ОРЛЫ. Необычайные рассказы из жизни орлов
Серия: «Лики звериные». Под редакцией Вл. А. Попова.
Издание: «Земля и Фабрика». Москва — Ленинград. 1928 г.
Иллюстрации: Вас. А. Ватагин.
Сайт: «Палеонтологическая правда палеонтологов»: ЬЦрУЛхлхлул'аидт.сот/
Редакция: «Библиотека Алексея Меняйлова»: Ийра: /^к.сот^е1егри1огапа
Видеоролик: «Как заставить несправедливости жизни работать на себя». По Скандинавскому
рассказу «Око за око».
В сборник вошли рассказы о лике орла лучших авторов-анималистов всех культурных стран.
СОДЕРЖАНИЕ
Орлы. Очерк (по Брэму). - Охота на орла. Рассказ Чарльса Робертса. - Властелин воздуха. Рассказ Ф. Марза.
- Уамбели и Хооя. Рассказ Чарльса Истмена. - Орёл и медведь. Рассказ из жизни белоголового орла Чарльса
Робертса. - Подоблачные крылья. Рассказ Вильяма Лонга. - Орёл Ваукевы. Индейское сказание. -
Воспитатель орлят. Рассказ А. Сытина. - В орлиных высотах. Рассказ Чарльса Робертса. - Око за око.
Скандинавский рассказ. - Спасённый орлом. Рассказ Чарльза Робертса.

ОРЛЫ
Очерк (по Брэму)
В обширном семействе «соколиных» род настоящих орлов занимает особое место. К роду
«настоящие орлы» относится беркут, или холзан, горный беркут, горный орел. Это самый
крупный и сильный, наиболее плотно сложенный вид настоящих орлов; с ним охотятся
все центрально-азиатские племена; он является героем сказок, символом силы и
могущества.
У взрослой птицы затылок и задняя часть шеи рыжеватого буро-желтого цвета, далее же
перья на трети белые, а в конечной трети очень равномерного темно-бурого цвета; хвост
в основной трети белый, затем в черных полосах или пятнах, а в конечной половине
черный. Штаны бурые, нижние кроющие хвоста белые. Радужина орехово-бурая. У
молодой птицы все оперение светлое, светло-бурый цвет затылка распространен дальше
— до темени и боков шеи, на крыле большое белое зеркальце, хвост черен лишь в
конечной трети, в остальной же части серо-белый, штаны очень светлые, нередко тоже
белые.
Только что сказанное относится лишь к наиболее часто встречающейся окраске, так как
следует прибавить, что наряды этого орла варьируют в наиболее широких пределах.
Не избегая более обширных лесов, орел селится особенно охотно в высоких горах и на
трудно доступных, а еще охотнее на совершенно недоступных склонах скал. Раз
избранного участка пара придерживается с большим постоянством, не покидая его и
зимой, если только в нем достаточно дичи; в это время года пары посещают правильно
даже свои гнезда, как будто желая сохранить за собою права на них.
Взрослым в настоящем смысле слова, т.е. способным к размножению, орел становится
очень поздно, лет шести, а может быть только десяти пли еще позже; до тех пор он
широко кочует по свету, совершая, вероятно, более значительные перелеты, чем мы
предполагаем. Оседлым он становится лишь тогда, когда подыскал себе пару и начинает
подумывать о собственном гнезде. Но и тогда занятый орлом участок очень обширен, так
как он нуждается в значительном количестве пищи.
От своего гнезда пара предпринимает ежедневно перелеты, часто по одному и тому же
направлению. Место ночлега орел покидает спустя значительный промежуток времени
после восхода солнца и затем облетает свой охотничий район кругами на довольно
значительной высоте. При этом горные цепи становятся в некотором смысле слова
путями, по которым орел летает относительно низко; если горы высоки, то он проносится
над ними часто едва на высоте выстрела.

Отправляясь на охоту, пара слетает с карниза скалы поблизости гнезда, быстро спускается
в вертикальном направлении вниз, перелетает долину и медленно направляется теперь
вдоль нижней части склона противоположного хребта; она летит в горизонтальном
направлении» один супруг всегда на некотором расстоянии от другого, но на одной и той
же высоте, так что пропущенная одним добыча тем вернее попадется на глаза другому и
то, что согнал первый, тем надежное поступит в когти второго.
Добравшись таким образом до конца охотничьего участка, обе птицы поднимаются вверх,
взлетая на высоту ста и более метров, тянут па этом уровне в противоположном
направлении, затем поднимаются все выше и таким образом обыскивают самым
тщательным образом зигзагами весь горный хребет. Неминуемая беда грозит
замешкавшемуся животному, которое заметил один из этих четырех острых глаз: оно
пропало, если только его не выручит какой-либо счастливый случай. Охота продолжается
до полудня; затем хищники возвращаются к гнезду или избирают себе другое надежное
место для отдыха. В случае счастливой охоты орлы всегда дают себе такой отдых. Теперь
птица сидит довольно продолжительное время на одном месте с набитым зобом,
неряшливо опустив перья, предаваясь отдыху и совершая переваривание пищи; но и тут
она не упускает из виду свою безопасность.
После отдыха орел летит непременно на водопой. Он пьет много, а помимо того
нуждается в воде для купанья. В теплую погоду редко проходит день, чтобы он не
выкупался. Напившись и вычистившись, орел отправляется еще раз на охоту, а вечером
обыкновенно занимается воздушными играми. С наступлением сумерек он является
скрытно, без всякого крика, на место ночлега, которое избирается всегда с большими
предосторожностями.
Орел красив и величав только тогда, когда сидит или летает. Двигаясь по земле очень
медленно, он держит тело почти горизонтально и лениво переставляет одну ногу за
другой. Если же ему придется «ускорить шаг», например тогда, когда орел не может
лететь и желает ускользнуть или вообще чем-нибудь возбужден, он делает, помогая себе
крыльями, большие, но такие неправильные, неуклюжие, в общем настолько потешные
шаги, что положительно трудно не пожалеть эту гордую птицу.
Кружащий высоко в воздухе и заметивший добычу орел сначала опускается обыкновенно
по спирали с целью получше рассмотреть животное и лишь затем вдруг складывает
крылья и косо падает вниз с явственным свистом и с протянутыми вперед
растопыренными лапами, которыми он вцепляется в тело своей жертвы одновременно.
Если добыча беззащитна, он хватает ее без всяких предосторожностей; если же она
опасна для него, то он всегда схватывает ее за голову лапой для того, чтобы
одновременно и ослепить ее и обезоружить.
Пойманных и умерщвленных или полуудавленных птиц орел слегка ощипывает перед
тем, как начнет их есть; пожирать добычу он начинает с головы, затем ломает ей кости и
глотает их вместе с другими частями. От больших птиц он оставляет только клюв. После
головы съедается шея, и потом остальное тело.

Орел гнездится обыкновенно уже в половине или в конце марта месяца. В горных странах
гнездо его помещается главным образом, хотя и не всегда, в больших, прикрытых сверху
углублениях скал или на широких карнизах, по возможности на самых недоступных
обрывах скал; в обширных лесах он строит гнезда на самых верхних ветвях высочайших
деревьев.
Яиц обыкновенно два, но птенец часто бывает лишь один. Самка высиживает
приблизительно пять недель. Вылупляющиеся из яиц птенцы, которые появляются на свет
уже в первые дни мая месяца, покрыты, подобно птенцам других хищников, густым
серовато-белым пухом; растут они довольно медленно, так что поднимаются па крыльях
вряд ли раньше середины июля, обыкновенно же лишь в конце этого месяца
В первое время птенцы сидят на пятках почти неподвижно, и только изредка
повертывающиеся головки свидетельствуют, что они живы; впоследствии они
поднимаются время от времени, усердно перебирают клювом перья, которые причиняют,
невидимому, при росте неприятный зуд, распускают не отросшие еще крылья, делают как
бы попытки летать, наконец встают на пальцы, подбегают к краю гнезда, смотрят с него
вниз или ищут взглядом своих родителей в синеве неба; так продолжается, пока они не
покинут гнезда.
Оба родителя нежно привязаны к своим птенцам, особенно же заботливо удовлетворяет
все их потребности мать. Пока птенцы малы, она почти не покидает гнезда, согревает их
своим телом, ежедневно приносит в гнездо свежие веточки лиственницы для замены
загрязненных птенцами старых, которые перед тем удаляет, чтобы у малюток была всегда
сухая подстилка.
Как велико число животных, которым пришлось поплатиться своей жизнью для того,
чтобы вырастить двух орлят, видно из того, что вблизи одного гнезда нашли остатки 40
зайцев и 300 уток.
Орлы, воспитанные с молодого возраста, скоро ручнеют и легко привязываются к
человеку; они так привыкают к своему хозяину, что скучают по нем, если он долго
отсутствовал, приветствуют его радостным криком, когда он опять приходит к ним, и
никогда не угрожают ему.
Башкиры и другие азиатские народы обучают орла для охоты или, как там говорят,
вынашивают. Все киргизские охотники, пользующиеся орлом в качестве ловчей птицы,
вынимают птенцов из гнезда возможно рано и воспитывают самым тщательным образом.
Молодой орел кормится исключительно из руки и на руке соколятника для того, чтобы
приучить его с самого раннего возраста к своему хозяину, а впоследствии, однако не
раньше, чем он совершенно оперится, ему надевают после каждого кормления колпачок.
После того как орел вполне оперился и научился летать, хозяин отправляется с ним в
степь и выпускает его сначала на слабую дичь — байбаков и сусликов. Когда он научится
этой охоте, орла спускают на лисицу. Последнюю помощники охотника выгоняют из норы,
преследуют на лошадях и стараются гнать так, чтобы она прошла мимо соколятника. В
подходящий момент охотник бросает ловчую птицу в воздух. Орел взлетает, описывает в
воздухе один или два круга, а затем бросается в косом направлении на лисицу и запускает
ей в заднюю часть тела когти.
Живой орел полезен человеку только в качестве помощника при охоте, но мертвый
находит значительно большее применение. Отдельные части орла считаются ценными
украшениями у тирольцев и горших, жителей Баварии. Более всего ценятся так
называемые «орлиные перья» или нижние кроющие перья хвоста. За ними следуют когти.
На цепочках для часов, обыкновенно серебряных, принято носить клык благородного
оленя, клыки лисицы, когти ястреба и филина; особенным же украшением на них
считаются когти орла. Наиболее желанным является задний коготь.
Перья орлов являются у всех индейских племен Северной Америки знаками их геройских
подвигов, а у большинства прикрепляют по одному такому перу за убийство каждого
врага. Окрашенное киноварью в красный цвет орлиное перо, к вершине которого
прикреплена гремучка гремучей змеи, имеет особо почетное значение. Далее, перья эти
служат индейцам для украшения их головного убора, при чем они прикрепляются
длинным вертикальным рядом к куску красного сукна, который помещается на шапку.
Когда шапка надета на голову, то полоса красного сукна с торчащими на ней, как зубцы на
гребне, орлиными перьями свешивается по спине до земли. Этот убор имеют право
носить лишь выдающиеся воины во время больших празднеств; он очень дорог, и
владеющий им согласится отдать его разве за прекрасную лошадь.
ОХОТА НА ОРЛА
Рассказ Чарльса Робертса
I
Холодные лучи северного летнего солнца брызнули ранним утром на круглую скалистую
вершину горы, носившей затейливое название «Старая Сахарная Голова». Мрачная,
уединенная вершина, совершенно голая — если не считать редких кустиков вереска да
черники — казалось, вот-вот опрокинется на лежащую под ней долину.
Долина еще была окутана предрассветной мглой, но по краям ее уже выступали из
тумана зубчатые края елового леса.
На восток и на запад от этой долины тянулись другие, еще более обширные долины.
Туманы таяли над ними, подымаясь кверху, и на озерах засверкала серебристая
зеркальная поверхность воды.
Там, чуть пониже горной вершины, словно наклоняясь к долине, торчал огромный ствол
гигантской сосны. Верхушку сосны давно уже срезало молнией, и она свалилась в
пропасть; но метров на пять пониже места слома вытянулась худосочная ветка и
зеленела, упорно и настойчиво борясь за жизнь. Этот огромный ствол сосны,
распростертый над лежащей внизу бездной, служил сторожевой башней орлу, который
властвовал над всеми соседними пространствами Скветука.
Лишь только утренний бледный свет начал освещать зубцы Сахарной Головы, огромный
орел уселся на своей сторожевой башне, покинув гнездо с двумя птенцами на другой
стороне скалы.
Птенцы при первых лучах рассвета стали обнаруживать явные признаки голода.
Величественно отделившись от гнезда, орел нырнул в холодную тень и потом, описав
быструю спираль, поднялся на несколько сот метров, издавая резкий звук своими
могучими крыльями. Там, пригреваемый первыми лучами солнца, он стал оглядывать
пустынный еще, еле-еле освещенный мир.
И хотя птенцы были голодны, но там, внизу, было еще слишком темно, чтобы начать
охоту. Орел все парил и парил в вышине, пока не увидал, что его ширококрылая подруга
тоже покинула гнездо и плавно полетела к Туландским озерам, ее излюбленному месту
охоты. Тогда он плавно опустился на свой сосновый ствол, свешивавшийся со скалы.
Рассветало, а орел, неподвижно выпрямившись, сидел на своем месте, чуть-чуть
наклонив белоснежную плоскую голову. Его могучий, длинный клюв загибался в конце
как крючок. Взгляд орла—светлый» прямой, незнакомый со страхом был несколько
жесткий, быть может вследствие яркой разницы между золотистой радужной оболочкой
глаза и бесконечно глубоким зрачком. Прямые нависшие брови придавали особенно
острую проницательность этому взгляду. Шея и хвост орла были такой же снежной
белизны, как и змеевидная голова, а остальное тело было глубокого темно-серого цвета,
почти черного.
Вдруг там, далеко-далеко внизу, он увидал, как, прорвавшись сквозь верхний слой
тумана, перелетала с одного озера на другое утка. Этот перелет был совсем
неожиданный, — вероятно, он был вызван какой-нибудь острой необходимостью, иначе
утка не летела бы так высоко, да еще прямо над лесом. В это время года утки летают
низко и летят либо по течению рек, либо кружатся над озерами.
Орел поднялся, расправил темные, мрачные крылья и скользнул в пространство,
описывая длинную кривую, пока не оказался над уткой; тогда он стал парить над ней.
Потом опустил голову вниз, крылья его захлопнулись, перья сжались, как бы отвердели,
орел превратился в сплошной стальной ком — и ринулся вниз с головокружительной,
безумной скоростью...
Но утка летела быстро. Орел сообразил сразу, что одной лишь тяжести его огромного
тяжелого тела для скорости падения недостаточно. Два-три быстрых, сильных, резких
движения крыльями — и скорость падения была больше чем удвоена. Утка услыхала в
воздухе над собой ужасный свист. Но прежде чем она успела повернуть голову и
посмотреть, страшный удар обрушился на нее... Все закружилось вокруг нее, и жизнь
отлетела...

Сначала орла с его жертвой сила инерции неудержимо увлекала все ниже и ниже. Тогда
он раскрыл крылья и быстро стал подниматься кверху, не коснувшись даже верхушек
деревьев, на которые он секунду назад падал камнем. Делая могучие взмахи крыльями,
он поднимался все выше, выше и выше. Наконец, крылья орла стали как-то лениво
хлопать по воздуху, и он полетел по прямой линии к своему гнезду на другую сторону
Сахарной Головы. Голова и ноги утки безжизненно свешивались в его сильных, острых
когтях.
Орлиное гнездо на первый взгляд могло показаться просто кучей всевозможных сучьев,
сложенных на краешке уступа скалы. На самом же деле каждый сучок при постройке
этого гнезда был очень тщательно и осмотрительно выбран и так прочно укреплен, что,
несмотря па самые ужасные бури, которые все рвали и начисто сметали с вершины горы,
гнездо не пошатнулось.
Земля под гнездом была покрыта палками и сучьями, которые предусмотрительные
строители, очевидно, выбросили как негодные.
Сначала казалось, что гнездо было выложено просто на голом камне, а на самом деле
основание его было прочно утверждено в зазубринах и трещинах скалы. Гнездо было
словно спаяно со скалой.
Когда орел приближался к своему жилищу с уткой в когтях, он увидал свою подругу,
тяжело летевшую по направлению из Туладиса. В когтях у орлицы повисла рыба.
Рыба — лакомое блюдо для орлов. Родители разодрали ее на части и стали совать куски в
жадные клювы птенцов. Затем в несколько мгновений последовала туда же и утка, и
орлята жадно глотали куски ее, давясь и от напряжения приподымая крылья. Орлята
были величиною уже с половину своих родителей. Они росли очень быстро, и вся их
жизненная сила уходила сейчас на рост перьев, а потому аппетиты у них были страшные.
И пока аппетиты эти хоть на время не были удовлетворены, пока орлята не уселись
спокойно в глубине гнезда, родители не улетали от них, чтобы добыть и себе чего-нибудь
для утоления голода.
Орел, размерами меньший своей подруги, был, однако, ее господином. «Главою семьи»
сделали его сообразительность, смелость и сила. Он отправился опять на свою
сторожевую башню, откуда видно было далеко внизу озеро. У него уже вошло в привычку
каждое свое предприятие начинать с этого пункта.
Просидев неподвижно несколько минут, орел оглядел все обширное пространство
Скветукских озер, с отдаленнейшим озером Темисквата, сверкавшим далеко на севере, у
подножья Голой Горы.
Последняя дымка тумана растаяла в лучах взошедшего солнца, залившего ярким светом
долину, и острый взгляд орла проник в каждый уголок его обширных владений. Его
внимание сосредоточилось на маленьком озере далеко-далеко внизу. Там, не особенно
высоко, над тихой зеркальной поверхностью воды, он заприметил парящего ястреба-
рыболова, то склонявшегося на одно крыло, то на другое, как будто он тщательнейшим
образом исследовал всю поверхность озера.
Ленивым движением слетел орел со своего места и закружил спиралью над серединой
озера. Выше и выше поднимался он, пока не скрылся, не обратился в точку в бездонной
голубой выси, — казалось, равнодушный ко всему тому, что происходило внизу.
Но пока орел кружился в этой голубой выси, его белая страшная голова склонялась к
земле, и от острого взгляда его не укрывалось ни малейшее движение ястреба.
Вдруг орел увидал, что ястреб словно замер на крыльях. Потом крылья ястреба
сомкнулись, и он стрелой полетел вниз. Тихие воды озера всколыхнулась от сильного
плеска, и ястреб на мгновение совершенно скрылся. Потом, с очевидным усилием и
тяжело хлопая крыльями, смелый рыболов поднялся с озера, неся в когтях пеструю
форель. Он поднимался все выше и выше, пока не очутился над верхушками прибрежных
деревьев, и затем направился к своему гнезду в кедровом лесу.
Вот тут-то и настал момент, которого ждал орел в своей голубой выси. Снова мгновенно
сложились его могучие крылья, снова тесно-тесно прижались друг к другу все перья, и
тело орла превратилось точно в стальную массу. Снова, как смертоносный снаряд,
помчался он вниз. Но на этот раз у орла не было умысла убить кого-нибудь. Он спускался
со своих головокружительных высот только затем, чтобы получить то, что он считал
принадлежащим ему по праву.
Поравнявшись с ястребом, орел залетел вперед, замер на минуту в воздухе и грозно
хлопнул крылом над головой врага, заставляя его повернуть на средину озера.
Перепуганный, озлившийся, упрямый ястреб еще плотнее зажал добычу и делал
напрасные усилия добраться до верхушек деревьев. Но хоть он и был проворен и быстр, а
соперничать с орлом не мог. Огромная птица была над ним, под ним, впереди него, со
всех сторон — но не трогала его. Орел просто указывал ему, что он должен
беспрекословно удовлетворить требование своего повелителя, должен отдать ему рыбу.
В такой игре прошло несколько минут. Увидя, должно быть, что ястреб слишком упрям,
орел потерял терпение. У него не было никакого желания обидеть ястреба, который был,
в сущности, полезнейшим созданием: никто в таком изобилии не удовлетворял его нужд,
как ястреб. И орел ценил это: он всегда старался быть не слишком требовательным к
этому трудолюбивому рыболову, не обременял его непосильным налогом, чтобы тот чего
доброго, не пришел в отчаяние и не полетел разыскивать себе другие озера.
Ястребу позволялось удерживать себе из своей добычи ровно столько, сколько хватало в
обрез и ему самому и на прокормление его детенышей.
Орел отлетел прочь, резко и быстро закружился, громко шурша оттопыренными перьями,
и потом ринулся с криком на ястреба. Клюв его был раскрыт, страшные когти протянуты
вперед и готовы нанести смертельный удар.

Крылья орла уже покрыли тенью несчастного беглеца. Уж этот один крик, эта тень были
саза по себе смертным приговором для перепутанного ястреба.
Но смертельный удар не был нанесен. Довольно
было и этой ужасной угрозы. Ринувшись с воплем
в сторону, ястреб раскрыл когти, и форель выпала
из них и заблистала серебристым отливом в ярких
солнечных лучах. В то же мгновение орел
полусложил крылья и бросился к рыбе. Он не упал,
как тогда, когда схватил улетавшую утку, но
страшных напряжением крыльев послал себя вниз,
как молния схватил рыбу, метрах в десяти над
поверхностью озера, на мгновение застыл в
воздухе — и стал медленно, плавно и
величественно подниматься вверх с добычей в
когтях.
Он невозмутимо летел на свой пост на Сахарной
Голове — покушать там на свободе, а
сконфуженный, перепуганный и раздраженный
ястреб замахал крыльями к реке попробовать там еще счастья.
Крепко держа в когтях рыбу, орел стал разрывать ее на куски и глотать с алчной
поспешностью. Потом выпрямился, изогнулся, вытянул шею, снова втянул ее в себя,
принял спокойную, величественную позу и стал оглядывать взглядом повелителя все свои
владения от далекого большого Скветука до ольховой опушки Четвертого Озера.
Он видел, как ястреб схватил другую рыбу и улетал с нею в лес к своему гнезду, но при
виде этого ни один мускул не шевельнулся у орла.
Он видел пару уток, летевших из потаенной бухточки в тростники в начале озера. Но
грозный повелитель был сыт и не испытывал ни малейшего желания причинить и уткам и
— главное — себе какое бы то ни было беспокойство.
Почистив тщательно перья, поточив клюв о ствол сосны, раскрыв и растянув поочередно
каждое крыло с резким сухим треском и расправив перья так, что, казалось, каждое
перышко было прекрасно оглажено, каждое хорошо, ровно прилегало к соседним перьям
и свободно двигалось, — орел вспомнил, что ведь, пожалуй, детеныши то его опять хотят
есть.
Ястреб-рыболов больше не показывался. Не видно было ни зайца ни тетерева в низких
открытых кустарниках. Лишь два нырка гонялись друг за другом по озеру, да индеец плыл
в челноке к береговым порослям.
Орел знал, что нырки не по нем. Их трудно схватить, — они быстро и глубоко ныряют.
Знал он и индейца, и по своему долгому опыту привык к тому, что от него нечего ждать
обиды. Часто орел наблюдал, с чувством сродни зависти, как индеец таскал из воды
разную рыбу. И сейчас, при виде индейца, он решил отправиться поохотиться за рыбой
сам. Он вспомнил песчаную мель на Большом Скветуке, куда рыба приплывала погреться
на солнышке и куда частенько прибивало течением заснувшую рыбу. Там на отмели,
пожалуй, можно было кое-что добыть и таким образом убить время до тех пор, пока
можно будет снова взять дань с ястреба.
II
Оказалось, однако, что старый индеец был одним из самых хитрых охотников во всей этой
пустынной области Северного Нового Брунсвика. Занятый, повидимому, исключительно
рыбной ловлей, он на самом деле следил за огромным орлом.
Индеец уже давно все предвидел и основательно приготовился к предпринятой орлом
охоте на отмели Большого Скветука. Теперь, наблюдая то направление, в котором
двинулся орел, индеец крякнул от удовольствия и стал складывать на дне лодки
наловленную рыбу.
В то же самое утро, еще до того, как заря занялась над Скветуком, индеец наловил
форели и другой рыбы и разбросал ее около отмели. Он выбрал местечко, поросшее
черникой и окаймленное американской липой, в нескольких метрах от воды, где песок
был покрыт пушистым ковром травы. Часть рыбы индеец разложил в траве, а часть
разбросал кругом на протяжении двух-трех метров. Как раз в середине этой приманки он
положил большой камень, около метра вышиною, чтобы орел мог есть на нем рыбу, если
он поторопится утолить аппетит.
О! Этот хитрый охотник хорошо понимал, что на такую умную и опытную птицу, как
владыка Сахарной Головы, нужно придумать и необыкновенные способы охоты. Но
поймать орла он решил во что бы то ни стало, хотя бы для этого пришлось потратить все
лето. Решил он так потому, что один натуралист-американец, приехав весной в
Эдмундсток на Мадаваске, обещал пятьдесят долларов тому, кто доставит ему живым и
невредимым белоголового орла с белым хвостом, который водился в области озер
Нового Брунсвика.
Когда орел пролетал над отмелью, он сразу же заметил тут какую-то перемену. Что-то
новое было уже в этом большом камне. И в орле родилось подозрение. Он пролетел, не
останавливаясь, над этим местом, и сел на верхушку засохшей березы, немного
подальше.
Тщательное наблюдение и расследование, однако, убедили орла в том, что присутствие
камня в том месте, где он привык неуклюже прыгать по песку, вовсе уж не было чем-то
зловещим, а, скорее, сама судьба устраивала ему некоторые удобства.
Орел слетел с берега и сел на камень.

