/
Автор: Суриков И.Е.
Теги: всеобщая история история исторические науки древняя греция
ISBN: 978-5-8291-3771-7
Год: 2022
Текст
И.Е. Суриков
ПОЛИТИЧЕСКИЕ ДЕЯТЕЛИ
ДРЕВНЕЙ ГРЕЦИИ
Том II
Эпоха кризиса полиса
«Академический проект »
М осква, 2022
© Суриков И.Е., 2022
© Оригиналмакет, оформление.
«Академический проект», 2022
Cуриков И.Е.
Политические деятели Древней Греции. Том II: Эпоха кризиса по-
лиса. — 2 -е изд., испр. — М.: Академический проект, 2022. — 6 94 с. —
(Всеобщая история: портреты Античности).
ISBN 9785 8291-3769-4
ISBN 9785 8291-3771-7 (Т. I I)
Книга представляет собой второй том цикла биографий выдающихся по-
литических деятелей архаической и классической Греции. Опираясь на данные
античных источников и результаты работ современных исследователей, автор
реконструирует основные события их яркого, зачастую противоречивого и на-
сыщенного разнообразными перипетиями жизненного пути. Особое внимание
уделяется историческому контексту, выходу на ключевые проблемы, связанные
с развитием древнегреческой цивилизации. Прежде всего в данном томе осве-
щаются вопросы кризиса классического полиса, начавшегося в период Пело-
поннесской войны, в конце V в. до н. э ., и охватившего также следующее сто-
летие. Главными героями третьей части являются именно видные деятели времен
Пелопоннесской войны: Никий, Алкивиад, Ферамен, Критий, Фрасибул. В чет-
вертой части ставится проблема предэллинистических тенденций в IV в. до н. э .
Соответственно, основными «действующими лицами» становятся именно видные
исторические персонажи этого столетия: спартанский царь Агесилай Великий,
фиванский полководец Эпаминонд, афинский оратор Демосфен, отчасти также
Александр Македонский.
Книга предназначена для историков-антиковедов, преподавателей и сту-
дентов гуманитарных факультетов вузов и всех, кто интересуется историей
Древней Греции.
С 90
ISBN 9785 8291 -3769-4
ISBN 9785 8291 -3771-7 (Т. I I)
УДК 94
ББ К 63 .3(0)
УДК 94
ББК 63 .3(0)
С 90
Часть III
.
ГОДИНА
МЕЖДОУСОБИЦ
ОТ АВТОРА
Вряд ли этот том нуждается в каком-то развернутом предисло-
вии. Он представляет собой продолжение цикла биографий выдаю-
щихся политических деятелей архаической и классической Греции.
Соответственно, мы сохраняем неизменными те основные формы
анализа и изложения, принципиальные подходы к источниковому
материалу, которые были приняты нами для первого тома.
Что касается круга источников, который будет нами использо-
ваться, то в основе своей и он остается прежним, хотя, разумеется,
без определенных изменений не обойтись. Так, по понятным при-
чинам, в данной части, в отличие от предшествующих, уже не будут
фигурировать свидетельства Геродота. Зато гораздо большее место
займут данные, почерпнутые у двух следующих великих историков
Эллады — Фукидида и Ксенофонта. Труд первого из них является
абсолютно незаменимым для большей части Пелопоннесской вой-
ны1, произведения второго (прежде всего «Греческая история»)
чрезвычайно важны для завершающего периода этого многолетнего
вооруженного конфликта, а также и для последующих лет2.
Очень важное место в корпусе источников начинают занимать
комедии Аристофана, которые были созданы как раз на протяже-
нии того временного отрезка, который нас далее будет интересо-
вать3. Появляется также возможность привлекать данные из речей
знаменитых аттических ораторов — пока в основном самых ранних
из них: Антифонта, Андокида и Лисия, тем более что все трое при-
1
К тому же Фукидид склонен к характеристикам ярких личностей (см.: Gribble D. In-
dividuals in Thucydides // BCT. P . 4 3 9 –468), что немаловажно для нашей работы, поскольку
она имеет биографический характер.
2
Последняя по времени работа об освещении Ксенофонтом войн и военных дейст-
вий: Schmitz W. Die Opfer des Krieges. Xenophon und die Wahrnehmung des Krieges in der
griechischen Historiographie //SAG. S. 5 5–84 . О месте сочинений Фукидида и Ксенофонта
в становлении жанра «военной монографии» см. та кже: Dewald C.J. Thucydides War Nar-
rative: A Structural Study. Berkeley, 2005; Rood T. The Development of the War Monograph //
A Companion to Greek and Roman Historiography. Oxf., 2007. Vol. 1 . P. 147–158 .
3
Важнейшие работы с анализом значения комедий Аристофана как исторического
источника: Ehrenberg V. The People of Aristophanes. N.Y., 1962; Konstan D. Greek Comedy
and Ideology. Oxf., 1995; MacDowell D.M . Aristophanes and Athens: An Introduction to the
Plays. Oxf., 1996; Spielvogel J. Wirtschaft und Geld bei Aristophanes: Untersuchungen zu den
ökonomischen Bedingungen in Athen im Übergang vom 5 . zum 4 . Jh. V. Chr. Frankfurt am Main,
2001. Впрочем, не можем не процитировать замечательных слов А . К . Гаврилова: «Трудно
выпрямить, не сломав, кривое зеркало комедии» (Гаврилов А.К. Ученая община сократи-
ков в «Облаках» Аристофана // Некоторые проблемы истории античной науки. Л ., 1989 .
С. 64).
6 От автора
няли в рассматриваемых событиях более или менее активное лич-
ное участие.
Поскольку предлагаемая вниманию читателей книга имеет би-
ографический характер, то продолжают сохранять источниковое
значение «Сравнительные жизнеописания» Плутарха. Безусловно,
будут привлекаться и прочие античные тексты, в которых содержит-
ся оригинальная и релевантная информация, относящаяся к затраги-
ваемым нами проблемам. Конкретный набор важнейших источников
о жизни и деятельности каждого из интересующих нас политиков
будет подробнее характеризоваться во вступительных частях соот-
ветствующих глав.
Хронологические рамки исследования поддаются весьма чет-
кому определению. Это — 431–403 гг . до н. э., — к ак обозначено
в подзаголовке, година междоусобиц1, как на уровне греческого
мира, так и на уровне отдельных полисов. Речь, разумеется, идет
о Пелопоннесской войне2 и сопутствовавших ей внутренних смутах,
в частности, об олигархических переворотах в Афинах. Ни один из
героев данной части, кроме Фрасибула, не перешагнул за предел
обозначенного временнóго отрезка. Гибель последнего, правда,
приходится уже на начало IV в . до н. э ., почему и придется в самом
конце уделить некоторое внимание также первому послевоенному
десятилетию.
Пелопоннесская война стала важнейшей вехой во всем бытии
классической Греции3, воистину открыла новую страницу ее исто-
рии, и нужно сказать, страницу достаточно мрачную, положившую
1
К общей характеристике этой эпохи см. та кже: Munn M. The School of History: Ath-
ens in the Age of Socrates. Berkeley, 2000 .
2
В предыдущем томе, в биографии Перикла, нам уже пришлось рассмотреть ряд отно -
сящихся к ней вопросов: причины и поводы начала войны, соотношение сил враждующих
сторон, первые годы военных действий. Это было неизбежно, поскольку Перикл сыграл
важнейшую роль как в развязывании Пелопоннесской войны, так и в ее ведении на началь-
ных этапах . Но в своей целостности, как исторический феномен колоссального значения,
этот вооруженный конфликт будет детально рассматриваться в данной части .
3
Наиболее фундаментальным исследованием о Пелопоннесской войне и по сей день
остается тетралогия Дональда Кэгена: Kagan D. The Outbreak of the Peloponnesian War.
Ithaca, 1981; Idem. The Archidamian War. Ithaca, 1974; Idem. The Peace of Nicias and the
Sicilian Expedition. Ithaca, 1981; Idem. The Fall of the Athenian Empire. Ithaca, 1987. Впо-
следствии Кэген выпустил сокращенное издание своего труда — в одном томе: Idem. The
Peloponnesian War. N.Y ., 2003. В самое последнее время в западном антиковедении моно -
графические работы об этом вооруженном конфликте пошли просто-таки потоком (Cawk-
well G. Thucydides and the Peloponnesian War. L.; N.Y., 1997; Souza Ph. de. The Peloponnesian
War 431 –404 BC. Oxf., 2002; Lazenby J.F. The Peloponnesian War: A Military Study. L.; N .Y.,
2004; Bagnall N. The Peloponnesian War: Athens, Sparta and the Struggle for Greece. L ., 2004;
Hanson V.D. A War Like No Other: How the Athenians and Spartans Fought the Peloponnesian
War. L., 2005).
7 От автора
начало кризисным явлениям. Нам уже приходилось отмечать1, что
именно от этого внутриэллинского конфликта в действительности
следует отсчитывать совокупность процессов, обозначаемую обыч-
но в исследовательской литературе как «кризис IV века» или кризис
классического греческого полиса. Данный кризис представляется
нам настолько важным, настолько определившим на довольно дли-
тельный период общий облик античной цивилизации (а в конечном
счете в корне изменившим этот облик), что именно ему мы посвящаем
вводную главу обобщающего характера. Далее следуют собственно
биографии.
Среди «героев» данной части — политические деятели различно-
го характера: крупные полководцы (Никий, Алкивиад) и люди более
«штатские», насколько таковые вообще могли быть в греческом по-
лисе, да еще и в эпоху, когда шла почти непрерывно война (Фера-
мен), фигуры огромного исторического значения и второстепенные
персонажи... Пожалуй, именно об этих последних стоит сказать не-
сколько слов. Имело ли смысл включать их жизнеописания в книгу?
Пожалуй, у нас не было другого выхода. Дело в том, что как раз в тот
период, который мы теперь рассматриваем, произошли существен-
ные изменения в составе и характере политической элиты2. Как мы
писали в другом месте3 (просим прощения у читателя за самоцити-
рование), имея в виду IV в. до н . э ., «политический “космос” афин-
ского полиса был теперь, если так можно выразиться, более населен-
ным, чем прежде, но, за редчайшими исключениями, каждая “звезда”
в этом “космосе” светила теперь более тускло, нежели в V в . до н . э .» .
Что уж говорить, даже славный Демосфен не выдержит сравнения
с Аристидом или Фемистоклом, Кимоном или Периклом... «Время
титанов» постепенно миновало, пришло «время обычных людей».
И начался этот процесс как раз в эпоху Пелопоннесской войны.
Причины подобного оборота событий нам еще предстоит разби-
рать в дальнейшем, а пока упомянем лишь о том, что сразу бросается
в глаза: о нарастании «узкой специализации» среди государственных
1
Суриков И.Е. Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в . до
н. э. М., 2002. С. 8.
2
См. н а иболее точную характеристику этих изменений: Mossé C. Citoyens “actifs” et ci-
toyens “passifs” à Athènes au IVème siècle av . J. -C. / / Symposion 1977: Vorträge zur griechischen
und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1982 . S . 157–160; Eadem. De l’ostracisme aux procès
politiques: le fonctionnement de la vie politique à Ath ènes // Istituto universitario orientale
(Napoli). Annali. Sezione di archeologia e storia antica. 1 9 8 5. Vol. 7 . P. 9 –18; Eadem. La classe
politique à Athènes au IVème siècle // AD. S. 67–77 . О зарождении указанных процессов еще
во второй половине V в . до н . э. см . в классическом исследовании: Connor W.R. The New
Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton, 1971.
3
Суриков И.Е. Остракизм в Афинах. М ., 2006 . С. 3 9 8.
8 От автора
деятелей. Стратег в IV в . до н. э . (во всяком случае, в Афинах) — это,
как правило, только стратег, не более того; если он и имеет полити-
ческие амбиции, то они обычно слабо проявляются. Известно немало
действительно талантливых, выдающихся военачальников этого вре-
мени: Конон, Ификрат, Хабрий, Тимофей, Харет, Харидем... Многим
из них посвящает биографии Корнелий Непот, но, что характерно,
ни одному — Плутарх. И это вполне закономерно: чем перечислен-
ные лица зарекомендовали себя в политике? Да практически ничем
или почти ничем. В истории афинской политической жизни один Де-
мосфен более значим, чем все они вместе взятые. А в то же время
Демосфен абсолютно никак не отличился на полях сражений.
Может быть, сказанное поможет объяснить, почему мы в этой
части говорим, помимо прочих, и о таких, например, лицах, как Фе-
рамен или Фрасибул, известные только специалистам. Эти полити-
ческие деятели «второго эшелона» точно так же демонстрируют
на своих судьбах перипетии истории Греции в кризисную эпоху. Да
и следует ли, строго говоря, относить их обязательно к «второму
эшелону»? Фрасибул, в частности, пусть недолгое время, но все-таки
был «первым человеком» в Афинах. Ферамен еще для Аристотеля яв-
лялся фигурой одного порядка с Никием (Arist. Ath. pol. 28. 5); мы его
таковым уже не считаем, но это не в последнюю очередь потому, что
биографию Никия написал Плутарх, а биографию Ферамена — нет.
Можно сказать, что возникает даже своеобразная аберрация: Плу-
тарх как бы задал своеобразный канон «великих греков», и те, кто
в этот канон не вошел, в современной историографии по большей ча-
сти тоже остаются на вторых-третьих ролях. А между тем Плутарх
в подборе героев своих жизнеописаний руководствовался, естест-
венно, субъективно-личностным критерием, да не следует к тому же
забывать, что не все из этих жизнеописаний дошли до нас.
Одним словом, рассмотрение «политиков в контексте эпохи»
диктует в некоторых случаях обращение не только к главным, но
и к второстепенным деятелям; это позволит сделать общую картину
более полной и многогранной.
Глава I. КРИЗИС
КЛАССИЧЕСКОГО
ГРЕЧЕСКОГО ПОЛИСА:
ОСНОВНЫЕ
КОМПОНЕНТЫ
Два века, составляющие классическую эпоху истории Древней
Греции, лишь в очень малой степени напоминают друг друга. IV в . до
н. э . резко отличается от V в. до н. э ., от «золотого века классики», от
наивысшего взлета эллинской цивилизации. Между двумя столетия-
ми пролегла настоящая пропасть; имел место принципиальный пере-
лом, пришедшийся на годы Пелопоннесской войны.
По большому счету можно сказать, что в этой войне вообще не
было победителя: от нее не выиграла, а пострадала вся Эллада. Дли-
тельный вооруженный конфликт сыграл огромную негативную роль
в истории греческого мира, положил начало нарастанию кризисных
явлений, наверное, во всех без исключения полисах. В Греции пра-
ктически не было региона, который не понес бы ущерба от продол-
жавшихся из года в год военных кампаний. Ведь они сопровождались
гибелью людей, разорением сельскохозяйственных угодий, разры-
вом торговых связей, бессмысленными тратами огромных денежных
средств1.
Война отрицательно повлияла на внутриполитическую ситуацию
в полисах, которая стала более нестабильной: участились граждан-
ские смуты и перевороты. В межполисных отношениях нарастала
раздробленность, невозможность объединить силы даже перед ли-
цом серьезных угроз. Одним словом, Греция вышла из многолетнего
испытания очень ослабленной, как бы надломленной; ее «золотой
век», период высшего процветания остался позади. Полоса подъема
сменилась полосой кризиса.
1
О судьбе греческой экономики во время Пелопоннесской войны см.: Diesner H.-J.
Wirtschaft und Gesellschaft bei Thukydides. Halle, 1956. S. 9 2 ff.; Spielvogel J. Wirtschaft und
Geld bei Aristophanes: Untersuchungen zu den ökonomischen Bedingungen in Athen im Über-
gang vom 5 . zum 4. Jh. V . Chr. Frankfurt am Main, 2001.
10 Часть III. Година междоусобиц
Итак, «кризис IV века» (впрочем, по причинам, обозначенным
выше, в предисловии, нам бы казалось более корректным называть
его «кризисом конца V–IV в . до н . э .»), по поводу которого немало
было сломано копий в историографии, особенно отечественной: ведь
для российского антиковедения советского периода он долгое время
находился в числе подчеркнуто приоритетных тем1. Выработать еди-
ную, «правильную» концепцию кризиса, насколько можно судить,
все-таки не удалось, но ряд весьма важных и точных наблюдений
был сделан. Что же касается западной науки об античности, которая
и в целом отличалась большей плюралистичностью и меньшим инте-
ресом к теоретическим проблемам, то в ней прийти к такому единому
взгляду на кризис даже и не пытались вплоть до совсем недавнего
времени, к тому же занимались им более спорадически.
В результате на сегодняшний день существуют самые разные, по-
рой полярно противоположные трактовки интересующего нас исто-
рического явления. Это обусловлено и объективными причинами:
кризис классического полиса, который разразился в ходе Пелопон-
несской войны, а в IV в . до н. э . стал самым главным, ключевым про-
цессом, характеризовавшим это столетие, пронизавшим собой все
поры общества, представляет собой феномен, чрезвычайно сложный
для понимания, интерпретации, да и просто для объективного, це-
лостного и корректного описания. Он был многомерным, имел целый
ряд более или менее важных аспектов. В зависимости от того, какие
из этих аспектов мы будем считать принципиальными, первичными,
определяющими, а какие — в торостепенными и производными, бу-
дет проистекать и общая точка зрения на «кризис IV века». У любой
из таких точек зрения, несомненно, окажутся не только свои силь-
ные, но и слабые стороны, что сделает ее уязвимой для критики.
Следует подчеркнуть, что последующее изложение в данной главе
является именно лишь одной из точек зрения на кризис классического
полиса — той, которая особенно близка автору этих строк, которая
представляется ему наиболее взвешенной. Мы не настолько самона-
деянны, чтобы претендовать на окончательное и бесповоротное раз-
решение комплекса сложнейших проблем. Вообще в настоящее время
1
См. из важнейших отечественных работ о кризисе полиса: Глускина Л.М . Проблемы
социально-экономической истории Афин IV в . до н. э . М., 1975; Маринович Л.П. Греческое
наемничество IV в . до н . э . и кризис полиса . М ., 1975; Она же. Греки и Александр Маке-
донский (К проблеме кризиса полиса). М ., 1993; Фролов Э.Д. Огни Диоскуров: Античные
теории переустройства общества и государства. Л ., 1984; Он же. Греция в эпоху поздней
классики: Общество. Личность. Власть. СПб., 2001 (эта книга представляет собой сборник
работ, в основном написанных значительно раньше, но автор подчеркивает, что он и поны -
не по важнейшим вопросам остается на прежних позициях); Исаева В.И . Античная Греция
в зеркале риторики: Исократ. М ., 1994 .
11 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
наука лишь подходит к всесторонней характеристике кризиса, в из-
учении многих его нюансов имеется еще немало «белых пятен».
Очевидно, будет не лишним прежде всего охарактеризовать, —
безусловно, в очень краткой, общей и, может быть, в чем-то упро-
щенной форме, что неизбежно, — о сновные точки зрения на пред-
мет, высказывавшиеся ранее1. Тем более что при интерпретации кри-
зисных явлений, охвативших греческий полисный мир в IV в . до н. э .,
между различными исследователями, повторим, возникает большое
количество концептуальных расхождений; их мнения вступают
в прямое противоречие друг с другом.
Традиционной, превалировавшей в историографии на протя-
жении десятилетий можно назвать точку зрения, согласно которой
в указанном столетии в Греции наблюдались симптомы всесторонне-
го кризиса: в экономической сфере — концентрация земельной соб-
ственности в руках немногих богачей, упадок свободного крестьян-
ства и, как следствие, общий аграрный кризис или даже разруха
в сельском хозяйстве, снижение темпов развития ремесла и торговли,
возрастание роли рабовладельческих отношений, в социально-поли-
тической сфере — кризис и осложнение общественных отношений,
подрыв равновесия между высшими и низшими слоями населения,
концентрация власти в руках состоятельной привилегированной
элиты, вышедшей из торгово-ремесленных кругов («буржуазии», по
определению некоторых склонных к модернизации исследователей).
Данная точка зрения отразилась, в частности, в ранних работах вы-
дающейся французской исследовательницы К. Моссе2, в фундамен-
тальной многотомной коллективной монографии «Эллинские поли-
сы», вышедшей в 1974 г . в ГДР под редакцией Э . Вельскопф3. Кста-
ти, в написании этого труда приняли заметное участие российские
антиковеды. Отметим в связи со сказанным, что именно излагаемая
здесь концепция — о кризисе IV в . до н. э . к ак всестороннем упадке,
в основе которого лежали экономические факторы, — в целом утвер-
дилась, с теми или иными вариациями, в отечественной литературе
(см. в ышеупомянутые работы Л . М . Глускиной, Э. Д . Фролова)4, хотя
1
Полезный разбор этих точек зрения см. в работе: Davies J.K. The Fourth Century Cri-
sis: What Crisis? // AD. S . 2 9 –36 .
2
И прежде всего в ее известной книге: Mossé C. La fin de la démocratie athénienne. P .,
1962. В дальнейшем Моссе во многом изменила точку зрения; ее более поздние работы
(например: Mossé C. La classe politique à Athènes au IVème siècle // AD. S . 67–77) написаны
с существенно иных позиций).
3
Hellenische Poleis: Krise — Wandlung — Wirkung / Hrsg. von Welskopf E. Ch. Bd. 1–4 .
B., 1974.
4
Работы с подобной трактовкой кризиса IV в . до н . э. в российском антиковедении
появляются вплоть до самого последнего времени. См., например: Борухович В.Г . Кризис
12 Часть III. Година междоусобиц
в последнее время наметились и попытки более неоднозначной трак-
товки этого кризиса (Л. П . Маринович)1.
Существует также мнение, согласно которому кризис IV в. до
н. э . был в истории Греции не «кризисом упадка», а «кризисом ро-
ста», в ходе которого экономическая и политическая эволюция древ-
негреческого общества вышла за рамки полиса. В данной концепции
акцент делается не столько на негативные, сколько на позитивные
стороны развертывавшихся процессов. Представитель этой точки
зрения — чешский ученый Я . Печирка2.
Наконец, в самое последнее время в западном антиковедении, ка -
жется, наметилась тенденция вообще в значительной мере затуше-
вывать кризисные явления в полисном мире IV в . до н . э . и даже —
в крайних проявлениях этой тенденции — попросту отрицать саму
реальность кризиса классического греческого полиса. Это просле-
живается во всё большем количестве работ3, становится своего рода
«новой ортодоксией». Едва ли не самым ярким проявлением такого
подхода стал вышедший в 1995 г. весьма объемистый сборник статей
под редакцией В. Эдера «Афинская демократия в IV веке до н . э .: со -
вершенствование или упадок формы государственного устройства?»4.
Среди авторов книги — ряд ведущих антиковедов современности:
П. Родс, Дж. Дейвис, Э. Бадиан, М. Пьерар, К . Моссе и др.
Не будем углубляться здесь в детальный разбор положений, раз-
виваемых в сборнике, поскольку такой разбор был нами уже про-
делан в другом месте5. Отметим лишь, что между перечисленными
учеными отнюдь нет полного единства во взглядах, существуют се-
рьезные разногласия. Так, одни из них совсем не считают возмож-
греческого полиса в IV в . до н. э . (к постановке проблемы) // Проблемы антиковедения
и медиевистики. Нижний Новгород, 1999 . С . 1 5 –19 . Кстати, вызывает удивление, что ав-
тор пытается «поставить» проблему, которая на самом деле уже давным-давно поставлена
и для которой предлагались, как мы сейчас и видим, разнообразные варианты решения.
1
Из более ранних попыток оспорить «ортодоксию», безусловно, следует упомянуть
чрезвычайно интересные, опередившие свое время статьи В . Н. Андреева. См., в частности:
Андреев В.Н. Структура частного богатства в Афинах V –IV вв . до н. э . // ВДИ. 1 98 1 . No 3 .
С. 2 1 –47; Он же. Аграрные отношения в Аттике в V –IV вв. до н . э . / / Античная Греция:
Проблемы развития полиса . Т. 1. Становление и развитие полиса . М ., 1983. С. 2 47–326 .
2
Pečirka J. The Crisis of the Athenian Polis in the Fourth Century B. C. // Eirene. 1 976.
Vol. 14. P. 5 –29.
3
Из недавних примеров см., например: Ober J. The Athenian Revolution: Essays on An-
cient Greek Democracy and Political Theory. Princeton, 1999 . P . 2 9 –31 .
4
Die athenische Demokratie im 4 . Jahrhundert v .Chr.: Vollendung oder Verfall einer Ver-
fassungsform? / Hrsg. von Eder W . Stuttgart, 1995 . В системе сокращений, принятых в нашей
монографии, эта книга обозначается как AD.
5
Суриков И.Е. Новая концепция афинской истории IV в. до н. э. // ВДИ. 1996. No 4.
С. 23 5 –245 . К оценке сборника, о котором идет речь, см. т а кже: Маринович Л.П. Закон
и власть в классических Афинах // ВЧОАМ. С. 5 –18 .
13 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
ным признать историческую реальность «кризиса IV века», другие
утверж дают, что не было кризиса полиса как такового, а был лишь
кризис системы межполисных взаимоотношений, третьи полагают,
что кризис, может быть, и имел место в каких-то регионах греческо-
го мира, но, во всяком случае, в Афинах он не наблюдается, и пр.,
и пр. Понятно, что все эти расхождения в деталях отнюдь не придают
стройности и убедительности целому, мешают выработать единый
взгляд на рассматриваемый комплекс процессов и событий.
В сущности, единственное, что объединяет адептов характери-
зуемого здесь направления, — попытка противопоставить традици-
онной схеме нечто новое; но само это новое еще не выкристаллизо-
валось в концептуально четкой форме, оставляет много неясностей,
значительно усложняет ответы на ряд принципиальных вопросов
и, откровенно говоря, больше ставит новых проблем, чем помогает
решить уже существующие. Перед нами — очередная схема, не менее
спорная и уязвимая, чем предлагавшиеся ранее.
Несмотря на обилие метких, точных наблюдений авторов сборни-
ка по конкретным вопросам — о значительном подъеме и процветании
в экономике Афин IV в . до н. э ., об элементах стабильности и плодот-
ворного континуитета в социально-политической сфере и т. п ., — все-
таки в общем и целом приходится признать: концепция афинской и гре-
ческой истории этого времени, в которой совершенно не остается места
для каких-либо проявлений кризиса, которая как бы отмахивается от
них как маловажных и несущественных реалий, на наш взгляд, вряд ли
может быть принята. Она слишком явно страдает односторонностью.
Из сказанного, наверное, уже ясно: автор этих строк не сомнева-
ется в том, что кризис классического греческого полиса — реальный
исторический факт, а периодически предпринимающиеся попытки
отрицать это, доказывать, что Греция IV в . до н . э. не знала серьез-
ных кризисных явлений, развивалась в принципе по тем же законо-
мерностям, что и в предшествующем столетии, не имеют под собой
убедительных оснований.
Непонятно, как согласовать отрицание кризиса полиса с фактом
конечного исторического поражения полисного мира. Если внутрен-
них предпосылок этого поражения не было, то получается, что его
причиной стало лишь роковое вмешательство внешней силы (в дан-
ном случае Македонии), а это создает впечатление некой злополуч-
ной случайности. Попытку выйти из положения предпринял У . Ран-
симен1, предложив считать, что полис — это «эволюционный тупик»,
1
Runciman W.G. Doomed to Extinction: The Polis as an Evolutionary Dead-end // GC.
P. 3 47–367.
14 Часть III. Година междоусобиц
такой тип общества и государства, который в принципе неспособен
адаптироваться к существенным переменам, прежде всего из-за не-
возможности в полисных условиях реальной концентрации власти.
Иными словами, полис ушел в прошлое не потому, что в какой-то мо-
мент он вступил в полосу кризиса, а потому, что он изначально был
структурой, обреченной на гибель. Ну что же, наверное, в каком-то
смысле это так; как говорится, «ничто не вечно под луной». Но если
данная конкретная форма социально-политической организации не
является вечной, из этого никоим образом не вытекает, что ее следу-
ет признать «тупиковой». Иначе как же быть с грандиозными успеха-
ми как внутреннего, так и внешнего порядка, достигнутыми полисом
в течение архаической и раннеклассической эпох? И не оказываемся
ли скорее мы сами в тупике, приняв этот тезис?
Далее, в решительном противоречии с рассматриваемой кон-
цепцией (или скорее тенденцией), отрицающей кризис, находятся
суждения самих авторов IV в . до н. э . — публицистов, философов,
политических идеологов — о своей эпохе. Невозможно не заметить,
что суждения эти были за редким исключением негативными, про-
низанными ностальгией по «великому прошлому», по времени Гре-
ко-персидских войн и Пентеконтаэтии1. Граждане греческих госу-
дарств, жившие в эту эпоху, рассматривали ее как период кризиса,
далеко не лучшее время в истории Эллады, и с тоской оглядывались
назад — на славный век побед над персами, процветания Афин при
Фемистокле, Кимоне, Перикле, военных успехов простой и мужест-
венной Спарты2. Как могло получиться, что в общественном созна-
нии периода, будто бы не характеризовавшегося кризисными явле-
ниями, сложилось тем не менее тревожное ощущение всестороннего
кризиса, упадка? Ответа на этот вопрос, увы, не дается.
* * *
Итак, «кризис IV века» — отнюдь не историографический миф,
а самая что ни на есть суровая реальность. В то же время с его кон-
кретными составляющими далеко не всё ясно; как мы уже видели,
1
Как ни парадоксально, сами же авторы сборника, о котором здесь идет речь, не уста-
ют подмечать эти ностальгические нотки едва ли не во всех сферах общественного бытия
афинского полиса IV в . до н . э . — о т внешней политики (Badian E. The Ghost of Empire. Re-
flection on Athenian Foreign Policy in the Fourth Century B . C . / / AD. S . 79–106) до литерату-
ры (Seidensticker B. Dichtung und Gesellschaft im 4 . Jahrhundert. Versuch eines Überblicks //
AD. S. 175–198) и искусства (Borbein A.H. Die bildende Kunst Athens im 5 . und 4. Jahrhundert
v. Chr. // AD. S. 429 –457).
2
Уже сразу после Пелопоннесской войны, в творчестве Фукидида, эти настроения
звучат с полной ясностью, что аргументированно показано в фундаментальной моногра-
фии: Will W. Thukydides und Perikles: Der Historiker und sein Held. Bonn, 2003 .
15 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
изо билуют самые разнообразные точки зрения. В подобной ситуа-
ции наиболее уместным представляется не «изобретать велосипед»,
не придумывать что-то совершенно новое (да это и вряд ли возмож-
но), а взять наиболее ценное из имеющихся теорий кризиса класси-
ческого полиса и привести, насколько это возможно, в определен-
ный синтез, постоянно учитывая при этом неодинаковую значимость
различных факторов, действовавших в интересующую нас эпоху.
Так, представляется не вполне правомерным считать (как это
часто делается), что корни кризиса классического полиса лежали
в экономической сфере. Греческая экономика IV в . до н. э ., безуслов-
но, имела отличительные черты по сравнению с предшествующей
эпохой. Фактором, оказывавшим на хозяйственное развитие крайне
негативное воздействие, стали постоянные военные конфликты меж-
ду полисами. Уже Пелопоннесская война подорвала благосостояние
многих регионов Эллады. Впоследствии вооруженные столкновения,
приводившие к разорению сельскохозяйственных территорий, раз-
рыву торговых связей и т . п ., стали едва ли не ежегодными.
Но к этому наблюдению необходимо дать несколько принципи-
альных оговорок. Прежде всего, частые межполисные войны — реа-
лия, отнюдь не появившаяся впервые в эпоху кризиса. Она, насколько
можно судить, была имманентно присуща греческому миру — даже
в период архаики. Да, в IV в . до н . э . таких войн стало больше. Но ведь
это — ко личественное, а не качественное различие. Далее, в целом
полисы по большей части довольно быстро оправлялись от ущерба,
наносимого военными действиями, от разорения врагами сельской
местности1. А с другой стороны, войны оказывали стимулирующее
воздействие на развитие ряда отраслей ремесленного производства:
оружейного дела, судостроения, строительства фортификационных
сооружений2.
В целом вряд ли можно говорить о том, что общее благососто-
яние греческих полисов было в IV в . до н . э . существенно ниже, чем
в предшествующем столетии, характеризующемся как «золотой век
Эллады». Возникавшие экономические проблемы в большинстве слу-
чаев достаточно успешно разрешались. Так, Афины в ходе неудач-
ной для них Пелопоннесской войны утратили такой колоссальный
источник доходов, каким ранее являлся форос, эксплуатация союз -
ников по Архэ. Это было, конечно, чрезвычайно болезненно. Чтобы
выжить в усложнившемся мире, сохранять авторитетное положение,
1
Суриков И.Е . Попытка торговых санкций в классической Греции: мегарская псе -
фисма Перикла и ее последствия // Торговля и торговец в античном мире. М ., 1997. С. 36 .
2
Здесь следует отметить, что в античной Греции действительно интенсивно и прогрес-
сивно развивались только те области техники, которые были связаны с военным делом.
16 Часть III. Година междоусобиц
поддерживать существование демократии — а эта политическая си-
стема, как известно, требует больших расходов, — афинянам прихо-
дилось изыскивать внутренние ресурсы; именно это они и предпри-
нимали. Только теперь начала по-настоящему развиваться сельско-
хозяйственная инфрастуктура аттической хоры; становилась более
интенсивной разработка Лаврийских серебряных рудников1. Афи-
ны в этот период установили дружественные отношения с далеким
Боспорским царством в Северном Причерноморье2, и это тоже име-
ло немаловажные экономические последствия: правители Боспора
по льготным ценам, а порой и просто в дар поставляли в афинский
полис крупные партии зерна.
В результате Афины IV в. до н . э. н икак нельзя было назвать
бедным полисом. Конечно, такая ситуация, как при Перикле, ког-
да в сокровищницах Акрополя хранился колоссальный «неприкос-
новенный запас государства» — т ысячи талантов серебра (Thuc. I I.
13. 3) — уже не могла повториться. Но тем не менее, как говорится,
на жизнь хватало. А между тем расходы не уменьшались, а только
увеличивались. Так, в начале IV в . до н. э . появилась новая, ранее не
существовавшая расходная статья — оплата гражданам посещения
народных собраний (Arist. Ath. pol. 41. 3).
Разумеется, не всем полисам удавалось столь же успешно справ-
ляться с экономическими трудностями. Так, очень сильно пострада-
ла от нарастания кризисных явлений в экономике Спарта3. Она за-
платила особенно большую цену за свои притязания на гегемонию
в Элладе и к середине IV в . до н. э . находилась в чрезвычайно тяжелом
положении. Имевшая место в ходе спартано-фиванских войн утрата
Мессении с ее плодородными землями, обрабатывавшимися даровым
трудом илотов, нанесла сильный удар по сельскому хозяйству, а ведь
именно оно являлось безусловной основой хозяйственной жизни
спартанского полиса. Гражданский коллектив спартиатов, который
и раньше-то был небольшим, еще больше поредел в результате воен-
ных потерь и других факторов, что приводило к ослаблению оборо-
носпособности.
1
Эти процессы хорошо продемонстрированы на археологических данных в работе:
Lohmann H. Die Chora Athens im 4. Jahrhundert v .Chr.: Festungswesen, Bergbau und Siedlun-
gen // AD. S . 5 1 5–548.
2
О дружественном характере этих отношений см .: Скржинская М.В . Ольвиополи-
ты и боспоряне в Афинах // ВДИ. 20 0 2 . No 2 . С. 1 3 3–143; Braund D. The Bosporan Kings
and Classical Athens: Imagined Breaches in a Cordial Relationship (Aisch. 3 .171–172; [Dem.]
34, 36) // The Cauldron of Ariantas: Studies Presented to A. N. Ščeglov on the Occasion of his 70th
Birthday. Aarhus, 2003. P. 197–208 .
3
Об упадке Спарты в IV в . до н. э . с м.: Cartledge P. Sparta and Lakonia: A Regional His-
tory 1300 –362 BC. 2 ed. L ., 2002. P. 2 2 8 ff.
17 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
В бытие Спарты стали проникать дотоле такие чуждые ей явле-
ния, как деньги, имущественное расслоение. Насколько можно су-
дить, еще в начале IV в. до н. э . был принят особый закон (так назы-
ваемая ретра Эпитадея, по имени предложившего его эфора), разре-
шавший спартиатам дарить и завещать другим лицам свои земельные
участки, которые ранее являлись неотчуждаемыми и передавались
по наследству от отца к сыну, а в случае отсутствия сыновей возвра-
щались государству. Таким образом, в Спарте начала формировать-
ся настоящая частная собственность на землю. Это со временем по-
вело к концентрации наделов в руках наиболее богатых граждан, в то
время как беднейшие спартиаты лишались земли и, соответственно,
выбывали из числа полноправных членов гражданского коллектива,
становились из гомеев гипомейонами («опустившимися»). Трещала
по швам и разваливалась прославленная спартанская «община рав-
ных»; социальное неравенство стало отныне в Лакедемоне таким же
фактом, как и в остальных частях Греции.
Необходимо отметить два, на наш взгляд, достаточно значимых
обстоятельства. Во-первых, Л . П . Маринович и Г. А. Кошеленко в не-
давней работе по спартанской проблематике этого времени1 автори-
тетно и, на наш взгляд, аргументированно высказались в пользу того
мнения, что в Спарте «первопричиной кризиса стал слом традицион-
ной морали и традиционных норм поведения», принципиальные из-
менения в системе ценностей, появление нового типа политических
лидеров, а не экономические факторы.
Во-вторых, в любом случае ситуация в Спарте была скорее исклю-
чением, чем проявлением общего правила. Ведь Спарта и сама по ос -
новным параметрам своего устройства была уникальным исключени-
ем в греческом мире. Искусственно законсервированный еще рефор-
маторами архаической эпохи жесткий социальный строй, «Ликургов
космос», не мог удержаться навеки, он был обречен на то, чтобы
рано или поздно рухнуть. Спарта должна была начать превращаться
в «нормальный» полис. Теперь именно это и происходило, принимая
подчас весьма болезненные для спартиатов формы. Что же касается
большинства государств Греции, греческого мира в целом, то в нем
проблема обезземеливания беднейших граждан, концентрации бо-
гатств в руках небольшого круга лиц, имущественного и социально-
го расслоения если и существовала в IV в. до н. э . (а есть основания
полагать, что в современной историографии масштаб этой проблемы
1
Маринович Л.П., Кошеленко Г.А . Причины и обстоятельства падения «Ликургова
строя» в Спарте // Проблемы истории, филологии, культуры. 2 0 0 2. Вып. 1 3. С. 5 –21; см .
также: Маринович Л.П. К проблеме кризиса спартанского полиса // Античность в совре-
менном измерении. Казань, 2001 . С. 1 0 4 –106 .
18 Часть III. Година междоусобиц
несколько преувеличен), то была далеко не столь острой и, во всяком
случае, не новой. Все эти процессы в эллинских городах, не считая
Спарты, в той или иной форме существовали и ранее, что не препят-
ствовало, однако, процветанию полисного строя. Очевидно, в IV в.
до н. э . появились какие-то принципиально новые факторы, которые
порождали системный кризис — ведь кризис классического полиса
был именно системным кризисом, а не кризисом, проявлявшимся
в каких-то отдельных аспектах общественной жизни.
Новые факторы, о которых идет речь, лежали, насколько мож-
но судить, все-таки прежде всего не в экономической сфере. Здесь
следует еще отметить, что, как неоднократно подчеркивалось круп-
нейшими представителями современной западной историографии
античности1, экономика в Древней Греции и в целом не играла той
определяющей, «базисной» роли, как, скажем, при капитализме, что
она вообще не представляла собой отдельной сферы бытия, а была
тесно, неразрывно связана с остальными сторонами жизни общества
и государства, укоренена в них . Гораздо бóльшую, ключевую роль иг-
рала политика, являвшаяся своеобразным «стержнем» полиса2; ско-
рее уж именно она определяла экономику.
Нам представляется, что истоки «кризиса IV века» наиболее
оправданно искать как раз в политической сфере. Собственно, чем
характеризуется любой системный кризис? Элементы, имманентно
присущие системе, утрачивают прежнее содержание, перерождают-
ся; системные связи между ними распадаются, что приводит к нара-
станию общей энтропии. Поэтому для того, чтобы ответить на во-
прос, в чем и как проявлялся кризис, необходимо вначале вспомнить,
что было характерным для данной системы (классического полиса)
в период ее устойчивого функционирования, в докризисную эпоху.
Ключевым элементом полисного типа общества и государствен-
ности, было, как известно, наличие сплоченного, замкнутого гра-
жданского коллектива, противопоставленного своими привилегиями
как прочим категориям населения, так и внешнему миру, граждан-
ского коллектива, осуществляющего в своей совокупности верхов-
ную власть в полисе. Именно этот принцип в IV в . до н. э. начал серь-
езно подрываться. Если взять пример Афин, история которых лучше
всего известна из источников, то оказывается, что отдельные лица,
не являвшиеся гражданами, становятся в этом столетии значительно
более влиятельными, чем прежде.
1
См., например: Finley M.I . The Ancient Economy. Berkeley, 1973. Passim; Austin M.M.,
Vidal-Naquet P. Economic and Social History of Ancient Greece. Berkeley, 1977. P. 8 ff .; Sno-
dgrass A. Archaic Greece: The Age of Experiment. Berkeley, 1981. P. 1 2 3 ff.
2
Murray O. Cities of Reason // GC. P . 1 9 .
19 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
Так, не гражданами, а метэками в своем подавляющем большин-
стве являлись «банкиры»-трапезиты1, а между тем они принадле-
жали к числу богатейших жителей Афин2. Самый состоятельный из
афинских трапезитов — Пасион — вообще был по происхождению
вольноотпущенником. Хотя сами эти люди не могли непосредствен-
но участвовать в политической жизни3, они тем не менее активно
и небезуспешно «лоббировали» свои интересы в народном собра-
нии и других органах власти, используя материально зависимых от
них политиков. Складывалась парадоксальная ситуация: гражданин,
причем, влиятельный гражданин, служил своей деятельностью метэ-
ку4, иногда — бывшему рабу5.
В ходе кризиса IV в . до н. э. начинает распадаться такая важней-
шая для классического полиса категория, как единство граждан-
ского коллектива, полисная солидарность. Утрачивается чувство
общности гражданина со своим государством, возрастает аполи-
тичность, безразличие к судьбе родины. Нам именно этот процесс
представляется одним из важнейших элементов кризиса, и вот поче-
му. В ряде предшествующих работ6 мы трактовали цивилизационную
историю античной Греции как сосуществование и противостояние
двух тенденций — ко лле ктивистской и индивидуалистической. В те-
чение архаической эпохи эти тенденции постоянно боролись друг
с другом, а в первый век эпохи классической — пришли в определен-
ное равновесие, что и обусловило наступление «золотого века Элла-
1
О них в целом см.: Amemiya T. Economy and Economics of Ancient Greece. L.; N .Y.,
2007. 1 0 4 ff.
2
См. о семьях этих банкиров: Cohen E.E . Banking as a “Family Business”: Legal Adap-
tations Affecting Wives and Slaves // Symposion 1990 . Vorträge zur griechischen und hellenis-
tischen Rechtsgeschichte. Köln, 1991 . S . 2 3 9 –265.
3
Впрочем, Пасион в конце концов, уже под старость, получил-таки права афинского
гражданства.
4
К. Моссе считает даже возможным говорить (на наш взгляд, чрезмерно категорич-
но) о стирании в этот период грани между гражданами и метэками: Mossé C. M étèques et
étrangers à Athènes aux IVe — I I Ie siècles avant notre ère // Symposion 1971. Vorträge zur
griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1975. S . 2 05 –213 .
5
О тесной связи (временами доходившей до зависимости) ведущих афинских полити-
ков IV в . до н . э. — Демосфена, Ликурга, Гиперида и др. — с трапезитами и крупными куп-
цами см.: Mossé C. La classe politique... P . 75–76. Интересно, что К. Моссе считает исключе-
нием из этого правила Эсхина (личность и деятельность которого, кстати, в современной
историографии подвергается переоценке по сравнению с более ранними исследованиями,
слишком сильно зависевшими от суждений неприкрытого личного и политического вра-
га Эсхина — Демосфена, — с т а но в ит с я предметом более объективного анализа; см ., на-
пример: Harris E.M. Aeschines and Athenian Politics. Oxf., 1995; Маринович Л.П. Античная
и современная демократия: новые подходы. М ., 2001 . С. 9 5 слл ., со ссылками на предшест-
вующую литературу).
6
Суриков И.Е. Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в. до
н. э . М ., 2002 . С . 2 2 слл.; Он же. Остракизм в Афинах. М ., 2006. С. 2 13 слл; АГ-1 . С. 4 8 слл .
20 Часть III. Година междоусобиц
ды», расцвета полисной жизни, высшего взлета греческой культуры.
А затем, в век кризиса, одна из названных тенденций — и ндивиду-
алистическая — стала слишком уж явно преобладать над другой,
и чем дальше, тем больше. В конце концов она восторжествовала
над коллективистской до такой степени, что это стало уже несов-
местимым с основными полисными принципами; баланс, на котором
они зиждились, был подорван. Возник и начал расти роковой зазор,
разделивший индивида и общину; были осознаны и стали предметом
рефлексии противоречия между ними.
Появились люди (правда, пока их еще немного), которые демон-
стративно называли себя не гражданами того или иного конкретного
полиса, а «гражданами мира» — космополитами. Не случайно само
понятие космополитизма зародилось именно в Греции эпохи кри-
зиса классического полиса. Насколько известно, первым определял
себя как космополита известный философ-киник Диоген, что, кста-
ти, закономерно: киническая школа едва ли не первой отразила про-
явления кризиса в общественной мысли, став в известном отношении
предшественницей самых характерных философских течений элли-
низма: Стои, эпикурейства и др.
При этом если мыслителей, проповедовавших принципы космо-
политизма в теории, были на протяжении большей части IV в. до н. э .
еще считанные единицы, то число греков, которые бессознательно
следовали этим принципам на практике, демонстративно пренебре-
гали интересами родного полиса, возрастало и возрастало. А ведь
космополитизм («Где лучше нам — там наше и отечество», как ска -
зано у Аристофана в «Плутосе», комедии 388 г . до н . э .) всегда идет
рука об руку с индивидуализмом — в той же мере, в какой патрио-
тизм неотрывен от коллективизма, от ощущения себя органичной ча-
стью некоего единого целого. Это-то ощущение, лежавшее в основе
традиционной полисной этики, теперь и подрывалось.
Социум как бы «атомизировался», разрывался внутренними
конфликтами, распадался на отдельные группы со своими особыми,
корпоративными интересами, которые начинали заслонять интере-
сы общие. Борьба между этими группами в ряде полисов приводила
к кровавым столкновениям. Характерный и даже хрестоматийный
пример: в Аргосе в 370 г. до н . э. беднейшие граждане устроили так
называемый скитализм
— массовое избиение богачей дубинами,
в ходе которого погибло более тысячи человек, а их имущество было
поделено между бедняками1. В IV в . до н. э . Платон писал в трактате
1
Такова традиционная в историографии характеристика скитализма . Существует так -
же точка зрения, согласно которой аргосский скитализм представлял собой не массовые
революционные беспорядки, а организованный демосом против богачей судебный процесс
21 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
«Государство» (422е — 423а) о том, что в каждом полисе как бы «за-
ключены два враждебных между собой государства: одно — бедня-
ков, другое — богачей». Подчеркнем: перед нами не экономическая
проблематика. Богатые и бедные граждане существовали в подав-
ляющем большинстве полисов и ранее, но вплоть до эпохи кризиса
между ними не ощущалось противостояния, или, по крайней мере,
оно не приводило к подобным эксцессам, к борьбе «не на жизнь, а на
смерть».
Состоятельные граждане афинского полиса в V в . до н . э ., даже
еще в его последней части, охотно шли на траты в пользу государ-
ства, видя в этом не в последнюю очередь укрепление собственно-
го престижа. Достаточно вспомнить, с какой демонстративной ще-
дростью и пышностью исполняли литургии Никий1 или Алкивиад2.
Теперь богачи изменили свою позицию. Система литургий, естест-
венно, осталась, но лица, на которых они возлагались, теперь уже
без всякой готовности принимали на себя эти назначаемые полисом
повинности, зачастую старались уклониться от них . Для этого они
скрывали и занижали размеры своего богатства, иногда переводили
его из земельной собственности, которую трудно было спрятать от
сограждан, в деньги и т . п . Чтобы литургии все-таки исполнялись,
властям приходилось прибегать к разного рода ухищрениям. Так, са -
мая обременительная и дорогостоящая из литургий — триерархия —
с 357 г. до н . э. о существлялась не отдельными лицами, как прежде,
а посредством так называемых симморий — специально созданных
групп граждан3. Так было надежнее, хотя и система симморий, слу-
чалось, давала сбои.
И опять-таки подчеркнем: перед нами не экономическая пробле-
ма, во всяком случае, не только экономическая. Безусловно, следу-
ет учитывать и то, что состояния даже самых богатых афинян после
Пелопоннесской войны стали меньше, чем были до нее (см. примеры:
Lys. X IX . 46–48). Но в этом ли единственная причина изменения от-
ношения к литургиям? Создается впечатление, что не менее важным
(пусть и проведенный с нарушениями законности), в ходе которого подсудимым был вы -
несен смертный приговор, а орудиями казни послужили дубины. См.: Карпюк С.Г . Обще-
ство, политика и идеология классических Афин. М ., 2003 . С. 1 89 –190 . Автор этих строк, не
ощущая себя достаточно компетентным в данном вопросе, не берется категорично судить,
какое из двух мнений ближе к истине .
1
Plut. Nic. 3: «Никий... принимал на себя хорегии, гимнасиархии и другие затраты,
всех своих предшественников и современников затмевая щедростью и тонким вкусом и тем
склоняя на свою сторону народ».
2
Суриков И.Е . Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»? //ДВ. 5 . Спе-
циальный выпуск: Историческая биография и персональная история. М ., 2001 . С. 2 07.
3
Leppin H. Zur Entwicklung der Verwaltung öffentlicher Gelder im Athen des 4 . Jahrhun-
dert v. Chr. // AD. S. 566 ff.
22 Часть III. Година междоусобиц
было другое: богачи уже не желали делиться с согражданами и госу-
дарством, не воспринимали более такие расходы как траты на «своё»
и «своих». «Своё» было теперь ограничено для них рамками частной
жизни и частного пространства. Перед нами — то же отчуждение ин-
дивида от полиса, которое выше нами было отмечено в других сфе-
рах общественного бытия.
* * *
Это отчуждение проявилось и в военной области1. В период рас-
цвета классического полиса служба в рядах ополчения воспринима-
лась не только как обязанность, но и как священное право каждого
гражданина. Теперь, в эпоху кризиса, отношение к воинской службе
тоже меняется. Внутри гражданского коллектива все меньше находи-
лось желающих терпеть тяготы участия в походах, тем более в усло-
виях, когда войны стали почти постоянными — а об этой особенно-
сти внешнеполитической истории IV в . до н . э. нам еще предстоит
сказать. Соответственно, роль общеполисного ополчения в войске
уменьшилась. Вместо воина-гражданина характерной фигурой стал
воин-наемник.
Развитие наемничества в военном деле стало одной из чрезвычай-
но ярких, выпуклых черт греческой истории IV в . до н . э .2
Отряды
наемников комплектовались из людей, по какой-либо причине, до-
бровольно или вынужденно выпавших из полисных структур и за-
вербовавшихся на службу к тому или иному полководцу. Именно со
своим командиром, а не с государством они ощущали тесную связь.
Эти люди сделали войну своей профессией; служить родному полису
из патриотических соображений они не хотели или не могли, а вот за
жалованье воевали охотно.
Безусловно, наемники, будучи солдатами-профессионалами, по
своей выучке и боевым качествам значительно превосходили гра-
ждан-ополченцев, этих «воинов-любителей». Но в то же время их,
как правило, отличали жестокость, беспринципность, полное пре-
обладание своекорыстных мотиваций и, как следствие, готовность
продать свои услуги всякому, кто больше заплатит, — в том числе
1
Об изменениях в приемах ведения войны в IV в . до н . э. п о сравнению с предшеству-
ющим столетием см .: Dayton J. ‘The Athletes of War’: An Evaluation of the Agonistic Elements
in Greek Warfare. Diss. Brown Univ., 2003 . P . 10 2 ff.; Lendon J.E . Soldiers & Ghosts: A History
of Battle in Classical Antiquity. New Haven; L ., 2005. P. 91 ff.
2
Для изучения греческого наемничества IV в. до н. э . п о-прежнему сохраняет большое
значение монография: Маринович Л.П. Греческое наемничество ... Книга была переведена
на французский язык (Marinovič L.P. Le mercenariat grec au IVe siècle avant notre ère et la
crise de la polis. P ., 1988), что демонстрирует ее важное место не только в отечественной, но
и в мировой историографии.
23 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
даже если потребуется сражаться против своих же бывших согра-
ждан. Большое количество греков-наемников находилось не толь-
ко в рядах армий практически всех полисов Эллады, но и на служ-
бе негреческих, «варварских» правителей, особенно у персидского
царя и его сатрапов: квалификация греческих воинов справедливо
ценилась чрезвычайно высоко, и спрос на них был весьма велик. Ин-
тересно, что даже прославленный полководец, спартанский царь
Агесилай Великий окончил свою жизнь наемным военачальником
в Египте. Кстати, вся жизнь наемника, путешествующего по разным
концам эллинского мира и за его пределы, вела к утрате полисных
корней и, безусловно, способствовала выработке космополитиче-
ского взгляда на вещи.
Недавно с ревизией общепринятых представлений о наемничест-
ве в IV в . до н . э . ка к одном из важных симптомов кризиса класси-
ческого полиса выступил швейцарский исследователь Л . Буркхардт1.
Рассмотрев отмеченные в источниках случаи использования наемни-
ков в военных действиях Афин исследуемой эпохи, он пришел к вы-
воду, что количество наемников было действительно значительным,
но их применение ограничивалось определенными сферами. Так,
в военных действиях на суше наемники использовались по большей
части в качестве пелтастов (об этом роде войск см. н иже), а также
для службы в отдаленных гарнизонах; гоплитами же, составлявшими
фалангу, — а она по-прежнему оставалась основой армии — были,
как правило, члены гражданского коллектива, ополченцы.
Ученый не считает, что наемничество было фактором, кото-
рый серьезно подрывал демократию и полисные институты: в Афи-
нах IV в . до н. э . использование наемников во внутриполитической
борьбе не зафиксировано. К тому же народное собрание сохраняло
контроль над войском. В источниках нередки упоминания об опреде-
ляющем участии ополчения в той или иной кампании; нередко специ-
ально указывается, что поход осуществлялся
, то есть, если
трактовать эту лексему буквально, всем гражданским коллективом2.
По мнению Л . Буркхардта, увеличение количества наемников
объясняется, вопреки авторам — современникам событий (Исокра-
ту, Демосфену и др.), не ростом пассивности граждан, а иной при-
чиной — общим возрастанием масштабов военных действий в IV в .
до н. э ., в ходе которого силы гражданского ополчения оказались
недостаточными. Особенно ясно заметно это на примере флота. Ог-
ромные эскадры, снаряжавшиеся Афинами в IV в . до н . э ., требовали
1
Burckhardt L. Söldner und Bürger als Soldaten für Athen // AD. S. 107–133 .
2
Впрочем, мы не стали бы обязательно придавать слову
вконтекстах IVв.до н.э.
строго-терминологического значения и делать на этой основе категоричные выводы.
24 Часть III. Година междоусобиц
количества гребцов, превышавшего общее количество афинских фе-
тов (гребцами традиционно служили именно лица, принадлежавшие
именно к этому имущественному классу). Катастрофическая нехват-
ка живой силы и заставляла привлекать на флот чужаков — наемни-
ков, метэков, рабов. В канун эллинизма один отдельно взятый полис,
как бы силен он ни был, уже не мог удовлетворять потребностям но-
вых масштабов войн. В Ламийской войне 323–322 гг . до н. э . с Маке-
донией афиняне выставили 170 судов, дойдя фактически до предела,
возможного для полиса, — но македонский флот насчитывал 240 ко -
раблей!
Что можно сказать по поводу вышеизложенной концепции? Ряд
исходных положений Л . Буркхардта не вызывает никаких сомнений.
Однако многие выводы, которые он делает из этих посылок, на самом
деле отнюдь не вытекают напрямую из них. Автор рассматриваемой
работы берет вопрос чрезмерно узко — к а к в географическом плане,
так и в содержательном, в частности, неоправданно изолируя воен-
ную сферу человеческой деятельности от социально-политической
и ментальной. Да и некоторые его наблюдения, как нам представля-
ется, не вполне соответствуют фактам. В результате предлагаемые
им построения порождают ряд серьезных недоумений и возраже-
ний, ответов на которые мы у Л . Буркхардта не находим.
Действительно, наемничество — исторический феномен1, кото-
рый отнюдь не рождается в Греции IV в. до н . э ., и об этом необхо-
димо помнить всем, кто занимается данной проблематикой. Значи-
тельно раньше, еще в архаическую эпоху, источники дают более чем
достаточно упоминаний о греческих воинах-наемниках2, в том числе
и за пределами эллинского мира — от Лидии до Египта3. Наемни-
ками были поэт Архилох, брат поэта Алкея, брат поэтессы Сапфо,
и др., и др. В V в . до н . э. этих «солдат удачи» вроде бы становится
меньше (во всяком случае, в источниках), но они все равно встреча-
ются, в том числе и в Афинах (на флоте, см., например, Thuc. I. 143.
1–2). А вот в эпоху кризиса классического полиса их число возра-
стает прямо-таки в огромной степени — в такой, на которой количе-
1
Одна из последних работ о феномене греческого наемничества в целом: Trun-
dle M. Greek Mercenaries: From the Late Archaic Period to Alexander. L .; N.Y ., 2004 .
2
См., например: Александров М.А. Наемники на службе у тиранов в архаическую
эпоху (VIII–VI вв . до н . э .) // Античный полис: Проблемы социально-политической орга-
низации и идеологии античного общества. СПб., 1995 . С. 2 8 –40 .
3
Один из самых экзотических памятников, оставленных самими этими наемника-
ми, — з н а ме ни т а я надпись 591 г. до н . э . (Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical
Inscriptions to the End of the Fifth Century B . C. Revised ed. Oxf., 1989. P. 1 2 . No 7), сделанная
ими на ноге колоссальной статуи Рамсеса II в Абу-Симбеле; содержание надписи, впро-
чем, сводится к банальному «здесь были такие -то и такие-то».
25 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
ственные изменения начинают уже переходить в качественные. Этот
резкий рост, по мнению Л . Буркхардта, вызван исключительно повы-
сившимся спросом на наемников и ничем иным. Но на самом деле,
конечно, тут не могло обойтись без определенных внутренних при-
чин; в первую очередь имеем в виду отмеченный выше процесс от-
чуждения индивида от гражданского коллектива, его выпадения из
полисных структур.
В IV в . до н. э . наемник впервые превращается в типичную фи-
гуру, характеризующую эпоху, становящуюся ее воплощением.
Подчеркнем: сказанное ни в коем случае не следует понимать в том
смысле, что наемники совершенно вытеснили граждан из военного
дела. Никто никогда не утверждал и не утверждает (да это было бы
и нелепо), что на полях сражений в это время действуют одни только
наемники; полемизировать против этого положения — значит сра-
жаться с ветряными мельницами. Пока в Греции существовал полис,
пока он был хотя и в кризисе, но еще не погиб, — ополчение граждан,
один из «китов» полисных структур, естественно, оставалось основ-
ной силой в войнах. Дело в другом: не только и не столько в том, ка -
кова была чисто количественная доля наемников, сколько в том, где,
на каких местах мы их обнаруживаем. И оказывается, что на таких
местах, которые в наибольшей степени «смотрели в будущее», явля-
лись средоточием прогресса в военном деле. Речь идет прежде всего
об отрядах пелтастов.
Л. Буркхардт отмечает, что наемники не подрывали полисные
принципы, поскольку они не использовались во внутриполитической
борьбе. Допустим, в Афинах не использовались. А в других поли-
сах? Во многих местах в IV в . до н. э . и менно «на штыках» наемников
к власти пришли тираны, и это обстоятельство никак не следовало
бы забывать. Да и в самих Афинах (правда, чуть позже, около 300 г.
до н . э .) тираном стал Лахар, беотийский наемник и командир отряда
наемников1.
К тому же не только прямым участием в государственных пере-
воротах наемники подрывали полисные принципы. Сам образ их бы-
тия, «анти-полисный» по существу и при этом приносивший значи-
тельные доходы, оказывался заманчивым для многих других греков,
оказывал соответствующее влияние на ментальные структуры.
С тем, что афинский флот в IV в . до н. э . был больше, чем в пред-
шествующем столетии, в эпоху Архэ, — н икак не можем согласиться.
Уже в Саламинской битве эскадра, предоставленная афинянами, на-
считывала 180 кораблей (Herod. VIII. 44). Для периода Пентеконта-
1
Хабихт Х. Афины. История города в эллинистическую эпоху. М., 1999 . С. 8 6 .
26 Часть III. Година междоусобиц
этии неоднократно отмечаются источниками направляемые для той
или иной кампании флоты в 200 и больше судов — под командовани-
ем Кимона в 460-х гг. до н. э . (Diod. X I. 60), в египетской экспедиции
460–454 гг . до н . э . (Thuc. I. 104. 2) и др. На момент начала Пелопон-
несской войны, по указанию Фукидида, современника и свидетеля
событий, «из числа боевых кораблей на плаву было 300 триер» (Thuc.
II. 13. 7). Естественно, чтобы комплектовать столь крупные военно-
морские силы гребцами, и в V в . до н . э . приходилось отчасти прибе-
гать к услугам наемников.
Наконец, в рамках концепции Л . Буркхардта остается так и не ре-
шенной проблема, связанная с отношением к наемничеству авторов
IV в . до н . э ., на чьих глазах феномен обретал свою окончательную
форму. Эти авторы единодушно трактуют его распространение как
однозначно негативную характеристику эпохи, как фактор, серьез-
но подрывающий устои подлинного бытия. Что же, перед нами некая
коллективная аберрация? Чем в таком случае она могла бы быть выз-
вана? И если все без исключения современники описываемых процес-
сов ошибались, то откуда у нас такая уверенность, что мы, в отличие
от них, адекватно постигаем историческую истину (опираясь, кстати
сказать, на данные тех самых «заблуждавшихся» авторов)?
Широкое внедрение наемничества породило, помимо прочего, пе-
ремены в самой практике военного дела. Что ни говорить, а в новую
эпоху реже, чем в предыдущую, исход сражений определяло столк-
новение гоплитских фаланг, набиравшихся из воинов-граждан1. По-
явился новый род войск — пелтасты (средневооруженная пехота).
Пелтаст отличался как от гоплита, так и от традиционного легковоо-
руженного воина (гимнета). Его экипировка включала небольшой ко-
жаный щит в форме полумесяца (пелту), легкий полотняный панцирь,
дротик, ударное копье и длинный меч. Начало широкого применения
пелтастов связано с деятельностью выдающегося афинского полко-
водца начала IV в . до н. э . Ификрата; это произошло в ходе Коринф-
ской войны 395–387 гг. до н. э . и практически немедленно принесло
ощутимые результаты в столкновениях со спартанцами. Пелтасты,
отряды которых комплектовались в основном из наемников, отлича-
лись значительно большей мобильностью, маневренностью и управ-
ляемостью, нежели гоплиты (как раз недостаточное развитие этих
качеств было слабым местом гоплитской фаланги), и в ряде боевых
ситуаций (действия на пересеченной местности, штурм укреплений
и т . п .) оттеснили фалангу на второй план.
1
Это верно уже для Пелопоннесской войны. Многие ли из ее ключевых сражений ве-
лись фалангами?
27 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
Приход пелтаста на смену гоплиту1 — это тоже в известной сте-
пени символическое явление, отражавшее распад единства граждан-
ского коллектива полиса. Ведь это былое единство, этот коллекти-
визм ни в чем лучше не воплощались, чем в сомкнутом строе фаланги,
где всякий знал свое место, где господствовали равенство и взаимная
поддержка, где главными необходимыми качествами были дисципли-
на и сплоченность2. Пелтаст в своих действиях имел, разумеется, не-
сравненно больше индивидуальной свободы, возможности проявить
инициативу, нежели гоплит.
* * *
Во внешнеполитической сфере «кризис IV века» проявлялся
в распаде всей системы межполисных отношений. Ранее нам прихо-
дилось писать3, что в мире греческих полисов боролись друг с другом
две тенденции в межгосударственной жизни: центробежная и цен-
тростремительная, партикуляристская и объединительная («импе-
риалистическая»). Первая коренилась в характернейших для поли-
са принципах автономии и автаркии (то есть политического и эко -
номического суверенитета), вторая — в раннем осознании Эллады
как этнокультурного единства с общей историко-цивилизационной
судьбой, а также в стремлении некоторых наиболее сильных грече-
ских государств поставить более слабые под свой контроль, в борьбе
со своими соперниками добиться первенства, гегемонии. Тенденции
партикуляризма и «империализма» на уровне межполисных отно-
шений можно, несколько упрощая, соотнести соответственно с тен-
денциями индивидуализма и коллективизма на уровне отдельного
полиса.
В ходе IV в. до н. э . в ыявилась и к середине этого столетия стала
вполне ясной несостоятельность притязаний какого-нибудь одного
полиса (будь то Спарта, Фивы, Афины) на гегемонию во всей Греции.
«Монополярного мира» в Элладе не получилось; в лучшем случае
речь могла идти о статусе крупных региональных держав. Греческий
мир превратился в скопище больших и малых государств, почти пос-
тоянно воюющих друг с другом. Для внешнеполитической ситуации
был характерен нарастающий хаос; старинные, веками выработан-
1
Разумеется, нельзя говорить о полном вытеснении пелтастами гоплитов, которых
и в IV в. до н. э. оставалось достаточно много. См.: Meißner B. Krieg und Strategie bei den
Griechen // Seminari Romani di cultura Greca. 2 0 02 . Vol. 5 . Fasc. 1 . P . 1 07–135 .
2
Хороший очерк способа сражаться, применяемого гоплитскими фалангами, см.:
Hanson V.D. Hoplite Technology in Phalanx Battle // Hoplites: The Classical Greek Battle Ex-
perience. L ., 1993 . P . 6 3 –84 .
3
АГ-1. С. 6 4 –67.
28 Часть III. Година междоусобиц
ные институты урегулирования конфликтов в новых условиях ока-
зывались несостоятельными1.
Яркую картину этих новых условий рисует Ксенофонт в самом
конце «Греческой истории» (VII. 5. 26–27), описывая положение
после битвы при Мантинее 362 г. до н . э .: «Эти события привели та-
ким образом к последствиям прямо противоположным тем, которые
ожидались всеми людьми. Здесь собралась вместе почти вся Греция
и выступила с оружием в руках друг против друга; все ожидали, что
если произойдет сражение, то те, которые победят, получат в свои
руки власть над Грецией, а побежденные подчинятся им. Однако по
воле божества случилось так, что обе стороны, как победители, по-
ставили трофей и ни те, ни другие не в силах были воспрепятствовать
противникам сделать это; обе стороны, как победители, выдали про-
тивникам трупы, заключив для этого перемирие, и обе же стороны,
как побежденные, согласились на это. Далее, обе стороны утвержда-
ли, что они победили, и тем не менее ни одна из сторон не приобрела
после этой битвы ни нового города, ни лишней территории или власти
по сравнению с тем, что она имела до этого боя. Это сражение внесло
еще бóльшую путаницу и замешательство (
)
в дела Греции, чем было прежде».
Иными словами, из двух выше отмеченных тенденций межполис-
ной жизни, центростремительной и центробежной, всецело возобла-
дала последняя. Претензии крупнейших центров силы на полную
и безоговорочную победу друг над другом потерпели крах; в этой
обстановке практически каждый, даже самый незначительный полис
всеми силами держался за собственную независимость, и в результа-
те все эти государства из десятилетия в десятилетие истощали себя
и соседей непрерывными войнами. На руку такое положение было,
безусловно, только Персии. Особенно после Анталкидова мира 387 г.
до н. э . держава Ахеменидов имела колоссальный авторитет в кругу
эллинских полисов, и, пожалуй, она не воспользовалась в полной
мере ослаблением греческого мира и не установила в нем свое го-
сподство лишь потому, что сама в середине IV в . до н. э. переживала
серьезные внутренние трудности — череду дворцовых переворотов,
сепаратистские устремления наместников многих периферийных об-
ластей (особенно в Малой Азии, где даже вспыхнуло так называемое
«Великое восстание сатрапов») и т . д.
Давая общую характеристику кризиса IV в . до н . э ., следует отме-
тить его комплексный характер: кризисные явления поразили саму
1
Это наметилось уже в период Пелопоннесской войны: Connor W.R . Thucydides.
Princeton, 1984 . P . 9 8 .
29 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
сущность классической полисной цивилизации, сказались буквально
на всех ее сторонах. Это, повторим, был воистину системный кри-
зис. Складывается полное впечатление, что теперь перед нами вме-
сто системы относительно уравновешенной, стабильной, как было
до Пелопоннесской войны, — система «разладившаяся», разбалан-
сированная и в силу этого крайне неустойчивая, уязвимая к любым
потрясениям, внутренним и внешним. Имеем в виду и полис как си-
стему, и систему полисов.
Был ли рассматриваемый здесь кризис, как считает Я . Печирка,
не столько болезнью упадка, старения, сколько — при всей остроте
и тяжести его проявлений — болезнью роста? Затруднимся дать од-
нозначный ответ на этот вопрос. Безусловно, любой кризис в потен-
ции несет в себе возможность не только негативной, но и позитивной
динамики (хотя эта последняя возможность не всегда реализуется).
Собственно, в том-то и особенности кризиса как процесса, что из
него есть два альтернативных выхода: гибель или «выздоровление»,
причем в социальных организмах последнее обычно сопровождается
выходом на новый качественный уровень. В конце концов, форми-
рование греческого полиса в эпоху архаики тоже имело кризисный
характер1. Это было очень непростое время, перемены оказывались
острыми и болезненными, даже мучительными. Отнюдь не от хоро-
шей жизни греки отправлялись в колонии, требовали проведения
законодательных реформ, приводили к власти тиранов... Даже в ми-
ровоззрении архаических эллинов, начиная с Гесиода, преобладал
пессимизм. А результатом «первого кризиса полиса» стало рожде-
ние этого полиса, как уникальной, способной на беспрецедентные
успехи формы социально-политической организации.
Что можно сказать под данным углом зрения о IV в . до н . э .? Во
всяком случае, ясно одно: греческое общество всё в большей степени
перерастало узкие полисные рамки, которые переставали соответ-
ствовать новым историческим условиям. По всей видимости, мирок
небольших городов-государств, в основе которых лежали граждан-
ские общины, оказывался несостоятельным в обстановке развития
межполисных связей, прогрессирующего осознания этнокультурно-
го единства Эллады. Многое говорило о том, что классический по-
лис в чистом виде изжил себя, что необходим переход к качественно
новому, более крупному и широкому типу социально-политического
объединения. Назревал «предэллинизм» — от этой категории2 мы
1
Ср.: АГ-1 . С. 74.
2
Ее последний по времени анализ: Габелко О.Л. Еще раз о проблеме «предэллиниз-
ма» // Политика, идеология, историописание в римско-эллинистическом мире. Казань,
2009. С. 171–181 .
30 Часть III. Година междоусобиц
пока не считаем резонным отказываться, несмотря на то, что в по-
следнее время по ее адресу было выпущено немало критических
стрел.
А в то же время в реальной жизни, как мы видим, почти каждый
полис противился объединительным тенденциям, отстаивая собст-
венную самостоятельность1. Полис как феномен как бы стремился
вырваться за пределы себя самого — и не мог этого сделать. К тому
же были совершенно неясны, даже в самых общих контурах, формы
потенциального объединения. Будет ли оно равноправным или же
гегемониальным, с ведущей ролью какой-то одной силы? Насколько
глубоким оно окажется, приведет ли к созданию единого государ-
ства или ограничится статусом союза полисов? Далее, каковы будут
его конкретные цели? Ведь объединяться просто ради объединения
в Греции никто бы не стал. Наконец, кто возглавит объединительное
движение в условиях, когда предыдущие попытки установить геге-
монию потерпели фиаско и скомпрометировали себя? Все эти вопро-
сы были в высшей степени актуальными, животрепещущими, и на них
предстояло ответить начинающемуся этапу общественного развития.
* * *
На волне кризиса, в обстановке нестабильности и смут в ряде гре-
ческих государств IV в . до н. э . в новь появилось такое явление, как
тирания, казалось бы, окончательно отошедшая в прошлое уже на
рубеже архаической и классической эпох. Удачливые военачальни-
ки, «сильные личности», зачастую — командиры наемников, опира-
ясь на свои отряды2, захватывали единоличную власть и в ходе своего
правления старались «железной рукой» навести порядок, сгладить
внутренние конфликты, по возможности разрешить или хотя бы
смягчить существующие противоречия между различными слоями
населения.
Тиранические режимы этого периода в науке часто объединя-
ют под названием Младшей тирании, чтобы отличать их от внешне
1
Весьма вероятно, что такое поведение малых полисов в IV в . до н . э . было естествен-
ной реакцией на положение, существовавшее на протяжении большей части предшествую-
щего столетия, когда малому полису не находилось места в мире крупных гегемониальных
симмахий, как Афинская архэ или Пелопоннесский союз, когда автономия этого мало -
го полиса последовательно урезалась и тем самым полисные принципы тоже по -своему
ущемлялись (ср. об этом: Eder W. Die athenische Demokratie im 4 . Jahrhundert v . Chr. Krise
oder Vollendung? // AD. S . 1 8). «Пресытившись» чужим главенством, в форме которого про-
являлись объединительные тенденции, малые полисы теперь особенно болезненно относи-
лись к возможности его возобновления.
2
Ср.: Trundle M. Money and the Great Man in the Fourth Century BC: Military Power,
Aristocratic Connections and Mercenary Service // AT. P . 6 5–76.
31 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
схожих, но по сути своей глубоко иных режимов VII–VI вв . до н . э .
(Старшей тирании). Как последняя сопутствовала процессу склады-
вания классического полиса, так Младшая тирания стала одним из
компонентов его кризиса и в то же время попыткой найти выход из
этого кризиса. Сказанное следует подчеркнуть и вообще подробнее
раскрыть вопрос об определении Младшей тирании как феномена
(этот вопрос был кратко и мимоходом затронут нами в другом ме-
сте1, а теперь самое время рассмотреть его в деталях).
В антиковедении деление всех древнегреческих тиранических
режимов на Старшую тиранию и Младшую тиранию устоялось
уже с давних пор2. Это деление является вполне корректным, более
того, весьма продуктивным в научном плане: с его введением появи-
лась возможность провести четкую грань между двумя явлениями,
как мы уже говорили, обманчиво похожими, но в действительности
принципиально разнящимися друг от друга. Чрезвычайно важный
момент: нельзя говорить о какой-то абстрактной греческой тира-
нии, просто «полисной тирании». Есть Старшая тирания и Млад-
шая тирания; любой конкретный тиранический режим в эллинском
мире может и должен быть отнесен либо к той, либо к другой. Ter-
tium non datur.
Но вот как раз по вопросу об отнесении того или иного режима
к Старшей или Младшей тирании следует отметить: когда об этом
заходит речь в исследовательской литературе, подчас происходит
незаметная подмена критерия, а это, в свою очередь, задает невер-
ный типологический контекст. Поясним свою мысль. Единственно
верным критерием в данной ситуации может быть только критерий
стадиальный. Акцентируем еще раз: тирании, появившиеся в Греции
в период складывания классического полиса, должны быть включе-
ны в категорию Старшей тирании, а те, которые возникли в связи
с кризисом классического полиса, — в категорию Младшей.
В теории с этим, наверное, согласятся все. Однако на практике
в историографии стадиальный критерий нередко уступает место чи -
сто хронологическому, в рамках которого под Старшей тиранией по-
нимают тиранические режимы архаической эпохи, под Младшей —
все те тиранические режимы, которые существовали в IV в . до н . э .
(и позже)3. Определенные психологические основания для такого
1
АГ-1. С. 1 57. Прим. 9 .
2
Как минимум со времен книги: Plass H.G. Die Tyrannis in ihren beiden Perioden bei den
alten Griechen. Bremen, 1852 .
3
Нам представляется, что подобная тенденция характерна, в частности, для исследо-
ваний Э. Д. Фролова, которому принадлежат наиболее фундаментальные в отечественной
науке работы о Младшей тирании: Фролов Э.Д. Греческие тираны (IV в . до н. э .). Л., 1972;
Он же. Сицилийская держава Дионисия. Л., 1979.
32 Часть III. Година междоусобиц
подхода имеются. При рассмотрении истории древнегреческой тира-
нии в ее целостности и в диахронном аспекте сразу бросается в глаза
ее деление на два больших этапа, разграниченных своего рода «ан-
трактом» — периодом, когда тиранических режимов в Греции почти
не было1. «Антракт», о котором идет речь, приходится на «золотой
век Эллады», на V в . до н . э ., а если быть совсем точным — на вторую
половину этого столетия. И в связи с данным обстоятельством, дей-
ствительно, возникает большой соблазн отнести все тирании, имев-
шие место до «антракта», к Старшей тирании, а все, имевшие место
после него, — к Младшей. Так обычно и делают. Но, не будем забы-
вать, перед нами все-таки подмена критерия, сознательный или бес-
сознательный прием, порождающий в известной мере формальную,
упрощенную и поверхностную картину исторический действитель-
ности.
Если же строго и неуклонно придерживаться не хронологиче-
ского, а стадиального критерия, обращая внимание не на датировки,
а на сущность явления, то тирании IV в . до н. э. предстают довольно-
таки сложным и неоднородным конгломератом. Некоторые из них
действительно возникли в контексте кризиса классического полиса
и могут на основании этого смело, без каких-либо сомнений быть от-
несены по стадиальному критерию к Младшей тирании. Таковы, бес-
спорно, режимы Дионисиев в Сиракузах, Клеарха и его преемников
в Гераклее Понтийской и др.
Но в то же время есть в IV в . до н . э. и такие тиранические режимы,
которые, как это ни покажется парадоксальным, должны по стади-
альному критерию быть относимы все-таки к Старшей тирании. Они
имели место в тех регионах греческого мира, которые можно опре-
делить как периферийные (разумеется, не в географическом, а в ци-
вилизационном смысле) и относительно отсталые, в которых темпы
политического развития были замедленными по сравнению с передо-
выми областями Эллады. Возьмем, например, фессалийских (знаме-
нитого Ясона, Александра Ферского и др.) или фокидских (Ономар-
ха, Филомела) тиранов этого времени. Возможно ли утверждать, что
в Фессалии и Фокиде в IV в. до н . э . шли процессы кризиса полиса?
Думается, вряд ли кто-нибудь возьмется отстаивать этот тезис. Если
рассматривать положение названных регионов с точки зрения исто-
рии полисной государственности, мы оказываемся перед достаточ-
но очевидным фактом: в силу ряда причин2 в то время как полисные
1
Берве Г. Тираны Греции. Ростов н/Д, 1997. С. 23 6 .
2
Которые сами по себе представляют значительный интерес, к тому же недостаточно
исследованы в науке, но здесь не могут быть рассмотрены: это увело бы нас слишком дале-
ко в сторону от основной тематики книги.
33 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
структуры в ряде других мест вступали в полосу кризиса, фессалий-
цы и фокидяне скорее находились на этапе формирования классиче-
ского полиса. Насколько можно судить, у них это формирование так
никогда и не завершилось в полной мере, оказалось оборванным, но
тут сыграли роль конкретно-исторические обстоятельства, прежде
всего установление македонской гегемонии (Фессалия и Фокида как
раз были в числе первых жертв Филиппа II) и все последовавшие за
этим события, повлекшие переход к эллинизму.
Выскажем мысль, которая может показаться спорной: нам пред-
ставляется, что Младшая тирания могла появиться только в таких
полисах, которые до того уже пережили Старшую — ка к необходи-
мое условие. Дело в том, что (привлечем здесь внимание к одному
фактору идейной жизни IV в. до н. э ., который представляется нам
релевантным) Младшая тирания являлась феноменом эксплицитно
рефлектированным. Ее представители, судя по всему, вполне созна-
тельно заботились об идеологическом, теоретическом обосновании
своих режимов. Эти тираны, как правило, были высокообразованны-
ми людьми. Оба Дионисия постоянно общались с философами, зани-
мались литературным творчеством; Клеарх перед тем, как захватить
власть в родном полисе, учился у Платона и Исократа.
В противоположность этому, Старшая тирания
—
феномен
«первичный», еще не подверженный специальной рефлексии. Она,
бесспорно, имела свою идеологию. Но эта идеология, во-первых,
была еще имплицитной, не становилась формой открытого дискур-
са и ныне подлежит реконструкции, да и то во многих компонентах
гипотетической1; во-вторых, что еще более важно, в данном случае
речь следует вести не о какой-то идеологии, специфичной именно
для архаических тиранов, а об общеаристократическом идеологиче-
ском комплексе.
А идеология представителей Младшей тирании имела к это-
му комплексу уже только довольно опосредованное отношение,
поскольку они сами были весьма сомнительными аристократами.
А, с другой стороны, нет никакого сомнения, что им была прекрасно
известна деятельность своих отдаленных предшественников — ар-
хаических тиранов, и они во многом намеренно ориентировались на
эти образцы, подражали им (или, наоборот, отталкивались от этих
образцов). Представителям же Старшей тирании подражать было
некому — разве что легендарным героям.
1
См. к этой реконструкции: Макаров И.А. Идеологические аспекты ранней грече-
ской тирании // ВДИ. 19 97. No 2. С. 25 –42; Андреев Ю.В . Тираны и герои. Историческая
стилизация в политической практике старшей тирании // ВДИ. 1 9 99 . No 1 . С. 3 –7; Ту-
манс Х. Идео логические аспекты власти Писистрата // ВДИ. 20 0 1 . No 4. С. 1 2–45 .
34 Часть III. Година междоусобиц
Этот экскурс потребовался нам для того, чтобы сформулировать
принципиальный тезис: не все тиранические режимы IV в . до н. э .
стадиально-типологически принадлежали обязательно к Младшей
тирании. Или, если выразить ту же мысль несколько иначе: режимы,
стадиально-типологически относящиеся к Старшей тирании, могли
возникать не только в эпоху архаики, но и позже, — все зависело от
темпов развития того или иного полиса или региона.
Далее речь пойдет о различных тиранах IV в. до н . э .: как «позд-
неклассического», так и «архаического» типа. Впрочем, в живой ре-
альности эпохи, в греческом мире, все более сплачивающемся общ-
ностью исторической судьбы, в действиях и тех и других не могли
не проступать в значительном количестве схожие черты. Некоторые
тираны этого столетия достигали значительных успехов: судя по все-
му, их субъективные намерения во многом совпадали с объективны-
ми потребностями эпохи. Для их деятельности были характерны цен-
тралистские, объединительные тенденции, попытки распространить
свою власть за пределы одного полиса. Это ярко видно, в частности,
на примере династии тиранов города Феры в Фессалии.
Фессалия, отстававшая по темпам развития от передовых регио-
нов греческого мира, довольно поздно вышла на историческую арену
и стала играть видную политическую роль, несмотря на то, что раз-
меры, экономические ресурсы, военная сила названной области были
весьма значительными в масштабах Эллады. Типично фессалийски-
ми реалиями являлись всецелое преобладание в экономике сельского
хозяйства, в особенности высокоспециализированного скотоводства
(здесь выращивались лучшие в Греции кони), и малое значение тор-
гово-ремесленных отношений, широкое применение в сельскохозяй-
ственном труде архаичных форм зависимости (основной рабочей
силой были пенесты, потомки завоеванного местного населения),
в социально-политической жизни — полное засилье аристократии.
В государственном отношении Фессалия представляла собой рыхлый
союз полисов, да и то каких-то «недоразвитых», недооформивших-
ся1; одним из них и были Феры. Периодически (но далеко не всегда)
фессалийскими аристократами избирался из своей среды глава сою -
за — таг, обладавший функциями верховного главнокомандующего.
Первым получившим широкую известность тираном Фер был
Ясон, пришедший к власти в 380-х гг. до н . э . Укрепляя собственное
положение, он постепенно подчинил своему влиянию всю Фессалию
и в 374 г . до н . э . стал тагом. Ясон даже претендовал на гегемонию
1
В сущности, государственное устройство Фессалии находилось на грани между по-
лисом и другой характерной для Греции формой — э т но с о м.
35 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
в Греции, подумывал о походе на персов, но в 370 г . до н. э. был убит
в результате заговора, что, впрочем, не привело к ликвидации тира-
нии. Из преемников Ясона наиболее известен его племянник Алек-
сандр Ферский (правил в 369–358 гг . до н. э .), который также пре-
тендовал на власть над Фессалией, держал под своим контролем ряд
фессалийских городов, но при этом вызывал у аристократов непри-
язнь своей крайней жестокостью. Именно как воплощение жесто-
чайшего тирана-самодура он главным образом и вошел в историю.
В конце концов Александр тоже стал жертвой заговорщиков.
* * *
Еще более могущественным, чем правители Фер, был тиран Сира-
куз Дионисий Старший, которого по справедливости следует назвать
крупнейшим представителем как Младшей тирании, так и тирании
IV в . до н . э . (выше мы видели, что эти два понятия нельзя считать
вполне совпадающими, хотя в значительной степени они и «накла-
дываются» друг на друга). Деятельность Дионисия хорошо освещена
как в источниках, так и в современной историографии, и потому мы
остановимся на ней лишь достаточно кратко.
Сиракузы еще с архаической эпохи были, бесспорно, крупней-
шим политическим центром греческой Сицилии. Значительный вклад
в их развитие и усиление внесла Старшая тирания, представленная
здесь династией Дейноменидов1. После свержения в 466 г. до н. э .
Фрасибула, последнего монарха из этой династии, в Сиракузах уста-
новилось демократическое правление2. Сиракузская демократия3,
приобретшая со временем весьма развитые формы, имела ряд черт
несомненного сходства с современной ей афинской. В частности,
в 454 г. до н. э. для предотвращения концентрации власти в руках на-
иболее влиятельных политических лидеров, что могло повести к воз-
рождению тирании, была введена процедура петализма (временного
изгнания из полиса), напрямую скопированная с афинского остра-
кизма (Diod. XI . 86 –87)4. Правда, в отличие от последнего, который
1
Подробное изложение правления Дейноменидов см .: Высокий М.Ф. История Сици-
лии в архаическую эпоху (Ранняя греческая тирания конца VII — с ередины V в. до н. э .)
СПб., 2004 . С . 1 50 –258 .
2
Насколько можно судить, прямое перерастание Старшей тирании в Младшую в гре-
ческом мире было невозможно, во всяком случае, такой процесс нигде не фиксируется.
Между двумя этапами истории тирании обязательно имелась демократическая или оли -
гархическая «интерлюдия».
3
О ней см .: Rutter N.K. Syracusan Democracy: ‘Most Like the Athenian?’ //AltA. P . 1 37–
151; Robinson E.W. Democracy in Syracuse, 466 –412 BC // Ancient Greek Democracy: Read-
ings and Sources. Oxf., 2004 . P . 1 40 –151 .
4
Подробнее о петализме см .: Суриков И.Е. Остракизм в Афинах... С. 4 4 3 слл .
36 Часть III. Година междоусобиц
функционировал в Афинах почти столетие, петализм вскоре после
учреждения был сочтен неэффективной и вредной мерой и законо-
дательно отменен.
В эпоху демократии, продолжавшуюся до конца V в . до н. э ., сира-
кузский полис, в котором вообще индивидуалистические тенденции
всегда были очень сильны, почти постоянно разрывался ожесточен-
ной политической борьбой между соперничающими группировками
граждан. Впрочем, в годину внешней опасности, нависавшей над всем
государством, конкурирующим политикам порой удавалось, на вре-
мя отложив разногласия, сплотиться в интересах общего дела. Луч-
ше всего это показала, конечно же, оборона города в 415–413 гг. до
н. э ., когда на одном из этапов Пелопоннесской войны Сиракузы ста-
ли объектом крупномасштабной афинской экспансии (сицилийская
экспедиция)1. Сиракузяне успешно выдержали длительную осаду со
стороны огромного афинского флота и войска, а в конечном счете
(пусть и со спартанской помощью) нанесли противнику сокруши-
тельное поражение. Это подтвердило положение Сиракуз как одной
из ведущих в военно-политическом отношении сил античного Среди-
земноморья, естественного лидера сицилийских греков.
Однако почти сразу после столь большого успеха вновь резко
обострилось внутриполитическое положение в полисе; борьба груп-
пировок приобретала все более ожесточенные формы. Сиракузская
демократия переживала кризис2, и это усугублялось серьезной кар-
фагенской угрозой. Карфаген в конце V в. до н. э . начал — уже не
в первый раз — активное наступление на греческие города Сицилии.
В 409 г. до н. э . в руки карфагенян попал Селинунт, фактически уже
давно оказавшийся под их влиянием; в 406 г. до н. э . ими был захва-
чен один из крупнейших политических и экономических центров
острова — Акрагант. Опасность становилась все более реальной
и для самих Сиракуз, которые к тому же в силу своего положения
как крупнейшего греческого полиса Сицилии не могли не ощущать
моральный долг возглавить борьбу живущих в регионе эллинов про-
тив варварского нашествия. Однако сиракузское войско потерпело
в борьбе с карфагенским ряд поражений, что повело к новому витку
внутренней смуты.
1
Лучшее в мировой историографии изложение хода сицилийской экспедиции Афин:
Kagan D. The Peace of Nicias and the Sicilian Expedition. Ithaca, 1981.
2
Обратим внимание на весьма характерную деталь. Демократические Афины вступи-
ли в полосу кризиса, потерпев поражение в Пелопоннесской войне; демократические Си-
ракузы стали жертвой аналогичного кризиса, одержав громкую победу. Это лишний раз
демонстрирует, что кризис в том или ином полисе имел не случайный характер, а являлся
проявлением общей закономерности, обусловленной глубокими внутренними причинами
и не зависящей от внешних, конкретных обстоятельств.
37 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
Нарастали автократические тенденции. Вначале их выразителем
стал влиятельнейший из сиракузских граждан, выдающийся полково-
дец и герой Пелопоннесской войны Гермократ (блистательная фигу-
ра, типологически во многом напоминающая Алкивиада). А когда Гер-
мократ погиб в уличной стычке в 407 г . до н . э., «эстафету» у него пере-
нял один из его сподвижников — молодой Дионисий. Властолюбивый
и исключительно целеустремленный, пользовавшийся популярностью
в среде сиракузского демоса, он даже военные неудачи сумел обратить
в свою пользу. После падения Акраганта Дионисий добился отстра-
нения от власти в полном составе коллегии стратегов, возглавлявшей
полисное ополчение, и сам оказался в числе избранных на их место.
Впоследствии, укрепив свое влияние в армии, он получил полномочия
стратега-автократора, то есть единоличного верховного главнокоман-
дующего вооруженными силами. Вскоре после этого, в 405 г . до н . э .,
он, набрав отряд наемников, осуществил государственный переворот
в Сиракузах, ликвидировал демократию и сконцентрировал в своих
руках единоличную власть, став тираном (впрочем, официально Дио-
нисий, насколько известно, носил титул архонта).
В течение своего многолетнего правления (он удерживал власть
вплоть до своей кончины в 367 г . до н . э .) Дионисий четыре раза вел вой-
ну против Карфагена. На первых порах тиран добился впечатляющих
успехов, почти полностью вытеснив карфагенян с Сицилии и распро-
странив собственный контроль на освобожденные от них земли. Прав-
да, позже, после ряда неудач на полях сражений, часть отвоеванных
территорий пришлось вернуть, но и после этого под властью Дионисия
осталось около половины острова. Создавая крупную региональную
державу надполисного типа1, сиракузский правитель вел активную
внешнюю политику не только на самой Сицилии, но также и в других
близлежащих областях. Так, он осуществлял активное проникнове-
ние в населенную греками Южную Италию, и ему удалось включить
ряд находившихся там городов (Кротон, Регий, Локры Эпизефирские)
в состав своих владений. Влияние Дионисия в период его наибольше-
го усиления простиралось и на бассейн Адриатического моря, где ти-
ран основал свои опорные пункты. Он был и в целом одним из самых
влиятельных участников межполисных отношений в эллинском мире:
поддерживал дружественные связи со Спартой, Афинами и другими
важнейшими государствами Балканской Греции.
1
Государственные образования такого типа в западной историографии часто называ -
ют «территориальными державами»; в последнее время этот термин получил распростра-
нение и в отечественном антиковедении. Он представляется нам не оптимальным (в самом
деле, бывают ли не -территориальные державы?), но за неимением лучшего приходится им
пользоваться.
38 Часть III. Година междоусобиц
Внутренняя политика Дионисия была типична для Младшей ти-
рании и связана с попытками найти выход из кризиса классического
полиса. Он при необходимости не чуждался откровенного насилия,
казнил и изгонял своих политических противников, конфискуя их
имущество. Свое могущество он основывал прежде всего на отрядах
наемников, которые получали от него щедрые награды — права граж-
данства, земельные наделы и т . п . С другой стороны, Дионисий созда-
вал, по крайней мере, видимость функционирования органов полисно-
го самоуправления в Сиракузах, улучшал положение рабов, на время
избавил государство от гражданских конфликтов. В результате поло-
жение тирана стало весьма прочным и стабильным, с его фактически
единоличной властью мирились все слои гражданского коллектива.
В правление Дионисия значительно укрепилась военная мощь
Сиракуз. Он располагал самой многочисленной в тогдашнем грече-
ском мире армией, состоявшей как из наемных контингентов, так
и из ополчения граждан. При нем в Сиракузах была сооружена гран-
диозная, не имевшая себе равных система оборонительных укрепле-
ний; еще спустя века после этого она оставалась, без преувеличения,
лучшей в Средиземноморье. Сильным и прекрасно технически осна-
щенным был флот Дионисия, в котором, кажется, впервые в истории
античного военного дела появились, наряду с традиционными трие-
рами, пентеры — корабли с пятью рядами весел. При штурме враже-
ских городов стало применяться метательное оружие — к атапульта,
изобретенная, по некоторым сведениям, самим Дионисием.
Дионисий, насколько о его личности известно из источников,
был талантливым и прекрасно образованным человеком, понимав-
шим роль культуры в жизни общества и стремившимся использовать
ее для упрочения своего престижа. Он превратил Сиракузы в круп-
ный культурный центр, активно приглашал к своему двору видных
мыслителей и поэтов, сам сочинял драмы1. В 389–387 гг . до н . э ., как
известно, Дионисия посетил величайший из древнегреческих фило-
софов — Платон, задавшийся целью превратить сицилийского вла-
дыку в «идеального правителя», но его попытка вдохновить тирана
своим политическим учением оказалась безуспешной2. Не случайно
в последующих сочинениях Платона, а за ними — и во всей античной
исторической традиции Дионисий предстает как образец жестоко-
го деспота, управляющего государством с помощью террора и ре-
прессий и живущего в вечном страхе заговоров; в то же время ему
1
О его литературном творчестве см.: Suess W. Der ältere Dionys als Tragiker // RhM.
1966. Bd. 109. Ht. 4. S. 299 –318.
2
О поездке Платона ко двору Дионисия Старшего см .: Лосев А.Ф., Тахо-Годи А.А.
Платон. Аристотель. М ., 1993 . С. 38 слл.
39 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
воздается должное за освобождение греческих городов Сицилии от
карфагенской угрозы.
Держава Дионисия являлась, безусловно, самым крупным и силь-
ным государством в греческом мире первой половины IV в . до н. э .
Она была неоднородной по своему составу, включая в себя как по-
лисы, так и территории, населенные местными племенами. Нередко
державу, созданную Дионисием Старшим, считают одной из предше-
ственниц монархий эпохи эллинизма, говорят в данной связи о «пре-
дэллинизме на западе». Хотелось бы в связи с этим указать на не-
сколько нюансов. Во-первых, эта держава не была уникальной и бес-
прецедентной в истории Греции. В частности, на той же Сицилии
ее очень близким прообразом была существовавшая веком раньше
держава Дейноменидов (роль этого прообраза и значительное сход-
ство двух тираний нечасто отмечаются в историографии, в результа-
те чего деятельность Дионисия выглядит более «новаторской», чем
она была на самом деле). Несомненную типологическую параллель
сицилийским державам едва ли не во всех отношениях являет также
Боспорское государство Спартокидов.
Во-вторых, «империя» Дионисия Старшего оказалась непрочной,
и это выяснилось уже вскоре после смерти ее основателя. В правле-
ние его сына и преемника Дионисия Младшего, слабого и бездарного
интригана, все успехи, достигнутые отцом, были утрачены. В грече-
ском мире эпохи классики с характерной для него борьбой центро-
стремительных и партикуляристских тенденций всегда сохранялась
тяга к созданию надполисных объединений, но в то же время почти
все такие объединения были недолговечными, поскольку центробеж-
ные силы в конечном счете вновь одерживали верх. Последнее в осо-
бенной степени относится к ситуации IV в . до н. э.
* * *
Пожалуй, можно назвать лишь одно значимое исключение — уже
упомянутое Боспорское государство (для IV в . до н. э . его еще терми-
нологически некорректно называть Боспорским царством, хотя это
обычно и делается). Установившийся здесь с 438/437 г. до н . э . режим
династии Спартокидов, несомненно, представлял собой тиранию;
с этим согласны практически все занимавшиеся этим вопросом ан-
тиковеды1. Другой вопрос — к какому типу тирании отнести его по
1
См. и з работ последних лет: Молев Е.А. Политическая история Боспора в VI–IV вв .
до н . э. Нижний Новгород, 1997. С. 5 1, 92 –93; Завойкин А.А. «Боспорский феномен» или
псевдо-эллинизм на Боспоре // ДБ. 2 00 1 . Т. 4 . С . 1 5 3 сл .; Сапрыкин С.Ю. Боспорское цар-
ство на рубеже двух эпох . М ., 2002 . С . 2 6 0; Он же. Боспорское царство: от тирании к элли -
нистической монархии // ВДИ. 2 00 3 . No 1 . С. 1 1 –35 .
40 Часть III. Година междоусобиц
стадиально-типологическому критерию. В противовес общеприня-
тому мнению, считающему Спартокидов представителями Младшей
тирании, мы видим здесь случай Старшей тирании, возникший очень
поздно по меркам греческого мира и к тому же оказавшийся беспре-
цедентно устойчивым и долговечным. Как бы то ни было, в период
поздней классики, когда греческий мир в целом переживал кризис,
Боспор стал одним из самых сильных и богатых эллинских госу-
дарств, которое, в отличие от державы Дионисия, успешно выдержа-
ло проверку временем и вступило в эпоху эллинизма, а затем про-
существовало, несмотря на многочисленные внешние и внутренние
трудности, еще много веков, вплоть до конца античности. Боспор-
ская тирания со временем переросла в легитимную монархию.
Почему же этот «объединительный проект» оказался более
успешным, чем где бы то ни было в Элладе? Этот вопрос, сам по себе
сложный, никак не может быть в деталях рассмотрен здесь. В самой
общей форме можно сказать, что немаловажную роль играло внеш-
нее давление на боспорских греков. Им приходилось постоянно жить
в условиях «варварского» окружения, противостоять этому окруже-
нию, и это диктовало определенную линию политической эволюции1.
В любом случае Боспор IV в . до н . э . был уникальным, нетипичным
явлением для греческого мира этого времени.
Можно назвать и другие значительные примеры Младшей тира-
нии. Одним из самых важных, бесспорно, окажется режим, установ-
ленный Клеархом в Гераклее Понтийской2. Но на нем, равно как и на
остальных, мы уже совсем не будем останавливаться, тем более что
у читателя, наверное, и без того назрел вопрос: почему мы вообще
так надолго задержались на этой проблематике? Ряд соображений
заставил нас это сделать.
Прежде всего, Младшая тирания явилась одним из типичнейших
порождений и проявлений кризиса классического полиса, коллапса
полисной демократии в IV в . до н . э . И в то же время она представ-
ляла собой попытку найти выход из названного кризиса. Однако
можно ли считать эту попытку успешной? Не похоже. В отличие от
Старшей тирании, которая представляла собой весьма конструктив-
ный, прогрессивный исторический феномен, внесший значительный
1
Мы подробнее аргументируем этот тезис в специальной статье, в которой рассмо-
трен характер тирании на Боспоре Киммерийском. См.: Суриков И.Е . К вопросу о харак-
тере тирании на Боспоре Киммерийском: стадиально-типологический контекст // ИИАО.
Вып. 9 –10. 2007. С. 140–156.
2
Эта тирания, как и другие основные этапы развития Гераклеи, рассмотрены в рабо-
тах: Burstein S.M. Outpost of Hellenism: The Emergence of Heraclea on the Black Sea. Berke-
ley, 1976; Сапрыкин С.Ю . Гераклея Понтийская и Херсонес Таврический: Взаимоотноше-
ния метрополии и колонии в VI–I вв . до н. э . М., 1986 .
41 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
вклад в развитие античной Греции1, Младшая тирания, по большо-
му счету, не дала ничего нового политическим практикам греческой
цивилизации (кроме разве что особо изощренного цинизма), ярко
выраженных позитивных черт практически не имела. Соответствен-
но, эти режимы имели тупиковый характер. То, что в подавляющем
большинстве случаев они оказывались непрочными, недолговечными
и довольно быстро прекращали существование, никак нельзя назвать
случайным. Само слово «тиран» звучало уже вполне одиозно. Млад-
шая тирания в силу своих однозначно негативных коннотаций не
стала и не могла стать перспективным путем выхода из кризиса клас-
сического полиса. Ее, в общем-то, нельзя даже назвать и по-настоя-
щему типичным явлением, в отличие опять же от Старшей тирании.
Через последнюю прошли почти все полисы, которые впоследствии
достигли значительного процветания, стали развиваться наиболее
быстрыми темпами, будь то Афины или Коринф, Милет или Аргос,
Самос или Мегары...
А Младшей тирании вполне можно было избежать без особен-
ного ущерба для исторического процесса. Так, избежали ее Афины,
хотя тенденции, ведущие к ней, в афинском полисе в период Пело-
поннесской войны присутствовали2. Поскольку афинский материал
по понятным причинам интересует нас больше всего и получит наи-
более детальное освещение в этой части, не излишним будет поднять
и вопрос об альтернативах. Именно с этой целью мы особенно под-
робно остановились на Младшей тирании в Сиракузах.
Место Афин в древнегреческой истории в целом уникально, сов-
сем близких параллелей они не имеют. Но если был в греческом мире
какой-нибудь полис, который можно сопоставлять с Афинами, то
таковым являлись как раз Сиракузы. Сиракузская демократия в пе-
риод своего наибольшего расцвета в середине V в . до н . э . разительно
напоминала афинскую и, насколько можно судить, в ряде отношений
развивалась под прямым влиянием последней3. Тем более интересно,
что в конечном счете два полиса пошли совершенно разными путя-
1
О чем нам уже не раз приходилось писать: Суриков И.Е . Из истории греческой
аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох . М ., 2000 . С. 1 5 1 сл.; АГ-1 .
С. 1 67 слл . Ср. т акже: Shear T.L . Tyrants and Buildings in Archaic Athens // ACA. P . 1 f.; Ту-
манс Х. Рождение Афины. Афинский путь к демократии: от Гомера до Перикла (VIII–V вв .
до н . э .). СПб., 2002 . С. 3 6 2 слл .
2
О тенденциях, которые могли породить в Афинах Младшую тиранию (деятельность
Алкивиада, корпоративные режимы Четырехсот и Тридцати) будет подробно говориться
в следующих главах .
3
См. об этом: Berger S. Democracy in the Greek West and the Athenian Example // Her-
mes. 19 8 9 . Bd. 1 17. Ht. 3 . S . 3 03 –314; Idem. Revolution and Society in Greek Sicily and Southern
Italy. Stuttgart, 1992 .
42 Часть III. Година междоусобиц
ми: Сиракузы — по пути тиранической власти, который, в общем-то,
ничего хорошего им не дал, а Афины, преодолевшие «искушение ти -
ранией», — по пути восстановленной демократии, что оказалось зна-
чительно более конструктивным, хотя никто, конечно, не скажет, что
афиняне IV в. до н. э. не сталкивались с проблемами.
* * *
Все более острые формы кризиса классического полиса вызыва-
ли серьезную тревогу и у греческих мыслителей, политических тео-
ретиков, которые предложили на протяжении IV в . до н. э . целый
ряд проектов общественного переустройства. Основой большинст-
ва таких проектов было укрепление полисного единства и солидар-
ности — именно тех качеств, которые в первую очередь рушились
в ходе кризиса. Так, автором двух концепций «наилучшего государ-
ства» (в трактатах «Государство» и «Законы») стал Платон. Эти
концепции, отличаясь друг от друга1, при этом в равной мере пред-
усматривали создание условий, при которых будут невозможны вну-
тренние распри, путем полного отказа от демократии и строжайшей
регламентации всей жизни граждан правителями и законами2. Уче-
ник Платона — Аристотель — тоже не избежал выхода на проблему
«идеального государства» (в трактате «Политика»). Его «рецепты»
выглядят не столь жестко-тоталитарными, как платоновские, но,
впрочем, роль государственного принуждения в них тоже очень ве-
лика3. Аристотель делал упор на всемерную поддержку полисом сво-
1
См. о них: Wallach J.R . The Platonic Political Art: A Study of Critical Reason and Democ-
racy. University Park, 2001 . По вопросу о соотношении этих двух концепций и их сравни-
тельной оценке есть две основные точки зрения. Согласно одной, Платон к моменту напи-
сания поздних «Законов» стал бóльшим реалистом по сравнению с утопическими прожек-
тами «Государства». Другая точка зрения видит в «Законах» скорее не больший реализм,
а больший пессимизм, и расценивает их установки, с мелочно-придирчивой регламентаци-
ей всего и вся, как подлинное проявление тоталитаризма, уже лишенное исходной высоты
мысли. Нам более импонирует именно это последнее мнение .
2
Ср. и нт ересное наблюдение Дж. Диллона: моделью идеального государства у Плато-
на скорее является не Спарта или Крит, как обычно считают (это общераспространенная
точка зрения, см ., например: Schütrumpf E. Politische Reformmodelle im vierten Jahrhundert.
Grundsätzliche Annahmen politischer Theorie und Versuche konkreter Lösungen // AD. S . 272–
273), а те режимы, которые установили пифагорейцы в полисах Великой Греции (напри-
мер, Архит в Таренте): во главе стоят правители-философы, под началом у них находится
войско («стражи»), ниже следует простонародье. См.: Диллон Дж. Наследники Платона:
Исследования истории Древней Академии (347–274 гг. до н . э.). СПб., 2005 . С. 2 49 . О прав-
лении Архита в Таренте см .: Huffman C.A . Archytas of Tarentum: Pythagorean, Philosopher
and Mathematician King. Cambridge, 2005 . P . 8 ff.
3
Иногда считается, и не без оснований, что даже больше, чем у Платона (например:
Cohen D. The Rule of Law and Democratic Ideology in Classical Athens // AD. S . 2 27–244).
Отнюдь не случайно Карл Поппер в своей нашумевшей книге «Открытое общество и его
враги», подвергая уничтожающей критике любые тоталитарные концепции, начиная
43 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
ей главной опоры — «среднего» общественного слоя, зажиточных
земледельцев.
Выдвигались и более радикальные проекты1; некоторые из них
предполагали даже полное обобществление имущества, ликвидацию
частной собственности, проведение в жизнь коммунистических на-
чал2. Пародия на подобного рода теории, несомненно, содержится
в комедии Аристофана «Женщины в народном собрании» (постав-
лена в 392 г. до н . э .) . Нечего и говорить, что все эти проекты — ка к
радикальные, так и относительно умеренные — были утопическими
и невыполнимыми. Главным их пороком было стремление к искусст-
венной консервации, несмотря ни на что, полисных принципов, кото-
рые уже не соответствовали изменившимся историческим условиям.
Более реалистичную программу выхода из кризиса разработал
выдающийся ритор и политический публицист Исократ, лучше, чем
кто-либо, понимавший невозможность возвращения к замкнутому
полисному мирку и необходимость преодоления раздробленности.
Исократ выдвинул идею объединения всей Греции под эгидой како -
го-нибудь сильного государства для осуществления высокой, свя-
щенной цели — совместного похода против Персии и ее сокрушения.
Такой поход не казался уже чем-то фантастическим: еще на рубеже
V–IV вв . до н. э. э кспедиция отряда греческих наемников (в соста-
ве войска Кира Младшего) в самое сердце Ахеменидской державы
продемонстрировала, что с персами можно успешно бороться на их
территории.
Идея, развивавшаяся Исократом, получила в антиковедении на-
звание «панэллинизм»3. Войну, охватившую Грецию, считал ритор,
следует перенести в Азию, а богатства Азии — в Европу (Isocr. IV.
187); это решит проблему бедности, вызовет отток незанятого на-
селения на новые земли, избавит Элладу от терзающих ее граждан-
с античности, по отношению к Аристотелю не менее (а пожалуй, и более) суров, чем по
отношению к Платону. В целом в нашу задачу здесь, конечно, не входит подробная ха-
рактеристика политических учений Платона и Аристотеля; это отдельная большая тема,
неоднократно рассматривавшаяся в историографии. См., в частности, под углом полити-
ческих реалий IV в . до н . э .: Piérart M. Du règne des philosophes à la souveraineté des lois //
AD. S. 249 –268.
1
Некоторые из них мы знаем по пересказу в историографической части аристотеле-
вой «Политики» (например, проекты известного архитектора Гипподама и некоего Фалея
Халкедонского). Подробнее см.: Гуторов В.А. Античная социальная утопия: Вопросы
истории и теории. Л., 1989 . С. 1 2 6 слл .; Фрейденберг О.М. Утопия // Вопросы философии.
1990. No 5. С. 148 –167.
2
См. н аиболее подробно: Dawson D. Cities of the Gods: Communist Utopias in Greek
Thought. Oxf., 1992 .
3
Последний по времени анализ концепции панэллинизма см.: Рунг Э.В. Греко-пер-
сидские отношения: политика, идеология, пропаганда. Казань, 2009. С. 1 4 6 слл.
44 Часть III. Година междоусобиц
ских смут1. Итак, цель для объединительного движения поставлена
(как мы уже говорили выше, объединяться просто ради объединения
никто в греческом мире не стал бы). Но кто же возглавит это объ-
единение эллинов? Исократа, прожившего почти столетнюю жизнь,
ожидало разочарование за разочарованием. Наиболее авторитетные
центры силы — Афины, Спарта, Фивы — о ка з ались неспособными
претендовать на роль всеобщего и желанного гегемона. А когда по-
явилась новая, мощная сила, которая смогла добиться гегемонии, то
ею оказалась Македония, а ее большинство греков не готовы были
даже признать вполне соплеменным государством. Такого исхода
событий не ожидал и сам Исократ, согласно традиции, покончивший
самоубийством после битвы при Херонее.
Исократовская программа, порождение практического идеолога,
конечно, была явлением не одного порядка с «великими проектами»
общего характера, которые были выдвинуты философами-теорети-
ками. А, кстати, само уже рождение таких проектов в немалом ко-
личестве именно в IV в . до н . э . является существенным доказатель-
ством кризиса классических полисных структур. Дело в том, что не
от хорошей жизни пишутся утопии. Для политической мысли V в . до
н. э ., когда кризисные явления еще не ощущались, было характерно
совсем иное — панегирики прогрессу и демократии.
Разумеется, говоря о «кризисе IV века», другой крайностью, на-
ряду с полным отрицанием такового, было бы чрезмерное сгущение
красок. Представлять всё происходившее в Греции в это время в од-
ном только черном цвете тоже некорректно. В IV в . до н . э ., бесспор-
но, можно отметить и определенные позитивные явления. Одним из
них стало дальнейшее развитие и совершенствование политической
системы афинской демократии. Как раз этот момент очень хоро-
шо освещен авторами неоднократно упоминавшегося сборника об
афинской демократии указанного столетия2. Кризис полиса и кризис
демократии отнюдь не тождественны; один процесс не обязательно
должен влечь за собой другой. Как раз о кризисе демократии в этот
период, похоже, говорить не приходится. Имели место, бесспорно,
изменения, порожденные как общей исторической ситуацией, так
и внутренней логикой развития системы. Но, во всяком случае, од-
нозначный упадок в них не отражается.
В период Пелопоннесской войны афинская демократия пере-
живала тяжелые времена: дважды свергалась (411 и 404 гг . до н. э .)
и снова восстанавливалась. Дело даже не столько в олигархических
1
Подробный анализ этого круга идей у Исократа см.: Исаева В.И. Указ. со ч. С . 1 57–162.
2
См. т акже: Haßkamp D. Oligarchische Willkür — demokratische Ordnung: Zur athe-
nischen Verfassung im 4. Jahrhundert. Darmstadt, 2005 .
45 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
переворотах как таковых, сколько в том, что они звучали грозным
сигналом: с народовластием что-то не в порядке, ситуация выходит
из-под контроля. Не удивительно, что афиняне после реставрации
демократического устройства в 403 г. до н. э . учились на собственном
горьком опыте, на собственных прежних ошибках1. В результате на
протяжении большей части IV в . до н. э. (вплоть до поражения в Ла-
мийской войне) внутренняя история Афин отличалась значительной
стабильностью, отсутствием жестоких междоусобных конфликтов,
стремлением разрешать возникающие противоречия мирным путем,
с помощью компромисса2. Специфика Афин IV в. до н. э . и менно
в том и заключалась, что они, в отличие от многих других полисов,
в этот период не знали стасиса. Да, на трибуне для ораторов на Пник-
се кипели страсти, бросались тяжкие обвинения, раздавалась едва ли
не площадная брань (достаточно почитать направленные друг против
друга речи Демосфена и Эсхина)3. Но, думается, никто не будет спо-
рить: лучше уж перебранки ораторов, чем поножовщина на улицах.
Одним словом, во внутриполитическом отношении Афины на общем
фоне кризиса полиса являли собой еще более или менее отрадную
картину.
* * *
Ментальные, идеологические аспекты «кризиса IV века» заслу-
живают специального внимания. Все основные элементы древнегре-
ческого менталитета, картины мира, системы ценностей и представ-
лений были обусловлены полисным типом социально-политической
системы4. И вполне закономерно, что, когда классический полис
оказался ввергнут в общий кризис, это неизбежно повело к кризису
и в духовной жизни общества.
Кризис полисной ментальности достиг всей полноты своих про-
явлений в течение IV в . до н . э . Но начался он, да и приобрел уже
весьма острые формы, в конце предшествующего столетия, в пери-
од Пелопоннесской войны5. Многолетний и кровопролитный воору-
женный конфликт стал мощнейшим катализатором разложения тра-
1
См. об изменении правосознания афинян в этот период: Timmer J. Die Mehrheitsregel
und die Legitimität von Entscheidungen in der attischen Demokratie des späten 5 . und 4 . Jhs.
v. Chr. // SAG. S. 25 –53.
2
Herman G. Honour, Revenge and the State in Fourth-Century Athens // AD. S . 4 3 –60 .
3
См. по этому сюжету: Yunis H. The Rhetoric of Law in Fourth-Century Athens //CCA-
GL. P. 191–208.
4
Подробнее см.: АГ-1 . С. 4 8 слл .
5
Отмечено, что в это время наблюдается даже «лингвистический кризис», проявляю-
щийся в аттических надписях: Lazzeroni R. Lingua e società in Atene antica. La crisi linguisti-
ca del V secolo // SCO. 1 9 8 4. Vol. 3 4. P. 1 3 –25 .
46 Часть III. Година междоусобиц
диционных ценностей1. Уже на его первом этапе стало несомненным
фактом катастрофическое падение нравов в греческом полисном
мире, которое в дальнейшем только усугублялось. Лучше, чем кто-
либо, это описал современник и очевидец происходящего — великий
афинский историк Фукидид. Некоторые страницы его труда про-
сто-таки дышат гневом и горечью по поводу этического состояния
эллинских полисов2. Эти пассажи (Thuc. II . 51–54; III. 81–84) стали
знаменитыми, даже хрестоматийными, они постоянно цитируются
в исследовательских работах3, и вряд ли имеет смысл приводить их
здесь еще раз. Кризисные явления в идеологии со всей несомненно-
стью проявились в произведениях и ряда других авторов этого вре-
мени, прежде всего драматурга Еврипида.
Еврипида с полным основанием называли «философом на сце-
не» — поэтом, подвергшимся наиболее значительному влиянию идей
современных ему мыслителей, прежде всего софистов4. Упоминая
этих последних, никак нельзя не отметить, что в направлении под-
рыва традиционного мировоззрения действовали не только реалии
военного времени, но и чисто интеллектуальный процесс — с офисти-
ческое движение5, начавшееся несколько раньше Пелопоннесской
войны, а в ее период достигшее апогея. Главное здесь то, что в боль-
шинстве своем софисты проповедовали релятивизм и субъективизм,
учили об относительности всего сущего, об отсутствии абсолютной,
общей для всех истины и объективных ценностей. Не приходится
сомневаться в том, что деятельность этих философов, имевших ши-
1
См. об этом: Murray G. Reactions to the Peloponnesian War in Greek Thought and Prac-
tice // JHS. 1 9 4 4. Vol. 64 . P. 1 –9; North H.F. A Period of Opposition to Sôphrosynê in Greek
Thought // TAPhA. 1 9 47. Vol. 78. P . 1–17; Lévy E. Athènes devant la défaite de 404: Histoire
d’une crise ideologique. P., 1976.
2
Cр.: Wassermann F.M . Thukydides und die moralische Krise der Polis // Thukydides.
Darmstadt, 1968 . S . 40 0 –411; Thomas R. Thucydides’ Intellectual Milieu and the Plague // BCT.
P. 87–108 . О Фукидиде в контексте общественной и философской мысли его времени см .
наиболее подробно: Shanske D. Thucydides and the Philosophical Origins of History. Cam-
bridge, 2006 .
3
В частности, и нам приходилось цитировать важнейшие места: Суриков И.Е. Эволю-
ция религиозного сознания... С. 17–18 .
4
Разбор этих влияний см .: Nestle W. Untersuchungen ueber die philosophischen Quellen
des Euripides. Lpz., 1902; Verrall A.W. Euripides the Rationalist: A Study in the History of Art
and Religion. 2
nd
ed. N .Y ., 1967; Bergson L. Die Relativität der Werte im Frühwerk des Euripid-
es. Stockholm, 1971; Whitman C.H. Euripides and the Full Circle of Myth. Cambridge Mass.,
1974; Romilly J. de. La modernité d’Euripide. P ., 1986; Shapiro H.A. M yth into Art: Poet and
Painter in Classical Greece. N.Y ., 1997. P . 1 6 0 ff.; Egli F. Euripides im Kontext zeitgenössischer
intellektueller Strömungen: Analyse der Funktion philosophischer Themen in der Tragödien und
Fragmenten. Lpz., 2003 .
5
Лучшие работы по этой теме: Kerferd G.B. The Sophistic Movement. Cambridge, 1984;
Romilly J. de. The Great Sophists in Periclean Athens. Oxf., 2002.
47 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
рокую популярность в образованных слоях общества, разрушитель-
ным образом действовала на общепринятую систему представлений.
Под ее влиянием внедрялось скептическое отношение к религиоз-
ным верованиям, к законам и обычаям полиса. Каждый становился
сам себе законом...
Из правового нигилизма естественно вытекало признание «права
сильного», да и просто культ неприкрытой силы, не признающей ни-
каких моральных сдержек. Пожалуй, более ярко, чем где-либо, этот
мотив звучит в таком важном тексте, как «Мелосский диалог» Фуки-
дида (V. 85–111)1. Сильный должен господствовать, просто потому,
что он сильный, а слабому суждено лишь безоговорочно подчинять-
ся, — таков лейтмотив всех заявлений афинян в этом диалоге.
Мелосцы отказывались признать правоту подобного подхода,
и за это их ждала жестокая участь: после взятия острова афинским
флотом все взрослые мужчины были перебиты, а женщины и дети об-
ращены в рабство. И это был далеко не единственный пример такой
расправы с жителями захваченных городов в ходе Пелопоннесской
войны. К поголовному истреблению жителей, случалось, прибегали
как Афины, так и Спарта. Моральные (строго говоря, аморальные)
тенденции эпохи вели к какому-то чудовищному нарастанию жесто-
кости, причем против своих же соплеменников — э л линов. Подоб-
ных войн Греция еще не знала: можно сказать, что даже борьба про-
тив персов в первой половине V в . до н. э . велась на более гуманных
началах.
Такое состояние не могло, конечно, сохраняться долго. Либо оно
неминуемо, и уже в скором времени повело бы к полному краху все-
го греческого полисного мира, — либо должно было наступить «от-
резвление». К счастью, имел место именно этот последний вариант.
Добрым знаком была уже афинская амнистия 403 г . до н. э ., после
свержения режима «Тридцати тиранов»: как сторонники демокра-
тии, так и ее противники показали тем самым свою способность пе-
рейти от конфронтации к компромиссу. Немедленной катастрофы
удалось избежать.
Тем не менее кризисные процессы в менталитете, разумеется,
и после Пелопоннесской войны не исчезли, да и не могли исчез-
нуть. Они продолжали развиваться, пусть и в более латентной фор-
1
Об этом тексте см . н а иболее подробно в недавней книге: Will W. Der Untergang von
Melos: Machtpolitik im Urteil des Thukydides und einiger Zeitgenossen. Bonn, 2006 . S. 9 5 ff .
Разумеется, «Мелосский диалог» — не пересказ Фукидидом действительно имевших место
переговоров, а сочинение самого историка, весьма отточенное с точки зрения как лите -
ратурного оформления, так и глубины мысли (см.: Bringmann K. Herodot und Thukydides:
Geschichte und Geschichtsschreibung im 5 . Jahrhundert v .Chr. / / Historie und Leben: Der His-
toriker als Wissenschaftler und Zeitgenosse. München, 2006. S. 10 f.).
48 Часть III. Година междоусобиц
ме, и постепенно загоняли полисное мироощущение в тупик. Полис
в свое время показал свою стойкость, жизнеспособность, огромные
потенции, одержав победу над неизмеримо сильнейшим врагом —
Персидской державой, и эта победа долгое время служила для него
«историческим оправданием». Теперь аналогичных успехов больше
не появлялось, и не мог не возникнуть вопрос о целесообразности
полисных форм бытия, коль скоро они уже не оказывались столь эф-
фективными, не давали надежной защиты ни от внешней угрозы, ни
от внутренних потрясений.
Присовокупим к этому уже отмечавшийся выше кризис кол-
лективистских элементов мировоззрения, утрату гражданской
солидарности. На смену общеполисным интересам пришли груп-
повые, гораздо больше, чем раньше, стали значить интересы, а не
ценности. Кстати, означал ли упадок коллективизма, что больше
простора появлялось для роста индивидуального, личностного
начала? На первый взгляд — вроде бы так оно и есть, ввиду на-
раставших индивидуалистических тенденций. Но опять же не всё
так просто. Стоит пристальнее всмотреться в греческий мир IV в .
до н. э. — и становится заметно, что развитие действительно яр-
кой, творческой личности в политической жизни тоже приоста-
новилось. Достаточно сравнить видных политиков эпохи расцвета
полиса и эпохи его кризиса. Эллада V в . до н. э. породила целую
плеяду государственных деятелей не просто выдающихся, но,
так сказать, титанического масштаба — Мильтиада и Фемисток-
ла, Аристида и Кимона, Перикла и продолжавшего ту же старую
традицию Алкивиада. А что можно сказать в данной связи о сле -
дующем столетии? Картина несравненно бледнее. Самый крупный
из политиков этого времени, — несомненно, Демосфен. Но даже
и для него сравнение с любым из вышеперечисленных лиц оказы-
вается довольно-таки невыгодным. A fortiori это относится к Эс-
хину или Ликургу, Евбулу или Демаду... Несколько выделяется из
ряда прочих Фокион, да и тот — с корее не по своему историческо-
му значению (как раз оно было довольно скромным), а по цельно-
сти и красоте своего нравственного облика, качествам, в какой-то
степени роднившим его с «титанами» былых времен.
Правда, приходится отметить интересный парадокс. Отмечен-
ное «измельчание личности» фиксируется в Афинах, похоже, также
в Спарте. А вот, например, в Фивах — ситуация прямо противопо-
ложная. Самые яркие герои фиванской истории — Эпаминонд и Пе-
лопид — действовали как раз в IV в . до н. э . Несомненно, это следует
связывать с тем обстоятельством, что Фивы, отстававшие по темпам
политического развития, в рассматриваемое время не вступили еще
49 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
в полосу кризиса полиса, напротив, находились на этапе наибольше-
го расцвета полисных структур1.
Но нас здесь интересуют в первую очередь греческие государст-
ва, переживавшие кризис. В них личность стала какой-то неполной.
Наступила «эпоха профессионалов», возросла специализация, по-
литик перестал быть универсальным знатоком всех аспектов своего
ремесла — одновременно видным полководцем, выдающимся орато-
ром, опытным финансистом, каким был в одном лице еще Перикл.
Усугублявшаяся профессионализация тоже говорила о распаде не-
когда целостного мировосприятия. Очевидно, диалектика полисной
цивилизации, в которой сосуществовали и противоборствовали кол-
лективистское и индивидуалистическое начала, вела к тому, что под-
рыв первого из этих начал, как ни парадоксально, ударял и по второ-
му. Два «полюса» эллинского бытия не могли существовать один без
другого.
В эпоху «кризиса IV века», когда идеальная норма и реальная
жизнь все сильнее отрывались друг от друга, появились разнообраз-
ные способы эскапизма, «бегства от действительности». Одним из
таких способов стал уход творческой личности из политики в свое-
го рода корпорацию утонченных интеллектуалов — философскую
школу. Школы этого рода, действовавшие на постоянной основе,
впервые появились в Афинах именно в IV в . до н. э . Среди них — Ака-
демия Платона2, Ликей Аристотеля и ряд второстепенных (киниче-
ская, гедонистическая школы и др.) .
В одних из школ коллективистская, полисная проблематика уже
начисто отбрасывалась; в их рамках разрабатывались только вопро-
сы, связанные с индивидом и формами его поведения. Так, гедони-
сты-киренаики во главе с Аристиппом признавали высшим благом
удовольствие, оправдывали и возводили в абсолют стремление людей
к наслаждениям. Киники (Антисфен и затем знаменитый Диоген),
напротив, учили в чем только возможно ограничивать потребности,
во всех жизненных ситуациях обходиться минимумом возможного3.
1
Фивы, насколько можно судить, отставали от Афин примерно на век . В IV в. до н . э .
они находились на той стадии, на которой Афины были в предыдущем столетии, — н а ста-
дии имперской экспансии и создания мощной гегемониальной симмахии .
2
См. фундаментальное исследование институционального аспекта возникновения
и существования этой школы: Шичалин Ю.А . История античного платонизма в институ-
циональном аспекте . М ., 2000 .
3
Никак не можем согласиться с принципиальным взглядом И. М . Нахова, который
в нашей историографии наиболее углубленно занимался кинизмом (Нахов И.М. Фило-
софия киников . М ., 1982 . С. 3 –25). По мнению названного исследователя, эта философия
представляла собой передовую, демократическую идеологию свободной бедноты и рабов.
Нам подобная точка зрения представляется удручающе схематичной и редукционистской.
50 Часть III. Година междоусобиц
Впрочем, при всей простоте своего обихода, они не менее, чем ки-
ренаики, любили эпатировать публику нарочито грубо-прагматич-
ными суждениями1. У киников с их подчеркнутым индивидуализмом
и космополитизмом (напомним, что слово «космополит» придумано
Диогеном) ментальный аспект кризиса полиса нашел раннее и сразу
очень яркое выражение.
Бесспорно, были и такие философские школы, в которых об-
щественно-политические темы оставались в центре исследований.
Но изучали их скорее как самоцель, а не для применения к практи-
ческим ситуациям. Платон и Аристотель составляли утопические
проекты идеального государства2, которые не могли быть реализо-
ваны не только в тогдашних условиях. Пожалуй, эти проекты были
и в принципе нереализуемы, и, думается нам, их авторы, скорее всего
это понимали. Теоретическая мысль отделилась от практической по-
литики. По отношению к реальной полисной демократии крупней-
шие мыслители IV в . до н. э . в большинстве своем занимали позицию
неприятия, причем неприятия полного и безоговорочного: отвергали
не какие-нибудь отдельные недостатки этой системы, предлагая их
исправить, а всю систему как целое, полагая ее в принципе порочной
и неисправимой3.
В любом случае идеология кинизма — э т о идеология не людей, честным трудом зарабаты-
вающих на жизнь, а люмпенизированных элементов, античных «бомжей».
1
Например, Антисфен в передаче Ксенофонта (Symp. 4 . 3 9): «...Когда тело мое по-
чувствует потребность в наслаждении любовью, я так бываю доволен тем, что есть, что
женщины, к которым я обращаюсь, принимают меня с восторгом, потому что никто иной
не хочет иметь с ними дела».
2
С. Г . Карпюк в отзыве на рукопись нашей монографии, легшей в основу данной части,
указал, что для Аристотеля полис остается наилучшей и высшей формой человеческого
общежития (это само по себе совершенно верно, более того — в точно такой же мере отно -
сится и к Платону, да даже и Исократ отнюдь не отрицал принцип полиса); очевидно, дан-
ное соображение должно служить аргументом против разделяемого нами тезиса о кри-
зисе классического полиса в IV в. до н. э . ка к реальном историческом процессе. Однако,
заметим, в том-то и заключалась кризисность момента, что теперь пресловутый принцип
полиса его сторонникам приходилось защищать и отстаивать . В предшествующем столе -
тии мы не найдем апологий полиса: в них просто не было нужды, никому и в голову не
приходило агитировать за то, что и так не подвергается сомнению.
3
Туманс Х. Псевдо-Ксенофонт — «Старый олигарх» или демократ? // ВДИ. 2 0 04 .
No 3 . С. 2 4 . Об этой антидемократической тенденции в философской мысли см. т акже:
Ober J. Political Dissent in Democratic Athens: Intellectual Critics of Popular Rule. Princeton,
1998; Idem. The Athenian Revolution: Essays on Ancient Greek Democracy and Political Theory.
Princeton, 1999 . Чисто тенденциозными (и даже, не побоимся этого слова, конъюнктурны-
ми) выглядят попытки некоторых современных ученых объявить, скажем, Аристотеля или
тем более Платона сторонниками демократии (например: Барнс Дж. Аристотель: краткое
введение. М ., 2006 . С. 1 6 2; Monoson S.S. Plato’s Democratic Entanglements: Athenian Politics
and the Practice of Philosophy. Princeton, 2000. Passim). Критику подобного подхода (приме-
нительно к Платону) см .: Rowe C.J. Killing Socrates: Plato’s Later Thoughts on Democracy //
JHS. 2001. Vol. 121. P. 63 –76.
51 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
У философов Академии и Ликея была, таким образом, своя «баш-
ня из слоновой кости», куда они спасались от ненавистной действи-
тельности так же, как киренаики искали спасения в наслаждении,
а киники — в аскетизме. Человек, который в Греции IV в. до н. э . ж е-
лал участвовать в общественной жизни, влиять на нее, должен был
идти не в философскую школу1, а в риторическую. Борьба и конку-
ренция философии и риторики за власть над умами, за право быть
«властительницей дум»
—
очень характерный феномен идейной
жизни эпохи кризиса классического полиса. Риторы в этой борьбе
выступали своеобразными «оппортунистами», за что подвергались
жесткой критике со стороны ригористов-философов («Стыдно мол-
чать и позволять говорить Исократам», как выразился однажды
Аристотель).
* * *
Еще одним способом «бегства от действительности», распростра-
нившимся уже не в образованных слоях, а в «низах» общества, стало
распространение нетрадиционных религиозных идей и культов. В этих
новых верованиях столь характерный для классического греческого
воззрения рационализм уступал место иррационализму и мистициз-
му, порой достаточно грубому. Среди простонародья процветали ма-
гия, колдовство. В греческий пантеон все чаще находили дорогу «вар-
варские» божества (как Бендида, Сабазий, Адонис и др.)2, почитание
которых отличалось экстатическим, исступленным характером.
Голландский исследователь Х . Ферснел, попытавшийся просле-
дить основные изменения, происшедшие в древнегреческой религии
в IV в . до н . э . по сравнению с предшествующим столетием, пришел
к выводу3: главным из этих изменений стало появление новых, уже
«эллинистических» черт. Религиозность утрачивала демократич-
ный характер, в ней нарастали элементы иерархичности. Так, начала
формироваться более авторитарная концепция божества: боги стали
восприниматься как существа более могущественные, величествен-
ные и при этом более тираничные, чем их понимали раньше. Такая
1
Перипатетики однажды попытались -таки оказать прямое влияние на политику: «ли-
кейский след» вполне явственно прочитывается в олигархических переворотах 322 и 317 гг.
до н . э . (см. об этом: Lehmann G.A. Überlegungen zu den oligarchischen Machtergreifungen im
Athen des 4. Jahrhunderts v .Chr. / / AD. S . 1 3 9 –150; Idem. Oligarchische Herrschaft im klas-
sischen Athen: Zu den Krisen und Katastrophen der attischen Demokratie im 5 . und 4 . Jahrhun-
dert v .Chr. Opladen, 1997). Оба раза режимы «просвещенных олигархов» продержались
недолго, и в конечном счете это привело к краху перипатетической школы в Афинах.
2
Об этом процессе см .: Auffarth Chr. Aufnahme und Zurückweisung “Neuer Götter” im
spätklassischen Athen: Religion gegen die Krise, Religion in der Krise? // AD. S . 3 37–365 .
3
Versnel H. Religion and Democracy // AD. S . 3 67–387.
52 Часть III. Година междоусобиц
тенденция, по мнению ученого, прослеживается уже в «Вакханках»
Еврипида — одном из самых поздних памятников литературы и ре-
лигиозной мысли V в . до н. э . Ведь изображенный в этом произведе-
нии Дионис, в сущности, несет зло: он становится причиной страш-
ной гибели главного героя Пенфея, безумия его матери. Симпатии он
не вызывает, но зато вызывает убеждение в своей необоримой силе,
противиться которой просто бессмысленно1.
Другое проявление «предэллинизма» в религиозной жизни —
впервые встречающиеся с конца V в. до н. э . факты прижизненного
обожествления людей, видных правителей и полководцев2. Ничего не
могло быть более чуждого греческой религии предшествующего пе-
риода. «Не тщись быть Зевсом: у тебя есть всё. Смертному — смерт-
ное!» — говорил великий Пиндар. Стремление уподобиться богу и —
равным образом — уподобить кого-либо иного богу расценивалось
как одно из самых страшных проявлений такого однозначно осуж-
давшегося качества, как
. Теперь и в этом отношении времена
изменились.
Первый случай обожествления
—
это «феномен Лисандра»3.
Спартанский наварх, главный герой последнего этапа Пелопоннес-
ской войны, победивший Афины и установивший гегемонию своего
полиса в Элладе, выступает здесь как переходная фигура. Сообща-
ется, что «ему первому среди греков города стали воздвигать алтари
и приносить жертвы как богу (курсив наш. — И . С .), и он был первым,
в честь кого стали петь пеаны» (Duris ap. Plut. Lys. 18). Некоторые эл -
линские государства учредили специальные празднества, посвящен-
ные Лисандру. В конце концов эти непомерные почести, воздаваемые
ему за пределами Спарты, пришли в настолько резкое несоответствие
с его положением в самом спартанском полисе (он не мог претендо-
вать на царский сан, оставаясь, несмотря ни на что, рядовым гомеем),
что энергичный Лисандр задумал государственный переворот или, по
меньшей мере, план радикальных реформ, который позволил бы ему
стать царем. Реализовать свои замыслы он не успел, поскольку погиб
в битве при Галиарте в 395 г. до н . э . Да и в целом столь ранний случай
(пожалуй, преждевременный) предоставления божественных поче-
стей смертному человеку на первых порах остался чем-то единичным,
уникальным. Но через несколько десятилетий почва для соответству-
ющих изменений в религиозном сознании окончательно сложилась.
1
Ср.: Суриков И.Е. Эволюция религиозного сознания... С. 1 9 4 .
2
Суриков И.Е . Status versus charisma: сакрализация правителя в Греции и греческом
мире I тыс. до н . э . / / Сакрализация власти в истории цивилизаций. Ч. 1 –2 . М ., 2005 . С . 7 –34 .
3
Richardson N.J. Innovazione poetica e mutamenti religiosi nell’antica Grecia // SCO.
1983. Vol. 33. P. 26.
53 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
Некоторые шаги по собственному обожествлению, насколько
можно судить, предпринимал Филипп II1. А со времен Александра
Македонского обожествление правителя стало чуть ли не нормой.
В высшей степени характерен, например, прием, оказанный в 307 г .
до н. э . афинянами Деметрию Полиоркету, после того как тот из-
гнал македонского ставленника Деметрия Фалерского и объявил
о «восстановлении» демократии. В награду за это афинский демос
провозгласил Полиоркета «богом-спасителем» и декретировал ему
ряд положенных в таком статусе почестей (проживание в храме, уч-
реждение культа, жречества, праздника, обращения к Деметрию за
прорицаниями как к оракулу и т . п.) .
Невозможно даже и представить себе что-то подобное в эпоху
расцвета полиса. Но вот, правда, «другая сторона медали»: когда
Деметрий потерпел поражение в борьбе с врагами, афиняне закрыли
перед ним ворота и не пустили в город. «Проигравший бог», «бог-
неудачник» был им не нужен. Это означает, что античные, полисные
принципы религиозности пока не ушли окончательно в прошлое. По-
лис был еще властен над своими богами.
В целом на культе монархов эллинистической эпохи нам совер-
шенно не хотелось бы останавливаться в контексте данной части.
Упомянуть о нем нам все же приходится вот по какой причине.
Чаще всего считается, что эта новая тенденция была результатом
влияния на греков древневосточной религиозно-политической иде-
ологии2. Подобное суждение имеет свой резон; тем не менее нам
оно представляется не вполне точным и, во всяком случае, слишком
категоричным. Бесспорно, что египтяне, например, обожествляли
Александра в силу своих традиционных представлений о божест-
венном статусе фараона. Но точно так же бесспорно и то, что греки
обожествляли того же Александра явно не по этой, а по какой-то
другой причине. Иными словами, наличествовал не только восточ-
ный, но и античный фон для формирования эллинистической идеи
«человекобожества».
До нас дошел отрывок из гимна, составленного афинянами для
прославления Деметрия Полиоркета (ap. Duris FGrHist. 7 6 F13),
и следует в интересующем нас контексте повнимательнее присмо-
треться к той мотивации обожествления диадоха, которую мы на-
ходим в этом памятнике. Другие боги — говорится в гимне — либо
где-то далеко и не внемлют людям, либо их вообще нет; Деметрий же
1
Зелинский Ф.Ф. Религия эллинизма . Томск, 1996 . С. 10 3 .
2
Например: Зелинский Ф.Ф. Указ. с оч . С. 10 4; Ладынин И.А . Египетские идеологиче-
ские представления в сообщениях Плутарха об Александре Македонском // Античность:
политика и культура. Казань, 1998. С. 3 4 –40 .
54 Часть III. Година междоусобиц
с нами, причем не в виде каменного или деревянного изображения,
а собственной персоной, так кому же молиться, как не ему?
Данная мотивация самым непосредственным образом связана не
столько с постулируемым проникновением восточных идей в антич-
ный мир, сколько с религиозными проблемами, давно уже вставав-
шими перед самими греками. На протяжении классической эпохи,
особенно в ее вторую половину, в период кризиса, в произведениях
философов и поэтов становилась все более настойчивой критика тра-
диционных представлений о божестве. Начинало казаться, что «ста-
рые» боги не выполняют своих функций; собственно, из-за этого-то
и возникало побуждение обзавестись «новыми». А кто мог лучше
подойти на эту роль, чем герой-полководец, для которого, казалось,
нет ничего невозможного? Священнодействия афинян по отношению
к Деметрию, обычно расцениваемые как низкопоклонство и признак
моральной деградации «льстивых потомков Фемистокла и Аристида»,
в значительной степени явились просто манифестацией перемен в ре-
лигиозном сознании и в целом в менталитете — перемен, закономерно
вызванных внутренними причинами, а не навязанных кем-то «извне».
Основной вектор этих перемен в менталитете можно охаракте-
ризовать как путь «от гражданина к подданному». Этот процесс хо-
рошо прослежен в исследовательской литературе на материале рим-
ской истории, но, на наш взгляд, он, безусловно, имел место в гре-
ческом мире, хотя и имел свою специфику1. Он проявился задолго
до начала эпохи эллинизма, до Александра и даже до Филиппа II.
Скорее уж практическая деятельность Филиппа явилась долгождан-
ным ответом на животрепещущие запросы общественного сознания.
В частности, на протяжении IV в . до н. э . наблюдается постоянное
нарастание монархических элементов в идеологии2. Они прослежи-
ваются у большинства крупнейших мыслителей эпохи, будь то Ксе-
нофонт или Исократ, Платон или Аристотель. Об этом давно уже
писалось в антиковедении как о факте, вполне надежно установлен-
ном и не подверженном сомнению3, каковым он и нам представляет-
1
На эту специфику обращается внимание в работе: Павловская А.И . «От гражданина
к подданному» — и ме л ли место этот процесс в Греции в IV в. до н. э.? // ВДИ. 1998. No 4.
С. 15 –29.
2
Ранее, в V в . до н . э ., монархия воспринималась как прямая противоположность де-
мократии: Braund D. Friends and Foes: Monarchs and Monarchy in Fifth-century Athenian De-
mocracy // AltA. P . 1 1 8.
3
Например: Фролов Э.Д. Монархическая идея у Исократа // Проблемы отечествен-
ной и всеобщей истории. Л., 1969. С. 3 –20; Исаева В.И . Греческая идеология IV в . до н. э .
и эллинизм // Acta antiqua Academiae Scientiarum Hungaricae. 1 9 90 –1992 . T. 3 3 . P . 2 67–271;
Она же. Античная Греция... С. 1 1 3–124; Balot R.K. Greek Political Thought. Oxf., 2006.
P. 184 ff.
55 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
ся1. Однако недавно появилась работа В. Эдера2, в которой данный
тезис оспаривается.
Аргументация исследователя такова. В IV в. до н . э. в Афинах воз-
ник новый литературный жанр — прозаический энкомий монарху,
в филологии обычно обозначаемый термином «княжеское зерцало»
(Fürstenspiegel). К данному жанру принадлежат, в частности, речи
Исократа «Евагор», «Никокл», «Филипп» и ряд сочинений Ксенофон-
та: «Гиерон»3, «Агесилай», но прежде всего, конечно, «Киропедия»4.
Традиционно появление таких энкомиев расценивается в историогра-
фии как один из симптомов кризиса полиса и демократии, как распро-
странение в политической идеологии монархических концепций, как
подготовка эллинизма. Но, по мнению В . Эдера, влияние идеи монар-
хии в Греции рассматриваемой эпохи необоснованно преувеличено
в исследовательской литературе. На деле панэллинские и монархиче-
ские идеологемы не были в IV в. до н . э . весомой политической силой;
автаркия и автономия полисов не ставились под вопрос. Единственная
тенденция, явственно заметная в энкомиях, — критика демократии.
Исходя из этих посылок, автор дает свое объяснение политико-иде-
ологической направленности интересующих его памятников. По его
мнению, реальным адресатом этих текстов была афинская аристо-
кратия, которую таким путем ее идеологи пытались привлечь к более
активному участию в государственной жизни. Образ монарха, как он
рисуется Ксенофонтом и Исократом, есть идеальная совокупность
сугубо аристократических доблестей. «Княжеское зерцало» — фак-
тически «зерцало для аристократов», искусно замаскированное под
похвалу монарху. Причиной такой маскировки были специфические
условия афинской политической жизни IV в. до н . э., когда для про-
тивников демократии было безопаснее восхвалять монархию, не пред-
ставлявшую актуальной опасности для Афин, нежели прямо призы-
вать к росту роли аристократов в политике.
Но подобная постановка вопроса представляется нам односто-
ронней и вызывает ряд принципиальных возражений. Не говорим
уже о том, что весь этот ход рассуждений уже a limine представля-
ется каким-то чрезмерно замысловатым. Есть и более важные вещи.
Во-первых, это как раз возрождение аристократического правления
1
Суриков И.Е. Новая концепция... С. 2 3 9.
2
Eder W. Monarchie und Demokratie im 4 . Jahrhundert v . Chr.: Die Rolle des Fürstenspie-
gels in der athenischen Demokratie // AD. S . 1 5 3 –173.
3
Классический анализ этого произведения Ксенофонта, осуществленный американ-
ским политическим философом Лео Штраусом, недавно был переведен на русский язык .
См.: Штраус Л. О тирании. СПб., 2006 .
4
О последней см. с ов с е м недавнюю работу: Harman R. Viewing, Power and Interpreta-
tion in Xenophon’s Cyropaedia //ChH. P . 6 9 –91 .
56 Часть III. Година междоусобиц
отнюдь не было актуальной опасностью в Афинах IV в . до н . э . Те
жалкие остатки аристократии, которые к этому времени сохраня-
лись в афинском полисе после всех перипетий предыдущих деся-
тилетий, не имели ни способности, ни желания взять власть в свои
руки. Перед ними стояла совсем иная задача — хотя бы физически
выжить, переждать крайне неблагоприятную для них эпоху (в конеч-
ном счете им это удалось, и в эллинистических Афинах аристократия
«воспрянула»). В другом месте1 мы называем IV в . до н. э . едва ли
не самой «неаристократической» эпохой афинской истории. А вот
угроза монархии (в форме тирании) как раз считалась вполне реаль-
ной. В этих условиях опаснее-то как раз было именно агитировать за
монархическое правление, показывать его преимущества.
В. Эдер замечает, что в энкомиях монархам, написанных в IV в .
до н. э ., прослеживается аристократическая идеология. Это дейст-
вительно так, но ее в данном контексте никак не следует противопо-
ставлять идеологии монархической. Последняя на древнегреческой
почве являлась не какой-то отдельной системой взглядов, а являлась
собой именно аристократической идеологией
, воплоще-
нием аристократических ценностей, доведенных до превосходной
степени, — почитанием уже не «лучших», а «наилучшего».
Наконец, нельзя не вспомнить, что памятниками жанра Fürsten-
spiegel отнюдь не исчерпываются тексты IV в. до н . э., в которых про-
слеживаются интерес и симпатия к единоличной власти. Допустим,
мы убираем с нашего пути Ксенофонта и Исократа как иррелевантных
авторов, но в любом случае остаются ведь Платон и Аристотель! Как
быть с ними? Они не писали «княжеских зерцал», но в политической
философии обоих монархия (как один из лучших возможных видов
государственного устройства) занимает весьма важное место2. В . Эдер,
видимо, интуитивно ощущая, что анализ произведений этих мыслите-
лей с избранной им точки зрения не пойдет на пользу его концепции,
попросту не затрагивает их, оставляет и Платона, и Аристотеля пол-
ностью за пределами своего исследования, и, безусловно, делает это
совершенно напрасно: картина получается нерепрезентативной.
1
Суриков И.Е. Просопографическая заметка об афинской аристократии эллинисти-
ческой эпохи // AAe. 20 0 5 . Вып. 1 . С . 1 2 2 . Ср. т а кже: Он же. Демократический полис и ро-
дословные аристократов: о некоторых особенностях генеалогической традиции в класси-
ческих Афинах // Древнейшие государства Восточной Европы. 2 00 2 год. Генеалогия как
форма исторической памяти. М., 2004 . С. 1 87–188.
2
См., в частности: Carlier P. La notion de pambasileia dans la pensée politique d’Aris-
tote // AA. P . 1 0 3 –118; Гуторов В.А. Универсальная царская власть и «альтернативная мо-
дель конституций» в «Политике» Аристотеля // : Профессору А. И. Зайцеву ко
дню семидесятилетия. СПб., 1997. С. 1 2 8 –137; Шишко Е.П. Представления Платона о еди-
ноличной власти // АГ. С. 8 1 –88 .
57 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
Конечно, было бы явным преувеличением говорить, что в полис-
ном греческом мире IV в. до н . э . монархические настроения стали
преобладающими, задавали тон, вытеснили иные идеологии. Однако
по сравнению с предшествующим столетием такие настроения явно
получили теперь гораздо более значительное развитие, и это пред-
ставляется нам неоспоримым.
Таким образом, на всех уровнях менталитета, от религии до по-
литической мысли, в IV в . до н. э . проявлялись кризисные процессы.
Они говорили о том, что полисная ментальность исчерпала себя вме-
сте с полисной цивилизацией и теперь уступала место иной системе
ценностей и представлений, характерной для грядущего мира элли-
нистических государств.
* * *
Настало время подвести некоторые итоги этой вводной главы.
Кризис, который переживала Эллада в конце классической эпохи, —
не фикция, а реальность. Фиксируются различные факторы этого
кризиса. Внутриполитический — распад гражданского коллектива
в полисах, утрата полисной солидарности. Внешнеполитический —
дезорганизация «греческого содружества»1 и нарастание в полис-
ном мире хаоса, постоянный конфликт между объединительными
тенденциями и партикуляристской ориентацией каждого полиса на
автономию и автаркию — конфликт, в котором центробежные силы
одерживали победу над центростремительными. Военный — резкая
интенсификация применения наемников. Экономический — подрыв
хозяйства в результате Пелопоннесской войны и дальнейших, нео-
бычайно участившихся вооруженных конфликтов, общее обеднение
страны. Идеологический — торжество индивидуализма над коллек-
тивистскими принципами этики, что парадоксально, но закономерно
вело от «психологии гражданина» к «психологии подданного». В то
же время наряду с кризисом и крахом старых форм жизни в IV в .
до н . э . стали понемногу пробивать себе дорогу — постепенно, ис-
подволь, начиная с далеких окраин — новые политические формы
и реалии. Имеем в виду не столько сицилийскую державу Дионисия,
сколько Боспор и прежде всего Македонию. За этими новыми фор-
мами было будущее: потребность в объединении эллинов ощущалась
все более насущно.
Следует ли признать конечное установление македонской геге-
монии в Элладе абсолютно неизбежным? Существовала ли альтерна-
1
Пользуемся словосочетанием, легшим в заглавие известной книги: Zimmern A. The
Greek Commonwealth. Oxf., 1924 .
58 Часть III. Година междоусобиц
тива, возможность иного развития событий? В IV в . до н. э ., пожалуй,
уже нет. А вот в предыдущем столетии, в период наивысшего расцве-
та полисного мира дела, в принципе, могли бы пойти во многом по-
другому. Так, допустим, что не Спарта, а Афины одержали бы побе-
ду в Пелопоннесской войне, да при этом еще овладели бы Сицилией1.
И то и другое было возможно, если бы несколько иначе сложились
конкретные обстоятельства. Но в таком случае афинский полис, став
гегемоном греков, сосредоточил бы в своих руках такие колоссаль-
ные силы и средства, которые позволили бы ему нанести решающий
удар по Персии, воплотить в жизнь программу панэллинизма задол-
го до Исократа, Филиппа II и Александра Македонского. Вся исто-
рия античности могла в результате пойти альтернативным путем. Но,
кстати, не переродились ли бы тогда сами победоносные Афины из
демократии в монархию, скажем, во главе с Алкивиадом? И такого
варианта тоже нельзя исключить.
В любом случае в IV в . до н. э . по такому пути история пойти уже
не могла. Классическая эпоха в конце концов закончилась установ-
лением македонской гегемонии. Началась эпоха эллинизма, для ко -
торой были характерны совсем иные политические, социальные, иде-
ологические проблемы.
А если бы не Македония — в нешний, привходящий фактор?
К чему привел бы кризис, если бы греки оказались предоставлены
сами себе? Создается впечатление, что «великий греческий экспери-
мент» и сам собой уже заканчивался. Постоянные похвалы монархи-
ческой форме правления в трудах политических теоретиков IV в . до
н. э ., если вдуматься, просто не могут не поразить. Греки, пожалуй,
не вынесли бремени полисной свободы, устали от нее2 и от сопря-
женной с нею ответственности, возжелали переложить эту ответст-
венность и эту свободу на чьи -нибудь чужие плечи. Соответственно,
они вступили на путь, ведущий «от гражданина к подданному». Не
Филипп II — так кто-нибудь другой рано или поздно явился бы, что-
бы удовлетворить, воплотить в жизнь эти чаяния. Да и победа объ-
1
Нам могут возразить в том смысле, что «история не имеет сослагательного накло -
нения». Этот старый, позитивистский в своей основе тезис и по сей день господствует
в отечественной историографии. Нам же, напротив, представляется чрезвычайно перспек-
тивным изучение разного рода альтернатив, вероятностей, модальностей в истории, обра-
щение особенно пристального внимания на так называемые «точки бифуркации», в кото -
рых направление исторического процесса не детерминировано и может давать различные
варианты при сравнительно незначительных отклонениях от исходных условий. Именно
такой «точкой бифуркации» (причем одной из важнейших в истории классической Гре-
ции) была Пелопоннесская война.
2
Ср.: Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к портрету грече-
ской цивилизации. СПб., 1998 . С. 36 6: «Сказывалась усталость этноса от проделанной им
в минувшие столетия тяжелой работы преобразования общества и его культуры».
59 Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные компоненты
единительных тенденций — неважно, привнесенных извне или выз-
ревших изнутри — в любом случае приводила к отказу от ключевых
элементов прямой демократии, характерной для полиса.
Классический полис был уникальной формой политической и со -
циокультурной организации общества; он внес колоссальный вклад
в историю античной и мировой цивилизации. Но, как говорится, «ни-
что не вечно под луной». Не был вечным и классический полис. И не-
жизнеспособным он становился не в последнюю очередь потому, что
внешние условия в IV в. до н. э . изменялись. Если бы весь окружаю-
щий мир состоял из полисов, то, наверное, и греческому полису ни -
чего бы не угрожало, он продолжал бы, так сказать, «вариться в соб-
ственном соку». Но в окружающем мире, и даже в непосредственной
близости от Эллады, появились новые мощные силы. Чтобы выжить,
им нужно было противостоять, а ни один отдельно взятый полис на
такое противостояние был не способен.
У. Рансимен, на наш взгляд, основательно замечает1, что в полис-
ных условиях была невозможна подлинная концентрация власти.
Даже олигархические полисы несли в себе значительные элементы
демократии, поскольку и в них, хотя бы номинально, высшим источ-
ником власти являлось народное собрание, коллектив граждан. Пол-
номасштабной концентрации власти в руках некой властной элиты,
располагающей всеми ее рычагами, тем более в руках элиты наследст-
венной, было невозможно достигнуть. Соответственно, никогда и ни-
где нельзя было избежать проявлявшихся в той или иной степени из-
держек прямого народоправства, таких, как неприязнь к «сильным»,
некомпетентность и т. п . Это было одной из причин того, почему поли-
сы, как правило, оставались маленькими по размерам государствами,
без тенденций к дальнейшему росту. Сколько-нибудь крупными тер-
риториями при сложившейся в полисных условиях политической си-
стеме просто невозможно было управлять, удерживать их под своим
контролем2. Так, сколько Спарта ни пыталась сохранить в своей влас-
ти Мессению, на какие бы меры ни шла ради этого, — все равно с этой
плодородной областью в конце концов пришлось расстаться.
В IV в . до н. э., когда новым возникшим на внешнеполитической
арене силам нужно было противостоять, ни один полис по отдель-
ности, повторим, был на это не способен, а объединяться они не хо-
тели и не могли. Необходимо было модифицироваться и даже, так
1
Runciman W.G . Op. cit. P. 3 6 4 ff.
2
Греческий полис, как известно, не создал прослойки бюрократии. А уже Рим на пе -
реходе от Республики к Империи с необходимостью создания подобной прослойки столк -
нулся — в связи с такими факторами, как разросшиеся размеры государства, наличие мно -
гочисленных провинций, которыми нужно было эффективно управлять.
60 Часть III. Година междоусобиц
сказать, «модернизироваться» (употребим модный ныне термин из
политических наук), а этого полисы тоже не хотели и не могли. Кста-
ти, не смогли и в дальнейшем: греческий полис не знал бюрократии
вплоть до конца античности, эта прослойка в эпоху эллинизма воз-
никла, но не в полисных рамках, а при царских дворах.
Таков взгляд У . Рансимена. Все нас в нем устраивает, кроме фа-
тально-пессимистического тона («Обреченный на вымирание» — так
назвал этот ученый свою статью о полисе). Для Рансимена (и в этом он,
кстати, выражает точку зрения, превалирующую в современной поли-
тологии) только такое государство является полноценным, в котором
наличествует бюрократия. В греческом полисе таковой не было, и поэ-
тому он предстает каким-то «недоделанным» государством.
Но представим себе, что древнегреческая история I тыс. до н . э .
пошла бы с самого начала по иному пути, и в Греции сложились бы не
полисы, а «нормальные» бюрократические государства — такие же,
как во всем тогдашнем цивилизованном мире. Наверное, они оказа -
лись бы более долговечными... Но разве тогда Элладу ожидал бы тот
могучий всплеск творческой активности, который она пережила на
протяжении архаической и классической эпох? Разве были бы тог-
да в ней порождены те принципиально новые, уникальные, беспре-
цедентные формы культуры, мысли, мировоззрения, которые потом
стали мощным фундаментом для духовного, интеллектуального раз-
вития Европы последующих эпох? Иными словами, стала бы тогда
Греция Грецией, имело бы место «греческое чудо»? Думается, ответ
вполне однозначен: ничего этого бы не было. Было бы типичное древ-
невосточное общество, и не появился бы выход из этого «заколдо-
ванного круга».
Ахилл в «Илиаде» (IX. 410 sqq.) говорит:
Матерь моя среброногая мне возвестила Фетида:
Жребий двоякий меня ведет к роковому пределу:
Если останусь я здесь, перед градом троянским сражаться,—
Нет возвращения мне, но слава моя не погибнет.
Если же в дом возвращусь я, в любезную землю родную,
Слава моя погибнет, но будет мой век долголетен,
И меня не безвременно Смерть роковая постигнет.
Выбор Ахилла известен. И, в сущности, это-то и есть выбор клас -
сического греческого полиса, гениально предвосхищенный Гомером:
краткая, но великая, героическая судьба.
Глава II. НИКИЙ: МЕЖДУ
ДЕМОСОМ И БОГАМИ
В предыдущем томе мы дали достаточно подробный очерк клас -
сической афинской демократии V в . до н. э . ка к политической сис-
темы. При этом мы старались в особенной степени акцентировать
не черты сходства этой системы с современными демократиями,
а, напротив, те нюансы, которые отличают их друг от друга. Такой
подход связан как с нашими общеметодологическими установками,
так и с тем фактом, что античные демократии на самом деле весьма
далеки от того, что понимается ныне под этим типом государствен-
ного устройства. Афинская демократия была полисной демократи-
ей, и в этом словосочетании первый компонент, пожалуй, является
более важным, более определяющим феномен, чем второй. Иными
словами, демократические Афины по целому ряду критериев были
ближе к Спарте, которой их постоянно1 противопоставляют, чем,
скажем, к современным США.
После Перикла, в период Пелопоннесской войны, Афины про-
должали оставаться демократическим полисом. Хотя все основы
этой политической системы были к последней трети V в. до н. э . уже
заложены, демократия все-таки не стояла на месте, продолжала пре-
терпевать определенную эволюцию. Это выражалось, в частности,
в том, что отдельные черты ее в военных, кризисных условиях все бо-
лее выдвигались на первый план.
Среди этих черт нам особенно выпуклыми представляются две,
из которых одна относится к сфере внешней политики, другая —
к внут ренней. Во-первых, чем дальше, тем становилось яснее: в усло-
виях классической Греции существует тесная и даже неразрывная
связь между демократией и империалистическим экспансионизмом.
Это заметно на разных уровнях. Так, демократические Афины на
протяжении большей части V в. до н. э . вели значительно более аг-
рессивную внешнеполитическую линию, нежели недемократическая
Спарта2, которая не без серьезных колебаний вступила в Пелопон-
несскую войну. У этого парадокса «демократического империализ-
ма» есть, безусловно, немало объяснений различного порядка (до-
1
Уже с самой классической эпохи . Противопоставление Афин и Спарты — одна из
ключевых тем «Истории» Фукидида.
2
Andrewes A. Spartan Imperialism? // Imperialism in the Ancient World. Cambridge,
1978. P. 91 –102.
62 Часть III. Година междоусобиц
статочно вспомнить, что и в наши дни демократия и империализм
нередко идут рука об руку). Нам хотелось бы особенно подчеркнуть
вот какой момент. Демократия, как уже неоднократно доводилось
замечать автору этих строк, представляет собой весьма дорогое удо-
вольствие, которое могут позволить себе только богатые государст-
ва, — разумеется, если вести речь о реальной, а не фиктивной демо-
кратии. Афины классической эпохи были в высшей степени реальной
демократией, со всесторонним и интенсивным политическим участи-
ем широких масс гражданского населения1. Конечно же, за это кто-
то должен был платить, причем этим «кем-то» мог быть кто угодно,
но только не сами афинские граждане.
Вторая черта заключается в следующем. Именно в период Пе-
лопоннесской войны в афинском демократическом полисе впервые
в полной мере наметились черты охлократии. Власть демоса2, наро-
да, возымела тенденцию к перерождению во власть охлоса, толпы3.
Такая опасность, наверное, всегда в какой-то степени коренилась
в античной прямой демократии. Но в годы мирного развития опас-
ность оставалась в большей степени теоретической, не становилась
актуальной угрозой. Совсем другое дело — военное время: мирно
дремавшие негативные потенции пробудились и стали все активнее
давать о себе знать.
Сыграло большую роль и то обстоятельство, что в афинской полити-
ческой жизни с 429 г. до н. э. больше не было фактора «первого граждани-
на», фактора Перикла. Предсмертные невзгоды «афинского олимпийца»,
надо полагать, усугублялись еще и тем обстоятельством, что он не видел
среди сограждан, современных ему государственных деятелей никого,
кто бы мог стать его достойным преемником. И действительно, после его
кончины политическая жизнь в «городе Паллады» как бы «измельчала».
Перикл, бесспорно, был человеком отнюдь не без недостатков. И все же
1
Этот аспект наиболее подробно разобран в монографии: Sinclair R.K. Democracy
and Participation in Athens. Cambridge, 1991 .
2
К характеристике афинского демоса рассматриваемого периода см.: Meder A. Der
athenische Demos zur Zeit des Peloponnesischen Krieges im Lichte zeitgenössischer Quellen. Diss.
München, 1938 .
3
Анализу категории охлоса в отечественной историографии посвящен ряд работ
С. Г . Карпюка. См.: Карпюк С.Г . от Эсхила до Аристотеля: история слова в контек -
сте истории афинской демократии // ВДИ. 19 9 5 . No 4 . С. 3 1 –50; Он же. Полибий и Тит
Ливий:
и его римские соответствия // ВДИ. 19 9 6 . No 3 . С. 44 –53; Он же. Толпа в ар-
хаической и классической Греции // ВДИ. 2 0 0 0 . No 3. С. 3 –15; Он же. Общество, полити -
ка и идеология классических Афин. М., 2003. С. 1 00 –197; Karpyuk S. Crowd in Archaic and
Classical Greece // Hyperboreus. 2 0 0 0 . Vol. 6 . Fasc. 1 . P . 79–102 . Необходимо отметить, что
именно в данной главе наш долг С. Г. Карпюку особенно велик; мы во многом опираемся на
результаты его исследований, что в первую очередь будет относиться собственно к изло -
жению биографии Никия.
63 Глава II. Никий: между демосом и богами
его выдающаяся личность накладывала на все, что совершали Афины под
его руководством, некий отпечаток благородства и величия. Преемники
же Перикла — ни один из них — не пользовались столь же большим ав-
торитетом, как он. Не блистало большинство этих людей ни талантами,
ни подлинно государственным мышлением. Самое главное — они были не
в состоянии подняться до осмысления долговременных, стратегических
общеполисных интересов, думая в основном о решении сиюминутных за-
дач, да еще о том, как бы не потерять свою популярность в среде демоса.
Точной и меткой представляется их характеристика, данная Фукидидом:
«Из преемников Перикла ни один не выдавался как государственный де-
ятель среди других, но каждый стремился к первенству и поэтому был
готов, потакая народу, пожертвовать даже государственными интереса-
ми. Отсюда проистекали многие ошибки (что и естественно в столь боль-
шом и могущественном городе)... Они... з анимались мелкими дрязгами
в борьбе за руководство народом и первенство в городе, и не только вяло
вели войну, но привели в расстройство своими распрями государствен-
ные дела» (Thuc. I I . 6 5 . 10–11).
Следует сказать, что Фукидид, судя по всему, несколько преу-
величил различие между Периклом и сменившими его политиками1:
между ними имелись и определенные черты сходства. Тем не менее
можно безоговорочно утверждать, что на рассматриваемый пери-
од в Афинах падает кардинальная смена типа политической элиты.
Имело место несколько взаимосвязанных процессов. Один из них —
поступательное исчезновение с арены общественной жизни предста-
вителей старинной аристократии, так называемых
, их
отход от ведущей роли в политике. Этот факт нам уже приходилось
отмечать2, а здесь, очевидно, нужно чуть подробнее остановиться на
его причинах, как мы их понимаем.
Знатнейшие аристократические роды долгое время, на протя-
жении веков находились у «кормила» государства. Такая ситуация
сохранялась даже и после реформ Клисфена. На первом этапе раз-
вития афинской демократии аристократы действовали, разумеется,
уже под контролем демоса, но тем не менее продолжали из года в год
по традиции занимать важнейшие посты в полисе3. Сам демос еще не
мог дать Афинам лидеров, воспитав их из своей среды.
1
На это неоднократно обращал свое внимание В . Вилль в своих работах последних
лет: Will W. Perikles. Reinbek bei Hamburg, 1995; Idem. Thukydides und Perikles: Der His-
toriker und sein Held. Bonn, 2003 .
2
Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклас-
сической эпох . М ., 2000 . С. 27 сл.
3
Stein-Hölkeskamp E. A delskultur und Polisgesellschaft: Studien zum griechischen Adel in
archaischen und klassischen Zeit. Stuttgart, 1989; Фролов Э.Д. Политические лидеры афин-
ской демократии (опыт типологической характеристики) // ПДАСНВ. С. 6–22 .
64 Часть III. Година междоусобиц
Ситуация изменилась при Перикле. Он — хотя и сам по происхо-
ждению знатнейший аристократ, но порвавший со своим родствен-
ным окружением1 — своими многочисленными реформами 450-х гг .
до н. э. довел развитие политической системы афинской демократии,
по сути, до логического предела; далее оставалось уже только совер-
шенствовать заложенные им фундаментальные начала. Эта система
предполагала, что демос сам распоряжается своей судьбой, без ка -
кой-либо оглядки на «лучших». Места для знати в ней уже попросту
не оставалось. Юридически между евпатридом из самой «благород-
ной» семьи и каким-нибудь поденщиком-фетом не было теперь ника-
кой разницы: оба являлись полноправными афинскими гражданами2.
И если первый в течение какого-то времени продолжал пользоваться
большим авторитетом, то только в силу традиции, а традиции в ин-
тенсивно демократизирующемся полисе быстро уходили в прошлое.
Впрочем, не только в Перикле всё дело. Не оставляет впечатле-
ние, что ближе к концу V в . до н. э . Афины попросту «оскудели» зна-
тью. Насколько нам известно, характерной чертой аристократии са -
мых различных эпох и цивилизаций является постепенное вырожде-
ние. Не имея специальной медицинской компетенции, не возьмемся
ответственно судить о причинах этого. Но, думается, не последнюю
роль здесь сыграла принятая среди наиболее знатных афинских се -
мей система «эксклюзивных» брачных практик. Матримониальные
связи эти семьи поддерживали чуть ли не исключительно друг с дру-
гом, вероятно, стараясь хотя бы таким образом отгородить себя от
рядового демоса. В результате с течением времени все они оказались
в родстве друг с другом, и практически каждый внутриаристокра-
тический брак оказывался тем самым браком близкородственным,
тем более что в Афинах не существовало никаких запретов на браки
между двоюродными братом и сестрой, даже между дядей и племян-
ницей. Притоку «свежей крови», правда, способствовали брачные
связи с аристократией других полисов. Они были широко распро-
странены, но только до определенного момента, а именно до закона
Перикла о гражданстве (451/450 г. до н . э .). Этот закон запретил ле -
гитимные браки с лицами неафинского происхождения.
Побочным эффектом близкородственных браков из поколения
в поколение рано или поздно просто не могли не стать черты вырож-
1
Суриков И.Е . Перикл и Алкмеониды // ВДИ. 1 9 97. No 4 . С.14–35 .
2
Фетам, правда, было еще официально запрещено занимать некоторые полисные
должности, например, архонтские. Однако на практике этот запрет элементарно обхо-
дился. Когда кандидатам на жеребьевку задавали вопрос, членом какого имущественно-
го класса они являются, феты просто давали ложные сведения о своей принадлежности
(Arist. Ath. pol. 7 . 4), и на это смотрели «сквозь пальцы».
65 Глава II. Никий: между демосом и богами
дения1. Характерно, что потомки Фемистокла, Аристида, Кимона,
да и самого Перикла не блистали ровно никакими достоинствами2
(специально оговорим, что здесь мы ведем речь именно о ближайших
потомках, а «аристократического возрождения», имевшего место
в Афинах эллинистической и римской эпох, совершенно не касаемся,
поскольку это выходит за хронологические рамки книги). Они либо
вообще не занимались государственной деятельностью, либо, если
и занимались, ничего выдающегося в ней не достигли. И это даже не
может не удивить. Например, семья Филаидов на протяжении дли-
тельного периода порождала целую череду энергичных, сильных
и талантливых личностей. Среди них — Мильтиад Старший, Миль-
тиад Младший, Кимон, Фукидид, сын Мелесия3. А после них всё как-
то очень резко закончилось. Один из сыновей Кимона, Лакедемоний,
занимал однажды должность стратега (Thuc. I. 45. 2; Plut. Pericl. 29),
но не более того: он ничем не отличился на этом посту и в целом не
входил в число влиятельных лидеров государства. А о его братьях
нельзя сказать даже и этого, они были, судя по всему, полными ни-
чтожествами, или, во всяком случае, людьми не слишком выдающи-
мися; о них очень мало что известно4.
Отмеченное нами здесь обстоятельство уже в античности не
ускользнуло от внимания наблюдательного Аристотеля: «В родах
мужей, как и в произведениях земли, бывает как будто урожай,
и иногда, если род хорош, из него в продолжение некоторого вре-
мени происходят выдающиеся мужи, но затем они исчезают; пре-
красно одаренные роды вырождаются в сумасбродные характеры,
как, например, потомки Алкивиада5 и Дионисия Старшего, а роды
1
Разумеется, мы сознаём, что данный тезис небезусловен и может быть оспорен. Так,
при обсуждении рукописи монографии, легшей в основу данной части, А. А. Молчанов
высказал мнение, что к вырождению могут приводить только браки между лицами более
близких степеней родства, чем практиковалось в классических Афинах (например, между
родными братом и сестрой). Думается, однако, что повторение достаточно близкородст-
венных браков из поколения в поколение все же постепенно могло давать, так сказать,
кумулятивный эффект.
2
Более или менее отличился в истории только самый молодой из сыновей Перикла —
Перикл Младший. В 406 г. до н. э . о н был одним из стратегов, выигравших Аргинусское
сражение и затем казненных по приговору афинского народного собрания. Характерно
в данной связи, что его матерью была милетянка Аспасия, то есть приток «свежей крови»
имел место.
3
И даже одна представительница «прекрасного пола» — Эльпиника. Именно ее, без
сомнения, следует назвать самой сильной женщиной в афинской истории (сильной, конеч -
но, не в физическом, а в моральном смысле).
4
Фессал в 415 г. до н . э . обвинял в суде Алкивиада (Plut. Alc. 19; 22); Улий в 425 г. до н . э .
был ситофилаком (Aristoph. Equ. 407 cum schol.).
5
Кстати, у Алкивиада — ч е л ов е к а, вне сомнения, гениально одаренного — был род-
ной брат Клиний, которого источники характеризуют как слабоумного или даже просто
66 Часть III. Година междоусобиц
солидные — в глупость и вялость, как, например, потомки Кимона,
Перикла и Сократа1» (Arist. Rhet. II . 1390b25 sqq.). Метко подметив
сам феномен, философ, однако, не предложил ему удовлетвори-
тельного объяснения, поскольку в его времена еще не существова-
ло представления о негативных последствиях близкородственных
браков2.
Не исключаем, что высшая афинская аристократия с проявляю-
щимися симптомами вырождения уже к последней трети V в . до н. э .
отличалась слабым здоровьем3 и поэтому особенно пострадала от
эпидемии, обрушившейся на полис в первые годы Пелопоннесской
войны4. И уж во всяком случае сама эта война, несомненно, очень
сильно ударила по аристократам. Как известно, на полях сражений
всегда в первую очередь гибнут лучшие, война в первую очередь бьет
по знати, которой ее кодекс чести запрещает в трудных обстоятель-
ствах думать о «спасении собственной шкуры».
«Уход аристократии»5 породил явный дефицит политических ли-
деров. Но, как говорится, свято место пусто не бывает. На лидирую-
щие позиции в афинском государстве тут же выдвинулась большая
группа деятелей, которых ныне принято — с легкой руки У. Р. Кон-
сумасшедшего (Plat. Prot. 3 2 0a; Plat. Alc. I . 1 1 8e; Athen. XI . 5 0 6d). Отметим в связи с этим,
что, по мнению некоторых специалистов-психиатров, не только умственная отсталость,
но и гениальность может быть симптомом вырождения; в связи с этим говорят о «выро-
дившихся субъектах высшего порядка». См., например: Нордау М. Вырождение. М ., 1995.
1
Лишний довод в пользу того, что Сократ — э т от гениальный урод — т оже был, во-
преки распространенному мнению, представителем аристократии (аргументацию его ари-
стократического происхождения на других данных см.: Молчанов А.А. Антропонимия
и генеалогия знати в древних Афинах // Ономастика в кругу гуманитарных наук. Екате-
ринбург, 2005 . С. 2 0 1 –203).
2
С. Г . Карпюк в отзыве на рукопись данной работы предложил нам обратить вни-
мание на смешение аристократии с верхушкой демоса (случаи брачных альянсов такого
рода действительно известны для второй половины V в. до н. э .) как один из факторов того
же вырождения знати. Нам же, со своей стороны, представляется, что этот фактор если
и действовал, то как раз в противоположном направлении, давая некоторым старинным
аристократическим родам пресловутую подпитку «свежей кровью».
3
Характерно, что как раз в это время происходит существенное изменение в социаль-
ной базе атлетики . Занятия ею из прерогативы аристократов стали уделом спортсменов-
профессионалов, представителей демоса. См.: Зайцев А.И . К ультурный переворот в Древ-
ней Греции VIII–V вв . до н . э . 2 -е изд. СПб., 2000 . С. 14 4 слл .; Surikov I.E . Athenian Nobles
and the Olympic Games // Mésogeios. 2 0 0 4. Vol. 2 4. P. 2 0 4 ff.
4
Характерно, что от эпидемии умерли оба законных сына Перикла — м о лодые еще
люди. А вот историк Фукидид — т оже знатный аристократ из боковой ветви Филаидов —
переболел, но остался жив, возможно, потому, что в его жилах, кроме греческой, текла
фракийская кровь (один из его предков — Мильтиад — в з ял в жены дочь фракийского
царя; имя отца Фукидида — Олор, — т а к им образом, обязано своим проникновением
в афинскую ономастику не ксеническим, а именно матримониальным связям).
5
См. о нем также: MacKendrick R. The Athenian Aristocracy 399 to 31 B . C. Cambridge
Mass., 1969 . P . 3 f .
67 Глава II. Никий: между демосом и богами
нора, давшего им такое определение в своей замечательной книге1, —
называть «новыми политиками». Подчеркнем специально: речь идет
действительно о большой, даже очень большой группе, можно ска -
зать, о новом слое элиты, заменившем собой старый. Большинство
этих людей оказалось «политиками-однодневками»; они достигали
высот власти и влияния, но тут же вновь исчезали. Поэтому мы о них
практически ничего не знаем2. Другим — к а к Клеону, Гиперболу
и Клеофонту — удавалось дольше сохранить за собой авторитетное
положение.
Появилось «поколение демагогов», не связанных с системой
древних аристократических родов. Впрочем, о соотношении понятий
«новые политики» и «демагоги» нам еще придется сказать ниже: оно
не столь однозначно, как может показаться на первый взгляд. А пока
попытаемся наметить важнейшие характеристики этой группы поли-
тических лидеров.
В качестве наиболее заметной из этих характеристик, отличав-
шей «новых политиков» от государственных деятелей предшеству-
ющего времени, античные авторы единодушно называют их связь
с миром ремесленного производства, реже — торговли3. Источники
постоянно подчеркивают именно эту их особенность, делают акцент
на том, что, скажем, Клеон был владельцем кожевенной мастерской,
Гипербол — владельцем мастерской ламп, Клеофонт — владельцем
мастерской музыкальных инструментов...
Клеона афиняне так и называли «кожевником», хотя вряд ли он
за всю жизнь выдубил своими руками хоть одну кожу. Этим занима-
лись его работники, а сам он всецело посвятил себя политической ка -
рьере. Здесь необходимо подчеркнуть, что «новые политики» выдви-
нулись как представители не демоса в целом, а верхушки демоса. Не
рядовые крестьяне становились новыми вождями полиса, а граждане
весьма состоятельные.
1
Connor W.R . The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton, 1971.
2
Взять, например, Лисикла, богатого торговца скотом . Плутарх (Pericl. 2 4) пишет
о нем: «Человек ничтожный сам по себе и низкого происхождения стал первым человеком
в Афинах, потому что жил с Аспасией после смерти Перикла». Лисикл (он погиб в первые
годы Пелопоннесской войны, будучи стратегом) больше нигде не фигурирует в источниках
как видный политический лидер; Фукидид лишь бегло упоминает о нем (III. 1 9 . 2). Однако,
судя по всему, он на какой-то краткий период — м ежду Периклом и Клеоном — в с е -таки
действительно выдвинулся на очень влиятельную позицию, коль скоро Плутарх называет
его «первым человеком в Афинах»; о том же говорит и сам факт его сожительства с Ас-
пасией.
3
Mossé C. La classe politique à Athènes au IVème siècle // AD. P. 70 ff. С торговлей
в большей степени были связаны «новые политики» не первого, а последующих поколений,
действовавшие уже в IV в . до н. э .
68 Часть III. Година междоусобиц
Да и их пресловутое «низкое происхождение», не исключаем,
сильно преувеличено традицией. «Новые политики» в своем подав-
ляющем большинстве вышли отнюдь не из низов гражданского кол -
лектива. Стоит только вслушаться в имена многих из них: Клеон,
сын Клеенета, Клеофонт, сын Клеиппида... Постоянно появляется
корень /, обозначающий славу и слабо вяжущийся с миром
простонародья. Из надписей на остраконах стало известно, что от-
цом демагога Клеофонта был Клеиппид из Ахарн — довольно вид-
ный политический деятель эпохи Перикла, занимавший, в числе про-
чего, пост стратега1.
Относительно социального происхождения «новых полити-
ков» — е с ли не всех, то, по крайней мере, их части — у нас есть сле -
дующая догадка. Недавно нам удалось установить2 наличие в афин-
ском полисе V в . до н. э . ос обого общественного слоя, который мы,
опираясь на одно граффито, предложили называть «демотевтами».
Это — политическая элита «второго эшелона», действовавшая не на
общеполисном уровне, а на уровне аттических демов, особенно сель-
ских. Мы предполагаем, что именно они во второй половине того же
столетия выдвинулись на первое место в жизни государства, сменив
собой старую городскую знать3. Многие из «новых политиков» выд-
винулись из семей этих демотевтов, но их политические амбиции
значительно возросли по сравнению с предшествующими десятиле-
тиями. Мы считаем, в частности, что и фигура Никия, которому по-
священа данная глава, может быть успешно интерпретирована в обо-
значенном контексте.
Во всяком случае, давно уже замечено4, что ближе к концу V в.
до н. э . главные действующие лица в общественной жизни афинского
полиса все реже происходят из городских демов, все чаще — из сель-
ских. Появляются на политической сцене люди без давних связей
в кругу древней аристократии5, без значительного опыта государ-
1
Vanderpool E. Kleophon // Hesperia.
1952.
Vol.
21.
No 2.
P.
114–115; Raub-
itschek A.E . Philinos // Hesperia. 19 5 4 . Vol. 2 3 . No 1 . P . 6 8 –71; Суриков И.Е. Острака и афин-
ская просопография // Вестник Нижегородского университета им . Н. И. Лобачевского.
Серия История. 2 00 4 . Вып. 1 (3). С . 5 9 сл .
2
Суриков И.Е. : Политическая элита аттических демов в период ранней
классики (к постановке проблемы) // ВДИ. 20 0 5 . No 1. С. 1 5 –33 .
3
Этот тезис ранее высказывался нами в краткой форме, без специальной аргумен-
тации (Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 27–28), и мы не оставляем
надежды когда-нибудь осветить данный процесс подробнее в специальной статье .
4
Gomme A.W. The Population of Athens in the Fifth and Fourth Centuries B . C . Repr. ed.
Westport, 1986 . P. 37–39.
5
Хотя и с сильным желанием установить такие связи, породниться со знатью, дабы
вписаться в традиционный аристократический «истеблишмент». Их попытки, направлен-
ные на это, отмечены Коннором: Connor W.R. The New Politicians... P . 16 1 f. Характерно,
69 Глава II. Никий: между демосом и богами
ственной деятельности, но стремящиеся приобрести и такие связи,
и такой опыт.
Вернемся к вопросу о том, можно ли ставить знак равенства меж-
ду понятиями «новые политики» и «демагоги». На наш взгляд — нет.
Под демагогами в последней трети V в . до н. э . понимали политиче-
ских деятелей радикально-демократической ориентации1. Прямой
увязки с происхождением человека этот термин не содержал. Дема-
гогом вполне могли назвать и Перикла, и Фемистокла, особенно на
первых порах, когда слово не имело еще негативной окраски и озна-
чало, собственно, «вождь народа».
А среди «новых политиков» далеко не все были радикальными
демократами. Встречаются в их числе и противники народовластия,
в том числе лидеры олигархического режима Четырехсот (Антифонт,
Фриних, Писандр), а также так называемые «умеренные» — лица,
которые в целом не отрицали демократической политической систе-
мы и работали в ее рамках, но при этом ни в коей мере не одобряли
нарастающих охлократических тенденций. Среди этих последних —
прежде всего Никий, а также, например, Ферамен. Для некоторых
из «новых политиков» политическая позиция неясна, или они ее
просто не имели. Это, как правило, те люди, которые посвятили себя
чисто военной карьере, неоднократно занимая посты стратегов, но
не вмешиваясь в борьбу группировок в общественной жизни: Лахет,
Демосфен, Формион, Конон и др. Судя по всему, именно в годы Пе-
лопоннесской войны впервые наметился данный феномен: появление
специалистов-военных, далеких от гражданской политики.
Даже некоторые из «новых политиков», несомненно принадле-
жавших к демократическому лагерю, не носили ярлыка демагога. Не
применяется этот эпитет, например, по отношению к Фрасибулу. Од-
ним словом, далеко не все политические деятели этой генерации яв-
лялись выразителями деструктивных, охлократических тенденций,
хотя были среди них, безусловно, и такие.
* * *
Первый период Пелопоннесской войны (Архидамова война, 431–
421 гг. до н . э .)2 проходил с переменным успехом для враждующих
сторон. После смерти Перикла и спартанцы, и афиняне продолжали
что подобным «облагораживанием» себя занимались, по наблюдению этого исследовате-
ля, как Клеон, так и Никий — а н т ип оды в политической жизни.
1
О демагогах как интегральном структурном элементе политической системы афин-
ской демократии см.: Hammer D. Plebiscitary Politics in Archaic Greece // Historia. 2 0 0 5 .
Bd. 54. Ht. 2. S. 126.
2
Наиболее подробное в мировой историографии изложение ее событий см .: Ka-
gan D. The Archidamian War. Ithaca, 1974.
70 Часть III. Година междоусобиц
придерживаться той же тактики, что и при его жизни. Первые почти
ежегодно вторгались в Аттику, опустошали сельскохозяйственные
угодья, пытались навязать противнику генеральное сражение, но
по-прежнему безуспешно. Вторые на суше отсиживались в глухой
обороне, под надежной защитой великолепной афинской системы
оборонительных укреплений, а активные боевые действия осуществ-
ляли на море — там, где они были особенно сильны, — проводя флот-
ские операции против Пелопоннеса и союзных с ним регионов. Воо-
руженный конфликт явным образом приобрел затяжной характер,
превратился в «войну на изматывание», «войну нервов».
Эпидемия, продолжавшаяся с меняющейся интенсивностью
с 430 до 426 г. до н. э .1
, бесспорно, ослабила Афины. Однако, судя
по всему, полису удалось как-то очень быстро оправиться от этого
бедствия, восстановить силы: что ни говорить, ресурсы и средства
афинян оставались еще очень значительными. «Город Паллады» был
по-прежнему готов к борьбе со Спартой на равных. И это даже не-
смотря на то, что у него, помимо спартанцев, был еще и такой враг,
как нелояльные союзники по Архэ, поднимавшие восстания, кото-
рые приходилось подавлять, насильственно возвращая отпавших.
Едва-едва удалось после длительной осады взять, наконец, Потидею
и превратить ее в афинскую клерухию (это случилось в 429 г. до н . э.),
как уже на следующий год восстал один из сильнейших, привилеги-
рованных членов морской державы — остров Лесбос2. Большинство
лесбосских городов во главе с самым крупным — Митиленой — ок а -
зались в числе инсургентов. Нет сомнения, что здесь имела место по-
пытка воспользоваться проблемами, вставшими перед полисом-геге-
моном в связи с эпидемией. На подавление антиафинского мятежа
был немедленно выслан флот: афиняне готовы были самыми жестки-
ми и суровыми мерами доказать всем, что мнение об их слабости не
имеет ничего общего с действительностью.
Во внутриполитической жизни послеперикловские годы стали
периодом своеобразного «полицентризма», понемногу преобра-
зующегося в биполярность. Из среды многочисленных политиков
постепенно выделились двое, вступившие между собою в соперни-
чество за лидерство, за положение «первого гражданина», «ново-
го Перикла». Одним из этих двоих был Клеон — первый и самый
1
Недавно появилась книга, специально посвященная этой эпидемии, ее последствиям:
Mitchell-Boysack R. Plague and the Athenian Imagination: Drama, History and the Cult of As-
clepius. Cambridge, 2008 .
2
На тот момент уже только два афинских союзника — Лесбос и Хиос — с охраня-
ли в Архэ привилегированное положение, не платя форос, а внося причитающуюся с них
долю военной силой.
71 Глава II. Никий: между демосом и богами
знаменитый из «новых политиков», воплощение этого феномена
. В древнегреческой нарративной традиции Клеон вы -
ступает как самый ярко выраженный образчик демагога в худшем
смысле слова.
Главный вклад в формирование этого негативного образа Клео-
на внес, бесспорно, Фукидид1. Клеон часто появляется в труде этого
историка, что вполне естественно, поскольку он сыграл весьма зна-
чительную роль на первом этапе Пелопоннесской войны, подробно
описанной Фукидидом. Но в каких тонах написан в «Истории» пор-
трет «первого демагога»? Без преувеличения можно сказать — в од-
нозначно черных, без каких-либо оттенков и нюансов. Вот некоторые
из суждений Фукидида о Клеоне: «Этот человек вообще был самым
неистовым (
) из граждан и в то время обладал наибольшим
влиянием в народном собрании» (III. 36. 6). Клеон «опасался, что
с установлением мира его злокозненность легче обнаружится, и его
клеветническим наветам уже не будут доверять» (V. 16. 1)2.
Клеону Фукидид вообще отказывает в каких бы то ни было за -
слугах и достоинствах, которые у этого политика, бесспорно были.
Даже в тех случаях, когда Клеон проявляет несомненную решитель-
ность и энергию, историк характеризует такое поведение как безум-
ный (
) авантюризм3. Оценка Клеона Фукидидом постоянна
и неизменна, она не претерпевает каких-либо модификаций с тече-
нием времени.
По мнению В. Вилля, оттенить негативные качества Клеона автор
«Истории» старается для того, чтобы лучше аргументировать один
из основных тезисов своего труда: между Периклом и его преемни-
ками в афинской общественной жизни пролегла непроходимая грань,
после смерти «первого гражданина» всё сразу изменилось в худшую
сторону. Потому-то Клеон и изображен (во многом вопреки истори-
ческой действительности) в резком контрасте с Периклом, как его
антипод в чистом виде, как своеобразный «анти-Перикл». В действи-
1
Об образе Клеона у Фукидида см. н аиболее подробно: Woodhead A.G. Das Kleon-
porträt des Thukydides // Thukydides. Darmstadt, 1968 . S. 5 57–593; Spenge I.G . Thucydides,
Woodhead, and Cleon // Mnemosyne. 1 9 95 . Vol. 4 8 . No 4 . P. 4 1 1–437; Will W. Thukydides und
Perikles... S. 67–88 .
2
Строго говоря, перевод этого места Г.А. Стратановским представляет собой скорее пере-
сказ — не по погрешности переводчика, а по объективным причинам: оригинальный пассаж на-
столько концентрирован и сложен по синтаксису, что не поддается дословному переводу. В ори-
гинале Клеон характеризуется как «делающий зло» (
) и «клевещущий» (
).
3
Даже рассказывая о доставке Клеоном в Афины пленных спартиатов после операции
при Сфактерии — проведенной за двадцать дней, как он и обещал, — ис т орик не удержи-
вается от комментария: «Обещание Клеона (сколь оно ни было безрассудно) действитель-
но было выполнено» (Thuc. IV. 3 9. 3).
72 Часть III. Година междоусобиц
тельности же у Перикла и Клеона, считает В. Вилль, пожалуй, было
больше общих, чем отличительных черт1.
Этот взгляд немецкого антиковеда представляется нам впол-
не верным. Мы бы только добавили, что, помимо концептуальных,
рациональных соображений Фукидидом не могли не двигать и эмо-
ции — глубокая личная неприязнь к Клеону, которая чувствуется
буквально во всем. Не исключаем, что именно «с подачи» Клеона
стратег Фукидид был изгнан из Афин, после того как он неудачно
провел зимнюю амфипольскую кампанию 424/423 г. до н . э .2
Точно такой же персональной неприязнью продиктовано и со-
вершенно аналогичное отношение к Клеону другого современного
событиям автора — Аристофана3. «Кожевник» Клеон — один из
самых частых «гостей» в аристофановских комедиях («Всадники»,
«Осы» и др.), причем повсюду он выведен в абсолютно негативном
свете. При этом достоверно известно, что между политиком и коме-
диографом были личные конфликты4.
И именно та точка зрения на Клеона, которая была задана Фу-
кидидом и Аристофаном, решительно возобладала и в последующей
древнегреческой историографии. Вот как характеризует этого поли-
тика Аристотель (Ath. pol. 28. 3): «Клеон, сын Клеенета,.. ка к кажет-
ся, более всех развратил народ своей горячностью. Он первый стал
кричать на трибуне и ругаться и говорить перед народом, подвязав
гиматий, тогда как остальные говорили благопристойно». Аристо-
телю вторит Плутарх (Nic. 8), еще более сгущая краски: « ...Клеон
раздулся от гордости, наглость его стала беспредельной, и он принес
городу множество бедствий... Клеон перестал соблюдать всякие при-
личия на возвышении для оратора: он был первым, кто, говоря перед
1
С этим суждением В . Вилля нельзя не согласиться. Сходство двух политиков осо-
бенно бросается в глаза, если взять правильный ракурс сравнения и сопоставить молодого
Перикла, атакующего Кимона в 460 -х гг. до н. э ., с молодым Клеоном, атакующим самого
Перикла лет тридцать спустя. Ср.: Hornblower S. A Commentary on Thucydides. Vol. 1 . Oxf.,
1992. P. 346.
2
Об этой кампании см.: Карпюк С.Г . Зима и зимние кампании в «Истории» Фукиди-
да» // ВДИ. 2 0 0 6 . No 3 . С . 1 8 слл.; Canfora L. Biographical Obscurities and Problems of Com-
position // BCT . P . 1 1 ff .
3
См.: Storey I. Poets, Politicians and Perverts: Personal Humour in Aristophanes // Clas-
sics Ireland. 19 9 8 . Vol. 5 . P . 8 5 –134; Mann Chr. Aristophanes, Kleon und eine angebliche Zäsur
in der Geschichte Athens // Spoudaiogeloion: Form und Funktion der Verspottung in der aris-
tophanischen Komödie. Stuttgart; Weimar, 2002. S . 1 05 –124 . Об отражении в древней аттиче-
ской комедии феномена демагога как такового см.: Henderson J. Demos, Demagogue, Tyrant
in Attic Old Comedy // Popular Tyranny: Sovereignty and its Discontents in Ancient Greece.
Austin, 2003 .
4
См.: Halliwell S. Comic Satire and Freedom of Speech in Classical Athens // JHS. 1 99 1 .
Vol. 1 1 1 . P. 4 8 –70; Wallace R.W. Law, Attic Comedy, and the Regulation of Comic Speech //
CCAGL. P . 3 59 f.
73 Глава II. Никий: между демосом и богами
народом, стал вопить, скидывать с плеч плащ, бить себя по ляжкам,
бегать во время речи; так он заразил государственных деятелей рас-
пущенностью и презрением к долгу, которые вскоре погубили всё».
«Проклеоновских» взглядов в нарративной традиции мы, кажет-
ся, вообще не находим. Это тот редкий случай, когда в оценке истори-
ческого деятеля все античные авторы абсолютно солидарны — и при
этом их единодушная оценка просто не может быть безоговорочно
верной, уже потому, что слишком она односторонняя. Если Клеон
был действительно воплощением всех худших человеческих качеств,
как его рисуют, то пришлось бы только удивляться неразумию афин-
ского демоса, который на протяжении ряда лет доверял лицу без ка -
ких-либо позитивных черт, позволял ему оставаться одним из лиде-
ров государства. Не будем забывать, в частности, что не кто-нибудь,
а именно Клеон успешно завершил операцию при Сфактерии, одну
из самых удачных афинских кампаний за весь период Пелопоннес-
ской войны (подробнее об этих событиях см. ниже). И это при том,
что он, в общем-то, не был военным человеком, на протяжении боль-
шей части своей карьеры оставаясь чисто «штатским» политиком
(насколько это вообще было возможно в полисных условиях).
Если не брать в расчет субъективных антипатий того или иного
древнегреческого писателя, всех их, как мы видим, шокировал пре-
жде всего стиль политического поведения Клеона, его пресловутая
«неистовость». И вот здесь многое подмечено абсолютно верно.
Действительно, Клеон — и, вероятно, вполне сознательно — держал
себя во всех ситуациях политической жизни совершенно не так, как
государственные деятели предыдущих поколений, да и большинство
его современников. Выступая с трибуны, внося предложения, ведя
полемику с оппонентами, он допускал и даже утрировал элементы
буффонады, шутовства. Это особенно бросалось в глаза по контра-
сту с Периклом, чье политическое поведение, — во всяком случае,
в зрелые годы «афинского олимпийца» — отличалось демонстратив-
ной сдержанностью1.
Характерно свидетельство Плутарха (Nic. 8) об отношении со -
граждан к клеоновской буффонаде: «Афиняне больше смеялись,
чем верили, ведь они вообще охотно шутили над его легкомыслием
и сумасбродством. Как-то раз, говорят, было созвано народное со -
брание, и народ долгое время сидел на Пниксе в ожидании Клеона.
1
Plut. Pericl. 5: «...Серьезное выражение лица, недоступное смеху, спокойная поход-
ка, скромность в манере носить одежду, не нарушаемая ни при каком аффекте во время
речи, ровный голос и тому подобные свойства Перикла производили на всех удивительно
сильное впечатление». Здесь перед нами явно противопоставление Перикла Клеону и под-
ражателям последнего.
74 Часть III. Година междоусобиц
Наконец тот пришел с венком на голове и предложил перенести со-
брание на завтра. “Сегодня мне некогда, — с ка за л он, — я собираюсь
потчевать гостей и уже успел принести жертву богам”. С хохотом
афиняне встали со своих мест и распустили собрание».
Итак, афинские граждане, вместо того, чтобы дать решительный от-
пор выходкам Клеона, потешались над этими выходками и тем самым,
по сути, поощряли их. Более того, посмеявшись, они затем... дружно
голосовали за меры, которые предлагал «кожевник». Очевидно, чем-то
он был симпатичен демосу1. Наверное, он был просто ближе, понятнее
простому народу, чем Аристид, Кимон или Перикл. Те стояли над тол-
пой, пытались поднять ее до своего уровня. А Клеон был, что называет-
ся, «своим в доску». Он, напротив, опускался до уровня толпы, говорил
на ее языке. Бесспорно, авторитет Клеона у низших слоев гражданско-
го коллектива был вызван еще и тем, что все инициативы этого деятеля
были пронизаны откровенным популизмом.
Невозможно усомниться в том, что Клеон, при всей деструктив-
ности его действий, был весьма ярким явлением афинской истории
последней трети V в . до н . э . Интересно было бы написать его подроб-
ную биографию, но это, к сожалению, не представляется возможным
ввиду состояния источниковой базы. Более или менее освещены, да
и то фрагментарно, лишь несколько последних лет его жизни и дея-
тельности. Мы понятия не имеем даже, когда он родился, начал ли
свою общественную деятельность человеком молодым или уже не
очень. А ведь это тоже немаловажно — знать, выдвинулся ли после
Перикла на первый план начинающий, перспективный политик или
гражданин зрелых лет, но при «афинском олимпийце» не имевший
возможности полноценно проявить себя в полисе.
Впрочем, судя по всему, Клеон все-таки начал свою карьеру еще
при жизни Перикла, заняв по отношению к нему, очевидно, положение
своеобразного «оппозиционера слева», поборника более радикальной
демократии. Возможно, его след читается в известных судебных про-
цессах, развернувшихся в конце 430-х гг . до н . э. против лиц из окру-
жения Перикла2. Относительно одного из этих процессов — суда над
философом Анаксагором — ск аз анное вроде бы даже подтверждает-
ся источниковым материалом. Диоген Лаэртский (II. 1 2), ссылаясь на
автора II в. до н . э. Сотиона, указывает, что «обвинял его (Анаксаго-
1
Невольно напрашивается сравнение — по з в о ли м себе заметить в подстрочном при-
мечании — с «феноменом Жириновского». Последний вряд ли кем-нибудь воспринимает-
ся иначе, как шут. А между тем у него есть — и с этим никто не будет спорить — устойчи-
вый электорат, который отнюдь не демонстрирует тенденции к уменьшению.
2
Об этих процессах см .: Prandi L. I processi contro Fidia, Aspasia, Anassagora e l’oppo-
sizione a Pericle // Aevum. 1977. Vol. 51 . Fasc. 1/2. P. 1 0–26; Raaflaub K. Den Olympier heraus-
fordern? Prozesse im Umkreis des Perikles // GPAA. München, 2000 . S . 97–113.
75 Глава II. Никий: между демосом и богами
ра. — И . С.) Клеон, и обвинял в нечестии — за то, что он называл сол -
нце глыбой, огненной насквозь». Но, с другой стороны, тут же Диоген
приводит и иную точку зрения, восходящую на этот раз к Сатиру —
еще одному эллинистическому писателю: «К суду его привлек Фуки-
дид, противник Перикла (т. е . Фукидид, сын Мелесия. — И. С .), и не
только за нечестие, но и за персидскую измену».
Как объяснить это расхождение — не вполне понятно. Например,
Ф. Шахермайр, специально занимавшийся данным вопросом1, счи-
тал, что две версии можно примирить, если признать, что имел место
недолговременный тактический союз между Фукидидом (только что
вернувшимся из изгнания остракизмом2) и набиравшим силу Клео-
ном, союз, заключенный с одной целью — попытаться «свалить» Пе-
рикла. Последнего, занимавшего позицию «центриста» в политике,
можно было ниспровергнуть только объединенными усилиями обо-
их «флангов» — консервативных аристократов и радикальных де-
магогов. В подобной точке зрения есть много гипотетического, но,
в принципе, она может быть принята3. Во всяком случае, выступление
Клеона против видного философа и ученого, пользовавшегося репу-
тацией «вольнодумца», вполне согласуется с его мировоззрением,
как он его излагает (в передаче Фукидида, III. 37 . 3–4): «...Необра-
зованность при наличии благонамеренности полезнее умственности,
связанной с вольномыслием. Действительно, более простые и нему-
дрящие люди, как правило, гораздо лучшие граждане, чем люди бо-
лее образованные. Ведь те желают казаться мудрее законов... а госу-
дарству их умствование обычно приносит вред».
Ну, а после смерти «афинского олимпийца» «кожевник» всерь-
ез вознамерился играть «первую скрипку» в общественной жизни
полиса. Справедливости ради следует отметить, что во многих отно-
шениях Клеон являлся скорее не «анти-Периклом», а, как ни пара-
доксально, «Периклом, доведенным до абсурда». У него, по извест-
ной пословице, часто было на языке то, что у Перикла оставалось на
уме. Или, точнее, он озвучивал те же идеи и лозунги, что и Перикл
до него, но только делал это настолько более откровенно и менее ди-
пломатично, что слова его начинали уже звучать одиозно.
Характерный пример. Взаимоотношения между столицей Архэ
и союзными городами не только недоброжелатели Афин, например,
1
Schachermeyr F. Religionspolitik und Religiosität bei Perikles. Wien, 1968. S. 55 –56.
2
О судьбе Фукидида, сына Мелесия, после его остракизма см.: Borthwick E.K. Aristo-
phanes and the Trial of Thucydides Son of Melesias (“Acharnians” 717) // Phoenix. 2 0 0 0 . Vol. 5 4 .
No 3/4. P. 203 –211.
3
Ср. Суриков И.Е . Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в .
до н . э . М ., 2002. С. 87 слл .
76 Часть III. Година междоусобиц
коринфяне (Thuc. I . 1 24 . 3) определяли как тиранию. В самом афин-
ском полисе те государственные деятели, которые мыслили трезво
и смотрели на мир без розовых очков, понимали ситуацию не иначе.
Среди этих людей были и Перикл, и Клеон. Но посмотрим, как тот
и другой оформляют свои мысли. Перикл (Thuc. I I . 6 3 . 2): «Ведь ваше
владычество подобно тирании, добиваться которой несправедливо,
отказаться же от нее — весьма опасно». Клеон (Thuc. I I I. 3 7. 2): «Не
забывайте, что ваше владычество над союзниками — это тирания, осу-
ществляемая против воли ваших подданных, которые злоумышляют
против вас. Они повинуются вам отнюдь не за то, что вы угождаете
им себе во вред. На их дружбу вы не можете рассчитывать: они под-
чиняются лишь уступая силе». Сказано, в сущности, одно и то же, но
насколько более однозначно, резко и жестко это сказано у Клеона!
Пожалуй, в области внешней политики Клеон может считаться
наиболее последовательным продолжателем «линии Перикла». Он
имел справедливую репутацию главного афинского «ястреба» — но
ведь и в Перикле нет ровно никаких оснований видеть «миротворца»1.
Линии обоих имели полное сходство в том, что они несли черты аг-
рессивного империализма, экспансионизма, доходившего порой до
беспощадности. В качестве одной из самых жестоких мер Клеона
обычно называют следующую. Когда в 427 г. до н. э . удалось подавить
антиафинское восстание на Лесбосе и взять остров под конт роль,
Клеон на заседании народного собрания внес предложение подверг-
нуть лесбосцев суровейшей каре: казнить всех взрослых мужчин,
женщин и детей продать в рабство (Thuc. III. 3 6. 2). Он произнес
в защиту своей инициативы горячую речь (Thuc. III . 37 –40)2, и пред-
ложение было принято. Однако уже на следующий день демос оду-
мался, экклесия была созвана вновь и приговор пересмотрен (ред-
кий, почти уникальный случай)3. Поголовную расправу над острови-
тянами отменили, но наказание осталось все-таки тяжелым. Казни
1
Как видел, например, А. Раубичек (см.: Raubitschek A.E . The School of Hellas: Essays
on Greek History, Archaeology, and Literature. Oxf., 1997. P. 1 6 –22). Резкие и аргументиро-
ванные возражения см.: Will W. Perikles... S . 5 4 –59 .
2
См. об этой речи: Thompson W.E . Kleon’s Peroration // Hermes. 1 98 2 . Bd. 1 1 0. Ht. 2 .
S. 251 –253.
3
Большое влияние на отмену приговора оказала яркая речь некоего Диодота, оппо -
нента Клеона. Ее скрупулезный анализ см .: Debnar P.A. Diodotus’ Paradox and the Mytilene
Debate (Thucydides 3 .37–49) // RhM. 2 00 0 . Bd. 1 4 3 . Ht. 2 . S. 1 6 1 –178. В целом о дебатах меж-
ду Клеоном и Диодотом, ярко описанных Фукидидом, см.: Wassermann F.M. Die mytilenai-
ische Debatte bei Thukydides: Bild der nachperikleische Demokratie // Thukydides. Darmstadt,
1968. S . 477–497; Гущин В.Р. Клеон против Диодота. Митиленское восстание и имперская
политика Афин // Античный вестник. 1 9 99 . Вып. 4 –5 . С. 176–187; Строгецкий В.М . При-
рода дискуссий и обсуждений в народном собрании классического греческого полиса //
Мнемон. 2007. Вып. 6. С. 234 сл.
77 Глава II. Никий: между демосом и богами
подверглись больше тысячи лесбосцев; городские стены Митилены
приказано было срыть; на Лесбос выводилась афинская клерухия.
Наконец, остров потерял статус привилегированного союзника: он
должен был выдать Афинам свои военные корабли, а впредь платить
форос на общих основаниях.
Такое решение «лесбосского вопроса» сочтено было весьма мяг-
ким. Как видим, «гуманистов» среди афинских граждан этого тя-
желого времени вообще не было. В свое время и сам Перикл весь-
ма жестоко расправлялся с зачинщиками самосского восстания
440–439 гг. до н . э . Клеон на этом фоне выделялся не в качественном,
а лишь в количественном отношении — той самой своей пресловутой
«неистовостью».
Знаменитого философа-киника Диогена, жившего в бочке, Пла-
тон как-то назвал «спятившим Сократом» (Diog. Laert. VI. 54). Пе-
рефразируя эту метафору, пожалуй, можно было бы назвать Кле-
она «спятившим Периклом». Или, точнее, «отупевшим Периклом».
Оба делали, в сущности, одно дело, но Клеон — человек, безусловно,
от природы одаренный, но не имевший хорошего образования и вы-
сокой общей культуры, а потому отличавшийся более узким взгля-
дом на вещи, — делал его очень уж прямолинейно. Там, где Перикл
пользовался мудрым правилом «семь раз отмерь — один отрежь»,
тщательно продумывал любую подготовляемую им инициативу, ста-
рался предусмотреть все возможные последствия, — Клеон считал
гораздо более легким и быстрым способом действий просто «идти
напролом».
Он точно так же, как Перикл, был противником заключения мира
со Спартой, адептом «войны до победного конца», но, в отличие
от «афинского олимпийца», не утруждал себя поиском аргументов
для своей позиции, воздействовал на эмоции. Никаких переговоров
с противником! Ни малейших уступок! И пусть государство осла -
блено эпидемией, пусть крестьяне, взирающие на разорение пело-
поннесцами их полей, страстно мечтают о мире, — нужно лишь еще
немного поднатужиться, и враг будет сломлен! У Клеона несравнимо
возрос удельный вес иррациональных мотиваций по сравнению с ра-
ционалистом Периклом. Может быть, еще и поэтому он так понятен
был демосу1.
Главным же отличием Клеона от Перикла (если говорить об
отличиях не количественных, а качественных, принципиальных)
представляется нам более решительная тактика военных действий.
1
Ср.: Зайцев А.И . Перикл и его преемники (к вопросу о приемах политического руко-
водства в древности) // ПДАСНВ. С. 2 3 –28 .
78 Часть III. Година междоусобиц
Оборонительная тактика Перикла, принятая им с самого начала Пе-
лопоннесской войны, в известной степени оправдала себя: она по-
зволила не дать Спарте сделать войну «блицкригом», закончить ее
быстрой победой над Афинами в генеральном сражении. Но это же
тактическое решение заводило войну в тупик, оказывалось в конеч-
ном счете неэффективным1. После смерти Перикла какое-то время
действия сторон в основном оставались прежними. Однако посте-
пенно как у спартанцев, так и у афинян (особенно у последних) нача-
ли проявляться стремление к более активному ведению войны, поиск
каких-то принципиально новых, нетривиальных ходов, которые по-
зволили бы переломить ситуацию. В 427 г . до н. э . афинская эскадра
отправилась к берегам Сицилии2. Целью этой «первой сицилийской
экспедиции» было закрепиться на острове, приобрести там свои
плацдармы. Казалось, что афиняне имеют шансы на успех, посколь-
ку греческие полисы Сицилии были разрознены, враждовали друг
с другом. Однако, несмотря на то, что из Афин и после этого отправ-
лялись на запад подкрепления, всё мероприятие потерпело неудачу:
сицилийские города по инициативе сиракузского лидера Гермократа
смогли объединиться, выработать единую позицию, и эта позиция
отнюдь не была проафинской3. В 424 г. до н. э . афинская эскадра вер-
нулась с Сицилии, ничего не добившись; командовавшие ею стратеги
были привлечены к суду и наказаны, — несомненно, по настоянию
Клеона4. В целом представляется вполне очевидным, что именно Кле-
он (а кто еще?) был человеком, стоявшим за изменениями, которые
постепенно начали происходить в афинской тактике.
* * *
Единоличным лидером полиса, однако, Клеону долгое время не
удавалось стать, поскольку у него был достойный соперник — в то-
рой протагонист афинской политической жизни тех лет, человек не
просто иного, а, если судить по свидетельствам источников, прямо
противоположного склада ума, характера, образа действий. Речь
идет о Никии, который и станет главным героем этой главы.
Нарративная традиция о Никии достаточно обильна. Прежде
всего необходимо отметить, что его личность и деятельность весь-
1
Buck R.J. The Sicilian Expedition // AHB. 1 9 8 8. Vol. 2 . No 4 . P . 75.
2
См.: Westlake H.D. Athenian Aims in Sicily, 427–424 B .C . / / Historia. 1 9 60 . Bd. 9 . S . 3 8 5 –
402.
3
О Гермократе и его инициативе см.: Will W. Thukydides und Perikles... S . 14 9 –158;
Осипова О.В. Речи Гермократа в «Истории» Фукидида // SH. Т . 8 . М ., 2008 . С. 96 –103 .
4
Cataldi S. I processi agli strateghi ateniesi della prima spedizione in Sicilia e la politica
cleoniana //PeP. P. 37–63 .
79 Глава II. Никий: между демосом и богами
ма подробно освещена в «Истории» Фукидида1. Без преувеличения
можно сказать: Никий выступает в качестве одного из главных дей-
ствующих лиц этого труда, что, разумеется, обусловлено его реально
значительной ролью в Пелопоннесской войне. Историк повествует
об основных событиях, связанных с Никием на этапе Архидамовой
войны, о его усилиях по заключению мира со Спартой в 421 г. до н. э .,
но наиболее подробно останавливается на главном и в то же время
самым «злополучном» периоде жизни этого афинского полководца,
который наступил в период подготовки и проведения сицилийской
экспедиции 415–413 гг. до н . э .
Завершая рассказ о деятельности Никия его гибелью на Сицилии,
Фукидид дает ему общую характеристику — одну из самых извест-
ных и самых парадоксальных во всей «Истории», неоднократно при-
влекавшую внимание исследователей и становившуюся предметом
дискуссий: «Такие и подобные соображения и были причиной каз -
ни Никия, меньше всех из эллинов моего времени заслуживавшего
столь несчастной участи, ибо он в своем поведении всегда следовал
добрым обычаям (
)»2 (Thuc. VII. 86. 5).
Парадоксальность данного суждения заключается прежде всего
в том, что столь высокая оценка интересующего нас политика и пол-
ководца вступает в довольно резкое несоответствие с фактами, ко -
торые приводит сам же Фукидид и которые свидетельствуют о дале-
ко не всегда оптимальном образе действий, нередко проявлявшемся
у Никия, о его чрезмерной нерешительности, робости, вялости...
Поднимался даже вопрос: а что, собственно, дало право Фукидиду
и ряду других античных писателей называть его в числе выдающихся
афинских государственных деятелей?3 Да и нет ли тут, собственно,
иронии со стороны автора истории Пелопоннесской войны?
Другой современник, у которого нередко встречаем упоминания
о Никии, — Аристофан, своими злободневными комедиями немед-
ленно откликавшийся на важные перипетии внутриполитической
и внешнеполитической жизни. Уже в античности было отмечено,
что в комедии «Всадники» Никий выведен в маске одного из рабов
старика Демоса, хотя и не назван собственным именем4. Но имеют-
ся у Аристофана и места, где о Никии говорится открытым текстом.
1
Об образе Никия в труде Фукидида см.: Will W. Thukydides und Perikles... S . 8 8 –100.
2
Как видим, в оригинале скорее сказано «...следовал доблести (
)», что не отра-
жено в переводе Г . А. Стратановского.
3
Карпюк С.Г . Никий: доблесть политика // ВДИ. 1 99 4 . No 3 . С. 3 8 .
4
Поэтому в современных изданиях Аристофана это действующее лицо обычно так
и помечается в ремарках: «Никий».
80 Часть III. Година междоусобиц
В частности, одном месте (Aristoph. Av. 363) он характеризуется как
видный полководец, склонный к военным хитростям (
), и зву-
чит этот пассаж в целом довольно уважительно — насколько уважи-
тельный тон вообще возможен в комическом жанре.
То же уважение к Никию прослеживается и в более поздних
источниках. В частности, в высшей степени характерна оценка Ари-
стотеля (Ath. pol. 28. 5): «Самыми лучшими (
) из политиче-
ских деятелей в Афинах после деятелей старого времени, по-видимо-
му, являются Никий, Фукидид1 и Ферамен. При этом относительно
Никия и Фукидида все согласно признают, что это были не только
“прекрасные и добрые” (
), но и опытные в государст-
венных делах, отечески (
)2 относившиеся ко всему государ-
ству». Чуть выше в том же трактате сказано (Ath. pol. 28. 3): «После
смерти Перикла во главе знатных (
) стоял Никий — тот са -
мый, который погиб в Сицилии; во главе народа (
) — Клеон, сын
Клеенета...» .
Этот процитированный последним пассаж не должен вводить нас
в заблуждение. Если воспринимать его буквально, может показать-
ся, что Никий являлся прямым преемником Фукидида, сына Меле-
сия, лидером аристократической группировки в Афинах и чуть ли
не «главным олигархом». Но в таком суждении не будет верным ни
первая часть, ни вторая, ни третья. Между Фукидидом и Никием не
прослеживается никакой преемственности; эти два политика, судя
по всему, не имели друг к другу ни малейшего отношения. Аристо-
кратическое происхождение Никия более чем сомнительно, о чем
подробнее пойдет речь ниже. И уж ни в какой мере нельзя назвать
его сторонником олигархии и врагом демоса. Об олигархах в Афи-
нах в это время, пожалуй, говорить, вообще не приходится3, во вся-
ком случае, о явных олигархах. Такую позицию никто не осмелился
1
Сын Мелесия. Обратим внимание на интереснейшее обстоятельство: Фукидида, сына
Мелесия, Аристотель числит в ряду «наилучших» политиков, а его современника Перик-
ла — н е числит! Взгляд нашего времени диаметрально противоположен. Но Аристотель
(как и Платон) и в целом невысоко ставил Перикла (Will W. Thukydides und Perikles...
S. 2 5 0 ff.) . Никия он, как видим, оценивает выше .
2
Здесь явно звучат отголоски полемики об «отеческом государственном устройстве»
(
). Об этом концепте см.: Fuks A. The Ancestral Constitution: Four Studies in
Athenian Party Politics at the End of the Fifth Century B.C. Westport, 1971; Finley M.I . The Ances-
tral Constitution. Cambridge, 1971.
3
Ср.: Badian E. The Ghost of Empire. Reflection on Athenian Foreign Policy in the Fourth
Century B . C. / / AD. S . 8 1 . Даже неизвестный автор псевдо-ксенофонтовой «Афинской
политии», которого до недавнего времени было принято рассматривать как завзятого
олигарха, судя по всему, таковым не являлся (см. аргументированный разбор проблемы
в работе: Туманс Х. Псевдо-Ксенофонт — «Старый олигарх» или демократ? // ВДИ. 2 0 04 .
No 3. С. 14 –27).
81 Глава II. Никий: между демосом и богами
бы открыто заявить, и так было вплоть до поражения в Сицилийской
экспедиции. Иными словами, когда афинские олигархи вышли на по-
литическую сцену, Никий уже был мертв. И ничто не говорит о том,
что, останься он в живых, Никий примкнул бы к ним1.
Аристотель здесь, по своему обыкновению, упрощает и схемати-
зирует ситуацию, рассматривая политическую жизнь в Афинах V в .
до н. э. сквозь призму дихотомии «демократы — олигархи». И мы
совершенно не обязаны идти за ним в этом отношении. Если уж по-
пытаться определить политическую позицию Никия — пока в самом
общем виде, так сказать, в первом приближении, — то в западной
историографии его обычно относят к так называемым «умеренным»,
и это представляется, в общем, оправданным. Иными словами, про-
тивником демократии он ни в коей мере не был, однако не одобрял ее
радикализации в послеперикловское время.
Создается впечатление, что Никий среди афинских политиков
в наибольшей мере претендовал быть преемником Перикла. Как ни
парадоксально, в действительности таким преемником был в боль-
шей мере Клеон, который как раз Периклу себя скорее противопо-
ставлял.
Возвращаясь к источникам, отметим важнейшие относящиеся
к Никию тексты более позднего времени. Диодор, посвящающий зна-
чительную часть своей «Исторической библиотеки» (конец 12-й кни-
ги и начало 13-й) подготовке и проведению Сицилийской экспедиции,
разумеется, в связи с этим подробно рассказывает и о деятельности
Никия. Данные Диодора в основном совпадают с данными Фукиди-
да, согласна и оценка, даваемая ими Никию (так, обоими отмечается
богобоязненность этого полководца). У Диодора в одном месте (XII.
83. 5) сказано, что Никием сограждане восхищались за его доблесть
(
); здесь прямая перекличка с Фукидидом, у которого, как
мы видели, употреблена та же лексема2.
1
Во всяком случае, известно, что родственников Никия олигархический режим
«Тридцати тиранов» подверг жестокому преследованию. Информация подробно изложе-
на в XVIII речи Лисия.
2
Кому-то из читателей может показаться, что в главах этой части мы недостаточ-
но часто ссылаемся на Диодора. Дело в том, что его источниковая ценность для периода
Пелопоннесской войны на самом деле весьма невелика . См. об этом: Gray V.J. The Value
of Diodorus Siculus for the Years 411–386 B .C. / / Hermes. 19 87. Bd. 1 15 . Ht. 1 . P. 72–89;
Hose M. Peloponnesian War: Sources Other than Thucydides // BCT . P . 6 6 9 –690 . И действи-
тельно, сохранились изложения событий, принадлежащие их современникам и участни-
кам — Фукидиду и Ксенофонту. Какое значение может иметь на этом фоне рассказ Дио-
дора, заведомо вторичный? Сицилиец либо опирается на них же (то есть не дает по срав-
нению с ними ничего нового), либо черпает материал из источников более поздних (типа
Эфора, Феопомпа и т . п.), то есть менее достоверных.
82 Часть III. Година междоусобиц
Наконец, невозможно не упомянуть и биографию Никия, состав-
ленную Плутархом, — один из главных наших источников1. Плутарх
опирается, безусловно, прежде всего на Фукидида, с выражения вос-
хищения которым начинается это жизнеописание. Но знакомы ему
и другие важные нарративные памятники; в одном месте, например,
он приводит почти дословную цитату из «Афинской политии» Ари-
стотеля (Plut. Nic. 2) — именно то место о Никии, Фукидиде, сыне
Мелесия, и Ферамене, которое и мы цитировали чуть выше. Наибо-
лее интересно, что Плутарх опирается и на такие исторические про-
изведения, которые до нас не дошли, в частности, на сицилийских
историков Филиста (современника и очевидца событий) и Тимея.
Последнего Плутарх откровенно порицает (Plut. Nic. 1), но уже это
показывает, что он внимательно работал с трудом Тимея. Свидетель-
ства сицилийцев, особенно об экспедиции Никия на этот остров, где
они представляют собой взгляд «с противоположной стороны», бес-
спорно, важны и должны быть учитываемы.
В целом на основе достаточно обильного и безусловно аутентич-
ного источникового материала, сохраненного в нарративной тради-
ции, несомненно, биография Никия в контексте основных событий
его эпохи может быть реконструирована с очень большой степенью
подробности, детальности, точности, последовательности и досто-
верности, лучше, чем биография практически любого из предше-
ствующих ему политиков, будь то Фемистокл или Аристид, Кимон
или даже Перикл. Для тех мы имеем набор отдельных эпизодов, для
Никия — прежде всего благодаря Фукидиду — цельное и связное
повествование о последнем, главном этапе его жизни и деятельнос-
ти — от 427 до 413 г . до н . э . Справедливости ради следует сказать,
что более ранние периоды его биографии остаются в значительной
степени в тени и могут быть восстанавливаемы лишь гипотетично.
Что касается современной исследовательской литературы, сле-
дует отметить, что Никий — не из числа тех деятелей, которые часто
привлекают к себе интерес и внимание ученых. Если о его современ-
никах Перикле и Алкивиаде литература весьма обильна, то Никию,
кажется, не посвящено даже ни одной монографии в мировом ан-
тиковедении. Есть ряд статей о нем или глав в книгах более общего
характера2. Среди последних прежде всего необходимо упомянуть
фундаментальные труды Д. Кэгена о Пелопоннесской войне. В «Ар-
хидамовой войне» описывается деятельность Никия в ее первое де-
1
См. об этом сочинении: Pelling C. L iterary Texts and the Greek Historian. L.; N.Y.,
2000. P. 44 ff.
2
Практически все эти работы исчерпывающе охарактеризованы в вышеупомянутой
статье С. Г . Карпюка о Никии.
83 Глава II. Никий: между демосом и богами
сятилетие, до заключения Никиева мира включительно. А в «Ники-
евом мире и Сицилийской экспедиции» Никий вообще становится,
без преувеличения, главным героем изложения Кэгена. В статьях же
освещаются в основном те или иные конкретные факты и события,
связанные с Никием1.
В отечественной историографии Никием специально занимался
только С. Г . Карпюк2. Первый вариант его работы о нем носит назва-
ние «Никий: доблесть политика», а второй, дополненный, — «Ни-
кий: боящийся толпы». Уже в этих заголовках видно отношение ав-
тора к своему герою. В целом это отношение достаточно позитивное:
«Для значительной части, если не большинства афинян, он был по-
литиком традиционного (для Афин конца V в . до н. э .) типа, он слу-
жил как бы противовесом политикам нового типа (которых античные
авторы обычно именуют демагогами). Никий стремился совместить
консерватизм с демократическими ценностями, пытался пойти по
“среднему пути”, но в условиях Пелопоннесской войны ему трудно
было повести за собой демос... Никий был последним выдающимся
государственным деятелем периода могущества Афин».
Со многим из сказанного здесь мы абсолютно солидарны. Вызы-
вает у нас сомнение только отнесение Никия к политикам традици-
онного типа. На наш взгляд, он тоже принадлежал к когорте «новых
политиков», которые выдвинулись как раз на этом хронологическом
отрезке. И, если он и был последним выдающимся государственным
деятелем периода могущества Афин, нам об этом этапе его деятель-
ности практически ничего не известно; в истории он остался скорее
как первый выдающийся государственный деятель периода круше-
ния Афин.
Недавно появилась небольшая статья О . В. Осиповой3 об итого-
вой оценке Никия, даваемой Фукидидом. Впрочем, автора этой фи-
лологической статьи интересует, собственно, не Никий, а Фукидид
и некоторые методы его работы, для исследования деятельности са -
мого Никия она мало что дает. Приходилось писать о Никии и ав-
1
Например: Cohen R. Quelques mots sur Nicias // Mélanges Gustave Glotz. T. 1. P ., 1932.
P. 2 27–239; Neumann H. Die Politik Athens nach dem Nikiasfrieden und die Datierung des
Ostrakismos des Hyperbolos // Klio. 1 9 3 6. Bd. 2 9 . S . 3 6–49; Huxley G. Nikias, Crete and the
Plague // GRBS. 1969. Vol. 10. No 3. P. 235 –239; Caiani G. Nicia e Alcibiade: il dibattito sull’
¢rc» alle soglie della spedizione in Sicilia (analisi lessicale di Thuc. 6, 9 –18) // SIFC. 1972. Vol. 4 4 .
P. 14 5 –183; Herman G. Nikias, Epimenides and the Question of Omissions in Thucydides // ClQ.
1989. Vol. 3 9. No 1 . P . 8 3–93; Kozak L. “Hope Is Not a Strategy”: Homer’s Hector and Thucy-
dides’ Nicias // ChH. P . 5 8 –68 .
2
Карпюк С.Г. Никий... Ср. т а кже: Он же. Общество, политика и идеология... С. 4 0 –74.
3
Осипова О.В . Фукидидовский «некролог» Никия (7.86 .5) и греческие эпитафии //
ВДИ. 2001. No 2. С. 113 –117.
84 Часть III. Година междоусобиц
тору этих строк — в контексте последнего афинского остракизма,
в котором названный политик сыграл одну из ключевых ролей1.
Когда наша работа была уже в целом завершена, нам довелось
ознакомиться с еще одной, совсем новой статьей о Никии2, но она
нас озадачила. Ее автор понятия не имеет — или делает вид, что не
имеет? — ч то до него об этом полководце в России уже писали (име-
ем в виду упомянутые исследования С. Г . Карпюка, О . В. Осиповой,
которые он даже не упоминает). Никак не можем приветствовать по-
добный подход — з амалчивание вклада предшественников, очевид-
но, с целью преувеличить собственные заслуги.
* * *
Никий, сын Никерата, из дема Кидантиды родился, как считает-
ся, примерно в середине 470-х гг. до н . э .3
, но, строго говоря, уста-
новить сколько-нибудь точную датировку его появления на свет нет
никакой возможности. Во всяком случае, он был моложе Перикла
и намного старше Алкивиада.
Семья, из которой происходил Никий, не отличалась знатностью
и давними политическими традициями. Строго говоря, ни один из
его предков никак не зарекомендовал себя в общественной жизни
афинского полиса. Имеется, правда, в нарративной традиции одно
сообщение, которое, казалось бы, свидетельствует о противополож-
ном и указывает, что, по крайней мере, один человек из этого рода
выдвинулся на влиятельные позиции уже в архаическую эпоху. Со-
общение принадлежит Диогену Лаэртскому (I. 110) и заслуживает
того, чтобы мы привели его полностью. Речь здесь идет о времени
накануне реформ Солона, то есть о рубеже VII–VI вв. до н . э . «В это
время афинян постигла моровая болезнь, и пифия повелела им очи-
стить город; и они послали корабль с Никием, сыном Никерата, на
Крит за Эпименидом».
Критянин Эпименид был известной фигурой своего времени,
прославленным прорицателем, жрецом и «чудотворцем». В исто-
ричности его визита в Афины и осуществленного им ритуального
очищения Аттики нет никаких сомнений4. Но для нас наиболее инте-
ресен появляющийся здесь в связи с Эпименидом афинянин Никий,
сын Никерата. Если относиться к данному свидетельству с полным
1
Суриков И.Е . К историко-хронологическому контексту последнего афинского
остракизма // Античность: эпоха и люди. Казань, 2000 . С . 17–27.
2
Абаимов М.С. Личность Никия у Фукидида (на материале речей) // ИИАО. Вып. 12 .
2009. С. 49 –56.
3
Карпюк С.Г. Никий... С. 4 0 .
4
Подробнее см.: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С . 36 слл .,
235 слл . (со ссылками на предшествующую литературу вопроса).
85 Глава II. Никий: между демосом и богами
доверием, придется признать, что это был отдаленный, но прямой
предок Никия, полководца эпохи Пелопоннесской войны: об этом
недвусмысленно говорит совпадение имени и патронимика. Вытека-
ет ли из сказанного, что семья Никия уже в то время была одной из
виднейших в Афинах, коль скоро ее представителю была поручена
столь ответственная миссия?
Данный вопрос рассматривался в ряде работ1; соответственно,
было предложено несколько вариантов его решения. Вариант первый:
описанный эпизод был целиком вымышлен Никием, дабы «присочи-
нить» себе древнего и влиятельного в полисе предка. Заодно у наше-
го героя еще и появлялась возможность подчеркнуть, что присущие
ему набожность и почтение к святыням (об этих чертах характера
Никия еще будет подробно сказано ниже) являются наследствен-
ными, родовыми. Античные греки были твердо убеждены в том, что
важнейшие качества передаются потомкам от отцов и дедов; Никий,
утверждая, что его отдаленный предок совершил для города благо-
деяние религиозного характера, тем самым демонстрировал, что его
собственное благочестие — «исконное» и искреннее, а не показное.
Вариант второй. Диоген Лаэртский (что бы ни говорить, отделен-
ный от описываемых событий многими веками) перепутал два очи-
щения Аттики. И действительно, неизвестно, чтобы на рубеже VII–
VI вв . до н . э . эту область постигла какая-либо эпидемия. Эпименид
был приглашен с Крита в иных целях — для ликвидации последствий
культового осквернения Афин в ходе подавления заговора Килона.
С другой стороны, эпидемия 420-х гг . до н . э . зафиксирована в источ-
никах с абсолютной надежностью. Поэтому высказывалось пред-
положение, что для борьбы с «чумой» на сакральном уровне было
повторно организовано священное посольство афинян на Крит. Это
посольство возглавлял именно Никий, и им с острова в Аттику были
доставлены какие-то святыни, связанные с древним Эпименидом, ко -
торые долженствовали оказать некое очистительное действие.
К данной точке зрения, на наш взгляд, следует отнестись со всем
возможным вниманием. Похоже, что именно так оно и было. Необ-
ходимо, во всяком случае, учитывать, что если действительно Никий
в ходе своего посольства привез в Афины некие священные предме-
ты, имеющие отношение к Эпимениду (скажем, изображение этого
героизированного чудотворца2), то в древнегреческом религиозном
1
Huxley G. Op. cit.; Connor W.R . The New Politicians... P . 16 1 f.; Herman G. Nikias, Epi-
menides...; Карпюк С.Г . Общество, политика и идеология... С. 47.
2
Известно, что в античности существовали изображения Эпименида. Ср., например:
Diog. Laert. I . 1 0 9: «Родом он был критянин из Кносса, хотя с виду и не похож на критянина
из-за свисающих волос». Диоген явно имеет в виду какой-то портрет критского пророка.
86 Часть III. Година междоусобиц
лексиконе имелся, в сущности, только один способ сообщить об этом
акте — через выражение «привезти Эпименида»1.
Есть, однако, и третий вариант ответа на рассматриваемый здесь
вопрос. Он исходит из предположения, согласно которому история
рода Никия была всё же древнее, чем обычно принято считать. В свя-
зи с этим приведем два весьма интересных ономастико-просопогра-
фических свидетельства. Фукидид (II. 85. 5) упоминает о неком Никии
из Гортины на Крите, который, что характерно, являлся афинским
проксеном2. Здесь важно отметить еще, что само имя Никий, распро-
страненное в Афинах, совершенно не зафиксировано в Гортине —
кроме этого единственного случая. Имена могли «перекочевывать»
из полиса в полис не произвольно, а только путем либо матримони-
альных, либо ксенических и проксенических связей3. Здесь, судя по
всему, следует говорить именно о ксении, перешедшей в проксению.
Гражданином какого из критских полисов был Эпименид — в точ-
ности не известно. Источники указывают в данной связи то Кносс,
то Фест, а то как раз Гортину. Тем большее значение приобретает
второе свидетельство: в надписи из Оропа (городка между Аттикой
и Беотией, постоянно являвшегося спорной между ними территори-
ей), датируемой III в . до н . э . (IG. VII. 7 74) фигурирует афинянин Ни-
кий, сын Эпименида. Больше никаких сведений о нем нет, однако уже
сочетания имени с патронимиком достаточно для далеко идущих вы-
водов. Эпименид — с овершенно не афинское имя, других случаев его
появления в Аттике не зафиксировано вплоть до римского времени,
когда вся ономастическая система претерпела принципиальные из-
менения.
На основе всего вышесказанного можно — хотя и гипотетически,
но со значительной долей уверенности — предложить следующую
реконструкцию4. Семья, к которой принадлежал Никий, уже издавна
поддерживала ксенические контакты с критской семьей из Гортины.
1
Ср. э пи з од, имевший место на рубеже VI–V вв . до н. э . и пересказанный Геродотом
(V. 8 0 –81). Фиванцы попросили жителей Эгины о военной помощи. «На просьбу фиванцев
эгинцы обещали прислать им помощниками Эакидов. Когда же фиванцы в союзе с Эаки-
дами пытались напасть на афинян и потерпели тяжкое поражение, то снова отправили
послов на Эгину: они отказываются от помощи Эакидов и просят о помощи людьми» (см.
к этому эпизоду также: Crahay R. La littérature oraculaire chez Hérodote. P ., 1956 . P . 8 0 –81).
Ясно, что выражение «прислать Эакидов» означает здесь отправку с Эгины в Фивы куль-
товых изображений этих героев. Однако изложение у Геродота построено таким образом,
как будто речь идет о неких живых существах.
2
См. о нем: Gerolymatos A. Nicias of Gortyn // Chiron. 1 987. Bd. 17. S . 8 1 –85 .
3
Herman G. Patterns of Name Diffusion within the Greek World and Beyond // ClQ. 1 9 90 .
Vol. 40. No 2. P. 349–363.
4
Мнение ранее высказывалось нами кратко и без аргументации: Суриков И.Е. Эволю-
ция религиозного сознания... С. 107.
87 Глава II. Никий: между демосом и богами
Говоря «издавна», мы отнюдь не имеем в виду, что начало этих кон-
тактов следует действительно относить ко времени Солона, но к на-
чалу V в . до н . э . они вполне могут восходить. Вероятным представ-
ляется, что это была та самая гортинская семья, к которой принад-
лежал прорицатель Эпименид. Именно в ознаменование ксенических
связей с афинянами критянин-гортинец, в начале Пелопоннесской
войны являвшийся уже взрослым человеком, получил при рождении
совершенно не типичное для своего полиса имя Никий. По причине
тех же самых связей, когда выбирали главу афинского посольства на
Крит в 420-х гг . до н. э ., поставили на этот пост Никия, как человека,
находящегося в особых отношениях с жителями обширного острова
(кому еще, как не своему ксену, отдали бы островитяне священные
предметы, связанные с Эпименидом?). Привезя оттуда эти святыни,
Никий тем самым мог лишний раз показать свое благочестие. Не
удивительно, что память о важной миссии религиозного характера
сохранялась в его семействе еще долгое время спустя и способство-
вала впоследствии включению имени Эпименид в родовой ономасти-
ческий фонд.
Предложенной реконструкции, предполагающей ксению героя
данной главы с критянами, не противоречит тот факт, что семья
Никия не принадлежала к лидирующему в афинском полисе слою
старинной знати. Это так, но она, несомненно, входила в состав ло -
кальной аттической элиты, элиты демов. А «демотевты» точно так
же, как и аристократы более высокого положения, заключали ксени-
ческие союзы с гражданами других государств1.
Итак, из трех перечисленных вариантов решения проблемы «Ни-
кия–Эпименида» второй и третий, как выясняется, не противоречат
друг другу, а скорее являются взаимодополняющими. А вот первый,
видимо, следует исключить. Трудно представить, что Никий стал бы
вдруг сочинять себе древнюю родословную; еще труднее предста-
вить, что сограждане бы ему поверили. Да и с какой целью занялся
бы этот афинский государственный муж подобными генеалогически-
ми манипуляциями? Напомним, шла уже эпоха «новых политиков»,
знатность перестала быть желательным условием участия в полис-
ной жизни на ведущих постах. Более того, живя в мире Клеонов и Ги-
перболов — этих демонстративных парвеню, — играя с ними в одну
игру (пусть и на противоположной стороне), надеть на себя маску
аристократа означало бы скорее оказаться на подозрении у демоса.
Ведь, не будем забывать, события развивались в полисе с нарастаю-
щими тенденциями всё более радикальной демократизации.
1
Конкретные примеры см.: Суриков И.Е . ... С. 3 1 .
88 Часть III. Година междоусобиц
В политической борьбе тех лет участвовал один более чем полно-
ценный аристократ — Алкивиад (подробнее см. в следующей главе).
Но как раз его происхождение, его «голубая кровь» были для него
в целом ряде случаев скорее помехой, чем благоприятным фактором.
Создается впечатление, что Алкивиад, если бы такое было возможно,
с облегчением отказался бы от своих прославленных (и одновремен-
но «оскверненных») предков. А Никий стал бы ровно в той же ситу-
ации аналогичных предков себе придумывать? Весьма сомнительно.
Помимо прочего, тем самым он вызвал бы к себе нездоровый интерес
массы сограждан, что находилось и совсем уж в разительном проти-
воречии с его принципами, выражавшимися в стремлении не «высо-
вываться» без нужды, не привлекать повышенного внимания демоса.
Дем Кидантиды, к которому был приписан Никий, на сегодняш-
ний день не может быть локализован с полной точностью1. Однако
известно главное: он относился к срединной триттии филы Эгеиды.
Иными словами, Кидантиды были не городским, а сельским демом,
расположенным не столь уж и близко от «столицы» полиса. Разуме-
ется, из сказанного ни в коей мере не вытекает, что Никий лично жил
в Кидантидах. Просто его предки обитали там на момент админис-
тративно-территориальной реформы Клисфена, что и отразилось
в демотике. А в дальнейшем, как известно, демотик закреплялся за
семьей вне зависимости от ее миграций внутри территории Аттики.
Происхождение Никия из сельского дема — лишний аргумент
в пользу того, что изначально он принадлежал не к общеполисной,
а к локальной элите. Скорее всего, именно он лично предпринял уси-
лия, чтобы стать одной из ведущих фигур уже на уровне всего госу-
дарства. Несомненно, едва ли главной предпосылкой, позволившей
ему успешно действовать в этом направлении, было колоссальное по
древнегреческим меркам богатство, которое Никий унаследовал от
отца Никерата, но и сам потом приумножил.
Античными авторами Никий единодушно и вполне обоснованно
признается одним из самых состоятельных людей Афин. Наиболее
информативен пассаж Лисия (XIX. 46–48), который заслуживает
того, чтобы быть процитированным (с некоторыми сокращениями):
«Вот, например, Исхомах2: при его жизни все думали, что у него
больше семидесяти талантов... У Стефана, Фаллова сына, как гово-
рили, было больше пятидесяти талантов... Далее, у Никия имущест-
1
См. к арту Аттики с делением на демы: Buitron-Oliver D., Camp J.M . Exhibition Cata-
logue // The Birth of Democracy. Athens, 1993 . P . 6 5 . Предполагаемое местоположение Ки-
дантид там помечено знаком вопроса.
2
Практически несомненно, что этот Исхомах тождествен с главным героем «Домо-
строя» Ксенофонта.
89 Глава II. Никий: между демосом и богами
ва, как предполагали, было не меньше, чем на сто талантов, и боль-
шая часть его (
) была будто бы в наличных деньгах...
Далее, Каллий, Гиппоников сын, в ближайшее время после смерти
отца считался самым богатым человеком в Элладе, и, как говорят,
дед1 оценил свое состояние в двести талантов...». Характерны, кста-
ти, постоянные оговорки «думали, что...», «как говорили», «как
предполагали», «считался» и т . п. Ясно, что никаких официальных
документов типа налоговых деклараций, с точной росписью доходов,
афинские богачи не подавали. Размеры их состояний определялись
с их собственных слов, а в V в . до н . э. (в отличие от последующего
столетия) они склонны были скорее завышать, чем занижать разме-
ры своего имущества.
Учитывая всё это, нельзя, однако, не заметить, что в приведенном
перечне состояние Никия занимает второе по размеру место после
совсем уж баснословного состояния знатнейшей и влиятельнейшей
семьи Каллия–Гиппоника (ветвь рода Кериков), которая числилась
самой богатой во всем греческом мире. Судя по всему, данное свиде-
тельство в целом вполне соответствует действительности.
Каковы были источники столь значительных материальных
средств? Никий наверняка был достаточно крупным землевладель-
цем, но основной элемент его имущества источники характеризуют
иначе. Наиболее ценно сообщение Плутарха (Nic. 4): «У него было
в Лавриотике много копей, и весьма доходных... Там у него находи-
лось множество рабов, и бóльшая часть (
) его имущества
заключалась в серебре», то есть в наличных деньгах. Это свидетель-
ство, как видим, коррелирует с приведенным выше отрывком из Ли-
сия, разве что у Плутарха присутствует некоторое преувеличение: он
говорит о большей части имущества, в то время как Лисий — просто
о большой. Но если отвлечься от этих деталей, важен сам факт, что
два независимо писавших автора в целом подтверждают данные друг
друга. Таким образом, можно увидеть, что Никий (точнее, вероятно,
еще его отец) разбогател на разработке серебряных рудников Лав-
рия2.
Херонейский биограф упоминает еще и о большом количестве
рабов, принадлежавших Никию. Конкретных цифр он, правда, не
называет, но у других авторов (Xen. De vect. 4. 14; Athen. VI. 272c)
в связи с этим говорится о тысяче рабов. Названное число настолько
фантастично по эллинским меркам, что даже приводит в некоторое
замешательство и заставляет задуматься: нет ли тут какого-нибудь
1
Каллий Старший (известный дипломат, подписавший Каллиев мир) — дед Каллия
Младшего, упомянутого чуть выше .
2
Карпюк С.Г . Никий... С. 4 0 .
90 Часть III. Година междоусобиц
преувеличения? Наличие тысячной рабской «армии» в наших глазах
ассоциируется скорее с каким-нибудь римским магнатом, нежели
с гражданином древнегреческого полиса.
