–225.
Молчанов А.А . Социальные структуры и общественные отношения
в Греции II тысячелетия до н. э . (Проблемы источниковедения минои-
стики и микенологии). М., 2000.
Молчанов А.А. Антропонимическая традиция как одно из слагаемых
исторической памяти (на примере именослова афинских эвпатридов X в.
до н . э. — V в. н . э.) // Древнейшие государства Восточной Европы. 2001 год.
Историческая память и формы ее воплощения. М ., 2003. С . 141 –150.
Молчанов А.А . Антропонимия и генеалогия знати в древних Афи-
нах // Ономастика в кругу гуманитарных наук. Екатеринбург, 2005.
С. 201–203.
Молчанов А.А ., Суриков И.Е . Писистратиды — потомки отказав-
ших в гостеприимстве (Актуализация династического мифа) // Закон
и обычай гостеприимства в античном мире. М., 1999. С . 1 2 2 –130.
Пельман Р. фон. Очерк греческой истории и источниковедения.
СПб., 1999.
Родс П. Дж. Кому принадлежала власть в демократических Афи-
нах? // ВДИ. 1998. No 3. С . 16–26.
Родс П. Дж. Афинский театр в политическом контексте // ВДИ.
2004. No 2 . С . 33–55.
Рожанский И.Д. Анаксагор. У истоков античной науки. М., 1972.
Рожанский И.Д. Анаксагор. М., 1983.
Рунг Э.В . Эпиликов мирный договор // ВДИ. 2000. No 3. С . 8 5–96.
Рунг Э.В . Феномен мидизма в политической жизни классической
Греции // ВДИ. 2005. No 3. С . 1 4 –35.
Сапрыкин С.Ю . Боспорское царство на рубеже двух эпох. М., 2002.
Сапрыкин С.Ю . Боспорское царство: от тирании к эллинистической
монархии // ВДИ. 2003. No 1 . С . 1 1 –35.
Сергеев В.М. Демократия как переговорный процесс. М., 1999.
Ставнюк В.В . Особенности политической борьбы в Афинах в нача-
ле V в . до н. э . // Античность и раннее Средневековье. Социально-поли-
тические и этнокультурные процессы. Нижний Новгород, 1991. С . 26–37.
Стрелков А.В . Афинский монетный декрет // Нумизматика и эпи-
графика. 1999. Т. 16. С . 25–47 .
Стрелков А.В . Афинские бронзовые монеты IV–I вв . до н. э . // Мо-
неты и медали. Вып. 2 . М ., 2004. С. 10–55.
Стрелков А.В . К вопросу об афинских коллибах // Двенадцатая
Всероссийская нумизматическая конференция: Тезисы докладов и со -
общений. М., 2004. С. 11 –12.
626 Библиография к части II
Строгецкий В.М . Диодор Сицилийский о процессах против Фемис-
токла и Павсания // Из истории античного общества. Горький, 1979.
С. 3–29.
Строгецкий В.М . Греческая историческая мысль классического
и эллинистического периодов об этапах развития афинской демократии.
Горький, 1987.
Строгецкий В.М . Политика Афин в Западном Средиземноморье
в середине V в . до н. э . и проблема основания колонии Фурии // Город
и государство в античном мире. Л., 1987. С . 55–79.
Строгецкий В.М . Полис и империя в классической Греции. Нижний
Новгород, 1991.
Строгецкий В.М . Морская программа Фемистокла и возникновение
триерархии // АМ. С . 69 –83.
Строгецкий В.М . Политика Афин в Западном Средиземноморье
в середине V в . до н. э . // Из истории античного общества. Вып. 6. Ниж-
ний Новгород, 1999. С . 135–146.
Строгецкий В.М . Рост афино-спартанских противоречий и борьба
за гегемонию в Греции в V в . до н. э . // Антология источников по исто-
рии, культуре и религии Древней Греции. СПб., 2000. С . 1 70–200.
Строгецкий В.М . Строительная политика Перикла и «культурная»
экспансия Афин // АКРА. Сборник научных трудов. Нижний Новгород,
2002. С. 142 –148.
Строгецкий В.М . Место рабов, женщин и метеков в системе ком-
муникативных отношений в классическом полисе // Исседон. 2005. Т. 3.
С. 101–107.
Суриков И.Е. Афинский ареопаг в первой половине V в . до н. э . //
ВДИ. 1995. No 1 . С . 23–40.
Суриков И.Е . Женщины в политической жизни позднеархаических и
раннеклассических Афин: истоки феминизма или матримониальная тради-
ция? // Античный мир и его судьбы в последующие века. М., 1995. С . 43–52.
Суриков И.Е . Демократия и гетерии: некоторые аспекты политиче-
ской жизни Афин V в . до н. э . / / Власть, человек, общество в античном
мире. М., 1997. С. 89–99.
Суриков И.Е . Перикл и Алкмеониды // ВДИ. 1997. No 4 . С . 1 4 –35.
Суриков И.Е . Попытка торговых санкций в классической Греции:
мегарская псефисма Перикла и ее последствия // ТТАМ. С . 29–41 .
Суриков И.Е . К интерпретации острака с северного склона Акропо-
ля // ПИФК. 1998. Вып. 6. С. 30–33.
Суриков И.Е . Аттическая трагедия и политическая борьба в Афи-
нах // АВ. 1999. Вып. 4 –5. С . 187–193.
Суриков И.Е . Институт остракизма в Афинах: проблемы и перспек-
тивы изучения // АВ. 1999. Вып. 4 –5. С . 1 26–143.
627 Библиография к части II
Суриков И.Е . Историко-географические проблемы понтийской экс -
педиции Перикла // ВДИ. 1999. No 2 . С . 9 8 –114 .
Суриков И.Е . О некоторых особенностях правосознания афинян
классической эпохи // ДП. 1999. No 2 (5). С . 34–42 .
Суриков И.Е . Перикл, Амис и амазонки // Из истории античного
общества. Нижний Новгород, 1999. Вып. 6. С. 1 4 7 –152.
Суриков И.Е . Два очерка об афинской внешней политике классиче-
ской эпохи // МГДА. Ч. 1 . С . 9 5–112 .
Суриков И.Е . Долгая память о древнем институте (сообщения ви-
зантийских авторов об остракизме и проблема их достоверности) //
Восточная Европа в древности и средневековье: Историческая память
и формы ее воплощения. М ., 2000. С . 137–143.
Суриков И.Е. Закон Клисфена об остракизме: к реконструкции не-
которых формулировок // ДП. 2000. No 1 (6). С . 1 4 –22 .
Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии позднеархаиче-
ской и раннеклассической эпох. М., 2000.
Суриков И.Е . К интерпретации имени Арифрона на острака // ВДИ.
2000. No 4. С. 73–79.
Суриков И.Е . К историко-хронологическому контексту последне-
го афинского остракизма // Античность: эпоха и люди. Казань, 2000.
С. 17 –27.
Суриков И.Е . Камень и глина: к сравнительной характеристике не-
которых ментальных парадигм древнегреческой и римской цивилиза-
ций // Сравнительное изучение цивилизаций мира (междисциплинар-
ный подход). М ., 2000. С . 2 73–288.
Суриков И.Е . Ксантипп, отец Перикла: штрихи к политической био-
графии // ПИФК. 2000. Вып. 8 . С . 100–109.
Суриков И.Е . Остракизм и остраконы: в Афинах и за их предела-
ми // Hyperboreus. 2000. V. 6. Fasc. 1 . P . 103–123.
Суриков И.Е . Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчело-
век»? // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 5.
Специальный выпуск: Историческая биография и персональная исто-
рия. М ., 2001. С . 198–225.
Суриков И.Е . Нумизматическое свидетельство о самосской колони-
зации Причерноморья? // ПИФК. 2001. Вып. 10. С. 9 0–97.
Суриков И.Е . Олимпийские игры и греческая скульптура конца
VI–V вв . до н. э . // Античность: общество и идеи. Казань, 2001. С . 256–
274.
Суриков И.Е. Политическая борьба в Афинах в начале V в. до н. э.
и первые остракофории // ВДИ. 2001. No 2 . С . 118–130.
Суриков И.Е . Античная нарративная традиция об институте остра-
кизма // SH. 2002. Т. 2 . С . 51–74 .
628 Библиография к части II
Суриков И.Е . Внешняя политика Афин в период Пентеконтаэтии //
МГДА. Ч. 2. С. 39 –81.
Суриков И.Е . Лунный лик Клио: Элементы иррационального в кон-
цепциях первых античных историков //
. Сборник научных трудов,
посвященных памяти проф. В. Д . Жигунина. Казань, 2002. С . 402–412 .
Суриков И.Е . Полемика о датировке Афинского монетного декрета:
к оценке аргументации сторон // Десятая Всероссийская нумизматиче-
ская конференция: Тезисы докладов и сообщений. М., 2002. С . 9 –10.
Суриков И.Е . Трагедия Эсхила «Просительницы» и политическая
борьба в Афинах // ВДИ. 2002. No 1 . С . 15–24 .
Суриков И.Е . Фемистокл: homo novus в кругу старой знати // Диа-
лог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 8 . Специальный
выпуск: Персональная история и интеллектуальная биография. М ., 2002.
С. 342–364.
Суриков И.Е . Эволюция религиозного сознания афинян во второй
половине V в . до н . э . М ., 2002.
Суриков И.Е . Внешнеполитические концепции Кимона и Перикла:
сравнительный анализ // Историки в поисках новых смыслов. Казань,
2003. С . 2 25–230.
Суриков И.Е . Изменения в афинских законах в V в . до н. э . (на при-
мере закона об остракизме) // ДП. 2003. No 1 (11). С . 8 –22 .
Суриков И.Е . IV речь корпуса Андокида как исторический источ-
ник // ПИФК. 2003. Вып. 13. С . 3–13.
Суриков И.Е . Остракон Мегакла, Алкмеониды и Эретрия (Эпигра-
фическое свидетельство о внешних связях афинской аристократии) //
ВДИ. 2003. No 2. С. 16–25.
Суриков И.Е . Демократический полис и родословные аристократов:
о некоторых особенностях генеалогической традиции в классических
Афинах // Древнейшие государства Восточной Европы. 2002 год. Генеа-
логия как форма исторической памяти. М ., 2004. С . 1 75–188.