Когда орел увидал большую заснувшую рыбу, распластавшуюся в траве, он снова
задумался. Лежи рыба в воде, у самого берега — он бы это понял. Но тут, в траве?! Это
было что-то непонятное: как рыба могла сюда попасть?!.
Зорко и внимательно пронзил он взглядом соседние кустарники, осмотрел каждый куст
травы, глянул и на берег. Но все было так, как и должно быть.
Орел спрыгнул, схватил рыбу и хотел уже лететь с ней к своему гнезду, как вдруг увидал
другую рыбу... еще и еще одну...
Дальнейшее наблюдение открыло орлу еще много рыб. Очевидно, озеро решило само
заботиться о его удобствах. Орел поспешно разорвал на куски и проглотил двух рыб, а
самую большую схватил в когти и полетел к своему гнезду по ту сторону Сахарной Головы.
Еще два раза прилетал орел в этот день на отмель, пока не собрал в траве всю рыбу,
которая там была. И на следующий день, когда орел снова прилетел сюда с какой-то
смутной надеждой, он увидал, что чудо снова повторилось. Труд орла теперь был
значительно облегчен. Теперь у него было больше времени сидеть на своем посту над
бездной и наблюдать за своими владениями.
Теперь он предоставлял ястребу спокойно, без всякой помехи, предаваться охоте. Орел
уже привык теперь опускаться прямо на камень и на нем «замаривать червячка», прежде
чем потащить добычу в гнездо. Его удивление и любопытство перед тем, каким образом
оказывалась там рыба, на следующий день уже совершенно исчезли. Животные быстро
научаются принимать без всякого объяснения, как естественное благо (хотя бы это было и
необычайно), то, что «невидимые силы», приносят и дают им.
Тем временем старый индеец готовил следующий ход в своей охоте на орла. Он сделал
крепкий обруч из липы, почти в два метра диаметром. К обручу он прикрепил крепкую
сеть и приладил березовую ручку. Когда он кончил отделку своей снасти, то получилось
нечто в роде огромнейшей крепкой, прочной сетки для ловли бабочек.
В тихую лунную ночь, когда орел дремал у себя в гнезде по другой стороне Сахарной
Головы, индеец уложил приготовленную снасть на носу челнока и поплыл к отмели. Он
никогда не слыхал о том, чтобы кто-нибудь ловил орла такой сетью, но, с другой стороны,
он тоже никогда не слыхал и о человеке, который бы непременно хотел заполучить орла
живым и невредимым и предлагал бы за это такую огромную для старого бедняка сумму,
как пятьдесят долларов.
Случай был совершенно исключительный и требовал особенной сообразительности, и
старый индеец весь ушел в то, чтобы удачно привести в исполнение свой план, который
он так обдуманно и хитро построил.
Ручка у обруча с сетью была метров трех длиною. Конец ее охотник запустил наискось в
песок, где вода была всего на три-пять сантиметров глубины, и заложил ее хорошенько
камнями. Он укрепил ручку под таким углом, что сеть, постепенно отходя от земли,
образовывала на высоте полутора-двух метров шатер над камнем, на котором привык
усаживаться орел. Под самым верхним краешком сети охотник устроил крепкую
подпорку, чтобы снасть его стояла прочно, не упала бы прежде времени. Свесившуюся в
середине сеть индеец укрепил тоненькими ивовыми прутиками так, что она составляла
одну плоскость с обручем.
Когда индеец все это наладил, он вынул рыбу, разбросал ее между травой вокруг камня, а
две-три штуки — и подальше по сторонам. Затем сел в лодку и бесшумно отплыл по
гладкой, отливающей при лунном свете серебром, поверхности озера на другую сторону.
Он скрылся в темной чаще леса еще задолго до наступления рассвета.
Наутро, при первых лучах рассвета, озарившего верхушки Сахарной Головы, владыка
воздуха уже сидел на своем наблюдательном посту. Он снова окидывал своим зорким,
проницательным взглядом окрестности с верхушками деревьев, вынырнувших из моря
молочного тумана, окутывавшего всю долину и дымившегося над озерами. Золотистые
глаза орла сверкали от внутреннего напряжения из-под нависших прямых бровей, когда
он старался пронизать ими туманную даль. Наконец, он заметил далеко-далеко внизу
двух перелетавших с озера на озеро уток. Они то выплывали из этого моря тумана, то
снова тонули в нем. Но орел не шевельнулся и милостиво позволил им совершать свой
путь.
Луч прорвавшегося вдруг света ярко озарил белоснежную голову и хвост, но потонул,
затерялся в темных крыльях орла.
С полчаса по крайней мере просидел орел неподвижно. Но когда, наконец, рассеялся
туман над Большим Скветуком и волны озера заблестели, засверкали под яркими лучами
солнца, орел плавно оторвался от своего места и, описывая огромную дугу, направился к
своей любимой отмели.
Когда он подлетел к ней, его неприятно поразило и обеспокоило устроенное в эту ночь
странное сооружение над камнем. Оно было совершенно непонятно и необъяснимо для
него. Орел сразу же задержал полет и стал описывать дальние круги, все выше, выше и
выше, зорко глядя вниз и стараясь понять, в чем же тут дело.
Он видел однако, что снова около камня разбросана заснувшая рыба.
Наконец, орел убедился, что никакой скрытой опасности, никакой засады нет в соседних
кустарниках. Он спустился тогда на ближайшую верхушку дерева и провел там добрых
полчаса, сидя недвижимо и разглядывая сеть. Ему и в голову не приходило, что темная
фигура, так же, как и он, неподвижная, но несравненно более терпеливая, чем он,
наблюдала его из чащи леса на другой стороне озера.
Наконец, после долгого, всестороннего исследования, орел решил, что можно
обследовать место и поближе. Он слетел и сел на песок, подальше от сети. Тут была рыба,
которую он с жадностью разорвал на куски и проглотил. Тут же недалеко нашел он еще
рыбу. Эту он захватил в когти и понес в гнездо.

Орел не разрешил тайны воздвигнутого на этом месте сооружения; он убедился лишь в
том, что ничего враждебного, опасного для него в нем не было. Эта штука нисколько не
помешала ему ни позавтракать на отмели, ни унести в гнездо обычную добычу —
загадочный дар озера.
И когда, час спустя, орел снова вернулся на отмель, сеть не казалась ему уже такой
чуждой, непонятной и опасной. Он даже сел на торчавшую ручку и качался на ней до тех
пор, пока она перестала раскачиваться. Ну-с, очевидно, все это совершенно безвредно
для него!
Орел спрыгнул, поглядел пытливым взглядом на рыбу около камня, прыгнул дальше,
схватил одну рыбу клювом, отпрыгнул с некоторой поспешностью и улетел с добычей на
свой пост на Сахарной Голове.
Такие же предосторожности орел предпринимал в продолжение всего дня, когда он
прилетал на тоже место. Но на следующее утро орел был уже значительно доверчивее.
Он запрыгал под сеть уже неторопливо, без тени подозрения, и уселся попировать на
камне среди разбросанных рыб.
А каменное, неподвижное, словно изваянное, лицо старого индейца, спрятавшегося в
укромном местечке в чаще леса на другой стороне озера, осветилось радостной улыбкой.
Он проворчал что-то себе под нос и бесшумно скользнул дальше в чашу леса, чтобы
далеко-далеко на другом конце озера снова приняться за рыбную ловлю.
На следующее утро, по меньшей мере за час до рассвета, еле видный в тумане
берестовый челнок индейца уже подплывал к отмели шагах в ста от западни. Индеец
вышел из лодки, вытащил лодку на песок и тщательно запрятал ее в береговых кустах.
Потом стал надстраивать новые приспособления к сети.
К обручу индеец прикрепил крепкую веревку, спустил свободный конец ее на землю,
продел ее под корешок ивы и отвел в чащу кустов шагов за пятнадцать. Потом убрал
подпорку сети. Уйдя в кусты, он дернул за веревку. Веревка свободно двигалась под
корнем ивы, и сеть опустилась и покрыла собою камень. Потом индеец опять доставил
подпорку под обруч, но тетерь уже не воткнул ее прямо в песок, а поставил на маленький
гладкий камешек, так, чтобы от малейшего толчка подпорка могла упасть.
К основанию подпорки индеец тоже прикрепил веревку и, продев ее под корешком ивы,
провел в те же кусты. К этому концу веревки он подвязал красную тесемочку, чтобы в
решительный момент не могло произойти ошибки.
Конец ручки индеец тоже, насколько это позволяло равновесие ловушки, высвободил из
песка. Теперь если он дернет за подпорку, то сеть сама собой, вследствие тяжести обруча,
опустится на камень. А на другой колец ручки, чтобы придать ей большую тяжесть, а
следовательно, и ускорить падение сети, он положил два тяжелых камня.
Наконец, индеец разложил, как обыкновенно, рыбу, но теперь уже всю ее положил под
сетью.

Потом, осмотрев все и оставшись довольным своей работой, он пробрался в чащу
кустарников, выбрав укромное местечко. Там он наломал несколько густо покрытых
листьями веток, тщательно прикрыл ими засаду, так что осталось только небольшое
отверстие, чтобы наблюдать за происходящим. Концы обеих веревок он зажал в руке
между пальцами.
Никакой зверь, никакая птица не могли бы сохранить такую неподвижность, не могли бы
задержать все свои мускулы в таком невероятно терпеливом покое, как этот старый
охотник, привыкший за свою долгую жизнь к самообладанию и терпению. Так он и замер
в этой неподвижной позе в продолжение наступавших часов рассвета.
Наконец-то раздался звук, который подействовал даже на закаленные нервы старого
индейца. Могучие крылья зашумели над самой его головой. В следующий момент индеец
увидал, как орел опустился на песок около сети. Владыка воздуха на этот раз не
раздумывал. Несмотря на весь свой ум, он соблазнился: он принял, наконец, все это
сооружение за часть того, что так и должно быть, что вполне в порядке вещей в этой
вселенной, которая ежедневно дарит ему столько вкусной рыбы.
Орел прыгнул с веселым, беззаботным видом под сеть, схватил огромную рыбу и уселся
удобно на камень утолить свой, с особенной силой в это раннее свежее утро
проснувшийся голод.
И в тот же момент орел скорее почувствовал, чем увидел, какую-то слабую тень движения
— намек на движение — где-то в чаще кустов. Инстинкт самосохранения предупреждал
птицу об опасности. Мускулы орла напряглись сами собой для мгновенного прыжка.
Мгновение — и он попадет в свое воздушное пространство, где ему нет равных... Но этот
мгновенный прыжок уже запоздал. Проклятая сеть со свистом опустилась и шумно
шлепнулась обручем в песок. В тот же момент и могучие крылья, и страшный клюв, и
цепкие когти — все запуталось в ужасных тенетах...
И прежде чем орел успел обдумать, как приняться за освобождение, на него уже было
наброшено индейцем одеяло.
Орел был бесславно связан, спутан в уродливый шипящий ком, поднят и понесен на руках
этим старым индейцем, которого он считал до сих пор таким безвредным для себя.
III
Когда владыка воздуха исчез, то, казалось, во всей стране Скветука наступила особенная
тишина. Старый ствол сосны на вершине Сахарной Головы стоял свободным в
продолжение долгих золотых утренних часов. Вороны из соседнего елового леса
отправились к этому стволу расследовать в чем дело. Они прыгали взад и вперед по
недоступному до тех пор для них месту, нетерпеливо и возбужденно каркая. Потом,
словно поняв в чем дело, ошеломленные вороны улетели прочь. И среди всех обитателей
леса сейчас же распространилась весть о загадочном исчезновении великого орла.

Новость эта распространилась не непосредственно самими воронами, — они и не думали
объявлять ее всем, а только рассказали своим подружкам, — но каким-то неведомым
образом, точно по беспроволочному телеграфу, новость эта почувствовалась всеми: и
лесной мышью, и ястребом и выхухолью, и тетеревом, и всеми, всеми...
Прошел и полдень. Тень скалы начала бесшумно наползать на гнездо, и старая подруга
орла ощутила вдруг внезапно зародившееся, смутное еще беспокойство и тревогу.
Никогда с тех пор, как птенцы вывелись из яиц, орел не отсутствовал еще так долго. И
никогда еще орлица не представляла себе так ясно, какие ненасытные желудки были у ее
птенцов.
Она полетела на другую сторону вершины, где был ствол сосны, — он был свободен, и
что-то сказало орлице, что он уже долго пустует. Тогда она полетела к озерам — к одному,
к другому. Все выше и выше поднималась она и пытливым взором оглядывала
окрестность. Орла не было.
И страшное сознание одиночества росло в ней и щемящей болью охватывало сердце...
Из высокой травы в болоте, между Третьим и Четвертым Озером, поднялась цапля,
хлопая широкими, голубоватыми крыльями, и орлица свирепо устремилась на нее. Как бы
ни болело сердце ее, а детенышей-то надо накормить! Длинные ноги и шея цапли
беспомощно свесились в воздухе в когтях орлицы, уносящейся с быстротой ветра к
родному гнезду.
Больше орлица уже не летала к Скветуку.
То, что знали все обитателя леса и озер, сообщилось и ей, и орлица поняла, что какое-то
таинственное, непонятное несчастие приключилось с ее супругом. И хотя Скветук был и
ближе к ней, совсем под рукой, и там тоже были прекрасные местечки для охоты, и хотя
ей нужно было вдвое больше охотиться ради детей — тем не менее она упорно
держалась старого места охоты в Туладисе. Все к северу от Сахарной Головы стало
невыносимым для нее.
И ястреб охотился теперь здесь без всякой помехи и опаски и, торжествуя, таскал
обильную добычу в свое гнездо.
А в это время в деревне Эдмундстон, во дворе индейца, бесстрашное сердце пленного
орла изнывало от печали. Вокруг одной его сильной, крепкой, как сталь, ноги, немного
повыше цепких, жестоких когтей обвивалась позорная повязка из красной фланели, а
поверх нее кольцо от железной цепи, на которой раньше держала на привязи собаку. И
цепь эта приковала его теперь к этому месту под навесом, без стен.
Орел видел со своего места реку, там — за рекой, за обработанной, возделанной долиной
— леса... А за ними поднималась и чуть-чуть виднелась высокая гора с скалистым
обрывом. Гора, ушедшая вершиной своей за облака... Эта его гора, его владения...

И туда, куда ни один человеческий глаз не мог достать, проникал его острый взгляд, и
сердце его еще больше щемило.
Часы проходили, а орел сидел прикованный в этом отвратительном месте, на вонючем
дворе, под навесом. Он сидел неподвижно, не мигая, лишь остро всматриваясь в
непонятную, чуждую для других, лазурную даль.
С болью в сердце принимал он от тюремщиков пищу, не дотрагиваясь до нее, пока кто-
нибудь был около него, и свирепо разрывая и глотая ее, когда оставался один.
Проходила неделя за неделей, и чем дольше сидел орел здесь, чем сильнее давила его
цепь, тем больше росла у него ненависть к его поработителям — но он и вида не подавал,
что в нем происходило. Страха орел не знал. Один момент, может быть, у него
промелькнуло чувство, похожее на страх. Это был тот момент, когда орел почувствовал,
как упавшая сеть опутала его могучие крылья, и когда одеяло охотника закрыло от него
яркое солнце.
И теперь, когда к орлу приближался кто-нибудь из его тюремщиков и старался заслужить
его доверие, сблизиться с ним, он замыкался в себе, съеживался от внутреннего
отвращения к этим людям. Перья его инстинктивно смыкались, но в светлых и ясных
глазах не светилось чувства страха. Он гордо и гневно глядел — и не шевелился, не
трогался с места, так как знал, что, пока кольцо цепи прочно охватывает ногу, всякая
борьба и бесполезна и позорна.
Если бы он обнаружил больше страха, больше дикости, то тюремщики сделали бы
попытку хотя до некоторой степени приручить его. Но эти люди пустыни понимали ее
обитателей, они знали, с кем имеют дело. Они убедились, что не приручить им орла, и
понемногу перестали беспокоить его своим вниманием.
Они только заботились о нем, потому что за эти заботы им должны были хорошо
заплатить, когда явится американец, пообещавший пятьдесят звонких долларов за
белоголового орла.
Наконец, явился и американец, и очень обрадовался, увидав величественную птицу.
Много было у него дома всяких трофеев: были там и шкуры львов, убитых им в камышах
реки Замбези, и тигров, на которых он охотился у подножья Гималаев; были там и
благородные головы оленей из Скветука — тех оленей, на которых взирал пленный
властитель со своих надоблачных высот. Но этого огромного белоголового орла, который
годы, долгие годы не поддавался его хитростям и не попадал под его ружье, американец
настолько полюбил, что решил достать его живым. И вот мечта его исполнилась. Эта
прекрасная птица пленена. Американец привез с собой специально заготовленный из
мягкой и прочной кожи наручник для лапы знаменитого пленника; к кольцу этого
наручника должна была быть прикреплена легкая, прочная, блестящая, новенькая
стальная цепочка.
На следующее утро после приезда американец решил надеть орлу новую цепь.

Пленник сидел, выпрямившись, неподвижно на своем месте, вглядываясь в чуть видное
для него облачко в лазоревой выси над его любимой родной скалой. И только один он и
видел даль, когда пришли к нему два человека.
Одного он знал. Это был его главный тюремщик — человек, приносивший ему
обыкновенно рыбу. Другой был незнаком ему; он держал в руках длинную блестящую
вещицу, и, увидя эту вещь, орел с особенной остротой почувствовал приближение чего-то
ужасного...
Тюремщик подошел к нему, ловким движением накинул на орла пальто и обернул этим
пальто гордую птицу так, что и крылья, и когти, и клюв были беспомощны.
Орел дрогнул от инстинктивного спазма — и тотчас же обратился в неподвижную массу, в
комок, равнодушный ко всему. Он слишком был горд и слишком благоразумен, чтобы
тратить силы в такой неравной, бесцельной борьбе.
—	Да он совсем почти ручной, — заметил американец с видимым удовольствием.
—	Ручной?! — воскликнул индеец. — Таких птиц приручить нельзя, ваша милость; я уже
отказался пробовать приручить его. Держите, кормите, заботьтесь о нем хоть десять лет, а
он будет такой же дикий, как у себя на скале.
—	Ну, ну, посмотрим! — сказал натуралист с видом снисхождения к этому
невежественному, по его мнению, индейцу.
Он глубоко верил в свое знание привычек диких животных и обхождения с ними.
Усевшись на полуразломанный стул около навеса, где было больше света, индеец держал
на коленях недвижимый ком и стал осторожно освобождать от фланелевой повязки
обросшую перьями лапу орла. Он крепко зажал лапу в руке, вполне разумно остерегаясь
острых, крепких когтей. Сняв грубую собачью цепь, индеец ловко надел мягкий кожаный
наручник с тремя серебряными застежками и серебряной пластинкой, на которой было
выгравировано имя орла, место и день его пленения. Затем высвободил из-под пальто
руку и протянул ее, чтобы взять новенькую цепочку.
Орел же в это время медленно и незаметно просовывал голову из-под покрывала, и
теперь из-за руки индейца мог глядеть и видеть все происходящее. Острый,
неустрашимый взор его поймал блеск цепи в то время, как незнакомец протягивал ее.
Блеск этот поразил орла, и что-то дрогнуло в нем с неведомой силой. Предчувствие ужаса
прокралось к нему. И вдруг, раскрыв могучий клюв, он со страшной силой ударил им в
ногу индейца.
Скрежеща от боли, пораженный индеец хотел отскочить. Но так как орел был у него на
коленях, это было невозможно. Мускулы ноги его инстинктивно сократились, и от этого
напряжения полуразбитый стул опрокинулся. Индеец заболтал в воздухе и руками и
ногами, падая на спину.

Пальто свернулось в сторону, и орел оказался свободным. Незнакомец бросился вперед,
чтобы схватить драгоценного пленника, но получил страшный удар крыльями. Еще
мгновение — орел прыгнул вперед. А затем воздух засвистел, зашумел под страшными
взмахами свободных, могучих крыльев.
Выше, выше и выше поднимался он, покинув, этих людей, которые глядели, раскрыв рты,
злясь, обезумев от негодования. А потом, в недосягаемой вышине, он направил полет к
той темной скале в лазоревой дали, которую один только он видел во все эти дни
тяжелой неволи.
В этот день произошли перемены и в стране Скветука. Птенцы в гнезде, выросшие,
ставшие темнее и крикливее с тех пор, как отец-орел покинул их, стали получать с
возвращением отца большую порцию. Их аппетиты теперь удовлетворялись вполне. А
ширококрылая мать охотилась теперь у себя на Туландских озерах с более легким
сердцем. И ястреб-рыболов уже не осмеливался больше прилетать на гигантский
сосновый ствол над бездной, — ему пришлось теперь трудолюбивее охотиться за рыбой,
и нередко сердце его кипело от справедливого негодования, что так много надо теперь
трудиться.
А глупые вороны в далеком еловом лесу, безумолку болтая весь день, с гордостью
говорили о возвращении повелителя. И эта страшная новость чрезвычайно быстро
распространилась и стала известна всем лесным обитателям: и выхухолям, и пугливым
зайцам, и осторожным труженикам бобрам...
И вершина Сахарной Головы стала как будто еще величественнее и грознее, когда
возвратившийся владыка воздуха занял свое место в надоблачном пространстве.
ВЛАСТЕЛИН ВОЗДУХА
Рассказ Ф. Марза
Было ясно, что что-то нарушило привычную жизнь дикого уголка.
Безмолвствовала шумливая галка, болтовня которой в тихие дни была слышна
обыкновенно далеко кругом. Тетерева не играли на бугорках и не окликали всех
проходящих мимо, как это входило в их ежедневную программу. Золотистая ржанка не
прыгала и не вертелась, а сидела смирно, стараясь слиться с окружающей средой. Зайцы
применили один из многих известных им способов исчезновения, искусно притаившись в
буроватой выгоревшей траве, а кролики, еще не попрятавшиеся в норки, держались
поблизости от своих жилищ. Все, очевидно, знали, что скоро должно случиться что-то.
Правда, пернатый властелин этих мест — сарыч в один метр длины — попрежнему сидел
на своем утесе, но его большие крылья были опущены; он ни за кем не охотился, и вместо
того, чтобы изображать орла, за которого он мог до известной степени сойти, когда
настоящего орла не было поблизости, он не сводил глаз с далеких облаков в небе и, по-
видимому, не намеревался в ближайшем времени прекратить это занятие.
Даже старый седой дикий кот, имевший обыкновение принимать в послеполуденное
время солнечную ванну на заросшей вереском скале — эта гроза местных четвероногих —
внезапно и спешно покинул облюбованное местечко, и только два сверкающих, широко
раскрытых и явно возбужденных зрачка глубоко в спутанной чаще золотистого дрока
указывали, где кот находится.
Но вот, наконец, оно показалось — это нечто, поджидаемое с тревогой и страхом всеми
птицами и зверями. Я говорю «нечто», потому что в первую минуту это была лишь
маленькая черная точка на фоне багряного лика заходящего солнца. Оно росло
постепенно, медленно передвигаясь на огненно-красном диске солнца, ибо оно было
еще очень-очень далеко. Но в действительности оно двигалось со значительной
скоростью, направляясь в сторону притаившихся наблюдателей.
Да, оно приближалось по огненному солнечному пути, постепенно превращаясь из точки
в маленькую птицу, из маленькой птицы в большую, а из большой — в орла!
Могучий орел испустил, снижаясь, короткий, резкий, очень громкий и пронзительный
крик и, медленно описывая круги, величественно сел на одинокую, похожую на торчащий
зуб, вершину утеса, гордо возвышавшуюся над всеми остальными утесами. Сел — и
медленно опустил громадные крылья.
Ни малейшего звука, ни малейшего движения кругом! Можно было бы подумать, что во
всей этой местности нет ни одного живого существа. Но властелин-орел привык к
подобной смиренной дани его могуществу.
Это произошло вечером на закате.
А утром, на рассвете, орел все еще сидел на утесе, или вновь только что уселся там,
проведя ночь на каком-нибудь более низком выступе. Сидел и чистил перья, глядя в
багровое око восходящего солнца.
Кончив утренний туалет, он окинул взором окружающую местность — окутанные
дымками тумана новые владения свои, расстилавшиеся буквально у его ног. Из-за
деревьев, из кустов и трав сотни других глаз глядели в эту минуту на него, глядели — и
недоумевали. Большинство обитателей этих мест никогда в жизни не видали орла, не
испытывали гнета его самодержавной власти. Теперь им предстояло узнать кое-что
новое.
Этим объясняется, почему над деревьями с ужасающим шумом вдруг поднялся большой
красивый тетерев с хвостом наподобие лиры. Он участвовал, если можно так выразиться,
в утренней вечеринке тетеревов, устроенной для избрания невест, и ему там «всыпали»
больше, чем он всыпал другим. В дурном расположении духа он полетел теперь
покормиться. Он не обратил ни малейшего внимания на золотистого орла, который
восседал на своей скале, словно статуя из старой бронзы. Но орел обратил на него
внимание.
Тетерев заметил вдруг большую тень, которая неслась по направлению к нему вниз по
склону и над деревьями. Он посмотрел вверх — и у него сердце затрепетало при виде
гиганта-орла, с могучими крыльями чуть не в три метра. Чудовище с ужасающей
быстротой неслось прямо на него. Утренний туман делал его вдвое больше, чем оно было
в действительности.
Но этот тетерев умел, когда обстоятельства требовали, развивать такую скорость, какую
никто не ожидал бы от него. И теперь он в миг прибавил ходу и, гудя как шестидюймовый
снаряд, понесся по ветру прямо к далекой долине внизу.
Но он оказался недостаточно быстрым. Орел, тень которого неслась впереди него,
внезапно наполовину опустил изумительные крылья и ринулся на добычу...
В следующий миг тетерев ничего уже не видел и не знал, кроме черной тени смерти.
Медленно работая крыльями, орел летел обратно в гору, к головокружительно-высокому
утесу, держа добычу в черных когтях, напоминающих когти тигра, — когтях, которые
приносят верную смерть тому, в кого они вцепятся.
А там внизу, на месте трагического происшествия, остался только пучок черных перьев,
которые ветер медленно развеял над золотистым дроком...
Через несколько минут изумленное население дикого уголка могло видеть, как орел, стоя
над своей добычей, проворно ощипывал ее до последнего перышка, прежде чем
приступить к трапезе.
Поев, орел почистил каждую из своих чешуйчатых лап и каждый из крючковатых,
синевато-черных когтей с таким тщанием, которое безусловно необходимо для хищника.
Все, кто ест мясо, должны строго соблюдать правила гигиены, иначе они умрут.
Затем он «поточил» изумительный, смертоносный клюв с острыми режущими краями,
или, правильнее сказать, почистил его, быстро потерев несколько раз о камень с
характерным «вип-вип-вип». А сделав это, постоял неподвижно несколько мгновений.
Вдруг он распустил длинные крылья и с шумом взвился. Описывая круги, он поднимался
все выше и выше, пока не превратился в маленькую точку, затерявшуюся в бирюзовой
синеве необъятного небосвода.
Древние полагали, что орел делает это с той целью, чтобы «беспрепятственно глядеть в
огненную красоту солнца». Мы смеемся над этим; однако и в наши дни есть много людей,
которые воображают, будто орел высматривает себе добычу с этой огромной высоты, а
затем, сложив крылья, покидает заоблачные пространства, чтобы кинуться на какую-
нибудь злосчастную жертву и вышибить из нее дух.

