Издание осуществлено в рамках
Программ содействия издательскому делу
при поддержке Французского института
Cet ouvrage a bеnеficiе du soutien des Programmes
d’aide ` la publication de l’Institut fran»ais

[7]

2021

Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Боги жаждут

Сказки нового времени
Литературный гид
Шарль Бодлер – 200 лет
Составление Анастасии
Гладощук. Перевод и
комментарии Веры
Мильчиной

Статьи, эссе
БиблиофИЛ
Библиография
Авторы номера

14 июля
Номер посвящен
французской литературе
3 Адриен Боск Звездный рейс. Роман. Перевод
Юлии Рац
79 Ольга Медведкова Пять новелл. Перевод
Ирины Стаф
103 Габриэль Альтен “Научи меня длиться”.
Стихи. Перевод и вступление Екатерины Белавиной
106 Франсис Комб “Если симптомы останутся,
проконсультируйтесь с поэтом”. Стихи. Перевод и
вступление Екатерины Белавиной
109 Франсуа-Анри Дезерабль Покажи мою
голову народу. Перевод Валерии Фридман, Яны
Арьковой, Наталии Смирновой, Веры Соловьевой,
Марии Вантеевской, Татьяны Пономаревой, Татьяны
Филиной
215 Нина Яржеков Послушная маленькая девочка.
Принцесса, которая не хотела работать.
Рассказы. Перевод и вступление Ивана Оносова
231 Анастасия Гладощук Бодлериана
237 Шарль Бодлер Заметки для моего адвоката
(1857)
241 Шарль Асселино Из книги “Шарль Бодлер.
Жизнь и творчество” (1869). Глава IV. Эдгар По
249 Шарль Асселино Бодлериана (1867–1868)
260 Теодор де Банвиль Мои воспоминания
(1882). Глава VII. Шарль Бодлер
262 Максим Дюкан Литературные воспоминания
(1882–1883). Глава XVIII. Призраки
267 Шарль Тубен Воспоминания семидесятилетнего
(1890)
268 Жорж Барраль Происхождение фамилии
Бодлер (1912)
270 Александр Ливергант Поиски
за утраченным временем
276 Среди книг с Константином Львовым
280 Французская литература на страницах “ИЛ”
2018—2021
283

© “Иностранная литература”, 2021

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Адриен Боск
[ 3 ]
ИЛ 7/2021

Звездный рейс
Роман
Перевод Юлии Рац

Лоре
Порой нашими поступками
может управлять комбинация
из нескольких слов.

Антонио Табукки
Женщина из Порто-Пим

1. Орли
Я — исполинский бурав,
пронзающий окаменевшую
кору ночи.

Филиппо Томмазо Маринетти
Папский моноплан

В

этот вечер 27 октября 1949 года на взлетной полосе аэродрома Орли самолет “Созвездие” F-BAZN компании “Эр
Франс” готовится принять на борт тридцать семь пассажиров, следующих в США. Год назад Марсель Сердан сошел
здесь с трапа, увенчанный титулом чемпиона мира по боксу в

© Еditions Stock, Paris 2014
© Юлия Рац. Перевод, 2021
Журнальный вариант.

[ 4 ]
ИЛ 7/2021

среднем весе, победив в ожесточенном поединке Тони Зейла.
Тогда, 7 октября 1948 года, восторженная толпа несла его на руках. А год спустя Сердан в сопровождении своего менеджера
Джо Лонгмана и друга Пола Дженсера отправляется отвоевывать титул, который теперь принадлежит Джейку Ламотте, Быку из Бронкса. И он ничуть не сомневается, что в декабре вернется с этим титулом на другом “Созвездии”. В зале аэропорта
он хвастается перед журналистами: “Говорю вам: я верну себе
титул. Я буду драться, как лев!” Лев против Быка — поединок знаков зодиака и созвездий. “Нимский лев против Минотавра!” —
кричат афиши Медисон-сквер-гарден о поединке, назначенном
на 2 декабря 1949го.
Джо Лонгман явно не в духе — ему пришлось все делать в дикой спешке: сначала отменять билеты на пароход, затем, пользуясь приоритетным правом, добывать места на авиарейс “Париж — Нью-Йорк”, — и вся эта кутерьма ради того, чтобы
увидеть Эдит Пиаф уже утром. “Верните себе титул!” — кричит
вслед боксеру служащий “Эр Франс”. “А на меньшее я и не согласен!” — отвечает Марсель. “Угу, — бурчит Джо и, не сдержавшись, добавляет: — Лучше бы ты меня послушался и подождал
несколько дней. Ей-богу, мы сбегаем, как воры! Во вторник узнали, что матч назначен на 2 декабря, вчера вернулись в Париж, а
сегодня уже собрали чемоданы. Я предлагал тебе спокойно пожить здесь всю неделю и в понедельник съездить на совещание
во Дворец спорта. Но нет, это было бы слишком просто! А завтра ты будешь беситься, потому что в спешке наверняка забыл
половину вещей”. Он только прикидывается рассерженным,
они оба привыкли разыгрывать эту комедию с взаимными упреками: Марсель, как обычно, изображает легкомысленного весельчака, а Джо — мрачного профи. Через несколько секунд, облокотившись о стойку бара, они уже над этим смеются. Когда
уехал тренер Люсьен Рупп, его место занял Джо. В неизменно
черных очках, с волосами, смазанными “Пенто”, основатель
“Клуба пятерых” — ресторана-кабаре, в котором познакомились
Эдит и Марсель, — Джо выглядит очень подозрительным типом.
Боксеру нравится его бойкая речь, его умение равно отдаваться
и делу, и веселью — словом, он идеальный спутник в перелетах
между Парижем, Нью-Йорком и Касабланкой.
“Звездный самолет” сегодня вечером вполне оправдывает свое
название: вместе с “марокканским бомбардиром” летит скрипачка-виртуоз Жинетт Невё, она тоже собирается завоевывать
Америку. В зале аэропорта устроили импровизированную фотосессию для “Франс суар”. На первом снимке Жан Невё, в
центре, весело смотрит на сестру, Марсель держит обеими руками скрипку Страдивари, а Жинетт радостно ему улыбается.
Затем место Жана занимает Джо и профессиональным взгля-

дом оценивает маленькую руку скрипачки и мощный боксерский кулак.
Теперь две “звезды” ведут разговор, стоя на взлетно-посадочной полосе у трапа. Жинетт описывает маршрут своего турне:
Сент-Луис, Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Чикаго, Нью-Йорк.
Марсель дарит ей билет в первом ряду на матч-реванш в Медисон-сквер-гарден и обещает приехать к ней на концерт в Карнеги-холл 30 ноября. Может быть, они пообедают в “Версале” — кабаре, где вот уже несколько месяцев с триумфом проходят
1
выступления Малышки .
“Созвездие” F-BAZN фирмы “Локхид” гудит четырьмя огромными радиальными двигателями Райта. Винтовые лопасти
уже прошли осмотр, и одиннадцать членов экипажа занимают
свои места в носовой части самолета. Это большой и красивый
четырехмоторный лайнер с алюминиевым фюзеляжем. Несоразмерно вытянутый корпус придает ему особое сходство с летящим аистом. В очереди на посадку стоят еще тридцать два
пассажира: Джон и Ханна Эбботт, Мустафа Абдуни, Эглин Асхан, Жозеф Ахарони, Жан-Пьер Адуритц, Жан-Луи Арамбель,
Франсуаза и Женни Брандьер, Бернар Буте де Монвель, Гийом
Шорон, Тереза Этшепар, Эдуар Геринг, Ремихио Эрнандорес,
Симона Хеннесси, Рене От, Ги и Рашель Жасмен, Кей и Кэтти
Камен, Эмери Комиос, Эрнест Ловенштейн, Амели Рангле,
Якоб Раффо, Мод Райан, Филипп и Маргарида Салес, Рауль
Сибернажель, Ирен Сиванич, Жан-Пьер Сюкильбид, Эдвард
Супин и Джеймс Зебинер. Ни с чем остались Эдит и Филипп
Ньютоны — молодожены, возвращающиеся домой после медового месяца, и мадам Эрдманн: все трое лишились своих мест
из-за приоритетных прав чемпиона.

[ 5 ]
ИЛ 7/2021

2. “Дакота ” в Касабланке
Современная жизнь дает возможность
путешествовать, но не обещает приключений.

Прогноз об ухудшении погоды над Ламаншем и Северной Атлантикой вынуждает пилота Жана де Ля Ноюе изменить маршрут. Вместо промежуточной посадки в ирландском Шанноне
дозаправка произойдет на Санта-Марии, одном из островков
Азорского архипелага. Огромный аист горделиво выруливает
с посадочной площадки на взлетную полосу; гудят пропеллеры, железной птице не терпится в небо. Пилот диспетчеру:

1. Так Сердан называл Эдит Пиаф. (Здесь и далее — прим. перев.)

Адриен Боск. Звездный рейс

Жан Мермоз Мои полеты

[ 6 ]
ИЛ 7/2021

— Говорит F-BAZN, прошу разрешение на взлет.
Диспетчер:
— F-BAZN, взлет разрешаю.
В 20.06 самолет “Созвездие” поднимается в воздух.
Впереди по курсу Атлантика, через шесть часов — аэропорт Санта-Марии, затем Ньюфаундленд и наконец завтра утром — Нью-Йорк.
Прошло почти шесть лет с тех пор, как Жан де Ля Ноюе
примкнул в Лондоне к независимым вооруженным силам
Франции, но он до сих пор вспоминает те вольные годы, когда летал на жалких развалюхах — сначала на английских, потом на американских.
Он не принимал эту “странную войну”1, за которой последовал крах. Вняв уговорам жены, во время оккупации он вернулся к
работе пилота гражданской авиации в “Эр Франс”. Но чем дальше, тем труднее ему было смириться со своей ролью. Он знал,
что все самое важное сейчас происходит в Лондоне, но был далеко от него. Из его родной деревни, Пленёф-Валь-Андре, в какието дни можно было разглядеть скалы на английском берегу. Там,
вдали, “Свободная Франция” де Голля, “Радио Лондон”. Ему хотелось снова совершать боевые вылеты над Ламаншем, над Атлантикой, над Средиземным морем — неважно, лишь бы только
быть в небе и на “правильной” стороне. Ему было всего пять лет,
когда в вагоне на станции Ретонд в Компьенском лесу было подписано перемирие в Великой войне2, а позже, узнав о подвигах
эскадрильи Дюнкерка, он “заболел” авиацией. Его герой —
Шарль Нюнжессер, погибший над Атлантикой вместе с Франсуа
Коли во время беспосадочного перелета на борту “Белой птицы”, в год пятнадцатилетия Жана. Настоящий воздушный корсар, у которого на корпусе двухместного самолета “Ньюпорт-17”
красовалась эмблема в виде черного сердца с черепом посередине и гроба с двумя подсвечниками. Жан не был рожден героем,
но и дезертиром не был тоже. Демобилизовавшись в 1940 году,
он скрепя сердце сменил военную авиацию на коммерческую. В
1943 году, после очередного полета, Жан просто не вернулся на
базу и вступил в независимые вооруженные силы Франции. Затем после высадки союзников в Северной Африке он получил задание доставлять солдат из Касабланки на итальянский фронт.
Его самолет “Дакота”, который английские пилоты прозвали
“Gooney Bird”, “Альбатрос”, казался неуклюжим на земле, но в небе смотрелся величаво.

1. Период Второй мировой войны с 3 сентября 1939 г. по 10 мая 1940 г. на
Западном фронте, когда Франция практически не вела боевых действий.
2. Так во Франции называют Первую мировую войну.

К вечеру 27 октября 1949 года в послужном списке Жана, теперь командира борта F-BAZN, шестьдесят тысяч налетанных
часов и восемьдесят восемь трансатлантических рейсов. Рядом
с ним — Шарль Вольфер и Камиль Фиданси, оба в прошлом летчики-истребители. С тех пор как кончилась война, не было
фронта, куда бы их могли призвать, и они, как Жан, не оченьто горели желанием продолжать службу в военно-морской авиации, приспособившись к этой новой площадке для игр. Их

1. Касба (в Марокко) — крепостное сооружение внутри Старого города.