Однако первым о данном факте сообщает Ксенофонт, которому
вроде бы нельзя не верить: ведь он в юности еще мог видеть само-
го Никия. С другой стороны, известно, что античные писатели, го-
воря о той или иной численности рабов, часто завышали его. В том
же пассаже из Афинея, который был указан чуть выше, фигуриру-
ют, например, такие цифры, как 400 тысяч рабов в Афинах времен
Деметрия Фалерского, 460 тысяч в Коринфе, 470 тысяч на Эгине...
При этом даются ссылки на авторов, имеющих весьма высокую ре-
путацию, — Аристотеля, Тимея. Но даже их авторитет не способен
вселить доверие к столь колоссальным числам.
Как бы то ни было, с уверенностью можно утверждать об одном:
по сравнению с остальными афинянами Никий обладал очень боль-
шим количеством подневольных работников. Вслед за Плутархом
благоразумно воздержимся от дальнейшей конкретизации. Более
интересен вопрос о том, как Никий этих рабов использовал. Ведь
с такой массой тружеников он, в принципе, мог бы организовать
очень крупное производство, стать настоящим «фабрикантом», еще
больше увеличить свое состояние.
Но что Никий делал вместо этого? Он... сдавал своих рабов
в аренду другим лицам (которые использовали их на тех же серебря-
ных рудниках) и получал за это небольшую, но стабильную плату —
по одному оболу за человека в день, что давало в год сумму, прибли-
зительно равную 10 талантам. Ему нужны были «чистые деньги» (вот
снова факт, встающий в один ряд с известными нам уже сообщения-
ми о том, что состояние Никия имело в значительной мере денежную
форму). А требовались они ему опять же не для инвестиций в хозяй-
ство, а для политических целей. Тратя крупные суммы на литургии,
щедро и безвозмездно финансируя полис и сограждан, он укреплял
тем самым свой престиж. Ведь хорошо известно, что в период рас-
цвета полиса, до появления кризисных явлений богачи в большинст-
ве своем относились к литургиям ревностно, стараясь перещеголять
друг друга блеском и щедростью затрат1. На вторую половину дея-
тельности Никия пришелся уже кризис полисных ценностей, но сам
политик вряд ли отдавал себе в этом отчет.
1
Об этом аспекте функционирования аспекта литургий в Афинах см.: Бон-
дарь Л.Д. Общественные повинности (литургии) в Афинах 5 –4 вв . до н. э . Автореф. дис. ...
канд. ис т . наук. СПб., 1997. С. 20 сл . Когда наша работа была уже завершена, вышла в свет
монография Л . Д. Бондарь, в котором эти вопросы трактуются подробнее. См.: Бон-
дарь Л.Д. Афинские литургии V–IV вв . до н. э. СПб., 2009 . С. 1 6 4 слл .
91 Глава II. Никий: между демосом и богами
Очевидно, дело обстояло следующим образом. Никерат, отец
Никия, не занимавшийся, насколько известно, государственной де-
ятельностью, посвятил всю свою жизнь созданию огромного состоя-
ния. Он разбогател на разработке серебряных рудников и для труда
в них накупил огромное количество рабов. Время, когда это происхо-
дило, совпало с периодом наибольших успехов в Греко-персидских
войнах; в результате победоносных сражений в Афины поступало
огромное количество пленных, и рабская сила, соответственно, была
особенно дешевой.
Сам Никий, однако, не пошел по стопам родителя, предпочтя по-
литическую, а не экономическую стезю. И отцовский «бизнес» стал
для него, по сути, обузой. Активно заниматься рудниками у него не
было ни времени, ни желания. Вот он и прибег к иному методу: лично
в дела не вникал, рабов сдавал в аренду, а сам лишь расходовал полу-
чавшуюся прибыль.
Припоминается в чем-то похожая «экономическая стратегия» Пе-
рикла, которую мы ранее затронули в его биографии (в первом томе).
Перикл, напомним, поручал управляющему продавать оптом весь го-
довой урожай со своих поместий, а потом необходимые продукты по-
купать на рынке в розницу. Такой способ ведения хозяйства на первый
взгляд может показаться рыночным, но при ближайшем рассмотрении
выясняется, что перед нами совершенно иная мотивация. В рамках ры-
ночной экономики основной и фактически единственный критерий
оценки эффективности того или иного действия — его доходность,
прибыльность. А то, что делал Перикл, выгодным быть никак не могло.
Да его и заботил не доход, а совершенно другое: чтобы домохозяйство
не обременяло его, оставляло как можно больше досуга для общест-
венной деятельности. Несомненно, ровно тем же самым руководство-
вался и Никий, во многом, как уже отмечалось, ориентировавшийся на
линию поведения «афинского олимпийца».
* * *
Блистательные литургии Никия с полным основанием привлека-
ли повышенное внимание уже античных писателей; разумеется, не
обходятся без упоминаний об этой стороне его деятельности и по-
священные ему современные работы. Наиболее информативным
источником в данном случае, как и в целом ряде других, оказывается
Плутарх (Nic. 3–4):
«У Никия... было богатство, которое помогало ему вести за собой
народ. Афиняне привыкли находить удовольствие в легкомысленных
и пошлых выходках Клеона, и в этом Никий не мог с ним соперничать,
зато он принимал на себя хорегии, гимнасиархии и другие затраты,
92 Часть III. Година междоусобиц
всех своих предшественников и современников затмевая щедростью
и тонким вкусом и тем склоняя на свою сторону народ. Из сделанных
Никием приношений богам до наших дней продолжают стоять статуя
Паллады на Акрополе, с которой уже сползла позолота, и постав-
ленный на священном участке Диониса храм для треножников, кото-
рые получали в награду хореги-победители. Ведь победы он одержи-
вал часто, поражений же не терпел никогда... Также и Делос1 хранит
память о честолюбии Никия, о его великолепных и достойных бога
дарах... Когда... священное посольство повел Никий, то он вместе
с хором, жертвенными животными и утварью высадился на Рении2,
а неширокий пролив между Ренией и Делосом ночью перекрыл мо-
стом, который по заданному размеру был уже изготовлен в Афинах,
великолепно позолочен, раскрашен, убран венками и коврами. На
рассвете он провел через мост торжественное шествие в честь бога
при звуках песен, исполнявшихся богато наряженным хором. После
жертвоприношения, состязания и угощений он поставил в дар богу
медную пальму и посвятил ему участок, за который уплатил десять
тысяч драхм (т. е . более полутора талантов. — И. С .) . Доходы с этой
земли делосцы должны были тратить на угощения, испрашивая при
этом у богов многие блага для Никия. Это условие было записано на
каменной плите, которую Никий оставил как бы стражем своего дара
на Делосе. Пальма впоследствии сломалась от ветра, упала и опроки-
нула большую статую, воздвигнутую наксосцами. В этих поступках
многое, на первый взгляд, вызвано жаждой славы и показною ще-
дростью, однако всё остальное поведение Никия и его привычки по-
зволяют верить, что подобная широта и стремление угодить народу
(
) были плодами его благочестия».
Процитированный пассаж, великолепный в художественном от-
ношении, весь как бы проникнут ноткой некой безнадежности. Плу-
тарх уже в самом начале жизнеописания настраивает читателей на
то, что судьба его героя в конце концов окажется несчастной. Такая
же участь ждет и его роскошные приношения. Описывая их внешний
блеск, биограф не упускает подметить, что с Никиева палладия сошла
позолота, что установленная им на Делосе медная пальма рухнула...
В любом случае картина получается впечатляющая, — а совре-
менников Никия, которые лицезрели ее своими глазами, она должна
была впечатлять еще больше. И это даже несмотря на то, что Плутарх
1
О месте Делоса в религиозной политике Афин в целом существует немало работ. См.
одну из последних по времени: Constantakopoulou C. The Dance of the Islands: Insularity,
Networks, the Athenian Empire and the Aegean World. Oxf., 2007. P . 3 8 ff.
2
Рения, или Ренея — с ос едний с Делосом остров, находившийся с VI в . до н. э. в о
владении делосцев.
93 Глава II. Никий: между демосом и богами
несколько преувеличивает. Так, он, перепутав, приписал нашему Ни-
кию сооружение храма (собственно, небольшого храмика) для хране-
ния треножников; на самом же деле, как показали археологические
раскопки, в ходе которых была открыта посвятительная надпись на
этой постройке, ее возвел примерно на век позже другой афинянин
с тем же именем (Никий, сын Никодема), — впрочем, выходец из той
же семьи, потомок героя данной главы. К этому же сюжету следует
отнести и свидетельство автора гораздо более раннего и близкого
к событиям, чем Плутарх, а именно Платона, который в первой поло-
вине IV в . до н . э. писал в связи с Никием и его братьями (Gorg. 472a):
«Это их треножники стоят один подле другого в святилище Диони-
са». Таким образом, факт получения Никием треножников в награду
за победы в дионисийских состязаниях здесь подтверждается (да он,
в общем-то, ни у кого и не вызывает сомнений), однако ни о каком
специальном храме для хранения этих треножников речь не идет.
Впрочем, допуская подобные мелкие ошибки, Плутарх весьма
проницателен в главном. Он чрезвычайно точно подмечает, что для
Никия пышное исполнение литургий было средством соперничества
с Клеоном — и при этом соперничества, так сказать, «асимметрично-
го». Прекрасно понимая, что играть с «кожевником» по одним и тем
же правилом, то есть заниматься демонстративной демагогией, оз -
начало бы заведомый и позорный проигрыш (на этом поле Клеону
просто не было равных), Никий шел другим путем.
Совершенно неизвестно, чтобы Клеон как -то прославился свои-
ми литургиями. Не приходится сомневаться в том, что он их испол-
нял, — ведь он тоже принадлежал к слою зажиточных граждан. Но
это было для него отнюдь не главным1, а для Никия — главным или,
во всяком случае, находилось в числе самого главного (о другой важ-
ной стороне его деятельности — военной — речь пойдет чуть ниже).
В первый период Пелопоннесской войны, когда политик-богач
в основном блистал на «литургическом» поприще, у него в наимень-
шей степени могли появиться достойные конкуренты. Шли военные
действия, и неизбежными были сопутствующие им беды. Разразилась
эпидемия; поля далеко не всем и не всегда удавалось полноценно об-
рабатывать из-за периодических спартанских нашествий на Аттику;
торговля в период жесткого межгосударственного вооруженного
конфликта тоже должна была переживать не лучшие времена. Од-
ним словом, афиняне — ка к полис в целом, так и его конкретные жи-
1
См. об уменьшении значения исполнения литургий в деятельности демагогов срав-
нительно с политиками традиционного толка: Rhodes P.J . Political Activity in Classical Ath-
ens // JHS. 1986. Vol. 106. P. 132–144.
94 Часть III. Година междоусобиц
тели — в эти годы в большинстве своем беднели, а не богатели. И тут
выступает Никий со своей поистине царской щедростью...
Интересно, что когда чуть позже на политическую сцену выдви-
нулся Алкивиад и сразу проявил свое стремление к полному и безо-
говорочному лидерству, он в сфере механизмов достижения автори-
тета шел одновременно по стопам как Клеона, так и Никия. Иными
словами, с одной стороны, он активно занимался демагогией, с дру-
гой — столь же постоянно принимал на себя литургии1. Очевидно,
Алкивиад хотел перенять и сочетать наиболее эффективные приемы
из арсенала двух ведущих государственных деятелей более старше-
го, чем он сам, поколения.
Неприязнь Никия к демагогическим уловкам снискала ему репу-
тацию человека, отрицательно относящегося к демосу, да и попросту
боящегося народной массы. В плутарховой биографии этот нюанс,
пожалуй, даже чрезмерно, преувеличенно акцентируется. Дело, оче-
видно, в том, что херонеец в данной части своего сочинения (Nic. 4–5)
слишком уж прямо и некритически использует в качестве источника
произведения древней аттической комедии, а эта последняя изобра-
жала афинских политиков (да и не только политиков, а и всех из-
вестных людей — Сократа, Еврипида и др.) в заведомо гротескном,
искаженном свете, доводя реальные качества их личностей до абсур-
да. Для современной науки это абсолютно ясно, но Плутарх мог еще
не иметь столь же четкого представления об особенностях творений
аттических комедиографов.
Так, позволительно усомниться, что Никий действительно «хо-
дил... вечно съежившись», как его описывает один из комедиогра-
фов, цитируемых Плутархом (Фриних). Если бы дело действительно
обстояло подобным образом, если бы Никий был таким запуганным
и боязливым, он ни за что не обрел бы себе авторитета в широких
слоях граждан. А такой авторитет он, несомненно, имел: ведь он не
просто активно занимался политической деятельностью, а на про-
тяжении ряда лет стоял на самых верхних ступенях правящей эли-
ты, избирался на высшие, ответственейшие посты, был одним из не-
скольких самых влиятельных афинян.
Да и сам Никий, если бы робость преобладала в нем над осталь-
ными чертами характера, вряд ли занялся бы государственными
делами, тем более вряд ли стал бы добиваться лавров выдающегося
полководца. Скорее он повел бы жизнь обычного «тихого афиняни-
на», в политику не углублялся бы, поскольку это было и хлопотно,
и затратно, и опасно, а, подобно своему отцу, сосредоточился бы на
1
О литургиях Алкивиада подробнее будет сказано в следующей главе .
95 Глава II. Никий: между демосом и богами
чисто хозяйственной деятельности, на приумножении фамильных
богатств. Получается, что определенный заряд «пассионарности»
у Никия все-таки имелся.
Если уж наш герой кого-то и боялся всерьез, так это сикофан-
тов. Последние были подлинным бичом прежде всего именно для
состоятельных граждан1. Вот тут как раз выпады комедиографов,
как представляется, имеют весь резон и вряд ли сильно преувели-
чены.
... И четыре дал мне мины Никий, Никератов сын.
А за что я получил их, это знаем я да он;
Я ж молчу; он мне приятель и, как видно, не дурак.
Так говорит сикофант в какой-то комедии драматурга Телекли-
да, тоже цитируемой Плутархом (Nic. 4). А сам биограф добавляет
о Никии: «Немало людей... просило и получало у него деньги в долг.
Он с одинаковой готовностью давал как тем, кто мог причинить ему
вред, так и тем, кто заслуживал хорошего отношения к себе. Злодеям
на руку было его малодушие (
), порядочным людям — его чело-
вечность (
)».
Как нам представляется, можно с полным основанием сказать,
что Никию как по личным, так и по принципиальным причинам не
могло быть симпатично нарастание охлократических тенденций
в афинской демократии постперикловского времени2. Наверное,
именно по этой причине, а не из-за пресловутой природной робости,
он «избегал и общих трапез и бесед с согражданами» (Plut. Nic. 5),
в целом вел необщительный образ жизни, нечасто выступал в народ-
ном собрании, — хотя, кстати говоря, хорошо умел это делать3. Его
речи перед демосом по различным поводам, переданные Фукидидом,
который вряд ли существенно что-то искажал в их содержании, про-
изводят впечатление мастерски построенных, хорошо аргументиро-
ванных и убедительных.
Плутарху принадлежит и еще одно меткое наблюдение: Никию
«присуща была какая-то осторожность, и эта видимость робости
(
) привлекала к нему народ... Осмотрительность
в государственных делах и страх перед доносчиками казались свой-
1
См.: Кудрявцева Т.В . Сикофанты и афинская демократия // ВДИ. 2007. No 2. С. 174–184 .
2
Об этих тенденциях см.: Строгецкий В.М . Охлократия как форма общественно-по -
литических отношений в Древней Греции // Социальные структуры и социальная психоло -
гия античного мира. М ., 1993 . С . 6 9–73.
3
Ровно так же во всех отношениях поступал и Перикл! Лишнее свидетельство о том,
что Никий сознательно подражал своему великому предшественнику.
96 Часть III. Година междоусобиц
ствами демократическими и чрезвычайно усилили Никия, располо-
жив в его пользу народ, который боится презирающих его и возвы-
шает боящихся. Ведь для простого народа величайшая честь, если
люди высокопоставленные им не пренебрегают» (Plut. Nic. 2).
Обратим внимание на то, что здесь речь идет уже не о робости
как таковой, а о видимости робости, — о некоем имидже, вполне
возможно, сознательно созданном Никием для себя. Именно пото-
му, что в условиях афинской демократии этого периода, когда демос
стал воистину всевластен, подобный modus vivendi, демонстративно
скромный и далекий от какого бы то ни было высокомерия, как ни
парадоксально, таил в себе определенный политический потенциал.
Слабость становилась источником силы — по причинам, исчерпыва-
юще изложенным Плутархом.
Еще одна важнейшая черта характера Никия, настойчиво подчер-
киваемая источниками, — его благочестие (
), причем дове-
денное до такой степени, что оно оказывалось уже на грани суеверия
(
). Если боязнь демоса, возможно, была у этого полити-
ка показной, то вот богов он, похоже, страшился вполне искренне.
Он ежедневно приносил жертвы, держал у себя дома прорицателя
и ничего не делал, не посоветовавшись с ним (Plut. Nic. 4). Никий при-
кладывал все усилия к тому, чтобы не совершать никаких поступков,
которые могли бы навлечь на него хотя бы малейшую тень подозре-
ния в неуважительном отношении к небожителям.
Весьма характерен эпизод, имевший место после одной из битв
первого периода Пелопоннесской войны (на хоре Коринфа). Никий
«выиграл сражение, убив многих коринфян и среди них военачаль-
ника Ликофрона. Случилось так, что афиняне оставили там непог-
ребенными трупы двоих воинов. Как только Никий об этом узнал, он
остановил флот и послал к врагам договориться о перемирии. А меж-
ду тем существовал закон и обычай1, по которому тот, кому по до-
говоренности выдавали тела убитых, тем самым как бы отказывался
от победы и лишался права ставить трофей — ведь побеждает тот,
кто сильнее, а просители, которые иначе, чем просьбами, не могут
достигнуть своего, силой не обладают. И все же Никий предпочитал
лишиться награды и славы победителя, чем оставить непогребенны-
ми двух своих сограждан» (Plut. Nic. 6).
1
Этот обычай входил в неписанный кодекс правил гоплитских войн (см. об этом ко-
дексе: Ober J. The Athenian Revolution: Essays on Ancient Greek Democracy and Political The-
ory. Princeton, 1999 . P. 5 3–71; Dayton J. ‘The Athletes of War’: An Evaluation of the Agonistic
Elements in Greek Warfare. Diss. Brown Univ., 2003; критику представлений о наличии такого
кодекса см .: Krentz P. Fighting by the Rules: The Invention of the Hoplite Agôn // Hesperia.
2002. Vol. 71. P . 2 3 –39).
97 Глава II. Никий: между демосом и богами
Данный случай говорит сам за себя. Хотелось бы только отме-
тить, что в описанной ситуации полководец оказывался как бы в ти -
сках «между демосом и богами». Оставление тел воинов без подоба-
ющего погребения считалось крайне нечестивым1 и могло быть даже
расценено как религиозное преступление. Вспомним хотя бы знаме-
нитый инцидент с казнью стратегов, выигравших битву при Аргинус-
ских островах в 406 г . до н. э . Впрочем, «процесс стратегов» стоит
в афинской истории несколько особняком, не может рассматривать-
ся как типичный, поскольку он проходил в очень уж обострившейся
обстановке, в условиях настоящей религиозно-политической исте-
рии. Обычно к таким строгостям не прибегали, тем более что воена-
чальник всегда мог представить в свою защиту смягчающие обстоя-
тельства, которые обычно принимались во внимание. Однако перед
лицом богов смягчающих обстоятельств не бывает...
Именно божественного гнева, судя по всему, боялся Никий, под-
страховываясь от того, чтобы олимпийцы в будущем перестали быть
к нему милостивыми. И он сделал выбор в пользу богов, а не в поль-
зу демоса, рискуя навлечь на себя наказание со стороны последнего.
Ведь пожертвовать уже достигнутой победой и фактически признать
свое поражение — это неминуемо означало подвергнуться претензи-
ям и нареканиям со стороны сограждан. Такие действия, в принципе,
могли даже повести к концу всей политической карьеры. Впрочем,
ничего подобного не произошло; очевидно, Никий, незадолго до того
проведший ряд очень удачных кампаний, ощущал некоторый «запас
прочности», на который он мог опереться.
В целом можно сказать, что в ситуациях альтернативы «угодить
богам или демосу» для Никия несколько бóльшую роль играли рели-
гиозные, чем политические соображения. Как увидим ближе к завер-
шению этой главы, в значительной мере именно гипертрофированное
благочестие его в конце концов и погубило.
Когда примерно век спустя создавался небольшой, но очень ин-
формативный этический трактат самого конца классической эпо-
хи — «Характеры» Феофраста, — его автор, преемник Аристотеля
по руководству Ликеем, характер «суеверного» (
) как
будто бы списал с Никия; не исключено, что этот последний действи-
тельно стоял в тот момент перед мысленным взором философа-пери-
1
Даже у Фукидида, который в целом достаточно скептически относится к религиоз-
ной обрядности, тематика должного обращения с телами погибших воинов занимает нема -
ловажное место . См. с в одку соответствующих пассажей: Lateiner D. Heralds and Corpses in
Thucydides // ClW. 1977. Vol. 71. No 2 . P . 97–106 . См. в связи с необходимостью погребения
погибших как обязательным для греков законом также: Harris E.M. Antigone the Lawyer,
or the Ambiguities of Nomos // LCAG. P . 1 9 –56 .
98 Часть III. Година междоусобиц
патетика. Разумеется, Феофраст, по своему обыкновению, придает
ряду проявлений описываемого качества карикатурную форму.
«Суеверие — это, конечно, страх перед божественной силой, а су-
еверный вот какой человек... Если мышь прогрызет мучной мех, он
идет к толкователю знамений и снов за советом, как поступить. И если
тот велит отдать мех в починку кожевнику, то не слушает и по воз-
вращении совершает очистительный обряд. То и дело он совершает
очищения своего дома... И всякий раз, как увидит сон, отправляется
к снотолкователям, прорицателям и птицегадателям вопросить, како-
му богу или богине ему молиться...» (Theophr. Char. 16. 1, 6–7, 11).
* * *
Многие выдающиеся деятели древнегреческой истории произво-
дят впечатление исключительно цельных личностей. Взять Аристида
и Кимона — они подобны неким монолитам, статуям, вытесанным
из единого куска мрамора1. В поведении, в системе ценностей — во
всём полная последовательность. Но есть и другие — такие, которые
словно бы сотканы из противоречий. Никий — ка к раз из их числа.
После всего, что сказано о нём выше, никому из читателей, впер-
вые знакомящихся с этим человеком, и в голову не придет, что он мог
бы подвизаться на стезе военачальника, тем более добиваться на этом
поприще хоть каких-то успехов. Некоммуникабельный, нерешитель-
ный, благочестивый до суеверия... Всё это, казалось бы, заведомо
исключало военную карьеру. Командиру приходится постоянно об-
щаться с солдатами, словом и делом вести их за собой. Часто необхо-
димо оперативно, без колебаний принимать ответственные решения
в тяжелых ситуациях. Да и с религиозными традициями далеко не
всегда удается считаться: война — «учитель насилия», как метко вы -
разился Фукидид (III. 82. 2), и ее ведение сопряжено с неизбежными
нарушениями всех и всяческих норм, в том числе сакральных.
Однако же факт остается фактом: Никий является одним из самых
видных эллинских полководцев второй половины V в . до н . э. Он зани-
мал должность стратега еще во времена Перикла и вместе с ним (Plut.
Nic. 2), но особенную славу как мастер военного дела получил на пер-
вом этапе Пелопоннесской войны. Нужно напомнить еще одну хоро-
шо известную вещь: в отличие от воинственного до nec plus ultra Клео-
на, Никий был сторонником скорейшего прекращения вооруженного
конфликта со Спартой, заключения мирного договора, — е стествен-
но, на достойных, не унизительных для Афин условиях, желательно на
условиях status quo ante bellum, — и возвращения к нормальной жиз-
1
См. их подробную характеристику: АГ-2 . С. 6 1 –138, 187–258 .
99 Глава II. Никий: между демосом и богами
ни. Если Клеона обычно характеризуют как главу «партии войны», то
Никия — к ак главу «партии мира», и это их противопоставление впол-
не обосновано, подтверждается фактами. Впрочем, на многих приме-
рах из истории разных стран и эпох можно видеть, что часто плохой
полководец — больший «ястреб», чем хороший, человек же, вообще не
являющийся полководцем, а чистым политиканом, своей воинственно-
стью затмевает их обоих, вместе взятых.
Но, коль скоро государство, гражданином которого являлся Ни-
кий, пока продолжало вести военные действия, — он тоже участво-
вал в войне и служил родине на посту стратега. Эту магистратуру он
в 420-х гг . до н. э . з анимал шесть или семь лет подряд1, что само по
себе о чем-то говорит. Главными чертами Никия как военачальника
были те же умеренность и осторожность. Он не ввязывался в рис-
кованные операции, старался «бить наверняка» — давать сражение
только тогда, когда был уверен в собственной победе, а на всякий
случай еще и иметь всегда путь для отступления. В результате по-
ражения он терпел очень редко, более характерными для него были
пусть небольшие, но частые победы.
Плутарх (Nic. 6) рассказывает об этом так: «Никий старательно
уклонялся от руководства длительными и тяжелыми походами, а ког-
да принимал на себя командование, то прежде всего думал о безопас-
ности и, как и следовало ожидать, в большинстве случаев с успехом
завершал начатое, однако подвиги свои приписывал не собственной
мудрости, силе или доблести, но всё относил на счет судьбы и ссы-
лался на волю богов...».
Таким образом, наш герой был совершенно не честолюбив. По-
этому его считали везучим, «счастливчиком», любимым богами.
Счастливое предзнаменование видели даже в его имени (Никий — от
, «победа»). Но то, что на первый взгляд представлялось чистой
удачей, на самом деле было плодом тонких расчетов, мудрого и про-
думанного планирования...
Обратим внимание еще вот на что. Разбирая ранее2 основные чер-
ты Перикла как полководца, мы могли убедиться, что тот придержи-
вался тех же самых принципов — действовать осторожно, заботить-
ся о безопасности, «бить наверняка»! Несомненно, Никий прекрасно
отдавал себе отчет в том, что он и в военной сфере идет совершенно
по стопам «первого гражданина», и стремился делать это совершен-
но сознательно. Перикл, конечно, был для него первым и главным
образцом для подражания, но вот только уподобиться «афинскому
1
См. с водку источников с разбивкой по конкретным годам: Fornara Ch.W. The Athe-
nian Board of Generals from 501 to 404. Wiesbaden, 1971. P . 4 2 ff .
2
АГ-2. С. 299.
100 Часть III. Година междоусобиц
олимпийцу» у Никия не получалось, поскольку не было у него такого
же таланта и размаха, не обладал он в должной мере и оригиналь-
ностью мышления. Он, по сути дела, был обречен оставаться в роли
«вечного эпигона», не предлагающего принципиально новых, свежих
решений, а в лучшем случае успешно следующего по уже протоптан-
ным путям.
Взять вопрос о стратегии ведения военных действий с противни-
ков в период Архидамовой войны. Стратегическая линия, которую
с самого начала предложил и неуклонно отстаивал Перикл, заключа-
лась в сочетании «глухой обороны» на суше с более активными дей-
ствиями на море. Но последние, кстати, тоже не поражали масштаб-
ностью, а сводились в основном к рейдам афинских эскадр вокруг
Пелопоннеса. После смерти Перикла Клеон, как мы отмечали выше,
стал замышлять более далеко идущие военные акции: последние по-
зволили бы вывести ситуацию из тупика, в который она фактически
зашла. Ведь при сохранении тех методов, каких придерживались обе
враждующие стороны, конфликт становился на редкость затяжным
и чуть ли не бесконечным, поскольку чаша весов никак не могла скло -
ниться ни в пользу афинян, ни в пользу спартанцев.
А Никий, в отличие от Клеона, был, насколько позволяют судить
факты, убежденным приверженцем перикловой стратегии. Нарочи-
тое избегание каких бы то ни было рискованных шагов, бесспорно,
тоже имело свои плюсы. Уклоняться от авантюр (или от того, что
могло показаться авантюрами), понемногу выигрывать некоторые
преимущества за счет «малых дел» — такой путь был, во всяком слу-
чае, надежнее. И Никий, который именно надежность ценил больше
всего, просто не мог мыслить иначе.
Мы не будем подробно описывать те военные кампании, которы-
ми с афинской стороны руководил Никий на протяжении 420-х гг . до
н. э . (они хорошо освещены Фукидидом)1, и скажем о них предельно
кратко, без детализации. Лишь те события Пелопоннесской войны,
которые имели ощутимый политический аспект, привлекут наше
большее внимание. Ведь основной предмет данной книги — политика
и политики, а не полководческое искусство.
В 427 г . до н . э . Никий, будучи стратегом, нанес поражение сосед-
ним Мегарам. У мегарского полиса был отторгнут принадлежавший
ему, находившийся у побережья островок Миноя2. В этом важном
1
Мы даже не будем, во избежание перегрузки изложения справочным аппаратом, да-
вать при перечислении операций ссылки на то или иное место из Фукидида. Все соответст -
вующие ссылки можно найти в работе: Карпюк С.Г. Никий...
2
Об этих событиях см .: Legon R.P. Megara: The Political History of a Greek City-State
to 336 B . C. Ithaca, 1981 . P . 2 36 ff.
101 Глава II. Никий: между демосом и богами
стратегическом пункте Никием был помещен афинский гарнизон.
В следующем году военачальник возглавил морскую экспедицию на
остров Мелос в южной части Эгейского моря. Мелосцы занимали
в Пелопоннесской войне особую позицию, оставаясь одним из еди-
ничных в то время в греческом мире нейтральных государств1. Вой-
ти в состав Афинской архэ, как все остальные островитяне Эгеиды,
они не желали, поскольку по этнической принадлежности были до-
рийцами и, главное, традиционно поддерживали дружественные от-
ношения со спартанцами, считаясь их колонистами. Афинянам же
подобная самостоятельность Мелоса, отовсюду окруженного их со -
юзниками, не давала покоя. По сути, они воспринимали нейтралитет
острова как крайне досадный прецедент, которому при благоприят-
ных условиях могли последовать какие-то другие члены Архэ. Ведь
в составе морской державы были и другие дорийские полисы. Что
мешало им поставить вопрос в такой форме: а чем, собственно, мы
хуже Мелоса, почему он не платит форос, а мы должны платить?
Кампания Никия против мелосцев не увенчалась громким успе-
хом, но и провальной тоже не стала. Взять их город «с ходу» не уда-
лось, а к длительной осаде стратег решил не прибегать. Однако по-
лисную хору он все-таки разграбил и, соответственно, позже вер-
нулся на родину с добычей. Уже это могло считаться позитивным
результатом, да к тому же, как -никак, Мелос несколько «припугну-
ли». «Мелосский вопрос» не был окончательно снят с повестки дня,
и десятилетие спустя афиняне решили его со всей брутальностью,
какую только можно себе представить. Но пока этот вопрос был
отложен.
Впрочем, Никий не поплыл от Мелоса немедленно в Афины. Всё
же некоторая двусмысленность исхода операции им ощущалась,
и он, очевидно, хотел, во избежание упреков со стороны демоса,
добиться какой-нибудь более значительной победы. Он отправился
к беотийским берегам. Там, высадившись в районе спорного Оропа,
Никий получил подкрепление под командованием других афинских
стратегов, нанес поражение ополчению Танагры и опять же разорил
ее хору, а потом — еще и прибрежные земли Локриды.
Иными словами, надо полагать, добыча, в итоге привезенная им,
была весьма значительной. Каких-то более весомых преимуществ,
стратегического или тактического плана, достигнуто не было. В сущ-
ности, именно такими были многие из побед Никия — мелкими, до-
статочно легковесными, но всё-таки победами, а не поражениями;
1
В связи с представлениями греков рассматриваемой эпохи о нейтралитете см.: Bau-
slaugh R.A. The Concept of Neutrality in Classical Greece. Berkeley, 1991 .
102 Часть III. Година междоусобиц
поражений же в силу своей утрированной осторожности он не знал
вовсе.
Чрезвычайно интересный инцидент, связанный с Никием, разыг-
рался в 425 г. до н. э . Афинский флот тогда провел одну из самых сво-
их успешных и стратегически результативных операций за всё время
Пелопоннесской войны. Стратег Демосфен захватил городок Пилос
на юго-западном побережье Пелопоннеса, в Мессении1. Произошло
это если и не случайно, то, во всяком случае, неожиданно, в том чи -
сле и для самих афинян. Названная военная акция не планировалась,
и Демосфен такого задания не получал. Нападение на Пилос было
в полной мере экспромтом со стороны этого талантливого и энергич-
ного военачальника; он осуществил его «на свой страх и риск».
Пилос был укреплен и помещением гарнизона превращен в опор-
ный плацдарм Афин на территории противника. Теперь доставшийся
им важнейший стратегический пункт нужно было удерживать. А ог-
ромная польза от него была несомненна. В Пилос начали стекаться
из окрестных местностей мессенские илоты, издавна враждебные
спартиатам. Всё это не могло не вызвать серьезнейшее беспокойство
лакедемонских властей, тем более что враги-афиняне находились на
территории спартанского государства, в каких-нибудь нескольких
десятках километров от самой Спарты.
К Пилосу срочно был выслан морем спартанский отряд; на пер-
вых порах он занял длинный и узкий островок Сфактерию, запирав-
ший входы в Пилосскую бухту. Однако на помощь эскадре Демос-
фена тоже прибыло подкрепление и состоявшееся вскоре морское
сражение показало то, что оно и должно было показать: что на море
спартанцы еще никоим образом не готовы на равных потягаться
с афинянами. Победа последних была безоговорочной; Пилос остал-
ся в их руках, а на Сфактерии оказался заперт отряд примерно из
четырех сотен гоплитов Пелопоннесского союза, в числе которых
находились 120 спартиатов из знатных родов.
Потянулась длительная блокада осажденных. Попытаться вы-
садиться на остров и завладеть вражеским отрядом посредством
открытого штурма афинские воины не решались — с амо имя спар-
тиатов наводило трепет. В конце концов демос потребовал более
решительных действий. В экклесии разгорелась острая дискуссия,
инициатором которой выступил Клеон. Он «дал совет афинянам... не
мешкать, теряя благоприятное время... плыть на кораблях к Пилосу,
чтобы покончить с врагом. При этом Клеон указал на ненавистного
1
В связи с пилосским эпизодом см .: Herter H. Pylos und Melos. Ein Beitrag zur Thuky-
dides-Interpretation // Thukydides. Darmstadt, 1968 . S . 3 6 9 –399 .
103 Глава II. Никий: между демосом и богами
ему Никия, сына Никерата, бывшего тогда стратегом. Упрекая Ни-
кия, Клеон говорил, что... будь он сам стратегом, он быстро справил-
ся бы с ними (со спартиатами. — И. С .)» (Thuc. IV. 27. 4–5).
В отличие от Клеона, не имевшего опыта командования1, Никий
хорошо представлял себе всю трудность задания, которому ему те-
перь намерены были получить. Как всегда, он не желал ввязывать-
ся в рискованную ситуацию и ставить под угрозу свою репутацию
никогда не проигрывающего полководца. Народное собрание стало
ареной самой настоящей перепалки, живо описанной Фукидидом
(IV. 28), который, несомненно, сам был ее свидетелем.
Никий «объявил, что... Клеон может взять сколько угодно кора-
блей и выступить в поход». Иными словами, речь шла о том, что он
готов передать «кожевнику» командование новой эскадрой, отправ-
ляющейся под Пилос. Клеон вначале решил, что оппонент блефует,
и согласился принять командование на себя — полагая, очевидно,
что Никий тут же возьмет свои слова обратно. Однако вскоре дема-
гог понял, что с ним не шутят, что прозвучавшее предложение сде-
лано вполне серьезно. Тогда уж он стал было сам отнекиваться от
собственных хвастливых заявлений, но было поздно. Наконец Кле-
он, осознав, что отступать некуда и к Пилосу плыть ему придется,
сделал, как говорится, хорошую мину при плохой игре и объявил, что
«он в течение 20 дней привезет лакедемонян в Афины живыми или же
перебьет их на месте».
Как институционально было оформлено назначение Клеона — не
вполне ясно. Никия, во всяком случае, не сместили с поста стратега,
чтобы поставить на него Клеона; ниже мы увидим, что в том же году
Никий еще командовал в одном походе. Но тогда можно ли допу-
стить, что Клеон был назначен стратегом в дополнение к десяти уже
имевшимся, то есть что коллегия стратегов была в данном конкрет-
ном случае увеличена до 11 человек? С. Г . Карпюк не склонен допу-
скать такую возможность, считая, что скорее «речь идет о какой-то
экстраординарной магистратуре»2. Но о какой, и как такая маги-
стратура могла бы называться? Абсолютно ничуть не менее вероятен
вариант, при котором это была именно экстраординарная магистра-
тура одиннадцатого стратега.
Вроде бы один прецедент такого рода известен — он имел место
во времена Перикла, в связи с самосской войной. Аттидограф Ан-
дротион (FGrHist. 324 F38) перечисляет членов коллегии стратегов
441/440 г. до н. э ., и в некоторых манускриптах читается одиннадцать
1
Во всяком случае, в источниках не зафиксировано, чтобы он до 425 г. до н. э . з ан им а л
пост стратега, а источники для этих лет довольно репрезентативны.
2
Карпюк С.Г . Никий... С. 4 4 .
104 Часть III. Година междоусобиц
имен. Верность этой информации склонен признавать В. Эренберг1.
Как бы то ни было, всегда надлежит памятовать о том, что держав-
ный афинский демос в V в. до н. э ., вне сомнения, стоял выше любых
законов, и никто не мог бы насильно навязать ему соблюдение каких-
либо формально-юридических норм, если он считал необходимым
в том или ином конкретном случае от этих норм отступить.
Пожалуй, хотелось бы остановиться на еще одном незначитель-
ном разногласии между автором этих строк и С. Г . Карпюком. По-
следний полагает, что «Никий не выполнил свой гражданский долг,
отказался от командования в пользу худшего, по его мнению, кан-
дидата — деяние, которое явно не вписывалось в полисную этику»2.
Нам эти слова представляются несколько жесткими и категоричны-
ми, а оценка ситуации — преувеличенной. Во всяком случае, сами
афиняне явно не считали, что Никий совершил какое -то серьезное
нарушение. Иначе они подвергли бы его опале. А ничего подобного
не только не случилось, но наоборот, — ка к замечает чуть ниже сам
же С . Г. Карпюк, «несмотря на отказ от командования под Пилосом,
Никий остался одним из ведущих афинских стратегов, причем воз-
главлял важные экспедиции...»3.
Бесспорно, на вышеописанном заседании экклесии Никий вел
себя не вполне традиционно. Но можно ли сказать, что он «ударил
лицом в грязь»? В сравнении с Клеоном — вряд ли. Ведь поведение
того, как мы видели, тоже было ничуть не лучше, он тоже, когда до-
шло до дела, пытался «отвертеться» от командования. Если уж мож-
но говорить о том, что чей-то авторитет упал, то это был авторитет
обоих протагонистов тогдашней афинской политики. Они продемон-
стрировали, что один другого стоит. Иными словами, данный раунд
соперничества между ними закончился «вничью», никто не усилился
за счет своего конкурента. Да вряд ли это могло произойти уже по-
тому, что и у Клеона, и у Никия, насколько можно судить, сложился
уже достаточно стабильный «электорат», симпатии которого вряд
ли могли бы быть легко поколеблены такими частностями.
Да, Клеон, паче всякого чаяния, сумел сдержать свое слово и че-
рез 20 дней привез пленными в Афины 292 вражеских воина, а осталь-
ные были убиты в бою. Но все прекрасно понимали, что он вряд ли
сделал бы это, если бы не два помощника, — во-первых, Демосфен,
всё это время остававшийся в Пилосе и, несомненно, внесший глав-
ный вклад в конечную победу, а, во-вторых,
— вос-
1
Ehrenberg V. Pericles and his Colleagues between 441 and 429 B .C. / / AJPh. 1 94 5 . Vol. 66 .
No 2. P. 113–134.
2
Карпюк С.Г. Никий... С. 4 3 .
3
Там же. С. 45.
105 Глава II. Никий: между демосом и богами
пользуемся шутливой метафорой с одного афинского остракона1,—
«благородный Голод». Именно он настолько изнурил осажденных
спартиатов, что те при решающей афинской атаке не смогли оказать
им достойного сопротивления.
Как бы то ни было, триумф Афин был необычайно велик, важен
как в военно-стратегическом, так и в моральном отношении. Чуть
ли не впервые в истории с момента создания ликурговой общины
гомеев, гордящихся своим лозунгом «со щитом или на щите», боль-
шая группа этих гомеев оказалась во вражеском плену. Был, таким
образом, развеян миф о непобедимости этого военного сословия.
Для всего Лакедемона это стало, конечно, тяжелым позором. К тому
же афинские власти воспользовались пленными как заложниками:
Спарте было официально заявлено, что они будут казнены в случае
нового вторжения пелопоннесской армии на территорию Аттики.
И действительно вплоть до конца Архидамовой войны таких втор-
жений больше не предпринималось.
Обращает на себя внимание следующее: очевидно, что-то прои-
зошло к тому времени в менталитете спартанцев, — по крайней мере,
в их отношении к своим людским ресурсам. Еще полвека назад на
подобный ультиматум со стороны врага эфоры и геронты, скорее
всего, ответили бы демонстративным военным ударом. Их нисколько
не смутило бы, что из-за этого умрут пленные: ведь в традиционном
спартанском понимании пленный потому и стал пленным, что проя-
вил трусость, а, стало быть, лучшей участи, чем смерть, он всё равно
не заслуживает. А теперь, похоже, Спарта начала уже ощущать де-
мографические проблемы, заставлявшие более бережно относиться
к своим гражданам — даже и таким, которые проявили себя не с луч-
шей стороны.
* * *
Никию, со своей стороны, тоже, конечно, хотелось в противо-
вес Клеону как-то проявить себя на полях сражений, — причем как
можно скорее, в том же году. И он возглавляет афинский поход на
территорию Коринфа. Интересной особенностью этой экспедиции
было использование специально оборудованных кораблей для тран-
спортировки кавалерийских отрядов. Это тактическое новшество не
осталось незамеченным современниками; на него с интересом отре-
агировал уже Аристофан в комедии «Всадники»2. В ходе кампании
произошло несколько сражений, в основном удачных для Афин,
1
Суриков И.Е. Остракизм в Афинах. М ., 2006 . С. 78.
2
Карпюк С.Г . Никий... С. 4 4 .
106 Часть III. Година междоусобиц
хотя победы были не слишком впечатляющими, вполне в «Никиевом
стиле».
А вот в следующем году Никию удалось добиться действительно
крупного, впечатляющего успеха, сопоставимого с делом Демосфена
и Клеона при Пилосе–Сфактерии. В летнюю кампанию 424 г. до н. э .
был захвачен у спартанцев входивший в состав их полиса и населен-
ный периэками остров Кифера, лежащий у самого побережья Пело-
поннеса. Геостратегическое значение Киферы было не меньшим, чем
у Пилоса. «Это был лакедемонский порт, служивший пристанищем
для грузовых судов на пути из Египта и Ливии» (Thuc. IV. 53. 3).
Афинской эскадрой, отправленной к Кифере, командовали не-
сколько стратегов, и Никий был лишь одним из них. Однако удачным
исходом операция обязана именно Никию: с ним периэки Киферы всту-
пили в переговоры и сдали ему остров на том условии, что их оставят
в живых и не изгонят с родины (Thuc. I II. 54). Условия были действи-
тельно довольно мягкими, учитывая, что вооруженный конфликт меж-
ду Афинской архэ и Пелопоннесским союзом постепенно приобретал
черты «тотальной войны», в которой не церемонились даже с мирным
населением. Однако Никий являлся военачальником старых, строгих
нравов, не склонным к ненужным жестокостям; очевидно, зная его
большее по сравнению с коллегами «милосердие», киферцы и выбра-
ли для переговоров именно его. На Кифере теперь также размещался
афинский гарнизон. Положение Спарты всё более ухудшалось; владея
Пилосом и Киферой, противник как бы зажимал ее «в клещи».
В том же 424 г. до н . э . (но весной, а значит — раньше киферской
операции) Никий был выведен в роли одного из рабов старика Де-
моса в комедии Аристофана «Всадники». Драма направлена в пер-
вую очередь против Клеона, именно он — е е главный «антигерой»,
изображенный в самом что ни на есть неприглядном виде. На этом
фоне насмешки над Никием более мягки и безобидны. Показано, как
он, в принципе, не прочь сделать для полиса что-нибудь хорошее, но
в силу своей нерешительности никак не может противостоять наглой
демагогии «кожевника», вовсю издевающегося над своим выжившим
из ума хозяином — его величеством народом афинским.
Для Аристофана противостояние Клеона и Никия — путь в ту-
пик. Никий, которому драматург, несомненно, больше симпатизиру-
ет, не дает своему сопернику безоговорочно завладеть первенством
в государстве, но и сам не способен на лидирующую роль, обречен на
положение «вечно второго». Для спасения Афин Аристофан предла-
гает парадоксальный способ «клин клином вышибают» — в ыдвинуть
в противовес Клеону человека, который демагогическими способно-
стями превосходит его самого и побьет «кожевника» его же оружи-
107 Глава II. Никий: между демосом и богами
ем, но потом обратит эти свои способности не на разрушение полиса,
а на его возрождение. В какой-то степени это выглядело даже про-
рочеством об Алкивиаде, которому только еще предстояло через не-
сколько лет вступить в большую политику. Впрочем, дело, наверное,
не в каком-то провидческом даре Аристофана, а в том, что Алкивиад,
начав свою государственную деятельность, занял ту самую полити-
ческую нишу «благородного демагога»1, которая была для него как
будто уготована, а со времени смерти Перикла еще и пустовала.
Но вернемся к Никию и Клеону. Большие успехи на этом этапе
Пелопоннесской войны в целом «лили воду на мельницу» внешнепо-
литической линии последнего. Лозунг «войны до победного конца»
представлялся в тот момент более близким к реальному осуществле-
нию, чем когда-либо. Миролюбивый Никий по иронии судьбы тоже
внес свой вклад в то, что теперь афиняне и слышать не хотели о ка -
ких-либо переговорах с врагом. Характерно, что тот же Аристофан,
столь известный в качестве убежденного сторонника мира, как раз
в эти годы не писал антивоенных комедий: между весной 425 г . до
н. э . («Ахарняне») и весной 421 г. до н. э . («Мир») его пьесы посвяще-
ны иным проблемам.
Афинские власти были ныне склонны, наоборот, к большей жест-
кости, к «закручиванию гаек». Безусловно, именно победами над
пелопоннесцами было обусловлено знаменитое постановление эк-
клесии — «декрет Фудиппа» 425/424 г. до н . э. (IG. I3. 71), в котором
резко — более чем в два раза — увеличивалась сумма фороса, взима-
емого с союзных городов. Практически общепризнанно, что истин-
ным инициатором этой меры являлся Клеон, но просто он, очевидно,
попросил выступить в роли непосредственного инициатора законо-
проекта некоего Фудиппа, члена его группировки. Как бы то ни было,
мера была абсолютно беспрецедентной; ранее крупные повышения
ставок фороса вообще никогда не предпринимались с самого момен-
та учреждения Делосского союза Аристидом. Вероятно, Клеон счел,
что в новых условиях ущемляемые союзники побоятся как -нибудь
проявить недовольство, поскольку флот Афин на рассматриваемом
хронологическом отрезке еще более безраздельно, чем раньше, до-
минировал в Эгеиде2.
1
Ср. мы с л ь У. Дж. Форреста (Forrest W.G. The Emergence of Greek Democracy: The
Character of Greek Politics, 800 –400 B .C. L., 1966 . P . 2 28): в конце V в . до н . э . м о лодые по-
литики-аристократы (самым видным представителем которых, добавим, был как раз Ал-
кивиад) стали методами политического поведения подражать демагогам (поскольку были
вынуждены к этому — о пя т ь же добавим мы).
2
Р. Мейггс и Д. Льюис резонно замечают, что главной целью декрета было увеличение
военного бюджета: A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Centu-
ry B . C . Revised ed. Oxf., 1989 . P. 19 3 .
108 Часть III. Година междоусобиц
К громадному сожалению (и, кстати, по совершенно непонятным
причинам), о «декрете Фудиппа» ни полусловом не упоминает Фуки-
дид. Это значительно усложняет определение максимально конкрет-
ного внутри- и внешнеполитического контекста принятия псефисмы;
приходится ограничиваться общими соображениями, сформулиро-
ванными в предыдущем абзаце. Помимо прочего, мы из-за молчания
Фукидида не знаем ничего об отношении Никия к декрету о повыше-
нии фороса. Впрочем, можно догадываться, что это отношение никак
не могло быть положительным. Трезво мыслящий Никий, несомненно,
отдавал себе отчет, чем чревато подобное ужесточение эксплуатации
членов Архэ и каким взрывом недовольства оно отзовется, если ситуа-
ция на фронтах хоть чуть-чуть переменится не в пользу Афин...
Однако с подобным мнением в существовавшей на тот момент
ситуации он мог оставаться только в незначительном меньшинст-
ве. Идеи мира, повторим, стали крайне непопулярными, даже среди
слоя граждан, традиционно симпатизировавшего Никию. Думаем,
что избежим упрека в вульгарном социологизаторстве, если в осто-
рожной форме, без абстрактных рассуждений о «социальной базе»
констатируем, присоединяясь к весьма распространенному мнению,
что Клеона и Никия поддерживали разные по своим занятиям жи-
тели Аттики. «Умеренный» во всех отношениях — по политическим
взглядам, по полководческому поведению и пр. — Никий должен
был привлекать в первую очередь зажиточных крестьян, лишения
которых от все более затягивавшейся войны столь ярко изображены
Аристофаном. Однако, чувствуется, после впечатляющих удач на по-
лях сражений, да еще и в свете радужных надежд на резкий приток
доходов от повышенного фороса наступил период (пусть достаточно
краткий), когда даже аристофановские «ахарняне» более, чем когда-
либо, склонны были солидаризироваться с «партией войны».
Нельзя сказать, чтобы все афинские кампании этих лет были
только победоносными. Так, в том же 424 г . до н. э . с ою зники Спар-
ты — беотийцы — нанесли сухопутному войску афинян тяжелое по-
ражение при местечке Делий (у границы между Аттикой и Беотией)1.
Тем не менее перевес в войне явным образом оказывался на стороне
Афин, положение Спарты ухудшалось. В этих условиях спартанская
правящая верхушка (или, по крайней мере, часть ее) пришла к мыс-
ли о необходимости радикальной смены общей стратегии: рутинная
практика ежегодных вторжений в Аттику совершенно не оправдала
себя. Было решено нанести афинянам упреждающий удар, перехва-
1
Об этой битве см.: Lendon J.E . Soldiers & Ghosts: A History of Battle in Classical Antiq-
uity. New Haven; L ., 2005 . P . 78 ff.
109 Глава II. Никий: между демосом и богами
тив у них стратегически важные позиции на северном побережье
Эгейского моря. Оттуда афинское государство получало строевой
лес для постройки триер, серебро и золото, добывавшееся в распо-
ложенных в регионе рудниках, а также немалые суммы фороса от
североэгейских полисов. Эти места, соответственно, традиционно
рассматривались Афинами как одна из ключевых зон их интересов.
В 424 г. до н. э . отборный отряд пелопоннесцев под командова-
нием необычайно талантливого спартанского полководца Брасида
совершил дерзкий и стремительный бросок через всю Балканскую
Грецию к полуострову Халкидике. Зная о недавнем «декрете Фу-
диппа», не приходится удивляться, что, воспользовавшись прибыти-
ем лакедемонянина, многие расположенные там города, входившие
в состав Афинской архэ, начали добровольно переходить на сторону
Спарты1; другие Брасид брал силой. В частности, в его руках оказа -
лась чрезвычайно важная афинская колония Амфиполь неподалеку
от фракийского берега Эгеиды.
Для афинян подобный ход противника оказался полной неожи-
данностью. Он сам по себе привел к тому, что положение в войне
сразу же вновь уравновесилось. В экклесии опять заговорили о мире,
и политическое влияние Никия в очередной раз стало возрастать.
Для начала в 423 г . до н. э. было заключено перемирие, открывавшее
путь к дальнейшим переговорам. В число афинских представителей,
подписавших договор, естественно, входил Никий (Thuc. IV. 119. 2).
Он явно был среди инициаторов принятия соответствующего согла-
шения, принимал участие в подготовке его текста.
Однако перемирие фактически так и не вступило в силу, посколь-
ку Брасид продолжал успешные военные действия в Северной Эгеи-
де. Туда был направлен Никий с эскадрой кораблей — и, по обыкно-
вению, добился кое -каких результатов (отбил у противника Менду
и осадил Скиону), которые, однако, не были серьезными, решающи-
ми и к перелому хода кампании привести не могли. Поэтому в 422 г .
до н. э. на смену ему был послан Клеон: после операции при Сфакте-
рии вера сограждан в его полководческие способности явно корен-
ным образом возросла.
Однако на сей раз «кожевнику» не сопутствовала удача. Битва
при Амфиполе принесла победу спартанцам, а сам Клеон погиб2.
1
Светилова Е.И . Халкидский союз в Пелопоннесской войне // Вестник Московского
университета. Серия 8: История. 1 99 6 . No 2. С. 3 8 –50 .
2
См. о стратегии Клеона в этой кампании (с общей положительной оценкой): Bald-
win B. Cleon’s Strategy at Amphipolis // Acta classica. 19 6 8 . Vol. 1 1 . P. 2 11 –214 . Менее по-
хвальное суждение: Marshall M.H.B . Cleon Awaits Reinforcements? // Mnemosyne. 1 98 5 .
Vol. 38. No 1/2. P. 145–148.
110 Часть III. Година междоусобиц
Однако пал на поле боя и Брасид, главная надежда Спарты и самый
ярый лакедемонский «ястреб». Итак, обе враждующие стороны ли-
шились очень крупных, ярких деятелей, которые одновременно были
в своих полисах важнейшими приверженцами идеи «войны до побед-
ного конца». И всё острее стало ощущаться, что как афиняне, так
и спартанцы нуждаются в мирной передышке: ведь вооруженный
конфликт тянулся с переменным успехом уже практически десяти-
летие. Нарастали мирные настроения; и в том и в другом государстве
возобладали группировки, склонные к ведению переговоров. В Афи-
нах это была, разумеется, группировка Никия, увеличившего свое
влияние со смертью своего главного конкурента; в Спарте же анало-
гичные настроения выражали царь Плистоанакт и его сторонники.
В 421 г. до н. э . в торжественной обстановке был заключен мир-
ный договор, который как в античной традиции, так и в современной
историографии по справедливости получил название Никиева мира1.
Ведь Никий был главным его инициатором со стороны Афин и, раз-
умеется, входил в состав афинской делегации, прибывшей в Спарту
и подписавшей договор. Правда, и с этим тоже связан интересный
нюанс, которому трудно дать внятное объяснение.
Фукидид (V. 19) перечисляет представителей обоих полисов, по-
ставивших под документом свои подписи и принесших соответству-
ющие клятвы. С лакедемонским списком всё понятно: на первом ме-
сте в нем стоит царь Плистоанакт, сделавший в Спарте больше всего
для восстановления мирных отношений, на втором месте — другой
царь, Агид, на третьем — эфор-эпоним этого года Плистол; далее
следуют имена других видных спартиатов, принадлежащих к правя-
щей верхушке.
А вот афинский список (имеет смысл привести его полностью):
Лампон, Истмионик, Никий, Лахет, Евтидем, Прокл, Пифодор, Гаг-
нон, Миртил, Фрасикл, Феаген, Аристократ, Иолкий, Тимократ, Ле-
онт, Ламах, Демосфен. В этом перечне появляются как известнейшие
афинские лидеры, так и лица вовсе ничем не примечательные, а то
и просто неизвестные из других источников. Но главное, что броса-
ется в глаза, — Никий стоит в нем не на первом месте, как ожидалось
бы, раз уж он сыграл в Афинах такую же роль для заключения мира,
как Плистоанакт в Спарте, а всего лишь на третьем. То, что на пер-
вом появляется Лампон, этот авторитетнейший жрец и прорицатель,
сотрудничавший еще с Периклом, участвовавший в качестве одного
из ойкистов в основании Фурий двадцать с лишним лет назад, — это
1
См., например: Andrewes A., Lewis D.M. Notes on the Peace of Nikias // JHS. 1 9 57.
Vol. 7 7 . No 2 . P., 177–180; Adcock F., Mosley D.J. Diplomacy in Ancient Greece. L., 1975.
P. 45 ff.
111 Глава II. Никий: между демосом и богами
еще можно как -то объяснить. Но почему на втором месте, тоже пе-
ред Никием, значится какой-то никому не известный Истмионик?
Вопрос неясен, и, признаемся честно, ответа на него у нас нет. Ведь
не можем же мы предположить, что неверна источниковая традиция,
начинающаяся уже с современника событий Фукидида, которая де-
лает именно Никия главным инициатором договора.
Мир заключался на 50 лет1, что воспринималось как очень серьез-
ное достижение: предыдущий афино-спартанский мирный договор,
подписанный в 446 г . до н. э . и завершивший Малую Пелопоннесскую
войну, был, как известно, тридцатилетним (хотя на самом деле со -
блюдался не более 15 лет). А буквально сразу после этого, в ходе того
же пребывания афинских послов в Спарте, был сделан шаг, призван-
ный еще более упрочить отношения двух «сверхдержав» греческого
мира, а именно — к мирному договору был добавлен договор о союзе
(
).
Его текст вместе с именами подписавших послов также сохранен
Фукидидом. Списки делегаций (Thuc. V . 24) по составу совпадают
с рассматривавшимися выше. Но в афинском списке есть одно не-
большое изменение. Он начинается на этот раз так: «Лампон, Истми-
оник, Лахет, Никий...». Иными словами, Никий теперь переместился
с третьего места еще дальше, на четвертое. Как это понимать и озна-
чает ли это вообще что-нибудь? Ответа опять нет, но не думаем, что
перестановка — результат чистой случайности. Ведь во всех осталь-
ных своих деталях список не претерпел никаких перемен.
Может быть, Никий к идее союза со спартанцами относился бо-
лее прохладно, чем к идее мира с ними? Такое предположение, конеч-
но, можно выдвинуть разве что в форме самой осторожной гипоте-
зы. Но оно тем не менее имеет некоторые основания. Действительно,
Никий желал установления в Элладе прочных мирных отношений,
при которых по возможности никто ни с кем не воевал бы. А союз
между Афинами и Спартой заключался в форме не эпимахии, а сим-
махии, то есть подразумевал совместные военные действия. В данном
случае, не важно, против кого именно (это в договоре не конкретизи-
ровалось). Важнее другое — е с ли Никиев мир отодвигал начало но-
вой войны (в идеале — на 50 лет), то союзный договор новую войну,
напротив, приближал.
Правда, по мнению Плутарха (Nic. 10), не кто иной, как сам Ни-
кий «убедил афинян и лакедемонян дополнить мирное соглашение
военным союзом». Но в данном случае Плутарховы слова не только
1
Сводку сообщений источников о Никиевом мире см.: Bengtson H. Die Staatsver-
träge des Altertums. Bd. 2 . Die Verträge der griechisch-römischen Welt von 700 bis 338 v . Chr.
München, 1962 . S . 1 15 ff.
112 Часть III. Година междоусобиц
не подтверждаются изложением Фукидида — с овременника собы-
тий, — но входят с ним в прямое противоречие. Фукидид утвержда-
ет, что не от Никия, а от спартанцев исходила инициатива союзного
договора: «Лакедемоняне... решили одни заключить союз с афиня-
нами... Поэтому лакедемоняне воспользовались пребыванием афин-
ских послов в Спарте, чтобы вступить с ними в переговоры о союзе»
(Thuc. V . 22. 2–3). Доверять в данном случае мы должны, конечно,
историку Пелопоннесской войны, а не херонейскому моралисту; по-
следний явно ошибся.
* * *
Общая ситуация в Греции после договоров 421 г . до н. э . была
весьма двусмысленной. С одной стороны, по внешней видимости,
Афины и Спарта не сближались так тесно (не только мир, но и союз!)
уже давно — с о времен окончания простасии Кимона1, с тех пор, как
в 461 г . до н. э . официально прекратила существование Эллинская
лига, созданная накануне вторжения Ксеркса.
С другой же стороны, никого, наверное, не оставляло впечатле-
ние, что на этот раз дружественные отношения не блещут особой
искренностью. Никиев мир возвращал стороны к положению, имев-
шему место до Пелопоннесской войны, и уже поэтому ни одно из
противоречий, имевшихся между афинянами и спартанцами и выз-
вавших саму войну, не было устранено. Соответственно, мир, несмо-
тря на ту помпу, с которой его заключали, несмотря на экстраорди-
нарный пятидесятилетний срок, обозначенный в договоре, был всё-
таки непрочным, и нет ничего удивительного в том, что он завершил
собой лишь первый десятилетний этап грандиозного вооруженного
конфликта — Архидамову войну.
Кроме того, оба государства так и не выполнили некоторые ус-
ловия, обозначенные в договоре. В частности, спартанцы не сделали
всего от них зависящего, чтобы под афинский контроль опять вер-
нулся Амфиполь. В результате этот полис сохранил свободу, что
очень раздражало афинян. Они мечтали о реванше, о возобновлении
своей власти в Амфиполе еще очень долго, даже после Пелопоннес-
ской войны, в IV в . до н . э., вплоть до тех пор, пока город не достался
Филиппу II2. В свою очередь, афиняне не возвратили Спарте Пилос.
Следует отметить еще, что некоторые сильные союзники Спар-
ты, особенно Коринф и Фивы, резко отрицательно отнеслись к столь
1
О дружественных отношениях Афин и Спарты при Кимоне см . п одробнее: АГ-2 .
С. 233 слл.
2
Badian E. Op. cit.; Heskel J. The North Aegean Wars, 371–360 B . C . Stuttgart, 1997.
P. 19 ff.
113 Глава II. Никий: между демосом и богами
радикальному изменению ее внешнеполитической линии — переходу
от войны с Афинами чуть ли не к теплой дружбе. Союзников по-сво-
ему можно понять: они просто находились в замешательстве, строя
догадки о том, какой же внешнеполитический порядок выстроится
теперь в Балканской Греции взамен привычного афино-спартанского
противостояния, а главное — ка ко е место в этом порядке уготовано
для них самих. Перспективы не казались радужными. Ведь в принци-
пе Афины и Спарта, объединив свои силы (которые к тому же очень
уж удачно дополняли друг друга — сухопутная мощь у спартанцев,
флот и деньги у афинян), могли бы низвести до состояния полного
подчинения все остальные полисы, даже весьма значительные. Ко-
ринф гордился своим самостоятельным положением в Пелопоннес-
ском союзе; Фивы вообще стояли несколько особняком. Теперь их
положение могло ухудшиться.
Чтобы избежать подобного развития событий, Коринф и Фивы
начали принимать превентивные меры, а именно — с ко лачивать ан-
тиспартанскую (!) коалицию1. Они вступили для этой цели в перего-
воры с входившими в Пелопоннесский союз Мантинеей и Элидой,
а также со злейшим врагом лакедемонян — Аргосом. Аргосцы не-
которое время вроде бы склонялись к вхождению в объединение, но
затем предпочли заключить союз с Афинами; за ними последовали
мантинейцы и элидяне...2
Одним словом, в Элладе в результате Ни-
киева мира («странного мира», как его можно было бы назвать) тво-
рилось нечто непредсказуемое. Одно из двух: либо этот мирный до-
говор напрочь расстроил бы всю систему межполисных отношений
и привел бы к каким-то новым, совершенно неожиданным констел-
ляциям, либо он продержался бы не более нескольких лет, а затем
всё возвратилось бы «на круги своя». Как стало видно в дальнейшем,
дела пошли именно по этому последнему варианту.
Всё это становилось ясным лишь со временем, а на первых по-
рах Никия как «миротворца» буквально боготворила значительная
часть населения афинского полиса. «Большинство граждан верило,
что пришел конец несчастьям. Про Никия все твердили, что он муж,
угодный богам, и что по их воле в награду за благочестие его именем
нарекли величайшее и самое прекрасное из благ. И действительно,
мир называли делом рук Никия, войну — Перикла. Ведь последний
1
Наиболее подробное изложение событий: Kagan D. The Peace of Nicias and the Si-
cilian Expedition. Ithaca, 1981. P . 17 ff . О мотивах, которые двигали коринфянами, см . та к-
же: Жестоканов С.М. Коринф и Спарта: старые союзники на грани войны //ИМПСО.
С. 143–151.
2
В 420 г. до н. э .: Евдокимов П.А. Элида и управление олимпийским святилищем
в VIII–V вв . до н . э . Дис. ... к анд. и с т . наук. М ., 2004 . С . 2 2 8; Welwei K-W. Zur “Herrschafts-
terminologie” in der Quadrupelallianz von 420 v.Chr. // ZPE. 1 9 9 6. Bd. 1 1 1 . S . 8 8–92.
114 Часть III. Година междоусобиц
из-за ничтожного повода вверг греков в великие бедствия, первый
же сделал друзьями, заставив забыть о величайших бедствиях» (Plut.
Nic. 9).
Разумеется, в корне неверным было бы считать, что теперь в Афи-
нах у Никия оставались только приверженцы. Нет, определенные
слои гражданского коллектива продолжали жаждать возобновле-
ния войны. Мы не имеем в виду приурочивания внешнеполитической
позиции к социальному положению того или иного лица. Иногда
говорят, например, что среди сторонников «военной группировки»
были ремесленники оружейных специальностей1, но подобный под-
ход представляется нам схематизирующим. Он основывается на
чрезмерно прямолинейной трактовке некоторых пассажей комедии
Аристофана «Мир» (особенно см.: Aristoph. Pax 543 sqq.), без учета
специфики комедийного жанра V в. до н. э . ка к насквозь гротескно-
го, создающего гиперболизированный фантастический мир.
Как нам представляется, уж более резонным было бы говорить
(да и то без излишней категоричности) о противопоставлении не по
признаку профессии, а по признаку возраста. Зрелые и пожилые афи-
няне жаждали покоя, потому-то Никий и был воплощением их чая-
ний, молодежь же, как бывает во все эпохи, стремилась к переменам
и «рвалась в бой». После гибели Клеона у этой части граждан некото-
рое время не было авторитетного вождя, «главного ястреба», но уже
вскоре такой вождь отыскался. Естественно, речь идет об Алкивиаде.
С Алкивиадом у нас складывается точно такая же ситуация, ка-
кая сложилась с Фемистоклом в первых двух выпусках данного ис-
следования о древнегреческих политиках. Еще задолго до того, как
непосредственно перейти к изложению жизни и деятельности са -
ламинского героя, мы вынуждены были касаться отдельных эпизо-
дов этой деятельности в предшествующих биографиях (Мильтиада,
Аристида). Так и тут: Алкивиаду будет специально посвящена следу-
ющая глава этой книги. Но «ввести его в повествование» приходится
уже сейчас, ибо невозможно говорить о судьбе Никия в 410-е гг. до
н. э ., совершенно не касаясь дел его главного тогдашнего антагони-
ста. Постараемся делать это по возможности кратко, в минимальном
объеме, чтобы потом не повторяться (хотя совершенно без повторов
обойтись вряд ли удастся, — они, видимо, неизбежны).
В 420 г. до н. э. Алкивиад добился заключения союза Афин с Ар-
госом, имевшего выраженно антиспартанскую направленность. По-
нятно, что власти Лакедемона были крайне недовольны, а «разрули-
1
Фролов Э.Д. Огни Диоскуров: Античные теории переустройства общества и госу-
дарства. Л., 1984 . С. 1 9 сл .
115 Глава II. Никий: между демосом и богами
вать ситуацию» пришлось опять же Никию. Он отправился послом
в Спарту и не без труда добился того, что названный его именем мир
не был разорван. Спартанцы «по просьбе Никия... с огласились под-
твердить свои прежние клятвы на верность договору» (Thuc. V . 46. 4).
Однако происшедшие события повели к тому, что демос отвернулся
от Никия, и в начале 410-х гг. до н. э . его несколько лет не избирали
на должность стратега1, в то время как Алкивиад год за годом зани-
мал этот пост с завидным постоянством: его агрессивная внешнепо-
литическая линия находила всё больше приверженцев, становилась
преобладающей.
Уже вскоре после Никиева мира началось какое -то совсем уже
странное время, со всей очевидностью демонстрирующее, что новый
крупный вооруженный конфликт отнюдь не за горами. При фор-
мальном сохранении условий договора, который разорван не был,
военные действия все-таки периодически вспыхивали то там, то тут,
под разными предлогами. Правда, в целом они были куда более вяло-
текущими, чем в период Архидамовой войны. Тем не менее именно на
эти — номинально мирные — годы пришлось, пожалуй, крупнейшее
гоплитское сражение всей Пелопоннесской войны, битва при Манти-
нее 418 г. до н. э . Подробнее о нем будет сказано в биографии Алки-
виада, поскольку Никий в этой операции не участвовал и, несомнен-
но, был ее противником.
Мантинейскую битву Спарта выиграла, несмотря на то, что ей
противостояли объединенные силы Аргоса, Афин, Мантинеи и Эли-
ды. Впрочем, к сколько-нибудь существенному ухудшению страте-
гического положения афинского полиса это не повело. Тем не ме-
нее любое поражение обидно, и тем паче оно было обидно для дер-
жавного демоса «города Паллады», уже понемногу поддававшегося
«шапкозакидательским» настроениям. В сущности, именно в те годы,
о которых сейчас идет речь, начинает проявляться — пока в относи-
тельно мягкой форме — «чехарда» военачальников, ближе к концу
Пелопоннесской войны достигшая апогея.
Алкивиад не вполне оправдал доверие — взгляды сограждан
вновь обращаются к Никию. Он, кстати сказать, всё это время от-
чаянно пытался улучшить свое политическое положение, прибегая
к старому, привычному для себя способу — пыш ному исполнению
литургий. К 417 г . до н. э. относится эпизод, описанный выше, когда
Никий возглавлял афинское посольство на Делос, и беспрецедент-
ные затраты, сделанные им в ходе выполнения этой миссии, надолго
запомнились современникам. Впрочем, не отставал и Алкивиад, тоже
1
Карпюк С.Г . Никий... С. 4 9 .
116 Часть III. Година междоусобиц
стремясь блеснуть на литургическом поприще. Всё более явствен-
но вырисовывалась картина дуалистического противостояния двух
главных лидеров.
В 417 г . до н. э . Никий, вновь после перерыва ставший стратегом,
планировал морскую экспедицию к фракийскому побережью Эгей-
ского моря. Цель акции заключалась в возвращении под афинский
контроль Амфиполя и полисов Халкидики. Однако в последний мо-
мент выяснилось, что нельзя быть уверенными в македонской помо-
щи, на которую рассчитывали, и поход пришлось отменить (Thuc. V .
83. 4). Никий, как и прежде, был вполне «в своем духе»: не рисковать,
коль скоро нет абсолютной уверенности в успехе.
* * *
Антагонизм Никия и Алкивиада в конце концов привел к остра-
кизму — с амому последнему в афинской истории. Этот эпизод весь-
ма проблематичен и дискуссионен, особенно в отношении своей
хронологии и контекста (как внутриполитического, так и внешне-
политического). Поэтому, думается, не будет лишним остановиться
на нем довольно подробно. Нам уже приходилось разбирать данный
сюжет1, и, разумеется, здесь мы будем опираться на ранее высказан-
ные соображения.
Проведена эта остракофория была по инициативе демагога Ги-
пербола2, который намеревался «столкнуть лбами» двух «китов»
тогдашней афинской политики — Никия и Алкивиада. Расчет Ги-
пербола казался безошибочным: и Никий, и Алкивиад как раз до-
стигли в городе настолько влиятельного положения, что оно уже
вполне могло показаться демосу опасным. Никий шел к этому дол-
го, постепенно создавая себе репутацию и не знающего поражений
полководца, и осторожного, благоразумного политика, и благодете-
ля-миротворца, и щедрого в тратах на общественные нужды граж-
данина, и пользующегося особым расположением богов человека,
и в конце концов был (временами) недалек от того авторитета, кото-
1
Суриков И.Е. К историко-хронологическому контексту...; Он же. Остракизм в Афи-
нах... С. 141 слл.
2
Специально о Гиперболе см .: Camon F. Le cariche pubbliche di Iperbolo // GIF. 1 96 3 .
Vol. 16. Fasc. 1. P. 46 –59; Idem. L’ostracismo di Iperbolo // GIF. 1963. Vol. 16. Fasc. 2. P. 143 –
162; Fuqua C. Possible Implications of the Ostracism of Hyperbolus // TAPhA. 19 6 5 . Vol. 9 6.
P. 1 6 5 –179; Roobaert A. L’apport des ostraka à l’étude de l’ostracisme d’Hyperbolos // AC.
1967. Vol. 3 6 . No 2 . P . 52 4 –535; Bianchetti S. L’ostracismo di Iperbolo e la seconda redazione
delle Nuvole di Aristofane // SIFC. 1 979. Vol. 5 1. P . 2 2 1–248; Heftner H. Zur Datierung der
Ostrakisierung des Hyperbolos // RSA. 2 00 0 . Vol. 30 . P . 27–45; Idem. Der Ostrakisierung des
Hyperbolos: Plutarch, Pseudo-Andokides und die Ostraka // RhM. 2 0 0 0 . Bd. 1 4 5 . S . 3 2 –59; Кар-
пюк С.Г . Гипербол, «человек негодный» // ВДИ. 19 9 8 . No 4 . С . 1 42 –156 .
117 Глава II. Никий: между демосом и богами
рый выпадал в свое время на долю Перикла. Алкивиад же ворвался
на политическую сцену стремительно, как метеор, поразил афинян
демонстративной экстравагантностью и одновременно эффективно-
стью буквально каждого своего поступка и привел в немалое заме-
шательство всех конкурентов, в первую очередь того же Никия. Если
учитывать, что отношения между этими двумя протагонистами тог-
дашней афинской политики были весьма натянутыми — с лишком уж
разными они были людьми во всех отношениях, — замысел Гипербо-
ла казался просто обреченным на успех: кто-то из двоих непременно
должен был быть изгнан.
Тем не менее в последний момент этот план дал сбой: как пишет
Плутарх, наиболее подробно сообщающий обо всем эпизоде (сразу
в трех биографиях — жизнеописаниях Аристида, Никия и Алкивиа-
да — рассказывается об интересующей нас остракофории), два вы-
шеназванных политика «сговорились»1, и в результате изгнанным из
Афин оказался сам Гипербол2. По античной традиции, именно этот
неожиданный исход оказал решающее влияние на прекращение пра-
ктики остракизма. Однако данная тема — о причинах выхода остра-
кизма из употребления, — е стественно, не может быть здесь затро-
нута; мы коснемся прежде всего проблем хронологии, попытавшись
дать по возможности максимально точную временную привязку рас-
сматриваемого события.
Плутарх, наш основной источник по данному сюжету, как всем
прекрасно известно, не практиковал изложения деятельности своих
героев в строгой хронологической последовательности, и это была
его принципиальная позиция. Из сочинений херонейского биографа
можно почерпнуть лишь некую весьма приблизительную датировку
последней остракофории — между Мантинейской битвой (418 г. до
н. э .) и началом Сицилийской экспедиции. Иными словами, остра-
кизм Гипербола состоялся весной 417, 416 или 415 г. до н . э . В целом
расхождение в датах небольшое, и, казалось бы, дальнейшая детали-
зация не столь уж и насущна. Но слишком уж насыщен событиями,
слишком уж важен во многих отношениях интересующий нас период
афинской истории, и от установления правильной последовательно-
1
Plut. Aristid. 7: 'Alkibi£dhj kaˆ Nik...aj mšgiston TMn tÍ pÒlei dun£menoi diestas...azon.
æj oân Ð dÁmoj œmelle fšrein tÕ Ôstrakon kaˆ dÁloj Ãn tÕn ›teron gr£ywn, dialecqšntej
¢ll»loij kaˆ t¦j st£seij ̃katšraj e„j taÙtÕ sunagagÒntej, tÕn `Upšrbolon TMxostrakisqÁnai
pareskeÚasan. Plut. Nic. 11: sunidÒntej oân t3⁄4n mocqhr...an oƒ perˆ tÕn Nik...an kaˆ tÕn ‘Alk-
ibi£dhn, kaˆ lÒgon dÒntej ¢ll»loij krÚfa, kaˆ t¦j st£seij sunagagÒntej e„j n ¢mfotšraj
kaˆ ¢name...xantej, TMkr£thsan éste mhdšteron aÙtîn, ¢ll¦ tÕn `Upšrbolon TMxostrakisqÁnai.
Plut. Alc. 13: sun»gage t¦j st£seij e„j taÙtÕn Ð ‘Alkibi£dhj, kaˆ dialecqeˆj prÕj tÕn Nik...an
tù `UperbÒlJ perik£tw t3⁄4n Ñstrakofor...an œtreyen.
2
Ср.: Cartledge P. The Greeks: A Portrait of Self and Others. Oxf., 1993 . P . 9 9 .
118 Часть III. Година междоусобиц
сти этих событий, от постановки их в непротиворечивый историче-
ский контекст зачастую зависит верное понимание всей политиче-
ской жизни рассматриваемых лет. Поэтому отнюдь не случайно, что
вопрос о точной датировке последнего остракизма стал предметом
оживленных дискуссий в антиковедении; выходили, насколько нам
известно, десятки работ, в том или ином аспекте затрагивавших эту
проблему. К единому мнению и по сей день прийти не удалось; впро-
чем, достаточно серьезные результаты все же имеются.
В частности, на сегодняшний день можно с очень большой долей
уверенности исключить 417 г. до н . э . ка к дату остракизма Гипер-
бола (хотя ранее именно эта датировка пользовалась наибольшей
популярностью)1. Еще несколько десятилетий назад А . Вудхед, ре-
конструировав один афинский декрет (IG. I3. 85), принятый по ини-
циативе Гипербола, сумел убедительно датировать его летом 417 г.
до н. э. (десятой пританией) и, таким образом, продемонстрировать,
что в это время демагог еще находился в Афинах2. С другой стороны,
исследование проблемы дает повод говорить о том, что между остав-
шимися двумя датировками — 416 или 415 г . до н . э . — нельзя сделать
однозначного и безоговорочного выбора на основании свидетельств
нарративной традиции. В пользу и той, и другой даты имеются ар-
гументы, в том числе весьма весомые, но нет ни одного решающе-
го. Так, сторонники 416 г. опираются на довод, согласно которому
в 415 г. полным ходом шла подготовка к Сицилийской экспедиции,
и об этой подготовке подробно рассказывает такой авторитетный
историк, как Фукидид. Было бы странным, если бы он не упомянул
в данной связи о таком значительном событии, как остракизм, тем
более что в это событие оказались вовлечены Никий и Алкивиад, ко-
торые буквально не сходят с фукидидовских страниц, посвященных
рассматриваемому хронологическому отрезку. Таким образом, коль
скоро Фукидид ни о чем подобном не упоминает, стало быть, остра-
кизма весной 415 г. до н . э . быть не могло3.
У аргументации такого рода, при всех ее плюсах, есть слабое ме-
сто: Фукидид не упоминает о последнем остракизме также и в кон-
1
Основанием для датировки 417 г. служили слова Феопомпа (FGrHist. 1 15 . F 9 6): TMxw-
str£kisan tÕn `Upšrbolon x œth. Принимая во внимание гибель Гипербола в 411 г. до н. э .,
они, казалось бы, указывали на 417 г. к а к на время его остракизма. Не исключено, однако,
что Феопомп применял иной («инклюзивный») счет лет, более характерный для греческой
античности, и его шестилетний срок соответствует нашему пятилетнему (подробнее см .:
Суриков И.Е. Остракизм в Афинах... С. 277 сл .).
2
Woodhead A.G. I .G., I2, 95, and the Ostracism of Hyperbolus // Hesperia. 1 94 9 . Vol. 18 .
No 1. P. 78–83.
3
Gomme A.W., Andrewes A., Dover K.J. A Historical Commentary on Thucydides. Vol. 5 .
Oxf., 1981. P. 261.
119 Глава II. Никий: между демосом и богами
тексте 416 г. до н . э., да и вообще говорит о нем много позже, очень
бегло и в совсем другом контексте, рассказывая об убийстве Ги-
пербола в 411 г. до н. э . (Thuc. VIII. 7 3. 3)1. К тому же следует всег-
да помнить о том, что Фукидид — говорим об этом не в ущерб его
многочисленным и огромным достоинствам — нередко был склонен
прибегать к фигуре умолчания. Фактов он, насколько можно судить,
никогда не искажал, но вполне мог в силу различных причин не упо-
мянуть о том или ином событии. Реформа Эфиальта, Каллиев мир
с Персией, основание Фурий, понтийская экспедиция Перикла, ко -
лоссальное увеличение ставок фороса по инициативе Клеона — вот
лишь несколько взятых наугад важнейших событий афинской исто-
рии, которые совсем не появляются в тех местах повествования Фу-
кидида, где им надлежало бы появиться. Уже отмечалось, что молча-
ние этого великого историка никогда не должно становиться для нас
аргументом против историчности какого-либо факта2.
Приверженцы наиболее поздней датировки остракизма Гипербо-
ла (415 г . до н . э .) тоже имеют в своем активе довольно весомое сви-
детельство — IV речь Андокидова корпуса. Можно долго говорить
об этом в высшей степени интересном тексте3, но, если ограничиться
кратким суммированием фактов, необходимо указать на следующее.
Речь была произнесена якобы именно на интересующей нас остра-
кофории, а произносившим ее (опять же якобы) лицом был Феак —
один из политиков «второго эшелона» в тогдашних Афинах. При
этом в речи упоминаются события лета 416 г . до н . э .: взятие афи-
нянами Мелоса и олимпийская победа Алкивиада4. Таким образом,
в случае признания речи подлинной не остается ничего иного, как
отнести последний остракизм к 415 г . до н. э . Но как раз подлинно-
сти данной речи практически никто, за редкими исключениями, не
признает, да это, по сути, и невозможно: обстоятельства ее произне-
сения совершенно немыслимы. Никаких речей в день остракизма не
произносилось, а детали этой процедуры известны достаточно хоро-
шо. Не говорим уже о том, что в речи встречаются vaticinia post even -
ta, аллюзии на события, которые в 415 г. еще никак не могли никому
быть известны.
1
Ср.: Cartledge P. Op. cit. P . 9 9 .
2
Herman G. Nikias, Epimenides... P. 83 ff.; Badian E. From Plataea to Potidaea: Studies
in the History and Historiography of the Pentecontaetia. Baltimore, 1993 . P. 27 f., 59; Сури-
ков И.Е. Историко-географические проблемы понтийской экспедиции Перикла // ВДИ.
1999. No 2. С. 101.
3
См. ее подробный анализ: Суриков И.Е . Остракизм в Афинах... С. 4 2 9 слл. (с указа-
ниями на предшествующую литературу).
4
О датировке олимпийской победы Алкивиада (91-я олимпиада) см.: Moretti L. Olym-
pionikai, i vincitori negli antichi agoni Olimpici. R ., 1957. P . 1 0 9.
120 Часть III. Година междоусобиц
Однако, с другой стороны, почти все исследователи сходятся на
том, что поздней фальсификацией речь также не является. Она была
составлена в первые годы IV в . до н. э . (кстати, мы не видим ниче-
го невозможного в том, что ее автором действительно был Андокид,
хотя это обычно и отрицается) и являлась, скорее всего, не ритори-
ческим упражнением, ни к чему не обязывавшим автора, а политиче-
ским памфлетом, имевшим своей целью дискредитацию Алкивиада
Младшего — сына знаменитого Алкивиада. Иными словами, аудито-
рией речи были люди, у которых еще оставались в памяти события
Пелопоннесской войны, и грубых искажений фактов оратор не дол-
жен был допускать, поскольку это ослабило бы эффективность его
выступления. Впрочем, в целом можно признать, что аргументация,
связанная с IV речью Андокида, тоже ни в коей мере не может быть
решающей для определения даты рассматриваемого нами события
афинской истории.
Перед нами, в сущности, встает вопрос контекста. Какому кон-
тексту лучше удовлетворяет последний остракизм — контексту 416
или 415 г . до н. э.? Нам практически ничего неизвестно о событиях
весны 416 г., но следующая весна, весна подготовки к Сицилийской
экспедиции, и ее многочисленные и противоречивые перипетии из-
вестны даже с немалой степенью детализации. Можно ли среди этих
перипетий найти момент, подходящий для остракофории? Попробу-
ем сделать это в качестве рабочей гипотезы.
Но предварительно вкратце остановимся на одной немаловаж-
ной проблеме. Как же понимать вышеупомянутый таинственный
«сговор» Никия и Алкивиада перед остракизмом? Обычно над этим
даже не задумываются. Очевидно, предполагается, что Алкивиад
проинструктировал в нужном направлении своих сторонников, Ни-
кий — своих, они проголосовали, как от них требовалось, и Гипер-
бол набрал необходимое число голосов для изгнания. Подобного
рода допущения являются издержками модернизаторских подходов
к античности и в пределе приводят попросту к абсурдным выводам
о том, что и Никий, и Алкивиад стояли во главе громадных по по-
лисным масштабам политических группировок, каждая из которых
насчитывала по несколько тысяч человек, да еще и с абсолютной дис-
циплинированностью членов. Иными словами, речь идет о политиче-
ских партиях. Но это решительно противоречит всему, что мы знаем
о политической борьбе в Афинах вообще и в период Пелопоннесской
войны в частности. Партий в нашем понимании, то есть группировок
с массовым членством рядовых граждан, в афинском полисе не было
никогда: группировки охватывали сравнительно немногочисленную
среду политической элиты. Обычным типом политической группи-
121 Глава II. Никий: между демосом и богами
ровки в конце V в . до н. э . была гетерия1 — объединение нескольких
десятков граждан во главе с «харизматическим лидером». Гетерии,
конечно, могли временно объединяться для достижения тех или
иных конкретных целей. Так, в 415 г. до н. э ., в разгар следствия по
делу о гермокопидах, в Совет Пятисот поступил донос свидетеля, ви -
девшего ночное объединенное собрание группы гетерий, на котором
присутствовало до 300 человек (Andoc. I. 37 sqq.), и это буквально
повергло городские власти в шок. Кстати, позже выяснилось, что до-
нос был ложным, сделанным в корыстных целях (Andoc. I . 65). Сле-
довательно, кулуарное собрание нескольких тысяч человек с целью
согласовать голосование на остракизме представить a fortiori невоз-
можно: даже если бы воедино сошлись не только гетерии Алкивиада
и Никия, а все афинские гетерии, такого количества людей никак бы
не набралось.
Оригинальное решение проблемы предложил недавно С . Г. Кар-
пюк2. Он отметил, что, чем больше было «кандидатов» на остра-
кизм — а в данном случае их было как минимум полдюжины, а ско -
рее намного больше, — тем меньше голосов требовалось, чтобы
отправить кого-либо из них в изгнание, иными словами, что против
Гипербола, возможно, голосовало не столь уж и много афинян. При
всей привлекательности этой точки зрения нельзя не указать, что
она исходит из посылки, согласно которой для проведения остра-
кизма требовался кворум в 6000 голосовавших, а в случае его нали-
чия изгонялся политик, набравший больше всех голосов, независимо
от их конкретного количества (версия Плутарха). Однако саму эту
посылку никак нельзя считать безоговорочно доказанной. Ведь есть
и другое мнение, по которому 6000 голосов — это именно тот мини-
мум, который должен был набрать изгоняемый, иначе остракофория
считалась недействительной (версия Филохора). Оба мнения имеют
опору в источниках и сторонников в исследовательской литературе.
Не углубляясь здесь в вопрос о том, какое из них ближе к истине3,
заметим только, что гипотеза, основанная на посылке, которая сама
спорна и нуждается в доказательстве, значительно теряет в убеди-
тельности.
1
Об афинских гетериях см.: Sartori F. Le eterie nella vita politica ateniese del VI e V
secolo a .C. R ., 1957; Jones N.F. The Associations of Classical Athens: The Response to Demo-
cracy. N.Y.; Oxf., 1999; Welwei K.-W. Polis und Arché: Kleine Schriften zu Gesellschafts- und
Herrschaftsstrukturen in der griechischen Welt. Stuttgart, 2000. S . 2 1 2 ff.; Суриков И.Е . Демо-
кратия и гетерии: некоторые аспекты политической жизни Афин V в . до н . э . // ВЧОАМ.
С. 89 –99; Фролов Э.Д . Сообщества друзей // АССАМ. С. 1 1 –48; Никитюк Е.В . Политиче-
ские сообщества (гетерии) в классической Греции // АССАМ. С. 49 –107.
2
Карпюк С.Г . Гипербол... С. 1 5 0 .
3
Нашу точку зрения на проблему см .: Суриков И.Е . Остракизм в Афинах... С. 2 43 слл .
122 Часть III. Година междоусобиц
Сделав эту оговорку, следует по возможности детально рассмот-
реть события весны 415 г. до н. э ., ознаменовавшейся, как уже гово-
рилось, подготовкой к Сицилийской экспедиции, и попытаться опре-
делить, не мог ли какой-то этап этого периода быть удобным кон-
текстом для остракофории. Зимой 416/415 г. до н . э . (Thuc. VI. 1. 1)
в Афины прибыли послы из сицилийского города Эгеста1 с целью
подвигнуть афинян на поход на Сицилию (Thuc. VI. 6). Афиняне,
в принципе позитивно восприняв предложение, сочли необходимым
направить ответное посольство в Эгесту, дабы прозондировать си-
туацию на месте. С наступлением весны (¤ma Ãri, Thuc. VI. 8. 1)2 по-
сольство возвратилось в Афины с благоприятным для эгестян мне-
нием о возможности осуществления задуманного предприятия. По
мнению Д . Кэгена, наиболее подробно разобравшего события этого
времени в третьем томе своей истории Пелопоннесской войны, воз-
вращение послов имело место в марте3, но с тем же успехом оно мог-
ло прийтись и на февраль.
Вскоре состоялось собрание экклесии. Фукидид (VI. 8. 2) гово-
рит о нем буквально в двух словах, и, судя по всему, ничего экстра-
ординарного на нем не произошло. Было принято постановление об
отправке эскадры и избраны три командующих в ранге стратегов-
автократоров: Алкивиад (душа всего предприятия), Никий и Ламах.
Иными словами, на упомянутом собрании состоялась архересия —
выборы должностных лиц, в данном случае стратегов. Как раз на
это время года выборы и должны были приходиться. По сообщению
Аристотеля (Ath. pol. 44. 4), военных магистратов обычно избирали
после шестой притании, как только позволят знамения. Иными сло -
вами, нормальным сроком для проведения этих выборов являлась
седьмая притания, которая как раз падала на февраль и отчасти на
март.
До нас дошел интереснейший эпиграфический документ (IG. I3.
93) — постановление того самого народного собрания. Сохранился
лишь фрагмент начала декрета, но как раз он-то и приводил многих
исследователей в недоумение. Действительно, в этом фрагменте речь
идет об избрании одного стратега (›na strathgÕn — - —
-
— - — ̃lšsqai)
для командования Сицилийской экспедицией, — очевидно, Алкивиа-
да. В конечном же итоге, как мы знаем, эта задача была поручена трем
полководцам. Впрочем, ничего прямо противоречащего нарративной
традиции в тексте надписи нет, если принять во внимание афинскую
1
О предыдущих отношениях Афин с Эгестой см .: Суриков И.Е . Два очерка об афин-
ской внешней политике классической эпохи // МГОДА. Ч . 1 . С. 9 5 –100 .
2
В переводе Г . А. Стратановского это словосочетание странным образом опущено.
3
Kagan D. The Peace of Nicias... P. 16 6 .
123 Глава II. Никий: между демосом и богами
практику принятия и фиксации псефисм1. Вначале на голосование
ставилась пробулевма — предварительный проект постановления,
подготовленный в Совете Пятисот. Если он в целом принимался, то
любой желающий мог внести поправки, которые также голосовались
и в случае принятия добавлялись при записи декрета ниже, под текс-
том пробулевмы, который сам по себе оставался неизменным. До нас
дошла только пробулевма, да и то лишь отчасти; поправки не сохра-
нились, но они, несомненно, присутствовали в конце надписи, и одна
из них должна была иметь примерно следующий вид, если исходить
из стандартной формулы поправки: Ð de‹na epe: t¦ mn ¥lla kaq£per
tÍ boulÍ: strathgoÝj d tre‹j ̃lšsqai, причем конкретные имена
стратегов в псефисме могли быть, а могли и не быть названы. Ины-
ми словами, когда основной текст декрета по инициативе Алкивиада
был принят, кто-то из афинян предложил ему в коллеги Никия, тут
же, наверное, возникла компромиссная кандидатура Ламаха, и со-
брание закончилось утверждением не одного, как рекомендовалось
в пробулевме, а трех командующих.
Вызывает удивление, что Никий, известный всем как противник
экспедиции, на этом собрании, кажется, никак не противился прохо-
ждению проекта и даже позволил избрать себя стратегом в коллеги
к ненавистному ему Алкивиаду. Во всяком случае, сведений о каких-
либо возражениях Никия в этот день в источниках нет. Правда, Кэ-
ген2 утверждает, что Никий уже на этом, первом народном собра-
нии не мог не выступать против сицилийской авантюры, но исходит
в данном случае не из позитивных фактов, а из собственных априор-
ных предположений о поведении этого афинского политика. Иссле-
дователь реконструирует аргументы, которые можно было бы в тот
момент противопоставить планам Алкивиада, и влагает эти доводы
в уста Никия, что выглядит, откровенно говоря, не вполне серьез-
но. Прибавим к сказанному, что, как достаточно надежно известно,
в тех случаях, когда Никий решительно не хотел участвовать в ка -
ком-то предприятии, он корректно, но твердо отказывался, не бо-
ясь ни насмешек, ни ущерба своей репутации. Мы уже видели выше,
что именно такая ситуация имела место, в частности, в 424 г. до н. э .,
когда Никий, несмотря ни на что, так и не принял командования под
Пилосом, уступив его Клеону. Следует полагать, что и в рассматри-
ваемой нами ситуации, если бы Никий всерьез воспротивился свое-
му избранию в стратеги, он настоял бы на своем и не дал бы избрать
1
См. об этой практике: Hansen M.H. The Athenian Assembly: In the Age of Demosthe-
nes. Oxf., 1987. P . 5 –48; Rhodes P.J., Lewis D.M . The Decrees of the Greek States. Oxf., 1997.
P. 11 –34.
2
Kagan D. The Peace of Nicias... P . 1 6 8.
124 Часть III. Година междоусобиц
себя против воли. А следовательно, он и не оказывал особого сопро-
тивления, не критиковал экспедицию и без возражений принял свое
назначение.
Прошло пять дней. Собралось очередное народное собрание,
чтобы рассмотреть, в общем-то, частные вопросы, уточнить неко-
торые детали грядущей экспедиции (Thuc. VI. 8. 3). Однако на нем
совершенно неожиданно разразился скандал. Никий внезапно под-
верг готовящуюся военную акцию яростной критике. Правда, его
патетическая речь успеха не имела и даже скорее произвела проти-
воположный эффект: афиняне решили сделать силы вторжения еще
более грандиозными (Thuc. VI. 24. 2). Но, повторим, Никий со своей
стороны сделал все возможное, чтобы сорвать планы Алкивиада1.
Что же необыкновенного произошло за эти пять дней? Что столь
радикальным образом повлияло на поведение Никия? Все становится
на свои места, если предположить, что как раз на этом промежутке
времени состоялась остракофория. Во избежание возможных недо-
разумений сразу оговорим, что с точки зрения хронологии данная ги-
потеза никак не противоречит свидетельствам традиции, более того,
вполне с ними согласуется. Остракизм проходил в течение седьмой
притании, примерно в то же время, что и выборы стратегов. А все
описанные выше события имели место, напомним, как раз в седьмую
пританию.
Итак, если мы допустим, что в промежутке между двумя описан-
ными Фукидидом народными собраниями была проведена острако-
фория, из этого будет вытекать следующая интерпретация событий.
В том, что Никий изначально был принципиальным противником Си-
цилийской экспедиции, сомневаться не приходится. Это закономер-
но вытекало из всей системы его взглядов и пристрастий. Ничего не
могло быть более чуждого всему складу Никия как политика и пол-
ководца, чем крупномасштабный и дальний поход едва ли не в не-
известность, акция, неудача которой поставила бы под вопрос все
то позитивное для Афин, что было создано в предыдущие годы, не
в последнюю очередь усилиями самого же Никия.
В конце зимы 415 г. до н. э ., когда ожидалось прибытие афинско-
го посольства из Эгесты, а сами афиняне чертили на песке близ своих
домов карты и планы Сицилии (Plut. A lc. 17), когда дебаты по вопросу
о предстоящем плавании кипели, насколько можно судить, в любом
общественном и частном месте, позиции и Никия и Алкивиада, обо-
их лиц, претендовавших на положение лидера государства, должны
были выявиться с полной ясностью как полярно противоположные
1
О дебатах на этом народном собрании см .: Caiani G. Op. cit.
125 Глава II. Никий: между демосом и богами
друг другу, что порождало острый политический кризис. Назревшее
противоречие необходимо было как-то разрешать. А если учесть,
что и у того и у другого из названных деятелей, помимо нескольких
десятков безусловно верных членов гетерии1, были сотни и тысячи,
так сказать, «факультативных» сторонников, просто симпатизиро-
вавших им, не организованных партийной дисциплиной, но имевших
определенные предпочтения2, становится ясным, что предложение
Гипербола об остракизме показалось в высшей степени своевремен-
ным. Остракофория должна была снизить нарастающую напряжен-
ность. Делая на ней выбор, афинянам фактически пришлось бы го-
лосовать «за» или «против» Сицилийской экспедиции. После остра-
кизма в городе должен был остаться либо глава ее сторонников, либо
глава ее противников, и это определило бы политику государства на
обозримое будущее. Третьего не дано — так, по крайней мере, мог-
ло тогда казаться. Вариант, при котором в Афинах и после остра-
кофории остались бы оба антагониста, представлялся немыслимым.
Но Гипербол не учел дипломатического таланта Алкивиада и чуткой
осторожности Никия.
Сговор этих политиков между собою, безусловно, действи-
тельно имел место. Не столь важно, по чьей инициативе он состо-
ялся3, — слишком уж очевидно шли навстречу друг другу их ин -
тересы: ни тот, ни другой не был уверен в исходе остракофории.
Но, возвращаясь к вопросу, затронутому выше, в чем конкретно
заключался сговор? Его предметом, как мы видели, не могло быть
обеспечение солидарного голосования гетерий Никия и Алкивиада:
это дало бы в сумме сотню-полторы голосов и мало повлияло бы на
исход народного волеизъявления. Поскольку на рассматриваемой
остракофории афиняне фактически должны были делать выбор
даже не столько между двумя конкретными личностями, сколько
между двумя внешнеполитическими линиями, чтобы избежать из-
гнания, Никию и Алкивиаду оставалось одно: на время отложить
разногласия по поводу Сицилийской экспедиции и заявить о своем
единстве с помощью какого-нибудь демонстративного жеста, что,
судя по всему, и было сделано.
1
О персональном составе гетерии Алкивиада см.: Aurenche O. Les groupes d’Alcibiade,
de Léogoras et de Teucros: Remarques sur la vie politique athénienne en 415 avant J .C . P., 1974.
P. 56 –65 . Гетерия Никия известна значительно хуже. Не приходится сомневаться, что в нее,
в частности, входили братья этого полководца — Евкрат и Диогнет (о них см. Lys. XVIII).
2
Некоторые нюансы изложения Фукидида (VI. 1 3 . 1; VI. 1 8. 6) дают основание гово -
рить, помимо прочего, о возрастной градации симпатий, когда за Алкивиада стояла моло -
дежь, за Никия же — граждане старшего поколения. Ср.: Видаль-Накэ П. Черный охот -
ник: Формы мышления и формы общества в греческом мире. М ., 2001. С. 37.
3
Плутарх (Alc. 13) называет инициатором Алкивиада.
126 Часть III. Година междоусобиц
Можно даже максимально точно датировать время сговора: он
произошел между заседанием Совета Пятисот, выработавшим про-
булевму по Сицилийской экспедиции, и собранием экклесии, на ко-
тором решался этот вопрос. Дело в том, что в пробулевме, как мы
видели, значится лишь один стратег-командующий, т . е . Алкивиад.
Эта пробулевма была принята, а затем случилось неожиданное: кто-
то из афинских граждан в согласии с условиями сговора предложил
в коллеги Алкивиаду Никия. Это мог быть сторонник как того, так
и другого: в любом случае эффект был предсказуемо безошибочен.
Разыгралось настоящее театрализованное действо вполне в стиле
Алкивиада. От Никия же, собственно, требовалось одно — не воз-
ражать, хотя бы просто промолчать, чтобы это было воспринято
как знак согласия. Вопрос был решен, но в массе демоса наверняка
наступило замешательство: как и против кого голосовать на остра-
кофории, если Алкивиад и Никий, как выяснилось, с некоторых пор
едины? Имело место состояние массового сознания, в социальной
психологии именуемое фрустрацией. Остракизм оказывался попро-
сту ненужным и бесполезным, а отменить его было уже невозможно.
Жертвой этой фрустрации и пал инициатор акции Гипербол. Афи-
няне были настолько раздражены на этого человека, что изгнали его
остракизмом, несмотря на то, что никогда ранее ни один демагог из
числа «новых политиков» не подвергался этой мере, в чем сам Гипер-
бол, бесспорно, видел главную гарантию своей безопасности (Plut.
Nic. 11).
Теперь Никий мог не ожидать для себя серьезной опасности
в обозримом будущем и, соответственно, с чистым сердцем на бли-
жайшем же народном собрании заявить свою истинную позицию,
решительно призвав сограждан совсем отказаться от сицилийской
авантюры. Однако было уже поздно. Никий, доводя аргументы оп-
понентов до абсурда, говорил о том, что для запланированной цели
потребуются гораздо бóльшие флот и войско, — а аудитория только
сильнее разжигалась этим и с энтузиазмом голосовала за увеличение
ранее зафиксированных сил1. Дальнейшие перипетии событий хоро-
1
Об этих дебатах см.: Bloedow E.F. A lcibiades: A Review Article // AHB. 19 9 1 . Vol. 5 .
No 1/2. P . 2 2 . По мнению Дж. Маринколы, Фукидид при описании дебатов изображает
Никия в традиционном для греческой литературы амплуа «мудрого советчика» (Marinco-
la J. Greek Historians. Oxf., 2001 . P . 9 5; в целом о мотиве «мудрого советчика», на материале
Геродота, см.: Суриков И.Е. Квази-Солон, или Крез в персидском плену (К вопросу о по-
вествовательном мастерстве Геродота) // ИМПСО. С . 67–82), но это суждение представ-
ляется преувеличенным; Никия скорее можно назвать советчиком-неудачником, как геро-
дотовского Креза. О коллективной истерии, имевшей место в это время в Афинах и при-
нявшей даже религиозный характер, см.: Powell C.A. Religion and the Sicilian Expedition //
Historia. 1979. Bd. 28. Ht. 1. S. 15 –31.
127 Глава II. Никий: между демосом и богами
шо известны: Алкивиада они привели к измене, Никия — к позору
и гибели, а Афины в целом — в конечном счете к поражению в войне.
И все эти «ниточки», как ни парадоксально, тянулись от того самого
остракизма, который оба политика, казалось, благополучно преодо-
лели. Гиперболу же, как известно, никогда не суждено было возвра-
титься на родину. В 411 г. до н . э . он был убит на Самосе тамошни-
ми олигархами при поддержке афинских противников демократии
(Thuc. VIII. 7 3. 3).
* * *
В связи с рассмотрением вопроса о последнем остракизме нам
уже пришлось упоминать Сицилийскую экспедицию. Волею судеб
она стала не только последним, но и главным событием в жизни и ка -
рьере Никия. Причем стала таковым вопреки желанию этого пол-
ководца, несмотря на его яростное сопротивление. В дальнейшем
вплоть до конца этой главы речь пойдет именно о злополучном по-
ходе афинского флота на Сицилию. И представляется не лишним за-
тронуть проблему: неизбежен ли был ее провальный для Афин и Ни-
кия исход?
Казалось бы, здесь и проблемы-то никакой нет. Ведь в антикове-
дении давно уже сложилось разделяемое практически всеми специ-
алистами communis opinio, согласно которому крупнейшая и самая
знаменитая кампания Пелопоннесской войны, фактически ставшая
ее переломным моментом, представляла собой не что иное, как дер-
зкую, непродуманную и рискованную авантюру афинян, заведомо
обреченную на неудачу и закономерно завершившуюся сокруши-
тельным поражением атакующей стороны1. Именно такая оценка
экспедиции характерна в целом и для уже известного нам, наиболее
фундаментального на сегодняшний день исследования о Пелопон-
несской войне, принадлежащего перу Дональда Кэгена2; она являет-
ся настолько хрестоматийной, что фигурирует во всех общих трудах
по истории античности3. Нам известны лишь считанные исключения
1
Приведем в качестве примеров лишь несколько взятых почти наугад работ, в кото -
рых высказывается именно эта точка зрения: Bengtson H. Griechische Geschichte von den
Anfängen bis in die römische Kaiserzeit. 2 Aufl. München, 1960 . S . 2 3 3; Hammond N.G.L . A His-
tory of Greece to 322 B.C. 2 ed. Oxf., 1967. P. 3 8 9 –391; Ste Croix G.E.M. de. The Origins of the
Peloponnesian War. Ithaca, 1972. P. 2 2 0–224; Sealey R. A History of the Greek City States ca .
700–338 B. C. Berkeley, 1976. P . 3 5 3 f.; Bloedow E.F. Op. cit. P. 22 –23 . Этот перечень можно
было бы еще долго продолжать.
2
Сицилийской экспедиции посвящена бóльшая часть третьего тома его четырехтом-
ного труда. См.: Kagan D. The Peace of Nicias... P . 1 57–353 .
3
См., в частности: МариновичЛ.П. Греция в V в. до н. э. // ИЕ-1. С. 269; Фро-
лов Э.Д . Пелопоннесская война // История древнего мира / Под ред. Дьяконова И. М .
и др. 3 -е изд. Кн. 2 . Расцвет древних обществ. М ., 1989 . С. 2 1 5 –216.
128 Часть III. Година междоусобиц
из этого правила, и прежде всего одна относительно недавняя рабо-
та, автор которой (Р. Бак) эксплицитно и даже демонстративно стоит
на иных позициях по этому вопросу1; к приводимым в ней аргумен-
там нам предстоит не раз обращаться впредь. Дело в том, что про-
блема отнюдь не представляется раз и навсегда решенной; сущест-
вует ряд достаточно веских соображений, побуждающих к попытке
пересмот ра традиционной точки зрения.
Сама эта точка зрения, как известно, не изобретена представи-
телями современной историографии. Подлинным ее основополож-
ником является современник событий, великий афинский историк
Фукидид. На всем протяжении своего труда он придерживается
вполне негативного мнения о Сицилийской экспедиции. Еще в пер-
вой половине «Истории», давая очерк деградации афинского де-
мократического полиса, Фукидид называет это военное мероприя-
тие ошибкой (
, Thuc. II . 6 5. 1 1)2. В другом месте, говоря
о сицилийских делах (Thuc. IV. 6 5. 4), этот автор выражается не
менее жестко: « ...Ослепленные своими удачами, афиняне надея-
лись достичь не только возможного, но и недоступного». Наконец,
в шестой и седьмой книгах сочинения Фукидида, специально по-
священных этому этапу Пелопоннесской войны, подобная оценка
становится постоянной. По словам историка, «о величине Сицилии
и численности ее эллинского и варварского населения большинство
афинян не имели никакого представления и даже не подозревали,
что предпринимают войну почти столь же тягостную, как пелопон-
несская» (Thuc. VI. 1. 1). Особенно подробно критикуется экспеди-
ция устами Никия, речь которого приведена Фукидидом (VI. 9 –14).
Причем, по сути дела, перед нами — доводы не столько Никия,
сколько самого историка, как обычно и бывает в составленных им
речах. Это становится особенно ясным, если учесть, что на момент
дебатов в афинской экклесии по поводу похода на Сицилию Фу-
кидид уже находился в изгнании и не мог быть непосредственным
свидетелем происходящего, знать во всей полноте, о чем говорил
Никий.
Описание Сицилийской экспедиции можно назвать в полном
смысле слова кульминацией того грандиозного художественного
полотна, которое представляет собой «История» Фукидида. На всем
протяжении этого обширного пассажа напряженность нагнетается,
читатель ненавязчиво подводится к мысли, что поражение афинян
1
Buck R.J. Op. cit. Ср. т а кже: Ellis W.M . Alcibiades. L.; N .Y., 1989 . P . 5 3 ff .
2
О значении слов
и
в классическую эпоху («ошибка» или даже
«преступление») см.: Суриков И.Е . Эволюция религиозного сознания ... С . 3 8.
129 Глава II. Никий: между демосом и богами
было предопределено1. Конечно, если верить великому историку на
слово, воспринимая его слова как истину в последней инстанции, то
не остается ничего иного, кроме автоматического принятия его точ-
ки зрения об априорно авантюрном характере всей акции. Собствен-
но, как мы видели выше, именно так и делают ученые в своем подав-
ляющем большинстве. Но правомерно ли это? Ведь Фукидида менее
всего следует считать беспристрастным и равнодушным хронистом,
записывавшим события военных лет sine ira et studio. Он был поли-
тиком и полководцем, страстным патриотом Афин, и, несомненно,
конечная капитуляция этого полиса в 404 г . до н . э . отозвалась в нем
страшной душевной болью. Именно сквозь призму этой капитуля-
ции, поставившей крест на попытках афинской гегемонии в грече-
ском мире, автор «Истории» должен был смотреть на Сицилийскую
экспедицию, то есть на то событие, которое в большей мере, чем что-
либо иное, предрешило исход войны. Понятно, что «задним числом»
ситуация должна была представляться ему следующим образом:
коль скоро экспедиция окончилась для афинян чрезвычайно сквер-
но, значит, она и задумана была чрезвычайно скверно. Но мы вовсе
не обязаны бездумно следовать этой логике.
Вообще Фукидид, при всем своем громадном авторитете как
источника, должен быть объектом исторической критики в точно та-
кой же мере, как и любой другой античный автор. Об этом, как ни
странно, нередко забывают, превращая изложение событий Пело-
поннесской войны в пересказ его труда (с вкраплениями из Диодора,
Плутарха и др.) . Однако Эрнст Бадиан, разбирая освещение Фуки-
дидом ряда важных сюжетов (история Пентеконтаэтии, проблема
предпосылок Пелопоннесской войны), приходит к принципиальным
и в чем-то даже неожиданным выводам2. Фукидид оказывается впол-
не тенденциозным писателем. Кроме того, он — отнюдь не эмпирик,
как обычно считают, а, если так можно выразиться, концептуалист,
и при формулировке того или иного положения идет не столько от
фактологического материала, сколько от априорных установок.
Именно эти установки определяют, кстати, не только интерпрета-
цию им фактов, но и сам их отбор. В серьезных искажениях истори-
ческой истины Фукидид вроде бы не уличен (и в этом его безусловное
преимущество, например, перед Ксенофонтом), но зато весьма скло -
1
По своему трагическому духу рассказ Фукидида о Сицилийской экспедиции весьма
близок к драме Еврипида «Троянки», поставленной весной 415 г. до н. э . и пророчившей
афинянам беды. О чертах жанра трагедии в труде Фукидида (именно в этой его части) см.:
Buck R.J . Op. cit. P. 78–79 (со ссылками на предшествующую литературу).
2
Badian E. From Plataea to Potidaea... Ср. н а шу рецензию (ВДИ. 1 99 6 . No 3 . С. 1 97–201).
О предпринимавшихся ранее попытках поиска в том же направлении см .: Зельин К.К. Из
иностранной литературы о Фукидиде // ВДИ. 1 95 0 . No 4. С. 1 1 4–122 .
130 Часть III. Година междоусобиц
нен прибегать к «фигуре умолчания», попросту не упоминая о тех
событиях, которые не укладываются в его концепцию.
Действительно ли афиняне в 415 г. до н. э . почти ничего не знали
о Сицилии? Этот фукидидовский тезис ни в коей мере не соответст-
вует действительности и легко опровергается совокупностью нарра-
тивных, эпиграфических, нумизматических свидетельств о западной
политике Афин на протяжении V в . до н. э . Уже в начале этого сто-
летия значительный интерес к Великой Греции проявлял Фемистокл
(Herod. VIII. 62). Этот государственный деятель даже дал двум из
своих многочисленных дочерей ярко выраженные «геополитиче-
ские» имена — Италия и Сибарида (Plut. Them. 32)1. Приблизительно
с середины V в . до н . э . попытки афинского проникновения в велико-
греческий регион приобретают систематический характер. Известны
относящиеся к 450–430-м гг . до н. э. с ою зные договоры Афин с рядом
полисов Сицилии и Южной Италии: Эгестой, Леонтинами, Регием,
возможно, Метапонтом. Зафиксирована экспедиция афинской эска-
дры под командованием Диотима в далекий Неаполь, датируемая
440-ми гг . до н. э . Не исключено, что даже молодая Римская респу-
блика оказалась в это время в орбите афинской западной политики.
Наконец, крупнейшей внешнеполитической акцией стало основание
под эгидой Афин «панэллинской» колонии Фурии на месте бывшего
Сибариса2. Характерно, кстати, что для Фукидида всех этих собы-
тий как бы не существует. Рассказывая в первой книге своего труда
о Пентеконтаэтии, он ни словом не упоминает ни об одном из них
(даже об основании Фурий!), поскольку это серьезно подрывало бы
1
Суриков И.Е. Фемистокл: homo novus в кругу старой знати // ДВ. 8 . Специальный
выпуск: Персональная история и интеллектуальная биография. М ., 2002 . С. 3 6 2 –363; Кар-
пюк С.Г. Политическая ономастика классических Афин в надписях V–IV вв . до н. э . //
ВДИ. 2003. No 3. С. 8.
2
Из литературы о перечисленных внешнеполитических акциях Афин см .:
Cloché P. Périclès et la politique extérieure d’Athènes entre la paix de 446 –445 et les préludes
de la guerre du Péloponnèse // AC. 1 94 5 . Vol. 1 4. P. 9 3–128; Wade-Gery H.T. Essays in Greek
History. Oxf., 1958 . P . 2 5 5 ff .; Bengtson H. Die Staatsverträge... S . 4 1, 81 ff.; Ehrenberg V. Polis
und Imperium: Beiträge zur alten Geschichte. Zürich; Stuttgart, 1965 . S . 2 9 8–315; Meiggs R. The
Athenian Empire. Oxf., 1972. P . 1 0 0 ff., 138; Will E. Le monde grec et l’Orient. T . 1. P ., 1972.
P. 1 5 4–155; Kraay C.M . Archaic and Classical Greek Coins. Berkeley, 1976. P. 1 87, 219;
Wick T.E . Athens’ Alliances with Rhegion and Leontinoi // Historia. 1 976. Bd. 2 5 . Ht. 3. S . 28 8 –
304; Kagan D. The Outbreak of the Peloponnesian War. Ithaca, 1981 . P . 1 5 4 ff.; Meiggs R., Lew-
is D. Op. cit. P . 80 ff., 171 ff .; Berger S. Great and Small Poleis in Sicily: Syracuse and Leonti-
noi // Historia. 1 9 91 . Bd. 4 0. Ht. 2 . S . 12 9 –142; Строгецкий В.М . Политика Афин в Западном
Средиземноморье в середине V в . до н. э . и проблема основания колонии Фурии // Город
и государство в античном мире. Л., 1987. С. 55 –79; Он же. Политика Афин в Западном Сре-
диземноморье в середине V в . до н . э . ИИАО. Вып. 6 . 1 9 99 . С. 13 5 –146; Касаткина Н.А.,
Антонов В.В . Внутриполитическая борьба в Афинах в середине 40-х гг. V в . до н . э . и осно-
вание Фурий // ИИАО. Вып. 6 . 1 99 9 . С. 55 –63; Суриков И.Е . Два очерка... С. 95 слл .
131 Глава II. Никий: между демосом и богами
его основной тезис о случайном и авантюрном характере афинского
интереса к Центральному Средиземноморью в период Пелопоннес-
ской войны.
Уже на первом этапе этого вооруженного конфликта, в период
так называемой Архидамовой войны логичным продолжением пре-
дыдущих усилий афинян на этом направлении стала экспедиция на
Сицилию, осуществлявшаяся в 427–424 гг. до н. э .1
Военное меро-
приятие, о котором идет речь, оказалось практически бесплодным,
во всяком случае, не принесло ожидавшихся результатов (впрочем,
сколько-нибудь серьезных поражений тоже не было). Тем не менее
у афинян должно было сложиться впечатление, что в целом сицилий-
ский театр военных действий весьма перспективен и для достижения
ставившихся целей необходимы лишь еще два фактора: больший объ-
ем задействованных сил (ведь уже в ходе экспедиции пришлось по-
сылать подкрепление) и более эффективное командование (судя по
тому, что афинские стратеги, командовавшие на Сицилии, были по
возвращении отданы под суд и наказаны, их действия были признаны
неэффективными).
Итак, экспедиция 415–413 гг. до н. э. явилась отнюдь не экспром-
том, внезапно зародившимся в воспаленном воображении Алкивиа-
да, а, напротив, закономерным итогом развивавшейся на протяжении
длительного времени западной политики Афин. Афиняне имели в ве-
ликогреческом регионе немалое количество полисов-сторонников,
связанных с ними договорами о дружбе и союзе и готовых в случае
необходимости оказать помощь. Кстати, сами упомянутые договоры
могли сыграть роль надежного, абсолютно легитимного междуна-
родно-правового обоснования афинского вмешательства в сицилий-
ские дела2.
Рассмотрим теперь проблему под другим углом: была ли Сици-
лийская экспедиция оправданной в контексте стратегии, применяв-
шейся афинским командованием в годы Пелопоннесской войны? Как
нам представляется, и на этот вопрос тоже может быть дан одно-
значно положительный ответ.
Архидамова война, принявшая в конечном счете вполне тупико-
вый характер (что подтверждается завершением ее Никиевым ми -
ром на условиях status quo ante bellum), с полной ясностью показа-
1
См. о ней: Cataldi S. Op. cit.; Самойлова М.П. Западная политика Афин во второй
половине V века до н . э . и первая сицилийская экспедиция афинян 427–424 гг. до н . э . Авто-
реф. дис. ... к а нд. и с т . наук. Саратов, 2001 .
2
Не будем забывать, в частности, о том, что непосредственным поводом к началу Си-
цилийской экспедиции стало посольство в Афины с просьбой о помощи от жителей Эге-
сты (Thuc. VI. 6 . 2) — города, давно уже связанного союзными отношениями с афинским
полисом.
132 Часть III. Година междоусобиц
ла как стратегическую, так и тактическую неадекватность планов,
изначально принятых на вооружение как спартанцами (ежегодные
вторжения в Аттику)1, так и афинянами (курс на «глухую оборону»).
Такими средствами ни одна из сторон не могла добиться решающего
перевеса. Не случайно уже на этом этапе и Афины и Спарта посте-
пенно начали проявлять склонность к поиску каких-то новых, нетра-
диционных ходов. В афинский актив следует записать операцию при
Пилосе — Сфактерии, захват острова Киферы, вышеупомянутую
первую экспедицию на Сицилию; в спартанский же — действия Бра-
сида на фракийском побережье Эгеиды, основание колонии Герак-
леи в Трахинии (область на южных границах Фессалии, неподалеку
от крайне важного в стратегическом отношении Фермопильского
прохода) и т . п.2
Однако, по большому счету, всё это были паллиати-
вы, не приводившие к кардинальному изменению ситуации.
Поиск способов нанесения «решительного удара» продолжал-
ся. Такой удар мог бы быть нанесен, если бы какая -нибудь из сто-
рон добилась победы, «играя на поле противника». Иными словами,
либо афиняне должны были нанести спартанцам поражение на суше,
либо спартанцы афинянам на море. Последнее, как известно, в конце
концов и произошло. Но для этого было необходимо, чтобы Спарта,
вступив в сговор с Персидской державой, получила от нее субсидии
на строительство сопоставимого с афинским флота3. В первой поло-
вине 410-х гг . до н . э . такое развитие событий еще вряд ли кому-ни-
будь могло прийти в голову. Афиняне, со своей стороны, почти сразу
после Никиева мира, как уже упоминалось выше, предприняли по-
пытку сколотить сухопутный антиспартанский альянс в Пелопонне-
се (Аргос, Мантинея, Элида) и его силами дали спартанцам в 418 г . до
н. э . сражение при Мантинее, но проиграли.
Р. Бак, справедливо привлекший внимание к очерченному выше
нюансу, полагает, в развитие своей идеи, что и главной причиной Си-
цилийской экспедиции было стремление Афин резко увеличить раз-
мер своей сухопутной армии за счет набора в Сицилии и Италии на-
емников из числа представителей местных негреческих племен (сику-
лов, самнитов, этрусков и др.)4. Но здесь, на наш взгляд, имеет место
1
О бесперспективности этой спартанской тактики см.: Krentz P. The Strategic Culture
of Periclean Athens //PaP. P . 5 5 –72.
2
Все эти события наиболее подробно освещены в работе: Kagan D. The Archidami-
an War... Специально о спартанских военных акциях последних лет Архидамовой войны
см.: Синицын А.А. Два источника об основании Гераклеи Трахинской //ЖЧ-3. С. 6 9 –74;
Он же. О причинах фракийского похода Брасида // АГ. С. 4 9 –70.
3
О соответствующих договорах Спарты и Персии см .: Рунг Э.В. Договор Беотия //
МГОДА. Ч. 1 . С. 11 3 слл . (со ссылками на предшествующую литературу по вопросу).
4
Buck R.J. Op. cit. P . 76–77 .
133 Глава II. Никий: между демосом и богами
неоправданное преувеличение, выдвижение на первый план одного
фактора в ущерб другим. Сицилийская экспедиция была сложным,
комплексным стратегическим мероприятием; весьма возможно, что
в числе ее целей находилась и указанная Р. Баком. Но главной эту
цель вряд ли можно назвать. Во всяком случае, если афиняне дей-
ствительно желали пополнить контингенты воинов-наемников на-
бором «варваров», для этого совсем не обязательно было совершать
опасное плавание в далекую Сицилию. Гораздо доступнее в этом
плане были, скажем, фракийцы или скифы1.
Думается, основным в Сицилийской экспедиции было все-таки
другое. Афиняне рассчитывали не больше и не меньше, как целиком
покорить огромный остров. Не видим основания не доверять в этом
отношении эксплицитным сообщениям античной традиции (Thuc.
V. 1 . 1; Diod. XI I . 8 3 . 6; Plut. Alc. 17). Сицилия была нужна Афинам не
ради людской силы, которую оттуда можно было почерпнуть, а сама
по себе, ввиду своего уникального геополитического положения.
Обладание ею значительно облегчало контроль над Средиземноморь-
ем в целом2. В русле же конкретных задач, стоявших перед афинским
полисом в период Пелопоннесской войны, успех экспедиции серьезно
ослабил бы Спарту и ее союзников (прежде всего Коринф), лишил бы
их подвоза хлеба с запада, доступа к морским путям, да и просто по-
ставил бы со всех сторон во враждебное окружение, то есть породил
бы их изоляцию, почти блокаду. В подобных условиях чаша весов мо-
гла довольно быстро склониться на сторону афинян. Вообще войны
нередко выигрываются не только за счет беспрецедентного усиления
одной из воюющих сторон, но и за счет резкого ослабления другой.
Как бы то ни было, Сицилийская экспедиция не являлась аван-
тюрой и в этом своем аспекте. Она представляла собой именно тот
нестандартный и радикальный ход, который был столь необходим
в условиях затянувшихся и казавшихся бесперспективными военных
действий в Балканской Греции. Поход на Сицилию имел, помимо
прочих, еще и тот плюс, что не содержал в себе формального нару-
шения мира со Спартой (сицилийские полисы не входили в Пелопон-
несский союз) и не давал последней бесспорного повода для возоб-
новления войны. Как известно, спартанцы долго оставались пассив-
1
Р. Бак приводит несколько, мягко говоря, не очень убедительных соображений, ко -
торые, по его мнению, могли препятствовать афинянам задействовать в своих интересах
фракийцев или скифов (Buck R.J . Op. cit. P. 77).
2
Не случайно впоследствии так ожесточенно боролись за Сицилию Рим и Карфаген.
Можно было бы вспомнить и о том, что в послеантичное время она тоже неоднократно
была предметом конфликта между различными державами и переходила из рук в руки, но
это увело бы нас слишком далеко от основной нити изложения.
134 Часть III. Година междоусобиц
ными наблюдателями афинских действий на западе и лишь в 413 г. до
н. э . перешли к решительным действиям.
Была ли Сицилийская экспедиция изначально обречена на неу-
дачу? Иными словами, действительно ли Афины переоценили собст-
венные силы, пытаясь подчинить столь обширные и густонаселенные
территории? Ответ на этот вопрос дают сами факты, относящиеся
к интересующей нас кампании. Нетрудно заметить, что афиняне —
и не один, а несколько раз за время своего пребывания на Сицилии —
были чрезвычайно близки к успеху, можно сказать, в двух шагах от
него. Осажденные и изнуренные голодом Сиракузы не пали букваль-
но каким-то чудом; лишь сочетание цепи факторов явно случайно-
го характера и на редкость неудачного руководства операцией со
стороны афинских командующих привело к конечной катастрофе.
В принципе, если бы дела пошли чуть-чуть иначе, экспедиция вполне
могла привести, по меньшей мере, к закреплению афинян на острове,
что давало перспективы для дальнейшего продвижения.
И это несмотря на то, что буквально все в Сицилийской экспе-
диции с самого начала пошло не так, как задумывалось. Уже ее под-
готовка сопровождалась разного рода неблагоприятными знамения-
ми1, которые должны были подрывать боевой дух воинов. Особенно
негативную роль сыграл ажиотаж, вызванный случившимися чуть ли
не накануне отплытия инцидентами с повреждением герм и профа-
нированием Элевсинских мистерий. С неспокойным сердцем отбывал
на Сицилию главный инициатор и организатор всего мероприятия —
Алкивиад. Его опасения оказались вполне обоснованными: не успев
еще почти ничего предпринять на Сицилии, он был решением народ-
ного собрания смещен с должности стратега и отозван в Афины для
суда по делу о мистериях (Thuc. VI. 53 sqq.; Plut. Alc. 21–22). О слож -
ных перипетиях дальнейшей судьбы Алкивиада в этой главе вряд ли
место распространяться. Отметим лишь, что его отзыв фактически
обезглавил экспедицию, оставив флот и войско без самого талантли-
вого, энергичного и уверенного в победе военачальника.
Когда же в одном из сражений погиб стратег Ламах (Thuc. VI.
101. 6; Diod. X II I. 1; Plut. Nic. 18), чьи боевые качества и богатый опыт
могли хотя бы отчасти восполнить потерю Алкивиада2, единоличное
1
См. о некоторых из них: Powell C.A. Op. cit.; Furley W.D. Die Adonis — Feier in Athen,
415 v . Chr. / / Ktema. 1 9 8 8. Vol. 1 3 . P . 1 3–19. Подробнее этот сюжет будет рассмотрен ниже,
в главе об Алкивиаде.
2
Ср. х арактеристики Ламаха у Плутарха: «Ламах, несмотря на почтенные годы, вы -
казывал в бою ничуть не меньше пылкости и любви к опасностям, нежели сам Алкивиад»
(Plut. Alc. 1 8); «Ламах был человеком мужественным и справедливым, в сражениях рука
его рубила без устали» (Plut. Nic. 15). Судя по всему, на момент описываемых событий
Ламах был самым опытным полководцем в Афинах: он участвовал еще в понтийской экс-
135 Глава II. Никий: между демосом и богами
командование афинскими силами вторжения окончательно перешло
к Никию, который с самого начала был решительным противником
экспедиции, убежденным в ее неудаче, и не скрывал этого. Понятно,
что он осуществлял руководство крайне вяло, скорее «для очистки
совести» и из боязни наказания после неудачи, чем из искреннего
энтузиазма. Никий как полководец и раньше не отличался реши-
тельностью, а такие свойственные ему качества, как «умеренность
и осторожность», были полезны в операциях небольшого масштаба,
но только вредили в условиях грандиозного военного предприятия,
в котором, по сути дела, решался сам исход афино-спартанского
конфликта. В довершение всего, в период пребывания на Сицилии
Никий серьезно заболел.
Прибытие ему на помощь дополнительного афинского военно-
морского контингента во главе со стратегом Демосфеном не могло
уже исправить ситуацию. Дело в том, что Никий принял заведомо по-
рочный план (кстати, автором этого плана был не он, а Ламах, см. Thuc.
VI. 49), заключавшийся в концентрации всех усилий на борьбе с Сира-
кузами. Если бы он вместо того, чтобы тратить время, силы и средства
на длительную осаду этого сильного, хорошо укрепленного города,
действовал так, как предлагал еще в самом начале кампании Алкивиад
(Thuc. VI. 48), а именно постарался бы привлечь на афинскую сторону
максимальное количество сицилийских полисов и местных сикульских
племен (то есть создать что-то вроде западного варианта Афинского
морского союза) и только после этого напал бы на Сиракузы, ход во-
енных действий мог бы быть совершенно иным.
Конечно, мы можем только предполагать, как развивались бы
события, если бы во главе афинской армии стоял не Никий, а по-
прежнему Алкивиад. Тем не менее представляется небезынтересным
поразмыслить о возможных альтернативах1. Если бы план Алкивиа-
педиции Перикла (ок. 4 37 г. до н . э .) и, в частности, изгнал из Синопы тирана Тимесилея
(Plut. Pericl. 2 0). См. об этом: Суриков И.Е. Историко-географические проблемы... С. 10 5 .
Интересно, что в Синопе еще в IV–III вв . до н . э . з афиксировано несколько граждан, но-
сивших имя Ламах (Федосеев Н.Ф. Археологические свидетельства об афинской клерухии
в Синопе // ВДИ. 2 0 0 3. No 3 . С. 1 3 2 –140), что, конечно, не случайно. Эти лица, скорее всего,
были потомками ксенов афинского стратега (а не его собственными потомками). Об обы-
чае давать детям имена ксенов, включая таким образом новые элементы в семейный оно -
мастикон, см .: Herman G. Patterns of Name Diffusion... Заметим к слову, что аргументы, при-
водимые Н. Ф. Федосеевым в пользу существования афинской клерухии в Синопе в IV в . до
н. э. и позже, показались нам неубедительными, и мы предпочтем остаться на своей старой
точке зрения, согласно которой эта клерухия прекратила свое существование примерно
тогда же, когда и большинство остальных, — в конце Пелопоннесской войны или сразу
после нее (Суриков И.Е . Историко-географические проблемы... С. 1 0 1 –102).
1
Нам могут возразить в том смысле, что «история не имеет сослагательного накло -
нения». Этот старый, позитивистский в своей основе тезис и по сей день господствует
136 Часть III. Година междоусобиц
да был успешно реализован, греческая часть Сицилии оказалась бы
под контролем Афин. Это само по себе принесло бы им решитель-
ный перевес в Пелопоннесской войне и поставило бы их в ту пози-
цию гегемона Балканской Греции, в какой реально оказалась Спар-
та после 404 г. до н. э . На западе же за подчинением сицилийских
полисов такая же судьба ожидала бы италийские (именно это имел
в виду Алкивиад, см. Thuc. VI. 90. 2). Такое возрастание афинского
могущества в Центральном Средиземноморье неминуемо вызвало
бы войну с Карфагеном. Алкивиад это тоже предвидел и считал, что
в такой войне шансы усилившихся Афин на победу достаточно высо-
ки. Его «программой-минимум» было вытеснение карфагенян с Си-
цилии, а «программой-максимум» — з авоевание самого Карфагена
(Thuc. VI. 15. 2; Plut. Alc. 17).
Став ведущей державой в Балканской и Великой Греции, полно-
стью контролируя Эгеиду, Афины встали бы перед необходимостью
(которая, следует полагать, совпала бы и с их субъективными жела -
ниями) активных наступательных действий на персидском направле-
нии. Может быть, покажется слишком смелым то, что сейчас будет
сказано, но «Великий Восточный поход» под командованием Алки-
виада — почти за век до Александра — не выглядел бы невозможным
в случае афинской победы в Пелопоннесской войне. И такой поход
не оказался бы бесплодным: как показал ряд инцидентов в нача-
ле IV в . до н. э . («поход десяти тысяч», военные действия Агесилая
в Малой Азии), с персами уже в это время можно было более чем
успешно бороться на их территории. Эпоха эллинизма в греческой
истории могла наступить значительно раньше, чем это случилось
в действительности, и при совершенно ином наборе конкретных об-
стоятельств1. С другой стороны, афинское доминирование в Италии
могло фатальным образом отразиться на дальнейшей судьбе Рима.
Вряд ли афиняне позволили бы чрезмерно усилиться столь опасному
сопернику.
Возвращаясь от возможного к действительному, коснемся того
аспекта проблемы, в оценке которого мы наиболее существенно рас-
в отечественной историографии. Нам же, напротив, представляется чрезвычайно перспек-
тивным изучение разного рода альтернатив, вероятностей, модальностей в истории, обра-
щение особенно пристального внимания на так называемые «точки бифуркации», в кото-
рых направление исторического процесса не детерминировано и может давать различные
варианты при сравнительно незначительных отклонениях от исходных условий. Именно
такой «точкой бифуркации» (причем одной из важнейших в истории классической Гре-
ции) была Сицилийская экспедиция.
1
Интересно, что Алкивиада иногда характеризуют, — на наш взгляд, вполне право-
мерно — к ак «Александра, оказавшегося не на своем месте», то есть родившегося слишком
рано. См.: Bloedow E.F . Op. cit. P. 17. Note 1 .
137 Глава II. Никий: между демосом и богами
ходимся с Р. Баком. Этот исследователь, в целом справедливо поле-
мизируя с традиционной точкой зрения, в данном случае, как нам
кажется, уходит в другую крайность, утверждая, что Сицилийская
экспедиция, в общем-то, была не слишком рискованным для Афин
мероприятием и не привела к коренному перелому в раскладе сил.
Он пишет: «Сицилийская экспедиция не стала роковой, когда она
оказалась неудачной. Афины продолжали бороться еще восемь
лет, пока грубая ошибка при Эгоспотамах не отдала победу в руки
спартанцев»1.
Почему-то Р. Бак не хочет принимать во внимание того доста-
точно очевидного факта, что весь ход Пелопоннесской войны после
413 г . до н . э . (а этот ее последний период протекал в целом отнюдь
не под афинскую диктовку), в том числе и упомянутый им разгром
афинского флота при Эгоспотамах, стал прямым следствием Сици-
лийской экспедиции и ее итогов. В результате этой последней афин-
ская сторона претерпела именно такое военно-политическое осла -
бление, которое позволило Спарте взять стратегическую инициативу
в свои руки2. Поражение на Сицилии и поражение при Эгоспотамах
нельзя отрывать друг от друга и рассматривать изолированно: если
бы не было первого из этих двух эпизодов, почти наверняка не было
бы и второго. Иными словами, Сицилийская экспедиция отнюдь не
являлась какой-то «легкой прогулкой без риска»; напротив, ставки
были чрезвычайно высоки, и проигравшая сторона теряла многое,
если не всё. Но зато в случае победы можно было столь же многое
и получить, а победа, как мы видели выше, была вполне реальна.
Итак, какой же ответ можно дать на вопрос, поставленный выше:
была ли Сицилийская экспедиция авантюрой? Этот ответ, насколь-
ко можно судить, не будет простым и однозначным. Необходимо
по отдельности охарактеризовать два аспекта проблемы. С одной
стороны, по самому своему замыслу экспедиция была вполне жиз-
неспособным мероприятием, закономерно обусловленным предше-
ствующими действиями Афин в великогреческом регионе, оправдан-
ным в контексте Пелопоннесской войны, отнюдь не обреченным на
неудачу, а в случае успеха дававшим победителю колоссальные во-
енно-политические дивиденды. С другой стороны, по способам и ме-
тодам проведения поход на Сицилию обладает всеми признаками
1
Buck R.J. Op. cit. P. 78.
2
О последнем периоде Пелопоннесской войны см. н аиболее подробно: Kagan D.
The Fall of the Athenian Empire. Ithaca, 1987; Bleckmann B. Athens Weg in die Niederlage: Die
letzten Jahre des Peloponnesischen Kriegs. Lpz., 1998 . О плачевных итогах войны для Афин:
Strauss B.S . Athens after the Peloponnesian War: Class, Faction and Policy 403 –386 B . C. Croom
Helm, 1986 .
138 Часть III. Година междоусобиц
авантюрной акции, с огромным количеством непростительных оши-
бок и просчетов (чего стоит хотя бы одно отстранение Алкивиада!).
Выражаясь максимально кратко, в двух словах, Сицилийская экспе-
диция не являлась авантюрой в стратегическом плане, но явно была
таковой в плане тактическом.
Мысли, которые мы здесь высказываем, нам уже приходилось
развивать несколько лет назад в специальной статье1. Уже после того,
как упомянутая статья была написана, нам довелось ознакомиться
с работой крупнейшего специалиста по афинским военно-морским
силам Б. Джордана, характерно озаглавленной «Сицилийская экспе-
диция была потемкинским флотом»2. Автор, таким образом, периф-
разирует выражение «потемкинские деревни», которое, как выясня-
ется, известно также и на Западе.
Основная идея Б . Джордана заключается в том, что Сицилий-
ская экспедиция являлась образцом стратегической ошибки. Таким
образом, создается впечатление, что позиция этого исследовате-
ля — принципиально иная по сравнению с нашей, однако впечат-
ление это поверхностно. Дело в следующем: по мнению Джордана,
главный просчет афинян заключался в том, что они бросали свои
силы в бой по частям. Как известно, вначале на Сицилию отбыла
эскадра из 136 кораблей под командованием Алкивиада, Никия
и Ламаха, и лишь долгое время спустя ей было направлено подкре-
пление из еще 65 судов, которые вел Демосфен. Если бы оба воен-
но-морских контингента были сразу объединены, они бы составили
столь мощный «ударный кулак», что вполне можно было бы до-
стичь успеха.
С последней идеей мы вполне солидарны. Но в таком случае вы-
ходит, что Б. Джордан допускает терминологическую неточность
и имеет в виду не вполне то, что пишет эксплицитно. Вопрос о том,
отправлять ли флот на Сицилию сразу весь или постепенно, разуме-
ется, относился к области не стратегии, но тактики. Стратегическим
же было общее решение осуществить это мероприятие, и главное —
в том, было ли данное решение ошибочным в принципе. А так не счи-
тает, кажется, и сам Джордан; во всяком случае, он, как уже было
отмечено чуть выше, допускает, что победа была достижима. Иными
словами, его выводы и выводы автора этих строк не входят во вза-
имное противоречие, — напротив, скорее подкрепляют и дополняют
друг друга.
1
Суриков И.Е . Была ли Сицилийская экспедиция авантюрой? // AAe. 2 0 07. Вып. 2 .
С. 30 –39.
2
Jordan B. The Sicilian Expedition was a Potemkin Fleet // ClQ. 2 0 0 0. Vol. 5 0. No 1 . P. 63 –
79.
139 Глава II. Никий: между демосом и богами
* * *
Нам представилось необходимым затронуть ряд вопросов обще-
го характера, связанных с Сицилийской экспедицией, именно в гла-
ве, посвященной Никию, а не Алкивиаду. Ибо, хотя Никий не был
инициатором этой акции или хотя бы ее сторонником, а, напротив,
убежденным противником, — получилось так, что руководить опе-
рацией пришлось именно ему.
Здесь мы не будем подробно рассматривать военные аспекты дея-
тельности Никия во время афинского похода на Сицилию1 и ограни-
чимся рядом замечаний, имеющих отношение к политической и лич-
ной характеристике «полководца-богача», к тем новым (или уже
не новым) чертам этой характеристики, которые наиболее выпукло
проявились в 415–413 гг . до н . э .
Отметим сразу, что события этих лет стали самым разительным
контрастом ко всей предшествовавшей карьере Никия. Если раньше
ему всегда сопутствовали успехи, — пусть зачастую и не громкие, но
ценные уже самим своим постоянством, — то теперь на «благочести-
вейшего из афинян» обрушилась череда самых черных неудач, из ко -
торых он в конечном счете так и не смог выбраться.
После того как государственный корабль увез Алкивиада на суд
в Афины, а потом в одной из стычек погиб Ламах, Никий поневоле
оказался в роли единоличного командующего операцией, убежден-
ным противником которой он был и в успех которой он не верил из-
начально. Однако он честно принял на себя руководство афинскими
силами, стараясь сделать для победы всё, что от него зависело. Впро-
чем, иного выхода у Никия и не было: он прекрасно понимал, что на
родину, в «город Паллады» можно возвратиться только после дости-
жения каких-то позитивных результатов, а не «с пустыми руками»,
иначе державный демос будет беспощаден.
Главным мероприятием сицилийской экспедиции стала осада Си-
ракуз, которую Никий вел около двух лет, безуспешно и, похоже,
чрезмерно вяло. Впрочем, именно в это время у него как раз обостри-
лась старая болезнь почек, и ему было очень трудно осуществлять пол-
ноценное командование. Однако довольно долго казалось, что полной
блокадой крупнейшего сицилийского города, окруженного афински-
ми войсками с суши и моря, удастся в конце концов принудить его
к сдаче. Сиракузяне испытывали значительные трудности, в их среде
появилось немало сторонников пораженческой линии. Казалось, еще
немного — и сиракузские ворота откроются перед Никием.
1
Отошлем, естественно, к тому же Кэгену, который излагает события наиболее под-
робно, на двух сотнях страниц (Kagan D. The Peace of Nicias... P . 1 57–353).
140 Часть III. Година междоусобиц
Однако среди осажденных возобладала все-таки иная точка зре-
ния: нужно держаться как можно упорнее, а для увеличения шансов
на успех обратиться за военной помощью в Спарту. В 414 г . до н . э.
сиракузское посольство, тайно ночью миновав на корабле афинские
заграждения, направилось к Пелопоннесу. Лакедемонские власти
пошли навстречу мольбам послов и послали в Сиракузы спартиата
Гилиппа1. Отряд, приданный ему, был смехотворен по сравнению
с афинскими силами. Однако Гилипп, проявивший себя блестящим
организатором, укрепил обороноспособность Сиракуз, поднял бо-
евой дух их жителей и в кратчайший срок добился перелома в ходе
военных действий, сумел нанести несколько чувствительных пора-
жений Никию.
По просьбе последнего в 413 г. до н . э . из Афин на Сицилию при-
было подкрепление во главе с Демосфеном. Однако и оно уже не
было способно поправить дело. К тому же между двумя стратегами
сразу начались разногласия: Никий желал продолжать осаду, как он
делал это и раньше, а Демосфен настаивал на генеральном сражении.
Он добился своего, однако битва была афинянами проиграна. Было
принято решение отплывать в Афины, чтобы хотя бы спасти флот
и войско — о приобретениях на Сицилии речь уже не шла.
Дальнейшее, однако, было предопределено проявившимся в оче-
редной раз суеверием Никия. Фукидид (VII. 50. 4) повествует: «...ког-
да все было уже готово к отплытию, произошло лунное затмение,
так как в это время как раз было полнолуние. Большинство афинян
потребовало от военачальников отсрочки отплытия. И Никий (ко-
торый вообще придавал слишком много значения предзнаменова-
ниям и тому подобному) также заявил, что не может быть и речи
о том, чтобы двинуться с места, пока не пройдут указанные про-
рицателями трижды девять дней. Вследствие этого отплытие было
отложено, и афиняне остались у Сиракуз».
Плутарх в своем рассказе в соответствующем месте (Nic. 23–24)
опирается на Фукидида, но, как всегда, более многословен: «Все при-
готовления были окончены, а враги, ни о чем не подозревавшие, не
выставили никакого караула, но вдруг случилось лунное затмение,
вселившее великий страх в Никия и в остальных, — во всех, кто по
своему невежеству и суеверию привык с трепетом взирать на подоб-
ные явления... ( Далее следует экскурс о рациональном толковании
лунных затмений, который мы опускаем. — И. С .) По несчастливо-
му стечению обстоятельств подле Никия тогда не было толкового
1
О Гилиппе см .: Alessandri S. Le civette di Gilippo // Annali della Scuola Nuova superiore
di Pisa. Classe di lettere. 1 9 85 . Vol. 15 . P . 1 0 9 1–1093 .
141 Глава II. Никий: между демосом и богами
прорицателя, так как незадолго до того умер его близкий товарищ
Стилбид, избавлявший Никия от многих суеверных страхов1... Ни-
кий уговорил афинян дождаться конца следующего оборота луны,
так как, по его наблюдениям, она стала чистой не сразу после того,
как прошла темное место, заслоненное землей. Отложив чуть ли не
все дела, Никий приносил жертвы и гадал, а тем временем враги под-
ступили вплотную, осадили стены и лагерь афинян, заперли своими
кораблями гавань...».
Между двумя приведенными свидетельствами имеются некото-
рые разногласия, и в тех местах, где они встречаются, отдавать пред-
почтение следует, несомненно, Фукидиду. Трудно поверить в то, что
в афинском войске под Сиракузами действительно не было толково-
го прорицателя (
), как пишет Плутарх. Ни о каком
Стилбиде Фукидид ничего не сообщает. Это, конечно, можно спи-
сать на то, что великий афинский историк, весьма рационалистиче-
ски настроенный, вообще не уделяет в своем труде сколько-нибудь
значительного места предсказаниям и их толкованиям2. Но даже
если и был такой Стилбид, и он на самом деле скончался незадолго
до описываемых событий, то, конечно же, в лагере афинян присутст-
вовали и другие прорицатели. Собственно, о них-то как раз Фукидид
упоминает, как мы видели чуть выше. А по Плутарху получается, что
Никий чуть ли не сам взял на себя полномочия толкователя знаме-
ний, чего явно быть не могло.
Кроме того, херонеец затушевывает важный нюанс, который Фу-
кидидом, напротив, подчеркнут: Никий отложил отплытие не только
из-за собственного суеверия, но прежде всего потому, что отсрочки
требовало большинство воинов! Полководец не мог куда-либо вести
своих солдат против их воли. К тому же эти последние были полно-
правными гражданами Афин, представителями державного демо-
са. И Никий опять оказался в ситуации «между демосом и богами»,
а поскольку побаивался и небожителей, и народа афинского, то это
в сумме своей и повлияло на его решение.
Когда же по истечении положенного срока афиняне попытались-
таки уйти из гавани Сиракуз, она была уже блокирована силами про-
тивника. Афинский флот начал было прорыв, но в результате должен
1
Интересный нюанс, лишний раз свидетельствующий о наличии в классических Афи-
нах своего рода прорицателей-рационалистов, не поощрявших народные суеверия, а, на -
против, боровшихся с ними. Ср. в данной связи также: Theophr. Char. 1 6. 6.
2
Впрочем, подобное суждение явно будет преувеличенным. На самом деле Фукидид
нередко упоминает о предсказаниях, хотя, конечно, по большей части отвергает их или
предлагает рационалистические толкования. См.: Суриков И.Е. Лунный лик Клио: Эле-
менты иррационального в концепциях первых античных историков //
. Сборник
научных трудов, посвященный памяти проф. В . Д . Жигунина. Казань, 2002. С. 4 0 8–409 .
142 Часть III. Година междоусобиц
был принять бой с сиракузским, в котором Никий и Демосфен по-
терпели полное, безоговорочное поражение. Пришлось вернуться на
место старого лагеря. В армии царила паника; казалось, что выхода
из ситуации вообще нет, и это было близко к истине.
Единственное, что оставалось, — бросив уцелевшие корабли,
отступать от Сиракуз сушей, дабы добраться до какого-нибудь из
союзных с Афинами сицилийских полисов. Никаких благ такой ва-
риант не сулил, более того, он обещал лишь многочисленные труд-
ности. Далеко не факт, что даже союзники открыли бы свои ворота
столь позорно проигравшим афинянам. И в любом случае затем не-
избежно встала бы проблема: как же все-таки выбираться с острова
в далекую Грецию? Однако никаких альтернатив не имелось.
Никий мог бы увести войско немедля, в ночь после морского по-
ражения, пока победители отдыхали, ликуя. Но он снова промедлил,
поддавшись на военную хитрость знаменитого сиракузского пред-
водителя Гермократа (Thuc. VII. 7 3. 3; Plut. Nic. 26)1. А когда утром
отступление началось, то оно уже вскоре превратилось в настоя-
щее бегство, поскольку враги преследовали, нападали, отрезали от
афинского войска отряд за отрядом и разбивали их поодиночке. Так,
в частности, была отрезана и разбита часть армии, возглавлявшаяся
Демосфеном, а сам он попал в плен. Наконец Гилипп со своими людь-
ми обрушился на остаток армии афинян, который вел сам Никий. Тот
был вынужден сдаться, чтобы прекратить резню, причем прямо-таки
пал в ноги Гилиппу (Plut. Nic. 27).
Пленных привели в Сиракузы; там Никия и Демосфена пригово-
рили к казни, несмотря на возражения Гилиппа. Конечно, спартанец
защищал их не из гуманизма, а потому что хотел привезти на родину,
в Лакедемон, столь роскошную добычу — двух вражеских полковод-
цев (Thuc. VII. 8 6. 2). Рядовых же афинских воинов, как известно, обра-
тили в рабство и отправили трудиться на сиракузские каменоломни.
Поражение в Сицилии, констатируем снова и снова, стало страш-
ной катастрофой для Афин, подорвавшей их силы. Было потеря-
но около 200 кораблей, 10 тыс. гоплитов (убитыми и пленными), то
есть треть всего афинского ополчения. Афинский полис потратил
на окончившуюся провалом авантюру огромные денежные средст-
ва. Полностью оправиться от перенесенного потрясения Афины так
и не смогли. Сицилийская экспедиция стала переломным пунктом
в ходе Пелопонесской войны, после которого стратегическая иници-
атива перешла к Спарте.
1
Об этой хитрости Гермократа см.: Krentz P. Deception in Archaic and Classical Greek
Warfare // War and Violence in Ancient Greece. Duckworth, 2000 . P . 1 9 0 .
143 Глава II. Никий: между демосом и богами
* * *
Однако трудно обвинять в случившемся героя этой главы. Если
уж ставить вопрос о виновнике, то таковым в наибольшей степени
был сам державный демос. Противостоять же ему «на равных» не
мог, разумеется, ни Никий, ни кто-либо другой1.
Никий же вначале сделал всё, что мог, для предотвращения экс -
педиции, а затем сделал если не всё, что мог, то, во всяком случае,
многое для того, чтобы избежать поражения. Наверное, не случайно
Фукидид, историк вообще-то сухой и не склонный к сантиментам,
именно в связи со смертью Никия позволяет себе эмоциональный
пассаж (цитировавшийся выше), где говорит об этом полководце
скорбно-сочувственно.
Впрочем, не приходится сомневаться в том, что участь Никия
в сложившейся ситуации была предречена при любом развитии со -
бытий. Он был казнен в Сиракузах. Но допустим, что афинянам (точ-
нее, их остаткам) удалось бы вырваться из «сицилийской ловушки»
и возвратиться на родину. Что там ожидало бы их командующего?
Безусловно, его отдали бы под суд, и, скорее всего, ему — после всех
неудач — в ынесли бы тот же смертный приговор. Который, добавим,
был бы тем тяжелее, что исходил бы от сограждан, а не от противни-
ков.
Надо сказать, что и после гибели Никия жестокая судьба как бы
продолжала «отыгрываться» на его родных и близких, демонстри-
руя привычный эллинской религиозной мысли тезис о коллективной
ответственности и родовом проклятии. Семья, еще недавно являвша-
яся одной из самых благополучных в Афинах, стремительно «пока-
тилась под уклон». О ее дальнейшей участи мы узнаем наиболее под-
робно из XVIII-й речи Лисия.
У Никия было два младших брата, Евкрат и Диогнет, как и он, по-
лучившие весьма крупное наследство от своего отца Никерата, вхо-
дившие в число богатейших афинян, также участвовавшие в полити-
ческой жизни (особенно Евкрат, избиравшийся стратегом). Кроме
того, Никий имел сына, Никерата-младшего, унаследовавшего его
имущество. Впрочем, о таком огромном богатстве, которым Никий
славился когда-то, теперь речь уже не шла. По указанию того же
Лисия в другой речи (XIX. 47), в последние годы жизни Никерата-
младшего его имущество оценивалось не более чем в 14 талантов, а не
в 100, как было при отце.
1
См. в данной связи: Суриков И.Е. Державный демос — правитель и подданный
(власть и социокультурная норма в демократических Афинах V в . до н . э .) // Правитель
и его подданные: социокультурная норма и ограничения единоличной власти . М ., 2009 .
С. 79–95 .
144 Часть III. Година междоусобиц
Насколько можно судить, сын и братья Никия придерживались
той же «умеренной» политической позиции, что и он. При его жиз-
ни они явно входили в возглавлявшуюся им группировку, а после его
гибели стали в какой-то степени его преемниками на арене общест-
венной жизни. В результате в 404 г . до н. э ., когда после поражения
в Пелопоннесской войне в Афинах установился режим «Тридцати
тиранов», репрессии этих олигархов обрушились, в числе прочих
и на Никиеву семью. Никерат и Евкрат были арестованы и казнены;
Диогнету удалось бежать (он скончался вскоре после восстановле-
ния демократии в 403 г . до н. э .) . Даже еще следующее поколение
этого семейства терпело различные мытарства. В первые годы IV в .
до н . э . сыновьям Евкрата пришлось судебным путем бороться за то,
чтобы у них не конфисковали имущество (именно к этому делу отно-
сится написанная для молодых людей XVIII-я речь Лисия). И исход
процесса нам неизвестен...
Глава III. АЛКИВИАД:
АФИНСКИЙ ДЕНДИ
ИЛИ ПЕРВЫЙ
«СВЕРХЧЕЛОВЕК»?
Последняя треть V в . до н. э . была для Афин, как и для всей Гре-
ции, особым, очень сложным временем. Шла многолетняя и крово-
пролитная Пелопоннесская война — крупнейший междоусобный
конфликт в истории эллинского мира, подорвавший силы афинского
полиса, буквально обескровивший его (достаточно сказать, что по-
тери убитыми и взятыми в плен в этой войне исчисляются для Афин
десятками тысяч1). Постоянно нависавшая над государством внеш-
няя опасность усугублялась резкой интенсификацией внутренних
гражданских конфликтов. За какой-нибудь десяток лет прославлен-
ная афинская демократия была дважды ликвидирована в результате
олигархических переворотов и дважды вновь восстановлена2.
Именно в эпоху Пелопоннесской войны, как говорилось в нача-
ле этой части, наметились первые симптомы кризиса классического
греческого полиса, пик которого пришелся уже на следующий, IV в.
до н . э . и привел в конечном итоге к потере Грецией независимости,
к установлению македонской гегемонии и к кардинальному измене-
нию всей социокультурной и геополитической ситуации в античном
мире. При этом речь следует вести не только и не столько о кризисе
каждого отдельно взятого полиса как социально-политической струк-
туры с определенным типом государственности, но скорее в первую
очередь о кризисе мира греческих полисов, системы полисных взаи-
моотношений. Война шла не только между Афинской морской держа-
1
О потерях Афин в Пелопоннесской войне см .: Gomme A.W . The Population of Athens
in the Fifth and Fourth Centuries B. C . Repr. ed. Westport, 1986 . P . 26; Strauss B.S. Athens after
the Peloponnesian War: Class, Faction and Policy 403–386 B. C . Croom Helm, 1986. P . 70 ff.; Han-
sen M.H . Three Studies in Athenian Demography. Copenhagen, 1988. P . 14 ff. Следует оговорить,
что точные цифры потерь, приводимые в названных работах (в каждом случае разные) основа -
ны на более или менее субъективных калькуляциях авторов и не должны приниматься некри-
тически. Тем не менее не приходится сомневаться, что в целом военные потери были огромны.
2
Об олигархических переворотах конца V в . до н. э . п одробнее пойдет речь в следую-
щей главе, где и будет указана важнейшая литература о них.
146 Часть III. Година междоусобиц
вой и Пелопоннесским союзом, но и внутри почти каждого из госу-
дарств Эллады. По наблюдению Фукидида, «весь эллинский мир был
потрясаем борьбой партий. В каждом городе вожди народной партии
призывали на помощь афинян, а главари олигархов — л ак едемонян»1.
Эти гражданские смуты протекали с крайней ожесточенностью и при-
водили к массовым убийствам2. Сами воюющие стороны также не
церемонились друг с другом: зачастую подвергалось казни или про-
давалось в рабство всё население захваченного города или острова.
Условия мирных договоров зачастую не соблюдались, клятвы наруша-
лись, заложники уничтожались и т . п . Не знали снисхождения даже те
полисы, которые пытались остаться в стороне от афино-спартанского
столкновения, сохраняя нейтралитет: их или насильственно втягивали
в войну, или, если это не удавалось, попросту расправлялись с ними.
Таких войн, войн почти без правил, Греция еще не знала: греки воева-
ли друг с другом с бóльшим озлоблением, чем некогда с «варварами»-
персами, совершенно не щадя собственных соплеменников.
Таким образом, кризис эпохи Пелопоннесской войны имел ярко
выраженный ментальный, идейный аспект3. Рушилась традицион-
ная система ценностей, а новая отнюдь не спешила приходить ей на
смену, оставляя ощущение пустоты, «оставленности богами». Это
было время метаний, время поисков, зачастую тщетных. Уже первое
десятилетие военных действий продемонстрировало катастрофиче-
ское падение нравов в греческих государствах. По словам того же
Фукидида (II. 52. 3), «сломленные несчастьем, люди, не зная, что им
делать, теряли уважение к божеским и человеческим законам». При
этом, насколько можно судить, ужасы войны стали лишь катализа-
тором уже зревшего процесса, хотя, вне сомнения, катализатором
очень мощным. Предпосылки идейного кризиса складывались по-
степенно, уже в довоенный период, на протяжении блестящего «Пе-
риклова века». Действительно, именно на это время падает начало
интенсивной критической деятельности софистов, внесших немалую
лепту в подрыв традиционных представлений4.
1
Thuc. II I . 8 2 . 1. Заметим, что нам представляется неудачным введение переводчиком
(Г. А. Стратановским) в текст слова «партии», отсутствующего у Фукидида и соответству-
ющего скорее современным, нежели античным реалиям.
2
О внутренних конфликтах в греческих полисах эпохи Пелопоннесской войны см .:
Lintott A. Violence, Civil Strife and Revolution in the Classical City, 750–330 B . C . Baltimore,
1982. P. 10 3 –120 . В целом о гражданской смуте (стасисе) в классической Греции см .: Geh-
rke H.-J . Stasis. Untersuchungen zu den inneren Kriegen in den griechischen Staaten des 5 . und 4 .
Jahrhundert v. Chr. München, 1985 .
3
Наиболее фундаментальная работа об этом аспекте кризиса: Lévy E. Athènes devant
la défait de 404: Histoire d’une crise ideologique. P ., 1976.
4
Одна из лучших (и относительно недавних) работ о греческих софистах V в . до н . э .:
Kerferd G.B . The Sophistic Movement. Cambridge, 1984 . Эта монография построена созна -
147 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
При всех индивидуальных различиях в учениях отдельных софи-
стов можно говорить о ряде общих черт, свойственных если не всем,
то многим представителям этого философского движения. Такими
чертами были антропоцентризм, субъективизм и релятивизм. Знаме-
нитый тезис крупнейшего представителя старших софистов Прота-
гора (fr. B1 DK) гласил: «Человек есть мера всех вещей»1. Это положе-
ние влекло за собой, как минимум, два принципиальных новшества.
Тезис Протагора знаменовал два исключительно значимых нов-
шества. Во-первых, «поворот философии к человеку»2. Философы
предыдущих эпох занимались в основном проблемами внешнего
физического мира, пытались открыть законы, по которым возни-
кла и живет Вселенная. Дела человеческие не интересовали их, по-
скольку казались слишком «мелкими». Софисты же принципиально
отказались от изучения мира, считая его непознаваемым. Особенно
откровенно в этом смысле (может быть, с прямой целью шокировать
публику) выразился Горгий (fr. B3 DK), выдвинувший три положе-
ния: 1) Ничего не существует; 2) Если что-то и существует, то оно
непознаваемо; 3) Если что-то и познаваемо, то невыразимо. Иными
словами, изучать возможно только человека, его внутренний мир,
взаимоотношения людей, жизнь общества. Да, собственно, только
это и нужно для жизни.
Во-вторых, что еще вытекает из признания человека мерой
всех вещей? Нет какого-то одного человека; есть множество лю -
дей, и у каждого — своя «мера», свои суждения, свое видение мира.
тельно-полемично: в ней — в пику преобладающему в антиковедении подходу — подчерки-
вается позитивный, конструктивный вклад софистов в развитие греческой мысли .
1
Известная мыслительница ХХ в . Ханна Арендт смело пытается несколько приумень-
шить релятивизм данного тезиса Протагора, считая, что общепринятый перевод выраже-
ния
как «мера всех вещей» неточен . По ее мнению,
—
не все вещи, а лишь употребляемые человеком вещи; если бы Протагор имел в виду, что
человек — м ера вообще всего во Вселенной, он сказал бы просто
. См.:
Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни. СПб., 2000 . С. 20 3 . С грамматической точ-
ки зрения приведенное соображение, пожалуй, и имеет право на существование. Одна-
ко не следует забывать о том, что оппоненты Протагора, прежде всего Платон, который
неоднократно возмущенно цитирует интересующую нас фразу, понимали ее всё-таки как
проявление именно всеобщего антропоцентрического релятивизма. Даже если сам Про-
тагор и не вкладывал в свою идею такого смысла — е го вкладывали в нее современники
софиста; стало быть, наверное, имели для того основание .
2
Традиционно этот «поворот к человеку» связывается именно с софистами и их сов -
ременником Сократом. Впрочем, представляется глубоко верным наблюдение Т. В . Василь-
евой, что еще до них глубокая философская проблематика (причем не натурфилософская,
а этическая и политическая, то есть относящаяся не к внешнему миру, а к человеку и обще-
ству) имплицитно содержалась в аттической трагедии, в шедеврах Эсхила и Софокла. См.:
Васильева Т.В. Афинская школа философии: Философский язык Платона и Аристотеля.
М., 1985 . С. 3 3 слл .
148 Часть III. Година междоусобиц
А значит, всё относительно, всё субъективно. Нет никакой абсо-
лютной истины, общей для всех; не существует объективных ценно-
стей. Можно доказать или опровергнуть всё, что угодно — для это-
го следует лишь ловко подбирать аргументы («делать слабый довод
сильным»)1.
Логично выводимыми импликациями разобранной релятивист-
ской посылки (впрочем, в полной мере осознанными и акцентиро-
ванными уже представителями младшего поколения софистов, та-
кими, как Критий и Фрасимах) были прагматизм в этике, правовой
нигилизм, а порой — и откровенный культ силы.
В целом деятельность софистов, бесспорно, способствовала под-
рыву устоявшихся ценностей, кризису общепринятых верований
и морали, росту индивидуалистических настроений, губительных для
исконно коллективистского духа классического полиса. В высшей
степени характерна нарисованная впоследствии Платоном в диалоге
«Горгий» карикатура на поздних софистов — образ молодого афиня-
нина Калликла, проникшегося «модными» учениями до глубины души,
не желающего признавать никаких законов и нравственных норм
и славящего не ведающую ограничений волю «сильной личности».
Для софистов было характерно критическое отношение к тра-
диционному мировоззрению, особенно к религии. Тот же Прота-
гор (fr. B 4 DK) говорил: «О богах я не могу знать, есть ли они, нет ли
их...»2. Подобное «вольнодумство» и «безбожие» софистов породи-
ло в конце концов неприязнь к ним в массе афинского демоса, при-
выкшего мыслить «по старинке». Это с особенной силой сказалось
в годину бедствий, вызванных Пелопоннесской войной. Несчастье за
несчастьем обрушивалось на «город Паллады»: страшная эпидемия,
неудачи на полях сражений, увенчавшиеся полным провалом сици-
лийской экспедиции... Казалось, сами боги гневаются на Афины за
то, что в них безнаказанно живут и учат такие люди, как Протагор.
Около 412 г . до н. э. этого софиста предали суду и приговорили к из-
гнанию из Афин.
Однако бороться судами и приговорами против идейных нов-
шеств, даже неприятных для массы народа, было бесполезно. Идее
следовало противопоставить идею. И как раз в это время в Афинах
появился мыслитель, который решительно выступил против софи-
стов, — Сократ.
Сократ был непохож на софистов даже всем своим образом жиз-
ни. Софисты были богатыми, процветающими и важными — Сократ,
1
Ср.: Марру А.-И . История воспитания в античности (Греция). М., 1998 . С. 8 1 .
2
См. п о проблеме также: Müller C.W . Protagoras über die Götter // Hermes. 1 9 67.
Bd. 95. S. 140–159.
149 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
человек небольшого достатка, ходил по городу в простой одежде,
часто босиком, при этом никогда не брал денег с учеников. Софисты
путешествовали — Сократ, коренной афинянин, почти никогда не
покидал родного полиса. Софисты давали уроки в домах состоятель-
ных молодых афинян — Сократ обычно вел свои беседы на улицах,
в лавках, палестрах. Софисты произносили перед слушателями вы-
чурные речи, не предполагающие возражений, — Сократ блестяще
разработал метод философского диалога: серией вопросов, на пер-
вый взгляд простых и наивных, а в действительности сложнейших,
он доводил своего оппонента до признания неправоты его взглядов,
а затем тем же путем доказывал справедливость собственной пози-
ции. Софисты много писали — Сократ не оставил после себя никаких
трудов, и с его учением мы знакомы лишь в пересказе его учеников.
Правда, большинство современников, как ни странно, не замеча-
ли принципиальной разницы между Сократом и софистами (вспом-
ним хотя бы «Облака» Аристофана1). Это объясняется тем, что и тот
и другие посвятили себя изучению одних и тех же проблем — челове-
ка и общества2. Но вот решали эти проблемы они совершенно по-раз-
ному, хотя афинский мудрец воспринял всё действительно ценное,
что содержалось в учениях софистов.
Софисты утверждали, что всё в мире относительно, — Сократ
в противовес им доказывал существование объективной истины, ко -
торую к тому же можно, хотя и трудно, отыскать. Он учил, что есть
обязательные для всех, неписаные моральные законы — з а коны до-
бра и истины. Тот, кто их постигнет, не сможет уже совершать дур-
ные поступки3. Вот только дано это далеко не каждому: научиться
нравственности могут лишь немногие, ибо это требует большой са -
моотдачи и искреннего стремления.
Эти взгляды Сократа определяли его политическую позицию.
В отличие от софистов, которые по большей части были сторонника-
ми демократии4, он находил немало недостатков в этой форме прав-
1
Ср.: Kopff E.C. Nubes 1493 ff.: Was Socrates Murdered? // GRBS. 1 977. Vol. 1 8 . No 2 .
P. 1 1 3–122; Гаврилов А.К . Ученая община сократиков в «Облаках» Аристофана // Неко-
торые проблемы истории античной науки. Л., 1989 . С. 6 2 –77 .
2
О месте софистов и Сократа в интеллектуальном движении их эпохи см .: Wa l -
lace R.W . Plato’s Sophists, Intellectual History after 450, and Sokrates // The Cambridge Com-
panion to the Age of Pericles. Cambridge, 2007. P. 21 5 –237.
3
Winkel L. Das sokratische Paradoxon
und strafrechtliche Zurech-
nung im Lichte neueren Literatur // Symposion 1985. Vorträge zur griechischen und hellenistischen
Rechtsgeschichte. Köln, 1989. S. 109 –117.
4
В особенной степени это относится к Протагору. Синтия Фаррар, желая отыскать
идеологов демократии в классической Греции, называет три имени: Протагора, Демокрита
и Фукидида (Farrar C. The Origins of Democratic Thinking: The Invention of Politics in Clas-
sical Athens. Cambridge, 1989). Впрочем, последнего мы все-таки не стали бы записывать
150 Часть III. Година междоусобиц
ления и не боялся критиковать их . Особенное его неприятие вызыва-
ли непрофессионализм и некомпетентность полисного народоправ-
ства. Он говорил: «Глупо должностных лиц в государстве выбирать
посредством бобов (то есть с помощью жребия. — И. С .), тогда как
никто не хочет иметь выбранного бобами рулевого, плотника, флей-
тиста или исполняющего другую подобную работу, ошибки в кото-
рой приносят гораздо меньше вреда, чем ошибки в государственной
деятельности» (Xen. Mem. I. 2. 9).
Итак, столь характерная для античных демократий жеребьевка1,
по мнению Сократа, порочна по своей сути. Управлять полисом дол-
жен не кто угодно, а специалисты, люди знающие и тем самым «изб-
ранные». О массе же демоса это сказать никак нельзя. Не случайно
афинский философ с некоторым презрением относился к простона-
родью. Вот как наставлял он одного из своих собеседников: «Неуже-
ли ты стесняешься валяльщиков, башмачников, плотников, кузнецов,
земледельцев, купцов, рыночных торговцев, думающих только о том,
чтоб им купить что-нибудь подешевле и продать подороже? А ведь из
всех их и состоит народное собрание» (Xen. Mem. III . 7 . 6).
Таким образом, в учении Сократа были налицо элитарные, даже
антидемократические элементы2. С симпатией относился он к спар-
в «убежденные демократы» (см. к проблеме также: Raaflaub K.A. Thucydides on Democracy
and Oligarchy // BCT. P . 1 8 9 –222; Никитюк Е.В . Фукидид и афинская демократия // Мне-
мон. 2 0 0 8 . Вып. 7 . С. 11 9 –134). Остаются два абдерита.
1
См. об этом принципе: Mulgan R.G . Lot as a Democratic Device of Selection // The Re-
view of Politics. 1984. Vol. 46. No 4. P. 539 –560.
2
В западной историографии периодически повторяются попытки «обелить» Сократа
от этого антидемократизма. См., например: Vlastos G. Socrates, Ironist and Moral Philosopher.
Ithaca, 1991. P. 48 . По мнению Г. Властоса, это-де Платон, причем только в своих зрелых
трудах, сделал из своего учителя элитистского философа, а на самом деле взгляды того
были вполне демократическими. В данном случае, конечно, априорные идеологические
установки торжествуют над научной акрибией. Наиболее фундаментальный анализ поли-
тических взглядов Сократа содержится в монографии Р . Краута «Сократ и государство»
(Kraut R. Socrates and the State. Princeton, 1984), и поэтому на взглядах ее автора необходимо
остановиться подробнее. Краут, стараясь взвешенно подходить к проблеме, утверждает, что
Сократ относился к афинской демократии отчасти позитивно, а отчасти негативно, то есть
что-то в ней принимал, а что -то не принимал. А именно: афинская демократия характери-
зовалась двумя главными чертами: свободой и равенством. Из этих двух принципиальных
характеристик свобода была Сократу, естественно, симпатична (поскольку она позволяла
ему беспрепятственно высказывать свои идеи), а вот равенства он не одобрял, ибо оно при-
водило к автоматическому господству большинства, то есть к власти некомпетентной толпы,
которую столь часто критиковал философ. Перед нами весьма интересная точка зрения,
имеющая право на существование. Однако если мы ее примем, то окажемся перед проти-
воречием. Краут и сам не может не признать, что Сократ с большой похвалой отзывался
о спартанском государственном устройстве. Однако в Спарте-то как раз из двух вышеназ -
ванных черт свобода отсутствовала, а равенство граждан всячески насаждалось. Должны
ли мы видеть здесь непоследовательность в сократовской мысли? Или же лаконофильство
Сократа преувеличено? Вопрос, несомненно, нуждается в дальнейшем изучении.
151 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
танским порядкам. Поэтому не удивительно, что к «босоногому му-
дрецу» тянулись, казалось бы, столь непохожие на него представи-
тели аристократической молодежи. Алкивиад, как мы увидим, в юно-
сти очень тесно общался с Сократом. Но Алкивиад, во всяком случае,
на словах был сторонником демократии. А вот другой ученик Сокра-
та — Критий, тоже знатный аристократ, потомок древних афинских
царей, — в ыступал как более откровенный олигарх, решительный
противник демоса и горячий поклонник Спарты. Еще один близкий
к Сократу человек — политик Ферамен — придерживался более уме-
ренных взглядов, но радикальному народовластию тоже отнюдь не
сочувствовал.
* * *
Такова была интеллектуальная обстановка эпохи Пелопоннес-
ской войны. Афины, как и многие государства Греции, находились
в атмосфере нарастающей нестабильности, интенсивного идейного
брожения, может быть, даже разложения. Наиболее оригинальным,
в чем-то даже уникальным порождением этой эпохи был герой этого
очерка — афинский политический деятель и полководец Алкивиад.
Вряд ли кто-нибудь станет спорить с тем, что Алкивиад был, пожа-
луй, самой яркой личностью не только в Афинах, но и во всей Греции
конца V в. до н . э . Карьера Алкивиада оказалась молниеносно корот-
кой и ослепительной; подобно метеору пронесся он по политическо-
му небосводу Эллады, оставив у современников впечатление чего-то
небывалого, неповторимого1. О нем говорили, что он превзошел всех
в греческом мире как доблестями, так и пороками (Nep. Alc. 1); гово-
рили, что двух Алкивиадов Греция бы не вынесла (Plut. A lc. 16)... Им
восхищались и его ненавидели, причем порой одни и те же люди.
Даже его ранняя гибель не остудила страстей: у Алкивиада оста-
вались враги и после смерти. И это несмотря на то, что греки, почти
всегда крайне пристрастные к тому или иному ведущему деятелю
при его жизни, как правило, ощущали раскаяние позже, когда ни-
чего исправить уже было нельзя2. С Алкивиадом получилось не так.
Еще в начале IV в . до н. э ., когда вся политическая обстановка в корне
1
Впрочем, Алкивиад оказывал чарующее воздействие отнюдь не только на своих сов -
ременников. Так, в XIX в. им восхищался выдающийся русский мыслитель К . Н. Леонтьев.
Об отношении Леонтьева к Алкивиаду см.: Бердяев Н.А. Константин Леонтьев: Очерк из
истории русской религиозной мысли // Н. А. Бердяев о русской философии. Ч. 1 . Сверд-
ловск, 1991 . С. 171.
2
Об отношении греков, в частности афинян, к своим политическим лидерам см.:
Knox R.A. “So Mischievous a Beaste”? The Athenian Demos and its Treatment of its Politi-
cians // G&R. 1985. Vol. 32. No 2. P. 132 –161.
152 Часть III. Година междоусобиц
изменилась1 и, казалось бы, многочисленные неоднозначные перипе-
тии его бурной деятельности должны были мирно отойти в небытие,
виднейшие аттические ораторы — Лисий (речи XIV, XV) и Андокид
(речь IV)2 — с оставляют настоящие гневные филиппики по адресу
этого уже покойного афинского лидера, а, кстати заметим, другие
выдающиеся мастера красноречия — Исократ (речь XVI) и позже
Демосфен (речь XXI) — его активно защищают3. Посмертная хула,
повторим, очень нечастая вещь в греческой истории, гораздо более
редкая, нежели посмертная слава. В этом отношении с Алкивиадом
можно сопоставить разве что его философского alter ego — Сокра-
та, другого «овода», возмущавшего в то же самое время спокойствие
афинян. Сократ, как и Алкивиад, в течение довольно значительного
времени после своей трагической кончины оставался фигурой спор-
ной. Еще для Эсхина (I. 173) он — с офист, казненный по заслугам
(и это в годы, когда уже были написаны платоновские диалоги, став-
шие, по сути, развернутой агиограммой Сократа).
Жизнь и деятельность Алкивиада достаточно подробно освеще-
ны античной нарративной традицией. Из источников, повествующих
о нем, прежде всего следует указать на «Историю» Фукидида и «Гре-
ческую историю» Ксенофонта. В этих исторических трактатах Алки-
виад выступает как одно из главных действующих лиц войны между
Афинами и Спартой; Фукидид в соответствии с хронологическими
рамками своего труда рассказывает о начале его карьеры политика
и военачальника, а Ксенофонт — о ее завершающем этапе. Сведения,
сообщаемые Фукидидом и Ксенофонтом, особенно ценны, посколь-
ку исходят от современников событий (зрелые годы первого из них
и молодость второго пришлись именно на период Пелопоннесской
войны), к тому же, скорее всего, лично знавших Алкивиада4.
1
Об изменении «политического климата» в Афинах после Пелопоннесской войны см .:
Strauss B.S . Op. cit. Passim; Mossé C. De l’ostracisme aux procès politiques: le fonctionnement
de la vie politique à Ath ènes // Istituto universitario orientale (Napoli). Annali. Sezione di ar-
cheologia e storia antica. 1 9 85 . Vol. 7 . P. 9 –18; Eadem. La classe politique à Athènes au IVème
siècle // AD. S . 67–77 .
2
Мы придерживаемся мнения, согласно которому автором данной речи, составлен-
ной в начале IV в. до н . э ., вполне мог действительно быть Андокид. См. аргументацию:
Суриков И.Е. Остракизм в Афинах. М ., 2006 . С. 4 2 9 слл . Об этой речи как источнике для
биографии Алкивиада см.: Burn A.R . A Biographical Source on Phaiax and Alkibiades? ([An-
dokides] IV and Plutarch’s Alkibiades) // ClQ. 1 9 54 . Vol. 4. No 3/4. P. 1 3 8 –142 .
3
О посмертной актуальности образа Алкивиада см.: Bianco E. L’attualità di Alcibiade
nel dibattito politico ateniese all’inizio del IV secolo a.C. // RSA. 1 9 9 2–1993 . Vol. 22 –23 . P . 7 –23 .
4
С наибольшей уверенностью это можно говорить о Ксенофонте, поскольку он был
учеником Сократа примерно в те же годы, что и Алкивиад (или чуть позже). Кстати, Ксе-
нофонт пересказывает некоторые важные эпизоды из жизни Алкивиада не только в «Гре-
ческой истории», но и в «Воспоминаниях о Сократе».
153 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
Нельзя не сказать и еще об одном авторе — с овременнике и зна-
комце героя нашего очерка, а именно о комедиографе Аристофане,
в произведениях которого неоднократно упоминается Алкивиад1.
Чрезвычайно характерно, в частности, одно место из комедии «Ля-
гушки» (405 г . до н . э .), которое заслуживает того, чтобы быть приве-
денным полностью (Aristoph. Ran. 1422 sqq.).
Д и о н и с: Скажите же, какого мненья держитесь
Насчет Алкивиада. Город болен им.
Е в р и п и д: Что ж город думает о нем?
Д и о н и с:
Что думает?
Желает, ненавидит, хочет все ж иметь.
А вы какого мненья, расскажите мне?
Е в р и п и д: Мне ненавистен гражданин, что медленен
На помощь государству, на беду же скор.
Кто ловок для себя, ленив для города...
Э с х и л:
Не надо львенка в городе воспитывать.
А вырос он — с ебя заставит слушаться2.
В этом сочиненном драматургом разговоре, происходящем в Аиде
между богом Дионисом и тенями умерших поэтов Эсхила и Еврипи-
да3, наглядно отражена та борьба мнений, что кипела в Афинах во-
круг Алкивиада, та смесь преклонения и ужаса, что испытывали по
отношению к нему сограждане.
Из авторов, современных Алкивиаду, о нем писал также оратор
Антифонт, принадлежавший к ярым недоброжелателям нашего ге-
роя4. Известно, что у Антифонта было произведение под названием
— «Поношения Алкивиада» (Antiph. fr. 66–67
Blass — Thalheim). Оно, судя по всему, представляло собой не речь
в собственном смысле слова, а политический памфлет, содержавший
личные инвективы против Алкивиада5. Вопрос о датировке памфле-
1
Отметим, что и другие комедиографы были к Алкивиаду «неравнодушны». Напри-
мер, о Евполиде и Алкивиаде см .: Milanezi S. Pratiques et censures du rire et de la comédie en
Grèce ancienne // European Review of History. 1 9 95 . Vol. 2. No 1 . P . 1 2 .
2
О нередкой у греческих авторов метафоре льва применительно к политикам, опасным
для государства своей чрезмерной влиятельностью, см.: Dyson G.W. ΛΕΟΝΤΑ ΤΕΚΕΙΝ //
ClQ. 1 92 9 . Vol. 2 3. No 3/4. P. 1 8 6 –195; Суриков И.Е. Antiphontea III: Друзья и враги Анти-
фонта (просопографический этюд) // SH. Т. 8 . М ., 2008. С. 9 0 сл .
3
Подробный анализ сюжета «Лягушек» Аристофана — ни с хождения Диониса в под-
земное царство — с м.: Edmonds R.G. M yths of the Underworld Journey: Plato, Aristophanes,
and the ‘Orphic’ Gold Tablets. Cambridge, 2004 . P . 1 1 1 ff.
4
Суриков И.Е. Antiphontea III ... С. 8 2 сл .
5
О традиции памфлета-инвективы в Афинах этой эпохи см .: Суриков И.Е . Остракизм
в Афинах... С. 4 37.
154 Часть III. Година междоусобиц
та неясен1. Во всяком случае, ясно, что он был написан тогда, когда
вокруг деятельности Алкивиада уже велась острая полемика в афин-
ском общественном мнении — в 410-х гг. до н. э . Апогея полемика до-
стигла в 411 г. до н. э . в связи с готовящимся олигархическим перево-
ротом. Как мы увидим ниже, последний намечался как будто именно
ради примирения с Алкивиадом, но после установления олигархии
усилиями ряда лидеров влиятельных гетерий опальный полководец
не был-таки допущен в полис.
О содержании упомянутого памфлета можно судить по инфор-
мации из него, приводимой Плутархом (Alc. 3). В передаче хероней-
ского биографа Антифонт рассказывает об Алкивиаде довольно-та-
ки гнусные вещи: якобы тот еще мальчиком однажды убежал из дома
к одному из своих любовников, чем едва не опозорил собственных
опекунов — Перикла и Арифрона, а в другой раз в палестре ударом
палки убил кого-то из сопровождавших его афинян. Плутарх, впро-
чем, глубокомысленно прибавляет: «Не следует, однако, верить всей
этой хуле, исходящей от врага, который нимало не скрывал своей не-
нависти (
) к Алкивиаду».
Часто говорят об Алкивиаде и греческие писатели следующего
исторического периода, IV в . до н. э . Мы уже называли в этой связи
имена представителей ораторского искусства — Лисия, Андокида,
Исократа, Демосфена. Алкивиад появляется в качестве одного из
действующих лиц в ряде диалогов Платона, еще одного его «коллеги»
по ученичеству у Сократа. Два диалога платоновского корпуса даже
носят имя Алкивиада («Алкивиад I» и «Алкивиад II»2). Особенно
колоритен его образ в финальной части диалога «Пир»: Алкивиад,
разгоряченный вином, является на праздничное пиршество к поэту
Агафону и произносит энкомий (хвалебную речь) в честь Сократа,
попутно рассказывая историю своих с ним взаимоотношений. Пла-
тон сообщает ценные сведения по генеалогии Алкивиада.
В отличие от Платона, Аристотель в своих этических и полити-
ческих трактатах не уделяет Алкивиаду никакого внимания, — факт
интересный, но не удивительный, если учитывать, что стагирского
мыслителя привлекали преимущественно институциональные аспек-
ты эволюции государственных устройств, а не роль отдельных лич-
1
С. Я. Лурье считал, что это то же самое произведение, которое из других авторов
известно под названием «Политик» (Luria S. Eine politische Schrift des Redners Antiphon
aus Rhamnus // Hermes. 1926. Bd. 61. Ht. 3. S. 343 ff.). Но это — лишь догадка, и у нас нет
уверенности, что она зиждется на достаточно надежных основаниях.
2
Впрочем, существуют сомнения в принадлежности второго из этих диалогов перу
самого Платона. Возможно, он был составлен кем -то из его учеников. Подлинность
«Алкивиада I», или «Алкивиада Большего», не оспаривается. Об этом произведении см .:
Friedländer P. Der grosse Alkibiades: Ein Weg zu Plato. Teil 1 –2 . Bonn, 1921 –1923.
155 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
ностей в их истории1. Во всех дошедших произведениях аристотелев-
ского корпуса Алкивиад упоминается лишь несколько раз (Anal. II.
37b18; Hist. anim. 57 8b28; Poet. 1451b11; Rhet. 1390b28; fr. 443 Rose), да
и то мимоходом. Особенно характерен пассаж из «Поэтики», давае-
мый в ходе известного сравнения Стагиритом поэзии с историей (не в
пользу последней): «...Историк и поэт различаются не тем, что один
пишет стихами, а другой прозою (ведь и Геродота можно переложить
в стихи, но сочинение его все равно останется историей, в стихах ли,
в прозе ли), — нет, различаются они тем, что один говорит о том, что
было, а другой — о том, что могло бы быть. Поэтому поэзия фило-
софичнее и серьезнее истории, ибо поэзия больше говорит об общем,
история — о единичном. Общее есть то, что по необходимости или
вероятности такому-то характеру подобает говорить и делать то-то;
это и стремится показать поэзия, давая героям вымышленные имена.
А единичное — это, например, что сделал или претерпел Алкивиад».
В подобном контексте отношение философа к Алкивиаду рисуется
даже каким-то пренебрежительным.
Из античных авторов позднейшего времени говорят о деятель-
ности Алкивиада Диодор (I в . до н . э .) и Юстин (II–III вв. н. э.) в своих
исторических повествованиях, но они дают мало нового по сравне-
нию с Фукидидом и Ксенофонтом. Для нас несравненно более важ-
но то, что именно к позднеэллинистическому и римскому периодам
относятся дошедшие до нас произведения биографического жанра,
специально посвященные Алкивиаду. В распоряжении ученых име-
ются две таких биографии.
Более ранняя из них написана римским историком I в . до н . э .
Корнелием Непотом; она очень кратка, почти конспективна, к тому
же в ней встречаются фактические ошибки. По-настоящему ценным
следует назвать жизнеописание Алкивиада, принадлежащее Плутар-
ху, очень подробное и богатое материалом. Пожалуй, именно этот
источник следует назвать наиболее информативным из всех при-
влекаемых нами, хотя, безусловно, работая с ним, следует помнить
о том, что Плутарх был отделен от эпохи Пелопоннесской войны бо-
лее чем полутысячелетним хронологическим промежутком и отнюдь
не застрахован от некритического воспроизведения неточных или
субъективных сведений.
Что же касается исследовательской литературы об Алкивиаде,
следует отметить, что в западном антиковедении его фигура доста-
точно популярна2. Он, наряду с некоторыми другими (Периклом, Фе-
1
Ср.: Berve H. Fürstliche Herren zur Zeit der Perserkriege // Die Antike. 1 9 3 6 . Bd. 1 2 . S . 1 .
2
Ср. наблюдения над историографией вопроса: Prandi L. Il P . Lit. Lond. 1 23 e la fortu-
na storiografica di Alcibiade // Aegyptus. 19 9 2 . Vol. 72. No 1/2. P. 3 –21.
156 Часть III. Година междоусобиц
мистоклом, Демосфеном) принадлежит к числу тех немногочислен-
ных политических деятелей классических Афин, жизни которых по-
священо по ряду монографий. Именно на монографиях об Алкивиаде
мы и остановимся в рамках данного краткого историографического
очерка, а довольно многочисленные статьи, трактующие различные
конкретные проблемы и нюансы его карьеры, будут упомянуты в со-
ответствующих местах далее по ходу главы.
Сразу необходимо оговорить, что существуют два основных
(и противостоящих друг другу) подхода к общей оценке деятель-
ности Алкивиада. Эти подходы можно определить как «апологети-
ческий» и «скептический». К первому принадлежат, например (если
говорить пока о работах достаточно давних) книги француза Ж. Ба-
белона1, а в особенной степени — немецкого ученого Ф . Тегера2, ко-
торый, описывая биографию знаменитого афинянина, просто-таки
не скрывает свои симпатии к харизматическим лидерам. С противо-
положных позиций рассматривает нашего героя другой французский
исследователь — Ж. Атцфельд3, весьма критично характеризующий
его вклад в историю Эллады. Небезынтересно то обстоятельство, что
все названные монографии появились на коротком хронологическом
отрезке — накануне и в период Второй мировой войны. Несомненно,
это не случайное совпадение. В годы Гитлера, Сталина, Муссолини,
Франко закономерным было резкое возрастание актуальности темы
яркой, тоталитарной личности. А уже политическими взглядами
того или иного специалиста диктовалось его отношение к подобным
личностям — позитивное или негативное, — которое автоматически
переносилось и на аналогичных деятелей предшествующих эпох, та-
ких, как Алкивиад. Иными словами, похоже, что «спокойное», бес-
пристрастное, чисто научное отношение к этому политику и полко-
водцу не могло выработаться не только в античности, но и в XX в.
Из авторов же послевоенного периода «апологетических» взгля-
дов на Алкивиада (в умеренной форме) придерживался, например,
У. Эллис4. А самым крупным представителем «скептического» под-
хода являлся, безусловно, Э . Бледоу, который в монографии с ха-
рактерным названием «Алкивиад, рассмотренный заново»5 и в серии
статей6 подвергает всю деятельность интересующего нас афинянина
1
Babelon J. Alcibiade, 450 –404 avant J.-C . P., 1935 .
2
Taeger F. A lkibiades. München, 1943 .
3
Hatzfeld J. Alcibiade. Étude sur l’histoire d’Athènes à la fin du V
e
siècle. P ., 1940.
4
Ellis W.M . Alcibiades. L .; N.Y ., 1989 .
5
Bloedow E.F. A lcibiades Reexamined. Wiesbaden, 1973.
6
Bloedow E.F . “Not the Son of Achilles, but Achilles Himself”. Alcibiades’ Entry on the
Political Stage at Athens // Historia. 19 9 0 . Bd. 39 . Ht. 1 . S . 1 –19; Idem. On ‘Nurturing Lions in
the State’: Alcibiades’ Entry on the Political Stage in Athens // Klio. 1 9 9 . Bd. 73. Ht. 1. S . 4 9 –65;
157 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
более жесткой критике, чем кто-либо ранее, весьма низко оценивает
его полководческие и государственные способности.
Существуют на Западе также монографические исследования по
отдельным вопросам, связанным с Алкивиадом, таким как его место
в системе афинских гетерий середины 410-х гг. до н. э .1
или освеще-
ние его деяний в труде Фукидида2.
Что же касается отечественной историографии, то в ней Алки-
виад, кажется, не привлекал почти ничьего внимания. Наиболее под-
робно на русском языке его деятельность (но лишь в единственном
аспекте — ка к предшественника Младшей тирании IV в . до н. э .) ос -
вещена в одной из книг Э. Д . Фролова3. Автору этих строк в свое вре-
мя довелось посвятить Алкивиаду две статьи4; первая из названных
работ представляет собой целостную биографию данного политика,
и именно она легла в основу настоящей главы (но здесь, естественно,
изложение сделано более подробным, с привлечением нового мате-
риала).
* * *
Алкивиад, сын Клиния, из Скамбонидов5 родился около 450 г.
до н. э. По своему происхождению он принадлежал к кругу высшей
афинской аристократии6, был выходцем из семьи с давними и богаты-
Idem. Alcibiades: A Review Article // AHB. 1 9 91 . Vol. 5 . No 1/2. P . 22; Idem. Alcibiades ‘bril-
liant’ or ‘intelligent’? // Historia. 1 99 2 . Bd. 4 1. Ht. 2 . P . 1 39 –157.
1
Aurenche O. Les groupes d’Alcibiade, de Léogoras et de Teucros: Remarques sur la vie
politique athénienne en 415 avant J.C. P ., 1974.
2
Delebecque É. Thucydide et Alcibiade. Aix-en-Provence, 1965; Forde S. The Ambition to
Rule: Alcibiades and the Politics of Imperialism in Thucydides. Ithaca, 1989 . На ту же тему см.:
Stewart D.J. Thucydides, Pausanias, and Alcibiades // ClJ. 19 6 6 . Vol. 6 1 . No 4 . P. 1 45 –152; West-
lake H.D. Studies in Thucydides and Greek History. Bristol, 1989. P. 15 4 –165; Brunt P.A. Stud-
ies in Greek History and Thought. Oxf., 1997. P . 17–46 .
3
Фролов Э.Д. Греческие тираны (IV в . до н. э .). Л., 1972.
4
Суриков И.Е . Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»? // ДВ. 5 . Спе-
циальный выпуск: Историческая биография и персональная история. М ., 2001 . С. 1 9 8 –
225; Он же. Ксенические связи в дипломатии Алкивиада // Античный мир и археология.
Вып. 11 . Саратов, 2002 . С. 4 –13 .
5
Полное имя Алкивиада сообщает Плутарх (Alc. 22) со ссылкой на документальный
источник — обвинительное заявление Фессала, сына Кимона, поданное против Алкивиа-
да в связи с судебным процессом о профанации мистерий (см. ниже). Официальное имя
афинского гражданина в V в . до н. э . в к лю ча л о три компонента: личное имя, патронимик
(«отчество») и демотик (обозначение принадлежности к дему). Скамбониды — а т ти ч е ск ий
дем, из которого происходил Алкивиад, — в х одил в состав городской триттии филы Леон-
тиды и находился почти в центре Афин.
6
Различные аспекты генеалогии Алкивиада в течение длительного времени были
предметом достаточно острых дискуссий в антиковедении. См.: Dittenberger W. Die Familie
des Alkibiades // Hermes. 1 9 0 2 . Bd. 37. Ht. 1 . S . 1–13; Hatzfeld J. Op. cit. P. 5; Taeger F. Al k-
ibiades... S. 1 2; Vanderpool E. The Ostracism of the Elder Alkibiades // Hesperia. 1 95 2 . Vol. 2 1 .
158 Часть III. Година междоусобиц
ми политическими традициями, в которой из поколения в поколение
чередовались имена Алкивиад и Клиний1. К сожалению, точное на-
звание рода, из которого происходил Алкивиад по отцовской линии,
из нарративной традиции с полной уверенностью не восстанавлива-
ется. Известно только, что этот род возводил свои истоки к прослав-
ленному мифологическому герою Аяксу Саламинскому и его сыну
Еврисаку, переселившемуся с Саламина в Афины (Plat. Alc. I. 121a;
Plut. Alc. 1). Определенную путаницу в вопрос о роде Алкивиада вно-
сят аттические ораторы IV в . до н. э. (Isocr. XVI. 25; Demosth. XX I.
144), которым, судя по всему, уже не были исчерпывающе известны
конкретные детали его родословной. В результате в современной
историографии предлагались различные варианты названия этого
рода (Евпатриды, Еврисакиды и др.); уже не столь давно, опираясь
на эпиграфические данные, удалось с некоторой долей уверенности
установить, что интересующий нас род назывался Саламиниями2.
Впрочем, пожалуй, наиболее осторожным будет воздержаться от ка -
тегоричных суждений, тем более что в самом определении сущности
афинского рода между различными исследователями нет единства3,
равно как и в вопросе о том, носили ли все без исключения роды ка -
кие-то строго определенные наименования4.
No 1 . P . 1 –8; Raubitschek A.E. Zur attischen Genealogie // RhM. 1 9 5 5. Bd. 98 . Ht. 3 . S. 25 8 –262;
Thompson W.E . The Kinship of Pericles and Alkibiades // GRBS. 1970. Vol. 1 1. No 1. P. 27–33;
Idem. Attic Kinship Terminology // JHS. 1 971. Vol. 71. P. 1 1 0–113; Bicknell P.J . Studies in
Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden, 1972. P . 9 6–100; Kagan D. The Peace of Nicias and
the Sicilian Expedition. Ithaca, 1981 . P. 6 3; Stanley P.V . The Family Connection of Alcibiades
and Axiochus // GRBS . 1 9 86 . Vol. 27. No 2 . P. 173–181; Ellis W.M . Op. cit. P . 1 –9. Поступав-
шие в XX в . н о в ы е данные на этот счет, особенно эпиграфические (острака — ч ерепки для
голосования при остракизме), заставляли вносить коррективы, порой серьезные. Наконец
в ходе этих корректировок родословное древо Алкивиада, кажется, удалось восстановить
с достаточной определенностью (см. э т о древо в работе: Суриков И.Е. Из истории грече-
ской аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох . М ., 2000 . С. 2 5 1).
1
Фукидид (VIII. 6 . 2) утверждает, что имя Алкивиад было спартанским по проис-
хождению и попало в Афины благодаря ксеническим связям этой семьи со спартанской
знатью. О ксении — обычае сакрального наследственного гостеприимства между аристо-
кратами различных греческих полисов, напоминавшем кавказское куначество, — с м . на и -
более подробно в работе: Herman G. Ritualized Friendship and the Greek City. Cambridge,
1987. Специально о влиянии ксенических связей на ономастику аристократических родов
см.: Idem. Patterns of Name Diffusion within the Greek World and Beyond // ClQ. 19 9 0 . Vol. 4 0.
No 2 . P . 34 9 –363 . Такого рода связи распространялись даже и за пределы греческого мира:
Суриков И.Е . Гостеприимство Креза и афиняне // Закон и обычай гостеприимства в ан -
тичном мире. М., 1999 . С. 72–79.
2
Ferguson W.S . The Salaminioi of Heptaphylai and Sounion // Hesperia. 19 3 8 . Vol. 7 . No 1 .
P. 1 –74; Ellis W.M. Op. cit. P . 9 9 –102.
3
О нашем понимании афинского рода (
) см.: Суриков И.Е . Из истории греческой
аристократии... С. 2 9 слл . Там же приведена относящаяся к вопросу литература.
4
Так, в литературе принято говорить о знатном роде Филаидов. Однако интересно,
что античными авторами это наименование не прилагается ни к одному из известных пред-
159 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
Ближайшие предки Алкивиада играли весьма значительную
роль в политической жизни Афин. Его прадед, носивший одина-
ковое с ним имя, был соратником основателя афинской демокра-
тии Клисфена1. Другой прадед Алкивиада, Клиний, в 480 г. до н. э .
отличился в морском сражении с персами при Артемисии2. Сын
этого последнего Алкивиад (в литературе его обычно называют
Алкивиадом Старшим, чтобы отличать от его знаменитого внука)
был подвергнут остракизму — изгнанию из Афин на десять лет,
а эта мера применялась лишь к наиболее влиятельным политикам,
как правило, аристократического статуса3. Наконец, отец Алки-
виада Клиний принадлежал к ближайшему окружению Перикла.
До нас дошел эпиграфический документ — принятый афинским
народным собранием в начале 440-х гг. по инициативе Клиния
декрет, направленный на упорядочение финансового управления
Афинской морской державой4. В 447 г . до н. э. Клиний, участвуя
в так называемой Первой (или Малой) Пелопоннесской войне, по-
гиб в битве при Коронее5.
Что же касается матери Алкивиада Диномахи, то она происходи-
ла из рода Алкмеонидов, едва ли не самого знаменитого и влиятель-
ставителей рода архаического и классического времени (Мильтиаду, Кимону и др.) См.:
Schachermeyr F. Philaidai // RE. Hlbd. 3 8 . Stuttgart, 1938 . Sp. 2 1 1 3 –2121 . То, что данный
род существовал как некое единство и возводил себя к герою Филею, сыну Аякса Сала-
минского (Herod. VI. 3 5), не вызывает сомнений. Но назывался ли он в VI–V вв . до н . э .
Филаидами — утверждать со стопроцентной уверенностью вряд ли возможно. Поэтому
в литературе предлагалось и другое (конечно, условное) наименование этого рода или его
ветви — Кимониды (например: Davies J.K. Athenian Propertied Families, 600–300 B . C. Oxf.,
1971). Не могло ли аналогичным образом обстоять дело и с родом Алкивиада? Саламинии,
Еврисакиды, Евпатриды, — м ожет быть, все это в равной мере допустимые и в равной мере
условные варианты его названия?
1
Isocr. XVI. 2 6 . Кстати, и сам Клисфен был прадедом Алкивиада по одной из женских
линий.
2
Herod. VIII. 17. Плутарх (Alc. 1), введенный в заблуждение совпадением имени,
отож дествил этого Клиния с отцом Алкивиада. Однако такое отождествление является
ошибочным, поскольку невозможно по хронологическим соображениям.
3
Остракизм Алкивиада Старшего датируется в современной историографии по -раз-
ному — от 480 -х до 460 -х гг. до н. э. (см.: Carcopino J. L’ostracisme athénien. 2 ed. P., 1935 .
P. 11 1 –112; Calderini A. L’ostracismo. M ilano, 1945 . P . 46 –48; Vanderpool E. The Ostracism...;
Phillips D.J. Athenian Ostracism // Hellenika: Essays on Greek Politics and History. North
Ryde, 1982 . P . 2 8; Lang M. Ostraka. Princeton, 1990 . P . 3 1–32). Иногда высказывается мне-
ние, что этот политик изгонялся остракизмом дважды, но оно основано, на наш взгляд, на
неверном понимании одного пассажа из оратора Лисия (XIV. 3 9).
4
IG. I3. 34 . О декрете и его авторе см.: Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Histor-
ical Inscriptions to the End of the Fifth Century B . C. Revised ed. Oxf., 1989. P. 1 17 ff. (No 46).
5
Plut. Alc. 1 . О датировке и историческом контексте битвы при Коронее см.: Строгец-
кий В.М. Полис и империя в классической Греции. Нижний Новгород, 1991 . С. 1 51–152; Бак-
лер Дж. Спарта, Фивы, Афины и равновесие сил в Греции (457–359 гг. до н. э.) // МГОДА.
Ч. 1. С . 8 2–83.
160 Часть III. Година междоусобиц
ного в Афинах1. Отцом Диномахи был Мегакл, видный аристокра-
тический лидер эпохи Греко-персидских войн (кстати, тоже в свое
время подвергшийся остракизму), а ее матерью — Кесира, дочь Клис-
фена2. Таким образом, она являлась двоюродной сестрой Перикла
и родной сестрой его первой жены3. Иными словами, жизнь и дея-
тельность Алкивиада в известной степени может рассматриваться
как часть богатой событиями истории Алкмеонидов. Современные
исследователи нередко прямо называют Алкивиада представителем
рода Алкмеонидов4 и, в принципе, имеют на это основания. Для наше-
го изложения особенно важно то обстоятельство, что он оказывался
ближайшим родственником Перикла — «афинского олимпийца», са-
мого влиятельного гражданина в полисе. Алкивиад был родным пле-
мянником жены Перикла и двоюродным племянником его самого5.
Поэтому не случайно, что, когда наш герой трех лет от роду остался
без отца, его опекуном стал именно Перикл6.
Уже с детства и ранней юности Алкивиад зарекомендовал себя
блестяще одаренной личностью. Он отличался необыкновенной кра-
сотой; от него как бы исходило какое -то непреодолимое очарование,
перед которым не могли устоять даже враги и недоброжелатели мо-
лодого афинского аристократа. Алкивиад рос в обстановке всеоб-
щего почитания и восхищения, о нем знали все Афины. «Целая тол-
па знатных афинян окружала Алкивиада, ходила за ним по пятам,
предупреждала все его желания», — пи шет Плутарх (Alc. 4). Коме-
диограф Аристофан уже в своих ранних произведениях, созданных
в 420-е гг. до н . э . («Пирующие», «Ахарняне», «Осы»), изображает
1
Истории рода Алкмеонидов специально посвящена наша монография: Сури-
ков И.Е . Из истории греческой аристократии...
2
О Кесире см.: Shear T.L. Koisyra: Three Women of Athens // Phoenix. 19 6 3 . Vol. 17. No 2 .
P. 99 –112.
3
О Диномахе см.: Cromey R.D. On Deinomache // Historia. 1 9 8 4 . Bd. 3 3 . Ht. 4. S . 38 5 –
401. Однако автор этой статьи выдвигает не основанную на фактах гипотезу, согласно
которой Диномаха и была первой женой Перикла. Полемику с этой точкой зрения см .:
Суриков И.Е. Женщины в политической жизни позднеархаических и раннеклассических
Афин // Античный мир и его судьбы в последующие века . М ., 1996 . С. 47–48 .
4
Например: Meyer Ed. Geschichte des Altertums. 9 Aufl. Essen, 1984 . Bd. 6 . S . 48 2;
Burn A.R. Pericles and Athens. L ., 1948 . P . 2 3 9; Ellis W.M . Op. cit. P . 2 . Есть, впрочем, и мне -
ние, согласно которому между Алкивиадом и Алкмеонидами были враждебные отноше -
ния: Williams G.W. The Curse of the Alkmaionidai. I II . Themistokles, Perikles, and Alkibia-
des // Hermathena. 1 9 5 2. Vol. 8 0. P. 58 –71.
5
Схему родственных отношений Перикла и Алкивиада см .: Суриков И.Е . Перикл
и Алкмеониды // ВДИ. 19 97. No 4 . С. 24 .
6
Суриков И.Е. К интерпретации имени Арифрона на острака // ВДИ. 2 0 0 0 . No 4 . С. 74
(там же указаны источники). Подопечным Перикла и его брата Арифрона оказался также
младший брат Алкивиада Клиний, которого античные авторы (Plat. Prot. 32 0a; Alc. I . 11 8e;
Athen. XI . 50 6d) называют слабоумным.
161 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
Алкивиада как яркого представителя афинской «золотой молоде-
жи». Естественно, что в таких условиях будущий герой Пелопон-
несской войны вырос человеком до крайности избалованным и даже
развращенным. Он вел исключительно экстравагантную жизнь, пере-
полненную пьяными кутежами и беспорядочными любовными связя-
ми. Плутарх передает целый ряд связанных с этим анекдотов1, кото-
рые вряд ли имеет смысл здесь подробно пересказывать, но о самых
характерных из них, пожалуй, стоит упомянуть. «Алкивиад явился
однажды к учителю грамматики и попросил сочинения Гомера. Тот
ответил, что Гомера у него нет, тогда Алкивиад ударил его кулаком
и ушел» (Plut. A lc. 7). В другой раз он в пьяном виде и с компанией
друзей пришел на пир к одному из афинян, забрал со столов поло-
вину стоявшей там золотой и серебряной посуды и удалился. Обес-
кураженный хозяин заметил, однако, что его эксцентричный гость
«обнаружил сдержанность и снисходительность: ведь он оставил
нам эту половину, меж тем как мог забрать всё»2. Алкивиад — таково
создающееся впечатление — считал, что для него нет ничего недоз-
воленного, а сограждане только укрепляли в нем эту уверенность,
прощая ему все выходки за его обаяние3.
Как-то юный Алкивиад поспорил с друзьями, что без всякой
вины публично ударит Гиппоника, сына Каллия из рода Кериков —
богатейшего из афинян, кроме того, занимавшего одну из важней-
ших в полисе жреческих должностей4, человека уже немолодого, —
и действительно сделал это. Однако на следующий день он «пришел
к дому Гиппоника, постучался, предстал перед хозяином и, сбросив
с плеч гиматий, предал себя в его руки, чтобы самому претерпеть по-
бои и понести заслуженную кару» (Plut. Alc. 8). Гиппоник, конечно,
был растроган таким поведением Алкивиада, простил ему обиду,
а позже даже выдал за него замуж свою дочь Гиппарету.
Впрочем, этот брак не был счастливым. Уже после смерти Гип-
поника Гиппарета, удрученная полным невниманием со стороны су-
пруга, его постоянными изменами, ушла от него к своему брату Кал-
1
О них см .: Duff T. Plutarch on the Childhood of Alkibiades (Alc. 2 –3) // Proceedings of
the Cambridge Philological Society. 20 0 3 . Vol. 4 9 . P . 8 9 –113.
2
Plut. Alc. 4 . Интересно, что этим обиженным хозяином был не кто иной, как Анит,
будущий обвинитель Сократа.
3
Ср.: Plut. Alc. 1 6 (о более позднем периоде деятельности Алкивиада): «Добровольные
пожертвования, щедрость хорега, дары городу, в пышности которых он не знал себе рав-
ных, слава предков, сила слова, красота и крепость тела в соединении с воинским опытом
и отвагой заставляли афинян прощать Алкивиаду всё остальное, относиться к нему терпи-
мо и всякий раз подбирать для его выходок самые мягкие названия, именуя их то шутками,
то даже добрыми делами».
4
Гиппоник был дадухом (факелоносцем) в элевсинском культе Деметры.
162 Часть III. Година междоусобиц
лию и решила подать на развод. Бракоразводный процесс1, если он
осуществлялся по инициативе женщины, был в Афинах достаточно
долгой и сложной процедурой; от добивавшейся развода гражданки
требовалось, в частности, собственноручно подать жалобу архонту
на городской площади — Агоре. «Когда, повинуясь закону, она (Гип-
парета. — И. С .) уже подавала требование, явился Алкивиад, вне-
запно схватил ее и понес через всю площадь домой, причем никто не
посмел вступиться и вырвать женщину из его рук», — рассказывает
Плутарх (Alc. 8) и затем поучительным тоном добавляет: «...При-
мененное им насилие никто не счел ни противозаконным, ни бесче-
ловечным: по-видимому, закон для того и приводит в общественное
место женщину, покидающую своего супруга, чтобы предоставить
последнему возможность вступить с ней в переговоры и попытаться
удержать ее».
Разумеется, Алкивиад боролся не за саму Гиппарету, а за огром-
ное приданое, которое он с нею получил и которое в случае развода
должно было вернуться обратно в семью женщины. Несчастная жена
Алкивиада довольно скоро умерла; известно о двух детях от их бра-
ка — сыне, который тоже был назван Алкивиадом, и дочери (ее имя
не сохранилось).
Вполне справедливо пишет об Алкивиаде римский биограф Не-
пот: «Был он щедрым, блистательным в обиходе и во всем образе жиз-
ни, обходительным, обаятельным и умеющим ловко приноровиться
к случаю; и он же в свободное время, когда дела не требовали душев-
ного напряжения, оказывался изнеженным, беспутным, сластолюби-
вым и разнузданным, так что все дивились, как в одном человеке ужи-
ваются такие противоречия и такие разные природные свойства»2.
Больше всего бросалось в глаза непомерное честолюбие и тщеславие
Алкивиада, его стремление любыми способами выделиться из массы
сограждан, «быть не как все». Это проявлялось даже в мелочах. Так,
на своем боевом щите он приказал изобразить не родовую эмблему,
как было принято3, а Эрота с молнией в руке, сам же щит сделать по-
золоченным. Для завоевания славы и престижа Алкивиад не останав-
ливался ни перед какими денежными тратами, тем более что он был
1
См. об афинских бракоразводных процедурах: Jones J.W . The Law and Legal Theory of
the Greeks: An Introduction. Oxf., 1956 . P . 1 8 1 ff.; Cohn-Haft L. Divorce in Classical Athens //
JHS. 1995. Vol. 115. P. 1 –14.
2
Nep. Alc. 1 . Многие античные авторы говорят в связи с Алкивиадом о таком высоко ценив-
шемся качестве, как
(«величие души»).
3
Об эмблемах (
) афинских аристократических родов, иногда не вполне верно
называемых в историографии «гербами», см.: Seltman C.T. Athens, its History and Coinage
before the Persian Invasion. Cambridge, 1924 . P. 3 3 ff.; Hopper R.J . A Note on Aristophanes,
Lysistrata 665 –70 // ClQ. 1960. Vol. 10. No 2. P. 242 –247.
163 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
очень богат и, кроме того, как упоминалось, получил большое прида-
ное за Гиппаретой. Он неоднократно добровольно принимал на себя
разного рода литургии — общественные повинности, налагавшиеся
на наиболее состоятельных граждан в пользу государства: триерар-
хии (Thuc. VI. 61. 5), хорегии (Andoc. IV. 20–21; Thuc. VI. 16. 3; Plut.
Alc. 16), эпидосисы, т . е. денежные пожертвования (Plut. Alc. 10). Ал-
кивиад чрезвычайно активно участвовал в панэллинских спортивных
состязаниях, причем в той дисциплине, которая считалась самой по-
четной, — в колесничных бегах. Он стал победителем в Немейских,
Пифийских, Панафинейских играх (Plut. Alc. 16; Paus. I. 22. 7; Athen.
XII. 5 34d); ниже у нас еще пойдет речь о его триумфальном выступле-
нии на Олимпийских играх 416 г . до н . э . Тому же престижу служил
и весь стиль жизни Алкивиада, необычайно пышный и роскошный.
Еще Эдуард Мейер высказывал предположение, что Перикл про-
чил Алкивиада в свои политические преемники, поскольку его собст-
венные сыновья Ксантипп и Парал никакими талантами не блистали1.
Так или не так (каких-либо позитивных аргументов в защиту этой
точки зрения вроде бы нет), несомненно, во всяком случае, что отно-
шение самого Алкивиада к своему опекуну осложнялось некоторыми
нюансами. Имела место, в частности, ревность молодого аристокра-
та к лидеру афинского полиса; поклонники Алкивиада нашептывали
ему, «что стоит ему взяться за государственные дела, как он разом не
только затмит всех прочих военачальников и народных любимцев, но
и самого Перикла превзойдет могуществом и славою среди греков»
(Plut. Alc. 6).
Да и в целом Перикл и Алкивиад были слишком уж разными
людьми; по отношению к ним можно даже в известной мере говорить
о конфликте поколений. Алкивиад решительно не желал принимать
тех правил политической жизни в демократических Афинах, кото-
рым неукоснительно следовал Перикл. Широко известным стало
заявление Алкивиада по поводу тщательной подготовки Перикла
к отчетам перед народным собранием: «А не лучше ли было бы ему
подумать о том, как вообще не давать отчетов?» (Plut. Alc. 7). Ксе-
нофонт (Mem. I. 2. 40–46) передает чрезвычайно интересную беседу
между Периклом и Алкивиадом, не достигшим еще двадцатилетнего
возраста. В ходе этого разговора, предметом которого было опре-
деление закона, юноша, пользуясь различными ухищрениями софи-
1
Третий сын Перикла — Перикл Младший — с о временем стал способным полковод-
цем. Однако во время, о котором идет речь, он не мог приниматься в расчет, поскольку
считался незаконнорожденным (он родился от второй жены Перикла — не афинянки Ас-
пасии и получил гражданские права по предсмертному ходатайству отца лишь в первые
годы Пелопоннесской войны).
164 Часть III. Година междоусобиц
стической эристики, буквально загоняет «афинского олимпийца»
в угол, заставляя того признать, что закон и беззаконие — одно и то
же. Не приходится сомневаться в том, что данный эпизод, описанный
современником, не выдуман1.
Таким образом, Алкивиад уже с молодых лет блестяще владел
искусством спора, да и в целом был наделен редким даром крас-
норечия (Plut. Alc. 10), что, безусловно, имело большое значение
в условиях афинской демократии, когда все вопросы государствен-
ной жизни решались путем открытого обсуждения и дискуссии2.
В дополнение к природной одаренности, он, естественно, получил
прекрасное образование, как и подобало отпрыску знатного рода,
готовящемуся к политической деятельности. Юный Алкивиад мно-
го общался с подвизавшимися в Афинах софистами. Особенное же
значение имели его отношения с Сократом — мыслителем, которого,
как отмечалось выше, современники воспринимали всецело в контек-
сте софистического движения3, но который в действительности был
непримиримым идейным противником софистов, отстаивая сущест-
вование объективной истины и возможность ее отыскания.
Дружба Сократа и Алкивиада вошла в легенду. Талантливого
юношу привлекало в «босоногом мудреце» то, что он, в отличие от
прочих многочисленных поклонников, не потакал его порочным на-
клонностям, а, напротив, старался их приглушать, воспитывая в нем
стремление к истинной доблести (Plut. Alc. 4–6). Далеко не всегда
и не во всем это удавалось; зачастую дурные влияния брали верх. Тем
не менее в течение определенного, довольно значительного времени
философ и молодой аристократ были почти неразлучны.
С Сократом напрямую связаны первые эпизоды военной карьеры
Алкивиада (Plut. A lc. 7). В 432 г . до н . э. Алкивиад в восемнадцатилет-
нем возрасте отправился в свой первый поход и участвовал в осаде
города Потидеи на Халкидике (северное побережье Эгейского моря)4.
В этом военном мероприятии принимал участие и Сократ, даже жив-
ший с Алкивиадом в одной палатке. В одной из битв с осажденными
Сократ спас Алкивиада от гибели. Следует сказать, что последний от-
платил добром за добро и несколько лет спустя (в 424 г . до н . э ., уже
1
См. об этой сцене: Harris E.M . Antigone the Lawyer, or the Ambiguities of Nomos //
LCAG. P. 25.
2
Hansen M.H. The Athenian Assembly: In the Age of Demosthenes. Oxf., 1987. P . 4 9 ff.
3
Так, в комедии Аристофана «Облака» Сократ выведен именно как злонамеренный
софист, достойный всяческого порицания.
4
Осада афинянами Потидеи стала, как известно, одним из главных непосредственных
предлогов для начала Пелопоннесской войны. Об этом событии см.: Badian E. From Pla-
taea to Potidaea: Studies in the History and Historiography of the Pentecontaetia. Baltimore,
1993. P. 138 ff.
165 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
в ходе Пелопоннесской войны) в неудачном для афинян сражении при
Делии (в Беотии) сам, служа уже в коннице, пришел на выручку Сок-
рату, отступавшему в рядах гоплитов и подвергавшемуся опасности.
Отношения Сократа и Алкивиада1 прекрасно укладываются
в чрезвычайно характерную для древнегреческой цивилизации мо-
дель дружбы-ученичества зрелого мужа и юноши, дружбы, не сво-
бодной от эротических оттенков2. Характерно, что и впоследствии
Алкивиад всегда сохранял теплые и даже восторженные чувства
к Сократу. В отличие от другого известного сократовского учени-
ка — своего сверстника Крития, будущего главы «Тридцати тира-
нов» — он отнюдь не порвал с учителем3. При этом следует помнить,
что Алкивиада привлекали в учении Сократа прежде всего его эли-
тарные, аристократические и даже антидемократические стороны4,
в частности, настояние философа на том, что управление государст-
вом должно принадлежать не «совершенно невежественным» пред-
ставителям демоса, а «знающим», «лучшим» людям. Нет надобности
говорить, что к этим «лучшим» Алкивиад в первую очередь причи-
слял себя, прекрасно осознавая (и даже, пожалуй, переоценивая)
свои многочисленные таланты. Как ни парадоксально, учение Сок-
рата с его проповедью «умеренности» и «самопознания» для Алки-
виада оказывалось, наоборот, катализатором властных амбиций. Его
огромное властолюбие закономерно влекло за собой подчеркнутую
беспринципность, уверенность в том, что для достижения цели под-
ходят любые средства. Подобно «титанам Возрождения» или ниц-
шеанскому «сверхчеловеку», Алкивиад, похоже, искренне считал
себя стоящим «по ту сторону добра и зла». Его намерения просто не
могли рано или поздно не вступить в острый конфликт с основны-
ми принципами афинской демократии, поскольку пределом желаний
для Алкивиада могла стать лишь единоличная, тираническая власть
в полисе5.
1
См. о них подробно: Farenga V. Citizen and Self in Ancient Greece: Individuals Perform-
ing Justice and the Law. Cambridge, 2006 . P. 471–535 .
2
Об отношениях такого рода см.: Bremmer J.N. Adolescents, Symposion and Pederasty //
Sympotica: A Symposium on the Symposion. Oxf., 1990 . P. 1 3 8 –148. Об истоках таких отно -
шений (инициационные ритуалы) и древнеиндийских параллелях см .: Семенцов В.С. Про-
блема трансляции традиционной культуры на примере судьбы Бхагавадгиты // Восток —
Запад: Исследования. Переводы. Публикации. М ., 1988 . С . 5 –32 .
3
О разрыве Крития с Сократом см .: Xen. Hell. I . 2 . 3 0 –31 . Впоследствии Критий откры-
то перешел в лагерь софистов, став одним из крупнейших их представителей. Подробнее
о нем будет говориться в следующей главе.
4
Об элитаризме и антидемократизме политических взглядов Сократа см ., в частности:
Фролов Э.Д. Огни Диоскуров: Античные теории переустройства общества и государства.
Л., 1984 . С. 8 3 слл .
5
Ср.: Берве Г. Тираны Греции. Ростов н/Д, 1997. С. 25 8 слл .
166 Часть III. Година междоусобиц
* * *
Естественно, будучи осторожным, Алкивиад вовсе не торопил-
ся раскрывать демосу свои истинные планы. Напротив, выступив на
поприще публичной политики, он стремился заслужить репутацию
влиятельного защитника народных интересов, и в большинстве слу-
чаев это ему удавалось. Главным инструментом политической борь-
бы в Афинах второй половины V в. до н. э . были гетерии1 — объе-
динения нескольких десятков граждан во главе с «харизматическим
лидером», чаще всего аристократического происхождения. Вождем
одной из таких гетерий и стал Алкивиад2.
Активная политическая деятельность Алкивиада началась в 420 г .
до н. э.3
при следующих обстоятельствах. Незадолго до того по ини-
циативе видного афинского полководца Никия был заключен мир со
Спартой, завершивший первый период Пелопоннесской войны. Ал-
кивиад выступил решительным противником этого мира и привер-
женцем возобновления военных действий. Античные авторы (Thuc.
V. 43; Plut. Alc. 14) сообщают, что руководили им при этом чисто лич-
ные причины. Алкивиад был недоволен тем, что спартанские послы,
прибывшие для заключения мира, предпочли вести переговоры не че-
рез него (хотя он считался спартанским проксеном в Афинах и в пре-
дыдущие годы оказал спартанцам некоторые услуги4), а через Никия,
считая его более опытным и влиятельным. Это был удар по самолю-
бию молодого политика; несомненно, завидовал Алкивиад и самому
Никию, вполне основательно считая его своим главным соперником.
Под знаком вражды Никия и Алкивиада проходила вся афинская по-
литическая жизнь последующих нескольких лет.
В 420 г . до н . э . Алкивиад впервые стал одним из десяти страте-
гов5, и затем избирался на эту должность еще пять лет подряд. Долж-
ность стратега давала занимавшему ее гражданину ряд важных пре-
рогатив, в том числе право законодательной инициативы и прямой
1
Об афинских гетериях см .: Суриков И.Е. Демократия и гетерии: некоторые аспекты
политической жизни Афин V в . до н. э . / / ВЧОАМ. С . 8 9 –99 . Там же приведена более ран-
няя литература об этих объединениях.
2
О персональном составе гетерии Алкивиада см.: Aurenche O. Op. cit. P . 5 6 –65 .
3
О первых годах политической деятельности Алкивиада подробно см .: Kagan D. The
Peace on Nicias... P . 17 ff.
4
При поддержании дипломатических отношений друг с другом греческие полисы опи -
рались на институт проксении — общественного гостеприимства, в чем-то напоминавший
нынешние консульства. Алкивиад был потомственным спартанским проксеном в Афинах.
5
Fornara Ch.W . The Athenian Board of Generals from 501 to 404 . Wiesbaden, 1971. P . 4 2 ff.
Стратеги избирались в Афинах сроком на один год и были не только командующими вой-
ском, но и играли важнейшую роль в гражданской жизни полиса . Возрастной ценз для
занятия должности стратега составлял 30 лет . Таким образом, Алкивиад был избран на эту
должность сразу же, как только это позволил сделать его возраст.
167 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
апелляции к народному собранию. Воспользовавшись этим, Алкиви-
ад уже в первый год своего пребывания в должности круто изменил
внешнюю политику Афин1, добившись заключения союзного догово-
ра с Аргосом — сильнейшим после Спарты полисом Пелопоннеса,
никогда не входившим в Пелопоннесский союз и неизменно сохра-
нявшим враждебность к нему2. К афино-аргосскому альянсу присо-
единились, также по инициативе Алкивиада, еще два важных пело-
поннесских полиса — Мантинея и Элида, разорвавшие ради этого
союзные отношения со Спартой3.
Создание новой коалиции было первым известным нам проявле-
нием дипломатического таланта Алкивиада. Здесь следует сказать,
что этого политического деятеля по справедливости можно назвать
крупнейшим дипломатом не только Афин, но и всей Греции конца
V в . до н. э . На этом поприще он в течение всей своей сознательной
жизни осуществлял чрезвычайно интенсивную деятельность, в ходе
которой буквально покрыл греческие полисы и сопредельные госу-
дарства грандиозной сетью союзов личного характера, замыкавших-
ся непосредственно на его персоне. Все эти союзы служили не только
и, вероятно, даже не столько Афинам, сколько самому Алкивиаду,
какую бы позицию он в тот или иной конкретный момент ни занимал,
где бы ни находился, на чьей бы стороне ни стоял4.
Было совершенно очевидно, что сколоченный Алкивиадом союз
направлялся своим острием против Спарты и Пелопоннесской лиги;
он позволял Афинам создать плацдарм на самом Пелопоннесе и пра-
ктически сразу начать развивать там дальнейшие успехи, подчиняя
своему влиянию некоторые другие города полуострова, например,
Патры в Ахайе (Thuc. V. 52 sqq.). Учитывая, что Никиев мир со Спар-
той de iure оставался в силе, ситуация оказывалась в высшей степени
двусмысленной. Для выяснения отношений и предъявления претен-
зий в Афины прибыло спартанское посольство. Однако Алкивиад,
проведя ловкую интригу, дискредитировал послов перед афинским
народным собранием и сорвал их миссию (Plut. Alc. 14). Никию после
1
О военно -политических взглядах Алкивиада см.: Bengtson H. Zu den strategischen
Konzeptionen des Alkibiades. München, 1979; Welwei K.-W . Polis und Arché: Kleine Schriften
zu Gesellschafts- und Herrschaftsstrukturen in der griechischen Welt. Stuttgart, 2000 . S . 2 1 2 ff .
2
О враждебных отношениях Аргоса со Спартой см.: Lambrinoudakis V.K. Argolida:
Archaeological Sites and Museums. Athens, s. a. P. 13 .
3
О создании союза Афин с Аргосом, Мантинеей и Элидой см.: Thuc. V. 4 0 –48; Plut.
Alc. 15.
4
Дипломатической деятельности Алкивиада специально посвящена наша работа: Су-
риков И.Е . Ксенические связи... См. т а кже: Luppino E. La laicizzazione della prossenia. Il caso
di Alcibiade // Religione e politica nel mondo antico. Milano, 1981 . P.73–79; Herman G. Ritual-
ized Friendship...; Mitchell L.G . Greek Bearing Gifts: The Public Use of Private Relationships in
the Greek World, 435 –323 B . C. Cambridge, 1997. P. 10 1 f.
168 Часть III. Година междоусобиц
этого стоило огромного труда отговорить спартанцев от немедлен-
ного разрыва мирного договора.
Как мы видели еще в предыдущей главе, в Греции сложилась
чрезвычайно тревожная и напряженная ситуация: формально меж-
ду Афинской архэ и Пелопоннесским союзом сохранялись мирные
отношения, фактически же то тут, то там начинали происходить
локальные вооруженные столкновения. Разумеется, в обострении
обстановки отнюдь не следует винить только Алкивиада. Да, он же -
лал этого, но главное заключалось в другом — его субъективные чая-
ния находились в соответствии с объективными тенденциями эпохи.
Недаром его популярность в среде афинских граждан на протяжении
первой половины 410-х гг . до н. э . росла и росла. Стало быть, экспан-
сионистские замыслы молодого политика находили отклик в душах
соотечественников. Ведь Никиев мир не разрешил никаких противо-
речий, существовавших между Афинами и Спартой, и явился, можно
сказать, «эрзац-миром». Возобновление военных действий было не-
избежно. И в этом плане Алкивиад более трезво и реально оценивал
ситуацию, чем тот же Никий, который продолжал тешиться иллюзи-
ями о прочности установившегося в Элладе спокойствия.
В 419 г. до н. э . афиняне с подачи Алкивиада обвинили лакедемо-
нян в нарушении условий Никиева мира и объявили их агрессорами
(Thuc. V . 56. 3), хотя в действительности дело обстояло скорее проти-
воположным образом. В следующем году, опираясь на силы создан-
ной Алкивиадом коалиции, афинский полис даже решился — чуть ли
не единственный раз за всё время Пелопоннесской войны! — б росить
открытый вызов Спарте в сухопутном сражении. Эта битва, прохо-
дившая почти на подступах к Лаконике (при Мантинее, в Аркадии)
закончилась, конечно, победой Спарты (спартанская фаланга к тому
времени еще не имела себе равных в греческом мире и не знала пора-
жений), но победой далеко не разгромной; сражение шло почти на
равных1. К тому же данная военная неудача почти никак не ухудшила
общих позиций Афин, поскольку, заручившись поддержкой доста-
точно могущественного Аргоса, отвлекавшего на себя силы спартан-
цев, они могли чувствовать себя вне непосредственной опасности.
Аргос вообще занимал особое место в стратегических планах Ал-
кивиада на рассматриваемом сейчас хронологическом отрезке. Без
сомнения, не случайно блистательный афинянин в 417 г . до н. э . при-
ложил усилия к тому, чтобы Аргос, находившийся довольно далеко
от моря, приступил к строительству собственных «длинных стен».
1
О битве при Мантинее наиболее подробно см.: Kagan D. The Peace of Nicias... P . 1 07–
137.
169 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
Алкивиад даже для этой цели «привез из Афин каменотесов и ма-
стеров-строителей» (Plut. Alc. 15). А в следующем году он еще раз
прибыл в аргосский полис — на этот раз с тем, чтобы очистить его от
потенциально нелояльных, лаконофильских элементов; 300 аргосцев
были арестованы и отправлены в заключение на острова (Thuc. V. 84.
1).
Все эти крайне важные для Афин отношения с Аргосом Алкивиад
поддерживал, опираясь на свои личные ксенические связи в назван-
ном пелопоннесском городе. Фукидид (VI. 61. 3) говорит о «друзьях
Алкивиада в Аргосе» (
). По
некоторым сведениям (Isocr. XVI. 9; Plut. Alc. 23), именно в Аргосе,
у своих гостеприимцев, Алкивиад скрывался первое время после сво-
его заочного осуждения на смерть в Афинах, и лишь потом, когда
афинские послы потребовали у аргивян выдать его, вынужден был
бежать в Спарту. Впрочем, не исключено, что в данном случае про-
изошло наложение друг на друга историй Алкивиада и Фемистокла,
которого полувеком ранее афиняне подобным образом пытались вы-
требовать из Аргоса1. Во всяком случае, более надежный источник —
Фукидид (VI. 88. 9) — ни чего не говорит о пребывании Алкивиада
в Аргосе в этот период. Согласно его изложению, Алкивиад, бежав
из Великой Греции в Пелопоннес, сразу через элидскую Киллену
прибыл в Спарту.
Кстати, Фукидид (VI. 29. 3; VI. 61. 5) сообщает, что в сицилийской
экспедиции афинян принял участие аргосский контингент, причем
этого добился именно Алкивиад. Размер отряда не указан, и вряд ли
он был большим, но дело не в численности, а в принципе: самим фак-
том присутствия аргосцев в афинском войске демонстрировалась
дружественность двух государств. Насколько был прав Алкивиад,
крепя связи между Афинами и Аргосом, — можно судить хотя бы по
следующему обстоятельству. В последующие годы афино-аргосские
отношения расстроились, и каков результат? Если бы на финальном
этапе Пелопоннесской войны Аргос оказал бы хоть какую-нибудь
помощь Афинам, если бы он продолжал отвлекать на себя часть
спартанских сил, — не приходится сомневаться в том, что победа да-
лась бы лакедемонянам значительно труднее, если вообще далась бы.
В 416 г . до н . э . афиняне попытались принудить к подчинению
им нейтральный дорийский остров Мелос (Южные Киклады), а ког-
да это не удалось, начали военную операцию против него. Мелосцы
не могли, конечно, долго сопротивляться значительно превосходя-
щим силам противника; не выдержав длительной осады, они сдались.
1
Forrest W.G . Themistokles and Argos // ClQ. 1 9 60 . Vol. 1 0. No 2 . P . 2 21 –241 .
170 Часть III. Година междоусобиц
Афинское народное собрание решило судьбу побежденных остро-
витян с ужасающей жестокостью: было поставлено перебить всех
взрослых мужчин и обратить в рабство женщин и детей, а на острове
поселить афинских колонистов1 (Thuc. V . 116. 4). Инициатором этой
бесчеловечной (хотя, впрочем, не столь уж и уникальной в годы Пе-
лопоннесской войны) меры2 был, по сведениям некоторых источни-
ков, не кто иной, как Алкивиад (Andoc. IV. 22; Plut. Alc. 16).
Тот же год ознаменовался еще одной блистательной победой
в жизни героя нашего очерка, однако на этот раз победой не военной,
а атлетической. На Олимпийских играх 416 г . до н . э. он добился тако-
го триумфа в колесничных бегах, какой ни до того, ни после того не
выпадал на долю ни одного из греков. Выставив на состязаниях семь
колесниц3, Алкивиад занял сразу первое, второе и третье места4. Эта
невиданная победа стоила ему, конечно, весьма изрядных трат, но
зато после нее он мог с полным основанием считать себя самым зна-
менитым человеком не только в Афинах, но и во всём греческом мире.
1
См.: Касаткина Н.А. Афинские колонии времен Пелопоннесской войны // ИИАО.
1991. С. 2 6 –27.
2
Оценка покорения Мелоса как совершенно чудовищной по жестокости акции в сов-
ременной историографии почти единодушна. См. отражение этого общего мнения в мо-
нографии, специально посвященной событию: Will W. Der Untergang von Melos: Machtpo-
litik im Urteil des Thukydides und einiger Zeitgenossen. Bonn, 2006 . Особняком стоит мнение
Э. Босуорта. Этот исследователь фактически возлагает вину за происшедшее на самих
мелосцев: если бы те сразу приняли условия, предлагаемые противником, то вошли бы
в число афинских союзников и стали бы платить форос, как сотни других полисов, то есть
с ними не случилось бы ничего экстраординарно ужасного. При имевшем место полном
неравенстве в силах, не оставлявшем Мелосу никаких шансов, решение граждан остро-
ва (точнее, находившегося у власти олигархического правительства) все-таки оказать
сопротивление было, можно сказать, вполне осознанным коллективным самоубийством.
См.: Bosworth A.B. The Humanitarian Aspect of the Melian Dialogue // JHS. 1 9 93 . Vol. 11 3 .
P. 3 0 –44 . Воздержимся от комментирования подобной позиции, на наш взгляд, отдающей
цинизмом. Заметим только, что, если уж искать оправдания для действий афинян, то оно
будет заключаться в другом: истребление ими мелосцев отнюдь не было чем -то экстра-
ординарным в контексте Пелопоннесской войны, когда взаимное ожесточение достигло
предела. Еще в 427 г. до н. э . сп артанцы и их союзники точно так же поступили с жителями
Платей, когда этот город был после длительной осады взят .
3
Победителем в колесничных бегах считался не возница, а владелец упряжки (хотя
владелец нередко выступал и в качестве возницы). Поэтому одно лицо могло занять на
состязаниях сразу несколько первых мест . Впоследствии возникло подозрение, что одна
из упряжек, выставленных Алкивиадом (едва ли не победившая, которой правил он сам),
была обманно записана им на свое имя, а на деле принадлежала другому афинянину. Уже
после смерти Алкивиада этот инцидент дал повод к судебному процессу против его сына .
От этого процесса до наших дней дошла XVI речь Исократа.
4
Об этом говорится в победной песни (эпиникии) в честь Алкивиада, написанной поэ -
том Еврипидом (Eur. Epinic. fr. 1 Page). Фукидид (VI. 1 6 . 2) говорит о первом, втором и чет -
вертом местах, но, на наш взгляд, песнь Еврипида, написанная непосредственно по следам
событий, точнее передает факты. См. об описываемых событиях: Bowra C.M . Euripides’
Epinician for Alcibiades // Historia. 1 9 60 . Bd. 9 . Ht. 1. S. 68 –79.
171 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
Вот как описывает оратор Андокид (IV. 3 0) поведение Алкивиада
во время рассматриваемых Олимпийских игр: «Обратите внимание на
то, как вообще он обставил свое пребывание в Олимпии. Персидский
шатер, превосходящий вдвое палатку официальной делегации, ему
привезли эфесцы; жертвенных животных и корм для лошадей доста-
вили хиосцы; поставку вина и прочие расходы он возложил на лесбос-
цев». Перед нами просто-таки парадоксальная картина; даже труд-
но представить, чтобы в Греции V в. до н . э. афинский политический
деятель, пусть даже и крупный, был окружен подобным почитанием,
побуждавшим оказывать ему едва ли не сверхчеловеческие, героиче-
ские почести. Вероятно, не случайно так отличились в лести именно
те полисы Афинской архэ, которые находились в Малой Азии и на
близлежащих островах. Можно вспомнить, что довольно-таки скоро
после описываемых здесь событий именно в том же регионе имел ме-
сто факт, исключительно значимый и для религиозной, и для полити-
ческой эволюции греческого мира: спартанский наварх Лисандр был
провозглашен богом. Похоже, чуть ранее Лисандра что-то аналогич-
ное готовилось Алкивиаду. Через несколько лет процесс мог бы дойти
до своего логического завершения, но он был прерван первой опалой
Алкивиада в 415 г . до н . э ., о которой речь пойдет чуть ниже.
Хотели ли малоазийские союзники, воздавая экстраординарные
почести этому харизматическому лидеру, продемонстрировать тем
самым верноподданнические чувства к центру Архэ, к Афинам (ото-
ждествляя таким образом полис и его виднейшего представителя)?
В принципе, исключать этого нельзя, но впечатление у очевидцев
складывалось в значительной мере иное, даже противоположное:
«город Паллады» как бы отступал в плен, а на первый план выдви-
галась одна блистательная личность, которой все были готовы слу-
жить.
* * *
С 415 г. до н. э . с ледует начать отсчет наиболее бурного, богато-
го событиями и неоднозначного (к тому же лучше всего освещенно-
го в источниках) периода жизни и деятельности Алкивиада. Весной
этого года он выступил главным инициатором самого грандиозного
и самого неоднозначного военного предприятия афинян — морской
экспедиции на Сицилию1. В народном собрании кипели острые деба-
ты между Алкивиадом и основным противником его плана — о сто-
1
О подготовке и осуществлении Сицилийской экспедиции наиболее подробно расска-
зывает Фукидид, почти целиком посвятивший этой странице греческой истории шестую
и седьмую книги своего труда. В современной литературе самый детальный разбор этой
страницы греческой истории см. о пят ь же в книге: Kagan D. The Peace of Nicias... P. 157–353 .
172 Часть III. Година междоусобиц
рожным Никием. В конце концов афинский демос принял решение,
неожиданное и не слишком дальновидное, но вполне в своем духе:
назначить командующими силами вторжения в ранге стратегов-ав-
тократоров1 Алкивиада и Никия, а также третьего полководца — Ла-
маха, который, очевидно, должен был играть роль компромиссной
фигуры, сглаживать неизбежные противоречия между двумя своими
коллегами.
Как мы попытались доказать в предыдущей главе, именно той же
самой весной состоялся остракизм (кстати, последний в афинской
истории), в ходе которого опасности десятилетнего изгнания из по-
лиса подвергались как Никий, так и Алкивиад. Однако по итогам го-
лосования оба они остались в Афинах, а изгнанным оказался демагог
Гипербол, сам же и предложивший согражданам прибегнуть к этой
мере2.
Буквально за считаные дни до отплытия флота на Сицилию (се-
редина лета 415 г . до н. э .3) в Афинах случился потрясший всех ин-
цидент. Ночью некие злоумышленники кощунственно изуродовали
гермы — ч т имые изображения бога Гермеса, во множестве стоявшие
на городских улицах. «Афиняне, — п ишет Фукидид (VI. 27. 3), —
приняли повреждение герм весьма близко к сердцу, считая это про-
исшествие зловещим предзнаменованием для исхода экспедиции,
и приписывали его заговорщикам, замышлявшим переворот и свер-
жение демократии». Началось следствие; были назначены награды
доносчикам. Политические противники Алкивиада заявляли, что со-
вершенное святотатство — дело рук его самого и его гетерии. Более
абсурдного обвинения нельзя было придумать: Алкивиаду в описы-
ваемый момент меньше всего было нужно предпринимать какие бы
то ни было действия, которые могли повести к публичному скандалу
с религиозным оттенком и, возможно, в конечном счете даже к срыву
взлелеянного им военного предприятия4. Скорее можно считать, что
1
Стратеги-автократоры в Афинах назначались крайне редко, поскольку эта долж-
ность предусматривала наделение своего носителя чрезвычайными полномочиями . В част-
ности, стратег-автократор, в отличие от обычного стратега, не был обязан согласовывать
свои действия с народным собранием или каким -либо другим органом власти .
2
Последняя специальная зарубежная работа об упомянутом событии: Rhodes P.J. The
Ostracism of Hyperbolus // Ritual, Finance, Politics: Athenian Democratic Accounts Presented
to D. Lewis. Oxf., 1994 . P . 8 5 –98 . О Гиперболе см.: Карпюк С.Г . Гипербол, «человек негод-
ный» // ВДИ. 1998. No 4. С. 142 –156.
3
Датировка начала Сицилийской экспедиции: Thuc. VI. 3 0 . 1; Plut. Alc. 1 8 . Около того
же времени в Афинах проходил ежегодный праздник в честь Адониса, сопровождавшийся
траурными ритуалами, и это совпадение было воспринято афинянами как дурной знак .
См.: Furley W.D . Die Adonis-Feier in Athen, 415 v . Chr. // Ktema. 1 9 88 . No 13. P. 13 –19 .
4
Ehrenberg V. From Solon to Socrates: Greek History and Civilization during the 6
th
and 5
th
Centuries B. C. L., 1968 . P. 29 1 –292 .
173 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
повреждение герм было организовано, наоборот, его недоброжела-
телями, стремившимися максимально осложнить ему жизнь. Однако
афинский демос, находившийся в состоянии крайнего нервного воз-
буждения, готов был верить любым наветам1.
Между тем, в числе прочих поступил донос, согласно которому
Алкивиад был причастен к другому кощунству: он со своими дру-
зьями изображал на своих пирушках священнейший религиозный
ритуал — Элевсинские мистерии в честь Деметры2. Вне сомнения,
это обвинение выглядело более основательным, чем первое: выход-
ки подобного рода были вполне в духе Алкивиада, известного своим
экстравагантным образом жизни и пренебрегавшего общеприняты-
ми нормами поведения. Однако, если профанация мистерий с его
стороны и имела место, вряд ли у нее была какая-то политическая
подоплека.
