Вороны. Необычайные рассказы из жизни
воронов и ворон
Серия: «Лики звериные». Под редакцией Вл. А. Попова.
Издание: «Земля и Фабрика». Москва — Ленинград. 1928 г.
Иллюстрации: Вас. А. Ватагин.
Сайт: «Палеонтологическая правда палеонтологов»: ЬЦрУЛхлхлул'аидт.сот/
Редакция: «Библиотека Алексея Меняйлова»: Ийра: /^к.сот^е1егри1огапа
СОДЕРЖАНИЕ
Вороны. Очерк (по Брэму). — Серебряное Пятнышко. Рассказа. Э. Сэтона Томпсона. — Во власти вьюги.
Рассказ Ф. Марза. — Месть ворона. Рассказ Луи Перго. — Черная Гостья. Рассказ Л. Омиза. — На торфяном
болоте. Рассказ А. Хелланда. — Чёрный охотник. Рассказ Ф. Марза. — Бездельницы-Вороны. Рассказ
Вильяма Лонга. — Гражданин Карр. Рассказ Ф. Марза.

ВОРОНЫ
Очерк (по Брэму)
Вороновые населяют все части света, все широты и все высоты, за исключением Новой
Зеландии. По мере приближения к экватору число их видов значительно увеличивается,
но и в умеренных странах они имеют еще многочисленных представителей, и лишь в
холодном поясе становятся они реже. Значительное большинство из них — птицы
оседлые, из года в год живущие на одном и том же месте или, по крайней мере, в
определенной местности, в пределах которой они, однако, охотно кочуют. Отдельные
виды странствуют, другие — зимой спускаются с высот в более низко лежащие местности.
Вороновые — всеядные птицы в истинном значении этого слова. В культурных странах, в
общем, они скорее вредны, чем полезны. Их большое, иногда закрытое сверху гнездо
устраивается открыто на деревьях и скалах или в расщелинах и пещерах этих последних;
кладка состоит из многих пестроокрашенных яиц, родители высиживают их
самоотверженно, да и вообще все вороновые являются самыми заботливыми
родителями.
Наиболее крупные из всех вороновых принадлежат к роду воронов. У них сильный,
сжатый с боков, по коньку сильно изогнутый клюв, который, по крайней мере, на одну
треть своей длины покрыт щетинковидными носовыми перьями. В длинном и остром
крыле, достающем или достигающем почти до конца хвоста, первое — маховое — перо,
по крайней мере, вполовину меньше второго, а третье и четвертое — наиболее длинные.
Хвост закругленный или слегка ступенчатый. Вороны распространены по всему земному
шару.
Среди европейских видов первое место принадлежит нашему ворону. От остальных
членов своего рода ворон отличается величиною, особенно могучим и высоким клювом,
очень сильными ногами, а также тем, что перья на передней части шеи у него сильно
удлинены и более или менее обострены. Прилегающее к телу блестящее оперение
равномерного черного цвета. Самка похожа на самца, но меньше его.
Каждая парочка воронов занимает обширный участок и при выборе его особенно
заботится о том, чтобы он был достаточно разнообразен. Местности, в которых
чередуются леса и поля, луга и пода, являются излюбленным местопребыванием ворона,
потому что здесь он находит наибольшее количество пищи.
Полет ворона, удивительно красивый, идет почти по прямому направлению, а если птица
летит быстро, то ускоряет его сильными взмахами крыльев; но часто ворон долгое время
парит, описывая в воздухе великолепнейшие круги, при чем сильно распускает крылья и
хвост.
По земле ворон шагает с потешной важностью, кивает при этом головой и при каждом
шаге раскачивается всем туловищем то вправо, то влево. Но он умеет также бегать очень
быстро, размахивая крыльями, особенно тогда, когда преследует товарища, укравшего у
него лакомый кусочек. Родственные виды ненавидят воронов и враждуют с ними.
Случается видеть, что черные вороны очень яростно нападают на ворона, и когда он
делает попытку вмешаться в стаю этих птиц, они поднимают такой шум и гам, как будто
среди них появился ястреб или коршун, и совместными усилиями заставляют
непрошенного гостя удалиться.
Нет, пожалуй, ни одной другой птицы, которую можно было бы назвать в такой же
степени всеядной, как ворона. Можно сказать, что он не гнушается буквально ничем
съедобным и способен на невероятные при его росте и силах проделки. Он поедает
плоды, зерна и всякого рода другие растительные вещества; но в то же время является и
самым отчаянным хищником. Он объявляет войну не только насекомым, улиткам, червям
и мелким позвоночным, но с надлежащей осторожностью и с большою смелостью
успешно справляется с превосходящими его величиною млекопитающими и птицами; на
зайцев, например, он нападает без всякого раздумья, и не только на больных или
подстреленных, но и на здоровых; кроме того, он самым нахальным образом расхищает
гнезда не только беззащитных птиц, но и сильных чаек, которые вообще отлично умеют
защищать и себя, и своих птенцов. Ни одно позвоночное — от зайца до мыши и от глухаря
до мельчайшей пташки — не застраховано от нападения ворона. В нем соединяются
дерзость и хитрость, сила и ловкость, что делает его опасным хищником.
Взятые из гнезда молодые вороны вскоре становятся чрезвычайно ручными; даже
пойманные взрослыми примиряются с лишением свободы. Ум ворона при общении с
человеком замечательно развивается. Эту птицу можно дрессировать, как собаку, даже
натравливать ее на животных и людей; она устраивает самые забавные и веселые
проделки, непрестанно выдумывает что-нибудь новое; вместе с возрастом она умнеет, но
не всегда в приятном для человека направлении. Ворона легко изучить вылетать и
возвращаться, но он обыкновенно вскоре оказывается недостойным предоставленное
ему свободы: ворует и прячет украденное, убивает молодых домашних животных — кур и
гусей, кусает ноги босым людям, а иногда становится даже опасным, потому что
проявляет свое озорство также и на детях. Ворон отлично научается говорить, лает как
собака, смеется как человек, воркует как голубь и т. п.
Что касается ворон, то их встречается два вида: черные и серые.
Своим образом жизни серая и черная вороны, правда, не отличаются друг от друга, если
не считать, что все живущие на севере серые вороны — птицы перелетные, а все черные
вороны — оседлые или, скорее, кочующие птицы. Вороны хорошо ходят, шагая немного,
правда, вперевалку, но без всякого усилия; летают легко и без устали, хотя и менее ловко,
чем более крупные вороны; внешние чувства их развиты хорошо, особенно слух и зрение;
в умственном отношении они вряд ли уступают ворону, а если и уступают, то мало. В
меньшем масштабе они способны делать приблизительно все то, что в большом
проделывает ворон; но так как они угрожают обыкновенно лишь более мелким
животным, то и причиняемый ими вред меньше, чем от ворона.

Птичьи гнезда вороны разоряют, где только могут; на больных зайцев и рябчиков они
тоже нападают; в саду и во дворе они причиняют различные неприятности и, наконец,
чувствительно вредят созревающим хлебам, особенно ячменю.
Повседневная жизнь двух видов ворон, которые мы здесь рассматриваем, протекает
приблизительно следующим образом. Они просыпаются до наступления дня, и если не
подвергаются преследованиям, то перед отправлением в поиски за пищею собираются на
определенных строениях или высоких деревьях. Отсюда они разлетаются по полям. До
полудня приблизительно они усердно заняты отыскиванием пищи. Они обходят поля и
луга, следуют за пахарем, собирая выпаханных им личинок хруща, подстерегают мышей
возле их нор, ищут птичьи гнезда, обследуют берега ручьев и рек, обшаривают сады, —
словом, всюду находят дело. При этом они иногда сталкиваются с другими особями
своего вида и в течение некоторого времени занимаются своим делом совместно. Они
вообще чрезвычайно общительны и, несмотря на частые внутренние раздоры, держатся
очень сплоченно по отношению внешних врагов. Зиссельман-Мюллер с Фарерских
островов, отличный наблюдатель, рассказывает о черных воронах следующее: «По
временам они собираются на так называемое «воронье вече», при чем на одном месте
скопляется по нескольку сот экземпляров. Однако я не замечал, чтобы после окончания
собрания на месте его оставались один-два трупа, о чем сообщали другие исследователи.
Я думаю, что собрания такого рода вызываются появлением чужеземного хищника».
Когда случается что-нибудь особенное, вороны непременно первые замечают это и
оповещают об этом всех других тварей. Хищная птица встречается громкими криками и
подвергается таким ожесточенным преследованиям со стороны ворон, что часто бывает
вынуждена улететь, не солоно хлебавши. Около полудня вороны направляются к
развесистому дереву и прячутся в его листве для полуденного отдыха. После обеда они
вторично отправляются в поиски за пищею, а к вечеру собираются большими стаями на
определенных местах, как бы для того, чтобы сообщить друг другу о событиях дня. Затем
они отправляются на место ночевки, в известную часть леса, куда слетаются все вороны
обширного района. Здесь они появляются с величайшей осторожностью, обычно лишь
после того, как выслали сюда перед тем нескольких лазутчиков. На ночлег они прилетают
уже после наступления ночи, молча направляются к избранному месту и садятся так тихо,
что слышишь только шум от крыльев. Тинеман наблюдал, как большие стаи серых ворон
утром перелетали из лесов Швеции, где проводили ночь, в Ютландию, чтобы здесь
отыскивать на полях пищу, а вечером возвращались назад.
Благодаря преследованиям, вороны становятся в высшей степени пугливыми. Они очень
быстро научаются отличать охотника от неопасного для них человека и доверяют вообще
лишь тому, в чьем доброжелательстве убедились вполне.
В феврале и марте супруги отдельных парочек сближаются еще больше, любезно
беседуют друг с другом, а самец, кроме того, вежливо ухаживает за самкой, при чем
делает своеобразные телодвижения или поклоны и распускает особым образом хвост.
Гнездо, которое в конце марта или в начале апреля устраивается на высоких деревьях, а
за отсутствием их и в кустах и даже на песчаных дюнах и скалистых утесах, походит на
гнездо ворона, но значительно меньше его — в поперечнике не более 60 см., а глубиною
не более 4 см. Если гнездо осталось от предыдущего года, оно только чинится для нового
выводка. Верхний диаметр нескольких исследованных А. Бау гнезд черной вороны
достигал только 19 — 20 см, при глубине в 14 см. На подстилку из сухих ветвей кладутся
куски луба, пучки травы, пырей и другие корни, которые очень часто связываются между
собою слоем глинистой земли, между тем как лоточек гнезда выстилается шерстью,
телячьим волосом, свиной щетиной, волокнами луба, стеблями травы и мха, лоскутками и
т. п. Гаттерер говорит, что в смешанном лесу вороны всегда предпочитают для постройки
гнезда хвойные деревья, «потому что на них птицы могут спокойнее заниматься выводом
птенцов». В первой половине апреля самка несет 3 — 5, редко 6, в виде исключения — 7
яиц, которые достигают 42 мм. длины и 29 мм. толщины и по сине-зеленоватому фону
испещрены оливковыми, темно-зелеными, темными пепельно-серыми и черноватыми
точками и пятнами. Самка высиживает яйца одна, но самец покидает ее лишь тогда, когда
улетает за кормом себе и супруге. Вылупляющиеся после 20-дневного высиживания
птенцы воспитываются обоими родителями с величайшей самоотверженностью;
родители кормят и в случае опасности мужественно защищают их.
Оба вида ворон без всякого труда в течение долгих лет выдерживают неволю; они легко
приручаются и даже научаются говорить, если только учитель достаточно настойчив.
Однако их вряд ли можно рекомендовать в качестве домашних или комнатных птиц. Со
многими своими более или менее отдаленными родственниками вороны разделяют
страсть схватывать и уносить блестящие предметы; хищнические наклонности и
кровожадность свойственны им не менее, чем ворону. Они тоже нападают на мелких
позвоночных, даже на щенят и котят, главным же образом на птиц, и убивают или, по
крайней мере, мучат их. Эти разбойницы быстро отыскивают гнезда кур и голубей и
бесцеремонно расхищают их.
В лице лисицы и хорька, сапсана, ястреба и филина вороны имеют беспощадных врагов.
Впрочем, за ночные убийства филина вороны отплачивают ему по мере сил и
возможности. Днем ни филин, ни сова не должны показываться. Как только одна из этих
ночных птиц будет найдена, во всей окрестности поднимается невероятное волнение. Все
до единой вороны слетаются и с беспримерным озлоблением накидываются на эту
ночную птицу.
СЕРЕБРЯНОЕ ПЯТНЫШКО
Рассказ Э. Сэтона Томпсона
I
Многие ли из нас действительно знают диких животных? Я не говорю о случайных
встречах с ними или о диких зверях, содержимых в клетках, но о настоящем,
продолжительном знакомстве с ними, пока они живут в диком состоянии, с их жизнью и
историей. Препятствием часто является невозможность отличить одно животное от
другого. Вороны, например, до того похожи друг на друга, что мы никогда не можем быть
уверены, что два раза встретили одну и ту же птицу. Но иногда случайно нападаешь на
животное, которое настолько отличается от своих собратьев силой и умом, что становится
у них вожаком. А если это животное выдается, вдобавок, ростом или имеет какую-нибудь
особенную примет, по которой его легко признать, то оно скоро становится известным в
своей округе. За ним тогда легко проследить, и, благодаря ему, узнаешь, что жизнь дикого
животного может быть гораздо интереснее и полнее, чем жизнь многих людей.
К этому роду животных принадлежали «Куртран» — короткохвостый волк, который
терроризировал весь Париж в продолжение десяти лет, в начале XIV века; «Клебфут» —
серый медведь, который за два года разорил всех свиноводов и разогнал половину
фермеров в долине Сакраменто; волк «Лобо» — король Новой Мексики, убивавший
ежедневно по одной корове в течение пяти лет, и пантера «Созния», убившая меньше
чем в два года около трехсот человек.
Такова же была ворона-самец, историю которой я намерен теперь рассказать.
«Серебряное Пятнышко» был умной старой вороной. Его прозвали так потому, что на
правой стороне его головы, между глазом и клювом, у него было белое пятно,
отливавшее серебром. Благодаря этому пятну, я научился отличать его от других ворон и
связал в одно целое дошедшие до меня факты из его жизни.
Вороны, как вам известно, самые умные птицы наших стран. Фраза — «умна, как старая
ворона» — вошла в поговорку, и не без основания. Вороны понимают важность
организации и обучены не хуже солдат, — гораздо лучше иных солдат, по правде сказать.
В самом деле, вороны всегда на своем посту, вечно воюют с кем-нибудь. Их руководители
выбираются не только из самых старых и умных, но и из сильнейших и наиболее смелых.
«Серебряное Пятнышко» стоял во главе большой стаи ворон, расположившихся главной
квартирой около города Торонто в Канаде, в местности Кастль-Франке, которая
представляет собою покрытый сосновыми деревьями холм, находящийся на северо¬
восточной окраине города. В этой стае числилось до двухсот птиц, и по каким-то
неведомым причинам число это не возрастало. Если зима была теплая, они держались
около реки Ниагары; в холодную же зиму перебирались значительно дальше на юг.
Однако ежегодно, в конце февраля, «Серебряное Пятнышко», бывало, соберет свою стаю
и смело двинется вперед, через сорок миль водяного пространства между Торонто и
Ниагарой, при чем вороны держались не прямой линии, но всегда летели по кривой, к
западу, не теряя таким образом из виду знакомых очертаний горы Дундас, пока не
покажется их заветный, поросший соснами холм. Каждый год «Серебряное Пятнышко»
появлялся со своей армией и в течение шести педель квартировал на холме. Каждое утро
вороны отправлялись тремя партиями на фуражировку. Одна из партий летела на юго-
восток, к Ашбриджскому заливу, другая — к северу, вверх по реке Дону, а третья, самая
большая, — направлялась к северо-западу, вдоль долины.

«Серебряное Пятнышко» сам руководил этой партией. Кто был во главе двух остальных, я
так и не узнал.
В тихую погоду вороны поднимались высоко и летели напрямки. Но когда было ветрено,
они летели низко, держась долины для защиты от ветра. Мои окна выходили на долину, и
благодаря этому я первый обратил внимание на «Серебряное Пятнышко». Я только что
поселился в этих местах, но один из старожилов сказал мне: «Это самая старая ворона;
вот уже более двадцати лет, как она летает туда и обратно по нашей лощине».
Мне очень удобно было наблюдать с этого же места, а так как «Серебряное Пятнышко»
упорно держался долины, хотя уже застроенной домами и пересеченной несколькими
мостами, то он скоро стал моим хорошим знакомым. Два раза в день в продолжение
всего марта и части апреля, затем в конце лета, во время листопада, он летал туда и
обратно, давая мне возможность изучить его движения и слышать его приказы
подчиненной ему стае. И мало-по-малу я пришел к заключению, что вороны
действительно наделены большим умом, что этот птичий народец имеет свой язык и
обладает общественным устройством, удивительно похожим в главных своих чертах на
человеческое, а в некоторых отношениях даже превосходящим его.
Однажды, в ветреный день, я стоял на высоком мосту, переброшенном через долину, как
раз в то время, когда старая ворона во главе своей армии направлялась домой. За целую
полумилю я мог слышать их веселые крики, которые в переводе на человеческий язык
означали: «Все благополучно, — вперед!» — «Коу-коу!»
Помощник «Серебряного Пятнышка» в тылу армии повторял тот же крик. Птицы летели
очень низко, чтобы избежать ветра, но им было нужно немного подняться, чтобы
перелететь через мост, на котором я стоял. «Серебряное Пятнышко» увидел меня, и ему
не понравилось, что я его так усердно рассматриваю. Он замедлил свой полет и закричал:
«Берегись!» — «Коу!» — А сам поднялся выше.
Убедившись, что у меня не было в руках оружия, вожак пролетел прямо над моей
головой, и вся стая, в свою очередь, проделала то же самое, а затем, как только
перелетела через мост, спустилась ниже.
На следующий день я был на том же месте и, когда вороны приблизились, поднял свою
палку и стал ею целиться в них. Вожак тотчас же закричал: «Опасность!» — «Ка!» — и
поднялся на пятьдесят футов выше, чем прежде. Удостоверившись, что это не ружье, он
решился перелететь. Но на третий день я взял с собою ружье, и он тотчас же закричал:
«Большая опасность — ружье!» — «Ка-ка-ка-коу!..»
Его помощники повторили клич, и каждая из ворон стала подыматься выше и отделяться
от других, пока все они не оказались вне ружейного выстрела, и таким образом
благополучно совершили перелет. Затем, когда они очутились на далеком расстоянии, то
снова опустились в уютную долину.

Его помощники повторили клич, и каждая из ворон стала подыматься выше и отделяться
от других, пока все они не оказались вне ружейного выстрела, и таким образом
благополучно совершили перелет. Затем, когда они очутились на Далеком расстоянии, то
Снова опустились в уютную долину.
В другой раз, когда их длинная разбросанная стая возвращалась долиной, краснохвостый
ястреб сел на дерево близко от их предполагаемого пути. Вожак закаркал: «Ястреб!
Ястреб!» — «Коу-коу!» — и задержал свой полет. То же самое сделали все вороны,
приблизившись к нему и образовав одну компактную массу. Тогда уже ястреб был им не
страшен, и они полетели дальше. Но, сделав с четверть мили, «Серебряное Пятнышко»
заметил внизу человека с ружьем. «Большая опасность — ружье, ружье! Спасайтесь!» —
«Ка-ка-ка-коу!» — раздалось его карканье, и вся стая моментально разлетелась в разные
стороны, за пределы ружейного выстрела.
За время нашего продолжительного знакомства мне удалось изучить много других его
приказов, и я убедился, что часто маленькое изменение в звуке означает большую
разницу в смысле. Так, например, в то время, как одно указывает на ястреба или вообще
на опасного хищника, следующее означает: «Улетай в сторону», и составляет комбинацию
идеи опасности и идеи отступления — «Коу-коу-ка-ка-ка-ка!» Иногда звук просто
выражает приветствие: «Здравствуй», — какому-нибудь далекому товарищу: «Коу-коу!»
Есть и такой сигнал, который означает обыкновенную команду воинскому отряду, в роде:
«Слу-у-шай!»
В начале апреля вороны что-то очень заволно- вались; невидимому, у них случилось
нечто особенное. Целые полдня они оставались на соснах, вместо того, чтобы проводить
время с утра до сумерек на фуражировке. Можно было их увидеть парами и тройками,
гоняющихся друг за другом, и по временам они проделывали в воздухе самые
замысловатые полеты. Их любимой забавой было внезапно броситься стрелой с большой
высоты вниз, к сидевшей где-нибудь вороне, и, не долетая до нее на волосок, отпрянуть в
воздух с такой быстротой, что шум от движения крыльев напоминал отдаленный гром—
«К-р-р-р-о-у!»
Иногда одна ворона наклонит голову, подымет каждое перышко торчком и,
приблизившись к другой, закаркает: «Кр-р-р-оу!»
Что все это означало — я скоро узнал. Это были весенние игры ворон.
II
Холм «Сахарная Голова» стоит одиноко в долине Дона. Он все еще покрыт рощами,
соединяющимися с теми, которые в расстоянии четверти мили растут на Кастль-Франке. В
лесу между обоими холмами растет сосна, на вершине которой виднеется заброшенное
гнездо ястреба. Каждый школьник из Торонто знает это гнездо, и за исключением
застреленной мною на краю гнезда черной белки никаких признаков жизни в нем не
было заметно. Там оно оставалось год за годом потрепанное, старое и разрушающееся,

Однако, как это ни странно, оно все-таки не развалилось окончательно, подобно другим
покинутым гнездам.
Однажды утром в мае я вышел на рассвете и, пробираясь тихонько по лесу, где упавшие
листья были так влажны, что даже не шелестели, случайно набрел на это гнездо и был
очень удивлен, когда заметил торчавший над его краем черный хвост. Я сильно ударил по
дереву, и из гнезда вылетала ворона, открыв таким образом тайну. Я давно подозревал,
что пара ворон ежегодно устраивала себе гнездо где-то между соснами, и теперь
убедился, что то были «Серебряное Пятнышко» со своей женой. Они устроились в старом
гнезде и были слишком умны, чтобы каждый раз придавать ему чистенький и жилой вид.
Здесь они жили давно, хотя взрослые и мальчуганы с ружьями в руках каждый день
проходили мимо их жилища, высматривая ворон. Я никогда больше не беспокоил
«Серебряное Пятнышко», хотя и наблюдал его несколько раз в мою подзорную трубу.
Однажды, будучи на своем наблюдательном посту, я заметил ворону, перелетавшую
долину Дона с чем-то белым в клюве. Она полетела к устью Розендальского ручья, затем
сделала короткий визит к Боброву валу. Там она бросила белый предмет, и, пока она
оглядывалась, я узнал в ней моего старого знакомца — «Серебряное Пятнышко». Через
минуту он схватил белый предмет, — это была раковина, — перешел через ручей и здесь,
между щавелем и вонючкой, раскопал целую горку раковин и других белых блестящих
вещей. Он разложил их на солнце, поворачивал, приподымал их одну за другой клювом,
подбрасывал, усаживался на них, точно это были яйца, играл и любовался ими, точно
скупой своими сокровищами.
Эти игрушки составляли его любимое развлечение. Его драгоценности доставляли ему
большое удовольствие, и через полчаса «Серебряное Пятнышко» покрыл их все, включая
и новую вещицу, землею и листьями и улетел.
Я тотчас же отправился исследовать клад. Весь он уместился бы в шапке и состоял
преимущественно из белых камешков, ракушек и кусочков жести, но между ними
находилась также ручка фарфоровой чашки, и она, очевидно, составляла жемчужину всей
коллекции. Мне больше не пришлось видеть эти сокровища. «Серебряное Пятнышко»
узнал, что его клад открыт, и немедленно перенес его в другое место, но куда — я так и не
узнал.
За то время, что я близко его наблюдал, с ним было немало разных приключений. Не раз
он спасался от серьезной опасности. Однажды ему плохо пришлось от ястреба, и часто за
ним гнались и надоедали ему корольки. Не то, чтобы они причиняли ему много вреда, но
они производили такой шум, что он стремительно удалялся от них, совершенно как
взрослый человек избегает вступать в спор с шумливыми мальчуганами. «Серебряное
Пятнышко», впрочем, и сам был не прочь подшутить. У него была манера шнырять
каждое утро по гнездам маленьких птиц и съедать только что снесенные яички. Делал он
это регулярно, точно доктор, навещающий своих пациентов.