[ 7 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

Много лет прошло с тех перелетов через Средиземное море, и
это были его лучшие годы, как он нередко повторял. Тогда, 10
июня 1943 года, силы союзников захватили остров Пантеллерию, за ним — Линозу, Лампедузу и, наконец, одержали блестящую победу на Сицилии. Тридцать восемь дней подряд летчики
совершали боевые вылеты с ближайшей авиабазы на Пантеллерии, доставляя по двадцать восемь десантников в каждой “Дакоте”, выпуская в небо грозди парашютных куполов. Затем была
операция “Аваланш” в Салерно, следом — операция “Слапстик”
со взятием порта Таранто. 11 мая 1944 года началось великое
сражение под Монтекассино. Затем выброска парашютного десанта в Провансе. В Касабланке, тыловой базе союзников, Жан
постепенно возвращался к жизни. История вершилась здесь, и
он был одним из участников грандиозного театра военных действий, задуманного Черчиллем и Рузвельтом на конференции в
Касабланке. Де Голлю, Жиро, ветеранам — демобилизованным
летчикам ВМС, солдатам французской армии отвели второстепенную роль в группировке союзников, и все эти отважные и
стойкие люди мечтали взять реванш и отвоевать свою страну.
После войны Жан повел жену в кинотеатр “Макс Линдер” на
фильм “Касабланка” с Ингрид Бергман и Хамфри Богартом. Он
1
с изумлением смотрел на касбу , так не похожую на ту, что сохранилась в его памяти, и от души посмеялся над “Марсельезой”, исполненной оркестром под управлением участника движения
Сопротивления маэстро Ласло. Чудовищное вранье. Гуляя с женой по бульвару Пуассоньер, он рассказывал ей о своей Касабланке, об отеле “Анфа” и о ресторане с панорамным видом. О
пальмовой роще вокруг аэродрома Кан-Каз и о бараках, в которых скученно жили пилоты. О взлетно-посадочной полосе, на
которой снималась финальная сцена фильма, где Рик Блейн и
капитан Рено празднуют начало новой дружбы. Он хотел бы рассказать ей о воздушной марокканской почте, о подвигах Мермоза и Сент-Экзюпери, о полетах над Сахарой, о песчаных дюнах,
в которых ничего не видно и не слышно, о красоте, почти незаметной в этой необъятной пустыне.

[ 8 ]
ИЛ 7/2021

дружба завязалась в совместных полетах. Они родились в один
и тот же час 4 декабря 1920 года, и в компании их называли “астрономическими близнецами”. Скоро между двумя приземлениями они отпразднуют свой двадцать девятый день рожденья.
На радиосвязи — Роже Пьер и Поль Жиро, за навигационными
приборами — Жан Сальватори. И наконец, в состав экипажа
входят механики Андре Вилле и Марсель Саразен.

3. Плохая слышимость из-за помех
О взвейся, взвейся, воздухолет,
Над цепью гор, над просторами вод.

Гийом Аполлинер
Авьон1

“Новая комета ‘Эр Франс’!” — можно было прочитать в рекламных проспектах. “Созвездие” скоро вытеснит плавучие
дворцы и раз и навсегда установит превосходство неба над
морем. Хромированная птица, рожденная страстной мечтой
человека по имени Говард Хьюз.
Именно Хьюз, главный акционер компании “Транс Уорлд
Эйрлайнз”, начал разработки по созданию “Созвездия”. Сотрудничая с компанией “Локхид Эйркрафт”, магнат кино и авиации
заключил пари, что новый четырехмоторный пассажирский самолет с герметичной кабиной преодолеет дистанцию пять тысяч шестьсот километров за один перелет. Он чертил его от руки, стараясь изобразить элегантно эротичный силуэт корпуса и
заставляя инженеров приспосабливать свои наброски к законам
аэронавтики. В то же самое время киномагнат-авиатор изобретал для фильма “Вне закона” “самонесущий” бюстгальтер с бронированным стальным каркасом, превращавший груди Джейн
Рассел в остроконечные ракеты, нацеленные прямо на зрителей, а заодно и на Национальный легион приличия2.
Включенный в программу поддержки американской армии, “Созвездие” использовался для перебрасывания с одного
континента на другой солдат союзных войск. Только в 1944 году под командованием эксцентричного миллиардера оно выполнило свой первый гражданский рейс и мимоходом побило
рекорд, преодолев расстояние от Бербанка в Калифорнии до
Вашингтона за шесть часов пятьдесят семь минут. 15 февраля
1946 года киномагнат и авиатор пригласил весь цвет Голливуда на беспосадочный рейс из Нью-Йорка в Лос-Анджелес.
1. Перевод А. Корчевского.
2. Основанная в 1933 г. американская католическая организация, боровшаяся с нежелательным содержимым в кинематографе.

И теперь, пока самолет летит вдоль французского побережья, в
спальной половине салона хлопочут стюардесса Сюзанна Руаг,
стюарды Альбер Брюкер и Раймон Редон. Марсель Сердан, ненадолго заглянувший к вящей радости пилотов к ним в кабину, садится рядом с другом Полом Дженсером. Напротив них Джо
Лонгман беседует с журналистом Рене Отом, главным редактором “Последних эльзасских новостей”. Тот интересуется, в хорошей ли форме чемпион, каков его график, выбран ли тренировочный лагерь и какие трудности, на взгляд менеджера, их
поджидают. Свой репортаж он протелеграфирует в редакцию
завтра утром из Нью-Йорка. Редко когда вот так можно добыть
информацию из первых рук в буквальном смысле “на лету”. Счастливый случай способствует в воздушном пространстве самым
невероятным встречам. Позади них Жан и Жинетт Невё разговаривают о чем-то своем и знакомятся с сидящим рядом Эдвардом Супиным, импортером кружева, — завершив дела в Кале, он

[ 9 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

Хьюз представлял свою новую игрушку на высоте восемь тысяч метров с микрофоном в одной руке и бокалом шампанского в другой, с повисшими на нем Полетт Годдар и Линдой Дарнелл. Вместе с “Созвездием” и его “звездами” авиация входила
в эру алюминиевой роскоши. Самолет стал символом победы
трансатлантических винтовых авиасудов, и первые полеты не
предвещали ему печальной судьбы. Но сработал закон серийности. 18 июня 1946 года загорелся один из четырех моторов
“Созвездия”, принадлежавшего компании “Пан-Ам”. Почти
одиннадцать часов пилот героически удерживал машину в воздухе над американской территорией. Четырехмоторное “Созвездие”, которое пресса называла с тех пор “лучшим в мире
трехмоторным самолетом”, спустя двадцать три дня стало
жертвой другой аварии, и вынужденная посадка в чистом поле
повлекла за собой смерть пятерых пассажиров из шести. Были
приняты меры предосторожности, и “Созвездию” запретили
подниматься в воздух до тех пор, пока конструктор “Локхид”
не произведет необходимую доработку. Пройдя проверку, через несколько месяцев самолет снова получил свидетельство о
пригодности к полетам и был признан всеми авиакомпаниями
мира ведущим дальнемагистральным воздушным судном. Бывшая акционерная компания “Эр Франс”, теперь ставшая государственной, заказала конструктору “Локхид” тринадцать новых машин. И 9 июля 1946 года из аэропорта Ла Гуардиа
вылетел первый лайнер “Созвездие” “Эр Франс” серии F-BAZA
с Роже Лубри за штурвалом. С того дня, 8 октября 1947 года, когда публике с помпой была представлена “Золотая комета”, “Эр
Франс” могла гордиться тем, что она — единственная компания, предоставляющая пассажирам трансатлантических рейсов шестнадцатичасовой сон на диванах.

[ 10 ]
ИЛ 7/2021

возвращается в Бруклин. Он мало что смыслит в музыке, смущенно признается бизнесмен и уверяет, что непременно послушает
записи скрипачки, и просит повторить ее имя по буквам. Через
четыре ряда от них Ги Жасмен открывает “Моби Дика”, которого приобрел накануне в книжном магазине “Галлимар” на бульваре Распай. Первые же слова звучат поистине магически: “Зовите
меня Измаил. Несколько лет тому назад — когда именно, неважно — я обнаружил, что в кошельке у меня почти не осталось денег, а на земле не осталось ничего, что могло бы еще занимать
меня, и тогда я решил сесть на корабль и поплавать немного,
1
чтоб поглядеть на мир и с его водной стороны” .
Справа от него Эрнест Ловенштейн, владелец кожевенных
заводов во Франции и Марокко, все никак не может опомниться после того, как узнал, что летит вместе с самим Марселем
Серданом. Он ухитряется пробиться к чемпиону и получает автограф в блокнот. Стюардесса в строгом костюме, состоящем из
темно-синего жакета, плиссированной юбки и берета с нашитой
на нем эмблемой компании в виде морского конька, идет по центральному проходу мимо рядов наклоненных кресел с одной
стороны и спальных мест за задернутыми шторами с другой и
раздает пассажирам подносы с едой. Говядина в желе, рагу из ягненка, миндальное печенье и в качестве финального аккорда —
шампанское. Уже с 30 сентября “Эр Франс” предлагает на своих
рейсах горячую еду, но для такого количества пассажиров —
впервые. Эта идея принадлежала Максу Имансу, президенту
компании, несколько месяцев назад организовавшему в аэропорту Орли гостиничный сервис и пригласившему по такому
случаю нескольких известных парижских шеф-поваров.
В 21.00, пролетая на высоте тринадцать тысяч девятьсот футов
над Атлантикой, “Созвездие” подтверждает Орли свои координаты и продолжает путь по диагонали, взяв курс на Азорские
острова. При скорости четыреста километров в час самолет
должен приземлиться в аэропорту Санта-Марии в 2.30 ночи.
“Созвездие” словно парит в воздухе. В кабине пилотов Жан де
Ля Ноюе отпустил штурвал, полагаясь на вторых пилотов. По
прямой связи с диспетчерской “Эр Франс” Роже Пьер запрашивает метеорологическую сводку.
— Командир, Париж подтвердил план полета на Санта-Марию. Передают, что во время посадки архипелаг будет в зоне
низкого давления и плохой видимости.
Около 23.00 Жан де Ля Ноюе вновь берется за штурвал: самолет входит в зону турбулентности. Принято решение увели-

1. Перевод И. Бернштейн.

чить высоту, чтобы поднять самолет над облаками. В это время в салоне пассажиры, убаюканные однообразным гулом моторов, постепенно засыпают. За несколько минут до того, как
самолет начнет снижаться, их разбудят, чтобы они успели пристегнуть ремни и приготовиться к посадке. С момента взлета
прошло три часа, а после дозаправки предстоит длинный перелет на север к острову Ньюфаундленд.
Жана нельзя назвать общительным, ему нужна тишина, он
ограничивается несколькими точными командами без лишних
слов — только теми, что необходимы для нормального полета.
Молчаливость придает особый вес его словам. Он редко вспоминает войну и свои подвиги, в отличие от вторых пилотов, для
которых служба в военно-морской авиации стала воздушным
крещением. Эти пилоты, приученные к боевой жизни, скучают
на однообразном южно-американском направлении и теперь
подробно обсуждают летные качества новейших самолетов-истребителей, сравнивая достоинства советских МиГ-9 и Як-15 и
“F-84 Тандерджет” американских ВМС. И попутно превозносят
достижения французской аэронавтики, которая компенсировала отставание, несколько лет назад создав “СО.6000 Тритон”,
двухместный турбореактивный самолет, способный развить
скорость до девятисот пятидесяти пяти километров в час. Всего
триста километров отделяли его от звукового барьера, который
в конце концов преодолел Чак Йегер на борту “Белл Икс-1” — ракетоплана в форме пули.
В час ночи, в трехстах километрах от пункта прилета установлена связь с диспетчерской службой Санта-Марии. После
первых обменов позывными “Созвездию” поступает предписание настроить передатчик: по словам диспетчера, из-за помех слышимость очень плохая. Система ведения самолета по
радиомаякам вдоль береговой линии Азорских островов подтверждает, что он идет точно по курсу. Местная метеослужба
сообщает, что видимость для посадки хорошая и атмосферные условия оптимальные.

[ 11 ]
ИЛ 7/2021

Вообразите: он стоял, их город, стоял
как ни в чем не бывало.