Суриков И.Е. Древнегреческие монеты с легендой : к оценке
хода дискуссии // ПИФК. 2004. Вып. 1 4 . С . 316–326.
Суриков И.Е . Остракизм как политический институт афинского по-
лиса классической эпохи. Автореф. дис. ... докт. ист. наук. М ., 2004.
Суриков И.Е . Проблемы раннего афинского законодательства.
М., 2004.
Суриков И.Е . Функции института остракизма и афинская политиче-
ская элита // ВДИ. 2004. No 1 . С . 3–30.
Суриков И.Е . Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаи-
ка и ранняя классика. М., 2005.
Суриков И.Е . в Афинах (Эпоха архаики) // SH. 2005. Т. 5.
С. 3–22 .
629 Библиография к части II
Суриков И.Е . : Политическая элита афинских демов
в период ранней классики (К постановке проблемы) // ВДИ. 2005. No 1 .
С. 15–33.
Суриков И.Е . Институт остракизма в античной Греции: к общей
оценке феномена // История и современность. 2005. No 2 . С . 1 13–130.
Суриков И.Е . Клио на подмостках: классическая греческая драма
и историческое сознание // «Цепь времен»: проблемы исторического
сознания. М., 2005. С . 8 9 –104.
Суриков И.Е . Остракизм Кимона // АВ. 2005. Вып. 7 . С . 9 8 –108.
Суриков И.Е . «Солон» Плутарха: некоторые источниковедческие
проблемы // ВДИ. 2005. No 3. С. 151–161.
Суриков И.Е . Сумерки «олимпийца»: О «развенчании» Перикла
в одной недавней книге // SH. Т. 5. М., 2005. С . 1 7 1 –179.
Трухина Н.Н. Афины в V в. до н. э. // Корнелий Непот. О знамени-
тых иноземных полководцах. М., 1992. С . 1 16–131.
Туманс Х. Рождение Афины. Афинский путь к демократии: от Гоме-
ра до Перикла (VIII–V вв . до н. э .). СПб., 2002.
Туманс Х. Псевдо-Ксенофонт — «старый олигарх» или демократ? //
ВДИ. 2004. No 3. С. 14 –27.
Федосеев Н.Ф . Археологические свидетельства об афинской клеру-
хии в Синопе // ВДИ. 2003. No 3. С . 132–140.
Фролов Э.Д . Политические лидеры афинской демократии (опыт ти -
пологической характеристики) // ПДАСНВ. С. 6–22 .
Фролов Э.Д . Проблема традиционных оппозиций в греческой соци-
альной терминологии // Социальные структуры и социальная психоло-
гия античного мира. М ., 1993. С . 23–30.
Фролов Э.Д . Прибыль и предприниматели в Древней Греции //
ТТАМ. С . 3–28.
Фролов Э.Д . Скифы в Афинах // ВДИ. 1998. No 1 . С . 135–152.
Фролов Э.Д . Греция в эпоху поздней классики: Общество. Личность.
Власть. СПб., 2001.
Хабихт Х. Афины.
История города в эллинистическую эпоху.
М., 1999.
Шичалин Ю.А . История античного платонизма в институциональ-
ном аспекте. М., 2000.
Adcock F.E . The Chronology of the Years 445–431 B.C . / / CAH. V . 5.
1927. P. 474 ff.
Allison J.W. Pericles’ Policy and the Plague // Historia. 1983. Bd. 32.
Ht. 1. S. 14 –33.
Anderson G. Al kmeonid “Homelands”, Political Exile, and the Unifica-
tion of Attica // Historia. 2000. Bd. 49. Ht. 4 . P. 387–412 .
Andrewes A. The Opposition to Pericles // JHS. 1978. V. 9 8 . P. 1 –8 .
630 Библиография к части II
Anochin V.A . Die Pontische Expedition des Perikles und der Kimmer-
ische Bosporos (437 v . Chr.) // Stephanos nomismatikos. B ., 1998. S. 3 3 –
44.
The Athenian Agora: A Guide to the Excavations and Museum. 4 ed. Ath-
ens, 1990.
Austin M.M . Greek Tyrants and the Persians, 546–479 B.C . // ClQ. 1990.
V. 40. No 2 . P . 289–306.
Avezzù G. Temistocle e Mironide nell’Epitafio di Lisia // Studi italiani di
filologia classica. 1988. V. 6. P . 208–215.
Bäbler B. Die archaischen attischen Grabstelen in der Themistokleischen
Stadtmauer: Grabschändung oder Apotropaion? // Philologus. 2001. Bd. 1 45.
Ht. 1. S. 3–15.
Badian E. Archons and Strategoi // Antichthon. 1971. V . 5. P . 1 –34.
Badian E. From Plataea to Potidaea: Studies in the History and Histo-
riography of the Pentecontaetia. Baltimore, 1993.
Badian E. The Ghost of Empire. Reflections on Athenian Foreign Policy
in the Fourth Century BC // AD. S. 79–106.
Balot R. Pericles’ Anatomy of Democratic Courage // AJPh. 2001.
V. 122. P. 505–525.
Barrett J.F . The Downfall of Themistocles // GRBS. 1977. V. 18. No 4 .
P. 291–305.
Bauer A., Frost F.J. Themistokles: Literary, Epigraphical and Archaeo-
logical Testimonia. 2 ed. C hicago, 1967.
Bayer E., Heideking J. Die Chronologie des perikleischen Zeitalters.
Darmstadt, 1975.
Bearzot C. Anomalie procedurali ed elusione del ‘nomos’ nei processi per
alto tradimento: ‘eisanghelia’ e ‘asebeia’ // CISA. 1996. V. 2 2 . P . 71 –92.
Bengtson H. Themistokles und die delphische Amphiktyonie // Eranos.
1951. Bd. 49. Ht. 3/4. S. 8 5–92.
Bengtson H. Die Staatsverträge des Altertums. Bd. 2 . Die Verträge der
griechisch-römischen Welt von 700 bis 338 v . C hr. B., 1962.
Bengtson H. Griechische Staatsmänner des 5. und 4 . Jahrhunderts v . Chr.
München, 1983.
Berve H. Fürstliche Herren zur Zeit der Perserkriege // Die Antike. 1936.
Bd. 12. S. 1 –28.
Berve H. Zur Themistokles-Inschrift von Troizen. München, 1961.
Beschi L. Il fregio del Partenone: una proposta di lettura // EP . P . 234 ff .
Bichler R. Herodots Welt: Der Aufbau der Historie am Bild der fremden
Länder und Völker, ihrer Zivilisation und ihrere Geschichte. 2 Aufl. B., 2001.
Bichler R., Rollinger R. Herodot. H ildesheim, 2000.
Bicknell P.J. Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden,
1972.
631 Библиография к части II
Bicknell P.J. Athenian Politics and Genealogy: Some Pendants // Histo-
ria. 1974. Bd. 23. Ht. 2 . P . 1 46–163.
Bicknell P.J. Themistokles’ Father and Mother // Historia. 1982. Bd. 31.
Ht. 2. P. 161–173.
Bleckmann B. Athens Weg in die Niederlage: Die letzten Jahre des Pelo-
ponnesischen Kriegs. Lpz., 1998.
Bleicken J. Die Einheit der athenischen Demokratie in klassischer Zeit //
Hermes. 1987. Bd. 1 15. Ht. 3. S. 257–283.
Bleicken J. Die athenische Demokratie. 2 Aufl. Paderborn, 1994.
Bloedow E.F . Why did Sparta Rebuff the Athenians at Ithome in 462
BC? // AHB. 2000. V. 14. No3. P. 89 –101.
Blundell M.W. Helping Friends and Harming Enemies: A Study in
Sophocles and Greek Ethics. Cambridge, 1991.
Boegehold A.L. The Athenian Government in Thucydides // LT. P . 577–582.
Boegehold A.L . et al. The Lawcourts at Athens: Sites, Buildings, Equip-
ment, Procedure, and Testimonia (The Athenian Agora. V. 28). Princeton,
1995.
Boer W. den. Themistocles in Fifth Century Historiography // Mnemo-
syne. 1962. V. 15. Fasc. 3. P . 2 25–237.
Boersma J.S. Athenian Building Policy from 561/0 to 405/4 B. C . Gronin-
gen, 1970.
Bosworth A.B . The Historical Context of Thucydides’ Funeral Oration //
JHS. 2000. V. 120. P. 1 –16.
Bowra C.M . Periclean Athens. N.Y., 1971.
Braun M. Die “Eumeniden” des Aischylos und der Areopag. Tübingen,
1998.
Brenne S. Ostraka and the Process of Ostrakophoria // AAAD. P .13–24 .
Brenne S. Ostrakismos und Prominenz in Athen: Attische Bürger des 5.
Jhs. v . C hr. a uf den Ostraka. Wien, 2001.
Brenne S. Die Ostraka (487 — c a. 4 16 v . C hr.) als Testimonien // OT.
S. 36–166.
Broneer O. Excavations on the North Slope of the Akropolis, 1937 //
Hesperia. 1938. V. 7 . No 2 . P . 161–263.
Broneer O. Notes on the Interior of the Hephaisteion // Hesperia. 1945.
V. 14. No 3. P. 246–258.
Brunt P.A. Athenian Settlements Abroad in the Fifth Century B. C. //
Ancient Society and Institutions. Oxf., 1966. P. 7 1 –92.
Bruyn O. de. La compétence de l’Aréopage en matière de procès publics:
Des origines de la polis athénienne à la conquête romaine de la Grèce (vers
700–146 avant J. -C .). Stuttgart, 1995.
Buck R.J . The Reform of 487 B.C. in the Selection of Archons // ClPh.
1965. V. 60. No 2. P. 96–101.
632 Библиография к части II
Burn A.R. Pericles and Athens. L., 1948.
Burns A. Athenian Literacy in the Fifth Century B . C. / / Journal of the
History of Ideas. 1981. V. 4 2. No 3. P . 371–387.
Burstein S.M . The Recall of the Ostracized and the Themistocles
Decree // CSCA . 1971. V. 4. P. 9 3–110.
Cahn H.A., Gerin D. Themistocles at Magnesia // NC. 1988. V . 148.
P. 13–20.
Cahn H.A., Mannsperger D. Themistocles Again // NC. 1991. V . 151.
P. 199–202.
Calabi Limentani I. Aristide il Giusto. Fortuna di un nome // RIL.