«Серебряное Пятнышко» обнаруживал быструю сообразительность. Раз я видел, как он
летел над оврагом с большим куском хлеба в клюве. Ручей под ним в ту пору обращали в
водосточную трубу и заделывали кирпичом. Часть трубы, около двухсот шагов в длину,
была совершенно окончена, и когда «Серебряное Пятнышко» очутился над открытой
пастью ручья, кусок хлеба выпал у него из клюва и был унесен течением в тоннель.
«Пятнышко» спустился вниз и стал заглядывать в темную трубу; затем, точно озаренный
счастливой мыслью, он полетел по направлению течения к противоположному отверстию
тоннеля и стал там поджидать появления своего куска хлеба, а когда течением его
действительно вынесло из трубы, «Пятнышко» поймал хлеб и унес его с торжеством.
«Серебряное Пятнышко» жил в местности, хотя преисполненной опасностей, но в то же
время изобилующей пищей. В старом, полуразрушенном гнезде он выводил с женой,
которую, кстати, я никак не мог отличить от других ворон, своих воронят, а когда
наступало сборище ворон для отлета, он всегда являлся их общепризнанным вожаком.
Сборище обыкновенно происходит в конце июня, — молодые воронята с короткими
хвостиками, мягкими крыльями и пискливыми голосами появляются со своими
родителями, с которыми бывают уже почти одинакового роста. Их вводят в общество в
старом сосновом лесу, который служит для них крепостью и школой. Здесь они вне
опасности, благодаря их численности, а также высоким тенистым деревьям. Здесь же
начинается их обучение и посвящение во все тайны вороньей мудрости. А в жизни ворон
малейшая неудача не только заставляет начинать дело сызнова, но в большинстве
случаев прямо означает гибель.
Первую неделю или две после прибытия молодежь знакомится между собою, потому что
каждой вороне необходимо знать в лицо всех своих товарищей. Родители, между тем,
отдыхают после забот и трудов, ушедших на выкармливание птенцов. Теперь молодое
поколение может уже и само кормиться, а также усаживаться рядком на ветвях, точь в
точь, как взрослые. Затем, недели две спустя, вороны начинают линять. В это время они
становятся раздражительны и пугливы, но это не мешает им обучать своих воронят,
которым, конечно, не очень-то нравятся наказания и выговоры после того, как еще так
недавно они были маменькины баловни. Но все это для их же пользы, говоря словами
повара, сдиравшего кожу с угря, а «Серебряное Пятнышко» был превосходный учитель.
Иногда, казалось, он как будто обращался к ним с речью. Что он им говорил — я не мог
догадаться, но судя по тому, как они все относились к нему, его речь, должно быть, была
очень остроумна. Каждое утро происходило ротное учение, — именно ротное, так как
воронята естественно распадались на две или три группы, сообразно возрасту и силам.
Остальное время дня они вместе с родителями добывали себе пищу.
С наступлением сентября совершилась большая перемена. Сброд молодых воронят
научился мало-по-малу уму-разуму. Нежно-голубая радужница их глаз — признак
глупенького вороненка — заменилась темно-коричневым глазом опытной вороны. Они
уже хорошо прошли свое ученье и научились обязанностям часовых. Они понимали толк в
ружьях и западнях и прошли специальный курс по предмету о долгоносиках и о
раковинках-трубянках. Они знали, что толстая фермерша менее опасна, чем ее
пятнадцатилетний сын, и они различали мальчика от его сестры. Они знали, что зонтик —
не ружье, и умели считать до шести, что недурно для молодой вороны, ибо «Пятнышко»
может счесть до тридцати. Они различали запах пороха и знали солнечную сторону ели.
Они всегда по три раза складывали крылья после того, как спускались на землю или
садились на ветви, ради полной уверенности, что их перышки сложены аккуратно, как
следует. Они знали, как надоедать лисице и довести ее до того, что она оставит им
половину своего обеда, а также, что в случае нападения корольков или стрижей нужно
броситься в кусты, потому что им так же невозможно справиться со стаями маленьких
птичек, как торговке с яблоками угнаться за мальчуганами, опустошившими ее корзину.
Все это известно воронятам, но они еще не научились искать яиц, потому что не наступил
еще сезон. Они еще не имели понятия о ракушках и не пробовали лошадиных глаз; они
еще не видели ростков кукурузы и ничего не знали о путешествиях — об этом самом
важном предмете воспитания.
Два месяца тому назад даже мысль о путешествии не приходила им в голову, но теперь
они начали думать об этом, и старшим едва удалось заставить их подождать, пока они
будут готовы к перелету.
В сентябре происходит большая перемена и со старыми воронами. Линяние кончилось.
Они снова совершенно оперились и гордятся своим красивым нарядом. Здоровье их
поправилось, а с ним улучшилось и настроение духа. Даже старый «Пятнышко», этот
суровый учитель, даже он становится весельчаком, и молодежь, привыкшая его уважать и
побаиваться, теперь преисполняется к нему любовью.
Он усердно обучает их, многократно объясняя им всякие сигналы и команды, и теперь
ему одно удовольствие делать им смотр ранним утром.
«Отряд первый! — закричит старый начальник по-вороньему, и отряд первый отвечает
ему с большим шумом.
«Лети!» — скомандует вожак, став сам во главе, и отряд летит прямо за ним.
«Поднимайся!» — все в секунду поднимаются вверх.
«Сомкнись!» — все сразу сбиваются в одну черную массу.
«Разомкнись!» — все рассыпаются в разные стороны, как листья от ветра.
«Стройся!» — и все вытягиваются в длинную струну, как перед обыкновенным полетом.
«На фуражировку!» — все спускаются и рассеиваются в поиски за пищей, между тем как
двое остаются на часах — один на дереве справа, другой на холмике, подальше, влево.
Минуту или две спустя, «Пятнышко» провозглашает:
«Человек с ружьем!» — Часовые повторяют окрик, и весь отряд, как можно быстрее,
летит один за другим к деревьям. Очутившись позади деревьев, они уже вытягиваются в
линию и возвращаются обратно в свой сосновый лес.

Обязанности часовых выполняются не всеми по очереди, а лишь определенным числом
ворон, которые многократно доказали свою бдительность и за то делаются постоянными
часовыми. Они обыкновенно сторожат и фуражируют одновременно. Со стороны
казалось бы, что им тяжело приходится, но на практике эта система дает превосходные
результаты, и воронья организация признается всеми птицами самой лучшей в свете.
Наконец, каждый год в ноябре вся армия улетает на юг изучать новые порядки в жизни,
новые места и новую пищу под руководством того же благоразумного «Серебряного
Пятнышка».
III
Есть одно время, когда ворона бывает глупа, это — ночью. И существует одна только
птица, наводящая ужас на ворон, это — сова. Стоит воронам услыхать после сумерек
отдаленный совиный крик, как они тотчас же поднимают голову из-под крыльев и сидят
всю ночь до утра в тревоге и страхе; между тем, если просидеть ночь на морозе с
открытой головой, то недолго и глаза отморозить. А затем наступает слепота, а с нею и
смерть. Госпиталей не полагается для больных ворон.
Но как только наступает день, к ним возвращается их смелость, и, возбужденные
опасностью, они тщательно обыскивают весь лес на милю кругом, чтобы найти сову, и
если не убьют ее, то, по крайней мере, измучат ее до полусмерти и загонят миль за
двадцать от своего местопребывания.
В 1893 году вороны появились, по их обыкновению, в Кастль-Франке. Прогуливаясь в лесу
через несколько дней после их прибытия, я наткнулся на след кролика, бежавшего во всю
прыть по снегу и укрывшегося за деревьями, очевидно, от преследователя. К моему
удивлению, я не мог найти следов преследователя. Я продолжал итти по кроличьим
следам и скоро увидел кровь на снегу, а немного далее нашел маленького
полусъеденного бурого кролика. Как он был убит, оставалось тайной, но тщательные
поиски вдруг обнаружили на снегу большой след двупалой птичьей лапы и очень красиво
разрисованное коричневое перо. Тогда все стало ясно: убийцей была так называемая
рогатая сова.
Полчаса спустя, проходя снова по этому месту, я увидел на дереве, в десяти шагах от
своей жертвы, свирепую сову. Злодейка находилась еще неподалеку от места своего
преступления. На этот раз косвенные улики не обманули меня. При моем приближении
она издала гортанный звук «гррр-уу», улетела низким, неторопливым полетом и скрылась
в темной дали леса.
Через два дня после этого, на рассвете, между воронами произошел большой переполох.
Я вышел, чтобы узнать, в чем дело, и увидел несколько разбросанных по снегу черных
перьев. Я пошел по направлению ветра, откуда их нанесло, и скоро увидел
окровавленный труп вороны, а также тот самый птичий след, который опять показал, что
убийство совершено совой. Кругом виднелись следы борьбы, но свирепый истребитель
оказался слишком силен. Бедная ворона была стащена с ветки ночью, когда темнота
ставила ее в беззащитное положение.
Я перевернул труп вороны, и легкий крик сожаления вырвался у меня. Увы, это был
«Серебряное Пятнышко»! Его долгая жизнь, посвященная его роду, кончилась. Он был
убит совой, от которой он охранил столько поколений молодых воронят.
Старое гнездо на «Сахарной Голове» теперь заброшено. Вороны все еще прилетают в
Кастль-Франке весною, но уж без своего знаменитого вождя. Их количество уменьшается,
и скоро они исчезнут из старой сосновой рощи, где они сами, их отцы и деды проживали
и обучались с незапамятных времен.
ВО ВЛАСТИ ВЬЮГИ
Рассказ Ф. Марза
Насколько старый грач, предводитель грачиной стаи, мог судить, когда проснулся и
обозрел местность, предвиделось мало хорошего.
Небо было похоже на крышу свинцового ящика, земля уподоблялась никелированной
стали, а мороз был такой, что замерзал даже тот жир, который он обычно пускал в ход
для чистки своих перьев. Ветра не было, морозный воздух чуть дышал, и так
продолжалось уже много-много дней.
Вверху, над ним, стая грачей расселась черными комочками на древесных сучьях. У
земли, в низовой поросли, шевелились тысячи скворцов и дроздов, отправляясь якобы на
промысел, иначе сказать — на холод и нередко на гибель. Те из них, которые еще
надеялись на свои силы, готовились в долгий путь на запад и на юг, хватаясь за
последнюю надежду вырваться из когтей мороза.
Маститый предводитель грачиной стаи хорошо знал, что в такую погоду, если не быть все
время в движении, то недолго и замерзнуть, и потому принялся усердно чиститься.
Немного погодя грачи собрались на военный совет. Это было прямо-таки позорное
заседание, ведшееся без какой бы то ни было системы, но зато с избытком горячности и
изобилием болтовни, криков, сквернословия и с полным отсутствием дисциплины. Но то
был совет, неизменно испокон веков пребывавший в состоянии войны. Теперь ему
предстояло решить задачу, каким образом промыслить достаточно провианта там, где,
повидимому, провианта не имелось вовсе, как наполнить зобы стаи и тем спасти ее от
замерзания во время будущего ночного отдыха.
Столь же внезапно, как гам начался, предводитель положил ему конец, поднявшись с
места и грузно, и медленно пролетев над лесом и бесснежными полями, скованными
жестоким морозом. Воздух неподвижно замер, и старому грачу это вовсе не нравилось.
Он поднимался средним своим ходом, с вытянувшейся позади стаей.

Однако полет этот далеко не шел по прямой линии. Старый грач вел стаю к берегу моря,
где, быть может, еще не все перемерзло, но по пути понадобились развлечения,
побудившие его отклоняться от прямого направления.
Его-то зоркий глаз первым усмотрел голубя, прикурнувшего под изгородью. Не успели бы
вы опомниться, как голубь уже приказал долго жить, и с дюжину грачей занялись первым
своим завтраком.
Встретилась еще кошка, засевшая над погибшей от холода куропаткой. В обычное время
грач не прочь был бы прозевать кошку, но на этот раз он не преминул увидать ее. Также и
она его увидала и прокляла свою глупость, побудившую ее затесаться в низкую
жиденькую изгородь. А между тем это сберегло ей жизнь, или, по меньшей мере, глаза,
от крепких клювов голодной стаи. Куропатки, однако, она не сберегла: куропатка,
разодранная на множество кусочков, мгновенно разошлась по дюжине грачиных глоток.
Вот почему к тому времени, когда вдали показался лиман (мелководный илистый
морской залив), предводитель и некоторые грачи его стаи были не совсем уже так
голодны, как на рассвете. Но что подобная малость для грача?!
По той или иной причине, старый грач испытывал некоторые сомнения относительно
лимана, хотя и повел к нему стаю. Поэтому, когда внизу пред ним развернулось широкое
пространство лоснящегося ила — был час отлива — и он увидал, что это пространство
покрыто как бы пологом сверкающего снега, старый грач сразу понял, что его ожидает.
Эта ослепительная белизна, конечно, означала не снег, а сотни и сотни чаек, загнанных с
открытого моря и искавших пристанища на лимане.
Грачиная стая спустилась на неподвижных крыльях следом за своим предводителем на
известную им залежь ракушек. Не менее двухсот чаек слились в чудесную белую колонну
и принялись кружиться и кричать вокруг, но грачи решили сделать вид, что не замечают
их.
Предводитель разыскал одну мертвую ракушку, а потом еще одну живую да, вдобавок,
еще закрытую, которую принудил к капитуляции просто-напросто тем, что швырнул ее на
камни с большой высоты. Затем подвернулся краб, по которому долго пришлось
молотить клювом, прежде чем удалось заглянуть к нему внутрь. Оказался там также
мертвый угорь, которого один из грачей, крупный морской рыболов, три простых чайки и
старая греховодница серая ворона подметили в одну и ту же минуту. Последовал бой —
подлинный водоворот крыльев и сквернословия. Старый грач внедрился в самый его
центр, расселся на добыче и устремил клюв кверху.
Однако этот случай вывел всех чаек из терпения — как рыболовов, так и простых
черноголовых чаек. В конце концов, отмель принадлежала им, а вовсе не грачам. Они
поднялись белым облаком и нависли над грачиной стаей, угрожающей им почти
сплошной тучей бьющих крыльев.

Старый грач глянул кверху, потом вокруг, на остальных грачей, которые, в свою очередь,
поглядывали на него и друг на друга. До сих пор они занимались промыслом с
величественным, хотя и напускным равнодушием, но теперь уж было не до равнодушия с
нависшей над ними грозной тучей чаек. Наш герой решил, что будет своевременным
очистить лиман от грачей. Он поднялся со своей черной командой, и над отмелью
медленно потянулась длинная, изломанная вереница неуклюжих птиц, и вот, наконец,
она достигла полосы морской травы.
Были здесь и дикие утки с зелеными шейками, и разрисованные свищи, и чирки в
зеленых очках с золотой завязкой, и паукообразные каравайки с похожими на лезвие
косы клювами, и маленькие ржанки в белых жилетах. Все пространство пестрело
птицами.
Один из грачей внезапно нырнул вниз и принялся молотить какое-то существо,
трепыхавшееся в траве; другая партия в четыре грача разыскала нечто другое, также
хлопавшее и крякавшее в глубокой рытвине; а вожак грачиной стаи как раз успел
подсмотреть красноногого лозника, в ту самую минуту, как тот исчезал под нависшей
водорослью, и вытащил его обратно. Кто-то из людей охотился здесь по соседству, и
злополучные подраненные птицы стали жертвой черных пернатых разбойников.
Разделавшись со своей добычей, старый грач поднялся еще раз и начал высматривать
другое местечко, медленно паря в воздухе, как вдруг случились две вещи сразу: во-
первых, резкий порыв северного ветра, который налетел на него сбоку, едва не пустил
кубарем вниз, а во-вторых, громкое шипение, раздавшееся над самой его головой.
Наш грач мигнул одним глазом и стремглав ринулся вниз, падая наискось и благодаря
ветер за то, что тот помогает ему падать зигзагами, а не прямо. Это падение зигзагами,
наподобие листка бумаги, и спасло его; благодаря ему, большой свирепый белый кречет,
как пуля метнувшийся за ним, слегка лишь задел кончик его хвоста, вместо того, чтобы тут
же вышибить из него дух.
Едва успел он оглянуться на гигантский белый призрак, исчезавший за горизонтом, как
вдруг сообразил, что вьюга разыгрывается не на шутку, и почти в ту же минуту пошел и
снег. И не успел он еще опомниться от своего чудесного спасения, не успел сообразить,
что случилось, как вся отмель и ил, и небо, и канальчики с водой, — все утонуло в белом
тумане, и воздух превратился в дикий круговорот вьющегося вихря, прорезанного
отрывистыми, несвязными криками перекликавшихся в смятении птиц.
С минуту он простоял на песке, расставив ноги, бойко выкрикивая сбор. То же делали и
прочие старшины его стаи, со всех концов постепенно сближаясь друг с другом, и,
наконец, из вьющихся клубов снежной вьюги начали выплывать черные фигуры и
слетаться к нему.
Было необходимо отправляться во-свояси. Начинался прилив, и оставаться на отмели в
этом аду значило подвергаться разным видам опасности. Даже собрать всю стаю для
отлета было делом не шуточным.

В конце концов, однако, все оказались налицо, по крайней мере, судя по звукам, так как
точно рассмотреть что-либо было немыслимо, и стая снялась с якоря навстречу этому
вихрю из вихрей. Но когда старый грач отделился от земли и повис в воздухе, лицом к
ветру, с бьющимися, что было сил, крыльями, оказалось, что он ни на волосок не
подвигается вперед. Побившись немного, он опять спустился на землю. Дело было плохо.
Это означало, что ветер дует с быстротой сорока миль в час, не говоря уже о слепящем
снеге. Разразилась подлинная метель при сильном морозе, при чем не надо забывать, что
вожак со стаей едва успели кое-что перехватить и были голодны как волки.
После неудавшегося полета наступил краткий промежуток неподвижности и молчания. В
это время ветер силился сдуть грачей с места, и даже самый ил начал белеть. Затем вожак
и с полдюжины других грачей снова пустились по воздуху, но на этот раз подвигались
боком, отклоняясь то вперед, то назад, наподобие бумажного змея. Остальные, один за
другим, последовали за ними. Взлетая и падая, повисая в воздухе и отступая, лавируя и
порываясь вперед и изворачиваясь на все лады, стая начала медленно завоевывать путь к
берегу.
Их едва было видно в белом тумане крутящегося снега; по большей части они даже не
могли рассмотреть друг друга. Впрочем, они знали направление, а кроме того, им более
или менее помогали держаться вместе редкие хриплые оклики кого-либо из старших,
когда только одному из них удавалось улучить минутку, чтобы вспомнить о том. В конце
концов большинству стаи удалось-таки достигнуть берега, на который они спустились еле
живые, оседая, как крупные клочья жженой бумаги по снегу, успевшему уже
нагромоздиться сугробами среди песчаных холмов.
Прежде, чем пускаться в дальнейший путь, нужен был основательный отдых.
Грачи были счастливы, что расстались, наконец, с лиманом, с которого уже доносился
гневный ропот прилива. Вдобавок, никто из них, повидимому, не знал, куда держать путь.
Здесь было сухо, песчаные холмы служили заслоном от ветра; иного и не требовалось, по
крайней мере на несколько минут. Молодое поколение умирало от усталости и, видимо,
считало, что достаточно и так поработало, и что едва ли не лучше было бы тут же заснуть
вечным сном, покончив со всякими заботами раз навсегда. Остальные, однако, были не
так глупы, иначе они не были бы достойны имени грачей, и вовсе не готовились даром
отдать свою жизнь.
Тогда-то вдруг вожак, хитроумно прикурнувший за кочкой под согнутым бурей кустом,
наподобие большой черной курицы, внезапно широко раскрал оба глаза и чуть не
подпрыгнул от радости...
Все это время, без остановки и без конца, мимо него в метели, как беспрерывная река,
текущая с востока на запад, тянулась вереница мелких пташек. В одиночку, попарно,
группами от трех до восьми птиц и целыми стаями, они трепетно пролетали мимо, —
воздух наполнился ими. С того места, где сидел вожак, ему видны были черные и певчие
дрозды, жаворонки и всякие другие мелкие пташки.