Луи-Фердинанд Селин
Путешествие на край ночи

Бернар Буте де Монвель не страдал фобией, но самолеты не любил. В прошлом он был пилотом. И даже героем. Мобилизованный в 1914 году, де Монвель проявил чудеса храбрости над бухтой Соммы и отличился во время перелета между Салониками и

Адриен Боск. Звездный рейс

4. Безумство Монвеля

[ 12 ]
ИЛ 7/2021

Бухарестом. Несмотря на все это, он предпочитал неторопливые
трансатлантические пароходы. И пользовался воздушным путем
лишь в отсутствие другой возможности. Человек уходящей эпохи, на смену которой скоро придет время вечно спешащих людей, Буте де Монвель с удовольствием подписался бы под “Итогами разума”, которые подвел Поль Валери: “Мы не выносим того,
что длится долго. Наша скука больше не является двигателем
творчества”. Как художник строгих линий, планиметрии, он восхищался совершенной формой роскошных теплоходов. В глазах
этого человека недостаток XX века, в котором он оказался против своей воли, состоял в том, что в нем гораздо больше ощущался конец эпохи, чем в межвоенный период. Он уже чувствовал,
что “отстал от поезда”, и с радостью замедлял темп своей жизни.
Со стороны он казался смехотворно старомодным. Его подчеркнутая элегантность, степенность и чрезмерная учтивость шли
вразрез с нетерпеливым веком. Строгий костюм-тройка и начищенные ботинки, которыми он украдкой любовался, свидетельствовали о его уклонении от “общего курса”. И тем не менее
безымянные толпы, заполняющие небоскребы, гигантские вокзалы и многокилометровые улицы захватили его воображение.
Он видел в этом переосмысление идеала, борьбу с плоскими
формами, победу вертикали. Презрение к авангарду не так огорчало, как укрепляло его уверенность в себе; он даже испытывал к
нему признательность. Устаревшие этические взгляды вынуждали его плыть против течения. Именно это противодействие привело к тому, что в 1926 году, в пору расцвета парижского искусства, он предпочел эмигрировать в Соединенные Штаты, а потом
в разгар Второй мировой войны на время вернулся, поскольку
Нью-Йорк стал местом, куда приезжала в привилегированную
ссылку европейская богема. В этой игре в кошки-мышки он иногда сам становился жертвой. Поклявшись себе избавиться от ярлыка “светского художника”, он вдруг стал “американцем” и совершенно неожиданно — портретистом миллионеров и самым
востребованным художником среди завсегдатаев модных кафе.
Оставив в прошлом пейзажи марокканского Феса времен конца
Первой мировой, наброски для журнала “Харперс базар”, сделанные на борту трансатлантических лайнеров, а с ними и виды
сталелитейных заводов Чикаго и Центрального вокзала НьюЙорка, он снискал славу и почет благодаря портретам в полный
рост, которые он писал для своих заказчиков. Еще в 1908 году,
проявив художественный мазохизм, он выставил автопортрет в
Салоне изящных искусств и получил признание коллег. Впрочем, на этой выставке, забавы ради, он с ложной скромностью заметил, когда представляли его работу: “Да это так, безделица,
просто автопортрет”. Стремясь работать против себя, иногда добиваешься успеха. Поведение довольно парадоксальное, из которого можно сделать вывод, что неудачи имеют и положительную

В этот вечер 27 октября Монвель положил конец своим постоянным побегам. В преддверии семидесятилетия он поклялся,
что ноги его больше не будет в Соединенных Штатах. “Безумство Монвеля” было продано, остальное имущество вернулось
на родину в чемоданах; художник готовился провести старость
во Франции. Несколько месяцев назад его на время увлек один
замысел. В феврале 1948 года он получил странное предложение от ассистента кинокомпании “РКО”2: за короткий срок написать портрет Ингрид Бергман по случаю выхода фильма
“Жанна Д’Арк” с ее участием. В течение нескольких дней в
апартаментах отеля “Хемпшир Хаус” Монвель заставлял кинозвезду позировать ему со шпагой в руке. Он восхищался ею с
тех пор, как посмотрел “Дурную славу” Альфреда Хичкока, и
втайне радовался такой насмешке над его семейной историей.

1. “La Folie Monvel” (фр.). Слово “folie” также означает “особнячок”, “загородный дом”.
2. “RKO Pictures” — одна из студий Голливуда.

[ 13 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

сторону. Так он праздновал экономический крах 1929 года. Миллионеры, выбрасывающиеся из окон небоскребов, сокращали
списки заказов на портреты, позволяя ему писать то, что хотелось, — пустые пространства Нового мира. Великая депрессия
оказалась плодотворной: теперь вместо унылой плоти, вместилища высокомерной души, он изображал бетонные перспективы. Завод, а не его хозяин, здание — на месте и вместо владельца.
Темно-голубые глаза Буте де Монвеля, точеные черты и аккуратно приглаженные волосы над высоким благородным лбом
подчеркивали аристократизм его облика, холодную и неприступную красоту. Ничто не могло потревожить невозмутимо-величественного выражения его лица. Монвель был тайным эксцентриком: со стороны невозможно было заподозрить в нем
некоторую странность. В начале века он вел ночной образ жизни
и часто приходил в ресторан “Максим”. Каждый вечер он и его
друзья соревновались в изобретательности, стараясь обмануть
скуку. Он не раз с удовольствием вспоминал, как его приятель Раво надел форму кондуктора омнибуса и увез пассажиров в Понтуаз. Монвель дурачился в любой ситуации, даже в самой критической, при этом с самым невозмутимым видом. В разгар Второй
мировой войны он заставил всю свою семью позировать в противогазах на фоне загородного дома; потом эта сюрреалистическая
картина, вставленная в раму, красовалась в его нью-йоркской
квартире.
Свою эксцентричность в 1936 году он запечатлел в камне
восьмиугольной виллы, которую построил в Палм-Бич во
1
Флориде и не без иронии назвал “Безумство Монвеля” .

[ 14 ]
ИЛ 7/2021

Его отец, Морис Буте де Монвель, в конце XIX века был художником-иллюстратором и остался в истории благодаря вышедшему в 1896 году альбому “Жанна Д’Арк” — серии исторических гравюр, раскрашенных акварелью. “Круг замкнулся”, —
говорил он себе. Невольный подарок кинокомпании “РКО”.
Этой осенью 1949 года пресса превозносит режиссера
“Жанны Д’Арк” Виктора Флеминга, Андре Базен называет
фильм “правдивым и трогательным”. Но у Монвеля не нашлось времени приехать на премьеру, он выполнял заказ Мэри Роджерс, который должен был отправить в конце октября... Художник оказался среди пассажиров F-BAZN по очень
странному стечению обстоятельств. Учтивость, за которой
скрывается безразличие, сыграла с ним злую шутку. В своем
последнем путешествии в Соединенные Штаты Монвель должен был сопровождать актрису Франсуазу Розе в рейсе в среду 26 октября. Во время посадки выяснилось, что у артистки
вес багажа превышает норму, и Монвель любезно уступил ей
место. Он заверил ее, довольный своим поступком, что если
полетит на день позже, то это никак не нарушит его планы,
что, не оказав ей помощь, он будет чувствовать себя гораздо
хуже, чем если пропустит рейс. И, присовокупив остроумие к
галантности, прибавил: “Вспомните Бергсона: учтивость есть
не что иное, как одно из проявлений духовной гибкости. И
сегодня вечером, дорогая Франсуаза, вы предоставляете моему эмпирическому уму возможность это доказать”.

5. “I have the field in sight !”1
Самолет прядет телеграфные
провода.

Филипп Супо Воскресенье

Два часа ночи, стюарды готовятся будить спящих на диванах
пассажиров. По плану полета через сорок пять минут F-BAZN
приземлится для дозаправки на посадочной полосе Санта-Марии. Не считая некоторых пертурбаций, это рядовой полет,
без осложнений. Роже Пьер передает диспетчеру аэропорта
расчетное время посадки: 2.45. Через несколько минут диспетчерская португальской стороны подтверждает разрешение на
посадку. Сидя за штурвалом, Жан де Ля Ноюе поворачивает рукоять и ведет самолет на высоте две тысячи семьсот метров
над уровнем моря. Пилот только третий раз в жизни приземляется на Азорах, он привык к северному направлению и пере-

1. “Вижу аэродром!” (Англ.)

[ 15 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

садке в Ирландии, где летные экипажи сразу кидаются в дьютифри, из-за чего Шаннон стали называть “аэропорт виски”.
Санта-Мария — один из девяти Азорских островов посреди океана, представляющих собой скалы вулканического происхождения. Его аэропорт — несколько взлетно-посадочных
полос, авианосец с пристанью. Открытый всем ветрам, архипелаг всегда был промежуточной гаванью как для морских,
так и для воздушных судов. Последний шаг перед решающим
прыжком. Отсюда отправляются, отсюда возвращаются.
За тридцать минут до приземления радио F-BAZN сообщает
диспетчерской об отставании от графика на десять минут и запрашивает разрешения продолжать медленное снижение до
отметки тысяча пятьсот метров. Разрешение получено, одновременно диспетчер уточняет погодные условия на земле: безоблачное небо и идеальная видимость. В кабине Жан де Ля Ноюе вместе со вторыми пилотами сосредоточенно и спокойно
совершают последние маневры в полной уверенности, что атмосферные условия на острове благоприятны. В 2.50 F-BAZN
подтверждает окончательное время приземления, через пять
минут он коснется поверхности Санта-Марии. Получив окончательное стандартное разрешение, самолет снижается на высоту тысяча метров. “Созвездию” сообщены скорость и направление ветра, а также номер взлетно-посадочной полосы.
Пассажиры уже пристегнули ремни, Марсель Сердан перешучивается с Джо Лонгманом, в то время как Пол Дженсер неотрывно смотрит в иллюминатор. Жинетт Невё прижимает к
себе футляр с двумя скрипками — Страдивари и Гваданини, еще
неделю назад у нее была только одна. Пристегнувшись к откидным сиденьям в передней части самолета, летный экипаж готовится к приземлению.
В 2.51, увидев землю, Жан де Ля Ноюе объявляет: “I have the
field in sight!”. Приближающаяся земля закрыта плотным туманом, огни пронзают эту пелену, и экипаж с изумлением видит,
что идет дождь, и сероватая мгла, словно чехол, обволакивает
корпус самолета. Но ведь им подтвердили идеальную видимость
при посадке! Недоумение пилотов возрастает. Дело, без сомнения, в ошибке при переводе, которую никто не заметил. В рубке
Роже Пьер и Жан Сальватори проверяют координаты, переданные наземными радиомаяками. Над монитором к пластиковой
перегородке привинчена металлическая табличка, на которой
можно прочитать: АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД. Внизу еле пробивающиеся сквозь облачность огни обозначают взлетно-посадочную полосу. Из фюзеляжа F-BAZN выдвигаются колеса шасси и
закрылки, и самолет несется навстречу аэродрому Санта-Марии.
В два часа пятьдесят одну минуту и две секунды диспетчер передает “Созвездию” последнее сообщение, но оно остается без
ответа.

6. Нейлоновый век
[ 16 ]
ИЛ 7/2021

Под платье надевали бюстгальтер, трусики и
из кокетства — нейлоновую кружевную юбку.

Эльза Триоле Нейлоновый век

Бесконечные сочетания обстоятельств приводят к невероятному результату. Сорок восемь человек и столько же случайных
факторов, соединившихся в цепь бесчисленных причин... Судьба — это всегда вопрос точки зрения. Самолет с заключенными в
нем сорока восемью фрагментами совершенно разных историй
стал моделью целого мира. Количественное соотношение мужчин и женщин, обычная пропорция, обычный социологический
срез, как пишет об этом Шарлотта Дельбо в своей книге “Конвой
в Аушвиц” — двести тридцать женщин, двести тридцать удостоверений личности, факты, даты, места рождения, которые уже в
силу их взаимодействия и последовательности свободны от оков
формы. Жизни — маленькие и большие, как матрешки. Шесть
лет назад Амели Рангле могла быть одной из этих женщин. Она
могла спрятать в своей сумочке пачку листовок в поддержку Сопротивления, потом стать политической заключенной, отправиться в переполненные бараки Роменвиля1, а потом под конвоем — в концлагерь. Амели был тогда двадцать один год. Мюлуз
был уже не Мюлузом, а Мюлхаузеном — территорией, аннексированной Третьим рейхом. Ей было восемнадцать, когда Гитлер
со своим кортежем торжественно проезжал по улицам города.
От ущелья Шлюхт колонна прошла торжественным маршем, с
вытянутыми в нацистском приветствии руками, в центр старого
города. Через несколько дней многие улицы были переименованы на немецкий манер. Улица Соваж2, стала Адольф Гитлерштрассе — прекрасная замена, давшая горожанам повод для веселья. Очень скоро улица обзавелась новым названием благодаря
дословному переводу: Вильдеман-штрассе — “улица Дикаря”. Амели было двадцать два, когда утром 21 ноября 1944 года она с изумлением увидела шестую роту сенегальских стрелков и французские войсковые части под командованием генерала Латра де
Тассиньи. Два дня длился бой, пока 23 ноября седьмая рота марокканских стрелков, поддерживаемая танками, не захватила казарму Лефевр, откуда немцам отступать было уже некуда.
Амели летит на борту “Созвездия” навстречу судьбе, о какой она
не могла даже мечтать. Выпавшее ей совершенно невероятное,

1. Форт де Роменвиль — транзитный лагерь недалеко от Парижа (1939—
1944).
2. Sauvage — дикий, дикарь (фр.).

1. Эльза Скьяпарелли (1890—1973) — парижский модельер и дизайнер, создательница понятия “прет-а-порте”.