1960. V . 94. Fasc. 1 . P. 43–67.
Calame C. Thésée et l’imaginaire athénien: Légende et culte en Grèce
antique. Lausanne, 1990.
Calderini A. L’ostracismo. Como, 1945.
Calhoun G.M. Athenian Clubs in Politics and Litigation. N .Y ., 1970.
Camp J.M . The Athenian Agora: Excavations in the Heart of Classical
Athens. L., 1986.
Camp J.M. Before Democracy: Alkmaionidai and Peisistratidai //
AAAD. P. 7 –12 .
Camp J.M. Excavations in the Athenian Agora, 1996 and 1997 //
Hesperia. 1999. V. 6 8. No 3. P . 255–283.
Carawan E.M. Apophasis and Eisangelia: The Rôle of the Areopagus in
Athenian Political Trials // GRBS. 1985. V . 26. No 2. P. 1 15–140.
Carawan E.M. Eisangelia and Euthyna: The Trials of Miltiades,
Themistocles, and Cimon // GRBS. 1987. V . 28. No 2 . P. 167–208.
Carawan E.M. Thucydides and Stesimbrotus on the Exile of
Themistocles // Historia. 1989. Bd. 38 . Ht. 2. S . 14 4–161.
Carawan E.M. The Trials of Thucydides “the Demagogue” in the
Anonymous Life of Thucydides the Historian // Historia. 1996. Bd. 45.
Ht. 4 . S. 405–422 .
Carcopino J. L’ostracisme athénien. 2 ed. P., 1935.
Cary M. When was Themistocles Ostracized? // Classical Review. 1922.
V. 3 6. No 7/8. P. 161–162.
Castriota D. Myth, Ethos and Actuality: Official Art in Fifth-Century
B. C. Athens. Madison, 1992.
Cavaignac E. La désignation des archontes athéniens jusqu’en 487 //
RPLHA. 1924. V. 48. P . 144 –148.
Cawkwell G.L . The Fall of Themistocles // Auckland Classical Essays
Presented to E. M . Blaiklock. Auckland, 1970. P. 3 9–58 .
Cerrato T. Sofocle, Cimone, Antenore e i Veneti // Athenaeum. 1985.
V. 6 3. Fasc.1/2. P. 167–174.
633 Библиография к части II
Chambers M. The Significance of the Themistocles Decree // Philolo-
gus. 1967. Bd. 1 11. Ht. 3/4. S . 151–169.
Châtelet F. Périclès et son siècle. P., 1990.
Clinton K. The Eleusinian Mysteries and Panhellenism in Democratic
Athens // AAAD. P. 161–172.
Cloché P. Périclès et la politique extérieure d’Athènes entre la paix de
446–445 et les préludes de la guerre du Péloponnèse // AC. 1945. V . 14 .
P. 93–128.
Cloché P. Le siècle de Périclès. P., 1970.
Coldstream J.N . Geometric Greece. L ., 1979.
Cole J.R . Cimon’s Dismissal,
Ephialtes’
Revolution and the
Peloponnesian Wars // GRBS. 1974. V . 15. No 4. P. 3 69 –385.
Connor W.R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton, 1971.
Connor W.R. Lycomedes against Themistocles? A Note on Intragenos
Rivalry // Historia. 1972. Bd. 21 . Ht. 4. S . 5 69–574.
Connor W.R . Theseus and his City // RPAGW. P . 115–120.
Copley G.R . Natural Democracy. Democracy, Freedom, and Human
Identity: Pericles’ Gift to the Age of Globalization // Defense & Foreign
Affairs Strategic Policy. 2005. V . 3 3. No 7. P. 4 –7.
Corso A. Monumenti Periclei. Venezia, 1986.
Coughanowr E. The Plague in Livy and Thucydides // AC . 1985. V . 54.
P. 152–158.
Cox C.A . Incest, Inheritance and the Political Forum in Fifth-century
Athens // ClJ. 1989. V . 85 . No 1 . P. 34–46.
Cromey R.D. Perikles’ Wife: Chronological Calculations // GRBS.
1982. V . 23. No 2 . P. 203–212 .
Cromey R.D. The Mysterious Woman of Kleitor: Some Corrections to
a Manuscript Once in Plutarch’s Possession // AJPh. 1991. V . 1 12 . No 1.
P. 87–101.
Davie J.N. Theseus the King in Fifth-Century Athens // G&R. 1982.
V. 29. No 1. P . 25–34.
Davies J.K . Athenian Propertied Families, 600 –300 B . C. Oxf., 1971.
Davies J.K . Democracy and Classical Greece. 2 ed. Cambridge Mass.,
1993.
Davies J.K . The Fourth Century Crisis: What Crisis? // AD. S. 29–36 .
Davies J.K . Democracy without Theory // Herodotus and his World.
Oxf., 2003. P. 319–335.
De Sanctis G. Da Clistene a Temistocle // RFIC. 1924. V . 52. Fasc. 3.
P. 289–306 .
De Sanctis G. Pericle. M ilano, 1944.
Degani E. Aristofane e la tradizione dell’invettiva personale in Gre-
cia // Entretiens sur l’antiquité classique. 1991. V . 3 8. P. 1–49.
634 Библиография к части II
Delcourt M. Périclès. P., 1939.
Delcourt M. Oreste et Alcméon. P., 1959.
Delvoye Ch. Art et politique à Athènes à l ’ époque de Cimon // Le monde
grec: Hommages à Claire Préaux. Bruxelles, 1978. P. 801–807.
Demangel R. Autour de la frise du Parthénon // MGG. T. 1 . P . 299–
304.
Develin R. Athenian Officials 684–321 BC. Cambridge, 1989.
Dimakis P. D. Quelques remarques à propos de la position juridique des
athéniennes (
) à l ’époque classique // Symposion 1985: Vorträge zur
griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1989. S. 221 –231.
Doenges N.A. Ostracism and the Boulai of Kleisthenes // Historia.
1996. Bd. 45. Ht. 4. S . 387–404.
Domingo Gygax M. Peisistratos und Kimon: Anmerkung zu einem Ver-
gleich bei Athenaios // Hermes. 2002. Bd. 130. S . 245–249.
Donnay G. Politische Anspielungen in der attischen Kunst des 5.
Jahrhundert // PSZ. S. 379–394.
Dover K.J . // JHS. 1960. V. 80. P . 61–77.
Dow S. The Purported Decree of Themistokles: Stele and Inscription //
AJA. 1962. V . 64. No 4. P. 353 –368.
Dreyer B. Wann endet die klassische Demokratie Athens? // Ancient
Society. 2001. V . 31. P. 27 –66 .
Dugas Ch. L’évolution de la légende de Thésée // REG. 1943. V . 56.
P. 1 –24.
Dyson G.W . // ClQ. 1929. V . 23. No 3/4. P. 186–195.
Eder W. Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert V . Chr.: Krise
oder Vollendung? // AD. S. 1 1–28.
Ehrenberg V. Sophokles und Perikles. München, 1956.
Ehrenberg V. Polis und Imperium. Zürich, 1965.
Eliot C.W . Where did the Alkmaionidai Live? // Historia. 1967. Bd. 16.
Ht. 3. S . 279–286.
Errington R.M.
in Athens // Chiron. 1994. Bd. 24.
S. 135–160.
L’esperimento della perfezione: Arte e società nell’Atene di Pericle /
A cura di E. La Rocca. M ilano, 1988.
Fehling D. Herodotus and his ‘Sources’: Citation, Invention and Narra-
tive Art. Leeds, 1989.
Fell M. Kimon und die Gebeine des Theseus // Klio. 2004. Bd. 8 6. Ht. 1.
S. 15–54.
Ferrarese P. La spedizione di Pericle nel Ponto Eusino // CISA. 1974.
V. 2. P. 7 –19.
Ferrarese P. Caratteri della tradizione antipericlea nella “Vita di Peri-
cle” di Plutarco // CISA. 1975. V. 3 . P. 2 1–30.
635 Библиография к части II
Figueira T.J. Residential Restrictions on the Athenian Ostracized //
GRBS. 1987. V. 28. No 3. P . 281–305.
Finley M.I . The Ancient Economy. Berkeley, 1973.
Finley M.I . Politics in the Ancient World. Cambridge, 1983.
Flacelière R. Sur quelques points obscures de la vie de Thémistocle //
Revue des études anciennes. 1953. V. 55. No 1/2. P . 5–28.
Fornara Ch.W. The Athenian Board of Generals from 501 to 404. Wies-
baden, 1971.
Fornara Ch.W . Themistocles’ Archonship // Historia. 1971. Bd. 20.
Ht. 5/6. S. 534–540.
Fornara Ch.W. On the Chronology of the Samian War // JHS. 1979.
V. 99. P. 7 –19.
Fornara Ch.W., Samons L.J. Athens from Cleisthenes to Pericles. Berke-
ley, 1991.
Forrest W.G . Themistokles and Argos // ClQ. 1960. V . 10. No 2. P . 221–241.
Forrest W.G. The Emergence of Greek Democracy: The Character of
Greek Politics, 800–400 B.C . L ., 1966.
Forrest W.G. Aristophanes, Lysistrata 231 // ClQ. 1995. V. 45. No 1 .
P. 2 40–241 .
Frost F.J. Pericles, Thucydides, Son of Melesias, and Athenian Politics
before the War // Historia. 1964. Bd. 13. Ht. 4 . S. 38 5–399 .
Frost F.J. Themistocles’ Place in Athenian Politics // CSCA . 1968. V . 1 .
P. 73–104.
Frost F.J . Themistokles and Mnesiphilus // Historia. 1971. Bd. 20. Ht. 1 .
S. 20–25.
Frost F.J . Tribal Politics and the Civic State // American Journal of
Ancient History. 1976. V . 1 . No 2 . P . 66–75.
Frost F.J . Plutarch’s Themistocles: A Historical Commentary. Princeton,
1980.
Frost F.J . Faith, Authority, and History in Early Athens // RPAGW.
P. 8 3–89.
Funke P. Wendezeit und Zeitwende: Athens Aufbruch zur Demokratie //
Gab es das Griechische Wunder? Griechenland zwischen dem Ende des 6. und
der Mitte des 5. Jahrhunderts V . C hr., Mainz, 2001. S. 1 –16.