Как бы то ни было, Алкивиад требовал немедленного суда,
надеясь опровергнуть все обвинения. Однако его враги, понимая,
что присутствие в Афинах преданного своему командующему войска
может привести к благоприятному для него исходу процесса, убе-
дили народное собрание отложить его проведение: «Пусть плывет
в добрый час, а после окончания войны пусть возвратится и держит
ответ перед теми же самыми законами» (Plut. Alc. 19). С неспокойной
душой, с тяготеющей над ним угрозой осуждения отправился Алки-
виад на запад Средиземноморья.
Тем не менее, прибыв к берегам Южной Италии и Сицилии, он
уже начал успешные военные действия (хотя постоянные разногла-
1
В связи с мотивами одного из доносов см.: Wallace R.W. Charmides, Agariste and Da-
mon: Andokides 1. 16 // ClQ. 1992. Vol. 42. No. 2. P. 328 –335.
2
О религиозном и политическом значении Элевсинских мистерий в V в . до н . э . с м.:
Clinton K. The Eleusinian Mysteries and Panhellenism in Democratic Athens // The Archaeol-
ogy of Athens and Attica under the Democracy. Oxf., 1994 . P . 16 1 –172; Parker R. Polytheism
and Society at Athens. Oxf., 2005. P . 3 27 ff. Из литературы по тесно связанным между собой
судебным процессам о повреждении герм и о профанации мистерий см .: Фролов Э.Д. Со-
циально-политическая борьба в Афинах в конце V века до н . э . Л., 1964; Суриков И.Е . Де-
мократия и гетерии...; Никитюк Е.В. Процессы по обвинению в нечестии (асебейе) в Афи-
нах во второй половине V в . до н . э . / /АМ. С . 1 32 –133; Lewis D.M . After the Profanation
of the Mysteries // Ancient Society and Institutions. Oxf., 1966 . P . 177–191; Wedel W. von.
Die politischen Prozesse im Athen des fünften Jahrhundert. Ein Beitrag zur Entwicklung der at-
tischen Demokratie zum Rechtsstaat // Bullettino dell’Istituto di diritto romano “Vittorio Scia-
loja”. 1 971. Vol. 1 3 . P . 1 4 3 f.; Aurenche O. Op. cit. Passim; Powell C.A. Religion and the Sicilian
Expedition // Historia. 1 979. Bd. 28 . Ht. 1 . S . 1 5 –31; Murray O. The Affair of the Mysteries:
Democracy and the Drinking Group // Sympotica: A Symposium on the Symposion. Oxf., 1990 .
P. 1 49 –161; Prandi L. Il caso di Alcibiade. Profanazione dei Misteri e ripristino della processi-
one eleusina // IUP. P . 4 1–50; Eadem. I ‘tempi’ del processo di Alcibiade nel 415 a.C. // PeP.
P. 65 –70; Graf F. Die Mysterienprozeß // GPAA. S . 11 4 –127. Источник, наиболее обстоятель-
но повествующий об этих процессах, — I -я речь Андокида.
174 Часть III. Година междоусобиц
сия с Никием давали о себе знать)1, когда за ним внезапно прибыл из
Афин государственный корабль «Саламиния» с вызовом на суд: всё
время его отсутствия следствие по делу о кощунствах продолжалось,
и, наконец, обвинители Алкивиада решили, что «компромата» на
него собрано достаточно и что подходящий момент наступил. Резон-
но полагая, что ничего хорошего в Афинах его не ожидает, Алкиви-
ад предпочел не искушать судьбу и спастись бегством. Он «на своем
корабле вместе с другими взятыми под подозрение людьми отплыл
из Сицилии, сопровождаемый “Саламинией”, якобы в Афины. Одна-
ко, прибыв в Фурийскую область, Алкивиад и его друзья не поплы-
ли дальше и скрылись, боясь возвратиться и предстать перед судом
из-за клеветнических обвинений против них. Люди с “Саламинии”
бросились за ними, но после безуспешных поисков через некоторое
время отплыли на родину» (Thuc. VI. 61. 6–7; ср. Plut. Alc. 22).
Кстати говоря, все эти события фактически обезглавили сицилий-
скую экспедицию, оставив флот без наиболее талантливого воена-
чальника. Верховное командование перешло к Никию (Ламах вско-
ре погиб), а он, напомним уже не в первый раз, совершенно не верил
в успех этой акции и изначально был ее решительным противником.
Как известно, экспедиция завершилась катастрофическим разгромом
афинского войска при Сиракузах в 413 г . до н . э . и стала переломным
эпизодом Пелопоннесской войны, после которого стратегическая
инициатива перешла на сторону Спарты. Ничего удивительного в этом
не было; тем не менее временами афиняне на Сицилии находились
буквально в двух шагах от победы. Остается только гадать, как разви-
вались бы события, если бы их силами руководил не нерешительный
и к тому же серьезно заболевший Никий, а энергичный и уверенный
в успехе Алкивиад. Приходится констатировать, что, не будь несколь-
ких роковых случайностей, вся дальнейшая судьба греческого мира
могла бы сложиться во многом иначе, нежели она сложилась в дейст-
вительности. Подробнее об этом шла речь в предыдущей главе.
Суд над Алкивиадом в Афинах состоялся in absentia. Он имел
форму исангелии; интересно, что обвинителем являлся сын Кимо-
на Фессал, ничем другим за всю свою жизнь не прославившийся2.
1
О действиях Алкивиада в Южной Италии и Сицилии см.: Thuc. VI. 4 4 –52; Plut. Alc. 20 .
2
Белох в связи с этим отмечает, что против Алкивиада объединились представители
старинной знати (такие, как Фессал) и радикальные демократы (во главе с Андроклом).
См.: Белох Ю. Греческая история в двух томах . 3-е изд. М ., 2009 . Т . 2 . С. 3 3 . Однако здесь
нам видится некоторая схематизация. Говоря о классических Афинах, ни в коем случае
нельзя противопоставлять друг другу демократов и аристократов (тем самым имплицитно
предполагая, что последние были обязательно олигархами и противниками народовла-
стия). В действительности всё гораздо сложнее, как нам уже неоднократно приходилось
писать (например: АГ-2. С. 2 24 сл.; Суриков И.Е . Солнце Эллады: История афинской демо-
175 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
Плутарх (Alc. 22) полностью приводит текст обвинения: «Фессал,
сын Кимона, из дема Лакиады, обвиняет Алкивиада, сына Клиния,
из дема Скамбониды, в том, что он нанес оскорбление богиням
Деметре и Коре: в своем доме на глазах у товарищей он подражал
(
) тайным священнодействиям, облаченный в столу,
в какую облекается верховный жрец, когда являет святыни, и себя
именовал верховным жрецом, Политиона — факелоносцем, Феодора
из дема Фегея — глашатаем, остальных же приятелей называл мис-
тами и эпоптами — вопреки законам и установлениям Евмолпидов,
Кериков и элевсинских жрецов».
Возможно, не лишним будет оговорить следующее обстоятельст-
во: напрасно зачастую в литературе Алкивиаду приписывают изде-
вательское пародирование Элевсинских мистерий. Как видим, в этом
его не уличает даже обвинитель. В данном случае имело место не
пародирование, а профанирование сакрального ритуала, то есть про-
ведение его в неподобающее время, в неподобающем месте, а глав-
ное — лицами, не имевшими на то никаких полномочий. Источники
не дают повода говорить об элементе насмешки или издевательства
в действиях Алкивиада. Нам представляется, что, организовав мисте-
рии «в домашних условиях», последний поступал, напротив, вполне
серьезно и намеревался таким своеобразным способом лишний раз
заручиться поддержкой богов перед началом возложенного на него
крупномасштабного и небезопасного военного мероприятия.
Поскольку подсудимый бежал, результат процесса нетрудно
было предугадать. Обвиняемый был заочно приговорен к смертной
казни с конфискацией имущества1; кроме того, всем афинским жре-
цам было поручено предать его проклятию2. Как сообщает Плутарх
(Alc. 22), Алкивиад, узнав о смертном приговоре, воскликнул: «А я
докажу им, что я еще жив!». К зиме того же года он появился в Спар-
те и предложил свои услуги тамошним властям3.
кратии. СПб., 2008 . С. 6 6 слл.); сплошь и рядом представители аристократии придержива-
лись вполне демократических воззрений, а весьма многие из приверженцев олигархии от -
нюдь не могли похвастаться знатным происхождением. Помимо прочего, мы показываем
в отдельной работе, что тогдашний «главный демагог» Андрокл, возможно, принадлежал
к боковой ветви рода Филаидов, иными словами, был родственником того же Фессала. См.:
Суриков И.Е. Новые наблюдения в связи с ономастико -просопографическим материалом
афинских остраконов // Вопросы эпиграфики. 2 0 09 . Вып. 3 . С. 1 0 2 –127.
1
Имеется интересная группа эпиграфических документов, так называемые «Аттиче-
ские стелы» (IG. I3. 4 2 1 sqq.) — о пи с ь конфискованного имущества Алкивиада и других
членов его гетерии, осужденных по делу о кощунствах.
2
Schmidt G. Fluch und Frevel als Elemente politischer Propaganda im Vor- und Umfeld des
Peloponnesischen Krieges // RSA. 19 9 0 . Vol. 2 0 . P . 2 9.
3
О «спартанском» периоде деятельности Алкивиада, кроме соответствующих разде-
лов в посвященных ему биографических работах, см .: Kebric R.B. Implications of Alcibiades’
176 Часть III. Година междоусобиц
Лакедемоняне не могли и мечтать о таком подарке судьбы: их
советником оказался лучший из вражеских полководцев, прекрасно
осведомленный обо всех сильных и слабых сторонах афинской воен-
ной организации. Его рекомендации могли оказаться незаменимы-
ми. И действительно, Алкивиад дал спартанскому командованию ряд
ценных советов, которые в совокупности представляли собой прин-
ципиально новый план военных действий.
Прежде всего, он настоятельно убеждал их оказать помощь оса-
жденным афинским войском и флотом Сиракузам, по поводу чего
Спарта долгое время колебалась (Thuc. VI. 91. 1; Plut. Alc. 23). Когда
же наконец на подмогу сиракузянам был послан спартанский полко-
водец Гилипп, это в конечном счете и повело к плачевному для афи-
нян итогу их сицилийской экспедиции. Далее, Алкивиад предложил
возобновить вооруженный натиск непосредственно на Афины, пре-
кращенный со времени Никиева мира, причем сменить тактику (Thuc.
VI. 91. 6; Plut. Alc. 23). Если в первое десятилетие Пелопоннесской
войны спартанцы ограничивались ежегодными летними вторжения-
ми в Аттику и опустошением сельскохозяйственных угодий, то те-
перь (в 413 г. до н. э .) они по совету Алкивиада захватили крепость
Декелею на севере области и превратили ее в свой постоянный плац-
дарм на территории противника. Отныне и до конца войны в Декелее
круглый год находился спартанский гарнизон, являвшийся источни-
ком перманентной опасности для афинян. Укрепление войском Пе-
лопоннесского союза Декелеи стало очередным тяжелым ударом по
афинскому полису.
Оказавшись в Спарте, Алкивиад резко изменил весь свой образ
жизни. Казалось, не осталось и следа от прежнего изнеженного ще-
голя, который еще недавно, командуя флотом, приказывал делать
для себя «особые вырезы в палубе на триерах, чтобы спать помяг-
че — в постели, уложенной на ремни, а не брошенной на голые до-
ски» (Plut. Alc. 16). Восхищая самих суровых лаконян, афинский бе-
глец с легкостью перенимал все их обычаи — носил простую одежду,
купался в холодной воде, ел знаменитую спартанскую черную по-
хлебку. Кстати, и впоследствии, где бы ни оказывался Алкивиад, он
тут же, подобно хамелеону, приспосабливался к новым условиям. По
словам Плутарха (Alc. 23), «в Спарте он не выходил из гимнасия, был
непритязателен и угрюм, в Ионии — изнежен, сластолюбив, беспечен,
во Фракии беспробудно пьянствовал, в Фессалии не слезал с коня,
при дворе сатрапа Тиссаферна в роскоши, спеси и пышности не усту-
Relationship with the Ephor Endius // Historia. 1 976. Bd. 2 5 . Ht. 2 . S . 2 4 9–252; Idem. Impli-
cations of Alcibiades’ Relationship with Endius // Mnemosyne. 1 976. Vol. 2 9. Fasc. 1 . P . 72–78;
Vickers M. Alcibiades at Sparta // ClQ. 19 9 5 . Vol. 4 5 . No 2. P. 3 3 9 ff.
177 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
пал даже персам». Непот (Alc. 11) добавляет, что, находясь в Беотии,
Алкивиад превзошел всех «в трудолюбии и телесных упражнениях».
Однако под всеми этими личинами скрывался прежний Алкивиад.
Воспользовавшись отсутствием спартанского царя Агида II, коман-
довавшего гарнизоном в Декелее, он вступил в любовную связь с его
женой Тимеей, которая даже родила от Алкивиада сына1. Агид, за -
подозрив неладное, стал с тех пор врагом Алкивиада.
* * *
Последний период Пелопоннесской войны (Декелейская, или
Ионийская война) явно начинался под знаком преимущества Спар-
ты. От Афин, почувствовав их ослабление, один за другим стали
отпадать, переходя на сторону пелопоннесцев, союзники — члены
Афинской архэ, полисы Ионии, островов Эгейского моря, зоны Чер-
номорских проливов. Это, помимо прочего, серьезно ослабляло фи-
нансовую мощь Афин, основывавшуюся в весьма значительной мере
на ежегодной подати (форосе), собиравшейся с союзных городов:
теперь от этого источника доходов пришлось отказаться. Однако
афиняне отнюдь не опустили руки; они собирались с силами, настра-
ивались на продолжение борьбы и в сжатые сроки построили новый
флот взамен потерянного на Сицилии. Было ясно, что окончательно-
го поражения Афин не добиться, пока они господствуют на море, где
и должен был решаться исход афино-спартанского противостояния2.
Спарта приходила к пониманию необходимости для победы со -
здания военно-морских сил, сопоставимых по мощи с афинскими.
Но для этого она не имела ни традиций, ни, самое главное, денеж-
ных средств. Проблема финансирования строительства флота была
решена путем ряда договоренностей с персидским царем Дарием II
и его малоазийскими сатрапами3. По условиям этих соглашений пер-
сы начали субсидировать спартанцев, которые в ответ обязывались
1
Этот сын, названный Леотихидом, впоследствии, после смерти Агида, даже претен-
довал на его престол, но проиграл борьбу младшему брату Агида — Агесилаю, которого
поддерживал Лисандр.
2
Афины, соединенные коридором «Длинных стен» со своим портом Пиреем, не мо -
гли быть доведены до капитуляции осадой, поскольку всегда имели возможность получать
продовольствие морем; искусство же брать крепости штурмом у греков V в . до н. э. еще
практически отсутствовало.
3
О спартано-персидских дипломатических контактах и договорах этих лет см.:
Рунг Э.В. Договор Беотия // МГОДА. Ч. 1 . С. 1 1 3 –134 . В связи с причинами фактического
вступления Персии в Пелопоннесскую войну на стороне Спарты см. т акже: Рунг Э.В . Афи-
ны и мятеж Аморга // SH. Т. 5 . М., 2005 . С. 23 слл. Свои исследования по греко-персидским
отношениям в целом (в том числе и на интересующем нас хронологическом отрезке) этот
ученый недавно обобщил в фундаментальной монографии: Рунг Э.В. Греция и Ахеменид-
ская держава: История дипломатических отношений в VI–IV вв . до н. э . СПб., 2008 .
178 Часть III. Година междоусобиц
после окончания Пелопоннесской войны возвратить под их владыче-
ство греческие города Малой Азии, отвоеванные у Ахеменидов еще
в ходе Греко-персидских войн. Естественно, Дария в высшей степени
устраивал такой поворот событий: ведь теперь он мог, руководству-
ясь принципом «разделяй и властвуй», изнурять Грецию междоусоб-
ной войной и тем самым упрочивать свое влияние в ней. На персид-
ские деньги Спарта построила флот; приобретать же навыки морско-
го дела предстояло при помощи Алкивиада.
В 412 г . до н. э. спартанский флот вышел в Эгеиду и направился
к берегам Ионии с целью помощи отпавшим от Афин полисам. Ал-
кивиад находился при флоте (официальный статус его не вполне
ясен) и действовал очень удачно; пользуясь своими старыми связя-
ми, он переманил на спартанскую сторону целый ряд членов Афин-
ской архэ, в том числе таких влиятельных, как Хиос и Милет (Thuc.
VIII. 6. 3; VIII. 17. 3). Однако очередными успехами Алкивиад опять
нажил себе завистников, на этот раз в кругу спартанских властей,
в конце концов отдавших тайное распоряжение умертвить афиняни-
на. Узнав об этих происках, тот в очередной раз вынужден был спа-
саться бегством.
На этот раз он нашел убежище и покровительство в Сардах, при
дворе персидского сатрапа Лидии Тиссаферна1. Тиссаферн, на-
сколько о нем известно из античных источников, отличался непри-
язнью к грекам и греческому образу жизни. Тем не менее афинскому
изгнаннику за короткий срок удалось буквально очаровать сурового
перса. Тиссаферн следовал большинству советов Алкивиада, назы-
вал его своим другом и даже переименовал в его честь лучший из сво-
их садов. Алкивиад же давал сатрапу разного рода стратегические
рекомендации. В частности, по его предложению Тиссаферн значи-
тельно урезал финансовую помощь спартанцам.
Естественно, узы дружбы с Тиссаферном Алкивиад активнейшим
образом использовал при своих тайных переговорах с афинянами,
имевших целью его возвращение на родину, о котором он, ставший
изгнанником не по своей воле, постоянно помышлял. Теперь же для
его примирения с согражданами наступил удобный момент. В афин-
ском флоте, стоявшем в это время на острове Самос, возникло дви-
жение в пользу Алкивиада. Тот дал знать, что готов вновь перейти
на сторону Афин и даже склонить персов к помощи им, но ставил
1
Thuc. VIII. 45 sqq.; Plut. Alc. 24 sqq. О колоритной фигуре Тиссаферна, который на
протяжении длительного хронологического отрезка играл весьма значительную роль
в Греко-персидских отношениях, см .: Рунг Э.В. Античные историки о происхождении
и родственных связях Тиссаферна // Античность: события и исследователи. Казань, 1999 .
С. 6 0 –67; Westlake H.D. Tissaphernes in Thucydides // ClQ. 1 9 85 . Vol. 3 5. Ht. 1 . P . 4 3–54 .
179 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
условием этого ликвидацию афинской демократии, вынесшей ему
смертный приговор (Thuc. VIII. 47. 2; Plut. Alc. 25).
В 411 г . до н. э . уполномоченные от флота прибыли в Афины. Там
их усилиями демократия была действительно свергнута, но это при-
вело к достаточно неожиданным результатам: на несколько месяцев
в городе утвердился жесткий олигархический, симпатизирующий
Спарте режим («правительство Четырехсот»). Об упомянутых здесь
событиях будет подробно говориться в следующей главе, поэтому
здесь мы затрагиваем их только в минимальном объеме — постольку,
поскольку они связаны с судьбой Алкивиада.
В планы олигархов на самом деле отнюдь не входила забота о воз-
вращении опального полководца, поскольку они не желали продол-
жать войну; напротив, новые афинские власти тут же начали перего-
воры о мире с Пелопоннесским союзом. В этих условиях афинский
флот на Самосе отказался признать олигархический переворот и под-
чиняться Четыремстам1. Моряки сместили командовавших флотом
стратегов, избрали на их место новых из своей среды — граждан,
имевших репутацию убежденных сторонников демократии,
— и...
опять-таки пригласили Алкивиада (Thuc. VIII. 81–82; Plut. Alc. 26),
поскольку иного выхода из ситуации не предвиделось. Так Алкивиад
оказался на Самосе и вновь принял на себя командование афински-
ми морскими силами2. Воины призывали его немедленно вести флот
на Афины, чтобы уничтожить проспартанское правительство. Однако
новый командующий не поддался эмоциям и убедил своих подчинен-
ных не отвлекаться от основной задачи — ведения военных действий
против спартанского флота. Следует сказать, что Алкивиад, памятуя
о тяготеющем над ним смертном приговоре, пока не спешил в родной
город, надеясь предварительно зарекомендовать себя новыми военны-
ми подвигами. В самих же Афинах режим Четырехсот в том же году
рухнул и был заменен более умеренной олигархией («правительство
Пяти тысяч»), которая приняла официальное решение возвратить Ал-
кивиада из изгнания (Thuc. VIII. 9 7 . 3; Plut. A lc. 27)3. Спустя некоторое
время афинская демократия была полностью восстановлена.
1
Афинский флот, комплектовавшийся из беднейших граждан, как правило, был глав -
ной опорой демократии.
2
Интересно, что Алкивиад и в свое недолговременное пребывание на Самосе ухи-
трился прижить детей, причем отнюдь не с гетерами. Впоследствии некоторые самосские
аристократы возводили свое происхождение к Алкивиаду. Среди них, в частности, был
Дурид — т иран острова и видный историк раннеэллинистической эпохи (Duris FGrHist. 76
F70). Ср.: Shipley G. A History of Samos 800 –188 B . C. Oxf., 1987. P . 1 24 . Известно, что Дурид
писал об Алкивиаде, но, впрочем, с риторическими прикрасами (Plut. Alc. 32).
3
Вопрос о возвращении Алкивиада был в эти годы в Афинах настолько популярен, что
в имплицитной форме отразился в трагедиях Софокла и Еврипида, комедиях Аристофана.
180 Часть III. Година междоусобиц
С 411 г. до н. э . начинается грандиозный триумф Алкивиада, длив-
шийся без перерывов около четырех лет, серия громких побед над
спартанцами, достигнутых прежде всего благодаря его полководче-
скому таланту1. В результате этих побед Пелопоннесская война вновь
оказалась на грани стратегического перелома; перед Афинами в оче-
редной раз забрезжил луч победы, во всяком случае, перевес оказал-
ся на их стороне. Поведя флот с Самоса в район Черноморских про-
ливов, Алкивиад сразу же нанес спартанским силам поражение при
Абидосе. После этого успеха он не отказал себе в удовольствии по-
хвастаться успехами перед своим высокопоставленным персидским
другом — Тиссаферном — и отправился к нему на единственной три-
ере, везя с собой подарки (Xen. Hell. I. 1. 9; Plut. Alc. 27). Но на этот
раз сатрап Лидии, опасаясь гнева царя за нарушение соглашений со
Спартой, встретил Алкивиада более чем холодно и даже заточил его
в темницу в Сардах, из которой, впрочем, тому месяц спустя удалось
бежать, вернувшись на театр военных действий.
В ближайшее же время Алкивиад одержал новую победу над
спартанцами, одновременно на суше и на море, в сражении при Ки-
зике. Спартанцы подверглись просто-таки сокрушительному разгро-
му; их флот был частью уничтожен, частью захвачен, а его главноко-
мандующий (наварх) Миндар погиб2. И в дальнейшем афиняне под
главенством Алкивиада продолжали развивать достигнутый успех.
Черноморские проливы были полностью очищены от спартанских
и союзных с ними вооруженных сил; афиняне восстановили свой
контроль над этим исключительно важным в стратегическом отно-
шении регионом. В конце концов, в их руках оказался крупнейший
греческий полис на Боспоре Фракийском — Византий3. Афинская
архэ возрождалась, но о возобновлении регулярных сборов фороса
См.: Vickers M. Alcibiades on Stage: Philoctetes and Cyclops // Historia. 1 987. Bd. 3 6 . Ht. 2 .
S. 171–197; Idem. A lcibiades on Stage: Thesmophoriazusae and Helen // Historia. 1 9 8 9. Bd. 38 .
Ht. 1 . S. 4 1 –65; Idem. A lcibiades on Stage: Aristophanes’ Birds // Historia. 1 98 9 . Bd. 38 . Ht. 3 .
S. 267–299 .
1
Наиболее подробно об этом периоде деятельности Алкивиада рассказывает Ксе-
нофонт (Hell. I . 1 –4). В сражениях со спартанцами этих лет сыграли свою роль и другие
афинские полководцы: Фрасибул, Фрасилл, Ферамен. Однако их вклад в победы был зна-
чительно меньшим .
2
Вскоре после битвы афиняне перехватили письмо оставшихся в живых спартанцев
властям на родине. Письмо в кратком лаконическом стиле гласило: «Корыта погибли.
Миндар преставился. Экипаж голодает. Как быть, не знаем» (Xen. Hell. I . 1. 2 3; письмо при-
ведено историком на лаконском варианте дорийского диалекта и в целом в тексте создает
довольно-таки комический эффект, что попытался передать и переводчик — С . Я. Лурье).
«Корытами» (пожалуй, даже «дровами» —
) лакедемоняне, привычные к войне на
суше, презрительно называли военные суда.
3
О взятии Византия см.: Xen. Hell. I . 3 . 1 4 –22; Diod. XI I I . 6 6 –67; Plut. Alc. 3 1 .
181 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
думать теперь уже не приходилось. В этой ситуации Алкивиад изо-
брел новый способ пополнения государственной казны. В местечке
Хрисополь (также на Боспоре Фракийском) он учредил таможню для
взимания десятипроцентной пошлины с кораблей, идущих в Эгей-
ское море из Понта Эвксинского1. В ходе своих действий Алкивиа-
ду, в числе прочего, удалось установить дружественные отношения
с еще одним знатным персом — Фарнабазом, сатрапом Геллеспонт-
ской (или Даскилейской) Фригии, ранее также поддерживавшим
спартанцев2.
Лишь в 407 г. до н . э., в ореоле победителя и, можно сказать, спа-
сителя отечества, бывший изгнанник и беглец3 решился-таки отпра-
виться в Афины. Тем не менее его гнели некоторые опасения, когда
он со всем блеском, во главе победоносного флота входил в пирей-
скую гавань. Однако эти опасения оказались безосновательными:
весь город, ликуя, вышел встречать героя. Как рассказывает Плутарх
(Alc. 32), «все бежали к нему, выкрикивали его имя, приветствовали
его, шли за ним следом, увенчивали венками, если удавалось протис-
нуться поближе, те же, кому этого не удавалось, старались разгля-
деть его издали; люди постарше показывали его молодым». Торже-
ство и ликование было полное.
Естественно, смертный приговор Алкивиаду был отменен, конфи-
скованное имущество возвращено, наложенные проклятия торжест-
венно сняты. Алкивиад получил целый ряд наград и в конце концов
вопреки всем афинским обычаям был провозглашен стратегом-ав-
тократором, единственным главнокомандующим всеми сухопутны-
1
Xen. Hell. I . 1 . 22 . Морская торговля между греческими полисами Причерноморья
и Балканской Грецией уже в V в . до н. э. была весьма интенсивной. Особенно активно экс -
портировали понтийские греки в метрополию зерно. См.: Суриков И.Е . Историко-геогра-
фические проблемы понтийской экспедиции Перикла // ВДИ. 1 99 9 . No 2. С. 9 8 –114.
2
Фарнабаз, управлявший Даскилейской сатрапией около 40 лет, точно так же, как
и Тиссаферн, занимал весьма значимое место в греко-персидских отношениях . Но он,
очевидно, был настроен более эллинофильски, нежели Тиссаферн, и подобное отношение
к грекам передал своим потомкам. Так, сын Фарнабаза Артабаз породнился со знаменитой
семьей родосских полководцев Ментора и Мемнона. В связи с Фарнабазом см . э к з от и че -
скую гипотезу, выдвинутую в работе: Lebedev A. Pharnabazos, the Diviner of Hermes. Two
Ostraka with Curse Letters from Olbia // ZPE. 1 9 96 . Bd. 1 1 2 . S . 2 6 8–278. По мнению А. В . Ле-
бедева, Фарнабаз, отстраненный от управления сатрапией, на старости лет оказался
в Ольвии, где подвизался в качестве нищенствующего мага -прорицателя. Представить вы -
сокородного персидского вельможу в подобной роли крайне трудно, чтобы не сказать —
невозможно (особенно если учитывать, что сын Фарнабаза оставался сатрапом и, надо
думать, не допустил бы, чтобы отец жил подаяниями в периферийном греческом полисе).
Жесткую, но справедливую критику пересказанной здесь гипотезы см .: Vinogradov J.G.,
Rusjaeva A.S . Phantasmomagica Olbiopolitana // ZPE. 1 9 9 8. Bd. 1 2 1 . S . 1 53 –164 .
3
Уже за некоторое время до этого афинское народное собрание официально утверди-
ло Алкивиада в должности стратега (Xen. Hell. I . 4 . 1 0).
182 Часть III. Година междоусобиц
ми и морскими силами1. Эта была высшая точка его карьеры. Оста-
валось сделать какой-нибудь последний шаг, чтобы объявить себя
единоличным правителем государства, то есть захватить тираниче-
скую власть; граждане, измученные войной и внутриполитической
нестабильностью, могли и не оказать значительного сопротивления.
Однако этого последнего шага Алкивиад так и не сделал, в отличие
от сиракузского аристократа Дионисия, который буквально два года
спустя при очень похожих обстоятельствах стал тираном в своем го-
роде, крупнейшим представителем позднеклассической тирании2.
О причинах этого можно долго спорить. Во всяком случае, ясно,
что дело не в личной нерешительности или пассивности Алкивиада. Со-
гласно всем имеющимся о нем сведениям, он был человеком в высшей
степени деятельным, отважным, склонным к риску. Скорее можно го-
ворить о том, что в его сознании были еще достаточно сильны элементы
полисного менталитета. При всем своем властолюбии и пренебреже-
нии общепринятыми нормами, при всех монархических замашках, он
вырос и сформировался как личность в обстановке афинской демокра-
тии, в принципе однозначно отвергавшей любые проявления единовла-
стия, и порвать с ее традициями было для него не так-то и просто3.
Могут заметить, правда, что сыграло свою роль и другое обстоя-
тельство: Алкивиад, в отличие от Дионисия, не располагал гвардией
наемников, на которую он мог бы опереться при установлении тира-
нии. Но нужны ли ему были и наемники в обстановке столь полного
почитания, когда его едва ли не боготворили?
Стоит упомянуть об одном эпизоде из времени пребывания Алки-
виада в Афинах, эпизоде, может быть, не столь уж и значительном, но,
на наш взгляд, характерном. Уже несколько лет, с тех пор, как спар-
танцы укрепили Декелею и стали контролировать многие дороги в Ат-
тике, афиняне не могли полноценно проводить одно из самых дорогих
их сердцу празднеств — упоминавшиеся выше Элевсинские мистерии
в честь Деметры и Персефоны. Одним из главных ритуалов Мисте-
рий была торжественная процессия из Афин в Элевсин, в святилище
«Двух богинь»4. Теперь от этой процессии пришлось отказаться из-за
1
Xen. Hell. I. 4. 20; Plut. Alc. 33.
2
О Дионисии см.: Фролов Э.Д . Сицилийская держава Дионисия. Л., 1979; Бер-
ве Г. Указ. со ч . С. 273–322.
3
Подробнее по вопросу см .: Seager R. Alcibiades and the Charge of Aiming at Tyranny //
Historia. 1 967. Bd. 1 6 . No 1 . P. 6 –18; Munn M. The Mother of the Gods, Athens, and the Tyranny
of Asia: A Study of Sovereignty in Ancient Religion. Berkeley, 2006 . P . 3 1 9 ff .
4
Городок Элевсин (к северо-западу от Афин, на побережье Саронического залива)
был рано включен в состав афинского полиса и являлся одним из пограничных демов Ат-
тики. Об Элевсине см.: Сергеева С.Н. Элевсин и Афины (с нач . II тыс . до VII в . до н. э .) //
АМ. С. 84 –108.
183 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
постоянной угрозы спартанского нападения на ее участников. Афиня-
не были вынуждены добираться до Элевсина морем, и соответственно,
по словам Плутарха (Alc. 34), «жертвоприношения, хороводы и мно-
гие другие обряды, которыми сопровождается шествие с изображе-
нием Иакха (элевсинский эпитет Диониса. — И . С .), пришлось, по не-
обходимости, опустить». Алкивиад в положенный срок сумел органи-
зовать мистериальную процессию в полном соответствии с древними
обычаями, снабдив ее сильной вооруженной охраной. Вспомним, что
в 415 г . до н . э. смертный приговор ему был вынесен именно за кощун-
ственную профанацию Элевсинских мистерий. Следует полагать1, что
теперь он стремился стереть у сограждан память об этом неприятном
инциденте, выставив себя, напротив, защитником и покровителем не-
когда поруганных им святынь2.
* * *
Через несколько месяцев после своего возвращения в Афины
Алкивиад вновь во главе флота вышел в Эгейское море, намереваясь
продолжать возвращение под власть Афин отпавших союзных поли-
сов и борьбу со спартанскими силами. Действовал он в целом успеш-
но, но афинский демос чем дальше, тем меньше был удовлетворен
своим вождем, ожидая от него каких-то сверхъестественных свер-
шений. «Если бывали люди, которых губила собственная слава, — з а -
мечает глубокомысленный Плутарх (Alc. 35), — то, пожалуй, яснее
всего это видно на примере Алкивиада... Любая неудача вызывала
подозрение — е е спешили приписать нерадивости, никто и верить не
желал, будто для Алкивиада существует что-либо недосягаемое: да,
да, если только он постарается, ему всё удается!». Алкивиад, одна-
ко, при всех своих талантах был только человеком, не свободным от
ошибок и просчетов; при этом ему приходилось действовать в усло-
1
Ср.: Prandi L. Il caso di Alcibiade...
2
Высказывалось также предположение, что во время своего пребывания в Афинах
Алкивиад выступил инициатором чеканки первых в истории афинского полиса золотых
монет, для чего пришлось переплавить статуи Ники из сокровищницы Парфенона. См.:
Стрелков А.В. К вопросу об уточнении времени принятия решения об эмиссии афинских
золотых монет конца V в . до н . э . / / Десятая Всероссийская нумизматическая конферен-
ция: Тезисы докладов и сообщений. М ., 2002 . С. 1 0–12; Он же. Аристофан, «Лягушки»,
строки 718–730: нумизматический комментарий к литературному тексту и литературный
комментарий к нумизматическому материалу // Пятнадцатая Всероссийская нумизма-
тическая конференция: Тезисы докладов и сообщений. М ., 2009 . С . 9 –11 . Эта интересная
гипотеза нуждается во всестороннем осмыслении . Не должна ли была переплавка статуй
богини восприниматься (во всяком случае, какой-то частью граждан) как святотатство?
А если это так, то подобная инициатива пристала кому угодно, но не Алкивиаду, только
что прощенному и освобожденному от обвинения в предыдущем кощунстве. Стал ли бы он,
как говорится, «наступать второй раз на одни и те же грабли»?
184 Часть III. Година междоусобиц
виях крайней финансовой стесненности1. Не удивительно, что побе-
ды достигались не с той легкостью и быстротой, с какой хотелось бы
афинянам.
Как обычно бывает в таких случаях, каплей, переполнившей
чашу, стала, в сущности, мелочь. В 406 г . до н. э ., отлучившись на вре-
мя от флота, Алкивиад запретил оставленному им за себя Антиоху
вступать в военные действия со спартанцами. Тот нарушил приказ
и был разбит новым спартанским навархом Лисандром в сражении
при Нотии (Xen. Hell. I. 5. 10–15). Это-то поражение, не столь уж
и серьезное, к тому же случившееся без какой бы то ни было вины
со стороны Алкивиада, и стало причиной его отстранения от долж-
ности стратега. В очередной раз оказавшись в опале, он не вернулся
в Афины и ушел в добровольное изгнание. Какой-то злой рок, каза -
лось, тяготел над нашим героем: вопреки всем своим стараниям, он
всюду приобретал себе только врагов.
Алкивиад удалился на Херсонес Фракийский2 и поселился в нахо-
дившемся там замке, принадлежавшем ему лично (Xen. Hell. I . 5. 17;
Nep. A lc. 7). Набрав отряд наемников и завязав дружественные отно-
шения с фракийскими царями Севтом и Медоком3, он начал на свой
страх и риск помогать им в различных военных мероприятиях; «в то
же время и греки, жившие по соседству с этими варварами, чувствова-
ли себя в безопасности под его защитой», — п ишет Плутарх (Alc. 3 6).
В 405 г. до н. э . Алкивиаду едва не довелось опять сыграть важную
роль в истории Пелопоннесской войны. Это случилось незадолго до
роковой для афинян битвы при Эгоспотамах (на побережье Херсо-
неса Фракийского, неподалеку от резиденции Алкивиада). Стоянка
спартанского флота располагалась на азиатском берегу Геллеспон-
та, стоянка афинского — на европейском, буквально напротив. Афи-
няне неоднократно пытались выманить противника на сражение,
совершая у него на глазах маневры в водах пролива. Однако спар-
танский наварх Лисандр не поддавался на провокации и сохранял
демонстративное бездействие, но при этом зорко наблюдал за дейст-
виями врагов: видимостью пассивности он хотел добиться, чтобы те
«расслабились», утратили бдительность.
1
Из-за этого Алкивиад должен был нередко, покидая флот, отправляться по союзным
с Афинами городам для добывания денег на жалованье гребцам.
2
Интересно, что этот полуостров (известный в истории Нового времени как Галли-
поли) на северо-востоке Эгеиды, у входа в пролив Геллеспонт, уже давно был облюбован
афинскими аристократами. Еще в VI в . до н . э . т а м проживали и даже правили в качестве
тиранов представители рода Филаидов Мильтиад Старший и Мильтиад Младший (буду-
щий марафонский победитель).
3
Diod. XI I I . 10 5 . 3. Об этих царях см .: Виноградов Ю.Г . Западное и Северное Причер-
номорье в классическую эпоху // ИЕ-1 . С. 3 8 2 –383 .
185 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
В этой обстановке Алкивиад, прибыв к командовавшим афинским
войском стратегам (Тидею, Менандру и др.), предложил им свою по-
мощь и дал несколько в высшей степени полезных советов, указав,
в частности, на то, что место, выбранное ими для стоянки флота, ис-
ключительно неудачно и уязвимо. Однако стратеги, опасаясь нового
возрастания влияния Алкивиада (а, может быть, и подозревая под-
вох с его стороны), попросту прогнали его и не приняли во внимание
ни один из его советов (Xen. Hell. II . 1. 25–26)1. Несколько дней спу-
стя спартанский наварх Лисандр, хитростью застигнув афинян вра-
сплох, наголову разгромил их. Из двухсот афинских кораблей уда-
лось спастись лишь восьми. Спартанцы захватили около 3000 плен-
ных (в том числе почти полную коллегию стратегов); все они были
казнены по приказанию Лисандра.
Исход афино-спартанского военного столкновения был решен,
поскольку на море, как и на суше, теперь безраздельно господствовал
Пелопоннесский союз. Афины подверглись полной блокаде и в 404 г.
до н . э . капитулировали. Узнав о сдаче родного города и понимая, что
оставаться в пределах мира греческих полисов для него становится
опасным, Алкивиад не нашел ничего лучшего, как отдаться под по-
кровительство благоволившего к нему Фарнабаза. Сатрап принял его
гостеприимно и поселил в своих владениях, в селении Гриний (в Ви-
финии). По некоторым сведениям, Алкивиад намеревался даже от-
правиться ко двору персидского царя (к тому времени Ахеменидской
державой правил уже Артаксеркс II)2. Хотел ли он просто спастись
от возможных преследований или же, как утверждают Непот и Плу-
тарх, планировал с персидской помощью освободить Афины от лаке -
демонского владычества — однозначно судить трудно.
1
Рассказ об этом событии Ксенофонта, его современника, наиболее краток и ней-
трален; очевидно, именно это сообщение следует признать достоверно и точно отражаю-
щим события. Более поздние авторы добавляют следующую деталь: по словам Плутарха
(Alc. 37), Алкивиад говорил, что «он в ближайшие дни заставил бы лакедемонян принять
бой вопреки собственному желанию, в противном же случае они лишились бы своих су-
дов... Стоит ему только собрать побольше фракийских копейщиков и всадников и, уда-
рив с суши, посеять смятение в лагере спартанцев». Похоже — у Непота (Alc. 8): «он
(Алкивиа д . — И . С.) ручается, что если они захотят, то он принудит Лисандра или всту-
пить в сражение, или просить мира... Он же, Алкивиад, легко может уговорить фракийско-
го князя Севта прогнать Лисандра с берега, после чего тому придется либо сразиться на
море, либо кончить войну». В цитированных свидетельствах явно отразились преувеличен-
ные представления о возможностях Алкивиада. Каким образом его фракийцы могли бы
напасть на силы Лисандра, стоявшие на противоположном берегу Геллеспонта?
2
Nep. Alc. 9; Plut. Alc. 37. Персидские владыки, как прекрасно известно, охотно при-
нимали греческих политиков и полководцев, изгнанных или бежавших с родины, и оказы -
вали им различные знаки внимания . Так, в период Греко-персидских войн при их дворе
оказался спартанский царь Демарат, а затем — даже Фемистокл, знаменитый победитель
персов при Саламине. Оба они получили от персов в управление территории в Малой Азии.
186 Часть III. Година междоусобиц
Тем временем в самих Афинах по требованию Спарты демократия
была вновь ликвидирована. У власти почти на год оказалось прави-
тельство из тридцати крайних олигархов и лаконофилов («Тридцать
тиранов», как очень скоро прозвали их афиняне). Главой режима
Тридцати, почти сразу запятнавшего себя террором и репрессиями
по отношению к сторонникам демократии, был старый знакомец Ал-
кивиада Критий. Еще не столь давно отношения между этими двумя
людьми были вполне мирными, даже дружелюбными. Именно Кри-
тий в 411 г. до н . э. был инициатором принятия постановления о воз-
вращении Алкивиада из его первого изгнания (Plut. Alc. 33). Однако
теперь новый афинский лидер видел в старом лишь самого опасного
конкурента. Одним из первых действий «Тридцати тиранов» было
лишение Алкивиада гражданских прав1, что отнимало у него воз-
можность легального возвращения на родину. Но и это казалось
Критию недостаточным. Он прекрасно сознавал, что, пока Алкиви-
ад жив, он останется центром притяжения для всех демократически
настроенных сил, так сказать, «знаменем движения». Только на него
могли возлагать свои упования бежавшие из города противники оли-
гархии и Спарты; пока он находится хоть где-то, хоть далеко, но еще
не убит — не все потеряно2.
Критий внушил всесильному спартанскому наварху Лисанд-
ру мысль о том, что Алкивиад не должен оставаться в живых. Того
же мнения придерживались и спартанские власти во главе с царем
Агидом — давним недоброжелателем Алкивиада. В конце концов
Лисандр направил Фарнабазу письмо с просьбой умертвить своего
афинского гостя. Вероломный перс, не желая портить отношений
с победителями-спартанцами, подослал к Алкивиаду отряд убийц.
Здесь, пожалуй, стоит дословно привести дополняющие друг друга
рассказы Непота и Плутарха о последних минутах Алкивиада.
«Те (убийцы. — И. С .) не посмели напасть на него с оружием
в руках, но, обложив ночью хворостом домишко, в котором он спал,
разожгли пожар, дабы огнем уничтожить того, кого не надеялись
одолеть силой. Алкивиад проснулся от треска пламени, а поскольку
меч у него похитили заранее, выхватил из-за пояса у друга кинжал;
так случилось, что рядом с ним был один гостеприимец его из Арка-
дии, который не покидал его ни при каких обстоятельствах. Прика-
зав ему следовать за собой, Алкивиад сгреб всю бывшую под рукой
1
Xen. Hell. I I . 3 . 4 2 . Впоследствии вождь умеренного крыла Тридцати Ферамен (тоже,
кстати, бывший соратник Алкивиада) осуждал эту меру.
2
Впрочем, в конечном счете, как известно, «Тридцать тиранов» были свергнуты и де-
мократия в Афинах восстановлена уже после гибели Алкивиада (в 403 г. до н. э .) вторгнув-
шимся в Аттику отрядом изгнанников во главе с Фрасибулом.
187 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
одежду и, набросив ее на огонь, прорвался через его жар. Увидев,
что он выскочил из пожара, варвары забросали его издали копьями
и убили, а голову его отправили Фарнабазу» (Nep. Alc. 10).
«Войти в дом убийцы не решились, но окружили его и подожгли.
Заметив начавшийся пожар, Алкивиад собрал все, какие удалось,
плащи и покрывала и набросил их сверху на огонь, потом, обмотав
левую руку хламидой, а в правой сжимая обнаженный меч, благопо-
лучно проскочил сквозь пламя, прежде чем успели вспыхнуть бро-
шенные им плащи, и, появившись перед варварами, рассеял их одним
своим видом. Никто не посмел преградить ему путь или вступить
с ним в рукопашную, — отбежав подальше, они метали копья и пу-
скали стрелы. Наконец Алкивиад пал, и варвары удалились» (Plut.
Alc. 39).
Несмотря на некоторые (впрочем, незначительные) расхождения
в деталях1, эти рассказы в своей совокупности дают достаточно чет-
кое и детальное представление о гибели Алкивиада. Так в возрасте
около 46 лет оборвалась жизнь человека, который, пожалуй, и сам
не смог бы ответить на вопрос, чего он больше принес Афинам и всей
Греции — пользы или вреда. Гетера Тимандра — очередная любовни-
ца Алкивиада, делившая с ним изгнание, — предала его тело погребе-
нию. Наверное, в чем-то символично, что политик и полководец, не
раз в своей жизни бросавший родные края, и похороненным оказал -
ся на чужбине. Полтысячелетия спустя, во II в . н. э ., когда все Сре-
диземноморье находилось уже под владычеством Рима, император
Адриан — филэллин на римском троне — распорядился поставить на
могиле Алкивиада его мраморную статую2.
* * *
Относительно общей оценки личности и деятельности Алкиви-
ада в историографии существуют крайне противоречивые сужде-
ния. В нем видят то «тип эллина классической эпохи со всеми его
достоинствами и недостатками»3, то «гениального вождя в слишком
маленьком мире», предтечу эллинистических сверхчеловеков4, то та-
1
Среди этих расхождений есть и мнимые . Так, в повествовании Плутарха, как и у Не-
пота, оружием Алкивиада назван кинжал (
), а не меч, вопреки цитировавше-
муся здесь переводу С. П. Маркиша.
2
Athen. XI I I . 574ef. Римляне и ранее относились к Алкивиаду с пиететом . Как сооб-
щает Плутарх (Num. 8), когда оракул повелел им воздвигнуть на форуме статую самого
доблестного из греков, они установили именно изображение Алкивиада.
3
Babelon J. Op. cit. P. 7.
4
Taeger F. Alkibiades... S . 2 3 5 –236; ср.: Idem. Charisma: Studien zur Geschichte des antik-
en Herrscherkultes. Bd. 1 . Stuttgart, 1957. S . 1 6 2 . Ср. т акже весьма высокую оценку Алкивиа-
да в работе: McGregor M.F . The Genius of Alkibiades // Phoenix. 19 6 5 . Vol. 1 9 . No 1 . P. 27–46 .
188 Часть III. Година междоусобиц
лантливого неудачника, оказавшегося злым гением родины1, то по-
следователя афинских политиков в традициях Фемистокла и Перик-
ла2. На наш взгляд, в каждой из этих точек зрения есть определенная
доля истины, но для того, чтобы характеристика героя нашего очер-
ка была наиболее полной, следует акцентировать внимание еще на
одном аспекте, обычно упускаемом из виду.
Алкивиад был последним (и даже анахронистическим) аристо-
кратическим лидером в духе доперикловского и даже доклисфенов-
ского времени. В кардинально изменившейся обстановке, в условиях
демократического полиса он пытался «играть по старым правилам»,
использовать традиционные механизмы влияния, характерные для
афинской знати архаической эпохи, VII–VI вв. до н . э. Так, он стре-
мился добиться власти посредством богатства и его демонстратив-
ных трат, через межродовые матримониальные связи, путем громад-
ного увеличения своего престижа (этому служило многое — неодно-
кратно исполнявшиеся им литургии, чрезвычайно активное участие
в панэллинских играх, да и весь стиль жизни Алкивиада, пышный до
экстравагантности). В традиции архаической аристократии уклады-
валась и внешнеполитическая, дипломатическая деятельность Алки-
виада. Блестящие аристократы времени архаики (Алкмеон, Мегакл,
Писистрат, Мильтиад Старший и др.) во многом основывали свое
влияние и внутри полиса, и за его пределами на разветвленной сети
внешних (ксенических и матримониальных) контактов. Именно это
делал и Алкивиад, хотя он, как и в других областях, превзошел здесь
всех своих предшественников масштабами и размахом своих пред-
приятий.
Однако эпоха была уже совсем другой. Нам кажется, что крах
всех начинаний Алкивиада (порой действительно гениальных) на-
прямую связан с тем обстоятельством, что он был своеобразным жи-
вым анахронизмом, что он жил как бы в ином историческом времени,
нежели вся окружавшая его обстановка. Подчеркнем, что сказанное
нами ни в коей мере не опровергает и другого: Алкивиад основными
чертами своей личности и деятельности действительно предвосхищал
представителей Младшей тирании, а в более отдаленной перспек-
тиве — правителей эпохи эллинизма3. Прошлое и будущее сошлись
в его фигуре, но не было в ней места демократическому настоящему.
1
Hatzfeld J. Op. cit. P . 3 5 5; ср.: Bloedow E. Alcibiades ‘brilliant’... P. 1 3 9 ff.
2
EllisW.M. Op. cit. P. XIX.
3
Интересно, что некоторые из диадохов, деливших на рубеже IV–III вв . до н . э. н а-
следство Александра Македонского, имели несомненные черты сходства с Алкивиадом.
Речь идет в первую очередь о Деметрии Полиоркете, напоминавшем Алкивиада буквально
всеми сторонами своей блестящей и беспутной натуры (и, кстати, претерпевшем такое же,
как Алкивиад, изменчивое — о т обожания до ненависти — о т н ош е н ие афинского демоса).
189 Глава III. Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»?
Алкивиаду следовало бы родиться или на полтора века раньше, или
на полтора века позже: классическая Греция места для таких, как он,
не предусматривала.
Глава IV. РУБЕЖ ВЕКОВ:
ФЕРАМЕН, КРИТИЙ,
ФРАСИБУЛ
Последний период Пелопоннесской войны
—
Декелейская,
или Ионийская война (413–404 гг . до н. э.) стал очень тяжелым для
Афин, и отнюдь не только на полях сражений. Как мы отчасти ви -
дели уже из предыдущей главы, во внутриполитической истории
афинского полиса это тоже было чрезвычайно неспокойное время.
В городе сложилась в полном смысле слова кризисная ситуация,
что обусловливалось тремя тесно связанными друг с другом фак-
торами.
Во-первых, военные поражения и в целом, как правило, негатив-
но сказываются на внутренней обстановке в проигрывающем госу-
дарстве1. А в данном случае поражения следовали буквально одно за
другим. В 413 г . до н . э . пришла весть о разгроме афинского флота
и войска на Сицилии. Известие оказалось настолько ошеломляю-
щим, что вначале ему не хотели верить. Плутарх, как всегда, сочно
и ярко повествует об этом:
«По-видимому, какой-то чужеземец сошел на берег в Пирее
и, сидя у цирюльника, заговорил о случившемся, как о чем-то для
афинян хорошо известном. Выслушав его, цирюльник, пока еще
никто ничего не узнал, помчался в город и, прибежав к архонтам,
прямо на площади пересказал им слова чужеземца. Как и следова-
ло ожидать, все были испуганы и смущены, архонты созвали на-
родное собрание и пригласили цирюльника. Он не смог ответить
вразумительно на вопрос, кто сообщил ему эту новость. Его сочли
1
О влиянии внешних, военных факторов на внутриполитическое развитие греческих
полисов в целом см.: Scheidel W. Military Commitments and Political Bargaining in Ancient
Greece // Princeton/Stanford Working Papers in Classics. November 2005 [URL]: http://www.
princeton.edu/~pswpc/pdfs/scheidel/110501.pdf. Иную точку зрения — о том, что не игра-
ла столь большой роли в полисном бытии, как обычно считается, и оказывала меньшее
воздействие на политическую жизнь, чем внутренний стасис, см.: Manicas P.T. War, Sta-
sis, and Greek Political Thought // Comparative Studies in Society and History. 1 9 82 . Vol. 2 4 .
P. 673–688 . См. к вопросу также: Eich A. Die politische Ökonomie des antiken Griechenlands
(6.— 3 . Jahrhundert v . Chr.). Köln, 2006. S. 50 8 ff.
191 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
выдумщиком и смутьяном и долго пытали, привязав к колесу1, пока
не прибыли люди, во всех подробностях поведавшие о несчастье»
(Plut. Nic. 30).
Фукидид (VIII. 1) не сообщает подобных деталей и вообще, по
обыкновению, более сух и сдержан, но и из строк его труда прекрас-
но вырисовывается гнетущая атмосфера, нависшая над Афинами.
Казалось, что это конец; но это, увы, был далеко не конец — «городу
Паллады» предстояло испить еще не одну чашу унижения.
Как мы знаем, в том же году спартанцы укрепили Декелею в Ат-
тике, и поставленный там их гарнизон теперь, как дамоклов меч,
постоянно нависал над афинянами. Тем временем, почувствовав
слабость Афин, от них стали один за другим отпадать и переходить
на сторону Спарты полисы, входившие в Афинскую архэ. Вышли из
союза с афинянами Хиос, Милет, полисы Эвбеи и др. Ситуация для
Афин усугублялась как общей дезорганизацией и растерянностью,
имевшими место после сицилийской катастрофы, так и появление
нового существенного фактора — построенного и финансировавше-
гося на персидские деньги спартанского флота, который действовал
в Эгеиде и поддерживал бывших афинских союзников.
К 411 г. до н. э . Архэ почти полностью распалась, поступления
фороса прекратились, что серьезно ударило по финансам афинян,
а возместить эту утрату было нечем. Кроме того, был утрачен конт-
роль над черноморскими проливами, по которым в Афины поступал
хлеб. Однако афинский полис был еще достаточно силен, чтобы сна-
рядить новый флот взамен погибшего при Сиракузах и направить
его на усмирение непокорных союзных городов. Афины настраива-
лись на продолжение борьбы, отнюдь не собирались капитулировать
(Thuc. VIII. 1. 3). Но с каким трудом теперь давался каждый шаг, по-
зволявший уйти от поражения или хотя бы отсрочить его!
Во-вторых, фактором, осложнявшим ситуацию, бесспорно яв-
лялся нараставший дефицит способных военных и политических ли-
деров. Начался этот процесс в первые годы Пелопоннесской войны,
с кончиной Перикла. Далее, Клеон, какими бы недостатками он ни
обладал, всё же не может не быть признан талантливым и энергич-
ным деятелем, — но теперь не было в живых и Клеона. В 413 г . до
н. э . на Сицилии погибли Никий и Демосфен, неоднократно отли-
1
Полагаем, что цирюльник, о котором идет речь, не был рабом (хотя вполне мог не
являться и гражданином, имея статус метэка). В таком случае к нему была применена бес-
прецедентная, даже чудовищная мера. Обычно пытке с целью установления истины под-
вергали лишь рабов. См. об этом: Mirhady D.C. Torture and Rhetoric in Athens // JHS. 19 9 6 .
Vol. 1 1 6 . P. 11 9 –131; Кудрявцева Т.В . Народный суд в демократических Афинах. СПб.,
2008. С. 219 слл.
192 Часть III. Година междоусобиц
чавшиеся на предыдущих этапах военных действий. Наконец, Алки-
виад, приговоренный к смерти, находился на стороне врага, — ему
еще предстояло вернуться на родину, но сразу после сицилийского
поражения этого, естественно, никто и предполагать не мог. На аре-
не общественной жизни тон теперь задавали абсолютно бездарные
демагоги.
Третьим фактором стало возрастание недовольства гражданско-
го населения политической линией радикальной демократии. Можно
с полным основанием говорить о кризисе демократической системы
в этот период1. Но с той же безусловностью мы должны констати-
ровать, что в этом процессе нет ничьей иной вины, кроме как вины
самого державного демоса. Несомненно поступательное нарастание
элементов самой настоящей охлократии, радикализации строя уже
за пределы каких-либо разумных норм. Засилье демагогов, — а они
после Клеона буквально ничего значимого, обладающего хоть ма-
лейшим государственным смыслом собой не представляли (Гипер-
бол, Андрокл, Клеофонт и прочие — не сливаются ли они в нашем
восприятии, равно как и в восприятии современников, в какую-то
бесформенную массу?) — вело к тому, что по их инициативе прини-
мались зачастую откровенно вредные, в сколько-нибудь долгосроч-
ной перспективе, для полиса решения. Внешняя политика вождей де-
моса была удручающе авантюристической.
Всё это не могло не вести к тому, что достаточно широкие массы
гражданского коллектива — о с обенно средние, гоплитские слои —
отшатывались от базовых принципов развитого народовластия, вы-
ражали нескрываемое недовольство господством безответственной
«корабельной черни». В городе усиливались олигархические настро-
ения (тесно связанные, кстати, с идеей необходимости примирения
со Спартой, вражда с которой довела до тупика), и настроения эти
доходили до того редкостно высокого накала, что сам институт де-
мократии начинал ставиться под вопрос, — а ведь такого не случа-
лось уже чуть ли не сто лет!
Возрастала ностальгия по «старому доброму времени», по
(«отеческому государственному устройству»)2. Как
1
См. об этом кризисе: Lehmann G.A. Überlegungen zur Krise der athenischen Demokratie
im Peloponnesischen Krieg: vom Ostrakismos des Hyperbolos zum Thargelion 411 v . Chr. //
ZPE. 1987. Bd. 69. S. 33 –73.
2
Об этом лозунге см .: Ruschenbusch E. . Theseus, Drakon, Solon
und Kleisthenes in Publizistik und Geschichtsschreibung des 5 . und 4. Jahrhunderts v . Chr. //
Historia. 19 5 8 . Bd. 7. Ht. 4 . S . 3 98 –424; Fuks A. The Ancestral Constitution: Four Studies in
Athenian Party Politics at the End of the Fifth Century B . C. Westport, 1971; Finley M.I . The
Ancestral Constitution. Cambridge, 1971. Применительно к IV в . до н. э . с м.: Исаева В.И . Ан-
тичная Греция в зеркале риторики: Исократ. М ., 1994 . С. 8 2 слл .
193 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
понимать это последнее, — е стественно, каждый представлял себе
по-разному; однако в любом случае ясно, что оно никак не мыслилось
сопряженным с традиционной уже для Афин демократией «перик-
ловой» и «постперикловой» чеканки. С точки зрения этой последней,
«отеческое государственное устройство» не могло представать ни-
чем иным, кроме как олигархией. Соответственно, именно в качестве
олигархов — умеренных или крайних — предстают и в современной
историографии лидеры известных афинских переворотов конца V в .
до н. э . На самом деле, как мы увидим, картина значительно слож -
нее1: наряду с действительно имевшимися олигархами, в этом лагере
присутствовали также и представители иных частей политического
спектра — от харизматических личностей, чьим идеалом была скорее
тирания, нежели олигархия в собственном смысле слова, до, в сущ-
ности, не слишком радикальных демократов.
В частности, можно ли считать олигархами (хотя бы и умеренны-
ми) лиц, убежденных, что вожделеемое ими «отеческое государст-
венное устройство» есть не что иное, как строй, введенный Клисфе-
ном, то есть первая форма народоправства, которая (до нововведе-
ний Фемистокла, Эфиальта, Перикла) не допускала еще излишнего
разгула пресловутой «черни»? Этак и самого Клисфена, основателя
афинской демократии, пришлось бы записать в «олигархи».
Совсем другое дело, конечно, — представители неприкрыто оли-
гархической ориентации, идеалом которых были Афины Солона2,
а еще лучше — Афины до Солона (разумеется, в той мере, в какой об
этих последних вообще могло быть что-то известно). Ясно, во всяком
случае, что в представлениях этих деятелей рисовалась картина го-
сподства «лучших» при отсутствии сколько-нибудь сильной власти
у демоса.
Но все перечисленные группировки, повторим, сходились в том,
что демократия в том ее виде, в каком она реально существовала на
описываемый момент, является безусловным злом, а для его ликви-
дации необходимо прежде всего отрезать от управления «корабель-
ную чернь», неимущих. Иными словами, речь шла об ограничении
количества полноправных граждан, которое позволило бы оставить
в составе гражданского коллектива только их средние и высшие
слои, а низшие — исключить. Если позже, в IV в . до н . э. такое исклю-
чение мыслилось достижимым путем введения имущественного
1
О сложности этой картины см.: Rhodes P.J. Oligarchs in Athens // AltA. P . 1 1 9 –136;
Heftner H. Oligarchen, Mesoi, Autokraten: Bemerkungen zur antidemokratischen Bewegung
des späten 5 . Jh. v .Chr. in Athen // Chiron. 2 0 03 . Bd. 3 3 . S . 1 –41 .
2
Слишком категорично утверждение К . Хенна, что афинские олигархи боролись про-
тив солоновских порядков (Hönn K. Solon: Staatsmann und Weiser. Wien, 1948 . S . 1 6 0 ff.).
194 Часть III. Година междоусобиц
ценза (2000 драхм при Демаде и Фокионе, 1000 драхм при Деметрии
Фалерском)1, то в конце V в. до н. э. олигархические и союзные с ними
силы предлагали идти по другому пути: установить конкретный ли-
мит численности гражданской общины (обычно выдвигалась какая-
нибудь «круглая» цифра — 5 000 в 411 г . до н. э ., 3000 в 404 г. до н . э .),
что опять-таки оставляло за ее пределами беднейших афинян. Но эта
мера, впрочем, давала властям больше возможностей для произвола,
поскольку включение или не-включение лица в число граждан не увя-
зывалось напрямую с размером его материального достатка. Несом-
ненно, случалось, что достаточно зажиточные граждане подпадали
под «секвестр» по чисто политическим причинам; с другой стороны,
характерно, что, например, Сократ, который, судя по всему, что мы
о нем знаем, был очень небогат, тем не менее в правление «Тридцати
тиранов» оставался в Афинах и пользовался всей полнотой граждан-
ских прав. Впрочем, Сократ и «Тридцать» — отдельная, чрезвычайно
интересная тема, которой мы надеемся еще коснуться ниже.
В любом случае провести конституционным путем любую сколь-
ко-нибудь серьезную реформу политического устройства (даже если
старое уже и не устраивало большинство населения) было в класси-
ческих Афинах если не невозможно, то, во всяком случае, весьма за -
труднительно. На пути всех подобных нововведений стоял мощным за -
слоном институт
, «обвинения в противозаконии»2.
В случае внесения каким-либо политиком предложения, входящего
в противоречие с существующим законодательством и государствен-
ным строем, инициатора могли по жалобе любого другого граждани-
на предать суду гелиеи. Наказания за подобные «противозаконные»
инициативы были суровыми (не исключалась даже смертная казнь),
а само предложение, естественно, отменялось — даже если оно уже
было принято народным собранием и вступило в силу.
В результате никакой проект, предусматривающий ограничение
демократии, не мог даже и поступить на рассмотрение демоса. Ведь,
если его и удалось бы провести через экклесию, он был бы всё равно
аннулирован гелиеей как мера, не соответствующая афинской «кон-
ституции», а автор проекта только пострадал бы.
Поэтому деятельность противников радикальной демократии,
которых становилось всё больше, развертывалась пока не в откры-
1
В частности, для Аристотеля одна из главных черт олигархии как политиче-
ской системы — и ме н но наличие имущественного ценза (Schmitz W. Reiche und Gleiche:
Timokratische Gliederung und demokratische Gleichheit der athenischen Bürger im 4. Jahrhun-
dert v . Chr. // AD. S. 575.
2
О нем см .: Hansen M.H. The Sovereignty of the People’s Court in Athens in the Fourth
Century B . C. and the Public Action against Unconstitutional Proposals. Odense, 1974.
195 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
тых, а в завуалированных формах, «полулегальными» методами.
Главными очагами этой деятельности стали объединения, известные
под названием гетерий. О них, соответственно, совершенно необхо-
димо сказать хотя бы несколько слов.
* * *
Отправным пунктом для наших дальнейших соображений по-
служило интересное замечание о сущности античной (в частности,
афинской) демократии, высказанное не столь давно немецким анти-
коведом В. Эдером1. По мнению Эдера, не считающего демократию
закономерным итогом эволюции полисных институтов, демокра-
тическое устройство полиса предполагает в качестве обязательной
предпосылки разрушение внутриполисных вертикальных и горизон-
тальных «зависимостей», «атомизацию» общества, его превращение
в совокупность отдельных, не связанных друг с другом индивидов.
При отсутствии этой предпосылки полисная демократия в своей наи-
более развитой форме не может сложиться, даже если налицо другие
условия, такие, как расширение политического участия на широкие
массы гражданства. В качестве аргумента a contrario приводится
Рим, в котором формированию развитой демократии воспрепятство-
вала большая прочность традиционных «вертикальных» связей вну-
три социума (отношения патроната-клиентелы).
Данная характеристика феномена афинской демократии пред-
ставляется в основе своей глубоко верной. Действительно, даже
беглый взгляд на политические процессы, происходившие в Афи-
нах VI в . до н . э . и повлекшие в качестве результата «рождение»
афинской демократии, позволяет заметить однозначную тенденцию
именно к ликвидации внутриполисных «зависимостей», особенно
вертикальных, составлявших аналогию римской клиентелы (ряд ав-
торитетных исследователей считает возможным говорить о «клиен-
теле» в архаических Афинах2). Деятельность Солона, Писистрата,
Клисфена, независимо от их конкретно-политических целей, объ-
ективно вела к подрыву традиционных связей, подготавливая «ато-
мизированный» социум, способный к восприятию демократическо-
го устройства3. Эта деятельность увенчалась безусловным успехом:
1
Eder W. Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Krise oder Vollendung? //
AD. S. 16 –17.
2
Bicknell P.J. Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden, 1972. P. VIII–IX;
Littman R.J . Kinship in Athens // Ancient Society. 1979. Vol. 1 0. P . 1 0; Finley M.I . Politics in
the Ancient World. Cambridge, 1984. P. 4 4 –47; Ober J. Mass and Elite in Democratic Athens.
Princeton, 1989 . P. 55 –60.
3
Этот процесс подробно рассмотрен в книге: Littman R.J. K inship and Politics in Athens
600–400 B .C. N.Y., 1990. P. 4 9 –164 .
196 Часть III. Година междоусобиц
к началу V в . до н . э . в афинском полисе не осталось «вертикальных»
объединений, игравших сколько-нибудь значительную политиче-
скую роль. В частности, клисфеновские реформы покончили с круп-
ными региональными группировками (наличие которых еще в сере-
дине VI в . до н . э. убедительно показал Р. Сили1), представлявшими
собой едва ли не «государства в государстве».
Однако для обеспечения окончательной победы демократии, для
ее упрочения и стабилизации необходимо было ликвидировать и «го-
ризонтальные» типы связей-зависимостей. Именно борьбу с этими
связями мы и наблюдаем в течение V в . до н . э . — борьбу, завершив-
шуюся лишь к началу следующего столетия. В результате победы де-
мократического принципа над «горизонтальными» группировками
в IV в . до н. э . афинская демократия становится действительно «де-
мократией атомов», индивидов, для которых существенна лишь одна
политическая связь — связь с полисом как целым. Кстати, это повело
к редкостной стабильности афинской политической жизни IV в . до
н. э ., к полному отсутствию вооруженных гражданских конфликтов2.
В свете изложенных общих положений (отчасти и для их под-
крепления дальнейшими аргументами) ниже будет предпринята по-
пытка анализа деятельности афинских гетерий как ведущего типа
«горизонтальных» политических формирований внутри демократи-
ческого полиса. Мы не ставим перед собой задачу детально осветить
все стороны бытия гетерий, тем более что этому феномену уже по-
священ ряд серьезных работ3. Наша цель ýже и конкретнее — опре-
делить, в каком отношении гетерии находились к демократическим
структурам в Афинах V в. до н. э. Это побуждает нас остановиться на
трех аспектах проблемы — времени возникновения афинских гете-
рий, принципах их формирования, направленности их деятельности.
1
Sealey R. A History of the Greek City States ca . 700–338 B . C . Berkeley, 1976.
2
Ср.: Herman G. Honour, Revenge and the State in Fourth-Century Athens // AD. S . 4 4 .
3
См., например: Sartori F. Le eterie nella vita politica ateniese del VI e V secolo a.
C. R ., 1957; Calhoun G.M . Athenian Clubs in Politics and Litigation. N .Y., 1970; Aurenche O. Les
groupes d’Alcibiade, de Léogoras et de Teucros: Remarques sur la vie politique athénienne en
415 avant J.C. P ., 1974; Rhodes P.J . Political Activity in Classical Athens // JHS. 1 98 6 . Vol. 1 0 6 .
P. 1 3 8 f .; Mitchell L.G ., Rhodes P.J . Friends and Enemies in Athenian Politics // G&R. 19 9 6 .
Vol. 43 . No 1. P. 1 1 –30; Jones N.F. The Associations of Classical Athens: The Response to De-
mocracy. N.Y.; Oxf., 1999; Bearzot C. Gruppi di opposizione organizzate e manipolazione del
voto nell’Atene democratica // Fazioni e congiure nel mondo antico. M ilano, 1999. P. 26 5 –307;
Welwei K.-W . Polis und Arché: Kleine Schriften zu Gesellschafts- und Herrschaftsstrukturen in
der griechischen Welt. Stuttgart, 2000 . S . 2 12 ff.; Суриков И.Е . Демократия и гетерии: некото-
рые аспекты политической жизни Афин V в. до н . э . / / ВЧОАМ. С. 8 9 –99; Фролов Э.Д. Со-
общества друзей // АССАМ. С. 1 1 –48; Никитюк Е.В. Политические сообщества (гетерии)
в классической Греции // АССАМ. С. 4 9–107; Она же. Гетерия Эвфилета: К истории оли-
гархического движения в Афинах в конце V в. до н. э . // АГ. С. 71–80 .
197 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
При предельной прозрачности этимологии термина
(от
) следует отметить определенную методологическую
сложность, возникающую при его трактовке. Эта сложность про-
истекает из необходимости различать в источниках употребление
слова «гетерия» в широком смысле, как вообще всякое «товарище-
ство» (в этом смысле в разных регионах греческого мира гетериями
могли называться и внутриполисные подразделения гражданства,
аналогичные афинским фратриям, как на Крите, и культовые сою -
зы, как на Делосе, и философские сообщества, как у пифагорейцев1),
и в узком смысле, как terminus technicus для вполне определенного
типа объединений, а именно политических «клубов» или кружков.
Нас, естественно, интересуют здесь гетерии именно в этом втором
смысле.
Фукидид (III. 82. 6) фиксирует подобные сообщества как рас-
пространенное явление в греческих полисах эпохи Пелопоннесской
войны. Существуют упоминания источников о гетериях в отдельных
городах — Фивах (Xen. Hell. V . 2. 35; Hell. Oxy. 12. 2), Абидосе (Arist.
Pol. 1306a3) и др. Но наиболее известны гетерии в Афинах.
Возникновение афинских гетерий в узком смысле слова, на наш
взгляд, с наибольшим основанием следует отнести к первой половине
440-х гг . до н . э ., связав их оформление с личностью Фукидида, сына
Мелесия (ср. Plut. Pericl. 11). Такой датировке, казалось бы, проти-
воречит ряд упоминаний гетерий в связи с более ранними временами
(Herod. V. 71; Arist. Ath. pol. 20. 1; Plut. Aristid. 2). Однако в другом
месте2 мы показываем, что наличие античной традиции, которая до-
стоверно свидетельствовала бы о существовании гетерий в узком,
«техническом» смысле слова, вплоть до середины V в . до н . э . не про-
слеживается.
Естественно, не приходится сомневаться в том, что в Афинах бо-
лее ранней эпохи имелись политические группировки. Однако к ним
вряд ли правомерно применять термин «гетерия» в том его конкрет-
ном употреблении, которое отмечается для 2-й половины V в . до
н. э .; вернее будет называть их более общим словом
(Herod. I.
59–60; Arist. Ath. pol. 13–14)3. Безусловно и то, что слово
и его
композиты употреблялись в эпоху архаики в политическом контекс-
те. Так, в сколии конца VI в . до н. э., приводимом Аристотелем (Ath.
pol. 19. 3), местечко Липсидрий, при котором мятежные аттические
1
Ziebarth E. Hetairia // RE . Bd. 8. Sp. 1 373–1374.
2
Суриков И.Е. Демократия и гетерии... С . 9 1–92.
3
В современной историографии чаще учитывается другое значение слова
— «вну-
триполитическая борьба, гражданская смута». Однако не следует забывать, что оно могло озна-
чать и политическую группировку. И еще неизвестно, какое из двух значений первично.
198 Часть III. Година междоусобиц
аристократы были разбиты тираном Гиппием, названо
.
Однако прямого отношения к деятельности интересующих нас здесь
классических гетерий это тоже не имеет.
Итак, гетерии как политические «клубы» бесспорно засвидетель-
ствованы для второй половины V в . до н. э .; максимальное же их рас-
пространение относится к периоду Пелопоннесской войны. Что же
касается IV в . до н. э ., то для этого столетия достаточно проблема-
тично если не существование гетерий, то, во всяком случае, их поли-
тическое влияние. Несколько упоминаний у Демосфена (например,
XXI. 139 —
) говорят только о взаимопомощи чле-
нов гетерий в судебных процессах, если слово «гетерия» вообще не
употреблено здесь в расширительном или переносном смысле.
Состав и структура гетерий — вопрос, на который пока нет пре-
дельно ясного ответа. Не следует считать, что членами гетерий были
исключительно аристократы. Характерно и, думается, не случайно,
что период наивысшего расцвета гетерий — это одновременно и пе-
риод, когда в Афинах пресекается политическая традиция аристо-
кратического лидерства. Важной (да и то не думаем, чтобы абсолют-
но необходимой) предпосылкой для членства в гетерии являлась ско-
рее не знатность, а богатство1. Мнение некоторых исследователей
(П. Бикнелла, Р. Литтмана2), согласно которому в гетерии входили
также «клиенты» аристократов, не кажется убедительным: говорить
о клиентах в постперикловых Афинах в какой-то степени означает
впадать в анахронизм.
В каждой отдельно взятой гетерии определяющую роль играли
связи родства и «политической дружбы» (определение У. Р. Конно-
ра). Родственники и друзья в данном контексте, в сущности, даже не
отделялись друг от друга; те и другие обозначались термином
Причем родство, учитывавшееся при формировании гетерий, — это
, то есть не патрилинейное, а когнатное родство4, «гори-
зонтальное» родство, если так можно выразиться, что вполне со-
гласуется с нашей характеристикой гетерий как «горизонтальных»
политических объединений.
То немногое, что известно о гетериях, позволяет заключить, что
объединялись они обычно вокруг отдельных политиков, причем не
только принадлежавших к «первому эшелону», как Алкивиад или
Критий, но и куда менее известных — ка кого-нибудь Леогора5 или
1
Connor W.R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton, 1971. P . 2 5 –29 .
2
См. их работы, упомянутые в прим. 4 и 5 .
3
Connor W.R. The New Polticians... P. 3 0 –32 .
4
Littman R.J . Kinship and Politics... P . 1 93 –223 .
5
Aurenche O. Op. cit.
199 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
даже поэта Кинесия (Lys. Fr. 143 Sauppe). Такой лидер гетерии мог
называться, например,
(как в Фивах, ср. Xen. Hell. V . 2. 25).
Сама гетерия обычно обозначалась по имени своего руководителя.
Что касается структуры гетерий, можно согласиться с предполо-
жением1, что они стремились имитировать организационные прин-
ципы, характерные для «официальных» объединений, например, для
демов; при этом не исключено, что в отдельных случаях принятая
практика подвергалась сознательному искажению ввиду «подрывно-
го» характера деятельности этих групп. Стремление гетерий инсти-
туционализировать свою деятельность по традиционным полисным
образцам заметно в событиях, предшествовавших олигархическому
перевороту 404 г . до н. э . Гетерии сформировали коллегию из пяти
эфоров (своего рода квази-магистратов, причем явно по «лаконско-
му лекалу»), а затем даже поставили своих уполномоченных во все
филы (Lys. X II. 43–44).
Наконец, рассмотрим вопрос о формах и направленности дея-
тельности гетерий. Эту деятельность, бесспорно, следует характери-
зовать как политическую; шире того — гетерии участвовали в коллек-
тивной деятельности (
) полиса, лишь одним из видов которой
была деятельность политическая2. Говоря более конкретно, в перио-
ды стабильности и относительно мирной политической жизни глав-
ными функциями гетерий (Thuc. VIII. 54. 4) были взаимопомощь чле-
нов на выборах и взаимная защита в суде (
) —
последнее, очевидно, через институт синегоров. Недавно О. Меррей
справедливо отметил ранее остававшийся несколько в тени, но тем
не менее очень важный аспект деятельности гетерий — организацию
и проведение симпосиев, которые в эту эпоху имели в значительной
степени политическую окраску3.
В кризисной же обстановке гетерии открыто выходили на полити-
ческую арену, прямо влияя на ход событий. Они играли видную роль
в период подготовки Сицилийской экспедиции, в олигархическом
перевороте Четырехсот, наконец, в установлении тирании Тридцати.
На практике усиление их роли выражалось в следующем. Во-первых,
происходила резкая интенсификация их деятельности. Во-вторых,
гетерии объединялись, чтобы создать весомый политический альянс.
В 411 г. до н . э. Писандр «обошел» гетерии, убедив их действовать
совместно (Thuc. VIII. 54. 4); в 404 г. до н . э . объединяющей силой
послужила коллегия эфоров, добившаяся примирения ради «общего
1
Osborne R. The Demos and its Divisions in Classical Times // GC . P. 277.
2
Scmitt-Pantel P. Collective Activities and the Political in Greek City // GC. P . 2 0 5.
3
Murray O. The Affair of the Mysteries: Democracy and the Drinking Group // Sympotica:
A Symposium on the Symposion. Oxf., 1990 . P. 14 9 –161 .
200 Часть III. Година междоусобиц
дела» даже враждующих гетерий (как гетерии Крития и Фидона, см.
Lys. X II. 54–55). В -третьих, осуществлялся переход к «неконститу-
ционным» методам, порой — к прямому насилию (Thuc. I II. 82. 8).
Так, перед переворотом 411 г . до н . э. был убит демагог Андрокл,
а затем ряд других лиц (Thuc. VIII. 65). Конечная цель всех этих дей-
ствий очевидна — прямо взять власть в свои руки.
Были ли гетерии «тайными» обществами, как их обычно характе-
ризуют? На этот вопрос нельзя дать однозначно положительный ответ.
Безусловно, они не афишировали свою деятельность; однако следов
какой-то особой конспирации в их действиях тоже не обнаружива-
ется. Гетерии можно было законодательно запретить или распустить
(Thuc. VIII. 81. 2; Aristoph. Equ. 8 62), чего в принципе нельзя проделать
с тайными организациями. Скорее, гетерии являлись просто неофи-
циальными, то есть не санкционированными полисом объединениями.
Рассмотрев вышеперечисленные аспекты деятельности гетерий,
мы можем предпринять попытку ответа на вопрос, какое место они
занимали в политической жизни демократического полиса. Распро-
странено мнение, что гетерии были группировками олигархическими
по преимуществу (хотя характерно, что выражений типа «олигар-
хическая гетерия» или «демократическая гетерия» в источниках об-
наружить не удается). В связи с данным утверждением необходимо
сделать две существенные оговорки.
Во-первых, дихотомия «демократы–олигархи», как нам не раз
уже доводилось писать, для рассматриваемой эпохи, судя по всему,
является издержкой модернизации в историографии. Политическая
жизнь Афин V в . до н . э . была не биполярной, а полицентричной.
Существовало большое количество малых политических групп, из
которых формировались коалиции в связи с конкретной ситуацией.
Во-вторых, принципиальная политическая ориентация (в том числе
олигархическая) была, видимо, скорее исключением, чем правилом.
Из видных политиков, ассоциирующихся с гетериями, по-настоя-
щему «идейными борцами» можно назвать, пожалуй, лишь двух —
софистов Антифонта и Крития. Что касается остальных, — трудно
сказать, имели ли они вообще какие-то «убеждения» в привычном
для нас смысле слова. Ферамен даже от своих соратников получил
прозвище «Котурна» (Xen. Hell. II . 3. 30) — именно за переменчи-
вость позиции, хотя, впрочем, как увидим ниже, применительно как
раз к этому политику такая характеристика, пожалуй, не вполне
корректна. Писандр и Фриних в течение своей политической карь-
еры успели побывать и в демократическом, и в олигархическом «ла-
герях». Алкивиад — об этом говорилось в предыдущей главе — в ы-
ступал то как инициатор антидемократического переворота 411 г. до
201 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
н. э . (Thuc. VIII. 48. 2), то как противник режима, установившегося
в результате названного переворота (Thuc. VIII. 81. 2). Список ана-
логичных примеров можно было бы и продолжать.
Дело, думается, не в принципиальном «олигархизме» гетерий,
а в несколько ином факторе. Скорее следует говорить об их прин-
ципиальной оппозиционности по отношению к существующему по-
литическому устройству, которым являлась демократия. Вне зависи-
мости от политической позиции полная, убежденная лояльность по
отношению к демократии и членство в гетерии были вещами, плохо
совмещавшимися друг с другом.
Характерен в этом отношении интересный эпизод биографии
Перикла, пересказанный Плутархом (Pericl. 7). Связав свою деятель-
ность с афинской демократией, Перикл «переменил весь свой образ
жизни», едва ли не демонстративно порвав с друзьями и родствен-
никами, иными словами, отказался от услуг гетерии. Мы относим
этот разрыв «афинского олимпийца» с ближайшим политическим
окружением (в том числе с Алкмеонидами) к середине 440-х гг. до
н. э.1
, то есть к тому периоду, когда он, заняв исключительное поло-
жение в полисе, уже не нуждался в существенной поддержке какой-
либо группировки и мог опираться на собственные силы, выступая
от имени всего демоса. Традиция сохранила ряд заявлений Перикла,
сводящихся к тому, что он не поступится ради дружбы законностью
и общественной пользой (Plut. Mor. 186b; 531c; 808a).
Именно в этот период главный политический противник Перик-
ла — Фукидид, сын Мелесия, — опирался в своей деятельности имен-
но на созданные им гетерии. Перикловскую стратегию можно опре-
делить как демонстративную антитезу действиям конкурента. Эта
антитеза (скорее именно «демократия–гетерия», чем «демократия–
олигархия» или тем более «демократия–аристократия») прослежи-
вается и в дальнейшем (Plut. Lysandr. 13).
Итак, гетерии ipso facto противоречили принципам античной де-
мократии. В чем причина такого положения вещей? Ответ на этот
вопрос помогает дать наиболее интересный пассаж о гетериях, при-
надлежащий Фукидиду (III. 82. 6–8). Историк отмечает, что целью
этих объединений было не «благо общества», а «распространение
собственного влияния в своекорыстных целях».
Здесь, как нам представляется, и лежит ключ к решению пробле-
мы. Гетерии противоречили интересам целого самим своим сущест-
вованием. О. Меррей2, анализируя особенности политической жизни
1
Суриков И.Е. Перикл и Алкмеониды // ВДИ. 1 9 97. No 4 . С. 1 4 –35 .
2
Murray O. Cities of Reason // GC. P . 2 1.
202 Часть III. Година междоусобиц
в полисном мире, подчеркивает, что главной целью политики было
единство, а не компромисс; политическая жизнь была основана не на
балансе противоборствующих сил и интересов, как в наши дни, а на
формировании единой, целостной воли к действию и выражении этой
общей воли в упорядоченном ритуале. В современных государствах
политическая борьба, политическое противостояние партий и груп-
пировок является нормальным, естественным состоянием, а в грече-
ском полисе такая борьба (стасис) всегда признавалась чем-то весьма
опасным, губительным, угрожающим стабильности государства, да
и самому его существованию, едва ли не несовместимым с самой воз-
можностью гражданской жизни.
С наибольшей ясностью эта особенность видна в демократиче-
ском полисе, что во многом объясняется приведенными чуть выше
соображениями В . Эдера. В V в . до н . э . о кончательная «атомиза-
ция» афинского общества еще не произошла, а значит — в нутренняя
стабильность демократического устройства не была окончательно
достигнута. На пути унифицирующей, интегративной тенденции,
выражавшейся в демократизации, стояли гетерии — несанкциони-
рованные (хотя и не запрещенные) внутриполисные объединения
«горизонтального» типа, возникновение которых, по сути, явилось
стихийной реакцией сил дезинтеграции. Трудно сказать, насколько
сами члены гетерий осознавали эту свою роль; сознательные кощун-
ства по отношению к гражданскому ритуалу, практиковавшиеся ими
на симпосиях1, не позволяют исключать такую возможность.
Противостояние демократии, а не приверженность олигархии
было основой политической позиции гетерий. «Олигархическими»
их можно назвать лишь в упрощенной дуальной модели. Кстати, ре-
жим, устанавливавшийся гетериями в случае их прихода к власти,
имел черты скорее не олигархии и тем более не «гоплитской поли-
тии», а корпоративной тирании. Так характеризует власть Тридца-
ти Э . Д . Фролов2; судя по всему, аналогичные тенденции проявлял
и режим Четырехсот, — во всяком случае, в лице своих наиболее ра-
дикальных лидеров.
В свете всего вышесказанного поддаются объяснению и хроноло-
гические рамки наиболее интенсивного функционирования гетерий.
Сложились они в окончательной форме именно тогда, когда афин-
ская демократия делала решающие шаги по своему оформлению
(имеются в виду реформы Перикла середины V в . до н. э .) . В период
Пелопоннесской войны, на волне внутренней нестабильности, они
1
Murray O. The Affair of the Mysteries... Passim.
2
Фролов Э.Д . Греческие тираны. Л., 1972.
203 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
дали демократии «решительный бой», закончившийся их пораже-
нием в 403 г. до н . э . и фактическим уходом с политической арены.
Только после этого демократическое устройство Афин обрело вну-
треннюю прочность и стабильность.
* * *
Подытожим сказанное о гетериях. В конечном счете «сверхза-
дачей» этих довольно многочисленных сообществ являлась ликви-
дация, замена существующего государственного строя. Особенный
всплеск их активности происходит с 413 г. до н. э . Подобного нара-
стания антидемократического движения Афины давно уже не знали
(если знали когда-либо вообще). Во времена Перикла, да даже еще
и Клеона казалось, что победа демократии стала необратимой, что
она утвердилась максимально прочно и никакие «происки врагов» ей
не грозят1. А вот теперь ее позиции резко пошатнулись, а противники
ее усилились.
Главной причиной перемен, как представляется, стал сдвиг в поли-
тических взглядах среднего, гоплитского слоя гражданского населе-
ния. Этот слой, в обычных условиях поддерживавший народовластие
и являвшийся его опорой, ныне был разочарован засильем демагогов,
охлократическими тенденциями «господства черни» и стал склонять-
ся к более олигархической ориентации. Так вырождавшаяся демокра-
тия сама плодила себе врагов из своих же бывших сторонников.
Здесь, наверное, уместно подчеркнуть нашу принципиальную убе-
жденность в том, что ни в коем случае не следует ставить знак равен-
ства между понятиями «олигархи» и «аристократы». Нельзя считать,
что недоброжелателями демократии были представители старой зна-
ти (каковых, кстати говоря, и вообще-то оставалось уже совсем нем-
ного). Нет, в антидемократических кружках мы встречаем лиц из са -
мых разных категорий граждан. Кстати, то же можно сказать и о лю -
дях, которые по-прежнему оставались приверженцами власти демоса:
их состав характеризуется аналогичной разнородностью.
Практически сразу после поражения на Сицилии в Афинах была
учреждена совершенно новая экстраординарная коллегия, состояв-
шая из десяти магистратов, которые именовались пробулами («пред-
варительными советниками», если попытаться максимально адекват-
но передать значение термина по-русски). В компетенцию пробулов
как раз и входило предварительное рассмотрение всех вопросов пе-
ред их представлением в Совете Пятисот и далее в народное собра-
1
Ср.: Prestel G. Die antidemokratische Strömung im Athen des 5 . Jahrhunderts bis zum Tod
des Perikles. Breslau, 1939 . S . 1 .
204 Часть III. Година междоусобиц
ние. Пробулы имели право созыва этих органов, а также занимались
рядом вопросов текущего управления полисом.
В число пробулов были избраны весьма влиятельные политики
пожилого возраста (такие, например, как Гагнон, который играл
видную роль еще при Перикле1, а в начале 430-х гг. до н . э. стал ойки-
стом афинской колонии Амфиполь)2. Да и не только политики; есть
основания утверждать, что пробулами были сделаны и некоторые из
просто авторитетных людей. Достаточно упомянуть драматурга Со-
фокла3, которому в тот момент шел уже девятый десяток. В какой-то
степени коллегию пробулов можно назвать едва ли не высшим ор-
ганом власти. О каком-либо лимите срока их полномочий неизвест-
но, — очевидно, такой лимит вообще не был установлен. Фактически
демократия накладывала на самое себя определенное ограничение —
пусть пока и не фатальное. Причем ограничение было, несомненно,
осуществлено вполне добровольно, решением большинства демоса.
Вполне очевидны и цели данной меры: консолидация граждан в усло-
виях военного поражения, нейтрализация издержек радикальной де-
мократии.
Некоторое время пробулы удерживали ситуацию под контр-
олем. Однако, будучи раз запущен, процесс антидемократических
политических изменений начинал уже развиваться по закону «цеп-
ной реакции». Олигархические настроения нарастали чем дальше,
тем больше. Даже некоторые популярные демократические лидеры,
слывшие демагогами, перешли (пусть пока и не афишируя это) в про-
тивоположный лагерь. Это свидетельствовало не в последнюю оче-
редь и о увеличивавшейся беспринципности в общественной жизни.
Готовность «поступиться принципами» становилась нормой в усло-
виях разложения нравов, характерного для периода большей части
Пелопоннесской войны.
Роковым стал 411 г. до н. э . Кстати, в высшей степени символично,
что именно в этом году впервые появляются на политической аре-
не (во всяком случае, впервые начинают встречаться на страницах
источников) те три политика, жизнь и деяния которых станут пред-
метом данной главы и которые, соответственно, названы в ее заго-
ловке. Читатель может заметить, что здесь мы изменяем принципу,
1
Причем скорее всего был политическим противником Перикла, а не сторонником,
как чаще считают . См. п одробнее: Braund D. Pericles, Cleon and the Pontus: The Black Sea
in Athens c . 4 4 0–421 // Scythians and Greeks: Cultural Interactions in Scythia, Athens and the
Early Roman Empire (Sixth Century BC — First Century AD). Exeter, 2005. P. 8 2 f.
2
О тождестве Гагнона-ойкиста и Гагнона-пробула см .: Hornblower S. A Commentary
on Thucydides. Vol. 2 . Oxf., 1996 . P . 4 5 4–455.
3
Karavites P. Tradition, Skeptisism, and Sophocles’ Political Career // Klio. 1 976. Bd. 5 8 .
Ht. 2. S. 352 –365.
205 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
которого вообще-то последовательно придерживались ранее в этих
двух томах о древнегреческих политиках: одна глава — одна биогра-
фия. У этой главы три героя. На то есть несколько причин. И глав-
ная — даже не в том, что политические деятели, так сказать, «из-
мельчали», в результате чего нет смысла уделять каждому отдельную
главу. Да, скажем, Плутарх не счел нужным посвятить никому из
троих специального жизнеописания. Но «крупный государственный
деятель», «второстепенный государственный деятель» — всё это от-
носительные величины. Для нас, например, Перикл велик, он — сим-
вол эпохи, предстает в некоем «олимпийском» ореоле, и что такое по
сравнению с ним тот же Ферамен? Но совсем другой вопрос — так ли
соотносили их друг с другом сами эллины классической эпохи. Тут
можно напомнить, например, что в единственном дошедшем до нас
сочинении, специально излагающем историю Афин — «Афинской
политии» Аристотеля — Ферамену уделено значительно больше ме-
ста, чем Периклу1 (которого Стагирит в названном трактате и вооб-
ще-то «не жалует»).
Пожалуй, нам представляется уместным рассказать о деятель-
ности Ферамена, Крития и Фрасибула вместе, в рамках одной главы,
по несколько иным мотивам. Во-первых, все трое в афинской полити-
ке конца V в . до н. э. тесно связаны между собой, и их судьбы постоян-
но пересекаются; собственно, по отдельности их просто невозможно
рассматривать, иначе пришлось бы три раза подробно излагать одни
и те же события, в которых и Ферамен, и Критий, и Фрасибул прини-
мали активное участие.
Во-вторых, небезынтересно будет рассмотреть именно в сопо-
ставлении трех политиков, которые, являясь современниками, при
этом стояли на разных политических позициях: крайнего, беском-
промиссного олигарха (Критий), умеренного олигарха, взгляды ко -
торого балансировали на грани с приверженностью к (отнюдь не
крайней) демократии и который стремился занять «срединную» по-
зицию, нейтрализующую негативные стороны двух форм правления
(Ферамен), радикального демократа (но не демагога) в традицион-
ном духе (Фрасибул).
Прежде всего, конечно, нужно кратко представить всех трех пе-
речисленных персонажей, тем более что, думается, в этом многие
читатели нуждаются. Если Солону или Фемистоклу, Алкивиаду или
Демосфену вряд ли нужны какие-то специальные «рекомендации» —
их имена знакомы отнюдь не только специалистам, — то с той «трои-
цей», о которой теперь пойдет речь, дела обстоят существенно иначе.
1
Ср.: АГ-2 . С. 273.
206 Часть III. Година междоусобиц
Ферамен. Основными источниками сведений о нем являются по-
следняя книга труда Фукидида, первые две книги «Греческой исто-
рии» Ксенофонта, некоторые речи оратора Лисия и, как было упо-
мянуто выше, «Афинская полития» Аристотеля. В современной за -
рубежной историографии периодически появляются специальные
исследования о Ферамене, порой достаточно интересные1, но вот
в отечественном антиковедении, насколько нам известно, о нем до
сих пор нет ни одной работы.
Приведем некоторые высказывания античных авторов об этом
политике. Фукидид (VIII. 68. 4): «...одним из главных участников
олигархического переворота (411 г . до н. э . — И. С .) был Ферамен,
сын Гагнона, человек выдающегося ума и ораторского дарования».
Ксенофонт, — возможно, сознательно — избегает общих суждений
«от первого лица» о Ферамене как политике и только однажды по-
зволяет себе оценку, да и то не его деятельности в целом, а только
того, как достойно он встретил свою насильственную кончину: «В че-
ловеке достойно уважения то, что, стоя лицом к лицу со смертью, он
не теряет ни ясности ума, ни весело-игривого настроения духа» (Xen.
Hell. II . 3. 56).
Более чем негативны характеристики, даваемые Ферамену Лиси-
ем, например, следующая (Lys. X II . 7 8): этот политик погиб «не за вас
(афинян. — И. С .), а за свою собственную подлость, ...справедливо
понес кару при олигархии, — он раз уже ее уничтожил, — и спра-
ведливо понес бы ее и при демократии, — он дважды вас предавал
в рабство, потому что не дорожил тем, что есть, а гнался за тем, чего
нет, и, прикрываясь самым благородным именем, сделался учителем
самых возмутительных деяний».
В данном случае нужно, конечно, помнить, что перед нами хула-
псогос — жанр, в котором бесполезно искать взвешенную, аргумен-
тированную оценку, попытку сколько-нибудь глубоко проникнуть
в суть описываемого характера; всё это подменяется односторонней
и одномерной, гротескно-карикатурной зарисовкой. Обратим вни-
1
Например: Ferguson W.S . The Constitution of Theramenes // ClPh. 1 9 26 . Vol. 21 .
No 1 . P . 72–75; Stevenson G.H. The Constitution of Theramenes // JHS. 1 9 36 . Vol. 56 . P . 4 9 ff .;
Hatzfeld J. La fin du régime de Théramene // REA. 19 3 8 . Vol. 4 0. P. 1 1 3 –124; Munro J. Ther-
amenes against Lysander // ClQ. 1 93 8 . Vol. 3 2. No 1 . P . 1 8 ff.; Usher S. Xenophon, Critias and
Theramenes // JHS. 19 6 8 . Vol. 8 8. P . 1 2 8–135; Andrewes A. Lysias and the Theramenes Papy-
rus // ZPE . 1 970. Bd. 6 . S . 3 5 –38; Razzano G., Carla M. Teramene di Stiria // Parola del passato.
1973. Vol. 28 . P . 3 97–425; Harding Ph. The Theramenes Myth // Phoenix. 1 974. Vol. 2 8 . No 1.
P. 10 1 –111; Bearzot C. Teramene tra storia e Propaganda // RIL. 1 979. Vol. 11 3 . P . 1 95 –219;
Eadem. Per una nuova immagine di Teramene // IUP. P. 6 5 –87; McCoy W.J. The Political Debut
of Theramenes // PaP. P . 171–192; Ungern-Sternberg J. von . ‘Die Revolution frißt ihre eignen
Kinder’: Kritias vs. Theramenes // GPAA. S . 1 4 4 –156 .
207 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
мание на то, что у Лисия Ферамен предстает неким прожектером-
утопистом — одним из тех, от чьих «благих» начинаний всем стано-
вится только хуже. Но это, как мы увидим ниже, применимо скорее
уж к Критию; с Фераменом всё значительно сложнее, в действитель-
ности его образ во многом даже противоположен тому, что сказано
в только что приведенной цитате.
Контрастом мнению Лисия звучит отзыв Аристотеля о Фераме-
не — один из самых благоприятных (а также, пожалуй, самый раз-
вернутый) в античной нарративной традиции: «Самыми лучшими из
политических деятелей в Афинах после деятелей старого времени,
по-видимому, являются Никий, Фукидид (сын Мелесия. — И. С .)
и Ферамен... Что же касается Ферамена, то вследствие смут, насту-
пивших в его время в государственной жизни, в оценке его сущест-
вует разногласие. Но все-таки люди, серьезно судящие о деле, нахо-
дят, что он не только не ниспровергал, как его обвиняют, все виды
государственного строя, а наоборот, направлял всякий строй, пока
в нем соблюдалась законность. Этим он показывал, что может тру-
диться на пользу государства при всяком устройстве, как и подобает
доброму гражданину, но если этот строй допускает противозаконие,
он не потворствует ему, а готов навлечь на себя ненависть» (Arist.
Ath. pol. 28. 5).
Как видим, автор «Афинской политии» прекрасно отдает себе
отчет в том, что Ферамен — фигура сложная, неоднозначная, вы-
зывающая у разных людей далеко не одинаковое, противоречивое
отношение. В частности, хорошо известны Стагириту оценки в духе
лисиевской. Однако он не считает их объективными и, полемизируя
с ними, отстаивает собственное видение Ферамена как вполне кон-
структивного лидера.
Ферамен, сын Гагнона, из дема Стирия (ок. 455–404 гг . до н . э .)
был выходцем из семьи, хоть и не относившейся к верхушке старин-
ной знати, но имевшей и богатство, и известность, и традицию уча-
стия в политической жизни. Выше уже упоминалось, что Гагнон, его
отец, — з аметная фигура в афинской истории; Гагнон начал свою
карьеру еще, как минимум, при Перикле1, а уже на склоне лет стал
членом коллегии пробулов.
В молодости Ферамен, получив прекрасное образование, был,
как отмечается в некоторых источниках, близок к софистам, особен-
но к Продику Кеосскому (Athen. V . 220b; Schol. Aristoph. Nub. 361;
1
О некоторых перипетиях основания Гагноном Амфиполя см .: Malkin I. What’s in a
Name? The Eponymous Founders of Greek Colonies // Athenaeum. 1 9 8 5. Vol. 63 . P. 1 25 ff.; Ash-
eri D. Studio sulla storia della colonizzazione di Anfipoli sino alla conquista macedone // Rivista
di filologia e di istruzione classica. 1 9 67. Vol. 9 5 . P. 19 ss.
208 Часть III. Година междоусобиц
Suid. s . v .
). Впрочем, можно с достаточной степенью уве-
ренности говорить также и о дружественных связях этого политика
с Сократом (ср. Diod. X IV. 5). Пожалуй, учеником «босоногого му-
дреца» в строгом смысле слова Ферамен не являлся, однако всё же
примыкал к его кружку. Сократические идеи, насколько можно су-
дить, оказали влияние на некоторые его взгляды (Xen. Hell. II. 3. 19;
Arist. Ath. pol. 28. 3). Если говорить об этих последних, прежде все-
го в их политическом аспекте, то идеалом для Ферамена представал
строй, который в равной мере может быть назван очень умеренной
олигархией или несколько ограниченной демократией: в качестве
главного критерия для причастности лица к власти выдвигался невы-
сокий имущественный ценз.
В изложении Ксенофонта (Hell. II. 3. 48) Ферамен так, — нужно
сказать, с предельной ясностью — излагает свое кредо: «Я же, Кри-
тий, все время неустанно борюсь с крайними течениями: я борюсь
с теми демократами, которые считают, что настоящая демократия —
только тогда, когда в правлении участвуют рабы и нищие, которые,
нуждаясь в драхме, готовы за драхму продать государство; борюсь
и с теми олигархами, которые считают, что настоящая олигархия —
только тогда, когда государством управляют по своему произволу
несколько неограниченных владык. Я всегда — и прежде и теперь —
был сторонником такого строя, при котором власть принадлежала
бы тем, которые в состоянии защитить государство от врага, сража-
ясь на коне или в тяжелом вооружении».
Перед нами, — безусловно, изложение программы именно «го-
плитской политии». Ферамена, таким образом, можно наиболее
корректно охарактеризовать как «умеренного» или «центриста»,
ищущего «золотой середины», врага любых крайностей. Но, как из-
вестно, в условиях острой политической борьбы в античных грече-
ских полисов центристов особенно недолюбливали, видя в них лю -
дей беспринципных, стремящихся усидеть «между двумя стульями».
Ниже нам предстоит увидеть, что как раз центристские убеждения
Ферамена и погубили его.
Интересующий сейчас нас деятель пользовался также популяр-
ностью и как мастер красноречия (Cic. De or. II. 93; Cic. Brut. 29). По
некоторым сведениям (Dion. Hal. De Isocr. 1; Schol. Aristoph. Ran. 541),
в области риторики он был даже одним из учителей (наряду с Горги-
ем, Тисием, тем же Продиком) знаменитого Исократа. В целом мы бы
взяли на себя смелость назвать Ферамена едва ли не первым в исто-
рии Афин политиком, чья практическая деятельность основывалась
на достаточно глубоких теоретических познаниях и была тесно свя-
зана с ними. В спектре афинской общественной жизни он с 413 г. до
209 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
н. э. занимал примерно ту «нишу», которая ранее принадлежала Ни-
кию. Не случайно Аристотель в «Афинской политии» неоднократно
ставит эти два имени рядом, а в одном месте (Ath. pol. 28. 3) прямо
указывает, что Ферамен был преемником Никия, хотя, строго гово-
ря, это суждение в столь категоричной форме всё же представляет
собой некоторую схематизацию. Однако отметим другое: у Никия
и Ферамена могло быть много общего, но совершенно ничего не из-
вестно о каких-либо теоретических интересах Никия, а для Фераме-
на они в высшей степени характерны.
Критий. Фукидид его имя не упоминает, а вот у Ксенофонта, в на-
чале «Греческой истории», особенно во второй книге, этот политик
и мыслитель выступает в качестве одного из главных героев, — ес ли
уж быть точным, скорее «антигероев». Появляется Критий и в дру-
гом сочинении Ксенофонта — «Воспоминаниях о Сократе». Разуме-
ется, заходит речь о его деяниях и в речах Лисия, а вот в «Афинской
политии» Аристотеля Критий парадоксальным образом вообще не
появляется, в том числе даже в рассказе о злодеяниях «Тридцати
тиранов». Необходимо специально оговорить, что Платон, прихо-
дившийся Критию племянником, сделал его действующим лицом не-
скольких своих диалогов. Причем, судя по тому, что в числе этих ди-
алогов с участием Крития — ка к ранний, сократический «Хармид»,
так и очень поздний, пифагорейский «Тимей», интерес к личности
своего дяди не покидал великого философа на протяжении всей
жизни. Одному из своих диалогов Платон даже дал название «Кри-
тий». К сожалению, это то самое платоновское сочинение, которое
по какой-то причине осталось незавершенным и до сих пор является
одной из наиболее интригующих загадок древнегреческой литерату-
ры (тем более что «Критий» — знаменитая «книга об Атлантиде»1).
Отметим еще, что существует античная биография Крития. Но
ее не приходится ставить во главу угла при реконструировании жиз-
ненного пути этого нашего героя. Дело в том, что принадлежит она
позднему и далеко не самому достоверному автору — плодовитому
писателю рубежа II–III вв . до н. э . Флавию Филострату, — в числе
трактатов которого есть «Жизнеописания софистов». Одна из глав
названного сочинения как раз и посвящена Критию (Flav. Philostr. Vi-
tae soph. I . 16). Эта биография невелика по объему, а главное — пол-
ностью скомпилирована из свидетельств более ранних авторов, —
причем таких свидетельств, которые в подавляющем большинстве
дошли до нас и напрямую, без посредства Филострата. А каких-либо
1
См. вдумчивый анализ этого сюжета у Платона: Видаль-Накэ П. Черный охотник:
Формы мышления и формы общества в греческом мире. М ., 2001. С. 2 81 слл., 366 слл .
210 Часть III. Година междоусобиц
новых данных, присутствующих только у него, Филострат практиче-
ски не дает. И, естественно, резоннее обращаться к первоисточникам,
а не к их поздней сокращенной (да и спутанной) переработке. Вооб-
ще следует подчеркнуть, что биографическая информация о Критии
(в том числе вполне аутентичная, ибо она исходит от современников
и свидетелей событий) весьма обильна.
Исследовательская литература о Критии также имеется1. Причем
если на Западе о нем писали, пожалуй, меньше, чем о Ферамене (на-
верняка потому, что Критий представлялся более однозначной и ме-
нее дискуссионной фигурой), то в нашей стране, — наоборот, боль-
ше. Так, много и подробно о нем говорится в книге Д. В. Панченко,
в целом написанной по иной проблематике2; тот же исследователь
посвятил и специальную статью одной спорной проблеме, связан-
ной с Критием3. А относительно недавно появилась работа о Критии,
принадлежащая перу одного из патриархов отечественного антико-
ведения — Э . Д. Фролова4.
Крития, безусловно, нужно считать одной из самых ярких фигур
в афинской политической и интеллектуальной жизни конца V в . до
н. э . Из античной традиции он предстает в весьма колоритных, но при
этом безусловно негативных тонах: как олигарх и лаконофил, чело-
век исключительно последовательных взглядов, практически фана-
тик идеи, и именно этим-то фанатизмом и страшный — в в иду своей
твердой уверенности в том, что «цель оправдывает средства», что
в случае необходимости можно пойти и на массовое пролитие крови
и т . п. Принципиальность, таким образом, незаметно превращалась
в свою противоположность — беспринципность, что, вообще говоря,
нередко случается в политике.
По обыкновению, проиллюстрируем характеризуемую нами тен-
денцию конкретными примерами. Ксенофонт (Mem. I . 2. 12): «Критий
при олигархии превосходил всех корыстолюбием, склонностью к на-
силию, кровожадностью». Правда, нужно учитывать, что Ксенофонт
говорит здесь не от своего лица, а пересказывает обвинительную
1
Например: Nestle W. Kritias // Neue Jahrbücher für das klassische Altertum, Ges-
chichte und deutsche Literatur. 1 9 03 . Bd. 1 1 . S . 8 1–107, 178–199; Wade-Gery H.N. Kritias and
Herodes // ClQ. 1 9 4 5 . Vol. 3 9 . No 19 –33; Fuks A. Kritias, Pseudo-Herodes, and Thessaly // Eos.
1956. Vol. 4 8. Fasc. 2. P . 47–50; Usher S. Op. cit.; Momigliano A. Lebensideale in der Sophistik:
Hippias und Kritias // Sophistik. Darmstadt, 1976. S . 4 6 5 –477; Rosenmeyer T.G. The Family of
Critias // AJPh. 1949. Vol. 70. No 4. P. 404 –410; Sutton D. Critias and Atheism // ClQ. 1981.
Vol. 31 . No 1 . P . 3 3–38; Ungern-Sternberg J. von . Op. cit.
2
Панченко Д.В. Платон и Атлантида. Л., 1990 .
3
Панченко Д.В. Еврипид или Критий? // ВДИ. 1 98 0 . No 1 . С. 1 4 4–162.
4
Фролов Э.Д. Критий, сын Каллесхра, афинянин, — с офист и тиран // ВДИ. 2 0 03 .
No 4 . С. 67–89 .
211 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
речь против Сократа, принадлежащую то ли Мелету, то ли Аниту (а,
может быть, антисократовский памфлет софиста Поликрата), а сам
выражается значительно мягче: «Если они (Критий и Алкивиа д . —
И. С .) причинили какое зло отечеству, я не стану оправдывать их...
Оба они по натуре своей были самыми честолюбивыми людьми
в Афинах; они хотели, чтобы всё делалось через них и чтобы им до-
стигнуть громкой славы» (Mem. I. 2. 13–14). Следует обратить вни -
мание на то, что имена Крития и Алкивиада поставлены здесь рядом,
и это не случайно. Как увидим далее, двух афинян связывали тесные,
но очень неровные отношения, колебавшиеся от дружбы и политиче-
ской близости до непримиримой вражды, вне сомнения, вызванной
отчасти завистью и соперничеством со стороны Крития.
Характерно, что Лисий, много старающийся, чтобы представить
в отрицательном свете Ферамена, Критию вообще не дает никакой
специальной характеристики. Очевидно, в глазах оратора с ним —
в отличие от Ферамена — было «всё ясно», так что уже и не прихо-
дилось собирать на него дополнительный «компромат»: вполне хва-
тало существующего.
Особый случай — Платон. Его позиция обусловливалась об-
стоятельствами, о которых сам философ на склоне лет подробно
рассказал в своем известном VII письме. Когда Тридцать пришли
к власти (а, как оговаривает автор, «некоторые из них были моими
родственниками и хорошими знакомыми», явно имея в виду прежде
всего Крития), Платон, отнюдь не симпатизировавший демократии,
вначале видел в них своих единомышленников. Он, пожалуй, даже
несколько смягчая свою тогдашнюю истинную позицию, пишет:
«...Я был убеж ден, что они отвратят государство от несправедливо-
сти и, обратив его к справедливому образу жизни, сумеют его упо-
рядочить, и потому с большим интересом наблюдал за ними: что они
будут делать? И вот я убедился, что за короткое время эти люди за -
ставили нас увидеть в прежнем государственном строе (то есть в де-
мократии!! — И. С .) золотой век» (Plat. Epist. VII. 324d). Нелегко,
должно быть, дались основателю Академии эти строки — учитывая
его политические убеждения.
Итак, для Платона Критий и его соратники — это такие деятели,
которые своими чудовищными преступлениями полностью скомпро-
метировали безусловно благую в целом идею «правильного» госу-
дарственного устройства. Мог ли он после этого относиться к свое-
му дяде иначе, чем отрицательно? Впрочем, отношение это все-таки
менялось. В «Хармиде» Критий представлен высокомерным чело-
веком, привыкшим «к постоянному почету» (Plat. Charm. 69c), при
этом завзятым спорщиком, который на протяжении всего диалога
212 Часть III. Година междоусобиц
колеблется между желанием безапелляционно отстоять собствен-
ную точку зрения и остатками уважения к своему учителю Сократу.
Но совсем иначе выглядит тот же афинянин в «Тимее» и «Критии»:
перед нами — умудренный собеседник, носитель древнего знания,
о котором «все в Афинах знают, что он не невежда ни в одном из
изучаемых нами предметов» (Plat. Tim. 20a).
Критий, сын Каллесхра1 (ок. 450–403 гг. до н . э .)2, был одним из
знатнейших аристократов в Афинах. Он принадлежал к древнему
роду Кодридов, то есть являлся отдаленным потомком афинских ца-
рей. В числе своих предков (правда, не прямых) Критий числил и ве-
ликого законодателя Солона.
Об образовании Крития можно сказать примерно то же самое, что
и об образовании Ферамена, а также и Алкивиада: все они в той или
иной степени были близки как к софистам, так и к Сократу. Платон
в еще одном диалоге — «Протагоре» (316a; 317de) не без юмора изо-
бражает, как Алкивиад и Критий чуть ли не рука об руку ходят вслед
за «заезжими знаменитостями», крупнейшими представителями со -
фистического движения — Протагором, Продиком. С Сократом же
у Крития, похоже, не было столь близких и дружеских отношений,
как у Алкивиада, но все-таки Критий тоже считался его учеником3.
Впрочем, лишь до определенного момента: по сообщениям источни-
ков (Xen. Mem. I. 2. 12 –16: I. 2. 29–31), позже он порвал с Сократом,
очевидно, получив у него все, что хотел. А хотел он, естественно, пре-
жде всего прагматической, утилитарной мудрости, которая могла бы
пригодиться в политической деятельности, при достижении власти.
Поэтому его общение с софистами, насколько можно судить,
было более продолжительным. Не случайно Крития и самого вклю-
чают в число младших софистов, считая его представителем наибо-
лее радикального, при этом практически направленного крыла этого
движения4. Он, как и Ферамен, имел репутацию известного орато-
1
Демотик Крития в точности не известен . Есть предположение, что он происходил из
дема Фегунт, но с уверенностью это утверждать нельзя .
2
Часто в исследовательской и справочной литературе можно встретить указание на
время около 460 г . до н . э . к ак дату рождения Крития. Строго говоря, все датировки подоб-
ного рода даются вполне гадательно. Нам представляется, что Критий скорее был примерно
ровесником Алкивиада: вместе они учились у Сократа, да и вообще в источниках нередко
встречаются в связи друг с другом, как мы уже отмечали и как нам еще предстоит увидеть.
3
О Критии как ученике Сократа см.: Nails D. The People of Plato: The Prosopography of
Plato and Other Socratics. Indianapolis, 2002 . P . 1 0 8 ff .
4
Из характеристики Крития как софиста, кстати, вытекает занятный парадокс. В пе -
риодизации греческой философии софистов принято относить к досократикам, к их по-
следнему поколению. Соответственно, отрывки произведений Крития включены, напри-
мер, в классический свод «Фрагменты досократиков» Дильса–Кранца. А между тем этот
«досократик», как мы видели, был учеником Сократа!
213 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
ра (Cic. De or. II. 93; III. 139; Cic. Brut. 29; Dion. Hal. Lys. 2), а также
являлся весьма плодовитым, разносторонним писателем и мысли-
телем. Его сочинения, к сожалению, дошли до нас лишь в кратких
и немногочисленных фрагментах. А между тем среди них имелись
как прозаические трактаты (о государственном устройстве Спарты,
Фессалии)1, так и стихотворные произведения (гекзаметры, элегии).
Сочинял Критий и драмы; наиболее известна его тетралогия, в ко-
торую, судя по наиболее достоверным данным, входили трагедии
«Тенн», «Радамант», «Пирифой» и сатирова драма «Сизиф». По-
следняя, от которой сохранился большой фрагмент, монолог кого-
то из действующих лиц, возможно, самого заглавного героя (Crit.
DK 81 B25), особенно прославилась, поскольку в ней, как считается,
содержалась одна из наиболее радикальных атеистических теорий
древности2. Богов, согласно изложенному в пьесе воззрению, изо-
брел в древности некий мудрец-законодатель, озабоченный строгим
соблюдением законности и придумавший с этой целью некие сверхъ-
естественные существа, всемогущие и всеведущие, от взора которых
не может ускользнуть никакой человеческий проступок, даже совер-
шаемый тайно. Естественно, боги были помещены своим создателем
на небо, поскольку именно небо является источником разного рода
устрашающих природных явлений. Во фрагменте эта культуртрегер-
ская деятельность расценивается как заслуживающая всяческой по-
хвалы.
Соответственно, Критий и в древности иногда (впрочем, реже,
чем можно было бы ожидать) включался в «каноны» знаменитых без-
божников (например: Sext. Emp. Adv. m ath. IX . 54), и ныне зачастую
признается одним из крупнейших представителей древнегреческого
атеизма классической эпохи3. Проблема, однако, состоит в том, что,
как нам приходилось уже писать4, ничто, кроме упомянутого фраг-
мента из сатировой драмы, не дает повода считать Крития атеистом.
Более того, всё, что известно об этом человеке, противоречит тако-
му представлению о нем5. Этот выходец из древнего рода Кодридов
1
Кстати, Критий — один из наиболее реальных «кандидатов» на авторство псевдо-
ксенофонтоновой «Афинской политии».
2
См. с в одку свидетельств: Winiarczyk M. Wer galt im Altertum als Atheist? // Philo-
logus. 1 9 8 4. Bd. 1 2 8. Ht. 2. S . 1 6 2 –163; Hesk J. Deception and Democracy in Classical Athens.
Cambridge, 2000. P. 179 ff.
3
Например: Nestle W. Kritias... S . 97 ff.; Борухович В.Г., Фролов Э.Д. Античное сво -
бодомыслие и атеизм // Свободомыслие и атеизм в древности, средние века и в эпоху
Возрож дения. М ., 1986 . С. 1 2 0 –123.
4
Суриков И.Е. Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в . до
н. э . М ., 2002 . С . 2 63 . См. т а кже: Sutton D. Op. cit.
5
Drachmann A.B. Atheism in Pagan Antiquity. L ., 1922 . P . 4 4 .
214 Часть III. Година междоусобиц
был ярко выраженным консерватором, олигархом, лаконофилом,
при этом не оппортунистом, склонным «поступиться принципами»,
а в полном смысле слова человеком идеи, готовым пойти (и в кон-
це концов пошедшим) на смерть за свои убеждения. Есть даже точ-
ка зрения, согласно которой автором драмы «Сизиф» являлся не
Критий, а Еврипид1. Впрочем, кому бы ни принадлежало это произ-
ведение, совершенно не обязательно считать мнение одного из его
персонажей, к тому же вырванное из контекста, выражением личной
позиции автора2, тем более что речь идет о таком специфическом,
гротескном жанре, как сатирова драма.
С нашими доводами не согласился Э. Д . Фролов, который пишет
в данной связи: «для доказательства его (Крития. — И. С .) цинизма
и безбожия вполне хватило бы его поведения в зале суда над Фераме-
ном: когда тот искал прибежища при алтаре, Критий без колебаний
распорядился оторвать его от святыни и отвести на казнь». В этом
поступке Крития выдающийся санкт-петербургский исследователь
видит «безусловное подтверждение его религиозного скепсиса»3.
На это, однако, можно возразить следующее. В древнегреческой
истории классического, да даже еще и архаического периодов мы
насчитаем десятки, если не сотни случаев, когда лиц, прибегнувших
к защите алтаря, отрывали от него. Нет сомнения, что еще больше
таких случаев имели место, но остались нам неизвестными. Особен-
но частыми они становились, само собой, в годы войн и политиче-
ских кризисов. Следует ли полагать, что во всех подобных ситуациях
люди, решавшиеся на святотатство, были религиозными скептиками
и атеистами? Мы в этом глубоко сомневаемся. В 636 г . до н. э . Алкме-
ониды во главе с архонтом Мегаклом нарушили неприкосновенность
алтарей, перебив участников заговора Килона. Получается, вот к ка-
кому раннему времени — к VII в . до н . э .! — придется относить нача-
ло античного атеизма... Но это совершенно невероятно4.
Дело, думается, совсем в другом. Мы совершим серьезную ме-
тодологическую ошибку, если будем считать всех святотатцев ате-
истами, «свободомыслящими» и т . п . Стары как мир и совершались
в самых древних цивилизациях такие преступления, как кражи из
1
Kerferd G.B . The Sophistic Movement. Cambridge. 1 98 4 . P . 171.
2
Разъяснение нашей общей негативной позиции в вопросе о возможности выявления
мировоззренческой позиции античного автора по сильно фрагментированным сочинениям
см.: Суриков И.Е. Эволюция религиозного сознания... С. 29 сл.
3
Фролов Э.Д. Критий, сын Каллесхра... С. 87. Прим. 3 2 .
4
Никому, кажется, еще не приходило в голову датировать начало греческого ате -
изма временем более ранним, чем V в . до н. э . См. с п ециальное исследование: Fahr W.
. Zur Problem der Anfänge des Atheismus bei den Griechen. Hildesheim,
1969.
215 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
храмов, разграбление могил. Эти воры и грабители тоже были ате-
истами, не верили в богов? Конечно же, сказанное не соответствует
действительности. Да и в современных условиях разве преступник,
нарушающий закон, не верит в существование этого закона, соглас-
но которому его ждет наказание? Разумеется, верит, но просто на-
деется, что все «как-нибудь обойдется». Именно такова психология
преступников и святотатцев во все времена. Кощунства, совершае-
мые на практике, за редкими исключениями не следует принимать за
«вольнодумство». Наивным было бы думать, что Критий приказал
оторвать Ферамена от алтаря для того, чтобы продемонстрировать
присутствующим согражданам отсутствие богов. Задача, которую
он перед собой в том момент ставил, была значительно конкретнее:
любой ценой избавиться от очень опасного противника. А наказание
со стороны небожителей... Глава «Тридцати тиранов» к тому време-
ни совершил уже более чем достаточно разнообразных злодеяний,
и еще одно ничего принципиально нового к ним не прибавляло. Из-
вестно, что даже вполне благочестивые эллины (такие, как Солон,
например), нимало не сомневаясь в существовании богов, признава-
ли, что те далеко не всегда наказывают людей за дурные поступки.
Вернемся к общей характеристике Крития. Не приходится сомне-
ваться в его многочисленных талантах политика, литератора, мысли-
теля, но столь же бросаются в глаза негативные стороны его лично-
сти и деятельности: жестокость, необузданный нрав, высокомерие,
непримиримая ненависть к демосу. Критий с полным основанием
может быть назван именно крайним олигархом. Его решительное не-
приятие вызывала любая форма демократии или приближающегося
к ней государственного устройства. Не удивительно, что он являлся
горячим поклонником Спарты, считая ее едва ли не идеальным госу-
дарством.
Вот несколько цитат из приводимой Ксенофонтом речи Крития,
выдержанной как раз в подобном духе: «Для таких людей, как мы
с вами, демократический строй, конечно, крайне тягостен и невыно-
сим...» (Xen. Hell. II . 3. 25). «Если до нашего сведения доходит, что
кто-либо враждебно относится к олигархическому правлению, мы
принимаем все возможные меры для устранения таких лиц» (Ibid. II .
3. 26). «Несомненно, наилучший государственный строй — это лаке -
демонский» (Ibid. I I. 3. 34). Ксенофонт, очевидно, присутствовал при
произнесении этой речи Критием, и сомневаться в том, что он верно
передал ее содержание, нет оснований.
О деятельности Крития до 411 г. до н. э . почти ничего не известно.
Он явно был членом (но — по молодости — еще не лидером) одной
из антидемократических гетерий и в 415 г. до н. э . о ка з а лс я (впрочем,
216 Часть III. Година междоусобиц
как и очень многие) замешан в скандальную серию судебных процес-
сов о повреждении герм и профанации мистерий. В ходе следствия
он был по одному из доносов взят под арест, но затем освобожден
(Andoc. I . 47; I. 68).
Фрасибул. О нем и его деятельности мы узнаем из тех же самых
источников, то есть из Фукидида, Ксенофонта, Лисия, Аристотеля.
Вдобавок существует небольшое жизнеописание этого политика и пол-
ководца, принадлежащее перу Корнелия Непота. В зарубежной исто-
риографии Фрасибулу посвящено некоторое (очень небольшое) коли-
чество работ1, в отечественной, кажется, таковых не имеется вовсе.
Специальные характеристики Фрасибула античными авторами
редки и не слишком выразительны. Ксенофонт (Hell. IV. 8. 31) в связи
с его гибелью называет его человеком, «стяжавшим славу доблест-
ного мужа». Более многословен Непот (Thras. 1): «Если бы мы воз-
давали должное одной добродетели, не принимая в расчет удачу,
как знать, может быть, я оказал бы этому человеку предпочтение
перед всеми остальными великими мужами. Несомненно одно: ни-
кого не ценю я так, как его, за честь, верность, великодушие и лю -
бовь к родине». Но и здесь, как мы видим, всё довольно стандартно
и наполнено риторическими шаблонами. Схожий пассаж — у Пав-
сания (I. 29. 3), упоминающего могилу Фрасибула — «человека, по
сравнению с позднейшими, а также теми людьми, которые жили до
него и были славны у афинян, во всех отношениях самого лучшего».
Создается предпочтение, что многие античные авторы, испытывая
большую симпатию к Фрасибулу, хотели как-то выделить его из чи -
сла других знаменитых афинских политиков, но затруднялись, ког-
да требовалось привести конкретные данные, оправдывающие столь
похвальную характеристику. В сущности, всеми называется только
один общеизвестный факт — о свобождение Фрасибулом Афин от
гнета «Тридцати тиранов».
Фрасибул, сын Лика (ок. 450–389 г . до н . э .)2 происходил из окра-
инного афинского дема Стирия, так же, как и Ферамен. О социаль-
ном статусе его семьи ничего не известно; вряд ли она принадлежала
к кругу аристократии, но состоятельной, безусловно, была. По своим
убеждениям, как показывает вся его деятельность, Фрасибул был не-
1
Например: Dorjahn A.P . On Pausanias’ Battle with Thrasybulus // ClJ. 1 92 5 . Vol. 20 .
P. 3 6 8 –369; Schwann W. Thrasybulos // RE. Reihe 2 . Hlbd. 1 1 . Stuttgart, 1936 . Sp. 5 6 8 –574;
Alfieri T. Sulla proposta di Trasibulo per la concessione della cittadinanza ateniese // RIL. 1 970.
Vol. 10 4 . P . 1 5 4–162; Ciarfera E. Lealtà democratica e pietà eleusina in Trasibulo di Stiria //
IUP. P. 51 –63.
2
Год гибели Фрасибула известен точно, а вот дата его рождения может быть указана
лишь предположительно. Исходим из того, что он, судя по всему, должен был быть при-
мерно ровесником Алкивиада и Крития.
217 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
преклонным приверженцем демократии (но демократии «Периклова
стандарта», а не в ее извращенной, охлократической форме) и тесно
сопряженного с этим строем морского могущества Афин. «Демократ,
но не демагог» — так можно было бы его охарактеризовать. Соответ-
ственно, и начал он свою карьеру не в рядах «записных политиков»,
а на военном поприще. Никаких биографических фактов из жизни
Фрасибула вплоть до 411 г . до н . э. в нашем распоряжении не имеется.
Не похоже, что он занимал сколько-нибудь высокие посты в полисе.
На момент олигархического переворота Четырехсот он находился
в афинском флоте на Самосе в качестве триерарха (Thuc. VIII. 73 . 4),
то есть всего лишь командира одного военного корабля, однако все-
таки пользовался авторитетом в среде сослуживцев. Тому, следует по-
лагать, способствовали личные качества Фрасибула; известно, в част-
ности, что он отличался необычайно громким голосом и вроде бы даже
превосходил в этом отношении всех остальных афинян (Plut. A lc. 26).
* * *
Итак, теперь мы обращаемся непосредственно к тому году, когда
афинская демократия, просуществовав почти век (если брать за точ-
ку отсчета реформы Клисфена), деградировала до такой степени, что
впервые в своей истории была временно ликвидирована1. Афинский
флот в то время, как упоминалось, находился на своей базе на Са-
мосе. Эта деталь, на первый взгляд имеющая отношение только к во-
енной истории, в действительности влекла за собой немаловажное
социально-политическое последствие. Как известно, во флоте слу-
жили преимущественно беднейшие граждане — феты, главная опора
радикальной демократии. Их отсутствие в городе, естественно, спо-
собствовало некоему смещению «чаши весов» в общественном мне-
нии в пользу антидемократических настроений.
Началось всё с событий, описанных в предыдущей главе и связан-
ных с именем Алкивиада. Когда последний, находясь при дворе пер-
сидского сатрапа Тиссаферна, повел переговоры о своем возможном
возвращении в Афины, сопряженном с ахеменидской финансовой
1
Общие исследования об олигархических переворотах в Афинах: Whibley L. Greek
Oligarchies: Their Character and Organisation. N.Y .; L ., 1896; Bonner R.J . Administration of
Justice under Athenian Oligarchies // ClPh. 1 9 2 6. Vol. 2 1 . No 3. P . 20 8 –217; Hackl U. Die olig-
archische Bewegung in Athen am Ausgang des 5 . Jahrhunderts v .Chr. Diss. München, 1960; Lin-
tott A. Violence, Civil Strife and Revolution in the Classical City, 750–330 B . C. Baltimore, 1982 .
P. 1 3 5 –180; Brock R. Athenian Oligarchs: The Number Game // JHS. 1 98 9 . Vol. 1 09 . P. 16 0 –164;
Lehmann G.A. Oligarchische Herrschaft im klassischen Athen: Zu den Krisen und Katastrophen
der attischen Demokratie im 5. und 4 . Jahrhundert v . Chr. Opladen, 1997; Ostwald M. Oligar-
chia: The Development of a Constitutional Form in Ancient Greece. Stuttgart, 2000; Mitch-
ell L. Tyrannical Oligarchs at Athens // AT. P . 178–187.
218 Часть III. Година междоусобиц
помощью, одним из главных условий выдвигалась ликвидация демо-
кратии, — во всяком случае, в том ее виде, в каком она существовала
на тот момент. Когда эта весть достигла Афин, движение, направлен-
ное на свержение власти демоса, достигло высшего накала. Гетерии
открыто вышли на политическую арену; некоторые влиятельные де-
магоги были физически устранены. Пробулы фактически встали на
сторону нарождающейся олигархии1. Ее сторонники прежде всего
добились отмены
; это означало, что отныне на рас-
смотрение народного собрания можно было выносить любые проек-
ты, в том числе и антиконституционные.
После этого и свершился государственный переворот 411 г. до
н. э.2
, причем абсолютно мирным путем, без какого-либо пролития
крови. На специально созванном заседании экклесии3 лидеры гете-
рий сумели провести ряд принципиально важных решений. Во-пер-
вых, коллектив полноправных граждан сокращался до пяти тысяч;
только они теперь имели право участвовать в народном собрании.
«Отсекались», лишались гражданских прав, естественно, те афиня-
не, которые принадлежали к числу бедноты. Во-вторых, отменялась
плата за исполнение большинства полисных магистратур, что было,
само собой, тоже ударом по политическому участию лиц, не имевших
крупного состояния.
1
Jameson M.H. Sophocles and the Four Hundred // Historia. 1 971. Bd. 2. Ht. 5/6. S. 5 41 –
568.
2
Из общих работ о нем см.: Flach D. Der oligarchische Staatsstreich in Athen vom Jahr
411 // Chiron. 1 977. Bd. 7 . S . 1 1–33; Heftner H. Der oligarchische Umsturz des Jahres 411 v. Chr.
und die Herrschaft der Vierhundert in Athen: Quellenkritische und historische Untersuchungen.
Frankfurt am Main, 2001 (это наиболее фундаментальное на сегодняшний день исследо-
вание событий 411 г. до н. э .); Buckley T. Aspects of Greek History 750–323 BC: A Source-
based Approach. L .; N .Y., 1996. P . 3 0 3–315; Юделевич А.И . Хронология важнейших собы-
тий социально-политической борьбы в Афинах в 411 г. до н . э . / / ИИАО. 19 9 1 . С. 2 9 –38;
Никитюк Е.В. Олигархический переворот в Афинах в 411 г. до н . э . и конституция Пяти
тысяч // Мнемон. 2 0 07. Вып. 6 . С. 21 9 –226 .
3
Кстати, оно проходило, вопреки обыкновению, не на Пниксе и даже вообще не в го -
родской черте Афин, а «в Колоне (на замкнутом священном участке Посейдона, стадиях
в 10 от города)» (Thuc. VIII. 67. 2). Причины выбора именно данного места для народного
собрания, которому надлежало принять столь далеко идущие решения, неясны (см. св одку
различных точек зрения в работе: Taylor M.C. Implicating the Demos: A Reading of Thucy-
dides on the Rise of the Four Hundred // JHS. 20 0 2 . Vol. 1 2 2. P . 9 1 –108). Преобладает мнение,
что это было частью предпринятой олигархами стратегии террора и запугивания: оказав-
шись в непривычном месте, к тому же замкнутом со всех сторон, где их легко было окру-
жить, дезориентированные и устрашенные афиняне проголосовали за отмену демократии.
Однако как раз М . Тэйлор аргументированно опровергает данное мнение, но, впрочем, не
предлагает взамен какой-либо более убедительной альтернативы. Нам же, со своей сторо-
ны, представляется совершенно ясным, что созыв экклесии на священном участке должен
был придать мероприятию сакральный и особенно торжественный характер. Решения,
принимавшиеся в подобной обстановке, как бы ставились под гарантию самого божества.
219 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
В-третьих, — и это было наиболее фатально — на время некоего
переходного периода вся полнота власти передавалась в руки спе-
циально создаваемого Совета из четырехсот человек. Персональный
совет этого нового органа был фактически сформирован антидемо-
кратическими гетериями. Сама его численность, как бы демонстра-
тивно противопоставленная традиционному Совету Пятисот, на наш
взгляд, должна была продемонстрировать, что происходит возврат
к временам до Клисфена, временам до демократии...
Два основных свидетельства о перевороте, принадлежащие Фу-
кидиду (VIII. 67 –69) и Аристотелю (Ath. pol. 29–32), довольно суще-
ственно различаются в деталях. Мы предпочитаем версию Фукидида
(как автора, современного описываемым событиям, который, хоть
и не присутствовал в тот момент в Афинах, но мог узнать о проис-
шедшем от очевидцев) и следуем именно ей.
«Народное собрание без возражений (курсив наш. — И. С .) ут-
вердило эти предложения» (Thuc. VIII. 69. 1). Поражает легкость,
с которой рухнула афинская демократия, отменив самоё себя. И, как
совершенно справедливо показывает М . Тэйлор1, нельзя списывать
всё на террор олигархических гетерий. Как бы они ни старались,
запугать весь демос, всех граждан без исключения они, конечно, не
смогли бы. А ведь на заседании экклесии не прозвучало ни одного
голоса против! Не приходится сомневаться, что афиняне были уже
по горло сыты чрезмерно радикализировавшимся народовластием,
которым манипулировали демагоги.
О том же свидетельствует следующая акция Совета Четырехсот:
его члены явились в булевтерий, чтобы досрочно распустить и сме-
нить заседавший там Совет Пятисот. Олигархи ожидали сопротив-
ления и явились в сопровождении вооруженной охраны, однако не
возникло никакой надобности в ее применении. Гораздо более эф-
фективным оказался другой прием: Четыреста принесли с собой пла-
ту булевтам за оставшуюся часть года, и те, получив незаработанные
деньги, охотно разошлись2 (Thuc. VIII. 69–70).
В чем же причина странного спокойствия народа, почему демо-
кратия оказалась неспособной постоять за себя? Вне сомнения, сыг-
рал свою роль очень весомый аргумент, выдвинутый перед афински-
ми гражданами Писандром — одним из лидеров переворота (Thuc.
1
Taylor M.C. Op. cit.
2
Так что не совсем точно выражение В. М . Строгецкого: члены Совета покинули по -
мещение, «уступая силе» (Строгецкий В.М. Секретные обсуждения и принятие решений
в классическом греческом полисе и отношение к этому демоса // Материалы Всероссий-
ской научной конференции «X Чтения памяти проф. Н. П . Соколова». Нижний Новгород,
2007. С. 38). Скорее уж — уступая собственному корыстолюбию...
220 Часть III. Година междоусобиц
VIII. 53. 3): если новая форма правления покажется неприемлемой,
то ведь демос всегда может ее изменить и вновь взять власть в свои
руки, так почему бы не попробовать?
В этом доводе крылась очень тонкая демагогия (тут стоит напом-
нить, что Писандр еще недавно был одним из виднейших демагогов,
едва ли не главным организатором религиозно-политических судеб-
ных процессов 415 г. до н . э .) — настолько тонкая, что сразу раску-
сить ее было невозможно. Ведь, действительно, суверенитет демоса,
экклесии в древнегреческих полисных демократиях V в . до н. э . был
настолько велик, что в принципе не знал никаких границ1. Демокра-
тия могла ликвидировать себя, но могла потом и вновь восстановить
себя — вполне конституционным путем. И если бы реально устано-
вилась умеренная олигархия «Пяти тысяч», то шанс подобным обра-
зом «отыграть назад» и вправду не был бы утрачен.
Что и говорить, большинство предложений лидеров переворота
выглядели довольно мягкими2. В частности, уменьшение количества
потенциальных членов народного собрания до пяти тысяч человек
не очень сильно меняло существовавшее положение дел: и без того
только на самые важные заседания экклесии изредка собиралось
шесть тысяч афинян и больше. Однако ловушка, повторим, крылась
в той части программы олигархов, которая предусматривала созда-
ние Совета Четырехсот. Этот орган, мыслившийся большинством
граждан как временный и, вероятно, чисто технический, на деле
сразу же фактически стал полномочным правительством; его члены
отнюдь не торопились проводить в жизнь решение о власти «Пяти
тысяч».
Голосуя за внесенные предложения, демос голосовал, как ему ка-
залось, за умеренную олигархию, близкую к демократии. Если бы ему
прямо разъяснили, что будет установлена олигархия крайняя, вряд
ли смена режима прошла бы так просто и быстро. Ведь, помимо всего
прочего, от крайней олигархии вернуться обратно к правлению наро-
да было уже значительно сложнее, а мирным путем, без нового пере-
ворота, — пожалуй, и невозможно.
1
Уже не так было в IV в . до н. э., когда, в частности, в Афинах демократия наложила
на себя определенные ограничения, перейдя от идеи «власти народа» к идее «власти зако-
на» (этот процесс освещался в многочисленных работах, но наиболее детально — в фунда-
ментальных монографиях: Ostwald M. From Popular Sovereignty to the Sovereignty of Law.
Law, Society, and Politics in Fifth-Century Athens. Berkeley, 1986; Harris E.M. Democracy and
the Rule of Law in Classical Athens. Cambridge, 2006). Впрочем, строго говоря, принципиаль-
ных изменений не произошло даже и тогда: демос ограничил свои полномочия — но тот же
демос был волен в любой момент снять с себя эти ограничения.
2
См. о конституционных предложениях олигархов 411 г. до н . э .: Ruzé F. Les oligarques
et leurs “constitutions” dans l’Athènaiôn Politeia // AA. P. 1 8 5 –201 .
221 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
Как бы то ни было, Четыреста взяли бразды правления в свои руки.
Фукидид (VIII. 68) перечисляет главных вождей свершившейся олигар-
хической «контрреволюции», ко торые, со ответственно, стали и лидера-
ми нового реж има. « ...Вдохновителем всего этого переворота, разрабо-
тавшим план его осуществления уже с давних пор (
), был афинянин Анти-
фонт. Это был человек, талантом и нравственными качествами не усту-
павший никому из своих современников, человек глубокого ума и выда-
ющийся оратор (
). В народном собрании и в суде он
выступал неохотно (
), ибо в народе его репутация красноречивого оратора вызывала
подозрение. Тем же, кому приходилось вести дело в суде или в народном
собрании, прибегая к его советам, он мог лучше всякого другого оказать
помощь (
). Позд-
нее, после свержения олигархии (когда правительство «Четырехсот»
оказалось в опасности и его сторонники подверглись народному мще-
нию) Антифонт должен был защищаться по обвинению в государствен-
ной измене как участник заговора, и его защитительная речь на процессе,
угрожавшем ему казнью, представляется мне лучшей из всех вплоть до
нашего времени».
Об ораторе и софисте Антифонте, одном из образованнейших
людей своего времени, нам неоднократно приходилось писать1. Не
приходится сомневаться в том, что он был яркой, колоритной фи-
гурой, видным участником рассматриваемых событий. Однако, по-
жалуй, изображая его как безусловно первенствующего в числе Че-
тырехсот, Фукидид впадает в некоторое преувеличение. Аберрация,
возможно, вызвана тем, что историк Пелопоннесской войны являлся
учеником Антифонта и теперь хотел выказать уважение к своему на-
ставнику.
Антифонта с большей вероятностью можно назвать «главным
идеологом», «мозговым центром» переворота и олигархическо-
го режима2, но не его реальным организатором и руководителем.
1
Суриков И.Е. Antiphontea I: Нарративная традиция о жизни и деятельности оратора
Антифонта // SH. T. 6 . М ., 2006 . С . 4 0 –68; Он же. Antiphontea II: Антифонт-оратор и Ан-
тифонт-софист — два лица или все-таки одно? // SH. Т. 7. М., 2007. С. 2 8 –43; Он же. An-
tiphontea III: Друзья и враги Антифонта (просопографический этюд) // SH. Т. 8 . М ., 2008 .
С. 67–95 . Наиболее подробно о нем см. в монографии: Gagarin M. Antiphon the Athenian:
Oratory, Law, and Justice in the Age of Sophists. Austin, 2002 .
2
О соотношении риторики, философии и политики в деятельности Антифонта см.:
Bringmann K. Rhetorik, Philosophie und Politik um 400 v . Chr.: Gorgias, Antiphon und die Dis-
soi Logoi // Chiron. 2 00 0 . Вd. 3 0 . S . 4 89 –503 .
222 Часть III. Година междоусобиц
На эту последнюю роль могут претендовать скорее Фриних1 и упо-
минавшийся выше Писандр, которых Фукидид также упоминает
и характеризует в рассматриваемом пассаже. Наконец, появляется
и четвертое действующее лицо, и это — один из героев данной главы:
«Далее, одним из главных участников олигархического переворота
был Ферамен, сын Гагнона, человек выдающегося ума и ораторского
дарования». Аристотель (Ath. pol. 32. 2), в целом согласный с данны-
ми Фукидида, пишет: «Руководящая роль в этом деле принадлежала
главным образом Писандру, Антифонту и Ферамену...». Из перечня
выпал Фриних, — очевидно, по какому-то недосмотру.
Итак, Ферамен стал одним из ведущих лиц в событиях 411 г. до
н. э . Помимо того, что он состоял в правящем Совете Четырехсот, он
был еще и членом коллегии стратегов (Thuc. VIII. 92. 9; Lys. X II. 65).
Ферамен возглавлял умеренное «крыло» режима — в отличие, ска -
жем, от Фриниха и Антифонта, занимавших более крайне-олигархи-
ческие позиции.
Возможно, входил в состав Совета Четырехсот (хотя и занимая
в нем куда менее влиятельную позицию) также Критий. Однако в этом
нет твердой уверенности, тем более что персональный состав Четы-
рехсот известен далеко не в полном объеме (в отличие от состава кол-
легии Тридцати). В связи с правлением Четырехсот Критий упомина-
ется, кажется, лишь в одном источнике, причем не современном собы-
тиям — одной из речей демосфеновского корпуса (Demosth. LVIII. 67;
не углубляемся здесь в вопрос об авторстве речей, приписанных в ан-
тичности Демосфену). Да и из этого свидетельства можно заключить
только то, что Критий командовал одним из вооруженных отрядов, на
которые опиралось правительство Четырехсот. Более того, нет даже
полной уверенности, что эти данные верны; остается некоторое впе-
чатление, что автор речи из-за немалой временной дистанции мог до-
пустить путаницу, контаминировать два режима, близких по времени,
основным чертам и участникам — режим 411 г . до н . э. и режим 404 г .
до н . э ., в число лидеров которого действительно входил (и даже воз-
главлял его) Критий. Что же касается Четырехсот, достоверно извест-
но, что среди них был отец Крития — Каллесхр.
Олигархия 411 г. до н . э ., впрочем, оказалась крайне непрочной
и продержалась всего лишь несколько месяцев. Тому были две основ-
ные причины. Во-первых, переворот сразу же не был принят афин-
1
О нем см .: Westlake H.D . Phrynichos and Astyochos (Thucydides VIII, 50 –51) // JHS.
1956. Vol. 76. P . 9 9 –104; Schindel U. Phrynichos und die Rückberufung des Alkibiades // RhM.
1970. Bd. 1 1 3. S . 2 8 1–297; Hammond N.G.L . The Meaning and Significance of the Reported
Speech of Phrynichus in Thucydides 8, 48 // Greece and the Eastern Mediterranean in Ancient
History and Prehistory. B ., 1977. P . 1 47–157.
223 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
ским флотом, базировавшимся на Самосе. Как только туда дошла
весть о смене формы государственного устройства на родине, среди
демократически настроенных моряков (а таких, как мы знаем, было
большинство) началось сильнейшее брожение. Правда, во главе его
стояли лица, принадлежавшие отнюдь не к бедной части гражданско-
го населения. Самый известный из этих лидеров — Фрасибул, — на-
помним, входил в тот момент в число триерархов, а они традиционно
рекрутировались из числа наиболее состоятельных граждан; второй,
Фрасилл, хотя и был простым воином, но, как специально оговари-
вает Фукидид (VIII. 7 3. 4), не гребцом, а гоплитом, иными словами,
тоже вряд ли фетом1.
Позиция же стратегов, командовавших флотом, не была единой:
одни поддержали переворот, другие оставались сторонниками демо-
кратии. В обстановке этих неурядиц Фрасибул и Фрасилл, популяр-
ные в среде соратников, фактически взяли дела в свои руки. Войско
избрало их в коллегию стратегов, в то время как те члены этой кол-
легии, которые проявили себя приверженцами олигархии, были из
нее исключены (Thuc. VIII. 7 6. 2). Подобного рода действия со сто-
роны солдат являлись, разумеется, самочинными, то есть, прибегая
к ним, флот, можно сказать, отделялся от Афин и конституировался
как отдельный полис, «полис на кораблях», считающий себя вправе
самостоятельно проводить выборы, создавать собственные органы
власти и т . п . Или же можно выразиться иначе: в Афинском государ-
стве образовалось два центра власти — сами Афины, где правили Че-
тыреста, и флот на Самосе, сохранивший верность демократии.
По инициативе Фрасибула во флот был приглашен опальный Ал-
кивиад (Thuc. VIII. 81. 1); его также избрали стратегом. Как мы знаем
из предыдущей главы, моряки вначале настаивали на том, что нужно
немедленно плыть в Пирей и освобождать родину от олигархов, од-
нако Алкивиад удержал их от этого намерения, поскольку считал,
что борьба с внешним врагом — более насущная задача. Алкивиа-
да поддержал Фрасибул, разделявший его позицию (Plut. Alc. 26).
И впоследствии, когда флот повел чрезвычайно удачные действия
против спартанцев в регионе черноморских проливов (об этом также
рассказывалось в биографии Алкивиада, что позволяет нам не оста-
навливаться еще раз на названном эпизоде Пелопоннесской войны2),
1
О небезынтересной фигуре Фрасилла см .: McCoy W.J. Thrasyllus // AJPh. 1 977.
Vol. 98. P. 264–289.
2
См. т а кже: Andrewes A. The Generals in the Hellespont, 410 –407 B .C. // JHS. 1 9 5 3 .
Vol. 73. P . 2 –9; Robertson N. The Sequence of Events in the Aegean in 408 and 407 B .C. // His-
toria. 1 9 80 . Bd. 2 9. Ht. 3 . S. 2 8 2 –301 (разбираются хронологические сложности, имеющие
место применительно к истории военных действий в эти годы).
224 Часть III. Година междоусобиц
Фрасибул всё время выступал верным и надежным помощником Ал-
кивиада.
Корнелий Непот (Thras. 1) даже делает следующее замечание
о Фрасибуле: «...в Пелопоннесскую войну неоднократно отличался
он без Алкивиада, а тот без него не совершил ничего примечатель-
ного, но благодаря какому-то природному дару все общие успехи
обратил в свою пользу». Если верить суждению римского биографа,
получается, что Фрасибул был даже более крупным полководцем,
нежели Алкивиад, и внес больший вклад в победы. Но это явное пре-
увеличение, с которым, думается, не согласился бы и сам Фрасибул:
ведь ратовал же он за то, чтобы флот возглавил именно Алкивиад,
а, стало быть, отдавал ему «пальму первенства». Дело здесь в рито-
рической схеме энкомия, которой придерживается Непот на протя-
жении большинства глав своего сборника. Ему важнее всего восхва-
лить каждого нового описываемого им героя, пусть даже в ущерб
остальным. Соответственно, при изложении одних и тех же событий
он в жизнеописании Алкивиада отводит главную роль Алкивиаду,
а в жизнеописании Фрасибула — Фрасибулу.
* * *
Второй же причиной непрочности олигархии Четырехсот в Афи-
нах были скоро наметившиеся разногласия в кругу самих вождей
режима. Линии Фриниха, Антифонта и Писандра решительно про-
тивостал Ферамен. Ему, с его умеренными взглядами, конечно, не
могло быть симпатичным, что в Афинах установился крайне-олигар-
хический режим, причем без реальных перспектив смягчения. Совет
Четырехсот, держа всю власть в своих руках, похоже, не имел планов
самороспуска.
Неодинаковым было и отношение к войне. Олигархи-экстремисты
были поголовно лаконофилами, что вполне естественно, и практиче-
ски сразу повели со Спартой переговоры о скорейшем заключении
мира, причем изъявляли готовность идти на весьма серьезные уступки.
«Умеренные» же, оставаясь афинскими патриотами, считали, что
еще не всё потеряно и что военные действия следует продолжать. Уч-
тем и то, что пять тысяч оставшихся полноправных граждан, разуме-
ется, были недовольны тем, что Четыреста не допускают их к власти.
Неспокойная обстановка в городе проявилась, в частности, в том,
что при весьма неясных обстоятельствах был убит Фриних (впослед-
ствии, после восстановления демократии, целый ряд лиц пытался
приписать себе это деяние).
Оппозиционно настроенных афинян возглавил именно Ферамен,
выступив против своих же бывших соратников по установлению оли-
225 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
гархии1. По его инициативе был совершен новый государственный
переворот, в ходе которого Четыреста были низложены, крайняя
олигархия ликвидирована и объявлено об официальном переходе
власти в руки Пяти тысяч (Thuc. VIII. 89–93; Xen. Hell. II. 3. 30; Arist.
Ath. pol. 33; Diod. X III. 38. 1). Именно этот строй (фактически — «го-
плитская полития») заслужил сугубую похвалу со стороны ряда ав-
торитетнейших античных авторов. Фукидид (VIII. 97 . 2) характеризу-
ет его так: «Этот государственный строй (по крайней мере в ранний
период) представляется самым лучшим у афинян (во всяком случае,
на моей памяти). Действительно, это было благоразумное смеше-
ние олигархии и демократии. Таким образом, это государственное
устройство впервые вывело афинское государство из того тяжело-
го состояния, в котором оно находилось». С Фукидидом согласен
и Аристотель (Ath. pol. 33. 2): «В эту пору, по-видимому, у афинян
было действительно хорошее управление: шла непрерывно война,
и руководство государством принадлежало тем, кто обладал тяже-
лым вооружением»2.
Антифонт был схвачен, отдан под суд по обвинению в измене
и приговорен к смертной казни. Инициатива в данном случае исхо-
дила опять-таки от Ферамена. Большинство других радикально-оли-
гархических лидеров Четырехсот бежали. Ферамен же на некоторое
время стал просто наиболее влиятельным государственным деятелем
в Афинах. Под его руководством развернулась активная законот-
ворческая деятельность. «Во многих... народных собраниях афиняне
учредили законодательные комиссии и выносили дальнейшие поста-
новления о будущем государственном устройстве» (Thuc. VIII. 97 . 2).
Здесь следует отметить, что как раз в рассматриваемый нами мо-
мент началась известная афинская законодательная реформа, шедшая
на всем протяжении последнего десятилетия V в. до н . э. В ее ходе весь
свод существующих законов был пересмотрен, в необходимых слу-
чаях исправлен и в целом обновлен, так что с этого времени можно
фактически говорить о новом corpus iuris Atheniensium, хотя он и про-
должал по традиции называться «законами Солона»3. Трудно перео-
ценить значение этой важнейшей реформы, в результате которой во
многом изменился политико-правовой менталитет афинян, демокра-
1
Наверняка именно этот поступок ему потом припоминали в первую очередь, когда
называли «Котурном».
2
Нужно памятовать еще о том, что характер «гоплитской политии», судя по все -
му, имело государственное устройство, учрежденное Клисфеном (см., например: Leh-
mann G.A. Perikles: Staatsmann und Stratege im klassischen Athen. München, 2008 . S . 42). Ве-
роятно, именно на клисфеновские порядки Ферамен сознательно ориентировался.
3
И это не случайно: в период законодательной реформы Ферамена как раз очень по -
высился интерес к деятельности Солона. См.: Masaracchia A. Solone. Firenze, 1958 . P. 2 5 sgg.
226 Часть III. Година междоусобиц
тия стала восприниматься не как «власть народа», а как «власть зако-
на». Упоминаемому здесь процессу посвящена обильная литература1,
но она (во всяком случае, если иметь в виду западное антиковедение)
тенденциозна в одном отношении. Начало пересмотра законов, как
правило, связывают с полным восстановлением демократического
правления в 410 г . до н . э. Однако в действительности процесс начался
годом раньше, еще тогда, когда у власти находились «Пять тысяч»2,
и главным инициатором решений, имевших далеко идущие последст-
вия, стал не кто иной, как Ферамен. Может быть, в этом и состоит его
самая значительная заслуга перед родным полисом, и в ней заключает-
ся главное, с чем Ферамен вошел в афинскую историю.
Новое правительство, будучи почти демократическим, прими-
рилось с флотом, и моряки сделали ответные шаги навстречу; таким
образом, была ликвидирована «раздвоенность» в государстве, ког-
да отсутствовала ясность — где же находится реальный центр влас-
ти. Алкивиада в Афинах официально признали стратегом. От кого
именно исходила эта инициатива — от самого Ферамена или от Кри-
тия — полной ясности нет. Приведем соответствующие свидетельст-
ва источников.
Diod. X II I. 3 8. 2: «...Ибо один он (Ферамен. — И. С .) посоветовал
возвратить и Алкивиада, благодаря которому афиняне восстановили
свое положение».
Diod. X II I. 42. 2: «Ибо первенствовавший тогда в государстве Фе-
рамен, муж, считавшийся разумным, как вряд ли кто-либо другой,
посоветовал народу возвратить Алкивиада».
Nep. Alc. 5: «Потом, по предложению Ферамена, народ проголо-
совал за восстановление его (Алкивиада. — И. С.) в правах и заочно
назначил его командующим на равных правах с Фрасибулом и Фера-
меном».
1
Harrison A.R.W. Law-making at Athens at the End of the Fifth Century B . C. // JHS.
1955. Vol. 75. P . 2 6–35; Stroud R.S . State Documents in Archaic Athens // ACA. P. 2 4 ff.; Ost-
wald M. From Popular Sovereignty...; Piérart M. Athènes et ses lois: discours politiques et pra-
tiques institutionelles // REA. 19 87. Vol. 8 9 . No 1/2. P . 2 1 –37; Idem. Du règne des philosophes
à la souveraineté des lois // AD. S . 2 4 9 –268; Rhodes P.J . The Athenian Code of Laws, 410 –399
B.C. // JHS. 1 9 9 1 . Vol. 11 1 . P . 87–100; Idem. Judicial Procedures in Fourth-Century Athens:
Improvement or Simply Change? // AD. P . 30 3 –319; Carawan E. The Athenian Amnesty and
the ‘Scrutiny of the Laws’ // JHS. 2 0 0 2. Vol. 1 2 2 . P . 1 –23; Whitehead D. Athenian Laws and
Lawsuits in the Late Fifth Century B . C. / / Museum Helveticum. 2 0 02 . Vol. 5 9 . Fasc. 2 . P . 71–96;
Никитюк Е.В. Стелы Никомаха: к вопросу о религиозном законодательстве V в . до н. э . //
ЖЧ-3. С. 78–83 . Неортодоксальную точку зрения, согласно которой пересмотр законов
так и не состоялся, см.: Sickinger J. The Laws of Athens: Publication, Preservation, Consulta-
tion //LCAG. P . 9 3 –109 .
2
Что справедливо подчеркивается в работе: Finley M.I . The Ancestral Constitution...
P. 10.
227 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
Plut. Alc. 33: «Постановление, разрешающее ему (Алкивиаду. —
И. С .) вернуться, было уже принято... по предложению Крития, сына
Каллесхра, как он сам о том написал в элегических стихах, напоми-
ная Алкивиаду об оказанной услуге:
О возвращенье твоем говорил я открыто, пред всеми,
Речь произнес, записал1
, дело твое завершил...».
Итак, Диодор и Непот считают, что предложение о восстановле-
нии Алкивиада в правах было внесено Фераменом, Плутарх — ч то
Критием. Кому из них верить? Диодор и Непот — авторы, чья дея-
тельность приходится на несколько более раннее время, но вряд ли
это имеет принципиальное значение: в любом случае все трое отде-
лены от описываемых событий несколькими столетиями, и важно
в данном случае то, кто на какие источники опирался. В этом свете
принципиально, что из перечисленных писателей Плутарх заведомо
имеет репутацию наиболее добросовестного и достоверного. К тому
же, в то время как Диодор и Непот не указывают, откуда они взяли
свои сведения, Плутарх ссылается на стихотворение самого Крития:
лучший источник просто и представить невозможно.
С другой стороны, не похоже, что и имя Ферамена появилось
в рассматриваемом эпизоде без каких-либо оснований. Тут нужно
учитывать, что в конце 411 г. до н. э . Ферамен занимал в афинском
полисе такую позицию, что ни одно сколько-нибудь важное решение
не могло миновать его, быть принятым помимо его воли. Нам пред-
ставляется, что конкретным лицом, внесшим проект псефисмы об
Алкивиаде, был Критий, а Ферамен, со своей стороны, дал «добро»,
то есть тоже оказался причастен к данной инициативе.
Кстати, что касается Крития, в это время он, похоже, находился
в рядах сторонников именно умеренной олигархии, стоял на сто-
роне Ферамена. Приходилось ли ему «маскироваться», дабы не
подвергнуться репрессиям, или еще не сформировалась с полной
определенностью его позиция как крайнего олигарха — опять же
трудно сказать. Во всяком случае, известно (Lycurg. Leocr. 1 13),
что именно по инициативе будущего главы «Тридцати тиранов» эк-
клесия приняла решение о том, чтобы выкопать останки Фриниха
(последний, как мы помним, был убит еще в правление Четырехсот
и, соответственно, получил погребение с почестями) и удалить их за
пределы Аттики.
1
На самом деле в оригинале —
, технический термин, означающий проведение
псефисмы через народное сознание .
228 Часть III. Година междоусобиц
Итак, в течение одного бурного года произошел целый ряд важ-
ных событий в истории Афин: два переворота, установление крайней
олигархии и переход от нее к умеренной, ссора города с флотом и их
примирение, возвращение на афинскую сторону Алкивиада... В кон-
це того же года Ферамен, поскольку он являлся стратегом, был по-
слан с эскадрой кораблей в северо-восточный регион Эгеиды и там
соединился с основным флотом, находившимся под командованием
Алкивиада и Фрасибула. На протяжении нескольких лет три флото-
водца вели весьма успешные военные действия против спартанских
сил. Не сообщается о каких-либо разногласиях или конфликтах меж-
ду ними; очевидно, им удавалось осуществлять руководство в полной
согласованности, чему должно было способствовать признание Фе-
раменом и Фрасибулом приоритета Алкивиада как «первого среди
равных».
В 407 г. до н. э . все трое в ореоле победителей возвратились
в Афины. К тому времени режим «Пяти тысяч» уже не существовал;
судя по всему, еще в 410 г. до н . э ., вскоре после отбытия Ферамена,
главного творца этого государственного устройства, он был ликви-
дирован и восстановилась прежняя демократия в полном объеме.
Этот новый переворот крайне скудно отражен в источниках, и оста-
ется только гадать, как именно он произошел. Наиболее вероятным
будет предположение, что экклесия попросту решила вернуться
к демократическому образу правления и официально приняла соот-
ветствующее постановление1. Ферамен, несомненно, не был доволен
таким оборотом событий, в то время как Фрасибула он должен был,
напротив, вполне устраивать; Алкивиад же вообще вряд ли придавал
большое значение подобным вещам.
После триумфа Алкивиада он отбыл вновь на восток Эгеиды для
ведения дальнейших военных действий в качестве стратега-автокра-
тора. Фрасибул тоже продолжал оставаться стратегом (разумеется,
обычным), а вот Ферамена на сей раз не избрали на эту должность.
Причины, думается, понятны: его политические позиции пошатну-
лись с восстановлением демократии, он уже отнюдь не имел преж-
него огромного влияния. Впрочем, уже вскоре Алкивиад вновь ока -
зался в опале. Да и Фрасибул при выборах новой коллегии стратегов
после поражения при Нотии не попал в ее состав2 и тоже оказался не
у дел. Поведение, вполне типичное для крайне нервно действовавше-
1
Как раз в это время в Афины от флота на некоторое время прибыл Фрасилл. Вполне
вероятным будет допущение, что именно он сыграл главную роль в событиях, инициировав
восстановление демократии.
2
См. п еречень членов этой коллегии (будущих злополучных победителей при Арги-
нусских островах): Xen. Hell. I . 5 . 1 6 .
229 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
го афинского демоса времен конца Пелопоннесской войны: отвер-
нуться от своих же вчерашних кумиров...
Демократия очень быстро радикализировалась до уровня, имев-
шего место перед событиями 411 г. до н . э . и даже едва ли не сильнее
этого уровня. Увы, из олигархического переворота не было извлече-
но никаких уроков. Опять проступили прежние «родимые пятна»:
охлократические тенденции, обилие непродуманных политических
решений, засилье демагогов, которые, ободренные одержанными
(отнюдь не при их участии) успехами, с новым пылом настаивали
на войне «до победного конца», с порога отвергали любые мирные
предложения Спарты.
«Главным демагогом», лидером радикально-демократической
группировки был в тот момент скандально известный Клеофонт, для
изображения которого античная нарративная традиция не жалеет
черных красок, изображая его едва ли не каким-то полубезумцем.
Кажется, мы не найдем в источниках почти ни одного положительно-
го отзыва о нем; с некоторым сочувствием (да и то не безусловным)
говорит о Клеофонте разве что Лисий1.
А вот пассаж из «Афинской политии» Аристотеля (34. 1): «Ког-
да затем лакедемоняне хотели уйти из Декелеи и предлагали заклю -
чить мир на условии сохранения обеими сторонами своих тогдашних
владений, некоторые энергично поддерживали это предложение, но
народ не послушался, обманутый Клеофонтом, который явился в на-
родное собрание пьяный и одетый в панцирь (вообще-то приходить
в экклесию при доспехе и оружии строго запрещалось. — И. С .) и по-
мешал заключению мира, говоря, что не допустит этого иначе как
при условии, чтобы лакедемоняне вернули все города».
К настоящему времени приходится отказаться от господствовав-
шего ранее предположения о совершенно незнатном, «безвестном»
происхождении Клеофонта (как и некоторых других знаменитых
демагогов). Если в современных им памятниках аттической комедии
они изображены чуть ли не беглыми рабами, то это всего лишь рас-
пространенный топос; а более поздние авторы, такие, как Аристо-
тель и Плутарх, некритически восприняли характеристики, взятые
у комедиографов. На деле отцом Клеофонта, как стало известно из
информации, сохранившейся на остраконах, был достаточно видный
политический деятель третьей четверти V в . до н. э. Клеиппид, ко -
торый и стратегом избирался, и даже был в числе «кандидатов» на
остракизм во времена Перикла. А остракизм, как известно, не при-
менялся к ничтожествам. Характерно в данном свете, что имеются
1
О Клеофонте см .: Vanderpool E. Kleophon // Hesperia. 1 9 5 2. Vol. 2 1. No 2 . P . 1 1 4–115 .
230 Часть III. Година междоусобиц
остраконы и с именем самого Клеофонта (они, безусловно, относят-
ся к последней в афинской истории остракофории 415 г . до н. э.), в то
время, как, например, с именем Клеона — ни одного (что, впрочем,
тоже объяснимо: в 420-е гг. до н. э ., когда действовал Клеон, не было
ни одного голосования черепками).
В любом случае Клеофонт обладал значительным состоянием,
поскольку являлся владельцем крупной мастерской по производст-
ву музыкальных инструментов. В 407 г. до н . э . он, насколько можно
судить, добился проведения своеобразной «чистки» в афинском гра-
жданском коллективе, изгнания некоторых лиц, слывших наиболее
одиозными противниками демократии. Известно, что в числе изгнан-
ных по инициативе Клеофонта был Критий (Arist. Rhet. 1375b32), ко-
торый после этого на несколько лет удалился в Фессалию. В целом
можно сказать, что деятельность Клеофонта и ему подобных была
направлена не на консолидацию сил, в которой столь нуждалось го-
сударство, измученное войной и смутами, а, напротив, на раскол по
идеологическому признаку, на поиски внутренних врагов, виновни-
ков и т . п . В условиях продолжающихся вооруженных действий та-
кая позиция, конечно, никак не должна быть названа конструктив-
ной; она могла привести (и в конечном счете действительно привела)
только к самым негативным последствиям.
В высшей степени характерны главные события 406 г . до н . э ., свя-
занные с морской битвой между афинским и спартанским флотами
при Аргинусах. Морскими силами Афин командовали стратеги, из-
бранные после отстранения Алкивиада. Состав коллегии показывает,
что полис, даже после всех потерь, располагал еще неплохими полко-
водческими кадрами: в нее входили, в частности, опытный Фрасилл,
впоследствии столь прославленный Конон, чья звезда еще только на-
чинала восходить, а также талантливый Перикл Младший, сын Перик-
ла и Аспасии. Два из героев данной главы — Ферамен и Фрасибул —
также участвовали в сражении, но в качестве триерархов.
Битва, завершившаяся безоговорочной победой афинян, стала
их последним крупным успехом в Пелопоннесской войне. Спартан-
цы потеряли более половины своих кораблей; погиб их тогдашний
наварх — в ыдающийся военачальник Калликратид. После боя стра-
теги, с основными силами приступив к новой операции (необходимо
было спасти Конона, осажденного в Митилене), поручили Ферамену
и Фрасибулу выполнить важный, считавшийся совершенно обяза-
тельным религиозный долг: собрать плававшие в воде трупы убитых
сограждан, дабы доставить их на родину для положенного погребе-
ния с почестями. Однако вскоре разразившаяся буря помешала трие-
рархам сделать это, и они, зная неласковый нрав державного демоса,
231 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
были в состоянии, близком к панике, — ос обенно Ферамен, который
и без того находился на подозрении. Чтобы спасти свою жизнь, они
решились на опережающий ход: то ли возвратились в Афины рань-
ше командующих, то ли каким-то образом дали туда знать, и таким
образом развернули — сами или через своих сторонников — дея-
тельность по обвинению стратегов в допущенном упущении. Демаго-
ги охотно подхватили наветы, и решением экклесии почти все члены
командовавшей коллегии были досрочно отстранены от занимаемых
должностей (Xen. Hell. I. 7 . 1).
Тем не менее шесть стратегов, хоть и понимая, какая новая буря
(на сей раз политическая) зреет над их головами, все-таки возвра-
тились в Афины, надеясь оправдаться. В каких-то иных условиях,
пожалуй, это бы им удалось, поскольку они действительно ни в чем
не провинились, но в последние годы Пелопоннесской войны стра-
сти были слишком уж накалены. О процессе стратегов-победителей,
многократно рассматривавшемся в исследовательской литературе1,
наиболее подробно рассказывает Ксенофонт (этому полностью по-
священа седьмая глава первой книги «Греческой истории»), кото-
рый, судя по всему, лично был свидетелем происшедшего.
Суд происходил не в коллегии гелиеи, а в самом народном со -
брании, что, естественно, должно было подчеркнуть его важность.
«Стратегов обвинял целый ряд лиц, в особенности же Ферамен»
(Xen. Hell. I. 7 . 4). Полководцы вели себя в высшей степени благо-
родно, подчеркивая, что они сами с гораздо бóльшим основанием мо-
гли бы при желании предъявить подобные же обвинения Ферамену
и Фрасибулу, которым было непосредственно дано поручение, но не
делают этого, поскольку понимают, что в случившемся никто не ви -
новен, а причиной всему — внезапно начавшийся сильнейший шторм
(Xen. Hell. I. 7 . 6).
1
См., например: Hatzfeld J. Socrate au procès des Arginuses // REA. 1 94 0. Vol. 42. P. 1 65 –
171; Wedel W. von. Die politischen Prozesse im Athen des fünften Jahrhundert. Ein Beitrag zur
Entwicklung der attischen Demokratie zum Rechtsstaat // Bullettino dell’Istituto di diritto romano
“Vittorio Scialoja”. 1971. Vol. 13. P. 15 9 ff .; Andrewes A. The Arginousai Trial // Phoenix. 1974.
Vol. 2 8 . No 1 . P. 1 1 2–122; Roberts J.T . Arginusae Once Again // ClW. 1 977. Vol. 71. No 2. P . 1 07–
111; MacDowell D.M . The Law in Classical Athens. L ., 1978. P. 1 8 6 –189; Lintott A. Op. cit.
P. 1 5 6–158; Mehl A. Für eine neue Bewertung eines Justizskandals. Der Arginusenprozess und
seine Überlieferung vor dem Hintergrund von Recht und Weltanschauung im Athen des aus-
gehenden 5 . Jh. v . Chr. // Zeitschrift der Savigny-Stiftung für Rechtsgeschichte. Romanistische
Abteilung. 1 9 8 2. Bd. 99 . S . 3 2 –80; Németh G. Der Arginusen-Prozess: Die Geschichte eines
politischen Justizmordes // Klio. 1 98 4 . Bd. 6 6 . Ht. 1 . S . 51 –57; Ostwald M. From Popular Sov-
ereignty... P. 4 31 –445; Lavelle B.M. A dikia, the Decree of Kannonos and the Trial of Generals //
Classica et mediaevalia. 1 9 8 8. Vol. 3 9 . P. 1 9 –41; Worthington I. Aristophanes’ ‘Frogs’ and Argi-
nusae // Hermes. 1 9 8 9. Bd. 1 17. Ht. 3 . S . 3 5 9 –363; Burckhardt L. Eine Demokratie wohl, aber
kein Rechtsstaat? Der Arginusenprozeß des Jahres 406 v . Chr. / / GPAA. S. 12 8 –143 .
232 Часть III. Година междоусобиц
Экклесия начала было склоняться на сторону обвиняемых, но во-
прос не удалось окончательно решить на этом заседании: оно, оче-
видно, затянулось допоздна, и, когда хотели переходить к голосова-
нию, невозможно уже было из-за наступающей темноты пересчитать
количество поднятых рук (Xen. Hell. I. 7 . 7). Завершение дела отло-
жили до следующего народного собрания.
«Затем наступил праздник Апатурий, — продолжает Ксенофонт
(Hell. I. 7 . 8), — в который отцы и сородичи семейств сходятся вместе.
На этом празднике пособники Ферамена1 убедили большую массу
людей, одетых в траурную одежду и остриженных в знак траура на-
голо, чтобы они предстали пред народным собранием как сородичи
убитых». Таким образом, если верить историку, имела место круп-
ная пропагандистская акция, включавшая прямые инсинуации, эта-
кое театрализованное действо.
Так или не так, но следующее заседание экклесии было чрезвы-
чайно бурным и нервозным. Некоторые из сограждан пытались было
говорить в защиту стратегов — и даже не то чтобы настаивая на их
оправдании, а просто указывая, что суд проходит с грубейшими про-
цессуальными нарушениями. Но и эти совершенно справедливые за -
мечания встречались демосом в штыки, и людям, вносившим их, не
давали говорить. «Толпа же кричала и возмущалась тем, что суверен-
ному народу не дают возможности поступать, как ему угодно. Вслед
за тем Ликиск предложил, чтобы приговор относительно стратегов
распространялся и на тех, которые подняли вопрос о законности
предложения Калликсена (обвинителя. — И. С .), если они не примут
назад своих протестов; толпа подняла сочувственный шум, и проте-
стовавшие должны были отказаться от своих возражений. Когда же
1
На самом деле —
, то есть сам Ферамен и его сторонники.
С сожалением приходится отметить, что в принадлежащем С. Я. Лурье переводе «Грече-
ской истории» Ксенофонта, в целом отличающемся большими достоинствами, именно
в связи с процессом стратегов допущен ряд досадных ошибок. Так, сказано, что в защиту
обвиняемых выступили «Евриптолем, Писианакт и несколько других лиц». Это сразу же
не может не озадачить. Упомянутый здесь Евриптолем — э т о, несомненно, Евриптолем,
сын Писианакта, из рода Алкмеонидов (см. о нем: Bicknell P.J . The Euryptolemos at Xe-
nophon Hell. I 3, 12 –13 // Mnemosyne. 1971. Vol. 24. Fasc. 4. P. 390 –391; Суриков И.Е. Из
истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох. М ., 2000 .
С. 20 9 сл.), достаточно видная фигура в афинской политической жизни конца V в. до н . э .
и, кстати, доверенное лицо Алкивиада. Но как же рядом с ним мог появиться его отец Пи-
сианакт, которого на этот момент давно уже не было в живых (он еще в 460 -х гг. до н. э .
сотрудничал с Кимоном в обустройстве афинской Агоры)? Проверяем оригинальный текст
и там, естественно, обнаруживаем
, то есть «и Еврипто-
лем, [сын] Писианакта», а отнюдь не «Евриптолем, Писианакт...». Переводчика ввел в за-
блуждение артикль
, из -за которого он счел, что и имя Писианакта стоит в именительном
падеже (но тогда было бы
!). В действительности же оно стоит в родительном,
поскольку перед нами весьма типичный случай субстантивации.
233 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
и некоторые из пританов заявили, что они не могут предлагать на-
роду противозаконное голосование, Калликсен, взойдя на кафедру,
предложил включить и их в число обвиняемых. Народ громко закри-
чал, чтобы отказывающиеся ставить на голосование были тоже при-
влечены к суду...» (Xen. Hell. I. 7 . 12–15). Весь описанный позорный
эпизод нельзя охарактеризовать иначе как разгул охлоса и полный
триумф беззакония1.
В конце концов стратеги скопом, единым приговором были осу-
ждены на смертную казнь. И это несмотря на то, что они одержали
победу! Сами афиняне как будто бы задались целью систематически
обезглавливать собственные вооруженные силы. К тому же с юри-
дической точки зрения перед нами — с амое настоящее убийство под
ширмой правосудия. И, естественно, роль Ферамена, ни за что по-
губившего соратников, в изложенных Ксенофонтом событиях на-
столько неприглядна, что данный эпизод, пожалуй, становится са -
мой «черной» страницей во всей его биографии.
Однако не все так просто. В изложении историка-сократика2 есть
немало нюансов, которые вызывают серьезные вопросы. Почему де-
мос с такой яростью обрушился именно на стратегов, хотя, казалось
бы, было достаточно ясно, что есть непосредственные виновники слу-
чившегося — Ферамен и Фрасибул? Эти последние, однако, вообще
никак не пострадали, против них даже не выдвигалось обвинений. Да-
лее, в описании Ксенофонта подлецом, строящим козни, оказывается
почему-то исключительно Ферамен, а Фрасибул с какого-то момента
просто исчезает из повествования, хотя вначале они вроде бы действу-
ют вместе и солидарно. Объяснение, впрочем, напрашивается само со-
бой: Фрасибул впоследствии стал знаменитым героем-освободителем,
и как -то неудобно было чернить его светлый образ, а вот на Ферамена
можно было смело списывать весь негатив (что обычно и делали).
Итак, можно с уверенностью утверждать, что свидетельство Ксе-
нофонта не объективно, а тенденциозно, что не позволяет принимать
его безоговорочно и некритически. Некоторые коррективы удается
сделать, привлекая данные Диодора (XIII. 97 sqq.), который, как обыч-
но предполагается, взял информацию о том же процессе у Эфора.
В частности, у Диодора сказано, что это стратеги после Аргинус-
ской битвы первыми написали в Афинах письма, в которых обвиняли
Ферамена и Фрасибула, а те, следовательно, лишь прибегли к само-
обороне. И похоже, что именно эта версия верна; Ксенофонт в рас-
1
Ср.: Кудрявцева Т.В . Указ. с оч . С. 297–313 .
2
Кстати, Ксенофонт и в данном эпизоде не упускает возможности воздать хвалу свое -
му учителю, указывая, что Сократ был единственным из пританов, до конца противившим-
ся принятию незаконных решений (Xen. Hell. I . 7. 15 –16).
234 Часть III. Година междоусобиц
сказе о процессе ни о чем подобном не упоминает (наоборот, стра-
теги у него — верх благородства), но в другом месте (Hell. II. 3. 35)
он все-таки случайно проговаривается, что такие обвинения со сто-
роны военачальников имели место. Другой пример: появление людей
в трауре, по Диодору, произошло спонтанно, а по Ксенофонту — это
была инсценировка, организованная Фераменом. И опять же мнение
более раннего из авторов не представляется оправданным: такого
рода трюк с фальшивыми родственниками уж слишком легко мог бы
раскрыться в условиях полиса, где многие граждане были знакомы
друг с другом и знали, кто состоит, а кто не состоит в родстве с по-
гибшими моряками.
Итак, нельзя исключать возможность того, что роль Ферамена
в событиях, связанных с Аргинусской битвой и последовавшим су-
дебным процессом, представлена в источниках в более негативном
свете по сравнению с реальным положением дел.
* * *
В 405 г. до н. э ., как известно, Лисандр уже окончательно и наго-
лову разбил афинский флот при Эгоспотамах1. Ясно было, что война
подходит к концу. Поскольку в Эгеиде теперь всецело господство-
вала Спарта, у нее впервые появилась возможность осадить Афины
не только с суши, но и с моря, полностью блокировать их и отрезать
доступ продовольствия2. Именно это и было сделано Лисандром
и царем Агидом. В афинское народное собрание вновь прибыли по-
слы от лакедемонян с предложениями о мире на еще довольно мяг-
ких условиях, однако и эта инициатива была сорвана Клеофонтом.
Потянулись месяцы осады; постепенно подступал голод. Приходи-
ло понимание того, что сопротивление бессмысленно, а с ним вновь
возрастало и порядком пошатнувшееся влияние Ферамена — врага
радикальных демагогов и сторонника «умеренной» линии. Еще не-
давно он, хоть и был избран стратегом, но не прошел докимасию
(Lys. X III . 10), что, бесспорно, свидетельствовало об отрицательном
отношении к нему со стороны сограждан. А теперь он был отправлен
послом к Лисандру для мирных переговоров.
Эта миссия Ферамена освещена в источниках весьма противоре-
чиво. Явственно различаются две существовавших в античной исто-
1
Об этой битве см.: Ehrhart C. Xenophon and Diodorus on Aegospotami // Phoenix.
1970. Vol. 2 4 . P . 2 2 5 –228; Strauss B.S . Aegospotami Reexamined // AJPh. 19 8 3 . Vol. 10 4; Idem.
A Note on the Topography and Tactics of the Battle of Aegospotami // AJPh. 19 87. Vol. 1 08 .
P. 741–745.
2
Garnsey P. Famine and Food Supply in the Graeco-Roman World. Responses to Risk and
Crisis. Cambridge, 1989 .
235 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
риографии версии трактовки события. Одна, восходящая к демокра-
тическим авторам, предполагает, что Ферамен умышленно затянул
переговоры, дабы афиняне, еще какое -то время поголодав, были го-
товы идти на любые уступки. Но эта версия представляется доста-
точно тенденциозной. Не так излагаются факты у писателей менее
радикального толка. По их мнению, затягивание переговоров имело
место по вине не Ферамена, а противоположной стороны: Лисандр,
несколько месяцев продержав афинского посла в своем лагере,
в полной неизвестности, затем заявил, что он не уполномочен решать
подобные вопросы и отослал Ферамена в Спарту, к эфорам.
Те продиктовали крайне суровые условия мира, закреплявшие
полную победу Спарты в Пелопоннесской войне, а для афинян — от-
кровенно капитуляционные. Афинская морская держава распуска-
лась. Афинский флот (точнее, то, что от него еще оставалось) подле-
жал уничтожению. Должна была быть срыта наиболее важная часть
оборонительных укреплений, в частности, Длинные стены. Афины
обязывались признавать гегемонию Спарты в Греции, вступали в Пе-
лопоннесский союз в качестве обычного, непривилегированного
члена1. Город, который еще недавно блистал как «школа Эллады»,
ее крупнейший политический центр, столица обширной симмахии,
превратился в рядовой полис2.
Говоря о главных причинах столь сокрушительного конечного
поражения Афин (в 404 г. до н. э .) в войне, которая по большей ча-
сти шла, в общем-то, на равных, следует в первую очередь назвать
внутреннюю непрочность созданного ими объединения полисов —
Афинской архэ. Непомерная эксплуатация афинянами своих союз -
ников порождала в среде последних сепаратистские устремления,
которые не замедлили открыто проявиться при первых признаках
ослабления Афин. Пелопоннесский союз, построенный на более
мягких и добровольных началах, оказался значительно прочнее. Да-
лее, афинский демос, вдохновленный большими успехами, достигну-
тыми в предвоенный период, явным образом переоценил собствен-
1
Bolmarcich S. Thucydides 1. 1 9 . 1 and the Peloponnesian League // GRBS. 2 00 5 . Vol. 4 5 .
P. 17 ff. В этой весьма ценной работе впервые в историографии убедительно показано,
что в Пелопоннесском союзе было две категории членов: привилегированные (такие, как
Коринф и Фивы), ставшие союзниками Спарты добровольно и поэтому сохранившие зна -
чительную степень самостоятельности, а также непривилегированные; последние включа -
лись в союз, потерпев поражение от Спарты, и были вынуждены подписать с ней договор,
в котором с их стороны содержалось обязательство помогать спартанцам в любой войне.
2
Об общих условиях в Афинах после Пелопоннесской войны см.: Strauss B.S. Athens
after the Peloponnesian War: Class, Faction and Policy 403 –386 B . C . Croom Helm, 1986; Spiel-
vogel J. Wirtschaft und Geld bei Aristophanes: Untersuchungen zu den ökonomischen Bedingun-
gen in Athen im Übergang vom 5 . zum 4. Jh. v . Chr. Frankfurt am Main, 2001 .
236 Часть III. Година междоусобиц
ные силы; в ходе войны Афинами был допущен ряд серьезнейших
стратегических и тактических ошибок, зачастую давали о себе знать
авантюризм и излишняя нервозность. Внутриполитический раскол
в полисе, интенсифицирующаяся смута, перевороты — всё это, по-
нятно, тоже отнюдь не способствовало успехам на полях сражений.
Известную роль в победе Спарты сыграла и финансовая помощь,
оказанная ей Персией.
Согласно одному из условий мирного договора, в Афины были
должны вернуться политические изгнанники, то есть, разумеется,
противники демократии. Вернулся, в числе прочих, такой крупный
представитель этого лагеря, как известный нам Критий. О его преды-
дущем пребывании в Фессалии Ксенофонт говорит следующее: «он
находился в Фессалии и был занят тем, что помогал Прометею устра-
ивать демократический переворот и вооружал пенестов для борьбы
со своими господами» (Xen. Hell. II. 3. 36). Оговорим, впрочем, что
эти слова вложены в уста Ферамена, входят в его речь, направленную
против Крития; когда же о последнем Ксенофонт говорит от первого
лица, то выражается менее определенно: «Критий бежал в Фессалию
и там вращался в обществе людей, склонных скорее к беззаконию,
чем к справедливости (Xen. Mem. I. 2. 24).
«Фессалийский» эпизод биографии Крития выглядит несколь-
ко загадочным. Должны ли мы безоговорочно доверять обвинению
Ферамена, переданному Ксенофонтом и, таким образом, предпола-
гать, что Критий внезапно «перекрасился» из убежденного олигарха
и лаконофила в одного из организаторов демократического перево-
рота — причем в области, которая по традиции обладала едва ли не
наименьшими в греческом мире предпосылками для установления
демократии?1 Речь идет о вооружении пенестов; это сопоставимо
с тем, как если бы кто-нибудь начал вооружать спартанских илотов
и натравливать их на спартиатов. Мог ли пойти на нечто подобное
Критий, для которого Спарта со всеми ее специфическими чертами
(включая, разумеется, и илотию) была идеалом?
Нельзя не помнить о том, что в речах, произносившихся в пылу
острой политической борьбы, — а особенно в таких ситуациях,
как конфликт между Критием и Фераменом, где ставкой было не
что иное, как жизнь и смерть, — противники могли выдвигать друг
против друга самые очерняющие обвинения, в том числе нимало не
соответствующие действительности (да, собственно, подобные аб-
солютно ложные обвинения были вполне в ходу даже и в менее кри-
1
Характерно, что в подготовленном Э. Робинсоном своде материала о раннегрече-
ских демократиях (Robinson E.W . The First Democracies: Early Popular Government outside
Athens. Stuttgart, 1997) не фигурирует ни один фессалийский полис .
237 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
тических ситуациях1). В кругу правящей олигархической верхушки,
где звучали эти слова, упрек в приверженности к демократии звучал,
разумеется, очень сильно и в исключительно негативном ключе.
Итак, если оставаться на почве сугубой объективности, прихо-
дится ограничиться констатацией того факта, что Критий несколько
лет проживал в Фессалии и был там политически активен, — судя по
всему, участвовал в подготовке какого-то переворота. Целью такого
переворота могла быть скорее не демократия, а тирания или крайняя
форма олигархии («династия», по типологии Аристотеля), при ко -
торой власть попала бы в руки максимально узкой группы людей —
какого-нибудь одного знатного рода и его окружения — и удержи-
валась бы этой группой на пожизненной и наследственной основе.
Прийти же к власти подобная группировка с наибольшим успехом
могла вооруженным путем, — в том числе, не исключено, и с исполь-
зованием части пенестов как военной силы (использование илотов
в политической борьбе, причем отнюдь не с целями демократизации,
неоднократно зафиксировано в Спарте).
Как бы то ни было, в результате амнистии Критий возвратился
в Афины, а с ним — и ряд его единомышленников. Вновь резко ак-
тивизировалась деятельность гетерий, причем на сей раз они имели
мощную поддержку извне в лице Спарты. Лидер радикальной демо-
кратии — Клеофонт — был привлечен к суду и казнен. Не сомневаем-
ся в том, что, услышав известие об этом, многие афиняне вздохнули
спокойнее. Одним словом, явно шла подготовка почвы для нового
олигархического переворота2.
Этот последний произошел тем быстрее, что успеху афинских
лаконофилов всячески способствовал всесильный Лисандр. Вскоре
после заключения мира, в том же 404 г . до н. э . он прибыл в Афины
и созвал народное собрание, на котором гневно и резко упрекал гра-
ждан в том, что условия договора выполняются недостаточно быс-
тро (в частности, «Длинные стены» еще не были срыты). Тут-то он
и выдвинул требование новой ликвидации демократии. Экклесия vo -
lens nolens вынуждена была подчиниться. Выступивший затем Фера-
мен предложил учредить новый чрезвычайный орган — к ол легию из
тридцати человек, которой и была бы передана вся полнота власти.
Тогда же был сформирован персональный состав коллегии: десять
членов были предложены лично Фераменом, десять были «назначен-
1
См. примеры: Суриков И.Е. Кое-что о родственниках Эсхина и Демосфена («Раб
Тромет», «предатель Гилон» и другие, или: а был ли «нимфейский след»?) // ДБ. 20 0 9 .
Т. 13. С. 393–413.
2
Ю делевич А.И . Подготовка олигархии 404 г. (Устранение оппозиции умеренных) //
ИИАО. 1988. С. 25 –36.
238 Часть III. Година междоусобиц
цами» антидемократических гетерий, остальных десять народное со-
брание избрало голосованием. Только после этого спартанское вой-
ско покинуло территорию Аттики.
Известны все члены коллегии Тридцати, поскольку ее полный
перечень сохранил современник, свидетель и даже участник собы-
тий — Ксенофонт (Hell. II. 3. 2). Последующая работа исследовате-
лей с этим весьма интересным в ряде отношений документом позво-
лила структурировать список, определить, что в новом правительстве
были, — очевидно, намеренно — на равноправных началах представ-
лены все десять аттических фил. Приводим соответствующую таб-
лицу1, в которой курсивом выделяем наиболее влиятельных членов
Тридцати.
Фила
Предложены
Фераменом
Назначены
гетериями
Избраны
экклесией
Эрехтеида
Мелобий
Критий
Полихар
Эгеида
Гиерон
Евклид
Гипполох
Пандионида
Ферамен
Хремон
Мнесилох
Леонтида
Федрий
Диокл
Аресий
Акамантида
Писон
Анетий
Херелей
Энеида
Харикл
Эратосфен
Софокл
Кекропида
Эсхин
Феогнид
Ономакл
Гиппофонтида
Эрасистрат
Клеомед
Феоген
Эантида
Евмаф
Драконтид
Фидон
Антиохида
Мнесифид
Гиппомах
Аристотель
Так произошел — опять мирным путем — новый олигархический
переворот. Но теперь у власти оказалась самая жесткая олигархия
во всей афинской истории, и ее лидеры не случайно снискали в по-
следующей античной традиции эпитет «Тридцати тиранов»2. Опира-
ясь на спартанский гарнизон, который был по их просьбе поставлен
1
По: Lenschau T.
// RE. Reihe 2 . Hbd. 1 2 . Stuttgart, 1937. Sp. 23 5 5 –2377.
2
Из специальных работ о правлении Тридцати см.: Жебелев С.А. О «тирании трид-
цати» в Афинах // ВДИ. 1 94 0 . No 1 . С. 27–33; Глускина Л.М . Афинские метеки в борьбе
за восстановление демократии в конце V в. до н. э. // ВДИ. 1958. No 2. С. 70–89; Ники-
тюк Е.В. Свержение Тридцати тиранов в Афинах в 403 г. до н . э. и деятельность коллегии
полетов // Мавродинские чтения . 2 0 0 8. Петербургская историческая школа и российская
историческая наука: дискуссионные вопросы истории, историографии, источниковедения.
СПб., 2009 . С. 3 5 2 –357; Roos A.G . Chronologisches zur Geschichte der Dreißig // Klio. 1 92 0 .
Bd. 17. Ht. 1/2. S . 1 –15; Lewis D.M. The Epigraphical Evidence for the End of the Thirty // AA.
P. 2 2 3 –229; Stem R. The Thirty at Athens in the Summer of 404 // Phoenix. 2 0 0 3 . Vol. 57. No 1/2.
P. 1 8 –34; Wolpert A. The Violence of the Thirty Tyrants // AT. P . 2 1 3 –223 . Наиболее подроб-
но этот сюжет рассмотрен в монографии: Krentz P. The Thirty at Athens. Ithaca, 1982 .
239 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
на Акрополе, а также на кавалерию, в которой в Афинах по традиции
служили далеко не самые демократически настроенные граждане,
Тридцать начали свое правление. Они назначили новый состав Сове-
та Пятисот и должностных лиц, включая архонтов. Характер режима
был ближе даже не столько к олигархии (даже в ее самой крайней
и узкой форме), сколько к настоящей корпоративной тирании. Впро-
чем, эта последняя тенденция в деятельности властвующей коллегии
проявилась не сразу, а по мере того, как на первую роль в ней выд-
винулся Критий — в начале лишь один из ее влиятельных членов, —
а с ним получили преобладание наиболее убежденные олигархи-ла -
конофилы.
Вначале же тон в новом правительстве задавал его фактический
«отец» — Ферамен. Несомненно, именно с этим связан тот факт, что
на первых порах Тридцать, взяв курс на «отеческое государственное
устройство», провели ряд мер, которые были встречены многими
гражданами сочувственно. «...Они, первым делом, арестовали и каз -
нили тех, о которых при демократическом строе было известно, что
они сикофанты и тягостны добрым гражданам. Совет осудил их на
смерть с чувством удовлетворения, да и все прочие граждане ничего
не имели против их осуждения, поскольку они сами не были повинны
в том же грехе» (Xen. Hell. II. 3. 12). Ксенофонту вторит Аристотель
(Ath. pol. 35. 2–3), который даже более подробен: «Первое время они
проявляли умеренность по отношению к гражданам и делали вид, что
стремятся к восстановлению отеческого строя. Они велели убрать...
из законов Солона те, которые возбуждали спорные толкования,
а также отменили предоставленное судьям право окончательного
разрешения спорных вопросов. Этим самым они как будто восста-
новили государственный строй и делали его свободным от всяких
споров... ч тобы не было повода для придирок со стороны сикофан-
тов... Так вот с самого начала они держались такого образа дейст-
вий, устраняли сикофантов и людей, подлаживавшихся в речах своих
к народу вопреки его настоящим интересам, аферистов и негодяев,
и государство радовалось этому, думая, что они делают это во имя
высших интересов».
Но с укреплением позиций Крития и его группировки станови-
лось всё яснее, что радикальным олигархам — точно так же, как и ра-
дикальным демагогам — нужны отнюдь не стабильность в обществе,
не восстановление мира и порядка в полисе, только что с тяжелей-
шими потерями вышедшем из затяжного вооруженного конфликта,
который к тому же закончился его поражением. Из самого этого
поражения Критий и такие, как он, похоже, вынесли только один-
единственный урок: демократия вообще никуда не годится, единст-
240 Часть III. Година междоусобиц
венный приемлемый строй — ла кедемонский, поскольку живя по его
законам, Спарта выиграла войну, и стало быть, нужно копировать
этот строй так близко, как только возможно. Конечно, крайне нелег-
ко (и, по сути, утопично) было в кратчайший срок превратить Афины
в Спарту, поскольку два государства уже много веков шли совершен-
но разными историческими путями; однако афинские лаконофилы
постарались сделать в этом направлении всё, что только могли1. Они
даже пытались ввести в Аттике подобие илотии!
Последний тезис может прозвучать парадоксально, поэтому ну-
ждается в подкреплении свидетельствами источников. Ксенофонт
(Hell. II. 3. 18) указывает, что Тридцатью был составлен список трех
тысяч афинян; только они отныне и должны были составить коллек-
тив полноправных граждан. Новая олигархия, таким образом, пошла
по пути сокращения гражданского коллектива даже дальше, чем ре-
жим 411 г. до н. э ., при котором соответствующая цифра была опре-
делена в пять тысяч.
Что особенно интересно, не похоже, что гражданская община
«трех тысяч»2 была сформирована на основе имущественного цен-
за, как в «нормальных» олигархиях. Очень небогатый Сократ в этот
список вошел3 (об отношениях Сократа и «Тридцати тиранов» под-
робнее будет сказано ниже), а вполне состоятельные люди, такие,
как Алкивиад, Фрасибул, Анит, не вошли. Очевидно, исходили не из
социальных, а из чисто политико-идеологических соображений; за
единственный критерий принадлежности к гражданам принималась
лояльность режиму. В их число не должны были попасть лица, от ко -
торых можно было ожидать актуального или потенциального недо-
вольства, противодействия. Во всём подобном подходе чувствуется
твердая рука Крития...
1
В частности, экклесиастерий на Пниксе был перестроен так, что с него теперь от-
крывался вид не на море, а на сушу, — в высокой степени символичный жест. См. об этой
перестройке: Krentz P. The Pnyx in 404/3 B .C. / / American Journal of Archaeology. 1 9 84 .
Vol. 8 8 . No 2. P . 23 0 –231 . Если иногда реконструкцию относят не к периоду правления
Тридцати, а ко времени на несколько лет позже, т . е . о ко л о 400 г. до н. э . (например: Han-
sen M.H. The Athenian Assembly: In the Age of Demosthenes. Oxf., 1987. P. 1 2 –13; Idem. The
Athenian Ecclesia II: A Collection of Articles 1983 –1989. Copenhagen, 1989. P. 14 3 –153), то
это не более чем проявление распространенной тенденции отказывать олигархам вообще
в какой-либо позитивной деятельности. Тридцатью были также отменены постановления
Эфиальта об Ареопаге: Hall L.G .H. Ephialtes, the Areopagus and the Thirty // ClQ. 1 99 0 .
Vol. 40. No 2. P. 319 –329.
2
Рассуждения (впрочем, вполне гипотетические) о том, почему было выбрано именно
это число, см .: Brock R. Op. cit.
3
Scholz P. Der Prozeß gegen Sokrates: Ein ‘Sünderfall’ der athenischen Demokratie? //
GPAA. S. 160.
241 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
Чрезвычайно важно то, что произошло дальше. «Правители по-
слали лакедемонских солдат и своих приверженцев из числа граждан
отобрать оружие у всех афинян, кроме трех тысяч, попавших в спи-
сок, снести его на Акрополь и сложить в храм» (Xen. Hell. II. 3. 20).
«Они (Тридцать. — И . С .) закрыли для лиц, не вошедших в список,
доступ в город; кроме того, они арестовывали и сгоняли этих людей
с усадеб вне города, желая завладеть их землею, а также раздать ее
своим друзьям. Изгнанники бежали в Пирей, но и там они подвер-
гались той же участи...» (Xen. Hell. II . 4. 1). Но, с другой стороны,
им запрещалось также и удаляться за пределы государства, там их
разыскивали, чтобы вернуть (Lys. X II. 95; Demosth. XV. 22; Iustin. V . 9.
4). Спартанцы с подачи Лисандра издали специальный указ: «бегле-
цы из Афин должны быть отовсюду возвращены назад, а кто этому
воспрепятствует, исключается из союза» (Plut. Lysandr. 27). Справед-
ливости ради нужно сказать, что некоторые полисы, даже издавна
дружественные Спарте (прежде всего Фивы1), демонстративно отка-
зались выполнять это постановление.
Но что означает вся эта совокупность мер? Планировалось со -
здание специального сословия жителей Аттики, которое имело бы
следующие характеристики: а) составляло большинство населения
(ведь ясно, что «три тысячи» были лишь незначительным меньшин-
ством); б) не пользовалось гражданскими и политическими права-
ми, обезоруживалось; в) при этом не имело право покинуть полис
(то есть оказывалось в положении худшем, чем, например, метэки,
которым всегда был открыт путь на родину); г) лишалось своих наде-
лов, то есть теряло собственность на землю; д) не допускалось в го-
род, что отрезало ему пути и для торгово-ремесленной активности.
Просто невозможно видеть в этой массе людей что-либо иное,
кроме как «заготовку», из которой предстояло делать самых настоя-
щих илотов. Им надлежало жить на хоре, не имея ни прав, ни земли,
и под давлением вооруженной силы, очевидно, на кабальных услови-
ях обрабатывать поля «трех тысяч» — этаких доморощенных спар-
тиатов. Ситуация, что и говорить, разительно напоминающая лаке -
демонскую — з а тем принципиальным исключением, что в отличие
от древних дорийцев, покоривших юг Пелопоннеса и превративших
местных жителей в илотов, «Тридцать» всерьез вознамерились заво-
евать собственных сограждан.
Могли ли приветствовать такую программу не только демократы
(будь то радикальные или умеренные), но даже не самые ревностные
1
В целом об афино-фиванских отношениях этих лет см .: Buckler J., Beck H. Central
Greece and the Politics of Power in the Fourth Century BC. Cambridge, 2008. P. 3 3 ff.
242 Часть III. Година междоусобиц
сторонники невиданной по крайности олигархии? Происходящее
должно было произвести ошеломляющий эффект. Впрочем, проте-
стовать оставалось мало кому — во всяком случае, из числа афинян,
оставшихся на родине. Сторонники демократического устройства,
такие, как Фрасибул или близкий к нему Анит (будущий обвинитель
Сократа)1 были подвергнуты изгнанию, их имущество конфискова-
но. Изгнанником был объявлен и Алкивиад, который уже не нахо-
дился на тот момент в Аттике, а впоследствии, как нам известно, его
стараниями Крития и Лисандра просто устранили.
А засевшие в городе «три тысячи», судя по всему, и пикнуть не
смели. Они, с одной стороны, дорожили уже тем, что сохранили
граж данский статус, который в новых условиях стал привилегиро-
ванным, и боялись его утратить, поскольку он давал относительную
безопасность. С другой стороны, они побаивались и восстановления
демократии, поскольку не без оснований полагали, что в таком слу-
чае будут сочтены коллаборационистами и разделят ответственность
за преступления режима. Поэтому афиняне молчаливо санкциони-
ровали все новые злодейства со стороны правителей.
Злодейств же этих становилось всё больше. Казни, конфискации
следовали одна за другой. Над городом нависла атмосфера терро-
ра и репрессий. По оценке Аристотеля (Ath. pol. 35. 3), «за короткое
время они (Тридцать. — И. С .) погубили не менее полутора тысяч
человек». Ксенофонт не приводит конкретных цифр, но его общая
характеристика еще более впечатляет: Тридцать «ради собственной
прибыли убили за восемь месяцев чуть ли не больше афинян, чем все
пелопоннесское войско за десять лет войны» (Xen. Hell. II. 4. 21). По-
добные суждения — о собенно последнее из них — не могут, разу-
меется, не содержать в себе сильное риторическое преувеличение2.
Ясно, что режиму, впоследствии признанному самым одиозным
в афинской истории, «задним числом» могли приписывать большее
количество жертв, чем было в действительности. Однако в целом не
приходится сомневаться, что ради достижения своих утопических
целей Критий и его сподвижники готовы были идти на сколь угод-
но большую кровь. В этом смысле именно Критий, идеократ в чистом
виде, может быть в наибольшей степени из всех деятелей антич-
1
Строго говоря, с Анитом ситуация несколько сложнее. Аристотель (Ath. pol. 34 . 3)
относит его (а также Архина, о котором см . н иже) к «умеренным» приверженцам «отече-
ского государственного устройства», соратникам Ферамена. Однако же Ферамен вошел
в состав коллегии Тридцати, а Анит с Архином стали изгнанниками, так что вряд ли право-
мерно относить их к одной и той же политической группировке.
2
Количество жертв афинян в Пелопоннесской войне М . Хансен определяет как 43 тыс .
человек (Hansen M.H. Three Studies in Athenian Demography. Copenhagen, 1988. P . 19), автор
этих строк — к ак 33 –35 тыс. ч е ло в е к (Суриков И.Е . Остракизм в Афинах. М ., 2006 . С. 48 4).
243 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
ной истории признан предтечей великих идеократов-преступников
XX в. — Ленина, Гитлера, Мао... Он и только он, а, скажем, не Пи-
систрат или какой-нибудь другой тиран архаического периода.
Впрочем, идеи идеями, но не приходилось забывать и о «хлебе
насущном». Казна была пуста после разорительной войны; новых
больших доходов в духе фороса не имелось и не ожидалось. А ведь
приходилось, помимо прочего, оплачивать услуги спартанского гар-
низона на Акрополе.
В связи с этим последовала известная акция против богатых метэ-
ков. В источниках она описывается опять же с некоторыми разно-
гласиями. Ксенофонт пишет: «Они (Тридцать. — И. С .) постановили,
что каждый из правителей может арестовать одного метэка, убить
его и конфисковать его имущество» (Xen. Hell. II. 3. 21). Соответст-
венно, получается, что погибших также было 30 (точнее, 29, посколь-
ку Ферамен от подобной прерогативы отказался).
Несколько иначе излагается дело у Лисия (XII. 7): «Они реши-
ли арестовать десять человек (речь идет о метэках. —
И. С.), в том
числе двоих небогатых, для того чтобы иметь возможность осталь-
ным восьми сказать в оправдание этой меры, что не из корыстных
мотивов произведены эти аресты...». Согласно данному свидетель-
ству, во-первых, число подвергшихся преследованию метэков ока -
зывается втрое меньше. Во-вторых, не говорится о том, что все они
обязательно должны были быть казнены; речь идет только об аресте.
В-третьих, предполагается некий хитрый ход, который в глазах об-
щественного мнения мог несколько смягчить откровенно амораль-
ный характер этой репрессивной акции.
Сообщение Лисия во всех отношениях вызывает больше доверия.
И прежде всего — потому, что он, будучи метэком, тоже стал жер-
твой в данном инциденте. Был схвачен и казнен его брат Полемарх,
а сам будущий оратор сумел в последний момент бежать. Так кому
же, как не ему, лучше всех знать обстоятельства дела?
* * *
Протест в конце концов раздался изнутри самой правящей кол-
легии, и возмутителем спокойствия выступил, разумеется, снова Фе-
рамен. Он прекрасно видел, что в городе творится совсем не то, что
хоть в малейшей мере могло бы соответствовать идеалу умеренного
«отеческого государственного устройства». Раздражал его, несом-
ненно, и тот факт, что ведущее положение в среде Тридцати как-то
незаметно ускользнуло от него и перешло к Критию. Но вряд ли этот
личный мотив был ведущим, когда Ферамен начал свои открыто оп-
позиционные выступления. Хоть враги и дразнили его «Котурном»
244 Часть III. Година междоусобиц
(то есть, если перевести современным поговорочным выражением,
«и вашим, и нашим»), на самом деле его действия никак не напомина-
ли поведение оппортуниста-приспособленца. Совсем наоборот: речь
следует вести о нонконформизме. Верный своим «центристским»
принципам, Ферамен принимал активное, решающее участие и в ан-
тидемократических, и в антиолигархических переворотах, если ви -
дел, что существующий строй не удовлетворяет его.
Возможно, Ферамен надеялся, что и на этот раз, как и в 411 г. до
н. э ., у него довольно легко получится дать делу «обратный ход». Но
теперь он роковым образом просчитался, что в конечном счете стои-
ло ему жизни. Опытный политик недооценил своего главного оппо-
нента — мертвой хваткой вцепившегося во власть Крития — и всту-
пил с ним в открытый конфликт1. Вначале они вели споры еще как
друзья и единомышленники (Xen. Hell. II. 3. 16), — очевидно, Фера-
мен считал Крития искренне заблуждающимся относительно целей,
которое должно преследовать новое правительство. Но затем их от-
ношения радикально обострились.
Наиболее подробный рассказ о столкновении двух лидеров
Тридцати, уснащенный многочисленными деталями, с приведени-
ем довольно длинных речей враждующих политиков, содержится
у Ксенофонта (Hell. I I. 3. 15–56). Аристотель в «Афинской политии»
(36–37), как обычно, более краток, что в каком-то отношении и луч-
ше, поскольку изложение события не тонет в мелочах. Удивительной
чертой передачи эпизода Аристотелем является то, что он, повест-
вуя о гибели Ферамена, умудряется ни разу не назвать имя Крития
(который, как мы уже отмечали, и вообще не упоминается в трактате
о государственном устройстве афинян). На фоне двух столь ценных
источников уже только гораздо меньшее значение может иметь сви-
детельство Диодора, в котором есть только одна по-настоящему ин -
тересная новая деталь, на которой мы специально остановимся ниже.
Комбинируя информацию, содержащуюся у античных авторов,
ход инцидента можно описать следующим образом. Очевидно, сразу
после урезания гражданского коллектива до трех тысяч человек был
принят закон, согласно которому любой афинянин, не вошедший
в это число, может быть казнен по усмотрению коллегии Тридцати,
без суда и следствия (Xen. Hell. II. 3. 51; Arist. Ath. pol. 37 . 1). Аристо-
тель считает, что это был фактически закон ad hominem, изданный
специально для того, чтобы погубить Ферамена, но он явно ошиба-
ется.
1
Об этом конфликте см.: Ungern-Sternberg J. von. Op. cit.
245 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
Ферамен, как член Тридцати, входил, естественно, и в состав
«неприкосновенных» трех тысяч, и для расправы над ним его нужно
было вначале исключить оттуда, что и сделал Критий. Посредством
какой юридической процедуры это было осуществлено — в данном
вопросе Ксенофонт и Аристотель расходятся. У первого (Xen. Hell.
II. 3. 51) Критий попросту публично, на заседании Совета, вычерки-
вает Ферамена из списка («согласно желанию всех тридцати прави-
телей», как он оговаривает) и тут же обрекает его на смерть. А бу-
левтерий при этом окружен вооруженными молодыми людьми, дабы
пресечь любое проявление недовольства: ведь не приходится сомне-
ваться, что у Ферамена было немало сторонников.
Согласно же Аристотелю (Ath. pol. 37 . 1), всё происходит более
легитимным образом. Одновременно с законом о возможности вне-
судебной казни афинян, не входящих в число трех тысяч, принима-
ется второй закон: не могут состоять в этом числе лица, участвовав-
шие в свержении олигархии 411 г . до н . э . Ферамен, как мы знаем, не
только принимал участие в этом перевороте, но и возглавлял его. Два
закона в совокупности давали полную «правовую» почву для устра-
нения Ферамена. Как тут не вспомнить известную дискуссию между
Периклом и Алкивиадом о сути закона (Xen. Mem. I. 2. 40–46), в ходе
которой сам «афинский олимпиец» запутывается, вынужденный
признать, что постановления, принимаемые олигархами или жесто-
ким тираном, могут одновременно быть законом и беззаконием.
Картина, нарисованная в «Афинской политии», впрочем, выгля-
дит слишком «гладкой», чтобы быть истинной. Скорее правдоподоб-
ное впечатление производит более «непричесанный» рассказ Ксено-
фонта, в котором всё колеблется и неясно до последнего момента,
победа Крития долго «висит на волоске», и только благодаря выхо-
ду на сцену людей с оружием вопрос оказывается решен. К тому же
Ксенофонт явно лично был свидетелем событий.
Так погиб Ферамен. По приказу Крития он был схвачен коллеги-
ей Одиннадцати, хотя и пытался искать спасения на алтаре Гестии,
находившемся в булевтерии1 (Xen. Hell. II . 3. 52). Вряд ли он не по-
нимал, что это ему не поможет, но уже с алтаря произнес новую, об-
личающую Крития речь. Очевидно, Ферамен хотел воспользоваться
последней возможностью пропагандистской борьбы. Вообще, ощу-
щая свою обреченность, он вел себя весьма хладнокровно и даже
шутил. «Передают такую, будто бы сказанную им, остроту. Сатир
(глава коллегии Одиннадцати. — И. С .) велел ему замолчать, говоря,
1
О значении алтарей Гестии см.: Vernant J.-P. M yth and Thought among the Greeks. L .,
1983. P . 1 27 ff.
246 Часть III. Година междоусобиц
что в противном случае ему будет худо. На это Ферамен возразил:
“А если я замолчу, разве мне не будет худо?”. Когда же Ферамена,
осужденного на смерть, заставили выпить кубок цикуты, он выплес-
нул оставшееся на дне и проговорил при этом, как это делается при
игре в коттаб: “Дарю это моему ненаглядному Критию”» (Xen. Hell.
II. 3. 56).
Так — не без своеобразного блеска — з а кончился сложный жиз-
ненный путь политика, к которому и впоследствии, как мы видели,
отношение было чрезвычайно неоднозначным. Защищать Ферамена,
хотя и безуспешно, пытался Сократ. Правда, этот факт обычно ста-
вят под сомнение, поскольку он отражен только у одного античного
автора, к тому же довольно позднего — Диодора (XIV. 5). Соответ-
ственно, вопрос ставят так: почему современники событий, ученики
Сократа — Платон и Ксенофонт, — к огда они рассказывают о муже-
ственных, независимых поступках философа в правление «Тридцати
тиранов», ни словом не упоминают о данном эпизоде? Ведь, казалось
бы, защита Ферамена прекрасно ложилась в подобный контекст.
Однако, как нам представляется, дело в следующем. Сократики,
стремясь в своих сочинениях сделать из Сократа едва ли не свято-
го, тщательно отмежевывали его от любых проявлений «зла» и его
носителей. А Ферамен в представлениях большинства афинян пер-
вой половины IV в . до н. э . был все-таки воплощением зла, пусть
и не в такой степени, как Критий. Как-никак, он участвовал в двух
олигархических переворотах, свергал демократию... Сторонники
радикального народовластия никак не могли признать его своим.
Соответственно, попытка Сократа уберечь Ферамена от произвола
Крития никак не рисовала философа в позитивном свете в глазах
демократов, для которых распря между лидерами Тридцати выгля-
дела попросту как «разборка» в среде правящей олигархии, и не бо-
лее того, — конфликт, ни один из участников которого не вызывал
к себе симпатии. Подчеркивать близость Сократа и Ферамена в то
время, когда последнему давались такие уничижительные характе-
ристики, как, например, цитировавшая выше филиппика Лисия, было
небезопасно для посмертной репутации «босоногого мудреца». Ведь
только по прошествии многих десятилетий, когда страсти улеглись,
Аристотель мог позволить себе дать Ферамену объективную харак-
теристику.
Итак, мы не видим действительно серьезных оснований для того,
чтобы отрицать попытку Сократа вступиться за Ферамена. Кстати,
здесь мы выходим на интересную тему, которой нельзя не коснуться
хотя бы вкратце: Сократ и «Тридцать тиранов». Обычно этот вопрос
представляется не содержащим в себе каких-либо противоречий:
247 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
Сократ выступает как бесстрашный враг кровавого террора, критик
экстремистского режима, не боящийся в связи с этим и сам подверг-
нуться опасности1. На самом же деле, как мы попробуем показать,
дела обстояли несколько сложнее.
...Однажды Тридцать вызвали в Толос на Агоре, где они засе -
дали, пятерых афинян из числа включенных в привилегированный
список трех тысяч и дали им поручение: отправиться на Саламин,
арестовать проживавшего там некоего Леонта, очевидно, заподоз-
ренного в нелояльности, и привезти его в город. Четверо из пяти дви-
нулись выполнять приказ, а пятый развернулся и пошел домой. Это
был, естественно, Сократ (Plat. Apol. 32d). Данный поступок обычно
рассматривается и в источниках, и в современной исследовательской
литературе, как заслуживающий подражания образец гражданского
неповиновения антигуманному режиму2. Однако посмотрим на про-
исшедшее с несколько другой стороны.
Если бы столь демонстративное непослушание всесильным пра-
вителям проявил любой другой афинянин, какая судьба ждала бы
его? Вопрос представляется риторическим: он сам был бы немедлен-
но схвачен и казнен. Уж перед этим Тридцать не остановились бы:
расправляться с людьми им было не впервой, и одно лишнее убийст-
во их бы никоим образом не смутило. Сократу же, тем не менее, всё
«сошло с рук», он не подвергся никаким преследованиям. Видимо,
осознавая некоторую двусмысленность ситуации, он впоследствии
оговаривает (в пересказе Платона): «И, по всей вероятности, мне
пришлось бы за это умереть, если бы правительство не распалось
в самом скором времени» (Plat. Apol. 32d). Как правило, этому за -
явлению верят и считают, что Сократа спасло лишь восстановление
демократии. Однако нельзя не отметить, что философ здесь несколь-
ко кривит душой. Казнь Леонта отнюдь не принадлежит к событиям
самых последних дней правления Тридцати. Известно, что она имела
место даже до конфликта между Критием и Фераменом (Xen. Hell.
II. 3. 39). Когда последний был ликвидирован, Критий еще несколько
месяцев держал полисные дела полностью под своим контролям; нет
сомнения, что он изыскал бы за это время возможность уничтожить
и Сократа, если бы действительно хотел.
Бесспорно, независимая позиция философа при режиме Тридца-
ти — налицо. Ксенофонт, находившийся в то время в Афинах и так-
же входивший в число трех тысяч, сохранил следующее изречение
учителя: «Странным было бы, мне кажется, если бы человек, ставши
1
Например: Кессиди Ф.Х. Сократ. 2 -е изд. М ., 1988. С. 3 2 –33 .
2
Например: Kraut R. Socrates and the State. Princeton, 1984 . P . 17 ff.; Harris E.M . Anti-
gone the Lawyer, or the Ambiguities of Nomos // LCAG. P . 3 3.
248 Часть III. Година междоусобиц
пастухом стада коров и уменьшая число и качество коров, не при-
знавал себя плохим пастухом; но еще страннее, что человек, ставши
правителем государства и уменьшая число и качество граждан, не
стыдится этого и не считает себя плохим правителем государства»
(Xen. Mem. I. 2. 32). Эта сентенция производит впечатление вполне
аутентичной. Она очень хорошо согласуется с тем, что мы из самых
разных источников знаем о политических взглядах Сократа. В част-
ности, рассуждения о «качестве граждан» — в полне в духе элитист-
ских представлений «босоногого мудреца», отнюдь не выступавшего
адептом всеобщего равенства1. Собственно, осуждает-то он здесь
Крития со товарищи не за то, что они установили «правление нем-
ногих», а за то, что это — не те «немногие», которым надлежало бы
стоять у руля, люди, не являющиеся реально лучшими.
Тем не менее сократовская критика, как видим, была достаточно
строгой и жесткой (Критий открыто назван плохим правителем) —
и это в условиях, когда казнь следовала за казнью, когда за куда
более безобидные высказывания можно было лишиться жизни. Ну,
и как же реагировали Тридцать на подобное свободомыслие?
По словам Ксенофонта (Mem. I. 2. 31), Критий «внес в законы
статью, воспрещающую преподавать искусство слова (
)»,
причем якобы имея в виду именно Сократа. Но здесь в лучшем случае
ошибка, в худшем — со знательное искажение мотивации. Имеется
в виду явным образом преподавание риторического искусства, а им
Сократ никогда не занимался. Само введение нового закона отри-
цать нет оснований, но направлен он был, скорее всего, против рито-
ров демократической ориентации.
Далее, Критий и бывший в то время его ближайшим сподвижни-
ком Харикл вызвали Сократа к себе для «беседы». Последняя из-
вестна опять же пересказе Ксенофонта (Mem. I . 2. 33–38), но он ни-
как не мог быть ее свидетелем (разговор происходил с глазу на глаз)
и знал ее содержание, естественно, опять же только со слов своего
учителя. В его версии Сократ, выслушивая упреки лидеров Тридцати,
ведет себя, как обычно, — очень мягко, иронично, даже несколько
«юродствуя», делая вид, что не понимает, чего от него хотят, — од-
ним словом, фактически издевается над властителями. И в резуль-
тате в конце концов он слышит из уст Харикла всего лишь не очень
конкретную угрозу: «смотри, как бы и тебе не пришлось уменьшить
1
Об антидемократических взглядах Сократа см.
в недавней работе: Зберов-
ский А.В. Сократ и афинская демократия (социально-философское исследование). Крас-
ноярск, 2007. Книга страдает некоторой долей дилетантизма, но сделанные в ней выводы
следует признать в целом верными.
249 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
числа коров». Подчеркнем еще раз: с такой «беседы» и при таком
поведении ни один другой афинянин живым бы не вышел.
Сократ, безусловно, не боялся тогда смерти — ка к не боялся он
ее и несколько лет спустя, на судебном процессе в демократической
гелиее. В обоих случаях, как и всегда, он ставил истину выше жизни
и смело говорил то, что думал. Но следует задуматься о том, почему
кровавые олигархи как бы боялись тронуть именно этого своего об-
личителя — и только его?
Насколько нам представляется, лидеры Тридцати очень желали
бы сделать такого известного в Афинах и за их пределами человека,
как Сократ, «знаменем» своего движения. Не будем забывать о том,
что многие из руководителей олигархического правительства 404 г .
до н . э . в молодости слушали Сократа, да, собственно и стали врага-
ми демократии и лаконофилами во многом именно под его влиянием.
Теперь им казалось, что они претворяют в жизнь сократовские за -
веты, и однозначно представлялось, что Сократ должен быть на их
стороне. За философом, похоже, резервировалась роль идеологи-
ческого вождя нового режима, то есть примерно такая роль, какую
в олигархии 411 г. до н . э . и грал Антифонт.
Можно себе представить, какое разочарование и растерянность
постигли Крития и прочих, когда выяснилось, что «босоногий му-
дрец» — отнюдь не сторонник, а, напротив, критик их деятельнос-
ти. Им было действительно непонятно, как же с ним в таком случае
поступать. Казнить своего наставника? На это они, конечно, пойти
не могли, и поэтому не прекращали попыток все-таки найти с ним
общий язык, каким-то образом связать его с собой. Включение Сок-
рата в число лиц, посланных арестовывать Леонта Саламинского,
скорее всего, служило этой цели, — но Сократ и тут воспротивился.
Впрочем, обратим внимание, воспротивился довольно пассивно: не
попытался предотвратить казнь, не стал убеждать Крития оставить
в покое авторитетного гражданина, а просто не поплыл на Саламин,
а пошел домой. Иными словами, сделал всё для того, чтобы его соб-
ственные руки остались чистыми, — и только.
В связи со сделанными выше наблюдениями уже не кажется уди-
вительным, что восстановленная после свержения Тридцати демо-
кратия видела в Сократе одного из своих главных врагов1 и довольно
скоро нашла способ расправиться с ним — хотя бы в обход объяв-
ленной в 403 г . до н. э . амнистии. В общественном мнении он все-таки
косвенно ассоциировался с беспощадными «тиранами». Необходимо
1
Ср.: Pečírka J. Athenische Demokratie und Fortschrittsdenken gegen Ende des 5 . Jahrhun-
derts v. u. Z .: eine falsche Analogie // Klio. 1 99 0 . Bd. 72. Ht. 1 . S . 1 9 8.
250 Часть III. Година междоусобиц
оговорить и то, что идеализированный образ Сократа как человека
едва ли не святого — несколько более позднее создание сократи-
ков (Платона, Ксенофонта и др.), именно таким изобразивших учи-
теля в своих литературно-философских сочинениях. А между тем,
например, примерно тогда же, в начале IV в . до н . э ., софист Поли-
крат написал специальную речь «Против Сократа» — против уже
казненного человека! Приходится сожалеть, что речь эта не сохра-
нилась, — из нее мы, наверное, имели бы целостное представление
об аргументации тех авторов, которые были противниками Сократа.
А при имеющемся состоянии источниковой базы возможно изучать
только мнение одной стороны.
Впрочем, дискуссии по поводу оценки личности и деятельности
Сократа кипели в афинском обществе еще долго, в течение ряда де-
сятилетий. Уже после того, как были написаны прославляющие его
произведения Ксенофонта и Платона, оратор Эсхин (I. 173) отзыва-
ется о Сократе как о софисте, воспитавшем Крития и казненном по
заслугам.
* * *
Фрасибул в правление Тридцати бежал из родного полиса в Фивы,
где в это время укрылось довольно много афинских изгнанников.
Там он фактически возглавил демократическую оппозицию, собирал
под свою эгиду людей, которые были готовы попытаться вооружен-
ным путем свергнуть засевших в Афинах тиранов. Впрочем, перво-
начально численность его отряда была невелика — всего-то около
семидесяти человек (Xen. Hell. II. 4. 2). Однако нужно принимать во
внимание не только количество, но и качество: несомненно, в отряд
вступили самые решительные и мужественные борцы за восстанов-
ление демократии.
Зимой 404/403 г . до н. э. Фрасибул приступил к решительным дей-
ствиям и вторгся из Беотии в Аттику со своими сторонниками1. Отно-
сительно хронологии начала похода существует разногласие между
двумя важными источниками — «Греческой историей» Ксенофонта
и «Афинской политией» Аристотеля. Согласно Ксенофонту (Hell. II.
4. 1–2), это произошло уже после казни Ферамена, согласно Аристо-
телю (Ath. pol. 37 . 1) — еще до нее. Данные Ксенофонта заслужива-
ют во всех отношениях большего доверия. В «Афинской политии»
вообще немало хронологической путаницы2, а в ее главах о правле-
1
Об этой операции см.: Raubitschek A.E . The School of Hellas: Essays on Greek History,
Archaeology, and Literature. Oxf., 1997. P . 3 5 –44 .
2
См., в частности: Heidbüchel F. Die Chronologie der Peisistratiden in der Atthis // Philo-
logus. 1957. Bd. 101. Ht. 1/2. S. 70–89.
251 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
нии Тридцати — о с обенно. Так, у Аристотеля получается, что якобы
спартанский гарнизон был запрошен и получен афинскими олигар-
хами лишь под самый конец их правления (Ath. pol. 37 . 2), в то время
как из Ксенофонта (Hell. I I. 3. 13–14) явствует, что это произошло
вскоре после того, как они пришли к власти.
Рассказ Ксенофонта о походе Фрасибула и гибели олигархии
принадлежит к лучшим страницам его наследия. Это одно из тех
немногих мест, где Ксенофонт, вообще-то несравнимо уступающий
Фукидиду, почти поднимается до уровня своего великого предшест-
венника. Не можем удержаться от того, чтобы процитировать хотя
бы начало этого яркого, запоминающегося рассказа (Xen. Hell. II . 4.
2 sqq.):
«Сейчас вслед за этими событиями Фрасибул, совершив из Фив
вылазку с отрядом приблизительно из семидесяти человек, захватил
укрепленный пункт Фила. Тридцать правителей вышли ему навстре-
чу из города с отрядом из трех тысяч вошедших в список граждан
и всадников. Была чудная ясная погода. Тотчас же по прибытии это-
го отряда группа самонадеянной молодежи пошла приступом на кре-
пость; но они получили лишь раны и, не достигнув никакого резуль-
тата, вынуждены были отступить. Тогда тридцать правителей решили
обнести крепость со всех сторон стеною, чтобы повести правильную
осаду и отрезать подвоз съестных припасов. Но ночью выпал густой
снег и шел весь следующий день. Окоченевшие от снега, они верну-
лись в Афины, причем обоз потерпел жестокий урон от стрел защит-
ников Филы. Тогда правители поняли, что если не будет надлежащей
охраны, неприятель примется грабить поля Аттики, и отправили
к границе почти весь лакедемонский гарнизон и две филы всадников.
Этот караул был размещен стадиях в пятнадцати от Филы. Здесь он
расположился лагерем в кустах и был настороже. После того как
собравшийся в Филе отряд достиг почти семисот человек, Фрасибул
с этим отрядом ночью спустился в равнину, занял пост приблизи-
тельно в трех или четырех стадиях от вражеского гарнизона и выжи-
дал. На рассвете, когда гарнизонные солдаты разошлись из лагеря по
своим надобностям и конюхи с громким шумом чистили скребницей
лошадей, солдаты Фрасибулова отряда, вооружившись, бегом устре-
мились на гарнизон...» .
Не без сожаления прерываем цитирование. Даже несмотря на ме-
стами несколько неуклюжий перевод С . Я . Лурье, именно из таких-
то пассажей чувствуется, почему Ксенофонта называли «аттической
пчелой». Живость изложения доведена до того, что создает полный
эффект присутствия. Чего стоит хотя бы эпизод с внезапной пере-
меной погоды, сильным снегопадом, в результате которого афиняне,
252 Часть III. Година междоусобиц
пытавшиеся отбить Филу, не достигли успеха, а только сильно за-
мерзли. Не возникает никакого сомнения в том, что автор выступает
здесь как очевидец и участник событий. Да и по независимым данным
известно, что Ксенофонт в это время служил в коннице1, а сам он, как
мы видели в приведенном отрывке, сообщает об участии всадников
в операции против занятой Фрасибулом крепостцы.
Обращает на себя внимание еще один замечательный факт. Фра-
сибул начинал свой поход с семьюдесятью соратниками, но уже че-
рез считанные дни численность его отряда возросла в десять (!!) раз.
Люди стекались отовсюду... Совершенно ясно уже из этого, насколь-
ко «популярной» была в Аттике власть Тридцати. Те ощущали, что
их положение становится всё более непрочным, и решили повести
с Фрасибулом переговоры. По сведениям (правда, неясно, насколько
достоверным) такого достаточно позднего автора, как Диодор (XIV.
32. 5–6; ср. Iustin. V . 9. 13), ему предложили место в самой правящей
коллегии взамен казненного Ферамена, но лидер демократической
оппозиции, естественно, решительно отказался. Удивляться этому
не приходится, и даже не обязательно предполагать какую-то осо -
бенную стойкость в убеждениях: просто в условиях столь стреми-
тельного разрастания армии противников Тридцати только уж очень
недальновидный человек мог не понять, что судьба этой крайней
олигархии предрешена и связать себя с нею — значило обречь себя
вместе с нею на гибель.
Что-то подобное ощущали, очевидно, и сами «Тридцать тиранов».
После того, как из Филы, ставшей первым плацдармом сторонников
демократии2, Фрасибул нанес афинским олигархам ряд поражений,
1
Фролов Э.Д. Огни Диоскуров: Античные теории переустройства общества и госу-
дарства. Л., 1984 . С. 1 37.
2
Не можем не отметить здесь, что свою тактику — з а хв а т одной из пограничных атти-
ческих крепостей как плацдарма для дальнейших действий — Фрасибул построил, опира-
ясь уже на имевшие место прецеденты. Еще в конце VI в . до н. э . афинские изгнанники во
главе с Алкмеонидами, боровшиеся против тирании Гиппия, заняли и укрепили в качестве
опорного пункта (впрочем, как показало время, безуспешно) местечко Липсидрий на гра-
нице с Беотией (Herod. V . 6 2; Arist. Ath. pol. 1 9. 3; из этого в исследованиях прошлых лет,
кстати, делался превратный не подтвердившийся фактами вывод, якобы в регионе Липси-
дрия располагались владения Алкмеонидов; см., например: Wright J.H. The Date of Cylon //
Harvard Studies in Classical Philology. 18 9 2 . Vol. 3 . P . 5 4; Toepffer J. A lkmaionidai // RE. Bd. 1.
Stuttgart, 1894 . Sp. 15 5 8; Зельин К.К. Борьба политических группировок в Аттике в VI веке
до н . э . М ., 1964 . С. 12 3, 139). Далее, буквально за несколько лет до описываемых событий
спартанцы укрепили Декелею и благодаря этому некоторое время безраздельно господ-
ствовали над изрядной частью аттической хоры. Подобные сторожевые крепостцы не раз
показали, таким образом, свои уязвимые стороны, становясь, так сказать, «палкой о двух
концах». Не случайно после Пелопоннесской войны, на рубеже V–IV вв . до н. э ., афиня-
не в корне пересмотрели подходы к обороне своей страны. Оборонительные сооружения
стали гораздо более дифференцированными (наряду с крепостями на границах появились
253 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
те задумались о потенциальном пути для отступления, даже об убе-
жище. Проблема такого убежища была, впрочем, решена в присущем
им духе — более чем брутально. Тридцать прибыли в Элевсин, обма-
ном арестовали всех тамошних жителей, привели в Афины и казни-
ли. Ксенофонт (Hell. II. 4. 8–9), правда, оговаривает что казнь была
совершена правящей коллегией не самочинно, но с соблюдением ви-
димости законности — для этого специально было созвано собрание
оставшихся в составе гражданского коллектива трех тысяч человек
и проведено голосование (правда, с открытой подачей голосов). «Всё
это, — резюмирует историк (Hell. II. 4. 10), — было по душе не толь-
ко правителям, но и тем гражданам, которыми руководила только
жажда власти и наживы». Последний намек не очень понятен. Речь,
в общем-то, должна идти о всех трех тысячах, которые в данном слу-
чае уж точно должны были — вольно или невольно — с ерьезно за -
пятнать руки одним из самых бесчеловечных преступлений режима.
А силы Фрасибула продолжали расти, достигнув уже тысячи (Xen.
Hell. II . 4. 10). С ними он в мае 403 г . до н . э . с овершил рейд на юг Атти-
ки, в Пирей, и занял его. Это можно было считать уже очень серьезной
удачей: Пирей — не какая-нибудь периферийная Фила, а второй по зна-
чению центр государства, по сути, «нижний город» Афин. Естественно,
Критий с войском немедленно двинулся против Фрасибула, но в битве
потерпел поражение и погиб сам. Сражался он доблестно, до последне-
го, поскольку был, как мы помним, фанатиком идеи. Перемирие, объяв-
ленное после боя для сбора трупов, солдаты Фрасибула использовали
как возможность вступать в контакты с неприятелями и убеждать их
в тщетности и бессмысленности внутриполисной распри.
Назавтра «правители (т. е . Тридцать. — И. С .1) сидели в заседа-
нии совета, всеми покинутые и глубоко удрученные» (Xen. Hell. II.
4. 22). Предчувствия их не обманули: в тот же день они были низ-
ложены тремя тысячами и вынуждены удалиться в заблаговременно
«расчищенный» ими Элевсин. Однако в Афинах и речи не шло о не-
медленном восстановлении народовластия. Граждане, остававшиеся
в городе, несомненно, боялись мести со стороны изгнанников-демо-
кратов, когда те вернутся, а потому взамен ушедших олигархов тут
же передали бразды правления новым — к ол легии Десяти.
сигнальные башни, изолированные укрепления внутри хоры, укрепления в крупных демах
и городках Аттики — Рамнунте, Торике, Сунии и др., — укрепленные убежища в демах, не
располагавших оборонительными постройками, мощная стена на Фриасийской равнине).
См. об этом: Lohmann H. Die Chora Athens im 4 . Jahrhundert v . Chr.: Festungswesen, Bergbau
und Siedlungen // AD. S . 5 1 6 –523.
1
Собственно, в источнике и сказано
. Кстати, на тот момент подобное наи -
менование могло быть только условным; в лучшем случае правящая коллегия насчитывала
27 человек (без Ферамена, Крития и Гиппомаха, также павшего в сражении при Пирее).
254 Часть III. Година междоусобиц
Последняя отнюдь не спешила мириться с демократическим Пи-
реем1, Аттика по-прежнему оставалась расколотой, и стасис угрожал
затянуться на неопределенное время. Штурмовать Афины Фрасибу-
лу даже и смысла не имело: это не пытались делать и сами спартанцы
за все 27 лет войны. Да к тому же — брать штурмом свой собственный
город... Времена Мария и Суллы еще не настали.
Стабилизации ситуации в афинском полисе косвенным обра-
зом помогли события в Спарте. Там всё более ощущалось противо-
стояние между Лисандром, после победы в Пелопоннесской войне
обретшим колоссальное влияние, и законной властью2, интересы
которой в тот момент наиболее активно отстаивал Павсаний —
царь из династии Агиадов3. Последнему (как и эфорам, и герон-
там), конечно, не по душе было «чрезмерное» возвышение бывше-
го наварха; тот, кстати, задумывал уже планы государственного
переворота, который и официально привел бы его на престол. За-
мыслы свои Лисандр держал в тайне, но вряд ли у окружающих
не появлялось совсем уж никаких подозрений относительно его
намерений.
Получилось так4, что Тридцать с самого начала сделали ставку
на Лисандра (что и не удивительно, поскольку именно он и привел
их к власти) и все сношения вели непосредственно с ним. Так и на сей
раз, — найдя убежище в Элевсине, они обратились к нему же за по-
мощью. Тот немедленно откликнулся и пришел с войском в Аттику.
Однако в тот же самый момент в Спарту прибыло и другое посольст-
во — от правившей в Афинах коллегии Десяти. Им на выручку повел
другую спартанскую армию заручившийся поддержкой большинст-
1
Мы не хотели бы здесь подробно рассматривать вопрос (поскольку он не имеет пря-
мого отношения к содержанию данной главы), прав ли Аристотель, утверждающий (Ath.
pol. 3 8), что было две коллегии Десяти — п ервая, настроенная так же антидемократически,
как и Тридцать, но впоследствии тоже низложенная, и сменившая ее вторая, более мягко
расположенная, пошедшая на примирение с обосновавшимися в Пирее сторонниками де-
мократии. Отметим только, что мы придерживаемся преобладающей в науке точки зрения,
согласно которой в «Афинской политии» имеет место путаница или опора на недостовер-
ный, тенденциозный источник (какой-то политический памфлет рубежа V–IV вв . до н . э .?).
Остальные античные авторы, в том числе современники событий Ксенофонт и Лисий, пи-
шут только об одной коллегии Десяти.
2
Ср.: Печатнова Л.Г. Лисандр и спартанский полис // ИИАО. 1 9 8 8. С. 1 2 .
3
Интересно, что в описываемых далее событиях не принял прямого участия — е го
соправитель — Агид II из династии Еврипонтидов. Вообще-то он являлся более весомой
политической фигурой, чем Павсаний, и сыграл очень важную роль на последнем этапе
Пелопоннесской войны (почти сопоставимую с ролью Лисандра), а теперь вдруг почему-
то самоустранился. Известно, что через несколько лет после того Агид скончался . Может
быть, к рассматриваемому моменту он был уже болен и фактически отошел от дел?
4
Подробное изложение описываемых далее событий см.: Печатнова Л.Г. Спартан-
ские цари. М ., 2007. С . 2 64 слл .
255 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
ва эфоров Павсаний1. Он, для вида осуществив нападение на пирей-
ских демократов, раскрыл затем свои истинные намерения, выступив
в роли миротворца. По его инициативе начались переговоры между
пирейцами во главе с Фрасибулом и умеренными олигархами в горо-
де, увенчавшиеся успехом: стороны пришли к соглашению о прими-
рении на условиях обоюдной амнистии.
В сентябре 403 г. до н. э . Фрасибул со своими сторонниками тор-
жественно вступил в Афины. Тут же был принят ряд законов, глав-
ным из которых гражданам воспрещалось предъявлять друг другу
какие-либо судебные претензии за то, что произошло в период оли-
гархического правления, то есть забыть о недавней борьбе, не мстить
бывшим противникам. Это было глубоко верное, дальновидное реше-
ние, поскольку оно позволяло в корне пресечь возможное дальней-
шее развитие стасиса.
Особенно настаивал на неукоснительном соблюдении скреплен-
ных присягой договоренностей видный государственный деятель
Архин, стоявший на несколько более умеренно-консервативных по-
зициях, чем Фрасибул. Как рассказывает Аристотель (Ath. pol. 40. 2),
«когда кто-то из возвратившихся начал искать возмездия за прош-
лое, он (Архин. — И. С .) велел арестовать его и, приведя в Совет,
убедил казнить без суда. Он объяснял, что теперь членам Совета
предстоит показать, хотят ли они спасать демократию и соблюдать
присягу: если отпустят этого человека, то это будет поощрением
и для остальных, если же казнят, это будет примером для всех. Так
и случилось. После его казни уже никто никогда потом не искал
возмездия за прошлое». Последнее суждение, пожалуй, несколько
преувеличенно: попытки такие в несколько последующих лет случа-
лись2 (хотя в основном не напрямую, а «обходным путем», как в слу-
чае с Сократом). Но всё же: бывает, что и незаконная по форме мера
способствует укреплению законности...
Амнистия не распространялась только на самих членов коллегии
Тридцати3, но даже и любому из них дозволялось дать отчет в суде,
1
Возможно, тут сыграл некоторую роль и следующий нюанс . Обычно спартанские
власти после Пелопоннесской войны передавали бразды правления в подчинившихся го -
родах именно декархиям — к ол л е гия м из десяти человек . Лишь для Афин было сделано
исключение: поставлено тридцать правителей. Это очевидным образом выбивалось из ко -
леи. А коллегия Десяти, утвердившаяся теперь в афинском полисе, гораздо больше напо -
минала обычную декархию. Это не могло не симпатизировать спартанцам, в массе своей
консервативно настроенным.
2
О политических процессах этих лет см., в частности: Поздеева И.В. Политические
судебные процессы в Афинах в 403 –400 гг. до н . э. (по речам Лисия) // ВДИ. 19 6 1 . No 4 .
С. 68 –84.
3
А также коллегии Десяти, управлявшей в период олигархии Пиреем (не путать с кол -
легией Десяти, сменившей коллегию Тридцати после гибели Крития), и печально просла-
256 Часть III. Година междоусобиц
попытаться доказать свою невиновность и в случае успеха быть пол-
ностью оправданным. Известно, что этой возможностью воспользо-
вался Эратосфен. Для его судебного процесса обвинительную речь
написал Лисий (речь XII, одна из самых ярких в наследии оратора),
а исход дела нам неизвестен. Вполне возможно, что Эратосфену уда-
лось оправдаться1.
Весь описываемый эпизод, — бесспорно, к чести обеих сторон2.
Перипетии предыдущего десятилетия, включавшие и охлократиче-
ский разгул, и олигархический террор, явно многому научили афи-
нян. Никому не хотелось повторения чего-либо подобного, и все вели
себя демонстративно гуманно. Гражданам, которые не готовы были
принять восстановление демократии, предоставлялось переселиться
в Элевсин, к остаткам Тридцати. Ряд лиц так и поступил, в резуль-
тате Элевсин на какое -то время стал фактически независимым по-
лисом, управлявшимся олигархически. Такая ситуация сохранялась
около двух лет, а в 401 г. до н . э . дуализм был ликвидирован.
Об этом событии Аристотель (Ath. pol. 40. 3) говорит только:
«Примирились они (афиняне. —
И. С .) и с теми, которые посели-
лись в Элевсине, на третий год после выселения». Звучит достаточно
идиллически, но детали, приводимые Ксенофонтом (Hell. II. 4. 43),
показывают, что на деле всё было несколько сложнее: «Через неко-
торое время, однако, пришло известие (всего лишь известие, досто-
верность которого вряд ли досконально проверяли. —
И. С .), что
засевшие в Элевсине приглашают к себе на службу наемников. Тог-
да составилось всенародное ополчение, отправившееся против них .
Стратеги элевсинцев, вышедшие для переговоров (! — И. С .), были
убиты, а к остальным были подосланы друзья и родственники, кото-
рые убедили их заключить мир с афинянами».
вившейся активным участием в репрессиях коллегии Одиннадцати (афинские «палачи»).
См. об этой коллегии: Burgess S.J. The Athenian Eleven: Why Eleven? // Hermes. 2 0 05 . Bd. 1 33 .
Ht. 3. S. 328–335.
1
Во всяком случае, есть вероятность того, что тот самый Эратосфен несколько лет
спустя залез ночью в спальню к своей любовнице, но был пойман и убит ее разгневанным
мужем. Защитительную речь для этого последнего писал тоже Лисий (речь I).
2
Амнистия 403 г. до н. э . была, разумеется, далеко не первой и не единственной в афин-
ской истории; акты аналогичного рода неоднократно принимались на протяжении как
архаической, так и классической эпох (Grasmück E.L. Exilium. Untersuchungen zur Verban-
nung in der Antike. Paderborn, 1978. S . 2 5). Однако именно та амнистия, о которой идет речь,
является самой известной и лучше всего изученной. См. с пециально о ней: Dorjahn A.P . Po-
litical Forgiveness in Old Athens: The Amnesty of 403 B . C. Evanston, 1946; Kuehn J.H. Die Am-
nestie von 403 v . Chr. im Reflex der 18 . Isokrates-Rede // Wiener Studien. 1 9 67. Bd. 8 0. S . 3 1 –73;
Natalicchio A. “M3⁄4 mnhsikake‹n”: l’amnistia // I Greci: Storia, cultura, arte, società. Vol. 2 . II .
Torino, 1997. P. 13 0 5 –1322; Carawan E. The Athenian Amnesty...; Idem. Amnesty and Account-
ings for the Thirty // ClQ. 2 0 0 6. Vol. 5 6 . No 1 . P . 57–76; Никитюк Е.В . Афины после сверже-
ния тирании Тридцати в 403 г. до н. э . // ИМПСО. С . 1 52 –165 .