К этому времени большая часть стаи грачей успела не только спуститься на землю, по и
почти испустить дух от усталости и голода. Даже сам старый предводитель — а он во всем
захватывал львиную долю — и тот чувствовал слабость и головокружение. Им нужна была
пища, пища во что бы то ни стало, иначе придется распроститься с жизнью. И вот эта пища
тут налицо, целые залежи пищи, и они не могут ею воспользоваться, потому что чересчур
слабы для этого, или им кажется, что они чересчур слабы; как бы то ни было, ни один из
грачей не сделал попытки перехватить ни одной из пролетавших птичек.
Тогда-то случилось, что за какой-нибудь шаг от старого грача шлепнулся в сугроб комочек
перьев. Грач скосил на него один глаз и, в свою очередь, шлепнулся на то же место. Здесь
он порылся в снегу. Оказалось, что это был жаворонок или то, что некогда было
жаворонком. Теперь это был пучок перышков, скрепленный с несколькими косточками.
Нельзя было назвать его живым, но он не был и вполне мертв. Грач живо покончил с ним.
Вскоре спустились три крошечные пташки. Он изловил одну из них в три прыжка. То же
мог бы сделать и ребенок. Они были в таком состоянии, что взяли бы корм из рук. И
такими пташками покрылась вся земля вокруг; они спускались, чтобы передохнуть и
поискать пищи, после чего продолжали свой тягостный путь.
То, что предводитель стаи высмотрел добычу в снегу и раздобыл ее, навело остальных на
путь к добыванию пищи, — иначе все они погибли бы голодной смертью. Грач — одна из
умнейших в мире птиц, ему поневоле приходится быть умным, и все грачи стаи, до
одного, мигом смекнули, что надо последовать примеру главаря. Спускаясь на снег,
многие из мелких пташек спешили тотчас зарыться в нем. Чутье подсказывало им
необходимость укрыться от вражьих глаз, не говоря уже о том, что под снегом было
теплее, чем на ветру.
Те из пташек, которые не зарылись в снег, не годились для грачей. Слишком они были
еще полны жизни, чтобы заслуживать внимания. Так или иначе, старый предводитель
спас своим примером жизнь своей стаи, ибо однажды, погрузившись в снег, птички
становились невидимыми, а у грачей не сохранилось достаточно предприимчивости,
чтобы разыскивать то, чего не было видно, пока не надоумил их вожак.
Таким образом грачиная стая наелась, что называется, доотвала. Не приходилось через
силу взлетать на воздух и бороться с ветром; только и было труда, что скакать туда и сюда
и подбирать в снегу полумертвых пташек.
День клонился к вечеру. Старый грач сидел, заслоненный от ветра южным склоном
песчаного холма, и перебирал свои перышки. Он показал себя достойным предводителем
своего народа. На заре он вывел на промысел стаю издыхающих пугал, уже обвеянных
дыханием смерти. В сумерки он поведет обратно дружину сытых, бодрых птиц, полных
энергии и воинственного пыла. А завтра погода переменится, — он ощущает это всем
своим существом. Подует юго-западный ветер, хлынет дождь, и призрак голода исчезнет,
исчезнет на целый год, и...

То был меткий, жестокий удар, нанесенный без предупреждения и прямо в тыл. Быстрее
молнии старый грач сделал полоборота, хотя едва не свалился от сильного удара, и
распустил хвост и перья наподобие щита. Перед ним мелькнула грузная черная голова,
серое с черным туловище, нависшие над ним крылья и подобный долоту клюв,
направленный ему прямо в глаз. Он нырнул вниз, уклоняясь от удара, затем ринулся бой.
О роде-племени нападающего не приходилось осведомляться: одна только серая ворона,
грозный пират, налетающий из северной Европы, носит такой угрюмый, внушающий ужас
плащ, и горе тому, кто попадет ей во власть. Эта пестрая фигура, это хриплое
насмешливое карканье было грозой всего морского побережья, и едва ли нашлась бы
здесь единая птица, которая не боялась бы или не ненавидела бы ее.
Уголком глаза старый грач подсмотрел других серых ворон, выступавших одна за другой,
как вереница призраков, из снежного тумана, услыхал карканье своих грачей,
собравшихся вокруг него со всех сторон, и щелканье клювов, и хлопанье крыльев. Между
грачами и воронами завязался общий бой.
Затем последовала ужасная, отчаянная борьба, во время которой он только и мог думать
о том, как бы унести голову. Серая ворона силилась подмять его под себя резкими,
яростными ударами. Хотя серая ворона была всего лишь на полдюйма длиннее его и
имела на каких-нибудь два дюйма больше размаха в крыльях, но явно было, что
превосходство на ее стороне, благодаря убийственному клюву и коренастому сложению.
Вдобавок, грач становится убийцей лишь в черный день, ворона же — убийца по
призванию, без всякого черного дня.
Тем не менее борьба шла упорная и жестокая. Раз как-то серая ворона ухватила старого
грача за шиворот, но он вырвался на волю прыжком в воздух. При этом грач едва не
лишился глаза и, ослепленный кровью, хлынувшей из раны, бешено ударил в свою
очередь; но тут же получил удар в спину, от которого почувствовал тошноту и
головокружение, что не помешало ему, однако, извернуться и наградить серого
родственника толчком, помешавшим ему использовать нанесенный удар.
Тогда ворона посторонилась и впала в раздумье. Было очевидно, что, благодаря
исключительной величине грача, ей не осилить его прямой атакой с фронта. Как же быть
тогда?
Старый грач, слегка пошатываясь, наблюдал противника одним глазом, оглядывая
окрестность другим, и вдруг сердце в нем упало. Вокруг виднелось множество
воронообразных фигур, но ни одна из них не была совсем черной. Он остался один. Стая
покинула его, ибо страх перед воронами оказался сильнее преданности своему вожаку.
«Кра-кра-кра!» — хрипло и громко крикнула серая ворона, и тотчас же с полдюжины ее
собратьев поднялись на тяжелых крыльях и понеслись к ней сквозь вьющийся снег, низко
хлопая крыльями над землей.

Старый грачиный предводитель хорошо знал, чего ему ждать. С минуту он посмотрел на
свои зарывшиеся в снег ноги, где по незапятнанной белизне медленно расплывалось
красное пятнышко. Затем глянул кверху, где вьюга проносилась над головой, как
разъяренный бес. Она все же будет более милосердной, чем эти братья-разбойники. Он
знал репутацию этого отродья и мало имел охоты связываться с ним.
Внезапно, быстрее мысли, не дав им времени опомниться, он рванулся вверх, к метели, и
отдался ей во власть. Мгновенно с полдюжины ворон уже поднялись следом за ним, но
недолго продолжалась погоня. Делать то, что сделал он, равносильно самоубийству.
Вороны это знали и отнюдь не были намерены рисковать жизнью, почему и поспешили
спуститься обратно.
Единым взмахом воющий вихрь подхватил его, и не успел он оглянуться, как уже несся
над пенящимся, чмокающим лиманом. И здесь мы распростимся с ним. Он так и не
вернулся обратно. Не знаю, что случилось с ним в конце концов, но уверен, что о том
знают чайки, которым редко случается промахнуться.
МЕСТЬ ВОРОНА
Рассказ Луи Перго
I
Спокойная заря вставала из недр облачной ночи. Теплый ветерок молодой осени
тихонько баюкал ее и медленно сушил обильную росу сумерек. Сонный лес просыпался.
Чуть раскачиваясь, шумели ветви с каждым дуновением ветерка, словно вздыхали полной
грудью.
Старый ворон Тиселен, каркнув на своем дубе, вытянул шею по направлению к востоку,
где солнце прорезывало горизонт и пурпуром заливало маленькие рассеянные облачка,
таявшие в его лучах. Полуоседлая, полуперелетная птица, Тиселен назначал время
перекочевки и управлял стаями своей области во время их хищнических налетов по пути в
менее холодные области обнаженной земли.
Раздалось звучное и раскатистое «карр», ни дать, ни взять — лесная военная заря. И
тотчас же вокруг него вытянули клювы и захлопали крыльями его ближайшие товарищи,
скрытые в своих убежищах за спущенными зелеными шторами ветвей. Они испускали
короткие носовые и гортанные крики, которые, без сомнения, были обычным
упражнением голоса, а может быть, и выражением почтения к старому ворону.
Вокруг них слышалось обычное для такого ясного утра чириканье. Робко посвистывали
певчие дрозды, невидимые в рано обнажившихся буках; караван соек, случайных гостей
этого леса, приготовлялся к отлету на юго-восток. Перед отправлением в путь они
собрались в мирной долине и ворковали, и плакали, точно влюбленные голуби.

Скоро большинство перелетных птиц — дрозды, сойки и любопытные сороки — слетелись
вместе, к соседке-зорянке, словно то место, где она сидела, служило центральным
сборным пунктом. Они обменивались утренними приветствиями и, может быть, на своем
языке рассказывали, какие сны видели ночью. Весь этот крылатый народ, несмотря на
разнообразие своего оперения, был во многом солидарен и инстинктивно желал друг
другу сохранения рода.
Но Тиселен и его старая гвардия все так же неподвижно сидели на дубе, кроме одного
ворона — часового на посту. Сидя на верхушке дерева, в нескольких взмахах крыльев от
своей стаи, он исследовал пространство и втягивал в себя воздух. По временам он
посылал во все стороны звонкий сборный крик, потом поворачивался к своим
Отдыхающим братьям и глухо гнусавил что-то невразумительное.
Скоро в ответ на его призыв, задевая неровную, уже ветхую лесную кровлю, издалека
показались черные стаи. Они летели с опушек леса, служивших границей их лесной
родины. Там они провели ночь, сидя на ветвях раскидистых дубов; они поспешно
направили кое-кого из своей среды на другие наблюдательные посты и готовы были при
первом тревожном шуме вернуться в глубь леса.
Теперь они летели всей стаей, клином рассекая воздух, вытянув шею в уровень с клювом,
— летели, казалось, кто где хотел. По существу же это был строго выдержанный порядок
передвижения. Первые, по очереди, перемещались в центр, потом назад и, прежде чем
сесть, описывали грациозную дугу. Она комбинировалась из двух движений:
постепенного замедления полета и сильного взмаха крыльев, при помощи которого они
устанавливали равновесие на избранном насесте.
А кругом, на разном расстоянии, смотря по условиям местности, пояс часовых охранял
собрание.
Оно открылось приведением в порядок туалета, до той поры заброшенного: чистили
перья, наводили на них лоск и выискивали вшей. Полуоткрытые клювы перебирали перья,
вырывали поломанные волокна отжившего пуха, давили маленьких паразитов на
маховых перьях; движения их напоминали движения руки, которая щеткой проводит по
платью.
Потом старик закаркал, меняя интонации, протягивая звуки и понижая голос. В ответ на
его карканье раздались другие речи, на том же языке, с неменьшим разнообразием
оттенков и не менее многозначительные.
Старый Тиселен хранил в своем крепком черепе, насаженном на могучую шею и
скрепленном железными мускулами, вековой опыт и осторожность своей породы. Зимы и
лета убелили его тонкий пух; только концы его остались черными, точно на своей густой
белой мантии он носил черную шубу.
Тиселен быстро сопоставил в уме насту павший день со всеми прошлыми и провел между
ними верную параллель. Потом дал своим младшим, менее опытным братьям
необходимые указания, как провести этот день без особых затруднений. Утро
развертывалось ясное и благоприятное; тучи рассеивались; вблизи, ласково журча, по
песчаному склону сбегал ручей. В окружающей обстановке не было ничего внушающего
опасения.
Следовало избегать только человека, особенно вооруженного, и рисковать забираться в
темные или подозрительные углы, только пролетев над ними на достаточной высоте,
необходимой для точных наблюдений. Следовало также втягивать в себя воздух: это
могло обнаружить тонкий запах пороха, неуловимый для менее утонченных ноздрей, чем
были у них.
В это время лучи солнца коснулись верхушки высокого дуба, и среди окружающей
тишины с юга донесся до них звучный, отрывистый лай собаки.
В то же мгновение все клювы, словно вопрошая пространство, повернулись в
направлении шума. Одно только ухо старого мудреца тотчас же оценило положение и ни
капли не ошиблось. Это был лай охотничьей собаки. Как он и предсказывал своим
товарищам, вооруженный человек будет рыскать в их краях; его нужно бояться и
избегать.
И после заключительного, карр», указавшего место сбора в сумерки, все улетели. Одни
птицы погрузились под защиту океана листвы, другие поднялись в высь, недоступную для
свинца земного врага.
Тиселен попрежнему неподвижно и на первый взгляд равнодушно сидел на дубе. Прямо
под ним, веткою ниже, сидел его товарищ этого года и, как казалось, почтительно
выжидал, пока старик не кончит своих размышлений. Это был его любимец, совсем
молодой ворон, черные перья которого отливали на солнце. Тиселен оказывал ему
предпочтение перед другими за его острый, крепкий клюв, сильные ноги, хорошо
оперенный хвост и могучие крылья.
Тиселен моргнул глазами в сторону солнца и снова отряхнулся. Потом загадочно взглянул
на своего товарища и, с силою взмахнув своими старыми крыльями, полетел на юг, в
сторону, где лаяла собака. Молодой ворон последовал за ним. Он еще мало упражнялся в
полете, и движения его были слишком порывисты.
Скоро старик полетел тише и в нескольких десятках взмахов от опушки леса уселся на
разветвлении дуба, невидимый со стороны равнины, так как тело его было защищено
густыми ветвями. Он сидел настолько высоко, что мог следить за охотой, которая,
несомненно, должна была развернуться в это утро.
II
Лай собак, сначала прерывистый и редкий, становился чаще и разряжался по временам
долгими звучными раскатами. В нем было много оттенков, повидимому, угроз или
оскорблений по адресу зайца, забившегося в чащу терновника. Его многочисленные
следы, повороты и петли несравненно лучше защищали его, чем тот щит из шипов, за
которым он устроил себе лежку на этот день.
Залаяла одна собака, ей ответили другие голоса — торопливо и радостно. Теперь лай
попеременно оглашал всю равнину.
Глаз Тиселена зорко исследовал пространство внизу. Его взгляд оживился, и веки
открывались и закрывались, когда он следил за силуэтами охотников. Но он не двигался с
своего поста, уверенный в своей временной безопасности и в отсутствии интереса к нему
охотников, занятых лишь зайцем.
Скоро собаки проникли в чащу терновника усиленно вбирая в себя воздух, шумно
обнюхивая росу, щелкая зубами и возбужденно махая хвостами. Разгоряченные
поисками, они ворвались в глубь терновника, не обращая внимания на уколы шипов,
толкаясь и опрокидывая друг друга.
По временам какой-нибудь пес нападал на более свежий след, сохранивший запах
беглеца. Тогда раздавалось дрожащее ворчанье, переходившее в протяжный, почти
жалобный вой.
Заяц присел и откинул назад уши; глаза его стали совсем круглыми. Он вздрагивал при
каждом взрыве лая, но все еще не покидал своего убежища. Молодой ворон также
дрожал и посматривал на старика, словно спрашивая его, не пора ли удирать. Собаки
кружились вокруг дуба, на котором они сидели. По временам, сквозь просветы между
ветвями, молодой ворон видел, как их морды поднимались вверх, уши обращались в их
сторону. Бешеный разгоряченный лай был полон надежды и гнева. Тогда глаза птицы
наливались кровью, и перья ерошились на шее.
Но старый разбойник едва удостаивал их своим вниманием. Он хорошо знал, что еще не
настала пора действовать.
Собаки кружились, искали, вынюхивали, все приближаясь к зарослям терновника,
которые образовали своего рода крепость в чаще молодняка, где заяц весь съежился на
судорожно поджатых лапах.
Миро надрывался и чуть не давился от лая. Один из охотников, находившийся вне леса,
громко крикнул, и тотчас же вся стая, втянув в себя воздух, бросилась по следам
катившегося, как шар, зайца. Он мчался со всех ног по откосу бугра, чтобы выиграть
расстояние, которое он потерял бы, если бы спускался более отлогим путем.
Собаки точно с цепи сорвались; лай становился все порывистее и лихорадочнее; словно
бешеные трубные звуки пронеслись над кровом обласканной солнцем листвы. Псы, от
мала до велика, мчались бок о бок, вздернув носы и глубоко вдыхая воздух, точно
готовились поглотить неуловимый след косого, оставленный им в воздухе.
Шумная свора углубилась в зеленые своды леса, где гулко отдавался ее лай. Постепенно
он все утихал и наконец затерялся в шуме леса.

Тиселен, повернув клюв в ту сторону, куда направилась охота, расправил свой длинный
хвост, чтобы убедиться, что его руль действует хорошо. Потом выпрямил крылья одно за
другим и, сделав какой-то таинственный знак своему ученику, полетел, почти касаясь
лесных сводов.
Он пролетел через весь лес, потом поднялся вверх и, вытянув голову, испытующе осмотра
пространство. Затем быстро пролетел над дорогой, служившей для вывоза срубленного
леса, дорогой всегда сырой и скользкой, на которой местами, словно островки, выступали
большие каменные глыбы. По обе стороны их шли глубокие канавы, наполненные мутной
водой.
Тиселен отгадал хитрость охотников, устроивших засаду: за большим межевым столбом
прятался человек, с ружьем в руке; не двигаясь с места, он только слушал и смотрел.
Однако ни старому ворону, ни его молодому товарищу нечего было в данный момент
бояться охотника,— он был поглощен ожиданием зайца, который вот-вот мог выскочить
на него из леса.
Тиселен не подал вида, что заметил человека, и не издал ни единого крика; его товарищ
до мелочей подражал ему. Старый ворон уселся почти напротив человека, через дорогу
от него. Густо переплетавшиеся ветки совершенно скрывали его от взора охотника.
И там они опять стали ждать.
Скоро своим тонким слухом Тиселен уловил вдали заглушенный лай собачьей своры. Его
зоркие глаза внимательно изучали длинную перспективу дороги.
Перья его взъерошились, когда он раньше охотника увидел зайца, огромными скачками
мчавшегося по дороге. По временам он останавливался на короткое время, садился на
задние лапы и, склонив голову на бок, поворачивал назад свое длинное первое с белым
ухо, похожее на трубу, совершенно не отдавая отчета в том, что происходило перед ним.
Человек почти застыл на месте, а занятый собаками заяц и не думал воспользоваться
своими близорукими, выпуклыми глазами. Он ничего и видел, что было перед ним.
Тиселен не спускал глаз с охотников. Его зрачки против воли помрачились, веки
заморгали, а лапы судорожно ухватились за ветку, когда он увидел, как голова этого
человека-истукана медленно склонилась над ружьем и снова застыла неподвижно.
Молодой ворон широко раскрытыми глазами с ужасом смотрел на своего прадеда,
дрожал и ерошил перья на шее.
Бухнул громкий выстрел. Он с силой ударил по чувствительным барабанным перепонкам
птиц, а в то же время густой белый дым отравил им ноздри.
Молодой ворон не хотел дождаться своей гибели и уже расправил крылья, чтобы где-
нибудь укрыться, но старик удержал его коротким энергичным криком.