Fuscagni S. La condanna di Temistocle e l’Aiace di Sofocle // RIL. 1979.
V. 113. P. 167–187.
Gagarin M. The Ancient Tradition on the Identity of Antiphon // GRBS.
1990. V. 31. No 1. P. 27 –44.
Gauthier P. A propos des clérouquies athéniennes du Ve siècle //
Problèmes de la terre en Grèce ancienne. P ., 1973. P. 163–178.
Gauthier Ph. Quorum et participation civique dans les démocraties
grecques // Cahiers du Centre Glotz. 1990. V. 1. P. 73–99.
636 Библиография к части II
Gehrke H.- J. Das Verhältnis von Politik und Philosophie im Wirken des
Demetrios von Phaleron // Chiron. 1978. Bd. 8. S . 149–193.
Gerner E.
/ / RE. HlBd. 3 6. 1949. SP. 1281–1293.
Gillis D. Collaboration with the Persians. Wiesbaden, 1979.
Giuliani A. Atene e l’oracolo delfico // CISA. 1993. V. 19. P . 77–95.
Giuliani A. Riflessi storiografici della opposizione a Pericle allo scoppio
della guerra del Peloponneso // CISA. 1999. V . 25. P. 24 –40.
Giuliani A. La città e l’oracolo: I rapporti tra Atene e Delfi in età
arcaica e classica. M ilano, 2001.
Goldhill S. Civic Ideology and the Problem of Difference: The Politics
of Aeschylean Tragedy Once Again // JHS. 2000. V . 120. P . 34–56.
Gomme A.W. The Population of Athens in the Fifth and Fourth
Centuries B . C. Repr. ed. Westport, 1986.
Goušchin V. Athenian Synoikism of the Fifth Century B. C ., or Two
Stories of Theseus // G&R. 1999. V . 46. No 2 . P. 168–187.
Graf D.F. Greek Tyrants and Achaemenid Politics // CrAH. P. 79–123.
Graham A.J . Themistocles’ Speech before Salamis: The Interpretation
of Herodotus 8.83.1 // ClQ. 1996. V. 46. No 2. P . 321–326.
Gregor J. Perikles: Griechenlands Grösse und Tragik. München, 1938.
Griffith R.D. Hippias’ Missing Tooth // AHB. 1994. V . 8 . No 4. P. 1 21–
122.
Guarducci M. Epigrafia greca. R ., 1969. V . 2.
Gyratzsch C. Eurybiades und Themistokles bei Artemision und
Salamis // Klio. 1925. Bd. 19. S . 62–74.
Habicht Chr. Beiträge zur Prosopographie der altgriechischen Welt //
Chiron. 1972. Bd. 2. S . 103–134.
Hahn I. Zur Echtheitsfrage der Themistokles-Inschrift // Acta antiqua
Academiae scientiarum Hungaricae. 1965. V . 13. Fasc.1/2. P. 27 –39 .
Hall L.G .H. Ephialtes, the Areopagus and the Thirty // ClQ. 1990.
V. 40. No 2 . P. 319–329.
Halliwell S. Comic Satire and Freedom of Speech in Classical Athens //
JHS. 1991. V. 1 11 . P. 48–70.
Hamel D. Athenian Generals: Military Authority in the Classical
Period. Leiden, 1998.
Hammer D. Plebiscitary Politics in Archaic Greece // Historia. 2005.
Bd. 54. Ht. 2 . S. 107–131.
Hammond N.G .L. The Narrative of Herodotus VII and the Decree of
Themistocles at Troezen // JHS. 1982. V . 102. P. 75–93.
Hammond N.G .L., Roseman L.J . The Construction of Xerxes’ Bridge
over the Hellespont // JHS. 1996. V . 116. P . 88–107.
Hands A.R. On Strategy and Oracles, 480/79 // JHS. 1965. V . 8 5.
P. 56 –61.
637 Библиография к части II
Hansen M.H . The Sovereignty of the People’s Court in Athens in the
Fourth Century B. C. and the Public Action against Unconstitutional Proposals.
Odense, 1974.
Hansen M.H . Eisangelia: The Sovereignty of the People’s Court in Athens
in the Fourth Century B. C. and the Impeachment of Generals and Politicians.
Odense, 1975.
Hansen M.H . Demos, Ecclesia and Dicasterion in Classical Athens //
GRBS. 1978. V . 19. No 2 . P . 1 11 –120.
Hansen M.H . The Athenian Ecclesia: A Collection of Articles 1976–1983.
Copenhagen, 1983.
Hansen M.H . The Athenian Assembly: In the Age of Demosthenes. Oxf.,
1987.
Hansen M.H. Three Studies in Athenian Demography. Copenhagen, 1988.
Hansen M.H. The Athenian Ecclesia II: A Collection of Articles 1983–
1989. Copenhagen, 1989.
Hansen M.H . Was Athens a Democracy? Popular Rule, Liberty and
Equality in Ancient and Modern Political Thought. Copenhagen, 1989.
Hansen M.H . The Political Powers of the People’s Court in Fourth-
Century Athens // GC. P. 215–243.
Hansen M.H . Die athenische Demokratie im Zeitalter des Demosthenes:
Struktur, Prinzipien und Selbstverständnis. B ., 1995.
Hansen O. The Athenian Colony of Brea = Amphipolis? // Hermes. 1999.
Bd. 1 27 . Ht. 1. S . 1 21 –122 .
Hanson V. D. Introduction // LT. P. I X–XXIII .
Hartog F. Le miroir d’Hérodote: Essai sur la représentation de l’autre. P.,
1980.
Harvey F.D . Literacy in the Athenian Democracy // REG. 1966. V. 79.
P. 58 5–635.
Harvey F.D. Neokles, Father of Themistokles // Historia. 1980. Bd. 29.
Ht. 2 . S . 110–111.
Harvey F.D. The Conspiracy of Agasias and Aischines (Plutarch, Aristeides
13) // Klio. 1984. Bd. 66 . Ht. 1 . S . 5 8–73.
Harvey F.D . Dona ferentes: Some Aspects of Bribery in Greek Politics //
Crux. Essays in Greek History Presented to G.E.M. de Ste. Croix on his 75th
Birthday. Exeter, 1985. P . 76–117 .
Heftner H. Der oligarchische Umsturz des Jahres 411 V . C hr und die
Herrschaft der Vierhundert in Athen: Quellenkritische und historische
Untersuchungen. Frankfurt a .M., 2001.
Heftner H. [Andokides] 4, 32–37 (ca. 400–395 V . Chr.): die Ostrakisierungen
des Kallias Didymiou, Kimon, Megakles und Alkibiades d . Ä. re chtfertigen
diejenige des jüngeren Alkibiades, nicht des Sprechers // OT. S . 3 02–316.
Heitsch E. Antiphon aus Rhamnus. Wiesbaden, 1984.
638 Библиография к части II
Helly B. La glose d’Hésychius Menwn...dai: pénestes thessaliens ou
ostracisés athéniens? // RPLHA. 1994. V. 68 . No 1/2. P . 135–146.
Henry M.M . Prisoner of History: Aspasia of Miletus and her Biographical
Tradition. Oxf., 1995.
Herman G. Patterns of Name Diffusion within the Greek World and
Beyond // ClQ. 1990. V. 40. No 2 . P . 349–363.
Heskel J. The North Aegean Wars, 371–360 B. C . Stuttgart, 1997.
Hölkeskamp K. -J. Parteiungen und politische Willensbildung im
demokratischen Athen: Perikles und Thukydides, Sohn of Melesias //
Historische Zeitschrift. 1998. Bd. 267. Ht. 1 . S. 1 –27 .
Holladay J. Medism at Athens, 508 –480 B.C . / / G&R. 1978. V . 25. No 2 .
P. 174 –191.
Hölscher T. La Nike dei Messeni e dei Naupatti a Olimpia. Arte e storia
della fine del V secolo // EP . P . 67–108.
Hölscher T. Immagini dell’identità greca // I Greci: Storia, cultura, arte,
società. 2 . Una storia greca. II. Definizione. Torino, 1997. P . 191–248.
Homo L. Périclès: Une expérience de démocratie dirigée. P ., 1954.
Hornblower S. A Commentary on Thucydides. V. 1 . Oxf., 1992.
Hornblower S. The Religious Dimension to the Peloponnesian War, or
What Thucydides does not Tell us // Harvard Studies in Classical Philology.
1992. V . 94. P . 169–197.
Hornblower S. The Greek World 479–323 BC. 3 ed. L .; N.Y., 2002.
Howgego Chr. Ancient History from Coins. L .; N .Y ., 1995.
Humphreys S. The Evolution of Legal Process in Ancient Attica // Tria
Corda: Scritti in onore di A. Momigliano Como, 1983. P. 2 29–256.
Humphreys S. The Family, Women and Death: Comparative Studies. L.,
1983.
Hurwit J.M . The Art and Culture of Early Greece, 1100–480 B . C. Ithaca, 1985.
Hurwit J.M . The Athenian Acropolis: History, Mythology, and
Archaeology from the Neolithic Era to the Present. Cambridge, 2001.
Huxley G. Bones for Orestes // GRBS. 1979. V. 20. No 2 . P . 1 45–148.
Isaac B. The Greek Settlements in Thrace until the Macedonian Conquest.
Leiden, 1986.
Jacoby F. Some Athenian Epigrams from the Persian Wars // Hesperia.
1945. V. 14. No 3. P. 157–211.
Jacoby F. Atthis: The Local Chronicles of Ancient Athens. Oxf., 1949.
Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker. Teil 3b. A Com-
mentary on the Ancient Historians of Athens. Leiden, 1954. V. 2 .
Jacoby F. Abhandlungen zur griechischen Geschichtsschreibung. Leiden,
1956.
Jameson M.H. A Decree of Themistokles from Troizen // Hesperia. 1960.
V. 29. No 2 . P . 198–223.
639 Библиография к части II
Jameson M.H . The Provisions for Mobilization in the Decree of
Themistokles // Historia. 1963. Bd. 1 2 . Ht. 4 . S. 38 5–404.
Jameson M. Private Space and the Greek City // GC . P. 1 7 1–195.
Jordan B. Herodotos 5.71 .2 and the Naukraroi of Athens // CSCA . 1970.