Но, к сожалению, мы принуждены сказать, что наш орел не делал ни того ни другого.
Неведомо, зачем ему понадобилось парить там в вышине, между небом и землей! Я
полагаю, что сам орел знал, зачем ему это надо. По его виду казалось, что он должен быть
достаточно мудр, чтобы знать очень многое; хотя никто в точности не мог сказать, сколько
ему лет. Можно было смело принять его возраст между сорока годами и неведомым
пределом. Во всяком случае он был стар даже по людскому летоисчислению; «чертовски
стар», — говорили его враги.
Попарив в вышине около часа времени, орел начал снижаться большими
пятидесятиметровыми нырками. Многие, видя это, подумали, что он целится в их спину, и
бросились наутек; другие обратились в бегство, ничего не думая, а третьи и не думали и в
бегство не обратились, а просто застыли на месте, где стояли. В числе последних были все
красные тетерева, горные зайцы, большая часть голенастых птиц. В числе их были также
три водяные курочки у мелководной части озера, где можно было спокойно войти в воду
и с удовольствием напиться. И не успели они оглянуться, как орел уже взмахивал своими
большими крыльями прямо над их головами.
Это не шутка, когда крылья орла бьют вас по голове. Не говоря уже о силе самого удара,
крылья этого орла были величиной по метру в сложенном виде и были такие
ослепительные и оглушительные, что могли напугать кого угодно. Они напугали и
водяных курочек, которые бросились бежать, между тем как орел преследовал их и
сердито бил одну из них крыльями по голове, словно всерьез желал схватиться с ней. Но
он был сыт, и на самом деле у него не было такого намерения.
Потом он вернулся, летя очень низко, опустился на берег и начал купаться — и сразу
перестал быть орлом-властелином, а стал попросту, как это водится, забавным старым
шутом. Никто не может сохранить особенно гордый или надменный вид, когда он
купается, и обвисшие намыленные усы сбавят добрую треть верноподданнического,
страха у самых безнадежно-тупых верноподданных. Но наш орел был в этом отношении
хуже всех своих собратьев по царскому ремеслу. Он был явно смешон.
Купанье царя-орла было не пустячной забавой. Это было серьезное дело,
сопровождавшееся довольно значительным шумом, брызгами, встряхиванием перьев и т.
п. Орел, казалось, весь ушел в это занятие, зорко поглядывая в то же время одним глазом
на берег. Тем не менее это не помешало ему вдруг сделать совсем неизящный скачок и
вцепиться во что-то когтями, зловеще вертя головой и шеей. Какая-то борьба происходила
под поверхностью воды и что-то блестело под лучами солнца помимо воды. Затем царь-
орел с изрядным шумом грузно вышел на берег среди фонтана брызг; в когтях он держал
рыбу. Правда, это была не очень большая рыба, но орел и ею был доволен. Ведь рыбное
блюдо всегда вносит приятное разнообразие в стол хищника, а достать свежую рыбу ему
не так уж часто удается.
Орел не остался на берегу. Он перелетел на утес, далеко от озера, и там утолил голод,
крепко держа в когтях неожиданный лакомый кусочек. Покончив приятную трапезу, он
проделал те же церемонии, что и в предыдущий раз, и опять «поточил», т.-е. в
действительности почистил загнутый, смертоносный клюв.
Прошло некоторое время, прежде чем драка между двумя тетеревами привлекла
внимание старого дикого кота, побудив его изменить обычаю ночных зверей и выйти на
дневную разведку. Он уже высунул было из вереска одну лапу, собираясь пересечь
открытую полянку, когда огромная тень, скользящая по земле, заставила его отдернуть
лапу так поспешно, точно он обжегся. Хорошо спрятанный в вереске, он взглянул вверх и
увидел орла, который, медленно и спокойно работая крыльями, низко пролетал над тем
самым местом, куда кот хотел выйти. В этом зрелище было что-то зловещее, и волосы на
хвосте кота ощетинились, пожалуй, не от одного только гнева, когда он торопливо
спрятался в самое глубокое темное убежище, какое мог найти.
Орел полетел дальше, и минуту спустя писк кролика, подхваченного с земли в тот момент,
когда он хотел уже юркнуть в норку — орел гнался за ним низко, почти касаясь земли, —
сказал всем, что хищник-царь опять добыл себе трапезу и в продолжение некоторого
времени всемилостивейше не будет никого трогать.
Медленно полетел орел назад к утесам и поел. А после этого он отдался тому
невозмутимому отдыху, который составляет особенность птиц и, по-видимому, должен
возмещать им трату сил, требуемую работой летанья. В продолжение одного двух часов
орел сидел, опустив плечи, на солнцепеке, не спал и глядел неподвижно куда-то в
пространство, словно размышляя о серьезных вопросах.
На закате солнца он вернулся к жизни и с величайшей тщательностью и основательностью
почистился с головы до пят. Он напоминал авиатора, который особо внимательно
осматривает самолет перед полетом. Потом несколько раз медленно развернул оба
крыла. Наконец с силой встряхнулся, закинул голову, сложил крылья и пригладил все
перья, которые до этой минуты лежали свободно и были немного встрепаны.
Когда солнце закатилось, орел полетел к озеру напиться и напугал там до смерти одного
старого и умного серого дикого гуся. Потом вернулся на свои остроконечный высокий
утес, где сумрак ночи вскоре сомкнулся вокруг него и скрыл его, сидящего прямо и
неподвижно и глядящего широко раскрытым нахмуренным взором на восток.
Повидимому с ним происходило что-то необыкновенное. Никогда еще орел не глядел так
в ночь. Его кролик лежал на выступе скалы лишь наполовину съеденный. Глаза орла были
широко раскрыты, тело напряжено. Зверьки и птицы, притаившись в серой мгле ночи, с
трепетом ожидали следующего дня — тревожного дня для них всех.
Но когда настало другое утро, царя-орла не было на утесе.
Однако и раньше случалось, что цари улетали — к величайшей радости их подданных — и
возвращались — к неменьшему их огорчению. Для птицы с такими могучими крыльями
все возможно. Поэтому только за полдень, когда они увидели собственными глазами, что
сарыч клюет остатки кролика на выступе скалы, а ворон-стервятник смешно прыгает
среди костей внизу, — лишь тогда вольное население этой местности опять начало вести
себя так непринужденно, как оно издавна привыкло. И старый кот впервые за последние
дни с протяжным зевком удовольствия опять растянулся на своем излюбленном камне,
чтобы понежиться на солнце.
А в это самое время, за много сотен километров, могучий орел рассекал крыльями воздух
на высоте пяти тысяч метров — на такой высоте, что никакой глаз человеческий не мог бы
его увидеть, даже если бы он летел не над морем. Он летел всю ночь и все утро все на
восток и на восток и вид у него был такой, словно он знал, что ему предстоит еще много
часов лететь так в вышине, в безбрежном просторе неба. Он ничего не мог видеть, потому
что под ним бесконечными вереницами тянулись гряды облаков, а вверху было только
пустынное чистое небо.
Неделей позже дикий кот, гордый и надменный, медленно взобрался на свой
излюбленный камень, наполовину скрытый среди сплошной вересковой заросли, и
лениво растянулся там под жаркими лучами солнца.
Он зевнул, и его зубы ярко блеснули. Затем он закрыл глаза.
Если бы он не сделал последнего, он заметил бы, может быть, две большие тени, которые
приближались, скользя по склону, бесшумно, как тени облаков, и почти так же быстро.
Долетев до вереска, они разделились. Одна осталась на краю вересковой заросли, словно
часовой, а другая полетела дальше, зловещая как рок, пока не коснулась камня, где
распластался кот ковром красивых волнистых линий пестрого мускулистой тела. Там тень
остановилась как раз во-время, чтобы не покрыть спящего кота.
Но шум крыльев разбудил кота. Он открыл глаза, и его взору представились
смертоносные когти большой орлицы, готовые вцепиться в его морду. Однако, раньше
даже чем он раскрыл глаза, мозг его уже понял смысл странного звука и телеграфировал
стальным мышцам соответствующую инструкцию. Поэтому в ту секунду, когда глаза
раскрывались, тело с невероятной быстротой уже катилось по гладкой поверхности
камня, сразу став совсем плоским. Понадобилось не более сотой доли секунды, чтобы
ухитриться увернуться от смертоносной хватки, скатиться с камня и исчезнуть в вереске.
Все это было похоже на сон — с такой молниеносной быстротой это произошло.
Послышался громкий скрип когтей о камень, когда орлица тоже соскользнула в вереск и
там приподнялась, громко хлопая крыльями. Я думаю, это самое хлопанье и было
виновато в дальнейшем. Вероятно, что-то пугающее было в том, как орлица,
приподнимаясь, махала крыльями, и в шуме, который она производила могучими
взмахами. Во всяком случае это подействовало.
Коты и кошки вообще достаточно хладнокровные создания, но в то же время они
пугливы; а испугавшись, они способны терять голову и делать очень странные вещи.
Внезапно вырванный из сладкого сна, спасенный от смерти, которой он меньше всего
ожидал и которая была на волосок от него, а затем испуганный страшным неожиданным
шумом, кот решил, повидимому, что нужно поскорее добраться до своего жилья среди
скал. Правда, для этого надо было покинуть вереск и пробежать несколько метров по
открытому месту. Но ведь орлица находилась в вереске, а не в воздухе, и не могла быть в
двух местах сразу.
Таков, вероятно, был ход мыслей кота. Он изогнул спину дугой и помчался со всех ног.
Он мчался с такой быстротой, что сразмаха наскочил на поджидающую, наблюдающую
сторожевую тень, скользящую взад и вперед на краю вересковой заросли. Тут он увидел и
понял... Но было поздно...
Как молния налетел на кота царь-орел. С
изумительной свирепостью кинулся он на него и
вцепился в него своими страшными когтями,
отбиваясь в то же время крыльями от жестоких
отчаянных ударов кошачьих когтей. Покрытый
ранами после поединка с соперником, —
поединка, происходившего несколько дней тому
назад за много сотен километров отсюда, — он
дрался с изумительным ожесточением.
В продолжение нескольких минут оба они, кот и
орел, представляли бесформенное облако пыли,
перьев и пестрой шерсти на земле, в котором
ничего нельзя было разобрать. Но вот раздался
пронзительный, протяжный крик, еще несколько
бешеных усилий со стороны орла — и все было
кончено.
Весь в крови, но торжествующий, орел стоял над
своей умирающей жертвой, и его могучий клекот напутствовал агонию старого кота.
Между тем орлица — неведомо из какой части света он достал себе ее — поднялась из
вереска и уже летела к нему. И когда она приблизилась, с орлом произошла очень
забавная перемена. Он весь нахохлился, превратился от радости в большой лохматый
шар из перьев и защебетал — да, буквально защебетал, словно какой-нибудь воробей! Он
был ужасно доволен; это ясно показывало все его смешное поведение. Продолжая
щебетать, он спрыгнул с теплого тела кота, а орлица заняла его место и принялась сдирать
кожу с убитой добычи.
Это был его свадебный подарок супруге. Разодранное страшное тело кота было его
приношением, которым он доказывал свою любовь.
На другой день орлы начали строить себе замок высоко на утесах, и все население этого
уголка земного шара должно было перейти от вольной, трудовой жизни к абсолютной
монархии...

УАМБЕЛИ И ХООЯ
Рассказ Чарльса Истмена
Дождь шел всю ночь, но перестал к рассвету, и заря занялась на ясном небе над
волнистым краем прерии.
Орлица Хооя окинула все пространство тревожным взором: не появится ли где в сером
утреннем сумраке орел; в то же время она заботливо прикрывала широко
распростертыми крыльями трех здоровенных буянов-орлят, которыми гордилась бы
любая орлица-наседка. Чаще всего она обращала зоркий взор на одинокую сосну,
любимое спальное дерево орла. Пора ему звать ее на обычную утреннюю охоту!
«Орлиная Скала» была хорошо известна краснокожим охотникам всей окрестности, так
как ее было видно на большое расстояние и с разных сторон. Гнездо помещалось на
неприступном выступе, нависшем над землей, и с плоской вершины можно было
обозревать местность на сотню километров кругом. Перед обитателями гнезда прерия с
пересекающей ее извилистой рекой лежала словно развернутая карта. Сюда время от
времени приходили то серый медведь, то другой зверь, в поисках кто ночлега, кто
постоянного жилья; но уже много лет всем было известно, что это излюбленное место
орла Уамбели, с которым лучше не связываться.
Наконец, орлица услыхала громкое шуршание, возвещающее приближение орла, и в ту
же минуту он был уже возле нее.
— Скорее! Скорее собирайся, — дал он ей понять своим клекотом. — Я нашел лань с
двумя маленькими детенышами. Я мог бы унести одного, но мы запасем больше мяса,
если полетим вместе и заберем обоих.
Орлица встала с гнезда и изо всех сил потянулась, как бы говоря в ответ: — Я готова!
Уамбели поднялся сначала тяжело, но с каждым взмахом крыльев набирал больше
легкости и быстроты. Наконец, он понесся по воздуху словно темное облачко. Орлица
следовала за ним на расстоянии голоса, не ближе. Краснокожие охотники давно
заметили, что такого же правила держатся медведи, койоты, волки, вороны. Это очень
умное правило, потому что добыча не так пугается одного охотника, как двух; между тем,
в случае бегства, второй, до того невидимый, нагрянет неожиданно и пересечет дорогу
беглецу, который непременно растеряется от внезапного, нежданного появления второго
врага.
Долетев до намеченной им ложбины, Уамбели сел на один из окружающих пригорков
высматривать, не грозит ли откуда-нибудь опасность. Орлица остановила полет и парила
над самым тем местом, на котором покоилась лань со своими близнецами. Вдруг орел
сорвался с места и подлетел к ней, описывая широкие круги. Тут у них началось
совещание, как повести нападение на ничего не подозревающее мирное семейство и не
терять в то же время из вида движений других подкрадывающихся с разных сторон
охотников.
Каждый обитатель пустыни придерживается одного неизменного правила: не оставлять
открытыми свои следы в то время, как он сам идет по другому следу, потому что многих
застигали врасплох как раз за пиром. Даже орел, когда он с жадностью утолял свой голод,
не раз делался легкой добычей волка, дикой кошки, краснокожего охотника — словом,
первого попавшегося, в другое время не страшного врага. Уамбели это знал и соблюдал
при охоте особую осторожность и бдительность.
У реки, неподалеку от описанного места, Матоска, знаменитый охотник племени «сиу»,
гостил у старого друга своего в небольшом лагере, разбитом на время охоты. В это утро он
рано разбудил друга и, стоя перед его шалашом, звал его веселым, бодрым голосом:
— О, Опагела, выходи, друг! Почти уже рассвело, и я видел добрый сон. Дичи великое
обилие, но надлежит быть настороже, потому что везде кругом нас следы серых
медведей...
— Всегда так бывает, добродушно возразил тот, поднимая треугольный кусок шкуры,
служившей дверью, и появляясь на пороге, плотно укутанный в одеяло. — Когда дичи
мало, никто тебя не трогает; чуть же попадешь в местность, где ее много, со всех сторон
сбегутся всякие охотники. Впрочем, правда и то, что они все очень уживчивы, кроме
двоих: серого медведя да нашего же брата-человека, Эти двое вечно и ссоре.
Опагела заслужил репутацию искусного и неустрашимого орлиного охотника. Немногие
так хорошо, как он знали нравы и особенности этой величавой птицы. Друг его, Матоска,
был великим знатоком лесного промысла но по этой части не мог сравниться с Опагелой.
— Идем, поспешим! Не дадим медведям и другим охотникам опередить нас. Они осмеют
нас, если мы станем бегать у них перед глазами в ясный полдень, — шутил Матоска,
подвязывая ремни своих мокассинов.
Оба друга скоро скрылись в серой мгле утреннего тумана. Они беззвучно и молча бежали
рядом рысцой вдоль крутого берега реки. Им виден был вдали стоявший в воздухе белый
пар от дыхания стада буйволов, черными массами рассеянного по долине. Но они не
свернули с пути, потому что искали другого рода дичь. Огромная скала направо от них
преграждала им путь обнаженными стенами, а роща из крупных деревьев словно
укрылась под ней, окутанная туманом, еще насевшим над рекой.
— О! — вполголоса воскликнул Опагела. — Смотри, с неба спускается другой охотник!
Оба остановились неподвижные, словно окаменев.
«Ф-р-р!» — раздалось над их головами, точно сильный ливень.
— Это он, — шопотом сказал Опагела.

Исполинская птица, «поднебесный воин», стремительно спустилась к земле, и в тот же
миг лань быстро выбежала из ложбины. Раздались крики и шум борьбы у самой реки.
— Побежим, друг, побежим! Посмотрим, как он зарежет детенышей своим острым
ножом! — предложил Матоска и бегом стал спускаться с крутого берега. Опагела нехотя
последовал за ним.
Ложбина, в которой укрывалась лань, была со всех сторон окружена густыми колючими
кустарниками диких слив. Пробравшись между ними, охотники увидели орла, крепко
вцепившегося когтями в спину бьющегося теленка лани. Орлица же промахнулась, и
намеченная ею добыча спаслась в кустах.
— Стреляй! Да стреляй же! — шептал Матоска, лихорадочно доставая стрелу.
— Нет, нет! Я их знаю: это моя друзья, Много лет уже живут они на Орлиной Скале,
Охотник говорил это с задумчивым выражением лица.
В эту минуту орел повернулся к ним; на шее у него на ремешке висел медвежий коготь.
— Да, это он, — повторил Опагела. — Много лет назад он спас мне жизнь, и с тех пор мы
друзья. Я расскажу тебе эту историю.
И приятели уселись рядом на краю ложбины.
— Много лет назад, — начал Опагела, — у меня было прострелено колено в сражении с
враждебным племенем, на запад от Черных Гор. Друзья донесли меня до речки, но тут
напал на нас отряд другого племени, союзника наших врагов. Наши защищались на ходу,
но их было меньше числом, и пришлось поспешно отступить. Я упросил их оставить меня,
предпочитая умереть в бою, чем от раны. Они хотя и неохотно, но согласились; не успели
они, однако, отойти, как скрылись и враги. Меня, стало быть, постигла участь, которой я
хотел избежать.
Четверо суток пролежал я без пищи и воды. От меня остались одни кости и кожа. На пятое
утро мысли мои внезапно просветлели. Не знаю, когда и как, я подполз под тень
маленькой рощи сливовых кустов. Я обвел взором все эти места, где мы столько раз
стояли лагерем в счастливые дни. Кругом — благодать! Жутко было умирать от голода
среди такого изобилия.
В нескольких шагах от себя я увидел лань с двумя детенышами — такими толстенькими,
сытенькими, но я не имел силы натянуть лук и спустить стрелу. Тут я почувствовал, что
обречен на смерть.
В это мгновение лань вскочила, фыркнула и перепрыгнула через меня. Малютки не
успели укрыться в кустах, одного из них схватил огромный орел...
Бедняжка кричала и визжала как младенец, и у меня сердце болело за нее, хотя я сам
изнемогал лишь от того, что не мог подкрепиться свежим мясом. Я лежал неподвижно,
едва дыша, и закрывал глаза каждый раз, как орел поворачивался в мою сторону. Это
была рослая воинственная птица, с великолепным опереньем.
Он терзал добычу в нескольких шагах от меня. До меня доходил соблазнительный запах
мяса и пробудил во мне отчаянное желание жить. Но добыча была не моя, а его. Я был
раненый, беспомощный умирающий человек; он же — сильный, торжествующий воин и
охотник. Я мог лишь попросить его уделить мне кусок мяса, но надо было повременить,
дать ему наесться досыта.
Он с таким наслаждением утолял голод, что я невольно жевал, когда он отрывал клок
мяса, и глотал каждый раз, как он проглатывал вкусный кусочек. Наконец, я не выдержал.
Я слабо окликнул его:
— Хо, кола!
Орел поднял гордую голову с достоинством великого вождя. Он сначала не разобрал,
откуда голос, однако выказал удивление и негодование.
Я опять произнес почти шопотом:
— Хо, кола! Пора бы тебе порадовать сердце умирающего воина.
Он тут только увидал меня и с громким вздохом вынул громадные когти из тела добычи.
Мысли мои теперь уже совсем прояснились, и вид свежего мяса как будто придал мне
сил. Я взял длинный нож в одну руку и боевую палицу в другую, поднялся с земли и,
прихрамывая, припрыгивая, направился к орлу. Он пробовал улететь, но не мог. Беда его
в том, что, убив крупную дичь, он наедается до-отвала и потом долгое время не в
состоянии летать. Ходить орел не мастер, и потому он не мог от меня уйти. Куда девалась
вся его величавость! Он лежал передо мной с распростертыми крыльями, беспомощнее
женщины.
Я вовсе не желал зла моему спасителю. Я только накинул на него аркан и привязал его к
сливовому дереву, а сам принялся за мясо. Оно было нежное, сочное, и с каждым куском
ко мне возвращались мои силы.
Я не мог ходить, поэтому расположился невдалеке от Уамбели, тем более, что мне не
хотелось оставаться одному. Мы понемногу подружились. Через несколько дней
прилетела его орлица: она его искала. Найдя его пленником, она начала жестоко ругаться.
Не знаю, кого она ругала: его ли, или нас обоих.
Когда орлица прилетела во второй раз, она собралась воевать со мной, чтобы освободить
Уамбели. Она показалась на большой высоте,— казалось, между облаками. Вдруг она
взвизгнула совсем по-женски и, спустившись на нас как падающий камень, с яростью
рассвирепевшего воина бросилась на меня.

У меня теперь уже прибыли силы, и я стал трясти луком над головой, чтобы отпугнуть ее.
Она поднялась на воздух и опять спустилась, так что я почувствовал вокруг головы моей
ветер от взмахов ее крыльев.
Она повторила это несколько раз, после чего села на соседний пригорок и стала ждать,
что будет дальше. Она сделала все, что только могла придумать, чтобы подбодрить
пленника.
Наконец, я подсел совсем близко к орлу и подал ему кусок мяса, который он взял из моей
руки.
Орлица с удивлением посмотрела на эту трапезу двух воинов и подошла к нам на
расстояние нескольких шагов. Я бросил ей кусок мяса; она приняла его и съела.
Запас наш, наконец, истощился, и мы пошли ближе к реке. На другое утро я рано
проснулся. Уамбели был непокоен, и все глядел в серую мглу тумана. Я посмотрел туда
же, и увидел оленя и трех ланей; они шли к реке на водопой. Один конец аркана у меня
был привязан к молодому дереву, а Уамбели сидел возле меня, скрываемый кустами;
аркан был длинный. Когда олень и лани подошли совсем близко, я выбрал самую острую
стрелу, пустил ее и положил оленя. Уамбели в тот же миг схватил детеныша. Теперь мы
были богаты: мяса было вдоволь, надолго!
Когда мы переменили место нашей стоянки, орлице это сначала не понравилось. Но
потом она стала прилетать каждый день за провизией для орлят. От Орлиной Скалы до
нашей стоянки у реки было не менее дня ходьбы для пешехода.
Я совсем окреп и уже мог пройти небольшое расстояние. Уамбели и Хооя сделались
моими друзьями и уже совсем не боялись меня. Однажды я сказал орлу:
— Друг мой, ты спас мне жизнь. Я теперь снова силен и вернусь к своему племени. И тебе
надо вернуться к своим детям. У меня их дома трое; у тебя, должно быть, не меньше. Но
прежде чем мы расстанемся, смотри: я подарю тебе ожерелье, какое носят у нас воины.
Я отделил от своего ожерелья из медвежьих когтей один коготь и надел ему на шею на
ремешке. Затем вырезал из оленьего копыта фигурку человека и повесил орлице на шею,
тоже на ремешке.
— Ты была верной и храброй женой другу моему Уамбели, — сказал я ей. — Носи же это
на намять о его друге...
Я отвязал Уамбели. Он отошел немного в сторону, но не трогался с места. Она же
спокойно вырывала куски мяса для своих детей.
— Я вижу, что вы истинные друзья. От каждого из вас возьму по два пера на память.
Я взял перья и воткнул их себе в голову. Орлица полетела с мясом, но Уамбели все еще
стоял возле меня. Я сказал:

— Прощай, друг, нам пора!
Тогда и он нехотя поднялся и полетел за орлицей.
Когда они покинули меня, мне стало очень скучно, и я не мог более там оставаться. Я
собрал оружие и аркан и медленно пошел вверх по реке.
Перед тем как солнце село, Уамбели прилетел навестить меня и, не найдя на старом
месте, догнал меня. Я должен был путешествовать очень медленно, и оба они провожали
меня день за днем, пока я не дошел до нашего селения, где меня встретили так, словно я
вернулся с того света.
Это еще не все. Во время моих странствий я часто их встречал. У меня есть особый клич
для них, и у них — для меня. Они часто водили меня в места, где много дичи, и я всегда
делился добычей с ними.
Опагела умолк. Матоска слушал его с вниманием, почти благоговейно.
— Хорошо, друг, понимаю, — многозначительно произнес он наконец.
Во все время рассказа орлиная чета возилась с добычей: часть съели, а часть приготовили,
чтобы снести детям. На них ясно можно было видеть признаки старости: оперенье
порыжело, а в хвостах было много белых перьев.
Опагела набил трубку и протянул ее к ним в знак привета и добрых пожеланий. Затем
передал товарищу.
— Покурим, — сказал он, — за их долгую жизнь, успех в охоте.
Матоска молча кивнул в знак согласия.
— Скажи, однако, друг, — спросил он немного погодя, — как же ты после этого убил
столько орлов?
— Я никогда ни одного не убивал, — ответил Опагела. — Я многих изловил, но ни одного
не тронул. Возьму несколько перьев из хвоста — и отпущу. У меня всегда много перьев,
потому и думают, будто я убиваю. А вот Синкпай, — продолжал он,— тот, действительно,
их ловит и убивает. Он из промокшего полена вырезывает рыбу, прикрепляет к ней
тяжесть и привязывает ее к длинной веревке, конец которой держит в руке, сидя где-
нибудь на берегу реки или озера. Орел, как тебе известно, хороший рыболов. Когда он
свысока увидит мнимую рыбу, он камнем падает на нее и запускает когти глубоко в
губчатое дерево. Тогда Синкпай тянет деревянную рыбу к берегу вместе с орлом, который
не может так скоро высвободить длинные загнутые крючком когти.
— А ты как ловишь своих? — спросил Матоска.
— На холме, излюбленном орлами, я рою яму и прячусь в ней, прикрыв себя хворостом, а
сам держу над головой свеже-убитого кролика. Орел издалека видит кролика,
немедленно бросается вниз и схватывает лакомую дичь. Тогда я хватаю его за ногу и тяну
в яму. Там я связываю орлу ноги и выдергиваю из хвоста несколько перьев. Но на одну и
ту же хитрость орла никогда два раза не поймаешь. Мои старые знакомые любят
поддразнивать меня: кролика растерзают, но так осторожно, что мне никак их не достать.
— А по каким признакам ты узнаешь ту старую чету, твоих друзей? — спросил Матоска.
— Я отличаю их так же верно, как ты отличаешь одного человека от другого. Ты в моих
словах не можешь сомневаться: ведь ты видишь ожерелье! Я много лет держал это в
тайне, но ты видел моих друзей — орла Уамбели и его жену, орлицу Хоою; поэтому я тебе
рассказал. Ты не скажешь никому?
Охотник важно кивнул головой. Это было равносильно торжественному обещанию.
А старые орел с орлицей, нагруженные добычей, тяжелым полетом направились к
родной Орлиной Скале.
ОРЕЛ И МЕДВЕДЬ
Рассказ из жизни белоголового орла Чарльса Робертса
I
В этой необъятной пустыне три оазиса мертвой ненарушимой тишины. Тишина в глуби
озера, тишина в темном сердце кедрового бора и тишина в верхних слоях воздуха,
высоко-высоко над утесистым, острым пиком горы.
До мертвого безмолвия воздушных сфер мог достичь лишь один единственный из земных
звуков. И этот единственный звук был такого свойства, что он, казалось, больше сгущал
тишину, чем разрывал ее. Он был так абсолютно одинок, так свободен от тех постоянных
шелеста и шороха, которые нарушают чистоту отдельных звуков на земной поверхности,
что служил как бы усилителем тишины. Это был тонкий, вибрирующий свист рассекаемого
воздуха в жестких перьях парящего белоголового орла.
В неизмеримом прозрачном пространстве орел парил величественно, огромными
кругами. В одну из минут своего широкого свободного полета он был как раз над
верхушкой обнаженного, изрытого трещинами, гранитного пика, выдававшегося из
еловых лесов, которыми поросла горная цепь.
Дальнейший полет нес его над тишиной широкого, прилегавшего к горной цепи,
ландшафта, словно над гигантской чащей, обрамленной бирюзовым горизонтом. Словно
беспредельно-огромная яшмовая чаша, полная всевозможных оттенков зеленого цвета:
нежная зелень, березы, тополя и осины сменяется темно-зелеными и даже почти
черными пятнами ели, кедра и лиственницы...

