ISSN 0130-6545
ИНОСТРАННАЯ
ЛИТЕРАТУРА
СПЕЦИАЛЬНЫЙ НОМЕР
ИНОЕ НЕБО
НОМЕР ПОСВЯЩЕН
АРГЕНТИНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
На краю мироздания
Аргентинский литературный ландшафт известен в России по при-
метным вершинам: Борхес, Кортасар, Бьой Касарес, Сабато, Пуиг. Но
это лишь верхушка айсберга одной из признанных литературных дер-
жав мира.
Пейзаж второго в нынешнем веке аргентинского номера “Ино-
странной литературы” шире: читателю откроется головокружитель-
ный космос словесности, творимой там, где необузданная природа, по
выражению Мартинеса Эстрады, ставит “человека перед лицом оди-
ночества, словно ему суждено вновь начать историю биологического
вида или ее завершить”. Задача апокалиптическая.
Изначально характер аргентинца определялся просторами. Прови-
дец Сармьенто полагал: “Зло, от которого страдает Республика, — это
ее протяженность”. В ней два мира: пампа, необъятная территория
пустоты и ужаса, где обитает индеец, гаучо, креол; и яркий шумный
вихрь Буэнос-Айреса, “головы Голиафа”, где человек спасается от оди-
ночества, пассивно или активно прибегая к разным формам анестезии:
психоанализу, футболу, танго, театру, литературе. Сармьенто объяс-
нил истоки фантазий: “Чтобы пробудилась поэзия, необходимо ощу-
щение беспредельности, ибо только там, где кончается осязаемое и
обыкновенное, начинается игра воображения, идеальный мир”.
Концепция номера отражена в эссе “Рентгенограмма пампы”, где
Мартинес Эстрада раскрывает идейную основу характера нации: про-
тивостояние варварства и цивилизации, которые суть “едины в балан-
се центробежных и центростремительных сил”. Аргентина — крайний
предел нашей планеты, степь сибирского размаха, бывшее океанское
дно, на юге упирающееся в Антарктиду и открытое космосу. Диковин-
ный мир в Южном полушарии, где солнце восходит на западе и захо-
дит на востоке, лето “рокируется” с зимой, а стрелки часов должны ид-
ти против себя! Вольное движение времени вспять или вбок сродни
мироощущению аргентинца. Лишь часть страны, полоса побережья
Атлантики, — это продолжение Европы, ее культуры.
Дальний аналог европейско-азиатской России?
Центральное место в номере отведено произведениям автора, по-
ка не известного русскоязычному читателю, хотя творит он уже пол-
века. Сесар Айра публикует в год по три-четыре книги разных жанров,
определяемые им как “литературные игрушки для взрослых”. Это при-
ключенческие романы, интеллектуальные детективы, лирические
фантазии, триллеры, комиксы, сцены вселенских катастроф с обяза-
тельным хеппи-эндом, очерки о литературе и искусстве, философские
эссе. Они написаны безупречным стилем, овеяны поэтикой авангар-
да, ведомы безудержным воображением, проникнуты экзотизмом,
тонким юмором и иронией, полны неожиданных поворотов, глубо-
ких умозаключений. По сути, это одна непрерывная книга. Впитывая
уроки классиков национальной литературы, перерабатывая их и ори-
гинально развивая, писатель положил начало поколению пост-Айра.
Картину дополняют рассказы молодых писателей, образцы по-
эзии XX века, микропроза. И, наконец, муза национальной культуры
Виктория Окампо показывает в двух эссе о В. Вулф и о Борхесе уни-
кальность мощнейших литераторов XX века.
Александр Казачков
ИНОСТРАННАЯ И. ЛИТЕРАТУРА
2021	Иное небо
Ежемесячный литературно- художественный журнал	Номер посвящен аргентинской литературе Составители Александр Казачков, Анастасия Гладощук, Татьяна Ильинская
Изнанка неба	5 Анастасия Гладощук Plus ultra 7 Оливерио Хирон до “А не создать ли облако?”Стихи из книги Доводы дней. Перевод Анастасии Гладощук 12 Рикардо Молинари “Воспеть бы даль и долготу печали... ’’Две оды. Перевод Натальи Ванханен 16 Ольга Ороско “...там, в глубине, всегда есть сад”. Стихи. Перевод Анастасии Гладощук
Невыносимая жизнь	21 Эдуардо Берти Микроновеллы, рассказы и рамонерии. Перевод и вступление Александра Казачкова
Генеалогия одиночества	52 Эсекиэль Мартинес Эстрада Рентгенограмма пампы. Фрагменты книги. Перевод и вступление Анастасии Гладощук
Изобретение призрака	66 Сесар Айра Портниха и ветер. Повесть. Перевод Ольги Кулагиной 137 Сесар Айра Две новеллы из книги “Изобретение поезда-призрака”. Перевод Александра Казачкова 155 Сесар Айра 0 современном искусстве. Перевод Александра Казачкова 177 Сандра Контрерас Айра, Пуиг, Борхес... Фрагменты книги Вращения, обращения и возвращения Сесара Айры. Перевод Александра Казачкова
© “Иностранная литература”, 2021
ИНОСТРАННАЯ И. ЛИТЕРАТУРА
[5]
2021
Ежемесячный
литературно-
художественный
журнал
Эхо одиночества	197 Виктория Окампо Два эссе. Перевод Татьяны Ильинской, Ольги Кулагиной 218 Татьяна Ильинская Жизнь, распахнутая всем ветрам
Молодая гвардия	223 Федерико Фалько Счастливый человек. Рассказ. Перевод Надежды Мечтаевой 232 Педро Майр аль Персональный гипнотизер. Рассказ. Перевод Надежды Мечтаевой 237 Эрнан Ариас Десять минут. Рассказ. Перевод Надежды Мечтаевой 244 Андрес Неуман Последняя поэма Петра Черны. Рассказ. Перевод Ольги Кулагиной 248 Саманта Ш веб л ин Землекоп. Рассказ. Перевод Ольги Кулагиной
В двух словах	252 Антология современного аргентинского микрорассказа: Эдуардо Гудиньо Киффер, Ана Мария Шуа, Давид Лагманович. Перевод Ольги Кулагиной
Хроника карантина Библиография	262 Оксана Чернявская Сорок дней после жизни 279 Аргентинская литература на страницах “ИЛ”. 2010-2020
Авторы номера	281
© “Иностранная литература”, 2021
ИНОСТРАННАЯ Ия ЛИТЕРАТУРА
До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.
Международный
совет:
Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер
Главный редактор
А. Я. Ливергант
Редакционная коллегия:
Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь
Общественный
редакционный совет:
Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А.	А. Генис
В.	П. Голышев
Ю. П. Гусев
С.	Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
[ 5 ]
ИЛ 5/2021
Изнанка неба
Анастасия Гладощук
Р lus ultra
Оливерио Хирондо (1891—1967), Рикардо Молинари (1898—
1996), Ольга Ороско (1920—1999) — что объединяет трех по-
этов, помимо языка, эпохи и малого числа русских переводов
(в случае же Ороско — их отсутствия)? Ответ подсказывает год
публикации и вдохновленный открытием Нового Света девиз
Испании: “Plus ultra”. В год празднования столетия аргентин-
ского ультраизма мы хотели показать, какими путями шло ос-
воение новых поэтических территорий после того, как
X. Л. Борхес сформулировал принципы первого в истории на-
циональной литературы “официального” авангардного дви-
жения с собственными манифестами и журналами: “Проа”
(1922—1924) и легендарным “Мартином Фьерро” (1924—1927),
давшим имя всему поколению. К числу “мартинфьерристов”
относили себя на первом этапе творчества и Хирондо (как
создатель “Манифеста ‘Мартин Фьерро’” и один из руководи-
телей журнала), и Молинари (как его автор1).
Когда журнал в силу политических причин прекратил суще-
ствование, поэты разошлись в диаметрально противополож-
ных направлениях и продолжили творить в одиночку, углуб-
ляя те особенности своей поэтики, что делали их голоса
узнаваемыми уже в молодости. Хирондо проявил себя как са-
мыи последовательный аргентинский авангардист , чей поиск
радикальных способов обновления поэтических средств увен-
чался созданием собственного “заумного” языка, предвосхи-
щающего глиглико X. Кортасара. Представленные в настоя-
щей подборке стихи из книги “Доводы дней” (1942), сам ритм
которых имитирует прерывистое дыхание человека, мятуще-
гося между восторгом и отчаянием, дают понять, что экспери-
ментирование с формой не было для Хирондо самоцелью.
© Анастасия Гладощук, 2021
1. Примечательно, что первый поэтический сборник Молинари — “Обра-
зотворец” (“El imaginero”, 1927), выпущенный издательством “Проа”, —
привлек внимание Борхеса: рецензия на него войдет в книгу “Язык арген-
тинцев” (“El idioma de los argentinos”, 1928).
2. Хронологически именно Хирондо следует считать зачинателем авангар-
да в Аргентине, поскольку многие тексты первой его книги — “Двадцать
стихотворений для чтения в трамвае” (“Veinte poemas para ser leidos en el
tranvia”), увидевших свет во Франции в 1922 г., — были написаны в Буэнос-
Айресе еще до возвращения Борхеса из Испании.
[ 6 ]
ИЛ 5/2021
Певец аргентинского одиночества и пампы, наследник ис-
панских поэтов Золотого века и современник поколения 27-го
года, Молинари, в противоположность Хирон до, стремился
не расширить, а ограничить свой язык: “...поэзия — опыт ума-
ления”1. Образную основу его поэтического мира составляют
несколько повторяющихся слов-символов: ветер, осень, небо,
облако, птица, река, день. “Поэзия без присутствия. Никто и
ничто не существует. Лишь ласкающий слух ритм — в лучших
своих стихах Молинари словно черпает воду в прозрачной
реке, и язык струится”1 2, — писала Алехандра Писарник в ре-
цензии на вышедшую в 1965 году антологию “День, время, об-
лака”. За несколько месяцев до смерти Пабло Неруда вспоми-
нал: “Будь среди нас больше поэтов, подобных Молинари,
была бы наша земная жизнь честнее и благороднее. <...> Мы
часто говорили с моим другом Ф. Г. Л.3 о Рикардо. Осторож-
ное величие — вот что ценил он в нем, как и я”4.
В протяженных, насыщенных неожиданными метафорами
стихах Ольги Ороско — воспитанницы пампы, где она роди-
лась, — находят продолжение как авангардная линия Хирондо,
с которым она всю жизнь дружила, так и напряженный духов-
ный поиск, тяга к интроспекции Молинари. Осознавая себя
преемницей разветвленной романтической традиции, от Но-
валиса до Рембо и французских сюрреалистов, Ороско провоз-
глашала поэта проводником, посредником между языком и ми-
ром, явленным и тайным, вечностью и мгновением, чья
миссия — помочь нам, “осколкам с изнанки неба”5, преодолеть
одиночество и научиться “не засыпать на удобном боку”6, ви-
деть plus ultra здесь и сейчас.
Изнанка неба
1. Cit.: R. Molinari. Mundos de la madrugada: Antologia роёйса (1927—1991). —
Madrid: Huerga у Fierro Editores, 2003. — P. 13.
2. A. Pizarnik. Prosa completa. — Barcelona: Editorial Lumen, 2002. — P. 224.
3. Федерико Гарсиа Лорка. Молинари познакомился с Лоркой в 1933 г., во
время поездки в Испанию. Плодом их дружбы, окрепшей с приездом Лорки
в Буэнос-Айрес, стала “Роза для Стефана Георге” (“Una rosa para Stefan
George”, 1934), которую поэты писали вместе, и “Дарохранительница” (“Е1
tabernaculo”, 1934), для которой Лорка создал пять рисунков. Молинари
посвятит памяти друга касыду и две элегии.
4. Nos escribe Pablo Neruda: “Honor al companero, al maestro del misterio у
del decoro”. — Crisis. № 1 (mayo). Buenos Aires, 1973. — P. 35.
5. O. Orozco. Poesia completa. - Buenos Aires: Adriana Hidalgo editora, 2012. —
P. 337.
6. Ibid. P. 473.
[ 7 ]
ИЛ 5/2021
Оливерио Хирондо
“А не создать ли облако’?”
Стихи из книги Доводы дней
Перевод Анастасии Гладощук
Ожидание
Я ждал
и ждал
теперь
всегда
все жду
и жду
костями
венами
я так устал
надеюсь
каждой клеткой;
мне в ожидании — тоска
восторг
призвание
порок,
© Editorial Losada S.A.
© Анастасия Гладощук. Перевод, 2021
я ожиданьем упиваюсь,
я жду без устали,
не покладая рук.
[ 8 ]
ИЛ 5/2021
К чему воспоминаний пепел
разжигать?
Изнанка неба
Родиться не успел,
как начал ждать, с тех пор
мы с ожиданьем неразлучны...
ждет отголосков слух,
фальшивых окон — взгляд,
а я теряю счет ржавеющим ступеням,
вдоль голых стен бегу,
глотая дым надежд,
под дробь секунд
все жду
и жду,
отдавшись ожиданью,
отчаянно
нелепо,
жадно,
и нет ему конца.
Лишь мне...
Да-да!
Лишь мне
известно, до чего я ждал,
как гнулись нервы в ожиданье,
с какою страстью
пылом
все ждал
и ждал
и как росло желанье
ждать и ждать.
Ох! я ожиданием был сыт по горло, но утолить его
не мог,
оно меня не отпускало,
оно моею кровью стало,
я им дышал
и жил
и спал
и забывал
и вспоминал,
пусть и не знал,
чего я жду,
мне было все равно!
я был готов все дольше
ждать
и ждать
9 1
и продолжать,	L J J
1	ИЛ 5/2021
чтобы не впасть
в уныние
отчаянье,
когда уж ничего не ждешь,
когда не остается сил
на ожиданье.
Облачное чаяние
А не создать ли облако?
Чтобы носить его в ладони,
такое маленькое,
скромное,
мое?
Попробую по памяти,
понадобятся мне усталость,
трубка,
несколько ночей бессонных,
а также огромное терпенье.
Спокойно на душе, когда ты знаешь, что
облачко твое под шляпою витает
и от тебя не отстает, как верный пес!
Вихръ
По морям, по горам,
на земле,
на ветру,
из уст в уста,
вертясь,
кружась,
меж дверей, меж теней,
угрюмо,
разбиваясь в крике,
жизнь потерял
когда-то
где-то.
Оливерио Хирондо. "А не создать ли облако?'
Ьлагодарностъ
[10] ИЛ 5/2021	Спасибо аромат лазури пыл костра.
	Спасибо челка лошадь мандарин.
	Спасибо скромность бирюза очарованье свеча зарница тишь случайность бред.
	Спасибо гроздья вечер жажда страсть морщины покой ложбинка танец ночь мерцанье чаща.
неба
Огромное спасибо дым
микроб
рассвет
рожок
мочалка
красота
сомненье
семя
кровь
быки
сиеста.
П5 П5	Спасибо хмель
СП	и лень
[И]
ИЛ 5/2021
аллеи
воздух
кожа
абсурд сейчас
и завтра
тревога
зуд
покой
тоска
и радость
вражда
зола
слеза.
Спасибо жизнь
и смерть
крыло
и ноготь
блики
прибой
и ветер
муравьи
забвенье
зёрна
вздор.
Огромное спасибо, червь.
Спасибо, яйца.
Спасибо, грязь
и шум.
Спасибо, камень.
За все огромное спасибо.
Огромное спасибо.
Оливерио Хирондо,
благодарный.
[12]
ИЛ 5/2021
Рикардо Молинари
“Воспеть бы даль и долготу
печали...”
Две оды
Перевод Натальи Ванханен
Ода ноябрю на берегах реки Ла-Платы
Когда я буду чист и бестелесен —
о Аргентина, величавость юга! —
в каком тогда беспамятстве,
вне жизни
и красоты, закружат дух и прах мой,
уже остывший.
Может быть, однажды вы вспомните меня,
цветы, деревья, поля,
земля — пустынная отчизна... И встретитесь со мной:
на этот берег приду я снова, сяду, заглядевшись
на табуны, что рассекают воду,
Изнанка неба
© Herederos de Ricardo Е. Molinari, 2003
© Huerga у Fierro Editores, S.L., 2003
© Наталья Ванханен. Перевод, 2021
[13]
ИЛ 5/2021
на тростники, что держат равновесье
меж ветром и приливом.
О Ла-Плата, моя праматерь, ты стремишься к морю,
в цветах твое чело, в густых туманах! И Парана
в обнимку с Уругваем, горячими телами
приникают
к тебе, в тебя бросаются с разлету,
и веют их растрепанные космы, за кромку островов
цепляя пряди
в ракушках и песчинках. И с тобою сливаются они
в кишеньи рыбок,
под треск сорочий, в щебете колибри, со знойной
влагой неба,
душной дремой высоких пальм и веяньем жасмина,
каобы, лавра, в жарких испареньях тех смуглых тел,
что жаждут окунуться
в сияющий меандр твоих излучин,
где стадо отражается, где гады
порой блеснут внезапно, нелюдимо, да прокрадется
хищник —
может, пума, а может, ягуар...
О реки, реки — великие потоки Аргентины,
все в стаях птиц, и в облаках, и в травах!
Я вижу вас так близко, вы устали от бега;
мускулистыми ногами, с разбитым лбом вы входите
в Ла-Плату.
Я вижу вас, и вы меня видали в былые дни —
я обнимал кого-то, хотя бы безотчетно — скажем,
просто
колючий куст прибрежной ежевики.
Ноябрь, и зацветает хакаранда лиловым цветом.
Время стало дальним. Красивым стало. За чредой
домишек
я различаю парусов движенье и птиц полет,
и чувствую, как вечер касается лица, как веет
воздух
минувших дней.
А реки пролагают свой путь на юг от северных
нагорий,
и поневоле устремляют к морю
свой бег; уста их, устья, тяжко дышат.
Там, позади — ущелья с гулким ревом,
Рикардо Молинари. "Воспеть бы даль и долготу печали..
здесь — океан, чтоб утопить печаль.
Но кто мои-то волосы пригладит? Какое море
смолкший голос мой наполнит гулом?
Кто меня припомнит на берегу незрячем,
[	]	о Ла-Плата?
ИЛ 5/2021
Да примет воды Бог мой — океан!
Ода долгой печали
Воспеть бы мне печаль — ей нет предела.
Не знаю как. А столько раз хотелось.
В моем краю всегда родится осень
из высохших цветов, из птичьих стаек;
затылок мой —
ужасно одинокий — ее предвосхищает,
испаренья далеких рек на выжженной равнине,
и люди, люди на речных откосах
без всякого следа благополучья.
Когда живешь меж угольных отвалов,
мешков с углем, так выдубится кожа
тоской и неприглядным злым сиротством,
что ты как остров — ни одной
гвоздики
на нем не сыщешь, вот тогда и скажешь:
скорей бы осень! Пусть уносит ветер, как листья,
души,
наклоняет травы, чтоб спеленать их
утешеньем смерти.
На землю возвращаться? Нет, увольте.
Я болен весь. Где были поцелуи,
там даже воздух сгнил. Цветущим летом
я видел раз, как конь голубоватый
и бык, почти прозрачный, приникали, невинные,
к груди речных потоков и пили кровь воды;
как ветви-вены, затерянные в лабиринтах тела,
переплетались в небывалой жажде. То было летом...
Дни мои стекали по сумраку лица, по свежей коже,
по животу струились ясным светом,
х	неповторимым.
Роза в сумасшедшем слепом порыве
S	иссушала стебель, губя свое сверкающее лоно.
А нынче день, нагой, опустошенный,
лежит без сил, забыв
о человеке,
а мрак ночной над ним клинок заносит.	[ 15 ]
И пыльный зной палит цветенье неба,	ИЛ 5 2021
бескрайние великие равнины.
Воспеть бы даль и долготу печали...
Но море, ах, захлестывает горло.
I. "Воспеть бы даль и долготу печали..
[16]
ИЛ 5/2021
Ольга Ороско
“... там, в глубине, всегда
есть сад”
Стихи
Перевод Анастасии Гладощук
Из книги “Метаморфозы реальности”
(1979)
“Павана почившей инфанте”1
Алехандре Писарник
Малютка-стражница
скользнула в ночь, и вот опять
ты безоружна, в застывшем взгляде — ужас,
Изнанка неба
© Herederos de Olga Orozco, 2012
© Анастасия Гладощук. Перевод, 2021
1. Заглавие фортепианной пьесы Мориса Равеля (Pavane pour ипе infante
defunte, 1899). Не являясь цитатой или аллюзией, оно было придумано
самим композитором и особенно нравилось ему своим звучанием. (Здесь и
далее - прим, перев.)
[17]
ИЛ 5/2021
а на бумаге — несводимый след врага.
Их легион.
Им было имя дикий легион,
он рос, пока себя растрачивала ты,
запутавшись в прожорливых сетях небытия.
Сомкнешь глаза — весь мир вместишь.
Раскроешь — проведешь черту, лишишься крова.
Шагнешь за грань — себя найти не сможешь.
Бессонница — туннель, где реальность
проверяется на прочность;
из ночи в ночь одна и та же пуля тебя пронзает
мраком,
из раза в раз твои черты в воспоминанье смерти
силюсь опознать:
дурной соблазн,
на ангельском лице свиное рыло.
Кто говорил, что боль рождения унять словами
можно?
Кто говорил, что можно подкупить посланцев
собственной судьбы?
Но оставался сад: там, в глубине, всегда есть сад,
где распускается цветок из сна Новалиса.
Цветок жестокий, плотоядный,
коварнее, чем западня в обвивке мягкой стен,
на подступах к нему расплатишься последней каплей
крови.
А ты сорвать его пыталась, теряя всякую опору
на глубине самой себя.
Ты обменять его хотела на изживавшего тебя
голодного ребенка.
И в честь него сооружала маленькие замки;
рядилась в перья от костра, в котором погибал любой
возможный рай;
дрессировала злых зверят, готовых перегрызть
последний мост к спасенью;
в безумие волков, как нищенка, впадала,
испытывала речь, как кислоту, слова ощупывала
языком,
крутила их, как петли.
Когда на лезвии рассвета стихи тебе впивались
в руки,
прильнув к пустым словам, лишь пить их яд могла
бескровными губами.
И вдруг — конец.
Разбиты пузырьки, огни.
Расколоты карандаши.
Ольга Ороско, "...там, в глубине, всегда есть сад'
[18]
ИЛ 5/2021
Разорвана бумага, и ты уже блуждаешь по другому
лабиринту.
Из всех дверей — лишь выход.
Все отражения — с обратной стороны зеркал.
Малютка-странница
теперь одна, в руках — шкатулка сновидений,
а под ногами — все та же бесприютность:
впустите, должно быть, просишь ты, твой голос
тонет,
робеешь перед собственною тенью, когда она,
огромная, тебя отбрасывает в поисках другой,
дрожишь при виде муравья, в чьем теле заключен
вселенский хаос,
пугаешься слезинки на ресницах, в себя вобравшей
целый океан.
Я вновь тебе скажу,
теперь, когда обоими крылами тебя накрыла тишина,
там, в глубине, всегда есть сад.
Твой сад,
Талифа куми1.
Из книги “Изнанка неба” (1987)
Рапсодия под дождем
Сейчас
из своего сейчас ты видишь
под дождем дожди всемирного потопа,
дожди, сбегавшие по лепесткам стыдливых роз
Халдеи,
дожди, стекавшие по жертвенникам к плахам,
ты слышишь шепот струй на вражеской могиле
в колючей Патагонии
и голубых сказительниц,
тебе суливших чудо, пока ты не исчез.
Какую летопись нетленную дождей хранит в себе
История!
Что из того?
Дожди или закаты, монеты ли, костры — все та же
Изнанка неба
1. Мк. 5:41. Воскрешение дочери Иаира. Слова Иисуса на арамейском:
“Девица, тебе говорю, встань”.
[19]
ИЛ 5/2021
смена поколений.
Я лишь хочу сказать, что ты везде — свидетель,
гость времени на сцене воспоминаний и пророчеств,
и что любое место есть место встречи, как конец
аллеи.
Услышу ли тебя в протяжном плаче,
найду ли между книг твою вчерашнюю записку,
всего дороже мне твои дрожащие шаги под мелкой
поступью дождя.
Я все слова свои ущербные отдам за имя лишь твое,
мерцающее в окнах,
я всей землей ручаюсь,
ты за меня спешишь сразиться с полчищем теней,
подстерегаешь синего шмеля, чей гул нам предвещает
смерть,
и жизнью жертвуешь за право не выпускать из рук все
маки и нарциссы мира —
глубинный трепет всех времен, —
извечно по краю пропасти идешь ты на край света,
вот-вот сорвешься и сгоришь,
дыхание теряя, безжалостный к себе.
И все же только ты мог видеть изнанку жалкую вещей
и наблюдать за тем, как заблуждения сплетают путь
моей убогой, гордой жизни.
Ты всполохом хотел рассечь несовершенство,
вести меня стезею славы, мне не давая оступиться,
кровь закалять мою и заострять мой взгляд.
Кто, как не ты, без устали кружится под пеленой
дождя, смывающего всякую вину?
Кто, как не ты, пытается напеть мне открытые тобою
небеса?
Ты вновь преодолеешь эту ночь и выведешь ее
к рассвету,
стараясь всеми силами остаться, как раньше —
вырваться из этих стен,
где мы приобретаем лишь бесконечные потери
и, закоснев в привычках, слепнем,
несмотря на дождь.
В конце было слово
Как тени ускользающих теней, бегут слова,
как струйки дыма, срываются у ветра с губ
и на моих глазах уходят в немоту.
Ольга Ороско, "...там, в глубине, всегда есть сад'
[20]
ИЛ 5/2021
Не ярче растворенных красок, не громче шорохов
в траве,
слова, как миражи, с собою прежними не схожи.
Так значит, нет ничего, что оставалось бы на месте,
нет ничего, что с именем своим могло бы слиться
без остатка?
Не мне ли слово в откровении давало кров,
не я ли подменила райский сад бездонными мирами
грез
на твердом основанье языка?
Не я ли силилась прочесть наоборот все слоги
смерти?
Не так ли ты, поэзия, над тьмой торжествовала?
Запечатлен свой свет, свой омут в каждом слове,
для каждого творятся заново созвездия и яды,
хоть каждое готово из себя сплетать и расплетать
вселенную,
пренебрегая мною до тех пор, пока не затяну
последний узел.
Там, где свивается под крыльями пространство,
где ветхая канва пронизана дурманящим дыханием
богов,
срывая лепесток за лепестком,
изнанка явит тайну,
но в наготе имен сокрыта будет сердцевина.
Зажатая меж раскаленных льдов, я не смыкала глаз,
от холода сгорая,
переводила вспышки, распутывала нити древних
голосов,
как муравьиные круги, орбиты звезд.
Я стала разглядывать слова на свет.
И видела, как темные их порожденья идут колоннами
к исходу Слова.
Я верила в прозрачность Бога.
[21]
ИЛ 5/2021
Невыносимая жизнь
Эдуардо Берти
Микроновеллы, рассказы и
рамонерии
Перевод и вступление Александра Казачкова
Эдуардо Берти родился в Буэнос-Айресе в 1964 году. Его литературный де-
бют был очень ярким — в 1994 году вышла книга новелл "Птицы", которая
вызвала шквал рецензий, была отмечена рядом литературных премий и на-
звана аргентинскими СМИ лучшей книгой года.
Сегодня Берти — признанный, заслуженный литератор. В его творче-
ском портфеле помимо романов и рассказов есть кино- и телесценарии,
книги по истории аргентинского рока, переводы с английского и француз-
ского (Натаниэль Готорн, Джейн Остен, Флобер), статьи о культуре. Он со-
ставляет антологии французской и англоязычной прозы на испанском язы-
ке, а испаноязычной — на французском, ведет литературные семинары и
мастерские.
Писатель предпочитает литературу (он это не раз отмечал), которая
вплотную подходит к миру неопределимого и неосязаемого, но не стремит-
ся выразить его словами, а лишь ненавязчиво предлагает новый взгляд на
вещи: словно каждый рассказ — это своего рода окно, а за ним туманится
зыбкий пейзаж.
© Eduardo Berti, 2003, 2011, 2014
© Александр Казачков. Перевод, вступление, 2021
[22]
ИЛ 5/2021
Предлагаем читателю подборку "малой прозы" автора: микроновеллы
из сборника "Невыносимая жизнь", рассказы с парадоксальными поворо-
тами сюжета из его первой книги "Птицы" и книги "Незабываемое", крат-
кие изречения в духе Гомеса де ла Серны.
Микропроза из "Невыносимой жизни", взгляд на "зыбкий пейзаж в ок-
нах" мира — это тексты, чей минимализм отличается высокой смысловой
плотностью. Прибегая порой к стилю псевдожурналистики, с легкой иро-
нией и не совсем черным, но довольно темным юмором, Берти исследует
реальность, которая множится в параллельных, смещенных или симметрич-
ных мирах. В простом и при этом изысканном стиле автор смеется вместе с
нами над нашими страхами и наваждениями, показывая, что под видимой
оболочкой конкретных вещей кроется жесткая правда: в механизме все-
ленной человеку отведена не самая важная роль, но он способен придать
ей нравственное измерение.
Еще более микроскопическая форма — рамонерии, окрещенные так в
честь испанского писателя Рамона Гомеса дела Серны, изобретателя греге-
рий. Основатель необычного жанра описывал их так: "Грегерия не афоризм,
высокопарный, не терпящий возражений. Грегерия — это необходимая пе-
ремена точки зрения... Это некий оттенок, оттиск, словцо, <...> штришок, га-
лочка, невнятица, <...> осколочек, черточка, <...> ошибка..."1. Главное для
Берти в этом перечне — "необходимая перемена точки зрения". Он, словно
фокусник, резко меняет ракурс читателя, и тогда комета, распускающая
свой хвост перед звездами, становится павлином, а "молния штопает разо-
дранное небо" и тучи загорают на солнце до черноты.
Формат малой ироничной прозы, близкий к "жанрам парадокса", и по
сей день остается любимым у писателя. Для своей новой книги "Круг чита-
телей" (2020) Берти опять избрал форму рассказов и микропрозы, где тек-
сты переплетаются и заново переписываются... Центральная тема — фе-
номен чтения, читатели, книги, их нескончаемая циркуляция в
бесчисленных круговоротах. Что значат для нас книги? Что значат читате-
ли для книг? Как, когда и зачем мы читаем? Что это: удовольствие, мания,
тревожное состояние, одержимость? Библиотека формируется нами или
формирует нас? Персонажи и авторы заключают взаимный пакт пожизнен-
но? Текст переводится переводчиком или переводит переводчика? Кто из-
дает издателя? Круг читателей, книг и чтения — мир познавательной и за-
хватывающей игры.
Погружаясь в эти истории, мы пробуем выйти за рамки реальности и
усомниться в том, что кажется естественным и бесспорным. И тогда без-
мерно расширяются границы нашего воображения.
Невыносимая жизнь
1. Перевод Н. Малиновской.
[23]
ИЛ 5/2021
Микроновеллы
Т оропливый переводчик
ВЕСЬМА неопытный парижский издатель, выпускавший
серию, в которой отдавалось предпочтение книгам
классиков (не из любви к “бессмертным творениям”, а в
силу того что покойные литераторы не требуют выплаты ав-
торских прав), отправил в перевод роман Уильяма Бекфорда
“Батек”, не подозревая, что англичанин изначально написал
произведение на французском и что текст, избранный им в ка-
честве исходного, был лишь переводом преподобного Сэмю-
эла Хенли. Получивший заказ переводчик (специалист в об-
ласти готической литературы) ничего не сказал об ошибке;
напротив, он объявил свой гонорар и по прошествии десяти
дней явился в издательство с выполненной работой, точнее —
с точной, пословной копией французского оригинала Бек-
форда. Издатель был потрясен. Его предупреждали о необы-
чайной работоспособности переводчика, но подобная ско-
рость показалась ему невероятной.
Прошло два месяца, и специалисту в области готической
литературы позвонил издатель. “Перевод неплохой, но я по-
зволил себе внести отдельные, незначительные исправления”.
Переводчик готов был уже во всем сознаться, объяснить недо-
разумение, когда услышал от собеседника совет: “В следующий
раз не надо так торопиться. Это лишнее, да и заметно”.
Этой книги нет на свете
ЧЕЛОВЕКУ снится, что он пишет книгу. Любопытно, но
сна хватает, чтобы сесть и написать одним махом ко-
роткий роман в сотню страниц, который получает на-
звание “Этой книги нет на свете”. Закончив писать, человек
просыпается, еще чувствует зуд от ручки на кончиках пальцев,
чистит зубы, умывается, одевшись, направляется на работу и в
книжном магазине “Сервантес”, куда он нередко заглядывает,
потому что это по пути, среди новинок, выложенных на квад-
ратном столе, находит книгу, на обложке которой значатся не
только его имя и фамилия, но и то же название, что у книги, ко-
торую он написал во сне. Человек покупает книгу и приносит
ее на работу. Несколько часов спустя, у себя дома, он быстро
ужинает, собираясь прочитать ее в постели, и вскоре обнару-
живает, что эта книга не имеет ничего общего с книгой из сна.
Эдуардо Берти. Микроновеллы
[24]
ИЛ 5/2021
Невыносимая жизнь
Более того, купленная книга ему не нравится, она оказывается
никуда не годной мелодрамой. Конечно, на обложке написана
его фамилия, и — он замечает это только сейчас — на клапане
помещена его фотография, так что он чувствует ответствен-
ность за появление книги на свет и заставляет себя дочитать ее
до конца. Далеко за полночь он гасит свет и засыпает. На дру-
гой день от книги и следа не остается ни на ночном столике, ни
в книжном магазине. “Я никогда не слышал об этом романе”, —
оправдывается продавец. В этот самый миг человек просыпа-
ется, тщетно ищет книгу повсюду, встает, чистит зубы, умыва-
ется, звонит на работу (“мне очень жаль... голова болит... сего-
дня не смогу...”), одевается, варит кофе и наконец садится за
овальный кухонный стол, собираясь написать роман о некоем
человеке, пишущем роман, который в конечном счете совер-
шенно не совпадает с тем, что он задумал.
Трешник
ОТЕЦ-ИСПОВЕДНИК, находясь на смертном одре, по-
звал другого священника и, сгорая от стыда, сознался:
за последние сорок лет, слушая исповеди, он только и
делал, что записывал самые чудовищные признания и потом
творил то же самое. Грабежи, насилие, злодейства, аферы. Свя-
щенник совершал все это, снедаемый любопытством, четко
следуя рассказам прихожан.
Угрызения совести перед лицом смерти не мешали ему
хвалиться, что он “лучший грешник в истории”. “Худший
грешник”, — поправил его собеседник, склонившись над ло-
жем. Оба тотчас поняли, что толкуют об одном и том же, и
грехи были отпущены без промедления.
Повторение
МОЯ жизнь весьма любопытна: любое событие у меня
случается вновь, независимо от его значимости. Обре-
ченный на повторение, я снова жду приятных момен-
тов и опасаюсь возврата несчастий, которые мне пришлось пе-
режить. Из моей жизни лишь одно событие не повторилось —
мое рождение; хотя я, пожалуй, припоминаю другие роды и
другую утробу, не моей матери. Редко когда я впустую ожидал
повторения эпизода. В таких случаях, если что-то никак не по-
вторяется, я незамедлительно обнаруживаю, что сам напутал
по глупости: событие, которое я считал случившимся впервые,
[25]
ИЛ 5/2021
на деле уже давно произошло, но я об этом забыл. Например,
этот текст: порой я думаю, что пишу его впервые, а иногда уве-
рен, что это копия другого, более раннего.
Художник и его фальсификатор
ИЗВЕСТНЫЙ итальянский художник раздобыл теле-
фон фальсификатора, который, как ему казалось, под-
делывал его работы наиболее талантливо, и предло-
жил подготовить на пару выставку под названием “Художник
и его подделыватель”. “На этот раз, — услышал имитатор, — вы
освобождаетесь от слепого копирования и, напротив, долж-
ны придумать картины, которые в глазах публики окажутся
достойны сопоставления с подлинниками”.
Опасаясь, что за беседой кроется ловушка, что она записы-
вается для последующего использования против него, фальси-
фикатор стал ссылаться на то, что он никогда никого не копи-
ровал. Но его столь привлекала перспектива выступить на
равных с маэстро, столь воодушевляла возможность творить
свободно, что после консультации со своим адвокатом он при-
нял дерзкий вызов при условии, что его работы будут выстав-
лены без подписи, так как, по словам адвоката, “любая из двух
возможных подписей станет своеобразным признанием в со-
вершении преступления”. Итальянский художник немедлен-
но согласился с этой оговоркой, сделал финансовое предло-
жение, от которого невозможно было отказаться, и заказал
одиннадцать картин, относящихся к его “голубому периоду”
или, если угодно, к стилю, который он культивировал в пери-
од 1990—1996 годов.
Когда одиннадцать апокрифических работ были получе-
ны, художник уже закончил одиннадцать подлинников и с
удивлением обнаружил, что одна из картин имитатора очень
похожа на одно из его произведений. Для самой выставки
сходство не представляло затруднений, — напротив, худож-
ник находил в нем некое очарование. Но его обеспокоило
превосходство поддельной картины, было очевидно, что ей
совершенно свободно удалось решить все те задачи, на кото-
рые весьма робко намекал подлинник.
Через неделю после открытия выставки анонимный соав-
тор посетил галерею. По совету благоразумного адвоката он
явился инкогнито и чуть не вскрикнул от изумления, когда
среди одиннадцати полотен справа (“картины фальсифика-
тора”, как гласила надпись) увидел, что одна работа вовсе не
его, а соответственно, среди произведений слева висит увен-
Эдуардо Берти. Микроновеллы
[26]
ИЛ 5/2021
Невыносимая жизнь
чанная роскошной подписью итальянца картина, которую он
считал своим лучшим творением.
Личное дерево
СТО лет назад в некоем боливийском селении бытовал
обычай: первому сыну в семье при рождении выбирали
дерево в огромном лесу по соседству. Дерево, определен-
ное отцом, соответственно получало имя первенца, и по про-
шествии десяти лет в ходе короткой церемонии сын скреплял с
ним узы, помочившись на ствол.
Когда смерть настигала “первенца с деревом”, кому-то из
близких поручалось срубить ствол топором, привязать тело к по-
валенному дереву и затем бросить в реку на милость течения.
Ныне обряд мог бы показаться поэтичным, но порой случа-
лось страшное: дерево засыхало и умирало прежде человека. В та-
ком случае жизнью должен был пожертвовать он. И река получала
то же самое, только наоборот, то есть мертвый ствол, привязан-
ный к живому человеку. Обряд утратил свою популярность и быст-
ро стал отмирать, когда в конце XIX века случился долгий период
засухи, который привел к массовым жертвоприношениям.
Отцовство
КАЖДЫЙ человек желает, чтобы его родители роди-
лись снова. Из этого желания рождаются его собствен-
ные дети.
Полторы кругосветки
ОДНОМУ канадскому мультимиллионеру-буквоеду
вздумалось совершить кругосветное путешествие в ал-
фавитном порядке. Он отправился в путь летом из
Монреаля, начав со стран на букву А, затем по странам на бу-
кву В, и так далее по порядку букв в алфавите. Вскоре весть о
нем разнеслась по столицам, где его ждали как необыкновен-
ного путешественника. Но однажды, уже собираясь ступить
на землю первой страны, название которой начинается на F,
турист недоуменно прочел в газетах последней страны на бу-
кву Е, что некая африканская республика на букву L после ра-
тификации независимости приняла решение об изменении
своего названия на другое, начинающееся с D. После минут-
[27]
ИЛ 5/2021
ной растерянности и досады путешественник нашел себе оп-
равдание: маршрут твердо намечен до начала кругосветки, и
таким образом, независимо от последующих пертурбаций, он
посетит новую страну на D, когда придет черед буквы L.
Поскольку турист имел обыкновение останавливаться в ка-
ждом пункте на три-четыре дня, его прибытие в африканскую
республику, прежде начинавшуюся на букву L, а теперь — на D,
произошло ровно через год после ее освобождения и смены
названия. С балкона своего роскошного отеля алфавитный ту-
рист любовался военным парадом и народными празднества-
ми. На следующее утро, очень рано, в дверь его номера посту-
чали. Чиновник местного правительства, бывшего в курсе его
необычного путешествия, пытался принести извинения за
“столь несвоевременную перемену названия”.
“Знаю, мы расстроили весь ваш план, — сказал чиновник и
вручил ему чек на колоссальную сумму: ориентировочный расчет
издержек на полукругосветное путешествие, произведенный
разведслужбами новоиспеченной Республики D. — Если вы (со-
временный герой!) ступите на нашу землю, не придав значения
нашей независимости, это будет полным крахом нашей револю-
ции”. Скорее растроганный, чем воодушевленный деньгами (та-
ковы сентиментальные миллионеры), турист согласился начать
странствие заново. Но прежде, охваченный внезапным присту-
пом ностальгии, воспользовался случаем и заехал в Монреаль.
Мальчик и фокусник
ПОЛИЦИЯ Монте-Карло уже неделю разыскивает пяти-
летнего мальчика, пропавшего во время празднования
собственного дня рождения. Фокусник, весь вечер раз-
влекавший публику, не смог завершить свой коронный трюк
(когда человек, войдя в герметичную клетку, становится неви-
димкой), так как скончался в разгар представления по причине
остановки сердца. Когда собравшиеся, чрезвычайно встрево-
женные тем, что клетка остается пустой, потребовали вернуть
ребенка немедленно, девушка, ассистентка фокусника, заявила,
что совершенно не владеет секретами его фокусов.
Р оман-предзнаменование
ОДИН гавайский эрудит, одновременно подвизающийся
специалистом по английской литературе, заявил об об-
наружении неизвестной книги, старого романа 1739 го"
Эдуардо Берти. Микроновеллы
[28]
ИЛ 5/2021
Невыносимая жизнь
да, никогда ранее не упоминавшегося ни в одном из имеющих-
ся изданий по истории литературы. Роман, произведение без-
вестной писательницы, о которой Уолтер Аллен даже не упо-
минает в своем обстоятельном труде “Английский роман”, не
заслуживал бы ни малейшего внимания, если бы не перечень
персонажей, в котором, как отмечает гавайский ученый, содер-
жится своего рода пророчество о романе на английском языке.
Оказывается, за исключением трех героев, которые, по словам
гавайца, являются “еще не заявившими о себе будущими гения-
ми”, все остальные субъекты, населяющие книгу, носят такие
фамилии, как Филдинг, Бронте, Гаскелл, Конрад, Батлер, Мел-
вилл, Хемингуэй и другие.
Действие романа, явно готического, происходит в отдален-
ном замке и вполне тривиально. В силу чрезвычайно запутанно-
го сюжета под одной обложкой собрана сотня лиц с авторитет-
ными фамилиями. И хотя имя и фамилия ни у кого в точности
не совпадают (Диккенса, например, зовут Уильям), нечто в чер-
тах или поведении позволяет угадать жизнь или творчество бу-
дущего литератора: персонаж по фамилии Джеймс описан как
“дородный мужчина, уроженец другого края”; родители некоей
Мэри Остен — пара обывателей, не желающих для дочери ниче-
го, кроме брака по расчету; некий Альберт Бекфорд отличается
раздражающей манерой изъясняться исключительно по-фран-
цузски; юный Питер Грин всюду путешествует со своей тетуш-
кой; преподобный Тоби Стерн обычно произносит проповедь,
теряясь в сложных отступлениях; какой-то Чарльз Джойс в выс-
шей степени близорук; некий Лоренс Коллинз и уже упомяну-
тый Диккенс — неразлучные друзья.
За недавней публикацией книги гавайского ученого последо-
вало переиздание романа, казалось, безвозвратно и на века утра-
ченного. Но что примечательно — тут же началась своеобразная
лихорадка, в результате чудесного открытия охватившая охот-
ников за талантами. Люди, занятые поиском новых авторов, ес-
тественно взяли на заметку незнаменитые фамилии, встречаю-
щиеся в романе. Известно, что одно лондонское издательство
предложило миллион восемнадцатилетнему романисту за его
первую книгу, даже не прочитав ее, лишь потому что он носит
самую экстравагантную из трех пока безвестных фамилий.
Невыносимая жизнь
ДВА тринадцатилетних подростка, товарищи по школе
из города Рейкьявика, договорившись между собой,
решили поменяться семьями, так как каждый предпо-
[29]
ИЛ 5/2021
чел семью другого. Родители заявили прессе, что считают об-
мен неприемлемым. Дети, однако, заартачились и грозят
“устроить им невыносимую жизнь”, если требование не будет
выполнено.
Диалог и субтитры
РАСХОДЯТСЯ мнения критики относительно второго
полнометражного фильма чеха М. Б., бывшего театраль-
ного режиссера, который, когда ему перевалило за пять-
десят, решил переключиться на кино. В картине (и это многих
сбивает с толку) разговоры героев на чешском языке сопрово-
ждаются субтитрами тоже на чешском языке, но слова, звуча-
щие из уст актеров, совершенно не совпадают с теми, что печа-
таются в нижней части экрана. Например, главная героиня
говорит одному персонажу: “Ты начинаешь мне надоедать”, а
внизу на экране можно прочитать: “Видеть тебя не могу, дос-
тал!”. Но не обязательно титры выполняют задачу пояснения
или раскрытия фразы, произнесенной с определенной сдер-
жанностью или дипломатичностью. В одной из сцен пять муж-
чин рассуждают на философские темы, а тем временем в тит-
рах разворачивается вульгарная полемика (вокруг футбола).
Призванный к ответу режиссер лишь пожал плечами и с
ехидной ухмылкой заявил: “дороговизна съемок вызвала к жиз-
ни простую идею — экранизировать одновременно два сцена-
рия вместо одного”. Скоро фильм будет показан в трех берлин-
ских залах, и для этого, согласно четким указаниям М. Б., его
одновременно субтитрируют и дублируют по-немецки.
Бис
ВСЯКИЙ раз, когда его вызывали повторно, знамени-
тый венгерский скрипач исполнял жалостную, изло-
манную мелодию, которую никто никогда раньше не
слышал, даже самые заядлые меломаны. Тщетно было спра-
шивать о названии этого произведения, которым он неизмен-
но завершал свои концерты, обязательно вне программы.
Лишь через двадцать лет после его смерти молодой музы-
ковед, тоже венгр, обнаружил, что загадочный, столько раз
бисированный мотив оказался не чем иным, как гимном стра-
ны, исполненным в обратном порядке (как карта, отражен-
ная в зеркале вверх ногами), нота за нотой, от конца до нача-
ла, в темпе адажио.
Эдуардо Берти. Микроновеллы
[30]
ИЛ 5/2021
Невыносимая жизнь
верблюд
ВЕРБЛЮД уже протиснул половину туловища через
угольное ушко, но вдруг солгал, и тут же оба горба у не-
го чуть-чуть выросли, и он застрял навсегда.
‘Ухищрения”
КАЖДУЮ среду я иду в новую книжную лавку и спраши-
ваю книгу, придумывая ей название, которого, на мой
взгляд, заслуживает хорошая книга. “У вас есть ‘Ухищ-
рения’? А ‘Последний сон’?” — выпаливаю я продавцу, кото-
рый всегда выглядит несколько заспанным. Если от меня тре-
буют других данных — автора или издательство, — я отвечаю,
что не знаю. Редко когда книга находится, тогда я ее покупаю.
Редко случается, что я ее прочитываю и она оказывается точ-
но такой, как я предполагал.
Случай с птицами
ПОСЛЕ долгого наблюдения за поведением стаи птиц,
прилетавшей и садившейся на полосу с абсолютной
пунктуальностью по вторникам и пятницам, и снимав-
шейся с полосы в один и тот же час по понедельникам и четвер-
гам, у руководителя контрольно-диспетчерской башни аэропор-
та в небольшом городке на юге Гондураса возникло подозрение,
что птицы выполняют некий ритуал. И с помощью старого со-
трудника аэропорта он установил, что стая воспроизводила —
словно воздавая посмертную дань — два еженедельных рейса на
север Коста-Рики, которые крупная авиакомпания отменила не-
сколько лет назад после ужасной катастрофы.
Собственная мораль
В затерянной на Мадагаскаре деревушке правосудие от-
правляется оригинальным образом: несмотря на установ-
ленный свод законов, всякий житель, достигнув двадца-
тилетнего возраста, обязан предстать перед судьей и изложить
свое личное понимание Добра и Зла. После этого человек обя-
зан соблюдать не только общественный кодекс, но и свой соб-
ственный, составленный для каждого в точном соответствии с
его убеждениями. Нередко случается, что кодексы — личный и
общественный — расходятся в оценке одного и того же поступ-
ка; это требует от человека предельной сдержанности, а при не-
обходимости и полного бездействия в той или иной сфере.
Внимание немецкого антрополога, обнародовавшего все это на г 1
Западе, привлек тот факт, что правосудие гораздо чаще карает ИЛ 5/202^
за отступления от частной этики, нежели от общего закона.
Нет ничего, по-видимому, более простого, а на деле более слож-
ного, как соблюдать собственные нравственные правила.
Ъыстрел в затылок
НЕГЛАСНАЯ практика выстрела в затылок, разумеется,
подчинена строгим правилам. Используется она в го-
родских автобусах. Убийца, выбрав жертву и сев строго
за ее спиной, уже не должен покидать свое сиденье. Так называе-
мая “ситуация выстрела” возникает при условии, к которому мо-
жет привести только цепь случайностей: пассажир, за спиной
которого сидит убийца, должен оказаться последним в автобусе.
Водители, будучи пособниками, делают вид, что ничего не ви-
дят, но в душе восхищаются чутьем убийц, способных угадать,
кто будет выходить последним. Редко когда слышится грозный
выстрел: слишком много требуется случайностей. Именно по-
этому мы столько раз выходили живыми из общественного
транспорта.
Тогда-то нам и придет конец
Я это знаю наверняка, — вдруг произнес, вставая,
лысый человек, — и оно действительно так, пусть
я и не в состоянии это доказать. Одного не пой-
му — почему ученые не додумались до этого раньше такого
болвана, как я, ведь совершенно очевидно, что каждый из ви-
дов животных говорит на языке (точнее, произносит набор
звуков), соответствующем определенному человеческому
языку. Собаки, например, говорят по-немецки, кошки — по-
французски, коровы — по-румынски, а чайки — по-русски. Или,
если вам так больше нравится, собаки говорят по-японски, а
коровы — по-итальянски. Это уж меня не касается — оставляю
эту задачу людям ученым. Но дело, без сомнения, очевидное.
Если продолжить данное рассуждение, максимальное разли-
чие между животным миром и миром человека состоит в том,
что мы научились переводить с любого языка на любой, полу-
чив тем самым вйдение мира, которое не знаю уместно ли на-
Эдуардо Берти. Микроновеллы
[32]
ИЛ 5/2021
Невыносимая жизнь
звать “полным”. Мы навели мосты между языками. Мы даже
составили словари, притязая на установление соответствий.
Животные этого не сделали. Понимаете, к чему я веду?
Здесь лысый человек сделал секундную паузу. Вопрос, хоть
и риторический, позволил ему сглотнуть и перевести дух.
— Порой я с ужасом представляю себе, что произойдет,
когда животным все же удастся понять друг друга. Ведь тогда,
ребята, уверяю вас, тогда-то нам и придет конец.
Рассказы
Хью Уильямс
КОГДА я остался без ноги, Джойс вывозила меня на
прогулки в инвалидном кресле, и казалось, будто я си-
дел, подогнув и спрятав левую ногу под себя. Я не ис-
пытывал неловкости, показываясь в таком виде на людях, я
знал, что скоро предстоит операция и мне установят пласти-
ковый протез в полноги, от колена до ботинка, просто порой
я забывал о несчастном случае, словно мозг мой посылал сиг-
налы в пустоту, в необитаемое пространство воспоминания.
Я потерял левую ногу в результате не вполне понятного
происшествия, когда охранял одну важную персону из Лондо-
на, чье имя я не готов и не уполномочен здесь раскрывать.
Среди телохранителей принято умалчивать о тех, на кого мы
работаем, особенно если речь идет о знаменитостях, что в на-
шем ремесле дело довольно обычное.
Те дни без ноги оказались самыми тяжелыми в моей жиз-
ни. Гораздо хуже, чем период реабилитации, когда на протя-
жении трех месяцев я был вынужден заново учиться ходить,
пошатываясь поначалу, точно пьяный. Моя бывшая жена
Джойс вернулась, чтобы ухаживать за мной и сопровождать
на сеансы, в ходе которых антильский кинезиолог по имени
Кевин только и делал, что вопил на меня “вы можете, Мор-
рис, вы можете идти”, заставлял плавать чуть не по три часа в
день и грозился выхватить у меня костыли, за которые я цеп-
лялся всем своим существом.
Я прозвал его нацистом Кевином, а он меня — доходягой
Моррисом. Полагаю, что наш нацист Кевин возомнил себя
Иисусом Христом или кем-то в этом роде, способным тво-
рить чудеса — воскрешать мертвых и ставить на ноги расслаб-
ленных. Но больше всего меня бесила в нем неискоренимая
привычка цедить сквозь зубы. Я всегда считал, что люди,
[33]
ИЛ 5/2021
имеющие обыкновение говорить в такой манере, колеблют-
ся: то ли помалкивать в тряпочку, то ли рубить с плеча, и по-
добные сомнения Кевина были не менее велики, чем моя соб-
ственная неуверенность в результатах реабилитации.
Не знаю, благодаря чему— упорству антильца, заботам
Джойс или моему самолюбию, — но через четыре месяца после
операции я действительно начал ходить, опираясь лишь на
трость, и даже сделал несколько шагов без ее помощи. Радости
моей не было предела. Но вся эта история с несчастным случа-
ем плюс ортопедический имплантат ноги и сеансы с нацистом
подорвали мои бедные финансы. Я был вконец разорен, хотя
мой бывший патрон из сострадания и подкинул мне некое ко-
личество фунтов. Джойс тоже собрала денег, но немного, так
как сама только что потеряла место кассирши супермаркета в
Брикстоне. Тогда, видя, что мы оба остались без работы, я по-
думал: если мы снова станем жить вместе, то лишь по причине
взаимной нужды и жалости. Я не ошибся. Попытка возродить
наш брак оказалась неудачной и вскоре после того, как появил-
ся Хью Уильямс с его экстравагантным предложением, потер-
пела полный крах. Но я забегаю вперед. Все началось еще до
операции, когда я решил покрыть нехватку средств за счет
продажи оружия. Заканчивался май, и мне требовалось со-
брать внушительную сумму для приобретения протеза и опла-
ты пребывания в клинике.
Тем, кто со мной знаком, не составит труда вообразить,
как горько мне было расставаться с этими трофеями. Я вла-
дею одной из самых богатых в Великобритании коллекций
огнестрельного оружия. Рискую так говорить, поскольку оз-
накомиться с ней приезжали люди из других городов и, по
меньшей мере, девять из каждых десяти уверяли, что никогда
не видели ничего подобного. Собрание это никак не гаранти-
рует качества моей работы телохранителем, я это отлично
понимаю; оно лишь помогает произвести впечатление на
тех, кто обращается ко мне за услугами.
Я поместил объявление в газете, выставив на продажу три
самых старинных образца оружия. Я предпочитал продать
три самых ценных предмета вместо десяти-пятнадцати менее
дорогих. За неделю никто не проявил интереса. Тогда я дал
повторное объявление, на этот раз предварив слова “специа-
лист по оружию” моим именем и фамилией, пользующимися
неплохой репутацией среди экспертов в данном вопросе. На
следующий день ко мне явился человек с продолговатым ли-
цом и ввалившимися глазами, по имени Хью Уильямс, и меня
поразили его безграничные знания о старинном оружии. В
моей коллекции имеются старые мушкеты XVIII века, гро-
Эдуардо Берти. Рассказы
[34]
ИЛ 5/2021
Невыносимая жизнь
моздкие пистолеты тысяча шестисотых годов и другие подоб-
ные реликвии. Мистер Уильямс сумел определить модели,
марки и происхождение с поразительной точностью.
С первых минут Уильямс произвел на меня впечатление
глубоко отчаявшегося человека. Ему требовалось легкое, точ-
ное оружие, с бесшумным щелканьем курка, способное выстре-
лить “при малейшем прикосновении, почти против вашего же-
лания”, заявил он. Мне стало очевидно, что он собирается
покончить с собой. Я вообразил себе, что он, пожалуй, тяжело
болен или ему опостылела жизнь, но все же никак не мог по-
нять, почему он решил убить себя с помощью старинного ору-
жия, если современное отличается большей точностью. Мо-
жет, он не умел обращаться с современным оружием, а может,
что еще хуже, от этих древних мушкетов веяло чем-то романти-
ческим, способным подвигнуть его на финальный выстрел.
Не нуждайся я в деньгах, я бы отказался продать ему ору-
жие, но в ту пору по части отчаяния я почти ничем не уступал
моему гостю. Недели спустя, когда мне уже имплантировали
полноги и я отлеживался дома, вверенный всевозможным за-
ботам Джойс, почтальон доставил таинственную посылку —
прямоугольный ящик, обернутый в черную шелковую бумагу.
В графе отправителя был указан Хью Уильямс, и по цвету
обертки я заподозрил худшее. За считанные секунды, кото-
рые заняло развязывание бессмысленного банта и разрыва-
ние в клочья шелковой бумаги, я представил себе, что Уиль-
ямс оказался одиноким стариком, назначившим меня своим
единственным наследником или чем-то в этом роде. Однако
человек был еще жив и возвращал мне оружие, не претендуя
на возмещение денег. “Только прошу Вас позвонить мне как
можно скорее”, гласила прилагаемая записка.
Похоже, Уильямсу срочно нужно было о чем-то перегово-
рить со мной. Мы условились встретиться в кафе на Бонд-
стрит, в нескольких шагах от моего дома. Я не хотел, чтобы
Джойс присутствовала на встрече, ведь она всегда лезла в мои
дела, особенно в этот период, причем относилась ко мне не
как к лишенному трудоспособности, а как к умственно отста-
лому. К этому времени мы с Джойс уже снова вовсю ссори-
лись, как и в те месяцы, что предшествовали нашему разводу.
Поэтому мой первый выход из дому после операции я совер-
шил в одиночку, опираясь на костыль. Не без боли я прошел
пешком в поисках такси, застиг водителя врасплох просьбой
подвезти меня несколько метров вниз по той же улице, с тру-
дом вылез наружу и, почти падая, ввалился в бар.
Уильямс ждал меня, лениво рассевшись. Физиономист я
никудышный, а потому его не узнал и занял другой стол, по
[35]
ИЛ 5/2021
соседству. Тотчас же влажная, морщинистая рука легла на
мое плечо. Это был он, причем его настолько позабавила моя
оплошность, что он улыбнулся: “Я сильно постарел с нашей
последней встречи?”.
Постепенно беседа приняла более серьезный оборот, и
Уильямс попросил подтвердить, что я в молодости служил в
полиции и профессиональным охранником. Насколько мне
помнилось, я не предоставлял ему сведений о своем прошлом
в тот вечер, когда продавал оружие. Получив от меня утвер-
дительные ответы на свои вопросы, он вновь улыбнулся, по-
кусывая язык. Потом заявил, что позвал меня, чтобы нанять
в качестве собственного убийцы. Если раньше я защищал чу-
жую жизнь, то теперь от меня требовалось покончить с чу-
жой жизнью. При всем том у меня не было ощущения, будто
мне предлагают задачу, диаметрально противоположную
предыдущим.
Пока продолжалась встреча, Уильямс так и не объяснил, по-
чему он хочет умереть, лишь мимоходом отметил, что это
“крайне необходимо”. Еще он признался, что ему не хватает
смелости, чтобы покончить с собой: для него невыносима идея
убить себя током, тем более повеситься; он уже тщетно пытал-
ся выстрелить себе в висок из моего старинного пистолета и на-
пичкать желудок таблетками, которые, будучи не в силах про-
глотить, выплюнул в унитаз. Я заподозрил, что он раскаивается
в каком-нибудь поступке. И хотя мои религиозные убеждения
никогда не были столь твердыми, чтобы осуждать человека, из-
бравшего самоубийство в силу веских причин, я на миг ощутил
тревогу, осознав, что старик предлагает мне стать соучастни-
ком греховного деяния.
Я закончил встречу, заявив, что мне необходимо поду-
мать, что я не могу ответить незамедлительно, и тем време-
нем, пока во мне созревало решение, пришел к выводу, что
Уильямс попросту труслив. Он не только пытался нанять в ка-
честве убийцы человека убогого, едва способного передви-
гаться на костылях, но и предлагал выдать половину возна-
граждения авансом, словно призывал забрать деньги и
забыть об исполнении заказа. Согласно замысловатому плану
Уильямса, вторую половину гонорара я обнаружу в его бумаж-
нике. После убийства я смогу получить плату, запустив руку в
один из задних карманов его брюк.
Я ни за что не принял бы заказ Уильямса, не будь на то две
причины: а) мне еще предстояло выплатить немало взносов
за покупку протеза и лечение у нациста Кевина; б) как только
я сообщил Джойс о предложении старика — это конечно бы-
ла ошибка, но в ту пору мне больше не с кем было погово-
Эдуардо Берти. Рассказы
[Зб]
ИЛ 5/2021
Невыносимая жизнь
рить, — она с таким осуждением потребовала от него отка-
заться, что только распалила меня еще сильнее.
Через четыре дня после встречи в баре я позвонил Хью
Уильямсу поздно вечером домой и застал его спящим — голос
звучал точно из глубины сновидения. Я сказал, что теперь его
очередь выслушать мои условия, и потребовал выплатить в
течение десяти дней авансом не половину, а семьдесят про-
центов от обещанных сорока тысяч фунтов. Кроме того, ему
следовало подождать три-четыре месяца до завершения моей
реабилитации. К удивлению, Уильямс все охотно принял. Це-
лую неделю я провел в сомнениях, подозревая, что ошибся
номером и какой-то шутник говорил от его имени, но понял,
что контракт вступил в силу в то утро, когда в моем почтовом
ящике появился конверт черного цвета с семьюдесятью про-
центами суммы, маленькой фотографией и кратким, хотя и
любезным письмом, в котором старина Хью желал мне удачи
в моих сеансах плавания и кинезиологии. Поскольку ни ма-
лейших следов почты на конверте не было — никакого штем-
пеля, никакой марки, — я понял, что Уильямс доставил его
лично. Относительно фото он пояснял в письме, что решил
оторвать снимок со своего паспорта во избежание путаницы
после того, как я не узнал его в баре.
Темп реабилитации у нациста Кевина оказался столь ин-
тенсивным, что вскоре я позабыл о существовании Уильямса.
Но реальность обрушилась на меня вновь, когда он позвонил
в конце октября, желая поинтересоваться состоянием моего
здоровья. В его голосе явно звучало предупреждение: при-
ближается третье ноября и пора начинать охоту. Мне отводи-
лось на убийство два месяца, так как договор истекал третье-
го января следующего года. Домашнего адреса Уильямса я не
знал, равно как и мест, где он бывал обычно, так что мне
предстояло исходить весь центр Лондона в поисках его суту-
лой фигуры. Требование ликвидировать его посреди улицы
усложняло задачу, поскольку любой случайный свидетель мог
опознать во мне убийцу.
Какой прок от всех обещанных Хью Уильямсом денег, ес-
ли, после того как я его прикончу, меня упекут за решетку по
обвинению в убийстве? Он измыслил хитроумный способ для
моего оправдания: роясь в его карманах в поисках бумажни-
ка, я должен был вложить оружие ему в руку. Никто не запо-
дозрит преступления, поскольку в другом кармане брюк он
обещал поместить письмо с объяснением мотивов суицида.
Убить его я должен был из того громоздкого пистолета, кото-
рый продал ему в конце апреля и который он собирался мне
вернуть. Поскольку во всем городе есть только один экземп-
[37]
ИЛ 5/2021
ляр старинного оружия подобного рода, а в документах на не-
го владельцем по-прежнему числился Хью Уильямс, полиция
откажется от всех подозрений, едва уточнит калибр пуль, об-
наруженных в трупе.
Я начал погоню 5 ноября. Идя по следу, я заметил, что
Уильямс не всегда был настроен умереть. Если в какие-то дни
он делал все возможное, чтобы я мог его убить — придержи-
вался обычного порядка, прогуливаясь по Ковент-Гарден с
половины одиннадцатого до двенадцати, обедая в одном и
том же заведении или неспешным шагом шествуя по набе-
режной Виктории, — то в другие он скрывался или избегал
меня. И хотя он значительно облегчал мою работу, я еще не
был готов исполнить договоренность. В сырые или дождли-
вые дни, например, пронизывающая, резкая боль приливала,
точно кровь, в левое бедро и отдавала в пах; тогда шаги мои
становились совсем нетвердыми.
Как-то вечером я увидел Уильямса на Лестер-сквер. Вокруг
никого не было, возможно потому, что день выдался невыно-
симо студеный. Я бросился было бежать, чтобы нагнать его и
покончить, наконец, с заданием, но протез подвернулся, и
именно в ту минуту, когда я собирался выхватить пистолет, я
споткнулся и растянулся ничком. Мои крики о помощи, види-
мо, тронули его, так как Уильямс пришел мне на выручку. Ви-
дя, что лицо мое залито кровью, он отвез меня к себе домой,
неподалеку от Лестер-сквер, и смазал рану прижигающим сред-
ством. На некоторое время, при виде моих страданий, Уиль-
ямс, кажется, забыл, какую роль я играю в его жизни, но чуть
позже я заметил в его глазах неподдельный страх. Теперь, ко-
гда мне был известен его адрес, задача упрощалась.
В ту ночь, вернувшись домой, я понял, что не убил Уильям-
са за четыре часа пребывания в его квартире просто потому,
что был к этому все еще не готов. В ту ночь, 28 ноября, я ре-
шил, что не стану его убивать, сочту аванс за ссуду, найду лю-
бую работу и верну деньги. Если он вернул мне оружие, те-
перь я мог ответить тем же, вернув ему тридцать тысяч
фунтов. В ту же ночь я обнаружил, что Джойс ушла, оставив
лаконичную записку, в которой иронизировала по поводу мо-
ей работы в качестве личного убийцы.
На следующее утро мне под дверь подсунули конверт с би-
летом на корабль — открывалась новая линия морского сооб-
щения из Лондона до каких-то островов в Средиземном море,
куда меня и приглашали. К тому времени я уже знал, что все
упакованное в черную обертку или заключенное в черные
конверты было подарком от Хью Уильямса. Оказавшись на
борту круизного лайнера, я первым делом разыскал его, он
Эдуардо Берти. Рассказы
[38]
ИЛ 5/2021
Невыносимая жизнь
сидел на палубе и пил шампанское в обществе двух семидеся-
тилетних дам. Я помахал ему издали, но по его равнодушному
виду мне стало ясно, что он не желает общаться со мной в
присутствии посторонних. Он, разумеется, все еще считал
меня своим убийцей, тогда как я поднялся на борт из любо-
пытства, чтобы насладиться путешествием и забыть об уходе
Джойс, а возможно, и заключить новый договор, отменяю-
щий предыдущий.
Первый день плавания я провел загорая, с искренним жела-
нием, чтобы Уильямс не потревожил моего отдыха. Уже стем-
нело, когда я спустился к себе в каюту и на ночном столике, у
койки, обнаружил очередной черный пакет. В нем лежала тол-
стая книга в твердом переплете и краткая записка, в которой
Уильямс сообщал, что занимает каюту 57, через три двери на-
лево от моей. Меня поразила книга. Это была своеобразная эн-
циклопедия, содержавшая много курьезных сведений и фак-
тов, например сообщение о самом высоком человеке на свете
или о двадцати самых известных случаях каннибализма. Лишь
несколько часов спустя, уже прочитав немало статей из книги
и не понимая, с какой целью она была мне преподнесена, я за-
метил отмеченную страницу 463, а на ней текст под названием
“Совпадения”. В тексте говорилось: “5 декабря 1664 года слу-
чился первый эпизод из серии наиболее замечательных совпа-
дений в истории. В эти дни в проливе Менай к северу от Уэль-
са затонуло судно с 81 пассажиром на борту. Единственным
спасшимся оказался человек по имени Хью Уильямс. Того же
числа и месяца в 1785 году затонул корабль с 6о пассажирами
на борту. Единственным спасшимся оказался человек по име-
ни Хью Уильямс. Того же числа и месяца в i860 году затонул
корабль с 25 пассажирами на борту. Единственным спасшимся
оказался человек по имени Хью Уильямс”.
Дело было з декабря, и, прочитав этот абзац, я сказал се-
бе, что не желаю оставаться на корабле, чтобы проверить,
стану ли я через два дня участником кораблекрушения, в ко-
тором выживет только Уильямс. 4 декабря я провел в поисках
любой возможности покинуть корабль и добраться до суши,
но мы находились вдали от портов, и капитан не стал слушать
моих — кстати, весьма неубедительных — доводов о том, что
мне срочно требуется вернуться в Лондон, поскольку я вспом-
нил о не терпящем отлагательств деле.
Ночью на море поднялось волнение. Ветер гудел в сна-
стях, предвещая бурю. Я боялся худшего и думал о том, какую
коварную ловушку подстроил мне Хью Уильямс: видимо, по-
нимая, что я не способен его убить, если только не произой-
дет чего-то чрезвычайного, он зазвал меня на борт, подарил
[39]
ИЛ 5/2021
эту книгу и поставил перед жестким выбором: либо жизнь
всех пассажиров (моя в том числе), либо его жизнь.
До 5 декабря оставалось меньше десяти минут. Я напра-
вился к каюте 57 с намерением прикончить спящего Уильям-
са, задушив его подушкой. Но вдруг вспомнил о нашей догово-
ренности: только выстрел из мушкета освободит меня от
подозрений. Я пустил ему пулю в висок, всего одну пулю, вы-
хватил бумажник из кармана брюк и кое-как вернулся в свою
каюту.
Буря, крутившая корабль словно детский волчок, не поме-
шала нескольким пассажирам при звуке выстрела выскочить
в коридор и увидеть, как я убегаю. Через пару минут капитан
постучал в мою дверь и заявил, что у меня будут серьезные
проблемы и что они сообщат полиции о преступлении. Одна-
ко, на мое счастье, буря вывела из строя радиопередатчик.
Все последующие события до сих пор вызывают у меня
чувство замешательства: сначала тревожные крики, затем
ураганный ветер, вздымающееся море, волны, готовые нас
поглотить, и, наконец, чудовищный удар носовой части ко-
рабля об исполинский утес, возвышавшийся посреди океана.
Кораблекрушение произошло столь стремительно, что я да-
же не осознал собственного страха. Мне казалось, что я дро-
жу от холода. Вода в трюме поднималась, и, когда в море
сбросили шлюпку, она ударилась о гребень огромной волны,
разбилась в щепки и пошла ко дну. Я, как и некоторые из пас-
сажиров, бросился в воду, надеясь достичь берега вплавь. По-
сле долгих часов борьбы со стихией, не имея возможности
ориентироваться по звездам, поскольку все небо было затяну-
то тучами, на поверхности остались лишь мы с капитаном,
неуклонно продолжая плыть, хотя силы таяли. Я благодарил
Бога и нациста Кевина — да-да, обоих поровну — за нескончае-
мые сеансы плавания, без которых я не продержался бы в мо-
ре так долго. Только когда буря стихла и я различил берег, ко-
торый сначала принял за восхитительный мираж, мне стало
понятно, что мы можем спастись. И вместе с тем пришло
осознание, что именно капитан для меня опасен — на суше он
предъявит мне обвинение в убийстве.
Схватка посреди океана была жестокой, на берегу не было
места для двоих.
Едва коснувшись земли — на следующий день я узнал, что на-
хожусь в безопасном месте на португальском побережье, — я
упал в изнеможении, уткнувшись лицом в твердый песок. Сутки
меня лихорадило, в голове был туман, передо мной маячили ли-
ца двух человек, которых я лишил жизни за такой малый срок,
чуть ли не по обязанности. Очнулся я в участке, где полицей-
Эдуардо Берти. Рассказы
[40]
ИЛ 5/2021
Невыносимая жизнь
ские и рыбаки, обнаружившие меня на пляже, обращались ко
мне “сеньор Уильямс”. Я поднес руки к лицу: что, если в силу не-
коего странного колдовства лицо мое обрело черты жертвы?
Объяснение, однако, оказалось весьма простым: каким-то чу-
дом бумажник Хью Уильямса остался в одном из моих карманов
почти неповрежденным, и наряду с ним на солнце во дворе доб-
ропорядочного участка сушилась не только пачка банкнот, но и
документ, из которого Уильямс вырвал свою фотографию не-
сколько месяцев назад. Можно было объяснить португальской
полиции, что я вовсе не Хью Уильямс, однако я таковым являл-
ся для европейских газет, которые с изумлением извещали о
четвертом звене в цепочке курьезных исторических совпаде-
ний. В эту минуту, мечтая о возвращении в Лондон, я задался
вопросом: а не был ли убитый мной Хью Уильямс тем, кто вы-
жил в предыдущих кораблекрушениях? И тут же возник еще бо-
лее тревожный вопрос: вдруг ни одного из выживших — кроме
первого — на самом деле не звали Хью Уильямсом, а все они
оказались, как и я, жертвой запутанного обмана?
Копия
ОНА купила картину на аукционе. Это была копия полот-
на кисти художника по имени X. Линден. Сам Линден
присутствовал на торгах, молчаливо сидя у помоста аук-
циониста. Это был долговязый, слегка сгорбленный человек с
красным платком, повязанным вокруг шеи, видневшимся из-под
белой расстегнутой сорочки. При появлении очередной копии,
выставляемой на торги, Линден делал знак, и два ассистента
шли за оригинальной работой, чтобы заинтересованные участ-
ники могли оценить мастерство копиистов. Словно этого было
недостаточно, Линден одобрительно кивал головой, переводя
взгляд с оригинала на копию и снова на оригинал.
Она купила картину, на которой почтенная мать семейст-
ва, розоволицая, с белокурыми локонами и светлыми глазами,
держала на коленях хилого, заплаканного младенца. Позже
она узнала, что это самое крупное и самое известное из творе-
ний Линдена.
Пока она пересекала парк с картиной под мышкой по на-
правлению к автобусной остановке, небо пронзила молния.
Внезапно с необъяснимой яростью хлынул дождь, и она уви-
дела вокруг себя людей с зонтами — таких было мало — и про-
чих, прикрывших голову портфелями и сумками. Ассистенты
Линдена обернули картину газетной бумагой и перевязали
тонкой бечевой, точно коробку с пиццей. Так что она, будучи
[41]
ИЛ 5/2021
не в состоянии определить, где лицевая сторона, а где обо-
ротная, подняла картину над головой, чтобы укрыться от до-
ждя, повернув ее тыльной, как ей казалось, стороной кверху.
Очередь начиналась у столба, обозначавшего остановку ав-
тобуса, и поворачивала за угол, извиваясь еще несколько мет-
ров. Кто-то сказал, что как раз началась забастовка и частота
движения автобусов сократилась до одного в час. Она услыша-
ла, как человек с усами отчитывает какого-то бородача за по-
пытку влезть в автобус со складным велосипедом. Человек про-
износил слова “стыдно” и “непорядочно”, давая понять, что в
дождливый день да еще в условиях забастовки в набитом авто-
бусе нет места велосипеду. Этого ей показалось достаточным,
чтобы подхватить картину и отправиться дальше в поисках
такси. Но машин было немного, и все они были заняты.
Она вернулась в парк. Яростный ледяной ветер драил го-
род, стегая по лицу косым дождем. Прятаться под козырька-
ми крыш или кронами деревьев не имело никакого смысла.
Небо словно обрушивалось набухшей тяжестью черных туч,
и в парке загорались огоньки, будто уже стемнело.
Хотя она и пыталась прикрыться, ветер хлестал каплями по
щекам. Лужи преграждали путь, а парк превратился в необъят-
ное море грязи. Который теперь час? Она тряхнула запястьем,
и из-под рукава показались наручные часы. Тут она увидела,
что кулак измазан черным, синим, желтым, красным; то же
творилось и с правой рукой: это с написанной маслом картины
стекала краска. Она развязала узел и решительно сорвала га-
зетную бумагу, прилипшую к холсту. Все это время она держа-
ла картину лицом вверх, подставив мать семейства дождю. Уже
мало что оставалось от былых контуров и мазков, одна лишь
масса из смешавшихся между собой красок.
Наклонив полотно, чтобы капли стекали словно по отко-
су, она прислонила картину к дереву и наблюдала, как мать се-
мейства медленно растворяется, изъеденная дождем: теперь
газон окрашивался струившейся масляной краской.
Какая-то женщина чуть не сбила ее с ног, пробормотала
извинения и побежала дальше. Зеленая шляпа незнакомки
полыхнула на мгновенье, и тотчас молния рассекла небо и ос-
ветила сумрак. Волосы женщины были подвязаны платком,
на руках она несла ребенка. Ей показалась, что это и есть са-
ма мать семейства, отделившаяся от картины. Она посмотре-
ла на полотно, следов там почти не осталось, лишь тень едва
заметного силуэта.
Промокнув до нитки и не замечая грозы, она бросила поч-
ти белое теперь полотно и медленно побрела посреди улицы,
не обращая внимания на транспорт. Дождь непрестанно ба-
Эдуардо Берти. Рассказы
[42]
ИЛ 5/2021
рабанил по мостовой, по зонтам прохожих, потоками струил-
ся по крышам, и вот уже за фонарем, освещающим тротуар,
вырос ее дом. Она вошла, накормила кота, чья шерсть на за-
гривке вставала дыбом в ненастные дни, когда гремел гром и
сверкали молнии. Включила обогреватель, расправила, что-
бы просушить, плащ и, раздеваясь, стала слушать автоответ-
чик. Среди записанных сообщений возник голос, представив-
шийся маэстро X. Линденом. Голос умолял вернуть картину,
потому что по ошибке вместо копии ей завернули оригинал.
Цвет неба
I
МАЛЬЧИК родился с голубыми глазами. В роду не было
никого с таким цветом глаз, да и вообще с каким-либо
иным цветом, кроме темно-карего. По крайней мере,
никого, насколько хватало семейной памяти, которая в дан-
ном случае охватывала три поколения по материнской линии
и четыре по отцовской. Поскольку мать отличается безукориз-
ненным поведением, невозможно предполагать внебрачную
оплошность. Похоже, ничто не может объяснить казуса, кроме
каприза природы.
II
Окулист объясняет, что цвет еще может измениться, иногда
проходит год, пока он сформируется окончательно. И расска-
зывает об одной девочке, у которой полтора года глаза были
зеленые, пока не посерели.
III
Мать восхищенно повторяет, что у сына “глаза цвета неба”.
Отец расценивает голубизну как отличительную черту: есть
чем хвалиться перед окружающими. Считает, что в цвете глаз
заложена не только эстетическая ценность, но и социальная.
Невыносимая жизнь
IV
Сыну исполняется год, полтора, два... Цвет глаз неизменно
голубой. Окулист не сомневается: это окончательный цвет.
Родители все так же обеспокоены. Каждое утро, будто речь
идет о растении, которое может завянуть, они проверяют, не
изменился ли цвет.
V
[43]
ИЛ 5/2021
Как-то ночью отцу снится, что глаза его сына чернеют. Вот
они — черные, темные, без блеска. Это происходит в считан-
ные секунды, и хотя во сне он трясет сына весьма грубо, хотя
и бьет его по вискам, стуча по ним, словно по механизму, ко-
торый пытается снова наладить, глаза мутнеют, пока их не за-
полняет полная чернота.
VI
Сын все больше зазнается. Он понимает, что у него красивые
глаза, необычные для его среды. Понимает, что они вызыва-
ют нечто среднее между уважением и восхищением. Вскоре
он начинает ходить в школу, и там у него возникают трудно-
сти. Он прилежен, утверждают учителя, но успеваемость
ухудшается с каждым днем. Он не может сосредоточиться из-
за “трудностей с усвоением”, заключает специалист и реко-
мендует провести обследование, в том числе томографию
мозга.
VII
Врач направляет родителей к окулисту: окулист все тот же,
они давно не бывали у него на приеме. Тот факт, что сын ви-
дит плохо, страдает близорукостью, как после досконального
осмотра сообщает окулист, не очень удивляет родителей. С
некоторых пор мальчик все чаще щурит глаза, садится все
ближе к телевизору. Теперь, в свете диагноза, симптомы эти
вполне объяснимы. Окулист, однако, сообщает им еще кое о
чем: о грядущей слепоте. “Ухудшение зрения будет идти мед-
ленно. Процесс может занять четыре-семь лет”.
VIII
Сын воспринимает новость философски, может потому, что
его глаза вновь привлекают всеобщее внимание и помещают
его в центр вселенной. Родители не смиряются с диагнозом,
консультируются с другими окулистами. Все говорят одно и
то же.
IX
Однажды ночью, тщетно пытаясь заснуть, родители осмели-
ваются заговорить о том, о чем не решались спросить ни од-
Эдуардо Берти. Рассказы
[44]
ИЛ 5/2021
Невыносимая жизнь
ного окулиста, о чем никогда не упоминали при сыне: голу-
бизна глаз пропадет со слепотой? Их не смущает, что они вол-
нуются из-за такой детали, которую другие сочли бы несуще-
ственной. Потеря зрения уже само по себе немалое горе,
чтобы утратить еще и голубизну глаз.
X
Глаза сына перестают видеть и утрачивают свою голубизну
через шесть лет после страшного диагноза. Теперь роговая
оболочка его глаз побелела. Или, точнее говоря, стала пе-
пельной. Родители не говорят ему об этом. Но он и не спра-
шивает, во всяком случае долгое время.
XI
Но вот сын больше не в силах сдерживаться. А мои глаза? Ка-
кого они теперь цвета? “Как всегда, сыночек. Цвета неба”, от-
вечает мать. Все небо за окном затянуто тучами.
Рамонерии
Idem1 — неплохой псевдоним
для плагиатора.
Рамон Гомес де ла Серна
Грегерии
Пена — опьяненное собою пиво.
У спичечных головок и вправду зажигательные идеи.
Каракули, которые мы чертим, беседуя по телефону, — это
стенограмма невысказанного.
Мельница — часы, где летит время.
Пизанская башня склонилась в приветствии много раньше,
чем появились японские туристы.
Храпящий хочет рассказать свои сны.
1. Тот же самый (лат.). (Прим, перев.)
[45]
ИЛ 5/2021
В доисторические времена радуга была черно-белая.
Трубка собиралась посвятить себя музыке и стать духовым
инструментом, но ее мечты развеялись, как дым.
На отрывных календарях всегда осень.
Стаканчики для игральных костей — трезвенники.
Вода в фонтанах журчит вопросительно.
Грецкий орех и цветная капуста состязаются — кто мозговитее.
Архитекторы воплощают в лестницах свои художественные
наклонности.
Пожар сокрушается завитками дыма.
Ветер — мельничный крупье.
Для точности немцы ставят точки над “и”.
Может, град — это прыщи дождя?
Безответное самолюбие.
Вешалка, издеваясь над владельцем гардероба, строит грима-
су вопросительного знака.
Жевательная резинка — карамелька, пережевывающая мысль
о бессмертии.
Крутящий ус словно подзаводит свою улыбку.
Подмышка держит термометр во рту.
К счастью для карты мира, соседние страны всегда обознача-
ют разным цветом.
Попугаи — полиглоты, из невероятной любезности говоря-
щие на нашем языке.
Отстающие часы спрашивают, который час.
Муравьи не на пляж направляются, а к сахарнице.
Эдуардо Берти. Рамонерии
[46]
ИЛ 5/2021
Невыносимая жизнь
Под водой можно говорить только по-французски.
Скряга целует только одной губой.
Балет — музыка на цыпочках.
Сад благодарит за воду благоуханием.
Радуга несет весть солнца.
В час сиесты нам снятся рассказы, ночью — романы.
Слоны — это пешки, которые выросли и сбились с прямого
пути.
В реке у берега вода общительней.
Винтообразный извив штопора предвещает опьянение.
Амбиции его были столь высоки, что даже его неудачи не дос-
тавали им до пояса.
В пузырьках бурлит память воды.
Запретная платоническая любовь: неонового креста аптеки к
строгому кресту приходской церкви.
Если барабан — гром музыки, то тарелки — это ее молния.
Волна — мышца воды.
Огонь потрескивает, как бумага, чтобы привлечь добычу.
Зеркало и солдат в камуфляже одинаково боятся противника.
Задний карман — лучший друг вора.
Полоскание горла — жонглирование гласными.
Тарзан изъяснялся инфинитивами, чтобы убить время.