V. 3. P . 153–175.
Kagan D. The Origin and Purposes of Ostracism // Hesperia. 1961. V . 30.
No 4 . P . 39 3–401.
Kagan D. The Archidamian War. Ithaca, 1974.
Kagan D. The Outbreak of the Peloponnesian War. 2 ed. Ithaca, 1981.
Kagan D. The Peace of Nicias and the Sicilian Expedition. Ithaca,
1981.
Kagan D. The Fall of the Athenian Empire. Ithaca, 1987.
Kagan D. Pericles of Athens and the Birth of Democracy. N.Y., 1991.
Kahrstedt U. Studien zum öffentlichen Recht Athens. Bd. 1 –2 . Stuttgart,
1934–1936.
Kelly D.H . The Athenian Archonship 508/7–487/6 B.C . / / Antichthon.
1978. V. 12. P. 1 –17.
Kennelly J.J. Archaisms in the Troizen Decree // ClQ. 1990. V. 40. No 2 .
P. 539 –541.
Kienast D. Der innenpolitische Kampf in Athen von der Rückkehr des
Thukydides bis zu Perikles’ Tod // Gymnasium. 1953. Bd. 60. Ht. 3. S. 210–
229.
Kienast D. Der Hellenenbund von 481 V . C hr. / / Chiron. 2003. Bd. 23.
S. 43–77.
Kinzl K.H . Athens: Between Tyranny and Democracy // GEM. P . 199–
223.
Knell H. Perikleische Baukunst. Darmstadt, 1979.
Knight D.W. Some Studies in Athenian Politics in the Fifth Centu-
ry B. C . Wiesbaden, 1970.
Knox R.A. “So Mischievous a Beaste”? The Athenian Demos and its
Treatment of its Politicians // G&R. 1985. V . 32. No 2 . P . 132–161.
Kolb F. Agora und Theater, Volks- und Festversammlung. B., 1981.
Konishi H. Thucydides’ Method in the Episodes of Pausanias and
Themistocles // AJPh. 1970. V. 91. No 1 . P. 52–69 .
Kraay C.M . Archaic and Classical Greek Coins. Berkeley, 1976.
Krentz P. The Ostracism of Thoukydides, Son of Melesias // Historia.
1984. Bd. 33. Ht. 4 . P . 499–504.
Labarbe J. La loi navale de Thémistocle. P ., 1957.
Lamberton R. Plutarch. New Haven, 2001.
Landucci Gattinoni F. L’aristocrazia di Samo tra opposizione e potere
nella seconda metà del V secolo a .C . // CISA. 1999. V. 25. P. 1 15–133.
Lang M. Ostraka (The Athenian Agora. V. 25). Princeton, 1990.
640 Библиография к части II
Lang M. Ballots // Boegehold A . L . et al. The Lawcourts at Athens: Sites,
Buildings, Equipment, Procedure, and Testimonia (The Athenian Agora. V.
28). Princeton, 1995. P . 82–90.
Lavelle B.M.
A Note on the First Three Victims of Ostracism
(
22 .4) // ClPh. 1988. V . 8 3. No 2 . P . 131–135.
Lavelle B.M. The Sorrow and the Pity: A Prolegomenon to a History of
Athens under the Peisistratids, c . 560–510 B. C . Stuttgart, 1993.
Lavency M. Aspects de la logographie judiciaire à l’époque de Lysias //
AC. 1957. V. 26. No 1. P. 125–135.
Lazenby J.F . The Defence of Greece 490–479 B. C . Warminster, 1993.
Leahy D.M. The Bones of Tisamenus // Historia. 1955. Bd. 4. Ht. 1. S . 26–38.
Legon R.P. Megara: The Political History of a Greek City-state to 336
B. C . Ithaca, 1981.
Lehmann G.A . Überlegungen zu den oligarchischen Machtergreifungen
im Athen des 4 . Jahrhunderts V. C hr. / / AD. S. 139–150.
Lehmann G.A . O ligarchische Herrschaft im klassischen Athen: Zu den
Krisen und Katastrophen der attischen Demokratie im 5. u nd 4 . Jahrhundert
V. Chr. Opladen, 1997.
Lenardon R.J . The Chronology of Themistokles’ Ostracism and Exile //
Historia. 1959. Bd. 8 . Ht. 1 . S. 23–48.
Lenardon R.J. The Saga of Themistocles. L ., 1978.
Leppin H. Zur Entwicklung der Verwaltung öffentlicher Gelder im Athen
des 4 . Jahrhundert V. C hr. / / AD. S. 557–571.
Levi M.A. Commento storico alla Respublica Atheniensium di Aristo-
tele. Milano, 1968. V. 2 .
Levi M.A. Pericle e la democrazia ateniese. M ilano, 1996.
Lévy E. Athènes devant la défaite de 404: Histoire d’une crise ideo logique.
P., 1976.
Lewis R.G. Themistokles and Ephialtes // ClQ. 1997. V. 4 7 . No 2 . P . 358 –
362.
Lintott A. Violence, Civil Strife and Revolution in the Classical City,
750–330 B. C . Baltimore, 1982.
Littman R.J. Kinship and Politics in Athens 600–400 B.C . N .Y., 1990.
Loomis W.T. Pausanias, Byzantion and the Formation of the Delian
League // Historia. 1990. Bd. 39 . Ht. 4 . S . 487–492.
Lotze D. Il cittadino e la partecipazione al governo della “polis” //
I Greci: Storia, cultura, arte, società. V. 2 .II . Torino, 1997. P . 369 –401.
Lotze D. Bürger und Unfreie im vorhellenistischer Griechenland:
Ausgewählte Aufsätze. Stuttgart, 2000.
McGregor M.F . The Pro-Persian Party at Athens from 510 to 480 B.C . / /
Athenian Studies Presented to W. S. Ferguson. Cambridge Mass., 1940.
P. 71 –95.
641 Библиография к части II
Macurdy G.H . References to Thucydides, Son of Melesias, and to Pericles
in Sophocles OT 863–910 // ClPh. 1952. V. 37. No 3. P . 307–310.
Maffre J. -J. Le siècle de Périclès. P., 1990.
Martin A. Notes sur l’ostracisme dans Athènes. P ., 1907.
Martin J. Von Kleisthenes zu Ephialtes: Zur Entstehung der athenischen
Demokratie // Chiron. 1974. Bd. 4. S. 5–4 .
Martin T.R. Sovereignty and Coinage in Classical Greece. Princeton,
1985.
Mattingly H.B . Facts and Artifacts: The Researcher and his Tools // The
University of Leeds Review. 1971. V. 1 4 . No 2 . P . 2 7 7 –297.
Mattingly H.B . Poets and Politicians in Fifth-century Greece // GEM.
P. 231–245.
Mattingly H.B . The Practice of Ostracism at Athens // Antichthon.
1991. V. 25. P. 1 –26.
Mattingly H.B . New Light on the Athenian Standards Decree (ATL II,
D 14) // Klio. 1993. Bd. 75. S. 9 9 –102.
Mattingly H.B . Athens and the Black Sea in the Fifth Century BC // Sur
les traces des Argonautes. P ., 1996. P . 151–157.
Mattingly H.B . The Athenian Empire Restored. Ann Arbor, 1996.
Mattusch C. The Eponymous Heroes: The Idea of Sculptural Groups //
AAAD. P . 73–81.
Mayer Chr. Der Volksbeschluß in der ‘Themistokles-Inschrift’ von Troizen
(ca. 370–350 V . C hr.): die Rückberufung der Ostrakisierten vor der Schlacht
von Artemision (480 V . C hr.) // OT. S . 357–367.
Meier Chr. Die politische Kunst der griechischen Tragödie. Dresden, 1988.
Meier Chr. Politik und Tragödie im 5. Jahrhundert // Philologus. 1991.
Bd. 135. Ht. 1 . S. 70–87.
Meiggs R. The Athenian Empire. Oxf., 1972.
Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the
End of the Fifth Century B. C . Revised ed. Oxf., 1989.
Meinhardt E. Perikles bei Plutarch. Frankfurt a . M ., 1957.
Meißner B. Krieg und Strategie bei den Griechen // Seminari Romani di
cultura greca. 2002. V. 5. Fasc. 1 . P. 107–135.
Meritt B.D ., Wade-Gery H.T., McGregor M.F . The Athenian Tribute
Lists. V. 1 –4 . Princeton, 1939–1953.
Meyer Ed. Geschichte des Altertums. 9 Aufl. Essen, 1984. Bd. 6.
Meyer H.D . Thukydides Melesiou und die oligarchische Opposition
gegen Perikles // Historia. 1967. Bd. 16. Ht. 2 . S. 14 1 –154.
Miller S. G. O ld Metroon and Old Bouleuterion in the Classical Agora
of Athens // Studies in the Ancient Greek Polis. Stuttgart, 1995. P . 133–
156.
Miltner F. Des Themistokles Strategie // Klio. 1938. Bd. 31. S. 2 19–243.
642 Библиография к части II
Mitchell L.G., Rhodes P.J. Friends and Enemies in Athenian Politics //
G&R. 1996. V. 43. No 1. P. 11 –30.
Mosley D.J. Envoys and Diplomacy in Ancient Greece. Wiesbaden, 1973.
Mossé C. De l’ostracisme aux procès politiques: le fonctionnement de la
vie politique à Athènes // Istituto universitario orientale (Napoli). Annali.
Sezione di archeologia e storia antica. 1985. V. 7 . P. 9 –18.
Mossé C. La démocratie grecque. P ., 1986.
Mossé C. La place de la pallakê dans la famille athénienne // Symposion
1990. Vorträge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln,
1991. S. 2 73–279.
Mossé C. La classe politique à Athènes au IVème siècle // AD. S. 67–77.
Mossé C. Inventing Politics // GT. P . 137–162.
Mugler Ch. Le problème d’Anaxagore // REG. 1956. V . 69 . P . 314–376.
Murray O. The Affair of the Mysteries: Democracy and the Drinking
Groups // Sympotica: A Symposium on the Symposion. Oxf., 1990. P . 1 49–
161.
Murray O. Cities of Reason // GC . P . 1 –25.
Murray O. Early Greece. 2 ed. L ., 1993.
Myres J.L . Herodotus Father of History. Oxf., 1953.
Neer R. The Athenian Treasury at Delphi and the Material of Politics //
Classical Antiquity. 2004. V. 23. No 1. P . 63–94.