[ 17 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

неслыханное везение еще несколько недель назад она восприняла с огромным недоверием. В семье с десятью детьми Амели — самая старшая и работает намотчицей на прядильной фабрике.
“Амели” — это еще и название калийного рудника, на котором трудится ее отец. На севере Мюлуза находятся шахты, принадлежащие наследникам из протестантских семей: Эжену, Алексу, Жозеф-Эльзаму, Фернану, Теодору, Максу, Родольфу. Амели живет в
рабочем городке, построенном мюлузским Индустриальным обществом рядом с шахтами. Каждое утро ее братья уходят в забой,
а она с сестрами — на прядильную фабрику “Дольфус-Мьег э Компани”, чей логотип “пряжа ДМК” красуется на витрине каждой галантерейной лавки. Сестры Рангле — намотчицы, они прядут мулине, скрученные хлопковые волокна для вышивания, которые
при желании можно разделить на отдельные ниточки. Катушки,
мотки пряжи или кардная пряжа с конусных бобин, смотанная в
клубки, — всему этому положит конец укол о веретено. И хотя тут
не замешана ни одна злая фея, невероятная история Амели не
могла обойтись без заботливой и предусмотрительной крестной.
Когда ей шел двадцать седьмой год, она получила письмо, заменившее пророчество у колыбели. Ее крестная в тридцатых годах
уехала из Эльзаса в Соединенные Штаты, и ходили слухи, что она
там разбогатела, хотя никто не знал насколько. Устроившись
работницей на заводе в Детройте, она в конце концов стала директором крупной фабрики по производству нейлоновых чулок.
Пожертвовав всем ради карьеры, тетка не вышла замуж и была
бездетной, и, нажив состояние, велела крестнице переехать к
ней. В один сентябрьский вечер в доме собралась вся семья, чтобы прочитать письмо уже напрочь забытой всеми родственницы.
Письмо не оставляло никаких сомнений: Амели была единственной наследницей. К письму был приложен чек на двести тысяч
франков для покрытия дорожных расходов.
Все произошло так быстро, что, приехав 27 октября в Орли,
девушка еще не до конца пришла в себя. Волнующую новость она
надеется услышать собственными ушами, а пока пророчество повисает в воздухе на пути к свершению. В своем первом путешествии Амели поднимается на высоту шестнадцать тысяч футов над
океаном, которого никогда раньше не видела. Накануне, чтобы
сократить время ожидания рейса, она гуляла по универмагу “Бон
1
Марше” и купила у Скьяпарелли длинное зеленое платье под
цвет своих миндалевидных глаз, шейный платок и пару нейлоновых чулок. У Амели длинные темные волосы, собранные в хвост,
черная соломенная шляпка, из-под которой выбивается короткая челка, и на шее — серебряный египетский амулет анх, символ
вечной жизни. В салоне F-BAZN она оказывается рядом с другой

[ 18 ]
ИЛ 7/2021

молодой женщиной, Франсуазой Брандьер. Они почти ровесницы и могли бы быть сестрами. Завтра Амели сядет в поезд на
Центральном вокзале в Нью-Йорке и отправится в Детройт, а
Франсуаза полетит на Кубу.
Спустя десять лет Эльза Триоле начнет писать трилогию
“Нейлоновый век” — “Розы в кредит”, “Луна-парк”, “Душа”, — которая станет портретом промежуточной эпохи, пытающейся
выразить себя в эволюции образа мыслей, вкусов и грез. Амели
могла бы стать одной из ее героинь — и без сомнения, самой
красивой. Работница хлопковой фабрики, будущая королева
нейлона, намотчица — в старой Европе; предпринимательница — в Новом мире. Перелет из шелкового века в нейлоновый,
из века натуральной ткани в век синтетики.

7. Вблизи Азорских островов
...Антициклон в районе Азорских
островов смещается в сторону Испании.

Мари-Пьер Планшон
Морская метеосводка

Прошло несколько минут после того, как диспетчер отправил
“Созвездию” последнее сообщение. Тревога растет, самолет уже
должен быть на посадочной полосе № 1 аэропорта Санта-Марии. Никакой шум, огни или взрыв не потревожили ясное небо
над островом. F-BAZN просто испарился. На земле два дежурных оператора посылают новый запрос — безрезультатно, радио молчит. В 2.53 или в 23.53 по местному времени объявлена
тревога. Поиски сразу сосредотачиваются в прибрежной зоне
Азорских островов. Самолет потерпел крушение — другие гипотезы даже не рассматриваются.
Спасательные суда выходят в океан на поиски обломков, в надежде обнаружить выживших и найти погибших. Лучи прожекторов, укрепленных на носу корабля, обшаривают прибрежные рифы и Атлантический океан до самого горизонта. Непроглядная
ночь, вой сирен, мечущиеся лучи прожекторов, вязкий, нескончаемый страх и чувство обреченности, по мере того как неумолимо проходят минуты. До восхода солнца, что разгонит мрак с океанских просторов, еще далеко. Поблизости от дозорных катеров,
курсирующих вдоль рифов и в открытом океане, нет ни единого
следа от упавшего самолета, и ни один человеческий крик не прорвал тишину — нет ничего, кроме бурного океана, шума моторов
и плеска волн, рассекаемых катерами. Стоит оглушительная тишина. Такое молчание знакомо тем, кто хотя бы один раз плыл
ночью по морю: оглушающая, давящая тишина и пустое, усеянное
звездами небо — как ни парадоксально это звучит.

В своем астрономическом и математическом труде “Альмагест” греческий ученый Птолемей предложил и обосновал первую карту небесного свода, насчитав на нем тысячу двадцать
две звезды и сорок восемь созвездий. На Азорских островах в
предрассветный час пропал без вести самолет, носящий имя
“Созвездие”, а вместе с ним — сорок восемь пассажиров. Три часа, четыре часа, пять часов утра — ничто не нарушает спокойствия Атлантики; в бескрайнем зеркале воды отражаются Большая и Малая Медведицы, Орион и Скорпион.

[ 19 ]
ИЛ 7/2021

8. Пять баскских пастухов
Мы здесь, мы — пастухи!

Среда, 26 октября 1949 года, пятеро пастухов-басков стоят на
перроне вокзала Бордо-Сен-Жан. Они мечтают о том, как разбогатеют и вернутся на родину. Все пятеро на родине были
фермерами: четверо парней и одна девушка.
Тереза Этшепар, девчушка двадцати лет с черными миндалевидными глазами, крепко сжимает свой холщовый мешок, стараясь не заплакать. Ей обещали место прислуги на ранчо в Тампе, в
Аризоне. Ранчо большое, в три тысячи голов — телята, коровы,
свиньи. Она останется там на десять лет. И, скопив денег, вернется домой. Два месяца назад она приняла это решение, а во вторник распрощалась с родными.
Самый старший из пастухов — Гийом Шорон — красивый
двадцативосьмилетний малый. Он всегда мечтал о бескрайних
равнинах Калифорнии и без всякого сожаления покидает родину.
Жан-Луи Арамбель — самый младший из уроженцев Альдудеса1. Дома у него остались родители и трое братьев. Им хорошо — одним голодным ртом меньше, он же весь в мыслях о лучшем будущем. Расставание обошлось без слез. Ему надо лететь в
Калифорнию к дяде, фермеру в Лос-Баносе. Его любимая Маритшу, которую накануне отъезда он все не мог выпустить из
объятий, будет ждать его целых десять лет. Они поклялись в
верности друг другу, и на вершине холма договорились о том,
что по его возвращении купят в долине кусок земли.
Что до Жана-Пьера Адуритца, то, уезжая, он мало что теряет
и не много выигрывает. Однако он тоже едет. Ему двадцать один
год, с пяти лет он работает прислугой в Альдудесе. Контракта на
работу пастухом, который лежит у него в кармане, ему вполне

1. Альдудес — деревня во французском департаменте Атлантические Пиренеи.

Адриен Боск. Звездный рейс

Жан Жионо Звездная змея

[ 20 ]
ИЛ 7/2021

достаточно для счастья. Его четыре сестры, возможно, когда-нибудь к нему приедут, по крайней мере он на это надеется.
Жан-Пьер Сюкильбид двадцати пяти лет от роду — самый
старший в семье, насчитывающей семь детей, и тоже, как
Адуритц, работает прислугой. Он тоже не грезит карьерой, а
просто радуется, что едет в Покателло, штат Айдахо. Он мечтает о том, что однажды, лет через десять, сможет купить у себя на родине белый домик. Он видел стариков, вернувшихся
из Америки; они укрылись в тени стены на площадке для иг1
ры в пелоту и рассказывали о лошадях, ковбоях, о бескрайних пастбищах в Вайоминге, Техасе, Колорадо. Они даже говорили по-английски, чтобы позабавить своих слушателей.
Пятеро молодых пастухов эмигрируют, чтобы вернуться;
уезжают, чтобы когда-нибудь обосноваться в родной долине, и
этот окольный путь — единственная возможность, которая у
них есть. Надеясь найти в Соединенных Штатах уехавших ранее сородичей и друзей, они обменяли горные тропы родных
Пиренеев на неизвестные, далекие горы и контракты ковбоев
сроком на десять-пятнадцать лет. Потом они вернутся на родину преуспевающими и гордыми, станут для односельчан настоящими “американцами”.
Баскские пастухи заработали себе солидную репутацию благодаря трудолюбию и любви к животным. Лишенные пастбищ у
себя на родине, они находили по ту сторону океана обширные
пространства, которые надо было распахивать и обрабатывать.
Эти люди не привыкли к огромным расстояниям, а перегон скота на новые пастбища длился несколько месяцев: зимой — в пустыню, весной — на альпийские луга почти на трехкилометровой
высоте. Их жалованье сто семьдесят долларов считалось очень
хорошим, ведь доллар был твердой валютой и в то время за него давали триста пятьдесят франков. Поэтому с 30е по 60е годы
сотни пастухов и крестьян эмигрировали из страны басков в
США. В конце концов они создали диаспору, сохранив по ту сторону Атлантики свой язык, свою общину, устраивая на гумнах
матчи по пелоте. Часть из них так и не вернулись домой, другие
там же женились, третьи умерли. На могильных плитах земляков оставляли эпитафию: “Ohore zuri euskal artzaina” — “Честь
тебе, баскский пастух” или такие стихи Грегуара Итурии:
Приедешь сюда
Попадешь в ловушку
Беги отсюда не мешкая.

Сидя в поезде вместе с сопровождающим их мистером Монлонгом, пятеро баскских пастухов громко болтают. Трое Жанов

1. Пелота — баскская лапта.

из Альдудеса — Жан-Луи Арамбель, Жан-Пьер Адуритц и ЖанПьер Сюкильбид — спорят друг с другом, совсем как их деревенские родственники. Трое сельчан сразу нашли общую родню с
Гийомом Шороном и Терезой Этшепар. Жители долины — одна большая семья. Из купе пастухов в вагоне второго класса доносится говор края Кинт — диалект западной нижней Наварры,
который принц Луи-Люсьен Бонапарт отметил в своем труде
“Карта семи баскских провинций”, опубликованном в 1863 году.
Они без остановки поют песни своей родины, вот и сейчас ЖанЛуи затягивает: “Как настанет лето, перепелка в поле запоет”.
Магия увлекательного приключения, расширения внутренних
границ по мере продвижения вперед сменяется грустью расставания, ностальгией по родной долине. Позади остаются девятьсот двадцать односельчан, площадки для игры в пелоту, белые
домики с коричневыми ставнями и дверями, горная речка Нуреп, перерезающая деревню пополам. Они говорят о самолете:
он поднимется в небо, вот чудеса!
Аустерлицкий вокзал. Пастухи открывают для себя Париж. В
отеле “Терминюс” берут карту города и отмечают на ней важнейшие достопримечательности. В четверг 27 октября мистер
Монлонг запечатлевает их восхождение на Эйфелеву башню.
На этом групповом фото слева направо: два Жан-Пьера, Гийом
и Жан-Луи, в центре сидит маленькая брюнетка и пристально
смотрит в объектив, это Тереза. У верхнего края фотографии,
на фоне парижского неба, сделана надпись пером: место и дата.
В Орли пастухи жмутся поближе к другим баскам, а в самолете садятся рядом, продолжая разговор, прерванный в аэропорту Бордо. Оживление сменяется страхом полета, но вот самолет
устраивается в облаках, языки развязываются. В десяти метрах
от них сидит Сердан. Они все еще не могут в это поверить.

[ 21 ]
ИЛ 7/2021

9. Завитки дыма
Так безнадежны зори...

Над Азорским архипелагом светает. Дежурные катера португальской спасательной службы продолжают поиски, пытаясь
обнаружить следы “Созвездия”. С аэродрома Санта-Марии подняты в воздух и отправлены на поиски F-BAZN восемь самолетов. Облетая горную гряду Серра-Верде и Пико-Альто, они
вдоль и поперек исследуют скалу, которую когда-то вытолкну-

1. Перевод В. Набокова.