257 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
Таким образом, речь должна идти о заранее спланированной ак-
ции, которую язык не поворачивается назвать провокацией только
потому, что в нашем современном понимании провокации — дело
авторитарных режимов, а не демократий. Было, видимо, решено вос-
соединить Элевсин с Афинами, и ради достижения этой цели не оста-
новились даже перед тем, чтобы перебить послов, прибывших вести
переговоры, хотя подобные поступки всегда считались тяжелейшим
нарушением сакрального права. Так и закончилась история Тридца-
ти: несомненно, что в число погибших элевсинских стратегов входи-
ла часть членов этой коллегии, а остальные, следует полагать, нашли
спасение в бегстве, и больше об их судьбе ничего не известно.
* * *
Итак, и вторая попытка установления олигархии в Афинах ока-
залась столь же безуспешной, как и первая; была восстановлена
прежняя демократия. К глубокому сожалению приходится конста-
тировать, что отмеченный ранее высокий дух примирения и гуманно-
сти недолго продержался после договоренностей об амнистии (как,
кстати, показывает и только что рассмотренный эпизод с возвраще-
нием Элевсина в состав афинского полиса).
Очень быстро начались разногласия даже и в верхушке самой
новой элиты. Фрасибул уже довольно скоро не мог не ощутить, что
его влияние падает. На первых порах его начал теснить с лидирую-
щей позиции Архин. Этот уже упоминавшийся деятель тоже актив-
но участвовал в свержении Тридцати, но все-таки вряд ли его роль
может быть сопоставлена с ролью Фрасибула, благодаря которому,
собственно, прежде всего и произошло освобождение родины. Но
уже вскоре возникли ситуации, в которых Фрасибулу, «спасителю
отечества», довелось ощутить себя фигурой менее влиятельной, не-
жели Архин.
В частности, последний «подал жалобу на противозаконие1
в проекте Фрасибула, в котором тот предлагал дать гражданские
права всем участникам возвращения из Пирея» (Arist. Ath. pol. 40.
2). Здесь имеется в виду следующее: среди лиц, доблестно сражав-
шихся за восстановление демократии и в конце концов добившихся
ликвидации олигархического режима, было немалое число метэков
и, похоже, даже рабов. Фрасибул считал, что эти люди должны быть
по достоинству вознаграждены за мужество и стойкость, а какая
награда могла быть более ценной, чем включение в состав граждан?
Архин, однако, считал иначе, и, судя по всему, именно с ним солида-
1
Речь идет, естественно, о возбуждении иска
.
258 Часть III. Година междоусобиц
ризировался демос. Мы сталкиваемся с извечной проблемой антич-
ных полисов, дававшей о себе знать снова и снова, в самых разных
обстоятельствах: с упорным нежеланием гражданского коллектива
делиться своими привилегиями с кем бы то ни было, тем более в мас-
совом порядке1. Из-за неудачи инициативы Фрасибула, кстати, так
и остался метэком знаменитый Лисий.
В связи с упомянутым конфликтом между Фрасибулом и Ар-
хином, наверное, не лишним будет напомнить, что Аристотель, ха-
рактеризуя внутреннюю обстановку в Афинах накануне переворота
Тридцати и говоря о взглядах ряда конкретных политиков, отно-
сит Архина (но не Фрасибула) к числу сторонников Ферамена (Ath.
pol. 34. 2). В столь категоричной форме это высказывание, бесспорно,
является упрощением. Если бы Архин принадлежал к группировке
Ферамена, одного из руководителей установившейся олигархии, он,
нужно полагать, остался бы в Афинах, а не вошел бы вместе с Фра-
сибулом в число эмигрантов-оппозиционеров. Но трения между дву-
мя вождями восстановленной демократии, как видим, давали о себе
знать.
Впрочем, пока это были еще непринципиальные расхождения
в кругу людей все-таки примерно одинаковой политической ориен-
тации — «демократов, но не демагогов», как бы мы позволили себе
их назвать. Но вскоре вновь начали появляться на политической
арене и настоящие демагоги. Они вступили в борьбу за влияние на
массы, прибегая ровно к тем же средствам, как и до кризисов конца
V в . до н . э . — стараясь перещеголять друг друга в заискивании перед
демосом, во внесении угодных для него предложений.
Агиррий провел псефисму о введении оплаты в один обол за по-
сещение народных собраний. Другой демагог — натурализованный
афинянин Гераклид, уроженец Клазомен, — предложил повысить
эту сумму до двух оболов. Агиррий отреагировал незамедлительно:
согласно его новому проекту, плата возрастала до трех оболов (Arist.
Ath. pol. 41. 3)2. Все это произошло на протяжении каких-нибудь не-
скольких лет! Демос, разумеется, реагировал на подобного рода по-
блажки с огромным энтузиазмом и принимал их не колеблясь. Даже
не ставился вопрос, откуда изыскать средства для новых выплат
в условиях, когда государство было разорено войной и переворота-
ми, а ожидать фороса больше не приходилось.
1
У. Рансимен справедливо считает эту черту одной из интегральных для характери-
стики греческого полиса: Runciman W.G. Doomed to Extinction: The Polis as an Evolutionary
Dead-end // GC. P. 34 8 .
2
См. об этих событиях: Gauthier P. Sur l’institution du misthos de l’assemblée à Athénes
(Ath. pol. 41, 3) // AA. P . 2 3 1–250 .
259 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
С новым увеличением популярности демагогов стали чаще про-
являться и эксцессы мстительности по отношению к политическим
противникам — вопреки духу амнистии 433 г. до н. э. Ярким про-
явлением несколько изменившейся общественной атмосферы стал
знаменитый процесс Сократа 399 г . до н. э. Об этом суде, о котором
знает, наверное, каждый, мы именно поэтому практически ничего
говорить не будем. Напомним только общеизвестную вещь: он, без-
условно, имел политическую подоплеку1, но просто, поскольку за -
кон об амнистии открыто нарушать было нельзя, Сократа не обви-
нили напрямую в связях с Критием и Тридцатью, а в поданном иске
фигурировали преступления религиозно-этического характера. Но,
как говорится, «все всё понимали»; бросалось в глаза уже то, что од-
ним из обвинителей философа являлся Анит, который вместе с Фра-
сибулом и Архином составлял тройку самых влиятельных афинских
государственных деятелей первых послевоенных лет2. Привлечение
к процессу фигуры такого масштаба, конечно, было не чем иным, как
использованием «тяжелой артиллерии» для борьбы против опасного
противника.
Кстати, в новых политических условиях Фрасибул, насколько
можно судить, довольно быстро стал в определенной мере утрачи-
вать свое влияние. Его слава как «освободителя Афин» понемногу
забывалась, а притом он был человеком все-таки в первую очередь
военным, по-военному простым и грубоватым; вполне естественно,
что на фоне чисто «штатских» политиканов, поднаторевших, как мы
видели, в самых различных средствах достижения популярности, он
проигрывал, но мог состязаться с ними на равных.
Впрочем, через несколько лет началась новая война, Коринф-
ская, и у Фрасибула появилась возможность вновь заявить о себе.
О Коринфской войне (395–387 гг . до н . э .) подробнее будет говорить-
ся в следующей части этого тома, в связи с деятельностью Агесилая,
а здесь мы лишь напомним о ней некоторые общеизвестные вещи3.
1
Havelock E.A. Why was Socrates Tried? // Studies in Honour of G . Norwood. Toronto,
1952. P . 95 –109; Nails D. The Trial and Death of Socrates // A Companion to Greek and Roman
Political Thought. Oxf., 2009 . P . 3 2 3–338.
2
Анит еще в 409 г. до н. э . был стратегом, но действовал крайне неудачно: отдал спар-
танцам Пилос, который должен был удерживать. В Афинах его судили, но ему удалось
избежать наказания, дав взятки дикастам. В античной традиции есть упоминания о том,
что это якобы был вообще первый случай судебного подкупа в демократическом афинском
полисе, но мы не стали бы безоговорочно доверять подобным суждениям (как доверяет,
например, автор работы: Монева С. Подкупничество и наказания в условията на Атинска-
та демокрация // Laurea: К 80 -летию проф. В . И. Кадеева. Харьков, 2007. С. 79).
3
Отошлем читателя также к подробному освещению событий этой войны в относи -
тельно новой монографии: Buckler J. Aegean Greece in the Fourth Century B. C. Leiden, 2003 .
P. 75 ff .
260 Часть III. Година междоусобиц
Конфликт разразился между гегемонами Эллады — спартанцами —
и сплотившейся против них мощной коалицией, включившей как дав-
них противников Спарты (Афины, Аргос), так и ее бывших прочных
союзников (Фивы, Коринф). Иными словами, следует говорить о дей-
ствительно большой силе: из пяти ведущих полисов Балканской Гре-
ции четыре выступили против пятого. Кроме того, на сей раз именно
антиспартанский альянс поддерживала Персия — ка к финансовыми
вливаниями, так и непосредственными военными действиями.
Война шла с переменным успехом, а Фрасибул принял в ней са-
мое активное участие, неоднократно в эти годы избирался стратегом.
Известно (Xen. Hell. III . 5. 16), что в Афинах именно он был главным
инициатором заключения союза с Фивами, из которого и выросла
Коринфская лига. Фрасибул возглавлял афинский отряд в битвах
при Галиарте 395 г. до н. э . (Plut. Lysandr. 29) и при Немее 394 г. до
н. э . (Lys. XVI. 13). Еще два года спустя по его настоянию были от-
вергнуты мирные предложения Спарты (Aristoph. Eccl. 202, 356). По-
зиция вполне закономерная — к а к для Фрасибула лично, так и для
афинского полиса в целом, который ощущал себя вновь на подъеме.
Афиняне, воспользовавшись ослаблением противника, ревизовали
условия мира, завершившего Пелопоннесскую войну: восстановили
Длинные стены, начали возрождать свою морскую мощь. Оставалось
сделать последний шаг — попытаться воссоздать симмахию под сво-
им главенством, наследницу Афинской архэ, — и тогда, казалось, до
прежнего могущества рукой подать. Именно к этому приступил те-
перь Фрасибул.
В 390–389 гг. до н. э . он, будучи стратегом, возглавил экспедицию
афинской эскадры, которая, несмотря на свой не слишком большой
размер (по разным сведениям, то ли 40, то ли вообще 17 кораблей),
прошлась чуть ли не по всей Эгеиде, восстанавливая, насколько воз-
можно, контроль Афин в этом обширном регионе. Вновь стали афин-
скими союзниками Фасос, Самофракия, Византий, где был вновь
восстановлен таможенный сбор (Xen. Hell. IV. 8. 25–28; Lys. X XVIII.
4–5)1. Далее Фрасибул двигался со своими моряками на юг; подчини-
лись Лесбос, Галикарнасс (Xen. Hell. IV. 8. 28–30; Lys. XXVIII. 4, 12,
17)...
С островных и малоазийских полисов взыскивалась подать, и они
безропотно платили, практически не пытаясь дать отпор столь не-
значительным силам. Ситуация показывала, таким образом, что
1
Вероятно, тогда же был восстановлен контроль Афин над Херсонесом Фракийским,
куда вскоре были посланы клерухи (см.: Антонов В.В. Афиняне и Херсонес Фракийский
в период от окончания Пелопоннесской войны до заключения Царского мира // Материа-
лы IX Чтений памяти проф. Н. П . Соколова. Нижний Новгород, 2004 . С. 8).
261 Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул
многие из бывших членов Афинской морской державы уже не рады
были своему выбору в пользу Спарты, сделанному в конце Пелопон-
несской войны: лаконское владычество оказывалось для них, как ми -
нимум, не менее тяжелым. Даже несмотря на то, что Фрасибул явно
злоупотреблял чрезмерно жесткими, насильственными действиями,
ему сопутствовал почти постоянный успех. Мог ли этот успех ока -
заться прочным? Суждена ли была Фрасибулу еще и слава восстано-
вителя Архэ?
Вряд ли. Наш герой, по воспитанию еще всецело человек V в . до
н. э ., мысливший его категориями1, не понимал и не мог понимать,
что времена изменились, что насилием не создашь крупную симма-
хию в регионе: подобные методы уже раз продемонстрировали свою
порочность, и возвращаться к ним не следовало. Этот опыт потом
учли создатели Второго Афинского морского союза; в результате их
предприятие имело успех, пусть хотя бы и временный, а у Фрасибула
в конечном счете ровно ничего не получилось.
Впрочем, в провале его акции сыграли роль не только внешнепо-
литические, но и внутренние афинские обстоятельства. В результате
сбора подати в руках Фрасибула сконцентрировались крупные де-
нежные средства, что заставило активизироваться его недоброже-
лателей на родине. Пошли слухи, что он расходует попавшие в его
распоряжение суммы незаконно, использует их для личного обога-
щения. Нельзя исключать, что так оно и было на самом деле.
Во всяком случае, Фрасибул был отозван в Афины для сдачи
отчета (Lys. XXVIII. 5). Однако этому решению он не подчинился
и продолжал двигаться вдоль малоазийского побережья. В конце
концов полководец оказался в Памфилии и там попытался взыскать
подать с Аспенда. Однако жители города воспротивились, ночью на-
пали на палатку афинского стратега и убили его (Xen. Hell. IV. 8. 30;
Lys. XXVIII. 8)2. Так завершил свои дни человек, которого можно на-
звать последним крупным деятелем V в. до н. э.3
, и символично, что он
лишь ненадолго пережил этот век, застав только самое начало новой
эпохи эллинской истории.
1
Отмечается, в частности, что Фрасибул был религиозным, благочестивым человеком
(Ciarfera E. Op. cit.). В таком случае можно даже сказать, что Фрасибул по своему мента -
литету был еще человеком дософистической эпохи.
2
Эргокл, друг Фрасибула, участвовавший в описанной здесь экспедиции, был по воз -
вращении в Афины судим и приговорен к смерти. См.: Кудрявцева Т.В . Процессы страте-
гов по исангелии в IV в . до н . э . и афинская демократия // ИМПСО. С. 1 67–168.
3
Непосредственно идущий за ним во времени Конон уже не может быть в полной мере
назван «человеком V века»; хотя его военная карьера и началась на исходе этого столетия,
но вершины своей славы он достиг уже в следующем.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Предыдущий том мы завершили следующим утверждением1: по-
сле того, как в Афинах в середине V в . до н . э . из двух альтернативных
моделей демократии — кимоновской, патерналистской, и периклов-
ской, эгалитарной, — победу одержала вторая, демократия со вре-
менем обрела потенции чрезмерного радикализма2, что должно было
повести к эвентуальному выходу ситуации из-под контроля, к нара-
станию деструктивных тенденций.
И вот, на протяжении этой, третьей части книги мы имели полную
возможность видеть, как означенные потенции и тенденции реализо-
вались, как возрос урожай, посеянный в «Периклов век». Хаос, смя-
тение, сочетание межгосударственных кровопролитий и внутренних
смут, жестокий разлад в духовно-этической сфере...
Хотелось бы привлечь внимание читателей вот к какому пора-
зительному обстоятельству. У этой части было пять «главных геро-
ев» — Никий, Алкивиад, Ферамен, Критий и Фрасибул, — а также
более или менее подробно заходила речь о ряде других деятелей этой
эпохи, среди которых Клеон, Гипербол, Клеофонт, Антифонт, Фри-
них, Демосфен-стратег, Сократ, спартанцы Брасид и Лисандр. И ни
одно из перечисленных лиц не умерло своей смертью; жизнь их всех
(!) оборвалась насильственно. Причем только часть этих людей по-
гибла в войнах с внешними врагами, а остальные приняли кончину
от рук своих же сограждан. Да, это была воистину година междо-
усобиц. Остро ощущался разлад между личностью и коллективом,
пришедший на смену их относительному равновесию, характерному
для периода расцвета полиса. Здесь перед нами, несомненно, один из
симптомов тотального, комплексного кризиса, поразившего с како-
го-то момента эллинскую цивилизацию.
Что же касается персонального состава тех политиков, жизни ко-
торых описаны в данной части, то специфика нового времени опять
же лучше всего оттеняется при сравнении их с теми государствен-
ными деятелями, биографии которых мы писали ранее. Если герои
первой части принадлежали во всех отношениях (по происхожде-
нию, менталитету, формам политического мышления и поведения)
к старинному типу аристократических вождей; если герои второй
1
АГ-2. С. 354 –356.
2
Что еще более века назад понимал такой проницательный и вдумчивый исследо-
ватель, как Белох. См. е го не слишком лестную характеристику деятельности Перикла:
Белох Ю. Греческая история: В 2 т . 3 -е изд. М ., 2009. Т. 1 . С. 372 слл .
263 Послесловие
части тоже были аристократами, но уже «аристократами в демокра-
тическом полисе», действовавшими в иных условиях и вынужденны-
ми применяться к ним, — то теперь следует вести речь о конце этапа
аристократического лидерства1.
Никий, Ферамен, Фрасибул не входили в число евпатридской
знати; правда, Алкивиад и Критий к ней относились, но создается
впечатление, что чаще это им вредило, чем помогало. Алкивиад, этот
«блистательный анахронизм», хотел действовать в традициях арха-
ических аристократов, а в результате явил собой (во всяком случае,
в глазах современников) некий, не очень обычный образец демагога.
Критий, со своей стороны, ни в малейшей мере не принимал новых,
радикально-демократических правил игры, занял по отношению
к народовластию положение недвусмысленной и жесткой оппози-
ции, непримиримой борьбы. Он желал переделать существующую
политическую систему во что-то более для него приемлемое и даже
попытался сделать это, — но был, естественно, обречен на неудачу;
более того, поплатился и жизнью, и всей своей посмертной репута-
цией.
Дальнейшая политическая жизнь в IV в . до н. э . развивалась уже
в тех направлениях, которые в полной мере означились в период,
описанный в этой части, и ничего принципиально нового впоследст-
вии не появлялось, вплоть до начала эпохи эллинизма.
1
Ср. т а кже краткое изложение этого процесса в работе: Фролов Э.Д. Политиче-
ские лидеры афинской демократии (опыт типологической характеристики) // ПДАСНВ.
С. 6–22.
БИБЛИОГРАФИЯ К ЧАСТИ III
Абаимов М.С. Личность Никия у Фукидида (на материале речей) //
ИИАО. Вып. 1 2 . 2009. С . 49–56.
Александров М.А . Наемники на службе у тиранов в архаическую
эпоху (VIII–VI вв. до н. э .) // Античный полис: Проблемы социально-
политической организации и идеологии античного общества. СПб., 1995.
С. 28–40.
Андреев В.Н . Структура частного богатства в Афинах V–IV вв . до
н. э. // ВДИ. 1981. No 3. С. 21 –47.
Андреев В.Н . Аграрные отношения в Аттике в V–IV вв. до н. э . // Ан-
тичная Греция: Проблемы развития полиса. Т. 1 . Становление и разви-
тие полиса. М., 1983. С. 247 –326.
Андреев Ю.В . Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к пор-
трету греческой цивилизации. СПб., 1998.
Андреев Ю.В . Тираны и герои. Историческая стилизация в полити-
ческой практике старшей тирании // ВДИ. 1999. No 1 . С . 3–7 .
Антонов В.В . Афиняне и Херсонес Фракийский в период от оконча-
ния Пелопоннесской войны до заключения Царского мира // Матери-
алы IX Чтений памяти проф. Н . П. Соколова. Нижний Новгород, 2004.
С. 7 –9.
Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни. СПб., 2000.
Баклер Дж. Спарта, Фивы, Афины и равновесие сил в Греции (457–
359 гг. до н. э .) // МГОДА. Ч. 1 . С. 75–94.
Барнс Дж. Аристотель: краткое введение. М ., 2006.
Белох Ю. Греческая история в двух томах. 3-е изд. М ., 2009. Т. 1 –2 .
Берве Г. Тираны Греции. Ростов н/Д, 1997.
Бердяев Н.А . Константин Леонтьев: Очерк из истории русской рели-
гиозной мысли // Н . А. Бердяев о русской философии. Ч. 1 . Свердловск,
1991. С . 1 49–286.
Бондарь Л.Д . Общественные повинности (литургии) в Афинах
5–4 вв . до н. э. Автореф. дис. ... канд. ист. наук. СПб., 1997.
Бондарь Л.Д. Афинские литургии V –IV вв . до н. э . СПб., 2009.
Борухович В.Г . Кризис греческого полиса в IV в . до н. э . (к поста-
новке проблемы) // Проблемы антиковедения и медиевистики. Нижний
Новгород, 1999. С . 15–19.
Борухович В.Г ., Фролов Э.Д . Античное свободомыслие и атеизм //
Свободомыслие и атеизм в древности, средние века и в эпоху Возрожде-
ния. М ., 1986. С . 104–150.
265 Библиография к части III
Васильева Т.В . Афинская школа философии: Философский язык
Платона и Аристотеля. М., 1985.
Видаль-Накэ П. Черный охотник: Формы мышления и формы обще-
ства в греческом мире. М ., 2001.
Виноградов Ю.Г . Западное и Северное Причерноморье в классиче-
скую эпоху // ИЕ-1 . С . 373–388 .
Высокий М.Ф . История Сицилии в архаическую эпоху (Ранняя гре-
ческая тирания конца VII — с ередины V в . до н. э .) . СПб., 2004.
Габелко О.Л. Еще раз о проблеме «предэллинизма» // Политика,
идеология, историописание в римско-эллинистическом мире. Казань,
2009. С. 171 –181.
Гаврилов А.К. Ученая община сократиков в «Облаках» Ари-
стофана // Некоторые проблемы истории античной науки. Л., 1989.
С. 62–77.
Глускина Л.М . Афинские метеки в борьбе за восстановление демо-
кратии в конце V в. до н. э. // ВДИ. 1958. No 2 . С. 70–89 .
Глускина Л.М . Проблемы социально-экономической истории Афин
IV в. до н. э. М., 1975.
Гуторов В.А. Античная социальная утопия: Вопросы истории и те-
ории. Л., 1989.
Гуторов В.А. Универсальная царская власть и «альтернативная мо-
дель конституций» в «Политике» Аристотеля // : Профессо-
ру А. И . Зайцеву ко дню семидесятилетия. СПб., 1997. С . 1 28–137.
Гущин В.Р. Клеон против Диодота. Митиленское восстание и импер-
ская политика Афин // Античный вестник. 1999. Вып. 4 –5. С . 1 76–187.
Диллон Дж. Наследники Платона: Исследования истории Древней
Академии (347–274 гг. до н. э.) . СПб., 2005.
Евдокимов П.А . Элида и управление олимпийским святилищем
в VIII–V вв . до н . э . Дис. ... к анд. ист. наук. М ., 2004.
Жебелев С.А. О «тирании тридцати» в Афинах // ВДИ. 1940. No 1 .
С. 27 –33.
Жестоканов С.М . Коринф и Спарта: старые союзники на грани вой-
ны // ИМПСО. С . 1 43–151.
Завойкин А.А . «Боспорский феномен» или псевдо-эллинизм на
Боспоре // ДБ. 2001. Т. 4 . С . 150–181.
Зайцев А.И. Перикл и его преемники (к вопросу о приемах полити-
ческого руководства в древности) // ПДАСНВ. С . 23–28.
Зайцев А.И. Культурный переворот в Древней Греции VIII–V вв. до
н. э . 2 -е изд. СПб., 2000.
Зберовский А.В . Сократ и афинская демократия (социально-фило-
софское исследование). Красноярск, 2007.
Зелинский Ф.Ф . Религия эллинизма. Томск, 1996.
266 Библиография к части III
Зельин К.К. Из иностранной литературы о Фукидиде // ВДИ. 1950.
No 4. С. 114–122.
Зельин К.К. Борьба политических группировок в Аттике в VI веке до
н. э. М., 1964.
Исаева В.И. Греческая идеология IV в . до н. э . и эллинизм // Acta
antiqua Academiae Scientiarum Hungaricae. 1990–1992. T. 33. P. 267–271 .
Исаева В.И. Античная Греция в зеркале риторики: Исократ. М .,
1994.
Карпюк С.Г . Никий: доблесть политика // ВДИ. 1994. No 3. С . 38 –57.
Карпюк С.Г . от Эсхила до Аристотеля: история слова в кон-
тексте истории афинской демократии // ВДИ. 1995. No 4 . С . 31–50.
Карпюк С.Г . Полибий и Тит Ливий:
и его римские соответст-
вия // ВДИ. 1996. No 3. С . 4 4 –53.
Карпюк С.Г . Гипербол, «человек негодный» // ВДИ. 1998. No 4 .
С. 142 –156.
Карпюк С.Г . Толпа в архаической и классической Греции // ВДИ.
2000. No 3. С . 3–15.
Карпюк С.Г . Политическая ономастика классических Афин в над-
писях V–IV вв . до н . э . // ВДИ. 2003. No 3. С . 4 –34.
Карпюк С.Г . Общество, политика и идеология классических Афин.
М., 2003.
Карпюк С.Г . Зима и зимние кампании в «Истории» Фукидида» //
ВДИ. 2006. No 3. С. 14 –22.
Касаткина Н.А. Афинские колонии времен Пелопоннесской вой-
ны // ИИАО. 1991. С . 14 –28.
Касаткина Н.А., Антонов В.В . Внутриполитическая борьба в Афи-
нах в середине 40-х гг. V в . до н . э. и основание Фурий // ИИАО. Вып. 6.
1999. С . 55–63.
Кессиди Ф.Х . Сократ. 2 -е изд. М ., 1988.
Кудрявцева Т.В . Сикофанты и афинская демократия // ВДИ. 2007.
No 2. С. 174 –184.
Кудрявцева Т.В . Процессы стратегов по исангелии в IV в . до н. э .
и афинская демократия // ИМПСО. С . 166–182.
Кудрявцева Т.В . Народный суд в демократических Афинах. СПб.,
2008.
Ладынин И.А. Египетские идеологические представления в сообще-
ниях Плутарха об Александре Македонском // Античность: политика
и культура. Казань, 1998. С . 34–40.
Лосев А.Ф., Тахо-Годи А.А. Платон. Аристотель. М ., 1993. С . 38 слл.
Макаров И.А. Идеологические аспекты ранней греческой тира-
нии // ВДИ. 1997. No 2. С. 25–42.
267 Библиография к части III
Маринович Л.П . Греческое наемничество IV в . до н. э . и кризис по-
лиса. М ., 1975.
Маринович Л.П. Греция в V в . до н . э . // ИЕ-1 . С . 259–311.
Маринович Л.П. Греки и Александр Македонский (К проблеме кри-
зиса полиса). М ., 1993.
Маринович Л.П. Закон и власть в классических Афинах // ВЧОАМ.
С. 5–18.
Маринович Л.П. К проблеме кризиса спартанского полиса // Антич-
ность в современном измерении. Казань, 2001. С. 104–106.
Маринович Л.П . Античная и современная демократия: новые подхо-
ды. М., 2001.
Маринович Л.П ., Кошеленко Г.А . Причины и обстоятельства па-
дения «Ликургова строя» в Спарте // Проблемы истории, филологии,
культуры. 2002. Вып. 13. С . 5–21 .
Марру А. -И. История воспитания в античности (Греция). М ., 1998.
Молев Е.А . Политическая история Боспора в VI–IV вв . до н. э . Ниж-
ний Новгород, 1997.
Молчанов А.А . Антропонимия и генеалогия знати в древних Афи-
нах // Ономастика в кругу гуманитарных наук. Екатеринбург, 2005.
С. 201–203.
Монева С. Подкупничество и наказания в условията на Атинската
демокрация // Laurea: К 80-летию проф. В. И . Кадеева. Харьков, 2007.
С. 77 –82.
Нахов И.М . Философия киников. М ., 1982.
Никитюк Е.В . Процессы по обвинению в нечестии (асебейе) в Афи-
нах во второй половине V в . до н. э . // АМ. С . 1 1 7 –138.
Никитюк Е.В . Стелы Никомаха: к вопросу о религиозном законода-
тельстве V в . до н. э. // ЖЧ-3. С . 78–83.
Никитюк Е.В . Гетерия Эвфилета: К истории олигархического дви-
жения в Афинах в конце V в . до н. э . / / АГ. С . 7 1 –80.
Никитюк Е.В . Политические сообщества (гетерии) в классической
Греции // АССАМ. С. 49–107.
Никитюк Е.В . Олигархический переворот в Афинах в 411 г . до н. э .
и конституция Пяти тысяч // Мнемон. 2007. Вып. 6. С . 2 19–226.
Никитюк Е.В . Афины после свержения тирании Тридцати в 403 г .
до н. э . / / ИМПСО. С. 152–165.
Никитюк Е.В . Фукидид и афинская демократия // Мнемон. 2008.
Вып. 7. С. 119–134.
Никитюк Е.В . Свержение Тридцати тиранов в Афинах в 403 г . до
н. э . и деятельность коллегии полетов // Мавродинские чтения. 2008.
Петербургская историческая школа и российская историческая наука:
268 Библиография к части III
дискуссионные вопросы истории, историографии, источниковедения.
СПб., 2009. С . 352–357.
Нордау М. Вырождение. М ., 1995.
Осипова О.В . Фукидидовский «некролог» Никия (7.86.5) и греческие
эпитафии // ВДИ. 2001. No 2 . С . 1 13–117 .
Осипова О.В . Речи Гермократа в «Истории» Фукидида // SH. Т. 8 .
М., 2008. С . 9 6–103.
Павловская А.И. «От гражданина к подданному» — и мел ли место
этот процесс в Греции в IV в . до н. э .? // ВДИ. 1998. No 4 . С . 15–29.
Панченко Д.В . Еврипид или Критий? // ВДИ. 1980. No 1 . С . 1 4 4 –
162.
Панченко Д.В . Платон и Атлантида. Л., 1990.
Печатнова Л.Г . Лисандр и спартанский полис // ИИАО. 1988. С . 1 1 –
25.
Печатнова Л.Г . Спартанские цари. М., 2007.
Поздеева И.В . Политические судебные процессы в Афинах в 403–
400 гг . до н. э . (по речам Лисия) // ВДИ. 1961. No 4 . С . 68 –84.
Рунг Э.В . Античные историки о происхождении и родственных свя-
зях Тиссаферна // Античность: события и исследователи. Казань, 1999.
С. 60–67.
Рунг Э.В. Договор Беотия // МГОДА. Ч. 1 . С . 1 13–135.
Рунг Э.В. Афины и мятеж Аморга // SH. Т. 5. М., 2005. С . 23–36.
Рунг Э.В. Греция и Ахеменидская держава: История дипломатиче-
ских отношений в VI–IV вв . до н . э . СПб., 2008.
Рунг Э.В. Греко-персидские отношения: политика, идеология, про-
паганда. Казань, 2009.
Самойлова М.П . Западная политика Афин во второй половине
V века до н . э. и первая сицилийская экспедиция афинян 427 –424 гг. до
н. э . Автореф. дис. ... канд. ист. наук. Саратов, 2001.
Сапрыкин С.Ю. Гераклея Понтийская и Херсонес Таврический:
Взаимоотношения метрополии и колонии в VI–I вв . до н. э . М ., 1986.
Сапрыкин С.Ю. Боспорское царство на рубеже двух эпох. М ., 2002.
Сапрыкин С.Ю. Боспорское царство: от тирании к эллинистической
монархии // ВДИ. 2003. No 1 . С . 1 1 –35.
Светилова Е. И. Халкидский союз в Пелопоннесской войне //
Вестник Московского университета. Серия 8: История. 1996. No 2 .
С. 38 –50.
Семенцов В.С. Проблема трансляции традиционной культуры на
примере судьбы Бхагавадгиты // Восток — Запад: Исследования. Пере-
воды. Публикации. М ., 1988. С . 5–32.
Сергеева С.Н. Элевсин и Афины (с нач. II тыс. до VII в. до н. э.) //
АМ. С . 84–108.
269 Библиография к части III
Синицын А.А . Два источника об основании Гераклеи Трахинской //
ЖЧ-3. С. 69 –74.
Синицын А.А . О причинах фракийского похода Брасида // АГ.
С. 49–70.
Скржинская М.В . Ольвиополиты и боспоряне в Афинах // ВДИ.
2002. No 2 . С . 133–143.
Стрелков А.В . К вопросу об уточнении времени принятия решения
об эмиссии афинских золотых монет конца V в . до н. э. // Десятая Все-
российская нумизматическая конференция: Тезисы докладов и сообще-
ний. М., 2002. С. 10–12.
Стрелков А.В . Аристофан, «Лягушки», строки 718–730: нумизмати-
ческий комментарий к литературному тексту и литературный коммента-
рий к нумизматическому материалу // Пятнадцатая Всероссийская ну-
мизматическая конференция: Тезисы докладов и сообщений. М., 2009.
С. 9 –11.
Строгецкий В.М . Политика Афин в Западном Средиземноморье
в середине V в . до н. э . и проблема основания колонии Фурии // Город
и государство в античном мире. Л., 1987. С . 55–79.
Строгецкий В.М . Полис и империя в классической Греции. Нижний
Новгород, 1991.
Строгецкий В.М . Охлократия как форма общественно-политиче-
ских отношений в Древней Греции // Социальные структуры и социаль-
ная психология античного мира. М., 1993. С . 69 –73.
Строгецкий В.М . Политика Афин в Западном Средиземноморье
в середине V в . до н . э . И ИАО. Вып. 6. 1999. С . 135–146.
Строгецкий В.М . Природа дискуссий и обсуждений в народном
собрании классического греческого полиса // Мнемон. 2007. Вып. 6.
С. 227 –236.
Строгецкий В.М. Секретные обсуждения и принятие решений
в классическом греческом полисе и отношение к этому демоса // Ма-
териалы Всероссийской научной конференции «X Чтения памяти проф.
Н. П. Соколова». Нижний Новгород, 2007. С . 32–38 .
Суриков И.Е. Женщины в политической жизни позднеархаических
и раннеклассических Афин // Античный мир и его судьбы в последую-
щие века. М ., 1996. С. 4 7 –48.
Суриков И.Е . Новая концепция афинской истории IV в . до н. э . //
ВДИ. 1996. No 4 . С . 235–245.
Суриков И.Е . Рецензия: Badian E . From Plataea to Potidaea: Studies in
the History and Historiography of the Pentecontaetia. Baltimore, 1993 //
ВДИ. 1996. No 3. С . 197–201.
Суриков И.Е . Демократия и гетерии: некоторые аспекты политиче-
ской жизни Афин V в . до н . э . // ВЧОАМ. С .89 –99 .
270 Библиография к части III
Суриков И.Е . Перикл и Алкмеониды // ВДИ. 1997. No 4 . С . 1 4 –35.
Суриков И.Е . Попытка торговых санкций в классической Греции:
мегарская псефисма Перикла и ее последствия // Торговля и торговец
в античном мире. М., 1997. С . 29–41 .
Суриков И.Е . Гостеприимство Креза и афиняне // Закон и обычай
гостеприимства в античном мире. М ., 1999. С . 7 2–79.
Суриков И.Е . Историко-географические проблемы понтийской экс-
педиции Перикла // ВДИ. 1999. No 2 . С . 9 8 –114 .
Суриков И.Е . Два очерка об афинской внешней политике классиче-
ской эпохи // МГОДА. Ч. 1 . С . 9 5–112 .
Суриков И.Е . К интерпретации имени Арифрона на острака // ВДИ.
2000. No 4 . С . 73–79.
Суриков И.Е . К историко-хронологическому контексту последне-
го афинского остракизма // Античность: эпоха и люди. Казань, 2000.
С. 17 –27.
Суриков И.Е . Из истории греческой аристократии позднеархаиче-
ской и раннеклассической эпох. М ., 2000.
Суриков И.Е . Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчело-
век»? // ДВ. 5. Специальный выпуск: Историческая биография и персо-
нальная история. М., 2001. С . 198–225.
Суриков И.Е . Ксенические связи в дипломатии Алкивиада // Антич-
ный мир и археология. Вып. 11 . Саратов, 2002. С . 4 –13.
Суриков И.Е . Лунный лик Клио: Элементы иррационального в кон-
цепциях первых античных историков //
. Сборник научных трудов,
посвященный памяти проф. В. Д. Жигунина. Казань, 2002. С. 402–412 .
Суриков И.Е . Фемистокл: homo novus в кругу старой знати // ДВ. 8 .
Специальный выпуск: Персональная история и интеллектуальная био-
графия. М ., 2002. С . 342–364.
Суриков И.Е . Эволюция религиозного сознания афинян во второй
половине V в . до н. э . М ., 2002.
Суриков И.Е . Демократический полис и родословные аристократов:
о некоторых особенностях генеалогической традиции в классических
Афинах // Древнейшие государства Восточной Европы. 2002 год. Генеа-
логия как форма исторической памяти. М ., 2004. С . 1 75–188.
Суриков И.Е . Острака и афинская просопография // Вестник Ниже-
городского университета им . Н . И . Лобачевского. Серия История. 2004.
Вып. 1 (3). С. 51–65.
Суриков И.Е. Status versus charisma: сакрализация правителя в Гре-
ции и греческом мире I тыс. до н . э. / / Сакрализация власти в истории
цивилизаций. Ч. 1 –2. М., 2005. С. 7 –34.
Суриков И.Е . Просопографическая заметка об афинской аристо-
кратии эллинистической эпохи // AAe. 2005. Вып. 1. С . 1 2 2 –130.
271 Библиография к части III
Суриков И.Е . : Политическая элита аттических демов
в период ранней классики (к постановке проблемы) // ВДИ. 2005. No 1 .
С. 15–33.
Суриков И.Е . Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаи-
ка и ранняя классика. М ., 2005.
Суриков И.Е . Antiphontea I: Нарративная традиция о жизни и дея-
тельности оратора Антифонта // SH. T. 6. М., 2006. С . 40–68 .
Суриков И.Е . Остракизм в Афинах. М., 2006.
Суриков И.Е . Antiphontea II: Антифонт-оратор и Антифонт-со -
фист — два лица или все-таки одно? // SH. Т. 7 . М., 2007. С . 28–43.
Суриков И.Е . Была ли Сицилийская экспедиция авантюрой? // AAe.
2007. Вып. 2. С. 30–39.
Суриков И.Е . К вопросу о характере тирании на Боспоре Киммерий-
ском: стадиально-типологический контекст // ИИАО. Вып. 9 –10. 2007.
С. 1 40–156.
Суриков И.Е . Antiphontea III: Друзья и враги Антифонта (просопо-
графический этюд) // SH. Т. 8 . М., 2008. С . 67–95.
Суриков И.Е . Квази-Солон, или Крез в персидском плену (К во-
просу о повествовательном мастерстве Геродота) // ИМПСО. С . 67–
82.
Суриков И.Е . Античная Греция: политики в контексте эпохи. Время
расцвета демократии. М., 2008.
Суриков И.Е . Солнце Эллады: История афинской демократии. СПб.,
2008.
Суриков И.Е . Державный демос — правитель и подданный (власть
и социокультурная норма в демократических Афинах V в . до н. э .) //
Правитель и его подданные: социокультурная норма и ограничения еди-
ноличной власти. М., 2009. С . 79–95.
Суриков И.Е. Кое-что о родственниках Эсхина и Демосфена («Раб
Тромет», «предатель Гилон» и другие, или: а был ли «нимфейский
след»?) // ДБ. 2009. Т. 13. С . 393–413.
Суриков И.Е . Новые наблюдения в связи с ономастико-просопогра-
фическим материалом афинских остраконов // Вопросы эпиграфики.
2009. Вып. 3. С . 102–127.
Туманс Х. Идеологические аспекты власти Писистрата // ВДИ.
2001. No 4. С. 12–45.
Туманс Х. Рождение Афины. Афинский путь к демократии: от Гоме-
ра до Перикла (VIII–V вв. до н. э.) . СПб., 2002.
Туманс Х. Псевдо-Ксенофонт
—
«Старый олигарх» или демо-
крат? // ВДИ. 2004. No 3. С. 14 –27.
Федосеев Н.Ф. Археологические свидетельства об афинской клеру-
хии в Синопе // ВДИ. 2003. No 3. С . 132–140.
272 Библиография к части III
Фрейденберг О.М . Утопия // Вопросы философии.
1990.
No 5.
С. 1 48–167.
Фролов Э.Д. Социально-политическая борьба в Афинах в конце
V века до н. э. Л., 1964.
Фролов Э.Д. Монархическая идея у Исократа // Проблемы отечест-
венной и всеобщей истории. Л., 1969. С . 3–20.
Фролов Э.Д. Греческие тираны (IV в . до н . э .) . Л., 1972.
Фролов Э.Д. Сицилийская держава Дионисия. Л., 1979.
Фролов Э.Д. Политические лидеры афинской демократии (опыт ти-
пологической характеристики) // ПДАСНВ. С . 6–22 .
Фролов Э.Д . Огни Диоскуров: Античные теории переустройства об-
щества и государства. Л ., 1984.
Фролов Э.Д. Пелопоннесская война // История древнего мира / Под
ред. Дьяконова И . М. и др. 3-е изд. Кн. 2 . Расцвет древних обществ. М .,
1989. С . 198–217 .
Фролов Э.Д. Греция в эпоху поздней классики: Общество. Личность.
Власть. СПб., 2001.
Фролов Э.Д. Сообщества друзей // АССАМ. С . 11 –48.
Фролов Э.Д. Критий, сын Каллесхра, афинянин, — софист и тиран //
ВДИ. 2003. No 4. С. 67–89.
Хабихт Х. Афины. История города в эллинистическую эпоху. М., 1999.
Шичалин Ю.А . История античного платонизма в институциональ-
ном аспекте. М., 2000.
Шишко Е.П . Представления Платона о единоличной власти // АГ.
С. 81–88 .
Штраус Л. О тирании. СПб., 2006.
Юделевич А.И . Подготовка олигархии 404 г. (Устранение оппози-
ции умеренных) // ИИАО. 1988. С . 25–36.
Юделевич А.И . Хронология важнейших событий социально-поли-
тической борьбы в Афинах в 411 г . до н . э . // ИИАО. 1991. С . 29–38 .
Adcock F., Mosley D.J. Diplomacy in Ancient Greece. L ., 1975.
Alessandri S. Le civette di Gilippo // Annali della Scuola Nuova superi-
ore di Pisa. C lasse di lettere. 1985. Vol. 15. P. 1091–1093.
Alfieri T. Sulla proposta di Trasibulo per la concessione della cittadinan-
za ateniese // RIL. 1970. Vol. 104. P . 154–162.
Amemiya T. Economy and Economics of Ancient Greece. L .; N .Y ., 2007.
Andrewes A. The Generals in the Hellespont, 410–407 B.C . / / JHS. 1953.
Vol. 73. P. 2 –9.
Andrewes A. Lysias and the Theramenes Papyrus // ZPE. 1970. Bd. 6.
S. 35–38.
Andrewes A. The Arginousai Trial // Phoenix. 1974. Vol. 28. No 1 . P . 1 12 –
122.
273 Библиография к части III
Andrewes A. Spartan Imperialism? // Imperialism in the Ancient World.
Cambridge, 1978. P . 91–102.
Andrewes A., Lewis D.M . Notes on the Peace of Nikias // JHS. 1957.
Vol. 77. No 2. P. 177–180.
Asheri D. Studio sulla storia della colonizzazione di Anfipoli sino alla
conquista macedone // Rivista di filologia e di istruzione classica. 1967.
Vol. 95. P. 5–30.
Auffarth Chr. Aufnahme und Zurückweisung “Neuer Götter” im spät-
klassischen Athen: Religion gegen die Krise, Religion in der Krise? // AD.
S. 337–365.
Aurenche O. Les groupes d’Alcibiade, de Léogoras et de Teucros: Re-
marques sur la vie politique athénienne en 415 avant J .C . P., 1974. P . 56–65.
Austin M.M ., Vidal-Naquet P. Economic and Social History of Ancient
Greece. Berkeley, 1977.
Babelon J. Alcibiade, 450–404 avant J.- C . P ., 1935.
Badian E. From Plataea to Potidaea: Studies in the History and Histo-
riography of the Pentecontaetia. Baltimore, 1993.
Badian E. The Ghost of Empire. Reflection on Athenian Foreign Policy in
the Fourth Century B. C . // AD. S . 79–106.
Bagnall N. The Peloponnesian War: Athens, Sparta and the Struggle for
Greece. L., 2004.
Baldwin B. C leon’s Strategy at Amphipolis // Acta classica. 1968. Vol. 1 1.
P. 211 –214.
Balot R.K . Greek Political Thought. Oxf., 2006.
Bauslaugh R.A. The Concept of Neutrality in Classical Greece. Berkeley,
1991.
Bearzot C. Teramene tra storia e propaganda // RIL. 1979. Vol. 1 13.
P. 195–219.
Bearzot C. Per una nuova immagine di Teramene // IUP. P. 65–87.
Bearzot C. Gruppi di opposizione organizzate e manipolazione del voto
nell’Atene democratica // Fazioni e congiure nel mondo antico. Milano, 1999.
P. 265–307.
Bengtson H. Griechische Geschichte von den Anfängen bis in die römische
Kaiserzeit. 2 Aufl. München, 1960.
Bengtson H. Die Staatsverträge des Altertums. Bd. 2 . Die Verträge der
griechisch-römischen Welt von 700 bis 338 v . C hr. München, 1962.
Bengtson H. Zu den strategischen Konzeptionen des Alkibiades. München,
1979.
Berger S. Democracy in the Greek West and the Athenian Example //
Hermes. 1989. Bd. 1 1 7 . Ht. 3. S . 303–314.
Berger S. Great and Small Poleis in Sicily: Syracuse and Leontinoi // His-
toria. 1991. Bd. 40. Ht. 2 . S. 1 29–142 .
274 Библиография к части III
Berger S. Revolution and Society in Greek Sicily and Southern Italy.
Stuttgart, 1992.
Bergson L. Die Relativität der Werte im Frühwerk des Euripides. Stock-
holm, 1971.
Berve H. Fürstliche Herren zur Zeit der Perserkriege // Die Antike. 1936.
Bd. 12. S. 1 –28.
Bianchetti S. L’ostracismo di Iperbolo e la seconda redazione delle Nu-
vole di Aristofane // SIFC. 1979. Vol. 51. P . 2 2 1 –248.
Bianco E. L’attualità di Alcibiade nel dibattito politico ateniese all’inizio
del IV secolo a .C . // RSA. 1992–1993. Vol. 2 2 –23. P. 7 –23.
Bicknell P.J . The Euryptolemos at Xenophon Hell. I. 3, 12 –13 // Mne-
mosyne. 1971. Vol. 2 4 . Fasc. 4. P . 39 0–391.
Bicknell P.J . Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden,
1972.
Bleckmann B. Athens Weg in die Niederlage: Die letzten Jahre des Pelo-
ponnesischen Kriegs. Lpz., 1998.
Bloedow E.F . A lcibiades Reexamined. Wiesbaden, 1973.
Bloedow E.F. “Not the Son of Achilles, but Achilles Himself”. A lcibia-
des’ Entry on the Political Stage at Athens // Historia. 1990. Bd. 39 . Ht. 1.
S. 1–19.
Bloedow E.F . A lcibiades: A Review Article // AHB. 1991. Vol. 5. No 1/2.
P. 17 –29.
Bloedow E.F . On ‘Nurturing Lions in the State’: Alcibiades’ Entry on the
Political Stage in Athens // Klio. 1991. Bd. 73. Ht. 1 . S. 49–65.
Bloedow E.F . A lcibiades ‘brilliant’ or ‘intelligent’? // Historia. 1992.
Bd. 41. Ht. 2. P. 139–157.
Bolmarcich S. Thucydides 1 . 19. 1 and the Peloponnesian League //
GRBS. 2005. Vol. 45. P . 5–34.
Bonner R.J. Administration of Justice under Athenian Oligarchies //
ClPh. 1926. Vol. 21. No 3. P. 208–217.
Borbein A.H. Die bildende Kunst Athens im 5. u nd 4 . Jahrhundert
v.Chr. // AD. S . 4 29–457.
Borthwick E.K. Aristophanes and the Trial of Thucydides Son of Melesias
(“Acharnians” 717) // Phoenix. 2000. Vol. 54. No 3/4. P . 203–211 .
Bosworth A.B . The Humanitarian Aspect of the Melian Dialogue // JHS.
1993. Vol. 1 13. P . 30–44.
Bowra C.M . Euripides’ Epinician for Alcibiades // Historia. 1960. Bd. 9 .
Ht. 1. S. 68 –79.
Braund D. Friends and Foes: Monarchs and Monarchy in Fifth-century
Athenian Democracy // AltA. P. 103–118.
Braund D. The Bosporan Kings and Classical Athens: Imagined Breaches
in a Cordial Relationship (Aisch. 3.171 –172; [Dem.] 34, 36) // The Cauldron
275 Библиография к части III
of Ariantas: Studies Presented to A . N . Ščeglov on the Occasion of his 70th
Birthday. Aarhus, 2003. P . 197–208.
Braund D. Pericles, Cleon and the Pontus: The Black Sea in Athens
c. 4 40–421 // Scythians and Greeks: Cultural Interactions in Scythia, Athens
and the Early Roman Empire (Sixth Century BC — First Century AD). Exe-
ter, 2005. P . 8 0–99 .
Bremmer J.N . Adolescents, Symposion and Pederasty // Sympotica:
A Symposium on the Symposion. Oxf., 1990. P . 138–148.
Bringmann K. Rhetorik, Philosophie und Politik um 400 v . C hr.: Gorgias,
Antiphon und die Dissoi Logoi // Chiron. 2000. Dd. 30. S. 489–503.
Bringmann K. Herodot und Thukydides: Geschichte und Geschichtssch-
reibung im 5. Jahrhundert v .Chr. // Historie und Leben: Der Historiker als
Wissenschaftler und Zeitgenosse. München, 2006. S. 3–14 .
Brock R. Athenian Oligarchs: The Number Game // JHS. 1989. Vol. 109.
P. 160–164.
Brunt P.A . Studies in Greek History and Thought. Oxf., 1997.
Buck R.J. The Sicilian Expedition // AHB. 1988. Vol. 2 . No 4 . P . 73–79.
Buckler J. Aegean Greece in the Fourth Century B. C . Leiden, 2003.
Buckler J., Beck H. Central Greece and the Politics of Power in the
Fourth Century BC. Cambridge, 2008.
Buckley T. Aspects of Greek History 750–323 BC: A Source-based Ap-
proach. L .; N .Y ., 1996.
Buitron-Oliver D., Camp J.M . Exhibition Catalogue // The Birth of De-
mocracy. Athens, 1993. P . 28–148.
Burckhardt L. Söldner und Bürger als Soldaten für Athen // AD. S. 107–
133.
Burckhardt L. Eine Demokratie wohl, aber kein Rechtsstaat? Der Argi-
nusenprozeß des Jahres 406 v . C hr. // GPAA. S. 1 28–143.
Burgess S.J. The Athenian Eleven: Why Eleven? // Hermes. 2005. Bd. 133.
Ht. 3. S. 328–335.
Burn A.R. Pericles and Athens. L ., 1948.
Burn A.R . A Biographical Source on Phaiax and Alkibiades? ([Andokides]
IV and Plutarch’s Alkibiades) // ClQ. 1954. Vol. 4 . No 3/4. P. 138–142 .
Burstein S.M . Outpost of Hellenism: The Emergence of Heraclea on the
Black Sea. Berkeley, 1976.
Caiani G. Nicia e Alcibiade: il dibattito sull’ ¢rc» alle soglie della
spedizione in Sicilia (analisi lessicale di Thuc. 6, 9 –18) // SIFC. 1972. Vol. 4 4 .
P. 1 45–183.
Calderini A. L’ostracismo. M ilano, 1945.
Calhoun G.M . Athenian Clubs in Politics and Litigation. N .Y ., 1970.
Camon F. Le cariche pubbliche di Iperbolo // GIF. 1963. Vol. 16. Fasc. 1 .
P. 46–59.
276 Библиография к части III
Camon F. L’ostracismo di Iperbolo // GIF. 1963. Vol. 16. Fasc. 2 . P . 1 43–
162.
Canfora L. Biographical Obscurities and Problems of Composition //
BCT. P. 3–31.
Carawan E. The Athenian Amnesty and the ‘Scrutiny of the Laws’ // JHS.
2002. Vol. 122. P. 1–23.
Carawan E. Amnesty and Accountings for the Thirty // ClQ. 2006.
Vol. 56. No 1 . P . 57–76.
Carcopino J. L’ostracisme athénien. 2 ed. P ., 1935.
Carlier P. La notion de pambasileia dans la pensée politique d’Aristote //
AA. P . 103–118.
Cartledge P. The Greeks: A Portrait of Self and Others. Oxf., 1993.
Cartledge P. Sparta and Lakonia: A Regional History 1300–362 BC. 2 ed.
L., 2002.
Cataldi S. I processi agli strateghi ateniesi della prima spedizione in Sicil-
ia e la politica cleoniana // PeP. P . 37–63.
Cawkwell G. Thucydides and the Peloponnesian War. L .; N .Y., 1997.
Ciarfera E. Lealtà democratica e pietà eleusina in Trasibulo di Stiria //
IUP. P . 51–63.
Clinton K. The Eleusinian Mysteries and Panhellenism in Democratic
Athens // The Archaeology of Athens and Attica under the Democracy. Oxf.,
1994. P . 161–172 .
Cloché P. Périclès et la politique extérieure d’Athènes entre la paix de
446–445 et les préludes de la guerre du Péloponnèse // AC . 1945. Vol. 1 4 .
P. 9 3–128.
Cohen D. The Rule of Law and Democratic Ideology in Classical Ath-
ens // AD. S. 227 –244.
Cohen E.E . Banking as a “Family Business”: Legal Adaptations Affecting
Wives and Slaves // Symposion 1990. Vorträge zur griechischen und hellenis-
tischen Rechtsgeschichte. Köln, 1991. S. 239–265.
Cohen R. Quelques mots sur Nicias // Mélanges Gustave Glotz. T. 1 . P.,
1932. P. 227 –239.
Cohn-Haft L. Divorce in Classical Athens // JHS. 1995. Vol. 1 15. P . 1 –14 .
Connor W.R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton,
1971.
Connor W.R. Thucydides. Princeton, 1984.
Constantakopoulou C. The Dance of the Islands: Insularity, Networks,
the Athenian Empire and the Aegean World. Oxf., 2007.
Crahay R. La littérature oraculaire chez Hérodote. P ., 1956.
Cromey R.D . On Deinomache // Historia. 1984. Bd. 33. Ht. 4 . S. 38 5–401.
Davies J.K . Athenian Propertied Families, 600–300 B. C . Oxf., 1971.
Davies J.K . The Fourth Century Crisis: What Crisis? // AD. S. 29–36.
277 Библиография к части III
Dayton J. ‘The Athletes of War’: An Evaluation of the Agonistic Elements
in Greek Warfare. Diss. Brown Univ., 2003.
Dawson D. Cities of the Gods: Communist Utopias in Greek Thought.
Oxf., 1992.
Debnar P.A. Diodotus’ Paradox and the Mytilene Debate (Thucydides
3.37–49) // RhM. 2000. Bd. 1 43. Ht. 2 . S. 161–178.
Delebecque É. Thucydide et Alcibiade. Aix-en -Provence, 1965.
Dewald C.J. Thucydides War Narrative: A Structural Study. Berkeley,
2005.
Diesner H. -J. Wirtschaft und Gesellschaft bei Thukydides. Halle, 1956.
Dittenberger W. Die Familie des Alkibiades // Hermes. 1902. Bd. 37.
Ht. 1. S. 1 –13.
Dorjahn A.P. On Pausanias’ Battle with Thrasybulus // ClJ. 1925. Vol. 20.
P. 368 –369.
Dorjahn A.P. Political Forgiveness in Old Athens: The Amnesty of 403
B. C . Evanston, 1946.
Drachmann A.B . Atheism in Pagan Antiquity. L ., 1922.
Duff T. Plutarch on the Childhood of Alkibiades (Alc. 2–3) // Proceed-
ings of the Cambridge Philological Society. 2003. Vol. 49. P . 8 9 –113.
Dyson G.W. ΛΕΟΝΤΑ ΤΕΚΕΙΝ // ClQ. 1929. Vol. 23. No 3/4. P. 186–
195.
Eder W. Die athenische Demokratie im 4 . Jahrhundert v. C hr. Krise oder
Vollendung? // AD. S. 1 1 –28.
Eder W. Monarchie und Demokratie im 4 . Jahrhundert v. C hr.: Die Rolle
des Fürstenspiegels in der athenischen Demokratie // AD. S. 153–173.
Edmonds R.G. Myths of the Underworld Journey: Plato, Aristophanes,
and the ‘Orphic’ Gold Tablets. Cambridge, 2004.
Egli F. Euripides im Kontext zeitgenössischer intellektueller Strömun-
gen: Analyse der Funktion philosophischer Themen in der Tragödien und
Fragmenten. Lpz., 2003.
Ehrenberg V. Pericles and his Colleagues between 441 and 429 B.C . //
AJPh. 1945. Vol. 66. No 2. P. 113–134.
Ehrenberg V. The People of Aristophanes. N .Y ., 1962.
Ehrenberg V. Polis und Imperium: Beiträge zur alten Geschichte. Zürich;
Stuttgart, 1965.
Ehrenberg V. From Solon to Socrates: Greek History and Civilization
during the 6
th
and 5
th
Centuries B. C . L ., 1968.
Ehrhart C. Xenophon and Diodorus on Aegospotami // Phoenix. 1970.
Vol. 24. P. 225–228.
Eich A. Die politische Ökonomie des antiken Griechenlands (6. –3.
Jahrhundert v .Chr.). Köln, 2006.
Ellis W.M . Alcibiades. L.; N.Y., 1989.
278 Библиография к части III
Fahr W. . Zur Problem der Anfänge des Atheismus
bei den Griechen. H ildesheim, 1969.
Farenga V. Citizen and Self in Ancient Greece: Individuals Performing
Justice and the Law. Cambridge, 2006.
Farrar C. The Origins of Democratic Thinking: The Invention of Politics
in Classical Athens. Cambridge, 1989.
Ferguson W.S. The Constitution of Theramenes // ClPh. 1926. Vol. 2 1 .
No 1. P. 72 –75.
Ferguson W.S. The Salaminioi of Heptaphylai and Sounion // Hesperia.
1938. Vol. 7. No 1. P. 1 –74.
Finley M.I. The Ancestral Constitution. Cambridge, 1971.
Finley M.I. The Ancient Economy. Berkeley, 1973.
Finley M.I. Politics in the Ancient World. Cambridge, 1984.
Flach D. Der oligarchische Staatsstreich in Athen vom Jahr 411 // Chi-
ron. 1977. Bd. 7. S. 11 –33.
Forde S. The Ambition to Rule: Alcibiades and the Politics of Imperial-
ism in Thucydides. Ithaca, 1989.
Fornara Ch.W. The Athenian Board of Generals from 501 to 404. Wies-
baden, 1971.
Forrest W.G. Themistokles and Argos // ClQ. 1960. Vol. 10. No 2 . P . 2 2 1 –
241.
Forrest W.G. The Emergence of Greek Democracy: The Character of
Greek Politics, 800–400 B.C . L ., 1966.
Friedländer P. Der grosse Alkibiades: Ein Weg zu Plato. Teil 1 –2 . Bonn,
1921–1923.
Fuks A. Kritias, Pseudo-Herodes, and Thessaly // Eos. 1956. Vol. 48.
Fasc. 2. P. 47–50.
Fuks A. The Ancestral Constitution: Four Studies in Athenian Party Pol-
itics at the End of the Fifth Century B. C . Westport, 1971.
Fuqua C. Possible Implications of the Ostracism of Hyperbolus //
TAPhA. 1965. Vol. 9 6. P . 165–179.
Furley W.D. Die Adonis — Feier in Athen, 415 v . C hr. // Ktema. 1988.
Vol. 13. P. 13–19.
Gagarin M. Antiphon the Athenian: Oratory, Law, and Justice in the Age
of Sophists. Austin, 2002.
Garnsey P. Famine and Food Supply in the Graeco-Roman World. Re-
sponses to Risk and Crisis. Cambridge, 1989.
Gauthier P. Sur l’institution du misthos de l’assemblée à Athènes (Ath.
pol. 4 1, 3) // AA. P. 231–250.
Gehrke H. -J. Stasis. Untersuchungen zu den inneren Kriegen in den
griechischen Staaten des 5. und 4 . Jahrhundert v . C hr. München, 1985.
Gerolymatos A. Nicias of Gortyn // Chiron. 1987. Bd. 1 7 . S. 81–85.
279 Библиография к части III
Gomme A.W. The Population of Athens in the Fifth and Fourth Centu-
ries B. C . Repr. ed. Westport, 1986.
Gomme A.W ., Andrewes A., Dover K.J. A Historical Commentary on
Thucydides. Vol. 5. Oxf., 1981.
Graf F. Die Mysterienprozeß // GPAA. S. 1 1 4 –127 .
Grasmück E.L . Exilium. Untersuchungen zur Verbannung in der Antike.
Paderborn, 1978.
Gray V.J. The Value of Diodorus Siculus for the Years 411 –386 B.C. / /
Hermes. 1987. Bd. 115. Ht. 1. P. 72 –89.
Gribble D. Individuals in Thucydides // BCT. P . 439–468.
Hackl U. Die oligarchische Bewegung in Athen am Ausgang des 5.
Jahrhunderts v .Chr. Diss. München, 1960.
Hall L.G.H . Ephialtes, the Areopagus and the Thirty // ClQ. 1990.
Vol. 40. No 2. P . 319–329.
Halliwell S. Comic Satire and Freedom of Speech in Classical Athens //
JHS. 1991. Vol. 111. P. 48–70.
Hammer D. Plebiscitary Politics in Archaic Greece // Historia. 2005.
Bd. 54. Ht. 2 . S. 107–131.
Hammond N.G.L . A History of Greece to 322 B.C . 2 ed. Oxf., 1967.
Hammond N.G.L . The Meaning and Significance of the Reported Speech
of Phrynichus in Thucydides 8, 48 // Greece and the Eastern Mediterranean
in Ancient History and Prehistory. B., 1977. P . 1 4 7 –157.
Hansen M.H . The Sovereignty of the People’s Court in Athens in the Fourth
Century B. C. a nd the Public Action against Unconstitutional Proposals. Odense,
1974.
Hansen M.H . The Athenian Assembly: In the Age of Demosthenes. Oxf.,
1987.
Hansen M.H . Three Studies in Athenian Demography. Copenhagen,
1988.
Hansen M.H. The Athenian Ecclesia II: A Collection of Articles 1983–
1989. Copenhagen, 1989.
Hanson V.D . Hoplite Technology in Phalanx Battle // Hoplites: The
Classical Greek Battle Experience. L., 1993. P . 63–84.
Hanson V.D . A War Like No Other: How the Athenians and Spartans
Fought the Peloponnesian War. L ., 2005.
Harding Ph. The Theramenes Myth // Phoenix. 1974. Vol. 28. No 1 .
P. 101–111 .
Harman R. Viewing, Power and Interpretation in Xenophon’s Cyropae-
dia // ChH. P . 69 –91.
Harris E.M . Aeschines and Athenian Politics. Oxf., 1995.
Harris E.M . Antigone the Lawyer, or the Ambiguities of Nomos //
LCAG. P. 19–56.
280 Библиография к части III
Harris E.M . Democracy and the Rule of Law in Classical Athens. Cam-
bridge, 2006.
Harrison A.R.W. Law-making at Athens at the End of the Fifth Centu-
ry B. C . // JHS. 1955. Vol. 75. P . 26–35.
Haßkamp D. O ligarchische Willkür
—
demokratische Ordnung: Zur
athenischen Verfassung im 4 . Jahrhundert. Darmstadt, 2005.
Hatzfeld J. La fin du régime de Théramene // REA. 1938. Vol. 40. P . 1 13–
124.
Hatzfeld J. Socrate au procès des Arginuses // REA. 1940. Vol. 42 .
P. 165–171.
Hatzfeld J. A lcibiade. Étude sur l’histoire d’Athènes à la fin du V
e
siècle.
P.,1940.
Havelock E.A . W hy was Socrates Tried? // Studies in Honour of G . Nor-
wood. Toronto, 1952. P . 9 5–109.
Heftner H. Der Ostrakisierung des Hyperbolos: Plutarch, Pseudo-An-
dokides und die Ostraka // RhM. 2000. Bd. 1 45. S . 32–59 .
Heftner H. Zur Datierung der Ostrakisierung des Hyperbolos // RSA.
2000. Vol. 30. P. 27 –45.
Heftner H. Der oligarchische Umsturz des Jahres 411 v .Chr. und die
Herrschaft der Vierhundert in Athen: Quellenkritische und historische Un-
tersuchungen. Frankfurt am Main, 2001.
Heftner H. O ligarchen, Mesoi, Autokraten: Bemerkungen zur an -
tidemokratischen Bewegung des späten 5. Jh. v .Chr. in Athen // Chiron. 2003.
Bd. 33. S. 1 –41.
Heidbüchel F. Die Chronologie der Peisistratiden in der Atthis // Philo-
logus. 1957. Bd. 101. Ht. 1/2. S. 70–89 .
Hellenische Poleis: Krise
—
Wandlung
—
Wirkung / Hrsg.
von
Welskopf E . C h. Bd. 1–4 . B., 1974.
Henderson J. Demos, Demagogue, Tyrant in Attic Old Comedy // Popu-
lar Tyranny: Sovereignty and its Discontents in Ancient Greece. Austin, 2003.
С. 155–179.
Herman G. Honour, Revenge and the State in Fourth-Century Athens //
AD. S . 43–60.
Herman G. Ritualized Friendship and the Greek City. Cambridge, 1987.
Herman G. Nikias, Epimenides and the Question of Omissions in Thucy-
dides // ClQ. 1989. Vol. 39 . No 1 . P . 8 3–93.
Herman G. Patterns of Name Diffusion within the Greek World and Be-
yond // ClQ. 1990. Vol. 40. No 2 . P. 349–363.
Herter H. Pylos und Melos. Ein Beitrag zur Thukydides-Interpretation //
Thukydides. Darmstadt, 1968. S. 369 –399 .
Hesk J. Deception and Democracy in Classical Athens. Cambridge, 2000.
Heskel J. The North Aegean Wars, 371–360 B. C. Stuttgart, 1997.
281 Библиография к части III
Hönn K. Solon: Staatsmann und Weiser. Wien, 1948.
Hopper R.J . A Note on Aristophanes, Lysistrata 665–70 // ClQ. 1960.
Vol. 10. No 2. P. 242 –247.
Hornblower S. A Commentary on Thucydides. Vol. 1 –2 . Oxf., 1992–1996.
Hose M. Peloponnesian War: Sources Other than Thucydides // BCT.
P. 669 –690.
Huffman C.A . Archytas of Tarentum: Pythagorean, Philosopher and
Mathematician King. Cambridge, 2005.
Huxley G. Nikias, Crete and the Plague // GRBS. 1969. Vol. 10. No 3.
P. 235–239.
Jameson M.H . Sophocles and the Four Hundred // Historia. 1971. Bd. 2 .
Ht. 5/6. S. 541–568 .
Jones J.W. The Law and Legal Theory of the Greeks: An Introduction.
Oxf., 1956.
Jones N.F . The Associations of Classical Athens: The Response to Demo-
cracy. N .Y .; Oxf., 1999.
Jordan B. The Sicilian Expedition was a Potemkin Fleet // ClQ. 2000.
Vol. 50. No 1. P. 63–79.
Kagan D. The Archidamian War. Ithaca, 1974.
Kagan D. The Outbreak of the Peloponnesian War. Ithaca, 1981.
Kagan D. The Peace of Nicias and the Sicilian Expedition. Ithaca, 1981.
Kagan D. The Fall of the Athenian Empire. Ithaca, 1987.
Kagan D. The Peloponnesian War. N .Y., 2003.
Karavites P. Tradition, Skeptisism, and Sophocles’ Political Career //
Klio. 1976. Bd. 58 . Ht. 2. S. 352–365.
Karpyuk S. Crowd in Archaic and Classical Greece // Hyperboreus.
2000. Vol. 6. Fasc. 1 . P . 79–102.
Kebric R.B . Implications of Alcibiades’ Relationship with Endius // Mne-
mosyne. 1976. Vol. 29. Fasc. 1 . P . 7 2 –78.
Kebric R.B . Implications of Alcibiades’ Relationship with the Ephor En-
dius // Historia. 1976. Bd. 25. Ht. 2 . S. 2 49–252.
Kerferd G.B . The Sophistic Movement. Cambridge. 1984.
Knox R.A. “So Mischievous a Beaste”? The Athenian Demos and its
Treatment of its Politicians // G&R. 1985. Vol. 32. No 2 . P . 132–161.
Konstan D. Greek Comedy and Ideology. Oxf., 1995.
Kopff E.C. Nubes 1493 ff .: Was Socrates Murdered? // GRBS. 1977.
Vol. 18. No 2. P. 113–122.
Kozak L. “Hope Is Not a Strategy”: Homer’s Hector and Thucydides’
Nicias // ChH. P . 58 –68 .
Kraay C.M . Archaic and Classical Greek Coins. Berkeley, 1976.
Kraut R. Socrates and the State. Princeton, 1984.
Krentz P. The Thirty at Athens. Ithaca, 1982.
282 Библиография к части III
Krentz P. The Pnyx in 404/3 B.C . / / American Journal of Archaeology.
1984. Vol. 88. No 2. P. 230–231.
Krentz P. The Strategic Culture of Periclean Athens // PaP. P. 55–72 .
Krentz P. Deception in Archaic and Classical Greek Warfare // War and
Violence in Ancient Greece. Duckworth, 2000. P . 167–200.
Krentz P. Fighting by the Rules: The Invention of the Hoplite Agôn //
Hesperia. 2002. Vol. 7 1 . P. 23–39 .
Kuehn J.H . Die Amnestie von 403 v . C hr. im Reflex der 18. Isokrates-
Rede // Wiener Studien. 1967. Bd. 8 0. S. 31–73.
Lambrinoudakis V.K . Argolida: Archaeological Sites and Museums.
Athens, s. a .
Lang M. Ostraka. Princeton, 1990.
Lateiner D. Heralds and Corpses in Thucydides // ClW . 1977. Vol. 7 1 .
No 2 . P . 97–106.
Lavelle B.M . Adikia, the Decree of Kannonos and the Trial of Generals //
Classica et mediaevalia. 1988. Vol. 39 . P. 19–41 .
Lazenby J.F . The Peloponnesian War: A Military Study. L.; N.Y., 2004.
Lazzeroni R. L ingua e società in Atene antica. La crisi linguistica del
V secolo // SCO . 1984. Vol. 34. P . 13–25.
Lebedev A. Pharnabazos, the Diviner of Hermes. Two Ostraka with Curse
Letters from Olbia // ZPE. 1996. Bd. 1 1 2 . S. 268–278.
Legon R.P. Megara: The Political History of a Greek City-State to 336
B. C . Ithaca, 1981.
Lehmann G.A. Überlegungen zur Krise der athenischen Demokratie im
Peloponnesischen Krieg: vom Ostrakismos des Hyperbolos zum Thargelion
411 v .Chr. / / ZPE . 1987. Bd. 69 . S. 33–73.
Lehmann G.A . Überlegungen zu den oligarchischen Machtergreifungen
im Athen des 4 . Jahrhunderts v .Chr. // AD. S . 139–150.
Lehmann G.A . O ligarchische Herrschaft im klassischen Athen: Zu den
Krisen und Katastrophen der attischen Demokratie im 5. und 4 . Jahrhundert
v. C hr. Opladen, 1997.
Lehmann G.A . Perikles: Staatsmann und Stratege im klassischen Athen.
München, 2008.
Lendon J.E . Soldiers & Ghosts: A History of Battle in Classical Antiquity.
New Haven; L ., 2005.
Lenschau T.
// RE . Reihe 2 . Hbd. 1 2 . Stuttgart, 1937.
Sp. 2355–2377.
Leppin H. Zur Entwicklung der Verwaltung öffentlicher Gelder im Athen
des 4 . Jahrhundert v.Chr. // AD. S. 557–571.
Lévy E. Athènes devant la défaite de 404: Histoire d’une crise ideologique.
P., 1976.
283 Библиография к части III
Lewis D.M . A fter the Profanation of the Mysteries // Ancient Society
and Institutions. Oxf., 1966. P . 1 7 7 –191.
Lewis D.M . The Epigraphical Evidence for the End of the Thirty // AA .
P. 2 23–229.
Lintott A. Violence, Civil Strife and Revolution in the Classical City,
750–330 B. C . Baltimore, 1982.
Littman R.J . K inship in Athens // Ancient Society. 1979. Vol. 10.
P. 5–31.
Littman R.J. K inship and Politics in Athens 600–400 B.C . N .Y., 1990.
Lohmann H. Die Chora Athens im 4 . Jahrhundert v .Chr.: Festungswesen,
Bergbau und Siedlungen // AD. S. 515–548.
Luppino E. La laicizzazione della prossenia. Il caso di Alcibiade //
Religione e politica nel mondo antico. Milano, 1981. P . 73–79.
Luria S. Eine politische Schrift des Redners Antiphon aus Rhamnus //
Hermes. 1926. Bd. 61. Ht. 3. S. 343–348.
McCoy W.J. Thrasyllus // AJPh. 1977. Vol. 9 8 . P . 264–289.
McCoy W.J. The Political Debut of Theramenes // PaP. P . 1 7 1 –192.
MacDowell D.M . The Law in Classical Athens. L ., 1978.
MacDowell D.M . Aristophanes and Athens: An Introduction to the
Plays. Oxf., 1996.
McGregor M.F. The Genius of Alkibiades // Phoenix. 1965. Vol. 19. No 1 .
P. 27 –46.
MacKendrick R. The Athenian Aristocracy 399 to 31 B. C . Cambridge
Mass., 1969.
Malkin I. W hat’s in a Name? The Eponymous Founders of Greek
Colonies // Athenaeum. 1985. Vol. 63. P . 11 4 –130
Manicas P.T. War, Stasis, and Greek Political Thought // Comparative
Studies in Society and History. 1982. Vol. 2 4 . P . 673–688 .
Mann Chr. Aristophanes, Kleon und eine angebliche Zäsur in der
Geschichte Athens // Spoudaiogeloion: Form und Funktion der Verspottung
in der aristophanischen Komödie. Stuttgart; Weimar, 2002. S. 105–124 .
Marincola J. Greek Historians. Oxf., 2001.
Marinovič L.P. Le mercenariat grec au IVe siècle avant notre ère et la
crise de la polis. P ., 1988.
Marshall M.H .B . C leon Awaits Reinforcements? // Mnemosyne. 1985.
Vol. 38. No 1/2. P. 145–148.
Masaracchia A. Solone. Firenze, 1958.
Meder A. Der athenische Demos zur Zeit des Peloponnesischen Krieges
im Lichte zeitgenössischer Quellen. Diss. München, 1938.
Mehl A. Für eine neue Bewertung eines Justizskandals. Der Arginusen-
prozess und seine Überlieferung vor dem Hintergrund von Recht und Weltan-
schauung im Athen des ausgehenden 5. Jh. v .Chr. // Zeitschrift der Savigny-
284 Библиография к части III
Stiftung für Rechtsgeschichte. Romanistische Abteilung. 1982. Bd. 9 9 . S . 32–
80.
Meiggs R. The Athenian Empire. Oxf., 1972.
Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the
End of the Fifth Century B. C . Revised ed. Oxf., 1989.
Meißner B. Krieg und Strategie bei den Griechen // Seminari Romani di
cultura Greca. 2002. Vol. 5. Fasc. 1 . P . 107–135.
Meyer Ed. Geschichte des Altertums. 9 Aufl. Essen, 1984. Bd. 6.
Milanezi S. Pratiques et censures du rire et de la comédie en Grèce
ancienne // European Review of History. 1995. Vol. 2 . No 1. P . 7 –18.
Mirhady D.C. Torture and Rhetoric in Athens // JHS. 1996. Vol. 1 16.
P. 1 19–131.
Mitchell L.G. Greek Bearing Gifts: The Public Use of Private Relation-
ships in the Greek World, 435–323 B. C . Cambridge, 1997.
Mitchell L.G. Tyrannical Oligarchs at Athens // AT. P . 1 78–187.
Mitchell L.G., Rhodes P.J . Friends and Enemies in Athenian Politics //
G&R. 1996. Vol. 43. No 1 . P . 1 1 –30.
Mitchell-Boysack R. Plague and the Athenian Imagination: Drama,
History and the Cult of Asclepius. Cambridge, 2008.
Momigliano A. Lebensideale in der Sophistik: Hippias und Kritias //
Sophistik. Darmstadt, 1976. S . 465–477 .
Monoson S.S. Plato’s Democratic Entanglements: Athenian Politics and
the Practice of Philosophy. Princeton, 2000.
Moretti L. Olympionikai, i vincitori negli antichi agoni Olimpici. R.,
1957.
Mossé C. La fin de la démocratie athénienne. P ., 1962.
Mossé C. Métèques et étrangers à Athènes aux IVe — II Ie siècles avant
notre ère // Symposion 1971. Vorträge zur griechischen und hellenistischen
Rechtsgeschichte. Köln, 1975. S . 205–213.
Mossé C. Citoyens “actifs” et citoyens “passifs” à Athènes au IVème siècle
av. J .- C . / / Symposion 1977: Vorträge zur griechischen und hellenistischen
Rechtsgeschichte. Köln, 1982. S. 157–160.
Mossé C. De l’ostracisme aux procès politiques: le fonctionnement de la
vie politique à Athènes // Istituto universitario orientale (Napoli). Annali.
Sezione di archeologia e storia antica. 1985. Vol. 7 . P . 9 –18.
Mossé C. La classe politique à Athènes au IVème siècle // AD. S. 67–77 .
Mulgan R.G. Lot as a Democratic Device of Selection // The Review of
Politics. 1984. Vol. 46. No 4 . P . 539 –560.
Müller C.W. Protagoras über die Götter // Hermes. 1967. Bd. 9 5. S . 1 40–
159.
Munn M. The School of History: Athens in the Age of Socrates. Berkeley,
2000.
285 Библиография к части III
Munn M. The Mother of the Gods, Athens, and the Tyranny of Asia:
A Study of Sovereignty in Ancient Religion. Berkeley, 2006.
Munro J. Theramenes against Lysander // ClQ. 1938. Vol. 32. No 1 . P . 18–
26.
Murray G. Reactions to the Peloponnesian War in Greek Thought and
Practice // JHS. 1944. Vol. 64. P . 1 –9 .
Murray O. The Affair of the Mysteries: Democracy and the Drinking
Group // Sympotica: A Symposium on the Symposion. Oxf., 1990. P. 1 49–161.
Murray O. Cities of Reason // GC . P. 1 –25.
Nails D. The People of Plato: The Prosopography of Plato and Other So-
cratics. Indianapolis, 2002.
Nails D. The Trial and Death of Socrates // A Companion to Greek and
Roman Political Thought. Oxf., 2009. P . 323–338 .
Natalicchio A. “M3⁄4 mnhsikake‹n”: l’amnistia // I Greci: Storia, cultura,
arte, società. Vol. 2 . I I. Torino, 1997. P. 1305–1322.
Németh G. Der Arginusen-Prozess: Die Geschichte eines politischen Jus-
tizmordes // Klio. 1984. Bd. 66. Ht. 1 . S. 51–57.
Nestle W. Untersuchungen ueber die philosophischen Quellen des Eurip-
ides. Lpz., 1902.
Nestle W. Kritias // Neue Jahrbücher für das klassische Altertum, Ges-
chichte und deutsche Literatur. 1903. Bd. 1 1 . S. 81–107, 178–199.
Neumann H. Die Politik Athens nach dem Nikiasfrieden und die Dat-
ierung des Ostrakismos des Hyperbolos // Klio. 1936. Bd. 29. S. 36–49.
North H.F . A Period of Opposition to Sôphrosynê in Greek Thought //
TAPhA. 1947. Vol. 78. P. 1 –17.
Ober J. Mass and Elite in Democratic Athens. Princeton, 1989.
Ober J. Political Dissent in Democratic Athens: Intellectual Critics of
Popular Rule. Princeton, 1998.
Ober J. The Athenian Revolution: Essays on Ancient Greek Democracy
and Political Theory. Princeton, 1999.
Osborne R. The Demos and its Divisions in Classical Times // GC . P . 265–
293.
Ostwald M. From Popular Sovereignty to the Sovereignty of Law. Law,
Society, and Politics in Fifth-Century Athens. Berkeley, 1986.
Ostwald M. O ligarchia: The Development of a Constitutional Form in
Ancient Greece. Stuttgart, 2000.
Parker R. Polytheism and Society at Athens. Oxf., 2005.
Pečirka J. The Crisis of the Athenian Polis in the Fourth Century B. C . //
Eirene. 1976. Vol. 1 4 . P . 5–29.
Pečírka J. Athenische Demokratie und Fortschrittsdenken gegen Ende
des 5. Jahrhunderts v . u. Z.: eine falsche Analogie // Klio. 1990. Bd. 7 2 . Ht. 1 .
S. 195–198.
286 Библиография к части III
Pelling C. L iterary Texts and the Greek Historian. L .; N.Y., 2000.
Phillips D.J. Athenian Ostracism // Hellenika: Essays on Greek Politics
and History. North Ryde, 1982. P . 2 1 –43.
Piérart M. Athènes et ses lois: discours politiques et pratiques
institutionelles // REA. 1987. Vol. 8 9 . No 1/2. P. 2 1 –37.
Piérart M. Du règne des philosophes à la souveraineté des lois // AD.
S. 2 49–268.
Plass H.G. Die Tyrannis in ihren beiden Perioden bei den alten Griechen.
Bremen, 1852.
Powell C.A . Religion and the Sicilian Expedition // Historia. 1979.
Bd. 28. Ht. 1 . S. 15–31.
Prandi L. I processi contro Fidia, Aspasia, Anassagora e l’opposizione a
Pericle // Aevum. 1977. Vol. 51. Fasc. 1/2. P. 10–26.
Prandi L. Il caso di Alcibiade. Profanazione dei Misteri e ripristino della
processione eleusina // IUP. P . 4 1 –50.
Prandi L. Il P . L it.Lond. 1 23 e la fortuna storiografica di Alcibiade //
Aegyptus. 1992. Vol. 7 2 . No 1/2. P . 3–21 .
Prandi L. I ‘tempi’ del processo di Alcibiade nel 415 a .C . // PeP. P. 65–70.
Prestel G. Die antidemokratische Strömung im Athen des 5. Jahrhunderts
bis zum Tod des Perikles. Breslau, 1939.
Raaflaub K. Den Olympier herausfordern? Prozesse im Umkreis des
Perikles // GPAA. S. 97–113.
Raaflaub K.A. Thucydides on Democracy and Oligarchy // BCT. P . 189–
222.
Raubitschek A.E. Philinos // Hesperia. 1954. Vol. 23. No 1 . P . 68 –71 .
Raubitschek A.E. Zur attischen Genealogie // RhM. 1955. Bd. 9 8 . Ht. 3.
S. 258–262.
Raubitschek A.E. The School of Hellas: Essays on Greek History, Ar-
chaeology, and Literature. Oxf., 1997.
Razzano G., Carla M. Teramene di Stiria // Parola del passato. 1973.
Vol. 28. P . 397–425.
Rhodes P.J . Political Activity in Classical Athens // JHS. 1986. Vol. 106.
P. 132–144 .
Rhodes P.J. The Athenian Code of Laws, 410–399 B.C . / / JHS. 1991.
Vol. 111. P. 87–100.
Rhodes P. J . The Ostracism of Hyperbolus // Ritual, Finance, Politics:
Athenian Democratic Accounts Presented to D . Lewis. Oxf., 1994. P . 8 5 –
98.
Rhodes P.J. Judicial Procedures in Fourth-Century Athens: Improve-
ment or Simply Change? // AD. P . 303–319.
Rhodes P.J. O ligarchs in Athens // AltA. P. 1 19–136.
Rhodes P.J., Lewis D.M. The Decrees of the Greek States. Oxf., 1997.
287 Библиография к части III
Richardson N.J. Innovazione poetica e mutamenti religiosi nell’antica
Grecia // SCO. 1983. Vol. 33. P . 13–27 .
Roberts J.T. Arginusae Once Again // ClW. 1977. Vol. 71. No 2. P. 107–
111.
Robertson N. The Sequence of Events in the Aegean in 408 and 407 B.C . / /
Historia. 1980. Bd. 29. Ht. 3. S. 282–301.
Robinson E.W. The First Democracies: Early Popular Government out-
side Athens. Stuttgart, 1997.
Robinson E.W. Democracy in Syracuse, 466–412 BC // Ancient Greek
Democracy: Readings and Sources. Oxf., 2004. P . 1 40–151.
Romilly J. de. La modernité d’Euripide. P., 1986.
Romilly J. de. The Great Sophists in Periclean Athens. Oxf., 2002.
Roobaert A. L’apport des ostraka à l’étude de l’ostracisme d’Hyperbo-
los // AC . 1967. Vol. 36. No 2 . P . 524–535.
Rood T. The Development of the War Monograph // A Companion to
Greek and Roman Historiography. Oxf., 2007. Vol. 1 . P . 1 4 7 –158.
Roos A.G. C hronologisches zur Geschichte der Dreißig // Klio. 1920.
Bd. 17. Ht. 1/2. S. 1 –15.
Rosenmeyer T.G . The Family of Critias // AJPh. 1949. Vol. 70. No 4 .
P. 404–410.
Rowe C.J. Killing Socrates: Plato’s Later Thoughts on Democracy // JHS.
2001. Vol. 121. P. 63–76.
Runciman W.G. Doomed to Extinction: The Polis as an Evolutionary
Dead-end // GC . P. 347–367.
Ruschenbusch E. . Theseus, Drakon, Solon und
Kleisthenes in Publizistik und Geschichtsschreibung des 5. und 4 . Jahrhunderts
v. Chr. // Historia. 1958. Bd. 7. Ht. 4. S. 398 –424.
Rutter N.K. Syracusan Democracy: ‘Most Like the Athenian?’ // AltA.
P. 137–151.
Ruzé F. Les oligarques et leurs “constitutions” dans l’Athènaiôn
Politeia // AA . P . 185–201.
Ste Croix G.E .M. de. The Origins of the Peloponnesian War. Ithaca,
1972.
Sartori F. Le eterie nella vita politica ateniese del VI e V secolo a .C .
R., 1957.
Schachermeyr F. Philaidai // RE. Hlbd. 38 . Stuttgart, 1938. Sp. 2 1 13–
2121.
Schachermeyr F. Religionspolitik und Religiosität bei Perikles. Wien,
1968.
Scheidel W. M ilitary Commitments and Political Bargaining in Ancient
Greece // Princeton/Stanford Working Papers in Classics. November 2005 //
[URL]: http://www.princeton.edu/~pswpc/pdfs/scheidel/110501.pdf
288 Библиография к части III
Schindel U. Phrynichos und die Rückberufung des Alkibiades // RhM.
1970. Bd. 1 13. S. 281–297.
Schmidt G. Fluch und Frevel als Elemente politischer Propaganda
im Vor- u nd Umfeld des Peloponnesischen Krieges // RSA. 1990. Vol. 20.
P. 7–30.
Schmitz W. Reiche und Gleiche: Timokratische Gliederung und
demokratische Gleichheit der athenischen Bürger im 4 . Jahrhundert v . C hr. //
AD. S. 573–597.
Schmitz W. Die Opfer des Krieges. Xenophon und die Wahrnehmung des
Krieges in der griechischen Historiographie // SAG . S. 55–84.
Scholz P. Der Prozeß gegen Sokrates: Ein ‘Sünderfall’ der athenischen
Demokratie? // GPAA. S. 157–173.
Schütrumpf E. Politische Reformmodelle im vierten Jahrhundert.
Grundsätzliche Annahmen politischer Theorie und Versuche konkreter
Lösungen // AD. S. 2 71 –300.
Schwann W. Thrasybulos // RE . Reihe 2 . Hlbd. 1 1 . Stuttgart, 1936.
Sp. 568 –574.
Scmitt-Pantel P. Collective Activities and the Political in Greek City //
GC. P . 199–213.
Seager R. A lcibiades and the Charge of Aiming at Tyranny // Historia.
1967. Bd. 16. No 1. P. 6–18.
Sealey R. A History of the Greek City States ca . 700–338 B. C . Berkeley,
1976.
Seidensticker B. Dichtung und Gesellschaft im 4 . Jahrhundert. Versuch
eines Überblicks // AD. S. 1 75–198.
Seltman C.T. Athens, its History and Coinage before the Persian Inva-
sion. Cambridge, 1924.
Shanske D. Thucydides and the Philosophical Origins of History. Cam-
bridge, 2006.
Shapiro H.A. Myth into Art: Poet and Painter in Classical Greece. N .Y.,
1997.
Shear T.L. Koisyra: Three Women of Athens // Phoenix. 1963. Vol. 1 7 .
No 2. P. 99 –112.
Shear T.L. Tyrants and Buildings in Archaic Athens // ACA . P . 1 –19.
Shipley G. A History of Samos 800–188 B. C . Oxf., 1987.
Sickinger J. The Laws of Athens: Publication, Preservation, Consulta-
tion // LCAG. P . 9 3–109.
Sinclair R.K . Democracy and Participation in Athens. Cambridge, 1991.
Snodgrass A. Archaic Greece: The Age of Experiment. Berkeley, 1981.
Souza Ph. de. The Peloponnesian War 431–404 BC. Oxf., 2002.
Spenge I.G . Thucydides, Woodhead, and Cleon // Mnemosyne. 1995.
Vol. 48. No 4. P. 411 –437.
289 Библиография к части III
Spielvogel J. Wirtschaft und Geld bei Aristophanes: Untersuchungen
zu den ökonomischen Bedingungen in Athen im Übergang vom 5. zum 4 . Jh.
v. C hr. Frankfurt am Main, 2001.
Stanley P.V . The Family Connection of Alcibiades and Axiochus //
GRBS. 1986. Vol. 27. No 2. P. 173–181.
Stein-Hölkeskamp E. Adelskultur und Polisgesellschaft: Studien zum
griechischen Adel in archaischen und klassischen Zeit. Stuttgart, 1989.
Stem R. The Thirty at Athens in the Summer of 404 // Phoenix. 2003.
Vol. 57. No 1/2. P . 18–34.
Stevenson G.H . The Constitution of Theramenes // JHS. 1936. Vol. 56.
P. 48–57.
Stewart D.J. Thucydides, Pausanias, and Alcibiades // ClJ. 1966. Vol. 61.
No 4 . P . 1 45–152.
Storey I. Poets, Politicians and Perverts: Personal Humour in Aristo-
phanes // Classics Ireland. 1998. Vol. 5. P . 8 5–134.
Strauss B.S. Aegospotami Reexamined // AJPh. 1983. Vol. 104. P . 2 4 –35.
Strauss B.S . Athens after the Peloponnesian War: Class, Faction and
Policy 403–386 B. C . Croom Helm, 1986.
Strauss B.S . A Note on the Topography and Tactics of the Battle of
Aegospotami // AJPh. 1987. Vol. 108. P . 7 4 1 –745.
Stroud R.S. State Documents in Archaic Athens // ACA . P . 20–42 .
Suess W. Der ältere Dionys als Tragiker // RhM. 1966. Bd. 109. Ht. 4 .
S. 299–318.
Surikov I.E . Athenian Nobles and the Olympic Games // Mésogeios.
2004. Vol. 24. P. 185–208.
Sutton D. Critias and Atheism // ClQ. 1981. Vol. 31. No 1 . P . 33–38 .
Taeger F. A lkibiades. München, 1943.
Taeger F. C harisma: Studien zur Geschichte des antiken Herrscherkultes.
Bd. 1 . Stuttgart, 1957.
Taylor M.C. Implicating the Demos: A Reading of Thucydides on the Rise
of the Four Hundred // JHS. 2002. Vol. 1 2 2 . P . 91–108.
Thomas R. Thucydides’ Intellectual Milieu and the Plague // BCT. P . 87–
108.
Thompson W.E . The Kinship of Pericles and Alkibiades // GRBS. 1970.
Vol. 11. No 1. P. 27 –33.
Thompson W.E . Attic Kinship Terminology // JHS. 1971. Vol. 7 1 . P . 1 10–
113.
Thompson W.E . Kleon’s Peroration // Hermes. 1982. Bd. 1 10. Ht. 2 .
S. 251–253.
Timmer J. Die Mehrheitsregel und die Legitimität von Entscheidungen in
der attischen Demokratie des späten 5. und 4 . Jhs. v . C hr. // SAG. S. 25–53.
Toepffer J. A lkmaionidai // RE. Bd. 1 . Stuttgart, 1894. Sp. 1555–1562.
290 Библиография к части III
Trundle M. Greek Mercenaries: From the Late Archaic Period to
Alexander. L .; N .Y., 2004.
Trundle M. Money and the Great Man in the Fourth Century BC: Military
Power, Aristocratic Connections and Mercenary Service // AT. P . 65–76.
Ungern-Sternberg J. von. ‘Die Revolution frißt ihre eignen Kinder’: Kritias
vs. Theramenes // GPAA. S . 1 4 4 –156.
Usher S. Xenophon, Critias and Theramenes // JHS. 1968. Vol. 8 8 .
P. 128–135.
Vanderpool E. Kleophon // Hesperia. 1952. Vol. 2 1 . No 2 . P. 1 1 4 –115.
Vanderpool E. The Ostracism of the Elder Alkibiades // Hesperia. 1952.
Vol. 21. No 1. P. 1 –8.
Vernant J. -P. Myth and Thought among the Greeks. L ., 1983.
Verrall A.W. Euripides the Rationalist: A Study in the History of Art and
Religion. 2
nd
ed. N.Y., 1967.
Versnel H. Religion and Democracy // AD. S. 367–387.
Vickers M. A lcibiades on Stage: Philoctetes and Cyclops // Historia.
1987. Bd. 36. Ht. 2. S. 171 –197.
Vickers M. A lcibiades on Stage: Aristophanes’ Birds // Historia. 1989.
Bd. 38 . Ht. 3. S. 267–299.
Vickers M. A lcibiades on Stage: Thesmophoriazusae and Helen //
Historia. 1989. Bd. 38 . Ht. 1 . S . 4 1 –65.
Vickers M. A lcibiades at Sparta // ClQ. 1995. Vol. 45. No 2 . P. 339 –364.
Vinogradov J.G ., Rusjaeva A.S. Phantasmomagica Olbiopolitana //
ZPE. 1998. Bd. 1 21 . S. 153–164.
Vlastos G. Socrates, Ironist and Moral Philosopher. Ithaca, 1991.
Wade-Gery H.N. Kritias and Herodes // ClQ. 1945. Vol. 39 . No 19–33.
Wade-Gery H.T. Essays in Greek History. Oxf., 1958.
Wallace R.W. C harmides, Agariste and Damon: Andokides 1 . 16 // ClQ.
1992. Vol. 42. No 2. P. 328–335.
Wallace R.W. Law, Attic Comedy, and the Regulation of Comic Speech //
CCAGL. P . 357–373.
Wallace R.W. Plato’s Sophists, Intellectual History after 450, and
Sokrates // The Cambridge Companion to the Age of Pericles. Cambridge,
2007. P . 2 15–237.
Wallach J.R. The Platonic Political Art: A Study of Critical Reason and
Democracy. University Park, 2001.
Wassermann F.M . Die mytilenaiische Debatte bei Thukydides: Bild der
nachperikleische Demokratie // Thukydides. Darmstadt, 1968. S. 4 7 7 –497.
Wassermann F.M . Thukydides und die moralische Krise der Polis //
Thukydides. Darmstadt, 1968. S . 400–411 .
Wedel W. von. Die politischen Prozesse im Athen des fünften Jahrhundert.
Ein Beitrag zur Entwicklung der attischen Demokratie zum Rechtsstaat //
291 Библиография к части III
Bullettino dell’Istituto di diritto romano “Vittorio Scialoja”. 1971. Vol. 13.
P. 107–188.
Welwei K-W. Zur “Herrschaftsterminologie” in der Quadrupelallianz
von 420 v .Chr. // ZPE . 1996. Bd. 1 1 1 . S. 8 8 –92.
Welwei K. -W. Polis und Arché: Kleine Schriften zu Gesellschafts- und
Herrschaftsstrukturen in der griechischen Welt. Stuttgart, 2000.
Westlake H.D. Phrynichos and Astyochos (Thucydides VIII 50–51) //
JHS. 1956. Vol. 76. P. 99–104.
Westlake H.D. Athenian Aims in Sicily, 427 –424 B.C . // Historia. 1960.
Bd. 9. S. 385–402.
Westlake H.D. Tissaphernes in Thucydides // ClQ. 1985. Vol. 35. Ht. 1 .
P. 43–54.
Westlake H.D. Studies in Thucydides and Greek History. Bristol, 1989.
Whibley L. Greek Oligarchies: Their Character and Organisation. N .Y.;
L., 1896.
Whitehead D. Athenian Laws and Lawsuits in the Late Fifth
Century B. C. // Museum Helveticum. 2002. Vol. 59 . Fasc. 2 . P . 7 1 –96.
Whitman C.H . Euripides and the Full Circle of Myth. Cambridge Mass.,
1974.
Wick T.E . Athens’ Alliances with Rhegion and Leontinoi // Historia.
1976. Bd. 25. Ht. 3. S. 288–304.
Will E. Le monde grec et l’Orient. T. 1 . P ., 1972.
Will W. Perikles. Reinbek bei Hamburg, 1995.
Will W. Thukydides und Perikles: Der Historiker und sein Held. Bonn,
2003.
Will W. Der Untergang von Melos: Machtpolitik im Urteil des Thukydides
und einiger Zeitgenossen. Bonn, 2006.
Williams G.W. The Curse of the Alkmaionidai.
III.
Themistokles,
Perikles, and Alkibiades // Hermathena. 1952. Vol. 8 0. P . 58 –71 .
Winiarczyk M. Wer galt im Altertum als Atheist? // Philologus. 1984.
Bd. 1 28. Ht. 2 . S. 157–173.
Winkel L. Das sokratische Paradoxon
und
strafrechtliche Zurechnung im Lichte neueren Literatur // Symposion 1985.
Vorträge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1989.
S. 109–117 .
Wolpert A. The Violence of the Thirty Tyrants // AT. P . 2 13–223.
Woodhead A.G . I.G., I2, 95, and the Ostracism of Hyperbolus // Hesperia.
1949. Vol. 18. No 1 . P . 78–83.
Woodhead A.G . Das Kleonporträt des Thukydides // Thukydides.
Darmstadt, 1968. S. 557–593.
Worthington I. Aristophanes’ ‘Frogs’ and Arginusae // Hermes. 1989.
Bd. 117. Ht. 3. S. 359 –363.
292 Библиография к части III
Wright J.H . The Date of Cylon // Harvard Studies in Classical Philology.
1892. Vol. 3. P. 1 –74.
Yunis H. The Rhetoric of Law in Fourth-Century Athens //CCAGL.
P. 191–208.
Ziebarth E. Hetairia // RE . Bd. 8 . Sp. 1373–1374.
Zimmern A. The Greek Commonwealth. Oxf., 1924.
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
АГ — Античное государство: Политические отношения и госу-
дарственные формы в античном мире. СПб., 2002.
АГ-1 — Суриков И.Е. Античная Греция: политики в контексте
эпохи. Архаика и ранняя классика. М., 2005.
АГ-2 — Суриков И.Е . Античная Греция: политики в контексте
эпохи. Время расцвета демократии. М ., 2008.
АМ — Античный мир: Проблемы истории и культуры. СПб., 1998.
АССАМ — Альтернативные социальные сообщества в античном
мире. СПб., 2002.
ВДИ — Вестник древней истории.
ВЧОАМ — Власть, человек, общество в античном мире. М .,1997.
ДБ — Древности Боспора.
ДВ — Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории.
ЖЧ-3 — Жебелевские чтения — 3: Тезисы докладов научной кон-
ференции. СПб., 2001.
ИЕ-1 — История Европы. Т . 1. Древняя Европа. М., 1988.
ИИАО — Из истории античного общества (Нижний Новгород).
ИМПСО
—
История: мир прошлого в современном освеще-
нии. Сборник научных статей к 75-летию со дня рождения проф.
Э. Д . Фролова. СПб., 2008.
МГОДА — Межгосударственные отношения и дипломатия в ан-
тичности. Ч. 1–2. Казань, 2000–2002.
ПДАСНВ — Политические деятели античности, средневековья
и Нового времени. Л ., 1983.
AA — Aristote et Athènes. P., 1993.
AAe — Antiquitas aeterna.
AC — L’Antiquité classique.
ACA — Athens Come of Age: From Solon to Salamis. Princeton, 1978.
AD — Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart,
1995.
AHB — Ancient History Bulletin.
AJPh — American Journal of Philology.
AltA — A lternatives to Athens: Varieties of Political Organization
and Community in Ancient Greece. Oxf., 2000.
AT — Ancient Tyranny. Edinburgh, 2006.
BCT — Brill’s Companion to Thucydides. Leiden, 2006.
CCAGL — The Cambridge Companion to Ancient Greek Law. Camb-
ridge, 2005.
294 Список сокращений
ChH — The Children of Herodotus: Greek and Roman Historiography
and Related Genres. Newcastle upon Tyne, 2008.
ClJ — Classical Journal.
ClPh — Classical Philology.
ClQ — Classical Quarterly.
ClW — Classical World.
DK — Diels H., Kranz W. Die Fragmente der Vorsokratiker.
FGrHist — Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker.
G&R — Greece & Rome.
GC — The Greek City: From Homer to Alexander. Oxf., 1991.
GPAA — Große Prozesse im antiken Athen. München, 2000.
GIF — Giornale italiano di filologia.
GRBS — Greek, Roman and Byzantine Studies.
IG — Inscriptiones Graecae.
IUP
—
L’immagine dell’uomo politico: vita pubblica e morale
nell’antichità. Milano, 1991.
JHS — Journal of Hellenic Studies.
LCAG — The Law and the Courts in Ancient Greece. L ., 2004.
PaP — Polis and Polemos: Essays on Politics, War and History in
Ancient Greece in Honor of D . Kagan. Claremont, 1997.
PeP — Processi e politica nel mondo antico. Milano, 1996.
RE — Paulys Realencyclopädie der classischen Altertumswissenschaft.
REA — Revue des études anciennes.
RhM — Rheinisches Museum für Philologie.
RIL — Istituto lombardo. Accademia di scienze e lettere. Rendiconti.
Classe di lettere e scienze morali e storiche.
RSA — Rivista storica dell’antichità.
SAG — Studien zur antiken Geschichtsschreibung. Bonn, 2009.
SCO — Studi classici e orientali.
SH — Studia historica.
SIFC — Studi italiani di filologia classica.
TAPhA — Transactions of the American Philological Association.
ZPE — Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik.
Часть IV
.
НА ПОРОГЕ НОВОГО
МИРА
ОТ АВТОРА
Ранее у нас было более чем достаточно случаев говорить об об-
щих принципах анализа, изложения, структурирования материала,
принятых автором этих строк для всего данного цикла биографий;
поэтому вряд ли имеет смысл повторяться и заново останавливаться
на тех же предметах. Пожалуй, следует акцентировать не то, в чем
эта часть имеет сходство со своими «предшественницами» (это для
читателя и так будет очевидно), а лишь то, чем она от них отличается.
1. Разумеется, иными будут хронологические рамки исследова-
ния. Коль скоро о них зашла речь, то уместно тут же сразу и попы-
таться определить их . Говоря в самом грубом приближении, это —
IV в. до н. э. Если же конкретизировать, то, наверное, наиболее точ-
ным будет сказать, что изложение начнется с конца Пелопоннесской
войны (404 г. до н. э .)1, а завершится смертью Александра Македон-
ского, Демосфена и концом афинской демократии, то есть события-
ми 323–322 гг. до н . э .
Иными словами, имеется в виду, если посмотреть уже с точки
зрения не хронологии, а периодизации, конец классической эпохи
или период поздней классики. Разумеется, любая периодизация не-
сет в себе тот или иной элемент субъективного, условного; наверное,
не все согласятся, что временные границы поздней классики имен-
но таковы. Чему и когда именно она приходит на смену, что и когда
именно приходит на смену ей?
Но все это, в конечном счете, «спор о словах», а не о сущности
предмета, и мы будем исходить из традиционного, «школьного»
представления о делении античной истории на периоды, тем более
что оно не вступает в сколько-нибудь серьезное противоречие с дей-
ствительностью. Более того, с исторической периодизацией совпада-
ет в данном случае, например, искусствоведческая2 (рубеж V –IV вв .
1
Впрочем, бывают случаи, когда чрезмерная точность и вряд ли достижима, и не осо -
бо-то нужна. С тем же успехом можно было сказать, что мы начинаем рассказ от времени
«около 400 г. до н . э .» или от «рубежа V–IV вв . до н . э .», и никакой ошибки все равно не
было бы. С другой стороны, необходимо оговорить, что неизбежны некоторые хронологи-
ческие пересечения с предыдущей частью. Они минимальны (в связи с деятельностью Фра-
сибула пришлось вкратце затронуть проблемы Коринфской войны, а в данной части мы на
этом конфликте остановимся подробнее), но совсем обойтись без них было никак нельзя.
2
Borbein A.H. Die bildende Kunst Athens im 5 . und 4 . Jahrhundert v . Chr. / / AD. S . 4 2 9–
467.
298 От автора
до н . э . — переход от высокой классики к поздней), а это, очевидно,
все же о чем-то говорит.
Любая же иная периодизация, альтернативная общепринятой,
сразу начинает обнаруживать вполне очевидные «минусы». Так, для
А. Ф . Лосева1 ранняя классика — это натурфилософы-досократики,
средняя классика — софисты и Сократ, зрелая или высокая класси-
ка — Платон, поздняя классика — Аристотель. Не столь уж принципи-
ально, что периодизируется здесь не древнегреческая история, а исто-
рия античной философии; главное, что бросается в глаза, — наличие
определенных несообразностей.
Ранняя классика отсчитывается
у Лосева с Фалеса, хотя этот мудрец очевидным образом принадлежит
к архаике, да еще и не самой поздней; зачем-то отдельно выделяет-
ся «средняя» и отдельно «зрелая» классика, хотя трудно понять раз-
ницу между этими двумя терминами (то, что лежит между «ранним»
и «поздним», равным образом может быть названо — в зависимости
от вкуса автора — и «средним», и «зрелым»); наконец, поздняя клас -
сика у выдающегося нашего философа начинается как -то уж слишком
поздно (Платон умер в 347 г. до н . э.; сохранившиеся произведения
Аристотеля относятся в основном к 340 — 320-м гг . до н . э.).
Сказанное имело целью только продемонстрировать, что тра-
диционная периодизационная схема, пусть и не чуждая некоторых
недостатков, не просто имеет право на существование, но и продол-
жает оставаться предпочтительной перед другими. Кажется, оста-
лось упомянуть еще вот о чем. Время деятельности Александра Ма-
кедонского, согласно тем же общепринятым представлениям, чаще
включается уже в эпоху эллинизма (как известно, начиная с Дройзе-
на, который, собственно, эллинизм и «открыл»). В мировом масшта-
бе начало эллинизма, бесспорно, следует связывать с Александром.
Однако у нас речь идет о Греции, «старой Элладе», а в ней в годы
правления и походов великого македонянина эллинизм явным обра-
зом еще не наступил. Соответственно, для Греции вполне оправдано
и этот хронологический отрезок (336–323 гг. до н . э .) рассматривать
в контексте поздней классики, что мы и делаем. По сути дела, основ-
ные события указанных лет — установление македонской гегемонии,
фактический конец независимости полисной Греции, крушение клас -
сической демократии в Афинах — являются политическими перипе-
тиями, которые для греков завершают классическую эпоху и начина-
ют эпоху эллинизма. Иными словами, речь следует вести о переход-
ном периоде. А особенность любого переходного периода — в том,
1
Например: Лосев А.Ф. История античной философии в конспективном изложении.
М., 1989 . С. 47 слл .
299 От автора
что он может быть при желании включен в состав и предшествующей
и последующей эпох, поскольку относится к ним обеим.
2. Неизбежны перемены и в круге используемых источников: он
применительно к IV в . до н . э . довольно существенно разнится по
сравнению с предшествующим столетием. Увы, нас покидает Фу-
кидид (как несколько ранее покинул Геродот), и из историков, чьи
труды сохранились полностью, приходится довольствоваться Ксено-
фонтом, а он, при всём к нему уважении, не работал, как прекрасно
знает любой специалист, на столь же высоком уровне. Привлекаться
будет, естественно, в первую очередь основной исторический трак-
тат Ксенофонта — «Греческая история», в котором, хотя изложе-
ние и начинается с 411 г . до н. э ., но главное внимание уделено делам
первых четырех десятилетий IV в . до н. э . (до битвы при Мантинее).
Коль скоро мы заговорили о Ксенофонте, укажем также: небольшой
трактат-энкомий «Агесилай», принадлежащий перу этого же авто-
ра, заслуживает того, чтобы быть специально отмеченным. Ведь это,
во-первых, самый ранний из созданных в античной Греции памят-
ников биографического жанра (во всяком случае, если иметь в виду
дошедшие до нас)1; во-вторых, что еще более важно, рассказывается
в нем о человеке, который и на страницах данной части займет зна-
чимое место.
Что же касается четырех десятилетий после Мантинеи — «эпохи
Демосфена», как часто называют это время, — здесь источниковая
ситуация серьезно усложняется. К глубочайшему сожалению, не
сохранились в целостном виде труды, написанные историками, ко-
торые жили в эту эпоху. Мы имеем в виду прежде всего сочинения
Эфора и Феопомпа, утрата которых является, безусловно, очень
болезненной. Ведь оба названных автора (каковы бы ни были при-
сущие им недостатки2) являлись выдающимися представителями
позднеклассической историографии (на наш личный взгляд, более
крупными, чем тот же Ксенофонт), их произведения имеют перво-
классную историческую ценность. Разумеется, от них сохранились
1
Пожалуй, необходима всё-таки оговорка: рядом с «Агесилаем» Ксенофонта обя-
зательно должен упоминаться и «Евагор» Исократа. Ведь, строго говоря, нельзя сказать
с точностью, какой из этих двух памятников появился раньше (и, пожалуй, «Евагор» все -
таки предшествует «Агесилаю»). Однако, в отличие от Агесилая, Евагор не входит в число
«героев» нашей книги; соответственно, и обращаться к его биографии нам практически не
придется. В связи с этой интересной фигурой см. в отечественной историографии недав-
нюю работу: Антонов В.В. Античная традиция о рождении и смерти Эвагора I // ИИАО.
Вып. 1 3 . Нижний Новгород, 2010 . С. 93 –105 .
2
Об их недостатках и достоинствах см., например: Christ M.R. Theopompus and Hero-
dotus: A Reassessment // ClQ. 1 9 93 . Vol. 4 3 . No 1. P . 47–52; Marincola J. Universal History from
Ephorus to Diodorus // CGRH. Vol. 1 . P . 171–179; Махлаюк А.В ., Суриков И.Е. Античная
историческая мысль и историография. М., 2008 . С. 1 0 0 –101 .
300 От автора
фрагменты в цитатах более поздних античных писателей, плюс есть
еще повествование Диодора, которое для IV в. до н. э . в весьма значи-
тельной степени зиждется именно на данных Эфора и Феопомпа. Но,
поскольку Диодор ссылается на свои источники редко, вопрос о том,
чтó он заимствует у Эфора и чтó у Феопомпа, относится к категории
очень непростых, — пожалуй, таких, которые никогда не будут од-
нозначно решены. Нам тоже здесь вряд ли уместно специально обра-
щаться к рассмотрению этого вопроса1.
Для описания и изучения фактов, имевших место на обозначен-
ном хронологическом отрезке (362–322 гг. до н. э .), приходится, та-
ким образом, прибегать к помощи сочинений иных жанров, но также
современных событиям. Воистину огромное место в корпусе источ-
ников начинают занимать политические и судебно-политические
речи афинских ораторов. С подобной ситуацией нам не приходи-
лось или почти не приходилось сталкиваться в предыдущих частях2.
А теперь от нее никуда не уйти: ведь нельзя же, например, написать
биографию Демосфена, не базируясь в очень значительной степени
на материале его собственных речей, а также речей его соратников
и соперников: Эсхина, Гиперида, Динарха и др.
И тут необходимо отдавать себе отчет в специфике памятников по-
литического красноречия античности как исторических источников.
Подробно говорить об этом не приходится, поскольку речь идет, в об-
щем-то, о вещах достаточно очевидных. Конечно, мало какой древнег-
реческий исторический трактат выдержит строгую проверку на пред-
мет предельно тщательного следования автора принципу sine ira et
studio; и все-таки на фоне ораторских речей труды историков предста-
ют просто-таки образцами объективности. У Демосфена, Эсхина и их
«коллег» вопиющая, нескрываемая тенденциозность так и бьет через
край, они нимало не смущаются самыми грубыми искажениями фак-
тов и даже их прямым изобретением3. Это всегда нужно иметь в виду.
Далее, в отличие от исторических произведений, в которых из-
ложение идет в целом по хронологическому принципу (естественно,
встречаются и отклонения от него, но в данном случае исключения
как раз подтверждают правило), у ораторов мы этого чаще всего не
встретим. Расположение ими материала диктовалось не его реальной
1
Каждый обратит внимание на то, что мы мало пользуемся данными Диодора. Это
в какой-то мере сознательная позиция. Мы невысоко ценим названного автора. В этом
плане нам близки, скажем, высказывания в работе: Gray V.J . The Value of Diodorus Siculus
for the Years 411–386 B .C. // Hermes. 19 87. Bd. 11 5 . Ht. 2. S. 72–89 .
2
Впрочем, в АГ-3 для некоторых событий доводилось уже привлекать данные из речей
самых ранних ораторов — Антифонта, Андокида, Лисия.
3
См. в данной связи: Кудрявцева Т.В. Народный суд в демократических Афинах.
СПб., 2008. С. 2 2 4 слл.
301 От автора
временной последовательностью, а требованиями риторического
жанра.
Наверное, с тем, что сказано здесь о речах, в теории согласятся
все или почти все. На практике, однако, слишком часто к этим источ-
никам все же подходят с чрезмерной прямолинейностью, не учиты-
вая всю трудность работы с ними. Сплошь и рядом, например, при-
ходится натыкаться на доводы в том духе, что оратор имярек не мог
бы пойти на откровенную фальсификацию и измышление несущест-
вующих фактов, а разве что мог их, допустим, слегка «передернуть».
Ведь он выступал в суде, где на ставке стоял выигрыш или проигрыш
дела, и грубый обман присяжных, если бы он вскрылся, пошел бы
говорящему только во вред. Увы, подобная аргументация «не рабо-
тает» по той простой причине, что в действительности на судебных
процессах ораторами (в том числе и прославленным Демосфеном)
нередко изрекалась самая наглая ложь.
Дабы не показалось, что столь ответственный тезис декларирует-
ся нами голословно, приведем один, но в высшей степени показатель-
ный пример. Взят он из очень нашумевшего процесса о венке (330 г.
до н. э .), на котором обменялись направленными друг против друга
речами Эсхин и Демосфен. Соответственно, в биографии последнего
о данном процессе будет подробно говориться; а пока только вкрат-
це1 рассмотрим, как Демосфен в своем выступлении изображает ро-
дителей оппонента и насколько это изображение соответствует дей-
ствительности.
Отцом Эсхина был Атромет. Все, что достоверно известно об
этом афинянине2, рисует его как человека достойного и почтенно-
го. Он был достаточно знатен (имел какое-то отношение к древ-
нейшему роду Этеобутадов), но небогат, почему и посвятил себя
скромной профессии школьного учителя3. Пройдя почти столетний
жизненный путь (437–342 гг . до н . э.), он во всем разделил судьбу
родного полиса: разорился в Пелопоннесскую войну, бежал от пре-
следований «Тридцати тиранов» в 404 г . до н . э., принял участие
в свержении этого режима и установлении демократии в следую-
щем году...
1
Подробнее см.: Суриков И.Е . Кое-что о родственниках Эсхина и Демосфена («Раб
Тромет», «предатель Гилон» и другие, или: а был ли «нимфейский след»?) // ДБ. 20 0 9 .
Т. 13. С. 393–413.
2
Сводку данных см. Kirchner J. Atrometos // RE. Bd. 2 . Stuttgart, 1896 . Sp. 2 14 9 .
3
Возможно, моральные установки отца перенял по наследству Эсхин. Во всяком слу-
чае, отмечается (Mossé C. La classe politique à Athènes au IVème siècle // AD. S . 76), что по -
следний — единственный из крупных афинских политиков IV в . до н . э ., который никак не
был связан с тогдашними «бизнесменами» — трапезитами и эмпорами. Об эмпорах в це-
лом см.: Reed C.M . Maritime Traders in the Ancient Greek World. Cambridge, 2003 .
302 От автора
Что же говорит на процессе о венке Демосфен об Атромете,
а также о его супруге Главкофее, матери Эсхина? В это сложно пове-
рить, но он рассказывает совершенно другую историю, не имеющую
ничего общего с действительностью.
«Хотя я не вижу трудности относительно того, что мне сказать
про тебя и про твоих, — обращается Демосфен к Эсхину, — но я за-
трудняюсь насчет того, о чем упомянуть в первую очередь — о том
ли, что твой отец Тромет был рабом у Эльпия, державшего школу
грамоты возле храма Тесея, и носил толстые колодки и деревянный
ошейник, или о том, что мать твоя, занимавшаяся среди бела дня
развратными делами в лачужке возле героя Каламита, воспитала из
тебя хорошенького кукленка и превосходного... тритагониста? Но
об этом все знают, если даже я не буду говорить. Или, может быть,
сказать о том, как флейтист с триеры Фермион, раб Диона, фреар-
рийца, дал ей подняться от этого прекрасного ремесла?.. Ведь он
был сыном не обыкновенных людей, а таких, которых народ пре дает
проклятию. Он когда-то поздно — поздно, говорю я? — да нет, все-
го только вчера, совсем недавно, сделался сразу и афинским граж-
данином, и оратором и, прибавив два слога, отца своего из Тромета
сделал Атрометом1, а мать очень торжественно назвал Главкофе-
ей — ту, которую все знают под именем Эмпусы; это прозвище ей
дали, очевидно, потому, что она все делала, и все позволяла с собой
делать, становилась чем угодно — и наче от чего же другого?» (Dem-
osth. XVIII. 129–130).
Все сказанное здесь просто нельзя назвать иначе, как самой гнус-
нейшей ложью. Но что особенно обращает на себя внимание? Самоу-
веренность, с какой эта ложь изрекается. Демосфен ничтоже сумня-
шеся (фактически «делая хорошую мину при плохой игре») заявляет,
будто бы все присутствующие и так хорошо знают факты, которые
он приводит (хотя эти факты он сам же и выдумал), а, кроме того,
обрушивает на аудиторию массу конкретных подробностей — имя
хозяина «раба Тромета», место, где находилась школа этого хозяи-
на, место, где занималась проституцией мать Эсхина, имя человека,
помогшего ей (видимо, субсидировав какую-то относительно круп-
ную сумму) покончить с этим позорным занятием...
Иными словами, рассказ настолько детален, что производит впе-
чатление абсолютно достоверного. Не будь об Атромете и Главко-
фее иной информации, кроме этой, все исследователи, без сомнения,
были бы уверены в том, что она вполне соответствует действитель-
1
По-древнегречески в имени Тромет (
) два слога, в имени Атромет
(
) — ч е т ыре. Важнее совершенная здесь смысловая подмена: якобы отец Эсхина
из «Трепещущего» стал «Бестрепетным».
303 От автора
ности: разве можно было бы такое выдумать, так живо и сочно опи-
сать?
Но в том-то все и дело, что живое и сочное описание в данном
(далеко не единственном) случае скрывает-таки под собой выдумку
самой чистой воды. Как говорится, чем более чудовищной и наглой
будет ложь, тем скорее ей поверят. Во всяком случае, поверят иссле-
дователи, отделенные от событий двумя с лишним тысячелетиями. На
то Демосфен с Эсхином и были подлинными грандами риторическо-
го искусства, преуспевшими в любых его тонкостях; ничто не мешало
им использовать это мощное оружие в неблаговидных целях введения
в заблуждение — если не современников, то хотя бы потомков.
Сопоставим вариант рассказа Демосфена о родителях Эсхина,
представленный на суд публики в 330 г . до н. э ., с тем вариантом, ко -
торый прозвучал из демосфеновских же (!) уст тринадцатью годами
ранее, на процессе о преступном посольстве: «...ну, а как же вы от-
несетесь к сыну Атромета, учителя грамоты, и Главкофеи, собирав-
шей сонмища, из-за которых была казнена другая жрица?» (Demosth.
XIX. 281). В этом пассаже Демосфен Эсхина тоже, мягко говоря, «по
головке не гладит»; однако же тут не появляются ни «раб Тромет»,
ни «проститутка Эмпуса».
Иными словами, в двух образчиках судебного красноречия, при-
надлежащих одному и тому же человеку и повествующих об одних
и тех же людях, — жизнь этих людей изображена в принципиально
разном свете. Здесь нужно учитывать ряд обстоятельств. Во-первых,
на момент произнесения речи «О преступном посольстве» отец Эс-
хина был еще жив, а ко времени процесса о венке уже скончался, что
благоприятствовало сочинению разных небылиц о нем и его супруге.
Во-вторых, за годы, прошедшие между двумя заседаниями дикасте-
рия, отношения между двумя ораторами и политиками резко накали-
лись, их нападки друг на друга стали гораздо более ожесточенными
и менее сдержанными.
Приведенный пример, подчеркнем, имел скорее иллюстративный
характер. Но многие, думается, согласятся, что перед нашими гла-
зами предстала яркая, а главное — характерная картинка того, как
классические афинские ораторы относились к пресловутой истине.
В целом же сказанного здесь об источниковой базе исследования
пока достаточно, тем более что конкретный набор важнейших источ-
ников о жизни и деятельности каждого из интересующих нас поли-
тиков будет, по традиции, подробнее характеризоваться во вступи-
тельных частях соответствующих глав.
3. Вернемся к специфике данной части по сравнению с предыду-
щими тремя. Еще один аспект, в котором она проявляется,— «геогра-
304 От автора
фическое распределение» политических деятелей, о которых пойдет
речь. В прежних частях наблюдался (и это во многом было обуслов-
лено объективными причинами) решительный перевес в сторону
Афин. В первой части появился только один не-афинянин (спартан-
ский царь Клеомен I), во второй и третьей таких исключений не было
вообще, в них фигурировали только афинские граждане.
Не можем не заметить, что в связи с этим со стороны некоторых
коллег-читателей по нашему адресу поступали вопросы и даже наре-
кания, на что мы всегда отвечали контрпредложением: пусть те, кто
считает, что при имеющемся состоянии источников можно написать
полноценную биографию кого-либо из крупных политиков V в . до
н. э ., действовавших вне Афин, попытаются это сделать, — и они сра-
зу столкнутся с неимоверной сложностью задачи1.
В настоящей части, напротив, афиняне — в решительном мень-
шинстве (и это впервые на протяжении всего цикла). Собствен-
но, только одна ее глава будет посвящена афинянину (разумеется,
Демосфену). И вообще все герои этой части — в ыходцы из разных
эллинских государств. Опять-таки элемент произвольного выбора
здесь если и есть, то минимален, а в целом выбор отражает реаль-
ную специфику изменившейся исторической ситуации. Суть измене-
ний подробно характеризовать здесь, в рамках краткого предисло-
вия, вряд ли уместно; о них, надеемся, составится более или менее
адекватное впечатление по итогам всей части. Пока приведем только
представляющееся нам вполне резонным суждение одного из вид-
нейших современных антиковедов2: в IV в . до н. э . многие другие по-
лисы как бы «догнали» Афины, которые ранее шли в безусловном
авангарде развития эллинского мира, а теперь утратили былые тем-
пы роста (хотя и сохранили социально-политическую стабильность).
Часть рассматриваемого нами хронологического отрезка прошла
под знаком гегемонии Афин, другая часть — под знаком гегемонии
Фив. Поэтому вполне закономерно, что среди политиков, рассматри-
ваемых ниже, не могли не появиться спартанец и фиванец. Лучших
1
Строго говоря, можно было бы попробовать для части, охватывающей хронологический
отрезок Пелопоннесской войны, написать биографию Лисандра. Такая попытка, скорее всего,
оказалась бы в целом успешной. Мы, однако, этого не сделали, и, признаемся честно, вот тут
как раз сыграл определенную роль субъективный фактор. Фигура Лисандра нам глубоко анти -
патична, и мы просто не смогли заставить себя сделать его главным действующим лицом одной
из глав (ради этого пришлось бы в известной степени «увлечься» своим героем, а для такого
насилия над собой у нас нет ни моральных сил, ни желания). Разумеется, «на заднем плане»
Лисандр неоднократно появлялся в различных контекстах ранее в этом томе, да и далее тоже
неизбежно будет появляться (в первую очередь в связи с карьерой Агесилая). Все-таки, что ни
говорить, реальное историческое значение этого спартанца очень велико.
2
Davies J.K. The Fourth Century Crisis: What Crisis? // AD. S . 3 5.
305 От автора
кандидатов на эти роли, чем Агесилай и Эпаминонд (по их характер-
ности для соответствующего контекста), кажется, просто не отыскать.
Что же касается Александра, мы естественно, не настолько само-
надеянны, чтобы предпринять попытку хоть в сколько-нибудь приб-
лиженной степени написать его биографию. Что нам здесь делать
после десятков, если не сотен ученых, подвизавшихся на этой стезе?
Но в то же время представлялось совершенно необходимым сказать
хоть несколько слов (и хоть в качестве заключения, а не главы как
таковой) о нем, как о человеке, ставшем в полном смысле слова сим-
волом того самого переходного периода.
4. Теперь, пожалуй, о самом главном: достаточно серьезно
меняется ракурс как исследования, так и изложения, во всяком
случае, по сравнению с предыдущей частью. Теперь нам предсто-
ит взгляд не «из прошлого», а «из будущего». Поясним, что мы
имеем в виду.
Вводная теоретическая глава третьей части была посвящена, как
явствовало уже из ее заголовка, кризису классического греческого
полиса (это «кризис IV в . до н . э .», как его обычно называют, или
«кризис конца V — IV в . до н. э ., как его предпочитаем обозначать
мы). Иными словами, речь шла о закате некой исторической эпохи.
Но в том-то и суть переходного периода (снова и снова повторяем
это значимое для нас словосочетание), что он сочетает в себе черты
заката одной эпохи и восхода другой. Опять же, не думаем, что мы
говорим здесь что-либо очень далекое от простой банальности. Но
тривиальным суждениям не отказано в праве быть истинными1, и не
порок — иной раз их напомнить, особенно в ситуации, когда даже не
всякий специалист эксплицитно задумывается над тем, что представ-
ляется на первый взгляд вполне естественной «диалектикой», а на
деле оказывается коллизией.
К чему мы ведем? Еще до гибели некоего старого социокультур-
ного «мира» в нем начинают пробиваться ростки нового (это сужде-
ние — пока еще из ряда тех же банальностей, напоминающих набив-
ший оскомину марксизм, но просим чуть-чуть подождать, пока мы
не доведем до конца начатый ход мысли). То новое, о котором здесь
идет речь (а это, естественно, эллинизм, знаменовавший конец тра-
диционного полиса), у автора этих строк по ряду причин не вызывает
1
Мы все смеемся над чеховским учителем Ипполитом Ипполитовичем, изрекавшим
«максимы» вроде «Волга впадает в Каспийское море», «Лошади кушают овес и сено»...
Наш смех, однако, никоим образом не означает (и все это понимают), что Волга в один пре-
красный момент будет впадать в Карибское море, а лошади начнут есть, допустим, бычков
в томате .
306 От автора
ровно никакого восхищения1, но фиксировать эту новизну совершен-
но необходимо — с того самого момента, когда она начинает обна-
руживаться.
Иначе говоря, если во вводной главе части III мы преимущест-
венно сосредоточились на том, чем была вызвана, порождена общая
обстановка в греческом мире IV в . до н . э ., теперь в аналогичной ввод-
ной главе наша задача будет заключаться в том, чтобы посмотреть
на проблему под противоположным углом: что (и почему) сама эта
обстановка вызвала, породила?
Привело же развитие событий, как известно, к эллинизму. И за -
кономерно поэтому, что применительно к IV в . до н. э. часто вводят
категорию «предэллинизм»2. Мы убеждены, что эта категория пра-
вомерна и имеет право на существование, поскольку несет опреде-
ленное реальное содержание (в части III мы об этом писали, но пре-
дельно кратко, «мимоходом», а теперь настало время поговорить
о сем предмете подробнее). Но какое именно — вот с этим связано
немалое количество неясностей. Порой, как нам кажется, данным
термином несколько злоупотребляют; с другой стороны, раздаются
призывы вовсе от него отказаться, поскольку он не имеет никакой
эвристической ценности и не соответствует какому-либо реальному
явлению3. С последней точкой зрения, как ясно из вышесказанного,
мы не можем согласиться, но и чрезмерно расширительное, расплыв-
чатое употребление понятия «предэллинизм» нам не близко.
На наш взгляд, причина недоразумения — терминологическая не-
четкость (как часто бывает). Когда речь заходит о терминах и поня-
тиях, первое и самое главное — дать им по возможности исчерпыва-
ющее, сущностное определение, исключающее неясности. Попытке
такого определения, выявления сущности феномена применительно
к категории «предэллинизм» и будет посвящена вводная глава этой
части. А в следующих далее главах-биографиях можно будет уви-
деть, в каком отношении к реальности предэллинизма находилась
деятельность крупных политиков IV в . до н . э .
1
Почему это так — яс н ы м будет, надеемся, из следующих наших высказываний: Су-
риков И.Е. Солнце Эллады: История афинской демократии. СПб., 2008. С . 30 4 слл .; Он же.
Греческий полис архаической и классической эпох // АП. С . 2 2 сл .
2
Этой категорией, например, активно пользуются авторы одного из лучших, клас -
сических отечественных обобщающих коллективных трудов по истории древнего мира:
Вейнберг И.П. Предэллинизм на Востоке // История древнего мира. [Кн. 2]. Расцвет древ-
них обществ. 3 -е изд. М ., 1989 . С. 1 83 –197; Глускина Л.М . Предэллинизм на Западе: Греция
и Македония в IV в . до н . э . / / Там же. С . 2 1 8 –244; Фролов Э.Д. Предэллинизм на Западе:
кризис полисной демократии и «младшая тирания» в греческих полисах // Там же. С. 2 4 5–
260. См. т а кже: Фролов Э.Д . Исторические предпосылки эллинизма // ЭЭПК. С. 14 слл .
3
Габелко О.Л. Еще раз о проблеме «предэллинизма» // ПИИРЭМ. С. 171–181 .
Глава I. ПРЕДЭЛЛИНИЗМ, КАК
МЫ ЕГО ПОНИМАЕМ
Шаг первый. Прежде чем толковать о понятии производном, со-
вершенно необходимо хоть как-то разобраться с понятием, от кото-
рого оно произведено. В данном конкретном случае это означает, что
любому разговору о предэллинизме должен предшествовать экскурс
об эллинизме как таковом.
Отечественная историография выгодно отличается от всех про-
чих в том отношении, что в ней уже с довольно давних пор проя-
вился углубленный интерес к теоретическому осмыслению фено-
мена эллинизма и, соответственно, стал на серьезном уровне под-
ниматься вопрос о значении самого термина «эллинизм» (термина,
как все знают, введенного Дройзеном в известной степени случайно
и в чем-то даже, строго говоря, некорректно, что само собой, ни
в малейшей мере не отменяет реальность самого явления). Ключе-
вой стала (да и по сей день остается) дискуссия конца 1940 — на-
чала 1950-х гг .1
, протагонистами которой выступили А . Б. Ранович2
и К. К. Зельин3.
Первый считал эллинизм определенным закономерным этапом
в развитии рабовладельческого общества. Его точка зрения, бес-
спорно, страдавшая бросавшимся в глаза схематизмом (в чем-то ха-
рактерным для тогдашнего уровня советского антиковедения), не
выдержала проверку временем, и ныне вряд ли найдется хоть один
антиковед, который открыто объявил бы себя сторонником концеп-
ции Рановича.
Позиция же Зельина (ученого, в отличие от Рановича резко воз-
вышавшегося над средним уровнем тогдашней нашей науки об антич-
ности) была выигрышной в первую очередь благодаря исключитель-
но удачно найденной формулировке: «эллинизм — понятие не отвле-
1
Она, разумеется, получила определенное освещение, в числе прочего, и в учебной ли-
тературе (из которой когда-то мы, еще будучи студентами, и получали первые сведения об
этой дискуссии). См., в частности: Кузищин В.И . Советская историография античности //
Историография античной истории. М., 1980 . С . 3 4 4–345; Он же. Историография истории
Древней Греции // История Древней Греции. М ., 1986. С. 3 1 .
2
Ранович А.Б . Эллинизм и его историческая роль. М., 1950 .
3
Зельин К.К. Основные черты эллинизма (социально-экономические отношения
и политическое развитие рабовладельческих обществ Восточного Средиземноморья в пе -
риод эллинизма) // ВДИ. 19 47. No 4 . С . 1 45 –156 .
308 Часть IV. На пороге нового мира
ченно-социологическое, а конкретно-историческое и не совпадает
с понятием этапа в развитии рабовладельческого общества»1.
Курсив в цитате принадлежит не нам, а самому К . К . Зельину2. Тем
самым он подчеркнул главное в своей системе взглядов: эллинизм —
не этап, а конкретно-историческое явление. Именно так обычно его
концепцию и формулируют те, кто на него ссылается. В такой сво-
ей форме мнение Зельина восторжествовало и на сегодняшний день,
в общем, является у нас общепринятым.
Однако не обойтись без оговорок. Прежде всего, подчас неко-
торые весьма авторитетные ученые, на словах вроде бы не возражая
против формулировки К . К. Зельина, на деле строят ход своих рассу-
ждений так, как если бы они фактически придерживались концепции
А. Б. Рановича и считали, что эллинизм есть некий неизбежный этап,
«его же не прейдеши». Так, С . Ю. Сапрыкин в важной монографии
о Боспорском царстве3 приходит к выводу о том, что реально элли-
низм на Боспоре наступает гораздо позже, чем в Восточном Среди-
земноморье, а именно со времен Митридата Евпатора. Под всем этим
прочитывается не высказываемая прямо4 презумпция, согласно ко-
торой эллинизм — это именно этап, который рано или поздно дол-
жен же был наступить в рассматриваемом автором регионе5. Налицо,
таким образом, некое внутреннее противоречие.
Далее, заметим, что есть ведь, по большому счету, и еще одна,
третья, возможность понимания термина «эллинизм». Теоретически
она не артикулирована, а по существу заключается в том, что элли-
низм — это попросту категория из арсенала периодизации, то есть
определенный период древней истории Восточного Средиземномо-
рья, и не более того. А именно — тот самый период, который принято
датировать, грубо говоря, концом IV–I в . до н. э ., а если говорить
более точно — то 336–30 (или 334–30, или 323–30, ad libitum) гг. до
н. э . Собственно говоря, в западной историографии по большей ча-
сти именно так эллинизм и понимается, без лишних слов и без даль-
нейшей рефлексии6.
Нередко эксцессы подобного словоупотребления встречаются
и у нас: иными словами, что лежит в рамках вышеуказанного хро-
1
Зельин К.К. Основные черты эллинизма . С. 14 6 .
2
Точнее, это место в его статье выделено «разрядкой», ныне редко употребляющейся.
3
Сапрыкин С.Ю . Боспорское царство на рубеже двух эпох. М., 2002 .
4
Напротив, С . Ю . Сапрыкин (Там же. С. 26 6) характеризует себя в целом как сторон-
ник взглядов К . К. Зельина.
5
Критику подобных представлений см .: Завойкин А.А . Эллинизм и Боспор // ПИИРЭМ.
С. 227–236.
6
См. к этому вопросу: Жигунин В.Д. Эллинизм и общие проблемы древней истории //
АВ. Вып. 4 –5. Омск, 1999 . С. 4 –26.
309 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
нологического отрезка, — то и следует считать эллинизмом. Во
всяком случае, в областях, прилегающих к восточной части среди-
земноморской акватории. Впрочем, порой и не только в них . Даже
выражение «эллинизм в Риме» (??!) становится заглавием работы,
принадлежащей перу виднейшего антиковеда1. В факте сильнейших
греческих влияний на римскую цивилизацию не усомнится, дума-
ется, никто; однако является ли это поводом употреблять в данной
связи термин «эллинизм», если мы хотим придать самому терми-
ну хоть какую-то конкретность? Если с терминологией обращать-
ся столь вольно и расширительно, то какой тогда вообще смысл
в терминологии?2
1
Штаерман Е.М . Эллинизм в Риме // Эллинизм: восток и запад. М., 1992 . С. 1 4 0 –176.
2
Не можем удержаться от того, чтобы — пусть хотя бы в сноске — к ос нуться одной
терминологической параллели, пожалуй, более крупномасштабной во всемирно-истори-
ческом смысле . Речь идет о термине «феодализм». Еще в школе нас учили, что социаль-
но-правовой строй Древней Руси был феодальным. Позже, в вузе, мы узнали, что так же
обстояло дело и, например, в Византии. Подобные тезисы, которых и ныне придержива-
ются традиционно мыслящие историки, аргументируются, в сущности, лишь посредством
достаточно серьезных натяжек. Где в Древней Руси или в Византии можно увидеть всю эту
строго и четко выстроенную, прекрасно фиксирующуюся в Западной Европе систему фе-
одальных отношений — с присущими ей феодами и аллодами, связями сюзеренитета-вас -
салитета (доходивших до таких тонкостей, как «вассал моего вассала — не мой вассал»)?
Повторим, встретим ли мы на Руси хоть что -нибудь подобное? Весь тип отношений был со -
вершенно иным. Но фетиш «русского феодализма» (не случайно употребляем слово «фе-
тиш», как относящееся к сфере религии, да и то довольно примитивной, а отнюдь не науки)
постулировался вновь и вновь. А то ведь получалось, что у нас было не так, как в Европе,
коей мы так стремимся быть... Конфуз какой-то выходил. Термин «феодализм» коррект-
но может употребляться в двух смыслах: либо применительно к конкретно-историческо-
му явлению, встречающемуся в чистом виде в эпоху западноевропейского средневековья,
либо в смысле типологическом, когда в целях обобщения схожие (подчеркнем, именно
схожие!) явления объединяются в единый тип, невзирая на частные различия и (не менее
важно!) на хронологию. В этом последнем случае вполне уместно, например, говорить
о «парфянском феодализме». Но для советской марксистской науки «парфянский фео-
дализм» — ересь, а «русский феодализм» (или «византийский феодализм») — не ч т о само
собой разумеющееся. Почему? А потому, что в рамках данной системы идеологических ко -
ординат феодализм понимается не в одном из двух вышеуказанных корректных смыслов,
а в третьем, некорректном: «феодализм» — э т о то, что лежит между «рабовладельческой
формацией» (или «первобытнообщинной», в связи с известным марксистским же поло -
жением о возможности «пропуска» отдельных формаций в истории некоторых обществ)
и капиталистической. По этой логике в Древней Руси обязательно должен был быть фео-
дализм, а в Парфии — со временнице Рима — э т о го строя быть никак не могло; иначе все
красивое строение марксистской «пятичленки» превращается в карточный домик. В пре-
словутую «пятичленку» (можно было бы отдельно и не без интереса поговорить о том, как
она родилась в уме гегельянца Маркса путем трансформации излюбленной гегелевской
триады, но уж точно не в рамках этой книги) ныне вряд ли уже кто -нибудь всерьез верит,
и вся умозрительность этой конструкции — на л ицо; однако вот же — о н а, уйдя, оставила
свой тяжелый след на воззрениях профессиональных ученых-историков. Ответственно
заявляем, что ни в одном обществе не наблюдался переход «рабовладельческого строя»
в феодальный.
310 Часть IV. На пороге нового мира
Заметим, наконец, что, солидаризируясь с данным К . К . Зельиным
определением эллинизма как конкретно-исторического явления, мы
должны при этом принципиально подчеркнуть: не следует путать
конкретно-историческое явление с исторической случайностью,
с чем-то, наступившим вдруг и неизвестно почему. Возникновение
эллинизма, разумеется, имело свои предпосылки; в этой-то связи
и уместно введение категории «предэллинизма». Иными словами,
предэллинизм (вариант: протоэллинизм) — это и есть некий процесс
закладывания предпосылок для эллинизма.
* * *
О каких предпосылках идет речь? Это зависит от того, что мы
выдвигаем как главное в эллинизме. О. Л . Габелко, недавно посвятив-
ший специальную работу проблеме предэллинизма и в целом весьма
скептически относящийся к самому этому понятию (оно «не являет-
ся адекватным средством, способствующим концептуальному осмы-
слению феномена эллинизма»1), считает «реальным показателем су-
ществования эллинизма... в том или ином регионе греко-варварский
синтез»2.
Однако бросается в глаза то обстоятельство, что здесь в качестве
черты, основополагающей для эллинизма как такового, выдвигает-
ся особенность, на деле характерная лишь для обществ эллинисти-
ческого Востока. Попробуем оспорить ключевой тезис О . Л. Габелко
путем reductio ad absurdum.
Следуя логике исследователя, получается: если в каком-либо ре-
гионе античного мира рассматриваемой эпохи вообще не фиксирует-
ся вышеупомянутый греко-варварский синтез, то, стало быть, в этом
регионе не было и эллинизма.
Так ли это? Но в подобном случае мы должны решительно отка-
заться от таких, например, словосочетаний, как «эллинистическая
Греция» и «эллинистическая Македония». Если, конечно, не счи-
тать, что взаимоотношения греков и македонян — это тоже вариант
«греко-варварского синтеза». Но так, разумеется, никто не думает,
1
Габелко О.Л. Еще раз о проблеме «предэллинизма» // ПИИРЭМ. С. 171.
2
Там же. Курсив принадлежит О. Л. Габелко. Автор указывает, что следует в дан-
ном вопросе мнению К . К . Зельина, но почему-то не приводит ссылок на последнего — н и
в этом месте своей работы, ни в каком-либо другом. Что же касается самого Зельина, то он,
насколько можно судить, старался избегать этого чрезмерно прямолинейного (и, честно
говоря, не очень понятного) выражения «греко-варварский синтез», предпочитая форму-
лировки более тонкие (например: «Эллинизм представлял собою сочетание и взаимодей-
ствие эллинских и местных элементов экономического строя, социальных и политических
отношений, учреждений, обычаев, представлений и верований»: Зельин К.К. Указ. с о ч .
С. 1 47).
311 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
и когда говорят о пресловутом синтезе (будь то О . Л. Габелко или лю -
бой другой исследователь), имеют в виду, конечно, взаимоотношения
эллинов с восточными «варварами» — в основном жителями бывшей
Ахеменидской державы.
А синтеза в этом духе Балканская Греция, разумеется, не знала,
это всем известно1. И тем не менее выражения «эллинистическая
Греция», «эллинистическая Македония» — в полне общепринятые,
от них не отказываются и не откажутся, ибо нет в этом никакого ре-
зона. Названные регионы были неотъемлемой частью эллинистиче-
ского мира как системы.
Таким образом, если мы хотим найти действительно ключевую
черту, общую для всех эллинистических государств при их пестром
разнообразии (в том числе имея в виду и Грецию, которая нам наибо-
лее интересна), приходится признать, что греко-варварский синтез
такой чертой не является (эллинизм мог существовать и независимо
от такого синтеза)2, и, стало быть, необходимо продолжать поиск, но
в каком-то ином направлении.
Вкратце изложим нашу собственную точку зрения на эту пробле-
му. Насколько можно судить, между полисным, доэллинистическим
этапом древнегреческой истории и этапом эллинистическим проле-
гает резкая грань. Перед нами — ка к бы два сильно отличающихся
«мира», и перемены коснулись в первую очередь социально-полити-
ческой психологии, что уже, в свою очередь, отразилось на формах
государственного устройства и т . д .
Основной вектор интересующих нас изменений в менталитете3
можно определить как путь «от гражданина к подданному». Этот
процесс хорошо прослежен в исследовательской литературе на ма-
териале римской истории, но не приходится сомневаться в том, что
он имел место также в греческом мире, хотя и обладал там своей спе-
цификой4.
1
Именно так ставится вопрос и в работе: Кошеленко Г.А . Эллинизм: к спорам о сущ-
ности // ЭЭПК. С . 1 3.
2
В этом плане, как ни парадоксально, ближе к истине В . П. Яйленко, несмотря на при-
вычную для него аляповатость формулировок: «Основная черта эллинизма — деформация
институций и морального кодекса классического полиса, бывшего в V –IV вв. до н . э . о с но в -
ной формой общественной коммуникации греческого общества» (Яйленко В.П. Ольвия
и Боспор в эллинистическую эпоху // ЭЭПК. С. 2 4 9).
3
О менталитете, в частности, афинян этой эпохи см .: Leppin H. Theophrasts “Charak-
tere” und die Bürgermentalität in Athen im Übergang zum Hellenismus // Klio. 2 00 2 . Bd. 8 4 .
Ht. 1. S. 37–56.
4
На эту специфику обращается внимание в работе: Павловская А.И . «От гражданина
к подданному» — им е л ли место этот процесс в Греции в IV в. до н. э.? // ВДИ. 1998. No 4.
С. 15 –29.
312 Часть IV. На пороге нового мира
Поясним суть данной формулировки. Применительно к полисной
эпохе основополагающими для Эллады были категории гражданина
и гражданства. Хронологически их формирование, можно сказать,
в точности совпадает со становлением феномена полиса1. Категории
эти были новаторскими, и сам факт их внедрения является колос-
сальным вкладом античных греков в развитие европейской цивили-
зации. Впервые понятие гражданства появилось в широком масштабе
и стало общераспространенным именно в эллинском полисном мире;
если мы и встречаем что-то подобное на Древнем Востоке, то лишь
в зачаточном виде и как побочный, второстепенный статус, а доми-
нирующим там всегда оставался статус подданного.
Первостепенной ролью категории гражданства объясняются
очень многие неотъемлемые особенности классического полиса.
В последнем приобрело очень выраженную форму противопостав-
ление граждан прочим слоям населения. Только граждане облада-
ли всей полнотой прав, и гражданский коллектив был в известном
смысле некоей замкнутой «кастой», державшей в своих руках власть
в государстве. Можно назвать полис корпорацией граждан, сплотив-
шейся перед лицом всего остального мира — ка к окружавшего полис,
так «проникавшего» в него в лице жителей без граж данских прав.
Утверждением представления о свободном и полноправном граж-
данине, подчиняющемся только закону и тому, что закон велит, но
не произвольной воле другого лица (каким бы высокопоставленным
это лицо ни было), обусловливались, далее, основные черты самого
полисного типа государственности. Благодаря процессу «рождения
гражданства» в рамках греческого полиса, пожалуй, впервые в миро-
вой истории сложилось правильное и стабильное республиканское
устройство: гражданин в норме не должен был иметь над собой како-
го-то монарха (не считая «царя-закона»,
)! Понятно,
что от нормы (как всегда бывает) случались и отклонения (достаточ-
но вспомнить хотя бы тиранию), но они и воспринимались именно
как отклонения от нормы.
В любом случае возьмем на себя смелость утверждать, что во всех
полисах (даже в тех, где в данный момент времени имелся тиран) вер-
ховным носителем государственного суверенитета все равно офици-
ально считалось народное собрание, то есть коллектив граж дан, во-
площенный в конкретном органе. Это подразумевала сама сущность
как архаического, так и (в особенности) классического полиса2, хотя,
1
См. на примере Афин: Manville P.B . The Origins of Citizenship in Ancient Athens.
Prince ton, 1990 .
2
О различиях между этими двумя типами полиса см .: Суриков И.Е. Греческий полис
архаической и классической эпох // АП. С. 1 3 слл . Подчеркнем, что мы говорим именно
313 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
разумеется, в практической жизни наблюдались в той или иной сте-
пени отличия от идеала, от теории: где-то власть народного собра-
ния была полной и реальной, где-то — с корее номинальной... Но мы
ведем речь о принципе.
Упомянутый суверенитет народного собрания (коллектива граж-
дан) проявлялся не только на внутриполитическом, но и на внешне-
политическом уровне. Это выражалось в том, что полис архаической
и классической эпох являлся независимым государством со всеми
необходимыми атрибутами такового1. Можно, конечно, и на сей раз
специально оговорить, что имеется в виду норма, от которой были воз-
можны отклонения2 (упомянем, например, о политически зависимом
статусе полисов, входивших в некоторые гегемониальные симмахии —
Афинская архэ предстает, понятно, самым ярким примером, но были
и другие); однако имеет ли смысл вновь и вновь повторять вещи, в об-
щем-то, тривиальные? Делаем это с единственной целью заранее под-
страховаться от часто встречающихся возражений в том духе, когда
указывают на исключения и отклонения, дабы оспорить сам принцип.
Характернейшей чертой полисного типа государственности было
то, что он не предусматривал каких-либо особых органов власти,
оторванных от народа. Полисы являлись в полном смысле слова го-
сударствами без бюрократии. Тут, думается, даже не требуется ого-
ворка о возможных исключениях: их не было. Многие особенности
полисного политического устройства проистекали из того, что граж-
данская община как бы «растворила» внутри себя государственные
структуры.
Все сказанное обусловливает то определение полиса, которое мы
в свое время предложили, неоднократно повторяли3 и, поскольку,
по-прежнему его придерживаемся, приведем вновь: полис — город-
ская гражданская община, конституирующая себя как государство.
А теперь посмотрим под тем же углом на реалии эллинистиче-
ской эпохи. И сразу бросится в глаза, что все очень сильно измени-
лось. Поворот «от гражданина к подданному» свершился! Это нам
представляется самым главным.
о стадиально-типологических, а не хронологических различиях. В любом случае при срав-
нении с реалиями эллинистической эпохи архаический и классический типы полиса можно
рассматривать вместе .
1
Hansen M.H. The “Autonomous City-State”. Ancient Fact or Modern Fiction? // Studies
in the Ancient Greek Polis. Stuttgart, 1995 . P . 2 5.
2
О них см., например: Hansen M.H. A Typology of Dependent Poleis // Yet More Studies
in the Ancient Greek Polis. Stuttgart, 1997. P . 2 9–37.
3
АГ-1. С. 3 8; Дементьева В.В., Суриков И.Е . Античная гражданская община: грече-
ский полис и римская civitas. Ярославль, 2010 . С. 1 8; Суриков И.Е. Греческий полис ... С . 2 1 .
314 Часть IV. На пороге нового мира
Дело, подчеркнем, даже не столько в том, что на внешнеполити-
ческой арене тон теперь задавали большие и огромные государства,
тогдашние «сверхдержавы» — эл линистические монархии1. Наряду
с ними, конечно же, остались и полисы. Те же города Балканской Гре-
ции никуда не делись и полисного статуса не утратили2. В связи с этим
наше ключевое положение может быть оспорено3: полисы были, граж-
дане были — так не преувеличиваем ли мы масштаб перемен?
Для того, чтобы попытаться показать, что не преувеличиваем, —
укажем на следующие моменты. Очень часто бывает, что при сохра-
нении некоторых внешних форм становится со временем совершенно
иным их внутреннее содержание, и это способно ввести в заблужде-
ние относительно степени континуитета/дисконтинуитета, — о с о-
бенно если придавать форме большее значение, нежели содержанию,
что вряд ли следует делать.
Насколько можно судить, именно таким образом обстояли дела
и в нашем случае. В другом месте4 мы показываем это на примере
Афин. Классическая афинская демократия была ниспровергнута
в 322 г. до н. э . После этого она неоднократно объявлялась возрож-
денной, но фактически всякий раз можно говорить лишь о «пустой
оболочке» подлинного народоправства, о громком слове без какого-
либо реального наполнения.
* * *
В 318 г . до н. э . Полисперхонт, руководствуясь собственными
интересами в борьбе диадохов, направил афинянам послание, в ко-
тором разрешал им свергнуть олигархию Фокиона5 и восстановить
демократию. Естественно, те тут же с энтузиазмом ликвидировали
олигархический режим, а Фокиона казнили.
Казалось, народовластие восторжествовало. Но это были не бо-
лее чем иллюзии. Какая уж это демократия, если она устанавлива-
ется по указке сверху, по чьему-то милостивому соизволению. Ведь
вряд ли возможна демократия без свободы. А свободой-то как раз
1
Хотя и это приходится учитывать. Ср.: Климов О.Ю. Политическая система эллини-
стических государств: власть в условиях империализма // Мнемон: Исследования и публи-
кации по истории античного мира. Вып. 6. СПб., 2007. С. 7 7 –88 .
2
Aalders G.J.D. City State and World-Power in Hellenistic Political Thought // Actes du
VIIe
Congrès de la Féderation Internationale des Associations d’Études Classiques. Vol. 1. Buda-
pest, 1984 . P . 2 9 3 –301.
3
И оспаривалось (например, в ходе обсуждения рукописи книги АГ-3 на заседании от -
дела сравнительного изучения древних цивилизаций Института всеобщей истории РАН).
4
Суриков И.Е . Солнце Эллады... С. 297 слл .
5
Об этой олигархии см.: Oliver G. J. Oligarchy at Athens after the Lamian War: Epigraphic
Evidence for the Boule and the Ekklesia // MiA. P . 4 0 –51 .
315 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
Афины уже не располагали, во всяком случае, истинной свободой.
К тому же в Пирее стоял македонский гарнизон, а он, кстати, не пе-
решел на сторону Полисперхонта и продолжал подчиняться его про-
тивнику Кассандру.
А уже в 317 г. до н. э . афиняне и сами передались Кассандру; тот
навел в полисе свои порядки. Недолго, всего лишь около года, про-
должалась «демократическая интерлюдия»: теперь опять установил-
ся олигархический режим. Недавно казненный Фокион из разряда
преступников был переведен в разряд героев, его останки — торже-
ственно перезахоронены.
Новая олигархия, возглавлявшаяся «попечителем государства»
Деметрием Фалерским, знаменитым «философом-правителем»1,
продержалась десять лет. И свергнута была опять же в результате
внешнего толчка — взятия Афин Деметрием Полиоркетом в 307 г.
до н. э . Да, уж тогда власть Деметрия Фалерского рухнула в одноча-
сье, сам он бежал из города, а сограждане, демонстрируя ненависть
к нему, переплавили многочисленные изображавшие его статуи на
ночные горшки2. Вот уже, кстати, образчик поведения, не с лучшей
стороны характеризующий новое поколение афинян. Трудно себе
представить, чтобы их предки аналогичным образом повели себя,
скажем, после падения тирании Писистратидов в 510 г. до н. э. Да,
Гармодию и Аристогитону немедленно воздвигли статуи — но и речи
не шло о том, чтобы опорочить память о правлении Писистрата
и Гиппия. Гражданина характеризует чувство собственного досто-
инства, предполагающее уважение к себе и другим. Гражданин не бу-
дет глумиться над тем, кто уже не в состоянии ему ответить. Но это
охотно будет делать подданный, раб по духу.
О том, что афиняне к рассматриваемому моменту и действитель-
но стали уже таковыми, наглядно свидетельствует «демократия»,
вновь «возрожденная» при Полиоркете. Демос, конечно, ликовал.
Но речь на сей раз идет не просто о фикции — большее надругатель-
ство над самой идеей народовластия даже трудно себе представить.
1
В целом об афинских олигархических режимах этого времени см.: Lehmann G.A . Über-
legungen zu den oligarchischen Machtergreifungen im Athen des 4 . Jahrhunderts v . Chr. // AD.
S. 1 3 9 –150 . Оговорим, что общий вывод Г . А . Леманна — о ли гархические перевороты
в Афинах IV в . до н. э . обусловливались чисто вмешательством извне, не имея серьезных
внутренних причин, и не могут считаться признаком разложения демократии — н ы не
отнюдь не разделяется нами столь однозначно, как тогда, когда мы впервые об этом пи-
сали (Суриков И.Е. Новая концепция афинской истории IV в. до н . э. / / ВДИ. 1 99 6 . No 4 .
С. 2 38 –239). О Деметрии Фалерском как правителе-философе см .: Gehrke H.J. Das Verhält-
nis von Politik und Philosophie im Wirken des Demetrios von Phaleron // Chiron. 1 978. Bd. 8 .
S. 1 4 9–193.
2
Aroulay V. La gloire et l’outrage: heurs et malheurs des statues honorifiques de Démétrios
de Phalère // Annales: Histoire: sciences sociales. 2 00 9 . Vol. 69 . Fasc. 2. P. 30 3 –340 .
316 Часть IV. На пороге нового мира
Дело даже не только в том, что афиняне могли сколько угодно спо-
рить в экклесии, голосовать, принимать декреты — а решения по всем
важнейшим вопросам были уже не в их власти. Дело, скорее, в том,
что его величеству, некогда державному народу афинскому1 теперь,
похоже, подобная ситуация даже нравилась.
Исключительно интересно пронаблюдать, как относились граж-
дане «города Паллады» к своему «освободителю» Деметрию. Сра-
зу бросаются в глаза сцены самого изощренного низкопоклонства.
Народное собрание с энтузиазмом провозгласило его живым богом.
А ведь еще совсем недавно в Афинах с большим недовольством был
встречен приказ об обожествлении Александра Македонского (с ко-
торым, конечно, Деметрий Полиоркет, при всех своих достоинствах,
сравнен быть не может). Мировоззрение менялось самым стреми-
тельным образом...
Встал вопрос о том, где поселить Деметрия. Ведь богу не пристало
обитать в доме или даже во дворце, единственное подходящее место
для него — храм. И высокому гостю предоставили для жительства
Парфенон, где тот, не отличаясь строгими моральными правилами,
кутил с друзьями и гетерами. Полиоркету и во всем остальном ока -
зывали почести, подобающие лишь божеству: учредили в его честь
культ со жрецами, справляли посвященные ему праздники, писали
ему религиозные гимны, обращались к нему с запросами по любому
делу, как к оракулу... Лесть торжествовала. По сути дела, на смену
одному режиму единовластия пришел другой, во главе которого сто-
ял Деметрий — «бог при демократии»2.
В одном лишь афинский демос остался прежним — в своем не-
постоянстве и готовности отвернуться от вчерашнего кумира. Деме-
трия боготворили, пока он одерживал победы и добивался успехов,
а как только его постигла неудача, он стал больше не нужен. После
поражения при Ипсе (301 г. до н . э .) Полиоркет вновь направился
в Афины, чтобы там найти себе убежище. Однако афиняне даже не
пустили на территорию своего государства человека, которого сами
же они причислили к небожителям. Слабый, проигравший Деметрий,
очевидно, не был для них богом.
Около 300 г . до н. э . в афинском полисе установилась тирания не-
коего Лахара, а в 295 г. до н . э. последний был свергнут — и не кем
1
См. базовые характеристики для классической эпохи: Суриков И.Е . Державный де-
мос — правитель и подданный (власть и социокультурная норма в демократических Афи-
нах V в . до н . э .) // Правитель и его подданные: социокультурная норма и ограничения еди-
ноличной власти . М ., 2008. С. 67–80 .
2
Разумеется, все это, равно как и нижеследующее, гораздо подробнее описано в из-
вестной книге: Хабихт Х. Афины. История города в эллинистическую эпоху. М ., 1999 .
317 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
иным, как тем же Деметрием Полиоркетом, который вновь овладел
«городом Паллады», а вскоре стал и царем Македонии. И снова было
объявлено о восстановлении «демократии», и снова победоносному
македонскому полководцу были льстиво оказаны божеские поче-
сти... Все как бы вертелось в одном и том же «порочном круге», все
повторялось, о чем свидетельствует и дальнейшее.
Когда в 287 г . до н. э . Деметрий был окончательно изгнан из Ма-
кедонии и Эллады, Афины в очередной раз были провозглашены
свободными. Объявлялось, что политический строй, существовав-
ший в предыдущие годы, был не демократией, а олигархией, но вот
теперь-то будет восстановлена «настоящая» демократия. А в Пирее
по-прежнему стоял македонский гарнизон, который так и не удалось
оттуда выбить.
Можно было бы и дальше продолжать следить за перипетиями
жизни Афин эпохи эллинизма. Но они становятся все менее и менее
интересными, а главное — все менее и менее исторически значимы-
ми. В 268 г. до н. э . полис ввязался еще в один военный конфликт про-
тив царя Македонии, которым был в то время Антигон Гонат, сын
Деметрия Полиоркета. Речь идет о Хремонидовой войне. В 262 г. до
н. э . афиняне проиграли и эту войну1 и в наказание получили маке-
донский гарнизон уже не только в Пирее, но и в центре самого го-
рода. Афины стали сателлитом Македонии, утратили даже ту долю
независимости, которую ранее имели: управлял ими присылавшийся
Антигоном эмиссар2.
Впрочем, даже если бы — чего не бывает! — война оказалась
успешной для Афин, для них мало что изменилось бы. Ни для кого
не было секретом, что за спиной врагов Македонии стоял эллинисти-
ческий Египет3, и, соответственно, в случае их победы Греция просто
перешла бы из македонской зоны влияния в египетскую.
В 229 г. до н. э . афинскому полису удалось все-таки освободиться
от македонского владычества. Он заявил о своем нейтралитете, но
постоянная угроза со стороны Македонии сохранялась. Чтобы обез-
опасить себя, афиняне вступили в контакт с возникшей на западе
мощной силой — Римской республикой. Римляне начинали все ак-
тивнее интересоваться делами в эллинистическом мире, а спустя не-
которое время перешли к открытой экспансии на этом направлении.
Как прекрасно известно, в первой половине II в . до н. э . они в двух
1
О ее последствиях для Афин см.: Habicht C. Athens after the Chremonidean War: Some
Second Thoughts // MiA. P . 5 2 –55 .
2
По иронии судьбы первым эмиссаром был Деметрий — в нук Деметрия Фалерского.
3
См. к проблематике: Habicht C. Athens and the Ptolemies // ClA. 1 9 9 2. Vol. 1 1 . No 1 .
P. 68–90.
318 Часть IV. На пороге нового мира
войнах нанесли поражение Македонии и полностью покорили это
государство, в конечном счете сделав его своей провинцией.
В 146 г . до н . э. римская гегемония распространилась на всю Бал-
канскую Грецию. Афиняне все это время были верными сторонниками
Рима, шли всецело в фарватере его политики, что позволяло им — хотя
бы на словах — сохранять некую призрачную свободу и по большей
части избегать прямого вмешательства в их внутренние дела.
Долгое время спустя, в 88 г. до н . э ., Афины решили порвать с Ри-
мом и встали на сторону его врага — Митридата VI Евпатора, царя
малоазийского Понта в северной части Малой Азии. Митридат в на-
чале I в . до н. э . необычайно усилился и решил бросить вызов Рим-
ской республике, объявив ей войну. Афины стали одним из форпо-
стов понтийского владыки в Греции.
Но если вначале и были какие-либо надежды на победу над рим-
лянами, то очень скоро выяснилась вся их иллюзорность. Могущест-
веннее Рима не было в то время державы в Средиземноморье. В 86 г.
до н . э . римский полководец Сулла приступом взял Афины и подверг
город ужасающему разгрому, в ходе которого не щадили ни женщин,
ни детей. Во второй раз в афинской истории — и теперь уже навсег-
да — были разрушены Длинные стены. Потом, впрочем, Сулла «сме-
нил гнев на милость» и объявил, что возвращает афинянам свободу.
Насколько малое, просто-таки ничтожное содержание вкладыва-
лось тогда в само это слово — «свобода»! Ведь на деле Афины были
теперь уже не более чем одним из многочисленных городов, полно-
стью подвластных римлянам.
На протяжении эпох эллинизма и Римской империи Афины по-
степенно превращались в «город-музей». Туда съезжались толпы
любопытствующих туристов — греков и римлян — со всех концов
античного Средиземноморья. Местные жители охотно показывали
им достопримечательности — Акрополь и Агору, Ареопаг и Пникс...
Издавались путеводители по Аттике1.
В Академии и Ликее продолжали действовать философские шко-
лы, основанные еще Платоном и Аристотелем. В театре Диониса
по-прежнему ставились драмы. Но, кроме традиций древней и высо-
кой культуры, Афины уже мало чем могли похвастаться. Город, как
1
Один из ранних и блистательных образчиков — со ч ин е н ие Гераклида Критика (это
правильнее, чем «Гераклид Критский», как иногда пишут), дошедшее, увы, лишь фрагмен-
тарно. Об этом интереснейшем памятнике см.: Perrin É. Héracleidès le Crétois à Athènes: les
plaisirs du tourisme culturel // REG. 19 9 4 . T. 1 07. P. 1 9 2 –202; Arenz A. Herakleides Kritikos
“Über die Städte in Hellas”: Eine Periegese Griechenlands am Vorabend des Chremonideischen
Krieges. München, 2006 .
319 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
бы погрузившись в сон, жил воспоминаниями о великом прошлом,
о безвозвратно канувшем в Лету «золотом веке».
Давно миновали те времена, когда афиняне наносили поражения
Персии, безраздельно господствовали в Эгейском море, претендо-
вали на гегемонию в Элладе. Теперь никакой политической роли их
полис уже не играл. Даже в те годы, когда он формально не находил-
ся ни под чьим владычеством, а считался независимым, ему приходи-
лось довольствоваться положением маленького и слабого государ-
ства, послушно исполняющего волю той или иной крупной державы.
В лучшем случае удавалось лавировать между этими державами и до-
биваться каких-то, хоть минимальных, выгод.
Политическая система, существовавшая в афинском полисе на всем
протяжении эллинистического периода (а затем и римского), офици-
ально по-прежнему именовалась демократией. Причем после каждого
очередного переворота лица, пришедшие к власти, торжественно про-
возглашали, что та демократия, которая была раньше, до них, не явля-
лась истинной, а вот истинная именно теперь-то и будет организована.
Это неоднократно вводило в заблуждение историков
—
как
в древности, так и в наши дни. И поныне ведутся споры о том, ког-
да же афинская демократия реально прекратила свое существование.
Не все согласны с традиционной точкой зрения, согласно которой это
произошло в 322 г . до н . э ., на рубеже эпох классики и эллинизма. По-
рой можно встретить мнение о завершении истории народовластия
в Афинах около 260 г . до н . э. (то есть после Хремонидовой войны)1,
а то и еще позже. Перед нами — т ипич ная аберрация, вызванная чрез-
мерной акцентировкой чисто формальной стороны дела.
В действительности же не следует быть наивными. Назвать мож-
но что угодно и как угодно, но, повторим и подчеркнем, всегда нуж-
но смотреть — е сть ли за формой содержание или же это не более
чем «пустая оболочка». Если исходить только из названий, то можно
припомнить, что, например, Римская империя вплоть до своего конца
носила официальное наименование «Римская республика». Но какая
уж там республика, когда судьба всех подчинена полновластию од-
ного лица, когда на смену патриотизму и ответственности за судьбу
государства приходят верноподданнические чувства?
Впрочем, зачем далеко ходить? Даже не углубляясь в историю ан-
тичности, очень нетрудно и в современном мире найти случаи, когда
в качестве демократии декларирует себя режим, весьма и весьма да-
лекий от подлинного народовластия. Послушать самого жестокого
1
Например: Dreyer B. Wann endet die klassische Demokratie Athens? // Ancient Society.
2001. Vol. 31. P. 27–66.
320 Часть IV. На пороге нового мира
диктатора — и окажется, что нет более преданного сторонника де-
мократических ценностей, чем он, что все конституционные нормы
в его стране неукоснительно выполняются.
Во многом таким же образом обстояло дело в поздних Афинах.
И «правитель-философ» Деметрий Фалерский, и «живой бог» Деме-
трий Полиоркет, и просто тиран Лахар — все они правили, внешне
не изменив или почти не изменив форм демократической системы.
Но что это меняло? Видимо, дело не в формах, не в государственных
институтах, или, во всяком случае, не только в них . Ушло что-то не-
зримое, но главное; ушел дух демократии, и осталось мертвое тело.
Правда, Афины и в эллинистическую эпоху, и во времена римско-
го владычества продолжали оставаться полисом. Теперь уже скорее
«квази-самостоятельным», чем действительно самостоятельным —
но все-таки полисом. А полис как таковой неотъемлемо содержал
в себе некоторые элементы демократии. Среди них — и понятие гра-
жданина, гражданского коллектива, и народное собрание, и выбор-
ные должностные лица — магистраты. Все это в Афинах сохраня-
лось. Но элементы сами по себе не составляют системы. Полис и де-
мократия — не одно и то же .
По целому ряду серьезных причин мы не можем считать афин-
ский полис послеклассического времени демократическим полисом.
Во-первых, повторим, демократия невозможна без политической
свободы, без независимости. А свободными афиняне не были с тех
пор, как Антипатр в 322 г . до н . э . поставил в Пирее македонский гар-
низон1. Потом этот гарнизон могли выводить или снова вводить. Но
в любом случае судьба Афин решалась уже не в Афинах.
Во-вторых, даже и в структуре государственной власти, в ее ор-
ганизации произошли изменения. Так, высших должностных лиц
выбирали уже больше не жребием, а голосованием. Об этом говорят
примеры, когда гражданин повторно становился архонтом-эпони-
мом. Не говоря уже о том, что в классическом афинском полисе по-
добная практика была строго запрещена, — абсолютно невероятно,
чтобы жребий два раза выпал одному и тому же лицу. А ведь еще
Аристотель в свое время писал (Pol. IV. 1294b8): «Одной из основ де-
мократического строя является замещение должностей по жребию,
олигархического же — по избранию»2. Кроме того, значительно воз-
росла роль Ареопага — органа, который менее всего можно назвать
демократическим. Этот древний Совет, в годы классического наро-
1
См. к проблеме: Green P. Occupation and Co-existence: The Impact of Macedon on Ath-
ens, 323 –307 // MiA. P . 1 –7 .
2
Ср.: Mulgan R.G. Lot as a Democratic Device of Selection // The Review of Politics. 1 9 84 .
Vol. 46. No 4. P. 539–560.
321 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
довластия решительно отодвинутый на задний план, теперь полно-
стью восстановил и упрочил свои позиции.
В-третьих, государственные дела реально решались уже не всем
коллективом граждан. На деле все рычаги власти держал в своих руках
довольно узкий круг политической элиты. Интересный факт: начиная
с эпохи эллинизма, Афины переживают своеобразный «аристокра-
тический ренессанс». Знатные роды, при демократии постепенно вы -
теснявшиеся из общественной жизни, опять берут свое. На страницах
источников возобновляются упоминания о Кодридах, Кериках, Лико-
мидах... Выходцы из них, сохранив, несмотря ни на что, свои богатст-
ва, становятся «первыми людьми» в полисе. Теперь, чтобы принимать
видное участие в управлении, нужно было, как и до установления де-
мократического строя, иметь «благородное» происхождение.
Около ста лет назад видный немецкий ученый-политолог Роберт
Михельс, проанализировав функционирование ряда современных
ему демократических обществ, выявил интересную закономерность,
которую он, может быть, слишком претенциозно назвал «железным
законом олигархии». Формулируется этот закон так: любой полити-
ческий строй, возникший как демократия, рано или поздно (и скорее
рано, чем поздно) фактически переродится в олигархический, пусть
даже и сохраняя прежнее название.
Произойдет это потому, что, как писал Михельс, «прямое го-
сподство масс технически невозможно». Обязательно возникнет
необходимость в некоем особом общественном слое, который спе-
циально занимается организацией государственного управления.
Это — «активное меньшинство», профессионалы — политики и ад-
министраторы; это — э лита. А элита, как известно, имеет тенденцию
к увековечению своего положения. Она приобретает наследственный
характер и лишь в редких случаях принимает в свой состав «чужака».
Она богатеет, сливается с миром крупного капитала. Власть народа,
декларируясь на словах, в действительности становится фикцией.
А ведь реальное господство некой более или менее узкой, замкнутой
группы лиц — это и есть самая настоящая олигархия.
Применим ли к античным Афинам «железный закон» Михельса,
выработанный совсем на другом историческом материале? Если взять
за основу расцвет афинской демократии, V в . до н. э . — то ни в каком
отношении не применим1. Элита, конечно, всегда существовала в по-
литической жизни. Аристид, Фемистокл, Кимон, Перикл — яркие
ее представители. Но эта элита не проявляла — и просто не имела
1
Ср.: Ober J. Mass and Elite in Democratic Athens: Rhetoric, Ideology, and the Power of the
People. Princeton, 1989 . P . 1 1–17, 334 .
322 Часть IV. На пороге нового мира
возможности проявлять — тенденцию к превращению в замкнутый,
самодостаточный организм, постоянно обладающий властью.
Целый ряд механизмов был задействован для того, чтобы прав-
ление демоса было реальным, а не фиктивным. Должностные лица,
даже самые высокие, не могли принимать сколько-нибудь ответст-
венных решений без санкции народного собрания. Постоянное при-
менение жеребьевок, небольшие сроки пребывания на государствен-
ных постах — все это приводило к тому, что состав элиты подвергал-
ся постоянной ротации, появлялись новые люди, старые отходили на
второй план... Поскольку принцип свободы сопрягался с принципом
ответственности, магистраты подлежали обязательной — и стро-
гой — отчетности перед народом.
Понятно, что в таких условиях олигархические элементы просто
не могли сформироваться. Как ни был влиятелен и авторитетен Пе-
рикл, демосу ничего не стоило, как только он захотел, со скандалом
отправить «афинского олимпийца» в отставку. Характерно, что сто-
ронники олигархии, коль скоро такие появлялись, даже и не пыта-
лись как-то внедриться в систему и исподволь, изнутри преобразо-
вать ее в своих интересах. Видимо, понимая, что это невозможно, они
предпочитали тотально критиковать демократию, отрицать ее цели-
ком и полностью, не находя с ней никаких точек соприкосновения1.
Итак, в «золотой век» афинской демократии «железный закон
олигархии» не работал. В IV в . до н. э ., когда вся Эллада пережива-
ла кризис и готовилась к переходу на совершенно новые пути разви-
тия, появились первые признаки того, что в недалеком будущем этот
закон все-таки даст о себе знать. Политики стали становиться про-
фессионалами (об этой профессионализации речь еще пойдет ниже,
особенно в главе о Демосфене) — но пока еще под контролем демоса.
И вот, наконец, в эпоху эллинизма, после многочисленных пе-
рипетий переходного периода, все, как говорится, «возвратилось на
круги своя». Грандиозный, уникальный «афинский эксперимент» за -
вершился. «Город Паллады» перестал быть единственным и неповто-
римым; в нем утвердилась самая обыкновенная олигархия. Умерен-
ная, маскирующаяся под демократию, — но тем не менее олигархия.
* * *
Только что сделанный экскурс (мы намеренно постарались на-
писать его как можно более «заостренно»), надеемся, подтвержда-
ет старую поговорку: не все то золото, что блестит. Не каждый ре-
1
Туманс Х. Псевдо-Ксенофонт — «Старый олигарх» или демократ? // ВДИ. 2 0 04 .
No 3. С. 24.
323 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
жим, официально именующий себя демократией, на деле является
таковым. Мы бы рискнули заявить, что само слово «демократия»
в эллинистическую эпоху изменило свой смысл по сравнению с тем,
который оно имело в классических Афинах. По сути дела, демокра-
тическим называл себя тот полис, который являлся (или считал, что
является) независимым, а какова система его внутреннего управле-
ния — это уже имело не столь большое значение.
Происходило изменение семантики важнейших понятий, факти-
чески — л ек сическая девальвация1. Думается, не иначе, чем с демо-
кратией, обстояли дела также с категориями полиса и гражданина/
гражданства. Сразу припоминается, между прочим, вот какой не-
безынтересный нюанс. Доэллинистические полисы более чем скупо
раздавали чужеземцам право гражданства. Дабы добиться такового,
нужно было совершить что-либо действительно значительное. Время
эллинизма, как хорошо известно, характеризуется чуть ли не повсюду
в греческом мире пышным букетом проксенических декретов жителям
иных государств, с предоставлением подчас всех возможных приви-
легий, вплоть до пресловутой
. Контраст достаточно резкий,
и о чем-то, полагаем, он должен говорить? Ответ, кажется, ясен: охот-
нее делятся тем, чем меньше дорожат. Как тут не припомнить извест-
ный эдикт Каракаллы, который, казалось бы, должен был обрадовать
всех (века и века боролись за право быть римскими гражданами те, кто
этим правом не обладал), а в действительности — прошел как -то по-
чти незамеченным. И вполне закономерно: все хорошо вовремя. Когда
гордое имя «гражданин» уже ничего не значит — почему бы не награ-
дить им подавляющее большинство населения?
Однако «вернемся к нашим баранам», то бишь грекам. Что про-
изошло с внутренним и внешним самоощущением «потомков Феми-
стокла и Аристида», из-за чего они в эллинистическую эпоху — при
достаточно полном сохранении прежних институциональных реа-
лий, выработанных во времена расцвета полиса! — с радостью до-
вольствовались ролью льстивых подхалимов какого-нибудь очеред-
ного Деметрия (Антигона, etc.)? И это — при том, что, допустим, на
рубеже VI–V вв. до н. э. их сильно коробило дать «землю и воду»2
персидскому сатрапу в Сардах, и, чтобы не делать этого, они готовы
1
Интересные рассуждения о феномене подобной девальвации терминов (хотя и в сов -
сем другой связи) см.: Аверинцев С.С . Риторика и истоки европейской литературной тра-
диции. М., 1996 . С. 1 1 4 слл .
2
О соответствующем обычае см.: Рунг Э.В. Дипломатическое выражение персидского
империализма: обычай требования земли и воды и позиция греков // Мнемон: Исследова-
ния и публикации по истории античного мира. Вып. 6 . СПб., 2007. С. 4 1 –60; Он же. Прак-
тика предоставления земли и воды в греко-персидских отношениях // ВДИ. 2 0 07. No 4 .
С. 3 –26.
324 Часть IV. На пороге нового мира
были идти на смерть, лишения, разрушение врагами родного города
и пр. (хотя даже в случае победы персов ахеменидский сановник вряд
ли водворился бы в святыне Акрополя1). Снова и снова повторим: без
учета изменений в социальной психологии тут, видимо, трудно что-
либо будет понять2.
Мы наталкиваемся на некий парадокс? Да, но парадокс этот —
логичный, если учитывать тот самый путь «от гражданина к поддан-
ному». С виду как будто бы осталось так же, как раньше; но только
в исторической перспективе («большое видится на расстоянье») все,
как говорится, становится на свои места. В истории вообще нередко
бывает так, что громкие, «судьбоносные» революции остаются без
далеко идущих последствий, а тихие, «ползучие» процессы со вре-
менем (и даже как-то незаметно для современников) в корне меня-
ют ситуацию. В качестве примера можно привести хотя бы то же
становление Римской империи в форме принципата. На поверхно-
сти были в высшей степени заметные события — диктатура Цезаря,
гражданские войны, последовавшие за его убийством, «восстанов-
ление Республики» Октавианом Августом... Напротив, отнюдь не
на поверхности находилось то, что творилось в последующие годы
(и было поэтому в полной мере открыто отнюдь не самими римляна-
ми, а только исследователями гораздо более позднего времени), то
есть созидание совершенно нового режима под названием старого.
Аналогичную работу ученым не грех бы проделать и применитель-
но к греческим полисам эпохи эллинизма (хотя это будет труднее —
уже потому, что источников несравненно меньше).
Порой «громкие» деяния становятся отражением и выражени-
ем подспудных тенденций, порой — идут вопреки им, но, как ни па-
радоксально, побеждают упомянутые «тихие» процессы. Ниже мы
еще попытаемся показать, что в становлении эллинизма (как мы его
понимаем) главную роль сыграли не громкие победы Александра,
а то, что исподволь было приготовлено в Элладе уже на момент его
походов.
1
Суммирование преобладающих в современной науке взглядов, согласно которым
цели Ахеменидов в Греции были весьма умеренны (в противовес ранее господствовавшей
точке зрения о том, что они хотели чуть ли не завоевать Элладу и сделать ее сатрапией)
см., например: Wiesehöfer J. Greeks and Persians // A Companion to Archaic Greece. Oxf.,
2009. P. 162–185.
2
Правильно, между прочим, указывают ведущие отечественные специалисты (Ма-
ринович Л.П., Кошеленко Г.А. Причины и обстоятельства падения «Ликургова строя»
в Спарте // ПИФК. 2 0 0 2. Вып. 1 3 . С . 5 –21), что в Спарте IV в . до н. э . «первопричиной кри-
зиса стал слом традиционной морали и традиционных норм поведения», то есть те же со -
циально-психологические факторы, принципиальные изменения в системе ценностей.
325 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
Сравним то, что было сказано выше об основных характеристи-
ках классического полиса, с тем, что наступило впоследствии. Рез-
кая грань между гражданами и прочими? Вышеупомянутый «ливень
проксений» с дарованием прав гражданства «нужным» иноземцам —
прекрасное свидетельство того, что такая грань больше не существо-
вала. Открылись ворота в ту самую некогда замкнутую «касту» или
корпорацию. Открылись, подчеркнем, уже в IV в . до н. э . (это к во-
просу о предэллинизме), о чем далее еще будет сказано.
Тут можно припомнить, для сравнения, хотя бы следующую
историю. Когда в первой половине V в . до н. э . Дельфийский оракул
возвестил прорицателю Тисамену из Элиды, что тот станет победи-
телем пять раз, этим очень заинтересовались спартанцы. Хотелось
им иметь в своих рядах человека, столь отмеченного божеством.
«Лакедемоняне... п ытались деньгами соблазнить его стать их полко-
водцем на войне вместе с царями из дома Гераклидов. Тисамен же,
видя, что лакедемоняне очень дорожат его дружбой, повысил цену.
Он сообщил спартанцам, что примет их предложение, только если
они сделают его полноправным гражданином, а иначе — н и за какие
деньги. Сначала спартанцы возмутились таким требованием и со-
вершенно отказались от своего предложения (курсив здесь и далее
наш. — И. С .). В конце концов же все-таки великий страх перед этой
персидской войной заставил их уступить и согласиться на его требо-
вание. Когда же Тисамен убедился, что спартанцы переменили свое
решение, он объявил, что даже и этого ему недостаточно: они обяза-
ны еще и его брата Гегия сделать спартанцем на тех же условиях, как
и его самого...1
Спартанцы пошли на все условия Тисамена: ведь он
был им крайне необходим. Когда они приняли и эти последние усло-
вия, то, став спартанцем, Тисамен из Элиды вместе с ними как жрец-
прорицатель одержал победу в пяти великих битвах. Впрочем, он
и его брат были единственными людьми, которые сделались спар-
танскими гражданами» (Herod. IX . 33–35).
Итак, «отец истории» прямо указывает, что на момент составле-
ния его труда (писавшегося в основном в 440–420-е гг . до н . э .) был
известен только один (и совершенно экстраординарный) пример
дарования в Спарте гражданских прав чужеземцам. Заметим к сло-
ву, что это свидетельство (а его следует признать ответственным
и достоверным: Геродот в Спарте бывал и с ее жителями общался2)
1
Геродот далее заявляет, что Тисамен следовал примеру известного мифологическо-
го героя Мелампа, аналогичным образом облагодетельствовавшего своего брата Бианта.
Но нужно еще разбираться, не стал ли, напротив, эпизод с Тисаменом моделью, обусло-
вившей складывание легенды о Мелампе и Бианте (или каких -то ее элементов).
2
Суриков И.Е. Геродот. М ., 2009. 23 8 слл .
326 Часть IV. На пороге нового мира
напрочь опровергает разные красивые рассказы о том, как хромой
афинский учитель Тиртей в VII в . до н. э . был принят лакедемоня-
нами в качестве полководца, для чего, разумеется, его вначале тоже
нужно было сделать гражданином.
Спарта в отдельных отношениях (разумеется, далеко не всех)
являлась в каком-то смысле «квинтэссенцией» идеи полиса. В част-
ности, именно в плане максимальной замкнутости гражданского
коллектива. Относительно спартанских порядков их горячий по-
клонник Ксенофонт характерно замечает: «Что удивительнее все-
го, ведь все хвалят эти порядки, а подражать им не хочет ни один
полис» (Xen. Lac. pol. 10. 8). Это означает, что, видя в Спарте некий
идеал, большинство полисов на деле не были готовы идти по тому
же пути до конца. Спартанцы долгое время предельно последова-
тельно проводили принцип «чистоты рядов»; в иных полисах более
сложные реалии не позволяли быть столь же последовательными,
но благость самого принципа не оспаривалась. В эллинистическую
же эпоху ни о какой подобной «чистоте» уже и речи не шло. Как
нам представляется, это было уже некое разрушение самой катего-
рии гражданства.
Идем далее. Гражданин, подчиняющийся только закону, а не про-
изволу иного лица? Все это тоже осталось в прошлом. Думается, тут
даже нет нужды в какой-то чрезмерно развернутой аргументации.
Раболепные эксцессы афинян, еще не успевших, казалось бы, забыть
о демократии, в различных контекстах неоднократно упоминались
выше. Да и как могло быть иначе в мире, окруженном эллинистиче-
скими монархиями, где воля царя официально провозглашалась за -
коном, — и ным и словами, закон и произвол совпадали?
И опять же, перед нами — не некая мгновенная метаморфоза,
а результат длительного процесса. Проиллюстрируем несколько
ступеней. Гераклит Эфесский (рубеж эпох архаики и классики, вре-
мя, когда греческий полис как раз входил в пору полного расцвета):
«Народ должен сражаться за попираемый закон, как за стену [горо-
да]» (Heraclit. D K 22 B44). Тут еще закон выступает, так сказать, во
всей своей силе, ни о каких негативных коннотациях применительно
к нему не может быть и речи.
Затем встречаем исключительно занятную беседу между Перик-
лом и юным Алкивиадом (Xen. Mem. I . 2. 40–46), предмет которой —
определение закона, его суть. В ее ходе Алкивиад прибегает к раз-
личным ухищрениям софистической эристики и буквально загоняет
старшего собеседника в угол. «Афинский олимпиец» запутывается
и вынужден признать, что закон и беззаконие — одно и то же. Во
всяком случае, постановления, принимаемые при олигархии или ти -
327 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
рании в интересах правящей верхушки, могут одновременно быть за -
коном и беззаконием. А почему тогда такое же не может случиться
и при демократии, — з амечает Алкивиад. У Перикла ответа нет. Не
приходится сомневаться в том, что данный эпизод, описанный совре-
менником, не выдуман1.
Итак, идея закона уже «трещит по швам». На рубеже V –IV вв .
до н . э. в Афинах ее реанимируют, внедряя представление о «влас-
ти закона»2, согласно которому владыкой (
) демократического
полиса является не народ (
), а закон (
). Этим представле-
нием афиняне на протяжении довольно длительного хронологиче-
ского отрезка, казалось бы, и живут. Однако наиболее дальновид-
ные (и откровенные, до цинизма) авторы не скрывали, что «власть
закона» — с корее некая благочестивая фикция. Например, говорит
тот же Демосфен (XXI. 224): «В чем же состоит сила законов? Если
кто-нибудь из вас громко закричит, что его обидели, — прибегут ли
к нему законы на помощь, чтобы его защитить? Нет, разумеется! Ведь
это написанные тексты, и они сами по себе не могут ничего сделать».
И это — Демосфен, который вообще-то при каждом удобном случае
подчеркивал свою приверженность идее «власти закона».
Но если и не
, и не
, и вообще неясно,
кто
, то почему бы таким
не стать представителю какой-
нибудь внешней силы? Что мешает этому? В сущности, ничего. Раз уж
созрела идея, что обязательно нужно кому-нибудь подчиняться, то
в роли господина значительно лучше смотрится живой человек, а не
абстрактный принцип3.
Так испарился суверенитет демоса. В особенной степени ска -
занное, конечно, применимо к внешнеполитической арене. Если мы
попробуем данное выше определение полиса («городская граждан-
ская община, конституирующая себя как государство») применить
к полисам эллинистическим, то возникнут весьма серьезные слож -
ности — именно в связи с той частью определения, которая здесь
выделена курсивом. А эта характеристика представляется нам ис-
ключительно важной4, поскольку акцент на ней позволяет отличать
1
См. об этой сцене: Harris E.M . Antigone the Lawyer, or the Ambiguities of Nomos //
The Law and the Courts in Ancient Greece. L., 2004 . P . 2 5 .
2
Процесс очень хорошо описан в исследовательской литературе. Укажем лишь не -
сколько важнейших исследований: Ostwald M. From Popular Sovereignty to the Sovereignty
of Law. Law, Society, and Politics in Fifth-Century Athens. Berkeley, 1986; Harris E.M . Demo-
cracy and the Rule of Law in Classical Athens. Cambridge, 2006.
3
Ср. мн е н ие, высказанное Я. Буркхардтом и поддержанное Р . Пёльманом: государь
эпохи диадохов — не что иное, как индивидуализировавшийся полис: Пёльман Р. фон.
Очерк греческой истории и источниковедения. СПб., 1999. С. 3 8 1.
4
Суриков И.Е. Греческий полис ... С. 2 1 –23 .
328 Часть IV. На пороге нового мира
полис от других гражданских общин, существовавших даже и в той
же Греции, но государствами не являвшихся. Достаточно вспомнить,
например, о демах в Аттике. Они ведь тоже являлись гражданскими
общинами; более того, дем — в некоторых отношениях полис в ми-
ниатюре, что давно уже было замечено: в античности Фукидидом
(II. 16), в современной историографии целым рядом исследователей1.
В демах имелись даже органы местного самоуправления, копировав-
шие общеполисные институты и располагавшие довольно существен-
ными полномочиями.
Поэтому, кстати, не столь давно появилась парадоксальная точка
зрения2, согласно которой Афины, воспринимавшиеся как «федера-
ция демов», были, собственно, не полисом, а «этносом»3. Но согла-
ситься с этой точкой зрения нельзя (да и в античности Афины всегда
воспринимались именно как полис, а отнюдь не как «этнос»). Дем не
может быть «точкой отсчета» для политической структуры именно
потому, что он, в отличие от полиса, не обладал политическим суве-
ренитетом, не являлся государством.
Соответственно, автору этих слов представляется необходимым
максимально рельефно, полемически-заостренно сформулировать
свое отношение к эллинистическим полисам, дабы в его позиции
были расставлены все точки над i. Часто подчеркивают, что полис-
ные формы жизни оказались весьма живучими, что они продолжали
свое существование и в период эллинизма, и позже, вплоть до конца
античности. В целом ряде отношений это, бесспорно, так. Но можно
ли считать полноценными полисами те полисы, которые находились
на территории эллинистических монархий и подчинялись власти их
царей? Мы в этом не уверены — и менно потому, что они уже не яв-
лялись политически суверенными. Общинами (и даже, если абстра-
гироваться от нюансов, гражданскими общинами) они, разумеется,
оставались, но не были уже государствами. И, во всяком случае, sub
specie архаического и классического полиса эти эллинистические по-
лисы — вопиющее отклонение от нормы.
1
Например: Hurwit J.M . The Art and Culture of Early Greece, 1100 –480 B . C. Ithaca,
1985. P . 278; Osborne R. The Demos and its Divisions in Classical Athens // GC. P. 2 6 5 ff.; White-
head D. Athenian Demes as Poleis (Thuc. 2. 1 6 . 2 .) // ClQ. 2 0 01 . Vol. 5 1 . No 2 . P. 6 0 4 –607; Сури-
ков И.Е . : Политическая элита аттических демов в период ранней классики
(К постановке проблемы) // ВДИ. 2 0 0 5. No 1 . С. 15 –33 .
2
Cohen E.E . The Athenian Nation. Princeton, 2000 .
3
«Этнос» — ал ь тернативный полису тип политической организации в античной Гре-
ции, — в сущности, только в последнее время начали всерьез изучать. См., в частности:
Morgan C. Politics without the Polis: Cities and the Achaean Ethnos, c . 8 0 0 –500 BC // AtA.
P. 18 9 –211; Davies J.K . A Wholly Non-Aristotelian Universe: The Molossians as Ethnos, State,
and Monarchy // AtA. P . 2 3 4–258.
329 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
Чем они, в сущности, отличались от тех же афинских демов, если
над ними стоял высший суверен? Свою точку зрения в этой форме
мы излагали уже и ранее1, но теперь, пожалуй, пойдем даже даль-
ше и распространим сказанное не только на полисы внутри эллини-
стических монархий, но и на полисы этого времени, расположенные
в самой «старой Элладе». В них наблюдалась, в сущности, аналогич-
ная ситуация, пусть в не столь откровенной, а как бы завуалирован-
ной форме. Былые принципы, сохраняясь на словах, подверглись —
назовем это как угодно — перерождению, деформации... Одним
словом, полисный суверенитет находился в подавленном состоянии.
Справедливо отмечается, что, как минимум, с 322 г . до н . э . в меша-
тельство царей во внутренние дела полисов стало «повседневной
реальностью»2.
И это, снова повторим, не было результатом только внешнего
завоевания со стороны Македонии, то есть какой-то роковой слу-
чайностью; нет, речь следует вести о закономерном итоге длитель-
ного внутреннего процесса (как отмечает и П . Пасхидис в только что
цитированной книге). С этим, правда, отнюдь не все склонны согла-
шаться. Так, подчас указывается, что уже в канун эллинизма грече-
ские полисы не могли успешно противостоять македонянам, просто
постольку, поскольку слишком неравны были силы. Приводится,
в частности, следующий пример: в Ламийской войне, в ее кампаниях,
проходивших на море, афиняне выставили 170 судов, дойдя факти-
чески до предела, возможного для полиса, — но македонский флот
насчитывал 240 кораблей!3
Так-то оно так, но вспомним, что в Греко-персидских войнах
(особенно во время похода Ксеркса 480–479 гг . до н . э.) отсутствие
паритета между сторонами было еще более сильным. В том числе
и в том, что касается морских сил. Как бы ни уличать античных исто-
риков в том, что они сильно преувеличили размеры армады персов,
но все-таки вряд ли приходится сомневаться в том, что их флот, как
минимум, вдвое превосходил союзный греческий. Однако же это не
помешало эллинам с честью победить при Саламине. Все-таки на-
личие стойкого боевого духа очень многое значит. А если в сердцах
воинов есть априорная «предрасположенность на поражение» и не-
понимание, за что, собственно, нужно бороться, — то успех крайне
маловероятен.
1
Суриков И.Е. Греческий полис ... С. 2 3 .
2
Paschidis P. Between City and King. Prosopographical Studies on the Intermediaries be-
tween the Cities of the Greek Mainland and the Aegean and the Royal Courts in the Hellenistic
Period (322–190 BC). Athens, 2008 . P . 3 1.
3
Burckhardt L. Söldner und Bürger als Soldaten für Athen // AD. S . 1 26 .
330 Часть IV. На пороге нового мира
Кстати, подавленность полисного суверенитета имела в эпоху
эллинизма и еще одно своеобразное последствие, которое обычно
относят к реалиям позитивного плана. Мы ведем речь о несравнен-
но большей, нежели ранее, легкости образования глубоко интегри-
рованных симмахий не-гегемониального типа, греческих «федера-
ций».
В предшествующие периоды в развитых областях Эллады та-
кой тип объединения был практически немыслим. Во внешнепо-
литической сфере шла борьба двух тенденций — центробежной
(партикуляристской) и центростремительной (объединительной,
«империалистической»)1. Проявлением первой было стремление
полисов к полной автономии, проявлением второй — со здание сим-
махий, но обязательно гегемониальных. Ведь решались вопросы
о власти и свободе. А в эллинистическую эпоху оба этих, некогда
жизненно-насущных, вопроса приобрели в известной мере абстракт-
ный характер. Объединяться стало легче, поскольку теперь для этого
приходилось поступаться значительно меньшим, чем прежде.
Но в этот вопрос нам здесь не хотелось бы углубляться сколь-
ко-нибудь подробно, поскольку он, вообще говоря, сложнее (более
разнороден, многокомпонентен, многовариантен), чем может пока-
заться на первый взгляд. С одной стороны, был Ахейский союз —
не только самый крупный и наиболее известный из источников, но
и в особенной степени коррелирующий с только что выдвинутой
идеей. В него действительно входили старые полисы Пелопоннеса,
которые теперь уже были готовы фактически стать «демами», хотя
какое-то время назад их никто бы к этому не принудил.
Но, с другой стороны, именно Ахейский союз среди эллинисти-
ческих «федераций» был скорее исключением, чем проявлением пра-
вила. Преобладали же союзы типа Этолийского (а это по существу
сильно отличающаяся разновидность), не просто выросшие из пери-
ферийных «этносов» (истоки Ахейского союза аналогичны — «эт-
нос» Ахайя, но потом объединение сильно изменилось), но и во мно-
гих отношениях таковыми оставшиеся.
Случаи последнего рода имеют отношение не к проблематике
эллинизма, предэллинизма и т . п ., а к проблематике совсем иной —
к тому, что мы назвали бы «эстафетным» характером развития древ-
негреческой цивилизации. Различные города и области Эллады, как
бы сменяя друг друга, поочередно выдвигались на первый план, ока -
1
АГ-1 . С. 64 слл . Ср.: Фролов Э.Д. Античный империализм: понятие, этапы развития,
идеологическое обрамление, значение в жизни античного общества // Мнемон: Исследо-
вания и публикации по истории античного мира. Вып. 6. СПб., 2007. С. 1 5 –22 .
331 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
зывались в «авангарде» развития — в плане наиболее полного выра-
жения доминирующих тенденций1.
Так, на заре архаики лидерами греческого мира являлись полисы
Эвбеи: Левканди, Эретрия, Халкида. Впоследствии они отодвигаются
на второй план, а на первом оказываются, с одной стороны, дорий-
ские центры Пелопоннеса (Аргос, Спарта, Коринф), а с другой — ма-
лоазийская Иония. Далее, V в . до н. э . проходит всецело «под знаком
Афин»; вряд ли с этим кто-либо будет спорить. Затем свое «громкое
слово» говорит Беотия. И, наконец, в «авангард» выходят такие ре-
гионы, как Этолия, Ахайя и т . п . Повторяется один и тот же цикл:
прежние лидеры, как бы «выдохшись», утрачивают былые позиции,
а их статус перенимают те участники исторического процесса, кото-
рые ранее воспринимались всеми как периферийные. Все это могло
бы стать темой для отдельного исследования (скорее, историософ-
ского, чем собственно исторического).
* * *
Вернемся к предэллинизму. Вполне корректным представляется
говорить отдельно о предэллинизме на Востоке и предэллинизме на
Западе, ни в коей мере не смешивая их друг с другом, поскольку это
весьма разные вещи, не имеющие практически ничего общего друг
с другом.
При этом, что касается предэллинизма на Востоке, О . Л . Габелко,
как нам кажется, привел достаточно серьезные аргументы, застав-
ляющие поставить под вопрос саму реальность данного феномена.
Исследователь оперирует в основном материалом из Малой Азии
и делает следующее, в высшей степени интересное наблюдение. В тех
малоазийских регионах, в которых уже в IV в . до н . э . греко-варвар-
ский синтез обнаруживался в особенно сильной степени (Кария, Ли-
кия2) и которые поэтому, казалось бы, закономерно потом, уже при
эллинизме, было бы встретить в числе лидеров, напротив, в послеа-
лександровское время не происходит ничего достопримечательного;
напротив, они претерпевают ослабление и не являются уже полно-
ценными «участниками игры». С другой стороны, там, где в эпоху,
предшествовавшую эллинизму, греко-варварский синтез проявлял-
ся слабее (Мисия, Вифиния) или совсем слабо (Понт, Каппадокия),
1
Отметим в связи с этим небезынтересную (хотя и спорную) концепцию, согласно
которой и в целом историческое развитие человечества носит «эстафетный» характер (см.:
Семенов Ю.И . Философия истории: Общая теория, основные проблемы, идеи и концеп-
ции от древности до наших дней). М ., 2003.
2
О Ликии в этот период см.: Баранов Д.А. Политическая и социальная история Ликии
в V–IV вв . до н . э . Автореф. дис. ... к а нд. и с т . н аук. Воронеж, 2012.
332 Часть IV. На пороге нового мира
возникают мощные центры силы, эти области переживают расцвет,
и в них складываются полноценные очаги эллинистической цивили-
зации со всей ее спецификой.
Таким образом, нельзя вести речь о каком-то едином, целостном,
последовательно и закономерно проходившем процессе, посколь-
ку таковой подразумевал бы, выражаясь языком драматургической
теории, «единство времени, места и действия». Оставаясь в рамках
той же метафорики, не одна-единственная большая драма разыг-
рывалась на малоазийских пространствах, а несколько совершенно
разных драм, — хоть и связанных друг с другом, но с различными
«главными героями». И в то время, как одни из этих драм близились
к развязке, — другие вступали в стадию кульминации, а третьи вооб-
ще только начинались.
Иными словами, «предэллинизм» здесь и впрямь ни при чем,
а действовали совершенно иные факторы. На наш личный взгляд,
в данном случае тоже следует вести речь об «эстафетном» развитии,
которое было нами выше замечено применительно к Балканской
Греции.
Собственно, искать предэллинизм на Востоке, если вдуматься,
будет действительно тупиковым путем. Ведь именно для Востока на-
чало эллинизма, насколько представляется, не стало логическим за -
вершением назревавших там процессов, а явилось следствием внеш-
него вмешательства — походов Александра Македонского и завоева-
ния им Персидской державы. В этом смысле вполне можно сказать,
что для Востока эллинизм был в известной мере исторической слу-
чайностью, обусловленной только тем, что западнее Персии — и сов-
сем рядом — находились Эллада и Македония, из которых экспансия
началась. Не было бы их или лежали бы они далеко, — не было бы
и этой экспансии, а, значит, восточные общества остались бы более
или менее прежними, и эллинистическая цивилизация на их основе
не сложилась бы, своими силами они бы ее не породили.
Итак, хотим мы того или не хотим, — а предпосылки эллинизма
следует искать на Западе, именно там, «откуда всё пошло». О . Л . Га-
белко в этом отношении прибегает к чрезмерно категоричным фор-
мулировкам, считая, что, по крайней мере, в отечественной литерату-
ре «предэллинизм на Западе» трактуется в чисто временнóм аспекте,
«как просто “до-эллинистический” отрезок античной истории»1. Не
можем с этим согласиться: между прочим, именно в российском ан-
тиковедении сделано немало для того, чтобы разобрать проблему не
в примитивно-хронологическом, а в сущностном смысле, показать,
1
Габелко О.Л. Указ. с о ч. С . 173.
333 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
как зарождались новые реалии, в результате чего мир в конечном
счете принципиальным образом изменился. Перейдем теперь именно
к этому (некоторые замечания были уже сделаны выше, но теперь мы
их разовьем и дополним новыми соображениями).
...«Конечно, Левкон по происхождению — чужестранец, но мы
сделали его гражданином Афин... Все другие благодетели государ-
ства оказывались полезными для нас в течение известного времени.
Этот же человек, если вы внимательно отнесетесь к делу, является
таким, который постоянно оказывает вам благодеяния, и притом та-
кие, в которых более всего нуждается наше государство... Левкон,
являющийся господином этого (боспорского. — И. С .) хлеба, предо-
ставил здесь всем, кто везет хлеб в Афины, ателию, сделав при этом
объявление, чтобы первыми грузились суда, которые плывут к вам...
Я уж умолчу обо всем прочем, хотя многое мог бы сказать о том, ка -
кие благодеяния оказал нам этот человек, сам он и его предки... То,
что Левкон, граждане судьи, по справедливости и на полном основа-
нии получил от вас ателию, вы только что услышали из этих псефисм.
Копии их, вырезанные на стелах, выставили и вы, и Левкон — одну
на Боспоре, другую в Пирее, третью в Гиероне... Что касается Лев-
кона, то он будет придерживаться этого постановления и изо всех
сил стараться делать вам добро... Ведь для него главным является не
потеря материальных ценностей, а огорчение по поводу того, что он
окажется лишен вами предоставленной ему привилегии. Но, гражда-
не афинские, дело идет не только о том, чтобы Левкон, для которого
судьба его привилегии есть лишь вопрос честолюбия, а не матери-
альной необходимости, не потерпел какой-либо обиды...» (Demosth.
XX. 3 0–41).
Речь произносится в 355/354 г . до н . э . и направлена против псе-
фисмы Лептина, запрещавшей на будущее предоставление инозем-
цам ателии — освобождения от налогов, пошлин и повинностей
(весьма частой привилегии в проксенических декретах). Демосфен
указывает на действительно серьезную правовую коллизию, возни-
кавшую в связи с этим. Имелись случаи, когда наряду с ателией че-
ствуемому предоставлялись полные гражданские права. Разумеется,
последнее пожалование, как правило, имело чисто почетный харак-
тер: все прекрасно понимали, что тот же Левкон реально на житель-
ство в Афины не переберется1.
1
Хотя, в принципе, такие случаи бывали, например, в V в . до н . э . — Менон Фар-
сальский (Raubitschek A.E. Menon, Son of Menekleides // Hesperia. 1 9 5 5. Vol. 2 4 . No 4 .
P. 28 6 –289; Суриков И.Е . Остракизм в Афинах. М ., 2006 . С. 1 5 5), Гераклид Клазоменский
(Рунг Э.В. Эпиликов мирный договор // ВДИ. 2 0 0 0. No 3 . С. 87–88). Другие примеры см.:
Plat. Ion 541cd. Но ясно, что к Левкону I подобная ситуация неприменима.
334 Часть IV. На пороге нового мира
Но в результате складывалась парадоксальная ситуация: по-
скольку обычные, «исконные» афинские граждане ателии не име-
ли, в силу охарактеризованной выше практики в полисе появлялись
граждане, которые были более привилегированными, чем остальные.
Причем этими «супергражданами» — парадоксальность усиливает-
ся — являлись иноземцы1.
Одним из таковых был, как видим, знаменитый боспорский ти-
ран Левкон I (соответственно, этот статус унаследовали его дети
и потомки). Главное нарративное свидетельство о данном факте —
именно цитированная речь Демосфена. Великий оратор ведет к тому,
что, если псефисма Лептина будет принята и ателии отменены, то
Левкона можно будет, как обычного гражданина, подвергать литур-
гиям и т . п. Иными словами, владыка Пантикапея уподобится в дан-
ном отношении нормальному афинянину, и Демосфену это кажется
возмутительным. Уже в самой подобной постановке вопроса, кстати
говоря, сквозит некое подобострастие. А чем, собственно, Левкон
лучше или выше среднего афинянина? — спросил бы любой участ-
ник народного собрания в V в. до н. э. — Тем, что он тиран? Одним
словом, аргумент в подобном духе — е сть, дескать, некий особо вы-
дающийся человек, на которого общие «правила игры» не должны
распространяться, — н икак не подействовал бы (или подействовал
бы скорее негативно) на аудиторию в эпоху расцвета афинской демо-
кратии2, когда существовала гражданственная психология. В следу-
ющем столетии, когда начала складываться психология подданного,
такие доводы, несомненно, уже принимались во внимание.
Почести, оказывавшиеся в Афинах боспорским Спартокидам,
отнюдь не прекратились на Левконе3. В дальнейшем они отразились,
в частности, в появлении ряда памятников искусства4.
1
Вспоминается забавное положение, одно время (не столь давно) имевшее место в на-
шей стране, когда украинец, прибывший в Россию, мог жить в ней 90 дней без регистрации,
а вот гражданин РФ, приехав из одного города в другой (скажем, навестить родственни-
ков), обязан был в трехдневный срок зарегистрироваться в органах внутренних дел. По-
том, слава Богу, ситуацию выправили и россиян на территории их родного государства
уравняли в правах с украинцами.
2
См. в данной связи наши соображения в работах: Суриков И.Е. Державный демос...;
Он же. Демократия и достоинство: к характеристике некоторых аспектов правовой и по -
литической культуры граждан классических Афин // ИИАО. Вып. 13 . Нижний Новгород,
2010. С. 37–60 .
3
В целом в связи с отношениями Афин и Боспора в это время см .: Брашин-
ский И.Б . Афины и Северное Причерноморье в VI–II вв. до н . э . М ., 1963. С. 1 1 8 –139;
Кузнецов В.Д. Афины и Боспор: хлебная торговля // Российская археология. 2 0 00 . No 1 .
С. 1 07–120 .
4
В связи с нижеследующим см .: Завойкин А.А.
Динарха (I. 4 3 Blass) и satyrus
Плиния (NH. XXXIV. 6 4) (к вопросу о культе правителя на Боспоре) // ДБ. 2 0 08 . Т. 1 2 .
Ч. 1 . С. 1 96 –225; Суриков И.Е. О некоторых памятниках афинского искусства, имеющих
335 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
Так, достаточно ярким и информативным памятником следует
считать скульптурный рельеф, венчавший стелу с почетным декретом
в честь сыновей Левкона — Спартока II, Перисада I и Аполлония
(IG. II2. 212). Памятник точно датируется (по имени архонта и указа-
нию номера притании) 346 г. до н. э . Сам декрет хорошо сохранился;
известно имя инициатора постановления о почестях. Это — Андро-
тион, видный афинский политик, а также историк1. Характерно, что
в проекте Андротиона речь шла только о почестях Спартоку и Пери-
саду, а уже на стадии обсуждения вопроса в народном собрании дру-
гой афинский гражданин — Полиевкт — внес поправку2: предложил,
чтобы почтен был также и Аполлоний.
Декрет, если читать его внимательно, оказывается весьма интере-
сен по своему общему духу — в том плане, что он являет собой харак-
терный памятник переходной эпохи. В нем причудливо переплелись
былое достоинство и нарастающее раболепие. Нам представляется,
что имеет смысл привести здесь данную надпись в русском переводе3.
«Спартоку, Перисаду, Аполлонию, сыновьям Левкона.
В архонтство Фемистокла, в восьмую пританию (филы Эгеиды),
когда Лисимах, сын Сосидема, из Ахарн был секретарем, Феофил из
Галимунта был эпистатом, Андротион, сын Андрона, из Гаргетта внес
предложение: по поводу того, о чем написали Спарток и Перисад
и доложили послы, прибывшие от них, ответить им, что народ афи-
нян восхваляет Спартока и Перисада, так как они — мужи доблест-
ные и обещают народу афинян заботиться об отправлении хлеба, как
заботился и их отец, и горячо содействовать в том, о чем попросит
народ афинян. Послы должны доложить им, что, поступая так, они
ни в чем не встретят препятствия со стороны народа афинян. По-
скольку же они посылают дары афинянам, какие посылали и Сатир
с Левконом, то и Спартоку с Перисадом будут дары, которые народ
дал Сатиру и Левкону. И увенчивать4 обоих на Великих Панафинеях
золотым венком стоимостью в тысячу драхм. Изготовлять же венки
отношение к Боспору // Боспорский феномен. Искусство на периферии античного мира.
Материа лы международной научной конференции. СПб., 2009. С. 8 5 –88 .
1
О нем см .: Harding Ph. Androtion and the Atthis. Oxf., 1994 . Полиевкт был союзником
Андротиона (Rhodes P.J., Osborne R. Greek Historical Inscriptions 404 –323 BC . Oxf., 2007.
P. 323).
2
Об этой процедуре см.: Rhodes P.J., Lewis D.M . The Decrees of the Greek States. Oxf.,
1997. P . 1 1 –34: Суриков И.Е . Остракизм... С. 1 47–148.
3
Переводили по изданию, которое на сегодняшний день, очевидно, является послед-
ним по времени: Rhodes P.J., Osborne R. Op. cit. P. 3 1 8 ff. (No 64).
4
Глагол употреблен в имперфекте, что означает именно некое регулярно произво-
димое действие, а не единичный акт . Иными словами, соответствующая почесть должна
оказываться Спартокидам на каждых Великих Панафинеях, проводившихся, как известно,
раз в четыре года (по тогдашнему счету это называлось «каждый пятый год»).
336 Часть IV. На пороге нового мира
должны афлофеты в год, предшествующий Великим Панафинеям,
согласно народному постановлению, принятому ранее относительно
Левкона. И публично возвещать, что народ афинян увенчивает Спар-
тока и Перисада, сыновей Левкона, за их доблесть и благосклонность
к народу афинян. А когда посвящают венки Афине Полиаде, афло-
феты должны посвящать венки в храм, сделав следующую надпись:
Спарток и Перисад, сыновья Левкона, посвятили Афине, будучи
увенчаны народом афинян. Деньги же афлофетам на венки должен
выдавать народный казначей из средств, согласно постановлениям
выделяемых народу. А на нынешнее время аподекты должны пере-
дать деньги на венки из воинских средств1. Секретарь Совета должен
написать это постановление на каменной стеле и установить его близ
той, в которой говорится о Сатире и Левконе, а на надпись народ-
ный секретарь должен выдать тридцать драхм. Восхвалить и послов
Сосия и Феодосия за то, что они заботятся о прибывающих из Афин
в Боспор, и пригласить их на завтра на угощение в пританее. Каса-
тельно же денег, которые мы должны сыновьям Левкона, о том, что-
бы они их получили, пусть позаботятся проэдры, которым выпадет
жребий председательствовать на восемнадцатом народном собра-
нии, сразу после священных дел, — ч тобы они (сыновья Левкона. —
И. С .), получив деньги, не порицали народ афинян2. И дать моряков,
о которых просят Спарток и Перисад. Послы же должны записать
имена тех моряков, которых они возьмут, у секретаря Совета. Те же,
кого они запишут, должны получить приказ: делать все, что могут,
для блага сыновей Левкона. Полиевкт, сын Тимократа, из Крии внес
предложение: прочее оставить, как предложил Андротион, но увен-
чать и Аполлония, сына Левкона, из тех же средств».
Через какое -то время Спартокидам была в Афинах оказана но-
вая, еще более весомая почесть — на сей раз по инициативе Демос-
фена. Об этом узнаем из произнесенной в 324 г. до н . э . речи оратора
Динарха против Демосфена: «...неужели Демосфен даром предло-
жил... поставить на площади (т. е . на афинской Агоре, в почетней-
1
Имеется в виду так называемый военный фонд, существовавший в Афинах в IV в. до
н. э . О нем см.: Leppin H. Zur Entwicklung der Verwaltung öffentlicher Gelder im Athen des 4 .
Jahrhundert v . Chr. / / AD. S. 5 57–571. В дальнейшем об этом фонде еще будет говориться
в связи с деятельностью Демосфена.
2
Поневоле закрадывается мысль: а не здесь ли на самом деле «собака зарыта», — п о
крайней мере, отчасти? Как выясняется, афиняне были должны боспорским тиранам ка-
кие-то деньги (скорее всего, из-за постоянного дефицита средств, характерного для IV в .
до н . э ., не полностью расплатились за хлебные поставки). Уж не по этой ли причине — для
напоминания о долге — Спартокиды отправили в Афины своих послов? Ведь трудно пред-
положить, что послы прибыли лишь для того, чтобы выслушать новую порцию хвалебных
слов о своих правителях и пообедать в Пританее.
337 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
шем месте. —
И. С .) медные статуи Перисада, Сатира и Горгиппа,
тиранов с Понта, от которых ему ежегодно присылается по тысяче
медимнов пшеницы...» (Dinarch. I. 43).
Совершенно несомненно, что речь идет именно о Перисаде I, ко -
торый назван в перечне первым, без Спартока, из чего с той же без-
условностью можно заключить, что к моменту установки статуй по-
следний уже скончался, а правил Перисад. Предельно велика также
вероятность того, что под Сатиром у Динарха следует понимать бу-
дущего Сатира II, старшего сына Перисада (Diod. X X . 22. 2) и его пре-
емника, властвовавшего недолго и погибшего в междоусобной смуте.
Вопрос о том, кем является динархов Горгипп, дискуссионен. Как
нам представляется, вряд ли это брат Левкона I (эпоним Горгиппии),
а скорее второй сын Перисада, умерший ранее своего отца и поэтому
в дальнейшем конфликте из-за престолонаследия не участвовавший.
Но этот нюанс в данном случае не имеет значения.
Бронзовые статуи, о которых идет речь, до нас дойти, естествен-
но, не могли. Поэтому датировка их — еще один вопрос, который нас
здесь интересует, — может быть предположительно установлена лишь
на основании косвенных соображений. В частности, А . А. Завойкин
предлагает следующий ход мысли: «Вероятный terminus post quem —
330 г . (по дате речи Aesch. I I I. 171–172 — “О венке”), исходя из того,
что упомянутый у Динарха “свежий” факт связи Демосфена с боспор-
скими тиранами вряд ли был бы оставлен без внимания Эсхином»1.
Итак, по мнению исследователя, упомянутая скульптурная груп-
па должна быть датирована в рамках весьма узкого хронологиче-
ского отрезка: 330–324 гг . до н. э . Но нам трудно согласиться с этим,
поскольку приведенная система аргументации зиждется в конечном
счете на argumentum ex silentio, который применительно к данной
конкретной ситуации представляется особенно мало весящим по
следующей причине.
Речь Эсхина против Демосфена «О венке» 330 г . до н . э . (как и пар-
ная к ней речь Демосфена против Эсхина с тем же названием) являет
собой характерный образчик риторического жанра псогоса, безогляд-
ной хулы. В таких случаях старались изобразить личность и всю жизнь
оппонента в максимально черных красках2, сказать о нем все плохое,
что только возможно (или даже невозможно — вспомним выдумки
1
Завойкин А.А.
Динарха... С. 19 6 . Прим. 4 .
2
Суриков И.Е. О некоторых особенностях правосознания афинян классической эпо -
хи // ДП. 1999. No 2 (5). С. 34 –42; Он же. Кое-что о родственниках Эсхина и Демосфена
(«Раб Тромет», «предатель Гилон» и другие, или: а был ли «нимфейский след»?) // ДБ.
2009. Т . 1 3. С. 3 9 3–413; Кудрявцева Т.В. Народный суд в демократических Афинах. СПб.,
2008. С. 224 –226.
338 Часть IV. На пороге нового мира
Демосфена об отце и матери Эсхина), но уж ни при каких условиях не
сказать о нем ничего хорошего. Имело ли смысл в данном контексте
Эсхину напоминать лишний раз аудитории о дружественных связях
Демосфена с могучими боспорскими правителями? Шло ли бы такое
напоминание в «минус» его противнику? В тогдашних условиях, —
скорее наоборот — в «плюс». Ведь в понимании массы афинян Спар-
токиды были прежде всего благодетелями, «кормильцами», а о том,
что они — тираны, вспоминали лишь в последнюю очередь. Восхвалить
же благодетелей почетным декретом, установкой статуй, в античном
греческом понимании отнюдь не считалось пороком, напротив — по-
ведением, достойным порядочного человека и гражданина.
Следует вспомнить и о том, что отнюдь не один Демосфен в Афи-
нах старался дружить со Спартокидами, но и его недоброжелатели
тоже (во всяком случае, на определенных хронологических отрезках).
Инициатор почетного декрета 346 г . до н . э. в честь Спартока II и бра-
тьев, как упоминалось выше, — Андротион, а этот политик занимал
видное место в группировке, противостоящей группировке Демосфе-
на, то есть был ближе к Эсхину. У Демосфена есть и речь «Против Ан-
дротиона» (XXII). Иными словами, если бы Эсхин в 330 г . до н . э. взду-
мал попрекать Демосфена декретированием почестей боспорским
правителям, то ему пришлось бы попрекать ровно за то же самое сво-
его сподвижника Андротиона; на подобную двусмысленность Эсхин,
опытный оратор и искусный политик, конечно, пойти бы никак не мог.
Итак, мы вынуждены констатировать, что статуи Перисада с сы-
новьями были установлены на афинской Агоре совершенно не обя-
зательно после 330 г. до н. э . Подлинным terminus post quem может
быть только приход Перисада к единоличной власти со смертью
Спартока II (середина 340-х гг. до н. э .) .
Но что же изменилось ко времени речи Динарха, почему то, что
ранее расценивалось как дело достойное, вдруг стало считаться по-
роком? На этот вопрос пока нет однозначного ответа. Можно раз-
ве что предположить, что в 320-е гг. до н. э . Перисад не «баловал»
афинян привилегиями и льготными поставками (есть свидетельства
о жестокой нехватке хлеба в Афинах в эти годы), что и вызвало оз -
лобление? Однако это может быть допущено только в максимально
гипотетичной форме.
* * *
Все познается в сравнении. Суть вышерассмотренных эпизодов
со Спартокидами становится более ясной, если сопоставить их, на-
пример, со случаем, имевшим место в тех же Афинах в начале V в . до
н. э . и связанным с Мильтиадом, марафонским победителем.
339 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
«Мильтиад домогался было масличного венка, но декелеец Со-
фан1, встав со своего места в народном собрании, произнес хотя и не
слишком умные, но все же понравившиеся народу слова: “Когда ты,
Мильтиад, в одиночку побьешь варваров, тогда и требуй почестей
для себя одного”» (Plut. Cim. 8). В этих словах в полной мере слы-
шен полисный коллективизм, который стал после клисфеновских ре-
форм достоянием всего демоса. Граждане были убеждены в том, что
победа при Марафоне — их общее дело, а не единоличная заслуга
полководца. Не случайно Аристотель (Ath. pol. 22. 3) отмечает, что
именно после Марафонского сражения народ «стал чувствовать уве-
ренность в себе».
И ведь чего просил Мильтиад? Всего-навсего одноразового вру-
чения венка из листьев оливы. А отнюдь не регулярного увенчания
золотым венком стоимостью в тысячу драхм, тем более — упаси
Боже! — не статуи в свою честь. Однако и в желаемой им скромной
награде ему было отказано. Спартокидам полтора века спустя уже
не отказывали ни в чем. И это несмотря на то, что, как бы велики ни
были их заслуги перед афинянами, все же они в несравненно мень-
шей степени могли считаться благодетелями Афин, нежели Мильти-
ад, спасший город от вражеского завоевания.
Того же Мильтиада несколькими годами ранее даже судили «по
обвинению в тирании на Херсонесе (Фракийском. — И. С .)» (Herod.
VI. 104)2. Ему, правда, удалось оправдаться. Однако характерно уже
само то обстоятельство, что для привлечения к суду было достаточ-
но одного факта бывшей тирании. Хотя, между прочим, даже будучи
тираном, он сделал для Афин немало хорошего, в частности, присо-
единил к их владениям острова Лемнос и Имброс3. И тем не менее
стоило ему прибыть с Херсонеса в афинский полис — он тут же был
арестован.
А представим себе, что в IV в . до н . э. в «город Паллады» приехал
бы кто-нибудь из Спартокидов (такие случаи в источниках, кажется,
не зафиксированы, но ничего невозможного в подобном визите не
было бы). Что бы ждало высокого гостя? Совершенно точно не арест,
а, напротив, пышная и торжественная встреча, оказание новых поче-
стей...
1
О Софане см.: Суриков И.Е. Новые наблюдения в связи с ономастико -просопогра-
фическим материалом афинских остраконов // ВЭ . 2 00 9 . Вып. 3. С. 1 2 0 сл .
2
В связи с рассматриваемыми эпизодами, относящимися к Мильтиаду, см. т а кже:
АГ-1 . С. 307–308, 318 –319 .
3
Суриков И.Е . Великая греческая колонизация: экономические и политические мо -
тивы (на примере ранней колонизационной деятельности Афин) // АМА. 2 0 10 . Вып. 1 4.
С. 45 –46.
340 Часть IV. На пороге нового мира
Итак, о чем говорит нам рассмотренный сюжет о связях афинян
с боспорскими тиранами?1 Проявляется несколько немаловажных
вещей, в полной мере иллюстрирующих излагавшиеся нами выше те-
зисы. Во-первых, девальвация понятия гражданства, порождавшая
парадоксальные результаты. Получалось, что Спартокиды, имев-
шие помимо гражданских прав в Афинах еще и ателию, оказыва-
лись афинскими гражданами в большей степени, чем сами афинские
граж дане!
Во-вторых, следует вести речь о более мягком, примирительном
по сравнению с предыдущим столетием отношении афинян к тира-
нии и тиранам. Здесь, правда, категорические суждения менее умест-
ны, ибо имеются свои нюансы. Так, в 337/336 г . до н. э . в Афинах был
принят известный закон против тирании (RO. 79). Этот документ так-
же заслуживает того, чтобы привести его здесь полностью.
«В архонтство Фриниха, в девятую пританию (филы Леонтиды),
когда Херестрат, сын Аминия, из Ахарн был секретарем; из числа
проэдров ставил на голосование Менестрат из Эксоны; Евкрат, сын
Аристотима, из Пирея внес предложение. Благой судьбы народу
афинян! Номофеты постановили2: если кто-то восстанет против на-
рода ради тирании, либо примет участие в установлении тирании,
либо свергнет народ афинян3 или демократию в Афинах, — тот, кто
убьет сделавшего что-либо из этого, пусть будет чист4. В случае свер-
жения народа или демократии в Афинах не позволяется булевтам
Совета Ареопага ни всходить на Ареопаг, ни заседать в совете, ни
принимать решений ни по какому делу. Если же в случае свержения
народа или демократии в Афинах кто-нибудь из булевтов Ареопага
взойдет на Ареопаг, или будет заседать в совете, или принимать ре-
шения о чем-либо, пусть он будет лишен гражданских прав — и сам,
1
Об этих связях см. т а кже весьма взвешенную по выводам работу: Braund D. The Bos-
poran Kings and Classical Athens: Imagined Breaches in a Cordial Relationship (Aisch. 3. 171–
172; [Dem.] 34 .36) // The Cauldron of Ariantas: Studies Presented to A. N. Ščeglov on the Occa-
sion of his 70th
Birthday. Aarhus, 2003 . P. 1 97–208 . Дэвид Браунд — один из очень немногих
западных антиковедов, которые, владея русским языком, могут поэтому читать наши науч-
ные работы, посещать проводимые в России конференции и, соответственно, более углу-
бленно, чем остальные, заниматься историей Боспорского государства и примыкающими
к ней вопросами.
2
Как известно, в IV в . до н . э ., когда было проведено четкое различение между зако-
ном и псефисмой, народное собрание принимало только псефисмы, но уже не законы (см.:
Hansen M.H. The Athenian Ecclesia: A Collection of Articles 1976–1983 . Copenhagen, 1983 .
P. 179 ff.; Idem. The Athenian Assembly: In the Age of Demosthenes. Oxf., 1987. P . 1 2 9). Для
принятия последних была учреждена специальная коллегия номофетов.
3
Народ (демос) афинян мыслится как субъект, находящийся у власти (см. по этому
поводу: Суриков И.Е . Державный демос...), поэтому его можно свергнуть.
4
То есть будет считаться не совершившим преступление, не подлежащим наказанию.
341 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
и потомство его; а имущество его пусть будет конфисковано, с отчи-
слением десятой части Богине. Секретарь Совета должен написать
этот закон на двух каменных стелах и установить: одну — у входа
на Ареопаг, которым входят в помещение совета, другую же — в ме-
сте работы народного собрания. А на надписи на стелах народный
секретарь должен дать 20 драхм из средств, расходуемых народом
согласно постановлениям».
Отметим, что уже сам факт принятия закона в подобном духе
(в V в . до н . э . схожих законодательных мер мы не встречаем, в них
просто не было нужды) показывает: возможность установления ти-
рании стала уже считаться вполне реальной. А значит, были в полисе
силы, которые были бы удовлетворены подобным оборотом собы-
тий. Судя по только что приведенной надписи, среди таковых де-
мос (по неизвестной ныне причине) числил членов Ареопага или, по
крайней мере, некоторых из них.
Укажем в данной связи и на то, что в роли «заступника и ходатая»
Спартокидов в Афинах оказывается не в последнюю (если не в пер-
вую) очередь не кто иной, как Демосфен. Демократизм убеждений,
которым этот деятель прославлен в мировой историографической
традиции (да и в целом в общественном мнении), как видим, отнюдь
не мешал ему представлять интересы могущественных монархов.
Поменялся сам тип политического дискурса, и это повлияло даже
на такого человека, как Демосфен. В этом плане даже более после-
довательными были некоторые другие идеологи, которые и в своих
теоретических построениях проводили монархические взгляды. Рост
этих монархических элементов в общественной мысли в IV в . до н . э .,
прослеживающийся у большинства крупнейших мыслителей эпохи,
будь то Ксенофонт или Исократ, Платон или Аристотель, представ-
ляется явлением совершенно несомненным1. Редкие попытки оспо-
1
Ранее, в V в . до н. э ., монархия воспринималась как прямая противоположность
демократии: Braund D. Friends and Foes: Monarchs and Monarchy in Fifth-century Athe-
nian Democracy // AltA. P . 1 1 8 . Что же касается ситуации в IV в . до н . э., см., например:
Фролов Э.Д. Монархическая идея у Исократа // Проблемы отечественной и всеобщей
истории. Л., 1969 . С. 3–20; Исаева В.И . Греческая идеология IV в . до н. э . и эллинизм //
AAASH. 1 9 90 –1992 . T . 3 3 . P . 2 67–271; Она же. Идеологическая подготовка эллинизма //
ЭЭПК. С. 5 9–87; Она же. Античная Греция в зеркале риторики: Исократ. М ., 1994 . С. 1 1 3–
124; Строгецкий В.М . Становление исторической мысли в Древней Греции и возникнове -
ние классической греческой историографии: Геродот, Фукидид, Ксенофонт. Ч. 1: Геродот.
Нижний Новгород, 2010 . С. 1 6 2 (указываем данную книгу В . М. Строгецкого исключитель -
но потому, что в ней также высказан интересующий нас тезис, но при этом не можем не от -
метить, что работа написана на исключительно слабом уровне и вряд ли может быть реко-
мендована кому-то для чтения, — разве что в качестве курьеза); Balot R.K. Greek Political
Thought. Oxf., 2006 . P . 1 8 4 ff.; Luraghi N. One-Man Government: The Greeks on Monarchy //
A Companion to Ancient Greek Government. Oxf., 2013 . P . 1 3 9 ff .
342 Часть IV. На пороге нового мира
рить данный факт (например, предпринятая В. Эдером1) выглядят
совершенно несостоятельными. Они опираются на довольно замы-
словатые умозаключения, но ведь нельзя же отрицать очевидное!
Аргументация того же В. Эдера такова. В IV в . до н. э. в Афинах
возник новый литературный жанр — прозаический энкомий мо-
нарху, в филологии обычно обозначаемый термином «княжеское
зерцало» (Fürstenspiegel). К данному жанру принадлежат, в частно-
сти, речи Исократа «Евагор», «Никокл», «Филипп» и ряд сочине-
ний Ксенофонта: «Гиерон»2, «Агесилай», но прежде всего, конечно,
«Киропедия»3. Традиционно (и вполне оправданно) появление таких
энкомиев расценивается в историографии как один из симптомов
кризиса полиса и демократии, как распространение в политической
идеологии монархических концепций, как подготовка эллинизма.
Но, по мнению В. Эдера, влияние идеи монархии в Греции рассма-
триваемой эпохи необоснованно преувеличено в исследовательской
литературе. На деле панэллинские и монархические идеологемы не
были в IV в . до н . э . весомой политической силой; автаркия и авто-
номия полисов не ставились под вопрос. Единственная тенденция,
явственно заметная в энкомиях, — критика демократии. Исходя из
этих посылок, автор дает свое объяснение политико-идеологической
направленности интересующих его памятников. По его мнению, ре-
альным адресатом этих текстов была афинская аристократия, кото-
рую таким путем ее идеологи пытались привлечь к более активному
участию в государственной жизни. Образ монарха, как он рисует-
ся Ксенофонтом и Исократом, есть идеальная совокупность сугубо
аристократических доблестей. «Княжеское зерцало» — фактически
«зерцало для аристократов», искусно замаскированное под похвалу
монарху. Причиной такой маскировки были специфические условия
афинской политической жизни IV в . до н . э ., когда для противников
демократии было безопаснее восхвалять монархию, не представляв-
шую актуальной опасности для Афин, нежели прямо призывать к ро-
сту роли аристократов в политике.
1
Eder W. Monarchie und Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr.: Die Rolle des Fürstenspie-
gels in der athenischen Demokratie // AD. S . 1 53 –173.
2
Классический анализ этого произведения Ксенофонта, осуществленный американ-
ским политическим философом Лео Штраусом, недавно был переведен на русский язык .
См.: Штраус Л. О тирании. СПб., 2006.
3
О последней см. н едавние работы: Harman R. Viewing, Power and Interpretation in Xe-
nophon’s Cyropaedia // The Children of Herodotus: Greek and Roman Historiography and Re-
lated Genres. Newcastle upon Tyne, 2008 . P . 6 9 –91; Carlier P. The Idea of Imperial Monarchy
in Xenophon’s Cyropaedia // Xenophon. Oxf., 2010 . P. 3 27–366 (и ряд других статей в том же
сборнике). Из более ранней литературы см.: Erasmus S. Der Gedanke der Entwicklung eines
Menschen in Xenophons Kyrupädie // Festschrift für F. Zucker zum 70. Geburtstage. B ., 1954 .
S. 111–125.
343 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
Но подобная постановка вопроса представляется нам односто-
ронней и вызывает ряд принципиальных возражений. Не говорим
уже о том, что весь этот ход рассуждений уже a limine представля-
ется каким-то чрезмерно натянутым. Есть и более важные вещи. Во-
первых, это как раз возрождение аристократического правления от-
нюдь не было актуальной опасностью в Афинах IV в . до н . э . Те жал-
кие остатки аристократии, которые к этому времени сохранялись
в афинском полисе после всех перипетий предыдущих десятилетий,
не имели ни способности, ни желания взять власть в свои руки. Пе-
ред ними стояла совсем иная задача — хотя бы физически выжить,
переждать крайне неблагоприятную для них эпоху (в конечном счете
им это удалось, и в эллинистических Афинах аристократия «воспря-
нула»). В другом месте1 мы называем IV в. до н . э. едва ли не самой
«неаристократической» эпохой афинской истории. А вот угроза мо-
нархии (в форме тирании) как раз считалась вполне реальной; вспом-
ним хотя бы приведенный чуть выше афинский закон. В этих усло-
виях опаснее-то как раз было именно агитировать за монархическое
правление, показывать его преимущества.
В. Эдер замечает, что в энкомиях монархам, написанных в IV в .
до н. э ., прослеживается аристократическая идеология. Это дейст-
вительно так, но ее в данном контексте никак не следует противопо-
ставлять идеологии монархической. Последняя на древнегреческой
почве являлась не какой-то отдельной системой взглядов, а именно
аристократической идеологией
, воплощением аристо-
кратических ценностей, доведенных до превосходной степени, — по-
читанием уже не «лучших», а «наилучшего»2.
Наконец, нельзя не вспомнить, что памятниками жанра Fürsten-
spiegel отнюдь не исчерпываются тексты IV в . до н . э ., в которых про-
слеживаются интерес и симпатия к единоличной власти. Допустим,
мы убираем с нашего пути Ксенофонта и Исократа как иррелевант-
ных авторов, но в любом случае остаются ведь Платон3 и Аристотель!
Как быть с ними? Они не писали «княжеских зерцал», но в политиче-
1
Суриков И.Е . Просопографическая заметка об афинской аристократии эллинисти -
ческой эпохи // AAe. 2 0 0 5. Вып. 1 . С. 1 2 2. Ср. т акже: Он же. Демократический полис и ро-
дословные аристократов: о некоторых особенностях генеалогической традиции в класси -
ческих Афинах // Древнейшие государства Восточной Европы. 2 0 0 2 год. Генеалогия как
форма исторической памяти . М ., 2004. С. 1 87–188 .
2
Ср.: Туманс Х. Идеологические аспекты власти Писистрата // ВДИ. 2 00 1 . No 4 .
С. 12 –45.
3
Тому, как повлияли на взгляды Платона и их эволюцию общие исторические условия
его времени, нам недавно довелось посвятить специальную работу: Суриков И.Е. Афины
и греческий мир в эпоху Платона: политическая история и тенденции в идейной жизни //
Платоновский сборник. Т . 2 . М .; СПб., 2013 . С. 1 4 0 –164 .
344 Часть IV. На пороге нового мира
ской философии обоих монархия (как один из лучших возможных
видов государственного устройства) занимает весьма важное место1.
В. Эдер, видимо, интуитивно ощущая, что анализ произведений этих
мыслителей с избранной им точки зрения не пойдет на пользу его
концепции, попросту не затрагивает их, оставляет и Платона, и Ари-
стотеля полностью за пределами своего исследования, и, безуслов-
но, делает это совершенно напрасно: картина получается нерепре-
зентативной.
Конечно, было бы явным преувеличением говорить, что в полис-
ном греческом мире IV в . до н . э . монархические настроения стали
абсолютно преобладающими, задавали тон, вытеснили иные идеоло-
гии. В действительности, конечно, все было намного сложнее. Име-
ла место подспудная борьба, многие детали которой от нас теперь
скрыты. Ведь появился же, что бы там не говорить, вышеприведенный
закон против тирании, и это уже означает, что были в афинском по-
лисе даже после Херонеи граждане, которые отнюдь не стремились
превращаться в безропотных подданных (но не за такими граждана-
ми, увы, было будущее). Да и по отношению к тем же Спартокидам,
как мы видели, полного единомыслия не было: кто-то проводил в эк -
клесии декреты о предоставлении им почестей, а кто-то отзывался
об этом в довольно колючем тоне и без обиняков называл правителей
Боспора Киммерийского одиозным словом «тираны».
Однако, повторим и подчеркнем, в IV в. до н. э. по сравнению
с предшествующим столетием монархические настроения явно полу-
чили теперь гораздо более значительное развитие, и это представ-
ляется нам неоспоримым. В полной связи со сказанным находится
возрождение тиранической формы правления в Элладе (при том, что
на протяжении большей части V в . до н. э . т иранов в ее полисах почти
нигде не было, наступил настоящий «антракт» — и довольно дли-
тельный — в истории древнегреческой тирании).
О так называемой Младшей тирании нам немало довелось пи -
сать в книге АГ-32, и повторяться не хотелось бы. Отметим, пожалуй,
1
См., в частности: Carlier P. La notion de pambasileia dans la pensée politique d’Aris-
tote // AA . P . 1 0 3 –118; Гуторов В.А. Универсальная царская власть и «альтернативная мо-
дель конституций» в «Политике» Аристотеля // : Профессору А. И. Зайцеву ко
дню семидесятилетия. СПб., 1997. С. 1 2 8–137; Шишко Е.П. Представления Платона о еди-
ноличной власти // Античное государство: Политические отношения и государственные
формы в античном мире. СПб., 2002 . С. 8 1 –88; Она же. Образ идеального правителя в по -
литической литературе позднеклассической Греции (к становлению монархической идеи).
Автореф. дис. ... ка нд. ис т . н аук. СПб., 2003 .
2
См. т а кже: Суриков И.Е. К вопросу о характере тирании на Боспоре Киммерий-
ском: стадиально-типологический контекст // ИИАО. Вып. 9 –10 . Нижний Новгород, 2007.
С. 1 4 0–156.
345 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
только следующее. Младшая тирания явилась одним из типичнейших
порождений и проявлений кризиса классического полиса, коллапса
полисной демократии в IV в. до н. э . И в то же время она представ-
ляла собой попытку найти выход из названного кризиса. Однако
можно ли считать эту попытку успешной? Не похоже. В отличие от
Старшей тирании, которая представляла собой весьма конструктив-
ный, прогрессивный исторический феномен, внесший значительный
вклад в развитие античной Греции1, Младшая тирания, по большому
счету, не дала ничего нового политическим практикам греческой ци-
вилизации (кроме разве что особо изощренного цинизма), ярко вы-
раженных позитивных черт практически не имела. Соответственно,
эти режимы имели тупиковый характер.
То, что в подавляющем большинстве случаев они оказывались
непрочными, недолговечными и довольно быстро прекращали су-
ществование, никак нельзя назвать случайным. Само слово «тиран»
звучало уже вполне одиозно. Младшая тирания в силу своих одноз-
начно негативных коннотаций не стала и не могла стать перспектив-
ным путем выхода из кризиса классического полиса. Ее, в общем-то,
нельзя даже назвать и по-настоящему типичным явлением, в отличие
опять же от Старшей тирании. Через последнюю прошли почти все
полисы, которые впоследствии достигли значительного процвета-
ния, стали развиваться наиболее быстрыми темпами, будь то Афи-
ны или Коринф, Милет или Аргос, Самос или Мегары... А Младшей
тирании вполне можно было избежать без особенного ущерба для
исторического процесса. Так, избежали ее Афины, хотя тенденции,
ведущие к ней, в афинском полисе в период Пелопоннесской войны
присутствовали.
В IV в. до н . э . действовали довольно различные тираны: как
«позднеклассического», так и «архаического» типа (то есть, если
держаться в рамках традиционной типологии и при этом опирать-
ся не на чисто хронологические, а на стадиальные характеристики,
принадлежавшие как к Младшей, так и к Старшей тирании). Однако
в живой реальности эпохи, в греческом мире, все более сплачиваю-
щемся общностью исторической судьбы, в действиях и тех и других
не могли не проступать в значительном количестве схожие черты.
Некоторые тираны этого столетия достигали значительных успе-
хов: судя по всему, их субъективные намерения во многом совпада-
1
О чем нам уже не раз приходилось писать: Суриков И.Е. Из истории греческой ари-
стократии позднеархаической и раннеклассической эпох . М ., 2000 . С. 1 5 1 сл .; АГ-1. С. 1 67
слл. Ср. т акже: Shear T.L . Tyrants and Buildings in Archaic Athens // Athens Come of Age:
From Solon to Salamis. Princeton, 1978. P. 1 f .; Туманс Х. Рождение Афины. Афинский путь
к демократии: от Гомера до Перикла (VIII–V вв . до н . э .) . СПб., 2002 . С. 3 6 2 слл .
346 Часть IV. На пороге нового мира
ли с объективными потребностями эпохи. Для их деятельности были
характерны централистские, объединительные тенденции, попытки
распространить свою власть за пределы одного полиса. Это ярко
видно, в частности, на примере династии тиранов города Феры в Фес-
салии.
А та же держава Дионисия Сиракузского являлась, безусловно,
самым крупным и сильным государством в греческом мире первой
половины IV в . до н. э . Она была неоднородной по своему составу,
включая в себя как полисы, так и территории, населенные местны-
ми племенами. Нередко поэтому державу, созданную Дионисием,
считают одной из предшественниц монархий эпохи эллинизма, гово-
рят — именно в связи с ней по преимуществу — о «предэллинизме
на западе». Но хотелось бы в связи с данным тезисом указать на не-
сколько нюансов. Во-первых, эта держава не была уникальной и бес-
прецедентной в истории Греции. В частности, на той же Сицилии ее
очень близким прообразом была существовавшая веком раньше дер-
жава Дейноменидов (роль этого прообраза и значительное сходст-
во двух тираний нечасто отмечаются в историографии, в результа-
те чего деятельность Дионисия выглядит более «новаторской», чем
она была на самом деле). Несомненную типологическую параллель
сицилийским державам едва ли не во всех отношениях являет также
Боспорское государство Спартокидов. Во-вторых, «империя» Дио-
нисия Старшего оказалась непрочной, и это выяснилось уже вскоре
после смерти ее основателя. В правление его сына и преемника Дио-
нисия Младшего, слабого и бездарного интригана1, все успехи, до-
стигнутые отцом, были утрачены.