Nixon L., Price S.
The Size and Resources of Greek Cities // GC .
P. 137–170.
Nollé J. Themistokles in Magnesia: über die Anfänge der Mentalität,
das eigenen Porträt auf Münzen zu setzen // Schweizerische numismatische
Rundschau. 1996. Bd. 75. S. 5–31.
North H.F . A period of Opposition to Sôphrosynê in Greek Thought //
Transactions of the American Philological Association. 1947. V . 78. P . 1 –17 .
O’Neil J.L . The Exile of Themistokles and Democracy in the
Peloponnese // ClQ. 1981. V. 31. No 2 . P . 335–346.
O’Neil J.L . The Origins and Development of Ancient Greek Democracy.
Lanham, 1995.
O’Neill E. Note on Phrynichus’ Phoenissae and Aeschylus’ Persae //
ClPh. 1942. V. 37. No 4. P. 425–427.
Ober J. Thucydides, Pericles, and the Strategy of Defence // CrAH.
P. 171 –188.
Ober J. Mass and Elite in Democratic Athens. Princeton, 1989.
Ober J. Political Dissent in Democratic Athens: Intellectual Critics of
Popular Rule. Princeton, 1998.
Ober J. The Athenian Revolution: Essays on Ancient Greek Democracy
and Political Theory. Princeton, 1999.
Osborne R. Demos: The Discovery of Classical Attika. Cambridge, 1985.
643 Библиография к части II
Osborne R. Democracy and Imperialism in the Panathenaic Procession:
The Parthenon Frieze in its Context // AAAD. P . 1 43–150.
Osborne R. Greece in the Making, 1200–479 BC. L .; N .Y., 1996.
Osborne R. Law, the Democratic Citizen and the Representation of Wom-
en in Classical Athens // Past & Present. 1997. No 155. P . 3–33.
Ostwald M. Nomos and the Beginnings of the Athenian Democracy. Oxf.,
1969.
Ostwald M. From Popular Sovereignty to the Sovereignty of Law. Law,
Society, and Politics in Fifth-Century Athens. Berkeley, 1986.
Ostwald M. The Reform of the Athenian State by Cleisthenes // CAH.
2 ed. V . 4 . 1988. P . 303–346.
Padel R. Making Space Speak // NDD. P . 336–365.
Panchenko D. Democritus’ Trojan Era and the Foundations of Early
Greek Chronology // Hyperboreus. 2000. V. 6. Fasc.1 . P . 31–78.
Papastavrou J. Themistokles: Die Geschichte eines Titanen und seiner
Zeit. Darmstadt, 1978.
Pearson L. The Local Historians of Attica. Repr. ed. Ann Arbor, 1981.
Peek W. Inschriften, Ostraka, Fluchtafeln (Kerameikos. Bd. 3). B .,
1941.
Petzold K. -E. Geschichtsdenken und Geschichtsschreibung: Kleine
Schriften zur griechischen und römischen Geschichte. Stuttgart, 1999.
Phillips D.J. Athenian Ostracism // Hellenika: Essays on Greek Politics
and History. North Ryde, 1982. P . 2 1 –43.
Phillips D.J. Observations on Some Ostraka from the Athenian Agora //
ZPE. 1990. Bd. 8 3. S. 1 23–148.
Piccirilli L.
moglie di Cimone //
RFIC. 1982. V. 1 10. Fasc. 3. P. 2 78–282.
Piccirilli L. Aristide di Egina? Per l’interpretazione degli ostraka Agora
in V. P . 9 945 e P 5978 // ZPE . 1983. Bd. 51. S. 169–176.
Piccirilli L. Il filolaconismo, l’incesto e l’ostracismo di Cimone // Quad-
erni di storia. 1984. V. 10. No 19. P . 1 7 1 –177 .
Piccirilli L. Temistocle, Aristide, Cimone, Tucidide di Melesia fra polit-
ica e propaganda. Genova, 1987.
Piccirilli L. L’ostracismo di Callia figlio di Didimia // Klio. 1996. Bd. 78.
Ht. 2 . S. 325–328.
Podlecki A.J. The Political Background of Aeschylean Tragedy. Ann Ar-
bor, 1966.
Podlecki A.J. Cimon, Skyros and ‘Theseus’ Bones’ // JHS. 1971. V. 91.
P. 141 –143.
Podlecki A.J. The Life of Themistocles. Montreal, 1975.
Podlecki A.J. Themistocles and Pausanias // RFIC. 1976. V . 104. Fasc. 3.
P. 293–311.
644 Библиография к части II
Podlecki A.J. Polis and Monarch in Early Attic Tragedy // Greek Tragedy
and Political Theory. Berkeley, 1986. P . 76–100.
Post L.A . The Seven against Thebes as Propaganda for Pericles //
Classical Weekly. 1950. V . 4 4 . No 4 . P . 49–52.
Prandi L. I processi contro Fidia, Aspasia, Anassagora e l’opposizione a
Pericle // Aevum. 1977. V . 51. Fasc. 1/2. P . 10–26.
Prestel G. Die antidemokratische Strömung im Athen des 5. Jahrhunderts
bis zum Tod des Perikles. Breslau, 1939.
Pritchett W.K. The Liar School of Herodotus. Amsterdam, 1993.
Puech A. Les trois récits principaux de la bataille de Salamine // MGG.
T. 2 . P . 757–764.
Raaflaub K. Den Olympier herausfordern? Prozesse im Umkreis des
Perikles // GPAA. S. 97–113.
Raubitschek A.E. Athenian Ostracism // ClJ. 1953. V . 48. No 4. P . 113–122.
Raubitschek A.E . Damon // CM. 1955. V. 16. P . 78–83.
Raubitschek A.E . Kimons Zurückberufung // Historia. 1955. Bd. 3. Ht. 3.
S. 379–380.
Raubitschek A.E . Menon, Son of Menekleides // Hesperia. 1955. V. 2 4 .
No 4 . P . 286–289.
Raubitschek A.E . Das Datislied // Charites: Studien zur Altertumswis-
senschaft. Bonn, 1957. S. 234–242 .
Raubitschek A.E . Die Rückkehr des Aristeides // Historia. 1959. Bd. 8 .
Ht. 1. S. 127 –128.
Raubitschek A.E . Theopompos on Thucydides the Son of Melesias //
Phoenix. 1960. V. 14. No 2. P. 81–95.
Raubitschek A.E . The School of Hellas: Essays on Greek History,
Archaeology, and Literature. Oxf., 1991.
Redfield J. Drama and Community: Aristophanes and Some of his
Rivals // NDD. P . 314–335.
Reinmuth O.W . Ostrakismos // RE . HlBd. 36. 1943. SP. 1674–1685.
Rhodes P. J. Thucydides on Pausanias and Themistocles // Historia. 1970.
Bd. 19. Ht. 4 . S. 387–400.
Rhodes P. J. The Athenian Boule. Oxf., 1972.
Rhodes P. J.
in Athens // JHS. 1979. V . 9 9 . P . 109–114 .
Rhodes P. J. Ephebi, Bouleutae and the Population of Athens // ZPE.
1980. Bd. 38. S. 191–201.
Rhodes P. J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia.
Oxf., 1981.
Rhodes P. J. Political Activity in Classical Athens // JHS. 1986. V. 106.
P. 132–144 .
Rhodes P. J. “Alles eitel Gold”? The Sixth and Fifth Centuries in Fourth-
Century Athens // Aristote et Athènes. P., 1993. P . 53–64.
645 Библиография к части II
Rhodes P. J., Lewis D.M . The Decrees of the Greek States. Oxf., 1997.
Ridgway B.S . An Issue of Methodology: Anakreon, Perikles, Xanthip-
pos // AJA. 1998. V. 102. No 4. P. 717 –738.
Rihll T.E . Democracy Denied: Why Ephialtes Attacked the Areiopa-
gus // JHS. 1995. V . 1 15. P . 87–98 .
Ritoók Z. Damon. Sein Platz in der Geschichte des ästhetischen Den-
kens // Wiener Studien. 2001. Bd. 1 1 4 . S . 59 –68 .
Roberts J.T. Aristocratic Democracy: The Perseverance of Timocratic
Principles in Athenian Government // Athenaeum. 1986. V . 64. Fasc. 3/4.
P. 355–369 .
Roberts J. Athenian Democracy Denounced: The Political Rhetoric of
America’s Founders // The Birth of Democracy. Athens, 1993. P . 164–167.
Robertson N. Timocreon and Themistocles // AJPh. 1980. V. 101. No 1 .
P. 61–78.
Robinson C.A . The Date of Themistocles’ Ostracism // AJPh. 1946. V. 67.
No 3. P . 265–266.
Robinson E.W. The First Democracies: Early Popular Government out-
side Athens. Stuttgart, 1997.
Roller D.W. W ho Murdered Ephialtes? // Historia. 1989. Bd. 38 . Ht. 3.
S. 257–266.
Romilly J. de. Rencontres avec la Grèce classique. P ., 1995.
Ruggeri C. Il processo ‘panellenico’ di Temistocle // CISA. 1996. V. 2 2 .
P. 29–35.
Runciman W.G. Doomed to Extinction: The Polis as an Evolutionary
Dead-end // GC . P . 347–367.
Ruschenbusch E.
. Die Tradition über das solonische Volks-
gericht // Historia. 1965. Bd. 1 4 . Ht. 3. S. 381–384.
Ruschenbusch E. Ephialtes // Historia. 1966. Bd. 15. Ht. 3. S. 369 –376.
Ruschenbusch E. Die Quellen zur älteren griechischen Geschichte: Ein
Überblick über den Stand der Quellenforschung unter besonderer Berück-
sichtigung der Belange des Rechtshistorikers // Symposion 1971: Vorträge
zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1975. S. 67–77 .
Ruschenbusch E. Athenische Innenpolitik im 5. Jahrhundert V. C hr.:
Ideo logie oder Pragmatismus? Bamberg, 1979.
Ruschenbusch E. Weitere Untersuchungen zu Pherekydes von Athen
(FGrHist 3) // Klio. 2000. Bd. 82. Ht. 2 . S. 335–343.
Sagan E. The Honey and the Hemlock: Democracy and Paranoia in An-
cient Athens and Modern America. Princeton, 1991.