То здесь, то там, сквозь густую зелень ясно проблескивают петли и извилины трех лесных
речек, а в самой средине чащи, сияя в прозрачном блеске северного дня, красуется чистое
зеркало озера.
На этой точке своего воздушного пути, как раз над самой серединой озера, орел
остановился и посмотрел вниз, в его глубь.
Там, далеко-далеко внизу, на поверхности озера не было ни малейшей ряби, и ни один
листок не шевелился в лесу. Здесь, в вышине, где парил орел, тянул невидимый и
беззвучный ветер. Это было видно из того, что широкие неподвижные крылья орла, чуть
заметно вздрагивая, медленно несли его все в одну сторону, когда же он изменял
направление, густые, твердые перья крыльев сразу изменяли положение своих
плоскостей, становясь под другим углом к направлению ветра. Тотчас же странный свист
воздуха в них переходил на другой тон: вместо вибрирующего тонкого звука слышалось
нежное, словно заглушенное гудение, которое при новом повороте замирало и
заменялось иной — еще более чудесной и чистой — нотой.
Над распростертыми черными крыльями прозрачный сапфир неба словно дрожал и
расплывался; но глаза орла не были направлены вверх, потому что там не было ничего,
кроме неба, воздуха, беспредельности тишины...
Пока он парил так, его блестяще-белая голова была наклонена вниз, к земле. Его злобные
желтые глаза — неподвижные, сверкающие и прозрачные как кристалл, глубоко
посаженные под прямыми, нависшими бровями — всматривались в далекую панораму
невероятно проницательным взглядом.
На таком расстоянии, на каком самые зоркие человеческие глаза — глаза моряка,
степного пастуха, охотника северных лесов, астронома — не могли бы различить его с
земли, он видел падение листа с дерева, видел бег мыши в траве.
Как ни был, однако, широк кругозор его зрения, орел не мог ничего видеть под
поверхностью озерной воды, если не считать той ее точки, прямо над которой он
находился. Лишь в этой точке исчезали слепящие отражения солнца в воде, и взгляд орла
проникал здесь до самого дна. Все же остальное озеро представлялось ему или нежно¬
лазурным зеркалом, отражающим солнечные лучи, или щитом из полированной стали,
поверхность которого была затенена облаком.
С час по крайней мере огромная птица плавала в воздухе над озером и его берегами на
своих широких, неутомимых крыльях, высматривая добычу.
Робкие обитатели пустыни, не подозревая высоко висящей над ними опасности,
обнаруживали себя орлу, но он не замечал среди них ничего такого, что могло бы
привлечь его туда, вниз, из его надоблачных владений.
Если бы не таинственный шелест воздуха в его собственных крыльях, орлу должно было
бы казаться, что все действующее и движущееся на земле поражено немотою.

Вон темно-бурая лосиха, спасаясь от оводов, как безумная мчится по кустам и бросается в
озеро с обрывистого берега. Высоко всплеснулась и заволновалась вода вокруг ее
массивного тела, но ни малейшего звука не достигло до орла.
Вон по озерным водам плывут две гагары и попеременно подымают вверх головы,
вытягивают шеи во всю их длину и широко раскрывают клювы. Орел хорошо знает резкие,
громкие крики, которыми они перекликаются. Звуки эти раскатываются множеством
откликов вдоль скалистых берегов. Но и тени эха не долетало до него. Все это было как в
пантомиме...
А вон на нижнем уступе горы старая, огромная ель, корни которой подмыло весенней
водою и ослабило морозами, рушится в овраг. Видел орел, как, отскакивая от встречных
скал, катилось могучее дерево, как рухнуло оно на дно оврага грудою раздробленных
ветвей... Но даже от этого грохота, который потряс весь горный склон, до орла не
донеслось ни малейшего звука.
Наконец, когда он тихо парил над серединой озера, его неутомимые глаза заприметили
что-то, что его заинтересовало. Его широкие крылья тяжело взмахнули, остановив
движение вперед. Он мгновенно сжался, поднял вверх крылья и упал, как камень, метров
на сто вниз. Здесь он остановил падение, быстро взмыв наискось, и ветер резко засвистал
между перьями его распластавшихся крыльев. И, наконец, он недвижимо повис над
намеченным местом, ожидая подходящего момента, который вот-вот должен был
наступить...
II
В сердце кедрового бора стояла тишина — глубокая, мрачная, невозмутимая.
Чувствовалось, что если бы какой-нибудь блуждающий звук — крик случайно залетевшей
туда птицы или прохожего зверя — врезался в нее, этот голос-насильник был бы
мгновенно поглощен ею, задавлен и тотчас же забыт...
Почва под нависшими ветвями и между серыми, облупленными, искривленными
стволами была бугристая от обросших мхом корней и усеяна лужами черной воды. Из-под
густого мха выставляли свои шапки толстые, влажные грибы — зеленовато-белые,
мертвенно-лиловые, холодно-желтые... Кой-где тускло зеленели травянистые растения,
проросшие между горбатыми корнями и зловредными лужами — широколистые, грубые,
насыщенные водою. И ни одно из них никогда не украшалось ярким душистым цветком,
чтобы заманить в эту глушь веселую бабочку или ласково жужжащую пчелу.
Единственная птица, образом жизни своим еще более оттенявшая безмолвие и
сумрачность кедрового бора, была серая, молчаливая, робкая ореховка, которая
проводила весь день в быстром беганьи вверх и вниз по клочковатой коре стволов и
изредка высвистывала свою единственную слабую, короткую песенку. Движения этого
вечно прячущегося маленького существа и его робкий, изредка чуть слышный голосок
лишь усиливали впечатление тишины и безжизненности леса.

Старый медведь, знавший, что некоторые из крупных грибов, росших в бору, могут быть
съедены не без удовольствия, забрался туда в самый разгар грибной поры. Питательны
также крупные лягушки и жабы. Уединение и тишина вполне соответствовали угрюмому
характеру медведя, и, несмотря на его кажущуюся неуклюжесть, он умел двигаться так же
бесшумно, как кот. Его широкие, вооруженные острыми когтями лапы ступали словно на
бархатных подошвах, ни одна ветка никогда не хрустнула под его поступью. И не из страха
двигался он с такой осторожностью — ни одного живого существа в пустыне он не боялся.
Просто ему было не по себе в этой тяжелой тишине, а сверх того он не знал, где именно
ему может попасться под лапу мышь, водяная крыса, или еще что-нибудь в таком роде,
могущее внести некоторое разнообразие в наскучившую лягушино-грибную диету.
Однако на такой счастливый сюрприз рассчитывать здесь, в глубине дремучего бора,
особенно не приходилось. Поэтому однажды, когда медведю сильно уже надоели
мокрые, скользкие, холодные грибы и лягушки, ему всплыло на мысль озеро, на берегу
которого он иной раз, бывало, находил мертвую рыбу. Он вспомнил — при этом у него
даже слюнки потекли, — как однажды поймал живую рыбу, у самого берега... Он
высматривал ее, лежа на берегу много часов, и, наконец, быстрым, как молния, ударом
лапы выбросил ее из воды на сухое место.
Не обращая более внимания на грибы и гадов, он повернул на юг и пошел к озеру.
Когда, наконец, в глаза медведю сквозь деревья блеснуло зеркало воды, он пошел
вперед еще осторожнее, с крайней предусмотрительностью.
Достигнув опушки кедрового бора, он, неслышный и невидимый, скользнул в густую
ивовую заросль, казавшуюся ему хорошим местом для засады, и выглянул осторожно,
сквозь ветки, на берег: что такое там происходит?.. С час, по крайней мере, после этого он
лежал неподвижно, как камень. Его приход мог пробудить осторожность кого-нибудь из
живых существ, и надо было дать время подозрению совсем заглохнуть.
III
В глубине озера тишина была полная, совершенная. Там не было свиста ветра в твердых
перьях, усиливавшего тишину верхних слоев воздуха. Там не было замирающего, робкого
голоса птицы, отмечавшего величие тишины в глуши кедрового бора... На дне золотисто¬
мерцающие тонкие нити водорослей лежали незыблемо на камнях. Там не было
движения, если не считать нежного, почти неприметного колебания цветных плавников
большой форели.
В мелководьи около берега всегда было столкновение слабых звуков. Медленное
дыхание озера производило там ритмическое, почти невидимое движение непрестанно
шуршавших песчинок и мелких камешков; шуршание это далеко разносилось под
поверхностью воды, хотя было совершенно не слышно вверху, в воздухе. Не достигало
оно и той безмолвной глубины, где угрюмая большая форель лежала в воде, лениво
открывая и закрывая пурпурные жабры.

Так как вода озера была темная, густо-оливковая от цвета бора, окаймлявшего берега, то
и форель была расписана в темных, густых цветах. Ее причудливо-пятнистая спина
казалась почти черной и притом блестящей как дамасская сталь. На темно-серебристых, с
пурпуровым отсветом, боках густо-красные круглые пятна были так резки, что казались
даже выпуклыми. Плавники давали впечатление лепестков красно-белого цветка. Брюхо
было светло-розовое.
Форель держала упорно направленными вверх свои ничего не выражающие, лишенные
век, глаза. Она была голодна и чувствовала, что пища скорее всего должна явиться оттуда,
сверху. Мелкие рыбки, наученные судьбой многих своих товарок, остерегались тихой
глубины озера, а старой форели стали уже приедаться водяные пауки, блохи и тому
подобная мелкая добыча.
Поверхность озера, когда форель смотрела на нее снизу, представлялась ей чем-то вроде
полупрозрачного зеркала, испещренного пятнами отражений, но, тем не менее,
позволявшего видеть сквозь себя синее небо и смутные формы насекомых, вившихся над
водою. Если ласточка, например, или быстрокрылый стриж пролетали над водной
поверхностью, форель могла видеть не только самую птицу и тень ее на дне, но также и
туманное, быстро движущееся отражение тени на серебряном зеркале вверху. Если конец
ласточкина крыла задевал за поверхность воды, бросая вниз светлую цепочку пузырьков,
эти пузырьки также двоились в тенят на дне и в отражениях на верхнем зеркале, когда
они потом поднимались опять кверху и исчезали в успокоившейся поверхности воды.
Все это, однако, казалось голодной форели, по всей вероятности, совсем неинтересным,
особенно когда она приметила бабочку, медленно и лениво летавшую зигзагами совсем
низко над водою. Полет бабочки был так слаб, что надежды рыбы окрепли. Она
медленно двинулась вверх, чтобы быть как раз под рукой счастью, когда оно вздумает
расщедриться на подачку.
Когда форель поднималась из полумрака, бабочка порхала как раз над нею, и ее широкая
тень плясала по дну рядом с тенью рыбы. Крошечный жучок с разлета щелкнулся о
поверхность воды почти перед самым носом форели и с распростертыми крыльями
закружился по воде.
Но рыба не обратила ни малейшего внимания на конвульсивные метания жука. Она вся
была поглощена наблюдением за бабочкой, которая, видимо ослабевая, порхала все
ближе и ближе над сверкающим зеркалом воды. Наконец, ее роскошно расцвеченные
крылья остановились в последнем взмахе, и — легко и нежно, как падающий листок —
она опустилась на воду, почти не зарябив ее зеркальной поверхности. Без борьбы, даже
без последнего содрогания, крылья разостлались по воде и оставались так с секунду...
Потом прямо под нею вода тяжело всплеснулась... Разинулись широкие черные челюсти...
Мертвая бабочка исчезла... Быстро и сильно взмахнув хвостом над водою, форель
обернулась, чтобы нырнуть назад в свою водяную тишину...

Резко и громко свистнуло в воздухе, и темное тело пало с неба... Пало? Скорее, казалось,
оно было брошено сверху мощной метательной машиной. Обыкновенное падение не
могло быть таким быстрым, как этот стремительный и в то же время управляемый спуск...
Как раз над поверхностью воды центр тяжести орлиного тела изменился; снежно-белая
голова поднялась кверху, могучие крылья распростерлись и тяжело ударили воздух.
Несмотря на ужасную силу падения, тело орла не погрузилось в озеро — вода лишь
высоко всплеснулась вокруг него. В следующее же мгновение орел, тяжело хлопая
крыльями, поднялся прямо вверх.
В его стальных когтях извивалась громадная форель, схваченная позади головы и за
середину спины, и ее широкий хвост хлестал конвульсивно из стороны в сторону.
Никогда еще не приходилось величественному обитателю воздушной тишины бороться с
такой неудобной добычей. Его могучие крылья могли одолеть ее вес — и только один вес;
но когда добыча вдобавок тяжко взметывалась и сильно билась в его когтях, он только-
только что мог держать ее. С помощью самых энергичных взмахов крыльев он едва лишь
вытащил жертву из воды, донести же ее до гнезда и думать было нечего... И после
нескольких секунд напряженной нерешительности он тяжело полетел к ближнему берегу.
Его зоркие глаза не видели врага нигде впереди, — ни вдоль открытой песчаной полосы
берега, ни в чаще ивняка, ни между серыми стволами бора. Он опустился на песчаном
прибрежьи в нескольких шагах от края ивовой заросли.
С минуту он стоял, вытянувшись, с высокомерным вызовом в холодных, безжалостных
желтых глазах. Потом его белая голова быстро нагнулась вперед, и могучий клюв одним
ударом пересек хребтовую кость жертвы, около того места, где хребет соединяется с
затылком. Тело форели мгновенно сжалось, сильно вздрогнуло и затем протянулось,
неподвижное, вялое...
Неторопливо, будто шутя со своим голодом, птица начала есть.
Лишь один кусочек проскользнул через вытянутое, снежно-белое горло орла, как вдруг
ему показалось, что сзади него в ивняке прошуршал листок... В воздухе нет ни малейшего
движения. Зачем шуршать листу?..
Когти орла выпустили добычу; его крылья взвились и сильно ударили; он легко взмыл
вверх и в сторону. В то же мгновение черная туша кинулась из ивовой заросли, и
огромная черная лапа шаркнула в воздухе.
Отскочил орел как раз вовремя. Попади этот жестокий удар по нему, — никогда не
взлетать бы ему больше в его воздушные тихие владения. Но на этот раз взмах черной
лапы коснулся лишь конца орлиного хвоста. Два или три темных пера упало на землю.
Широкие крылья подхватили воздух, и птица понеслась от берега низко над водою

Медведь, довольный захватом добычи, не интересовался более ее законным владельцем
и ухватил форель лапами, чтобы начать пиршество.
Обыкновенно орел думает о сопротивлении медведю не более, чем о нападении на
гранитную гору. На этот раз, однако, оскорбление было невиданным. Никогда еще
«властелин воздуха» не знал, что такое быть разбойнически лишенным законной добычи,
с трудом добытой. С внезапным резким криком ярости он обернулся, взмыл вверх — и
камнем упал оттуда на голову обидчика.
Совершенно не приготовленный к такой дерзостной атаке, медведь не успел защитить
головы, и несколько кровавых полос мгновенно показали места, где резнули орлиные
ножи-когти...
«Вах!» — взревел медведь, поднявшись на задние лапы и вытянув передние для защиты.
Орел, взмыв кверху, облетел вокруг врага, отыскивая позицию для нового нападения.
При виде того, как медведь весь подобрался, прижав одной лапой выроненную было
добычу и подняв другую для удара или защиты, озлобленная птица, однако,
приостановилась. Она знала грозность этой массивной, настороженной лапы, которая,
при всей ее кажущейся неуклюжести, могла бить так же быстро, как поражает тонкая
голова змеи. Несмотря на всю свою ярость, орел не имел желания рисковать переломом
крыла. Через секунду-другую он взмыл опять, на этот раз как будто чтобы кинуться на
врага сзади, но подлететь слишком близко не решился. Медведь повернулся, как на
шпиле, и нанес молниеносный удар; и на этот раз когти его встретили только пустоту,
между тем как твердый конец крыла больно резнул его по глазам.
Еще и еще раз орел подлетал к врагу, остерегаясь, однако, приблизиться на длину его
лапы. Опять и опять медведь, кипя бешенством, поворачивался и ударял по воздуху.
В резких негодующих криках орла, хлопавшего крыльями почти над самой его головою,
слышался будто вызов, на который зверь не был в силах ответить. Добыча была его, но
воспользоваться ею он не мог. В продолжение нескольких минут он не знал, на что
решиться. Потом присел, скорчился, по-собачьи защитив с боков голову лапами, и
принялся торопливо пожирать добычу.
Но прежде чем первый кусок прошел через его горло, в воздухе опять грозно свистнуло, и
жгучие когти еще раз резнули ему по затылку. С ревом боли и бешенства он схватил
полуразорванную рыбу в зубы и нырнул в чащу ивняка, пряча на бегу голову как можно
дальше между передними лапами. Но неутомимые когти успели еще раз рвануть его по
заду в тот самый момент, когда он скрывался уже в зарослях.
Встряхиваясь и жалобно урча, медведь улегся в самой гуще ивняка, и здесь, наконец,
доел форель. Орел, все еще крича, кружил над чащею. Сквозь листья он мог видеть
черную тушу противника, но пробраться под ветви ив не решался, там, в неудобном
месте, ему не сдобровать...

Долго он еще кружил над кустами, надеясь, что враг выйдет и даст ему еще возможность
мстить. Потом, видя, что медведь лежит неподвижно, будто спит, он мало-по-малу
успокоился. Круги его полета стали подниматься все выше и выше... Хитрый старый зверь
терпеливо, исподтишка следил за его удалением...
Наконец, орел, описав последний, особенно широкий круг, взял направление прямо
вверх и скоро исчез в синей тишине неба...
ПОДОБЛАЧНЫЕ КРЫЛЬЯ
Рассказ Вильяма Лонга
— Вот он! Белоголовый! Ворует рыбу у ястреба!
Услыхав крик Джилли, я вскочил из шалашика подле костра и побежал к берегу.
Одного взгляда на широкую бухту с бесчисленными серебристыми рыбками, снующими
по поверхности воды, оказалось достаточным, чтобы ознакомиться с новой главой из
длинной и необычайно интересной повести. Исмакуес — ястреб-рыболов — поднялся над
озером с большой рыбой в клюве; он торопился с ней в гнездо, где его дети, наверно,
жадно ожидали ужина.
Над ястребом медленно и плавно рассекал воздух орел. Он по временам опускался,
взмахивал крылом над самой головой Исмакуеса или дотрагивался до него мощными
когтями, как будто хотел сказать:
— Чувствуешь, Исмакуес? Если я схвачу тебя, конец тебе с твоей рыбой. Что тогда станет с
твоими малютками в гнездо на макушке старой ели? Брось-ка рыбу миром, так будет
лучше. Ты можешь словить себе другую рыбу. Брось, говорю тебе!
Сначала орел лишь слегка теснил ястреба, давая ему понять, что он зла на него не имеет,
а только желает получить рыбу, которую сам не может и не хочет поймать. Но настроение
хищной птицы внезапно изменилось. Бурно зашумев крыльями, орел закружил вокруг
ястреба и внезапно повис в воздухе. Распластав крылья, он смотрел со своей позиции на
врага, пронзая желтыми свирепыми глазами трепещущую душу Исмакуеса, оттянув назад
страшные когти и готовясь нанести ястребу смертельный удар. Индеец, прибежавший за
мной, шепнул мне:
— Чепланг (орел) бешеный. Исмакуесу достанется.
Но Исмакуес твердо знал, когда надо сдаться. Издав пронзительный крик, он уронил пли
— вернее сказать — бросил рыбу; он понадеялся, что она исчезнет в волнах реки прежде,
чем орел успеет ее схватить. Однако его противник не дал ему этого торжества: он
поддался в сторону и наклонил голову. Я уже раз видел, как он складывает крылья и
падает с головокружительной стремительностью, но теперь такой прием оказался бы
бесполезным, потому что рыба падала вперед. Вместо этого орел напряг все силы
крыльев и стремглав полетел вниз, зорко следя за добычей и готовясь подхватить рыбу
прежде, чем она упадет в воду. Блестяще выполнив свой план, птица плавным взмахом
поднялась над рекой и спокойно полетела к детям в далекие горы.
За несколько недель до этого я в первый раз увидел «Старого Белоголового», как назвал
орла мой товарищ Джилли. Мы с Джилли тихо плыли по реке Мадагуаска, направляясь к
береговой заросли. Вдруг впереди нас раздался громкий возглас и за ним ружейный
выстрел. Мы быстро обогнули мысок, покрытый густым кустарником, и увидали на берегу
человека с дымящимся ружьем и мальчика, по пояс в воде, с трудом пробиравшегося на
ту сторону реки. А там, на берегу, мы увидали черную овцу, которая металась во все
стороны, жалобно блея.
— Он унес ягненка! Унес ягненка! — кричал мальчик.
Я посмотрел туда, куда указывал мальчик, и увидел большого орла, чудную птицу, тяжело
поднимавшуюся над верхушками леса. Не думая ни о чем, я взял ружье, которое Джилли
сунул мне в руки, и выскочил из шаткой лодки на берег. Целиться приходилось в большую
даль, но зато цель была хороша. Белоголовый медленно удалялся по неуклонно прямой
линии. Вслед за выстрелом мы увидали, что он слегка отшатнулся в воздухе; два белых
пера отделились от его хвоста и полетели вниз. Когда орел повернулся, мы заметили
пустое место в его широком белом хвосте. По этому знаку мы всегда впоследствии
узнавали его.
Это первое знакомство с Белоголовым было километрах в тридцати от того места, где мы
теперь стояли, считая расстояние для лодки, но если бы можно было прямо перелететь
через горы, то и пятнадцати километров не набралось бы. Реки и озера, по которым мы
странствовали, делали огромные извилины. Весь этот красивый дикий участок
принадлежал орлу Белоголовому; он охотился здесь, не зная себе соперника. Куда бы я
ни пошел, я везде его встречал. Он искал по берегам рек и озер выбросившуюся форель
или лосося, или наблюдал с высоты за тружениками-ястребами, которые доставали из
озер обед себе и своим семьям.
Директор одного зоологического музея просил меня доставить ему орла; поэтому я
принялся летом охотиться за Белоголовым. Но я должен признаться, что все мои старания
оставались тщетными. Зато охота дала мне случай изучить его обычаи и привычки. У него,
как мне стало казаться, были глаза и уши на всем теле. Как бы я ни подкрадывался к нему:
ползая в лесной чаще наподобие змеи или же неслышно и быстро, не хуже любой утки,
двигаясь в лодке, — Белоголовый всегда вовремя слышал мое приближение и исчезал, не
подпустив меня на расстояние выстрела.
Я попробовал поймать его хитростью и поставил на том месте реки, где она образовала
мель, стальной капкан, прикрытый двумя крупными форелями. Из укромного местечка в
густых зарослях можно было удобно наблюдать за всем, что будет здесь происходить.
На другое утро раздался голос Джилли, который волновался еще больше меня и раньше
меня пришел на берег. Я побежал к нему и увидал Белоголового, хлопавшего крыльями
подле моей ловушки. Мы с Джилли прыгнули в лодку и стали изо всех сил грести,
поднимаясь вверх по течению. Мы уже радовались победе над мощным хищником.
Обогнув последний мысок, скрывавший от нас место действия, мы увидали Белоголового;
он клевал рыбу, сильно расплескивая воду вокруг себя. Мы были от него шагах в
тридцати. Я никогда не забуду его осанки и взгляда, которым он нас встретил. Он сидел
прямо, полураскрыв крылья, вытянув змеевидную голову вперед, и глядел на нас
презрительными глазами.
Подпустив нас совсем близко, он тихо поднялся и полетел, унося с собой одну из форелей
— другую он успел проглотить раньше. Моя ловушка нимало его не обманула. Он оторвал
рыбу сильными когтями и осторожно обошел капкан; плеск, слышанный нами,
происходил оттого, что он в воде по кускам отрывал форель от стальных зажимов.
После этого случая я заметил, что орел стал избегать речных мелей. Его ум обогатился
новым опытом, который оставил мрачный след в его памяти. До этих пор он был
полновластным хозяином во всей местности, начиная от обожженной молнией ели на
вершине скалы и до самого дальнего угла большого озера и берегов реки. Теперь он
узнал, что значит быть самому предметом охоты. Выражение его глаз изменилось;
беспокойство сменило их суровость — по крайней мере мне так показалось несколько
недель спустя, когда я добрался, наконец, до его гнезда.
Индеец Симмо принимал участие в моей охоте, но без воодушевления. Он сам прежде
охотился на этого орла по поручению одного орнитолога, пообещавшего ему двадцать
долларов за Белоголового. Орел остался, однако, невредим, и с торжеством продолжал
кружить над окрестными лесами, озерами и реками. Симмо говорил, что орел долго
проживет и умрет естественною смертью.
— Не стоит гоняться за этим орлом, — говорил Симмо простодушно. — Я пробовал ничего
не вышло. Нельзя было близко подойти. Чепланг «Подоблачные крылья» все видит, а чего
не видит, то слышит. Он чует опасность. Вот почему он выстроил гнездо так далеко и
высоко.
Сначала мною руководило корыстное чувство; потом явилось желание избавить от
насилий орла овечье население Мадагуаски. Сначала я хотел убить орла, но мало-по-малу
это желание исчезло; осталось огромное любопытство, заставившее меня преследовать
Белоголового; мне захотелось поближе познакомиться с его жизнью, узнать, каков он в
своей домашней обстановке. Сколько раз я часами любовался Белоголовым с моей
стоянки на берегу реки, наблюдая, как он парил после обеда со своими птенцами над
мысом Карибу, сытый, довольный и оставивший в покое ястреба Исмакуеса, который мог
ловить рыбу для себя, благодаря такому настроению орла.
В такие минуты Белоголовый, раскинув широко крылья, качался в воздухе наподобие
бумажного змея или кружился по спирали сверху вниз и обратно. Движения его были
легки, он не знал устали, чего я не могу сказать про свои глаза, которые утомлялись, глядя
на него. Но я все-таки не мог оторвать восторженного взгляда от него и следил за кругами,
которые он описывал в воздушном пространстве, уносясь все выше и выше. Вот серебром
блеснули на солнце белые перья головы и хвоста; вот он повис неподвижно,
вырисовываясь черным силуэтом на фоне небесной лазури. Еще мгновение — и он исчез
в вышине, недосягаемой для моего зрения.
Но не успел я тронуться с места, чтобы уйти, как он опять явился — сперва едва заметной
точкой, потом с неимоверной быстротой увеличиваясь. Вот он сложил крылья и упал вниз
как кусок свинца. У меня даже дух захватило от этого неимоверно быстрого падения; я
вскочил, как будто меня кто-то ударил, потерял равновесие — и покатился с пригорка. Но
орел не упал; он вдруг повернулся в воздухе, распустил крылья и стал медленно
спускаться к озеру, потом широкими кругами поднялся до верхушки леса, откуда стал
наблюдать за охотой старого лесного ворона. Белоголовый только для этого и спустился
так стремительно...
Утром, сидя подле заводей, где водилась форель, я слышал порой шелест крыльев — это
Белоголовый проносился мимо меня над рекой. В полдень я часто видал его спокойно
висящим в воздухе где-нибудь над горной вершиной, на невообразимой высоте, а
вечером неутомимый полет приносил его в сторону заката, где на ярком фоне неба
вырезывалось черным силуэтом тело могучей птицы.
Однажды я набрел на толстое бревно, лежавшее на краю обрыва над рекой, и увидал
орла, который сидел на этом бревне и караулил рыбу, выбрасываемую приливом на
соседнюю песчаную мель. В этом году среди рыбы появилась какая-то повальная
болезнь. Больная рыба выплывала из водной глубины и грелась на песке. Конечно, этим
пользовались разные охотники до нее: выдры, ястреба-рыболовы, медведи и сам
Белоголовый.
Несколько дней под ряд я ставил приманку из крупных форелей на краю мели. В первый
раз я поставил приманку поздно вечером. Мишка успел за ночь полакомиться ею,
поэтому на следующий день я расставил приманки утром. Белоголовый скоро нашел их.
Он слетел к ним с недосягаемой высоты, откуда, конечно, не мог ничего ни видеть, ни
слышать. Каким шестым чувством обладал он? Вот вопрос, сильно меня
заинтересовавший.
На другой день он явился опять на то же место. Приготовив особенно соблазнительную
приманку, я спрятался с ружьем в густой заросли на берегу. Я ждал Белоголового
несколько часов и, наконец, услышал громкое шуршание его шелковистых перьев. Орел
уселся на толстом бревне и широко распустил хвост. Он был удивительно хорош в эту
минуту. Голова, шея и хвост блестели ослепительной белизной, и даже темно-коричневые
перья спины искрились под яркими лучами солнца. Он медленно поворачивал голову из
стороны в сторону, потом спрыгнул вниз на берег. Надо сказать, что он это сделал
довольно неловко — жителю поднебесья непривычно касаться земли. Дойдя до
приманки, он стал осторожно снимать ее и жадно съел первую рыбу.