Нудисты возбуждаются при виде рентгеновских снимков.
Коммунистическая революция на шахматной доске: игра в
шашки.
[47]
ИЛ 5/2021
У мороженого в Шотландии трубочка в клеточку.
Деньги открывают столько дверей, что у них общие с ключа-
ми карманы и звон.
Молния наконец заштопала разодранное небо, и дождь пре-
кратился.
С изумлением он узнал, что жена ему изменяет, и брови его
выгнулись, словно рога.
Комета — павлин среди звезд.
Бродяга обрывает лепестки розы ветров и решает, куда на-
править стопы.
Уже много лет буква S ждет, когда умрет ее богатый дядюшка
$: интересно, какое наследство ей достанется.
Помыслы его были столь низки, что он бросался на землю
для их осуществления.
Тот, кто точит карандаш с обоих концов, пишет витающим в
воздухе острием другой текст — прозрачный, летучий.
В один прекрасный день настройщику пианино будут руко-
плескать как авангардисту.
Волос в супе — подпись неряшливого повара.
Спарринг-партнеры велосипедиста: крутой подъем и встреч-
ный ветер.
Счастливые люди артисты: долго освистывать труднее, чем
аплодировать.
Чемоданы всё готовы отдать, лишь бы мы относились к ним
как к домашним псам и ежедневно прогуливали по улице.
Коронованные особы не заливаются краской из чисто эсте-
тических соображений: до чего неприглядным был бы их
вид — голубеющих от прилива благородной крови.
Работники автосервиса нередко по ошибке лезут спать под
кровать, ложась на спину.
Эдуардо Берти. Рамонерии
[48]
ИЛ 5/2021
Невыносимая жизнь
Яблоко, раненное укусом после нежных поглаживаний, смот-
рит на нас, открыв от удивления рот.
У рьяного патриота гимн всегда звучит фальшиво.
Муравьи — озноб сада.
Свет звезд приходит к нам из столь далекого прошлого, что
поздно попадает на небо, и уже наступает ночь.
Киты — неспешные горы моря.
Ему снилось, что он изобретает часы, когда зазвонил будильник.
Чай — это безалкогольный кофе.
Безутешные объятия шарфа.
Страна отличалась столь богатой историей, что юбилеи и на-
циональные праздники длились по двенадцать часов: это по-
зволяло отмечать по паре дат в день.
Тщательно раскинутой сетью тени дерево ловит путников.
Бабочки не понимают, почему цветы не летают.
Сложные завитки, украшающие деревянные двери, порой
стучат, словно костяшки пальцев, но их никто не слышит.
У оперы аристократические манеры: все звучит мелодично,
не важно, о чем речь.
Унылый вид луны объясняется тем, что ее зажгло вчерашнее
солнце.
Море, как пес, лижет ноги и порой, взбесившись, исходит пе-
ной.
Дискоболы — несостоявшиеся музыканты.
Музыка, которую воображают себе глухие, всегда похожа на
музыку Бетховена.
Когда секундная стрелка достигает тринадцати, минутная не
в силах объяснить себе ее поведение.
Тучи так долго загорают на солнце, что в итоге чернеют.
Покупая завернутый в целлофан журнал, мы спасаем статьи
от удушья.	[49]
Лифт прыгает вниз с парашютом: его выдают тросы.
Подтяжки превращают брюки в марионетку.
Все, что считалось прямым, но со временем изогнулось, ин-
туитивно чувствует форму мира.
Спящим на диванах снятся уже истолкованные сны.
Фальсификатору труднее всего было не копировать картину,
а подделывать подпись.
Тот, кто ходит с карандашом за ухом, ведает еще не записан-
ными тайнами.
Седина у огня проступает в пепле.
Надо свернуть шею вопросительному знаку, пока он не заво-
пит, распрямившись.
Боксеры, изображаемые на плакатах, словно учатся молиться.
Град идет, когда небо освобождается от грехов.
У часов усы на восемь двадцать.
Язык его был так остер, что больше годился для вскрытия
конвертов, нежели для их заклеивания.
Ветер ворошит газеты, которые валяются на улице, хочет уз-
нать, что в них написано о вчерашней грозе.
Музыка проникает сквозь любые двери, что подтверждает
скрипичный ключ, имеющий форму отмычки.
Очевидно, дождь обожает театр: он не только опускает плот-
ную завесу, но и гремит аплодисментами.
Столько всего хотелось рассказать, что он послал почтового
попугая.
Эдуардо Берти. Рамонерии
[50]
ИЛ 5/2021
Невыносимая жизнь
Когда пришел черед исполнять “Полет шмеля”, дирижер ка-
мерного ансамбля сменил палочку на мухобойку.
Сердца консерваторов лучше прослушивать статускопом.
Эскалатор сгибает колени за нас.
У этих, вечно спешащих, с аккуратно завязанным галстуком,
скорость лучше мерить в узлах.
Время столь неукротимо, что маятнику так и не удалось за-
гипнотизировать часы.
Столько народу обреталось в его доме, что домофон отвечал
сигналом “занято”.
Горизонт шахматного коня — за углом.
Метроном чистит щеткой лобовое стекло музыки.
Для животных баснописцы — просто натуралисты.
При впадении в море у реки слюнки текут.
Газонокосилка — пылесос, учившийся на парикмахера.
Плагиатор был столь резвый, что копировал еще не родив-
шиеся произведения.
Такси — автомобиль, занимающийся проституцией.
Животные на карусели поневоле верят в вечное возвраще-
ние.
Собака — это кошка, доверяющая людям.
Зев камина взирает на мебель, как лев на возможную добычу.
Рак пятится, будто пишет по-еврейски.
Олень увенчан древом вечной осени.
Только свиньи умеют храпеть наяву.
Окаменелости — статуи природы.
[51]
ИЛ 5/2021
Волынщики — музыканты с подводным снаряжением.
Бык смотрит на свои рога, словно ищет зеркало заднего обзора.
От сильного порыва ветра река хмурит брови.
Небо было похоже на текст перевода — всё в звездочках и в
сносках.
Атеисты читают “Отче ваш”.
Только кошки мерзнут на солнце.
Медузы — мозоли моря.
Витражи — окна, которые научились видеть сны с открыты-
ми глазами.
Вода — шампунь лысого.
Иные занавески готовы отдаться ветру еще в наряде невесты.
Душ — водная мясорубка.
Гейзер — чихание воды.
Может, первые киноактеры немели от самой новизны кине-
матографа?
Низенькие столики встают на колени, чтобы мы не сели за
них есть.
Турист соотносится с эмигрантом, как любовница — с женой.
Заики тренируются, слушая заезженные пластинки.
Будущее всегда несовершенного вида.
[52]
ИЛ 5/2021
Генеалогия одиночества
Эсекиэль Мартинес
Эстрада
Рентгенограмма пампы
Фрагменты книги
Перевод и вступление Анастасии Гладощук
"Рентгенограмма пампы" (1933) — одна из первых в истории новосветной
литературы книг, в центре которой стоит проблема одиночества как удела
человека Латинской Америки (вспомним хотя бы "Лабиринт одиночества"
мексиканца 0. Паса, "Сто лет одиночества" колумбийца Г. Гарсиа Маркеса
и его же нобелевскую речь "Одиночество Латинской Америки"). В арген-
тинском контексте метонимическая взаимосвязь двух значений слова
"soLedad" — "одиночество" как состояние души и "одиночество" как ха-
рактеристика пространства ("пустынная, необитаемая земля") — стано-
вится особенно очевидна. Знаменательно, что слово "gaucho", по одной из
версий, происходит от "guacho", восходящее к "wacha/wachu" на языке ин-
дейцев кечуа, что значит "сирота, брошенный человек", или, говоря слова-
ми героя романа Р. Гуиральдеса "Дон Сегундо Сомбра" (1926) Фабио Касе-
© Ezequiel Martinez Estrada
© Editorial Losada, S. A. Buenos Aires, 1953
© Анастасия Гладощук. Перевод, вступление, 2021
1. R. Gtiiraldes. Don Segundo Sombra: prosas у poemas. — Caracas: Biblioteca
Ayacucho, 1983. — P. 291.
[53]
ИЛ 5/2021
реса: "сын Божий, сын равнины, сын себя самого"1. Надо думать, не слу-
чайно равнина — так переводится с кечуа слово "пампа" — занимает в
этой триаде срединное положение.
Традиция осмысления пампы как необоримой силы, сформировавшей
характер аргентинцев, восходит к Доминго Фаустино Сармьенто (1811—
1888) — истинному первотворцу национальной культуры, человеку много-
талантливому и многоликому: общественный и государственный деятель (в
1868—1874 гг. — президент страны), военный, дипломат, педагог, Сармьен-
то прославился как автор идейно мощной, синкретической в жанровом отно-
шении книги "Цивилизация и варварство. Жизнеописание Хуана Факундо
Кироги. Физический облик, обычаи и нравы Аргентинской республики"
(1845). Вынесенная в заглавие формула — "цивилизация и варварство" —
не изобретение Сармьенто1. Оригинальна сама "сюжетная", "романная" ее
реализация: история торжества аргентинского варварства, рассказанная как
биография легендарного гаучо Хуана Факундо Кироги, вероломно убитого по
приказу диктатора Хуана Мануэля Росаса, чьим поверенным он был. Нельзя
сказать, чтобы варварство воспринималось Сармьенто как однозначное зло:
безобразное в Росасе, в лице Факундо и других гаучо оно вызывает у него
неподдельное восхищение1 2. Так же неоднозначна пампа — источник вар-
варства и поэзии: "И вот теперь я хочу задать вопрос: что пробуждается в ду-
ше жителя Аргентинской Республики, когда он обращает свой взор к гори-
зонту и видит... и ничего не видит, ибо чем дольше всматривается он вдаль,
углубляясь в созерцание неясных, бескрайних, подернутых дымкой просто-
ров, тем более далеким кажется ему горизонт, тем больше он завораживает
и приводит в замешательство, повергает в сомнение. Где пределы этого ми-
ра, который напрасно пытается постичь аргентинец? Этого он не знает! Что
находится там, дальше, за горизонтом? Одиночество, опасность, дикари,
смерть! И это уже поэзия! Человек, действующий на подобной необъятной
сцене, чувствует приступы страха, его одолевают неясные фантастические
видения и грезы, не дающие ему покоя и днем"3. Именно эти страхи и фан-
тазии, порожденные пампой, становятся предметом пристального анализа
Эсекиэля Мартинеса Эстрады (1895—1964) — "вольного стрелка" аргентин-
ской словесности, завербовавшегося, как он сам говорил, в ряды "варваров"
под водительством Сармьенто4. Непонятый современниками, Эстрада писал
1. Словосочетание встречалось уже в сочинениях Александра фон Гум-
больдта и других европейцев, путешествовавших по Ла-Плате, у Фенимора
Купера, в трактах по политической экономике (R. Yahni. Introduccion //
D. F. Sarmiento. Facundo. — Madrid: Catedra, 2011. — P. 14).
2. При том что в 1862 г., во время кампании, которую он возглавлял в каче-
стве военного министра, Сармьенто будет писать президенту Б. Митре:
“Не старайтесь сберечь кровь гаучо. Это удобрение нужно сделать полез-
ным для страны. Кровь — единственное, что есть в них человеческого”.
(Цит. по: Д. Ф. Сармьенто. Избранные сочинения. — М.: Издательство
“Наследие”, 1995. - С. 480. Перевод В. Б. Земскова).
3. Д. Ф. Сармьенто. Там же. С. 33—34. Перевод Н. Земсковой.
4. Е. Martinez Estrada. Para una revision de las letras argentinas
(Prolegdmenos). — Buenos Aires: Editorial Losada, 1967. — P. 165.
Эсекиэль Мартинес Эстрада. Рентгенограмма пампы
[54]
ИЛ 5/2021
в 1945 году Виктории Окампо: "Я хотел бы, чтобы одиночество стало для ме-
ня молитвою и саваном"1.
Самоучка, как и Сармьенто, Мартинес Эстрада тридцать лет проработал
на почте в Буэнос-Айресе, успевая параллельно преподавать литературу в
школе при университете города Ла-Платы (одним из его учеников оказал-
ся Эрнесто Сабато), а также безостановочно читать и писать — каждый
день, начиная с четырех-пяти утра, а затем в поезде, отнимая часы у сна.
Начав свой путь в литературе как поэт1 2, Мартинес Эстрада пишет "Рентге-
нограмму пампы" — свою первую и, как станет ясно впоследствии, глав-
ную, парадигматическую для всего его творчества3 книгу в прозе — под
влиянием событий 6 сентября 1930 года, когда впервые в конституционной
истории страны в результате военного переворота генерала Урибуру было
свергнуто законное правительство. Именно тогда Эстрада нашел ключ к
интерпретации великой книги Сарьменто, которую он в ту пору, по случаю
приближающегося юбилея писателя, перечитывал, и ему открылось, что
Аргентина порабощена своим прошлым, реальность эпохи Факундо не из-
жита, силы хаоса не иссякли, культура и порядок — лишь видимость. Не
разделяя веры Сармьенто в прогресс, Мартинес Эстрада пишет "Апокалип-
сис"4 родины, обнаруживая взаимообусловленность — тождествен-
ность — варварства и цивилизации. Заявленный в заглавии метод "рент-
генографии"— исторической (по примеру 0. Шпенглера и П. Груссака),
социологической (Г. Зиммель) и психоаналитической (3. Фрейд) — позво-
лил Эстраде выявить "инварианты" исторического процесса в Аргентине с
того момента, как конкистадоры ступили на ее земли: "Трапаланда", "Оди-
ночество", "Теллурические силы", "Буэнос-Айрес", "Страх", "Псевдострук-
туры". Таковы заглавия шести частей книги, из которой мы выбрали фраг-
менты, в наибольшей мере отвечающие ее первоначальному названию и
замыслу — "Дороги Трапаланды".
Генеалогия одиночества
1. Е. Martinez Estrada. Leer у escribir. — Мёхко: Editorial Joaquin Mortiz,
1969.-P. 120.
2. В предисловии к “Антологии аргентинской поэзии” (1941) X. Л. Борхес
назвал Э. Мартинеса Эстраду лучшим современным поэтом.
3. От “Рентгенограммы пампы” протягиваются нити к книге “Голова
Голиафа” (1940), целиком посвященной Буэнос-Айресу, “Смерть и преобра-
жение Мартина Фьерро: Попытка истолкования аргентинской жизни”
(1948)и др.
4. Е. Martinez Estrada. Antologia. — Мёхко: Fondo de Cultura Econdmica,
1964.-P. 13.
I. трапаланда
Властители в царстве ничто
Есть что-то нереальное в грубой реальности этих земель: куда
бы мы ни направлялись, навстречу — широкий, всегда одина-
ковый горизонт, и вся равнина будто движется вслед за нами.
Степь ширится, точно разворачивающаяся изнутри нас беско-
нечность, разговор путника с Богом. Лишь сознание того, что
ты идешь, усталость и желание прийти задают меру этой бес-
предельности. Такова пампа: земля, где человек чувствует се-
бя одиноким и абстрактным, как если бы ему предстояло по-
ложить начало — или конец — истории рода человеческого.
Ни пейзажа, ни человека; прошедшее и грядущее развер-
заются, как бездонные пропасти; мысль, упоенная собой, им-
провизирует на старые темы, творит — своевольная, свобод-
ная, раскованная. Улавливая дыхание нового, тело — чудо
кратких чувств — безвольно никнет, сраженное вселенской,
тяжелой, как небо, усталостью.
Равнина принимает форму наших грез, форму вымысла; и
если грезы эти ничтожны, чахнет.
Мы идем вперед, и наши планы на будущее, на вечность, —
предвкушение власти, не знающей преград, но не имеющей
цели, — безудержно растут. Человек не сопротивляется при-
роде, он отказался от борьбы, сдался. Пампа — иллюзия: край
беспорядочных приключений, порожденных неглубокой
фантазией. Все движется, но и движение — иллюзия: сме-
щается лишь центр огромной окружности. Оказавшись там,
человек без культуры начинает все заново; человек цивилизо-
ванный — подводит итог. Перед ним — призрачная Трапалан-
да1: “Неоткрытая земля погубила много богатств, никого не
обогатив”, — как сказал отец Гевара1 2. Трапаланда— вообра-
жаемый город из чистого золота, ради которого экспедиции
Франсиско де Агирре3 и Диего Абреу4 едва не погибли; ради
1. Трапаланда, или Город Цезарей — один из миражей Конкисты, Эльдорадо
Юга. (Здесь и далее, кроме оговоренного случая, - прим, перев.)
2. Хосе Гевара (1719—1806) — испанский иезуит, миссионер среди индейцев
гуарани, автор “Истории Парагвая, Рио-де-Ла-Платы и Тукумана”. Мартинес
Эстрада цитирует не отца Гевару, а его предшественника на должности
хрониста ордена в Парагвае — отца Педро Лосано.
3. Франсиско де Агирре (ок. 1500 — ок. 1581) — испанский конкистадор,
губернатор Тукумана.
4. Диего де Абреу (нач. XVI в. — 1553) — испанский конкистадор, участник
экспедиции Педро де Мендосы в Ла-Плату.
[55]
ИЛ 5/2021
Эсекиэль Мартинес Эстрада. Рентгенограмма пампы
[56]
ИЛ 5/2021
Генеалогия одиночества
которого — на случай осады, если бы пришлось отвоевывать
Трапаланду у аборигенов — были основаны Ла-Риоха и Жу-
жуй. Достославный Кихано также стал жертвой равнины; все
его, одинокого читателя, “подвиги” питала пустынная Ла-
Манча. Закономерно, что постоянство, оседлость и терпение
не нашли места в системе ценностей конкистадора, замкнув-
шегося на собственной личности. Сын как продолжение ро-
да, дом как фамильное гнездо, семья и сезонные работы — все
это было невозможно. Личный подвиг утверждался как собы-
тие в масштабе мировой истории; история становилась био-
графией. Несуществующее таилось под землей. Так верили
они в своей ограниченности. Бесконечные равнины, моно-
тонный каменистый рельеф сулили им, как отшельникам в
пустыне, чудеса святых, города сказочных богатств и бла-
женств. И где-то непременно обнаружится клад, который
только и ждет, чтобы его унесли. Ведь Царство Божие в са-
мом деле существует, пусть его никто и не видел. Абсурдное
представлялось наиболее логичным. Земля не может одарить
человека, если он не собирается ее заселять, созидать на ней
свою жизнь и пожинать плоды собственных трудов. По сей
день на равнинах, где паслись милодонты, дракон — закон-
ный обитатель. Пришлый человек нигде не находил знаков,
которые помогли бы ему воспринять новооткрытый конти-
нент как рационально устроенное целое, каким он и был.
Взгляду его открывался магический, случайно возникший
мир.
Разочарование как стимул
Когда вокруг — ничего не выражающая пустота, нет смысла
думать о селениях, где люди живут совместным трудом, о до-
машних животных, огородах и рынках. То, что искатель вы-
мыслов видел собственными глазами, не было настоящим; на-
стоящее — это Трапаланда, город, где индейские цари хранят
драгоценные металлы и камни, где они прячут эликсиры веч-
ной молодости и красивых женщин и где достаточно произ-
нести заклинание, чтобы заполучить любое сокровище. По-
тому конкистадор и отправился в Новый Свет: без сокровищ
не начать войны за Святую землю; само намерение укрепляло
веру в то, что он обретет желанное; и так он шел, закрывая
глаза на реальность.
Все земли отныне принадлежали ему; конкистадор торже-
ствовал победу, и только прихоть была ему законом. Он при-
плыл не затем, чтобы здесь остаться, обосноваться и ждать;
[57]
ИЛ 5/2021
он приплыл, чтобы требовать, брать, подчинять. И потерял
чувство меры, порядка, времени. Огромное, необъятное, веч-
ное в сиюминутном заполняют его воображение1. Тысячи
лиг1 2, сотни тысяч коров. Когда король делил материк, Писар-
ро3 было пожаловано 270 лиг земли к югу от реки Сантьяго;
Альмагро4 — 2оо лиг к югу от губернаторства Писарро; Мен-
досе5 — 2оо лиг от границ земель Альмагро; Алькасабе6 — 200
лиг, прилегающих к владениям Мендосы. По подсчетам Аса-
ры7, здешние пастбища вмещали порядка сорока миллионов
голов скота. Животным не требуется времени на то, чтобы
родиться и вырасти; они множатся, как цифры в уме; добыть
руду — не стоит труда, ведь она лежит прямо под ногами и са-
ма собой делается слитками, монетами, распятьями и меча-
ми. Воображаемое вытеснило реальное. Действительность —
пустая, бескрайняя, одинокая земля — вошла в плоть и кровь
тех, кто ее осваивал, а потому они ее не замечали, как не заме-
чали того, что действительность эту до краев горизонта пере-
полняют бурные фантазии.
Провинции стали заселяться, но фантазий не убавилось,
потому как в сознании человека без культуры все неудовле-
творенные желания и неосуществленные замыслы начинают
заполнять собою пробелы в реальности, отступая лишь перед
материально безусловным. Неопределенное же искажается,
обращается в символ.
1. “Тебя поносят, народ мой, ибо говорят, что ты отправился к чужеземцам
навязать им свою веру силой оружия; и самое печальное, что это не совсем
верно, ибо в чужие земли ты отправился еще и затем, и главным образом
затем, чтобы силой отобрать золото у тех, кто скопил его; отправился гра-
бить” (Мигель де Унамуно “Житие Дон Кихота и Санчо”) {Прим, автора.)
(Перевод А. Косс.)
2. Лига — мера длины, равная 5572 метрам.
3. Франсиско Писарро Гонсалес (1475/8—1541) — завоеватель империи
инков, губернатор Новой Кастилии, основатель Лимы. Кузен Эрнана
Кортеса.
4. Диего де Альмагро (наст, имя Монтенегро Гутьеррес, ок. 1480—1538) —
друг и соратник Писарро, губернатор Нового Толедо, открыватель Чили.
5. Педро де Мендоса-и-Лухан (1499—1537) — камергер при дворе императо-
ра Карла V, губернатор Ла-Платы, основатель Буэнос-Айреса (3 февраля
1536 г.).
6. Симон де Алькасаба (вторая половина XV—1535) — португальский море-
плаватель на службе у испанской короны, возглавивший экспедицию на юг
континента; один из первых исследователей Патагонии.
7. Феликс де Асара (1746—1821) — испанский инженер, географ, натура-
лист-самоучка. Исполняя королевскую миссию, отправился в Южную
Америку, чтобы установить границы испанских и португальских владений.
В ожидании португальцев Асара был вынужден в течение двадцати лет
(1781—1801) исследовать флору и фауну Парагвая, Уругвая, Северной
Аргентины и Южной Боливии. Его книги, переведенные в начале XIX в. на
французский язык, входили в круг чтения Ч. Дарвина.
Эсекиэль Мартинес Эстрада. Рентгенограмма пампы
[58]
ИЛ 5/2021
Генеалогия одиночества
В сознании потомков конкистадоров земля, где под ру-
кой не оказалось драгоценных металлов, где не пришлось
разрушать древние цивилизации, где вместо сказочных го-
родов взору предстала горстка нагих дикарей, оставалась
ценностью метафизической — мерой власти, собственно-
сти, иерархии. Владеть землей — значило владеть городами,
которые будут на ней построены, повелевать народами, ко-
торые будут в этих городах жить, управлять поместьями,
число которых будет расти с фантастической скоростью.
Все прочее ценности не имело. Под залог земли ссужали на-
дежду. Земля ценилась не за то, что можно извлечь из нее
сейчас, а за то, чем она сможет одарить когда-нибудь, напри-
мер, вожделенными городами и кладами. Они не находи-
лись — значит непременно найдутся. Правда, города и кла-
ды стали — очень постепенно — оскудевать и принимать
более разумные формы, ведь они были скорее возможно-
стью богатства, а не золотом в слитках. Это будущее, предре-
шенное настоящим со всеми его раздорами и обидой на
судьбу, выродилось в манию величия, что так возмущала
идеалиста Альберди1. А мы так и живем с Трапаландой в ду-
ше. Похороненный в нас конкистадор не знает покоя:
сквозь обманутые свои надежды он вглядывается в манящую
даль, и глаза наши наполняются его слезами. Мы — его моги-
ла, и мы же — камень в его праще. Наши предки владели зем-
лей условно, как феодом или почетным титулом. В Европе
связать себя с землей правом собственности — значит по-
родниться с историей, сделаться звеном в цепи поколений,
вступить во владение прошлым. Но в Америке — Южной
Америке, — у которой нет прошлого, но именно поэтому
есть будущее, такая связь является актом мести и вместе с
тем — проявлением корысти; обладать землей — значит ов-
ладеть будущим. <...> По мере того как неудачливый завоева-
тель, чья плоть тосковала по женщине, а воображение иска-
ло приключений, продвигался от северных плоскогорий на
юг, рудники уступали место пампе: не желая признавать сво-
его поражения, он возлагал на пампу последнюю надежду,
ведь не ради жалких индейцев преодолевал он океан. Мерой
власти было пространство, которое он и завоевывал, обра-
щая в бегство дикарей, и пересчитывал растянувшиеся на
1. Хуан Баутиста Альберди (1810—1884) — аргентинский политический дея-
тель, юрист и экономист, мыслитель и писатель, идейный вдохновитель
конституции страны 1853 г. В полемике с Д. Ф. Сармьенто стремился дока-
зать, что “цивилизацию” нельзя отождествить с городом, а “варварство” —
с деревней и гаучо.
[59]
ИЛ 5/2021
тысячи лиг пустоши, как монеты. Только вот считал он не
золотые, а пальцы собственной руки. Вице-королевство
Рио-де-Ла-Плата: тысячи квадратных километров между
океаном и высочайшими вершинами Анд и ни крупицы се-
ребра. Гордость утверждала себя за счет невежества — вот и
вся его власть. Он потерпел поражение. Ему следовало не за-
воевывать, а заселять; не собирать, а сеять; ему полагалось
не губернаторствовать на острове1, а работать и страдать.
Хоть он и присвоил себе эти пустоши во имя Бога и Короля,
в глубине души он был разочарован. Скрывая от себя пусто-
ту своих фантазий, он давал нелепые имена землям, где не
находил того, чего искал. Так, насаждая кресты и межевые
столбы, он потрясал мечом и, наперекор разуму, бросал вы-
зов невидимому владельцу этих мест. Ибо над ничто хозя-
ин — никто. И этот никто, существовавший лишь в сознании
завоевателя, был голосом его неудачи.
III.	Одиночество
Мир и человек
<...> На этой земле, не знавшей человека, мы — первые в исто-
рии мира жители.
Одиночество местности предполагает одиночество иного
рода, к которому оно отчасти восходит. Ведь и бесплодная зем-
ля может показаться благодатной, если когда-то была обитае-
мой. Безжизненность природы усиливается той безжизненно-
стью, что чувствует глубоко внутри только душа, когда под
ногами — лишь земная кора. Одиночество, растущее в душе,
как беспричинная тоска, делающее человека безразличным к
явленной ему красоте, есть сиротство человека, лишенного ис-
тории. <...> На этой земле человек с его крохотной жизнью —
словно одинокая точка в небе. Все вершится, все настает в по-
следний раз. <...> Проезжая по нашим степям, мимо городков с
невыразительными именами, мы чувствуем, что у нас нет про-
шлого, что мы здесь — случайно, нас отталкивают все эти напы-
щенные, пустые, ничего не значащие названия. <...>
Поменяйте их — и все останется на своих местах, все име-
на годятся — и все неуместны. Откройте железнодорожный
1. Аллюзия на эпизод с губернаторством Санчо Пансы на острове Бара-
тария.
Эсекиэль Мартинес Эстрада. Рентгенограмма пампы
[60]
ИЛ 5/2021
Генеалогия одиночества
справочник, вчитайтесь в названия полустанков, и вы пойме-
те, что ни в языковом, ни в духовном смысле ничто их не объ-
единяет. Тут — безвестный иностранный полководец, волею
судеб оказавшийся в наших краях; там — еще один чужеземец,
разбогатевший галантерейщик, получивший государствен-
ную награду; а вот это слово, должно быть, что-то значит на
гуарани или кечуа или теуэльче, нам неизвестно, но нам это и
не интересно: слово как слово. Имена городов — всего лишь
различительные знаки, навязанные извне, у них нет глубин-
ной связи с тем, что их окружает, с особенностями рельефа
или самого города, куда менее постоянного.
Отцы наши знали людей, чьи имена записаны на указате-
лях и картах, — таких же, как мы, но канувших в небытие. Вла-
делец земли, где должен был вырасти город, отводил гектар
на площадь, тысячу аршин — на храм, квадратный участок
приемлемых размеров — на кладбище, полосу земли между
двумя семафорами — на железную дорогу; так он обретал то-
пографическое бессмертие по сходной цене. Однако мест-
ные жители редко когда знают, к чему или к кому отсылают
окружающие их слова и имена, да они этим и не интересуют-
ся. В радиусе тридцати километров в ходу могут быть два раз-
ных языка. И это — в порядке вещей; города живут и трудятся
сами по себе, и ничто, даже природа, не связывает и не разде-
ляет их внутри страны или на ее границах.
Влачащий свое имя город остается безымянным скопле-
нием домов и людей с душой на перепутье. Снедаемые нена-
вистью и прочими обыденными страстями, города эти — точ-
но останки исчезнувших цивилизаций на окольных путях
человечества; правда, не такие настоящие и самобытные.
Случись землетрясение, они будут погребены на кладбище
общей истории как этнографический материал. И каталоги-
зируют их уже под новыми именами.
Древнее одиночество
Наша земля — очень древняя и очень новая: Первобытный
Мир — мир Одиночества — древний; новейший мир — мир ве-
личия и рабства — современный. Границы современного ми-
ра пролегают там, где часто идут дожди, где пасется скот и
растут злаки. Пересекая их, мы покидаем владения белого че-
ловека и проникаем вглубь девственной планеты, туда, где по-
коится индеец. Наша земля пережила мощнейшие тектониче-
ские сдвиги, вследствие которых в древнейшие времена
возникла Пуна-де-Атакама, в новейшие — Анды. <...>
[61]
ИЛ 5/2021
Седьмое одиночество
Смотреть на карту — все равно что вглядываться в себя.
Карта — набросок истории человечества. Скелет Земли. То,
что тебе при этом открывается, невыразимо, неуловимо ни
мыслью, ни чувством, как неощутимо глубокое и далекое дви-
жение крови. Воспринятая интуитивно, карта выводит соз-
нание за пределы необходимых разуму связей с миром. Та-
кой разрыв чреват страхом одиночества, которое не
довелось испытать ни одному отшельнику, которое невоз-
можно и помыслить. Тот, кто при взгляде на земной шар как
на небесное тело, с его материками — колыбелью олимпий-
цев — и краткими, по мерке звезд, вспышками жизни, не ощу-
щает вселенской, органической предопределенности, не по-
стигнет истинного удела мира и человека. Не поймет он и
тех биологических закономерностей, в силу которых в од-
них областях жизнь пробивается и дает ростки, а в других
застывает навеки. Это леденящее глаз (ведь именно зрение
дает проникнуть в нас пространству) впечатление усиливает-
ся, когда мы перемещаемся из северного полушария в юж-
ное. Путешествуя, мы, можно сказать, остаемся на том месте,
что занимает наше тело; держа земной шар у себя в руке, мы
смотрим на него глазами Бога. В северном полушарии жизнь
непрерывна. Русская степь, индийские и китайские пусты-
ни — не более чем ороговевшие участки тела земли, мысля-
щего и страдающего. Остальные же территории кишат жиз-
нью, особенно на берегах Средиземного моря, усыпанных
городами, на омываемом теплым течением северо-западе Ев-
ропы и на Дальнем Востоке.
Геометрический центр окружности, охватывающей наи-
большую часть суши на планете — Европа, Азия, Африка, три
четвертых Америки — приходится на остров Дюме1. Первые
и лучшие люди появились неподалеку, на берегах пролива Ла-
Манш. Посмотрим на противоположное полушарие: девять
десятых воды и лишь одна десятая — суши: Австралия, Новая
Зеландия, Новая Гвинея, Зондские острова и четверть Аме-
рики, включающая в себя всю территорию Аргентины и Чи-
ли. Геометрический центр этой окружности расположен
близ островов Варекаури1 2 в сердце Тихого океана. Древней-
1. Остров, расположенный у западного берега Франции против устья реки
Вилен (департамент Атлантическая Луара).
2. Так на языке маори называют острова Чатам в Южном Ледовитом океа-
не, принадлежащие Новой Зеландии.
Эсекиэль Мартинес Эстрада. Рентгенограмма пампы
[62]
ИЛ 5/2021
Генеалогия одиночества
шая половина земного шара, состоящая из воды, мир силу-
рийского периода. <...> В глубине души мы чувствуем, что че-
ловеку здесь намного труднее бороться с миром, чем в полу-
шарии, где господствует суша.
Патагония, вплоть до Рио-Негро, как, впрочем, и вся рав-
нина, что вслед за индейцами мы называем Пампой1, лежит
на дне высохшего океана — горький, суровый край. Начиная
с Огненной земли, континент уходит под воду, где в незапа-
мятные времена, вероятно, соединялся с Антарктидой. Когда
океан, покрывавший большую часть этой территории, отсту-
пил, в зонах с благоприятным климатом сконцентрировалось
больше биологических видов, ныне вымерших, чем где бы то
ни было в мире. С переменой климата они были вынуждены
мигрировать через Археленис1 2, если только он существовал,
или по направлению к северному полюсу эклиптики, не имев-
шему еще точных координат. Другие виды — китообразные и
ластоногие — смогли приспособиться и уцелеть, уступив океа-
ническим силам, которые господствуют здесь по сей день: ла-
па стала плавником.
На этой земле посреди двух океанов невозможно смот-
реть на карту без дрожи, пробирающей до мозга костей, под-
нимающейся из глубины времен, сквозь толщу столетий
вдоль всего позвоночника, как по цепочке форм, что на про-
тяжении всей своей истории принимало человеческое тело.
Глазами — скорее, чем умом, — понимаем мы, что эта часть
света, над которой горит самое богатое созвездиями и туман-
ностями небо, находится на краю планеты. Ушуая — самая
южная точка земли, где еще живут люди; туда ссылают ка-
торжных; оттуда — рукой подать до неба.
IV.	Буэнос-Айрес
Национальное и муниципальное
Нет ничего нового в том, что проблемы национального мас-
штаба рассматриваются и решаются как проблемы муници-
пальные. Ни в том, что вопросы экономики и статистики,
внутренней и внешней политики, искусства и культуры, а так-
1. Пампа — одна из двадцати трех провинций Аргентины.
2. Археленис — древний перешеек между Южной Америкой и Африкой.
[63]
ИЛ 5/2021
же всего, что относится к стране в целом и ее ценностям, вос-
принимаются применительно к Буэнос-Айресу. После про-
возглашения независимости Буэнос-Айрес занял место Мет-
рополии. <...> Город, в котором вспыхнула искра революции,
оставался осколком Испании на территории вице-королевст-
ва, поскольку интересы его не шли дальше свободной торгов-
ли на море и таможенной политики. В действительности не
Америка отделилась от Испании, а Испания — от Америки; то
же, что от нее уцелело, и есть Буэнос-Айрес.
Внутренние области страны всегда видели в столице Мет-
рополию: ее стремления, как и представления о националь-
ном, были противоположны, можно даже сказать, несовмес-
тимы с провинциальными. Буэнос-Айрес сразу же стал осью
аргентинской жизни, государственности, культуры, богатст-
ва. Альберди заключал: “Воюют не две партии, а две страны;
не унитарии против федералистов1, а Буэнос-Айрес против про-
винций".
Город растет, опережая государство. <...> Поглотив неко-
гда богатый Асунсьон, чей упадок начался с того момента, как
был построен вспомогательный порт в Санта-Фе, Буэнос-Ай-
рес выходит победителем из схватки портовых городов и
вслед за ними поглощает всю Республику, становится бре-
шью, через которую страна, движимая всеми своими реками
и железными дорогами, утекает в океан к берегам Европы.
Взяв курс на освобождение, Буэнос-Айрес вознамерился
стать Испанией: с тех пор вольный город-государство — очаг
капитализма — живет, не сообразуясь с остальной Аргенти-
ной — страной батраков и порабощенных индейцев. <...> Фе-
деральный округ Буэнос-Айрес утверждал свое господство
над тремя миллионами квадратных километров, а четырна-
дцать провинций и десять областей лишь смотрели на него
снизу вверх как на свою “иную жизнь”, свой “идеал”. Делались
попытки основать столицу, искусственно объединив Росарио
(под именем Ривадавиа1 2), Вилья Мария и Фрайле Муэрто,
или Вилья Нуэва. Но у пустоты не может быть центра.
В результате страна была словно стянута в круг с центром
в Буэнос-Айресе. Все прочие населенные точки остались на
периферии, равноудаленные. Ближайшей к Буэнос-Айресу
1. Вскоре после обретения независимости Аргентина погрязла в граждан-
ских войнах, страна разделилась на два лагеря: унитариев, ратовавших за
создание централизованного государства со столицей в Буэнос-Айресе, и
федералистов, отстаивавших интересы и суверенитет провинций.
2. В честь первого президента страны Бернардино Ривадавиа (1780—1845).
Эсекиэль Мартинес Эстрада. Рентгенограмма пампы
[64]
ИЛ 5/2021
Генеалогия одиночества
территорией оказалась Европа, а Буэнос-Айрес — самым не-
доступным европейским городом. Можно сказать, что в ду-
ховном, историческом, экономическом отношении Париж
решительно ближе Буэнос-Айресу, чем Чивилькой1 или Саль-
та1 2. Человеческий и хронологический разрыв между Буэнос-
Айресом — городом-гидрой чудовищных размеров — и город-
ками, застывшими на землях Ла-Риохи, Сан-Хуана,
Сан-Луиса, Катамарки, Жужуя3, больше, чем между Буэнос-
Айресом и Нью-Йорком. Со стороны, в силу своего размаха,
внешней стремительности и предельной напряженности
жизни, Буэнос-Айрес предстает богатым космополитичным
городом с великим будущим. Но изнутри, кровно, по своему
характеру Буэнос-Айрес гораздо больше похож на любой за-
бытый Богом поселок в Ла-Риохе, Сан-Хуане, Сан-Луисе, Ка-
тамарке, Жужуе, чем на европейские и североамериканские
города с тем же статусом: все же Буэнос-Айрес — столица Ар-
гентинской Республики.
Город раздувался от скопления иммигрантов, переплы-
вавших океан в погоне за химерами и не решавшихся идти
дальше, вглубь континента. Обуреваемые страхами, они ста-
рались задержаться в этом средоточии жизни, смешаться с
толпой на улицах, так что город ширился и преображался в
место отдыха, развлечения: “иной город”, “абсолютное вели-
чие”, “идеальная столица”. В своем безудержном росте Бу-
энос-Айрес становился мерилом враждебной, отталкиваю-
щей, отпугивающей пустоты внутренней — истинной —
Аргентины. Тот, кто верил в Буэнос-Айрес и вверял себя ему
как образцовый житель столицы, отвергал остальную стра-
ну, Республику. Столица была одновременно провинцией,
городом и государством. Несоразмерно большое оборачива-
лось несоразмерно малым. От этой правды отводили взгляд,
прятали голову в песок. Отсюда — естественное побуждение
табуировать все неприятное, что привело к культу видимо-
стей, идеализации неподлинного в сознании всех обижен-
ных и разочарованных. Так, Государство отбросило от себя
провинцию, пустыню и правду. Эта диспропорция не только
сохранялась, но и росла, становясь неодолимой, по мере то-
го как утверждалась стоящая за ней реальность; оказалось,
идеал гораздо труднее исправить, чем изъяны. Вернер Хеге-
1. Город на севере провинции Буэнос-Айрес, расположенный в 160 км к
западу от столицы.
2. Город на северо-западе Аргентины (ок. 1500 км от Буэнос-Айреса), сто-
лица одноименной провинции.
3. Названия аргентинских провинций.
[65]
ИЛ 5/2021
манн1, изучивший наш идеальный город как инженер, видел
только три радикальных способа искоренить ошибки его
планировки и пороки роста: “грандиозный пожар, грандиоз-
ная революция или грандиозное землетрясение”. <...>
Вся жизнь страны свелась к поискам чего-то безмерно хо-
рошего, легкого, того, что дарует славу и бессмертие, но оно
не находилось. В то время как в арифметической прогрессии
росло разочарование первооткрывателя, власть горожанина,
в руках которого, в силу политического влияния и преиму-
ществ цивилизации, оказались рычаги деятельной жизни,
росла в прогрессии геометрической. Буэнос-Айрес — это Тра-
паланда.
1. Вернер Хегеманн (1881—1936) — немецкий градостроитель, публицист,
соавтор (вместе с Элбертом Питсом) классического учебника по урбани-
стике “Американский Витрувий: руководство по градостроительному
искусству”, много лет проработавший в США. В конце 1931 г. (через два
года после Ле Корбюзье) совершил четырехмесячную поездку по
Аргентине, где выступал с лекциями и критикой градостроительной поли-
тики Буэнос-Айреса и Росарио.
[бб]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
Сесар Айра
Портниха и ветер
Повесть
Перевод Ольги Кулагиной
ПЕРЕД отъездом в Париж я несколько недель подряд
искал сюжет для книги, которую хочу написать: по-
следовательно развивающегося приключенческого
романа, полного чудес и вымысла. Но в голову так ничего и
не пришло, кроме названия, за которое я уже несколько лет
цепляюсь с обычным для бесплодия упорством: “Портниха и
ветер”. Предполагается, что главной героиней будет портни-
ха той эпохи, когда портнихи еще не перевелись... а ветер —
ее, домоседки, странствующим антиподом, а может, наобо-
рот: странствующее искусство, неизменная турбулентность.
Она — приключения, он — их связующая нить... Одним сло-
вом, там может быть все что угодно, и даже нужно, чтобы там
было все что угодно; в дело пойдет любая причуда и все при-
чуды вместе, если они начнут трансформироваться друг в
друга... Очень хочется в кои-то веки позволить себе любые
вольности, даже самые отчаянные... Хотя вынужден при-
© Cesar Aira, 1994, La costurera у el viento
© Ольга Кулагина. Перевод, 2021
[67]
ИЛ 5/2021
знать, что в настоящий момент наибольшие сомнения вызы-
вает именно реализуемость всей затеи. Обычно воображение
уносит нас только тогда, когда мы вовсе к этому не стремим-
ся, вернее, когда стремимся как раз к обратному. Да и фабулу
подходящую неплохо бы сначала подыскать.
Так вот, сегодня ночью, ближе к утру, уже на рассвете,
мне, еще не совсем проснувшемуся или спавшему крепче, чем
казалось, пришел в голову один многообещающий, сложный
и непредсказуемый сюжет. Не весь, а только начало, но имен-
но то, что нужно, то, что я искал. Главным действующим ли-
цом в нем был мужчина, но это не страшно, потому что из не-
го можно было бы сделать мужа портнихи... Однако,
проснувшись, я ничего не помнил. Помнил только, что сю-
жет был, и что он был хорош, и что теперь я его не помню. В
таких случаях (знаю по опыту) нет смысла напрягать мозги:
все равно ничто не вернется — возможно, потому, что ничего
и не было, а было лишь ни на чем не основанное чувство, буд-
то что-то было... Однако из памяти стерлось не все: остался
слабый след, и я тешу себя надеждой найти какую-нибудь за-
цепку, за которую смогу ухватиться и тянуть, тянуть... впро-
чем, если следовать этой метафоре и продолжать тянуть, то
узор в конце концов расползется и в руках не останется ниче-
го, кроме бесполезной белой нитки. Речь там... Попробую из-
ложить в двух словах: некий человек отчетливо и в мельчай-
ших подробностях предчувствует три или четыре события,
которые должны последовать одно за другим в самом ближай-
шем будущем. Не с ним, а с тремя-четырьмя его деревенскими
соседями. Он разворачивает лихорадочную деятельность,
чтобы применить свои знания, а спешить ему нужно потому,
что удачное завершение трюка зависит от его своевременно-
го прибытия в то место, где все события сомкнутся воедино...
Поэтому он бегает из дома в дом со скоростью бильярдного
шара, отрикошетившего от пампы... И все. Больше я ничего
не вижу. И если честно, то совсем не вижу применимости та-
кого сюжета для романа. Наверняка во сне вся эта безумная
активность была встроена в какую-то четкую, слаженную ме-
ханику, но в чем она заключалась, я не помню. Главное стер-
лось. Или я должен внести это главное сам, своими целена-
правленными усилиями? В таком случае сон оказался
абсолютно бесполезным и оставил меня таким же неимущим,
как и прежде, если не хуже. Но я упорно не хочу от него отре-
каться и в своем упорстве прихожу к выводу, что из руин заб-
вения можно спасти еще кое-что, а именно — само забвение.
Подчинить себе забвение — это не более чем красивые слова,
но слова, отлично сочетающиеся с моей теорией литератур-
Сесар Айра. Портниха и ветер
[68]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
ного творчества, по крайней мере с моим презрительным от-
ношением к памяти как к инструменту писательского мастер-
ства. Забвение гораздо богаче, свободней, могущественней...
И в основе той, возникшей во сне, идеи тоже должно быть не-
что подобное, поскольку все эти серийные предчувствия,
столь подозрительные и бессодержательные, скорее всего
разом гибнут в вихре распада, забвения, чистой реальности.
Забвения многостороннего и обезличенного. В скобках дол-
жен заметить, что разновидность забвения, стирающая из па-
мяти сны, отличается от всех остальных и прекрасно подхо-
дит для моих целей, поскольку базируется на сомнении в
реальном существовании того, что нам следовало бы пом-
нить: в большинстве случаев (если не во всех) мы склонны
считать, что забыли нечто такое, чего на самом деле и не бы-
ло. Забыли ничто. Забвение — это чувство в чистом виде.
Забвение обернулось чувством в чистом виде. Оно позволяет
объекту кануть, как при исчезновении. Именно наша жизнь,
этот объект прошлого, обрушивается в антигравитационный
водоворот приключений.
В моей жизни было мало приключений. Вернее, ни одно-
го. Я не помню ни одного. И вряд ли это случайность, как бы-
вает, когда вдруг с удивлением обнаруживаешь, что за весь год
не повстречал ни одного карлика. Наверно, моей жизни свой-
ственна такая безавантюрная форма существования, что, ко-
нечно, прискорбно, поскольку приключения могли бы стать
неплохим источником вдохновения. Но я сам искал такой
жизни и вполне сознательно буду придерживаться ее и
впредь. Несколько дней назад, еще перед отъездом, я пораз-
мыслил и решил, что не стану больше путешествовать. Не от-
правлюсь больше на поиски приключений. В сущности, я ни-
когда и не путешествовал. Теперешнее путешествие, как и
предыдущее (когда я написал “Плач”), вполне может оказать-
ся ничем, очередным витком воображения. И если я, как и со-
бирался, пишу сейчас в парижских кафе “Портниху и ветер”,
то только для ускорения процесса. Какого процесса? Того, у
которого нет ни имени, ни формы, ни содержания. Ни резуль-
татов. Если он помогает мне выжить, то делает это таким же
образом, каким могла бы помочь небольшая тайна или проро-
чество. Я уверен, что всегда нужно оставлять интригующий,
сбивающий с толку штришок, который позволит процессу
длиться во времени. Но открытий не будет ни в конце, ни в на-
чале, потому что решение уже принято: путешествовать я
больше не буду. И вдруг я — в парижском кафе, пишу, нагляд-
но демонстрируя анахронизм решений, принятых в эпицен-
[69]
ИЛ 5/2021
тре страха перед приключениями (то бишь в одном из кафе
моего района Флорес). Человек, конечно, может поверить в
то, что, помимо собственной жизни, у него есть другая, и с по-
нятной логикой предположить, что та, другая, поджидает его
где-то в другом месте. Но и одной попытки достаточно, чтобы
убедиться в ошибке. Одного-единственного путешествия дос-
таточно (я совершил два). Жизнь одна, и у нее свое место. И
все-таки что-то, видимо, произошло. Если я это написал, то
лишь с целью отгородиться от собственной жизни забвением.
И, кстати, вполне преуспел. Когда появляется воспоминание,
оно ничего с собой не несет: голая комбинаторика себя само-
го с собственным отрицательным осадком. И вихрь. И я. Ка-
ким-то образом Портниха и Ветер тоже к этому причастны,
потому что на этой странной встрече они были бы уместны, я
бы даже сказал, что только они и были бы уместны. Мне хо-
чется считать их вымыслом исключительно моей души, осо-
бенно сейчас, когда моя душа из меня изъята. Но это не совсем
так, да и не может быть так, потому что реальность, то есть
прошлое, оставляет свой след. Я возвожу барьеры как можно
более прочные, чтобы предотвратить вмешательство, но
знаю, что битва заранее проиграна. Я отказался от увлекатель-
ной жизни, чтобы не отягощать себя воспоминаниями.
“...Возможно, это лишь моя точка зрения, но я всегда силь-
но сомневаюсь, когда слышу о том, что воображение все возь-
мет на себя.
Воображение, сей замечательный дар, оставленный без
контроля, опирается только на память.
А память выталкивает на поверхность прочувствованное,
услышанное и увиденное в какой-то степени так же, как жвач-
ное животное отрыгивает комок травы. Травы, конечно, пе-
режеванной, но отнюдь не переваренной, не видоизменен-
ной (Булез1).
Это не случайность, я уже говорил. Думать так мне позволяют
факты собственной биографии. Мой первый опыт, один из
тех, что оставляет след, связан с исчезновением. Мне было
тогда лет восемь или девять, и мы с моим приятелем Омаром
решили забраться в пустой прицеп автофургона, припарко-
ванного рядом с нашими домами (мы жили по соседству).
Прицеп был огромный и прямоугольный, размером с просто-
рную комнату, с тремя высокими деревянными бортами, но
1. Пьер Булез (1925—2016) — французский композитор и дирижер, один из
лидеров французского музыкального авангарда. (Здесь и далее - прим, перев.)
Сесар Айра. Портниха и ветер
[70]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
без четвертого, заднего. Внутри он оказался безупречно чис-
тым и пустым. Мы решили играть в страшилки, что довольно
удивительно, потому что дело было в полдень, и ни костю-
мов, ни масок, ни чего-либо еще подходящего у нас с собой не
было, а выбранное место казалось самым открытым и про-
сматриваемым из всех возможных. Игра должна была носить
чисто психологический, фантазийный характер. Не знаю, ка-
ким образом парочке таких дикарей, как мы, пришла в голо-
ву столь утонченная идея, но дети — народ особый. Страх ока-
зался гораздо эффективнее, чем мы ожидали. С первой же
попытки мы сразу хватанули через край. Игру начал Омар. Я
уселся на полу недалеко от заднего края прицепа, а он встал в
глубине, у переднего борта. Сказав “итак”, он пошел на меня
тяжелым, медленным шагом, не гримасничая и не жестикули-
руя (в этом не было нужды)... Меня обуял такой ужас, что я,
наверно, зажмурил глаза... А когда снова открыл их, Омара не
было. Парализованный, придушенный, словно в кошмарном
сне, я пытался шевельнуться и не мог. Казалось, что меня со
всех сторон обжимает ветер. Я чувствовал себя деформиро-
ванным, перекошенным: два уха на одной стороне, два гла-
за — на другой, одна рука торчит из живота, другая — из спи-
ны, левая нога растет из правого бедра... Я был расплющен,
как многоугольная жаба... Возникло столь знакомое чувство
отчаянно заданного стрекача, бегства от опасности, от ужа-
са... от притаившегося чудища, которым был теперь я сам. Ос-
тановиться я смог бы только в более надежном месте.
Вдруг, сам не знаю как, я оказался за столом, на кухне соб-
ственного дома. Мама стояла ко мне спиной у рабочего стола
и смотрела в окно. Она ничего не делала, не готовила еду, не
возилась с кухонной утварью, что было удивительно для та-
кой вечно занятой, классической домохозяйки, но неподвиж-
ность ее была тревожной. Я это понял, потому что всегда был
с ней в телепатической связи. Как и она со мной: ощутив, на-
верно, мое присутствие, она обернулась и вдруг увидела меня.
Она издала такой истошный вопль, какого я отроду не слыхи-
вал, и так отчаянно схватилась за голову, с таким стоном, поч-
ти рыданием, какого прежде мне не демонстрировала, хотя я
знал, что в арсенале ее выразительных средств таковой имел-
ся. Казалось, произошло нечто невероятное, нечто из ряда
вон выходящее.
Из ругани, которую она на меня обрушила, когда к ней вер-
нулся дар речи, я понял, что в полдень к нам зашел Омар и со-
общил, что я спрятался и не хочу вылезать, несмотря на все
его призывы и заверения в том, что он больше не играет и что
ему пора домой. Подобное упрямство было для меня характер-
[71]
ИЛ 5/2021
но, но время шло, беспокойство стало нарастать, и мама по-
шла меня искать, затем к ней присоединился отец (наивыс-
ший уровень тревоги), который до сих пор продолжал поиски
вместе с отцом Омара и еще невесть сколькими соседями, це-
почкой прочесывающими окрестности, в то время как сама
мама ничего не могла делать, не приступала к приготовлению
обеда, не находила в себе сил даже на то, чтобы зажечь свет...
Я заметил, что свет вокруг действительно густо серый, что
ночь уже близка. Но я же был здесь все это время! Я не гово-
рил этого маме, потому что эмоции не позволяли мне гово-
рить. Ведь это не я пропал, они все путают... Пропал Омар!
Это его матери нужно сообщить, его нужно искать! А сейчас,
подумал я в приступе отчаяния, искать его будет гораздо труд-
нее, потому что уже надвигается ночь. Я винил себя за упущен-
ное время и впервые понял, что значит “непоправимо”.
Удивительно, какую скорость могут развить события, начи-
ная с одного, которое я бы назвал неподвижным. Бешеная
круговерть: они уже не следуют друг за другом, они происхо-
дят одновременно. Это идеальная возможность разгрузить
память, превратить все воспоминания в анахронизм. Начи-
ная с той моей оплошности, все понеслось одновременно.
Особенно для Делии Сиффони, матери Омара. Исчезнове-
ние сына подействовало на нее сильно, повредило ее рассу-
док, что довольно странно, поскольку она не относилась к
эмоциональному типу; она была из тех, довольно многочис-
ленных, обитательниц бедных предместий Принглеса, где
мы тогда жили, которые, прежде чем навсегда прекратить ро-
жать, обзаводились одним ребенком, мальчиком, и растили
его в безучастной строгости. Все мои друзья были единствен-
ными детьми, все — более или менее одного возраста, и у всех
были довольно однотипные матери. Одержимые чистотой,
не позволявшие завести собаку, внешне похожие на вдовиц.
И у каждой только один ребенок, исключительно мужского
пола. Не знаю, откуда потом взялись в Аргентине женщины.
В детстве Делия Сиффони дружила с моей матерью. По-
том она уехала, а, вернувшись в Принглес уже замужней сень-
орой с ребенком шести-семи лет, совершенно случайно сняла
дом по соседству с нашим. Старые подруги встретились. Мы с
Омаром стали неразлучными друзьями и все дни гуляли вме-
сте. Зато наши матери, наоборот, держались отчужденно, ес-
ли не сказать враждебно, в столь типичной для местных сень-
ор манере. Мама находила в Делии Сиффони уйму
недостатков, а их выискивание стало для нее чуть ли не раз-
влечением. Во-первых, она считала ее чокнутой, неадекват-
Сесар Айра. Портниха и ветер
[72]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
ной, хотя, если задуматься, они все были такими. Во-вто-
рых, — маниакальной чистоплюйкой — впрочем, нужно при-
знать, что в данном отношении Делия действительно могла
служить образцом. Гостиную она всегда держала накрепко за-
пертой, и никто и никогда не смел в нее войти ни под каким
предлогом. Единственная в доме спальня сияла, кухня тоже.
На этом жизненное пространство их дома — точной копии
нашего — заканчивалось. Несколько раз в день она подметала
оба двора: тот, что перед домом, и задний, в том числе курят-
ник, а земляную дорожку регулярно сбрызгивала водой. В эти
занятия она вкладывала всю душу. Мы прозвали ее Голубицей
за форму носа и глаз — моя мать специализировалась на выис-
кивании сходства людей с животными. Прозвищу поспособ-
ствовала и ее манера говорить: сюсюкающая, торопливая, по-
хожая на ее передвижения по двору (во дворе она торчала
постоянно: еще один недостаток) и на ее легкие шажки, кото-
рыми она уже как будто уходила, но вновь возвращалась к со-
беседнице, и так тысячу раз подряд: отходила, подходила,
припомнив еще что-то, что хотела обсудить...
У Делии была профессия, специальность, и этим она от-
личалась от всех женщин нашего квартала, обычных домохо-
зяек и матерей вроде моей. Делия была портнихой (точно!
портнихой! я только сейчас заметил совпадение!), способной
самостоятельно зарабатывать на жизнь, что она, собственно,
и делала, поскольку ее муж, хоть и занимался какой-то мутной
деятельностью на транспорте, но едва ли мог считаться ра-
ботником. Делия обрела славу выдающейся портнихи, надеж-
ной и добросовестной, хоть и напрочь лишенной вкуса. Ши-
ла она безупречно, но ее приходилось подробнейшим
образом инструктировать и следить за ней до последней се-
кунды, чтобы она в порыве своего злокозненного вдохнове-
ния не загубила все дело. Зато прыти в ней было хоть отбав-
ляй! Когда клиенты приходили на примерку... Примерок
полагалось четыре: такой уж установился в Принглесе порт-
новский канон. Но с Делией примерки, все четыре, тут же ме-
нялись местами, к тому же заказ бывал готов еще до первой из
них. С Делией невозможно было изменить первоначальную
идею, какое там! По этой причине она потеряла множество
клиентов. Она теряла их постоянно: чудо, что хоть кто-то ос-
тался. Видимо, просто приходили новые люди. Сверхъестест-
венная скорость Делии притягивала их, как пламя свечи —
ночную мошкару.
Летом меня будили птицы. В нашем доме была единственная
на всю семью спальня, расположенная в его фронтальной,
[73]
ИЛ 5/2021
выходившей на улицу части. Моя кровать стояла прямо под
окном. Как и все деревенские жители, мать и отец имели при-
вычку спать при закрытых окнах, но я вычитал в “Биллике-
не”1, что для здоровья полезнее их на ночь открывать, поэто-
му, когда все крепко засыпали, я вставал в кровати на ноги и
приоткрывал окно, не больше чем на сантиметр, стараясь
производить как можно меньше шума. Поэтому птичий го-
мон с ближайших деревьев обрушивался сначала на меня. Я
был первым, кто просыпался, подскочив от этой россыпи
пронзающих уколов, а вечером — последним, кто засыпал по-
сле продолжительной серии всяких выдуманных страшных
историй. И все же как-то так выходило, что мама ложилась
позже меня, а вставала раньше. Я знал об этом косвенно, по
каким-нибудь замечаниям, и мне было известно, что иногда
она не спит даже после полуночи: вяжет, шьет, слушает ра-
дио, играет на пианино — довольно странное, сие последнее,
занятие, но мама была городским концертмейстером, и прак-
тиковаться днем у нее не было ни времени, ни желания, к то-
му же ее ночная игра меня не будила. Когда же утром меня бу-
дили птицы, мама уже какое-то время хлопотала по дому. Не
знаю, как так получалось, но, не отвергая одну действитель-
ность, я продолжал верить в другую: будто я бодрствую, когда
она уже спит, я даже видел ее спящей (мне кажется, и до сих
пор вижу) — спящей крепким, глубоким сном, который был
ей к лицу. Ее бодрствование как-то срослось со сном. Может,
она была сомнамбулой? На это косвенно указывала и стран-
ная привычка музицировать по ночам (Клементи, Моцарт,
Шопен, Бетховен и фортепьянная транскрипция “Лючии ди
Ламмермур”). Я никогда не слышал ее ночного музицирова-
ния — наверно, она всегда заранее убеждалась, что я крепко
заснул, но тем не менее и сейчас могу воскресить в себе потус-
тороннее, усыпляющее действие ночной музыки, каждой но-
той распускавшее какой-то узелок в моей жизни. Видимо, как
раз в ту пору зародилось во мне это безрадостное увлечение
музыкой, музыкой, которую я не понимаю, максимально
странной, абсурдистской, авангардистской, хотя ничто из ус-
лышанного никогда не кажется мне достаточно смелым и не-
понятным. Став взрослым, я обнаружил, что моя мать спит
чудовищно долго, что она — счастливица, Королева Сна, одна
из тех, кто при желании может проспать хоть всю жизнь. Но
в те времена она любила кокетничать своей бессонницей и,
когда разговор случайно заходил о ночи, всегда вздыхала:
1. Аргентинский детский литературный журнал.
Сесар Айра. Портниха и ветер
[74]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
“Всю ночь не сомкнула глаз”. Как и любой ребенок, я ей свя-
то верил. Получалось, что я сам Король Сна, настоящий су-
рок.
Летом я просыпался на заре, вместе с птицами, потому
что рассветало тогда очень рано, гораздо раньше, чем те-
перь. В те времена стрелки часов не переводили в зависимо-
сти от сезона, да и Принглес находился далеко на юге, где дни
тянутся гораздо дольше. Часа в четыре птичий хор уже гре-
мел вовсю. Но меня будила одна конкретная птица, обладав-
шая самой красивой и удивительной манерой пения, какую
только можно себе вообразить. Никогда больше я не слыхал
ничего подобного. Она издавала атональные рулады, умопо-
мрачительно модерновые, составленные из случайных нот,
пронзительные, прозрачные, хрустальные. Столь особенны-
ми их делала непредсказуемость: казалось, что из определен-
ного звукоряда птица в произвольной последовательности
выхватывает четыре-пять нот, пренебрегая какой бы то ни
было системой. Но последовательность не может быть всегда
произвольной, такой просто не существует: сама по себе слу-
чайность предполагает реализацию определенных ожида-
ний, как того требуют законы теории вероятности. И все же!
На самом деле это была не птица. Такой звук издавал гру-
зовик сеньора Сиффони, когда его заводили. В те далекие
времена машины заводились специальной ручкой. Господин
Сиффони был обладателем допотопного транспортного
средства— квадратного грузовичка, обшитого красной же-
стью и, по каким-то таинственным причинам, еще способно-
го передвигаться. После изумительных трелей следовал над-
рывный кашель мотора. Теперь я думаю: не эти ли звуки
будили меня на самом деле, а трели я просто придумал? У ме-
ня и сейчас бывают такие сновидческие грезы. Тот случай по-
служил для них моделью.
Красный грузовичок превосходно смотрелся на фоне яр-
ких, красивых оттенков принглесского рассвета: безупречно
синего неба, зелени деревьев, золотистого грунта на нашей
улице. Лето было единственным временем года, когда Рамон
Сиффони занимался извозом. Остальную часть года он отды-
хал. Да и в сезон, если верить моим родителям, напрягался не
очень, за что постоянно бывал ими критикуем. Рано встать и
то не может, говорили они (хотя я-то знал правду).
Рядом с нашим домом, но с другой стороны, жил настоя-
щий, профессиональный дальнобойщик. У него был суперсо-
временный, гигантский автофургон с прицепом (именно в
этом прицепе мы с Омаром играли в то злополучное утро), и
он путешествовал на нем по самым отдаленным уголкам Ар-
[75]
ИЛ 5/2021
гентины. И не только летом, как Сиффони, возивший на сво-
ем игрушечном грузовичке всякий случайный товар, а как по-
ложено. Дальнобойщика звали Карапуз, он приходился нам
дальним родственником, и бывало, что в самый разгар зимы,
когда я еще до рассвета оправлялся в школу, у нашей двери
меня ждала оставленная Карапузом снежная баба — знак того,
что он уехал надолго.
Снежная баба... Красивая картинка с красным грузович-
ком в лазури и зелени утра... Праздник чувств. И вдруг все это
покачнулось в сторону исчезновения.
Мои родители были реалистами, врагами всяческих фанта-
зий. Универсальным мерилом человеческой ценности для
них являлась работа. Все остальное сводилось к этому крите-
рию, который я целиком и полностью унаследовал, всегда по-
читая работу превыше всего: работа — мой бог и универсаль-
ный судья; правда, сам я никогда не работал, потому что не
имел такой необходимости, к тому же моя преданность идее
освобождала меня от необходимости работать из-за угрызе-
ний совести или из страха перед чужим мнением.
В нашей семье постоянно и с жаром обсуждались достоин-
ства и недостатки соседей и знакомых. И в ходе таких дотош-
ных разбирательств Рамон Сиффони неизменно проигры-
вал. Его жене тоже не удавалось избежать осуждения, потому
что мои столь здравомыслящие родители никогда не считали
женщин жертвами праздности своих мужей. Тот факт, что
Делия работала — редчайший случай в нашей среде, — нис-
колько ее не извинял, а наоборот, делал еще более подозри-
тельной. Эта худая, миниатюрная портниха с птичьим ли-
цом, законченная неврастеничка, у которой никогда нельзя
было понять, когда она, собственно, шьет, если постоянно
торчит в дверях своего дома и точит лясы; чем она занимает-
ся на самом деле? Загадка. Загадка тоже стала частью осужде-
ния, потому что мои столь здравомыслящие родители не мог-
ли не знать, что ее заработки непредсказуемы и подчас
незаслуженно велики. В Делии Сиффони воплощалась боже-
ственная тайна труда, не позволявшего, к их великой досаде,
ее осудить. Моя мама всегда, особенно на субботних город-
ских променадах, умела заметить пошитую Делией одежду на
любой жительнице городка (а знала она определенно всех),
безупречную и качественную до умопомрачения, чтобы затем
прокомментировать ее Делии; мне она казалась немного ли-
цемеркой, но я вообще плохо понимал ее поступки. Впрочем,
как ни крути, восхваление и лицемерие всегда составляли
часть божественного ритуала.
Сесар Айра. Портниха и ветер
[76]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
Как раз в тот период своей профессиональной жизни,
жизни вообще, Делия угодила в ловушку, расставленную слов-
но специально для нее. Сильвия Балеро, учительница рисова-
ния, мнимая скромняга и кандидатка в старые девы, в спешке
выходила замуж. Для соблюдения внешних приличий она со-
биралась венчаться в церкви и в белом. Заказ на подвенечное
платье она принесла Делии. Будучи художницей, Балеро сама
придумала весьма смелый и дотоле невиданный фасон и при-
везла из Байи-Бланки, куда частенько ездила на своей малень-
кой машинке, целый ворох тюля и шитья, исключительно из
нейлона — тогдашней новинки. Она даже нитки привезла, то-
же синтетические, и перламутровую банлоновую тесьму. В
своих эскизах она предусмотрела мельчайшие детали и не по-
ленилась сама присутствовать при раскрое и наметке: она
уже знала, что за портнихой нужен глаз да глаз. Здесь я дол-
жен заметить, что Делия была феноменальной, почти уни-
кальной ханжой. И в этой своей ипостаси доходила чуть ли
не до злодейства, годами отслеживая в нашем городке малей-
шие покушения на мораль. Поэтому, когда ее товарки, с кото-
рыми она коротала целые дни, начали задавать вопросы (за-
мужество Балеро обсуждалось с особой страстью), она
разгневалась и стала угрожать, что не будет шить это платье,
эти лицемерные покровы выбеленного позора... Но, конечно
же, она собиралась его шить! Подобные заказы подворачива-
ются не чаще чем раз в год. К тому же, по единодушному мне-
нию округи, при таком никчемном муженьке, каку нее, мора-
лизаторство ей было не по чину. Ситуация складывалась
словно специально для нее: одна спешка накладывалась на
другую. Я уже говорил, что когда Делия бралась за дело, то
примерки уступали место последнему стежку... Беременность
имеет свой срок и свою определенную скорость, вернее,
свою определенную неспешность, но ведь речь шла не о при-
даном для ребенка: в случае с Сильвией Балеро имело место
несовпадение по времени, которому городская жизнь прида-
вала особое значение. Церемония, белое платье, муж... Все
это должно было реализоваться вдруг, сразу, в мгновение
ока, и только так могло сработать. Но не сработало, потому
что все обладатели хоть сколько-нибудь значимого для Силь-
вии Балеро мнения к тому моменту уже приняли стойку. По-
неволе задумаешься: зачем было столько усилий? Впрочем,
возможно, она действовала просто по необходимости.
Сильвия была девушкой, добравшейся до своего тридца-
тилетия без женихов и свадеб. В определенном смысле про-
фессионалкой. Она обучалась графике или чему-то в этом ро-
де в академии Байи-Бланки и преподавала в монастырской
[77]
ИЛ 5/2021
школе (теперь над этой ее деятельностью нависла угроза), в
Национальной школе и частным ученикам, организовывала
выставки и все прочее. Она была не просто дипломирован-
ной учительницей рисования, но истинным другом искусств,
почти авангардисткой. Правда, добралась она только до им-
прессионистов, но не стоило судить ее слишком строго. В те
времена жителям Принглеса импрессионизм приходилось
разъяснять, и каждый новый заход требовал отваги. Отваги
ей было не занимать, хотя, возможно, это было обыкновен-
ное простодушие дурехи. К тому же она была красива, и даже
очень — высокая блондинка с зелеными глазами, но со стары-
ми девами всегда одно и то же: их красота проходит, не про-
изведя ни на кого никакого эффекта. То бишь впустую.
Но настоящая сложность крылась не в ней, а в предпола-
гаемом муже. Кто бы это мог быть? Загадка. Для бракосочета-
ния нужны двое. Сильвия выходила замуж и, как утверждала
сама, выходила по любви (или ей эти слова приписали: разго-
воры велись все больше какие-то туманные), а не по необхо-
димости... Прекрасно! Вранье, но предположим. По крайней
мере, вранье логичное. Но за кого? Потому что субъект, то
есть ответчик, был женат и имел трех дочерей. Сказать по
правде, в Принглесе всегда хватало истеричных старых дев,
охваченных свадебными фантазиями. Просто какая-то на-
пасть. Конечно, и от Валеро можно было ожидать чего-ни-
будь подобного, хотя прежде никто не ожидал. Но все это бы-
ли домыслы, комментарии, шутки — впрочем, к ним имело
смысл прислушаться, поскольку обычно они бывают досто-
верны в не меньшей степени, чем правда.
И без того невменяемая Делия Сиффони из-за пропажи един-
ственного сына снова сошла с ума. Впала в буйство. Впечат-
ляющее зрелище, незабываемая картина, великая кинолента,
сцена из сцен: видеть, как сходит с ума безумная. Все равно
что встретиться с Богом. История последних десятилетий
почти исключила такую возможность. Сам я, хоть и присутст-
вовал при этой сцене, описать ее не возьмусь. Лучше прибег-
ну к мнению местных жителей — последнее слово всегда оста-
валось за представителями того пола, к которому
принадлежал обсуждаемый объект. Мужчины брали на себя
мужчин, женщины — женщин. Моя матушка была ревностной
сторонницей безутешности во всем, что касалось детей. Она
была твердо убеждена, что тут ничего другого не остается:
только выть, терять голову и устраивать сцены. Самой ей, к
счастью, ни разу не выпало случая этим заниматься — ведь в
ней текла немецкая кровь, она была в высшей степени сдер-
Сесар Айра. Портниха и ветер
[78]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
жанна и благоразумна, и поэтому я даже не знаю, как бы она с
этим справилась. Другие варианты приравнивались к “невоз-
мутимости”, что на ее аллюзивном, но весьма детерминиро-
ванном языке означало отсутствие любви к собственному ча-
ду. Дальше безутешности она ничего не видела. Потом,
позже, когда счастливая жизнь нашей семьи рассыпалась в
прах, она, конечно, увидела, и увидела предостаточно, но в те
времена оставалась непреклонной: театральные подмостки,
рыдания под занавес спектакля, дальше — ничего. В реальной
жизни ни ей, ни кому-либо из ее приятельниц не пришлось
сходить с ума от горя: жизнь тогда была не очень-то роман-
тичной... Гипотетически безумие матери могло спровоциро-
вать лишь какое-нибудь ужасное происшествие с ее ребенком.
Однако с нами, безнадзорными и неотесанными мальчишка-
ми, случалось все что угодно, но ничего ужасного. Мы не те-
рялись, не пропадали... Да и как можно потеряться в горо-
дишке, где каждый знает каждого и все состоят со всеми в
каком-нибудь родстве? Сбиться с пути ребенок мог лишь в та-
ких лабиринтах, которые у нас не встречались. Но, будучи
лишь угрозой, несчастный случай все-таки существовал: ка-
кая-то неведомая сила выталкивала его в реальность и тащи-
ла дальше, придавая ему самые диковинные формы, меняя
подробности и обстоятельства, надстраивая его и разрушая
при помощи того чудовищного потенциала, которым облада-
ет вымысел. В этом заключалось и, наверно, заключается до
сих пор истинное счастье Принглеса.
Неудивительно поэтому, что, пребывая в подобном тран-
се, Делия увидела перед собой пропасть со всеми ее магнит-
ными полями и бросилась в нее безоглядно. Что еще ей оста-
валось делать?
Разверзшаяся перед Делией Сиффони пропасть имела (и
имеет) название: Патагония. Когда я рассказываю французам
(почти не кривя душой), что я оттуда родом, они открывают
рты и замирают от восторга, они не верят своим ушам. На
свете есть великое множество людей, мечтающих попасть в
Патагонию, на эту окраину мира, в прекрасную, суровую пус-
тыню, где возможны любые приключения. Как правило, они
уже смирились с тем, что никогда туда не попадут, и я с ними
соглашусь. Что им там делать? Да и как туда попасть? На пути
встает множество морей и городов, препятствий и сюрпри-
зов. Правда, с недавних пор туристические агентства заметно
упростили многие путешествия, но у меня все равно есть вес-
кие основания полагать, что посетить Патагонию не так-то
просто. Такая поездка представляется мне отличной от лю-
[79]
ИЛ 5/2021
бой другой. Мою собственную жизнь когда-то в детстве в
мгновение ока занесло в Патагонию, там она и осталась. Я
всегда считал, что нет смысла путешествовать, если не бе-
решь с собой свою жизнь. И сейчас личным примером под-
тверждаю эту мысль в Париже. Возможно, мои слова прозву-
чат парадоксально, но путешествие можно вытерпеть только
тогда, когда оно пустячное, ничего не значащее, не оставляю-
щее никаких следов. Человек уезжает, отправляется на дру-
гой конец света, а жизнь его остается на месте, целая и невре-
димая, готовая мгновенно возобновиться по его
возвращении. Но, оказавшись вдали, человек задается вопро-
сом: а не прихватил ли он нечаянно с собой свою жизнь, а не
вышло ли так, что дома у него ничего не осталось? Одного та-
кого сомнения достаточно, чтобы вызвать в себе дикий, не-
стерпимый страх, тем более что страх этот беспредметный,
как абстрактная тоска.
Для спешки всегда находятся причины. На то они и при-
чины. Та, которой воспользовалась Делия, не просто годи-
лась, она вполне соответствовала общему ходу событий, если
не брать в расчет отдельные пустяки. В тот же день, когда мы
с Омаром играли в прицепе, Карапуз уехал на своем грузови-
ке куда-то в сторону Комодоро-Ривадавии за неизвестным гру-
зом, предположительно за шерстью. Моя тетка Алисия, у ко-
торой Карапуз жил на полном пансионе, своими глазами
видела, как он уехал после раннего обеда, приготовленного
для него одного. Он действительно сел в уже экипирован-
ный, заправленный бензином (об этом Карапуз позаботился
с утра) грузовик, завел двигатель и умчался... И конечно же —
а как иначе? — заигравшийся в кузове ребенок оказался в пле-
ну пришедшего в движение грузовика, не смог никого доз-
ваться и был насильно увезен неизвестно куда в результате
непреднамеренного похищения! Шофер, скорее всего, сде-
лает первую остановку не раньше позднего вечера, где-нибудь
уже за Рио-Негро, в самом сердце Патагонии. Карапуз был
очень вынослив, настоящий бык, к тому же он обронил ка-
кую-то фразу (а если бы не обронил, ее наверняка сочинила
бы Алисия) о том, какая срочная у него поездка и как удобно
выехать после раннего обеда, чтобы проделать весь долгий
путь одним махом, и что-то еще в том же роде.
Прошло уже несколько часов, и теперь по поводу исчезнове-
ния ребенка бурлила вся округа. К тому времени сеньор Сиффо-
ни взял дело в свои руки, хотя бы ради того, чтобы унять исте-
рику жены. Но пока его не было, отнюдь не лишенная смысла
версия о том, что ребенок был насильно увезен в кузове или в
прицепе огромного грузовика, добилась максимального успеха.
Сесар Айра. Портниха и ветер
[80]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
Она выглядела даже слишком очевидной. Соседки с покаянным
видом пришли изложить ее Делии. А потом совершили неслы-
ханный поступок: вызвали такси, чтобы, не теряя ни минуты,
отправиться в погоню за грузовиком. В Принглесе было два
такси, которыми горожане пользовались исключительно для
поездок на станцию железной дороги имени генерала Роки.
Один из таксистов, Саралеги, прибыл по вызову. Наверно, он
не совсем понял, о чем речь, иначе не ввязался бы в такую по-
ездку. Идея была абсурдной уже потому, что старенький “шев-
роле” тридцатых годов никак не мог тягаться с крейсерской
скоростью грузовика, сконструированного на четверть века
позднее. Однако то, что преследователь будет двигаться мед-
леннее преследуемого, никому не показалось странным. Напро-
тив, все решили, что согласно логике больших расстояний ко-
гда-нибудь он его нагонит, а как иначе?
В суматохе отъезда окончательно обезумевшая Делия при-
хватила с собой подвенечное платье, над которым трудилась
в те дни, а также свою рабочую корзинку, поскольку ей взбре-
ло в голову, что в дороге она сможет шить, ведь заказ был та-
кой срочный! Ну что же, могли бы сказать ей соседки, если
так и заказ такой срочный, то почему она не занималась им
раньше, вместо того чтобы целыми днями торчать на улице,
вникая в чужие дела? В той критической ситуации Делия яв-
но спятила: огромное подвенечное платье с его многослой-
ной дымчатой белизной, размером превосходившее ее саму,
такую кроху, бесспорно было самым неподходящим из всего,
что она могла взять с собой. (Здесь я хочу сделать одно заме-
чание, которое в дальнейшем может пригодиться: мне кажет-
ся, что единственный подходящий манекен для подвенечено-
о платья — снежная баба.) Кроме того, шить свадебное платье
на заднем сиденье такси, ковылявшего по нашим южным про-
селочным дорогам... Интересно, как далеко простиралось ее
прославленное мастерство?
Так она и унеслась, как ошпаренная... Проводив ее, сосед-
ки не стали расходиться, комментируя события и ожидая ее
возвращения. Ситуация выглядела настолько иррациональ-
ной, что они действительно ожидали ее с минуты на минуту.
Ведь она даже дом не заперла, даже мужа не предупредила...
Этим объяснялось их решение образовать на садовой дорож-
ке дружный ансамбль и дожидаться сеньора Сиффони, чтобы
сообщить ему об отъезде его безутешной, обезумевшей (как и
положено хорошей матери) жены и о том, что она пока еще
не вернулась...
Казалось бы, полнейший сюрреализм, но я не виноват. Я
прекрасно понимаю, что все это напоминает нагромождение
[81]
ИЛ 5/2021
предельно бредовых элементов, то есть — согласно методу
сюрреализма — способ создания картины, обладающей все-
ми признаками чистейшего вымысла, но без малейших уси-
лий на его изобретение. Такие элементы Бретон и его при-
ятели притаскивали отовсюду, из самой дальней дали, и даже
отдавали таковой предпочтение, чтобы произвести макси-
мальный эффект, ошеломить как можно сильнее. Примеча-
тельно, что в поисках самой дальней дали они добирались —
как в случае с “изысканным трупом”1 — едва ли не до самой
ближней близи: до коллег, друзей и жен. Я же, со своей сторо-
ны, не собираюсь отправляться ни в даль, ни в близь, потому
что ничего не ищу. Как будто все уже произошло. Произошло
на самом деле, но одновременно как будто и не произошло,
как будто происходит сейчас. Иными словами, как будто еще
ничего не произошло.
Во время путешествия Делия не сделала ни единого стежка,
не произнесла ни слова. Она окаменела на заднем сиденье и
не сводила глаз с дороги, веря, вопреки всякой вероятности,
что увидит впереди грузовик. Молчание Саралеги, который
тоже не произнес ни слова, имело совсем другую плотность,
поскольку этот день стал последним днем его жизни. Он мог
бы сказать какие-то последние слова, но вышло так, что он ос-
тавил их при себе. Саралеги ехал, сконцентрировавшись на
дороге, утомлявшей если не количеством курсирующих по
ней машин (нулевым), то своими колдобинами. Саралеги был
профессионалом и имел богатый опыт. Конечно, все проис-
ходящее его заинтриговало или как минимум смутило. Нико-
гда прежде его не нанимали для таких необъяснимых поез-
док, и он наверняка задавал себе вопрос: доколе, докуда? Но
долго задавать его бедняге не пришлось, потому что совсем
скоро ему пришлось умереть.
Это случилось несколькими часами позже: неожиданно в
них врезался огромный грузовик, въехал прямо в сидевшего
за рулем Саралеги. Но не передом, а задом. Иными словами,
они сами въехали в него на полном ходу и на той многократно
увеличенной скорости, которая возникает только при столк-
новении двух транспортных средств, передвигающихся очень
1. Игру в “изысканный труп” изобрели А. Бретон и его друзья-сюрреали-
сты. Их увлекли случайные смысловые сочетания, которые получаются в
ходе игр типа “буриме”, когда каждый игрок продолжает текст, не зная о
том, что уже было написано другими. Однажды в итоге у них получилась
фраза “Изысканный труп будет пить молодое вино”. Она поразила их вооб-
ражение. С тех пор за игрой закрепилось это странное название.
Сесар Айра. Портниха и ветер
[82]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
быстро. Как это могло произойти, если они ехали в одном на-
правлении, никто не знает. Возможно, грузовик немного сба-
вил скорость, совсем немного, но торможение оказалось рав-
носильно огромному ускорению тех, кто ехал сзади. (Чтобы
объяснить этот и многие другие эпизоды, я делаю совершен-
но необоснованное допущение, что скорости их были огром-
ны.) Ясно только одно: “крайслер” со страшной силой разма-
зался по задней стенке грузового прицепа и прекратил свое
существование, ужавшись до размеров мятой консервной бан-
ки. Но и это не все: его заклинило в прицепе, как воткнувший-
ся в планету метеорит. И в таком подвешенном состоянии он
продолжил свое путешествие. Сидевший где-то впереди, мет-
рах в тридцати от них, шофер попросту ничего не заметил. Та-
кие грузовики действительно похожи на планеты. Тот, кто им
управляет, не имеет ни малейшего представления о том, что
происходит у него на периферии. Особенно если едет с при-
цепом — дополнительной планетой на буксире.
Саралеги погиб на месте, не успев ни о чем подумать. С Де-
лией, сидевшей сзади и как раз начавшей идеальными стеж-
ками приторачивать оборку, ничего не случилось. Но удар,
бросок, врастание в планету и особенно отброшенный назад,
уже мертвый, Саралеги, так и оставшийся лежать у нее на ко-
ленях, как младенец в облаке тюля, вызвали у нее тяжелый
шок. Делия потеряла сознание и дальше ехала, уже не воспри-
нимая окружающий мир. Она не просто потеряла сознание,
она впала в истерическую кому, из которой вышла другим че-
ловеком, обезумевшим уже в третий раз. Хотя она не могла
этого знать, но шофер вечером съехал на обочину и всю ночь
проспал в маленьком купе, встроенном — как обычно в таких
грузовиках — позади кабины; наутро он продолжил путь и за
весь следующий день ни разу не остановился.
Когда Делия пришла в себя, солнце заходило над провин-
цией Санта-Крус.
Патагония... Край земли... Да, это верно, но край земли не пе-
рестает быть землей. Розовое небо, похожее на лепесток ги-
гантского цветка, синяя земля, неподвижный диск, не ограни-
ченный ничем, кроме тонкой линии... И все-таки это земля.
Та местность, тот край, в который Делию забросила безумная
сила обстоятельств и выбраться из которого у нее, похоже, не
было ни малейших шансов. Сначала она почувствовала себя
примерно так, как чувствует себя маленькая девочка на карусе-
ли, смонтированной на спине черного стеклянного жука. Ей
даже показалось, что она слышит музыку, и она действитель-
но ее слышала, но только это был свист ветра.