Ste Croix G.E .M . de. The Origins of the Peloponnesian War. Ithaca,
1972.
Samons L.J. K imon, Kallias and Peace with Persia // Historia. 1998.
Bd. 47. Ht. 2. S. 129–140.
646 Библиография к части II
Samuel A.E . Greek and Roman Chronology: Calendars and Years in
Classical Antiquity. München, 1972.
Scaife R. Alexander I in the Histories of Herodotos // Hermes. 1989.
Bd. 117. Ht. 2. S. 129–137.
Schachermeyr F. Stesimbrotos und seine Schrift über die Staatsmänner.
Wien, 1965.
Schachermeyr F. Religionspolitik und Religiosität bei Perikles. Wien,
1968.
Schachermeyr F. Perikles. Stuttgart, 1969.
Schachermeyr F. Forschungen und Betrachtungen zur griechischen und
römischen Geschichte. Wien, 1974.
Schachermeyr F. Sophokles und die perikleische Politik // PSZ. S. 359 –
378.
Schauenburg K. // MDAI(A). 1975. Bd. 9 0. S. 97–
121.
Scheidel W. Platon, Gorg. 516d (ca. 39 0–385 V . C hr.): die Ostrakisierung
des Themistokles und des Kimon (ca. 4 70 bzw. 461 V . C hr.) // OT. S. 350–356.
Scheidel W. Theopomp FGrHist 115 F 88 (ca. 345–340 V. C hr.): der
Rückruf des ostrakisierter Kimon (?) // OT. S. 373–386.
Scheidel W., Taeuber H. Aristoteles Ath. Pol. 2 7, 4 (ca. 332–325 V . C hr.):
die Ostrakisierung des Damon (ca. 438–432 V . C hr.) // OT. S. 459–464.
Schmidt G. Fluch und Frevel als Elemente politischer Propaganda im
Vor- und Umfeld des Peloponnesischen Krieges // Rivista storica dell’antich-
ità. 1990. V. 20. P . 7 –30.
Schmitz W. Reiche und Gleiche: Timokratische Gliederung und
demokratische Gleichheit der athenischen Bürger im 4 . Jahrhundert V .
Chr. // AD. S . 573–597.
Schreiner J.H. Aristotle and Perikles: A Study in Historiography. Oslo,
1968.
Schreiner J.H. The Origin of Ostracism Again // CM. 1970 (1976). V. 31.
P. 84–97.
Schubert Ch. Die Macht des Volkes und die Ohnmacht des Denkens: Stud-
ien zum Verhältnis von Mentalität und Wissenschaft im 5. Jahrhundert V . C hr.
Stuttgart, 1993.
Schubert Ch. Perikles. Darmstadt, 1994.
Schumacher L. Themistokles und Pausanias: Die Katastrophe der Sieg-
er // Gymnasium. 1987. Bd. 94. S. 2 18–246.
Schwarze J. Die Beurteilung des Perikles durch die attische Komödie und
ihre historische und historiographische Bedeutung. München, 1971.
Sealey R. A Note on the Supposed Themistocles-Decree // Hermes. 1963.
Bd. 91. Ht. 3. P. 376–377.
Sealey R. Ephialtes // ClPh. 1964. V . 59 . No 1 . P . 1 1 –22 .
647 Библиография к части II
Sealey R. The Entry of Pericles into History // PSZ. S. 1 4 4 –161.
Sealey R. A History of the Greek City States ca. 700–338 B. C . Berkeley,
1976. P . 155.
Sealey R. Demosthenes and his Time: A Study in Defeat. Oxf., 1993.
Seibert J. Die politischen Flüchtlinge und Verbannten in der griechischen
Geschichte. Darmstadt, 1979. Bd. 1 .
Seidensticker B. Dichtung und Gesellschaft im 4 . Jahrhundert. Versuch
eines Überblicks // AD. S . 1 75–198.
Seltman C.T. Athens, its History and Coinage before the Persian Inva-
sion. Cambridge, 1924.
Shapiro H.A . Kallias Kratiou Alopekethen // Hesperia. 1982. V. 51.
No 1. P. 69 –73.
Shapiro H.A . Painting, Politics, and Genealogy: Peisistratos and the Ne-
leids // Ancient Greek Art and Iconography. Madison, 1983. P . 87–96.
Shapiro H.A . Theseus in Kimonian Athens: The Iconography of Em-
pire // Mediterranean Historical Review. 1992. V. 7. No 1 . P. 29–49.
Shear T.L .
: The Agora and the De-
mocracy // AAAD. P. 2 25–248.
Shimron B. Politics and Belief in Herodotus. Stuttgart, 1989.
Shipley G. A History of Samos 800–188 B. C . Oxf., 1987.
Siewert P. Accuse contro i “candidati” all’ostracismo per la loro condot-
ta politica e morale // CISA. 1991. V. 1 7 . P. 3–14 .
Sinclair R.K. Democracy and Participation in Athens. Cambridge, 1991.
Snell B. The Discovery of the Mind: The Greek Origins of European
Thought. N .Y ., 1960.
Sourvinou-Inwood Chr. Theseus Lifting the Rock and a Cup near the
Pithos Painter // JHS. 1971. V. 91. P . 94–109.
Stadter Ph. A Commentary on Plutarch’s Perikles. C hapel Hill, 1989.
Stadter Ph. Pericles among the Intellectuals // Illinois Classical Studies.
1991. V. 16. No 1/2. P. 111 –124.
Stanton G. The Introduction of Ostracism and Alcmeonid Propaganda //
JHS. 1970. V . 9 0. P . 180–183.
Stanton G.R. Athenian Politics c . 8 00–500 B.C.: A Sourcebook. L .;
N.Y., 1991.
Stanton G.R. The Rural Demes and Athenian Politics // AAAD. P . 2 1 7 –
224.
Stark I. Athenische Politiker und Strategen als Feiglinge, Beitrüger und
Klaffärsche. Die Wannung vor politischer Devianz und das Spiel mit den
Namen prominenter Zeitgenossen // Spoudaiogeloion: Form und Funktion
der Verspottung in der aristophanischen Komödie. Stuttgart; Weimar, 2002.
S. 147 –167.
Staveley E.S. Greek and Roman Voting and Elections. Ithaca, 1972.
648 Библиография к части II
Stefanek P. Timokreon bei Plutarch, Them. 2 1,5 (ca. 467 V . C hr.): die
Ostrakisierung des Themistokles (470 V. C hr.) // OT. S. 1 7 1 –173.
Stein-Hölkeskamp E. Adelskultur und Polisgesellschaft: Studien zum
griechischen Adel in archaischen und klassischen Zeit. Stuttgart, 1989.
Stein-Hölkeskamp E. Kimon und die athenische Demokratie // Hermes.
1999. Bd. 127. Ht. 2. S. 144 –164.
Stockton D. The Death of Ephialtes // ClQ. 1982. V. 32. No 1 . P. 2 2 7 –228.
Stockton D. The Classical Athenian Democracy. Oxf., 1991.
Storey I. Poets, Politicians and Perverts: Personal Humour in Aristo-
phanes // Classics Ireland. 1998. V. 5. P. 8 5–134.
Surikov I.E . H istorico-geographical Questions, Connected with Pericles’
Pontic Expedition // Ancient Civilizations from Scythia to Siberia. 2001. V . 7 .
No 3/4. P . 341–366.
Surikov I.E . Athenian Nobles and the Olympic Games // Mésogeios.
2004. V. 24. P. 185–208.
Tarkiainen T. Die athenische Demokratie. Zürich; Stuttgart, 1966.
Thomas R. Oral Tradition and Written Record in Classical Athens.
Cambridge, 1989.
Thomas R. Herodotus in Context: Ethnography, Science and the Art of
Persuasion. Cambridge, 2000.
Thommen L. Spielräume der Demokratie: Der Prozeß gegen Themistok-
les // GPAA. S. 81–95.
Thompson H.A ., Wycherley R.E . The Agora of Athens: The History,
Shape and Uses of an Ancient City Center (The Athenian Agora. V . 1 4).
Princeton, 1972.
Thompson W.E . The Marriage of First Cousins in Athenian Society //
Phoenix. 1967. V. 21. No 4. P. 273–282.
Thompson W.E . The Kinship of Pericles and Alkibiades // GRBS. 1970.
V. 11. No 1. P. 27 –33.
Thomsen R. The Origin of Ostracism: A Synthesis. Copenhagen, 1972.
Th ür G. Die athenischen Geschworenengerichte — eine Sackgasse? // AD.
S. 322–331.
Traill J.S. The Political Organization of Attica. Princeton, 1975.
Treu M. Zur neuen Themistokles-Inschrift // Historia. 1963. Bd. 1 2 . Ht. 1 .
S. 47 –69.
Ure P. N . W hen was Themistocles Last in Athens? // JHS. 1921. V. 4 1 .
P. 165–178.
Valeton I.M .J. Quaestiones Graecae. II. De ostracismo // Mnemosyne.
1887. V. 15. P. 1 29–171, 337–355, 357–426; 1888. V. 16. P . 1 –25, 162–238.
Vanderpool E. The Ostracism of the Elder Alkibiades // Hesperia. 1952.
V. 21. No 1. P. 1 –8.
Vanderpool E. Ostracism at Athens. Cincinnati, 1970.
649 Библиография к части II
Vandiver E. Heroes in Herodotus: The Interaction of Myth and History.
Frankfurt a .M ., 1991.
Vernant J. -P. Myth and Thought among the Greeks. L ., 1983.
Vernant J. -P., Vidal-Naquet P. Mythe et tragédie en Grèce ancienne.
T. 2. P., 1986.
Vickers M. Attic Symposia after the Persian Wars // Sympotica: A Sym-
posium on the Symposion. Oxf., 1990. P. 105–121 .
Wade-Gery H.T. The Question of Tribute in 449/8 B.C . / / Hesperia. 1945.
V. 14. No 3. P. 212 –229.
Wade-Gery H.T. Essays in Greek History. Oxf., 1958.
Waerden B.L. van der. Greek Astronomical Calendars and their Relation
to the Athenian Civil Calendar // JHS. 1960. V. 8 0. P. 161–180.
Wallace R.W. The Areopagos Council, to 307 B. C . Baltimore, 1989.
Wardy R. Rhetoric // GT. P . 465–485.