Раненый заяц, описывая кривую, с головокружительной быстротой достиг опушки леса.
Он катился по полю мелькающим серым шаром; страх и страдание подгоняли его.
Тогда Тиселен, вытянув шею, не колеблясь, полетел в том же направлении, что и беглец;
незадачливому же охотнику оставалось проклинать свое ружье, свой порох, зайца,
погоду, кусты в своих собратьев, — все и всех, кроме самого себя.
Теперь старому ворону оставалось только продолжать охоту, начатую человеком, и
следовать за зайцем.
III
Заяц все еще мчался, как сумасшедший, без плана и определенной цели. Он наугад, по
вдохновению минуты, бежал в вдоль длинных борозд пахоты, по неровностям жнива,
перескакивал через плетни, два раза в обратных направлениях пробегал вдоль заборов,
задерживался в клеверных полях, чувствуя, как его одолевает усталость и лапы тяжелеют
от жгучей боли ран. Он понимал необходимость устроить между собой и шумной сворой
запутанный лабиринт следов. Заяц и не подозревал, что над его головой два не менее
жестоких врага следили за ним, не теряя его ни на одно мгновение из вида.
Скоро заяц добежал до обширного вспаханного поля, сырые борозды которого,
проложенные лемехом плуга, блестели на солнце. Он почувствовал, что ему необходимо
здесь остановиться, пока его истощенные силы ему не изменили.
Он пробежал вдоль первой борозды до самого конца, потом вернулся, проскочил дальше
и снова пробежал вдоль второй. Свернув на время в сторону, на соседний луг, он снова
вернулся на средину пашни; там он прижался к сухой борозде и сел, откинув уши назад и
ероша шерсть. Лучи света играли на ней и придавали ей одинаковую с землей окраску.
Собаки приблизились, наконец, к окраине леса и побежали по следам, указанным им
хозяином; шагов через сто, после многообещающего лая, чутье их было сбито с толку.
Напрасно нюхали они сырую землю и яростно щелкали зубами. Здоровый, крепкий и
возбуждающий запах, который гнал их по следам дичи, вдруг испарился вместе с
неожиданным поворотом; точно эта рыжая борозда, у которой они хрипели от
вожделения, рассыпалась от выстрела. Запах нового следа слабел, таял или переходил в
другой, более тонкий, более неуловимый.
Как ни понукал их охотник, все было бесполезно, и по прошествии некоторого времени он
решил потрубить в свой рог и созвать своих товарищей.
Старый ворон это предвидел. Окончательно убедившись в безопасности с этой стороны,
он вместе со своим молодым товарищем покинул дерево, на котором они скрывались.
Они оба прибегли к хитрости. С деловой осанкой они слетели на землю и, притворяясь,
будто ищут червяков, вприпрыжку стали приближаться к месту, куда забился косой.
Можно было подумать, что этим они хотели ввести в заблуждение человека, если бы он
появился в этом месте.

Когда Тиселен нашел зайца, он, не колеблясь, сразу нанес ему сильный удар клювом в
голову. Оглушенный до полусмерти этим ударом, заяц очнулся от своего ужасного
кошмара. Непобедимый ужас и жестокое страдание овладели им. Думая, что на него
снова нападает собака, он хотел бежать, но молодой ворон, распустив крылья и вытянув
шею, стал перед ним и нанес ему несколько энергичных ударов клювом по носу. Тогда
заяц узнал своего врага и оскалил зубы.
Но Тиселен хорошо знал военную тактику и видел много сражений. В то время, как
молодой ворон на два-три метра взлетал на воздух, он лишь слегка приподнялся над
землей и, не теряя ни минуты, стал долбить голову и бока зайца.
Изнемогая от усталости, заяц все-таки пытался кусаться. Но ему плохо удавалось избегать
ударов, так как он не мог на них отвечать: его большие резцы грызуна, так хорошо
справлявшиеся со свежими овощами, не могли кусать так, как зубы плотоядных.
Поединок продолжался с переменным успехом. Противники приближались к опушке
леса, и раны зайца все множились. Он шатался, лапы его подгибались от слабости и
потери крови. А вороны все сильнее наседали, все больше возбуждались по мере того,
как росла их уверенность в победе, и яростно набрасывались на него. Но в это время
совершенно неожиданное обстоятельство изменило весь характер битвы.
IV
В то время, как Тиселен и его молодой товарищ упражнялись в фехтовании клювом и
когтями над зайцем, за ними, не спуская глаз, следил с сухой ветки гигантский лунь. Это
был неоспоримый атаман всего хищного пернатого племени этой местности, регулярно
взимавший ежедневно на окрестных полях свою кровавую дань жаворонками, воробьями
и трясогузками. Слегка наклонив голову, с гордыми, властными глазами над крючковатым
клювом с желтой восковицей, он ждал благоприятного момента, чтобы похитить у двух
убийц-мародеров их добычу.
Он мягко, почти бесшумно распростер свои скромные крылья и быстро пролетел
пространство, отделявшее его от соперников, и, не колеблясь, ринулся прямо на
боровшуюся группу. Схватив ошеломленного зайца мощными крючками своих когтей за
поясницу, он унес его из-под носа растерявшихся воронов.
Заяц, задыхавшийся в этих тисках, быстро и судорожно задвигал лапами; потом голова его
безжизненно повисла, ноги одеревянели, глаза посинели и вылезли из орбит, зубы
судорожно сжались, и пена выступила изо рта.
Оба ворона сначала дрогнули от ветра, который произвел накинувшийся на них хищник, и
от гигантской тени его распростертых крыльев. Инстинктивно, из чувства самосохранения,
они быстро отступили, но когда Тиселен узнал наследственного врага, так бесцеремонно
лишившего его добытой столькими трудами пищи, в нем вскипел гнев. Вековую
ненависть к хорошо вооруженному хищнику еще больше разожгло острое чувство обиды,
вызванное дерзкой кражей.

Он немедленно бросился в погоню за грабителем, а за ним и его молодой товарищ, не
менее взволнованный, чем он.
Ярость овладела Тиселеном. На первых порах он не мог придумать ничего иного, как
наброситься на вора и бить его наугад то сверху, то снизу, то с боков. Но несколько ударов
крепкого и острого, как ножницы, клюва хищника, порезавшего ему кожу, несмотря на
густоту его перьев, напомнили ему, что он имеет дело с сильным противником. И чтобы
победить такого врага, следовало прибегнуть не только к силе, но и к хитрости.
Поэтому он все время старался задержать своего противника, преградить ему путь в
вышину и в то же время, пользуясь невыгодой его положения, наносить ему наиболее
сильные, бьющие в цель удары.
Желая в общих интересах использовать молодую энергию своего союзника, он
многозначительным, определенным карканьем указывал ему тактику, которой следовало
держаться. Роль молодого ворона сводилась к тому, чтобы непрерывно тревожить и
дразнить луня. Избегая опасных поранений, он должен был ухватиться за труп зайца и
тащить его вниз, отвлекая, таким образом, внимание противника. А в это время Тиселен,
жестокий убийца, с клювом крепким, как стальное долото, пользовался изменившимся
положением вещей и наносил сверху особенно сильные и неожиданные удары.
Ворон, сильный вековым опытом, хорошо знал, что тяжесть зайца служит помехой для
луня. Знал, что скоро, под их повторными ударами и дружной энергичной атакой, лунь
вынужден будет бросить свою добычу, чтобы защищаться равным оружием против
двойного нападения.
Битва сразу дошла до крайнего напряжения. Молодой ворон кружил перед хищником, по
временам цепляясь за лапы зайца, и всей своей тяжестью тащил его вниз, потом внезапно
отпускал его. От такого неожиданного сотрясения лунь сбивался с пути и исступленно бил
крыльями. В это время старик, шумно хлопая крыльями, наносил своему врагу страшные
удары клювом в спину и ждал удобного момента, чтобы нанести ему решительный,
убийственный удар в голову, в надлежащее место, и тем отвоевать свою потерянную
добычу.
Но и лунь не был новичком в стычках. Он прекрасно понял тактику воронов, с которыми
ему уже не раз приходилось сталкиваться. Сочетая хитрость с силой, он быстро выработал
план, который должен был обеспечить ему почетное и успешное отступление.
По возможности избегая опасных ударов и не стараясь их возвращать, он незаметно
сосредоточил все свое внимание на молодом вороне. Тот был так же отважен, как и
Тиселен, но менее осторожен, и приставал к нему с безудержным задором.
Несколько мгновений лунь ослабил самозащиту, точно был всецело поглощен одним
желанием — сохранить завоеванную добычу.

Ободренный этой кажущейся слабостью, молодой ворон умножил свои атаки. Он бешено
налетал на сыча, клевал его в крылья и бока, стремясь ускорить развязку и победу, в
которой он нисколько не сомневался.
Этого-то и ждал лунь. В тот миг, когда смельчак нанес ему легкую рану в грудь и
обернулся, чтобы схватить за лапы зайца, тот внезапно, одним взмахом крыльев,
переменил направление и, сделав полный оборот, повис над головой молодого ворона.
Избегая острого клюва старого бойца, лунь ужасным ударом клюва расколол череп своего
молодого неосторожного противника.
Голова ворона опустилась на грудь, распростертые крылья его наполовину закрылись, и
он стал падать вниз. Он падал все ниже и ниже, с возрастающей скоростью, с поникшим
клювом, повисшими лапами и растопыренным хвостом, — падал в неизмеримую пустоту
над бурым свежевспаханным полем.
Поглощенный выполнением своего плана, старый ворон не предвидел маневра луня.
Когда он увидел, что его любимец беспощадно канул в пространство, опасно раненый,
может быть, мертвый, его охватило безумие бешенства. Веки его заморгали и оделись
красной бахромой, глаза засверкали, глухое «карр» вырвалось из горла, а его сухие когти
— эти могучие, почерневшие от лет стальные пружины — яростно открывались и
закрывались, словно он уже терзал жестокими клещами внутренности убийцы своего
молодого друга.
Забыв осторожность, не заботясь о собственной жизни, он свирепо налетел на луня,
вцепился в перья его спины и стал порывисто вырывать их, без памяти долбя врага, его
шею, его череп, его бока; он щипал, тащил, вырывал, царапал когтями, хлопал крыльями.
Нападение было настолько стремительно, что лунь на мгновение растерялся и поник на
своих крыльях. Но эта растерянность длилась недолго. Тряхнув головой, он, не отпуская
зайца, лишившего подвижности его когти, повернул свою гибкую шею назад и метнул на
Тиселена сверкающий, острый взгляд своих бесстрастных, гордых глаз.
Этот взгляд парализовал бы волю всякой другой, менее энергичной и решительной
птицы. Но неустрашимый Тиселен не сплошал и нацелился в глаз, который хотел
выколоть, как он это часто делал, борясь с другими, более слабыми и робкими
противниками. Однако, лунь гибкими движениями, словно играя, ловко избегал его
наскоков и на удары его долота отвечал ударами своих ножниц. Ими он мог использовать
с годами огрубевшую кожу. Тиселен понял, что дело принимает дурной оборот. Он
почувствовал себя слишком слабым, чтобы продолжать борьбу при таких
неблагоприятных условиях. Притом лунь продолжал подниматься все выше, земные
предметы слились, и тело молодого товарища по охоте уже исчезало из его глаз.
Избавясь от одного из своих двух врагов, лунь умножил свои атаки и свои удары. Он
наполовину обескровил Тиселена многократными зарубками на его теле и сбил его с
толку быстрыми и неожиданными кругами.

Мрачный и гневный, ворон разжал когти и, отчасти паря, отчасти падая вниз, видел, как
враг погрузился в серое небо и исчез. Тиселен быстро скользил вниз и глухо каркал. Его
зловещие выкрики семенами ужаса падали на равнину и лес, отрывая других воронов от
личных забот и борьбы за существование.
V
На клич прадеда со всех четырех сторон показались черные точки. Они еще не видели его
и, вопросительно вглядываясь в пространство,
зловещими тенями бороздили лазурь, слетаясь на тревожный крик Тиселена.
Ярость, поддерживавшая и вдохновлявшая Тиселена во время битвы, постепенно
ослабевала. Он был обокраден и побежден; но при всей своей ненависти и ярости он
постепенно приходил в нормальное состояние. Ослабленный многочисленными ранами,
он спустился на землю и стал разыскивать место, куда упал его товарищ.
Он нашел его в подлеске, на краю леса. Его перья резко чернели в ласкающих лучах
солнца. Он лежал с широко раскрытыми глазами, он уже ничего не чувствовал и ничего не
сознавал из того, что происходило в нем и вне его. Вытягивая шею и с величайшими
усилиями открывая клюв, словно стараясь во что бы то ни стало вдохнуть и проглотить не
желавший входить в него воздух, он ерошил перья и раскрывал широкий густой веер
своего хвоста.
Стекавшие из ноздрей черноватые капли крови склеили несколько тонких и коротких
перьев; они свешивались по обе стороны клюва, словно усы старого ветерана. На черепе
зияла рана, испещренная осколками костей, из нее текла кровь, черная кровь. Из горла
птицы еще вырывался чуть заметный хрип, но все реже и реже зевал клюв, и
вытягивалась шея.
Тиселен, все еще каркая, то поднимался на воздух, словно хотел указать находившимся в
пути товарищам то место, куда им следовало поспешить, то припадал к телу молодого
ворона и обнюхивал его клювом. Перед ним с мрачной определенностью развертывалась
загадочная картина смерти и возбуждала в нем страшную тревогу.
Вороны, один за другим, вытянув клювы, быстро спешили к месту действия,
вопросительно оглядываясь в пространство, несколько секунд с вытянутыми лапами
висели в воздухе и опускались потом по очереди у мрачной группы. Жалобное карканье
вновь прибывающих примешивалось к мрачным крикам тех, кто уже был на месте.
Стая росла. Она кружила вокруг старого ворона, обнюхивала труп его любимца и все
сильнее каркала то целыми волнами стонов, то вихрем гнусавых горловых звуков. Они
отражали ту боль и тот гнев, который волновал их строптивые головы.
Они проходили одни за другим мимо жертвы, заглядывая ей в глаза, смотрели на рану. Их
поражала эта дырка в голове, через которую ушла жизнь. Потом, как бы в знак
последнего прощания, они с оттенком нежности в голосе прикасались клювами к трупу,
словно воздавали похоронные почести убитому за его заслуги или высказывали
сожаление о преждевременной гибели молодой жизни.
Затем они обратили внимание на Тиселена, осмотрели все его кровавые порезы,
обследовали его со всех сторон. Каждый из членов племени, особенно старики, хотели
видеть раны, чтобы точно установить их причины.
Когда картина смерти с достаточной силой укрепилась в памяти, а в сердцах — живая
ненависть к убийце и жажда мести, старик-ворон, несмотря на всю боль от ран, на позор
поражения, решил, что эта шумная и долгая задержка может стать опасной для племени.
Он выразил свою мысль коротким карканьем, которое для его товарищей было
равносильно приказу, так как день не был еще окончен. Каждый из них, услышав
тревожный сигнал, прервал свои соболезнования.
Один за другим или маленькими спаянными группами, молча, взлетали они вверх и
углублялись в светлый горизонт, из-за которого показались до этого времени.
Только два ворона остались на страже около трупа, вероятно, с целью воспрепятствовать
осквернению останков своего брата.
Весь остаток дня они на недалеком расстоянии кружили вокруг покойника, по временам
приближаясь к нему. Кто знает, не надеялись ли они, правда, тщетно, что заметят в нем
признаки возрождающейся жизни? Никто, однако, не потревожил покой молодого
ворона, погибшего смертью храбрых.
VI
Когда солнце стало склоняться к западу, озаряя вдали заревом пожара оконные стекла
деревенских домов, черные стражи окончательно покинули это мрачное место и
поспешили к большому дубу, на котором Тиселен старался оправиться от своего
поражения и обдумать свою месть.
Они нашли старого мудреца воздушных просторов на его засохшей ветке, с
полузакрытыми глазами, ошеломленного страданиями. По его перьям пробегала дрожь,
когти были скрючены; тем не менее он хладнокровно обдумывал план нападения и
совершенно не чувствовал голода.
Когда холодные лучи солнца коснулись верхушки дерева, кто-то невидимый из-за угла
леса прокричал свое «карр». Этот крик, словно правильно переданные слова команды,
пронесся с верхушки на верхушку. Под предводительством Тиселена вороны вскоре
отправились к небольшому уединенному болоту, где решили напиться в этот вечер. Под
охраной немедленно расставленных сторожевых постов они окунули клювы в мутную
воду болота, где распевало несколько зеленых лягушек с белыми зобами, нисколько не
встревоженных их появлением. Потом они колоннами полетели по направлению к лесу.
Здесь должен открыться великий совет.

Оскорбленное, ограбленное племя, один из членов которого был убит, требовало
решительной мести. Все понимали это, все жаждали этого всем своим существом. Все
другие желания отошли на задний план. Нужно было найти способ ее осуществить. Вот о
чем раздумывал Тиселен.
Энергичным «карр» он прервал ядовитую ругань черных товарищей, разжигавших в себе
своими же голосами чувство мести, и каркнул, сдерживая свои движения. Его выслушали,
почтительно склонив голову на бок. На него смотрели и ему сочувствовали, запечатлевали
в памяти его интонации, игру клюва, хлопанье крыльев. Они следили за дрожью его
перьев, за блеском глаз и сжатием когтей, чтобы проникнуться до дна заветной мыслью
своего вождя.
Так Тиселен объяснил, кто их враг, какова его сила и как, по его мнению, нужно поступать
и бороться, чтобы добить его или прогнать вон во что бы то ни стало.
В лесу у народа воронов было объявлено осадное положение. Сторожевые посты были
удвоены; решено было — и все подчинялись этому правилу — отлетать в сторону только
группами, по гнездам, так, чтобы карканье групп могло долетать до слуха отправившихся
на дело. Каждый раз, как покажется лунь, нужно было непрестанно досаждать ему и
отравлять ему жизнь, вплоть до того момента, когда будут изучены все его повадки. Тогда
все вороны этого леса и соседних областей, призванные на помощь ради этого дела,
должны будут сообща дать врагу беспощадный бой. В крайнем случае к ним могли
присоединиться и некоторые другие смелые птицы, как это бывало во время битв с
ночными хищниками.
Приказ строго соблюдался. Лишь только занялась заря следующего дня, черные отряды
рассеялись по всей области. Они находились во власти двух стремлений, равно
привлекательных, которые, вопреки всему, нужно было удовлетворить: стремление
отомстить и прокормиться.
Изобретательность воронов в мести проявлялась самыми разнородными способами.
Наиболее отважные из них при встрече с лунем, чтобы потешить когти и клювы,
мужественно нападали на него по малейшему поводу или даже без всякого повода.
Другие, менее смелые или похитрее, терпеливо подстерегали его, ожидая того момента,
когда он наброситься на маленькую птичку. Тогда они бросались к месту его
преступления, мешали его замыслу, дразнили, преследовали, тормошили его и давали
его жертве возможность ускользнуть. Третьи усаживались прямо около его добычи и,
подымая по временам клюв к зениту, словно поддразнивали его. Наконец, четвертые не
нападали на него, а только летели за ним следом и непрерывно каркали. Быть может, они
говорили ему дерзости, а может быть, хотели предупредить всех тех, за которыми он мог
охотиться, о его присутствии в этих краях. Часто они по целым дням следовали за ним
таким образом и предпочитали не есть, но отнять у противника намеченную им добычу.
Потом, с наступлением вечера, они с насмешливым карканьем возвращались к лесу и
делали вид, что нисколько им не интересуются. Но издали они продолжали его
подстерегать, наблюдали за его полетом, присматривались к его привычкам и на
утренних и вечерних совещаниях докладывали о результатах своих разведок.
VII
Так прошло много дней глухой, но упорной борьбы, дней засад по углам заборов,
ожесточенных преследований и строгого надзора. Жизнь луня стала очень тяжелой и
настолько трудной, что часто на заре он, как изгнанник, покидал лес и вылетал за
добычей к деревне.
Безмолвно описывая быстрые круги, он выжидал благоприятного момента, чтобы
воспользоваться уединением кур на навозных кучах или в опустошенных садах, куда их
впустили, и захватить их в то время, когда они были увлечены поисками зерен или
насекомых.
Но и там враги преследовали его и, несмотря на опасность положения и страх перед
человеком, карканьем выдавали присутствие луня.
Тогда в навозных кучах и под деревьями фруктового сада взволнованные петухи
поднимали страшный шум. Охваченные смятением, они отрывисто и пронзительно
выкрикивали свое «кукуреку» и, окруженные курами, стремительно убегали в курятники
или хлева или искали спасения под навесами, на виду у людей или других домашних
защитников.
Зоркий лунь был выносливее воронов и возвращался домой только в сумерки, после того,
как другие птицы уже устраивались на ночлег. Он часто пользовался дремотой первого
забытья и стремглав летел на сонное чирикание в гостеприимных ветвях. Под крики ужаса
остальных он уносил одного из гостей густолиственной гостиницы себе на ужин. Чтобы
заметить эту его особенность, Тиселен и его товарищи должны были проявить стойкую
волю и упорную наблюдательность. Часто, несмотря на энергичное их сопротивление, на
них после утомительного, полного событиями дня нападал непобедимый сон, и с заходом
солнца они засыпали на своих ветвях.
Но с того дня, как они узнали, в чем дело, они немедленно взяли за правило устраиваться
для ночного отдыха поблизости от убежища маленьких птичек, пролегавших по их
лесным владениям.
Так они открыли убежище убийцы своего брата.
Лунь обитал в расщелине слегка выступавшей над лесом скалы, с северной стороны. Его
жилище находилось под защитой темной, вечно зеленой ограды из высоких елей. Кое-где
обнаженные ветки буков светлыми пучками вкрапывались в стойкую хвою высоких
шишконосных пирамид.
Лишь только это место было найдено, Тиселен организовал своеобразную блокаду. Она
заключалась в том, что отмечались часы, когда лунь вылетает с ночлега и возвращается
домой.