Два раза я поднимал ружье и прицеливался, но не мог выстрелить: было что-то низкое в
убийстве из засады в ту минуту, когда орел находился в самом невыгодном положении.
Что может сделать орел на земле? А позднее, когда Белоголовый с двумя рыбами в когтях
поднялся и полетел на запад, во мне умерло всякое желание убить его. Мне
представились где-то далеко отсюда маленькие орлята в гнезде, которым отец понес
только что найденную добычу. И во мне загорелось новое желание — отыскать гнездо
Белоголового. С этого дня я начал еще усерднее выслеживать орла, но уже без ружья.
Мне страшно захотелось не убить, а дотронуться до этого гордого великолепного
создания, живущего под облаками, на вершинах гор.
Мне посчастливилось на следующий же день исполнить свое желание. Толстое бревно, на
которое прилетал Белоголовый, густо обросло невысокими кустарниками. Я прорубил в
них туннель охотничьим ножом и так искусно переплел верхушки кустов, что мог
невидимый укрыться под этой крышей. Часа за два до времени обычного появления орла
я разбросал приманку, после чего спрятался в туннель и стал его поджидать.
Едва я кое-как пристроился в моем неудобном помещении и начал соображать,
насколько у меня достанет силы воли терпеть духоту под осадой всевозможных жалящих
насекомых, как шуршание шелковистых перьев раздалось около самого моего уха. Потом
я услышал, как сильные когти вцепились в бревно. Рядом со мной уселся орел; никогда
еще он не казался мне таким большим, таким сильным и красивым. Но он не был
спокоен: голова его поворачивалась во все стороны. Белый хохолок блестел на солнце, в
глазах светился неукротимый огонь. Я мог легко достать до него рукой, и надо было
спешить, так как тревога орла все увеличивалась.
Пользуясь минутой, когда Белоголовый повернул голову в другую от меня сторону, я
протянул руку. Листва едва шелохнулась — однако и этого было достаточно; орел
стремительно обернулся, присел, готовясь к прыжку, и пронзил меня взором горящих
глаз. Не знаю, было ли это на самом деле, но мне показалось, что на секунду свирепые
глаза орла смягчились от страха. Он узнал врага, единственное существо,
осмеливающееся охотиться на него, на властелина воздуха! Я все-таки успел дотронуться
до его плеча, но в ту же минуту он быстро снялся с места и стал подниматься широкой
спиралью над верхушками леса.
Вскочив на бревно, я крикнул ему вслед: «Так вот как, Белоголовый, ты, которого Симмо
называет «Подоблачные крылья»! Я, человек, дотронулся до тебя. Я мог убить тебя и
вернуться домой со славным трофеем, но я предпочел пощадить тебя — отпустить тебя на
волю. Теперь я найду твоих птенцов и дотронусь до них так же, как коснулся тебя».
Несколько дней я изучал направление орлиного полета и пришел к тому заключению, что
гнездо его находится в горах на северо-западной стороне большого озера. Я отправился
туда. Из большого леса, по которому я бродил, ничего нельзя было увидать; я колебался,
как вдруг над моей головой, в промежутках между густыми кронами деревьев, заметил
летевшего орла. Это не был, однако, Белоголовый. Он был больше этого. «Верно это
подруга Белоголового», — сказал я себе, потому что птица несла добычу в клюве и летела
в том же направлении, в котором летал всегда Белоголовый с провизией в когтях или
клюве. Я недавно рассмотрел в бинокль большую скалу, возвышавшуюся как раз там,
куда летал Белоголовый и куда направилась теперь его подруга.
На другой день я пошел к скале; по дороге мне встретился Белоголовый, который, сам
того не подозревая, открыл мне местонахождение своего гнезда. Он пролетел очень
близко, но не заметил меня, так как я хорошо притаился. Я тотчас отправился вслед за
ним. Выйдя по ту сторону леса, я увидел Белоголового на выступе скалы, почти у самой ее
вершины. У ног его росло из расселины скалы приземистое дерево, в кроне которого
торчали во все стороны странные прутья. Из них то и было выстроено орлиное гнездо.
Подле гнезда сидела огромная орлица и кормила детенышей.
Обе птицы, заметив меня, взмыли в воздух и стали кружиться надо мною. Я в это время
рассматривал в бинокль скалу и гнездо. Осторожничать больше не стоило. Орлиная чета,
повидимому, чуяла, что судьба орлят в моих руках, стоит мне только вскарабкаться на
верх скалы. И я начал карабкаться.
Но делать это было очень трудно. Жутко было лезть вверх по отвесной гладкой скале.
Спасали меня кусты и деревца, пробивавшиеся тут и там в трещинах скалы; они служили
опорой в моем почти невозможном восхождении.
По мере того как я приближался к вершине, орлиная чета кружилась все ниже и ниже над
моей головой. Шуршание их крыльев слышалось совсем близко от меня. Мне казалось,
что огромные птицы становятся все больше и страшнее, между тем как силы мои слабеют,
а земля и лес внизу бегут все дальше и дальше от меня. В кармане у меня был револьвер
на всякий случай, но вряд ли я мог бы им воспользоваться, если бы орлы обрушились на
меня сзади: цепляясь за ветки, двигаясь лицом к скале, я лишен был возможности
обернуться и сражаться. Изредка я оборачивался, и всякий раз глаза мои встречали
зловещий взгляд птиц. Закричи я в это время или прояви малейший страх, они бы
непременно с бешенством накинулись на меня. Видно было однако, что Белоголовый не
забыл прежних встреч со мной, особенно последней. Он боялся меня!..
Будто не замечая орлов, продолжал я карабкаться вверх по скале, а у самого на душе
кошки скребли. Наконец, после огромных усилий я достиг небольшой площадки на
вершине скалы, подле дерева, где было гнездо. Несколько минут простоял я не шевелясь
и глядя на широко раскинувшийся подо мной лес. Мне хотелось самому опомниться к
успокоить кружившихся в волнении орлов, к тому же надо было обдумать дальнейший
план действий. Мне, конечно, было бы легко теперь взобраться по дереву до его
макушки, но там я все равно ничего бы не увидел, так как орлиные гнездо, строившееся
годами, было высоко загорожено со всех сторон. Пришлось бы его ломать, чтобы
добраться до птенцов, но этого я не хотел делать, да и орлица не допустила бы меня до
этого. Она уже несколько раз собиралась броситься на меня и растерзать когтями, но
каждый раз отлетала, встретив мой взгляд. В то время Белоголовый пролетал между нами
и, казалось, говорил ей:

«Подожди, подожди! Я чего-то не понимаю. Ясно, что он может нас убить, и птенцы наши
попадут в его руки».
Белоголовый был так близко от меня, что я заметил перемену в его глазах: страх исчез, а
свирепость смягчилась. Трещина, из которой росло дерево, шла кверху направо, откуда
она сворачивала к выступу скалы прямо над гнездом. По краю этой трещины можно было
ползти лицом к скале, цепляясь руками за шероховатости скалы. Я так и попытался
сделать. С каким облегченным сердцем я вздохнул, вступив, наконец, на широкую
площадку, усыпанную рыбьими костями и чешуей! Я очутился в столовой хищников. В
двух шагах от себя я увидел гнездо с птенцами, покрытыми темными взъерошенными
перьями. В гнезде валялись остатки рыбы и мелкой дичи. Признаюсь, никогда мне еще не
случалось заглядывать в такое первобытное хозяйство. Гость был, правда, непрошенный!
Пока я рассматривал гнездо и птенцов, случилось нечто необыкновенное, тронувшее
меня, как редко что трогало меня в жизни животных. Пока я карабкался и полз, орлы,
несомненно, ожидали каждую минуту моего падения. Верно и то, что они с радостью
употребили бы мои разбитые останки на прокормление семьи.
Когда я сел на площадке подле гнезда, орлица слетела к птенцам и, широко распластав
крылья, попыталась укрыть их от моих взоров. Белоголовый продолжал кружиться надо
мною, опускаясь все ниже и ниже, пока вдруг не удивил меня неожиданным поступком:
он сложил крылья, упал на землю почти рядом со мной и уселся.
Прошла еще минута; мы трое неподвижно сидели и с удивлением глядели друг на друга.
У наших ног в гнезде попискивали птенцы, над нами высились скалы, а внизу на земле
широко раскинулся лес до самого озера.
Я старался ни единым движением не спугнуть моих диких товарищей. Немного погодя я
заметил, что Белоголовый перестал меня бояться — страх за детей, очевидно, поглотил в
нем личный страх.
Однако только что я встал с места, как он взвился на воздух и снова закружился над моей
головой вместе со своей подругой. Опять старая злоба вспыхнула в его глазах.
Я сошел со скалы по другой, менее опасной дороге.
После описанного дня я несколько раз возвращался к орлиному гнезду и издали
наблюдал за кормлением птенцов, но уже более не нарушал уединение орлиного
домашнего очага.
В последний раз, стоя на моем наблюдательном посту, я сделался свидетелем интересной
сцены воспитания. Когда я пришел в этот раз, я заметил, что одного орленка нет в гнезде;
на краю гнезда стоял другой и со страхом смотрел вниз, куда, вероятно, слетел его
храбрый братец. От времени до времени он жалобно кричал, призывая, как мне
показалось, смельчака назад, а может быть, он просил есть, потому что вид у него был
чрезвычайно грустный и недовольный.

Далеко-далеко над долиной показалась орлица; в когтях у нее болталась добыча. Орлица
долетела до гнезда, подразнила птенца видом пищи и опять улетела вниз. Я понял, что
она манит малодушного птенца за собой, обещая ему в награду лакомый кусочек. Птенец
продолжал жалобно кричать. Он распускал крылья и пытался лететь к матери, но трусость
мешала ему нырнуть в пространство. На это он не мог отважиться. Он снова усаживался
на старом месте, втянув голову в шею, и закрывал глаза, стараясь позабыть про голод.
Прошло еще некоторое время, и я увидал орлицу, возвращающуюся к гнезду уже без
пищи. Она принялась летать перед гнездом, уговаривая орленка на своем наречии. Он
послушался и неуклюже перевалился, трепыхая крыльями, с края гнезда на площадку
скалы. Там он и застыл на месте, не обращая внимания на зов матери и, очевидно,
категорически отказавшись учиться летать.
Мать, наконец, потеряла терпение; она внезапно поднялась над упрямцем.
Я затаил дыхание, предугадывая ее намерение. Птенец смотрел вниз, как вдруг позади
него раздался пронзительный крик, заставивший его встрепенуться. Минуту спустя орлица
вышибла мощным ударом клюва переплет из веток, на котором сидел орленок. Ветки и
птенец вместе с ними полетели в пространство.
Боязливый орленок, выброшенный из гнезда, захлопал крыльями и быстро понесся вниз.
Мать не покидала его ни на секунду — она поспевала во все стороны. Клекот ее то и дело
раздавался подле малыша, убеждая его, что мать здесь и что нечего бояться.
Но вид остроконечных елей, поднимавшихся там, в глубокой пропасти, в виде страшной
щетки, так сильно подействовал на орленка, что он заколебался, сложил крылья и
беспомощно ринулся вниз головой. Я замер; мне показалось, что все кончено, что
несчастный разобьется о макушки деревьев. Но мать не дремала: с быстротой молнии
она спустилась и раскинула крылья под орленком. Он упал на ее широкую спину,
вцепившись в перья обессилевшими от ужаса лапами. Отдохнув и придя в себя, он поднял
голову. Тогда орлица выскользнула из-под него и опять предоставила его собственным
силам. Мать и сын полетели вниз, а вслед за ними упал пучок перьев, вырванных сыном
из спины матери.
Все это произошло так быстро, что я вскоре потерял птиц из вида. Когда я их опять
разглядел в бинокль, орленок уже сидел на верхней ветке большой ели, а мать усердно
кормила его.
ОРЕЛ ВАУКЕВЫ
Индейское сказание
Юный индеец Ваукева охотился в горах и у подножья крутого утеса нашел молодого
орленка с переломанным крылом. Птица вывалилась из гнезда, построенного на самой
верхушке утеса.

Орленок, еще не умевший летать, отчаянно хлопал крыльями во время падения, что
немного поддержало его в воздухе и спасло от смерти, но, несмотря на это, он сильно
разбился.
Когда Ваукева увидал орленка, то сейчас же решил пронзить его одной из своих острых
стрел.
Юноша был страстным охотником, а орлы — заклятые враги индейцев. Они постоянно
воруют у них рыбу, развешанную около вигвамов для просушки.
Однако, взглянув пристальнее на птицу, трепетавшую у его ног от боли и ужаса, Вуакева
смягчился, тихо спустил тетиву лука, спрятал стрелу в колчан и стал наблюдать за
орленком, который издавал болезненные стоны.
С минуту юноша и раненая птица смотрели друг другу в глаза. Юным охотником овладело
совсем мирное настроение. Орленок тоже успокоился, из глаз его исчезло выражение
ужаса; он перестал дрожать, позволил Ваукеве взять себя на руки и разгладить смятые,
запыленные перья. Инстинктивный порыв — бороться и защищать свою жизнь — исчез в
нем под влиянием ласкового взгляда Ваукевы.
С этой минуты юноша и орленок стали приятелями.
Ваукева с птицей в руках медленными шагами направился к вигваму своего отца. Он с
такой осторожностью нес орленка, что сломанное крыло птицы не причинило ей ни
малейшей боли. Орленок мирно лежал на руках Ваукевы и ни разу не попытался клюнуть
его своим острым клювом.
Ваукева согрел воды над очагом своего вигвама, обмыл сломанное крыло птицы и
перевязал его мягким ремнем. Затем из травы и соломы устроил в углу вигвама гнездо,
куда положил добычу.
Вскоре вернулся с охоты отец Ваукевы. Увидев орленка, он намеревался схватить его,
чтобы свернуть ему шею. Но Ваукева нагнулся над своим питомцем, защищая его руками,
и так просил отца пощадить птенца, что старый охотник засмеялся и назвал сына
жалостливой девчонкой.
— Ну, уж так и быть, оставлю в живых орленка! — сказал он. — Заботься о нем, пока он
поправится, но потом отпусти на волю. Я не хочу воспитывать вора у себя в вигваме.
Ваукева торжественно обещал дать свободу орлу, когда крыло последнего настолько
заживет, что он будет в состоянии летать.
Прошло больше месяца, прежде чем птица оправилась. В течение всего этого времени
Ваукева непрестанно заботился о своем питомце и ежедневно кормил его сырым мясом.
Дружба их становилась все теснее.

Наконец, пришел день, когда орла нужно было отпустить на волю. Ваукева отнес его как
можно дальше от дома. Он боялся, что какой-нибудь молодой индеец, увидав орла над
поселком, пронзит его своей меткой стрелой. Затем он бросил птицу на воздух.
Орел высоко взвился и стал описывать большие круги, радуясь свободе. Но когда Ваукева
медленными шагами стал удаляться от того места, где он расстался со своим питомцем,
орел спустился ниже и весь день следовал за мальчиком, пока тот охотился по долам и
лесам.
Когда совсем стемнело, Ваукева стал направляться к дому. Орел не оставлял его, но
Ваукева свернул в темную чащу леса и спрятался в его густых зарослях. Когда орел
потерял из вида своего друга, он медленно улетел и скрылся в пространстве.
Прошло лето, наступила зима. На смену ей подоспела весна. Птицы запели, луга
покрылись цветами, реки и озера закишели рыбой. Все индейцы от мала до велика, даже
женщины и дети, вооружились удочками и копьями и отправились на легких челнах в
веселый поход на лососей и форелей. После холодной, проведенной взаперти зимы
индейцам доставляло громадное удовольствие разъезжать взад и вперед по рекам и, при
ярком солнце и теплом, ласкающем лицо, ветре, ловить рыбу, которая казалась им
особенно вкусной после обычной зимней пищи, состоявшей из сушеного мяса и хлебных
зерен.
У порогов реки Апагоки было особенно много лососей. Под влиянием веселого весеннего
солнца они выплывали из-под скал и играли в холодной влаге, часто выставляя на
поверхность воды свое длинное тело. Нигде нельзя было набить копьем столько лососей,
как среди скалистых порогов, которые являются началом стремительного водопада
Апагоки. Однако лишь самые отважные индейцы осмеливались охотиться там за рыбой —
сильное течение страшило их. Нужно было иметь большое самообладание, чтобы
ловкими ударами весла гнать челнок между скалами. Головокружительно-быстрое
течение могло подхватить и унести в пучину неосторожного. Тогда гибель была
неизбежна.
В одно прекрасное апрельское утро Ваукева поднялся очень рано, почти одновременно с
восходом солнца. Ваукева сел в челнок и, проплыв около километра по течению, очутился
у «лососьих» скал. С копьем в руке он с увлечением занялся охотой.
Ваукева был единственным изо всех своих товарищей, который решался ловить лососей
среди порогов, неподалеку от водопада. Он уже не раз бывал там и привык управляться с
помощью весла, зорко следя за тем, чтобы челнок не переходил за опасную черту. В этот
день Ваукева был один на реке, так как поднялся от сна раньше всех, чтобы первым
приняться за охоту.
Лососи так и кишели среди скал. Эти крупные и изворотливые рыбы со всех сторон
показывались около челнока, окружая его блестящим кольцом. Ваукева колол копьем
направо и налево, поминутно вытаскивая из воды одну жертву за другой. Он так увлекся
охотой, что совсем не заметил, как очутился неподалеку от водопада. Челнок стал
подвигаться вперед со все возрастающей быстротой.
Вдруг Ваукева опомнился, поднял голову и, осмотревшись, быстро схватил весло и изо
всех сил начал грести. Челнок повернулся в сторону, задрожал от напора воды, но
справился с течением и медленно, сантиметр за сантиметром, стал двигаться против него,
по направлению к берегу. Внезапно налетела сильная волна и так встряхнула челнок, что
весло едва не выпало из рук Ваукевы и переломилось. Ваукева испустил громкий крик
ужаса и отчаяния. Тщетно пытался он сопротивляться течению при помощи обломка
весла, оставшегося у него в руках; челнок быстро сносило вниз, а вода ревела и клокотала
вокруг, словно насмехаясь над ним и радуясь его гибели.
Тогда молодой индеец спокойно сложил руки на груди, опустился посреди челнока на
колени, повернувшись лицом в сторону водопада. Взор его был горд и спокоен. До этого
дня он вел жизнь героя, и теперь ожидал смерти как подобает герою. Обреченный на
гибель челнок несло все быстрее и быстрее по направлению к пучине. Быстро мелькали
справа и слева мрачные черные скалы. Рев водопада начинал напоминать гром. Ваукева
продолжал смотреть вперед, спокойно ожидая конца, как полагается храброму индейцу.
Наконец, он запел песню, с которой встречают смерть индейские герои. Через несколько
мгновений все должно было кончиться...
Вдруг над челноком появилась какая-то тень.
Ваукева взглянул вверх и увидал над собой
громадного орла, крылья которого затмевали
солнце.
С радостным возгласом Ваукева поднялся на
ноги. Орел еще ниже спустился над ним. В этот
миг челнок находился как раз на краю
водопада...
Ваукева поднял руки, ухватился за лапы орла и
почувствовал, что поднимается на воздух.
Челнок снесло вниз и разбило вдребезги, а
Ваукева несся вперед среди облаков водяной
пыли.
Водопад ревел словно дикий зверь, у которого
отняли добычу. Волны с грохотом падали в
черную глубину и превращали там воду в
клокочущий Котел. Орел энергично взмахивал крыльями, несмотря на тяжелую ношу, и
не терял направления среди высоко вздымавшейся тучи водяных брызг. Крылья с
пронзительным свистом рассекали воздух. Надрываясь от непосильной тяжести, он
опускался все ниже и ниже, — но все больше и больше отдалялся от опасного места, где
водопад требовал жертвы.

Наконец, орел с Ваукевой упал на песчаную отмель. С минуту оба лежали в изнеможении
и едва дышали. Затем орел тяжело поднялся на воздух и мало-по-малу исчез в яркой
синеве весеннего неба.
Ваукева с благодарностью провожал его взглядом...
ВОСПИТАТЕЛЬ ОРЛЯТ
Рассказ А. Сытина
I
Милиционер Никитин, он же и лесообъездчик, был самым большим человеком во всем
районе Маргелана. Во-первых, потому что другого начальства не было. Во-вторых, потому
что, когда приезжало высшее начальство, чорт его знает откуда, то всегда требовало
Никитина. Он отвечал за всех жителей. Жители это знали и старались не грешить.
Правда, был еще в районе туземный судья, но он всегда был в разъездах. Чтобы проехать
верхом поперек всего района в одну сторону, надо было употребить месяца полтора.
Судья был человек тучный и почтенный, в дороге любил покушать и отдохнуть. В
благодарность за гостеприимство судья всю дорогу до места преступления ругал всех
ворами и убийцами. Его любили и уважали, так как из-за огромных расстояний дело
обычно кончилось ничем. Все привыкли, что судья ездит только по покойницким делам.
Милиционера Никитина интересовали только живые, и потому его авторитет был выше.
Вообще у населения было свое особое отношение к власти. Если бы Никитин вздумал
объявить себя губернатором старого режима, ему сказали бы с некоторым удивлением:
«й-э!» — и жизнь пошла бы своим чередом.
Великая русская революция, голод, борьба городов и все новшества интересовали
туземцев как сплетня о ссоре между начальством. У начальства много времени и денег,
пусть делают что хотят. Что же касается жизни, хе-хе, она вся изложена в коране. Как
ходить в гости, занимать деньги, жениться, сморкаться — все там есть. Это от Аллаха и
навсегда.
Если приезжает оратор, его надо слушать. На сегодняшний день оставлена работа.
Начальство для того и живет, чтобы кричать и отнимать у людей время.
Когда я приехал в эту благословенную долину, все было спокойно. Даже судья сидел
дома. Никаких неизвестных трупов в окрестностях не появлялось.
Никитин целыми днями сидел в пустой комнате, которая называлась «управлением».
Иногда он играл там в шашки, иногда занимался статистикой, но чаще всего сидел без
всякого дела и пил чай. Базарные караульщики рассказывали ему всякие сплетни о том,
какая женщина прошла ночью по улице и какой бала (юноша) бежал после этого, рыдая, с
большой шишкой на лбу.

Я тоже любил их послушать и часто ходил в управление. Однажды, когда я пришел, я
застал Никитина озабоченным и мрачным. Он был недоволен до крайности решением
судьи по одному делу и хотел итти объясняться.
Два киргиза разодрались на базаре. У одного было сильно надкушено ухо, у другого
разодрана ноздря. Судья опросил их обоих и пятерых свидетелей. Так как оба были и
потерпевшими и насильниками, судья в назидание решил считать их только
насильниками и оштрафовал обоих. Кто-то из свидетелей показал нож драчуна,
начавшего ссору, и заговорил о покушении на убийство. Судья плюнул и заявил, что убить
можно даже кулаком. При этом показал такой кулак, что все попятились.
В заключение судья оштрафовал каждого свидетеля на два куска маты (домотканая
материя) и объявил, что каждый человек, находящийся на базаре, должен дать виновнику
по шее, а не ходить кляузничать. Киргизы были в восхищении от суровости судьи. Они
уплатили ему мату и хохотали во все горло, когда он вытолкал всех и выбросил за дверь
кусок маты «на перевязку», как он выразился.
Никитин только что хотел собираться к судье, как вдруг прибежал караульщик и заявил,
что на базаре курят анашу так сильно, что запах слышно за квартал. Никитин дал ему еще
двух человек и приказал доставить виновника вместе с чилимом.
Права Никитина в борьбе с анашой были освящены кораном, и потому, когда он поднял
крик, в управление набежало человек восемь караульщиков. Старые и молодые, в
лохмотьях, с традиционными дубинами от ханских времен, они скопились вокруг своего
начальника.
— Где курят? — грозно спросил Никитин.
— Худай Берген курит, — хором ответили караульщики.
— Идите к тем, которых я уже послал, и приведите старого иблиса (дьявола) вместе с
чилимом. Кочь! (Вон!)
По всему полу управления затопотали босые ноги, и мы остались одни.
II
Никитин сидел и ворчал. Недоконченная партия шашек стояла в пустом управлении.
Прошло минут пять. Вдруг старый караульщик Шеримбай, самый почтенный с виду, но на
самом деле большой пройдоха, заглянул в управление.
— Войди! — крикнул Никитин.
— Тюра (сановник)! — сказал Шеримбай, — мы ничего не можем сделать. В доме Худай
Бергена поселился иблис. Худай Берген нехороший человек, он делал опиум для
продажи, и Аллах его покарал.

— Не разговаривай долго как сорока, — перебил Никитин, — у тебя седая борода, а не
птичий хвост.
Шеримбай продолжал:
— Караульщики стоят во дворе и не смеют войти. Худай Берген разговаривает с дьяволом.
Это не язык мусульманина, а язык шайтана. Тьфу!
— Шеримбай, дайка мне штаны, вон там висят на стене, — приказал Никитин, любивший
отдыхать в прохладе в часы занятий.
Хмуро натянув штаны, Никитин подошел к окну. Шеримбай с ужасом увидел, что его
начальник надевает через плечо шашку. Дело шло о сопротивлении власти, и вид
Никитина действовал на Шеримбая как войско, идущее в бой мимо обывателя.
Я направился за Никитиным. Через минуту мы были возле низенького, мрачного
туземного домика. Витиеватая резьба по дереву украшала притолоки. Древняя дверь
была изрешечена червоточиной.
Никитин взял тяжелое железное кольцо двери и потянул к себе. Дверь открылась, запев
на разные голоса. Мы увидели небольшое поле белого и красного мака. Высокие пьяные
цветы распространяли пьяный дурман по всему двору. Шеримбай сказал правду: Худай
Берген делал опиум.
Никитин повернул во вторую дверь, которая вела в дом. Мы вошли в сени. Там было
темно, и стоял сырой сладкий запах свежего опия. Огромный медный казан до половины
был наполнен вязкой черной массой. В сенях было так темно, что мы наступали на ноги
караульщикам. Все они толпились здесь перед следующей дверью, которая вела в
комнату. Караульщик зажег спичку и мы увидели, что дверь была дубовая и старая. Из
комнаты несся тяжелый тошнотворный запах анаши.
Никитин обратился к Шеримбаю:
— Зачем он курит анашу, когда у него столько опия?
Никто ему не ответил. Он постучал ножнами шашки о дверь, и мы услышали за дверью
удивительные звуки. — «Урлю, урлю... клю, клю...»,— раздалось так громко, как будто в
комнате был индюк величиной с теленка. Пьяный, расслабленный голос Худай Бергена
называл кого-то ласковыми именами.
Мы прислушались.
— Иблис, — говорил Худай Берген, — ты теперь старый-старый, и у тебя нет сил. Твои
когти совсем ослабли.
— Клю, клю, пх-х-х! — послышалось в ответ, и караульщики испуганно стали жаться друг к
другу.