Welwei K. -W. Das klassische Athen: Demokratie und Machtpolitik im 5.
und 4 . Jahrhundert. Darmstadt, 1999.
Welwei K. -W. Die Entwicklung des Gerichtswesens im antiken Athen:
Von Solon bis zum Ende des 5. Jahrhunderts V. C hr. / / GPAA. S . 15–29.
Westermann W.L . Athenaeus and the Slaves of Athens // Slavery in Clas-
sical Antiquity. Cambridge, 1960. P . 73–92.
Westlake H.D . Thucydides on Pausanias and Themistocles — a Written
Source? // ClQ. 1977. V. 2 7 . No 1 . P . 9 5–110.
Whitehead D. The Demes of Attica 508/7 — c a . 250 B. C . Princeton, 1986.
Will W. Perikles. Reinbek, 1995.
Will W. Thukydides und Perikles: Der Historiker und sein Held. Bonn,
2003.
Willemsen F. Ostraka // MDAI(A). 1965. Bd. 80. S. 100–126.
Williams G.M .E . The Kerameikos Ostraka // ZPE. 1978. Bd. 31. P . 103–
113.
Williams G.W. The Curse of the Alkmaionidai. I I. Kleisthenes and the
Persian Wars // Hermathena. 1952. V. 79. P. 1 –21 .
Williams J. Ideology and the Constitution of Demetrius of Phalerum //
Polis and Polemos: Essays on Politics, War and History in Ancient Greece in
Honor of D. Kagan. C laremont, 1997. P . 327–346.
Winton R. Thucydides 2, 37, 1: Pericles on Athenian Democracy // Rhei-
nisches Museum für Philologie. 2004. Bd. 1 4 7 . Ht. 1 . S. 26–34.
Wolski J. Wpływ wojen perskich na formy walki politycznej w Grecji //
Przeglad historyczny. 1968. T. 59 . No 3. P . 4 16–427 .
Wolski J.
et son importance en Grèce à l’époque des guerres
médiques // Historia. 1973. Bd. 22 . Ht. 1 . S. 3–15.
Woodhead A.G. and the Council of 500 // Historia. 1967.
Bd. 16. Ht. 2 . S. 129–140.
650 Библиография к части II
Wüst F.R. Zu den
und zu den alten attischen
Trittyen // Historia. 1957. Bd. 6. Ht. 2 . S. 1 76–191.
Wyatt W.F ., Edmonson C.N . The Ceiling of the Hephaisteion // AJA.
1984. V. 89. No 2. P. 135–167.
Wycherley R.E. The Stoa Basileios // JHS. 1940. V. 60. P. 9 5–96.
Wycherley R.E. L iterary and Epigraphical Testimonia (The Athenian
Agora. V. 3). Princeton, 1957.
Zeilhofer G. Sparta, Delphoi und die Amphiktyonen im 5. Jahrhundert V.
Chr. Diss. Erlangen, 1959.
Zimmermann H. -D . Frühe Ansätze der Demokratie in der griechischen
Poleis // Klio. 1975. Bd. 57. Ht. 2 . S. 293–298.
Zinserling G. Das Akropolisbauprogramm des Perikles // Kultur und
Fortschritt in der Blütezeit des griechischen Polis. B., 1985. S. 206–246.
Tibšrioj M. QhseÚj ka... Panaq»naia // AAAD. P . 131–142 .
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
АВ — Античный вестник (Омск)
АМ — Античный мир: Проблемы истории и культуры. СПб., 1998.
ВДИ — Вестник древней истории
ДП — Древнее право
МГДА — Межгосударственные отношения и дипломатия в Ан-
тичности. Ч. 1–2. Казань, 2000–2002
ПДАСНВ — Политические деятели Античности, Средневековья
и Нового времени. Л., 1983
ПИФК — Проблемы истории, филологии, культуры
ТТАМ — Торговец и торговля в античном мире. М., 1997
AAAD — The Archaeology of Athens and Attica under the Democra-
cy. Oxf., 1994
AC — L’Antiquité classique
AD — Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert V . Chr. Stutt-
gart, 1995
AHB — Ancient History Bulletin
AJA — American Journal of Archaeology
AJPh — American Journal of Philology
CAH — Cambridge Ancient History
CISA — Contributi dell’Istituto di storia antica (Milano)
ClJ — Classical Journal
ClPh — Classical Philology
ClQ — Classical Quarterly
CM — Classica et mediaevalia
CrAH — The Craft of the Ancient Historian. Lanham, 1985
CSCA — California Studies in Classical Antiquity
DK — D iels H., Kranz W. Die Fragmente der Vorsokratiker
EP — L’esperimento della perfezione: Arte e società nell’Atene di
Pericle. Milano, 1988
FGrHist — Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker
G&R — Greece & Rome
GC — The Greek City: From Homer to Alexander. Oxf., 1991
GEM — Greece and the Eastern Mediterranean in Ancient History
and Prehistory. B ., 1977
GPAA — Große Prozesse im antiken Athen. München, 2000
GRBS — Greek, Roman and Byzantine Studies
GT — Greek Thought: A Guide to Classical Knowledge. L., 2000
IG — Inscriptiones Graecae
652 Список сокращений
JHS — Journal of Hellenic Studies
LT — The Landmark Thucydides: A Comprehensive Guide to the
Peloponnesian War. N.Y ., 1996
MDAI(A) — Mitteilungen des Deutschen Archäologischen Instituts.
Athenische Abteilung
MGG — M élanges Gustave Glotz. T. 1–2. P., 1932
NC — Numismatic Chronicle
NDD — Nothing to Do with Dionysos? Athenian Drama in its Social
Context. Princeton, 1990
OT — Ostrakismos-Testimonien I: Die Zeugnisse antiker Autoren,
der Inschriften und Ostraka über das athenische Scherbengericht aus
vorhellenistischer Zeit (487–322 V . Chr.). Stuttgart, 2002
PSZ — Perikles und seine Zeit. Darmstadt, 1979
RE — Paulys Realencyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft
REG — Revue des études grecques
RFIC — Rivista di filologia e d’istruzione classica
RIL — Istituto lombardo. Accademia di scienze e lettere. Rendiconti.
Classe di lettere e scienze morali e storiche
RPGAW — Religion and Power in the Ancient Greek World. Uppsala,
1996
RPLHA — Revue de philologie, de littérature et d’histoire anciennes
SH — Studia historica
ZPE — Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik
ОГЛАВЛЕНИЕ
ЧАСТЬ I. АРХАИКА И РАННЯЯ КЛАССИКА ................ ................... ............. 3
От автора .. .... ..... .... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... . 5
Глава I . Греческий полис и политическая жизнь в нем .... .... .... .... .... .... ... 17
Глава II. Солон: певец и творец «благозакония» .... .... .... .... .... .... .... ..... .. 64
Глава III. Писистрат: парадокс «кроткого тирана» .... .... .... .... .... ..... .... 133
Глава IV. Клеомен I: «рождение личности» в Спарте . .... .... ..... .... .... .... 185
Глава V . Мильтиад, или Осужденный победитель ... .... .... ..... .... .... .... .... 238
Послесловие .. ..... .... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... 286
Библиография к части I .. .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... 287
Список сокращений .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... .... 311
ЧАСТЬ II. В Р ЕМЯ РАСЦВЕТА ДЕМОКРАТИИ .. ................... .................. ... 313
От автора .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... .... ..... ... 315
Глава I. Афинская демократия в V в . до н. э . .... .... .... .... .... .... ..... .... .... ... 320
Глава II . Аристид: политик вне группировок ... .... .... .... .... ..... .... .... .... ... 3 6 3
Глава III. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати ... .... .... .... .... ... 431
Глава IV. Кимон: аристократ, но не олигарх .... .... .... ..... .... .... .... .... .... ... 473
Глава V. Перикл: человек, давший имя эпохе ... .... ..... .... .... .... .... .... .... ... 5 3 6
Послесловие .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... ..... .. 619
Библиография к части II ... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... .... ..... .... .. 622
Список сокращений . ..... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .. 6 51
Научное издание
Суриков Игорь Евгеньевич
Политические деятели Древней Греции
Том I: Эпоха формирования и расцвета полиса
Корректор: Моисеева Т .Г.
Компьютерная верстка: Исакова Т .В.
Группа допечатной подготовки изданий:
Зеленцов П.О .
Иванова М .В.
Коновалова Т.Ю.
Коробов С.М.
Подписано в печать 01.11 .2021. Формат 60 ×90/16.
Бумага офсетная. Печать офсетная.
Усл. печ. л . 41,0. Тираж 300 экз . Заказ No
Издательство «Академический проект»,
адрес: 111399, г . Москва, ул. Мартеновская, 3;
сертификат соответствия
No РОСС RU . АЕ51. Н 16070 от 13.03.2012;
орган по сертификации РОСС RU.0001.11АЕ51
ООО «Профи-сертификат».
Отпечатано: Акционерное общество
«Т8 Издательские Технологии»,
адрес: 109316, г . Москва, Волгоградский просп., 42, корп. 5,
телефон: +7 499 322 3832
По вопросам приобретения книги
просим обращаться в издательство:
телефоны: +7 495 305 3702, +7 495 305 6092,
факс: +7 495 305 6088,
e-mail: info@aprogect.ru,
интернет-магазин: www.academ-pro.ru
По вопросам издания книг
обращаться в редакционный отдел:
e-mail: redactor@aprogect.ru
Издательство
«Академический проект»
предлагает
Просим Вас быть внимательными и указывать
полный почтовый адрес и телефон /факс для обратной связи.
С каждым выполненным заказом Вы будете получать
информацию о новых книгах, выпущенных в свет
нашим издательством.
ЖДЕМ ВАШИХ ЗАКАЗОВ!
Издательство «Академический проект»,
адрес: 111399, Москва, ул. Мартеновская, 3,
телефоны: +7 495 305 3702, +7 495 305 6092,
е-mail: info@aprogect.ru
книги по философии,
психологии,
истории,
культурологии,
геополитике,
а также учебную
и справочную литературу
по гуманитарным дисциплинам
для вузов, лицеев, колледжей.
Вы можете приобрести книги:
купив их в нашем
интернет-магазине
www.academ-pro.ru,
заказав их по телефону
+7 495 305 3702,
по факсу
+7 495 305 6088
или по электронной почте
info@aprogect.ru