Потом промерялись те пункты и то возможное направление, в котором в нужный момент
они бросятся в погоню за врагом, чтобы убить его или, по меньшей мере, раз навсегда
помешать его возвращению.
Все подробности скоро были установлены, и однажды утром, после общего совещания,
когда лунь улетел по направлению к деревне, приступ назначили на следующий день на
заре.
Весь день целиком был посвящен приготовлениям к бою. Со времени принятого решения
сторожевые посты воронов непрерывно сменялись по берегам рек на северной стороне
леса. Оттуда они могли тщательно следить за врагом, которого со дня открытия его
жилища почти оставили в покое, чтобы лучше его обмануть.
В это время главная масса племени, оставшаяся свободной, словно армия спартанцев,
довольствовалась скудной пищей из лесных насекомых, желудей и черешен и приводила
в порядок к следующему дню свое боевое оружие. Они точили свои длинные, крепкие
клювы то об острые края камней, то о сухие, твердые ветки дубов. Они пробовали их,
долбя стволы высоких деревьев, откуда в испуге разбегались потревоженные ими
насекомые. Они точили острее и лезвее своих когтей о тонкие ветви и испещрили
зелеными царапинами нежную кору; наконец, по свойственному воинам щегольству,
старательно навели лоск на свои черные перья, тщательно выискивали вшей и
испробовали крепость перьев своего широкого хвоста и закругленных крыльев,
поочередно теребя их.
Как всегда, в сумерки они напились воды, и за исключением сторожевых постов,
состоявших из закаленных и неутомимых бойцов, все остальное черное племя
разделилось на четыре группы и устроилось на ночлег в своих воздушных лагерях, чтобы
отдохнуть перед наступлением.
Уже спускалась ночь, а они попрежнему были охвачены воинственным задором, и ни
один из них, погрузив голову в пуховик собственной шеи, не мог долго сомкнуть широко
раскрытых глаз. Сон бежал этих темных зрачков, устремленных в таинственный мрак.
VIII
Еще до того, как флейта дрозда на границе леса возвестила пробуждение, вороны уже
проснулись, и четыре группы, спавшие только одним глазом, вступили в общение друг с
другом. Как черные стрелы, молча проносились они над темными верхушками леса.
Тиселен сделал смотр своим войскам, потом уселся на верхушке большого дуба и
готовился, лишь только побелеет восток, подать сигнал к бою.
Был угрюмый, осенний день. Все предыдущие дни шел дождь, но накануне весело
выглянуло солнце и, точно предвещая удачу, залило пурпуром запад, как пеленой прошло
по ветвям и листьям, вытерло и обсушило их.

К несчастью, ночью с земли поднялся густой туман. На востоке ни один предмет не был
отчетливо виден — все было серо; тяжелый покров тумана навис над лесом. Молчание
кое где нарушалось металлическим шумом в скоплениях желтых листьев у подножья
деревьев, где скреблась мышь, пли шумом сухих, мертвых ветвей, ломавшихся внезапно,
без всякой причины.
Заря упорно не занималась. С веток слышался шум, будто вороны топали ногами. Они
чистили крылья и вопросительно поглядывали на главнокомандующего, который
определял время уже не восходом солнца, а лишь отчетливостью силуэтов высокого
дерева, неподалеку от их столики.
Вдруг Тиселен каркнул. По этому призыву четыре птицы отделились от стаи, чтобы
предупредить союзников. Потом, раскрыв свои широкие крылья, старый ворон дал
приказание двинуться в путь, и все последовали за ним, молча и серьезно, как подобает в
торжественных случаях.
Шум их полета взволновал население чащи. По дороге их приветствовали чириканьем, а
несколько сорок, менее скорых, энергичных и выдержанных в полете, напрягали силы,
чтобы поспеть за ними. Они предчувствовали любопытное зрелище.
Черные стаи прибыли к намеченному месту, в небольшом расстоянии от скалы, где жил
лунь, и, спрятанные в темных ветвях елей, стали ждать благоприятного момента.
Сторожа извещали их о ходе вещей.
Со времени последнего своего возвращения домой, с желтой курицей в когтях, хищник
больше не показывался. Сторожа при последнем розовом отблеске заката хорошо
видели, как несколько светлых перьев полетело по ветру. Отсюда они вывели
заключение, что хищник, наверное, ощипывал свою добычу, прежде чем ее съесть. Но
ему нечего было торопиться выходить из-за извилины своего убежища, потому что курица
была большая, и остатки его вчерашней добычи могли доставить ему еще и на другой
день обильный завтрак.
Итак, все было к лучшему.
Со всех концов стягивались новые черные стаи, образуя над лесом колеблющиеся
треугольники, отдаленные вершины которых терялись в тумане. Собирались хорошо, без
опоздания. Все клювы были направлены в сторону неприятельского замка.
IX
В это время из расщелины, тяжело ступая на своих толстых, обросших перьями лапах,
показался лунь. В клюве он держал остов курицы и, прежде чем осмотреться кругом,
положил его перед собой.
С медлительной важностью победителя, гордо попирающего завоеванную им добычу,
неподвижный, как изваяние, он обвел глазами горизонт. Он размышлял о
предполагаемой охоте и возможных событиях дня при существующих условиях погоды.
Потом он несколько раз открыл и закрыл свой крючковатый клюв и горделиво выпятил
грудь, словно атлет, собирающийся с наступлением дня помериться силами с
противником. Затем посмотрел на свои всклоченные перья, некоторые из них пригладил,
другие вырвал и приготовился растерзать добычу, которую держал в когтях.
В это время Тиселен испустил громкое «карр» и, судорожно сжимая лапы, вытянув клюв,
ринулся на врага, словно командир, своим неудержным порывом увлекающий солдат на
приступ. За ним, с гневным карканьем, двинулось к скале все его взволнованное,
смятенное войско.
Испуганный этим черным вихрем, с неудержимой силой мчавшимся на него, лунь
отодвинулся в глубь своего гнезда. В смятении он забыл захватить с собой ту часть
курицы, которую так тщательно сберег на завтрак.
В это время Тиселен, окруженный своими наиболее опытными и верными товарищами,
весь дрожа от ярости, приблизился к выступу скалы.
Здесь он увидел остаток курицы, который легко мог бы украсть у своего недавнего
соперника. Но в этот грозный час остатки курицы никого не соблазнили. Быстро дернув
лапой, Тиселен с презрением швырнул их со скалы вниз. На секунду он задержался на
закраине гнезда своего врага; но он был осторожен и не желал терять времени на
опасное исследование проходов скалы, где скрылся лунь. Стая решила начать деятельную
осаду и с жутким, гнусавым карканьем стала кружиться вокруг убежища луня.
Хищник недолго оставался во власти того неожиданного непобедимого страха, который
охватил его при внезапном и непредвиденном нашествии. Возможно, что он совсем
забыл то кровавое дело, которое кончилось похищением зайца и смертью молодого
ворона. Однако он тотчас же понял, что этот общий поход его врагов не был обычной
борьбой за спорный кусок пищи, а долго подготовлявшийся ими бой будет не на жизнь, а
на смерть. При этом он мог полагаться только на самого себя и на свое острое оружие. А
его объединившиеся противники ясно чувствовали свою силу и преимущество своего
положения.
Гордо и смело он вышел из своего темного коридора и приблизился к краю скалы. Клюв
его был приоткрыт, глаза полны угрозы, когти — наготове.
Тиселен, не колеблясь, стремительно бросился на него в окружении своего боевого
отряда. Чтобы избежать ударов, лунь широкими взмахами крыльев покинул свое гнездо и
полетел в центр стаи черных птиц, которые окружили его со всех сторон.
Бой был жестокий. Воины, сильные своим количеством, нападали со всех сторон: одни
налетали сверху, другие кололи снизу. Наиболее ловкие из них, под предводительством
Тиселена, старались направить борьбу поближе к земле и преградить луню путь в высоту.
Над его головой образовалась живая крыша из черных парусов, она то и дело
закрывалась над ним и тотчас же обрушивалась на него яростными ударами вражеских
клювов. Стая, каркая и хрипя, гнала его к северу, тащила, рвала, щипала перья, долбила
мясо.
Лунь, однако, не терял хладнокровия; он также нацеливался, рвал перья, резал живое
мясо врагов ножницами своего клюва. И все время он настойчиво порывался нырнуть в
открывавшиеся по временам просветы живой кровли. Он надеялся понемножку
достигнуть тех головокружительных высот, где вороны, потеряв из вида землю, должны
были испытать своего рода головокружение и прекратить, наконец, свое бешеное
преследование.
День был мрачен попрежнему. Стая погрузилась в густой туман осеннего неба, и до земли
доносились только раскаты неумолчного карканья.
Тиселен все еще руководил битвой; он хотел во что бы то ни стало пустить кровь хищнику
и таким образом блестяще отомстить за свою личную обиду и за оскорбление,
нанесенное всему племени убийством одного из его членов. Поэтому, как только
началась атака, он еще не принимал в ней участия. Всякие поощрения были излишни.
Возбужденные, как никогда, старые вороны, точно дровосеки мести, без устали долбили
и долбили. По мере того, как ответные удары врага, частые в начале боя, становились
реже, их энергия зловеще нарастала.
Лунь, видимо, утомлялся: во многих местах его перья висели, как рваная одежда, все его
тело было пробито ударами клювов, кое-где текла кровь. Силы его убывали, и в том
состоянии духа, в которое он впадал, он думал только об одном: как бы защитить глаза и
уберечь голову от рокового удара.
Тиселен видел, что настал момент вмешаться.
Но в этот решительный миг солнце, таинственный союзник огромной птицы, сразу
прорвало завесу тумана, закрывавшую землю. Глаза воронов заморгали, и голова их
закружилась в этом бесконечном просторе.
Нападавшие колонны сразу как-то осели. Птицы хлопали крыльями, закрывали глаза и,
опьяненные пространством, растерявшиеся от головокружения, бессознательно
взмахивали крыльями и быстро опускались книзу. В это время лунь, как кнутом,
подстегнутый надеждой, воспользовался этим замешательством и быстро взмыл вверх со
всей быстротой своих могучих крыльев.
При этом обороте событий Тиселена, как и всех других, охватил непобедимый ужас. Когда
под его крыльями разверзлась бездна, он был совершенно озадачен, и в изумлении,
последовавшем за неизведанным ранее ужасом, он тоже отпустил своего противника.
Подняв голову и увидя, что тот, ощипанный и окровавленный, удаляется, он в бешенстве
каркнул и хотел снова броситься за ним в погоню. Но теперь вороны, перелетевшие за
предел, которого они никогда не перешли бы в обычное время, почти теряли сознание.
Беспомощно хлопая крыльями, падая и перекликаясь растерянными «карр», с
обезумевшими глазами они летели вниз. Черная стая находилась во власти странной и
совершенно новой для них растерянности.
X
Когда Тиселен, падая, достиг естественной границы своего полета, он снова поднял
голову, чтобы найти в победившем его пространстве путь отступления луня. Но, увы, на
спокойной лазури, омытой предшествующими дождями, не оказалось ни малейшего
пятна, которое указало бы на след беглеца. А в это время под ним, поблизости от земли,
постепенно рассеивалась вся его армия. Потрясенная головокружительным невольным
спуском и все еще не оправившаяся от чувства ужаса, испытанного в пространстве, она
изнемогала от огромного напряжения сил, потраченных ею в борьбе против луня и с
пространством.
Тиселен присоединился к ним: ведь и он был побежден пространством. На земле они
снова встретились и узнавали друг друга, словно после долгого отсутствия. Тогда только
они вспомнили о том, что случилось, и осмотрели друг друга. Ни один из них не был
серьезно ранен, большинство отделалось несколькими потерянными перьями и
длинными порезами, скрытыми склеившимся пухом. Но обидчик не был убит. Дело не
было завершено. Лунь вернется в их владения, и его полет в небесном своде будет
непрерывным оскорблением их племени и вечной угрозой безопасности их
существования.
Ни Тиселен, ни другие не могли примириться с этим. Во время совета решено было
безвозвратно преградить луню доступ к скале, раз уж его удалось выжить из их владений.
Поэтому Тиселен после нескольких минут отдыха дал знак отправиться к родному лесу,
зеленевшему вдали. Там нужно было укрепиться и при помощи строгой охраны помешать
возвращению, луня.
Начиная с этого часа, все племя воронов стоически ограничивало свою порцию пищи,
совершенно не соблазняясь возможностью попиршествовать в богатой разнообразной
провизией равнине. Целую неделю они не покидали леса; их патрули бороздили его во
всех направлениях и обыскивали его каждый час. А часовые на верхушках самых высоких
деревьев без устали всматривались во все четыре стороны горизонта.
Но однажды в сумерки, в тот момент, когда собравшееся племя расположилось кругом
для вечернего совета, на севере послышалось тревожное «карр» одного из часовых.
Эффект был самый необыкновенный.
Не медля ни минуты, все племя ринулось к указанному месту. В косых лучах
опускавшегося солнца они издали увидели в воздухе своего товарища, сражавшегося с
лунем лицом к лицу.
Буря карканья потрясла своды опавшей листвы, и лунь, заслышав этот грозный сигнал,
сразу отказался от борьбы. Широко махая крыльями, он скрылся в потемневшей лазури
севера, откуда появился.

Скоро выпал снег, холод стал жгучим, пищи нельзя было найти. Время ежегодного отлета
давно уже миновало. Деревья покрылись инеем, но Тиселен и его стая упорствовали и с
пустыми желудками продолжали свои бесконечные дежурства.
Так продолжалось день за днем. Голодные вороны обратились почти в скелеты; молодые,
менее стойкие, околевали с голода на своих ветках.
Лунь больше не показывался.
Сам Тиселен, пожираемый голодом и злобой, похожий на мумию, потерял свое
спокойствие. Глаза его с густым пухом на черных веках смотрели в пространство, словно
перед ним вставали какие-то видения. И однажды, в холодное ветреное утро, он
объединил все свои стаи и, дав сигнал к отправлению в путь, увел их на юг.
ЧЕРНАЯ ГОСТЬЯ
Рассказ Л. Омиза
Над городом разразилась снежная буря такой силы, что все население нашего зоопарка,
начиная от самых крупных четвероногих, кончая самыми маленькими пернатыми, почти
совсем обезумело от страха. Это замечается обыкновенно у всех диких животных,
содержащихся в неволе, так как они очень чувствительны ко всем выходящим из ряда вон
явлениям природы.
Хуже всех вела себя «Ксантиппа», большая пума; она отличалась чрезвычайно сварливым
и вместе с тем трусливым нравом, и гроза была ужасом всей ее жизни. Вот почему мы с
Рендом находились в это время именно подле «Ксантиппы», всеми силами, с помощью
копий, стараясь убедить ее в том, что она в интересах собственных зубов не должна
грызть железных прутьев своей клетки. И вот в ту самую минуту, когда мы занимались ею,
мы услышали вдруг, как что-то шлепнулось о стекло большого окна нашего павильона.
Люди, которые живут постоянно среди диких животных, становятся, подобно им, очень
чувствительными ко всем необычайным звукам. Мы с Рендом, не выпуская из рук наших
копий, быстро направились к тому месту, откуда послышался встревоживший нас звук.
Все было там покойно. Я подошел тогда к окну и, взглянув в него, увидел на дорожке,
усыпанной щебнем, какую-то небольшую, мокрую, грязную и взъерошенную птицу. Я
поднял ее и внес в павильон, где она еле-еле раскрыла клюв и разжала лапы.
— Это по вашей части, — сказал я, передавая ее Ренду, заведующему птичьим отделом.
Все пернатые очень любили его, за исключением цапель, которые били его острым
клювом и встречали громкими неприязненными криками, когда он входил к ним в клетку.
— Молодая ворона, — сказал Ренд, взглянув на птицу. — Мертвая, — продолжал он,
подымая ее кверху за край крыла.

— Карр! — каркнула ворона и, клюнув Ренда в большой палец, взобралась к нему на
мизинец и изо всей силы уцепилась за него.
— Пошла прочь! — крикнул Ренд, и ворона, взлетев кверху, ударилась о стену и приняла
еще более жалкий вид.
Мы поспешили оказать помощь пострадавшей. Пока «Ксантиппа» оглашала воздух ревом,
а остальные звери вторили ей, мы с Рендом накладывали повязку неожиданному
пациенту. Минут через пять все было уже готово, и ворона обратилась к нам па своем
крайне неудобном для разговора наречии. Ей, повидимому, не особенно нравились ее
лубки, но делать было нечего, а потому она выказала стремление удалиться от того места,
где ей было нанесено ничем не объяснимое оскорбление. Когда мы пробовали
остановить ее, она тотчас же принималась кусать нас за пальцы.
— Пустите ее, — сказал мне Ренд: — сама увидит, может она ходить или нет.
Ворона двинулась вперед; сделав боком три шага, она повалилась, затем поднялась и,
выпрямившись с необыкновенным достоинством, оглянулась кругом. Вслед за этим она
упала вторично и совсем перекувырнулась. Мы с Рендом хохотали от души. «Ксантиппа»
ревом своим вторила нам, чем приобрела себе в ее лице врага на всю жизнь. Взбешенная
ее ревом птица приподнялась, расправила здоровое крыло и, помахав им в воздухе,
свалилась окончательно на спину и осталась лежать с поднятыми бессильно лапками.
Ренд взял ее за пальцы и снес в ящик, обитый сукном.
— Выздоровеет, — сказал он, — лишь бы только сердце ее не лопнуло от негодования.
Прошло две недели, и обтрепанный вороненок превратился в настоящую ворону; мы
дали ей полную свободу. Она была совершенно здорова за исключением сломанного
крыла, настолько изуродованного, что она не могла летать. Мы прозвали ее «Черной
Гостьей». Наша гостья была сварлива, вечно каркала недовольным тоном и имела вид
существа, страдающего дурным пищеварением. Глядя на ее суровую, неуклюжую
наружность, мы решительно не понимали, что в ней было такого, за что ее любили все
животные: медведи принимали ее у себя в клетке так же благосклонно, как и тюлени на
своих скалах.
«Все животные», — сказал я, — нет, не все: я должен исключить отсюда «Ксантиппу».
Вражда между ней и вороной началась с первого же появления последней. «Черная
Гостья» никогда не упускала случая, чтобы попасть в запрещенные владения пумы,
разными способами поддразнивая ее. Прыгая у дверей клетки, она с неподражаемым
выражением выкрикивала: «Карр... карр... карр!», повторяя это до тех пор, пока
громадная кошка не принималась с бешенством грызть прутья своей клетки.
В тех же случаях, когда пума делала вид, что не замечает ее, «Черная Гостья»,
сделавшаяся за это время поразительной акробаткой, набивала себе клюв разным
мусором и, взобравшись на верхушку клетки, бросала его прямо на блестящий мех пумы.
Таких чистоплотных животных, как пума, мало; «Ксантиппа» же была прямо-таки
помешана на чистоплотности, и мы боялись, что она сделается жертвой кошачьего
бешенства, которое кончается обыкновенно самоубийством. Ренд поэтому прочел
«Черной Гостье» целую лекцию и запер ее в птичье отделение. Здесь она вела себя,
приблизительно, таким же образом. Выждав минуту, когда хозяин ее отвернулся, она
нанесла оскорбление самой большой цапле, которая в отместку за это выщипала у нее
большинство перьев на спине, а когда Ренд бросился спасать ее, то цапля глубоко
пробила ему клювом ногу.
Урок, данный цаплей «Черной Гостье», нисколько не укротил ее нрава. Два дня спустя,
рев «Ксантиппы» дал нам знать, что ворона забралась к ней. Я наказал ее, спутав ей ноги
бечевкой. После этого она стала несколько осторожнее, дразнила меньше пуму и все
старания свои устремляла на охрану лужайки. Специальным местопребыванием своим
она выбрала дерновую площадку перед клеткой для змей. Площадка эта отделялась
проволоками от дорожки для посетителей, и на ней стояла дощечка с надписью: «Просят
не ходить по траве». Маленькие дети, больше всех соблазнявшиеся зеленой травой,
обращали на себя особенное внимание вороны. Завидя их, она гнала их обратно на
дорожку, хлопая крыльями и сердито каркая. Преследовала она их обычно не далее
окраины лужайки. Острый клюв ее всегда был наготове, и крики испуганных детей не
спасали их маленьких ножек от ее ударов. Администрации зоопарка нередко
приходилось получать жалобы от негодующих родителей на проделки «Черной Гостьи».
Некоторые из детей, постарше возрастом, пробовали завязать игру с «Черной Гостьей»,
по та скоро поняла, что это игра, и, несмотря па явный соблазн поиграть с ними, все же
гнала детей с лужайки, преследуя их, однако, только до пешеходной дорожки. Она
преважно расхаживала по лужайке, грозно посматривала на дерзкого и громким
карканьем вызывала его на поединок. Дети передразнивали птицу и подражали ее
карканью.
Случалось иногда, что некоторые из маленьких смельчаков забирались на самый
отдаленный край площадки. «Черная Гостья» делала вид, будто не замечает их. Шаг за
шагом подвигались вперед смельчаки.
— Вилли, смотри, она бежит за тобой! — и смельчаки быстро поворачивали назад.
Раздавалось насмешливое карканье «Черной Гостьи», затем веселые крики остальных
детей. За первым смельчаком, мчался второй, затем третий, а следом за ними — «Черная
Гостья», изо всех сил старавшаяся преградить им путь. Скок-поскок на одной ножке...
Хлоп-хлоп крыльями... Стук-стук клювом... Затем крик и визг раненых ребятишек и
торжествующее карканье, исходящее из клюва «Черной Гостьи».
И вот в один прекрасный день во владениях «Черной Гостьи» очутилась маленькая
девочка, трех с половиной лет. «Черная Гостья» с недоумением рассматривала голенькие
ножки девочки, которая пришла сюда погулять вместе со своей няней. Птица дремала
перед этим, потому что все дети ушли обедать, и ей нечего было делать. Легкие детские
шаги разбудили ее и поразили. Она прекрасно научилась узнавать топот детских ножек,
ступающих по дерну. Взъерошив все свои перья, ворона издала многознаменательное:
«Карр! Карр!»
Девочка с голыми ножками оглянулась, на щечках ее показались ямочки. Она улыбнулась,
затем весело рассмеялась. Ей, повидимому, очень понравилось это карканье. «Черная
Гостья» была поражена такой смелостью. Мрачная, двинулась она медленно к
нарушительнице ее прав. Та, как ни в чем не бывало, протягивала к ней свою крошечную
ручку...
— Попочка! — захлебываясь от восторга, сказала она. — Иди сюда, милый попочка!
Мнимый «попочка», весь дрожа от негодования, двинулся к девочке. До шуток ли тут
было, когда дело шло о нарушении вороньих прав?! Нет, это заслуживало примерного
наказания. Скок-поскок на одной ножке... Хлоп-хлоп крыльями и... в этот последний,
самый ужасный момент девочка присела вдруг на корточки.
«Черная Гостья» пришла в страшное замешательство. Как? У преступницы нет ног! Нет,
здесь что-то не так! Птица внимательно присматривалась, ходила кругом и пробовала,
нельзя ли ей клюнуть в ногу.
— Не надо, попочка! — сказала девочка. — Не кусай меня! — и она улыбнулась ей.
«Черная Гостья» впервые на этот раз почувствовала себя пристыженной. Она увидела, что
должна отступить, и с неудовольствием что-то проворчала про себя. Девочка, все время
не спускавшая с нее глаз, вытащила вдруг кусок лепешки из какого-то таинственного
хранилища. Она попробовала кусочек, причмокнула губами и обратилась к «Черной
Гостье»:
— Попочка, не хочешь ли, Чикки даст тебе лепешки? — и она протянула ей кусочек.
«Черная Гостья» беспокойно оглянулась кругом; к счастью, она не заметила, что мы с
Рендом наблюдаем за ней из окна. Она взяла предлагаемый ей кусочек, проглотила его и
открыла рот для второго.
— Ишь, какой! — сказала ей девочка. — Этот кусок мой!
«Черная Гостья» подвинулась к ней ближе. Девочка погладила ее по голове. Остальную
лепешку они мирно разделили пополам. Мы с Рендом были удивлены, поражены. Наша
угрюмая, ворчливая, крикливая ворона — и такая вдруг благодать!
— Будешь ли ты слушать меня, Чикки? Иди оттуда! Играть с такой грязной старой
вороной! Вот еще блажь, — нечего сказать! Уходи оттуда. Слышишь?
Так говорила строгая нянюшка. «Черная Гостья» взъерошила перья, раскрыла клюв и
угрожающе двинулась вперед...
— Смотрите на нее! — с восторгом крикнул Ренд. — «Гостья» готовится вступить в бой за
избранницу своего сердца.