— Сколько тут вас, шайтанов, натискалось? Не повернешься! — заорал Никитин. — Пусть
останутся три человека, а остальные убирайтесь к дьяволу.
Толкаясь и наступая друг другу на ноги, все караульщики кинулись вон.
— Да не все, не все, черти! — орал Никитин, который сам в эту минуту был похож на
чорта. — Шеримбай, ломай дверь! Махсуд! Мажид! Пайси! Вы будете со мной!
Дверь затрещала под напором, и пьяный голос Худай Бергена за дверью жалобно
проговорил:
— Бедный, бедный Иблис, ты совсем голодный. Я, старая собака, вместо того чтобы тебя
накормить, третий день курю анашу, а теперь чужие люди обломают тебе все когти.
Дверь подалась и соскочила с петлей.
— Га!.. Дери их всех! — остервенело гаркнул Худай Берген.
Перед нами смутно мелькнула комната, наполненная клубами синего дыма анаши, и тут
началось что-то невообразимое.
Свист и удары огромных крыльев совершенно оглушили нас. Храбрый Никитин хотел
обнажить шашку, но и он и я получили по такому удару по плечам, как будто нас хватили
дубиной. Вероятно, караульщикам попало тоже здорово. Все с воем кинулись на двор, и
я, выскочив за ними, увидел только спины и пятки тех, которые бежали на улицу.
Я бежал вместе со всеми и тут получил такой удар в спину, что чуть не упал. Когда,
наконец, я оглянулся, то увидел нашего врага. Огромный сизый орел, распустив саженные
крылья, с воинственным клекотом уселся на земле. Его круглые глаза налились кровью.
Перья на шее и на груди стояли дыбом. Он смотрел на нас, вертел клювом, переступая с
ноги на ногу, и шипел так, что у нас мурашки бежали по спине.
— Вот какая подлая птица, — проговорил Никитин, потирая ушибленный бок. — Откуда
она у него?
— Тюра, ты сам теперь видишь, что это настоящий Иблис, — проговорил Шеримбай и
отодвинулся, так как Никитин чуть не плюнул ему в бороду.
Наше войско имело плачевный вид. На земле валялось два здоровенных куска халата. У
Пайси был разодран бок. Орел щипал кусок ваты от халата Шеримбая.
— Принесите мултык (винтовку) из управления, и мы его убьем, — сказал Никитин.
Но в это время на пороге показался сам гостеприимный хозяин. Старик, низенького роста,
с большой зеленовато-желтой бородой, он был похож на Черномора. Он был совершенно
пьян и с трудом стоял на ногах. Придерживаясь за косяк двери, он насмешливо
проговорил скрипучим голосом:

— Хе-хе... Вы, наверное, думали, что у Худай Бергена дома водятся куры? Зачем вы сюда
пришли?
Старик вытаращил пьяные ошалевшие глаза и обратился к орлу:
Иблис, иди домой. Я буду тебя кормить. Храбрость заслуживает награды. Идем!
Орел собрал крылья и совершенно успокоился. Тяжело переваливаясь с боку на бок, он
заковылял к хозяину. Худай Берген погладил его, и орел вошел в дом. Худай Берген
сделал несколько шагов к нам и хотел что-то сказать, но Шеримбай прокрался позади
него и быстро захлопнул дверь. Худай Берген закричал, зовя на помощь.
За дверью бешено захлопали крылья, и было слышно, как огромные когти Иблиса
скребли дверь. Но Шеримбай крепко держал дверь, и Иблис не мог выбраться. Шеримбай
лукаво посмеивался. Караульщики гоготали.
Никитин подошел и положил руку на плечо старика. Мне стало жаль Худай Бергена, и я
быстро приблизился. Я почтительно стал просить выдать мне старика на поруки до
разбора дела. Пьяный Худай Берген качался, стоя на месте, и никуда не собирался бежать.
Никитин подумал и согласился. Ему не хотелось вести старика в управление. К тому же
пришлось бы караулить Иблиса.
Как только Худай Берген поступил в мое распоряжение, я кивнул Шеримбаю. Караульщик
зачерпнул ведро воды из арыка и вылил на голову старому пьянице. Худай Берген
поморгал глазами и немного протрезвился. Тогда я позвал его к себе, а Шеримбаю велел
открыть дверь. Иблис вышел наружу.
Тюра — сказал Худай Берген, — я пойду к тебе и буду рассказывать, о чем хочешь. Ты
большой человек. Наверное тебя боятся милиция и судья. Но, может быть, ты дашь мне
водки. Старым костям нехорошо двигаться после холодной воды.
Я пообещал водки, сколько он захочет, и старик засуетился.
— Иблис, идем, будет много водки. Тюра, дай мне веревку, я привяжу его за ногу, а то он
разорвет всех собак, каких только увидит. Три дня он дышал дымом анаши и теперь он
очень злой. Разве ты не видишь, он совсем пьяный. Иди сюда, проклятая птица! Вот так!
Тюра, куда мы должны итти?
Я повернулся и вместе со своими странными пленниками пошел домой.
III
Мы все трое сидели в моей комнате, и каждый был занят своим делом. Я обдумывал, как
бы растормошить старика. Иблис пожирал огромный кусок сырого мяса. Худай
поглаживал мокрую бороду и любовался на четверть водки. При каждом стакане,
который я ему наливал, он подмигивал и радостно бормотал. Иблис отвечал горловым
клекотом и шипеньем. Наконец, когда бутыль была наполовину опорожнена, Худай
Берген заговорил:

— Да, теперь Худай Берген мошенник. Он делает черное тесто и отправляет его в Китай.
Тюра добрый, очень добрый. В Бухаре Худай Бергену за такое дело обрубили бы уши. Но
было другое время. Эг-га!
Тут он приподнялся, и глаза его сверкнули.
— Давно, лет шестьдесят назад, Худай Берген был молодец и носил шелковые халаты. Я
расскажу тебе все. Когда я был молодой, я рассказывал сказки знатному туркменскому
беку. У него я воспитывал орлят. Бек был большой человек. Он жил в степи около Каспия.
Ружье и шашка определяли его границы. Ты никогда не жил в степи? Нет? А я жил.
Зеленая трава и белый ковыль наклоняются от ветра. Как будто зеленые волны с белой
пеной идут по степи туда, где земля соединяется с небом. Здесь плохо жить. Тьфу! Ты
видишь, я еле могу выпить немного водки, как тут душно. Там тоже жарко, но там свежий
степной ветер. На каждом шагу тут посевы, огороды и виноградник. Здесь моим орлам
нечего было бы делать. Поэтому я увозил их отсюда, из Ферганы, и продавал
туркменским бекам. Бек, о котором я тебе говорю, был разбойник, но щедрый как
падишах. За одного орла он мне дал трех кобылиц и кормил меня целый год. А какие
были кони! Эг-га! Они не отставали от орла в небе и несли охотника впереди ветра. Орлят
я добывал здесь, в Ферганских горах. Это было трудное дело. Что? Да, да! Вот эти белые
шрамы на моем лице, — все они от орлиных когтей. Тюра мудр и никогда не ошибается!
Налей мне еще водки. Я люблю такую большую бутылку, ее всегда хватит, чтобы внутри
не было холодно. Посмотри сюда!
Худай Берген снял чалму, и я содрогнулся. Кроваво-белый рубец, толстый как веревка,
шел вокруг всей головы.
— Хе-хе-хе!.. Ты видишь? Это отец Иблиса снял всю кожу с моей головы. В моей охоте мне
помогали пастухи. Они были трусы и неловки, хотя знали хорошо все гнезда. Однажды,
чтобы избавить стадо от орлов, я полез за птенцами. Со мной было человек восемь
пастухов. Они спустили меня на аркане из конского волоса, и я забрал трех орлят. Иблис!
Я рассказываю про тебя. Не фыркай как кошка. Тюра не даст больше мяса, потому что ты
тогда издохнешь. Да! Они спустили меня на веревке, но в это время прилетели орлы. Я
бросил мешок с птицами, и отец Иблиса камнем полетел за детьми.
Когда меня подняли, орлы бросились на нас. Мы отбивались палками и бежали под
деревья. Я не был труслив как женщина, и мои ноги не успевали за этими пастухами. Я
бежал сзади всех. Старый орел ударил лапой меня по голове и снял всю кожу. Да, да! Моя
кожа закрыла мне лицо, как покрывало закрывает лицо женщины. Я упал и больше
ничего не помню. Не знаю — почему орел не разбил мне череп одним ударом. Я хворал
долго-долго. Шесть месяцев. А потом я взял своего Иблиса и стал учить его охоте. Два
других орленка убились насмерть, когда упали в мешке, а Иблис остался жив. Пастухи его
выкормили, пока я был болен.
Полтора года прошло, прежде чем я попал к беку вместе со своим Иблисом. Я получил
парчевый халат и два десятка баранов. Тюра, теперь ты видишь глупую птицу, но тогда у
него были железные лапы и могучий голос. Он понимал все слова, только никогда не
отвечал на них, и этим отличался от человека. Налей мне еще водки. Сегодня день
жаркий, но от анаши человеку внутри всегда бывает холодно. Иблис тогда был как тюра и
имел своего малая (прислугу). Я уже говорил тебе, что бек был разбойник. Но он был
справедливый человек.
Русских на свете всегда было много как мух. И им всегда нечего есть. Так было и в то
время. Они приходили на Каспий и ловили рыбу на той стороне моря. Надо было ехать
два дня под парусом, чтобы их поймать. Но бек всегда ловил их, когда только мог. Он
заставлял их пасти свои стада, служить на охоте, а всех лишних продавал в Бухару. Это
было давно, очень давно, но я теперь помню, как тогда было хорошо жить. Теперь люди
другие. Если они чего-нибудь хотят, то считают деньги в своем кармане. Эг-га! Тогда
смелый человек был хозяин для всех.
Ну, слушай! К беку приехали гости. Ты знаешь, что с гостями надо ехать на охоту и при
этом не осрамиться. Поэтому мой хозяин позвал меня и сказал: «Худай Берген, сегодня
будет большая охота. Два десятка орлов будут травить волков. Но если твой Иблис будет
позади или промахнется, я отрежу тебе уши и продам тебя в Бухару». Я задрожал, потому
что бек всегда держал свое слово. Но мое сердце забилось от радости, когда он снова
заговорил: «Если Иблис будет такой, как его имя, ты получишь косяк кобылиц из лучшего
табуна». Эг-га! Бек умел стоять за свою честь.
С утра мы выехали на охоту. Сырая степь была закрыта туманом. Тюра, в эти дни стояла
зима, и было очень холодно. Я выпил много водки и надел теплый чапан. Уже два дня,
как загонщики выехали вперед. Снегу было немного. Следы были видны хорошо. Я ехал
вместе с другими ловчими. Через полдня я снял колпак с головы Иблиса и подбросил его
с седла. Недалеко была волчья стая. А-ах! Он поднялся вверх, тяжелый как арба, и
распустил крылья. Со всех сторон поднимались орлы, но Иблис опередил всех. Кони
летели как птицы. От холодного ветра все время шли слезы, но я вытирал глаза и смотрел
вверх. Я не думал о лошади. Орел, мой орел, взмыл впереди всех. Старый серый волк
мчался впереди стаи. Когда орлы налетали на стаю, вожатый волк оборачивался и скалил
зубы. Долго бежал он, никем не тронутый, как вдруг Иблис сложил крылья. Он прошумел
как черная туча и упал прямо на волка. Он поступил так, как я его учил. Одной лапой он
схватил волка за загривок, а когти другой вонзил в самый крестец. Он так стянул лапы, что
свел коробом спину волка, и зверь не мог дальше бежать. Он не забыл ничего. Он
захлопал крыльями и не дал себя опрокинуть на землю. Кроме того он оглушил зверя так,
что волк был как пьяный.
Когда мы подъехали, охотники и стая умчались далеко вперед. Мой господин и несколько
гостей приблизились к Иблису. Иблис пыхтел как тигр, а матерый волк был кроток как
ягненок. Вся его шкура была растерзана, но Иблис продолжал крепко держать его в
когтях. И здесь он не осрамил меня. Я посвистал, и мой орел допустил бека к своей
добыче. Мой хозяин медленно перерезал горло волку, а Иблис не выпускал добычу, как
настоящий охотник, и сейчас же напился свежей крови своего врага.

Гости стали предлагать за орла разные вещи своему господину, но бек усмехнулся и
покачал головой. Потом повернулся ко мне и сказал: «Я покупаю орла. Худай Берген,
сегодня ты возьмешь своих кобылиц». Я низко поклонился, но мне было жаль расстаться с
Иблисом. Бек добавил: «Кроме того ты можешь жить у меня целый год». Я рассмеялся от
радости. На сердце у меня стало тепло, как сейчас от водки, хотя зима была очень
холодная. В этот же день я получил табун кобылиц, но не угнал их домой, и Аллах покарал
меня за жадность. На бека напали соседи, потом русские. Всех коней угнали, и моих тоже.
Сам бек был убит. Он был человек храбрый и до конца стоял за свое добро. Я, как видишь,
остался ни с чем. Со мной был только Иблис, и мы вместе вернулись на родину.
IV
Худай Берген замолчал и облокотился на стол. Он был пьян как стелька, но на этот раз не
от анаши, а от водки. Иблис сидел на полу, нахохлив перья, и переваривал пищу. Мне
захотелось избавить обоих их от неприятностей, которые им грозили, и я пошел к
Никитину.
В управлении никого не было. Шеримбай мирно посапывал на пороге, стараясь выспаться
за день. Я его разбудил. Он сказал, что Никитин ушел к судье говорить о том, что Худай
Берген жулик и что его надо посадить в тюрьму. Я поспешил к судье и попал вовремя.
Судья сидел в одной рубашке и, допивая двенадцатую пиалу чая, слушал, как Никитин
рассказывал о безобразиях Худай Бергена.
Когда тот окончил, судья сказал:
— Хорошо, я все понимаю. Худай Берген яман адам (худой человек). Тьфу! Худай Берген
сеет мак!
Никита кивнул головой.
Судья продолжал:
— Худай Берген курит анашу!
Никитин снова кивнул головой.
— Худай Берген держит орла, который может убить человека!
— Да, — подтвердил Никитин, — и поэтому его надо наказать.
Судья помолчал и совершенно неожиданно заговорил успокоительным тоном:
— Ничего, Худай Берген хороший человек. Если он сеет мак и продает опиум, то кто
вместо него все это будет делать? Кто будет его кормить?
Никитин не успел ничего возразить, как судья продолжал убежденно и твердо:
— Если Худай Бергена можно оштрафовать, значит у него есть деньги. Он хороший
человек. А черное тесто он продает далеко. Не здесь. Он не дает курить мусульманам. Это
не грех. Ничего! Он хороший человек. Старому человеку один раз можно покурить анашу.
А зачем ты полез к нему в дом? О-бо-бо! Курить анашу грех! Худай Берген человек
старый. Он делает грех, а тебе надо посмотреть? Да?! Если у него есть птица, — это его
птица. Худай Берген ее хозяин, она его и слушает. Ты не хозяин, зачем тебя будет
слушать?
Никитин вспылил и побагровел. Но я вступился и сказал:
— Худай Берген нехороший человек. Когда он выпустил на нас Иблиса, то он поступил с
нами не как с гостями, а как будто мы были разбойники. Поэтому прикажи ему, чтобы он
целую неделю сидел дома.
Никитин хотел протестовать, но я его толкнул в бок и пообещал купить заплаты на халаты
караульщиков.
Судья снова открыл рот, и мы замолчали. Он посмотрел на нас и медленно проговорил:
— Худай Берген старый человек, пускай посидит дома. Управление недалеко. Поэтому все
равно, дома он будет сидеть или в управлении.
Потом он обратился к Никитину и добавил:
— А ты не бойся. Если придет русское начальство, Худай Берген продаст все свое черное
тесто и выкурит всю свою анашу.
Никитин молчал, и я увлек его с собой. Когда мы вышли на улицу, перед нами прошел
Худай Берген. Он шатался и еле шел, бормоча себе что-то под нос. Он шел домой, и
позади него, медленно переваливаясь с ноги на ногу, шествовал Иблис. Оттого, что его
хозяин был пьян, казалось, что и орел пошатывается. Никитин прошел близко и погрозил
кулаком. Худай Берген блаженно улыбнулся и зажмурился. Орел зашипел. Я отвел
Никитина в сторону. Они прошли несколько шагов и исчезли за углом.
— О чем вы столько времени разговаривали с этим пьяным дьяволом? — недовольно
спросил Никитин.
— Худай Берген — воспитатель орлят, — отвечал я, — и рассказал мне очень, много
интересного. — И я вкратце передал Никитину биографию Худай Бергена.
Милиционер скептически выслушал все до конца и неодобрительно пробурчал:
— Вот, весь век занимался глупостями, под старость и сам озверел. Ну, попадись он мне в
другой раз, на целую неделю посажу на солнцепеке около управления!
И, выругавши всех туркменских беков, верховный администратор пошел домой.

В ОРЛИНЫХ ВЫСОТАХ
Рассказ Чарльса Робертса
I.	За решеткою железной
Он сидел на самом высоком сучке под сквозным куполом своей высокой просторной
клетки. Этот сучок отходил от засохшего древесного ствола, возвышавшегося посреди
клетки, и совсем не был похож на ту большую, протянувшуюся со скалы над морем ветку
огромной сосны, на которой он привык сидеть в своей родной стране по ту сторону
океана.
Он сидел, втянув в слегка приподнятые темные крылья белоснежную, гладкую,
блестящую голову. Его немигающие черные с желтизной глаза, блестящие и твердые как
стекло, смотрели из-под нависших бровей с пронзительным и гневным вопросом, так
непохожим на их обычное выражение неукротимого отчаяния.
Этот глупый человеческий мир за прутьями его клетки, ненавистный, глазеющий
любопытный мир, который он всегда старался не замечать, предпочитая пристально
смотреть на солнце или созерцать глубь небес над головой, — как этот мир изменился со
вчерашнего дня! Не было уже любопытной, крикливой толпы. Даже высокие здания из
красного кирпича и серовато-белого камня за решеткой парка исчезли; он видел, как они,
медленно наклоняясь, падали вниз или внезапно с шумом взлетали на воздух,
выбрасывая столбы серого и оранжевого дыма и багрового пламени.
То здесь, то там он видел стремительно бегущих людей. Другие люди лежали совсем
тихо; их растянувшиеся неподвижные фигуры виднелись и на коротко подстриженной
траве, и на белых асфальтовых тротуарах, и на развороченной мостовой.
Он знал, что эти неподвижные фигуры были люди и что эти люди были мертвы, и это
наполняло его сердце торжеством. Люди были его враги, его тюремщики.
Когда-то ровный, зеленый дерн вокруг его клетки теперь весь был изрыт глубокими
желтовато-бурыми ямами. Он заметил, что эти ямы всегда следовали за ужасным
грохотом, за столбом сине-багрового пламени и бурого дыма, и появление их всегда
сопровождалось дождем камней, кусков земли и твердых обломков, которые иногда со
злобным жужжаньем залетали к нему в клетку. В этих твердых обломках таилась
страшная сила. Он знал это, потому что один из этих обломков попал в его товарища по
плену, золотистого альпийского орла, и тот лежал теперь мертвый на засыпанном полу
клетки кучей окровавленных перьев. Часть из прутьев его собственной клетки была
пробита и разломана.
Воздух кругом был наполнен треском и бешеным ревом, который заставлял его крепче
сжимать железными когтями сук, на котором он сидел. Посреди маленького пруда, в
пятнадцати метрах от его клетки, столпилось восемь или десять, перепуганных уток и
красноклювых водяных курочек, — все, что осталось от целой стаи водяных птиц, еще
недавно наполнявших пруд своим гоготаньем.
Эта маленькая группа все время была в движении: те из птиц, которые были снаружи,
стремились пробиться в середину, а захватившие местечко в середине пытались
сохранить свои места. Однако вскоре они опять оказывались оттесненными кнаружи и
снова пытались с бешеной торопливостью повторить свой маневр.
Пристальный взор орла с невыразимым презрением смотрел на эту глупую панику. С
таким же гневом глядел он и на трех сухопарых журавлей, которые не так давно еще
столь горделиво-медленно прохаживались среди остальных, более мелких птиц, отгоняя
их от своего корма. Теперь они, толкаясь и опустив головы, забились в густой лавровый
кустарник позади клетки, и их длинные ноги вздрагивали при каждом взрыве.
Среди всей этой суматохи и носившейся кругом смерти один орел не испытывал страха.
Все это только возбуждало его. Когда осколок гранаты пролетал над его головой, он даже
не шевелился, а глаза его продолжали, не мигая, смотреть перед собой. Шум, треск и
ужасное сотрясение воздуха, казалось, успокаивали его давнишнюю тоску по свободе и
родным местам. Это напоминало ему ураганы, проносившиеся над его старой сосной, и
грохот волн, ударявшихся о подножье утеса.
Время от времени, когда нервы его напрягались от непреодолимого возбуждения, он
поднимался во весь рост, наполовину распустив крылья и вытянув вперед блестящую
белоснежную шею, и издавал короткий, пронзительный крик. Затем снова садился на
свою перекладину и принимался гневно созерцать разрушение города.
II.	На свободе
Как раз в тот момент, когда орел сидел на полу клетки, над его головой пролетел снаряд,
сорвал крышу клетки и со страшным шипеньем разорвался недалеко от нее. Орел поднял
голову и несколько секунд смотрел вверх, прежде чем сообразил, что его тюрьма уже
перестала быть тюрьмой.
Перед ним была свободная дорога в воздушное пространство...
Но орел не торопился. Измерив точно глазами ширину пролома, он убедился, что этот
пролом был слишком мал для его широко распростертых крыльев. Он не мог подняться
прямо с земли, так как слишком узкая клетка не давала ему возможности взмахнуть
крыльями.
Прыгая с ветки на ветку, орел достиг верхнее сука, который все еще был в состоянии
выдержать его тяжесть, несмотря на то, что был надломлен осколком снаряда.
С этого сука орел одним взмахом крыльев взлетел кверху. Но концы его крыльев
ударились о края отверстия, и орла с такой силой отбросило назад, что ему лишь с
большими усилиями, несколькими отчаянными взмахами крыльев, удалось восстановить
равновесие и удержаться на прежнем суку.
После этого неожиданного отпора орел сидел с полминуты, пристально смотря на
пролом. Он не хотел вторично терпеть неудачу. Вершина засохшего ствола несколько
возвышалась над суком; прежде орел не обращал на нее никакого внимания, теперь же
он начал разглядывать ее с интересом.
Он взлетел на эту вершину, с минуту раскачивался на ней, стараясь удержать равновесие,
а затем снова подпрыгнул к отверстию, сделав короткий судорожный взмах только
наполовину распростертыми крыльями. Прыжок почти пронес его через отверстие, но все
же не настолько, чтобы можно было свободно взмахнуть крыльями. Орел судорожно
выпустил кости, и ему удалось схватиться за конец сломанной перекладины клетки. С
отчаяньем вцепился он в нее, борясь с естественным желанием помочь себе хлопаньем
крыльев он схватился клювом за другую перекладину и повис на ней, пока ему не удалось
найти опору для обеих лап. Затем медленно продвинулся вперед и очутился на свободе,
по другую сторону решетки, которая так долго служила ему тюрьмой...
В это время снаряд разорвался так близко от него, что его засыпало сухой землей. Орел
гневно встряхнулся, отпрыгнул в сторону и начал приводить в порядок свои перья. Он
продолжал тщательно заниматься своим туалетом, как будто в двух шагах от него не было
ни грохота ни смерти. И только кончив туалет, орел взмахнул крыльями и поднялся на
воздух.
Он полетел к самой высокой точке, бросившейся ему в глаза, которая оказалась длинным,
тонким шпилем церкви, находившейся в центре города.
Поднимаясь по косому направлению кверху, орел попал в полосу летевших снарядов,
которые направлялись, конечно, не в зоологический сад, а в укрепления, расположенные
на некотором расстоянии от него. Над ним, под ним, кругом него пролетали снаряды—то
с шумом, то с визгом, то с оглушительным треском. Казалось невероятным, что орел
пролетел через эту полосу невредимым.
Но он обладал таким сильным и всеохватывающим зрением и так быстро и безошибочно
определял быстроту и расстояние, что мог без особых усилий избегать летевших
снарядов, кроме, конечно, мелких, мало заметных пуль, которые случайно не оказались у
него на пути.
Орла больше раздражали облака скверно пахнувших газов, которые появлялись без
всякой видимой для него причины. Он поднялся еще выше, чтобы избежать этих газов, и,
таким образом, очутился вне полосы летевших снарядов. Затем он полетел к церковному
шпилю и опустился на верхушку флюгеря. Он достиг теперь чего желал — возвышенного
места, с которого мог обозреть всю местность, прежде чем решить, в какую сторону ему
лететь.

III.	На шпиле собора
Со своего наблюдательного пункта орел заметил, что хотя он уже пролетел одну полосу
снарядов, над ним была еще другая такая же полоса, только снаряды по ней летели в
противоположном направлении и появлялись из-за линии дыма и вспыхивающих
огоньков сейчас же за чертой города.
Орел решил держаться при полете прежней высоты, чтобы миновать ту и другую
смертельные полосы.
К своему разочарованию, он скоро убедился, что его наблюдательный пункт не дает ему
возможности обозреть всю местность так далеко, как он надеялся.
Город, в котором его держали в плену, был расположен в излучине серебристой реки, в
середине долины, имевшей форму блюдца. Со всех сторон вид был ограничен
полукругом холмов. В одном месте — там, откуда вылетали все эти снаряды — цепь
холмов была окаймлена облачками дыма и вспыхивающих огоньков. Однако это
нисколько не повлияло на выбор направления дальнейшего полета орла. Сидя на
медленно-медленно вращающемся флюгере, он инстинктивно выбрал для себя это
направление. Его глаза все чаще устремлялись на северо-запад. Что-то говорило ему, что
там он найдет то дикое уединение, которого он так жаждал. Суровые, окутанные
туманами, скалы Шотландии и Северного Уэльса манили его.
Однако, этот внутренний призыв не был еще очень силен, и орел, наслаждаясь свободой,
медлил, сидя на воздушном насесте и наблюдая за бомбардировкой.
Часть города под ним сравнительно еще мало пострадала от снарядов. Но зато вся линия
укреплений, казалось, превратилась в сплошной кипящий котел.
Эта картина на несколько секунд приковала к себе внимание орла. А в то время огромный
снаряд ударился в шпиль, в десяти метрах ниже орла.
Взрыв почти оглушил его. Верхушка шпиля с флюгером-петухом и с цеплявшимся за него
орлом начала раскачиваться в воздухе посреди удушливого облака черного дыма. Часть
постройки, метров на пять ниже повреждения, была разбросана во все стороны.
Наполовину оглушенный, орел не потерял, однако, сознания и продолжал цепляться за
раскачивающийся под ним шест, пока тот не начал падать.
Тогда он расправил крылья и полетел.
Масса дерева и железа рухнула вниз, обдав его облаком дыма. Однако несколько
сильных взмахов крыльев вынесли орла из этого облака, и он начал подниматься круто
вверх, охваченный страстной жаждой тишины и уединения, которые связывались в его
памяти с высокими слоями воздуха.
Артиллерийский огонь теперь немного ослабел, и орел благополучно пролетел через
верхнюю полосу летевших снарядов.