Адриен Боск. Звездный рейс

Артюр Рембо
Пьяный корабль 1

[ 22 ]
ИЛ 7/2021

ла из воды вулканическая сила. Санта-Мария — остров посреди
океана с населением несколько тысяч человек — пастухов и рыболовов, и над этим застывшим каменным кораблем посреди
Атлантики сегодня, в пятничное утро 28 октября 1949 года, самолеты оставляют в небе белые борозды. Их контуры повторяют очертания архипелага на топографической карте.
Проходит несколько часов, а самолет все еще не обнаружен — он как будто испарился над треугольником Азорского
архипелага.
Пилот поискового самолета Пауло Гомес удаляется от зоны,
указанной в задании, и решает взять курс на север, в открытое
море, в сторону островов Сан-Мигель и Терсейра. Что это, обостренная интуиция? На середине пути между Санта-Марией и
Сан-Мигелем пилот замечает что-то вроде индейского сигнала:
от горы Редондо отделяется облачко дыма. Оно спиралью поднимается над горой, над опоясывающим ее туманом; эти белые
завитки складываются в слова:
Ваша борьба тает как дым
Ваша борьба ушла в небо
1
Тучами сомнений .

Пауло Гомес по-прежнему держит курс на север; он пролетает над горой Редондо на высоте двух тысяч метров, огибает вершину и обнаруживает разломанный корпус “Созвездия”, горящий на горном склоне. Крылья оторваны, а в нескольких сотнях
метров ниже лежит то, что осталось от четырехмоторного самолета. В топливном баке догорают последние литры керосина.
Вокруг остова, похожего на искалеченного аиста, мечутся какието силуэты: по-видимому, это выжившие пассажиры.
Ваша борьба тает как дым
В туманных глазах
странных стрекоз.

На борту поискового самолета появляется надежда, пилот
сообщает на пост управления о том, что он обнаружил. Через
несколько минут власти Санта-Марии телеграфируют в Лиссабон: САМОЛЕТ F-BAZN ОБНАРУЖЕН ПИКО-ДА-ВАРА
МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ СЕВЕРО-ВОСТОК ОСТРОВА САНМИГЕЛЬ — ТЧК — ПИЛОТ ГОВОРИТ ЕСТЬ ВЫЖИВШИЕ —
ТЧК — ВОЗВРАЩАЕТСЯ НА БАЗУ — ТЧК. “Эр Франс” в Париже получило сообщение сразу после полудня. Пока островные катера направляются к Сан-Мигелю, авиакомпания спешно посылает поисково-спасательный самолет.

1. Здесь и далее песня Алена Башунга “Дымок”.

Ваша борьба тает как дым,
улетая к зачарованным флейтам
И обманутые надежды
Простодушно мечут в меня
Кинжалы и копья.

[ 23 ]
ИЛ 7/2021

10. От одной катастрофы к другой
Последовательность событий, которые,
выстраиваясь в цепь, сами себя упраздняли бы.

Одна трагедия может заслонить собой другую. Прилетев во
Францию в июле 1949 года, Женни Брандьер спешит в больницу к своей единственной дочери, Франсуазе. Тогда, в начале лета в Гаване, ничто не предвещало драмы, которая разыгрывалась теперь в Париже. Франсуаза, студентка факультета
права в Сорбонне, с первых дней учебы жила в родительской
квартире на бульваре Мальзерб в семнадцатом округе недалеко от авеню Ваграм и прихода Святого Франциска Сальского.
Летом ей исполнился двадцать один год. Когда она возвращалась из Сен-Жермен-ан-Лэ со свадьбы лучшей подруги, открытый “пежо-203”, за рулем которого был ее друг Николя, на
полной скорости врезался в фуру. Николя умер на месте, тяжело раненную Франсуазу доставили в больницу Лорибуасьер. Ее тетя Эжени бодрствовала у изголовья племянницы, которая находилась на грани жизни и смерти; врачи говорили,
что шансов у нее нет. Она перенесла несколько операций
подряд на правом легком. Одна ее нога была раздроблена.
Узнав о несчастье, Женни вылетела первым же рейсом Гавана — Париж с пересадкой в Нью-Йорке. К ее приезду прогноз врачей был по-прежнему пессимистичным. Глядя на лежащую без сознания дочь, она поклялась себе во что бы то ни
стало перевезти ее на Кубу. Спустя несколько дней Франсуазу
перевели из реанимации в палату. Последняя операция прошла успешно, девушка постепенно возвращалась к жизни. Началось долгое и мучительное восстановление, этап за этапом:
визиты становились дольше, обрывки слов перерастали во
фразы, потом в разговоры, вопросы, ответы. В августе — первые прогулки в больничном дворе. Хромота. В сентябре Франсуаза вернулась в квартиру на бульваре Мальзерб. Было решено, что она не будет сейчас восстанавливаться в университете,

1. Перевод В. Кислова.

Адриен Боск. Звездный рейс

Жорж Перек
Жизнь, способ употребления1

[ 24 ]
ИЛ 7/2021

сначала надо восстановиться самой. И в конце октября она полетит на Кубу.
Бежав из Франции в 1940 году, мать и дочь Брандьер приобрели в окрестностях Гаваны огромное поместье и плантацию сахарного тростника в несколько гектаров. По мере того как торговля тростником расширялась, они скупали землю
в округе и в результате разбогатели. Все свои отроческие годы Франсуаза провела на Кубе.
До Кубинской революции и конфискации поместья Брандьер еще далеко, и 27 октября 1949 года чемоданы Женни и
Франсуазы погружены в такси, которое едет в аэропорт Орли: мать и дочь возвращаются в Гавану.

11. Алгарве
Они пялятся в небеса,
Предвкушая добычу
И дождь из золотых гиней.

Серж Генсбур Культ Карго

Ежедневная газета “Франс суар” могла бы выпустить семь различных номеров в один и тот же день. В четвертом варианте
в пятницу 28 октября 1949 года возглавляющий ежедневник
Пьер Лазарефф отводит трагедии на Азорских островах дополнительные страницы и описывает хронологию событий
по мере поступления информации:
9 ч. 26 м. В официальном заявлении “Эр Франс” говорится о
серьезной озабоченности судьбой самолета, на борту которого находится Марсель Сердан и еще 36 пассажиров: “Самолеты и суда немедленно приступили к поискам. На 9 часов утра никаких результатов нет”.
9 ч. 50 м. Поступила информация: последнее сообщение получено от “Созвездия” в 3 ч. 55 м.: самолет готовился к посадке на одном
из Азорских островов. С тех пор связь с ним потеряна.
10 ч. 15 м. Представитель “Эр Франс” объявляет, что отсутствие
связи с самолетом может объясняться техническими причинами:
неблагоприятными атмосферными условиями, создающими помехи для радиоволн.
10 ч. 25 м. Париж поддерживает связь с португальскими островами, и уже сейчас можно утверждать, что самолет так и не приземлился на острове Санта-Мария.
10 ч. 50 м. В аэропорту Орли объявили, что самолет пропал в
районе Азорских островов.
11 ч. 30 м. Никаких следов самолета. Но мы по-прежнему сохраняем надежду, хотя и слабую, что самолет приземлился на каком-

В то время как в аэропорту Орли с раннего утра начинается обычная суета, в комнате для персонала каждый вспоминает коллег, пропавших над Азорскими островами. Они еще надеются на чудо: вдруг кто-то выжил? Толпа взбудораженных
журналистов жадно выискивает хоть какие-нибудь новые факты; за неимением свидетелей интервью берут у Анри, бармена
аэропорта, который рассказывает: “Этого просто не может
быть! Я только вчера обслуживал Марселя. Он, как всегда, сидел в этом углу бара и раздавал автографы”.
Антикризисный кабинет “Эр Франс” заседает с середины
ночи. Получив телеграмму от португальских коллег, дирекция
компании организует свою спасательную группу. Директор
Макс Иманс и технический директор Дидье Дора назначают
главой экспедиции инспектора гражданской авиации ШарляАнри де Леви-Мирпуа. Соратник генерала де Голля, у которого
он служил в Лондоне во Французском комитете национального освобождения, герцог Леви-Мирпуа — настоящий аристократ от авиации и живое воплощение капитана де Боэльдьё, героя фильма Ренуара “Великая иллюзия”. Правда, внешне он
больше похож на персонажа, которого играет Пьер Френе, и
на фотографиях, где он снят в форме, на нем тоже белые перчатки. Несколько недель назад он публиковал у Артема Файара
очерки об истории аэронавтики под названием “Эра самолетов”.
Спасательный самолет “Эр Франс” взлетает в полдень. На
его борту Леви-Мирпуа, Фабр, Фурнье, Марион и Женуйак.
Уполномоченная подробно информировать во время полета о
том, как идут поиски, французская экспедиция безуспешно пытается совершить посадку на острове Сан-Мигель. Его рельеф к
этому не приспособлен, и в 17 часов самолет вынужден повернуть к аэродрому Санта-Мария. Французам придется прождать
целую ночь, чтобы попасть на остров, где произошла трагедия.

[ 25 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

нибудь островке архипелага. Сообщают, что, когда воздушное судно находилось вблизи аэродрома, у него был запас топлива еще на
четыре часа полета. В распоряжении экипажа есть резиновые
шлюпки, и, если бы ему пришлось совершить посадку на воду, ни
он, ни пассажиры сильно не пострадали бы.
12 ч. 10 м. В Орли делают заявление, что самолет приземлился
в семи минутах полета от острова Санта-Мария. Но уже через несколько минут сообщение опровергают.
13 ч. 13 м. — Страшная новость: обломки “Созвездия” обнаружены на вершине горы на острове Сан-Мигель, в 75 километрах от Санта-Марии, пилотом поискового самолета при облете района Алгарве.
15 ч. Поступают противоречивые сообщения: португальский
пилот видел горящий самолет. Но он также заметил выживших,
они подавали ему сигналы.

[ 26 ]
ИЛ 7/2021

Первые португальские спасатели высаживаются в порту Понта-Делгада через два часа после обнаружения пилотом останков самолета. К команде присоединяются местные спасатели,
и они продолжают путь к Алгарве, деревне у подножия горы
Редондо. Сразу после полудня в сопровождении деревенских
жителей они прибывают на место крушения. Чтобы добраться
до обломков самолета, осталось преодолеть какие-то восемьсот метров по крутым и скользким от грязи тропинкам. На самой верхушке горы продолжает полыхать огнем искореженный и разломанный на куски F-BAZN. Обшивка фюзеляжа
распалась на бесформенные обгорелые листы металла. Это
все, что осталось от “Созвездия”, — железное крошево. Туман
смешивается с пламенем, образуя плотное облако, развеиваемое ветром. Крылья, разлетевшиеся на мелкие куски, взрыхлили мокрую почву, а сорванные лопасти винтов лежат, как ступеньки, ведущие на вершину горы. Ужасное зрелище не
оставляет надежды на то, что есть выжившие. Спасатели с тяжелым сердцем вынуждены констатировать, что люди, замеченные ранее вокруг останков самолета, были всего лишь деревенскими мародерами. Груз и личные вещи пассажиров,
находящиеся на “Созвездии”, за утро были разграблены. Накануне жителей деревни разбудил оглушительный взрыв. Глядя
на небо, они заметили огонь на вершине горы. Самые смелые
полезли наверх, не дожидаясь утра.
Гора Редондо возвышается на тысячу метров над морем, ее
верхушка имеет форму соска. Издали кажется, что самолет
прильнул к груди и замер. “Созвездие” на всей скорости врезалось в гребень горы. Удар был такой силы, что самолет разорвало на куски, и они полетели вниз по склону. Люди, сгоревшие
внутри или выброшенные взрывом, стали обезображенными
обугленными трупами. Спасатели-португальцы быстро определяют рабочую зону и кладут все тела в ряд прямо на землю. Уже
ясно, что провести идентификацию жертв будет весьма затруднительно.
Итоговый выпуск “Франс суар” лишает последних надежд:
18 ч. 07 м. Получена телеграмма из Санта-Марии: “Выживших
нет”.
18 ч. 10 м. По словам жителей деревни Алгарве, самолет загорелся при ударе о пик горы Редондо.
18 ч. 13 м. Прибытие на место катастрофы. Зрелище ужасающее. От “Эр Франс” только что поступило сообщение: “Спасатели
обнаружили обломки самолета; выживших нет”.

12. Пятимиллионные часы с Микки
Маусом
Когда поезда сходят с рельсов, больше
всего меня расстраивает смерть
пассажиров первого класса.