Так, действительно, и случилось. Няня возымела вдруг дерзость дать легкий щелчок
«Черной Гостье». В следующую затем минуту ворона, точно ураган, набросилась на нее.
Испуганная няня закричала, потом заплакала... Мы бросились к ней на помощь и
поспешили все рассказать ей и успокоить ее; тем временем Чикки и «Черная Гостья»
бегали по траве, весело играя.
С этих пор Чикки каждый день резвилась и играла со своим другом. Что касается няни,
которой хозяйка лужайки позволяла ходить только по окраине лужайки, то она скоро
привыкла к той мысли, что может спокойно оставлять свою питомицу на попечение
вороны, и гуляла в стороне, стараясь только не выпускать их из вида. «Черная Гостья»
потеряла с этих пор всякое желание бегать за детьми, которые очень ревновали ее к
новой любимице.
Хотя по наружности «Черная Гостья» и смягчилась, но строптивый дух, однако, не умер в
ее вороньей душе. В одно прекрасное утро, когда шел сильный дождь, Чикки не пришла
гулять в сад. По какому-то несчастному стечению обстоятельств в этот день никого не
было в отделении для зверей. «Черная Гостья» направилась, хлопая крыльями, к клетке
«Ксантиппы», на которую в это утро напал необыкновенный припадок бешенства. Дождь
всегда сильно действовал на нее и будил ее злость. При виде заклятого врага своего она
грозно зарычала. «Черная Гостья» прыгала подле клетки пумы и изрыгала целый ряд
оскорблений на своем однообразном языке. Рев рыжей кошки заглушал ее, само собой
разумеется, но она, несмотря на это, продолжала свое ненаменное, нахальное: «Карр!..
Карр!.. Карр!..» Упорство вороны сломило, наконец, пуму, и она, забравшись в угол
клетки, зло еще ворчала себе под нос. Ворона, между тем, поднялась на верх клетки и
дразнила оттуда кошку: затем она принялась лазить кругом клетки, останавливаясь по
временам, чтобы отдохнуть на дверцах. Здесь находился железный засов, который звенел
всякий раз, когда птица дотрагивалась до него клювом. Звон этот, раздавался и ушах
«Ксантиппы», раздражал ее и доводил до исступления. «Черная Гостья» все чаще и чаще
дергала засов. «Дзинь! Дзинь! Дзинь! — звенел засов. Мохнатые уши пумы злобно
прижались к голове, сильные мускулы так и вздрагивали под гладкой лоснящейся
шерстью. Будь «Черная Гостья» внимательнее, она поняла бы, что в спокойствии пумы
кроется ужасная злоба. Смотри, как искрятся ее большие красивые глаза, как судорожно
извивается кончик ее хвоста. Берегись! Это знак большой опасности.
«Дзинь... Дзинь... Дзинь!..» — звенит музыка «Черной Гостьи». Она открывает клюв, и к
звону железа присоединяется резкий крик вороны. В ответ ему раздается ужасный,
сдавленный рокот, и нарастает глухое рычание.
«Карр!..» — скрепит «Черная» Гостья» и спускается вниз. В ту же минуту пума делает
прыжок, кривые когти ее впиваются в поперечные прутья, и крепкие зубы грызут то место,
где только что сидела ворона. Последняя тем временем оправляется, встряхивается и
уходит прочь, не наметив того, что засов, вытянутый ее клювом, повис на цепочке, так что
болт, который придерживался им, соскочил со своего места. Спустя несколько минут
после ее ухода, дверь под напором когтей и зубов отворилась, и оттуда выползло
длинное, гибкое тело пумы. Никто этого не видел, а потому никто не мог задержать
громадной кошки, о которой мало кто заботился, так как все считали ее слишком ленивой
и неподвижной.
Ворона, между тем, слышавшая голос Чикки, которая звала ее к себе играть, пришла в
прежнее веселое настроение духа. Дождя как не бывало, а потому она во всю прыть
пустилась к девочке, которая побранила ее за то, что она опоздала, так как пора играть в
копилку. Это была игра, выдуманная самой Чикки; копилка была устроена под небольшим
кустом, девочка была казначеем, а «Черная Гостья» тащила ей все, что только могла
захватить своим клювом. Однажды она принесла мертвого ужа и привела этим девочку в
страшное смятение. Сама она, видимо, гордилась своей редкой и драгоценной находкой,
но маленькая подруга ее вскочила с места, заплакала и не хотела больше играть.
В тот достопамятный день друзья наши играли
необыкновенно оживленно. Я стоял у окна
змеиного домика и видел оттуда, как «Черная
Гостья» принесла постепенно к ногам девочки
сначала две пуговицы, затем красную ниточку и
наконец земляной орех, украденный у
медведей. Ренд, находившийся в это время в
маленьком павильоне, старался обратить
внимание «Черной Гостьи», шедшей за новым
предметом, на красный стручок, похожий на
стручок красного перца. Но ворона не обратила
даже внимания на Ренда, и я заметил, что с ней
творится что-то особенное. Она оставила Чикки
одну и своей странной, смешной походкой
направилась в густой кустарник, служивший
декоративным украшением.
— Карр... карр... карр! Карр... карр... карр! —
кричала она, и в этом крике мне слышался неподдельный ужас. Я сразу увидел, что она не
убегает от чего-нибудь, а, напротив, спешит к предмету своего ужаса. Я подумал, что
убежала какая-нибудь из змей, взор которой действовал притягательным образом на
птицу. «Черная Гостья» спешила, насколько позволяло ей ее уродство, к самому густому
месту кустарника. В эту минуту ветви его раздвинулись, и между ними показалось
длинное, гибкое туловище. Сердце у меня так и замерло: я узнал «Ксантиппу», и увидал
ее искаженную злобой морду, ее длинный вытянутый хвост. Чикки, не понимавшая еще
опасности, находилась всего в десяти шагах от ужасного животного, которое медленно
ползло к ней.
Я схватил копье и побежал туда, хотя знал, что не поспею во-время. Я крикнул Ренду, что
бегу на лужайку.

Пума остановилась на минуту, смущенная воинственным криком «Черной Гостьи»,
которая, прихрамывая, ковыляла к ней. В голосе ее не было слышно больше прежнего
ужаса — он был полон вызова на поединок: «Карр... карр... карр!»
«Черная Гостья» вспорхнула прямо на голову страшной кошки. Пума приподнялась на
задние лапы. Ворона захлопала крыльями по ее глазам, а острый клюв ее задолбил пуму
по носу. В эту же минуту могучие лапы зверя поднялись кверху и несколько раз ударили
ворону.
Мимо меня пробежала какая-то фигура, блеснул огонь, затем раздался выстрел, и пума,
вздрогнув, упала в предсмертных судорогах на землю... Дым рассеялся, и я увидал на
лужайке Ренда с револьвером в руках.
—	Мертвая, — сказал Ренд, — я попал ей, кажется, прямо в голову. А видели вы «Черную
Гостью»?
Мы обернулись, желая видеть, где находится наш друг. На лужайке валялся маленький
черный комочек. Нет, он был не совсем черный — на груди его виднелось кровавое
пятно.
НА ТОРФЯНОМ БОЛОТЕ
Рассказ А. Хелланда
Высоко над поросшею вереском степью в северной Дании пролетал старый,
рассудительный ворон. Он летел далеко на запад, к самому морю, чтобы откопать там
свиное ухо, зарытое в более благоприятные времена. Стояла поздняя осень, и трудно
было раздобыть корм.
«Когда видишь ворона, — говорит старик Брэм, — оглянись хорошенько, и ты увидишь
еще одного».
Но на этот раз, сколько бы вы ни глядели в ту сторону, откуда летел старый
рассудительный ворон, вы бы ничего не увидели, — он был и оставался один. И, не
обращая ни на кого внимания, — он скользил на своих сильных, совершенно черных
крыльях по насыщенному дождем воздуху, устремляясь прямо на запад и не издавая ни
звука.
С каждым годом количество маленьких зеленых и желтых заплат там внизу
увеличивалось, а сами они становились больше; они захватывали все новые и новые
участки вереска, за ними следовали крошечные домики с красными черепичными
крышами, низкими печными трубами и тошнотворным торфяным дымом, — всюду
появлялись люди и дело их рук.
Он помнил, что в дни юности — ему казалось, что с тех пор прошло всего несколько зим,
—	здесь было подходящее место для добропорядочного ворона с семейством:
бесконечные привольные заросли вереска, множество мелких пташек и зайчат, а на
морском берегу гаги и их громадные вкусные яйца и другого всякого лакомства — сколько
душе угодно.
А теперь тут дом вырастал возле дома, возникали желтые поля и зеленые лужайки, и
корма становилось так мало, что старому честному ворону приходилось проделывать
много миль из-за какого-то несчастного свиного уха.
Ох, уж эти люди! Старая птица хорошо знала их.
Ведь она выросла среди людей — в старинном поместье у самого города провела она
свое детство и свою юность.
Но теперь, каждый раз пролетая над этим поместьем, ворон подымался как можно выше,
чтобы его не могли узнать, потому что, когда он замечал женскую фигуру в саду, то думал,
что это его прежняя молодая хозяйка в напудренном парике с бантом, а на самом деле
это была ее дочь с поседевшими волосами под вдовьим чепцом.
Хорошо ли было старому ворону у этих людей? На этот вопрос можно было ответить
двояко. Пища была обильная, и многому можно было научиться, но все же он жил в плену
—	первый год с подрезанным левым крылом, а позднее — «на честном слове», как
говорил его старый хозяин.
Но однажды, в весеннюю пору, он нарушил это самое «честное слово» — он улетел за
молодой иссиня-черной самкой, пролетевшей над садом.
Некоторое время спустя, старому ворону казалось, что прошло каких-нибудь два-три года,
—	он вернулся в сад. Но там чужие молодые люди стали бросать в него камнями, а
старика и девушки не было дома.
«Они, верно, уехали в город», — подумал ворон и прилетел в другой раз. Но его
встретили также неприветливо.
Но тут старая честная птица — к тому времени она уже состарилась — обиделась и с тех
пор стала всегда пролетать высоко над домом. Она не хотела больше знаться с людьми.
Пусть старик и девушка все глаза проглядят (она была убеждена, что они это делают), она
ни за что не спустится.
И ворон забыл все, что вбивали ему в голову: и трудные французские слова, которым
учила его девушка, и гораздо более легкие выражения, которые он усвоил
самостоятельно в компании молодежи.
Теперь от былой учености осталось в его памяти только два человеческих восклицания.
Когда он был очень доволен, то говорил: «Здравствуйте», а когда сердился, кричал: «Чорт
возьми!»

Ворон легко и уверенно скользил по насыщенному дождем воздуху; он различал уже
белую кайму прилива на морском берегу. Теперь он внимательно разглядывал большую
черную площадку, расстилавшуюся под ним, — это было торфяное болото.
Вокруг на холмах были расположены крестьянские дворы; а на низкой равнине — она
была, по крайней мере, с милю длиной — не было никаких признаков человека, — только
несколько куч торфа по краям да черные кочки с блестящими лужами в промежутках.
—	Здравствуйте! — закричал старый ворон и большими кругами стал спускаться на
болото. Все ему так понравилось тут, что он медленно и осторожно слетел вниз и сел на
древесный корень, торчавший посредине болота.
Здесь было почти как в прежние годы: пустынно и тихо. Кое-где, где дно было суше, рос
короткий вереск, да маячила метелка пырея. Болотная пушица отцвела, лишь на
высохших стеблях висели еще почерневшие и слипшиеся от осеннего дождя кисточки;
всюду была мягкая, темная, жирная земля — мокрая и полная луж; серые кряжистые
корни торчали из нее, перепутавшись друг с другом и образуя узловатую сеть.
Старый ворон хорошо понимал, что он видел. Здесь когда-то росли деревья, может быть,
еще когда его не было на свете.
Теперь лес исчез. Оставались одни корневища, крепко сцепившиеся внизу, в мягкой массе
черных волокон и воды.
Ворону представлялось, что дальше перемен никаких быть не может, что так теперь будет
всегда и что уж этого-то человек переменить не может.
Старая птица встрепенулась. Дворы лежали далеко отсюда; на бездонном болоте она
чувствовала себя как дома. Хорошо, что хоть что-нибудь из прошлого оставалось
неизменным; ворон расправил свои блестящие черные перья и несколько раз прокричал:
—	Здравствуйте, здравствуйте!
Но вот от ближайшего домика отделилось два человека с лошадью и телегой; за ними
еще двое. Они пробирались вперед по извилистой дороге между кочками, но прямо по
болоту.
«Скоро остановятся», — подумал ворон.
Но они продолжали подвигаться вперед. Старая птица забеспокоилась; удивительно, как
далеко они въехали!
Наконец они остановились и взялись за топоры и лопаты. Ворон заметил, что они стали
возиться над большим корнем, стараясь сдвинуть его с места.
«Не справятся, — подумал ворон. — Скоро бросят».

Но они не бросали, они рубили топорами, и притом необычайно острыми, копали и
возились, и под конец им удалось-таки опрокинуть на бок громадный ствол, так что корни
торчали теперь прямо кверху.
Молодые парни, которые следовали за
телегой, подошли теперь ближе.
— Посмотри, какая огромная ворона, — сказал
один из них. Потом каждый взял по камню, и
они поползли между кочками. И когда парни
проползли достаточно, чтобы бросать в него
камни, ворон взмахнул тяжелыми крыльями и
взлетел.
Но подымаясь к небу и глядя вниз на глупую
молодежь, с разинутыми ртами и с камнями в
руках глазевшую на него, старая гордая птица
не выдержала и вдруг ужасно рассердилась.
Как орел, камнем упала она на парней и,
хлопая их большими крыльями по ушам,
страшным голосом прокаркала: «Чорт
возьми!»
Парни вскрикнули и повалились на землю. Когда, через некоторое время, они
осмелились взглянуть вверх, кругом было тихо и пустынно, — лишь далеко на западе
виднелась в небе одинокая черная точка.
Долго спустя, уже будучи совсем взрослыми, парни любили рассказывать, как однажды
на болоте им явилась говорящая гигантская черная птица с огненными глазами...
А между тем это был только старый ворон, летевший на запад, чтобы откопать свиное ухо.
ЧЕРНЫЙ ОХОТНИК
Рассказ Ф. Марза
Лесок стоял на косогоре. Но начиная от его опушки, земля шла пологим скатом: сначала в
виде буро-золотых, бархатистых волн дрока, затем а виде солнечного ковра болотистого
луга, то густо изумрудного, то отливающего более светлыми, изжелта-зелеными тонами, и
наконец, заканчиваясь неумолчно шепчущимися тростниками. А за тросниками
расстилалась сверкающая гладь лимана, ослепляя глаза своим блеском под лучами
летнего солнца.
На первый взгляд вы бы сказали, что, кроме насекомых да ящериц, которые лежали на
пригретых солнцем пригорках, словно бронзовые украшения, здесь нет ничего живого. Но
это только казалось. Живых существ здесь было достаточно, только они или прятались в
тени, или нежились неподвижно на солнышке.
Вот вам, например, пигалица. Она пробиралась через луговую траву, ведя свое потомство
четырех птенцов. Эти птенцы уже умели немного летать, но, в общем, были довольно
поздним выводком.
Солнце играло на блестящем черном оперении пигалицы-матери, заставляя его отливать
на спине зеленоватым блеском и делая еще более заметной белую грудку. И, однако,
странное дело, стоило ей остановиться так, чтобы солнце перестало играть на ее
оперении, и человеческий глаз терял ее, а раз потеряв, не мог больше найти.
Но там был глаз — не человеческий, хотя он умел иной раз смотреть почти по-
человечески. Этот глаз давно заметил блеск солнца на глянцевитом оперении и не
потерял птицу из вида, даже когда она остановилась, а с интересом продолжал следить за
ней.
Этот глаз принадлежал старому ворону, черному, как смоль, но тоже с зеленоватым
отливом, когда луч солнца падал на него, — взъерошенному ворону с мохнатыми
перьями, острым клювом и толстой шеей. Он сидел на старом корявом дереве, на
расстоянии четверти мили от луга.
Он знал, что тон зеленоватый, металлический блеск мог означать только грача, галку или
пигалицу. А так как данное место было постоянным местом его охоты, то ни грачу, ни
галке здесь не полагалось быть. Ведь эти две птицы ненавидят ворона хуже смерти,
Следовательно, это могла быть только пигалица и, вероятно, с птенцами, так как теперь
был сезон выводков.
Поэтому старый ворон продолжал зорко всматриваться.
Пигалица-мать полусидела, распластав крылья и неподвижно уставившись глазами куда-
то в пространство, с таким видом, словно она никуда не глядела. Но он был умная бестия,
этот старый ворон; его нельзя было провести напускным равнодушием со стороны птицы,
которая ненавидела его больше, чем все другие птицы. Ее птенцы находились либо у нее
под крыльями, либо прикурнули в траве рядом с ней.
Ворон слетел с дерева и сел на камень. Он зловеще поточил о него свой длинный крепкий
клюв, склонил голову на бок и почесал ее черным когтем. Затем распустил свои мохнатые
перья, так что казалось, что они, того и гляди, выпадут все. А затем... затем забыл,
повидимому, все, что имело отношение к миру вообще и пигалицам в частности, и
погрузился в сладкую дремоту,
Пигалица-мать еще минут пять просидела в своей напряженной позе. Наконец, слегка
повернув голову, она искоса бросила взгляд на ворона. Он сидел не шевелясь, этот старый
мохнатый хитрец. Потом пигалица перевела взгляд на густой дрок, где ее птенцы были бы
в безопасности. Можно было почти угадать се мысли.

Еще несколько мгновений напряженного старания казаться равнодушным, и вдруг старый
ворон взлетел с поразительной для такой грузной птицы легкостью; воздух так и засвистал
под взмахами его крыльев, когда он стрелой понесся к дроковым зарослям. Молодые
птенцы пигалицы во весь дух спешили под укрытие дрока, насколько их могли нести их
маленькие крылья, а мать летела сзади, поминутно оборачиваясь, чтобы видеть, что
замышляет враг.
Враг, очевидно, замышлял убийство и не старался больше скрывать этого теперь, когда
маска была сброшена. Но когда его крылья уже зашумели у нее над головой, пигалица-
мать храбро взвилась навстречу ему, чтобы защитить детенышей. И так быстры и ловки
были ее движения, что хотя ворон и перекувырнулся в воздухе — с ловкостью, которой
трудно было ожидать от старого разбойника, — она все же ударила его клювом в грудь,
да с такой силой, что его подбросило вверх на полфута.
Но тут на сцену явилось новое действующее лицо.
Ворон услышал глубоко в поднебесье гневное, пронзительное: «Ви-ит! Ти-и-вит! Вью-ви-
ит!» и гуденье в воздухе, словно что-то падало. И, не взглянув даже наверх, — в этом не
было нужды, он и без того знал, что это означает, — он сам стремительно ринулся вниз
смелым, рискованным «нырком», чтобы не упустить последнего из исчезающих в дроке
птенцов пигалицы.
А в следующее мгновение все перемешалось. Что случилось, вы бы не сказали. Ясно было
только одно, пигалица-отец вернулся откуда-то и прямехонько «упал» с высоты в двести
или около того футов, летя со скоростью 40 — 60 миль в час, в то время, как его супруга
вновь атаковала ненавистного врага — ворона. Был какой-то крутящийся вихрь, хаос
крыльев, мелькало что-то белое и черное, перемешавшись в траве, а затем старый ворон
полетел прочь со всей скоростью, на какую были способны его крылья, а обе пигалицы
шумно преследовали его. Но птенец лежал в траве, вытянув одно крыло и одну лапку, а
другое крыло и другую лапку подложил под себя, и был мертв.
Пролетев с четверть мили, пигалицы прекратили преследование — сперва самка, потом
самец. А ворон медленно полетел дальше и, наконец, опустился на пригорке возле
маленького заливчика со стоячей водой, образованного водами лимана. Там он
тщательно почистил и расправил крылья, а покончив с этим, спустился к воде, чтобы
напиться.
Вода была теплая и отражала сияние солнца почти нестерпимым блеском. Вдруг из
тростника выскочила изящная черная водяная курочка, окруженная оравой черных
цыплят. Они были двух возрастов — первого и второго выводка, и цыплята постарше
помогали матери присматривать за малышами, которые, впрочем, несмотря на свой
маленький рост, казались удивительно самостоятельными и вполне способными
обходиться без нянек. В общем, это была целая эскадра, и позади нее плыл, повидимому,
отец, которого еще не было видно, но можно было слышать, как он шумел в тростниках.