[83]
ИЛ 5/2021
А затем внезапно ужасающие обстоятельства, жертвой и
главным действующим лицом которых она стала, представи-
лись ей со всей очевидностью. Она вскрикнула и испуганно
замахала руками, от чего труп Саралеги свалился с ее колен и
вылетел в образовавшийся пролом. Решающую роль в этом
сыграл, скорее всего, пролом, потому что у Делии, конечно,
не нашлось бы столько сил.
Помимо пролома наверняка помогли и воздушные пото-
ки. Мчавшийся полным ходом грузовик замешивал массу воз-
духа, объемом и весом сопоставимую с горой. Не существую-
щие на бескрайнем плато горы создавал сам воздух. Но еще
дул настоящий ветер, и не сказать чтобы слабый: ведь Патаго-
ния — царство ветров. На самом деле ветров было несколько,
и они сражались между собой за поднятую грузовиком пыль,
а заодно и с собственной турбулентностью автомобиля —
оберткой его скорости. Эту обертку они тысячу раз в секунду
сдирали с треском рвущейся бумаги, расплетали все узелки
притяжения, и в спешке, как дети, стремящиеся поскорее
достать игрушку, разглаживали ее твердые, словно картон,
но податливые складки.
На высоте четырех метров Саралеги дважды перевернул-
ся через голову — поскольку у него был сломан позвоночник,
его пируэты не смог бы повторить ни один акробат в мире, —
и отлетел куда-то в сторону. Руки его двигались под действи-
ем той же силы, которая подхватила его самого, и он казался
живым. Вот это было зрелище! И, конечно, основной причи-
ной его полета были пролом и ветер, поскольку летать отпра-
вился не один Саралеги: за ним последовали платье, Делия и
останки такси, именно в такой последовательности. Когда
платье раскинуло огромное белое крыло, свой шлейф, и унес-
лось со сверхзвуковой скоростью куда-то в сторону, Делия по-
чувствовала себя обворованной. Улетели ее труды, оставив ее
ни с чем, не у дел. Она подумала, что платья ей уже не найти.
Впрочем, когда ее саму подхватил ветер, все чувства тут же
переродились в ужас. Летать ей прежде не приходилось.
Земля исчезла далеко внизу, грузовик тоже (последним,
что она увидела, была задняя стенка кузова, от которой как
раз отделялась черная скорлупа, бывший “крайслер”, отправ-
лявшийся в полет в соответствии с очередностью), зато голо-
вокружительно приблизилось небо. Она зажмурила глаза и
через секунду их открыла.
Успевшее закатиться солнце вновь предстало перед ней в
самой глубине мира: Делия впервые видела солнце после за-
ката. Оно было красное, похожее на красный резиновый
мяч, намазанный лоснящимся маслом. И находилось в стран-
Сесар Айра. Портниха и ветер
[84]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
ном месте: хотя его было видно, но лежало оно в какой-то ни-
ше за горизонтом. Ночное, никем не виданное солнце.
Впрочем, нельзя сказать, чтобы Делия долго его созерцала.
Нельзя даже сказать, что она вообще на него взглянула. Она о
нем даже не подумала, что обычно делают перед тем, как на
что-то посмотреть. Все ее внимание поглотил полет. Он погло-
тил ее жизнь настолько, что она уже не сомневалась: выжить
ей не удастся. Да и как тут выжить? Разнонаправленные ветры,
заставив пленницу проделать два-три кульбита, подбросили ее
метров на сто, не меньше. Линия горизонта крутанулась беше-
но, как стрелка компаса в руках безумца. Казалось, что ветры в
страшном возбуждении кричат друг другу: “Лови ее!”, “Бросай
ее!”, перемежая свои крики леденящим душу хохотом. И Делия
перелетала оттуда сюда, вибрируя, как воспаряющее и падаю-
щее сердце, как сердце, летящее в пропасть.
“Это мои последние секунды!” — кричала она сама себе, не
раскрывая рта. Последние секунды ее жизни, а потом не будет
ничего, кроме черной ночи смерти... Тоска ее была невырази-
ма. Слова о секундах здесь, конечно, чистая риторика, но одно-
временно — великая правда. Этим сумасшедшим ветрам хвати-
ло бы сил растянуть секунды в минуты, даже в часы, не лишним
было бы упомянуть и дни, коль скоро им бы этого захотелось.
Но и тогда мы говорили бы о секундах, потому что тоска сжи-
мает время, любой его отрезок, до самых мизерных секунд.
Конечно, можно возразить, что ей следовало насладиться
хотя бы этими впечатлениями, раз уж других впереди не на-
мечалось.
Но это было невозможно со всех точек зрения. Невозмож-
но наслаждаться чем-то, когда все остальное невозможно, да
и самих точек зрения на самом деле не было; их просто не бы-
ло в том спектакле, который она разыгрывала при пустом за-
ле. Со скоростью, превышавшей скорость звука, она продела-
ла в прозрачной сумеречной высоте уже столько кувырков,
что утратила представление о своем положении в простран-
стве. Она напоминала коллаж: вырезанная фигурка, приводи-
мая в движение каким-то своенравным художником и засня-
тая в ускоренном темпе на самом розовом и гладком фоне в
мире, то есть на фоне неба, подсвеченного красным прожек-
тором. Предсмертные ощущения никогда не бывают прият-
ными, никогда. Но поскольку смерть по преимуществу не-
предсказуема, то ни одну житейскую ситуацию нельзя с
уверенностью считать последней. Всегда есть вероятность,
что она окажется все же предпоследней. И в этом была ошиб-
ка Делии (ее последние секунды!), первая из целой серии
ошибок, заведших ее довольно далеко.
[85]
ИЛ 5/2021
Некоторые вещи кажутся вечными, но вдруг отступают.
Иногда даже смерть отступает. Делия уже потеряла из виду
землю, уже не понимала, где верх, где низ, падает она или
поднимается, летит ли вертикально или боком... Да и какое
это имело значение? Ее то и дело перехватывал новый ветер
и принимался играть ею в йо-йо. Откуда они брались, эти вет-
ры? Как будто в небе образовалась прореха, и из нее извергал-
ся этот поток. Прореха-невидимка.
Но, как я и говорил, все это вдруг оборвалось. Делия обна-
ружила, что идет по земле. Она сама не понимала, как такое
могло случиться. Но она шла, своими ногами, по ровной, го-
лой земле. Нигде не виднелось ни деревца, ни пригорка, ни-
чего. Недавно пережитая смертельная опасность немедленно
забылась.
Делия обожала играть роль бескомпромиссной фаталистки,
дамы смерти, готовой ночи напролет бдеть у гроба; ее разгово-
ры всегда вертелись вокруг рака, слепоты, инсульта, комы, ин-
фаркта, вдов и сирот. И она с жаром перевоплотилась в ту, кем
теперь стала, — это была ее тема, ее конек. То бишь в привиле-
гированную избранницу, потому что все ее прежнее существо-
вание, такое устоявшееся и безопасное, весь этот уютный ко-
кон провинциального среднего класса, оставлял далеко за
своими пределами любые тяжкие испытания, несущие в себе
угрозу жизни. Желание жить не требовало никаких доказа-
тельств. Оно тоже составляло часть ее существа. Пока она лета-
ла, не успевая ни задуматься, ни отреагировать (что, в принци-
пе, одно и то же), она цеплялась за свою собственную риторику.
Теперь же, когда она шла по земле, живая и здоровая, время
распахивалось у нее под ногами: ее ноги, словно ножницы, сре-
зали сияющий бутон времени, который она затем раскрывала и
разглаживала. И в результате перед ней замаячила неотложная
потребность задуматься о происходящем и как можно скорее
отказаться от этого ее, хоть и придававшего ей элегантности,
“какая мне разница, если я все равно уже труп”.
Делия не знала, ни где находится, ни куда идет. Она не зна-
ла даже, который час. Да и вообще не понимала, как так полу-
чилось, что все еще продолжается день. Ведь была ночь, она
это чувствовала и душой и телом. И тем не менее продолжал-
ся день. В какую безумную астрономию она погрузилась?
“Стало быть, это и есть Патагония?” — растерянно спра-
шивала она себя. Если это Патагония, то кто тогда я?
Тем временем Рамона Сиффони, почти ночью вернувшегося
на своем грузовичке в родные пенаты, поджидал комитет
скорби.
Сесар Айра. Портниха и ветер
[86]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
— Омар не потерялся, — начал он, но тут же осекся, потому
что почувствовал, что говорит в пустоту. Рамон был человеком
нервным, раздражительным, скупым на слова, придирчивым и
вечно всем недовольным. Он коротко спросил: — Где моя жена?
Соседки только этого и ждали.
— Уехала на такси в Патагонию.
Если бы Рамону дрелью продырявили затылок, он и то бы
так не поразился.
Ему все объяснили, но неизвестно, пробилось ли хоть что-
нибудь из сказанного сквозь коросту его ярости? Но что-то,
видимо, пробилось, потому что он снова запрыгнул в свой
красный грузовичок и умчался, грохоча, как вязанка консерв-
ных банок, в южном направлении — туда, куда в тот день уст-
ремлялись, по-видимому, все.
Рамон не заметил, что вслед за ним с того же самого угла, где
был припаркован его грузовичок, стартовала крошечная одно-
местная машинка небесного цвета, одна из тех, в которые мож-
но забираться только через крышу. Это было крайне необыч-
ное для Принглеса событие, пожалуй, даже первое и последнее.
Но тем не менее оставшееся незамеченным.
Соседки замерли на месте от неожиданной, даже несколь-
ко романтичной реакции взбешенного мужа. А Рамон Сиф-
фони... разве он мог что-то заметить в том состоянии, в каком
пребывал? Он мчался, несся вперед, чтобы удержать жену от
самой грубой ошибки в ее жизни. И если его старенький крас-
ный грузовичок не развивал ту скорость, которую ему бы хо-
телось, то это было не важно, потому что в тот момент Рамон
мечтал, чтобы у него была межпланетная ракета.
Он ехал, как может убедиться всякий, кто взглянет на кар-
ту, в юго-западном направлении. Точнее, в тех двух направле-
ниях, куда во время аргентинского лета передвигается день.
И поскольку он был вне себя, то сам стал юго-западным на-
правлением. Это помогло. День полз прочь, как змея, а крас-
ный грузовичок, который в этих бескрайних просторах и
впрямь выглядел крохой, превратился в изголодавшуюся, пы-
лающую головку змеи с высунутым языком — языком служила
дважды согнутая под прямым углом ручка, которую Рамон в
спешке забыл вытащить из коленвала.
Но ехал он не один. В километре или двух позади — взгляд си-
девшей за рулем дамы был сосредоточен на пыльном шлейфе
грузовичка — неслась лазоревая машинка, одна из самых ма-
леньких, когда-либо созданных на свете, одна из самых лег-
ких. То, что она была легкой, как зевок, было не так уж важ-
но, вернее, вообще не важно по сравнению с тем, какой
[87]
ИЛ 5/2021
значимой была тайна этой машинки. В ней-то и заключалась
вся суть. Машинка была загадкой, более того: движущейся за-
гадкой. Подобные транспортные средства, созданные для ез-
ды по городу на небольшие расстояния, появились в эксцен-
тричные пятидесятые-шестидесятые годы, но позднее о них
забыли. У нас они назывались “мышами”. В такой машинке
могла уместиться одна не слишком корпулентная персона в
довольно скукоженной позе. Никому и в голову не приходило
пускаться в путешествие в подобном транспортном средстве.
И тем не менее это, небесно-синее средство, одна из самых
крошечных моделей, пустилось в продолжительнейшее и
опаснейшее преследование, почти как та миниатюрная ко-
пия другой машинки — игрушка, забравшаяся в мир взрослых.
А в это время гигантская, пустынная Патагония уже растяги-
вала вокруг нее свою пасть. Но машинка не испугалась. Она
неслась вперед, спешила, словно знала, куда лежит ее путь,
словно ехала в конкретное место. Или в никуда. Это был суве-
нирный магнит, пузырек в газировке ветра, синяя точка не-
ба, тайна во всех измерениях. Говорят, тайна места не зани-
мает1. Согласен, но она его пересекает.
Ну что ж. Теперь все герои приключения на сцене. Попро-
бую составить их упорядоченный список:
1)	огромная Карапузова фура с прицепом, сдвоенная пла-
нета, во главе процессии;
2)	обшивка “крайслера” Саралеги, к тому времени больше
похожая на китайское корыто, покрытое черным лаком;
3)	труп Саралеги;
4)	потерянная, неприкаянная Делия Сиффони;
5)	унесенное ветром подвенечное платье Сильвии Балеро;
6)	Рамон Сиффони в своем красном (когда-то) грузовичке;
7)	таинственная машинка лазоревого цвета в самом хвосте
процессии.
Конечно, не все так просто. Есть различные персонажи,
которые еще появятся... Точнее — нет. Дело не в том, что есть
различные персонажи (различные они все!), а в том, что со-
бытия сделают их другими, обеспечив Делии Сиффони такие
встречи, о которых она никогда и не помышляла — ни она, ни
любая из тех Делий Сиффони, с каждой из которых она за-
теяла там, в Патагонии, танец с транспозициями.
Бывают на свете выпивохи, которые в определенный мо-
мент своего загула начинают перемешивать все подряд: пьют
1. Переиначенная пословица: “Знания места не занимают”.
Сесар Айра. Портниха и ветер
[88]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
стаканами любое подвернувшееся пойло, в произвольном по-
рядке. Мы-то знаем, сколь неразумна такая тактика, но они
смеются и продолжают в том же духе, и приходится отдать
должное их колоссальной живучести, сверхъестественной вы-
носливости, возможно врожденной и, безусловно, развившей-
ся вследствие подобных привычек, в ходе парадоксального
процесса саморазрушения — впрочем, не такого уж быстротеч-
ного. Они мешают все подряд, и им до лампочки... Ведь, в кон-
це-то концов, любые варианты ведут к желаемому эффекту, то
есть к опьянению, опьянению персональному, конкретному,
неповторимому. И если сам я тоже неповторимый, говорит се-
бе выпивоха, то какая разница, сколько элементов будет участ-
вовать в достижении этой наивысшей неповторимости...
Счастливый человек, этот пьяница! Если он своего достиг,
то, считай, достиг всего, и ему не о чем больше беспокоиться,
потому что сама идея, на которой зиждется его аргументация,
безусловно верна, и тут нечего добавить (пусть даже он губит
здоровье!). Верно, что он неповторим, и верно, что речь идет
о процессе упрощения: ведь все движется к чему-то далеко не
прекрасному, так что терять по дороге уже нечего!
“Упрощай, сынок, упрощай”. Но по какой-то причине уп-
рощать я не могу. Хочу и не могу. Это сильнее меня. Как буд-
то я убежденный трезвенник. Здесь, в Париже, я пью много.
Поскольку пьяница из меня никудышный, то эффект все-
гда наступает мгновенно и слишком бурно. Одно слово — эф-
фект. Он заключается в хмельном шатании по разным пре-
стижным местам, с идиотской улыбкой на лице, с целью
набраться впечатлений и воспоминаний на тот случай, если
не будет ничего другого. Банально повторять, что большой
город всегда предлагает непрерывную вереницу впечатлений
в магме переменной интенсивности. Это верно. Но разве это
верно не для всех, а только для меня? Я вижу людей, проходя-
щих мимо открытой террасы, на которой я пишу, и все они,
абсолютно все, выглядят неприступными, замкнутыми, не-
двусмысленно дающими понять, что город не оказал на них
ни малейшего влияния.
Но что, собственно, я рассчитывал увидеть? Не знаю. Лю-
дей, обескураженных собственным видом, подобно женщи-
нам Пикассо, медузообразным хромоножкам, многоруким дэ-
вам1, людям-дырам, людям-флюидам?
Возможно, в результате своих самодостаточных размыш-
лений я надеюсь увидеть людей, у которых, как и у меня, нет
1. Божество в индуизме.
[89]
ИЛ 5/2021
жизни. Однако я обречен на неудачу. Как ни странно, но
жизнь имеется у всех, даже у туристов, а ведь согласно моей
аргументации у них ее точно быть не должно. Никто не оста-
вил свою жизнь в каком-то другом месте: похоже, что все жиз-
ни переносные. Конечно, так и есть, это следует из определе-
ния. Иметь жизнь означает (если подойти к вопросу чисто
практически, отбросив всякую метафизику) иметь какое-то
дело, занятие, интересы. Но разве может человек от всего
этого освободиться? Позвольте! Но как же это сделал я?
Не знаю.
Мне вдруг раскрылись все красоты и опасности1. Но, как
ни крути, а сумма не сложилась, вычитаемое не вычлось, мно-
жители не перемножились, делимое не поделилось.
Представим себе человека (я могу себе его представить, пото-
му что как раз вчера такого видел), по причине умственного
расстройства неспособного ни ходить, ни двигаться, ни ше-
вельнуть рукой или ногой без аккомпанемента и пинка оглу-
шительной музыки, которой он вынужден снабжать себя сам,
вовсю надрывая глотку. Такой субъект не очень удобен для
людей, это очевидно, хотя, может, и не очевидно, по крайней
мере тем, кто встречается с ним не часто и поэтому полагает,
будто бедолага ведет себя так не для собственного удовольст-
вия. Удивительно, но я готов поспорить, что те, кто вынуж-
ден терпеть его целыми днями, имеют право подозревать его
как раз в обратном, и даже наверняка подозревают. Ведь он
мог выбрать неподвижность и тишину.
В тишине он неподвижен, а подвижен только в пении. Это
напоминает оперу: его пение становится жестом, судьбой, ар-
гументацией (бессвязной, безумной), и люди, которые его ок-
ружают, тоже становятся судьбой и роком. Он продвигается,
такой узнаваемый, толкая перед собой тележку ритма, кото-
рый на самом деле только он и улавливает. Он прокладывает
себе жизненный путь с той придурковатой неуклюжестью, с ка-
кой разъяренный человек рвет обертку полученного подарка.
Только подарков этот тип не получает и продолжает двигать-
ся, продолжает петь. Бесконечная мелодрама. Здесь-то и кро-
ется вопрос, который могли бы задать себе его близкие: поче-
му он так упорствует? Но на деле они задают себе другой
вопрос: что здесь первично — движение или пение? Поет он,
1. Перефразированная строка из “Рифм” Густаво Адольфо Беккера (1836—
1870), XLVII: Мне вдруг раскрылись тайные глубины / земли и неба, / и я
увидел мысленно и взором / всю глубь Вселенной... (Перевод В. Анто-
нова).
Сесар Айра. Портниха и ветер
[90]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
чтобы идти, или идет, чтобы петь? Что ж, разгадки нет, как нет
ее у оперы. Потому что здесь нет ничего предшествующего, и
нет ничего последующего, нет самой последовательности, а
есть разновидность последовательной одновременности.
Следуя такой странной логике Делия Сиффони шла по Па-
тагонии в тот злополучный день. Но шла не бессознательно,
не как безумная. Бедняга угодила в ловушку мелодрамы, став
всего лишь одним из ее персонажей. Именно она, всегда лю-
бившая поразглагольствовать о несчастьях. Ее фаталистиче-
ские палинодии уже не могли ей помочь, потому что рок ей
не подчинялся. Она была элементом комбинаторики, но
единственным. Другие персонажи отсутствовали. Рассказ не
складывался.
Как это могло со мной случиться? Как могла я, сама того
не заметив, оказаться на этом плато? Она имела в виду:
именно я, почему это случилось именно со мной, а не с кем-
то другим? Делия принадлежала к довольно распространен-
ному типу женщин, которые, никогда особо не задумываясь,
считают себя ничем не отличающимися от прочих замуж-
них сеньор, то есть не подверженными ничему такому, что
не случается с другими. Как будто “такое” случается только с
другими, какими-то совершенно другими, то есть как бы ни
с кем. И тем не менее... Ее слегка взбудораженный в тот мо-
мент мозг начал судорожно выискивать особые случаи. Ведь
она знавала стольких женщин, ставших жертвами весьма
плачевных обстоятельств, иногда просто неправдоподобно
душераздирающих! Стольких женщин, имевших право ска-
зать: “Но почему это случилось именно со мной?”... и вопрос
остался бы без ответа... Стольких, что внезапно все они по-
казались ей такими! В этом смысле она, с которой никогда
ничего не случалось, входила в незначительную группу, на-
столько малочисленную, что каждая из ее представитель-
ниц могла считать себя единичным случаем. Тех непонят-
ных представительниц, которым дано было судить обо всем
на свете и вникать в чужие дела. Но если она — исключение,
единственное и неповторимое, уж если мир повернулся та-
ким боком, то тогда логично было бы, чтобы с ней случа-
лось все только исключительное и уникальное. Именно с
ней. Возможно, другие женщины казались ей столь много-
численными именно потому, что она все свое время посвя-
щала скандальным комментариям, последовательно выжи-
мая из каждого все до последней капли. Она была великой
сибариткой, разносчицей сплетен. Сейчас ей — неизвестно
почему — со всей отчетливостью, словно под микроскопом,
представилась одна молодая особа, остававшаяся ее излюб-
[91]
ИЛ 5/2021
ленной темой вплоть до той поры, пока ее не вытеснила зло-
бодневная affaire Балеро: сеньора по имени Кати Прието,
уже два года замужняя и имевшая ребенка; ее супруг — по ува-
жительной ли причине или без — работал в Суаресе и факти-
чески бросил семью, являлся домой только по воскресеньям
и уезжал, даже не переночевав. Короче, завел себе в Суаре-
се другую, обычное дело. Когда этот мерзавец бывал дома,
почти не замечая ребенка, жена часами пыталась обратить
его внимание на успехи малыша, на его улыбку, ручонки,
воркованье, погляди! ты видел? ты слышал?., но муж лишь
беспрестанно курил, нацепив непроницаемую маску безраз-
личия. А она все пыжилась, бедняжка... папа, па... па... Для
комментаторш типа Делии все было достаточно ясно, пото-
му что всему было суждено исчезнуть в кармане непознанно-
го, как в поговорке: “каждая семья — целый мир”, а постиг-
нуть целый мир еще никому не удавалось. Но что, если... И
это пришло ей в голову только сейчас, со всей отчетливо-
стью предстало перед ее мысленным взором... Что, если эта
несчастная молодая особа тоже ничего не знала? Не знала,
что муж ее бросил, не знала, что, питая надежды, она ведет
себя как дура, не знала, что у него есть другая женщина в
Суаресе и так далее? Возможно, она ничего не знала и знать
не могла, возможно, именно она знала меньше всех (как го-
ворится, “была последней, до чьих ушей доходит новость”),
и в этом крылась ошибка комментаторш: в их вере, что сами
они парят где-то над морем непознанного, хотя это была ил-
люзия, и длилась она лишь до той поры, пока у них самих не
надламывались крылья и они не падали в настоящие, бур-
ные, соленые воды. В проклятые воды, не утолявшие жажду.
Проклятая Патагония, дьявольская красота. Тоскливое
смятение Делии нарастало. Подобно всем домохозяйкам тех
времен, как, впрочем, и любых других, Делия строго чтила
распорядок дня, была его рабыней, хотя воображала себя его
хозяйкой. Но здесь распорядка дня, по всей видимости, не су-
ществовало вовсе, причем в самом прямом смысле слова.
День длился и длился. От этого ей стало немного страшно.
Казалось, что в атмосфере происходят какие-то удивитель-
ные явления: на горизонте поднялся занавес из облаков, вы-
соко в небе шло беспорядочное копошение... И в то же время
на земле царил поразительный покой. Уже одно это настора-
живало, чем-то грозило. А в совокупности с упрямым днев-
ным светом пугало несчастную жертву до дрожи. Она не мог-
ла поверить, что все это происходит именно с ней. Не могла
и уже почти не пыталась, но тем не менее ей удалось осоз-
нать, что она переключилась, вышла на уровень веры, оста-
Сесар Айра. Портниха и ветер
[92]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
вив где-то позади уровень складной да ладной реальности,
жизни по распорядку.
“Куда я попала?” — спрашивала она себя.
Вера имела имя: Патагония.
Обстоятельства вынудили Делию стать практичной. Про-
щай похоронная философия и черные фантазии домохозяй-
ки! На первый план вдруг выдвинулись более насущные про-
блемы. Уже один тот факт, что она пока жива, а не мертва,
имел свои неожиданные последствия. Как же просты причи-
ны и как замысловаты следствия!
Ей нужно было найти какое-нибудь укрытие. Какое-нибудь
место для ночлега. Потому что ночь, которая все никак не на-
ступала, должна же была, наконец, наступить. И тогда ей дей-
ствительно придется туго. Даже хуже, чем она могла себе
представить, хотя как раз только этим и занималась: ночь без
луны, без света, когда все превращается в кошмар... Конкрет-
но эта тема, тема превращений, выходила за переделы ее во-
ображения. Она не видела вокруг себя ничего такого, что мо-
жет превратиться во что-то другое: ни дерева, ни камня...
Облака? Ей не верилось, что можно испугаться облаков. А что
касалось воздуха, то он не способен принимать конкретных
форм.
И все-таки кое-что здесь было. Не в космос же ее занесло!
Умиравший свет бессовестно запоздавших сумерек освещал
миллионы предметов: траву, колючки, гальку, комья земли,
муравейники, кости, панцири черепах, мертвых птиц, раз-
бросанные перья, термитов, жуков...
И бескрайнее серое плато.
Сумерки тянулись бесконечно, но Делия не знала, что одна
ночь в ее приключениях уже была. Не знала просто потому,
что провела ее в бессознательном состоянии в останках
“крайслера”, расплющенного об автофургон-планету.
Рамон Сиффони, ее муж, всю ту ночь мчался в своем крас-
ном грузовичке, не давая себе ни минуты отдыха. Он даже не
подумал остановиться и вздремнуть, наоборот! Увидев перед
собой восходящую луну, ее сочившийся оранжевым светом
диск, он почувствовал себя повелителем часов и ночей, всех
без исключения и изъятия, во всей их непрерывной последо-
вательности. Его сконцентрированность за рулем тоже была
безупречной. И ночь вошла в эту сконцентрированность, по-
ка похожий на игрушку грузовик мчался мимо спящих город-
ков. Пустыня возникла вдруг, и вдруг возникла ночь. Поселки
превратились в смутные нагромождения камней, излучавших
темноту. Города выныривали из-под земли. Только это были
[93]
ИЛ 5/2021
не города, в них никто не жил. Но казалось, что это настоя-
щие города. Отсутствие в них людей всего лишь означало,
что некому ориентироваться в их закоулках. Эти улицы под-
чинялись общей, абстрактной ориентации, как на лунной
карте. Когда грузовик переехал реку Колорадо, над мостом
как раз взошла луна, и она настолько поразила Рамона, что
глаза его вспыхнули, как две звезды. Между ним и горизонтом
раскинулось огромное, незнакомое плато, занявшее соответ-
ствующую часть его внимания. Совершенно пустое плато.
Хотя Рамон этого не знал, но в тот момент произошло ни-
кем не зарегистрированное, довольно частое для Патагонии
явление: атмосферный прилив. Полная луна, направив всю
силу своего притяжения на земную поверхность, поднимает
спящие атомы и заставляет их колебаться в воздухе. И не
только атомы — это бы еще куда ни шло! — но и другие части-
цы, в том числе частицы света и всякую неуловимую мелочь.
Не исключено, что тот воздушный прилив подействовал
на рассудок Рамона Сиффони, хотя, возможно, и не подейст-
вовал, как знать? Однако на грузовик он подействовал ощути-
мо и удивительно, лишив его цвета, того уже полустертого
красного цвета, с которым он сорок лет назад выехал с заво-
да и все еще пылавшего на летней заре, когда начинали петь
птицы. А заодно лишил его цвета под краской. Грузовик стал
прозрачным, хотя видеть это было некому.
Когда несколько часов спустя Рамон посмотрел в боковое
зеркало, то обнаружил лазоревую машинку, ехавшую за ним
на расстоянии километра. Дорожная пыль тоже стала про-
зрачной. Присутствие крохотной машинки изумило Рамона.
Изумившись, он тут же заподозрил, что его преследуют. Не-
которое время два транспортных средства сохраняли дистан-
цию. Рамон был уверен, что оторваться от машинки не соста-
вит труда: он никогда не видел такой крохотной модели, но
очень сомневался, что у нее мощный двигатель. Рамон поддал
газу. Ему самому не верилось, что грузовик способен разо-
гнаться быстрее, потому что педаль газа и так была утоплена
в пол, но он все-таки набрал скорость, и вполне заметно.
Стеклянный грузовичок рванул вперед, как выпущенная из
лука стрела.
Здесь я сделаю отступление. Потому что, если вдуматься,
луна и впрямь подействовала на Рамона. Он вдруг увидел себя
в роли мужа. Мужем он был таким же, как и многие, то есть в
целом приличным, сносным, терпеть можно. Но до него
только сейчас дошло, что это столь уютное состояние цели-
ком и полностью базируется на идее, что “можно быть и ху-
же”. Ведь, действительно, некоторые мужья бьют своих жен,
Сесар Айра. Портниха и ветер
[94]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
всячески деградируют и навлекают на семью позор, вытво-
ряя разные мерзости, как правило весьма заметные (в чужой
семейной жизни ничто не бывает таким заметным), а закан-
чивается все уходом, потому что есть мужья, которые уходят,
исчезают, и таких довольно много. Так что если муж еще не
ушел и продолжает свои непотребства, то все-таки “может
быть хуже”: он может уйти. Однако женщины не такие идиот-
ки, чтобы все это терпеть: ведь очевидно, что “лучше остать-
ся одной, чем в плохой компании”, поэтому бывают такие
крайние ситуации, когда избавиться от мужа-чудовища стано-
вится желательнее, чем удерживать его при себе. На самом
деле понятие “может быть хуже” довольно условно и многого
требует, потому что даже ничтожный промах дискредитиру-
ет мужа в глазах жены. Муж “может быть хуже...” только в том
случае, если он почти идеален, если его недостатки прости-
тельны и слегка комичны (например, если, садясь, он не под-
дергивает брюки, вытягивая на коленках “пузыри”). Таким
образом, выстраивается иерархия: одни мужья — чудовища,
превращающие жизнь своих жен в ад, например пьянчуги, а
другие — не чудовища, и всякий, кто принадлежит к этой вто-
рой категории, может смело позволить себе созерцать в рет-
роспективе свои мелкие (и крупные) промахи, сидя в кресле
где-нибудь в гостиной, с газетой в руках, пока жена готовит
обед, и чувствовать себя вполне уверенно. До такой степени
уверенно, что вскоре перед ним, как прекрасный цветок, рас-
крывается мир пороков, которым он мог бы, которым он мо-
жет безнаказанно предаться благодаря своему статусу поря-
дочного мужа и главы семьи. Жизнь предлагает их лично ему
и только ему. Разве не обидно, разве не преступно упустить
такую возможность? Полный спектр низостей образует его
лестницу Иакова, и каждая ступень имеет свой тонкий диа-
лектический оттенок “может быть хуже”, и ему всей жизни не
хватит, чтобы добраться до вершины и стать настоящим чу-
довищем.
Впрочем, Рамон Сиффони уже прославился одним поро-
ком. Он играл. Семейная жизнь превратила его в игрока, а иг-
ра превратила его в семейного человека. Он играл еще задол-
го до женитьбы, чуть ли не с детства, но, как и с любым
другим пороком, здесь важно было не начать, а втянуться. Ра-
мона ничто уже не могло исправить. Ситуация стала непопра-
вимой. Игра превратилась в его стандарт жизни, в его клей-
мо. Он играл на все: на собственный заработок, на заработок
жены, на краткосрочный долг, на обстановку, на дом (по сча-
стью, дом они снимали), на грузовик. И всегда был на мели,
всегда без гроша, и постепенно шел ко дну, погружаясь в безд-
[95]
ИЛ 5/2021
ну. Проигрывал он неизбежно, как и все одержимые игроки.
Чудо еще, что им удавалось как-то выживать, питаться, поку-
пать одежду, оплачивать счета, растить сына. Секрет был, ви-
димо, в том, что иногда, совершенно случайно, он все-таки
выигрывал, и с восхитительной безответственностью игро-
ка, никогда не задумывающегося о завтрашнем дне, тут же
спускал все до последнего медяка, чтобы наверстать упущен-
ное и продолжать в том же духе; таким образом, те проявле-
ния случайности, которые ночью действовали против его се-
мьи, днем действовали в ее пользу. Но удивительно, что об
этом никто не знал ни в нашей округе, ни во всем городе (а
Принглес и был одной округой, в которой информация раз-
леталась с ускорением свободного падения). Конечно, такие
делишки обычно обштопывают аккуратно, но все равно не-
возможно понять, почему они не выплыли наружу, почему о
них не знала даже моя мать, близкая подруга Делии Сиффо-
ни. Хотя занятие это ночное и тайное, но в то же время оно
неизбежно ведет к различным опрометчивым поступкам. А
ведь все это длилось годами, возможно даже десятилетиями,
до и после того (до и после чего?). К тому же достаточно бы-
ло бы любого пустяка, малейшей утечки, ничтожного обрыв-
ка информации, чтобы одно сложилось с другим и воссозда-
лась полная картина... И все-таки об этом узнали, но уже
много лет спустя (конечно, узнали, иначе как бы я смог об
этом написать?), тогда я уже не жил в Принглесе, но однаж-
ды, не помню точно, когда именно, во время одного из моих
визитов мама была в курсе, очень даже в курсе, она даже успе-
ла пресытиться этим знанием, но как еще можно было объяс-
нить все беды семейства Сиффони, их status quo? Как можно
было все это объяснить еще в те давние времена, когда я там
жил? Такой вопрос я постоянно себе задаю: как? Если никто
ничего не знал!
Ставки всегда поднимаются. Поднималась и луна... Но лу-
на, как и солнце, не поднималась: ее восхождение лишь иллю-
зия, созданная вращением Земли... Когда ставка дошла до сво-
его апогея, Рамон Сиффони, человек-луна, способный одной
лишь гравитационной мощью своей массы вызывать денеж-
ные приливы, готов был выложить, уже выложил на игорный
стол наивысшую ставку: свою семейную жизнь.
Когда он снова посмотрел в боковое зеркало, лазоревая
машинка висела у него на хвосте в том же километре, висела
упорно, как влитая. Рамон уже не сомневался, что его пресле-
дуют. Как быть? Разгоняться еще раз — бесполезно и даже мо-
жет выйти боком. Он отпустил педаль газа и позволил скоро-
сти понизиться самостоятельно: это был привычный для
Сесар Айра. Портниха и ветер
[96]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
него способ торможения, доведенный до автоматизма. Со ста
скорость сползла до девяноста, восьмидесяти, семидесяти...
шестидесяти... пятидесяти, сорока, тридцати... Господи! Это
оказалось даже хуже, чем торможение “в пол”. Если раньше
пейзаж лунного плато набегал на него спереди и уносился на-
зад, то теперь он уносился вперед, а прозрачная пыль, подня-
тая грузовиком с проселочной дороги, обволакивала его, как
жидкое серебро... Казалось, что грузовик меняет свои разме-
ры, а не скорость. Но, взглянув в боковое зеркало, Рамон уви-
дел все тот же километр и все ту же мышку небесного цвета...
Он газанул, как безумный: тридцать, сорок, пятьдесят, ше-
стьдесят, семьдесят... восемьдесят... девяносто, сто, сто де-
сять, сто двадцать... Прозрачность еле успевала за грузови-
ком, луна отчаянно скакала в окне... Автомобиль пронзал
собственный путь, собственную траекторию...
Когда Рамон в очередной раз посмотрел в зеркало... Он не
поверил своим глазам. Однако с очевидностью пришлось
смириться. Машинка была на том же месте, на том же рас-
стоянии, в том же километре — именно в том же, а не в дру-
гом, равновеликом. Он решил снова затормозить, но на этот
раз так резко, чтобы у преследователя не осталось другого
выхода, как только нагнать грузовик. Он нажал на тормоз:
сто, девяносто, восемьдесят, семьдесят, шестьдесят, пятьде-
сят, сорок... тридцать... двадцать, десять, ноль, минус десять,
минус двадцать, минус тридцать... Никогда прежде он такого
не вытворял. Лунные вихри обволокли грузовик.
Когда он снова посмотрел в зеркало, то к его полнейшему
изумлению лазоревая машинка оставалась на прежнем месте,
и на месте оставался разделявший их километр. Рамон газа-
нул. Затормозил. И еще, и еще. Если он изначально не мог в
это поверить, то сейчас, через пару часов метаний в обе сто-
роны, не мог и подавно. Периодически поглядывая в зеркало
(оно было наружным, из тех, что крепятся на металлическом
стержне сбоку от кабины), он больше всего дивился ослепи-
тельно синему блеску машинки и сохраняемой ею дистанции:
казалось, что автомобильчик подвешен к дороге и перелетает
через все выбоины, в то время как сам Рамон наскакался по
ним вдоволь, но особенно — такому постоянному расстоя-
нию... чересчур постоянному... Не снижая и не повышая ско-
рости, да к тому времени даже плохо соображая, на каком ее
конце он находится, Рамон левой рукой опустил оконное стек-
ло. Когда стекло полностью опустилось, он сощурился от во-
рвавшегося ветра, сложил щепоткой большой и указательный
палец, дотянулся до зеркала и деликатно — насколько позволя-
ла тряска — отлепил... отлепил лазоревую машинку! Отлепил,
[97]
ИЛ 5/2021
как крошечную, приклеенную к стеклу переводную картинку...
Он поднес ее к глазам и слегка склонил голову набок, чтобы
приглядеться при лунном свете... В руке у него было кобальто-
вое крылышко мотылька, отливавшее металлом, и этот блеск,
поразивший его своей силой, высекала из него луна... Рамон
был ошеломлен тем, что стал жертвой столь причудливой ил-
люзии: только с ним могло такое приключиться... Потому что
крыло бабочки могло, конечно, прилипнуть к любому месту
движущегося транспортного средства, в дороге такое случает-
ся сплошь и рядом, но обычно бабочки разбиваются о те час-
ти автомобиля, которые вспарывают воздушный поток, на-
пример о лобовое стекло или о радиатор! Но ведь зеркало
направлено назад! Единственное объяснение могло заклю-
чаться в том, что во время одного из резких торможений мо-
тылька затянуло в водоворот меняющейся скорости, и он вре-
зался в противоположную поверхность. Рамон разжал пальцы
и позволил ветру унести сантиметр небесно-синего крыла, а
затем поднял стекло и в зеркало больше не смотрел.
Однако если бы он в него посмотрел, то изумился бы, уви-
дев, что машинка осталась на месте — там же, где прежде впи-
сывалась в контуры мотылькового крыла. За ее рулем сидела
Сильвия Балеро — расстроенная до безумия, полусонная учи-
тельница рисования. Она видела, как у нее на глазах исчез
красный грузовик Сиффони, за который она цеплялась, как
за последнюю нить, соединявшую ее с утраченным подвенеч-
ным платьем и портнихой. Уже в тот момент, когда атмо-
сферный прилив превратил грузовик в невидимку, состояние
Сильвии оставляло желать лучшего. Дело в том, что, как и все
кандидатки в старые девы, она сильно зависела от своих био-
ритмов и после двенадцати ночи всегда, непременно спала.
Ни разу в жизни она не делала исключений. Ночь была незна-
кома этому дневному существу, импрессионистке. Поэтому,
едва наступила полночь, случайным образом совпавшая с мо-
ментом воздействия луны на грузовик, Сильвия автоматиче-
ски, как сомнамбула, поставила машину на автопилот. Словно
в кошмарном сне она с ужасом увидела, как добыча испари-
лась у нее на глазах. В ее состоянии немудрено было принять
природный феномен за реальный факт.
“Есть хочется”, — подумал не успевший поужинать Рамон
Сиффони. При свете луны он заметил небольшой пригорок с
гостиницей на макушке. Несмотря на поздний час в окнах
нижнего этажа горел свет, и Рамон подумал, что не такая уж
блажь предположить, что там найдется какой-нибудь буфет.
Предположение стало намного более реалистичным, когда
уже при въезде в гору он увидел, что на площадке возле гости-
Сесар Айра. Портниха и ветер
[98]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
ницы припарковано несколько грузовиков. Ведь любой ар-
гентинский путешественник знает, что там, где стоят дально-
бойщики, еда вкусная, значит, тем более надо поесть.
Когда Рамон спрыгнул на землю, к нему направилась ка-
кая-то женщина, хотя одновременно казалось, что она пыта-
ется от него сбежать. Рамон плохо ее разглядел, потому что
все его внимание поглотила лазоревая машинка, из которой
эта женщина вышла.
Сильвия Балеро заметила, что Рамон Сиффони ее не уз-
нал, хотя во время визитов к портнихе именно он открывал
ей дверь. Наверно, все женщины были для него на одно лицо.
Наверно, он был из этой породы мужчин.
— Извините за беспокойство, даже не знаю, что вы обо
мне подумаете, но нельзя ли попросить вас об одном одолже-
нии?
Сиффони воззрился на нее с таким выражением лица, ко-
торое легко можно было принять за хамское, хотя на самом
деле оно всего лишь означало повышенный интерес, по-
скольку женщина показалась ему знакомой, но он никак не
мог припомнить откуда.
— Не могли бы мы войти вместе? Как путешествующие со-
служивцы. Раз вы решили здесь переночевать... Мне неловко
входить одной.
Рамон наконец отреагировал и повернулся к двери.
— Нет. Я собираюсь здесь только поужинать.
— Я тоже. А потом поеду дальше!
Она недоумевала: “Но куда он подевал свой грузовик?
Словно выпал из пустоты!”
Входная дверь оказалась заперта, и в просвете между што-
рами виднелся темный, пустынный вестибюль. Рамон пошел
вдоль фасада, женщина — за ним. Окна гостиной, которые
вполне могли оказаться и окнами столовой, смотрели в тем-
ноту, но откуда-то сбоку падал луч задымленного света. Рамон
Сиффони отошел на несколько метров назад. Из грузовика
он видел в окнах свет, но сейчас не мог сообразить, с какой
стороны. Он попытался представить себе планировку зда-
ния. Но никак не мог сосредоточиться из-за назойливой спут-
ницы: при свете луны женщина показалась ему не шибко со-
образительной. Может, она пьяна или не в себе? Мужчины
такого сорта всегда думают о женщинах самое худшее — имен-
но потому, что все женщины для них на одно лицо.
Трудности Рамона объяснялись тем, что гостиница дейст-
вительно имела невнятную планировку, поскольку строилась
как водолечебница, а фундамент специально подгоняли под
подземные скважины и скалы, которые нельзя было двигать,
[99]
ИЛ 5/2021
поскольку они служили заглушками для термальных источни-
ков.
Наконец за очередным поворотом обходной тропинки
Рамон увидел освещенное окно и смог в него заглянуть. Его
до крайности изумило (впрочем, его изумляло все увиденное
в ту ночь), что за стеклом он обнаружил до боли знакомую
картину: покерный стол. Он вдруг вспомнил, что слышал об
этой гостинице — обязательном остановочном пункте всех
игроков, следовавших в южном направлении: контрабанди-
стов, шоферов, авиаторов... О бывшей гостинице с термаль-
ной водой и вымершей клиентурой, а ныне — легендарном
притоне. Он и думать не думал, что в один прекрасный день,
вернее, в одну прекрасную ночь, ему придется ознакомиться
с ним лично.
Открывшееся ему зрелище отвлекло его от всего, даже
от спутницы, пытавшейся выглянуть из-за его спины. Пле-
чи, карты, фишки, виски... Однако отвлекся он не совсем и
кое-что все-таки заметил. Один из игроков был из Прингле-
са, Рамон его отлично знал, и знал не только как соседа.
Это был дальнобойщик по прозвищу Карапуз. Едва Рамон
его увидел, как сразу понял, что путешествие оказалось не
напрасным — во всяком случае, направление он выбрал вер-
ное. Если он получит то, что от него ожидают, ехать дальше
не придется.
Рамон отлично знал, как попасть в игорный зал, когда две-
ри заперты. Его движения стали уверенными, и Сильвия Ба-
леро это заметила. Она семенила за ним, не отставая ни на
шаг. Рамон несколько раз постучал в стекло, затем — в бли-
жайшую дверь. Прежде чем им открыли, он порылся в карма-
не и извлек оттуда черную маску. Он носил ее с собой на вся-
кий случай и не предполагал, что она понадобится ему так
скоро. Он закрыл лицо маской (она крепилась на затылке ре-
зинкой). В те времена, как, впрочем, и теперь, игроки в при-
тонах довольно часто скрывались под маской. Поэтому при-
вратнику хватило одного взгляда, чтобы понять, зачем
явился этот сеньор. Они вошли. Сильвия Балеро потянула Ра-
мона за рукав.
— Что вам нужно? — огрызнулся он, не в силах поверить,
что на него свалилась такая обуза: эта незнакомка, отвлекав-
шая его в тот самый момент, когда он собирался сделать глав-
ную ставку своей жизни.
Оказалось, что ей нужно место, где поспать. Она уже поч-
ти спала и двигалась, как лунатик.
Не говоря ни слова, Рамон кивнул на провожавшего их
привратника, но тот сказал, что с этим вопросом лучше об-
Сесар Айра. Портниха и ветер
[100]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
ратиться к хозяину гостиницы и что он сейчас тоже сидит за
карточным столом. Так она и поступила. Присутствующие
окинули молодую учительницу оценивающими взглядами,
хозяин проводил ее в одну из ближайших комнат и сразу же
вернулся. Новый посетитель уже сидел за карточным сто-
лом, его ознакомили с правилами, он попросил фишек в
долг. Вместе с хозяином игроков было пять. Привратник
только наблюдал. Два шофера, Карапуз, один довольно
мерзкий тип, и еще двое — местные землевладельцы-живот-
новоды, весьма зажиточные. К тому времени Карапуз уже ус-
пел очень много выиграть. Игра шла на тысячи голов овец,
на баснословные суммы.
Нужно ли останавливаться на описании очередной игры,
ничем не отличавшейся от любой другой? Дама, король,
двойка и так далее. Рамон последовательно проиграл грузо-
вик, лазоревую машинку и Сильвию Балеро. Оставшегося ему
хватило на оплату двух выпитых виски. Он бросил карты на
ковер и, прикрыв под маской глаза, спросил:
— Где здесь туалет?
Ему показали. Он пошел в туалет и сбежал через окно. Он
мчался к тому месту, где оставил грузовик, вытаскивая на бегу
из кармана ключи... Но на площадке среди других грузовиков,
больших и современных (включая хорошо знакомую фуру Ка-
рапуза с какой-то странной черной машиной, прилипшей к
задней стенке прицепа, разглядывать которую Рамон не стал),
его грузовика не было. Он решил, что спит. Луна тоже пропа-
ла, от нее остались лишь робкие сполохи между небом и зем-
лей. Грузовик исчез. Когда Рамон поставил его на кон, второй
шофер, которому впоследствии достался выигрыш, пошел на
него взглянуть и, вернувшись, согласился принять ставку про-
тив десяти тысяч овец, чем несколько озадачил Сиффони. Мог
ли он переставить грузовик на другое место? Без ключей, не
покидавших карман Рамона, такое было невозможно! Однако
времени на поиски тоже не было, потому что его побег должен
был открыться с минуты на минуту... Попытка влезть в лазоре-
вую машинку не удалась: Рамон был довольно крупным мужчи-
ной. В тот момент он услышал, или подумал, что слышит,
скрип входной двери... Паника на секунду лишила его рассудка,
и вот уже он мчался, не разбирая дороги, неизвестно куда,
вниз, под гору, на плато, бежал в лучах рассвета, в этот несус-
ветно ранний час.
Сильвия Балеро — игроки не знали, что она носит в чреве ре-
бенка (а если бы знали, то сыграли бы и на него) — оказалась
законной добычей Карапуза, ничего про то не ведая и пребы-
[101]
ИЛ 5/2021
вая в глубоком сне. Ночью все краны в ванной ее номера ав-
томатически открылись, и из них полился клокочущий крас-
ный кипяток, распространяющий такой же красный, раска-
ленный пар с запахом серы.
Закончив игру единственным триумфатором, Карапуз
обошел гостиницу (теперь тоже принадлежавшую ему) слег-
ка пошатывающейся походкой, которая появилась у него не
по причине опьянения (алкоголь никогда на него не действо-
вал) и не из-за долгих часов неподвижности (к ней он при-
вык на своей работе), а просто так, из куража, из шалой иг-
ривости. Все здесь принадлежало ему, но и к этому он тоже
привык, потому что выигрывал всегда. Он был самым везу-
чим игроком в мире и уже стал легендой, легендой и загад-
кой (зачем он до сих пор работает?). В течение долгих лет к
нему были прикованы взоры всех игроков Принглеса, обе-
щавших — каждый сам себе — выиграть у Карапуза хотя бы
одну партию; они знали, что кому-нибудь из них это непре-
менно удастся, хотя бы один-единственный раз, и данное со-
бытие, доведись таковому случиться, будет величайшей по-
бедой над везением. Сам он ничего об этом не знал, но даже
если бы знал, то не стал бы волноваться. Наоборот, расхохо-
тался бы во всю глотку.
Карапуз обошел темный вестибюль, поглядывая вокруг
мутным взглядом. Все здесь принадлежало ему, как и столько
раз прежде, как всегда. Не осталось ничего, что не перешло
бы в его в собственность, потому что постояльцев в гостини-
це не было... Минуточку! Были!., а незнакомая красотка, тоже
принадлежавшая ему, которую он выиграл у человека в мас-
ке? Уже не шатаясь, Карапуз отправился ее искать. Одну за
другой он распахивал двери пустующих комнат, пока не доб-
рался до комнаты Сильвии Балеро. Она крепко спала в клубах
красноватого тумана. Какое-то время Карапуз ее разгляды-
вал... Потом пошел в ванную и еще какое-то время разгляды-
вал клокочущую воду. Наконец он разделся и полез в кипяток.
Такой температуры не выдержал бы никто, но Карапузу все
было нипочем. Сердце его почти прекратило биться, веки
прикрылись, а рот приоткрылся в идиотской гримасе.
Следующим действием он изнасиловал спящую. Ее бере-
менности он не заметил, решив, что она такая же толстопу-
зая, как большинство аргентинских южанок. Пока он этим за-
нимался, крошечные синюшные пальчики там, внутри,
вцепились в его член, как в черенок лопаты, и когда он, заин-
тригованный, вытащил его наружу, то заодно извлек на свет
божий волосатого, фосфоресцирующего зародыша, без-
образного и бесформенного, как сам дьявол, и тот своими во-
Сесар Айра. Портниха и ветер
[102]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
плями разбудил Сильвию Балеро и обратил обоих в бегство,
оставшись на сцене один.
Так в мир явился Монстр.
Дни праздности в Патагонии...
Дни туризма в Париже...
Жизнь заносит людей в далекие уголки, добираясь до са-
мых отдаленных, потому что нет причин останавливаться на
полдороге. Все дальше, каждый раз все дальше... пока не вы-
ясняется, что дальше уже некуда, и тогда люди случайным об-
разом оказываются во власти какого-то климата, каких-то об-
стоятельств... Воспоминание — это светящаяся миниатюра,
что-то вроде голограммы кинематографической принцессы,
которую преданный робот переносил из галактики в галак-
тику, спрятав в контурах своих электрических цепей. Неот-
делимая от воспоминаний печаль проистекает из того, что
ее цель — забвение. Любое движение, любая протяженная
линия, любое путешествие, все это — стремление забыть, из-
вивающееся в пузырьке воспоминаний. Воспоминания все-
гда портативны, они всегда под рукой у странствующего ав-
томата.
Мир, жизнь, любовь, работа — все это ветры. Огромные
стеклянные поезда, со свистом проносящиеся по небосклону.
Мир обернут ветрами, они прилетают и улетают... Но не все
так просто, не все так симметрично. Настоящие ветры, мас-
сы воздуха, курсирующие между зонами различного давле-
ния, всегда прилетают на прежнее место и объединяются в
аргентинском небе; большие и малые, межнациональные и
океанские, и даже слабенькие садовые дуновения — звездный
кратер объединяет их все, заодно с украшающими их, как
ленты прическу, скоростями и направлениями, и все они вли-
ваются в этот особый атмосферный регион, в Патагонию.
Именно поэтому облака здесь по большей части мгновенны,
что, согласно Лейбницу, присуще всем неживым предметам
(“всякое тело есть мгновенный дух”1: стул есть в точности то
же, что и существующий одно мгновение человек). Патагон-
ские облака мгновенно воспринимают и адаптируют любые
трансформации, все без исключения. Поэтому мгновение, в
любом другом месте сухое и фиксированное, как щелчок
1. “...всякое тело есть мгновенный дух (mens momentanea)... без памяти, без
сознания смысла своих действий и страстей, без мыслей” (Г. В. Лейбниц
“Теория абстрактного движения” из книги “Новая физическая гипотеза”,
1671).
[103]
ИЛ 5/2021
пальцев, в Патагонии — плавное, загадочное, романтичное.
Дарвин называл это Эволюцией. Хадсон1 — Вниманием.
Я отнюдь не пытаюсь изъясняться патриотическими мета-
форами. Все реально. Путешествовать реально. Распахнуть
двери всех страхов реально, даже если это не относится ни к
прошлому, ни к будущему, ни к причинам, ни к следствию. Я
действительно не могу понять, почему люди решаются на пу-
тешествия. Возможно, мне надо изучить творчество тех
японских поэтов, которые переходили от одного пейзажа к
другому в поисках тем для своих несколько невразумитель-
ных сочинений. Возможно, объяснение кроется в них. “Наут-
ро небо ясным стало, в зените солнце воссияло, и, нужное
мгновение уловив, мы нашу лодку вывели в залив” (Басё1 2).
Небо над Патагонией всегда ясное. Здесь ветры собира-
ются на великую ярмарку невидимых трансформаций. Ины-
ми словами, именно здесь происходит все, а остальной, не-
причастный к этому мир растворяется где-то вдали: Китай,
Польша, Египет... Париж, люминесцирующая миниатюра.
Одним словом, мир. Остается только это сияющее простран-
ство, Аргентина — прекрасная, как рай.
Как уехать? Как жить в другом месте? Разве это не сума-
сбродство, не самоуничтожение? Не быть аргентинцем зна-
чит броситься в никуда, а кому ж такое по душе!
И вот в кристальной прозрачности... Здесь я хочу сделать
одно замечание, хоть и не относящееся к делу, но боюсь, ина-
че я его забуду: а не может ли оказаться так, что китайские
идеограммы изначально предполагалось записывать на стек-
ле для того, чтобы читать их с обратной стороны? Возможно,
отсюда и проистекают все трудности с их толкованием?
И вот в кристальной прозрачности, как я уже говорил... —
подвенечное платье. Облако? Нет. Белое платье, конечно, не
в форме платья, вернее, не в форме человеческой фигуры,
которую всякое платье принимает на своей хозяйке или на
манекене, а просто платье как платье, которое никто и нико-
гда не видит, потому что речь идет не о бесформенной ткани,
горой наваленной на столе или на стуле. Это — бесформен-
ность. А форма платья — это постоянная, нескончаемая
трансформация.
1. Уильям Генри Хадсон (1841—1922) — английский писатель, натуралист и
орнитолог, родившийся и много лет проживший в Аргентине. Многие свои
труды посвятил Патагонии.
2. Мацуо Басё (1644—1694) — японский поэт, теоретик стиха, сыгравший
большую роль в становлении поэтического жанра хайку.
Сесар Айра. Портниха и ветер
[Ю4]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
Это платье было самым восхитительным и сложным из
всех подвенечных платьев, когда-либо кем-либо сшитых, раз-
воротом всех белых складок, податливым макетом белоснеж-
ной вселенной. Казалось, что оно летит на высоте десять ты-
сяч метров с царственной неспешностью, хотя на деле
должно было передвигаться очень быстро (просто в полуден-
ной небесной бездне не с чем было сравнивать). Непрерыв-
но, постоянно меняя форму, как микролебедь, расправляю-
щий новые крылья, каждый раз новые, и свой
четырнадцатиметровый хвост, пенистую субстанцию, “изы-
сканный труп”, знамя моей родины.
Прошло уже столько лет, что, видимо, настал вторник!
Я покинул Делию блуждающей в мрачных сумерках. После не-
скольких часов бессмысленных скитаний она стала спраши-
вать себя, где же ей провести эту ночь. Ее томила печаль, не-
человеческая усталость. Еще немного, еще совсем чуть-чуть, и
она начала бы маршировать, как автомат, как душевноболь-
ная. Ей было уже все равно, куда идти, и, заметь она хоть где-
нибудь хоть какой-нибудь предмет, ноги сами понесли бы ее в
ту сторону. Волновало ее только одно: дойдя до переломной
точки восприятия, она понимала, что, как только перейдет
эту точку, ей уже никогда не удастся сменить направление.
Ночь казалась сплошной пустыней, готовой в нее проник-
нуть, и ей становилось страшно. Хотя бы какой-нибудь дом,
навес, пещера, что-нибудь!.. Покинутое ранчо, руины, сарай!..
Она знала, что даже на дне усталости сумеет наскрести в себе
силы, чтобы хоть на одну ночь придать обитаемый вид любо-
му закутку, самому убогому... Она представляла себе, как под-
метает пол, наводит порядок, стелет постель, стирает занавес-
ки... Фантазии ее были абсурдны, зато служили некоторым
утешением на фоне растущего чувства беспомощности, по-
скольку плато простиралось перед ней все дальше и дальше, а
горизонт очерчивал в пустоте очередную грань, за ней еще од-
ну... Был ли смысл все это продолжать?
Ночь практически наступила. Не хватало только темноты.
Каждое мгновение казалось последней надеждой на какой-
нибудь спасительный знак. И в одно из таких мгновений он,
этот знак, наконец явился: два длинных, приземистых парал-
лелограмма, два дефиса, замаячили где-то вдали, на самом
пределе видимости. Она кинулась к ним со всех ног, чувствуя,
как накопившаяся усталость болью ввинчивается в вены. Как
раз в тот момент стемнело (наверно, было около полуночи),
по небу рассыпались звезды.
[Ю5]
ИЛ 5/2021
Теперь Делия уже не видела своей цели, но видела ее все
равно. Она прибавила шагу. Не на погибель ли свою она спе-
шит — ей было безразлично. Ведь погибелей так много! Нико-
гда еще ей не приходилось блуждать впотьмах и бросаться в
поисках защиты и ночлега к первому же предмету, замаячив-
шему в угасающих отблесках зари... но какой-то раз всегда бы-
вает первым. Остальное не имело значения.
Делия была еще молодая женщина, чуть за тридцать. Ми-
ниатюрная, сильная, складная. То, что я заговорил об этом
именно сейчас — отнюдь не литературный прием. Дело в том,
что нам, мальчишкам (а я был лучшим другом ее одиннадцати-
летнего сына), она казалась замужней тетенькой, матерью се-
мейства, уродливой и опасной старухой... Но существовали и
другие точки зрения. Именно детский взгляд делает женщин
смехотворными, вернее, превращает их в слегка нелепых тра-
вести, похожих на те социальные артефакты, чьим единствен-
ным предназначением станет — едва только детский взор не-
много переместится — смешить всех вокруг. И тем не менее
это настоящие женщины, вполне соответствующие своему по-
лу, желанные и красивые... Делия была одной из них. Сейчас,
когда я пишу эти слова, мне приходится себя перебарывать, а
это нелегко. Словно вся жизнь утекает в это усилие, и уже нет
человека с авторучкой, а есть только его призрак... Самой фра-
зой “Делия была одной из них” я исказил, приукрасил факты.
Нет, конечно, Делия — не сияющая картинка из архива какой-
нибудь видеотеки. Я сказал, что она была настоящей женщи-
ной, и отвечаю за свои слова... по крайней мере, за некоторые
из них... пока они не успели сложиться в предложения и еще
соответствуют только настоящему времени.
Неожиданно прямо перед ней выросли два гигантских
прямоугольника, похожих на черную стену, милосердно пре-
градив ей путь. Последние сто метров она шла, уверенная,
что перед ней стена, но, подойдя вплотную, убедилась в сво-
ей ошибке: перед ней стояла фура, похожая на ту гигантскую
фуру с прицепом, которую парковал в их квартале ее владе-
лец, Карапуз... Делия так разволновалась, что даже не запо-
дозрила в ней ту же самую машину (каковой она и являлась),
не сообразила, что поискам ее пришел конец...
Свет в машине не горел, она стояла темная и безмолвная,
словно природное явление, выступившее из недр плато. Ее
тридцать колес, набухших черными атмосферами, каждое —
выше Делии, покоились на безупречно ровной поверхности.
Наверно, поэтому фура и смахивала на дом.
Жертва аварии обошла вокруг кабины, опасливо пытаясь
заглянуть внутрь. Лобовое стекло размером с экран кинотеат-
Сесар Айра. Портниха и ветер
[106]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
ра занимало добрую половину плоской морды автомобиля.
На его поверхности, среди коллекции расплющенных и не
смытых мотыльков, отражались звезды. Обрывки крыльев,
синих, оранжевых, желтых, непременно с металлическим от-
ливом, концентрировали небесный свет, прилепившись к
стеклу светящимся гелем, и каждый имел свою причудливую
форму, в которой Делия, несмотря на всю рассеянность ее
взгляда, умудрилась различить ягненка, машину, дерево, чей-
то профиль и даже собственно мотыльков.
В кабине никого не было, но это ее не удивило. Она знала,
что на ночной стоянке дальнобойщики спят в специальном
отсеке позади кабины, и что иногда такой отсек рассчитан на
двоих и даже большее количество людей. Судя по всему, шо-
феры умели устраиваться в них с комфортом. Сама Делия
этих спален не видала, но была о них наслышана. Ее сын
Омар описывал ей те удобства, которыми пользовался Кара-
пуз в своем автофургоне, поскольку мы постоянно лазали в
него играть. И даже с учетом поправки на детскую фантазию
и относительное восприятие размеров, Делия ему верила, по-
тому что слышала такие же рассказы от других, да и в целом
идея казалась ей вполне разумной. Она не сомневалась, что
эта ночная фура, такая огромная и суперсовременная, ни в
чем не уступала машине соседа (ей и в голову не пришло, что
фура — та самая).
Подойдя к водительской двери, Делия постучала. Про-
ждав секунду и не получив ответа, постучала еще раз. Пауза.
Тишина. Снова постучала. Тук-тук. Ничего. Шофер не просы-
пался. Но... как пахнет яичницей! Делия уже сто лет и крош-
ки во рту не держала, и этот неожиданный запах не просто ее
изумил: он разбудил в ней злость на собственную горькую
участь, придал ей сил для новых попыток. “Залезу так”, — по-
думала она, убедившись, что общается с тишиной. Но даже
после этого помедлила еще немного и снова постучала. Безре-
зультатно. Стукнув напоследок еще раз, уже без всякой наде-
жды, она прислушалась. До нее снова донесся тот же запах.
Делия поняла, что он идет из грузовика — видимо, шофер го-
товил себе ужин. А она-то, несчастная, тут, снаружи, умирает
от голода и усталости, за сотни километров от родного дома!
“Залезу, будь что будет!” — подумала она, и просто из вежли-
вости снова трижды постучала костяшками пальцев по проч-
ной, судя по всему стальной, обшивке. И подождала еще се-
кунду на тот случай, если кто-нибудь все-таки ее услышит, но
этого не случилось.
Хотя решение было принято, попасть в кабину оказалось
не так-то просто. Наверно, эти фуры придумали для каких-то
[Ю7]
ИЛ 5/2021
исполинов. Дверца находилась неимоверно высоко. Правда,
под ней имелось нечто вроде подножки, и с нее Делия смог-
ла-таки дотянуться до ручки. Дверь была не заперта, но для
того, чтобы заставить эту гидравлическую ручку повернуться,
требовалась воистину нечеловеческая сила. В конце концов
Делия повисла на ней всем телом и лишь тогда добилась ре-
зультата. Дверь грузовика, как и любого транспортного сред-
ства, в противоположность дверям домов, открывалась нару-
жу. Она гостеприимно распахнулась и поволокла Делию по
дуге... Ступенька выскользнула у нее из-под ног, и она повис-
ла на ручке в двух метрах от земли. Ей самой не верилось, что
она ведет себя, как шкодливая малолетка. “Что же теперь де-
лать?” — с тревогой подумала она. Ситуация казалась безвы-
ходной. Конечно, она могла бы спрыгнуть вниз в надежде на
то, что не переломает ноги, а потом залезть в кабину с под-
ножки. Правда, при таком варианте у нее не оставалось воз-
можности закрыть за собой дверь, но это уже дело десятое!
Так или иначе, она выбрала самый сложный вариант: дотя-
нувшись ногой до стенки кабины и сообщив двери мощный
обратный импульс, но не дожидаясь, пока ее края коснутся
дверной рамы, она в нужный момент отпустила ручку и мерт-
вой хваткой вцепилась в держатель бокового зеркала. Завис-
нув в этом положении, она сумела вбросить тело в дверной
проем и упереться ногой в пол, а затем вторым рискованным,
акробатическим движением выпустить из рук держатель и ух-
ватиться за руль. Руль оказался не такой устойчивой опорой,
как две предыдущие: он крутанулся, и потрясенная Делия мо-
ментально оказалась в горизонтальном положении, в панике
отпустила руки и прижала их к лицу. К счастью, она упала
внутрь кабины, но голова ее свесилась наружу, а дверь в сво-
ем возвратно-поступательном движении ринулась прямо на
нее... И непременно снесла бы Делии голову, если бы какая-
то неведомая сила не остановила ее в миллиметре от цели.
Острейший край неохотно отъехал назад, и Делия мигом втя-
нула голову в кабину, не дожидаясь, пока дверь вернется. Из
крайне неудобной позы она попыталась взобраться на сиде-
нье. Кабина была такой просторной, а Делия такой миниа-
тюрной, что ей удалось встать в полный рост, спиной к лобо-
вому стеклу.
Она попробовала развернуться и сесть, чтобы унять коло-
тившееся сердце, но не смогла. С животным ужасом она ощу-
тила мертвую хватку железа, обвившего ее талию и не позво-
лявшего ей шелохнуться. Если бы она потеряла сознание — а
до этого почти дошло, есть учесть, какой ее охватил ужас, —
то и тогда осталась бы стоять, подпертая беспощадным коль-
Сесар Айра. Портниха и ветер
[108]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
цом. И это был не плод ее воображения, не результат мышеч-
ной судороги: она нащупала на талии неподвижную, безжало-
стную, шелковистую змею, которая сковала ее кольцом, слов-
но взбесившийся ремень. Делия не закричала, но не потому,
что у нее не открывался рот, а потому что из него не выходи-
ло ни звука. Она могла повернуться направо и налево, но
только на месте: капкан не отпускал ее ни на миллиметр, од-
нако каждый раз странным образом соглашался повернуться
вместе с ней на четверть оборота. Прошло несколько мучи-
тельных секунд, прежде чем она догадалась, что, вставая,
просунула голову в руль, который теперь находился на уров-
не ее талии.
Выбравшись из него через верх, она упала на провоняв-
шее засаленной кожей сиденье, и в тысячный раз спросила
себя, за что ей такие муки. Она жутко устала и наверняка тут
же бы уснула, если б не запах жареной еды, который здесь, в
кабине — она заметила это только сейчас — резко усилился.
Ей потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя и
вновь оценить ситуацию. Теперь лобовое стекло оказалось
напротив, и то, что она увидела, заставило ее посмотреть вы-
ше. Перед ней во всей своей целостности и необъятности
расстилалась зачарованная ночная Патагония. Белое, как лу-
на, плато, черное, усыпанное звездами небо. Слишком огром-
ная, слишком прекрасная, чтобы объять ее одним взглядом,
но только так и приходилось на нее смотреть, потому что уд-
военный взгляд не дарован ни одному смертному. Казалось,
вся эта панорама погружена в безукоризненную черноту но-
чи, и в то же время излучает наичистейший свет. Ее покрыва-
ли маленькие черные пятна, похожие на дыры в никуда, но с
четкими, причудливыми краями — казалось, что случайность
старательно изобразила в них те фигуры, которые способен
распознать любой рассеянный взгляд, но распознать не пол-
ностью, а лишь частично, подтверждая тем самым, что коли-
чество образов всегда шире самого предмета. Эти пятна были
не чем иным, как изнанкой оторванных и прилипших к лобо-
вому стеклу мотыльковых крыльев.
Когда Делия смогла наконец оторвать взгляд от этого
грандиозного зрелища, ее восхищенное внимание привлек-
ла умопомрачительная панель управления. Сотни цифербла-
тов, часики, стрелки, поворотные регуляторы, шкалы, кноп-
ки... Неужели без всего этого нельзя управлять грузовиком?
Одних только переключателей скоростей она насчитала
три. Да еще добрая дюжина рычагов щетинилась вокруг ру-
ля. Все это было так избыточно, что она не удивилась своему
интересу: удивиться можно было бы его отсутствию. Внизу, в
[109]
ИЛ 5/2021
темноте, маячили заросли педалей. Она почувствовала себя
ничтожно маленькой, жалкой и подумала, что ноги с сиденья
надо бы убрать.
Однако ей пришлось тут же вернуть их обратно, более то-
го, даже встать на них, чтобы дотянуться до входа в шофер-
скую спальню. Из рассказов Омара она знала, что спальня
расположена над спинкой сиденья, и заглянула именно туда.
Перед ней была двойная горизонтальная ширма, в двух мес-
тах рассеченная золотистым светом. Делия хотела окликнуть
хозяев, но вдруг испугалась какого-то глухого шума и отдален-
ных звуков человеческой речи. Она ведь и впрямь не знала,
куда забралась, в какое волчье логово залезла. Но, так или
иначе, отступать было поздно. С такой неминуемо проваль-
ной логикой вежливого непрошеного гостя она предпочла не
кричать, а сначала просунуть ноги, чтобы как-то предупре-
дить свое внезапное появление: уж очень ей не хотелось, что-
бы неподготовленный шофер получил разрыв сердца или не
успел надеть штаны.
Она полезла ногами вперед. Но, отпустив руки, поняла,
что лететь вниз придется с гораздо большей высоты, чем она
предполагала. Пришлось вцепиться в одну из секций шир-
мы, которая прогнулась благодаря тому, что была прикреп-
лена петлями к задней стенке. Делия увидела себя в пресло-
вутой спальне дальнобойщиков. Увидела две стоявшие
впритирку неприбранные кровати. Беспорядок и грязь не
поддавались описанию: комиксы, одежда, чучела птиц, но-
жи, ботинки... Слабенькая лампа освещала с комода весь этот
неимоверный свинарник. Для такой одинокой и беспомощ-
ной женщины, как она, подобная обстановка ничего доброго
не сулила. Одна часть ее сознания это понимала, но вторая
стремилась поскорей узнать, что будет дальше. Вторая побе-
дила, и Делия наугад пошла в одну из двух дверей, миновала
кладовку, не задерживаясь на ней взглядом, и оказалась в ма-
ленькой гостиной с кожаными стульями. Она замерла среди
них, не веря своим глазам. Свет здесь не горел, но падал из
открытой двери, через которую и доносились звуки. Всего
дверей было четыре, по одной с каждой стороны. И все от-
крыты. Делия заглянула в самую темную, выходившую в ко-
ридор, затем в другую — за ней был кабинет, такой же гряз-
ный и неприбранный, как спальня, но с большим, обтянутым
тканью письменным столом. Войдя в следующую дверь, она
оказалась в заставленном стульями вестибюле. Снова три
двери. Делия выбрала левую: пустая спальня с застеленной
кроватью. Впрочем, кровать, скорее, напоминала низкий
мягкий столик... И здесь имелась вторая дверь. Задним чис-
Сесар Айра. Портниха и ветер
[110]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
лом Делия вспомнила, что лишние двери присутствовали в
каждом из пройденных ею помещений, словно обеспечивая
максимальную внутреннюю циркуляцию. В итоге Делия со-
всем заблудилась. Но продолжала идти и каким-то чудом доб-
ралась до кухни, откуда и шел свет, распространявшийся по
всему лабиринту.
Она решила, что близится момент истины, но кухня тоже
оказалась пустой. Плита работала, на сковороде шкварчала
глазунья. Казалось, повар отлучился только на секунду — воз-
можно, все-таки что-то услышал и пошел искать Делию. Боль-
шой светильник “Петромакс” заливал слепящим светом все
пространство, набитое кухонной утварью и продуктами. Гора
грязной посуды поражала своими размерами, повсюду валя-
лись объедки, некоторые даже свисали с потолка и стен. Од-
ного взгляда на сковороду было достаточно, чтобы понять:
яичница почти зажарилась. На разделочном столе стояла по-
лупустая бутылка вина, возле нее — стакан. Делия струхнула и
поспешила обратно в уже знакомую гостиную, которая те-
перь показалась ей какой-то другой из-за нового запаха, напу-
гавшего ее еще сильней. Проследив глазами за струйкой та-
бачного дыма, она увидела, что на крошечном столике среди
стульев дымилась в пепельнице только что зажженная бра-
зильская сигарета. Но и здесь не было людей... Чудеса!
Ненависть Делии к табачному дыму была из ряда вон вы-
ходящей, какой-то даже необъяснимой. Ей и в голову не при-
ходило, что в помещении можно курить. Она сумела отучить
мужа от этой привычки, едва они поженились — невелико чу-
до, но все же! И поэтому успела забыть, что такое бывает. В
ужасе и недоумении уставилась она на струившийся вверх
дымок, на неестественную неподвижность окружавшего воз-
духа.
Из коридора в гостиную вошел Карапуз и наклонился за
сигаретой. Он был в трусах и майке, взъерошенный, нечеса-
ный и мрачный. Из гостиной он отправился на кухню.
Оттуда он почти сразу вернулся, держа в руке сковородку
с глазуньей. Пройдя через всю гостиную, он исчез за той же
дверью, из которой раньше вышел... В конце коридора видне-
лась столовая. Спрятавшись за стулом, Делия наблюдала, как
Карапуз садится за стол, вываливает содержимое сковородки
на тарелку и приступает к еде. Узнав его, Делия обомлела. Не
будучи большой интеллектуалкой, она все же сумела — веро-
ятно, в порыве внезапного просветления — обобщить все об-
стоятельства происходящего, и выводы ее невольно оказа-
лись комичной инверсией всего, что она сама себе говорила
по поводу злой шутки, сыгранной с ней судьбой.
[111]
ИЛ 5/2021
Вдруг Карапуз дико взвыл. Отправив в рот целое яйцо, но
не удосужившись предварительно отлепить от губы окурок,
он обжег язык. Желто-белая, вязкая струя вылетела у него изо
рта и угодила прямо в сидевшую напротив женщину. Это бы-
ла Сильвия Балеро, однако претерпевшая существенную
трансформацию со времени последней примерки платья: она
почернела. По ее черному лицу, груди и рукам текла яичная
жижа, но Сильвия даже не шелохнулась. Сидела, как эбено-
вый идол. Карапуз с воем выскочил в коридор и вернулся с
пластырем на языке. Он тут же влил в себя несколько стака-
нов вина. Застывшая в своей безжизненной черноте, Балеро
не двигалась и не моргала. Карапуз добил ужин, почистил но-
жом апельсин, небрежно роняя корки на пол, и, наконец, за-
курил еще одну сигарету. Все это время он общался со своей
гостьей какими-то гортанными, невразумительными звуками.
Время от времени черная женщина содрогалась и произноси-
ла бессвязные слова. Невозможно было поверить, что такая
светлая от природы блондинка, как Сильвия Балеро, вдруг, в
одночасье, обрела столь темную окраску. Карапуз уже забыл о
недавнем неприятном инциденте, гоготал во всю глотку и вы-
глядел вполне довольным, не озабоченным ничем на свете...
Так продолжалось до тех пор, пока он не закурил третью
или четвертую послеобеденную сигарету, и тут прятавшаяся
за стулом Делия не смогла сдержать то ли всхлип, то отрыви-
стый кашель (дышать ей было уже почти нечем). Карапуз ус-
лышал ее и развернулся всем своим могучим телом, заставив
стул жалобно взвизгнуть и под действием мощного крутящего
момента сплести все ножки. Странно, что эдакого здоровяка
прозвали Карапузом. Наверное, он получил свое прозвище в
детстве, да так оно к нему и прилипло. Ожидать от его среды
антифразы или иронии было бы нелепо.
Делия отползла к ближайшей двери и, как только ей пока-
залось, что ее уже не видно, бросилась бежать. По счастью,
дверей вокруг было предостаточно... Однако само их изоби-
лие приводило к кружению на месте и увеличивало риск ока-
заться в руках преследователя. Делия и думать забыла о том,
чтобы проситься на ночлег и искать помощи в возвращении
домой. По крайней мере, здесь. Учитывая ее потрясение и
страх, можно себе представить, что времени на раздумья у
нее не оставалось, но это не имело значения. Постепенно она
стала понимать, что думать можно и без времени.
Карапуз несся за ней следом и орал:
— Кто это, кто здесь...
“По крайней мере, он меня не узнал”, — думала Делия, да-
же в столь отчаянном положении надеявшаяся там, дома, со-
Сесар Айра. Портниха и ветер
[112]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
хранить свое привычное существование... если когда-нибудь
вернется домой.
Она искала спальню, через которую сюда проникла, что-
бы выбраться по ширме наружу... Но вдруг оказалась в каком-
то совершенно незнакомом месте, среди нагромождения тем-
ного, изгибающегося металла. В этих непроходимых
джунглях она окончательно застряла. И, словно мало было ей
уже сковавшей ее неподвижности, зачем-то лезла все дальше
и дальше, просовывала ногу, вторую ногу, руку, голову... Она
оказалась в неработающем двигателе. Но что будет, когда гру-
зовик заведется? Как только двигатель оживет, эти железяки
тут же раскрошат ее на мелкие куски... Она перемазала руки в
каком-то вязком черном жире, обляпалась им с ног до головы.
Чаша ее страданий переполнилась. Зажатая со всех сторон
механизмами, она не могла двинуться ни взад, ни вперед...
Шаги и вопли Карапуза приближались, эхом отдаваясь от
поршней-мастодонтов... Ей пришел конец!
Но вдруг все содрогнулось от резкого удара. На какую-то до-
лю секунды Делия решила, что произошло самое ужасное, и дви-
гатель заработал. Но она ошиблась. Тряска нарастала, грузовик
теперь буквально плясал на своих тридцати колесах. Отовсюду
доносился оглушительный, проникавший сюда даже через ме-
таллические стены свист. Все запахи разом бросились ей в нос и
тут же улетели. Саму Делию подхватил прохладный поток.
“Задул ветер”, — автоматически подумала она. Да еще ка-
кой! Реакция Карапуза оказалась очень странной. Он стал
орать, как бесноватый. Словно в самый страшный момент
своей жизни вдруг увидел своего заклятого врага:
— Опять ты, проклятущий! Ветрюга, сукин сын! На этот
раз тебе от меня не уйти! Я тебя убью!
В ответ ветер задул в тысячу раз сильней. Фура дрожала,
обшивка гремела, все внутри сталкивалось и разлеталось... но
особенно удивляло то, что машина словно разбухла от посту-
павшего в нее сжатого воздуха... разбухли даже детали мото-
ра... Делия почувствовала себя на свободе, и тут же ее пова-
лил и понес воздушный поток, заставляя налетать на разные
предметы, поскальзываться на машинной смазке, — пряме-
хонько к закрученному возле радиатора смерчу, к решетке, на
которой свист ветра распадался на десять симфонических ор-
кестров, одновременно исполнявших мощнейшее tutti... Хро-
мированная решетка вылетела наружу, Делия вслед за ней, и
вот она уже на воле и бежит, как вспугнутая лань.
Она сама поражалась тому, как быстро бежала — буквально
стрелой. Всегда, и не без оснований, она кичилась своей рас-
[ИЗ]
ИЛ 5/2021
торопностью и энергичностью, но то было дома, во время
уборки, стирки, готовки и всего прочего, ну, самое большее —
при пешем походе мелкими шажками в город по делам, но уж
никак не в беге. Зато сейчас она бежала без малейших усилий,
стремительно поглощая дистанцию. Ветер свистел в ушах.
“Вот это скорость! — думала она. — Подумать только, на что
способен страх!”
Когда она остановилась, свист перешел в шепот, но пол-
ностью не стих. Ветер продолжал вертеться где-то рядом.
— Делия... Делия... — раздался совсем близко чей-то голос.
— Э-э! Кто? Что? Кто меня зовет? — спросила Делия, но тут
же сменила свой несколько надменный тон, боясь показаться
невежей: ей было так одиноко, а имя ее прозвучало так удиви-
тельно нежно! — Да! Я Делия. Кто меня зовет? — повторила
она чуть ли не с улыбкой, с выражением любопытства и инте-
реса на лице, хоть и немного испуганно: уж очень все это по-
ходило на колдовство. Ни рядом, ни вдалеке никого не было
видно, а грузовик давно исчез из поля зрения.
— Делия, это я.
— Нет, Делия — это я.
— Я хочу сказать: Делия, о Делия, это я с тобой разговари-
ваю.
— Кто — я? Извините, сеньор, но я никого не вижу.
Голос был мужской, низкий, интеллигентный, хорошо по-
ставленный и бесконечно спокойный.
— Я, ветер.
— Ах, вот что! Ваш голос доносится ветром? А где же вы са-
ми — вы, человек?
— Нет никакого человека. Я ветер.
— Говорящий ветер?
— Ты ведь меня слышишь.
— Да, да, слышу. Но я не поняла... Я не знала, что ветры
умеют разговаривать.
— Я умею.
— И какой же вы ветер?
— Меня зовут Ветрюга.
Имя показалось ей знакомым.
— Что-то знакомое... Мы прежде не встречались?
— Много раз. Попробуй вспомнить.
— А вы сами помните?
— Конечно.
Она напрягла память.
— Не в тот ли раз?..
- Да, да.
— И в тот, другой, когда?..
Сесар Айра. Портниха и ветер
[И4]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
— Да! Ты прекрасная физиономистка.
Он не шутил. Наверно, такая у него была манера разгова-
ривать.
— Сколько! Сейчас я вспоминаю и другие случаи и могу пе-
речислять их часами.
— Я готов слушать тебя бесконечно. Твой голос кажется
мне музыкой.
— Миллионы раз.
— Нет, не так много, Делия, не так много. К тому же меня
ни с кем не перепутаешь.
Он звучал вполне дружелюбно. Но бедняжка Делия была
неспособна довести свою учтивость до прустианских регист-
ров, поэтому переключилась на более животрепещущие темы.
— Это вы спасли меня от шофера?
-Да.
— Спасибо. Вы и представить себе не можете, как я вам
благодарна.
— Я помогал тебе с тех пор, как ты здесь оказалась, Делия.
Как ты думаешь, кто спас тебя от полчищ игривых ветров, ко-
торые заставили тебя плясать в небе, кто вернул тебя на зем-
лю целой и невредимой? Кто остановил дверцу фуры, когда
она готовилась снести тебе голову?
— Неужели это все вы?
-Да.
— В таком случае — спасибо! Извините, что причинила вам
столько беспокойства.
— Мне было приятно.
— Даже не знаю, за что на меня свалились все эти напасти,
почему я угодила во все эти передряги... Знаю только, что я
поехала искать сына, больше ничего.
— Да, Делия, так бывает.
— Но со мной прежде не бывало.
— Это правда.
— Но теперь... Мне конец, ведь я осталась одна, ни с
чем... — она всхлипнула.
— У тебя есть я. Я позабочусь о том, чтобы с тобой ничего
плохого не случилось.
— Но ведь вы ветер! Простите, я сама не знаю, что говорю.
Просто я люблю своего сына, свой дом!..
— Тебе достаточно только сказать мне, Делия. И я прине-
су все, что ты захочешь! Твой дом, говоришь?
— Нет! — закричала Делия, уже представив себе свой дом
летящим по воздуху и грудой обломков падающим к ее ногам
в этой глуши. — Нет... Дайте мне подумать. Вы и впрямь може-
те принести все, что я попрошу?
[И5]
ИЛ 5/2021
— Не зря же я ветер.
Ей хотелось попросить его как раз об обратном: чтобы он
отнес домой ее саму... Но она не только боялась полетов, но и
поняла, что Ветрюга предлагает ей совсем другое. В голову
уже начали закрадываться подозрения. Сам собой напраши-
вался вопрос: “Почему именно мне?”. Она не решилась его за-
дать. Все, что она до сих пор слышала, напоминало ей призна-
ние в любви, но намерения этого таинственного существа
были непонятны. Поэтому она предпочла продолжить разго-
вор в самом невинном тоне.
— Наверно, интересно быть ветром?
— Я не просто ветер. Я самый быстрый и сильный. Ты ви-
дела, как я разделался с грузовиком.
— Да, это было впечатляюще. Я уже начала побаиваться
этого типа. Вы знаете?