Итак, ввиду того, что тиранические режимы IV в. до н. э . — даже
в лице тех из них, которые проявили себя особенно ярко и добились
наибольших успехов, — были, повторим, явлением тупиковым, пред-
ставляется, что никак нельзя ставить их в прямую связь с возникши-
ми позже эллинистическими государствами. Те выросли не на их ос -
нове и опираясь не на их опыт. Однако означает ли сказанное, что мы
должны исключать Младшую тиранию из контекста предэллинизма?
Не вполне. Дело в том, что, во-первых, сама Младшая тирания
как феномен, несомненно, связана (как говорилось уже и выше) с на-
растанием монархических настроений в полисах греческого мира,
с путем «от гражданина к подданному». Путь этот был не прост и не
прям; взгляды, оппозиционные по отношению к новой нарождаю-
щейся идеологии, порой и торжествовали, тираны свергались. Но,
1
На правлении именно этого последнего в основном сосредоточена статья известной
исследовательницы: Mossé C. Plutarch and the Sicilian Tyrants // AT. P . 1 88 –196 .
347 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
кстати, характерно, что часто это вело к хаосу. То есть опять же
можно наблюдать подавленность суверенитета демоса. Подавлен-
ность, снова подчеркнем — о вещах важнейших не грех говорить еще
и еще раз, — не вызванную какими-то внешними по отношению к ней
процессами, а закономерно выросшую из внутренних предпосылок.
Не тираны насаждали подданническую психологию, — напротив,
они сами стали ее порождением. Греки (не все, но многие) как бы воз-
жаждали «твердой руки».
Во-вторых, характерно само создание рядом тиранов надполис-
ных «территориальных держав»1, в рамках которых полисы стано-
вились фактически «демами». И тут тоже прослеживается разбира-
емый нами сейчас процесс: подавленность полисного суверенитета,
в силу которого объединительные мероприятия становились легче,
чем прежде.
* * *
Черты предэллинизма в IV в . до н. э . весьма четко фиксируются
и в религиозной области. Это для нас тоже чрезвычайно важно, по-
скольку религия, с одной стороны, имеет самое прямое отношение
к менталитету, к социальной психологии, а с другой — в античных
условиях была теснейшим образом связана с политикой.
Голландский исследователь Х . Ферснел, попытавшийся просле-
дить основные изменения, происшедшие в древнегреческой религии
в IV в . до н . э . по сравнению с предшествующим столетием, пришел
к выводу2: главным из этих изменений стало появление новых, уже
«эллинистических» черт. Религиозность утрачивала демократич-
ный характер, в ней нарастали элементы иерархичности. Так, начала
формироваться более авторитарная концепция божества: боги стали
восприниматься как существа более могущественные, величествен-
ные и при этом более тираничные, чем их понимали раньше. Такая
тенденция, по мнению ученого, прослеживается уже в «Вакханках»
1
Поневоле пользуемся этим термином, поскольку он стал широко распространенным
и фактически общепринятым, но должны специально оговорить, что нам он представляет-
ся не слишком корректным. Бывают ли не -территориальные державы и вообще государст-
ва без территории? Строго говоря, в истории полисного мира зафиксировано несколько
случаев, когда некий коллектив граждан конституировался как полис, не обладая на тот
момент какой-либо территорией (см.: Суриков И.Е. Греческий полис ... С. 1 2 –13), то есть
в принципе такая возможность наличествовала, но реализовывалась только в качестве
редчайшего исключения. В известной книге: Gschnitzer F. Abhängige Orte im griechischen
Altertum. München, 1958 — рассматривается, помимо прочих, вопрос о том, правомерно ли
мнение, согласно которому территория полисов -«подданных» в Афинской архэ юридиче-
ски считалась собственностью не их гражданских коллективов, а афинян, и на этот вопрос
дается отрицательный ответ .
2
Versnel H. Religion and Democracy // AD. S . 3 67–387.
348 Часть IV. На пороге нового мира
Еврипида — одном из самых поздних памятников литературы и ре-
лигиозной мысли V в . до н. э . Ведь изображенный в этом произведе-
нии Дионис, в сущности, несет зло: он становится причиной страш-
ной гибели главного героя Пенфея, безумия его матери. Симпатии он
не вызывает, но зато вызывает убеждение в своей необоримой силе,
противиться которой просто бессмысленно1.
Другое проявление «предэллинизма» в религиозной жизни —
впервые встречающиеся с конца V в. до н. э . факты прижизненного
обожествления людей, видных правителей и полководцев2. Ничего не
могло быть более чуждого греческой религии предшествующего пе-
риода. «Не тщись быть Зевсом: у тебя есть все. Смертному — смерт-
ное!» — говорил великий Пиндар (Isthm. V . 14, 16). Стремление упо-
добиться богу и — равным образом — уподобить кого-либо иного
богу расценивалось как одно из самых страшных проявлений такого
однозначно осуждавшегося качества, как
. Теперь и в этом от-
ношении времена изменились.
Первый случай обожествления
— это «феномен Лисандра»3.
Спартанский наварх, главный герой последнего этапа Пелопоннес-
ской войны, победивший Афины и установивший гегемонию своего
полиса в Элладе, выступает здесь как переходная фигура. Сообща-
ется, что «ему первому среди греков города стали воздвигать алтари
и приносить жертвы как богу (курсив наш. — И. С .), и он был первым,
в честь кого стали петь пеаны» (Duris ap. Plut. Lys. 18). Некоторые эл-
линские государства учредили специальные празднества, посвящен-
ные Лисандру. В конце концов эти непомерные почести, воздаваемые
ему за пределами Спарты, пришли в настолько резкое несоответствие
с его положением в самом спартанском полисе4 (он не мог претендо-
вать на царский сан, оставаясь, несмотря ни на что, рядовым гомеем),
что энергичный Лисандр задумал государственный переворот или,
по меньшей мере, план радикальных реформ, который позволил бы
ему стать царем. Реализовать свои замыслы он не успел, поскольку
1
Ср.: Суриков И.Е . Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в .
до н . э. М ., 2002 . С . 1 9 4; Vernant J.-P., Vidal-Naquet P. M ythe et tragedie en Grèce ancienne.
T. 2. P., 1986. P. 237 ss.
2
Суриков И.Е . Status versus charisma: сакрализация правителя в Греции и греческом
мире I тыс. до н . э . / / Сакрализация власти в истории цивилизаций. Ч. 2 –3 . М ., 2005 . С . 7 –34 .
3
Фролов Э.Д. Из предыстории младшей тирании (Столкновение личности и государ-
ства в Спарте на рубеже V–IV столетий до н . э .) // ВДИ. 1 972. No 2 . С. 2 2 –39; Richard-
son N.J . Innovazione poetica e mutamenti religiosi nell’antica Grecia // Studi classici e orientali.
1983. Vol. 3 3 . P. 26; Muccioli F. Gli onori divini per Lisandro a Samo. A proposito di Plutarchus,
Lysander 18 // The Statesman in Plutarch’s Works: Proceedings of the Sixth International Con-
ference of the International Plutarch Society. Vol. 2: The Statesman in Plutarch’s Greek and
Roman Lives. Leiden; Boston, 2005. P. 1 9 9 –213 .
4
Ср.: Печатнова Л.Г . Лисандр и спартанский полис // ИИАО. Горький, 1988. С. 1 1 –25 .
349 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
погиб в битве при Галиарте в 395 г . до н . э . Да и в целом столь ранний
случай (пожалуй, преждевременный) предоставления божествен-
ных почестей смертному человеку на первых порах остался чем-то
единичным, уникальным. Но через несколько десятилетий почва для
соответствующих изменений в религиозном сознании окончательно
сложилась.
Некоторые шаги по собственному обожествлению, насколько
можно судить, предпринимал Филипп II1. А со времен Александра
Македонского обожествление правителя стало чуть ли не нормой.
В высшей степени характерен, например, описанный выше прием,
оказанный в 307 г. до н. э . афинянами Деметрию Полиоркету, после
того как тот изгнал македонского ставленника Деметрия Фалерско-
го и объявил о «восстановлении демократии». В награду за это, на-
помним, афинский демос провозгласил Полиоркета «богом-спасите-
лем» и декретировал ему ряд положенных в таком статусе почестей
(проживание в храме, учреждение культа, жречества, праздника,
обращения к Деметрию за прорицаниями как к оракулу и т . п.) . Не-
возможно даже и представить себе что-то подобное в пору расцвета
полиса.
О культе монархов эллинистической эпохи, разумеется, в этой
книге речь сколько-нибудь подробно не пойдет. Но представляется
необходимым упомянуть о нем — прежде всего вот в какой связи.
Чаще всего считается, что эта новая тенденция была результатом
влияния на греков древневосточной религиозно-политической иде-
ологии2. Подобное суждение имеет свой резон; тем не менее нам
оно представляется не вполне точным и, во всяком случае, слишком
категоричным. Бесспорно, что египтяне, например, обожествляли
Александра в силу своих традиционных представлений о божест-
венном статусе фараона. Но точно так же бесспорно и то, что греки
обожествляли того же Александра явно не по этой, а по какой-то
другой причине3. Иными словами, наличествовал не только восточ-
ный, но и античный фон для формирования эллинистической идеи
«человекобожества».
До нас дошел отрывок из гимна, составленного афинянами для
прославления Деметрия Полиоркета (ap. Duris FGrHist. 7 6 F13),
и следует в интересующем нас контексте повнимательнее присмо-
1
Зелинский Ф.Ф. Религия эллинизма . Томск, 1996 . С. 10 3 .
2
Например: Зелинский Ф.Ф. Указ. со ч . С. 1 0 4; Ладынин И.А. Египетские идеоло-
гические представления в сообщениях Плутарха об Александре Македонском (Alex. 27;
Apopht. reg. et imp. 1 80d) // АПК. С. 3 4 –40 .
3
Ср.: Нефедов К.Ю . К ульт правителей и коронация диадохов // ИИАО. Вып. 1 2. Ниж-
ний Новгород, 2009 . С . 9 2.
350 Часть IV. На пороге нового мира
треться к той мотивации обожествления диадоха, которую мы на-
ходим в этом памятнике. Другие боги — говорится в гимне — либо
где-то далеко и не внемлют людям, либо их вообще нет; Деметрий же
с нами, причем не в виде каменного или деревянного изображения,
а собственной персоной, так кому же молиться, как не ему?
Данная мотивация самым непосредственным образом связана не
столько с постулируемым проникновением восточных идей в антич-
ный мир, сколько с религиозными проблемами, давно уже вставав-
шими перед самими греками. На протяжении классической эпохи,
особенно в ее вторую половину, в период кризиса, в произведени-
ях философов и поэтов становилась все более настойчивой крити-
ка традиционных представлений о божестве. Начинало казаться,
что «старые» боги не выполняют своих функций; собственно, из-за
этого-то и возникало побуждение обзавестись «новыми». А кто мог
лучше подойти на эту роль, чем герой-полководец, для которого, ка -
залось, нет ничего невозможного? Священнодействия афинян по от-
ношению к Деметрию, обычно расцениваемые как низкопоклонство
и признак моральной деградации «льстивых потомков Фемистокла
и Аристида»1, в значительной степени явились просто манифестаци-
ей перемен в религиозном сознании и в целом в менталитете — пере-
мен, закономерно вызванных внутренними причинами, а не навязан-
ных кем-то «извне».
Основной вектор этих перемен — «от гражданина к подданно-
му» — проявился задолго до начала эпохи эллинизма, до Александ-
ра и даже до Филиппа II. Скорее уж практическая деятельность Фи-
липпа явилась долгожданным ответом на животрепещущие запросы
общественного сознания.
В свое время, в другой работе2 мы сделали следующие наблю-
дения. В доэллинистической Греции существовали две, фактически
противостоящие друг другу, модели сакрализации правителя: «мо-
дель басилея» и «модель тирана». В первом случае сакрализовался
титул (статус) правителя, вне всякой зависимости от его личности,
во втором — его личность, при отсутствии официального титула. Мы
считаем возможным оперировать такими категориями, как, соответ-
ственно, «статусная сакрализация» и «личностная сакрализация».
В эллинистическую же эпоху встречаем уже не две разные моде-
ли сакрализации, а одну (можно определить ее как «модель эллини-
стического монарха»); мы оказываемся в мире крупных территори-
альных государств, правители которых носили титул царей (басиле-
1
Как выразился, — правда, по иному поводу — В . Н. Парфенов: Парфенов В.Н. Импе-
ратор Цезарь Август: Армия. Война. Политика. СПб., 2001 . С . 8 1.
2
Суриков И.Е . Status versus charisma...
351 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
ев), — т и тул, впрочем, в данном случае ориентированный не столько
на собственно греческую традицию, сколько на македонскую1 и в еще
большей степени на персидскую (как ее воспринимали греки).
Эллинистические монархи — и здесь мы встречаем нечто прин-
ципиально новое в древнегреческой истории — были объектом уже
не просто сакрализации, а полномасштабного обожествления (апо-
феоза). Первопроходцем в данной области выступил Александр
Македонский, который, как известно, после завоевания Египта был
провозглашен тамошними жрецами «сыном Амона», а уже незадол-
го до смерти потребовал своего обожествления и от греческих поли-
сов2. После распада державы Александра правители многих из госу-
дарств, возникших на ее руинах, более или менее последовательно
шли по его стопам (речь идет прежде всего о египетских Птолемеях
и — в несколько меньшей степени — о Селевкидах). В каких-то слу-
чаях они получали божеские почести после смерти, а в каких-то —
еще при жизни; где-то данная тенденция проявлялась более полно
и последовательно (вплоть до учреждения культов, жречеств и хра-
мов), где-то — менее. Но в том, что именно она была теперь домини-
рующей, сомневаться не приходится. Ярко свидетельствуют об этом
почетные эпитеты эллинистических монархов, превращавшиеся фак-
тически в их вторые имена: Сотер («спаситель»), Евергет («благоде-
тель»), Епифан («явленный») или даже просто Теос («бог»)3.
Из вышесказанного можно видеть, что обожествление правите-
лей в эллинистическом мире изначально базировалось (как и сакра-
лизация тиранов в более раннее время) на чисто личностно-харизма-
тической основе. Греки объявляли Александра Македонского, Деме-
трия Полиоркета или, скажем, Селевка Никатора богами постольку,
поскольку это были Александр, Деметрий и Селевк — личности,
масштабы которых по меркам полисной цивилизации действительно
казались сверхчеловеческими. Впоследствии, однако, ситуация ме-
няется: обожествление эллинистических монархов — и вот тут уже
действительно следует говорить о восточном влиянии — и меет тен-
денцию из личностного превратиться в статусное и наследственное.
Цари, среди которых во второй половине эпохи эллинизма преобла-
дали абсолютные бездарности, начинают причисляться к богам не за
собственные заслуги, а в силу наличия титула.
1
Рассмотрение царской власти в доэллинистической Македонии выходит за пределы
данной работы. Здесь мы отметим лишь, что типичный македонский царь представляется
фигурой, в общем, одного порядка с раннегреческими басилеями, как они изображены,
например, у Гомера.
2
См. об этом: Маринович Л.П. Греки и Александр Македонский (К проблеме кризиса
полиса). М ., 1993 . С. 2 0 8 слл .
3
Левек П. Эллинистический мир. М ., 1989. С. 1 45 .
352 Часть IV. На пороге нового мира
Интересно, что в эпоху эллинизма мы обнаруживаем один фено-
мен, диаметрально противоположный тому, что имело место в ар-
хаической Греции. Если в VII–VI вв . до н . э . можно было встретить
царей (басилеев), в целях укрепления своей легитимации менявших
прежний статус на статус тирана1, то теперь наблюдаем обратное:
тиранов, которые — и опять же в целях укрепления легитимации —
принимали царский титул. Именно так поступил в 306 г. до н . э . т и-
ран Гераклеи Понтийской Дионисий, в 304 г . до н. э . — сиракузский
тиран Агафокл, в начале III в . до н. э. (точное время неизвестно) —
боспорский тиран Спарток III2.
В эллинистическом мире наблюдается целый ряд новых черт в от-
ношении населения к правителям по сравнению с полисной Элладой,
что вполне понятно, поскольку теперь они представали в образе не
жрецов и даже не героев, а богов. Соответственно, появилась грань
между правителем и другими людьми3; развился полномасштабный
культ предков царствующего монарха (впрочем, так и не ставший
основой религиозной идеологии)4. Правитель мог отождествляться
с различными богами, считаться их воплощением или сыном. В то же
время верховным богом правитель в рамках эллинистической циви-
лизации не признавался, кажется, нигде и никогда. Были божества
и «поважнее» его. Нельзя поэтому говорить применительно к эл-
линистическому царю обо всей полноте высшей сакральной власти,
о полном контроле с его стороны над религиозной жизнью страны,
над всеми жречествами и т . п. Государь из династии Птолемеев или
1
Наиболее известен среди таковых, безусловно, Фидон Аргосский. О нем теперь
см. прежде всего: Kõiv M. Ancient Tradition and Early Greek History: The Origins of States
in Early Archaic Sparta, Argos and Corinth. Tallinn, 2003. P . 23 9 ff . (хотя ранняя датировка
правления Фидона, которой придерживается М . Кыйв, — VIII в . до н . э . — п о ряду причин
довольно уязвима). Аналогичное перерастание царской власти в тиранию имело, напри-
мер, в Кирене VI в . до н. э . (деятельность Аркесилая III; об этих событиях см.: Безручен-
ко И.М . Древнегреческая Киренаика в VII–IV вв . до н . э . / / ПИФК. 1 9 9 9. Вып. 7 . С. 89).
2
Справедливости ради следует отметить, что уже и ранее (начиная с Левкона I, пра-
вившего в 389 –349 гг. до н. э .) боспорские правители из династии Спартокидов в надписях
именовались царями по отношению к завоеванным ими «варварским» народам, но по от -
ношению к гражданам греческих полисов, входивших в их владения, носили титул архонта.
По некоторым сведениям (Strab. VII. 3 1 0), тиран Перисад I (правил в 349 –309 гг. до н . э .)
был обожествлен (см.: Шелов Д.Б . История // Античные государства Северного Причер-
номорья. М ., 1984 . С. 14). Но для Боспора такого рода акция осталась редким исключени -
ем. Да и в целом касательно указанного свидетельства имеются некоторые подозрения, что
с ним все в порядке в смысле достоверности, либо что мы его не вполне верно понимаем.
3
Вполне закономерна ярко выраженная тенденция в матримониальной политике эл-
линистических монархов — з а кл юч ат ь браки в кругу себе подобных (а подчас — и в рамках
собственной семьи, как египетские Птолемеи).
4
См. по этим сюжетам (на материале птолемеевского Египта) в недавней фундамен-
тальной монографии: Зелiнський А.Л. Александрiйскi фараони та ïхнi пiдданi: Змiцнення
влади перших Птолемеïв. Киïв, 2010.
353 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
Селевкидов мог быть «живым богом», но он не был pontifex maximus.
В то же время «профанная» власть монарха являлась действительно
абсолютной.
Чем больше обожествление царей с ходом времени из харизма-
тического превращалось в статусное, тем меньшую роль играли его
личные качества. Неудачливые и откровенно порочные цари II–I вв .
до н. э . с такой же (если не большей) готовностью признавались бога-
ми, как их блистательные и пассионарные предки-диадохи.
Как известно, существование эллинистических государств было
оборвано насильственным путем, и можно только строить предпо-
ложения о том, какие потенции дальнейшего развития сакрализации
власти проявились бы в этих социумах, если бы им было предостав-
лено и впредь развиваться органически. Теоретически возможными
нам представляются два основных варианта. Либо поступательная
ориентализация привела бы к окончательному формированию за -
конченно «восточных» структур в их теократическом типе, либо
вмешался бы новый, непредвиденный фактор (ведь речь, не забудем,
идет об эллинах, которые всегда готовы были поразить окружающий
мир какой-нибудь неожиданностью), и эволюция вновь пошла бы
вспять — «от статуса к харизме», как бы наглядно иллюстрируя идеи
некоторых древнегреческих теоретиков о «политическом кругово-
роте» и «вечном возвращении».
А скорее всего, в реальности, и те и другие потенции переплелись
бы в своей актуализации, что породило бы весьма сложный конгло-
мерат античных и восточных, «европейских» и «азиатских» пред-
ставлений и практик. Последующая история Византии, возникшей на
территории бывшего эллинистического мира, кажется, дает основа-
ния для такого утверждения.
Однако завершим несколько затянувшийся экскурс в эллинисти-
ческую проблематику и вернемся в IV в . до н. э . Можно увидеть, что
на всех уровнях менталитета, от религии до политической мысли,
в этом столетии проявлялись принципиально новые процессы. Они
говорили о том, что традиционная полисная ментальность исчерпала
себя вместе с классической полисной цивилизацией и теперь уступа-
ла место иной системе ценностей и представлений, характерной для
грядущего мира эллинистических государств. Было буквально «не-
вооруженным взглядом» видно, как что-то ощутимо меняется.
Наряду с кризисом и крахом старых форм жизни в IV в. до н. э .
стали понемногу пробивать себе дорогу — постепенно, исподволь,
начиная с далеких окраин — новые политические формы и реалии.
Имеем в виду не столько сицилийскую державу Дионисия, сколько
Боспор и прежде всего Македонию. За этими новыми формами было
354 Часть IV. На пороге нового мира
будущее: потребность в объединении эллинов ощущалась все более
насущно.
Следует ли признать конечное установление македонской геге-
монии в Элладе абсолютно неизбежным? Существовала ли альтерна-
тива, возможность иного развития событий? В IV в. до н. э ., пожалуй,
уже нет. А вот в предыдущем столетии, в период наивысшего расцве-
та полисного мира, дела, в принципе, могли бы пойти во многом по-
другому. Так, допустим, что не Спарта, а Афины одержали бы побе-
ду в Пелопоннесской войне, да при этом еще овладели бы Сицилией.
И то и другое было возможно, если бы несколько иначе сложились
конкретные обстоятельства. Но в таком случае афинский полис, став
гегемоном греков, сосредоточил бы в своих руках такие колоссаль-
ные силы и средства, которые позволили бы ему нанести решающий
удар по Персии, воплотить в жизнь программу панэллинизма задол-
го до Исократа, Филиппа II и Александра Македонского. Вся исто-
рия античности могла в результате пойти альтернативным путем. Но,
кстати, не переродились ли бы тогда сами победоносные Афины из
демократии в монархию, скажем, во главе с Алкивиадом? И такого
варианта тоже нельзя исключить.
В любом случае в IV в . до н . э . по такому пути история пойти уже
не могла. Классическая эпоха в конце концов закончилась установ-
лением македонской гегемонии. Началась эпоха эллинизма, для ко -
торой были характерны совсем иные политические, социальные, иде-
ологические проблемы.
А если бы не Македония — в нешний, привходящий фактор?
К чему привел бы кризис, если бы греки оказались предоставлены
сами себе? Создается впечатление, что «великий греческий экспери-
мент» и сам собой уже заканчивался. Постоянные похвалы монархи-
ческой форме правления в трудах политических теоретиков IV в. до
н. э., если вдуматься, просто не могут не поразить. Греки, пожалуй,
не вынесли бремени полисной свободы, устали от нее1 и от сопря-
женной с нею ответственности, возжелали переложить эту ответст-
венность и эту свободу на чьи -нибудь чужие плечи. Соответственно,
они вступили на путь, ведущий «от гражданина к подданному». Не
Филипп II — так кто-нибудь другой рано или поздно явился бы, что-
бы удовлетворить, воплотить в жизнь эти чаяния. Да и победа объ-
единительных тенденций — неважно, привнесенных извне или выз-
ревших изнутри — в любом случае приводила к отказу от ключевых
элементов прямой демократии, характерной для полиса.
1
Ср.: Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к портрету грече-
ской цивилизации. СПб., 1998 . С. 36 6: «Сказывалась усталость этноса от проделанной им
в минувшие столетия тяжелой работы преобразования общества и его культуры».
355 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
* * *
Выше мы писали о вещах, во многом схожих с теми, которые нам
доводилось освещать в первой главе книги АГ-3, но говорили о них
теперь более подробно, с приведением новых немаловажных нюан-
сов, а главное — а кцентируем еще раз — под иным углом зрения.
И это, конечно, не случайно.
Дело в том, что комплекс процессов и событий, имевших место
на том хронологическом отрезке, который будет рассматриваться
в данной части, был в полном смысле слова двойственным. С одной
стороны, следует говорить о кризисе классического полиса, с дру-
гой — о формировании феномена предэллинизма. Иными словами,
главное содержание обозначенного исторического периода — имен-
но некая двуединая ситуация.
Можно ли рассматривать две ее указанные стороны отдельно
друг от друга? В том числе, например, в хронологическом плане:
вступил ли классический полис в полосу кризиса раньше, чем начал
складываться предэллинизм? Или же подобная постановка вопроса
неправомерна, и процессы шли только одновременно?
Мы долго размышляли над этой проблемой и пришли к выводам,
которые являются, безусловно, в известной мере гипотетическими.
Как нам представляется, процесс в аспекте кризиса начался чуть-
чуть раньше, чем процесс в аспекте предэллинизма. Именно чуть-
чуть, на какое -то десятилетие или полтора.
Кризисные явления в полисном социуме — к ак на уровне отдель-
но взятого полиса, так и на уровне отношений между ними — дали
о себе знать, насколько можно судить, уже в самые первые годы Пе-
лопоннесской войны. Их, в частности, тонко подметил такой прони-
цательный современник событий, как Фукидид. Его соответствую-
щие пассажи (II. 51–54; III. 81–84), ставшие хрестоматийно извест-
ными и даже знаменитыми1, относятся к 420-м гг. до н. э ., к периоду
Архидамовой войны.
А о формировании каких-либо предпосылок эллинизма, хоть
в малейшей степени, для обозначенного хронологического отрезка
говорить еще не приходится. Но такие предпосылки зарождаются
уже в следующее десятилетие, в 410-х гг . до н. э.2
Ибо, строго говоря,
1
В связи с ними см., например: Nielsen D.A . Pericles and the Plague: Civic Religion,
Anomie, and Injustice in Thucydides // Sociology of Religion. 19 96. Vol. 57. No 4 . P. 397–407;
Cawkwell G. Thucydides and the Peloponnesian War. L .; N.Y., 1997; Thomas R. Thucydides’ In-
tellectual Milieu and the Plague // Brill’s Companion to Thucydides. Leiden, 2006. P. 87–108; Ta y -
lor M.C . Thucydides, Pericles, and the Idea of Athens in the Peloponnesian War. Cambridge, 2010 .
2
Ср. и ную точку зрения, высказываемую в книге: Дэвис Дж.К. Демократия и класси -
ческая Греция. М ., 2004 . С. 1 6 6 . По мнению автора, поворотным пунктом стали 380-е гг. до
н. э . До того «основные контуры греческого общества оставались неизменными в течение
356 Часть IV. На пороге нового мира
предэллинизм следует отсчитывать не с Лисандра и оказывавшихся
ему почестей. У Лисандра в данном отношении был предшествен-
ник — Алкивиад1.
Этому Übermensch’у посвящена специальная глава в книге АГ-3,
поэтому сколько-нибудь подробно здесь мы писать о нем не будем.
Укажем лишь на некоторые нюансы, важные в контексте настоящего
изложения. Какой восторг окружал Алкивиада, какие почести ему
оказывались! Достаточно вспомнить, насколько прогремевшим по
всей Элладе событием стала его олимпийская победа 416 г. до н. э .2
«Обратите внимание на то, как вообще он обставил свое пребы-
вание в Олимпии. Персидский шатер, превосходящий вдвое палатку
официальной делегации, ему привезли эфесцы; жертвенных живот-
ных и корм для лошадей доставили хиосцы; поставку вина и прочие
расходы он возложил на лесбосцев», — пишет лет через двадцать
враг Алкивиада (Andoc. IV. 30). Отсюда, в сущности, не так уже да-
леко и до религиозного пиетета. Ни Мильтиад, ни Фемистокл, ни
Аристид, ни Кимон — люди, сделавшие куда больше для «эллинско-
го дела», — даже и отдаленно не купались в лучах такой славы, как
этот «афинский денди», который к 416 г. до н. э., в общем-то, еще не
совершил ничего особо достопримечательного (получается, ему да-
вали, так сказать, «авансы на будущее»?).
А если бы совершил? Если бы судьба Алкивиада в дальнейшем
сложилась более удачно, чем оно было на самом деле, если он не по-
пал бы в опалу и, скажем, Афины под его водительством одержали
бы верх в Пелопоннесской войне (выше мы писали, что в таком пово-
роте событий не было бы ничего невероятного3)? Не приходится сом-
неваться, что тогда ажиотаж вокруг его имени был бы еще намного
бóльшим. Мог бы состояться настоящий апофеоз, и у Афин на век
раньше Деметрия Полиоркета появился бы другой «бог-спаситель».
Кстати, привлечем внимание к тому, кто именно, судя по проци-
тированному выше пассажу, особенно отличился в возвеличивании
почти ста лет, а преобладающие модели социального членения не менялись около 300 лет .
С 380 -х же годов начинаются быстрые изменения. В связи с ними, правда, ученый не упо-
требляет термин «предэллинизм», но из контекста видно, что речь идет именно о тех про-
цессах, которые мы имели в виду в данной главе .
1
Aymard A., Auboyer J. L’Orient et la Grèce antique. P., 1953. P . 39 6; Taeger F. Charisma:
Studien zur Geschichte des antiken Herrscherkultes, Bd. 1 . Stuttgart, 1957. S. 16 2 .
2
См. о ней, в частности: Papakonstantinou Z. Alcibiades in Olympia: Olympic Ideology,
Sport and Social Conflict in Classical Athens // JSH. 2 0 03 . Vol. 3 0 . No 2 . P . 173–182; Kyle D.G.
“The Only Woman in All Greece”: Kyniska, Agesilaus, Alcibiades and Olympia // JSH. 20 0 3 .
Vol. 3 0. No 2 . P . 18 3 –203; Surikov I.E. Athenian Nobles and the Olympic Games // Mésogeios.
2004. Vol. 24. P. 201 –203.
3
См. т а кже: Суриков И.Е . Была ли Сицилийская экспедиция авантюрой? // AAe. 2 0 07.
Вып. 2. С. 30 –39.
357 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
Алкивиада в 416 г . до н. э . Оказывается, что это были восточные гре-
ки — представители полисов малоазийского побережья и прилегаю-
щих островов. Характерно, что именно они же потом первыми нача-
ли обожествлять и Лисандра. Совпадение, несомненно, не случайно.
Феномен настоятельно нуждается в дальнейшем осмыслении. Полу-
чается, у этих эллинов «психология подданных» сложилась раньше,
чем у материковых? Что, впрочем, и не удивительно, учитывая, как
долго они жили в условиях различных видов зависимости — то от ли-
дийцев, то от персов, то от афинян... Можно, кстати, предположить,
что они так долго терпели унизительно неполноправное существо-
вание в составе Афинской архэ во многом именно потому, что были
уже хорошо приучены к подчинению.
В рамках данной главы, пожалуй, уместно еще в заключение
остановиться на вопросе о том, следует ли рассматривать в контек-
сте предэллинизма идею «панэллинизма», которая, как обычно счи-
тается, была выдвинута в IV в. до н. э . Исократом. На первый взгляд,
тут и сомневаться не в чем. Казалось бы, какое может быть еще более
яркое свидетельство о нарастании новых тенденций?
Однако дело в том, что, по здравом размышлении, сама эта
позднеклассическая, исократовская идея «панэллинизма» предста-
ет в известной мере красивой историографической конструкцией,
разработанной не в античности, а в антиковедении Нового време-
ни и, она подобно всякой конструкции такого рода, схематизирует
и упрощает реальность.
Само слово «панэллинизм» ни разу не встречается не только
у Исократа, но и у какого бы то ни было другого древнегреческого
автора. С этим все более или менее понятно: перед нами — искусст-
венно созданный термин1. Но ведь в основе-то все-таки лежит древ-
негреческая лексема?
Парадокс, однако, заключается в том, что в корпусе сочинений
Исократа мы не найдем и ни одной из исходных лексем подобного
рода. Нет у него слов «панэллинский», «панэллины» и т . п. И это при
том, что сами указанные слова к исократовскому времени уже заве-
домо существовали, они встречаются за много веков до Исократа, да
и вообще возникают на самой заре древнегреческой цивилизации.
О «панэллинах» упоминается в первых же памятниках античной ли-
тературы — у Гомера (Il. II . 530) и Гесиода (Opp. 528)2.
1
Рунг Э.В. Греко-персидские отношения: политика, идеология, пропаганда. Казань,
2009. С. 146.
2
В связи с Гесиодом см . т акже: Rutherford I. Mestra at Athens: Hesiod fr. 43 and the Po-
etics of Panhellenism // The Hesiodic Catalogue of Women: Constructions and Reconstructions.
Cambridge, 2005 . P. 9 9 –117.
358 Часть IV. На пороге нового мира
Уже с архаической эпохи панэллинские тенденции существовали
наряду с полисными партикуляристскими. Вряд ли стоит специально
напоминать о том, что начиная с VIII в . до н . э . появляется традиция
общегреческих религиозно-спортивных празднеств1; первые Олимпий-
ские игры (776 г . до н . э .) — одно из первых датируемых с точностью до
года событий древнегреческой истории. Важнейшие процессы и фено-
мены периода архаики — Великая колонизация, раннее законодатель-
ство, Старшая тирания и др. — очевиднейшим образом выходили за по-
лисные рамки, приобретали близкий к панэллинскому характер. Да ведь
это можно сказать и о самом формировании полиса, который сложился
как система в принципиально схожей форме в различных регионах как
греческой метрополии, так и колониального мира.
Одним словом, с самого начала у античных греков наличествовала
общность исторической судьбы, объединявшая пеструю в политиче-
ском плане амальгаму их государств в единую цивилизацию2. В этом
проявлялся изначальный греческий «панэллинизм». И на только что
нарисованном фоне предложения Исократа отнюдь не выглядят чем-
то экстраординарным и революционным.
Принципиально новое в них — только вот что: Эллада, цивили-
зационно единая, должна стать и политически единой (так сказать,
e pluribus unum), причем единство мыслится не при условиях рав-
ноправия, а под чьей-нибудь гегемониальной властью. Поступить-
ся свободой ради объединения... И опять же, все это мы уже выше
встречали. Налицо очередное проявление процесса перехода «от
гражданина к подданному».
* * *
Резюмируем. Вышесказанное было направлено на то, чтобы по-
казать: категория предэллинизма применительно к древнегреческой
истории IV в . до н. э. вполне правомерна, ее нельзя отвергать, по-
скольку она помогает при объяснении и интерпретации ряда исто-
рических явлений. Суть же предэллинизма, как мы попытались про-
демонстрировать, заключалась в глубоких изменениях в менталитете
и идеологии, в пресловутом пути «от гражданина к подданному». Во
всяком случае, именно этот аспект процесса мы сочли необходимым
специально акцентировать.
1
См. об этом: Шарнина А.Б . Эллинское единство и общегреческие празднества //
Мнемон: Исследования и публикации по истории античного мира. Вып. 11 . СПб., 2012 .
С. 2 57–272.
2
Ср. на конкретном примере Элевсинских мистерий: Clinton K. The Eleusinian Myster-
ies and Panhellenism in Democratic Athens // The Archaeology of Athens and Attica under the
Democracy. Oxf., 1994 . P . 1 61 –172.
359 Глава I. Предэллинизм, как мы его понимаем
Кому-то может показаться, что мы лишь внесли лепту в «спор
о словах» (а не по существу), который ничего не прибавляет к наше-
му пониманию прошлого. Был предэллинизм, не было предэллиниз-
ма — не в одном ли термине дело? Однако это не так. Речь шла имен-
но о существе вопроса.
Так, представляется, что наши выкладки объясняют, например,
почему нельзя говорить об «эллинизме в Риме». Римская республика
по сравнению с соседними эллинистическими социумами стояла на
иной ступени развития — в том плане, что последними путь «от гра-
жданина к подданному» был уже пройден, а в Риме в III–II вв . до н. э .
даже и не начинался. Первые шаги в данном направлении встречаем
в I в . до н . э . Плутарх что-то очень тонко почувствовал, когда в своих
«Сравнительных жизнеописаниях» объединил в одну пару Лисанд-
ра и Суллу1 (хотя формальным основанием для создания пары и по-
служил тот чисто внешний факт, что оба взяли Афины и разрушили
«Длинные стены»). В течение этого столетия процесс на римской по-
чве набирал силу и привел в конце концов к переходу от Республики
к принципату.
Итак, в дальнейших главах мы будем исходить из того, что поли-
тики, чьи биографии будут рассматриваться, жили не только в эпоху
кризиса классического полиса, но и в эпоху предэллинизма. Сказан-
ное, конечно, не означает, что в их деятельности должны обязатель-
но прослеживаться «предэллинистические» тенденции. Как было на
самом деле — это нам и предстоит выяснить.
1
О Сулле у Плутарха см.: Thein A. Sulla the Weak Tyrant // AT. P. 23 8 –249 .
Глава II. АГЕСИЛАЙ ВЕЛИКИЙ:
БЛЕСК И НИЩЕТА
СПАРТЫ
С окончанием Пелопоннесской войны как бы перевернулась це-
лая большая страница в истории Древней Греции1. IV век до н . э . стал
эпохой, во многом непохожей на предшествующее столетие. Высшая
точка военно-политического положения Эллады и расцвет полисной
системы, достигнутые в годы Пентеконтаэтии, остались позади; ста-
ли нарастать кризисные явления. В области межгосударственных от-
ношений это выразилось в том, что на смену «биполярной» системе
афино-спартанского дуализма появился целый ряд неодинаковых по
своему значению центров силы, претендовавших на лидерские пози-
ции; внешнеполитическая ситуация значительно усложнилась.
Впрочем, эти перемены дали о себе знать лишь со временем. Пер-
вые же годы после Пелопоннесской войны протекли, безусловно,
«под звездой Спарты». Полис в долине Еврота уже с достаточно ран-
него времени занимал особое место в эллинском мире. Прославлен-
ная спартанская военная мощь привела к тому, что уже в VI в . до н . э .
он являлся неоспоримым гегемоном большей части Пелопоннеса, да
и во многих других частях Балканской Греции признавалось его пер-
венство. Характерен уже тот факт, что, когда в 481 г. до н. э . был со -
здан Эллинский союз для отражения грядущего нападения Ксеркса,
во главе объединения встала именно Спарта. Претензии некоторых
других государств (Афин, Аргоса, Сиракуз) на равное положение
с ней, хотя изредка и высказывались, но, в общем, не воспринимались
всерьез. Даже морскими операциями этого этапа Греко-персидских
войн командовали военачальники-спартиаты: Еврибиад в сражениях
при Артемисии и Саламине, царь Леотихид в битве при Микале, ре-
гент Павсаний — действиями в Средиземноморье и Эгеиде в 478 г. до
н. э . И это несмотря на то, что своего собственного военного флота
на тот момент у спартанцев практически не было, да и в целом их
весьма трудно было назвать людьми, поднаторевшими в морском
деле (в отличие, скажем, от тех же афинян).
1
Ср.: Алёхин В.П. Роль Пелопоннесской войны в трансформации греческого общест-
ва // Antiquitas Iuventae. Саратов, 2007. С. 4 4 –62 .
361 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
Да и из сообщений источников ясно видно, что Еврибиад ни в коей
мере не был умелым и опытным флотоводцем. Его однозначно пре-
восходил в этом отношении Фемистокл, но тем не менее афинский
стратег не предпринимал открытых попыток оспорить первенство
своего спартанского начальника. Правда, уже вскоре положение
изменилось: Аристид и Кимон фактически «вырвали» из рук Пав-
сания главенство над греческими военно-морскими силами. Но это
ведь и привело к прекращению функционирования Эллинского сою -
за (хотя официально распущен он не был) и ко всем последовавшим
далее событиям, главным из которых было образование Делосской
лиги. Той самой, которая со временем, переродившись в Афинскую
архэ, бросила вызов спартанской гегемонии в Элладе, что и запусти-
ло процесс, приведший в конечном счете к большой войне.
Обо всех этих событиях, которые более подробно рассматрива-
лись в предыдущих частях, мы здесь вспомнили для того, чтобы пока-
зать: вплоть до конца V в . до н. э . Спарта претендовала на лидерство
среди греческих полисов, и временами — успешно. Но лидерство это
заключалось только в моральном «первенстве чести», в наивысшей
авторитетности, а не в реальном владычестве1. И лишь в 404 г . до н. э .
спартанская гегемония приобрела качественно иной характер.
С главным тогдашним соперником Лакедемона — Афинами —
было покончено, и, как казалось, надолго. Города, ранее входившие
в состав Афинской архэ, теперь оказались под спартанским контро-
лем, причем приняли этот контроль безоговорочно, едва ли не с ра-
достью. Господство спартанцев в Пелопоннесе тоже представлялось
более чем прочным. Рубеж V –IV вв. до н. э . во внешнеполитическом
отношении стал временем наивысшего взлета Спарты. Как прекрасно
известно и как отмечалось выше, на этом хронологическом отрезке,
пожалуй, во всей Элладе не было более могущественного и влиятель-
ного политика, чем бывший наварх Лисандр, внесший главный вклад
в победу своего полиса над афинским. Такой власти, как у него, на-
верное, не было еще ни у кого на протяжении всей предшествующей
древнегреческой истории. Само имя этого сурового, мрачного, амби-
циозного и по-лаконски немногословного человека было окружено
каким-то просто-таки религиозным почитанием и трепетом.
Лисандр, объезжая эллинские полисы, бывшие членами Афин-
ской архэ, изменял в них политическое устройство. Взяв на себя роль
некоего самовластного правителя, он ликвидировал во многих из
этих городов демократические порядки и установил олигархические
режимы, возглавлявшиеся коллегиями прямых спартанских ставлен-
1
Ср.: Andrewes A. Spartan Imperialism? // IAW. P. 9 1 –102 .
362 Часть IV. На пороге нового мира
ников. Или, скорее, — пожалуй, сказать так будет более точно —
речь следует вести о приверженцах лично его, Лисандра; им-то и пе-
редавались бразды правления. Одним из таких режимов, в частности,
было и правительство Тридцати в Афинах, созданное под непосред-
ственным нажимом Лисандра.
Оно, впрочем, пало достаточно быстро, и одной из причин его
недолговечности стало то, что Лисандр создавал эту систему уж
слишком в большой степени «под себя», что не понравилось другим
представителям спартанской политической элиты (в частности, царю
Павсанию). Заручившись гарантиями в том, что Афины даже после
возрождения демократии останутся лояльными Спарте, лакедемон-
ские власти в конечном счете не оказали реальной поддержки «Трид-
цати тиранам», позволили им пасть, несмотря на то, что те были са -
мыми ярыми лаконофилами, каких только можно представить1.
В одной из речей Лисия (XVIII. 10–12) содержится красочно опи-
санная трогательная сцена: встреча царя Павсания с детьми жертв
репрессий Тридцати. В эпизоде фигурируют родственники Никия —
знаменитого афинского полководца, погибшего в 413 г . до н. э.
При «Тридцати тиранах» были казнены сын Никия Никерат и брат
Евкрат. Рассказ, который сейчас будет процитирован, ведется от
лица одного из сыновей последнего:
«...Как только в Академию пришли спартанцы с Павсанием, он
(Диогнет, еще один брат Никия, при Тридцати бежавший из Афин
и тем спасшийся от смерти. — И . С .) взял Никератова сына и нас,
бывших еще детьми, Никератова сына положил на колени Павса-
нию, а нас поставил около него и стал рассказывать ему и другим,
бывшим там, сколько несчастий мы пережили и какие превратности
судьбы испытали, и просил Павсания ради дружбы и гостеприим-
ства (
) помочь нам
и отомстить нашим злодеям. Вследствие этого Павсаний стал от-
носиться благосклонно к народу и указывал другим спартанцам на
наши несчастия как на пример преступной деятельности коллегии
Тридцати; тогда всем пришедшим с ним пелопоннесцам стало ясно,
что они казнили не самых дурных граждан, а таких, которые име-
ли полное право на уважение как по своему происхождению и бо-
гатству, так и вообще по своим высоким нравственным качествам.
Все так жалели нас и считали наши несчастия столь ужасными, что
Павсаний отказался принять подарки от коллегии Тридцати, а от
нас принял».
1
См. о событиях этих лет: Никитюк Е.В. Афины после свержения тирании Тридцати
в 403 г. до н. э. // ИМПСО. С. 15 2 –165 .
363 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
Когда читаешь такое, поневоле закрадывается мысль, что, воз-
можно, на позицию Павсания в «афинском вопросе» повлияли не
только внутриполитические соображения — ж е лание воспрепят-
ствовать нарастающему влиянию Лисандра1, — но и действительно
чисто человеческое, сентиментальное чувство сочувствия к постра-
давшим. Как известно, наследники лакедемонских престолов не под-
лежали традиционной спартиатской
и, соответственно, не
превращались в бесчувственных солдафонов.
Не нужно забывать и о том, что в семье Павсания — в той вет-
ви дома Агиадов, которая на рассматриваемый момент была правя-
щей, — были достаточно сильны традиции дружественного отноше-
ния к Афинам, нежелания враждовать с ними. Отец этого царя, Пли-
стоанакт, на первом этапе Пелопоннесской войны выступал ведущим
в Спарте «миротворцем». Главным сторонником заключения Никие-
ва мира 421 г. до н. э . на спартанской стороне был именно он. Кстати,
наиболее вероятно, что именно в ходе переговоров между Никием
и Плистоанактом они и вступили друг с другом в ксенические свя-
зи, о которых упоминается в только что процитированном пассаже
из Лисия. В свете сказанного также выглядит вполне закономерным,
что именно сородичи Никия, а не какого-либо иного афинянина,
обратились к Павсанию с просьбой о помощи и о разрыве с «Тридца-
тью тиранами».
Как бы то ни было, восстановившие свою власть в 403 г . до н. э .
демократы, как увидим ниже, не слишком долго соблюдали свои обя-
зательства следовать в спартанском «кильватере» и уже через не-
сколько лет вновь начали враждовать с гегемонами Эллады. Что же
касается коллегии Тридцати, то она в целом была не вполне обычным
явлением в контексте установления Лисандром спартанского влады-
чества. Отклоняется от нормы прежде всего ее численность. А обыч-
но правящие олигархические коллегии, приводимые спартанцами
к власти в городах, состояли из десяти человек; они так и назывались
декархиями («правящими десятками»). Декархии, разумеется, про-
водили жесткую лаконофильскую политику, опираясь на размещен-
ные в эллинских полисах спартанские гарнизоны во главе с намест-
никами (гармостами, т . е. «устроителями»).
На феномене гармостов стоит, пожалуй, остановиться особо.
Подобного института предельно жесткого «прямого управления»
не знала даже «тираническая» Афинская архэ. Не знала, во вся-
ком случае, в столь широких масштабах. Известно об уполномо-
1
Об отношениях этих двух деятелей см .: Печатнова Л.Г . Спартанские цари. М ., 2007.
С. 264 слл.
364 Часть IV. На пороге нового мира
ченных — «епископах», — посылавшихся Афинами в некоторые
союзные города, однако правилом, нормой эта практика все же не
являлась.
Справедливости ради следует сказать, что нередко гармосты
и гарнизоны направлялись Спартой не по ее собственной инициативе,
а по просьбе самих декархий, которые опасались, что не смогут удер-
жать власть в руках без внешней поддержки. Для самого же спар-
танского полиса подобное «распыление сил» по всей Эгеиде имело,
пожалуй, больше минусов, чем плюсов. Спартанский гражданский
коллектив и без того-то был немногочисленным, «олигантропия»
(малолюдье) давно уже входила в число главных «бичей» этого госу-
дарства, что ощущалось особенно болезненно в свете потенциальной
илотской опасности.
К тому же на посты гармостов старались направлять, естест-
венно, лучших, наиболее способных и развитых из спартиатов. Нам
представляется, что можно говорить о своеобразной «трагедии гар-
мостов». И действительно, обычный гомей, в своем рваном плаще
и с палкой-скиталой, привыкший к «черной похлебке» и отроду не
видавший никакой роскоши, вдруг оказывался в роли практически
бесконтрольного господина какого-нибудь процветающего, богатого
ионийского полиса, жители которого вели соответствующий образ
жизни. Соблазн был уж слишком велик, чтобы ему не поддаться.
То немногое, что известно о конкретных гармостах, вполне под-
тверждает самые худшие предположения. Клеарх, ставший гармо-
стом Византия, фактически попытался установить там свою тира-
нию, и его пришлось удалять из города военной силой. Это тот самый
Клеарх, который позже командовал отрядом греческих наемников
на службе Кира Младшего, совершившим беспримерный «анабасис»,
о чем, естественно, еще будет сказано ниже.
Другой пример — Гилипп, славный герой Пелопоннесской вой-
ны, вошедший в историю в связи с доблестной обороной Сиракуз от
афинян, окончившейся полным успехом. Фактически положение Ги-
липпа в Сиракузах можно уподобить именно статусу гармоста, даже
если официального титула он и не носил. Как бы то ни было, длитель-
ное пребывание в крупнейшем центре Сицилии, городе, ни в чем не
напоминавшем Спарту1, уж точно не могло не наложить отпечаток
на нравы спартанского полководца. Это в полной мере проявилось
через несколько лет.
1
В другом месте (Суриков И.Е. Остракизм в Афинах. М ., 2006 . С. 2 17–218) мы даже
охарактеризовали Спарту и Сиракузы как два «полюса» греческого мира, противолежа-
щие друг другу.
365 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
В 405 г. до н. э ., в период битвы при Эгоспотамах, Гилипп нахо-
дился при флоте Лисандра. После победы наварх послал его в Спар-
ту с крупной суммой денег, и часть этих богатств Гилипп присвоил,
попросту украл. Хищение было обнаружено, и незадачливый охот-
ник обогатиться подвергся изгнанию (Plut. Lysandr. 16–17). По иро-
нии судьбы он разделил судьбу своего отца Клеандрида — одного из
виднейших спартиатов. Последнего еще в 440-х гг . обвинили в том,
что он был подкуплен Периклом, и ему опять же пришлось удалить-
ся. Подозрения в измене, возможно, были не беспочвенными; во вся-
ком случае, уже вскоре Клеандрид оказался не где-нибудь, а в Фури-
ях, основанных как форпост именно афинского влияния в Великой
Греции, и стал в этой молодой колонии ведущим военачальником1.
Лисандр, этот «гармост гармостов» (рискнем употребить подоб-
ное выражение, по аналогии с известным титулом «царь царей»), на-
сколько можно судить, лично был, в отличие от своих подчиненных,
полным бессребреником и оставался таковым до конца жизни. Ему
было свойственно не корыстолюбие, а честолюбие и властолюбие
в гипертрофированной форме (в предыдущей главе говорилось, как
прижизненный культ этого «сверхчеловека» предвосхищал некото-
рые черты эллинистического менталитета).
Как бы то ни было, с далеко зашедшей коррупцией зарвавшихся
гармостов Лисандр явно боролся в далеко не достаточной степени.
Прозвучит парадоксом, но от того не станет менее верным сужде-
ние о том, что спартанская гегемония, установившаяся на рубеже
V–IV вв. до н. э ., на самом деле нанесла Спарте больше ущерба, чем
принесла ей блага. Именно после победы над Афинами в Лакедемон
хлынули — в качестве добычи — богатства, дотоле ей чуждые. Это,
безусловно, подрывало «ликургов космос» с укоренившимся в нем
суровым и простым образом жизни. Шатались те устои, на которых
испокон веку стоял странный и великий полис на юге Пелопоннеса.
Мы уже видели, что многие видные спартанцы прельстились быст-
рым, не требующим особых трудов обогащением. Деньги проникли
в обиход Спарты, и впервые за несколько веков истории этого госу-
дарства (речь идет о периоде с самых «Ликурговых» реформ) в нем
началось имущественное расслоение.
Известный закон эфора Эпитадея был принят как раз вскоре по-
сле 400 г . до н . э., а этим законом допускались довольно значительные
послабления в праве земельной собственности. Ранее одним из тех
«столпов», на которых держалась Спарта, была четко организован-
1
О деятельности Клеандрида в Фуриях см.: Wonder J.W. The Italiote League: South Ital-
ian Alliances of the Fifth and Fourth Centuries BC // ClA. 2 01 2 . Vol. 3 1 . No 1. P. 12 8 –151 .
366 Часть IV. На пороге нового мира
ная система неотчуждаемых участков земли, находившихся во владе-
нии отдельных спартиатов. Закон Эпитадея давал не то чтобы полную
свободу в распоряжении этими наделами; но он, по крайней мере, по-
зволял официально дарить их — при жизни или в завещании — ли-
цам, не являющимся наследниками. Это уже меняло весьма многое.
Сколь часто в жизни самых разных обществ «дар» является лишь
замаскированной формой сделки купли-продажи1! Относительно за-
кона Эпитадея в науке идет дискуссия; не все даже склонны призна-
вать историчность как самого документа, так и инициировавшего его
лица. Указывают на то, что прилагательное
(дорийский ва-
риант общегреческого
) означает «подходящий, полезный,
выгодный»2; предполагают в связи с этим, что в спартанском обиходе
говорили о каком-то «полезном» законе, а со временем он в устной
традиции трансформировался в закон «полезного» (т. е. Эпитадея).
Если это так, то у нас уже есть повод остановиться и задумать-
ся. Получается, что в начале IV в . до н . э . среди спартиатов были та-
1
Кстати, как раз в современной России ситуация иная . У нас за акт дарения недви-
жимости берутся значительно бóльшие налоги, чем за акт ее продажи. В результате часто
бывает (в противоположность Спарте рассматриваемой эпохи), что дарение оформляется
как некая фиктивная сделка, якобы с выплатой денег (которые на самом деле, разумеется,
не выплачиваются).
2
Строго говоря, фигурирующее в источниках имя пресловутого эфора —
;
но его прямая связь с рассматриваемым прилагательным несомненна. Наверное, имеет
значение и тот факт, что никакой другой носитель имени «Эпитадей», кроме пресловутого
эфора, не зафиксирован ни в Спарте, ни даже вообще на Пелопоннесе (см.: A Lexicon of
Greek Personal Names / Ed. by P . M . Fraser, E . Matthews. Vol. 3A: The Peloponnese, Western
Greece, Sicily and Magna Graecia. Oxf., 2001 . P . 1 49). Это тоже кажется подозрительным,
учитывая то, что именной фонд в греческих полисах складывался из совокупности семей-
ных ономастических комплексов, в которых прослеживается континуитет (подробнее см .:
Суриков И.Е. Новые наблюдения в связи с ономастико -просопографическим материалом
афинских остраконов // ВЭ. Вып. 3 . М ., 2009 . С . 1 0 2 –127). Иными словами, имя не могло
появиться «ниоткуда», как это столь часто встречается в современной практике имянаре-
чения, когда каждый по большей части абсолютно «из головы» придумывает, как назвать
своего ребенка. Однако не можем в данной связи не упомянуть, что для периода ок . 4 2 5 г.
до н. э . и з ве с т е н некий спартанец Эпитад (
). Его упоминает Фукидид (IV. 8 . 9 и др.).
Так что, может быть, никакой серьезной проблемы и не возникает. Скорее, напрашивается
вопрос: а не одно и то же ли лицо перед нами? Приходится на этот вопрос дать отрицатель-
ный ответ: Эпитад возглавлял героический спартанский отряд, который сражался против
афинян на Сфактерии и в конце концов был вынужден сдаться (о кампании в целом см .:
Rubincam C. The Topography of Pylos and Sphakteria and Thucydides’ Measurements of Dis-
tance // JHS. 2 00 1 . Vol. 1 2 1 . P. 77 –90). Клеон устроил из всего этого крайне выигрышное для
него зрелище, с вывешиванием на стене Акрополя взятых в битве спартанских щитов (Lipp-
man M., Scahill D., Schultz P. Knights 843 –59, the Nike Temple Bastion, and Cleon’s Shields
from Pylos // American Journal of Archaeology. 2 0 0 6. Vol. 1 1 0 . No 4. P. 5 51 –563). Однако сам
Эпитад еще до пленения предпочел последовать старинному спартанскому закону и погиб
в битве (Thuc. IV. 3 8 . 1). Эпитадей мог быть потомком Эпитада (возможно, даже сыном:
разница в возрасте между ними — к а к раз в поколение).
367 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
кие, которые находили полезным фактически покончить с общиной
гомеев («равных» или даже «одинаковых»1). Вне всякого сомнения,
таковыми являлись представители элиты, различными путями «про-
двинувшиеся» наверх.
Спартиаты перестали быть равными во всем. Не рискнем сказать,
что до того в их полисе вообще не было богатых и бедных; не в мире
же утопии они жили. На основе спартанского бытия создавалось не-
мало утопий — и в античности, и позже2, — но те, кто это бытие собой
воплощал, мыслили уж точно не утопически. Однако ранее в земле
спартанской считалось приличным скрывать богатство и демонстри-
ровать бедность (вспомним те же рваные плащи, «черную похлебку»
и т . п.) . С какого-то момента система ценностей совершила поворот
буквально на 180 градусов. И это, конечно, было мощным ударом по
консолидации гражданского коллектива Спарты; ход событий с пол-
ной неизбежностью вел к падению — буквально через несколько де-
сятилетий — е е хваленого величия.
На процесс, проходящий перед нашими глазами, можно, впрочем,
посмотреть и с другой стороны. Мы в свое время3 предложили следу-
ющую типологию греческих полисов: полисы архаические и полисы
классические. Подчеркиваем, что в эти категории здесь вкладывает-
ся не столько хронологический, сколько именно стадиально-типоло-
гический смысл. Иными словами, даже и в классическую эпоху в эл-
линском мире вполне можно было встретить полисы, оставшиеся еще
на «архаической» стадии и не продвинувшиеся на «классическую».
Спарта долгое время находилась в числе таковых.
Если в Афинах процесс превращения архаического полиса в клас-
сический шел уже приблизительно с последней трети VII в . до н . э.
1
Термин «гомеи» (
) часто переводят как «равные», что не вполне верно (вообще-
то «равные» —
). Буквально
— «подобный», congruens. Но «община подобных»
как-то не очень хорошо звучит. Парадоксальный, но, как нам кажется, довольно удачный
вариант предложил А. В . Зайков:
— «одинаковые» (Зайков А.В. Спартанская общи-
на одинаковых в аспекте сословной семантики // Историческая наука на рубеже веков .
Екатеринбург, 2000. С. 3 1 5 –321). В сущности, спартанская внутренняя политика с како-
го-то момента ориентировалась на то, чтобы сделать всех граждан именно одинаковыми.
2
Еще в XVIII в . Ж. -Ж. Руссо — а он был едва ли не самым демократически настроен-
ным из мыслителей своего времени — го в орил: «спартанцы — с к орее полубоги, чем люди»
(цит. по : Маринович Л.П. Античная и современная демократия: новые подходы. М ., 2001 .
С. 5–6). В связи с образом Спарты как основой для всяческих утопий см ., в частности, из -
вестные труды: Ollier F. Le mirage spartiate: Étude sur l’idéalisation de Sparte dans l’antiquité
grecque. Vol. 1 –2 . L yon; P., 1933–1943; Tigerstedt E.N . The Legend of Sparta in Classical An-
tiquity. Vol. 1 –2 . Stockholm, 1965 –1978.
3
Кажется, впервые в работе: Суриков И.Е . Греческий полис архаической и классиче -
ской эпох // АП. С. 13 слл . В дальнейшем мы этот тезис не раз повторяли — с той или иной
степенью детализации аргументов. Кажется, он начинает обретать право на существова-
ние (так, с одобрением о нем высказался А . И. Иванчик в письме автору этих строк).
368 Часть IV. На пороге нового мира
и к концу следующего столетия завершился (реформами Клисфена)1,
то Спарта на протяжении V в. до н . э . еще продолжала вполне отно-
ситься к архаическому типу полисной государственности. В ней пе-
реход к классическому полису начался как раз после окончания Пе-
лопоннесской войны. Это произошло как в силу объективных причин
(таков был общий вектор развития), так и под влиянием ряда кон-
кретных привходящих обстоятельств, сыгравших роль катализатора.
Так, установление спартанской гегемонии в результате победы над
Афинами, включение в сферу контроля Спарты большого количества
новых регионов — все это приводило к тому, что «трещал и лопал-
ся» тот «железный занавес», которым Лакедемон отгородил себя от
окружающего мира. Процессы, искусственно заторможенные созда-
телями «ликурго-хилонова» строя, вырвались из-под спуда и пошли
полным ходом.
А ведь трансформация такого рода — из архаического полиса
в классический, — судя по всему, была просто невозможна без кри-
зисных явлений. Вспомним, что в Афинах VI в . до н. э . был практиче-
ски целиком наполнен междоусобными смутами. Теперь аналогич-
ный путь (хотя, разумеется, со своими особыми нюансами) предсто-
яло проделать Спарте2.
* * *
Буквально через несколько лет после Пелопоннесской войны
большинство греческих полисов (в том числе и тех, которые ранее
являлись верными союзниками лакедемонян) с полной ясностью осо -
знали, что избавление от «ига Афин» принципиальных улучшений не
принесло. Оказывалось, что спартанское владычество вряд ли легче
былого афинского. Политика, которую проводили в Элладе спар-
танские власти эпохи Лисандра, была какой-то совсем уж негибкой
и «топорной», опирающейся на грубую военную силу. Не могло не
сложиться впечатление, что некоторые методы господства — чрез-
мерный нажим на союзные государства, жесткий и откровенный
диктат им своей воли — были заимствованы спартанцами у побеж-
денных афинян, но при этом доведены до еще бóльших крайностей.
1
Эволюция афинского полиса проходила и дальнейшие стадии. В течение V в. до н . э .
Афины настолько изменились, что не подпадали уже даже под определение «классическо-
го полиса», являя, по сути, следующую ступень в трансформации полисной государствен-
ности. Но здесь об этом не место специально говорить. Подробнее см .: Суриков И.Е. Гре-
ческий полис ... С. 17.
2
См. подборку свидетельств источников о кризисных явлениях в Спарте рассматрива-
емого периода: Печатнова Л.Г. Кризис политической системы в Спарте в конце V — н ач а-
ле IV в . // Антология источников по истории, культуре и религии Древней Греции. СПб.,
2000. С. 273–291 .
369 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
Тяжел был афинский форос, но вот до института гармостов даже
и афиняне не додумались. Да и оный форос афинский был реально
тяжел (для подавляющего большинства членов Архэ) начиная с вре-
мен «ястреба» Клеона. Предшествовавшие же деятельности этого
демагога ставки фороса, установленные еще Аристидом при созда-
нии Делосского союза, расценивались в основном как «справедли-
вые» и умеренные1.
Согласно весьма распространенному мнению (его уж точно мож-
но встретить почти в любом учебнике), Спарта повсюду насаждала
олигархические режимы, а Афины — демократические. Но это рас-
пространенное мнение на деле представляет собой крайне грубую
схему. Что касается Спарты — таковая политика относится только
и всецело к «Лисандровой» Спарте. Но даже применительно к Афи-
нам подобная постулируемая линия не может быть признана безого-
ворочно соответствующей действительности. Прекрасно известно,
что не во всех полисах, входивших в Афинскую архэ, установилась
демократия. В таком влиятельном государстве, как Самос (фактиче-
ски втором по значению в симмахии после самих Афин), долгое время
у власти стояла олигархия, и афиняне относились к этому совершен-
но спокойно — до тех пор, пока самосцы не подняли свое антиафин-
ское восстание 440–439 гг. до н. э . И только после этого самосские
олигархи были отстранены от кормила правления2: как видим, не по
каким-либо принципиально-идеологическим соображениям, а по
конкретно-политическим причинам. Приходится настойчиво повто-
рять: афино-спартанское противостояние V в . до н. э . представляло
собой не «борьбу систем» (такое его видение обусловлено ложной
аналогией с ситуацией в мире второй половины XX в ., с «холодной
войной»), а борьбу за гегемонию в Элладе.
Известно даже несколько случаев, когда в Архэ входили города,
возглавляемые тиранами3. Судя по всему, пребывание полиса в этом
союзе и сохранение в полисе тиранического или олигархического
правления не были вещами абсолютно несовместимыми. Все зави-
село от того, насколько тиран или олигархи были послушны воле
Афин, умели найти с ними «общий язык».
Мы слишком мало знаем (или даже вообще ничего не знаем) об
истории государственных устройств в подавляющем большинстве
1
См.: Суриков И.Е. Аристид «Справедливый»: политик вне группировок // ВДИ. 2 0 0 6 .
No 1. С. 43–44.
2
Об этих событиях см.: Shipley G. A History of Samos 800–188 B . C. Oxf., 1987. P . 1 15 ff.
3
Виноградов Ю.Г . Политическая история Ольвийского полиса VII–I вв. до н . э .: Исто-
рико-эпиграфическое исследование. М ., 1989 . С. 1 33; Суриков И.Е. Очерки об историопи-
сании в классической Греции. М., 2011 . С. 4 3 3 .
370 Часть IV. На пороге нового мира
полисов, входивших в Архэ (сколь часто приходится горько сожа -
леть, что до нас не дошел огромный цикл аристотелевских «Поли-
тий» — з а единственным исключением «Афинской»!). Но то, что нам
все-таки известно, позволяет сделать вполне определенный вывод
о симмахии как пестром конгломерате различных политических си-
стем, среди которых преобладали олигархии и умеренные демокра-
тии; и притом, кажется, среди этих систем не имелось ни одного слу-
чая демократии такого же радикального типа, как в Афинах (послед-
няя, как известно, вообще была уникальной в греческом мире)1.
Вернемся к Спарте. Действительно ли она всегда и повсюду под-
держивала олигархов как «идейно близких»? Во-первых, как мы уже
отмечали в другом месте2, саму Спарту нельзя считать олигархией —
или, по самой меньшей мере, типичной олигархией. Во-вторых, не все
государства Пелопоннесского союза имели олигархическое государ-
ственное устройство. Так, среди полисов Аркадии встречались демо-
кратические (в том числе сильная Мантинея). Даже в рамках одного
отдельно взятого города могли происходить перевороты, в ходе ко -
торых демократия сменяла олигархию и наоборот3.
Правда, в ходе Пелопоннесской войны Спарта действительно
поддерживала в тех полисах, где шла внутриполитическая борьба, по
большей части олигархические группировки (а те, соответственно,
платили ей взаимностью). Этот тезис, исключительно популярный
в литературе, восходит, насколько можно судить, к Фукидиду. Ве-
ликий историк прямо или косвенно высказывает его неоднократно:
как в общей форме, в своих теоретических размышлениях (например:
Thuc. I . 19; III. 82. 1; V . 31. 6; V . 81. 2; перечень такого рода примеров
можно было бы еще и приумножить), так и через демонстрацию на
конкретных примерах (см. ос обенно выразительный эпизод стасиса
на Керкире, Thuc. I II. 7 0 sqq.) . Далеко не все суждения Фукидида так
безукоризненно-объективны, как часто «по старинке» считается4,
и в максимальной степени это как раз касается того, что он говорит
1
В другом месте (Суриков И.Е. Греческий полис ... С . 1 6 –17) мы вообще предлагаем
выделять классические Афины в качестве единственного (или почти единственного) образ-
ца отдельного типа полиса — «модернизированного полиса» (в целом наша типология по -
лисов предполагает их деление на архаические и классические, но Афины в период своего
высшего расцвета не вписываются даже во вторую из этих категорий).
2
АГ-1. С. 226 слл.
3
Достаточно вероятно, что на протяжении V в . до н . э . н е ск о л ьк о раз такие переворо-
ты случались в Мегарах (
// . 19 87. . 5 .
. 5 9 –73).
4
Для освещения вопроса об абсолютной объективности Фукидида как некой мнимой
реальности см ., в частности, важные работы: Badian E. From Plataea to Potidaea: Studies
in the History and Historiography of the Pentecontaetia. Baltimore, 1993; Will W. Thukydides
und Perikles: Der Historiker und sein Held. Bonn, 2003 .
371 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
о Спарте: все-таки он был горячим афинским патриотом. Но дан-
ное конкретное суждение, видимо, следует признать отражающим
истинное состояние дел.
В результате из работы в работу повторяются известные слова:
«В каждом городе вожди народной партии призывали на помощь
афинян, а главари олигархов — ла кедемонян» (Thuc. III. 82. 1)1. Од-
нако возьмем на себя смелость утверждать, что и описанная здесь
ситуация обусловливалась со стороны Спарты не абстрактно-идей-
ными, а вполне прагматическими соображениями. Если брать все
три типа реально существовавших тогда политических устройств
(демократия, олигархия, тирания), именно полисы, представлявшие
вторую из этих форм, выглядели наиболее надежными партнерами,
с которыми можно было иметь дело. Тирании, согласно твердому
убеждению древнегреческих политических теоретиков и практиков,
был имманентно присущ произвол; на тирана никогда нельзя было
вполне положиться, он мог в любой момент отказаться от собствен-
ных же обещаний. Парадоксальным образом в чем-то аналогичные
характеристики были свойственны и власти демоса, в крайних слу-
чаях превращавшегося в некоего «коллективного тирана». В демо-
кратическом полисе, в силу понятного закона ротации, на верши-
не власти каждый или почти каждый год могли оказываться новые
лица, вполне способные заявить, что они не несут никакой ответст-
1
Кажется, не излишним будет небольшой экскурс на тему «античность и современ-
ность». Обратим внимание на лексику, употребляемую переводчиком (Г. А. Стратанов-
ским). Демократические лидеры тут названы «вождями» (слово с заведомо позитивной
окраской, — в о всяком случае, в советское время, когда делался этот перевод; ведь и Ле-
нина всегда именовали вождем), а олигархические — «главарями» (лексема, окраска ко-
торой, напротив, заведомо негативна). А что в оригинале? Да ничего подобного. В первом
случае говорится о «простатах демоса» (
), во втором —
просто о «немногих» (
). Использована нормальная политическая термино-
логия того времени, без каких -либо эмоциональных оценок. Вот ведь как можно было
«препарировать» текст античных авторов, посредством небольших и, на первый взгляд,
незначительных подмен вкладывая в сочинения направленность, которая на самом деле им
была чужда! Фукидида целиком в оригинале у нас мало кто читал (мы честно признаемся,
что не принадлежим к числу этих немногих избранных); пользуются обычно именно пере-
водом Стратановского — к а к последним по времени. В результате уже на уровне чтения
источника закладывалась некая предвзятость в восприятии автора — ка к его субъектив-
ных взглядов, так и объективных реалий, которые он описывал . И эту предвзятость, укоре-
нившуюся еще в студенческую пору, так трудно потом искоренить... Приведем уж заодно
другой пример с тем же Стратановским. Herod. II I . 3 9: Поликрат Самосский «стал вла -
дыкой острова, подняв народное восстание». Так у переводчика. А у Геродота — просто
, без каких -либо упоминаний о народном восстании . Этот, с позволения сказать,
пассаж, случалось, приводили в свою пользу те отечественные авторы, которые считали
архаических тиранов выразителями воли демоса. На этот последний пример обратил наше
внимание С. Г . Карпюк. См. к тому же эпизоду: Лаптева М.Ю. У истоков древнегреческой
цивилизации: Иония XI –VI вв . до н. э . СПб., 2009. С. 3 5 1.
372 Часть IV. На пороге нового мира
венности за решения, принятые их предшественниками. Совсем иное
дело — о лигархия, выступающая контрастом к двум вышеописан-
ным случаям: правление более или менее узкой, компактной группы
элиты, когда власть на протяжении длительного периода оставалась
в руках одних и тех же семей, чем обеспечивалась преемственность
политической линии.
Одним словом, спартанцы, как нам представляется, жили, говоря
в наиболее общей форме, по принципу «В чужой монастырь со сво-
им уставом не ходят» и, пожалуй, придерживались этого принципа
более последовательно, нежели какая-либо другая из ведущих сил
эллинского мира. Логика (и, мы бы даже сказали, идеология — е с ли
это можно назвать идеологией, а почему бы и нет?) их была такова:
мы живем так, как нам нравится, и пусть другие живут так, как нра-
вится, — до тех пор, пока поведение этих «других» не начнет стано-
виться опасным для нас.
Так было до «эпохи Лисандра»... А потом все изменилось корен-
ным образом. И это тоже, конечно, было симптомом кризиса спар-
танского полиса как некой системы. Ведь системный кризис именно
в том и заключается, что, в частности, основные компоненты систе-
мы перерождаются — порой в собственную противоположность1.
Лисандр буквально во всем был человеком, ни в малейшей степени
не напоминавшим «нормального», традиционного спартиата. Навер-
ное, не случайно в античности сложилась традиция (с фактологиче-
ской точки зрения, конечно, ложная), согласно которой он якобы яв-
лялся по рождению неполноправным мофаком2; в нем инстинктивно
ощущалось что-то чуждое духу спартиатского «ликургова космоса».
Лисандр больше, чем кто-либо, может претендовать на «геро-
стратовы лавры» губителя, разрушителя величия Спарты (несмотря
на то, что при нем этот полис стоял, казалось бы, на вершине своего
могущества). Да и Эллада в целом именно со времени Лисандра пока-
тилась по «наклонной дорожке кризиса», что, полагаем, не является
случайным совпадением; тут как раз тот случай, когда post hoc est
propter hoc.
1
Фукидид говорит: «Стоя во главе союзников, лакедемоняне... з аботились лишь
о том, чтобы у тех была всегда выгодная для лакедемонян олигархическая форма прав-
ления» (Thuc. I . 1 9). Подозреваем, что эти строки были написаны в последние годы жизни
историка (как известно, его труд создавался и видоизменялся на протяжении нескольких
десятилетий, причем так и остался незаконченным) и уже под впечатлением «лисандро-
вых» порядков. Применительно к периоду до 405 –404 гг. до н. э . данная фраза в ее столь
категоричной форме выглядит преувеличением.
2
О статусе мофаков см.: Печатнова Л.Г. Спартанские мофаки // Античный полис:
Проблемы социально-политической организации и идеологии античного общества. СПб.,
1995. С. 8 9 –103 .
373 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
Лисандр, повторим снова и снова, — этакий «сверхчеловек»,
в полной мере ранний предтеча эллинизма. Не то чтобы он был пер-
вым и единственным в подобном духе; в Спарте у него имелись пред-
шественники (прежде всего — Клеомен I, можно назвать и регента
Павсания). Но в полной мере именно он воплотил в себе этот — с о -
вершенно особый для того времени (и, главное, никак не спартан-
ский) тип политика.
Любые проявления непокорности полисов подавлялись теперь
Спартой, как еще недавно подавлялись Афинами. Так, в 400 г. до н. э .
спартанское войско во главе с царем Агидом II разгромило Элиду,
вторгшись даже на территорию священной Олимпии, куда было ка -
тегорически запрещено входить с оружием в руках1. Все это вполне
закономерно вскоре привело к нарастанию антиспартанских настро-
ений во всем греческом мире.
Ухудшились и отношения Спарты с державой Ахеменидов. Как
известно, на последнем этапе Пелопоннесской войны Спарта в об-
мен на персидскую финансовую помощь, позволившую ей снарядить
и содержать сильный флот (что в конечном счете и обусловило ее
победу над Афинами), сделала крупную дипломатическую уступку
«Великому царю»: обещала после наступления мира возвратить под
его власть греческие города Малой Азии, когда-то уже контролиро-
вавшиеся персами, но уже много десятилетий как утраченные. Такой
возврат предусматривался спартано-персидскими договоренностя-
ми.
Но теперь, взяв на себя бремя гегемона Эллады, Спарта не мог-
ла не сознавать, что это означает и серьезную моральную ответст-
венность, в частности, обязательство защищать «подопечных» от
внешних врагов, и прежде всего от персов2. Поэтому с возвратом ио-
нийских полисов она отнюдь не спешила и, судя по всему, хотела до-
биться, чтобы такая акция вообще не произошла. Подозреваем, что
размещение в городах этого региона спартанских гарнизонов с гар-
мостами преследовало цели не только внутриполитические (поддер-
жку олигархий), но и внешнеполитические — именно попытку предо-
твратить их захват Ахеменидами.
Превратившись в противника Персии, Спарта действовала внача-
ле окольным путем. В 401 г. до н . э . спартанские власти фактически
1
Sordi M. Il santuario di Olimpia e la guerra d’Elide // CISA. 1 9 84 . Vol. 1 0 . P . 2 0–30;
Kyle D.G. “The Only Woman in All Greece”: Kyniska, Agesilaus, Alcibiades and Olympia // JSH.
2003. Vol. 3 0. No 2 . P. 18 3 –203 . В этой статье весьма удачно освещен весь контекст тогдаш-
них отношений между Спартой и Олимпией.
2
См. к проблеме: Рунг Э.В. Спарта и проблема малоазийских греков // АВ. Вып. 3.
Омск, 1995 . С . 1 14 –120 .
374 Часть IV. На пороге нового мира
поддержали (хотя и косвенно, негласно) мятеж Кира Младшего. Кир,
брат правившего тогда персидского царя Артаксеркса II, находил-
ся в рассматриваемое время в Малой Азии, где занимал ряд важных
постов1, относительно сущности которых идет дискуссия. Ясно, во
всяком случае, что лицо столь высокого происхождения не могло яв-
ляться обычным сатрапом наряду с такими людьми, как действовав-
шие тогда же и в тех же местах Тиссаферн, Фарнабаз и др. Вероятнее
всего, что важнейшей составляющей властных полномочий Кира был
статус карана, являвшийся, как доказывает Э. В . Рунг2, более высо-
ким, нежели статус сатрапа. Этот статус ассоциировался прежде
всего с функциями командующего. Тем не менее Кир — человек та-
лантливый и пассионарный — воспринимал даже такое положение
как опалу и почетную ссылку. Считая, что он имеет, как минимум,
не меньшее право на престол, чем старший брат, он задался целью
свергнуть Артаксеркса, дабы воцариться самому.
Кир производил на греков чрезвычайно приятное впечатление.
Он слыл филэллином, причем, похоже, был таковым не только в гла-
зах своего греческого окружения (люди часто склонны принимать
желаемое за действительное), но и на самом деле. Во всяком случае,
о многом говорит уже тот факт, что любимой наложницей персид-
ского царевича была гречанка Аспасия (из ионийской Фокеи). Весь-
ма характерно, кстати, ее имя — такое же, как у знаменитой подру-
ги Перикла (которая ведь тоже происходила из Ионии, из Милета).
По некоторым сведениям (Plut. Pericl. 24; ср. Aelian. Var. hist. X II. 1),
на самом деле ее звали Мильто, а в Аспасию ее переименовал Кир.
Впрочем, неясно, насколько этой информации можно доверять: из
нее вытекало бы, что Кир очень уж почитал Перикла, а это вряд ли
возможно. Перикл не был особенно прославленным деятелем вплоть
до появления труда Фукидида, и репутация его была весьма далека
от однозначно-положительной. То же самое можно сказать (и даже
a fortiori) об «Аспасии Старшей». Вполне вероятно, что две женщины
были просто тезками. В принципе, имя Аспасия («ласковая»), види-
мо, было популярным в среде гетер.
То, что Кир, готовя свое предприятие, приступил к набору круп-
ного отряда греческих наемников, могло объясняться и его филэл-
линскими чувствами, но скорее диктовалось более прагматичными
1
В связи с позицией Кира, безусловно, важна статья: Ruzicka S. The Politics of Persian
Autocracy, 424–334 B .C. // AT. P . 2 2 4–237.
2
РунгЭ.В.
/kārana в военно -административной системе Ахеменидской импе-
рии // Иран и античный мир: Политическое, культурное и экономическое взаимодействие
двух цивилизаций. Казань, 2011 . С. 1 8: «Каран... в Ахеменидской империи занимал долж-
ность рангом выше сатрапа».
375 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
соображениями. Превосходство гоплитов-эллинов над любыми ины-
ми воинами было, конечно, прекрасно известно на Востоке еще с ар-
хаической эпохи. Впрочем, помимо этих знаменитых «Десяти тысяч»
(на самом деле их насчитывалось несколько больше), в распоряже-
нии Кира имелось и «варварское» войско, в несколько раз превосхо-
дившее по численности греческий контингент.
Командиром последнего и человеком, который непосредствен-
но занимался вербовкой наемников, стал известный нам спартиат
Клеарх. Его солдаты были представителями различных полисов, но
личность и происхождение главы отряда являлись, конечно, весьма
важными факторами. Учитывая спартанскую дисциплину, совершен-
но исключено, что Клеарх действовал чисто на собственный «страх
и риск», не ориентируясь на позицию властей своего государства.
Разумеется, акция готовилась с ведома Спарты и при ее содействии.
В Лакедемоне к Киру относились с симпатией, помнили благодеяния,
которые он в последние годы Пелопоннесской войны оказывал имен-
но спартанской стороне.
На походе Кира в рамках данной книги, разумеется, нет смы-
сла подробно останавливаться1. Мятежная армия беспрепятственно
продвинулась во внутренние области Персии, чуть ли не до Вави-
лона. Решающее сражение с силами Артаксеркса при Кунаксе было
греками Клеарха выиграно, но в битве погиб сам Кир, что сделало
всю экспедицию бессмысленной, и наемникам пришлось возвращать-
ся, с боями и тяжелыми лишениями пробиваясь к Черному морю.
При всем том, однако, данная кампания стала первым случаем, ког-
да вооруженные эллины зашли так далеко в глубину Ахеменидской
державы. Этот «анабасис» продемонстрировал всем в Греции, что
с персами можно победоносно бороться и на их собственной терри-
тории, в самом «сердце» их страны, а не только на границах, напри-
мер, в бассейне Эгейского моря, на Кипре и т . п.
Поход «Десяти тысяч» принадлежит к числу тех немногих собы-
тий античной истории, о которых мы знаем с редкостно большой сте-
пенью детализации. Причина подобного положения дел, конечно же,
в том, что «летописцем» похода стал такой первоклассный писатель,
как Ксенофонт, оказавшийся в числе его участников, причем совер-
шенно сознательно — он уже тогда был лаконофилом. Собственно,
мы упомянули о самом факте «анабасиса», в числе прочего, и из-за
Ксенофонта, чья судьба в дальнейшем окажется связанной с судьбой
Агесилая.
1
См. х о т я бы: Dalby A. Greeks Abroad: Social Organisation and Food among the Ten
Thousand // JHS. 1 99 2 . Vol. 1 12 . P. 16 –30; Lee J.W .I . A Greek Army on the March: Soldiers and
Survival in Xenophon’s Anabasis. Cambridge, 2008 .
376 Часть IV. На пороге нового мира
Если бы авантюра с Киром Младшим удалась, спартанцы име-
ли бы на ахеменидском троне благорасположенного к ним и, более
того, лично обязанного им правителя. Скорее всего, тогда и вопрос
о возвращении персам малоазийских полисов удалось бы как -нибудь
«замять», найти взаимоприемлемое решение проблемы. Теперь же
подобный вариант отменялся. В 399 г. до н. э . начались открытые во-
енные действия между Спартой и Персией в Малой Азии. Как раз
тогда на историческую сцену впервые и выступил герой этой главы.
* * *
Долгое время из двух спартанских царских династий Еврипонти-
ды находились как бы в некоторой тени по сравнению с Агиадами. Во
второй половине VI — первой половине V в . до н . э . наиболее яркие
личности в истории Спарты имели именно агиадское происхождение:
Клеомен I, Леонид I (герой Фермопил), регент Павсаний... Престол
же Еврипонтидов в эту эпоху занимали вначале неудачник Демарат,
в конце концов низложенный по инициативе Клеомена и укрывшийся
в Персии, а затем Леотихид II — откровенная креатура того же Кле-
омена, на протяжении почти всего своего правления остававшийся
послушным орудием этого своего соправителя, а затем его преемни-
ков. Похоже, в конце жизни Леотихид попытался-таки освободиться
от такой зависимости, но ничем хорошим для него это не закончи-
лось. Его обвинили в получении взятки, и он тоже стал изгнанником.
Затем, однако, ситуация изменилась. Во второй половине V в . до
н. э . ка к раз архагеты из Агиадов оказывались заурядными, мало чем
прославившимися людьми. Плистоанакт, сын регента Павсания, царст-
вовал на протяжении весьма длительного срока (458–408 гг . до н. э .), но
что о нем можно сказать? В 446 г. до н. э . (в конце Малой Пелопоннес-
ской войны) он оказался втянут в ту же некрасивую историю, что и упо-
минавшийся выше Клеандрид. Заподозренный в том, что он был под-
куплен Периклом, Плистоанакт вынужден был покинуть родной полис.
Его изгнание продолжалось примерно два десятилетия, причем —
обратим внимание на небезынтересный нюанс — за все это время на
его место не вступил никакой преемник. Получается, что, несмотря
на физическое отсутствие царя, его трон не считался вакантным;
и уже в период Пелопоннесской войны (в 427/426 г. до н . э.) Плисто-
анакт получил разрешение возвратиться1. Впрочем, его положение
1
По официальной версии, причиной его помилования послужил приказ Дельфий-
ского оракула (Thuc. V. 16). Однако позволительно подумать и о неких скрытых мотивах,
стоящих за этим решением. Можно высказать (безусловно, в сугубо гипотетичной фор-
ме) вот какие соображения. В 427 г. до н . э . ск о нч а лс я еврипонтидский царь Архидам; его
сменил Агид II . И буквально вскоре после этого происходит возвращение Плистоанакта!
377 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
оставалось несколько шатким (Thuc. V . 17. 1). Плистоанакт известен
как главный со спартанской стороны инициатор мирного договора
421 г . до н. э . («Никиева мира»); в дальнейшем о его деятельности
почти ничего не слышно. Плистоанакту наследовал царь Павсаний,
которого мы уже встречали в предыдущем изложении в качестве од-
ного из тех представителей лаконской элиты, которые были крайне
недовольны возвышением Лисандра и старались ему так или иначе
противодействовать. О Павсании будет упоминаться и в дальнейшем.
Пока заметим, что выдающимися полководческими способностями
он, насколько можно судить, не обладал.
Так сложилась судьба Агиадов на рассматриваемом хронологи-
ческом отрезке. А что же с Еврипонтидами? Их род, напротив, дал
в это время ряд деятелей гораздо более крупного масштаба. Об Ар-
хидаме II, внуке и преемнике Леотихида1, безусловно, слышал каж -
дый, кому доводилось хоть что-то читать по истории классической
Греции. Такая известность его имени связана в первую очередь с тем,
что начальный период Пелопоннесской войны традиционно назы-
вают Архидамовой войной. Неясно, впрочем, насколько такая честь
справедлива. Действительно, первыми кампаниями Спарты в этом
вооруженном конфликте руководил именно Архидам; но ведь уже
на 427 г. до н . э . приходится его кончина.
На самом деле значительно бóльшую роль в Пелопоннесской вой-
не сыграл следующий Еврипонтид — Агид II, старший сын Архидама
(от первого брака). Военные действия продолжались — пусть и с пе-
рерывами — 27 лет, и на протяжении 23 из них именно Агид факти-
чески являлся главнокомандующим сухопутными силами Пелопон-
несского союза . Его роль в греческой истории последней трети V в .
Нам это не кажется случайным совпадением. Архидам (он тоже царствовал весьма долго,
см. ниже), похоже, находился в недружественных отношениях с соправителем. Возможно,
он способствовал его изгнанию в 446 г. до н. э . (и уж во всяком случае, не воспрепятство-
вал оному). После смерти Архидама его сын, не имевший столь же неприязненных чувств
к Плистоанакту, пошел на урегулирование конфликта. В конце концов, его должна была
смущать ненормальная ситуация, когда из двух архагетов только один фактически нахо-
дился в Спарте. Таков один возможный ход мысли. Допустимым следует считать и иной:
возвращения Плистоанакта добились как раз противники Еврипонтидов, чтобы молодой,
энергичный Агид, только что пришедший к власти, не остался без «противовеса». Как бы
то ни было, практически несомненно, что событие, о котором здесь идет речь, нужно трак-
товать в контексте некой подспудной борьбы династий, о перипетиях которой мы, к со -
жалению, слишком мало знаем. Как раз в этот период происходил переход приоритетного
влияния от Агиадов к Еврипонтидам.
1
Зевксидам, отец Архидама и сын Леотихида, умер совсем молодым, и получилось
так, что Архидам наследовал непосредственно деду. Когда конкретно это произошло —
вопрос не до конца решенный: называют даты от 476 до 469 г. до н . э. Нас эта хронологи-
ческая проблема здесь совершенно не касается, поскольку данная часть посвящена собы-
тиям другого времени.
378 Часть IV. На пороге нового мира
до н. э . явным образом недооценена. В частности, именно он одержал
крупную победу при Мантинее в 418 г . до н . э., а в 413 г . до н . э. з а -
нял со спартанским гарнизоном Декелею в Аттике, где и оставался
вплоть до окончания войны. Никем не оспаривается, что контроль
пелопоннесцев над Декелеей стал весьма важным фактором, суще-
ственно ослаблявшим позиции афинян в течение почти десятилетия.
После битвы при Эгоспотамах, когда было решено приступить к пол-
ной блокаде Афин, дабы «добить» противника, эту блокаду с суши
осуществлял Агид (с моря — Лисандр).
В 399 г. до н. э . прославленный царь скончался и встал, естествен-
но, вопрос о престолонаследии. В данном случае он был осложнен
тем, что существовали серьезные подозрения относительно законно-
рожденности единственного сына Агида, носившего имя Леотихид.
Пожалуй, даже точнее будет сказать так: практически никто не сом-
невался в том, что настоящий отец этого подростка — Алкивиад. Как
известно, блистательный афинянин в ту пору, когда он подвизался
в Спарте, вступил, пользуясь длительным пребыванием царя в Деке-
лее, в любовную связь с его супругой Тимеей1.
Сам Агид тоже не питал иллюзий относительно своего отцовства.
Долгое время он не допускал Леотихида к себе и не желал признать его
законным, но в конце концов — уже перед самой смертью — все-таки
сделал это. «...Во время последней болезни Агида Леотихид плачем
и мольбами добился того, что царь в присутствии многих назвал его
своим сыном» (Plut. Agesil. 3). Таким образом, возникала коллизия.
С формально-юридической точки зрения трон Еврипонтидов теперь
должен был занять Леотихид. Однако ясно было, что как раз в данном
случае сработает правило: summum ius summa iniuria. С точки зрения
общенравственной «вариант Леотихида» никак не проходил. Тут еще
необходимо учитывать, что в мире греческих полисов этика и полити-
ка никак не составляли отдельных друг от друга сфер (в разительном
контрасте с реалиями нынешнего мира, когда сплошь и рядом встре-
чаешь в теоретических трудах резиньяции на тему «политика не имеет
ничего общего с нравственностью»), они мыслились как нечто единое2.
В Спарте подобная ситуация проявлялась в наиболее яркой форме.
Более того, и политика, и этика находились в неразрывной связи
с религией. И опять же, к Спарте, славившейся своим традиционным
1
АГ-3. С. 196.
2
Вполне закономерно, что главный этический трактат Аристотеля — «Никомахова
этика» — я в ля е т ся по сути своей трактатом политическим (на это постоянно указывает
Н. В . Брагинская в своем великолепном комментарии к Аристотелю; см ., в частности: Бра-
гинская Н.В . Примечания [к «Никомаховой этике»] // Аристотель. Сочинения в четырех
томах. Т . 4 . М ., 1984 . С. 69 3 –694 и др.).
379 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
благочестием1, это относится в первую очередь. Царские династии вос-
принимались как нечто сакральное2 и даже в какой-то степени чуждое
«спартанскому космосу»3. Гомеи-спартиаты прекрасно осознавали,
что сами они — дорийцы, а вот их архагеты — древние ахейцы, Ге-
раклиды4. Допустить, чтобы в правильную преемственность династий
вторгся «чужак» — значило бы, помимо прочего, еще и совершить ко-
щунство по отношению к богам и тем самым навлечь их немилость на
полис в целом. О «религиозном измерении» спора за престолонасле-
дие в Спарте в начале IV в . до н . э . подробнее будет сказано ниже.
Как бы то ни было, в сложившейся ситуации особое значение при-
обретал «наследник второго порядка», каковым являлся младший
(единокровный) брат Агида II. О нем, Агесилае II Великом, теперь
и пойдет речь. Это одна из самых ярких (и, главное, самых харак-
терных) личностей в истории классической Спарты. По мнению ряда
античных авторов, Агесилай был просто самой выдающейся фигурой
за многие века бытия спартанского полиса. Не случайно его, и имен-
но его, наградили эпитетом «Великий» (
).
Из источников жизнь и карьера Агесилая известны очень непло-
хо. Главную роль здесь, конечно, сыграл Ксенофонт — он был лично
знаком с этим спартанским царем, дружил с ним, испытывал к нему
искреннее почтение. Ксенофонт посвятил Агесилаю специальное
произведение, которое и озаглавил его именем. Небольшой трактат
Ксенофонта «Агесилай»5 — первое (или одно из первых) на грече-
ской почве сочинений биографического жанра. Разумеется, это —
1
См. п о этому поводу хотя бы: Goodman M.D., Holladay A.J. Religious Scruples in An-
cient Warfare // ClQ. 1986. Vol. 36. No 1. P. 151 –171.
2
См. об этом типе сакрализации: Суриков И.Е. Status versus charisma: сакрализация
правителя в Греции и греческом мире I тыс. до н. э . / / Сакрализация власти в истории ци-
вилизаций. Ч. 1 –2. М., 2005 . С. 17 сл.
3
Об этой «чуждости» см., в частности: Georges P. Barbarian Asia and the Greek Experi-
ence: From the Archaic Period to the Age of Xenophon. Baltimore, 1994. P. 15 2 –157.
4
Чудовищную по своей бессмысленности полемику в современной историографии
вызвала известная фраза Клеомена I «Я не дориец, а ахеец» (Herod. V. 72). Чего только
не писали по этому поводу! И что одна из спартанских династий (Агиады) претендовала
на аборигенное происхождение (и поэтому, дескать, долгое время была первенствующей
по отношению к «экзогенным» Еврипонтидам); и что спартанские цари стали со временем
претендовать на непосредственную связь с землей, которой они правят... Даже не будем
давать ссылки на литературу, ибо имя ей — л еги о н. А между тем перед нами как раз тот
случай, когда «ларчик просто открывался». Спартанские династии никогда и не причисля-
ли себя к дорийцам, ибо не были таковыми ни в каком отношении . Вся мифологическая
традиция совершенно однозначно повествует, как Гераклиды — а хейцы из Пелопонне-
са — прибыли на север, к дорийцам, возглавили их и с их помощью овладели своей покину-
той родиной. Подчеркнем, что мы говорим тут не о реалиях, а о представлениях.
5
О котором см., например: Dillery J. Xenophon and the History of his Times. L.; N.Y .,
1995. P. 114 ff.
380 Часть IV. На пороге нового мира
энкомий и в качестве такового имеет выраженный панегирический
характер, так что не следует считать данный памятник вполне объ-
ективным и беспристрастным источником по жизни, личности и дея-
тельности знаменитого архагета. И все же значение «Агесилая» для
реконструкции событий, о которых будет говориться в данной главе,
трудно переоценить: все-таки перед нами свидетельства современни-
ка и очевидца. Важное место занимает фигура Агесилая также в са -
мом крупном труде Ксенофонта — в его «Греческой истории».
Что же касается собственно жизнеописаний нашего героя, из ан-
тичной эпохи сохранились, помимо ксенофонтовского, еще два. Не-
большая его биография содержится в сборнике Корнелия Непота,
но она мало что дает принципиально нового по сравнению с более
ранними источниками. Как всегда, гораздо более значима биогра-
фия, принадлежащая перу Плутарха. Последний в своих «Сравни-
тельных жизнеописаниях» в качестве римского «визави» Агесилая
избрал Помпея. Нередко составленные херонейским моралистом
пары «грек — римлянин» выглядят весьма удачными, но вот тут, по-
хоже, не тот случай. С одной стороны, правда, некоторое число черт
сходства между спартанским царем и одним из последних крупных
деятелей Римской республики имеется, но сходство это чисто внеш-
нее, поверхностное и даже, пожалуй, случайное (оба носили прозви-
ще «Великий»; оба окончили жизнь в Египте; в судьбе Агесилая Ли-
сандр сыграл роль, в чем-то аналогичную той, какую сыграл в жизни
Помпея Сулла, который у Плутарха фигурирует как раз в паре с Ли-
сандром). С другой стороны, каких-то по-настоящему существенных
причин сближать двух персонажей мы не видим.
Тем не менее оговорим, что Плутарх и в этой своей работе, как
и практически во всех других, выступает добросовестным и ответст-
венным автором, данными которого без веских резонов пренебрегать
не приходится. Естественно, говорится об Агесилае, о начале его
царствования также в плутарховой биографии Лисандра. Беспреце-
дентно велик (Plut. Mor. 208b — 215a) и раздел об Агесилае в другом
труде Плутарха — «Изречениях спартанцев».
Что же касается антиковедческой литературы, посвященной
Агесилаю, она тоже достаточно обильна. О нем существуют, в част-
ности, и монографические исследования (П. Картледж1, Ч. Гамиль-
тон2); уделяется этому персонажу и место в общих трудах3. Имеется,
само собой, и немалое количество статей, в которых рассмотрены
1
Cartledge P. Agesilaos and the Crisis of Sparta. L., 1987.
2
Hamilton C.D. Agesilaus and the Failure of Spartan Hegemony. Ithaca, 1991 .
3
Например: Bengtson H. Griechische Staatsmänner des 5 . und 4 . Jahrhunderts v . Chr.
München, 1983 . S . 1 8 4 ff .
381 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
различные сюжеты из жизни Агесилая: его политика по отношению
к Олимпии1, его взаимоотношения с другими греческими полко-
водцами той же эпохи2, отражение его деятельности в современной
ему историографической традиции3 и др. Разумеется, мы здесь, как
и в других наших биографических очерках этого цикла, отнюдь не
ставим перед собой задачу дать исчерпывающий (или сколько-ни-
будь близкий к таковому) перечень специальных работ; имеющиеся
указания имеют скорее иллюстративный характер.
Далее, конечно же, с той или иной степенью подробности гово-
рится об Агесилае в любом общем труде по истории Спарты. Что же
касается отечественной историографии, то в ней, кажется, этот по-
литик и полководец не привлекал почти ничьего серьезного внима-
ния. Э . В. Рунг писал о его кампаниях в Малой Азии в 390 -х гг . до н . э.4
Небольшую заметку посвятил Агесилаю автор этих строк5 (ее основ-
ные положения будут воспроизведены и здесь).
* * *
Рождение Агесилая, судя по всему, следует датировать 444 г. до
н. э. (или временем около того). Как мы знаем, он появился на свет
в спартанском царском доме Еврипонтидов и был младшим сыном
Архидама II, матерью же его являлась Евполия, вторая жена Архи-
дама (Plut. Ages. 1). Несмотря на столь высокое происхождение, от-
нюдь не предполагалось, что он когда-либо займет престол, посколь-
ку естественным наследником отца выступал Агид, и в дальнейшем
преемство власти должно было осуществляться именно по его линии.
Надо сказать, что и во внешности Агесилая было мало «царствен-
ного». Выдающимися физическими данными он не отличался. Будущий
славный герой был человеком невысокого роста6, довольно щуплого те-
1
Kyle D.G. Op.cit.
2
Plezia M. Agesilaos und Timotheos: Zwei Staatsmännersporträts aus der Mitte des
IV Jhs. // Illinois Classical Studies. 1 9 8 2. Vol. 7 . No 1 . P . 4 3 –61 .
3
Luppino E. Agesilao re di Sparta: immagine e realtà // L’immagine dell’uomo politico: vita
pubblica e morale nell’antichità. M ilano, 1991. P . 8 9 –107; Schepens G. À la recherche d’Agésilas:
Le roi de Sparte dans le jugement des historiens du IVe siècle av . J.-C . / / REG . 2 0 0 5. Vol. 1 1 8 .
P. 3 1–78.
4
Рунг Э.В. Агесилай в Малой Азии (396–394 гг. до н. э .) // Античность: история
и историки. Казань, 1997. С. 63 –75; Он же. Агесилай против Тиссаферна (битва при Сардах
395 г. до н. э.) // АМА. 2013. Вып. 16. С. 56 –66.
5
Суриков И.Е. Спартанец по преимуществу: некоторые штрихи к биографии Агеси-
лая Великого // Историк в историческом и историографическом времени. Казань, 2013 .
С. 92 –95.
6
Эту черту он унаследовал от матери. «Как сообщает Феофраст, эфоры наложили
штраф на Архидама за то, что он взял себе жену (имеется в виду его вторая жена Ев-
полия. —
И. С.) слишком маленького роста, “ибо, — ск а з ал и они, — о н а будет рожать
нам не царей, а царьков» (Plut. Ages. 2). Спартанцы очень ценили в представителях своих
382 Часть IV. На пороге нового мира
лосложения, да к тому же страдал хромотой от рождения: одна нога
у него была короче другой. Думается, не будь он царским сыном, не
миновать бы ему еще в младенчестве пропасти, куда спартанцы сбра-
сывали детей с уродствами. Впрочем, при всем том Агесилай отличался
силой, мужеством, выносливостью и с юности ни в чем не давал себе по-
слабления. «...Он никогда не выставлял свою хромоту в качестве пред-
лога, чтобы отказаться от какого-либо дела или работы» (Plut. Ages. 2).
Создается впечатление, что какими-то чертами личности (как телесны-
ми, так и духовными) он походил на нашего Суворова.
Наследники спартанских престолов были единственными граж-
данами полиса, традиционно освобождавшимися от суровой
.
Поскольку Агесилай таковым не являлся, он «по полной программе»
прошел эту тяжелую школу подготовки к военной службе. Иными
словами, он воспитывался, как рядовой спартиат, провел свое отроче-
ство в агелах, среди трудностей и лишений. Похоже, при формирова-
нии его характера это обстоятельство оказало скорее позитивное вли-
яние. В дальнейшем Агесилай, даже уже став царем, ни в какой мере
не проявлял таких качеств, как высокомерие, надменность, — качеств,
которые вообще-то спартанским архагетам, ощущавшим свой особый,
уникальный статус «самых знатных людей всей Эллады», были свой-
ственны. Агесилай характеризуется в источниках как человек велико-
душный, приветливый, имевший много друзей и при любой возможно-
сти старавшийся оказать им то или иное благодеяние.
Спартанский царь, окруженный друзьями и к тому же умеющий
дружить1, — случай уже сам по себе не вполне стандартный. Обыч-
но такое лицо еще в статусе престолонаследника становилось некой
«священной коровой»; не участвуя в
, оно просто не имело
фактической возможности обзавестись друзьями и возрастало в гор-
дой и одновременно мучительной изоляции. Это в какой-то степени
напоминает чудовищный статус испанских королей, начиная с Фи-
липпа II2.
царских династий мужественный воинственный вид (ср.: Mitchell L.G. The Women of Ruling
Families in Archaic and Classical Greece // ClQ. 2 01 2 . Vol. 6 2 . No 1. P. 8).
1
О том, как греки классической эпохи ценили дружбу и что они под ней понимали, мы
писали в другом месте: Суриков И.Е . Antiphontea III: Друзья и враги Антифонта (просо-
пографический этюд) // SH. Т. 8 . М ., 2008. С. 67 слл .
2
См. в е сь м а яркий очерк особенностей их быта в книге французского интеллектуала
XIX в .: Сен-Виктор П. де. Боги и люди. М ., 1914 . С. 20 5 слл . Не удержимся уж здесь и от
того замечания, что в истории Европы начала Нового времени Испания XVI–XVII вв . была
настоящей «возродившейся Спартой» — п о целому ряду параметров (колоссальные геге-
мониальные претензии; лучшая на то время сухопутная армия, возглавляемая лучшими же
военачальниками, как герцог Альба; упомянем даже такую деталь, как наличие «собствен-
ной Мессении» — о тп а вш ей Голландии). Да и в целом динамика развития (на самом деле
нужно бы употребить антоним термина «развитие», но такого в русском, кажется, нет)
383 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
Что же касается Агесилая, тут весьма характерен следующий
пассаж Плутарха: «Агесилай во всем прочем строго придерживался
законов, но когда дело касалось дружбы, считал неукоснительную
приверженность справедливости пустой отговоркой. Так, передают,
что им была написана карийцу Гидриею записка следующего содер-
жания: “Если Никий невиновен — отпусти его, если он виновен — от-
пусти его из любви к нам; итак, отпусти его в любом случае”. Вот как
по большей части относился Агесилай к друзьям» (Plut. Ages. 13; ср.
практически в тех же словах — Plut. Mor. 209e).
Кто мог бы лучше, чем Ксенофонт, лично знакомый с Агесилаем
и сам находившийся в числе его друзей, охарактеризовать то его ка -
чество, о котором сейчас идет речь? Предоставим слово самой «ат-
тической пчеле»: «...Никто никогда не видел его исполненным высо-
комерия. Напротив, всем поневоле бросались в глаза его любезность
и готовность помочь друзьям. С большим удовольствием он... прини-
мал близко к сердцу все, что касалось его друзей» (Xen. Ages. 8. 1–2).
В какой-то мере контрастом предстает сразу припоминающееся
поведение Перикла, который, наоборот, всячески подавлял в себе
дружеские чувства, говорил, что «моя дружба — только до алтаря1»
(Plut. Mor. 186b) и т . п .2
Перикл, возросший в среде, где дружеские
связи значили очень много3, сознательно отрекся от них; Агесилай,
возросший в такой среде, в которой дружеские связи, в общем-то, не
были необходимы (статус заменял их), тем не менее культивировал
эти связи.
Парадоксальным образом мы ровно ничего не знаем о карьере
героя этой главы вплоть до момента смерти его старшего брата. Не-
обычность ситуации заключается в том, что в 399 г. до н. э . Агеси-
лаю было уже около 45 лет — возраст зрелый по любым меркам. На
протяжении второго периода Пелопоннесской войны он уже вполне
мог занимать высокие военные и государственные посты, выступать
в роли командира в тех или иных кампаниях, сражениях... Однако
ни о чем подобном в источниках не сообщается; Агесилай возника-
Испании на протяжении XVI–XVII вв . с поразительной точностью повторяет соответст -
вующие спартанские реалии (вплоть до депопуляции и обнищания граждан). Ламанчский
идальго Дон-Кихот — э т о в чистом виде какой-то «недобитый спартиат».
1
Смысл высказывания — в том, что ни на какие нарушения справедливости ради друга
Перикл не пойдет. Агесилай, как мы видели, ради друга готов был пойти и на нарушение
справедливости.
2
См. по этому поводу: Humphreys S.C. The Family, Women and Death: Comparative
Studies. L., 1983 . P. 2 4; Суриков И.Е. Перикл, Ламах и Понт Евксинский. Историческая гео -
графия и ономастика: о пользе комбинированного использования данных // Историческая
география. Т. 1 . М ., 2012 . С. 6 3 .
3
См. х от я бы: Mitchell L.G ., Rhodes P.J . Friends and Enemies in Athenian Politics //
G&R. 1996. Vol. 43. No 1. P. 11 –30.
384 Часть IV. На пороге нового мира
ет в поле нашего зрения как-то совершенно внезапно. Конечно, не
удивительно, что его не упоминает Фукидид, чья «История» обры-
вается на изложении событий 411 г . до н. э . Но и в «Греческой исто-
рии» Ксенофонта, подхватившего «эстафету» у Фукидида, Агесилай
впервые появляется только в связи с вопросом о престолонаследии
после кончины Агида II. Ни о каких более ранних событиях его жиз-
ни не говорится ни в «Агесилае» того же Ксенофонта, ни у Непота,
ни у Плутарха1. Одним словом, перед нами некая загадка, которую
при имеющемся состоянии источниковой базы пока не представля-
ется возможным разгадать (а, может быть, это и никогда не удастся).
Зато эпизод с престолонаследием достаточно детально освещен
в целом ряде памятников нарративной традиции (Xen. Hell. III. 3 .
1–4; Ages. 1. 5; Nep. Ages. 1; Plut. Lysandr. 22; Ages. 3–4). При этом
свидетельства в основных чертах согласуются, не приходят в серь-
езное противоречие друг с другом, так что описываемый в них яркий
эпизод спартанской истории поддается достаточно детализирован-
ной реконструкции.
Источники подчеркивают, что на этом этапе большую роль
в судьбе Агесилая сыграл влиятельный и могущественный Лисандр,
выступивший активным «лоббистом» его кандидатуры, противником
Леотихида. Лисандр и Агесилай были дружны едва ли не с детства
будущего царя (Лисандр был старше), а по сообщению Плутарха,
даже находились в гомосексуальной связи (Plut. Ages. 2). Последне-
му верить мы совершенно не обязаны, но факт близких в человече-
ском плане отношений двух знаменитых спартанцев вряд ли право-
мерно ставить под сомнение.
В любом случае резонен вопрос: почему Лисандр все-таки решил
поддержать своим авторитетом именно этого претендента? Вроде бы
это было даже не в его интересах. У самого Лисандра имелись очень
большие властные амбиции, и ему, пожалуй, в большей степени было
бы на руку, чтобы на престоле оказался не опытный, самостоятель-
ный Агесилай, а такая слабая, неуверенно чувствующая себя лич-
ность, как Леотихид: ею легче удалось бы манипулировать. Нужно
еще учитывать, что Леотихид был совсем юн. Напомним, его подлин-
ным отцом являлся Алкивиад, прибывший в Спарту в 415 или 414 г. до
н. э ., а Агид II в 413 г. до н. э . отбыл в спартанский лагерь в Декелее.
Иными словами, к 399 г . до н. э . Леотихид никак еще не мог достиг-
нуть совершеннолетия.
1
У Плутарха находим только общие фразы о том, что Агесилай воспитывался в агелах
(Plut. Ages. 1 –2), о том, что он уже ко времени смерти Агида был человеком известным
(Plut. L ysandr. 22). Все это нам мало чем может помочь.
385 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
Соответственно, в случае, если он становился царем, ему должны
были назначить опекуна-регента. И, кстати, кто бы занял этот пост?
Ясно, что не Лисандр, как бы ему этого ни хотелось: он не принадле-
жал к Еврипонтидам. В подобной роли в норме выступал ближайший
родственник архагета-подростка. Получается, что регентом оказы-
вался бы тот же Агесилай, «дядя» Леотихида1. В качестве параллели
можно напомнить ситуацию 470-х гг . до н . э., когда при несовершен-
нолетнем царе Плистархе (сыне Леонида) положение регента занимал
Павсаний, его двоюродный брат (более близкого родственника у Пли-
старха не было, поскольку отец его погиб при Фермопилах, а дядя —
Клеомброт, отец Павсания, — ск ончался вскоре же после того).
Таким образом, пикантность ситуации заключалась в том, что
Агесилай так или иначе фактически занял бы еврипонтидский трон.
Правда, в случае регентства — лишь временно. Возможно, именно
этого и не хотел Лисандр. В конце концов, никак нельзя исключать
того, что всесильный герой Пелопоннесской войны реально заботил-
ся об интересах государства, в число каковых уж точно не входит не-
стабильность. Впрочем, и личная дружба с Агесилаем, несомненно,
должна была входить в число двигавших им мотивов.
Спор двух соперников за еврипонтидский престол сразу же по-
лучил религиозное «измерение». Вспомнили в этой связи про древ-
ний оракул о «хромом царствовании». О нем упоминает уже Ксено-
фонт, — напомним, современник событий; а Плутарх приводит пол-
ный текст прорицания, причем дважды — и в биографии Агесилая,
и в биографии Лисандра:
Спарта! Одумайся ныне! Хотя ты, с душою надменной,
Поступью твердой идешь, но власть взрастишь ты хромую.
Много придется тебе нежданных бедствий изведать,
Долго хлестать тебя будут войны губительной волны.
(Plut. Ages. 2 = Lysandr. 2 2)
По словам Ксенофонта, это было предсказание Аполлона, то есть,
судя по всему, полученное некогда из Дельф. Его неясные и двусмы-
сленные, как всегда, слова, звучали, во всяком случае, угрожающе.
Метафора «хромого царствования» (
), кстати, заслу-
живает того, чтобы сказать несколько слов о ее семантике. В Спарте
и в Греции в целом негативное понятие хромоты тесно увязывалось
с другим негативным понятием — кривизны. Интересно наблюдение
1
Слово «дядя» берем в кавычки, поскольку напомним, Леотихид был сыном Агида II
чисто юридически, а не по крови. Впрочем, в вопросах наследования ведь только юридиче-
ское родство и имеет значение .
386 Часть IV. На пороге нового мира
Д. Огдена1, согласно которому греками кривизна как физическое
уродство воспринималась едва ли не в первую очередь как кривизна
ног, то есть именно хромота.
К кривизне же у спартиатов было особое отношение. Этому во-
просу посвятил специальную статью А . В. Зайков2. Термин «кри-
вой» (
) встречается — и именно как некое негативное опре-
деление — уже в Великой ретре, точнее в так называемой поправке
к ней (хотя вопрос, является ли эта фраза действительно позднейшей
поправкой или же она изначально входила в состав первого спар-
танского закона, дискуссионный). В контексте ретры, правда, этот
термин обычно переводят несколько иначе, например: «Если народ
постановит неверно (
), старейшинам
и царям распустить» (Plut. Lycurg. 6). Аллюзия на ту же мысль звучит
и у Тиртея:
. Это место из вели-
кого поэта В. В. Латышев переводит так: «...Умыслов злых не тая про-
тив отчизны своей», что, однако, не вполне точно. Сказано же бук-
вально следующее: «не советовать нашему городу ничего кривого».
А. В. Зайков в только что упоминавшейся работе подобрал для
субстантивированной формы интересующего нас прилагательного,
как представляется, исключительно удачный русский эквивалент —
«кривда». Прямое значение слова
, повторим,— «кривой»;
однако «совершенно очевидно, что “кривое” в данном контексте
означает что-то “негодное”, “неудачное”, “неприемлемое”, “непод-
ходящее” — короче говоря, “плохое” в каком-то отношении»3. Мы
бы, пожалуй, добавили к набору возможных контекстуальных кон-
нотаций такие смыслы, как «неправильное», «несправедливое», мо-
жет быть, даже «незаконное» (исходя из того, что ретра являлась
законом). Иными словами, в нашем случае словоупотребление имеет
отчетливый этико-правовой оттенок.
Все это мы говорим к тому, что и хромота могла пониматься двоя-
ко: как в прямом, буквальном смысле, в качестве конкретного физи-
ческого недостатка, так и в смысле абстрактном, метафорическом.
Все в процитированном прорицании вроде бы говорило в пользу по-
следнего толкования. Однако жрецы и прорицатели, активно вклю-
чившиеся в конфликт, оказались в данном вопросе бóльшими «бук-
валистами». Особенно отличился известный Диопиф. Этот персонаж
играл достаточно значимую роль в религиозной жизни Греции рас-
1
Ogden D. Crooked Speech: The Genesis of the Spartan Rhetra // JHS. 1 9 94 . Vol. 1 14 .
P. 85 –102.
2
Зайков А.В. «Кривда» и конституционные процедуры в архаической Спарте // Ан-
тичная древность и средние века . Вып. 3 4. Екатеринбург, 2003. С. 2 3–33 .
3
Там же. С. 25.
387 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
сматриваемой эпохи. В конце 430-х гг . до н. э . он подвизался в Афи-
нах, и по его инициативе была принята известная псефисма против
«безбожников» (Plut. Pericl. 32). Затем же, как видим, он перебрался
в Спарту1. Ничего удивительного в этом нет: на примере Тисамена,
приведенном в предыдущей главе, мы видели, как спартанцы стара-
лись заполучить в свой полис прославленных прорицателей, а Дио-
пиф был именно таким.
Ему, судя по всему, было свойственно использовать религию
в политических целях. Он и свой афинский декрет провел, скорее
всего, в целях борьбы с группировкой Перикла. Теперь же, на новом
месте жительства, Диопиф оказался в числе сторонников Леотихида.
Об этом прямо говорят и Ксенофонт (Hell. III. 3. 3), и Плутарх (Ages.
3; Lysandr. 22). Соответственно, он настойчиво указывал на тот факт,
что Агесилай хром и поэтому не может быть царем.
Оппонентом Диопифа выступил как раз Лисандр, который «воз-
разил ему, что, по его мнению, и божество не имеет здесь в виду
хромоту как физический недостаток, но скорее предписывает осте-
регаться, чтобы престола не занял человек, не принадлежащий
к царскому роду. “Ведь очень уж хромым будет у нас царствование,
если во главе города будет стоять не принадлежащий к потомству
Геракла”. Выслушав эти заявления обоих, город избрал царем Аге-
силая».
Это цитата из Ксенофонта (Hell. III . 3. 3–4), который, собствен-
но, сообщил все, что было нужно. Плутарх рассказывает о том же
подробнее, но фактически исключительно за счет риторической
разработки востребованных топосов, а по существу ничего нового
не прибавляет. Итак, «войну за оракул» выиграли Лисандр с Агеси-
лаем. Кстати, из описания Ксенофонтом эпизода получаем важную
информацию о том, с помощью каких юридических механизмов ре-
шался в Спарте вопрос о престолонаследии в сложных случаях, по-
добных нашему.
У Ксенофонта прямо сказано, что «город избрал» (
)
Агесилая царем. Обратим, кстати, внимание даже и на то, что с под-
лежащим единственного числа
нехарактерно согласовано
сказуемое во множественном числе
. Подозревать в грам-
матическом недосмотре такого «идеального аттического автора»,
каким являлся Ксенофонт2, просто невозможно. Он, конечно, ска-
1
О тождестве спартанского Диопифа с афинским см.: Oliver J.H . The Athenian Ex-
pounders of the Sacred and Ancestral Law. Baltimore, 1950 . P. 1 5; Суриков И.Е. Эволюция
религиозного сознания афинян во второй половине V в . до н. э . М., 2002 . С. 8 8 –89 .
2
Ксенофонта ценили как образцового автора всегда — и в самой античности, и в ви -
зантийском средневековье (см. к этому: Kaldellis A. The Byzantine Role in the Making of the
388 Часть IV. На пороге нового мира
зал именно то, что хотел сказать, понимая здесь полис как совокуп-
ность граждан. Иными словами, буквально это означает, что вопрос
о новом архагете выносился на рассмотрение народного собрания
Спарты и решался голосованием. Конкретного способа выборов мы
для данного случая не знаем. Можно ли предполагать, что прибегли
к типично спартанскому голосованию криком? Возможно и такое,
но высказывать категоричные суждения не приходится.
Как бы то ни было, Агесилай стал царем. Лисандр с полным осно-
ванием мог считать его своей креатурой. В ту пору он еще, видимо, не
помышлял собственноручно занять царский престол путем перево-
рота или кардинальных реформ и готов был довольствоваться ролью
king-maker’а. И на первых порах ему могло казаться, что он сделал
правильный выбор. Агесилай начинал очень мягко, не в пример мно-
гим своим предшественникам не только не нагнетая традиционный
конфликт между царями и другими представителями спартанской
правящей элиты (геронтами, эфорами1), но и пытаясь, напротив,
сглаживать этот конфликт.
«Вместо того, чтобы ссориться с ними (эфорами и геронтами. —
И. С.) и делать их своими врагами, он всячески угождал им, не пред-
принимая ничего без их совета, а будучи призван ими, всегда торо-
пился явиться как можно скорее. Всякий раз, как подходили эфоры,
когда он, сидя на царском троне, решал дела, он поднимался им на-
встречу; каждому вновь избранному старейшине (т. е . геронту. —
И. С .) он всегда посылал в качестве почетного дара теплый плащ
и быка. Этими поступками он хотел показать, что почитает их и тем
возвышает их достоинство, в действительности же незаметно для
окружающих все более укреплял собственное могущество и увели-
чивал значение царской власти...» (Plut. Ages. 4). Как заметит любой
антиковед, Агесилай поступал примерно так же, как через несколько
веков Август.
* * *
Ксенофонт (Hell. III. 3. 4 sqq.) сообщает, что уже буквально
в первый год царствования Агесилая был раскрыт опасный заго-
вор Кинадона, намеревавшегося объединить в борьбе против спар-
тиатов-гомеев всех остальных жителей полиса — не только илотов
Corpus of Classical Greek Historiography: A Preliminary Investigation // JHS. 2 0 12 . Vol. 1 32 .
P. 8 0 f.), да и в наши дни в любом пособии по древнегреческому языку будет присутствовать
указание на произведения Ксенофонта как на чистейший образчик оного .
1
О соотношении между институтами царской власти и эфората в Спарте см .:
Линк Ш. Между царской властью и эфоратом: к вопросу об основах принятия политиче-
ских решений в Спарте // Народ и демократия в древности. Ярославль, 2011 . С. 17–25 .
389 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
и периэков1, но и пользовавшихся более привилегированным стату-
сом неодамодов и гипомейонов. На этом заговоре мы не будем спе-
циально останавливаться2, а перейдем сразу к внешнеполитическим
проблемам, решение которых стало главной задачей нашего героя на
всем длительном продолжении его примерно сорокалетней деятель-
ности в качестве царя.
Напомним, что в самом начале IV в. до н . э . в качестве главно-
го вопроса внешней политики Эллады однозначно вырисовывал-
ся спартано-персидский конфликт. Военные действия в западной
части Малой Азии шли, но в целом вяло. В 396 г. до н . э . Лисандр
и Агесилай, тогда еще служившие «общему делу» без взаимных
противоречий, решают обострить ситуацию и интенсифицировать
спартанскую активность в регионе. С этой целью за Эгейское море
отбывают с войском они оба. Официально командовать войском,
когда при нем присутствовал царь, имел право, разумеется, только
он. Однако фактор присутствия Лисандра, являвшегося советником
Агесилая, не мог не играть роли. Ведь состав «тандема» (как сейчас
любят выражаться) явно многим казался не представляющим собой
паритета. С одной стороны, человек, который фактически выиграл
Пелопоннесскую войну, человек, перед которым трепетала Эллада
и которого в отдельных полисах при жизни провозглашали богом
(см. в предыдущей главе), с другой же стороны — архагет, который
только недавно пришел к власти, не имел еще на своем счету ка-
ких-либо значительных свершений и мог восприниматься как нео-
пытный в военных делах. Во всяком случае, авторитет его явно еще
уступал авторитету Лисандра3.
В малоазийских городах «его (Лисандра. — И. С .) всегда угодли-
во сопровождала многочисленная толпа, так что Агесилай казался
частным человеком, а Лисандр царем» (Xen. Hell. II I. 4. 7). Конечно
же, Агесилаю не могло нравиться подобное положение, и он начал
ненавязчиво и неспешно, но твердо оттеснять бывшего наварха с пер-
венствующих позиций, при всяком удобном случае ставил его «на
место». Ситуация, судя по всему, приобрела конфликтный характер.
Ксенофонт в своем изложении старается несколько затушевать обо-
1
О статусах периэков и илотов см . т е п ерь: Зайков А.В. Общество древней Спарты:
основные категории социальной структуры. Екатеринбург, 2013 . С. 6 8 слл. Об илотах на -
писано, конечно, много . См. две статьи известных иностранных ученых, опубликованные
в отечественном издании: Link S. Spartan Helotage — Character and Origins // Исседон.
2005. Т . 3 . С. 3 6 –45; Jordan B. Kings and Helots // Там же. С . 4 6–68.
2
См. о нем: Jehre M. Die Funktion des Berichts über die Kinadon-Verschwürung in Xeno-
phons Hellenika // Hermes. 1 9 9 5. Bd. 1 2 3 . Ht. 2 . S . 1 6 6 –174.
3
Тем более что инициатором экспедиции являлся именно Лисандр (Dillery J. Op. cit.
P. 1 07).
390 Часть IV. На пороге нового мира
стрение отношений между двумя лидерами; Плутарх, наоборот, ак-
центирует внимание на этом обострении. Как бы то ни было, в самом
том факте, что оно имело место, сомневаться не приходится. Кончи-
лось противостояние тем, что через год Лисандр отбыл на родину,
а Агесилай остался в Малой Азии для продолжения войны против
персов, наверняка радуясь, что теперь его уже ничто не сковывает
в действиях.
А раздосадованный Лисандр, видимо, именно после этих собы-
тий стал разрабатывать план, который позволил бы ему официально
прийти к верховной власти в Спарте. Суть задуманной им рефор-
мы заключалась в том, чтобы царями могли становиться не только
представители двух семей — Агиадов и Еврипонтидов, но и все лица,
принадлежавшие к Гераклидам. В число последних Лисандр входил,
а вот к традиционным династиям не имел отношения.
Трудно сказать что-либо определенное о деталях реформы, по-
скольку она так и не состоялась, а осталась в замыслах спартанско-
го «сверхчеловека» (кое-что он, правда, записал, но даже после его
смерти эти записи не были преданы гласности, ср. Plut. Lysandr. 3 0).
Насколько можно судить, предполагалось, что царей будет регуляр-
но избирать народное собрание (ранее это делалось лишь в спорных,
исключительных случаях, как при рассмотренном выше кризисе по-
сле смерти Агида II). Лисандр был уверен, что при подобных поряд-
ках он-то и будет избран.
Кстати, вместо кого? Какой из двух престолов он замышлял за -
нять? Думается, что агиадский. С Агесилаем, который уже зареко-
мендовал себя как сильная личность, Лисандру все-таки тягаться
было бы трудно. А царем из Агиадов на тот момент, напомним, яв-
лялся куда более слабый Павсаний. К последнему, кстати, у Лисанд-
ра были и личные счеты со времен событий, связанных со свержени-
ем «Тридцати тиранов» в Афинах.
Павсаний, кстати, где-то на рубеже V –IV вв . до н . э . попал под суд,
о котором упоминает его тезка, периегет (Paus. II I. 5. 2). Судебные
процессы, в которых в роли обвиняемого оказывался царь, находи-
лись в ведении судебной коллегии, которая включала в себя герусию
(28 человек), всех эфоров (5 человек), а также второго царя. Голоса
при вынесении приговора распределились так: за осуждение — по-
ловина герусии (14 человек) и царь Агид II; за оправдание — в торая
половина герусии и все эфоры. Расклад, между прочим, достаточно
интересный и показательный. Он демонстрирует, во-первых, непри-
язненные отношения двух царей-соправителей между собой; во-вто-
рых же, им ярко иллюстрируется та давно подмеченная закономер-
ность, согласно которой эфоры более терпимо относились к слабым
391 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
царям. Уж очень дружным фронтом встал эфорат на защиту Павса-
ния1.
Соответственно, тот был оправдан большинством голосов. Мог
ли Лисандр иметь какое -то отношение к процессу Павсания? Дан-
ных, позволяющих подтвердить или опровергнуть это, в нашем рас-
поряжении нет. Но крайне трудно представить, что настолько влия-
тельный гражданин, от которого в полисе многое зависело, остался
совершенно безучастным к такому важному событию, как суд над
царем. А если он принял в нем то или иное участие (например, как
свидетель — а уж в этом-то качестве его точно должны были при-
влечь: ведь разбиралось дело о падении афинского лаконофильского
режима Тридцати), то ясно, что не на стороне Павсания. Завершая
экскурс о Лисандре, отметим только, что реализовать свои амбици-
озные планы ему было не суждено: близился конец его жизни, о чем
он, естественно, не подозревал.
Вернемся к Агесилаю. О его военных действиях против ахеме-
нидских сил в Малой Азии подробно писали как Ксенофонт, так
и Плутарх. Мы не видим особого смысла пространно пересказывать
источники, поэтому будем здесь по возможности придерживаться
краткости.
Агесилай в регионе, где он теперь находился, пользовался ог-
ромной властью. Нужно сказать, что в поход он выступил так, как
до него не выступали: в связи с уникальным статусом Спарты, прио-
бретенным ею в результате победы в Пелопоннесской войне, архагет
являлся не просто командующим вооруженными силами своего го-
сударства, а фактически гегемоном эллинов. Возникали неизбежные
ассоциации с Троянской войной, с Агамемноном... Эти ассоциации
Агесилай, естественно, учитывал и отнюдь не случайно решил отбыть
на восток не из какого иного места, а из беотийской Авлиды — гава-
ни, откуда, согласно легендарно-исторической традиции, отправля-
лись и ахейцы на Трою.
Он даже хотел «принести жертву на том же месте, где Агамемнон
совершил жертвоприношение перед отбытием в Трою. Но когда он
туда прибыл, беотархи, узнав, что он хочет совершить жертвопри-
ношения, послали всадников с запрещением продолжать жертво-
приношения; всадники эти сбросили с алтаря лежавшие на нем части
жертвенных животных. Агесилай пришел в страшный гнев...» (Xen.
Hell. I II. 4. 3–4).
1
См. т а кже иную интерпретацию события: Печатнова Л.Г. Эволюция спартанского
эфората в период классики и эллинизма // Мнемон: Исследования и публикации по исто -
рии античного мира. Вып. 1 2: Из истории античности и нового времени: Сборник статей
к 80 -летию со дня рождения проф. Э . Д . Фролова. СПб., 2013 . С. 72.
392 Часть IV. На пороге нового мира
Пришел в гнев — однако же ничего не предпринял, чтобы нака-
зать виновных в этой унизительной выходке. Мы остановились на
данном небольшом эпизоде не без умысла: он не только пикантен,
но и знаменателен. Перед нами — в какой-то степени предвосхище-
ние Левктр. Фивы, как видим, не только стали резко-враждебно от-
носиться к лакедемонянам, но и начали осознавать свою силу. Иначе
их власти вряд ли решились бы столь неуважительно поступить по
отношению к самой Спарте — и именно тогда, когда она стояла на
вершине своего могущества.
Впрочем, уже на том этапе для проницательного наблюдателя не
оставалось незамеченным, что это могущество могло быть охаракте-
ризовано выражением, использованным нами в подзаголовке главы:
«блеск и нищета». Имеем здесь в виду нищету не в плане чисто ма-
териальном (как раз денег в Спарте на рубеже V–IV вв . до н. э . было
больше, чем когда-либо в ее истории), а скудость прежде всего чело-
веческими ресурсами. Чрезвычайно показательны данные о составе
армии, которая была дана Агесилаю: «тридцать человек спартиатов,
до двух тысяч неодамодов и до шести тысяч человек союзнических
контингентов» (Xen. Hell. III. 4. 2).
Сам размер войска (около 8 тыс.) вполне нормален, особенно
учитывая, что потом в малоазийских полисах были еще набраны под-
крепления. Бросается в глаза другое: насколько ничтожным (иного
слова не подберешь!) был в этом контингенте удельный вес спарти-
атов, на которых, собственно, и зиждилась веками боевая сила Ла-
кедемона. Всего лишь тридцать... Получается, спартанские власти
не могли себе позволить предоставить царю большее их количество,
несмотря на то, что речь шла о достаточно серьезной войне с силь-
ным противником, а не о какой-нибудь малозначащей стычке. Ну не
было ли это грозным «звоночком»? Видна также, напротив, необыч-
но большая пропорция в войске неодамодов — илотов, отпущенных
на свободу и наделенных некоторыми гражданскими правами, одна-
ко стоявшими в градации статусов, понятно, на более низкой ступени
по сравнению с полноправными гомеями-спартиатами.
В Малой Азии Агесилай имел под своим началом сперва только
сухопутные силы, а затем также и флот (Xen. Hell. III. 4. 27). Дейст-
вовать ему приходилось в основном против армий двух знаменитых
сатрапов, управлявших территориями в западной части полуостро-
ва, — Тиссаферна и Фарнабаза. Об обоих мы в свое время писали
в предыдущей части, в главе об Алкивиаде1, поэтому не будем по-
вторяться. Напомним только, что в ведении Тиссаферна находились
1
АГ-3. С. 197 слл.
393 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
центральная и южная части региона, где развертывались военные
действия (Лидия, Кария), в ведении же Фарнабаза — с еверная (Гел-
леспонтская Фригия). Фарнабаз был известен в большей степени эл-
линофильскими, Тиссаферн — в большей степени эллинофобскими
настроениями.
Агесилай весьма удачно воевал с обоими, применяя порой эффек-
тивные военные хитрости. Так, на одном из этапов кампании он объ-
явил, что поведет войско на Карию. Тиссаферн подготовился к напа-
дению, однако в действительности спартанцы (базой их был Эфес)
пошли на Геллеспонтскую Фригию и разграбили там земли Фарнаба-
за. В следующем году эллинский командующий сделал перед началом
похода заявление, согласно которому на сей раз объектом его атаки
должна была стать Лидия. Тиссаферн подумал, что его снова обма-
нывают, и ждал врага опять в Карии, но теперь Агесилай сдержал
свое обещание и вторгся действительно в Лидию. Таким образом, он,
можно сказать, даже самой истиной вводил в заблуждение недаль-
новидного сатрапа.
Перечень всех стратагем талантливого спартанца вряд ли стоит
приводить. Пожалуй, для характеристики его личности достаточно
упомянуть еще две. «Он приказал некоторым богатейшим жителям
всех расположенных там (на эгейском побережье Малой Азии. —
И. С .) городов кормить и взращивать лошадей для конницы. Он обе-
щал, что тот, кто представит лошадь, тяжелое вооружение и всад-
ника, годных для военной службы, будет сам освобожден от воен-
ной службы. Благодаря этой мере подготовление конницы пошло
с большой быстротой...» (Xen. Hell. III. 4. 15). Здесь важно новатор-
ство Агесилая: он шел наперекор старинным спартанским обычаям,
согласно которым исключительное внимание в сухопутном военном
деле уделялось гоплитской пехоте, а кавалерией откровенно прене-
брегали. В действиях же против персов на их территории сильные ка -
валерийские отряды были решительно необходимы, дабы на равных
бороться с прекрасной ахеменидской конницей1.
«Полагая также, что презрение к силе врага побудит воинов
охотнее и храбрее бросаться в бой, он приказал глашатаям на пу-
бличных аукционах продавать пойманных при набегах на вражескую
территорию врагов голыми. Воины увидели, что кожа их бела, так
как они никогда не раздевались, что они изнежены и не привыкли
к тяжелой работе, так как они всегда совершали передвижение на
1
Характерно, что об эпизоде сообщает нам Ксенофонт, афинский всадник. Вряд ли
был какой-нибудь другой древнегреческий автор, столь же хорошо знакомый с кавалерий-
ским делом, как он . См. работу с опорой на данные Ксенофонта: Нефёдкин А.К. Тактика
и вооружение афинской конницы в IV в . до н . э . / / Scripta antiqua. Т. 2 . М ., 2012 . С. 2 3 8–256.
394 Часть IV. На пороге нового мира
повозках. Заметивши это, они решили, что война, которую им пред-
стоит вести, ничем не отличается от войны с бабами» (Xen. Hell. III .
4. 19). Здесь следует отметить, что образцом в описанном поступке
для Агесилая послужил Кимон, который однажды (как мы считаем,
после битвы при Евримедонте1) совершил нечто аналогичное. При-
том нельзя считать, что, напротив, эпизод с Кимоном был «смоде-
лирован» позднейшей нарративной традицией под влиянием эпизода
с Агесилаем. В принципе, так бывало, и случалось, что по образцу
одних событий, реальных, измышлялись другие, чисто фиктивные,
и приписывались другим деятелям. Но в данной ситуации подобный
вариант исключен, поскольку о стратегеме Кимона сообщает уже
современник — Ион Хиосский (FGrHist. 392. F 13), живший заведомо
раньше Агесилая.
В 395 г . до н . э ., когда Тиссаферн узнал, что греки вторглись-таки
в Лидию, он срочно двинулся туда же с войском, но в крупной бит-
ве при Сардах2 потерпел тяжелое поражение от Агесилая. Это стало
для сатрапа роковым. Артаксеркс II, узнав о неудаче, обвинил его
в измене, сместил с должности и отправил ему на смену одного из
высших сановников державы — хилиарха Тифравста. Последний,
прибыв на место, арестовал и казнил Тиссаферна3. Затем Тифравст,
заняв его пост, откупился от Агесилая, и тот, оставив Лидию, пере-
шел в Геллеспонтскую Фригию, где продолжал наносить серьезный
ущерб теперь уже землям Фарнабаза.
Надо сказать, что в Малой Азии к армии Агесилая присоедини-
лись остатки крупного отряда эллинских наемников, недавно вер-
нувшиеся из знаменитого «анабасиса», о котором речь шла выше.
Среди этих воинов одно из наиболее видных мест занимал Ксено-
фонт — афинский аристократ-лаконофил и ученик Сократа. Вскоре
после свержения режима Тридцати Ксенофонт, являвшийся сторон-
ником этих олигархов и из-за этого, несомненно, опасавшийся ре-
прессий со стороны победившего демоса, уехал из Афин, примкнул
к Киру Младшему, а на последнем этапе похода в «сердце» Персии,
когда греки уже возвращались, был в числе их главных команди-
ров. Прим кнув теперь к Агесилаю, он очень быстро сблизился с ним
и стал доверенным лицом, даже другом спартанского царя. Возмож-
но, Ксенофонт являлся чем-то вроде его личного секретаря, повсюду
1
АГ-2 . С. 2 20 сл .; Суриков И.Е . О возможном историко-географическом контексте
сюжета обсценного изображения на «вазе Евримедонта» (малоизвестный эпизод греко-
персидских войн) // Аристей. 2 01 3 . Т . 7 . С. 4 6 –57.
2
Рунг Э.В. Агесилай против Тиссаферна...
3
Подробнее о событии см.: Рунг Э.В. Тиссаферн и Гидарниды в контексте политиче -
ской истории Ахеменидской державы в V в . до н . э . / / ВДИ. 2 0 1 2 . No 1 . С. 34 –36.
395 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
сопровождал архагета. Впоследствии, как известно, за заслуги перед
Спартой он был награжден поместьем в Пелопоннесе и прославил-
ся как талантливый, плодовитый писатель, первый «певец» подвигов
Агесилая, нарисовавший в его лице образ идеального правителя.
Агесилай же, достигнув в войне с персами значительных успехов
в западных районах Малой Азии, нанеся врагам ряд ощутимых пора-
жений, подумывал уже и о том, чтобы перейти в решительное насту-
пление и попытаться отобрать у «Великого царя» по возможности
весь полуостров. И это не было пустыми прожектами; ахеменидские
власти имели все основания считать опасность реальной. Еще очень
свеж в памяти был дерзкий прорыв наемников Кира Младшего в Ме-
сопотамию; наверное, ясным было и то, что они могли бы добиться
там даже еще более значительных успехов, если бы не чисто слу-
чайный фактор — нелепая гибель Кира. Не приходится сомневаться
в том, что Ксенофонт рассказывал Агесилаю обо всем этом и прямо
или косвенно подталкивал его к активным действиям.
Персы, стремясь предотвратить такого рода опасность, развер-
нули активную антиспартанскую агитацию в полисах Балканской
Греции, используя тайную дипломатию, обещая щедрую помощь
и нередко прибегая к подкупам влиятельных политиков в наиболее
сильных греческих государствах1. Цель этих действий была понят-
ной — поднять восстание против спартанского владычества и тем
самым, «ударив в спину» лакедемонянам, добиться полного или ча-
стичного ухода их сил из Азии. А самое главное, что им было нуж-
но, — это чтобы их владения покинул лично Агесилай.
Впрочем, только ли в пресловутом персидском золоте дело? Оно
падало на благодатную, прекрасно подготовленную почву. Мы уже
знаем, что в первом десятилетии IV в . до н. э. обстановка для интриг
против Спарты была более чем подходящей: в Греции и без того ро-
сло недовольство политикой полиса-гегемона2.
В конечном счете сложилась мощная, поддерживаемая Персией
антиспартанская коалиция. Главную роль в ней играли четыре поли-
са, из которых Афины и Аргос были давними противниками Спарты,
а Коринф и Фивы в прошлом считались ее надежными союзниками
(впрочем, на примере эпизода в Авлиде мы видели, как резко уже
изменилась позиция тех же фиванцев). Получилось так, что из пяти
1
Рунг Э.В. Неофициальная дипломатия Персии по отношению к грекам и роль пер-
сидского золота в греко-персидских межгосударственных отношениях // АМА. 2 0 0 6 .
Вып. 12. С. 73 сл.
2
Антонов В.В . Полисы Эгеиды, Северное Причерноморье и возрождение Афинской
морской державы в IV в. до н. э . // Проблемы антиковедения и медиевистики. Вып. 2 . Ниж-
ний Новгород, 2006 . С. 35 –51.
396 Часть IV. На пороге нового мира
первенствующих полисов Балканской Греции четыре объединились
против одного. В 395 г. до н . э. против Спарты были открыты воору-
женные действия, положившие начало так называемой Коринфской
войне1.
Уже в самом ее начале, в том же году, спартанцы потерпели пора-
жение в битве при Галиарте2 (в Беотии). Еще более тяжелым ударом
стало то, что в этом бою был убит харизматичный Лисандр3. Конечно,
теперь он уже не считался «незаменимым», как несколько лет назад,
ибо окреп полководческий талант Агесилая. Но все равно утрата,
конечно, была серьезной. Винили в гибели бывшего наварха не кого
иного, как царя Павсания, который должен был с другим войском
подойти на подмогу Лисандру, но опоздал. Над царем состоялся но-
вый суд, который на этот раз завершился его осуждением и смерт-
ным приговором. Сам Павсаний не явился на разбирательство дела
(так что процесс проходил in absentia) и укрылся в аркадской Тегее,
где впоследствии скончался от болезни (Xen. Hell. III. 5. 25). Агиад-
ский престол занял его старший сын Агесиполид I. Этот последний
был не лишен способностей военачальника, как показали дальней-
шие события; однако на рассматриваемый момент он был еще молод
и неопытен.
Иными словами, ощущался явный дефицит лидеров, и перед
спартанскими властями — герусией и со всей неизбежностью встал
вопрос о срочном отзыве Агесилая с театра военных действий против
Персии. Казалось, только ему под силу спасти ситуацию. Ему был
послан приказ о немедленном возвращении, и царь безропотно под-
чинился.
Безропотно — но и без радости. «Агесилай... был очень огорчен
при мысли о том, сколько его честолюбивых надежд должно остать-
ся неудовлетворенными. Однако же он созвал союзников, передал
им о полученном с родины приказании и сказал, что считает необхо-
димым идти на помощь отечеству... Они (малоазийские союзники. —
И. С .) стали приготовляться к походу, чтобы сопровождать Агеси-
лая. Последний оставил в Азии гармостом Евксена и с ним гарнизон
по крайней мере из четырех тысяч человек, чтобы он мог защищать
города» (Xen. Hell. IV. 2. 2–5). Оставленные, правда, были не лакеде-
монянами, а частью малоазийскими же греками, частью наемниками.
1
См. о ней: Sealey R. A History of the Greek City States ca. 700–338 B . C. Berkeley, 1976.
P. 386 –399.
2
О которой см.: Westlake H.D. The Sources for the Spartan Debacle at Haliartus // Xeno-
phon. Oxf., 2010 . P . 4 57–475.
3
Погиб он, как отмечается, бесславно: Wheeler E.L . The General as Hoplite // Hoplites:
The Classical Greek Battle Experience. L., 1993 . P . 1 53 .
397 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
Тем не менее Агесилай, как видим, показывал, что война в Азии еще
не кончена. Тем не менее непосредственная угроза персидским вла-
дениям миновала.
А спартанский царь двинулся с войском в обратный путь — те-
перь сушей, северным побережьем Эгейского моря. В Фессалии он
имел первое сражение (фессалийцы находились в числе противников
Спарты) и одержал победу, которой очень гордился, поскольку смог
собственной кавалерией, совсем недавно созданной и обученной им,
взять верх над прославленной, не имевшей тогда равных в Греции
фессалийской конницей.
Пройдя далее в Беотию, Агесилай столкнулся там с ожидавшим
уже его довольно сильным войском противника, в котором главную
роль играли фиванцы, аргосцы и афиняне. Битва при Коронее 394 г .
до н. э.1
, хоть и была спартанцами выиграна, но оказалась для них
крайне тяжелой. Сам командующий был весь изранен, и ему при-
шлось несколько дней лечиться. Характерен следующий рассказ Ксе-
нофонта, который имеет смысл привести для характеристики лично-
сти героя этой главы:
«После того как эта победа была одержана и раненый Агесилай
был пронесен перед строем, к нему приблизилось несколько всадни-
ков и, передав, что около восьмидесяти вооруженных врагов скры-
лись в храме, спросили, как с ними поступить. Агесилай, несмотря на
полученные им многочисленные раны, не забыл долга перед богами
и приказал позволить скрывшимся в храме уйти, куда им будет угод-
но, строго запретив обижать их» (Xen. Hell. IV. 3. 20).
Известие в какой-то степени даже невероятное, учитывая сло -
жившийся со времен Пелопоннесской войны менталитет, характе-
ризовавшийся крайней ожесточенностью по отношению к противни-
кам. Врагов по большей части просто не щадили, и никакие храмы,
алтари и т . п . не становились для них безусловной защитой. Агесилай
продемонстрировал в данном случае такую редкостную по тогдаш-
ним понятиям рыцарственность, что приходится даже задаться во-
просом: достоверно ли сообщение Ксенофонта?
Но оно, несомненно, должно быть признано достоверным, ибо
это — свидетельство очевидца. Ксенофонт следовал тогда с Агеси-
лаем, что совершенно ясно, например из такой детали: только что
процитированный рассказ он завершает словами: «В этот день (так
как было уже поздно) они ограничились тем, что поужинали и легли
1
Из-за небольшого размера Балканской Греции, а главное — и з -за крайне ограни-
ченного в ней количества мест, пригодных для крупных сражений, встречаем в эллинской
военной истории не одну битву при Коронее, не одну битву при Мантинее, даже не одну
битву при Фермопилах... Перечень можно было бы и продолжать.
398 Часть IV. На пороге нового мира
спать» (Xen. Hell. IV. 3. 20). Никаким образом не мог написать подоб-
ное человек, который не присутствовал сам при войске.
Плутарх (Ages. 18–19) представляет дело таким образом, что
победа спартанцев в Коронейском сражении не была решительной,
и именно поэтому на следующий день Агесилай, хотя сам еще лежал,
приказал вызывать соперников на новый бой, но те отказались (на-
против, прислали послов для заключения перемирия и переговоров
по поводу выдачи трупов), и только тогда будто бы признали свое
поражение. Не похоже, что это было так. Плутарх тут (очевидно, из
своего всем известного беотийского патриотизма) идет на некоторое
искажение слов своего источника — Ксенофонта. И вправду, попро-
буем сравнить два пассажа:
Xen. Hell. IV. 3. 19: « ...лишь некоторым из фиванцев удалось про-
рваться на Геликон, а большинство уступило и пало». Plut. Ages. 18:
«...фиванцы отошли к Геликону, причем эта битва преисполнила
их самомнением, так как им удалось остаться непобежденными...» .
Нельзя не ощутить определенного смещения акцентов более позд-
ним автором по сравнению с более ранним. И нужно учитывать, что
Плутарх, живший спустя века после описываемых событий, опирал-
ся в своем описании в целом на Ксенофонта, последний же, как мы
упоминали, видел битву собственными глазами.
Агесилай отправился от Коронеи в Дельфы, дабы совершить бла-
годарственное жертвоприношение (его несли на носилках), а затем
с триумфом прибыл в Спарту. Однако не все было так просто в Ко-
ринфской войне, которая «накладывалась» (и хронологически, и по
существу) на войну спартано-персидскую. В том же 394 г . до н. э .
афинский полководец Конон во главе персидского флота нанес тя-
желое поражение спартанцам в морской битве при Книде1.
Конон отличился еще на последнем этапе Пелопоннесской войны
и был тогда, безусловно, одним из лучших афинских военачальни-
ков, неоднократно избирался стратегом. В 405 г . до н. э . ему с вось-
мью кораблями удалось бежать во время разгрома афинского флота
Лисандром при Эгоспотамах. Это были единственные афиняне, спас-
шиеся и оставшиеся в живых после роковой битвы.
Конон укрылся на Кипре, ибо в Афинах ему теперь делать было
нечего, да и в целом в Эгейской Греции он не мог чувствовать себя
в безопасности в ситуации, сложившейся там. В 396 г . до н . э . афиня-
нин поступил на персидскую службу (по рекомендации Евагора, пра-
вителя Саламина Кипрского) и вскоре получил в командование флот
для борьбы против Спарты. Впрочем, официально во главе флота
1
Buckler J. Aegean Greece in the Fourth Century BC. Leiden; Boston, 2003. P. 1 2 9 ff.
399 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
стоял уже известный нам ахеменидский сатрап Фарнабаз; однако
для Конона это никаких проблем не создавало, поскольку Фарнабаз
проявил себя его другом и единомышленником1.
Итак, теперь Конон, командуя персидским флотом (составлен-
ным из финикийских и кипрских кораблей), разгромил спартанские
морские силы в сражении при Книде, положившей конец морскому
могуществу лакедемонян. На следующий год, триумфально прибыв
в Афины, он использовал ослабление Спарты с максимальной выго-
дой для своего родного полиса: восстановил «Длинные стены», сое -
динявшие город с Пиреем2.
О фигуре Конона, пожалуй, уместно сказать еще несколько слов.
Получилось так, что он находился в своеобразном «двойном стату-
се» — одновременно являлся ахеменидским офицером высокого ран-
га и афинским политиком (кажется, ранее ни с кем из афинян такого
еще не случалось). Подобное положение таило в себе как «плюсы»,
так и «минусы», как позитивный потенциал, так и скрытые угрозы.
С одной стороны, оно предоставляло возможности для лавирования,
с другой — у персов в любой момент могло возникнуть (и, разуме-
ется, в конце концов возникло, причем довольно скоро) подозрение
в том, что Конон нелоялен. Точнее — ч то он больше верен не Велико-
му царю, а своим Афинам.
Кстати, так оно на самом деле и было: Конон действительно дей-
ствовал в большей степени в афинских интересах, пытался возродить
могущество этого государства, а в перспективе — попытаться вос-
становить Архэ. Персидские власти, конечно, это никаким образом
не устраивало, и инициативы Конона не остались безнаказанными.
В 392 г . до н . э . он прибыл во главе афинского посольства в Сарды к Ти-
рибазу — новому сатрапу Лидии (вот, кстати, тоже пикантный пово-
рот: во главе посольства греческого полиса в Персию стоит персидский
офицер, который на этом основании должен был рассматриваться как
персидский же подданный, — во всяком случае, самими персами).
Как бы то ни было, Тиссаферн решил «власть употребить» и взял
Конона под стражу (уже это, кстати, показывает, что он считал афи-
нянина не иноземцем, не послом — к послам применение насилия ка -
1
Тут нужно отметить, что еще до того, как возглавить флот, Конон на стороне Фарна-
база участвовал в военных действиях против вторгшегося в Малую Азию Агесилая. А по -
том он по поручению того же Фарнабаза взял на себя весьма щекотливую (и явно не безо-
пасную) миссию — о т в ез Артаксерксу II донос Фарнабаза против Тиссаферна, по итогам
рассмотрения которого Артаксеркс и дал хилиарху Тифравсту приказ казнить Тиссафер-
на, о чем упоминалось выше. Одним словом, между Фарнабазом и Кононом установились
самые доверительные отношения .
2
Об истории этого знаменитого оборонительного сооружения см .: Conwell D.H. Con-
necting a City to the Sea: The History of the Athenian Long Walls. Leiden; Boston, 2008 .
400 Часть IV. На пороге нового мира
тегорически запрещалось, — а персидским подданным). Дальнейшая
судьба Конона неясна. По одним сведениям, он умер в заточении, по
другим — в новь бежал на Кипр. Во всяком случае, из источников он
исчезает.
* * *
Итак, «чаша весов» качнулась не в сторону Спарты. Неудача при
Книде лишила ее владычества на море. Афиняне, со своей стороны,
воспользовались ослаблением противника и, как мы видели, подвер-
гли ревизии условия мира, завершившего Пелопоннесскую войну:
помимо постройки новых «Длинных стен», они начали возрождать
свои военно-морские силы и даже предприняли попытки воссоз-
дать симмахию под своим главенством, наследницу Афинской архэ.
В 390–389 гг. до н. э . эс кадра под командованием Фрасибула совер-
шила рейд чуть ли не по всей Эгеиде, восстанавливая, насколько воз-
можно, контроль Афин в этом обширном регионе, взыскивая подать
с островных и малоазийских полисов1.
Фрасибул погиб в ходе этой экспедиции, но главное — даже не
в этом, а в том, что возвращение к прежним «имперским» методам,
к грубой силе было обречено на неудачу; такими способами восста-
новить морской союз оказывалось уже невозможным, они уже не раз
демонстрировали свою порочность. Необходим был поиск каких-то
иных, более «щадящих» методов обращения с потенциальными со-
юзниками.
Около того же времени, в 392 г . до н . э., произошло еще одно
немаловажное для хода Коринфской войны событие: Аргос вклю-
чил в себя Коринф. В результате договора симполитии (полного
объединения двух полисов) было создано новое сильное демокра-
тическое государство с ярко выраженной антиспартанской ориен-
тацией.
Одним словом, лакедемонянам приходилось нелегко. Их гегемо-
нии был брошен серьезный вызов. Победы давались Спарте с гораздо
бóльшим трудом, нежели прежде, и чередовались теперь с пораже-
ниями. Тем не менее спартанский полис держался достойно, и даже
сплоченной коалиции его противников не удавалось сломить ее мо-
гущество.
В результате Коринфская война шла с переменным успехом. Она
приобрела затяжной характер, вылилась в череду сравнительно мел-
ких локальных стычек, в основном в районе Коринфа, на Истме (от-
сюда и принятое в науке название этого вооруженного конфликта).
1
АГ-3. С. 287–288.
401 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
Понятно, почему боролись именно за этот регион: уж очень велико
было его стратегическое значение, прекрасно осознававшееся уже
самими греками.
Агесилай на данном этапе одержал несколько побед, которые,
впрочем, решающего значения не имели, поскольку и противопо-
ложная сторона тоже добивалась успехов (правда, как правило,
в тех битвах, в которых лично Агесилай не принимал участия), на-
носила чувствительные удары. Так, в 392 г . до н. э . спартанский
отряд был разгромлен на Истме афинским военачальником Ифи-
кратом.
На деятельности этого талантливого полководца имеет смысл
остановиться чуть подробнее. С его именем связано реформирова-
ние афинской армии. Ификрат стал активно привлекать к боевым
действиям солдат-наемников. Наемничество, конечно, существова-
ло в Элладе и раньше1, но, пожалуй, именно со времени Коринфской
войны оно получило особенно широкое распространение во вну-
тригреческих, межполисных вооруженных конфликтах; роль опол-
чения граж дан несколько снизилась (хотя, конечно, никак нельзя
сказать, что она сошла на нет).
Ификрат фактически создал новый род сухопутных войск. Это
были средневооруженные пехотинцы — пелтасты. Вооружение пел-
тастов включало небольшой кожаный щит в форме полумесяца (пе-
лту), легкий полотняный панцирь, дротик, ударное копье и длинный
меч. Отряды пелтастов как раз комплектовались в основном из на-
емников. Они отличались большей мобильностью и маневренностью,
чем фаланга гоплитов. В ряде боевых ситуаций (действия на пересе-
ченной местности, штурм укреплений) пелтасты оттеснили гоплитов
на второй план. Именно использование пелтастов позволило Ифи-
крату одержать победу над спартанцами.
Все говорило о том, что война зашла в тупик и собственными
силами греческим полисам из этого тупика не выбраться. Парадок-
сальным образом определяющую роль в разрешении сложившейся
запутанной ситуации должна была сыграть Персия. Ахеменидская
держава брала на себя (надо полагать, не без удовольствия) роль вер-
ховного арбитра в делах эллинов. Позиция же ее определялась сле -
дующими факторами. Персов настораживало возрождение морской
мощи и амбиций афинян. К тому же им представлялось, что Спарта
ослаблена уже достаточно. В результате, хотя в начале Коринфской
войны Персия активно поддерживала антиспартанскую коалицию,
1
Trundle M. Greek Mercenaries: From the Late Archaic Period to Alexander. L .; N .Y.,
2004.
402 Часть IV. На пороге нового мира
теперь, ближе к концу этого столкновения, она вновь склонилась на
сторону лакедемонян.
К тому моменту и в самом спартанском полисе приобрела значи-
тельное влияние политическая группировка, призывавшая к прими-
рению с персами и к заключению с их помощью мирного договора
на выгодных для Спарты условиях. Во главе этой группировки стоял
виднейший дипломат1 своего времени — аристократ Анталкид (яв-
лявшийся, между прочим, личным врагом Агесилая, см. Plut. Ages.
23). Его линия в конце концов и возобладала, он стал главным «дви-
гателем» мирного процесса. Тут, правда, нужно оговорить, что к рас-
сматриваемому моменту все воюющие стороны были уже готовы
пойти на мирные переговоры, но нуждались для этого в посреднике.
Однако необходим был именно такой посредник, который пользо-
вался бы полным авторитетом во всех греческих государствах (иначе
результаты арбитража были бы попросту не признаны или вскоре
оспорены). Кто лучше подходил для такой роли, чем персидский царь
Артаксеркс II? Вопрос представляется риторическим.
После занявшего определенное время подготовительного про-
цесса (главную работу проделал Анталкид) представители враждую-
щих сторон, созванные Артаксерксом, собрались в Сузах. «Великий
царь» был и тем лицом, которое фактически продиктовало эллинам
условия общего мира, завершавшего Коринфскую войну. Это «Ан-
талкидов мир», или «Царский мир» (387 г. до н. э .)2.
Стоит присмотреться к формулировкам договора. «Царь Артак-
серкс считает справедливым, чтобы ему принадлежали все города
Азии, а из островов — Клазомены и Кипр. Всем прочим же эллин-
ским городам, большим и малым, — должна быть предоставлена ав-
тономия, кроме Лемноса, Имброса и Скироса, которые по-прежне-
му остаются во власти афинян. Той из воюющих сторон, которая не
примет этих условий, я вместе с принявшими мир объявляю войну
на суше и на море и воюющим с ними окажу поддержку кораблями
и деньгами» (Xen. Hell. V . 1. 31).
Формулировки эти, если вдуматься, просто разительны. Ни-
чего подобного не знала ранее древнегреческая дипломатическая
практика. В частности, если брать V в . до н. э ., просто невозможно
1
А также и видный полководец (см.: Graefe F. Die Operationen des Antialkidas im Hel-
lespont // Klio. 1 9 35 . Bd. 2 8 . S . 2 6 2 –270). Об Анталкиде см. т а кже: Buckler J. Plutarch and the
Fate of Antalkidas // GRBS . 1 977. Vol. 18 . No 2 . P. 13 9 –145 .
2
О характере Анталкидова мира см.: Антонов В.В . Анталкидов мир и трансформа-
ция внешней политики Афин // ИИАО. Вып. 9 –10. Нижний Новгород, 2007. С. 2 4 6 –263;
РунгЭ.В. Анталкидов мир // ВДИ. 2008. No 3. С. 23 –48; Он же. Греция и Ахеменидская
держава: История дипломатических отношений в VI–IV вв . до н. э. СПб., 2008 . С. 33 5 –342;
Cawkwell G. The Greek Wars: The Failure of Persia. Oxf., 2005 . P. 175 ff.
403 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
себе представить, чтобы кто-то (будь то хоть сам «Великий царь»)
навязал полисам Греции условия такого рода. Но времена менялись,
и, как говорилось в предыдущей главе, Эллада понемногу уже входи-
ла в состояние «предэллинизма», процесс трансформации граждан
в подданных начинался.
В мирном договоре 387 г. до н. э . к ак ое -либо равноправие между
сторонами начисто исключается звучащим здесь категоричным, на-
рочито диктаторским тоном, акцентирующим роль персидского вла-
дыки как верховного арбитра для эллинов. Последние, надо сказать,
вполне приняли такие «правила игры», и в Сузы зачастили предста-
вители различных полисов. По сути дела, вся Греция превратилась
в «страну Великого царя»1...
Анталкидов мир обычно характеризуют так. Решительно подтвер-
ждалась спартанская гегемония в Элладе. Грекам предписывалось
распустить все военно-политические союзы. Это касалось морского
союза, который во время Коринфской войны пытались воссоздать
Афины, Беотийского союза во главе с Фивами2, вышеупомянутой
симполитии Аргоса и Коринфа, да и в целом антиспартанской коа -
лиции. В то же время Пелопоннесский союз под лидерством Спарты
фактически сохранялся (можно сказать так, что Персия закрывала
на это глаза). Гарантом соблюдения мира выступал персидский царь
и его сатрапы. За это под власть персов официально передавались
греческие города Малой Азии, отвоеванные у них в ходе Греко-пер-
сидских войн.
Эта характеристика, безусловно, верна — с греческой точки
зрения. Если же посмотреть с персидской, то дословное прочтение
договора приводит к взгляду на него как на некий акт «замирения»
подвластных периферийных областей. Персидские власти, рассма-
тривавшие весь обитаемый мир как арену своего (реального или по-
тенциального) контроля3, в сущности, никогда не переставали счи-
тать также и Элладу подчиненной им территорией. Даже неудачный
поход Ксеркса 480–479 гг . до н . э . был подан официальной ахеменид-
ской пропагандой как победоносный4.
1
Это аллюзия на название известной статьи Ф . Шахермейра «Афины как город Ве-
ликого царя» (см. в : Schachermeyr F. Forschungen und Betrachtungen zur griechischen und
romischen Geschichte. Wien, 1974. S . 75–84).
2
Об этом союзе и о влиянии Анталкидова мира на его судьбу см .: Баклер Дж. Спарта,
Фивы, Афины и равновесие сил в Греции (457–359 гг. до н. э .) // МГОДА. Ч. 1 . С . 75–94.
3
Ср. и нт ересные (отчасти спорные) соображения в связи с этой позицией персов
и с тем, как ее воспринимали греки, в работе: Franks H.M. Hunting the Eschata: An Imagined
Persian Empire on the Lekythos of Xenophantos // Hesperia. 2 0 09 . Vol. 78. No 4 . P . 4 55 –480 .
4
Ruberto A. La vittoria di Serse in Grecia. Problemi, testimonianze, ipotesi // Klio. 20 1 2 .
Vol. 94. No 2. P. 300 –311.
404 Часть IV. На пороге нового мира
Как бы то ни было, Ахемениды добились своего. Не потеряв ни
одного солдата, империя вернула себе то, что было ею потеряно
в ходе Греко-персидских войн. Вернула, разумеется, не в результате
своего собственного усиления (об этом говорить было бы проблема-
тично), а в результате ослабления греков в целом.
Что же касается последних, договор 387 г. до н . э . являлся крайне
невыгодным и унизительным для всех них, да и был ими почти сразу
осознан как позорный. На его фоне в памфлетной литературе первой
половины IV в . до н . э. (и последующего времени) стали даже «под-
нимать на щит» Каллиев мир 449 г. до н. э., для своего времени тоже
весьма проблематичный1.
Единственным полисом, который ощущал себя удовлетворенным
в результате Анталкидова мира, становилась, естественно, Спарта.
По большому же счету выиграла от подписания этого акта только
держава Ахеменидов. Повторим: пользуясь ослаблением и разроз-
ненностью греков, персы, когда-то проигравшие им в открытом во-
енном столкновении, теперь без особенных жертв восстановили свои
позиции, достигли всего, чего только могли желать: греческие горо-
да Малой Азии вновь находились под их контролем, а государства
Балканской Греции апеллировали к Персии как к высшему арбитру.
Персидская политика рассматриваемого времени, которую без осо-
бого упрощения можно было бы охарактеризовать такими лозунга-
ми как «разделяй и властвуй» и «истощай всех понемногу», начала
приносить поистине весомые плоды.
Агесилай, который в контексте данной главы нам наиболее инте-
ресен, к заключению договора напрямую причастен не был. Однако
он заботился о его соблюдении. Здесь будет уместна следующая цита-
та: « ...вышло, что этот позор (связанный с заключением Анталкидова
мира. — И. С .) меньше всего коснулся самого Агесилая... Все же чело-
веку, который сказал, что лакедемоняне стали приверженцами персов,
Агесилай ответил: “А по-моему, скорее персы — ла к едемонян”. Кроме
того, он угрожал объявлением войны тем, кто не желал принять усло-
вия мира, и заставил таким образом всех подчиниться тем требовани-
ям, которые предъявил персидский царь» (Plut. Ages. 23).
Итак, спартанское владычество в Элладе2 было восстановле-
но. Но какой ценой? Теперь это было, если так можно выразиться,
1
См. к проблеме: Marincola J. The Persian Wars in Fourth-Century Oratory and Histo-
riography // Cultural Responses to the Persian Wars: Antiquity to the Third Millennium. Oxf.,
2007. P. 105 –125.
2
В следующих словах видного антиковеда если и есть преувеличение, то очень неболь-
шое: «Агесилай в 380-х гг. был почти что царем Греции, каким Филипп стал после 338 г.»
(Дэвис Дж.К. Демократия и классическая Греция. М., 2004 . С. 2 5 6).
405 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
владычество без авторитета. Раньше Спарту уважали — теперь ее
только боялись. Еще недавно греки видели в лакедемонянах общих
заступников, которые колоссальным напряжением сил спасли их от
афинской «тирании», а затем обороняли от ахеменидских притяза-
ний, но после Анталкидова мира от этого светлого образа, можно
сказать, не осталось и следа. Малоазийских собратьев безжалост-
но «сдали»; полисы же собственно Балканской Греции тоже стали
куда менее свободными, чем прежде. Вопросы о негативной роли,
которую сыграла в развертывавшихся событиях Спарта, фактиче-
ски в узкоэгоистических целях пошедшая «на поводу» у персов,
должны были звучать постоянно (ср. цитату в предыдущем абзаце).
И что могли ответить на подобные вопросы спартанские власти? Да
по существу ничего. Единственным аргументом оставалась грубая
сила.
Соответственно, лаконское засилье приобрело еще более жест-
кие формы. Теперь спартанцы уже почти не считались с какими бы то
ни было нормами законности, сплошь и рядом прибегали для отста-
ивания интересов к откровенной агрессии. С помощью такого рода
методов продолжалась прежняя политическая линия: вновь всюду,
где возможно, свергались демократии, насаждались олигархические
режимы, расставлялись гарнизоны. Спарта, вдобавок ко всему, на-
чала еще и мстить тем государствам, которые за время Коринфской
войны продемонстрировали нелояльность. Речь идет, в числе прочих,
даже и о городах, входивших в Пелопоннесский союз .
«...Они (лакедемоняне. —
И. С .) решили приступить к наказа-
нию тех из союзников, которые были в течение войны им враждеб-
ны и более сочувствовали их врагам, чем Лакедемону, чтобы сделать
невозможным новое их отпадение. Прежде всего они отправили по-
слов к мантинейцам с приказанием снести городские стены... Так как
мантинейцы не согласились срыть стены, лакедемоняне объявили
сбор войска для похода против них. Агесилай попросил у государ-
ственных властей уволить его от участия в этом походе, ссылаясь на
то, что Мантинейское государство оказало значительную помощь
его отцу во время Мессенских войн1. Во главе похода стал Агесипо-
лид...» (Xen. Hell. V. 2. 1–3).
В результате спартанской экспедиции Мантинея, естественно,
потерпела поражение и была подвергнута весьма жестким санк-
циям. Ее оборонительные стены были все-таки разрушены; более
того, «Мантинея была превращена в четыре отдельных поселения,
1
Имеется в виду Третья Мессенская война — крупное восстание илотов-мессенян,
имевшее место в 460 –450 -х гг. до н. э . В подавлении этого опасного мятежа действительно
сыграл видную роль Архидам, отец Агесилая.
406 Часть IV. На пороге нового мира
как было в прежние времена» (Xen. Hell. V . 2. 7). Это — процедура
так называемого диойкизма, обратная по отношению к синойкиз-
му1. Таким образом, один из самых сильных и прославленных поли-
сов Аркадии перестал существовать как единое целое. Спарта как
бы показывала всем, что пощады от нее больше никому ждать не
приходится.
В высшей степени интересна позиция Агесилая в связи с «манти-
нейским делом». Как мы видели, он устранился от карательной ак-
ции, приведя благовидные отговорки. Однако дело в том, что и Аге-
сиполид, второй царь, вполне мог бы привести подобные отговорки,
и даже еще более весомые. Агесилай вел речь о «делах давно минув-
ших дней», о событиях середины V в . до н . э . и о своем отце Архи-
даме, который скончался уже много десятилетий назад. А отец Аге-
сиполида — изгнанный Павсаний — был еще жив (Xen. Hell. V . 2. 6).
Он обитал неподалеку от Мантинеи, в аркадской же Тегее, да и с
самой Мантинеей поддерживал тесные связи. По словам Ксенофон-
та (V. 2. 3), «Павсаний был в очень дружественных отношениях с во-
ждями мантинейской демократии».
Иными словами, у Агесиполида тоже имелись щекотливые об-
стоятельства морального характера, которые, в принципе, пре-
пятствовали его руководству походом на Мантинею. Однако он
послушно отправился выполнять порученное задание. Ясно, что
молодой архагет был далеко не столь влиятелен, как Агесилай,
и коль скоро последний отказался от «грязного дела», оно пало на
младшего соправителя. Что же касается самого Агесилая, склады-
вается полное впечатление, что его сильно смущала изменившаяся
роль Спарты во внешнеполитической жизни Греции и он хотел быть
поменьше причастен к разным мероприятиям, которые не красили
полис-гегемон.
Впрочем, оставаться совершенно непричастным к ним ему не уда-
валось. Слишком уж много подобного рода инцидентов случалось
в то время. Спарта стала восприниматься как подлинный «жандарм
Эллады», и многие государства, присылая туда послов, занялись, не
побоимся этого слова, элементарным «стукачеством» друг на друга.
Так, в 382 г. до н. э . прибыли в Лакедемон представители нескольких
городов Халкидики с целью сделать донос на Олинф — важнейший
центр региона. Этот полис-де чрезмерно возвысился и необходимо
поставить его на место (Xen. Hell. V . 11 sqq.) .
1
Об этом событии см.: Funke P. Sparta und die peloponnesische Staatenwelt zu Beginn
des 4 . Jahrhunderts und der Dioikismos von Mantineia // Xenophon and his World. Stuttgart,
2004. P. 427–435 .
407 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
Спартанцы начали военные действия на северном побережье
Эгейского моря. Возглавить свои силы там они поручали лучшим
военачальникам. В частности, одно время в этой роли подвизался
Телевтий — единоутробный брат Агесилая. О Телевтии мы (в иной
связи) встречаем восторженный отзыв Ксенофонта:
«...Телевтий отплыл на родину, сопровождаемый трогательными
знаками уважения. На всем пути его от ставки до морского берега
не было воина, который бы не подошел пожать ему руку; каждый
встречный считал своим долгом украсить его венком или лентой;
даже те, которые опоздали и прибыли, когда он уже отчалил от бе-
рега, все же бросали венки в воду и посылали ему много добрых по-
желаний1. (4) Конечно, описываемое мною не представляет собою
ничего замечательного: это — не стоящая огромных затрат затея,
не опасный подвиг, не хитроумный замысел; однако, клянусь Зев-
сом, я считаю вполне достойным делом поразмыслить о том, какими
средствами удалось Телевтию так расположить к себе подчиненных;
в этом заключается истинное мужество, которое выше всяких сокро-
вищ и дерзких подвигов2» (Xen. Hell. V . 1. 2–4). Возможно, историк
переносил на этого знатного спартиата ту симпатию, которую он пи-
тал к его более известному брату, герою данной главы.
Телевтий, однако, погиб в одной из битв (Xen. Hell. V . 3. 6), и но-
вым командующим был назначен агиадский царь Агесиполид (Xen.
Hell. V . 3. 8). Последнему — констатируем, забегая чуть вперед, —
тоже не повезло: он в ходе кампании скончался от болезни (Xen. V . 3.
19). Его престол перешел к его младшему брату Клеомброту.
Пока Агесиполид еще сражался в районе Олинфа, обострились от-
ношения Спарты с Флиунтом — небольшим полисом на северо-востоке
Пелопоннеса, как бы зажатым между территориями Аркадии и Арго-
лиды. История с Флиунтом тянулась уже довольно долго, и тут тоже без
доноса не обошлось. «Изгнанники из Флиунта проведали, что лакеде-
моняне тщательно исследуют, как держало себя каждое из союзных го-
сударств по отношению к ним в минувшей войне. Поэтому они решили
воспользоваться подходящим случаем...» (Xen. Hell. V . 2. 8).
Эти изгнанники (вне сомнения, политические эмигранты)3 проси-
ли, само собой, о содействии в их возвращении на родину. Спарта по-
требовала от флиунтских властей сделать это. Последние надеялись,
1
Ср. сцену проводов Телевтия с описанием возвращения Алкивиада у того же Ксено-
фонта (I. 4).
2
Типичный для Ксенофонта интерес к «сильной личности» вкупе с идеализацией
спартанских лидеров. Наиболее яркое воплощение эти черты его мировоззрения нашли
в сочинении «Агесилай».
3
На протяжении многих периодов античной истории политическими изгнанниками
из различных полисов был буквально наводнен эллинский мир. Об этом феномене написа -
408 Часть IV. На пороге нового мира
что удастся «замять дело». Дабы заручиться благорасположением
лакедемонян, они оказали финансовую помощь проходившему мимо
их города на север Агесиполиду.
Однако же кара их не миновала. В 381 г. до н. э . Спарте было
решено провести-таки карательную экспедицию против Флиунта,
а возглавил армию сам Агесилай. Флиунтцы не ожидали подобного
оборота событий: они «рассчитывали, что, ввиду отлучки из Лаке-
демона Агесиполида, Агесилай не выступит против них, так как по
спартанскому обычаю оба царя никогда не отлучались одновременно
из Спарты» (Xen. Hell. V . 3. 10). На самом деле представления о неру-
шимости такого «обычая» у них были несколько преувеличенными.
Строго говоря, это был не обычай, а закон, принятый в конце VI в . до
н. э. — после того, как однажды между царями Клеоменом I и Дема-
ратом — командирами войска, шедшего на Афины, — возникла расп-
ря, поведшая к срыву всего мероприятия1. И формулировки в инте-
ресующем нас законе были в действительности несколько иными:
«в Спарте был издан закон, запрещающий обоим царям вместе идти
в поход (прежде ведь отправлялись в поход оба царя)» (Herod. V . 7 5).
Иными словами, речь шла только о том, чтобы не поручать обоим
царям командование одним и тем же войском (поскольку это пагуб-
но отражалось на принципе единоначалия), а не о том, что какой-ли-
бо из них должен был обязательно оставаться в Спарте. Можно было
бы привести немало примеров, когда оба архагета одновременно
находились за пределами родного полиса. Да зачем далеко ходить:
совсем незадолго до описываемых сейчас событий, в начале Коринф-
ской войны, Агесилай находился еще в Малой Азии, а второй царь
(тогда это был Павсаний) действовал в Средней Греции. Получает-
ся, не существовало никаких препятствий, которые не позволяли бы
сразу двум царям покидать территорию своего государства. Стран-
но, что жители Флиунта не вспомнили о только что приведенном
факте и придерживались своего превратного мнения.
Впрочем, к нападению врага они все-таки подготовились дос-
тойно, и в результате Агесилаю пришлось осаждать городок более
полутора лет. В конце концов флиунтцы вынуждены были сдаться
и принять весьма жесткие условия мира, выдвинутые спартанцами.
В тот же исторический период, который сейчас рассматривает-
ся, отряд лакедемонян во главе со спартиатом Фебидом неожиданно,
врасплох захватил такой крупный город, как Фивы, укрепившись на
но немало, но лучшей, пожалуй, является монография: Seibert J. Die politischen Flülchtlinge
und Verbannten in der griechischen Geschichte. Darmstadt, 1979. Bd. 1–2 .
1
АГ-1. С. 257.
409 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
его акрополе — древней Кадмее. Этот поступок1 вызвал крайне неод-
нозначную реакцию в греческом мире. Точнее, «неоднозначная» —
это скорее эвфемизм, а в действительности эллины были глубоко
возмущены — ос обенно учитывая, что подобная акция была совер-
шена в отсутствие какой-либо войны между спартанским и фиван-
ским полисами (ведь продолжал действовать Анталкидов мир).
Даже и в самой Спарте шли горячие дебаты в связи с выходкой
Фебида. Очень многие ее не поддерживали; особенно раздражало
то, что спартанский командир действовал полностью «на свой страх
и риск», не получив на то никакой официальной санкции. «...Эфо-
ры и народ были крайне недовольны Фебидом за то, что он дейст-
вовал, не испросив предварительного разрешения государственных
властей. При этом Агесилай высказал такое мнение, что если Фебид
действовал во вред Лакедемону, то он достоин наказания; если же
его поступок принес государству пользу, то древний закон разреша-
ет в таких случаях действовать на собственный риск и страх» (Xen.
Hell. V . 2. 32).
Приведенное изречение Агесилая — одно из самых известных
среди принадлежащих ему. В нем, как легко можно увидеть, проя-
вился неприкрытый цинизм. Не случайно по Греции поползли слухи,
«что Фебид был только исполнителем, а зачинщик всего дела — Аге-
силай» (Plut. Ages. 24). Плутарх, нужно сказать, и сам разделяет это
подозрение, но на самом деле оно представляется малооснователь-
ным. Как бы то ни было, спартанский гарнизон остался на Кадмее,
а в самом фиванском полисе утвердился жесткий олигархический,
проспартанский режим, поддерживаемый этим отрядом. Такой зна-
чительный центр эллинского мира, как Фивы, оказался под полным
контролем Спарты.
К данному периоду относится следующая выразительная кон-
статация Ксенофонта: «Итак, лакедемоняне достигли того, что фи-
ванцы и прочие беотийцы всецело им подчинились, коринфяне ста-
ли преданнейшими союзниками, аргивяне смирились, уразумев, что
больше им уже нельзя надеяться удержать лакедемонян от напа-
дения ссылкой на праздничные месяцы, афиняне остались в совер-
шенном одиночестве, а те из союзников, которые к ним враж дебно
относились, были укрощены. Теперь они, наконец, были уверены,
что их могущество утверждено прочно и нерушимо» (Xen. Hell.
V. 3. 27).
1
Об акции Фебида см.: Buckler J., Beck H. Central Greece and the Politics of Power in the
Fourth Century BC. Cambridge, 2008. P . 71 ff . Там же — о похожей акции Сфодрия, которая
будет упомянута чуть ниже.
410 Часть IV. На пороге нового мира
Да, 380 г. до н . э . вы глядел временем высшего триумфа Спарты.
Правда, уже чрезвычайно скоро этому, казалось бы, непоколеби-
мому положению «жандарма Эллады» суждено было безвозвратно
кануть в небытие. Но ни Агесилай и тем более никто другой в «го-
сударстве лакедемонян» не догадывались о том, что впереди ждет
только падение... Насколько уверенно себя чувствовала спартанская
элита — в идно хотя бы из следующего эпизода.
«Лавры» Фебида не давали покоя другому спартиату
—
Сфодрию, занимавшему пост гармоста в беотийских Феспиях.
В 378 г . до н. э . последний решился повторить это дерзкое и сомни-
тельное во всех отношениях «деяние». На сей раз объектом атаки
стали Афины, точнее их порт Пирей. Сфодрий с отрядом вторгся
в Аттику, но потерпел неудачу и вынужден был отступить (Xen.
Hell. V . 4. 20 sqq.; Plut. Ages. 2 4)1. Это стало уже полным конфузом;
в Спарте состоялся суд над Сфодрием. Греки были уверены, что уж
теперь-то наглость будет наказана по достоинству. Однако же об-
виняемый — даже несмотря на то, что он не явился на собственный
процесс! — был оправдан.
Не осталось неизвестным и то, что Сфодрию, как в свое время Фе-
биду, оказал помощь Агесилай. Правда, на этот раз его содействие
было не столь явным, но все-таки он высказывался в следующем духе:
«очень порицал поступок Сфодрия, но во всем прочем считал его до-
блестным мужем и полагал, что государство нуждается в подобных
воинах» (Plut. Ages. 25). А ведь авторитет прославленного царя был
слишком велик, чтобы к его мнению можно было не прислушаться.
Поведение Агесилая в рассматриваемом случае выглядело тем
более удивительным, что Сфодрий не принадлежал к числу его сто-
ронников: он входил в окружение второго архагета, Клеомброта.
Поэтому довольно рано появилась история о том, что сын Агесилая
Архидам был влюблен в сына Сфодрия и нужным образом «обра-
ботал» своего отца. Этот анекдот встречается уже у Ксенофонта
(Hell. V. 4. 25 sqq.), и, может быть, это даже не во всем анекдот. Из-
вестно о большом чадолюбии героя данной главы. «Агесилай вооб-
ще очень любил своих детей, и о нем часто рассказывали забавную
историю, будто он дома играл со своими детьми, когда они были
еще маленькими, и ездил вместе с ним верхом на палочке, как на
лошади2, а когда один из друзей увидел его за этим занятием, Аге-
1
Об авантюре Сфодрия, помимо только что указывавшейся книги Баклера и Бека, см.
также: Parker V. Sphodrias’ Raid and the Liberation of Thebes: A Study of Ephorus and Xeno-
phon // Hermes. 20 07. Bd. 1 35 . Ht. 1 . S . 1 3–33.
2
Слова «как на лошади» неправомерно отсутствуют в русском переводе К. П. Ламп-
сакова.
411 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
силай попросил не говорить об этом никому, пока тот сам не станет
отцом» (Plut. Ages. 25).
Тут перед нами, между прочим, небольшой, но изумительно яр-
кий штрих к характеристике не столько даже личности самого Аге-
силая, сколько спартанского менталитета в целом. Чувства, кажущи-
еся нам ныне более чем естественными, — нежная отцовская любовь
к детям, желание поиграть с ними в детские игры — в ызывали толь-
ко недоумение, причем явно недоброжелательное (не случайно ведь
Агесилай просит у своего собеседника молчать о том, что он видел).
Оно, конечно, и понятно: воспитание в агелах никаким образом не
способствовало развитию сентиментальных эмоций. Однако Аге-
силай, тоже прошедший через агелы, тем не менее сохранил в душе
некое человеческое начало. В этом плане он ближе, понятнее нам,
нежели большинство его сограждан.
И все же не думаем, что только любовные дела сына предопреде-
лили позицию Агесилая в «деле Сфодрия». Считаем весьма вероят-
ным, что вполне искренними и ответственными были высказывания
царя в том духе, что не следует разбрасываться доблестными вои-
нами, даже если кто-то из них и совершил проступок. Нет никако-
го сомнения, что «олигантропия», нарастающая малочисленность
гражданского коллектива спартиатов не осталась незамеченной ими
самими или, во всяком случае, наиболее дальновидными из них, к ка -
ковым, вне всякого сомнения, принадлежал Агесилай.
Интересно, что инцидент со Сфодрием имел место уже после
того, как произошел переворот Пелопида и Эпаминонда в Фивах,
явившийся, в сущности, тем событием, от которого во внешнепо-
литической жизни Эллады пошел «новый отсчет». Спартанскими
властями это не сразу было осознано в полной мере, и они продол-
жали действовать «по старинке». Мы уже скоро увидим, чем это
для них обернулось. Но перед тем, как обратиться к этому ново-
му этапу, характеризовавшемуся переходом гегемонии от Спарты
к Фивам, остановимся вкратце еще на одном эпизоде, пришедшем-
ся еще на то время, когда грядущий крах «бесстенного города»
никак не ожидался. Эпизод, о котором пойдет речь, строго гово-
ря, не относится к военно-политической истории, но тоже отнюдь
не лишен связи с межполисными отношениями, да и в целом при-
вносит кое -что новое в наше понимание личности и деятельности
Агесилая. В данном случае перед нами появляется младшая сестра
царя — Киниска.
«Свою сестру Киниску он (Агесилай. — И. С .) убедил разводить
коней для конных ристаний. На состязаниях в беге колесниц Кини-
ска одержала победу, и Агесилай благодаря этому ясно всем пока-
412 Часть IV. На пороге нового мира
зал, что разведение подобных коней свидетельствует только о богат-
стве, а вовсе не о мужской доблести» (Xen. Ages. 9. 6).
Ксенофонт не уточняет, на каких именно играх колесница Кини-
ски одержала победу, но из других источников (например: Plut. Ages.
20) известно, что это были Олимпийские игры. На счету сестры Аге-
силая — даже две победы в Олимпии: в 396 и 392 гг . до н. э . Чтобы
полностью осознать все импликации упомянутого факта, необходи-
мы некоторые комментарии.
Во-первых, Киниска стала первой в истории женщиной — олим-
пийской победительницей. Да и в дальнейшем на протяжении всей
античности такие случаи оставались буквально единичными. Можно
удивиться, собственно, тому, что они вообще бывали. Ведь, как всем
прекрасно известно, женщины вообще-то не допускались на Олим-
пийские игры — даже в качестве зрительниц, тем более в качестве
непосредственных участниц. Однако гонки колесниц были особым
видом спорта. В них победителем объявлялся не возница, пришедший
первым, а владелец упряжки (в данном случае Киниска). Одно лицо
могло сочетать в себе оба статуса, но это было совершенно не обяза-
тельно. Таким образом, Киниска смогла стать олимпиоником, даже
не присутствуя в Олимпии.
Во-вторых, надлежит помнить следующее. Спартанцы тради-
ционно добивались больших успехов в состязаниях колесниц на
Олимпийских играх. Однако в 420 г. до н. э. решением властей Эли-
ды Спарта была отстранена от участия в играх. Это решение имело
явную политическую подоплеку (как раз в то время Элида вступила
в союз с Афинами). Но, как бы то ни было, на нескольких следую-
щих играх спартанские атлеты не могли выступать, что, безусловно,
явилось серьезным ударом по престижу одного из сильнейших гре-
ческих государств. Похоже, что после того, как спартанское участие
было возобновлено, Агесилай решил отомстить «обидчикам», пои-
здеваться над организаторами главных панэллинских соревнований.
Потому-то он и отправил в Олимпию спартанскую упряжку не под
своим, скажем, именем, а под именем женщины, презренного суще-
ства в понимании греков1.
В-третьих, к интересному нюансу не столь давно привлек вни-
мание Д. Кайл2. Он высказал весьма вероятное предположение, со-
гласно которому поступок Агесилая и Киниски был в каком-то от-
1
Впрочем, в Спарте положение женщин было намного лучше, чем, скажем, в Афи-
нах. См., например: Cartledge P. Spartan Wives: Liberation or Licence // ClQ. 1 98 1 . Vol. 3 1.
No 1. P . 8 4 –105; Idem. The Greeks: A Portrait of Self and Others. Oxf., 1993 . P . 81; Андре-
ев Ю.В . Спартанская гинекократия // Женщина в античном мире. М ., 1995 . С. 4 4 –62 .
2
Kyle D.G. Op. cit.
413 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
ношении «асимметричным ответом» на олимпийский триумф Алки-
виада в 416 г . до н . э. Как известно, знаменитый афинянин выставил
тогда на олимпийских состязаниях семь колесниц и занял первое,
второе и третье места1. Это было воспринято как грандиозная сен-
сация, как нечто фантастическое и неповторимое2. И действитель-
но, впоследствии уже никто никогда не смог достигнуть чего-то по-
добного. А вот теперь Агесилай задался целью показать, что немно-
гого стоят такие победы, раз даже женщине (при условии, что это
богатая женщина) под силу выставить упряжку, которая окажется
победоносной.
Кстати, коль скоро мы упомянули сестру Агесилая, наверное,
имеет смысл сказать здесь несколько слов о его семье в целом. На
сей счет мы имеем следующее свидетельство Плутарха: «Ксенофонт
не записал имени дочери Агесилая, и Дикеарх досадовал на то, что
мы не знаем имен ни дочери Агесилая, ни матери Эпаминонда. Одна-
ко в лаконских записках (
) мы нашли,
что жена Агесилая носила имя Клеоры, дочерей же звали Евполия
и Проавга3» (Plut. Ages. 19).
Насколько можно доверять этой информации? Все-таки Плу-
тарх — поздний писатель. Безусловно, он был очень ответственным
и ни в малейшей мере не склонным к досужим выдумкам «от себя».
Тем не менее он мог оказаться в плену у своего источника, чрезмерно
доверившись ему. В данном случае в качестве этого источника высту-
пают пресловутые «лаконские записки», вряд ли ранние. В них, воз-
можно, что-то задним числом было и домыслено. Конечно, ничего
невероятного в той информации, которую мы встречаем у Плутарха,
не содержится. Напротив, имя одной из названных тут дочерей Аге-
силая — Евполия — с овпадает с именем его же матери, что в целом
1
АГ-3 . С. 1 88 –189 . Мы продолжаем придерживаться мнения, что Алкивиад занял
именно первое, второе и третье места, согласно свидетельству Еврипида (Eur. Epinic. fr. 1
Page), а не первое, второе и четвертое, согласно свидетельству Фукидида (VI. 1 6. 2), в ко -
тором мы предполагаем порчу текста . Точнее, так: колесницы Алкивиада пришли к фи-
нишу и первой, и второй, и третьей, и четвертой. Подробнее см.: Surikov I.E. Athenian
Nobles and the Olympic Games // Mésogeios. 2 0 0 4 . Vol. 2 4 . P. 20 1 –203 .
2
О значении, которую победа Алкивиада оказала на жизнь Греции, в том числе даже
и политическую, см ., в частности: Papakonstantinou Z. A lcibiades in Olympia: Olympic
Ideo logy, Sport and Social Conflict in Classical Athens // JSH. 2 0 0 3. Vol. 3 0 . No 2 . P. 173–182;
Gribble D. Alcibiades at the Olympics: Performance, Politics and Civic Ideology // ClQ. 2 0 1 2.
Vol. 62. No 1. P. 45 –71.
3
Так в тексте Плутарха. В русском переводе К . П. Лампсакова вместо Проавги поче -
му-то фигурирует «Ипполита». Уже не в первый раз мы встречаем погрешности в этом пе -
реводе. Жаль, что и при переиздании «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха в 1994 г.
они не были обнаружены и устранены. Полностью сверять перевод Лампсакова с оригина-
лом мы тут, конечно, не стали, не в этом наша задача. Но, во всяком случае, предостеречь
коллег — н аш долг.
414 Часть IV. На пороге нового мира
соответствует нормам древнегреческого имянаречения, и это вроде
бы подкрепляет надежность рассматриваемого свидетельства.
Но, с другой стороны, все же несколько смущает и молчание Ксе-
нофонта (лично знакомого с Агесилаем, а значит — и с его семей-
ными делами), и — главное — э ксплицитно высказанные сетования
Дикеарха. Последний1 в высшей степени заслуженно пользуется
репутацией одного из авторитетнейших авторов своего (и не только
своего) времени2. Он самым скрупулезным образом исследовал нахо-
дившиеся в его распоряжении источники, и раз уж Дикеарх заявляет,
что ему неизвестно имя дочери Агесилая, сие, надо полагать, означа-
ет, что не только ему одному, но и его современникам оное имя было
действительно неизвестно. Особенно учитывая что, как указывается,
Дикеарх «провел бóльшую часть жизни на Пелопоннесе, особенно
в Спарте (курсив наш. — И. С.)»3.
Имена, неизвестные современникам и людям, жившим несколько
позже, а потом вдруг откуда-то «всплывающие», не могут не поро-
ждать определенного сомнения относительно своей аутентичности.
Вопрос о том, как звали супругу и дочерей Агесилая, приходится
оставить открытым. Впрочем, он не имеет сколько-нибудь принципи-
ального характера: все равно эти женщины никакой роли в истории
не сыграли. Гораздо важнее, что мы твердо знаем: у Агесилая был
сын Архидам (он уже упоминался выше), будущий царь Архидам III .
Похоже, что были у него и другие сыновья. Выше говорилось
о том, что Агесилай, согласно Плутарху, играл с детьми (
)
в «лошадку». Заметим, что употребляется лексема во множествен-
ном числе и мужском роде, то есть, строго говоря, речь идет о «маль-
чиках». Конечно, существительное
, маскулинное по умолчанию,
могло, так сказать, «привлекать род» (attractio generis). И все же
игры в «лошадку» со скачками на палочках представляются не са-
мым вероятным развлечением для девочек, даже спартанских (если,
конечно, не все спартанские девочки являлись копиями Киниски). Да
и вряд ли уж даже очень любящий древнегреческий папаша стал бы
увлеченно возиться с дочерьми: для этого была мать. Как бы то было,
впрочем, только один сын Агесилая, Архидам, сыграл определенную
роль в спартанской истории.
1
См. о нем теперь: Mirhady D.C. Dicaearchus of Messana: The Sources, Text and Trans-
lation // Dicaearchus of Messana: Text, Translation, and Discussion. New Brunswick, 2001 .
P. 1 –142.
2
Заметим, что совсем недавно была выдвинута гипотеза, согласно которой именно
Дикеарх написал известный перипл Псевдо-Скилака: Shipley D.G.J. Pseudo-Skylax and the
Natural Philosophers // JHS. 20 1 2 . Vol. 1 3 2 . P. 12 1 –138 .
3
Warmington E.H. Dicaearchus // The Oxford Classical Dictionary. 2 ed. Oxf., 1970. P . 3 38 .
415 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
* * *
Гегемония Спарты, вроде бы только укрепившаяся после Антал-
кидова мира 387 г . до н . э ., оказалась тем не менее недолговечной.
Военно-политическая ситуация в Элладе очень скоро кардинально
изменилась. Характерно, что в роли полиса, который бросил Спарте
вызов и стал для нее наиболее опасным противником, на этот раз вы-
ступили Фивы — там недовольство спартанским засильем достигло
апогея после того, как в Кадмее расположился гарнизон лакедемо-
нян. В 379 г. до н. э . в Фивах произошел переворот, обычно характе-
ризующийся как демократический. Последнее верно в том плане, что
жесткая лаконофильская олигархия была свергнута; спартанскому
гарнизону пришлось покинуть город.
Во главе государства встали выдающиеся государственные деяте-
ли и полководцы — Эпаминонд и его друг Пелопид. По их инициативе
Фивы возродили Беотийский союз под своим главенством. Эта в выс-
шей степени централизованная симмахия включила в себя многочи-
сленные полисы Беотии — богатой, плодородной, густонаселенной
области — и в результате стала могучей военно-политической силой.
Было создано прекрасное гоплитское войско, обученное с применени-
ем передовых приемов военного искусства и в своих лучших частях,
как минимум, не уступавшее спартанскому. Впоследствии у фиван-
цев — в первые в их истории — появился собственный флот. Теперь
они готовы были бороться с лакедемонянами на равных.
Подробнее об истории возвышения Фив, установления их геге-
монии будет говориться в следующей главе, посвященной Эпаминон-
ду. В данной же главе соответствующие события мы затронем лишь
кратко и только в той степени, в какой они имели отношение к лич-
ной судьбе Агесилая. Хотелось бы в максимальной степени избежать
повторений, хотя совершенно без них, видимо, обойтись не удастся,
коль скоро приходится рассказывать об одном и тоже периоде, рас-
сматривая его с разных точек зрения и в разных аспектах1.
Спарта вначале недооценила всю серьезность угрозы, которую
представляли для нее возродившиеся Фивы. Она не предприняла сра-
зу же ответных действий в необходимом масштабе и упустила время,
чем дала Беотийскому союзу усилиться.
Правда, не то чтобы никакой реакции со стороны лакедемонян
вообще не последовало. Война Фивам была объявлена, войско для
борьбы с ними направлено. Но командующим был не Агесилай. По-
следний «сослался на то, что он уже более сорока лет как числит-
1
Ср. на ш и главы о Мильтиаде, Аристиде и Фемистокле в книгах АГ-1 и АГ-2, главы
о Никии и Алкивиаде в АГ-3 . В указанных случаях тоже приходилось вынужденно гово-
рить об одних и тех же фактах по нескольку раз.
416 Часть IV. На пороге нового мира
ся в войске; люди такого возраста не обязаны участвовать в загра-
ничных походах, и этот закон, по его мнению, сохраняет силу и по
отношению к царям. Воспользовавшись этим поводом, он не принял
участие в походе» (Xen. Hell. V . 4. 13).
Уже не в первый раз мы обнаруживаем Агесилая в роли полко-
водца, который с помощью благовидных отговорок отказывается от
ведения боевых действий! С одной стороны, формально-юридически
он, возможно, был прав. Точнее говоря, прав ли он — этого допод-
линно никто не знал, ибо, судя по контексту, ранее просто никому
не приходило в голову применить закон о предельном призывном
возрасте к царю с его заведомо особым статусом. Вероятно, закон
можно было трактовать и в таком смысле. Но главное-то, однако,
в том, что на самом деле данный эпизод не стал, как можно было бы
ожидать, концом военной карьеры нашего героя; напротив, мы еще
неоднократно встретим его на полях сражений. Стало быть, дело од-
нозначно не в том, что Агесилаю захотелось «на покой»; перед нами
именно банальная отговорка.
Собственно говоря, это прекрасно понимали уже современни-
ки событий. Ксенофонт тут же пишет: «В действительности же он
уклонился от участия в нем (в беотийском походе. —
И. С.) не по
этой причине, но потому, что он не сомневался, что в случае, если
он станет во главе похода, сограждане скажут, что он вовлекает го-
сударство в авантюры лишь ради того, чтобы помочь тиранам» (так
тут названы свергнутые фиванские олигархи-лаконофилы). Плутарх
(Ages. 24) вдобавок замечает еще, что Агесилай «незадолго до того...
воевал с флиунтцами из-за изгнанников и теперь ему было неловко
чинить насилие над фиванцами во имя дела тиранов». Действитель-
но, недавно имевшая место расправа над Флиунтом после очень уж
неравной борьбы над этим несравненно более слабым по сравнению
со Спартой противником, несомненно, оставила негативное впечат-
ление в греческом общественном мнении в целом, да, надо полагать,
даже и в самой Спарте, где не совсем еще была искоренена древняя
«рыцарственная» этика1.
Ввиду отказа Агесилая войско возглавил второй царь Клеомброт.
Но действовал он откровенно неудачно, уже в следующем году встал
вопрос о смене командующего. Вариантов, кроме Агесилая, не име-
лось, и последний изменил свое прежнее решение. Интересно изла-
гает дело Ксенофонт: «Лакедемоняне... объявили поход на фиванцев
и, считая, что Агесилай более предусмотрительный полководец, не-
жели Клеомброт, просили его принять на себя начальствование в по-
1
О которой см.: Lendon J.E. Spartan Honor // PaP. P . 1 05 –126 .
417 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
ходе. Он ответил, что никогда не станет противоречить желанию всех
граждан, и стал готовиться к отправлению» (Xen. Hell. V. 4. 3 5). Как
будто бы ничего особого и не случилось, как будто бы еще недавно не
имел места отказ Агесилая выполнить то же самое поручение! А ведь
тогда это точно так же шло вразрез с «желанием всех граждан», ко -
торые, ясное дело, были заинтересованы, чтобы армией командовал
более опытный и умелый из архагетов.
Более верно расставляет акценты Плутарх: «...Когда Агесилай
увидел, что Клеомброт не расположен вести борьбу с фиванцами,
он отказался от применения закона, которым воспользовался пе-
ред этим походом, и сам стал совершать набеги на Беотию» (Plut.
Ages. 26). Мы цитируем херонейца по существующему переводу
К. П . Лампсакова, который, как читателю уже доводилось замечать,
является не особенно удачным, что и тут тоже проявляется. Так,
в действительности у Плутарха сказано, что Клеомброт не особен-
но усердно (
) воевал с фиванцами. У выражения
«не был расположен вести борьбу» иной смысл. Кто не расположен
чего-либо делать, тот этого и не делает, а Клеомброт все-таки вел
военные действия, хоть и вяло. Далее, Агесилай не «отказался от
применения» закона, а (так будет точнее сказать) проигнорировал
этот закон, закрыл на него глаза (
— идиоматическое
выражение). Кстати, закон этот на самом деле был о военной службе
(
), чего переводчик не понял и ошибочно посчи-
тал, что Агесилай воспользовался этим законом «перед походом»
(создав тем самым еще и смысловую путаницу), хотя предлог
значения «перед» не имеет (во всяком случае, с генитивом уж точ-
но). Наконец, в оригинале говорится, что Агесилай вторгся в Беотию
(
); ни о каких «набегах» речь не идет, это были
правильные военные действия.
Результат их удачно обозначил тот же Плутарх в цитированной
выше главе своей биографии: «Он (Агесилай. — И. С.) причинял мно-
го вреда фиванцам, однако и сам терпел от них немало». Решитель-
ных успехов достичь не удавалось: спартанцы разоряли вражеские
территории, но кампании Агесилая не ознаменовались крупным, ге-
неральным сражением, которое одно только и могло бы внести ко-
ренные перемены в сложившуюся неясную ситуацию.
Дело опять затягивалось... В Спарте начали вспоминать о древ-
нем правиле, восходящем будто бы еще к Ликургу и возбранявшем
«выступать много раз против одних и тех же врагов, чтобы те не
научились искусству ведения войны» (Plut. Ages. 26). Впоследст-
вии поговаривали, что будто бы именно это-то и произошло в дан-
ном случае — спартанцы научили фиванцев хорошо сражаться, —
418 Часть IV. На пороге нового мира
хотя на самом деле, конечно, резкое военное усиление Фив было
вызвано иными причинами, о которых будет говориться в следую-
щей главе.
Агесилай провел в Беотии две кампании1, а по возвращении из
второй случилось следующее: «На пути из Фив, в то время как его
войско находилось в Мегарах, он шел однажды из храма Афроди-
ты в здание правительственных учреждений. Вдруг у него лопнула
внутри какая-то жила, и кровь потекла из тела в здоровую, не хро-
мую ногу. Голень необычайно раздулась и причиняла Агесилаю не-
выносимую боль. Тогда какой-то сиракузский врач вскрыл ему жилу
около лодыжки. Кровь брызнула и, не переставая, текла целые сутки.
Никакими средствами не удавалось остановить кровотечения, пока
Агесилай не впал в беспамятство; тогда кровотечение само собой
прекратилось. После этого Агесилай был отвезен в Лакедемон, где
проболел все лето и зиму» (Xen. Hell. V . 4. 58).
Мы выходим на проблему странной болезни Агесилая, которой
в исследовательской литературе как -то не уделялось особенного
внимания. Почему мы называем эту болезнь странной? Поясним. Она
будто бы мучила царя не только лето и зиму; несколькими строками
выше Ксенофонт говорит: «Когда наступила следующая весна, Аге-
силай не мог уже выступить (в новый поход против Фив. — И. С .): он
был болен и лежал в постели».
Хорошо, это вполне допустимо, однако перелистаем несколько
десятков страниц «Греческой истории» Ксенофонта — и встретим
вот что: «Агесилай еще не оправился от болезни» (Xen. Hell. VI. 4.
18). Пассаж относится ко времени непосредственно вслед за битвой
при Левктрах (371 г. до н. э .) . А впервые проявился недуг Агесилая
в 377 г . до н. э .
Болезнь ноги, тянущаяся не менее шести лет? Причем речь идет
не о каком-то незначительном заболевании, а о серьезном недуге,
который воспрепятствовал Агесилаю командовать дальнейшими по-
ходами в Беотию, и их опять пришлось возглавлять Клеомброту.
Автор этих строк, конечно, не медик. Но, думается, и любому
«непосвященному» ясно: раз уж единственная здоровая нога Агеси-
лая была поражена настолько серьезно, то у него не было каких-либо
реальных шансов полноценно восстановить этот жизненно важный
орган. Он остался бы инвалидом и никогда больше не вышел бы во
главе спартанского войска помериться силами, допустим, с теми же
фиванцами. Конечно, престола бы у него никто не отнял, но нам бы
эту главу пришлось заканчивать с ламентацией примерно в том духе,
1
О них см.: Buckler J., Beck H. Op. cit. P . 9 6 ff.
419 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
что «в 377 г. до н. э. наш герой, даже не достигнув семидесятилетия,
перестал играть значимую роль в военной истории».
Какое там! Мы еще встретим Агесилая в возрасте, перевалившем
за восемьдесят, аж в Египте (и, естественно, в роли полководца). Чув-
ствуется, здоровье ему было дано истинно спартанское. Полагаем,
сограждане не жалели, что избрали в цари человека, который отнюдь
не был юношей.
Так что же с болезнью ноги? Все сказанное на протяжении целого
ряда предыдущих страниц ведет нас к тому, что не в ноге было дело.
То есть, безусловно, некая болезнь ноги у Агесилая случилась, но
сделать из нее повод для нового «выключения» из военной деятель-
ности еще на несколько лет — это уже было дело его доброй воли.
На самом деле перед нами последовательная линия, реализуемая
разными способами. Ее проявления мы видели и раньше. Идти на
Мантинею? Нет, мешают отцовские связи. Идти на Фивы? Нет, кон-
чился призывной возраст. Снова идти на Фивы? Нет, страшно болит
нога, и пусть ходит в походы молодой и здоровый Клеомброт.
В плане мотивации героя данной главы не лишним будет привес-
ти следующую констатацию Ксенофонта: «Успехами, выпавшими на
долю Спарты, государство в равной мере было обязано и Агесилаю,
и доблести своих сограждан1; что же касается неудач, случившихся
после этого, то никто не смог бы сказать, что они произошли при
управлении Агесилая» (Xen. Ages. 2. 23). Нас не покидает впечатле-
ние, что эти строки написаны Ксенофонтом, другом Агесилая, пря-
мо-таки под диктовку последнего.
Да, Агесилай хотел только побеждать. А только побеждать
можно было в том числе и таким способом: по возможности укло-
няться от участия в тех кампаниях, которые громких побед не сулят.
Первым на нечто подобное пошел афинский полководец Никий, от-
казавшийся в 425 г . до н. э . от командования при Пилосе и Сфакте-
рии2, поскольку не был уверен в безусловном успехе.
А Агесилай, в отличие от Никия, жил уже в «пост-фукидидов-
скую» эпоху, когда — стараниями великого афинского историка —
уже всем представителям древнегреческой политической элиты ста-
ло ясно, что только «служитель Клио» сделает их по-настоящему
великими. И нужно, так сказать, не «подставляться» перед историо-
графом, а предстать перед его глазами в наиболее выигрышном свете.
При Агесилае был Ксенофонт, позиционировавший себя в качестве
1
Так в переводе В. Г . Боруховича. В действительности, конечно, государство не может
иметь «сограждан».
2
АГ-3. С. 1 1 3 слл.
420 Часть IV. На пороге нового мира
прямого наследника и продолжателя Фукидида; ну как было перед
ним «упасть в грязь лицом»?
Никий в свое время думал о том, как его деяния оценит демос и не
придется ли нести перед ним ответ. Агесилай думал уже и том, как
его деяния (и саму его личность) оценит потомство. Очень известен
тот факт, что он препятствовал изготовлению его живописных или
скульптурных изображений (Plut. Ages. 2; Mor. 210d). Тут, конечно,
нельзя исключить и политический мотив (противопоставление себя
«зазнавшемуся» Лисандру), но нужно помнить и о том, что миновал
V в . до н. э ., когда изображали идеализированных «Периклов в шле-
ме», наступило время подчеркнутого натурализма в искусстве. Нату-
рализм этот был даже утрированным, художники не только не уходи-
ли от воспроизведения физических недостатков своих натурщиков,
но, пожалуй, едва ли не акцентировали эти недостатки. Агесилай,
как мы знаем, не был красавцем, не имел «героической» внешности.
Невысокий, щуплый, хромоногий... Конечно, не хотелось ему, чтобы
такой его вид остался в памяти будущих поколений. Пусть уж лучше
не останется никакого! Пусть вспоминают только славные деяния...
И царь добился своего. Плутарх (Ages. 2) указывает: «Мы не име-
ем ни одного изображения Агесилая».
Тем временем Фивы продолжали усиливаться. Определенную
опасность в глазах спартанцев могли представлять и Афины, кото-
рые в 378 г. до н . э . восстановили симмахию под своим главенством
(Второй Афинский морской союз)1, имевшую то отличие от Архэ
предыдущего столетия, что она задумывалась (по крайней мере, из-
начально) как объединение более мягкого и равноправного характе-
ра, без «имперских» черт, без эксплуатации союзников и т . п.
Создай в тот момент Афины и Фивы (оба полиса были теперь го-
раздо сильнее, чем еще недавно, в период Коринфской войны) анти-
спартанскую коалицию — и лакедемонянам уже тогда пришлось бы
очень несладко. Но вот этого-то не могло произойти ни при каких
обстоятельствах. Хотя афиняне и оказали определенную поддержку
фиванским демократам при перевороте 379 г. до н . э., но уже вскоре
об этом пожалели. Мощь объединенной Беотии стала чрезвычайно
страшить их. Страшить сильнее, чем Спарта. В конце концов, та была
далеко, а Беотийский союз грозно нависал над самыми границами
Аттики.
Афинская внешнеполитическая линия претерпела коренные из-
менения, и «город Паллады» начал склоняться к мирным, дружест-
1
Комментированную подборку русских переводов важных эпиграфических докумен-
тов, отразивших историю этого союза, см .: Маринович Л.П. Второй Афинский морской
союз // МГОДА. Ч. 2 . С. 82 –113 .
421 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
венным отношениям к Лакедемону, в перспективе — к совместным
действиям против Фив. Резкое ухудшение отношений демократиче-
ских Афин с демократическими же Фивами, сближение их со Спар-
той, имевшей совершенно иное политическое устройство... Эти
факты, между прочим, достаточно красноречиво свидетельствуют
о том, что межполисная борьба не была, вопреки распространенно-
му мнению, «борьбой систем». Считать, например, что Пелопоннес-
ская война являлась конфликтом между «афинской демократией»
и «спартанской олигархией» по принципиально-идеологическим
мотивам, означает некритически переносить в античность реалии го-
раздо более позднего времени. На самом деле речь, конечно, следует
вести о споре за гегемонию, как применительно к V, так и примени-
тельно к IV в . до н . э .
На этом фоне в 371 г . до н . э . в Спарте состоялся крупный межпо-
лисный конгресс, целью которого ставилось заключение всеобщего
мира. Рассказы Ксенофонта и Плутарха об этом мероприятии очень
сильно разнятся между собою, не имеют практически ничего схоже-
го. Вопреки обыкновению, начнем с плутарховского свидетельства,
поскольку оно более рельефно.
«В Лакедемон съехались посольства изо всех концов Греции для
обсуждения условий договора. В числе послов был Эпаминонд...
Видя, что все прочие пресмыкаются перед Агесилаем, он один ре-
шился выступить с откровенной речью, в которой говорил не только
об интересах фиванцев, но и об общем благе всей Греции. Он ука-
зал, что... мир должен был основан на началах всеобщего равенства
и справедливости, что он будет прочным лишь в том случае, если все
будут между собой равны» (Plut. Ages. 27).
Далее у Плутарха приводится перепалка между Агесилаем и Эпа-
минондом. Спартанский царь заявил, что при подобных требованиях
«всеобщего равенства и справедливости» фиванцы в первую очередь
должны распустить Беотийский союз, предоставить городам Беотии
независимость. Это замечание, во всяком случае, было резонным,
уличавшим Фивы в непоследовательности их позиции.
Однако Эпаминонд в ответ потребовал — н и много, ни мало,—
«чтобы и жители Лаконии получили независимость». Речь шла об
освобождении городов периэков, уже много веков инкорпорирован-
ных в спартанский полис1. Не удивительно, что Агесилай «в страш-
1
О статусе этих городов см .: Shipley G. “The Other Lakedaimonians”: The Dependent
Perioikic Poleis of Laconia and Messenia // The Polis as an Urban Centre and as a Political Com-
munity. Copenhagen, 1997. P . 1 8 9 –281; Hall J.M . Sparta, Lakedaimon and the Nature of Perioi-
kic Dependency // FSAGP. P . 73–89; Hansen M.H. The Perioikic Poleis of Lakedaimon // Once
Again: Studies in the Ancient Greek Polis. Stuttgart, 2004 . P . 1 4 9 –164; Wallner B. Die Perioiken
422 Часть IV. На пороге нового мира
ном гневе вскочил с места» от подобной невиданной наглости. Фи-
ванский лидер как будто не понимал (на самом деле, конечно, про-
сто делал вид), что речь идет о принципиально разных вещах. Одно
дело — ликвидировать симмахию, пусть даже централизованную;
совсем иное дело — «отпустить на волю» части полиса, что, несом-
ненно, привело бы к распаду самого этого полиса.
«Агесилай был возмущен и охотно ухватился за удобный предлог
для того, чтобы немедленно вычеркнуть фиванцев из списка заклю -
чивших мирный договор и объявить им войну. Всем прочим грекам он
предложил, заключив мир, разойтись по домам» (Plut. Ages. 28).
Так у Плутарха. А что мы имеем у Ксенофонта? Совершенно
иную картину. В ней вообще отсутствует Эпаминонд (возглавлявший
фиванскую делегацию), который чувствуется, был настолько непри-
ятен историку-лаконофилу, что тот не упоминает его даже в связи
с битвой при Левктрах!
Рассказ Ксенофонта о конгрессе начинается с зачем-то очень де-
тального пересказа речей афинских послов Каллия, Автокла и Кал-
листрата, несмотря на то, что эти выступления особо судьбоносными
не были (в отличие от речи Эпаминонда). Подробно останавливаясь
на второстепенном, автор затем как бы «скомкивает» главное:
«Фиванцы были внесены в список государств, давших клятву (т. е .
при подписании мирного договора. — И. С .), но на следующий день
их послы вернулись и потребовали, чтобы в списке поклявшихся сло-
во “фиванцы” было зачеркнуто и заменено словом “беотийцы”. На
это Агесилай отвечал, что он не станет ничего поправлять в докумен-
те, на верность которому они уже поклялись и под которым уже под-
писались. Если же они не хотят участвовать в мирном соглашении,
то он может их, если угодно, вычеркнуть. Таким образом, все про-
чие заключили между собой мир, и только с фиванцами оставались
враждебные отношения... Фиванцы же удалились в весьма мрачном
настроении» (Xen. Hell. VI. 3. 19–20).
Легко заметить, что данная версия куда более неприязненна по
отношению к Фивам. Но, впрочем, тут перед нами как раз такой
случай, когда приходится предпочесть сообщение Плутарха, хоть
он и более поздний автор, сообщению Ксенофонта, в котором так
и сквозит тенденциозность. Точнее, скажем так: оба свидетельства
могут быть согласованы. Видимо, и то, о чем говорит Плутарх, и то,
о чем говорит Ксенофонт, действительно имело место на конгрессе.
Причина разногласий между двумя авторами — в том, что каждый
im Staat Lakedaimon. Hamburg, 2008 . О периэках в целом см .: Зайков А.В . К вопросу о ста -
тусе лакедемонских периэков. I // Исседон. 2 0 0 3 . Т. 2. С. 1 6 –44; Он же. К вопросу о статусе
лакедемонских периэков. I I // Исседон. 2 0 05 . Т . 3 . С. 6 9 –85 .
423 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
из них выбрал в качестве наиболее характерного факта то событие,
которое было ему милее.
Плутарх, беотиец и беотийский патриот, с удовольствием поведал
о громкой речи Эпаминонда, о споре его с Агесилаем. А потом толь-
ко мимоходом упомянул о некоем «предлоге» (
), которым
воспользовался спартанский царь, чтобы исключить Фивы из мирно-
го договора и остаться с ними в состоянии войны. А в чем именно за-
ключался сей предлог — никак не разъяснил. Ксенофонт же, напро-
тив, опустил изложение основных дебатов, но зато сосредоточился
именно на оном предлоге: представители Фив потребовали post fac-
tum, чтобы в договоре значились не «фиванцы», а «беотийцы». Это,
разумеется, было продолжением той линии Эпаминонда, которую он
вел на протяжении всего конгресса: добиться признания Беотии как
единого государства (и, соответственно, субъекта тогдашнего меж-
государственного права), подобного, допустим, спартанскому поли-
су, включавшему всю Лаконику (плюс еще Мессению).
Если не учитывать этот важный нюанс, вся описываемая ситуация
предстанет какой-то абсурдной: война, положившая, как известно,
конец гегемонии Спарты, разгорелась вроде бы из-за мелочи, из-за
того, какая формулировка будет стоять в договоре: «фиванцы» или
«беотийцы». Нам теперь это действительно кажется малозначащей
мелочью, но для участников тогдашних событий мелочью отнюдь не
было.
Одним словом, Ксенофонт осветил для нас тот формальный ню-
анс, который повел к исключению Фив из договора, а Плутарх рас-
сказал о разногласиях по существу. Схожим же в их свидетельствах
является то, что оба подчеркивают роль, которую играл на конгрессе
Агесилай. Оба писателя однозначно подразумевают, что на съезде
представителей эллинских полисов он был, если так можно выразить-
ся, «первой скрипкой в оркестре», или, вернее, даже «дирижером».
Все (за исключением неожиданного демарша Эпаминонда) делалось
по его указке. Удивляться этому не приходится: кто был в тогдашнем
греческом мире авторитетнее, чем пожилой (73 года или около того)
еврипонтидский архагет? Пожалуй, из его современников разве что
Дионисий Старший Сиракузский мог сравниться с ним в этом отно-
шении, но Дионисий был далеко и не принимал очень активного уча-
стия в делах балканских эллинов.
Видимо, Агесилай и официально председательствовал на кон-
грессе. Получается, что болезнь ноги отнюдь не мешала ему делать
это (и даже «в страшном гневе вскочить с места»1). Но по-прежнему
1
(Plut. Ages. 28).
424 Часть IV. На пороге нового мира
мешала (или якобы мешала?) командовать, так что в новый поход на
Беотию, имевший целью немедленно покарать «бунтовщиков», дать
им наконец подобающий «урок», отправился вновь Клеомброт. Дан-
ная кампания завершилась, как известно, разгромом спартанцев при
Левктрах.
Об этой битве резоннее говорить в главе об Эпаминонде, а не
об Агесилае, тем более что последний и участия в ней не принимал.
Здесь отметим то, что в числе павших был и сам Клеомброт1, так что
агиадский престол, который уж раз за относительно недолгий про-
межуток времени оказался вакантным. Вначале его занял старший
сын Клеомброта Агесиполид II, но ему было даровано лишь очень
краткое царствование, и уже в следующем году он скончался бездет-
ным. Архагетом по этой линии стал Клеомен II, младший сын Кле-
омброта. Получается, что это был уже пятый по счету (!) соправитель
Агесилая — после Павсания, Агесиполида I, Клеомброта и Агеси-
полида II . Но Клеомену II наконец повезло в плане долголетия; его
правление (370–309 гг. до н. э.) оказалось одним из самых продолжи-
тельных в спартанской истории. Но, впрочем, и одним из самых ма-
лозначительных: судя по всему, никакими особыми талантами этот
Клеомен не выделялся, в отличие от своих тезок, известных как Кле-
омен I и Клеомен III.
Но вернемся к последствиям битвы при Левктрах. Главное было
даже не в том, что погиб царь (хотя и данный факт был почти беспре-
цедентным: своих архагетов лакедемоняне вообще-то сильно бере-
гли). Само поражение было одним из самых крупных в спартанской
истории. Результат сражения окончательно развеял миф о непобе-
димости спартанских сухопутных сил, а главное — в корне изменил
всю военно-политическую ситуацию в Греции (в чем и заключается
основное исторические значение левктрского дела. Появился новый
полис-гегемон: от Спарты эта роль перешла к Фивам.
Нельзя сказать, что это случилось совершенно неожиданно. На-
против, — ка к говорится, к тому все шло. Перед нами закономерный
итог определенного развития событий. Тем не менее всеобщий шок,
конечно, был силен. О том, как отреагировали на катастрофу в са -
мом Лакедемоне, ярко рассказывает Ксенофонт:
1
В литературе он фигурирует то как Клеомброт I, то как Клеомброт II . Это зависит
от того, как мы расцениваем статус другого носителя того же имени, жившего около века
назад. Тот Клеомброт, также из Агиадов, являлся младшим братом Леонида и после ги-
бели последнего некоторое время был у власти, однако вскоре и сам скончался (см.: АГ-2 .
С. 1 18 –119). Нет полной ясности с тем, выступал ли он в качестве царя или же регента при
племяннике Плистархе, сыне Леонида. Ныне нам, пожалуй, представляется более вероят-
ным второе.
425 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
«...Был отправлен вестник в Лакедемон, чтобы известить лаке -
демонян о постигшем их несчастии. Он прибыл туда в последний
день Гимнопедий, когда выступал хор мужчин. Эфоры, узнав о слу-
чившейся беде, были, конечно, очень огорчены; тем не менее, они
не распустили хора, а дали ему исполнить полагающееся до конца.
Имена погибших были сообщены только ближайшим родственникам
каждого; при этом женщинам было предписано не подымать крика
и переносить горе молча. На следующий день тех женщин, у кото-
рых погибли родственники, можно было повсюду видеть на людях
наряженными и с сияющими лицами, те же, которые получили изве-
стие, что их близкие живы, только изредка показывались вне домов
и имели нахмуренный и унылый вид» (Xen. Hell. VI. 4. 16). Плутарх
(Ages. 29) говорит о том же самом, разве что прибегая к некоторым
риторическим украшениям в духе амплификации.
Все-таки высокого духа у спартанцев было еще долго не отнять
даже после того, как политическое величие их государства начало
рушиться. Века, в течение которых в душах юношества воспитыва-
лись стойкость, презрение к тяготам, не могли не дать о себе знать.
Даже после подобного разгрома не отменить и не прервать празд-
ничные мероприятия, сделать вид, будто ничего особо серьезного
и не произошло — это, следует полагать, было действительно нелег-
ко. Впрочем, нужно помнить и вот о чем. Как известно, любой празд-
ник в греческих полисах был религиозным событием и воспринимал-
ся как дело, угодное прежде всего богам. Не свершить подобающие
акты богопочитания означало бы осквернить небожителей. А в тот
грозный момент «ссориться» с олимпийцами уж никак не подобало,
их поддержка была необходима как никогда1. Спартанцы, славив-
шиеся своим традиционным благочестием, видимо, даже без долгих
размышлений интуитивно ощутили, что празднество должно про-
должаться. Это не современное “show must go on”, это совершенно
иное и куда более глубокое отношение к вещам.
Далее, и радость тех женщин, у которых погибли близкие, и уны-
ние тех, у которых близкие остались в живых, — это тоже не какая-
то лицемерная маска, не желание «делать хорошую мину при пло-
хой игре». Нужно учитывать не только спартанский менталитет, но
и спартанские правовые нормы. Этих выживших, согласно законам,
должны были подвергнуть наказанию. Знаменитого правила «со
щитом или на щите» никто не отменял. Считалось, что воин, не по-
гибший в битве, которая завершилась поражением, тем самым заве-
1
Напомним, что в 480 г. до н . э . Олимпийские игры не были отменены и проводились
по полной программе, несмотря на то, что как раз в то время полчища Ксеркса двигались
к «сердцу» Эллады.
426 Часть IV. На пороге нового мира
домо проявил трусость. Подобных «убоявшихся», как их называли,
фактически лишали гражданских прав и до конца жизни подвергали
общественному презрению. «Такие “убоявшиеся” по закону не толь-
ко лишаются права занимать какую-либо должность, но считается
позорным вступать с кем бы то ни было из них в родство по браку.
Каждый, кто встречает их, может их ударить. Они обязаны ходить
жалкими, неопрятными, в старом, потертом плаще с разноцветными
заплатами и брить только полбороды» (Plut. Ages. 30).
Сложность ситуации заключалась в том, что после такого раз-
громного поражения, которое случилось при Левктрах, весьма боль-
шое количество граждан должно было оказаться в столь унизитель-
ном статусе, подчеркивавшемся даже внешним видом. Плутарх за-
мечает, что это было чревато восстанием. Возможно, да и, во всяком
случае, в трудную минуту государство не могло позволить себе «раз-
брасываться» своими воинами.
Как было выйти из положения, но при этом и не пошатнуть в спар-
танском гражданском коллективе пиетета перед законами? Хитро-
умный и притом достаточно благочестивый выход придумал как раз
герой этой главы. «В этих обстоятельствах спартанцы избрали Агеси-
лая законодателем. Не прибавив, не вычеркнув и не изменив ничего
в законах, он пришел в народное собрание и сказал: “Сегодня нужно
позволить спать законам, но с завтрашнего дня и впредь законы эти
должны иметь полную силу”. Этим он не только сохранил государству
законы, но и гражданскую честь — всем тем людям» (Plut. Ages. 30).
Перед нами очередное запомнившееся, ставшее знаменитым из-
речение Агесилая. Оно содержит в себе метафору, напрямую порож-
денную характерным для древнегреческого правосознания в целом
(во всяком случае, в IV в . до н . э . — уже точно), в известной мере
персонифицированным отношением к законам1.
Что бы там ни происходило, жизнь продолжалась. Когда в Спар-
те был объявлен новый поход, предводителем был назначен Архидам,
сын Агесилая, — ка к указывает Ксенофонт (Hell. VI. 4. 18), будто бы
по той причине, что сам Агесилай еще не оправился от болезни. Выше
мы уже высказывали сомнения относительно того, что болезнь эта
была настолько уж серьезной. Она не помешала царю ни председа-
тельствовать на мирном конгрессе в Спарте, ни выполнить роль за -
конодателя после битвы при Левктрах; более того, уже вскоре после
того Агесилай командовал-таки войском (Xen. Hell. VI. 5. 10 sqq.) —
в кампании против мантинейцев, которые, воспользовавшись изме-
1
Ср. н а афинском материале: Суриков И.Е. О некоторых особенностях правосозна-
ния афинян классической эпохи // ДП. 19 9 9 . No 2 (5). С. 34 –42 .
427 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
нением обстановки, нарушили прежнее спартанское распоряжение
о диойкизме и решили вновь создать единый полис (Xen. Hell. VI. 5.
3 sqq.) .
Подозреваем, что сразу же после Левктр лакедемоняне не по-
ставили Агесилая военачальником по несколько другой причине, на
которую смутно намекает Плутарх (Ages. 30). Он говорит, что ввиду
постигших Спарту несчастий в ней вновь получило хождение старое
пророчество о «хромом царствовании». Неудачи, в том числе воен-
ные, всегда являются питательной средой для развития разного рода
суеверий (достаточно вспомнить религиозную истерию и судебные
процессы против «нечестивцев» в Афинах эпохи Пелопоннесской
войны1). Не остался в стороне от этого поветрия и Лакедемон, что не
удивительно: таких бед на этот полис еще не обрушивалось в течение
всей его истории. И так получилось, что «черная полоса» пришлась
на царствование Агесилая, приход которого к власти, как мы пом-
ним, был связан с острыми дебатами по вопросу о том, как следует
понимать волю богов, выраженную в прорицании. Волей-неволей
люди задумывались: а вдруг в нем имелась в виду все-таки хромота
в самом прямом смысле слова?
Впрочем, если такого рода настроения и возобладали на какое -
то время, то лишь на очень недолгое. Агесилай отнюдь не оказался
в опале; ему предстояло еще играть значимую роль в спартанской
истории.
* * *
Фиванцы, воодушевленные победой, очень скоро сами перешли
в наступление, приступили к дальнейшему развитию достигнутых
успехов. С 370 г. до н . э . и на протяжении почти десятилетия мощ-
ное войско Беотийского союза, доходившее временами до 60 тыс.
и более, неоднократно вторгалось на территорию Пелопоннеса и на-
носило спартанцам поражение за поражением. Командовал беотий-
ской армией почти всегда Эпаминонд.
В новых условиях Пелопоннесский союз фактически распался.
Из него вышли полисы Аркадии, которые ранее обеспечивали зна-
чительную часть союзных вооруженных сил. Они по инициативе
Фив создали новое военно-политическое объединение — Аркадский
союз, враждебный Спарте и дружественный Беотии. В юго-западной
части области аркадян была основана их новая столица — город Ме-
галополь.
1
Об этих процессах см . (со ссылками на источники и на важнейшую литературу):
Суриков И.Е . Эволюция религиозного сознания ... С . 9 9 слл.
428 Часть IV. На пороге нового мира
Тяжелейшей утратой для спартанцев стала потеря Мессении,
давным-давно завоеванной ими и считавшейся неотъемлемой частью
лакедемонского полиса, воспринимавшейся самими спартиатами как
их законное владение по праву победителей. Теперь эта область была
в результате походов Эпаминонда объявлена независимой1, мессен-
ские илоты после четырех веков спартанского господства получили
наконец свободу. Восстановили древнюю столицу Мессену. Ясно,
что внешнеполитическая ориентация нового государства тоже могла
быть только подчеркнуто антиспартанской.
В результате спартанский полис сразу вдвое уменьшился по тер-
ритории, причем за счет наиболее плодородных мессенских земель,
что, естественно, стало одним из факторов ухудшения экономиче-
ской ситуации. Да и в целом Спарте было не позавидовать. Вместо
союзников ее теперь отовсюду окружали враги. Даже полководче-
ский и дипломатический талант Агесилая не мог предотвратить ка-
тастрофы.
Надо сказать, что Агесилай все чаще препоручал командование
войском в зарубежных походах своему сыну Архидаму. Последний
был уже зрелым мужем, причем вырос в действительно талантливого
полководца. Это под его водительством спартанцы одержали победу
в знаменитой битве с аркадянами, которую называли «бесслезной»
(Plut. Ages. 33) — по той причине, что со стороны лакедемонян не
было ни одного воина (!), павшего в ней. Впрочем, слезы по поводу
этого громкого успеха все-таки пролились, но это были слезы иного
рода. «Передают, что, когда спартанцы услышали эту весть, они все
залились слезами, включая Агесилая, геронтов и эфоров; настолько
одинаково выражается у людей и горе и радость», — философски
замечает Ксенофонт (VII. 1. 32).
Плутарх же в связи с описываемыми событиями делает замеча-
ние совсем в другом духе: «Эта битва была самым лучшим доказа-
тельством того, как обессилела Спарта. Прежде победа над врагами
считалась таким обычным делом, что в честь ее не приносили никаких
жертв, кроме петуха; возвратившиеся из сражения не испытывали
особенной гордости, и весть о победе даже никого особенно не ра-
довала» (Plut. Ages. 33). Может быть, тут и есть некоторое преувели-
чение, которое херонейский биограф позволил себе контраста ради;
но в целом, конечно, было ясно, что времена для Спарты изменились.
Плутарх в той же главе указывает, что «Агесилай отказался
впредь от командования в походах из-за своего преклонного возра-
1
Siapkas J. Heterological Ethnicity: Conceptualizing Identities in Ancient Greece. Uppsala,
2003. P . 1 2 0 ff.; Luraghi N. The Ancient Messenians: Constructions of Ethnicity and Memory.
Cambridge, 2008 . P . 2 09 ff.
429 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
ста». Ну, нам уже не впервой читать об очередном завершении воен-
ной карьеры нашего героя, и мы знаем, что все такие заявления нуж-
но воспринимать cum grano salis. Но, как бы то ни было, в 360 -е гг. до
н. э . Агесилай действительно по большей части оставался в Спарте,
руководя обороной города.
А ведь теперь действительно — в первые за много веков — встал
в полный рост вопрос именно об обороне Спарты. Раньше об этом как -
то и не приходилось особенно думать: враги не вторгались на терри-
торию Лаконики, не подходили близко к «бесстенному городу», ко-
торый, собственно, благодаря этому и мог позволить себе роскошь
оставаться бесстенным.
Отсутствие оборонительных укреплений
было важной частью «спартанского дискурса» — не только для са -
мих лакедемонских граждан, но и повсюду в Элладе. В связи с этим
было сочинено немало различных афоризмов, которые можно встре-
тить, например, и в плутарховом жизнеописании Агесилая. «...Доряне
занимали Лакедемон уже в продолжение не менее шестисот лет, и за
весь этот период еще ни один враг не отважился вступить в их страну...
Еще ни одна лакедемонская женщина не видела дыма вражеского ла-
геря. Говорят, что и Анталкид в споре с афинянином о храбрости, ког-
да тот сказал: “А мы вас часто отгоняли от Кефиса”, — ответил: “Но
мы вас никогда не отгоняли от Еврота”. Подобным же образом один
ничем не замечательный спартанец в ответ на замечание аргивянина:
“Много вас лежит погребенными в Арголиде”, возразил: “Но ни один
из вас — в Лаконии”» (Plut. Ages. 32).
Впрочем, все это, конечно, уже элементы «спартанского миража»1,
складывавшегося постепенно, на протяжении веков. У Ксенофонта —
современника событий, которые здесь описываются, — пафоса, по-
добного плутарховскому, мы не встретим, он пишет гораздо более
трезво и сдержанно. Плутарх же мог уже и преувеличивать; так, что
касается утверждения, будто бы нога вражеского воина не ступала
на территорию Лаконики целых шестьсот лет, — тут, нам кажется,
все-таки «перебор». Но тот факт, что спартанцы ощущали себя в го-
раздо большей безопасности, нежели жители любого другого поли-
са Эллады, разумеется, сомнению не подлежит. Безопасность поро-
ждалась отчасти удачным географическим положением Спарты —
на самой южной оконечности Балканской Греции. Особенно после
покорения Мессении лакедемонское государство вообще не имело
границ с соседями, через которые можно было бы ожидать каких-то
нападений, ни с юга, ни с запада, ни с востока. Но вторым фактором,
вносившим свой вклад в поддержание многовековой безопасности,
1
Известное выражение Ф. Олье (Ollier F. Op. cit.).
430 Часть IV. На пороге нового мира
была, естественно, репутация спартанских гоплитов как лучших, не-
победимых воинов.
Но теперь и в том, и в другом отношении времена изменились.
И Мессения была потеряна, что увеличило для Спарты протяжен-
ность границ, причем это были границы с врагами; и «оцепенение
кролика перед удавом», которое испытывали другие полисы по отно-
шению к Спарте, после Левктр прошло. Эпаминонд был первым, кто
решил показать, что Лаконика больше не является запретной зоной.
В 369 г. до н . э . он во главе мощнейшего семидесятитысячного
войска (в котором только гоплитов было не менее сорока тысяч — из
Беотии, Аркадии, Мессении) вторгся непосредственно в лаконские
п ределы и подошел к Спарте. Это было, безусловно, самое опасное
из всех фиванских нападений. Впервые со времен почти незапамят-
ных неприятель стоял совсем рядом, буквально за Евротом.
О дальнейших событиях мы имеем, как водится, рассказы Ксено-
фонта и Плутарха. В первом не упоминаются ни Агесилай, ни Эпами-
нонд. Кампания, согласно Ксенофонту, разворачивалась следующим
образом: фиванцы берут Селласию (местечко севернее Спарты), за-
тем разбивают лагерь на левом берегу Еврота, причем не предпри-
нимают попытки перейти реку по мосту, поскольку последний охра-
няется спартанцами, а лишь грабят и разоряют предместья. Потом
они все-таки переправляются через Еврот в районе Амикл, то есть
несколько южнее Спарты, пытаются пойти на город, но спартанцы
их отбивают, и беотийцы отходят на юг области, где овладевают пор-
том Гифием. С наступлением зимы они с богатой добычей удаляются
из Лаконики (Xen. Hell. VI. 5. 27–32, 49–50).
Куда более живым является описание Плутарха (Ages. 31–32).
Биограф не жалеет красок, обрисовывая серьезность нависшей над
городом угрозы и панику, которой поддались жители города. Если
Ксенофонт лишь сухо замечает: «В городе женщины теряли спокой-
ствие духа, видя дым от этих пожаров (горели подожженные фиван-
цами здания на другом берегу Еврота. — И. С .), так как они еще ни-
когда не видели врагов» (Xen. Hell. VI. 5. 28), — то вот что встречаем
у Плутарха: «...царивший в городе переполох, вопли и беспорядоч-
ные метания пожилых людей, негодовавших по поводу случивше-
гося, и женщин, которые не могли оставаться спокойными и совер-
шенно обезумели от крика неприятелей и вида их костров». Сказано,
в сущности, то же самое — но насколько нагнетены «ужасы войны»!
Плутарх приводит еще несколько немаловажных деталей. Агеси-
лай принял решение не поддаваться на провокации противника, не
идти на генеральное сражение, а ограничиться стойкой обороной
ключевых пунктов в центральной части Спарты, что и принесло свои
431 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
плоды. Еврот разлился шире обыкновенного из-за обилия снегов на
горах, именно поэтому фиванцы и не смогли переправиться через
него в самом городе. Херонеец вообще не говорит о том, что они все-
таки перешли реку, хотя и в другом месте.
Тут же у Плутарха содержится еще один занятный пассаж — от-
зыв одного великого грека о другом (если, конечно, он аутентичен):
«Агесилаю указали на Эпаминонда, который выступал перед строем;
как говорят, он долго смотрел на фиванского полководца, провожая
его глазами, однако сказал лишь: “Какой беспокойный человек (
)!”» (Plut. Ages. 32). Типично спартан-
ское суждение...
Наконец, Плутарх сообщает версию Феопомпа, согласно ко -
торой Агесилай подкупом побудил фиванцев покинуть Лаконику,
послав им взятку в десять талантов (Theopomp. FGrHist. 115. F323).
Правда, сам биограф этой информации не доверяет, иронически за -
мечая: «Но я не понимаю, как мог один лишь Феопомп знать об этом,
в то время как остальным это осталось неизвестным».
Как бы то ни было, самого страшного не произошло, опасность
миновала. Тем не менее сам тот факт, что судьба Спарты одно время
«висела на волоске», стал, конечно, для ее граждан страшным шо-
ком. В городе возникло даже несколько заговоров профиванской
ориентации. Их детали ускользают от нас, поскольку Непот (Ages.
6) и Плутарх сообщают об этих событиях только в весьма смутной
форме; возможно, большего не знали и они сами. Плутарх указыва-
ет, что с заговорами было непросто покончить, и Агесилаю пришлось
прибегнуть к экстраординарно жестким мерам: «...Агесилай, посове-
щавшись с эфорами, приказал убить их (заговорщиков. — И. С .) без
суда, хотя прежде ни один спартанец не подвергался смертной казни
без судебного разбирательства» (Plut. Ages. 32).
Одним словом, Спарта буквально шаталась. Шаталась, но не рух-
нула: даже после всех нанесенных ей поражений она была еще до-
статочно сильна, и окончательно уничтожить ее Эпаминонду не уда-
лось. Нужно помнить и о том, что на стороне Спарты, а не Фив были
теперь сильные Афины. Да и Аркадия не демонстрировала больше
такого антиспартанского единства, как в первый период военных
действий беотийцев в Пелопоннесе. Аркадский союз раскололся на
две коалиции — ла конофильскую и поддерживавшую фиванцев.
Среди полисов Аркадии издавна выделялись два наиболее силь-
ных: Тегея и Мантинея1. Они, естественно, соперничали за первен-
1
Об их взаимоотношениях в рассматриваемые годы см.: Roy J. Problems of Democracy
in the Arcadian Confederacy 370–362 BC // AltA. P . 3 08 –326 .
432 Часть IV. На пороге нового мира
ствующее положение в области и систематически конфликтовали,
что нередко ставило их «по разные стороны баррикад» в общегре-
ческих отношениях. Из названных городов Тегея обычно проявляла
бóльшую верность Спарте, а Мантинея позволяла себе «фрондиро-
вать» — и в период Пелопоннесской войны, и в период Коринфской
войны. Как мы помним, в определенный момент спартанцы даже ре-
шили фактически ликвидировать мантинейское государство и прове-
ли его диойкизм, но в 360-х гг . до н . э . Мантинея возродилась. Тогда
же в Аркадии возник третий значительный центр — Мегалополь. Он
вообще замышлялся в качестве аркадской столицы, но стал в резуль-
тате лишь одним из относительно крупных полисов.
Во второй половине 360-х гг. до н . э. Аркадия разделилась сле -
дующим образом: Тегея и Мегалополь1 продолжали держать фиван-
скую сторону, а Мантинея (и с нею ряд других городов области)
возоб новила союз со Спартой. Все было не так, как прежде, в стре-
мительно изменявшейся внешнеполитической обстановке подверга-
лись неожиданным переменам старинные пристрастия...
Описываемые события повели в конечном счете к кампании 362 г.
до н. э ., последней в череде спартано-фиванских войн. Эпаминонд
в очередной раз привел беотийское войско в Пелопоннес. Спартан-
ская армия выступила навстречу, дабы встретиться в районе Манти-
неи. И Ксенофонт (Hell. VII. 5. 9), и Плутарх (Ages. 34) специально
оговаривают, что возглавлял лакедемонян лично Агесилай. Как ви -
дим, ни возраст (царю было за восемьдесят!), ни прежние неодно-
кратные уклонения от командования не мешали ему в трудную мину-
ту принять на себя ответственность.
Эпаминонд, узнав, что силы противника покинули Спарту, пошел
на хитрость и ночным маршем двинулся на беззащитный город. Это
была уже вторая попытка фиванцев взять «оплот древней доблести»,
и опять безуспешная: «Агесилай узнал об этом (о внезапном рывке
врагов. —
И. С .) заблаговременно и успел вовремя вернуться в го-
род» (Xen. Hell. VII. 5. 10). О дальнейших перипетиях битвы, шедшей
прямо на спартанских улицах, Ксенофонт, по обыкновению, расска-
зывает достаточно сухо, а Плутарх — красочно: « ...фиванцы пере-
шли Еврот и совершили нападение на город. Агесилай отбивался не
по возрасту решительно и ожесточенно, так как видел, что спасение
теперь уже не в осмотрительной обороне, но в безоглядной отваге.
Такой отваге он никогда раньше не доверял и не давал ей воли, но
теперь лишь благодаря ей отразил опасность, вырвал город из рук
1
Тюряхин И.Н. Взаимоотношения Мегалополя со Спартой в IV–I вв . до н . э . //
ИИАО. Вып. 1 2 . Нижний Новгород, 2009 . С. 74 слл .
433 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
Эпаминонда, поставил трофей и показал детям и женщинам, что ла -
кедемоняне самым достойным образом платят отечеству за то воспи-
тание, которое оно им дало» (Plut. Ages. 34).
Буквально через несколько дней произошло крупное сражение
при Мантинее, ставшее последним актом спартано-фиванского про-
тивостояния. В нем Агесилай не участвовал, войском Спарты коман-
довал его сын Архидам. Поэтому скажем здесь о битве достаточно
кратко — но не сказать о ней вовсе ничего просто нельзя, ввиду ее
большого исторического значения.
Сражение шло долго, довольно хаотично и очень тяжело для
обеих сторон. Она окончилась «вничью»: ни спартанцы, ни фиванцы
после нее не признали поражения. Традиционно победу приписы-
вают все-таки Фивам, но для последних исключительно негативным
последствием боя стало то, что в нем погиб «архитектор» фиванских
побед — великий Эпаминонд.
В предыдущей части1 мы цитировали полностью обширный пас-
саж, завершающий «Греческую историю» Ксенофонта и подводя-
щий итог как битвы при Мантинее, так и войн за гегемонию в целом.