[ 27 ]
ИЛ 7/2021

В письме, отправленном накануне отъезда, в среду 26 октября
1949 года, и адресованном вице-президенту его компании, Кей
Камен со смехом напоминал самому близкому соратнику о своем страхе перед самолетами. Это была его давняя шутка, поскольку бизнесмен страдал от расстройства, именуемого в медицине “авиафобией” или “аэродромофобией”. Трагедия над
горой Суперга 4 мая 1949 года не добавила ему смелости. Тогда
самолет “Фиат G212” с туринской футбольной командой на борту, пролетая над долиной реки По, врезался в базилику, стоящую на холме Суперга. Вся команда погибла. Несколько самых
прославленных игроков послевоенного времени летели на
свой пятый scudetto1.
Но для Камена его страх был скорее предметом для шуток,
чем реальным препятствием в работе. Дело для него важнее любых страхов. Разве не рискнул он карьерой в одно июльское утро
1932 года, когда выложил, словно открывая свои карты, пятьдесят тысяч долларов на письменный стол некоего Уолта Диснея?
Он всегда оставался в тени, будучи гением мерчандайзинга, изобретателем одной из самых успешных экономических моделей
XX века, заключающейся в создании и продвижении сопутствующей продукции мультипликационных фильмов. Этот ворчун,
прячущий взгляд за круглыми очками в массивной оправе, с безупречно-ровным пробором производил впечатление не только
человека серьезного, но и, как ни странно, одаренного воображением. Благодаря своей деловой хватке он был добрым гением
братьев Диснеев, их палочкой-выручалочкой, Джимини Крикетом2 из мультфильма.
Умение вести дела развивалось с опытом. Первое крупное дело Камена состояло в том, чтобы выгодно продать сопутствующую продукцию успешной серии мультфильмов 20-х годов, снятых Хэлом Роачем: “Наша банда” и “Маленькие проказники” —
историй о банде нищих мальчишек из южного штата под предводительством толстяка Спанки. Кей Камен разработал тогда осно-

1. Национальный чемпионат (итал.).
2. Персонаж мультфильма Диснея “Пиноккио” (1940) — мудрый сверчок,
олицетворяющий совесть Пиноккио.

Адриен Боск. Звездный рейс

Сальвадор Дали

[ 28 ]
ИЛ 7/2021

вы стратегии “эксплуатации” персонажей Диснея, которая через
несколько лет достигнет своего расцвета. Он сумел выжать максимум из успеха этих коротких фильмов. Особенно хорошо продавались изображения героев на пеналах, ранцах, в комиксах и
иллюстрированных журналах, и даже на конфетах (леденцы
“Спанки”, жевательная резинка “Маленькие проказники”). Самоидентификация американских мальчишек и девчонок с шалопаями Роуча конвертировалась в толстые пачки долларов.
Как и значительное число американцев, Кей потерял почти
всё во время финансового кризиса 1929 года. Вновь став простым продавцом в Нью-Йорке, он живо интересовался первой
продукцией студии Диснея. В 1932 году мультфильм “Цветы и
деревья” из сериала “Наивные симфонии” получает “Оскара”,
а сам Уолт — такую же статуэтку за создание Микки Мауса. С
тех пор, несмотря на убыточность киностудии, ее воспринимали как символ новой зарождающейся индустрии развлечений.
В производстве сувенирной продукции компания делала свои
первые шаги, и Кей Камен, безусловно, поспособствовал превращению киностудии в империю.
В июле 1932 года Камен ворвался в офис к братьям Диснеям
и выложил свой последний козырь. Он поставил на кон всё.
Это был самый грандиозный блеф в его карьере, безумный контракт: пятьдесят тысяч долларов гарантированного дохода
Диснею за год, притом что киностудия не тратит ни цента. Взамен ему выплачивается половина будущей гипотетической прибыли от мерчандайзинга. От такого предложения они не смогли отказаться. Чтобы осуществить свою затею, Камен закрыл
страховку и заложил дом; затем собрал все деньги и прыгнул в
первый же поезд, идущий в Голливуд, не заплатив за билет. За
четыре дня пути он успел сто раз мысленно разъяснить свою
позицию, подкрепить ее вескими аргументами. Представляя во
всех подробностях реакцию будущих собеседников, он надеялся, что его апломб поможет их убедить. Уверенность в экономическом успехе предприятия отнюдь не исключала возможные
риски. Он знал об этом. И всеми силами старался скрыть грызущий его страх. Контракт был подготовлен тщательно, в нем давалась гарантия киностудиям Диснея от любых рисков в обмен
на эксклюзивное право на сопутствующую продукцию. Не будучи записан на прием, он несколько дней провел в ожидании в
секретариате, пока не получил наконец долгожданное приглашение войти. 1 июля Кей переступил порог кабинета братьев
Диснеев, держа в папке для бумаг свою будущую победу или
крах, которые теперь надлежало скрепить подписями обеих
сторон. Представившись, он прибег к эффекту неожиданности:
продолжая излагать свой проект, выложил на стол подготовленный контракт и пятьдесят тысяч долларов наличными. Не-

1. Намек на фильм Орсона Уэллса о жизни медиамагната “Гражданин
Кейн” (1941).

[ 29 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

сколько минут спустя трое мужчин подписывали документы и
чокались за успех совместного предприятия.
Получив эксклюзивные права, “Кей Камен Компани” проверила все действующие лицензии киностудии и запустила производство сопутствующей продукции. Итак, Кей выиграл, поскольку после Рождества 1932 года смог, к великому удивлению
своих партнеров, заплатить два с половиной миллиона в качестве роялти за лицензии и, согласно условиям контракта, положить себе в карман ту же сумму. Причиной оглушительного успеха стал выпуск в начале августа мороженого в вафельном
рожке под названием “Микки Маус”. К концу лета было продано десять миллионов этих рожков. Блеф на поверку оказался
1
снайперским расчетом, родился “Гражданин” Кей . В то же самое лето, пока зеваки объедались вафлями, пожар, разгоревшийся на Серф-авеню и в районе развлечений Бордвок, опустошал Кони-Айленд. Скучившись на пляже, тысячи отдыхающих
молча наблюдали за бедствием, виновниками которого были
сорванцы, чиркнувшие спичками.
Тот, кого Уолт теперь называл не иначе как Микки Камен,
не стал останавливаться на достигнутом, и в 1933 году появился иллюстрированный журнал “Микки Маус Мэгэзин”. Спонсируемый производителями молока, он распространялcя в
кинозалах и универмагах, став, таким образом, первой бесплатной рекламой. Камен пустил в ход все средства, и, несмотря на Великую депрессию, выбросившую миллионы американцев на улицу, придумал коммерческий ход, ставший самым
прибыльным в истории киностудии: часы “Микки Маус”. Бизнесмен собственноручно нарисовал эскиз: мышь, изображенная в центре циферблата, указывала своими большими лапамистрелками в перчатках на часы и минуты, а когда лапы
скрещивались, персонаж словно оживал. Три мышонка под
большой мышью выполняли функцию хронометра. Идея была
продана производителю часов “Ингерсол Уотербери Клок
Компани” — предприятию, которое в 1933 году находилось на
грани банкротства. Часы “Микки” имели беспрецедентный успех и спасли компанию от краха. В первый же год в огромном
нью-йоркском универмаге “Мейсиз” объем продаж составил
одиннадцать тысяч часов. С начала 1935 года было реализовано два миллиона пятьсот тысяч часов “Микки”, и “Ингерсол”
перечислил Диснею почти двести пятьдесят тысяч долларов в
качестве роялти. Так Камен сделал своей специальностью спасение обанкротившихся предприятий с помощью собственной системы лицензий. Диснеевская железная дорога продава-

[ 30 ]
ИЛ 7/2021

ла билеты на дрезину по цене один доллар за билет, и благодаря этому компания “Лионел Корпорейшн” вновь встала на ноги. Каталоги, изданные бизнесменом в праздничные дни, также способствовали росту продаж. При выходе нового
мультфильма разворачивалась одна и та же стратегия: товарные каталоги заполнялись кондитерскими изделиями, фигурками, одеждой, игрушками с изображением персонажей. В
1938 году роялти за всего лишь одного гнома Простачка принесло сотни тысяч долларов.
Только Вторая мировая война остановила бурный рост компании Диснея. В этих условиях она упрочивает популярность,
распространив деятельность на военную область. 14 июля
1942 года киностудии, объединившись с “Локхид Эйркрафт
Корпорейшн”, производят мультфильм о технологии клёпки
самолетов — инструкцию в виде короткометражки под названием “Четыре метода потайной клёпки”, предназначенную
для служащих, мобилизованных в армию. Пока идет война,
привлеченные к работе художники-мультипликаторы создают
короткометражки на армейские темы — от обращения с оружием до военного дела, а также пропагандистские фильмы: “Лицо фюрера” или “Воздушная мощь — путь к победе”.
После окончания войны доход студий Диснея, а вместе с ними и компании Кея Камена, неуклонно растет. Уолт не упускал случая мысленно поздравить себя с таким партнером и отдать должное его таланту и надежности. В 1949 году был
устроен грандиозный праздник по случаю продажи пятимиллионного экземпляра часов с Микки Маусом. Однако за этой
демонстрацией благодарности скрывалось желание братьев
Диснеев потихоньку избавиться от компании Кея. В начале
октября Камен понял, что партнеры не спешат продлевать
контракт, который, учитывая его прибыльность, он считал
фактически заключенным. Начались напряженные переговоры с целью ограничить поле деятельности бизнесмена внутренним американским рынком. И пока шел торг, Камен с горечью думал о том, что его предали люди, которых он столько
раз спасал от разорения. Стоило партнеру добиться хорошего
результата, как компания тут же стремилась увеличить прибыль, и Камен нес расходы.
Когда в октябре 1949 года он отправляется с женой Кэтти
в Париж для продвижения сопутствующей продукции мультфильма “Золушка”, новые условия партнерства еще не подписаны. Переговоры возобновятся после его возвращения, и
контракт во что бы то ни стало должен быть заключен до наступления нового, 1950 года. Но судьба распорядилась иначе... Несколько недель спустя студии решают создать внут-

реннее подразделение — “Потребительские товары компании Дисней”.
Однажды в 1945 году на киностудию приезжает Сальвадор Дали,
и во время обеда Дисней предлагает ему нарисовать короткий
мультфильм по образцу “Фантазии”, который будет называться
“Destino” — “Судьба”. Историю любви бога времени Хроноса и
земной девушки Уолт излагает в одной фразе: “Простая история
о том, как юная девушка ищет настоящую любовь”. Воодушевленный идеей, Дали видит в ней возможность вдохнуть жизнь в
мир, заключенный в его картинах, “привести в движение лабиринт времени”, как он пишет. Восемь месяцев подряд Дали ездит на студию Диснея и с помощью художника-мультипликатора
Джона Хенча придумывает сюжет короткометражки. Однако
проект оказывается слишком дорогим и сложным для широкого
зрителя, и его закрывают. Остается лишь несколько эскизов,
раскадровка, где под андалузскую мелодию женщина прогуливается внутри картин Дали по бескрайним пустыням, населенным
сюрреалистическими богами, усеянным растекающимися часами. Нет ли здесь сходства с одними из тех пяти миллионов часов с Микки Маусом, которые стекали по горящему корпусу “Созвездия”, сплавив вместе “Постоянство памяти”1 и “Судьбу”?

[ 31 ]
ИЛ 7/2021

13. На склонах Редондо
В мире нет ничего совершенней
по форме, чем кучка рассыпанной
гальки.

С первыми проблесками утра на аэродроме Санта-Мария
французская экспедиция во главе с инспектором гражданской авиации Леви-Мирпуа садится на борт допотопного самолета, чтобы лететь в Понта-Делгаду. Приказ португальских
властей: не перемещать фрагменты “Созвездия” до приезда
уполномоченной на то государственной комиссии. Три часа
спустя французы прибывают к подножью горы Редондо в сопровождении британского и американского консулов. Под
затяжным дождем, по тропинкам, ставшими скользкими и ненадежными из-за липкой грязи, они начинают долгое восхождение до места авиакатастрофы. Спустя несколько часов ко-

1. “Постоянство памяти” (1931) — картина Сальвадора Дали, известная
также под названиями “Мягкие часы” и “Течение времени”.