Ведь он мой сосед в Принглесе.
Молчание.
— Конечно, знаю.
— Я только не поняла, как с ним оказалась Балеро.
— Еще поймешь.
— Надеюсь, что ему не придет в голову меня преследовать.
— Он будет тебя преследовать, Делия, только этим он и бу-
дет заниматься.
— Серьезно?
— Но ты не волнуйся, для этого есть я.
— Извините, сеньор, но я не могу поверить, что ветер, ка-
ким бы сильным он ни был, может задержать грузовик.
Ветер презрительно вздохнул.
— Никто не может со мной тягаться! Никто! Смотри, как я
бегаю! — Он умчался к горизонту и вернулся. — Смотри, как я
торможу! — И он мгновенно замер миллиметровой мрамор-
ной плитой. — Взгляни на этот прыжок! — Он проделал восхи-
тительный пируэт. — Вверх! Вниз!
Ночь была прозрачна, как темно-синий день. Луна бес-
страстно глядела вниз. Делии почудилось, что она действи-
тельно что-то видит, но утверждать она бы не стала. Если бы
не охватившая ее оторопь, то весь спектакль показался бы ей
немного наивным.
Ветрюга прилетел обратно, и в тот момент она действи-
тельно верила, что видит его, невидимого, сильного и краси-
вого, как бог.
— Так чего тебе хочется?
Она по-прежнему не знала, что лучше попросить.
— Можно... какой-нибудь еды?
— Еще бы!
Сесар Айра. Портниха и ветер
[116]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
Он улетел и через минуту вернулся, неся с собой стул,
стол, скатерть, тарелки, приборы, салфетки, солонку, отбив-
ную котлету с жареной картошкой, бокал вина и грушу со
сливками. Все это летело вперемешку, независимо друг от
друга: жареная картошка — стаей золотистой саранчи, взби-
тые сливки — белой тучкой... Но на стол все улеглось в пол-
ном порядке, а стул был церемонно отодвинут, чтобы она
могла сесть... Ей даже не пришлось расправлять на коленях
салфетку, потому что Ветрюга сделал это за нее.
— Только свечей не хватает, но я не смог бы их зажечь, —
сказал он. — Это противоречит моей природе. Зато луна, ко-
торую я отполировал, чтоб светила ярче, послужит тебе лам-
пой.
— Большое спасибо.
Пока Делия ела, Ветрюга посвистывал где-то в сторонке.
Затем он помог ей отодвинуть стул. Делия встала, и ветер тут
же унес все обратно.
“Как знать, у кого он все это отнял, — подумала портни-
ха. — Подумать только! Мне пришлось ужинать добычей вет-
ра-воришки!”
— Теперь можно и поспать.
В то же мгновение от горизонта прилетела кровать с мат-
расом, простынями, кильянго1 и подушкой. Постель рассте-
лилась перед ней без единой морщинки.
— Сладких снов.
— Спасибо...
Его голос стал ласкающим, он сам стал ласкающим, он об-
волакивал ее, ерошил волосы и платье, с бархатистыми вздо-
хами вился вокруг ног...
— До завтра, Делия.
— До завтра, Ветрюга.
Что-то завихрилось в пустоте, и ветер взмыл в звездное
небо. Делия нерешительно постояла возле кровати. От вина
ее совсем сморило. Белые, тонкие простыни манили ко сну.
Она огляделась вокруг. Как-то все это нелепо: кровать посре-
ди плато. Одежда ее была чудовищно измазана. Секунду по-
мешкав и намеренно себя обманывая, она решила: “Никто ме-
ня не видит”. Когда, раздевшись, она ложилась в постель, ее
тело блеснуло под луной. Ночь издала глубокий вздох.
На следующее утро, как это бывает со многими путешествен-
никами, Делия проснулась в полной уверенности, что она до-
1. Аргентинская накидка из шкур.
[И7]
ИЛ 5/2021
ма. Но в ее случае это ощущение было не мимолетным, не лег-
ким пробелом в сознании, нет... завладев ее мозгом, оно так в
нем и поселилось. В обычных обстоятельствах она просыпа-
лась в своей кровати, ее кровать была в ее спальне, ее спаль-
ня была в ее доме, ее дом был в Принглесе. Сейчас эта пра-
вильная цепочка, по всей видимости, распалась. Синело
небо, где-то на самом его краю белой точкой висело солнце.
Делия посмотрела направо — рядом с ней не было Рамона,
чуть дальше не было кровати со спящим Омаром. Слева не
было комода со стоящим на нем зеркалом... поэтому в зерка-
ле не отражалось окно над кроватью Омара... Одним словом,
она была не дома. Она была нигде. Со всех сторон ее окружа-
ло огромное пространство. Единственное, что вроде бы со-
хранилось и не исчезло — это время, но даже такой поздний
рассвет больше напоминал не утро, а прореху в вечности. Ей
не верилось, что пора вставать... Она сладко потянулась.
Дни праздности в Патагонии...
Надевая платье, она — теперь уже при свете дня — еще раз
заметила, в какую непристойно грязную тряпку оно превра-
тилось. На туфлях лежал толстый слой пыли — пальцем мож-
но рисовать. Несмотря на всю свою услужливость, ветер не
позаботился об ее одежде, хотя, возможно, так вышло пото-
му, что она его об этом не просила. Делия подумала, что он
похож на одного из тех трудолюбивых и умелых, но напрочь
лишенных инициативы слуг, которых обо всем нужно про-
сить заранее.
— Добрый день, Делия.
— А, э... Добрый день.
— Хорошо спала?
— Отлично. Я только хотела...
— Минутку. Мне нужно это унести.
Кровать со всеми принадлежностями стремительно взмы-
ла ввысь и скрылась за линией горизонта. “Что за спешка!” —
подумала Делия. Через секунду ветер вернулся.
— Делия, я не хотел рассказывать, но, видимо, придется,
потому что лучше тебе это знать, на всякий случай.
— Что случилось? Не пугайте меня... — Делия по привычке
уже настроилась на несчастье.
— Вчера, когда ты легла спать, я отправился на прогулку
и, заметив с той стороны свет, полетел полюбопытствовать,
что там такое. В тех местах, на пригорке, есть гостиница, и
в первый момент мне показалось, что она горит, настолько
ярко она светилась. Но огня нигде не было видно. Тогда я
спустился вниз и заглянул в окно. Праздника там не наблю-
далось. Свет был какой-то радиоактивный, пульсирующий,
Сесар Айра. Портниха и ветер
[118]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
и пульсировал так, что сотрясалась вся гостиница... Крас-
ный, жуткий свет, температура доходила до нескольких ты-
сяч градусов... Поскольку в мои намерения не входило стать
атомным вихрем, я отлетел подальше и стал наблюдать. Де-
ло принимало все более мрачный оборот. Мне стало жутко.
И это при том, что удирать я мастак. Но есть опасности, от
которых не сбежишь, хотя они не рядом. Гостиница вдруг
рухнула, осела внутрь, как снежная шапка в солнечный
день... И я увидел его, выпущенного на свободу, полыхающе-
го огнем, жуткого Монстра... ребенка, который не должен
был родиться...
Голос ветра, и без того низкий, обрел и вовсе замогиль-
ный, предельно пессимистический оттенок. От последних
его слов у Делии по спине побежали мурашки.
— Какого ребенка?.. Какого монстра?..
— Существует легенда, по которой однажды где-то в этих
краях, в гостинице с термальными водами, родится ребенок,
которому подвластны любые трансформации, существо, не-
сущее в себе капсулу со всеми ветрами мира, матрицу ветров,
и поэтому страшное до жути... по крайней мере, для меня и те-
бя, потому что все, что у меня снаружи, у него — внутри, и он
способен на любые деформации... Как ты понимаешь, подоб-
ное открытие не могло меня не обеспокоить.
— А дальше что?
— Ничего. Я улетел, и вот я здесь. Но беда в том, что
Монстр на свободе и будет тебя искать.
— Меня? Но почему меня?
— Потому что так говорится в легенде, — загадочно отве-
тил ветер. — И совершенно ясно, что легенда стала явью.
— Но откуда он мог взяться?
—У эволюции нет проторенного пути.
— И дальнобойщик меня тоже ищет, так, что ли, получается?
— Дальнобойщиком займусь я сам, дело не в нем.
— А Монстром?
Молчание.
— Это другая история, — сказал Ветрюга.
Делия понурила голову.
— Кстати, чтобы сменить тему, — сказал ветер, — ночью я ви-
дел еще одну картину, которая меня заворожила: грандиозное
подвенечное платье, оно сворачивалось и разворачивалось на
десятикилометровой высоте, держа путь куда-то на юг...
— Подвенечное платье? Из нейлона, с оборками, с глад-
ким...
— Голубушка! Как будто я что-то понимаю в тряпках! А по-
чему ты спрашиваешь?
[119]
ИЛ 5/2021
— Потому что оно мое. Я его вчера потеряла, а может
быть, позавчера...
— Как твое? Разве ты не замужем? Не ты ли мне говорила,
что у тебя есть сын?
— Да нет, просто я шила это платье для одной девушки, ко-
торая как раз...
— Только не говори, что ты портниха!
— Именно так.
Ветер чуть не рухнул. Заговорил он не сразу.
— Стало быть, ты портниха? Жена Рамона Сиффони?
— Да. Я думала, что вам это известно.
— Теперь я начинаю понимать. Все сходится. Портниха...
и ветер.
— Мы двое.
— Мы двое.
Ветер был влюблен. Он был влюблен целую вечность, по
крайней мере ветряную вечность. Но разворачивающаяся пе-
ред ним картина показалась ему чересчур реальной, крича-
щей, парадоксально непредсказуемой...
— Сеньор, — прервала его размышления Делия.
-Да?
— Вы говорили, что можете принести мне все, что я по-
прошу.
— Не могли бы вы принести мне то платье?
— Зачем оно тебе?
Действительно, если хорошенько подумать, зачем? Вряд
ли оно пригодится теперь Балеро, почерневшей с головы до
ног и оказавшейся во власти этого шоферюги. Но никогда
нельзя знать, ведь можно хотя бы потребовать деньги за ра-
боту и вручить платье матери невесты, поскольку оно прак-
тически готово. Кроме того, просить его она действительно
имела право, поскольку платье являлось плодом ее труда.
— Ткань не моя, а заказчицы, — сказала Делия, — она захо-
чет получить ее назад.
— Хорошо, тогда дай мне время. Неизвестно, куда оно ус-
пело залететь.
— И еще небольшая просьба, если это не слишком вас об-
ременит. У меня была с собой рабочая корзинка, но я ее тоже
потеряла и думаю, что все ее содержимое рассыпалось... Вы
не могли бы мне ее собрать и принести обратно?
— Не волнуйся. Я мастер собирать иголки в Патагонии.
— Только не знаю, чем бы мне себя пока занять.
Сесар Айра. Портниха и ветер
[120]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
— Мне никогда не бывает скучно, — сказал ветер.
— Мне тоже, когда я дома. Но здесь... — всхлипнула она.
— Я уже говорил тебе, что могу принести твой дом со всем,
что в нем внутри.
— Нет, нет... не хочу!
Она не представляла себе более депрессивной картины,
чем ее собственный дом посреди пустыни: ведь домом для
нее были и улицы, и соседи, и вся округа. Предлагать ей
дом — это все равно что расплатиться непонятной, отчека-
ненной только с одной стороны монетой.
— Нам будет здесь уютно, Делия: ты будешь хозяйничать в
доме, готовить еду, шить. Я составлю тебе компанию и обес-
печу тебя всем, чего только захочешь... Мы будем жить счаст-
ливо и безопасно...
Делия испугалась. Наконец-то намерения Ветрюги стали
ей ясны, и ее охватил ужас. Возможно ли такое, что в нее влю-
билось метеорологическое явление! К тому же ветер сам себе
противоречил: какая уж тут безопасность с этим бесноватым
дальнобойщиком и монстром в придачу, который ищет ее,
чтобы уничтожить? Не очень-то радужная перспектива. А
кроме того, есть еще ее сын и муж. Ей не хотелось обсуждать
эту тему с ветром, но он сам ее затронул:
— Ты хотела бы, чтобы твой муж за тобой приехал?
— Он не сможет, Делия. Он попытался, но ему помешал
его порок (ты знаешь, о чем я), и он потерял свой грузовик.
— Это правда?
— И вернуть его уже не сможет. Красный грузовик, к кото-
рому ты так привыкла, стал невидимкой, и никто и никогда
больше не сможет на нем ездить. Рамон Сиффони навсегда
остался пешеходом.
“Мне больше не видать Принглеса”, — с тоской подумала
Делия. Она возненавидела ветер за жестокость.
— Я должен задать тебе один вопрос, Делия. Ты любишь
своего мужа? Ты вышла замуж по любви?
— А по чему ж еще, если не по ней?
— Чтобы не остаться в одиночестве.
Она не удостоила его ответом. А может, не могла удосто-
ить, потому что в горле у нее стоял ком.
— Ты его любишь?
-Да.
— Но ты никогда ему этого не говорила.
— В браке такое необязательно.
— Какая же ты неромантичная! — Пауза. — А хотела бы ему
сказать?
[121]
ИЛ 5/2021
Внезапно Делия позабыла всякое благоразумие:
— Если бы только он был здесь и я могла ему это сказать!
Если бы только!
— Ему вовсе не обязательно быть здесь. Коли есть такая не-
обходимость, я готов отнести твои слова хоть на край све-
та. — Новая пауза. Ветер ждал. — Произнеси их. Решись и про-
изнеси.
Далия подняла голову и посмотрела на далекий горизонт,
очерчивающий плато. Все на нем казалось таким мелким, но
она-то знала, как на самом деле все велико. Неужели ее голос
способен преодолеть даже бескрайний простор? Ее голос
хранился в сердце мужа... Как велик мир! И как далеко она
оказалась! Куда ее занесло! Никогда ей не вернуться в Принг-
лес! Никогда!
— Рамон, — сказала она, ветер взревел и умчался прочь.
Я сижу на площади Клиши... Теперь — уже против воли. Мне
давно пора уходить, у меня назначена встреча... Но я не могу
подозвать официанта, просто не могу, это сильнее меня, а ми-
нуты бегут... Я несколько раз проверил чек и содержимое сво-
их карманов, так и сяк пересчитал монеты, но все равно чуть-
чуть не хватает, получается шесть девяносто, а кофе, как
назло, стоит семь... Именно поэтому мне нужно, чтобы подо-
шел официант и дал мне сдачу с пятидесяти франков, — мел-
ких денег у меня нет... Если бы мне хватило монет, я оставил
бы их на столе и свободный, как птица, отложившая металли-
ческие яйца, упорхнул бы на волю. Все это для меня так тяго-
стно, что, будь у меня кармане десять франков, я не стал бы
ждать сдачи... Но у меня их нет. Остается лишь ловить его
взгляд, пытаться подать ему знак, подманить рукой... но
здесь, как и во всем мире, официанты никогда на вас не смот-
рят. Я ни на секунду не спускаю с него глаз, готовый при лю-
бом его маневре подать нужный сигнал... наверно, все успели
это заметить, и посетители, и официанты, только, конечно,
не мой. Ну-ка, а сейчас... Он вроде направляется сюда... Нет,
снова не получилось — у меня, наверно, умоляющий вид, я
пригвожден к стулу... Двигаю его, царапая ножками пол, что-
бы заставить официанта догадаться и взглянуть в мою сторо-
ну... Знаю, что подходить к нему бесполезно: во-первых, это
выглядит нелепо, а во-вторых, он все равно от меня улизнет...
и тогда я действительно превращусь в человека-невидимку, в
призрак площади Клиши. У меня нет другого выхода, и я жду
следующего случая, надеюсь, что он подойдет, что кто-то зай-
мет соседний столик, и тогда он меня увидит... Я хочу уйти,
мне надо уйти, это хуже всего... Два часа я сидел за этим сто-
Сесар Айра. Портниха и ветер
[122]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
лом (и официант, наверно, решил, что раз я просидел два, то
спокойно просижу и три, и пять, и так до самого закрытия),
на подъеме вдохновения, которое теперь проклинаю, писал
и писал, чтобы закончить предыдущую главу... а когда глянул
на часы, то чуть не умер... Мне давно пора быть на том ужине,
меня ждут, а я все сижу, словно прибит гвоздями... Мне нуж-
но не меньше двадцати минут на метро, но минуты бегут, а я
все еще ловлю его взгляд... Сам не знаю, как я умудряюсь пи-
сать эти строки и одновременно не сводить с него глаз... Ды-
рявлю блокнот на каждом многоточии. Похоже, моя участь
решена: он не посмотрит на меня никогда, никогда. Уже ми-
нут десять я этого добиваюсь? Пятнадцать? На часы даже
взглянуть неохота. Я сверлю его глазами, как маньяк... Ведь
должны же меня поддержать законы теории вероятности: в
какой-то момент ему придется на меня взглянуть, потому что
невозможно постоянно избегать на что-то смотреть... А ведь
я мог бы его подозвать еще тогда, когда впервые посмотрел
на часы: достаточно было просто громко его окликнуть.
Сколько людей так и делает... Но я не могу. Никогда в жизни
я не подзывал официанта иначе, чем игрой в живые картин-
ки (а я все свои книги написал в кафе), никогда я этого не де-
лал и никогда не сделаю... никогда... И тут во мне поднимает-
ся горячий протест против Создателя, беззвучный и,
конечно, глубоко внутренний, но внутри себя я его произно-
шу и вполне отчетливо слышу:
“Господь, зачем ты дал мне голос, если он мне не служит?
Разве не следовало бы тебе заодно одарить меня способно-
стью его использовать? Что тебе стоило? Не видится ли тебе
насмешка, если не садизм, в том, что, сделав меня, как и ос-
тальных людей, хозяином этого превосходного инструмента,
который проходит сквозь воздух подобно вестнику неподвиж-
ного тела и сам является телом в другой, летучей форме... ты
замуровал его во мне, в моей заколдованной утробе? Как будто
я ношу в себе труп или как минимум инвалида, гостя, который
не хочет уходить... Думаю, что сразу после рождения я тоже
умел криком подзывать свою маму... а потом? Голос атрофиро-
вался у меня в глотке, поэтому, когда я говорю, делаю это, как
призрак: лишь когда ко мне обратятся, могу исторгнуть из се-
бя гнусавое, манерное бульканье, едва ли способное донести
мои сомнения и мое невежество хоть до кого-то. Если бы я
онемел, было бы лучше! Я бы горланил денно и нощно, все не-
бо заполнилось бы моими подвываниями немого! Ты ска-
жешь, Господь, что я начитался Лейбница, но не кажется ли
тебе, что в подобных обстоятельствах ты все же должен был
повернуть голову официанта так, чтобы он меня увидел?”
[123]
ИЛ 5/2021
Делия, моя реальность... Сейчас, когда я говорю с тобой в
своем молчании, не кажется ли тебе, что твоя история похо-
жа на мою? Она такая же, совпадает во всех своих изгибах...
То, что внутри меня — мелкая неприятность, в тебе становит-
ся судьбой, приключением... И это не аналогия, а новая рас-
становка все того же. Важна не громкость голоса, а место в
повествовании, в котором он звучит; в повествовании есть
свои углы и закоулки, свои близкие и дальние расстояния...
Вовремя сказанное слово бывает всесильным... Но особенно
важно (впрочем, это то же самое), что именно говорится,
смысл сказанного; в повествовании есть серебряный мостик,
континуум, от голоса к смыслу, от тела к душе, по этому кон-
тинууму продвигается повествование, по этому мостику...
Она лишилась голоса, именно в тот миг... Ветер умчался,
оседланный словами любви, и пересек большие расстояния в
разных направлениях. Он взбрыкивал, извивался, пытаясь их
сбросить, но лишь перекидывал, поворачивал их в другую
сторону, засовывал во все щели Патагонии. Ветру тоже еще
многому нужно было научиться. В его жизни существовало
единственное ограничение — сила Кориолиса, представляю-
щая собой не что иное, как силу притяжения, приложенную к
массе. Именно она удерживает все ветры возле планеты. Го-
лос же, в свою очередь, имеет такую особенность: он несет в
себе тяжесть породившего его тела; поскольку эта тяжесть
есть воплощение эротичности, то влюбленные верят, что мо-
гут обниматься словами любви и строить на их основе любов-
ный континуум, который будет длиться вечно.
Континуум, по-другому именуемый “исповедь”. Если бы я
создавал литературу исповедального жанра, то посвятил бы
себя поискам невыразимого. Правда, не уверен, что сумел бы
его найти, и не знаю, существовало ли что-нибудь такое в мо-
ей жизни. Как и любовь, невыразимое — это то, что лежит в
определенном месте повествования. Если абстрагироваться
от различий, это как Бог. Бога можно поместить в двух раз-
ных местах дискурса: в конце, как делает Лейбниц, говоря: “и
это мы называем Богом”1, то есть после выводов о происхож-
дении мира, или в начале: “Бог создал...”. Это не разные тео-
логии, а все та же, сформулированная с другой стороны. Та
категория дискурса, которая ставит Бога в начало, является
моделью и прародительницей всего, что мы называем “вы-
мыслом”. Я не должен забывать, что до путешествия собирал-
ся написать книгу. “Ветер сказал...” — это не такой уж абсурд,
1. Г. В. Лейбниц “Монадология” (1710).
Сесар Айра. Портниха и ветер
[124]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
не более чем метод, как и любой другой. Это начало. Но нача-
ло есть всегда, начало любого момента времени, от истоков и
до конца.
Слова любви... Странствующие слова, которые навечно
оседают на весах человеческого сердца. В предыдущей жизни
Рамона и Делии существовала маленькая, непонятная загадка
(впрочем, жизнь полна загадок, которые так и остаются не-
разгаданными). Они реализовали свой брак лишь спустя не-
которое время после его заключения (видимо, по желанию
или нежеланию Рамона, это так никогда и не выяснилось).
Иными словами, существовал разрыв между заключением
брака и его реализацией. Если бы об этом знал кто-то еще,
кроме них двоих, то ему не стоило бы задавать Делии вопро-
сы, как не стоило бы самой Делии задавать их себе, потому
что ответа она не знала. Именно это — в значительной мере —
я имел в виду, когда говорил о забвении, воспоминании и
прочем: о вещах, похожих на тайну, которую кто-то хранит, а
на самом деле не хранит никто.
Нечто похожее происходило со злопыхательством горо-
жанок, с этим захватывающим времяпрепровождением, мас-
терски освоенным Делией. Если бы мне удалось проникнуть
в совесть Делии, как это мог бы сделать автор-повествова-
тель, я бы с удивлением, а возможно, и некоторым разочаро-
ванием, узнал, что в глубине души злопыхательства не сущест-
вует. Делия первая этому удивилась! А обнаружила она это
удивление, когда выступила в роли повествовательницы соб-
ственной жизни...
Рамон тем временем... вернее, накануне — не будем забывать,
что у Делии один день выпал, — брел по гиперплоскому пла-
то, потерянный и злой. И было отчего. Пешком, по бескрай-
ней пустыне... Принглесцу тех времен остаться на своих дво-
их не сулило ничего хорошего: городишко, хоть и был с
гулькин нос, но по какой-то причине — возможно, как раз по
причине своей малости — не приветствовал пешую ходьбу.
Весь белый свет передвигался моторизованно, причем те,
кто победнее — на таких развалюхах, которые ездили только
чудом, но их приводили в порядок, чтобы постоянно переме-
щаться туда-сюда, в противном же случае они не перемеща-
лись ни туда, ни сюда. Моя бабушка говорила: “В уборную и то
на машине ездят”. Путешествуя столь удобным, механизиро-
ванным способом, принглесцы воображали, что побеждают
время и пространство. А Рамон, будучи игроком, в этом субъ-
ективном подходе заходил дальше всех. Для него возмож-
ность ездить была еще важней, еще драматичней: каждый пе-
[125]
ИЛ 5/2021
реезд имел свой конкретный вес. Конечно, не он один был
охвачен подобными иллюзиями, поскольку ни в коем случае
не был единственным зависимым игроком Принглеса: их
проживала там целая когорта, иерархия равных. В те време-
на шутили, что они продолжают играть и под утро, вставая
из-за зеленого сукна, что солнце всходит лишь для того, что-
бы они могли продолжать играть, даже не отдавая себе в том
отчета; и они действительно повсюду таскали с собой свою
готовность, куда бы ни ехали, хоть на грузовой, хоть на легко-
вой машине, даже за город, даже в сельскую местность. Сама
игра была готовностью, сочетанием ценностей, сообщавших
свои тайны на расстоянии, каждая — из определенной точки
черного, ночного небосвода игрока; поэтому им не остава-
лось ничего другого, как только возить свою готовность с со-
бой. Носиться между этими точками как можно быстрее, в
почти пьянящей одновременности цифр и карточных фи-
гур, — таков был их способ существования.
Со временем противоборство Рамона Сиффони и Кара-
пуза обострилось, как обостряется в провинциальных горо-
дишках все. Однажды начавшись, оно почти тут же заполни-
ло один из этих особых миров... Рамон довольно наивно
полагал, что сумеет сохранить позицию до тех пор, пока сам
не решится на... что? Кто знает? Пока не решится посмот-
реть иллюзии в лицо, хотя она по определению непременно
отвернется.
И сейчас, бродя без транспортного средства по таким мес-
там, где нет ни дорог, ни надежды их найти, он понял, что
время пришло. Всему приходит время, пришло и этому. Кара-
пуз прибрал к рукам все... Что? Его жену? Он никогда не стал
бы играть на Делию, не выродок же он, в конце концов, к то-
му же у него было на что играть, и предостаточно, чуть ли не
в избытке... Но настал момент, именно тот момент, когда
пришло... когда Рамон понял, что ставка могла быть сделана
даже без его ведома: с ним такое уже случалось. Он предчувст-
вовал это... и теперь не знал, случилось оно или нет.
Все утро он шел наугад, стараясь не отклоняться от пря-
мой, чтобы покрыть как можно большее расстояние, но в
первую очередь — чтобы не набрести опять на ту гостиницу,
из которой сбежал. И хотя в пустыне совершенно ничего нет,
кое-что удивительное ему все же попалось. Сначала — остан-
ки разбитого и брошенного здесь черного “крайслера”. Ра-
мон обошел его вокруг. Трупов внутри не было, и в аварии,
видимо, никто не погиб, по крайней мере следов крови он не
заметил, а заднее сиденье почти не пострадало, только про-
гнулось горшком. По таксометру и сигнальному маячку Рамон
Сесар Айра. Портниха и ветер
[126]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
определил, что это такси. Патент был выдан в Принглесе. То
есть каким-то чудом выходило, что это был “крайслер” его
приятеля, таксиста Саралеги. Рамон неплохо разбирался в ав-
томеханике (один из многочисленных навыков, порожден-
ных праздной жизнью), но оживлять эту рухлядь было беспо-
лезно, даже кузов скомкался так, что не поймешь, где зад, где
перед. Рамон решил, что столкновение произошло на внуши-
тельных скоростях, иначе как объяснить такие поврежде-
ния? Драндулет мог развить большую скорость за счет двига-
теля, настолько допотопного, прочного и безупречного, что
даже авария не вывела его из строя: если бы кто-нибудь наду-
мал воспользоваться этим металлоломом, то ему пригодился
бы именно двигатель.
Рамон мысленно, сам не зная зачем, прикинул местополо-
жение находки (хотя обломки не годились даже на то, чтобы
спрятаться под ними от дождя, поскольку капот провис ниже
лопнувших колес), просто это был хоть какой-то предмет,
хоть какая-то находка, хоть что-то, к чему можно вернуться.
Он пошел дальше.
Вторая находка торчала наружу лишь наполовину. Снача-
ла он принял ее за сервант, однако, приглядевшись, сообра-
зил, что перед ним панцирь гигантского броненосца палео-
зойской эры. Наружу торчал только маленький фрагмент, а
остальное скрывалось не под землей, а под тончайшей, слов-
но мелкие кристаллы, пылью, готовой рассыпаться, разле-
теться, едва на нее подуешь. Из чистого любопытства Рамон
принялся ковырять эту пыль подвернувшимся тут же ребром
и ковырял до тех пор, пока не появился весь панцирь восьми-
метровой длины, пятиметровой ширины и трехметровой вы-
соты в самой центральной части. При жизни этот бронено-
сец мог посостязаться размером с хорошим китом. Панцирь
превосходно сохранился: без единой трещинки, коричнева-
тый, с каким-то даже перламутровым отливом, на каждом
миллиметре расписанный арабскими виньетками, завитушка-
ми и каемками... При ударе он издавал глухой, деревянный
звук. Неповрежденной осталась не только его верхняя, изо-
гнутая часть, но и нижняя, ровная, состоявшая из толстой,
белой мембраны. Когда Рамон положил ископаемое на бок,
находка оказалась гигантской. Но удивительно, насколько
она была легкой. Он залез внутрь. Такая штуковина, просто-
рная и вместительная, действительно годилась на роль укры-
тия! Внутри нее можно было встать во весь рост, даже прой-
тись... и если бы у Рамона были кресла и маленький столик,
то даже оборудовать довольно уютную гостиную. Рамон со-
брал обломки костей и выбросил через отверстия в панцире
[127]
ИЛ 5/2021
(их было шесть: по одному впереди и сзади для головы и хво-
ста и четыре внизу для ног), а сам остался внутри восхищать-
ся этим чудом древности. Перламутр панциря был полупро-
зрачным, и через него струился очень теплый золотистый
свет. Рамон вспомнил, что у этих животных имеется надежно
защищенный хвост, и удивился, почему из заднего отверстия
ничего не висит. Возможно, хвост выпал наружу... Рамон вы-
шел и поискал вокруг. Пришлось еще немного покопать, но
хвост нашелся: похожий на рог, продолговатый конус из того
же материала, метров шести или семи длиной, изогнутый и с
очень острым концом. Хвост тоже был полым и поскольку
почти ничего не весил, то Рамон сумел поднять его верти-
кально, острием вверх, чтобы вытряхнуть из него землю и
мелкие камни.
Протрудившись несколько часов, Рамон весь вспотел. Он
снова залез в панцирь и растянулся на мембране, как на бе-
лом доисторическом ковре, собираясь передохнуть и пре-
даться размышлениям. Ему пришла в голову одна идея, вроде
бы совершенно безумная, но, может быть, и нет. Что, если
смастерить из этого ископаемого кузов... приделать к нему
двигатель от “крайслера” и обода от колес... Рамон погрузил-
ся в автомеханические грезы. Но как перетащить сюда двига-
тель и остальные нужные части машины? Впрочем, зачем та-
щить, если можно перенести туда панцирь... Рамон выбрался
наружу, чтобы попробовать. Нести панцирь он мог, но очень
медленно, с большим трудом, и на преодоление двух-трех ки-
лометров, отделявших его от машины, у него ушло бы не-
сколько дней. Получалось, как в игре: иной раз у тебя есть
все для выигрышной руки, но не одновременно... Ему при-
шла в голову другая идея (чему не нужно восхищаться, по-
скольку обычно, когда в голову приходит идея, за ней прихо-
дит другая, и это случается так часто, что порой мне
кажется, будто первая пришла в голову с единственной це-
лью вызвать вторую). Рамон отправился на поиски “крайсле-
ра”. Конечно, его еще предстояло найти, но он верил, что
найдет, и не ошибся. Его идея заключалась в том, чтобы со-
орудить нечто вроде тележки из колесных ободов и осей и
довезти на ней двигатель до панциря. Однако задача оказа-
лась не из простых. Мешало отсутствие инструментов, хотя
в останках “бардачка” ему удалось найти спасительную от-
вертку. Наконец он умудрился отсоединить все четыре обода
(ни один из них не был погнут), но сделать задуманную те-
лежку не сумел. Разумнее было действовать наоборот. Он со-
вершил четыре ходки к ископаемому за каждым из ободов и
еще одну ходку за осями, и с помощью той же незаменимой
Сесар Айра. Портниха и ветер
[128]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
отвертки сумел кое-как прикрутить их к днищу панциря. Ра-
мон толкнул свой агрегат, и он с легкостью покатился. При-
хватив с собой на всякий случай хвост, Рамон по дороге ре-
шил, что из него можно сделать руль, чем он и был для
живого зверя.
Вся затея много времени не заняла. Сначала он, винт за
винтом, отвинтил все металлические обломки. Потом собрал
свою сияющую самоделку, скобами закрепил спереди двига-
тель, бензобак, вентилятор и все остальное. Блоки, оси, обо-
да он вставил в отверстия для ног... Готово. Конечно, скоро
сказка сказывается, да не скоро дело делается, но в данном
случае все оказалось предельно просто. Следующим шагом
Рамону предстояло завести двигатель и опробовать свое изо-
бретение. Так он и сделал. Агрегат поехал: сначала медленно,
потом быстрее.
Наступила ночь, а он все ехал и ехал с охотничьим рогом на-
перевес... Потому что конусообразный хвост броненосца он
приторочил к своему транспортному средству на манер охот-
ничьего рога и закрепил винтами в проеме передней, если
так можно сказать, двери. Вышло симпатично, поскольку ру-
ководствовался он исключительно эстетическими, а не аэро-
динамическими соображениями. Особенно его порадовало,
что внешний вид останков совершенно изменился: с рогом
впереди они уже ничем не напоминали броненосца. Сей факт
навел его на мысль о том, как легко изменить внешний вид че-
го-либо, что на первый взгляд кажется неотъемлемой частью
своей сути, и что даже самое незыблемое... неузнаваемо
трансформируется посредством такой немудреной процеду-
ры, как перенос хвоста в другое место. Сколько же всего на
свете кажется другим, подумал он, а по сути является тем же,
если не считать какого-нибудь ерундового изменения!
Сильнее всего поражал производимый им грохот. Урча-
нье двигателя отдавалось в огромной овальной пустоте и
трансформировалось в раскаты грома.
Поскольку Рамон не спал всю предыдущую ночь, его смо-
рила усталость. Он остановил свое творение в произвольно
выбранном месте (произвольность в данном случае ничего не
меняла) и растянулся на мембране позади сиденья. Места там
хватало. Он мгновенно уснул. Незадолго до рассвета его раз-
будил резкий толчок. Диск восходящей луны как раз завис на-
против хвостового отверстия — единственного имевшегося в
машине входа и выхода. Едва Рамон решил, что тряска ему
приснилась, как его накрыла вторая, более длительная бол-
танка. Она продолжалась все то время, пока он, заспанный, с
[129]
ИЛ 5/2021
совершенно затекшим телом, пытался встать на ноги. Пан-
цирь подкидывало с такой силой, что Рамон трижды упал,
прежде чем сумел ухватиться за спинку сиденья. Он сел на во-
дительское место и выглянул в полукруглое отверстие, кото-
рое оставил свободным в дыре над рулем в качестве неостек-
ленного лобового окна. Плато тонуло в полумраке и тишине,
травы не шевелились. Но его колымагу продолжало трясти,
теперь чуть меньше, и, как только ему удалось сосредоточить-
ся, он сразу понял, что удары и скрежет доносятся сверху, с
вершины безупречного перламутрового купола. Он догадал-
ся, что туда влез какой-то зверь, не обязательно крупный, по-
тому что вся конструкция была чрезвычайно легкой, но, воз-
можно, все-таки опасный. Рамон решил воспользоваться
зеркалом заднего вида, предусмотрительно прихваченное из
“крайслера”. Он высунул его в полукруглую дыру и направил
назад. От увиденного у него кровь застыла в жилах.
Это был Монстр. Рамон никогда не видел ничего более
безобразного, никто не видел ничего более безобразного.
Это был ребенок-монстр. Забравшийся на крышу, как Омар —
на крышу Карапузова фургона... Мальчишки это любят.
Ужас вызывала сама форма Монстра... Вернее, даже не
форма, а нагромождение форм, текучих и неподвижных од-
новременно: текучих в пространстве и неподвижных во вре-
мени, и наоборот... Объяснить это невозможно. Монстр заме-
тил (потому что у него имелись глаза, или глаз, или
сиюминутный глаз) показавшееся в щели и сверкнувшее в
лунном свете зеркальце и потянулся, чтобы его схватить...
Рамон отдернул задрожавшую руку, включил зажигание и
дал газ... Агрегат помчался вместе с подскакивающим на кры-
ше Монстром.
Омар... игра... мальчик-монстр... потерявшийся мальчик...
В мозгу у него все скакало так же бешено, как жуткое существо
на крыше палеомобиля... Омар слился в его сознании со своим
закадычным другом Сесаром Айрой... Рамон надеялся, что ро-
дители Айры приютили, накормили Омара и оставили его но-
чевать в этот и в предыдущий день, хотя по большому счету
это не имело значения... Но как парадоксально, что потеряв-
шийся ребенок находится дома, в то время как его родители
слоняются где-то в пустыне, за сотни километров от него...
Впрочем, от этого он не становился менее “потерявшимся ре-
бенком”, как в сказке про медведей: он входил в пустой дом с
чувством обреченности, спрашивая себя, кто здесь живет...
ведь в любой момент могли явиться хозяева... И не важно, что
это был его собственный дом, что он прожил в нем всю
жизнь... Это не главное в повествовании...
Сесар Айра. Портниха и ветер
[130]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
Мы были здоровыми, нормальными, довольно симпатич-
ными детьми, хорошо учились... Обожали своих мам, чтили
своих пап и немножко их побаивались: ведь они были такими
строгими, такими перфекционистами... Думаю, мы являли со-
бой квинтэссенцию самой заурядной мелкобуржуазности. И
тем не менее, хоть мы и не отдавали себе в этом отчета, все
держалось на страхе, подобно тому как каменная глыба дер-
жится на гребне лавы в конце “Путешествия к центру зем-
ли” — страх, или лава, был биологией, плазмой. Примени-
тельно к случившемуся можно сказать: первый страх
возникал во время беременности (то есть начинался задолго
до того, как начинались мы сами) — страх родить монстра. Ре-
альность, индифферентная и аристократичная, держалась
собственного курса. И тогда страх трансформировался... Все
сводится к трансформации страхов, от этого общество стано-
вится лабильным, переменчивым, сменяют друг друга разные
миры, в сумме образующие жизнь. Одно из воплощений стра-
ха— потерявшийся, пропавший ребенок... Иногда страх от
матери передается отцу, иногда — нет; ребенок улавливает
эти вибрации и трансформирует их уже на свой лад. Он боит-
ся, что потеряются родители, что в маму влюбится ветер, что
за родителями гонится монстр, что дальнобойщик никогда
не собьется с пути, потому что возит свой дом за плечами, как
Реймон Руссель1, и так далее, и тому подобное, и еще многое
из того, что осталось и что составляет часть литературы.
Сейчас мне вспомнилось одно лакомство, которое мы обо-
жали в моем принглесском детстве, некое подобие современ-
ной жевательной резинки. Продукт был сугубо местный — не
знаю, кому принадлежало и когда исчезло это изобретение,
знаю только, что сейчас его нет. Лакомство представляло со-
бой завернутый в промасленную бумагу шарик, к которому от-
дельно полагалась палочка — и то и другое домашнего изго-
товления. Шарик нужно было разжевать до пористой,
многократно раздувавшейся массы: мы знали, что процесс за-
вершен, когда она уже не умещалась во рту. После этого ее вы-
нимали, и она трансформировалась в наилегчайшую субстан-
цию, способную изменять форму на ветру, которому мы ее
подставляли, насадив на кончик палки. Понятно, почему та-
кое лакомство встречалось только у нас: ветры в Принглесе
дули пронзительные. Получалось нечто вроде портативного
облака, и можно было наблюдать за тем, как оно изменяется,
1. Реймон Руссель (1877—1933) — французский писатель. Андре Бретон
называл его “самым великим магнетизером нашего времени”.
[131]
ИЛ 5/2021
и представлять себе всякую всячину... Безобидное и увлека-
тельное занятие... Ветер, ничего не менявший в нас самих
(лишь лохмативший наши вихры), непрерывно трансформи-
ровал разжеванную массу... и не имело смысла влюбляться в
одну форму, потому что она тут же сменялась другой, затем
третьей... и так до тех пор, пока весь продукт вдруг не затвер-
девал, выкристаллизовавшись в какую-то конкретную форму,
которую мы долго и восхищенно разглядывали, а потом сгры-
зали полученный леденец.
Мне кажется, я уже рассказывал, что в снегопад Карапуз
оставлял у дверей нашего дома снежную бабу, чтобы я увидел
его подарок, когда еще затемно пойду в школу. Мне и Омару,
ничего не знавшим о его тайной жизни, Карапуз казался геро-
ем, обладателем огромной, как горный хребет, фуры, путеше-
ственником по всей прекрасной Аргентине... Соседи хвалили
его за доброе сердце и за этот несколько инфантильный
жест, принесший ему больше популярности, чем его геркуле-
сова сила: лепить снежную бабу перед долгой дорогой, да еще
в такую несусветную рань, и только для того, чтобы изумить
и на секунду порадовать ребенка! Иногда, к тому времени как
я выходил, успевал налететь ветер, и моя снежная баба встре-
чала меня с восемью руками или горбом, но чаще — с какой-
нибудь чисто пикассовской деформацией: нос на затылке, пу-
пок на спине, оба плеча на одну сторону... К середине дня,
когда я возвращался, от нее ничего не оставалось — она таяла.
Но за две или три зимы до описываемого лета снежная ба-
ба однажды не растаяла. Выйдя утром из дома, я даже подско-
чил от изумления. Меня никто не предупредил, что был снег.
Ночь еще не закончилась, но уже развиднелось: передо мной
стояла полутораметровая снежная баба, хотя изначально, час
или два назад, когда Карапуз ее слепил, она была всего лишь
одной из его обычных, милых, пузатых карлиц. Но потом
снег прекратился, задул ветер, и снежная баба всесторонне
модифицировалась. Увидев ее, я не испугался, а, наоборот,
обрадовался, да так, что даже громко рассмеялся... И мне бы-
ло безразлично, что через несколько часов она растает... Но
ей — нет.
— Когда взойдет солнце, — сказала она мне, — а это про-
изойдет уже скоро, я превращусь в воду, уйду под землю.
— Когда человек совершает промах, он обычно говорит,
что “готов сквозь землю провалиться”, — сообщил я, уже в
детстве будучи резонером и всезнайкой.
— Но я ничего подобного не говорю! Я не хочу умирать.
Я помолчал. Чем я мог ей помочь? И вдруг, к моему изум-
лению, заговорил ветер:
Сесар Айра. Портниха и ветер
[132]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
— Это можно исправить.
Снежная Баба:
— Как?
— Тебе придется пойти на мои условия.
— И я не умру?
— Никогда.
— В таком случае меня все устраивает!
Тут в разговор вмешался я, не желая оставаться за бортом
беседы:
— Будьте осторожны, имейте в виду, что так обычно поку-
пает душу дьявол, например, в... — и я приготовился с блеском
и во всех деталях пересказать им повесть “Человек, который
продал свою тень”1, к тому времени уже мной прочитанную
(это в восемь-то лет! каким же я, видимо, был несносным ма-
лым!), но Снежная Баба меня перебила:
— Нет у меня души, молокосос! — И ветру: — Каковы твои
условия?
— Условие одно-единственное: ты позволишь мне перене-
сти тебя в Патагонию, где солнце не растапливает снег, и там
мы, ветры, будем постоянно лепить тебя, лепить каждую ми-
нуту. Ты будешь жить вечно, но то и дело менять форму.
— Эка важность! Я и так уже поменяла форму...
— Но учти, что там мы дуем в тысячу раз сильнее, чем
здесь.
— Не преувеличивай. Да и вообще, какая разница! Догово-
рились!
Мне нечего было возразить (впрочем, на меня все равно
никто бы не обратил внимания), потому что договор выгля-
дел вполне разумным... Но, может быть, именно так и быва-
ет? Не в этом ли кроется главная уловка дьявола? Хотя, конеч-
но, в случае со снежной бабой все выглядело действительно
обоснованным и без подвоха. И все же...
Я увидел, как завихрился ветер, как подхватил снежную
бабу и с криком “О-ппа!” унес ее в серую предрассветную мглу.
Я так и не узнал, что делал в тот потерянный день...
В потерянности все сваливается в кучу. Как в обжорстве.
Можно потерять зонтик, документ, бриллиант, пушинку...
Переварится все. Потерять означает оставить свои вещи в ка-
фе. Забвение, эта простая, лишенная таинственности алхи-
мия, которая все трансформирует в настоящее. В результате
1. Имеется в виду фантастическая повесть немецкого писателя, поэта и уче-
ного Адельберта фон Шамиссо (1781—1838) “Удивительная история
Петера Шлемеля” (1814), в которой главный герой за большие деньги про-
дает свою тень.
[133]
ИЛ 5/2021
наша жизнь превращается в нечто видимое, осязаемое, то,
что мы держим в руках, лишенное темных пятен прошлого. Я
ищу его, забвение, в безумии искусства. Я гонюсь за ним, как
за гонораром, оправданным всеми моими ностальгиями и
пресыщением... Зачем трудиться? Я предпочел бы на этом и
закончить. Впрочем, еще одно усилие... Мне бы хотелось,
чтобы все разбросанные по фабуле элементы под конец со-
шлись в едином кульминационном моменте. Хотя, возможно,
для этого не нужно прилагать никакого труда, и в таком слу-
чае мои усилия будут напрасны. По крайней мере... мне следо-
вало бы получше все обдумать... Прежде чем браться за рас-
сказ... о Портнихе и Ветре... с этой идеей о приключениях, о
цепочке событий... не то чтобы я отказывался от цепочки со-
бытий, которую создают приключения... просто нужно было
заранее представить себе всю эту цепочку, пока в голове не
сложится весь рассказ, и только тогда... или даже еще до это-
го... Весь проект как одна точка, как Алеф, как развернутая
монада, но в виде точки, мгновения... Моя жизнь, перенесен-
ная в настоящее вместе со всем, что в ней было, а было в ней
не так уж много, почти ничего. Терять время в кафе. Я так и
не узнал, что делал в тот потерянный день...
Короче. Раз уж я здесь, давайте закончим.
Я оставил растерянную Делию в сумерках, в ожидании. Вер-
нулся ветер и принес какую-то серенькую ерундовину.
— Ни платья, ни корзинки не нашел. Прости. Впрочем, я
так и не понял, зачем они тебе.
— А это что?
— То, что нашел. Это твое?
— Да... Было мое...
Делия держала в руках серебряный наперсток, прелест-
ный сувенир, в маленькое отверстие которого, как ей каза-
лось, вместилась вся ее жизнь с момента рождения. И теперь,
когда ее жизнь, похоже, подходила к концу, летела под откос,
она поняла, что прожить ее имело смысл, и именно там, в
Принглесе.
— Это не обычный наперсток, — сказал ветер. — Он транс-
формировался в Патагонский Наперсток. Из него ты смо-
жешь достать все, что захочешь, все, что подскажут тебе твои
желания, независимо от размеров желаемого. Просто нужно
при каждой просьбе натирать его до блеска, но этим займусь
я, потому что я мастер натирать до блеска.
Делия хотела ему ответить, потому что в кои-то веки при-
думала достойный ответ, но тут вдали раздался шум, и она
подняла голову.
Сесар Айра. Портниха и ветер
[134]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
С четырех сторон к ней приближался разный народ. Ми-
ниатюрный. Все далекое становится очень мелким. Роль лю-
бой обширной местности — а Патагония самая обширная из
всех — заключается в том, чтобы позволить вещам по-настоя-
щему измельчать. Стать игрушками. Четыре игрушки прибли-
жались к ней с четырех вершин безупречного креста, в центре
которого находилась сама Делия. Фура Карапуза, Палеомо-
биль, Монстр и Снежная Баба под руку с пустым Подвенечным
Платьем. Эти последние шагали чинно, как новобрачные к ал-
тарю. Но почему-то скорость у всех была одинаковая, и столк-
новение должно было произойти как раз в той точке, где стоя-
ла Делия. Она попробовала отойти в сторону, но все четыре
прямых угла переместились вместе с ней. Встреча должна бы-
ла произойти одновременно (никогда прежде мне в голову не
приходил более удачный образ момента катастрофы). И ниче-
го нельзя было с этим поделать. Делия закрыла глаза.
Но, как гласит закон мышления1, даже одновременность
имеет внутреннюю иерархию. И в данном случае главное и
совершенно непоправимое состояло в том, что ее нашел
Монстр. На Монстра бессмысленно закрывать глаза, поэтому
она на него смотрела.
Он был действительно ужасен. Как абстрактные картины
Кандинского. И вопил:
— Я тебя убью! Падаль! Ничтожество!
— Нет! Нет!
— Да! Я тебя убью!
— Аааа!
— Ааааааа!
Делия упала на колени. И в этой позе снова подняла глаза.
Монстр двигался прямо на нее. Если во время всех предыду-
щих приключений за нее было боязно, то это точно затмило
и превзошло все остальные. Ей нужно было бежать... Но куда?
В Патагонии с ее бескрайностью куда можно податься? И это
был не последний парадокс.
— Не убивайте меня! — закричала она.
— Заткнись, шлюха!
— Нет! Я не то, что вы говорите! Я портниха!
— Заткнись! Не смеши меня! Грррагх!
Монстр заметно подрос. Их разделяло буквально не-
сколько метров... И тут ее последним защитником выступил
1. Видимо, речь идет об утверждении Аристотеля: “...ни о чем невозможно
мыслить, если не мыслить [каждый раз] о чем-нибудь одном”
(“Метафизика”, IV, 4).
[135]
ИЛ 5/2021
ветер. Он яростно задул, но Монстр загоготал еще громче.
Что мог противопоставить ветер процессу трансформации!
Ветер есть ветер, не более того. Как его угораздило полю-
бить Делию? Как ее угораздило в это поверить? Нельзя же
быть такой доверчивой. Тоже мне, кабальеро дон Ветрюга,
доблестный защитник... Он дул как сумасшедший, пытаясь
остановить Монстра, но это был всего лишь воздух...
Мгновение тоже имеет свою вечность. Оставим в нем Де-
лию, а я пока займусь другими персонажами. Карапуз и Рамон
остановили свои транспортные средства на некотором рас-
стоянии друг от друга и секунду друг к другу присматрива-
лись. Возле первого сидела ни на что не похожая, пришиб-
ленная, как зомби, Сильвия Балеро. От второго видны были
только глаза, глядевшие в узкое, полукруглое отверстие над
охотничьим рогом четырехколесного броненосца. Наконец
дальнобойщик распахнул дверцу и высунул ногу... Глаза Рамо-
на исчезли из щели, и немного погодя он вышел с противопо-
ложной стороны. Они сошлись, не спуская друг с друга глаз.
— Добрый день, — сказал Карапуз. — Хотел просить вас об
одном одолжении: если вы едете в Принглес, прихватите с
собой эту сеньориту. Она попала в аварию, и ей трудно будет
найти здесь какой-нибудь транспорт.
— А вы?
— Я поеду дальше на юг. Заберу груз, меня уже с утра ждут
в Эскеле. Я и так опоздал.
— Но потом вы поедете обратно, и у вас для нее достаточ-
но места.
— Дело в том, что у сеньориты срочное дело. Завтра в де-
сять у нее в Принглесе свадьба.
— Свадьба?
— Так она мне сказала. Можете представить себе ее состоя-
ние. Она в истерике. Я больше этого не выдержу.
— У всех свои проблемы.
— Согласен. И у меня тоже.
— Чтобы взваливать на себя чужие...
— Послушайте, Сиффони, я увидел ее и просто открыл
дверцу, не мог же я бросить ее посреди равнины.
— Не врите! — взревел Рамон, вытаскивая из кармана ру-
башки маску и демонстрируя ее собеседнику. — Вы выиграли
ее в покер. У меня.
Карапуз вздохнул. Он и сам обо всем догадался, но решил
попробовать. Секунду они молчали. Более рассудительный
Рамон сказал:
— Вы можете просто оставить ее на обочине. Кто-нибудь
проедет мимо.
Сесар Айра. Портниха и ветер
[136]
ИЛ 5/2021
— Мочь-то могу. Но, боюсь, она подаст на меня в суд. А тут
еще ее замужество. Что, если она подстроит мне какую-ни-
будь пакость?
— Вы меня хорошо знаете, Ларральде. Я никому не делаю
одолжений.
Эти слова были условным сигналом: с их помощью заклю-
чался договор без деталей. Дело решат карты. И речь шла не
о Сильвии Болеро (она была лишь поводом), а о другом.
Услужливый ветер принес из-за горизонта все необходи-
мое: стол, два стула, зеленую скатерть, пятьдесят две карты и
сотню красных перламутровых фишек. Игроки расселись.
Стол был огромный — они казались друг другу маленькими и
раскосыми, как два китайца. Ветер перемешал колоду и сдал
карты.
Париж, $ июля 1991 года
Изобретение призрака
Сесар Айра
11ве новеллы из книги	, ,
г1	[137]
“Изобретение поезда-призрака" - -
Перевод Александра Казачкова
Лингвисты
НИКТО не мог понять, как удавалось лингвистам под-
держивать столь героический темп деятельности. От-
куда черпали они энергию, физические и интеллекту-
альные ресурсы, требовавшиеся для осуществления их задач.
Это были особые существа, словно отмеченные способностя-
ми, которыми остальные были обделены. Отпусков они не
брали; напротив, казалось, у них возникали дополнительные
рабочие дни, вплетенные в ткань будней. Никто их не нево-
лил; общество, хотя и пользовалось плодами их трудолюбия,
к усердию лингвистов не побуждало, да это и не требовалось.
Вроде бы они уже достаточно преуспели, и корпус языковед-
ческой науки полностью изучен, но куда там: их неустанное
рвение открывало все новые пласты в познании речи и язы-
ков. Ими двигало призвание, страстная жажда знаний, жало-
ванье было им безразлично, нажива чужда. Обычные люди
смотрели на них с восхищением, к которому подспудно при-
мешивались снисхождение, с каким относятся к безобидным
безумцам, и толика страха. Но они заслуживали самого ис-
креннего восхищения.
Тяжелые на подъем буржуа, слышавшие о трудах лингвис-
тов, пугались неустрашимой отваги, с которой те противо-
стояли сложностям климата и орографии. Они не отступали
ни перед влажным зноем джунглей, кишащих ядовитыми реп-
тилиями и насекомыми среди топких болот, ни перед обры-
вистыми горными тропами, ни в заснеженной тундре, ни в
выжженных солнцем пустынях. Не то чтобы их маниакально
тянуло к недостижимому, да и спортивный азарт был здесь ни
© Cesar Aira, 2015
© Александр Казачков. Перевод, 2021
[138]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
при чем. Просто в дальних закутках мира, практически не-
тронутых цивилизацией, говорили на девственно чистых
языках, которые лингвисты разыскивали. Поиски вели их к
потаенным урочищам, на прогалины в сельвах — вотчинах
ягуара и обезьяны, к руинам империй, на плоскогорья, повис-
шие среди вулканов. Все это пробуждало в согражданах меч-
ты о странствиях и приключениях. Лингвистам же было не
до этого: они обретались в сфере науки и метода и не отвле-
кались на грезы. Они были практичны, устремлялись к кон-
кретной точке максимально быстро, дабы затем перейти к
новому предмету — очередному фрагменту, дополняющему
общую картину.
Естественные преграды составляли лишь часть пробле-
мы, не меньшего упорства требовало и противостояние чело-
веческому элементу, каковой в конечном счете был изначаль-
ным сырьем и итоговой материей их труда. В
труднодоступных местах, куда они насилу добирались, им
приходилось иметь дело с населением, которое встречало их
недоверчиво, отказывалось сотрудничать, в лучшем случае не
обращая на них внимания, в худшем — относясь враждебно,
словно те норовили что-то украсть. В общем, их считали на-
зойливыми чужаками, а назойливых не привечают нигде.
Лингвисты, привыкшие к такому обхождению, терпели, не
выпуская из рук блокноты и ручки, непрестанно делали запи-
си, пытаясь выведать лексикон и синтаксические конструк-
ции у носителей языка, не понимавших, чего от них хотят, а
пойми они это — надорвали бы животики со смеху. Населе-
ние, обычно ожесточенное нелегкой борьбой за существова-
ние, отличалось угрюмым, несговорчивым нравом, но не от-
казывало себе в удовольствии съязвить по адресу лингвистов.
Как было втолковать, что ему делают одолжение, описывая
язык и тем самым фиксируя лучшее из его духовного достоя-
ния? Лингвисты и не пытались, знай себе делали записи, на-
прягая слух. Выносливость воина они сочетали с долготерпе-
нием святого.
Сложности усугублялись тем, что речь шла не об экскурси-
ях выходного дня: хотя трудились они споро и интенсивно,
словно подгоняемые временем, особенно когда встречался
пожилой носитель практически утраченного языка, им при-
ходилось месяцами задерживаться на одном месте, используя
каждый день, как последний. Всякий раз, когда, прибыв на
место, они обнаруживали поистине золотую жилу в виде не-
известного языка или говора с интересными мутациями, они
не уходили, не заполнив прежде блокноты подробным разбо-
ром лексического тезауруса и соответствующей грамматики.
[139]
ИЛ 5/2021
Это было постоянное стремление противостоять изменени-
ям в языке и его отмиранию. В силу вынужденного прожива-
ния в среде исследуемого языка, им приходилось адаптиро-
ваться к то и дело меняющимся условиям жизни, к
диковинной пище, к табу и правилам поведения, требующим
внимания и благоразумия.
Но под пеленой внешних невзгод таилась истинная труд-
ность — проникновение в суть языков. Ведь обычно для тех,
кому язык неродной, он оказывается невероятно сложным.
Это подобно вхождению в иной мир, где все начинаешь сна-
чала. И лингвистам это удавалось, причем с относительной
легкостью. Профану подобное казалось волшебством. При-
чем лингвисты были вовсе не молоды, а ведь известно, что
способность усваивать язык снижается с возрастом. Но здесь
возраст помогал, он нес с собой долгий накопленный опыт,
отработанную методологию и врожденную предрасположен-
ность, которая изначально подвигла этих людей к лингвисти-
ке, а не к иным специальностям — более легким в изучении,
сулившим лучшие материальные перспективы, не требовав-
шим жертв и гарантировавшим больше уважения в обществе.
Действительно, они трудились в пору третьего возраста,
хотя внешность их тянула на четвертый. Развевающиеся на
ветру длинные белые бороды по пояс, лица, дубленные непо-
годой, как старая кожа, придавали им вид тысячелетних
старцев. Старость была неслучайным дополнением к их лич-
ности, в отличие от имени, тембра голоса или цвета глаз:
только многолетний жизненный опыт позволял им напра-
вить все необходимые знания на выполнение работы. Если
их поражал ревматизм или иные недуги преклонного возрас-
та, это превозмогалось умственным усилием. Они существо-
вали лишь в двух ипостасях: кабинетный ученый и беспре-
станно кочующий исследователь. Они ступали по сельвам и
горам, и им не мешали (это поражало больше, чем их вынос-
ливость) одеяния, издревле принятые гильдией: широкого
полета хитоны из темно-синей тяжелой ткани, усеянные лу-
нами, планетами и метеоритами, и высоченные конические
колпаки.
Их фигуры светились таинственным ореолом престижно-
сти не в силу физических и интеллектуальных подвигов, а по
высшей причине, связанной с загадочной сутью языка. Как
удавалось этим старым колдунам (так их именовали в стари-
ну: теперь-то все уже поняли, что дело не в волшебстве, а в
науке), как удавалось им отрешиться от себя и в то же время
говорить о себе? Обычным людям это было недоступно,
тщетно пытались они достичь метафизического вакуума меж-
Сесар Айра. Лингвисты
[140]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
ду наблюдателем и наблюдаемым: они ощущали, как мысль,
едва попав в поле языка, в него же и превращалась. Наиболее
рассудительные считали, что лингвисты применяют некие
формулы и упраздняют главное препятствие — интуицию.
Их труд был непостижимее самых замысловатых, продви-
нутых наук и передовых технологий, ибо все они шли вслед
за лингвистикой, когда та завершала расшифровку кодов, по-
зволявших им стать реальностью.
Мало что, однако, доходило до широкой публики, кроме ле-
гендарного образа этих своеобычных существ. Если кто-то лис-
тал их трактаты, или в руки неискушенного случайно попадал
какой-нибудь журнал или бюллетень их сообществ, это было
равнозначно чтению китайских свитков. Никто и не пытался.
Но когда взгляд случайно падал на транскрипцию неалфавит-
ных форм письменности, вот тут можно было застыть в изум-
лении. Непонятно почему, но это изумляло больше всего. Как
извлечь смысл из черточек и крючков, чередующихся вроде
как наобум, словно рассеянно намалеванные каракули? О та-
ком и помыслить нельзя. Мозг сдавался заранее, и это выводи-
ло подобный род письменности за рамки обычной коммуника-
тивной сферы. Подозревался подлог. Когда лингвисты
утверждали, что три черточки и круг сверху с точкой посере-
дине означает “штиль на море”, кто мог это опровергнуть? Не
слишком ли они своевольничают? Но подозрения, если б и
возникли, не выдержали бы очевидных доводов, первый из ко-
торых состоял в отсутствии у подозреваемых причин замыш-
лять столь затейливый, ничего им не дающий обман. К тому же
им пришлось бы сговариваться между собой, а такого, зная их,
никто не мог даже вообразить. Так что, сколь ни трудно было
согласиться, оставалось признать очевидное: они действитель-
но прочитывали эти птичьи следы и завитушки; что было рав-
носильно чтению по листве деревьев или по форме облаков.
Сами лингвисты были далеки от всех этих волнений, ими
же и произведенных, они занимались письменностью, прида-
вая ей особое значение. Она по праву составляла целую об-
ласть их изысканий. И обнаружение при археологических
раскопках неведомых древних письмён вызывало в них наи-
высший восторг. Благодаря нескольким засечкам, вырезан-
ным в камне и откопанным сорок веков спустя, они могли ре-
конструировать язык и тем самым вызволить из небытия
целый исчезнувший пласт человечества с его чаяниями и
страхами, заблуждениями и удачами, — все трепетное, хруп-
кое достояние человеческой души.
Причем их исследования касались не только распростра-
нения членораздельной речи в пространстве, но и ее разви-
[141]
ИЛ 5/2021
тия во времени. Оба направления были неразделимы. Поиски
и описание языков в самых отдаленных уголках мира имели
целью не просто аккумуляцию, а фиксирование постоянных
величин, определение семей, выстраивание генеалогических
деревьев. Здесь фактографический позитивизм, преобладав-
ший в мышлении лингвистов, уступал место дедукции и ре-
конструкции. В утраченных звеньях обнаруживались никогда
не существовавшие языки: на них никто не говорил, но они
служили матрицами бытующих ныне.
Хотя это и не попадало в академические отчеты и лишь
произносилось в тесном цеховом кругу, поиски в конечном
счете были нацелены на языки-прародители. В этом пункте
они вели себя чрезвычайно осмотрительно, сознавая, что ед-
ва не соприкасаются с миром шарлатанства и мистического
коллажа, чье соседство могло их дискредитировать. Напри-
мер, адамические языки и тому подобные домыслы. Такие из-
мышления они игнорировали, но и не хотели поддаваться не-
явному шантажу, дабы не искажать конечные результаты
своей науки.
Тайна языка простиралась дальше тайны его образующей.
Она ветвилась путями загадок, ставших вехами истории чело-
века на Земле, его войн, миграций, исчезнувших городов, мо-
гил и чертогов. Более того, мыслей, обитавших в зловещих
серебряных черепах. Из фонологических формул поднима-
лись испарения, в которых мимолетно, причудливо читались
жесты сосуществования человека со своими истоками.
Порой совпадало, что теоретические разработки увлека-
ли одновременно всех лингвистов, и они исчезали, запер-
шись в своих кабинетах, на столь долгое время, что их леген-
дарная природа обретала благодатную почву, и люди
начинали думать, что их никогда не было на свете. В чем тут
же и убеждались, ведь те оказывались слишком ирреальны-
ми, чтобы быть реальными. А не пригрезились ли они? Мо-
жет, это был сон, данный в виде приложения к языку? Но вот
они внезапно появлялись, точно такие же, как прежде, и це-
лое поколение, выросшее без них, диву давалось. Дети пока-
зывали на них пальцем: ну, точь-в-точь рисунки в иллюстри-
рованных книгах, в волшебных сказках; они составляли
сокровищницу детской памяти. И, возникнув вновь, они от-
правлялись в путь. Можно было подумать, что они идут на по-
иски приключений, но они устремлялись к иной, не столь ро-
мантической цели, например к подтверждению древнего
умлаута или к открытию горстки рустических аблативов. В
общем, они уходили, и их характерные фигуры вырисовыва-
лись на фоне заоблачного края страны, на который они взби-
Сесар Айра.Лингвисты
[142]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
рались, чтобы направиться неизвестно куда. Согласно сфере
исследований данного момента, каждый выбирал себе некую
точку на экваторе или на полюсе, где говорили на еще не опи-
санном языке или на уже описанном, но вдруг открывшем в
себе наличие вариантов. Зафиксирован казус лингвиста, опи-
савшего язык одной горной народности, а годы спустя выяс-
нилось, что женщины этой народности говорили на другом
языке, о котором лингвист даже не догадывался (женщин ему
не показали).
Не только у женщин мог оказаться собственный язык: все
зависело от организации общества. Женщины могли гово-
рить на одном языке с мужчинами, а между собой — на дру-
гом. В случаях строгой экзогамии женщины происходили из
другого народа, порой родственного, но с иным языком, на
котором они продолжали говорить между собой. При этом
дети оставались билингвами до момента инициации. Встре-
чались и более сложные ситуации. Мог существовать третий
язык, употреблявшийся для общения за пределами группы,
более-менее искусственный (но не менее достойный изуче-
ния) лингва франка, используемый в обширном ареале. И ес-
ли этот язык изначально принадлежал одному из народов
ареала, он подвергался видоизменениям в процессе исполь-
зования соседями. После открытия подобного шлюза преду-
гадать дальнейший путь развития становилось затруднитель-
но. Могли бытовать одни языковые формы для торговцев,
другие для воинов, третьи для жрецов, четвертые для паствы,
пятые для обращения к начальству, шестые для разговора с
подчиненными (и еще иные для беседы с равным), седьмые
для зимы, восьмые для лета. Таким образом, приступая к изу-
чению языка, лингвисты попадали в некую перевернутую во-
ронку, ведущую к потенциально бесконечному росту. Рост
этот зависел от социальной, политической, хозяйственной,
гендерной организации. Чтобы не потерять след, усвоили
лингвисты, им требовалось разбираться не только в фонемах
и морфемах. Отсюда и давний девиз, он, хотя и не был запе-
чатлен на бумаге, но постоянно присутствовал в сознании ка-
ждого языковеда: “Надо больше бывать везде”.
По сути разные языки наличествовали всегда, изобрета-
тельность человечества в этом смысле была неисчерпаема.
Что подпитывало эту способность, откуда она бралась? Фило-
софский ум задался бы этим вопросом, но не лингвисты, по-
лагавшиеся на факты. Крайние трудности, которые они
должны были преодолеть, гимнастика для ума, позволили им
подняться выше философской проблемы; и никто лучше их
не мог бы изобличить ее как чистое словоблудие. Устраивать
[143]
ИЛ 5/2021
сиесту на ложе из великих вопросов — не для них. Они были
созданы для труда; они открыли ключ к плодотворной заня-
тости жизни.
* * *
Исконно вросшие в общество лингвисты воспринимались
как нечто само собой разумеющееся, равно как и их пребыва-
ние в параллельном мире глубинных исследований — специ-
альной технологии, ведомой им одним, наряду с их исключи-
тельным умением отличать одну теоретическую линию от
другой. Сугубая оседлость языка находила свой выход в тяге
лингвистов к путешествиям, их неизбывной мечте. Ей спо-
собствовали особенности и размеры этой крошечной стра-
ны — подлинной музыкальной шкатулки, звенящей беспре-
станными руладами языка, в которой лингвисты устроились,
как в уютном кресле, доставшемся по наследству. Демогра-
фия представлялась обитателям набором несклоняемых ме-
стоимений. Детей они воспитывали как свою факсимильную
копию, по одному. Если и существовала когда-либо страна без
притязаний на экспансию, это был тот случай. До границ ру-
кой подать. Территория столь крошечная, что, когда хозяйка
подметала тротуар, пыль поднималась на всю страну. В каче-
стве главного географического аргумента бытовало выраже-
ние: “раз мы все умещаемся, зачем нам больше?”. Этот терри-
ториальный конформизм распространялся и на остальные
сферы консервативной, мелкобуржуазной жизни. Их взор не
поднимался выше мелких рутинных дел, лежавших в непо-
средственной близости. Они возделывали свои сады, болта-
ли с соседом, ходили в церковь и наводили чистоту в выкра-
шенных в яркие цвета домиках: издали те походили на
игрушечные, но малые размеры страны не позволяли зайти
далеко и посмотреть на них издали. Меж домами циркулиро-
вали самодовольные господа, массивная золотая цепь от ча-
сов поперек живота, дамы в шляпах с перьями и собачкой на
поводке, служаночки в белоснежных чепчиках, спешившие
по делам, чтобы вовремя успеть на встречу с разносчиком из
магазина. Птицы пели на деревьях с аккуратно подстрижен-
ной круглой кроной, цветы на подоконниках сияли, словно
омытые недавним дождем.
Все чудесно, но трудно было объяснить сей поразитель-
ный факт: как в этой приземленной, мало интеллектуальной
среде могло родиться такое сокровище человеческой культу-
ры, как лингвисты. Их труды прославляли страну, чье назва-
ние иначе вряд ли стало бы известно за ее убогими предела-
ми. Они были гордостью сограждан, хотя в отечестве на них
Сесар Айра.Лингвисты
[144]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
смотрели не без доброжелательной иронии. Их неспособ-
ность делать деньги и жить в добротных домах с женами и
детьми восполнялась восхищением, вызванным их энергич-
ностью, трудолюбием, тягой к знаниям, крепким здоровьем и
силой, с которой они трясли своими длинными, до пола, бе-
лыми бородами.
Однако покровительственная ирония была совсем неуме-
стной, ведь страна жила за их счет. Действительно, междуна-
родный спрос на лингвистическую продукцию был безграни-
чен. В богатых странах частные компании и государственные
агентства нуждались в ней для оптимизации коммуникацион-
ной сферы, и купленное вчера быстро устаревало, требуя но-
вых приобретений. Хотя продукция сохранялась в хорошем
состоянии, то есть не утрачивала смысла и культурной ценно-
сти, закупки все равно не прекращались, поскольку в самой
сути языка были заложены обновление дискурса и непрерыв-
ность повествования. Преимущество цены состояло в том,
что она, будучи ничтожно малой, приносила обильную при-
быль. Сбор за каждую единицу взимался в размере едва ли не
доли цента, но лингвисты снизили масштаб единицы во мно-
го раз в сравнении с изначальным, и минимальная покупка
приносила миллионы. Это было подобно дождю, отдельная
капля которого не впечатляет, но их совокупность в итоге за-
тапливает пустыни.
Бедные страны покупали не меньше, не столько сами,
сколько благодаря державам, пускавшимся в колониальные
авантюры и сознававшим, что для эффективного порабоще-
ния аборигенов необходимо использовать экзотические язы-
ки, нашпигованные странными говорами, и синтаксические
конструкции, напоминавшие головоломки.
Доходы для страны были столь внушительны, что другие
отрасли экономики почили естественной смертью; дальней-
шее их развитие могло показаться алчностью или жаждой на-
живы в условиях, когда и так был обеспечен щедрый бюджет.
Статус-кво упрочился. Жители довольствовались тем, что
имели, а при виде проблем, возникавших в иных странах с ак-
тивной экономикой (забастовки, локауты, дефицит торгово-
го баланса, валютные атаки), радовались своей “aurea
mediocritas”1. Но душа человеческая столь непостоянна, а пе-
ременчивость желаний столь непредсказуема, что крайне
редко, максимум раз в столетие, у какого-нибудь гражданина
рождалось мимолетное желание стать лингвистом и генери-
1. Золотая середина (лат.). (Здесь и далее - прим, перев.)
[145]
ИЛ 5/2021
ровать прибыль, которую он присваивал бы себе благодаря
некой налоговой уловке, будучи чужд бескорыстия, свойст-
венного лингвистам по причине того, что он считал научным
фанатизмом. Но он быстро убеждался в том, что ему это не
под силу. Начинать с нуля то, чем старые лингвисты стали ов-
ладевать давным-давно, плутать по лабиринтам изучения язы-
ка от соответствующей доли головного мозга до охотничьего
крика вымершего бушмена в отложительном падеже сослага-
тельного наклонения, потребовало бы не одну, а сотню жиз-
ней. Еще он подозревал, что, если и овладеет этим знанием,
само знание овладеет им, и в нем утихнет страсть к деньгам.
Начинать с полпути было нереально, ведь в языковедении
все зависит от начальных шагов. В общем, он отвергал замы-
сел, так и не приступив к делу, и лингвисты оставались одни
в своем собственном мире.
По правде говоря, публика не очень-то и понимала, о чем
речь. Порой кто-нибудь узнавал о некой подробности труда
лингвистов, чисто случайно или принуждая себя вникать, ус-
тыдившись, что он безучастен к столь важному для страны во-
просу. Разумеется, он не мог продвинуться дальше названий
отдельных понятий, о сути которых не догадывался. В самом
классическом варианте отец семейства, стремясь произвести
впечатление на близких, вынимал трубку изо рта и изрекал
нечто вроде “любопытная, однако, деривация фонологиче-
ских архетипов древнего хеттского языка”, и тогда жена в со-
седнем кресле отвлекалась от штопания носков, а дети забы-
вали об оловянных солдатиках на полу, уставившись на
родителя с разинутым ртом. Огонь потрескивал в камине,
служанка мыла посуду на кухне, пропитание было обеспече-
но, и страшно довольный господин не признавался, что вы-
учил фразу наизусть и понятия не имеет, что она означает.
Но именно благодаря нечаянному любопытству до публи-
ки дошла новость, которая нарушила общее благолепие.
Один из лингвистов опубликовал статью на тему, на первый
взгляд, совершенно чуждую сфере его деятельности: о по-
эзии. Это представлялось столь далеким от научной серьезно-
сти его исследований, что вызвало недоумение и пересуды.
Вероятно, речь шла о побочном хобби одного из них, о воз-
можности расслабиться, обратившись к смутно родственной,
но более свободной от правил и обоснований тематике. А,
может, лингвист в далекой юности лелеял причудливую меч-
ту стать поэтом, пока голос разума не направил его к полно-
ценной профессии, и данная статья явилась лишь отголоском
былой тоски или памятью о ней. Ни одно из этих объяснений
не подтвердилось, поскольку поначалу предполагалось от-
Сесар Айра. Лингвисты
[146]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
ступничество одного индивида, но очень скоро стало извест-
но, что двое его коллег ранее уже наведывались в эту область.
Когда стихло первое изумление, пришлось признать, что
удивляться нечему. Поэты работали с языком как с сырьем,
использовали его творчески и новаторски, и это становилось
излюбленным объектом изучения лингвистов. Действитель-
но, при внимательном рассмотрении оказалось, что в упомя-
нутой статье разбирались случаи аллитерации в древних бы-
линах, что соответствовало не столько популярному
понятию о поэзии, сколько маловразумительным приемам,
которые занимали лингвистов. Их предшественники изучали
обрядовые песнопения сибирских племен и гномические дву-
стишия неких средневековых памятников Востока. Все это,
на первый взгляд, казалось успокоительно лингвистическим.
Тем не менее тревога нарастала, об этом свидетельствовал
тот факт, что публика, традиционно относившаяся с олим-
пийским спокойствием к содержанию трудов лингвистов,
вдруг проявила такой интерес и принялась выяснять, чему
посвящены сии аномальные статьи.
Подспудная угроза мелькнула вдали, сначала подобно кро-
хотной пылинке на вечно лазурном небосводе страны. Она
росла по мере того, как становилось известно о новых случа-
ях. Какая муха их укусила? Жители искали объяснений, ба-
рахтаясь в сомнениях, словно утопающие. Возможно, рассуж-
дали они, это одно из модных веяний, которые рождались и
распространялись между лингвистами, точно подводные те-
чения. Если так, то это скоро пройдет, и они вернутся в науч-
ное русло, столь благотворное для страны в смысле престижа
и доходов. А может, они просто ищут примеры. Испокон ве-
ка изучение языка припадало к поэзии как к источнику заме-
чательных образцов использования дара слова во благо и во
зло. К тому же от множества исчезнувших языков сохрани-
лись лишь стихи, высеченные на древних стелах. Поэзия —
первое, что человечество сочло достойным письменно увеко-
вечить в камне или на папирусе; а в языках, лишенных пись-
менности, она обладала важнейшей мнемотехнической функ-
цией. Вряд ли лингвисты могли оставить без внимания столь
плодотворную сферу. Возможно, они всегда занимались по-
эзией, и если теперь казалось, будто это происходит впер-
вые, то лишь потому, что раньше любопытные страдали рас-
сеянностью. И наверняка, исследуя поэтическое
произведение, они делали это со строгой научной точно-
стью, убивавшей всю прелесть. И это была уже попросту не
поэзия. Они рассматривали ее как еще одно проявление лин-
гвистики, лишь подчиненное определенным правилам. Они
[147]
ИЛ 5/2021
нейтрализовали непосредственно поэтическое, ведь поэтика
прямо противоположна научному. Такими и подобными
предположениями соотечественники пытались себя успоко-
ить. Они никогда не заботились о лингвистике так, как те-
перь, когда она явно подвергалась опасности.
Тревогу забили всерьез, когда оказались ощутимо затрону-
ты финансы страны. Зарубежных покупателей, обеспечивав-
ших благополучие нации за счет баснословных сумм, кото-
рые они платили за лингвистические материалы, поэзия не
интересовала ни в малейшей степени. Если заказы не иссяк-
ли окончательно, то лишь благодаря сбыту ряда старых мор-
фологических схем и подержанных фонетических формул.
Погоды они не делали и предвещали полную остановку дея-
тельности, ведь ключом успешного бизнеса являлось посто-
янное обновление. А у лингвистов все случилось лавинооб-
разно, подобно некому landslide1: все вдруг склонили свои
бороды и колпаки над элегиями и одами.
Технических оправданий уже никто не приводил: они изу-
чали поэзию ради самой поэзии, ради поэтики. И даже не изу-
чали — похоже, они ею упивались. Они сменили изоглоссы на
рифмы, гортанные фонемы — на нежное дыхание ветерка
среди пышных роз. И вместо экспедиций для описания неве-
домых языков они устраивали паломничество в Шарлевиль,
дабы возложить цветы к могиле Рембо. В качестве одного из
объяснений выдвигалось старческое слабоумие, но случись с
ними такой недуг, он бы поразил их много раньше.
Может, они открывали для себя поэзию, подобно подро-
сткам? Они вроде должны были уже пройти через это, но,
возможно, речь шла о втором открытии, а первое было бло-
кировано исследованиями, которым они посвятили жизнь.
Все-таки их исследования касались материи, из которой тво-
рилась поэзия. Это было подобно тому, как офтальмолог, сто-
летие изучавший физику и химию глаза, вдруг увидел бы дере-
во, ребенка, статую.
Они словно помолодели, сияли счастьем, излучали небы-
валую энергию, полностью равнодушные к смятению, кото-
рое вызвали в народе. Вопль протеста всех социальных клас-
сов заполонил крохотную, еще вчера столь ублаготворенную
страну. На что мы будем жить? Что с нами станет? Все, от бан-
кира до дворника, чувствовали себя малыми детьми, брошен-
ными родителями. Для них это явилось внезапным открове-
нием, ведь до сих пор именно они патерналистски взирали на
1. Обвалу (англ.).
Сесар Айра.Лингвисты
[148]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
лингвистов, каковых всегда считали этакими старыми деть-
ми, забавлявшимися своими игрушками — фонемами и скло-
нениями. И вдруг роли переменились.
Попытки оказать на них экономическое давление не возы-
мели бы никакого эффекта. С учетом необычайной важности
их трудов для финансов страны им было положено щедрое
жалование. Но лингвисты жили в строгой аскезе, почти нево-
образимой для их сограждан, приверженных комфорту само-
довольного мещанства мягких перин. Это побудило функцио-
неров, заведовавших данной сферой, втихую делить между
собой суммы, причитавшиеся лингвистам. Последние же ни-
чего не подозревали, да их это и не волновало: они жили ра-
ди науки и исследований, материальное их не тревожило. То,
что раньше было удобным компромиссом, в нужную минуту
лишало страну инструмента давления. Нельзя было пригро-
зить им урезанием вознаграждения, которого они никогда не
получали.
На деле же там, где раньше бил неиссякаемый источник
валютных поступлений, теперь разверзлось пространство
словесной музыки, где утренняя роса сменяла звездную ночь,
заливались соловьи, распускались колокольчики, целовались
влюбленные. Для остальной страны это пространство пред-
ставлялось злокачественной опухолью в самом сердце было-
го благосостояния. Из неверного света стишков и жеманного
кривлянья (так определяли поэзию граждане, негодуя от ве-
роломного предательства) проступал мрак нищеты и беспри-
ютности. Чтобы не умереть с голоду, им придется работать,
но они не знали, как это делается.
Страх перед будущим усугубляло ощущение конца. Больше
не будет лингвистов. Даже если каким-нибудь предприимчи-
вым юношей овладеет необычное стремление стать лингвис-
том, ему это не удастся, будь он хоть до мозга костей патриот.
Эта наука всех наук — лингвистика — требовала длительного
обучения, охватывающего все остальные отрасли знания и
шедшего значительно дальше — так далеко, что одной жизни
было недостаточно. А ведь их считали чем-то само собой ра-
зумеющимся, насмехаясь над их бородами и ночными сороч-
ками, усыпанными созвездиями. Только теперь сограждане
смогли оценить значение этих старых гномиков, теперь, ко-
гда те уходили в себя, погружаясь в тайны поэзии — непости-
жимые, неизмеримые в денежном эквиваленте. Их срок служ-
бы закончился, а с ним заканчивалась и легкая жизнь страны
с гарантированным профицитом, щедрыми синекурами, де-
шевым импортом, беззаботным темпом жизни, свистком по-
ездов, всегда приходивших по расписанию. И для лингвистов
[149]
ИЛ 5/2021
это тоже означало конец, ведь никто не прибегает к поэзии,
кроме как по зову смерти.
Бедный юноша
МАЛЕНЬКАЯ страна во времена столь давние, что они
уже стали преданием, обитала в безмятежных грезах
старорежимного порядка. Жителей не покидало ощу-
щение семейного уюта. На крохотной территории страны
трудно было потеряться. Окаймлявшие ее горы напоминали
стены дома, струившиеся каскадами реки — краны, из которых
домашние пили и омывали лицо, ее озера уподоблялись аква-
риумам с верткой желтой рыбкой, ее вулканы — кухонным жа-
ровням, на которых разогревали воду для чая, ее леса — балда-
хинам над кроватью, ее дороги — коридорам, ведущим из одной
комнаты в другую. И в соразмерном обратном порядке их дома
представлялись обитателям автономными провинциями, их
палисадники — местностью, ожидающей первопроходцев, воо-
руженных ружьями и знаниями ботаники, а небо над голова-
ми — перламутром, отполированным ласковым божеством.
В череде сокращений-расширений, возникавших при ее
восприятии, страна не была обделена красотами. Нежный
цветок, эфемерные хризалиды, полет птиц украшали ход не-
спешных дней. На лугах резвился лис, расхаживал страус, за-
мерла косуля. Осмотрительный зверек карабкался по стеб-
лям, и пыль копилась на компасах природы — поросших мхом
стволах. Размеры территории упраздняли само понятие о
средствах передвижения. По народному преданию, когда дья-
вол явился к ним со своими проделками, кончик его хвоста
остался снаружи.
В потаенном сердце страны жил и трудился юный сапож-
ник, скромный и молчаливый, один из тех маленьких цвет-
ков человечества, что озаряют своей безвестностью служе-
ние господствующей буржуазии. Никто не обращал на него
внимания, разве только когда возникала потребность в его
мастерстве, да и тогда шли не к нему, ведь заказы принимал и
выдавал старый хозяин простенькой мастерской по починке
обуви, ведший дела кое-как и вечно сидевший за дальним при-
лавком. Ютились в тесной комнатке. У двери, где было боль-
ше света, на низенькой скамейке сидел юный работник, неиз-
менно погруженный в свое занятие. Он работал ювелирно, с
вниманием к каждой детали, безукоризненно справляясь с за-
дачей. Иного ему не оставалось — таковы были требования
клиентуры. К обуви в стране относились с фанатизмом. Веро-
Сесар Айра. Бедный юноша
[150]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
ятно, для восполнения ущербности территории и близких
расстояний обитатели были чрезвычайно щепетильны в том,
чтобы всечасно содержать свои башмаки и сапоги в идеаль-
ном состоянии, лакированную кожу в зеркальном сиянии,
банты и пуговицы в сверкающем блеске, подошвы и каблу-
ки — без малейшего намека на износ. “Недотуфель” — было у
них наихудшим оскорблением.