Не будем повторяться, но все-таки последнюю фразу этого пассажа
привести, наверное, необходимо: «Это сражение внесло еще боль-
шую путаницу и замешательство (
) в дела Гре-
ции, чем было прежде» (Xen. Hell. VII. 5. 27).
Здесь точно охарактеризованы результаты противостояния. Ге-
гемония Спарты, как мы знаем, осталась в прошлом, причем навсег-
да2. Однако после Мантинеи стало ясно, что и Фивы, истощенные
чрезмерным напряжением сил, в значительной мере утратили свое
влияние. Они по-прежнему оставались сильным, авторитетным по-
лисом, центром Беотийского союза, но не могли уже реально быть
гегемоном всех греков. Афины, которые попытались было занять
опустевшую позицию «первого», опираясь на Второй морской союз,
тоже успеха не имели: уже вскоре, в ходе так называемой Союзни-
ческой войны (357–355 гг. до н. э.) союз почти полностью распался.
Одним словом, к середине IV в . до н. э . (даже чуть раньше) полно-
стью выявилась несостоятельность притязаний какого-нибудь одно-
го полиса (будь то Спарта, Фивы, Афины...) на гегемонию в Греции.
Если для периодов Пентеконтаэтии и Пелопоннесской войны было
характерно «биполярное» мироустройство, а для последующих не-
скольких десятилетий — система с одним центром силы, то теперь
можно было говорить о «полицентризме». Эллада превратилась
1
См. также АГ-3. С. 30.
2
Не случайно именно Мантинейской битвой завершается изложение в известной кни -
ге: Cartledge P. Sparta and Lakonia: A Regional History 1300 –362 BC. 2 ed. L .; N.Y ., 2002 .
434 Часть IV. На пороге нового мира
в скопище крупных и мелких государств, почти постоянно воюющих
друг с другом. Внешнеполитическая ситуация значительно усложни-
лась, в ней нарастали хаос, непредсказуемость. Центростремитель-
ная (партикуляристская) традиция возобладала над объединитель-
ной (гегемонистской, «империалистической»)1.
По сути дела, происходил распад всей системы межполисных от-
ношений. Старинные, веками выработанные институты урегулирова-
ния конфликтов в новых условиях оказывались несостоятельными.
Гегемониальные претензии крупнейших центров силы потерпели
крах. Практически каждый, даже самый маленький полис всеми си-
лами держался за свою независимость, и в результате все эти госу-
дарства истощали себя и друг друга непрерывными вооруженными
столкновениями. На руку такое положение было, конечно, только
Персии, после Анталкидова мира влиятельной в глазах греков так,
как никогда. Пожалуй, держава Ахеменидов не воспользовалась
в полной мере ослаблением греческого мира и не установила в нем
свое господство лишь потому, что сама в середине IV в . до н. э . пе-
реживала серьезные внутренние трудности — череду дворцовых
переворотов, сепаратистские устремления наместников многих пе-
риферийных областей (особенно в Малой Азии, где вспыхнуло так
называемое «Великое восстание сатрапов») и т . д.2
Одним словом, трудно сказать, чего больше принесло крушение
спартанской гегемонии — положительных или отрицательных по-
следствий. «Мир эллина» в целом усложнился. А ведь усложнение
общей обстановки характерно, как известно, именно для кризисных
эпох, когда, так сказать, отмирают старые смыслы и мучительно
рождаются новые, пока еще не очень-то понятные, что затрудняет
ориентацию в любой проблематичной ситуации.
Полным ходом шел пресловутый кризис IV века. Возник поли-
тический «тупик», вывести из которого Элладу мог только какой-то
внешний толчок (как впоследствии и получилось).
Естественно, тяжело было и Спарте — тяжелее (по контрасту
с недавним прошлым), чем какому-либо другому полису. Она была
ослаблена, обескровлена. В частности, такой удар, как потеря Мес-
сении, самым негативным образом повлиял на благосостояние Ла-
кедемона. У государства просто не оставалось достаточных средств
1
Об этих двух тенденциях, еще с архаической эпохи с переменным успехом противо-
борствовавших в греческом мире, см.: АГ-1 . С. 6 4 слл .; АГ-3 . С. 29 слл .
2
Об общей обстановке в греко-персидских отношениях этих лет и о ряде конкретных
эпизодов, связанных с Агесилаем, см.: Мойзи Р.А. Греко-персидские отношения в 367–
360 гг. до н . э . / / МГОДА. Ч. 1 . С. 1 36 –158 . В более широком хронологическом контексте
см.: Рунг Э.В . Дипломатические отношения греков и Персии в 370–343 гг. до н. э . / / МГО-
ДА. Ч . 2 . С. 1 1 4–140 (подборка свидетельств источников).
435 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
к существованию, и нужно было их как -то изыскивать. Никак не мо-
гла обойти эта задача и престарелого Агесилая — «спартанца номер
один» для той эпохи.
И он действовал, как мог. Вот как описывает этот этап его карье-
ры Ксенофонт: «...Кто не признал бы, что Агесилай в своей дальней-
шей деятельности проявил себя как самый мудрый политик? Возраст
уже не позволял ему принимать участие в походах, пешим или на
коне. Видя, что государство нуждается в деньгах, чтобы хотя ча-
стично сохранить своих союзников, он направил все свои силы для
достижения этой цели. Если, оставаясь дома, он мог оказать в этом
помощь государству, он не жалел усилий. Когда же возникала не-
обходимость пуститься в дальний путь, он не боялся и не стыдился
выступать в качестве посла, а не полководца, если только мог в чем-
нибудь принести пользу своей родине. И даже когда он был послом,
он совершал деяния, достойные великого полководца. Автофрадат
осадил в Ассе Ариобарзана, бывшего союзником Спарты, но, испу-
гавшись Агесилая, снял осаду и бежал. Точно так же Котис, осадив
Сест, принадлежавший Ариобарзану, вынужден был снять осаду
и уйти. Таким образом, Агесилай имел основания воздвигнуть тро-
фей по случаю победы над врагом и после своего посольства. Мавсол
осадил оба эти города с моря, командуя флотом в сто кораблей, но
снял осаду и отплыл домой — е с ли не из страха перед Агесилаем,
то, во всяком случае, сдавшись на его уговоры. Агесилай совершил
поистине удивительные деяния: и те, кто считал себя ему обязанным,
и те, кто были вынуждены бежать от его войск, — все давали ему
деньги» (Xen. Ages. 2. 25–27).
Этот довольно пространный пассаж, безусловно, нуждается
в комментарии. Из упомянутых тут населенных пунктов Асс нахо-
дился в Троаде, а Сест — на Херсонесе Фракийском. Иными словами,
речь идет о военных столкновениях в зоне Черноморских проливов.
Из действующих же лиц Котис — не фракийский царь, как можно
было бы заключить на основе имени, а вассальный по отношению
к Персии правитель Пафлагонии1. Остальные — прямые ахеменид-
ские сатрапы. Наиболее известен из них Мавсол, или Мавзол (круп-
нейший представитель рода Гекатомнидов), управлявший Карией2,
известный, помимо прочего, как в высшей степени эллинизирован-
ный персидский наместник (именно его прах был упокоен в признан-
1
В словарях и справочниках обычно фигурирует как Отис.
2
О династии Гекатомнидов в целом, об особенностях ее правления см.: Car-
ney E.D. Women and Dunasteia in Caria // AJPh. Vol. 1 2 6 . P . 6 5 –91; Ефремов Н.В. Династия
Гекатомнидов в современных им греческих надписях // ВЭ . Вып. 4 . М ., 2010 . С . 8 2 –164;
Суриков И.Е. Очерки об историописании... С. 2 5 3 слл .
436 Часть IV. На пороге нового мира
ном одним из чудес света галикарнасском Мавзолее, первом прото-
типе всех такого рода построек).
Ариобарзан властвовал в Геллеспонтской Фригии, Автофра-
дат — в Лидии. И эти двое, и Мавсол приняли более или менее ак-
тивное участие в разных этапах упоминавшегося выше «Великого
восстания сатрапов». Как видим, «засветился» в данной связи и Аге-
силай. Его появление в обозначенном выше регионе датируется 365
или 364 г . до н. э . Статус царя не вполне понятен. Вроде бы он выпол-
нял посольскую миссию, но из всего следует, что он принял какое -то
участие и в военных действиях (или же он пугал влиятельных персов
самим фактом своего присутствия?).
Очередной парадокс, связанный с Агесилаем (или, точнее, даль-
нейшая жизнь уже хорошо известного нам парадокса): архагет, воз-
раст которого — где-то на грани восьмидесяти, который регулярно
отказывается от командования военными операциями в Пелопонне-
се, ссылаясь и на этот самый возраст, и на тяжелые болезни, — при
этом преспокойно разъезжает по куда более отдаленным регионам,
по территориям, подвластным Персии, притом оказывая прямое вли-
яние на то, как там пойдут дела.
Похоже, везде, где можно, Агесилай поддерживал сатрапов-мя-
тежников против законной власти персидского царя, помогал им ди-
пломатически, а когда можно было — то и как военачальник. Не то
чтобы одни сатрапы со своей линией были ему симпатичны, а другие
антипатичны; нет, просто — ка к справедливо пишет Ксенофонт —
в результате его действий «все давали ему деньги». Он боролся имен-
но за то, что всего больше было нужно Спарте в тогдашних обсто-
ятельствах, а высокородных ахеменидских вельмож использовал,
в сущности, в «инструментальном» плане. Те покорно играли роль
этаких орудий Агесилая, Спарты, эллинов... Эпоха эллинизма была
явно не за горами.
В 362 г. до н. э. наш герой оказывается — н и много ни мало —
в Египте! Страна в долине Нила, долго находившаяся в статусе ахе-
менидской сатрапии, но никогда не перестававшая бороться за неза-
висимость и периодически обретавшая ее, еще в 401 г . до н. э. ос обен-
но надолго (более чем на полвека) стала свободной (это период 28-й,
29-й, 30-й египетских династий). Разумеется, персы не оставляли
попыток вернуть свое прежнее владение1, так что отношения между
двумя странами постоянно были напряженными.
1
И в конце концов сделали это . См.: Борухович В.Г. Афины, Персия и Египет в период
от Союзнической войны до завоевания Египта Артаксерксом III в 343 г. до н . э . // АМА.
1990. Вып. 8. С. 3 –11.
437 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
Египетские же власти еще начиная с V в . до н . э . (а по сути — с ар-
хаической эпохи, с прославленной Саисской династии) прекрасно
помнили, что им могут помочь греки. Фараон Тах пригласил Агеси-
лая в качестве наемника. Плутарх по этому поводу резонерски за -
мечает: «Никто не одобрял того, что человек, считавшийся первым
во всей Греции (а ведь это действительно было так, особенно после
гибели Эпаминонда! — И. С .), чья слава распространилась по всему
миру, теперь предоставил себя в распоряжение варвару, отпавшему
от своего царя1, продал за деньги свое имя и славу, превратившись
в предводителя наемного войска. Даже если бы в возрасте свыше
восьмидесяти лет, с телом, испещренным рубцами от ран, он вновь
принял на себя, как прежде, славное и прекрасное предводительст-
во в борьбе за свободу греков, то и в этом случае нельзя было бы не
упрекнуть его за излишнее честолюбие. Ведь и для славного дела есть
соответствующий возраст и подходящее время... Но Агесилай совер-
шенно не заботился об этом и ничто не считал недостойным, если это
было на пользу государству; напротив, ему казалось недостойным
жить в городе без дела и спокойно ожидать смерти. Поэтому он на-
брал наемников на средства, посланные Тахом, снарядил несколько
судов и отплыл, взяв с собою, как и прежде, тридцать спартанцев
в качестве советников» (Plut. Ages. 36).
Из нюанса, упомянутого последним, видно, что речь идет об офи-
циальной акции Спарты, поддержанной властями (в противном слу-
чае, конечно, Агесилай никого взять с собой не смог бы). Ксенофонт
рассказывает о том же предприятии, в отличие от Плутарха, без ка -
ких-либо негативных ноток: «Узнав, что египетский царь собрался
воевать с Персией, ...Агесилай весьма благосклонно отнесся к при-
глашению, которое ему было послано, и предложению взять на себя
командование войсками. Он полагал, что, отправившись в Египет, он
тем самым отблагодарит египетского царя за оказанные им Спарте
благодеяния (имеются в виду, естественно, денежные «вливания»
Таха в спартанскую казну. —
И. С .), а также вновь вернет свободу
живущим в Азии эллинам» (Xen. Ages. 2. 28–29).
Насколько серьезно можно относиться к последним словам
данного пассажа? Да, были времена, когда Агесилай боролся с пер-
сами в Малой Азии именно с этой благой целью. Но с тех пор прош-
ло уже лет тридцать с лишним, и вся обстановка в корне измени-
лась, теперь уже, в сущности, вопрос об освобождении малоазий-
ских греков из-под персидского владычества не мог быть реально
1
Неточность. Тах ни от кого не отпадал, отпадение Египта случилось за несколько
десятилетий до него .
438 Часть IV. На пороге нового мира
поставлен. Вопрос этот был однозначно решен через четверть века
Александром Македонским1, но будущего (пусть даже и не слиш-
ком отдаленного) Агесилай провидеть, конечно, не мог. Сам Ксено-
фонт, написавший процитированные строки, возможно, и жил еще
идеалами своих молодых лет — но на то он был мыслитель и интел-
лектуал. А его друг и герой его энкомия был практикующим поли-
тиком, который вряд ли ставил перед собой невыполнимые цели.
На самом деле думал он, конечно, просто о деньгах для Спар-
ты и о том, как бы их «отработать». Можно, конечно, усомнить-
ся в том, что дела чисто финансовые могли подвигнуть на участие
в далеких и опасных авантюрах человека весьма преклонных лет,
да к тому же по складу своего характера к авантюрам отнюдь не
склонного (в чем мы неоднократно имели возможность убедить-
ся, видя, как Агесилай попросту уклонялся от выполнения той или
иной сомнительной миссии).
Но тут необходимо учитывать еще и вот что. Важным критери-
ем, который использует для оценки своей деятельности любой здра-
вомыслящий правитель, является критерий эффективности. Говоря
в максимально общей форме: оставил ли я свое государство преем-
никам в лучшем состоянии, чем его принял, или в худшем? Обычно
предпочитают первый вариант и делают все для этого; вряд ли вооб-
ще возможно представить лидера, сознательно желающего оставить
о себе недобрую память в истории.
И вот именно в этом отношении Агесилай не мог не сталкиваться
с вопиющей коллизией. С одной стороны, его личные заслуги были
вне сомнений. Он уже при жизни мог с чистым сердцем считать, что
пополнит собой список великих людей Греции. Но в каком разитель-
ном противоречии находилось с этой безупречной персональной ре-
путацией простое сравнение Спарты начала 390-х гг. до н. э ., когда
Агесилай стал царем, и Спарты же конца 360-х гг . до н. э ., когда Аге-
силай царем все еще оставался! Крушение, крах, катастрофа... Дума-
ется, слова, звучавшие в мозгу нашего героя, были, как минимум, не
менее жесткими.
И пусть он сам сделал все, чтобы не ассоциироваться в памяти
современников и потомков с самыми громкими неудачами. Тем не
менее никак было не уйти от того факта, что время царствования
Агесилая — это, так сказать, время, движущееся по нисходящей.
Трудно было осознать это сразу (как прекрасно известно, «большое
видится на расстояньи»), но в данном случае контраст был таков, что
1
См. к проблеме: Маринович Л.П. Греки и Александр Македонский (К проблеме кри-
зиса полиса). М ., 1993 . С. 15 5 слл .
439 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
в конце концов его не могли не заметить даже современники. В том
числе и сам Агесилай, который довольно долго вел себя более бес-
печно, чем нужно было (отказывался от командования и т . п .), оче-
видно, считая, что у Спарты слишком большая, выражаясь современ-
ным языком, «подушка безопасности».
Безопасность, однако, была разбазарена буквально за поко-
ление. Под конец жизни Агесилай лихорадочно решал одну зада-
чу — спасти хоть что-то, и любой ценой. Слово «цена» появляется
тут не случайно, его следует понимать в самом буквальном смысле.
Как в любом обществе, резко и внезапно переходящем от эконо-
мики распределительной к товарно-денежной, роль денег начинает
сильно преувеличиваться («взгляд неофита»). Остальные полисы
Эллады давно уже привыкли к деньгам, признавали за этим фено-
меном полагающуюся ему роль — не меньшую, но и не большую,
чем он реально заслуживал1. В изменявшейся на глазах Спарте,
впервые познавшей «прелесть денег»2, были, похоже, люди, кото-
рые от звонкой монеты готовы были с ума сойти... Упоминавший-
ся Гилипп, славный герой Пелопоннесской войны, — яркий тому
пример. Да нам ли, пережившим 1991 год, не понимать специфики
этого «прорыва в рынок», когда чуть ли не каждый стремился мо-
ментально «сжечь все то, чему он поклонялся, и поклониться тому,
что сжигал»? Прозрение пришло несколько позже, а для кого-то
и не пришло совсем.
Агесилай был человеком старинной доблести, и эти новые веяния
его не могли сущностно затронуть. Думаем, что лично ему, в общем-
то, ничто материальное было и не нужно. Но, увидев, в каком пла-
чевном состоянии оказалась вдруг его родная, единственная Спарта,
и ощущая свой моральный долг оказать ей помощь, он — несколько
растерявшись, как всегда теряется рыцарь в обществе торговцев, —
решил, что нужно просто добывать для полиса как можно больше де-
нег. И пусть для этого нужно, будучи уже старцем, отправляться на
службу куда-то за море, — не важно! Navigare necesse est, vivere non
est necesse, как сказал однажды человек, которого Плутарх избрал
«парой» Агесилаю.
Если нужно спасать государство, можно ради него отринуть даже
и личную честь. Сказать, что спартанский архагет вел себя в Египте
абсолютно порядочно, соблюдал хотя бы минимальный кодекс чести
приглашенного для военных целей наемника — значило бы сильно
1
См. к проблеме: Christ K. Griechische Geschichte und Wissenschaftsgeschichte. Stutt-
gart, 1996 . S. 5 9 –77; Shipton K. Money and the Élite in Classical Athens // MUAGW. P . 12 9 –144 .
2
О специфике спартанской экономики см.: Зайков А.В . К вопросу о специфике спар-
танской экономики // ИИАО. Нижний Новгород, 2001 . С . 5 –14 .
440 Часть IV. На пороге нового мира
погрешить против истины. Прежде всего, он предал своего «работо-
дателя», переметнувшись от Таха к его двоюродному брату Некта-
небу.
О похождениях Агесилая в «стране фараонов» мы имеем три
основных рассказа, авторы которых — Ксенофонт (Ages. 2. 28–31),
Непот (Ages. 8) и, понятно, Плутарх (Ages. 36–40). Первый, не упо-
миная имен ни Таха, ни Нектанеба, говорит о событиях достаточно
общо. Он указывает, что главным обстоятельством, смутившим Аге-
силая и вынудившим его начать свою интригу, было следующее: «еги-
петский царь пригласил его, но не предоставил ему командования».
Финансовый фактор, впрочем, тоже не оставлен Ксенофонтом без
внимания: «Разделившись на две части, египтяне избрали себе двух
царей. Агесилай подумал, что если он останется нейтральным, то
ни один из обоих претендентов не выплатит эллинам жалованья за
службу... Рассудив дело таким образом, Агесилай встал со своими
воинами под знамена того, что казался более дружелюбно настроен-
ным по отношению к эллинам. Одержав победу над другим, который
относился к эллинам с ненавистью1, он взял его в плен; первого же
он поддержал. Сделав его другом Спарты, Агесилай получил от него
большую сумму денег...» .
Похоже, что Ксенофонт знал о том, что происходило со спартан-
ским царем в Египте, лишь понаслышке, без нюансов. Более подроб-
ные вести, возможно, просто еще не успели дойти до Эллады. Ведь
Ксенофонт, как известно, скончался довольно скоро после описыва-
емых здесь событий. И со старым другом Агесилаем он уже больше
никогда не увиделся, так что и тот не мог стать для историка источ-
ником информации о случившемся.
У Непота — больше риторических украшений. В его изложении
мы уже встречаем красочный эпизод: египтяне, явившиеся на мор-
ское побережье посмотреть на прославленного воителя, видят стар-
ца совершенно не царственного облика, лежащего прямо на земле, на
шкурах, в поношенной одежде, за традиционно скромной спартан-
ской трапезой... Этот рассказ потом повторится и у Плутарха. Что
же касается римского биографа, то ничего полезного для понимания
дела он не сообщает (разве что упоминает имена Таха и Нектанеба)
и умудряется даже не сказать о том, что Агесилай в Египте «сменил
сторону».
1
Явная передержка Ксенофонта: не похоже, чтобы Тах «относился к эллинам с нена-
вистью». Пригласил же он в свою страну эллинских наемников, в том числе самого Аге-
силая!
441 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
Свидетельство Плутарха наиболее пространно, и риторики в нем
еще больше. Впрочем, справедливо отмечалось1, что Плутарх — это
такой удивительный автор, которому использование риторических
топосов практически не мешало давать корректную, ценную истори-
ческую информацию. Так и тут: из повествования херонейца узнаем
ряд важных подробностей о египетской миссии Агесилая.
Как выясняется, спартанский архагет встретил в долине Нила
серьезного конкурента — Хабрия, одного из виднейших афинских
полководцев того времени2. Интересно, что Непот, ничего об этом не
говорящий в жизнеописании Агесилая, в биографии самого Хабрия
обмолвливается: «Хабрий, который ни в чем не уступал Агесилаю,
отправился в Египет добровольцем и возглавил там флот, в то время
как Агесилай командовал сухопутными силами» (Nep. Chabr. 2).
У Плутарха же — несколько иная версия: «...Агесилай был на-
значен не главнокомандующим, как он рассчитывал, а лишь предво-
дителем наемников; флотом командовал афинянин Хабрий, а всем
войском — с ам Тах. Это было первым, что огорчило Агесилая...»
(Plut. Ages. 37). Надо сказать, что египтяне в данном случае просто
прибегли к привычной им практике, которая была для них характер-
на на протяжении веков; представление об этом дает хотя бы знаме-
нитая надпись, которую нанесли в 591 г. до н . э . греческие наемни-
ки на ноге колоссальной статуи Рамсеса II в Абу-Симбеле (ML. 7):
«Когда царь Псамметих3 пришел в Элефантину, написали это те, кто
плыл с Псамметихом, сыном Феокла4. Продвинулись же они выше
Керкиса, насколько позволяла река5. Инояычных6 же вел Потасимто,
а египтян — Амасис7».
Какую ситуацию мы здесь имеем? Верховное командование осу-
ществляет сам фараон. Армия делится на две части, обозначенные
1
Blois L. de. Plutarch’s Solon: A Tissue of Commonplaces or a Historical Account? // Solon
of Athens: New Historical and Philological Approaches. Leiden; Boston, 2006 . P . 4 29 –440 .
2
О Хабрии см.: Bianco E. Chabrias Atheniensis // Rivista storica dell’antichità. 20 0 0 .
Vol. 30. P. 47–72.
3
Псамметих II .
4
Не тождествен предыдущему. Интересно, что этот командир наемников — грек, но
при этом носящий имя египетского фараона. Очевидно, он родился уже в Египте, в семье
какого-то эллина, осевшего там .
5
Нил.
6
Имеются в виду греческие и карийские наемники, активно привлекавшиеся на служ-
бу фараонами начиная, как минимум, с Псамметиха I (VII в . до н . э .). В царском войске они
не смешивались с египтянами, а составляли особый контингент с собственным команду-
ющим (интересно, что в данном случае этот командующий, Потасимто, сам был, судя по
имени, не греком, а египтянином).
7
Возможно, этот египетский военачальник тождествен будущему знаменитому фара-
ону Амасису (Яхмосу) II, о котором подробно рассказывает Геродот.
442 Часть IV. На пороге нового мира
как «египтяне» (и во главе, естественно, с египтянином — Амасисом)
и «иноязычные» (
), т . е . наемники, преимущественно гре-
ки (во главе, что интересно, с египтянином же — Потасимто). Что же
касается упомянутого в надписи грека Псамметиха, то он, похоже,
командовал флотом.
Что же мы, с другой стороны, имеем в 362 г. до н. э., два с лиш-
ним века спустя? Верховное командование опять осуществляет сам
фараон (такова уж была его ритуальная функция). Флотом коман-
дует грек (Хабрий). Из двух частей сухопутной армии одна (наемни-
ки, т . е . пресловутые
) вверена Агесилаю; кому вверена
вторая часть, укомплектованная из местных жителей, здесь напря-
мую не сказано, но это явно был египтянин. Более того, это явно был
Нектанеб (ср. чуть ниже у Плутарха: «Нектанебид, двоюродный брат
Таха, начальствовавший над одной из частей его войска»).
В общем, воспроизводилась все та же традиционная система.
Даже еще с некоторыми послаблениями в сторону эллинов: их пред-
ставитель Агесилай (несомненно, благодаря своему авторитету), а не
египетский уроженец был поставлен главой наемников-
.
На что же, спрашивается, спартанскому царю было обижаться? Егип-
тяне постарались оказать ему максимальную почесть, какая только
была доступна чужеземцу, в их представлениях.
Нет, думается, финансовые обстоятельства все-таки были ре-
шающими. Агесилай, который, несомненно, получил уже какую-то
сумму от Таха, теперь хотел «поиметь» и с Нектанеба. Естественно,
не для себя, а для Спарты! Выше уже говорилось о «культе денег»,
обуяв шем тогда спартанский полис, и о причинах этого «фетишиз-
ма». Уместно привести здесь следующее (по обыкновению, резонер-
ское) замечание Плутарха: «...лакедемоняне, считающие главным
признаком блага пользу, приносимую отечеству, не признают ниче-
го справедливого, кроме того, что, по их мнению, увеличивает мощь
Спарты» (Plut. Ages. 37).
Как бы то ни было, Агесилай с какого-то момента оказался на
стороне Нектанеба. Вряд ли его официальный статус после этого
повысился: Плутарх в дальнейшем изложении говорит именно о сов-
местных акциях Нектанеба и Агесилая, причем из всего следует, что
номинально командующим был фараон, а спартанец — лишь факти-
чески.
Тах был устранен, а после него — и еще какой-то не названный по
имени претендент на престол. Борьба с персами тоже шла неплохо —
упоминается поход даже в Финикию (Plut. Ages. 37). В общем, Агеси-
лай оставался таким же победоносным, каким и был всегда, вплоть
до самой своей смерти.
443 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
* * *
Как раз к его кончине1 мы теперь и подошли. На родину, в Спар-
ту, царь так никогда и не вернулся, хотя и очень хотел этого. Приве-
дем основные свидетельства о его последних днях.
Xen. Ages. 2. 31. Агесилай «...отплыл на родину, хотя была уже се -
редина зимы. Он спешил, боясь, что Спарта с приближением лета мо-
жет оказаться не подготовленной к борьбе с врагами». Xen. Ages. 1 1.
15–16: «По какому юноше друзья скорбели так сильно, как по Агеси-
лаю, хотя он и скончался, достигнув глубокой старости? До такой сте-
пени с пользою для отчизны прожил свой век этот человек, что, даже
и после смерти своей продолжая служить государству, достиг послед-
него и вечного пристанища, повсюду на земле оставив памятники сво-
ей доблести, а в отечестве своем удостоившись царского погребения».
Это два пассажа Ксенофонта, довольно далеко отстоящие друг от
друга. В начальной части своего «Агесилая», где изложение ведется
в хронологическом порядке, афинский историк упоминает только об
отбытии нашего героя из Египта, но ничего не говорит о его кончине,
что даже озадачивает, заставляет подумать о том, что эта кончина
осталась автору неизвестной. Однако от этой мысли вскоре прихо-
дится отказаться, поскольку в дальнейшем об Агесилае все-таки го-
ворится как об уже умершем, а завершается энкомий эксплицитным
указанием на его смерть и погребение. Допускаем, что Ксенофонт
начал писать это сочинение, действительно еще не имея надежных
известий о кончине своего царственного друга, а получил их уже тог-
да, когда дописывал труд.
Какие содержательные нюансы можно почерпнуть из приведен-
ного сообщения, довольно-таки краткого? Во-первых, указано, что
Агесилай покинул Египет, несмотря на зимнее время. Это специаль-
но оговаривается, поскольку было крайне необычным. В зимнее вре-
мя вообще-то старались в плавание не отправляться, особенно если
предстоял не каботаж, а выход в открытое море; а тут была именно
такая ситуация. Во-вторых, мы узнаем, что мертвый Агесилай был
доставлен на родину и там похоронен. Прямо об этом Ксенофонт не
говорит, но это вытекает из всего смысла его рассказа. Да и выраже-
ние «даже и после смерти своей продолжая служить государству»,
естественно, нужно понимать в том смысле, что вместе с телом царя
в Спарту были доставлены полученные им в Египте деньги.
Nep. Ages. 8. «Возвращался он из Египта, получив от царя Некта-
неба 220 талантов, которые он собирался подарить своему народу.
1
О которой см.: Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta: A Tale of Two
Cities. 2 ed. L.; N.Y., 2002. P. 7.
444 Часть IV. На пороге нового мира
Достигнув так называемой гавани Менелая, расположенной между
Египтом и Киреной, он захворал и умер. Стремясь наилучшим обра-
зом доставить его в Спарту, друзья, не имея под рукой меда, обмаза-
ли тело воском и так привезли его домой».
Как видим, здесь эксплицитно сказано то, что у Ксенофонта по-
дразумевается. Названо, кстати, и точное место кончины Агесилая.
Что же касается Плутарха, то он, в сущности, комбинирует данные,
имеющиеся у Ксенофонта и Непота.
Plut. Ages. 40. «Желая выразить свою любовь и расположение
к Агесилаю, Нектанебид стал просить его остаться с ним и провести
в Египте зиму. Но Агесилай спешил домой, зная, что Спарта ведет
войну, содержит наемников и потому нуждается в деньгах. Нектане-
бид отпустил его с большими почестями, щедро наградив и дав в чи -
сле прочих почетных подарков двести тридцать талантов для ведения
войны. Уже наступила зима, и Агесилай держался со своими кора-
блями поближе к суше. Он высадился на побережье Африки, в пу-
стынном месте, которое носит название Менелаевой гавани, и здесь
умер в возрасте восьмидесяти четырех лет... У лакедемонян сущест-
вует обычай: тела тех, кто умер на чужбине, погребать на месте кон-
чины, тела же царей доставлять на родину. Поэтому сопровождав-
шие Агесилая спартанцы залили тело за неимением меда расплавлен-
ным воском и доставили затем в Лакедемон».
Агесилай скончался в 360 г. до н . э., будучи, действительно, че-
ловеком уже весьма преклонных лет. Все-таки 84 года — это не шут-
ка1. Даже трудно припомнить с ходу, осуществлял ли кто-либо еще
в классической Греции командование войском или вел ли активную
политическую деятельность в таком же возрасте. Пожалуй, что нет
или почти нет. Разве что Фокион, бывший лет на сорок с небольшим
моложе Агесилая и ушедший из жизни тоже лет через сорок с не-
большим после него (правда, он умер не своей смертью, а был казнен).
Подведем итоги тому, что было сказано о великом (наверное,
даже величайшем) спартанском архагете. «Онтогенез повторяет фи-
логенез» — е сть такая известная биологическая формула. Не возь-
мемся здесь рассуждать, действительно ли во всех ста процентах
случаев верен этот постулат. Заметим только, что Агесилай всей сво-
ей судьбой воплотил и повторил исторический путь Спарты.
Что мы имеем в виду? Спарта и спартанцы, со всеми ее и их «плю-
сами» и «минусами», доблестями и пороками, двигались до некоего
определенного момента по пути подъема, восхождения, а после этого
1
Агесилаю на престоле Еврипонтидов наследовал уже упоминавшийся выше его сын
Архидам (как Архидам III, правил в 360 –338 гг. до н. э.). Ему самому было на тот момент за
сорок (Cartledge P., Spawforth A. Op. cit. P . 7).
445 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
момента — по пути падения. Впрочем, даже и в самом падении гордое
государство лакедемонское не утратило некой чести, сохранило авто-
ритет (и, безусловно, амбиции). «Спартанский мираж» жил еще в сер-
дцах Ксенофонта и Платона1, хотя им довелось застать не лучшие вре-
мена любимого ими полиса. Конец ксенофонтовской «Киропедии», по-
вествующий как бы о деградации Персии, на самом деле был дописан,
полагаем, под влиянием грустного лицезрения автором-лаконофилом
деградации именно Спарты2. Об этом «аттическая пчела» говорит и на-
прямую (Xen. Lac. pol. 14): «Если бы кто-нибудь спросил меня теперь,
считаю ли я, что и поныне законы Ликурга пребывают неизменными,
клянусь Зевсом, я бы не осмелился так утверждать. Уж мне-то известно,
что лакедемоняне предпочитали прежде жить в умеренности дома, сре-
ди своих, нежели, будучи гармостами в чужих городах, развращаться
лестью. Знаю и то, что прежде боялись они быть изобличенными во вла-
дении золотом, а сейчас есть среди них и такие, которые хвастают сво-
им имущественным достатком... Заботились ранее спартанцы и о том,
чтобы быть достойными первенства, теперь же все больше стремятся
властвовать, нежели быть достойными власти...» (Ксенофонт, сделав
это крайне меткое для IV в . до н . э . з амечание, дальше высказывает еще
немало упреков по адресу современных ему спартанцев, но нам незачем
это цитировать: основное продемонстрировано).
Тем не менее Ксенофонт не пожелал завершить свою «Лакедемон-
скую политию» в подобном «минорном» духе, и за 14-й главой в трак-
тате следует завершающая, 15-я, которая смотрится вполне лаконо-
фильской (в ней речь идет как раз о царях, которые, по мнению автора,
в Спарте «почитаются не как люди, но как герои»: Xen. Lac. pol. 15. 9).
Впрочем, «спартанский мираж», как известно, жил и много дольше, до
конца античности, и после этого конца. Мы уже приводили цитату из
Руссо: «спартанцы — с к орее полубоги, чем люди». Лишь относитель-
но недавно началось «развенчание» Спарты, и теперь чаще говорят
не о «спартанском мираже», а о «тени Спарты»3; а в понятии «тень»,
разумеется, имплицитно заложен негативный оттенок. Спарту сплошь
и рядом характеризуют как тоталитарное общество4.
1
А тем более — и х учителя Сократа. См.: Светлов Р.В. Сократ и «Спартанский ми -
раж» // Мнемон: Исследования и публикации по истории античного мира. Вып. 1 0. СПб.,
2011. С. 36 3 –374.
2
Ср.: Tuplin C. Xenophon, Sparta and the Cyropaedia // ShS. P . 1 27–181 .
3
Яркий образчик — от н о с ит е л ьн о недавний коллективный труд, который именно так
и называется «Тень Спарты» (ShS).
4
Например: Lendon J.E. Op. cit. P . 1 23; Baltrusch E. Sparta: Geschichte, Gesellschaft,
Kultur. München, 1998 . S. 12, 62; Powell A. Athens and Sparta: Constructing Greek Political and
Social History from 478 BC. 2 ed. L .; N.Y., 2001 . P . 3 07. Возражения см .: Welwei K.-W . Sparta:
Aufstieg und Niedergang einer antiken Großmacht. Stuttgart, 2004 . S . 1 0–11, 345, 355 .
446 Часть IV. На пороге нового мира
В отечественном антиковедении вышеупомянутая критическая
тенденция, «развенчивающая» и даже «демонизирующая» Спарту,
бесспорно, в наибольшей степени проявилась в работах Ю . В. Андре-
ева. И в своем обобщающем очерке «Спарта как тип полиса»1, и в дру-
гих исследованиях2 этот ученый называет интересующий нас здесь
полис тоталитарным и даже полицейским государством. Его тексты
вообще изобилуют весьма жесткими, осуждающими высказывания-
ми по адресу «лакедемонской политии». Впрочем, нам уже приходи-
лось отмечать, что, если подходить к проблеме с позиций сегодняш-
него дня, то любое античное государство полисного типа (даже де-
мократические Афины) окажется в какой-то мере «тоталитарным»3.
Поэтому лучше бы руководствоваться принципом историзма при
изучении социумов прошлого. Зачем в принципе подходить к древ-
ним государствам с современными критериями, которым они заве-
домо удовлетворить не смогут? По нашему глубокому убеждению,
наиболее приемлемым критерием при оценке любой конкретной го-
сударственности может и должно служить не ее соответствие тем
или иным позже сформировавшимся идеологемам (так, ход мысли
в духе «самая плохая демократия лучше самой хорошей монархии —
уже потому, что она демократия» для нас решительно неприемлем4),
а единственно эффективность этой государственности. Спарта
(имеем в виду Спарту периода ее расцвета, до кризиса IV в. до н . э .)
представляла собой эффективное государство.
Та «точка пика», с которой началось движение вниз, фиксирует-
ся для Спарты довольно однозначно: это отрезок 404–379 гг. до н. э .
(аккурат четверть столетия). Именно тогда и взошла звезда Агеси-
лая, и засияла максимально ярким блеском. С тем, чтобы потом, в ре-
1
Андреев Ю.В. Спарта как тип полиса // Античная Греция: Проблемы развития поли-
са. Т . 1: Становление и развитие полиса. М., 1983 . С. 1 9 4 –216 .
2
Например, в весьма выраженной форме: Андреев Ю.В . Спартанский эксперимент:
«община равных» или тоталитарное государство? // Античность и современность: Докла-
ды конференции. М., 1991. С. 1 2 –16; Он же. Архаическая Спарта. Искусство и политика.
СПб., 2008 . С. 2 9 3 слл.
3
Суриков И.Е. Солнце Эллады: История афинской демократии. СПб., 2008 . С. 3 2 9 слл.
Ср.: Чернышов Ю.Г . Афины и Спарта: «открытое» и «закрытое» общества? // Власть, че -
ловек, общество в античном мире. М ., 1997. С. 6 1 –65 .
4
Получила широкое распространение известная сентенция Черчилля: «Демокра-
тия — о т вратительная вещь, но ничего лучшего человечество не придумало». Она цити-
руется настолько часто, что как -то уже подзабылось, кто ее истинный автор, и порой ее
приводят просто как афоризм некоего «умного человека» (например: Маринович Л.П.,
Кошеленко Г.А. Уроки античной демократии // Античная демократия в свидетельствах
современников. М., 1996. С. 3 2 9 — тут к тому же сама цитата дана не совсем точно). Сказа-
но, конечно, красиво, но ведь это же чистой воды риторика. В данном суждении неверны
обе части . И то, что демократия якобы отвратительная вещь, — н е правда; и то, что ничего
лучшего человечество якобы не придумало, — т оже неправда.
447 Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты
зультате вышеописанных перипетий, не то чтобы потухнуть, а — ка к
и звезда самой Спарты — излучать разве что какой-то остаточный
свет... И тоже сохраняя при этом амбиции, основанные на прежней
славе. Так, в Египте Агесилай явно вел себя куда более высокомерно,
чем другие эллинские наемные полководцы.
Агесилай был воплощением спартанца по преимуществу и, так
сказать, символом Спарты даже в каких-то конкретных нюансах
своего поведения. Мы видели, как он, приводя разные благовидные
отговорки, многократно отказывался от участия в военных кампа-
ниях. Разве это не напоминает то, как поступали спартанцы в целом
на протяжении значительной части классической эпохи? Они умели
воевать лучше всех в Греции, но делать это откровенно не любили
и всякий раз вступали в ту или иную войну лишь под сильным давле-
нием необходимости, после долгих колебаний1.
Наконец, поставим завершающий вопрос. В предыдущей, ввод-
ной главе шла речь о тенденциях предэллинизма в греческом мире
IV в . до н . э . В конце этой главы мы отметили, что интересно выявить
при рассмотрении биографий ведущих политиков эпохи, в деятель-
ности кого из них прослеживались эти тенденции, а кто, наоборот,
шел против течения. Что можно в данной связи сказать об Агесилае?
Однозначной картина не является. С одной стороны, если пони-
мать эллинизм в традиционном духе — ка к завоевание греками Пер-
сии и последующую эллинизацию Востока, — Агесилай, бесспорно,
предстает в качестве одного из предтеч Александра. Вспомним его
успешные военные действия в Малой Азии в 390 -х гг. до н. э . Если
бы не некоторые обстоятельства (начало Коринфской войны и отзыв
спартанского войска на родину), эти действия вполне могли бы стать
и еще гораздо более успешными, привести к освобождению, как ми -
нимум, значительной части малоазийских территорий от персидско-
го владычества и переход их в ареал греческой цивилизации. Иными
словами, там эллинизм мог бы начаться несколькими десятилетиями
раньше.
Однако насколько прочным было бы такое приобретение, уда-
лось ли бы удержать завоеванное — это еще большой вопрос. Дума-
ем, что удержание оказалось бы невозможным из-за межполисных
распрей в самой Элладе. Если бы Агесилая не отозвали в 394 г. до н . э.
и, допустим, он продолжал бы воевать против персов еще какое -то
количество лет, — то уж после появления фиванской опасности ему
1
В связи с этим см. с о ображения в: Суриков И.Е . Война как фактор политогенеза
в архаической и классической Греции: к вопросу о направленности воздействия // Вос-
точная Европа в древности и средневековье. Миграции, расселение, война как факторы
политогенеза. М ., 2012. С. 2 4 0–245 .
448 Часть IV. На пороге нового мира
в любом случае пришлось бы вернуться домой... Впрочем, не будем
рассуждать о том, «что было бы, если бы...» . Не то чтобы мы согла-
шались с расхожей сентенцией «история не знает сослагательного
наклонения». Нет, мы совершенно убеждены, что изучение истори-
ческих альтернатив в «точках бифуркации» и возможно, и плодот-
ворно. Но это, вообще говоря, весьма сложная задача (если, конечно,
подходить к ней ответственно, а не в духе досужих фантазий), и уж
никак не время браться за это дело в последних строках уже и так
разросшейся главы.
Да, собственно, главное, что мы хотим сказать, не в этом, а вот
в чем. В данной книге сам предэллинизм трактуется не в связи с «гре-
ко-восточным синтезом», а в связи с процессом «от гражданина
к подданному», с нарастанием монархических тенденций в полити-
ческой жизни и политическом менталитете1. Был ли подвержен дан-
ному поветрию Агесилай? Похоже, что нет.
Ксенофонт в небольшом трактате-энкомии, посвященном памя-
ти его великого друга, постоянно подчеркивает его умеренность,
простоту в обхождении, полное отсутствие высокомерия, чванства,
склонности к роскошной жизни (особенно см.: Xen. Ages. 8–9). И, ду-
мается, здесь мы можем ему доверять (как то и делали античные ав-
торы последующего времени, воспроизводившие ксенофонтовские
характеристики). «Предтечей» эллинизма на спартанской почве
был, бесспорно, Лисандр с его непомерными амбициями, но ни в коей
мере не Агесилай. Хотя эти два знаменитых спартанца были на про-
тяжении определенного времени лично близки, характеры их совсем
не похожи друг на друга. Агесилай всегда старался быть архагетом
в традиционном духе, «первым среди равных» и не более того. И это
ему, в общем, удалось. Таким образом, он не являлся выразителем
«предэллинистических» тенденций в греческом мире его эпохи.
1
См. выше, в гл. I.
Глава III. ЭПАМИНОНД:
ЛУЧШИЙ ИЗ ЛУЧШИХ
Занимаясь древнегреческой историей (как политической, так
и культурной), пытаясь представить ее не как хаотическое скопление
случайных фактов и событий, а как некий единый и целостный про-
цесс, обусловленный определенными закономерностями, приходит-
ся порой обращать внимание на интересную особенность, которую
мы назвали бы «эстафетным» характером развития.
Поясним, что имеется в виду (об этом очень кратко говорилось
в главе I, а здесь имеет смысл остановиться на проблеме с большей
детализацией). В особенной степени черта, которая сейчас будет
рассматриваться, бросается в глаза при контрастном сопостав-
лении древнегреческой и римской цивилизаций. У последней, как
известно, на всем протяжении ее многовекового существования
был один и тот же, неизменный центр (и политический, и культур-
ный) — Рим.
В Элладе же — отнюдь не так. Мы обнаруживаем систематиче-
ские перемещения центра из местности в местность: различные го-
рода и области, сменяясь, поочередно выдвигались на первый план,
как бы перенимали друг от друга роль «авангарда» цивилизационно-
го процесса (в плане наиболее полного выражения доминирующих
тенденций). Прежние лидеры, если так можно выразиться, «выдыха-
лись», утрачивали былые позиции, а на их место выступали те поли-
сы и целые регионы, которые ранее являлись периферийными, «от-
стающими».
Как нам представляется, описываемая особенность порождалась
экстраординарными темпами развития, столь характерными имен-
но для древнегреческой цивилизации. Кажется, ни одно общество
в истории, вплоть до начала Нового времени, не эволюционировало
так быстро1. Та колоссальная работа цивилизационного строитель-
ства, которую приходилось проделывать в сверхкраткие по истори-
ческим меркам сроки, могла быть должным образом выполнена толь-
ко при том условии, что в нее будут включаться все новые и новые
1
Ср. в чем -то схожие размышления (хотя и в несколько ином духе) в: Андре-
ев Ю.В. Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации.
СПб., 1998 . С. 33 6 слл .
450 Часть IV. На пороге нового мира
участники со своими свежими силами, приходя взамен уставших1.
В этом-то и суть эстафеты.
Поговорим в более конкретном духе. В самом начале архаиче-
ской эпохи (и ранее, в период «Темных веков») лидерами греческого
мира являлись полисы Эвбеи. Это верно применительно практически
к любой сфере — культурной (тут, правда, эвбейцы делили первенст-
во с афинянами), экономической, военно-политической... Эвбейские
мореходы оказались первыми и в возобновлении торговых связей
с Востоком, и в колонизации на Западе. Лелантская война между
Халкидой и Эретрией, — ка з а лось бы, локальное столкновение двух
городов из-за спорной пограничной территории и не более того —
переросла в грандиозный конфликт, охвативший всю Элладу; важ-
нейшие государства разделились на два лагеря, поддерживавших, со-
ответственно, ту или другую сторону в этой борьбе. Возникает даже
ассоциация с Пелопоннесской войной три века спустя, когда прои-
зошел аналогичный раскол — кто «за Афины», а кто «за Спарту».
Получается, что в VIII в . до н . э . Халкида и Эретрия играли роль двух
главных «столпов» Греции, вокруг которых структурировалась вся
внешнеполитическая жизнь.
Затем, однако, Эвбея очень быстро отодвигается на второй план,
с тем чтобы никогда уже больше не приобрести былого значения (пре-
словутая «усталость»). А на первом плане оказываются иные центры.
В культурном аспекте это Коринф и полисы Ионии. Лидерами в воен-
но-политическом отношении не стали, впрочем, ни тот, ни другие. Ио-
нийцы на это даже и не претендовали; Коринф на протяжении доволь-
но краткого временного отрезка (при Периандре), возможно, и пы-
тался снискать подобный статус, но безуспешно. А в области политики
лидировали вначале Аргос, затем Спарта, которой удалось в конечном
счете довольно прочно закрепить за собой положение гегемона; при ее
первенстве греческий мир вступил в классическую эпоху.
V в . до н. э . в сфере культуры проходит всецело «под знаком
Афин», и в дальнейшем «город Паллады» продолжает удерживать
славу «культурной столицы» — в плоть до эпохи эллинизма. В во-
енно-политической жизни — опять иначе. Афины борются за геге-
монию со Спартой и в какие-то моменты могло показаться (и не без
оснований), близки к успеху. Однако — во многом из-за собственных
ошибок — они проигрывают Пелопоннесскую войну; Лакедемон со -
храняет (и на некоторое время даже упрочивает) позицию «вождя
1
Характерно, что в истории западной цивилизации Нового времени, также развива-
ющейся невиданно бурными темпами, наблюдаются аналогичные «эстафетные» элементы,
переход статуса «авангарда» примерно в такой последовательности: Италия — Франция
и Испания — Англия и Германия — США...
451 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
эллинов». Но ненадолго. В 371 г. до н . э. свое «громкое слово» гово-
рит Беотия; примерно тогда же увеличивается роль ранее довольно
«захолустной» Фессалии и — более того — даже маленькой Фокиды,
которая ранее вообще ничем не блистала. Затем приходит черед еще
более окраинной Македонии. Наконец, в «авангард» выходят такие
регионы, как Этолия, Ахайя и т . п .
Приведенный материал демонстрирует, помимо прочего, две
вещи. Во-первых, любая схема всегда красивее, нежели грубая, «не-
правильная» действительность, в которой всегда найдутся особые
случаи, исключения, отклонения от постулируемой нормы. Огова-
риваем это специально, поскольку нам, вероятно, заметят, что наш
тезис об «эстафетном» развитии упрощает реальную картину. Да,
безусловно, упрощает; в сущности, любое теоретизирование есть
упрощение, с этим уж приходится смириться. История — не физика
или математика; в нашей науке мы просто не обнаружим таких за -
конов, которые действовали бы во всех ста процентах случаев (в то
время как в точных науках только так и бывает). Достаточно того,
что намечен некий общий вектор, прослежена тенденция; в целом она
соблюдалась, не будем гнаться за бóльшим.
Во-вторых, легко заметить, что культурная и военно-полити-
ческая «эстафеты» не совпадали. Первая выстраивается примерно
в таком порядке: Эвбея (и Афины) — Коринф — Иония — Афины.
Вторая же имеет следующий вид: Эвбея — Аргос — Спарта (и отча-
сти Афины) — Беотия (и отчасти Фессалия)1 — Македония2 — Это-
лия и Ахайя. В целом, тем не менее, сам фактор перемещения центров
кажется нам совершенно несомненным3.
Почему у нас теперь вообще зашла речь об этом? Дело в том, что
мы как раз находимся в точке совершенно явной передачи «эстафе-
ты» — от Спарты к Беотии, к Фивам. Соответственно, в качестве оче-
редного героя книги за спартанцем Агесилаем появляется фиванец
Эпаминонд — его современник (родился несколько позже, умер, точ-
нее погиб в битве, чуть раньше) и злейший враг.
1
Тогда же, в IV в. до н. э . усилились государственные образования на периферии гре-
ческого мира: на западе — с ицилийская держава Дионисия, на северо-востоке — Боспор-
ское государство. Они как раз не укладываются в схему «эстафеты» и, видимо, представ-
ляют собой те самые особые случаи; либо же применительно к ним действовали какие -то
иные закономерности.
2
Македонию мы рассматриваем однозначно как часть греческого мира, а не как некий
чуждый ему, «варварский» социум. Ниже, в заключении, мы планируем сказать об этом
подробнее, с аргументацией и указаниями на литературу.
3
Припомнилось, что еще в одном древнем обществе, развивавшемся весьма быстро
(по темпам своей эпохи), а именно в шумерском, тоже в полной мере проявилось это «эста-
фетное» развитие. Там оно было даже рефлектировано и отразилось в концепции о пере-
ходе царственности из города в город.
452 Часть IV. На пороге нового мира
Несколько слов о Беотии как таковой1. Она представляла собой
типичную среднеразвитую область Греции. На протяжении многих
веков она не находилась ни в числе ярко выраженных лидеров, ни
в числе аутсайдеров, — при том, что потенциал ее всегда был весьма
значителен.
По сути, Беотия — обширная равнина (насколько вообще мож-
но говорить об «обширных равнинах» применительно к Балканской
Греции) с почвами, которые справедливо считались одними из самых
плодородных в эллинских землях. Благодаря огромному Копаидско-
му озеру в меньшей степени ощущалась и столь знакомая Средизем-
номорью засушливость, недостаток орошения. С другой стороны,
удобные гавани, наличие которых способствовало бы развитию мо-
реплавания, имелись в недостаточном количестве.
Одним словом, природные условия внесли несомненную лепту
в то, чтобы в Беотии сложился крестьянский социум, с ориентацией
подчеркнуто сухопутной, а уж никак не морской. Беотия, насколь-
ко можно судить, принадлежала к наиболее густонаселенным обла-
стям Эллады. Достаточно посчитать, как много в ней было городов!
Их наличие, кстати, не должно казаться приходящим в противоречие
с крестьянским характером региона. Как мы отмечали в другом ме-
сте, античный город-полис в норме являлся не ремесленно-торговым
центром (что типично для более поздних эпох), а, по существу, аграр-
ным городом2.
Итак, жители Беотии в массе своей были крестьянами3. В высшей
степени символично, что именно на ее территории жил автор, кото-
рого называют, так сказать, крестьянским поэтом по преимущест-
ву, — Гесиод. Кстати, заметим, и крестьянин крестьянину рознь. Ге-
сиод в собственном описании предстает земледельцем, в общем-то,
не бедным. Хоть он и пессимистически плачется на свою судьбу, од-
нако легко заметить, что он не только не голодает, но и в состоянии
нанять батраков, прикупить соседние участки для расширения своих
владений... И, жалуясь на то, что приходится постоянно трудиться,
при этом, тем не менее, имеет достаточно досуга еще и для сочинения
великолепных стихов.
1
В мировой историографии наиболее пристально занимался историей Беотии Р. Бак.
См.: Buck R.J. A History of Boeotia. Edmonton, 1979; idem. Boiotia and the Boiotian League,
432–371 B . C. Edmonton, 1994 .
2
Суриков И.Е . Греческий полис архаической и классической эпох // АП. М ., 2010 .
С. 21.
3
О роли крестьянства в истории древнегреческой цивилизации в целом см.: Han-
son V.D. The Other Greeks: The Family Farm and the Agrarian Roots of Western Civilization.
Berkeley, 1999.
453 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
Гесиод — в каком-то смысле воплощение беотийца. Да, в обла-
сти, о которой идет речь, традиционно был очень мощным и мно-
гочисленным именно слой зажиточных крестьян — таких, из среды
которых стал со временем рождаться феномен гоплитов. Сущест-
вует понятие «гоплитская демократия». Оно подразумевает госу-
дарственное устройство, лишь в крайне умеренной форме несущее
собственно демократические черты и находящееся скорее на грани
с мягкой олигархией1. В рамках подобной системы тот, кто является
на полях сражений гоплитом, получает и полные права гражданина;
те же, кто ниже (читай: беднее) его, ценятся политией несравненно
меньше. В нашем понимании именно такими были беотийские демо-
кратические режимы, в том числе и фиванский. Так, везде пишут,
что в 379 г . до н . э . в Фивах произошел антиспартанский переворот,
в ходе которого родилась полноценная демократия; ее-то лидерами
были наш герой Эпаминонд и его друг и соратник Пелопид.
В целом это так, принципиальных возражений нет. Но все-таки
фиванская демократия — не афинская, и интеллектуал Эпаминонд —
не «копия» друга интеллектуалов Перикла. Они даже нисколько не
похожи, как мы увидим. Перикл придерживался некой «линии от-
чужденности», не был своим практически ни для кого2. В связи с ним
можно говорить даже о некой «беспочвенности». Эпаминонд куда
ближе к такой фигуре, как Аристид. Он какой-то весь «почвенный»
и «посконный».
Беотийские крестьяне были людьми спокойными, неспешными
до медлительности, в каком-то плане тугодумами. Остальные греки
даже считали беотийцев откровенно туповатыми и сплетничали по
этому поводу. Наверное, в каждой стране есть какая-то, так или ина-
че выделенная (иногда по этническому принципу, но не обязательно)
группа населения, о которой рассказывают анекдоты, будь то габ-
ровцы, чукчи (подчеркнем, что мы не имеем в виду кого-то оскорбить,
а просто констатируем сложившуюся ситуацию) или кто-либо иной.
В Греции эту роль играли — так уж сложилось — именно беотийцы.
Область, которая дала человечеству великого Гесиода, не менее
великого Пиндара, нашего героя Эпаминонда, позже — Плутарха
и др., как -то не очень подходит под определение «родины глупцов».
Не сомневаемся, что в формирование негативного образа беотийца
внесла свой вклад афинская пропаганда. Уж очень неприязненно
афиняне по большей части относились к своим северным соседям.
1
Интересно, что в Беотии, похоже, прослеживаются элементы непрямой, двухступен-
чатой системы голосования. См.: Buck R.J. Group Voting in Boiotia // Ancient History Bulle-
tin. 1990. Vol. 4. No 3. P. 61 –64.
2
АГ-2. С. 3 0 1 слл.
454 Часть IV. На пороге нового мира
Вот небольшая подборка цитат, характеризующих особенность
беотийского (фиванского) менталитета.
Эпаминонд «говорил, что воины должны упражнять тело не толь-
ко для атлетики, но и для боя: поэтому он терпеть не мог толстяков
и одного такого даже изгнал из войска, сказав, что ни трех, ни четы-
рех щитов не хватит, чтобы прикрыть такое брюхо, из-под которого
собственного уда не видно» (Plut. Mor. 192cd).
Однажды Эпаминонда пригласили на ужин. Угощение оказалось
очень богатым, и Эпаминонд, не прикоснувшись ни к чему, тут же
ушел, сказав: «Я думал, здесь чтут богов, а не оскорбляют!» (Plut.
Mor. 192d).
Полководец Пелопид шел на войну. Жена просила его поберечь
себя. «Это надо говорить другим, — ответил Пелопид, — а воена-
чальник должен беречь не себя, а своих сограждан» (Plut. Mor. 194c).
Мужественная трезвость, крестьянская сметка и деловитость так
и выступают из этих изречений.
В целом типичный беотиец предстает этаким homo economicus,
мужиком, озабоченным собственным хозяйством, «наследником
Гесиода». Возможно, так оно и было. Граждане беотийских поли-
сов были, однако, людьми, которые «долго запрягали, но быстро
ездили». Непросто было вывести беотийцев из терпения, но воисти-
ну — горе тому, кому это все-таки «удавалось»! Беотия, при необ-
ходимости сплотившись, объединившись вокруг Фив, становилась
по-настоящему могучей силой, которой мало кто мог противосто-
ять. Характерно, что именно беотийское войско1 в конце концов
смогло наголову разгромить (при Левктрах в 371 г . до н . э ., о чем
и выше говорилось, и еще будет сказано далее) спартанцев, которые
раньше на протяжении целых веков считались совершенно непобе-
димыми.
Беотия находилась несколько в стороне (хотя и не в такой степе-
ни, как лежавшая еще дальше к северу Фессалия) от тех процессов,
которые проходили в передовых полисах и регионах уже начиная
с архаической эпохи. Так, интересующую нас область, похоже, во-
обще миновал феномен тирании! Парадоксально, но факт. Гельмут
Берве, в своей известной книге о тиранах максимально скрупулезно
собравший релевантный материал со всех концов греческого мира,
применительно к Беотии вынужден констатировать: «тираны были
1
Б . Мейсснер считает возможным говорить о различных «региональных культурах»
ведения войны в греческом мире (Meißner B. Krieg und Strategie bei den Griechen // Semi-
nari Romani di cultura Greca. 2002. Vol. 5. Fasc. 1. P. 123 sgg.). Если это действительно так
(а нам подобная формулировка представляется вполне резонной), в Беотии, несомненно,
имелась такая «региональная культура», причем ярко выраженная.
455 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
неизвестны»1. Это он говорит в разделе, посвященном архаической
(«старшей») тирании, но ведь и для более поздних периодов чего-ли-
бо похожего не вырисовывается (если, конечно, не числить по разря-
ду тирании жесткие олигархические режимы, какие были в Фивах на
рубеже 480–470-х гг. до н. э . и на рубеже 380 –370 -х гг. до н . э .) .
Далее, и в Великой греческой колонизации Беотия почти не при-
няла участия. Добавляем это «почти», поскольку о стопроцентном
неучастии говорить все-таки нельзя (можно вспомнить некое учас-
тие беотийской Танагры в основании Гераклеи Понтийской, хотя
основную роль в этой акции сыграли все-таки мегаряне). Видимо,
стенохория — один из главных двигателей колонизационного дви-
жения — в Беотии практически не ощущалась, что и не удивительно,
учитывая ее размеры и плодородие.
Еще одним «панэллинским» явлением архаической эпохи яви-
лось раннее законодательство. Что можно сказать в данной связи
о Беотии? Известен один фиванский законодатель этой эпохи — Фи-
лолай2. Но он не был ни фиванским уроженцем, ни вообще беотий-
цем, а выходцем из Коринфа, членом тамошнего аристократического
рода Бакхиадов. Факт, надо полагать, тоже о чем-то говорящий...
Имеет смысл говорить об оригинальном «беотийском варианте»
развития древнегреческой государственности3. В чем его особость?
Опять же в некоем «срединном» характере. Области Эллады дели-
лись на те, в которых рано появились независимые полисы, по самой
своей сути как бы «отталкивавшиеся» друг от друга, и на те, в кото-
рых полисные начала были слабы и преобладала общерегиональная
интеграция и идентификация; в них возникал такой тип политии, как
«этнос»4. Области первого типа, как правило, находились южнее, об-
ласти второго типа — севернее.
Скажем, «этносов» как государствообразующих единиц почти не
было на Пелопоннесе (не считая захолустной тогда Ахайи)5. А север-
нее Пелопоннеса и Аттики, — напротив, почти сплошные «этносы»,
1
Берве Г. Тираны Греции. Ростов н/Д, 1997. С. 5 1 .
2
О законодательстве Филолая см .: Шишова И.А. Раннее законодательство и станов -
ление рабства в античной Греции. Л., 1991 . С. 74–93 .
3
О политических особенностях Беотии см .: Hammond N.G.L . Political Developments in
Boeotia // ClQ. 2000. Vol. 50. No 1. P. 80 –93.
4
Феномену древнегреческого «этноса» (как типа государства, альтернативного поли -
су) наиболее пристальное внимание уделяла К. Морган. См. прежде всего: Morgan C. Early
Greek States beyond the Polis. L .; N.Y ., 2003 .
5
Элиду мы все -таки склонны, после долгих размышлений, характеризовать как круп-
ный полис архаического типа (хотя и действительно выросший на базе «этноса»). Термин
«этнос» в данном его значении мы в изложении ставим в кавычки, дабы не происходило пу-
таницы с этносом в привычном нам понимании. Об «этносе» Ахайи см.: Morgan C. Politics
without the Polis: Cities and the Achaean Ethnos, c . 8 0 0 –500 BC // AltA. P. 18 9 –211 .
456 Часть IV. На пороге нового мира
в которых не то чтобы совсем отсутствовали полисы, но последние,
если и были, то имели какой-то вторичный характер. Именно такая
ситуация наблюдалась в Фессалии. В Фокиде, Локриде (уж не гово-
рим о, допустим, Этолии) полисный принцип был как-то совсем мало
проявлен.
Обычно действовало правило: когда силен «этнос» — с лабы, не-
доразвиты полисы, возникшие на его территории, и vice versa . Этот
принцип вполне можно проследить на конкретных примерах. «Эт-
нос» в норме совпадал по занимаемому пространству с той или иной
областью античной Эллады. Возьмем, скажем, Аркадию. В ней уже
к концу архаической эпохи наблюдаются сложившиеся, полноцен-
ные полисы (Тегея, Мантинея и довольно много меньших по размеру).
Соответственно, аркадский «этнос» манифестировал себя в доволь-
но незначительной мере. Иными словами, гражданин тех же Тегеи
или Мантинеи понимал, конечно, что он аркадянин, но прежде всего
он был в собственных глазах тегейцем (мантинейцем и т . д.) . Как ре-
зультат, попытки общеаркадской интеграции были (по крайней мере,
в классическую эпоху) не слишком результативными. Да, в результа-
те сознательных действий фиванских политиков был в 370 г . до н . э .
создан Аркадский союз1 (и даже построена столица «этноса» — Ме-
галополь). Но это объединение оказалось ведь совсем непрочным,
и полисы Аркадии вновь начали враждовать друг с другом.
Не говорим уж о такой по соседству лежавшей области, как Арго-
лида. Аргосу, конечно, очень хотелось бы контролировать этот важ-
ный регион полностью. Но реально его власть почти никогда — даже
в период наибольшего усиления — не простиралась на города полу-
острова Акты (Трезен, Гермиону). Одним словом, в Арголиде и на-
мека нет на какой-то «этнос». Впрочем, тут нужно учитывать, что
речь идет о территории, которая еще во II тыс. до н . э. была главным
«ядром» цивилизации в Элладе. Там уже поэтому не могло обойтись
без особенностей.
Примеры противоположного характера начнем с Фессалии. В ней
полисы, безусловно, наличествовали; но точно так же ясно и то, что
вплоть до конца классической эпохи (и позже) категория «этноса»
была для идентичности жителей этой области более важной, чем ка-
тегория полиса (фессалийский «этнос», кстати, был сложно струк-
турированным, делившимся на неравные по значению части, но от
этой особенности мы здесь абстрагируемся как от иррелевантной).
Фессалиец был прежде всего фессалийцем, а уже потом граждани-
1
Roy J. Problems of Democracy in the Arcadian Confederacy 370–362 BC // AltA. P . 30 8 –
326.
457 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
ном Фарсала, Лариссы, Фер и т . п . Поэтому Фессалия часто в своей
истории с большой легкостью складывалась в достаточно централи-
зованный союз во главе с тагом1.
Применительно же к таким областям, как Фокида, Дорида, Это-
лия, Эпир сказанное верно в еще большей степени. Полисное начало
было там совсем слабо; иногда его даже не принимают во внимание
как некую близящуюся к нулю величину. Но все же полисы имелись
даже и в перечисленных регионах2, так что нельзя считать их как-то
выпадающими из античного пути развития.
А вот Беотия, повторим, являла собой особый случай, в рамках
которого наблюдается сочетание сильного «этноса» с сильным же
полисным началом. Беотиец, конечно, всегда был беотийцем (как
в своих собственных глазах, так и в глазах остальных греков) и оста-
вался беотийским патриотом. Но в то же время он воспринимал себя
как гражданина конкретного полиса — будь то Танагра, Орхомен,
Херонея, Феспии — и на протяжении большей части полисного пе-
риода придавал этой части своей идентичности не меньшее значение.
Беотия никогда не превратилась во «вторую Аттику», не сплотилась
окончательно вокруг Фив3.
Греческие области можно классифицировать не только с точки
зрения «преобладание полиса — преобладание “этноса”», но и по дру-
гому принципу: разделив на «моноцентричные» и «полицентричные».
1
Светилова Е.И . Образование Фессалийского союза // АВ. Вып. 1. Омск, 1993 . С. 9 1–
97. Фессалию поэтому иногда сближают с точки зрения типа государственности с Македо-
нией и даже Фракией (например: Mihailov G. La Thrace et la Macédoine jusqu’à l’invasion des
Celtes // Ancient Macedonia: Papers Read at the First International Symposium Held in Thes-
saloniki, 26 –29 August 1968 . Thessaloniki, 1970. P . 76–85; Archibald Z.H. Space, Hierarchy,
and Community in Archaic and Classical Macedonia, Thessaly, and Thrace // AltA. P. 2 12 –233;
Graninger D. Macedonia and Thessaly // CAM. P . 3 0 6 –325), но мы все-таки не уверены, что
это вполне правомерно.
2
Анализируя затрагиваемую здесь проблематику, теперь приходится постоянно об-
ращаться к известному, ставшему этапным изданию: An Inventory of Archaic and Classical
Poleis: An Investigation Conducted by the Copenhagen Polis Centre for the Danish National Re-
search Foundation / Ed. by M . H. Hansen and T . H. Nielsen. Oxf., 2004 . Это главный итог пло -
дотворной работы Копенгагенского центра по изучению полиса (Copenhagen Polis Centre),
созданного и возглавленного М . Хансеном (к характеристике этой организации см .: Сури-
ков И.Е. Изучение феномена полиса в западной историографии на рубеже XX–XXI вв .:
Копенгагенский центр М . Хансена // SH. Т. 4. М ., 2004. С. 1 6 4 –176). В получившемся спра-
вочнике с максимально возможной скрупулезностью (но и не без другой присущей методу
Хансена черты — н ек о т орого формализма в подходе к источниковому материалу) собраны
данные обо всех греческих полисах для архаической и классической эпох . Есть в нем главы
и об Эпире, и об Этолии, и о Фокиде, и о Дориде.
3
По сложному вопросу о степени независимости беотийских полисов см. дискуссию:
Keen A.G . Were the Boiotian Poleis autonomoi? // MSAGP. P . 1 1 3 –125; Hansen M.H. Were
the Boiotian Poleis Deprived of their Autonomia during the First and Second Boiotian Federa-
tions? A Reply // MSAGP. P . 1 27–136 .
458 Часть IV. На пороге нового мира
Первых, пожалуй, наберется больше (во всяком случае, если смотреть
на те, которые стояли на ведущих позициях). Аттика, Лаконика, Эли-
да были «моноцентричными» в полной мере, то есть такими, где об-
ласть и полис просто совпадали. Арголида была «моноцентричной»
в том плане, что в ней один полис (естественно, Аргос) резко выделял-
ся по размеру и могуществу на фоне остальных, малых, хотя так и не
смог вполне подчинить их себе). Аналогично — с Коринфией (в кото-
рую удобно включить, помимо самого Коринфа, еще Мегары, Сикион
и, пожалуй, Флиунт). За пределами Балканской Греции аналогичным
образом можно охарактеризовать Сицилию, где в качестве безуслов-
но главного центра (но все-таки не до такой степени «главного», что-
бы остальные города готовы были без возражений подчиниться ему)
рано вырисовались Сиракузы. Коль скоро речь пошла о колонизаци-
онной зоне, то мы упомянули бы еще регион Боспора Киммерийского,
где вырос исключительно густой «куст» греческих полисов, но среди
них первенство Пантикапея все-таки было налицо.
Были и области вполне «полицентричные»: на Пелопоннесе это
Аркадия (где даже сознательная, рационально мотивированная по-
пытка создать единый центр — Мегалополь — н и к чему, в сущности,
не привела). В северной части Эллады опять упомянем Фессалию: там
важнейшие полисы — Фарсал, Ларисса, Феры и др. — то изнуряли
друг друга борьбой, то находили силы для объединительных меро-
приятий. За пределами Балканской Греции к этой категории относи-
лись Иония, Великая Греция (в узком смысле, то есть Южная Италия
без Сицилии).
Что можно сказать о Беотии в данном плане? Ситуация близка
к той, которая имела место, скажем, в Арголиде: один полис области
был значительно сильнее, чем любой другой, но все-таки не сильнее,
чем все другие, вместе взятые. Фивы были могущественным городом,
существовавшим уже во II тыс. до н. э. И не просто существовав-
шим, а игравшим весьма важную роль. Давно уже замечено (кажет-
ся, впервые — М . Нильссоном), что на древнегреческую мифологию
наложили сильный отпечаток реалии микенской эпохи. Говоря кон-
кретизированно, чем более выраженно фигурирует некий центр в эл-
линских мифах — тем более значимой была его роль в предполисный
период. Скажем, Афины и Спарта в мифологических сюжетах, вооб-
ще говоря, слабо представлены, — и это вполне соответствует тому
обстоятельству, что во II тыс. до н. э . ни Афины1, ни Спарта не играли
ведущей роли в Греции.
1
Образ знаменитого афинского героя Тесея был создан (в качестве героя панэл -
линского масштаба) много позже. См. о формировании этого образа: Calame C. Thésée et
l’imaginaire athénien: Légende et culte en Grèce antique. Lausanne, 1990; Walker H.J . Theseus
459 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
Преобладающим циклом мифов, как всем прекрасно известно,
является тот, который связан с Арголидой. Значимость тех же Ми-
кен в мифологии и в гомеровском эпосе (представляющая резкий
контраст с реальной ролью Микен в классическую эпоху, когда они
были крохотным полисом, который в конечном счете был уничтожен
Аргосом) стала, безусловно, одним из факторов, побудивших из-
вестного Шлимана после раскопок Трои отправиться именно туда,
в Микены. Равным образом и Тиринф («город Геракла») показал,
когда его раскопали, что не зря он носил столь громкое имя.
А теперь — к тому, что мы, собственно, хотим сказать. Вряд ли
кто-нибудь усомнится в том, что вторым по значимости после ми -
кенско-аргосского является фиванский цикл мифов (от Кадма до
Эдипа и его потомков). Из этого можно сделать однозначный вы -
вод, что и Беотия была во II тыс. до н. э. второй по значению об-
ластью Эллады после Арголиды, а Фивы — вторым по важности
центром после Микен. Впрочем, вторым ли? Согласно известному
(и постоянно волновавшему умы греков, судя по их литературе)
сказанию о «Семерых против Фив», славнейшие греческие герои,
объединившись, пошли брать беотийскую столицу — и все-таки по-
терпели поражение.
Несколько лет назад наш известный востоковед А. А. Немиров-
ский сделал на одной из конференций доклад1, из которого напря-
мую вытекало, что подлинным гегемоном упоминаемой в хеттских
источниках «Аххиявы» (т. е . Ахейской Греции) на протяжении зна-
чительного времени были все-таки Фивы, а Микены переняли эту
роль лишь к самому концу «героического века». Не скажем, что мы
с ним абсолютно и безусловно согласны (при обсуждении доклада
нами был высказан ряд замечаний); тем не менее побуждение заду-
маться было весьма сильное. После завершения этой конференцион-
ной секции, «в кулуарах», мы предложили автору доклада некото-
рые дополнительные доводы и посоветовали ему дальше развивать
эту тему, чего он, кажется, не сделал.
На самом раннем этапе у Фив мог быть достойный соперник в той
же Беотии — Орхомен Минийский (так его называют, дабы отличать
от менее значительного Орхомена в Аркадии). Беотийский Орхомен
(в районе Копаидского озера) ныне, согласно всем данным, предста-
ет одним из крупнейших очагов догреческой цивилизации Южных
and Athens. Oxf., 1995; Mills S. Theseus, Tragedy and the Athenian Empire. Oxf., 1997. Наме-
ренно указываем только монографии, ибо статей по этой теме — н е объятное количество.
1
Немировский А.А. Где была столица Аххиявы? «Письмо Тавагалавы» и политиче -
ские центры Микенской Греции // Историческое знание: теоретические основания и ком -
муникативные практики. М ., 2006 . С. 3 35 –338 .
460 Часть IV. На пороге нового мира
Балкан. Этими «минийскими» данными даже порой любят спекули-
ровать псевдо-историки, ищущие повсюду «нордических арийцев».
История Беотии доантичного времени1 осложняется еще одним
загадочным обстоятельством, а именно наличием мощной цитадели
Гла. Это современный топоним, древнее же название данного насе-
ленного пункта неизвестно. Что это мог быть за центр? Поневоле
припоминаются смутные упоминания нарративной традиции о не-
ких «Гипофивах», а также и то, что Кадмея (в норме это фиванский
акрополь) в источниках применительно к раннему времени как-то
достаточно резко отделяется от Фив как таковых... Впрочем, не бу-
дем гадать, а вместо этого, оставаясь на почве безусловно известных
фактов, констатируем следующее. Фивы рано стали наиболее могу-
щественным из городов Беотии и амбициозно пытались объединить
всю область под своим господством. Подобные устремления с их
стороны были практически постоянными, однако к прочному и дол-
говременному успеху они так и не привели. Фивы не прочь были бы
сделать Беотию единым полисом — по образцу соседней Аттики —
но в реальности можно было, самое большее, ставить вопрос о цент-
рализованном Беотийском союзе2.
* * *
Этот союз под гегемонией Фив впервые возник, как считается,
еще в VI в . до н . э. Сказать о событии (точнее, это наверняка была
некая серия взаимосвязанных событий, то есть процесс) что-то бо-
лее конкретное достаточно трудно — в силу скудости имеющихся
данных. Впрочем, вполне ясно, что объединение шло трудно. Неко-
торые беотийские полисы особенно упорно сопротивлялись попыт-
кам установления фиванского владычества. Тут следует в первую
очередь упомянуть Платеи, которые предпочли даже отдаться под
афинское покровительство, лишь бы не зависеть от Фив3.
1
Настойчиво утверждаем, что II тыс . до н . э . — и ме н н о доантичное время в истории
Греции. Еще недавно нам казалось, что этот тезис и доказывать не нужно, поскольку он
очевиден. Однако в первом, посвященном древнему миру томе начавшей выходить акаде-
мической «Всемирной истории», в краткой вводной главе к разделу «Античный мир», мы
не без удивления встретили суждения, согласно которым античность следует начинать с ...
минойской цивилизации Крита! См.: Уколова В.И ., Немировский А.И . Ареал распростра-
нения, периодизация и материальная основа античной цивилизации // Всемирная история:
В 6 т . Т. 1: Древний мир. М ., 2011 . С. 4 0 3 –406 . Мы с этим, конечно, никогда не согласимся .
Ни в минойской цивилизации, ни даже в микенской не было еще ничего специфически ан -
тичного, т . е . н ик а ки х полисных начал.
2
См.: Moretti L. Ricerche sulle leghe greche (Peloponnesiaca — Beotica — L icia). R., 1962 .
P. 97 sgg.
3
Badian E. From Plataea to Potidaea: Studies in the History and Historiography of the
Pentecontaetia. Baltimore, 1993 . P . 1 2 5 ff.
461 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
В годину похода Ксеркса на Элладу Фивы стали, по сути, главным
союзником персов среди материковых греческих городов. Озлобле-
ние против них было в результате очень сильным. По Греции ходил
лозунг «взыскать десятину с фиванцев», что в данном контексте сле -
дует понимать как требование разорить Фивы, ликвидировать их как
полис, а из имущества, полученного в ходе разграбления, десятую
долю, по обыкновению, посвятить в дельфийский храм Аполлона.
Столь жесткую меру все-таки не применили (хотя с этого момен-
та над Фивами как будто тяготел какой-то рок, какое -то «предчувст-
вие разрушения», которое и было полтора века спустя реализовано
уже Александром Македонским1). Однако Беотийский союз, судя по
всему, временно прекратил существование2, и область на протяже-
нии нескольких десятилетий после отражения персидской угрозы
была геополитически слаба. Когда Афины в начале 450-х гг. до н. э .,
на первом этапе Малой Пелопоннесской войны задумали создать
в дополнение к мощному морскому союзу еще и подвластное им объ-
единение на суше, Беотия пала жертвой их агрессии. Вскоре после
битвы при Танагре 457 г . до н . э . под афинский контроль попала вся
область, кроме Фив.
Засилье афинян на беотийских землях продолжалось около де-
сяти лет; в 447 г. до н. э . беотийцы подняли восстание, разбили афин-
ские силы в битве при Коронее3 и вышли из зависимости. Беотийский
союз вновь начал функционировать4. В Пелопоннесской войне 431–
404 гг. до н. э . он стоял на стороне Спарты, а в Коринфской войне
395–387 гг. до н. э . в ыступал против нее. По условиям Анталкидова
мира эту гегемониальную симмахию требовалось распустить, что
и было предпринято.
Еще через несколько лет, в 382 г. до н. э ., Фивам было суждено
пережить новое унижение. В главе об Агесилае уже упоминалось
о том, как спартиат Фебид врасплох захватил Кадмею; на фиванском
акрополе стоял с тех пор спартанский гарнизон, а в самом полисе
утвердился крайне-олигархический режим, стоявший на предельно
1
Факт широкого распространения в V в. до н. э . мифов о походах на Фивы, завершив-
шихся-таки в конечном счете их падением (пусть от рук не самих «Семерых», а их сыновей,
«эпигонов»), тоже, полагаем, о чем-то говорит. Фивы воспринимались греками как «град
обреченный».
2
Иначе в статье: Баклер Дж. Спарта, Фивы, Афины и равновесие сил в Греции (457–
359 гг. до н . э .) // МГОДА. Ч. 1 . С. 75–94 . Автор считает, что союз в это время сохранялся,
но был латентным, не вел активной деятельности. В целом же это интересная, важная ра-
бота по интересующей нас здесь фиванской проблематике.
3
О датировке и историческом контексте битвы при Коронее см .: Строгецкий В.М . По-
лис и империя в классической Греции. Нижний Новгород, 1991 . С. 1 5 1 –152; Баклер Дж.
Указ. соч. С. 82 –83.
4
Об этом периоде его истории см .: Buck R.J . Boiotia...
462 Часть IV. На пороге нового мира
лаконофильских позициях. Спарта могла гордиться тем, что такое
сильное государство, как Фивы, вполне контролируется ею . Но такое
положение сохранялось лишь очень недолго, до 379 г. до н . э., когда
на арену и выступил наш новый герой, Эпаминонд.
Этот человек почти в любом изложении античной истории нес-
праведливо остается «в тени». Трудно сказать, по какой причине,
но ныне мало кто даже из образованных людей (мы не имеем в виду,
конечно, специалистов-антиковедов) слышал его имя, в то время как
о Мильтиаде, Фемистокле, Алкивиаде (и уж тем более о Перикле)
знают многие. А между тем Эпаминонд — фигура не меньшего мас-
штаба1.
Тут можно заметить, что почти все знаменитые греки классиче-
ской эпохи, отличившиеся на политическом и военном поприщах, —
либо афиняне, либо спартанцы2. Исключений очень немного, и са -
мым значимым среди них, безусловно, является как раз выдающийся
фиванский государственный деятель и полководец Эпаминонд, ко-
торого Цицерон (De or . III. 139) называет «едва ли не величайшим
героем всей Греции». Мы солидарны с римлянином, который, каж-
дый согласится, знал толк в великих, и совершенно сознательно дали
этой главе то название, которое она несет. Эпаминонд был фигурой
воистину грандиозной, появившейся в период кризиса греческого
полисного мира, но как бы напомнившей современникам о лучших
временах.
Эпаминонд был исключительно одаренным человеком. Особен-
но блистал он на полях сражений. Пожалуй, можно сказать, что он
был самым крупным представителем античного военного искусства
вплоть до времен Александра Македонского3. В то же время абсо-
лютно безупречной была его репутация как человека и гражданина.
Если по своим талантам он не уступал Фемистоклу и Алкивиаду, то
1
Автору этих строк, читая лекции в вузах, постоянно приходилось сталкиваться с тем
не вполне объяснимым обстоятельством, что имя Эпаминонда почему-то упорно не сохра-
няется в студенческой памяти . Скажем, рассказывая на зачете или экзамене о Греко-пер-
сидских войнах, любой более или менее интеллектуально состоятельный студент назовет,
как минимум, имена Мильтиада и Фемистокла (студенты более «продвинутые» упомянут
еще и Кимона). В ответе о Пелопоннесской войне прозвучат, конечно, имена Перикла,
Никия, Алкивиада. Но вот слушая тех экзаменуемых, которым доставался вопрос о вой-
нах первой половины IV в . до н. э ., мы всегда с грустью отмечали, что даже те из них, кто
в целом неплохо излагал последовательность событий, крайне затруднялись вспомнить
Эпаминонда. Уж не знаем, может быть, трудное беотийское имя играет свою роль в этих
систематических «провалах памяти»?
2
Что волей-неволей нашло отражение и в наших книгах АГ-1, АГ-2, АГ-3.
3
Даже Филипп II был, в сущности, лишь способным учеником Эпаминонда. См. к это-
му вопросу: James C.M . Epaminondas and Philip II: A Comparative Study of Military Reorga-
nization. Diss. Lexington, 1980 .
463 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
по нравственным качествам с ним мог сравниться разве что Аристид.
Великий фиванец был в полном смысле слова «рыцарем без страха
и упрека».
Судьба оказалась к Эпаминонду благосклонной (если, конечно,
не считать того, что его, столь почитавшегося в античности, почти
забыли ныне). Он уже при жизни пользовался заслуженной славой
спасителя отечества и освободителя Эллады, мстителя за обижен-
ных, человека, в корне изменившего всю политическую ситуацию
в греческом мире.
При всем том известно об Эпаминонде досадно мало, — доста-
точно, впрочем, чтобы написать полноценную его биографию в фор-
мате главы, но, наверное, все-таки недостаточно, чтобы его личность
в такой биографии заблистала такими яркими красками, каких он
заслуживает.
Состояние источников об этом политическом и военном деятеле
в целом таково. Ксенофонт, современный ему автор, его откровенно
не любит, что и вполне ожидаемо со стороны почитателя Агесилая —
главного антагониста Эпаминонда, причем антагониста, в конечном
счете все-таки проигравшего. Соответственно, в «Греческой исто-
рии» Ксенофонта реальное значение Эпаминонда явно принижено.
Если только «аттическая пчела» имеет хоть малейшую возможность
не сказать о том или ином действии интересующего нас здесь пол-
ководца, — он об этом и не говорит. Мы, собственно, уже имели
возможность убедиться именно в таком ксенофонтовском настрое,
когда в предыдущей главе шла речь о конгрессе 371 г . до н . э ., о Лев-
ктрской битве, о походе беотийцев на Лаконику, когда чуть не была
взята Спарта... Об этих событиях Ксенофонт повествует, умудряясь
вообще ни разу не упомянуть их главного героя.
В высшей степени характерно, что из семи книг «Греческой исто-
рии» только седьмая, последняя, включает пассажи с участием Эпа-
минонда; впервые последний появляется у Ксенофонта в связи с кам-
панией 367 г . до н. э . (Xen. Hell. VII. 1. 41), хотя, по идее, он должен
был бы встретиться уже в пятой книге. Причем это первое упомина-
ние — к ак ое -то внезапное, как бы спонтанное, не сопровожденное
никакой вводной характеристикой, даже минимальной. «После это-
го Эпаминонд, желая подчинить себе ахейцев, чтобы внушить этим
уважение к себе аркадянам и прочим союзникам, решил отправиться
походом на Аркадию...» . Словно бы речь идет о человеке, уже неод-
нократно ранее фигурировавшем на страницах труда.
Мы имеем биографию Эпаминонда, написанную Корнелием Не-
потом; однако лишний раз даже не стоит повторять, что Непот был
путаником и в целом писателем, о котором уж точно можно было
464 Часть IV. На пороге нового мира
бы сказать «доверяй, но проверяй». Особенность данного текста
заключается в том, что он содержит достаточно подробную, весьма
хвалебную характеристику личности героя, его человеческих качеств
(очевидно, римский биограф взял за основу какой-то оказавшийся
в его распоряжении энкомий), а вот последовательного изложения
его карьеры как политика и полководца у Непота практически нет.
Завершает он свое изложение показательным пассажем, созвучным
приведенному чуть выше суждению Цицерона: «...один человек зна-
чил больше, чем целое государство» (Nep. Epam. 10).
Чрезвычайно досадной является утрата жизнеописания Эпами-
нонда, принадлежавшего перу Плутарха. Достоверно известно, что
херонеец написал таковое. Более того, известно даже, кого из рим-
лян он поставил фиванцу в пару — Сципиона Эмилиана, тоже в своем
роде «рыцаря без страха и упрека»1. Но, увы, обе эти биографии до
нас не дошли.
Сохранилась, правда, довольно большая плутархова подборка
принадлежавших Эпаминонду «крылатых слов» — в трактате «Из-
речения царей и полководцев», входящем в состав «Моралий» (Plut.
Mor. 192c — 194c). Данный трактат обычно считается (насколько
можно судить, справедливо) неким сводом черновых материалов,
подготовленным Плутархом в ходе его работы как раз над «Сравни-
тельными жизнеописаниями».
Также, к счастью, сохранилась написанная Плутархом биогра-
фия Пелопида — верного друга и соратника Эпаминонда. Два фи-
ванца часто (хотя и не всегда) шли по жизненному пути рука об руку,
и в результате, рассказывая о Пелопиде, просто невозможно было не
говорить заодно и об Эпаминонде. Вполне естественно, что имеется
немало информации о последнем (как мы уже имели возможность
убедиться) и в плутарховой биографии Агесилая.
У Полиена, младшего современника Плутарха и автора известно-
го сочинения о военных хитростях, глава, посвященная Эпаминон-
ду (Polyaen. II . 3), тоже достаточно велика. Характер приводимых
этим писателем сведений, впрочем, порой весьма сомнителен с точки
зрения достоверности, как и тех, которые находим у Непота. У По-
лиена ошибок, пожалуй, даже еще больше. Типичный пример: уже
первый его рассказ об Эпаминонде гласит о том, как жена фиванца
подвергалась сексуальным домогательствам Фебида, спартанского
гармоста на Кадмее, а оскорбленный супруг в отместку организо-
вал заговор и перебил весь гарнизон спартанцев, в том числе и са -
1
Как характеризует его Н. Н. Трухина в книге: Трухина Н.Н. Политика и политики
«золотого века» Римской республики. М ., 1984.
465 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
мого Фебида. Здесь неверно буквально все. И жены у Эпаминонда
не было, по согласному утверждению остальной нарративной тради-
ции (см. ниже); и антиспартанский заговор 379 г . до н. э . наш герой не
только не возглавлял, но даже и не принимал в нем прямого участия;
и спартанский гарнизон в результате переворота был не уничтожен,
а просто вынужден покинуть фиванский акрополь; и Фебид тогда не
погиб, поскольку его вообще не было в Фивах на момент описывае-
мых событий... Перед нами хорошая иллюстрация того, сколько мо-
жет быть откровенно фиктивного в произведениях тех позднеантич-
ных авторов, которые не принадлежат к первоклассным, не стоят на
уровне, скажем, того же Плутарха.
Есть сведения об Эпаминонде и в ряде других письменных источ-
ников (у Диодора, Павсания, Элиана, Афинея и др.), но мы здесь,
конечно, не ставим целью давать их перечень. Соответствующие со-
общения будут привлекаться по мере необходимости при анализе
конкретных событий.
В современной исследовательской литературе фигура Эпаминон-
да в целом не пользуется большой популярностью. Выше упомина-
лась защищенная в одном из провинциальных американских универ-
ситетов диссертация (автор — К . Джеймс), в которой разбираются
аспекты военного искусства Эпаминонда, влияние его как полковод-
ца на Филиппа II Македонского1. Из статей особенно знаменитой
стала новаторская по подходу работа П . Видаль-Накэ и П . Левека
«Эпаминонд-пифагореец, или Проблема правого и левого фланга»,
впервые опубликованная в 1960 г ., а впоследствии воспроизведен-
ная в дополненном виде в «Черном охотнике» Видаль-Накэ2. К это-
му важному исследованию, заставившему всех во многом по-иному
посмотреть на фигуру Эпаминонда, нам еще предстоит обращаться
в дальнейшем по ходу изложения. Что же касается отечественного
антиковедения, вообще не припомним, чтобы славный фиванец при-
влек в нем чей-либо специальный интерес.
* * *
Никто никогда не сможет назвать с какой-либо точностью дату
рождения Эпаминонда. Мы в свое время предположили время около
410 г. до н. э .3
, не приводя, впрочем, сколько-нибудь серьезной аргу-
1
James C.M . Op. cit.
2
Соответственно, она имеется и в русском переводе: Видаль-Накэ П. Черный охот -
ник: Формы мышления и формы общества в греческом мире. М ., 2001. С. 9 1–112).
3
Суриков И.Е . Эпаминонд // Исторический лексикон. Древний мир: В 2 кн . М ., 2009 .
Кн. 2. С. 713; Он же. Полис, логос, космос: мир античного эллина. Категории древнегрече-
ской культуры. М ., 2012 . С . 2 64; Он же. Пифагор. М ., 2013. С. 2 2 8.
466 Часть IV. На пороге нового мира
ментации (ее просто нет), и нимало не настаиваем на какой-либо точ-
ности. Но приблизительно эта датировка, полагаем, более или менее
верна.
Известно, что отца Эпаминонда звали Полимнидом; упоминается
в источниках также брат нашего героя по имени Кафисий. Что каса -
ется матери, в предыдущей главе упоминалось, что Плутарх ссылал-
ся на жалобы еще Дикеарха (вообще говоря, не так уж и отдаленного
во времени от Эпаминонда), что имя ее не сохранено.
Род Эпаминонда был чрезвычайно знатен. Согласно древней ле -
генде, когда-то Кадм, основатель Фив, бросил в землю зубы убитого
им дракона — и из них взошло племя могучих воинов, спартов («по-
сеянных»). Спарты тут же начали сражаться между собой и почти
все друг друга перебили; выжили только пять человек, ставшие вер-
ными соратниками Кадма. Поскольку потомков самого Кадма (а это,
напомним, то семейство, к которому принадлежал, в числе прочих,
знаменитый Эдип) в Фивах в историческую эпоху уже не осталось,
получается, что в полисе просто не было аристократов более «благо-
родных», чем те, кто возводил свое происхождение непосредственно
к спартам. Одним из таких людей (надо полагать, не столь уж и часто
встречавшихся) был Эпаминонд.
В то же время в источниках подчеркивается, что был он хоть зна-
тен, но небогат. Согласно Непоту, он «жил в наследственной бедно-
сти» (Nep. Epam. 2). Плутарх в этом плане даже противопоставляет
его Пелопиду: последний тоже был любим херонейским биографом
(который, понятно, любил вообще всех своих великих земляков), но
ему «не повезло», поскольку он был человеком состоятельным («вос-
питанный в полном достатке и еще совсем молодым получив завидное
наследство» — Plut. Pelop. 3), а это в глазах греческих мыслителей
являлось всегда скорее отягчающим обстоятельством. Соответст-
венно, из уст Плутарха органично раздаются следующие характери-
стики: «Все прочие с благодарностью пользовались щедростью и че-
ловеколюбием Пелопида, и лишь одного из друзей — Эпаминонда —
он не в силах был убедить принять в подарок хоть малую толику его
богатства. Напротив, он сам разделял с Эпаминондом его бедность...
Эпаминонд привычную, перешедшую к нему от родителей бедность
сделал для себя еще более легкой и необременительной, занимаясь
философией и с самого начала избрав жизнь в одиночестве, а Пело-
пид... расстроил свое состояние, совсем не заботясь о собственных
делах и отдавая свое время делам государственным» (Plut. Pelop. 3).
Бесспорно, будет правильным наблюдением, что «герой-бессреб-
реник» — это один из топосов античной риторической традиции. Не
менее верным, однако, будет и то наблюдение, что топос этот отнюдь
467 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
не был универсальным, а проявлялся весьма избирательно. Никому
и в голову не приходило утверждать, что, скажем, Мильтиад, Фемис-
токл, Кимон, Перикл, Никий, Алкивиад (и т . д .) были бедны и подви-
зались на поприще доблести. Нет, относительно всех перечисленных
фигур встретим в античной традиции скорее иной мотив: они были
богаты, но тем не менее подвизались на поприще доблести.
Топос «благородной бедности» работал применительно к до-
вольно ограниченному числу известных личностей. Если ограничи-
ваться древнегреческим материалом классической эпохи, среди них
будут, скажем, Солон, Аристид (
)1, Сократ, Эфиальт, Ла-
мах (впрочем, это персонаж скорее второстепенный, да и не такой уж
однозначный2), позже — Фокион. Римская история тоже знает таких
персонажей. Особенно в хронологических рамках Ранней Республи-
ки. Работающий нагишом на своем участке Цинциннат, полунищий,
но бескорыстный Фабриций — к ому не памятны такие образы? Рав-
но как и ламентации в духе «посмотрите на дом Сципиона (Катона,
etc.) и сравните с домами, в которых мы теперь живем». Причем — не
можем удержаться от замечания — сравнения такие делались имен-
но в упрек наличествовавшей повседневности, а не так, как теперь:
дескать, «как убого жили наши предки еще сто лет назад и как ком-
фортно по сравнению с ними мы теперь живем!!!!». Да, автор этих
строк, хоть он еще и не очень старый человек, помнит прекрасно,
как жила, скажем, русская деревня в 1970-е . Жила она явно в стиле
Цинцинната и Фабриция, а не в стиле их антагонистов. По большому
счету, она живет так и теперь. И для нас в этом залог здоровья, а не
болезни...
Итак, вряд ли следует подвергать серьезному сомнению мотив бед-
ности применительно к Эпаминонду. Стоит, пожалуй, лишь заметить,
что античные авторы могли, увлекшись, эту бедность и преувеличи-
вать. «У Эпаминонда был один-единственный, да и то поношенный,
плащ. Если его приходилось отдавать валяльщику, Эпаминонд сидел
дома, так как не имел на смену другого» (Aelian. Var. hist. V. 5). «Сам
же он, когда шел на Пелопоннес, то должен был занять у одного фи-
ванца пятьдесят драхм на походные издержки» (Plut. Mor. 193b).
Полагаем, что до такого все-таки дело не доходило. Бедность
Эпаминонда была, конечно, не бедностью нищего, а бедностью бео-
тийского крестьянина, «потомка Гесиода», который, как отмечалось
1
См. н ашу главу об Аристиде в АГ-2, с акцентированием, в числе прочих, и этого мо -
мента.
2
В связи с Ламахом см .: Суриков И.Е. Перикл, Ламах и Понт Евксинский. Историче-
ская география и ономастика: о пользе комбинированного использования данных // Исто-
рическая география. Т . 1 . М ., 2012 . С. 51 –67.
468 Часть IV. На пороге нового мира
выше, хоть и не роскошествовал, но и с сумой по миру отнюдь не хо-
дил, являлся человеком, вполне себя обеспечивающим. Со стороны
Эпаминонда, скорее всего, имела место еще и сознательная скром-
ность и непритязательность в быту — ка к элемент определенного
стиля поведения, последовательно (пожалуй, даже демонстратив-
но) им практиковавшегося. Это ориентация на спартанскую про-
стоту. Внешнеполитическая борьба первой половины IV в . до н. э .
сложилась так, что в данной сфере наш герой мог быть только ре-
шительным противником Спарты. Но это совершенно не обязатель-
но должно было исключать его позитивное отношение к особенно-
стям повседневной жизни спартанцев, которой восхищались многие
интеллектуа лы.
А Эпаминонд, помимо прочего, был действительно еще и интел-
лектуалом. Отмечается, что он получил прекрасное образование
в духе традиционной калокагатии: «играть на кифаре и петь под стру-
ны обучил его Дионисий — музыкант, прославленный не менее, чем
Дамон или Лампр, чьи имена известны всему свету; игре на флейте
он учился у Олимпиодора, танцам — у Каллифрона» (Nep. Epam. 2).
Кстати, вот лишнее доказательство тому, что совсем уж обедневшей
семья Эпаминонда не была.
Особо оговаривается, что с юности он серьезно интересовался
философией, особенно пифагорейской. «Эпаминонд и пифагоре-
изм» — тема, которой просто нельзя не коснуться, говоря об интере-
сующем нас политике. Получилось так, что со второй половины V в .
до н . э . Фивы стали одним из значительных центров этого философ-
ского течения.
Школа Пифагора возникла, как известно, далеко на западе —
в Великой Греции, и главным центром ее был Кротон. Однако уже
с конца VI в . до н. э. в этом регионе начались (по причинам, на кото-
рых здесь неуместно подробно останавливаться1) погромы пифаго-
рейских сообществ. Сам их основатель скончался в положении бе-
женца, всеми покинутый. Но еще много лет после его смерти продол-
жались преследования пифагорейцев. Очередное, особенно крупное
восстание против этих кружков, в частности, произошло около 450 г.
до н. э . Кстати, сам тот факт, что с последователями Пифагора при-
ходилось бороться снова и снова, с предельной ясностью демон-
стрирует: они не были сломлены, не считали свое дело погибшим!
Их убивали и изгоняли — а их союз опять возрождался, как Феникс.
И, наверное, главную роль здесь сыграли светлая память об учителе,
стремление, несмотря ни на что, сохранить его заветы.
1
Подробнее см.: Суриков И.Е . Пифагор... С. 173 слл ., 225 слл .
469 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
Интересно, что расправы с пифагорейцами на западе эллинско-
го мира дали одно совершенно не предвиденное гонителями послед-
ствие: дальнейшее территориальное распространение пифагоре-
изма. Вынужденные покидать полисы Южной Италии и Сицилии,
многие пифагорейцы бежали в саму Грецию — и несли с собой свои
идеи. Когда-то Пифагор отбыл из бассейна Эгейского моря в дале-
кие земли — а теперь его учение возвращалось оттуда на «родину
автора».
Так, именно в Фивах во второй половине V в . до н. э . обоснова-
лись пифагорейцы Симмий и Кебет. Впоследствии они, часто бывая
в соседних Афинах, вступили в тесную дружбу с Сократом. Они даже
были с афинским «босоногим мудрецом» в тот самый день, когда его
казнили1, и слушали последние сократовские слова. Да и не просто
слушали, а активно участвовали в беседе. Это засвидетельствовал
для нас Платон в диалоге «Федон», целиком посвященном описа-
нию этого дня. Кстати, нельзя исключать, что общение с Симмием
и Кебетом сильно повлияло и на самого Платона; о пифагорейских
элементах в учении этого величайшего представителя мировой фило-
софской мысли говорить приходится в самом прямом смысле.
Еще более важно, что в Фивы отбыл Филолай, который может
быть с полным правом назван вторым по значению (естественно, по-
сле самого Пифагора) из ранних пифагорейцев. Филолай родился
около 470 г. до н. э. в Кротоне; стало быть, Пифагора он застать не
мог, но, возрастая в городе, который стал когда-то главным «очагом»
пифагорейского учения, он, конечно же, не мог не иметь достойных
наставников. Самый крупный погром, от которого пострадали адеп-
ты пифагореизма, случился в Кротоне, как упоминалось чуть выше,
около 450 г . до н . э . Тогда-то Филолаю, совсем еще молодому, и при-
шлось перебраться в Фивы. Там он оставался несколько десятилетий,
но потом покинул-таки этот город (Plat. Phaedo 61е) и уплыл обратно
на запад. Вернувшись в Южную Италию, он, впрочем, выбрал «ме-
стом прописки» не Кротон, где его вряд ли доброжелательно ждали,
а Тарент. Филолай прожил очень долгую жизнь; он, кажется, застал
еще Платона, когда тот впервые (в 388 г. до н. э .) посетил Великую
Грецию, и встречался с ним2.
Не без влияния упомянутых мыслителей Эпаминонд стал убе-
жденным пифагорейцем. Анализу этого интересного вопроса посвя-
щена упоминавшаяся выше этапная статья П . Видаль-Накэ и П . Ле-
1
Суриков И.Е. Сократ. М ., 2011 . С. 3 2 4 .
2
Лебедев А.В. Филолай // Философский энциклопедический словарь. 2-е изд. М .,
1989. С. 694.
470 Часть IV. На пороге нового мира
века1. Выдающиеся французские ученые сделали вывод, что есть все
основания говорить о пифагореизме Эпаминонда.
Существует свидетельство (принадлежащее, правда, автору, жив-
шему на самом закате античности, в V или даже VI в . н.э.), согласно
которому Эпаминонд слушал непосредственно самого Филолая (Ps.-
Nonn. Comm. in Greg. Naz. IV. 19)2. Впрочем, факт такого ученичества
чаще подвергается сомнению. Уж очень велика была разница в возра-
сте между философом и полководцем — л ет в 50 –60, надо полагать.
Исключать, конечно, ничего нельзя: выше упоминалось, что Филолай
дожил до глубокой старости. Но все-таки он покинул Фивы почти
за тридцатилетие до того, как Эпаминонд выдвинулся на ведущие
позиции в этом городе. Так что если наш герой и успел пообщаться
с прославленным пифагорейцем, то разве что в самой ранней юности
и лишь очень недолго.
В основном античные писатели называют наставником Эпами-
нонда не Филолая, а другого представителя пифагореизма — менее
известного Лисида (Лисиса)3, тоже беженца из Великой Греции, уро-
женца Тарента. Приведем некоторые важные сообщения источников
об этом.
«Философию же преподавал ему Лисис из Тарента, пифагоре-
ец, к которому юноша привязался настолько, что ни с кем из своих
сверстников не был так дружен, как с этим угрюмым и суровым ста-
риком; отпустил он его от себя лишь после того, как далеко опередил
в науке всех своих однокашников, ясно обнаружив, что так же будет
превосходить всех и в прочих занятиях» (Nep. Epam. 2). «И как у Пла-
тона учился Дион, разве не так же и не тому же учился... у известно-
го пифагорейца Лисида едва ли не величайший герой всей Греции,
фиванец Эпаминонд?» (Cic. De or . I II. 139). «Будучи еще юношей, он
(Эпаминонд. — И. С .) посещал Лисиса, родом из Тарента, бывшего
последователем учения Пифагора с Самоса» (Paus. IX . 13. 1). «...Ли-
сид, знаменитый ученик Пифагора, образовал Эпаминонда» (Aelian.
Var. hist. II I. 17). «А сочинение, приписываемое Пифагору, принад-
1
Видаль-НакэП. Указ. соч. С. 91 слл.
2
Тут мы должны покаяться, что в соответствующем месте нашей книги о Пифагоре
(Суриков И.Е . Пифагор... С. 2 3 2) привели не совсем корректную ссылку, напрасно дове-
рившись русскому изданию книги Видаль-Накэ (Видаль-Накэ П. Указ. с о ч. С. 1 0 5. Прим.
74). Автор свидетельства — н е Нонн Панополитанский, писавший в V в . а в т ор известной,
вполне языческой, поэмы о Дионисе, а также и ряда совершенно христианских по духу
трудов. Нет, наш автор — т а к называемый Псевдо-Нонн. Иногда считают, что это был авва
Нонн (тезка Нонна Панополитанского), монах, живший в начале VI в .
3
Написание «Лисид» более корректно, но и написание «Лисис» не является недопу-
стимым. Для русской передачи древнегреческих ономастических единиц именно такого
типа вообще характерна двойственность. Ср. «Агид» — «Агис» (спартанское царское имя).
471 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
лежит Лисиду, тарентинскому пифагорейцу, который бежал в Фивы
и был учителем Эпаминонда» (Diog. Laert. VIII. 7). «...Лисид бежал
в Элладу и стал там другом и учителем Эпаминонда» (Porph. Vita
Pyth. 55). «Лисид же, возненавидев свой город за его бездействие,
уехал в Элладу и жил в Ахайе Пелопоннесской, затем по чьему-то
приглашению переселился в Фивы. Его слушателем стал Эпаминонд,
называвший Лисида отцом. Здесь он (Лисид. — И. С .) и умер» (Iambl.
De vita Pyth. 35. 250).
Безусловно, перечисленные свидетельства являются достаточно
поздними — не старше I в. до н. э . Но все же это не повод для того,
чтобы от них просто так отмахнуться. Их список достаточно обши-
рен (а мы процитировали еще не все, см. также: Cic. De off. I. 155; Diod.
X. 11. 2; Plut. Mor. 479d-f), и к тому же они все выглядят довольно
единообразными, без резких содержательных отклонений друг от
друга1, и производят однозначное впечатление восходящих к некой
единой традиции, сложившейся относительно рано. И, помимо всего
прочего, кому и зачем потребовалось бы придумывать историю об
ученичестве Эпаминонда у Лисида? Onus probandi должен лежать на
том, кто откажется в данном случае доверять источникам; ему при-
дется предложить версию о том, по каким мотивам могла появиться
подобная фальсификация.
О юных годах Эпаминонда Непот замечает: «Достигнув возра-
ста эфеба и начав посещать палестру, он старался развить в себе не
столько силу, сколько ловкость, ибо рассуждал, что сила нужна ат-
летам, а ловкость полезна на войне. Поэтому он усердно упражнялся
в беге, а в борьбе достиг такого совершенства, что захватывал и ва-
лил противника, не сходя с места. С наибольшим же рвением учился
он владеть оружием» (Nep. Epam. 2). Это в целом согласуется с тем,
что пишет и Плутарх (Mor. 192c): согласно последнему, Эпаминонд,
как мы уже знаем, «говорил, что воины должны упражнять тело не
только для атлетики, но и для боя».
Из всего видно, что Эпаминонд, как типичный представитель кре-
стьянской «беотийской цивилизации», с некоторым пренебрежени-
ем относился к атлетическим упражнениям как таковым, не считал
1
Серьезное отклонение встречаем в другом рассказе Диодора (XVI. 2), где соуче-
ником Эпаминонда у пифагорейцев престает не кто иной, как ... будущий македонский
царь Филипп II . По данному поводу Видаль-Накэ остроумно и резонно замечает: «Эта
глупость, сказанная сицилийским историком, не дает оснований считать встречу Эпами-
нонда и Лисида просто художественным вымыслом» (Видаль-Накэ П. Указ. со ч . С. 10 5 .
Прим. 72). Кстати, заметим, что в этом месте у Диодора Лисид не назван по имени, а просто
сказано, что наставником Эпаминонда (и якобы Филиппа) был философ-пифагореец. Так
что тут перед нами какая-то другая традиция, и ее ложность никак не влияет на отношение
к основной.
472 Часть IV. На пороге нового мира
их самоцелью и полагал, что они могут быть полезными только как
способ подготовки к воинской службе. Полагаем, что это представ-
ляло собой одну из тех черт, которая была в нашем герое симпатична
именно римским авторам (мы уже видели, как высоко они его цени-
ли). Прекрасно известно, что сами римляне относились к «спорту
ради спорта» примерно так же негативно1.
Плутарх (в другом месте) вообще делает акцент на то, что «Пе-
лопид питал бóльшую склонность к телесным упражнениям, Эпа-
минонд к наукам, и первый проводил досуг в палестре и на охоте,
а второй — с лушая философов и размышляя над услышанным»
(Plut. Pelop. 4). Но здесь, возможно, контрастная антитеза между
двумя верными, неразлучными друзьями2 в риторических целях
чрезмерно заострена. Ничто не говорит об Эпаминонде как об эта-
ком «кабинетном ученом», всецело погруженном в какие-то ин -
теллектуальные штудии. Нет, он был и теоретиком, и практиком!
С полным основанием можно говорить о нем как о личности гармо-
нически развитой, выдающейся во всех отношениях — умственном,
физическом, этическом, да даже и в том, что касается пресловутых
«хороших манер»...
* * *
Значительная часть жизни Эпаминонда пришлась на те деся-
тилетия, когда Греция находилась под «спартанским сапогом».
В сущности, наш герой возрастал и формировался как личность
в этих условиях. Когда он был еще ребенком, Спарта в результате
победы в Пелопоннесской войне обрела никем не оспариваемое
положение гегемона. Потом, правда, была Коринфская война, но
по ее итогам лакедемоняне подтвердили и даже укрепили собст-
1
Занятно читать, как Непот на протяжении биографии Эпаминонда местами словно
бы начинает «оправдываться» перед своей римской аудиторией: «...Пусть наши читатели
настроятся не судить чужие обычаи по своим, и пусть они не воображают, что занятия,
весьма пустые с их точки зрения, считаются таковыми и у других народов. Ведь известно,
что у нашей знати не принято заниматься музыкой, а танцы у нас почитаются за порок.
У греков же эти занятия считаются и приятными, и почтенными» (Nep. Epam. 1). И далее —
в связи с тем, что Эпаминонд преуспел в занятиях философией: «Все эти успехи, по нашим
понятиям, пусты и, пожалуй, достойны презрения, но в Греции, особенно в те времена, они
почитались весьма высоко» (Nep. Epam. 2).
2
Плутарх всячески подчеркивает дружбу между двумя знаменитыми фиванцами (см.
прежде всего характерный пассаж: Plut. Pelop. 4). Непот, со своей стороны, всю эту тему
затушевывает, как только может. Опять перед нами характерное различие между гре-
ческим и римским менталитетом . Для римлянина «старинной закалки» слишком тесная
дружба двух мужчин была где-то на грани извращения, для грека же не было ничего более
естественного. Компаративный анализ отношения эллинов и “Romuli nepotum” к дружбе
мог бы стать весьма перспективным предметом исследования. В качестве некоего первого
подхода к таковому см .: Konstan D. Friendship in the Classical World, Cambridge, 1997.
473 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
венную гегемонию, после чего стали особенно безапелляционно
диктовать свою волю эллинским полисам (об этом говорилось
в предыдущей главе).
Для Фив это были особенно тяжелые и мрачные времена. Хотя
крупнейшему городу Беотии уже давно было больше свойственно на-
ходиться в числе союзников Спарты, чем в лагере ее противников, но
после Анталкидова мира союзные отношения между двумя государ-
ствами стали явственно преображаться в неравноправные, приобре-
тать черты зависимости с фиванской стороны.
Достаточно важно следующее указание Плутарха: дружба Эпа-
минонда и Пелопида «началась при Мантинее, где оба сражались
в рядах вспомогательного войска, посланного фиванцами лакедемо-
нянам, тогдашним их друзьям и союзникам» (Plut. Pelop. 4). Далее
рассказывается, как Пелопид был весь изранен, а Эпаминонд защи-
щал его с огромным риском для собственной жизни. О том же собы-
тии сообщает и Павсаний (IX. 13. 1).
Речь идет, конечно, не о знаменитой Мантинейской битве 362 г .
до н. э ., завершившей жизнь Эпаминонда. Это другая кампания, да-
тируемая 386 или 385 г. до н . э . О ней упоминалось в главе об Агеси-
лае — достаточно кратко, поскольку этот спартанский царь сам в со-
бытиях не участвовал. Напомним, что имеется в виду война Спарты
с Мантинеей, приведшая к диойкизму последней, к временной ликви-
дации мантинейского полиса.
Кстати, участие в данной войне — первый известный факт из ка -
рьеры Эпаминонда, еще молодого (около 25 лет). А потом происхо-
дит перерыв, и на протяжении некоторого времени мы о нем практи-
чески ничего не слышим. Похоже, что он сознательно устранялся от
активной политической деятельности, не видя для нее реальной воз-
можности в годину спартанского засилья. А засилье это становилось
все более ощутимым и болезненным для сильных Фив. Надо полагать,
что и фиванский отряд воинов для помощи Спарте в борьбе с манти-
нейцами был послан не без нажима со стороны полиса-гегемона. Ну,
а еще через несколько лет «спартанский сапог» уже, можно сказать,
в самом прямом смысле опустился на беотийскую столицу. Об имев-
шей место в 382 г . до н . э. а кции Фебида, о лакедемонском гарнизоне
на Кадмее, об установлении крайне-лаконофильской олигархии в го-
роде уже говорилось.
В ходе этих событий Пелопид был вынужден уйти в изгнание,
а вот Эпаминонд, пишет Плутарх, «остался на родине — враги
смотрели на него с презрением, уверенные, что занятия фило-
софией превратили его в бездельника, а бедность — в ничтоже-
ство» (Plut. Pelop. 5). Несомненно, в те годы будущий великий
474 Часть IV. На пороге нового мира
полководец жил жизнью частного человека, предавался интел-
лектуальным занятиям и, соответственно, не вызывал опасений
у правящих олигархов.
Тем не менее даже и тогда он пользовался любой возможностью,
чтобы пробудить в согражданах патриотизм, стремление освобо-
диться, уверенность в собственных силах. Так, он советовал фиван-
ским юношам во время общепринятых в греческих полисах регуляр-
ных спортивных тренировок почаще вызывать на состязание в борь-
бе спартанских солдат (имеются в виду те, которые входили в состав
стоявшего на Кадмее гарнизона и, естественно, принимали какое -то
участие в жизни города. Нередко фиванцы побеждали в этих поедин-
ках (см. об этом: Plut. Pelop. 7; Polyaen. I I. 3. 6). И убеждались: если
каждый из них в отдельности не слабее спартанца, то почему они все
вместе взятые должны бояться спартанского войска?
В 379 г. до н . э . в Фивах произошел — волей-неволей приходится
вновь упоминать уже хорошо известный нам факт — демократиче-
ский антиспартанский переворот. Правящие олигархи были сверг-
нуты, власть взяло в свои руки народное собрание. Выступление де-
мократов возглавил (или, во всяком случае, был в числе его главных
лидеров) Пелопид, для этого тайно вернувшийся из изгнания.
Об этом увенчавшемся успехом заговоре мы не будем подробно
рассказывать1, поскольку интересующий нас в первую очередь Эпа-
минонд не принял личного участия в перевороте: он считал внут-
риполисные конфликты, гражданские войны безнравственными
в принципе. «Любая победа в гражданской войне представлялась ему
безнравственной» (Nep. Epam. 10). Точнее, мы все-таки встречаем на-
шего героя в числе «отцов» нового строя, но он появляется среди них
только на самом последнем этапе их действий — к огда главари оли-
гархического переворота были уже перебиты и вопрос стоял о том,
как обезвредить спартанцев, засевших на фиванском акрополе. «...Как
только началась борьба с лакедемонянами у Кадмеи, тот же Эпами-
нонд встал в первые ряды» (Nep. Epam. 10; ср. Plut. Pelop. 12). Ведь это
действительно была уже борьба не против соотечественников, а про-
тив чужеземцев, внешних врагов. Что и говорить, позиция принципи-
альная и последовательно проведенная!
Осажденные спартанцы были вынуждены, заключив договор
о безопасном отступлении, покинуть Беотию. Эпаминонд же, немед-
ленно после изменения политической системы призванный согра-
жданами к власти, занял лидирующее положение в полисе и сохра-
нял его вплоть до конца жизни. Его власть ни в коей мере, естест-
1
Можно о нем прочесть со всеми подробностями в книге: Buck R.J. Boiotia... P. 72 ff.
475 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
венно, не была единоличной. Она походила на положение, которым
пользовался за несколько десятилетий до того Перикл в Афинах, —
положение «первого гражданина», благодаря своему громадному
личному авторитету имеющего наибольшее влияние на гражданский
коллектив полиса, официально проявляющееся только в том, что со -
граждане регулярно избирают его на высокие должности.
Еще точнее будет сказать, что в Фивах сразу после переворота
379 г . до н . э . с ло жился некоторый узкий круг таких особенно влия-
тельных граждан, окруженных ореолом «спасителей и освободи-
телей». В этот круг, естественно, входил Пелопид, а также еще не-
сколько лиц (Горгид, Мелон, Харон и др.) . Но именно Эпаминонд
являлся в обществе своих сотоварищей «первым из равных».
Возможно, правда, что он обрел подобный статус не с самого на-
чала, а по прошествии какого-то времени, но, полагаем, все же доста-
точно небольшого. Досадной крайностью представляется нам иногда
высказывающееся мнение, согласно которому Эпаминонд вплоть до
371 г . до н. э. не играл в Фивах какой-то особо значительной роли.
Указывают при этом на тот факт, что именно к этому году относится
первое прямое указание на занятие им должности беотарха (о бео-
тархах см. ниже).
Но на основе данного argumentum ex silentio никак нельзя делать
ответственный вывод о том, что ранее 371 г . до н . э. Эпаминонд ни разу
не был беотархом. Отсутствие упоминаний об этом в имеющихся в на-
шем распоряжении источниках имело бы еще какую-то силу в качест-
ве довода, если бы биография Эпаминонда была нам известна очень
хорошо1. А это отнюдь не так, особенно применительно к первому пе-
риоду его жизни, до левктрского дела. Далее, из свидетельств Непота
и Плутарха, нам кажется, однозначно следует, что герой данной главы
возвысился в Фивах немедленно после антиспартанского переворота.
Наконец, все, что происходило в фиванском полисе и в Беотии в целом
после этого переворота, представляется продуктом последователь-
ной реализации некоего единого, целостного плана, прекрасно про-
думанного чьим -то мощным умом. И кому мог принадлежать этот ум,
если не Эпаминонду? Пелопид, при всем к нему уважении, все-таки не
вправе претендовать на роль «гиганта мысли» (а тем менее — кто-либо
другой из членов новой фиванской элиты). А вот все, что мы знаем об
1
Впрочем, даже и тогда этот довод был бы слабым. Так, биография Перикла извест -
на из источников несравненно лучше. И тем не менее мы не знаем точно, когда Перикл
впервые был избран стратегом, и на сей счет высказывались различные мнения; датировки
его первого пребывания в этой должности колеблются от 465 до 454 г. до н. э . (см.: Су-
риков И.Е . Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической
эпох. М ., 2000 . С. 1 9 4 –195).
476 Часть IV. На пороге нового мира
Эпаминонде, прекрасно согласуется именно с таким образом. Поэто-
му мы абсолютно убеждены, что уже с 379 г . до н . э. начала воплощать-
ся в жизнь именно его программа.
Прежде чем перейти к этому, не можем не констатировать один
занятный факт. Всегда пишут, что в этом году в Фивах крайнюю оли-
гархию сменила демократия. В действительности же все оказывается
несколько сложнее. Что имело место до переворота? Система, при
которой власть находилась в руках очень небольшой группы лиц
(Архий, Леонтид, Филипп и др.) . А что имело место после переворо-
та? Система, при которой «на самом верху» находилась постоянно
тоже очень небольшая группа лиц, но, конечно, других (Эпаминонд,
Пелопид, Горгид и др.) . Не покидает впечатление, что — при полной
персональной смене высшей элиты — сущность осталась той же . Да,
этих первых избирало на их посты народное собрание, но характер-
но, что избирало оно именно их и фактически только их. Контраст,
скажем, с Афинами, где шла постоянная ротация «кадров» и у влас-
ти постоянно оказывались в значительной мере новые люди, доста-
точно заметен. «Беотийская демократия» демонстрировала явствен-
ную специфику; она ни при каких условиях не готова была (да и не
желала) радикализоваться до такой степени, как афинская, и охло-
кратические тенденции ей были чужды.
Беотийский союз по инициативе Эпаминонда и его соратников
был восстановлен (хотя это и являлось прямым нарушением условий
Анталкидова мира 387 г . до н. э .). И теперь, надо сказать, он стро-
ился на более централизованных началах, чем когда-либо, находясь
где-то на грани между гегемониальной симмахией и единым государ-
ством (пожалуй, даже ближе к последнему). Во главе союза стояли
семь выборных сроком на год (с правом многократного переизбра-
ния) высших должностных лиц — беотархов. Четверо из них пред-
ставляли Фивы и только три — все остальные беотийские города.
Впрочем, можно сказать «только три», но можно сказать и «целых
три». В симмахиях, возглавлявшихся Афинами, даже и ничего по-
добного не было — н и в V, ни в IV в . до н . э . представители союзных
полисов вообще не допускались к высшему командованию. Войском
командовали стратеги, а они были все поголовно афинянами.
Положение беотархов, кстати, было во многом идентичным по-
ложению афинских стратегов. Подобно последним, они являлись как
верховными военными, так и верховными гражданскими магистрата-
ми: и во многом руководили политической жизнью союза, и возглав-
ляли армию в период военных кампаний. Еще одна черта сходства —
возможность переизбираться на свой пост, насколько можно судить,
неограниченное количество раз. Мы готовы допустить, что беотий-
477 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
цы, создавая свою новую «конституцию», сознательно копировали
некоторые элементы афинской политической системы эпохи ее луч-
ших времен. Эпаминонд, как отмечалось выше, избирался беотархом
неоднократно; думаем, корректно будет сказать, что на протяжении
370–360-х гг. до н . э . он чаще занимал эту должность, чем не занимал.
Несомненно, по инициативе Эпаминонда (и, разумеется, того кру-
га политиков-военачальников, в центре которого он стоял) в Беотии
создавалась по-настоящему мощная сухопутная армия (появился
и флот, но об этом будет сказано ниже). Ставилась цель в достаточно
краткий срок вырастить такую гоплитскую фалангу, которая не усту-
пала бы спартанской. Решалась эта задача, в числе прочего, созданием
элитных, особо боеспособных подразделений, самым прославленным
из которых стал «священный отряд» (
). Как указывает
Плутарх, заслуга создания этого отряда принадлежала одному сорат-
нику Эпаминонда — Горгиду1, — а в дальнейшем усовершенствовал
его действия в бою другой член их группировки, Пелопид.
«В него входили триста отборных мужей, получавших от города
все необходимое для их обучения и содержания и стоявших лагерем
в Кадмее... Некоторые утверждают, что отряд был составлен из лю -
бовников и возлюбленных... Существует рассказ, что вплоть до побе-
ды при Херонее он оставался непобедимым... После битвы Филипп,
осматривая трупы, оказался на том месте, где, в полном вооружении,
грудью встретив удары македонских воинов, лежали все триста му-
жей... Бойцов священного отряда Горгид распределял по всему строю
гоплитов, ставя их в первых рядах; таким образом, доблесть этих лю -
дей не особенно бросалась в глаза... Лишь Пелопид... больше не раз-
делял и не расчленял их, но использовал как единое целое, посылая
вперед в самые опасные места боя... Так, полагал он, храбрые люди,
внушая друг другу рвение к славе и подвигам, оказываются особенно
выгодны и полезны для совместных действий» (Plut. Pelop. 18–19).
Бесспорно, перед нами серьезное и значительное новшество в во-
енном деле; не приходится сомневаться, что оно стало одним из тех
факторов, которые позже повлияли на реформы армии, осуществ-
ленные в Македонии Филиппом II. Последний (как прекрасно из-
вестно, в юности он жил в Фивах в качестве заложника и не мог не
знать самых знаменитых фиванцев того времени) тоже ведь создавал
в своем войске элитные подразделения разных уровней, которые по-
том очень пригодились его сыну Александру в восточных походах2.
1
Горгид упоминается рядом с Эпаминондом уже в связи с переворотом 379 г. до н . э .
(Plut. Pelop. 1 2).
2
Автору этих строк, не являющемуся специалистом непосредственно в области воен-
ного дела (тем более македонского), но, естественно, кое-что читавшему и по данной про-
478 Часть IV. На пороге нового мира
Мы не думаем, что Эпаминонд находился совсем в стороне от
дела, которым занимались его ближайшие друзья. У нас есть даже
подозрение, что в конечном счете именно он за ними и стоял, разра-
ботав, так сказать, общую концепцию, а ее конкретное воплощение
доверив Горгиду, а затем Пелопиду. Понимаем, что нас могут упрек-
нуть в некоей «абсолютизации» фигуры Эпаминонда, приобретаю-
щей в нашей трактовке некоторые черты этакого всемогущего и ве-
здесущего гения...
Но ведь он, в сущности, и являлся этаким добрым гением своей
родины, которая была для него в полном смысле слова über Alles.
«Однажды в праздник, когда все пили и гуляли, он попался кому-то
на глаза, прохаживающийся хмуро и задумчиво; тот удивился, что
он здесь один в таком виде делает, а он ответил: “Думаю, чтобы вы
могли пить и ни о чем не думать”» (Plut. Mor. 192e). О подобном его
настрое постоянно говорят источники; в них образ Эпаминонда весь-
ма един и целостен — это образ человека, которого волнует только
дело, общее дело. Он совершенно не заботится о себе самом, в том
числе и о своей репутации. Огромная скромность, безусловно, от-
личала нашего героя; он не афишировал свои деяния и мог вполне
спокойно относиться к тому, что какие-то из них будут приписаны
впоследствии не ему лично, а кому-либо из членов его «команды».
Судя по всему, так получилось и со «священным отрядом».
Беотийцы до какого-то момента «сосредоточивались», копили
силы, а затем пришли к выводу, что пора реализовывать накопивший-
ся потенциал, откровенно заявить о своих притязаниях. Полагаем, что
и за этой активизацией тоже стоял Эпаминонд. Впрочем, на сей раз —
почему «стоял за»? В 371 г ., когда в Спарте проходил упоминавшийся
в главе об Агесилае межполисный конгресс, он, собственно, уже со-
вершенно открыто заявил о своей позиции и своих намерениях.
Пламенная речь Эпаминонда (он, судя по всему, возглавлял деле-
гацию, которая сама называла себя беотийской, однако лакедемон-
ские власти в конце концов решили признать ее только фиванской)
против спартанского засилья, сказанная в ту пору, когда остальные
эллины не смели и слова молвить против полиса-гегемона, привле-
кла всеобщие симпатии (Plut. Ages. 28)1. Как мы видели, Ксенофонт,
блематике, припоминаются отрывочные упоминания в источниках об «агеме», «гипаспи-
стах» (элитных пелтастах?), знаменитых «аргираспидах», да даже и о пресловутых «па-
жах». Кстати, сама идея элитных подразделений в войске совершенно чужда ментальности
классического греческого полиса, находящегося в поре расцвета. Последний стремился по
возможности ликвидировать вообще какое бы то ни было неравенство на полях сражений.
Один из символов полиса — фаланга, в которой все поневоле
.
1
Ср. т акже: Nep. Epam. 5 –6: «Был он также красноречив — и з ящен в репликах и бли-
стателен в длинных речах, так что никто из фиванцев не мог сравниться с ним в ораторском
479 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
друг и поклонник Агесилая, об этой речи (ставшей, несомненно,
главной сенсацией конгресса) вообще не говорит ни слова, и не гово-
рит совершенно сознательно. Напомним, что Эпаминонд требовал не
только всеобщего равенства в отношениях между полисами (этому,
конечно, никак не соответствовал факт спартанской гегемонии, од-
нако же и Беотийский союз строился, как мы видели, отнюдь не на
равноправных началах), но и не более и не менее как освобождения
Спартой периэкских городов Лаконики. Если при этом ставилась за -
дача как можно сильнее «разъярить льва», то это и было достигнуто.
Спартанские власти во главе с Агесилаем, буквально потрясенные
подобной дерзостью, тут же разорвали дипломатические отношения
с Фивами. А уже вскоре войско Пелопоннесского союза (во главе
с Клеомбротом, соправителем Агесилая, находившимся в тот момент
в Фокиде и получившим соответствующий приказ) выступило на Бе-
отию. Но мы уже знаем, чем это закончилось: роковой битвой при
Левктрах.
Об этой битве мы лишь упомянули в главе, посвященной Агеси-
лаю, сказав там же, что подробнее остановиться на ней лучше будет
при описании деятельности Эпаминонда. Сейчас как раз пришло это
время — изложить ход сражения, ставшего одной из самых слав-
ных страниц в истории военного искусства, не только античного, но
и, как говорится, «всех времен и народов». Многие великие полко-
водцы последующих эпох, будь то Фридрих II или Наполеон, востор-
женно отзывались о действиях своего великого фиванского колле -
ги. Особенно высоко ставили, конечно, примененную Эпаминондом
уникальную тактику «косого клина налево» (
, Plut. Pelop. 23).
Бой имел совершенно неожиданный исход. Спартанцы шли на него
с полной, веками выношенной уверенностью в победе, а в итоге потер-
пели едва ли не самое страшное поражение в своей истории. И это
даже несмотря на то, что они имели значительный численный пере-
вес — 10–11 тыс. воинов (если быть совсем точным, 10 тыс. гоплитов
и 1 тыс. всадников, Plut. Pelop. 20) против 6 тыс. у беотийцев.
Ксенофонт — тот из античных авторов, чей рассказ в данном
случае является свидетельством современника, — описывает Левктр-
скую битву с ярко выраженной спартанской точки зрения. Похоже,
что его информатором был человек, непосредственно участвовавший
в деле. Во всяком случае, у этого историка упоминаются даже мель-
искусстве... Но ярче всего блеснуло его красноречие в Спарте, где он участвовал в качестве
посла еще до битвы при Левктрах... На этом многолюднейшем съезде послов он так изо -
бличил тиранию лакедемонян, что речью своей сокрушил их силу не меньше, чем победой
при Левктрах».
480 Часть IV. На пороге нового мира
чайшие детали такого, например, рода: «После завтрака Клеомброт
созвал последний военный совет; в полдень все подвыпили, полагая,
что вино возбуждает отвагу1. Затем воины — и спартанские, и бео-
тийские — облачились в боевое снаряжение, и стало ясно, что сейчас
начнется битва» (Xen. Hell. VI. 4. 8–9).
Переходя к рассказу о самом сражении, Ксенофонт указывает:
«...в глубину лакедемонское войско имело не больше двенадцати ря-
дов. Строй фиванцев был тесно сомкнут и имел в глубину не менее
пятидесяти щитов» (Xen. Hell. VI. 4. 12). Здесь нужно иметь в виду,
что речь идет не о всей фиванской фаланге (чтобы выстроить фалан-
гу такой глубины по всему фронту, потребовалось бы колоссальное
войско)2, а именно об одном ее фланге. Кстати, уже сама подобная
реакция демонстрирует некий ужас от неожиданности (как если бы
кто-нибудь, направляясь охотиться, скажем, на зайца, натолкнулся
вдруг на медведя). Кажется, информатор Ксенофонта оказался как
раз на той стороне, где Эпаминонд готовил свой решительный удар,
и у него возникло ложное впечатление, что фиванцы повсюду в таком
сильном преимуществе. Между прочим, это ведь важный психологи-
ческий фактор (напугать, переполошить противника!), который, по-
лагаем, тоже принимал в расчет великий фиванец.
Ксенофонт и далее продолжает защищать своих излюбленных
спартанцев. «Первоначально верх взяло все же войско Клеомброта.
Несомненным доказательством этого служит то, что лакедемоняне
оказались в состоянии подобрать Клеомброта (командующий был
смертельно ранен, что вряд ли является признаком успехов спартан-
ского войска. — И. С .) и живым унести с поля битвы; это было бы
невозможно, если бы сражавшиеся впереди него в этот момент не
одерживали верх. Однако... войско, не выдержав натиска массы вра-
гов, стало отступать; дрогнули и те, которые были на левом фланге
лакедемонян, заметив, что враг теснит правый фланг (более или ме-
нее прямое указание на главное, что произошло в этом сражении. —
И. С .) . Но, несмотря на огромный урон и поражение, лакедемоняне,
перейдя назад через ров, оказавшийся перед их лагерем, удержали
отступление и остановились на тех самых пунктах, откуда начали на-
ступать...» (Xen. Hell. VI. 4. 13–14).
1
«Как сошлися в чистом поле с пьяной ратью трезва рать...», — п ел и мы в студенче-
ские годы в шуточной песне о Куликовской битве. Снова и снова убеждаемся, что в IV в .
до н. э . куда-то девалась былая спартанская доблесть. Приходилось теперь прибегать к ка-
ким-то искусственным «допингам» типа алкоголя.
2
Даже и 12 рядов в спартанской фаланге — эт о довольно много. Обычно фаланга
строилась в 7 –8 шеренг. Принципом построения любого такого войска был, понятно, сле -
дующий: ceteris paribus — ч е м больше глубина — т е м меньше ширина.
481 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
Согласно Ксенофонту, вроде бы ничего особо страшного и не
произошло. Спартанцами был даже удержан лагерь. Однако опти-
мистическое впечатление, мягко говоря, сильно меркнет, когда тот
же автор начинает говорить о жертвах: «...полемархи видели, что
весь урон лакедемонян достигает тысячи человек, что из спартиатов,
которых всего было в бою около семисот, пало приблизительно че-
тыреста» (Xen. Hell. VI. 4. 15).
Заметим: в левктрской кампании спартиаты (эта «соль Эллады»)
участвовали в экстраординарно большом для рассматриваемой нами
эпохи количестве. Напомним, что в связи с некоторыми из выше упо-
минавшихся войн фигурировали такие, например, цифры, как «трид-
цать спартиатов»... А основной контингент армий формировался из
лакедемонян более низких статусов — ги помейонов, неодамодов, пе-
риэков. Уж как тряслась Спарта над своими полноправными гражда-
нами! А тут встречаем целых семьсот. Видно, лакедемонские власти
были полны желания хорошенько проучить Фивы.
И из этих семисот павшими оказалось больше половины! Жер-
твы настолько беспрецедентные, что, похоже, их масштаб и вправду
был в полной мере осознан только со временем. В классических бит-
вах фаланг, этих красивых играх вооруженных людей, смертность,
вообще говоря, была, как правило, невелика — благодаря тому, что
гоплиты обладали мощным оборонительным вооружением и сразить
их было непросто.
Не случайно после битвы при Левктрах беотийский командую-
щий Эпаминонд прибег вот к какой стратегеме: «На следующий день
лакедемоняне решили похоронить своих мертвых и послали с этим
вестника к фиванцам. Зная, что лакедемоняне обычно скрывают свои
потери, Эпаминонд сказал, что он разрешает сначала похоронить
убитых союзников1, а после того, как они будут убраны, он позволя-
ет лакедемонянам хоронить и своих. Так как из союзников у одних
вообще некого было хоронить, так как у них не было убитых, а у дру-
гих, как выяснилось, погибших было очень мало, то лакедемоняне
стали хоронить своих и, таким образом, обнаружилось, что убиты-
ми были одни спартанцы. У фивян и беотийцев, которые остались
с ними, было убито 47 человек, а у одних только лакедемонян больше
чем тысяча» (Paus. IX . 13. 11–12; ср. Plut. Mor. 193b).
Да, чувствуется, Эпаминонд был выдающимся знатоком чело-
веческих душ! Перед нами — очередная его уловка, имевшая целью
оказание психологического эффекта, причем как на своих, так и на
1
Имеются в виду воины из отрядов, присланных полисами — ч ле н а ми Пелопоннес-
ского союза .
482 Часть IV. На пороге нового мира
врагов. В главе об Агесилае мы видели, что Спарта была если и не
совсем деморализована потерями (ее дисциплинированные гражда-
не старались сохранять спокойствие, хотя бы внешнее), то все-таки
в значительной степени обескуражена. Гибель четырехсот гомеев,
утрата командующего-царя (кажется, это был второй — после Лео-
нида при Фермопилах — с лучай, когда архагет не возвращался жи-
вым с поля боя) — все это навевало весьма мрачные чувства.
А с другой стороны, применительно к тем, кто симпатизировал
Фивам и склонялся на их сторону, но доселе еще побаивался спар-
танцев, не было лучшего способа максимально ярко продемонстри-
ровать крушение мифа о заведомой непобедимости «бесстенного го-
рода». Впечатление от левктрского дела было именно таким, какое
планировал произвести Эпаминонд. Он не только выиграл битву, но
сумел и должным образом «подать» свою победу. В результате вос-
торжествовало мнение, которое встречаем, например, у Павсания.
Прямо перед пассажем, который мы процитировали чуть выше, он
говорит: «Победа, одержанная фиванцами, была самым замечатель-
ным делом из всех побед, какие только эллины одерживали над элли-
нами» (Paus. I X. 13. 11).
Впрочем, надо сказать, что повествование Павсания о самом
сражении (IX. 13. 4–10) совершенно невыразительно, в нем даже от-
сутствует какое -либо упоминание, прямое или косвенное, о «косом
клине». Непот, со своей стороны, в биографии Эпаминонда вообще
не рассказывает о битве при Левктрах, а в биографиях Пелопида
(Nep. Pelop. 4) и Агесилая (Nep. Ages. 6) лишь мимоходом ее затра-
гивает. Иная картина — с Плутархом. Не приходится сомневаться,
что наиболее подробное описание боя содержалось в написанном им
жизнеописании самого Эпаминонда, но оно, как мы знаем, утрачено.
В биографии Агесилая на событие только кратко указывается (Plut.
Ages. 20), поскольку оно происходило без участия этого спартанско-
го царя. А вот в биографии Пелопида Плутарх считает необходимым
остановиться на сражении с определенной степенью детализации —
ведь Пелопид тогда был командиром «священного отряда», сыграв-
шего немалую роль в исходе дела.
«Когда битва началась, Эпаминонд вытянул свое левое крыло по
косой линии, чтобы как можно больше оторвать от остальных гре-
ков правое крыло спартанцев и погнать Клеомброта, разом нанеся
ему сокрушительный удар с фланга. Противник, разгадав его замы-
сел, начал перестраивать свой боевой порядок, развертывая и заги-
бая правое крыло в намерении превосходящими силами окружить
и запереть Эпаминонда, но в этот миг триста воинов Пелопида (име-
ется в виду «священный отряд». — И. С.) рванулись вперед, на бегу
483 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
сплачивая ряды, и прежде чем Клеомброт успел растянуть крыло или,
вернувшись в первоначальное положение, сомкнуть строй, напали на
спартанцев, еще находившихся в движении и приведенных в замеша-
тельство собственными перемещениями. Известно, что лакедемоняне,
непревзойденные мастера и знатоки военного искусства, прежде все-
го старались приучить себя не теряться и не страшиться, если строй
оказывается расторгнутым, но, где бы ни застигла каждого опасность,
одновременно и восстанавливать порядок и отражать врага, исполь-
зуя поддержку всех товарищей позади и с обеих сторон. Однако в тот
раз главные силы фиванцев, которые, под командованием Эпаминон-
да, минуя прочих, устремились прямо на них, и Пелопид, с непости-
жимою уму стремительностью и дерзостью завязавший бой, настоль-
ко поколебали их умение и уверенность в себе, что началось бегство
и резня, каких спартанцы еще никогда не видывали» (Plut. Pelop. 23).
Констатирует новшество в военном деле, примененное Эпами-
нондом, также и Диодор: «Отобрав из всего войска наилучших сол-
дат, он их поставил на одну сторону войска, причем он сам взял на
себя командование ими в бою. Более слабых воинов он выстроил на
противоположной стороне войска и приказал им избегать сражения
и при наступлении врага отступать. Поэтому-то он и выстроил вой-
ско косым фронтом: он решил, что судьбу боя решит то крыло, на
котором были выстроены отборные воины» (Diod. XV. 55. 2). Сказано
многоречиво и несколько невнятно (даже не акцентировано, что уси-
ленный Эпаминондом фланг, вопреки обыкновению, был левым), но
сказано, в общем, о том же самом.
Итак, фиванский полководец отчасти (но достаточно принци-
пиально) отступил от общепринятой практики ведения гоплитских
сражений1. Последняя заключалась в том, что в обоих вступающих
в бой фалангах традиционно более сильным, ударным делалось пра-
вое крыло. Там ставились лучшие воины, там же находился и коман-
дующий. Естественно, это укрепление одного крыла достигалось за
счет ослабления другого. Возникал некоторый дисбаланс, который,
впрочем, не имел количественного характера. В результате битва
развертывалась следующим образом: в каждой армии правый фланг
шел в атаку, левому же отводились оборонительные действия, при-
чем силы этого фланга были готовы к тому, чтобы несколько отсту-
пить под напором врага. Тому, кто посмотрел бы на такое сражение
сверху, показалось бы, что оно, так сказать, закручивается в направ-
лении «против часовой стрелки». Главной целью оба командующих
1
Об этой практике см. х о т я бы: Krentz P. Fighting by the Rules: The Invention of the
Hoplite Agôn // Hesperia. 2 0 02 . Vol. 71. P . 2 3 –39 .
484 Часть IV. На пороге нового мира
ставили прорыв неприятельской линии фронта на той стороне, где
осуществлялось наступление. Если удавалось достигнуть такой цели,
это фактически решало исход битвы: армия, чьи передние ряды были
прорваны, как правило, начинала немедленный отход или даже бег-
ство, тем самым признавая свое поражение. А их противники обычно
даже не начинали преследования, поскольку победителем считался
тот, кто удерживал за собой поле боя.
Эпаминонд же со своим «косым клином» внес в построение бе-
отийского войска именно количественное неравенство. Одному из
крыльев была придана исключительная, беспрецедентная глубина —
до 50 рядов гоплитов. Количественный перевес на этой стороне был
дополнен и качественным. Фланг, которому предназначалось быть
атакующим, был укомплектован наиболее боеспособными подразде-
лениями. В частности, судя по свидетельствам источников, именно
там располагался «священный отряд» Пелопида, представлявший
собой, так сказать, самое острие ударного клина.
В данном отношении, впрочем, новаторство Эпаминонда еще не
шло вразрез с традиционными принципами гоплитского военного
дела, — с корее, даже напротив: представляло собой еще более пол-
ное их воплощение. Пожалуй, большее значение имело не столько
то, что военачальник чрезвычайно усилил одно из крыльев фаланги,
сколько то, что этот фланг являлся левым, а не правым. Вот это дей-
ствительно было чем-то совершенно на тот момент невиданным для
эллинского полководческого искусства. В результате получилось
так, что сильный правый фланг спартанцев неожиданно для себя на-
толкнулся на еще более сильный левый фланг фиванцев! Обычного
«закручивания» не произошло, вместо него имело место лобовое
столкновение. А при таких столкновениях, как известно из физики
твердых тел, более массивный предмет сокрушит более легкий, а сам
потерпит значительно меньший ущерб.
Спартанцы по традиции построили свою фалангу в форме вытя-
нутого прямоугольника. Благодаря численному превосходству над
противниками они могли позволить себе сделать ее несколько бо-
лее глубокой, чем обычно (12 рядов вместо нормальных семи–вось-
ми). Однако 50 рядов — это явным образом не 12, а в несколько раз
больше. В ходе сражения мощный «клин» беотийской армии нанес
страшный, не поддававшийся адекватному отражению удар по пра-
вому крылу пелопонесского войска. Последнее было обращено в бег-
ство и наголову разгромлено. Соотношения количества жертв — не
менее тысячи со спартанской стороны против нескольких десятков
с фиванской, — полагаем, уже о чем-то говорит... Именно битва при
Левктрах создала Эпаминонду репутацию гениального полководца.
485 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
* * *
Заметим здесь, что как раз в связи с ней П . Видаль-Накэ и П . Ле-
век в вышеупомянутой статье, собственно, и привлекли внимание
к вопросу об «Эпаминонде-пифагорейце». По мнению французских
ученых, фиванский военачальник, строя в левктрском сражении свою
фалангу «косым клином» и особенно усиливая, вопреки сложившим-
ся традициям, ее левый фланг, руководствовался своими познаниями
в области пифагорейской философии и, таким образом, в своем пол-
ководческом искусстве действовал как ее истый приверженец.
Ведь именно в пифагореизме при осмыслении бытия особое вни -
мание уделялось парам противоположностей. Представители этой
философской школы выстраивали на этой основе целую систему
взаимосвязанных бинарных оппозиций. Это было связано с активно
практикуемой ими числовой мистикой1, которую, пожалуй, было бы
точнее назвать диалектикой «одного и иного», «единого и многого».
Собственно, именно эту диалектику и имеют в виду, когда говорят
о пифагорействе как о таком учении, согласно которому «числа пра-
вят миром». Античные свидетельства на сей счет достаточно обиль-
ны, но в большинстве своем как-то расплывчаты, даже темны.
«...В пифагорейских записках содержится также вот что. Начало
всего — единица; единице как причине подлежит как вещество нео-
пределенная двоица; из единицы и неопределенной двоицы исходят
числа; из чисел — точки; из точек — линии; из них — плоские фигуры;
из плоских — объемные фигуры; из них — чувственно-воспринима-
емые тела, в которых четыре основы — огонь, вода, земля и воздух;
перемещаясь и превращаясь целиком, они порождают мир — оду-
шевленный, разумный, шаровидный, в середине которого — з емля...»
(Diog. Laert. VIII. 24–25).
«...Понятие единства, тождества, равенства, причину единоду-
шия, единочувствия, всецелости, то, из-за чего все вещи остаются
самими собой, пифагорейцы называют Единицей... А понятие разли-
чия, неравенства, всего, что делимо, изменчиво и бывает то одним,
то другим, они называют Двоицей... Таков же смысл и других чисел:
всякое из них соответствует какому-то значению. Так, все, что в при-
роде вещей имеет начало, середину и конец, они по такой его при-
роде и виду называют Троицей, и все, в чем есть середина, считают
троичным, и все, что совершенно, — тоже; все совершенное, говорят
они, исходит из этого начала и им упорядочено, поэтому его нель-
зя назвать иначе, чем Троицей... Точно так же и последующие числа
1
Подробнее см .: Суриков И.Е. Пифагор... С. 20 9 слл . На выкладки, сделанные в этой
нашей более ранней книге, мы здесь в основном и опираемся.
486 Часть IV. На пороге нового мира
подчинены у них единому образу и значению, который они называют
Десяткою... Поэтому они утверждают, что десять — это совершен-
ное число, совершеннейшее из всех, и что в нем заключено всякое
различие между числами, всякое отношение их и подобие» (Porph.
Vita Pyth. 49–52).
В целом в вышеизложенном определенную, вполне последова-
тельную логику уловить, без сомнения, все-таки можно. Перед нами
именно диалектика «одного и иного», как говорилось чуть выше. От-
сюда — рассуждения о постоянном и меняющемся, что отражается
в образах Единицы (Монады) и Двоицы (Диады). Первой придают-
ся скорее положительные обертоны, второй — отрицательные. «Из
двух противодействующих сил лучшую он (Пифагор. — И. С .) назы-
вал Единицею, светом, правостью, равенством, прочностью и стой-
костью; а худшую — Двоицей, мраком, левизной, неравенством, зыб-
костью и переменностью» (Porph. Vita Pyth. 28). И далее появляется
Троица (Триада), как некий синтез двух первых чисел — синтез, тем
самым уже как бы обладающий некоторой степенью совершенства.
В противопоставлении пифагорейцами Единицы и Двоицы,
в частности, противополагаются друг другу такие принципиальные
категории, как нечетное и четное. Пифагорейцы и сюда вносили оце-
ночный момент: нечетное — хорошо, четное — плохо1. Тут необхо-
димо предоставить слово Аристотелю, поскольку он в одном из сво-
их трудов высказался по интересующей нас проблематике наиболее
подробно (Arist. Metaph. I. 986a18 sqq.), да и по времени своей жизни
стоял к раннему пифагореизму несравненно ближе, чем те же Диоген
Лаэртский или Порфирий:
«...Элементами числа они (пифагорейцы. — И. С .) считают чет-
ное и нечетное, из которых первое — предельное (т. е. имеющее пре-
дел, границу. — И. С .), а второе — беспредельное; единое же (речь
идет о единице. — И. С .) состоит у них из того и другого (а именно:
оно и четное и нечетное), число происходит из единого, а все небо,
как было сказано, — это числа. Другие пифагорейцы утверждают,
что имеется десять начал, расположенных попарно:
предел и беспредельное
нечетное и четное
единое и множество
правое и левое
1
Совсем недавно выпустил новую книгу крупнейший в России специалист по пифаго-
реизму: Жмудь Л.Я . Пифагор и ранние пифагорейцы. М., 2012. Она «немножко чрезмер-
но сложно» написана, но при желании и некотором усилии нужную информацию из нее
можно почерпнуть.
487 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
мужское и женское
покоящееся и движущееся
прямое и кривое
свет и тьма
хорошее и дурное
квадратное и продолговатое
Такого же мнения, по-видимому, держался и Алкмеон из Кро-
тона (известный врач и мыслитель-пифагореец, живший на рубеже
VI–V вв . до н. э . — И. С .)... Он утверждает, что большинство свойств,
с которыми сталкиваются люди, образуют пары... Например: бе-
лое — черное, сладкое — горькое, хорошее — дурное, большое —
малое».
Поневоле припоминается интересная историко-культурная па-
раллель. В традиционных китайских воззрениях фигурируют — уже
с глубокой древности (как минимум с середины I тысячелетия до
н. э .) — два противоположных начала: Инь и Ян. Эти слова, собствен-
но говоря, обозначают «темное» и «светлое». Но названные перво-
принципы противопоставляются и в прочих отношениях. Инь и Ян —
это пассивное и активное, мягкое и твердое, женское и мужское, зем-
ное и небесное...
Сходство с пифагорейским дуализмом выглядит просто-таки
разительным! Не скажем, правда, что это сходство — полное и абсо-
лютное. Имеются и различия. Так, в Китае мужское, благое начало
Ян ассоциируется с активностью, а женское, дурное начало Инь —
с пассивностью. У пифагорейцев наоборот. Если условно назвать два
начала пифагореизма «Нечет» и «Чет», то Нечет окажется мужским
и благим, а Чет — женским и дурным. То есть Нечет соответству-
ет китайскому Ян, Чет — китайскому Инь. Однако пифагорейский
Нечет связывается с покоящимся (т. е . пассивным), а Чет — с дви-
жущимся (т. е . активным). Но тут перед нами особенности именно
древнегреческого философского мировосприятия, ставившего по-
кой выше движения. Это достаточно серьезная и сложная историко-
культурная проблема, о которой здесь не место подробно говорить1.
И в любом случае, подобные мелкие различия — всего лишь де-
тали, не влияющие на общую картину. Но, подчеркнем, размышляя
о причинах почти полного сходства между пифагорейским и ки-
тайским учениями, версию заимствования можно отбросить сра-
зу. В связи с другой мыслью Пифагора — о метемпсихозе — м ысль
о заимствовании, в данном случае из Индии, — и ногда высказыва-
1
Подробнее см.: Суриков И.Е. Полис, логос, космос ... С. 1 9 8.
488 Часть IV. На пороге нового мира
ется. Но в том случае подобный вопрос можно хотя бы поставить
(но, правда, потом ответить на него скорее все-таки отрицательно),
а вот в случае с двумя началами его даже и поставить нельзя. Об Ин-
дии греки эпохи Пифагора хоть что-то знали (впрочем, знали мало
и смутно), а о Китае не ведали вообще ничего. Даже не догадывались
о существовании этой далекой страны. Не догадывался еще и Алек-
сандр Македонский, живший через два века после Пифагора; он (как
и все его современники) был убежден, что восточнее Индии суши уже
нет.
Итак, если не заимствование, то, выходит, самостоятельное, не-
зависимое развитие двух похожих систем представлений? Получает-
ся, что только так. Тут, пожалуй, имеет смысл отметить, что в очень
многих человеческих культурах (едва ли не во всех) более или менее
значительную роль играют те самые дуальные противопоставления.
Возьмем ли мы древний зороастризм, где утверждалось, что вся
история есть противоборство доброго и злого верховных божеств,
возьмем ли мы, допустим, мировоззрение современных американцев,
для которых весь мир делится на «хороших парней» и «плохих пар-
ней»... Возможно, причина — в том, что построение пар таких про-
тивоположностей — простейший способ систематизации мира чело-
веческим разумом.
Впрочем, пифагорейский дуализм (а фактически — даже плюра-
лизм, поскольку в учении, восходящем к Пифагору, имелся целый
ряд чисел, признававшихся самостоятельными сущностями) в лю -
бом случае контрастирует с ярко выраженным монизмом, лежавшим
в основе теорий ранних ионийских натурфилософов1. Последний
всем известен: Фалес считал началом всего воду, Анаксимандр — ка -
кой-то апейрон (что бы это ни было), Анаксимен — воздух, Герак-
лит — огонь и т . д. С другой стороны, философы V в. до н. э . (если не
брать в расчет редких маргиналов вроде Диогена Аполлонийского)
все являются плюралистами (или, как минимум, дуалистами). Тако-
вы Парменид, Эмпедокл, Демокрит... Пифагор, мощно вторгнувшись
в философскую мысль со своей числовой доктриной, многое в ней
(философской мысли) направил по новому пути.
Но вернемся к Эпаминонду-пифагорейцу. Как уже отмечалось
выше, в пифагореизме стройный ряд согласованных друг с другом
пар противоположностей (нечет — чет, свет — т ьма, мужское —
1
Заостренно об этом монизме см.: Seaford R. Money and the Early Greek Mind: Homer,
Philosophy, Tragedy. Cambridge, 2004 . P . 2 17 f. Наше согласие с данной конкретной идеей
упомянутого исследователя совершенно не означает, что мы готовы в целом принять его
интересную, но крайне спорную систему взглядов, в которой главной причиной появления
греческой натурфилософии объявляется появление у эллинов монеты .
489 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
женское, прямое — кривое и т . п.) включал в себя и пару «правое —
левое». Правое соотносилось со всем благим, левое — с его противо-
положностью.
Греки в большинстве своем были суеверны, и им (как и тем из нас,
кто придерживается суеверий) левая сторона была нелюбезна в прин-
ципе. Показателен уже сам тот факт, что понятие «левое» они (не-
сомненно, в апотропеических целях) обозначали как
, что, по
идее, должно обозначать примерно «еще более наилучшее» (к
,
превосходной степени от
— «хороший», — а к куратно присое-
динен еще и суффикс абсолютной сравнительной степени).
Так что же, Эпаминонд, укрепляя свой левый фланг, метафизиче-
ски становился на сторону зла? Не думаем, что он имел в виду именно
это. Скорее его задача, как он ее мыслил, была иной: в корне изме-
нить бытовавшие в Элладе представления о том, что (и, главное, кто)
является «добром, светом», а кто — «злом, тьмою». На Фивах дав-
ненько, как минимум еще со времен Греко-персидских войн, лежала
мрачная печать какого-то «царства тьмы»1. Величайший гражданин
этого полиса задался, видимо, целью поменять местами «оценочные
знаки».
Как бы то ни было, его тактика в Левктрской битве увенчалась
самым полным успехом, какой только можно представить. Истори-
ческое значение этого эпохального сражения заключалось в том, что
оно окончательно развеяло миф о непобедимости спартанских сухо-
путных сил, а главное — в корне изменило всю военно-политическую
ситуацию в Греции. Спартанская гегемония окончилась. Появился
новый полис-гегемон: от Спарты эта роль перешла к Фивам2.
Добившись торжества над прежними «простатами Эллады» на
территории собственной области, Эпаминонд, как известно, на этом
не остановился. Именно он в дальнейшем едва ли не ежегодно во-
дил в качестве беотарха войска беотийцев на Пелопоннес. О многих
событиях кампаний данного периода (создание Аркадского союза,
освобождение Мессении, атаки даже на Лаконику, в ходе которых
1
См. к этому: Рунг Э.В . Панэллинизм и мидизм в истории Фив классического пе -
риода // Мнемон: Исследования и публикации по истории античного мира. Вып. 1 2: Из
истории античности и нового времени: Сборник статей к 80 -летию со дня рождения
проф. Э. Д. Фролова. СПб., 2013. С. 8 1 –98 .
2
О периоде фиванской гегемонии см .: Sealey R. A History of the Greek City States ca .
700–338 B . C. Berkeley, 1976. P . 4 2 3 –437; Buckley T. Aspects of Greek History 750–323 BC:
A Source-Based Approach. L .; N.Y ., 1996 . P . 3 29 ff.; Buckler J. Aegean Greece in the Fourth
Century BC. Leiden; Boston, 2003. P. 2 9 6 ff .; LaForse B. The Greek World, 371–336 // A Com-
panion to the Classical Greek World. Oxf., 2006 . P . 54 4 –559; Hornblower S. The Greek World
479–323 BC. Fourth edition. L.; N.Y., 2011 . P . 2 5 4 ff. Но наиболее детально вся история воз -
вышения Фив освещена в монографии: Buckler J., Beck H. Central Greece and the Politics of
Power in the Fourth Century BC. Cambridge, 2008 .
490 Часть IV. На пороге нового мира
под угрозой оказывалась судьба самой Спарты) говорилось в преды-
дущей главе, посвященной Агесилаю, и повторяться мы, конечно, не
будем. Более уместно будет сконцентрироваться на нескольких эпи-
зодах, относящихся как раз к 460-м гг. до н. э . и прекрасно характе-
ризующих личность Эпаминонда (тем более что, подчеркнем снова
и снова, именно личности нам наиболее интересны в рамках книги,
написанной в историко-биографическом жанре).
Должность беотарха позволялось занимать ровно год, ни днем
больше. Но однажды Эпаминонд не вернулся с войском из Пелопон-
неса к сроку сложения полномочий и задержался на полуострове на
четыре месяца, поскольку военные действия шли уж очень успешно
и прерывать их было нецелесообразно. Когда же он с победой вернул-
ся, его привлекли к суду за нарушение закона. Эпаминонд не отрицал
своей вины, сказал, что готов даже на смертную казнь, но, по словам
Плутарха, добавил: «Если вы меня казните, то на могильной плите на-
пишите ваш приговор, чтобы эллины знали: это против воли фиванцев
Эпаминонд заставил их выжечь Лаконику, 500 лет никем не жженную,
отстроить Мессену (столицу Мессении. — И . С .), 230 лет как разру-
шенную, собрать и объединить Аркадию, а для всех эллинов добиться
независимости» (Plut. Mor. 194b). Он, конечно, был оправдан.
Однако, поскольку он не успел к выборам беотархов, на следу-
ющий год ему пришлось участвовать в очередном походе в качестве
рядового гоплита. Но, когда фиванцы были окружены в теснине, ко-
мандиры беотийцев обратились к нему за помощью. Эпаминонд вре-
менно принял на себя командование и вывел войско из затруднитель-
ного положения (Nep. Epam. 7).
Хронология вышеописанных событий не вполне ясна1. Судебный
процесс над Эпаминондом античная нарративная традиция приу-
рочивает к окончанию той кампании, в ходе которой беотийскими
войсками штурмовалась Спарта. Красочные рассказы Ксенофонта
и Плутарха о ее обороне Агесилаем приводились нами выше, когда
речь шла об этом спартанском царе. Здесь следует добавить еще вот
что. Согласно одной из версий, «бесстенный город» удалось отсто-
ять благодаря двум факторам: к доблести и находчивости Агесилая
присоединилось то обстоятельство, что Еврот разлился от зимних
дождей и в итоге форсировать его непосредственно напротив Спар-
ты беотийцам не удалось. Существует, однако, альтернативная вер-
сия: Эпаминонд намеренно отказался от взятия вражеской столицы.
С одной стороны, в очередной раз проявил свой рыцарственный ха-
рактер, пощадил обреченного противника, находившегося в слишком
1
Cuff P.J. The Trials of Epaminondas // Athenaeum. 1 9 54 . Vol. 3 2. Fasc. 1/2. P . 2 5 9–264 .
491 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
уж неравных условиях. С другой стороны, руководствовался также
и прагматическими соображениями (Polyaen. II . 3. 5):
«Эпаминонд вторгся в Лаконику и намеревался разграбить город
лакедемонян, но, изменив решение, не достигнув города, выступил
в поход (т. е . в обратный путь. — И. С .) . Коллеги по должности гро-
зили ему судом. Он же, указав им на союзников — аркадян, мессен-
цев, аргивян и сколько есть других пелопоннесцев, — с ка з а л: “Если
бы мы опустошили лакедемонян, то теперь следовало бы сражаться
со всеми ними ...”». Здесь перед нами проявление истинно стратеги-
ческого мышления. Если сообщение Полиена соответствует действи-
тельности, получается, что Эпаминонд в чем-то предвосхитил кон-
цепцию баланса сил, в окончательном виде сложившуюся уже позже,
в эллинистическую эпоху. Он предлагал до определенного момента
не уничтожать Спарту, а сохранять ее — пусть и ослабленную —
в качестве противовеса остальным государствам Пелопоннеса, дабы
эти последние, если в лице спартанского полиса исчезнет опасность
в их тылу, не объединились против нового гегемона.
Нападение на Спарту имело место зимой, по нашему счету —
в декабре. Именно в декабре же, в день зимнего солнцестояния, в Фи-
вах проходили выборы беотархов. Таким образом, вырисовывается
вполне согласованная картина: Эпаминонд не успевает к сложению
должности и к новым выборам именно потому, что как раз тогда
действует в Лаконике. Загвоздка, однако, заключается в следующем:
часто считают, что попытка взятия Спарты относится уже к первой
пелопоннесской кампании Беотийского союза (370 г. до н . э .). В та-
ком случае выходило бы, что Эпаминонд не был избран беотархом
на 369 г . до н. э . Однако мы знаем, что на этот год пришлась вторая
пелопоннесская кампания, и в ней командующим беотийцев вновь яв-
лялся наш герой. Налицо противоречие. А с другой стороны, в следу-
ющем, 368 г . до н. э . фиванского похода на Пелопоннес не было, а был
вместо того поход в Фессалию, и именно в нем Эпаминонд принимал
участие не в качестве военачальника, а в качестве рядового воина. Во
всяком случае, таков был его официальный статус; фактически же,
как мы видели выше, ему в какой-то момент пришлось взять на себя
командование (ср. также: Plut. Pelop. 28–29).
Проблема может быть успешно решена, если принять, что втор-
жение в Лаконику имело место в ходе не первой, а второй пелопон-
несской компании фиванцев (именно так мы это событие и датиро-
вали в предыдущей главе). Тогда все становится на свои места и неу-
вязки ликвидируются. Причем предлагаемая хронология не является
недопустимой, опровергаемой сообщениями источников: последние
могут быть прочитаны и в удобном для нас смысле.
492 Часть IV. На пороге нового мира
Теперь — о фессалийском походе и причинах, которыми он был
вызван1. После битвы при Левктрах Фивы стремились действовать
как подлинный гегемон эллинов, то есть как такой полис, который
считает сферой своих интересов и своего влияния всю Грецию. Ос-
новным направлением их экспансии на протяжении 360-х гг . до н. э .
было южное, пелопоннесское. Основным, но не единственным. Бео-
тийский союз старался распространить свой контроль и за собствен-
ные северные рубежи, где находились Фессалия и Македония.
Оба этих региона были в рассматриваемый момент сотрясаемы
междоусобными смутами, что, как казалось, во всех отношениях об-
легчало фиванское вмешательство. В Фессалии как раз в это время
(в 370 г. до н . э .) был убит могущественный таг Ясон Ферский. Его
племянник Александр, ставший в следующем году тираном Фер, ре-
шил пойти по стопам дяди и возглавить всю область. Но если с влас-
тью авторитетного Ясона фессалийская знать еще мирилась, то
господство Александра Ферского она принять никак не пожелала2
и обратилась за помощью в Фивы. В Македонии же боролись друг
с другом законный царь Александр II и узурпатор Птолемей (судя по
всему его дальний родственник)3. Оттуда к фиванцам тоже прибыва-
ли посольства с просьбами «навести порядок».
«Северная миссия» была поручена Пелопиду (Plut. Pelop. 26 sqq.).
Последний вначале действовал успешно: «Избавив фессалийцев от
страха перед тираном (Александром Ферским. — И. С .) и установив
между ними полное единодушие, Пелопид отправился в Фессалию...
Он уладил раздоры...», — п ишет Плутарх. Отметим, что именно тогда
в качестве заложника был доставлен в Фивы из Македонии младший
брат царя Александра II — юноша Филипп. Тот самый человек, ко-
торому предстояло впоследствии стать прославленным Филиппом II,
основателем македонской гегемонии в Элладе. Но о тех уроках воен-
ного дела, которые получил он в Фивах (прежде всего от Эпаминон-
да), вкратце уже упоминалось выше, а говорить об этом подробнее
здесь нет никакого резона.
Вернемся к судьбе Пелопида (которая интересна нам, впрочем,
лишь постольку, поскольку она была связана с биографией Эпами-
нонда). Замирение северных областей оказалось крайне эфемерным.
Уже вскоре в Фессалии вновь стал проявлять свои амбиции Алек-
1
Об этих причинах см.: Buckler J. Aegean Greece... P . 3 2 0 ff.
2
О положении Александра Ферского см .: Sprawski S. Alexander of Pherae: Infelix Ty-
rant // AT. P . 1 3 5–147.
3
В связи с македонскими делами этих лет см .: Hammond N.G.L ., Griffith G.T . A His-
tory of Macedonia. Vol. 2: 550–336 B. C. Oxf., 1979. P. 1 8 0 ff.; Roisman J. Classical Macedonia
to Perdiccas III // CAM. P . 1 6 1 ff .; Кузьмин Ю.Н. Введение в историю древней Македонии.
Самара, 2005 . С. 1 0 сл .
493 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
сандр Ферский, а в Македонии Александр II пал от руки своего со -
перника Птолемея. Пелопид вновь отправился в места, где он совсем
недавно был — на сей раз в качестве посла, без войска (ему сопутст-
вовал только другой именитый фиванский гражданин — Исмений),
и вот тут его ожидала ловушка. Коварный Александр Ферский, през-
рев общепринятые нормы межгосударственного права, захватил без-
оружных послов в плен.
Впрочем, нельзя сказать, что его поступок был совсем уж беспре-
цедентен. В принципе, удержание чужеземных послов в качестве за -
ложников практиковалось в греческом полисном мире и ранее, хотя
и редко. Достаточно вспомнить имевший место в 479 г . до н . э . ин -
цидент с восстановлением афинянами своих оборонительных стен,
вызвавшим обострение отношений со спартанцами1. Тогда афиняне
по распоряжению Фемистокла задержали спартанских послов, а сам
саламинский герой находился в аналогичном положении в Спарте.
В любом случае не очень понятно, чего рассчитывал добиться
Александр Ферский своим грубым демаршем. Следует отметить, что
образ этого фессалийского тирана, который предстает перед нами из
нарративной традиции, является негативным просто-таки до nec plus
ultra. Мало кого из древнегреческих политических деятелей источни-
ки рисуют таким кровожадным зверем и полубезумным маньяком2.
Исходя из сентенции «нет дыма без огня», можно предположить, что
Александр действительно не всегда отдавал себе отчет в последстви-
ях своих действий. Ведь ясно же было, что могучие Фивы не потер-
пят подобного обращения — з ахвата одного из виднейших вождей
государства. И, разумеется, поступок правителя Фер должен был
вызвать у фиванцев отнюдь не желание идти на уступки, а, напротив,
побуждал их к мщению.
Именно так и получилось. Впрочем, в ходе вторжения в Фесса-
лию Эпаминонд действовал весьма аккуратно. Он, «превыше своей
славы ставя спасение друга и опасаясь, как бы Александр, видя, что
все кругом рушится и потому вконец отчаявшись, не набросился на
Пелопида, словно дикий зверь, умышленно затягивал войну и, без-
остановочно кружась по стране, неторопливостью своих приготов-
лений сломил тирана настолько, что, не дразня попусту его злобной
горячности, в то же время ни на миг не давал воли его строптивости...
Слава и грозное имя великого полководца, устрашили даже этого
тирана... и он быстро отправил к Эпаминонду послов с извинениями
и оправданиями» (Plut. Pelop. 29).
1
АГ-2. С. 176.
2
См. х о т я бы красочную инвективу: Plut. Pelop. 2 9 .
494 Часть IV. На пороге нового мира
Пелопид и Исмений были освобождены и возвратились с Эпами-
нондом на родину. Пелопид, впрочем, очень тяжело переживал пе-
ренесенное им унижение, что впоследствии стоило ему жизни. Когда
в 364 г . до н . э . он возглавил фиванское войско в новом походе в Фес-
салию — против того же Александра Ферского — и началось сра-
жение, славный беотиец настолько кипел ненавистью к тирану, что
рвался прямо к нему, желая схватиться в единоборстве. Он презирал
любую опасность, не щадил себя и в результате погиб от вражеских
ударов, даже не успев добраться до Александра, укрывавшегося за
щитами телохранителей (Nep. Pelop. 5; Plut. Pelop. 32).
Но возвращаемся к Эпаминонду. Еще одной стороной его дея-
тельности как «кузнеца» фиванской гегемонии была морская про-
грамма. В силу ряда причин занимать позицию полноценного гегемо-
на эллинов мог в большинстве случаев только такой полис, который
располагал не только сухопутной, но и морской мощью. Вот и при-
шлось крестьянской Беотии, традиционно слабо связанной с морем
(даже несмотря на то, что протяженность ее побережий достаточно
велика), озаботиться созданием сильного флота.
Сыграли свою роль не только принципиальные, но и конкретно-
ситуативные соображения. Главными соперниками Фив в борьбе за
первенство в рассматриваемый период являлись Спарта и Афины.
Если войны с первой разворачивались, как мы знаем, на суше, то
афино-фиванское противостояние неизбежно должно было распро-
страниться и на акваторию Эгеиды.
«Город Паллады», уже оправившийся (в той мере, в какой это
было возможно) от страшного ущерба, нанесенного Пелопоннес-
ской войной, опять переживал относительный подъем. Возрожда-
лось и его морское могущество. Афиняне, надо сказать, практи-
чески никогда (за исключением, может быть, самых черных для
себя дней непосредственно после поражения 404 г . до н. э .) не
оставляли мысли о воссоздании мощной симмахии под своим ли-
дерством, наследницы Афинской архэ, которая пользовалась бы
господством на море. Восстановив еще в ходе Коринфской войны
свои оборонительные укрепления, вновь построив значительный
по численности флот, Афины в 380 -х гг. до н. э. заключили ряд
двусторонних договоров о военном союзе с эгейскими полисами,
в том числе с важным в стратегическом отношении островом Хи-
осом. В 378 г. до н. э. на основе этих договоров сложился так на-
зываемый Второй Афинский морской союз1, включивший в себя
около 70 государств.
1
О котором см ., например: Funke P. Athen in klassischer Zeit. München, 1999. S. 107 ff.
495 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
Афины (по крайней мере, на первых порах) отчасти учли те не-
гативные моменты, которые были сопряжены с существованием
Афинской архэ в V в . до н. э ., и делали это объединение непрочным
(подчиненное и неравноправное положение союзников, взимание
с них унизительного фороса), и постарались при второй попытке со -
здания морского союза избежать их. Новая симмахия основывалась
на началах равноправия участников. Афиняне брали на себя обяза-
тельство не диктовать свою волю союзным полисам, принимать все
решения лишь после обсуждения в высшем органе союза — з а с едав-
шем в Афинах синедрионе1, в котором были представлены все члены
объединения. Система принудительных выплат фороса больше не
практиковалась; вместо того полисы, входившие в союз, вносили до-
бровольные взносы (синтаксис).
Таким образом, Второй Афинский морской союз IV в. до н . э . был
построен на значительно более приемлемых для союзников началах,
нежели Афинская архэ предшествующего столетия. Пока эти прин-
ципы реально соблюдались, новая симмахия оставалась достаточно
прочной и быстро превратилась в весьма влиятельную военно-по-
литическую силу греческого мира. Благоприятному для Афин раз-
витию событий способствовало и стечение внешних обстоятельств.
С гегемонией Спарты было покончено. Фивы практиковали в основ-
ном военные действия на суше, где они были особенно сильны.
В результате Второй Афинский морской союз стал одним из наи-
более мощных объединений полисов в Греции. Несомненно, у афинян
появилось ощущение, что можно снова попытать свои силы в борьбе
за гегемонию. Афинский флот численностью до 100 кораблей курси-
ровал по Эгеиде, нападал на города, не входившие в союз, и из средств
военной добычи и взыскиваемой контрибуции приносил симмахии
немалые доходы. Главенство в союзе позволяло Афинам также конт-
ролировать черноморские проливы, через которые осуществлялся
ввоз хлеба в Балканскую Грецию из Северного Причерноморья. Этот
импорт в IV в . до н . э . стал более насущным для Балканской Греции,
в том числе и для самих Афин, нежели в предшествующем столетии2.
Беда Афин, однако, заключалась в том, что, почувствовав свою
силу, они постепенно начали переходить к прежней политике дикта-
та по отношению к союзникам. Афиняне предприняли выведение кле -
1
Антонов В.В. Финансовые и судебные полномочия синедриона во Втором Афин-
ском морском союзе // АКРА. Сборник научных трудов. Нижний Новгород, 2002 . С. 1 4 –
24. В более широком контексте см.: Он же. О межполисных отношениях во Втором Афин-
ском морском союзе // ИИАО. Вып. 8 . Нижний Новгород, 2003 . С . 3 –14 .
2
Garnsey P. Famine and Food Supply in the Graeco-Roman World: Responses to Risk and
Crisis. Cambridge, 1989 . P . 1 3 1 ff.
496 Часть IV. На пороге нового мира
рухий на территорию некоторых союзных полисов, стали требовать
увеличения взносов. Возврат к методам эпохи Афинской архэ вызвал
естественное возмущение в среде членов союза и предопределил его
распад. Уже позже целый ряд полисов, в том числе весьма значитель-
ных (Хиос, Родос, Византий и др.) поднял против Афин восстание,
известное под названием Союзнической войны (357–355 гг. до н. э .).
Афинянам тогда не удалось одержать победу над отпавшими союз-
никами, и Второй Афинский морской союз после описанных собы-
тий, хотя формально и продолжал существовать, но фактически уже
не функционировал. Это произошло, повторим, после смерти Эпами-
нонда, но, надо полагать, уже в 360-х гг. до н . э . некоторая напряжен-
ность внутри симмахии начинала ощущаться.
Тем не менее союз тогда еще был весьма силен — прежде всего на
море. На силу нужно было ответить адекватной силой. И в 365 г . до
н. э . по инициативе Эпаминонда в Беотии создается флот численно-
стью в 100 триер. В следующем году этот крупный флот вышел в море,
а во главе его стоял опять же Эпаминонд. Был совершен рейд по Эгеиде
(Родос, Хиос) и в зону черноморских проливов, в ходе которого фиван-
цы доходили даже до Византия и Халкедона1. Цель акции заключалась
в том, чтобы переманить — убеждением или принуждением — на свою
сторону какое-то количество союзных с Афинами городов, и в ряде
случаев это удалось. Кстати, когда Эпаминонд был в проливах, к нему
прибыли послы даже из Гераклеи Понтийской и призывали вмешаться
во внутренние дела их полиса2 (в Гераклее шла междоусобная смута),
но получили отказ (Iustin. XVI. 4 . 3–4). Хотя это была бы хорошая воз-
можность расширить сферу контроля Фив вплоть до черноморских
берегов, но, видимо, Эпаминонд все-таки опасался заходить столь
далеко (возможно, учитывая неопытность беотийских моряков). И в
любом случае плавание 364 г . до н . э. о сталось в фиванской истории
неким изолированным эпизодом, не получившим продолжения. «Го-
род Кадма», отстаивая свою гегемонию, все-таки по-прежнему делал
основной упор на ведение сухопутных военных действий.
* * *
Весь цикл, к которому принадлежит эта наша книга, посвящен вы -
дающимся политикам архаической и классической Эллады, поэтому
и деятельность Эпаминонда мы рассматриваем прежде всего в контек-
1
Heskel J. The North Aegean Wars, 371–360 B . C. Stuttgart, 1997. P . 1 40 .
2
Грибанов Д.В. Левкон I, Мемнон и Аркадия: к вопросу о месте Боспора в междуна-
родной политике периода фиванской гегемонии // Боспорский феномен. Греки и варвары
на евразийском перекрестке. Материалы международной научной конференции. СПб.,
2013. С. 93.
497 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
сте древнегреческой политической истории, а не военной. Конечно,
эти две сферы практически невозможно четко отделить друг от друга,
и нам приходится регулярно останавливаться на той или иной кам-
пании, экспедиции, битве... Но их детальное описание мы не делаем
самоцелью и практически никогда не концентрируемся на вопросах,
относящихся чисто к области военного искусства (исключение было
сделано для сражения при Левктрах, поскольку оно было уж очень се -
рьезным этапом в развитии античного военного дела).
Но все же, разумеется, необходимо сказать хотя бы несколько слов
о той битве, в которой Эпаминонд погиб. Это было тяжелое и крово-
пролитное сражение при Мантинее (362 г . до н . э.). На одной стороне
в нем участвовали спартанцы в союзе с афинянами, на другой — бео-
тийцы. Кроме того, в рядах обоих войск находились контингенты из
различных аркадских городов: Аркадия, как нам известно, к тому мо-
менту разделилась в плане внешнеполитических пристрастий, и если,
скажем, Тегея и Мегалополь продолжали ориентироваться на Фивы,
то сама Мантинея перешла на спартанскую сторону.
В предыдущей главе упоминалось, что совсем незадолго до битвы
Эпаминонд во второй раз попытался взять Спарту, но опять неудачно.
А через несколько дней противники сошлись на поле боя, которое стало
роковым для нашего героя. Об обстоятельствах его кончины различные
источники повествуют по-разному. Ксенофонт — с овременник событий
и потому наиболее достоверный в данном случае автор — просто гово-
рит, что «Эпаминонд пал в бою» (Xen. Hell. VII. 5. 25). Впрочем, нужно
учитывать, что Ксенофонт Эпаминонда активно не любит, и ему просто
неприятно говорить о фиванском военачальнике.
А вот писатели более поздние обставляют его последние мину-
ты разного рода красивыми подробностями. Корнелий Непот: «Он
упал, пораженный издали дротом... Эпаминонд, понимавший, что
рана его смертельна и что он умрет тотчас, как выдернет из тела за -
стрявший в нем наконечник дрота, терпел до той поры, пока ему не
сообщили о победе беотян. Услышав весть, он сказал: “Вовремя при-
шел мне конец — умираю непобедимым” — и, выдернув вслед за тем
дрот, тотчас испустил дух» (Nep. Epam. 9). Плутарх: «В последней
битве, раненный и вынесенный с поля, он позвал Даифанта, потом
Иолая, но ему сказали, что они убиты; тогда он велел заключить с не-
приятелем мир, потому что больше в Фивах полководцев нет. И сло -
ва его подтвердились — так хорошо он знал своих сограждан» (Plut.
Mor. Моралии. 194с).
Пожалуй, все эти детали даже слишком красивы, чтобы быть
истинными. К тому же, как видим, между версиями двух авторов —
полное противоречие. Особенные подозрения вызывает рассказ Не-
498 Часть IV. На пороге нового мира
пота. Он исходит из того, что фиванцы Мантинейскую битву выиг -
рали, а это, как мы знаем, не так: она окончилась «вничью». Вообще
в античности было принято, сочиняя биографии великих людей, при-
писывать им разного рода эффектные предсмертные слова, не очень
считаясь с тем, насколько они соответствуют действительности1.
Эпаминонд, по сообщениям греческих и римских авторов, посвя-
тил отечеству всю свою жизнь без остатка. Не имел даже семьи — ни
жены, ни детей, а на вопросы любопытных отвечал примерно в том
духе, что «мои дети — это мои победы» (Nep. Epam. 10)2. При этом не
то чтобы он был совершенно равнодушен к семейным ценностям. Из-
вестно его изречение следующего содержания: «Из всего, что выпа-
ло ему хорошего, — говорил он, — отраднее всего то, что отец его
и мать дожили до его победы при Левктрах над спартанцами» (Plut.
Mor. 193a).
Таким образом, следует говорить не об отвращении к семье со
стороны Эпаминонда, а скорее о сознательном аскетизме. Послед-
ний проявлялся в его жизни буквально во всем. Уже упоминалось,
что жил он небогато и был совершенно бескорыстным. Проявлял
крайнюю неприхотливость и воздержность во всем, что касалось бы-
товых нужд, в частности, пищи, и осуждал роскошь, если встречал
ее в обиходе кого-либо другого. «Жил он так просто, что однажды,
приглашенный к соседу на ужин, где были и закуски, и пироги, и ду-
шистое масло, он тут же ушел, сказавши: “Я думал, здесь чтут богов,
а не оскорбляют!”. Когда войсковой повар давал военачальникам от-
чет в расходах за несколько дней, Эпаминонд был недоволен только
количеством масла. Товарищи его удивились, а он сказал, что огор-
чает его не расход, а то, что столько масла пошло не для упражнений,
а в пищу» (Plut. Mor. 192d).
Можно предположить, что наш герой поступал как адепт пифа-
гореизма — учения, требовавшего от своих последователей аске -
тической, «чистой» жизни. Но, думается, дело не только в этом. И,
между прочим, пифагорейцы не практиковали безбрачия. У самого
Пифагора были и жена, и дети3.
На наш взгляд, не меньшую роль в формировании образа жизни
Эпаминонда сыграл и безусловный приоритет идеи полиса, государ-
ства в его сознании. В сущности, полис был для него большой семь-
ей, а сам он для полиса — верным и заботливым «отцом семейства».
Во всяком случае, так он себя воспринимал. Выше уже упоминался
1
Рабинович Е.Г. Риторика повседневности: филологические очерки.
СПб., 2000 .
С. 1 56 –176.
2
Цитата не дословная, но передающая смысл сказанного .
3
Суриков И.Е . Пифагор... С. 1 37 слл .
499 Глава III. Эпаминонд: лучший из лучших
случай, когда он хмуро прохаживался в праздник, несмотря на то,
что все остальные предавались веселью, и говорил: «Думаю, чтобы
вы могли пить и ни о чем не думать» (Plut. Mor. 192e).
Как-то от персидского царя ему была прислана крупная сумма
денег, но он не принял дара, «а царю велел передать, что если он хо-
чет полезного Фивам, то и бесплатно будет иметь Эпаминонда дру-
гом, если же нет — то врагом» (Plut. Mor. 193с). Пожалуй, эти слова
могут послужить лучшей характеристикой Эпаминонда.
В заключение коснемся вопроса о том, являлся ли Эпаминонд вы-
разителем «предэллинистических» тенденций (в том смысле, в каком
мы их понимаем, см. в ведение) или же тенденций противоположных.
Как нам представляется, ответ здесь однозначен, и все без исключе-
ния рассмотренные свидетельства единогласно гласят: великий фи-
ванец был настоящим «рыцарем полиса». Другое дело, что «своим
полисом» была для него вся Беотия. Но этому удивляться не прихо-
дится: и у Эпаминонда, и у его соотечественников был перед глазами
пример соседней Аттики, по размеру примерно сопоставимой с Бе-
отией и в то же время являющей собой уже с очень давних пор еди-
ное государство. Почему бы не сделать что-то подобное и в нашей
области? — такой вопрос просто не мог вставать перед подобными
Эпаминонду фиванскими патриотами. В этом направлении и велась
работа.
Но если говорить о вышеотмеченном процессе «от гражданина
к подданному», — нет, к нему Эпаминонд никакого касательства не
имел. Тут дело еще и в стадиальном («эстафетном») факторе, в раз-
личии темпов развития регионов Эллады. Фивы IV в . до н. э . — это
(говоря очень грубо, cum grano salis) нечто сопоставимое с Афина-
ми V в . до н . э . Эпаминонду типологически близок не Демосфен, а уж
скорее Кимон (тоже этакий патерналист, «отец отечества»). Из это-
го и нужно исходить.
Глава IV. ДЕМОСФЕН:
ОРАТОР У РУЛЯ
ГОСУДАРСТВА
Заглавный герой данной главы — в отличие от тех, о которых шла
речь в двух предыдущих, — принадлежит к следующей генерации
древнегреческих политиков, причем к последней, которая действо-
вала еще в «свободной Элладе» и по большей части ушла вместе с ней
(как символично ушел и сам Демосфен — в том самом году1, в кото-
ром был положен конец афинской демократии).
В пору, когда не стало Эпаминонда и Агесилая, Демосфен еще
только готовил себя к государственной деятельности. Когда же он
вступил на ее поприще, насущные внешнеполитические вопросы
были уже совершенно иными, нежели раньше, такими, о каких еще
никто и помыслить не мог в период спартано-фиванского противо-
стояния2. Роль главной «горячей точки» стали вместо Южной Гре-
ции играть северные регионы.
Но в том, что касается внутриполитической жизни афинского
полиса, наблюдалась более стабильная картина, по-прежнему дей-
ствовали тенденции, сформировавшиеся еще в первой половине IV в.
до н. э . Политическая система классической демократии продолжала
развиваться и, как считают многие специалисты, совершенствовать-
ся. Афинян многому научил горький опыт олигархических перево-
ротов времен Пелопоннесской войны3. При этом они понимали, что
во многом сами виноваты в тех невзгодах, которые пережило госу-
дарство. Ужасов олигархии могло бы и не быть, если бы демос не до-
1
322 г. до н . э . Работая над книгой об истории демократических Афин, мы совер-
шенно сознательно озаглавили соответствующую подглавку «Конец Демосфена, конец
демократии» (Суриков И.Е . Солнце Эллады: История афинской демократии. СПб., 2008 .
С. 288 слл.).
2
В целом об афинской внешней политике в IV в . до н. э . с м.: Griffith G.T . Athens in the
Fourth Century // IAW. P. 1 27–144; Harding Ph. Athenian Foreign Policy in the Fourth Cen-
tury // Klio. 1 9 9 5 . Bd. 7 7. S. 1 05 –125; Badian E. The Ghost of Empire. Reflections on Athenian
Foreign Policy in the Fourth Century B. C. // AD. S . 79–106 .
3
См. к этому: Haßkamp D. Oligarchische Willkür — demokratische Ordnung: Zur athe-
nischen Verfassung im 4 . Jahrhundert. Darmstadt, 2005; Mitchell L. Tyrannical Oligarchs at
Athens // AT. P . 178–187.
501 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
пустил множества грубых ошибок, не заставил многих граждан вре-
менно отвернуться от демократического идеала.
Чтобы сделать народовластие более прочным, чтобы по возможно-
сти обезопасить его от новых попыток свержения, нужно было попро-
бовать отказаться от тех особенно отрицательных черт, которые в худ-
шие времена демократии превращали ее в охлократию — господство
безответственной толпы. Много бед принесло полису засилье демаго-
гов. Совсем покончить с ними вряд ли было возможно — демагоги, судя
по всему, являлись неотъемлемым элементом системы прямого народо-
правства. Но отдавать в их руки все государственные дела, конечно, не
стоило. Необходимо было поставить на их пути какие-то надежные за -
слоны. Самое главное — с ледовало в политических вопросах руковод-
ствоваться не эмоциями и слепой волей, а доводами разума.
По контрасту с часто творившимися беззакониями предшествую-
щей эпохи, когда и демократы, и их противники не очень-то сковыва-
ли себя в своих действиях нормами права, теперь в гражданском кол-
лективе сформировалась чрезвычайно важная идея «власти закона»1.
Именно закон, а не демос, — истинный господин полиса, которому
все обязаны неукоснительно повиноваться. На практике это повело
даже к некоторому ограничению власти народного собрания.
В конце V в . до н . э . весь свод афинских законов был пересмо-
трен и получил четкую, окончательную форму2. После этого проце-
дура принятия новых законов, отмены старых или внесения изме-
нений в существующие была очень сильно усложнена. В частности,
экклесия в IV в. до н . э. больше не занималась законодательством3.
Эта прерогатива была передана специальной комиссии номофетов
(«законодателей»), которые избирались из числа судей-присяж-
ных4. Такая перемена в государственном устройстве была пред-
1
Об этом в мировой историографии написано очень много .
См., например:
Ostwald M. From Popular Sovereignty to the Sovereignty of Law: Law, Society, and Politics
in Fifth-Century Athens. Berkeley, 1986; Piérart M. Athènes et ses lois: discours politiques et
pratiques institutionelles // Revue des etudes anciennes. 19 87. Vol. 8 9 . No 1/2. P. 2 1 –37; Idem.
Du règne des philosophes à la souveraineté des lois // AD. S . 24 9 –268; Cohen D. The Rule of
Law and Democratic Ideology in Classical Athens // AD. S . 2 27–244; Idem. Crime, Punishment,
and the Rule of Law in Classical Athens // The Cambridge Companion to Ancient Greek Law.
Cambridge, 2005. P . 2 11 –235; Harris E.M . Democracy and the Rule of Law in Classical Athens:
Essays on Law, Society, and Politics. Cambridge, 2006; Idem. The Rule of Law in Athenian De-
mocracy. Reflections on the Judicial Oath // Etica & Politica. 2 007. Vol. 9 . No 1 . P . 5 5–74.
2
См.: АГ-3 . С. 2 4 9 –250 (со ссылками на предшествующую литературу).
3
Hansen M.H. Did the Athenian Ecclesia Legislate after 403/2 B .C.? // GRBS. 1979. Vol. 2 0 .
No 1. P. 27–53 .
4
MacDowell D.M . Law-Making at Athens in the Fourth Century B. C. / / JHS. 1 975. Vol. 9 5 .
P. 6 2 –74; Rhodes P.J. Nomothesia in Fourth-Century Athens // ClQ. 1 9 85 . Vol. 3 5 . No 1 . P. 5 5–
60; Hansen M.H. Athenian Nomothesia // GRBS . 1 98 5 . Vol. 2 6 . No 4. P. 34 5 –371.
502 Часть IV. На пороге нового мира
принята именно для того, чтобы народ не принимал под влиянием
демагогов скороспелых, необдуманных и вредных для полиса зако-
нодательных актов. В ведении народного собрания остались только
псефисмы — постановления по конкретным вопросам, не имеющие
общей силы1.
Ограничение полномочий экклесии не означало, однако, что этот
орган теперь не является высшим в государстве2. Демократия стано-
вилась более умеренной, чуждой крайностей, но она вовсе не пре-
кращала существование! Демос совершенно добровольно отказался
от законодательной власти, сочтя, что это позволит сделать управле-
ние более эффективным. Но ничто не мешало ему вновь принять эту
власть, если возникнет такая надобность, — например, в условиях
чрезвычайного положения, серьезной военной угрозы, заставляю-
щей действовать быстро.
Демократия по-прежнему заботилась о том, чтобы народ мог
реально находиться у кормила государства, чтобы все граждане на
равных принимали участие в политической жизни. Сохранялась си-
стема мистофории (платы за исполнение магистратур), которая по-
зволяла беднейшим афинянам занимать выборные должности. Более
того, эта оплата участия в управлении полисом даже расширялась.
С начала IV в . до н. э. гражданам впервые стали платить за посещение
народного собрания3.
В этом последнем новшестве, несомненно, можно увидеть не
только черту совершенствования государственного устройства, но
и проявление кризисной эпохи. В период высшего расцвета Эллады,
наверное, никому и в голову бы не пришло, что за исполнение своей
первоочередной гражданской обязанности он должен еще и полу-
чать деньги. А теперь, очевидно, из-за возрастания аполитичности
появились проблемы с посещаемостью, и платой старались привлечь
побольше участников.
1
Hansen M.H. Nomos and Psephisma in Fourth-Century Athens // GRBS . 1978. Vol. 19 .
No 4. P. 315 –330.
2
Как считает, например, М . Хансен, убежденный в том, что в IV в . до н . э . н ародный
суд превосходил экклесию по объему властных полномочий, и отстаивавший этот тезис
из работы в работу (например: Hansen M.H. The Sovereignty of the People’s Court in Athens
in the Fourth Century B . C . and the Public Action against Unconstitutional Proposals. Odense,
1974; Idem. Eisangelia: The Sovereignty of the People’s Court in Athens in the Fourth Centu-
ry B . C. and the Impeachment of Generals and Politicians. Odense, 1975; Idem. The Political
Powers of the People’s Court in Fourth-Century Athens // GC. P . 21 5 –243; Idem. The Concepts
of Demos, Ekklesia, and Dikasterion in Classical Athens // GRBS . 2 0 1 0. Vol. 5 0 . P. 4 99 –536).
А некоторые другие антиковеды с ним остро полемизировали.
3
Gauthier P. Sur l’institution du misthos de l’assemblée à Athènes (Ath. pol. 4 1, 3) // AA.
P. 231 –250.
503 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
Само народное собрание стало работать стабильнее и рациональ-
нее, чем раньше. Были установлены различные по своей значимости
типы заседаний экклесии. Каждое четвертое заседание называлось
«главным» (
)1, на нем рассматривались особенно важ-
ные вопросы, а не повседневная рутина. На таких собраниях, конечно
же, было желательно присутствие как можно большего числа граж-
дан, — ч тобы принятые решения получали всеобщее признание. Поэ-
тому и плата за участие в них была выше, чем на обычных собраниях.
На протяжении IV в . до н. э . несколько раз реконструировали
экклесиастерий на Пниксе2. Главной целью перестроек было значи-
тельно расширить помещение для работы экклесии. Кстати, зачем
это делалось? Вовсе не потому, что народное собрание теперь вклю-
чало в себя больше людей. Как мы только что видели, дело обстояло
скорее как раз наоборот. Да и общее гражданское население афин-
ского полиса было меньше, чем до Пелопоннесской войны: полно-
стью оправиться от понесенных в ней потерь так и не удалось. На
самом деле увеличивали Пникс, очевидно, по другой причине: чтобы
гражданам свободнее, комфортнее сиделось на скамьях. Теснота,
с которой раньше спокойно мирились, теперь уже вызывала недо-
вольство3.
Экклесия в новую эпоху старалась более целенаправленно скон-
центрироваться на своих непосредственных обязанностях, не отвле-
каться на вопросы, которые ее напрямую не касались. В V в . до н . э .
она нередко рассматривала судебные дела, а теперь отказалась от
этой практики. Пусть судебными процессами занимаются судебные
органы, народному собранию это не с руки, — в идимо, такое сло -
жилось мнение. В результате роль этих судебных органов в жизни
государства — а она и прежде была значительной — еще сильнее воз-
росла4.
Прежде всего это относится, конечно, к гелиее. Но даже и древ-
ний Совет Ареопага — этот осколок давно ушедшего в прошлое ари-
стократического строя — увеличил свое влияние. Известно, что еще
со времен реформы Эфиальта Ареопаг, утратив почти все свои мно-
гочисленные функции, остался только судом по некоторым видам
преступлений, в основном имевших религиозные коннотации. Но его
моральный авторитет по-прежнему был почти непререкаем. Ближе
1
Errington R.M . ‘Ekklhs...a kur...a in Athens // Chiron. 1 9 94 . Bd. 2 4 . S . 1 3 5–160 .
2
Rotroff S.I ., Camp J.M. The Date of the Third Period of the Pnyx // Hesperia. 1 9 9 6.
Vol. 65. No 3. P. 264 –294.
3
См. к проблеме: Суриков И.Е . Остракизм в Афинах. М., 2006 . С. 2 5 5 –256 .
4
О судебной системе Афин в IV в. до н . э . с м.: Th ür G. Das Gerichtswesen Athens im 4 .
Jahrhundert v . Chr. / / GPAA. S. 30 –49 .
504 Часть IV. На пороге нового мира
к концу классической эпохи этим воспользовались. Демократия, ста-
новясь более умеренной, нуждалась, как говорят современные по-
литологи, в «системе сдержек и противовесов». И одним из звеньев
такой системы как раз мог выступить старинный, всеми уважаемый
Совет, высказывая свое веское мнение по важнейшим вопросам по-
литики и заставляя к нему прислушаться. Особенно актуальным это
стало, когда Афины столкнулись с серьезнейшими внешнеполитиче-
скими проблемами, которые поставили под вопрос всю дальнейшую
судьбу государства. Но об этих проблемах речь еще впереди.
Как бы то ни было, в целом внутренняя история Афин на про-
тяжении большей части IV в . до н. э . отличалась, повторим, значи-
тельной стабильностью, отсутствием жестоких и кровопролитных
междоусобных конфликтов. Возникающие противоречия стреми-
лись разрешать мирным путем, по возможности с помощью компро-
мисса1. Да, в экклесии и гелиее кипели страсти, политики-ораторы
подчас не скупились на эпитеты, очерняя друг друга. Но не будем за-
бывать: во многих других полисах в таком случае вообще хватались
за оружие — и начиналась резня на улицах! Вспомним хотя бы ар-
госский скитализм или ряд переворотов, приведших к установлению
режимов «младшей» тирании. По этому поводу нельзя не заметить,
что, если уж назрел конфликт, то лучше, конечно, сражаться слова-
ми, чем мечами.
Таким образом, на фоне кризисного мира IV в . до н . э . Афины —
с точки зрения внутриполитической жизни — представляли собой
еще сравнительно отрадную картину. И уж, безусловно, ситуация
в них улучшилась по сравнению со временем Пелопоннесской войны.
Система народовластия в результате перечисленных перемен моди-
фицировалась, стала лучше соответствовать и изменившейся соци-
альной структуре полиса, и новой политической обстановке.
Это, так сказать, одна сторона медали: мы посмотрели на вещи
с точки зрения институционального подхода. Но ведь возможен
(и часто практикуется) также иной подход, концентрирующийся не
на эволюции юридически оформленных институтов, а на процессах,
идущих на более «подспудном» уровне: на изменениях в составе по-
литических элит, в механизмах, используемых ими для достижения
и удержания своего влияния, во взаимоотношениях этих элит с рядо-
вым гражданским населением, в характере политических группиро-
вок, в соотношении социальных и политических структур в полисе...2
1
Herman G. Honour, Revenge and the State in Fourth-Century Athens // AD. S . 4 3–60 .
2
О коллизии этих двух подходов
—
«институционального» и «не-институцио-
нального» (крупнейшим представителем первого из них ныне является М . Хансен, яр-
505 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
А если взглянуть на проблему с подобных позиций — картина стано-
вится не столь оптимистичной.
Кто были те люди, которые играли в интересующую нас теперь
эпоху ведущую роль в афинской общественной жизни? Политиче-
ская элита демократических Афин IV в . до н. э ., в отличие от более
раннего времени, уже практически не включала в себя представите-
лей издавна известных, древних и знатных родов. Времена «аристо-
кратической демократии»1 остались позади. Редко-редко среди по-
литиков «века кризиса» можно встретить настоящих аристократов.
Да и они тоже, как выясняется, если присмотреться к их деятельнос-
ти повнимательнее, занимали влиятельное положение не из-за свое-
го «благородного» происхождения, как бывало раньше, а исключи-
тельно в силу личных качеств и способностей2.
Перемена произошла в эпоху Пелопоннесской войны. Демос
смог вырастить лидеров из собственной среды3 и больше не нуждал-
ся в опеке знати4. Появились «новые политики»5: вначале они были
скорее исключениями, потом их становилось все больше и больше;
к середине IV в . до н. э. именно такой тип политического деятеля стал
нормой: человек, не блещущий «славой предков»6, зато, как правило,
весьма состоятельный, — в ыходец из ремесленно-торговой среды,
чайшим выразителем второго — Дж. Обер) — с м .: Суриков И.Е. Остракизм... С. 1 0 слл .;
Rhodes P.J . Ancient Democracy and Modern Ideology. L., 2003 . P. 42 ff.
1
Так мы охарактеризовали в свое время политическую систему, существовавшую
в Афинах в V в . до н. э . См.: Суриков И.Е . Солнце Эллады... С. 66 слл .
2
А также, справедливо замечает П . Родс, играли свою роль богатство (обычно уна-
следованное) и связи: Rhodes P.J. Political Activity in Classical Athens // JHS. 1 98 6 . Vol. 1 0 6 .
P. 132–144.
3
Сыграл, в частности, немалую роль массированный вход в «большую политику»
представителей политической элиты «второго эшелона», ранее действовавших не на уров-
не полиса в целом, а на уровне отдельных аттических демов. На этот процесс мы не столь
давно обратили внимание (чуть ли не впервые в мировой историографии) и посвятили ему
работы: Суриков И.Е. : Политическая элита аттических демов в период ран-
ней классики (К постановке проблемы) // ВДИ. 2 00 5 . No 1 . С. 1 5 –33; Он же. От «демотев-
та» — к демагогу? (Афинские триерархи V в . до н . э . и их «электорат») // ВДИ. 2 0 1 1. No 3.
С. 30 –52.
4
Здесь вполне справедливы наблюдения одного из патриархов отечественного анти -
коведения Э. Д . Фролова: Фролов Э.Д. Политические лидеры афинской демократии (опыт
типологической характеристики) // Политические деятели античности, средневековья
и Нового времени. Л ., 1983 . С. 6–22.
5
Термин, исключительно удачно введенный У. Р . Коннором (Connor W.R . The New
Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton, 1971) и со времени выхода его этапной моно -
графии ставший общепринятым.
6
Подходящим будет здесь известное изречение Ификрата, сказавшего в ответ на по -
преки некоего Гармодия (отдаленного потомка известного тираноубийцы, то есть чело -
века, принадлежащего к исключительно уважаемому роду Гефиреев): «Мой род на мне
начинается, твой на тебе кончается» (Plut. Mor. 1 97b).
506 Часть IV. На пороге нового мира
связанный с миром крупных мастерских, меняльных контор, купече-
ского порта1.
Изменился состав полисной элиты2 — и неизбежно должны
были измениться многие формы и приемы политической борьбы,
выработанные во времена «аристократической демократии», а те-
перь уже как -то неуместные. Совершенно вышел из употребления
остракизм — а ведь в V в. до н. э. он нередко становился ключе-
вым событием того или иного года. И не удивительно: жертвами
голосования черепками становились, как правило, политики-ари-
стократы. Считалось, что подвергнуться остракизму — это даже
некая честь (ср. ск андал, разразившийся в связи с тем, что в 415 г .
до н. э. с помощью этой процедуры как бы «нечаянно» был изгнан
незнатный демагог Гипербол). В IV в . до н. э . в целях политической
борьбы чаще стали использоваться судебные процессы в гелиее —
такого типа как
(подобные иски стали особенно
популярными), исангелия и т. п .3
Руководствовались, несомненно,
следующей логикой: хочешь победить конкурента — подавай на
него в суд, добивайся обвинительного приговора, а не ищи каких-то
экстраординарных путей типа того же остракизма. Кроме того, нам
уже приходилось отмечать4, что политик, возбуждавший против
конкурента судебный процесс, рисковал несравненно меньше, чем
если бы он инициировал остракофорию (в последнем случае сам
«зачинщик» имел немалую возможность покинуть полис на целых
10 лет). Можно указать еще и на то, что вышеуказанные перемены
также способствовали возрастанию роли гелиеи в жизни афинско-
го государства.
1
Здесь необходимо сослаться, безусловно, на весьма важную работу: Mossé C. La
classe politique à Athènes au IVème siècle // AD. S . 67–77. К . Моссе не только привлекла вни -
мание к самому процессу изменения состава элиты, но и впервые обратила внимание на до-
статочно интересный факт: если «новые политики» эпохи Пелопоннесской войны (Клеон,
Гипербол, Клеофонт и т . п .) были владельцами ремесленных мастерских, то их преемники
в IV в . до н. э . были связаны уже не с ремеслом, а с торговлей и с трапезитскими заведени-
ями (этими прототипами банков).
2
Разумеется, для IV в . до н. э . п о-прежнему можно говорить о политической эли-
те афинского полиса, несмотря на то, что в это столетие демократический эгалитаризм
достиг более высокой степени, чем когда-либо. Просто теперь в роли элиты выступали
не аристократы, а профессиональные политики . К . Моссе верно говорит об «активных»
и «пассивных» гражданах в Афинах интересующей нас эпохи: Mossé C. Citoyens “actifs”
et citoyens “passifs” à Ath ènes au IVème siècle av . J. -C. / / Symposion 1977: Vorträge zur griech-
ischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1982 . S . 1 57–160 .
3
См.: Hansen M.H. The Sovereignty...; idem. Eisangelia...; Суриков И.Е. Остракизм...
С. 3 9 9 слл .; Кудрявцева Т.В . Народный суд в демократических Афинах. СПб., 2008 . С. 270
слл.; Она же. Процессы стратегов по исангелии в IV в . до н . э . и афинская демократия //
ИМПСО. С. 166 –182.
4
Суриков И.Е . Остракизм... С. 4 07.
507 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
Коснемся теперь еще одного важного нюанса. Вполне надежно
установленным фактом является то, что одной из характерных черт
«кризиса IV века» стало ослабление полисной, гражданской солидар-
ности1. В связи с этим четко выступают несколько взаимосвязанных
особенностей афинской политической жизни в интересующее нас
здесь столетие. Мы бы определили в качестве таковых, во-первых,
возрастание индифферентизма граждан к судьбе собственного госу-
дарства (это, безусловно, существенный катализатор процесса «от
гражданина к подданному»), во-вторых, раскол гражданского кол -
лектива на отдельные «группировки по интересам» (интересы вытес-
няют и заменяют собою ценности, а это тоже, несомненно, кризисная
реалия), в-третьих, резкое возрастание специализации в политиче-
ской жизни, в полисном управлении. На последнем процессе сделаем
особый акцент.
В предыдущую эпоху, в пору расцвета классического полиса (V в .
до н . э .), крупнейшие политические лидеры, такие, как Фемистокл
или Аристид, Кимон или Перикл, даже еще Никий и Алкивиад, были
одновременно и видными полководцами, и выдающимися оратора-
ми, и опытными администраторами-финансистами. Иными словами,
о них можно говорить как о целостных фигурах. А теперь эти сферы
деятельности отделились друг от друга. Государственные мужи стали
«узкими специалистами», профессионалами — ка ждый в чем-нибудь
одном.
Особенно четкая грань прошла между делами военными и гра-
жданскими. Стратеги, как правило, занимались отныне лишь вопроса-
ми, связанными с вооруженными силами, и не вмешивались в вопросы
чисто политические. Знаменитые афинские полководцы IV в. до н . э. —
Ификрат, Тимофей, Хабрий — были именно только полководцами. На
полях сражений они блистали, но вот выступающими в народном со-
брании, выдвигающими проекты постановлений их мало когда видели.
Что же касается «штатских» политиков (их в Афинах стали в это
время называть просто «ораторами»,
), то их родной средой
были как раз экклесия, Совет Пятисот, суды присяжных. В этих ор-
ганах они чувствовали себя буквально «как рыба в воде», принципи-
альные политические решения принимались именно по их инициативе,
а вот об искусстве военачальника эти ораторы-демагоги не имели за -
частую никакого представления. Судя по всему, такое разграничение
полномочий произошло из-за того, что управление полисом услож-
нилось. Афины были теперь намного беднее, чем до Пелопоннесской
1
АГ-3 . С. 2 0 –21, 45, 52, 62; Суриков И.Е. Полис, логос, космос: мир античного эллина .
Категории древнегреческой культуры. М ., 2012 . С. 270.
508 Часть IV. На пороге нового мира
войны, а бедным государством руководить труднее, чем богатым: при-
ходится всегда думать прежде всего о том, где добыть средства на то
или иное мероприятие, как увеличить доходы и сократить расходы...
Иногда в возросшей специализации политической жизни видят
позитивную, «прогрессивную» черту, способствовавшую большей
эффективности управления. В чем-то, возможно, это и так. Но перед
нами — т ипи чная «палка о двух концах», и издержки нового поло-
жения дел тоже несомненны. Получалось, например, что зачастую
важное решение принималось с подачи одного лица, а выполнять это
решение (и нести ответственность за его выполнение!) приходилось
другим. Скажем, оратор предлагает начать войну, и экклесия голосует
за соответствующее постановление. Но его автор — узкий специалист;
он умеет убедить народ, но может не являться финансистом и не иметь
достоверных сведений о том, есть ли у государства средства на веде-
ние военных действий. С еще гораздо большей вероятностью он не яв-
ляется военачальником, не знает реального положения вооруженных
сил. Но он свое дело сделал и больше ни за что не в ответе! В случае
чего несладко придется другим (чаще всего — тем же злополучным
стратегам)...
Вообще из двух образовавшихся категорий политиков «орато-
ры» занимали более высокое положение, чем стратеги1 (по контрасту
с предыдущим столетием, когда как раз последние стояли безусловно
выше: Кимон, Перикл, Алкивиад заботились о том, чтобы как можно
чаще занимать именно пост стратега). Теперь гражданские политики
возглавляли политические группировки, а военачальники их поддер-
живали. Демосфен (XIII. 20) так описывал ситуацию: «Оратор явля-
ется предводителем, и полководец у него в подчинении, и еще триста
человек, готовых кричать ему в лад».
Интересно, что в IV в . до н . э. в Афинах можно было пользовать-
ся большим влиянием и авторитетом, не занимая вообще никакого
официального положения. Сплошь и рядом наблюдаем мы, как вид-
нейшие политические лидеры, определяющие всю жизнь государства,
при этом не избираются или почти не избираются на высшие полисные
должности2. Тот же Демосфен, о котором пойдет речь далее, времена-
ми был однозначно «первым человеком» в полисе, но при этом ни разу
в жизни не стал стратегом или, допустим, архонтом... Да, насколько
известно, и не стремился к постам такого рода. Его (и таких, как он,
1
См.: Worthington I. Rhetoric and Politics in Classical Greece: Rise of the Rhētores // CGR .
P. 255 –271.
2
Возражения (недостаточно убедительные) см .: Roberts J.T . Athens’ So-Called Unoffi-
cial Politicians // Hermes. 1 98 2 . Bd. 1 10 . Ht. 3 . S . 3 54 –362 .
509 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
всю эту когорту) больше влекло к себе заведование финансовыми
фондами — военным и зрелищным (о них будет сказано ниже).
Раньше ситуация была совсем иной. Повторим и подчеркнем: и Ки-
мону, и Периклу, да даже еще и Алкивиаду фактически необходимо
было, помимо всего прочего, находиться на посту стратега. А теперь
было достаточно популярности в народном собрании и других де-
мократических органах власти, умения ярко и убедительно говорить
перед гражданами — для того, чтобы предлагаемые политиком меры
были поддержаны демосом.
* * *
Не случайно IV в. до н . э. вообще следует назвать временем выс-
шего расцвета ораторского искусства в Древней Греции, и особенно
в Афинах. Античное полисное общество и в целом было необычай-
но благоприятной питательной средой для развития красноречия.
В особенной мере это относится к демократическим полисам, таким,
каким и был «город Паллады». Огромной власти устного слова —
в особенной степени имевшей место именно в политической сфере —
способствовали главные черты прямого народоправства, и прежде
всего свободный, общественный характер обсуждения всех государ-
ственных дел, когда каждый имел право голоса в дискуссии. Играло
свою роль и отсутствие столь привычных для нас средств массовой
информации — газет и журналов, радио, телевидения. Как могли
афинские граждане получать и распространять любые новости ина-
че, чем через устную речь?
Поскольку герой данной главы — не только политик, но и вели-
чайший во всей древнегреческой истории мастер красноречия, нам
думается, что необходимо сказать несколько слов по сопутствую-
щим вопросам. Уже на первых этапах развития демократии многие
афинские политические деятели пользовались заслуженной репута-
цией талантливых ораторов. Особенно славился этим Перикл. Но он
не писал речей заранее, при выступлениях импровизировал, а потом
не публиковал сказанное. «Афинский олимпиец» был практиком,
а не теоретиком.
Уже затем красноречие стало профессией — в первую очередь
благодаря софистам. Особо следует отметить сицилийца Горгия,
который, в сущности, с наибольшим основанием может быть назван
первым оратором-специалистом и первым же крупным учителем ри-
торики1. Мы бы, со своей стороны, подчеркнули также значение дру-
1
Роль Горгия в становлении античной риторики постоянно и справедливо подчерки-
вается. См., например: Romilly J. de. Magic and Rhetoric in Ancient Greece. Cambridge Mass.,
1975. P. 1–22; Wardy R. Rhetoric // GT. P. 4 65 –485; Bons J.A.E. Gorgias the Sophist and Early
510 Часть IV. На пороге нового мира
гого софиста, афинянина Антифонта1 — фигуры, как правило, недо-
оцениваемой2: он основал первую в Афинах постоянно действовав-
шую школу ораторского искусства, занимался и его теорией. Именно
софисты подвели под красноречие прочную теоретическую основу,
создали науку о нем — риторику, придавшую ему новый импульс.
Точнее, мы сказали бы так: риторика, начиная с софистов, сформи-
ровалась одновременно как наука и как искусство. Соответствующий
греческий термин
(в данном случае —
) может
быть понимаем в обоих смыслах — и как «наука», и как «искусство»
(а также как «профессия, ремесло»). Опять же характерный штрих
для эпохи профессионализации...
В конце V и особенно в IV в . до н. э . преподавание риторики было
в Афинах поставлено на широкую ногу. Писались и издавались посо-
бия; чрезвычайное распространение получили школы ораторов. На-
иболее знаменитой, как известно, была школа Исократа, но сущест-
вовали и другие, подчас конкурирующие. Именно такие школы, как
правило, посещали юноши, мечтающие о политической карьере. По-
взрослев и став государственными деятелями, они стремились также
и к литературному признанию, а для этого издавали произнесенные
по различным поводам речи, составляя свои «собрания сочинений».
Многие из этих речей поэтому дошли до нашего времени.
Практически сразу возникло представление о трех видах, или
родах, красноречия. Различались речи паренетические (совеща-
тельные, т . е ., собственно, политические — те, которые произноси-
лись в народном собрании, Совете и прочих органах власти с целью
убедить сограждан принять то или иное решение), эпидиктические
Rhetoric // CGR. P . 37–46 . Не касаемся здесь проблем, связанных с первым учебником ри-
торики (до нас не дошедшим), авторами которого были некие загадочные Тисий и Корак,
сицилийцы (см.: Cole T. Who was Corax? // ORAO. P. 37–59). Не решен вопрос о времени
его создания; иногда даже считается, что он был написан ранее начала деятельности Гор-
гия, так что последний теряет приоритет. Но, на наш взгляд, это маловероятно. В любом
случае любопытно, что все ниточки ведут на Сицилию, которая оказывается не только nu-
trix tyrannorum (а в новейшее время и nutrix mafiae), но еще и nutrix oratorum.
1
Об общих чертах в деятельности Горгия и Антифонта см.: Bringmann K. Rhetorik,
Philosophie und Politik um 400 v . Chr.: Gorgias, Antiphon und die Dissoi Logoi // Chiron. 2 0 00 .
Bd. 30. S. 489–503.
2
Лучшее на сегодняшний день исследование об Антифонте: Gagarin M. Antiphon the
Athenian: Oratory, Law, and Justice in the Age of the Sophists. Austin, 2002 . Правда, М . Га-
гарин сомневается в том, что Антифонт преподавал риторику, но, на наш взгляд, сомне -
ния лишены серьезных оснований. Источники сообщают, что учеником Антифонта был
Фукидид. Далее, в наследии Антифонта имелся трактат «Риторическое искусство» в трех
книгах (сохранились фрагменты, их русский перевод см.: Суриков И.Е. Antiphontea IV:
Фрагменты речей Антифонта как исторический источник (перевод и комментарий) // SH.
Т. 9 . М ., 2009 . С. 21 –22 . Странно было бы, если бы он написал сочинение такого содержа-
ния и при этом сам не был бы учителем этого искусства.
511 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
(декламационные или декоративные, одним словом, звучавшие по
каким-либо торжественным случаям, будь то праздник, похороны
павших воинов и т . п .; в таких речах ораторы стремились прежде
всего блеснуть своим мастерством) и судебные. Последние, кстати,
в количественном отношении преобладали; их и до нашего времени
дошло всего больше.
Развитие судебного красноречия — с ка ж ем о нем чуть подробнее
как о самой мощной «ветви» древа древнегреческого ораторского
искусства — было в любом отношении обусловлено интенсивней-
шим функционированием судов присяжных, коллегий гелиеи. О них
можно было долго говорить, но мы не будем отвлекаться (интересу-
ющихся отошлем к недавней монографии Т. В . Кудрявцевой, целиком
посвященной феномену гелиеи1); остановимся только на некоторых
нюансах, имеющих прямое отношение к нашей теме.
В любом судебном процессе каждая из тяжущихся сторон обя-
зательно должна была сказать перед дикастами, как минимум, по
две речи. Если же после вопроса о виновности решался еще и вопрос
о мере наказания (так было в процессах категории
), —
то от участников требовалось еще по одному выступлению. К речам
как истец, так и ответчик относились, как правило, в высшей сте-
пени серьезно. Во-первых, судебное разбирательство — это почти
всегда ситуация, когда весьма многое «стоит на кону». Во-вторых,
обязательно нужно учитывать агональное, соревновательное на-
чало, столь характерное для эллинского менталитета. В условиях
состязательного общества суд тоже воспринимал его черты, стано-
вился одним из его элементов2. Характерно уже то, что судебный
процесс обозначался термином
, «соревнование». Впрочем,
это распространеннейшее у греков слово вообще могло применять-
ся к самым разным феноменам — от театральных представлений до
сражений.
Одним словом, оказаться побежденным никому не хотелось.
С другой стороны, хорошо известно, что в античных Афинах не было
института адвокатуры. Тяжущиеся стороны должны были самосто-
ятельно отстаивать свою правоту. Самое большее — позволялось
пригласить с собой в суд одного-двух друзей или родственников,
чтобы они выступали в роли дополнительных ораторов (синегоров)
и помогали основному выступающему, приводя те доводы, которые
он упустит.
1
Кудрявцева Т.В. Народный суд...
2
Cohen D. Demosthenes’ Against Meidias and Athenian Litigation // Symposion 1990: Vor-
träge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1991. S. 15 5 .
512 Часть IV. На пороге нового мира
Но что, если гражданин абсолютно не обладает даром ярко и убе-
дительно говорить, да и среди его близких нет мастеров красноречия?
Ведь таких людей, наверное, во все эпохи было большинство. А вы-
ступить перед дикастами плохо — значит вовлечь себя в опасность
проиграть процесс. Вот для того, чтобы этого избежать, и прибега-
ли к услугам специальных писателей, поднаторевших в ораторском
искусстве и знании законов, — логографов («составителей речей»)1.
Афинянин, готовящийся к суду, заказывал логографу речь. Когда
она была готова, клиент заучивал ее наизусть и произносил на засе-
дании дикастерия.
Изобретателем профессии логографа античная нарративная тра-
диция называет вышеупомянутого Антифонта. А в IV в . до н . э . эта
профессия переживала пору блестящего расцвета; она была и весьма
доходной, и престижной (поскольку удачливые логографы станови-
лись известными в полисе людьми). Демосфен, как мы увидим, тоже
потрудился на этом поприще. Вне сомнения, главные достижения
афинского судебного красноречия связаны именно с деятельностью
логографов. Впрочем, обычно одни и те же лица преуспевали во всех
трех родах ораторского искусства.
Пожалуй, следует здесь также заметить, что в этом искусстве
(ведь, что ни говорить, оно было создано релятивистами-софиста-
ми) уже начиная с Горгия главным считалось убедить слушателей.
Иными словами, при изложении любого дела требовалось не столь-
ко строгое соответствие фактам, сколько достижение иной цели —
правдоподобия. Господствующим был не принцип истины, а принцип
целесообразности.
Один известный немецкий антиковед первой половины ХХ в .
желчно, с недоброй иронией назвал Афины времен Демосфена «ре-
спубликой адвокатов»2. Это, конечно, преувеличение, — но ведь,
как известно, во всяком преувеличении есть зерно истины. Афин-
ские политические деятели тех лет, о которых идет речь, действи-
тельно были в первую очередь «деловыми людьми», закаленными
в судебных тяжбах. В большинстве своем они и начинали карьеру
как логографы, а потом уже переходили в политику. Что и гово-
рить, все они замечательно владели словом. Оно было их главным
оружием.
1
О логографах см.: Lavency M. The Written Plea of the Logographer // ORAO. P . 3 –26 .
2
Drerup E. Aus einer alten Advokatenrepublik (Demosthenes und seine Zeit). Paderborn,
1916. Немецкое антиковедение этого времени вообще не отличалось симпатиями к демо-
кратии. Подробнее см.: Суриков И.Е . Винкельман — Ницше — Гитлер: «Немецкая ан-
тичность» и складывание нацистской идеологии // История и современность. 2 01 2 . No 1 .
С. 192 –207.
513 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
В результате, если сравнить список лучших афинских ораторов
со списком ведущих политиков позднеклассических Афин, два спи-
ска почти полностью совпадут. Имеет смысл сразу же познакомить-
ся с некоторыми наиболее влиятельными из этих политиков — совре-
менников Демосфена (одни из них были его соперниками, другие —
союзниками); попытаемся кратко, буквально несколькими фразами
охарактеризовать каждого из них1. Отметим сразу, что практически
все они действовали именно во второй половине IV в . до н. э ., то есть
тогда, когда история афинской демократии уже подходила к концу.
Их одновременное появление на арене общественной жизни можно
назвать «лебединой песней» Афин.
Евбул2. Прославился прежде всего как выдающийся финансист.
В течение ряда лет он, занимая, в общем-то, не столь уж и высокую
должность управляющего зрелищным фондом, фактически руково-
дил всеми финансами полиса. Ему приходилось работать в условиях
внешнего ослабления Афин. И экономическая, и политическая жизнь
государства страдали от постоянных вооруженных конфликтов. Ев-
бул задался целью переориентировать город с военного на мирный
путь. Как можно меньше воевать — ведь войны ведут к бессмыслен-
ным тратам денег, — ка к можно больше уделять внимания вопросам
внутреннего развития: к этому он стремился. Проведя многочислен-
ные успешные меры в области экономики, увеличив доходы афинян
и путем строгой экономии уменьшив их расходы, Евбул смог значи-
тельно укрепить полисные финансы.
Эсхин3. Был сторонником той же политической линии. Происхо-
дя из бедной семьи4, в молодости он занимал низшие государствен-
ные должности, например, работал писцом — афинянин побогаче
1
Об этих политиках и их группировках см .: Маринович Л.П. Греки и Александр Маке-
донский (К проблеме кризиса полиса). М ., 1993 . С . 5 6 слл . В отечественной историографии
именно Л. П. Маринович наиболее углубленно занималась данной проблематикой, и мы,
разумеется, будем в дальнейшем изложении во многом опираться на ее выкладки.
2
Дементьева В.В., Цымбал О.Г. Эвбул: новый тип политика классических Афин //
Человек в контексте эпохи . Личность. К ультура. Образование. Ярославль, 2008 . С. 1 2 6 –129.
3
В связи с личностью и деятельностью Эсхина наиболее важно монографическое ис -
следование: Harris E.M . Aeschines and Athenian Politics. Oxf., 1995. Безусловным достоин-
ством работы Э. Харриса является то, что он едва ли не первым попытался посмотреть на
Эсхина не сквозь призму характеристик, принадлежащих его злейшему врагу Демо сфену,
и, соответственно, реконструировать более объективный и менее тенденциозный образ
этого деятеля; во многом это ему удалось. Об Эсхине как политике и ораторе см. та кже:
Lane Fox R. Aeschines and Athenian Democracy // Ritual, Finance, Politics: Athenian Democratic
Accounts Presented to D. Lewis. Oxf., 1994 . P. 13 5–155; Edwards M. Aeschines // NNNAGL. P.
349–353; Olding G. M yth and Writing in Aeschines’ Against Timarchus // PO. P . 1 55 –170.
4
В связи с семьей Эсхина см.: Суриков И.Е . Кое-что о родственниках Эсхина и Демос-
фена («Раб Тромет», «предатель Гилон» и другие, или: а был ли «нимфейский след»?) //
ДБ. 2009. Т. 13. С. 393 –413.
514 Часть IV. На пороге нового мира
счел бы это зазорным для себя. Но затем сумел стать влиятельным
политиком, опираясь на большой ораторский талант. Чтобы успеш-
нее воздействовать на слушателей, Эсхин брал уроки актерского ма-
стерства. Будто бы он даже сам выступал на театральной сцене1, —
во всяком случае, так утверждали его недоброжелатели.
Фокион2. Этот человек для Афин IV в . до н . э . был скорее исклю-
чением — политик, одновременно остававшийся полководцем. За
свою очень долгую жизнь он неоднократно командовал отряда-
ми в различных войнах. Сограждане избирали его стратегом около
45 раз — чаще, чем кого-либо во всей афинской истории. Впрочем,
как военачальник Фокион все-таки по большей части оставался на
вторых ролях. Зато в политической жизни он имел высокую репута-
цию безупречно честного и принципиального деятеля. Его — и толь-
ко его — современники сравнивали с такой кристально чистой фи-
гурой, как Аристид Справедливый. Фокиону были не по душе край-
ности радикальной демократии; на трибуне народного собрания он
постоянно вступал в горячие споры с демагогами.
Демад. А вот это — полная противоположность Фокиону. Его
считали настоящим воплощением демагога в худшем смысле слова.
Беспринципный, неразборчивый в средствах, склонный к интриге,
всегда готовый продать за деньги свои услуги политика, сколотив-
ший нечестным путем большое состояние — такой его образ рисуют
античные авторы. Но в среде демоса Демад пользовался немалой по-
пулярностью — и причиной опять же дар красноречия. Среди ора-
торов IV в . до н. э . он был если не самым талантливым, то, во всяком
случае, самым ловким и остроумным. Он никогда не лез за словом
в карман, был готов без всякой подготовки сказать речь по любому
вопросу. При жизни Демада в плане ораторского искусства порой
ставили чуть ли не выше Демосфена. Но время все расставило на свои
места, и в итоге он даже не вошел в «канон десяти великих орато-
ров». Правда, тут важную роль сыграло и то обстоятельство, что Де-
мад, яркий мастер экспромта, не записывал и не издавал своих речей.
Поэтому потомкам запомнились в основном его отдельные афориз-
мы — часто действительно блестящие.
Ликург3. Редкий случай — среди лидеров демократии нам после
долгого перерыва вновь встретилось типично аристократическое
1
См. к проблеме: Hernández Muñoz F.G. Demóstenes, Esquines y el teatro // Koinòs
Lógos: homenaje al profesor José García López. T . 1 . Murcia, 2006 . P . 4 2 5–430.
2
О нем см., например: Lamberton R. Plutarch’s Phocion: Melodrama of Mob and Elite in
Occupied Athens // MiA. P. 8–13.
3
См. о нем, например: Scodel R. L ycurgus and the State Text of Tragedy // PO . P . 12 9 –
154; Steinbock B. A Lesson in Patriotism: Lycurgus’ Against Leocrates, the Ideology of the
Ephebeia, and Athenian Social Memory // ClA. 2 0 11 . Vol. 3 0. No 2 . P . 279–317.
515 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
имя. И действительно, Ликург происходил из знатнейшего, очень
древнего рода Этеобутадов. Его отдаленным предком был другой
Ликург, еще в VI в . до н. э . выступавший против тирана Писистрата.
Однако Ликург-младший играл большую роль в полисе, избирался на
различные должности (обычно финансовые) отнюдь не из-за славы
своего рода (в интересующую нас здесь эпоху это роли уже не игра-
ло), а исключительно благодаря своим личным способностям.
Гиперид1. Этот оратор и политик, принадлежавший по большей
части к числу союзников героя данной главы (например, в период
борьбы по македонскому вопросу, см. ниже), имеет устойчивую (и,
судя по всему, справедливую) репутацию одного из наиболее убеж-
денных демократов и деятеля в этом плане даже более радикального,
чем, например, тот же Демосфен. В частности, после поражения при
Херонее, когда в Афинах со дня на день ждали вторжения македонян
и предлагались самые различные меры, направленные на укрепление
обороноспособности города, Гиперид внес предложение освободить
и вооружить рабов, предоставить гражданские права метэкам. Столь
революционная инициатива не вызвала сочувствия даже у Демосфе-
на; конечно же, она была отклонена.
...В IV в . до н . э . политический «космос» афинского полиса был,
если так можно выразиться, более населенным, чем прежде, но, за
редчайшими исключениями, каждая «звезда» в этом «космосе» све-
тила теперь более тускло, нежели в V в . до н. э . Даже славный Де-
мосфен, при всем уважении к нему, безусловно, проиграет, если по-
ставить его на фоне таких титанов, как Фемистокл или Перикл. Что
уж говорить об остальных! Они проходят перед нами какой-то одно-
образной толпой, и разве что путем очень внимательного всматрива-
ния можно заметить между ними какие-то различия.
Показательный факт: когда несколько веков спустя Плутарх
составлял жизнеописания знаменитых греков, он сделал своими ге-
роями почти всех видных лидеров первого столетия афинской демо-
кратии (Фемистокла, Аристида, Кимона, Перикла, Никия, Алкивиа-
да), — а во втором его привлекли только Демосфен да еще Фокион.
Остальные показались вдумчивому и чуткому биографу не заслужи-
вающими специального внимания. Иначе у Корнелия Непота: в его
сборнике фигурируют Конон, Ификрат, Хабрий, Тимофей, Фокион.
Но Непот, напомним, писал о полководцах, а не о политиках; соот-
1
О нем см ., в частности: Semenov A. Hypereides und Phryne // Klio. 1 9 35 . Bd. 2 8. S . 271–
279; Gofas D.C . La vente sur échantillon à Athènes d’après un texte d’Hypéride // Symposion
1977: Vorträge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1982 . S . 1 2 1–129;
Easterling P. Fata libellorum: Hyperides and the Transmission of Attic Oratory // AAASH.
2008. Vol. 48 . Fasc. 1/2. P . 1 1–17.
516 Часть IV. На пороге нового мира
ветственно, у него не представлен Демосфен (а для V в. до н. э . —
даже Перикл).
В чем политики IV в. до н . э . действительно превзошли своих
предшественников — так это в коррупции1. Подкуп, взяточничество
стали повседневными явлениями, настоящим бичом общественной
жизни. Даже у Демосфена, как увидим по ходу дальнейшего изложе-
ния, руки были не вполне чисты; и он подчас не гнушался принимать
«дары», чтобы посодействовать быстрому и успешному принятию
какого-нибудь решения. Л . П . Маринович и Г. А. Кошеленко в обоб-
щающем очерке «Уроки античной демократии» делают следующее
наблюдение: «Возможно, склонность руководителей демократиче-
ского государства к коррупции является чертой, имманентно прису-
щей этому строю»2.
Мы, со своей стороны, пожалуй, все-таки не стали бы прибегать
к столь глобальному обобщению. Не при всякой демократии про-
цветает коррупция, и отнюдь не только при демократии она может
процветать. Так, в начале XX в . эта язва в очень сильной степени по-
разила правящую элиту Российской империи, что, безусловно, ста-
ло одним из факторов, приведших к свержению монархии в 1917 г.3
А с другой стороны, весьма характерно, что о коррупции в системе
афинской демократии несравненно чаще говорят применительно
к IV в . до н . э ., чем применительно к предшествующему столетию. На-
сколько можно судить, в V в . до н. э . это прискорбное явление (име-
ем в виду, конечно, коррупцию, а не демократию) не получило еще
сколько-нибудь значительного распространения. Здесь, думается,
главное — в принципиальном различии между классическим поли-
сом времени расцвета и им же времени кризиса. Кризисные процес-
сы включали в себя, как прекрасно известно, упадок коллективизма,
корпоративной солидарности внутри гражданской общины; каждый
думал теперь больше о личном, нежели об общем, интересы получи-
1
К этой проблеме в целом см .: Harvey F.D. Dona Ferentes: Some Aspects of Bribery in
Greek Politics // Crux. Essays in Greek History Presented to G.E.M. de Ste. Croix on his 75th
Birthday. Exeter, 1985 . P . 76–117; Kulesza R. Die Bestehung im politischen Leben Athens im
5. und 4 . Jahrhundert v . Chr. Konstanz, 1995; Mastrocinque A. Il dono nel mondo greco: dallo
‘status symbol’ ai processi per corruzione // PPMA. P. 9 –18; Монева С. Подкупничество и на-
казания в условията на Атинската демокрация // Laurea. К 80 -летию проф. В . И . Кадеева.
Харьков, 2007. С. 7 7 –82 .
2
Маринович Л.П., Кошеленко Г.А. Уроки античной демократии // Античная демо-
кратия в свидетельствах современников. М ., 1996. С. 3 3 0.
3
Впрочем, приходится говорить отнюдь не только о начале XX в . Почти за двести лет
до того один из «птенцов гнезда Петрова», такой крупный деятель, как В. Н. Татищев, та -
лантливый администратор, основатель ряда городов (ко всему прочему, один из первых
отечественных историков), совершенно открыто, аргументируя свою позицию, доказывал,
что чиновник имеет право брать взятки .
517 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
ли преобладание над ценностями (глядя под другим углом, тот же
процесс можно охарактеризовать и как отчуждение индивида от го-
сударства». «Моя хата с краю», «своя рубашка ближе к телу» — эти
вполне русские поговорки вполне адекватно передают (конечно, по
духу, а не по форме, — никаких хат и рубашек, конечно, у эллинов
не было) мироощущение именно греков (в частности, афинян) IV в .
до н . э .
И каждый, сам живя такого рода «философией», склонен был,
естественно, прощать и другим слабости в аналогичном духе. В ре-
зультате если великий Перикл по малейшему подозрению в каз -
нокрадстве (которое к тому же, скорее всего, не имело под собой
оснований; ср. довольно расплывчатые формулировки Плутарха —
Pericl. 32) был отстранен от должности, отдан под суд, наказан, то
в интересующем здесь нас столетии, когда жили внуки и правнуки
современников Перикла, сплошь и рядом встречались такие государ-
ственные мужи, о которых весь народ знал как о людях абсолютно
продажных, но тем не менее пользовался их услугами, признавая за
ними иные достоинства (ораторский дар, хорошее знание финансов)
и прощая за это бессовестное стремление к наживе.
Каждый из ведущих политиков стоял во главе собственной груп-
пировки, состоявшей из нескольких десятков, иногда — из несколь-
ких сот граждан (если, конечно, Демосфен не допускает риториче-
ского преувеличения, когда говорит в цитате, выше приводившейся
в более полной форме, про «триста человек, готовых кричать... в лад»
оратору-лидеру, этакому великому человеку1 — Demosth. XI II. 20).
Не похоже, что эти группировки продолжали называться гетериями,
как было в период Пелопоннесской войны, но сущность их с тех пор
мало изменилась. Они то создавали между собой коалиции, то всту-
пали друг с другом в непримиримую борьбу. Дробность обществен-
ной жизни стала знамением эпохи2. Соперничество выплескивалось
в острые дебаты лидеров на заседаниях народного собрания и Сове-
та Пятисот, на судебных процессах, которые политические деятели
возбуждали против своих конкурентов.
При этом нет серьезных оснований говорить, как иногда делает-
ся, о наличии в Афинах этого времени организованных, сплоченных
«партий». Приходится-таки снова затронуть этот вопрос3, хоть и нет
1
Trundle M. Money and the Great Man in the Fourth Century BC: Military Power, Aris-
tocratic Connections and Mercenary Service // AT. P. 6 5 –76. См. к проблеме также: Perl-
man S. The Politicians in the Athenian Democracy of the Fourth Century B . C. / / Athenaeum.
1963. Vol. 4 1: P. 327–355 .
2
См.: Маринович Л.П. Греки... С. 5 6 слл . (данная черта подчеркивается постоянно
и последовательно на всем протяжении соответствующей главы упоминаемой книги).
3
Ранее рассмотренный нами в: Суриков И.Е . Остракизм... С. 2 9 5 слл .
518 Часть IV. На пороге нового мира
сильного желания это делать, поскольку, как нам казалось, в него
давно внесена полная ясность. Но в действительности таковой ясно-
сти нет и по сей день, или, во всяком случае, для кого-то она оказы-
вается проблематичной.
Что мы имеем в виду? При всем нашем громадном уважении
к великолепным переводам источников по истории классических
Афин, выполненным корифеями нашей классической филологии —
С. И . Соболевским, С. И . Радцигом и др., — нас всегда приводили в не-
малое смущение часто встречающиеся в них упоминания «партий»
(при том, что, само собой, в оригиналах соответствующих текстов
мы просто не находим слова, которое могло бы так передаваться).
Это казалось нам непреодоленным наследием наивного позитивизма
XIX в ., когда политическую жизнь античности бессознательно трак-
товали сквозь призму знакомых нам институтов. Несколько лет на-
зад мы вздумали обсудить эту проблему с коллегой (nomina sunt odi-
osa), являющимся по образованию филологом-классиком. Он заявил
нам, что, по его мнению, подобное словоупотребление совершенно
нормально и не нужно заниматься бессмысленными придирками. На
Западе так тоже считают достаточно многие и ничтоже сумняшеся
говорят о «партиях» в древнегреческих полисах. Возможно, просто
из пренебрежения терминологией. Немного находится таких иссле-
дователей, как Б. Стросс1, решивший детально обсудить этот вопрос
и пришедший к выводу, что наиболее подходящим наименованием
для соответствующих объединений будет уж точно не party, а fac-
tion. Последняя английская лексема, подчеркнем, в данном контек-
сте означает именно «группировку», а не «клику» (в словарях прео-
бладает такое значение, но в данном случае оно никак не подходит
из-за своих устойчиво негативных коннотаций).
Итак, просим прощения за «повторение азов». Ни одну из груп-
пировок, сложившихся в полисных условиях, нельзя назвать парти-
ей. Этому препятствует многое. И их малая численность. И признаки
организационного характера: разумеется, ни одна античная полити-
ческая группировка не имела ни устава, ни аппарата, ни фиксирован-
ного членства, ни государственной регистрации, а для современных
партий все это обязательно.
Но самое главное — партия в норме создается и существует как
объединение людей вокруг каких-либо идейных, программных уста-
новок. А группировки демократических Афин формировались не
на идейной, а на личностной основе, вокруг политических лидеров.
1
Strauss B.S . Athens after the Peloponnesian War: Class, Faction and Policy 403 –386
B. C. Croom Helm, 1986 .
519 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
Каждый из этих лидеров, определяя свою позицию по тому или ино-
му вопросу, руководствовался как соображениями принципиально-
го характера, своими представлениями о том, что будет благом для
афинян, так и конкретными выгодами более низменного плана. Слу-
чалось, что политик полностью менял собственные взгляды и пере-
ходил в лагерь своих же бывших противников.
В таких-то условиях и пришлось действовать герою данной главы
(и он сам был «плотью от плоти» вышеописанных реалий), к которо-
му теперь и настало время перейти.
* * *
Личность, карьера, судьба Демосфена, без преувеличения, весьма
детально освещена в источниках. Из последних прежде всего долж-
ны быть упомянуты его собственные речи. По объему корпуса со -
хранившихся ораторских произведений (шесть десятков) Демосфен
прочно занимает первое место среди всех мастеров древнегреческого
красноречия.
Правда, по практически единодушному мнению специалистов, не
все речи, дошедшие под его именем, были действительно им состав-
лены. Какое-то количество текстов попали в его наследие по ошибке:
великие имена имеют свойство как бы «притягивать» к себе изна-
чально не имевший к ним отношения материал. Так, считается, что
речь VII «О Галоннесе» в действительности написана и произнесена
второстепенным оратором Гегесиппом. Автором речи LIX «Против
Неэры» часто признают Аполлодора1 — сына знаменитого трапези-
та Пасиона. Аполлодор, став из метэка гражданином, не пошел по
отцовским стопам: его больше интересовал не бизнес, а политика,
которой он и занимался, впрочем, не слишком-то удачно. Или такой
вот факт, который можно назвать даже курьезным: под номером XII
в демосфеновском корпусе вообще стоит письмо Филиппа II афиня-
нам.
Три упомянутых сочинения относятся к практически бесспорным
примерам того, как речи, не принадлежавшие Демосфену, были, —
очевидно, из-за своих высоких достоинств — приписаны ему ан-
тичными филологами позднейшего времени. Есть также и случаи
более дискуссионные, когда мнения исследователей относительно
аутентичности или неаутентичности той или иной речи разделяются.
Именно так, например, обстоит дело с речью LX . Это «Надгробная
речь»; иными словами, она относится к распространенному в клас-
1
См., например: Кудрявцева Т.В. Женщина и полис: афинская горожанка в народном
суде // ГАС. Ч. 2 . С. 1 5; Lape S. Race and Citizen Identity in the Classical Athenian Democracy.
Cambridge, 2010. P. 2 2 0 ff.
520 Часть IV. На пороге нового мира
сических Афинах жанру эпитафия (
)1. Произнесена
она была будто бы при погребении воинов, погибших в битве при
Херонее в 338 г. до н . э . Из независимых данных известно, что имен-
но тогда Демосфену действительно было дано это почетное поруче-
ние — прославить доблесть павших. Однако тот эпитафий, который
сохранился в демосфеновском корпусе, вызывает серьезные сом-
нения в плане своей подлинности. Ее отрицали уже некоторые ан-
тичные авторитеты — Дионисий Галикарнасский, Либаний. С ними
солидарны и многие современные ученые, хотя есть и представители
противоположной точки зрения2.
Во многих случаях вряд ли вообще когда-либо будет достигну-
та полная ясность. Как бы то ни было, исходить нужно из того, что
речи, дошедшие под именем Демосфена, — это произведения его эпо-
хи, а это, пожалуй, главное. Автор части этих речей (по-видимому,
большинства) — действительно он сам; часть написана его совре-
менниками. Поздних фальшивок среди них нет или практически нет.
Таким образом, представляется наиболее резонным воспринимать
демосфеновский корпус именно как единое целое, замечательный
источник практически по всем сторонам жизни Афин на протяжении
довольно значительного хронологического отрезка в IV в . до н. э .,
нескольких десятилетий. И, разумеется, источник, дающий сведения,
в числе прочего, и о жизни и деятельности самого Демосфена.
По составу корпус весьма разнообразен. В него входят сочине-
ния, относящиеся к различным родам античного красноречия. Пер-
выми по порядку идут паренетические речи политического содержа-
ния. Большинство их так или иначе связано с различными аспектами
«македонского вопроса»; наиболее знамениты, естественно, «Фи-
липпики» (речи IV, VI, IX, X).