IV.	Встреча с воздушными соперниками
Он достиг, наконец, своих владений, где, как он думал, ни одно живое существо не могло
настичь его.
Теперь он прекратил взлет и начал медленно кружиться над городом, обозревая землю.
Но тут внезапно им овладело какое-то странное чувство, Похожее на страх. Он увидал
немного южнее города большой продолговатый бледно-желтый предмет, быстро и,
повидимому, без всяких усилий поднимавшийся прямо к нему. Это желтое чудовище
имело форму колбасы. Тоненькие веревки спускались от него к земле, а снизу —
посредине — была подвешена корзина, в которой сидел человек. Чудовище взлетело на
несколько сот метров выше того уровня, где орел считал себя властелином. Здесь оно
остановилось и повисло в воздухе, покачиваясь от легкого ветерка.
Чувство страха уступило место чувству оскорбленной гордости, и орел, делая короткие
спирали, полетел кверху с такой быстротой, какую только могли дать ему его сильные
крылья. И лишь тогда, когда он смог взглянуть сверху вниз на плоскую спину желтого
чудовища, он почувствовал, что к нему вернулось его обычное невозмутимое
спокойствие.
Через минуту спокойствие это исчезло, потому что высоко над собой — так высоко, что
крылья орла не решались поднять его туда — он услыхал странный жужжащий звук.
Вслед затем он увидал неведомую огромную птицу, или — скорее — стрекозу, которая
приближалась к нему без единого взмаха огромных желтых крыльев, но с ужасающей
быстротой.
Орел испугался, но не настолько, чтобы потерять голову. Он не знал, что для этого
невиданного властелина неба он значил не больше того, что значил бы для него воробей.
Чудовище приближалось не к нему, а к гигантской, плавающей в воздухе, колбасе. Но та
вдруг стала как-то съеживаться и, накреняясь то в одну, то в другую стороны, начала
опускаться, как будто чьи-то сильные руки тянули ее вниз за веревки, которыми она была
привязана к земле. Орел отлетел в сторону, но не настолько, чтобы потерять из виду
предстоящую схватку. Последующие страшные события, наконец, заставили и его
потерять хладнокровие.
Теперь гигантское насекомое было уже настолько близко к нему, что орел мог
рассмотреть на нижней поверхности его крыльев глаза — огромные, круглые,
разноцветные глаза — красные, белые и синие. Издаваемый насекомым гудящий звук
действовал на крепкие нервы орла. Слегка наклонившись вниз, стрекоза устремилась
прямо к колбасе, которая делала конвульсивные усилия спуститься вниз.
В то же время орел заметил другое гигантское насекомое, но отличающееся по виду и
цвету от первого; насекомое это появилось с противоположной стороны. Собиралось ли
оно налететь на колбасу или защищать ее?

Не успел орел найти ответа на этот вопрос, как первое чудовище оказалось прямо над
колбасой и начало кружиться над ней, сверкая большими глазами. Затем что-то ударило
колбасу прямо в спину, и она со страшным шумом исчезла в облаке огня.
Чудовище наверху тоже закачалось от сотрясения воздуха, волны которого докатились
даже до того места, где парил орел, и заставили его беспорядочно захлопать крыльями,
чтобы удержать равновесие.
Несколько минут спустя приблизилось второе чудовище. С страшным стрекочущим
шумом оба чудовища кружились и вились одно вокруг другого с быстротой, которая
ошеломляла даже орла. Он видел, как каждую минуту мимо него пролетало что-то, чего
он не мог рассмотреть, но что производило при своем движении звук, казавшийся ему
голосом смерти.
Орел благоразумно отлетел дальше. Очевидно, эта борьба чудовищ была опасна даже
для пернатого властелина воздуха.
V.	Поединок воздушных чудовищ
Любопытство орла было удовлетворено.
Он уже готов был оставить опасное место, когда страшный поединок пришел к концу.
Второе чудовище стремительно нырнуло вниз головой и затем, как камень, полетело все
ниже и ниже, пока не ударилось о землю и не исчезло в огне. Орел увидел, что большие
неподвижные глаза победителя устремились вниз, рассматривая обломки врага. Затем
чудовище круто повернулось, наклонив свои негнущиеся крылья под таким углом, что,
казалось, оно непременно должно было перевернуться, и исчезло в том же направлении,
откуда появилось.
Орел понял причину этого быстрого исчезновения: шесть или даже больше чудовищ
такого же вида, как было погибшее, появились с юга, чтобы отомстить за смерть своего
товарища.
Но орел не был расположен ждать их. Он уже достаточно насмотрелся. Призыв в его
сердце сделался теперь более ясным и настойчивым.
Поднявшись еще выше, пока он не почувствовал, что воздух под его крыльями сделался
разреженным, орел быстро полетел на север. Его больше не интересовали ни картина,
развертывающаяся перед ним, ни визг и шум пролетавших снарядов. Он стремился
достигнуть полного уединения.
Пролетая, он видел других чудовищ, которые летели то по одиночке, то стаями, но всегда
по неумолимо прямому направлению и с тем же сердитым угрожающим гудением,
которое уже вызывало страх в его смелом сердце.
Но он стремился вперед, стараясь миновать их.

Наконец, под ним зазеленели поля и леса. Чудовища, дым, грохот, снаряды — остались
позади. Далеко впереди орел увидел, наконец, море, блестевшее золотом и сапфиром
под лучами летнего солнца. Орел летел с такой быстротой, что море скоро уже было под
ним. Его сердце радостно затрепетало. За полосой блестящей воды он увидел неясную
линию белых утесов, тех утесов, к которым он так стремился. Но как раз в этот момент,
когда он был так близок к своей цели, судьба решила еще раз сыграть с ним одну из своих
шуток.
Из синевы прямо над ним выпрыгнули два чудовища: одно из них преследовало другое.
Когда они приблизились к нему, блеснул огонь — и раздался тот же стрекочущий звук,
который так пугал орла. Он отлетел как можно дальше от места их страшной битвы, не
интересуясь ее исходом, но в этот момент что-то ударило его в верхушку левого крыла.
Орлу показалось, что сквозь него прошла ледяная или раскаленная игла, и он начал
медленно падать, а за ним полетел вырванный из крыла пук перьев.
Падая, орел перевернулся в воздухе. Однако он сделал страшное усилие, и ему удалось
отчасти вернуть прежнее равновесие. Но поддерживать свое тело в воздухе ему было уже
трудно, и он не мог больше лететь вперед. Он сумел только выровнять крылья, чтобы
замедлить падение.
Орел знал, что если он упадет в море, то погибнет, но море было испещрено странными,
длинными темными судами, которые выбрасывали облака черного дыма и вздымали
массу белой пены.
Собрав последние остатки сил, орел держался в воздухе, пока одно из этих судов не
оказалось прямо под ним. Тогда он начал медленно падать и опустился, растопырив
крылья, на палубу.
Наполовину оглушенный падением, он тотчас пришел в себя, вскочил на ноги, опираясь
растопыренным крылом о палубу и раскрыв угрожающе клюв, и бросил сверкавший
вызовом взгляд на высокого человека в белой фуражке и синей форменной куртке,
который с улыбкой наклонился над ним.
— Вот тебе на! — воскликнул моряк. — Здорово, старина! Ты удачно выбрал место, где
упасть. Уж мы постараемся, чтоб тебе жилось у нас недурно...
ОКО ЗА ОКО
Скандинавский рассказ
Там — далеко, очень далеко, где на небе вырисовываются высокие голубоватые горы
Норвегии, где их острые вершины и скалы, сверкая, пылают фантастическим фиолетовым
светом — на недосягаемой высоте, в углублении выдающейся над пропастью скалы,
свила гнездо могучая орлица.

К гнезду ее вели постепенно суживавшиеся овраги, окаймленные высокими, суровыми
соснами; по руслу их неслись бурные потоки, низвергавшиеся в бездонные пропасти.
Когда с рассветом орлица поднималась в просторы неба и, раскинув могучие крылья,
неподвижно парила в воздухе на высоте, почти недоступной человеческому зрению, ей
легко было зорким оком высмотреть себе добычу.
В такие минуты молодой барашек, резвясь на лужайке от избытка молодых сил, рисковал
быть схваченным орлицей и проделать опасный полет в неведомые и недосягаемые
высоты.
Та же участь постигала и зазевавшегося зайчонка, который, еще не успев хорошенько
проснуться, лапками протирал заспанную мордочку, ему представлялась
головокружительная, но очень неприятная возможность взглянуть на землю с такой
высоты, с которой острые верхушки семи местных колоколен казались вкрапленными в
землю точками.
Иногда орлица в поисках за добычей пролетала сотни километров, несясь в бурном
полете над равнинами, песчаными отмелями, над дикими скалами и сумрачными,
бездонными пропастями.
Голубоватые горы, ясно вырисовываясь на небосклоне, тянулись на восток, вплоть до
ледовитых морей. Каждый отдельный горный кряж их был занят неприступной крепостью
одного из отпрысков могучей орлицы. На сотни километров вся эта местность считалась
заповедным царством орлицы и ее потомства, и горе тому злосчастному пернатому
пришельцу, который решился бы проникнуть в него с целью поохотиться!
Горы были немыми свидетелями ужасных боев. Перья летали по воздуху как снежинки,
но снежинки кровавого цвета. Бои продолжался до тех пор, пока оба противника,
изнуренные, почти бездыханные, как камни падали на землю, обагряя окружающие
скалы орлиною кровью.
Однажды утром, поохотившись над скалами и утесами дальних гор, орлица возвращалась
к своему птенцу, неся в цепких когтях новорожденную серну. Подлетев к гнезду, она с
силой замахала крыльями, и ее дикий крик, бесчисленное число раз повторенный горным
эхом, огласил окрестность.
Большие, крепкие сучья, служившие основанием ее гнезда, были поломаны, самое гнездо
разорено и пусто, а ее орленок, уже начинавший летать, ее орленок, крепкий клюв и когти
которого с каждым днем все больше и больше развивались, — ее орленок исчез
бесследно...
Орлица несколькими взмахами крыльев поднялась на такую высоту, с которой ее
отчаянный, горестный крик уже не нарушал больше окружающего глубокого безмолвия...
Два охотника, проходившие по опушке леса, внезапно услышали над своими головами
сильный шелест и резкий свист. Один из охотников нес на спине корзину, в которой был
заключен пойманный ими молодой орленок. И все время, пока они шли по дальней
дороге, ведущей к расположенным в долине фермам, орлица вилась над ними, ни на
минуту не упуская их из вида.
Сквозь синеющие пятна, рассекавшие густые белые облака, ее острый взгляд следил за
тем, как по приходе охотников на ферму толпа любопытных окружила сплетенную из
ивовых ветвей корзину.
С утра и до самого вечера орлица витала над этим местом, держась на крепких
распростертых крыльях. Когда наступили сумерки, она спустилась на крышу фермы, и всю
ночь слышались ее хриплые и резкие крики. С первыми лучами утреннего солнца она
поднялась высоко над фермой и продолжала парить над нею, не сводя глаз с
определенной точки. Она наблюдала за сыном фермера. Примостившись на пороге дома,
он выстругивал деревянные брусья. Толпа ребятишек окружала его.
Несколько времени спустя на дворе уже стояла клетка, в которой орлица увидела своего
птенца. Он, не переставая, хлопал крыльями и бился о прутья клетки, стараясь во что бы
то ни стало освободиться из неволи.
Вскоре дети, обступившие клетку, ушли в дом, а заключенный орленок остался один
посреди двора. Из обитателей хижины никто не показывался.
Солнце поднималось все выше, обливая жгучими лучами землю. В заоблачном
пространстве парила орлица, изредка взмахивая крыльями и ни на минуту не упуская из
вида двор фермы и пленного птенца, который, вытянув неоперившуюся еще шею, подняв
кверху крючковатый клюв, время от времени испускал резкий, похожий на плач, крик и в
то же время отчаянно цеплялся когтями за решетчатые стены своей темницы.
Прошел полдень. Скрываясь в высоте за облаками и держась на распластанных крыльях,
орлица отдыхала. Ее чутье, однако, было все время настороже: пустынный двор,
царствующая в нем теперь невозмутимая тишина, заснувшая как будто ферма — все
казалось ей подозрительным. Она удвоила внимание.
Смеркалось. Тени, бросаемые деревьями, домами и изгородями, начинали удлиняться. В
продолжение всего дня внимание орлицы было приковано к этой клетке, покинутой и
одиноко стоявшей среди пустынного двора. Клетка притягивала ее к себе... А между тем
сын хозяина давно уже стоял, притаившись за окном и держа ружье наготове. Орленок же
ни на минуту не переставал биться в клетке, по очереди просовывая сквозь решетку то
голову, то клюв, то одно крыло, то другое...
С наступлением вечера дети снова принялись за прерванные игры, бегая взад и вперед по
двору и резвясь на лужайке, расстилавшейся перед домом. Вскоре и взрослые вышли из
дома и принялись за обычные вечерние занятия.
Вечер был светлый, ясный, теплый. Вышла на двор и молодая невестка старика фермера,
держа на руках своего грудного младенца. Подумав минутку, она положила его на
полотно, разостланное по двору и весь день белившееся под жаркими лучами солнца, а
сама отошла к колодцу и принялась за стирку белья.
Внезапно на ясном небе, прямо над двором, промелькнула тень... Она промелькнула с
быстротою выстрела; вслед затем тишина вечера так же внезапно была резко нарушена
своеобразным шелестом, сопровождаемым сильными ударами крыльев.
Молодая женщина испуганно оглянулась: огромных размеров птица как камень
спустилась на землю, но, едва коснувшись ее, снова стремительно поднялась к небу.
Мать встала на ноги и, не выпуская даже из рук белья, которое она стирала, остановилась,
окаменев от ужаса: громадный пернатый хищник, схватив ее ребенка, уносил его теперь в
своих цепких когтях в беспредельную высь.
Бедная мать в продолжение секунды, показавшейся ей вечностью, остановившимся
взором следила за стремительным взлетом птицы. А расстояние между нею и ее
ребенком все увеличивалось, и она уже едва различала его на сияющей лазури
небосклона.
Но тут в голове обезумевшей от горя матери промелькнула счастливая мысль. Она
бросилась к клетке. Схватив орленка, она подняла его двумя руками высоко над головой и
с рыданиями и стонами протягивала его вперед. Она точно обезумела и не чувствовала
даже боли от острых когтей, которыми рассвирепевший орленок наносил ей раны, хотя
кровь и струилась уже по ее лицу, шее и рукам.
Орлица на минуту задержала взлет, и молодая женщина могла рассмотреть в ее когтях
ребенка, который в своих развевающихся пеленках имел вид большой извивающейся
змеи, схваченной крючковатым клювом хищника.
Молодой женщине показалось, что орлица спускается вниз. Воспаленное зрение не
обмануло ее. Через минуту могучая птица, плавно описав несколько гигантских кругов,
опустилась на лужайку.
Женщина выпустила из рук орленка, шатаясь сделала несколько шагов вперед — и без
чувств повалилась на землю рядом с возвращенным ей ребенком.
В ту минуту, когда орлица, бережно положив на землю свою живую добычу, снова начала
подниматься ввысь, чтобы вместе с освобожденным птенцом вернуться в свои
неприступные скалы, — как раз в эту минуту из окна дома грянул выстрел...
Орлица беспомощно взмахнула громадными крыльями и рухнула на землю, вероятно с
последним вздохом радуясь тому, что своею смертью ей удалось купить свободу своему
птенцу...

СПАСЕННЫЙ ОРЛОМ
Рассказ Чарльса Робертса
I
Огромный белоголовый орел был неограниченным повелителем горы и озера —
высокой, суровой, увенчанной гранитом, одинокой горной вершины, и глубокой — такой
же суровой и пустынной — площади воды, растянувшейся у подножья горы. Когда пирога
Хорнера неслась с головокружительной быстротой вниз по безумно бурлящему водопаду
и словно облегченно переводила дух, выплывая в спокойные воды озера, охотник клал
весло на край лодки и поднимал кверху пытливый взгляд. Сначала его острые,
дальнозоркие серые глаза скользили по синему небу, отыскивая медленно кружащиеся в
лазури широкие, неподвижные крылья. И если бездонная синева не была омрачена ни
единым пятнышком — взгляд Хорнера переносился сразу же на сухую сосну, которая
одиноко стояла на обнаженном и растрескавшемся уступе горы, известном под именем
Ольд Болди. Здесь глаза его находили то, что искали. Огромная птица неподвижно и
важно сидела здесь, глядя не мигающими глазами прямо на солнце.
Предоставил пирогу воле волн и ветра, покуривая трубку и отдыхая после долгой битвы с
быстринами реки, Хорнер продолжал наблюдать за орлом, пока, наконец, огромный
дикий простор и одиночество не овладевали его мыслями и не начинали давить его. И
тогда отдаленный резкий крик, смутный, но грозный, доносился до него с верхушки
сосны, и, срываясь с распростертыми крыльями со своего насеста, орел или взмывал в
пустыни неба или могучими взмахами несся над густыми вершинами сосен в какое-
нибудь скалистое ущелье, скрывавшее его гнездо.
Но однажды, когда Хорнер спустился по реке и остановился, по обыкновению, чтобы
посмотреть на огромную птицу, — он тщетно осматривал небо и горные уступы. Наконец,
он отказался от поисков и поплыл вниз по озеру, чувствуя, что ему чего-то недостает.
Необозримая пустыня словно потеряла часть своего великолепия. Однако, немного
спустя, охотник услышал над самой головой шелест и свист широких крыльев,
рассекающих воздух, и, подняв глаза, увидел орла, пролетавшего у него над головой так
низко, что Хорнер мог уловить жестокий, немигающий взгляд его золотых с черным глаз,
смотревших вниз на охотника с загадочным вызовом. Хорнер заметил даже особенность,
которой раньше не наблюдал ни у одного орла. У этого орла была полоска почти черных
перьев как раз над левым глазом, точно тяжелая, свирепая бровь.
В своих крепких когтях орел держал большую сверкающую озерную форель, вероятно
отнятую у ястреба-рыболова. Хорнер мог рассмотреть каждое перо на крыльях орла,
когда ветер со свистом прорывался сквозь их упругую ткань. Сильными взмахами
крыльев, совершенно не похожими на его обычное спокойное парение, орел постепенно
поднимался по кругу, пролетел над уступом горы, миновал похожую на сторожевую
башню сосну и исчез за краем расселины, которая показалась охотнику простой
царапиной на лице горы.

— Так вот где его гнездо! — пробормотал он про себя. И, вспомнив холодный вызов
желтых глаз птицы, он внезапно решил, что ему очень хочется видеть орлиное гнездо.
Времени у него было достаточно. Он повернул пирогу к берегу, вытащил ее из воды,
спрятал в кусты и пошел назад, по направлению к Ольд Болди.
Подъем был очень труден; сплошная путаница нагроможденных обломков скал и
поваленных древесных стволов, окутанных беззвучной мглою елового леса, преграждала
путь. Хорнер — опытный лесной охотник — подвигался вперед так медленно, и
неподвижная духота в воздухе так тяготила его нетерпеливую натуру, что он начал уже
было думать, — не лучше ли отказаться от рискованного и бесполезного предприятия.
Внезапно он столкнулся лицом к лицу с отвесной, неприступной скалистой стеной. Эта
грубая преграда пробудила его упорство и заставила приложить все усилия, чтобы
достичь цели. Он припомнил вызов, который его живое воображение прочитало в
пристальном взгляде орла.
Что ж! Вызов этот он принял. Никакая скала не остановит его!.. Если окажется
невозможным перелезть через нее, он обойдет ее, но гнездо он найдет во что бы то ни
стало!
С упрямым блеском в глазах Хорнер начал пробивать себе путь вдоль подножья скалы
вправо. К своему великому удовольствию он, наконец, убедился, что поднялся довольно
высоко и вышел из лесного мрака. Когда он смотрел через древесные вершины, легкий
ветерок освежил его влажный лоб, и он пошел дальше с новыми силами. Подъем стал
более пологим, и почва под ногами более устойчивой; здесь можно было подвигаться
вперед уже гораздо быстрей. Стальное зеркало озера, вставленное в черно-синее море
еловых верхушек, расстилалось уже под ним. Он обогнул угол, и здесь, поднимаясь, быть
может, на добрых тридцать метров, над его головой, кормой корабля гиганта, прорезал
воздух выдающийся уступ, увенчанный сухой сосной, — тот уступ и та сосна, на которых
он привык видеть орла. И лишь только он остановился, точно зачарованный глядя на
сосну, раздался шелест огромных крыльев; внезапно показался и сам орел; он сидел,
вытянувшись на своем высоком насесте, и смотрел, как показалось Хорнеру, прямо на
солнце.
Когда Хорнер снова стал карабкаться вверх, огромная птица повернула голову и
посмотрела на него насмешливым неподвижным взглядом, не выказывавшим ни страха
ни удивления.
Решив, что гнездо должно находиться где-нибудь в поле зрения его хозяина, сидящего на
своей сторожевой башне, Хорнер употребил все усилия, чтобы добраться до высохшей
сосны. С бесконечным трудом, заполучив значительное количество синяков и царапин на
руках и ногах, ему удалось перебраться через неровную расселину, которая одной своей
частью отделяла выдающуюся скалистую площадку от главной площади скалы. Затем с
огромным усилием и упорством он вполз по усеянному острыми обломками склону, пока
под его ногами не раскрылась пропасть, в которую нервному человеку было бы опасно
заглянуть. Чувствуя, что если он нескромно оглянется назад, его постигнет страшная
участь, — Хорнер карабкался вверх с торопливостью, в которой теперь уже было что-то
лихорадочное. Ему начало уже казаться, что ирония, почудившаяся ему в неподвижном
взгляде орла, быть может, имеет достаточное основание.
И только когда Хорнер преодолел кручу и, задыхающийся, но торжествующий, добрался
до подножия сосны — орел зашевелился. Развернув крылья, с медлительной
небрежностью, — точно не боязнь, но отвращение к этому непрошенному посетителю
заставили его покинуть свой обычный пост, — он плавно и величественно пронесся над
пропастью и затем широкой спиралью поднялся к своему недоступному
наблюдательному пункту среди небесной лазури. Опершись спиной о побелевший и
шероховатый ствол сосны, Хорнер в течение нескольких минут наблюдал за его
величественным полетом, отдыхая от тяжелого подъема и глубоко вдыхая прохладный,
бодрящий воздух. Затем обернулся и стал рассматривать склон горы.
Там перед ним, ничем не скрытое, виднелось оно это гнездо, ради которого он взобрался
так высоко. Гнездо было всего в ста шагах от него. И, однако, при первом взгляде оно
казалось совершенно недостижимым. Расселина, отделявшая карниз, на котором оно
приютилось, от скалистого уступа с сосной, имела не больше пяти-шести метров ширины,
но дно ее, очевидно, скрывалось где-то в самых недрах горы. Перейти в этом месте,
повидимому, было невозможно, но Хорнер знал, что нет на свете такого препятствия,
которого невозможно было бы обойти, если человек ищет этого пути с достаточной
энергией и упорством.
Продолжая поиски тропы к орлиному гнезду, Хорнер шаг за шагом пробирался вперед.
Он обогнул внешний склон уступа, опустился по каменистому скату и перешел по узкой и
жуткой «седловине», которая привела его к новому углу скалы, выступающему к югу.
Цепляясь концами ног и одной рукой и обтирая влажный лоб рукавом, он посмотрел
вверх и увидел всю высь горы, отвесную и грозную, вздымающуюся к небу высоко над
ним.
Но Хорнеру эта грозная и суровая гора совершенно не показалась страшной.
— Так, так! — воскликнул он с довольной улыбкой. — Я все-таки обошел эту расселину,
клянусь честью, я ее обошел...
Теперь перед ним раскрылся почти угнетающе-неограниченный вид на лежавший внизу
мир; зато с места, на котором он находился, он мог видеть лишь клочок горы,
непосредственно вздымавшийся над ним. Врожденная сообразительность и опыт,
однако, подсказали ему, что стоит лишь пройти немного вверх по избранному пути, чтобы
затем, как только это окажется возможным, завернуть влево и сверху спуститься к гнезду.
По пути он решил, что возвратиться ему надо будет по другой стороне горы, — по какой
угодно стороне, только не по той, которую он избрал для подъема.
Эти последние пятьдесят метров показались Хорнеру километром; наконец, по его
расчету, он поднялся достаточно высоко. В то же время он почувствовал, что склон
становится отложе. Направляясь влево, он добрался до узкого карниза, вдоль которого
стал легко пробираться боком, цепляясь руками за шероховатости скал. Немного дальше
карниз расширялся в тропинку, по которой он мог пройти почти с удобством; широкая
пустыня, темно-зеленая и перерезанная серебряными нитями ручьев и рек, расстилалась
далеко под ним гигантским амфитеатром. Это была та же самая пустыня, которую он так
хорошо знал в деталях, но никогда еще не видел в целом, и это зрелище заставило его
простоять несколько секунд в каком-то благоговейном оцепенении. Когда он оторвал
взгляд от величественной картины, взглянув случайно под ноги, там на расстоянии каких-
нибудь трех-четырех метров лежала цель всех его стремлений — гнездо.
Со стороны архитектуры это гнездо ничем похвастаться не могло, — казалось, будто воз
хвороста, коры и грубой травы попросту вывернули кое-как на узкий карниз. Его основа
была так плотно втиснута в трещины скалы, стены так искусно сплетены, что самая
свирепая буря, налетавшая с бешеной силой на эту горную высь, была бессильна против
него. Это было прочное жилище, способное устоять против слепой ярости стихии.
Полувытянувшись в гнезде, сидели два взрослые орленка. Оперение их казалось уже
настолько окрепшим, что Хорнер недоумевал — почему они не улетели при его
приближении. Он не знал, что период беспомощности у этих птенцов длится еще тогда,
когда они на вид уже так же велики и сильны, как их родители. Хорнера удивило также,
что птенцы по цвету совершенно не походили на родителей: с головы до пят их
покрывали черные перья, вместо ярко-коричневых на груди, спине и крыльях, и
белоснежных — на голове, шее и хвосте.
По мере того как Хорнер наблюдал птенцов, он медленно проникался сознанием, что
тайна редкого «черного орла» раскрылась перед ним. Он видел как-то раз черного орла,
тяжело летевшего над самыми верхушками деревьев, и вообразил, что сделал новое
открытие. Теперь же он дошел до справедливого заключения, что это попросту молодой
орел в своем первом оперении.
Все время, пока Хорнер смотрел на орлят, они тоже не спускали глаз с него, наблюдая за
ним немигающими желтыми глазами из-под плоских свирепых бровей; наполовину
приподняв уже огромные крылья, они, казалось, были вполне готовы дать отпор всякой
нескромной попытке, которую мог позволить себе смелый пришелец.
Хорнер лежал вниз лицом на своем карнизе и изучал отвесную скалу, видневшуюся под
ним, чтобы попытаться найти путь к следующему карнизу. Он не составил себе никакого
определенного плана относительно того, что он сделает, попав туда. Быть может, если
предприятие это окажется возможным, он унесет с собой одного из птенцов и попытается
приручить его. Во всяком случае он надеялся при помощи более близких наблюдений
пополнить свое довольно недостаточное знание нравов орлов.
В следующую же минуту оказалось, что надежде этой суждено осуществиться. Осторожно
спускаясь через край карниза, ощупью отыскивая трещины и шероховатости, которые
могли бы послужить опорой для ноги, он внезапно услышал громкое хлопанье могучих
крыльев, которые как бы грозили ему. Твердый конец крыла задел его так сильно, что он

выпустил из рук карниз. С криком испуга, заставившим орла отлететь в сторону, он
сорвался со скалы, испытал мгновения падения и попал прямо в гнездо.
И только гнездо это спасло Хорнера от моментальной
смерти. Прочное и эластичное, оно задержало его
падение, но в то же время эластичность его
отбросила охотника назад, и он покатился дальше
вниз, по крутому скату, под карнизом, разбиваясь о
бесчисленные камни. В ушах его звучал дикий крик
орлов, а в сердце пробудилось болезненное
сознание, что залитый солнцем мир, падающий и
кувыркающийся перед его помутневшим взглядом,
— последнее, что он видит в этой жизни. И вдруг, к
его невыразимому удивлению, он ударился обо что-
то и задержался; отчаянным усилием он ухватился за
куст, исцарапавший его лицо, и остался лежать
неподвижно. В ту же минуту барахтающаяся масса
перьев и свирепых когтей опустилась на него, но
сейчас же снова сползла с необычайной
поспешностью, издавая хриплые крики. Падая,
Хорнер задел одного из маленьких орлят, сбросил его с гнезда и потащил за собой на этот
нижний карниз, который дал ему такое своевременное убежище.
Так пролежал он, вероятно, несколько минут, отчаянно цепляясь за куст и смотря прямо
вверх. Там он увидел обоих родителей-орлов, которые в волнении кружились над ним, не
спуская с него глаз; видел он также край немного попорченного падением гнезда,
свесившегося над краем карниза, приблизительно в десяти метрах над ним. Наконец, к
нему вернулось полное сознание, и он осторожно повернул голову, чтобы посмотреть,
можно ли оставить куст, не рискуя свалиться в бездну. Он чувствовал страшную боль во
всем теле, но, несмотря на это, громко рассмеялся, убедившись, что куст, за который он
так отчаянно цеплялся, рос в маленьком углублении на широком уступе, с которого он ни
в коем случае не свалился бы. При странном, непонятном им звуке человеческого смеха
орлы прекратили свой клекот на несколько минут и поднялись немного повыше.
С огромным трудом и страданием Хорнер принял сидячее положение и попытался
определить, насколько серьезны полученные им повреждения. Одна нога оказалась
совершенно беспомощной. Он тщательно ощупал ее и пришел к заключению, что она не
сломана; однако в данное время это было слабым утешением, — стать на нее все равно
было невозможно, и малейшее движение причиняло нестерпимую боль. Левая рука и
плечо тоже были, казалось, совершенно лишним бременем, и Хорнер недоумевал — как
может поместиться столько ссадин, царапин и вывихов на одном человеческом теле, не
превышающем обычного роста. Однако, убедившись, к немалому своему облегчению, что
кости его целы, он крепко стиснул зубы и оглянулся по сторонам, желая точно определить
свое положение.