Как и все мы, юный сапожник мысленно жил второй жиз-
нью. Пока его руки работали, мысль устремлялась в разных
направлениях. И уносила его далеко за смежные географиче-
ские пределы, за которые он никогда не выбирался. Ибо за
его застенчивостью и неразговорчивостью таились ясный ум
и дар воображения. Сочетание это редкое, столь редкое, что
встречается в одном человеке на миллион (а скудная демогра-
фия страны была уж никак не миллионной). Оно наделяло
счастливого обладателя способностью решать все уравнения
мысли. В самом деле, ум мог слагать и вычитать, прекрасно с
этим справляясь, но был неспособен делить и умножать, ибо
эти действия закреплены за фантазией. Психологи считали,
что наслоение обоих качеств сводит на нет их практические
свойства и превращает умственную деятельность в нечто
столь же бесполезное, хотя и эффектное, как букет цветов.
Это едва ли служило оправданием общей неполноценности.
Но, пожалуй, несло в себе и долю истины. Материально убо-
гое и зависимое положение юного сапожника, из которого
ему никогда не выбраться, подтверждало это. Конечно, пси-
хологи не могли использовать его в качестве примера, ибо
никто не знал, что происходит в голове юноши. Для всех,
проходивших мимо крошечной мастерской, он оставался
лишь привычной фигурой, склонившейся над рабочим вер-
стаком, — хрестоматийный образ скромного, починяющего
башмаки сапожника, у которого трудно предположить в душе
целый мир помыслов и мечтаний.
На деле мечтаний было больше, чем мыслей, туманно гре-
зились ему романтические приключения, образы любви. В
этом он не мог разобраться, но смутное томление, влекшее
душу в сказочное плавание, подменяло восхитительным уст-
ремлением вдаль то, что по сути было страстной тягой к по-
кою.
Когда интеллект отодвигал в сторону фантазии, юношей
овладевала жажда знаний. Краешек мира, открывавшийся из
двери лавчонки, звал узнать мир целиком, во всем его вели-
чии и многообразии. В этом смысле он рвался познать абсо-
лютно всё. Лет ему было немного, почти ребенок (или, по су-
ти, юноша, остававшийся ребенком в силу простодушия и
[151]
ИЛ 5/2021
неискушенности), а ведь хорошо известно, что вирус энцик-
лопедизма с особой силой поражает детей; опыт его подтачи-
вает, пока не сведет к воскресному любопытству. Именно ми-
мо этой двери, в проем которой он наблюдал свою скудную
порцию мира, перед его взором каждый день проходили сту-
денты. Улица, где располагалась маленькая мастерская, вела
к университету, и по утрам, когда юноша уже сидел за верста-
ком с молотком или шилом в руке, по ней шли шумные ватаги
студентов. Их веселье и резвость, шутки, которыми они под-
задоривали друг друга, уверенные голоса, — все свидетельст-
вовало об удовольствии от учебы. Они вечно спешили и лишь
на миг мелькали в дверном проеме; для юноши этого было
достаточно, чтобы мысленно разделять с ними жажду знаний
и уноситься на крыльях мечты к фолиантам, хранившим тай-
ны природы, к демонстрационным опытам по трансмутации
металлов, к иллюстрациям из истории, к музыке сфер.
Досада была чужда душе юного сапожника. Он не испыты-
вал зависти к привилегии студентов, родившихся в семьях
высшего общества. Он лишь воображал себе полет к знани-
ям, в который те отправлялись каждое утро, шествуя мимо
легкой походкой, балагуря, в развевающихся черных накид-
ках, беретах набекрень, с толстыми книгами под мышкой. Он
бы тоже шагал быстрым шагом, довольный, мечталось ему,
жди его впереди день учебы и открытий. И в бесхитростно-
сти отверженного было ему невдомек, что ребят из универси-
тета меньше всего интересовали знания. Они ходили на заня-
тия под нажимом общества и семьи, а главное — потому что
так заведено в их возрасте. А в аудиториях только и делали,
что твердили избитые, пустопорожние формулы в обстанов-
ке нудной казенщины. Польза была лишь одна: завести связи
в своей среде да получить диплом для украшения своего име-
ни в будущем. Дальнейшая их жизнь — праздного рантье, или
чиновника, или в беззаботности синекуры — оставалась столь
же далекой от культурных запросов.
К вечеру открытая дверь дарила иное зрелище, не менее
чарующее юного сапожника-мечтателя. В этот час на прогул-
ку выходили девушки в белых и розовых платьях, с лентами,
в сапожках с узким голенищем, в шляпках, из-под которых вы-
бивались завитки, как застывшие языки пламени; руладами
звенел смех, секреты шептались на ушко. Он окутывал их тос-
кующим взором, сознавая, что они навсегда останутся вне
сферы его бытия, но при этом всеми силами души подпиты-
вал любовный огонь, отблеск которого предугадывал в их
сердцах. Взглядом вполне сложившегося художника он про-
вожал очертания их легких фигурок, нежные лица с сиявши-
Сесар Айра. Бедный юноша
[152]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
ми очами, не омраченными болью или тревогой. Словно ши-
карные птицы, словно образы, вырезанные из книги счастья,
они, едва отразившись в сетчатке глаз, терялись в мире ре-
альной жизни. В перепачканном фартуке, с изъязвленными
руками и выражением идиотизма на лице, от которого он не
мог избавиться при виде девушек, юноша был малоподходя-
щим соискателем их внимания, не чаял удостоиться хоть
взгляда этих самодовольных мещаночек, но отвлеченно вооб-
ражал себе любовь божественной энтелехией и воплощал ее
в сих грациозных фигурках, быстрым шагом пересекавших
освещенный прямоугольник проема. С неискушенностью сы-
на нищеты он не догадывался, что вскоре все эти девушки
выйдут замуж по расчету и погрязнут в тягостном супружест-
ве, скованном подозрительностью и презрением, находя
единственное утешение в чревоугодии и злословии — залоге
ожирения тела и увечья души.
Грубый окрик старого сапожника выводил его из задумчи-
вости, и он снова принимался стучать молотком по коже, на-
детой на колодку, с безропотным оптимизмом молодости.
Полеты воображения он откладывал на вечер, когда закры-
вал люк своей каморки и при свече, урывая несколько часов
от сна, грезил наяву. Голая мансарда выглядела сумрачной; в
ней помещался лишь тюфяк, на котором он спал, и служив-
ший сиденьем сундук, где хранились его вещи. Вытянув руки
в стороны, он касался противоположных стен и мог ходить
во весь рост только по внутренней стороне, так как скат по-
толка шел под уклон к улице. В круглом слуховом окне мерца-
ла одинокая звезда или брезжили очертания облака, побелен-
ного лунным светом.
Единственной роскошью была белая стена. Приблизив све-
чу, уверенный в том, что его никто не видит, юноша рисовал
на ней огрызком карандаша то, что навевали в нем чаянья
сердца: аллегорию любви. Следуя неясному инстинкту, он при-
давал видимые формы своим мыслям; будучи их отражениями,
эти формы, по большей части, оказывались трубами, которые
перекручивались, сжимались и растягивались при помощи
конструкции, напоминавшей гармонику. Мечты юного чер-
тежника опирались на перспективу, воплощаемую интуицией,
которая исходила скорее от рисунка, чем от рисовальщика:
она рождала главный предмет воображения — дистанцию. И
белая стена разверзалась в безудержном trompe 1’oeil1, кото-
1. Тромплёй, “обман зрения” {фр.) — технический прием в искусстве, соз-
дающий оптическую иллюзию в двухмерном пространстве.
[153]
ИЛ 5/2021
рый засасывал юного сапожника в спиралевидном странствии
сквозь тьму времени-пространства. Иных странствий судьба
ему не уготовила.
За отсутствием других достоинств рисунок отличался ред-
чайшим свойством — оригинальностью. Поэтому, когда он
был обнаружен много лет спустя после смерти юного сапож-
ника при перестройке дома, его скопировали и распростра-
нили. С течением времени он стал известным и привычным.
Без особых изменений его использовали для декора стен об-
щественных зданий, в узоре набивных тканей для простыней
и скатертей, он даже пригодился для детских книжек-раскра-
сок. Но свое истинное назначение находка обрела с изобрете-
нием железной дороги: это был идеальный и полный чертеж
Поезда-призрака, до поры неведомого.
Открытие пришлось очень кстати. Промышленная рево-
люция уже подрывала устои извечно заведенного стиля жиз-
ни. Обитатели миниатюрной страны, богатые и бедные, но
особенно богатые, с ужасом предвидели грядущие перемены.
Кормившие их крохотные фермы, возделываемые с мани-
кюрной филигранностью и орошаемые из хрустальных вазо-
чек, кустарные промыслы, снабжавшие их одеждой и обстав-
лявшие мебелью их дома, неизбежно устареют при новом
хозяйственном укладе. Заодно уйдет в прошлое и безмятеж-
ный ритм жизни их общества. Лихорадочная суета и смяте-
ние овладеют умами, неведомые машины оглушат мир чудо-
вищным грохотом, птицы улетят, цветы завянут. И любые
жертвы окажутся напрасными, ибо умеренность страны не
позволит организовать масштабное производство, и крах бу-
дет неминуем.
Отвергнув мысль о гонке в сфере производства, они по-
пробовали изучить возможность спасения за счет инструмен-
тов финансовой инженерии, таких как эмиссия облигаций
или оформление бессрочных трастов. Для консультации бы-
ли приглашены самые выдающиеся экономисты страны, и в
эту минуту обнаружилось, что те, кто слыл чародеями и кори-
феями макроэкономики, на деле только и умели, что повто-
рять, словно попугаи, старозаветные теории и допотопные
формулы, не будучи способны и за тысячу лет родить ни од-
ной оригинальной идеи. Никто их чрезмерно не порицал,
ведь в конечном итоге все процветали благодаря незатейли-
вым, шаблонным приемам.
Именно тогда, на пике ступора от неопределенности и
страха появился Поезд-призрак. Только и оставалось, что
дать ему имя. Они сняли точнейшую копию с чертежа и на-
правили ее в Международное бюро товарных знаков и патен-
Сесар Айра. Бедный юноша
[154]
ИЛ 5/2021
тов. Едва они получили соответствующие сертификаты, скре-
пленные печатями, продукция была предложена всему миру.
Успех пришел мгновенно: мир созрел для Поезда-призрака и
словно ждал его появления. Установили патентный сбор, и
валюта потекла рекой без промедления. Поток не иссякал ни-
когда. Каждый из крупных и малых городов пяти континен-
тов мечтал обзавестись собственным экземпляром, а конку-
ренция между парками аттракционов и ярмарками требовала
все новых и новых. Мир был велик, едва ли не слишком велик
для удовлетворения потребностей столь мелкой страны. Им
больше не приходилось задаваться вопросом: что нас прокор-
мит? Ведь ответ был известен: Поезд-призрак. Процветание
было обеспечено, и необходимость в модернизации отпала.
Им посчастливилось сохранить установленный порядок без
изменений, избегнув тревожных потрясений, происходив-
ших кругом. Конформизм и пассивность, столь ругаемые про-
грессистами, были вознаграждены.
Но и весь остальной мир остался в выигрыше. Поезд-при-
зрак вернул поэтичность, которой его лишили машины. В
сердце городов, движимых выгодой и расчетом, открывались
переходы бархатистого полумрака, ведущие в край мечта-
ний, к приглушенным теням ирреального, где царили ласки и
лобзания. За скромную сумму влюбленные получали доступ к
самой желанной близости — к душевной интимности. И все
это стало возможным благодаря маленькому сапожнику, без-
вестному и забытому. Но удивляться не стоит, ибо у истоков
великих перемен в истории — и материальных новшеств, и
мутаций чувствительности — всегда стоит бедный юноша.
р февраля 2015
Изобретение призрака
[155]
ИЛ 5/2021
Сесар Айра
О современном искусстве
Выступление на открытии коллоквиума “Артэскритурас”
(Арт-письмо), организованного Хавьером Монтесом
20—22 октября 2ОЮ года в Мадриде
Перевод Александра Казачкова
Мой взгляд — взгляд писателя, который обращается к живо-
писи в поисках вдохновения, импульса, приемов и тем. То
есть персонажа классического, весьма обыденного, почти не-
пременного. Возможно, отправной точкой в истории литера-
туры, во всяком случае ее изначальным мифом, явился пер-
вый стих, первый рассказ как фабульное описание или
толкование рисунка либо изваяния. Рассказать друзьям или
соседям по пещере, как я охотился на бизона, есть простой
акт коммуникации, в отношении которого язык чисто функ-
ционален; но поведать историю, навеянную изображением
бизонов и охотников на стене... — вполне могло стать пред-
восхищением литературы. Медиация1 образов устанавливает
дистанцию, дистанция же творит пространство, в котором
отзвуки слов множат их выразительность и уносят слова за
пределы утилитарного.
Для изначального мифа это, конечно, весьма сомнитель-
но, но мы уже далеки от начала; скорее находимся в конце.
Хотя в нашем деле конец или конечная цель заключается
именно в том, чтобы прийти к истокам, началу. И здесь лю-
бое начало годится. Сам я, основываясь на личной и сомни-
тельной эпике медиаций, отыскал в отводах Современного
Искусства несравненный, неиссякаемый источник плодо-
творных фантазий, причем с первой же минуты инфицирова-
© 2013, Cesar Aira
© Александр Казачков. Перевод, 2021
1. Здесь: арт-медиация — содействие, посредничество, помощь в восприя-
тии и формировании у зрителя оценки произведения искусства. (Здесь и
далее — прим, перев.)
[156]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
ния, отмеченного конкретной датой. В 1967 году я купил в од-
ной из книжных лавок Буэнос-Айреса первый сборник сочи-
нений Марселя Дюшана “Marchand du Sei” (“Торговец со-
лью”), составленный Мишелем Сануйе. В этой книге,
изданной в 1959 году издательством “Le Terrain Vague” Эрика
Лосфельда, на прозрачной вкладке помещалась фотография
“Большого стекла”. Это превратило ее в столь ценный пред-
мет коллекции, что мне пришлось купить карманное переиз-
дание, дабы не трепать книгу и сохранить ее в хорошем со-
стоянии на случай возможной продажи. Содержание книги,
со всей его заряженностью качеством и информацией, впол-
не можно перенести из драгоценного первого издания в бро-
совый дешевый экземпляр. В отличие от изображения слову
в письменной форме для идеального воспроизведения не по-
надобился технический прогресс.
Но тут вступает в действие фетишизация — диалектиче-
ское преодоление репродукции. Именно в силу сентимен-
тального или автобиографического фетишизма я пока не со-
бираюсь продавать моего “Marchand du Sei”. Купив его в
восемнадцать лет, я мечтал стать писателем; хотел писать ро-
маны, вроде тех, что сопровождали меня с детства, судить о
коллегах, стучать, сбивая пальцы, по клавишам пишущей ма-
шинки, произносить умные, значительные вещи, сделаться
поэтом, эссеистом, получить Нобелевскую премию; и даже,
словно всего этого мало, полагал еще, что успею стать Рембо.
Но чары Дюшана, то бесстрастное обаяние, тайной которого
он владел, сорвало мои планы навсегда. Игнорировать это не-
оформленное предчувствие было невозможно. Окутывавшая
неопределенность делала его еще неотразимее. Сорок лет
прошло, прежде чем я начал догадываться о том, что скрыва-
лось за той юношеской мечтой, и я до сих пор не знаю, к то-
му ли я стремился, есть ли здесь что-то четкое, да и стоит ли
в этом разбираться. Думаю, через ту прозрачную вкладку мне
открылась бесполезность писания книг, даже при всей люб-
ви, с какой я их любил, или именно в силу этой любви. При-
шла пора заняться чем-то иным. Это иное (вдобавок уже соз-
данное, причем созданное Дюшаном) я в конечном итоге и
создавал, используя маску писателя, дабы не давать объясне-
ний: помещал внизу страницы сноски — выдуманные или шут-
ливые, но вполне связные и последовательные инструкции
для неких изобретенных мною механизмов, обращающих
действие реальности в мою пользу.
Программа была антидискурсивной и при этом много-
словной. Одновременно отвечала и любви к таинственности,
и нелюбви к беспринципному молчанию, избавляла меня от
[157]
ИЛ 5/2021
необходимости говорить, объяснять, толковать, судить, по-
учать, коммуницировать, но никак не писать, поскольку выво-
дила писание из области пустословия, присущего всезнайст-
ву, и настраивала его на частоту изобретательности и игры
ума, открывая поле, по которому уже прошел Дюшан, потя-
нув за собой обильный шлейф, вскоре нареченный Совре-
менным Искусством.
Все вышесказанное конечно же позволяет предположить,
что я постоянный читатель и подписчик журналов, освещаю-
щих новости искусства: “Artforum” в первую очередь (моя
подборка “Artforum” восходит к 70-м годам), и еще “Art in
America”, “Flash Art”, “Frieze”, “Art Press”... Начинаю именно с
журналов, учитывая факт, отмеченный мною и, думаю, отме-
чаемый многими, ибо год от года он все очевиднее: журналы
эти, несмотря на растущее качество полиграфии и постоян-
ное совершенствование фоторепродукций, визуально выгля-
дят всё более убого и безрадостно. Получаешь “Artforum”, на-
чинаешь нетерпеливо его пролистывать и обнаруживаешь
снимки: темные залы, экраны со смутными образами, пустые
галереи, женщина за столом, одежда на вешалках, кадры ви-
део — на них едва различима то ли листва, то ли облака, а мо-
жет, лужи, некая комната с досками, брошенными на пол или
прислоненными к стене, фото семьи на пляже, какой-то кок-
тейль, офис... Можно долистать до последней страницы и не
найти ничего визуально самоочевидного. Нужно вернуться в
начало и внимательно вчитаться в тексты, чтобы понять, к
чему относились эти унылые снимки; и только получив ин-
формацию, признаёшь, что это наилучшая из возможных
форм документирования произведений искусства, которые
вполне могут оказаться новаторскими, осмысленными, цен-
ными, но упорствуют в своем нежелании быть запечатленны-
ми на фото.
Отвлечемся пока от обычной критики Противника Со-
временного Искусства, заявляющего: эти лицемеры, ныне
выдающие себя за художников, зависимы от оправдательного
дискурса и стремятся набить цену ерунде, которую они фаб-
рикуют. Подумаем лучше о логике и истории воспроизведе-
ния, не вдаваясь в философский вопрос “ауры”, которая лич-
но меня никогда особо не убеждала. Произведение искусства
всегда подразумевало собственное воспроизведение. Обра-
щаясь к восприятию и памяти, оно неизбежно плодит фанто-
мов во времени и пространстве. В этом смысле произведение
искусства служит лишь моделью для репродукций, едва ли бо-
лее того (остальное — предмет престижа, подвластный всем
Сесар Айра. О современном искусстве
[158]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
перипетиям и манипуляциям, мыслимым для любого предме-
та). К тому же конкретное, осязаемое воспроизведение неиз-
менно сопутствовало предмету искусства. Греки воспроизво-
дили статуи (помню, как я был удивлен, прочитав в книге
Кеннета Кларка1, что оригиналы отливались в бронзе, а мра-
мор использовался для копий; я всегда был уверен в обрат-
ном). Предысторией репродукции были копии, которые кро-
потливо создавались поштучно. Но уже в то доисторическое
время использовались формы и слепки, их оттиски были
двухмерными. С рождением фотографии репродукция произ-
ведений искусства достигла, можно сказать, заключительной
стадии, допускавшей лишь совершенствование. Хотя следует
заметить, что такое совершенствование не всегда уместно.
Федерико Дзери1 2 писал, что в своих штудиях и исследовани-
ях он использовал лишь черно-белые фотографии, причем не
только в силу скудности химического цвета, но и из сообра-
жений структуры формы. Пожалуй, надо пересмотреть исто-
рию гризайля как мнемотехники.
С определенного момента, а именно с момента рождения
Современного Искусства, словно начинается гонка между
произведением искусства и техническими возможностями
его репродукции. И, возможно, эта гонка, это бегство вперед
и диктует форму, обретаемую произведением искусства. Со-
временное произведение искусства избегает технического
репродуцирования в той же мере, в какой последнее прогрес-
сирует и совершенствуется. Ныне предмет становится произ-
ведением искусства, лишь когда он на шаг обгоняет возмож-
ность своего воспроизведения...
Выразительным аватаром этой гонки были инсталляции,
теперь несколько вышедшие из моды, хотя бренд распро-
странился за рамки их собственного формата. Фотография
дает лишь неполное представление об инсталляции, даже
менее чем неполное, поскольку помещает ее в ту же плос-
кость, что и иллюстрации в журнале по декору интерьеров.
Для реального восприятия инсталляции требуется, исполь-
зуя определенный механизм, войти в нее, пройти через нее
и выйти из нее, и в этом инсталляции коварно обманывают
репродукцию, ставя ловушку даже для искушенных. Коммен-
тируя одну из инсталляций Бойса, Дэвид Сильвестр указывал
1. Кеннет Маккензи Кларк (1903—1983) — английский писатель, историк,
крупный специалист в области истории искусств.
2. Федерико Дзери (1921—1998) — итальянский искусствовед, знаток италь-
янской живописи эпохи Ренессанса.
[159]
ИЛ 5/2021
точку, в которую следует поместить зрителя, чтобы тот полу-
чил максимальное удовольствие от эстетического и эмоцио-
нального восприятия произведения. Столь восприимчивый
критик, как Сильвестр, воспитанный, однако, на изучении
живописи и получении от нее удовольствия, совершенно не
понимал формата “инсталляции”, когда изыскивал возмож-
ность ее воспроизведения, указывая место, куда следует уста-
новить объектив камеры.
Действительно, в последние десятилетия так называемая
“технология воспроизведения” (или репродуцирования—
репрезентации-документирования) совершенствовалась,
включая в себя движение, звук, а с переходом на цифру — и
возможность сжатия огромных объемов информации в ми-
нимальном пространстве. Но этот процесс соответствует (и,
пожалуй, даже им подчинен) предшествующим этапам Со-
временного Искусства, включавших в себя движение, звук,
время во всех своих изменениях, а также энциклопедиче-
скую информацию. Современный Художник по-прежнему
идет на шаг впереди, использует изобретательность и хитро-
умие для того, чтобы его творение хоть одной своей сторо-
ной, гранью, краешком оставалось недосягаемым для новей-
шей и всеохватывающей техники воспроизведения. Так что
журналам по искусству, если они хотят оставаться по-настоя-
щему современными, следует и дальше визуально разочаро-
вывать читателя, публикуя иллюстрации, на миг отстающие
от точной передачи произведения.
Этот зазор — большой или малый — в воспроизведении (я
все еще имею в виду фотографии, иллюстрирующие журналы
по искусству), эта заведомо не идеальная репродукция пред-
полагает другое произведение. Невоспроизводимый момент
ведет к рождению не то чтобы иного произведения, но —
иной истории. Я вижу в статье о последних работах молодого
художника фотографию кучи песка на полу. В чем ее суть?
Может, это песок с Синая, привезенный в музей на Аляске,
или идея в том, чтобы зрители его разбросали, или посидели
на нем, или унесли с собой каждый по песчинке, а может, под
ним скрыта скульптура Бранкузи1... Концепт нельзя сфото-
графировать. Но и поясняющему его тексту тоже будет чего-
то недоставать, причем чего-то фундаментального: той рос-
1. Константин Бранкузи (Константин Брынкушь, 1876—1957) — француз-
ский скульптор, художник румынского происхождения, один из главных
основателей стиля абстрактной скульптуры.
Сесар Айра. О современном искусстве
[160]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
сыпи возможных историй, что витают над фотографией. А
сочетанию фото и текста — в силу парадоксальной демульти-
пликации1 — этого будет недоставать еще больше.
Хочу отметить, что в гонке, которую затеяли между собой
произведение и его репродукция, они преследуют друг друга
на столь близком расстоянии, что их можно спутать. Сама ре-
продукция становится произведением искусства, точнее ис-
кусством без произведения. “Неприснившийся сон”, сказал
де Кирико. Сон еще не приснился, он латентен, лишен силы
чего-то уже совершённого. Искусство оказывается фантасти-
ческой игрой со временем, документированием чего-то быв-
шего и одновременно предвестием чего-то грядущего. Еще не
существующим и уже посмертным. Возможно, произведение
искусства всегда было таковым — некой сущностью, чье бы-
тие зыбко и туманно, зависшей между до и после, раболепной
служанкой хозяина, утаивающего ее красоту и очарование.
В конце концов, мы вправе считать в какой-то степени ни-
чтожным сам факт существования произведений искусства с
их престижностью для полуграмотных, ролью наживки для ту-
ристов и миллионеров, надменной неподвижностью, самодо-
вольством дорогих предметов. Этот часто задаваемый вопрос:
“Что бы вы спасли из горящего Лувра?”, или из Прадо, или из
МоМА, — не свидетельствует ли он своей повторяемостью и
типичностью о том, с каким удовольствием мы любовались бы
объятыми пламенем достопочтенными институциями и изба-
вились бы, наконец, от этого собрания безделиц.
Если в гонке между произведением искусства и репродук-
цией всегда будет побеждать первое, а оно будет побеждать,
причем со все меньшим отрывом благодаря прогрессу техно-
логий воспроизведения, то перед нами новый вариант состя-
зания Ахиллеса и черепахи. Но воспроизведение становится
произведением, а произведение — воспроизведением, когда в
них обоих проявляется значительность истории, которая
вершит фабулу и приводит в движение и то и другое.
Следовало бы говорить о “расширенной репродукции”,
расширенной уже не по линии технического совершенствова-
ния, а во всех направлениях, точнее — во всех измерениях, да-
же разнородных. Именно это и будет литературой в моем по-
нимании, по меньшей мере, — как я ее понимаю с 1967 года.
Литература как “расширенная репродукция” — во всех направ-
1. Здесь: расширение диапазона трактования образов посредством их деле-
ния или дробления.
[161]
ИЛ 5/2021
лениях многомерного континуума — произведения искусства,
в которой уже не важно, не существенно, есть ли оно вообще.
Эта история, сконструированная мною вокруг Современного
Искусства, применима к любой эпохе. Возможно, произведе-
нию искусства всегда удавалось избегать того, чтобы любое
воспроизведение передавало его полностью. Надо бы поду-
мать о расширенном концепте “ауры”, включающем повест-
вование о том, как возникает произведение. Конкретная ре-
альность произведения, вероятно, складывается из самого
произведения и времени, охватывающего его замысел и ис-
полнение, причем под временем здесь понимается течение
исторического процесса, каждая точка которого уникальна и
неповторима, а значит, и невоспроизводима. Поэтому не сле-
дует особенно полагаться на банальный совет — оценивать
произведение искусства только по его пластическим качест-
вам независимо от сопряженных с ним знаний и ассоциаций.
Даже самый догматичный формалист, переворачивающий
картину вверх ногами, дабы сосредоточиться на игре форм и
цветов, не может абстрагироваться от того или иного нарра-
тива. (Ричард Воллхайм1 писал на эту тему очень внятно.)
Но именно в последние десятилетия, с появлением все бо-
лее совершенных технических средств воспроизведения, вы-
светилась столь явно хранимая тайна искусства. Сохранение
некой доли невоспроизводимости стало задачей, указавшей
направление движения. Так Современное Искусство превра-
тилось в искусство форматов, эпику форматов исчезающих.
В качестве упражнения я порой фантазировал, перемещая
художников прошлого в злободневную актуальность Совре-
менного Искусства. Не в виде чисто контрфактуальной игры,
а для выявления довеска реальности, скрытой в их творчест-
ве. Действительно, художник, скажем, эпохи Возрождения
был ограничен в своих форматах (живопись, рисунок,
скульптура). В рамках такой ограниченности кое-кто из них
сумел оставить след своей “Boite Verte”1 2, и именно благодаря
этому следу они для нас и теперь живы. Эрудиция художника
высвечивает эти механизмы, когда он настраивается на опре-
деленный ритм или импульс нарратива. В практических тер-
минах — когда можно писать о них в прошедшем времени, а
не в настоящем, в котором принято описывать картины.
1. Ричард Артур Воллхайм (1923—2003) — английский философ, автор работ
по философии сознания и эстетике визуального искусства, в частности живо-
писи.
2. “Зеленая коробка” {фр.), произведение Марселя Дюшана.
Сесар Айра. 0 современном искусстве
[162]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
Приведу лишь один пример, взятый из статьи Марио Праца1
о Пуссене:
[Пуссен] прибегал к весьма необычному методу.
Сначала карандашом и бистром он делал набросок картины,
которую собирался писать, затем лепил из воска все фигуры в точ-
ных позах, сначала обнаженные, потом одетые так, как он задумал;
одежды изготавливались из ткани и бумаги. Наконец он сооружал
вокруг этого своеобразного presepio1 2 ящик с отверстиями, пропус-
кавшими свет, создавая должное освещение того места, где проис-
ходила изображаемая сцена. Благодаря этому методу художник ни-
чего не оставлял на волю случая. Но метод служил не только
практической цели обеспечения единства и цельности картины.
Он позволял Пуссену следовать мощной тактильной интуиции и
реально лепить фигуры, а потом видеть их перед собой, одновре-
менно четкие и такие далекие, как это происходит с макетом в ми-
ниатюре по типу “вертепа”; он зрительно фиксировал некий об-
раз, который в его воображении принимал вид законченной
картины. Очарование картин Пуссена в том, что они пронизаны
воспоминанием о тактильном опыте и навеки окутаны необыч-
ным, почти аквариумным светом “вертепа”. Пуссен действительно
видел не только мысленным взором, но и собственными глазами
изображаемую им древнеримскую, древнегреческую или библей-
скую сцену. Он видел все ее детали, какими они были в момент, ко-
гда происходило историческое событие. В каком-то смысле он
прикасался к телам и одеяниям персонажей. Это был почти метод
археологической реконструкции. Но разум, ее моделировавший,
хотя и полагал, что лишь удовлетворяет требованиям ученой эру-
диции, по сути, поддавался одной из самых редких форм метафи-
зической ностальгии: дурманил себя методом и техникой, чтобы
лучше мечтать. (Марио Прац “Мильтон и Пуссен”.)
Это явно отдает Современным Искусством. Не в связи с со-
оружением диорамы (ее, вероятно, делали всегда), а из-за пере-
текания приемов, способов действия между скульптурой, жи-
вописью, игрушкой, миниатюрой, церемонией, обрядом.
Написанная в итоге картина — лишь видимое свидетельство о
той безумной раскрепощенной машине, чей ход направляет
деятельность художника. Картина Пуссена в ее изящной фак-
туре, в ее музейной вневременности — это написанный шиф-
1. Марио Прац (1896—1982) — итальянский писатель, переводчик, журна-
лист, историк литературы и искусства, коллекционер.
2. Вертеп, ясли (итал.).
[163]
ИЛ 5/2021
ром документ об истории опыта, ностальгии, потрясения, в ко-
торой также действуют Марио Прац, Даниэль Арасс1 и другие.
Но прежде всего следует задаться вопросом, действительно ли
необходимо воспроизводить предметы искусства в журналах,
которые я жду с таким нетерпением, или как-то по-другому.
Ведь картины и скульптуры столетиями ждали на своем месте,
пока мы явимся их лицезреть. Они вели себя как привидения,
которые говорят, лишь когда к ним обращаешься, в остальных
случаях они в высшей степени пассивны, пассивны по ту сто-
рону смерти. Вели они себя так, поскольку располагали време-
нем, для которого были созданы, и могли ждать. Современное
Искусство, стремясь быть современным, упразднило время,
сведя его к настоящему, и должно быть везде одновременно.
Именно так запускается этот механизм: возникает потреб-
ность в воспроизведении, художник отвечает собственной по-
требностью в сокрытии чего-то от воспроизведения, воспро-
изведение совершенствуется, чтобы от него ничего не
укрылось... И эта гонка, низвергаясь поверх настоящего мгно-
вения, справедливо получает название “Современного”.
В подобной ситуации журнал с успехом заменяет книгу.
Книга имела смысл во времени, устанавливавшем свою иерар-
хию. Журнал процветает в сиюминутности, вне иерархий.
Старые книги по искусству, вплоть до Беренсона1 2, были руко-
водством для путешественника, сулившим — как правило, в за-
манчивой риторике туристического проспекта — реальное со-
зерцание памятников, застывших в пространстве-времени.
Ныне журналы, как и каталоги выставок (которые, что сим-
птоматично, не переиздаются), выстраивают сеть трансля-
ции о мире искусства, оторванного от времени. Трансляция
эта требовательна, она стремится к полноте; но требователь-
ность оборачивается против самой себя, ибо передается ху-
дожнику, который вынужден создавать что-то под тем или дру-
гим ракурсом, обуславливая неполноту воспроизведения.
Причем не только воспроизведения на фото или видео, но и
его письменного дополнения за подписью очередной Роза-
линды Краусс или Артура Данто3. Я далек от недооценки спо-
1. Даниэль Арасс (1944—2003) — французский историк искусства и культу-
ры, теоретик визуальности, специалист по итальянскому Ренессансу.
2. Бернард Беренсон (1865—1959) — американский историк искусства, спе-
циалист по эпохе Возрождения.
3. Розалинда Краусс (р. 1941) — крупнейший американский искусствовед,
критик и теоретик современного искусства. Одна из центральных фигур в
области теории фотографии. Артур Данто (1924—2013) — американский арт-
критик, искусствовед, философ.
Сесар Айра. 0 современном искусстве
[164]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
собностей Розалинды Краусс или Артура Данто. Напротив,
уверен: задайся они целью глубоко постичь тайны произведе-
ния, им это будет вполне по силам, что они уже не раз доказа-
ли. Но тут-то и проявляется их ограниченность: среди тайн
произведения есть одна, самая главная, она кроется не в про-
изведении и она недоступна из того конкретного ракурса, в
котором произведение живет. Ведь произведение создано, и
теперь все с ним связанное будет принадлежать какой-то фор-
ме прошлого, то есть чему-то определенному и затворенному.
Достаточно устранить картины Пуссена, оставив самого
Пуссена, как выявится измерение несотворенного, в кото-
ром, думаю, и заключается утопическая тайна Современного
Искусства. Приобщить несотворенное к сотворенному — вот
задача, которую, видимо, поставили перед собой некоторые
художники с того момента, как сага Модернизма заверши-
лась. Сотворенное (существующие книги, картины, скульпту-
ры, видео и прочее), будучи сотворено, представляет собой
товар, а значит, объект рынка. Плохо здесь то, что для функ-
ционирования на рынке оно должно нести уже установлен-
ные и подтвержденные ценности, изменяя высшей миссии
искусства — творить и пускать в оборот ценности новые.
Но сотворенное и впредь будет непременным носителем
несотворенного, угнездившегося в его материи как тайный
нарратив. Литература, или литература, как я ее понимаю и
практикую, могла бы стать серебряным мостиком, перебро-
шенным от сотворенного к несотворенному, между коими ус-
тановлена таинственная и заманчивая асимметрия.
Другой подход к этому вопросу построен на названиях. Ко-
гда-нибудь надо составить, если этого еще не сделано, исто-
рию или энциклопедию названий художественных движе-
ний. Эта история в явной форме длилась примерно
столетие. Началась она с импрессионистов, название кото-
рых, как это случилось позже с кубизмом и фовизмом, роди-
лось как критика или насмешка. Другие названия были про-
граммными, подобно футуризму, иные провокационными,
подобно дада, описательными, подобно экспрессионизму.
Абстрактными, географическими, как Парижская школа,
аббревиатурами, как КоБрА. В 1960-е годы произошло
взрывное ускорение; названия и то, что они обозначали,
множились: поп, оп, минимализм, концептуализм, ленд-арт,
фотореализм, арте повера и сотня других. Как всякий фор-
менный взрыв, он всё сравнял с землей. Дальше уже не было
названий; те немногие, что были предложены потом:
pattern painting, или bad painting, или Die Neue Wilden (но-
[165]
ИЛ 5/2021
вые фовисты) (все в 70-е), или трансавангард — оказались
мимолетными и незначительными. Карнавал названий за-
вершился; в качестве эрзаца порой прибавляли “нео” или
“пост” в начале какого-нибудь старого названия.
По идее, здесь не должно было возникнуть затруднений:
искусство могло бы и дальше функционировать без названий,
как оно делало это прежде на протяжении веков. Разве что
крупным аукционным домам, работающим с произведениями
искусства, нужны были названия для объявления о торгах и
оформления обложек каталогов; и тогда, по общей догово-
ренности, было решено присвоить условное наименование
всему, что, не попав в оставшиеся категории, было произве-
дено после 1970 года. Без особого напряжения мозгов и при
узком видении будущего было выбрано наименование Совре-
менного Искусства. Название совершенно нелепое, ни описа-
тельное, ни провокационное, ни географическое, до умопо-
мрачения нейтральное, почти пародийное.
Но, как ни любопытно, оно осталось, прижилось, и в силу
своего постоянного присутствия, что уже само по себе пара-
доксально, стало обретать смысл. В частности, или главным
образом, потому, что обозначаемое им, при всем огромном
многообразии, имеет общие черты, общую атмосферу — сов-
падения в определенный исторический момент, который с
игровой легкостью отвергает Историю и разворачивается
как перманентное настоящее.
Полагают, что понятие “искусства” родилось в XVIII веке.
К единому мнению в описании этого понятия так и не при-
шли. На мой взгляд, это было бы неким ограничением, кото-
рое обособило бы малую активную часть того, что раньше —
или всегда — именовалось “искусством”, и отнесло все осталь-
ное к разряду ремесла. Продукт ремесла должен быть испол-
нен хорошо (чтобы его можно было принять, оценить и про-
дать). Для этого его следует создавать так, как заведено
издавна, придерживаясь канона, допускающего лишь вариа-
ции, да и то в допустимых пределах. Искусство же, напротив,
не является искусством, если исполняется хорошо (то есть со-
ответствует установленным ценностям). Искусство не требует
хорошего исполнения, и усердствовать в этом смысле — досад-
ная трата времени, чем обычно грешит молодежь. Искусство,
если оно искусство или желает стать таковым, должно созда-
вать новые ценности. Ему не нужно быть хорошим, напротив:
если его можно квалифицировать как хорошее, значит, оно
обусловлено уже установленными параметрами качества, и
тогда его можно провести, согласно обновленному понятию
XVIII века, перетолкованному мною, по статье “ремесло”.
Сесар Айра. О современном искусстве
[166]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
Я отнес бы дату начала к моменту, когда возникли назва-
ния школ и движений, то есть до импрессионизма, или его
“предшественников” в борхесовском смысле. Именно тогда
искусство осознает себя, ведет к созданию ценностей или, в
менее высокопарных выражениях, создает параметры вкуса.
Время, историческое время подключается к этой игре. То,
что мы условились называть Модернизмом или Современно-
стью, — телеология, нацеленная в будущее, наиболее шумным
проявлением которой стал авангард. Этот процесс достиг
наивысшей точки в 1960-е годы и тогда же прекратился.
Современное Искусство могло бы стать реализацией те-
леологии модернизма. Оно воспринимается уже не как пред-
вестник будущего, грядущего становления времени, а как од-
нозначное свершение настоящего.
“Создавать ценности” — значит вторгаться в личную историю
зрителя. Формировать его вкус, давать ему новый взгляд... Это
относится и к художнику: с той минуты, как искусство уже не
настроено на выработку ремесленно прекрасных предметов,
оно переходит в измерение несотворенного, и произведения
искусства становятся лишь носителем биографического мифа
художника. Как только оригинальная идея понятна, он может
обойтись без предметов, и на деле скорее всего обходится без
них, либо принижает их, либо извлекает из мусора. Предмет
становится второстепенным в отношении нарратива, из кото-
рого рождается. Таким образом, художник логично связан с
концепцией XVIII века, ведь создавать ценности — это расска-
зывать истории.
Создание ценностей, реализуемое искусством, происхо-
дит в Истории; более того, это эпифеномен Истории. В ходе
тонкой археологической работы искусствовед должен выде-
лить господствующие на данный момент (эстетические и
иные) ценности и определить, чем именно отличился худож-
ник в табеле ценностей.
Но тогда... если искусство вступает, как оно, видимо, и
вступило, на плоскогорье безусловной современности, созда-
ние ценностей оказывается смежным с его вкусовым воспри-
ятием. Поэтому Современному Искусству противостоят не от-
дельные ниспровергатели, копающиеся в деталях, а общие,
массовые противники: здесь нет исторического (временного)
смещения фаз, в силу которого вкус, сформированный на од-
ной стадии, сталкивается со вкусом, сформированным на ста-
дии следующей. Нет уже самих стадий, ни последовательно
очередных, ни беспорядочно перескакивающих, есть лишь
единственный план сплюснутого времени, современного са-
[167]
ИЛ 5/2021
мому себе. Время стало пространством, и в Современное Ис-
кусство либо вступают, либо не вступают.
Персонажи, которые вращаются вокруг современного ху-
дожника (кураторы, критики и прочие) и в совокупности об-
разуют Современное Искусство, оказываются в парадоксаль-
ной ситуации — распознавать историческое становление
ценностей... вне Истории. История — это отбор, а значит, тор-
моз для пролиферации. Свободное от этого тормоза, Совре-
менное Искусство множится — необъятно, неисчислимо. В са-
мом глухом селении Таиланда или Аргентины кто-то смотрит
на YouTube последнюю фантазию Пола Маккарти1 или пер-
форманс Марины Абрамович; тысячи художников выставля-
ются в больших и малых галереях, в крупных музеях или в га-
раже своего дома. Здравый смысл гласит, что с течением
времени произойдет строгий отбор и останется одно хоро-
шее, точнее то, что смогло создать новые параметры качест-
ва, позволяющие решать в дальнейшем, что хорошо, а что
нет. Но именно в Современном Искусстве нет течения време-
ни, если оно вправду “современное” или, иными словами, ес-
ли это современность делает его искусством. Для утвержде-
ния ценностей не надо ждать суда Истории, ведь этот новый
вид искусства, именуемый Современным Искусством, доку-
ментирует сам себя, он пишет свою историю одновременно
со своим появлением и не требует, чтобы прошло время.
Одним из традиционных фильтров защиты от пролифе-
рации являлся длительный и сложный процесс обучения ху-
дожественным приемам. Ныне фильтры отпали. Освоение
законов перспективы, или техники ваяния и полировки мра-
мора, или лессировки маслом — это излишняя экстравагант-
ность, которую позволяют себе некоторые в стремлении со-
ригинальничать, но надобности в этом нет никакой. С одной
стороны, это достойно сожаления, так как на сцену выходят
псевдо-художники, готовые преуспеть за счет нынешней не-
основательности. С другой стороны, возникает нежданный
шанс того, что в искусстве проявятся свои Моцарты и Рембо,
и мы наконец узнаем о тех, кто в иную эпоху прозябал бы вне
творчества в безвестности, лишенный терпения для учебы
или доступа к ней. Кино стремительно приближается к тако-
му состоянию Современного Искусства. Помню, как много
лет назад один аргентинский кинорежиссер говорил: “Когда
кино перестанет быть тяжелой, громоздкой, дорогостоящей
1. Пол Маккарти (р. 1945) — современный американский художник, изве-
стен провокационными перформансами и инсталляциями.
Сесар Айра. О современном искусстве
[168]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
индустрией, когда снять кино будет так же легко, как взять
ручку и написать стихотворение, только тогда кино превра-
тится в полноправное искусство, а все предыдущее мы посчи-
таем трогательной предысторией”.
Здесь, разумеется, немало от утопии или wishful thinking1.
Возможно, факты докажут обратное: обуза в виде техниче-
ского и студийного обеспечения, финансирования — суть
важнейшая, неотъемлемая часть киноискусства. И mutatis
mutandis1 2 не исключено, что трудоемкая подготовительная
ремесленная стадия живописи и скульптуры — главная для
изобразительных искусств.
Важным, я бы сказал, основополагающим приводным рем-
нем Современного Искусства является воинственный Про-
тивник Современного Искусства. Именно он громогласно и с
аргументами в руках возмущается надувательством этих без-
дельников, ставших миллионерами благодаря снобизму масс,
пишет книги, чьи названия обычно бывают вариациями на
тему “Во всем виноват Дюшан”, и с ожесточением приводит
примеры ничтожности произведений Современного Искус-
ства (“искусства” в жирных кавычках). Последнее не требует
особых усилий, примеров предостаточно, причем до такой
степени, что закрадывается подозрение: их ему подносят на
блюдечке или вообще штампуют специально для него. Начи-
ная с дюшановского писсуара, почти любое произведение Со-
временного Искусства, оторванное от контекста, от его исто-
рии, от сопровождающего его объяснения, дает повод для
язвительного описания. Не только повод, скорее оно и созда-
но как предмет для такого язвительного описания, ведь это
своего рода нулевой градус его восприятия. Без данной пер-
вой ступени восприятие не способно воспарить.
В дискуссиях, разжигаемых Противником Современного
Искусства, он обычно подкрепляет свою аргументацию вооб-
ражаемыми примерами, рожденными его агрессивной фан-
тазией, типа “никто не убедит меня в том, что подвесить на
потолке начиненные дерьмом презервативы — это искусст-
во”. Даже понимая, что пример придуман сиюминутно для вя-
щего убеждения, все равно задашься вопросом, создавалось
ли когда-нибудь такое произведение (в кавычках или без
оных). И если не создавалось, возможно ли было его созда-
1. Беспочвенные мечтания, принятие желаемого за действительное (англ.).
2. С учетом соответствующих различий (лат.).
[169]
ИЛ 5/2021
ние в прошлом или в будущем, ведь эта логика воображаемо-
го порочащего примера (разновидности “чего ни попадя”) ле-
жит в основе креативности.
Порочащий пример — не просто излюбленное оружие
Противника Современного Искусства. Он подспудно присут-
ствует в сердцевине пролиферации. Это предвестие реализа-
ции, выходящей за рамки предсказуемых реалий, заложен-
ных в программу разумной эволюции. Оно открывает путь
подлинному, непроизводному творчеству. (Надо также учи-
тывать, что диффамация, если она добротно сработана, спо-
собна по-своему вызреть и обернуться похвалой, заявлением
о правах или истинным пониманием. Например, вольтеров-
ский “Кандид” написан для высмеивания теории предуста-
новленной гармонии Лейбница; ныне его можно читать как
наиболее убедительную иллюстрацию к этой теории).
Отсюда рождается формула “что ни попадя”, которую
можно воспринимать и как формулу свободы, и как формулу
безответственности. Я предпочитаю первую и в создаваемой
мною литературе, как и в ценимом мною искусстве являюсь
горячим поборником “чего ни попадя” как истинного “Сезам,
откройся!” для творчества. Полагаю, допустимо рассматри-
вать ее и как признак беспечной безответственности, если
идея в том, чтобы придать некую условную социальную реле-
вантность искусству и литературе.
Примером “чего ни попадя”, с переходом от порочащего
или самопорочащего к museum quality1, не совсем из Совре-
менного Искусства, но исключительно наглядного является
так называемый “период vache”1 2 Магритта. Произошло это в
1948 году как итог особых обстоятельств и, по-видимому, сви-
детельствует о том, что тотальная широта возможностей “чего
ни попадя” требует для своей реализации противоположного,
а именно — соединения весьма определенных причин. Магрит-
та, уже известного и ценимого в Бельгии художника, в 1948 го-
ду впервые пригласили в Париж для проведения выставки.
Вместе со своим другом, бельгийским поэтом-сюрреалистом
Скутенером он решил выставить работы, не соответствующие
образу, который к тому времени начинает считаться для него
характерным (да и вообще никакому иному образу). При выбо-
ре другого стиля возобладал сарказм по отношению к популяр-
1. Музейное качество (англ.).
2. В творчестве Магритта был отчетливо импрессионистический период,
который резко осудили сюрреалисты, — художник посвятил им совершен-
но эксцентричную выставку в примитивистском стиле. Именно этот
период принято называть vache — “коровьим”.
Сесар Айра. О современном искусстве
[170]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
ному предрассудку, в силу которого французы считали бель-
гийцев неотесанными тупицами. К этому добавилось провока-
ционное намерение не впасть в стереотипное преклонение
бельгийского провинциала перед парижским авторитетом. И
тогда за несколько недель, создавая одну-две работы в день,
Магритт написал семнадцать картин маслом и двадцать две гуа-
ши, вошедшие в состав экспозиции. С учетом исходных пред-
посылок, заключавшихся в том, чтобы поиздеваться над фран-
цузскими критиками и любителями, художник, свободный от
рамок качества, ремесла или смысла, был волен создавать как
раз “что ни попадя”. Картины, писанные нескладными мазка-
ми: люди с десятью трубками, вонзившимися в лицо, или с но-
сом в виде ружейного ствола, носорог, влезающий на колонну,
беглец с деревянной ногой, преследуемый красной курицей,
человек-нога, женщина, вылизывающая себе плечо, небо в
шотландскую клетку... Редко когда в Истории Искусства совме-
щались обстоятельства, столь благоприятные для возникнове-
ния всех латентных возможностей при формировании образа.
По завершении выставки Магритт вернулся в Бельгию,
бросив картины на чердаке одного из парижских домов, по-
скольку не придавал им никакого значения. Они пригодились
для шутки и, выполнив свою функцию, больше не интересо-
вали художника. Этот жест говорил о последовательности
Магритта в его стремлении избежать принятых критериев
ценности. Пришлось ждать сорок четыре года, пока в 1992
году они вновь не соединились на выставке в марсельском му-
зее Кантини. Каталог этой экспозиции, который не будет пе-
реиздан, — еще одно незаменимое сокровище в моей библио-
теке. Это даже не каталог выставки, а скорее каталог того,
что может возникнуть на поверхности несотворенного, когда
оно обретает полную свободу, к которой должен стремиться
художник. Все остальные картины в мире стали итогом обу-
словленного процесса, ограничения в котором накладываются
психологией, вкусом, историей, обществом. Понадобились
каверзы шутки, чтобы магма несотворенного обернулась бес-
предельной тотальностью, из которой и родились тридцать
девять картин. Каждая из них содержит в себе эту тоталь-
ность — в форме свободы.
Перевернув формулу распутства, Магритт заявляет: “Раз
мне все дозволено...”. Место для вывода остается незаполнен-
ным или занято чудесным ансамблем, монументом, avant la
lettre1, “действию” Современного Искусства. Все должно быть
1. Здесь: как мы сказали бы сейчас {фр.).
[171]
ИЛ 5/2021
дозволено, дабы возникающее из этого всего наполнилось ос-
вобождающей ценностью, которую мы вправе требовать от ис-
кусства. Поль Элюар, недовольный, как и все его друзья-сюр-
реалисты, дикой насмешкой бельгийца, написал в книге
отзывов выставки 1948 года: “Хорошо смеется тот, кто смеется
последним”. Призывая в судьи время, он заблуждался, ведь в
Современном Искусстве, ознаменовавшем подлинное возрож-
дение картин Магритта периода vache, неизвестно, кто будет
смеяться раньше или позже, ибо историческая перспектива
рассеялась, и ценности находятся в процессе постоянной раз-
работки. В ходе этой проделки Магритт словно осуществил за-
мысел Современного Искусства еще до Современного Искус-
ства, причем в непредставимых для Современного Искусства
условиях, ведь только после 1970 года эта магма “чего ни попа-
дя” вырвется на поверхность и вынесенные ею элементы сме-
шаются с ее нереализованными возможностями.
Я спрашиваю себя, могла бы литература совершить нечто
подобное? Свобода ведь это еще, или в первую очередь, свобо-
да не нравиться. Но, думаю, для литературы это оказалось бы
очень сложным, так как весь полученный Магриттом эффект
основывался на брутальном сочетании форм, которыми обла-
дает живопись и которые в литературе опосредованы смыслом.
Однако Противник СИ — это лишь часть аппарата, в кото-
ром, помимо художника, задействованы многие другие. Тут-
то и кроется один из аргументов Противника Современного
Искусства: художник стал еще одной, и даже не самой важ-
ной, шестеренкой целого комплекса, состоящего из курато-
ров, галеристов, коллекционеров, ассистентов, критиков и
даже инвест-консультантов. Ему бы добавить сюда себя само-
го как основного участника схемы. Но так было испокон века,
всегда были меценаты, заказы, ученики. Если теперь этот
маргинальный аппарат кажется более важным, более насе-
ленным, то потому, что само по себе творчество художника
оказывается без него неполным. До того момента, пока про-
изведение не замыкается на себе как продукт, оно может
включать в себя всё вокруг; для начала оно вовлекает в себя
самого художника. Однажды открытую дверь закрыть трудно.
Аргумент, на котором обычно основано поношение Совре-
менного Искусства, — по сути, центральный довод, используе-
мый Противником Современного Искусства, — заключается в
том, что произведение искусства не жизнеспособно без окуты-
вающего и оправдывающего его дискурса. Оно не “говорит са-
мо за себя”, а нуждается в помощи опытных чревовещателей,
как правило критиков и кураторов.
Сесар Айра. О современном искусстве
[172]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
В начале был Дюшан; даже можно сказать, что он был пер-
возданным мифом и, как все мифы, не только запустил перво-
начальное движение, но и прошел весь путь, теперь только и
остается, что проходить его вновь туда и обратно. Причем
дискурс был его собственным, явно будучи частью произведе-
ния. Не то чтобы потом критики, кураторы, историки не вы-
шивали бесконечные узоры по его творчеству, но Дюшан был
изобретателем произведения искусства, состоявшего из двух
неотъемлемых частей: самого произведения и дискурса о
нем. “Большое стекло” и “Зеленая коробка” стали или, в един-
ственном числе, стало первым и последним опытом. Усовер-
шенствованным позже благодаря реди-мейд; усовершенство-
ванным в направлении самой строгой и изящной простоты: в
реди-мейд произведение — это что угодно, дискурс — только
подпись художника.
Любопытно отметить в этой связи симметрию противо-
поставления между Дюшаном и Дали, они дружили, восхища-
лись друг другом, и в творчестве обоих найдено много обще-
го. Дюшана не заботило, что произведение создано кем-то
другим, или не создано никем, или куплено на базаре, лишь
бы сопровождающий его дискурс принадлежал только ему и
никому больше (словно он превратился в авторскую подпись;
это подтверждает тот факт, что для “Зеленой коробки” он по-
старался сделать факсимильные репродукции своих рукопи-
сей, дабы не оставалось никаких сомнений в абсолютной
принадлежности слов ему). Дали же, напротив, спокойно от-
носился к тому, что многие из его книг были написаны други-
ми или обработаны другими на основе его записей, отличав-
шихся отвратительной орфографией и еще худшим
синтаксисом. Однако живописные творения были сугубо и
только его, и создавались они с использованием ренессанс-
ных техник, заряженных многовековой энергией.
То, что его книги написаны другими, не беспокоило Дали
согласно предварительно созданной им системе, которая по-
дытожена в одном из характерных его заявлений: “Человека,
думающего о Дали, осенят гениальные мысли, человек, пишу-
щий о Дали, напишет гениальные строки, человек, купивший
картины Дали, разбогатеет”. В мифе о гениальности (харак-
терно также, что он соотносит гений и богатство) Дали со-
единяет произведение и дискурс. И если Дюшан дает практи-
ческий рецепт современному художнику, то Дали, по-моему,
добивается максимального шлифования дюшановской систе-
мы, реализовав оба мира: моментальность подписи и безмер-
ное наслаждение работой. Хотя Дюшан также пробовал иг-
рать в художественном ремесле; особенно в “Etant domes’’
[173]
ИЛ 5/2021
(“Данное”), которое многозначительно не сопроводил дис-
курсом.
Это весьма увлекательно спроецировать на литературу. В
литературе сложнее установить двойственность произведения
и дискурса, поскольку она сама уже дискурс. Как бы то ни было,
вопрос иной: почему у современной литературы нет собствен-
ного противника? Почему нет Противника Современной Ли-
тературы? Может, потому, что нет ничего, что институцио-
нально оформилось бы как “современная литература”. Но это,
возможно, заколдованный круг. Если нет “современной лите-
ратуры”, отмеченной подобным ярлыком, может, дело в отсут-
ствии конкретного противника, который сформировал бы ее
в отрицательном плане силой своего негодования и сарказма.
Возможно, литературе органически сложно быть “совре-
менной”. В отличие от Искусства, чье присутствие либо из-за
“ауры”, либо по иной причине столь ощутимо, что оно творит
свое настоящее, материя литературы соткана скорее из отсут-
ствия, и в плане времени она творит свое прошлое, своих
предвестников, вероятно потому, что неизменно повествует
об исчезнувших мирах. И главная заслуга, о которой мечтают
писатели, — оказаться единственным уцелевшим обломком ве-
ликого кораблекрушения красоты мира.
Есть и более конкретная причина. Главной подпиткой не-
годования Противника Современного Искусства являются
миллионы, которые зарабатывает художник своими искусны-
ми фокусами. Однако писатель, равнозначный художнику та-
кого сорта, писатель — экспериментатор и радикал — не полу-
чает миллионов. Кто действительно их получает, это автор
бестселлеров, но он-то зарабатывает их в поте лица своего,
так как овладел ремеслом и исполняет его на совесть. Бест-
селлеры — это романы в духе XIX века, сконструированные
упорным трудом со знанием дела, к тому же очень длинные.
Ни один Противник Современного ни в чем не сможет его
упрекнуть.
Деньги обусловливают социальную легитимацию, и океа-
ны денег, текущие в Современное Искусство, как и следующая
за этим мощная социальная легитимация, рождают атмосфе-
ру праздничного разделенного труда. И если подыскивать ана-
лог этому в литературе, то его можно найти в домах творчест-
ва писателей, семинарах, клиниках, ярмарках, коллоквиумах,
туризме класса люкс, практиках по стимулированию креатив-
ности. Творчество сокровенное, индивидуальное, аскетич-
ное, совершаемое, чтобы как-то смягчить неприспособлен-
ность или трудности в жизни, являлось отличительной
чертой литературы, не распространившейся — по крайней ме-
Сесар Айра. О современном искусстве
[174]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
ре, как общая характеристика — на изобразительное искусст-
во. И когда художник работал в уединении, тайно, чтобы смяг-
чить неприспособленность или трудности в жизни, то делал
это потому, что был также — и прежде всего — писателем. Как,
например, Генри Дарджер1.
Возможно, сейчас, следуя в кильватере необузданной ле-
гитимации Современного Искусства, литература движется в
направлении легитимации того же рода, превращаясь в эй-
форический парад изобретательности, каковой являет нам
ныне Современное Искусство. Что до закоренелых индиви-
дуалистов, неприспособленных и маргинальных, то им при-
дется искать иное средство для самовыражения. Что, пожа-
луй, и неплохо, ведь литературы у нас набралось уже немало.
Нет необходимости придумывать специально пример
тайного, аскетичного, индивидуального труда в литературе,
каковой мы ее знаем; для этого есть Кафка. То, что я хотел
бы показать в этой асимметричной аналогии литературы и
Современного Искусства, иллюстрирует следующий сюжет.
Предположим, что Кафки не было, и сейчас группа писате-
лей в рамках практики по развитию креативности пишет
“Замок”, “Превращение”, “Певицу Жозефину”, в точности,
до последнего слова такие же, какими в реальном мире их на-
писал Кафка. Будут ли они иметь для нас ту же ценность?
Очевидно, нет, ведь им будет недоставать главного — Кафки.
И если мы захотим узнать, что же это за элемент — Кафка,
нам не останется ничего иного, как заключить, что важней-
шая приправа здесь историческая: человек, живущий в непо-
вторимом, не взаимозаменяемом, решающем периоде Исто-
рии. Именно этим определяется для него все трудное и
мучительное, что побуждает творить для выхода из безотрад-
ного тупика.
Возможно, я слишком серьезно воспринимаю имя, пред-
ставляющее собой лишь условность арт-рынка: хотя всемир-
ное признание этого имени дает право на некоторые спекуля-
ции. Водворение Современного подразумевает отрицание
Истории, по крайней мере Истории как поставщика биогра-
фических мифов, на которых зиждилась литературная цен-
ность. Отрицание, пожалуй, избавительное. Ведь то, что я
сказал относительно литературы, справедливо и здесь: кому
нужны новые ценности? Кому вообще нужны ценности?
1. Генри Дарджер (1892—1973) — американский писатель и художник-иллю-
стратор. Его иллюстрации к собственной книге являются одними из наи-
более известных образцов ар-брют.
[175]
ИЛ 5/2021
Завершу тем, с чего начал.
Кое в чем Противник Современного Искусства прав, а
именно — виноват Дюшан. Его творчество имело полувеко-
вую латентность, пока длился импульс, рожденный при Мане
и Сезанне. И вот в бо-е годы совпало повторное открытие
Дюшана такими художниками, как Джаспер Джонс, Раушен-
берг1 и другие, и естественное сближение новых течений, та-
ких как поп, минимализм, хеппенинг, причем, возможно,
благодаря (лишь возможно, я ведь не искусствовед) истоще-
нию импульса Мане — Сезанна. С тех пор у нас есть Современ-
ное Искусство. Только вот Современное Искусство, при всем
его богатом и, по-моему, чарующем многообразии опроверга-
ет свое имя, так как это в немалой степени искусство прошло-
го — прошлого из жизни Дюшана.
Дюшан вписывается в общие правила Закона убывающей
отдачи, о котором я писал неоднократно. Цитирую себя:
“Возьмем метровую металлическую пружину, одним концом
стоящую на земле, и поместим на другом конце груз весом в 1
килограмм, тогда пружина сожмется на до см и ее высота со-
ставит всего ю см. Чтобы опустить пружину еще на д см, по-
надобится груз весом в сто килограмм. Для того, чтобы пру-
жина опустилась еще на долю от оставшегося сантиметра,
понадобится груз весом в несколько тонн... Это применимо и
к интеллектуальному труду. Евклид пишет “Начала геомет-
рии” за несколько дней или несколько часов; труд тысяч гео-
метров за два тысячелетия позволяет добиться лишь незначи-
тельного, маргинального прогресса”. Таких примеров
великое множество. Фрейд, открывший Подсознание: сто-
летний неустанный труд учеников и последователей недоста-
точен для существенного обогащения его учения, и любые
попытки продвижения вперед возможны лишь в виде “воз-
врата к Фрейду”.
Область, открываемая в науке или в гуманитарных дисци-
плинах, целиком отдается открывшему ее. В применении к
искусству это не столь очевидно. Пожалуй, это возможно для
школ или движений, имевших название. Первый импрессио-
нист создал весь Импрессионизм; первый фовист, первый ку-
бист... Верно, что в случае с кубизмом создателей было двое,
но слившихся воедино, и к тому же их было всего двое. При-
1. Джаспер Джонс (р. 1930) — современный американский художник, одна
из ключевых фигур в поп-арте. Роберт Эрнест Милтон Раушенберг (1925—
2008) — американский художник, представитель абстрактного экспрессио-
низма, а затем концептуального искусства и поп-арта, создатель направле-
ния комбинированной живописи.
Сесар Айра. 0 современном искусстве
[176]
ИЛ 5/2021
чем кубизм — неплохой пример: все было создано за два года,
а все эти Глезы, и Метценже, и Хуаны Грисы1, пытавшиеся
продолжать дело, только и смогли, что доказать свою несо-
стоятельность. Меня всегда обескураживают невероятные
интеллектуальные усилия, которые требуются для выработки
хотя бы одного грамма восхищения Хуаном Грисом.
Но Современное Искусство, которое царит и множится с
1970-х годов, представляется мне машиной, сконструирован-
ной для опровержения Закона убывающей отдачи. И удается
ей это не за счет отрицания механизма Закона, а через его
принятие и обращение себе на пользу. Способ заключается в
создании мифа о Дюшане и, как следствие, открытия в его
творчестве образца или идеи для всего, что создается или мо-
жет быть создано. С объективной точки зрения неверно, что
Дюшан создал всё, но утверждение это можно поддерживать,
применяя толику находчивости и используя не только создан-
ные Дюшаном артефакты, но и его жесты, истории и любую
имеющуюся в наличии деталь биографии. И тогда, конечно,
можно утверждать, что “Дюшан это уже создал”, Современ-
ный Художник просто добавляет долю в 0,01 процента к 99,9
процента, обеспеченного Дюшаном. Но этот минимум, имен-
но в силу своей минимальности, оставляет массу свободного
пространства для продолжения дела. Произошло распыле-
ние, подобное освобождению, и открылся простор для ма-
невра невиданного доселе масштаба. Ничто уже не мешает и
не коробит своим размером, вся полемика ведется между ми-
нимальными величинами. Нет больше никаких Пикассо, нет
тревоги по поводу влияний. Исключительность гения закап-
сулировалась в единственной фигуре прошлого, освободив
настоящее для полета неярких и быстро гаснущих звезд.
2010
Изобретение призрака
1. Альбер Глез (1881—1953) — французский художник, философ и теоретик
кубизма. Жан Метценже (1883—1956) — французский художник. Прошел
творческий путь от неоимпрессионизма через фовизм к кубизму. Хуан
Грис (1887—1927) — испанский художник и скульптор, кубист.
[177]
ИЛ 5/2021
Сандра Контрерас
Айра, Пуиг, Борхес...
Фрагменты книги Вращения, обращения и возвращения
Сесара Айры
Перевод Александра Казачкова
Вступление. Рассказ и выживание
Я находилась в постоянном бреду, времени для создания
самых барочных историй было вдоволь... Думаю, у меня случа-
лись взлеты и падения, но они чередовались в процессе необы-
чайно напряженного выдумывания (“Как я стал монахиней”).
Сказанное “девочкой Сесаром Айрой” в воспаленном стиле,
почерпнутом в разгоряченной, взбудораженной памяти, об-
нажает механизм, на котором держится вселенная Айры, —
лихорадочный темп изобретательной выдумки. Литератур-
ными произведениями писателя движет безудержная фанта-
зия, невероятная, неслыханная способность придумывать и
рассказывать истории: его изобретательность в самом чис-
том и абсолютном виде дарит нам неизменно новые, всякий
раз уникальные истории. Айра занимает особое место в со-
временной аргентинской литературе не только благодаря воз-
вращению к рассказу, восстановлению его нарративной мощи,
но и благодаря возвращению самого рассказа, который неук-
лонно, страница за страницей, движется вперед.
Прозу Айры невозможно объяснить, если не рассматри-
вать ее сквозь призму классического авангарда, конкретнее, ис-
торического авангарда начала XX века (сюрреализм, Дюшан)
и творчества тех, кто стоял у его истоков, таких как Рэмон Рус-
сель. Поэтика Айры — это определенно поэтика авангарда. Хо-
тя некоторые черты сближают тексты Айры с постмодерниз-
мом конца прошлого века, следует отметить и различия: ведь
авангардизм писателя отличается и от авангардизма Мануэля
Пуига, и от аргентинского эстетического и политического
авангарда 70-х годов, и от “эстетики негативизма” первой поло-
© Александр Казачков. Перевод, 2021
Впервые книга была опубликована в издательстве Beatriz Viterbo.
Перевод публикуется с любезного разрешения автора.
[178]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
вины 8о-х. Это и не “поп”-экспериментирование с малыми жан-
рами и формами дурного вкуса, не эстетика трансгрессии, воз-
никшая под влиянием психоанализа, литературной и полити-
ческой теории 70-х гг., не беллетристика Рикардо Пигльи в
духе Маседонио Фернандеса, не негативизм Хуана Хосе Саэра
в духе Адорно. Это — сюрреализм, Дюшан, Руссель.
Сам Айра дополнил бы библиотеку авангардизма именами
французской литературы той эпохи, когда рождается поня-
тие “современности”. В “Дневнике гепатита” он пишет: “Мои
любимые писатели. Пора составить список: Бальзак, Бодлер,
Лотреамон, Рембо, Золя, Малларме, Пруст, Руссель”.
В очерке “Новое письмо” (1998) Айра отмечает: историче-
ский авангард возобновил искусство, и в этом — его ценность.
Когда художники освоили все секреты ремесла и традицион-
ные приемы стали штампами, искусство остановилось в раз-
витии, обернулось производством, поддерживаемым силами
тех, кто имел необходимые знания и навыки:
Когда искусство было уже изобретено и оставалось лишь
продолжать создавать произведения, миф авангарда возродил
возможность пройти весь его путь с самого начала... каким обра-
зом? восстановить в правах сам художественный процесс, пре-
одолеть установку на результат. <...> Великие художники XX ве-
ка, — продолжает Айра, — не те, кто создавал произведения, а те,
кто изобретал приемы, чтобы произведения создавались сами
или не создавались вовсе. <...> Когда цивилизация стареет, мы
встаем перед выбором: либо продолжать создавать произведе-
ния, либо изобретать искусство заново.
Это свидетельствует о следующем: для Айры интервенция
авангарда — не столько разрыв, сколько — помимо желания все
отрицать — акт художественного выживания. Отсюда — своеоб-
разное понимание жизненного потенциала авангарда, автоном-
ность искусства ведет его к устареванию или смерти, тогда как
силы к возрождению дает жизненная практика, а прием стано-
вится способом выживания.
Безудержное выдумывание в творчестве Айры представ-
ляет собой способ выживания, а рассказ становится его фор-
мой. В этом ключе, на мой взгляд, следует прочитывать декла-
рацию в его “Ars Narrativa”:
В моем случае речь идет не столько об искусстве повествова-
ния, сколько просто об искусстве. Я никогда не стремился рас-
сказывать и вообще делать что-либо, чего ожидает читатель:
мои книги случайно оказались романами. Я воспользовался не-
[179]
ИЛ 5/2021
торическим случаем, благодаря которому в наше время слово
“роман” служит неким паспарту, подходящим почти для всего.
Мой идеал — такие книги, как “Одно лето в аду”, “Песни Мальдо-
рора”, “Божественная комедия” или “Записки у изголовья”, все
те, что мы ныне совершенно спокойно называем “романами”.
В ранней заметке “Аргентинский роман: просто идея”
(1981) Айра отталкивается от творчества таких писателей, как
Пиглья и Саэр, чтобы создать миф о Последнем Писателе и
объяснить свою связь с историей. Писатель, по словам Айры, —
это последний оставшийся в живых в погибшем мире; он про-
живает литературу в настоящем как событие прошлого. Доказа-
тельством того, что автор уникален и совершенно не похож на
своих современников, становится тот факт, что “контекст во-
круг него рассеивается, и цель творчества видится в том, чтобы
упразднить контекст, его порождающий, обратить этот кон-
текст в пустоту, где писатель через отрицание обретет форму”.
“Литература мертва, — заключает Айра, — и я единственное жи-
вое тому подтверждение. Мой контекст уже в прошлом” (“По-
следний писатель”).
То, что Айра отдает предпочтение понятию инвенции (то
есть изобретения, выдумки) перед понятием вымысла, столь ши-
роко используемым Пигльей и Саэром, свидетельствует о несов-
падении их художественного восприятия и мышления. Для Ай-
ры искусство — не опыт познания, а действие в чистом виде. “Все
должно быть выдумано”. “Инвенция во всей ее мощи”. Вот ло-
зунг строгой этики инвенции. Это еще и тот кружной путь, сле-
дуя которому, Айра преодолевает постмодернизм и возвращает-
ся к лозунгам современного искусства в их наивысшем выражении.
Императив инвенции задает импульс непрерывному пове-
ствованию. Предмет моего исследования — идеальная, образ-
цовая парабола-притча, лежащая в основе романов Айры, а
также и прежде всего приемы, обеспечивающие в его творче-
стве развитие повествования с момента его зарождения. Они
определяют разнообразные формы его возвращения: возвра-
щение как скручивание, перекручивание и сворачивание,
возвращение как круговое вращение, возвращение-иносказа-
ние, возвращение как повторение и симулякр, как возврат к
истокам, генеалогия.
Поясню, что темп, в котором сменяются тексты Айры, соз-
дает эффект стремительно растущего и трансформирующего-
ся во времени единого произведения. Немаловажным являет-
ся тот факт, что все и каждый из романов писателя четко
датированы, словно он писал дневник или хотел создавать бел-
летристику в форме дневника, который пишется всю жизнь.
Сандра Контрерас. Айра, Пуиг, Борхес..
[180]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
С самого начала Айра культивирует легкомыслие и фри-
вольность как знаки своего искусства. Фривольность, пони-
маемую как эстетика равнодушия (“приостановленная реак-
ция”) и в целом как искусство “поверхностей”.
1.	Странствие, экзотизм и генеалогия
рассказа
В эссе “Экзотизм” Айра рассматривает вопрос, также волно-
вавший Борхеса и Гомбровича. Механизм художественной
экзотики Айры сводится к следующему: не растворять нацио-
нальные характеры в искусстве и в мысли, а изобретать их
как воображаемые сущности, потенциальные идентичности,
предстающие как галлюцинации; утверждать силу выдумки,
принимая эти воображаемые идентичности и, в особенно-
сти, то, чем ты уже являешься. “Когда мы признаемся сами се-
бе в том, что литература — это своего рода извращение, бе-
зумная игра, все наши образцовые силлогизмы исказятся”.
Этот акт становится — и по Борхесу, и по Айре — собственно
литературой.
Произведения Айры построены на трансформациях, вне-
запных метаморфозах, скрытых вращениях и кручениях. Но
все эти невероятные катаклизмы, резкие повороты, чудовищ-
ные порождения ведут к главной “сцене сцен”, трансмутации, в
ходе которой “мир вновь становится миром”. Творчество Айры
есть точка преломления, благодаря которой реальность стано-
вится реальной, жизнь вновь становится жизнью. Это возврата
ницшеанском смысле слова, где возвращаемое неизменно оп-
ределяется как возвращение— реализация того же самого, но в
высшей степени — и как симулякр, то есть эффект утверждения
некой дистанции относительно исходной точки, принятие
перспективы как “вымысла”. Отсюда — специфическое понима-
ние “экзотизма”: вновь стать тем, чем ты являешься, — через си-
мулякр и вымысел. Эта игра сущностей становится частью про-
изведения посредством механизмов, обеспечивающих
преображение стереотипа в инвенцию. Этим объясняется тес-
ная связь между авангардом и экзотизмом в эссе Айры.
Если забвение в произведениях писателя — это механизм,
который функционирует в синтаксисе повествования, то его
преобразующая сила выражается в скорости повествования. Ка-
тегория “континуума” у Айры неотделима от категории “скоро-
сти”. Если забвение для писателя означает “императив даль-
нейшего движения вперед”, то именно в той мере, в какой оно
преображает природу предмета на высочайшей скорости.
[181]
ИЛ 5/2021
У Айры, в противоположность Адорно и Беньямину с его
“Опытом и бедностью”, война содействует зарождению расска-
за и помогает рассказчику выжить. В эссе “Новые впечатления”
он пишет, что лучшей и по сути единственной историей, из ко-
торой может родиться рассказ, является война: “В наше время
война в значительной мере нашла себе замену в туризме, а пото-
му не следует удивляться, что хороших писателей уже меньше,
чем было раньше. Если жизнь теряет свою незащищенность, как
это происходит в долгие периоды мира и процветания, хоро-
шие истории, по всей видимости, исчерпываются... Война — это
чудесная система выживания, дающая человеку рассказ, кото-
рый он может рассказывать всю оставшуюся жизнь”.
В своей теории рассказа Сесар Айра обращается к поня-
тию “мифа”. “История, — пишет он, — это уже написанный
рассказ. Если она берется в качестве темы, важно добиться ее
совпадения. С чем? С самой собой. Так История вызревает
для повторения и превращается в Миф”. В пространстве ме-
жду повтором и новизной, интересом и скукой рассказ, по
мнению писателя, предполагает выбор между мифом и сно-
видением. С одной стороны, сон — это крайняя степень ново-
го и неожиданного, но его пересказ может быть невыносимо
скучен. Миф, в свою очередь, это всем нам известный рас-
сказ, который мы не устаем слушать вновь и вновь. Сон — это
толкование в чистом виде, миф же, по Айре, — то, что не под-
дается толкованию, рассказ, нечто, вырвавшееся из разряда
значения и перешедшее в разряд смысла, то есть чистый ры-
вок вперед без предварительного принятия решения. Повто-
рение мифа у Айры определяется лишь его отношением к не-
повторимости в собственно литературном смысле. Если
литература для Айры — это “способ создания мифов из част-
ностей, невозможная повторяемость уникального”, то миф
больше не принадлежит к разряду общего и анонимного, пе-
реходя в разряд “уникальностей художника” и выдумки. Ины-
ми словами, во взаимоотношении с мифами Айра не идет пу-
тем их переработки, он их выдумывает.
2.	Плохая литература, жанры
и генеалогия рассказа
2.1.	Плохая литература и генеалогия ценности
С 1987 года в произведениях писателя концептуально меняет-
ся смысл концовки. С этого времени в финале романа наблю-
Сандра Контрерас. Айра, Пуиг, Борхес..
[182]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
дается ускоренное движение к развязке, перенасыщенность,
внезапное выявление скрытых сюжетов и совпадений. В
этом году, после трехлетнего перерыва, появляются сразу че-
тыре произведения писателя. Айра обычно указывает дату
окончания романа, создавая своего рода “дневник”, нескон-
чаемый роман Айры. Это начало нового цикла, в корне отли-
чающегося от предыдущего (от “Эммы, пленницы” до “Китай-
ской повести”). В характере повествования романов нового
цикла отмечается явный поворот к отсутствовавшим ранее
элементам: апокалиптическая катастрофа в духе конца света
(“Крещение”), ядерно-политическая катастрофа и гибель Ар-
гентины (“Водохранилище”), юмор и смех (“Заяц”), ускорен-
ное движение рассказа к развязке (“Призраки”).
Известно, что манера писать плохо, как знак несогласия с
установленными формами, знак нелегитимности, естествен-
на для наших писателей и является одной из главных ценно-
стей нашей литературной культуры. Окончательный вари-
ант этой традиции, навязанной нам как канон в контексте
современной аргентинской прозы и имеющей отправную
точку в стиле Арльта, можно обнаружить у Рикардо Пигльи в
“Искусственном дыхании”, своего рода “контрканоне”: про-
тив прошлого, завершающегося идеальным письмом Борхе-
са, выступает будущее, восходящее к “плохому” письму Ро-
берто Арльта.
Поэтика Айры причастна к этой традиции, наделяющей
плохую литературу собственными (“высокими”, ибо сами они
по сути — знаки литературности) ценностями сопротивления
и новаторства. В “Новых впечатлениях” Айра пишет: “Писать
плохо, без исправлений, на языке, обернувшемся иностран-
ным, — это практика свободы, сходная с самой литературой.
Внезапно мы обнаруживаем, что нам все дозволено....Перед на-
ми открывается бескрайняя территория, столь огромная, что
ее невозможно охватить взором... Мысли разбегаются во все
стороны... Головокружительный вихрь несет нас, качество ос-
тается позади... Проза растворяется, чем хуже пишешь, тем
величественнее становится все в восхищающей беспредель-
ности без тоски и тревог”. В очерке “Новаторство”, почти в ду-
хе манифеста, писатель заявляет: “Уже много лет я ратую за
то, что — отчасти для провокации, отчасти для самозащиты —
именую плохой литературой. На нее я возлагаю все мои надеж-
ды, как иные надеются на молодость или на демократию; в нее
я устремляюсь с воодушевлением, которое разочарования, по
определению, разжигают лишь сильнее: вперед, на дно пло-
хой литературы — чтобы там отыскать литературу хорошую,
новую или и новую, и хорошую”.
[183]
ИЛ 5/2021
Айра в своем творчестве ни в коем случае не стремится к
созданию эффекта плохого письма, его проза не вызывает ощу-
щения несовершенства, не допускает нарушения языковых
стилей (напротив, его произведения не только отличаются
безупречным синтаксисом, но и представляют собой прозу,
которая, по словам самого Айры, вполне заслуживает оценки
утонченной и “изысканной”). Однако в текстах Айры ощуща-
ется иное: повествование временами вроде бы выходит из-
под контроля, сбивается с курса и что-то в нем оказывается не
в порядке-, кажется, что порой роман неудачен композицион-
но. Неудачный, несостоятельный результат — это важная чер-
та поэтики Айры: некорректность, неправильность как луч-
ший способ бегства вперед. Он ясно сформулирован
писателем в “Ars Narrativa”, откуда и процитируем:
Мой образ жизни и письма неизменно вписывался в этот
критикуемый многими прием “бегства вперед”. Это роковая чер-
та характера, с которой я смирился уже давно, и именно в рома-
не я нашел для нее идеальную среду. При работе над романом,
если вы не ставите перед собой целью производство романов
как таковых, главное — продолжать писать дальше, чтобы на вто-
рой или третьей странице не закончилось то, что мы должны на-
писать. Я обнаружил, что, если делать вещи хорошо, все может
закончиться слишком скоро; по меньшей мере, может кончить-
ся желание продолжать, полноценный мотив или стимул, и на
его месте останется механическая инерция. Так что, если вы де-
лаете это нехорошо (лучше сказать, — плохо), появляется истин-
ный повод для движения вперед — чтобы оправдать или спасти
написанное вчера за счет того, что я пишу сегодня. Мой стиль
“бегства вперед”, моя лень, прокрастинация делают для меня
этот метод предпочтительнее возвращения назад и правки; я
пришел к отказу от всякой правки, оставляя всё, как вышло, при-
шел к полной и окончательной импровизации. Более того, я на-
шел в этом приеме способ писать романы — романы, которые
движутся вперед по спирали, возвращаясь назад без возврата,
неизменно продвигаются вперед, отождествляясь с органиче-
ским временем... Бионические романы, романы-мутанты... Не
думаю, что я очень отошел от сути романа — жанра по преимуще-
ству самооправдательного. Допускается применение метода в
экстремальной степени, и я, разумеется, устремился по этому пу-
ти. Если слабости и недостатки первой главы серьезны, если
они поистине на грани аберрации, размах для их искупления во
второй главе вырастет неимоверно, приближаясь к запредель-
ному; никакого сюрреализма не хватит. И несусветные нелепо-
сти, в которые придется впадать для продолжения, обязательно
Сандра Контрерас. Айра, Пуиг, Борхес..
[184]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
приведут к третьей главе с уже непредставимыми мутациями, к
расширению границ воображения за пределы наших ничтож-
ных способностей. Это станет походить на реальность. На фоне
экзальтации, рождаемой этим приемом, покажется меланхолич-
ным благоразумие хорошего письма, когда пишешь рассудочно,
с осторожностью. В этом ракурсе такая осторожность выглядит
бесплодно и в конечном итоге убийственно, ибо не сообразует-
ся с временным складом живых существ и подходит лишь для
предметов.
В соответствии с поэтикой выживания художника, метод
отказа от правки (невозврата назад, вседозволенности) луч-
ше всего гарантирует Айре (жизнетворную, не “убийствен-
ную”) непрерывность письма. Эта форма предполагает также
выход за рамки литературно корректного, ожидаемого или
заранее ценимого, то есть того, чем для Айры является “хоро-
шая литература”.
В творчестве Айры вызывает разочарование некая двойст-
венность, ибо литература, отмеченная всеми признаками вы-
сочайшего литературного качества — гиперлитературность,
самая утонченная интеллектуальность, лучшие образцы про-
зы, — заставляет нас предвкушать лучшее, литературно цен-
ное, но в итоге все срывается и сводится к (показной) легко-
мысленности, невнимательности, глупости.
С момента публикации в 1990 году романа “Призраки”, на
обложке которого анонсировалось начало систематической
публикации неизданных произведений, Айра выпускал в свет
по два, три и даже четыре романа в год. Таким образом писа-
тель насыщал рынок текстами под брендом “Айра” и проти-
вопоставлял растущему единообразию аргентинской прозы,
по словам Грасиелы Монтальдо, “а-меркантильное, рукотвор-
ное перепроизводство”. На мой взгляд, причина нашей дез-
ориентации при оценке творчества Айры заключается в том,
что он преобразует литературную работу в перепроизводство.
Перепроизводство, тиражирование сами по себе предпо-
лагают некую девальвацию. Вопрос в данном случае не в том,
что Айра публикует много, а в том, что Айра публикует всё, без
разбора: как хорошие романы, так и романы плохие (сомни-
тельные, глупые). Словно нет критерия для отбора (точнее,
словно нет времени для отбора). Перепроизводство Айры в
духе “романа-фельетона” запускает внутренний механизм
массовой культуры (систематическая публикация: еще один
роман Айры; серийное воспроизводство: гжсодин). Именно
тогда “плохая литература” легитимируется в интеллектуаль-
ном поле как форма посягательства на унаследованные ие-
[185]
ИЛ 5/2021
рархии. Тем не менее “плохая литература” Айры немедленно
девальвируется в этом плане, поскольку она неизменно риску-
ет впасть в банальность, вздор, ошибку.