Выплыв из тростника, мать направилась прямо к месту, где сидел старый ворон, и при
этом отраженные лучи солнца били ей прямо в глаза. А он, старый хитрец, застыл на
месте, и только в его умных, глубоко сидящих карих глазах на мгновение выразилось
изумление. Вероятно, яркий блеск воды был виноват, а может быть, неподвижность
ворона, потому что птицам всегда очень трудно отличить неподвижный одушевленный
предмет от неодушевленного, даже когда он виден ясно. Но, как бы то ни было, водяная
курочка, находясь всего в несколько шагах от ворона, очевидно, совершенно не видела
его.
Она вышла на берег шагах в трех от ворона, и ее цыплята веселой черной гурьбой
побежали вслед за ней вверх по покрытому цветами бережку.
И вдруг очарование было нарушено. Курочка запрыгала, грозно вытянув вперед голову,
как боевой петух, а перед ней, увертываясь от ее клюва, прыгала большая старая водяная
крыса. Один цыпленок лежал на спине между ними, а остальные со всех ног бежали по
всем направлениям к воде.
Крыса вышла из какой-нибудь норки на берегу — там было множество кроличьих и
крысиных норок — или, может быть, притаилась в траве, ловко сыграв в «недвижимку-
невидимку». Во всяком случае, она была тут, и один цыпленок лежал мертвый.
Бессознательно крыса оказала услугу также и старому ворону, потому что один из цыплят
прямехонько побежал туда, где эта черная птица стояла неподвижно, наблюдая за всем
своими хитрыми, насмешливыми глазами.
Маленький, черный, пушистый шарик пискнул и присел на свой хвост или, по крайней
мере, на то место, где у него вырос бы в свое время хвост, если бы острый беспощадный
клюв ворона в тот же миг не вышиб дух из бедного крошечного созданьица так же быстро
и легко, как разбивают скорлупу яйца.
—	Кра-кра! — сказал старый ворон.
—	Кр-р-ук! — раздался в ответ гневный крик отца убитого цыпленка. В момент катастрофы
он находился еще в воде и теперь мчался прямо на злодея-убийцу, наполовину плывя,
наполовину летя, вне себя от ярости, и совсем забыв, повидимому, что даже для птицы
его величины небезопасно вступать в схватку с вороном. Но ворона бешенство петушка
ничуть не встревожило. Он подождал немного, пока петушок почти что поравнялся с ним,
а затем спокойно поднял свою добычу — мертвого цыпленка — и улетел.
Весь его интерес к семейству водяной курочки кончился, так как весь двойной выводок к
этому времени уже спрятался глубоко в тростниках, где никакому ворону его не найти.
Через десять минут он был опять на том месте, где произошла его встреча с пигалицей. Он
летел очень тихо, нисколько не желая тревожить сумасбродного пигалицу-отца или
оскорблять чем-нибудь его чувства. Подобрав мертвого птенца, которого он нашел
лежащим в том самом положении, в каком оставил его, он поспешно полетел дальше, как
раз в тот момент, когда над ближайшей группой дрока раздался угрожающий крик
пигалиц:
— Ви-ить! Ви-ить! Ти-и-ви-ить!
Ворон был вполне способен встретить лицом к лицу отца-пигалицу или даже двух
пигалиц, если на то пошло. Но он не видел смысла делать это. Он мог бы убить обеих
пигалиц, но эта победа могла бы также оставить его с поврежденным крылом, потому что
никогда нельзя знать в точности, что эти пигалицы способны сделать при своих
сумасшедших воздушных налетах в период гнездования. А на что годна птица с
перешибленным крылом?
Свою двойную добычу он отнес, по обыкновению, на прибрежный пригорок, откуда
открывался широкий вид на лиман. Сидя на его верхушке, он был отлично скрыт от всех
взоров зарослью жестокой высокой травы, а, с другой стороны, он сам мог оттуда видеть
все.
Тщательный выбор места трапез был для ворона вопросом не меньшей важности, чем
для других птиц, так как наибольшей опасности птицы подвергаются тогда, когда утоляют
свой голод или жажду. Ведь невозможно — сами посудите — сосредоточить свое
внимание на лакомом кусочке в виде птенца-пигалицы и в то же время зорко следить за
тем, что делается кругом. И особенно это трудно для ворона, который имеет обыкновение
оставлять после трапезы кожу своей жертвы аккуратно вывороченной наизнанку — на
память всем, кому случится пройти этим местом.
К тому времени, когда он покушал и тщательно почистился, старый ворон опять был готов
искать себе новую добычу. Пернатые всегда начинают помышлять о пище раньше, чем
они в ней действительно нуждаются. Ведь между началом поясков и концом может
пройти любой промежуток времени — от одной минуты до целого дня! У многих птиц вся
жизнь, насколько мне известно, есть непрерывные поиски пищи.
Пролетев с милю, на что ему потребовалось немного времени, он услышал звуки, звуки
тревоги. Многочисленные голоса резко и пронзительно кричали что-то, и казалось, что
дальше к югу в воздухе мелькает множество черных точек. Это были грачи, и, по
обыкновению грачей, они, разумеется, подняли неистовый крик. Что-то сильно
взволновало их. Что-то, выходившее из ряда обыкновенного.
Но вдруг они увидели ворона.
Один из них, сидевший на дереве, — где находится стая, там всегда хоть один грач сидит
на дереве, — первый заметил его и во все горло возвестил об этом своим галдящим
товарищам.
И разом вся стая умолкла.
Шестьдесят пять крикливых, бранчливых Грачей стали немы, как могила. Они только
кружились, кружились и кружились и с каждой секундой поднимались все выше и
становились все меньше; под конец вы бы даже не сказали, что здесь есть птицы над
вашей головой, разве только, что вы вскинули бы голову и очень внимательно вгляделись
бы в небо.
Но они были тут, все шестьдесят пять грачей, и зорко наблюдали шестьюдесятью пятью
парами глаз, между тем как старый ворон медленно подлетал к дереву — в
величественном одиночестве, как полицейский, явившийся слишком поздно на место
драки, — и сел на дерево.
Сначала он не увидел ничего, что могло бы объяснить волнение грачей. Он видел только
буро-золотистый дрок, наполнявший воздух ароматом миндаля, и густую отягченную
семенами траву, колыхавшуюся пушистыми волнами, и зеленую плесень на ближайшем
заливчике, всю испещренную «дорожками», проложенными водяными крысами и
водяными курочками, и воду, покрытую теперь белыми чашечками водяных лилий.
Ничего нет, сказали бы вы, — и ошиблись бы.
Мы не умеем смотреть, — вот почему большинство из нас не понимает жизни природы и
не находит интереса в ней. Но старый ворон не даром сам был рожден для игры «в
невидимку». И он сразу сделал то, что надо было. Застыл. Это и ёсть ключ, с помощью
которого можно открыть тайны вольного мира, — надо сидеть тихо-тихо; не мнимо тихо,
а действительно застыть, замереть.
Прошло десять минут, и не случилось ничего, что могло бы приблизить старого ворона к
пониманию причины волнения грачей. Но грачи, шестьдесят пять числом, не улетали, а
попрежнему находились тут — маленькие черные точечки высоко в поднебесьи. Было
ясно, что и причина их волнения тоже должна была находиться тут.
Наконец ворон увидел. Внезапно увидел и, может быть, удивился, что раньше был так
слеп. В маленьком кустике, почти под самым деревом, сидела пустельга1. Он не заметил
бы ее, если бы та не шевельнула слегка крылом, тем самым выдав себя.
Разве нет ничего удивительного в том, что пустельга сидит в кусте? Помилуйте! Видали ли
вы когда-нибудь, чтобы пустельга — не ястреб — сидела в кустике, высотой не больше
роста человеческого? Не видали? Я тоже. И старый ворон, очевидно, тоже находил это
необычайным. Но, зная грачей, он знал и причину. Это грачи загнали туда пустельгу. И, в
конце концов, они, пожалуй, заклевали бы ее.
Однако старого ворона очень мало интересовало, что грачи сделали бы или не сделали
бы. Что они уже сделали — вот что непосредственно касалось Ого. Ранили ли они,
Например, пустельгу? Если — да, то ему без труда удастся покончить страдания бедняжки
своим излюбленным способом.
Он слетел с дерева и с самым невинным, безобидным видом пролетел мимо куста.
1 Хищная птица из рода соколиных.

Грачи наверху стрекотали попрежнему, но их галдение было еле слышно. И все же, я
думаю, именно внезапная перемена в звуках их хора послужила предостережением для
ворона. Он едва успел перевернуться на спину на лету и понять, что пустельга каким-то
образом ухитрилась покинуть куст и занять положение высоко над его головой, когда
отважная пустельга уже ринулась в атаку.
Ворон вертикально поднял свой крепкий клюв и приготовился встретить удар. Так он
всегда поступал с пустельгою, которая в большинстве случаев налетает прямо сверху, как
падающий камень.
Пустельга увидела, должно быть, грозный клюв. Или, может статься, она на этот раз не
намеревалась всерьез сразиться. Во всяком случае она не приняла молчаливого
приглашения броситься на это черное, торчащее ей навстречу копье, а свернула в сторону
и исчезла над бархатистым дроком.
Грачи уже улетели, предварительно осыпав ненавистного ворона всеми проклятиями,
которые знает их язык. А ворон полетел к группе малорослых сосен на опушке леска и сел
на одну из них, чтобы погрузиться в сон, убаюканный криками кулика и неумолчным
монотонным напевом какой-то ночной птицы, похожей в сумерках на огромную бабочку.
Обе эти птицы имели, должно быть, гнезда по соседству, как ворон заметил себе.
На другое утро, задолго до рассвета, если бы вы случайно проходили этим пустынным
местом, вы бы услышали хриплое «кра-кра» старого ворона, глухо разносившееся под
соснами, где было темно, как в могиле. Откуда-то, на расстоянии этак четверти мили, ему
ответило другое «кра-кра», а через несколько минут во мраке наверху послышалось
мягкое хлопанье крыльев.
— Кра-кра! — снова каркнул старый ворон.
На этот раз ответ пришел сверху, и что-то черное опустилось на сук рядом со старым
вороном. Это была его супруга, единая избранница на всю жизнь, такая же жестокая, как
он, такая же хитрая и почти такая же старая.
И лишь только первый проблеск рассвета заставил группы деревьев и кустов немного
явственнее выступить на фоне окружающего мрака и слегка разредил белый туман,
стлавшийся на много миль кругом, словно дремлющее озеро, — мрачная чета принялась
за свою работу.
Было холодно, было дождливо, и ветер дул свирепыми порывами, когда старый ворон
вернулся вечером к сосновому леску. Ему пришлось для этого пролететь пять миль против
ветра.
Ворон сел на дерево и, прежде чем смежить веки для ночного отдыха, огляделся,
вероятно, для того, чтобы убедиться в своей полной безопасности. И что же он увидел!
Шагах в двух от дерева лежала на траве его подруга. Кустик вереска частью прикрывал ее,
но в неясном свете сумерек он мог видеть, что она лежит на боку, подогнув одно крыло
под себя, а другое приподняв над головой, точно желая отразить какой-то страшный,
неминуемый удар. У основания ее клюва виднелось немного крови. И на протоптанной
траве была кровь. Она умерла не без борьбы, как подобало ворону. А что она была
мертва — это он знал. Слишком часто он видел смерть, чтобы ошибиться...
Он стоял на траве возле своей мертвой подруги. И вдруг стремительно перевернулся на
месте и ударил клювом. Это был удар, нанесенный со всей силой внезапно вспыхнувшей
ненависти. Через кожу и глаз, и кости прошел клюв, в самый мозг кошки, которая
бесшумно подкралась к нему.
Свершив свое мщение, ворон поднялся и тяжело, и медленно полетел на восток — не к
сосняку, а прямо в дождь и в сгущающийся мрак. Черная, одинокая, хищная птица
медленно исчезла из вашего кругозора.
И больше он не вернулся.
А на траве осталась лежать с пробитым черепом бездомная кошка, убившая его подругу и
напавшая на него сзади. Она лежала не шевелясь... мертвая.
БЕЗДЕЛЬНИЦЫ-ВОРОНЫ
Рассказ Вильяма Лонга
I
Ворона — большая бездельница. Я пришел к этому заключению много лет назад, следя за
хозяйничаньем одной старой вороны среди кустов, на окраине заброшенного пастбища.
Она уплела целое гнездо яиц у дрозда и утащила трех молодых воробьев, прежде чем я
успел сообразить, в чем дело. С тех пор я не раз видывал ворон за такими же занятиями.
Один старый фермер уверял меня, что видел, как вороны выщипывают шерсть у овец для
подстилки гнезд. Мало того, эти бездельницы выдергивают хлеб с корнем, и поэтому
вполне понятно, что они ненавистны для каждого хозяина.
А между тем, несмотря на все свой мошеннические проделки, ворона — очень
интересная птица, но надо быть очень терпеливым и мириться со многими неудачами,
если хочешь основательно ознакомиться с ее привычками. Она так робка, так лукава и
сообразительна! А вместе с тем, как легко бывает иногда ее одурачить, и как скоро она
подчас забывает то, что должно было бы научить ее уму-разуму!
Почти каждый раз, как я отправлялся на охоту, я без промаха заполучал одну или две
вороны тем, что прятался в чаще и принимался кричать как вороненок.
Если только стая находилась на доступном голосу расстоянии, она тотчас же приносилась
с громким карканьем к той самой роще, у которой была одурачена тем же способом за
неделю назад.

Правда, иной раз случалось, что вороны как будто припоминали что-то, ибо, услыхав
мнимого вороненка, собирались на отдаленной сосне и отвечали ему недоумевающим
«кар-кар». Но любопытство неизменно одерживало верх, и, в конце концов, на разведки
снаряжали какую-либо быстрокрылую старую летунью, но для того лишь, чтоб увидеть,
как она кубарем катится на землю, сраженная ружейным выстрелом.
Тогда вся стая с пронзительным криком срывалась с места и останавливалась только на
много километров дальше. Спустя неделю, повторялась точь в точь та же история.
II
Сона мигает и пялит глата
Вороны больше каких бы то ни было других
птиц любят суету и многолюдность;
ничтожнейший предлог годится для
большого сборища. Раненая птица вызывает
в стае такое же смятение, как крушение
поезда среди людей. Когда же пронырливая
старая ворона наткнется на дремлющую на
сосновой макушке сову, восторгу и
возбуждению нет границ. В самом ее зове
слышится ужасное волнение, понятное
каждой вороне в околотке. «Сюда, сюда, все
сюда!» — как будто кричит она, кружась над
деревом, и, две минуты спустя, над ним
соберется больше ворон, чем кто-либо мог
ожидать увидеть в этой местности.
Однажды мне удалось насчитать семьдесят
ворон по соседству с деревом, на котором
одна из них высмотрела сову.
В такие минуты можно подкрасться к воронам очень близко, если только быть
осторожным, ибо, когда дело идет о сове, вороны забывают расставлять обычных
караульных.
Прокравшись под прикрытием кустарника, вы попадаете внезапно в середину стаи.
Ближайшие к сове вороны сидят по веткам дерев и каркают без устали. Более отдаленные
быстро летают вокруг и производят еще больше шума. Сова, между тем, мигает и пялит
глаза, сидя на далекой верхушке. Ежеминутно по одной и по две молодых ворон
отделяются от круга и подлетают ближе взглянуть на нее, затем с криком возвращаются
на место и попрыгивают взад и вперед, каркая, кивая головой, стукая клювами по сучьям.
Гам все растет и растет, то и дело прибавляются новые голоса, и сора, наконец,
догадываясь,
что она здесь при чем-нибудь, снимается с места и летит к другому дереву, где можно
успокоиться и заснуть. Тогда с оглушительным шелестом крыльев и криком вся стая
срывается за нею вслед, при чем какой-нибудь быстрокрылый разведчик все время
держится в близком соседстве с совой, не переставая кричать в назидание остальным.
Как только сова опустится на дерево, они снова собираются вокруг и проделывают ту же
историю с еще большим оживлением. Так продолжается до тех пор, пока сова не отыщет
дупла и не забьется в него, предоставляя им докаркаться до изнеможения, или же найдет
густую сосновую чащу и примется шмыгать взад и вперед своим бесшумным призрачным
полетом, пока не собьет их со следа. Тогда она направляется к самому густому дереву,
обыкновенно за пределами занятой воронами рощи, и, тесно прижавшись к стволу,
хлопает большими желтыми глазами и прислушивается к галдящей стае, обшаривающей
каждое дерево в поисках за утраченным развлечением.
В конце концов вороны нехотя отказываются разыскать сову. Несколько минут они кружат
над рощей, поднимаясь и опускаясь тем прекрасным, плавным движением, похожим на
полевое учение всех живущих стаями птиц, и обыкновенно кончают тем, что собираются
на отдаленном дереве и каркают по целым часам, пока не явится нового повода для
возбуждения.
Почему именно вид совы приводит их в такое волнение, я никак не могу решить. Я
никогда не видал, чтобы они причиняли ей какой-либо вред; они только разглядывают ее
и поднимают по этому поводу непомерный скандал. Что они признают в ней воровку и
хищницу, я нисколько не сомневаюсь. Но ее грабежи проделываются ночью, когда всем
птицам полагается спать, и так как сами они охотятся при белом свете, весьма возможно,
что они обличают в ней обманщицу. Возможно также, что сова в своих ночных скитаниях
иногда подхватывает иную молодую ворону с ветки; в этом случае они волнуются, как и
все птицы, при виде своего естественного врага. Они проделывают нечто подобное также
и с ястребом, но последний легко избегает этой неприятности, быстро уносясь вдаль или
поднимаясь медленными кругами на головокружительную высоту, куда вороны не смеют
следовать за ним.
Ранней весной я часто пользовался этой привычкой ворон для нахождения совиных гнезд.
Вороны легче разыскивают их, чем самые старательные птицеловы, и нередко
собираются вокруг потехи ради.
Однажды я воспользовался их обычаем для близкого наблюдения их самих. Я принес
старое совиное чучело и выставил его на жерди у большой сосны, на опушке рощи. Затем
залег в густой кустарник и нетерпеливо закаркал.
Первая ворона пролетела мимо, ничего не заметив. Вторая увидела сову, и мне не
пришлось больше каркать самому.
— Кар! Кар! — закричала она глубоким горловым голосом. — Вот она! Вот она,
негодница!
Во мгновение ока вся стая была тут как тут, и в течение десяти минут отовсюду не
переставали слетаться вороны.

Я никогда не видывал более шумной компании. Карканье было оглушительно, и я
надеялся, что мне, наконец, удастся понять причину всего переполоха, но пролетевшая
над моим убежищем старая ворона заметила меня среди кустов и тревожно каркнула.
Как она ухитрилась быть услышанной и понятой, не сумею сказать, но никакое
возбуждение не может помешать вороне услышать сигнал тревоги.
Минуту спустя, вся стая неслась уже над лесом, сопровождая каждый взмах крыла
тревожным карканьем.
III
Есть еще и другой обычай, в котором проявляется любовь ворон к разнообразию, хотя в
более степенном виде. Иной раз случается видеть рассевшуюся на деревьях стаю, которая
забавляется представлением, даваемым одной из них.
Главным криком вороны является всем известное хриплое «кар-кар», повидимому,
способное выражать всевозможные оттенки, начиная с тихой переклички перед сном в
сосновых макушках и кончая громким насмешливым карканьем, которым она встречает
всякую попытку застать себя врасплох.
Некоторые вороны, однако, обладают хорошим голосом и иногда пускают его в ход для
развлечения других. Всякий раз, когда ворона производит необычные звуки, вокруг нее
собирается несколько слушательниц, внимательно следящих за исполнением. Я много раз
заставал их за этим занятием.
Прогуливаясь однажды по лесу в сентябре, я услыхал непонятный звук, доносившийся из
облюбованной серыми белками дубовой рощи. В том же направлении слышалось
воронье карканье, но время от времени раздавался страшный треск — «кр-р-рак-а-рак-
рак», как будто кто-то быстро щелкал большой щелкушкой для орехов. Я прокрался
ближе и увидал штук пятьдесят ворон, рассевшихся по дубам и внимательно следивших
за чем-то, что происходило внизу.
Только добравшись до самой каймы кустарника, на опушке чащи, я, наконец, высмотрел
исполнителя. В конце длинной гибкой ветви, на несколько футов над землей, сидела
ворона. Она качалась вверх и вниз, грациозно распростирая крылья для равновесия.
Время от времени она издавала странный трескучий звук и взметывала хвост и крылья,
когда ветка поднималась кверху. При каждом повторении этого треска вороны
разражались одобрительным карканьем. Я целых десять минут рассматривал их, когда,
наконец, они заметили меня и улетели.
Несколько раз с тех пор мне случалось слышать необычайные звуки и натыкаться затем на
стаю ворон, следивших за представлением одной из своих товарок.
Однажды это был густой музыкальный свист, очень похожий на «ту-лу-лу» сойки
(родственницы вороны, несмотря на свои яркие краски), но гуще и полнее и без той
трели, которая всегда отличает свист сойки.