II
Выступ, на котором он нашел себе убежище, повидимому, был совершенно отрезан от
всего мира; он имел приблизительно пятнадцать-двадцать метров длины и сливался
отвесной стеною с обоих концов. Ширина его достигала десяти метров, и на его довольно
плоской поверхности, в скалистых углублениях, накопилась земля. Две или три темно¬
зеленых елочки, выросшие из занесенных ветром семян, стройная серебристая березка,
несколько клочков истрепанной ветром травы и кустики колокольчиков — синих как
раскинувшееся над головой ясное небо — смягчали пустынность этой, маленькой,
висящей в воздухе, площадки. В одном месте, с задней стороны, полоска яркой зелени и
влажные пятна на скале указывали место, где крошечный ключ бил из трещины скалы,
поддерживая живым и свежим этот маленький оазис на граните.
В дальнем углу площадки сидел молодой орел, упавший вместе с Хорнером, и смотрел на
него со злобным страхом. Охотник заметил с невольным состраданием, что даже птица,
несмотря на свои крылья, пострадала до известной степени во время падения; одно из ее
черных крыльев лежало не так гладко, как другое. Он надеялся, что оно не сломано. Когда
он смутно раздумывал об этом вопросе, его боль настолько истощила его, что он снова
опустился на землю и лежал смотря вверх на орлов, которые все еще взволнованно
кружились над гнездом.
Под влиянием слабости — полудремоты, полуобморока — глаза его сомкнулись. Когда он
снова раскрыл их, солнце далеко ушло на запад; площадка теперь скрывалась в тени.
Теперь голова Хорнера была совершенно свежа; первою мыслью его было снова
вернуться в свою пирогу. Со страшно болезненным усилием он дотащился до края
площадки и заглянул вниз. В этом месте спуск шел почти отвесно, приблизительно на
тридцать метров. Даже обладая всей своей обычной силой и ловкостью, он нашел бы эту
задачу достаточно трудной. В теперешнем состоянии он с таким же успехом мог бы
попросту броситься головой вниз.
Однако, все еще сохраняя остатки мужества, Хорнер медленно протащился к другому
концу выступа, где сидел молодой орел, продолжавший зорко наблюдать за ним. Когда
он приблизился, птица подняла крылья, точно собираясь переброситься через край и
довериться стихии, покорять которую она еще не научилась. Но одно крыло упало, точно
перешибленное, и охотник понял, что всякая попытка в этом направлении будет роковой.
Злобно раскрыв клюв, орленок запрыгал к другому концу площадки. Но в эту минуту
Хорнеру было не до птиц. Он смотрел вниз с кручи, смутно сознавая, что этот выступ,
оказавшийся убежищем для него, теперь был его тюрьмою и грозил в будущем стать его
могилой.
Откинувшись назад к скале и скрипя зубами от боли, он пытался сосредоточить все свое
внимание на представившейся ему задаче.
Неужели ему суждено умереть от голода и жажды на этой уединенной высоте, прежде
чем он оправится достаточно, чтобы иметь силы спуститься вниз? Эта мысль пробудила в
нем всю его настойчивость и энергию. Он, во что бы то ни стало, останется в живых — вот
и все. Он непременно выздоровеет, и тогда спуститься вниз будет делом возможным!
Решив этот вопрос, он перестал думать о нем и обратил все свои мысли на изобретение
способов и средств осуществить свое намерение. Ведь, в конце концов, тут все же был
хоть этот крошечный ключ, тонкой струйкой выбегавший из скалы! Итак, жажды нечего
было бояться. Еда? Выступ этот не был голым куском скалы! Здесь была трава и корни
трав и кустов. При достаточной силе воли человек мог поддержать жизнь и этим. А в виде
последнего средства у него еще был молодой орленок! Но эта мысль казалась ему далеко
не привлекательной, и он смотрел на своего товарища по заключению, сидевшего на
другом конце выступа, скорее сочувственным, чем жадным взглядом.
— А ведь тяжело было бы, товарищ, если бы, в конце концов, мне пришлось съесть тебя,
— пробормотал он с кривой улыбкой. — Мы оба попали впросак, и, насколько хватит сил,
я буду тебе добрым соседом!
Пока он так раздумывал, огромная тень проскользнула над его головой, и, подняв глаза,
он увидел, что один из орлов низко парит над площадкой. Это был его старый знакомый,
огромный орел. Он нес большую рыбу в когтях и, видно, хотел накормить своего пленного
детеныша, но вместе с тем не решался приблизиться к этому загадочному созданию —
человеку, который умудрился пробраться в его воздушное жилище, точно на крыльях.
Хорнер лежал неподвижно, как камень, наблюдая из-под полузакрытых век. Видя так
близко возле себя пищу, молодой орел широко раскрыл клюв и издал нетерпеливый
клекот: орлица-мать, более крупная, но вместе с тем и более дикая и недоверчивая, чем
ее сын, кружилась в выси с громким, предостерегающим криком. Наконец, не будучи
дольше в силах противиться призывам детеныша, орлица спустилась к нему, бросила
рыбу прямо на него и улетела торопливыми взмахами крыльев, выдававших ее
нервность.
Когда молодой орел с жадностью набросился на свой обед, раздирая его на клочья и
глотая обрывки, Хорнер облегченно вздохнул.
— Вот тут-то я и составлю тебе конкуренцию, дружище! Когда я нагуляю аппетит для
такого рода провизии, я потребую свою долю, если ты ничего против этого не имеешь.
Придя к подобному заключению, Хорнер сразу почувствовал ужас при мысли, что
пленник может скоро оправиться настолько, что у него хватит сил улететь. Это была
мысль, которая сразу пробудила в нем тревогу. В кармане у него всегда был пучок
крепкой веревки и немного проволоки — часть снаряжения настоящего лесного жителя.
Хорнер решил поймать молодого орла и прочно привязать его к кусту.
Первым его побуждением было сейчас же выполнить это намерение. Несмотря на
страшную боль, он умудрился стащить с себя тяжелую шерстяную охотничью рубашку,
которую он намеревался употребить как тореадор употребляет свой плащ, чтобы опутать
опасное оружие противника. Затем дотащился до другого конца площадки и попытался
загнать пленника в угол. Но проделать это достаточно быстро ему не удалось. С
хлопанием крыльев и клекотом птица увернулась от него, и он понял, что лучше отложить
намерение до следующего дня.
Доползши обратно до своего логовища, в кусты, он опустился на землю в полном
изнеможении. Наступивший с солнечным закатом резкий холод предупредил его о
необходимости одеться. Он собрал все силы, чтобы приняться за выполнение трудной и
болезненной процедуры надевания рубашки.
В течение ночи ему удалось проспать несколько часов, хотя неудобство твердого ложа
усиливало боль во всем его теле. На самом рассвете он увидел орла-отца, который на этот
раз уже более смело прилетел покормить детеныша. После его отлета Хорнер попытался
сдвинуться с места, но почувствовал, что совершенно беспомощен: ночной холод и
твердое ложе заставили все его члены окоченеть. И лишь когда солнце поднялось
достаточно высоко, чтобы хорошенько прогреть охотника, и он усердно растер руки и
ноги, — лишь, тогда снова получил возможность двигаться. Тогда он опять снял рубашку и
принялся ловить возмущенную птицу, которую избрал себе «в кормилицы».
При каждом движении Хорнер испытывал такую же сильную боль, как и накануне.
Однако сил у него прибавилось, и вернулась обычная сообразительность. Прежде чем
начать охоту, он отрезал полоску от своей рубашки, чтобы обмотать ею ноги молодого
орла и таким образом привязать его, не изрезав веревкой. Птица вдруг стала
необыкновенно ценной для него.
Очень осторожно двигался он по направлению к своей добыче, тащась боком по краю
карниза, чтобы как можно лучше преградить путь орлу. Когда он приблизился, птица
повернулась к нему с широко открытым огромным клювом и грозно-приподнятым
здоровым крылом. Сжимая фланелевую рубашку, Хорнер осторожно подкрадывался,
настолько поглощенный охотой, что почти позабыл о боли в безжизненно волочащейся за
ним ноге. Орленок ждал его недвижимый, весь насторожившись, и свирепые глаза его
сверкали холодным блеском стекла.
Наконец, слабая дрожь и колебание тела птицы и легкое движение перьев предупредили
опытный глаз Хорнера, что она собирается отскочить в сторону. В ту же секунду он бросил
рубашку, придерживая ее за рукав. По счастливой случайности, на которую он
совершенно не рассчитывал, она раскрылась, летя по воздуху, и опустилась прямо на шею
и больное крыло орленка, ослепляя его и стесняя движения. С глухим клекотом он
подпрыгнул в воздух, широко расправив когти и яростно нанося удары во все стороны, но
в следующую же секунду Хорнер схватил Орленка за второе крыло, стащил вниз и
навалился на него, чтобы сковать эти опасные когти. Он почувствовал, как они вонзились
в его больную ногу, но она болела так сильно, что немногим больше или меньше
страдания для охотника ничего уже не значило.
Через несколько секунд его пленник был уже совершенно беспомощен, и Хорнер
потащил его к крепкому кусту, росшему посредине террасы. Здесь без особых
дальнейших хлопот он обмотал лапу орла полоской фланели, отрезанной от рубахи, а
поверх нее — проволокой, к концу которой привязал длинную, в несколько аршин,
ссученную веревку.
Когда он закончил это дело и собирался развязать стянутую вокруг птицы рубашку, ему
пришло вдруг в голову: какое счастье для него было, что в это время поблизости не
оказалось орлов-родителей, которые непременно вступились бы за своего детеныша.
Тогда он посмотрел вверх и увидел темную фигуру, падающую с небесной синевы точно
стрела.
Хорнер едва успел броситься на спину, поднять руки, чтобы защитить лицо, и здоровую
ногу — чтобы отбиться от нападения, когда свист, произведенный этим молниеносным
спуском, раздался у него над ушами. Он невольно полузакрыл глаза. Но нападения не
последовало; лишь сильный порыв ветра обдал его лицо. Не осмеливаясь вступить в
борьбу с готовым к отбитию атаки неприятелем, орел распустил крылья, когда находился
всего в нескольких метрах от площадки, и снова взмыл кверху, где и повис, смотря вниз, с
громким клекотом. Хорнер заметил, что это орлица, и вызывающе погрозил кулаком.
Будь это его старый знакомый и противник — орел, он, наверно, не отделался бы так
легко.
Озадаченная орлица-мать опустилась на край гнезда и села рядом с другим птенцом.
Тогда, зорко наблюдая за нею, Хорнер ловко развернул рубашку и откинулся назад как
раз вовремя, чтобы избежать удара когтей возмущенного пленника. Этот последний
сперва несколько раз сильно потянул веревку, яростно размахивая крылом, затем
пытался перекусить проволоку и, наконец, повидимому, внезапно решил, что подобные
тщетные попытки недостойны его. Тогда он сел неподвижно, точно скала, и уставился
немигающим взглядом на своего тюремщика.
Прошло, вероятно, с час времени после этого; солнце обливало площадку горячими
лучами, а Хорнер, утолив жажду у источника, довольно неуспешно пытался обмануть
голод кореньями трав. Тогда снова появился орел, тяжело летевший с противоположного
конца озера. В его когтях висела утка.
— Отлично! — пробормотал Хорнер про себя. — Я всегда предпочитал дичь рыбе.
Подлетев ближе, орел, повидимому, заметил, что что-то изменилось в положении дел на
площадке: он медленно кружил над нею в течение нескольких минут, издавая резкий
вопросительный крик. Но призыв детеныша заставил его спуститься, и он сбросил ему
свою добычу. Не успел он улететь, как Хорнер подполз к месту, где молодой орел уже
рвал на клочки дичь. Озлобленная и голодная птица попыталась бороться за свои права,
но последняя стычка с ее непобедимым покорителем лишила ее уверенности. Мрачно
запрыгал орленок в сторону, насколько пустила его веревка, а Хорнер подобрал
истерзанную добычу. Но к этому времени у него уже пропал всякий аппетит. Сырое мясо
возбуждало в нем отвращение. Бросив утку назад ее законному владельцу, он с усилием
снова принялся отыскивать корни трав.

После этого орел стал аккуратно прилетать каждые три-четыре часа с кормом для
пленника. Иногда это была рыба — форель, карп или серебристый лещ, иногда — утка
или куропатка, иногда — кролик или мускусная крыса. Добычу эту неизменно приносил
самец с мрачной черной полосой на одной стороне своей белой головы. Хорнер поставил
себе правилом сейчас же отнимать добычу и затем уже самому бросать ее орленку.
Мысль о сыром мясе была ему страшно противна. Наконец, к вечеру третьего дня своего
плена он открыл, что отвращение в нем возбуждает теперь уже не сырое мясо, а корни
трав. Рассматривая прекрасную озерную форель, он вспомнил, что читал, будто сырая
рыба — великолепная пища при некоторых условиях. Наверно, данные условия были
самыми подходящими! Хотя и с некоторой брезгливостью, он, тем не менее, умудрился
съесть столько рыбы, что для орла остались только голова и хвост.
— Ничего, товарищ! — сказал он серьезно. — На следующий раз я поделюсь с тобой по
совести; но ведь должен же ты сознаться, что последнее время получал гораздо больше,
чем свою часть.
Но птица была так оскорблена, что долгое время не хотела и смотреть на эти остатки, и
решилась съесть их лишь тогда, когда Хорнер не смотрел на нее.
После этого Хорнер уже без особого отвращения питался обедами своего товарища по
плену, безразлично — состоял ли этот обед из рыбы, птицы или мяса. Разнообразя стол
ледяной водой источника и листочками или корешками, он настолько подкреплял свои
силы, что стал довольно быстро поправляться. Старый орел так привык к его присутствию,
что спускался к своему детенышу на скалу и только грозил охотнику прежним холодно¬
вызывающим взглядом. Хорнеру частенько приходилось спугивать его, чтобы спасти свою
долю обеда от прожорливого орленка. Зато орлица оставалась все такой же
недоверчивой и протестующей. Часто с верхней площадки, где она посвящала себя уходу
за вторым птенцом, она кричала ему яростные угрозы, изливая свое негодование, но
приблизиться к Хорнеру она никогда не решалась.
Неделя прошла, когда Хорнер решил, что уже достаточно здоров, чтобы попытаться
спуститься. Его рука и плечо почти зажила, но нога, несмотря на почти непрестанное
растирание, оставалась беспомощной. Она ни на секунду не могла выдержать его
тяжести. Первая попытка опуститься показала ему, что он не должен спешить. Прошло
еще около недели, прежде чем он убедился, что может без особого риска вверять свою
жизнь ужасной круче. Затем он подумал об орленке, своем невольном и оскорбленном
спасителе. После упорной борьбы, следы которой остались на его ногах и руках и
оставались в течение нескольких месяцев, он снова поймал птицу и стал осматривать
поврежденное крыло. Оно не было сломано, и Хорнер убедился, что орленок будет в
состоянии прекрасно летать через некоторое время, — может быть, так же скоро, как и
его более счастливый брат, оставшийся в гнезде.
Успокоившись на этот счет, он развязал все путы и отпрянул назад, чтобы избежать
ударов клюва и когтей неукротимого орленка. Но, удивленный внезапной свободой,
молодой орел сердито запрыгал на дальний конец площадки. Надев снова рубашку,

Хорнер начал спускаться с горы, на которую он так опрометчиво взобрался две недели
назад. Спускаясь через край площадки, он посмотрел вверх и увидел старого орла,
медленно кружащегося над ним с прежним вызовом в немигающих золотых глазах.
— Место осталось за тобой! — сказал Хорнер, сделав прощальный жест рукой
невозмутимой птице. — Но ты благороден, и я очень благодарен тебе за твое любезное
гостеприимство.
Было раннее утро, когда Хорнер начал спускаться с горы; но, когда он достиг озера и
бросился на землю возле своей пироги, совершенно изученный усталостью и нервным
напряжением, уже настали сумерки...
В течение всей своей жизни Хорнер не мог вспомнить об этом ужасном спуске без
содрогания. Еще три дня провел он у озера, собираясь с силами и мужеством, прежде чем
ехать вниз по пустынной реке к ближайшему поселению. И много раз в день посылал он
приветственные знаки кверху этой большой белоголовой равнодушной птице, которая
кружилась в далекой синеве, или смотрела на солнце со своего высокого сторожевого
поста на сосне.
III
Два или три года спустя Хорнеру пришлось побывать в большом городе на расстоянии
многих сотен километров от седой вершины Ольд Болди. Он привез с собой на выставку
коллекцию пирог, лыж и других типичных изделий жителей лесов. В первое же свободное
утро он почти машинально направился к похожему на лес зоопарку, в котором жили в
плену дикие изгнанники пустыни, непримиримые чужеземцы в мехах и перьях, на
которых толпа любовалась через железные решетки.
Он прошел мимо нескольких клеток с животными, которые нисколько не заинтересовали
его, и внезапно натолкнулся на ограду, в которой был старый лось-самец, две самки и
годовой теленок. Теленок имел неуклюжий вид и, повидимому, был совершенно доволен
окружающей его обстановкой. Лосихи были поблекшие, с потертой шерстью, но хорошо
упитаны. Хорнер скользнул по ним равнодушным взглядом. Зато самец — великолепный,
черноплечий, большеголовый экземпляр с новыми рогами, только что пробивающимися
из его массивного лба — возбудил в нем живейшее участие.
Величественное, мрачное животное, стоя среди своей семьи, высоко выдавалось над нею
и, повидимому, совершенно не замечало ее. Олень высоко поднял длинную, чуткую
морду, чтобы уловить холодный ветерок, тянувшийся с севера, и Хорнеру показалось, что
его полузакрытые глаза видели не решетку его тюрьмы, но прохладную черно-зеленую
чащу еловых лесов севера, седые травы обвеваемых ветром пустынь, широкие листья
водяных лилий, плавающие на тихих заливах, широкие, окаймленные низкими берегами,
воды озера, отливающие алыми бликами под лучами заката...
— Какой срам держать такое великолепное существо запертым в таком отвратительном
курятнике!
И он двинулся дальше, чувствуя, будто и сам он сидит в тюрьме, и в душе его сразу
пробудилась тоска по запаху хвойных лесов.
В подобном настроении Хорнер очутился вдруг против большой клетки с куполообразной
крышей, в которой содержались орлы и коршуны. Это было сильно обветшалое, грязное
помещение с воткнутой в него парой сухих, жалкого вида, деревьев, которые должны
были убедить пленников, что они свободны. Хорнер бросил на все это мимолетный
взгляд, затем поторопился дальше, озлобленный видом этих сильнокрылых воздушных
искателей приключений, обреченных на такую однообразную и скучную жизнь. Но, дойдя
до дальнего конца клетки, он остановился, и сердце его болезненно сжалось. Он вдруг
увидел большего белоголового орла, который сидел прямо и недвижно на сухой ветке,
возле самой решетки, и смотрел пристально через нее прямо на солнце.
— Чорт возьми! Да ведь это невозможно! На свете есть миллионы лысых орлов! —
недовольным тоном пробормотал Хорнер.
К нему была обращена правая сторона головы птицы, и сторона эта была совершенно
белоснежна. Кроме того, конечно, как говорка сам себе Хорнер, было бы верхом безумия
предполагать, что этот серьезный, неподвижный пленник, смотрящий через решетку на
солнце, мог быть его старым другом с голой скалы. И тем не менее что-то подсказывало
охотнику, что это именно так. Если бы только птица повернула голову!
Хорнер вложил два пальца в рот и свистнул так резко, что все присутствующее
посмотрели на него с упреком, а полисмен подошел, чтобы удостовериться — не взывает
ли кто к нему о помощи. Но Хорнер не замечал всеобщего внимания, обращенного на
него. В ответ на его резкий призыв орел медленно и спокойно повернул голову и
пронзительно взглянул ему в глаза. Да, над левым глазом виднелась знакомая черная
полоса, и на него обратился тот же взгляд, полный невозмутимого вызова.
Хорнер был готов расплакаться от жалости и тоски по своему лесу. Эти бесконечно долгие
дни на горе, полные безумного страдания, ослепительного солнечного света, бурных
порывистых ветров и одиночества... Дни, в течение которых большая спокойная птица
сохраняла ему жизнь... Неудержимая лавина воспоминаний мгновенно пронеслась в его
сознании.
— Эх, старый товарищ! — пробормотал он, склоняясь через перила насколько возможно
дальше. — Ну, и попал же ты в историю! Хотелось бы мне знать, кто сыграл с тобой эту
штуку. Но не тоскуй, я тебя отсюда выручу, если бы даже мне на это пришлось затратить
заработок целого года! Вот подожди немножко — и увидишь!
И, крепко сжав зубы, он вышел из сада.
Решение Хорнера было твердо, но ему и не снилось, сколько ему предстоит всяких хлопот
и затруднений. Сперва его озадачили простым, но неопровержимым заявлением, что
животные содержатся в саду вовсе не для продажи. И в этот вечер ему пришлось лечь
спать, полному ярости и огорчения по поводу не сбывшихся ожиданий. Однако во время
своих попыток уговорить администрацию зоопарка продать орла он рассказал часть своей
истории. История эта показалась интересной, и ее передали председателю общества,
ведающего зоопарком. На этого человека — искреннего, увлекающегося натуралиста —
история Хорнера произвела сильное впечатление, и — раньше чем охотник успел решить
вопрос: следует ли ему еще раз попытаться выкупить своего пленного друга или попросту
ограбить зоопарк — он получил записку с приглашением притти для переговоров в
контору зоопарка.
Это свидание имело прекрасные результаты: Хорнер вышел из конторы сияющий,
убежденный наконец, что не только в глуши, но и в городе можно найти и ум и сердце.
Общество обязало охотника заменить пленника другим экземпляром этого же вида; в
кармане у него лежал приказ о немедленной передаче орла в его руки.
Теперь уже практичному лесному жителю не предстояло никаких затруднений. Он
полюбовался тем, как сторож птичьего дома ловко справился со своим опасным
питомцем, не получив ни одной царапины во время короткой, но свирепой борьбы.
Позорно связанный, точно индюк, с капюшоном на гордой голове и обмотанными
свирепыми когтями, со стянутыми сильными крыльями, был передан великолепный орел
его спасителю. Хорнер завернул орла в одеяло, не щадя гордости, и унес подмышкой
точно узел старого платья.
За пределами города Хорнер заметил высокую, скалистую, одинокую гору, которая
показалась ему подходящей для его цели. Он сел в вагон пригородного поезда и ехал
целый час с узлом на коленях. Его спутники и не подозревали, сколько верности, любви к
свободе и далеких воспоминаний кроется в этом прозаичном узле, лежащем на коленях
сероглазого, загорелого человека. У подножия горы, которая высилась над безмолвием
пустынной и безлюдной степи, Хорнер слез. Узкими тропами, проложенными козами, он
добрался до скалистого склона; через пустынные овраги и холмы, изорванные великими
водами, он дошел до одиноко выдающейся скалы, откуда были видны маячившие в
дымке горизонта отдаленные крыши, мачты и мосты города, а еще дальше — и холодный
блеск моря.
Это место удовлетворило его. На самой вершине скалы он осторожно развязал путы
своего пленника, освободил его и отпрянул назад, почтительно и скромно. Большая птица
села, вся вытянувшись, полуприподняла и опустила крылья, точно желая убедиться,
действуют ли они, сурово и гордо посмотрела в глаза Хорнера, затем медленно
оглянулась вверх и по сторонам, как будто желая убедиться, что нет больше решетки, о
которую можно разбить себе крылья. Целую минуту просидел орел так. Затем, без
малейшей недостойной торопливости, он развернул крылья во всю их могучую ширь и
бросился в пространство. Несколько секунд он летел тяжелыми взмахами, точно крылья
его отвыкли летать. Затем освоился и стал подниматься по широкой спирали в небесную
высь. Хорнер наблюдал за ним с радостным сочувствием. Наконец, когда орел уже
обратился в простую вращающуюся точку на бледно-голубом своде, он внезапно
повернул и понесся прямо к северо-востоку с такой быстротой, что через минуту совсем
исчез из вида.

Хорнер, глубоко перевел дух — полурадостно, полупечально.
— Твои золотые глаза могут видеть чертовски далеко, товарищ, — пробормотал он, — но
все же, думаю, даже и ты не можешь рассмотреть вершину Ольд Болди отсюда. Ты,
должно быть, увидел ее глазами сердца, что направился так верно к ней...
Обложка и 4 рис. Худ. Ватагина.
Напечатано в типографии Госиздата
«Красный пролетарий», Москва,
Пименовская улица, дом 16,
Тираж 7000 экз., 12 л.