Чрезвычайная скорость, поспешность и зрелищность лите-
ратурного творчества Айры противоположны подпольности и
медлительности аргентинского писателя Маседонио Фернан-
деса, оказавшего заметное влияние на Борхеса. Но при всей
скорости и заметности их появления романы Айры антони-
мичны тому, что мы понимаем под массовой литературой.
Эта амбивалентность проявляется в необычной форме
трансмутации ценностей, производимой текстами Айры:
процесс заключается не только в простом перевертывании
(утверждении ценности плохой литературы в ущерб ценно-
сти литературы хорошей), но и в перестановке, преобразова-
нии преобладающих литературных ценностей, в частности,
авторитета “плохого письма”, преображения труда во фри-
вольность, подпольности в заметность, времени в скорость.
Это требует от читателя дополнительной работы, обязатель-
ной оценки качества: роман хороший или роман плохой?
Читая некоторые пассажи в произведениях Айры, не чув-
ствуем ли мы, как писатель вводит нас в инфантильное со-
стояние, превращает нас в “ребят”, а может, даже и омолажи-
вает нас? В одном из очерков Айра пишет, что Пуиг в своих
романах дает слово тому цивилизационному периоду, кото-
рый можно назвать “эпохой молодости матери”. В силу этого
тексты Айры становятся анахроничными, нечитаемыми с
точки зрения ценностей, действующих в культурном поле, и
эта неудобочитаемость, вероятно, объясняется импульсом
бегства в молодость. Как писал Витольд Гомбрович в “Арген-
тинском дневнике”: “Молодость самоценна, а значит, она раз-
рушительница всех ценностей, ведь будучи самодостаточной,
она в них не нуждается”.
2.2.	Жанры и генеалогия рассказа
Но намеренную заметность Айры следует понимать и в дру-
гом смысле: принятие реального риска потерпеть фиаско как
цена, которую необходимо заплатить (вопрос платы — тоже
одна из основных тем писателя) за достижение высшей цен-
ности художественного творчества. У Айры эта высшая цен-
ность неизменно проявляется как вершина романного мастер-
ства, и повествование идет к этой вершине путем жанров. И
если в одном из его аспектов творчество Айры можно опреде-
лить через обращение к “популярным” повествовательным
Сандра Контрерас. Айра, Пуиг, Борхес..
[186]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
формам (например, приключенческий роман, научная фан-
тастика), то это не является для автора основополагающим
принципом. Айра в своих текстах не ставит задачи присвое-
ния дискредитированных (низких) форм и материалов куль-
туры, далек от политической цели включения, переработки,
трансформации культуры популярной; он использует ее в бо-
лее непосредственном и инструментальном смысле.
Использование жанров в литературном творчестве Айры
следует понимать лишь в инструментальном смысле, ибо жан-
ровые формы работают только как инструменты для обеспе-
чения непрерывности повествования.
“Для писателя единственная функция жанров, — пишет
Айра в “Ars Narrativa”, — состоит в наличии чего-то конкрет-
ного, что можно покинуть или оставить; нет ничего практич-
нее, чем оставить жанр, выйти из него”. Поэтому выход из
жанра — это не предмет повествования, а лучший путь для бег-
ства в романное.
В эссе “Экзотизм” Айра четко различает, с одной сторо-
ны, экзотизм как авангардный прием (реди-мейд), ведь реди-
мейд сам по себе имеет смысл лишь единожды (в момент его
изобретения) и, с другой, обесценивание экзотизма, превра-
щающегося в “жанр известной нам экзотики, экзотизма как
моды, как фривольности и глупости”, “жанра в худшем смыс-
ле слова: жанровой, коммерческой литературы”, подчинен-
ной логике потребления.
В противовес постмодернистскому стиранию иерархий
Айра в своем творчестве возвращается к ценностям модер-
низма— к “великому разделению” (Хайссен): шедевр, большой
художник, большое искусство, новация. Но вновь речь идет о
парадоксальном возвращении “плохой литературы” Айры к
Искусству кружным путем — через опрометчивую непрерыв-
ность романа-фельетона и поспешность мелодраматической
развязки. “На дно плохой литературы, — заявляет писатель в
очерке “Новаторство”, — чтобы обрести литературу хорошую
или новую и хорошую. Цена за это платится высочайшая —
отдать себя на суд преобладающих в нашей литературной
культуре ценностей: прослыть глупым, выставить себя на по-
смешище, потерпеть крах по-настоящему. Но и награда нема-
лая: художественная вершина романа в чистом виде, высшая
ценность ‘искусства инвенции’. Как говорит рассказчик в
‘Китайской повести’, ‘они были настоящими художниками и
не боялись прослыть глупцами’”.
В одном из интервью Айра говорит: “С момента моих пер-
вых публикаций, когда, по сути, я начал писать по-настоящему,
я всегда отличался своего рода изящным стилем, который с не-
[187]
ИЛ 5/2021
которого времени начал меня раздражать, и я вознамерился от-
делаться от этого... скажем так, утонченного стиля, хорошо на-
писанной вещи, и стал фантазировать о возможности создавать
дикую литературу. Но это, разумеется, лишь намерение, и я его
никогда не исполню... Я так и не стал авангардистом. И очень
жалею об этом. Я не могу писать авангардные, странные вещи.
Они у меня получаются совершенно классические... ну, почти
совершенно классические”.
Грасьела Монтальдо в своей работе “Борхес, Айра и литера-
тура для массового читателя” пишет: “Внедрение ошибки как ме-
тод работы, который позволяет Айре подвергнуть сомнению ‘ли-
тературно корректное’, ставшее ныне нормой, и постоянный
неостановимый поток его ‘романчиков’, что позволяет ему ока-
заться за рамками ‘серьезной’, ответственной литературы, веро-
ятно, представляет собой не только наиболее успешную страте-
гию для того, чтобы и дальше создавать литературные
произведения в условиях требований культурной индустрии, но
и отказ от классических аллюзий из области культуры, к кото-
рым любят прибегать аргентинские писатели, а значит, возмож-
ность занять совершенно новое место в аргентинской культуре”.
Следует отметить, что определяющими для Айры становят-
ся два приема: с одной стороны, экзотизм, с другой стороны,
экспериментирование с жанром, использование приключенче-
ских форм. Если первый связан с Борхесом, которого Айра пре-
одолевает и к которому он возвращается кружным путем, вто-
рой восходит к Арльту, что создает контекст для нового
прочтения национального литературного канона (Бор-
хес/Арльт).
3.	Механизмы континуума, или Как
дойти до конца
Если начало произведения у Айры представляется своего ро-
да генезисом — странствие как генезис рассказа, роман как ге-
незис романного, — с формальной точки зрения логично, что
финал представляется как своего рода конец света, и этот во-
ображаемый катаклизм соответственно приобретает апока-
липтический характер. Очевидно, что призвание Айры — это
не призвание рассказчика, который будет править текст
столько, сколько понадобится, чтобы в конце добиться эф-
фекта, “идея была представлена безупречно, не будучи чем-
либо нарушена” (По). Это призвание непрерывно творящего
художника, обнаружившего в романе, точнее в плохом, несо-
стоявшемся романе, лучший метод для дальнейшего письма.
Сандра Контрерас. Айра, Пуиг, Борхес..
[188]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
Именно это писатель утверждает как свою поэтику, и ана-
лиз его романов и приемов показывает, что повествование
Айры, несмотря на ощущение бесконтрольности, несет в се-
бе немало от “повествовательного искусства и магии” акку-
ратного изложения перипетий, которое представляется Бор-
хесу “четкой игрой наблюдательности, отзвуков и сходств”,
где каждый эпизод проецируется на последующие и выража-
ет “опасную гармонию” волшебного родства, в которой слова
обретают долгое эхо.
Роман “Заяц” становится поворотным в творчестве Айры:
это кристаллизация экзотизма в его этнографическом вариан-
те, ландшафт плохой литературы. В духе телесериалов он уст-
ремлен к совпадениям в финале. Благодаря этой устремленно-
сти развязка приобретает здесь новую значимость: если в
романах предшествующего цикла история замирает в конце
(“Эмма”, “Аргентинский свет”, “Розовое платье”) или заверша-
ется скромным откровением (“Китайская повесть”), то с 1987
года (когда писатель возобновляет работу и пишет “Призра-
ки”, “Крещение”, “Заяц” и “Водохранилище”) речь, напротив,
идет об ускоренном продвижении рассказа к развязке, о фина-
ле как конденсации, кульминации или раскрытии сюжета. <...>
“Искусство рассказчика, — пишет Пиглья, имея в виду
классический рассказ, стиль По, Кироги и особенно Борхе-
са, — состоит в умении зашифровать историю № 2 (тайный
рассказ, который излагается эллиптически и фрагментарно)
в зазорах истории № i (видимый глазу рассказ), в превраще-
нии тайной истории в ключ к форме повествования и его ва-
риантов”. <...>
Поставленная в борхесовском ключе, проблема вырази-
тельности перерастает в проблему повествовательного искус-
ства: как выразить за несколько минут то, что рассказывается
на протяжении сотни страниц. Это все равно что переводить
роман в рассказ. Борхес, в силу известного отвращения к бес-
форменности романа (неприятия самой объемности жанра
как основного формального препятствия для идеальной фа-
булы), нашел способ подхода к роману (чтобы сдержать его
продолжение) с помощью того, что Мишель Лафон назвал
приемом постановки романа в рассказ (включения романа в
рассказ).
Согласно Мишелю Лафону, первый абзац борхесовского
“Тлён, Укбар, Орбис Терциус” отсылает к роману (смутно раз-
личимому, эллиптическому, полемическому, элитарному) и в
то же время является “эмблемой и даже движителем поста-
новки романа в рассказ (отхода от романа, его замены, его вы-
теснения другой, в конечном счете более удовлетворитель-
[189]
ИЛ 5/2021
ной формой энциклопедии, рассказа) или, по меньшей мере,
стремлением приспособить к неотъемлемым свойствам рас-
сказа (краткости, порядку, строгости, скорости, фрагментар-
ности) возможные достоинства романа: для Борхеса, соглас-
но Лафону, речь идет ни много ни мало об “изобретении
краткой прозы, рассказа, чье богатство и сложность придава-
ли бы ему виртуальную объемность романа”. Затея невозмож-
ная с точки зрения логики (вместить длинный текст в текст
короткий, роман — в виртуальную главу романа), но Борхесу
это прекрасно удается. Относительно не-растянутости борхе-
совского рассказа (по контрасту с которой мы говорим о не-
прерывности в творчестве Айры) Николас Роса отмечает: “У
Борхеса нет растянутости, объема (а значит, нет рассказа),
нет длительности (а значит, нет истории), поскольку все впи-
тывается текстом в процессе бесконечного деления, хаотиче-
ского бегства точки. Это письмо представляет собой чистое
напряжение, не-растяжение, чистую точку, и все мы знаем,
как называется эта точка”. <...>
Роман “Портниха и ветер” противостоит эстетике воспо-
минания. Поэтика забвения, которую Айра развивает в “Ко-
пи” как основу поэтики рассказа — синтаксис забвения, про-
тивостоящий логике памяти, которая обращает смысл
рассказа вспять, — находит свое наиболее яркое нарративное
воплощение в “Портнихе и ветре”. Айра пишет: “Забвение —
это императив непрестанного движения вперед. Скажем, ты
переходишь на другой уровень, в другой мир, который либо
включен в рассказ, либо включает рассказ в себя. Находясь в
одном мире, ты не помнишь о другом. Смыслового мостика
нет. Только мостик действия в чистом виде”. В поисках сюже-
та для “приключенческого романа, последовательного, изо-
билующего чудесами и выдумками”, полный решимости по-
зволить себе “хоть один раз всякую свободу, даже самую
невероятную”, рассказчик в “Портнихе и ветре”, а именно
“писатель Сесар Айра”, пишущий в Париже, начинает роман
с размышлений о невозможности вспомнить приснившийся
ему сюжет. У него есть только название и решимость напи-
сать приключенческий роман. История романа вращается во-
круг пустот, пробелов, пропусков: исчезновений, утрат, заб-
вений. И вокруг этого вакуума распадаются два временных
плана рассказа: последовательность (непрерывная череда чу-
дес и приключений) и синхронность (режим “а тем време-
нем”). Патагония в романе становится пространством преоб-
ражения: там с изнанки стекла (“кристально чистая
атмосфера” или лобовое стекло как “киноэкран”) возникают
галлюцинации, барочные иллюзии, искаженные формы вос-
Сандра Контрерас. Айра, Пуиг, Борхес..
[190]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
приятия, просвечивают непрерывные и безграничные транс-
формации и, особенно, постоянно “выкраиваемые причудли-
вые формы” — увиденные глазами-ножницами авангардной
швеи-художника. <...>
Если поэтика “отказа от исправления” или “плохой лите-
ратуры” может навеять мысль о чрезмерной “неформально-
сти”, отсутствии интереса к форме или пренебрежении ею,
то у Айры, напротив, все упирается в вопрос формы. Он пи-
шет по поводу Арльта: “Формы важны, поскольку они состав-
ляют суть знаков. Без них нет искусства, и зло мира было бы
неисправимо”. Айра всегда мыслит в категориях выбора фор-
мы, и форма всякий раз работает как определение истоков,
ракурс Начала. Но это не означает, что речь идет о закончен-
ной, совершенной, закрытой форме. Ведь форма у Айры вос-
принимается лишь в ее тесной связи с категорией формально-
го, понимаемого как предварительная фаза застывания
формы и залог ее постоянной трансформации. Арльт, по сло-
вам Айры, не приходит к форме (как Флобер); он останавли-
вается прежде, на формальном. Именно такова форма в твор-
честве Айры — вечно рождающаяся и меняющаяся.
4.	Роман о художнике
Рассказ, утверждает Айра, “это жанр, естественным образом
воспринимающий дискурс выжившего, поскольку раз уж он
выжил, то для того, чтобы рассказать об этом” (“Последний
писатель”). И именно в этом возвращении к рассказу творче-
ство Айры словно бы с авангардной точки зрения зашифро-
вывает акт художественного выживания. В системе Айры ме-
тод выживания образцово претворяется в жизни художника.
Писатель-читатель Айра выстраивает роман о художнике, ко-
торый фрагментарно разбросан по его эссе. В то же время с
изнанки его художественных текстов этот роман прочитыва-
ется как огромная глава из автобиографии, на грани мифа. В
эссе “Арльт” Айра пишет: “Чтобы стать мифом, писатель дол-
жен умереть. Пока явление длится в настоящем, оно поддает-
ся обобщению; так и писатель, пока он жив. При жизни он —
составная часть науки, теории; таковы общие законы; после
смерти он становится вселенской частностью, то есть ми-
фом”. <...>
В общей панораме авангарда, среди авторов, возобладав-
ших в аргентинской литературе с середины бо-х годов и по-
служивших для Айры контекстом для попыток возвращения к
рассказу, мы упоминаем Мануэля Пуига и Освальдо Ламбор-
[191]
ИЛ 5/2021
гини. Система или мир, создаваемый текстами Айры, отделя-
ет их от контекста современного им авангарда и помещает во
вселенной почтенных “мастеров”. Поэтому авангардные
приемы, которых “эпоха” требовала для того, чтобы повест-
вование предстало серьезным и приличным, по мнению Ай-
ры, приняты “мастером повествования” Пуигом с “наивной
послушностью ребенка” и превращены в высшее и несрав-
ненное искусство “презентификации истории”. Тот факт,
что Айра отделяет Пуига и Ламборгини от авангарда той эпо-
хи, говорит не только о том, что они для Айры перестают
быть современниками и переносятся в мифическое время
Мастеров, но и о том, что авангардизм Айры, который он
предъявляет как ценность своей поэтики, вовсе не знак акту-
альности: напротив, он устанавливает анахроническую связь
со временем.
4.1.	Выживание Рассказчика (Пуиг)
По другую сторону смерти, в потустороннем “втором транс-
цендентальном рождении” Пуиг предстает в романе о худож-
нике выжившим. В силу этого он — бесспорный мастер пове-
ствования.
Рассмотрим очерк Айры “Султан”, посвященный Ману-
элю Пуигу. По мнению автора, в своем творчестве Пуиг заве-
щал нам презентификацию уникальнейшей истории и эталон
стиля. Повествователь самоустраняется, давая нам непосред-
ственно услышать многочисленные обнаженные голоса, что
прочитывается как признак распыления нарративной ин-
станции и один из принципов растворения сюжета. На
взгляд Айры, это свидетельствует о наивном подчинении им-
перативу времени, а именно — о необходимости заявить о
низвержении классического субъекта изложения, чем вос-
пользовался Пуиг для того, чтобы “оставить только непрони-
цаемый мрак”, среди которого в жутких подробностях звучат
“странные и по большей части непонятные голоса”. Парадок-
сальным образом, такое абстрагирование от рассказа делает
Пуига мастером повествования: “Он был величайшим из рас-
сказчиков, поскольку знал, что историю не обязательно рас-
сказывать”. Техника Пуига, по словам Айры, — не изложение
истории, а ее “высвечивание, для чего предварительно нагне-
тается темнота”. При этом, если по поводу Пуига утверждали,
что у него нет персонального стиля, потому что “он пишет во
всех стилях”, что в письме Пуига “стиль — это не человек, а
жанр” или что его искусство обладает эффектом “отрицания
Сандра Контрерас. Айра, Пуиг, Борхес..
[192]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
стиля как условия эстетической легитимации”, Пуиг для Ай-
ры — это сплошной стиль. Пуиг, пишет Айра, “не Шехерезада,
выторговывающая себе еще один день жизни. По сути, он са-
ма противоположность: нетерпеливый жестокий султан, ко-
торый неизменно отплатит смертью”. В этом весь Пуиг: по-
требность выживания обретает окончательную форму (и
лучшим подтверждением этому служит именно его послед-
ний роман “Падает тропическая ночь”).
По гипотезе Грасьелы Сперанцы, в соответствии с про-
граммной установкой поп-искусства (“безличность как
стиль”, “стереть следы руки”), романное искусство Пуига
стремится к “стиранию личности автора посредством рекон-
струкции безымянных голосов” и соединяется таким образом
с “концом искусства”, как его задумал Данто для поп-искусст-
ва (как освобождение современного искусства от всякого сти-
листического императива на пути к пост-исторической эн-
тропии, где все стили возможны). <...>
В романе “Как я стал монахиней” Айра вводит в игру три
элемента, которые он ценит у Пуига: смерть, история, стиль.
Поворот, который испытывает само повествование Айры в
его автобиографическом вымысле посредством перекручива-
ния жанра, голос объективирует “мальчика Сесара Айру” (он
видит, что другие смотрят на мальчика), но он обращается к
себе и видит себя “девочкой”: “Вот кем я был. Девочкой, кото-
рой я не был”. Роман закончен в день сорокалетия писателя и
знаменует рождение “монстра Сесара Айры”. Воображаемая
собственная смерть в финале — это симулякр смерти, необхо-
димый для инсценировки — пока писатель жив — рождения
Монстра, а вместе с ним — это и рождение, более вымышлен-
ное, чем когда-либо, личного мифа писателя, выживание Рас-
сказчика.
4.2.	В не Мифа: вневременное настоящее Борхеса
Ламборгини, Писарник, Арльт, Пуиг, Копи. Излагается лич-
ный миф писателя, и его основными вехами были до сих пор:
смерть Мастера, юность Художника, рождение Монстра, вы-
живание Рассказчика. Найдется ли в этом романе место для
Борхеса? Место для великого мифа аргентинской литерату-
ры? Айра написал также эссе о Борхесе под названием “Циф-
ра” и зачитал его на одном из чествований по случаю столет-
него юбилея великого аргентинца.
Оспаривая одно из классических общих мест критики —
Борхес как великий новатор, всемирная библиотека для ар-
[193]
ИЛ 5/2021
гентинской литературы, Айра начинает так: “В шестидесятые
годы мы, тогдашние двадцатилетние, нашедшие литератур-
ный путь в Борхесе, выдвигали основной упрек в его адрес в
связи с удивительным отсутствием у него интеллектуальной
любознательности. <...> Круг его интересов замкнулся в его
детстве или в ранней юности и не открылся несмотря на са-
мые серьезные испытания, которые ему пришлось пережить.
<...> Как бы то ни было, Борхес не захотел знать ничего из со-
временного ему, ни о науках, ни об искусствах, ни о гумани-
тарных дисциплинах, ни об обществе, ни даже об истории.
Ни Маркс, ни Фрейд ничего ему не говорили, равно как и
Шёнберг или Пикассо, или Эйзенштейн (кино кажется ему
искусством XIX века), или Брехт, не говоря уже о Витген-
штейне, Леви-Строссе, Якобсоне или Дюшане”.
Это отношение несовременности, определявшее до той
поры связь между учителем и учеником, между писателем и
читателем и ставшее основой романа о художнике Айры, пре-
вращается теперь при абсолютной неактуальности в тему эс-
се, предметом которого становится не строго стиль письма, а
скорее метод, придуманный Борхесом для того, чтобы про-
должать читать: так сказать, борхесовский континуум чте-
ния. Борхес противится тому, чтобы стать еще одним звеном
в систематическом накоплении знания. Художественный вы-
бор Борхеса восходит к началу его жизни, и это выбор в поль-
зу чтения, выбор книг — случайный, хотя и окончательный —
из детства и ранней юности: “Некоторое число книг, оказав-
шихся по воле случая в отцовской библиотеке или случайно
подвернувшихся под руку”.
Эссе сосредоточено на этой метаморфозе — “странном
борхесовском пути” превращения читателя в писателя, о чем
свидетельствует все его творчество, составляющее миф Бор-
хеса, его “личный роман”. Айра рассказывает об этой мета-
морфозе как о фантасмагорическом тайном театре, в кото-
ром занятия с книгами дают в итоге писателя, но писателя с
приглушенным “я”, с тем самым “я” читателя. В эссе о Копи
Айра пишет: “Всякий раз при обсуждении общих вопросов
литературы возникает Борхес”, он общая конечная точка
сравнения, контраста, объяснения, “лучший свидетель лю-
бой литературной операции”, Образец, сама Литература, ра-
ботающая как абстрактный, общий, постоянный прием.
Айра касается и одного из неизбежных вопросов совре-
менной аргентинской литературы: как писать или как дальше
писать после Борхеса? Радикален ответ Пуига: писать, словно
Борхеса нет или не было. В отличие от Пуига, у истоков худо-
жественного творчества Айры (“Овцы”, “Морейра”) явно
Сандра Контрерас. Айра, Пуиг, Борхес..
[194]
ИЛ 5/2021
Изобретение призрака
присутствует мир Борхеса: культурное и народное, филосо-
фия и кинжал. Изначально творчество Айры проходит через
обычный для аргентинского писателя “обряд инициации”:
пройти через Борхеса в начале, в молодости. Но в определен-
ный момент (“Чудодейственные исцеления Доктора Айры”)
писатель совершает поворот — перекручивание — своего
творчества в отношении литературы Борхеса, закручивание
на основе искусства ухищрения и выдумки. Для своих исцеле-
ний Доктор Айра прибегает не к импровизации (вспомним
императив Айры — импровизацию, антипамять), а к мгновен-
ной мнемотехнике (вспомним мгновенную память Фунеса), —
все это взято из Борхеса. Для этого чуда следует подключить
“ни много ни мало как тотальность Вселенной”, привести в
действие “крупнейшую из Энциклопедий”, “тотальную Эн-
циклопедию всего”, то есть тотальный мир Борхеса.
Возможно, плохая литература Сесара Айры, неудавший-
ся, фривольный, глупый роман тайно задумывался в арген-
тинской литературе как полная смена эстетического воспри-
ятия. Эта трансформация — огромная, невидимая задача. <...>
Даже молодость, к которой Айра относит момент художест-
венного выбора Борхеса, не несет в себе оттенка новаторст-
ва, рождения художника. В применении к Борхесу молодость
меняет знак: Борхес — это и не молодой писатель, и не писа-
тель, умерший молодым, он, как и английская литература, ко-
торую он глубоко чтил, писатель для молодежи. В одном из вы-
ступлений по случаю столетнего юбилея Борхеса Айра
сказал: “Я пережил почти неистовые антиборхесовские эта-
пы. Потом вернулся к более разумной позиции. Но у меня нет
причин сердиться на него. Достаточно очевидно, что Бор-
хес — писатель для молодежи. И это представляется мне след-
ствием англофильства, так как английская литература рас-
считана на самых юных. Обожать Борхеса и дальше, в пору
моей зрелости, стало бы актом нарциссизма”.
“По ту сторону Борхеса, — утверждает Матильде Санчес, —
находится Пуиг. Пуиг — не авангардист, поскольку он не дума-
ет в категориях традиции, он чужд истории литературы. Ско-
рее он своего рода этнограф будущего. Пуиг начинает писать,
когда Борхес уже написал свои лучшие книги, и не берет на
заметку его уроки, не обращает внимания на усилия почтен-
ного писателя по возвышению аргентинской литературы и
ее превращению в одну из глав мирового литературного дос-
тояния... Пуиг — могильщик Борхеса. Для забвения Борхеса
нет ничего лучше, чем роман Пуига”.
Несомненно, пишет Альберто Джордано, что Пуиг “сумел
(не замечая этого и не хвалясь этим) игнорировать Борхеса.
[195]
ИЛ 5/2021
Это игнорирование избавило его от необходимости — кото-
рой подчинилось большинство его сотоварищей — каким-то
образом вести диалог с Борхесом для определения собствен-
ного места. Пуиг не похож ни на одного из современных ему
аргентинских прозаиков, в частности потому, что ни его
приемы, ни его стиль, ни культурные конфликты, в рамках
которых он перемещается и которые преодолевает, ни эти-
ка, утверждаемая стратегией и тактикой его творчества, не
отсылают в сколько-нибудь значимой форме к Борхесу” (“Ма-
нуэль Пуиг. Нескончаемый разговор”).
Эпилог. Рассказ и фабула
В творчестве Айры часто используется следующий прием:
рассказывать о чем-то и при этом говорить еще о чем-нибудь
другом, смешивать в рассказе одно с другим, изъясняться не-
прямыми, окольными путями, намеками. Эти пути отражают
своеобразное качество повествования писателя, о котором
он также косвенно говорит в своей “Ars Narrativa”: “Начиная
писать, я пробовал состязаться с такими образцами, как
‘Большое стекло’ Дюшана, ‘Лунный Пьеро’ Шёнберга, филь-
мы Годара. По сути, речь шла не о литературе, главное — что-
бы меня поняли”. <...>
По мнению Вальтера Беньямина, очарование чудесных
историй задано “амплитудой вибрации”, достигаемой повест-
вованием. Настоящее повествование не поддается объясне-
нию, не раскрывается полностью, приберегает силы и, со-
храняя способность к прорастанию, вызывает восхищение и
наводит на размышления много времени спустя. <...>
Каковы уроки Айры? В общих чертах, для практических
целей можно сказать, что все тексты писателя следует читать
как лекции на жизненные, то есть романные темы: повороты
судьбы, демонические потенции юности и любимейшая те-
ма — неодолимая сила любви и ее кошмарная версия, брак
(вспомним романы “Аргентинский свет”, “Китайская по-
весть”, “Проба”, “Плач”, “Портниха и ветер”, “Тайны Роса-
рио”, “Змея”, “Пчела”, “Сон”, “Данте и Рейна”, “Литератур-
ный конгресс”). Иными словами, в искусстве предпочтение
отдается следующему качеству: всё делать хорошо, а значит
просто приступить к делу. Сначала сделать одно, потом дру-
гое, затем третье... Не важно, из каких материалов и каким
образом. Просто запустить автоматический, непрерывный
механизм, продолжающий делать всё бесконечно, безостано-
вочно.
Сандра Контрерас. Айра, Пуиг, Борхес..
[196]
ИЛ 5/2021
В повествовании Айры центральное место отводится Дей-
ствию. Рассказчик в романе “Сон” заявляет: “Сама акция есть
мать сюрреализма, она открывает все пути”. Словно вопло-
щая максиму сюрреалистов (‘Надо мечтать’, — говорил Ле-
нин; ‘Надо действовать’, — говорил Гёте; ‘А сюрреализм ни к
чему иному и не стремился, кроме как диалектически разре-
шить это противоречие’, — заявлял Бретон), весь роман
“Сон” незаметно и безудержно стремится к Действию: “Да,
действовать... Немедля... Во что бы то ни стало”. <...>
Даниэль Молина так определяет реализм Айры: “В произ-
ведении ‘Данте и Рейна’ ничего больше не остается, одна
лишь литература, то есть чистая литература в необработан-
ном, сюрреалистическом состоянии, как мы воспринимаем
ее повседневно в течение миллионной доли секунды еще до
того, как предпримем постыдное усилие обратить ее в бел-
летристику, чтобы добавить к мгновению столетия забве-
ния”. Остановимся на подступах к уникальному реализму Се-
сара Айры, новаторской (или обновленной) концепции
реализма, требующей подробного изучения: возвращение к
реализму как вариация возвращения к рассказу. <...>
Рассказчик в “Литературном конгрессе” заявляет: “Мое
Великое Дело — тайно, подпольно, оно охватывает всю мою
жизнь, даже в самых ее малейших и, на первый взгляд, ба-
нальных поворотах. До сих пор я маскировал мои намерения
под милой личиной литературы”. В этом заключается искус-
ство анахронизма в творчестве Айры. Искусство трудного
чтения, постоянно возрождающее литературу к прочтению
Грядущего.
[197]
ИЛ 5/2021
Эхо одиночества
Виктория Окампо
Два эссе
© Fundacion Banco Santander, 2016
© Fundacion Banco Santander, 2016
Вирджиния Вулф
в моей памяти
[198]
ИЛ 5/2021
Перевод Татьяны Ильинской
Непобежденный, непокоренный,
на тебя я кинусь, о Смерть!1
В. Вулф
“Ванессе Белл2.
Искала я слова и не нашла,
что встать достойны
рядом с именем твоим”.
Г  Т АК начинает Вирджиния Вулф роман “День и ночь”,
I посвящая его своей сестре. И не найти других слов, что
могли бы выразить, как трудно мне сейчас писать эти
строки. Ограничиться бы только ими!
Вирджиния понимала меня, как никто. Одна из ее героинь
говорит молодому писателю (Вирджиния вполне могла гово-
рить это иногда самой себе): “Зачем вы пишете романы? Вам
надо сочинять музыку... Музыка — это сама суть. Все, что нуж-
но сказать, она говорит сразу же. А писать — это как чиркать
спичкой о коробок [scratching on the matchbox3]”. Одну за
другой я выбрасываю спички, которые не хотят загораться.
Что напоминает этот звук — чирканье спички о коробок?
Да, музыка — это сама суть. Только ей под силу передать
печаль или счастье. Мы погружаемся в музыку, словно в себя,
и, как море делает нас почти невесомыми, она снимает груз
одиночества. Мы становится легкими, мы как будто с ней од-
но целое. Но стоит выйти из музыки или из моря, как наша ду-
ша и тело вновь наливаются мутной тяжестью.
Эхо одиночества
© Татьяна Ильинская. Перевод, 2021
1.	В. Вулф “Волны” (1931). Перевод Е. Суриц. (Здесь и далее — прим, перев.)
2.	Ванесса Белл (1879—1961) — старшая сестра Вирджинии Вулф, художни-
ца; она оформляла почти все книги В. Вулф; сестер связывали нежные от-
ношения.
3.	Царапанье по спичечному коробку (англ.).
[199]
ИЛ 5/2021
Много лет назад в нашей семье бытовал обычай: когда
умирал родственник или близкий человек — несколько дней
нельзя было открывать пианино, его запирали на ключ. Я не
понимала смысла запрета, ведь в такие минуты только в музы-
ке можно найти тихую гавань и лечь в дрейф. И я шептала се-
бе: “Вот стану взрослой и вдруг кто-нибудь умрет, никому не
разрешу закрыть пианино на ключ”.
Уже тогда я прекрасно понимала, что музыка все знает о
нашей скорби, что музыке можно довериться, а благовоспи-
танным сеньорам, выражающим свое соболезнование, —
нельзя. Их присутствие было лишним, даже казалось мне гру-
бым вторжением. Совсем девочкой я сделала открытие: в го-
ре или в радости ты на одной волне только с музыкой.
С тех пор я не могу закрывать на ключ пианино и не могу
произносить траурные речи. Дорогие нам умершие продол-
жают жить в нас со всеми своими достоинствами и недостат-
ками (да, и недостатками тоже, ведь у каждого они есть, и их
важно знать, иначе внутренняя связь с умершим будет непол-
ной). Самый тяжелый, страшный момент после смерти лю-
бимого человека — когда ты вынужден покинуть его и вер-
нуться к своей обычной жизни, но теперь неся его уже в
себе. И ты говоришь: “Этот жест, которым ты звал меня, ко-
гда я была маленькой, ты повторяешь его, я вижу”. Или:
“Твои шаги за дверью рано утром в мой день рождения, сей-
час ты войдешь и поцелуешь меня! Твои шаги, я слышу их,
но ты не открываешь дверь!”. И это в нас навсегда.
Мертвые не мертвы, пока их жесты, их шаги продолжают
видеть и слышать живые. Эти мелочи ничего не значат для
тех, кому умерший не был близок, но ты полон ими, они ста-
новятся невероятно важными и мучают тебя. Мысль о том,
как сильно он тебя любил, может казаться абстрактной и со-
всем не трогать твое сердце, но вдруг вспомнятся какие-то
фразы: “Положите салфетку сюда. Сядьте рядом. Вот вы и до-
брались до Европы”, или в глаза бросится до боли знакомая
трость, и всё, и ты захвачен врасплох, и рыдания уже душат
тебя.
Все эти мелочи так много говорят нам, но для стороннего
человека они — пустой звук. Сторонним я называю того, кто
не разделяет силы наших чувств к умершему. Эти чувства
диктуют нам слова о нем, но как страшно произнести их —
вдруг они обеднят его образ? Или обеднят наши чувства к не-
му, ведь они теперь никакой связи с внешним миром не име-
ют. Можно ли как-то совсем по-иному говорить в таком слу-
чае — просто и без эмоций? Но заставить себя изрекать
общепринятые фразы в такой момент, когда нас отвращает
Виктория Окампо. Вирджиния Вулф в моей памяти
[200]
ИЛ 5/2021
любое неверное слово о нем, разве это возможно? А промол-
чать, не сказать ничего — не есть ли грех упущения?
Кого-то не трогает наше воспоминание о том, как любимая
рука по-особенному поднимается в зовущем жесте, но, может,
этот кто-то несет в себе память о своей любимой руке и ее жес-
ты волнуют его с такой же силой? Тогда пусть в наших воспоми-
наниях он прочтет свои. Когда Нарцисс смотрится в реку, река
видит себя в глазах Нарцисса. Все мы сделаны из одного теста.
Мы очень близки друг другу и иногда очень сильно это чувству-
ем. Ведь во всех нас одна и та же сущность — человеческая.
Говорить сегодня о произведениях Вирджинии Вулф? Но вот
они, целы и невредимы. Это не их не стало. Это не их лишил-
ся мир. Я даже не подумала о них, услышав нынешним утром
в телефонной трубке: “Умерла Вирджиния Вулф”.
Потом, открыв дневник и прочитав о реке1 в окрестно-
стях Льюиса (Суссекс), я вспомнила, что у Вирджинии там
дом, и услышала, мне так показалось, ее голос: “Приезжайте!
Я покажу вам сад. Но предупреждаю: готовлю я сама. Это ни-
чего?”. У меня недоставало времени на поездку, но я точно
знала, что оно еще будет — время. Я так и не увидела этой ре-
ки, которая течет у меня в дневнике. Я тогда сказала себе: “В
следующий раз...”. И уже не будет следующего раза. Никогда.
В телеграммах все очень неопределенно. Точно еще ничего
неизвестно. Я не знаю даже, что она выбрала: день или ночь —
для этого последнего путешествия, для этого voyage out\
И когда это случилось? Когда я пеняла садовнику, почему
красные георгины в этом году не такие крупные, как желтые,
и почему он так вяло ведет войну с муравьями? Или когда иг-
рала в казино, нелепо поставив фишки на “и”? Или когда
нервно перечитывала свой дневник? Или когда смеялась с
детьми на пляже? Это случилось, когда я думала не о ней.
Дважды за эти последние дни я останавливалась у витри-
ны посмотреть на ее книгу — испанский перевод “Волн”1 2 3. Вол-
ны и скалы на зеленой обложке — дурной вкус; видимо, стара-
лись подчеркнуть заглавие и привлечь читателя. Я подумала:
“Надо написать ей, но позже, сейчас я должна думать о дру-
гом”. О каком другом, Боже мой!
Эхо одиночества
1. Имеется в виду река Уз. Берет начало в Западном Суссексе и течет на вос-
ток, а затем на юг, достигая моря в Ньюхейвене. Проходит через Льюис.
2. “The Voyage Out” — первый роман (1915) Вирджинии Вулф. В русском
переводе “По морю прочь”.
3. Роман Вирджинии Вулф “Волны” (1931).
[201]
ИЛ 5/2021
Может, это случилось, пока я смотрела на обложку, чудовищно
вульгарную, никак не созвучную содержанию книги (“...dia-
mants d’imperceptible ёсише”1), и представляла себе, как смот-
рит на обложку она и чуть иронично улыбается. Много раз я ду-
мала: “Она будет красивой всегда”. Но я не предвидела, что это
прекрасное строгое лицо — я целовала его перед отъездом два-
дцать один месяц назад (“В следующий раз, приехав в Лондон,
вы должны будете остаться надолго, чтобы мы могли спокойно
разговаривать и никуда не торопиться”); что это лицо — я ста-
ралась во что бы то ни стало запечатлеть его на фотографиях
(“Вы же знаете, я ненавижу фотографироваться. Для чего?”);
что это умное тонкое лицо — его привлекательность не умень-
шают ни годы, ни страдания (“Да вы смеетесь надо мной! Ка-
кой вздор!”); что это лицо скоро утратит живые родные черты,
и страх не позволит поцеловать его — а вдруг оно вытеснит на-
всегда то, хорошо знакомое, лицо, которое отвечало взглядом
на взгляд, улыбкой на улыбку, и тогда уже никак будет не вос-
создать любимый образ.
“Миссис Дэллоуэй”, “Орландо”, “На маяк”, “Своя комната”,
“Флаш”, “Роджер Фрай” (“Меня уговорили написать его био-
графию; но так трудно говорить об умершем друге, все время
рискуешь обидеть или ранить тех, кто его любил”) — все они
здесь, на полках моей библиотеки, и других библиотек, и
книжных магазинов, переведенные на разные языки. Но где
она сама?
Мысли Вирджинии о внутреннем монологе или о Садах
Кью, о Джейн Остен или о звоне колоколов, о собаке Элиза-
бет Браунинг или об улицах Лондона мы не потеряли. Их
можно добыть за три песо. Они — настоящее сокровище, ко-
торое есть и всегда будет доступно каждому. (“Если у каждого,
дорогая Виктория, будет три песо в кармане и если, — добави-
ла бы она насмешливо, — он не пожелает потратить их на что-
то другое, что было бы более естественно”.) В любом случае
мы не должны спрашивать себя, как это делает Кларисса Дэл-
лоуэй, взволнованная самоубийством Септимуса, которого
она даже не знала: “Но тот молодой человек, который покон-
чил с собой, — прижимал ли он, бросаясь вниз, к груди свое
сокровище?”1 2. Мы знаем, она оставила нам ту часть себя, ко-
торую считала самой важной. А другая часть? Которую Вирд-
1. “...алмазы еле уловимой пены” {фр.) — строка из стихотворения Поля
Валери “Морское кладбище”. (Перевод Б. Лившица.)
2. В. Вулф. Миссис Дэллоуэй. — СПб: Азбука, 2000. — С. 197. Перевод
Е. Суриц. (Далее цитаты из романа “Миссис Дэллоуэй” приводятся по ука-
занному изданию.)
Виктория Окампо. Вирджиния Вулф в моей памяти
[202]
ИЛ 5/2021
жиния так скупо проявляла? А она сама? Где она? Где ее най-
ти? (“Но какое отношение к этому имеют читатели? И не хо-
тите ли вы заставить меня поверить, что моей персоной ин-
тересуются в Южной Америке?”)
Где та, что спускается по лестнице своего дома на Тэви-
сток-сквер (“Посмотрите: я повесила тут своих бабочек. Каж-
дый раз, как прохожу, смотрю на них”); где та, что сидит за
столом во время файф-о-клока (“У служанки болеет ребенок:
корь. Я одна, вы должны извинить меня, если подам вам чай
недостаточно крепкий”, но все было восхитительно); где та,
что показывает мне стены своей комнаты (“Это рисовала Ва-
несса”); где та, что курит подле меня, а звуки Лондона едва до-
летают до нас (“Уже три дня как они стоят в этой вазе, и
взгляните: они все еще свежие. Но вы не должны так тратить
деньги. Деньги надо беречь для журналов и книг. Вы знаете,
что мы живем только на доходы от “Хогарт Пресс”? Ну конеч-
но мне нравится смотреть на эти розы, мне нравится, что они
стоят в моей комнате; это вам понятно. Но я рассержусь, ес-
ли вы еще раз принесете их”).
По счастью, я никогда не обещала вам, Вирджиния, что пере-
стану их приносить. И, собирая цветы в саду, которого вы не
увидели, но который вас ждал, я знаю, что это для вас, это вам
я посылаю их сегодня, хотя они стоят в вазах на моем столе в
Америке.
Миссис Дэллоуэй с охапкой душистого горошка в руках вы-
сунула в окно розовое маленькое личико, выражающее недоуме-
ние1.
Именно так вы смотрели бы на меня, сумей вы выглянуть
оттуда, где вы сейчас прячетесь, как вы выглядывали из ва-
шей двери на Тэвисток-сквер, с легкой вопрошающей заинте-
ресованностью, с оттенком недоумения, которое обжигало
как лед и смущало тех, кто в первый раз приближался к вам.
Ваша дверь на Тэвисток-сквер (номер 52), где мы останавли-
вались, прощаясь, и подолгу разговаривали; где в июне 1939
года мы простились навсегда, не подозревая об этом. В тот
день вы упрекнули меня за Жизель Фройнд1 2 — я привела ее,
чтобы она вас сфотографировала. Вы мне написали сразу же.
Эхо одиночества
1. “Миссис Дэллоуэй”. С. 17.
2. Жизель Фройнд (1908—2000) — французский фотограф, документалист и
историк фотографии.
[203]
ИЛ 5/2021
Вы не хотели видеть никого чужого, вы не хотели, чтобы кто-
то вас фотографировал. А я причинила вам эту неприят-
ность. Последние часы, которые мы должны были провести
вместе, были потрачены на общение с фотографом. Теперь у
меня перед глазами прекрасные ваши изображения, но не за-
платила ли я за них слишком дорого? Только я ведь не знала,
мне казалось, это так легко — встретиться с вами еще раз че-
рез шесть месяцев и возобновить беседу. И вот я сейчас одна,
с вашими книгами. Одна и очень далеко от неба Вестминсте-
ра, в которое вглядывалась Кларисса Дэллоуэй и знала, что в
нем есть и ее частица; сегодня это небо такое тревожное, но
вы написали мне: “Дом пока еще цел”. Возможно, он и сейчас
цел, и навсегда останется цел, но для меня он разрушен.
Сколько их у вас было, этих домов, но ведь на них нельзя по-
ложиться. Дом может исчезнуть за ночь. Раз, и уже нет ни
стропил, ни балок, poutres ni chevrons1, как у дома в “Cadet
Rousselle”1 2. И сама жизнь не может предложить никаких га-
рантий, она тоже суть дом Каде Русселя.
Я здесь, одна, с вашими книгами.
Я здесь с Клариссой Дэллоуэй. Она бросила однажды шил-
линг в Серпантин, а Септимус Уоррен Смит, неизвестный мо-
лодой человек, бросился из окна сам3 4; и Кларисса чуть ему по-
завидовала. Но вообще-то душевное смятение — вот чем
обернулось для нее самоубийство Септимуса. Это было су-
щим наказанием — представлять, “как либо мужчина какой-
то, либо какая-то женщина тонут во тьме, а самой стоять тут
”4
в вечернем платье \
Еще Клариссу ужасали такие люди, как сэр Уильям Брэд-
шоу, способные — она называла это неописуемой гадостью -
насиловать наше сознание, насиловать нашу душу. Само суще-
ствование таких людей уже достаточно для кого-то, чтобы уй-
ти из жизни: “такие люди делают жизнь непереносимой...”5.
Что сталось бы с миссис Дэллоуэй, если б Уильямы Брэд-
шоу попытались установить над миром свои законы? Сумела
бы она не поддаться?
Кларисса ведь еще вдобавок испытывала ужас перед са-
мой жизнью, с которой надо было как-то сладить и вытер-
1. Ни балок, ни стропил (фр-)-
2. “Каде Руссель” — французская народная песня. Начинается так: “Малыш
Руссель построил дом, / Ни стен, ни крыши нету в нем”. (Перевод И. Оле-
ховой.)
3. “Когда-то она выбросила шиллинг в Серпантин, и больше никогда ниче-
го. А он взял и все выбросил” (“Миссис Дэллоуэй”. С. 197).
4. Там же. С. 198.
5. Там же. С. 197.
Виктория Окампо. Вирджиния Вулф в моей памяти
[204]
ИЛ 5/2021
петь ее до конца; родители дали нам жизнь, и надо ее выне-
сти, только это бремя иногда непосильно для нас. Кларисса
знала: если б нельзя было свернуться калачиком рядом с Ри-
чардом, ее мужем, читающим свою “Таймс”, она бы не спас-
лась. Потому что “смерть — попытка приобщиться, потому
что люди рвутся к заветной черте, а достигнуть ее нельзя,
она ускользает и прячется в тайне; близость расползается в
разлуку; потухает восторг; остается одиночество. В смер-
ти — объятие”1.
Про эту попытку приобщения к смерти Кларисса понима-
ла все. Когда леди Брэдшоу объясняет, почему они с мужем
опоздали на прием (один клиент Брэдшоу, бедняга, сумасшед-
ший Септимус, только что покончил с собой), У Клариссы пе-
рехватывает дыхание: “Ох! — подумала Кларисса, — посреди
моего приема — смерть, подумала она”1 2. И теперь эта новость
преследует ее. Она слышит, как бьет Биг-Бен, и каждый удар
словно твердит ей: тот молодой человек покончил с собой,
“но она не жалеет его; часы бьют — раз, два, три, — а она не
жалеет его, хотя все продолжается...”3.
Вот с этим “все продолжается” одним летним днем я оста-
вила Вирджинию в Лондоне. Вирджиния, утонченная, темно-
волосая, без пудры, без rouge4, без драгоценностей, бесконеч-
но прекрасная, светом тайного благородства овеяно лицо (“В
следующий раз, когда мы встретимся... Но как же ненадолго
вы всегда приезжаете в Лондон...”). Я оставила ее в тот мо-
мент, когда она работала над своим “Роджером Фраем” (“Так
трудно говорить об умершем друге...”).
Так трудно! Так страшно, что сказанное ей не понравится,
что вдруг выдашь нечто глубоко личное!
Надо превозмочь себя и остановиться, надо просто напи-
сать:
Вирджинии Вулф...
Потому что я тоже искала слова, и не нашла ни одного,
что встать достойно рядом с именем вашим.
Эхо одиночества
1. “Миссис Дэллоуэй”. С 197.
2. Там же. С. 196.
3. Там же. С. 199.
4. Здесь: румяна {фр.).
[205]
ИЛ 5/2021
Наш Борхес
Перевод Ольги Кулагиной
ОДИН из персонажей “Короля Лира” говорит: “Ripeness
is all”1. И хотя зрелость — это далеко не главное, и дос-
тичь ее можно, только пройдя определенные жизнен-
ные этапы, но все же незрелый человек несколько ограничен,
он может быть очаровательным, но в нем всегда чувствуешь ка-
кую-то незавершенность.
Есть писатели — как, впрочем, и другие люди, — зрелости
так и не достигшие. Не добравшиеся до той точки совершен-
ства, которую зрелость в себе заключает. Они как красивые
недозрелые плоды, как чудесные бутоны, таинственные
bourgeons2, которым не удалось развиться дальше. О писате-
лях я бы еще добавила, что некоторым из них сама дхарма не
позволяет вызревать до конца. В огромном семействе роз
есть такие сорта: они невероятно хороши в бутонах, но, едва
миновав эту стадию, тут же увядают, словно не созданы для
цветения; но есть и другие, они достигают своего велико-
лепия в самый разгар epanouissement3 и вянут совсем не так
быстро.
Предваряя свои заметки, а вернее рассказ самого Борхеса,
услышанный и переданный тем регистрирующим аппаратом,
в который я с удовольствием и гордостью превратилась (с гор-
достью за то, что имею возможность поведать читателю нечто
сугубо личное, но в то же время совершенно бесценное), заме-
чу, что с той эпохи, когда мы с Борхесом познакомились в
журнале “Проа” (всего каких-нибудь тридцать шесть лет на-
зад), я неизменно им восхищалась. Но с одной оговоркой. Я
спрашивала себя, останется ли он всего лишь прекрасным бу-
тоном или раскроется, не увянет до времени. Я задавала себе
этот вопрос с тревогой, потому что для нас, аргентинцев —
людей, говорящих на аргентинском языке, со всем присущим
нам “аргентинизмом” и всей присущей нам “вселенскостью”
(это черта лучших из аргентинцев), — такой самобытный та-
© Ольга Кулагина. Перевод, 2021
1.	“Главное — это зрелость”. (У. Шекспир. Король Лир. Акт V, сц. 2.) (Здесь
и далее - прим, перев.)
2.	Листовая, цветочная почка (фр).
3.	Цветение (фр).
Виктория Окампо. Наш Борхес
[206]
ИЛ 5/2021
лант, такая уникальная личность, как Борхес, означает не про-
сто литературный успех: мы словно обрели главный козырь,
пропуск на будущее в высшее литературное общество.
Однажды Франсиско Ромеро1 в журнале “Сур” отметил
“идиоматическую гениальность” Борхеса. Тогда же Амадо
Алонсо1 2 сказал: “Никому из нас не удалось создать такой стиль-
ный стиль, как ему”. А Педро Энрикес Уренья3 заметил, что
Борхес оригинален вовсе не потому, что стремится быть ориги-
нальным, и добавил: “Он останется оригинальным даже тогда,
когда будет стремиться к обратному”. Сейчас я почти готова с
этим согласиться.
Все это я подметила в Борхесе вскоре после знакомства с
ним и его творчеством. Но сама я в то время была плодом не-
зрелым и постоянно искала зрелости. И от этого становилась
еще взыскательней к Борхесу (уже считавшемуся в литературе
фигурой первой величины). Мне казалось, что Борхес не дает
мне той “жизненно важной пищи”, которую я искала в литера-
туре и которая, собственно, не была ни исключительно, ни кон-
кретно литературной. Я осуждала его за то, что, уступая мне го-
дами и превосходя талантом, он не спешит принять на себя все
права и обязанности своего очевидного превосходства.
Эти томившие меня рассуждения и мысли я никогда ему
не высказывала. Он любил иронизировать над всем, что не
входило в круг его интересов. А интересы наши не совпадали.
Ирония Борхеса действовала на меня, как лимон на устрицу.
Внутренне я вся сжималась. Конечно, дело не в том, что мне
не по душе ирония (его иронии присущи и вкус, и изящест-
во). Нет, смех всегда помогал мне существовать. Но в течение
долгих лет мы поклонялись разным богам, и даже если иной
раз наши боги совпадали, то по разным причинам. Поэтому я
жутко его боялась — особенно если учесть, насколько меня
восхищала его гениальность. Я так же сильно боялась ранить,
как и быть раненой. К тому же я считала, что в мире Борхеса
мои котировки ничтожны, и все, что мне дорого, кажется ему
никчемным хламом, в лучшем случае — пустяком. Отречься
же от своего обожаемого хлама я не могла и утешала себя при-
мерно так: “Guenille si Гоп veut, mais guenille m’est chere”4.
Эхо одиночества
1. Франсиско Ромеро (1891—1962) — аргентинский философ-идеалист,
представитель философской антропологии.
2. Амадо Алонсо (1896—1952) — испанский и аргентинский филолог-испа-
нист, литературовед.
3. Педро Энрикес Уренья (1984—1946) — доминиканский филолог, журна-
лист, педагог.
4. “Пусть хлам, но мне он дорог” {фр.).
[207]
ИЛ 5/2021
Когда-то Борхес писал, защищая Малларме: “Ему было ма-
ло тривиальных тем, он выискивал среди них “отрицающие”:
отсутствие цветка или женщины, белизну бумаги до написа-
ния поэмы”. В душе я ему возражала: “Какого дьявола ты регу-
лярно ограничиваешь свою творческую мощь какими-то ин-
теллектуальными играми, зачем тебе все эти (пусть даже
прелестные) abolis bibelots d’inanite sonore1?”.
Я не писала бы сейчас этих строк, если бы “горизонты
Борхеса” не изменились, в то время как сам он, на наше сча-
стье, своей борхианской исключительности не утратил. Те-
перь Борхес tel qu’en lui-шёше enfin1 2 3 его сделала жизнь, не
разрушив (хвала Господу!) его непоколебимого своеобразия.
Больше всего я люблю писать о людях и явлениях, кото-
рые нравятся мне целиком, со всеми их недостатками. И по-
скольку пишу я всегда с удовольствием, чтобы услаждать свой
не терпящий лжи внутренний мир, то если и пишу сейчас о
Борхесе, если с такой гордостью и удовольствием посвящаю
себя этой теме, то только потому, что теперь Борхес нравит-
ся мне во всем. Ибо для него настал час зрелости, которого я
уже давно, с тревогой, порожденной надеждой, ждала, как
ждут обычно самого важного для себя в жизни.
Если говорить о его странствиях в мире литературы или,
лучше сказать, в мире духа (парящего везде, где пожелает),
никто лучше самого Борхеса не объяснит мое постепенное
сближение с ним и его творчеством. Для меня в те temps du
mepris , в эпоху каждодневных огорчении и несправедливо-
стей, это сближение стало чрезвычайно важным. Гораздо бо-
лее утешительным, чем он может вообразить. Не знаю, разде-
ляет ли он мои чувства, но мне почти все равно. Для меня это
факт. И этого достаточно.
Борхес (Джорджи, как называют его друзья) живет на улице
Майпу, почти на углу Чаркас, то есть в самом центре того Бу-
эноса-Айреса, который он с жаром воспел в 1923 году4:
Улицы Буэнос-Айреса,
Они теперь — нутро мое...5
1. В дословном переводе нечто вроде: заброшенные побрякушки шумной
суеты {фр.) — строка из знаменитого “Сонета без названия” (“Сонет на икс”)
С. Малларме.
2. Такой, каким в конце концов {фр.).
3. Горькие времена {фр.).
4. Книга Борхеса, изданная в 1923 г., называется “Жар Буэнос-Айреса”
(“Fervor de Buenos Aires”).
5. Из стихотворения “Улицы” (1923), перевод В. Андреева.
Виктория Окампо. Наш Борхес
[208]
ИЛ 5/2021
Эхо одиночества
Город во мне, как стихи,
Которые я не смог облечь в слова...1
Мы все, подлинные аргентинские книголюбы, с удивлени-
ем прочитали эту небольшую книжку и увидели себя в предло-
женном ею зеркале. Мы себя в нем узнали.
Видимо, тот же самый жар четыре года спустя заставил
Борхеса написать стихотворение “Легендарное основание
Буэнос-Айреса”, которое до сих пор обжигает сердца.
И сквозь вязкую дрему гнедого болота
основатели края на шхунах приплыли?
Пробивались к земле через цвель камалота
размалеванных лодок топорные кили...
И не верю я сказке, что в некие годы
создан город мой — вечный, как ветры и воды1 2.
Туда, на улицу Майпу, я отправилась несколько дней на-
зад, чтобы побеседовать с ним о прошлом и настоящем. Этот
район близок нам обоим. Оба мы здесь родились, оба здесь
жили. Борхес появился на свет 24 августа 1899 года на улице
Тукуман, между Эсмеральдой и Суипача, в двух кварталах от
теперешней редакции “Сур” — то есть от того самого дома,
где я прожила долгие годы.
Как я узнала от его матери, свою литературную жизнь он
начал в возрасте шести лет. Тогда он написал рассказ под на-
званием “Роковое забрало”, по стилю похожий на “Славу до-
на Рамиро”3. Люди в этом рассказе не говорят, а вещают.
В возрасте девяти лет Джорджи перевел на испанский
“Счастливого принца” Оскара Уайльда. Перевод был опубли-
кован в газете “Эль Паис” и одобрен специалистами Центра
изучения живых языков, решившими, что он принадлежит
не Джорджи, а его отцу.
Тот факт, что бабушка Борхеса была англичанкой, сущест-
венно повлиял на его жизнь и творчество, поскольку Джорд-
жи, с детства жадный до книг, играл в героев Диккенса, Сти-
венсона, Киплинга, Булвер-Литтона, Марка Твена, Эдгара По.
Он зачитывался “Гекльберри Финном”. А роман Г. Уэллса
“Первые люди на Луне” произвел на него очень сильное впе-
1. Из стихотворения “Пустословие” (1923).
2. Перевод Б. Дубина.
3. Роман аргентинского писателя, ученого, дипломата, Энрике Ларреты
(1875—1961). В русском переводе “Подвиг Дон Рамиро” (1922).
[209]
ИЛ 5/2021
чатление. Что касается испанских писателей, то к ним он, как
и все читающие дети той поры, обращался гораздо реже — да-
же реже, чем мы, родившиеся несколькими годами раньше,
когда французский считался предпочтительным языком для
всех, кто обладал не всегда завидной привилегией учиться до-
ма у французских бонн. Тем не менее “Дон Кихот” стал на-
стольной книгой Джорджи. Тогда же он прочел и мои на-
стольные книги — “Факундо”1 и “Фауста”. А было ему в ту пору
десять-одиннадцать лет.
Впоследствии влияние на его писательскую жизнь, уже от-
меченную предпочтением всего северного, оказала, скорее
всего, “Сага о Вёльсунгах”, прочитанная им в переводе Уиль-
яма Морриса. Интерес Борхеса к северной литературе с года-
ми только возрастал.
В 1914 году Борхесы уехали в Швейцарию и вынужденно
там остались, заблокированные войной. Джорджи само-
стоятельно осваивал немецкий: он изучал его по томику сти-
хов Гейне, пользуясь немецко-английским словарем. Это —
во время каникул. А в Женеве, где обосновалась его семья,
он штудировал латынь и сдал экзамен за среднюю школу по
французскому языку, с которым там же и познакомился.
В 1919 году на три года Борхесы уехали в Испанию. В
Мадриде Джорджи часто посещал кружок Рафаэля Канси-
носа-Ассенса1 2, переводчика Достоевского (с русского), “Ты-
сячи и одной ночи” (с арабского) и Гёте (с немецкого). В
этой “Полиглотландии” Джорджи чувствовал себя как рыба
в воде.
В Испании Борхесы долго жили в Пальма-де-Майорке, и
мать Джорджи поделилась со мной радостью по поводу того,
что премия Международной ассоциации издателей пришла
именно из Пальмы. И хотя сын ее этого не говорит, думаю,
ему это тоже приятно. В Пальме он продолжил изучение ла-
тыни со священником кафедрального собора. Он об этом
помнит.
В Мадриде Борхес присоединился к группе ультраистов.
Практиковал верлибр, отказ от пунктуации и прописных
1. Книга “Цивилизация и варварство. Жизнеописание Хуана Факундо Киро-
ги. Физический облик, обычаи и нравы Аргентинской республики” (1845)
аргентинского военного деятеля, позднее педагога, писателя, журналиста,
посла Аргентины в США (1864), министра внутренних дел и просвещения
(1865—1868), президента Аргентины (1868—1874) Доминго Фаустино
Сармьенто Альбаррасина (1811—1888).
2. Рафаэль Кансинос-Ассенс (1882—1964) — испанский писатель и перевод-
чик.
Виктория Окампо. Наш Борхес
[210]
ИЛ 5/2021
букв, нарочитую невнятность. Подобным способом ультраис-
ты дистанцировались от beatniks1 тех лет.
Вернувшись в Буэнос-Айрес в 1921 году, Борхес организовал
стенгазету “Призма”. Она расклеивалась на улицах города (“qui
en verraient bien d’autres”1 2), как расклеиваются обыкновенные
объявления. Сеньора Борхес до сих пор вспоминает ведра с
клейстером, которыми ей приходилось снабжать сына во вре-
мена его литературно-уличных увлечений. Все хлопоты, связан-
ные с журналом, делили с Борхесом Эдуардо Гонсалес Л ануса,
Панчо Пиньеро Пико, Хуан Гильермо Борхес и Нора Ланге3.
В 1923 году публикуется сборник “Жар Буэнос-Айреса”, но
этот лирический взрыв нисколько не задел тот город, который
собственно и стал виновником взрыва. Зато в Мадриде Рамон
Гомес де ла Серна расхвалил стихи в “Ревиста де (Эксиденте” 4
(сотрудничество с которым было мечтой любого испаноязыч-
ного автора). Диес-Канедо5 пришел поздравить Борхеса лич-
но. Альфонсо Рейес6 7 написал ему письмо. Одну фразу из этого
письма Борхес помнит до сих пор: “Вижу, вы упоминаете име-
на военных предков. Я поступаю так же”. Ведь Джорджи, такой
не воинственный (разве что в донкихотском смысле), против-
ник расистских расправ и расстрельных режимов, всегда с ме-
ланхолическим упоением вспоминает своих предков-военных,
сражавшихся (это надо признать) “за вечные лавры” и “павшие
”7
цепи ,
В 1925 году выходит книга “Луна напротив” (сборник сти-
хов) и начинает издаваться журнал “Проа”, которому суждено
было просуществовать только год. Именно в те времена
Джорджи познакомился с Рикардо Гуиральдесом8, а я — через
Рикардо — с Джорджи, двадцатипятилетним юношей с не-
много застенчивой манерой двигаться, говорить, пожимать
руку, но с глазами ясновидящего или медиума — такими же,
как у его прелестной сестры Норы.
1. Битники (англ.).
2. “Которому предстояло увидеть многие другие” (фр.).
3. Эдуардо Гонсалес Лануса (1900—1984) — аргентинский писатель испан-
ского происхождения. Хуан Гильермо Борхес (1906—1966) — аргентинский
поэт, двоюродный брат X. Л. Борхеса. Нора Ланге (1905—1972) — арген-
тинская писательница.
4. “Revista de Occidente” (“Западное обозрение”) — крупнейший испано-
язычный журнал науки, культуры и литературы, выходивший (1923—1936)
под руководством Хосе Ортеги-иТассета.
5. Энрике Диес-Канедо (1879—1944) — испанский поэт-постмодернист,
переводчик, литературный критик, посол Испании в Аргентине и Уругвае.
6. Альфонсо Рейес (1889—1959) — мексиканский писатель, переводчик, жур-
налист и дипломат, крупнейшая фигура национальной словесности.
7. Слова из национального гимна Аргентины.
8. Рикардо Гуиральдес (1886—1927) — аргентинский писатель и поэт.
Эхо одиночества
[211]
ИЛ 5/2021
Борхес любит рассказывать забавную историю (я помню,
что впервые услышала ее от Рикардо) о том, как был создан
журнал “Проа”. Основавшие его четыре писателя — Рикардо
Гуиральдес, Хорхе Луис Борхес, Пабло Рохас Пас и Бран дан
Караффа1 — не все были знакомы между собой. И, похоже,
Бран дан сыграл в этой затее роль Deus ex machina1 2. Он явил-
ся к Рикардо (значительно более старшему, чем остальные) и
рассказал, что трое молодых людей задумали основать жур-
нал, представляющий молодое литературное поколение, и
что в подобном предриятии никак не обойтись без его, Рикар-
до, участия, поскольку именно он является самым ярким пред-
ставителем модернизма в аргентинской литературе. Поль-
щенный Рикардо согласился. Тогда он еще не опубликовал
свой роман “Дон Сегундо Сомбра” и считался писателем лишь
среди своих немногочисленных друзей. Позднее в гостиницу
“Феникс”, где он тогда проживал (в квартале от моего дома,
превратившегося потом в издательство “Сур”), пришел Бор-
хес. Он рассказал, что Бран дан поведал ему, Борхесу, о реше-
нии трех писателей создать журнал, и поскольку именно он...
и т. д. Рикардо расхохотался своим особым смехом — теми же
самыми словами Брандан убеждал и его, Рикардо. А когда поя-
вился Рохас Пас, оба уже знали, что он тоже и по тем же при-
чинам воображает себя избранником триумвирата. Уловка
Бран дана возымела действие, а заодно всех изрядно насмеши-
ла. Четыре учредителя внесли по пятьдесят песо и при усерд-
ной помощи Аделины дель Карриль (жены Рикардо) в нашем
районе появился журнал “Проа”. Печатался он далеко, в типо-
графии Коломбо, в Сан-Антонио-де-Ареко — городке, располо-
женном поблизости от имения Гуиральдесов “Ла-Портенья”,
частом прибежище истинных донов сегундо3.
В 1928 году появилась книга “Язык аргентинцев” (проза).
В 1929 году она получила вторую премию муниципалитета по
литературе: три тысячи песо. С такой премией в кармане
Борхес почувствовал себя владыкой мира и тут же купил себе
“Британскую энциклопедию” (с рук). Оставшиеся деньги бы-
ли израсходованы на многочисленные кофе с молоком, и не-
пременно — в компании друзей.
1. Пабло Рохас Пас (1896—1956) — аргентинский прозаик, поэт, публицист.
Альфредо Брандан Караффа (1898—1978) — аргентинский поэт и прозаик.
2. Бог из машины (лат.) — выражение, означающее нечто вроде “боже-
ственное провидение, спасшее ситуацию”.
3. Имя героя книги Р. Гуиральдеса стало нарицательным для выражения
лучших национальных свойств всякого аргентинца.
Виктория Окампо. Наш Борхес
[212]
ИЛ 5/2021
Книга “Эваристо Каррьего1” (воссоздавшая жизнь и обста-
новку, в которой жил поэт) увидела свет в 1930 году.
В январе 1931 года к печати готовился новый журнал. Что-
бы приступить к его изданию, помощью хитроумного Бран да-
на Караффы не воспользовались. Эдуардо Мальеа (тогда еще
новичок на литературном поприще) и впервые приехавший в
Буэнос-Айрес Уолдо Фрэнк1 2 (представители двух Америк) взя-
лись убедить меня, что я просто обязана принять в нем уча-
стие. Одного человека убедить гораздо легче, чем троих. Я
сдалась. Конечно, основной расчет был на Борхеса как на од-
ного из главных авторов и консультантов. Рикардо к тому вре-
мени уже не было в живых.
В первом номере журнала “Сур”, напечатанном — из верно-
сти традиции — в той же самой типографии Коломбо, которая
из муниципалитета Сан-Антонио-де-Ареко перекочевала в
один из пригородов Буэнос-Айреса, Кабальито, была опубли-
кована статья Борхеса о полковнике Аскасуби3 (тогда мы еще
плохо разбирались в полковниках), а также заметка о надписях
и текстах, украшавших и доныне украшающих городские по-
возки — теперешние фургоны. Заметка была написана специ-
ально по моему заказу, поскольку тема эта — борхианская.
Во втором номере журнала “Сур” вышла статья о “Мартине
Фьерро”4. Автор поэмы был кузеном моей прабабушки по мате-
ринской линии. Поскольку все мы жили в одном и том же рай-
оне (Рикардо, Борхес, автор этих строк и, возможно, кто-то
еще), то я бы сказала, что все мы принадлежали к одному
семейству— к “Сан-Мартинской тетрадке”. Такое название
Борхес выбрал для одной из своих книг, потому что так назы-
вались тетради, в которых школьники (и мы, будучи школьни-
ками, тоже) делали уроки5. Сейчас странно подумать, что в год
Освободителя, генерала Сан-Мартина (1950), страна пережи-
вала такой этап своей истории, когда мы могли очень дорого
1. Эваристо Каррьего (1883—1912) — аргентинский поэт, предваривший
поэзию танго.
2. Эдуардо Мальеа (1903—1982) — аргентинский эссеист, культуролог, писа-
тель и дипломат. Уолдо Фрэнк (1889—1967) — американский писатель и
журналист.
3. Франсиско Хавьер Мануэль де Аскасуби-и-Матеу (1804—1876) — эквадор-
ский государственный деятель, дважды исполнявший обязанности прези-
дента Эквадора (1849—1850, 1869).
4. Автор поэмы “Гаучо Мартин Фьерро” — Хосе Рафаэль Эрнандес-и-Пуэйр-
редон (1834—1886).
5. Название тетради идет от изображения на ней памятника Сан-Мартину.
Борхес в ту пору в такой тетради записывал стихи. Хосе Франсиско де
Сан-Мартин-и-Маторрас (1778—1850) — один из руководителей Войны за
независимость испанских колоний в Латинской Америке 1810-1826, нацио-
нальный герой Аргентины.
Эхо одиночества
[213]
ИЛ 5/2021
заплатить за родство и дружбу наших предков с героем, чей
столетний юбилей праздновался с невероятной помпой. Но не
будем забегать вперед.
В 1936 и 1937 годах в моем новом издательстве (которое Ор-
тега-и-Гассет посоветовал мне учредить отдельно, чтобы не
привязывать к нему журнал) выходят две книги в переводе Бор-
хеса: “Своя комната” и “Орландо” Вирджинии Вулф. Обе боль-
ше отвечают моему вкусу, чем вкусу переводчика. В 1941 году
Борхес переводит для журнала “Сур” книгу Анри Мишо “Варвар
в Азии”. В 1944 году в моем издательстве появляется сборник
“Вымыслы” — этой книге суждено было получить Премию Меж-
дународной ассоциации европейских издателей. Тогда же Бор-
хес переводит “Дикие пальмы” Фолкнера и “Персефону” Андре
Жида, которую журнал “Сур” распространял и дарил в зале те-
атра “Колон” в тот вечер, когда Стравинский дирижировал пре-
мьерой, а мне посчастливилось выступить в роли “актрисы”.
Шел 1936 год.
Sur ces entrefaites1, пока мы не очень отдавали себе отчет в
происходящем (как это обычно бывает во всех странах, даже не
столь малоразвитых), президентский пост занял “темный” пол-
ковник1 2. Борхеса мгновенно перевели с должности хранителя
муниципальной библиотеки на должность инспектора по про-
даже домашней птицы на рынках Буэнос-Айреса. Оригиналь-
ное назначение для писателя! Эпоха Перона отличалась подоб-
ными экстравагантностями. В этом ей не откажешь.
Удивленный — ma non troppo3 — Борхес спросил у чинов-
ника, занимавшего высокий пост в городской администра-
ции, почему при наличии трех-четырех десятков сотрудни-
ков, способных выполнять эту работу с гораздо большим
знанием дела, они остановили свой выбор на нем. Высокопо-
ставленный чиновник ответил ему вопросом:
— Вы же были сторонником союзников?
— Да, — ответил Борхес.
— Ну так чего же вы хотите!
Вот до чего мы тогда дошли.
Вскоре Борхесу пришлось уволиться. К счастью, Общест-
во английской культуры видело в нем не столько птичьего ин-
спектора, сколько саму гага avis4 как таковую. Опираясь на
1. Тем временем {фр.).
2. Имеется в виду полковник Хуан Доминго Перон (1895—1974) — арген-
тинский военный и государственный деятель, президент Аргентины
(1946-1955, 1973-1974).
3. Но не очень (итал.).
4. Редкая птица (лат.).
Виктория Окампо. Наш Борхес
[214]
ИЛ 5/2021
Эхо одиночества
это убеждение, она предложила ему курс лекций по литерату-
ре. Свободный колледж высшего образования проявил соли-
дарность с Обществом. Он пригласил бывшего инспектора
индюшек и цыплят прочитать курс лекций о североамерикан-
ских и английских писателях, чем обеспечил ему возмож-
ность этими птицами питаться. Так Борхес занялся делом, ко-
торое считал для себя неприемлемым и даже в некотором
роде ему отвратительным: чтением лекций и преподаванием.
Чуть ли не через силу начав эту карьеру, принесшую столько
пользы тем, кто его слушал, он впоследствии ее не оставил.
Сегодня Борхес не ограничивается английской и североаме-
риканской литературой. Он занимается и другими темами, не
пользуется записями и читает лекции по-английски, если так
удобнее его ученикам.
Почетный Гран-при Аргентинского общества писателей
стал заменой Национальной премии по литературе, причи-
тавшейся Борхесу, но его обошедшей. Мы тогда выпустили
журнал “Сур” под заголовком “Компенсация Борхесу”.
“Сад расходящихся тропок” был опубликован в издатель-
стве “Сур” в 1941 году.
Тогда же в Мексике вышел сборник очерков “Древние гер-
манские литературы” (написанный в соавторстве с Делией
Инхеньерос). А также учебник “Книга вымышленных су-
чч 1
ществ .
Тут уместно будет сказать, что несколько книг Борхес на-
писал в соавторстве со своим большим другом Адольфо
Бьоем Касаресом и моей сестрой Сильвиной Окампо. А нача-
лось все с “Антологии фантастической литературы” (1940).
Просматривая свои записи, я нашла одну древнюю историю,
никому из них не известную. Когда-то, когда Бьоя Касареса
еще называли Адольфито, его мать пришла ко мне и долго го-
ворила о литературных пристрастиях своего единственного,
обожаемого сына, совсем еще подростка. Она беспокоилась
за него и одновременно им гордилась. Она спросила меня,
кто мог бы правильно сориентировать объекта ее тревог, ка-
кой аргентинский писатель мог бы стать его наставником. Я
сразу же сказала: Борхес. “Ты уверена?” — переспросила она.
Я была уверена абсолютно. И не ошиблась. Несмотря на раз-
ницу в возрасте им суждено было крепко подружиться. Я это
предвидела, но, конечно, не могла предвидеть, что их дружба
1. Книга была написана в 1954 г. в содружестве с Марией Герреро.
Первоначально называлась “Учебник по фантастической зоологии”, в
1967—1969 гг. была дополнена и получила заглавие “Книга вымышленных
существ”.
[215]
ИЛ 5/2021
станет такой тесной, что моя сестра выйдет замуж за Бьоя Ка-
сареса, а Борхес будет запросто приходить в наш дом.
В 1941 году трое “сообщников” опубликовали “Антологию
аргентинской поэзии”. Я называю их “сообщниками”, потому
что все трое кажутся мне немного сумасбродами. Впрочем, я
им — тоже.
В следующем году Борхес и Бьой Касарес написали книгу
“Шесть задач для дона Исидро Пароди” под псевдонимом
О. Бустос Домек. Борхес говорит, что изначально авторы на-
меревались написать детектив... но очень скоро детектив пе-
рерос в сатиру, а его персонажи взяли верх над авторами. В
1946 году под тем же псевдонимом вышла книга “Две памят-
ные фантазии”, а под псевдонимом Суарес Линч — “Образчик
смерти”.
Другой антологией Борхеса-Бьоя Касареса стал сборник
“Лучшие детективные истории”. Оба автора погрузились в мир
детектива и его сложных хитросплетений. В 1951 году выходит
в свет вторая “Антология детективного рассказа”. А в 1953 —
“Краткие и необычайные истории”. В прошлом году в издатель-
стве “Сур” появилась “Книга Рая и Ада”. Книга о литературе гау-
чо также возникла в результате этого сотрудничества.
Ничто не вечно, особенно диктаторы (хотя для тех, кто от
них страдает, жизнь под их властью кажется бесконечной
пыткой). В один прекрасный день полковник сбежал. И сразу
Борхес получил то звание, которого заслуживал: почетный
доктор Национального университета Куйо (1956). Профес-
сор английской и североамериканской литературы факульте-
та философии и гуманитарных наук. Но самым важным для
него, всегда мечтавшего жить в гуще книг, стал пост директо-
ра Национальной библиотеки. К сожалению, зрение его все
время слабеет, как это было и с другим директором библиоте-
ки — французом Полем Груссаком. В стихотворении “О да-
рах” Борхес говорит:
Отдав библиотеку во владенье
Глазам, что в силах выхватить порою
Из всех книгохранилищ сновиденья...
К плодам и водам (вспоминают греки)
Тянулся понапрасну царь в Аиде.
Зачем тревожу, выхода не видя,
Всю высь и глубь слепой библиотеки?..
Я, представлявший райские пределы
Библиотекой без конца и края...
Виктория Окампо. Наш Борхес
[216]
ИЛ 5/2021
Эхо одиночества
Груссак ли, Борхес ли, в благоговенье
Слежу за этой зыбящейся мглою —
За миром, полускраденным золою,
Похожею на сон и на забвенье1.
Утрату возможности читать, это чудовищное испытание,
обрушившееся на человека, с детства жившего чтением, Борхес
переносит с такой стойкостью, которой нет названия. Хотя
иной раз я думаю, что его внутренний мир настолько богат, на-
столько наполнен образами, что глаза ему просто не нужны.
Эти удивительные глаза, которые, даже будучи зрячими, смот-
рели на вас, не видя, и, подобно черным судам из его “Создате-
ля”, всегда высматривали в огромном море невидимого свой
единственный, любимый остров.
Сборник избранных произведений Борхеса под упомянутым
названием только что издан. На его страницах перемешались и
объединились многочисленные и многоликие, но всегда иден-
тичные Борхесы. Сам он сказал об этой книге так: “Думаю, что
из всех изданных мною книг нет ни одной такой же личной, как
это разношерстное и беспорядочное собрание всевозможных
фрагментов, изобилующих образами и интерполяциями”.
Очерки и рассказы Борхеса всегда были короткими. И эта
краткость удивляет в человеке, который сам неисчерпаем,
как не встречающий преград родник.
Сейчас Борхес вместе с группой студентов изучает англо-
саксонский язык. В будущем году он планирует опубликовать
“Историю истоков английской литературы”.
Он также готовит антологию для издательства “Сур”. В
ней он намерен показать, как одни и те же темы возвращают-
ся в разное время и в разной форме, своим постоянством на-
поминая перелетных птиц.
Я спросила, кто из его знакомых или прочитанных им ав-
торов оказал на него наибольшее влияние. Он ответил: Масе-
донио Фернандес1 2. Маседонио был другом отца Борхеса.
Этот замечательный рассказчик, говорит Борхес, оказал на
меня больше влияния сказанным, чем написанным. Борхес
до сих пор смеется, вспоминая тот день, когда он в разговоре
упомянул Виктора Гюго, которым восхищался (восхищается
и теперь), а Маседонио в ответ закричал: “Убирайся отсюда
со своим невыносимым галисийцем!”. Слово “галисиец” в на-
1. Перевод Б. Дубина.
2. Маседонио Фернандес (1874—1952) — аргентинский адвокат, писатель,
философ.
[217]
ИЛ 5/2021
шей стране имеет непереводимые коннотации1. Оно подразу-
мевает множество человеческих качеств и — чего уж там гре-
ха таить! — далеко не всегда положительных. Шарлатанство в
том числе. Поэтому немилый Фернандесу “Увы!”1 2 превратил-
ся в “невыносимого галисийца”.
Важная новость состоит в том, что, по словам Борхеса, он
намерен написать книгу о революции 1955 года.
Он также мне признался, что его вкусы и мнения измени-
лись. Раньше он обожал детективную литературу за сложность
ее механизмов. Теперь его не интересуют ни механизмы, ни за-
мысловатость. Список главных книг всегда s’en passent3. Муд-
рость важнее, чем замысловатость. “Удивление проходит быст-
ро”. Он уже не предпочитает Кеведо Сервантесу, Лугонеса —
Рубену Дарио, Честертона — Бернарду Шоу. “Сейчас я думаю,
что ошибался”, — говорит он, глядя на меня своим особым взгля-
дом, видящим гораздо больше, чем мы.
“Современную литературу я знаю плохо, — добавляет он. —
Уже лет пять, как я не читаю”. Конрад, Генри Джеймс, Шоу по-
стоянно всплывают в нашем разговоре. На сегодняшний день
они — его любимые авторы.
В тридцати восхитительных строках сборника “Создатель”
Борхес описывает самого себя или пытается сформулировать
нечто вроде определения “Борхес”. Он говорит: “Спиноза ут-
верждал, что сущее стремится пребыть собой: камень — вечно
быть камнем, тигр — тигром. Мне суждено оставаться Борхесом,
а не собой (если я вообще есть), но я куда реже узнаю себя в его
книгах, чем во многих других... Однажды я попытался освобо-
диться от него и сменил мифологию окраин на игры со време-
нем и пространством. Теперь и эти игры принадлежат Борхесу,
а мне нужно придумывать что-то новое. И потому моя жизнь —
бегство, и все для меня — утрата, и все достается забвенью или
ему, другому. Я не знаю, кто из нас двоих пишет эту страницу”4.
А дело все в том, Борхес, что твоя игра — это игра в поддавки.
Но мне ты больше не поддашься. Не знаю, с кем из вас обоих я
сейчас говорю. Но, поверь, для меня это совершенно неважно.
Декабрь 1961
1. В Латинской Америке галисийцами зачастую называют всех выходцев из
Испании — видимо потому, что больше всего эмигрантов приезжало именно
из Галисии, в то время — одной из самых бедных областей Испании.
2. Когда Андре Жида спросили, кто его любимый французский поэт, он
ответил: “Гюго — увы!”.
3. Здесь: меняется {фр.).
4. Перевод Б. Дубина.
[218]
ИЛ 5/2021
Татьяна Ильинская
Жизнь, распахнутая всем
ветрам
В юности Виктория Окампо случайно наткнулась на эссе Ор-
теги-и-Гассета “Кордовские отшельники” и прочитала там:
“...кордовские скиты, где вырабатывается одиночество выс-
шей пробы”1. Эти слова отозвались в ней загадочно и сильно.
Ей было 16 лет, жила она в это время в Париже, посещала
Сорбонну, бегала в Коллеж де Франс на лекции Анри Бергсо-
на. Все, что она узнавала на этих лекциях, было очень далеко
от слов Ортеги, но кто знает, если бы не Бергсон с его учени-
ем об интуиции, единственно способной воссоздать реаль-
ность, может, и не “услышала” бы она Ортегу.
А про одиночество она понимала, как никто. Оно сопро-
вождало ее с детства. Виктория Окампо родилась в Буэнос-
Айресе в богатой аристократической семье, ее окружали
пять младших сестер, гувернантки, учителя (традиции высо-
кородовитой семьи не позволяли девочкам посещать учеб-
ные заведения вне дома) и... одиночество. Оно мучительно
заполняло душу, и лишь музыка способна была стать наперс-
ницей, дать отраду, лишь ей можно было доверить свои печа-
ли. “Совсем девочкой я сделала открытие: в горе или в радо-
сти ты на одной волне только с музыкой”, — напишет она
потом, будучи взрослой. Эта способность понимать всю глу-
бину музыкальной палитры позволила ей в 1913 году, сидя в
первом ряду театра Елисейских Полей в Париже на премьере
“Весны священной” Игоря Стравинского, среди криков и не-
годования публики, освиставшей балет, почувствовать в не-
разберихе нот и беспорядочном ритме истинную ценность
этой музыки. “С самого начала “колючесть” и ритмическая не-
обычность “Весны” буквально кричали о гениальности авто-
ра”, — написала она в предисловии к первому изданию “Хро-
ники моей жизни” И. Стравинского. После концерта
Виктория купила партитуру балета, чтобы играть ее у себя до-
ма. Музыку Стравинского она называла своей “первой боль-
шой настоящей любовью”. Позже Беатрис Сарло, выступив
© Татьяна Ильинская, 2021
1. Перевод Анатолия Гелескула.
[219]
ИЛ 5/2021
автором сценария, и композитор Мартин Бауэр1 положат ис-
торию знакомства Виктории Окампо с Игорем Стравинским
в основу музыкального спектакля под названием “V. О.”, пре-
мьера которого состоится в Экспериментальном центре теат-
ра “Колон” в июле 2013 года. Сам же Стравинский в 1934 году
посвятил ей свое произведение “Персефона”1 2.
Позднее, в 1936-м и в 1960-м, композитор был частым гос-
тем Виктории в ее старинном доме в Сан-Исидро3. Да и кто
только не был в этом знаменитом доме, ставшем со временем
настоящим храмом культуры. Вот лишь некоторые имена: Ра-
биндранат Тагор, Индира Ганди, Ле Корбюзье, Пьер Дриё ла
Рошель, Пабло Неруда, Альбер Камю, Андре Мальро, Грэм
Грин, Роже Кайуа, Ален РобТрийе, Рафаэль Альберти, Анту-
ан де Сент-Экзюпери.