В другой раз, в больших лесах в Мэне, мне послышался хриплый лай, настолько не
похожий на птичий крик, что я насыпал крупной дроби в ружье и осторожно двинулся
вперед, думая встретить какого-либо неведомого зверя.
Все та же любовь к развлечению и разнообразию внушает вороне расследовать всякий
привлекающий ее внимание звук или вид. Притаитесь где-нибудь в лесу и изобразите
любой необычный звук — прежде всего явится сойка, горя нетерпением узнать, в чем
дело. Затем подкрадется красная белка и тявкнет над самой вашей головой, чтобы
увидеть, как вы подскочите. Но тут, если у вас хорошее зрение, вы подметите, как в чаще
там и сям мелькает ворона, стараясь не попадаться вам на глаза, но мало-по-малу
приближаясь для расследования непонятного звука.
Ворона ужасно любопытна не только в делах человека, но также зорко следит и за своими
лесными сожителями. Когда собаки вспугнут лисицу, нередко можно проследить ее
далекий еще бег, благодаря воронам, кружащим над нею с криками: «Воровка, воровка!»
Она следит за уткой и куликом, за ланью и медведем; знает, где они находятся и что
делают, и всегда готова свернуть с пути, чтобы предупредить их, наравне со своей
сестрой-вороной, об угрожающей им опасности.
Вьют ли гнезда птицы, роют ли лисицы логовища, или дерутся звери в лесах, — она всегда
тут как тут. За неимением другого развлечения она даже иногда играет шутки над
остальными. Я сам видел, как молодая ворона однажды спряталась в дупле сосны и в
течение двух часов доводила до исступления целую стаю своим жалобным карканьем.
Как только остальные отдалялись, она высовывалась из дупла, осторожно озиралась,
чтобы убедиться, что никто ее не видит, затем испускала раздирающий крик, с тем, чтобы
мгновенно нырнуть обратно, как только возвращалась оглушительно каркавшая стая.
Либо это была молодая ворона, не понимавшая, как опасно кричать: «Волк, волк!», когда
нет никакого волка, либо это была простая игра в прятки. Когда вороны, наконец, нашли
ее, они все погнались за нею, быть может, для того, чтобы наказать её, быть может, как я
теперь думаю, с тем, чтобы ее поймать, при чем поймавший стал бы прятаться в свой
черед...
Мне известно, что вороны играют в прятки и другие игры. Собирая однажды яблоки в
саду, я услыхал громкое карканье в лесах и, оставив свое занятие для более интересного
подсматривания за черномазыми соседками, сделался свидетелем любопытной игры.
Гам доносился с заброшенного пастбища, окаймленного с трех сторон сосновым лесом, с
четвертой же — полудикими полями, тянувшимися к пыльной дороге вдали. Когда-то,
давным-давно, здесь была ферма, но даже погреба — и те исчезли, и вороны перестали
бояться этого места.
Было нетрудно подкрасться незаметно к ближайшей сосновой роще и найти надежное
убежище под можжевельниками, на окраине старого пастбища.

Карканье, между тем, звучало неравномерно; временами оно разражалось целым хором
голосов, словно каждая ворона силилась перекричать других, затем наступало внезапное
молчание, прерывавшееся лишь отрывистым криком дежурного часового.
Когда я достиг можжевельников, вороны — их было с полсотни — сидели на макушках
сосен вдоль двух сторон поляны. Они держались сравнительно спокойно, за исключением
некоторой возни для выбора мест, и, очевидно, чего-то дожидались. Направо от меня, на
четвертой, или открытой, стороне пастбища сидела на верхушке высокого орешника
одинокая старая ворона. Я мог бы принять ее за караульного, когда бы не блестящий
предмет, висевший у нее в клюве. Было слишком далеко, чтобы разобрать, что это за
предмет, но каждый раз, когда она ворочала головой, он блестел на солнце, как кусок
стекла.
В то время, как я с любопытством ее рассматривал, одинокая ворона внезапно снялась с
места и понеслась вдоль над полем, спеша к соснам противоположного конца.
Мгновенно все вороны очутились в воздухе; каркая, как полоумные, они ринулись на
старуху с орешника, и несколько мгновений ничего не было видно, кроме вьющегося,
ныряющего клуба черных крыльев. Гам к этому времени сделался оглушительным.
Вдруг из среды возбужденной стаи выпал какой-то блестящий предмет, и вслед за ним
спустилась одна из ворон. Шум внезапно прекратился. После кратких маневров, во время
которых они несколько раз поднимались, спускались и сворачивали по команде, вороны
расселись по соснам вдоль двух окраин поля, как сидели раньше. На орешнике же
оказалась другая ворона, с тем же блестящим предметом в клюве.
На этот раз перерыв длился довольно долго, очевидно, для отдыха. Затем одинокая
ворона снова понеслась над полем без предупреждения. Стая мгновенно окружила ее, с
явным намерением, елико возможно, мешать ее полету. Они махали крыльями ей в лицо,
мелькали взад и вперед перед ней, пытались спуститься к ней на спину. Напрасно она
вертелась и увертывалась и срывалась вниз, как камень. Куда бы она ни повернулась, ей
встречались трепещущие крылья, преграждавшие ей путь.
Первая цель игры была ясна: она старалась достигнуть дальних сосен напротив орешника,
другие же старались помешать ей. Много раз я терял ее из вида, но каждый раз, как
солнце падало на ее ношу, она неизменно оказывалась в центре самой густой свалки.
Затем стала понятна и вторая цель: вороны старались смутить ее и заставить выронить
талисман.
Внезапно блестящий предмет упал, достигнув земли прежде, чем его успели подхватить.
Три или четыре вороны бросились за ним следом, и началась оживленная свалка. Вдруг
небольшая ворона проскользнула между сражавшимися, и не успели они спохватиться,
как она уже неслась к орешнику, высоко держа на воздухе желанный приз, как бы гордясь
своей ловкой проделкой.
Стая медленно разместилась по соснам с бесконечными переговорами. Ясно было, что
идет разговор о том, продолжать ли игру, или нет. Каждый имел, что сказать об этом, и
спорам не было конца. Наконец удалось решить вопрос полюбовно, и каждый занял свое
место в ожидании новой погони.
Они разыгрывали игру, как делала бы на их месте гурьба школьников, наслаждаясь
всласть долгими ясными часами сентябрьского дня. Нашли ли они блестящую вещицу,
перелетая пастбище на обратном пути с поля пшеницы, и тогда только надумали затеять
игру? Или сперва решили играть, а потом уже отправились за талисманом?
Каждая ворона имеет свою потайную кладовую, в которую складывает все найденные ею
блестящие предметы. Иногда это трещина утеса, завешанная мхами и папоротниками;
иногда расщепленный конец обломанного сучка; иногда заброшенное совиное гнездо в
дупле; иногда развилина на большой сосне, тщательно прикрытая рыжими хвоями, но где
бы она ни была, она переполнена блестящими безделушками — битым стеклом и
фарфором, и бусами, и жестью, со старой ложкой или серебряной пряжкой в придачу, —
и никто, кроме самой вороны, не знает, как разыскать ее.
В то время, как я думал об этом, одинокая ворона на орешнике вдруг исчезла. Минутный
блеск на фоне темной зелени выдал ее. Она прокрадывалась в тени, стараясь достигнуть
цели, прежде чем ее заметят. Насмешливое «кар» объявило, что она замечена. И снова
завязалась потеха, столь же шумная, буйная и веселая, как и прежде.
Когда блестящий предмет упал на этот раз, мне ужасно захотелось поглядеть, что это
было. Я вскочил с места, и вороны бросились врассыпную; однако в их быстром полете и
крике было заметно больше веселья, чем страха.
Блестящий предмет оказался ручкой стеклянной чашки. Вместе с ней отломился и кусочек
самой чашки, образовав целое кольцо. Таким образом получилась самая подходящая
вещь для такой игры: блестящая, не слишком тяжелая и очень удобная для ношения. Если
только ухватить ее как следует, требовалось больших усилий, чтобы выбить ее из клюва.
Дальше, на этой самой пыльной дороге находится школа. Сколько раз, играя там с
мальчиками, я видывал, как вороны бесшумно перелетали с ветки на ветку, следя за
нашими играми с робким, безмолвным интересом.
Может быть, они учились у нас?
Что их разумные черные головки способны на всякое подражание, легко допустит всякий,
кто когда-либо имел ручную ворону или наблюдал за вороньей стаей в ясные осенние
дни, когда в полях изобилует корм и каждая птица свободна от забот.
ГРАЖДАНИН КАРР
Рассказ Ф. Марза
Чтобы не было недоразумений впоследствии, скажу сразу, что гражданин Карр была
птица; еще точнее сказать — ворон. Объясняю я это в точности потому, что, когда он
сидел на краю своей любимой скалы, его, издали особенно, можно было принять,
пожалуй, за большого грача. Но разница в действительности между ними огромная: грач
питается насекомыми, червями, зернами преимущественно, а ворон — хищник, как орлы,
коршуны, ястребы и т. п. У него когти черные, как и весь он, цепкие и сильные; его черный
огромный клюв — сразу видно — служит ему не для честных, безобидных целей. А все-
таки, не рассмотрев хорошенько ворона и его обычаи, его трудно разгадать... Посмотришь
иногда и скажешь: «Просто практическая в жизни птица, с наклонностью к юмору!» Иной
раз подумаешь: «Неповоротливый простак!..» А подойдет случай, ахнешь и решишь: «Нет,
брат, да ты просто — сам дьявол!..»
Как раз теперь он, сидя на своем обычном посту, наблюдал за действиями человека,
издали казавшегося крошкой-насекомым, который пробирался по откосу горы. У человека
было ружье; а когда люди ходят с ружьями, они достойны наблюдения: тут случаются
интересные вещи.
По всему склону горы было оживленное движение, хотя движение украдкой, почти
незаметное человеческому глазу. Похоже было на то, как если бы человек являлся
камнем, кинутым в пруд, при чем, конечно, волны (в этом случае волны дикой жизни)
разойдутся от брошенного камня во все стороны кругами. Начала куропатка в кустарнике
пониже человека. Дикая коза заслышала тревожный треск ее крыльев и передала тревогу
компании серых ворон. Они дали знать красавцу-оленю; а тот, помчавшись вверх по
склону горы, предостерег большую красную лису. В свою очередь, лиса, пустившись
бежать к пустынной каменистой вершине, растревожила лопоухих зайцев, которые не
замедлили заинтересовать орла, висевшего на своих могучих крыльях под облаками, над
горной вершиной. Это беспроволочный телеграф, хорошо известный дикому народу.
Сперва оклик, потом движение и наконец передача вести. Такие передачи носятся по
всем направлениям над пустынными местами почти непрерывно днем и ночью;
обыкновенно извещают они об опасности и чаще всего о чьей-нибудь смерти... Никогда
не говорят они о жизни, потому что среди дикой природы смерть вечно гоняется за
жизнью, как будто в жмурки играет, — и потому жизнь там не затаивается.
Человек выстрелил, — впереди его показался клуб белого дыма. Потом гражданин Карр
увидел трех быстрокрылых диких уток, вырвавшихся из чащи, среди которой была хорошо
ему известная лужа. Одна из уток сейчас же упала. Еще через секунду-другую послышался
глухой удар выстрела. Ворон, однако, приметил и еще кое-что: одна из оставшихся в
живых уток на полете неверно и ускоренно махала крыльями. Он снялся и полетел за нею
следом.
Пролетев километра полтора, утка пошла быстро книзу. Хотя она в это время перелетала
реку, но, видимо, опуститься ей хотелось на землю, и утка не упала, а только как будто
еще больше заторопилась, чтобы отдохнуть на том берегу реки, в кустах...
— Карр! — сказал ворон. — Карр!

И немедленно вслед за тем черная, грозная тень его закружилась над тем местом, где
пала утка, и могучие крылья, тяжело захлопав, сложились. Он сел и начал вглядываться
между кустами... Это видели, конечно, некоторые из вездесущих серых ворон; тотчас
подали знак другим; собрался военный совет; просшествие было подвергнуто
крикливому, но быстром обсуждению, и целая стая их немедленно явилась для
исследования дела на месте.
Через полчаса здесь их была масса. Они толкались, суетились между кустами, как гончие
собаки, чующие близость зверя. А Карр медленно, с достоинством ходил для наблюдения
между ними, при чем, однако, вокруг него всегда оставалось «почтительное» свободное
пространство. Не давалась эта утка — хоть ты лопни! Вот, кажется, была здесь сейчас, —
глядь, и нет ее, спряталась куда-то! Вороны, взлетая, метались в воздухе так, что он
казался полным их серо-черными тяжелыми крыльями; налетел было на эту сумятицу
острокрылый, проворный кобчик, но увидал ворона и умчался поскорее прочь...
Удивительное дело, какое бесчисленное множество тварей всегда является
заинтересованным в диком животном, когда оно заболело или ранено!.. Все место, где
опустилась утка, было осмотрено, обшарено с полным знанием дела. Мыши, и той,
кажется, не укрыться бы от этих зорких, жестоких глаз... Они знали свое дело, эти черно¬
серые сыщики! Их не проведешь! Не даром их деды и прадеды жили и кормились такими
розысками.
Затем на сцену из кустов явился молодой дикий кот и, кинувшись, зашипел на ворон. Они
с карканьем разлетелись во все стороны. Но ворон остался. Кот, заложив назад уши,
оглянулся на нахала, и было в его холодном, жестоком взгляде что-то повелительное,
властное... Не был ли, и вправду, он хозяином этого места, не отвоевал ли он его себе у
всех других котов для охоты?!.
Карр оказывался захватчиком чужих владений,— вороны это прекрасно знали еще
раньше и, интересуясь, кто из двух соперников настоит на своем праве, не улетали
совсем, а расселись кругом, на безопасной дистанции, и принялись выкрикивать разные
нелестные замечания насчет наружности кота.
Ворон, поднявшись, сел на вершину камня с отвесными, словно обтесанными, боками и
громко каркнул. Каркнул раз, другой, третий. После третьего «карр» черная, зловещая
тень загородила солнце, опустилась, — и рядом с Карром на вершине камня очутился
другой ворон — его супруга. Она была черна, как грех, без единой отметины на перьях,
черна до самого сердца.
По крайней мере, минут пять сидели неподвижно рядом эти два пернатые изваяния,
словно сделанные из вороненой стали. Кот, не отводя глаз, смотрел на них. Наконец Карр
скользнул вниз и, не то взлетая, не то прыгая, направился к густому кусту. Кот во
мгновение ока очутился перед ним. Каркнув, ворон метнулся вокруг противника, чтобы
заглянуть с другой стороны в чащу, между стволами и густыми ветками куста. В
то же время ворониха снялась с камня и удивительно легко для такой большой птицы
скользнула сзади, к ощетинившемуся коту. Началась игра. Игра, интересная для всех,
кроме кота... Из всех, кажется, зверей на свете дикие коты — самые раздражительные;
нет в кошачьем характере ни малейшего расположения к шутке...
Ворониха начала игру, дернув кота за
хвост... И мгновенно отлетела, спасая
жизнь от яростного удара лапы, которым
кот ответил на шутку. Тот час то же самое
повторил гражданин Карр и так же ловко
увернулся. Игра продолжалась. В течение
минут десяти вороны попеременно
долбили кота то в спину, то в бока, то в
хвост. И, наконец, кот превратился во что-
то в роде огнедышащего шара, во что-то
вопящее, шипящее, плюющееся, с
обезумевшими зелеными глазами в
средине и с острыми когтями всюду
вокруг.
И не в том главное, что кот дошел до
бешенства, — это вещь обычная. Дело
дошло до того, что он, в конце концов,
оказался шагах в пятнадцати от
интересного куста, что в ярости своей он
обо всем забыл... А не подмигнул ли
сейчас злодей Карр? Или это нам только
показалось?.. Быстро захлопав крыльями, он вдруг кинулся к кусту, нырнул в него и
вытащил оттуда подраненную охотником дикую утку! Очевидно, он приметил ее с своего
высокого камня в то время, как кот добирался до нее чутьем. Теперь он завладел ею и
через мгновение уже сидел с добычей на верхушке камня, куда коту по гладким стенам
было никак не добраться, особенно под грозными ударами сверху двух страшных
клювов...
Между тем кот отбился, наконец, от воронихи и ясно понял, в какое он попал
непоправимо обидное положение: ему, коту, приходится глотать слюнки, глядя, как
другие пируют!.. И он закричал... Слыхали вы когда-нибудь крик глубоко обиженного в
своих лучших чувствах дикого кота? Лучше всего никогда не слышать. Вся ненависть, все
бешенство, вся беспощадная злоба, накопившиеся в течение тысяч лет преследований,
слышны в этом крике. И он отвратителен... Он во сне будет вас мучить, этот ужасный крик.
Дня через два после этого гражданин Карр в одной из своих, всегда не бесцельных,
прогулок наткнулся на капкан для зловредных хищников...

Он сейчас же сообразил, что это ловушка, потому что хоть самый капкан был и спрятан
искусно в траве, но на виду лежала мертвая куропатка, и притом куропатка не первой
свежести... Гражданину Карр это лакомое блюдо показалось подозрительным, и он
удалился от греха на соседнее дерево, уселся поудобнее, распушил хорошенько перья,
закрыл один глаз, а другим стал наблюдать.
Откуда ни возьмись, появилась голодная ворона, ищущая добычи. Она схватила
куропатку, капкан схватил ее самое за хвост; вороне пришлось пережить несколько
весьма неприятных минут. Когда затем она, наконец, освободилась и улетела в самом
позорном виде, — до еды ли уж тут! — гражданин Карр скушал в свое полное
удовольствие, как настоящий гастроном, не совсем свежую куропатку.
Еще через несколько дней он открыл другой капкан с мертвой куропаткой, и жена резким
карканьем сказала ему: «Не подходи близко!» или иные слова в этом же смысле. Он не
подошел близко, сел в сторонке и опять стал выжидать. Прошло часа два с половиной, —
дикие твари считают за ничто подождать такое время... Над вершиной горного хребта
плыл во всем великолепии своего полета бурый коршун... Бурый коршун — это подделка
под орла, и недурная подделка на случай, когда приходится судить только по полету. Но
ленив он, как, кажется, никто другой из всех пернатых; храбрость у него чисто заячья. И в
довершение всего, у него не голос, приличный такой солидной птице, а какое-то
тоненькое, плаксивое мяуканье. Вообразите себе хорошо вооруженного воина,
говорящего детским голоском и боящегося темной комнаты...
Широкой спиралью большая птица спустилась к добыче и к капкану. Несколько
мгновений она продержалась на своих широких крыльях совсем низко над мертвой
куропаткой, чтобы убедиться, не выглядывает ли какой враг из засады, и тяжело
опустилась на приманку, рванула ее клювом, дернула кверху когтями, приподняла, и —
хлоп! — попала в капкан, а ворон съел куропатку и благополучно, невредимый, улетел с
злым карканьем.
Вслед за тем мы видим его на его любимом месте, там, где впервые его увидали. Он еще
все продолжает каркать, но уже далеко от благополучия... Так же, как раньше, имеется на
сцене и человек — далеко внизу, у подножья горы. Это тот самый охотник, что стрелял
тогда. Теперь он сидит на камне, наблюдает гражданина Карр с помощью сильного
полевого бинокля и — смеется.
Ворон, видимо, в беде — в тяжелом, безвыходном положении... С ноги на ногу
перепрыгивает гражданин Карр, бьет крыльями бешено и отчаянно... Наконец летит вниз,
к реке. Пьет, словно сжигаемый горячкой; потом вдруг валится на спину... И — конец!
Тогда человек встал и пошел прочь. Это было дело его рук. Капканы — он ставил. Яд в
последнюю мертвую куропатку — он положил... Там, где он ничего не мог поделать с
ружьем, помог бинокль, потому что, смотря в бинокль, он узнал, какие шутки шутит ворон
с его капканом и приманками...

Дикие твари уже давно научились бояться и избегать ружья. Будут ли они истреблены
раньше, чем узнают опасность для них бинокля?.. Кто может сказать?
Серий тематических сборников рассказов о борьбе человека с диким зверем и сотрудничестве с
одомашненным животным. Эта тема на русском языке впервые воплощается в систематическом и
обширном цикле книжек. В каждом сборнике помещено от шести до десяти рассказов о лике данного
животного. Сборники иллюстрированы художником-анималистом В. Ватагиным. В эти сборники вошли
рассказы лучших авторов-анималистов всех культурных стран, в каждом сборнике имеется зоологический
очерк, посвященный животному, составленный по Брэму.
ВЫШЕДШИЕ СБОРНИКИ:
ОБЕЗЬЯНЫ
СЛОНЫ
СОБАКИ
КОШКИ
ТИГРЫ
ЛЬВЫ
ЛИСЫ
МЕДВЕДИ
ВОЛКИ
КРЫСЫ
ЛОСИ
ОЛЕНИ
БИЗОНЫ
ОСЛЫ
КОНИ
БОБРЫ
М0РЖИ
ОРЛЫ
ВОРОНЫ