Адриен Боск. Звездный рейс

Гераклит Фрагменты

[ 32 ]
ИЛ 7/2021

манда добирается до самолета, где уже работают спасатели,
спешно прибывшие накануне. Здесь, на площади почти в двадцать пять гектаров они видят трагическую картину, окутанную плотной завесой влажного, молочно-белого тумана. Пламя пожрало разбросанные во все стороны останки, и, не
считая пяти более или менее узнаваемых трупов, кажется невозможным идентифицировать жертв “Созвездия” по
фрагментам тел, рассеянным между скалами. Самолет лежит,
разорванный на четыре части; искореженный дюралюминиевый каркас раздроблен и покрыт копотью, его металлическая
поверхность больше ничего не отражает. Часть корпуса с открытым верхом зарылась в землю и кажется почти не пострадавшей от удара о землю — это фрагмент, или скорее вид в
разрезе F-BAZN под открытым небом, в котором сидят, пристегнутые к креслам, двенадцать пассажиров. Хвостовая
часть, торчащая вертикально из расщелины скалы, вызывает
в памяти Нику Самофракийскую. Чуть дальше — опрокинутая
кабина экипажа, которая катилась, пока не застряла в углублении скалы. По уцелевшим лоскутам летной формы можно
догадаться, что в кабине находятся пилоты. Только лицо
третьего пилота, Камиля Фиданси, не тронуто огнем. Похожий на помпейский слепок, он застыл с поднятой надо лбом
рукой в последнем жесте отчаяния, пытаясь защититься от
надвигающейся катастрофы.
После изнурительного осмотра и прочесывания местности
в радиусе нескольких десятков метров от места крушения спасатели делают новое открытие. Рядом с трупом молодой женщины в темно-красном обгоревшем платье валяется открытый
скрипичный футляр, а в нем — сломанный смычок. Они сразу
же решают, что это тело скрипачки Жинетт Невё, но ничего,
кроме этого предмета рядом, не позволяет сделать такой вывод. Неподалеку они находят удостоверение личности на имя
Джо Лонгмана, менеджера Марселя Сердана, уцелевшее благодаря целлофановой обложке, но опознать по нему одно из тел,
лежащих поблизости, невозможно. Французские эксперты, наклоняясь, фотографируют на свои “Роллейфлексы” все, что осталось от “Созвездия”: в объектив попадают разрозненные части самолета; стоит отойти — и груда рифленых обрывков
металлической обшивки становится похожа на рассыпавшийся карточный домик. Склоны Редондо усеяны украшениями,
банкнотами, развороченными чемоданами, исторгнувшими
свое содержимое, и другими ценными предметами, оставшимися без хозяев и незамеченными мародерами. В кустах застрял коричневый кожаный портфель, который недавно принадлежал американскому гражданину Джону Эбботту. Рядом
валяется обрывок зеленой ткани, а неподалеку — прикрытые
платьем израненные ноги очередного трупа. Там снегирь клю-

ет семена папоротника, а тут, среди каменных глыб, на серо-зеленом мху лежит рука.

Останки погибших прикрывают брезентом, и вереница носилок тянется к подножию горы. Спасатели спотыкаются и оскальзываются на липкой глине; возвращение тел на родину
превращается в долгий крестный путь. Штормовые лампы
бросают неясные желтые отблески на бивуак. После того как
последний труп перенесен через густой лес криптомерий,
экспедиция спускается в долину, к деревне Алгарве. Посреди
деревни стоит маленькая церковь, туда-то на каменные плиты одно за другим складывают тела. Опознанные трупы перекладывают в сосновые гробы и опечатывают. Каждой весной
барочный фасад Божьего храма красят в яркие цвета. Сегодня канун Дня Всех Святых, и лучи автомобильных фар оживляют краски фасада, потускневшие со Дня Святого Духа. Начинается первое всенощное бдение. В нефе при свете свечей
и потайных фонарей жители деревни проходят чередой перед погибшими, без устали бормоча “Отче наш”. Португальские молитвы пастухов и их жен сливаются в монотонный
плач: “Dai-Lhes Senhor o eterno descanso”2.

1. В американском кино так называется съемка ночных сцен при дневном
освещении.
2. “Вечный покой даруй им, Господи” (португ.).

[ 33 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

Спасатели продолжают собирать пазл F-BAZN. Прочный, обтекаемой формы, сверкающий корпус самолета рассыпался в
груду листового железа. Вязкая сажа от жженой резины смешивается с изморосью, образуя горелые хлопья, которые,
взлетая на воздух, ложатся тонким черным слоем на одежду
спасателей. Мелкие предметы, на которые сначала не обратили внимания, теперь дают возможность вернуть имена первоначально неопознанным трупам. С наступлением ночи идентифицировано уже сорок погибших. Среди этих небрежно
рассыпанных кусочков пазла есть и часы на запястье трупа,
позволяющие установить их владельца. Буквы “М” и “С”, выгравированные на задней стороне циферблата, кричат о своей принадлежности к Марселю Сердану. Стрелки замерли в
положении “8.50”, словно продолжали идти еще шесть часов,
несмотря на чудовищный удар. На самом деле они точно показывают момент авиакатастрофы, но по американскому времени. День под ночь1. Он обгонял свою судьбу. Боксер носил не
одни, а двое часов: первые шли по парижскому времени, а вторые — “Рэфле” марки “Бушерон” — показывали нью-йоркское.
Подарок Эдит Пиаф, его талисман.

14. Пророчество Аристы
[ 34 ]
ИЛ 7/2021

И я уже знаю,
Что умирают случайно,
Ускоряя шаги.

Жак Брель Город засыпал

Из Нью-Йорка позвонила Малышка. Без него она чахла от тоски и горя. Умоляя его ускорить отъезд, она твердила: “Я больше не выдержу”. И зачем же заставлять ее страдать, если можно легко сэкономить несколько дней, заменив путешествие на
корабле скорым перелетом на “Созвездии”! Пусть Джо Лонгман ворчит себе, они уже мчатся в аэропорт в голубом “Понтиаке”. Теперь это проблема Джо — ухитриться в последний
момент добыть три места на борту F-BAZN. Они едва поспевали к рейсу, но Марсель потребовал заехать в отель
“Л’Амбассад дез Опера” на улице Сент-Ан, где обычно собиралась их компания, чтобы обняться с “подружками” Мадо и
Ирен, а еще перекинуться парой слов с Нэнэ и барменом Жако. Накануне они были в Труа на показательном матче в городском цирке. Сердан пообещал три раунда надежде французского бокса из Экс-ан-Прованса Валеру Бенедетто. Он
сдержал слово, и весь спортивный бомонд Парижа поспешил
в провинцию, чтобы увидеть Сердана на ринге в последний
раз перед его сенсационным поединком с Джейком Ламоттой.
В ресторане “Бургундские вина” он уверял: “Я хочу его побить
и вернуть свой титул, и я его побью!” Голос у Марселя детский — высокий и срывающийся, что совершенно не вяжется
с его могучим торсом и профессией. Такое же несоответствие
у драчуна Блеза Сандрара с его фальцетом.
Со дня своей победы Ламотта играл в кошки-мышки. Под
предлогом травмы правого плеча этот выкормыш мафии
отменил матч-реванш, назначенный на 28 сентября. Только
в результате тяжелого торга Джо Лонгман смог вырвать у его
импрессарио новую дату — 2 декабря 1949 года, в Медисонсквер-гарден. Победа у Марселя была почти в руках, а точнее
в кулаках. Он представлял себе, как оглушает ударами противника, припирает его к канатам, воздает за обиду сокрушительным двойным ударом в печень и в подбородок. С первым
сигналом гонга он выскочит из своего угла, набросится на
Ламотту и положит его. Ни секунды в этом не сомневался.
Даже самые знаменитые матадоры всегда помнят быков, которых им пришлось атаковать. “Тореро буквально сходит с
ума, он просыпается посреди ночи, потому что во сне его
преследует белый бык”, — рассказывают они. Некоторых,
как гласит легенда, находят в полусонном состоянии с муле-

Любовь моя,
вот и прошел мой первый концерт в Касе3. Газетчики, конечно,
очень меня обидели. Хотя был полный аншлаг и я исполнила целых
четырнадцать песен. Но они посчитали, что это слишком мало, и
так затопали ногами, что я испугалась, как бы Майами у вас там не
провалился под землю. Был и твой брат Арман вместе с женой.
Должна тебя предупредить, что она мне сказала: “Вы мне очень

1. Бой с тенью (англ.).
2. Имеется в виду жена Марселя Сердана, которая жила в Касабланке.
3. То есть в Касабланке.

[ 35 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

той в руках, подзывающих бешеного зверя, который смотрит на них из угла спальни. Ночной кошмар — предвестник
смерти. Много раз Марсель представлял себе матч-реванш.
На ринге посреди античной арены Ламотта наблюдает за
ним, бросая надменные взгляды и пританцовывая на месте.
Раунды следуют один за другим, а Бешеный Бык еще ни разу
не раскрылся, его хитрая тактика уклонения от боя выматывает Марселя, у него кружится голова. Но наконец в пятом
раунде (это всегда происходит в пятом!) он предугадывает
движение своего белого быка, ломает его маневр, прерывает
его танец и блокирует двумя руками. Идеальный хук справа —
и противник теряет ориентацию; два следующих разбивают
его шаткую защиту, и тогда Марсель, сместившись на два шага вправо, наносит ему сокрушительный апперкот. Рухнув,
Ламотта уже не поднимается. Во время тренировок Марсель
1
представлял себе этот shadow boxing и испытывал величайшее облегчение.
Если бы дело было только в Ламотте. Если бы только Эдит
проявляла чуточку терпения. В боксе свои правила, иногда
очень хитрые, но если был нокаут и судья поднял руку победителя, то оспорить результат невозможно. С тех пор как он
встретил Пиаф, он вынужден лгать, давать слово, потом отказываться от него, двигаться вперед и отступать, щадить чувства одной2, утихомиривать другую — эти игры ему не под силу.
В июле Марсель готовился к матчу, назначенному на начало
осени, в тренировочном лагере Лок Шелдрейк недалеко от
Нью-Йорка. В это же время Эдит совершала турне по Северной Африке и три вечера пробыла в Касабланке. Все три дня,
находясь по другую сторону Атлантики, он со страхом ожидал от нее очередной вспышки гнева. Его брат Арман не терял бдительности, но Марсель все равно не был застрахован
от скандала. 23 июля он получил письмо от Эдит, которое успокоило его лишь наполовину, теперь она требовала, чтобы
он сделал выбор:

[ 36 ]
ИЛ 7/2021

нравитесь, и я не ожидала, что вы такая хорошенькая”. Так что ей
будет чем обрадовать твою жену при следующей встрече.
Кстати, газеты тоже писали, что я хорошенькая, что ж тут поделаешь! Я горжусь тобой, любовь моя, я хотела бы стать самой красивой, самой совершенной, чтобы ты никогда меня не разлюбил.
Только поэтому я хорошею и становлюсь лучше нравственно. Ты —
само совершенство, и я хочу быть тебе под стать. Мне сказали, что
ты собираешься строить в Касе виллу за десять миллионов и проводишь там все больше и больше времени. Это меня совершенно убивает, и я уже ничего не понимаю. Послушай, я объясню тебе одну
вещь, которая, может быть, откроет тебе глаза. Ты знаешь, что я
никогда в это не вмешивалась, но я не могу больше молчать, потому что все вокруг говорят мне, что если я люблю тебя, то должна открыть тебе глаза и предостеречь. Дорогой, тебе нужно принять решение — во-первых, ради своих мальчиков и, во-вторых, ради меня.
Ты их отец, и твой долг их защищать. После сентябрьского матча
ты должен предпринять серьезные шаги ради своих детей. И я хочу тебе предложить один вполне осуществимый план, который сделает счастливым и тебя, и их. Не отстану от тебя до тех пор, пока ты
не возьмешься за ум. Тебя поразит то, что я скажу. Теперь я знаю,
почему Бог поставил меня на твоем пути; Он бы никогда не допустил, чтобы я сделала что-то дурное, и вот почему совпадения, которые случаются с нами и так нас изумляют, — это вовсе не совпадения, а указание мне свыше никогда тебя не покидать. Я уверена,
Ламотта — это божественный знак, чтобы я всегда была рядом с тобой. Каждый раз, когда нам приходится расставаться, с тобой чтонибудь случается. Посмотри на Деланнуа и Ламотту, посмотри на
Зейла, Тюрпина и Роуча — ты всех их одним и тем же приемом послал в нокаут. Теперь я твердо знаю — так же твердо, как то, что существую: Бог желает, чтобы я была рядом с тобой. А потом я расскажу тебе другие случаи — настолько поразительные, что у меня по
спине мурашки бегут! Я люблю тебя, и моя любовь так сильна, что
сможет тебя защитить!
<...> Я так счастлива моей любовью к тебе. Еще двенадцать
дней, и я смогу обнимать тебя и целовать, сколько захочу.
Твой малипусенький малышонок.