И конечно Ортега-и-Гассет. Он будет очень много значить в
ее жизни. Это он повернет ее к испанскому языку и убедит пи-
сать именно на испанском. (Ведь первый литературный язык
Виктории — французский, именно на нем ее учили читать и пи-
сать. Потом был английский. А испанский — это так, для разго-
воров дома, бытовой язык.) Он же подаст идею выпускать лите-
ратурный журнал и сумеет внушить, что это ей по силам. Так
появится журнал “Сур”. В 1953 году Виктория закончит свою
“Автобиографию” такими словами: “Летом 1931-го родился
‘Сур’. Начиная с этого момента моя личная жизнь тесно связа-
на с жизнью журнала. Все, что я говорю, делаю (и пишу), — все
это ‘Сур’, и так будет продолжаться, пока существует журнал.
На сегодня вышло уже более двухсот номеров, что обошлось
мне в двести проблем и даже больше. Плюс столько же нервот-
репок. И в редакции, и за ее пределами. Не знаю, переживет ли
он меня4. Не знаю и того, добавлю я когда-нибудь что-нибудь к
этим воспоминаниям или нет. Пока думаю, что нет”.
На страницах журнала публиковались произведения Рафа-
эля Альберти, Хорхе Луиса Борхеса, Вирджинии Вулф, Андре
Жида, Альбера Камю, Роже Кайуа, Хулио Кортасара, Федери-
ко Гарсиа Лорки, Томаса Манна, Габриэля Гарсиа Маркеса,
1. Беатрис Сарло (р. 1942) — аргентинский критик и аналитик культу-
ры, социолог литературы. Мартин Бауэр (р. 1962) — аргентинский компози-
тор и музыкант.
2. Мелодрама в трех сценах для чтеца, тенора, хора, танцоров и оркестра
(1933—1934), либретто А. Жида. Первое исполнение — 30 апреля 1934,
Париж, Гранд-опера, под управлением автора.
3. Сан-Исидро — небольшой город в 27 км от Буэнос-Айреса. Большой ста-
ринный дом, куда приезжали со всех концов света гости к Виктории Окампо,
она завещала ЮНЕСКО. Сейчас в нем размещаются музей и библиотека.
4. Виктория Окампо умерла в 1979 г. Международный литературный жур-
нал “Сур” издавался до 1992 г.
Татьяна Ильинская. Жизнь, распахнутая всем ветрам
[220]
ИЛ 5/2021
Генри Миллера, Габриэлы Мистраль, Анри Мишо, Владими-
ра Набокова, Пабло Неруды, Ольги Ороско, Октавио Паса,
Алехандры Писарник, Жан-Поля Сартра, Уолдо Фрэнка,
Мартина Хайдеггера, Олдоса Хаксли и многих, многих дру-
гих. Виктория открыла миру много новых имен. Борхес в сво-
ей речи в ее честь скажет: “Я был никто, никому не извест-
ный в Буэнос-Айресе молодой человек, когда Виктория
Окампо задумала издавать журнал ‘Сур’... Меня в то время
просто не существовало, люди видели во мне не какого-то
Хорхе Луиса Борхеса, а сына Леонор Асеведо, сына доктора
Борхеса... А она увидела во мне меня, она разглядела меня, ко-
гда я только начинал становиться самим собой...”1. Она раз-
глядела не только Борхеса, а очень многих, и не только в сво-
ей стране, но и за ее пределами.
Она легко знакомилась с людьми, охотно шла на сближе-
ние, умела быстро сдружиться. В октябре 1934 года, возвра-
щаясь из Рима в Париж, она специально сделала крюк и заеха-
ла в Цюрих, чтобы познакомиться с Карлом Густавом
Юнгом. Был страшный дождь, она так и вошла в его дом с от-
крытым зонтом, оставила его блестеть во всей своей мокрой
красе в углу просторной прихожей и, как живому существу,
позавидовала (вдруг оробев) — ему не идти в гостиную, не до-
жидаться там с замиранием сердца хозяина. После долгой бе-
седы, уходя и забирая уже сухой потускневший зонт, посмот-
рела на него с презрением и сожалением — он ни слова не
слышал и только сейчас на несколько минут увидел хозяина,
провожающего ее до входной двери и все никак не заканчи-
вающего разговор.
Что побуждало ее знакомиться, дружить, покровительст-
вовать? Что, например, подвигло ее отправиться к Юнгу? Ко-
нечно, ее глубоко взволновала его книга “Психологические
типы”. “Так же глубоко, как ‘Братья Карамазовы’”, — призна-
валась она. Конечно, у нее была мысль напечатать его лекции
в своем журнале. Но это не все. Было что-то еще, что делало
ее неутомимой по отношению к людям и в отношениях с
людьми. Может быть, отзвуки того детского одиночества?
Октавио Пас как-то написал: “Одиночество — глубинный
смысл человеческого бытия. Только человек бывает одино-
ким, и только он не может обойтись без другого”1 2. Во вступле-
нии к четвертому тому своих “Свидетельств” она спрашивает:
Эхо одиночества
1. Речь, произнесенная 15 мая 1979 года в ЮНЕСКО на траурном заседа-
нии, посвященном памяти Виктории Окампо. Перевод Бориса Дубина.
2. Перевод А. Погоняйло.
[221]
ИЛ 5/2021
“Разве можно что-то написать, если в тебе не звучит эхо оди-
ночества? В котором отзывается все увиденное, прочитан-
ное, услышанное, пережитое, выстраданное? <...> Одиноче-
ство — корень этой книги, он разрастается в ней густой
кроной размышлений, они иногда, словно осенние листья,
опадают на землю и превращаются в тлен, а иногда попадают
глубоко в почву и, как первосортные семена, сами пускают
корни, и уже из них растут деревья размышлений. <...>
Насколько громко звучит во мне эхо одиночества, услы-
шат ли его другие, я не знаю этого и не могу предвидеть”1.
Ее “Автобиография” (в шести томах) была написана в
1952—1953 годах, но увидела свет только после смерти автора
(1979—1984). “Без всякой гарантии на успех она написала пер-
вую по-настоящему правдивую автобиографию на испанском
языке”1 2. “Книги о себе — захватывающее чтение, — говорит
Виктория Окампо в статье 1971 года, посвященной автобио-
графии Грэма Грина и не случайно озаглавленной ‘Привести в
порядок хаос’. — Понятно, что самая богатая жизнь, полная
разных событий, не станет интересной на бумаге без талантли-
вого ‘переводчика’. А ‘перевод’ такого свойства очень труден.
Иногда романист, который рядит себя в разные карнавальные
костюмы и выдает за своих персонажей, чувствует себя очень
неуютно без своей привычной маски. Большой же писатель ав-
тобиографичен почти постоянно, но по-другому — благород-
ным способом, и естественным для него, как дыхание”.
Ее “Свидетельства” (десять томов) публиковались с 1935
по 1977 год. Очень трудно определить их жанр: это эссе, ре-
цензии, воспоминания, размышления, письма и многое дру-
гое. В эссе первого тома (1926) “Жак Ривьер. Дорогой Бога”
Виктория пишет: “Редактор отказался оставить эти страни-
цы точно такими, как я их написала. Но ведь именно это-то и
нужно. Я всегда ищу в книгах те места, где блюстителю лите-
ратурной чистоты не удалось полностью искоренить виталь-
ный беспорядок. Ведь только он дает нам возможность на-
стоящего контакта с автором, возможность проникнуть в его
душу. Неуклюжие повторы, запинки гораздо яснее показыва-
ют нам его мысль или ощущение, чем их совершенная литера-
турная обработка”.
Этой литературной обработки она, как могла, старалась
избежать. “Каждая часть ее книги, — пишет в рецензии на
1. Ocampo V. Soledad sonora. — Buenos Aires: Editorial Sudamericana, 1980. —
P. 9-10.
2. Carlos Pardo. La vida copia a la literatura. In: Victoria Ocampo. Darse. — P. XVI.
Татьяна Ильинская. Жизнь, распахнутая всем ветрам
[222]
ИЛ 5/2021
четвертый том ‘Свидетельств’ Хулио Кортасар, — по-своему
будоражит, задевает за живое самой интонацией, доверитель-
ной и в то же время дразнящей, словно вопрошая: ‘А что ты
на это скажешь? Ведь дело обстоит именно так?’ Любая стра-
ница заключает в себе животрепещущий вопрос для понятли-
вого адресата”. И чуть дальше Кортасар признается: “Вспоми-
наю, как листал однажды в поезде ваши ‘Нюрнбергские
впечатления’1, не слишком меня увлекшие; перечитав их се-
годня, вижу, насколько я был легкомыслен и насколько глубо-
ки ваши суждения, вкрапленные в этот очерк... .
Выдающаяся личность всегда источник мощного духовно-
го излучения. Не все способны это излучение воспринять. У
Виктории Окампо был дар не только воспринимать, но и это
излучение распространять. Этот дар и сделал ее великим
культурным деятелем. Фигуры, аналогичной ей, в мировой
культуре, пожалуй, нет. Она вдохновляла всех, кто с ней зна-
комился и общался, она способствовала тому, чтобы творче-
ское начало в человеке проявилось, она словно создавала во-
круг себя культурный вихрь. Она дарила себя всем и каждому,
очень щедро делилась собой — в этом ей тоже не было рав-
ных. Октавио Пас заметил: “Разговаривать с ней часто нелег-
ко, но очень интересно — она высказывает сомнения, вызы-
вает на спор, докапывается до истины”.
“Вы никогда не боялись сказать ‘я’ (хотя многим это ка-
жется таким hai’ssable1 2 3), потому что всю жизнь восторженно
прислушивались к ‘ты’, рядом с которым ‘я’ обретает свое ис-
тинное значение”, — пишет в уже упомянутой рецензии Кор-
тасар.
И очень верно сказал Ортега-и-Гассет. Он сказал это не
про Викторию Окампо. Но его слова, как никакие другие, вы-
ражают ее сущность: “Такое перевоплощение, когда лич-
ность теряется в реальностях мира, становясь на миг каждой
из них, — это редчайший человеческий дар. <...> Уверенная,
что не растворится в чужой, она кочует наудачу от сердца к
сердцу и возвращается к себе, как сокол с добычей. У нас не
умеют жить такой жизнью, распахнутой всем ветрам”4.
Жизнь, распахнутая всем ветрам, — точнее про Викторию
Окампо не скажешь.
Эхо одиночества
1. Виктория Окампо была единственной женщиной, присутствовавшей на
Нюрнбергском процессе.
2. Перевод В. Капанадзе.
3. Отвратительным {фр.).
4. Перевод Анатолия Гелескула.
[223]
ИЛ 5/2021
Молодая гвардия
Федерико Фалько
Счастливый человек
Рассказ
Перевод Надежды Мечтаевой
В тысяча девятьсот восемьдесят пятом году Социальный
банк благодаря двум удачно проведенным финансовым
операциям значительно упрочил свое положение, что
позволило открыть по всей стране новые филиалы и набрать
новых сотрудников. Один из филиалов был открыт в городке
под названием Кабрера. Здание филиала находилось на буль-
варе и фасадом выходило на площадь. Набрали пятерых со-
трудников из числа местных жителей, а в качестве директора
прислали из Росарио толстяка по фамилии Луке. У Толстяка
Луке была жена и трое детей: Хоакин Луке, пятнадцати лет,
Мартин Луке — тринадцати, и Валентин Луке, который еще
ходил в детский сад. Жена Толстяка Луке, Глэдис, прекрасно
вписалась в местное общество. Она завела дружбу со всеми
влиятельными дамами Кабреры и очень скоро организовала
в городском Доме культуры курсы икебаны, которые сама же
© 2005, Federico Falco
© Надежда Мечтаева. Перевод, 2021
[224]
ИЛ 5/2021
Молодая гвардия
и вела. Курсы пользовались большим успехом, и через какое-
то время все гостиные города и большинство фамильных за-
хоронений на кладбище были украшены гармоничными цве-
точными композициями в восточном вкусе.
Хоакин Луке, старший сын Толстяка, был задумчивым, не-
людимым мечтателем. Он ходил по немощеным улицам, не
обращая внимания ни на кого и ни на что, погруженный в
свои мысли. Остальные члены его семьи — родители и два
брата — были людьми чрезвычайно общительными, так что
уже через несколько месяцев все в городке считали их свои-
ми. А вот Хоакина местные жители своим не считали. Он
приехал в Кабреру подростком, то есть в том возрасте, когда
особый интерес вызывают темные и трагичные стороны
жизни. А потому маршруты его одиноких прогулок часто про-
легали через кладбище, где он проводил долгие часы, сидя на
надгробном камне на могиле одной из дочерей из семейства
Маркес, умершей в юном возрасте от туберкулеза. Воображе-
нию Хоакина она представала тоненькой девушкой с нежной
улыбкой и в полупрозрачной ночной рубашке, сквозь кото-
рую просвечивали маленькие упругие груди, которые так ни-
кому и не довелось ласкать. Его идиллическим мечтаниям
пришел конец, когда сеньора Маркес, напуганная тем, что ка-
ждую субботу, приходя на могилу дочери, застает там этого
дурня, пожаловалась мужу, и тот явился на кладбище с кну-
том. Однако Хоакин еще какое-то время продолжал писать
стихи и неуклюжие сонеты, посвящая их своей степной прин-
цессе, так безжалостно похищенной у него смертью, и закон-
чилась эта история лишь после того, как одноклассники рас-
сказали Хоакину, что дочка Маркесов при жизни была
толстухой, подлизой, ябедой, да еще и сквернословила ужас-
но. Хоакин разорвал листы со своими творениями и продол-
жил жить дальше.
Со временем он даже обзавелся друзьями. Ими стали Ба-
тальон Бекарио и Фито Пинта Пинта Пуглиезе. Батальон про-
исходил из патриархальной семьи. Его прадедушка, дедушка и
отец занимали важные должности и принадлежали к ради-
кальной партии. Батальон очень боялся не оправдать надежд,
возлагаемых на него семьей. Груз ответственности давил на
его плечи, а потому он рос рахитичным, вялым и боялся всего
на свете. Фита Пинта Пинта, в отличие от него, мог бы счи-
таться вполне нормальным парнем, если бы восемью годами
раньше его дедушке не захотелось как-то вечером жареных пи-
рожков. И захотелось так сильно, что его снохе, матери Фиты
Пинты Пинты, пришлось, проклиная сквозь зубы капризного
свекра, слепить полторы дюжины пирожков и поставить на
[225]
ИЛ 5/2021
огонь сковороду с маслом. Когда пирожки уже почти дожари-
лись, на кухню ворвался возбужденный Фита Пинта Пинта с
радостной новостью: его команда победила в футбольном мат-
че, который только что закончился на пустыре за углом и в ко-
тором он, Фита Пинта Пинта, лично забил гол. Сообщение об
этом подвиге все собравшиеся на кухне встретили возгласами
восхищения, и счастливый Фита Пинта Пинта, подражая
взрослым игрокам на футбольном поле, вскинул вверх обе ру-
ки. При этом он нечаянно задел ручку сковороды. Она пере-
вернулась, и на Фиту Пинту Пинту вылилось кипящее масло.
С тех пор на его теле остались длинные (от головы до коле-
ней) шрамы, отчего его кожа стала похожей на холст, грубо и
неровно замазанный толстым слоем однотонной масляной
краски, оставившей лишь кое-где небольшие незакрашеные
островки — глаза, соски, подмышка. К этим видимым шрамам
нужно было бы, наверное, добавить еще и шрамы, оставлен-
ные в его душе (до того страшного дня чистой и счастливой)
исполненными страха и отвращения взглядами, которые бро-
сали на него с тех пор люди.
Вот эти двое и были друзьями Хоакина. Странная троица на-
шла, однако, убежище от насмешек горожан. И этим убежищем
стала литература. Вскоре все трое перестали мыться, облачи-
лись в длинные черные пальто (они не снимали эти пальто да-
же летом), из карманов которых торчали “Местожительство —
Земля” Неруды и “Монтевидеанцы” Бенедетти. Они сделались
поэтами и, как все поэты, чувствовали себя непонятыми. Но
именно этим и снискали они любовь Аны Марии Сомале, доче-
ри вдовы Сомале. Сначала она восхищалась ими издали, но по-
степенно это восхищение переросло в желание их защитить, а
потом и в пылкую страсть. Из троих она выбрала Хоакина и как-
то в январе, в часы сиесты, затащила его (Фита и Батальон ве-
дать ничего не ведали) в свою огромную деревенскую кровать.
Ни он, ни она не знали толком, что и как нужно делать. Его по-
разила ее влажность, а Ану Марию — его робость. И тем не ме-
нее то торопливое, неумелое, оставившее чувство стыда соитие
не прошло бесследно, и через четыре месяца его результаты
были уже видны всем.
Беременность Аны Марии положила конец мужской друж-
бе. Фита Пинта Пинта и Батальон чувствовали себя обману-
тыми. Им казалось, что Хоакин их предал, и они отвернулись
от будущего отца, а заодно отказались от длинных пальто и от
своих ужасных, написанных с орфографическими ошибками
стихов. Фита стал торговать овощами, а Батальон выпросил у
отца денег на поездку во Флориду, где познакомился с загоре-
лым мускулистым гомиком из Майами-Бич, которого очаро-
Федерико Фалько. Счастливый человек
[226]
ИЛ 5/2021
вал придуманными им же самим историями про Far West1 и
Аргентину и с которым потом сошелся. С тех пор они вместе
катаются туда-сюда по Мексиканскому заливу на круизном
лайнере, набитом пенсионерами из Квинса и Нью-Джерси,
которые часами торчат в зале для игровых автоматов и слу-
шают плохие covers латиноамериканских певцов в исполне-
нии нашей сладкой парочки. В Кабрере даже имени Батальо-
на никто больше не упоминает. Хоакину Толстяк Луке задал
изрядную трепку, а мать Аны Марии добавила к этому пару
увесистых пощечин, после чего вдова Сомале и директор бан-
ка, посоветовавшись, приняли решение: дитя должно поя-
виться на свет, но его родителям жениться совсем не обяза-
тельно. Хоакин просто признает ребенка, даст ему свою
фамилию и начнет работать, чтобы еженедельно выплачи-
вать деньги на содержание малыша.
Так что уже на следующий день Хоакин надел светло-го-
лубую рубашку и галстук в полоску и отправился в местный
филиал Социального банка, где ему предстояло отныне тру-
диться в качестве счетовода. Не прошло и месяца, как он со-
вершил попытку самоубийства. Она оказалась неудачной, и
о ней никто так и не узнал. Через два месяца он бросился
под колеса грузовика, который вез бычков голландско-ар-
гентинской породы, но отделался лишь трещинами двух ре-
бер и переломом руки. За две недели до появления на свет
малыша он принял крысиный яд, в результате чего они с
Аной Марией оказались на соседних больничных койках в
ту ночь, когда Хоакин стал наконец отцом. В то время моло-
дые люди давно уже друг с другом не разговаривали. Они
только ругались. Вид крошечного розового существа, кото-
рое Ана Мария протянула ему и на которое он смотрел все-
го несколько секунд, произвел на Хоакина самое тягостное
впечатление. Тем же утром он сбежал и из больницы, и из
городка: сын казался ему слишком большой обузой. Он хо-
тел уехать далеко-далеко, туда, где его никто не знает и где
он смог бы обо всем забыть. Он жил отшельником, питался
тем, что находил в лесу, мастерил браслеты и бусы, которые
потом продавал туристам, и страдал от невыносимого оди-
ночества. Он спал в канавах, голодал, вконец опустился и
впал в отчаяние. Потом примкнул к компании хиппи, про- 1 2
1. Дальний Запад (англ.). (Здесь и далее - прим, перев.)
2. Кавер-версия (coverversion, от англ, “покрывать”), в популярной музыке -
новое исполнение существующей (как правило, в аудиозаписи) песни.
Кавер-версией называют как простой “перепев” оригинала, так и сложную
его обработку.
Молодая гвардия
[227]
ИЛ 5/2021
двигавшихся на север в поисках какого-то очень сильного
наркотика, который индейцы из Боливии якобы продавали
на границе. Они слышали об этом наркотике и хотели уз-
нать, действительно ли он существует или все это только вы-
думки. Среди свалок, окружавших один из встретившихся
им на пути больших городов, Хоакин заблудился и отстал от
своих новых товарищей. Иногда по целым дням он не мог
вспомнить, как его зовут и почему у него в руках пучок увяд-
ших ирисов. Он просил милостыню. Играл на гитаре в груп-
пе, исполнявшей самбу, — это принесло ему кое-какие день-
ги и повысило самооценку. Как раз в это время умер Толстяк
Луке, его отец. Два сердечных приступа, случившихся один
за другим субботней ночью после барбекю, устроенного пар-
нями из механических мастерских, поставили точку в его
жизни. Его нашли на следующее утро. Весь заиндевелый, он
лежал на одной из дорожек, ведущих через площадь, — той
самой дорожке, которая вела к его дому и по которой навер-
няка он возвращался туда накануне вечером, сытый, пьяный
и довольный. Вызвали полицию, и та принялась разыски-
вать Хоакина. Нашли его уже после похорон. Он вернулся в
Кабреру заросший бородой и в сопровождении тощей бло-
хастой собаки, с которой его не хотели пускать в автобус,
так что ему пришлось заплатить за второй билет и голодать
до возвращения в отчий дом, — денег, которые мать выслала
ему на дорогу, едва хватило на эти два билета. Собаку звали
Качило. Хоакин подобрал ее в окрестностях городка Тарта-
галь. Хоакин поселился вместе с Качило в той самой комна-
те, где жил до побега из дома. Он помог матери посадить —
красиво и в восточном духе — на могиле отца цветы: две вы-
сокие каллы и веточку дрока, и еще долго молча сидел у мо-
гилы (мать деликатно удалилась: “Тебе нужно побыть одно-
му”). Пахло влажной землей, Качило спал у ног хозяина.
Помолившись (или сделав вид, что помолился), Хоакин мед-
ленно зашагал по пустынным улочкам городка в сторону до-
ма. Пес трусил сзади, время от времени отклоняясь от курса,
чтобы вспугнуть какую-нибудь курицу или понюхать то одну,
то другую встречную суку, хотя до течки им оставалось еще
несколько недель. В тот вечер в дверь комнаты Хоакина по-
стучали, и мягкий голос матери сообщил, что к нему при-
шли. Ана Мария изменилась. Она повзрослела и одевалась
теперь, как те сеньоры, что ходили на курсы икебаны в Дом
культуры. Она держала за руку бледного, аккуратно приче-
санного мальчика, смотревшего на мир широко распахнуты-
ми огромными глазами.
— Его зовут Оскар, и ему шесть лет, — сказала Ана Мария.
Федерико Фалько. Счастливый человек
[228]
ИЛ 5/2021
Молодая гвардия
—	Здравствуй, Оскар, — произнес Хоакин.
—	Здравствуй, папа, — ответил мальчик.
Ана Мария была замужем, и, кроме Оскара, у нее было еще
двое детей. Ее муж торговал семенами и удобрениями. По
всей видимости, это была счастливая семья. Хоакину показа-
ли фотографии, сделанные во время отдыха на море, и фото-
графии с каждого из дней рождения маленького Оскара. Ук-
рашения на именинных тортах с первого и второго дней
рождения были одинаковые, но, начиная с третьего, с каж-
дым разом становились все более изысканными и дорогими.
Однажды Ана Мария и ее муж пригласили Хоакина на ужин.
Мужа звали Хосе Мануэль, и он был из тех людей, что прямо-
таки излучают жизнелюбие. Они играют в паддл-теннис по
воскресеньям, считают себя счастливчиками и с удовольстви-
ем демонстрируют это окружающим. Но Хоакину он понра-
вился, и, пока в духовке доходила курица, они поболтали о це-
нах на кукурузу и о средствах борьбы с гусеницами. Ана
Мария смотрела на них, стоя у кухонного окна, а Оскар и его
братья дергали за хвост Качило. Хоакин прожил какое-то вре-
мя в Кабрере и, удостоверившись, что его сын здоров, неглуп
и вполне счастлив, снова покинул ее. На деньги, унаследован-
ные им после смерти отца, он выстроил несколько гостевых
домиков в тихой и зеленой Каламучите1 и начал обустраивать
свою жизнь.
Дело пошло неплохо. Туристы, уставшие от больших горо-
дов и искавшие тишины и покоя, с удовольствием приезжали
в затерянную в горах Каламучиту. Хоакин каждый день пек
хлеб, и его охотно покупали. Он готовил джем и прочие до-
машние сладости и следил за тем, чтобы в сосновых рощи-
цах, окружавших его гостевые домики, всегда были птицы и
чтобы Качило не лаял. Он был немногословен, услужлив и не
задирал цены. Копил понемногу, строил новые домики и
управлял своим хозяйством, как мудрый вождь правит племе-
нем. По вечерам он долго сидел на большом камне и строгал
какую-нибудь деревяшку, время от времени обводя взглядом
свои владения — семь красных крыш, все, что он имел. Вер-
ный пес лежал рядом. Из труб некоторых домиков шел едкий
дым, и запах жареного мяса щекотал ноздри Хоакина. Оскар
рос здоровым, присылал одно-два письма в месяц и рассказы-
1. Каламучита — департамент в Аргентине в составе провинции Кордова.
Назван в честь крупнейшей реки провинции, чье испанское название —
Рио-Терсеро, а индейское — Каламучита.
[229]
ИЛ 5/2021
вал о своих делах. Он ходил уже в среднюю школу, был влюб-
лен в девочку, читал Неруду и Бенедетти и не любил играть в
футбол. Приближалось очередное лето, а на один из домиков
все никак не находилось желающих, и Хоакин подумал, что
неплохо было бы пригласить на несколько дней Хосе Ману-
эля и Ану Марию. Оскар приедет вместе с ними, и его братья
тоже. Предложение было принято, и все предвкушали пре-
красный отдых. Хосе Мануэль с семьей должны были при-
быть в субботу к полудню, и Хоакин собирался к этому време-
ни накрыть на стол.
Они выехали из Кабреры рано утром. Багажник машины был
забит чемоданами. Хосе Мануэль вел машину. Ана Мария си-
дела рядом с ним и заваривала мате. Дети спали на заднем си-
денье. Ана Мария слушала радио. У каждого из городков, ми-
мо которых они проезжали, была своя радиостанция, и,
когда машина оказывалась вне зоны приема сигнала очеред-
ной станции, Ана Мария крутила ручку настройки и искала
новую. Утро было прекрасное. Машин на дороге почти не бы-
ло. Вдруг автомобиль, что ехал впереди них, резко остановил-
ся у обочины. Хосе Мануэль сбавил скорость. Но, как только
они поравнялись с остановившимся автомобилем, раздался
ужасный взрыв и автомобиль этот превратился в огромный
огненный шар. Из машины выскочил человек в охваченной
огнем одежде и, махая руками, бросился бежать на другую
сторону шоссе. Растерявшийся, ослепленный пламенем, Хо-
се Мануэль не догадался затормозить и сбил его. Они с Аной
Марией услышали глухой удар — это тело мужчины ударилось
о бампер их машины. Колеса прокатились по телу, и мальчи-
ки на заднем сиденье проснулись от резкого толчка. Хосе Ма-
нуэль остановил машину в двадцати метрах от места происше-
ствия. Все выскочили наружу и побежали к лежавшему на
шоссе человеку. Было жарко. Человек лежал неподвижно. У
обочины горела машина. Вдруг вылетели оконные стекла и
разлетелись вдребезги, а из машины послышался детский
плач. Потом все стихло, и стали слышны лишь лягушки, ква-
кавшие в каком-то болоте неподалеку, да потрескивание дого-
рающего пожара.
Погибший оказался протестантским священником, эмиг-
рировавшим из Соединенных Штатов в начале девяностых,
чтобы заботиться о своих единоверцах в Аргентине. Он мно-
го ездил по стране и, насколько было известно, не имел ни
жены, ни детей. Обугленный ребенок в его сгоревшей маши-
не в течение нескольких дней оставался главной темой для
пересудов, но потом стало известно, что двое альпинистов из
Федерико Фалько. Счастливый человек
[230]
ИЛ 5/2021
Молодая гвардия
Айовы, собиравшихся совершить восхождение на Аконка-
гуа1, оставили своего маленького сына на попечение священ-
ника и узнали о трагедии только через неделю, после того как
спустились с заснеженных вершин. Хосе Мануэль был аресто-
ван по обвинению в убийстве и провел несколько дней в
тюрьме, но его адвокат добился оправдания, доказав отсутст-
вие злого умысла (это под присягой подтвердили все члены
семьи) и убедив суд принять во внимание тот факт, что все
произошло неожиданно и у его подзащитного просто не бы-
ло времени на то, чтобы оценить ситуацию и правильно среа-
гировать. У Аны Марии случился нервный срыв, от которого
она долго не могла оправиться. Хоакин тем временем, видя,
что его гостей все нет и нет, заподозрил неладное. Однако,
занятый заботами об отдыхающих, населявших остальные
дома, не смог ничего разузнать и ничего предпринять. Через
несколько дней он получил письмо от Оскара. Мальчик под-
робно рассказывал о случившемся и, как показалось Хоакину,
винил во всем именно его. “Если бы не это твое приглаше-
ние!” — было написано в том письме. Еще Оскар сообщал, что
собирается изучать медицину и потому переезжает в Буэнос-
Айрес, что теперь у него больше не будет возможности наве-
щать отца и вряд ли будет возможность даже писать ему. Что
с ним все будет в порядке и искать его не надо.
С тех пор Хоакин думал только об одном: если бы он не
пригласил Хосе Мануэля и его семью, если не сбежал бы из
родительского дома! Если бы не переспал тогда с Аной Мари-
ей, если бы его семья не переехала в Кабреру, если бы Соци-
альный банк не открыл там свой филиал! Он сходил с ума от
отчаяния, но тут над ним сжалилась одна немецкая туристка.
Она постригла ему волосы, сбрила бороду, вымыла ноги и по-
зволила рыдать на своем плече. Ночью она раздела его и нау-
чила любить так, как умеют любить немки: без особых затей,
но медленно и ласково, как большая мать или как опытная со-
страдательная сиделка, которая обмывает и лечит раны. Они
поженились, и у них родилась прелестная дочка, которую на-
звали Лус. А вскоре умер Качило.
Прошло время. Страсти вокруг гибели протестантского
пастора и оставленного на его попечение младенца улеглись, и
само событие стерлось из людской памяти. Оскар снова начал
писать отцу и рассказывать о своей жизни. Он изучал медици-
ну, собирался специализироваться в психиатрии, у него была
1. Аконкагуа — высочайшая вершина в Андах, расположена на территории
аргентинской провинции Мендоса в 15 км от границы с Чили.
[231]
ИЛ 5/2021
подружка-художница, одержимая идеей написать его портрет.
Письма приходили каждый месяц и сначала были краткими и
сдержанными, но потом, когда между отцом и сыном снова ус-
тановились доверительные отношения, стали длиннее и сер-
дечнее. Некоторые буквы Оскар обводил цветными фломасте-
рами, а иногда вкладывал в конверт фотографию, открытку
или вырезки из газет и журналов. Хоакин читал письма сына,
сидя на деревянной скамье. Медленно переворачивал страни-
цы, перечитывал каждый абзац. Иногда отрывался от чтения,
чтобы взглянуть на зеленые сосны, гостевые домики под крас-
ными крышами и маленькую Лус, игравшую среди сосен. Его
жена-немка лущила фасоль или вынимала косточки из слив,
чтобы потом приготовить джем. Хоакин вспоминал свою
жизнь. Теперь он видел, что все имело смысл. Он был спокоен.
И был счастлив.
Федерико Фалько. Счастливый человек
[232]
ИЛ 5/2021
Педро Майраль
Персональный гипнотизер
Рассказ
Перевод Надежды Мечтаевой
Молодая гвардия
ДЕСЯТЬ лет назад на занятиях литературной студии, ко-
торую я тогда посещал, я познакомился с одной очень
богатой девушкой. Вернее, с девушкой, у которой были
очень богатые родители. На всякий случай (хотя она сейчас
живет уже не в Аргентине) я изменил ее имя и буду называть ее
Вероникой. Вероника писала рассказы, действие которых про-
исходило в Париже, Нью-Йорке, Амстердаме, а персонажей
этих рассказов постоянно приглашали на балы и светские рау-
ты. Литературная студия находилась на углу проспекта Кордо-
ба и улицы Кальяо, и, когда занятия заканчивались, я подвозил
Веронику на велосипеде до проспекта Хенераль Лас Эрас. Мы
не отдавали себе отчета в том, насколько опасны такие поезд-
ки, а может, и понимали, но нам нравилось рисковать. Однаж-
ды нас чуть не сбил городской автобус шестидесятого маршру-
та. Мы спаслись чудом: я сумел затормозить, поставив ногу на
колесо. Иногда по дороге мы заходили в книжные магазины, и
© 2005, Pedro Mairal
© Надежда Мечтаева. Перевод, 2021
[233]
ИЛ 5/2021
она покупала какую-нибудь книгу, но, когда я спрашивал, по-
нравилась ли ей эта книга, она отвечала, что не прочитала ее.
Она не очень любила читать. Вероника часто встречалась с
бывшими школьными подружками, а потом перемывала им
косточки. Говорила, что они живут в замкнутом мирке, что ин-
тересуют их только лыжные курорты и пляжи Пунта-дель-Эс-
те, что они не знают жизни и не видят дальше собственного
носа: как это нередко случается, Вероника презирала людей
своего круга, от которых сама ничем не отличалась. Красави-
цей она не была, но у нее были прекрасные гладкие волосы. Я
до сих пор помню исходивший от них запах шампуня. Я ощу-
щал этот запах, когда вез ее на раме моего велосипеда. Мы с
ней ни разу не поцеловались. Она играла со мной, выказывая
то явное расположение, то полное равнодушие, держала меня
на расстоянии, но при этом так, чтобы я всегда был под рукой.
А я, если бы она только захотела, был готов везти ее на своем
велосипеде хоть до самой Бразилии.
Однажды она пригласила меня к себе. В тот день к ней долж-
ны были прийти друзья, вместе с которыми она училась в Ин-
ституте кинематографии. “Ну же, соглашайся, — уговаривала
она. — Я ненавижу ждать в одиночестве”. Мы подъехали к ее до-
му на улице Галилео, и нам открыл ворота охранник в серой уни-
форме — это было одно из немногих зданий Буэнос-Айреса, где
уже в те времена имелась круглосуточная охрана. Мы поднялись
в квартиру. Она оказалась огромной, со множеством белых кре-
сел и ковров. Вероника жила одна: ее родители постоянно от-
сутствовали — путешествовали по экзотическим уголкам плане-
ты. На кухне возилась старая служанка, с которой Вероника то и
дело принималась ругаться, так что за нее становилось стыдно.
За полчаса Вероника успела продемонстрировать мне свой но-
вый фотоаппарат и фотографии, сделанные во время поездки в
Индию, показать что-то на экране компьютера (я тогда в этом
ничего не понимал: в те времена мало кто имел представление
об интернете), поставить компакт-диск на суперсовременном
музыкальном центре, провести меня по всей квартире, предъя-
вить пистолет отца и угостить меня мороженым.
Наконец стали собираться гости. Все были примерно на-
шего с Вероникой возраста. Помню, там была девушка по име-
ни Фабиана и длинноволосый парень, его звали Пабло. Я ре-
шил, что это парочка, потому что они все время обжимались,
сидя в одном кресле. Все, казалось, были здесь не впервые и
чувствовали себя очень свободно: разваливались на диванах,
доставали из холодильника все, что хотели, приказывали слу-
жанке приготовить коктейли. Я встречался с ними потом еще
несколько раз и научился вести себя так же, как они.
Педро Майраль. Персональный гипнотизер
[234]
ИЛ 5/2021
Молодая гвардия
Обычно вся компания собиралась у Вероники, а потом от-
правлялась на вечеринку к кому-нибудь другому. Однажды я
пошел с ними, и там повторилось все то же самое, с той лишь
разницей, что были другие люди и другой сорт пива: все сиде-
ли и разговаривали о вечеринке, на которую собирались пой-
ти потом. Всегда предполагалось, что следующая вечеринка и
будет самой лучшей.
Однажды кто-то задал характерный для таких посиделок
вопрос: “Если бы у тебя была возможность исполнить любое
свое желание, но только одно, что бы ты выбрал?” Большин-
ство ответило, что хотели бы другую внешность или много де-
нег. Но вот очередь дошла до Вероники, и ее ответ меня пора-
зил. “Я хочу, — сказала она, — иметь личного гипнотизера.
Такие существуют, я точно знаю. Он вводил бы меня в транс,
когда мне нечем заняться, и выводил, когда у меня появлялось
какое-нибудь дело. Он вычеркивал бы из моей жизни мертвое
время”. Вот чего хотела Вероника: чтобы кто-то редактировал
ее жизнь. Ее попросили объяснить подробнее, и она сказала,
что, например, гипнотизер мог бы усыплять ее перед поезд-
кой в Париж, везти ее в таком состоянии на машине в аэро-
порт, улаживать все формальности, сажать ее в самолет, там
будить на некоторое время, чтобы она могла поесть, потом
снова усыплять и окончательно будить в такси на парижских
улицах перед отелем. И что, разумеется, гипнотизер должен
быть очень сильным, ведь придется носить ее на руках.
Меня удивило выражение “мертвое время”. Я слышал его
от Вероники и раньше, когда она говорила со своими друзья-
ми-киношниками, но до этого момента не понимал. Мне
вспомнились наши соседи по пляжу Финамар — две семейные
пары, которые после полудня всегда садились в тени играть в
бридж. Они играли и играли, пока кто-нибудь из мужчин,
взглянув на часы, не восклицал: “Уй! Уже шесть. Убили де-
нек!” Громко хлопнув в ладоши, он потирал руки: радовался
тому, что день мертв. Что они его убили.
Вероника тоже хотела убивать время. Мертвое время, что
протекало между теми моментами ее жизни, которые она
считала для себя важными. Она ненавидела часы и минуты,
потраченные в ожидании зеленого света на светофоре, про-
веденные в какой-нибудь приемной или в очереди, — время, в
течение которого ничего не происходило.
Когда настал мой черед отвечать, что я желал бы иметь, я
хотел сначала сказать, что хотел бы иметь Веронику, но не
сказал. Уже не помню, что придумал в конце концов. И не пом-
ню, в тот вечер впервые попытался поцеловать ее или нет.
Помню только, как мы шагали по улице Галилео, как дошли до
[235]
ИЛ 5/2021
Пласа Митре, уселись на ступени широкой лестницы и как я,
перебравший пива, наклонился к Веронике, чтобы поцело-
вать ее. Это, однако, оказалось не так-то легко. Вероника ус-
кользала. Было такое ощущение, что ее просто нет рядом. Она
всегда жила словно вне настоящего. Всегда немного забегала
вперед — думала о чем-то хорошем, что еще только должно бы-
ло произойти, и говорила со мной именно об этом: об ожидае-
мой вечеринке, о фильме, на который мы хотели пойти, или
о фильме, который они с друзьями собирались снять, или об
одежде, которую родители обещали ей привезти из Нью-Йор-
ка. Всегда была словно на полпути к будущему.
Я продолжал приходить к ней. Иногда заставал в гости-
ной Пабло и Фабиану, которые смотрели видео. Как-то суб-
ботним вечером я пригласил Веронику прогуляться в Сан-
Тельмо1, но она сказала, что устала. Через некоторое время
явились Пабло с Фабианой и несколько друзей из Пуэрто-Ри-
ко, которые хотели пойти куда-нибудь танцевать сальсу. Они
принесли ром “Ла Негрита” и смешали его с кока-колой. Ве-
роника стала собираться, а я, увидев это, начал пить ром. Ста-
кан за стаканом. Вероника хотела, чтобы я пошел с ними, но
я, как герои книг, которыми тогда зачитывался, предпочел
страдать в одиночестве. Кончилось все тем, что в четыре ча-
са утра я, вдребезги пьяный, звонил в ее дверь, собираясь ска-
зать ей, что хочу быть ее персональным гипнотизером. Но
Вероники и дома-то еще не было. Знакомый охранник с пер-
вого этажа вызвал мне такси и отправил домой.
Я писал стихи и посвящал их Веронике. Однажды мы с
ней прогуляли всю ночь: сначала сходили в кино, потом за-
шли в бар, потом долго бродили по улицам. Уже утром в од-
ном из киосков я купил свежий номер газеты “Ла Пренса”,
чтобы показать Веронике мое стихотворение, напечатанное
в литературном приложении и посвященное ей. Это был мой
последний козырь, и я надеялся, что он поможет мне под-
няться, наконец, на новую ступень в наших с Вероникой от-
ношениях. Я сказал ей, что она мне нравится, а она в ответ на-
звала меня “назойливым типом”. С тех пор я всегда краснею,
услышав слово “назойливый”.
Однажды я подъехал на велосипеде к ее дому на улице Гали-
лео. “Привет, Педрито! — приветствовал меня охранник. — А
Вероники нет. Ушла она. С этим... длинноволосым”. — “С Паб-
1. Сан-Тельмо (исп. San Telmo) — старый, сохранивший историческую
застройку колониального периода район Буэнос-Айреса с множеством
кафе, танго-клубов и антикварных магазинчиков. {Прим перев.)
Педро Майраль. Персональный гипнотизер
[236]
ИЛ 5/2021
ло?” — “Ну да. Он это... увел ее у тебя, похоже. Ночевать здесь
остается и все такое. Я тут на днях твою Веронику прямо спро-
сил: ‘Так ты кого все-таки выбираешь, длинноволосого или
Педрито?’ — и она ответила, что длинноволосого”.
Прощаясь с охранником, я улыбнулся ему, и улыбка полу-
чилась вполне достойная, если учесть, как больно ранили ме-
ня его слова. Охранник сказал мне правду, прямо и честно.
Тогда я его за это возненавидел, а теперь благодарен ему, по-
тому что, не сделай он этого, я еще долго ходил бы кругами
вокруг Вероники и еще неизвестно, чем это кончилось бы.
Я шел по улице и вел свой велосипед. Не хотел на него са-
диться. А хотел сорвать с себя одежду и кататься голым по
земле. Не помню, в тот день или чуть позднее, но велосипед
свой я навсегда запер в чулане. Я больше никогда не прихо-
дил в литературную студию и больше никогда не видел Веро-
нику. От кого-то из общих друзей я узнал, что она вышла за-
муж и живет в Штатах.
Пару лет назад я написал рассказ, героиней которого сде-
лал ее. Этот рассказ нужно еще немного подправить. Рассказ-
чик — гипнотизер, его задача заключается в том, чтобы погру-
жать героиню в сон всякий раз, когда ей делается скучно. И
он описывает один из дней. Дело происходит в Мексике —
мне казалось, что так будет лучше. Он называет ее “малышка”.
“В два часа малышка попросила усыпить ее и отвезти на вече-
ринку в Куэрнаваку”. Он рассказывает, как посадил ее на стул
и усыпил, как перенес на руках в машину, как сел за руль, как
медленно и осторожно вел автомобиль. Она спала на заднем
сиденье, а он курил, опустив боковое стекло. Рассказывает,
как во время поездки их застигла летняя гроза — как громы-
хал гром, лил дождь, а потом пошел град. Рассказывает в на-
стоящем времени, потому что он — пленник настоящего вре-
мени: он проживает за нее то мертвое время, которое она не
желает прожить сама. Потом они приехали в Куэрнаваку, и за
несколько кварталов до нужного места гипнотизер разбудил
“малышку”. Он рассказал ей, что, пока они ехали, шел град, и
она рассердилась за то, что он не разбудил ее: ей тоже инте-
ресно было бы посмотреть на град. Не переставая его ругать,
“малышка” выбралась из машины, громко хлопнув дверцей, и
отправилась на вечеринку. Этот гипнотизер любит ее.
Молодая гвардия
[237]
ИЛ 5/2021
Эрнан Ариас
Десять минут
Рассказ
Перевод Надежды Мечтаевой
Хулиану Аубриту
ПРЕДСТАВИМ себе одинокого человека, который каж-
дый вечер приходит, предположим, на площадь Сан-
Мартин. Он садится на какую-нибудь скамейку — все-
гда на самый край (если скамейка свободна, то выбирает
левый), — медленно кладет ногу на ногу, одновременно вы-
уживая длинными ловкими пальцами пачку сигарет из нагруд-
ного кармана рубашки, и через секунду уже закуривает, мор-
гая, если зажигалка выбрасывает слишком длинный язычок
пламени. Предположим, что этот человек сидит сейчас на ска-
мейке и что у меня есть возможность наблюдать за ним. Я мо-
гу описать его движения, могу даже читать его мысли. Предпо-
ложим, все так и есть. Но какой смысл писать об этом типе?
На этот вопрос трудно ответить сразу, и все же я уверен, что
если мы понаблюдаем за ним минут десять, то убедимся, что
смысл есть. Десять минут в жизни человека обычно ничего не
© 2005, Hernan Arias
© Надежда Мечтаева. Перевод, 2021
[238]
ИЛ 5/2021
Молодая гвардия
значат. Мы теряем эти минуты то тут, то там: ждем автобус, го-
товим, подметаем пол, принимаем душ, одеваемся, оплачива-
ем очередную квитанцию, стрижем ногти, расставляем по сво-
им местам диски. Или делаем еще какое-нибудь из множества
мелких дел. Так что, если смотреть с этой точки зрения, де-
сять минут для большинства людей не представляют никакой
ценности. На такую мелочь, как десять минут, и внимания об-
ращать не стоит. Однако для нас, то есть для меня, в данной
ситуации являющегося чем-то вроде неоплачиваемого, но
добросовестного шпиона-добровольца, этого времени доста-
точно. Его даже слишком много, потому что это время медлен-
но и постепенно — как поверхность Луны во время затмения —
заполняется крохотными, на первый взгляд почти незаметны-
ми, событиями. И продолжается этот процесс до тех пор, по-
ка не истечет отведенный срок. Первый крохотный кусочек
наших десяти минут съедается теми движениями, которые че-
ловек механически совершает сразу после того, как садится:
он ерзает, стараясь придвинуться поближе к спинке скамьи,
чтобы опереться на нее и принять удобное положение. В то
же время он откидывает голову назад, нащупывает рукой пач-
ку сигарет в нагрудном кармане рубашки и достает ее. Одна
нога в это же время поднимается и ложится на бедро другой
ноги, согнутой под прямым углом. Удобно устроившись, чело-
век делает первую затяжку и расслабляет наконец мышцы. Те-
перь он может отдохнуть. Он немолод: ему лет шестьдесят
пять или семьдесят. Его лицо сразу же, как только он садится
удобно, принимает задумчивое выражение. И сейчас в своей
серой шляпе с широкими полями и в светлом пальто он похож
на старого актера золотой эпохи кино. Солнечный свет сочит-
ся сквозь ветви высоких деревьев и каскадом золотых кругов
падает на скамейку и на сидящего на ней человека. Позади ска-
мейки — фонтан, в центре фонтана статуя, а в чаше — лужица
грязной стоялой воды. Солнечные лучи, что пробиваются
сквозь ветви, добираются и сюда, и вода отсвечивает золотом
и бросает отблески на стволы деревьев. В этом переплетении
света и теней человек на скамейке спокойно курит, наблюдая
за тем, что происходит вокруг. Как и всегда в это время, на
площади людно. Стайка женщин медленно движется в сторо-
ну проспекта. В руках у каждой по два-три пакета из магази-
нов, расположенных на соседней пешеходной улице. Два
длинноволосых типа в балахонах пытаются сбыть прохожим
свой товар: бусы, кольца, булавки и заколки для волос. Обра-
щаются они в основном к женщинам, предлагая им заглянуть
в картонную, с невысокими бортами коробку, обитую какой-
то более или менее приличной тканью. Внутри коробки нако-
[239]
ИЛ 5/2021
лоты, словно бабочки в коллекции, нехитрые украшения — то,
что у французов называется bijouterie. Неподалеку кучка дети-
шек — двое мальчишек и девочка лет десяти-двенадцати. У них
резиновый мяч, и они играют во что-то похожее на волейбол.
Рядом на скамейке увлеченно болтают две женщины лет соро-
ка — наверняка матери этих детей. То и дело мелькают яппи1,
прижимающие к уху сотовые телефоны. Много одиноких пе-
шеходов — молодых и старых мужчин и женщин. Одни спешат
куда-то, другие просто гуляют. Некоторые слушают музыку че-
рез наушники, подсоединенные к плееру, остальные слышат
лишь шум улицы — звуки шагов, рев моторов машин и автобу-
сов, мчащихся по проспекту. Идут и идут во всех направлени-
ях люди по площади. Но есть и такие, кто никуда не спешит и
никуда не направляется. Возле памятника генералу Сан-Мар-
тину, прямо напротив той скамьи, где курит интересующий
нас человек, сидят и разговаривают двое нищих. Под скамей-
кой, которую они заняли, валяются одеяла и несколько пус-
тых пакетов из-под вина. Нищие беседуют о цветах, что выса-
жены вокруг памятника: один из попрошаек критикует
цветовую гамму клумбы — по его мнению, желтые и красные
цветы не следовало сажать рядом, — второй задумчиво кивает,
соглашаясь с собеседником. Неподалеку от их скамейки рас-
положился человек в инвалидном кресле. Несколько минут
назад он тоже участвовал в разговоре, но потом отъехал не-
много и занялся делом. На его прикрытых одеялом коленях —
картонка с надписью: “Помогите мне прокормить моих де-
тей”. Большинство людей проходит мимо его кресла быстро,
не задерживаясь. Есть еще несколько продавцов шапок, чулок
и трусов — все за два песо. Ближе всех — уборщик обществен-
ного туалета. Где-то должны быть полицейские. Таково в об-
щих чертах окружение человека в светлом пальто и серой
шляпе. Впрочем, для полноты картины следует добавить голу-
бей. Сотни голубей низко летают меж ветвей и путаются под
ногами у пешеходов. Клюют крошки и спариваются, перелета-
ют от башни здания муниципалитета к колокольням собора и
обратно. Не слишком важный элемент общей картины, но без
него, согласитесь, тоже не обойтись: невозможно предста-
вить себе городскую площадь без голубей. К слову сказать, де-
ти, что играют в мяч около монумента, постоянно пугают
птиц, и те в панике поднимаются в воздух и начинают метать-
1. Яппи (англ, yuppie, аббревиатура от young urban professional person + суф-
фикс ie — молодой городской профессиональный человек) — состоятель-
ные, успешные в бизнесе, деловые и активные люди. (Прим, перев.)
Эрнан Ариас. Десять минут
[240]
ИЛ 5/2021
Молодая гвардия
ся над площадью. Перемещения их неизменны, отклонения
от раз и навсегда выбранного маршрута минимальны: они
взлетают все сразу и, словно повторяя давно заученный танец,
кружат, выстроившись в единую ромбовидную фигуру, над
скамейками, фонтанами, людьми и деревьями. Человек, за ко-
торым мы наблюдаем, не обращает на голубей внимания. Они
для него словно не существуют, хотя время от времени пере-
крывают солнечные лучи, льющиеся сквозь ветви и листья де-
ревьев на скамейку, где он сидит, спокойно курит и смотрит
перед собой. А видит он при этом, разумеется, памятник — со
множеством потемневших бронзовых табличек на постамен-
те, овеянный ароматом цветущих вокруг него растений. Вре-
мя от времени в поле зрения человека на скамейке попадают
играющие в мяч дети или фигуры еще более отдаленные и
еще менее четкие, как, например, инвалид-попрошайка, когда
тому случается откатить свое кресло чуть дальше и памятник
генералу Сан-Мартину перестает его закрывать. Еще он видит
мяч, подбрасываемый руками не знающих усталости детей, и
слышит детские крики, сопровождающие его полет. Дети не
успевают даже договорить слова, потому что сами же преры-
вают их новыми возгласами. Крики становятся особенно
громкими и отчаянными, если мяч улетает слишком далеко
или если мальчику, который стоит возле памятника, не удает-
ся отбить подачу и мяч, ударившись о бронзовую табличку на
постаменте, падает прямо в цветник. Краешком глаза человек
на скамейке может видеть мамаш этих детей — не замечая ни-
чего вокруг, они увлеченно болтают: им так много нужно рас-
сказать друг другу обо всех соседках, приятельницах, подругах
и недоброжелательницах, пролить свет на самые темные сто-
роны жизни каждой из упомянутых особ. Все это привлекает
внимание сидящего на скамейке человека, который уже доку-
рил первую сигарету и теперь неторопливо достает из карма-
на рубашки пачку, чтобы зажечь вторую, прежде чем снова
взглянуть на играющих в мяч детей. Мальчишки кажутся ему
неповоротливыми и слишком крикливыми, он замечает в них
первые приметы неумолимо приближающегося пубертата (в
числе прочих — едва заметный темный пушок над верхней гу-
бой) и воображает себе последствия грядущей метаморфозы.
Их детство отцвело. Какие-то следы его еще остались, но ско-
ро исчезнут и они, и милый ребенок превратится в замкнуто-
го подростка с усеянным прыщами лицом. А вот девочка раз-
вивается совсем по-другому. Она примерно того же возраста,
что и мальчишки, но от нее исходит обаяние юности, которое
заключается в восхитительном сочетании детского поведения
и еще не до конца оформившихся женских черт. Наивный
[241]
ИЛ 5/2021
взгляд, к примеру, гармонично сочетается с точеными ножка-
ми, стрижка — с челкой, как у многих школьниц, — невольно
заставляет обратить внимание на пухлые алые губы (рот
слишком большой для девочки ее возраста), а плечи, все еще
худенькие и хрупкие, подчеркивают при каждом движении ед-
ва наметившуюся грудь. От человека, за которым мы наблюда-
ем, не ускользнула ни одна из этих деталей. Больше того, он
заметил, что многие молодые люди, проходя по площади, за-
держивают на этой девочке взгляд, а некоторые даже останав-
ливаются и оборачиваются, чтобы посмотреть на нее подоль-
ше и разглядеть получше. Мать девочки, разумеется, ничего
не замечает: она продолжает стрекотать без умолку и преры-
вается ненадолго, лишь когда видит, что мяч, который маль-
чик, стоящий возле постамента, не сумел поймать, летит в сто-
рону ее скамейки. Женщина наклоняется, ловит мяч одной
рукой и бросает его детям, но игроку, который хотел отбить
его, не удается это сделать, и мяч снова летит не туда, куда на-
до: на этот раз в сторону скамейки, на которой сидит тот тип,
за которым мы наблюдаем. Мяч падает и несколько раз отска-
кивает от земли, прежде чем достигает цели, что дает мужчи-
не время среагировать и поймать его двумя руками. Он не спе-
шит послать мяч обратно, медлит несколько секунд, затем
выпускает мяч из рук и правой ногой пинает его в сторону
мальчика, который этот мяч отправил. Тот, в свою очередь,
носком правой ноги подбрасывает мяч, а потом руками пасует
его девочке, которая ловит мяч и бросает его другому игроку.
Человек на скамейке некоторое время наблюдает за детьми.
Потом снова откидывается на спинку скамьи и расслабляется.
Он спокойно курит. Кажется, что он не видит никого и ниче-
го на площади, кроме играющих детей, что площадь стала все-
го лишь рамкой — нечеткой расплывчатой рамкой, внутри ко-
торой играют дети, а главное — девочка. Именно она его и
интересует. Дети, играя, не стоят на месте: сами того не заме-
чая, они передвигаются, и сейчас девочка стоит напротив его
скамейки. Человек исподтишка бросает на нее взгляды. Те-
перь в своем пальто и шляпе он больше напоминает проница-
тельного старого детектива. Однако следует заметить, что
смотрит он на девочку не глазами детектива, а скорее глазами
художественного критика, поскольку в его взгляде читается
не стремление что-либо разгадать, а чисто эстетическое на-
слаждение. Он слышит голоса детей — ее голос — и наблюдает
за ее движениями: то вправо, то влево, то вперед, то назад, но
всегда прямо перед его глазами. Вдруг мяч, пролетев над голо-
вой девочки, снова направляется точно в руки мужчине. Он
легко ловит мяч, чуть подавшись вперед, чтобы тот не укатил-
Эрнан Ариас. Десять минут
[242]
ИЛ 5/2021
Молодая гвардия
ся под скамейку, и на этот раз удерживает мяч подольше —
ждет, пока девочка сама подойдет за ним. И она идет. По пути
девочка спугнула нескольких голубей. Они взлетели и приня-
лись кружить над ней, так что девочке пришлось остановить-
ся и простоять целую минуту, за которую человек на скамейке
успел хорошо ее рассмотреть. Он убедился, что рот у девочки
действительно слишком большой, увидел, что ее бледная ко-
жа усыпана веснушками — особенно много их было на скулах и
на носу, — и испытал странную радость, заметив маленькую
темную родинку на левой щеке. Девочка стояла перед ним,
ожидая, когда он вернет ей мяч, а он смотрел на ее тонкую бе-
лую шею, на гладкие волосы и худенькие плечи. Наконец он
вышел из транса, который мог бы кончиться для него плохо,
если бы мать девочки обратила внимание на то, что происхо-
дит. Он протянул девочке мяч, она поблагодарила и тут же
вернулась к своим товарищам, чтобы продолжить игру. И вот
мяч снова взлетает в воздух, и снова слышатся крики и воскли-
цания детей. Мужчина на скамейке не слушает их. Он продол-
жает смотреть на девочку, время от времени переводя взгляд
на ее мать — всего на несколько секунд, для того лишь чтобы
удостовериться, что она по-прежнему занята разговором с
подругой. Все, кроме девочки, потеряло для него значение.
Его больше не интересуют ни люди, заполняющие площадь,
ни полицейские, ни попрошайка в инвалидом кресле, кото-
рый изредка выкатывается из-за памятника генералу, — все
это для него уже не важно. Его внимание приковано к девоч-
ке. Он видит, как изгибается слегка ее спина, когда она подни-
мает руки, чтобы отбить мяч, видит четкую букву V, которая
идет от кончиков ее пальцев до тонкой талии. “Сзади она со-
всем уже женщина”, — думает он. Но не успевает додумать эту
мысль, потому что мяч, который девочка не смогла отбить, в
третий раз летит в его сторону. Мяч ложится прямо ему в ру-
ки, и мужчина, сдвинув почти докуренную сигарету в угол рта,
прижимает его к груди и ждет, когда девочка подойдет за ним.
Девочка делает два шага и останавливается. Мальчики тоже
делают несколько шагов и останавливаются на том же рас-
стоянии от скамейки, что и она. Все смотрят на мужчину в се-
рой шляпе, не понимая, почему он не возвращает им мяч. Ес-
ли бы кто-то решил снять фильм по этому рассказу, то в
данный момент режиссеру следовало бы убрать музыку и вооб-
ще убрать звук, чтобы на заднем плане в полной тишине шага-
ли люди и летали птицы, а на переднем были бы мужчина и де-
ти. Потом следовало бы дать крупным планом удивленное
лицо девочки, а через несколько секунд, тоже крупным пла-
ном, — морщинистое лицо старика, на котором застыло стран-
[243]
ИЛ 5/2021
ное и счастливое выражение. На секунду можно было бы пока-
зать средним планом мяч, а потом, вернувшись к общему пла-
ну, показать остальных детей и в отдалении — их матерей. Воз-
можно, было бы лучше, если бы девочка сделала — медленно —
еще один шаг по направлению к старику и протянула руку (ла-
дошкой кверху), прося вернуть ей мяч. “Верните, пожалуйста,
наш мяч”, — могла бы робко попросить она, и ее слова стали
бы первыми звуками, нарушившими тишину, несколькими се-
кундами ранее заполнившую зрительный зал. В этом месте ре-
жиссеру следовало бы напрячь фантазию и придумать не-
сколько разных финалов. И даже показать их на экране в виде
беспорядочного набора кадров, что символизировало бы смя-
тение человека в серой шляпе и путаницу мыслей в его голо-
ве, а также непредсказуемость развития сюжета. Первый фи-
нал был бы таким: человек молча возвращает мяч — просто
протягивает его девочке. Она хватает мяч, и дети бегут к па-
мятнику и продолжают игру. Только на этот раз девочка вста-
ет дальше от сидящего на скамейке мужчины, который прово-
жает ее взглядом, извлекая из пачки и не спеша закуривая
третью сигарету. Второй вариант финала: тип в серой шляпе
улыбается. Третий вариант мог бы включать в себя короткий
диалог между стариком и девочкой: старик сказал бы, что от-
даст мяч, только если девочка его поцелует. В этом случае од-
на из мамаш, почуяв неладное, вскакивает со скамейки и на-
брасывается на старика: “Чего вы от нее хотите? Отстаньте от
нее, она же еще ребенок!” — и начинается скандал. Женщина
истошно вопит и зовет полицейского, инвалид-попрошайка
выкатывается из-за постамента на своем кресле, чтобы по-
смотреть, что происходит, — в общем, обычная уличная зава-
рушка. Еще один возможный финал, четвертый: человек в се-
рой шляпе поднимается со своей скамейки и с мячом под
мышкой уходит, не обращая внимания на протесты девочки и
ее товарищей. Пятый и последний финал мог бы быть даже
кровавым: старик резко поднимается со скамьи, и в руке его
сверкает лезвие ножа — он, вероятно, прятал его под пальто.
Взлетают, суматошно маша крыльями, два перепуганных голу-
бя, а по асфальту растекается, становясь все шире, лужица
крови. Такими были бы последние кадры. Все это было бы
возможно, дорогой читатель, в случае если бы по нашему рас-
сказу снимали фильм. Но мы не снимаем фильмы, наше дело —
литература, да и десять минут, отведенные на это повествова-
ние, вот уже несколько секунд как истекли.
Десять минут
[244]
ИЛ 5/2021
Андрес Неуман
Последняя поэма
Петра Черны,
Рассказ
Перевод Ольги Кулагиной
Молодая гвардия
Роберто Боланьо, первому другу Петра Черны
КАК и в любое погожее утро, не слишком поздно — пото-
му что хотелось есть, но не слишком рано — потому что
хотелось спать, Петр Черны отправился на прогулку.
Выходя из подъезда, он увидел себя в отражении стекла, кото-
рое несли по улице два молодых человека в спецовках. Стекло
проплыло мимо, и Петра Черны охватило желание сочинить
афоризм о том, что прозрачное тело может оказаться пара-
доксально непреодолимым препятствием. Но он решил отло-
жить эту затею на потом, когда выпьет кофе.
Петр Черны благодарно вдохнул свежий бриз — подарок
утра, — заколыхавшись всем своим роскошным пузом. Прой-
дя несколько кварталов, он свернул направо, к площади Ха-
бецка. Здесь ему пришлось спугнуть пару птиц, оспаривавших
друг у друга кусок хлеба, а чуть дальше — парочку влюбленных
© 2009, Andres Neuman
© Ольга Кулагина. Перевод, 2021
[245]
ИЛ 5/2021
студентов-прогульщиков, оспаривавших друг у друга рот.
Петр Черны остановился перевести дух, пригладить усы и —
раз уж все равно здесь оказался — пошпионить за подростка-
ми. Он придумал простенький стишок, рисующий птиц и
влюбленных, но, оценив его, разочарованно отбросил. Снова
двинувшись в путь, Петр Черны уже очень скоро открывал
стеклянные двери “Центрального кафе П”.
Он заказал эспрессо и стал ждать, пока официант прине-
сет его вместе с двумя пакетиками сахара и бокалом воды, —
Петр Черны всегда заказывал воду в бокале. Затем он отпил
кофе, раскрыл блокнот в кожаном переплете и снял колпачок
с Монблана. Помедлил, предвкушая ту секунду, когда легкая
дрожь послужит ему сигналом. И сразу начал писать своими
мелкими, убористыми буквами. Через какое-то время он ото-
рвал взгляд от бумаги и отложил ручку. Одним долгим глот-
ком осушил бокал воды и как можно деликатнее рыгнул, при-
жав два пальца к губам и усам. После чего занялся подсчетом
скопившихся за последние полгода стихов. Некоторое время
он поочередно примеривал два названия, но так ни на одном
и не остановился: первое — “Отпущение грехов”, придуман-
ное как-то сразу, экспромтом, его не убеждало, второе, менее
герметичное — “Камень и цветок”, — в определенном смысле
казалось более предпочтительным. Но, как бы там ни было,
два блокнота уже были исписаны. Если так пойдет и дальше,
то к концу месяца наберется на целую книгу. Поскольку Пет-
ру Черны претила мысль корпеть в жару над правкой, он ре-
шил, что до конца августовского пекла будет посвящать себя
только афоризмам. Он подозвал официанта и расплатился,
положив на стол две монеты. Сдачу оставьте себе, молодой
человек, повторил он и в этот день тоже, и официант при-
вычно кивнул головой. Не слишком бодро продвигаясь к две-
ри, Петр Черны искоса поглядывал на свое отражение в заля-
панном овальном зеркале “Центрального кафе П”. Но вдруг
почувствовал замешательство. Он вернулся, поискал свобод-
ный столик, подсел к нему и записал Монбланом в своем блок-
ноте: “Именно то, что мы не видим, и преграждает нам путь”.
Оставшись довольным собой, он убрал блокнот и сдался на
милость приятного воздушного потока, тасовавшего листья
на тротуаре, словно колоду игральных карт.
Денег оставалось не так уж много. За журнальные обзоры
редко платили в срок. Что же касалось вампира Забродки, то
получить с него обещанное Петр Черны уж и надежду поте-
рял. Хороший редактор, подумал он, должен обладать двумя
основными качествами: наличием божьего дара и отсутстви-
ем совести. Впрочем, у Петра Черны имелась своя утешитель-
Андрес Неуман. Последняя поэма Петра Черны
[246]
ИЛ 5/2021
Молодая гвардия
ная тайна — большой секретный запас бумаги верже, аккурат-
но исписанной его бисерным почерком. Этого хватит на две
книги стихов да еще, пожалуй, на журнал. В дальнейшем к
ним присоединится небольшая коллекция афоризмов. И все
это он, конечно, отдаст Забродке. Сверившись с карманными
часами, Петр Черны убедился, что время еще есть, и разре-
шил себе до возвращения домой прогуляться около реки. Он
заглянул за край моста: вода бурлила, рисуя и стирая искря-
щийся узор. В поисках тишины Петр Черны направился в об-
ратную от центра сторону. Неожиданно он представил себе,
что звуки похожи на большие кольца с совершенно белой се-
рединой. Тишина, подумал он, существует лишь по ободку и
очерчивает окружность столь же тонкую, сколь неуловимую:
ее можно пересечь снаружи или разглядеть изнутри, но в ней
нельзя обосноваться. Петру Черны лень было искать скамей-
ку, доставать блокнот, и он решил отложить придуманный
образ до возвращения в комфорт домашней обстановки. За-
тем он настроил слух на журчанье воды и отдался инерции
ходьбы и восхитительному бездумью.
Возвращаясь домой и уже свернув на свою улицу, он заме-
тил вокруг что-то странное. Непривычно много людей спе-
шило в одну и ту же сторону. Чувствуя себя слишком устав-
шим, чтобы торопиться, Петр Черны напряг зрение,
продолжая идти вперед. Он сразу разглядел спрессованную
на тротуаре толпу и перегородившую всю проезжую часть
красную машину. И тут до него дошло, что отдаленный звук
сирены, который он слышал какое-то время назад и которому
не придал значения, издавала именно эта пожарная машина,
стоявшая теперь возле его дома. Из последних сил Петр Чер-
ны пробежал оставшиеся пятьдесят метров, и тут его, изряд-
но всклокоченного, перехватили полицейские, спросив, в
этом ли доме он проживает. Не в силах произнести “да”, Петр
Черны наблюдал, как от толпы отделился привратник и бе-
жит к нему с перекошенным лицом, крича на ходу: Господин
Черны, господин Черны! Вы только взгляните, какое несча-
стье! Половина дома сгорела! Если бы пожарные приехали
раньше, если бы жильцы были поосторожней... Половина до-
ма? — перебил его Петр Черны, — но до какого этажа? При-
вратник понурил голову, вытер пот со лба и сказал: До третье-
го. В шумной суматохе Петр Черны едва различал его сиплый
голос — казалось, он слышит его в воспоминаниях. Похоже,
огонь вспыхнул на первом этаже, объяснял привратник, но
пожарные сумели потушить его только на подходах к четвер-
тому. Господин Черны, я так сожалею, так сожалею!.. Петр
Черны почувствовал, что живот ему вспорола кривая сабля.
[247]
ИЛ 5/2021
Он поднял глаза и увидел шесть черных, словно обмазанных
дегтем, балконов. Ему стало немного дурно. Он сказал: Ладно,
успокойтесь, важно убедиться, что не было жертв. По-преж-
нему стоявший у него за спиной полицейский вмешался в раз-
говор и сообщил, что пожарным удалось эвакуировать жиль-
цов и что, по счастью, среди них только некоторые легко
ранены, да один потерял сознание от удушья. Всем очень по-
везло, утверждал полицейский. Безусловно, очень повезло,
кивнул Петр Черны, глядя в никуда.
Пожарные запретили приближаться к дому, пока не разве-
ется дым и не будут расчищены завалы. Во время операции
вокруг собрался легион зевак, который теперь стал потихонь-
ку рассеиваться. Петр Черны неотрывно смотрел в какую-то
точку на третьем этаже, ощущая боль в ногах и в спине, ост-
рую резь в желудке, и думал о лежавшей в письменном столе
писчей бумаге верже. Думал о том, как ревностно скрывал ее
от коллег, как тщательно прятал до окончания правки. Думал
о последних шести месяцах работы и о своей никудышной,
ставшей уже притчей во языцех, памяти. Он пытался вспом-
нить первое стихотворение из незавершенной книги, но, сам
того не желая, мысленно продекламировал строку из “Узни-
ка” Рильке: “...что ты еще живой...”1. Петр Черны оторвал
взгляд от дома и поплелся обратно.
В полной прострации он свернул на площадь Хабецка. За-
шел в “Центральное кафе П”. Поискал глазами свободный
столик и, проходя мимо овального зеркала, увидел на его за-
ляпанной глади себя — взъерошенного и потерянного среди
моря занятых столов. Усаживаясь на свободное место, он ре-
шил заказать салат и стал ждать официанта. Голова отказыва-
лась работать, мысли разбегались. В какой-то момент он по-
думал, что сейчас потеряет сознание. Пришлось сделать
несколько глубоких вдохов. Поскольку его долго никто не об-
служивал, он достал блокнот, Монблан и некоторое время
смотрел на эти два предмета. И вдруг начал писать, моля Бо-
га, чтобы официанты о нем забыли.
Примерно через час, когда Петр Черны разделался с сала-
том и с наброском длинной поэмы о ритуале огня и о спас-
шихся словах, его, словно током, пробила решимость. Он
снова раскрыл блокнот на первой странице, убористо напи-
сал: “Отпущение грехов”, — и ему неожиданно полегчало.
1. Перевод В. Летучего. {Прим, перев.)
Андрес Неуман. Последняя поэма Петра Черны
[248]
ИЛ 5/2021
Саманта Швеблин
Землекоп
Рассказ
Перевод Ольги Кулагиной
Молодая гвардия
Я нуждался в отдыхе и снял дом в деревне на берегу моря,
далеко от города. По дороге туда путь мне преградили
обширные пастбища — пришлось выйти из машины и,
прихватив с собой все самое необходимое, добираться дальше
пешком. Темнело, и, хотя моря не было видно, я слышал шур-
шание набегавших волн. Уже возле самого дома я вдруг обо
что-то споткнулся.
— Это вы?
Я испуганно отпрянул.
— Это вы, дон? — спросил человек, с трудом вставая на но-
ги. — Я не канителился ни дня, уж вы мне поверьте... Матерью
родной клянусь...
Он говорил торопливо, одергивая мятую одежду и пригла-
живая волосы.
— Дело в том, что как раз вчера вечером... Представьте,
дон, оказавшись в такой близи, я решил не откладывать до
другого раза. Идите сюда, идите, — сказал он и, сделав бук-
вально один шаг, спрыгнул в незаметную в траве круглую яму.
Я присел и заглянул за край ямы. Она была больше метра
в диаметре, но увидеть в ней мне ничего не удалось. На кого
© 2005, Samanta Schweblin
© Ольга Кулагина. Перевод, 2021
[249]
ИЛ 5/2021
работает этот рабочий, который даже собственного прораба
не знает? Что он ищет на такой большой глубине?
— Дон, вы спуститесь?
— Мне кажется, вы обознались, — сказал я.
-Что?
Я крикнул, что спускаться не буду, и, поскольку он не отве-
тил, двинулся к дому. Когда я был уже возле крыльца, до меня
донеслось далекое “хорошо, дон, как скажете”.
На следующее утро я принес оставленные в машине вещи.
На галерее сидел все тот же человек и сонно клевал носом,
держа между колен ржавую лопату. Увидев меня, он отложил
ее в сторону и поспешил мне навстречу. Он забрал у меня все
самое тяжелое, кивнул на пакеты и спросил, составляют ли и
они часть моего плана.
— Сначала мне нужно хорошенько обосноваться, — сказал
я и, дойдя до двери, забрал у него свои вещи, чтобы не пус-
кать его за порог.
— Конечно, дон. Как скажете.
Я вошел в дом. Из кухонного окна был виден пляж. Море
почти не волновалось и выглядело идеальным для купанья. Я
прошел через кухню и посмотрел в окно, расположенное на
фасаде дома: землекоп стоял на прежнем месте. Он то загля-
дывал в яму, то всматривался в небо. Когда я вышел на крыль-
цо, он вытянулся в струнку и почтительно спросил:
— Какие будут указания, дон?
Я понял, что одного моего жеста будет достаточно, чтобы
он бросился к яме и снова принялся копать. Я посмотрел в ту
сторону, где в траве скрывалась яма.
— Сколько вам понадобится времени?
— Немного, дон, совсем немного...
— Что, по-вашему, значит “немного”?
— Сущие пустяки... но точно не скажу.
— Сегодня вечером сумеете закончить?
— Обещать не могу... сами знаете: не все зависит от меня.
— Что ж, раз вам так охота этим заниматься, валяйте!
— Дон, уж вы не сомневайтесь.
Он взял лопату, спустился по ступенькам и исчез в яме.
Немного позже я отправился в деревню. Утро выдалось
солнечное, и я хотел купить плавки, чтобы искупаться в море:
в конце концов, какое мне дело до человека, который копает
колодец возле не принадлежащего мне дома? Я зашел в един-
ственный оказавшийся открытым магазин. Заворачивая мне
покупку, продавец спросил:
— Как ваш землекоп?
Секунду я молчал, словно надеясь, что за меня ответит
кто-то другой.
— Мой землекоп?
Саманта Швеблин. Землекоп
[250]
ИЛ 5/2021
Молодая гвардия
Он протянул мне сверток.
— Ну да, ваш землекоп...
Удивленно на него посмотрев, я расплатился, но, прежде
чем выйти из магазина, не выдержал и спросил:
— Откуда вы знаете про землекопа?
— То есть как откуда я знаю про землекопа? — Он словно
не понял моих слов.
Когда я вернулся домой, мой новый знакомый спал, дожи-
даясь меня на галерее, но проснулся, едва я открыл дверь.
— Дон, — сказал он, вставая с пола, — дело существенно
продвинулось, думаю, мы все ближе...
— Я хотел бы сходить на пляж, пока не стемнело.
Не помню, почему мне показалось хорошей идеей сооб-
щить ему об этом. Он, конечно, был тут как тут и, взбодрен-
ный моими словами, выразил желание меня сопровождать.
Пока я переодевался, он ждал меня на улице, и вскоре мы уже
шли к морю.
— Это ничего, что вы оставили колодец? — спросил я.
Землекоп остановился.
— Вы предпочитаете, чтобы я вернулся?
— Нет-нет, я просто спросил.
— Но если что-нибудь случится, дон... — он явно вознаме-
рился идти обратно, — это будет ужасно.
— Ужасно? Но что может случиться?
— Надо копать.
— Почему?
Он посмотрел на небо и не ответил.
— Да бросьте вы! — Я пошел вперед, землекоп неуверенно
поплелся следом. — Идемте со мной.
На пляже, в нескольких метрах от моря, я сел, чтобы
снять ботинки и носки. Землекоп сел рядом, положил лопату
и стащил с себя сапоги.
— Вы умеете плавать? — спросил я.
— Нет. Если вы не против, дон, я просто посмотрю на вас.
Кстати, у меня с собой лопата на тот случай, если вы приду-
маете новый план.
Я встал и пошел к морю. Вода была холодная, но я знал,
что он на меня смотрит, и не хотел перед ним спасовать.
Когда я вернулся, землекопа не было.
Ощущая бесполезность своей затеи, я поискал следы к во-
де на тот случай, если он последовал моему примеру, но ниче-
го не нашел и решил вернуться. Я осмотрел колодец и все, что
было вокруг. В сомнениях проверил каждую комнату дома. По-
стоял на лестничных площадках и несколько раз смущенно ок-
ликнул его из коридора. Потом вышел на улицу. Дойдя до ямы,
заглянул в нее и снова его позвал. В яме ничего нельзя было
разглядеть. Я лег на живот, опустил руку и ощупал стены: ко-
[251]
ИЛ 5/2021
лодец был вырыт на совесть, имел примерно метр в диаметре
и уходил куда-то к центру земли. Я подумал было в него спрыг-
нуть, но тут же отказался от этой идеи. Когда я оперся на руку,
чтобы встать, края ямы посыпались вниз. Замерев, вцепив-
шись в траву, я слушал, как шуршат сорвавшиеся комья земли.
Почва у меня под коленями поехала, и я увидел, что края ко-
лодца расползлись. Вскочив на ноги, я оценил размеры нане-
сенного ущерба. Затем испуганно огляделся по сторонам, но
землекопа нигде не было. Тогда я решил, что при помощи не-
большого количества влажной земли смогу подровнять края
колодца, но для этого мне нужны были лопата и вода.
Я вернулся в дом. Открыл все встроенные шкафы, обы-
скал две задние комнаты, в которые прежде не заглядывал,
обследовал прачечную. Наконец, в одном из ящиков со ста-
рыми инструментами мне попалась на глаза садовая лопата.
Она была маленькая, но для начала могла сгодиться. Выйдя
из дома, я буквально нос к носу столкнулся с землекопом.
Пришлось быстро убрать лопату за спину.
— Я искал вас, дон. У нас неприятности.
Впервые землекоп смотрел на меня с недоверием.
— В чем дело? — спросил я.
— Кто-то еще копал.
— Кто-то еще? Вы уверены?
— Я свою работу знаю. Кто-то еще копал.
— А вы где были?
— Точил лопату.
— Ну что ж, — я постарался придать голосу твердости, — в
таком случае копайте, сколько хватит сил, и больше не отвле-
кайтесь. Я послежу за окрестностями.
Он колебался. Отойдя на несколько шагов, он снова оста-
новился и посмотрел на меня. По рассеянности я расслабил
локоть, и теперь лопата свисала вдоль моей ноги.
— Вы собираетесь копать, дон? — он смотрел мне в лицо.
Я инстинктивно убрал лопату за спину. Казалось, земле-
коп не узнает во мне того человека, которым я был для него
минуту назад.
— Вы собираетесь копать? — повторил он.
— Я хотел вам помочь. Вы покопаете немного, а когда уста-
нете, я вас сменю.
Он поднял свою лопату и воткнул ее в землю.
— Это ваша яма, — сказал он, — вы не можете ее копать.
Что-то будит меня среди ночи. Характерный скрежет вонзаю-
щейся в землю лопаты. Сейчас он отчетлив, как никогда. Я
встаю и подхожу к окну. Землекоп работает в высокой траве. Он
останавливается, смотрит на меня, поднимает лопату и вновь
вонзает ее в землю. Яма все больше, ее края все ближе к дому.
[252]
ИЛ 5/2021
В двух словах
Антология современного
аргентинского микрорассказа
Перевод Ольги Кулагиной
Эдуардо Гудиньо
Киффер
Сирена в Ковчеге
ДОЖДЬ давно разворачивает над миром свои прозрач-
ные веера. Единственный различимый звук — это ше-
лест капель, убивающих себя о воду, о деревянный кар-
кас ковчега, о бороду Ноя, когда он высовывается из окна,
чтобы пытливо вглядеться в небо. Иегова отвечает ему глу-
хим урчаньем грома, от которого птицы на верхней жерди
прячут головы под крылья. Ной закрывает ставни и снова
съеживается подле своей жены, своей родни и напуганных
животных. Он не знает, что отвечать на вопрошающие взгля-
ды и, стараясь избегать их, развлекает себя обходом девяти-
сот отсеков на трех этажах или созерцанием драгоценного
камня — символа Божественного Света среди катастрофы.
За окном вспарывают воздух эфемерные ножи. Никто не
произносит ни слова, никто не кричит, никто не плачет. Живот-
ные молчат. Слышен только шум дождя, опутавшего все вокруг
своими мокрыми корнями. И так до тех пор, пока не раздается
новый звук. Сначала нежный и робкий; затем тонкий и чистый,
волнообразный и лазоревый, он поднимается из льяла. Птицы
вытягивают шеи, животные стряхивают с себя сон, у жены Ноя
мурашки бегут по коже. А голос крепнет и крепнет в изумитель-
ных переливах, в росном ладане и мирре, в золотистых звездах
и пене. Он ласкает и хлещет, раскрепощает и пленяет. Ни херу-
вимы, ни серафимы не умеют так петь. Вскоре Ковчег превра-
© 2007, Eduardo Gudino Kieffer
© Ольга Кулагина. Перевод, 2021
[253]
ИЛ 5/2021
щается в вертеп: птицы бьются о стены, у пантеры гон, жена и
невестки Ноя выщипали перья из павлина, чтобы разукрасить-
ся сверх всякой меры. И хотя снаружи идет все тот же привыч-
ный дождь, Ной понимает: дело плохо. Ведомый голосом, он
спускается в льяло. Наконец он находит ее в темном углу. О, чу-
довище! Чудовище с длинными и зелеными, с зелеными, — да! —
ядрено, бесстыдно зелеными волосами, зелеными и, подобно
водопаду, ниспадающими на бледные плечи и грудь! Ной удив-
ленно наклоняется над ее невероятным телом. То ли пятно лун-
ного света, то ли лепесток магнолии, постепенно темнеющий
книзу и приобретающий оттенок синеватой патины, чтобы
вдруг превратиться в безумное празднество чешуи: золото и сап-
фиры, перламутры и халцедоны смешиваются в гармоничный,
гибкий узор с кристаллическим блеском и параллельными изги-
бами... О, чудовище! Как это дьявольское созданье попало в Ков-
чег? Как появилось в Ковчеге то, чего не существует на свете, по-
рождение еще не возникшей мифологии? Ной чувствует себя
одураченным. Ему и невдомек, что, швыряя за борт сирену, он
швыряет в воду собственное воображение, которое ему изменя-
ет и будет изменять, потому что сирены будут петь вечно, и не
только Ною, но и его сыновьям, сыновьям его сыновей, сыновь-
ям сыновей его сыновей и так далее.
Однако никогда, никогда не говори, что слышишь пение сирен,
иначе тебя обвинят в том, что ты не потомок Ноя. Или в том,
что у тебя есть воображение (а это, пожалуй, еще хуже).