Далее следуют речи судебные, количество которых наиболее ве-
лико. Эта часть корпуса сама по себе неоднородна. В ней особенно
выделяются речи, написанные для политических процессов, многие
из которых имели в свое время важное общественное звучание. Эти
1
В целом об этом жанре написано немало . См.: Loraux N. L’invention d’Athènes: His-
toire de l’oraison funèbre dans la cité classique. P ., 1981 (монография, единогласно признаю-
щаяся лучшей по данному сюжету; есть и издание на английском языке: Loraux N. TheIn-
vention of Athens: The Funeral Oration in the Classical City. Cambridge Mass., 1986); Ziolkows-
ki J. Thucydides and the Tradition of Funeral Speeches in Athens. N .Y ., 1981; Hesk J. Leadership
and Individuality in the Athenian Funeral Orations // Bulletin of the Institute of Classical Studies
of the University of London. 20 1 3 . Vol. 5 6 . No 1. P. 4 9 –65 .
2
Sykutris J. Der demosthenische Epitaphios // Hermes. 1 92 8 . Bd. 6 3 . Ht. 1 . S . 24 1 –258;
Maas P. Zitate aus Demosthenes’ Epitaphios bei Lykurgus // Hermes. 1 9 2 8. Bd. 6 3. Ht. 1 . S . 2 58 –
260; Herrman J. The Authenticity of the Demosthenic Funeral Oration // AAASH. 2 0 0 8. Vol. 4 8.
Fasc. 1/2. P . 171–178.
521 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
произведения, таким образом, наиболее тесно примыкают к преды-
дущей группе, к речам политическим в собственном смысле слова.
Среди интересующих нас памятников судебно-политического крас-
норечия есть две подлинные «жемчужины» — речи XVIII «За Ктеси-
фонта о венке» и XIX «О преступном посольстве» (обе направлены
против Эсхина). Они примечательны во всех отношениях: и как са -
мые крупные по размеру сочинения Демосфена, и как замечательные
шедевры ораторского искусства; а нас они интересуют еще и пото-
му, что в них автор особенно обильно приводит автобиографические
сведения. Впрочем, следует отметить, что и некоторые другие судеб-
но-политические речи Демосфена (XX «Против Лептина об ателии»,
XXI «Против Мидия о пощечине», XXII «Против Андротиона о на-
рушении законов», XXIII «Против Аристократа», XXIV «Против
Тимократа») тоже очень важны и лишь в незначительной степени
уступают двум вышеназванным — и в художественном отношении,
и в плане источниковедческого значения.
За судебно-политическими речами идут судебные речи, напи-
санные для частных процессов. Использовать их для изучения де-
мосфеновской биографии приходится уже реже: в них соответст-
вующего материала меньше. В том числе и потому, что большинство
этих речей Демосфен составил в качестве логографа — то есть для
клиентов, для других лиц, и говорить в них о себе у него не было
никакого резона1.
Впрочем, и тут есть исключения. Так, привлекают внимание пять
речей, произнесенных совсем молодым Демосфеном в процессах
о своем наследстве, когда он судился против недобросовестных опе-
кунов. Это речи «Против Афоба» (XXVII, XXVIII, XXIX) и «Против
Онетора» (XXX, XXXI). Из них мы узнаем о некоторых перипети-
ях самого раннего периода жизни нашего героя. Наконец, заклю -
чающие корпус речи LX «Надгробная речь» (она уже упоминалась
выше) и LXI «Любовная речь», если они действительно принадлежат
нашему автору, представляют эпидиктический род красноречия в его
творчестве.
Необходимо отметить, что ценные данные о Демосфене содер-
жатся не только в его собственных речах, но и в речах некоторых
других современных ему ораторов, которые, естественно, были с ним
близко знакомы, постоянно сталкивались — либо в качестве сопер-
1
Хотя в целом и эти речи, безусловно, являются ценным источником по многим сторо-
нам жизни классических Афин, их экономике, социальным структурам, праву. См. с крупу-
лезное исследование: Глускина Л.М. Социальные институты, экономические отношения
и правовая практика в Афинах IV в . до н . э . по судебным речам демосфеновского корпу-
са // Демосфен. Речи: В 3 т . Т . 2 . М ., 1994 . С. 40 5 –467.
522 Часть IV. На пороге нового мира
ников, либо в качестве союзников. Так, здесь обязательно должны
быть упомянуты все три сохранившиеся речи главного конкурента
нашего героя на политическом поприще — Эсхина: I «Против Ти-
марха», II «О преступном посольстве», III «Против Ктесифонта».
Во всех них Демосфен — одно из главных «действующих лиц». То
же следует сказать об ораторе Динархе, у которого, в частности,
была речь (I), так и озаглавленная «Против Демосфена», написанная
в связи с «делом Гарпала» (о котором см. ниже). По тому же самому
поводу сказал речь и Гиперид (V).
Говоря об ораторских речах как исторических источниках, всег-
да приходится учитывать их чрезвычайную специфичность в этом
плане. Об этом было написано несколько страниц уже в предисловии
к данной части. Напомним, речь шла о двух особенностях, отличаю-
щих памятники красноречия от исторических трудов: вопиющая тен-
денциозность, доходящая до искажения фактов и даже просто до их
изобретения, то есть до прямой лжи, и имеющее место по большей
части отсутствие прямой хронологической последовательности при
изложении событий.
Кто-то может сказать, что различие здесь — только количествен-
ное, а не качественное. Ведь и у древнегреческих историков случают-
ся отступления от хронологического принципа; иногда они являются
тематическими экскурсами (что особенно часто у Геродота), иногда
имеют какую-либо иную природу, порой для нас неясную (так бы-
вает иногда у Фукидида при изложении событий Пентеконтаэтии
или у Ксенофонта в рассказе о нескольких последних годах Пело-
поннесской войны). В результате, кстати, хронология V в . до н . э . на
некоторых своих отрезках и поныне остается не вполне ясной и дис-
куссионной1. Нельзя отрицать и наличие в сочинениях историческо-
го жанра проявляющейся в той или иной степени тенденциозности
(от нее не свободен даже Фукидид). И все-таки на фоне ораторов
историки предстают просто-таки образцами объективности и после-
довательности. В предисловии была приведена цитата из Демосфена
с совершенно вымышленной, не имеющей ничего общего с действи-
тельностью историей родителей его противника Эсхина. Ниже будет
1
В связи с хронологией Пентеконтаэтии у Фукидида см. ин т ересную статью Э. Ба-
диана «К хронологии Пентеконтаэтии до возобновления Каллиева мира (вошла в книгу:
Badian E. From Plataea to Potidaea: Studies in the History and Historiography of the Pentecon-
taetia. Baltimore, 1993. P. 73–107), в которой пересматривается ряд ключевых датировок.
В связи с хронологическими нестыковками у Ксенофонта в рассказе о событиях 410 -х гг.
до н. э. с м.: Roos A.G . Chronologisches zur Geschichte der Dreißig // Klio. 1 9 20 . Bd. 17. Ht. 1/2.
S. 1 –15; Andrewes A. The Generals in the Hellespont, 410 –407 B .C. / / JHS. 1 9 5 3. Vol. 73. P. 2–9;
Robertson N. The Sequence of Events in the Aegean in 408 and 407 B .C. / / Historia. 1 9 80 . Bd. 29 .
Ht. 3. S. 282 –301.
523 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
говориться о том, как и сам Эсхин, похоже, придумал нечто анало-
гичное про родственников Демосфена.
Одним словом, речи — очень сложный для исторической интер-
претации источник. Работая с ними, нужно всегда строго помнить
о необходимости самого тщательного критического анализа, и не
только декларировать этот анализ, а реально к нему снова и снова об-
ращаться. В целом приходится только пожалеть, что события после
362 г . до н. э . (на этой дате заканчивается «Греческая история» Ксе-
нофонта) не освещены ни в одном из дошедших до нас исторических
трудов, принадлежащих современникам. Рассказ о них содержался,
безусловно, у Эфора и Феопомпа; прискорбная утрата произведений
этих авторов (утрата, которую отнюдь не может в полной мере вос-
полнить информация, содержащаяся у Диодора, хоть она и восходит
в значительной степени к тем же Эфору и Феопомпу) все-таки не по-
зволяет ныне писать историю второй половины IV в . до н. э . в виде
такого же связного, целостного нарратива, как это возможно при-
менительно к первой половине того же столетия или к большей части
предыдущего. Всегда останутся черты некой отрывочности, лакунар-
ности.
Поскольку наш двухтомник является историко-биографическим,
то нам интересны, естественно, античные жизнеописания Демосфе-
на. Среди них на первое место следует поставить, разумеется, то, ко-
торое принадлежит перу Плутарха. Нам уже не раз в предыдущих
частях (да и в этой) приходилось подчеркивать, что Плутарх — автор
хотя и достаточно поздний, но тем не менее первоклассный — весьма
надежный и ответственный. Биография Демосфена у Плутарха не-
велика (одна из самых маленьких по объему — всего 31 глава; для
сравнения, в биографии Марка Антония — 87 глав), и, безусловно, не
в последнюю очередь потому, что великий афинский оратор-политик
мало симпатичен херонейскому моралисту, чего последний особен-
но-то и не скрывает. В пару Демосфену поставлен (чего и следовало
ожидать) Цицерон. Впрочем, справедливо замечает С. С . Аверинцев,
что в полагающемся у Плутарха в конце каждой такой пары сопо-
ставлении (
) в данном случае особенно подчеркнуты «инди-
видуальные различия: Цицерон — всесторонне развитый дилетант,
Демосфен всецело сосредоточен на политике1; афинянин серьезнее
и мужественнее, римлянин склонен к легкомыслию и тщеславию, но
1
Так понимает Плутарха С . С . Аверинцев, и так, видимо, понимал Демосфена сам
Плутарх. Действительность, впрочем, была сложнее: Демосфен, уже вполне состоявшись
как крупный политик, продолжал в то же время подвизаться и на ниве логографа, то есть
заниматься такого рода деятельностью, которая не могла принести ему тогда никаких
иных «дивидендов», кроме непосредственно заплаченных клиентами денег.
524 Часть IV. На пороге нового мира
в то же время мягче и человечнее. Вообще сопоставление Демосфена
и Цицерона — одно из самых содержательных среди Плутарховых
синкрисисов»1.
Автором не меньшего ранга, чем Плутарх, был живший несколько
раньше него Дионисий Галикарнасский. На самом деле между этими
двумя «римско-подданными» греками (кстати, оба были убежден-
ными аттикистами) — немалое количество схожих черт. У нас есть
отчетливое ощущение, что если бы Плутарх взялся за трактат о про-
исхождении Рима, он написал бы нечто в духе «Римских древностей»
Дионисия. С другой стороны, если бы Дионисий вздумал писать би-
ографии великих политиков — у него получилось бы примерно так,
как у Плутарха.
Но хорошо, что в нарративной традиции нет двойников. Диони-
сий писал свое, а Плутарх — свое. Дионисий достаточно критически
относился к Фукидиду и практически во всем предпочитал ему свое-
го земляка Геродота2. Плутарх Геродота ругал ругательски, сочинил
о нем воистину злокозненный пасквиль «О злокозненности Геродо-
та», выставлял себя верным последователем Фукидида (например:
Plut. Nic. 1) — а при всем том фактически выступал представителем
не фукидидовской «монологичной», а геродотовской «диалогичной»
традиции историописания3.
Все это было сказано к тому, что у Дионисия Галикарнасского
тоже есть произведение о Демосфене, но в нем во главу угла одноз-
начно поставлен литературоведческий анализ, а не биографические
данные, так что этот небольшой трактат нам мало чем может помочь:
ведь мы в рамках данной главы неизбежно будем говорить преиму-
щественно о Демосфене-политике; о его же ипостаси как оратора,
безусловно, тоже часто придется упоминать, но это будет не самоце-
лью, а скорее средством оттенить также и этот нюанс интересующей
нас многогранной фигуры. Подробно об ораторских достоинствах
Демосфена пусть пишут те, кому это ближе, кто специально занима-
ется историей античной риторики.
Отметим, что есть еще одно, совсем маленькое, биографическое
сочинение о Демосфене. Точнее, это посвященная ему глава в трак-
тате «Жизнеописание десяти ораторов», который принято в науке
1
Аверинцев С.С. Плутарх и античная биография: К вопросу о месте классика жанра
в истории жанра. М ., 1973. С . 2 27. В связи с этой парой плутарховых биографий см. т а к-
же: Várzeas M. Tragedy and Philanthropia in the Lives of Demosthenes and Cicero // SPhP.
P. 333 –340.
2
Это ясно видно из всех соответствующих произведений Дионисия Галикарнасского,
будь то трактат «О Фукидиде», «Письмо к Помпею», «Письмо к Аммею».
3
Суриков И.Е . «Солон» Плутарха: некоторые источниковедческие проблемы // ВДИ.
2005. No 3. С. 151 –161.
525 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
называть трудом Псевдо-Плутарха, поскольку он сохранился в чи -
сле принадлежащих последнему «Моралий». Но совершенно одно-
значно, что перу самого Плутарха он не принадлежит, а был написан
каким-то анонимным писателем. Последний, впрочем, по времени
жизни не слишком далеко отстоял (если вообще отстоял) от зна-
менитого херонейца; датировка трактата — II в. н . э . Как ясно уже
из названия, в нем повествуется о тех мастерах красноречия, кото-
рых александрийские филологи включили в «канон десяти великих»
и в числе которых, естественно, находился Демосфен. Рассказы-
вающий о нем раздел (Ps.-Plut. Vitae X or. 844a sqq.), впрочем, вряд
ли может быть назван ценным источником. В нем немало путаницы
и несообразностей; эти черты в целом характерны для произведения,
о котором здесь идет речь1.
В целом же освещенность героя данной главы нарративной тра-
дицией, повторим, весьма детальна. Мы, конечно, не ставим тут перед
собой цели перечислить все свидетельства источников о Демосфене.
Но все-таки, наверное, имеет смысл упомянуть, что Демосфен во
всех отношениях очень привлекал Цицерона. Величайший римский
оратор во всех отношениях чрезвычайно высоко ценил именно это-
го своего греческого предшественника, старался ориентироваться
именно на него и даже подражать ему. Демосфен особенно импони-
ровал Цицерону, пожалуй, тем, что представлялся ему эталоном «зо-
лотой середины» в красноречии, чуждым как чрезмерной простоты
Лисия (которую идеализировали крайние аттикисты), так и, скажем,
чрезмерной напыщенности и вычурности, сопряженной с холодно-
стью, — черты, характерной для Горгия и отчасти Исократа (из нее
в дальнейшем вырос азианизм).
Демосфен для Цицерона — не холодный, а как раз «горячий»
оратор (каковым он и был на самом деле, особенно в политических
речах). «А вполне совершенным оратором, свободным от любых не-
достатков (курсив наш. — И. С .), конечно, должны мы назвать Де-
мосфена. В его судебных речах невозможно найти никакой уловки,
никакой тонкости, никакой, можно сказать, хитрости, которую бы
он упустил. Нет ничего более законченного, чем простота, краткость
и ясность его речи, и нет ничего более возвышенного, чем его велича-
вость, стремительность и красота исполненных важности слов и мы-
слей» (Cic. Brut. 3 5).
Известно, что именно так Цицерон позиционировал и самого
себя в кругу ораторов своего времени. Он дистанцировался как от
1
См. на примере главы об Антифонте из этого трактата: Суриков И.Е . Antiphontea I:
Нарративная традиция о жизни и деятельности оратора Антифонта // SH. Т . 6 . М., 2006 .
С. 56 слл.
526 Часть IV. На пороге нового мира
демонстративного азианизма Гортензия, так и от установок круж-
ка Брута, члены которого предельно усердствовали в своем атти-
кизме и даже самого Цицерона дразнили азианистом (а он, есте-
ственно, эмоционально возражал). Поэтому вполне закономерно,
что Демосфен очень часто упоминается Цицероном в самых разных
произведениях, но в особенной степени, конечно, в его трилогии
об ораторском искусстве (трактаты «Об ораторе», «Брут» и «Ора-
тор»).
Демосфен принадлежит к числу исторических личностей, излюб-
ленных и в современной науке об античности. Мало о ком из великих
афинских политиков написано столько, сколько о нем (в качестве
сопоставимых по популярности фигур можно назвать разве что Пе-
рикла, да, пожалуй, еще Солона, но последнего — все-таки в меньшей
степени). Немало даже и монографических исследований, и тут мы
упомянем хотя бы самые важные из них, появившиеся в XX в., что-
бы уж не углубляться в литературу более старую: книги Э. Дрерупа1,
Ж. Клемансо2, В . Йегера3, П . Клоше4, Ж . Луччони5, Ч. Адамса6, Г. Мон-
тгомери7, М . Хансена8, П . Карлье9, Р. Сили10, К. Моссе11, Г. А . Леманна12,
1
Drerup E. Aus einer alter...; Idem. Demosthenes im Urteile des Altertums (von Theopomp
bis Thetzes: Geschichte, Roman, Legende). Würzburg, 1923 (это, кажется, лучшее исследова-
ние по формированию нарративной традиции о Демосфене, которая вкратце затрагива-
лась нами чуть выше).
2
Clemenceau G. Démosthène. P., 1926 . Да-да, это тот самый Жорж Клемансо, выдаю-
щийся французский государственный деятель конца XIX — н ач а ла XX в. Впрочем, удив-
ляться этому не приходится: во Франции еще с XIX в . была сильна традиция, в рамках
которой политики самого высокого ранга всерьез занимались историческими штудиями.
Гизо и Тьер многократно были министрами (Тьер — даже президентом), но оба помнятся
прежде всего как крупнейшие историки. Да что там говорить, даже император Наполе-
он III писал труды по военной истории (и, по отзывам специалистов, отнюдь не дилетант-
ские).
3
Jaeger W. Demosthenes: Der Staatsmann und sein Werden. B ., 1939 .
4
Cloché P. Démosthène et la fin de la démocratie athénienne. P., 1957.
5
Luccioni J. Démosthène et le panhellénisme. P., 1961 .
6
Adams C.D . Demosthenes and his Influence. N.Y ., 1963 .
7
Montgomery H. The Way to Chaeronea: Foreign Policy, Decision-Making and Political
Influence in Demosthenes’ Speeches. Bergen, 1983 .
8
Hansen M.H. Die athenische Demokratie im Zeitalter des Demosthenes: Struktur, Prinzip-
ien und Selbstverständnis. B., 1995 . Ср.: Idem. The Athenian Assembly: In the Age of Demosthe-
nes. Oxf., 1987.
9
Carlier P. Démosthène. P., 1990 .
10
Sealey R. Demosthenes and his Time: A Study in Defeat. Oxf., 1993.
11
Mossé C. Démosthène ou les ambiquïtés de la politique. P., 1994 . Заметим здесь, что одна
работа К . Моссе о Демосфене публиковалась на русском языке: Моссе К. Демосфен как
тип афинского политика // ВДИ. 1 99 6 . No 2. С. 2 0 –25 .
12
Lehmann G.A. Demosthenes von Athen: Ein Leben für die Freiheit. Biographie. München,
2004.
527 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
П. Ханта1, И . Уортингтона2 (называем только те книги, с которыми
мы лично знакомились; наверняка есть и другие, нам неизвестные
или недоступные). Появлялись и коллективные труды о Демосфене3.
Завершим этот перечень (он и так уже немал, хотя мог бы быть
и расширен) и сделаем некоторые наблюдения, на которые он на-
водит. Во-первых, как видим, в создании современной историогра-
фической традиции о Демосфене приняли участие представители
практически всех основных национальных европейских школ ан-
тиковедения. Пожалуй, бросается в глаза преобладание фамилий
французских ученых, что, очевидно, и отражает реальную ситуацию.
Однако бок о бок с ними — ко ллеги из Германии, Великобритании,
Швеции (что интересно, в меньшей степени — из США). Среди них
встречаем несколько имен воистину первоклассных специалистов,
принадлежащих к элите мировой науки об античности (как Дреруп,
Йегер, Хансен, Моссе...).
Далее, в разных национальных историографиях отношение к Де-
мосфену было отнюдь не одинаковым, и это тоже заметно невоо-
руженным глазом. Французы писали о нашем герое, несомненно,
с наибольшей симпатией; близки к ним в этом плане представители
англосаксонского антиковедения. Во многом иная картина выри-
совывается при ознакомлении с работами большинства немецких
историков, занимавшихся фигурой неугомонного оратора; в них
о Демосфене подчас пишут просто-таки с какой-то брезгливостью.
Не всегда, конечно, — из всякого правила есть исключения; но мы
говорим сейчас о некоем общем векторе, действовавшем, во всяком
случае, примерно до середины XX в . О причинах подобного положе-
ния вещей можно было бы долго говорить, но не хочется отклонять-
ся слишком далеко в сторону от основной нити изложения. Если же
охарактеризовать ситуацию буквально парой слов4, то можно оста-
новиться на следующих основных моментах.
На протяжении XIX — начала XX в . в Германии происходило
чрезвычайно интенсивное развитие комплексной научной дисципли-
ны классического антиковедения (classische Altertumswissenschaft)5.
В этой сфере тогда безоговорочно лидирующие позиции занимали
и весьма долго удерживали именно немецкие ученые. Удивляться
этому не приходится, если учитывать, какую роль тогда играла ан-
1
Hunt P. War, Peace, and Alliance in Demosthenes’ Athens. Cambridge, 2010 .
2
Worthington I. Demosthenes of Athens and the Fall of Classical Greece. Oxf., 2013 .
3
Например: Demosthenes: Statesman and Orator / Ed. by I . Worthington. Oxf., 2000.
4
А подробнее см.: Суриков И.Е . Винкельман — Ницше — Гитлер...
5
О ее значении подробнее см .: Funke P. Alte Geschichte // Erste Begegnungen mit Ges-
chichte: Grundlagen historischen Lernens. Bd. 2 . München, 1999 . S . 731–740.
528 Часть IV. На пороге нового мира
тичность в жизни немцев. Увлечение ею получило широчайшее рас-
пространение1 и, главное, воспринималось как престижное.
А в политическом отношении та же эпоха была, как прекрасно
известно, временем создания единого германского государства, мы-
слившегося как могучая, крайне милитаризованная империя. При-
чем преодоление раздробленности свершалось «железом и кровью»,
путем минимально демократическим; и в результате за спиной едва
ли не каждого немецкого антиковеда в той или иной степени маячил
призрак «железного канцлера» Бисмарка2.
В результате именно в XIX в . в связи с проблематикой, о которой
идет речь, наметились новые, необычные и крайне специфичные яв-
ления. Что представителей немецкой интеллектуальной элиты более
всего интересовало в античности, чему в ней они особенно симпати-
зировали? Иными словами, что являлось наиболее актуальным для
них в предпринятой ими, начиная с Винкельмана, рецепции антично-
го наследия?
На предыдущих этапах этой рецепции в Европе (начиная с ита-
льянского Возрождения) воспринимались и усваивались либо вещи
политически нейтральные (будь то римское частное право или систе-
ма мифологических образов и сюжетов), либо мотивы, ярко говорив-
шие о свободолюбии древних (имелось в виду свободолюбие в обо-
их своих смыслах, неприятие как подчинения внешним врагам, так
и подчинения разного рода «тиранам»). Воспевались и «ставились на
пьедестал» такие фигуры, как Брут, Спартак, братья Гракхи, братья
Горации, Цицерон и т . п. Все это очень четко прослеживается хотя
бы по европейскому искусству XV–XVIII вв. до н . э . Демосфен, бес-
спорно, был тоже в числе подобных «знаковых фигур».
Ярким контрастом выступает позиция, занятая немецкими интел-
лектуалами в XIX в . Если в этом столетии, скажем, во французской
традиции Цицерон (римский «визави» Демосфена) — по-прежнему
1
Вполне закономерно, что и автор сенсационного открытия Трои, Шлиман, был вы -
ходцем из Германии. Фигура Шлимана вообще в высшей степени характерна для оценки
роли пресловутой «любви к античности» у немцев тех лет. Коммерсант по профессии, не
получивший даже законченного среднего образования, не имевший ровно никакого отно-
шения к истории — а между тем с детства грезивший мечтой о городе, воспетом Гомером.
И это было не отклонение, а норма в немецких государствах XIX в . Фрейдом описан случай
человека (тоже, естественно, не историка), который настолько зачитывался греческими
мифами, что в официальных резолюциях вместо слова “Angenommen” («принято») оши -
бочно читал “Agamemnon” (Фрейд З. Введение в психоанализ: Лекции. СПб., 1997. С. 3 1).
2
Заметим, что многие крупные немецкие антиковеды были и в принципе не чужды
политике. Моммзен, например, просто принимал в ней активное участие. О Дройзене,
Виламовице и ряде других такого напрямую сказать нельзя, но тем не менее нескрывае-
мый интерес к политической жизни своего времени они проявляли, индифферентизмом
отнюдь не отличались.
529 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
один из главных героев, «идеалов» (не случайно ему посвящен один
из важнейших трудов выдающегося французского антиковеда того
времени Г . Буассье1), то в Германии мы обнаруживаем принципи-
ально иную ситуацию. Величайший немецкий антиковед Т. Моммзен
(единственный историк, получивший Нобелевскую премию) отно-
сится к тому же Цицерону с плохо скрываемым презрением. Его иде-
ал — отнюдь не республиканец Цицерон, а диктатор Юлий Цезарь,
«отец» римской монархии2.
В целом из древнегреческих полисов максимальным уважени-
ем немецких антиковедов пользовалась, разумеется, суровая Спар-
та. Если, скажем, для английских историков того же XIX столетия
(представленных, в частности, такой «звездой первой величины»,
как Дж. Грот) Спарта — некое непонятное и ненавистное явление,
а идеалом выступают демократические Афины3, то для их коллег из
Германии все в точности наоборот. Афинский полис времен Демос-
фена — всего лишь «республика адвокатов» (мы уже упоминали эту
характеристику, данную Дрерупом).
Абсолютно показательно отношение немецких ученых XIX в.
к греко-македонскому противостоянию, протагонистами которо-
го воспринимались Демосфен и Филипп II . Если в англосаксонской
и французской историографических традициях в качестве «по-
ложительного героя» этого конфликта, как правило, однозначно
воспринимался Демосфен, то у антиковедов Германии и в данном
1
В русском переводе см.: Буассье Г. Собрание сочинений. Т. 1 . Цицерон и его друзья:
Очерк о римском обществе времен Цезаря. СПб., 1993 . Во французской историографии
подобный подход превалирует и по сей день. См. х от я бы: Грималь П. Цицерон. М ., 1991 .
2
Характерно, что эти симпатии к Цезарю вполне разделяет с Моммзеном его младший
современник — в идный итальянский антиковед Г. Ферреро (труды которого в начале XX в .
тоже были у нас довольно влиятельны). Ну как тут не вспомнить, что в Западной Европе
первой половины XX в . Италия была, наряду с Германией, вторым главным очагом тотали -
тарной идеологии? В «стране Ницше» и «стране Д’Аннунцио» даже историки мыслили во
многом конгениально . Приходит на ум даже, что Р . Михельс, несколько «преждевременно
родившийся» теоретик тоталитаризма, будучи немцем, нашел себе наилучший «приют»
в Италии.
3
Оригинальное издание труда Грота ныне, конечно, труднодоступно. К счастью, он
в дальнейшем неоднократно переиздавался. Мы, например, пользовались относительно
недавним изданием: Grote G. A History of Greece: From the Time of Solon to 403 B.C. / Con-
densed and ed. by J. M . M itchell and M .O.B . Caspari. With a new introduction by P . Cartledge. L .;
N.Y., 2001 (в издание внесены некоторые сокращения, но в нем вполне сохранен основной
«дух Грота» — банкира, политика и историка, яркого вига своего времени, предшествен-
ника «величайшего из вигов» — Гладстона, который, кстати, тоже очень интересовался
античностью). Позиция Дж. Грота была для XIX в ., пожалуй, даже радикальной. Так, он
идеализировал даже охлократически настроенных политиков (как Клеон), а также раз-
рушавшее традиционные устои движение софистов. Ныне позитивное отношение к софи-
стам, которых-де «опорочил» Платон, кажется, становится преобладающим. См., напри-
мер, Gagarin M. Op. cit. P . 9 –36 .
530 Часть IV. На пороге нового мира
случае была особая позиция. Они безоговорочно стояли на стороне
Македонии и Филиппа II, которого были склонны идеализировать1.
Демосфен же оценивался ими в лучшем случае как романтик, всю
жизнь самоотверженно боровшийся за заведомо проигранное дело,
а в худшем случае — к ак прожженный, корыстолюбивый полити-
кан.
В немецкой науке об античности на протяжении XIX — первой
половины XX в . встречаем нескрываемый интерес к «сильным лично-
стям» — могучим воителям и правителям ярко выраженного автори-
тарного типа. О Филиппе II уже упоминалось; еще большее внимание
привлекал его знаменитый сын — Александр Македонский (о нем тем
более следует упомянуть, что этому великому завоевателю и «чело-
веку, изменившему мир», будет посвящено заключение к настоящей
части). Восторженную характеристику дает Александру Дройзен
в своей эпохальной «Истории эллинизма», во многом не утратившей
значение и по сей день. Тот же Дройзен едва ли не первым в мире
пристально занялся историей преемников Александра — диадохов,
их борьбы между собой. Соответствующие части его труда написа-
ны просто-таки вдохновенно и читаются как увлекательный роман.
В высшей степени живо, эмоционально изображены автором запо-
минающиеся фигуры участников войн диадохов — л юдей подчерк-
нуто пассионарных и одаренных, но при этом жестоких, циничных
и совершенно беспринципных2.
Продуктом отмеченного интереса к «сильным личностям» стал
и тот факт, что антиковеды Германии первыми детально описали
деятельность древнегреческих тиранов3. Также характерно разли-
чие акцентировки при оценке деятельности Перикла. Этого послед-
него со знаком безусловного позитива, с нескрываемой симпатией
воспринимали представители самых различных идеологий; но если
1
См. хо т я бы: Белох Ю. 20 0 9 . Греческая история: В 2 т . 3 -е изд. Т . 2: Кончая Аристоте-
лем и завоеванием Азии. М., 2009 . С . 33 4 слл . (приводим просто как характерный образчик
общепринятой в Германии в XIX — на ча л е XX в. т оч к и зрения).
2
Так получилось, что автор этих строк вначале прочел трехтомник Дройзена, а уже
потом — из в е с т ную книгу: Шофман А.С. Распад империи Александра Македонского.
Казань, 1984 . Эту книгу нам немало хвалили представители историографической школы,
основанной покойным казанским антиковедом; и мы, в принципе, согласны с тем, что она
читается увлекательно и должна быть признанной, пожалуй, лучшим из его трудов. Тем не
менее на фоне «доброго старого Дройзена» Шофман смотрится явно бледнее.
3
Начиная с труда: Plass H.G. Die Tyrannis in ihren beiden Perioden bei den alten Griech-
en. Bremen, 1852 . Наиболее полную форму тенденция, о которой здесь идет речь, обрела
в известнейшем исследовании: Berve H. Die Tyrannis bei den Griechen. München, 1967. Хотя
эта книга была написана уже после Второй мировой войны, но Г . Берве сформировался
как ученый в первой половине XX в . и фактически до конца жизни разделял ценности,
усвоенные в молодости.
531 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
приверженцы либеральной демократии в большинстве европейских
стран видели в нем одного из «отцов-основателей» этой политиче-
ской системы, то многие немецкие историки (даже еще до возникно-
вения фашизма) подчеркивали, что Перикл был идеальным вождем
(Führer)1 народа, выразителем «нордического» духа.
Разумеется, особенности, о которых мы говорим, в значительной
степени порождались объективной политической ситуацией в Герма-
нии. Повторим: на протяжении XIX в . ка к раз шел процесс объедине-
ния немецких земель в единое государство. Процесс этот, в конечном
счете возглавленный Пруссией, пробивал себе дорогу отнюдь не лег-
ко: мелкие германские княжества держались за свою независимость.
Не удивительно, что возникала иллюзия полной аналогии с собы-
тиями в Греции IV в . до н. э ., с пестрым миром борющихся между
собой греческих полисов и Македонией в качестве объединительни-
цы. В подобной системе взглядов Пруссия прочно ассоциировалась
с Македонией, а ее крупные государственные деятели — Вильгельм I
и особенно Бисмарк — с Филиппом II2.
Впрочем, думается, дело все же не только в политической конъ-
юнктуре (к тому же здесь еще неясно, что являлось причиной,
а что следствием; ясно, во всяком случае, что в хронологическом
и этиологическом плане «немецкое Возрождение» — оно шло еще
с XVIII в. — стало идейным стимулом к объединению страны, а не
наоборот). Укажем хотя бы на такой нюанс, который вряд ли можно
считать политически обусловленным, как нотки подспудного анти-
семитизма в работах многих тогдашних антиковедов Германии. При
этом отнюдь не только у тех из них, которые стояли на позициях ре-
троградного консерватизма, но и у историков, в прочих отношениях
мысливших вполне либерально (Ю. Белох, Р. П ёльман и др.) .
1
См. х о тя бы: Ranke L. von . Perikles: Die Blütezeit Athens. B ., 1942. S . 1 3 4 (весьма пока -
зательно уже то, что эта книга великого немецкого историка XIX в. была переиздана при
Гитлере, во время Второй мировой войны). К оценке очерченной здесь тенденции в изобра-
жении Перикла ср.: Will W. Perikles. Reinbek, 1995 . S . 7 ff.; Idem. Thukydides und Perikles:
Der Historiker und sein Held. Bonn, 2003 . S . 2 45 ff.; Суриков И.Е. Сумерки «олимпийца»:
о «развенчании» Перикла в одной недавней книге // SH. T . 5 . М ., 2005 . С. 171–179; АГ-2 .
С. 2 6 1 –262. В целом по вопросу см. т акже: Туманс Х. Перикл на все времена // Вестник
РГГУ. 2 0 1 0 . No 10 (53). С 117–154: Tumans H. Pericles Forever (Short Version) // HD. P. 5 0 –58 .
2
Ассоциация «Македония — Пруссия» подкреплялась и рядом совпадений в конкрет-
ных деталях. Пруссия была периферийным германским государством, лежавшим далеко
на востоке от древнейших очагов немецкой цивилизации, и относительно поздно стала
«сильным игроком» на политической арене; частью общественного мнения она могла даже
восприниматься как не вполне органичная часть Германии (тем более что располагалась не
на исконно немецких, а на захваченных славянских землях). Во многом то же самое можно
сказать об отношении Македонии к Греции в IV в . до н . э . См. об этой параллели: Hatzo-
poulos M.B . Perception of the Self and the Other: The Case of Macedonia // Ancient Macedo-
nia VII: Macedonia from the Iron Age to the Death of Philip II . Thessaloniki, 2007. P . 6 4 f.
532 Часть IV. На пороге нового мира
Одним из сюжетов, привлекавших наибольшее внимание не-
мецких исследователей античности в XIX в ., являлась проблема
дорийцев. Благодаря классическому четырехтомному труду К .-
О. Мюллера “Die Dorier” этот субэтнос древнегреческого народа
(представленный, разумеется, в первую очередь спартанцами) стал
восприниматься как самая этнически «чистая», самая, так сказать,
«нордическая» его часть, сохранившая незыблемыми индоевропей-
ские (арийские) традиции, среди каковых, разумеется, — предельно
строгое воспитание, ликвидация неполноценных младенцев и т . п.
Одним словом, все сказанное позволяет уверенно говорить о том,
что определенный элемент авторитарных воззрений в антиковеде-
нии Германии долгое время присутствовал. И ясно, что Демосфен
в подобных условиях просто не мог оказаться в числе излюбленных
героев.
Возвращаясь к общей характеристике исследовательской литера-
туры о Демосфене, отметим еще: в перечисленных выше монографи-
ческих трудах его деятельность рассматривается в разных аспектах,
но все-таки, пожалуй, больше внимания уделяется ему не как орато-
ру, а как политику. Кроме того, эта деятельность почти всегда анали-
зируется в контексте политической истории современных ему Афин.
Собственно, «Демосфен» и «Афины эпохи Демосфена» — темы пра-
ктически неотрывные друг от друга.
Что же касается статей о том же историческом персонаже, то вот
в них как раз и ораторское мастерство Демосфена находит должное
освещение. Мы отнюдь не намерены перечислять все те сотни ста-
тей о нем, которые выходили в разное время, а просто в порядке не-
кой иллюстрации укажем на несколько характерных примеров. Нам,
в частности, бросилось в глаза, насколько часто ученые обращают-
ся к речи XXI «Против Мидия»1, которая действительно интересна
в целом ряде отношений (о некоторых нюансах и даже загадках, свя-
занных с ней, еще будет сказано ниже, когда будет рассказываться
о жизни героя данной главы). Рассматриваются также речи, произ-
несенные Демосфеном в ходе борьбы за свое наследство2, речи, напи-
1
Cohen D. Demosthenes’ Against Meidias...; Rowe G.O. The Many Facets of Hybris in
Demosthenes’ Against Meidias // AJPh. 1993. Vol. 114. No 3. P. 397–406; OberJ. Power and
Oratory in Democratic Athens: Demosthenes 21, Against Meidias // Persuasion: Greek Rhetoric
in Action. L .; N.Y., 1994 . P . 85 –108; Wilson P.J . Demosthenes 21 (Against Meidias): Democratic
Abuse // Ancient Greek Democracy: Readings and Sources. Oxf., 2004 . P . 2 1 1 –231.
2
MacDowell D.M. The Authenticity of Demosthenes 29 (Against Aphobos III) as a Source
of Information about Athenian Law // Symposion 1985 . Vorträge zur griechischen und hellenis-
tischen Rechtsgeschichte. Köln, 1989 . S . 2 5 3 –262 .
533 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
санные им в качестве логографа1, политические речи2. Затрагивался
такой вопрос, как влияние театра на красноречие нашего героя3.
Речь пока шла о зарубежной историографии; что же касается оте-
чественной, она и на сей раз (как и во многих других случаях) мало
чем может нас порадовать. Имеется биографическая книжка о нем,
принадлежащая перу такого видного специалиста, как С. А . Жебе-
лев, но она вышла почти сто лет назад, да к тому же носит всецело
популярный характер4. Писала у нас о Демосфене Л . П . Маринович,
посвятив статью уже упоминавшейся его речи «Против Мидия»5; ав-
тор этих строк в специальной работе6 разбирал некоторые аспекты
родственных связей великого афинского оратора.
* * *
Демосфен, сын Демосфена, из Пеании (таково было его пол-
ное официальное гражданское имя, включавшее патронимик и на-
звание дема, к которому он был приписан) родился в 384 г . до н . э .
Происходил он из незнатной, но весьма состоятельной семьи: его
отец (и тезка) был владельцем достаточно крупного оружейного
«бизнеса»7.
1
Morford M.P .O. Ethopoiia and Character-Assassination in the Conon of Demosthenes //
Mnemosyne. 1 9 6 6 . Vol. 19 . Fasc. 3 . P . 2 4 1–248; Mossé C. Le Contre Spoudias de Démosthène et
les doits économiques des femmes d’Athènes au IVème siècle // Symposion 1985 . Vorträge zur
griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1989 . S . 2 1 5–219; Wolff H.J. Demosthe-
nes as Advocate: The Functions and Methods of Legal Consultants in Classical Athens // ORAO.
P. 9 1 –114.
2
Mazon P. De la procédure suivi par Démosthène dans l’affaire de l’ambassade // Mélanges
Gustave Glotz. T. 2 . P ., 1932 . P . 56 5 –573; Frazier F. À propos de la disposition du Sur l’am-
bassade infidèle: Stratégie rhétorique et analyse politique chez Démosthène // REG. 1 9 94 . Vol.
107. P . 4 1 4 –439; Yunis H. Politics as Literature: Demosthenes and the Burden of the Athenian
Past // ORAO. P. 372–390 . О Демосфене как ораторе с точки зрения современного литера-
туроведения см . т а кже: Edwards M. Demosthenes // NNNAGL. P. 34 3 –348; Bakker M.P . de.
Demosthenes // Space in Ancient Greek Literature: Studies in Ancient Greek Narrative. Leiden;
Boston, 2012. P. 39 3 –412 .
3
Hernández Muñoz F.G. Op. cit.
4
Жебелев С.А. Демосфен. Берлин, 1922 . То же можно сказать об очень большой ста -
тье С . И . Радцига, включенной в однотомник избранных речей Демосфена, опубликован-
ный в 1954 г. Недавно эта статья была переиздана: Радциг С.И . Демосфен — оратор и по -
литический деятель // Демосфен. Речи: В 3 т . Т. 3 . М ., 1996 . С. 4 05 –484 . Кстати, во второй
том того же трехтомника вошла упоминавшаяся выше ценная (и тоже немаленькая) статья
Л. М. Глускиной, но в ней Демосфен фигурирует только как источник, а не как политиче -
ский деятель.
5
Маринович Л.П. Мидий и его друзья, или Демосфен против плутократов // ВДИ.
1998. No 2. С . 19 –31 . См. т акже главу о Демосфене в ее книге: Маринович Л.П. Античная
и современная демократия: новые подходы. М ., 2001. С. 70 слл .
6
Суриков И.Е. Кое-что о родственниках...
7
О состоянии Демосфена-отца см.: Андреев В.Н. Структура частного богатства
в Афинах V–IV вв. до н. э. // ВДИ. 1981. No 3. С. 27 сл.
534 Часть IV. На пороге нового мира
Если сделать небольшой экскурс в просопографию семьи Де-
мосфена и его родни по отцовской линии, то можно ответить, что
это было обширное и довольно хорошо известное из источников
семейство (точнее, группа семейств), различные ветви которого
в классическую эпоху числились в нескольких аттических демах.
Одной из характернейших черт ономастики, свойственной данно-
му объединению родственников, являлось настойчивое, — мож-
но сказать, прямо-таки навязчивое — употребление в именах его
членов корневой морфемы . Эта черта вообще характерна для
формирования специфических семейных комплексов имен у ан-
тичных греков1, но в данном случае она предстает как-то уж особо
выпукло. В семье Демосфена (имеем в виду здесь семью в широком
смысле) мы встречаем имена Демосфен, Демохар, Демон, Демо-
фонт, Демомел и др.
Не исключаем даже, что имена такого рода давались в семье со-
вершенно сознательно, по политическим мотивам; таким образом ее
члены стремились подчеркнуть перед согражданами свой принци-
пиальный демократизм. Тезис об идеологической мотивированно-
сти афинского имянаречения классической эпохи в отечественном
антиковедении активно отстаивает С. Г . Карпюк2. Мы, признаться,
далеко не во всем с ним согласны, и данный тезис, проведенный
в максимально общей форме, вызывает у нас некоторый скептицизм.
Нам представляется, что в большинстве случаев (во всяком случае,
применительно к семьям аристократов) имели место механизмы ино-
го характера, а именно — направленные на стабильное сохранение,
континуитет семейного ономастического фонда, а также на отраже-
ние в нем матримониальных и ксенических связей. Но вот если гово-
рить конкретно о семье, к которой принадлежал Демосфен, — вот
тут, вполне возможно, точка зрения С . Г. Карпюка верна, и корень
действительно маркирует демонстративную приверженность
демократии. Тем более что семья эта, напомним, к аристократии не
принадлежала и вряд ли разделяла ее ценности.
Мать Демосфена звали Клеобулой (Ps.-Plut. Vitae X or. 844a),
и вот в связи с ее происхождением существует серьезная проблема,
традиционно вызывавшая особенный интерес в отечественной на-
уке — в связи с тем, что через эту женщину постулировались род-
ственные связи великого афинянина с Северным Причерноморьем,
с Боспорским государством и чуть ли не с миром скифов.
1
Суриков И.Е . Новые наблюдения в связи с ономастико-просопографическим мате -
риалом афинских остраконов // ВЭ. Вып. 3 . М ., 2009 . С. 10 2 –127
2
Карпюк С.Г . Общество, политика и идеология классических Афин.
М., 2003 .
С. 198 слл.
535 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
Приведем в данной связи (с некоторым необходимым коммен-
тарием в примечаниях) то свидетельство, которое обычно в первую
очередь и фигурирует в таком случае. Это, конечно, известный пас-
саж из речи Эсхина против Ктесифонта (а фактически — против Де-
мосфена), произнесенной в нашумевшем процессе о венке, имевшем
место в 330 г . до н. э. (Aeschin. III . 171–172).
«Был Гилон из керамийцев1. Он, предав врагам (
)2
Нимфей в Понте — тогда наш город владел этим местом (
)3, —
оказался изгнанником/беглецом4 (
) из полиса из-за
исангелии5: он не предстал (
) перед судом, и его приго-
ворили к смерти. И он прибывает в Боспор6, и там получает от тира-
1
То есть из числа членов афинского дема Керамик, принадлежавшего к городской
триттии филы Акамантиды.
2
Сложен уже сам по себе вопрос, кто здесь имеется в виду под «врагами» (да еще
с определенным артиклем). На момент описываемого эпизода шла Пелопоннесская вой-
на, так что наиболее естественно предполагать во «врагах» спартанцев и их союзников .
Собственно, именно так и видел ситуацию С . А . Жебелев (Жебелев С.А . Северное Причер-
номорье: Исследования и статьи по истории Северного Причерноморья античной эпохи .
М.; Л., 1953 . С. 6 4–65), но он со своим мнением остался практически в одиночестве. В даль-
нейшем безоговорочно восторжествовала точка зрения, согласно которой речь должна
идти о Пантикапее, что, однако, ставит ряд неразрешимых проблем. Ведь
— эт о,
по определению, те и только те, с кем ведется
. Стало быть, нужно бы показать,
что в то время Пантикапей находился в состоянии войны с Афинами или, как минимум,
состоял в союзе со Спартой.
3
Термин
достаточно расплывчат, но нередко имеет импликации укрепленного
места, небольшой крепости.
4
Греческая лексема
совершенно недифференцированно обозначает как из -
гнанника (человека, удаленного из полиса приговором суда или решением властей), так
и беглеца (человека, удалившегося из полиса добровольно, — на пример, из каких -либо
опасений). Подобная недифференцированность вообще характерна для древнегреческой
юридической лексики, что связано с особенностями правосознания и правовой культуры
эллинов.
5
Исангелия — в Афинах тип судебного процесса, применявшийся в случае особо
серьезных преступлений (обычно политических). О нем см: Hansen M.H. Eisangelia...;
Rhodes P.J .
in Athens // JHS. 1979. Vol. 99. P. 103 ff.; CarawanE.M. Eisangelia
and Euthuna: The Trials of Miltiades, Themistocles, and Cimon // GRBS 1987. Vol. 2 8 . No 2 .
P. 1 67 ff .; Bearzot C. Anomalie procedurali ed elusione del “nomos” nei processi per alto trad-
imento: “eisanghelia” e “asebeia” // CISA. 1 9 96 . Vol. 22 . P. 71 ss.; Кудрявцева Т.В. Народный
суд... С . 270 слл .
6
Считаем более уместным переводить
«в Боспор», а не «на Боспор»,
поскольку вероятнее, что здесь имеется в виду не регион, а государство. Не исключаем,
что у Эсхина здесь допущен анахронизм. Во всяком случае, речь явно идет о дворе пан -
тикапейских тиранов. Кстати, ни на чем не основано часто встречающееся в литературе
допущение, что Гилон после «нимфейского дела» вернулся в Афины, а только потом уехал
обратно в Северное Причерноморье. Оно опирается только на не очень точный перевод
источника. В действительности у Эсхина, как видим, не сказано, что Гилон бежал из Афин,
а сказано, что он «оказался
» после своего проступка. Согласно афинскому орато-
ру, события развиваются следующим образом. «Предав» Нимфей, Гилон тем самым попал
в статус беглеца. Очевидно, сразу же после того, как весть дошла до Афин, там была воз -
536 Часть IV. На пороге нового мира
нов дар — так называемые Кепы1, и берет в жены женщину, клянусь
Зевсом, богатую и принесшую с собой [в приданое] много золота,
но скифянку родом. От нее у него родятся две дочери, которых он,
послав (
) сюда2 с большим количеством денег, выдал за -
муж: одну — неважно за кого (не хочу стать ненавистным многим),
другую же взял в жены, презрев законы полиса, Демосфен-пеани-
ец; от нее-то у вас и родился сутяга и сикофант Демосфен. Итак, он,
может быть, уже из-за своего деда является врагом полиса: ведь вы
приговорили его предков (sic!) к смерти. А по линии матери-скифян-
ки он — варвар, говорящий по-гречески. Потому и подлость у него
такая, какая здешним людям не свойственна».
Об эпизоде с Гилоном и Нимфеем существуют и другие сообще-
ния источников. Все они — поздние, а самое главное, следует под-
черкнуть, заключается в том, что ни одно из них не имеет независи-
мой ценности по сравнению с рассказом Эсхина. Иными словами,
авторы последующих эпох опираются исключительно на него, а если
и говорят что-то новое, то не потому, что они имели доступ к некой
неизвестной Эсхину информации, а просто предлагают собственные
умозрительные соображения (см. Schol. Aeschin. I II. 171–172; Liban.
Hypoth. Demosth. 2; Suid. s . v .
). У автора словаря «Суда» вообще
разгулялась фантазия, и просто курьеза ради мы приведем цитату из
него:
«Гилон: он, обвиняясь в предательстве Нимфея, места в Понте,
бежал (
)3. Придя же в Скифию, женился. Имея же двух доче-
рей, послал их на родину; одну из них взял в жены Филохар, а дру-
гую — Клеобул». В основе изложения у византийского лексикографа
лежит тот же рассказ Эсхина, но уже искаженный до степени полной
путаницы. Имя матери Демосфена Клеобулы каким-то образом пе-
буждена против Гилона исангелия, и тот прекрасно понимал, что это для него значит . В по-
следний период Пелопоннесской войны, страсти в «городе Паллады» были накалены nec
plus ultra (достаточно вспомнить судьбу Алкивиада или процесс стратегов, победивших
при Аргинусах), и если Гилон имел голову на плечах (а ничто не свидетельствует о том,
что он ее не имел), он ни за что не отправился бы на родину, где его заведомо не ждало
ничего иного, кроме смертного приговора. Он, таким образом, вероятно, прямо из Ним-
фея отправляется «в Боспор», то есть в Пантикапей (получается, что Эсхин не относит
к «Боспору» Нимфей, что вполне естественно, поскольку на момент описываемого эпизо -
да Афины, несомненно, еще не признали официально утрату своего форпоста), и уже там
развертываются дальнейшие события.
1
Ровно ни из чего не следует, что Гилон был назначен наместником Кеп — т оже точка
зрения, весьма популярная в историографии. Уж скорее припоминаются иные аналогии —
раздаривание персидскими царями городов своей державы знатным беглецам-эллинам.
2
Иными словами, по Эсхину получается, что сам Гилон так и остался на Боспоре,
в Афины больше не вернулся.
3
В связи со словом
, которое может означать как «бежал», так и «был изгнанным»,
см. наши вышеприведенные комментарии к существительному
.
537 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
решло в мужской род и превратилось в имя ее мужа (последним на
самом деле был, естественно, Демосфен-старший). А вместо «Фило-
хар» должно было бы быть «Демохар». На подобном фоне уже не
удивительно, что в «Суде» регионом, где Гилон нашел прибежище,
оказывается вместо Боспора некая абстрактная «Скифия».
А с другой стороны, такой ответственный автор, как Плутарх,
тоже не зная никаких иных данных по «делу Гилона», кроме эсхи-
новского выпада, не слишком-то доверяет этому последнему: «Что
касается утверждения оратора Эсхина, будто мать Демосфена была
дочерью некоего Гилона, обвиненного в измене и потому бежавше-
го из Афин (
), и женщины-
варварки, — м ы не можем установить, говорит ли он правду, или кле-
вещет (
)» (Plut. Demosth. 4). Пожалуй,
этому здоровому скептицизму не помешало бы поучиться у херо-
нейца и современным исследователям (чего, однако, не происходит).
Как бы то ни было, рассматривая гипотетические похождения Гило-
на в Северном Причерноморье, следует отдавать себе отчет: всерьез
считаться, повторим, можно только с одним текстом — с инвективой
Эсхина. Все остальное — е е пересказы плюс априорные домыслы.
И эсхиновский отрывок неоднократно привлекался в исследова-
тельской литературе1 для аргументации рассуждений о хронологии
и историческом контексте падения Нимфея, о статусе Гилона в этом
городе, а впоследствии — в Кепах и т . д. Предлагались самые различ-
ные реконструкции событий — от экзотических и даже курьезных2
до стройных и хорошо продуманных3. Но у всех этих реконструкций
была одна общая черта: кем бы ни признавали Гилона, как бы ни ха-
рактеризовали его действия, что бы о нем ни писали — при этом пра-
ктически всегда исходили из принципиального доверия к выше ци-
тированным словам Эсхина, из того, что этот пассаж нужно только
1
Эта литература указана в нашей статье: Суриков И.Е. Кое-что о родственниках...
Поэтому не видим смысла повторять здесь этот перечень.
2
Иначе, как курьезным, не можем назвать, например, желание М . В . Агбунова видеть
в Нимфее, упоминаемом Эсхином, не боспорский Нимфей, а некий иной, расположенный
в южном Понте (Агбунов М.В. Античная лоция Черного моря. М ., 1987. С. 1 05 сл .) . Если
это так, то с какой бы стати боспорским тиранам было награждать Гилона?
3
Так, весьма красивую картину рисует Д. Браунд: в конце V в . до н . э . Кепы являлись
форпостом Боспора в его наступлении на таманские земли. Для роли начальника этого
пункта Сатиру I практически идеально подходил Гилон — о пы т н ый командир, прошед-
ший «огонь и воду» Пелопоннесской войны, к тому же заведомо лояльный, поскольку ему,
осужденному в Афинах на смерть, отступать было некуда. Именно этими соображения-
ми объясняется щедрая награда Сатира Гилону, а не его постулируемой изменой. См.:
Braund D. The Sindians of the Taman Peninsula c . 4 0 0 BC: Polyaenus’ Tirgitao, Numismatics and
Demosthenes’ Grandfather // Греки и варвары на Боспоре Киммерийском VII–I вв . до н . э .
СПб., 2006 . С . 2 5.
538 Часть IV. На пороге нового мира
правильно интерпретировать1 (а уж какая интерпретация является
правильной — тут, как говорится, каждый выбирал для себя).
В свое время автор этих строк тоже не избежал аналогичного
соб лазна и отдал дань такого рода реконструкциям2. Однако ныне
для нас совершенно ясно, что целый ряд особенностей свидетельст-
ва Эсхина мешает относиться к нему как к мало-мальски адекватно
описывающему ситуацию. Чем внимательнее вчитываться в интере-
сующий нас отрывок, чем более тщательно учитывать обстановку,
в которой эсхиновская речь была написана и произнесена (а это,
напомним, афинская гелиея и один из самых скандальных политиче-
ских судебных процессов, имевший место в 330 г. до н. э .), тем яснее
становится — перед нами свидетельство весьма уязвимое, проблема-
тичное, содержащее противоречия, как внутренние, так и выявляю-
щиеся при сравнении данных Эсхина с внешним, независимым источ-
никовым материалом.
В частности, эти данные находятся в полном диссонансе с другим,
более ранним сообщением о Гилоне, которое принадлежит самому
Демосфену. Этот последний, надо полагать, знал дела своих пред-
ков и родственников лучше, чем кто-либо иной. При этом, заметим,
Демосфен упоминает о своем деде задолго до инвективы Эсхина, вне
всякой связи с ней (естественно, в тот момент он не догадывался,
что такая инвектива когда-либо последует). Иными словами, перед
нами — свидетельство, во-первых, совершенно независимое, во-вто-
рых, вряд ли искажающее факты. Ведь оно было представлено в ходе
процесса о наследстве, причитавшемся Демосфену, и в интересах мо-
лодого оратора было изложить достоверные факты.
В 364 г. до н . э . (за 34 года до «дела о венке»!) достигший совер-
шеннолетия Демосфен судился со своими родственниками-опекуна-
ми, то ли расхитившими, то ли растратившими вверенное им имуще-
ство. Против одного из этих опекунов, Афоба, направлены несколь-
ко демосфеновских речей; в одной из них и фигурирует Гилон.
«Он (Афоб) сказал, что мой дед был должником государственной
казны (
), и поэтому отец не велел сдавать хозяйство
в аренду, чтобы оно не подверглось опасности... А что дед, оставаясь
1
Пожалуй, более или менее критичны лишь С . А . Жебелев и Д. Браунд (в некоторых
своих работах: Braund D. The Bosporan Kings and Classical Athens: Imagined Breaches in a
Cordial Relationship (Aisch. 3 . 171–172; [Dem.] 34 . 3 6) // The Cauldron of Ariantas: Studies Pre-
sented to A. N. Ščeglov on the Occasion of his 70th
Birthday. Aarhus, 2003 . P. 1 9 8 ff.; Idem. Gylon,
Athens and the Bosporus // Боспорский феномен. Население, языки, контакты . Материалы
международной научной конференции. СПб., 2011. С. 7 –11), но и они недостаточно после -
довательны в этой своей позиции.
2
Суриков И.Е. Историко-географические проблемы понтийской экспедиции Перик-
ла // ВДИ. 1999. No 2. С. 107 сл.
539 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
должником, скончался, он не представил никакого свидетельства...
Засвидетельствовано не то, что он должник (
), но что был долж-
ником (
)... Деньги были уплачены и долги полису у него были
погашены полностью... Демохар, женатый на сестре моей матери, на
дочери Гилона, не скрывает свое состояние...» (Demosth. X XVIII. 1–3).
Прежде всего разберемся, о Гилоне ли идет речь в связи с задол-
женностью государству. У каждого человека есть два деда — по отцу
и по матери, и, например, Ф . В . Шелов-Коведяев (в пику всем прочим
исследователям) полагал, что дед Демосфена, упоминаемый в пер-
вых двух параграфах речи, не тождественен Гилону1. Но тогда с ка -
кой бы стати в третьем параграфе появился Гилон, прямо названный
по имени?
Итак, будем исходить из того, что дед Демосфена, упоминаемый
в самом начале речи против Афоба, и Гилон — одно и то же лицо2.
Это принципиально важно, поскольку получается, что Демосфен со -
общает совершенно иную информацию о Гилоне по сравнению с той,
которую находим у Эсхина. Согласно последнему, Гилон не предстал
перед судом по обвинению в измене, был заочно приговорен к смер-
ти и жил в качестве
в Боспорском государстве, в Кепах. При-
чем жил он там долго и, очевидно, вплоть до самой своей смерти; по
крайней мере, дочерей своих он только отправил с Боспора в Афины,
а сам с ними не приехал.
Демосфен же говорит о принципиально другом. По его данным,
Гилон являлся должником государства, но впоследствии погасил
свой долг (соответственно, обременение с его собственности было
снято). Должниками государства обычно становились те граждане,
на которых решением суда налагался крупный штраф, который вы-
платить сразу было им не под силу3.
Имея сообщения Демосфена и Эсхина, исследователи не раз пы -
тались как -то примирить, согласовать их друг с другом4. Но, на наш
1
Шелов-Коведяев Ф.В. История Боспора в VI–IV вв . до н . э . // Древнейшие государст-
ва на территории СССР . 1 9 8 4 год. М ., 1985 . С. 10 9 .
2
Дополнительные аргументы в пользу этого см .: Суриков И.Е. Кое-что о родственни-
ках... С. 3 9 9 –400.
3
Позже, в связи с делом Гарпала, Демосфен и сам оказался в категории государст-
венных должников. Он был приговорен к штрафу на фантастическую сумму 50 талантов,
которую выплатить заведомо не мог; поэтому его заключили в тюрьму, а он из нее бежал
(Plut. Demosth. 26; подробнее см . н иже). Такого рода колоссальные штрафы налагались
тогда, когда на самом деле хотели устранить подсудимого из политической жизни, по -
скольку он автоматически оказывался в состоянии пожизненной атимии . В случае с Гило-
ном, несомненно, сумма штрафа была более реальной, поскольку он смог-таки в конечном
счете выплатить долг.
4
Так, Д . П. Каллистов считал, что сам факт обвинения Гилона разногласий источни -
ков не вызывает; расхождения касаются только обстоятельств (Каллистов Д.П. Очерки
540 Часть IV. На пороге нового мира
взгляд, ни одна из подобных попыток не увенчалась существенным
успехом — по той простой причине, что два свидетельства согла-
совать никак невозможно. Одно из двух: либо Гилон был пригово-
рен к смерти, либо к штрафу. При этом никак нельзя считать, что
он вначале был «смертником», а потом перешел в «штрафники».
Так предполагает, например, О. Н . Мельников, но подобная гипо-
теза никак не вяжется с правовыми реалиями классических Афин.
Приговор гелиеи, как известно, был окончательным и пересмотру
не подлежал. В дальнейшем осужденного могли решением демоса
помиловать или амнистировать, но это именно и означало полную
отмену наказания, а не замену большего наказания меньшим.
по истории Северного Причерноморья античной эпохи . Л ., 1949 . С. 21 6). Это явным обра-
зом означает — з а тушевывать реально имеющие место противоречия. Далее, по мнению
Д. Б. Шелова, сдача Нимфея не рассматривалась в Афинах как государственная измена,
и потому Гилон был приговорен не к смертной казни, а к штрафу, но гражданские права
сохранил (Шелов Д.Б . Монетное дело Боспора VI–II вв . до н. э. М., 1956 . С. 37). По этому
поводу можно сказать, что создать из двух несогласных свидетельств некую искусствен-
ную комбинацию, в свою очередь не согласную ни с одним из этих свидетельств, — не оз -
начает примирить свидетельства. Ф . В . Шелов-Коведяев, как мы видели, идет на то, чтобы
необоснованно «растождествить» Гилона и деда Демосфена, оказавшегося должником,
или еще предполагает, что задолженность эта не была следствием штрафа. Тогда корни
пресловутой задолженности становятся совсем уже непонятными: что, Гилон брал у по -
лисной казны заем? Такого не практиковалось. Е. А. Молев выстраивает настоящую детек-
тивную историю о том, как Гилон после нимфейского дела вернулся в Афины, там против
него «официального государственного обвинения... в ыдвигаться не могло», но он тем не
менее «вернулся на Боспор, вероятнее всего, вследствие разорения своего хозяйства за
годы войны и частных обвинений в свой адрес в связи с долгами или по каким -либо другим
причинам личного характера» (Молев Е.А. Политическая история Боспора в VI–IV вв . до
н. э . Нижний Новгород, 1997. С . 6 4 –65). Красиво. Но непонятно, на чем основывается ре-
конструкция. Она, в сущности, представляет собой серию натяжек. У очень многих афи-
нян после Пелопоннесской войны хозяйство было разорено, и многие подпадали под част -
ные обвинения. По этой логике, они должны бы в массовом порядке отправляться из Афин
на Боспор или куда-нибудь еще. С. Ю . Сапрыкин признает факт сдачи Гилоном Нимфея,
но игнорирует прямое указание Эсхина на то, что афинянин был приговорен к смерти; он
пишет, что «после передачи Нимфея Сатиру I дед Демосфена по материнской линии мог
возвратиться в Афины, прожить там какое -то время, а затем вернуться на Боспор...» (Сап-
рыкин С.Ю . Боспорское царство: от тирании к эллинистической монархии // ВДИ. 2 0 0 3.
No 1 . С. 24). Столь произвольно выборочный подход к данным источника — чт о хотим, то
берем, чего не хотим, то отбрасываем, — вряд ли можно приветствовать. У О. Н. Мельнико-
ва получается, что Гилон вначале был приговорен к смертной казни, а затем в Афинах учли
обстоятельства, смягчающие его вину, и в результате приговор был пересмотрен, Гилон
из «предателя» превратился в «государственного должника» (Мельников О.Н. Нимфей,
скифский вождь Саммак и «измена Гилона» // Нумiзматика i фалеристика. 2 00 1 . No 3 .
С. 1 1). По поводу этой гипотезы см . в этом же абзаце основного текста, чуть ниже дан-
ной сноски . Обсуждать же «реконструкцию» В. А. Анохина, которая подразумевает сдачу
Нимфея Гилоном не кому иному, как фантастическим саммеотам (Анохин В.А. История
Боспора Киммерийского. Киев, 1999. С. 4 0 –42) нам даже и не хочется: есть вещи, не имею-
щие прямого отношения к науке, с которыми поэтому спорить бесполезно.
541 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
В историографии Северного Причерноморья в целом наблюда-
ется тенденция больше доверять сообщению Эсхина, нежели сооб-
щению Демосфена. Психологически это понятно: Демосфен в связи
с Гилоном ничего не говорит о Боспоре, а Эсхин говорит, иными сло -
вами, на ставке стоит наличие или отсутствие важного свидетельст-
ва, и ясно, что возникает подспудное желание данное свидетельство
сохранить, а не отказываться от него. Постоянно повторяющимся
рефреном из работы в работу звучит утверждение, что оратор не мог
полностью придумать весь эпизод «из головы». Действительно ли
не мог и действительно ли такие грубые выдумки не практиковались
в судебных речах? В предисловии к данной части уже демонстриро-
валось, что подобное утверждение никак не соответствует действи-
тельности. А сейчас остановимся еще на одном нюансе эсхиновского
пассажа, который тоже способен вызвать недоумение.
По Эсхину, женой Гилона стала боспорская скифянка, и именно
она родила ему двух дочерей, которых он затем отправил в Афины
и выдал за чистокровных граждан этого государства. Ситуация ри-
суется заведомо невозможная, поскольку афинские законы подоб-
ные браки категорически запрещали, начиная с 451/450 г. до н . э . (из-
вестный закон Перикла о гражданстве). Эсхин это сознает и посему
добавляет, что отец Демосфена взял в жены дочь Гилона, «презрев
законы». Однако поверить, что было совершено столь демонстра-
тивное преступление (и даже два преступления, поскольку на дру-
гой дочери Гилона женился Демохар — также афинянин и, похоже,
сородич Демосфена-старшего), совершенно невозможно. В условиях
афинского полиса никак нельзя было «провернуть» подобные браки
кулуарно, без огласки. Об этом немедленно стало бы известно согра-
жданам. Демосфену-старшему подобный оборот ничем не грозил;
просто его женитьба на «нечистой родом» Клеобуле считалась бы не
законным браком, а простым сожительством. Но вот сын его в та-
ком случае не получил бы гражданского статуса. За этим в Афинах
следили весьма строго: попытки вписать в списки граждан ребенка,
не имеющего на это права, карались очень суровыми наказаниями.
Чрезвычайно странно (чтобы не сказать — невозможно), что лишь на
54-м году жизни Демосфена, когда он уже занимал прочное место на
самых верхах полисной элиты, Эсхин вдруг «открыл» этот факт его
биографии.
Или, если он и раньше о нем знал, то почему же молчал, хотя ему
уже представлялись блестящие возможности нанести этот сокруши-
тельный удар по своему противнику? Ведь процесс о венке был вто-
рым «раундом» знаменитого судебного поединка между Эсхином
и Демосфеном, а первым являлся процесс о преступном посольстве,
542 Часть IV. На пороге нового мира
происходивший на 13 лет раньше, в 343 г. до н. э . Разоблачи Эсхин
уже тогда неправомерность присвоения Демосфеном гражданских
прав (если бы таковая неправомерность действительно имела ме-
сто!) — и последний был бы незамедлительно этих прав лишен, что
уничтожило бы его как политика.
Все названные обстоятельства не могли, конечно, не смущать
исследователей. В качестве возможного решения проблемы выдви-
галась (например, С. А. Жебелевым) версия, согласно которой меж-
ду Афинами и Боспором существовала эпигамия1; соответственно,
и брак Гилона со «скифянкой», и брак Демосфена-старшего с их до-
черью Клеобулой были вполне законными2.
Однако такие вещи не могут просто постулироваться, для этого
необходимы более чем веские основания. Институт эпигамии весьма
редок в греческом полисном мире. И меньше шансов, чем где-либо,
встретить его в Афинах. С середины V в . до н . э . демократическое
афинское государство было чрезвычайно озабочено «чистотой» сво-
его гражданского коллектива. Если в ряде других полисов Эллады
для получения статуса гражданина было необходимо только, что-
бы уроженцем данного полиса был отец, а на происхождение мате-
ри внимание не обращалось; если именно так было и в Афинах до
451/450 г . до н . э ., — то в названном году декретом, введенным по
инициативе Перикла (он уже упоминался выше)3, вводились новые
нормы: оба родителя потенциального гражданина должны были при-
надлежать к гражданской общине. Всем известно, как от этого зако-
1
Эпигамия (
) — договор между двумя полисами, устанавливавший закон-
ность брака гражданина одного из них с гражданкой другого и vice versa. См. х от я бы:
Латышев В. В. Очерк греческих древностей. Ч. 1: Государственные и военные древно-
сти. СПб., 1997. С . 23, 188, 190, 286 (кстати, в указателе греческих терминов к новому,
постсоветскому изданию этого ценнейшего труда В . В . Латышева есть нестыковки: не
всегда на странице, на которой встречается тот или иной термин, соответствует отсыл-
ка именно к той же самой странице в этом указателе, что, разумеется, снижает полез -
ность последнего).
2
Жебелев С.А. Северное Причерноморье... С. 1 9 2 .
3
Об этом декрете и его мотивациях см .: Will W. Perikles... S . 5 0 ff.; Osborne R. Law,
the Democratic Citizen and the Representation of Women in Classical Athens // Past & Present.
1997. No 155. P . 3 ff.; Суриков И.Е . Демократический полис и родословные аристократов:
о некоторых особенностях генеалогической традиции в классических Афинах // Древней-
шие государства Восточной Европы. 2 0 02 год. Генеалогия как форма исторической памя-
ти. М ., 2004 . С. 1 81 слл. Но наиболее важной на сегодняшний день работой об этом законо -
дательном акте является, безусловно, богатая идеями статья: Blok J.H. Perikles’ Citizenship
Law: A New Perspective // Historia. 2 0 09 . Bd. 5 8. Ht. 2. S . 1 4 1–170. Недавно была высказана
интересная (хотя спорная и нуждающаяся в дальнейшем осмыслении) идея о том, что со -
словие метэков в Афинах возникло именно в связи с Перикловым законом о гражданстве:
Watson J. The Origin of Metic Status at Athens // The Cambridge Classical Journal. 20 1 0 . Vol. 56 .
P. 259 –278.
543 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
на впоследствии пострадал сам же его автор (когда от эпидемии в на-
чале Пелопоннесской войны умерли оба его законных сына, он смог
лишь с огромным трудом добиться от экклесии решения ad hominem
о натурализации Перикла-младшего, его сына от Аспасии). Затем,
в годы войны, возможно, в исполнении закона были допущены не-
которые послабления, но после окончания конфликта со Спартой он
был подтвержден во всей своей строгости. И если для Перикла в свое
время сделали исключение, то только потому, что понимали: он того
заслуживал. Гилон, ничем особо не прославившийся, безусловно, не
мог рассчитывать на подобную же милость демоса.
Не выдумана ли Эсхином вообще вся история о «предателе Гило-
не» и его «жене-скифянке»? Этого никак нельзя отрицать. Выше уже
неоднократно упоминалось, что в афинских судебных речах вполне
допускались серьезные, грубые отклонения от истины. Необходимо
памятовать об общих особенностях процедуры судопроизводства
в афинской гелиее. Они описывались неоднократно, но особенно
удачной по сочетанию краткости и емкости является статья Г . Тюра1,
тем более что она написана на материалах преимущественно именно
демосфеновского времени.
Во время суда не было никакой возможности доказать истин-
ность или ложность предъявляемых обвинений, поскольку допрос
присяжными тяжущихся сторон не практиковался; судьи просто
сидели, внимали их речам, и сами определяли — путем чисто логи-
ческих умозаключений, — кто прав, а кто виноват. Далее, если по-
сле вынесения приговора осужденному даже и удавалось отыскать
неопровержимые доказательства того, что обвинитель лгал, к пе-
ресмотру приговора это не приводило, поскольку решения гелиеи
отмене, кассации не подлежали. Самое большее, что мог сделать
бедолага, — в свою очередь вчинить иск обвинителю-лжецу, заста-
вить того тоже пострадать, но участь его самого этим никак не об-
легчалась. Перечисленные обстоятельства вели к тому, что в афин-
ских дикастериях существовали более чем благоприятные условия
для сколь угодно произвольного искажения истины участниками
судебного процесса2. Не учитывать данный факт нельзя, занимаясь
определением степени аутентичности любого сообщения Эсхина,
Демосфена и др.
Конкретный случай с Гилоном с точки зрения своей достоверно-
сти не верифицируется, поскольку независимых данных о нем, поми-
мо инвективы Эсхина, просто нет. Но имеются и вполне верифици-
1
Th ür G. Die athenischen Geschworenengerichte — eine Sackgasse? // AD. S . 3 21 ff.
2
См. яркий пассаж (причем без всяких преувеличений) в работе: Кудрявцева Т.В . На-
родный суд... С. 2 3 2 .
544 Часть IV. На пороге нового мира
руемые случаи, об одном из которых уже говорилось в предисловии
к данной части. Причем именно этот параллельный пример обладает
максимальной доказательной силой, поскольку он взят не из какого-
либо иного судебного процесса, а из того же самого «дела о венке»
330 г. до н . э . Вот что интересно: Эсхин «разоблачал» родственников
Демосфена, а чем на это отвечал ему сам Демосфен, в каком свете
он представлял биографию сородичей своего оппонента и насколько
его сведения соответствовали действительности? Мы видели, что он
придумал какую-то совершенно дикую историю, в которой отец Эс-
хина оказался рабом-колодником, а мать — гнуснейшей проститут-
кой, в то время как на самом деле первый был урожденным гражда-
нином и зарабатывал на жизнь ремеслом школьного учителя (пусть
скромный, но достойный удел), а вторая являлась жрицей, хотя и не-
высокого ранга. Вот так «делали белое черным» великие мастера ан-
тичного красноречия.
В парных речах Демосфена и Эсхина 330 г. до н . э . о с обенно мно-
го элементов псогоса — античного риторического жанра «хулы», ин-
вективы. О псогосе нам приходилось писать в другом месте и в дру-
гой связи: это — «хула, не знающая полутонов, риторический жанр,
цель которого — максимально очернить противника, не оставить от
его репутации камня на камне, представить дело таким образом, что
все в нем — от происхождения до повседневного поведения — про-
тиворечит качествам, требуемым от достойного и благонамеренного
гражданина»1.
В тех эпизодах афинских судебных речей, где они вступали, так
сказать, в «градус псогоса», эти памятники ораторского искусства
в наибольшей степени сближались с жанром эпидиктического крас-
норечия и, соответственно, начинали особенно активно применять
топосы2 — «общие места», которые, будучи, подобно шаблонам,
применены к конкретным ситуациям, обещали выступающему мак-
симальный успех у слушателей, даже вне зависимости от того, на-
сколько эти шаблоны соответствовали (и соответствовали ли вооб-
ще) реальной действительности.
Было несколько считавшихся удачными и исключительно попу-
лярных риторических топосов применительно к созданию «образа
врага», которое, как известно, является одним из базовых элементов
любой пропагандистской деятельности (как на общегосударствен-
1
Суриков И.Е . Остракизм... С. 4 3 1.
2
Теория топосов как раз в эпоху Демосфена и Эсхина теоретически разработана Ари-
стотелем (в трактатах «Топика» и «Риторика»). О категории топоса, ее освещении Ари-
стотелем, ее эволюции на различных этапах развития риторики см.: Ассуирова Л.В. Топо-
сы как смысловые модели порождения речи. М., 2002 .
545 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
ном, так и на более узком уровне). Если говорить о мужчинах-гра-
жданах, то самыми частыми из порочащих топосов являлись следу-
ющие.
Топос «предателя», который в зависимости от перипетий внеш-
неполитической истории, естественно, варьировал. Так, в период
Греко-персидских войн был отчеканен штамп «мидизма»1, причем
под последним понимался не только прямой коллаборационизм
с державой Ахеменидов, но и любая «предосудительная» близость
к персам (в том числе, например, даже подражание им в одежде,
прическе и т . п .). К сколь многим видным государственным деяте-
лям незаслуженно прилагался тогда ярлык «предателя»! В том числе
и к тем, которые были заведомо чисты от подозрений, как например,
честнейший и неподкупный Аристид. В дальнейшем образ «предате-
ля» приобретал, подобно Протею, самые разнообразные формы, но
всегда оставался (даже будучи абсолютно не доказанным по отноше-
нию к тому или иному конкретному лицу) едва ли не самым мощным
оружием компромата. Даже и в ситуации с нашими двумя ораторами:
для Демосфена Эсхин — предатель, а для Эсхина, соответственно,
vice versa .
Топос «варвара», тоже обреченный на успех, ввиду уверенности
греков в собственной «первосортности» по сравнению со всеми чу-
жеземцами и вытекающей из этого их заботе о собственной «этни-
ческой чистоте». Обвинить политика в том, что его происхождение
не является чистокровно греческим — тоже означало поставить се -
рьезное пятно на его репутации. Топос «варвара» употреблялся как
в сочетании с топосом «предателя», так и по отдельности — в тех
случаях, когда топос «предателя» по той или иной причине не мог
быть пущен в ход. Особенно страдали от попреков «варварским»
происхождением (во всех случаях измышленным, а не реальным) так
называемые «новые политики» начиная с последней трети V в . до
н. э. Применительно к первым знаменитым демагогам — Клеону, Ги-
перболу, Клеофонту — мы встречаем подобные попреки просто-таки
постоянно. Но и в дальнейшем эта традиция отнюдь не прервалась.
Напомним в данной связи, что Демосфен и его враг Эсхин также при-
надлежали к когорте «новых политиков».
Топос «раба», принадлежавший к наиболее позорным — из-за
всем прекрасно известного отношения к рабам в античном обществе.
Поскольку в классическую эпоху понятия «варвар» и «раб по при-
роде» фактически уравнивались, «варварский» и «рабский» топосы
1
О нем подробнее см.: Рунг Э.В. Феномен мидизма в политической жизни классиче -
ской Греции // ВДИ. 2 00 5 . No 3. С. 1 4 –35 .
546 Часть IV. На пороге нового мира
часто соседствуют, перетекают друг в друга. Так, тем же Гиперболу
и Клеофонту приписывали не только варварское, но и рабское про-
исхождение, причем опять же совершенно ложно1.
Что же касается представительниц «слабого пола», то «варвар-
ский» и «рабский» топосы к ним тоже охотно прилагали. Топос
«предателя» был к ним применим в значительно меньшей степени,
зато имелся специфически «дамский» топос. Это — топос «непо-
рядочной женщины». В V в . до н. э . мы встречаем его применитель-
но, например, к Эльпинике (сестре Кимона), к знаменитой Аспасии.
Для IV в . до н . э . памятником, в котором данный топос развернут осо-
бенно детально, является речь «Против Неэры», входящая в корпус
сочинений Демосфена (Demosth. LI X), но, как ныне считается, ему не
принадлежащая, а составленная, скорее всего, Аполлодором, сыном
Пасиона (как уже отмечалось выше). Топос заключался, разумеется,
в том, что женщина, которую нужно было опорочить, «уличалась»
в том, что она вела развратную жизнь.
Что можно сказать о направленных друг против друга (точнее,
против родственников друг друга) пассажах Эсхина и Демосфена
с точки зрения приведенной выше систематизации топосов? Не мо-
жет не броситься в глаза, что обе инвективы просто-таки изобилуют
именно теми топосами, которые только что были рассмотрены. Де-
мосфен, говоря о родственниках Эсхина, использует топос «раба»
и топос «непорядочной женщины»; Эсхин же, обрушиваясь на соро-
дичей своего противника, прибегает к топосам «предателя» и «вар-
вара». Ну, а там, где в ход пускаются топосы, — говорить о какой-
либо исторической истине затруднительно.
Но как же? — могут возразить нам. Ведь в отрывке о Гилоне на-
ряду с топосами присутствует также и обилие конкретики. Здесь
и боспорские тираны, и вполне реальные северопонтийские топони-
мы — Нимфей, Кепы... Да, это так, но в ответном выпаде Демосфе-
на мы встречаем даже не просто топонимы, а прямо-таки афинские
микротопонимы, детальнейшее указание тех мест, в которых якобы
развертывалась отвратительная деятельность родителей Эсхина. На-
званы по именам лица, причастные к их делам, и лица эти, несомнен-
но, не вымышлены. А тем не менее в целом нарисованная картина —
в корне ложна.
Итак, обилие деталей не должно нас смущать — оно ровно ниче-
го не означает. Великие афинские ораторы IV в . до н . э . прекрасно
знали, как в интересах правдоподобия (отнюдь не правды) наполнять
1
Vanderpool E. Kleophon // Hesperia. 19 5 2 . Vol. 2 1 . No 2 . P . 1 1 4 –115; Суриков И.Е. Остра-
ка и афинская просопография // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лоба-
чевского. Серия История. 20 0 4 . Вып. 1 (3). С. 59 сл.
547 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
общие топосы конкретным содержанием. Собственно, это была одна
из тех вещей, которые им тщательно преподавали в их риторических
школах. В конечном счете их «общим наставником» был Исократ,
сам являвшийся выучеником софиста Горгия1, который вообще не
признавал существование истины и не стеснялся откровенно заяв-
лять, что речь — прежде всего мощное средство манипулирования
людьми.
М. Л . Гаспаров, комментируя попреки, которые делает Эсхин
Демосфену за его «деда-предателя» и «бабку-варварку», пишет:
«Демосфен никогда не опровергал этого упрека»2. Действительно
не опровергал, а почему? Потому что признавал его истинность? Ко-
нечно, нет. Просто есть столь грубые наветы, которые и опровергать
не имеет смысла. Вместо опровержения Демосфен ответил на об-
винение Эсхина: как мы знаем, он в пику сказке о предателе Гилоне
и его жене-скифянке рассказал еще более смешную сказку — о рабе
Тромете и шлюхе Эмпусе. Кстати, эту последнюю повесть, в свою
очередь, никак не опровергал Эсхин, и по той же самой причине: есть
вещи, всерьез заниматься опровержением которых — только пач-
каться.
Судебные речи в подобных своих пассажах начинали прямо-таки
напоминать сценки из комедий с присущим им гротеском (а многие
современные исследователи этой гротескности не улавливают и пы-
таются вычитывать информацию из подобных «свидетельств» бук-
вально3) Резонно и отрезвляюще замечает Т. В . Кудрявцева (кстати,
как раз в связи с процессом о венке 330 г . до н . э .): «Остается предпо-
ложить, что подобный “черный юмор” (ведь не могли же судьи при-
нимать весь этот бред за чистую монету!) помогал оратору через смех
и улыбку аудитории сохранять ее внимание, кроме того, разделяя
с оратором насмешку, публика становилась своего рода со-участни-
цей его речи и дела»4.
Поставим вопрос ребром: повествование Эсхина о предках Де-
мосфена и повествование Демосфена о предках Эсхина не должны
рассматриваться изолированно, а только во взаимной связи; оба рас-
сказа — явление одного порядка. Иными словами, если мы принима-
ем за истину историю о «предателе Гилоне», то мы должны точно так
1
Об Исократе и софистах в этом аспекте см .: Poulakos J. Rhetoric and Civic Education:
From the Sophists to Isocrates // ICE. P . 6 9 –83; Haskins E. Logos and Power in Sophistical and
Isocratean Rhetoric // ICE. P . 8 4 –103.
2
Гаспаров М.Л. Примечания // Плутарх. Сравнительные жизнеописания в двух то -
мах. Т. 2. М., 1994. С. 595. Прим. 7.
3
Даже применительно к самим комедиям (см. хо т я бы: Mansouri S. Athènes vue par ses
métèques (Ve
–IVe
siècle av . J.- C.). P., 2011 . P. 73).
4
Кудрявцева Т.В. Народный суд... С. 23 2 .
548 Часть IV. На пороге нового мира
же принимать за истину и историю о «рабе Тромете». Готовы ли мы
на это? И, с другой стороны, если мы отвергаем побасенки о «рабе
Тромете» (а их, разумеется, нельзя не отвергать, поскольку не было
никакого «раба Тромета», а был почтенный учитель Атромет), то мы
должны с тем же скептицизмом отнестись и к откровениям о «пре-
дателе Гилоне», женившемся на «скифянке». Ибо нельзя применять
двойные стандарты: брать из источников ad libitum то, что нас устра-
ивает и позволяет строить различные реконструкции, а то, что не
устраивает и не позволяет, — не брать.
Не стоит быть легковерными и ловиться на ту «удочку», которую
специально закинул искусный ритор. Возьмем пример в этом смысле
хотя бы с современников Эсхина — его сограждан. Вспомним о том,
что Эсхин не просто проиграл процесс о венке, — он потерпел ката -
строфическое поражение, набрал настолько ничтожно малое число
голосов присяжных, что уже не мог больше заниматься политической
деятельностью в Афинах и был вынужден удалиться на Родос. Полу-
чается, он полностью скомпрометировал себя своей речью, афиняне
ни в чем ему не поверили. А, стало быть, имели основания не поверить.
Подчеркнем: мы ни в малейшей мере не утверждаем, что в пере-
данном Эсхином эпизоде вообще нет невыдуманных элементов. Ним-
фей, бесспорно, находился одно время под афинским контролем; но
это известно из независимых от Эсхина источников1. Равным обра-
зом, никто не сомневается, что Демосфен имел прочные (весьма ве-
роятно, наследственные) связи с Боспорским государством, потому
и «лоббировал» в Афинах интересы его правителей (о чем еще будет
говориться далее на протяжении данной главы). Но это тоже извест-
но из независимых от Эсхина источников2. Названными, заведомо
достоверными фактами мы и должны оперировать, не стремясь к их
конкретизации любой ценой, коль скоро этого не позволяют объек-
тивные свидетельства.
Но что же нового (если говорить о достоверных сведениях!) до-
бавляют данные Эсхина к этой имеющейся в нашем распоряжении
информации? Вынуждены констатировать: ничего. Мы никак не мо-
жем исключить возможности (если учитывать все сказанное выше
об историческом контексте речи, то можно выразиться и сильнее:
довольно большой вероятности), что похождения Гилона оратором
1
Гайдукевич В.Ф. Боспорское царство. М .; Л., 1949 . С. 178; Завойкин А.А. Периоди-
зация торговых связей по керамической таре и некоторые вопросы ранней истории Фа-
нагории: вторая половина VI–V вв . до н . э . / / Очерки археологии и истории Боспора. М .,
1992. С. 2 6 5.
2
Завойкин А.А.
Динарха (I. 43 Blass) и satyrus Плиния (NH. XXXIV. 64) (к вопро-
су о культе правителя на Боспоре) // ДБ. 2008. Т. 12 . Ч. 1 . С . 196 слл.
549 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
сочинены. Стало быть, опорой для сколько-нибудь ответственных
построений служить они не могут. Имел ли Гилон какое -нибудь от-
ношение к сдаче Нимфея? Получил ли он от пантикапейского вла-
дыки Кепы? Мы не знаем. Если исходить из параллели с «Трометом»
и «Эмпусой», — то скорее нет, чем да. Пессимистическая позиция?
Пожалуй. Однако порой короткое и суровое non liquet полезнее, чем
самый пышный букет красивых фантазий.
* * *
Итак, Демосфена во всех отношениях можно назвать типичным
«новым политиком», выходцем из среды тех людей, которые жела -
ли активно участвовать в управлении государством, но при том не
имели никакого отношения к кругу старинных аристократов, иг-
равших «первую скрипку» в Афинах на протяжении большей части
предшествующего столетия. «Новые политики» были связаны изна-
чально со сферой ремесленного производства («кожевник» Клеон,
«ламповщик» Гипербол, «лирщик»1 Клеофонт именно в таком каче-
стве и стали знамениты — благодаря Аристофану); эту относительно
старую традицию отчасти продолжает и наш герой Демосфен, сын
оружейника. Но ко времени начала его политической деятельности
нечто весьма сильно изменилось2. Демагоги нового поколения ас -
социировались уже не столько с миром ремесленного эргастерия,
сколько с миром эмпория и трапезы, торгового порта и банка3. Это
исключительно удачно подметила К . Моссе (о чем уже упоминалось
в одном из предыдущих примечаний)4. Даже Ликург, знатный ари-
стократ, имел связи в этой среде. Моссе оговаривает, что среди вид-
1
Не лирник; не тот, кто играет на лире, а тот, кто эти лиры делает.
2
О соотношении ремесла и торговли в классической Греции в целом см.: Hop-
per R.J . Trade and Industry in Classical Greece. L., 1979; Reden S. von. Exchange in Ancient
Greece. L., 1995 .
3
Нуждается в отдельном рассмотрении вопрос, насколько можно соотносить афин-
ских трапезитов со знакомыми всем нам банкирами. Спектр мнений максимально широк:
есть и те, кто считают, что трапезиты были всего лишь менялами, есть и те, кто акцен-
тированно высказывается в пользу идентификации трапезитских контор с полноценными
банками, выполнявшими все положенные таким заведениям операции. В числе последних
наиболее авторитетен Э . Коэн, имеющий то преимущество, что он занимается одновре-
менно древнегреческой историей (как теоретик) и банковским делом (как практик). См.:
Cohen E.E. Athenian Economy and Society: A Banking Perspective. Princeton, 1997; Idem. The
Elasticity of the Money-Supply at Athens // The Monetary Systems of the Greeks and Romans.
Oxf., 2008 . P . 66 –83 . Его точка зрения (подчеркнем, для IV в . до н . э .) нам, признаться, более
импонирует, да и в целом более обоснованна. Из этого исходит дальнейшее изложение.
4
Mossé C. La classe politique... Интересно, что данную трансформацию как бы провид-
чески предсказал Аристофан во «Всадниках», где «кожевник» (Клеон) уступает позицию
простата демоса «колбаснику».
550 Часть IV. На пороге нового мира
ных политических деятелей второй половины IV в. до н . э ., пожалуй,
лишь Эсхин в этом плане являлся исключением.
Отметим, что именно в интересующем нас здесь столетии (столе-
тии кризисном, когда болезненно умирает старое и не менее болез-
ненно родится новое) банковское дело в Афинах достигло не просто
апогея, а, можно сказать, какого-то апофеоза. Трапезиты, когда-то
и действительно бывшие простыми менялами, вытаскивавшими свои
столы (
) либо на агору, либо (даже скорее, надо полагать)
в пирейский эмпорий1 и производившие на них обмен многочислен-
ных греческих «валют», берут на себя ряд функций, которые для нас
однозначно ассоциируются с банками: прием денег на хранение, раз-
дача кредитов под проценты2, осуществление безналичных расчетов.
Кто входил в число богатейших афинян в V в . до н. э .?3 Люди та-
кого ранга, как Кимон, Перикл, Каллий, Алкивиад и т . п. «Супер-
аристократы». Даже «просто непростой» Никий, не потомок героев
и богов, но все-таки и не парвеню4, смотрелся как-то невыразительно
на этом фоне.
Что случилось с этими людьми в дальнейшем? Предоставим сло-
во современнику событий, Лисию5: «Вот, например, Исхомах6: при
его жизни все думали, что у него больше семидесяти талантов, как я
слышал; а по смерти его два сына при дележе не получили и по деся-
ти талантов каждый. У Стефана, Фаллова сына, как говорили, было
больше пятидесяти талантов, а по смерти его состояние оказалось
лишь около одиннадцати талантов. Далее, у Никия имущества, как
предполагали, было не меньше, чем на сто талантов, и большая часть
его была будто бы в наличных деньгах; а Никерат (сын Никия. —
И. С .) перед казнью сам говорил, что серебра и золота он не оставля-
ет, а имущество, оставленное им сыну, стоило не больше четырнадца-
1
Характеристику которого см.: Цымбал О.Г. Пирей как центр деловой активности
Афин // ГАС. Ч . 2 . С. 6 4 –66 .
2
О таких операциях в Афинах см .: Millett P. Sale, Credit and Exchange in Athenian Law
and Society // Nomos. Essays in Athenian Law, Politics and Society. Cambridge, 1990 . P . 167–
194; Idem. Lending and Borrowing in Ancient Athens. Cambridge, 2002 . Собственно, речь идет
о даче денег в рост, так что вполне оправданно называть трапезитов еще и ростовщиками
(как в: Маринович Л.П., Кошеленко Г.А. Был ли Аристотель противником рыночных от -
ношений? // Эмбатерион. Сборник статей по искусствознанию, филологии, истории. М .,
2011. С. 3 3 4).
3
В свое время исключительное значение имело просопографическое исследование:
Davies J.K. Athenian Propertied Families 600–300 B . C. Oxf., 1971. Книга и поныне остается
весьма важной.
4
См. о происхождении Никия: АГ-3 . С . 9 3 слл.
5
О том, что к Лисию как античному автору нужно относиться серьезнее, чем обычно
считается, справедливо указано в недавней книге: Mansouri S. Op. cit. P. 99 ss.
6
Тот самый, которого Ксенофонт вывел главным героем в своем «Домострое» (Oi-
konomikos).
551 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
ти талантов. Далее, Каллий, Гиппоников сын, в ближайшее время по
смерти отца считался самым богатым человеком в Элладе, и, говорят,
дед1 оценил свое состояние в двести талантов, а теперь его имущест-
во не ценится в два таланта» (Lys. XI X. 45–48).
Сам Лисий видел причину описанного феномена в том, что афи-
няне будто бы «обманывались относительно состояния многих лиц:
при жизни они считались богачами, а по смерти оказывались гораздо
беднее, чем вы думали» (Lys. X IX . 45). Иными словами, дело, по его
мнению, в том, что богачи-аристократы завышали размер своего со -
стояния по сравнению с тем, каким он являлся в действительности.
Совершенно исключать подобных случаев, конечно, нельзя. Так, сре-
ди перечисленных тут оратором богатых семей какой-то совершенно
фантастической цифрой (200 талантов) поражает главная семья рода
Кериков, в которой из поколения в поколение чередовались имена
Каллий и Гиппоник. В том, что эта семья действительно была бога-
тейшей в Афинах, сомневаться не приходится2; но вот то, что она аж
в два раза опережала по размеру состояния идущую на втором месте
семью Никерата — Никия, уже представляется преувеличением.
Представители семьи Каллия — Гиппоника, таким образом, мо-
гли в престижных целях создавать о себе впечатление как о людях
еще более богатых, чем они были на самом деле; характерно, что
и само происхождение их огромного состояния было овеяно каки-
ми-то темными легендами о краже персидского золота на поле Ма-
рафонского сражения3, порождавшими дух нездоровой сенсации.
Но в целом нам не думается, что суждение Лисия для большин-
ства упомянутых им случаев верно. На самом деле имел место иной
процесс: не столько в V в . до н. э. богачи завышали размеры своих
состояний, сколько в IV в . до н. э . они их занижали — для того, чтобы
уклониться от постоянных обременительных литургий и т . п . Этот
факт как раз хорошо известен и неоднократно отмечался исследова-
телями, занимавшимися кризисом классического полиса4.
Однако похоже, что можно говорить и о действительно имевшем
место разорении прежде богатых граждан. Крупные состояния не
1
Каллий-старший, знаменитый дипломат (заключивший, в частности, Каллиев мир
с Персией), дед упоминаемого тут Каллия-младшего. В целом об этой семье см.: Сури-
ков И.Е. Два очерка об афинской внешней политике классической эпохи // МГОДА. Ч. 1.
С. 1 0 1 слл.
2
Порой утверждалось (как и в процитированном свидетельстве), что она была даже
богатейшей во всей Элладе, но вот это уже проверить трудно.
3
Это именно легенды, не имевшие отношения к действительности. См.: АГ-2 . С. 8 0–
81. Прим. 46; Рабинович Е.Г. Заметки о марафонской мифологии // Аристей. 2 0 12 . Т . 6.
С. 91 –120.
4
В том числе и автором этих строк: АГ-3. С. 2 2 –23 .
552 Часть IV. На пороге нового мира
пускались этими аристократами в оборот, не инвестировались, од-
ним словом, не приумножались, а обычно, наоборот, растрачивались
на политические цели или просто для укрепления престижа. Да и Пе-
лопоннесская война, ясно, не содействовала наращиванию благосо-
стояния как полиса в целом, так и граждан по отдельности (во вся-
ком случае, если говорить о большинстве оных).
Но «свято место пусто не бывает». На смену прежним богачам
приходили новые. И среди последних достаточно значительное место
занимали как раз трапезиты, которые, заметим кстати, в своем подав-
ляющем большинстве являлись даже не гражданами, а метэками1, но
притом принадлежали теперь к числу богатейших жителей Афин2.
Первейший из афинских трапезитов тогдашних времен — Паси-
он — з а с луживает того, чтобы сказать о нем хоть несколько слов. По
происхождению он вообще был рабом, трудился в одной из трапе-
зитских контор. Его коммерческий талант был несомненен; «эффек-
тивный менеджер» вскоре был замечен, его начали «продвигать»,
и он достиг положения фактического управляющего банком. Кончи-
лось тем, что хозяин дал ему свободу; по нормам афинского права,
вольноотпущенник входил в сословие метэков3. Пасион быстро стал
владельцем собственного крупного дела, тем более что прежний его
господин сделал его своим наследником. Подвизаясь на ниве подоб-
ной деятельности, трапезит-метэк (впрочем, уже под старость он
получил-таки права афинского гражданства за неоднократные «бла-
годеяния», то есть финансовую помощь оскудевшей в IV в . до н . э.
афинской полисной казне) сколотил состояние — для того времени
1
О них в целом см .: Amemiya T. Economy and Economics of Ancient Greece. L.; N.Y .,
2007. P. 1 04 ff . Досадным кажется нам, что автор последней по времени монографии об
афинских метэках (Mansouri S. Op. cit.) вообще не затронул в своем исследовании тему
метэков-трапезитов.
2
См. о семьях этих банкиров: Cohen E.E. Banking as a “Family Business”: Legal Adap-
tations Affecting Wives and Slaves // Symposion 1990 . Vorträge zur griechischen und hellenis-
tischen Rechtsgeschichte. Köln, 1991. S. 23 9 –265 .
3
Этим, кстати, афинский полис отличается от римского, в котором уже сын либерти-
на получал права гражданства. В Афинах и дети, и сколь угодно дальние потомки метэ ков
метэками же и оставались; право гражданства кто-то из них мог получить только в ин-
дивидуальном порядке, как награду за некие индивидуальные заслуги. См. к проблеме:
Adak M. Metöken als Wohltäter Athens: Untersuchungen zum sozialen Austausch zwischen
ortsansässigen Fremden und der Bürgergemeinde in klassischer und hellenistischer Zeit (ca. 50 0 –
150 v . Chr.). München, 2003 . Дело тут, конечно, в «эксклюзивном» характере греческого
полиса и «инклюзивном» характере римского. См. об этом важном различии, сводящем-
ся, в конечном счете, к неодинаковым чертам менталитета: Суриков И.Е . Камень и гли-
на: К сравнительной характеристике некоторых ментальных парадигм древнегреческой
и римской цивилизаций // Сравнительное изучение цивилизаций мира (междисциплинар-
ный подход). М ., 2000 . С. 273–288 .
553 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
почти немыслимое — в 60 талантов1, достигнув положения едва ли не
первого богача в Афинах (во всяком случае, однозначно входившего
в первую тройку)2.
Хотя люди такого рода не могли, в силу отсутствия гражданско-
го статуса, непосредственно участвовать в политической жизни, они
тем не менее активно и небезуспешно «лоббировали» свои интересы
в народном собрании и других органах власти, используя материаль-
но зависимых от них политиков высокого ранга. Складывалась пара-
доксальная ситуация: гражданин, причем, влиятельный гражданин,
служил своей деятельностью метэку3, иногда — бывшему рабу.
Демосфену в своей карьере довелось иметь дело с Аполлодором,
сыном Пасиона (увлекшимся, как уже упоминалось, политикой и ри-
торикой), а также с Формионом, приказчиком знаменитого трапе-
зита, а впоследствии его преемником (тот передал банк своему под-
чиненному, как и сам в свое время получил его от хозяина). Сам же
Пасион скончался в 370 г . до н . э .; однако практически несомненно,
что Демосфен, еще будучи ребенком, встречал и его в доме своего
отца, Демосфена-старшего, у которого были с Пасионом деловые
отношения (Demosth. X XVII. 11). Аполлодор и Формион враждова-
ли, и наш герой, уже став выдающимся оратором, помогал в качест-
ве логографа как одному, так и другому (естественно, не в рамках
одного процесса) — «из одной оружейной лавки продавал кинжалы
обеим враждебным сторонам», иронизирует Плутарх (Plut. Demosth.
15), намекая на происхождение Демосфена из среды ремесленников-
оружейников. Впрочем, как мы видели, уже Демосфен-старший во-
дил дела с трапезитами, а его сыну этот банковский мир был даже
ближе, чем «родной» ремесленный. Таким образом, в его жизни
и деятельности тоже отразилась та закономерность, которую подме-
тила Моссе применительно к политикам его эпохи в целом — тесная
связь с финансовой сферой.
Только что был упомянут Демосфен-ребенок. Как раз самое вре-
мя перейти к ранним годам нашего героя, к формированию его лич-
ности. «Как Демосфен стал Демосфеном» — вопрос, традиционно
1
До сих пор не утратил своего значения и с интересом читается очерк о Пасионе в ста -
рой книге: Гиро П. Частная и общественная жизнь греков. М ., 1994 . С. 67–75 (репринт из -
дания 1913 –1914 гг.).
2
Впрочем, Л. М . Глускина замечает, что богачи, подобные Пасиону, среди метэков
были исключением: Глускина Л.М. Эйсфора в Афинах IV в . до н . э . // ВДИ. 1 96 1 . No 2.
С. 37.
3
К. Моссе считает даже возможным говорить (на наш взгляд, чрезмерно категорич-
но) о стирании в этот период грани между гражданами и метэками: Mossé C. M étèques et
étrangers à Athènes aux IVe — I I Ie siècles avant notre ère // Symposion 1971. Vorträge zur
griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1975. S . 2 05 –213 .
554 Часть IV. На пороге нового мира
привлекающий внимание популяризаторов и беллетристов (а тем
самым, конечно, и их читателей). Уж очень яркие картинки встают
перед глазами. Нам также трудно удержаться от соблазна сказать
хотя бы несколько слов о рождении великого оратора в процессе
«выковки стали из шлака», и мы сделаем это чуть ниже. А пока за-
метим, что с точки зрения источниковой освещенности того перио-
да своей жизни, который с легкой руки Льва Толстого ныне обозна-
чается скороговоркой «детство — отрочество — юность», Демос-
фен занимает удивительно выгодное, почти уникальное положение.
Что мы можем сказать о том, как возрастал, скажем... ну даже Пе-
рикл (уже не говоря о Фемистокле, Аристиде, Мильтиаде и т. д .)?
Да ровно ничего абсолютно ответственного; приходится прибегать
к какому-то сугубо гипотетичному нарративу. Герои предшествую-
щих глав этой части — Агесилай и Эпаминонд — находятся в ана-
логичном положении. Некое исключение являет, между прочим,
Алкивиад, который в силу ряда определенных причин (sapienti sat)
весьма рельефно вырисовывается перед нами (благодаря главным
образом Платону, но также и ряду других авторов1) уже и в «неж-
ном возрасте»2.
Но вернемся к Демосфену. «Семи лет Демосфен осиротел, уна-
следовав от отца хорошее состояние (оно оценивалось почти в пят-
надцать талантов)» (Plut. Demosth. 4). Как видим, даже Плутарху
наследство, доставшееся Демосфену, казалось «хорошим» (хотя
в его время, в эпоху Антонинов масштабы любых денежных величин,
конечно, совершенно изменились до неузнаваемости по сравнению
с IV в . до н. э.). А для времени, в котором мы сейчас находимся, обла-
датель пятнадцати талантов — это просто очень богатый человек. Не
Пасион, конечно; тем не менее, как говорится, есть чем похвастать-
1
Duff T. Plutarch on the Childhood of Alkibiades (Alk. 2–3) // Proceedings of the Cam-
bridge Philological Society. 2 0 03 . Vol. 4 9. P. 8 9 –113 .
2
Мы каемся, что не привлекли внимание читателей к этому нюансу в главе об Ал-
кивиаде, вошедшей в первый том (см. т а кже: АГ-3 . С. 1 6 0 слл.). Каемся, кстати, и в целом
за эту главу. Она первоначально была написана довольно-таки давно как статья и именно
в этом качестве впервые опубликована (Суриков И.Е. Алкивиад: афинский денди или пер-
вый «сверхчеловек»? // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 5. Спе-
циальный выпуск: Историческая биография и персональная история. М., 2001 . С. 1 9 8 –225).
К проекту «Политики в контексте эпохи» мы тогда только еще подходили, планируя напи -
сать по этому сюжету небольшую книжку (а получилась в итоге тетралогия). Время шло;
проект реализовывался, разрастаясь; дошел черед и до Алкивиада. И мы включили в книгу
вышеупомянутую статью о нем — не то чтобы в изначальном виде (нет, она, конечно, была
значительно увеличена), но все -таки в виде недостаточно переработанном. Недостаточ-
но — с точки зрения масштаба личности Алкивиада. О нем бы, по большому счету, надо
писать книгу (каковой, кстати, на русском языке пока и нет). Если представится хоть ма-
лейшая возможность сделать это, мы ее обязательно реализуем.
555 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
ся. Точнее, было бы, если бы не злоупотребления назначенных в за -
вещании отца опекунов. Но рос Демосфен, конечно, как «богатый
мальчик», окруженный дядьками-педагогами, которые исполняли
его желания.
Плутарх, желающий нарисовать несколько иную картину, изо-
бражающий Демосфена этаким бедствующим ребенком, все-таки
порой проговаривается: «...Даже его учителя не получали (от опеку-
нов. — И. С .) причитавшегося жалованья. Вероятно, именно по этой
причине он и остался без образования, подобавшего мальчику из хо-
рошего рода, а еще — из-за слабого и нежного сложения, ибо мать
оберегала его от всяких утомительных занятий, а дядьки-наставники
не принуждали учиться» (Plut. Demosth. 4). Полагаем, правда именно
в этом: Демосфена родные и близкие просто баловали, жалея его —
и из-за сиротства, и из-за болезненности. Но в материальном плане
его будущее казалось вполне обеспеченным, и никому не приходило
в голову, что ему придется уже вскоре столкнуться с жизненными
трудностями.
И, кстати, как понимать слова «остался без образования, подо-
бавшего мальчику из хорошего рода»? Прозябал этаким невеждой?
Конечно же, нет. В своих речах Демосфен предстает эрудирован-
ным, компетентным, умеющим мыслить человеком. Он и сам говорит
(в прямое противоречие процитированному выше суждению Плутар-
ха): «...У меня... была возможность, когда я был мальчиком, ходить
в подобающие мне школы и иметь в своем распоряжении все, что
необходимо человеку, которому не приходится из-за нужды делать
ничего унизительного» (Demosth. XVIII. 257).
Предполагаем, что наставники скорее манкировали музической
и особенно гимнастической частью его воспитания, резонно предпо-
лагая, что из хилого юноши не выйдет ни знаменитый атлет, ни вид-
ный деятель искусства. Правда, еще в V в . до н . э. образование в Афи-
нах старались сделать максимально гармоничным, ставящим целью
формирование
. Но мы ведь теперь уже в следующем,
кризисном столетии, ставшем воистину веком профессионализа-
ции — во всех сферах, в том числе и в образовательной.
Как-то один из педагогов захватил Демосфена с собою в суд1, где
как раз слушалось громкое дело, в котором в качестве обвиняемого
участвовал Каллистрат — один из ведущих политиков и ораторов.
Этот момент и стал переломным в судьбе нашего героя. «Каллистрат
1
В помещениях афинских дикастериев мест для зрителей, строго говоря, не предусма-
тривалось. Никакого подобия зрительного зала, как в современных судах. Но желающие
послушать выступающих могли стоять по краям. См.: Lanni A.M. Spectator Sport or Serious
Politics?
and the Athenian Lawcourts // JHS. 1 9 97. Vol. 117. P . 1 8 3–189 .
556 Часть IV. На пороге нового мира
выступил очень удачно, стяжав огромное восхищение слушателей,
и Демосфен позавидовал его славе, видя как целая толпа с громкими
похвалами провожает оратора домой, но еще больше был поражен
силою слова, которая, как он тогда понял, способна одолеть и по-
корить все. И вот, забросив прочие науки и мальчишеские забавы,
он целиком отдался упражнениям в красноречии, чтобы со временем
и самому сделаться оратором» (Plut. Demosth. 5).
Итак, сын оружейника выбрал свою жизненную стезю. Чтобы
двигаться по ней дальше, нужно было поступить в одну из ритори-
ческих школ. Демосфен учился в школе Исея. Исей, метэк с Евбеи
и ученик Исократа, в качестве ритора имел репутацию глубокого
знатока различных юридических тонкостей. Он особенно интересо-
вался такой действительно сложной областью права, как право на-
следственное. Все сохранившиеся речи Исея, написанные им в роли
логографа, посвящены именно этой тематике — различным процес-
сам о спорных наследствах, тянувшимся порой по много лет1.
Исей впоследствии был включен в канон «десяти великих ора-
торов», но в нем занимает достаточно скромное место2. В целом его
трудно причислить к «звездам первой величины» в истории древ-
негреческого красноречия. Плутарх поэтому ставит вопрос, почему
же Демосфен стал учеником Исея, а не куда более прославленного
Исократа, чья риторическая школа тогда еще тоже функциониро-
вала и находилась на пике популярности. Херонейский биограф, со
свойственным ему «диалогичным мышлением» дает на этот вопрос
(как он очень часто делает3) два альтернативных ответа, из которых
читателю предлагается выбрать более верный: «...возможно, как счи-
тают некоторые, оттого, что по сиротству своему не в силах был вне-
сти назначенной Исократом платы в десять мин, или же, вероятнее,
отдавая предпочтение речам Исея, как более действенным и хитро-
умным» (Plut. Demosth. 5). Не исключено, впрочем, что сыграли свою
роль оба вышеперечисленных соображения. А также и еще одно —
Демосфен пошел к специалисту по наследственным делам именно
потому, что наблюдая, как ведут себя его опекуны, заранее предви-
дел: придется судебным путем бороться за собственное наследство.
Как бы то ни было, едва ли не с детства, как мы видели, Демосфен
всерьез увлекся ораторским искусством и поставил себе цель — стать
1
До совсем недавнего времени, говоря об Исее, приходилось с грустью констатиро-
вать, что его речи пока не переведены на русский язык . К счастью, теперь эта досадная
лакуна ликвидирована. Как раз на момент написания этих строк на страницах нескольких
номеров ВДИ публикуется перевод речей Исея, выполненный Г. А. Тароняном.
2
Об особенностях красноречия Исея см.: Griffith-Williams B. ‘Those who Know the
Facts’: Witnesses and their Testimony in Isaios 9 // AAASH. 2 0 0 8 . Vol. 48 . Fasc. 1/2. P . 2 5 3–261.
3
Суриков И.Е . «Солон» Плутарха...
557 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
выдающимся мастером красноречия. Этому, казалось бы, препятст-
вовало все, что только можно. Будущий оратор обладал целым рядом
физических недостатков, которые, на первый взгляд, совершенно
исключали его успех на этой стезе. У чахлого, болезненного Демос-
фена был тихий голос, плохая дикция, слабое дыхание, стеснитель-
ный характер. Кроме того, он страдал нервным тиком — плечо его во
время речи непроизвольно подергивалось. Выходить со всеми этими
качествами на трибуну народного собрания или суда присяжных —
значило быть немедленно освистанным и навеки позабыть о любой
карьере.
Однако Демосфен не собирался сдаваться. Начался его длитель-
ный и тяжелый труд по развитию ораторских способностей. Этот сю -
жет — ка к Демосфен буквально «сделал себя из ничего» — стал про-
сто-таки хрестоматийным, о нем просто нельзя не упомянуть, хотя
бы в самой краткой форме. Чтобы научиться говорить громче, юноша
шел на берег моря во время бури и старался перекричать шум прибоя.
Чтобы улучшить дикцию — говорил с набранными в рот камешками.
Чтобы выработать хорошее дыхание — поднимался в крутую гору
и при этом говорил, пытаясь при этом без передышки произносить
длинные фразы — те самые риторические периоды, которыми столь
славилось античное красноречие. Чтобы отучить себя от вредной
привычки дергать плечом — вешал прямо над ним острый меч (благо
в доме отца-оружейника мечи всегда имелись), так чтобы от острия
до плеча было не больше одного-двух миллиметров. Дернешь пле-
чом — больно уколешься; со временем привычка сама собой прошла1.
Днями и ночами, запершись, Демосфен сидел дома, не выходил,
как пишет Плутарх, по два-три месяца (Plut. Demosth. 7)2 — и зани-
мался, занимался, занимался. Упражнялся перед зеркалом, следя за
тем, чтобы мимика соответствовала смыслу сказанного. А чтобы не
возникал соблазн бросить все, пойти отдыхать, развлекаться (как-
никак молодость брала свое), — в ыбривал половину головы: в таком
виде на улице не покажешься. Во всяком случае, в те времена было
1
Кстати, сам тик такого рода свидетельствует о том, что Демосфен с детства был тон-
кой, нежной натурой. Или о том (альтернативный вариант объяснения), что ему в детстве
часто приходилось испытывать состояние эмоционального срыва, что, конечно, расшаты-
вает нервную систему. Второй вариант кажется нам более близким к истине . Ребенок изба-
лован матерью (на это есть намек у Плутарха, цитировалось выше), и по понятной причине:
после ранней смерти мужа женщина, естественно, сконцентрировала всю свою заботу на
сыне. Балованным детям, ощущающим себя королями жизни, нелегко потом дается сопри-
косновение с суровой реальностью; оно порождает стрессы, отсюда — и всякие тики . Это
не всегда плохо . Тики пройдут, опыт приобретется.
2
Плутарх тут сообщает, что будто бы даже Демосфен сделал себе в доме для этих
целей специальное подземелье.
558 Часть IV. На пороге нового мира
невозможно показаться; ныне-то сплошь и рядом встречаешь в улич-
ной толпе граждан еще более экзотичного вида. Брал Демосфен уро-
ки и у актеров1.
В конце концов, в результате упорных занятий наш герой до-
бился своего, достиг максимальных высот в той профессии, кото-
рую избрал. Он стал не просто оратором, а величайшим мастером
красноречия в античной Элладе, не имевшим себе равных ни среди
современников, ни в последующие эпохи. До нас дошло несколько
десятков речей Демосфена, и по ним можно составить представле-
ние об особенностях его стиля. Каждая из этих речей — плод дол-
гой и тщательной работы, но по их тексту этого совсем не заметно,
они ни в малейшей мере не кажутся «вымученными». Слова как буд-
то сами собой вырываются из ораторских уст. Страстью, пафосом,
динамизмом, воодушевлением, огромной силой выразительности
и убедительности пронизаны демосфеновские произведения. Имен-
но как «сильный» стиль характеризовали античные критики стиль
речей Демосфена, особенно политических.
Ars est celare artem. Чудовищное (Демосфена называли «зверем»)
мастерство интересующего нас оратора было обязано не столько
необыкновенным природным дарованиям, сколько именно постоян-
ному труду. Уже выйдя из стадии ученичества и став известным ора-
тором, Демосфен продолжал подолгу работать над каждой речью,
оттачивать ее, не спать ночами и т . п. «Доводы Демосфена отдают
фитилем», — с ка за л как-то один из его противников, пытаясь остро-
умно намекнуть именно на то, что Демосфен-де сидит ночью и при
коптящем фитиле лампады строчит свою речь. Но тут, как говорится,
нашла коса на камень: «Фитили моей и твоей лампы, любезнейший,
видят совсем не одно и то же», — э кспромтом ответил Демосфен
(Plut. Demosth. 8). Собеседник — а это был малоизвестный оратор
Пифей — вы нужден был замолчать.
Впрочем, нельзя не признать, что Демосфен в импровизации дей-
ствительно силен не был. Даже только что процитированный его экс-
промт выглядит каким-то тяжеловатым. «Отсюда возникло мнение,
будто Демосфен мало одарен от природы и все его мастерство, вся
его сила добыты трудом, и вот что, казалось, подтверждало это мне-
ние с большой убедительностью: очень трудно было услышать Де-
мосфена говорящим без подготовки, но, сидя в собрании, где народ
часто выкрикивал его имя, он никогда не выступал, если не обдумал
и не составил речь заранее... Приводят и еще одно доказательство
1
Плутарх рассказывает, как заботливо отнесся к молодому Демосфену его близкий
приятель, актер Сатир (Plut. Demosth. 7).
559 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
его страха перед непредвиденными выступлениями: если слушатели
начинали шуметь и Демосфен сбивался, Демад не раз вставал со свое-
го места и быстро приходил ему на помощь, но никогда Демосфен не
оказывал подобных услуг Демаду» (Plut. Demosth. 8).
Именно Демада часто сопоставляли с Демосфеном, причем обыч-
но не в пользу последнего. «...Все соглашались, что Демад, полагав-
шийся только на свой природный дар, был непобедим и, выступая без
всякой подготовки, брал верх над Демосфеном со всеми его предва-
рительными размышлениями и трудами... На вопрос, что он думает
об ораторе Демосфене, Феофраст отвечал: “Достоин своего города”,
а о Демаде — “Выше своего города”» (Plut. Demosth, 10).
Суждение Феофраста, правда, могло и не быть объективным. Лю-
бимый ученик Аристотеля и его преемник в качестве главы Ликея,
естественно, тяготел — уже в силу своей перипатетической принад-
лежности — к промакедонской ориентации, как и сам Стагирит. По-
литическая позиция Демада была сложной, переменчивой. Но в це-
лом он воспринимался как представитель сил, тяготеющих к Маке-
донии. Не случайно после свержения афинской демократии в 322 г .
до н. э . навязанный македонянами олигархический режим возглавил
именно Демад (вместе с Фокионом1). Его торжество, впрочем, про-
должалось недолго: в 319 г. до н. э . Демад отправился послом в Пел-
лу, но там был арестован. Его казнили, обвинив в тайных интригах
против регента Антипатра. И, скорее всего, обвинение не было без-
основательным: Демад продолжал «политиканствовать». Но с какой
целью? Лично ему уже не было ничего нужно, он стоял у руля власти
в родном городе. Возникает подозрение, что интриговал-то он ради
афинского блага (ср. Plut. Phoc. 30). Впрочем, это уже, как говорится,
совсем другая история, в которую вторгаться нам сейчас совсем не
надо.
Пожалуй, имеет смысл только заметить, что, может быть, уже
и назрело время ревизии общераспространенной точки зрения на
Демада, даже определенной реабилитации его самого (как не столь
давно подобные ревизия и реабилитация были осуществлены Э. Хар-
рисом по отношению к Эсхину; мы об этом упоминали). Может быть,
«продажный интриган» — это все-таки слишком сильное опреде-
ление применительно к нему, и на самом деле Демад, как и Эсхин,
имел собственные понятия о патриотизме, которым следовал. Дру-
гое дело, что, конечно, никто не будет оправдывать его дикие вы -
1
Этакая странная пара (см.: Суриков И.Е . Солнце Эллады... С. 2 9 9). О режиме Демада
и Фокиона см. т а кже: Lehmann G.A. Überlegungen zu den oligarchischen Machtergreifungen
im Athen des 4 . Jahrhunderts v .Chr. / / AD. S . 1 39 –150 . Там же — о связи этой олигархии
с перипатетиками.
560 Часть IV. На пороге нового мира
ходки нувориша, сорящего легко нажитыми деньгами1. В плане же
сравнения Демада с Демосфеном как мастеров красноречия остается
только отчасти повторить сказанное выше по ходу этой главы. Де-
мад, несомненно, был этаким «самородком», для которого в области
ораторского искусства не было ничего невозможного. Данный ему
от природы дар слова был куда выше, чем у Демосфена, но, как ни па-
радоксально, в исторической перспективе именно это и оказало ему
дурную услугу. От него не осталось записанных речей (он просто не
утруждал себя этим), и ныне его имя известно только специалистам,
в то время как о Демосфене слышал любой сколько-нибудь образо-
ванный человек.
Демосфен сам признавался, что никогда не говорит хотя бы «без
предварительных заметок» (Plut. Demosth. 8), то есть, как минимум,
конспект у него всегда имелся. И в любом случае он, даже и на пике
своего мастерства, заранее готовился к каждой речи так, как будто
ему первый раз в жизни предстояло говорить перед публикой. Но
разве менее тщательно подходил, скажем, Исократ к составлению
своих речей («квази-речей», конечно)? Он над каждой из них рабо-
тал вообще по нескольку лет, и расхожей стала шутка, что, дескать,
Александр быстрее завоевал Азию, чем Исократ написал речь, при-
зывающую сделать это. На этом фоне Демосфен еще более или менее
«стахановец».
* * *
Вступил на стезю практикующего оратора Демосфен рано и не
вполне по своей воле — он предпочел бы еще поучиться. Но, как го-
ворится, жизнь заставила. «Демосфен сперва обратился к искусству
речи, чтобы поправить собственные дела», — констатирует Плутарх
(Plut. Demosth. 6). Когда он достиг совершеннолетия, то ожидал, ко-
нечно, получить хорошее наследство и, как говорится, жить припева-
ючи. Однако выяснилось, что надежды чрезмерно радужны. Вместо
предполагавшихся 15 талантов (как минимум, ибо хороший опекун
1
Не знаем, насколько фантастична история (Plut. Phoc. 30), согласно которой как -то
Демад, будучи хорегом, набрал хор из ста чужеземцев, прекрасно зная, что участие даже
одного чужеземца в хоре наказывается штрафом в тысячу драхм, и, выводя хор в театр, за-
хватил «по тысяче драхм на каждого для уплаты штрафа». Получается 100 000 драхм, т . е .
1000 мин, т . е . по ч т и 17 талантов . Израсходовать просто «из гонора» за один день хорошее
состояние (напомним, состояние отца Демосфена исчислялось 15 талантами, см. н иже)?
Как-то в это с трудом верится... В любом случае известно, впрочем, что Демад однажды
(видимо, в 328 г. до н . э .) стал олимпийским победителем в колесничных или конных бегах:
Moretti L. Olympionikai, i vincitori negli antichi agoni Olimpici. Roma, 1957. P . 127. No 467.
Участие в Олимпийских играх в столь затратном виде спорта было, конечно, доступно
только очень богатым людям.
561 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
должен был даже приумножать наследство своего подопечного1) ему
выдали денег и имущества в целом на 70 мин (Demosth. X XVII. 6), то
есть на талант с небольшим. Это было, по самой меньшей мере, недо-
бросовестное исполнение опекунских обязанностей, а если называть
вещи своими именами — то, конечно, натуральный грабеж. Опекуны
ссылались на то, что остальное пошло на его воспитание, и ссыла-
лись, конечно, лживо.
Демосфену ничего не оставалось, кроме как судиться против
собственных же родственников. Обрушился он в первую очередь на
Афоба, которому Демосфен-старший в завещании предписал взять
в жены свою вдову Клеобулу, то есть стать как бы вторым отцом на-
шего героя. Афоб этого не сделал, но тем не менее в демосфеновский
дом вселился (Demosth. X XVII. 13) и начал распоряжаться с находив-
шимися там вещами так, как он считал нужным; в основном просто
растрачивал. Можно себе представить, как озлоблен был юноша на
своего несостоявшегося отчима!
Именно Афобу2 двадцатилетний Демосфен и предъявил в 364 г.
до н. э . иск об опеке. Попытаемся представить атмосферу в дикас-
терии на момент начала процесса. Она была явно неблагоприятной
по отношению к нашему герою. Тот, во-первых, дерзнул судиться
против человека много старше себя. В Афинах, как и в любом грече-
ском полисе, уважение к старшим, естественно, культивировалось3,
и юнец, бросивший вызов в суде человеку «в возрасте», никак не мог
снискать благоволение присяжных (комплектовавшихся, как пре-
красно известно, в основном из пожилых афинян). Во-вторых, что
еще хуже, Демосфен обвинял родственника4. В афинском обществен-
ном мнении господствовал взгляд, согласно которому родственники
1
Сам Демосфен считал, что ему пристало бы получить даже 30 талантов (Demosth.
XXIX. 6 0), но тут он, бесспорно, преувеличивает.
2
Закрадываются в голову интересные мысли. Афоб — «бесстрашный». Аналогичное
имя Афобет — н о с ил брат Эсхина, злейшего врага Демосфена. А отца Эсхина звали, как
мы помним, Атрометом («бестрепетным»). Как все это интерпретировать? Нам пока неяс -
но. Предположить ли родство между семьями Демосфена и Эсхина? Но это крайне мало -
вероятно (тогда Эсхин, оскорбляя родственников Демосфена, оскорблял бы тем самым
и своих собственных родственников, и vice versa). Или это какая-то новая, нетрадиционная
тенденция в афинской ономастике IV в . до н. э .? Допускаем — и сх одя из нашего понимания
классических Афин как уникального, «модернизированного» полиса (Суриков И.Е . Гре-
ческий полис архаической и классической эпох // АП. С . 1 6 –17). Но вопрос нуждается
в дальнейшем изучении.
3
Finley M.I . The Elderly in Classical Antiquity // G&R. 19 8 1 . Vol. 2 8 . No 2 . P . 1 5 6 –171.
4
В какой конкретно степени родства находились Демосфен и Афоб — н е будем здесь
разбирать. Соответствующая греческая терминология крайне расплывчата. Важно только
одно — ч т о родство действительно имело место, а это в данном случае несомненно .
562 Часть IV. На пороге нового мира
должны решать свои дела полюбовно, «не выносить сор из избы», то
есть не доводить до суда. А тут именно это и было сделано.
Соответственно, «в первый раз народ встретил его недовольным
шумом и осмеял...» (Plut. Demosth. 6). Впрочем, первое впечатление
было быстро сглажено, и сын оружейника в конечном счете вышел
в процессе победителем, доказал правомерность своих претензий.
Его мастерство не могло не оказаться признанным. Но что это ему
дало? В непосредственном материальном плане — практически ниче-
го. Демосфен вчинил Афобу иск об опеке и требовал возмещения на
сумму 10 талантов. Суд обязал Афобу выплатить таковое возмеще-
ние, но тот объявил себя неплатежеспособным, поскольку заранее
«подстраховался» и провернул махинацию: фиктивно перевел свое
имущество на своего свойственника Онетора. Демосфену теперь
пришлось судиться с последним (процесс имел место в 362 г . до н . э .) .
В конечном счете требуемого он не получил.
Но молодой перспективный оратор был замечен афинским обще-
ством. До нас, как упоминалось выше, дошло пять демосфеновских
речей, произнесенных в рассмотренных процессах — три против
Афоба и две против Онетора. Изначально, весьма вероятно, этих
речей было еще больше. Яркие выступления юноши создали ему хо-
рошую репутацию, ему стали заказывать речи. Иными словами, он
начал успешную карьеру судебного оратора, выдвинулся в качестве
модного логографа. Популярность такого рода имела, естественно,
и свою финансовую составляющую: Демосфен работой на этой стезе
не только быстро компенсировал себе потерю наследства, но и раз-
богател.
Звезда его восходила, и через несколько лет, в конце 350-х гг. до
н. э ., он обратился к политической деятельности, стал все чаще выхо-
дить на трибуну экклесии и других органов власти, произнося речи
паренетического (совещательного) характера. Правда, характерно,
что и ремесло логографа при этом не бросал.
Иногда Демосфен занимал различные государственные долж-
ности: был членом Совета Пятисот, несколько лет возглавлял зре-
лищный фонд, а позже еще несколько лет — другой важный фонд,
военный, в котором хранились средства, направляемые на оборону
полиса. Об этих фондах (или кассах, как их иногда называют) имеет
смысл сказать несколько подробнее1, поскольку они и заведование
1
См. о них: Leppin H. Zur Entwicklung der Verwaltung öffentlicher Gelder im Athen des
4. Jahrhundert v . Chr. // AD. S . 5 57–571; Rhodes P.J. The Organization of Athenian Public Fi-
nance // G&R. 2 0 1 3. Vol. 6 0 . No 2 . P. 2 0 3 –231; Цымбал О.Г. Роль «зрелищных денег» в клас -
сических Афинах // Экономика. Политика. Культура: Проблемы всемирной истории. Яро-
славль, 2008 . С. 3 –7.
563 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
ими стали новым, оригинальным явлением в сфере афинских финан-
сов IV в. до н. э., да и в целом в общественной жизни полиса.
Время возникновения зрелищного фонда (
или
) является дискуссионным. Порой его связывают с неко-
торыми мерами еще Перикла, направленными на поддержку мало-
имущих (имеется в виду выдача «театральных денег», относительно
которых самих по себе нет достаточной ясности: то ли это была ком-
пенсация платы за билет в театр, то ли и билетов-то никаких не было,
а компенсировался доход, упущенный гражданином из-за посеще-
ния драматических представлений). Но если что-то подобное теори-
кону и было в V в . до н . э., то достоверных сведений об этом нет. Они
появляются приблизительно со времен Евбула; фонд возглавлялся
им с 354 г . до н. э . и именно тогда достиг большого значения1.
После неудач в Союзнической войне Евбулу удалось, опираясь
именно на теорикон, привести государство к стабильности и относи-
тельному процветанию. Этот политик поставил дело как -то так, что,
руководя зрелищным фондом, фактически держал под своим контр-
олем все финансы полиса.
Теорикону и посту заведующего им придается немалое значение
в «Афинской политии» Аристотеля (43. 1; 47. 2). Указывается, что
должность отвечающего за теорикон была выборной голосовани-
ем, а не по жребию; данное обстоятельство само по себе привлекает
к себе внимание, поскольку такого рода должности существовали
в Афинах лишь в незначительном меньшинстве, а подавляющее боль-
шинство магистратов занимало свои посты в силу жеребьевки.
Этим, однако, необычность ситуации не исчерпывается. Были
и нюансы еще более серьезные: применительно к должности заведую-
щего теориконом вопиюще нарушались два базовых принципа афин-
ской магистратуры: принцип коллегиальности и принцип годичного
срока.
избирались на четыре года (!); кроме того,
случалось, что эти полномочия вручались одному человеку, а если
даже избиралась коллегия, то кто-то один из ее числа резко выде-
лялся среди остальных, на практике руководя всеми делами фонда.
В V в . до н . э . что-то подобное даже представить себе было бы невоз-
можно. Большая концентрация власти в финансовой сфере в руках
руководителей теорикона — это черта, тесно связанная со знакомым
уже нам процессом профессионализации: теперь стало считаться,
что лучше передать финансы в ведение специалистов, чем оставлять
их под контролем демоса, народного собрания, которое далеко не
1
Поэтому высказывалось даже мнение, что Евбул и учредил эту кассу: Латы-
шев В.В. Указ. со ч . С. 173). Но это вряд ли можно ответственно утверждать.
564 Часть IV. На пороге нового мира
всегда с должной ответственностью подходило к делу, подчас руко-
водствуясь сиюминутными интересами.
Безусловно, со стороны демоса звучала (и не могла не звучать)
критика по отношению к новому, нетрадиционному институту. Рас-
порядителей зрелищного фонда упрекали в том, что они безответ-
ственно расходуют огромные средства, да и в целом в превышении
властных полномочий (ведь сама идея полиса предполагала, что ни
у какого гражданина не могло быть слишком много власти). Х . Леп-
пин, стремясь оправдать афинских финансистов от подобных обви-
нений1, высказывает следующие мысли. Управляющие теориконом
отнюдь не были неподотчетными; напротив, они, как и любые другие
магистраты, подлежали традиционным евтинам. Последние в Афи-
нах традиционно проводились со всей возможной жесткостью; а тут
еще нужно помнить, заметим от себя, что у каждого политика-фи-
нансиста, дающего отчет о любой трате государственных денег, были,
естественно, свои «оппоненты-конкуренты», которые не замедлили
бы «вцепиться» в любую промашку отчитывающегося.
Управляющие теориконом не имели прямого влияния на другие
органы власти, указывает Леппин. Механизм действий этих маги-
стратов был таков: они, опираясь на свою компетенцию, вносили
в народное собрание предложения о том, как расходовать поступив-
шие в бюджет средства, а конечное решение все равно принималось
экклесией. Того же Евбула, подчеркивает исследователь, нельзя упо-
доблять современным министрам финансов.
С точки зрения чисто официальной он прав, заметим мы2. Но не-
посредственно наблюдаемые нами явления (носящие, похоже, все-
таки универсальный, а не чисто античный характер и в свое время
гениально предсказанные Р. Михельсом) демонстрируют нечто иное.
Выше мы высказали некоторые не очень ортодоксальные мысли
о коррупции, указали на пример Татищева и т . п. Разовьем тут эти
мысли (очень кратко, поскольку книга посвящена истории Древней
Греции; но, перефразируя поэта, «ученым можешь ты не быть, но
гражданином быть обязан»). На наш взгляд, гораздо хуже корруп-
ции (т. е . взяточничества как такового) то, что называют «блатом».
На человеческий язык это можно перевести как «полезные (и пре-
стижные) знакомства и связи».
Мы сейчас ходим по очень тонкой грани. Ревнителей «чистой на-
уки» то, что будет сказано далее, несомненно, покоробит. Автор этих
1
Leppin H. Zur Entwicklung... P . 5 6 3, 565 –566 .
2
Схожие мысли см . в : Цымбал О.Г . Коллегия управляющих фондом теорикона в сис -
теме афинских финансовых магистратур IV в . до н . э . // Античная цивилизация: политиче -
ские структуры и правовое регулирование. Ярославль, 2012. С. 76–86 .
565 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
строк, тем не менее, тоже относится в полной мере к ревнителям «чи-
стой науки». Но на нас в свое время произвело сильное впечатление
то, как писал Л. Н. Гумилев. Имя, прозвучавшее здесь, явно не всеми
потенциальными читателями будет воспринято одинаково. Для одних
сын двух великих поэтов — это человек, достойный памятника (и, кста-
ти, в самом центре Казани памятник Льву Гумилеву уже поставлен);
другие просто не считают достойным для себя упоминать это имя.
Мы чужды обеих этих крайностей. Работы Л . Н . Гумилева
—
с концептуальной точки зрения — не вызывают у нас ни восторга,
ни отторжения. А вот с точки зрения того, как он писал, — тут, нам
кажется, он заслуживает всяческого внимания. Научная работа со-
вершенно не обязана быть скучной; эта дурная тенденция, культиви-
ровавшаяся плохими немцами1, не достойна подражания.
Итак, о пресловутых «связях». С их помощью, как показывает
опыт, часто можно добиться большего, чем посредством прямого под-
купа. И это относится к самым разным сферам. Возьмем, например,
медицину. Врачи берут от пациентов взятки, «подарки» и т. п . Это всем
известно. Влияет ли это в лучшую сторону на то, как они лечат больных,
от которых получили соответствующую «благодарность в конверте»?
Еще далеко не факт. А, с другой стороны, несомненно то, что если
медик приведет к коллеге, работающему по другой специальности,
некоего человека со словами: «Посмотрите его, пожалуйста, повни-
мательнее, это мой дядя (племянник, хороший знакомый и т . п .)», —
подобное лицо, обладающее нужными связями, будет и принято вне
очереди, и обследовано со всей тщательностью, без халтуры... И даже
взятки никакой не понадобится. Потому что «свой»!
А разве иначе в сфере государственного управления, бюрокра-
тического аппарата? «Ну как не порадеть родному человечку?» —
знаем мы еще со времен бессмертной комедии «Горе от ума». Чинов-
ники, естественно, брали и берут взятки (иногда борзыми щенками),
и им эти взятки давали и дают, таким образом добиваясь своих целей.
Но еще эффективнее этих целей добиваются — и опять же даже без
всяких взяток — те, кто имеет пресловутые «связи» — через родст-
венников, общих знакомых и т. п . — в чиновничьей среде, те, кто при-
знается в ней «своими». Им и требуемый документ выдадут без при-
дирок и проволочек, для них и привлекательную вакансию попридер-
жат, обойдя «простых смертных». Часто мотивации, основанные на
«блате», имеют перевес над мотивациями, обусловленными прямой
коррупцией.
1
Именно плохими, третьестепенными. Кто скажет, что Дройзен или Моммзен писали
скучно?
566 Часть IV. На пороге нового мира
Формирующаяся таким образом искусственная элитарность,
безусловно, ведет к олигархизации общества — в полном согласии
с «железным законом» Михельса. Скажем, в современной Рос-
сии — это факт, неоднократно упоминавшийся в прессе, — к оличе-
ство чиновников значительно больше, чем было во времена СССР,
несмотря на то, что государство с тех пор уменьшилось и в плане
территории, и в плане населения. Непрерывно создаются все новые
и новые бюрократические структуры, и каждую требуются уком-
плектовать сотрудниками. Самый свежий на момент написания
этих строк пример — организованное в связи с «реформой» РАН
агентство по управлению ее имуществом. И зачем практикуется это
постоянное раздувание штатов? Закрадывается крамольная мысль
(и что-то подсказывает нам, что она, как минимум, не совсем лож-
на): просто нужно ведь все время «пристраивать к месту» новых
и новых «своих».
Древнегреческий полис эпохи своего расцвета был государством
без бюрократии, и тогда применительно к нему закономерность, вы-
явленная Михельсом, не работала. Но IV в. до н . э . — это, как неод-
нократно повторялось выше, переходная эпоха, время одновременно
кризиса классического полиса и назревания предпосылок для эл -
линизма. Как читатель уже знает, едва ли не главной составляющей
предэллинизма мы считаем процесс «от гражданина к подданному».
А в мире подданных бюрократические структуры неизбежны, они
берут на себя те функции, которые в мире граждан выполнялись за
счет гражданской ответственности.
Появившиеся на этом этапе в Афинах должностные лица нового
типа — именно такие, как управляющие теориконом, — фактически
относятся к промежуточной стадии между магистратом и бюрокра-
том. Они, правда, пока еще избираются народом и перед ним же по-
дотчетны. Но некоторые ранее не встречавшиеся особенности (более
длительный срок пребывания в должности, отступления от принципа
коллегиальности) делали этих лиц куда менее доступными контро-
лю со стороны гражданского коллектива. А где такой контроль
ослаблен — там начинает складываться бюрократическая (в данном
случае пока еще протобюрократическая) элита, а в ее среде пышным
цветом расцветают и коррупция, и непотизм.
Но вернемся к афинским государственным финансовым фон-
дам. Теорикон не был единственным; в известной мере конкури-
рующим с ним институтом являлся военный, или воинский, фонд
(
). Он появился, по мнению Леппина1, в 370–360-х гг.
1
Leppin H. Zur Entwicklung... P . 5 6 3 .
567 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
до н . э . и имел большое количество черт сходства с теориконом. За-
ведующий данной организацией назывался «казначеем воинских
сумм» —
(Arist. Ath. pol. 43. 1; 47. 2; 49. 3).
Он также избирался голосованием и тоже на срок в четыре года («от
Панафиней до Панафиней»), а не в один. Кроме того, данное долж-
ностное лицо, как видим, эксплицитно было sine collegis.
Народное собрание решало, в какой из двух фондов направить те
или иные поступившие в казну средства, и эти фонды, естественно,
соперничали между собой. Точнее, соперничали, конечно, их руко-
водители. А поскольку один и тот же крупный политик, компетент-
ный в финансовой сфере, мог в течение своей карьеры подвизаться
то в одном, то в другом фонде, из этого проистекали разнообразные
коллизии. Так, прекрасно известна и даже хрестоматийна инициа-
тива Демосфена, относящаяся к 339 г . до н. э. (подробнее см. ниже):
он предложил (и это было принято), чтобы деньги, которые тради-
ционно шли в зрелищный фонд, теперь были перенаправлены в воин-
ский — в связи с откровенно агрессивными намерениями Филиппа II.
Этот поступок обычно трактуют как признак беззаветной любви
Демосфена к независимости отечества, его стремление любой ценой
оказать сопротивление македонским притязаниям. Это так. Но не
стоит забывать и о «другой стороне медали»: как раз в тот момент
Демосфен находился на посту казначея воинских сумм. Ну, а когда
он заведовал теориконом, его действия были диаметрально противо-
положными, и он, естественно, радел об этом фонде, поскольку он
был объектом его ответственности.
Как бы то ни было, те годы, когда Демосфен вступил на поли-
тическую стезю, были периодом доминирования Евбула, а уж этот
делал все от него зависящее (по причине своих личных убеждений),
чтобы как можно больше средств направлялись именно в зрелищный
фонд, а не в воинский. Сохранение мира, несущего процветание, а не
возобновление войны — фактор, однозначно ведущий к растрате
нажитого, — было его безусловным приоритетом. Евбул наверняка
был верным последователем Исократа и уж точно внимательно чи -
тал его памфлет1 «О мире» (Isocr. VIII), написанный, очевидно, как
раз после окончания Союзнической войны 357–355 гг . до н . э . Кстати,
судя по некоторым намекам в речах нашего оратора, Демосфен начи-
нал свою политическую карьеру именно в «команде» Евбула. Может
1
Именно памфлет. Как давно уже было показано, «речи» Исократа — речи лишь по
внешнему виду. Хотя в них он соблюдает всю положенную специфику жанра: «все, кто
всходят на эту трибуну...» (Isocr. VIII. 1), — п и ш ет он, как будто бы действительно эти сло-
ва говорятся с трибуны, но на самом -то деле ничего такого с трибуны никогда не звучало,
а исократовские произведения люди читали с приобретенных свитков друг другу вслух.
568 Часть IV. На пороге нового мира
быть, у него он и учился «искусству финансиста» (и стал в итоге пре-
красным знатоком афинских финансов), подобно тому, как у Исея
он учился искусству оратора, а у Платона (если принимать малодо-
стоверное свидетельство эллинистического автора Гермиппа, цити-
руемого Плутархом, — Plut. Demosth. 5) параллельно постигал некие
азы философии.
Но последний «факт», похоже, ложен. Не было в интеллекту-
альной жизни Афин IV в. до н . э . более противостоящих друг другу
фигур, чем риторы и философы. И те, и другие претендовали на роль
«учителей жизни». Философы учили тому, как найти истину; риторы
учили тому, как добиться успеха. Категория «истина» вообще не из
арсенала риторов; категория «успех» вообще не из арсенала фило-
софов.
Демосфен, конечно, думал об успехе (никаких следов философ-
ской образованности в его сочинениях мы не находим). И не только
думал, а и добивался оного! Даже вне зависимости от того, занимал
ли он или не занимал в тот или иной конкретный год ту или иную го-
сударственную должность (чаще нет, чем да), он со временем достиг
такого влияния, что его с полным основанием можно было назвать
«политиком номер один» в Афинах. А влияние это зиждилось не на
магистратурах, а на прямой апелляции к демосу посредством речей.
В свое время такой совершенно неподражаемый специалист,
как М . Хансен, предельно аргументированно продемонстрировал1:
в Афинах IV в . до н. э . политики делились на две большие категории:
«риторы» и «стратеги».
— по мнению Хансе-
на (да и не только его одного, К . Моссе мыслит примерно аналогич-
но), эту идиому, в сущности, можно переводить просто как «афин-
ские политики IV в . до н. э.». Но приведенная двухчастная формула
представляет собой отнюдь не гендиадис, скорее антитезу.
«Стратег»
—
статус обязательно институционализованный.
Войском или какой-либо его частью нельзя было командовать
в частном порядке; для этого неизбежно было нужно пройти из-
брание в народном собрании. Статус же «ритора» («гражданского,
штатского» политика) не требовал какой-либо институциональной
основы. «Ритор» мог избираться на какие-либо посты (например,
на те же финансовые), но мог годами и не избираться: на его вли-
янии это никак или практически никак не отражалось. «Ритор» —
это, в сущности, просто политически активный гражданин, жела -
ющий играть видную роль при решении важных государственных
1
Hansen M.H. The Athenian Ecclesia II: A Collection of Articles 1983 –1989 . Copenhagen,
1989. P. 2 5 –72. Впрочем, в сущности, вся указанная книга посвящена именно этой пробле-
матике.
569 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
вопросов и делающий это. Демосфен с точки зрения данной клас-
сификации — «ритор» в чистом виде. Характерно, что он никогда
в жизни не становился стратегом. То есть, видимо, просто ни разу
не выдвигал свою кандидатуру при выборах на эту должность. Ибо
если бы выдвигал, — ск орее всего, и бывал бы избран благодаря
своей известности. Избрали же в свое время сограждане стратегом
поэта Софокла.
Но, чувствуется, Демосфена такая карьера ничуть не интересова-
ла: к делам военным он не ощущал в себе ни способности, ни склон-
ности. Да и отмечалось уже выше, что во второй половине IV в . до
н. э . риторы в Афинах пользовались бóльшим авторитетом, нежели
стратеги. Еще не вполне так было в первой половине того же столе-
тия, когда в качестве ключевых фигур в полисе фигурировали Конон,
Фрасибул, Ификрат, Хабрий, Тимофей... А в интересующее нас сей-
час время из персонажей подобного рода остался лишь Фокион, —
так сказать, «последний из могикан». Да, впрочем, и он на равных
конкурировал с «риторами» только потому, что и сам отчасти был
«ритором», уникальным образом совмещая в себе две основные
«ипостаси» политика тех лет.
Однако вернемся к Демосфену. Как человек, становящийся од-
ним из влиятельных лидеров государства, он, разумеется, должен
был много заниматься вопросами внешней политики. Именно его
внешнеполитическая деятельность и наиболее детально освещена
в источниках, и в современной исследовательской литературе при-
влекает особенный интерес.
Известно, в частности, что Демосфен выступал чрезвычайно ак -
тивным сторонником сохранения и упрочения дружественных свя-
зей с Боспорским государством Спартокидов. Причем выступал,
судя по всему, едва ли не с самого начала своей политической карь-
еры. Об этом уже упоминалось в главе I . Приводилась, в частности,
цитата из демосфеновской речи «Против Лептина об ателии» (Dem-
osth. X X), в которой оратор не скупится на самые теплые слова по
адресу Левкона I. А речь эта была произнесена в 355/354 г . до н . э.,
то есть уже на раннем этапе деятельности нашего героя1; это, как
минимум, одно из первых его выступлений в суде не по частному,
а по государственному делу. Той же линии он продолжал придер-
живаться и в дальнейшем. Известно, что в какой-то момент (сколь-
ко-нибудь точная датировка вряд ли возможна) по инициативе Де-
мосфена в почетнейшем месте Афин, на Агоре были поставлены
1
Об этой речи см.: Hansen M.H. Athenian Nomothesia in the Fourth Century B . C. and
Demosthenes’ Speech against Leptines // Classica et mediaevalia. 19 8 0 . Vol. 3 2 . P . 87–104.
570 Часть IV. На пороге нового мира
бронзовые статуи сына Левкона I — Перисада I и двух его родст-
венников (Dinarch. I . 43).
Большая заинтересованность оратора в боспорском регионе име-
ла, весьма вероятно, экономическую подоплеку: Динарх в указанном
месте прямо говорит о том, что Демосфену от Спартокидов ежегодно
присылается по тысяче медимнов пшеницы. Но обязаны ли мы этому
безоговорочно верить? Выше (по другому поводу, в связи с заявле-
ниями Эсхина и Демосфена о родственниках друг друга) подробно
говорилось о том, насколько судебные речи представителей аттиче-
ского красноречия переполнены прямой ложью. И в данном случае
перед нами если не полный вымысел, то уж, по крайней мере, серьез-
ное преувеличение (насчет «тысячи медимнов» ежегодно).
Впрочем, подвергать сомнению личные связи Демосфена с боспор-
ской правящей элитой как таковые, конечно, нет оснований. Только не
нужно считать, что эти связи могут служить доказательством истори-
ческой истинности эпизода с «изменой Гилона».
Но ключевым внешнеполитическим вопросом, стоявшим перед
Афинами в годы деятельности Демосфена, был, конечно, вопрос
македонский. Во всех работах по биографии Демосфена наиболее
подробно рассматривается именно его борьба в связи с афино-ма-
кедонским противостоянием и претензиями Филиппа II на гегемо-
нию в Элладе. И именно поэтому мы в данной главе будем освещать
соответствующую тематику достаточно кратко, поскольку на про-
тяжении всего цикла о «политиках в контексте эпохи» стараемся
последовательно придерживаться правила — по возможности уде-
лять первоочередное внимание тем проблемам, нюансам, событиям,
которым ранее такого внимания не уделялось или оно уделялось не
в должной мере. Здесь перед нами явно не тот случай.
Но, конечно, совсем умолчать о роли Демосфена в отношени-
ях Афин с Македонией никак невозможно. Необходимо привести
основную информацию, связанную со всем этим кругом вопросов.
* * *
Македония... Выше по ходу изложения название этой страны —
ближайшей северной соседки Балканской Греции, отделенной от
Фессалии горным массивом Олимпа, — неоднократно упоминалось,
но рассказать о ней подробнее пока что не было случая. Это и не
удивительно: Македония уже с начала классической эпохи нередко
вступала в контакты с греческими полисами, однако вплоть до сере-
дины IV в . до н. э . она не играла по-настоящему значительной роли
в политической жизни Эллады, оставалась как бы «на втором пла-
не», в числе слабых и несамостоятельных участников межгосудар-
571 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
ственных отношений. Так, в период Греко-персидских войн, с 492 до
479 г . до н. э. (при царе Александре I), она находилась в вассальной
зависимости от Персии. В годы расцвета Афинской архэ Македония
даже одно время фактически входила в ее состав и платила Афинам
форос, но с началом Пелопоннесской войны заняла двойственную
позицию, пытаясь лавировать между афинским и спартанским цен-
трами силы. Позже, во времена усиления Фив в 370–360-х гг. до н. э .
страна временами находилась под их контролем, как было показано
в главе, посвященной Эпаминонду.
Македоняне — народ, населявший в античности страну1, — были
близкими родственниками греков. Более того, согласно данным но-
вейших лингвистических исследований (ставших возможными в ре-
зультате введения в научный оборот большего количества эпиграфи-
ческого и ономастического материала, чем прежде), их следует счи-
тать просто одной из периферийных ветвей греческого народа, а не
каким-то отдельным этносом2. В любом случае, судя по всему, гре-
ки и македоняне могли даже понимать друг друга без переводчика.
А когда официальным языком государства был сделан аттический
диалект (не позднее IV в . до н. э .) и все документы стали составляться
на нем, это, похоже, не создало какого-либо дискомфорта для мест-
ных жителей. Лишний аргумент в пользу того, что македонский был
тоже диалектом древнегреческого, относившимся, несомненно, к се -
верной диалектной группе.
Основными занятиями жителей Македонии являлись земледелие
и скотоводство, а сами эти жители были свободными крестьянами,
объединенными в сельские общины и самостоятельно обрабатывав-
шими свои наделы. Городская жизнь долгое время была развита сла-
бо, фактически находилась в зачаточном состоянии. Можно сказать,
что города античного типа, полисы, стали в Македонии возникать
1
Ни в коем случае не следует путать их с македонцами, которые живут на территории
современного государства Македония ныне . Эти последние принадлежат к славянам и по-
селились на Балканском полуострове гораздо позже. Да и сама эта нынешняя Македония
лишь отчасти совпадает по территории с последней.
2
См.: Sourvinou-Inwood C. Greek Perceptions of Ethnicity and the Ethnicity of the Mace-
donians // Identità e prassi storica nel Mediterraneo Greco. Milano, 2002 . P . 173–203; Hatzopou-
los M.B . Perception of the Self and the Other...; Idem. The Speech of the Ancient Macedonians
in the Light of Recent Epigraphic Discoveries // Monumentum Gregorianum: Сборник научных
статей памяти ак . Г . М . Бонгард-Левина. М ., 2013. С. 20 4 –221; Anson E.M . Greek Ethnicity
and the Greek Language // Glotta. 2 0 0 9. Bd. 8 5 . S . 5 –30; Кузьмин Ю.Н. «В тени Олимпа»: по -
слесловие // Борза Ю.Н. История античной Македонии (до Александра Великого). СПб.,
2013. С. 5 5 9 слл. Несколько более скептический взгляд см.: Клейменов А.А. Варварское
и эллинское в македонском военном деле эпохи Филиппа II и Александра Македонско-
го // Цивилизация и варварство: трансформация понятий и региональный опыт . М., 2012 .
С. 220 –231.
572 Часть IV. На пороге нового мира
(первые — в V в . до н. э ., а большинство — в следующем столетии)
не в ходе какого-то спонтанного процесса, обусловленного внутрен-
ними объективными причинами, а в результате сознательной дея-
тельности македонских царей, ориентировавшихся как на образец
на греческие колонии северного побережья Эгеиды (прежде всего на
Амфиполь)1.
Государственность как таковая в Македонии тоже сложилось до-
вольно поздно (этот процесс завершился лишь к V в . до н. э .) и имела
форму достаточно примитивной монархии: власть царя отнюдь не
являлась абсолютной, а была ограничена сильным аристократиче-
ским окружением. Представители высшей македонской знати — ге-
тайры («товарищи») — в ходили в состав царского совета, занимали
ключевые посты в войске, становились наместниками окраинных ма-
кедонских областей, зачастую передавая свою власть по наследству,
из поколения в поколения, и выступая в роли полунезависимых пра-
вителей, почти не подчинявшихся или лишь номинально подчиняв-
шихся главе государства.
Немаловажную роль в управлении Македонией по традиции иг-
рало также собрание войска, набиравшегося из свободных крестьян.
Голос этого собрания подчас оказывался решающим, когда умирал
царь и нужно было определить, кто будет следующим. Впрочем, ца-
рем не мог стать кто угодно: носитель высшей власти должен был
принадлежать к династии Аргеадов, которая держала в своих руках
престол. Аргеады претендовали на происхождение от самого Герак-
ла и тем самым на колоссальную знатность даже по общегреческим
масштабам (это такая же, если можно так выразиться, «мера знатно-
сти», какую имели спартанские цари, аристократичней которых не
было в Элладе). Правда, остальные эллины с сильным скептицизмом
относились к легенде о подобном происхождении македонских вла-
стителей. Александру I как-то пришлось буквально «с пеной у рта»
доказывать, что он хотя бы грек, а не варвар, и имеет поэтому право
быть допущенным к участию в Олимпийских играх.
Считается, что основы экономического и военного усиления
Македонии, увеличения ее политической роли в греческом мире
были заложены царем Архелаем I2, правившим в 413–399 гг. до н . э.
1
Противники греческой атрибуции македонян могут указать на этот факт как на ар-
гумент в свою пользу: он-де показывает, что Македония относилась к «варварскому», а не
эллинскому миру. Однако абсолютно аналогичным образом процессы урбанизации и ге -
незиса полиса шли крайне замедленно и в ряде других периферийных греческих областей
(Эпир, Акарнания, Этолия), что, естественно, ни в коей мере не является поводом исклю-
чать их из пресловутого «эллинского мира».
2
Наш уважаемый коллега Ю . Н . Кузьмин, значительно лучше, чем автор этих строк,
знающий историю античной Македонии, как -то сделал нам замечание: нельзя писать «Ар-
573 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
Архелай, значительно укрепивший македонскую государствен-
ность, прославился, помимо прочего, и как поклонник греческой
культуры, ряд выдающихся деятелей которой (в том числе вели-
кий драматург Еврипид1, его менее известный, но также талантли-
вый коллега Агафон) в течение некоторого времени работали при
его дворе. В какой-то степени Архелай взял на себя роль этакого
архаического тирана, поклонника искусств, выступил как прямой
продолжатель Писистрата или Поликрата. Кстати, современные
ему тираны (по крайней мере, те, которые стадиально относились
к «младшей тирании») приглашали в основном уже не поэтов, а фи-
лософов. За столом Дионисия Сиракузского подвизался, например,
Платон; в придворном драматурге Дионисий не очень нуждался,
поскольку сам неплохо писал драмы.
С какого-то момента грекам приходилось уже считаться с Ма-
кедонией как со значительной державой, но серьезными претенден-
тами на гегемонию в Элладе македонских царей еще долго никто не
считал. Напротив, пока они сами еще были вынуждены подчиняться
чужой гегемонии.
Архелай (несмотря даже на то, что при дворе его подвизались
такие величины, как Еврипид и Агафон) производил все-таки на гре-
ческих интеллектуалов впечатление отнюдь не рафинированного
эллина (какими казались Евагор Кипрский и особенно Дионисий),
а скорее какого-то полуварварского царька. В результате длившейся
несколько лет смуты после убийства Архелая македонский престол
занял Аминта III, царствовавший в 393–370 гг. до н. э . При нем Маке-
дония, в общем, ничем не блистала. Отметим, тем не менее, что «вра-
чом и другом» именно этого Аминты был Никомах, отец великого
Аристотеля (Diog. Laert. V . 1).
После смерти Аминты III в Македонии началась и вовсе «замят-
ня и чехарда»2. Царем стал его старший сын Александр II, но он был
убит заговорщиками в 367 г . до н . э . Власть перешла к некоему Пто-
лемею (судя по всему, представителю той же династии Аргеадов, ее
боковой ветви). Птолемей был устранен наследником македонского
престола, имевшим куда более законные права на оный, — Пердик-
хелай I», поскольку больше царей с именем Архелай в истории Македонии не было. По-
следнее верно. Однако каждому из нас знаком император российский Павел I . Так мы его
всегда называем, несмотря на то, что Павла II (и т . д.) не существовало.
1
Gavrilov A. Euripides in Makedonien // Hyperboreus. 1 99 6 . Vol. 2 . Fasc. 2 . P. 3 8–53.
2
В связи с дальнейшим см.: Hammond N.G .L., Griffith G.T. A History of Macedonia.
Vol. 2: 550–336 B. C. Oxf., 1979. P . 1 8 0 ff.; Roisman J. Classical Macedonia to Perdiccas III //
CAM. P . 1 6 1 ff .; Кузьмин Ю.Н. Введение в историю древней Македонии. Самара, 2005.
С. 1 0 сл .; Суриков И.Е. Афины и греческий мир в эпоху Платона: политическая история
и тенденции в идейной жизни // Платоновский сборник. Т. 2 . М .; СПб., 2013 . С. 1 6 0 .
574 Часть IV. На пороге нового мира
кой III, сыном Аминты III. Этот Пердикка правил до своей гибели
на войне в 359 г. до н. э . Затем номинально македонским царем стал
его сын, малолетний Аминта IV. Однако регентом был объявлен дядя
«царя»-мальчика, знаменитый Филипп II
—
младший сын Амин-
ты III . Через четыре года, как считается, он отстранил подопечного
и сам стал царем. Кстати, что интересно, отстранил, но не устранил
(физически). Впрочем, этого сюжета мы в данной главе не касаемся.
Все-таки хотелось бы остаться в рамках тематики, напрямую связан-
ной с Демосфеном.
Но уж деятельность Филиппа II к этой тематике в полной мере
относится. В его правление и в результате его деятельности македон-
ское государство за короткий срок стало сильнейшим на Балканском
полуострове. Уже в начале своего царствования Филипп II провел
ряд важнейших реформ, направленных на укрепление военно-поли-
тической мощи страны.
Центральное место среди этих преобразований заняли военные
реформы, которые придали новый импульс развитию фаланги. В пре-
дыдущей главе отмечалось, что в юности Филипп провел несколько
лет в качестве заложника в Фивах и там, вне сомнения, познакомился
с передовым военным искусством Эпаминонда; этот опыт в дальней-
шем помог ему в преобразовании македонской военной системы1. Как
именно — вопрос опять же вряд ли подлежащий здесь обсуждению,
но факт остается фактом: созданная Филиппом II прославленная ма-
кедонская фаланга не имела себе равных на полях сражений. Ее до
какого-то момента боялись даже римские легионы.
Фаланга — не единственное детище Филиппа. Наряду с ней были
созданы вспомогательные части, состоявшие из средневооруженных
пехотинцев (за основу была взята, судя по всему, модель пелтаста,
хотя, впрочем, македонский гипаспист вооружен сильнее, чем нор-
мальный пелтаст, и находится где-то «между пелтастом и гопли-
том»). В задачу этих отрядов входило нанесение первого удара по
противнику и фланкирование фаланги во избежание ее окружения.
Исключительно большую роль в войске играла сильная конница.
Македонские кавалерийские подразделения действовали гораздо
активнее, чем греческие: они смело шли в атаку, а после обращения
врага в бегство преследовали его по возможности до полного унич-
тожения2.
1
James C.M. Epaminondas and Philip II: A Comparative Study of Military Reorganization.
Diss. Lexington, 1980 .
2
О македонской кавалерии есть специальное исследование: Corrigan D.M . Riders on
High: An Interdisciplinary Study of the Macedonian Cavalry of Alexander the Great. Diss. Aus-
tin, 2004 .
575 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
Как в пехоте, так и в коннице были созданы элитные отряды, от-
личавшиеся особенной боеспособностью1. Кроме того, войско Фи-
липпа II было прекрасно оснащено разного рода техническими при-
способлениями — катапультами, таранами, осадными машинами, слу-
жившими для штурма укрепленных городов2. Ранее эта часть военного
дела всегда была слабым местом гоплитских армий, которые предпо-
читали брать города противника медленной, изнурительной осадой.
Наряду с реформами вооруженных сил Филипп проводил и дру-
гие преобразования. Он завершил централизацию Македонии, укре-
пил царскую власть, урезав самостоятельность местной знати. Ам-
бициозный правитель способствовал экономическому развитию
страны, основывал новые города3, путем удачных военных операций
расширял выход Македонии к морю, присоединял соседние террито-
рии, отличавшиеся плодородием и богатые полезными ископаемыми,
в том числе золотом и серебром. Овладение золотыми рудниками на
северном побережье Эгеиды принесло ему огромные доходы, резко
увеличило богатство Македонии и позволило ей приступить к регу-
лярной и широкомасштабной чеканке монеты из золота. Такого рода
акцию ранее не мог себе позволить (во всяком случае, на постоянной
основе4) ни один греческий полис; только на монетных дворах пер-
сидского царя выпускались золотые дарики.
Довольно длительное правление Филиппа II было почти целиком
заполнено постоянными войнами. Он вел активные военные дейст-
вия сразу на нескольких направлениях, повсюду осуществляя завое-
вательную внешнюю политику. На северных границах главным пред-
1
Создание элитных сил — в этом уже есть что-то негреческое, не-полисное . Полисная
военная организация на том и зиждилась, что все абсолютно равны и взаимозаменяемы,
никакой элиты просто нет . Не порочен ли сам принцип?
2
Marsden E.W. Macedonian Military Machinery and its Designers under Philip and Alex-
ander // Ancient Macedonia II: Papers Read at the Second International Symposium Held in
Thessaloniki, 19 –24 August 1973. Thessaloniki, 1977. P . 2 1 1 –223.
3
И называл их в свою честь . Филиппы и Филиппополь стали первыми в древнегрече-
ской истории примерами городов, названных именем своего основателя . См.: Суриков И.Е .
О принципах наименования новоосновываемых городов в греческом мире архаической
и классической эпох // ГАС. Ч. 1 . С. 9–15 .
4
Спорадические золотые выпуски полисов, конечно, известны . Что интересно, иногда
они порождались не процветанием, а, наоборот, кризисными обстоятельствами. Так, в Афи-
нах в конце Пелопоннесской войны была однажды предпринята эмиссия золотых монет:
казна была абсолютно пуста, и пришлось переплавить золотые статуи Ники из сокровищни-
цы Парфенона. См.: Стрелков А.В . К вопросу об уточнении времени принятия решения об
эмиссии афинских золотых монет конца V в . до н . э. / / Десятая Всероссийская нумизмати-
ческая конференция: Тезисы докладов и сообщений. М ., 2002. С . 10 –12; Он же. Аристофан,
«Лягушки», строки 718–730: нумизматический комментарий к литературному тексту и ли-
тературный комментарий к нумизматическому материалу // Пятнадцатая Всероссийская
нумизматическая конференция: Тезисы докладов и сообщений. М., 2009. С . 9 –11 .
576 Часть IV. На пороге нового мира
метом внимания Филиппа стала Фракия, и постепенно он захватил
значительную часть этой страны, что повело к существенному увели-
чению македонских владений.
Филипп II заслужил репутацию образованного человека, покро-
вителя греческой культуры. Широко известным по всей Элладе стал
тот факт, что на роль воспитателя своего сына Александра он пригла-
сил Аристотеля. Корреляцию между философией и политикой для
того времени не следует преуменьшать. Тот же Платон создал свою
Академию не для того, чтобы заниматься абстрактными проблемами
бытия, а для того, чтобы делать философов правителями, а правите-
лей — философами. Впрочем, Филиппом Платон откровенно прене-
брегал. Даже и менее щепетильный Исократ сделал ставку на владыку
Македонии лишь достаточно поздно, в середине 340-х гг . до н . э.1
Достаточно брутальный Филипп образца 350-х гг . до н . э . нико-
им образом не ассоциировался с «философом-правителем». Интел-
лектуальные лидеры греческого мира пристальнее присматривались
к иным правителям, будь то Евагор Кипрский или сицилийские отец
и сын Дионисии. Но режимы перечисленных лиц (равно как и фесса-
лийские, на которые тоже вначале можно было возлагать кое -какие
упования), как раз в 350-е гг. до н . э . приказали долго жить, возник
некий вакуум, и вот тут-то «расправил крылья» Филипп.
Авторитет македонского царя среди греков стал со временем
необычайно высоким. Многие полисы, страдавшие в IV в. до н . э . от
жестокого кризиса, начинали даже в известной мере видеть в нем
долгожданного «спасителя», который объединит Грецию и вернет ей
былое процветание. Такое отношение шло навстречу замыслам са-
мого Филиппа. Опираясь на резко возросшую мощь своего государ-
ства, он приступил к достижению своей заветной цели — гегемонии
в эллинском мире. Будучи исключительно дальновидным государст-
венным деятелем, македонский царь не спешил, действовал расчет-
ливо и осторожно, стремясь достигнуть пусть не моментальных, но
прочных результатов. Поэтому первой своей задачей на «греческом»
направлении он поставил овладение теми полисами, которые нахо-
дились с ним по соседству, на северном побережье Эгейского моря.
Важнейшими греческими государственными образованиями в этом
регионе были Халкидский союз (на полуострове Халкидика2) во гла-
ве со значительным полисом Олинфом, занимавший выгодное стра-
1
Ср.: Исаева В.И . Античная Греция в зеркале риторики: Исократ. М ., 1994 . С. 1 6 2 слл .
2
Flensted-Jensen P. The Chalkidic Peninsula and its Regions // FSAGP. P. 12 1 –132 . Хал-
кидский союз существовал уже в V в . до н. э . См.: Светилова Е.И . Халкидский союз в
Пелопоннесской войне // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 1 9 9 6.
No 2. С. 38 –51.
577 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
тегическое положение Амфиполь у впадения в море реки Стримон,
а также города, находившиеся в зоне Черноморских проливов1, пер-
венствующее положение среди которых занимал Византий.
Положение для Филиппа усложнялось тем, что этот регион из-
давна считался зоной влияния и интересов Афин. Этим влиянием
«город Паллады», располагавший сильным флотом и стоявший во
главе Второго Афинского морского союза (в ту пору еще достаточно
прочного), не был расположен с кем-либо делиться. Таким образом,
экспансия Македонии в Северной Эгеиде неизбежно влекла за собой
ее конфликт с афинянами. Последние имели сильные позиции на по-
луострове Херсонес Фракийский, долго и тщетно пытались овладеть
Амфиполем — своей бывшей колонией, утраченной еще в период Пе-
лопоннесской войны2. Вообще говоря, возвращение Амфиполя, «ре-
ванш» на этом направлении превратились для Афин в IV в . до н. э .
в настоящую идефикс3, на это тратились — постоянно и безуспеш-
но — огромные силы и средства.
Уже на рассматриваемом этапе (то есть уже в начале своего прав-
ления) Филипп II проявил себя не только как выдающийся воена-
чальник, но и, без преувеличения, как лучший дипломат своего вре-
мени. Вступая в борьбу с греческими полисами, он одерживал верх не
только путем прямых вооруженных действий, но и с помощью пере-
говоров, хитростей, закулисных политических интриг и прямых под-
купов влиятельных лиц в различных городах. Подкупленные, есте-
ственно, становились его тайными сторонниками. Умело ссоря друг
с другом своих врагов, Филипп пожинал плоды их раздора, действуя
по принципу «Разделяй и властвуй».
Когда в 358 г . до н . э. македонский царь захватил Амфиполь,
в Афинах это вызвало настоящий взрыв бессильного гнева4. Послед-
ний был тем более неизбежен, что как раз в «амфипольском деле» Фи-
1
Они как раз в рассматриваемое время воспользовались «дефицитом власти» (на про-
тяжении какого -то хронологического отрезка ни одна из крупных политических сил
Греции не была способна реально контролировать проливы) и, похоже, взяли под свой
контроль шедшую этим морским путем чрезвычайно выгодную хлебную торговлю между
Северным Понтом и эллинами метрополии. См. разбор возможных нумизматических сви -
детельств об этом: Суриков И.Е . Некоторые проблемы истории древнегреческих городов
в регионе Черноморских проливов // АМА. 2 01 3 . Вып. 16 . С . 3 0 слл.
2
Наиболее детальное исследование политики Афин в этом регионе: Heskel J. The
North Aegean Wars, 371–360 B . C. Stuttgart, 1997. В нем, правда, изложение доведено имен-
но до прихода к власти Филиппа II, но не далее.
3
См. к проблеме, например: Badian E. The Ghost of Empire... S . 9 4 ff.; Mari M. Atene,
l’impero e le apoikiai. Riflessioni sulla breve vita di Anfipoli ‘ateniese’ // Scuola Archeologica
Italiana di Atene. Annuario. 2 0 10 . Vol. 38 . Serie III, 10 . P . 3 9 1–413 .
4
Asheri D. Studio sulla storia della colonizzazione di Anfipoli sino alla conquista mace-
done // Rivista di filologia e d’istruzione classica. 1 9 67. Vol. 9 5. P. 3 0 .
578 Часть IV. На пороге нового мира
липп II добился своего с помощью не только вооруженной силы, но
и тонких дипломатических ходов, которые, — по крайней мере, в гла-
зах афинян — граничили с обманом. А именно: Филипп II заключил
с афинским полисом тайное соглашение, согласно которому Афины
обязывались возвратить царю Пидну — македонский город, временно
попавший под их контроль, — а он за это признавал их права на Амфи-
поль и, более того, обещал отвоевать его для афинян. Кончилось, од-
нако, тем, что, захватив Амфиполь, Филипп удержал его в своих руках
и не выразил ни малейшего намерения передать кому бы то ни было
этот важный стратегический пункт. Так с тех пор Амфиполь и стал ма-
кедонским. А вскоре Филипп без труда овладел и Пидной.
Тем временем Афины уже объявили ему войну; но военные дей-
ствия были вялотекущими и не приносили афинянам ровно никаких
результатов, поскольку их вооруженные силы были в основном от-
влечены на других направлениях. А Филипп, напротив, преуспевал;
в его руках со временем оказалась еще и Халкидика. В 348 г. до н . э .
пал Олинф и был полностью разрушен победителем1. В целом поли-
тика Филиппа на данном направлении оказалась, безусловно, успеш-
ной и принесла ему весомые дивиденды.
В конце концов афинский полис, смирившись с утратой своих по-
зиций в Северной Эгеиде, вынужден был в 346 г. до н. э . за кл ючить
с Македонией мирный договор. Это так называемый Филократов
мир, названный по имени Филократа — главы афинского посольст-
ва, прибывшего в Пеллу. Договор закреплял успехи Филиппа, развя-
зывал ему руки для дальнейшего наступления на эллинов и потому
воспринимался как крайне невыгодный и для Афин, и для Греции
в целом. Поползли слухи, что послы, отправленные в Македонию для
подписания мира, были попросту подкуплены Филиппом, потому-то
и согласились на все предложенные им условия.
Воюя с Афинами, одновременно Филипп успешно вмешивался
и в дела других греческих государств, при этом по-прежнему удачно
сочетая действия на полях сражений с дипломатическими акциями.
Он воспользовался тем, что в Греции с 355 г. до н. э . проходил очеред-
ной междоусобный конфликт, разделивший эллинские полисы на две
враждующие коалиции, — так называемая Третья Священная война2.
1
Именно по причине единоразового разрушения Олинф, как известно, прекрасно
поддается археологическому изучению; при его раскопках получены важнейшие данные
по древнегреческой урбанистике. См., например: Cahill N. Household and City Organization
at Olynthus. New Haven, 2002.
2
Священными, как известно, назывались в древнегреческой истории те войны, кото -
рые велись за контроль над Дельфийским святилищем. Первая Священная война имела
место в начале VI в. до н. э. (АГ-1. С. 120 слл.), Вторая — в середине V в. до н. э. (АГ-2.
С. 3 0 4 слл.).
579 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
Это вооруженное столкновение1 началось с того, что Фокида — об-
ласть, на территории которой находились Дельфы, — предъявила
претензии на господство над этим крупнейшим панэллинским рели-
гиозным центром и бросила вызов Дельфийской амфиктионии — ре-
лигиозному союзу полисов, издревле контролировавшему святили-
ще. Фокидяне захватили Дельфы и присвоили сокровища храмовой
казны, в результате чего смогли набрать сильное наемное войско.
Главными защитниками интересов Амфиктионии выступили Беотия
и Фессалия, начавшие военные действия против фокидян. Афины, со
своей стороны, поддерживали Фокиду, хотя и не слишком активно.
В этой ситуации Филипп II принял решение вступить в войну
на стороне амфиктионов, выступая, таким образом, в чрезвычай-
но благовидной роли защитника поруганной святыни. После того,
как македонскому царю удалось заключить Филократов мир с Афи-
нами и последние отказались от поддержки Фокиды, его действия
на фронтах Третьей Священной войны стали особенно успешными.
В том же 346 г. до н. э . Филипп полностью разгромил Фокиду, закон-
чив тем самым вспыхнувший по ее вине конфликт. Все это позволило
ему сделать свое положение в Греции исключительно влия тельным.
В ходе войны (в 352 г . до н . э .) гегемонию Филиппа признала Фес-
салия2: властитель Македонии был избран фессалийским тагом и пол-
ностью поставил под свой контроль эту важную область, связывавшую
его с остальными частями Греции. На место исключенной из Дельфий-
ской амфиктионии Фокиды в нее был принят Филипп. Это означало
признание его полноправным участником системы межгосударствен-
ных отношений в греческом мире. Если ранее многие греки относили
его скорее к «варварским» правителям, подобно фракийским и скиф-
ским царям, то теперь ни у кого не должно было возникать сомнений
в том, что Филипп — такой же эллин, как афиняне или фиванцы, и име-
ет равные с ними права во внешнеполитических вопросах. Фактически
македонский царь уже вскоре стал реальным лидером амфиктионии,
и она принимала важнейшие решения с его подачи.
По мере того, как Филипп II все более усиливался, а его влияние
в Элладе возрастало, перед греческими полисами все острее и острее
вставал вопрос: как относиться к амбициозным планам северного ди-
наста? Следует ли оказать упорное сопротивление любым его при-
1
О нем см.: Buckler J. Aegean Greece in the Fourth Century BC. Leiden — Boston, 2003.
P. 385 ff.; GreenP. Diodorus Siculus on the Third Sacred War // CGRH. Vol. 2. P. 363 –370;
Londey P. Phokian Desperation: Private and Public in the Outbreak of the 3
rd
Sacred War //
Private and Public Lies: The Discourse of Despotism and Deceit in the Craeco-Roman World.
Leiden — Boston, 2010 . P . 2 9 –38 .
2
Graninger D. Macedonia and Thessaly // CAM. P . 3 1 3 ff.
580 Часть IV. На пороге нового мира
тязаниям на гегемонию или же необходимо подчиниться, осознав
собственное бессилие? А может быть, лучше всего занять выжида-
тельную, нейтральную позицию и предоставить события их естест-
венному ходу? Проблема осложнялась тем, что не вполне ясно было,
как воспринимать Македонию и ее владыку: как органическую часть
эллинского мира или как чуждую, «варварскую» силу, подобную
Персии? Противники Филиппа даже после его принятия в амфикти-
онию (незаконного, по их мнению) продолжали настаивать именно
на втором варианте.
В целом в различных греческих государствах «македонский во-
прос» решался по-разному. Так, если полисы Фессалии добровольно
признали власть Филиппа, то, например, Фокида сражалась до по-
следнего (впрочем, у фокидян и не было другого выхода). А Спарта
предпочитала придерживаться нейтралитета, стараясь не вмеши-
ваться в греко-македонские конфликты до тех пор, пока они непо-
средственно не коснутся ее самой.
Распространенным вариантом был и такой, при котором полис не
мог выработать единой позиции, проявлял колебания и непоследо-
вательность, разрывался на части внутренней борьбой (разумеется,
македонскому царю такой раскол мнений был только на руку). Так,
Фивы на протяжении довольно краткого срока оказывались то на
стороне Филиппа, то в стане его противников.
По схожему сценарию развивались события и в Афинах, ситу-
ация в которых в этот период известна из источников в наилучшей
степени, да и нам наиболее интересна, поскольку мы, обрисовав об-
щий контекст «македонского вопроса», теперь возвращаемся непо-
средственно к деятельности афинянина Демосфена.
* * *
Как мы уже знаем, внутриполитическая борьба в афинском го-
сударстве в середине IV в . до н. э. отличалась большой напряженно-
стью, расколом как полисной элиты, так и гражданского коллектива
в целом на ряд группировок, возглавлявшихся видными политиками.
Понятно, что каждая из этих многочисленных группировок долж-
на была как-то определить свою позицию в вопросе о македонской
опасности, поскольку вопрос этот был одним из самых важных и бо-
лезненных. Виднейшие политики со своим окружением, отражая,
очевидно, чаяния и интересы тех или иных слоев гражданства, при-
держивались различных точек зрения на отношения с Македонией.
Одни из них настаивали на необходимости мобилизовать все силы
и средства, чтобы дать достойный отпор Филиппу; другие считали,
что существует возможность достигнуть компромисса, примирить-
581 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
ся с грандиозными замыслами македонского царя, пусть даже ценой
каких-то уступок.
При этом, подчеркнем, нет серьезных оснований говорить, как
это зачастую делалось в исследовательской литературе, о наличии
в Афинах этого времени двух организованных, сплоченных «пар-
тий» — промакедонской и антимакедонской (если брать наиболее
крайние характеристики — «партии предателей» и «партии патри-
отов»). Политическая жизнь, как уже отмечалось выше была гора-
здо более дробной, не биполярной, а полицентричной. В отечествен-
ном антиковедении это наиболее убедительно продемонстрировала
Л. П . Маринович, проанализировав основные группировки эпохи
Демосфена1. Она справедливо констатировала, что не было также
«олигархической партии» и «демократической партии», но менее
резонно оговорив, что это ни в коей мере не обозначает отсутствия
сторонников демократии и, наоборот, лиц с антидемократическими
настроениями2.
Аналогичным образом обстоит дело и в сфере внешнеполитиче-
ских ориентаций. Признавая «промакедонскую партию» и «антима-
кедонскую партию» историографическими фикциями, в реальности
никогда не существовавшими, мы отнюдь не хотим этим сказать, что
в Афинах рассматриваемого периода не было яростных противников
Македонии и Филиппа, равно как и, с другой стороны, убежденных
приверженцев вождя из Пеллы. Относительно позиции последних,
кстати, необходимо оговорить, что это была именно принципиальная
позиция, а не заговор подкупленных. Разумеется, мы не будем от-
рицать, что в Афинах имелись политики, получившие взятки от Фи-
липпа (в свете того, что известно о масштабе коррупции, пропитав-
шей тогдашнюю афинскую демократию, иначе и быть не могло). Но
никак нельзя утверждать, что стан оппонентов Демосфена состоял
исключительно из таких людей или что они хотя бы составляли в нем
большинство. Нет, в основном те, кто «лоббировал» промакедон-
скую ориентацию, делали это исходя из своего понимания интересов
афинского полиса и Греции в целом.
Что и говорить, многим мыслящим людям казались убедительны-
ми доводы Исократа, давно уже развивавшиеся им, об исключитель-
ной важности объединения Эллады для борьбы против «варваров»-
персов. Этот выдающийся публицист теперь, как ему представлялось,
нашел в лице Филиппа II того самого сильного и авторитетного во-
ждя, который сможет воплотить в жизнь его теоретические постро-
1
Маринович Л.П. Греки... С. 5 6–134.
2
Там же. С. 1 3 3 .
582 Часть IV. На пороге нового мира
ения — встать во главе греческих полисов, примирить их под своей
эгидой и повести в великий поход на Восток.
Около 345 г . до н . э. Исократ опубликовал нашумевшую речь под
названием «Филипп», ставшую настоящим призывом к македонско-
му царю взять в свои руки дело сплочения эллинского мира. Именно
Исократа можно назвать идеологом сторонников Македонии в Афи-
нах. Правда, сам он не занимался активной политической деятельнос-
тью. Но воплощением его установок в жизнь занимался ряд влиятель-
ных политиков — в ыдающийся финансист Евбул, талантливый оратор
Эсхин, опытный полководец Фокион, дипломат Филократ (все они уже
упоминались выше) и другие. Пожалуй, Эсхин был самой яркой и та-
лантливой личностью в этой группе; не случайно именно его Демосфен
избрал главной «мишенью» для своих ударов (а он — Демосфена).
Представители противоположного «лагеря» (такие, как Демос-
фен и Гиперид), выступавшие за решительную борьбу с Филиппом,
клеймили вышеперечисленных лиц как предателей, тайных аген-
тов македонского царя, подкупленных им. Увы, их нападки, будучи
некритично восприняты, в слишком уж большой мере повлияли на
представления, закрепившиеся в современной историографии, так
что ныне политические лидеры промакедонской ориентации нужда-
ются в определенной «реабилитации» (к счастью, уже начавшейся
несколько десятилетий назад).
Повторим несколько иными словами то, что было уже оговорено
чуть выше. В обвинениях, бросавшихся этим политикам, весьма веро-
ятно, было некоторое зерно истины: известно, что Филипп II актив-
но пользовался подкупом в своей дипломатии. Однако можно с уве-
ренностью сказать, что большинство граждан таких взглядов, как
Эсхин, было вдохновляемо не стремлением к измене, а своеобразно
понимаемым представлением о благе государства1.
Всех этих очень разных людей объединяла мысль о том, что ма-
кедонская гегемония в целом окажется полезной для Греции в целом
и для Афин в частности. Конечно, они отдавали себе отчет в том, что
афинский полис, оказавшись под чужой гегемонией, может полно-
стью или частично утратить свою независимость, но считали это наи-
меньшим из возможных зол.
К тому же сторонники примирительного отношения к Македонии
небезосновательно полагали, что сопротивление все равно бесполезно
ввиду неравенства сил. Ни один отдельно взятый полис, даже Афины,
не мог, конечно, в одиночку на равных противостоять Филиппу. Что-
бы добиться хоть какого-то успеха в борьбе с ним, необходимо было
1
Этот тезис подробно аргументирован в монографии: Harris E.M. Aeschines...
583 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
создавать крупный военно-политический союз, который охватил бы
собой наиболее значительные греческие государства. Иными словами,
опять же нужно было объединяться. Но такой союз был практически
невозможен в условиях IV в . до н . э., когда система межполисных от-
ношений претерпевала кризис и города Эллады постоянно воевали
друг с другом, истощая себя в бесплодных конфликтах.
Да и сами Афины были уже далеко не те, что столетие назад, ког-
да они наносили сокрушительные поражения самому персидскому
царю. Вооруженные силы государства были значительно слабее, фи-
нансовая система долгое время находилась в расстройстве. Правда,
Евбул, на протяжении ряда лет руководя афинскими финансами, су-
мел значительно укрепить их. Именно поэтому он был особенно за -
интересован в сохранении достигнутых результатов. А любая война,
тем более война с Македонией, подрывала эти результаты, наносила
ощутимый ущерб государственной казне. Евбул закономерно оказы-
вался в стане противников конфликта с Филиппом.
Ну, а самым выдающимся лидером тех слоев афинян, которые
выступали за бескомпромиссную борьбу с амбициями македонско-
го царя, был, естественно, Демосфен; в этом качестве он, собствен-
но, и вошел в историю. Его сторонниками в той или иной степени,
в те или иные периоды (специально делаем эту оговорку, дабы не
сложилось ложного впечатления о монолитности антимакедонских
сил) выступали вожди некоторых других группировок, в том числе
Ликург и Гиперид. Демосфен и его соратники и попутчики, будучи
убежденными сторонниками афинской демократии, вполне понима-
ли, что победа Филиппа и установление македонского владычества
в конечном счете, скорее всего, повлекут за собой гибель этой поли-
тической системы, отстранение демоса от управления государством,
установление олигархии или даже тирании. Время показало, что они
отнюдь не ошибались.
В страстных речах перед народным собранием Демосфен при-
зывал афинян стряхнуть с себя оцепенение и всерьез готовиться
к схватке с могущественным врагом: укреплять сухопутное войско
и флот, направлять все свободные денежные средства на нужды обо-
роны, вести переговоры с другими полисами о создании антимаке-
донской коалиции, преодолевая при этом застарелые распри.
Оппоненты Демосфена, стараясь скомпрометировать его, заявля-
ли, что он столь решительно выступает за войну с Македонией толь-
ко потому, что сам подкуплен персидским царем1. И действительно,
Артаксеркс III, занимавший в то время престол в Сузах, осознавал
1
Adams C.D. Op. cit. P . 2 3.
584 Часть IV. На пороге нового мира
опасность, которую начинал представлять для него Филипп II, и пы-
тался не допустить усиления этого последнего1. Артаксеркс вел про-
тив Филиппа свою игру, тоже посылая в греческие полисы персид-
ское золото и таким путем вербуя себе сторонников среди ведущих
политиков.
Говоря же конкретно о Демосфене, следует отметить: при всех
своих многочисленных достоинствах этот государственный деятель
и мастер красноречия отнюдь не был каким-то ангелом во плоти.
В частности, особенной моральной скрупулезностью он, в общем-
то, никогда не отличался. И «презренный металл», что и говорить,
любил, не упуская ни малейшей возможности увеличить свое состо-
яние. Не исключено, что можно указать на психологические моти-
вы подобного стяжательства. Напомним, в юности наш герой едва
не стал нищим. И пусть потом опасность миновала — наверняка его
и в дальнейшем мучил подсознательный страх перед бедностью.
Как-то личный враг Демосфена и его давний недоброжелатель,
известный богач Мидий, решил сделать ему очередную пакость,
а именно — публично оскорбить. На празднике Дионисий оратору
было поручено исполнять обязанности хорега2. Набрав и обучив хор,
он в день представления находился с ним на орхестре театра Диони-
сия. Мидий на глазах у всех спустился из зрительного зала, подошел
к Демосфену и на глазах у огромной массы людей дал ему пощечину.
Богач знал, что делал, и был, как ему казалось, готов к послед-
ствиям. Просто он думал, что таковые для него будут совсем незна-
чительными, даже если потерпевший подаст на него в суд: штраф за
оскорбление был по тогдашним афинским законам невелик, и Мидий
считал, что можно и заплатить эти деньги за удовольствие так уни-
зить врага.
Но Демосфен оказался хитрее, чем полагал его злополучный
противник, и пошел не вполне ожидавшимся путем. Он действи-
тельно возбудил судебный иск, но не по обвинению в оскорблении,
а с другой формулировкой. Истец подчеркивал, что пощечина ему
была дана в тот момент, когда он руководил хором, выполняя по-
ручение, данное государством, и, соответственно, настаивал на том,
что преступление было совершено по отношению к официальному
1
Впрочем, прямой враждебности между ними еще не было. См.: Рунг Э.В. О догово-
ре Филиппа II и Артаксеркса III Оха // Мнемон: Исследования и публикации по истории
античного мира. Вып. 9 . СПб., 2010. С. 6 1 –74. Об отношениях между Персией и Македони-
ей этого времени см . т а кже: Саракински В. Persomacedonica: Македониjа и Персиjа пред
Александар. Скопjе, 2013. С. 3 0 5 слл.
2
О статусе хорега и институте хорегии см.: Бондарь Л.Д. Афинские литургии V–IV вв .
до н. э . СПб., 2009 . С. 15 –81; MacDowell D.M . Athenian Laws about Choruses // Symposion
1982: Vorträge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1989. S. 65 –77 .
585 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
государственному лицу, находившемуся при исполнении обязаннос-
тей. Как вполне понятно, это был уже совсем иной оборот. Деяние
Мидия приобретало несравнимо более серьезный характер (факти-
чески характер святотатства, учитывая, что все произошло во время
религиозного празднества), и ответчику могла грозить даже смерт-
ная казнь.
Демосфен уже написал блестящую обвинительную речь, и молва
об этом распространилась по всему городу. Тут Мидий, осознав, что
его поступок может грозить ему гораздо худшими последствиями,
чем он предполагал, струсил и пошел на попятную. Он предложил
оратору «отступного» — крупную денежную сумму (то ли тридцать,
то ли пятьдесят мин серебра). Демосфен деньги взял и свой иск из
суда отозвал.
Наш герой был тогда еще достаточно молод. Плутарх пишет по
этому поводу: « ...Обвинение против Мидия он готовил тридцати
двух лет от роду, еще не пользуясь ни влиянием, ни известностью
в государстве. Именно это в основном, как мне кажется, и побудило
его принять деньги и помириться с обидчиком,
Ибо то был не ласковый муж и сердцем не добрый1,
а вспыльчивый и мстительный. Но видя, что свалить человека,
надежно защищенного своим богатством, красноречием и друже-
скими связями, — дело не из простых и не по его силам, он уступил
тем, кто просил за Мидия. А сами по себе три тысячи драхм не уме-
рили бы, по-моему, раздражения Демосфена, если бы он надеялся
и мог выиграть дело» (Plut. Demosth. 12).
Но Плутарх, как мы знаем, не слишком-то восторженно отно-
сившийся к человеческим качествам Демосфена (что подтверждает
и характеристика, только что встретившаяся нам в процитированном
отрывке), дает субъективную и превратную оценку описанного им
события. Не можем согласиться с тем, что на момент данного кон-
фликта с Мидием Демосфен еще был какой-то совершенно безвест-
ной личностью. К тому времени он уже занимался политикой. В част-
ности, упоминавшаяся выше речь «Против Лептина» была написана
раньше; как мы увидим далее, раньше, судя по всему, была произне-
сена и первая «Филиппика», которая сделала его имя воистину зна-
менитым. А уж в судебных прениях он еще более того поднаторел.
Одним словом, Мидию противостоял весьма опытный сутяга, имев-
ший очень хорошие шансы выиграть процесс. А иначе зачем бы Ми-
дий вообще стал предлагать деньги, если бы он не опасался за свою
судьбу?
1
Плутарх цитирует слова Гомера об Ахилле (Il. XX. 4 67).
586 Часть IV. На пороге нового мира
Таким образом, неизбежно приходится согласиться с тем, что
Демосфен принял оные деньги все-таки из корыстолюбия, а не из ка -
ких иных побуждений. Плутарху полученная им сумма могла казать-
ся несерьезной, но херонейский биограф жил в эпоху Антонинов,
когда все масштабы цен были совершенно иными . В Греции же IV в.
до н. э . 50 или даже 30 мин (в последнем случае полталанта, в первом
почти талант) были весьма значительной суммой.
Кстати, похоже, что и с датой события Плутарх несколько оши-
бается. Если бы Демосфену тогда было, как он пишет, 32 года, то сле -
довало бы говорить о 352 г . до н. э . Но таким ранним временем речь
Демосфена, кажется, ныне никто не датирует, в исследованиях фигу-
рируют обычно в данной связи чуть более поздние хронологические
рамки: 350–347 гг . до н . э .1
Итак, иск свой Демосфен отозвал2. Но ему же было свойственно
не только корыстолюбие, но и (как Цицерону несколько веков спу-
стя) колоссальное честолюбие! Славу он тоже обожал, и могла ли
прекрасная речь, над которой он трудился, пропасть втуне? И наш
герой ее каким-то образом опубликовал. Убил, так сказать, двух
зайцев: и с врага получил денежную компенсацию за оскорбление,
и тщеславию своему угодил. Впрочем, полагаем, что мы должны быть
ему только благодарны, поскольку в результате у нас имеется текст
этой речи, и мы можем с ней знакомиться.
Эта речь (Demosth. X X I) на всех производит неоднозначное впе-
чатление, и не случайно именно о ней антиковеды пишут весьма ча-
сто. В чем ее загадочность? Тут очень точны формулировки покой-
ной Л . П . Маринович (которая вообще отличалась четкостью форму-
лировок): «Речь “Против Мидия” отличает черта, которая выделяет
ее из числа других речей Демосфена: в ней, как ни в какой другой
его речи, очень резко звучит критика богатства и богатых и сильны
антиплутократические мотивы, в общем Демосфену не свойствен-
ные... Демосфен все же выражал (как имеется в виду, в других ре-
чах. — И. С .) интересы богатых, в нем срабатывал, так сказать, ин -
стинкт собственника, что и неудивительно, учитывая размеры его
состояния»3. Исследовательница делает справедливый вывод: «Та
стратегия обвинения, к которой прибегнул Демосфен в речи “Против
Мидия”, ...имела мало общего с подлинными взглядами оратора на
богатство и богатых. Демосфен, хорошо знавший настроения демо-
са, его психологию, счел такую тактику наилучшей, решил сыграть на
1
Маринович Л.П. Мидий и его друзья... С. 1 9.
2
О деле Мидия см. т а кже: Brüggenbrock C. Die Ehre in den Zeiten der Demokratie: Das
Verhältnis von athenischer Polis und Ehre in klassischer Zeit. Göttingen, 2006 . S . 2 0 5 ff.
3
Там же. С . 1 9–20.
587 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
чувствах судей, т . е . тех же граждан1. Вчинив иск Мидию, он и деньги
получил, и, опубликовав речь, ославил своего врага»2.
Воистину ославил, и даже прославил. Кто бы из нас сейчас, две
с лишним тысячи лет спустя, помнил о каком-то Мидии, если бы не
Демосфен? В любом случае характер последнего из описанного эпи-
зода вырисовывается в полной мере.
Тем временем страсти в Афинах накалялись. Дебаты между про-
тивоборствующими сторонами отличались крайне жестким характе-
ром, зачастую выходили за рамки какой бы то ни было политической
корректности. До нас дошли речи Демосфена и Эсхина, направлен-
ные друг против друга. Эти речи переполнены грубыми нападками,
клеветническими обвинениями, а то и площадной бранью. Вот, для
примера, только один характерный выпад Демосфена против Эсхи-
на: «Он и взяточник, и льстец, и заклейменный проклятием, и обман-
щик, и предатель друзей, — сл овом, в нем сосредоточены все самые
ужасные преступления» (Demosth. X IX . 201). Эсхин отвечал в совер-
шенно аналогичном духе.
Борьба по «македонскому вопросу» шла с переменным успехом.
То одной, то другой стороне удавалось одержать верх. В результа-
те линия Афин на внешнеполитической арене была нестабильной,
неоднократно изменялась. В 351 г . до н. э . Демосфен произнес свою
первую речь против Филиппа II (Demosth. IV), открывающую собой
прославленный цикл «Филиппик». Эта речь, как и «Филиппики»
в целом, отличается ярко выраженной оптимистической позицией.
Филипп тогда уже участвовал в Третьей Священной войне, поставил
под свой контроль Фессалию, а одновременно вел и военные дейст-
вия в Северной Эгеиде. И ясно, что его громкие успехи порождали во
все большем количестве афинян чувство безнадежности, неуверен-
ности в собственных силах и в завтрашнем дне. А Демосфен говорил
(Demosth. IV. 2–3): « ...Прежде всего не следует, граждане афинские,
падать духом, глядя на теперешнее положение, как бы плохо оно
ни представлялось. Ведь то, что в этих делах особенно плохо, у нас
1
Укажем здесь, что в IV в. до н . э . н е приязнь рядовых, небогатых граждан к бога-
чам, безусловно, возросла. Характерно замечание Э . Линтотта: в IV в . до н . э . с мут как
таковых не стало больше по сравнению с предшествующим столетием, больше стало лишь
конфликтов между богатыми и бедными (Lintott A. Violence, Civil Strife and Revolution in
the Classical City 750–330 B . C. Baltimore, 1982 . P. 2 5 2 –253). Это, очевидно, в целом дейст-
вительно так (припомним хотя бы аргосский скитализм). И встает естественный вопрос:
почему? Состояния богачей на переходе от V к IV в. до н . э . с т а ли, как мы видели, не обиль-
нее, а скуднее. Употребляя современное выражение, имущественный разрыв уменьшился.
И тем не менее — т ак а я ненависть . Связана ли она с тем, что богачи стали больше думать
о себе, чем о полисе и согражданах, не брать на себя демонстративно литургии, а, напро-
тив, уклоняться от них, занижать и укрывать размеры своих состояний? Пожалуй...
2
Маринович Л.П. Мидий и его друзья... С. 3 0 .
588 Часть IV. На пороге нового мира
в прошлом, для будущего оказывается весьма благоприятным. Что
же это именно? Это то, что вы сами, граждане афинские, довели свои
дела до такого плохого состояния, так как не исполняли ничего, что
было нужно. Вот, если бы вы делали все, что следовало, и, несмотря
на это, дела были бы в таком положении, тогда и надежды не могло
бы быть на их улучшение... Если вы будете держаться настороже, нет
для вас ничего страшного...» .
Подобный, бесспорно, весьма вдохновляющий тезис — Афины
проигрывают Филиппу не потому, что они реально слабее, а потому,
что они просто не задействовали еще в должной мере свой потенци-
ал, — о ка з а лс я настоящей находкой нашего героя. Он и в дальней-
шем обращался к нему в «Филиппиках». Например, в третьей, про-
изнесенной около десяти лет спустя: «...Если даже дела находятся
в крайне плохом состоянии и уже сделано много упущений, все-таки
есть еще возможность все их у себя поправить, будь только у вас же -
лание исполнять свой долг. И хоть, может быть, неожиданно то, что
я хочу сейчас сказать, но оно верно: самое плохое, что было у нас
в прошлом, оказывается для будущего самым благоприятным. Что
же это такое? А вот что: если сейчас дела находятся в плохом состо-
янии, то причина этого в том, что вы ничего не исполняли из своих
обязанностей — н и малого, ни большого; ведь если бы вы делали все,
что следовало, и дела все-таки были в таком положении, вот тогда
и надежды не было бы на улучшение. Но в действительности Филипп
победил только вашу беспечность и нерадивость, государства же не
победил; да и вы не только не побеждены, но даже и не пошевелились
с места» (Demosth. IX . 4–5).
Что это было — попытка сделать, как говорится, хорошую мину
при плохой игре или же искренний самообман? Поскольку Демосфен
ни в коей мере не был «человеком в розовых очках», в последнее как-
то с трудом верится. В любом случае первая «Филиппика» практи-
ческих последствий не имела. То же можно сказать и о серии речей
в защиту Олинфа (Demosth. I–III), произнесенных пару лет спустя,
когда Филипп напал на этот город. Несмотря ни на что, Олинф ввиду
промедления афинян был македонским царем взят, как уже отмеча-
лось выше.
Несомненной победой сторонников Македонии следует считать
заключение Филократова мира в 346 г . до н. э. Выше об этом дого-
воре говорилось кратко, а теперь рассмотрим несколько подробнее
обстоятельства, связанные с его заключением и последовавшей сразу
за тем политической борьбой. И рассмотрим именно в контексте би-
ографии Демосфена, поскольку он входил в состав посольства, от-
правившегося в Пеллу для переговоров с Филиппом II. Был в числе
589 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
послов, возглавлявшихся Филократом, и Эсхин1. Филипп приложил
все усилия, чтобы расположить к себе афинских представителей,
и мир был подписан, несмотря на старания Демосфена, последова-
тельно выступавшего против него (как он, во всяком случае, заявлял
в дальнейшем).
То, как македонский царь повел себя, заручившись невмешатель-
ством со стороны афинского полиса, — с о крушил Фокиду, завершил
Третью Священную войну, вошел в состав Дельфийской амфиктио-
нии, — чрезвычайно встревожило граждан «города Паллады»; они
были уже готовы разорвать мирный договор и возобновить военные
действия. Как ни парадоксально, сам же Демосфен был вынужден те-
перь отговаривать их от подобного безрассудного поступка и произ-
нес с этой целью речь «О мире» (Demosth. V). Действительно, войска-
ми Филиппа в тот момент были заняты Фермопилы, и путь на Аттику
для него был открыт.
Уже вскоре, однако, Демосфен и его сторонники начали широко-
масштабную кампанию против тех членов посольства в Пеллу, кото-
рые выступали главными сторонниками заключения афино-македон-
ского мира. Их обвиняли в измене, вызванной подкупом. Филократ
даже был вынужден уйти в изгнание. Труднее оказалось одолеть Эс-
хина, и в тот момент это не удалось. Вначале его атаковал Тимарх,
член группировки Демосфена. Однако Эсхин возбудил против того
встречный иск, заявляя, что Тимарх в юности занимался проституци-
ей и потому не имеет права участвовать в политической жизни; бле-
стящей речью (Aeschin. I) ему удалось выиграть процесс.
Тогда за дело взялся сам Демосфен. К 343 г . до н. э . относятся его
речь против Эсхина (Demosth. XI X) — одна из лучших и самых знаме-
нитых в демосфеновском наследии — и ответная речь его оппонента
(Aeschin. II). Они прозвучали в нашумевшем процессе о «преступном
посольстве», в котором Эсхин также победил и был оправдан, хотя
и мизерным большинством голосов присяжных2.
Демосфен же в последующие годы повсюду, где только мог, про-
тивостоял планам Филиппа. В частности, его заботила необходи-
мость создания союза греческих государств, направленного против
Македонии. Он уже с 344 г. до н. э. в ыступал инициатором афинских
посольств во многие города Эллады, нередко лично принимал в них
участие. Его активность была поразительной: он перемещался из од-
ного полиса в другой, добиваясь их перехода на сторону Афин (или
1
Harris E.M . Aeschines... P . 57 ff .
2
Кудрявцева Т.В. Тяжущиеся на беме: речи и поведение сторон в афинском народ-
ном суде // ВДИ. 2 0 0 8. No 1 . С. 13; Engels J. ‘Der Streit um den unbeliebten Frieden’: Der Ge-
sandtschaftsprozeß 343 v . Chr. / / GPAA. S . 174–189 .
590 Часть IV. На пороге нового мира
по меньшей мере их нейтралитета в грядущем конфликте), произ-
носил «зажигательные речи» (Plut. Demosth. 17), вел переговоры...
Частые поездки великого оратора по различным частям греческого
мира приносили свои плоды: антимакедонская коалиция постепенно
формировалась, хотя, пожалуй, медленнее, чем следовало бы.
В конце 340-х гг . до н. э. Филипп II пытался продолжать свою экс -
пансию в североэгейском регионе (в частности, в зоне Черноморских
проливов), но теперь это получалось у него уже не столь успешно,
как прежде. Ситуация изменилась во многом потому, что Демосфен
добился организации афинянами нескольких достаточно крупных
военных экспедиций в этот район, который в результате удалось
пока отстоять.
Особенно крупной и запомнившейся современникам стала неуда-
ча македонского царя при Византии. В 340 г . до н. э . Филипп осадил
и хотел взять этот город, находившийся на берегу пролива Боспор
Фракийский и занимавший уникальное геостратегическое положе-
ние. Попади Византий в руки Филиппа — и тот стал бы господином
пути в Понт Евксинский, контролирующим поступление зерна от-
туда в Балканскую Грецию. На этот раз, однако, афиняне смогли
оценить степень грозившей им опасности (ведь именно Афины были
главным импортером черноморского хлеба) и оказали Византию сво-
евременную помощь. В результате тот смог выдержать осаду и не
сдался македонянам.
Тогда же Демосфен пресек попытку Эвбеи (важность которой
для Афин и Аттики ясна каждому, кто хоть раз видел карту Эгеиды1)
перейти на сторону Македонии. Он «побудил сограждан вмешать-
ся в дела Эвбеи, которую тираны2 отдали во власть Филиппа. Одоб-
рив его предложение, афиняне переправились на остров и изгнали
македонян» (Plut. Demosth. 17). Кстати, в 340 г . до н. э . Филократов
мир был и официально расторгнут, афинский полис вновь находился
в состоянии войны (пусть вялотекущей) с государством Филиппа II.
Важным вопросом, который постоянно волновал афинян, было
расходование государственных финансов. Как мы знаем, в это время
все излишки денежных средств, остававшихся у полиса, по предло-
жению Евбула передавались в теорикон и использовались, в частно-
1
О важности Эвбеи для Афин в рассматриваемый период см.: Tritle L.A. Eretria, Ar-
goura, and the Road to Tamynai: The Athenians in Euboia, 348 B .C. // Klio. 1 9 9 2. Bd. 74. S . 13 1 –
165.
2
Какие-то эвбейские тираны регулярно упоминаются в источниках как для архаиче-
ской, так и для классической эпохи. Но сведений о них ничтожно мало; поэтому конкрети-
зировать, что здесь имеется в виду, весьма затруднительно. Пожалуй, все, что можно было
сказать об этом эпизоде, сказано в известной книге: Берве Г. Тираны Греции. Ростов н/Д,
1997. С. 371–375.
591 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
сти, на вспомоществование беднейшим гражданам, позволяя им по-
сещать празднества и театральные представления. Такая политика,
без сомнения, вполне удовлетворяла низшие слои демоса.
Однако Демосфен решительно выступал за передачу этих сво-
бодных средств из театрального фонда в воинский, которым он сам
тогда руководил. В конце концов ему удалось добиться своего, и на
укрепление афинского войска были таким образом направлены зна-
чительные суммы.
* * *
Тем временем для Филиппа II пришло время наиболее активных,
решительных действий на «греческом направлении». Помимо проче-
го, доходившие до него вести о складывающемся в Элладе антима-
кедонском союзе побуждали его нанести упреждающий удар. Царь
Македонии воспользовался вспыхнувшей в 339 г. до н. э . в Греции
Четвертой Священной войной, которую вела Дельфийская амфик-
тиония против города Амфиссы в Локриде. Призванный на помощь
стоявшими на его стороне амфиктионами, Филипп взял и разру-
шил Амфиссу, а попутно установил свой контроль над важнейшим
в стратегическом отношении Фермопильским проходом и овладел
охранявшей подступы к нему крепостью Элатеей. Теперь он грозно
нависал с севера над всей Средней Грецией, в том числе и над Атти-
кой; воспрепятствовать его дальнейшему продвижению становилось
чрезвычайно трудно. Захватнические планы македонского царя были
отныне ясны для всех.
В Афинах весть о происшедших событиях застала граждан вра-
сплох и произвела настоящий шок. Впоследствии Демосфен так
вспоминал об этом в одной из своих речей (XVIII. 169–170):
«Был вечер. Вдруг пришел кто-то к пританам и принес известие,
что Элатея захвачена. Тут некоторые — это было как раз во время
обеда1 — поднялись с мест и стали удалять из палаток на площади
торговцев и устраивать костер из их щитков, другие пошли пригла-
шать стратегов и вызывать трубача. По всему городу поднялась тре-
вога. На следующий день с самого рассвета пританы стали созывать
Совет в булевтерий, а вы (т. е . афиняне) направились в народное со-
брание и, не успел еще Совет обсудить дело и составить пробулевму,
как весь народ сидел уже там наверху2. После этого туда явился Со-
вет. Пританы доложили о полученных ими известиях, представили
самого прибывшего, и тот рассказал обо всем. Тогда глашатай стал
1
В античной Греции, как известно, было принято обедать вечером.
2
На Пниксе.
592 Часть IV. На пороге нового мира
спрашивать: “Кто желает говорить?” Но не выступил никто. И хотя
уже много раз глашатай повторял свой вопрос, все-таки не подни-
мался никто. А ведь были налицо все стратеги, все обычные ораторы,
и отечество призывало, кто бы высказался о мерах спасения».
Настолько велика была всеобщая растерянность и паника. В кон-
це концов слово взял сам Демосфен и предложил программу немед-
ленных действий. По его инициативе в срочном порядке был заклю -
чен военный союз Афин с Фивами: два сильнейших полиса Средней
Греции, ранее почти постоянно враждовавшие и боровшиеся за геге-
монию, смогли наконец объединиться для противостояния общему
противнику.
Да, военно-политический альянс «города Паллады» и столицы
Беотии (Фивы ранее придерживались промакедонской ориентации)
был делом, которое казалось практически невозможным, но кото-
рое, тем не менее, удалось нашему герою. Плутарх пишет об этом до-
статочно патетически, но, в общем, справедливо:
«...Самый важный из боев был еще впереди: Демосфену пред-
стояло присоединить к союзу фиванцев, которые населяли страну,
соседнюю с Аттикой, владели значительной боевой силой и счита-
лись тогда лучшими воинами среди греков. Однако нелегкое было
дело склонить к выступлению против Филиппа фиванцев... Он (Де-
мосфен. — И. С.), как всегда, ободрил и воодушевил народ и принял
поручение вместе с несколькими согражданами выехать в Фивы. От-
правил своих послов, как сообщает Марсий1, и Филипп... Фиванцы
ясно видели, в чем для них польза и в чем вред, ибо у каждого в глазах
еще стояли ужасы войны и раны фокейских боев были совсем свежи.
Но сила Демосфенова красноречия, по словам Феопомпа, оживила
их мужество, разожгла честолюбие и помрачила прочие чувства,
и в этом высоком воодушевлении они забыли и о страхе, и о благора-
зумии, и о благодарности, всем сердцем и всеми помыслами устрем-
ляясь лишь к доблести. Этот подвиг оратора произвел такое огром-
ное впечатление, что не только Филипп немедленно послал вестника
с просьбой о мире, но и вся Греция воспрянула и с надеждою гляде-
ла в будущее, а Демосфену подчинялись и выполняли его приказы не
только стратеги, но и беотархи» (Plut. Demosth. 17–18). Да, эти дни
были воистину «звездным часом» афинского оратора и политика.
Кстати, фиванцы именно тогда встали на ту «кривую дорожку»,
которая через некоторое время привела к гибели великого города.
В дальнейшем вполне закономерно и Филипп II, и его преемники
действовали по отношению к Фивам гораздо более жестко, чем по
1
Македонский историк рубежа IV–III вв . до н . э .
593 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
отношению к Афинам. Ведь последние в число друзей Македонии
никогда не входили, в лучшем случае находясь с ней в состоянии до-
вольно неприязненного мира. Фивы же были с Филиппом в союзе; со -
ответственно, теперь их поведение расценивалось как предательство,
а предателя всегда ненавидят сильнее, чем просто врага.
Как бы то ни было, в момент, о котором идет речь, привлечение
«Кадмовой твердыни» к антимакедонской коалиции представля-
лось чрезвычайно важным. Ведь фиванская пехота со времен Эпа-
минонда слыла лучшей в Элладе. Кроме Афин и Фив, в союз входил
и ряд других полисов: Коринф, Мегары, города Эвбеи, Ахайи... Но
сопротивление угрозе, исходящей от Филиппа, было явно органи-
зовано слишком поздно. К тому же в нем приняли участие далеко
не все греческие государства. В частности, Спарта заявила о своем
нейтралитете.
В 338 г . до н . э. близ города Херонеи в Беотии произошло решаю-
щее сражение между македонским войском Филиппа II и союзной гре-
ческой армией, основу которой составляло афино-фиванское ополче-
ние. Силы сторон были примерно равны по размерам: и то, и другое
войско насчитывало приблизительно по 30 тыс. человек. Битва была
длительной и трудной как для греков, так и для македонян, и исход ее
долгое время оставался неясным. Вначале, казалось, перевес на сторо-
не эллинской коалиции. Но затем фланговая атака македонской кава-
лерии, которой командовал Александр, юный сын Филиппа, сокруши-
ла элитные силы фиванцев и обратила греков в бегство.
Херонейское сражение оказалось для Эллады воистину роко-
вым, ознаменовало конец независимости греческого полисного мира
и установление македонской гегемонии. Его можно назвать одной из
самых трагических страниц древнегреческой истории, по сути дела,
завершившей собой ее классическую эпоху.
Символична судьба престарелого Исократа (ему было 98 лет).
Еще недавно он сам призывал Филиппа объединить Элладу. Но, уви-
дев, какими насильственными методами действует македонский царь,
Исократ был глубоко удручен. Вскоре после битвы при Херонее он,
согласно сообщениям нарративной традиции, покончил жизнь само-
убийством, отказавшись принимать пищу1.
Можно, конечно, давать самые разные оценки борьбе Филиппа II
за гегемонию в Греции, тем приемам, которые он применял в этой
борьбе. Однако несомненно одно: историческое поражение полис-
1
В последние годы перед смертью Исократ (будучи в возрасте уже сильно за девяно-
сто) успел еще написать свое «политическое завещание» — «Панафинейскую речь» (о ко -
торой см.: Gray V. Images of Sparta: Writer and Audience in Isocrates’ Panathenaicus // ShS.
P. 223 –271).
594 Часть IV. На пороге нового мира
ного мира, судя по всему, было неизбежным. Установление македон-
ского владычества стало закономерным результатом кризиса клас-
сического полиса и всей системы межполисных отношений. С каким
бы уважением ни относились мы к Демосфену, славному борцу за
независимость демократических Афин, все-таки следует помнить: он
защищал обреченные, уходящие в прошлое ценности, победа кото-
рых в новых условиях вряд ли была возможна.
Кстати, Демосфен участвовал в Херонейской битве; в качестве
рядового гоплита он сражался в рядах афинской фаланги. Плутарх
замечает, что оратор-де «в битве не совершил ничего прекрасного,
ничего, что бы отвечало его собственным речам, напротив — о ста-
вил свое место в строю и самым позорным образом бежал, бросив
оружие и не постыдившись... даже надписи на щите, где золотыми
буквами было начертано: “В добрый час!”» (Plut. Demosth. 20).
Но в данном пассаже опять-таки ощущается чрезмерная пред-
взятость херонейского биографа к нашему герою. Из слов Плутарха
можно вынести впечатление, будто бы Демосфен один совершил та-
кой постыдный поступок. А бежал-то он со всем греческим войском!
Не обратился в бегство только фиванский «священный отряд» — но
он и остался в полном составе лежать на поле боя.
Демосфен же вполне резонно рассудил, что он еще нужен отече-
ству, причем нужен ему не мертвым, а живым, и не в качестве гопли-
та, а в совершенно иной роли — в той, в которой он был действитель-
но силен. Филипп ведь даже не особенно скрывал, что побаивается
«оратора, который вынудил его в какую-то краткую долю дня поста-
вить под угрозу не только свое владычество, но и самое жизнь» (Plut.
Demosth. 20). Македонский царь даже свою победу при Херонее вос-
принимал в первую очередь как победу над Демосфеном. В тот вечер
он, «вне себя от радости и гордыни, буйно пьянствовал прямо среди
трупов и распевал первые слова Демосфенова законопроекта, деля
их на стопы и отбивая ногою такт:
Демосфен, сын Демосфена, предложил афинянам...»
(Plut. Demosth. 20)
Яркая, незабываемая картинка, вне сомнения, отразившая совер-
шенно реальный эпизод! Кстати, если бы Демосфен действительно
совершил в ходе сражения что-то неподобающее, вряд ли ему пору-
чили бы говорить надгробную речь на похоронах павших при Херо-
нее. Все-таки базовые понятия о чести были еще живы в афинском
обществе даже в ту эпоху.
595 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
Вообще говоря, первое время после херонейского поражения
обстановка в Афинах была очень тревожной: со дня на день ждали
вторжения македонян в Аттику. Рассматривались самые различные
меры, направленные на укрепление обороноспособности города.
Именно тогда и Гиперид внес упоминавшееся выше революционное
предложение об освобождении рабов и натурализации метэков.
Впрочем, Филипп II не пошел тогда на Афины. Он прекрасно
понимал, что дело подчинения Греции его гегемонии еще не за-
кончено. Эллины были побеждены, но не сломлены. Чтобы утвер-
дить македонское господство насильственным путем, пришлось бы
осаж дать и захватывать один за другим полисы различных грече-
ских областей, а эта задача была вряд ли выполнимой. Поэтому
царь Македонии предпочел действовать дипломатическими метода-
ми, тем более что теперь он мог говорить с греками с позиций силы,
языком победителя.
После Херонейской битвы Филипп проявил демонстративное ми-
лосердие и миролюбие. Наказанию подверглись только Фивы — з а
измену1. С Афинами же был заключен мирный договор на весьма ща-
дящих условиях: афиняне не понесли почти никаких территориаль-
ных потерь (им пришлось отдать Филиппу лишь контролировавший-
ся ими ранее Херсонес Фракийский). Афинские воины, взятые в плен
при Херонее, были возвращены на родину без выкупа — весьма ред-
кий случай в древнегреческой военной истории! Политические лиде-
ры, проявившие себя как враги Македонии, не подверглись репресси-
ям; никак не пострадали ни Демосфен, ни Гиперид, ни кто-либо из их
единомышленников. Вопреки опасениям, и демократия в Афинах не
была ликвидирована Филиппом.
Таким образом последний желал показать, что он — не жесто-
кий завоеватель, а объединитель Греции, тот самый долгожданный
гегемон, который принесет мир, порядок и процветание в раздро-
бленный мир эллинских полисов, будет не самовластно диктовать
свою волю, а прислушиваться во всех важнейших вопросах к мне-
нию греков.
В 337 г. до н. э . по инициативе Филиппа в Коринфе был созван
общегреческий конгресс2, который должен был подвести итоги гре-
ко-македонского противостояния, утвердить победу Македонии
1
Шофман А.С . Последние дипломатические акции Филиппа II // Античность: собы-
тия и исследователи. Казань, 1999 . С. 2 1; Холод М.М. Беотийский союз и Филипп II после
битвы при Херонее (338 г. до н. э .) // Мнемон: Исследования и публикации по истории ан-
тичного мира. Вып. 7 . СПб., 2008 . С . 47–58.
2
Фролов Э.Д. Коринфский конгресс 338/7 г. до н. э . и объединение Эллады // ВДИ.
1974. No 1. С. 45 –62.
596 Часть IV. На пороге нового мира
правовыми актами и наметить перспективы дальнейших действий. На
конгресс прибыли представители всех полисов Балканской Греции
(кроме Спарты, которая по-прежнему сохраняла нейтралитет и от-
казывалась сотрудничать с Филиппом1).
В ходе переговоров был принят ряд важных решений, которые
определили историческую судьбу греческого мира на последующие
десятилетия. Объявлялось о завершении войн и установлении все-
общего мира в Элладе, гарантом которого выступал македонский
царь. Более того, запрещалось вести не только внешние вооружен-
ные конфликты друг с другом, но и междоусобные войны внутри
полисов, организовывать государственные перевороты и изменять
существующий политический строй, прибегать к массовым казням
и конфискациям имущества, проводить радикальные социально-
экономические реформы, такие, как отмена долгов, передел земель,
освобождение больших групп рабов. Объявлялась свобода торговли
и мореплавания, для безопасности которого должна была вестись
борьба с пиратством.
Таким образом, Филипп выступал в чрезвычайно выигрышной
роли «благодетеля» Эллады, даровавшего ее измученной кризисны-
ми явлениями земле стабильность и благосостояние. В то же время
за красивыми фразами отчетливо прочитывалась олигархическая
направленность основных мероприятий конгресса: ведь они были
нацелены не в последнюю очередь против сторонников крайней де-
мократии.
Важнейшим решением Коринфского конгресса стало создание
общегреческого военно-политического союза2, гегемоном которого
и главнокомандующим вооруженными силами объявлялся Филипп.
Следует подчеркнуть: царь Македонии не включил Грецию в состав
своих владений, не сделал ее частью македонского государства. По
отношению к грекам он выступал не в качестве властелина, а в каче-
стве вождя. Соответственно, он обязался не вмешиваться во внутрен-
ние дела греческих полисов.
Главной целью новосозданного союза провозглашалась война
против Персии, которая тут же, на конгрессе, и была объявлена.
Для ведения военных действий создавалась союзная армия, которая
должна была комплектоваться отчасти из македонян, отчасти же из
греков. Первых Филипп возглавлял в качестве их царя, вторых —
в качестве гегемона.
1
Спарта была вынуждена признать македонскую гегемонию позже, в 333 г. до н . э .,
после того как она объявила Македонии войну, но потерпела поражение.
2
Кондратюк М.В. Коринфская лига и ее роль в политической истории Греции 30–
20-х гг. IV в. до н. э . // ВДИ. 1977. No 2. С . 2 5–42.
597 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
Таким образом, Филипп II — вольно или невольно — ок азывался
тем государственным деятелем, который претворял в жизнь панэл-
линскую программу Исократа. Однако, объединив Грецию, он уже
не успел в полной мере приступить к реализации «второго пункта»
этой программы — великого похода на Восток. Правда, по приказу
Филиппа сразу же после завершения Коринфского конгресса в Ма-
лую Азию был переправлен десятитысячный македонский корпус
под командованием опытного полководца Пармениона для ведения
военных действий против персов. Первые стычки принесли македо-
нянам успех. Филипп уже готовился и сам отправляться в персидские
владения с основными греко-македонскими силами. Однако роковая
случайность разрушила все его планы, оборвав жизнь этого энер-
гичного правителя. В 336 г . до н. э . на празднестве, которое Филипп
устроил по случаю замужества своей дочери, молодой македонский
аристократ Павсаний, незадолго до того претерпевший от царя оби-
ду и жаждавший мести, заколол его кинжалом.
Демосфен, таким образом, пережил этого своего врага. Заметим
здесь, что позиции заглавного героя этой главы вообще ничуть не
пошатнулись после Херонеи. Правда, противники привлекли-таки
его к суду (иного трудно было бы и ожидать, зная, с одной стороны,
о напряженности внутриполитической борьбы в тогдашних Афинах,
а с другой — об отмечаемой всеми склонности афинских политиков
к сутяжничеству). Однако, пишет Плутарх, «афиняне... не только ос-
вободили его от всех обвинений, но и продолжали уважать по-преж-
нему, и призывали вновь взяться за государственные дела...» (Plut.
Demosth. 21).
Последнее, несомненно, вполне соответствовало и желаниям
самого Демосфена. Разумеется, он хотел и дальше заниматься по-
литикой, причем в роли ритора. Плутарх далее сообщает об уже
известном нам факте — надгробной речи, произнесенной Демосфе-
ном в честь херонейских героев, — и затем прибавляет, что речь эту
он «сказал, но свои законопроекты впредь помечал не собственным
именем, а именами того или другого из друзей, суеверно страшась
своего гения и злой судьбы. Вновь приободрился он лишь после
смерти Филиппа...» (Plut. Demosth. 21).
Над Плутархом тяготел уже огромный культурно-исторический
багаж. Когда он писал все это, в мозгу колоссально эрудированного
херонейца просто не могли не возникать самые разнообразные ас -
социации, порой только дезориентирующие1. Некоторые из таких
1
См. к этому: Wardman A.E. Plutarch’s Methods in the Lives // ClQ. 1 971. Vol. 2 1. No 1 .
P. 254 –261.
598 Часть IV. На пороге нового мира
ассоциаций без труда опознаются даже и нами ныне (Перикл — ав-
тор другой знаменитой надгробной речи, — посылающий выступать
вместо себя своих менее «засветившихся» соратников; Цицерон —
визави Демосфена у Плутарха, — резко приободрившийся после
убийства Цезаря). Иными словами, сказанное в процитированном
пассаже не обязательно должно восприниматься как безусловная
истина, действительно отражающая состояние и поведение Демос-
фена в описываемые годы.
Напротив, «уходить в тень» он, насколько можно судить, вовсе
не стремился. В частности, и тот же эпитафий над могилой погибших
бойцов он, естественно, использовал как случай напомнить о себе
и лишний раз продекларировать свои взгляды.
А возьмем хотя бы поведение Демосфена после гибели Филип-
па II. «Весть о кончине Филиппа Демосфен получил тайно и, чтобы
первым внушить афинянам лучшие надежды на будущее, пришел
в Совет радостный, ликующий и объявил, будто видел сон, который
сулит афинянам какую-то большую удачу. А вскорости прибыли
гонцы, сообщившие о смерти Филиппа. Граждане немедленно по-
становили устроить благодарственное жертвоприношение и награ-
дить Павсания венком. Демосфен появился среди народа в светлом,
красивом плаще, с венком на голове, хотя всего за семь дней до того
умерла его дочь» (Plut. Demosth. 22).
Здесь Плутарх опирается на Эсхина, который приводит некото-
рые детали (Aeschin. I II. 7 7): оказывается, в выдуманном Демосфе-
ном сне ему якобы принесли приятную для афинян весть не кто иные,
как Зевс и Афина. Иными словами, сами боги выбрали, дескать, этого
оратора как посредника для общения с людьми. Эсхин далее жест-
ко осуждает противника за то, что тот ликовал вместо того, чтобы
носить траур по потерянному ребенку: «...Дурной отец, который не-
навидит детей, никогда не станет хорошим государственным деяте-
лем... Тот, кто дурен в частной жизни, никогда не будет порядочным
в общественных делах» (Aeschin. II I. 7 7).
Тут, кстати, у Эсхина отразилось весьма распространенное в сре-
де античных греков представление. Можно привести прямые парал-
лели, например: «Кто заботится о своем участке, будет так же хоро-
шо заботиться и об общем достоянии» (Herod. V . 29). Или:
...Кто в кругу домашних безупречен,
Тот и гражданский долг исполнит свято.
(Soph. Ant. 6 61–662)
599 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
Это, в сущности, идея, согласно которой ойкос — модель полиса1.
Но здесь, кстати, на иной позиции стоит Плутарх: «...Если Демос-
фен свои семейные беды, слезы и сетования оставляет на долю жен-
щин, а сам делает то, что находит полезным для государства, я хвалю
его...» (Plut. Demosth. 22). С другой стороны, биограф — и тут с ним
нельзя не солидаризироваться — упрекает афинян в целом, которые
сумели «в восторге забыться настолько, чтобы попирать ногами труп
и петь торжествующие гимны, словно сами совершили невесть какой
подвиг!» (Plut. Demosth. 22).
Как бы то ни было, в вышеописанных событиях, связанных с при-
бытием в Афины известия об убийстве Филиппа, со стороны Демос-
фена прослеживается самый настоящий «пиар», как модно ныне го-
ворить. Постоянно находиться на виду, не давать публике о себе за -
бывать — вот цель подобных действий. Аналогичной «пиар-акцией»
предстает и знаменитое «дело о венке».
Около того же времени (еще при жизни Филиппа, см. Aeschin.
III. 219) Ктесифонт — в торостепенный политик из демосфеновской
группировки — в нес в Совет Пятисот, а затем и в народное собра-
ние предложение наградить своего лидера золотым венком за его
деятельность на благо государства. Такая почесть была в Афинах не
столь уж редкой; сам Демосфен ранее уже дважды получал анало-
гичную награду. Но на сей раз всей силой своего авторитета и крас-
норечия воспротивился Эсхин, возбудив против Ктесифонта судеб-
ный иск характера
. Иными словами, он заявлял, что
предложение, о котором идет речь, является противозаконным.
Венок Демосфену вручен не был, а процесс затянулся: судебное
заседание состоялось лишь в 330 г . до н. э ., и мы к нему еще вернемся.
А пока заметим: ведь не случайно, следует полагать, весьма расчетли-
вый Демосфен инициировал поднятие вопроса о своем собственном
награждении (трудно предположить, что Ктесифонт действовал без
его ведома и согласия). Опытный политик ощущал: что-то не в по-
рядке с его положением в полисе, оно уже несколько пошатнулось.
Иные фигуры выдвигались в Афинах на первые роли, оттесняя про-
славленного оратора (впрочем, видными ораторами были и эти его
конкуренты).
* * *
Власть в Македонии унаследовал двадцатилетний сын Филип-
па Александр III, вошедший в историю под именем Александра
1
Blok J. Women in Herodotus’ Histories // Brill’s Companion to Herodotus. Leiden; Bos-
ton; Köln, 2002 . P . 2 4 2; Суриков И.Е . Очерки об историописании в классической Греции.
М., 2011. С. 259.
600 Часть IV. На пороге нового мира
Македонского, или Великого. Именно этому молодому человеку
предстоя ло с блеском свершить то, что замышлял его отец. Впрочем,
разумеется, в тот момент его будущих блистательных деяний никто
еще не мог предвидеть. Ясно было только одно — ч то бразды правле-
ния в македонском царстве находятся теперь в руках сущего юноши,
который уже тем самым не мог вызывать к себе большого уважения.
«Мальчишкой» (Plut. Demosth. 23) презрительно называл его Демос-
фен (самому ему тогда было 48 и он действительно годился престо-
лонаследнику в отцы).
Александр горел желанием продолжить дело родителя и отпра-
виться в поход на восток, на Персию. Но в то же время он прекрасно
понимал, что вначале необходимо обеспечить тылы, укрепить собст-
венное положение у власти. Полтора года ему пришлось потратить
на усмирение мятежей и недовольства как на границах Македонии,
так и — в особенности — в греческих полисах. Не без труда удалось
добиться подтверждения на очередном конгрессе в Коринфе полно-
мочий Александра как нового гегемона панэллинского союза, ко -
мандующего греко-македонскими вооруженными силами.
Затем, в 335 г . до н. э., Александр отправился с войском в экспеди-
цию на север, на фракийские и иллирийские племена: они были в свое
время включены Филиппом II в состав своего государства, но теперь
взбунтовались. Отсутствие непредвиденно затянулось, и в Элладе
вновь стали пробуждаться антимакедонские настроения. Тут и воз-
обновил свою агитацию неутомимый Демосфен. Он призывал греков
сбросить чужеземное владычество, не подчиняться больше «этому
мальчишке» (Александру). Его призывы находили поддержку в об-
щественном настроении. А тут еще от города к городу поползли слу-
хи о том, что новый македонский царь якобы погиб где-то на севере.
Слухи впоследствии оказались ложными, но в тот момент об этом
никто не знал.
Как пишет уже неоднократно цитировавшийся Плутарх, «снова
зазвучали зажигательные увещания Демосфена, и греческие госу-
дарства снова сплотились. Раздобыв с помощью Демосфена оружие,
фиванцы напали на сторожевой отряд и истребили значительную его
часть... Демосфен владел ораторским возвышением безраздельно»
(Plut. Demosth. 23). Дабы последняя фраза не звучала двусмысленно,
поясним, что под «ораторским возвышением» имеется в виду, естест-
венно,
— трибуна для выступающих на афинском Пниксе.
В целом же здесь все сказано верно. Действительно, первыми не
выдержали фиванцы. Восстав, они оказали македонянам открытое
сопротивление, изгнав из своего города поставленный еще Филип-
пом II гарнизон. Однако силы были неравны. Александр неожиданно
601 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
вернулся в Грецию, взял Фивы и подверг их страшной каре. Один из
славнейших греческих городов был стерт с лица земли, а все его насе-
ление обращено в рабство1. Этим македонский царь хотел показать,
какая участь постигнет всех непокорных. Остальные греческие поли-
сы, потрясенные расправой, уже не помышляли о демонстративном
проявлении недовольства.
«Афинян охватило страшное смятение, и Демосфен вместе
с другими был отправлен послом к Александру, но, страшась его
гнева, у Киферона расстался с товарищами по посольству и вернул-
ся назад» (Plut. Demosth. 23). Да уж, беззаветное мужество уж точно
никогда не входило в число главных качеств нашего героя. Впрочем,
ему и было чего бояться. Разгневанный Александр действительно
хотел наказать также Афины и прежде всего тамошних «главных
смутьянов», среди которых, безусловно, числился и Демосфен. Он
вошел в список десяти политиков, которых македонский царь че-
рез специально посланного гонца потребовал выдать ему. В составе
этой «десятки» фигурировали также Ликург, полководец Харидем
и ряд других. Странным образом у Плутарха (именно им приведен
перечень опальных: Plut. Demosth. 23) не появляется в данной связи
Гиперид.
По этому поводу Демосфен, выступая в народном собрании,
рассказал известную эзоповскую басню об овцах, которые выдали
волкам стерегших их собак (Aesop. 153). Образ вполне ожидаемый:
демагогов и вообще-то чуть ли не со времен Клеона называли сторо-
жевыми псами демоса.
Напуганные афиняне немедленно послали к Александру послом
оратора Демада, который давно уже находился в прекрасных отно-
шениях с македонянами. Демаду удалось уговорить царя, чтобы тот
пощадил Афины и их граждан. Демосфен и на этот раз не пострадал.
В 334 г. до н . э . Александр во главе греко-македонской армии пе-
реправился в Азию и начал свой великий поход на Персию. Управ-
лять Македонией и Грецией на время своего отсутствия он оставил
Антипатра — одного из самых высокопоставленных вельмож госу-
дарства, опытного полководца. Никто тогда не мог даже и подумать,
что Александр больше никогда не возвратится на родину.
Пока гегемон находился далеко на востоке, Афины, как и другие
греческие полисы, были в основном предоставлены своей собствен-
ной судьбе. Как в эти годы складывалась судьба Демосфена? Нелег-
ко и неоднозначно. «Демосфен был подавлен и унижен», — п ишет
1
Примерно через 20 лет Фивы были восстановлены, но никогда уже не достигли преж-
ней мощи.
602 Часть IV. На пороге нового мира
Плутарх (Plut. Demosth. 24). Возможно, это и преувеличение; но все
же сбылись теперь опасения нашего героя, он на какое -то время вы-
нужден был отойти несколько в тень и не имел теперь былой попу-
лярности, а на первый план в политической жизни выдвинулись иные
лица — вы шеупомянутый Демад, отчасти Гиперид, но в первую оче-
редь, конечно, Ликург.
Последний стал, пожалуй, одной из последних ярких личностей
в истории афинской демократии. Двенадцать лет, с 336 до 324 г. до
н. э ., он занимал пост верховного распорядителя финансами. А ведь
правильно заметил один современный исследователь применительно
к IV в. до н. э. в Афинах: «Теперь, когда времена были трудными,
управление финансами государства могло превратиться в управле-
ние самим государством»1. В случае с Ликургом именно так и получи-
лось, он едва ли не достиг на определенное время такого положения
в полисе, какое занимал век назад Перикл.
Строго говоря, должность, занимаемая Ликургом2, официально
называлась, судя по всему,
, что можно понимать
просто как «отвечающий за управление» (сразу вспоминаются мо-
гущественные диойкеты в эллинистических государствах, и можно
лишний раз удостовериться, что мы сейчас стоим «на пороге ново-
го мира», как гласит подзаголовок данной части, а если выражаться
строго научно — говорим о времени, характеризовавшемся процес-
сами предэллинизма). Эта должность, возможно, была создана спе-
циально «под Ликурга» (хотя вопрос не получил пока однозначного
решения); в любом случае ясно, что она объединила в себе главенство
над отдельными ранее существовавшими денежными фондами (как
военный и зрелищный)3.
Соответственно, лицо, которому все это поручалось, должно
было пользоваться просто-таки колоссальным доверием демоса.
Такую «супермагистратуру» (которую, кстати, занимал один гра-
жданин, sine collegis, и занимал ее в течение четырех лет, — прав-
да, без права переизбрания4) в свое время не создали ни для Евбу-
1
Schaps D.M. The Invention of Coinage and the Monetization of Ancient Greece. Ann Ar-
bor, 2004 . P . 1 37.
2
О проблемах, связанных с этой должностью, см.: Lewis D.M. Selected Papers in Greek
and Near Eastern History. Cambridge, 2002. P. 21 2 –230 .
3
Ко всей этой проблематике см. в ес ь ма ценные наблюдения в: Rhodes P.J. The Organi-
zation... P. 22 1 ff.
4
Или, во всяком случае, без права немедленного переизбрания. Относительно Ликур-
га нет полной ясности: занимал ли он официально должность
один срок
(336–332 гг. до н . э .) или два срока (336–332 и 328 –324 гг. до н . э .). В любом случае он реаль-
но контролировал эту должность на протяжении всех двенадцати лет (посредством того,
что на ней находился если не он сам, то кто -либо из его сторонников).
603 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
ла, ни для Демосфена; это означает, что им, очевидно, сограждане
не доверяли в такой степени, как Ликургу. В чем-то это понятно:
репутация того же Демосфена была достаточно противоречивой,
а вот Ликург производил более цельное и благоприятное впечат-
ление. Не так-то уж и много известно о его личности и жизни, но
известного вполне достаточно, чтобы вполне оправдать его харак-
теристику как «настойчивого и жесткого, равно как и безупречного
(курсив наш. — И . С.) политика», данную ему блестящим знатоком
Афин этого времени Х. Хабихтом1. Очевидно, именно эта его без-
упречность (Ликург, напомним, был по происхождению человеком
«голубых кровей», этаким лордом в палате общин) к нему и распо-
лагала: афиняне были уверены, что он, в отличие от Демосфена, го-
сударственные деньги в свой карман не положит. И такое их мнение
было вполне оправданным.
Помимо прочего, Ликург выглядел какой-то очень веской персо-
ной. Это, кстати, чувствуется и при чтении того наследия, которое он
оставил как оратор. Дошла от него полностью, увы, одна только речь
«Против Леократа», произнесенная в 331/330 г. до н. э . (то есть как
раз в период первенства Ликурга в полисе), и в ней весомость любого
высказывания просто-таки физически ощутима.
Увеличивая доходы государства, очень рационально расходуя
имеющиеся в казне средства, Ликург добился укрепления эконо-
мического и военно-политического положения Афин в условиях
македонского владычества. Он принадлежал к противникам Ма-
кедонии, но прекрасно понимал: в изменившейся исторической
обстановке не время для авантюрных и непродуманных демаршей.
Немедленно поднять восстание — означало обречь себя на неми-
нуемое поражение: Афины ослабели после неудачи при Херонее,
да и моральный дух граждан был сильно подорван. Чтобы когда-
нибудь, в будущем, рассчитывать на успех, нужно было копить
силы. Этим Ликург и занимался, улучшая обороноспособность
города как на суше, так и на море. В частности, при нем в составе
афинского флота наряду с традиционными триерами появились
более крупные военные суда.
На Агоре появилось несколько новых храмов, посвященных
Аполлону, Зевсу и Афине. Там же, на главной городской площади,
был возведен комплекс зданий для работы судов присяжных. Был
сильно перестроен и приобрел более импозантный вид театр Диони-
са. Соорудили стадион для проведения состязаний в дни праздника
Панафиней. В Пирее расширили корабельные доки, верфи и арсе-
1
Хабихт Х. Афины. История города в эллинистическую эпоху. М., 1999 . С. 1 6 .
604 Часть IV. На пороге нового мира
нал... Одним словом, афинский полис как бы показывал всем, что он
возрождается1, не намерен довольствоваться той незавидной ролью,
которая отведена ему в новой системе межгосударственных отноше-
ний, и когда-нибудь бросит вызов этой системе, вызов Македонии.
Как было сказано выше, прежде всего именно на фоне Ликурга
несколько отодвинулся на второй план Демосфен. Впрочем, нельзя
сказать, что он совсем утратил популярность и уважение сограждан.
В нем по-прежнему чтили непреклонного борца за свободу Афин.
В 330 г. до н . э. дошло до стадии непосредственного разбирательства
в гелиее дело о венке, в свое время инициированное Эсхином. Есть тут
некая загадка... Ну какой уже смысл имело двум выдающимся поли-
тикам судиться из-за дела, предмет которого давно был в прошлом?
Тут, видимо, никак не обойтись без учета агонального духа греков.
«Великий агон» между Демосфеном и Эсхином, когда-то начатый,
еще продолжался, и он должен был чем-то закончиться.
Так из-за малого, в общем-то, повода состоялся едва ли не самый
знаменитый судебный процесс в древнегреческой истории2. От него
до нас опять же дошли речи обеих тяжущихся сторон (Aeschin. III;
Demosth. XVIII). Эсхин обвинял Ктесифонта, внесшего предложение
о награде Демосфена, но в основном именно этот последний, а не его
малоизвестный соратник, стал основным предметом эсхиновских на-
падок. Со своей стороны, и Демосфен в защитительной речи говорил
не столько о Ктесифонте, сколько о себе; он превратил свое высту-
пление в «отчет во всей, кажется, частной жизни и в общественно-
политической деятельности»3 (Demosth. XVIII. 8).
Демосфен в этом важном процессе нанес полное поражение свое-
му главному политическому противнику. При подсчете голосов при-
сяжных оказалось, что Эсхин не собрал в свою пользу даже пятой
их части. В подобных случаях неудачливого обвинителя официально
объявляли сикофантом4, и он, согласно афинским законам, подвер-
гался достаточно суровым санкциям: частичной атимии, включавшей
запрет впредь обвинять на суде и заниматься государственными де-
1
О строительной программе Ликурга (почти сопоставимой по масштабу со строительной
программой Перикла, но куда менее известной неспециалистам) см.: Knell H. Überlegungen
zur offentlichen Architektur des IV. Jahrhunderts in Athen // AD. S. 475–514.
2
Schuller W. Der Kranzprozeß des Jahres 330 v. Chr. oder: Der Abgesang auf die klassische
Polis // GPAA. S. 19 0 –200 .
3
В таком построении речи он был отнюдь не оригинален, — н а против, следовал уже
сложившемуся в Афинах обычаю (в связи с которым см .: Маринович Л.П . «Вся прожитая
мною жизнь» //
. Сборник научных трудов, посвященный памяти проф. В. Д . Жигу-
нина. Казань, 2002 . С . 1 83 –194 .
4
Об этом понятии см .: Кудрявцева Т.В . Сикофанты и афинская демократия // ВДИ.
2007. No 2 . С. 174–184 .
605 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
лами, а также штрафу в тысячу драхм. Именно такая судьба теперь
ждала и Эсхина.
Уж штраф-то, надо полагать, Эсхин заплатил бы: он не бедство-
вал, а сумма не выглядит огромной. А вот атимия ставила крест на
его дальнейшей политической карьере, и он прекрасно понимал, что
в Афинах ему делать больше нечего, а кроме того, несомненно, ощу-
щал себя опозоренным. Оратор навсегда покинул пределы афинско-
го полиса и переселился на Родос, где, кстати говоря, основал и воз-
главил риторическую школу, которая позже, в эпоху эллинизма,
имела репутацию, пожалуй, лучшей в греческом мире (в ней довелось
поучиться и Цицерону, и Цезарю...) .
Как бы то ни было, Демосфен избавился и от этого своего врага.
Вообще говоря, исход дела о венке выглядит несколько неожидан-
ным. Много лет два соперника боролись на равных, и вдруг один из
них не просто победил другого, а победил, используя современную
боксерскую терминологию, «нокаутом, а не по очкам». Как же это
Эсхин умудрился так провалиться? При том, что его речь на суде, как
уже упоминалось, сохранилась, и она отнюдь не производит впечат-
ления слабой, неудачной. Напротив того, из нее можно заключить,
что Эсхин — мастер красноречия почти демосфеновского уровня.