Маленький Фавн
ПОКА маленький Фавн жил, не слишком вникая в тонко-
сти жизни (играл на флейте, ел дикий виноград и спал
на ярком солнце), все шло прекрасно. Венка из вино-
градных лоз ему вполне хватало, чтобы украсить свой день. А
как волнующе было бегать по лесной чащобе за собственной те-
нью или ловить идею в некоей идее, выражавшейся то в летя-
щей по ветру шевелюре, то в смехе воды, то в изящном бедре, то
в ускользающем силуэте! Да, маленький Фавн был счастлив. Без-
мерно счастлив, особенно когда играл на инструменте, который
сам же и смастерил из стеблей тростника, срезанных у Касталь-
ского источника (то была флейта), извлекая из него и плач, и
воркование, и голоса, и даже слова. Так пленительна была музы-
ка маленького Фавна, что рыбы выходили из воды послушать ее
рядом с влажными наядами, дриады раздвигали корни тысяче-
летних каменных дубов, волчицы начинали вскармливать яг-
нят, и сквозь мирты и лавры выглядывали растрепанные силь-
Эдуардо Гудиньо Киффер
[254]
ИЛ 5/2021
ваны. Однако (не только логически, но и мифологически) дол-
гое счастье... перестает быть счастьем. Однажды Филомена, во-
одушевленная музыкой маленького Фавна, взлетела так высоко,
что ударилась о колесницу Аполлона: “Что ты здесь делаешь, в
такой дали от родных лесов?” — спросил ее бог. “Летаю на
крыльях музыки маленького Фавна!” Такой ответ, конечно, не
понравился Аполлону, он взял свою золотую лиру и спустился в
тенистые края, где какой-то простой Фавн осмелился возносить
своей музыкой птиц к небесам. Ах! Если бы вы слышали то
страшное состязание! При первом аккорде лиры деревья затре-
петали. Но при первом стоне флейты они залились зелеными
слезами. При первом аккорде лиры смолкли родники, но при
первом стоне флейты они пересохли. Эвр донес эхо того состя-
зания до Олимпа. От звуков лиры Аполлона прервался праздник
богов. Но когда запела флейта, Ганимед опрокинул кубок на ту-
нику Зевса, решившего в тот день кого-то соблазнить и потому
случайно оказавшегося не в облике зверя. Наконец Аполлон по-
нял, что музыку маленького Фавна ему не одолеть. И решил
отомстить ему так, как только боги умеют. Небрежно отбросив
лиру, он стал указывать пальцем на ноги маленького Фавна и ог-
лушительно хохотать. Боги выглядывали с облачных балконов,
смотрели, куда указывал Аполлон, и тоже смеялись. Смеялись
нимфы, и дриады, и наяды, и волки, и ягнята, и птицы, и дере-
вья, и камни. Весь мир взорвался издевательским смехом. Ма-
ленький Фавн опустил глаза. И впервые заметил, что ноги у не-
го — козлиные.
Не бросай вызов богам, дабы не обнаружить, что ноги у тебя -
козлиные.
F airy song1
НЕКОТОРЫЕ из них помогали паукам ткать паутину,
поддерживали капли росы в ушках первоцвета и под
аккомпанемент оркестра из сверчков пели историю
замка Тинтагель1 2. Другие отшлифовывали волшебные эскапа-
ды, изобретали зелья и заклинанья, наделяли людей дарова-
ниями; третьи, смеясь, вспоминали свое участие в контрабан-
де кружевом и бренди или со слезами на глазах думали о
бегстве из гавани Даймчерч, прочь из старушки-Англии, ожес-
В двух словах
1. Сказочная песня (англ.). (Здесь и далее - прим, перев.)
2. Разрушенный замок в Корнуолле (Англия), который связывают с леген-
дами о короле Артуре.
[255]
ИЛ 5/2021
точавшейся с каждым днем все сильней, с ее наводящими ужас
кентерберийскими колоколами, с ее кострами в Булверхите1 и
наводнением в Винчелси1 2, с ее великой королевой-ревматич-
кой, увешанной драгоценностями, затянутой в тесную парчу и
кружева, да еще и девственницей в придачу — бывает же такое!
Попадались среди них и проказницы — те, что по ночам зажи-
гали в стрельчатых сводах церквей и на сельских погостах блу-
ждающие зеленые огоньки, те, что вспугивали лошадей, опро-
кидывали пиво на фартуки служанок и створаживали молоко.
И была среди них одна — она скучала, ей хотелось стать другой,
навсегда отказаться от своей истинной сути — бунтарка, вы-
рвавшая из спины свои прозрачные крылья и постепенно все-
лившаяся в тело женщины. Она оглядела мир своими темны-
ми, широко расставленными глазами, вдохнула его всей кожей
и ощутила нечто новое и волнующее, что называлось “наслаж-
дением”, “страданием”, “тревогой”, “тоской” и “любовью”. И
поняла, что, хоть и не ездить ей больше верхом на жуке, не рас-
писывать красками северные зори, не короновать себя венцом
из сосулек, зато теперь она может делать все, что делают люди.
Она погрузилась в сложнейшие метафизические трактаты, по-
пыталась найти Бога в религии и в науке, впала в глубочайшую
низость и воспарила к наивысшему благородству. Ей даже до-
велось страдать. Ни в чем она не знала меры, и всего ей было
мало. Она думала о своем былом существовании, в котором та-
кие слова, как “любовь”, “жизнь” и “смерть” не имели смысла.
Возвращаться к этому она не хотела, хотя иной раз горевала о
том, что решила стать женщиной. Но выбора у нее теперь не
оставалось, а потому она пожала плечами и позволила себе и
любовь, и жизнь, и смерть.
Феи существуют... но не вполне.
Сочельник Мариторнес
МАРИТОРНЕС хлопочет на постоялом дворе, снует из
одного его конца в другой, преследуемая шуточками
пастухов и непристойностями солдат. Она привыкла
к тому, что по сравнению с ее жизнью горькая редька сладка,
а листья олеандра — приятны на вкус3, и ни единая жалоба не
1. Пригород Гастингса, Восточный Суссекс. В XVI в. в Суссексе многие
были сожжены на кострах в результате борьбы католиков и протестантов.
2. Небольшой городок в графстве Восточный Суссекс. В 1287 г. город был
полностью разрушен разбушевавшимся морем.
3. Это сравнение используется в главе XXXIX части II “Дон Кихота”: “Y tan
amargo, que en su comparacion son dulces las tueras у sabrosas las adelfas”.
Эдуардо Гудиньо Киффер
[256]
ИЛ 5/2021
В двух словах
срывается с ее губ. Она непритязательна без злобы, трудолю-
бива без ненависти, услужлива без желчи.
Ночь двадцать четвертого декабря выдалась синяя, ледя-
ная, звездная. Мариторнес разводит огонь. Трещат зеленые
сучья, стремительно взмывает вверх белый дым, но вскоре
его проглатывает пламя. Два-три мальчишки суют в рас-
каленные угли желуди и каштаны. Детский хохот, возня.
Мариторнес тоже смеется. Ей легко смеяться в сочельник,
потому что это сочельник и потому что она решила поразв-
лечься — когда уснут хозяева и уймутся гости — с молодым,
чистеньким студентом, стройным, белокурым и кудрявым.
Студент об этом ничего не знает, но Мариторнес уверена,
что он не вытолкнет ее горячее тело из своей холодной по-
стели. Особенно если учесть, что темнота не позволит ему
разглядеть ее беззубый от сифилиса рот, плешивые брови,
картофелину носа и мутные, постоянно подтекающие глаза.
А поэтому Мариторнес смеется, смеется над оскорблениями
хозяина, Хуана Паломеке, над блудливыми лапами пастухов.
Смеется еще громче, когда недавно прибывший конюх во
всю глотку сообщает о том, что, приняв все таинства и про-
кляв — не без оснований — все рыцарские романы, скончался
дон Алонсо Кихано, который столько лет прожил в безумии
и изъездил множество дорог, вообразив себя странствую-
щим рыцарем Дон Кихотом. Мариторнес прекрасно пом-
нит костлявую фигуру этого субъекта и щекастую рожу его
оруженосца Санчо. Помнит ту ночь, когда раненый рыцарь
пришел на постоялый двор, приняв его за дворец. Помнит,
как, пробираясь в кровать к Санчо, она ощутила прикосно-
вение Дон Кихота, как он привлек ее к себе, приняв ее гру-
бую рубаху за тончайший шелк, стеклянные бусины у нее на
запястье — за восточные жемчуга, а ее сальные патлы, убран-
ные в бумазейную сетку, — за золотые арабские нити. Пом-
нит, как он называл ее “госпожой и невинной девой”. Ее,
Мариторнес! Вот ведь умора! Но смех переходит в слезы, и
Мариторнес плачет.
Уже далеко за полночь, крадучись, осторожно, Маритор-
нес входит в комнату студента. Она чувствует себя такой, ка-
кой казалась Дон Кихоту: юной, невинной, красивой. Она
подносит светильник к кровати и смотрит на спящего па-
ренька. Он совсем не похож на идальго из Ла-Манчи. Тонень-
кий, стройный, почти мальчик. На полу лежат маленькая
шпага, берет, гофрированный воротник, шерстяные носки,
панталоны, камзол и рубашка. Мариторнес поднимает все
это и аккуратно раскладывает по местам. Затем распускает во-
лосы. Сейчас она чувствует себя более счастливой, чем Ориа-
[257]
ИЛ 5/2021
на, более взволнованной, чем Урганда Неведомая1. Ее ступ-
ни — две белые голубки, ее тело — бьющий родник, ее глаза —
две черные звезды. А слезы, которые она все еще льет, ло-
жась в постель студента, — это слезы благодарности к Рыца-
рю Печального Образа, подарившего ей красоту второй раз
за всю ее убогую жизнь.
Оленъ
НЕ удивляйся, когда встретишь в саду оленя. Он бояз-
лив, и твое изумление может его напугать. Веди себя
тихо, спокойно, воспитанно. Едва увидишь его (а слу-
чится это непременно на розовато-охряном закате, когда об-
лака похожи на соборы, а в эвкалиптах гудит орган), так вот:
едва увидишь его, притворись, будто не находишь в этом ни-
чего особенного. Будто олень в саду — самая естественная
вещь на свете. Держа руки в карманах, иди по дорожке, ощу-
щая хруст гравия под ногами. Остановись перед желтыми ро-
зами, но не рви ни одной (малейший намек на преступление
может спугнуть оленя). Когда подойдешь к нему близко, со-
всем уже близко, можешь улыбнуться и сделать вид, что хо-
чешь его погладить. Бока оленя затрепещут, и у тебя не будет
иного выхода, как только снова убрать руку в карман, повер-
нуться к зверю спиной и внимательно воззриться на муравь-
ев, снующих взад-вперед по знакомой тебе до боли тропе.
Оленю страшно, и, хоть сам он этого не знает, страх выпле-
скивается из его больших влажных глаз. Тот самый страх, ко-
торый ощущаешь теперь и ты, словно нежные до жути паль-
цы поглаживают тебя по затылку, словно ласковые руки
обвивают тебя со всех сторон, а чьи-то горячие губы прини-
кают к твоим плечам и позвонкам. Погляди на бедолаг-му-
равьев, исступленно бьющихся над тем, чтобы сдвинуть с мес-
та невесомый лепесток розы! Сейчас ты знаешь, что оленя
уже нет. Попробуй идти. Постарайся. И поймешь, как это
прекрасно: скакать на четырех проворных ногах, загляды-
вать в пруды и видеть в них изящную черную морду, два боль-
ших печальных глаза и ветвистые рога. Вдали ты услышишь
охотничий рог и яростный лай собачьей своры. Теперь тебе
нужно бежать, унося себя к страху — любимому, ненавистно-
му, вечному твоему постояльцу.
1. Героини средневекового рыцарского романа “Амадис Гальский”, напи-
санного испанским писателем Гарей Родригесом де Монтальво (ок. 1450 —
ок. 1505).
Эдуардо Гудиньо Киффер
[258]
ИЛ 5/2021
Ана Мария Шуа
В инвалидном кресле
Т  1ЕТЯ Петра притворяется парализованной, чтобы всю
I жизнь провести в инвалидном кресле, под шотланд-
ским пледом, скрывающим ее козлиные ноги, рыбий
хвост и полузмеиное тело. Пока она спала, мы, ее племянни-
ки, приподняли плед и увидели две детские ножки, малень-
кие и худые, которые она всегда надевает, когда спит.
Одолженный дом
ОНИ одолжили мне свой дом, а я его потерял, какой по-
зор, какой позор, как я теперь покажусь этим людям на
глаза, ведь они меня убьют. Тщетно бегаю я по улицам
города и вижу, что не хватает нескольких домов: вырванные с
корнем, как зубы, они оставили после себя лишь кровоточа-
щие ямы, обнаженные десны. Кто я такой? Человек, который
боится не проснуться, когда его убивают во сне. Дом, ну куда
ты подевался. И вдруг я нахожу его: он весь вокруг меня — по
счастью, совсем близко от моей подушки.
Переполненные урны
В темной комнате мы уныло угощаемся карамельками.
Мы понимаем, что урны переполнены бюллетенями
или прахом. Ни единого конверта уже не всунуть в эти
квадратные коробки с прахом, просвечивающим сквозь каж-
дую щель. Продолжать испепеление нет смысла. Когда все
проснутся, комната все равно останется темной, и, как бы
там ни было, никому нет дела до наших трупов.
Уважение к жанру
В двух словах
НЕКИЙ мужчина просыпается рядом с женщиной, кото-
рую не узнаёт. В детективной истории подобная ситуа-
ция могла бы возникнуть от алкоголя, наркотиков или
от удара по голове. В научно-фантастическом рассказе наш ге-
© 2007, Ana Maria Shua
[259]
ИЛ 5/2021
рой (как-нибудь) случайно догадался бы, что находится в парал-
лельной вселенной. В экзистенциальном романе подобная аг-
нозия возникла бы просто из чувства остранения, абсурда. В
экспериментальном тексте тайна осталась бы неразгаданной, а
разрешить ситуацию помог бы какой-нибудь лингвистический
выверт. Издатели с каждым днем требуют все большего, и наш
герой, уже почти отчаявшись, понимает, что если быстро не
примкнет к какому-нибудь стилю, то останется — прискорбно и
навеки — неизданным, безвестным.
Обращаюсь к вам
ВАЖАЕМЫИ сеньор, обращаюсь к вам по поводу того,
однако повод того чрезмерно для меня тяжел, он бук-
вально выскальзывает у меня из рук, боюсь, что, падая,
он разобьется, так что из-за сомнений и без долгих отлага-
тельств почтительно прощаюсь с вами, засим и бесконечно
ваш, достопочтеннейший сеньор мой.
Давид Лагманович
Путники
ОНИ вышли еще до света. Теперь, в разгар утра, они в
полной мере ощутили беспощадность солнца, непод-
вижно висевшего в безоблачном небе, и каждый шаг
давался им все труднее. Из них двоих он был немного вынос-
ливей, но усталость подкосила обоих, вонзаясь в ноги тысяча-
ми игл. Им пришлось оставить позади оседлую жизнь, и к
ходьбе они были непривычны. По счастью, на пути им попал-
ся родник с деревьями по берегам. Они отдохнули, растянув-
шись в траве; он немного приласкал ее равнодушное тело, и
они снова двинулись в путь по этой земле без дорог. Никто и
никогда здесь прежде не ходил. Почти наугад они выбрали
другое направление, словно им нечего было терять.
Он шел на пару шагов впереди. Обернувшись, он увидел на
ее лице слезы. Тонкий слой пыли, покрывший ее щеки, про-
резали две бороздки. Он поглядел на нее вопрошающе.
— Что теперь с нами будет? — смогла вымолвить она сквозь
всхлипы.
Давид Лагманович
© 2007, David Lagmanovich
— Не плачь: вернуться мы уже не сможем, зато всегда бу-
дем вместе, — ответил Адам.
[260] Лейтенант сказал
"Л ж^ейтенант сказал, что я вонючий негр. Я ответил, негр,
/ I да, не отрицаю, но моюсь я каждый день, мой лейте-
ЦЬнант. Лейтенант сказал, что я проявил непочтитель-
ность, и отправил меня на три дня в карцер. Когда я вышел,
лейтенант снова говорил мне про вонючего негра, но я ниче-
го ему не ответил. Потом лейтенант сказал кое-что про мою
сестру, которая приходила меня проведать. Я очень уважи-
тельно попросил его не говорить так о моей сестре. Лейте-
нант стал смеяться и сказал, что будет говорить все, что захо-
чет, и что мы теперь свояки. Тогда я почувствовал в руке эту
железку, которая зовется уставным оружием, и нажал на спус-
ковой крючок. Лейтенант никогда больше ничего не скажет.
В двух словах
Писательство
В молодости я писал, чтобы кем-то стать. Сейчас, когда
смерть близка, я пишу, чтобы прекратить свое существо-
вание. Моя цель — небытие. Каждый абзац — еще один
шаг в поисках тьмы, которой я жажду. И последний мой абзац,
тот, что навсегда останется недописанным, будет и последней
моей победой, окончательным отсутствием меня самого.
Г оворит Алъдонса
СЕНЬОРА моя Дульсинея, говорю же вам, что нет. Нико-
гда, даже во сне, не решилась бы я претендовать на место
Вашей Светлости. Место, которое рыцарь по имени Дон
Кихот отвел легендарной даме из Тобосо. Разве посмела бы бед-
ная крестьянка соперничать с такой высокородной госпожой?
Речи этого кабальеро — просто фантазии, выдумки мозгов, поме-
шавшихся на всяких стихах. А мой мир, сеньора, он гораздо про-
ще, и мне ль не знать, что рыцари и дамы его презирают. В этом
мире мне приходилось угождать своему соседу, идальго Алонсо
Кихано, который навещал меня по ночам в моей кровати, чтобы
получить свое, как это делают мужчины. От той любви — ежели
то была любовь — родился мальчик, которого я стараюсь воспи-
тывать в почтении к матери и в боязни к Богу. Видите, ваша ми-
лость, какие разные у нас обстоятельства? О жизни рыцарей я
ничего не знаю. Я спала с идальго, но никогда не была прекрас-
ной дамой чьих-то снов. Теперь дон Алонсо носит какое-то дру-
[261]
ИЛ 5/2021
гое имя, которое ему вздумалось себе присвоить. Как знать, мо-
жет, он и по сей день меня желает своими нескончаемыми, холо-
стяцкими ночами, когда заря лишает его сна.
Краткая история танго'
В жилище на проспекте Аякучо, которое снимал я в удалые
годы, пришлось мне бросить без присмотра свою беспо-
мощную мать. Безумный от порыва страсти, ослепший от
любви, бежал я за своей любимой, хотя была она почти что ря-
дом, и ей сказал:
— Возможно, ты зовешь себя обычным именем Мария, но
я-то никогда не звал тебя иначе, чем Роковой Красоткой, ведь
ты и впрямь кружила головы болванам.
Красавица лежала на кровати, беззвучно глядя в потолок.
Она ни слова не сказала о моем визите, поэтому я продолжал:
— Вот это-то меня и бесит: что оказался я таким болваном.
Известно мне: в двадцатом веке, сложном и нервозном, дитя не
плачет — мать не разумеет, и не воруют только идиоты. Но я не
из таких, я человек приличный, уж в этом я могу тебе ручаться.
Родился я в задрипанном районе, там, в Помпее1 2, но лишь сего-
дня, в этот серый день мне стало ясно, что именно недобрые ог-
ни3 центральных улиц заставили меня свалять такого дурака.
Я перевел дыхание, пресекшееся от эмоций, и подумал,
что нам пора прощаться. Она по-прежнему не шевелилась и
молчала. Я чувствовал, что это наш последний разговор.
— Поэтому тебя, моя зазноба, предавшая все лучшее, что бы-
ло в моей жизни, мне не за что благодарить: теперь мы квиты.
Хотя признаюсь, что в душе навек останутся воспоминанья об
этой незабвенной страсти. Теперь, когда твой рот, принадле-
жавший прежде мне, меня уж больше не целует, воспоминанья о
тебе, о той любви, о том дожде всегда останутся со мной.
Но вдруг раздался звук оркестра, ведь на соседней улице
отмечали праздник. А всякий знает: где звучит милонга, на
месте мне не устоять. Моя любимая молчала, поэтому я гордо
удалился, лишь изредка косясь по сторонам. Но прежде, чем
уйти, я вытер нож о край кретоновой портьеры.
1. Рассказ составлен в основном из названий и строк популярных танго
(“Неотразимая красотка”, “Последний кофе”, “Теперь мы квиты”, “Моя
печальная ночь”, “Ее глаза закрылись”, “Старьевщик” и других), входивших
в репертуар Карлоса Гарделя, Хулио Сосы, Эдмундо Риверо и других
известных исполнителей.
2. В бедном районе Нуэва Помпея в Буэнос-Айресе родился поэт и знаме-
нитый автор танго Омеро Манси.
3. Легенда о “недобрых огнях” (неприкаянных душах) и о “добрых огнях”
очень популярна в Аргентине и Уругвае.
Хроника карантина
Оксана Чернявская
[262]
Сорок дней после жизни
В дороге
Дорога из столицы Аргентины Буэнос-Айреса на Атлантиче-
ское побережье вопреки нагнетаемой панике и фотографиям
длинных пробок на шоссе в социальных сетях была относи-
тельно свободной. На завтра объявлен всеобщий и обязатель-
ный карантин и я, бросив котенка в машину, еду на океан, в
свой маленький домик с лиловыми дверьми и окнами, чтобы
там переждать это смутное время в полном затворничестве.
Завтра закроют дороги и не будет возможности свободно пе-
редвигаться. От моей квартиры в Буэнос-Айресе до океана —
400 километров по прямому, залитому солнцем шоссе, и есть
время подумать о начинающейся непонятной жизни, которая
пришла так не вовремя и наперекор всему запланированно-
© Оксана Чернявская, 2021
[263]
ИЛ 5/2021
му. Преимущества карантина на океане мне кажутся очевид-
ными, особенно когда стоят такие прекрасные дни бархатно-
го сезона, а мой дом всего в 200 метрах от пляжа. Так думала
я, слушая последние сводки из Европы по радио и стараясь
проскочить мимо полицейского патруля, дабы не пришлось
вновь объяснять, почему у меня американские права, русское
гражданство и просроченные аргентинские документы.
День первый
Итак, это случилось: начался официальный карантин, време-
ни теперь много, оно потеряло свои параметры. Кто сказал,
что в часе 6о минут? Часы, они ведь такие разные: час каран-
тина и час запарки перед сдачей проекта, час тренировки до
пота и час блаженства в объятиях любимого...
Пандемия застала меня в Аргентине, стране, на которую пал
выбор в метаниях после развода, когда я, увлекшись аргентин-
ским танго, впервые оказалась в Буэнос-Айресе. С тех пор про-
шло много времени, я написала книгу про эту страну под назва-
нием “Логика абсурда” и сама, потеряв всякое представление о
логике и вообще вопреки ей, осталась в южном полушарии.
Но вот наступил момент, когда логика, которая, как мне ка-
залось, отсутствует в Аргентине, покинула и остальной мир. Ну
кто бы мог подумать раньше, что завязав по самые глаза чер-
ный платок вместо маски, которой не сыскать в аптеке, и водру-
зив поверх темные очки, мы пойдем в банк не с целью его огра-
бить, а с целью оплатить счета или налоги?
Кастрюлинг
Природе, похоже, наплевать на бедствия человечества, и солн-
це светит над безмятежным океаном с прежней — а кажется, и с
еще удвоенной — силой. Но сегодня на пляже никого нет, песо-
чек ровно причесан уборочными машинами, и спасатели охра-
няют свою территорию от всех, кому вздумается на нее посяг-
нуть. Выходить можно только в магазин или аптеку. Ближайшие
к дому. Но дома в такую погоду не усидеть, и ужасно жаль пропус-
кать эти последние деньки уходящего лета: жара уже спала, а во-
да в океане еще не остыла, и схлынули толпы туристов.
Взяв холщовую сумку для продуктов с целью камуфляжа, я
отправилась на набережную и пошла вдоль сверкающего
Оксана Чернявская. Сорок дней после жизни
[264]
ИЛ 5/2021
океана, вдыхая целебный морской воздух и укрепляя тем са-
мым свою иммунную систему.
Хроника карантина
Но не прошла я и 300 метров, как сзади тихо подъехала и ос-
тановилась полицейская машина. Из нее вышли трое полицей-
ских. Трое! Две женщины и обильно потеющий страж порядка
мужского пола. Спросили, куда я направляюсь. “В супермар-
кет”, — ответила я. “В какой?” — не сдавалась молодая брюнетка,
сдвинув брови и так почти сросшиеся на переносице, каку Фри-
ды Кал о. Я посмотрела ей за спину, чтобы увидеть название пер-
пендикулярной набережной улочке и понять, какой будет бли-
жайший супермаркет. “Толедо”. Было очевидно, что сама
старший инспектор живет, скорее всего, далеко от престижной
и дорогой прибрежной зоны; она начала искать в своем телефо-
не ближайший супермаркет этой сети, и, когда убедилась, что
такой и правда был неподалеку, так же недружелюбно осведоми-
лась, знаю ли я, что во время национального карантина гулять
по пляжу нельзя и в продуктовые магазины надо идти кратчай-
шей дорогой, которую она тут же мне подсказала, еще раз све-
рившись с навигатором. Кратчайшая дорога, естественно, пре-
дусматривала передвижение по прямой, по внутренним улицам,
а не в обход — по выступающей дуге городского пляжа. Этот ма-
ленький инцидент оживил скучающих жителей многоэтажных
домов, загорающих на своих балконах и с сожалением взираю-
щих на пустые пляжи. Еще до моей встречи с полицейскими не-
которые из них считали своим долгом крикнуть мне в спину “Ос-
[265]
ИЛ 5/2021
тавайся дома”, эхом повторяя призывы, звучащие по радио и ТВ
каждые полчаса.
Пообещав изменить маршрут, я свернула с набережной, и,
когда белая полицейская машина исчезла из виду, вернулась на
нее, теперь собираясь вернуться домой. И тут мне устроили на-
стоящую овацию, но не одобрительными аплодисментами, а
стучанием в кастрюли — так принято в Аргентине выражать не-
годование. В испанском языке даже есть слово “каселёразо” (от
“cacerola” — кастрюля). Кастрюлинг— так бы я его перевела —
это распространенный способ протеста аргентинцев по самым
различным поводам. На сей раз их возмущение было адресова-
но мне: “Ты не была ни в каком магазине! У тебя сумка пустая!” —
кричала толстуха в цветастом платье-халате со второго этажа.
“Сиди дома! Спасай жизни!” — истерично вторила ей соседка. К
жильцам престижных кондоминиумов с видом на океан присое-
динились праздные спасатели, охраняющие опустевшие пляжи
от нарушителей, они надрывно кричали мне снизу: “У нас панде-
мия! Сиди дома!” А сами между тем наслаждались безлюдным
пляжем и солнцем, подпекавшим их мускулистые тела. Проехав-
ший мимо мотоциклист, скорее всего сотрудник фирмы доста-
вок, слегка притормозив, заорал: “Все сидят по домам!” Не всту-
пая в полемику ни с кем и не отвечая ни на чьи эмоциональные
призывы, я свернула на свою улицу и пошла домой на радость
всем крикунам.
Сиди дома, не гуляй\
“Кёдате ин каса” — “оставайся дома” — стучит в висках при ка-
ждом шаге по зеленой не по-осеннему траве в парке. Ну а ес-
ли я никогда в жизни, нигде и ни у кого, надолго не остава-
лась? Как быть? Есть хорошая английская поговорка: старую
собаку новым трюкам не научишь — это я про себя. К тому же
погода до обидного прекрасна, океан совсем рядом, его
слышно, он вздыхает, шепчет, манит... Но на пляжи не пуска-
ют. Самое крамольное из того, что себе позволяю, — это
пройти пару кварталов по улице вдоль набережной. В сумку
для продуктов стала забрасывать консервы на случай, если ос-
тановят. Полиция же начала требовать чеки и проверять на
них дату и адрес магазина. Чувствую себя разведчиком в глу-
боком тылу, у меня всегда наготове чек, надорванный как раз
в том месте, где пропечатана дата, и правдивая легенда.
В более цивилизованных странах это беспрецедентное со-
стояние называют социальным дистанцированием, что озна-
Оксана Чернявская. Сорок дней после жизни
[266]
ИЛ 5/2021
чает добровольную самоизоляцию сознательных людей. Но у
них там первый мир, им можно. Они и красный свет пережи-
дают на тротуаре, пока он не сменится на зеленый. Здесь же
этот карантин похож на школьный, когда из-за ветрянки отме-
няют занятия в классе и запрещают выходить из дома, чтобы
никого не заразить. Теперь наш аргентинский класс в 44 мил-
лиона человек, взрослые и дети, сидит по домам, за Нетфлик-
сом и фейсбуком, и ждет, когда доктор наконец разрешит про-
гулки. Государственные служащие — а их тут большинство —
очень рады: они дома, с детьми, женами, собаками, а зарплата
идет. Каникулы на балконе. Жарится мясо, разливается по бо-
калам вино, с хлопком вылетают пробки из шампанского.
Больше всех довольны женщины, подозревавшие о существо-
вании любовницы у мужа: вот и разрешилась проблема тре-
угольника. “Сиди дома!”, произнесенное президентом и закре-
пленное угрозой высокого штрафа, помогло добиться того,
чего слезами и истерикой добиться не получилось бы. Пред-
приниматели же и бизнесмены в панике.
Пока я сетую на жесткость ограничений и ущемление моих
прав, узнаю от знакомых и из новостей, что в маленьких при-
брежных городках введен комендантский час. В три часа, по
звуку пожарной сирены, закрываются даже те немногие мага-
зинчики и аптеки, что еще работают, и после пяти часов появ-
ляться на улицах запрещено. Видимо, вирус свирепствует по-
сле пяти, когда спадает жара, в которой ему неуютно.
Пробесновавшись до утра, он отправляется спать, поэтому сю
часов уже можно выходить с оправдывающей риск целью, а ес-
ли надо выйти на расстояние больше чем 500 метров от дома —
то и с оправдывающим документом.
Ходят шутки, что из-за карантина к новому году родится
много детей и самым выгодным будет бизнес подгузников. А
пока родился первый карантинный ребенок. Его назвали Ко-
видом. Да, так и записали в свидетельстве о рождении: Ковид
Гонзалес. Наверное, его будущую сестру, зачатую в каранти-
не, назовут Пандемией. Психологи наслаждаются короткой
передышкой перед грядущим шквалом работы.
Хроника карантина
Когда яйца курицу научат
Нас всех перевели в режим онлайн, и не только в работе. Пра-
вительство предписало воздержание холостым и стопроцент-
ную супружескую верность всем парам, поскольку выходить из
дома по-прежнему можно только в ближайший магазин и, как
[267]
ИЛ 5/2021
требует протокол, в ближайшую аптеку. Не знаю, что там про-
исходит у женатых, хотя появился сразу же миллион шуток и
мемов на эти темы, но среди моих холостых друзей наступило
смятение. Сексуально активное население Аргентины, не свя-
занное законными узами и не обремененное совместным про-
живанием именно по причине предпочтения разнообразия в
партнерах, закручинилось. Многие остались на значительном
расстоянии от своих подруг и, значит, без какой-либо возмож-
ности, даже нелегальной, романтических свиданий.
Мне перестали звонить поклонники, и, по-моему, люди
просто перестали звонить друг другу. Все засели за компьюте-
ры и застучали пальцами по клавиатуре под возбужденное ще-
бетание птиц — аккомпанемент намного более приятный,
чем привычные децибелы транспортного гула. Теперь я полу-
чала текстовые сообщения от томящихся в пределах несколь-
ких километрах мачо, и даже мои невинные предложения по-
ужинать вместе были отклонены и перенесены “на потом”.
Далее шли описания фантазий, где мы будем ужинать и что
будем заказывать, когда отменят карантин, или куда поедем,
где встретимся и что будем делать. Вот странные же люди!
Никому даже в голову не приходило нарушить правила игры.
Наверное, потому, что на сей раз это была игра со смертью...
Из гимна слова не выкинешь
Сводки каждого дня о вновь зараженных и умерших звучат со
всех каналов. Кажется, что от этой напасти не укрыться, и если,
вопреки официальному призыву сидеть дома и не рыпаться, ты
все же выйдешь за дверь, тут-то на тебя и прыгнет этот самый
вирус, поджидающий на кусте за углом. Правда, пока страшные
вести идут только из Европы. Аргентинцы, если верить их ин-
терпретации этнического происхождения, на пятьдесят про-
центов итальянцы, на сорок — испанцы, и оставшиеся десять
процентов приходятся на все остальные национальности. Поч-
ти у каждого родственники в Европе, к которым они часто лета-
ют за качественным шопингом и глотком культуры, а те в свою
очередь приезжают в “новый мир”, чтобы поесть знаменитого
аргентинского мяса и выпить несколько литров вина по цене
одной бутылки в Европе. Новости из Северной Италии и прав-
да страшны. Люди вывешивают итальянские флаги на балко-
нах, из окон раздаются несравненные голоса Паваротти и Бо-
челли. От итальянцев приходит традиция аплодировать
врачам с балконов ровно в девять часов вечера. Правда, закан-
Оксана Чернявская. Сорок дней после жизни
[268]
ИЛ 5/2021
Хроника карантина
чиваются аплодисменты распеванием аргентинского гимна, в
котором сейчас жутковато звучат слова: “Будем жить с к&роной
славы или с нею же умрем!” Как говорится, из песни слова не
выкинешь, а из гимна тем более.
Все происходящее кажется странным и страшным затянув-
шимся сном, люди по-разному переживают свои страхи, меня-
ется их характер, меняются отношения с близкими. Располза-
ются слухи, авторы конспиративных теорий рассылают видео
с политическим анализом и ужасным пророчеством нашего
цифрового будущего и превращения всех в роботов в результа-
те поголовной чипизации населения. Для убедительности ви-
део с этими теориями тиражируются в разных форматах в за-
висимости от категории адресатов. Латинская порноактриса
зачитывает апокалипсический текст, пришептывая накачен-
ными силиконом губами о неотвратимости мировой катастро-
фы, и призывает не поддаваться панике, не подчиняться пра-
вительству. Вздымающийся бюст революционерки действует
весьма убедительно, текст ей написали грамотные журнали-
сты, и профессиональный режиссер расставил правильные ак-
центы. Для другой целевой аудитории добрая и мудрая женщи-
на-аналитик задумчиво рассказывает, как надо активизировать
внутренние ресурсы, чтобы осознанно трансмутировать в но-
вую реальность. А вот мужчина в военной форме отрывисто и
четко, как будто рубит слова, произносит план действий в усло-
виях войны и мирового переворота. Все эти видео передаются
по телефонам, прослушиваются в тишине, запиваются теки-
лой или виски и пересылаются дальше по цепочке. В ходе уже
непосредственного обсуждения люди ссорятся, переходят на
личные оскорбления. Отношения трещат по швам, аргументы
переходят в обвинения.
У людей меняется поведение. Кто-то, как непослушный
мальчишка, делает все наперекор призывам правительства,
врачей и здравому смыслу. Мой друг Фернандо упрямо не ве-
рит ни в пандемию, ни в вирус. Он в принципе не верит в то,
что вирус вызывает болезнь, так как считает, что заболеть мо-
жет только сам человек, поскольку, по расхожей и весьма по-
пулярной теории, все недуги порождает наш мозг и потом
проецирует их на тело. Фернандо — инженер, владелец не-
большой компании, обслуживающей нефтяные скважины. В
свободное от работы время он занимается биодекодировани-
ем и “исцеляет” людей, возвращая их в тот момент прошлого,
в который они заболели. Я стараюсь никогда не обсуждать с
ним эту тему, зная, как он обижается на мой ироничный тон
и шутливую кличку Шаман. Сейчас Фернандо сильно раздра-
жен. Вся эта история с пандемией никак не увязывается с его
[269]
ИЛ 5/2021
теориями, но покушается на авторитет “целителя”. Фернандо
отнюдь не шарлатан и биодекодированием занимается вовсе
не из-за денег. Он достаточно хорошо зарабатывает на своей
основной работе. Но каждый из нас по-своему ищет призна-
ния, а для кого-то оно необходимо как воздух. Сейчас, когда
истинные кумиры и идолы не могут собрать многотысячные
стадионы и напоминают о себе домашними концертами, каж-
дый старается конкурировать с ними, записывая свое воззва-
ние, танец, шоу или просто делясь мыслями на личном кана-
ле ютуба, трепетно подсчитывая просмотры с лайками. В ход
идут все таланты, а народу их не занимать.
Жизнь сейчас слилась в гаджеты и растеклась по экранам
планшетов, ноутбуков, телефонов.
Мы привыкли строить планы и идти к их осуществлению.
Сейчас о планах надо забыть, все зыбко и непрерывно меня-
ется. “Сиди дома, спасай жизни” слышится по всем каналам,
и тем не менее очень трудно укладывается в наших головах,
мы привыкли к установке на действие, а бездействием, то
бишь отдыхом, награждаем себя за выполненные дела. Те-
перь все перевернулось с ног на голову, и нам объясняют, что
только бездействием мы добьемся успеха.
Как жить без танго?
Все платформы активно рекламируют неограниченные возмож-
ности выйти к людям со своим искусством, рефлексиями, кули-
нарными шедеврами и лайфхаками (я так и не поняла до сих
пор, это слово заменило ноу-хау?) по выживанию в изоляции.
Чтение, в том числе и прослушивание аудиокниг, стало возвра-
щаться в нашу жизнь, из которой его вытеснили электронные
игры и общение с помощью смайликов в инстаграме. Даже те,
кто за последний год не прочитал ничего, кроме ресторанных
меню, открывают для себя любимых авторов и скачивают их
книги, проявляя смекалку в поиске бесплатных порталов.
Но вот кому пришлось тяжелее других, это милонгеро, лю-
дям, танцующим танго каждый день, а точнее каждую ночь до
четырех или пяти утра. Для них танго — это стиль жизни, со-
циум, без которого они не представляют себе свое существо-
вание. Не говоря уже о том, что многие из них непосредст-
венно зарабатывают на уроках, в основном иностранцам, на
выступлениях, продаже специальной обуви и нарядов, поезд-
ках по всему миру на фестивали и открытии школ, академий
и культурных центров танго. Для остальных, у кого есть дру-
Оксана Чернявская. Сорок дней после жизни
[270]
ИЛ 5/2021
Хроника карантина
гой источник дохода, танго — это жаркие объятия во время
танца, ощущение принадлежности к клану сотоварищей и
единомышленников, встречи в специальных клубах, где тан-
цуют только танго до первых петухов. Как ни стараются вла-
сти адаптировать этот танец к графику рабочей недели, тан-
го был и остается танцем ночным, вышедшим из злачных
мест портового Буэнос-Айреса более ста лет назад.
Чем можно заменить чувство мужской дружбы на милонге,
где за ночь распивается не одна бутылка вина или шампанско-
го с соседями по столику и обсуждается все на свете? Какими
конференциями “Зума” передать уникальное объятие, когда
два сердца бьются в одном ритме под любимую музыку? Милон-
га — это маленькая жизнь, ставшая для многих единственной,
хотя милонгеро как раз уверены в обратном: “жизнь — это ми-
лонга, и надо знать, как ее протанцевать” (так поет Подеста1 в
известном танго). Сейчас эти люди, которые обычно проща-
лись с друзьями на рассвете, а свой день начинали во второй
его половине, потеряли смысл жизни. Только проснувшись,
они тут же осознают, что ни сегодня, ни завтра им не услышать
музыки Гарделя и Пульезе1 2, не сжать в объятиях желанного
партнера или партнершу по танцу, не вдохнуть аромата доро-
гих и самых модных духов, на которые в Аргентине не скупят-
ся даже бедные. Небритые грустные люди записывают ви-
деоприветы для своих, кто переносит изоляцию так же
тяжело, как наркоман — свою первую ломку. Очень скоро они
начнут выпивать под любимое танго по “Зуму”, кружить в оди-
ночестве по своей небольшой квартире, подняв руки в вообра-
жаемом объятии, или станут вести уроки в формате онлайн,
пополнив многомиллионную армию преподавателей всего,
что только существует на свете. Одна моя знакомая стала ус-
пешно давать уроки по разминке пальцев, другая читает лек-
ции по истории танго, приятель уверяет, что после его уроков
игры на кларнете в инстаграме вы сможете исполнить соло
вместе с симфоническим оркестром, предварительно, конеч-
но, купив сам кларнет (тут же приводится ссылка на сайт про-
дажи музыкальных инструментов), а записавшись на уроки во-
кала другой моей приятельницы, вы запоете, как Мария
Каллас. Не знаю почему, но что-то мне пока не хочется танце-
вать по ютубу, распеваться по инстаграму и обниматься по
фейсбуку. Наверно, время еще не пришло, а вот на мастер-
1. Мартин Подеста (1913—1975)— певец и композитор, работавший в жанре
танго.
2. Освальдо Педро Пульезе (1905—1995) — аргентинский музыкант.
[271]
ИЛ 5/2021
класс по приготовлению пиццы я, пожалуй, запишусь. Все-таки
польза.
Спасаясь от вируса, сломать себе шею?
Сегодня я выбрала самый далекий от меня супермаркет и, на-
метив маршрут по приятным и живописным улицам, отправи-
лась на прогулку со своей неизменной сумкой для продуктов. Я
шла по пустому городу, под оглушительный щебет птиц: длин-
ные трели одних, звонкое цоканье других — не понимая, по ка-
кому поводу у них такая сходка, будто слетелись они все в одно
место, чтобы обсудить сложившуюся в мире обстановку. Но
очень скоро я догадалась — отсутствуют другие звуки: шум ма-
шин, шаги пешеходов, разговоры прохожих и музыка, звучав-
шая раньше из магазинов и кафе. Звуки исчезли из суеты го-
родской жизни вместе с самой суетой. Похоже, цивилизация,
загнав себя в тупик, передала микрофон природе.
Размышляя таким образом, я оказалась в опустевшем, как
после бомбежки, центре, где поливали улицы из каких-то не-
больших машин, которых я никогда раньше не видела. Вода с
мыльной пеной стекала вдоль бордюров в решетки водосто-
ков, оставляя тротуар чистым и скользким, как свежезалитый
каток, на котором я и поскользнулась, отчаянно замахав рука-
ми для равновесия, чтобы не грохнуться всеми своими костя-
ми с высоты моего не очень аргентинского роста. Мне удалось
устоять на ногах в самый последний момент, когда казалось,
малоэстетичное приземление на мокрый асфальт было неиз-
бежным. А также и возможность сломать кости запястья или
бедра, которые ломаются в первую очередь при падении. Но
нет, я отделалась легким вывихом и пухнущей на глазах щико-
лоткой. Вот смешно было бы попасть в больницу в разгар эпи-
демии, оказавшись жертвой мер против нее же!
До дома идти было далеко, а с опухающей все больше но-
гой — практически невозможно. Я позвонила единственной
своей знакомой в этом городе, хозяйке лавки диетических
продуктов в центре. Мирта сказала мне, что как раз закрыва-
ет магазин и сможет отвезти меня домой, если я подожду де-
сять минут. Она оказалась на удивление пунктуальной, и
ровно через десять минут появился ее маленький белый
“фольксваген”. Мирта уговорила меня заехать к ней домой,
где у нее есть чудодейственный пластырь от отеков и орто-
педический ботинок, оставшийся после перелома, на вся-
кий случай.
Оксана Чернявская. Сорок дней после жизни
[272]
ИЛ 5/2021
В коридоре
большого дома
нам встретился гу-
маноид, похожий
на персонажа со-
ветских фантасти-
ческих фильмов о
роботах из других
галактик, какими
их представляли
режиссеры тех
времен. Только
по голосу, когда
он с нами поздо-
ровался, я поня-
ла, что это сестра
Мирты, Ивана.
Она была в нейло-
новом комбинезо-
не, голову покры-
вал пластиковый
колпак с прозрач-
ным слюдяным
забралом, а под
ним, для пущей предосторожности, были очки для подводно-
Хроника карантина
го плавания и туго повязанная медицинская маска-наморд-
ник. Голос из-под двойного барьера, защищающего ее от на-
ших с Миртой микробов, звучал глухо, и трудно было понять
ответ на мой вопрос, откуда она пришла или куда собирает-
ся. “A-а, не-ет, это Ивана по дому так ходит, по нашему внут-
реннему дворику. Она не показывается на улицу с первого
дня карантина и целыми днями протирает хлоркой ручки
дверей и вообще всё, к чему я ни прикоснусь”, — сообщила
мне Мирта, снимая уличные туфли, на которые Ивана сразу
же начала прыскать из пульверизатора разбавленную хлор-
ку. Мирта закатила глаза: “И вот так целый день! Хорошо,
хоть дело у нее появилось. Раньше сериалы смотрела на ди-
ване. Теперь вот ходит хлорку разбрызгивает, все моет”. За-
тем последовала привычная для сестер перебранка; Ивана
обвиняла Мирту в том, что по ее милости они все заболеют,
потому что она продолжает работать, а мало ли кто там в ма-
газин приходит, да и вообще по улицам шляется. А Мирта от-
вечала, что по той же самой ее милости в холодильнике есть
еда и что, в отличие от Иваны, у нее нет мужа, который бы
ее содержал. Не знаю, как долго продолжался этот уже при-
[273]
ИЛ 5/2021
вычный для сестер диалог, я поблагодарила подругу и вы-
шла, попрощавшись с Иваной гуманоидом-параноидом.
Диалог на пляже
“Все побежали, и я побежал...” Побежала я записываться на
курсы сценарного мастерства онлайн. Ну и, чтобы уж совсем
не деградировать, выбрала ряд семинаров на английском
языке от автора бестселлеров и блокбастеров. Вот пример
выполненного домашнего задания по написанию диалога.
Первый блин, может, и комом, но зато, в отличие от моих од-
нокурсников, не пришлось фантазию напрягать, я просто за-
писала свою встречу с двумя муниципальными жандармами
на абсолютно пустынной набережной, где фотографировала
девственно чистый пляж и сливающиеся воедино небо и оке-
ан. Вот как это звучит-читается по-русски:
Жандарм-брюнет, в дальнейшем просто Брюнет:
— Добрый день, сеньора!
— Добрый!
— Что вы делаете?
— А как вам кажется? На что это похоже?
Из машины без всяких опознавательных знаков выходит
круглолицый жандарм, в дальнейшем Круглолицый:
— Вы знаете, что в городе и стране карантин?
— Да, слышала.
Брюнет:
— Вы должны находиться дома. У вас есть разрешение на
выход?
— У меня вообще никаких документов нет. Что делать
будем?
— Составим акт, и вам придется проехать с нами. Номер
вашего идентификационного документа?
— У меня его нет. Я иностранка.
Круглолицый (почти с испугом):
— Когда вы приехали в страну?
Этот вопрос обычно задают все, услышав акцент, от касси-
ра в магазине до клерка в любом учреждении. Только раньше
в нем звучало благодушное провинциальное любопытство, а
в последнее время — нескрываемое опасение. Я успокоила
жандармов, что приехала давно, хотя меня так и подмывало
сказать, что прилетела вчера последним самолетом из Евро-
пы. Но я сдержалась.
— Номер паспорта?
Оксана Чернявская. Сорок дней после жизни
[274]
ИЛ 5/2021
Хроника карантина
— Вот вы думаете, я помню? Я скоро имя свое забуду и где на-
хожусь, про дни недели и говорить не приходится. А фотогра-
фирую для блога, понимаете, океан, природу. Работа это моя.
— У вас есть разрешение на работу?
— Право на работу записано в Конституции, не читали?
Кто мне должен его давать?
— Национальное правительство.
Я засмеялась:
— Если бы оно мне еще платило, может быть, я бы попро-
сила его.
— Вы не имеете права работать вне дома без разрешения.
— Вот странно, вчера я ходила оплачивать счета и налоги,
и тоже без разрешения. Никто не возмущался, не задержал
меня. Или опять я закон нарушила?
Допрос пошел по второму кругу, меня опять спросили о
номерах моих документов. Я уселась на парапет, понимая,
что разговор затягивается.
— Вы знаете, я вообще нелегал, у меня все документы или
просрочены, или недействительны. Может, депортируете ме-
ня? Так самолеты не летают, вот незадача какая..
— На депортацию у нас нет санкций. Но мы вынуждены
вас арестовать. А там судья уже решит.
Я опять рассмеялась:
— Обещаете? А то совсем скучно одной, и опять же на пи-
тание тратиться не надо будет. Поедем?
— Почему вы все время смеетесь?
— Это у меня характер такой легкомысленный. А что, сме-
яться тоже запрещено? Или вам не нравится?
— Мне нравится, когда люди смеются, но вы нарушаете, гу-
ляете без разрешения. Вы знаете указ 192 о чрезвычайном по-
ложении и обязательном соблюдении карантина?
— Не-а, я по-испански не очень. Про карантин что-то слы-
шала, в пятом классе у нас было такое в школе. Я и тогда свин-
кой не заболела. А что? Кто-то болен?
Тут я должна пояснить, что на весь округ, и на близлежа-
щие округа (аналоги областей в русской географии), остался
один больной КОВИ Дом, который находился в больнице и, к
счастью, шел на поправку. Больше инфицированных вирусом
на всем побережье не было уже несколько недель, а всего, с
самого начала, было восемь случаев, все прилетели из Евро-
пы и попали в больницу прямо из аэропота.
— Вы продолжаете смеяться! Вы считаете меня идиотом?
— Помилуй бог, я этого слова не произнесла, вы сами себя
так назвали. Это можно в протокол внести? Какая низкая у вас
самооценка, а ведь вы очень миловидный молодой человек.
[275]
ИЛ 5/2021
Брюнет довольно улыбнулся, покачал головой и призвал
на помощь Круглолицего. Тот включился в разговор с вопро-
сом, что я делаю в Аргентине.
— Книжки пишу.
— Про что?
— Про страну чудес.
— Это вы так Аргентину называете? Расскажите.
Допрос переходит в формат обсуждений книжного клуба, и
я коротко пересказываю оглавление моей книги про Логику аб-
сурда. Брюнет продолжает говорить по телефону с приемной
муниципального судьи. Я слышу обрывки фраз и слова “руса”,
“без документа”, “задержали”. И я обращаюсь к Круглолицему:
— Вы знаете, я передумала насчет заключения, у вас вон
машинка-то какая маленькая. И вы без масок, еще заразите
меня, раз говорите, что все так опасно. Пойду я, мне работать
надо. Вы бы тоже чем-нибудь полезным занялись, для страны.
— Почему вы так высокомерны? — взрывается Круглоли-
цый, обидевшись, наверное, что я его не назвала миловидным.
— Послушайте, ну вам не угодить, то я смеюсь, когда нель-
зя, то высокомерна. Давайте о вас лучше поговорим, вот вы,
почему ерундой занимаетесь, и так серьезно причем?
Я поднимаюсь с каменного парапета и собираюсь пойти
домой, но меня опережает брюнет, закончивший телефон-
ный разговор с судьей:
— Вот что я вам скажу, мы вас отпустим на этот раз. И акт
(тот, который заполнял его напарник, теряясь в недоумении,
как заполнять графы с отсутствующей информацией) оста-
вим себе. Где вы живете?
Я произношу свой адрес.
— С кем? — интересуется, оторвавшись от акта Круглоли-
цый.
— С кошкой. Кто же еще с моим характером уживется?
Оба улыбаются, представляя, как будут рассказывать сво-
им подругам за ужином о сегодняшнем необычном для про-
винциального городка задержании.
Поминки по жизни
Сегодня я купила водку, как и полагается на сороковой день,
сделала винегрет, селедку под шубой, оливье. До вечера еще
осталось время, и я рассматриваю старые альбомы с черно-
белыми фотографиями, которые пережили со мной несмет-
ное количество переездов, перелетов и ремонтов, и вот уже
Оксана Чернявская. Сорок дней после жизни
[276]
ИЛ 5/2021
несколько лет пылятся на книжных полках маленького доми-
ка, затерянного в городе из серого гранита, выстроенном на
побережье Атлантики. Отряхивая пыль и осыпавшуюся с от-
сыревшей стены краску, я листаю выцветшие и скоробив-
шиеся от сырости фотографии моих родителей, моей шко-
лы, моей свадьбы, новорожденного сына, и... ничего не
чувствую. Кажется, это вообще не про меня.
Еще сорок дней назад, когда жизнь была жива и подчас ме-
ня не устраивала, невозможно было предположить, что мне
ее будет так не хватать, когда ее заменит новая форма сущест-
вования в четырех стенах с нормированными выходами за их
пределы, когда прежним останется всего лишь пейзаж.
Пока была жива жизнь, жили наши планы. Или наоборот?
Мы жили планами, порой откладывая саму жизнь. Но как жить
без мечты, желаний и усилий для их исполнения? Теперь надо
перезагрузиться, осознать свое место и возможности, увидеть
их там, где кажется, что их нет. Карантин продлен, а значит,
продлено время нашего детокса, генеральной уборки — в доме,
в мыслях, в теле, в отношениях с другими людьми. Некоторые
считают, что всевышний перст всего лишь нажал на паузу, и
скоро мы все, переболев, вернемся в нашу родную, такую до бо-
ли знакомую жизнь. Не знаю, сегодня я справляю поминки по
моей жизни. Не знаю, что наступит вслед за ней, когда, как я в
это впишусь.
Le Roi est mort, vive le Roi! (Король умер! Да здравствует
король!) — провозглашали французы со времен Средних ве-
ков, когда после смерти короля сразу же объявлялся следую-
щий правитель, потому что трон не должен пустовать ни ми-
нуты. Сегодня я поднимаю рюмку на поминках той жизни,
что отлетает в иные миры, в книги, фильмы, картины... в на-
шу память. И праздную рождение новой эры, какой бы она ни
была. Жизнь прошла. Да здравствует Жизнь!
* * *
Р. S. Когда я писала эти заметки и возмущалась тем, что сорок
дней, вырванных из жизни, это очень много, могла ли я поду-
мать, что сто сорок дней спустя буду приблизительно в таком
же положении? И хотя все уже устали от аргентинского само-
го длинного в мире карантина — вчера президент в коротком
обращении к нации продлил его до 200 дней, — по сути дела,
мало что изменилось, хоть и много чего произошло.
Продление карантина, который теперь называется “социаль-
ной превентивной и принудительной изоляцией”, не стало шо-
кирующе-неожиданной новостью. Это происходило на протяже-
Хроника карантина
[277]
ИЛ 5/2021
нии полугода с периодичностью раза в три недели. Оптимистич-
ные обращения президента, сулящего близкий триумф над ко-
варным вирусом, национальную вакцину и светлые горизонты,
сменились более короткими и сдержанными речами теперь уже
обвинительного характера: по причине несознательности граж-
дан, которые не хотят сидеть дома, горизонты отодвигаются до
следующего объявления. По-прежнему заблокированы проезд-
ные билеты-карточки для проезда в общественном транспорте,
так же нужно испрашивать разрешение на перемещение по горо-
ду, а о том, чтобы поехать в другой город или провинцию, лучше
всего просто забыть, ибо легче получить визу в США, чем разре-
шение на поездку в Мендозу, чтобы навестить семью.
На следующее утро после отмечания ровно шести месяцев
с начала карантина, как продолжают называть ситуацию в на-
роде, и “принудительной изоляции”, как больше нравится оп-
ределять ее правительству, мне понадобилось добраться до
центра города. Девять утра — не мое время, но, подстраиваясь
под остальное человечество, иногда приходится выползать из
дома и в такой не божеский час. С интересом оглядываясь по
сторонам, я наблюдала за разнообразием лицевых аксессуа-
ров на проходящих мимо людях: одни были в пиратских мас-
ках с черепами и костями, другие в игривых тряпочках с цве-
точными мотивами, попадались изделия в форме слоновьих
хоботков и прочих гульфиков, а на некоторых были еще и
прозрачные забрала поверх маски. Вдруг я увидела человека в
черной шляпе без лица... непонятно было, на чем держатся
темные очки, но, когда мы поравнялись, я увидела, что это
маска телесного цвета. Потом мне попались еще несколько та-
ких же фантомасов: очевидно, маски в стиле ню в моде в этом
сезоне. Старушка лет восьмидесяти, постукивая палочкой впе-
реди себя, хохотала
мне в лицо растяну-
тыми в гримасе алы-
ми губами, показывая
крупные неровные
зубы. Явно внучок-
подросток подарил
бабуле маску клоуна.
Рыжие крашеные бук-
ли, выбившиеся из-
под берета, гармони-
ровали с маской и
делали ее абсолют-
ным чемпионом всей
уличной нелепости.
Оксана Чернявская. Сорок дней после жизни
[278]
ИЛ 5/2021
Так я добрела до поликлиники, где охранник, больше по-
хожий на вооруженного до зубов грабителя банка в черной
маске, с лазерным пистолетом-градусником и пульверизато-
ром дезинфицирующего раствора приставил мне дуло термо-
метра ко лбу. Я ловко уклонилась и протянула ему руки, как за-
держанный для наручников. Но термометр показал о
градусов на моих запястьях, и, нахмурившись, охранник сно-
ва прицелился мне в голову.
Перелистывая
социальные сети, я
наткнулась на опуб-
ликованную шесть
лет назад цитату из
Вуди Алена: “Чело-
вечество находит-
ся на перекрестке
путей. Одна дорога
ведет к отчаянию и
полной безнадеж-
ности; другая — к
всеобщему вымира-
нию. Давайте мо-
литься за то, чтобы
нам хватило мудро-
сти сделать пра-
вильный выбор”.
Мне хочется мо-
литься за то, чтобы
великий режиссер
ошибся. И за то,
что у человечества
есть третий путь, а сейчас мы просто взяли слишком крутой ви-
раж на спирали цивилизации, и выйдем из него, как из петли
американских горок, слегка потрепанные, прокаченные адре-
налином и стрессоустойчивые. Ну а пока остальной мир с тре-
вогой обсуждает возможность второй волны короновирусной
пандемии и она кажется весьма более реальной, чем второе
пришествие мессии, Аргентина остается практически единст-
венной страной с закрытым небом, стоящими без движения по-
ездами, перекрытыми трассами и даже с вырытыми траншеями
между городами одной и той же провинции, и... с тревожно
ползущими вверх цифрами новых заражений вопреки выбран-
ному правительством пути жесткого контроля и запрета.
Сентябрь 2020
Библиография
аргентинская литература
на страницах “ИЛ”	[279]
JL	ИЛ 5/2021
2010—2020
	2010 Специальный номер “...в прозрачной, как луч Аргентине”
Брисуэла Леопольдо	Счастливые беглецы. Повесть. Перевод Надежды Беленькой [10]
Витаглиано Мигель	Десять тысяч шепотов с Борхесом. Эссе. Перевод Юлии Лариковой [10]
Кортасар Хулио	Рассказы и эссе из книги “Найденные рукописи ”. Перевод Людмилы Синянской. Вступление Бориса Дубина [Ю]
Неуман Андрес	Из сборника “Свечение”. Перевод Татьяны Ильинской [Ю]
Ньельсен Густаво Порчиа Антонио Пуиг Мануэль	Марвин. Рассказ. Перевод Александра Казачкова [10] Голоса. Перевод и вступление Павла Грушко [10] Падает тропическая ночь. Роман. Перевод Александра Казачкова [10]
Ривера Андрес	Рассказы из сборника “Mitteleuropa”. Перевод Татьяны Ильинской [10]
Сарло Беатрис	Потаенный БуэносАйрес. Торговый центр. Два эссе. Переводы Бориса Дубина, Светланы Силаковой [10]
Хельман Хуан	Звезда и жизнь аргентинского поэта. Стихи. Перевод и вступление Натальи Ванханен [10] 2012
Борхес Хорхе Луис	Стихи разных лет. Борхеизмы. Перевод и вступление Павла Грушко [4] 2013 Литературный гид Алехандра Писарник “Скиталица по себе самой... ”
Писарник Алехандра Писарник Алехандра Бустос Домек Онорио Бьой Касарес Адольфо Кортасар Хулио Пуиг Мануэль	Из записных книжек. Перевод Натальи Ванханен [2] Стихи. Перевод и вступление Павла Грушко [2] Рассказы. Перевод и послесловие Александра Казачкова [4] Борхес. Из дневников. Перевод Александра Казачкова [7] Рассказы. Перевод Павла Грушко [8] Из сборника сценариев и сюжетов “Мелодраматичная судьба”. Перевод Александра Казачкова [9]
Аргентинская литература на страницах «ИЛ»: 2010-2020
[280] ИЛ 5/2021	Ортега Монтенегро Рауль Кортасар Хулио Ди Бенидетто Антонио	2014 Стихи из книги “Теория снега”. Перевод Екатерины Хованович [3] О книге Франсуа Порше “Бодлер. История души ”. Перевод и вступление Бориса Дубина [8] Рассказы. Перевод Александра Казачкова [9]
		2015
	Берти Эдуардо	Человек из прошлого. Микрорассказ. Перевод Андрея Кофмана [5]
	Бьой Касарес	Спасительная мысль. Микрорассказ. Перевод Натальи
	Адольфо	Ванханен [5]
	Деневи Марко	Властители и подвластные. Микрорассказ. Перевод Александра Казачкова [5]
	Ди Бенедетто Антонио	Спящие. Микрорассказ. Перевод Марии Игнатьевой [5]
	Неуман Андрес	Прикидываться мертвым. Микрорассказ. Перевод Марины Абрамовой [5]
	Шуа Ана Мария	Воздушные гимнасты. Микрорассказ. Перевод Марины Киеня [5] Неуман Андрес: “Борхес бывает вампирическим ”. С писателем беседует Эмма Родригес. Перевод Александра Казачкова [12] 2016
	Саэр Хуан Хосе	Рассказы. Перевод Александра Казачкова [2]
	Неуман Андрес	Барилоче. Роман. Перевод Ольги Кулагиной [4] 2018
	Мангель Альберто	Возвращение. Повесть. Перевод Ольги Кулагиной [10] 2019
	Бодок Лилиана	Рассказы. Перевод и вступление Марии Малинской [2] 2020
	Гунральдес Рикардо	Стихи из книги “Стеклянный колокольчик”. Перевод и вступление Павла Алешина [5]
[281]
ИЛ 5/2021
Авторы номера
Александр
Израилевич
Казачков
[р. 1954]. Переводчик
с испанского.
В его переводах выходили произведения М. Пуи-
га, X. Л. Борхеса и Б. Касареса, А. Монтероссо,
X. Бенета, Г. Ньельсена, О. Бустоса Домека,
А. Ди Бенедетто и др. Неоднократно публиковал-
ся в ИЛ.
Анастасия
Валерьевна
Гладощук
Литературовед, перевод-
чик с французского и ис-
панского языков, кан-
дидат филологических
наук. Специалист по ис-
тории литератур Латин-
ской Америки и Фран-
ции. Постдок Школы
филологических наук
НИУВШЭ.
ОЛИВЕРИО
Хирондо
Oliverio Girondo
[1891—1967]. Поэт-аван-
гард ист, один из руко-
водителей журнала Мар-
тин Фьерро, художник.
Рикардо
Молинари
Ricardo Molinari
[1898—1996]. Поэт. Лау-
реат Национальной
поэтической премии
[1957]’ премии Джона
Ф. Кеннеди [1963], по-
четной премии Союза
аргентинских писате-
лей [1969], премии
Эстебана Эчеверриа
[1982], Большой пре-
мии Национального
фонда искусств [1986] и
др. Член Аргентинской
академии словесности.
Автор статей о творчестве О. Паса, X. Кортаса-
ра, Р. Дарио, рецепции французской литературы
в Латинской Америке. В ее переводе вышла одна
из глав книги Лабиринт одиночества О. Паса
[2018] и его эссе о Р. Дарио [2017] и Ш. Бодлере
[2015]. В ЛУГ опубликованы ее статьи Паломники
красной земли [2019, № 6], Кто вы, Филипп Супо?
[2020, № 4], Неврозы благоденствия [2020, №и],
переводы эссе А. Бретона и А. Арто о Мексике
[2019, №6], Тайна Авраама-иудея Р. Десноса
[2020, № 3], Знаете ли вы Париж? V. Кено [2020,
№ 3], фрагменты книги Ф. Супо Утраченные про-
фили [2020, № 4] и его роман Последние ночи Па-
рижа [2020, № 4, 5; совместно с Е. Дмитриевой],
фрагменты книги О. Паса Орел или солнце? [2020,
№6], Антверпен Б. Сандрара, фрагменты книг
Н. Бувье, а также переводы стихов В. Го деля и
А. Перье [2020, №11].
Автор книг Двадцать стихотворений для чтения
в трамвае [ Veinte poemas para ser leidos en el tranvia,
1922], Переводные картинки [Calcomanias, 1925],
Пугало [Espantapdjaros, 1932], Доводы дней
[Persuasion de los dias, 1942], В надсущности [En la
masmedula, 1956] и др.
Перевод публикуемых стихов выполнен по изда-
нию Полное собрание сочинений [Obras completas.
Buenos Aires: Editorial Losada, 1968].
Автор поэтических книг Образотворец [El
imaginero, 1927], Дарохранительница [El tabernd-
culo, 1934; с иллюстрациями Ф. Гарсиа Лорки],
Оды на берегах древней реки [ Odas a orillas de ип
viejo rio, 1940], Гость и грусть [El huesped у 1а
melancolia, 1946], Дни, когда ветер становится
птицей [Dias donde la tarde es unpdjaro, 1954], Oda
пампе [ Oda a la Pampa, 1956], Единая ночь [ Unida
noche, 1957], Небо жаворонков и чаек [El cielo de las
alondrasy las gaviotas, 1963] и др.
Перевод публикуемых стихов выполнен по изда-
нию Рассветные миры: поэтическая антология
(1927-1991) [Mundos de la madrugada: Antologia
poetica (1927-1991). Madrid: Huerga y
Fierro Editores, 2003].
[282]
ИЛ 5/2021
Ольга Ороско
Olga Orozco
[1920-1999]. Поэт.
Лауреат многих пре-
мий, в том числе пре-
мии Эстебана Эчевер-
риа [1981], Габриэлы
Мистраль [ 1995 ], Хуа-
на Рульфо [1998].
Эдуардо Берти
Eduardo Berti
[р. 1964]. Прозаик, пе-
реводчик, журналист,
сценарист, эссеист. Лау-
реат премий издательст-
ва Етесе [2011], Las
Americas de Novela [2012],
фонда Конекс [2014] и
др.
Эсекиэль
Мартинес
Эстрада
Ezequiel MartInez
Estrada
[1895—1964]. Поэт, про-
заик, драматург, эссе-
ист, философ. Прези-
дент Союза аргентин-
ских писателей [1933—
1934, 1942-1946], член
кубинской Академии ис-
тории. Лауреат Нацио-
нальной премии по ли-
тературе [1933, 1937],
премии Дома Америк
[i960].
Сесар Айра
C6SAR AlRA
[р. 1949]. Прозаик, эссе-
ист, переводчик. Лауре-
ат премий фонда Ко-
некс [1994 за перевод,
Автор одиннадцати поэтических книг, среди них:
Издалека [Desde lejos, 1946], Опасные игры [Los
juegos peligrosos, 1962], Песни для Береники [ Cantos а
Berenice, 1977]’ Метаморфозы реальности
[Mutaciones de la realidad, 1979], Ночь no течению
[La noche a la deriva, 1983], Изнанка неба [En el reves
del cielo, 1987] и др.; двух книг рассказов Тьма - то-
же солнце [La oscuridad es otro sol, 1967] и Свет - то-
же пропасть [ Tambien la luz es un abismo, 1995].
Перевод выполнен по изданию Полное собрание
поэзии [Poesia completa. Buenos Aires: Adri-
ana Hidalgo editora, 2012].
Автор романов Вода [Agua, 1997], Жена Векфил-
да [La mujer de Wakefield, 1999], Все Фунесы [Todos
los Funes, 2004], Тень боксера [La sombra del pugil,
2008], Воображаемая страна [El pais imaginado,
2011], Отец-иностранец [Un padre extranjero,
2016], Быстрее [Faster, 2019] и др.; сборников рас-
сказов Птицы [Los pdjaros, 1994], Невыносимая
жизнь [La vida imposible, 2002] и др.; эссе Спинет-
та: хроника и озарения [Spinetta: Crdnica е
iluminaciones, 1988], Рокология: документы 8о-х
[Rockologia: Documentos de los ‘80, 1989] и др. Его
книги переводились на французский, англий-
ский, португальский, турецкий, японский, чеш-
ский и корейский языки.
Перевод рассказов выполнен по изданиям Невы-
носимая жизнь, Птицы и Незабываемое [La vida
imposible. Los pdjaros. Lo inolvidable. Madrid:
Editorial Paginas de Espuma, 2014, 2003,
2011, соответственно].
Автор книг Голова Голиафа [La cabeza de Goliat,
1940], Сармьенто [Sarmiento, 1946], Смерть и пре-
ображение Мартина Фьерро: Попытка истолкова-
ния аргентинской жизни [Muerte у transfiguration
de Martin Fierro: Ensayo de interpretation de la vida
argentina, 1948], Чудесный мир Уильяма Генри Хад-
сона [El mundo maravilloso de Guillermo Enrique
Hudson, 1951], Брат мой Кирога [El hermano
Quiroga, 1957] и многих др.', поэтических сборни-
ков Золото и камень [Огоу piedra, 1918], Мотивы
неба [Motives del cielo, 1924], Аргентина [Argen-
tina, 1927], Коплы слепца [1959] и др.
Перевод выполнен по изданию Рентгенограмма
пампы [Radiografia de la pampa. Buenos Aires:
Editorial Losada, 1957].
Автор более юо романов, повестей, новелл, эс-
се, драматургических произведений, в том числе
Эмма-пленница [Ema, la cautiva, 1981], Призраки
[Los fantasmas, 1990], Проба [La prueba, 1992],
Как я стал монахиней [ Сото те hice monja, 1993],
Литературный конгресс [El congreso de literatura,
[283]
ИЛ 5/2021
2004 за роман], имени
Роже Кайуа [2014, Фран-
ция] , Ибероамерикан-
ской литературной пре-
мии имени Мануэля Ро-
хаса [2016, Чили] и др.
Кавалер Ордена Ис-
кусств и словесности
[Франция].
Сандра
Контрерас
Sandra Contreras
Профессор и исследова-
тель литературы уни-
верситета Росарио. Од-
на из основательниц
[iggi] и руководителей
[ igg 1—2013] издательст-
ва Беатрис Витербо, соз-
датель Центра исследо-
ваний аргентинской ли-
тературы, который воз-
главляла в 2006—2017 гг.
Виктория
Окампо
Victoria Ocampo
[i8go—igyg]. Писатель-
ница, издатель литера-
турного журнала Sur,
культурный и общест-
венный деятель. Член
Аргентинской литера-
турной академии, По-
четный доктор Гарвард-
ского университета, Ко-
лумбийского универси-
тета, командор ордена
Искусств и литературы,
командор ордена Бри-
танской империи, обла-
датель золотой медали
Французской академии.
1997], Эпизод из жизни странствующего художни-
ка [ Un episodic еп la vida del pintor viajero, 2000], Ba-
рамо [Varamo, 2002], Принс [Prins, 2018]. Его про-
изведения переведены на английский, француз-
ский, немецкий, нидерландский, китайский, бол-
гарский и др. языки.
Перевод повести Портниха и ветер [La costureray
el viento} выполнен по изданию Десять повестей
Сесара Айры (отобранных и предваренных вступ-
лением Хуана Пабло Вильялобоса) [Diez novelas de
Cesar Air a (seleccionadas у prologadas рог Juan Pablo
Villalobos). Barcelona: Literatura Rendom
House, 201g], новелл — по изданию Изобрете-
ние поезда-призрака [La invention del tren fantasma.
Buenos Aires: Mansalva, 2015]; эссе — по из-
данию О современном искусстве [Sobre el arte
contempordneo. Barcelona:	Literatura
Random House, 2016].
Автор работ по литературе Аргентины, в частно-
сти Вокруг реализма и другие эссе [Еп torno al
realismo у otros ensayos, 2018].
Перевод фрагментов литературного эссе Враще-
ния, обращения и возвращения Сесара Айры выпол-
нен по изданию [Las vueltas de Cesar Aira.
Rosario: Beatriz Viterbo Editora, 2008].
Автор книги Диалоги с Борхесом [ig6g], мемуар-
ных сочинений Свидетельства [ю тт., 1935-
1977], Автобиографии [6 тт., опубл, поем. 1979-
1984] и др.
Публикуемые эссе Вирджиния Вулф в мой памя-
ти [ Virginia Woolf еп mi recuerdo} и Наш Борхес
[Nuestro Borges} взяты из книги Отдать себя без
остатка [Darse. Autobiografia у testimonies.
Fundacion Banco Santander, 2016].
[284]
ИЛ 5/2021
Татьяна
Александровна
Ильинская
Переводчик с испан-
ского.
Федерико
Фалько
Federico Falco
[р. 1977]- Прозаик, поэт,
драматург, художник ви-
део-арта. Лауреат премий
Испанского культурного
центра в Кордове [2003
за видеоинсталляцию,
2004 в категории Маподой
писатель], стипендиат
Национального фонда
искусств [2005], Нью-
Йоркского университета
и фонда Banco Santander
[200g], финалист пре-
стижной испанской пре-
мии Эрральде [2020].
Педро Майраль
Pedro Mairal
[р. 1970]- Прозаик, по-
эт, эссеист, музыкант,
профессор английской
литературы. Предста-
витель поколения ар-
гентинских писателей
go-х гг. Лауреат премий
фонда Fortabat [1994 за
поэзию], медиа-хол-
динга Garin за лучший
роман [1998], Хуан-
Тигр [2017, Испания].
Эрнан Ариас
Hernan Arias
[р. 1974]. Прозаик, жур-
налист, лингвист-тек-
столог. Сотрудник отде-
ла культуры ежедневной
газеты Perfil. Лауреат
В ее переводе выходили Письма отшельника
Г. А. Беккера, главы из книги М. де Унамуно О тра-
гическом чувстве жизни у людей и народов. В ИЛ
опубликованы ее переводы главы из книги О. Паса
Сыны праха [2003, №5], рассказов А. Риверы и
А. Неумана [2010, № ю], Рассказов из книги “Пося-
гая на авторство” К. Сгттос [2013, №4], романа
Ф. Умбраля Авиньонские барышни [2013, № 12], эс-
се Г. Кабреры Инфанте Прочитанный Париж
[2020, № 3]. Составитель и переводчик специаль-
ных номеров “...в прозрачной, как луч, Аргентине”
[2010, № ю] и Испания: земля и небо [2011, № 12].
Автор романов Небеса Кордовы [ Cielos de Corboba,
2011] и Льяносы [Los llanos, 2020], сборников рас-
сказов 222 уточки [222 patitos, 2004], Идеальное
кладбище [ Un cementerioperfecto, 2016] и др.; поэти-
ческих сборников Аэропорты, самолеты
[Aeropuertos, aviones, 2006], Сделано в Китае
[Made in China, 2008] и др.
Рассказ Счастливый человек [ Un hombre feliz] взят
из сборника Молодая гвардия. Новая аргентин-
ская литература [La joven guardia. Nueva literatura
argentina. Barcelona: verticales de
BOLSILLO, 200g].
Автор романов Ночь с Сабриной Лав [ Una noche
con Sabrina Love, 1998, экранизация, 2000], Год
пустыни [El апо del desierto, 2005], Уругвайка [La
urugaaya, 2016] и др.; сборников рассказов Сего-
дня спозаранку [Hoy temprano, 2001], Краткая веч-
ная любовь [Breves amores eternos, 2019]; поэтиче-
ских сборников Тигр как птицы [Tigre сото los
pdjaros, 1996], Конечный потребитель [ Consumidor
final, 2003] и др., нон-фикшн Подчеркиватель [Е1
subrayador, 2014], Маневры обхода [Maniobras de
evasion, 2017] и др. Его произведения переведе-
ны на пять языков.
Рассказ Персональный гипнотизер [El hipnotizador
personal] взят из сборника Молодая гвардия. Но-
вая аргентинская литература [La joven guardia.
Nueva literatura argentina. Barcelona:
VERTICALES DE BOLSILLO, 2OOg].
Автор романов Жажда [La sed, 2005] и Новости
[Las noticias, 2014], сборника рассказов Гости
[Los invitados, 2004].
Рассказ Десять минут [Diez minutos] взят из сбор-
ника Молодая гвардия. Новая аргентинская лите-
ратура [La joven guardia. Nueva literatura argentina.
Barcelona: verticales de bolsillo, 200g].
провинциальной пре-
мии имени Даниэля
Мояно за лучший роман
[2005]. Стипендиат На-
ционального фонда ис-
кусств [2007].
Андрес Неуман
Andies Neuman
[р. 1977]- Поэт, прозаик,
переводчик, журналист.
Лауреат премий имени
Антонио Карвахаля
[igg8], имени Гарсиа
Лорки [1999], издатель-
ства Гиперион [2002],
Альфагуара [2009], на-
циональной премии ли-
тературных критиков
Испании [2010], премии
сообщества литератур-
ных журналов США Фей-
ерверк [2016] и др.
Саманта
Швеблин
Samanta Schweblin
Прозаик, мастер рас-
сказа. Лауреат Первой
премии Фонда нацио-
нальных искусств Ар-
гентины [2001], кубин-
ской премии Каса-де-
лас-Америкас [2008],
премии имени Хуана
Рульфо [2012] и др.
Эдуардо
Гудиньо
Киффер
Eduardo Gudido
Kieffer
[1935—2002]. Прозаик,
сценарист, журналист.
Почетный гражданин
Буэнос-Айреса [2002].
[285]
ИЛ 5/2021
Автор романов Жизнь в окне [La vida еп las
ventanas, 2002], Путешественник века [El viajero
del siglo, 2009], Говорить в одиночку [Hablar solos,
2012], Разлом [Fractura, 2018], сборников расска-
зов Тот, кто ждет [El que espera, 2000], Последний
миг [El ultimo minuto, 2001], поэтических книг
Правила ночи [Metodos de la noche, 1998], Тобогган
[El tobogdn, 2002], Песнь антилопы [La cancidn del
antilope, 2003], Вглубь мистики [Mistica abajo,
2008] и др. В ИЛ напечатаны его рассказы [2010,
№ ю; 2015, № 12] и роман Барилоче [2016, № 4].
Рассказ Последняя поэма Петра Черны [El ultimo
роета de Piotr Czerny] взят из сборника Молодая
гвардия. Новая аргентинская литература [La
joven guardia. Nueva literatura argentina.
Barcelona: verticales de bolsillo, 200g].
Автор рассказов и нескольких антологий. Ее про-
изведения переведены на многие языки мира.
Рассказ Землекоп [El cavador] взят из сборника
Молодая гвардия. Новая аргентинская литерату-
ра [La joven guardia. Nueva literatura argentina.
Barcelona: verticales de bolsillo, 2009].
Ана Мария Шуа
Ana MarIa Shua
Поэт, прозаик, сцена-
рист, журналист. Лауре-
ат многих национальных
Автор романов Чтобы половчее тебя съесть [Рага
comerte mejor, 1968], Руководство для грешников
[Guia de pecadores, 1972], Час Марии и золотая
птица [La hora de Maria у el pdjaro de oro, 1975],
Наверно, поэтому я так ее люблю [Seraрог eso que la
quiero tanto, 1975] и др., а также многочисленных
рассказов, сказок, очерков и сценариев. Его про-
изведения переведены на многие языки мира.
Публикуемые микрорассказы взяты из книги Ли-
мит на слова. Антология современного аргентин-
ского микрорассказа [El limite de la palabrа.
Antologia del microrrelato argentine contempordneo.
Palencia (Espana): Menoscuarto Edicio-
NES, 2007].
Автор книг стихов Солнце и я [El Sol у уо, 1967],
романов^терпелива [Soypaciente, 1980], Любови
Лауриты [Los amores de Laurita, 1984], Книга вос-
поминаний [El libro de los recuerdos, 1994], Смерть
как побочный эффект [La muerte сото efecto
[286]
ИЛ 5/2021
и международных пре-
мий, в том числе Нацио-
нального фонда ис-
кусств [1967] и Конекс
[2004]. Обладатель По-
четного пояса Арген-
тинского союза писате-
лей.
Давид
Лагманович
David
Lagmanovich
[1927—2010]. Журна-
лист, прозаик, публи-
цист и критик, профес-
сор литературы. Осо-
бое признание получил
в жанре микрорассказа.
Оксана
Чернявская
Переводчик с англий-
ского и испанского язы-
ков, член Американ-
ской ассоциации лите-
ратурных переводчи-
ков [ALTA], редактор.
Живет в Аргентине.
Наталья Юрьевна
Ванханен
Поэт, эссеист, переводчик с
испанского. Лауреат премии
Инолиттл [2000], Мастер
[2016], обладатель почетно-
го диплома критики зоИЛ
[2010], кавалер ордена Габ-
риэлы Мистраль [Чили,
2002], испанского ордена
Гражданских заслуг [2018],
ордена Абхазии Честь и
слава [2019].
secundaria, 1997], Груз соблазна [El peso de la
tentacidn, 2007], рассказов, микрорассказов, по-
этических произведений и книг для детей. В ИЛ
опубликован ее микрорассказ [2015, № 5].
Публикуемые микрорассказы взяты из книги Ли-
мит на слова. Антология современного аргентин-
ского микрорассказа [El limite de la palabra.
Antologia del microrrelato argentine contempordneo.
Palencia (Espana): Menoscuarto Edicio-
NES, 2007].
Автор книг Муравей-писателъ [La hormiga
escritora, 2004], Почти молчание [Casi el silencio,
2005], Четыре элемета [Los cuatro elementos, 2007]
и др. В книгах Микрорассказ. Теория и история
[El microrrelato. Teoria е historia, 2006] и Другой
взгляд. Антология микрорассказов, написанных на
испанском языке [La otra mirada. Antologia del
microrrelato hispdnico, 2005] наиболее полно и тща-
тельно собрана коллекция произведений этого
жанра.
Публикуемые микрорассказы взяты из книги Ли-
мит на слова. Антология современного аргентин-
ского микрорассказа [El limite de la palabra.
Antologia del microrrelato argentine contempordneo.
Palencia (Espana): Menoscuarto Edicio-
NES, 2007].
Автор книги Что такое Аргентина, или Логика
абсурда [2019]. Ее очерки об аргентинской куль-
туре публикуются на английском языке в элек-
тронных и печатных периодических изданиях в
США. Готовит к публикации переводы русского
прозаика Александра Селина в литературном
журнале Iowa Review.
Переводчики
Автор книг стихов Дневной месяц [1991], Далекие ласточки
[1995], Зима империи [1998], Ангел дураков [2012]. В ее пе-
реводе публиковались стихи испанских и латиноамерикан-
ских поэтов X. Манрике, Г. А. Беккера, А. Мачадо, X. Р. Хи-
менеса, Ф. Гарсиа Лорки, X. Гильена, Л. Сернуды, Р. Дарио,
Г. Мистраль, X. Лесамы Лимы, А. Сторни и др., а также дра-
мы П. Кальдерона. Неоднократно печаталась в ИЛ.
Ольга Кулагина
Переводчик с английского
и испанского языков, по об-
разованию математик. Лау-
реат премии Инолит
[2017].
Надежда Федоровна
Мечтаева
Переводчик с испанского.
Кандидат филологических
наук.
Переводила тексты в области финансов и информацион-
ных технологий. В ее переводе опубликованы три расска-
за Д. Безмозгиса Наташа, Хоински, Новое надгробие на
старую могилу. В ИЛ в ее переводе опубликованы расска-
зы Н. Олгрена [2016, № 1], романы X. Ибаргуэнгойтиа
Мертвые девушки [2016, № 2] и Два преступления [2019,
№ 9], А. Неумана Барилоче [2016, № 4], Благотворитель-
ные обеды [2016, № 10] и Война [2017, № 4] Э. Росеро,
фрагменты книги Маэстро Хуан Мартинес, который том
побывал [2017, № 11] и документальная проза Хуан Бель-
монте, матадор [2020, № 9] М. Чавеса Ногалеса, повесть
А. Мангеля Возвращение [2018, № 10], фрагменты книги
К. Ландероса Я, Елена Горро [2019, № 6].
В ее переводе опубликованы произведения X. Мариаса,
У. Ириарта, Р. Рея Росы. В ИЛ напечатаны ее переводы ро-
мана В час битвы завтра вспомни обо мне... [2002, № 5],
рассказов [2008, № 6] и статьи [2015, № 12] X. Мариаса,
рассказов Ш. Мендигурена [2004, № 9], Б. Ачаги [2004,
№ 10], А. М. Матуте [2011, № 11], А. Мастретты и X. Вийо-
ро [2019, № 6].
[287]
ИЛ 5/2021
Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).
В оформлении обложки
использован фрагмент
картины уругвайского
художника
Педро Фигари
[1861-1938]
Пампа [1880—1938].
Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарь-референт
Ксения Жолудева.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мнльда Соколова.
Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. "Аэропорт".
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru
Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине "Фаланстер" (ул. Тверская, д. 17);
в киоске "Лингвистика" (ВГБИЛ им. М. И. Рудомино,
Николоямская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
Д. 23);
в книжном магазине "Книжные мастерские" (Камен-
ноостровский пр., д. 10; наб. реки Фонтанки, д. 15);
в киоске "Книжные мастерские" (наб. реки Фонтанки,
д. 49А, 3-й этаж, новая сцена Александрийского
театра);
в книжном магазине "Подписные издания" (Литейный
просп., д.57);
в интернет-магазине "Лабиринт"
(http://www.Labirint.ru)
в интернет-магазине "Ozon"
(https://www.ozon.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inoLit.LivejournaL.com
Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.
Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.
Подписано в печать
20.04.21
Формат 70x108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 8183.
Тираж 2100 экз.
Отпечатано в
ОАО "Можайский
полиграфический комбинат".
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.