Возможно, его ошибка, заставившая сограждан-присяжных от-
вернуться от него, состояла в самом том факте, что он никак не хо-
тел отступиться, отозвать свой иск и добился-таки того, что суд со -
стоялся — лет через шесть после того, как имел место повод к этому
суду. К тому моменту, наверное, уже и перипетии дела успели сильно
подзабыться, и многие дикасты возмущенно недоумевали: и чего это,
дескать, Эсхин сутяжничает, вспомнил о каком-то венке, который
в свое время хотели вручить, да так и не вручили?
В любом случае победа над Эсхином еще не означала для Демос-
фена возвращения к былому первенству в государстве. Напротив, его
влияние продолжало падать, что через несколько лет окончательно
подтвердил еще один громкий политический судебный процесс с его
участием — на сей раз в роли обвиняемого. Речь идет о так называе-
мом «деле Гарпала»1. Да, вот тут уж Демосфен оказался замешан
в крайне неприятную историю.
В 324 г. до н. э . в Афинах неожиданно появился Гарпал — главный
казначей (и когда-то друг) Александра Македонского. Оказалось,
что он, похитив из казны огромную сумму (около 5 тыс. талантов),
бежал от своего царя. Теперь македонянин прибыл в Аттику с не-
1
О котором см .: Landucci Gattinoni F. Demostene e il processo arpalico // PPMA.
P. 93–106.
606 Часть IV. На пороге нового мира
сколькими кораблями, наполненными деньгами и драгоценностями,
и, раздавая направо и налево взятки, пытался побудить афинский
демос поднять восстание против Александра. Ведь только развязав
войну в Элладе, он мог надеяться, что не будет схвачен македонски-
ми властями и подвергнут заслуженной каре. В числе прочих полити-
ков богатые «подарки» получил от Гарпала и Демосфен.
Восстание афиняне, конечно же, не подняли: это было бы без-
умием. Но в то же время и не выдали Гарпала Антипатру, наместнику
Македонии, хоть он того и требовал. Проворовавшемуся казначею
позволили безнаказанно скрыться. Демосфен во всей этой ситуации
вел себя как-то двусмысленно (Plut. Demosth. 25): вначале сурово вы -
ступал против Гарпала, а потом как-то резко смягчился по отноше-
нию к нему. Поползли слухи, что он получил от проворовавшегося
казначея взятку. Молве такой никто отнюдь не удивлялся, посколь-
ку, как упоминалось выше, все и раньше знали, что наш герой отнюдь
не принадлежит к неподкупным бессребреникам.
Гарпал, покинув Афины, вскоре все равно погиб, а его сокровища
остались храниться на афинском Акрополе. Их нужно было вернуть
Александру, чтобы не усугубить его гнев. Но когда деньги стали счи-
тать, выяснилось, что их количество изрядно, примерно наполови-
ну, поубавилось. В Афинах разразился грандиозный скандал. Совет
Ареопага начал расследование дела о пропаже денег. В ходе рассле-
дования выяснилась причастность к ней Демосфена.
На этот раз он как -то очень уж сильно и грубо себя скомпроме-
тировал. Даже бывшие союзники от него отвернулись. Например,
Гиперид просто-таки ополчился против него, был в числе его обви-
нителей и произнес в связи с этим речь, фрагменты которой ныне
издаются по найденному в Египте папирусному тексту. В этой речи,
в частности, говорится: «Неужели, клянусь Зевсом, для одного Де-
мосфена не имеют силы ни законы города, ...ни псефисмы народа,
в соответствии с которыми вы (судьи. — И. С .), согласно вашей при-
сяге, будете голосовать; но ведь эти псефисмы внес не какой-либо
враг Демосфена, но он сам... Обратите внимание, граждане судьи, на
следующее. Народ обвинил тебя, Демосфен, что ты взял двадцать та-
лантов противозаконно и вопреки интересам государства. Ты отри-
цал это, утверждая, что не брал, и, написав заявление, внес его в виде
псефисмы в народное собрание, предлагая передать имеющиеся про-
тив тебя обвинения Ареопагу...» (Hyper. V . fr. 1).
Сказанное здесь коррелирует со свидетельством Плутарха: «Тут
Демосфен... предложил, чтобы разбором дела занялся Ареопаг и все,
кого он признает виновным, понесли наказание. Но в числе первых
Ареопаг объявил виновным его самого» (Plut. Demosth. 26). Извест-
607 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
но, что к этому времени в Афинах действительно резко интенсифи-
цировал свое влияние древний Ареопаг1 (как обычно — и, в общем,
справедливо — считается, в результате агитации Исократа в его ре-
чи-памфлете «Ареопагитик»). Демосфен, таким образом, выбрав для
рассмотрения возбужденного против него процесса этот авторитет-
нейший орган, жестоко просчитался.
При чтении выступления Гиперида создается впечатление, что
тот был искренне возмущен подобной беспринципностью коллеги,
бросавшей тень на афинских политических деятелей в целом. Еще
одна речь против Демосфена, дошедшая до нас от данного процесса,
была написана логографом Динархом (Dinarch. I). Но сам он ее никак
не мог произносить, поскольку, будучи уроженцем Коринфа, являл-
ся в Афинах метэком. Для кого конкретно из десяти общественных
обвинителей, выступавших в суде, он ее составлял — неизвестно.
Данная речь тоже отличается жесткостью тона: «Этот демагог, афи-
няне, сам предложивший покарать его смертью, в случае если будет
доказано, что он хоть что-нибудь получил от Гарпала, с очевидно-
стью был изобличен теперь в том, что он получил взятку от людей,
против которых, как он утверждал, он выступал до сего времени»
(Dinarch. I . 1). Впрочем, в отличие от искренней, прочувствованной
и серьезной речи Гиперида, речь Динарха производит впечатление
крайне тенденциозной, фальшивой по тону, изобилующей передер-
жками и прямыми инсинуациями.
Итак, в конечном счете наш герой был уличен в том, что пополь-
зовался богатствами Гарпала или, во всяком случае, был в числе тех
лиц, кто это сделал. Демосфена приговорили к колоссальному штра-
фу в 50 талантов, выплатить который ему было просто не под силу.
Соответственно, он оказался в статусе государственного должника
и был заключен в тюрьму2. Великому оратору ничего не оставалось,
как бежать из Афин. «...Часть караульных удалось обмануть, другие
же сами помогли ему скрыться... Передают, что, покидая Афины, он
простер руки к Акрополю и промолвил: “Зачем, о Владычная храни-
тельница града сего, ты благосклонна к трем самым злобным на свете
тварям — с ове, змее и народу?”» (Plut. Demosth. 26). Сова и змея дей-
ствительно считались священными символами богини Афины; что же
касается народа, то подобное высказывание — е с ли перед нами, ко-
нечно, не анекдот — в весьма интересном свете рисует пресловутый
«демократизм» Демосфена.
1
См. хо т я бы: Schubert Ch. Der Areopag: Ein Gerichtshof zwischen Politik und Recht //
GPAA. S. 50 –65.
2
О практике тюремного заключения в Афинах (в целом нечастой) см.: Allen D. Impris-
onment in Classical Athens // ClQ. 1 9 97. Vol. 47. No 1 . P . 1 21 –135 .
608 Часть IV. На пороге нового мира
Разлуку с родиной он переносил очень тяжело. Поселившись на
острове Эгина, откуда открывался вид на Аттику, Пирейскую гавань,
а на горизонте можно было разглядеть сами Афины, он ежедневно
проливал слезы, мечтая о возвращении. Но это был еще не конец его
политической деятельности...
В 323 г . до н. э . Александр Македонский в расцвете сил (ему было
33 года), в самый разгар своей кипучей деятельности внезапно забо-
лел и умер в Вавилоне. Демосфен пережил и этого своего врага! Весть
о кончине великого властелина, дойдя до Греции, немедленно вско-
лыхнула новую волну антимакедонских настроений. Эллины (во вся-
ком случае, многие из них) решили, что вот тут-то настал самый под-
ходящий момент избавиться наконец от гегемонии северного соседа.
Неугомонный Демосфен в который уже раз проявил огромную
активность. Его ничуть не останавливало даже то, что на родине он
был осужден и находился «в бегах». Когда из Афин в другие грече-
ские полисы отправилось посольство, оратор к нему присоединился,
и помощь его, конечно, была неоценимой благодаря присущему ему
дару красноречия.
Разъезжая по городам Эллады, Демосфен убеждал их жителей
«дружно напасть на македонян и изгнать врага из Греции» (Plut.
Demosth. 27), иными словами, призывал эти города вступать в воен-
ный союз, направленный против Македонии. И его увещевания име-
ли успех. Союз, объединивший целый ряд государств, был создан, во
главе его стали Афины, и афинский стратег Леосфен был назначен
главнокомандующим союзными вооруженными силами.
Сам Демосфен, естественно, получил реабилитацию и торжест-
венно возвратился в родной полис. «Когда он поднимался из Пи-
рея в город, навстречу вышли не только все власти и все жрецы, но
и остальные граждане, чуть ли не до последнего человека, и востор-
женно его приветствовали» (Plut. Demosth. 27). Возникала ассоциа-
ция с возвращением Алкивиада в 407 г. до н . э . Но тот сумел восста-
новить симпатии сограждан своими военными заслугами, а Демос-
фен — исключительно силой ораторского слова.
Правда, над ним по-прежнему тяготел невыплаченный штраф;
афиняне решили эту проблему своеобразным способом. «Существо-
вал обычай, принося жертву Зевсу Спасителю, платить деньги тем,
кто сооружал и убирал алтарь, и не сей раз афиняне поручили эту
работу Демосфену за вознаграждение в пятьдесят талантов, которые
и составляли сумму штрафа» (Plut. Demosth. 27).
Сторонники Македонии, напротив, подверглись опале. Демад
был лишен политических прав. Не обошли стороной даже жившего
в Афинах философа Аристотеля, припомнив, что он когда-то был
609 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
учителем Александра, да и потом оставался в дружбе с ним. Против
него возбудили судебный процесс, воспользовавшись, как это часто
бывало (вспомним суд над Сократом), придирками религиозного ха-
рактера1. Аристотель не стал дожидаться приговора (он вполне мог
бы оказаться смертным) и покинул Афины. Вскоре философ скон-
чался.
Македонии была объявлена война, известная под названием Ла-
мийской2. Вначале военные действия развивались успешно для гре-
ков. Их силы выдвинулись на север и заняли Фермопилы. Навстречу
им выступил из Пеллы наместник Македонии Антипатр, но в проис-
шедшей битве потерпел поражение и был осажден в находившейся
неподалеку крепости Ламия.
Однако успехи оказались эфемерными. На помощь Антипатру
прибыли из Азии другие македонские полководцы со своими войска-
ми. Тут-то и стало ясно, что историческая ситуация полностью изме-
нилась и эпоха побед полисных ополчений отошла в прошлое. Греки
потерпели ряд серьезных поражений как на суше, так и на море. Ла-
мийская война оказалась недолгой, и уже в 322 г. Афины вынуждены
были капитулировать3.
Антипатр продиктовал суровые условия мира, полностью ста-
вившие афинский полис под контроль победившей стороны. В Пирее
(в его районе, прилегавшем к гавани Мунихии) был размещен маке-
донский гарнизон, что стало особенно болезненным ударом по само-
любию афинян: присутствие чужих солдат самим своим фактом по-
казывало, что Афины больше не независимы ни в каком отношении.
С морским могуществом «города Паллады» было тоже покончено —
и на этот раз навсегда, без возможности возрождения.
Антипатр — и это особенно важно — сделал то, на что в свое вре-
мя не пошли ни Филипп II, ни Александр Македонский. Он офици-
ально ликвидировал афинскую демократию и установил в побежден-
ном городе олигархическое правление4. Таким образом, именно эту
дату — 322 г. до н. э . — с ледует назвать роковым рубежом в истории
демократических Афин: политический строй, просуществовавший
немногим менее двух веков, строй, с которым были связаны все самые
впечатляющие достижения афинского полиса классической эпохи
и который стал образцом для сторонников народовластия в после-
1
О судебных процессах религиозного характера в Афинах этого времени см.: O’Sul-
livan L.-L . Athenian Impiety Trials in the Late Fourth Century // ClQ. 1 997. Vol. 47. No 1 .
P. 1 3 6–152.
2
О ней см .: Маринович Л.П . Конец классической Греции (Ламийская война) // ЭЭПК.
С. 103 –140.
3
Bosworth B. Why did Athens Lose the Lamian War? // MiA. P . 1 4 –20 .
4
Baynham E. Antipater and Athens // MiA. P . 2 3 –29 .
610 Часть IV. На пороге нового мира
дующие века, прекратил существование. В первой главе этой части
мы, вкратце обозрев последующую афинскую историю, отметили,
что и в дальнейшем, не раз случалось, государство это неоднократно
именовало себя демократией, но подобное обозначение было, в сущ-
ности, фикцией. От демократии осталась лишь «пустая оболочка»,
под ее маской функционировала отныне нормальная олигархия.
Те афинские политики, которые имели репутацию непримири-
мых врагов Македонии, сторонников демократии, и которых ее на-
местник считал главными виновниками развязывания войны, были
приговорены к смерти. В первую очередь это касалось Демосфена
и Гиперида (Ликурга к тому времени уже не было в живых). Иници-
атором смертного приговора, кстати, был Демад (Plut. Demosth. 28).
Гиперида схватили уже вскоре — он прятался на Эгине — и после
пыток (ему вырвали язык) казнили.
Демосфен бежал из Афин еще до вступления македонян в город
и некоторое время скрывался от разыскивавших его повсюду вра-
гов. Наконец, посланный на его поиски отряд настиг свою добычу:
оратор был обнаружен в храме Посейдона на Калаврии — одном из
островков у восточного побережья Пелопоннеса. Он, похоже, спе-
циально выбрал местечко «поглуше» — в надежде, что а вдруг да не
найдут... Но пора уже окончить «скороговорку» и подробнее рас-
сказать о смерти Демосфена — одной из самых красивых смертей
в мировой истории (если так вообще можно выразиться). Или, во
всяком случае, одной из самых эффектных.
Отрядом «карателей», посланным на отлов беглецов, командовал
некто Архий родом из Фурий — то ли бывший актер, то ли бывший
оратор (Plut. Demosth. 28). Если верен последний вариант, то ситуа-
ция весьма пикантна: коллега, истребляющий коллег. Усилиями
именно этого отряда был пойман вначале Гиперид, а теперь вот до-
брались и до Демосфена.
Итак, Архий застал нашего героя укрывшимся в храме. Вообще
говоря, насильно вытаскивать людей из святилищ считалось страш-
ным кощунством (потому-то они часто использовались как убежища
теми, кто опасался преследований), но Архию было не привыкать:
незадолго до того он, как сообщает Плутарх (Plut. Demosth. 28), на
Эгине «силою выволок из храма Эака» Гиперида и нескольких его
соратников.
Тем не менее сперва он все-таки «стал уговаривать Демосфена
выйти из храма и вместе поехать к Антипатру, который, дескать, не
сделает ему ничего дурного... Выслушав пространные и вкрадчи-
вые разглагольствования Архия, он (Демосфен. — И. С.) ... взгля-
нул на него и сказал: “Вот что, Архий, прежде неубедительна была
611 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
для меня твоя игра1, а теперь столь же неубедительны твои посулы”.
Взбешенный Архий разразился угрозами, и Демосфен заметил: “Вот
они, истинные прорицания с македонского треножника, а раньше ты
просто играл роль2. Обожди немного, я хочу послать несколько слов
своим”. Затем, удалившись в глубину храма, он взял листок3, словно
бы для письма, поднес к губам тростниковое перо и прикусил конец,
как делал всегда, обдумывая фразу. Так он сидел несколько време-
ни, потом закутался в плащ и уронил голову на грудь. Думая, что он
робеет, стоявшие у дверей копейщики насмехались над ним, бранили
трусом и бабою. Снова подошел Архий и предложил ему встать... Де-
мосфен, который уже чувствовал силу разлившегося по жилам яда,
откинул плащ, пристально взглянул на Архия и вымолвил: “Теперь,
если угодно, можешь сыграть Креонта из трагедии и бросить это тело
без погребения4. Я, о гостеприимец Посейдон, не оскверню святили-
ще своим трупом, но будь свидетелем, что Антипатр и македоняне не
пощадили даже твоего храма!”. Сказавши так, он попросил поддер-
жать его, ибо уже шатался и дрожал всем телом, но, едва миновав
жертвенник, упал и со стоном испустил дух» (Plut. Demosth. 29).
Мы не удержались от того, чтобы дословно процитировать этот
пассаж. Лишь об очень немногих знаменитых деятелях античности
мы можем сказать, что нам в таких деталях известны их последние
минуты и даже последние слова. К ним, помимо Демосфена, относит-
ся, например, Сократ, — но только благодаря тому, что у него ока -
зался такой ученик, как Платон, написавший о кончине наставника
диалог «Федон». А вот уже о том, как умирал сам Платон, мы ничего
достоверного сказать не можем. Равным образом — и о том, как уми-
рал Аристотель (который, кстати, ушел из жизни в том же 322 г. до
н. э., что и наш герой, но от болезни).
Кстати, об этих последних словах Демосфена. Они, конечно, не
отличаются такой же рельефностью, как знаменитое “Tu quoque,
Brute!” Цезаря или, допустим, просьба того же Сократа принести
петуха в жертву Асклепию за выздоровление. Они не вошли в число
1
Упоминание об «игре» вроде бы вносит ясность в вопрос о том, кем же был Архий —
актером или оратором. Но это только на первый взгляд. В оригинале употреблена форма
глагола
, употреблявшегося применительно как к актерской игре, так и к про-
изнесению ораторами речей.
2
И опять в оригинале форма глагола
, так что можно понять и как «про-
износил речь».
3
На самом деле, конечно, свиток папируса (
).
4
Аллюзия из «Антигоны» Софокла. Но вот на основании этих слов, кажется, можно
уже без колебаний утверждать, что Архий являлся все -таки бывшим актером. Обратим
внимание также и на не очень обычное для древних греков безразличие умирающего Де-
мосфена к судьбе собственного тела .
612 Часть IV. На пороге нового мира
сентенций, которые знает мир. Но в то же время они весьма характер-
ны. Демосфен и при смерти оставался прежде всего оратором, желал
произвести впечатление каким-нибудь удачным приемом и нашел
в результате более или менее удачно употребленный софокловский
образ. Заметим, далее, то озлобление по отношению к македонянам,
которое сохраняет в себе Демосфен, даже уходя...
А ушел он, конечно, по собственной воле. Пусть потом его пле-
мянник Демохар распространял версию, согласно которой «Демос-
фен умер не от яда, но... боги взыскали его наградою и попечением,
вырвав из жестоких когтей македонян и даровав кончину скорую
и безболезненную» (Plut. Demosth. 30). Блажен, кто верует; но не
приходится сомневаться, что таковую кончину он даровал себе сам,
дабы не попасть в руки Антипатра. Он, несомненно, знал о судьбе,
постигшей Гиперида, и прекрасно понимал, что попади он живым
в руки врагов — тоже будет перед казнью подвергнут мучительным
пыткам. Тем не менее самоубийство — всегда тяжелый выбор, и уж
точно для античного грека, который от загробного существования не
ожидал ничего особенного доброго1.
Покончил с собой он, приняв яд, который всегда при себе дер-
жал. По наиболее распространенной и, видимо, верной версии (Plut.
Demosth. 30), хранил он его в том самом каламе — палочке, какими
писали и какая имелась у всякого образованного человека. Хранил,
видимо, на всякий случай.
«Афинский народ... воздал ему почести по достоинству: он воз-
двиг бронзовое изображение Демосфена и предоставил старшему из
его рода право кормиться в пританее. На цоколе статуи была выреза-
на известная каждому надпись:
Если бы мощь, Демосфен, ты имел такую, как разум,
Власть бы в Элладе не смог взять македонский Арей».
(Plut. Demosth. 3 0)
Здесь привычная грекам игра схоже звучащими словами
—
. И может создаться впечатление, что здесь перед нами намек
на физическую немощь Демосфена. С этим вроде бы коррелируют
и дошедшие до нас скульптурные изображения великого оратора, на
которых он предстает каким-то очень тощим, чахлым...
Но, с другой стороны, не исключено и то, что сами такие изобра-
жения создавались исходя из ложно понятой характеристики в при-
1
Андреев Ю.В. Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к портрету греческой
цивилизации. СПб., 1998 . С. 3 25 .
613 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
веденной выше эпитафии (а она, судя по словам Плутарха, имела
широкое хождение в Элладе, была «известна каждому»). Выше упо-
миналось, что Демосфен в юности действительно имел проблемы со
здоровьем. Но что с того? Часто такие проблемы проходят по дости-
жении мужчиной зрелости. Сам тот факт, что человек в возрасте за
шестьдесят, как бешеный, метался по Элладе, рекрутируя союзников
в борьбе против Македонии, никак не говорит в пользу того, что это
был слабый и хилый человек.
Подозреваем, что смысл процитированной эпитафии — другой.
Не на физические недостатки Демосфена она призвана была недо-
вольно намекнуть, а наоборот — ги перболически подчеркнуть мощь
его слова. Настолько он был мощен своей мыслью и речью, говорит
нам дистих, что будь он настолько же могуч своей телесной силой —
в одиночку победил бы всех македонян.
Подведем предварительный итог. Вот так трагично закончилась
судьба последнего выдающегося деятеля демократических Афин1.
Глубоко символично, что его гибель относится к тому же 322 г . до
н. э . Демосфен окончил свои дни вместе с демократией. Кстати, имя
оратора в переводе с древнегреческого означает «сила народа» или
(скорее)«сильный народом».
* * *
Начинали мы писать эту главу, не скроем, с неприязнью к Демос-
фену — «политикану и адвокату». А теперь вот, как ни парадоксаль-
но, не хочется ее заканчивать, расставаться с ее героем. Не потому ли
глава и разрослась значительно больше по сравнению с тем объемом,
который мы первоначально планировали?
Да, Демосфен — деятель из тех, что называют проигравшими (ан-
глоязычные граждане употребляют тут термин losers). Классический
полис не мог возродиться. Уже Исократ — учитель учителя Демос-
фена — ка к-то ощущал это. А сын оружейника, тем не менее, про-
должал бороться за «устаревшие» ценности и в конечном счете от-
дал за них жизнь. Аберрация? Возможно. Но такая аберрация, ради
которой гибнут.
Демосфен как будто весь соткан из противоречий. Беззаветный
борец за свободу Афин — и закоренелый коррупционер. Убежден-
ный сторонник демократии — и человек, способный сказать о демо-
се весьма горькие слова, уподобить его, допустим, змее (см. в ыше).
Весьма состоятельный афинянин — и в то же время готовый при
удобном случае гневно обрушиться на богачей... Каждый желающий,
1
О смерти Демосфена см. т акже: Worthington I. Demosthenes of Athens... P . 3 3 5 ff .
614 Часть IV. На пороге нового мира
подумав об этой фигуре, найдет еще гораздо большее количество не
менее острых контроверз. Демосфен для нас как будто символ всей
этой — и в целом-то крайне противоречивой — эпохи, эпохи кризиса
классического полиса и нарастающих тенденций предэллинизма. Он
ушел, и с ним ушла эпоха.
Из крупных политических деятелей, остававшихся еще в поздне-
классических Афинах, Демосфена пережили только Демад и Фокион,
да и они ненадолго. Первый погиб в 319 г. до н. э., второй — в 318 г . до
н. э . Выше по ходу книги мимоходом об этом упоминалось, но теперь,
естественно, следует подробнее обрисовать нюансы событий.
Мы уже знаем, что в 322 г . до н . э . Антипатр свергнул в Афинах
классическую демократию. Установился олигархический режим,
опорой которого выступал стоявший в Пирее македонский гарнизон.
Полноправными гражданами были объявлены лишь те, чье состоя-
ние превышало 2000 драхм (таких в афинском полисе насчитывалось
около 9 тыс. человек, в то время как общее гражданское мужское
население на момент переворота составляло примерно 25–30 тыс.1).
Иными словами, бедная часть афинян, как это и ранее бывало при го-
сподстве олигархов, отстранялась от участия в политической жизни.
Во главе государства при олигархии стояли именно те два поли-
тика, в которых македонский наместник видел своих надежных сто-
ронников: Демад и Фокион. Странная это была пара, участники кото-
рой ни в чем не напоминали друг друга. Между безупречно честным
Фокионом, человеком строгих моральных правил, и беспринципным
политиканом Демадом имелась, пожалуй, только одна точка сопри-
косновения: оба понимали, что необходимо считаться с реалиями
новой эпохи, что, как говорится, «плетью обуха не перешибешь»
и остается одно — подчиняться сильнейшему, коль скоро сопротив-
ление бессмысленно. Ни один из них не был предателем родины, но
сама жизнь сделала обоих коллаборационистами.
В 319 г . до н . э . Демад отправился послом в Пеллу, но там был
арестован. Его обвинили в тайных интригах против Антипатра и каз -
нили. Плутарх как будто бы даже с некоторым злорадством пере-
сказывает этот эпизод (Демада херонейский биограф не любил даже
гораздо сильнее, чем Демосфена): «Демад недолго наслаждался сво-
ей черною славой — мстящая за Демосфена Справедливость приве-
ла его в Македонию, и те самые люди, перед которыми он так подло
заискивал, предали его заслуженной казни. Он... ок аз а лс я неопро-
вержимо уличенным в измене... Коринфянин Динарх обвинил его пе-
1
Демографические проблемы в классических Афинах мы рассмотрели в: Сури-
ков И.Е . Остракизм... С. 473 слл.
615 Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства
ред Кассандром1, и тот, вне себя от ярости, приказал убить его сына
в объятиях отца, а потом — и самого Демада, который ценою вели-
чайших, непоправимых несчастий убедился, наконец, сколь спра-
ведливы были частые, но тщетные предостережения Демосфена, что
первыми предатели продают себя самих» (Plut. Demosth. 31).
Престарелый Фокион, уже переступивший порог восьмидесяти-
летия, тоже не слишком-то прочно держал бразды правления в своих
руках. И уже в 318 г . до н . э . он был свергнут и казнен в результате
государственного переворота, организованного по инициативе маке-
донского полководца Полисперхонта и знаменовавшего якобы вос-
становление демократии в Афинах. Дальнейшее (чреда переворотов)
было вкратце охарактеризовано в главе I данной части.
А среди афинских политических деятелей следующего поколе-
ния, кстати, видную роль играл Демохар, племянник Демосфена (от-
метим тот же корень в его имени, характерный для всей этой
семьи в целом). Это тот самый Демохар, который, как упоминалось
выше, настолько почитал своего знаменитого дядю, что даже верил
(или делал вид, что верит) в особое отношение к нему богов. Между
прочим, именно по инициативе Демохара Демосфену была воздвиг-
нута в Афинах статуя2, а также назначены другие посмертные по-
чести; в частности его потомки получили права на бесплатный обед
в Пританее, как когда-то потомки тираноубийц Гармодия и Аристо-
гитона. Соответствующее постановление было принято в 280/279 г.
до н. э.3
А когда через десять лет скончался сам Демохар, аналогич-
ные почести получил от сограждан и он.
О Демохаре, впрочем, никак нельзя сказать, что он достиг извест-
ности, хотя бы в какой-то степени сопоставимой с той, которую име-
ет Демосфен. Имя последнего знакомо абсолютно любому образо-
ванному человеку; о Демохаре же слышал мало кто даже из профес-
сиональных антиковедов (не считая, конечно, узких специалистов по
истории эллинистических Афин). И это отнюдь не потому, что его
деятельность не была активной и даже бурной; напротив. Этот поли-
тик в полной мере продолжал линию дяди. Он выступал против про-
македонской марионеточной тирании Деметрия Фалерского4, уста-
1
Кассандр — с ы н Антипатра. Что же касается Динарха, уже упоминавшегося выше,
этот коринфянин несколькими годами ранее писал речи против Демосфена, а теперь вот —
против его закоренелого врага Демада. До невозможности сложна была тогдашняя афин-
ская внутриполитическая жизнь...
2
Об этой статуе см .: Koch H. Zur Statue des Demosthenes // Festschrift für F . Zucker zum
70. Geburtstage. B ., 1954 . S. 21 9 –225 .
3
ХабихтХ. Указ. соч. С. 140.
4
О котором см.: Williams J. Ideology and the Constitution of Demetrius of Phalerum //
PaP. P . 3 27–346.
616 Часть IV. На пороге нового мира
новившейся в 317 г. до н . э . Сразу после изгнания этого правителя
в 307 г . до н. э . Демохар внес в народное собрание весьма продуман-
ный проект постановления о срочном приведении в порядок оборо-
нительных сооружений Афин (включая укрепления Пирея и «Длин-
ные стены»), которые на протяжении нескольких предыдущих деся-
тилетий находились в пренебрежении. Тогда же он выступил одним
из инициаторов такой меры, как постановка философских школ под
контроль государства. Данный демарш направлялся прежде всего
против перипатетиков, чья причастность к олигархическому режиму
322–318 гг . до н. э . и к тирании Деметрия Фалерского (он ведь сам
являлся выходцем из этой школы) ни для кого не была секретом.
Впрочем, уже вскоре Демохар, уж слишком язвительно бичевав-
ший в своих речах Стратокла (характеристика этого последнего как
«лакейской креатуры новых повелителей»1 совершенно правомерна),
был отправлен в изгнание, в котором пробыл весьма долго (с 303/304
до 286/285 г. до н. э .). Потом вернулся и вновь осуществлял какие-то
политические акции...
Но, по большому счету, насколько незначительный интерес вы-
зывает уже все это! Причем это не какая-то наша аберрация. Тот же
Демохар и современные ему афинские политики (Стратокл, Олимпи-
одор и др.), если и были в каком-то смысле крупными, то разве что
на чисто «местечковом» уровне. Да, в сущности, греческие полисы
теперь и стали некими «местечками» в колоссально расширившейся
ойкумене... Воистину, порог нового мира был переступлен.
1
Хабихт Х. Указ. с оч . С. 76. Под «новыми повелителями» имеются в виду Деметрий
Полиоркет и его отец Антигон Одноглазый.
Вместо
заключения. Александр
Македонский
и конец
классической
Греции
Вся эта наша книга выросла из курса лекций, читавшегося еще
в 1990-е годы. Разумеется, тексты глав весьма значительно измени-
лись — разрослись, пополнились ссылками на новую литературу
и т . д. — по сравнению с первоначальными текстами соответствую-
щих лекций; однако же, естественно, что-то осталось и от них.
Та лекция, которая легла в основу данного заключительного
раздела, была последней и в курсе; открывали мы ее словами в том
духе, что она по своей структуре отличается от предыдущих. В ней
не ставится задача дать детализированную биографию Александ-
ра Македонского. Это было бы и никак невозможно на нескольких
десятках страниц: грандиозность фигуры Александра требовала бы
для сколько-нибудь полноценного освещения его деятельности фор-
мата книги. И, разумеется, каждый знает, что такие книги существу-
ют, и даже в очень большом количестве. Александр никогда не был
обделен вниманием ученых, любящих работать в биографическом
жанре, и литература о нем необъятна (по большому счету, его жиз-
неописанием был уже первый том «Истории эллинизма» Дройзена),
перечислять ее здесь нет ровно никакого смысла.
Безусловно, без некоторых кратких сведений об Александре
нельзя будет обойтись; вещей основополагающих коснуться придет-
ся. Но в целом здесь перед нами иная задача: попытаться поразмы-
слить, почему именно с этой личностью связан грандиозный и «судь-
боносный» переход от одной эпохи к другой и более того — факти-
чески от одного мира к другому, совсем не похожему на тот, который
он сменил: от мира классических греческих полисов к эллинистиче-
скому миру. Эти «рубежные» события и процессы, собственно, ин-
618 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
тересовали нас на протяжении всего данного тома, а теперь настала
пора подводить некий обобщающий итог.
Для обобщений же необходимо в форме хотя бы краткого экс-
курса суммировать то основное, о чем говорилось ранее. IV в. до
н. э . — хронологически это поздняя классика — в содержательном
плане являлся для эллинского мира, с одной стороны, временем кри-
зиса классического полиса, с другой же — временем, когда набирали
силу процессы, совокупность которых мы обозначаем как «предэл-
линизм» (см. в ыше, в главе I). В экономической области ситуация,
в общем, не была катастрофической, имели место даже элементы
развития, пусть и не приобретавшего устойчивый характер. Внутри-
политическая жизнь большинства важнейших государств Греции от-
личалась в большей мере стабильностью, нежели смутами и беспо-
рядками (не то чтобы совсем не наблюдалось кровавых эксцессов,
но повседневной нормой они явно не стали). Культура продолжала
плодоносить и порождать шедевры; достаточно вспомнить о том, что
именно к IV в. до н . э . относится наивысший расцвет античной фило-
софской мысли (Платон, Аристотель), или о том, что и лучшие ора-
торы появились тогда же (Лисий, Исократ, затем — Демосфен и вся
«когорта» его соратников и соперников).
Итак, вроде бы «все спокойно в Датском королевстве». Однако же
при всем том даже у современников событий, у самих эллинов IV в .
до н . э . (во всяком случае, у тех из них, кто не жил исключительно ин -
тересами сегодняшнего дня, а пытался как -то осмыслить суть проис-
ходящего) господствовало в мироощущении совершенно однозначное
впечатление этакого «закатного» бытия, уходящей великой эпохи, на
смену которой грядет что-то новое, совсем иное (и совсем не обяза-
тельно доброе). Отсюда — тревога, неуверенность в завтрашнем дне...
Не можем удержаться от (вероятно, довольно дерзкой) парал-
лели с началом XX в . ка к в Западной Европе, так и в России. Тогда
тоже — е с ли смотреть на вещи с чисто внешней стороны, — к а жется,
следовало бы констатировать всесторонний расцвет, а уж никак не
упадок. Прогресс в науке, технике, промышленности шел семимиль-
ными шагами. В математике, физике, химии, биологии были соверше-
ны значительнейшие, «прорывные» открытия, несшие колоссальные
последствия. Электричество, телефон, радио, автомобиль, самолет
за кратчайшие по историческим меркам сроки властно ворвались
в жизнь, необыкновенно изменив весь ее облик по сравнению с тем
патриархальным укладом, какой она повсеместно имела еще совсем
недавно. В сфере культуры — будь то литература, театр, архитекту-
ра, изобразительное искусство, философия — шла напряженнейшая
и плодотворнейшая работа.
619 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
И, несмотря на все это, духовная атмосфера людей начала XX в .
буквально пронизана — это невозможно не заметить — тревожным
ощущением заката. Им пропитаны произведения символистов, —
повторим, и в России, и на Западе1. Получает широчайшее распро-
странение глубоко пессимистическое философское учение недавно
скончавшегося Ницше. Шпенглер пишет свой нашумевший «Закат
Европы» (“Die Untergang des Abendlandes”, то есть точнее было бы
переводить название книги как «Закат западного мира») — и менно
потому и нашумевший, что в нем этот самый закат был в полный го-
лос провозглашен, причем не декларативно, а с подробнейшей на-
укообразной аргументацией. Тогда-то и Фрейд выдвигает теорию
о бессознательном — о темных, стихийных, разрушительных глуби-
нах человеческой психики, рвущихся наружу, но сдерживаемых тон-
кой пленкой культуры, цивилизации, готовой вот-вот, не выдержав,
порваться и дать свободу разгулявшемуся хаосу.
Итак, перед нами — душная, сгущающаяся, предгрозовая атмос-
фера. Как будто над еще вполне благополучным обществом (в той
же России 1913 год был в экономическом отношении эталонным,
таким, с которым даже и по сей день сравнивают все показатели —
и не в пользу нынешних цифр) нависла некая тень от надвинувшейся
тучи — мрачным предчувствием чего-то грандиозного и ужасного
своей абсолютной новизной, неведомостью.
Наверное, мы сейчас все-таки не вспомним, кто из мыслителей
замечательно сказал, что великие события, как огромные предметы
(например, горы), отбрасывают тень не только за собой, но и перед
собой: они еще не наступили, но мы их уже предчувствуем, уже инту-
итивно видим каким-то мысленным взором...
Очень похожая ситуация была в Греции на протяжении IV в. до
н. э. Чего-то как будто с опаской ждали и что-то как будто с грустью
провожали. При том, что долгое время казалось: серьезных причин
для беспокойства нет, дела идут в целом неплохо, мир эллинских по-
лисов предстает жизнеспособным, полнокровным, в меру стабиль-
ным социумом. Разумеется, со своими проблемами и трудностями —
но бывают ли общества без проблем и трудностей? Господь как-то
попробовал создать одно такое — с о стоящее всего из двух человек
и местом обитания имеющее райский сад. Но и там все кончилось
громким скандалом.
В то, что полис (причем именно в своем классическом облике —
то есть полис суверенный) незыблем, свято верили такие могучие
1
«Ночь. Улица. Фонарь. Аптека...» — к ак о е душное, даже удушающее стихотворение!
А почитаем писавшего в то же время Рильке — и увидим, что у него те же ощущения при-
сутствуют едва ли не в большей степени, чем у Блока.
620 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
умы, как Платон и Аристотель. А разве у нас в начале XX в. не ве-
рило подавляющее большинство населения, что незыблема Россий-
ская империя? Один из виднейших интеллектуалов того времени
М. О. Гершензон, человек взглядов достаточно левых, в статье, во-
шедшей в ставшие одиозными «Вехи», призывал своих радикальных
единомышленников одуматься и понять, что только самодержавие
штыками своими охраняет их, интеллигентов, от разрушительного
народного бунта. Не прошло и десяти лет, как штыки обернулись
против самодержавия, итог известен.
Вернемся «к нашим баранам», то бишь к грекам, как раз тогда по-
степенно начавших превращаться в стада баранов, предводительст-
вуемые львами. Коллега А. С . Балахванцев — еще в ту давнюю пору,
когда мы с ним были однокурсниками в МГУ, — привел нам старин-
ную грузинскую пословицу: «Лучше стадо баранов во главе со львом,
чем стадо львов во главе с бараном». Тогда он вряд ли мог догады-
ваться, что логика пути ученого со временем приведет его в стан ис-
следователей эллинизма.
Итак, у греков IV в. до н. э ., повторим и подчеркнем, постоян-
но присутствовало ощущение заката, упадка, влекущее ностальгию1.
Каких бы авторов этого времени мы ни начали читать — философов
или историков, поэтов или ораторов, сторонников демократии или
ее противников, — у всех у них это прозвучит, и, конечно, не случай-
но: случайными такие вещи не бывают.
Был ли Исократ ретроградом? Этого никто не скажет; напротив,
его обычно подают как «провозвестника грядущего», отца панэл-
линизма (хотя см. в связи с этим некоторые наши оговорки ближе
к концу первой главы данной части). Был ли Демосфен ретроградом?
Нет, как можно такое вымолвить о великом, Гротом воспетом2, борце
за свободу и демократию?
А на самом деле, конечно, оба они были — при всех своих раз-
ногласиях — ретроградами или, во всяком случае (употребим менее
негативный термин, означающий, в сущности, то же самое), консер-
ваторами. Нам не раз уже приходилось писать3: в Афинах консерва-
торами (то есть «охранителями», сторонниками существующего по-
1
Об этой ностальгии, проявлявшейся едва ли не во всех сферах бытия — о т внешней
политики до литературы и искусства, — мы ранее писали (АГ-3. С. 1 5), приводя соответст -
вующие ссылки, так что теперь повторять их не будем.
2
Понимание греческой античности в современной англосаксонской науке однозначно
зиждется на идеях банкира, политика-либерала и антиковеда-любителя Дж. Грота. К об-
щей оценке построений Грота см .: Momigliano A.D . Studies in Historiography. N .Y., 1966 .
P. 56 ff.
3
Последний раз — в статье: Суриков И.Е. Судьба оппозиционного интеллектуала:
афинянин Антифонт — оратор, софист, правовед, политик // ВДИ. 2 01 4 . No 2 . С. 1 3 –33 .
621 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
рядка) являлись как раз приверженцы демократии — постольку, по-
скольку именно демократию представлял собой этот существующий
порядок1. Демосфен был демократом искренним, Исократ — с корее
маскирующимся (прочтем «Ареопагитик»), но оба понимали: чтить
демократию — значит чтить то, что есть (или то, что было), а проте-
стовать против оного есть ересь.
И у Исократа, и у Демосфена (а также и у многих других, но
этих двух мы тут упомянули намеренно, в порядке контрастной
ассоциации) ностальгические нотки весьма нередки. Да и вообще,
как часто нам теперь придется говорить о ностальгии по ушедше-
му! В частности, чрезвычайно распространенным становится в рас-
сматриваемую эпоху представление о том, что эпоха эта куда хуже,
бледнее, скуднее и скучнее, чем предыдущая, чем то блистательное
время, которое мы определяем ныне как «Периклов век» (в самом
широком смысле).
Фиксируется, скажем, канон великих драматургов (примени-
тельно к трагедии — Эсхил, Софокл, Еврипид); создается аутен-
тичный, государством проверенный сборник их главных творений
(этот сборник позже египетские Птолемеи хитростью залучили из
Афин в Александрийскую библиотеку). Самим действием подобно-
го рода уже подспудно подразумевается мысль «Теперь так уже не
пишут»... Ликург проводит свою строительную программу как бы
в подражание программе Перикла. И стремление подражать, ими -
тировать — тоже симптом того, что все четко представляют: раньше
было лучше.
Эта тоска по «великому прошлому» тоже, кстати, навевает не-
вольные ассоциации с началом XX столетия. Ведь не случайно сама
эта эпоха устами своей интеллигенции назвала себя «серебряным ве-
ком». Почему серебряным? А потому, что золотой, значит, уже ми -
новал.
Если V в . до н . э. к ак бы обращен вперед, любуется будущим
величием, то следующее столетие — время, «смотрящее назад»,
зачарованное величием уже бывшим. Античная культура, следует
оговорить, ностальгична в принципе: в ней, начиная с Гесиода, всег-
да сильны были идеи регресса, общего ухудшения (а не улучшения)
в каждом наступающем эоне. Вот слова величайшего римского ли-
рика Горация (во многом грека по духу — его талант был вдохнов-
лен именно архаической эллинской поэзией), жившего лет на семь-
сот позже Гесиода:
1
Эта идея подробнее развита нами в: Суриков И.Е. Солнце Эллады... С . 1 1 9 слл . См.
также: Trevett P. Coinage and Democracy at Athens // MUAGW. P . 2 3 –34 .
622 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
Чего не портит пагубный бег времен?
Отцы, что были хуже, чем деды, — нас
Негодней вырастили; наше
Будет потомство еще порочней.
(Hor. Carm. I II . 6 . 45–48)
Пессимистический взгляд на историю был, таким образом, ско-
рее нормой, нежели исключением. Кстати говоря, циклизм, столь ха-
рактерный для античной философии истории, в сущности, является
порождением той же идеи регресса. Государство, некогда едва ли
не идеальное, деградирует, деградирует, скатывается до любых воз-
можных «низов», доходит, так сказать, до предела падения — а по-
том начинается новый цикл и все вновь идет, можно сказать, так же .
С максимальной ясностью мы видим это у Полибия; но Полибий —
наследник долгой традиции1.
Был, правда, период (не особенно длительный), когда в целом
чуждая эллинам идея прогресса — движения от худшего к лучшему,
от низших форм к высшим — получила у них определенное распро-
странение. И это был, конечно, тот самый «Периклов век». Точнее,
Пентеконтаэтия (480–431 гг. до н . э .), которую (во всяком случае,
применительно к Афинам) резоннее было бы называть веком Кимона
и Перикла. Мы, со своей стороны, еще любим характеризовать это
пятидесятилетие как эпоху «великого проекта».
Это было подлинно оптимистическое время! И причины для
оптимизма, безусловно, имелись более чем подобающие. Фанта-
стическая, уму непостижимая победа над колоссальной Персид-
ской державой создала в умах греков громадную уверенность
в завтрашнем дне. «Золотой век» как бы переместился из прошло-
го в настоящее и в будущее, сулившее, казалось, еще более бога-
тые перспективы.
Вот именно тогда-то (и, кажется, только тогда) встречаем мы
в Элладе (преимущественно опять-таки в Афинах) прогрессистские
концепции исторического развития. Они звучат у Эсхила, у Прота-
гора, позже — у Еврипида. У Софокла — с сильными оговорками
(нужно снова и снова перечитывать его
— знамени-
тый первый стасим «Антигоны»2).
1
О его месте в этой традиции см. с о вс е м недавнюю работу: Mehl A. Geschichte in Fort-
setzung: Wie, warum und wozu haben Autoren wie Polybios und Thukydides/Xenophon auf ein
Ziel hin geschriebene Geschichtswerke Fortgesetzt? // Polybios und seine Historien. Stuttgart,
2013. S. 25 –48.
2
См. к этому: Суриков И.Е. Эволюция религиозного сознания афинян во второй по-
ловине V в. до н. э. М., 2002. С. 150 –151.
623 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
И, повторим, продолжалось это недолго. Греческий ум как бы
сам убоялся той перспективы, которая перед ним развернулась. Как
мы только что заметили, уже Софокл — с амый осторожный и самый
мудрый из афинских драматургов V в. до н . э . — всерьез колебался:
прогресс-то он, конечно, налицо, но следует ли ему обязательно ра-
доваться? Чего он несет больше — счастья или проблем? Не к гибели
ли ведет этот постоянный «путь вверх»?
А ужасы Пелопоннесской войны — неизбежного детища предше-
ствовавшего развития событий — еще более подорвали в мировоззре-
нии эллинов эту только-только наметившуюся идею прогресса. Хорош
прогресс, но только вот кончается всеобщей резней... И в IV в. до н. э.
«лучшие времена» опять начали искать в прошлом. В области полити-
ческой мысли это выразилось, в частности, в лозунгах возвращения
к «отеческому государственному устройству» (
)1.
О последнем вовсю рассуждали уже в конце V в . до н . э . Никто тол-
ком не представлял себе, в чем оно заключается, и каждый мыслил его
по-своему. Для кого-то отеческое государственное устройство ассо -
циировалось (если взять Афины) с клисфеновскими порядками, для
кого-то — с солоновскими, для кого-то — с досолоновскими... Все
были солидарны только в одном: этот строй был лучше «теперешне-
го» (по отношению к участникам дискурса) — лучше уже потому, что
он являлся старинным, завещанным предками.
Как известно, греческими мыслителями, политическими теорети-
ками, чутко откликавшимися на запросы современности, был пред-
ложен в IV в . до н . э . целый ряд проектов общественного переустрой-
ства, выхода из кризиса2. Кстати, характерно, что ранее чего-либо
подобного мы не обнаруживаем; наблюдателю со стороны становит-
ся совершенно ясно, что перед нами опять-таки симптом тяжелого
времени. Эпохи, когда люди удовлетворены условиями собственного
существования, не отличаются изобилием попыток его улучшения.
Основой большинства таких проектов было укрепление полисно-
го единства и солидарности — именно тех качеств, которые в первую
очередь рушились в ходе кризиса. Теоретические построения, мож-
но сказать, были намертво привязаны к идее полиса как наилучшего
типа государственности (а также к напрямую вытекавшей из нее идеи
эллинского превосходства. Так, автором двух концепций «идеально-
го государства» — в трактатах «Государство» и «Законы») стал Пла-
тон. Эти концепции, отличаясь друг от друга, при этом в равной мере
1
Об этом концепте см .: Fuks A. The Ancestral Constitution: Four Studies in Athenian
Party Politics at the End of the Fifth Century B . C. Westport, 1971; Finley M.I . The Ancestral
Constitution. Cambridge, 1971.
2
Подробнее, со ссылками, см .: АГ-3 . С. 4 5 слл . Здесь же мы лишь кратко резюмируем.
624 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
предусматривали создание условий, при которых будут невозможны
внутренние распри, путем полного отказа от демократии1 с передачей
власти «избранным», духовной элите, и строжайшей регламентации
всей жизни граждан, как общественной, так и частной, правителями
(в «Государстве») или законами (в одноименном трактате), которые
для этого следовало провозгласить божественными и неизменными.
Именно такого рода построения побудили Карла Поппера охаракте-
ризовать Платона как отца тоталитаризма2. Впрочем, думается, дело
здесь не столько в Платоне лично. Просто греческий полис как та-
ковой был в чем-то тоталитарной организацией3 — в том плане, что
в нем в норме коллективистские (тотальные) начала преобладали над
индивидуалистическими. Поэтому совершенно не удивительно, что
в его рамках и рождались такого рода проекты.
Ученик Платона — Аристотель — тоже не избежал выхода на
проблему «идеального государства» (в трактате «Политика»). Его
«рецепты» выглядят не столь жестко-тоталитарными, как платонов-
ские4, но, впрочем, может быть, это и иллюзия: роль государственно-
го принуждения в них тоже очень велика. Аристотель делал упор на
всемерную поддержку государством своей главной опоры — «сред-
него» общественного слоя, зажиточных земледельцев. Также под-
черкивал он необходимость автаркии для полисного бытия.
Выдвигались и более радикальные проекты (Гипподам Милет-
ский, Фрасимах Халкедонский); некоторые из них предполагали
даже полное обобществление имущества, ликвидацию частной соб-
ственности, проведение в жизнь коммунистических начал. Пародия
на подобного рода теории, несомненно, содержится в комедии Арис-
тофана «Женщины в народном собрании», поставленной в 392 г . до
н. э . (хотя совершенно не обязательно считать — ка к порой делает-
ся — и даже маловероятно, что это отклик конкретно на платонов-
ское «Государство», хотя подобную сомнительную идею иные даже
пытаются использовать для датирования начала работы Платона над
этим трактатом, который, как известно, создавался на протяжении
многих лет. С другой стороны, на уровне обсуждения мер более част-
1
Ср.: Панченко Д.В. Платон и Атлантида. Л., 1990 . С. 12 5 слл.; Rowe C.J . Killing Socra-
tes: Plato’s Later Thoughts on Democracy // JHS. 2 0 0 1. Vol. 1 21 . P . 6 3 –76.
2
Этой характеристике целиком посвящен первый том одной из самых прославлен-
ных книг XX в .: Поппер К.Р. Открытое общество и его враги. Т. 1: Чары Платона. М ., 1992 .
Критику подобных взглядов (правда, с иных по сравнению с нашими позиций) см .: Чер-
нышов Ю.Г . Платон — «теоретик тоталитаризма»? // Античный мир: Проблемы истории
и культуры. СПб., 1998 . С. 26 1 –269 .
3
Суриков И.Е. Солнце Эллады: История афинской демократии. СПб., 2008 . С. 3 2 9 слл.
4
Хотя см .: Heuß A. Aristoteles als Theoretiker des Totalitarismus // Antike und Abend-
land. 1971. Bd. 17. Ht. 1. S. 1 –44.
625 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
ного характера Ксенофонт в небольшом сочинении «О доходах» пы-
тается нечто говорить об экономической политике, наиболее выгод-
ной для полиса (прежде всего для Афин) в новую, кризисную эпоху,
давать в данной связи какие-то советы1.
Заметим здесь: Ксенофонт особенно часто фигурирует в иссле-
дованиях как тот автор, который из древних греков будто бы стоит
наиболее близко к современному понятию «экономиста»2. Но это
аберрация, возникшая только потому, что в богатом наследии чрез-
вычайно плодовитого эллинского писателя мы находим и трактаты,
казалось бы, вполне экономические по тематике («Домострой» —
; «О доходах»3). В действительности же Ксенофонт был,
в сущности, эссеистом и писал по всем многочисленным темам, кото-
рые его интересовали, по-дилетантски поверхностно.
В частности, он не имел ни малейшего понятия о процессах ин -
фляции и дефляции (а может ли вообще называться экономистом че-
ловек, игнорирующий столь важные феномены?). Характерный при-
мер: в представлениях Ксенофонта, скажем, цена серебра (а в Греции
его времени серебро было практически синонимом денег) не зависит
от количества этого металла, которое доступно и находится в обра-
щении; соответственно, он призывал к всемерному наращиванию его
добычи, к резкой активизации эксплуатации Лаврийских рудников4.
«Великий экономист» совершенно не отдавал себе отчета в том, что
подобная экономическая политика неизбежно вызовет инфляцион-
ные эффекты. Будущие события, после походов Александра, проде-
монстрировали это.
Впрочем, Ксенофонт разделял указанное заблуждение со своим
не менее известным современником, Исократом5. Идеи, традици-
онно ассоциируемые с последним (называть ли совокупность этих
1
Schütrumpf E. Politische Reformmodelle im vierten Jahrhundert. Grundsätzliche An-
nahmen politischer Theorie und Versuche konkreter Lösungen // AD. S . 2 9 3 ff.
2
См. х от я бы: Талашова Н.С. Экономическая теория Ксенофонта // АПК. С. 28 –34;
Amemiya T. Economy and Economics of Ancient Greece. L.; N.Y., 2007. P. 117 ff.
3
Именно небольшой трактат Ксенофонта «О доходах» преподносится в литературе
как особенно интригующий, его (крайне спорными)«экономическими» данными и идея-
ми пользуются в самой разной связи (см. хотя бы: Schütrumpf E. Op. cit. S. 293 ff.; Gauth-
ier P. Xenophon’s Programme in the Poroi // Xenophon. Oxf., 2010. P . 1 1 3 –136; Mansou-
ri S. Athènes vue par ses métèques (Ve — IVe siècle av . J .-C.). P ., 2011 . P. 3 9). Это, безусловно,
ценный источник. Но между понятиями «ценный источник» и «важный памятник эконо-
мической мысли» — в с е -таки, как говорится, дистанция огромного размера.
4
На что справедливо обращается внимание в работе: Patronis V. Economic Ideas of
Ancient Greek Philosophers: Assessing their Impact on the Formation of the World Economic
Thought // HD. P. 13 .
5
Рассмотрение идей Ксенофонта и Исократа как некоего единого комплекса, в об-
щем, принято в историографии (см. к а к характерный пример: Фролов Э.Д. Огни Диоску-
ров: Античные теории переустройства общества и государства. Л., 1984 . С . 1 35 слл.).
626 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
идей концепцией панэллинизма или как-либо иначе1), предполага-
ли, во всяком случае, что, когда будет завоевана Азия, оттуда хлы-
нут потоком золото и серебро и это, дескать, спасет нищую Грецию.
Драгоценные металлы (в виде начеканенной из ахеменидских запа-
сов и разными способами пущенной в оборот монеты) после похода
Александра в Элладу действительно хлынули, однако это привело,
в конечном счете, не к улучшению, а только к ухудшению экономи-
ческой ситуации. Резко увеличившаяся денежная масса без подоба-
ющего подкрепления каким-то материальным обеспечением (а ника-
кого нового материального обеспечения старая бедная Греция дать
не способна была) ничего, кроме инфляции, породить не могла. Это,
бесспорно, разочаровало бы и Ксенофонта, и Исократа как явное
свидетельство конечной порочности предлагавшихся ими рецептов;
но обоих уже не было в живых, когда результаты, отнюдь не предви-
денные ими, сказались в своей полной силе.
Так или иначе, одни из выдвигавшихся в IV в. до н . э. проектов
выглядели более реалистическими, другие — более фантастически-
ми. Но именно выглядели. В действительности же все они, как ра-
дикальные, так и относительно умеренные, являлись утопическими
и невыполнимыми. Дело в том, что они были как бы намертво привя-
заны к полису. Главным их пороком было стремление к искусствен-
ной консервации, несмотря ни на что, полисных принципов (прежде
всего автономии и автаркии), которые уже не соответствовали изме-
нившимся историческим условиям2. Они во всех своих особенностях
исходили из идеи полиса как чего-то само собой разумеющегося;
а феномен полиса уже умирал, — во всяком случае, в своей классиче-
ской форме. И, соответственно, на подобных «антикризисных» про-
граммах тоже лежала некая тень смерти.
Не приходится сомневаться в том, что Стагирит, преподавая
своему царственному ученику политическую теорию, всячески под-
черкивал эту первичность полиса (равно как и идею превосходства
греков над варварами3). Однако как раз эти взгляды своего наставни-
1
Однозначную характеристику Исократа как идеолога панэллинизма, помимо только
что упомянутой работы Э . Д . Ф ролова, см . та кже хотя бы в: Исаева В.И. Античная Греция
в зеркале риторики: Исократ. М., 1994. С . 154 слл. В западной историографии последнего вре-
мени есть склонность «отчуждать» Исократа от панэллинизма, а то и просто отрицать реаль-
ность самой идеи панэллинизма . Указывают на то, что термин «панэллинизм» как таковой не
встречается у Исократа (да и у какого бы то ни было античного автора). Это, конечно, так
(любой желающий теперь может проверить это по электронному TLG). Безусловно, термин
«панэллинизм» — н ека я конструкция, созданная историографией Нового времени. Но она все
же отражает реалии тогдашнего дискурса, пусть и выражавшиеся иными лексемами .
2
Ср.: Ehrenberg V. Der Staat der Griechen. Teil 1: Der hellenische Staat. Lpz., 1957. S . 78 ff.
3
Об этой идее см.: Маринович Л.П. Возникновение и эволюция доктрины превосход-
ства греков над варварами // АЦВ. М ., 2006 . С. 5–29.
627 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
ка Александр — это хорошо известно — не воспринял. Может быть,
в числе прочего и потому, что для Македонии сам феномен полиса
был не столь уж и органичен. По сути, полисы в этой стране начали
складываться лишь в IV в . до н . э .1
, то есть ко времени Александра
они были там еще достаточно новым явлением.
В связи с политическими проектами IV в . до н . э ., пожалуй, нуж-
но акцентировать еще одну их интересную особенность. Исходя,
как говорилось выше, из полисных реалий, многие из них тем не ме-
нее характеризовались значительно более позитивным отношением
к монархическим формам правления, нежели было мыслимо, ска -
жем, для теорий последующего столетия. Эта черта тоже уже упо-
миналась выше по ходу изложения, причем неоднократно и в различ-
ных контекстах. Кто-то из мыслителей начал испытывать симпатии
к монархии рано и в более выраженных формах (самый яркий при-
мер — Ксенофонт); кто-то, как говорится, созревал для них дольше
и однозначного отношения к ним так до конца и не выработал, как те
же Платон и Аристотель. Но и для последних, следует согласиться,
царская власть стала в конечном счете мыслиться вполне достойной
формой государственного устройства2.
Весьма симптоматичны в данном отношении, в частности, неко-
торые пассажи из «Политики» Аристотеля, которые, пожалуй, за -
служивают того, чтобы процитировать их in extenso (а наиболее важ-
ные места в них мы выделим курсивом):
Arist. Pol. III. 1284a4 sqq.: «Если кто-либо один или несколько че-
ловек, больше одного, но все-таки не настолько больше, чтобы они
могли заполнить собой государство, отличались бы таким избыт-
ком добродетели, что добродетель всех остальных и их полити-
ческие способности не могли бы идти в сравнение с добродетелью
и политическими способностями указанного одного или нескольких
человек, то таких людей не следует и считать составной частью
государства: ведь с ними поступят вопреки справедливости, если
предоставят им те же права, что и остальным, раз они в такой степени
неравны с этими последними своей добродетелью и политическими
способностями. Такой человек был бы все равно что божество сре-
ди людей. (2) Отсюда ясно, что и в законодательстве следует иметь
в виду равных и по их происхождению, и по способностям, а для та-
кого рода людей и законов не нужно, потому что они сами — закон.
Да и в смешном положении оказался бы тот, кто стал бы пытаться
сочинять для них законы: они сказали бы, пожалуй, то, что, по сло -
1
Кузьмин Ю.Н. Аристократия Берои в эпоху эллинизма . М ., 2013 . С. 37 слл .
2
В связи с Аристотелем см.: Mulgan R.G. Aristotle and Absolute Rule // Antichthon.
1974. Vol. 8. P. 21 –28.
628 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
вам Антисфена1, львы сказали зайцам, когда те произносили речи
в собрании животных и требовали для всех равноправия. На этом ос -
новании государства с демократическим устройством устанавлива-
ют у себя остракизм: по-видимому, стремясь к всеобщему равенству,
они подвергали остракизму и изгоняли на определенный срок тех,
кто, как казалось, выдавался своим могуществом, опираясь либо на
богатство, либо на обилие друзей, либо на какую-нибудь иную силу,
имеющую значение в государстве. Согласно мифологическому пре-
данию, по той же самой причине аргонавты покинули Геракла: ко-
рабль Арго не пожелал везти его вместе с прочими пловцами, так как
он намного превосходил их... Остракизм имеет в известной степени
то же значение — и менно посредством изгнания выдающихся людей
подрезывать в корне их могущество... Разве может допустить худож-
ник, чтобы на его картине живое существо было написано с ногой,
нарушающей соразмерность, хотя бы эта нога была очень красива?
Или разве выделит чем-либо кораблестроитель корму или какую-ни -
будь иную часть корабля? Разве позволит руководитель хора участ-
вовать в хоре кому-нибудь, кто поет громче и красивее всего хора?..
Недаром же там, где дело идет о неоспоримом превосходстве, мысль
об остракизме находит некое справедливое оправдание... При наи-
лучшем же виде государственного устройства большое затруднение
возникает вот в чем: как нужно поступать в том случае, если кто-ни -
будь будет превосходить других не избытком каких-либо иных благ,
вроде могущества, богатства, или обилием друзей, но будет отли-
чаться избытком добродетели? Ведь не сказать же, что такого че-
ловека нужно устранить или удалить в изгнание; с другой стороны,
нельзя себе представить, чтобы над таким человеком властвовали,
потому что в таком случае получилось бы приблизительно то же
самое, как если бы, распределяя государственные должности, по-
требовали власти и над Зевсом. Остается одно, что, по-видимому,
и естественно: всем охотно повиноваться такому человеку, так
что такого рода люди оказались бы в государстве пожизненными
царями».
Arist. Pol. III. 1288a15 sqq. «Когда случится так, что либо весь род,
либо один из всех будет отличаться и превосходить своей добро-
детелью добродетель всех прочих, вместе взятых, тогда по праву
этот род должен быть царским родом, а один его представитель —
полновластным владыкой и монархом: как уже ранее было сказано,
это будет согласно с тем правовым началом, на которое опираются
те, кто обосновывает аристократический, олигархический и даже
1
Antisth. fr. 6 6 Mullach.
629 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
демократический вид государственного устройства; ведь они всюду
признают право за превосходством, но не за любым превосходством,
а за таким, какое мы обрисовали выше. Такого выдающегося мужа
действительно непростительно было бы убивать, или изгонять,
или подвергать остракизму, равно как и требовать от него хотя
бы частичного подчинения, ведь части несвойственно быть выше
целого, а таким целым и является в нашем случае человек, имеющий
такого рода превосходство. Следовательно, остается одно: пови-
новаться такому человеку и признавать его полновластным влады-
кой без каких-либо ограничений».
Имеет ли здесь в виду Аристотель под безусловно выдающимся,
«божественным» мужем, которому необходимо повиноваться, кон-
кретно Александра (так нередко считают) или же он говорит в более
отвлеченном духе — этот вопрос вряд ли вообще подлежит одноз-
начному решению. Важнее иное — с ам характер рассуждения. Фи-
лософ как бы сам находится в недоумении, ощущает определенное
противоречие в постановке вопроса. С одной стороны, от самой идеи
полиса он ни в коей мере отказываться не намерен: ведь эта идея —
краеугольный камень всех его построений в политической теории.
С другой стороны, он уже готов примирить с идеей полиса идею пол-
ной и неограниченной монархии.
По мысли Стагирита, если кто-либо из граждан выделяется среди
остальных своими достоинствами, возможно лишь два способа пове-
дения по отношению к нему: либо избавиться от такого лица (напри-
мер, посредством остракизма), либо добровольно подчиниться ему,
поставить его выше всех законов и, таким образом, предоставить ему
единоличную, абсолютную власть. Или остракизм, или монархия —
фактически такая альтернатива выдвигается Аристотелем1.
Но как согласовать полис — структуру республиканскую по
определению — и монархию? Получается так, что монарх, «иде-
альный герой», просто стоит за рамками полиса. Напомним: «таких
людей не следует и считать составной частью государства», «такой
человек был бы все равно что божество среди людей». Монарх —
величина отдельная, причем величина сопоставимая с полисом как
таковым. Можно быть одновременно гражданином полиса и под-
данным монарха. Социально-психологический процесс «от гра-
жданина к подданному» тут прямо-таки у нас перед глазами, мы
присутствуем при зарождении категории «граждан-подданных»
и, таким образом, стоим у истоков эллинистической политической
теории (и практики).
1
Суриков И.Е. Остракизм в Афинах. М ., 2006 . С. 2 9 –30, 423 –424 .
630 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
* * *
Традиционно считается (и, видимо, в целом справедливо), что
наиболее реалистично мыслил о политических перспективах Эллады
Исократ. Правда, имеет смысл напомнить определенные оговорки,
сделанные выше, в главе I, в связи с распространенным представле-
нием об этом авторе как «отце панэллинизма». С одной стороны,
слово «панэллинизм» у Исократа не встречается, и это вообще не
античный термин. С другой стороны, панэллинские тенденции суще-
ствовали в Элладе, наряду с партикуляристскими, уже с архаической
эпохи. Исократ лишь применил представление об эллинском единст-
ве к политической сфере. Да и тут не следует считать, что он призы-
вал отказаться от идеи полиса — такого не было.
Тем не менее все-таки Исократ в своих памфлетах, издававших-
ся в форме речей (во всяком случае, в некоторых из них), действи-
тельно высказывал мысли о необходимости преодоления раздроб-
ленности и призывал к объединению греков. Принципиально но-
выми были, пожалуй, два момента. Во-первых, Исократ не просто
предлагал объединяться, но ясно и четко формулировал цель, ради
которой это нужно делать. Последнее чрезвычайно важно, ибо
объединяться просто ради объединения, понимаемого как само-
цель, полисы, конечно не стали бы, поскольку суверенитетом своим
очень дорожили.
Цель же, выдвигаемая Исократом, действительно должна была
представляться высокой и священной. Создание панэллинского
единства мыслилось в этой программе как предпосылка для совмест-
ного похода против Персии и ее сокрушения1. Это грандиозное ме-
роприятие — Исократ не сомневался — з авершится успехом, при-
ведет, как минимум, к завоеванию Малой Азии, что уже обозначало
бы присоединение к греческому миру новых территорий, обширных
и богатых. С точки зрения своей осуществимости нападение на Ахе-
менидскую державу и вправду не представлялось чем-то утопичным
после действий греческих наемников Кира Младшего в самом ее сер-
дце, о которых во всех подробностях поведал компатриотам совре-
менник Исократа — Ксенофонт, — а также после кампаний Агеси-
лая Великого против тех же персов.
С последними, как выяснилось, можно победоносно бороться на
их собственной территории, вести против них наступательную войну,
а не только оборонительную. Правда, столь же ясно было и другое:
никакому отдельно взятому полису это не под силу. Таким образом,
1
См. к этому: Allen K.H. Philobarbarism: A Study in Greek Interchanges with the Non-
Greeks in the Fourth Century BCE. Diss. Princeton, 2002 . P . 170 ff.
631 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
именно для того, чтобы одержать верх над восточными «варварами»,
и нужно было объединяться, действовать совместными усилиями.
И ведь действительно, чрезвычайно логичная и притом простая кон-
струкция, которая уже поэтому должна была представляться убеди-
тельной. Идея «священной мести» персам придавала высокий смысл
акции, которая иначе выглядела бы просто как банальный агрессив-
ный и даже грабительский поход.
А чисто прагматических выгод от атаки на Персию Исократ,
естественно, тоже не скрывал. Войну, охватившую Грецию, заяв-
лял ритор, следует перенести в Азию, а богатства Азии — в Евро-
пу (Isocr. IV. 187); это решит проблему бедности, вызовет отток
незанятого населения на новые земли, избавит Элладу от терзаю-
щих ее гражданских смут1. Разумеется, в рамках своих построений
Исократу приходилось сильно акцентировать представление о ве-
ковом, тотальном противостоянии Запада и Востока (хотя сам он,
конечно, не был человеком, впервые предложившим данную идею,
она зародилась гораздо раньше и четко прослеживается уже у Ге-
родота2), мира эллинской культуры и свободы и мира восточного
варварства и рабства. Этого ритора и публициста даже иногда на-
зывают «отцом геополитики». Безусловно, если выразиться в том
духе, что Исократ был идейным вдохновителем деяний Филиппа II
и Александра, подобное суждение прозвучит слишком уж прямо-
линейным преувеличением. Тем не менее полностью отрицать ка-
кую-либо связь между теоретической программой Исократа и пра-
ктическими шагами названных македонских царей тоже, видимо,
нет никакого резона.
Итак, цель для объединительного движения поставлена (как мы
уже говорили выше, объединяться просто ради объединения никто
в греческом мире не стал бы). Но кто же возглавит это объедине-
ние эллинов? И тут мы хотели бы констатировать то, что представ-
ляется нам вторым важным новым нюансом, звучащим у Исократа.
Панэллинское объединение мыслилось ему в форме гегемониальной
симмахии, а не в форме равноправного союза полисов федератив-
ного типа (а между тем федерации в Греции во времена Исократа
и Аристотеля уже вполне существовали3), под эгидой какого-нибудь
1
Подробный анализ этого круга идей у Исократа см .: Исаева В.И . Античная Греция...
С. 1 57–162 .
2
Подробнее см .: Суриков И.Е. Очерки об историописании в классической Греции. М .,
2011. С . 2 60 слл. В целом о чертах сходства между Геродотом и Исократом см .: Maass E. Un-
tersuchungen zur Geschichte der griechischen Prosa // Hermes. 1 8 87. Bd. 2 2 . S . 5 6 6–572.
3
Сизов С.К . Аристотель и греческие федерации (к истолкованию Aristot. Polit. 2 .
1261 a 29) // Мнемон: Исследования и публикации по истории античного мира. Вып. 12: Из
истории античности и нового времени: Сборник статей к 80-летию со дня рождения проф.
632 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
сильного лидера. Соответственно, для объединения необходим был
объединитель, гегемон, в роли какового, скорее всего, должен был
выступить не полис, а конкретная личность1.
Таким образом вопрос ранее не ставился. Ранее претендовали
на гегемонию в Элладе, боролись за нее именно полисы — Афины,
Спарта, Фивы... И в конце концов, истощив себя и друг друга, ока -
зались уже не способными добиться этой цели. Вот тут Исократ
и предлагает иной угол зрения. И это, между прочим, тоже прояв-
ление описанных нами выше тенденций предэллинизма, социально-
психологической трансформации «от гражданина к подданному»,
влекшей усиление позиций монархической идеологии.
Да, Исократ в свете своих планов присматривается прежде всего
к монархам — тиранам и царям. Ему интересны такие личности, как
кипрские владыки — Евагор и его сын Никокл, — ка к Ясон Ферский,
Дионисий Сиракузский... Но афинского ритора, прожившего по-
чти столетнюю жизнь, ожидало разочарование за разочарованием.
«Кипрский проект» окончился ничем, остров вернулся под полный
персидский контроль2. Ясону судьба даровала лишь недолгое прав-
ление. Дионисий был далеко и не выказывал особого интереса к геге-
монии в Балканской Греции...
Всем, конечно, прекрасно известно, что в конечном счете Исок-
рат возложил свои упования на Филиппа II — при этом предосте-
регая того, чтобы он не пытался управлять эллинами деспотически,
настаивая на том, что царь Македонии должен стать не царем Гре-
ции, а тем самым долгожданным гегемоном, не господином, а спа-
сителем.
Исократовская программа, порождение практического идеолога,
конечно, была явлением не одного порядка с «великими проектами»
общего характера, которые были выдвинуты философами-теорети-
ками. А, кстати, само уже рождение таких проектов в немалом ко -
личестве именно в IV в . до н . э. является существенным доказатель-
ством кризиса классических полисных структур. Дело в том, что не
Э. Д. Ф ролова. СПб., 2013 . С. 2 2 6 –236; Funke P. Staatenbünde und Bundesstaaten. Polis-über-
greifende Herrschaftsorganisationen in Griechenland und Rom // Unity and Units in Antiquity.
Athens, 1994 . P . 1 2 5 –136 . Впрочем, явление это было тогда еще относительно новым . Так,
относительно Аркадского союза было продемонстрировано, что в V в . до н. э . он еще не
существовал: Nielsen T.H. Was there an Arkadian Confederacy in the Fifth Century B . C .? //
MSAGP. Stuttgart, 1996 . P. 39 –61.
1
Ср. к этому: Фролов Э.Д . Явление федерализма в политической жизни античной
Греции // Мнемон: Исследования и публикации по истории античного мира. Вып. 7 . СПб.,
2008. С. 13 –22.
2
Суриков И.Е . Афины и греческий мир в эпоху Платона: политическая история и тен -
денции в идейной жизни // Платоновский сборник. Т . 2 . М .; СПб., 2013 . С. 1 6 0 .
633 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
от хорошей жизни пишутся утопии1. Для политической мысли V в . до
н. э ., когда кризисные явления еще не ощущались, было характерно
совсем иное — панегирики прогрессу и демократии.
Вернемся к Филиппу. Он, как опять же известно, внял призывам
Исократа, — а, может быть, действовал и независимо от них — и ут-
вердил свой контроль над Элладой. Притом он занял именно пози-
цию гегемона — главы панэллинской симмахии — и акцентировал
свое невмешательство во внутренние дела полисов. Старая эпоха
(полисная классика) кончилась, а новая (эллинизм) еще не наступи-
ла. Полисный мир остался полисным миром, хоть и под рукою од-
ного человека. В этом плане Филипп II с полным основанием может
быть назван фигурой переходного характера. «Отцом» же эллиниз-
ма стал его великий сын, хотя, — надеемся, наша позиция уже стала
вполне ясной тем, кто дочитал книгу до этого места, — сам эллинизм
долго вызревал во чреве греческой (именно греческой!) цивилизации.
Таким образом, если Александр Македонский — «отец» эллинизма,
то «мать» его — Эллада.
Во всех предыдущих главах мы обязательно предваряли собст-
венно биографические сведения о том или ином политическом дея-
теле более или менее детальной характеристикой состояния источ-
никовой базы, дающей информацию о его жизни и деятельности.
Совершенно отступать от этой традиции нам и в данном случае не
хотелось бы; с другой стороны, писать здесь очерк «Источники об
Александре» было бы чистым безумием. Тем более что в очерках по-
добного рода и без того дефицита отнюдь не ощущается2. Поэтому
оптимальное решение, очевидно, должно заключаться в том, чтобы
ограничиться некоторыми краткими замечаниями.
Некоторые из таких замечаний, кстати, просто-таки напрашива-
ются. Например, поневоле лезут в голову мысли о
. Как
будто древнегреческие небожители, воистину возненавидев Алек-
сандра, возжаждавшего с ними уравняться, сделали все для того,
чтобы мы знали о нем как можно меньше. Это, конечно, шутка; но от-
нюдь не шутка, а факт (крайне прискорбный факт) — то, что весьма
1
О жанре утопии в Греции в данном контексте см.: Гуторов В.А. Античная социаль-
ная утопия: Вопросы истории и теории. Л ., 1989; Фрейденберг О.М . Утопия // Вопросы
философии. 1 99 0 . No 5 . С. 1 4 8 –166; Bichler R. Zur historischen Beurteilung der griechischen
Staatutopie // Grazer Beiträge. 1 9 8 4. Bd. 1 1 . S. 179–206; Dawson D. Cities of the Gods: Com-
munist Utopias in Greek Thought. Oxf., 1992; Laks A. L’utopia legislative di Platone // Polis e
cosmo in Platone. M ilano, 1997. P . 6 5 –83; Cartledge P. Utopia and the Critique of Politics //
GT. P. 163–179.
2
В отечественной историографии вполне достойным примером очерка такого рода
является: Маринович Л.П. Время Александра Македонского // Источниковедение Древ-
ней Греции (эпоха эллинизма). М., 1982 . С. 2 2 –65 .
634 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
обильная литература, созданная об Александре людьми, которые его
еще застали, погибла безвозвратно. Среди людей этих были персоны
самого различного калибра (от Птолемея I и Неарха до Онесикри-
та и Аристобула), но совершенно ясно, что труды всех их, сохранись
они, были бы буквально на вес золота. Увы...
В результате все, кто изучает res gestae Александра, вынуждены
изучать их с опорой (если говорить о нарративных источниках) на
пресловутую «пентаду», включающую Диодора, Трога — Юстина,
Курция Руфа, Плутарха и Арриана. Кто из нас когда-то всем этим не
зачитывался! Но ведь перечисленные литераторы все без исключения
жили и писали несколько веков спустя.
Плутарх сопоставил Александра с Цезарем, и с тех пор, в общем-
то, нормой стала апелляция к этой паре, к двум величайшим людям
античности. Но насколько разнится применительно к этим двоим
источниковая ситуация! О жизни Цезаря писал и сам он, и его сов-
ременники; в результате для каких-то хронологических отрезков мы
можем отслеживать его судьбу буквально по дням. Реальную судь-
бу реального человека. А Александр? Этот сразу предстает для нас
какой-то предельно мифологизированной фигурой. Оно и верно,
что он сам себя еще при жизни усиленно мифологизировал, словами
и делами, завоеваниями и распоряжениями1. Но все же, дойди до нас,
скажем, труд Неарха — и перед нами, смутно опасаемся, предстал бы
какой-нибудь совсем другой Александр.
Нам трудно уйти от этой тяжелой, болезненной темы. Перикла
яркими, живыми красками изобразил лично видевший его Фуки-
дид. Из героев этой части чего-то подобного удостоились Агесилай
и (в меньшей мере) Эпаминонд: о них писал Ксенофонт, их совре-
менник. О Демосфене уж не говорим: он своими речами exegit monu-
mentum себе самому. И вот — Александр, который, возможно, стоил
всех перечисленных, вместе взятых. А мы вынуждены изучать его
дея ния только на основании свидетельств достаточно поздних авто-
ров. И всей правды о нем, наверное, никогда не узнаем.
Как нам уже не раз доводилось замечать в другой связи, для
эпохи эллинизма вообще характерен какой-то историографиче-
ский «провал». Имеем труд Полибия (да и то далеко не в идеальной
сохранности), а от остального — только какие-то ничтожные фраг-
менты. А ведь тогда работали еще (во всяком случае, на протяжении
первой половины эллинистической эпохи) очень крупные историки,
не компиляторы, а исследователи, хранившие заветы, что остави-
1
Ср.: Badian E. A lexander the Great between Two Thrones and Heaven: Variations on an
Old Theme // Subject and Ruler: The Cult of the Ruling Power in Classical Antiquity. Ann Arbor,
1996. P. 11–26.
635 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
ли им Геродот с Фукидидом. Иероним Кардийский, бесспорно, был
таковым; мы бы не стали недооценивать и Дурида Самосского. Как
интересно было бы обладать их трудами (и трудами их менее из-
вестных коллег). Как будто бы «огнь истребляющий» прошелся по
их наследию... Процесс, о котором мы сейчас говорим, был, разу-
меется, многофакторным, и хочется со временем посвятить ему
отдельное исследование. А пока не можем отделаться от впечатле-
ния, что есть тут нечто мистическое, какая-то damnatio memoriae
со стороны самих богов, возмущенных вторжением «чужака» в их
среду...
* * *
Александр III Македонский (356–323 гг. до н. э .) был по отцу
Аргеадом, тем самым Теменидом, тем самым Гераклидом. Таким
образом, по мужской линии он возводил свой род к величайшему
из героев Эллады и мог в этом плане «тягаться» даже со спартан-
скими царями — знатнейшими аристократами греческого мира. По
матери же, эпирской уроженке Олимпиаде, он считался потомком
Ахилла — еще одного славного представителя мира мифологических
и эпических героев. Кажется, происхождение от Ахилла льстило
Александру (влюбленному в эпос Гомера, в котором Ахилл на пер-
вом плане, а Геракл где-то «на обочине») даже больше, чем проис-
хождение от Геракла. От последнего он в какой-то момент ничтоже
сумняшеся отрекся, продекларировав, что подлинный его отец — не
Филипп II, а Аммон. Ахилла же уважал всегда; хрестоматиен эпизод
с посещением Александром Трои в самом начале его похода на Пер-
сию, с насмешливым требованием, обращенным к жрецу, — в ынести
и показать лиру Ахилла, а не Париса...
В 343 г . до н. э . Филипп, подыскивая учителя для сына, остано-
вился на кандидатуре Аристотеля, который и был приглашен в Пел-
лу, дабы взять на себя общее руководство процессом преподавания
наук престолонаследнику. В этом акте часто видят нечто символиче-
ское. Величайший из философов, «учитель тех, кто знает», как назы-
вал его Данте, в качестве наставника величайшего из полководцев...
Впрочем, оценивая ситуацию, нужно помнить, что Стагирит был в то
время еще человеком достаточно молодым, сорокалетним, и никак не
мог успеть прославиться по всей Элладе как знаменитый мыслитель.
Да, в кругу афинской Академии его потенциал, конечно, прекрас-
но понимали, но вряд ли за ее пределами. Да и говорить приходится
на тот момент, подчеркнем, именно только о потенциале, которому
еще предстояло быть реализованным. Аристотель, конечно, на тот
момент уже был автором какого-то количества трудов (кстати, как
636 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
раз они-то до нас и не дошли1), но основные его достижения были
впереди. А описываемое здесь время вообще было для философа не
лучшим. Он после смерти Платона вынужден был покинуть Акаде-
мию и проживал (фактически прозябал) в захолустном Атарнее, при
дворе тирана-евнуха Гермия, чью племянницу он даже взял в жены.
Так что же, македонский царь оказался провидцем, уже предо-
щущавшим будущее величие еще мало кому известного стагирско-
го уроженца? Не похоже, чтобы он был компетентен в философии.
Нам думается, что для выбора, сделанного Филиппом II, просто не
могло не иметь значение следующее обстоятельство. Как уже указы-
валось выше, Никомах Старший, отец Аристотеля, был «врачом и дру-
гом» (Diog. Laert. V. 1) Аминты III, отца Филиппа. Соответственно, он
должен был в этот период проживать (и полагаем, с семьей) в Пелле,
а не в родных Стагирах. Если продолжить этот ход мысли, то следу-
ет припомнить, что Аристотель и Филипп II — примерно ровесники.
Учитывая близкие отношения их отцов, зафиксированные в нарра-
тивной традиции, можно без особых натяжек предположить, что
и сами они были друзьями детства.
А затем их жизненные пути резко разошлись. Судьба Филиппа
(которого, следует учитывать, не готовили в престолонаследники,
поскольку он являлся младшим сыном Аминты) оказалась достаточ-
но сложной. В ней были и заложничество в Фивах, и участие в затя-
нувшейся междоусобной смуте в Македонии, и, наконец, достижение
вершин власти в родной стране — в начале в качестве регента, потом
в качестве царя. Ну, а Аристотель учился, потом учил... Личные связи
между двумя сверстниками на это время, наверное, даже прервались.
Но Филипп, полагаем, не забывал, что у него есть былой приятель,
получивший столь блистательное образование, а самое главное —
в Афинах. В Македонии особенно высоко ставили именно афинскую
ученость, да и вообще все афинское: достаточно напомнить, что язы-
ком официальной документации в этом государстве был сделан атти-
ческий диалект. И теперь вот Стагирит пригодился.
Выше уже говорилось отчасти о знаменитой коллизии «Аристо-
тель — Александр». Учитель и ученик. Наставник, который под конец
стал едва ли не врагом тому, кого он когда-то наставлял (не случайно
ведь позже сложилась традиция об участии Аристотеля в отравле-
нии Александра, какой бы беспочвенной эта традиция ни была). Нет
сомнения, что царственный отпрыск почерпнул из уроков умудрен-
1
Мы допускаем (и даже с немалой долей вероятности), что некоторые из поздних ди-
алогов платоновского корпуса в действительности написаны молодым Аристотелем (в том
числе даже знаменитый «Парменид», ср.: Суриков И.Е . Сократ. М., 2011. С. 73). Но данный
вопрос, безусловно, не может быть рассмотрен в рамках этой книги .
637 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
ного мужа много нужного и полезного, но две вещи, относившиеся
к числу интегральных элементов аристотелевских взглядов, не нашли
в душе юноши никакого отклика, — напротив, пожалуй, вызвали от-
торжение. Речь идет, понятно, о понимании полиса как единственно
возможной для нормальных людей формы жизни, а также о воззре-
нии, согласно которому этими самыми нормальными, полноценными
людьми, людьми в строгом смысле слова, созданными для свободы
и господства, являются только эллины, в отличие от разного рода
«варваров», которые потому полисами и не живут.
В данном плане Аристотель был в высшей степени характерным
представителем классической греческой мысли, отковавшим харак-
терные для нее представления в предельно четкие формулировки:
(Pol. I. 1252b5 sqq.): «У варваров... отсутствует элемент, предназна-
ченный по природе своей к властвованию. У них бывает только одна
форма общения — общение раба и рабыни... Варвар и раб по природе
своей понятия тождественные» (Arist. Pol. I. 1252b5 sqq.). Парадок-
сальным образом эта категоричная сентенция прозвучала на самом
пороге эпохи эллинизма, когда уже и идея полиса пришла к само-
исчерпанию, и грань между эллинами и «варварами», казалось бы,
ставшая незыблемой, начала медленно, но необратимо стираться —
процесс этот в конечном счете нашел кульминацию в известных апо-
стольских речениях, согласно которым «нет ни эллина, ни иудея»...
Здесь следует остановиться, хотя бы вкратце, на одном немало-
важном вопросе. Нередко в исследовательской литературе в связи
с проблемой «эллины — варвары» можно встретить утверждение,
согласно которому сформировавшееся со временем презрение гре-
ков к «варварам» (то есть, подчеркнем, всем не-грекам, всем инопле-
менникам) есть не что иное, как признак расизма. Если выражаться
совсем точно, в самое последнее время в науке предпочитают употре-
блять более мягкий термин «проторасизм»1.
Нам весь этот дискурс представляется в корне неверным2 и явля-
ющим собой модернизацию античной ситуации, ее грубый и некор-
ректный перевод в сферу представлений, характерных для наших
дней. Ничего специфически расового в отношении греков к «варва-
рам» не было. Как известно, расизм — в какой бы то ни было фор-
ме — исходит из того постулата, что одни люди качественно уступа-
1
Обоснование данного термина см .: Isaac B.H. The Invention of Racism in Classical An-
tiquity. Princeton, 2006 .
2
Подробнее см.: Суриков И.Е . Роль категории полиса в формировании дихотомии
«цивилизация — в арварство» в античной Греции // Цивилизация и варварство: трансфор-
мация понятий и региональный опыт . М ., 2012 . С. 47–66 . На выкладки, сделанные в этой
работе, в значительной мере опирается изложение в нескольких следующих абзацах.
638 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
ют другим по происхождению, «по крови»; в результате от рождения
есть люди «первого сорта», «второго сорта» и т . д. и т . п.
Нет ничего более чуждого мировоззрению греков! Они не счита-
ли и не могли считать «варваров» людьми, уступающими им самим
по происхождению, «по крови». А не могли они так считать по той
простой причине, что возводили себя и «варваров» к одним и тем же
первопредкам.
Как известно, расизм предполагает сегрегацию. Последняя
в крайних случаях (возьмем, например, ЮАР эпохи апартеида) рас-
пространяется даже на сферу политической практики. Но даже для
тех, кто разделяет расизм только как течение мысли, признать един-
ство происхождения всех людей (ведь это в конечном счете подразу-
мевает их равенство) практически невозможно: такова уж неизбеж-
ная логика данной идеологии.
А что же у греков? Согласно их воззрениям, например, персы
происходят от прославленного эллинского героя Персея (через
его сына, которого так и звали — Перс). Близкие персам мидяне —
от Меда, сына афинского царя Эгея от колхидянки Медеи1. Родо-
начальниками египтян признавались Эпаф, Бел и Египт, — с оот-
ветственно, сын, внук и правнук греческой (аргосской) царевны
Ио, соблазненной самим Зевсом. Первопредком скифов считался
Геракл2, и т. д. и т. п. Примеры можно было бы продолжать, но
в этом уже нет особого смысла: основная тенденция обозначена3.
Для всех варварских народов создавалась греческая мифологиче-
ская генеалогия!
Как это получилось? Не столь давно (в 2011 г.), на очередных Чте-
ниях памяти В . Т. Пашуто в ИВИ РАН, мы, выступая в дискуссии по
докладу М. В. Скржинской, посвященному сопряженной проблема-
тике4, высказали следующие соображения по этому поводу. Не слу-
1
Поскольку сыном того же Эгея (от другого брака) был, согласно мифам, Тесей — с а -
мый прославленный афинский герой, так сказать, воплощение Афин par excellence, полу-
чается, что, по греческим воззрениям, афиняне и мидяне — э т и исконные протагонисты —
имели предками единокровных братьев.
2
Филигранный (хотя во многом спорный) анализ этой греческой мифологемы и ее
возможных скифских корней см .: Раевский Д.С. Модель мира скифской культуры: Проб-
лемы мировоззрения ираноязычных народов евразийских степей I тысячелетия до н . э . М .,
1985.
3
Ссылок не даем во избежание загромождения аппарата, поскольку достаточно про-
сто открыть любое издание «Мифологической библиотеки» Аполлодора и смотреть по
указателю.
4
Тезисы ее доклада см .: Скржинская М.В. Идеологическое обоснование права суще-
ствования античных государств на территории Скифии // Восточная Европа в древности
и средневековье. Ранние государства Европы и Азии: проблемы политогенеза . М ., 2011.
С. 2 5 8–260.
639 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
чайно в семиотике сближают миф и язык. Между этими феноменами
действительно есть много общего. Миф в ряде отношений, вне сомне-
ния, является языком и в схожих ситуациях схожим образом «ведет
себя» (сознательно употребляем терминологию, подходящую для
«виртуальных организмов»).
Так, если язык сталкивается с какой-либо реалией, ранее ему
неизвестной, он немедленно создает для нее определение (лексему),
чаще всего по принципу аналогии. Равным образом и миф, столкнув-
шись с чем-то чуждым, немедленно «осваивает» это чуждое, созда-
вая соответствующую мифологему. Цель действия в обоих случаях
заключается в том, чтобы вписать новый феномен в существующую
картину мира.
Что же касается происхождения «варварских» этносов от эллин-
ских героев, кто-то, возможно, возразит: уже самой подобной па-
радигмой вроде бы задается «вторичность» варваров по сравнению
с эллинами. В понимании греков, варвары происходят от них, а не
наоборот!
Однако смеем заверить: случаев «наоборот» тоже более чем до-
статочно. Самый знатный древнегреческий род — Персеиды (впо-
следствии назывался Гераклидами, Теменидами)1 — вел свое про-
исхождение, согласно традиции, из Египта, от упоминавшихся Эпа-
фа и Бела. Древнейшая царская династия такого крупного центра,
как Фивы (Кадмиды–Лабдакиды) возводилась к финикийцу Кадму,
а к его сестре Европе — первая династия критского Кносса. Нако-
нец, если говорить о таком еще более значительном центре, как Ми-
кены (наиболее важном в Греции II тыс. до н. э .), родоначальником
последней и знаменитейшей из правящих там династий — Атридов
(именно к ней принадлежали Агамемнон, Орест и др.2) — считался
Тантал, правивший в Малой Азии; его сын Пелоп, согласно леген-
дарной традиции, перебрался в Грецию и стал там владыкой чуть ли
не всего Пелопоннеса (собственно, название этого полуострова и оз -
начает «остров Пелопа), а уже сыном Пелопа был Атрей, внуками —
Агамемнон и Менелай и т . д .
Подобного же рода примеры постулировавшихся «варварских»
корней многих славных героев Эллады можно было бы приводить и
1
Об этом роде см .: Молчанов А.А. Персеиды–Гераклиды–Темениды: идея непре-
рывной династической легитимности в официальных родословных античных монархов //
Древнейшие государства Восточной Европы. 2 00 2 год. Генеалогия как форма историче-
ской памяти . М ., 2004 . С . 1 51 –159 .
2
Об отражении имен самого Атрея (безусловно) и Агамемнона (возможно) в хетт -
ских источниках, что подтверждает существование этих царей как исторических лиц, см.:
Гиндин Л.А., Цымбурский В.Л. Гомер и история Восточного Средиземноморья. М., 1996 .
640 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
приводить1. Но, думается, сказанного уже достаточно. Разумеется,
перед нами — ч исто мифологический дискурс, имеющий мало об-
щего с эмпирическими фактами. Понятное дело, что античные греки
не занимались сравнительной лингвистикой (особенно учитывая их
утрированную нелюбовь к изучению чужих языков) и не могли ком-
петентно судить, какие из «варварских» этносов реально родственны
им в большей степени, какие в меньшей и т . п .2
Но речь сейчас не об этом. Важнее сам характер описываемого
мифологического дискурса3, его общая направленность, которая вы-
ражена вполне четко. Перед нами предстает «ментальный космос»
(свойственный в наибольшей степени архаической эпохе), в котором
«эллинство» и «варварство» предстают как органично связанные
между собой части единого мира, а не как отдельные и изолирован-
ные миры4. Причем связи, о которых идет речь, имеют еще не иерар-
хический, а вполне равноправный характер.
Итак, что же именно (коль скоро это было не происхождение)
в глазах грека делало эллина эллином, а «варвара» — «варваром»?
Ответ достаточно ясен. Обычно указывают (и с полным основанием)
на критерий цивилизованности, — но именно в греческом понимании
последней5. Иными словами, для грека варваром является тот, кто не
приобщен к той самой эллинской
, включавшей определен-
ный тип культуры и порождаемый им образ жизни. Считалось, что
если привезти «варвара» в Элладу, там воспитать его по-эллински, да
если он еще вполне воспримет это воспитание, обучится нормально
говорить на греческом языке, заживет по греческим обычаям, иными
словами, ассимилируется, — то он уже вовсе не будет «варваром»,
а, напротив, вполне полноценным эллином.
Более того, такой человек мог даже стать видным деятелем эл -
линской культуры. Вспомним, например, об одной карийской по
происхождению (то есть, казалось бы, «варварской») семье, оби-
1
См., в частности, другие примеры: Молчанов А.А. Отношение к варварам в общеа-
хейской династической традиции // АЦВ. С. 3 0 –46 .
2
Так, с лингвистической точки зрения, например, те же персы или скифы, будучи ин -
доевропейцами, естественно, в большей степени могли считаться «родственниками» гре-
ков, нежели египтяне или финикийцы, принадлежавшие к иной языковой семье .
3
О том, в какой степени определял он собой все мышление греков, см . х о т я бы: Har-
tog F. Le miroir d’Hérodote. P ., 2001; Вен П. Греки и мифология: вера или неверие? Опыт
о конституирующем воображении. М ., 2003 .
4
Ср. Purcell N. Mobility and the Polis // GC. P . 2 9 –58 .
5
У тех же народов Востока понимание цивилизованности было в достаточной мере
иным, и с их точки зрения сами греки могли представляться варварами. Подробнее см .: Су-
риков И.Е. На периферии великих цивилизаций Востока: античные греки как варвары //
Цивилизация и варварство: парадоксы победы цивилизации над варварством. Вып. 2 . М .,
2013. С. 42 –64.
641 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
тавшей в Галикарнассе, причем именно в негреческом, карийском
квартале этого города — Салмакиде. К V в. до н . э . эта семья на-
столько эллинизовалась, что выдвинула из своей среды таких ярких
личностей, как «отец истории» Геродот и выдающийся эпический
поэт Паниасид1.
В жилах Геродота, несомненно, текла «варварская» кровь, но
у кого повернулся бы язык назвать его варваром? Он был ярким
представителем рафинированной эллинской интеллигенции, сво-
бодно владел как дорийским, так и ионийским (скорее всего, также
и аттическим) диалектами древнегреческого языка. В своем труде
Геродот однозначно позиционирует себя как эллин; именно таково
его цивилизационно-этническое самосознание. Варвары для него —
отнюдь не «свои», а «чужие» (хотя он, разумеется, не мог не знать,
что его собственные предки — карийцы, а не «чистокровные» греки).
И vice versa: если человек, являвшийся по этническому происхо-
ждению греком, живя на чужбине, забывал греческие обычаи (или по
каким-либо причинам не приобщался к ним), он для других греков
становился уже «варваром». Приведем характерный пример из Ге-
родота (VI. 41). Когда в ходе подавления персами Ионийского вос-
стания афинский аристократ Мильтиад (будущий победитель при
Марафоне) бежал, спасаясь от преследующих его врагов, его стар-
ший сын Метиох не успел спастись, был захвачен в плен и достав-
лен к персидскому царю Дарию. «Дарий не причинил ему, однако,
никакого зла . Напротив, царь сделал пленнику много добра: он по-
жаловал ему дом, поместье и персиянку в жены. От этой женщины
у Метиоха родились дети, которые считались уже персами» (курсив
наш. — И. С .)2.
Наверное, имеет смысл подчеркнуть: дети Метиоха считались
персами вовсе не потому, что их мать была персиянкой. Греков в эпо-
ху, о которой идет речь, ни в малейшей мере не интересовало проис-
хождение матерей тех или иных личностей; вполне достаточно было,
чтобы отец являлся эллином. Упомянем, в частности, что матерью
знаменитого афинского полководца V в. до н. э. Кимона (кстати,
он — единокровный брат только что упоминавшегося Метиоха) была
фракиянка Гегесипила. Принижало ли это его хоть в какой-то степе-
ни? Конечно, нет. Значение имело только то, что отцом Кимона был
высокородный эллин Мильтиад. Кстати, велика вероятность того,
1
Паниасид, насколько можно судить, являлся одновременно дядей Геродота по мате -
ринской линии и его двоюродным братом по отцовской линии . Об этом, а также в целом об
истории семьи см .: Суриков И.Е . Закон с родины Геродота и его исторический контекст //
ВЭ. Вып. 4. М., 2010. С. 63–81.
2
В связи с этим эпизодом см.: АГ-1 . С. 30 6 –307.
642 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
что и у не менее знаменитого Фемистокла мать тоже не являлась гре-
чанкой1.
Отметим еще один интересный нюанс. В эпоху Великой грече-
ской колонизации эллины, отправляясь основывать колонии, зача-
стую вообще не брали с собой женщин, отбывали чисто мужскими
коллективами. Считалось, что семьями они без проблем обзаведутся
«на месте», взяв в жены представительниц местных «варварских»
этносов. Именно так они и поступали2. Дети, рождавшиеся от таких
смешанных браков, в генетическом плане были метисами, но в пла-
не цивилизационном воспринимались как чистые эллины, поскольку
отцы, разумеется, давали им воспитание античного греческого типа.
Повторим и подчеркнем еще раз мысль, которая представляется нам
исключительно важной и принципиальной: греки не были расиста-
ми, пресловутые «вопросы крови» их совершенно не волновали. Эл-
лином считался тот, кто живет как эллин, а «варваром» — тот, кто
живет как «варвар». Именно поэтому у Геродота дети Метиоха и на-
званы персами: потому что они родились, росли и жили не в мире гре-
ческих полисов, а в Персидском царстве, получили соответствующее
воспитание и т . п .
Сказанное применимо к уровню отдельных индивидов. Что мож-
но сказать о критериях, применявшихся на более крупном уровне —
на уровне социумов? Что делало для грека то или иное общество, го-
сударство эллинским или «варварским»?
В этой сфере первостепенным, ключевым событием было появле-
ние вполне типичного для Греции, но в мировом масштабе уникаль-
ного феномена полиса, полисного типа социума и государственно-
сти. Пожалуй, именно наличие полиса было тем главным критерием
цивилизованности, которого греки не находили у «варваров» (вне
зависимости от того, какие это были «варвары» — полудикие фра-
кийцы или культурнейшие египтяне).
Интересно в связи со сказанным, что, когда греки впервые столк-
нулись c римлянами, они долго спорили, считать ли их варварами или
нет, и не могли прийти к единому мнению (отголоски этих споров см.,
например, у Полибия: IX . 37 . 5; IX . 38. 5; XI. 5. 6; XVIII. 22. 8). В конце
концов они все-таки остановились на том мнении, что римляне вар-
варами не являются (а поскольку признать их эллинами тоже было
невозможно, то пришлось создать для них особую «нишу» в своем
«ментальном космосе). И решили греки именно так, насколько мож-
1
См. к проблеме: АГ-2 . С . 1 50 –152 .
2
См., например: Coldstream J.N . Geometric Greece: 900 –700 BC . 2
nd
ed. L.; N.Y., 2003.
P. 395.
643 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
но судить, по той причине, что признали наличие у римлян полисной
организации (последнее соответствовало действительности1).
Знакомясь, начиная с архаического периода, с государствами
Востока и сравнивая их со своими собственными, греки, разумеется,
сразу же замечали ряд принципиальных отличий. Бросалось в гла-
за, что древневосточные государственные образования полисами ни
в каком отношении не являются. Хотя бы уже из-за своих размеров.
Для Аристотеля образцовое государство должно быть таким,
чтобы его территория была легко обозрима, а все граждане лич-
но знали друг друга (см. с о ответствующий пассаж: Arist. Pol. VII.
1326a — 1327a; к этому же пассажу относятся и далее приводимые
цитаты). Иными словами, образцовым государством в его понима-
нии определенно является полис, и ничто иное. Ясно, что указанные
здесь критерии были никак не применимы к государствам Востока,
которые были значительно крупнее и в территориальном отношении,
и по населению. Аристотель иронизирует по этому поводу: «...Кто
станет военачальником такого до чрезвычайных размеров возрос-
шего множества, кто будет глашатаем, если он не обладает голосом
Стентора?»
Закономерно Стагирит заключает: «Государство с чрез-
мерно большим населением, правда, является самодовлеющим
(
) в отношении удовлетворения насущных потребностей,
однако же оно скорее племенная единица, нежели государственная
(
), так как ему нелегко иметь какое -либо правиль-
ное устройство». Как видим, для греческого философа «варварская»
государственность фактически даже не является государственно-
стью: он употребляет по отношению к ней не привычный термин
, а термин
, относившийся обычно к племенным объедине-
ниям2. Хотя мы с нашей современной точки зрения, конечно, никак
не назвали бы, например, Египетское царство или Ахеменидскую
державу племенными объединениями: это совершенно полноценные
государства3. Однако с точки зрения Аристотеля (и, пожалуй, любо-
1
Дементьева В.В ., Суриков И.Е . Античная гражданская община: греческий полис
и римская civitas. Ярославль, 2010 .
2
Об этом термине и вкладывавшемся в него смысле см. на иболее подробно: Mor-
gan C. Early Greek States beyond the Polis. L .; N.Y ., 2003.
3
Ныне имеет место скорее противоположная крайность: некоторые ученые (прав-
да, в основном политологи, а не историки-антиковеды) заявляют, что античный полис не
являлся государством, поскольку он не имел бюрократии, а это, дескать, обязательный
признак государственности. Полемику с данной (безусловно неверной) точкой зрения см .,
например: Медведев А.П. Был ли греческий полис государством? // АМА. 2 0 0 6 . Вып. 1 2 .
С. 17–32 (отметим только, что идеи в данной работе вполне верные, а вот аргументация —
несколько неумелая).
644 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
го грека)«для величины государства, как и для всего прочего — жи-
вотных, растений, орудий, существует известная мера». И он при-
водит известное сравнение: корабль размером в два стадия (около
360 метров) уже не будет кораблем.
Впрочем, не только в размерах дело. Полисный тип социума не-
разрывно связан с категориями гражданина, гражданственности,
политической свободы, сопряженной с властью закона1. Нигде, кро-
ме как у себя в эллинском полисном мире, греки этих категорий не
обнаруживали. В других странах они сталкивались либо с общества-
ми, состоящими из подданных, либо с племенной свободой-«волей».
Ни то ни другое, разумеется, не имело ничего общего с подлинной
политической свободой, что и давало грекам повод считать «варва-
рами» всех остальных, кроме самих себя2.
Особенно связанной с пресловутым «варварством» казалась гре-
кам именно категория подданства, причем они отождествляли послед-
нюю с категорией рабства. Как им представлялось, «варвары», то есть
жители восточных государств, — вечные рабы, «рабы по природе»
(этот мотив, соответственно, также настойчиво звучит у Аристотеля).
Приведем в связи со сказанным две цитаты из Геродота. Пер-
вая — с лова, обращенные к персидскому владыке Ксерксу опальным
спартанским царем Демаратом. Греки характеризуются Демаратом
следующим образом: «Бедность в Элладе существовала с незапамят-
ных времен, тогда как доблесть приобретена врожденной мудро-
стью и суровыми законами. И этой-то доблестью Эллада спасается
от бедности и тирании... Они (эллины, в данном случае прежде всего
спартанцы. — И. С .) свободны, но не во всех отношениях. Есть у них
владыка — это закон, которого они страшатся гораздо больше, чем
твой народ тебя. Веление закона всегда одно и то же: закон запреща-
ет в битве бежать перед любой военной силой врага, но велит, оста-
ваясь в строю, одолеть или самим погибнуть» (Herod. VII. 102–104).
Вторая цитата — с лова, сказанные двумя другими знатными
спартанцами, Сперфием и Булисом, персидскому вельможе Гидар-
ну. Перс, встретившись с ними, высказал недоумение (а дело проис-
ходило во время Греко-персидских войн): почему же греки так ре-
шительно сопротивляются, не хотят подчиниться «Великому царю»
(так греки традиционно именовали владыку персов)? Ведь тот умеет
ценить доблесть, и под его властью не так уж и плохо живется. Греки
ответили: «Гидарн! Твой совет, кажется, не со всех сторон одинаково
хорошо обдуман. Ведь ты даешь его нам, имея опыт лишь в одном;
1
См. в связи с этим: Суриков И.Е. Геродот. М ., 2009. С. 4 0 –42 .
2
Ср. об антитезе «греки — в арвары»: Cartledge P. The Greeks: A Portrait of Self and
Others. Oxf., 1993 . P . 1 1 .
645 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
в другом же у тебя его нет. Тебе прекрасно известно, что значит быть
рабом, а о том, что такое свобода — с ладка ли она или горька, ты
ничего не знаешь. Если бы тебе пришлось отведать свободы, то, по-
жалуй, ты дал бы нам совет сражаться за нее не только копьем, но
и секирой» (Herod. VII. 135).
Итак, позиция, которую мы встречаем здесь, вполне ясна. Она за -
ключается в следующем: главное отличие эллинов от варваров в том,
что варвары — все, даже знатные, богатые, доблестные — живут
в условиях постоянного рабства. Они всецело во власти царя, обяза-
ны подчиняться и терпеть любой его произвол.
А мир эллинов — это мир свободы. Но не только: если выражать-
ся совсем точно, это мир свободы и закона1. Варварам, людям Вос-
тока, чуждо и то, и другое. Именно потому они — не просто иные
по сравнению с греками, а представляют себе настоящую противопо-
ложность им. Так считал Геродот, так считали и его современники,
прочие жители эллинского мира, проводя грань между двумя «куль-
турными мирами», на которые, по их мнению, разделялась вся обита-
емая земля, именно по этой линии: свобода и закон — рабство и про-
извол. Именно такова позиция еще и Аристотеля. И в ней нельзя не
заметить наличия внутренней согласованности и последовательно-
сти: признание полиса оптимальной, едва ли не идеальной формой
общежития должно было автоматически влечь за собой отношение
к «варварам» как к людям «второго сорта».
Но, как отмечалось выше, Александру весь этот круг идей, этот, если
угодно, эллинский «шовинизм» или даже «расизм» (хотя, как отмеча-
лось выше, последний термин здесь неприемлем по принципиальным
причинам) был совершенно чужд. И убежденным адептом идеи полиса
будущий «владыка полумира» так никогда и не стал. Вне всякого сом-
нения, подобные разногласия были в числе факторов, способствующих
дальнейшему обострению отношений между учеником и учителем2.
Да и в целом было ли определяющим влияние Стагирита на фор-
мирование личности Александра? Скорее нет, чем да. На взрастаю-
щего героя гораздо более сильное впечатление должна была оказы-
вать повседневная жизнь македонского двора — с ее пьяными куте-
жами3, интригами, необузданным порой насилием...
1
В связи с упомянутыми двумя категориями см. два классических труда, прекрасно
дополняющих друг друга: Ostwald M. Nomos and the Beginnings of the Athenian Democra-
cy. Oxf., 1969; Raaflaub K. Die Entdeckung der Freiheit: Zur historischen Semantik und Ge-
sellschaftsgeschichte eines politischen Fundbegriffes der Griechen. München, 1985 .
2
Ср.: Mikroyannakis E. Aristotle and Alexander: On the Gradual Deterioration of their
Relationship // MiA. P . 37–39.
3
Этим македонским попойкам недавно была посвящена целая серия статей в одном
и том же издании: Beneker J. Drunken Violence and the Transition of Power in Plutarch’s Al-
646 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
* * *
После гибели Филиппа II Александр, конечно, унаследовал пре-
стол, хотя не сказать чтобы совершенно без проблем. Не могло не
помниться, что у него был разлад с отцом в последний период жизни
последнего. Отношения испортились из-за развода Филиппа с Олим-
пиадой, матерью Александра1. Царевич повел себя, как повел бы лю -
бой нормальный человек в подобной ситуации: стал, естественно,
защищать родительницу перед несправедливо поступившим с ней
супругом. Филиппа — при его-то нелегком характере — подобные
«выпады» только сильнее раздражили; он удалил от себя Александ-
ра и не стеснялся публично намекать на то, что, если у него родится
сын от новой жены — молодой Клеопатры, — он-то и будет назначен
новым наследником взамен вышедшего из милости отпрыска. Может
быть, это и была лишь «пустая болтовня» с его стороны, но тем не
менее не исключено даже, что именно она-то и стоила ему жизни.
Насчет последнего сразу заметим: мы отнюдь не намекаем на обя-
зательную личную причастность Александра к гибели отца. Сама
Олимпиада оставалась сильной и властолюбивой женщиной, гото-
вой для достижения нужной ей цели (в данном случае воцарения на
македонском престоле именно ее сына, а не чьего-либо иного) идти
буквально на все что угодно, как показала вся ее последующая судь-
ба. И пусть она на тот момент отбыла на родину в Эпир; но связи при
пелльском дворе, надо полагать, у нее оставались. Да даже и помимо
бывшей царицы: высшие македонские вельможи, — во всяком слу-
чае, те из них, кто испытывал реальное желание печься о дальнейшей
судьбе страны, — не могли не задумываться о том, кто предпочти-
тельнее в качестве следующего правителя: юноша в полном расцве-
те сил, уже зарекомендовавший себя в делах военных и государст-
венных с самой лучшей стороны, или же только имеющий родиться
ребенок, из которого непонятно что со временем выйдет (тем более
что, как было всем известно, Филипп уже успел произвести на свет
одного умственно неполноценного сына — Арридея).
Впрочем, любые разговоры о подоплеке насильственной кончины
Филиппа II приходится оставить как гадательные. А здесь заметим
еще, что у Александра имелся и конкурент действительно сильный
с точки зрения легитимности (но, впрочем, только с этой) — его дво-
exander // SPhP. P. 1 9 3–200; Molina Marín A.I . Politíca y confrontación en los banquetes
macedonios en la obra de Plutarco // SPhP. P . 2 0 1–209; Gomez P., Mestre F. The Banquets of
Alexander // SPhP. P . 2 1 1 –222.
1
Об отношениях между Филиппом II и Олимпиадой в целом см.: Greenwalt W. Phil-
ip II and Olympias on Samothrace: A Clue to Macedonian Politics during the 360s // Mace-
donian Legacies: Studies in Ancient Macedonian History and Culture in Honor of E. N. Borza.
Claremont, 2008 . P . 79–106 .
647 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
юродный брат Аминта IV, этот «македонский Иоанн Антонович».
Он ведь уже успел и побывать царем (правда, лишь номинально),
и принадлежал к более старшей ветви Аргеадов. Все, что мы знаем об
этом Аминте, ярко свидетельствует против того, чтобы считать его
человеком амбициозным. Тем не менее, очевидно, какая-то группа
македонской аристократии постаралась втянуть его в некий заговор
(Curt. VI. 9. 17) — или, скорее, затеять заговор, просто используя его
имя, вне сомнения достаточно громкое в Македонии? Как бы то ни
было, Александр достаточно быстро устранил Аминту физически.
Были и претенденты рангом поменьше, — ка к правило, на ло -
кальном уровне, в отдельных областях страны, то есть сепаратисты.
Александр так или иначе расправлялся и с ними, подавлял мятежи
на границах, отражал вторгающиеся извне племена, упрочивал свою
позицию в качестве гегемона эллинов... Все это прекрасно известно,
и существуют достаточно детальные описания упомянутых тут собы-
тий — в любой приличной монографии об Александре Македонском
или о Македонии в целом. О каких-то из фактов, пришедшихся на
полтора-два года между воцарением Александра и началом похода
на Восток, упоминалось и у нас, выше (в главе, посвященной Демос-
фену).
Равным образом на военном аспекте его деятельности в Персии,
куда он вторгся в 334 г. до н. э ., останавливаться здесь неуместно. Мо-
жет быть, не будет излишней разве что «телеграфная сводка». Пора-
жение ахеменидских войск в трех генеральных сражениях (Граник,
Исс, Гавгамелы), из которых в последних двух персидским войском
командовал сам «царь царей» Дарий III. В промежутке — овладение
Финикией и богатым Египтом. После Гавгамел — з ахват крупнейших
центров Персидской державы: Вавилона, Суз, Персеполя, Экбатан.
Попытка Дария бежать в восточные сатрапии, дабы набрать силы для
продолжения борьбы; его убийство собственными приближенными.
Александр в статусе полноправного преемника Дария и нового «царя
царей»1 движется с войском дальше на восток, действуя теперь уже
в ином ключе — не как завоеватель, а как законный правитель, подав-
ляющий сепаратизм мятежных сатрапов. Примерно двухлетняя за -
держка в Средней Азии2, вызванная партизанской борьбой местного
населения во главе со Спитаменом (именно тут, пожалуй, впервые
1
Nawotka K. Alexander the Great: King of Persia // Мнемон: Исследования и публика-
ции по истории античного мира. Вып. 1 2: Из истории античности и нового времени: Сбор-
ник статей к 80 -летию со дня рождения проф. Э . Д. Ф ролова. СПб., 2013 . С. 187–199 .
2
В том числе в Маргиане (Кошеленко Г.А., Гаибов В.А., Бадер А.Н. Александр Маке-
донский в Маргиане // ВДИ. 2 0 0 0 . No 1 . С. 3 –15), где автору этих строк в 1980 -х гг. довелось
поработать лопатой.
648 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
Александр начал сталкиваться с серьезными трудностями, в то время
как он проходил через области Персидского царства буквально «как
нож сквозь масло»). Некоторое нарастание негативных настроений
по отношению к Александру в связи с сознательным восприятием им
персидских обычаев и ценностей; несколько заговоров против него,
не приведших, впрочем, к успеху1. Поход в Индию в страстном жела-
нии дойти «до конца земли»; покорения ряда территорий в долине
Инда и последующее возвращение назад вследствие отказа войска
продолжать движение.
В конце концов Александр обосновался в Вавилоне, решив сде-
лать этот древний и славный город столицей своей огромной дер-
жавы. В Македонию, откуда был начат Восточный поход, в родную
Пеллу царь никогда уже больше не возвратился. Ощущая себя в рас-
цвете сил, он планировал продолжить завоевательные мероприятия,
буквально «горя» новыми планами. Царь готовил поход на Аравию,
а в дальнейшем помышлял об экспедиции на запад, на Карфаген,
Италию, Сицилию, мечтая дойти до «Геракловых столпов» (Гибрал-
тарского пролива). Однако в самый разгар военных приготовлений
Александр внезапно тяжело заболел. Болезнь развивалась стреми-
тельно, не помогали никакие лекарства, и в 323 г. до н. э . великий пол-
ководец скончался в Вавилоне в возрасте 33 лет.
Смерть его была настолько неожиданной, что в войске немедлен-
но поползли слухи об отравлении (как отмечалось выше, называлось
и имя Аристотеля). Вряд ли когда-нибудь ученым удастся раскрыть
истинные причины кончины Александра. Можно сказать только, что
предположение о естественной смерти от болезни не кажется неве-
роятным, несмотря на молодость царя. Ведь следует учитывать, что
в течение всей своей жизни он совершенно не щадил себя, участвовал
в битвах в первых рядах войска, неоднократно получал тяжелейшие
ранения, после которых ему чудом удавалось остаться в живых. Все
это не могло не подорвать его здоровья, равно как и постоянные ку-
тежи на пирах, неумеренный образ жизни.
Практически сразу после того, как «покоритель мира» сошел
в могилу, в только что созданной им колоссальной державе началась
ожесточенная борьба за власть между его полководцами — диадоха-
ми («преемниками»). Все они были опытными, закаленными в битвах
воинами, одаренными, сильными, жестокими и донельзя амбициозны-
ми людьми. Каждый из диадохов стремился к власти, к расширению
подконтрольных ему территорий, к утверждению превосходства над
1
Руденко М.Н. Македонская армия и массовая оппозиция Александру Великому
в 334 –323 гг. до н. э . Автореф. дис. ... ка нд. ис т . н аук. Саратов, 2008 .
649 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
соперниками, и они постоянно вступали друг с другом в междоусоб-
ные распри. Борьба между диадохами вылилась в сорокалетнюю по-
чти непрерывную серию кровопролитных войн. И Греция, и Ближний
Восток на протяжении всего этого времени были ареной военных дей-
ствий. Лишь к концу первой четверти III в . до н . э . наступила (относи-
тельная!) стабилизация и можно было подводить определенные итоги.
Итоги же эти были таковы. Держава Александра распалась. Сами
диадохи почти все погибли в ходе борьбы, а их преемники теперь
правили в возникших на месте былого кратковременного единства
нескольких новых мощных государственных образований — э ллини-
стических монархий. Среди последних обычно выделяют три «сверх-
державы»: государство Селевкидов, охватившее бóльшую часть ази-
атских владений Александра (то есть основную территорию бывшей
Персии), государство Птолемеев, находившееся в Египте, но вклю-
чавшее в себя также и некоторые другие регионы за пределами этой
страны1, а также Македония Антигонидов.
На периферии этих крупнейших монархий существовали меньшие
по размеру и политической роли государства; одними из них управля-
ли потомки менее значительных участников войн диадохов, в других
у власти остались старые династии, сохранившиеся еще с ахеменид-
ского времени и теперь в той или иной степени приобщившиеся к гре-
ческому образу жизни. Особая ситуация сложилась в Балканской Гре-
ции, где по-прежнему сохранялись полисы, но в значительной своей
части они фактически утратили свой государственный суверенитет
и в основном шли в фарватере политики крупных царств. Как бы то ни
было, в ходе борьбы диадохов и после ее окончания все четче очерчи-
вались контуры новой эпохи античной истории — эпохи эллинизма.
Занималась заря этой эпохи, и заря, надо сказать, кровавая...
А для самой «старой Эллады» походы Александра и их последст-
вия стали роковыми, нанесли по ней удар, от которого трудно было
оправиться. Колыбель греческой цивилизации — юг Балканского по-
луострова и регион Эгейского моря — в новых исторических услови-
ях утратила почти все былые позиции. В областях материковой Эл-
лады происходил постепенный упадок экономической, социальной,
политической жизни, главные центры которой сместились на элли-
нистический Восток.
В чем же причины этого парадокса? Ведь восточный поход фак-
тически явился претворением в жизнь политической программы
Исократа, который был твердо уверен, что предлагаемое им военное
1
См. п еречисление этих внеегипетских владений Птолемеев на момент их наибольше-
го расширения (при Птолемее III) в: Ханиотис А. Война в эллинистическом мире: Соци-
альная и культурная история. СПб., 2013 . С. 1 0 1 .
650 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
мероприятие принесет с собой только хорошее. Но он, если приме-
нить шахматную терминологию, смотрел на один ход вперед, а не на
два. Потому-то конечные результаты происшедших процессов и ока -
зались во многом иными, не столь радужными, как представлялось
этому идеологу поздней классики.
Действительно, отток на завоеванные восточные земли значи-
тельной части греков (Исократ это предсказывал) первоначально
несколько разрядил внутренние противоречия, снизил земельный
голод, бывший следствием перенаселения, и социальную напряжен-
ность. Однако затем продолжавшееся уменьшение количества жите-
лей стало, напротив, одним из факторов упадка, поскольку это в ко-
нечном счете приводило к настоящему запустению страны. Следует
учитывать еще и то, что на Восток уходили лучшие людские силы,
самые энергичные и предприимчивые граждане, то есть налицо были
не только количественные, но и качественные потери.
С другой стороны, приток огромных денежных средств из заво-
еванной Персии тоже предусматривался программой Исократа, но
и он вызвал весьма неоднозначные последствия. Поскольку количе-
ство денег в обороте резко возросло, а производимых в греческих
полисах товаров, естественно, не стало больше, то (как уже гово-
рилось несколько выше) дали о себе знать инфляционные эффекты;
произошли падение платежеспособности монеты и значительный
рост цен на всю продукцию сельского хозяйства и ремесла.
Греция всегда была бедной, скудной по своим ресурсам страной,
но теперь эта бедность стала особенно заметной на фоне богатст-
ва эллинистических держав Востока. Каких-то принципиально но-
вых явлений в организации сельскохозяйственного и ремесленного
производства не наблюдалось. Как в социально-экономической, так
и в политической сферах кризис полисной системы, начавшийся еще
в конце классической эпохи, продолжался, усугублялся и, не находя
выхода, переходил в полный застой.
Из региона передового во всех отношениях Балканская Греция
постепенно превращалась в глухую провинцию эллинистического
мира, овеянную ореолом своей прежней славы, но уже не игравшую,
как прежде, значительной исторической роли. В военном отношении
армии греческих полисов теперь тоже, конечно же, не могли на рав-
ных противостоять мощным вооруженным силам эллинистических
монархий. Отсюда проистекал переход этих маленьких государств
в ту или иную степень политической зависимости от более сильных
правителей.
Только в исключительных случаях отдельным полисам удавалось
приспособиться к новой ситуации, сохранить суверенитет и даже до-
651 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
биться процветания. В сущности, в данной связи можно, пожалуй,
назвать лишь Родос. Этот остров в юго-восточной части Эгейского
моря, в конце V в . до н. э . ставший посредством синойкизма единым
полисом, на протяжении классической эпохи, в общем-то, не нахо-
дился в числе передовых центров Эллады1. Но теперь, в эллинистиче-
ском мире, его значение чрезвычайно возросло. Родос сумел отсто-
ять независимость в период войн диадохов и в дальнейшем оставался
самостоятельным государством, республикой с умеренно-олигар-
хическим устройством. Остров стал сильнейшей морской державой
в бассейне Эгеиды, одним из главных экономических, политических,
культурных центров новой эпохи, равноправным партнером эллини-
стических владык. В это время родосцы владели также и материко-
выми землями на побережье Малой Азии.
Процветание Родоса следует считать скорее исключением. Что
же касается большинства греческих полисов материка, то их положе-
ние на протяжении эпохи эллинизма было совсем незавидным. Мно-
гие города находились под властью Македонии, поставившей в них
свои гарнизоны. Так, важнейшей опорой македонского владычества
в Элладе был Коринф, удобный своим стратегическим положени-
ем на Истме (контроль над ним позволял отрезать Южную Грецию
от Средней) и располагавший прекрасно укрепленным акрополем.
Другими опорными пунктами македонян в Греции были Халкида на
острове Эвбея и Деметриада — город в Фессалии, основанный Деме-
трием Полиоркетом. «Оковами Эллады» называли эти три крепости
противники македонской гегемонии.
Некогда блестящие политические центры — Афины, Фивы (вос-
становленные в 316 г. до н. э . диадохом Кассандром) — утратили
свою былую роль. Теперь они по большей части были вынуждены
отказаться от самостоятельности на межгосударственной арене
и в основном шли в фарватере эллинистических монархий, лавируя
между ними и таким способом пытаясь получить те или иные выгоды
для себя. Изменить ситуацию оказывалось уже невозможным. Так,
в 267–262 гг. до н. э . ряд греческих полисов во главе с Афинами вел
при поддержке птолемеевского Египта так называемую Хремонидо-
ву войну против Македонии. Греки, естественно, потерпели пораже-
ние, и в Афинах был поставлен македонский гарнизон. Но, как отме-
чалось уже в главе I, даже если бы война оказалась успешной для на-
1
О его общем положении в это время см .: Berthold R.M . Fourth Century Rhodes // His-
toria. 1 98 0 . Bd. 2 9 . Ht. 1 . S. 3 2 –49; Westlake H.D. Conon and Rhodes: The Troubled Aftermath
of Synoecism // GRBS . 1 98 3 . Vol. 2 4. No 4 . P . 33 3 –344; Антонов В.В. Родос между Спартой
и Афинами на рубеже V–IV вв . до н . э . / / ИИАО. Вып. 1 1 . Нижний Новгород, 2008 . С. 57–
68.
652 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
чавших ее полисов, это не сделало бы их фактически независимыми,
а лишь перевело бы их из македонской зоны влияния в египетскую.
В Афинах имели место имитирование демократии и тихое прев-
ращение в «город-музей», славный лишь громкими деяниями прош-
лого, в этакую «туристскую Мекку». Едва ли не единственным гре-
ческим полисом, который по-прежнему не желал отказываться от
своих традиционных военно-политических амбиций, оставалась
Спарта1. Однако эти амбиции было все труднее претворять в жизнь,
тем более что спартанский полис, как мы видели, еще с IV в . до н. э.
находился в состоянии тяжелого кризиса. После Агесилая Великого
продолжало возрастать имущественное неравенство, едва ли не бо-
лее быстрыми темпами, чем ранее, происходил распад гражданского
коллектива спартиатов. Если после «реформ Ликурга», в эпоху ар-
хаики, существовало 9000 спартиатских хозяйств, то в середине III в .
до н . э . в Спарте насчитывалось лишь 700 полноправных граждан,
владевших участками земли, а остальные спартиаты совершенно ра-
зорились и обнищали.
Реформы Агида IV и Клеомена III могли бы, наверное, вдохнуть
новую жизнь в «лакедемонскую политию», кабы время было иное,
но теперь — поздно, поздно... После неудачи и гибели царей-рефор-
маторов спартанский полис уже окончательно утратил свою уни-
кальность (сохранились — даже до римского времени — разве что
некоторые элементы знаменитой
, да и то, боимся, опять же
скорее для привлечения туристов, которым, безусловно, было ин-
тересно посмотреть, как на алтаре Артемиды бичуют мальчиков).
Спарта даже обзавелась оборонительными стенами! Прервалась тра-
диция двойной царской власти — этого интегральнейшего института
спартанского государственного устройства. Управление находилось
в руках сменявших друг друга тиранов. Последний из этих тиранов,
Набид, правивший на рубеже III–II вв . до н. э ., действовал еще более
радикальными методами по сравнению даже с Агидом и Клеоменом2:
предоставлял гражданские права не только периэкам, но даже и ило-
там, а также воинам-наемникам, насильственно конфисковывал иму-
щество аристократов. В правление Набида произошел последний,
весьма краткий, военно-политический подъем Спарты. Однако сово-
купными усилиями его противников в Греции, поддержанных на этот
раз Римом, он в конце концов был разбит. Звезда Спарты навсегда
закатилась.
1
Об этом периоде ее истории см .: Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman
Sparta: A Tale of Two Cities. 2 ed. L.; N.Y., 2002 .
2
Сопоставительный анализ их деятельности см.: Ласи Р.М . Применимость понятия
революции к реформам Агида, Клеомена и Набида в Спарте // ВДИ. 2 0 0 0 . No 4 . С. 79–85 .
653 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
Новым явлением в политической жизни эллинистической Греции
стало большое развитие «федераций», глубоко интегрированных
симмахий не-гегемониального типа, построенных на основе рав-
ноправия полисов-членов (обычно говорят в данном контексте об
Ахейском союзе и Этолийском союзе). Но уже в главе I этой части
нами было высказано наше принципиальное мнение об этих «феде-
рациях» (в принципе, кавычки без ущерба можно было бы и снять, но
что от этого изменится?), предпринято некоторое смещение акцен-
тов по сравнению с тем, как пишут о них обычно (с трудом скрывая
радость от того, что, дескать, эллины наконец-то начали осознанно
объединяться!). Начали-то начали, но все из-за подрыва интеграль-
ных полисных принципов.
А самое главное — в том, что теперь мы обсуждаем уже какие-то
периферийные события. Для V в. до н. э . и Греко-персидские войны,
и даже Пелопоннесская война относились, бесспорно, к главным,
определяющим событиям тогдашней мировой истории. Равным обра-
зом относились к таковым для следующего столетия и кризисные
процессы в ведущих греческих полисах, и — уж точно! — походы
Александра с соответствующими последствиями. А кто отнесет к со -
бытиям сопоставимого масштаба, если брать III в . до н . э ., деятель-
ность Арата по расширению и укреплению Ахейского союза, или ре-
формы Агида и Клеомена в Спарте, или попытки Афин избавиться
от стоящего в Пирее македонского гарнизона (попытки, в конечном
счете увенчавшиеся успехом)?
Плутарх, конечно, отнесет (и часть перечисленных событий экс -
плицитно отнес). Но взгляд Плутарха — это взгляд позднего потом-
ка, почтительно рассматривающего портреты предков в фамильном
кабинете и не ощущающего между этими предками особой разницы.
Так и Пушкин гордился равно и тем, что
Мой предок Рача мышцей бранной
Святому Невскому служил, —
и тем, что его прадед по другой линии полтысячелетия спустя был
«арапом Петра Великого» и чуть ли не выходцем из рода эфиопских
негусов.
Но нас, профессиональных историков, чье становление в про-
фессии пришлось все-таки на рубеж XX –XXI вв., жизнь приучила
смотреть на вещи исторически. Чем бы там ни баловались жители
Балканской Греции в III, II или I в. до н. э., — для нас совершенно
ясно, что подлинно мировые события свершались тогда не в этом ре-
гионе, а либо восточнее, либо уж западнее. Если история — некое
654 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
грандиозное театральное действо, то сменилась сама основная сцена
этой постановки.
С Филиппом II греческий полисный мир не пришел еще к окон-
чательному краху; перспективы, в принципе, были поливариантны.
Крах случился чуть позже. Перспективными представляются нам
размышления о «точках бифуркации», каковые, в сущности, явля-
ются моментами выбора. Во времена Александра и его преемников
выбор был сделан.
Кто делает выбор подобного рода? Александр был фигурой та-
кого масштаба, что с ним, как говорится, на равных общалась сама
Судьба. Он более, чем кто-либо, подходил для роли «того, кто вы -
бирает». И он выбрал. Его выбор дальнейшего пути был совершенно
«анти-аристотелевским». Вместо полиса как абсолюта — мировая
держава, в которой со временем должны просто «раствориться» по-
лисы. Не «эллины» и «варвары» — а единый мир подданных единого
царя.
Александр в 334 г. до н . э . покидал Европу как гегемон греков,
подтвердивший условия, принятые его отцом, который обязался не
вмешиваться во внутренние дела полисов. Но впоследствии он пере-
стал считать себя связанным этими обязательствами и, таким обра-
зом, в отношениях с греческими полисами отошел от традиций Фи-
липпа II, стал вести себя с ними не как гегемон Эллады, а как неогра-
ниченный властелин, царь. Он по своему произволу вмешивался во
внутренние дела греков и этим грубо нарушал решения Коринфского
конгресса 337 г . до н . э .
В частности, в 324 г. до н. э . он издал указ, предписывавший всем
полисам принять обратно граждан, подвергнутых изгнанию, и элли-
нам пришлось, затаив недовольство, подчиниться этому распоряже-
нию. Особенно болезненно это распоряжение было для афинского
полиса: их обязывали предоставить независимость острову Самосу,
которым Афины владели уже давно (с 365 г . до н . э .) и на котором
находилась клерухия афинских граждан1. Теперь клерухи должны
были покинуть Самос и вернуться в Аттику; естественно, вставали
проблемы, где их размещать, откуда взять для них земельные наделы
и т . д .
Другой указ требовал от греческих городов признать божествен-
ный статус Александра. Пришел этот рескрипт и в Афины. Скрепя
сердце афиняне вынуждены были опять же повиноваться. Демад на-
писал законопроект, народное собрание приняло его, и Александр
1
CargillJ. IG II2 1 and the Athenian Kleruchy on Samos // GRBS. 1983. Vol. 24. No 4.
P. 3 2 1 –332; Касаткина Н.А. Афинское поселение на Самосе в IV в . до н. э . // Боспор и ан -
тичный мир. Нижний Новгород, 1997. С. 1 48 –155 .
655 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
был провозглашен богом. Вполне естественно, что на великого маке-
донянина смотрели со смесью самых различных чувств — восхище-
ния, страха, даже ненависти.
На просторах империи Александра места для независимых поли-
сов не было. Всем известно, что в ходе своих военных кампаний он
основал на завоеванных землях десятки городов. Часть из них осно-
вывались сразу как полисы; другие, видимо, вначале имели статус во-
енных колоний, но потом тоже переродились в полисы. Однако все
это были уже полисы эллинистического типа, в которых, в отличие
от полисов классических, традиционных, отсутствовал ключевой
принцип полного политического суверенитета: они подчинялись ца-
рям (самому Александру, а впоследствии — его преемникам).
Довольно своеобразные политические организмы представля-
ли собой эти греческие полисы внутри эллинистических монархий.
В них сложилась (хотя, насколько можно судить, так и не была до
конца осознана) категория «гражданина-подданного»: граждане эл-
линистических полисов Востока одновременно являлись подданны-
ми тех монархов, на чьей территории эти полисы были расположены,
то есть имели, так сказать, двойной статус.
Следует сказать, что это не было чем-то совершенно новым и не-
виданным; подобные ситуации могли складываться и до начала пе-
риода эллинизма. Так, по сути дела, аналогичными «гражданами-
подданными» были жители греческих полисов Малой Азии, нахо-
дившиеся под властью персидских царей в классическую эпоху. То
же (хотя в меньшей степени и не столь категорично, а с оговорками)
можно сказать о полисах, которые входили в состав «территориаль-
ных держав»1, созданных некоторыми тиранами (сицилийская дер-
жава Дионисия, Боспорское царство). Но если ранее подобное явле-
ние в греческом мире было скорее периферийным, нетипичным, то
теперь оно получило широкое распространение.
Эллинистические полисы по-прежнему конституировались как
гражданские общины с соответствующими органами управления,
имевшими по традиции выборный характер. Но главное заключалось
в том, что теперь они уже не были независимыми государствами,
в отличие от полисов предшествующих столетий. Верховным сувере-
ном над ними становился царь. Как бы ни пытались эллинистические
монархи затушевать этот неприятный для греческого свободолюбия
факт, давая полисам различные привилегии, даруя им земли, насе-
1
«Территориальная держава», «территориальное государство» — м ы не в восторге
от этой терминологии (разве бывают не -территориальные государства, то есть государ-
ства без территории), но поневоле вынуждены ею пользоваться, поскольку под влиянием
словоупотребления в западном антиковедении она закрепилась и в отечественной науке.
656 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
ленные местными жителями, тем не менее новая реальность эпохи
постоянно давала о себе знать: полисы отныне ни в какой мере не
решали вопросы внешней политики, и их гражданские коллективы
занимались лишь внутренним, в сущности, муниципальным самоу-
правлением.
Ранее античная греческая цивилизация зиждилась на противопо-
ставлении полисного эллинского мира всему остальному, «варвар-
скому», и эту систему координат увековечил своими чеканными фор-
мвулами Аристотель. А его царственный ученик сломал это проти-
востояние, задался целью смешать в гигантском «плавильном тигле»
победителей и побежденных, сотворить (выражаясь современным
языком) из двух цивилизаций одну грандиозную греко-восточную.
С какого-то момента он и сам стал как бы «един в двух лицах» —
образованный грек и восточный владыка.
Впрочем, о его знаменитой «политике слияния народов» мы здесь
говорить не будем. Во-первых, она проводилась на эллинистическом
Востоке; нас же в рамках данного двухтомника интересует собст-
венно Греция, где отсутствовал «варварский» компонент, который
можно было бы употребить в процессе такого «слияния». Во-вто-
рых, преемники Александра, эллинистические правители, отнюдь не
стали его последователями в подобного рода политике, и в результа-
те никакого «слияния», в общем-то, так и не получилось.
* * *
Подводя итоги, заметим (вкратце повторяя то, что уже неодно-
кратно говорилось в той или иной связи по ходу изложения): новая
эпоха была концом полисного республиканизма, полисной демо-
кратии, полисного суверенитета. И пусть нас наверняка упрекнут за
чрезмерную категоричность, но мы упорно стоим на своем: в сущ-
ности, это был конец полисного мира и рождение мира нового —
с решительным преобладанием в политической жизни абсолютных
монархий, с формированием культа правителей (обожествление ца-
рей), с торжеством психологии подданного над психологией граж-
данина... Сказанное не означает, конечно, что мы отрицаем большую
живучесть полисного уклада, полисных структур, полисных цен-
ностей. Нет, все это оказалось неистребимым и в эллинистическое,
и даже в римское время1 — в плоть до конца античности. Но полис
как стройная, напоминающая произведение искусства система, воз-
никшая и развившаяся до логических пределов на протяжении пре-
1
См.: Махлаюк А.В . Полисно-республиканские структуры и традиции в эпоху прин-
ципата // АП. С. 176–226 .
657 Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической Греции
дыдущих нескольких столетий, больше не существовал. От этой рас-
павшейся системы оставались лишь disiecta membra, а на смену ей
сформировалась система совершенно иная, тоже по-своему строй-
ная и многим нравящаяся. Почитателей эллинизма и среди антикове-
дов нашей страны более чем достаточно.
Они, кстати, вполне согласятся, что эллинизм был принципиаль-
но иной эпохой по сравнению с предыдущими. Но будут, скорее все-
го, утверждать, что это был шаг «вперед и выше». Не умаляя дости-
жений эллинистического периода, — безусловно, имевших место, —
подчеркнем: все зависит от «позиции наблюдателя», как выражался
Эйнштейн. Мы смотрим на античность с «колокольни» полисного
эллинского мира. И в этой перспективе то, что имело место после его
крушения, нам видится даже не как «эллинизм» (не слишком удач-
ный, но прижившийся термин Дройзена), а скорее как постклассика.
БИБЛИОГРАФИЯ К ЧАСТИ IV
Аверинцев С.С . Плутарх и античная биография: К вопросу о месте клас -
сика жанра в истории жанра. М ., 1973.
Аверинцев С.С . Риторика и истоки европейской литературной тради-
ции. М ., 1996.
Агбунов М.В. Античная лоция Черного моря. М ., 1987.
Алёхин В.П. Роль Пелопоннесской войны в трансформации греческого
общества // Antiquitas Iuventae. Саратов, 2007. С . 4 4 –62.
Андреев В.Н. Структура частного богатства в Афинах V –IV вв . до
н. э . // ВДИ. 1981. No 3. С. 2 1 –48.
Андреев Ю.В . Спарта как тип полиса // Античная Греция: Проблемы
развития полиса. Т. 1: Становление и развитие полиса. М ., 1983. С. 194–216.
Андреев Ю.В. Спартанский эксперимент: «община равных» или тота-
литарное государство? // Античность и современность: Доклады конферен-
ции. М ., 1991. С. 1 2 –16.
Андреев Ю.В . Спартанская гинекократия // Женщина в античном мире.
М., 1995. С . 4 4 –62.
Андреев Ю.В . Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к портре-
ту греческой цивилизации. СПб., 1998.
Андреев Ю.В . Архаическая Спарта. Искусство и политика. СПб., 2008.
Анохин В.А. История Боспора Киммерийского. Киев, 1999.
Антонов В.В . Финансовые и судебные полномочия синедриона во Вто-
ром Афинском морском союзе // АКРА. Сборник научных трудов. Нижний
Новгород, 2002. С. 1 4 –24 .
Антонов В.В. О межполисных отношениях во Втором Афинском мор-
ском союзе // ИИАО. Вып. 8 . Нижний Новгород, 2003. С. 3 –14 .
Антонов В.В. Полисы Эгеиды, Северное Причерноморье и возрожде-
ние Афинской морской державы в IV в . до н. э . / / Проблемы антиковедения
и медиевистики. Вып. 2 . Нижний Новгород, 2006. С. 3 5 –51.
Антонов В.В. Анталкидов мир и трансформация внешней политики
Афин // ИИАО. Вып. 9 –10. Нижний Новгород, 2007. С. 2 46–263.
Антонов В.В. Родос между Спартой и Афинами на рубеже V –IV вв . до
н. э. // ИИАО. Вып. 1 1 . Нижний Новгород, 2008. С . 5 7 –68 .
Антонов В.В. Античная традиция о рождении и смерти Эвагора I //
ИИАО. Вып. 13. Нижний Новгород, 2010. С. 9 3 –105.
Ассуирова Л.В. Топосы как смысловые модели порождения речи. М.,
2002.
Баклер Дж. Спарта, Фивы, Афины и равновесие сил в Греции (457–359 гг.
до н. э .) // МГОДА. Ч. 1 . С. 75 –94.
659 Библиография к части IV
Баранов Д.А. Политическая и социальная история Ликии в V –IV вв . до
н. э . Автореф. дис. ... канд. ист. наук. Воронеж, 2012.
Безрученко И.М . Древнегреческая Киренаика в VII–IV вв . до н. э . / /
ПИФК. 1999. Вып. 7. С. 61–166.
Белох Ю. 2009. Греческая история: В 2 т . 3 -е изд. Т. 2: Кончая Аристоте-
лем и завоеванием Азии. М ., 2009.
Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. М., 1995.
Берве Г. Тираны Греции. Ростов н/Д, 1997.
Бондарь Л.Д . Афинские литургии V –IV вв . до н. э . СПб., 2009.
Борухович В.Г. Афины, Персия и Египет в период от Союзнической вой-
ны до завоевания Египта Артаксерксом III в 343 г. до н. э . / / АМА. 1990. Вып.
8. С. 3 –11 .
Брагинская Н.В . Примечания [к «Никомаховой этике»] // Аристотель.
Сочинения в четырех томах. Т . 4 . М ., 1984. С. 6 8 7–752.
Брашинский И.Б. Афины и Северное Причерноморье в VI–II вв . до н. э .
М., 1963.
Буассье Г. Собрание сочинений. Т. 1 . Цицерон и его друзья: Очерк
о римском обществе времен Цезаря. СПб., 1993
Вейнберг И.П. Предэллинизм на Востоке // История древнего мира.
[Кн. 2]. Расцвет древних обществ. 3 -е изд. М., 1989. С . 183–197.
Вен П. Греки и мифология: вера или неверие? Опыт о конституирующем
воображении. М ., 2003.
Видаль-Накэ П. Черный охотник: Формы мышления и формы общества
в греческом мире. М ., 2001.
Виноградов Ю.Г. Политическая история Ольвийского полиса VII–I вв .
до н. э .: Историко-эпиграфическое исследование. М ., 1989.
Габелко О.Л . Еще раз о проблеме «предэллинизма» // ПИИРЭМ.
С. 171–181.
Гайдукевич В.Ф. Боспорское царство. М.; Л ., 1949.
Гаспаров М.Л . Примечания // Плутарх. Сравнительные жизнеописа-
ния в двух томах. Т. 2 . М., 1994. С . 5 7 9 –608 .
Гиндин Л.А., Цымбурский В.Л . Гомер и история Восточного Средизем-
номорья. М., 1996.
Гиро П. Частная и общественная жизнь греков. М., 1994.
Глускина Л.М. Эйсфора в Афинах IV в . до н. э . // ВДИ. 1961. No 2 . С. 23–
38.
Глускина Л.М. Предэллинизм на Западе: Греция и Македония в IV в . до
н. э . // История древнего мира. [Кн. 2]. Расцвет древних обществ. 3 -е изд. М .,
1989. С. 2 18–244 .
Глускина Л.М . Социальные институты, экономические отношения
и правовая практика в Афинах IV в . до н. э. по судебным речам демосфенов-
ского корпуса // Демосфен. Речи: В 3 т . Т. 2. М., 1994. С . 405–467.
660 Библиография к части IV
Грибанов Д.В. Левкон I, Мемнон и Аркадия: к вопросу о месте Боспора
в международной политике периода фиванской гегемонии // Боспорский
феномен. Греки и варвары на евразийском перекрестке. Материалы между-
народной научной конференции. СПб., 2013. С. 92–96 .
Грималь П. Цицерон. М., 1991.
Гуторов В.А. Античная социальная утопия: Вопросы истории и тео рии.
Л., 1989.
Гуторов В.А. Универсальная царская власть и «альтернативная мо-
дель конституций» в «Политике» Аристотеля // : Профессо-
ру А . И. Зайцеву ко дню семидесятилетия. СПб., 1997. С. 1 28–137.
Дементьева В.В ., Суриков И.Е . Античная гражданская община: грече-
ский полис и римская civitas. Ярославль, 2010.
Дементьева В.В ., Цымбал О.Г. Эвбул: новый тип политика классиче-
ских Афин // Человек в контексте эпохи. Личность. Культура. Образование.
Ярославль, 2008. С . 1 26–129.
Дэвис Дж.К. Демократия и классическая Греция. М., 2004.
Ефремов Н.В. Династия Гекатомнидов в современных им греческих над-
писях // ВЭ. Вып. 4 . М ., 2010. С. 82–164.
Жебелев С.А. Демосфен. Берлин, 1922.
Жебелев С.А. Северное Причерноморье: Исследования и статьи по
истории Северного Причерноморья античной эпохи. М .; Л ., 1953.
Жигунин В.Д . Эллинизм и общие проблемы древней истории // АВ.
Вып. 4 –5 . Омск, 1999. С . 4 –26.
Жмудь Л.Я . Пифагор и ранние пифагорейцы. М., 2012.
Завойкин А.А . Периодизация торговых связей по керамической
таре и некоторые вопросы ранней истории Фанагории: вторая полови-
на VI–V вв. до н. э. // Очерки археологии и истории Боспора. М., 1992.
С. 260–269.
Завойкин А.А.
Динарха (I. 43 Blass) и satyrus Плиния (NH. X X X –
IV. 64) (к вопросу о культе правителя на Боспоре) // ДБ. 2008. Т . 1 2. Ч . 1 .
С. 196–323.
Завойкин А.А. Эллинизм и Боспор // ПИИРЭМ. С. 2 27–236.
Зайков А.В . Спартанская община одинаковых в аспекте сословной
семантики // Историческая наука на рубеже веков. Екатеринбург, 2000.
С. 315–321.
Зайков А.В . К вопросу о специфике спартанской экономики // ИИАО.
Нижний Новгород, 2001. С. 5 –14 .
Зайков А.В . «Кривда» и конституционные процедуры в архаической
Спарте // Античная древность и средние века. Вып. 34. Екатеринбург, 2003.
С. 23–33 .
Зайков А.В . К вопросу о статусе лакедемонских периэков. I // Исседон.
2003. Т . 2 . С . 16–44 .
661 Библиография к части IV
Зайков А.В . К вопросу о статусе лакедемонских периэков. I I // Иссе-
дон. 2005. Т. 3 . С. 6 9 –85 .
Зайков А.В . Общество древней Спарты: основные категории социаль-
ной структуры. Екатеринбург, 2013.
Зелинский Ф.Ф. Религия эллинизма. Томск, 1996.
Зелiнський А.Л . Александрiйскi фараони та ïхнi пiдданi: Змiцнення вла-
ди перших Птолемеïв. Киïв, 2010.
Зельин К.К . Основные черты эллинизма (социально-экономические от-
ношения и политическое развитие рабовладельческих обществ Восточного
Средиземноморья в период эллинизма) // ВДИ. 1947. No 4 . С. 1 45–156.
Исаева В.И. Идеологическая подготовка эллинизма // ЭЭПК. С. 59 –87 .
Исаева В.И. Греческая идеология IV в . до н. э . и эллинизм // AAASH.
1990–1992. T . 3 3 . P . 267–271.
Исаева В.И. Античная Греция в зеркале риторики: Исократ. М ., 1994.
Каллистов Д.П . Очерки по истории Северного Причерноморья антич-
ной эпохи. Л ., 1949.
Карпюк С.Г. Общество, политика и идеология классических Афин. М.,
2003.
Касаткина Н.А. Афинское поселение на Самосе в IV в . до н. э . / / Боспор
и античный мир. Нижний Новгород, 1997. С . 1 48–155.
Клейменов А.А. Варварское и эллинское в македонском военном деле
эпохи Филиппа II и Александра Македонского // Цивилизация и варварст-
во: трансформация понятий и региональный опыт. М., 2012. С . 2 20–231.
Климов О.Ю. Политическая система эллинистических государств:
власть в условиях империализма // Мнемон: Исследования и публикации по
истории античного мира. Вып. 6 . СПб., 2007. С . 7 7 –88 .
Кондратюк М.В . Коринфская лига и ее роль в политической истории
Греции 30 –20-х гг . IV в . до н. э . // ВДИ. 1977. No 2 . С . 25–42 .
Кошеленко Г.А. Эллинизм: к спорам о сущности // ЭЭПК. С . 7 –13.
Кошеленко Г.А.,
Гаибов В.А.,
Бадер А.Н. Александр Македонский
в Маргиане // ВДИ. 2000. No 1 . С . 3 –15.
Кудрявцева Т.В. Сикофанты и афинская демократия // ВДИ. 2007. No 2 .
С. 174–184.
Кудрявцева Т.В. Народный суд в демократических Афинах. СПб., 2008.
Кудрявцева Т.В. Процессы стратегов по исангелии в IV в . до н. э . и афин-
ская демократия // ИМПСО. С . 166–182.
Кудрявцева Т.В. Тяжущиеся на беме: речи и поведение сторон в афин-
ском народном суде // ВДИ. 2008. No 1 . С. 3 –18.
Кудрявцева Т.В. Женщина и полис: афинская горожанка в народном
суде // ГАС. Ч . 2 . С . 1 4 –17.
Кузищин В.И . Советская историография античности // Историография
античной истории. М ., 1980. С. 325–372.
662 Библиография к части IV
Кузищин В.И. Историография истории Древней Греции // История
Древней Греции. М ., 1986. С. 19–33 .
Кузнецов В.Д . Афины и Боспор: хлебная торговля // Российская архео-
логия. 2000. No 1 . С. 107–120.
Кузьмин Ю.Н. Введение в историю древней Македонии. Самара, 2005.
Кузьмин Ю.Н. «В тени Олимпа»: послесловие // Борза Ю.Н. История
античной Македонии (до Александра Великого). СПб., 2013. С . 5 51–561.
Кузьмин Ю.Н. Аристократия Берои в эпоху эллинизма. М ., 2013.
Ладынин И.А. Египетские идеологические представления в сообщениях
Плутарха об Александре Македонском (Alex. 27; Apopht. reg. et imp. 180d) //
АПК. С. 34–40.
Лаптева М.Ю. У истоков древнегреческой цивилизации: Иония XI–
VI вв. до н. э. СПб., 2009.
Ласи Р.М . Применимость понятия революции к реформам Агида, Клео-
мена и Набида в Спарте // ВДИ. 2000. No 4 . С. 7 9 –85 .
Латышев В.В . Очерк греческих древностей. Ч . 1: Государственные и во-
енные древности. СПб., 1997.
Лебедев А.В . Филолай // Философский энциклопедический словарь.
2-е изд. М ., 1989. С. 6 94.
Левек П. Эллинистический мир. М., 1989.
Линк Ш. Между царской властью и эфоратом: к вопросу об основах
принятия политических решений в Спарте // Народ и демократия в древно-
сти. Ярославль, 2011. С. 17–25.
Лосев А.Ф. История античной философии в конспективном изложении.
М., 1989.
Маринович Л.П. Время Александра Македонского // Источниковеде-
ние Древней Греции (эпоха эллинизма). М ., 1982. С. 2 2–65 .
Маринович Л.П. Конец классической Греции (Ламийская война) //
ЭЭПК. С . 103–140.
Маринович Л.П. Греки и Александр Македонский (К проблеме кризиса
полиса). М., 1993.
Маринович Л.П. Мидий и его друзья, или Демосфен против плутокра-
тов // ВДИ. 1998. No 2 . С . 19–31.
Маринович Л.П. Античная и современная демократия: новые подходы.
М., 2001.
Маринович Л.П. «Вся прожитая мною жизнь» //
. Сборник на-
учных трудов, посвященный памяти проф. В . Д. Жигунина. Казань, 2002.
С. 183–194.
Маринович Л.П. Второй Афинский морской союз // МГОДА. Ч . 2 .
С. 82–113.
Маринович Л.П. Возникновение и эволюция доктрины превосходства
греков над варварами // АЦВ. С. 5 –29.
663 Библиография к части IV
Маринович Л.П., Кошеленко Г.А. Уроки античной демократии // Ан-
тичная демократия в свидетельствах современников. М., 1996. С . 319–330 .
Маринович Л.П., Кошеленко Г.А. Причины и обстоятельства падения
«Ликургова строя» в Спарте // ПИФК. 2002. Вып. 13. С . 5 –21 .
Маринович Л.П., Кошеленко Г.А. Был ли Аристотель противником ры-
ночных отношений? // Эмбатерион. Сборник статей по искусствознанию,
филологии, истории. М ., 2011. С . 328–335 .
Махлаюк А.В. Полисно-республиканские структуры и традиции в эпо-
ху принципата // АП. С . 176–226.
Махлаюк А.В., Суриков И.Е. Античная историческая мысль и историо-
графия. М., 2008. С. 100–101.
Медведев А.П. Был ли греческий полис государством? // АМА. 2006.
Вып. 1 2 . С . 17–32.
Мельников О.Н. Нимфей, скифский вождь Саммак и «измена Гило-
на» // Нумiзматика i фалеристика. 2001. No 2 . С . 34–38; 2001. No 3 . С . 1 1 –18.
Мойзи Р.А. Греко-персидские отношения в 367 –360 гг . до н. э . // МГОДА.
Ч. 1. С. 136–158.
Молев Е.А. Политическая история Боспора в VI–IV вв . до н. э . Нижний
Новгород, 1997.
Молчанов А.А. Персеиды–Гераклиды–Темениды: идея непрерывной
династической легитимности в официальных родословных античных монар-
хов // Древнейшие государства Восточной Европы. 2002 год. Генеалогия как
форма исторической памяти. М., 2004. С . 151–159.
Молчанов А.А. Отношение к варварам в общеахейской династической
традиции // АЦВ. С. 3 0 –46.
Монева С. Подкупничество и наказания в условията на Атинската
демокрация // Laurea. К 80 -летию проф. В . И . Кадеева. Харьков, 2007.
С. 77 –82.
Моссе К. Демосфен как тип афинского политика // ВДИ. 1996. No 2 .
С. 20–25.
Немировский А.А. Где была столица Аххиявы? «Письмо Тавагалавы»
и политические центры Микенской Греции // Историческое знание: теоре-
тические основания и коммуникативные практики. М ., 2006. С. 3 3 5 –338 .
Нефёдкин А.К . Тактика и вооружение афинской конницы в IV в . до
н. э . / / Scripta antiqua. Т. 2. М., 2012. С . 238–256.
Нефедов К.Ю . Культ правителей и коронация диадохов // ИИАО.
Вып. 1 2 . Нижний Новгород, 2009. С. 92–122 .
Никитюк Е.В. Афины после свержения тирании Тридцати в 403 г. до
н. э. // ИМПСО. С. 152–165.
Павловская А.И . «От гражданина к подданному» — и мел ли место этот
процесс в Греции в IV в. до н. э.? // ВДИ. 1998. No 4 . С . 15–29.
Панченко Д.В. Платон и Атлантида. Л ., 1990.
664 Библиография к части IV
Парфенов В.Н. Император Цезарь Август: Армия. Война. Политика.
СПб., 2001.
Пёльман Р. фон. Очерк греческой истории и источниковедения. СПб.,
1999.
Печатнова Л.Г . Лисандр и спартанский полис // ИИАО. Горький, 1988.
С. 1 1 –25.
Печатнова Л.Г . Спартанские мофаки // Античный полис: Проблемы
социально-политической организации и идеологии античного общества.
СПб., 1995. С . 8 9 –103.
Печатнова Л.Г . Кризис политической системы в Спарте в конце V — на-
чале IV в . // Антология источников по истории, культуре и религии Древней
Греции. СПб., 2000. С. 273–291.
Печатнова Л.Г. Спартанские цари. М ., 2007.
Печатнова Л.Г. Эволюция спартанского эфората в период классики
и эллинизма // Мнемон: Исследования и публикации по истории антично-
го мира. Вып. 1 2: Из истории античности и нового времени: Сборник статей
к 80 -летию со дня рождения проф. Э . Д . Фролова. СПб., 2013. С. 6 9–80 .
Поппер К.Р . Открытое общество и его враги. Т . 1: Чары Платона. М .,
1992.
Рабинович Е.Г. Риторика повседневности: филологические очерки.
СПб., 2000.
Рабинович Е.Г. Заметки о марафонской мифологии // Аристей. 2012.
Т. 6 . С . 91–120.
Радциг С.И . Демосфен — оратор и политический деятель // Демосфен.
Речи: В 3 т . Т. 3 . М ., 1996. С. 405–484.
Раевский Д.С. Модель мира скифской культуры: Проблемы мировоззре-
ния ираноязычных народов евразийских степей I тысячелетия до н . э . М., 1985.
Ранович А.Б . Эллинизм и его историческая роль. М ., 1950.
Руденко М.Н. Македонская армия и массовая оппозиция Александру Ве-
ликому в 334–323 гг. до н. э. Автореф. дис. ... канд. ист. наук. Саратов, 2008.
Рунг Э.В. Спарта и проблема малоазийских греков // АВ. Вып. 3 . Омск,
1995. С. 11 4 –120.
Рунг Э.В. Агесилай в Малой Азии (396–394 гг. до н. э .) // Античность:
история и историки. Казань, 1997. С. 6 3 –75 .
Рунг Э.В. Эпиликов мирный договор // ВДИ. 2000. No 3 . С . 8 7 –88 .
Рунг Э.В. Дипломатические отношения греков и Персии в 370 –343 гг . до
н. э . / / МГОДА. Ч. 2. С. 1 1 4 –140.
Рунг Э.В. Феномен мидизма в политической жизни классической Гре-
ции // ВДИ. 2005. No 3 . С. 1 4 –35 .
Рунг Э.В. Неофициальная дипломатия Персии по отношению к грекам
и роль персидского золота в греко-персидских межгосударственных отно-
шениях // АМА. 2006. Вып. 1 2. С. 66 –77 .
665 Библиография к части IV
Рунг Э.В . Дипломатическое выражение персидского империализма:
обычай требования земли и воды и позиция греков // Мнемон: Иссле-
дования и публикации по истории античного мира. Вып. 6 . СПб., 2007.
С. 41 –60.
Рунг Э.В . Практика предоставления земли и воды в греко-персидских
отношениях // ВДИ. 2007. No 4 . С . 3 –26.
Рунг Э.В . Анталкидов мир // ВДИ. 2008. No 3 . С. 23–48.
Рунг Э.В . Греция и Ахеменидская держава: История дипломатических
отношений в VI–IV вв. до н. э. СПб., 2008.
Рунг Э.В . Греко-персидские отношения: политика, идеология, пропа-
ганда. Казань, 2009.
Рунг Э.В . О договоре Филиппа II и Артаксеркса III Оха // Мнемон: Ис-
следования и публикации по истории античного мира. Вып. 9 . СПб., 2010.
С. 61–74.
Рунг Э.В .
/kārana в военно-административной системе Ахеме-
нидской империи // Иран и античный мир: Политическое, культурное и эко -
номическое взаимодействие двух цивилизаций. Казань, 2011. С . 18–19.
Рунг Э.В . Тиссаферн и Гидарниды в контексте политической истории
Ахеменидской державы в V в . до н. э . / / ВДИ. 2012. No 1 . С. 16–39 .
Рунг Э.В . Агесилай против Тиссаферна (битва при Сардах 395 г . до
н. э .) // АМА. 2013. Вып. 16. С. 5 6 –66 .
Рунг Э.В . Панэллинизм и мидизм в истории Фив классического пери-
ода // Мнемон: Исследования и публикации по истории античного мира.
Вып. 1 2: Из истории античности и нового времени: Сборник статей к 80 -ле -
тию со дня рождения проф. Э . Д. Фролова. СПб., 2013. С . 81–98 .
Сапрыкин С.Ю. Боспорское царство на рубеже двух эпох. М., 2002.
Сапрыкин С.Ю. Боспорское царство: от тирании к эллинистической мо-
нархии // ВДИ. 2003. No 1 . С . 1 1 –35 .
Саракински В. Persomacedonica: Македониjа и Персиjа пред Алексан-
дар. Скопjе, 2013.
Светилова Е.И . Образование Фессалийского союза // АВ. Вып. 1 . Омск,
1993. С . 91–97 .
Светилова Е.И . Халкидский союз в Пелопоннесской войне // Вестник
Московского университета. Серия 8: История. 1996. No 2 . С. 3 8 –51.
Светлов Р.В. Сократ и «Спартанский мираж» // Мнемон: Иссле-
дования и публикации по истории античного мира. Вып. 10. СПб., 2011.
С. 36 3 –374.
Семенов Ю.И. Философия истории: Общая теория, основные пробле-
мы, идеи и концепции от древности до наших дней. М ., 2003.
Сен-Виктор П. де. Боги и люди. М ., 1914.
Сизов С.К. Аристотель и греческие федерации (к истолкованию Aristot.
Polit. 2. 1261 a 29) // Мнемон: Исследования и публикации по истории антич-
666 Библиография к части IV
ного мира. Вып. 1 2: Из истории античности и нового времени: Сборник ста-
тей к 80 -летию со дня рождения проф. Э. Д . Фролова. СПб., 2013. С. 2 26–236.
Скржинская М.В. Идеологическое обоснование права существования
античных государств на территории Скифии // Восточная Европа в древно-
сти и средневековье. Ранние государства Европы и Азии: проблемы полито-
генеза. М ., 2011. С. 258–260.
Стрелков А.В . К вопросу об уточнении времени принятия решения об
эмиссии афинских золотых монет конца V в . до н. э . // Десятая Всероссий-
ская нумизматическая конференция: Тезисы докладов и сообщений. М.,
2002. С. 10–12 .
Стрелков А.В . Аристофан, «Лягушки», строки 718–730: нумизматиче-
ский комментарий к литературному тексту и литературный комментарий
к нумизматическому материалу // Пятнадцатая Всероссийская нумизмати-
ческая конференция: Тезисы докладов и сообщений. М ., 2009. С. 9 –11.
Строгецкий В.М . Полис и империя в классической Греции. Нижний
Новгород, 1991.
Строгецкий В.М . Становление исторической мысли в Древней Греции
и возникновение классической греческой историографии: Геродот, Фуки-
дид, Ксенофонт. Ч . 1: Геродот. Нижний Новгород, 2010.
Суриков И.Е. Новая концепция афинской истории IV в . до н. э . // ВДИ.
1996. No 4 . С . 235–245.
Суриков И.Е. Историко-географические проблемы понтийской экспе-
диции Перикла // ВДИ. 1999. No 2 . С . 9 8 –114 .
Суриков И.Е. О некоторых особенностях правосознания афинян клас -
сической эпохи // ДП. 1999. No 2 (5). С. 34–42 .
Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической
и раннеклассической эпох. М., 2000.
Суриков И.Е. Камень и глина: К сравнительной характеристике некото-
рых ментальных парадигм древнегреческой и римской цивилизаций // Срав-
нительное изучение цивилизаций мира (междисциплинарный подход). М .,
2000. С. 273–288.
Суриков И.Е . Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»? //
Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 5. Специальный вы-
пуск: Историческая биография и персональная история. М ., 2001. С . 198–225.
Суриков И.Е. Два очерка об афинской внешней политике классической
эпохи // МГОДА. Ч . 1 . С . 9 5 –112 .
Суриков И.Е. Эволюция религиозного сознания афинян во второй по-
ловине V в . до н. э . М., 2002.
Суриков И.Е. Демократический полис и родословные аристократов:
о некоторых особенностях генеалогической традиции в классических Афи-
нах // Древнейшие государства Восточной Европы. 2002 год. Генеалогия как
форма исторической памяти. М ., 2004. С. 175–188.
667 Библиография к части IV
Суриков И.Е . Изучение феномена полиса в западной историографии на
рубеже XX –XXI вв .: Копенгагенский центр М . Хансена // SH. Т . 4 . М ., 2004.
С. 164–176.
Суриков И.Е . Острака и афинская просопография // Вестник Нижего-
родского университета им. Н. И. Лобачевского. Серия История. 2004. Вып. 1
(3). С . 51–65 .
Суриков И.Е . «Солон» Плутарха: некоторые источниковедческие про-
блемы // ВДИ. 2005. No 3 . С . 151–161.
Суриков И.Е . Status versus charisma: сакрализация правителя в Греции
и греческом мире I тыс. до н. э . / / Сакрализация власти в истории цивилиза-
ций. Ч. 2–3 . М ., 2005. С. 7–34.
Суриков И.Е . Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика
и ранняя классика. М., 2005.
Суриков И.Е . Просопографическая заметка об афинской аристократии
эллинистической эпохи // AAe. 2005. Вып. 1 . С. 1 22 –130.
Суриков И.Е. Сумерки «олимпийца»: о «развенчании» Перикла в одной
недавней книге // SH. T . 5 . М ., 2005. С. 171–179.
Суриков И.Е. : Политическая элита аттических демов
в период ранней классики (К постановке проблемы) // ВДИ. 2005. No 1 .
С. 15–33 .
Суриков И.Е. Antiphontea I: Нарративная традиция о жизни и деятель-
ности оратора Антифонта // SH. Т . 6 . М ., 2006. С. 40–68 .
Суриков И.Е. Аристид «Справедливый»: политик вне группировок //
ВДИ. 2006. No 1 . С . 18–47.
Суриков И.Е. Остракизм в Афинах. М ., 2006.
Суриков И.Е. Была ли Сицилийская экспедиция авантюрой? // AAe.
2007. Вып. 2 . С. 3 0 –39 .
Суриков И.Е. К вопросу о характере тирании на Боспоре Киммерий-
ском: стадиально-типологический контекст // ИИАО. Вып. 9 –10. Нижний
Новгород, 2007. С.140–156.
Суриков И.Е. Antiphontea III: Друзья и враги Антифонта (просопогра-
фический этюд) // SH. Т . 8 . М ., 2008. С. 6 7 –95 .
Суриков И.Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Время рас-
цвета демократии. М ., 2008.
Суриков И.Е. Державный демос — правитель и подданный (власть и со-
циокультурная норма в демократических Афинах V в . до н . э .) // Правитель
и его подданные: социокультурная норма и ограничения единоличной влас-
ти. М., 2008. С . 6 7 –80 .
Суриков И.Е . Солнце Эллады: История афинской демократии. СПб.,
2008.
Суриков И.Е . Antiphontea IV: Фрагменты речей Антифонта как истори-
ческий источник (перевод и комментарий) // SH. Т. 9 . М., 2009. С . 1 –27.
668 Библиография к части IV
Суриков И.Е. Геродот. М ., 2009.
Суриков И.Е. Кое-что о родственниках Эсхина и Демосфена («Раб Тро-
мет», «предатель Гилон» и другие, или: а был ли «нимфейский след»?) // ДБ.
2009. Т. 13. С. 3 9 3 –413.
Суриков И.Е . Новые наблюдения в связи с ономастико-просопогра-
фическим материалом афинских остраконов // ВЭ. 2009. Вып. 3 . С. 102–
127.
Суриков И.Е. О некоторых памятниках афинского искусства, имеющих
отношение к Боспору // Боспорский феномен. Искусство на периферии
античного мира. Материалы международной научной конференции. СПб.,
2009. С. 8 5 –88 .
Суриков И.Е. Эпаминонд // Исторический лексикон. Древний мир:
В 2 кн. М., 2009. Кн. 2 . С. 713–718.
Суриков И.Е. Великая греческая колонизация: экономические и полити-
ческие мотивы (на примере ранней колонизационной деятельности Афин) //
АМА. 2010. Вып. 1 4 . С. 20–48.
Суриков И.Е. Греческий полис архаической и классической эпох // АП.
С. 8 –54.
Суриков И.Е. Демократия и достоинство: к характеристике некоторых
аспектов правовой и политической культуры граждан классических Афин //
ИИАО. Вып. 13. Нижний Новгород, 2010. С . 3 7 –60 .
Суриков И.Е. Закон с родины Геродота и его исторический контекст //
ВЭ. Вып. 4 . М., 2010. С . 6 3 –81.
Суриков И.Е. О принципах наименования новоосновываемых городов
в греческом мире архаической и классической эпох // ГАС. Ч . 1 . С. 9 –15.
Суриков И.Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Година
меж доусобиц. М., 2011.
Суриков И.Е. От «демотевта» — к демагогу? (Афинские триерархи V в .
до н. э. и их «электорат») // ВДИ. 2011. No 3 . С . 3 0 –52.
Суриков И.Е. Очерки об историописании в классической Греции. М .,
2011.
Суриков И.Е. Сократ. М ., 2011.
Суриков И.Е. Винкельман — Ницше — Гитлер: «Немецкая античность»
и складывание нацистской идеологии // История и современность. 2012.
No 1 . С . 192–207.
Суриков И.Е. Война как фактор политогенеза в архаической и класси-
ческой Греции: к вопросу о направленности воздействия // Восточная Евро-
па в древности и средневековье. Миграции, расселение, война как факторы
политогенеза. М ., 2012. С. 240–245.
Суриков И.Е. Перикл, Ламах и Понт Евксинский. Историческая гео-
графия и ономастика: о пользе комбинированного использования данных //
Историческая география. Т. 1. М., 2012. С . 51–67 .
669 Библиография к части IV
Суриков И.Е . Полис, логос, космос: мир античного эллина. Категории
древнегреческой культуры. М., 2012.
Суриков И.Е . Роль категории полиса в формировании дихотомии «ци-
вилизация — варварство» в античной Греции // Цивилизация и варварство:
трансформация понятий и региональный опыт. М ., 2012. С. 47–66 .
Суриков И.Е . Афины и греческий мир в эпоху Платона: политическая
история и тенденции в идейной жизни // Платоновский сборник. Т . 2 . М.;
СПб., 2013. С . 1 40–164.
Суриков И.Е. На периферии великих цивилизаций Востока: античные
греки как варвары // Цивилизация и варварство: парадоксы победы цивили-
зации над варварством. Вып. 2 . М ., 2013. С. 4 2 –64.
Суриков И.Е. Некоторые проблемы истории древнегреческих городов
в регионе Черноморских проливов // АМА. 2013. Вып. 16. С . 2 4 –38 .
Суриков И.Е. О возможном историко-географическом контексте сю -
жета обсценного изображения на «вазе Евримедонта» (малоизвестный эпи-
зод греко-персидских войн) // Аристей. 2013. Т . 7 . С . 46–57 .
Суриков И.Е. Пифагор. М ., 2013.
Суриков И.Е. Спартанец по преимуществу: некоторые штрихи к биогра-
фии Агесилая Великого // Историк в историческом и историографическом
времени. Казань, 2013. С . 92–95 .
Суриков И.Е. Судьба оппозиционного интеллектуала: афинянин
Антифонт — оратор, софист, правовед, политик // ВДИ. 2014. No 2.
С. 13–33.
Талашова Н.С . Экономическая теория Ксенофонта // АПК. С. 28–34.
Трухина Н.Н. Политика и политики «золотого века» Римской респу-
блики. М., 1984.
Туманс Х. Идеологические аспекты власти Писистрата // ВДИ. 2001.
No 4 . С . С . 1 2 –45.
Туманс Х. Рождение Афины. Афинский путь к демократии: от Гомера
до Перикла (VIII–V вв . до н. э .) . СПб., 2002.
Туманс Х. Псевдо-Ксенофонт — «Старый олигарх» или демократ? //
ВДИ. 2004. No 3 . С . 1 4 –27.
Туманс Х. Перикл на все времена // Вестник РГГУ. 2010. No 10 (53).
С 117–154.
Тюряхин И.Н. Взаимоотношения Мегалополя со Спартой в IV–I вв . до
н. э . // ИИАО. Вып. 1 2 . Нижний Новгород, 2009. С.74–91
Уколова В.И., Немировский А.И . Ареал распространения, периодиза-
ция и материальная основа античной цивилизации // Всемирная история:
В 6 т . Т . 1: Древний мир. М ., 2011. С. 403–406.
Фрейд З. Введение в психоанализ: Лекции. СПб., 1997.
Фрейденберг О.М . Утопия // Вопросы философии. 1990. No 5 . С . 1 48–
166.
670 Библиография к части IV
Фролов Э.Д . Монархическая идея у Исократа // Проблемы отечествен-
ной и всеобщей истории. Л ., 1969. С. 3 –20.
Фролов Э.Д . Из предыстории младшей тирании (Столкновение лично-
сти и государства в Спарте на рубеже V–IV столетий до н. э .) // ВДИ. 1972.
No 2. С. 22 –39.
Фролов Э.Д . Коринфский конгресс 338/7 г . до н. э . и объединение Элла-
ды // ВДИ. 1974. No 1 . С. 45–62.
Фролов Э.Д . Политические лидеры афинской демократии (опыт типо-
логической характеристики) // Политические деятели античности, средне-
вековья и Нового времени. Л ., 1983. С. 6 –22 .
Фролов Э.Д . Огни Диоскуров: Античные теории переустройства обще-
ства и государства. Л ., 1984.
Фролов Э.Д . Предэллинизм на Западе: кризис полисной демократии
и «младшая тирания» в греческих полисах // История древнего мира. [Кн. 2].
Расцвет древних обществ. 3 -е изд. М ., 1989. С. 2 45–260.
Фролов Э.Д . Исторические предпосылки эллинизма // ЭЭПК. С. 1 4–58 .
Фролов Э.Д . Античный империализм: понятие, этапы развития, идео-
логическое обрамление, значение в жизни античного общества // Мнемон:
Исследования и публикации по истории античного мира. Вып. 6 . СПб., 2007.
С. 15–22 .
Фролов Э.Д. Явление федерализма в политической жизни античной
Греции // Мнемон: Исследования и публикации по истории античного мира.
Вып. 7 . СПб., 2008. С. 13–22 .
Хабихт Х. Афины. История города в эллинистическую эпоху. М ., 1999.
Ханиотис А. Война в эллинистическом мире: Социальная и культурная
история. СПб., 2013.
Холод М.М . Беотийский союз и Филипп II после битвы при Херонее
(338 г . до н. э .) // Мнемон: Исследования и публикации по истории антично-
го мира. Вып. 7 . СПб., 2008. С. 47–58.
Цымбал О.Г. Роль «зрелищных денег» в классических Афинах // Эко-
номика. Политика. Культура: Проблемы всемирной истории. Ярославль,
2008. С. 3 –7 .
Цымбал О.Г. Пирей как центр деловой активности Афин // ГАС. Ч . 2 .
С. 64–66 .
Цымбал О.Г. Коллегия управляющих фондом теорикона в системе
афинских финансовых магистратур IV в. до н. э . // Античная цивилизация:
политические структуры и правовое регулирование. Ярославль, 2012. С . 7 6 –
86.
Чернышов Ю.Г. Афины и Спарта: «открытое» и «закрытое» общест-
ва? // Власть, человек, общество в античном мире. М., 1997. С . 61–65 .
Чернышов Ю.Г . Платон — «теоретик тоталитаризма»? // Античный
мир: Проблемы истории и культуры. СПб., 1998. С. 261–269.
671 Библиография к части IV
Шарнина А.Б . Эллинское единство и общегреческие празднества //
Мнемон: Исследования и публикации по истории античного мира. Вып. 1 1 .
СПб., 2012. С . 257–272.
Шелов Д.Б . Монетное дело Боспора VI–II вв . до н. э . М ., 1956.
Шелов Д.Б . История // Античные государства Северного Причерномо-
рья. М., 1984. С . 8 –22 .
Шелов-Коведяев Ф.В. История Боспора в VI–IV вв. до н. э . / / Древней-
шие государства на территории СССР. 1984 год. М ., 1985. С. 5 –187.
Шишко Е.П. Представления Платона о единоличной власти // Антич-
ное государство: Политические отношения и государственные формы в ан-
тичном мире. СПб., 2002. С. 81–88 .
Шишко Е.П. Образ идеального правителя в политической литературе
позднеклассической Греции (к становлению монархической идеи). Автореф.
дис. ... канд. ист. наук. СПб., 2003.
Шишова И.А. Раннее законодательство и становление рабства в антич-
ной Греции. Л., 1991.
Шофман А.С. Распад империи Александра Македонского. Казань,
1984.
Шофман А.С . Последние дипломатические акции Филиппа II // Антич-
ность: события и исследователи. Казань, 1999. С. 18–24 .
Штаерман Е.М . Эллинизм в Риме // Эллинизм: восток и запад. М., 1992.
С. 1 40–176.
Штраус Л. О тирании. СПб., 2006.
Яйленко В.П. Ольвия и Боспор в эллинистическую эпоху // ЭЭПК.
С. 2 49–309 .
Aalders G.J.D. City State and World-Power in Hellenistic Political Thought //
Actes du VIIe
Congrès de la Féderation Internationale des Associations d’Études
Classiques. Vol. 1 . Budapest, 1984. P . 293–301.
Adak M. Metöken als Wohltäter Athens: Untersuchungen zum sozialen
Austausch zwischen ortsansässigen Fremden und der Bürgergemeinde in
klassischer und hellenistischer Zeit (ca. 5 0 0 –150 v . Chr.). München, 2003.
Adams C.D. Demosthenes and his Influence. N.Y., 1963.
Allen D. Imprisonment in Classical Athens // ClQ. 1997. Vol. 47. No 1 .
P. 1 2 1–135.
Allen K.H. Philobarbarism: A Study in Greek Interchanges with the Non-
Greeks in the Fourth Century BCE. Diss. Princeton, 2002.
Amemiya T. Economy and Economics of Ancient Greece. L.; N .Y ., 2007.
Andrewes A. The Generals in the Hellespont, 410–407 B.C . / / JHS. 1953.
Vol. 7 3 . P . 2 –9 .
Andrewes A. Spartan Imperialism? // IAW. P. 91–102.
Anson E.M . Greek Ethnicity and the Greek Language // Glotta. 2009. Bd. 8 5 .
S. 5 –30 .
672 Библиография к части IV
Archibald Z.H. Space, Hierarchy, and Community in Archaic and Classical
Macedonia, Thessaly, and Thrace // AltA. P. 2 1 2 –233.
Arenz A. Herakleides Kritikos “Über die Städte in Hellas”: Eine Periegese
Griechenlands am Vorabend des Chremonideischen Krieges. München, 2006.
Aroulay V. La gloire et l’outrage: heurs et malheurs des statues honorifiques
de Démétrios de Phalère // Annales: Histoire, sciences sociales. 2009. Vol. 6 9 .
Fasc. 2 . P. 3 0 3 –340.
Asheri D. Studio sulla storia della colonizzazione di Anfipoli sino alla
conquista macedone // Rivista di filologia e d’istruzione classica. 1967. Vol. 9 5 .
P. 5 –30 .
Aymard A., Auboyer J. L’Orient et la Grèce antique. P ., 1953.
Badian E. From Plataea to Potidaea: Studies in the History and
Historiography of the Pentecontaetia. Baltimore, 1993.
Badian E. The Ghost of Empire. Reflections on Athenian Foreign Policy in
the Fourth Century B. C. // AD. S. 7 9 –106.
Badian E. A lexander the Great between Two Thrones and Heaven: Variations
on an Old Theme // Subject and Ruler: The Cult of the Ruling Power in Classical
Antiquity. Ann Arbor, 1996. P . 1 1 –26.
Bakker M.P. de. Demosthenes // Space in Ancient Greek Literature: Studies
in Ancient Greek Narrative. Leiden — Boston, 2012. P . 3 9 3 –412 .
Balot R.K . Greek Political Thought. Oxf., 2006.
Baltrusch E. Sparta: Geschichte, Gesellschaft, Kultur. München, 1998.
Baynham E. Antipater and Athens // MiA. P. 23–29.
Bearzot C. Anomalie procedurali ed elusione del “nomos” nei processi per
alto tradimento: “eisanghelia” e “asebeia” // CISA. 1996. Vol. 2 2. P. 71–92.
Beneker J. Drunken Violence and the Transition of Power in Plutarch’s Alex-
ander // SPhP. P . 193–200.
Bengtson H. Griechische Staatsmänner des 5 . und 4 . Jahrhunderts v . C hr.
München, 1983.
Berthold R.M. Fourth Century Rhodes // Historia. 1980. Bd. 29. Ht. 1. S . 32–49.
Berve H. Die Tyrannis bei den Griechen. München, 1967.
Bianco E. Chabrias Atheniensis // Rivista storica dell’antichità. 2000. Vol. 3 0 .
P. 47–72.
Bichler R. Zur historischen Beurteilung der griechischen Staatutopie //
Grazer Beiträge. 1984. Bd. 1 1 . S. 179–206.
Blois L. de. Plutarch’s Solon: A Tissue of Commonplaces or a Historical Ac-
count? // Solon of Athens: New Historical and Philological Approaches. Leiden;
Boston, 2006. P. 4 29–440.
Blok J. Women in Herodotus’ Histories // Brill’s Companion to Herodotus.
Leiden — Boston — Köln, 2002. P . 2 4 2 .
Blok J.H. Perikles’ Citizenship Law: A New Perspective // Historia. 2009.
Bd. 5 8 . Ht. 2 . S. 1 4 1 –170.
673 Библиография к части IV
Bons J.A.E. Gorgias the Sophist and Early Rhetoric // CGR. P . 3 7 –46.
Borbein A.H. Die bildende Kunst Athens im 5 . und 4 . Jahrhundert v . C hr. / /
AD. S. 4 29–467.
Bosworth B. Why did Athens Lose the Lamian War? // MiA. P . 1 4 –20.
Braund D. Friends and Foes: Monarchs and Monarchy in Fifth-century Athe-
nian Democracy // AltA. P . 103–118.
Braund D. The Bosporan Kings and Classical Athens: Imagined Breaches in
a Cordial Relationship (Aisch. 3 .171–172; [Dem.] 34.36) // The Cauldron of Ar-
iantas: Studies Presented to A . N . Ščeglov on the Occasion of his 70
th
Birthday.
Aarhus, 2003. P. 197–208.
Braund D. The Sindians of the Taman Peninsula c. 400 BC: Polyaenus’ Tirgi-
tao, Numismatics and Demosthenes’ Grandfather // Греки и варвары на Боспо-
ре Киммерийском VII–I вв . до н. э . СПб., 2006. С . 20–26.
Braund D. Gylon, Athens and the Bosporus // Боспорский феномен. Насе-
ление, языки, контакты. Материалы международной научной конференции.
СПб., 2011. С . 7 –11 .
Bringmann K. Rhetorik, Philosophie und Politik um 400 v . C hr.: Gorgias,
Antiphon und die Dissoi Logoi // Chiron. 2000. Bd. 3 0 . S. 489–503 .
Brüggenbrock C. Die Ehre in den Zeiten der Demokratie: Das Verhältnis von
athenischer Polis und Ehre in klassischer Zeit. Göttingen, 2006.
Buck R.J . A History of Boeotia. Edmonton, 1979.
Buck R.J . Group Voting in Boiotia // Ancient History Bulletin. 1990. Vol. 4 .
No 3 . P. 61–64.
Buck R.J. Boiotia and the Boiotian League, 432–371 B . C. Edmonton, 1994.
Buckler J. Plutarch and the Fate of Antalkidas // GRBS. 1977. Vol. 18. No 2 .
P. 139–145.
Buckler J. Aegean Greece in the Fourth Century BC. Leiden; Boston, 2003.
Buckler J., Beck H. Central Greece and the Politics of Power in the Fourth
Century BC. Cambridge, 2008.
Buckley T. Aspects of Greek History 750 –323 BC: A Source-Based Ap-
proach. L .; N .Y ., 1996.
Burckhardt L. Söldner und Bürger als Soldaten für Athen // AD. S. 107–133.
Cahill N. Household and City Organization at Olynthus. New Haven, 2002.
Calame C. Thésée et l’imaginaire athénien: Légende et culte en Grèce an -
tique. Lausanne, 1990.
Carawan E.M . Eisangelia and Euthuna: The Trials of Miltiades, Themisto-
cles, and Cimon // GRBS 1987. Vol. 28. No 2 . P . 167–208.
Cargill J. IG II2 1 and the Athenian Kleruchy on Samos // GRBS. 1983.
Vol. 2 4 . No 4 . P. 321–332.
Carlier P. D émosthène. P., 1990.
Carlier P. La notion de pambasileia dans la pensée politique d’Aristote //
AA. P . 103–118.
674 Библиография к части IV
Carlier P. The Idea of Imperial Monarchy in Xenophon’s Cyropaedia // Xe-
nophon. Oxf., 2010. P . 327–366
Carney E.D. Women and Dunasteia in Caria // AJPh. Vol. 1 26. P . 6 5 –91.
Cartledge P. Spartan Wives: Liberation or Licence // ClQ. 1981. Vol. 31.
No 1 . P . 84–105.
Cartledge P. Agesilaos and the Crisis of Sparta. L., 1987.
Cartledge P. The Greeks: A Portrait of Self and Others. Oxf., 1993.
Cartledge P. Utopia and the Critique of Politics // GT. P . 163–179.
Cartledge P. Sparta and Lakonia: A Regional History 1300–362 BC. 2 ed. L .;
N.Y ., 2002.
Cartledge P., Spawforth A. Hellenistic and Roman Sparta: A Tale of Two
Cities. 2 ed. L.; N .Y ., 2002.
Cawkwell G. Thucydides and the Peloponnesian War. L .; N .Y ., 1997.
Cawkwell G. The Greek Wars: The Failure of Persia. Oxf., 2005.
Christ K. Griechische Geschichte und Wissenschaftsgeschichte. Stuttgart,
1996. S. 5 9 –77 .
Christ M.R. Theopompus and Herodotus: A Reassessment // ClQ. 1993.
Vol. 43. No 1 . P . 47–52.
Clemenceau G. D émosthène. P., 1926.
Clinton K. The Eleusinian Mysteries and Panhellenism in Democratic
Athens // The Archaeology of Athens and Attica under the Democracy. Oxf.,
1994. P . 161–172.
Cloché P. D émosthène et la fin de la démocratie athénienne. P ., 1957.
Cohen D. Demosthenes’ Against Meidias and Athenian Litigation //
Symposion 1990: Vorträge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte.
Köln, 1991. S. 154–164.
Cohen D. The Rule of Law and Democratic Ideology in Classical Athens //
AD. S. 2 27–244
Cohen D. Crime, Punishment, and the Rule of Law in Classical Athens //
The Cambridge Companion to Ancient Greek Law. Cambridge, 2005.
P. 21 1–235
Cohen E.E . Banking as a “Family Business”: Legal Adaptations Affecting Wi-
ves and Slaves // Symposion 1990. Vorträge zur griechischen und hellenistischen
Rechtsgeschichte. Köln, 1991. S. 239–265.
Cohen E.E . Athenian Economy and Society: A Banking Perspective.
Princeton, 1997.
Cohen E.E. The Athenian Nation. Princeton, 2000.
Cohen E.E. The Elasticity of the Money-Supply at Athens // The Monetary
Systems of the Greeks and Romans. Oxf., 2008. P. 6 6 –83 .
Coldstream J.N. Geometric Greece: 900 –700 BC. 2
nd
ed. L .; N .Y., 2003. P . 3 95 .
Cole T. Who was Corax? // ORAO. P. 37 –59 .
Connor W.R . The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton, 1971.
675 Библиография к части IV
Conwell D.H. Connecting a City to the Sea: The History of the Athenian
Long Walls. Leiden — Boston, 2008.
Corrigan D.M. Riders on High: An Interdisciplinary Study of the Macedoni-
an Cavalry of Alexander the Great. Diss. Austin, 2004.
Cuff P.J . The Trials of Epaminondas // Athenaeum. 1954. Vol. 32. Fasc. 1/2.
P. 259–264.
Dalby A. Greeks Abroad: Social Organisation and Food among the Ten
Thousand // JHS. 1992. Vol. 11 2 . P. 16–30.
Davies J.K . Athenian Propertied Families 600 –300 B . C. Oxf., 1971.
Davies J.K . The Fourth Century Crisis: What Crisis? // AD. S. 29–36 .
Davies J.K . A Wholly Non-Aristotelian Universe: The Molossians as Ethnos,
State, and Monarchy // AtA. P. 234–258.
Dawson D. Cities of the Gods: Communist Utopias in Greek Thought. Oxf.,
1992.
Demosthenes: Statesman and Orator / Ed. by I. Worthington. Oxf., 2000.
Dillery J. Xenophon and the History of his Times. L.; N .Y., 1995.
Drerup E. Aus einer alten Advokatenrepublik (Demosthenes und seine Zeit).
Paderborn, 1916.
Drerup E. Demosthenes im Urteile des Altertums (von Theopomp bis Thetz-
es: Geschichte, Roman, Legende). Würzburg, 1923.
Dreyer B. Wann endet die klassische Demokratie Athens? // Ancient Society.
2001. Vol. 31. P . 27–66 .
Duff T. Plutarch on the Childhood of Alkibiades (Alk. 2 –3) // Proceedings of
the Cambridge Philological Society. 2003. Vol. 49. P. 8 9 –113.
Easterling P. Fata libellorum: Hyperides and the Transmission of Attic Ora-
tory // AAASH. 2008. Vol. 48. Fasc. 1/2. P . 1 1 –17.
Eder W. Monarchie und Demokratie im 4 . Jahrhundert v .Chr.: Die Rolle des
Fürstenspiegels in der athenischen Demokratie // AD. S. 153–173.
Edwards M. Aeschines // NNNAGL. P . 349–353 .
Edwards M. Demosthenes // NNNAGL. P . 343–348.
Ehrenberg V. Der Staat der Griechen. Teil 1: Der hellenische Staat. Lpz.,
1957.
Engels J. ‘Der Streit um den unbeliebten Frieden’: Der Gesandtschaftsprozeß
343 v .Chr. // GPAA. S. 174–189.
Erasmus S. Der Gedanke der Entwicklung eines Menschen in Xenophons Kyr-
upädie // Festschrift für F. Zucker zum 70 . Geburtstage. B ., 1954. S. 1 1 1 –125.
Errington R.M. ‘Ekklhs...a kur...a in Athens // Chiron. 1994. Bd. 24 . S. 135–160.
Finley M.I . The Ancestral Constitution. Cambridge, 1971.
Finley M.I . The Elderly in Classical Antiquity // G&R. 1981. Vol. 28. No 2 .
P. 156–171.
Flensted-Jensen P. The Chalkidic Peninsula and its Regions // FSAGP.
P. 1 2 1–132.
676 Библиография к части IV
Franks H.M. Hunting the Eschata: An Imagined Persian Empire on the
Lekythos of Xenophantos // Hesperia. 2009. Vol. 7 8 . No 4 . P . 455–480.
Frazier F. À propos de la disposition du Sur l’ambassade infidèle: Stratégie
rhétorique et analyse politique chez Démosthène // REG. 1994. Vol. 107. P . 4 1 4 –
439.
Fuks A. The Ancestral Constitution: Four Studies in Athenian Party Politics
at the End of the Fifth Century B . C . Westport, 1971.
Funke P. Staatenbünde und Bundesstaaten. Polis-übergreifende Herrschafts-
organisationen in Griechenland und Rom // Unity and Units in Antiquity. Athens,
1994. P . 1 25–136.
Funke P. Athen in klassischer Zeit. München, 1999.
Funke P. Alte Geschichte // Erste Begegnungen mit Geschichte: Grundlagen
historischen Lernens. Bd. 2 . München, 1999. S. 7 31–740.
Funke P. Sparta und die peloponnesische Staatenwelt zu Beginn des 4.
Jahrhunderts und der Dioikismos von Mantineia // Xenophon and his World.
Stuttgart, 2004. P. 4 27–435.
Gagarin M. Antiphon the Athenian: Oratory, Law, and Justice in the Age of
the Sophists. Austin, 2002.
Garnsey P. Famine and Food Supply in the Graeco-Roman World: Responses
to Risk and Crisis. Cambridge, 1989.
Gauthier P. Sur l’institution du misthos de l’assemblée à Athènes (Ath.
pol. 4 1, 3) // AA . P . 231–250.
Gauthier P. Xenophon’s Programme in the Poroi // Xenophon. Oxf., 2010.
Gavrilov A. Euripides in Makedonien // Hyperboreus. 1996. Vol. 2 . Fasc. 2 .
P. 38 –53.
Gehrke H.J . Das Verhältnis von Politik und Philosophie im Wirken des
Demetrios von Phaleron // Chiron. 1978. Bd. 8 . S. 1 49–193.
Georges P. Barbarian Asia and the Greek Experience: From the Archaic
Period to the Age of Xenophon. Baltimore, 1994.
Gofas D.C . La vente sur échantillon à Athènes d’après un texte d’Hypéride //
Symposion 1977: Vorträge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte.
Köln, 1982. S . 1 2 1 –129.
Gomez P., Mestre F. The Banquets of Alexander // SPhP. P . 2 1 1 –222 .
Goodman M.D., Holladay A.J. Religious Scruples in Ancient Warfare //
ClQ. 1986. Vol. 3 6 . No 1. P. 151–171.
Graefe F. Die Operationen des Antialkidas im Hellespont // Klio. 1935.
Bd. 28. S. 262–270.
Graninger D. Macedonia and Thessaly // CAM. P . 3 0 6 –325.
Gray V.J. The Value of Diodorus Siculus for the Years 411 –386 B .C. / /
Hermes. 1987. Bd. 1 15. Ht. 2 . S. 72–89 .
Gray V. Images of Sparta: Writer and Audience in Isocrates’ Panathenaicus //
ShS. P . 2 23–271.
677 Библиография к части IV
Green P. Occupation and Co-existence: The Impact of Macedon on Athens,
323–307 // MiA. P . 1 –7 .
Green P. Diodorus Siculus on the Third Sacred War // CGRH. Vol. 2. P. 3 6 3 –
370.
Greenwalt W. Philip II and Olympias on Samothrace: A Clue to Macedonian
Politics during the 360s // Macedonian Legacies: Studies in Ancient Macedonian
History and Culture in Honor of E . N . Borza. Claremont, 2008. P . 7 9 –106.
Gribble D. A lcibiades at the Olympics: Performance, Politics and Civic
Ideology // ClQ. 2012. Vol. 62. No 1 . P . 45–71.
Griffith G.T . Athens in the Fourth Century // IAW. P. 1 27–144 .
Griffith-Williams B. ‘Those who Know the Facts’: Witnesses and their
Testimony in Isaios 9 // AAASH. 2008. Vol. 48. Fasc. 1/2. P . 253–261.
Grote G. A History of Greece: From the Time of Solon to 403 B .C. /
Condensed and ed. by J . M . Mitchell and M .O.B . Caspari. With a new introduction
by P . Cartledge. L .; N.Y., 2001.
Gschnitzer F. A bhängige Orte im griechischen Altertum. München, 1958.
Habicht C. Athens and the Ptolemies // ClA. 1992. Vol. 1 1 . No 1. P. 6 8 –90 .
Habicht C. Athens after the Chremonidean War: Some Second Thoughts //
MiA. P. 52–55 .
Hall J.M . Sparta, Lakedaimon and the Nature of Perioikic Dependency //
FSAGP. P. 7 3–89 .
Hamilton C.D. Agesilaus and the Failure of Spartan Hegemony. Ithaca,
1991.
Hammond N.G .L . Political Developments in Boeotia // ClQ. 2000. Vol. 5 0 .
No 1 . P. 8 0 –93.
Hammond N.G .L ., Griffith G.T . A History of Macedonia. Vol. 2: 550 –336
B. C . Oxf., 1979.
Hansen M.H. The Sovereignty of the People’s Court in Athens in the Fourth
Century B . C. a nd the Public Action against Unconstitutional Proposals. Odense,
1974.
Hansen M.H. Eisangelia: The Sovereignty of the People’s Court in Athens
in the Fourth Century B. C . a nd the Impeachment of Generals and Politicians.
Odense, 1975.
Hansen M.H. Nomos and Psephisma in Fourth-Century Athens // GRBS.
1978. Vol. 19. No 4 . P . 315–330 .
Hansen M.H. Did the Athenian Ecclesia Legislate after 403/2 B .C .? // GRBS.
1979. Vol. 20. No 1 . P . 27–53 .
Hansen M.H. Athenian Nomothesia in the Fourth Century B . C .
and
Demosthenes’ Speech against Leptines // Classica et mediaevalia. 1980. Vol. 32.
P. 87 –104.
Hansen M.H. The Athenian Ecclesia: A Collection of Articles 1976–1983.
Copenhagen, 1983.
678 Библиография к части IV
Hansen M.H . Athenian Nomothesia // GRBS. 1985. Vol. 26. No 4. P. 345–371.
Hansen M.H. The Athenian Assembly: In the Age of Demosthenes. Oxf.,
1987.
Hansen M.H. The Athenian Ecclesia II: A Collection of Articles 1983–1989.
Copenhagen, 1989.
Hansen M.H. The Political Powers of the People’s Court in Fourth-Century
Athens // GC. P. 2 15–243.
Hansen M.H. Die athenische Demokratie im Zeitalter des Demosthenes:
Struktur, Prinzipien und Selbstverständnis. B ., 1995.
Hansen M.H. The “Autonomous City-State”. Ancient Fact or Modern
Fiction? // Studies in the Ancient Greek Polis. Stuttgart, 1995. P. 2 1 –43.
Hansen M.H . Were the Boiotian Poleis Deprived of their Autonomia during
the First and Second Boiotian Federations? A Reply // MSAGP. P . 1 27–136.
Hansen M.H. A Typology of Dependent Poleis // Yet More Studies in the
Ancient Greek Polis. Stuttgart, 1997. P. 29–37 .
Hansen M.H. The Perioikic Poleis of Lakedaimon // Once Again: Studies in
the Ancient Greek Polis. Stuttgart, 2004. P . 1 49–164.
Hansen M.H. The Concepts of Demos, Ekklesia, and Dikasterion in Classical
Athens // GRBS. 2010. Vol. 5 0 . P . 499–536 .
Hanson V.D . The Other Greeks: The Family Farm and the Agrarian Roots of
Western Civilization. Berkeley, 1999.
Harding Ph. Androtion and the Atthis. Oxf., 1994.
Harding Ph. Athenian Foreign Policy in the Fourth Century // Klio. 1995.
Bd. 7 7 . S. 105–125.
Harman R. Viewing, Power and Interpretation in Xenophon’s Cyropaedia //
The Children of Herodotus: Greek and Roman Historiography and Related
Genres. Newcastle upon Tyne, 2008. P . 6 9 –91.
Harris E.M . Aeschines and Athenian Politics. Oxf., 1995.
Harris E.M . Antigone the Lawyer, or the Ambiguities of Nomos // The Law
and the Courts in Ancient Greece. L ., 2004. P. 19–56 .
Harris E.M . Democracy and the Rule of Law in Classical Athens: Essays on
Law, Society, and Politics. Cambridge, 2006.
Harris E.M. The Rule of Law in Athenian Democracy. Reflections on the Ju-
dicial Oath // Etica & Politica. 2007. Vol. 9 . No 1 . P . 5 5 –74.
Hartog F. Le miroir d’Hérodote. P., 2001.
Harvey F.D. Dona Ferentes: Some Aspects of Bribery in Greek Politics //
Crux. Essays in Greek History Presented to G.E .M. de Ste. Croix on his 75
th
Birth-
day. Exeter, 1985. P. 7 6 –117.
Haskins E. Logos and Power in Sophistical and Isocratean Rhetoric // ICE.
P. 84–103.
Haßkamp D. Oligarchische Willkür — demokratische Ordnung: Zur athe-
nischen Verfassung im 4 . Jahrhundert. Darmstadt, 2005.
679 Библиография к части IV
Hatzopoulos M.B. Perception of the Self and the Other: The Case of Mace-
donia // Ancient Macedonia VII: Macedonia from the Iron Age to the Death of
Philip II . Thessaloniki, 2007. P . 51–66 .
Hatzopoulos M.B. The Speech of the Ancient Macedonians in the Light of
Recent Epigraphic Discoveries // Monumentum Gregorianum: Сборник науч-
ных статей памяти ак. Г. М. Бонгард-Левина. М ., 2013. С. 204–221 .
Herman G. Honour, Revenge and the State in Fourth-Century Athens // AD.
S. 43–60.
Hernández Muñoz F.G . Demóstenes, Esquines y el teatro // Koinòs Lógos:
homenaje al profesor José García López. T . 1 . Murcia, 2006. P . 4 25–430.
Herrman J. The Authenticity of the Demosthenic Funeral Oration // AAASH.
2008. Vol. 48. Fasc. 1/2. P . 171–178.
Hesk J. Leadership and Individuality in the Athenian Funeral Orations //
Bulletin of the Institute of Classical Studies of the University of London. 2013.
Vol. 5 6 . No 1 . P . 49–65 .
Heskel J. The North Aegean Wars, 371–360 B . C. Stuttgart, 1997.
Heuß A. Aristoteles als Theoretiker des Totalitarismus // Antike und Abend-
land. 1971. Bd. 17. Ht. 1 . S . 1 –44 .
Hopper R.J. Trade and Industry in Classical Greece. L ., 1979.
Hornblower S. The Greek World 479–323 BC. Fourth edition. L .; N .Y ., 2011.
Humphreys S.C . The Family, Women and Death: Comparative Studies. L .,
1983.
Hunt P. War, Peace, and Alliance in Demosthenes’ Athens. Cambridge, 2010.
Hurwit J.M. The Art and Culture of Early Greece, 1100–480 B. C. Ithaca,
1985.
An Inventory of Archaic and Classical Poleis: An Investigation Conducted by
the Copenhagen Polis Centre for the Danish National Research Foundation / Ed.
by M . H. Hansen and T . H. Nielsen. Oxf., 2004.
Isaac B.H. The Invention of Racism in Classical Antiquity. Princeton, 2006.
Jaeger W. Demosthenes: Der Staatsmann und sein Werden. B ., 1939.
James C.M . Epaminondas and Philip II: A Comparative Study of Military
Reorganization. Diss. Lexington, 1980.
Jehre M. Die Funktion des Berichts über die Kinadon-Verschwürung in Xeno-
phons Hellenika // Hermes. 1995. Bd. 1 23. Ht. 2 . S. 166–174.
Jordan B. Kings and Helots // Исседон. 2005. Т . 3 . С . 46–68 .
Kaldellis A. The Byzantine Role in the Making of the Corpus of Classical
Greek Historiography: A Preliminary Investigation // JHS. 2012. Vol. 132. P. 71–
85.
Keen A.G . Were the Boiotian Poleis autonomoi? // MSAGP. P. 1 13–125.
Kirchner J. Atrometos // RE . Bd. 2 . Stuttgart, 1896, Sp. 2 1 49.
Knell H. Überlegungen zur offentlichen Architektur des IV. Jahrhunderts in
Athen // AD. S. 475–514.
680 Библиография к части IV
Koch H. Zur Statue des Demosthenes // Festschrift für F. Zucker zum 70 .
Geburtstage. B ., 1954. S. 2 19–225.
Kõiv M. Ancient Tradition and Early Greek History: The Origins of States in
Early Archaic Sparta, Argos and Corinth. Tallinn, 2003.
Konstan D. Friendship in the Classical World, Cambridge, 1997.
Krentz P. Fighting by the Rules: The Invention of the Hoplite Agôn // Hes-
peria. 2002. Vol. 71. P. 23–39 .
Kulesza R. Die Bestehung im politischen Leben Athens im 5 . und 4 . Jahrhun-
dert v. Chr. Konstanz, 1995.
Kyle D.G . “The Only Woman in All Greece”: Kyniska, Agesilaus, Alcibiades
and Olympia // JSH. 2003. Vol. 3 0 . No 2 . P . 183–203.
LaForse B. The Greek World, 371–336 // A Companion to the Classical
Greek World. Oxf., 2006. P. 544–559 .
Laks A. L’utopia legislative di Platone // Polis e cosmo in Platone. Milano,
1997. P . 6 5 –83 .
Lamberton R. Plutarch’s Phocion: Melodrama of Mob and Elite in Occupied
Athens // MiA. P. 8 –13.
Landucci Gattinoni F. Demostene e il processo arpalico // PPMA. P. 9 3–106.
Lane Fox R. Aeschines and Athenian Democracy // Ritual, Finance, Politics:
Athenian Democratic Accounts Presented to D. Lewis. Oxf., 1994. P. 135–155.
Lanni A.M . Spectator Sport or Serious Politics?
and the
Athenian Lawcourts // JHS. 1997. Vol. 1 17. P . 183–189.
Lape S. Race and Citizen Identity in the Classical Athenian Democracy. Cam-
bridge, 2010.
Lavency M. The Written Plea of the Logographer // ORAO. P. 3 –26.
Lee J.W .I . A Greek Army on the March: Soldiers and Survival in Xenophon’s
Anabasis. Cambridge, 2008.
Lehmann G.A. Überlegungen zu den oligarchischen Machtergreifungen im
Athen des 4 . Jahrhunderts v . Chr. // AD. S. 139–150.
Lehmann G.A. Demosthenes von Athen: Ein Leben für die Freiheit. Biogra-
phie. München, 2004.
Lendon J.E. Spartan Honor // PaP. P. 105–126.
Leppin H. Zur Entwicklung der Verwaltung öffentlicher Gelder im Athen des
4. Jahrhundert v.Chr. // AD. S. 5 5 7 –571.
Leppin H. Theophrasts “Charaktere” und die Bürgermentalität in Athen im
Übergang zum Hellenismus // Klio. 2002. Bd. 84. Ht. 1 . S. 3 7 –56.
Lewis D.M . Selected Papers in Greek and Near Eastern History. Cambridge,
2002.
A Lexicon of Greek Personal Names / Ed. by P. M. Fraser, E . Matthews.
Vol. 3A: The Peloponnese, Western Greece, Sicily and Magna Graecia. Oxf., 2001.
Link S. Spartan Helotage — Character and Origins // Исседон. 2005. Т . 3 .
С. 3 6 –45.
681 Библиография к части IV
Lintott A. Violence, Civil Strife and Revolution in the Classical City 750 –330
B. C . Baltimore, 1982. P. 252–253.
Lippman M., Scahill D., Schultz P. Knights 843–59, the Nike Temple Bas-
tion, and Cleon’s Shields from Pylos // American Journal of Archaeology. 2006.
Vol. 1 10. No 4 . P . 5 51–563 .
Londey P. Phokian Desperation: Private and Public in the Outbreak of the 3
rd
Sacred War // Private and Public Lies: The Discourse of Despotism and Deceit in
the Craeco-Roman World. Leiden — Boston, 2010. P . 29–38 .
Loraux N. L’invention d’Athènes: Histoire de l’oraison funèbre dans la cité
classique. P., 1981.
Loraux N. The Invention of Athens: The Funeral Oration in the Classical
City. Cambridge Mass., 1986.
Luccioni J. Démosthène et le panhellénisme. P ., 1961.
Luppino E. Agesilao re di Sparta: immagine e realtà // L’immagine dell’uomo
politico: vita pubblica e morale nell’antichità. Milano, 1991. P. 8 9 –107.
Luraghi N. The Ancient Messenians: Constructions of Ethnicity and Memo-
ry. Cambridge, 2008.
Luraghi N. One-Man Government: The Greeks on Monarchy // A Companion
to Ancient Greek Government. Oxf., 2013. P . 131–145.
Maas P. Zitate aus Demosthenes’ Epitaphios bei Lykurgus // Hermes. 1928.
Bd. 6 3 . Ht. 1 . S. 258–260.
Maass E. Untersuchungen zur Geschichte der griechischen Prosa // Hermes.
1887. Bd. 2 2. S. 5 6 6 –572.
MacDowell D.M . Law-Making at Athens in the Fourth Century B . C. // JHS.
1975. Vol. 9 5 . P . 62–74.
MacDowell D.M . Athenian Laws about Choruses // Symposion 1982:
Vorträge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1989.
S. 65 –77.
MacDowell D.M . The Authenticity of Demosthenes 29 (Against Aphobos III)
as a Source of Information about Athenian Law // Symposion 1985. Vorträge zur
griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1989. S. 253–262.
Mansouri S. Athènes vue par ses métèques (Ve
– IVe
siècle av . J .-C .). P ., 2011.
Manville P.B . The Origins of Citizenship in Ancient Athens. Princeton,
1990.
Mari M. Atene, l’impero e le apoikiai. Riflessioni sulla breve vita di Anfipoli
‘ateniese’ // Scuola Archeologica Italiana di Atene. Annuario. 2010. Vol. 3 8 .
Serie III, 10. P . 3 91–413.
Marincola J. The Persian Wars in Fourth-Century Oratory and Historiogra-
phy // Cultural Responses to the Persian Wars: Antiquity to the Third Millenni-
um. Oxf., 2007. P. 105–125.
Marincola J. Universal History from Ephorus to Diodorus // CGRH. Vol. 1 .
P. 171–179.
682 Библиография к части IV
Marsden E.W . Macedonian Military Machinery and its Designers under
Philip and Alexander // Ancient Macedonia II: Papers Read at the Second
International Symposium Held in Thessaloniki, 19–24 August 1973. Thessaloniki,
1977. P . 2 1 1 –223.
Mastrocinque A. Il dono nel mondo greco: dallo ‘status symbol’ ai processi
per corruzione // PPMA. P . 9 –18.
Mazon P. De la procédure suivi par Démosthène dans l’affaire de
l’ambassade // Mélanges Gustave Glotz. T. 2. P., 1932. P . 5 6 5 –573 .
Mehl A. Geschichte in Fortsetzung: Wie, warum und wozu haben Autoren wie
Polybios und Thukydides/Xenophon auf ein Ziel hin geschriebene Geschichtswerke
Fortgesetzt? // Polybios und seine Historien. Stuttgart, 2013. S . 25–48.
Meißner B. Krieg und Strategie bei den Griechen // Seminari Romani di
cultura Greca. 2002. Vol. 5 . Fasc. 1 . P . 107–135.
Mihailov G. La Thrace et la Macédoine jusqu’à l’invasion des Celtes //
Ancient Macedonia: Papers Read at the First International Symposium Held in
Thessaloniki, 26–29 August 1968. Thessaloniki, 1970. P . 7 6 –85 .
Mikroyannakis E. Aristotle and Alexander: On the Gradual Deterioration of
their Relationship // MiA. P. 3 7–39 .
Millett P. Sale, Credit and Exchange in Athenian Law and Society // Nomos.
Essays in Athenian Law, Politics and Society. Cambridge, 1990. P. 167–194.
Millett P. Lending and Borrowing in Ancient Athens. Cambridge, 2002.
Mills S. Theseus, Tragedy and the Athenian Empire. Oxf., 1997.
Mirhady D.C. Dicaearchus of Messana: The Sources, Text and Translation //
Dicaearchus of Messana: Text, Translation, and Discussion. New Brunswick, 2001.
P. 1 –142 .
Mitchell L.G . Tyrannical Oligarchs at Athens // AT. P. 178–187.
Mitchell L.G . The Women of Ruling Families in Archaic and Classical
Greece // ClQ. 2012. Vol. 62. No 1 . P. 1 –21 .
Mitchell L.G ., Rhodes P.J. Friends and Enemies in Athenian Politics // G&R.
1996. Vol. 43. No 1 . P. 1 1 –30 .
Molina Marín A.I . Politíca y confrontación en los banquetes macedonios en
la obra de Plutarco // SPhP. P. 201–209.
Momigliano A.D. Studies in Historiography. N .Y., 1966.
Montgomery H. The Way to Chaeronea: Foreign Policy, Decision-Making
and Political Influence in Demosthenes’ Speeches. Bergen, 1983.
Moretti L. Olympionikai, i vincitori negli antichi agoni Olimpici. Roma, 1957.
Moretti L. Ricerche sulle leghe greche (Peloponnesiaca — Beotica — Licia).
R., 1962.
Morford M.P .O. Ethopoiia and Character-Assassination in the Conon of
Demosthenes // Mnemosyne. 1966. Vol. 19. Fasc. 3 . P. 2 41 –248.
Morgan C. Politics without the Polis: Cities and the Achaean Ethnos, c . 8 0 0 –
500 BC // AltA. P . 189–211 .
683 Библиография к части IV
Morgan C. Early Greek States beyond the Polis. L.; N .Y ., 2003.
Mossé C. Métèques et étrangers à Athènes aux IVe — I IIe siècles avant
notre ère // Symposion 1971. Vorträge zur griechischen und hellenistischen
Rechtsgeschichte. Köln, 1975. S. 205–213.
Mossé C. Citoyens “actifs” et citoyens “passifs” à Athènes au IVème siècle
av. J.- C. / / Symposion 1977: Vorträge zur griechischen und hellenistischen
Rechtsgeschichte. Köln, 1982. S. 157–160.
Mossé C. Le Contre Spoudias de Démosthène et les doits économiques des
femmes d’Athènes au IVème siècle // Symposion 1985. Vorträge zur griechischen
und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1989. S. 2 15–219.
Mossé C. Démosthène ou les ambiquïtés de la politique. P ., 1994.
Mossé C. La classe politique à Athènes au IVème siècle // AD. S. 6 7 –77.
Mossé C. Plutarch and the Sicilian Tyrants // AT. P. 188–196.
Muccioli F. Gli onori divini per Lisandro a Samo. A proposito di Plutarchus,
Lysander 18 // The Statesman in Plutarch’s Works: Proceedings of the Sixth
International Conference of the International Plutarch Society. Vol. 2: The
Statesman in Plutarch’s Greek and Roman Lives. Leiden — Boston, 2005. P . 199–
213.
Mulgan R.G . Aristotle and Absolute Rule // Antichthon. 1974. Vol. 8 . P. 2 1 –
28.
Mulgan R.G . Lot as a Democratic Device of Selection // The Review of Poli-
tics. 1984. Vol. 46. No 4 . P . 5 3 9 –560 .
Nawotka K. A lexander the Great: King of Persia // Мнемон: Исследования
и публикации по истории античного мира. Вып. 1 2: Из истории антично-
сти и нового времени: Сборник статей к 80 -летию со дня рождения проф.
Э. Д . Фролова. СПб., 2013. С. 187–199.
Nielsen D.A. Pericles and the Plague: Civic Religion, Anomie, and Injustice
in Thucydides // Sociology of Religion. 1996. Vol. 5 7 . No 4 . P . 3 9 7 –407.
Nielsen T.H. Was there an Arkadian Confederacy in the Fifth Centu-
ry B . C .? // MSAGP. Stuttgart, 1996. P . 3 9 –61.
Ober J. Mass and Elite in Democratic Athens: Rhetoric, Ideology, and the
Power of the People. Princeton, 1989.
Ober J. Power and Oratory in Democratic Athens: Demosthenes 21, Against
Meidias // Persuasion: Greek Rhetoric in Action. L.; N .Y ., 1994. P. 85 –108.
Ogden D. Crooked Speech: The Genesis of the Spartan Rhetra // JHS. 1994.
Vol. 11 4 . P. 8 5 –102.
Olding G. Myth and Writing in Aeschines’ Against Timarchus // PO.
P. 155–170.
Oliver G.J. Oligarchy at Athens after the Lamian War: Epigraphic Evidence
for the Boule and the Ekklesia // MiA. P . 40–51.
Oliver J.H. The Athenian Expounders of the Sacred and Ancestral Law. Bal-
timore, 1950.
684 Библиография к части IV
Ollier F. Le mirage spartiate: Étude sur l’idéalisation de Sparte dans l’antiq-
uité grecque. Vol. 1 –2 . Lyon; P ., 1933–1943.
Osborne R. The Demos and its Divisions in Classical Athens // GC . P . 265–
293.
Osborne R. Law, the Democratic Citizen and the Representation of Women in
Classical Athens // Past & Present. 1997. No 155. P . 3 –33 .
Ostwald M. Nomos and the Beginnings of the Athenian Democracy. Oxf.,
1969.
Ostwald M. From Popular Sovereignty to the Sovereignty of Law. Law, So-
ciety, and Politics in Fifth-Century Athens. Berkeley, 1986.
O’Sullivan L.-L . Athenian Impiety Trials in the Late Fourth Century // ClQ.
1997. Vol. 47. No 1 . P . 136–152.
Papakonstantinou Z. A lcibiades in Olympia: Olympic Ideology, Sport and
Social Conflict in Classical Athens // JSH. 2003. Vol. 3 0 . No 2 . P . 173–182.
Parker V. Sphodrias’ Raid and the Liberation of Thebes: A Study of Ephorus
and Xenophon // Hermes. 2007. Bd. 135. Ht. 1 . S. 13–33 .
Paschidis P. Between City and King. Prosopographical Studies on the Inter-
mediaries between the Cities of the Greek Mainland and the Aegean and the Roy-
al Courts in the Hellenistic Period (322–190 BC). Athens, 2008.
Patronis V. Economic Ideas of Ancient Greek Philosophers: Assessing their
Impact on the Formation of the World Economic Thought // HD . P . 13.
Perlman S. The Politicians in the Athenian Democracy of the Fourth
Century B. C. // Athenaeum. 1963. Vol. 4 1 . P . 327–355 .
Perrin É. Héracleidès le Crétois à Athènes: les plaisirs du tourisme culturel //
REG. 1994. T. 107. P. 192–202.
Piérart M. Athènes et ses lois: discours politiques et pratiques
institutionelles // Revue des études anciennes. 1987. Vol. 8 9 . No 1/2. P . 2 1 –37 .
Piérart M. Du règne des philosophes à la souveraineté des lois // AD. S. 2 49–
268.
Plass H.G . Die Tyrannis in ihren beiden Perioden bei den alten Griechen.
Bremen, 1852.
Plezia M. Agesilaos und Timotheos: Zwei Staatsmännersporträts aus der
Mitte des IV Jhs. // Illinois Classical Studies. 1982. Vol. 7 . No 1 . P . 43–61.
Poulakos J. Rhetoric and Civic Education: From the Sophists to Isocrates //
ICE. P. 6 9 –83 .
Powell A. Athens and Sparta: Constructing Greek Political and Social
History from 478 BC. 2 ed. L .; N .Y ., 2001.
Purcell N. Mobility and the Polis // GC . P. 29–58 .
Raaflaub K. Die Entdeckung der Freiheit: Zur historischen Semantik und
Gesellschaftsgeschichte eines politischen Fundbegriffes der Griechen. München,
1985.
Ranke L. von . Perikles: Die Blütezeit Athens. B., 1942.
685 Библиография к части IV
Raubitschek A.E . Menon, Son of Menekleides // Hesperia. 1955. Vol. 2 4 .
No 4 . P. 286–289.
Reden S. von. Exchange in Ancient Greece. L ., 1995.
Reed C.M . Maritime Traders in the Ancient Greek World. Cambridge, 2003.
Rhodes P.J.
in Athens // JHS. 1979. Vol. 9 9 . P . 103–114 .
Rhodes P.J. Nomothesia in Fourth-Century Athens // ClQ. 1985. Vol. 3 5 .
No 1. P. 55 –60.
Rhodes P.J. Political Activity in Classical Athens // JHS. 1986. Vol. 106.
P. 132–144 .
Rhodes P.J. Ancient Democracy and Modern Ideology. L ., 2003.
Rhodes P.J. The Organization of Athenian Public Finance // G&R. 2013.
Vol. 6 0. No 2 . P. 203–231.
Rhodes P.J., Lewis D.M . The Decrees of the Greek States. Oxf., 1997.
Rhodes P.J., Osborne R. Greek Historical Inscriptions 404–323 BC. Oxf.,
2007.
Richardson N.J . Innovazione poetica e mutamenti religiosi nell’antica
Grecia // Studi classici e orientali. 1983. Vol. 3 3 . P . 15–27.
Roberts J.T . Athens’ So-Called Unofficial Politicians // Hermes. 1982.
Bd. 1 10. Ht. 3 . S. 3 54–362.
Robertson N. The Sequence of Events in the Aegean in 408 and 407 B .C . / /
Historia. 1980. Bd. 29. Ht. 3 . S. 282–301.
Roisman J. Classical Macedonia to Perdiccas III // CAM. P. 1 45–165.
Romilly J. de. Magic and Rhetoric in Ancient Greece. Cambridge Mass., 1975.
Roos A.G . C hronologisches zur Geschichte der Dreißig // Klio. 1920. Bd. 17.
Ht. 1/2. S. 1–15.
Rotroff S.I ., Camp J.M . The Date of the Third Period of the Pnyx // Hesperia.
1996. Vol. 6 5 . No 3 . P . 264–294.
Rowe C.J. Killing Socrates: Plato’s Later Thoughts on Democracy // JHS.
2001. Vol. 1 2 1 . P . 6 3 –76 .
Rowe G.O. The Many Facets of Hybris in Demosthenes’ Against Meidias //
AJPh. 1993. Vol. 1 1 4 . No 3 . P . 3 9 7 –406.
Roy J. Problems of Democracy in the Arcadian Confederacy 370 –362 BC //
AltA. P . 3 0 8 –326.
Ruberto A. La vittoria di Serse in Grecia. Problemi, testimonianze, ipotesi //
Klio. 2012. Vol. 94. No 2 . P. 3 0 0 –311.
Rubincam C. The Topography of Pylos and Sphakteria and Thucydides’
Measurements of Distance // JHS. 2001. Vol. 1 2 1. P. 77 –90 .
Rutherford I. Mestra at Athens: Hesiod fr.
43 and the Poetics of
Panhellenism // The Hesiodic Catalogue of Women: Constructions and
Reconstructions. Cambridge, 2005. P . 9 9 –117.
Ruzicka S. The Politics of Persian Autocracy, 424 –334 B .C. / / AT. P. 2 2 4 –
237.
686 Библиография к части IV
Schachermeyr F. Forschungen und Betrachtungen zur griechischen und
romischen Geschichte. Wien, 1974.
Schaps D.M . The Invention of Coinage and the Monetization of Ancient
Greece. Ann Arbor, 2004.
Schepens G. À la recherche d’Agésilas: Le roi de Sparte dans le jugement des
historiens du IVe siècle av . J.- C. / / REG. 2005. Vol. 1 18. P. 31–78 .
Schubert Ch. Der Areopag: Ein Gerichtshof zwischen Politik und Recht //
GPAA. S. 5 0–65 .
Schuller W. Der Kranzprozeß des Jahres 330 v.Chr. oder: Der Abgesang auf
die klassische Polis // GPAA. S. 190–200.
Schütrumpf E. Politische Reformmodelle im vierten Jahrhundert. Grundsätz-
liche Annahmen politischer Theorie und Versuche konkreter Lösungen // AD.
S. 293 ff.
Scodel R. Lycurgus and the State Text of Tragedy // PO. P. 1 29–154.
Seaford R. Money and the Early Greek Mind: Homer, Philosophy, Tragedy.
Cambridge, 2004.
Sealey R. A History of the Greek City States ca . 7 0 0 –338 B. C. Berkeley, 1976.
Sealey R. Demosthenes and his Time: A Study in Defeat. Oxf., 1993.
Seibert J. Die politischen Flülchtlinge und Verbannten in der griechischen
Geschichte. Darmstadt, 1979. Bd. 1 –2 .
Semenov A. Hypereides und Phryne // Klio. 1935. Bd. 28. S. 271–279.
Shear T.L . Tyrants and Buildings in Archaic Athens // Athens Comes of Age:
From Solon to Salamis. Princeton, 1978. P . 1 –19.
Shipley D.G .J. Pseudo-Skylax and the Natural Philosophers // JHS. 2012.
Vol. 132. P. 12 1 –138.
Shipley G. A History of Samos 800 –188 B . C . Oxf., 1987.
Shipley G. “The Other Lakedaimonians”: The Dependent Perioikic Poleis
of Laconia and Messenia // The Polis as an Urban Centre and as a Political
Community. Copenhagen, 1997. P . 189–281.
Shipton K. Money and the Élite in Classical Athens // MUAGW. P. 129–
144.
Siapkas J. Heterological Ethnicity: Conceptualizing Identities in Ancient
Greece. Uppsala, 2003.
Sordi M. Il santuario di Olimpia e la guerra d’Elide // CISA. 1984. Vol. 10.
P. 20–30 .
Sourvinou-Inwood C. Greek Perceptions of Ethnicity and the Ethnicity of
the Macedonians // Identità e prassi storica nel Mediterraneo Greco. Milano,
2002. P. 173–203.
Sprawski S. A lexander of Pherae: Infelix Tyrant // AT. P. 135–147.
Steinbock B. A Lesson in Patriotism: Lycurgus’ Against Leocrates, the
Ideology of the Ephebeia, and Athenian Social Memory // ClA. 2011. Vol. 3 0 .
No 2 . P . 279–317.
687 Библиография к части IV
Strauss B.S. Athens after the Peloponnesian War: Class, Faction and Policy
403–386 B . C. Croom Helm, 1986.
Surikov I.E . Athenian Nobles and the Olympic Games // Mésogeios. 2004.
Vol. 2 4 . P. 185–208.
Sykutris J. Der demosthenische Epitaphios // Hermes. 1928. Bd. 6 3 . Ht. 1 .
S. 2 4 1 –258.
Taeger F. Charisma: Studien zur Geschichte des antiken Herrscherkultes,
Bd. 1 . Stuttgart, 1957.
Taylor M.C . Thucydides, Pericles, and the Idea of Athens in the Peloponnesian
War. Cambridge, 2010.
Thein A. Sulla the Weak Tyrant // AT. P . 238–249.
Thomas R. Thucydides’ Intellectual Milieu and the Plague // Brill’s Compan-
ion to Thucydides. Leiden, 2006. P . 8 7 –108.
Th ür G. Die athenischen Geschworenengerichte — eine Sackgasse? // AD.
S. 321–331.
Th ür G. Das Gerichtswesen Athens im 4. Jahrhundert v .Chr. // GPAA. S. 30 –49.
Tigerstedt E.N. The Legend of Sparta in Classical Antiquity. Vol. 1–2 .
Stockholm, 1965–1978.
Trevett P. Coinage and Democracy at Athens // MUAGW. P . 23–34.
Tritle L.A. Eretria, Argoura, and the Road to Tamynai: The Athenians in
Euboia, 348 B .C . // Klio. 1992. Bd. 74. S. 131–165.
Trundle M. Greek Mercenaries: From the Late Archaic Period to Alexander.
L.; N .Y., 2004.
Trundle M. Money and the Great Man in the Fourth Century BC: Military
Power, Aristocratic Connections and Mercenary Service // AT. P. 65 –76 .
Tumans H. Pericles Forever (Short Version) // HD . P. 5 0 –58 .
Tuplin C. Xenophon, Sparta and the Cyropaedia // ShS. P. 1 27–181.
Vanderpool E. Kleophon // Hesperia. 1952. Vol. 21 . No 2 . P . 1 1 4 –115.
Várzeas M. Tragedy and Philanthropia in the Lives of Demosthenes and
Cicero // SPhP. P. 3 3 3 –340.
Vernant J.-P ., Vidal-Naquet P. Mythe et tragedie en Grèce ancienne. T. 2 .
P., 1986.
Versnel H. Religion and Democracy // AD. S. 3 6 7 –387 .
Walker H.J. Theseus and Athens. Oxf., 1995.
Wallner B. Die Perioiken im Staat Lakedaimon. Hamburg, 2008.
Wardman A.E. Plutarch’s Methods in the Lives // ClQ. 1971. Vol. 2 1 . No 1 .
P. 254–261.
Wardy R. Rhetoric // GT. P. 465–485.
Warmington E.H.. Dicaearchus // The Oxford Classical Dictionary. 2 ed.
Oxf., 1970. P. 3 3 8.
Watson J. The Origin of Metic Status at Athens // The Cambridge Classical
Journal. 2010. Vol. 5 6 . P . 259–278.
688 Библиография к части IV
Welwei K.-W . Sparta: Aufstieg und Niedergang einer antiken Großmacht.
Stuttgart, 2004.
Westlake H.D. Conon and Rhodes: The Troubled Aftermath of Synoecism //
GRBS. 1983. Vol. 2 4 . No 4. P. 33 3 –344.
Westlake H.D. The Sources for the Spartan Debacle at Haliartus // Xeno-
phon. Oxf., 2010. P . 457–475.
Wheeler E.L . The General as Hoplite // Hoplites: The Classical Greek Battle
Experience. L., 1993. P . 153.
Whitehead D. Athenian Demes as Poleis (Thuc. 2. 16. 2 .) // ClQ. 2001. Vol. 51.
No 2 . P . 6 04–607
Wiesehöfer J. Greeks and Persians // A Companion to Archaic Greece. Oxf.,
2009. P . 162–185.
Will W. Perikles. Reinbek, 1995.
Will W. Thukydides und Perikles: Der Historiker und sein Held. Bonn, 2003.
Williams J. Ideology and the Constitution of Demetrius of Phalerum // PaP.
P. 327–346.
Wilson P.J . Demosthenes 21 (Against Meidias): Democratic Abuse // An-
cient Greek Democracy: Readings and Sources. Oxf., 2004. P. 2 1 1 –231.
Wolff H.J. Demosthenes as Advocate: The Functions and Methods of Legal
Consultants in Classical Athens // ORAO. P . 91–114 .
Wonder J.W . The Italiote League: South Italian Alliances of the Fifth and
Fourth Centuries BC // ClA. 2012. Vol. 31. No 1 . P. 1 28–151.
Worthington I. Rhetoric and Politics in Classical Greece: Rise of the
Rhētores // CGR. P. 255–271.
Worthington I. Demosthenes of Athens and the Fall of Classical Greece. Oxf.,
2013.
Yunis H. Politics as Literature: Demosthenes and the Burden of the Athenian
Past // ORAO. P . 3 72–390 .
Ziolkowski J. Thucydides and the Tradition of Funeral Speeches in Athens.
N.Y ., 1981.
// . 1987. . 5 . . 5 9 –73 .
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
АВ — Античный вестник (Омск).
АГ-1 — Суриков И.Е . Античная Греция: политики в контексте
эпохи. Архаика и ранняя классика. М., 2005.
АГ-2 — Суриков И.Е . Античная Греция: политики в контексте
эпохи. Время расцвета демократии. М ., 2008.
АГ-3 — Суриков И.Е . Античная Греция: политики в контексте
эпохи. Година междоусобиц. М ., 2011.
АМА — Античный мир и археология (Саратов).
АП — Античный полис: Курс лекций. М ., 2010.
АПК — Античность: политика и культура. Казань, 1998.
АЦВ — Античная цивилизация и варвары. М., 2006.
ВДИ — Вестник древней истории.
ВЭ — Вопросы эпиграфики.
ГАС — Город в античности и средневековье: общеевропейский
контекст. Ч . 1–2. Ярославль, 2010.
ДБ — Древности Боспора.
ДП — Древнее право.
ИИАО — Из истории античного общества (Нижний Новгород).
ИМПСО
—
История: мир прошлого в современном освеще-
нии. Сборник научных статей к 75-летию со дня рождения проф.
Э. Д . Фролова. СПб., 2008.
МГОДА — Межгосударственные отношения и дипломатия в ан-
тичности. Ч. 1–2. Казань, 2000–2002.
ПИИРЭМ — Политика, идеология, историописание в римско-эл-
линистическом мире. Казань, 2009.
ПИФК — Проблемы истории, филологии, культуры.
ЭЭПК — Эллинизм: экономика, политика, культура. М., 1990.
AA — Aristote et Athènes. P., 1993.
AAASH — Acta antiqua Academiae scientiarum Hungaricae.
AAe — Antiquitas aeterna.
AD — Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v . Chr. Stuttgart,
1995.
AJPh — American Journal of Philology.
AltA — Alternatives to Athens: Varieties of Political Organization
and Community in Ancient Greece. Oxf., 2000.
AT — Ancient Tyranny. Edinburgh, 2006.
CAM — A Companion to Ancient Macedonia. Oxf., 2010.
CGR — A Companion to Greek Rhetoric. Oxf., 2007.
690 Список сокращений
CGRH
—
A Companion to Greek and Roman Historiography.
Vol. 1–2. Oxf., 2007.
CISA — Contributi dell’Istituto di storia antica (Milano).
ClA — Classical Antiquity.
ClQ — Classical Quarterly.
DK — Diels H., Kranz W. Die Fragmente der Vorsokratiker.
FGrHist — Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker.
FSAGP — Further Studies in the Ancient Greek Polis. Stuttgart, 2000.
G&R — Greece & Rome.
GC — The Greek City: From Homer to Alexander. Oxf., 1991.
GPAA — Große Prozesse im antiken Athen. München, 2000.
GRBS — Greek, Roman and Byzantine Studies.
HD — Hellenic Dimension: Materials of the Riga 3
rd
International
Conference on Hellenic Studies. Riga, 2012.
IAW — Imperialism in the Ancient World. Cambridge, 1978.
ICE — Isocrates and Civic Education. Austin, 2004.
IG — Inscriptiones Graecae.
JHS — Journal of Hellenic Studies.
JSH — Journal of Sport History.
MiA — The Macedonians in Athens 322–229 B. C. Oxf., 2003.
ML
—
Meiggs R., Lewis D.
A Selection of Greek Historical
Inscriptions to the End of the Fifth Century B. C. Revised ed. Oxf., 1989.
MSAGP — More Studies in the Ancient Greek Polis. Stuttgart, 1997.
MUAGW — Money and its Uses in the Ancient Greek World. Oxf.,
2001.
NNNAGL — Narrators, Narratees, and Narratives in Ancient Greek
Literature: Studies in Ancient Greek Narrative, Vol. 1. Leiden; Boston,
2004.
ORAO — Oxford Readings in the Attic Orators. Oxf., 2007.
PaP — Polis and Polemos: Essays on Politics, War and History in
Ancient Greece in Honor of D . Kagan. Claremont, 1997.
PPMA — Processi e politica nel mondo antico. Milano, 1996.
RE — Paulys Realencyclopädie der classischen Altertumswissenschaft.
REG — Revue des études grecques.
RO — Rhodes P.J., Osborne R. Greek Historical Inscriptions 404–
323 BC. Oxf., 2007.
SH — Studia historica.
ShS — The Shadow of Sparta. L .; N.Y., 1994.
SPhP — Symposion and Philanthropia in Plutarch. Coimbra, 2009.
TLG — Thesaurus linguae Graecae.
ЭПИЛОГ к томам I–II
Omnia mutantur... На протяжении достаточно длительного хро-
нологического промежутка (примерно 10 лет), в течение которого
писалась эта работа, изменялись, само собой, и наши взгляды (хотя
все-таки не принципиально, не до такой степени, чтобы «сжечь то,
чему поклонялся, поклониться тому, что прежде сжигал»), и — в го-
раздо большей степени — наши намерения.
Так, размышляя в первой части об особенностях греческого об-
щества в архаическую эпоху, могли ли мы хоть в малейшей степени
предполагать, что в четвертой пресловутая логика изложения заста-
вит нас обосновывать концепцию предэллинизма, полемизировать
с теми, кто ее не приемлет? А ведь именно так оно и получилось. И —
при всем различии тематики, хронологии, действующих лиц — не-
кую неразрывную концептуальную нить, мы надеемся, нам удалось
протянуть через всю тетралогию. Ведь то, что мы пишем здесь (выше)
о нашем понимании предэллинизма (то есть прежде всего эллинизма,
а уже через это — предэллинизма), напрямую обусловлено тем опре-
делением полиса, которое мы предложили в первой части, да и поми-
мо того неоднократно повторяли, разъясняли, обосновывали и так
или иначе совершенствовали1.
Кстати, о предэллинизме. В конце первой главы этой части мы
подняли вопрос: как можно будет определить отношение рассматри-
вающихся здесь политических деятелей к предэллинистическим (или
постклассическим, исходя из того, что было сказано чуть выше) тен-
денциям, которые мы обнаруживаем в Греции IV в. до н . э.? Надеем-
ся, нам удалось продемонстрировать, что ни Агесилай, ни Эпаминонд,
ни — в особенности — Демосфен не являлись выразителями идеи пре-
дэллинизма (в том смысле, в котором мы эту идею понимаем).
Это важно. Это означает, что процесс, обозначаемый нами как
предэллинизм («от гражданина к подданному») шел вне зависимо-
сти от воли отдельных — даже выдающихся — личностей. Соответ-
ственно, следует говорить однозначно об объективной исторической
закономерности. Характер же этой закономерности был освещен де-
тальнее выше, в главе I данной части, так что не будем повторяться.
Каждую предыдущую часть мы завершали краткой общей харак-
теристикой «персонального состава» ее героев и сопоставлением
1
Наиболее подробно см .: Суриков И.Е. Греческий полис архаической и классической
эпох // АП. С. 8–54.
692 Эпилог к томам I–II
этих героев с рассмотренными ранее. Это уже само по себе позво-
ляло делать какие-то выводы. Не будем нарушать традицию и в этом
случае.
Хотя на сей раз перед нами «пестрая» картина: спартанец, фива-
нец, афинянин (Александра не берем в расчет, поскольку, строго го-
воря, ему посвящена не глава, а текст иного рода, биографическими
данными не изобилующий).
В предыдущих частях, где почти все «главные герои» являлись
гражданами Афин, легче было производить сравнения, выводить
из них заключения, главным из которых было наблюдение о посте-
пенном закате аристократического лидерства, которое на афинском
материале подтверждается предельно четко. Пожалуй, каким-то за -
вораживающе новым подобный тезис не прозвучит. О чем-то в ана-
логичном духе в отечественной историографии давно уже писал,
например, Э . Д. Фролов1. Нам же интереснее было не декларировать
важное положение, а показать — и показать в деталях, со всеми ню-
ансами, — как это произошло. Потому-то и потребовалось написать
по вопросу не статью, а куда более объемный труд.
Здесь перед нами картина иная. Из трех подробно освещенных
в данной части персонажей два — Агесилай и Эпаминонд — были
знатнейшими аристократами. Первый мог возводить свое происхо-
ждение прямо-таки к Гераклу (resp. к его отцу Зевсу). Второй, на-
против, был не «потомком неба»2, а уж скорее «потомком земли», —
в том смысле, что его предком считался один из «спартов» (посе-
янных), в сущности, зуб дракона, брошенный в почву финикийцем
Кадмом.
Однако ясно, что характер развития общества был в Спарте
и в Фивах совершенно не таким, как в Афинах. Что же касается по-
следних, то на примере прошедшего перед нашими глазами их яркого
представителя — Демосфена — мы можем убедиться, что в афинском
полисе прослеженная нами ранее тенденция к полному избавлению
от аристократизма оставалась в полной силе и достигла логического
предела. Действительно, мы имели возможность наблюдать на мате-
риале предыдущих частей, как эта тенденция крепла и крепла (жела-
ющий может просмотреть послесловия к ним3). «На выходе» имеем
1
Писал он об этом неоднократно, но вот, пожалуй, самый яркий пример (по кратко-
сти работы, сочетающейся с отточенностью выводов): Фролов Э.Д. Политические лидеры
афинской демократии (опыт типологической характеристики) // Политические деятели
античности, средневековья и Нового времени. Л., 1983 . С . 6 –22 .
2
Зевс, конечно, именно бог неба. Это уже неоднократно продемонстрировано, с ука-
занием на индоевропейскую этимологию самого его имени . См. в ыразительный пассаж:
Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. М ., 1995 . С. 14 8 .
3
А также: АГ-1. С. 3 2 5; АГ-2 . С. 3 5 4 –356; АГ-3 . С. 28 9 –290 .
693 Эпилог к томам I–II
Демосфена, абсолютно чуждого всему аристократическому, не име-
ющего с ним ровно ничего общего — возьмем ли мы происхождение,
взгляды или весь образ жизни, поведение, приемы, использовавшие-
ся в политической борьбе, да и все, что угодно.
И последнее. Дальнейшая работа должна, очевидно, сосредото-
читься на том, чтобы детальнее, в монографическом формате, осве-
тить деятельность тех персон (не всех, конечно), о которых мы более
или менее конспективно писали в отдельных главах. Самоцелью мы
это не делаем, да и жизнь не безгранична. Но о ком-то из этих по-
литиков все-таки хотелось бы поговорить «во всех подробностях».
Первым на очереди — Солон, который и в данном двухтомнике, кста-
ти, тоже был первым, о ком персонально зашла речь.
ОГЛАВЛЕНИЕ
ЧАСТЬ III. ГОДИНА МЕЖДОУСОБИЦ.............................................................3
От автора .... ..... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... ... 5
Глава I. Кризис классического греческого полиса: основные
компоненты .. .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... .... ..... .. 9
Глава II. Никий: между демосом и богами ... ..... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... 61
Глава III . Алкивиад: афинский денди или первый «сверхчеловек»? .. .. 1 45
Глава IV. Рубеж веков: Ферамен, Критий, Фрасибул .... .... ..... .... .... .... .. 190
Послесловие .... ..... .... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .. 262
Библиография к части III . .... .... ..... .... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .. 264
Список сокращений .. .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... .... .. 293
ЧАСТЬ IV. НА ПОРОГЕ НОВОГО МИРА .... .................. ................... .............
295
От автора . ..... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... .... .. 297
Глава I . Предэллинизм, как мы его понимаем .... .... .... .... .... .... .... .... ..... . 3 0 7
Глава II. Агесилай Великий: блеск и нищета Спарты . .... .... .... ..... .... .... . 3 6 0
Глава III . Эпаминонд: лучший из лучших ... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... . 4 49
Глава IV. Демосфен: оратор у руля государства .... .... .... ..... .... .... .... .... . 5 0 0
Вместо заключения. Александр Македонский и конец классической
Греции ... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... . 617
Библиография к части IV .. .... ..... .... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... . 6 5 8
Список сокращений ... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... .... ..... 6 8 9
Эпилог к томам I –II ... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... ..... .... .... .... .... .... .... .... ..... 6 91
Научное издание
Суриков Игорь Евгеньевич
Политические деятели Древней Греции
Том II: Эпоха кризиса полиса
Корректор: Крайко Ю .В .
Компьютерная верстка: Исакова Т.В.
Группа допечатной подготовки изданий:
Зеленцов П .О.
Иванова М .В.
Коновалова Т .Ю .
Коробов С.М .
Подписано в печать 01.11 .2021. Формат 60 ×90/16.
Бумага офсетная. Печать офсетная.
Усл. печ. л . 43,5. Тираж 300 экз. Заказ No
Издательство «Академический проект»,
адрес: 111399, г . Москва, ул. Мартеновская, 3;
сертификат соответствия
No РОСС RU. АЕ51. Н 16070 от 13.03 .2012;
орган по сертификации РОСС RU .0001.11АЕ51
ООО «Профи-сертификат».
Отпечатано: Акционерное общество
«Т8 Издательские Технологии»,
адрес: 109316, г . Москва, Волгоградский просп., 42, корп. 5,
телефон: +7 499 322 3832
По вопросам приобретения книги
просим обращаться в издательство:
телефоны: +7 495 305 3702, +7 495 305 6092,
факс: +7 495 305 6088,
e-mail: info@aprogect.ru,
интернет-магазин: www.academ-pro.ru
По вопросам издания книг
обращаться в редакционный отдел:
e-mail: redactor@aprogect.ru