В августе на Лазурном берегу, а потом на теплоходе “Ильде-Франс” Марсель обещал ей, что, став чемпионом, примет
решение. Он закончит карьеру, и у него будет время все обдумать. Отступить назад, чтобы дальше прыгнуть. Но пришло
известие: матч отложен.
Находясь недалеко от Касабланки, в кругу семьи, Марсель
Сердан томился тоской, сознавая свою полную зависимость от
решения Ламотты. Жена Маринетта, трое детей, брат Арман и
племянник Рене, ставший его спарринг-партнером, — вот кто

Аэропорт Орли, Марсель сидит в зале вылета в своем синем
“счастливом” костюме. Надетое сверху плотное пальто из серого твида подчеркивает его мощный торс. Будучи суеверным, боксер никогда не отступает от своих правил — ни на
ринге, ни в жизни. Кстати, свое поражение в Детройте несколько месяцев назад он приписывает именно нарушению заведенного порядка. Боксер не сомневается, что, если бы обычная практика подготовки была соблюдена, если бы он мог
разогреть мышцы, как делал это всегда, его плечо выдержало
бы удар, и сегодня стоял бы вопрос не о реванше, а скорее о
защите титула. Спортсмены придают несоразмерно большое
значение деталям, позволяющим свести к минимуму непредсказуемость в цепочке причинно-следственных связей.
Не имея возможности полностью управлять своей судьбой,
надо приготовиться к обороне хотя бы с помощью магии — язы-

1. Спортивная ассоциация работников почтовой, телеграфной и телефонной связи (Association sportive des postes, tеlеgraphes et tеlеphones, ASPTT).

[ 37 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

мотался с ним между фермой в Сиди-Мааруфе, строящейся вил1
лой в Анфе и тренировочным залом федерации САРПТТ . Ритмичные и быстрые удары по кожаной груше. Бах, бах, бах.
Сильнее — правой, левой, пробить эту грушу насквозь, бум, бум,
бум. По паркету стучала скакалка — шлеп-шлеп-шлеп.
Для Марселя была невыносима мысль, что его “сделал” аутсайдер, появившийся ниоткуда, будто из шляпы одного из крестных отцов “Коза ностра”. Горечь поражения от боксера, занимающего всего лишь десятое место в мире в среднем весе, была
особенно сильна, а странное, если не сказать подозрительное,
стечение обстоятельств не давало шансов на победу. 16 июня
1949 года на стадионе “Бриггс” в Детройте матч начался на полчаса раньше, Марсель не успел как следует размяться. В первом
раунде он вел себя осторожно, но получил разрыв связок правого плеча и был вынужден до конца терпеть эпилептические наскоки Быка из Бронкса. Марсель держался стойко, Ламотта
трамбовал его рану до тех пор, пока боль не стала невыносимой.
В одиннадцатом раунде под давлением своей команды француз
сошел с ринга.
Когда он не был ограничен в действиях, он знал, что непобедим. И в этот октябрьский день 1949 года Сердан улетал в Соединенные Штаты, находясь в идеальной форме. “Сегодня даже речи не может быть о поражении. Я должен побить Ламотту, и я
его побью. 2 декабря я проведу бой в лучшем виде. Уж поверьте,
я вернусь во Францию с короной чемпиона мира в среднем весе,
и пусть попробуют у меня ее отобрать!” — заявил он журналисту
“Франс суар”.

[ 38 ]
ИЛ 7/2021

ческим обрядом перед матчем. “Это просто возведенные в ритуал забавные причуды”, — подумают некоторые, но надо признать, что неуклонное соблюдение всех мелочей — занятие не более странное, чем церковные литургии, за тысячу лет ставшие
догмой. Будучи чемпионом, любящим порядок, Марсель никогда
не отступает от веры, которую сам себе избрал. С самых первых
своих профессиональных боев в Леваллуа он неизменно надевает синие трусы с белой полосой, сшитые матерью, в шов которых она вставила медальон Младенца Иисуса. Не забыт также
1
бинт Вельпо — аккуратно намотанный, он притягивает победу.
Несмотря на все свои суеверия, Марсель Сердан решительно отмел пророчество Аристы. Знаменитый хиромант познакомился
с боксером в начале октября в доме Поля Жансе на улице Орсель. Забавы ради Марсель согласился ему подыграть. Разложив
на столе огромные руки, он продемонстрировал ясновидящему
свои ладони с резкими, глубокими линиями. Карта жизни, начертанная бороздками на коже; скрещивающиеся линии счастья, сердца, головы, судьбы, что, разветвляясь, раскрывают замысел Провидения. Остановив взгляд на холме Сатурна под указательным пальцем, который указывает на удачу или несчастье,
Ариста коротко произнес предсказание, прозвучавшее, как предупреждение: “Вы слишком много летаете на самолетах, будьте
осторожны”. Джо Лонгман, находясь тут же, в глубине комнаты,
свел предсказание к шутке. Подражая голосу хироманта, менеджер предрек Сердану, что вскоре он встретится с человеком-быком вроде Минотавра, которого положит на обе лопатки, а потом, подобно славному Тесею, выберется из нью-йоркского лабиринта в обнимку с Ариадной, а вернее Эдит. Пророчество же
исполнится на обратном пути, потому что, как Икар, он погибнет в небе. Слова “авгура” потонули во взрыве общего смеха.
Ариста, озабоченный собственным предсказанием, на следующий день настойчиво просил сообщить ему дату и время рождения боксера, чтобы составить его гороскоп. Неделю спустя Марсель получил письмо, а в нем второе предостережение: “Старайтесь избегать полетов, особенно по пятницам”.
Чем прозорливее предсказатель, тем меньше к нему прислушиваются, — таков урок Кассандры. И даже если предсказание услышано, любой поступок “против” ведет к его исполнению; ты можешь бороться, можешь вернуться назад, но все
уже предопределено — таков урок дельфийского оракула. В
общем, никому не убежать от своей судьбы.

1. Альфред Вельпо (1795—1867) — французский хирург, создатель эластичного бинта.

“Лети самолетом, умоляю, на корабле — это слишком долго!” —
просила Эдит накануне по телефону. В ночь с четверга на пятницу “Созвездие” пересечет Атлантику, а утром Марсель будет
в Нью-Йорке и приедет ее будить. Они весь день проведут вместе, вечером он будет слушать ее в Версале. Предсказание забыто. В разговоре по телефону незадолго до вылета Маринетта говорит ему, что у нее дурное предчувствие, она не находит себе
места, и он отмечает про себя, что никогда еще жена не была в
такой тревоге. Он успокаивает ее. А в это время Джо Лонгман
выбивает у сотрудниц “Эр Франс” три места на рейс, билеты на
который раскуплены. В баре аэропорта Марсель чокается с двумя болельщиками за возвращение титула, повторяя:
“Ламотта дорого заплатит мне за свои увертки!”

[ 39 ]
ИЛ 7/2021

15. Понта-Делгада
Я сплю? Иль это наш маяк?
И церковь под холмом?

В ночь с воскресенья на понедельник последняя экспедиция начинает восхождение на гору Редондо — за последними жертвами катастрофы, за которыми сейчас присматривают с вершины
горы трое пехотинцев из местной казармы. В полночь спасатели перевозят останки в деревню. Деревушка похожа на осажденную крепость: снующие туда-обратно армейские машины запрудили единственную улицу и оставляют на земле широкие
борозды. Члены комиссии “Эр Франс”, которых разместили в
доме священника при церкви, объединяют записи и составляют
первые отчеты. Сотня подробных перечней найденных вещей
и фрагментов тел, которые надо соотнести с машинописным
списком пассажиров. Главная цель — вернуть имя каждому трупу
прежде, чем его перевезут в Понта-Делгаду. Выяснение технических причин катастрофы может подождать. Что чувствуют эти
люди перед лицом трагедии? Подавленность от непосильной задачи? Усталость после дня, проведенного в сердце пожарища в
поисках тел и разборе дымящихся внутренностей “Созвездия”?
Гнев, оттого что погибших ограбили деревенские мародеры?
Леви-Мирпуа хочет как можно быстрее организовать розыск
мародеров. С раннего утра его команда проверяет дома Алгарве,
опрашивает жителей. Здесь обнаруживается жемчужное колье и
обручальные кольца, там — пачка долларов. А что сказать о жен-

1. Перевод В. Левика.

Адриен Боск. Звездный рейс

С. Кольридж
Сказание о старом мореходе 1

[ 40 ]
ИЛ 7/2021

щине, закутанной в меховое пальто, которую задержали прямо
на улице? В стороне от деревни, из хижины, к которой ведет узкая тропинка, доносится голос скрипки. Инспектора негромко
стучат в дверь, звук прерывается. Дверь открывает пожилой
мужчина, в руках у него скрипка и смычок с отделкой из золота
и черепахового панциря. “Это ваш смычок?” — “Нет, я его нашел”, — отвечает старик. На смычке марки “Флёр-де-Лис” видна
гравировка знаменитого лондонского мастера: “У. Е. Хилл и сыновья”. Комиссия немедленно конфискует смычок, а скрипка —
совершенно дряхлая — остается в руках крестьянина.
В полдень армейское командование согласовывает отправку
гробов на свою базу в Понта-Делгаду. Четыре грузовика выполняют роль катафалков, следуя по извилистой дороге, соединяющей деревню с аэродромом Санта-Анна. Спустя два часа гробы
установлены на скамейках в армейской столовой, выбеленной
известью. В этот понедельник 31 октября выставленные ровными рядами безымянные гробы, украшенные венками и ветками,
как и наспех сооруженный алтарь, придают столовой пехотных
войск сходство с моргом.
Откуда получена древесина для этих гробов, выставленных
рядами в казарме: из густого леса в живописной долине в центре острова или из засохших деревьев на солончаках? После полудня священник из Понта-Делгады в присутствии губернатора, представителей местных органов власти и членов комиссии
“Эр Франс” произносит молитву об отпущении грехов. Гробы
разделены по национальной принадлежности; одни покрыты
британскими флагами, другие — звездно-полосатыми; французам придется ждать, когда из Лиссабона приедет консул Морен.
По окончании католической службы капеллан-американец,
одетый в форму капитана воздушных сил, громко читает стихи
из Ветхого Завета. Снаружи на базе приспущены флаги; португальские солдаты вытянулись по стойке смирно; за ними в почетном карауле стоят школьники в белой одежде.
Леви-Мирпуа в этот же вечер связывается по телефону с Дидье Мерленом из “Фигаро” и сообщает ему первые результаты
расследования: “Еще слишком рано делать выводы. Каждый
член комиссии, разумеется в сотрудничестве с остальными членами, вел персональное расследование в рамках своей специальности. Нас сопровождали представители летного состава:
пилот, радист, штурман и механик; каждый из них должен был
выяснить по своей части, что случилось на борту самолета. Мы
пока не смогли сопоставить полученные результаты. У каждого
в руках фрагмент пазла, приведшего к катастрофе, но разве мы
можем быть уверены, что, когда все фрагменты будут собраны,
причина станет ясна? Как вам известно, самолет врезался в
склон горы Редондо со стороны Пико-да-Вара, самой высокой

точки острова Сан-Мигель, на пятьдесят километров ниже того
места, которое напоминает небольшой перешеек”.

[ 41 ]

16. Гладиатор

ИЛ 7/2021

Я вспоминаю, что скрипачка Жинетт Невё
погибла в том же самолете, что и Марсель Сердан.

Жорж Перек Я вспоминаю

Афиши зала Плейель на рекламных тумбах, стоящих одна за другой вдоль парижских бульваров, объявляют крупными буквами:

В программе выступления перед отлетом в Америку значатся:
“Соната ре мажор” Генделя, “Чакона ре минор, соло для скрипки” Баха, “Ноктюрн и тарантелла” Шимановского, “Пьеса в
форме хабанеры” и “Цыганская рапсодия” Равеля. Жинетт Невё в длинном розовом платье, облегающем ее могучие плечи,
стоит рядом с роялем, за которым сидит ее брат Жан; из нескончаемых легких взмахов смычка рождается совершенное
звучание. Публика пришла послушать это чудо, этого Моцарта
в юбке, которому рукоплещет весь мир. Послушать ее “Цыгана”
еще раз, на бис, зачарованно глядя на смычок, извивающийся,
как змея вокруг кадуцея. Между двумя концертами Жинетт уединяется в родительской квартире в сквере Анри-Делормель.
Она часами повторяет программу, доводит до совершенства каждую ноту, ищет, находясь на грани безумия, единственно верную интерпретацию. Чтобы потом, при первых проблесках
дня, выйти на широкие городские улицы и шагать по ним в
предрассветной мгле праздной одиночкой, связанной невидимыми узами с такими же редкими утренними пешеходами. Когда ей было десять лет, она писала в школьном сочинении:
“Больше всего я люблю Елисейские Поля, когда сияние восхода в свежем утреннем воздухе рождает ощущение какого-то ликования, которое нельзя почувствовать днем. Редкие прохожие
не разговаривают, они созерцают... Но через два часа эти улицы заполнятся скучными людьми, и волшебство исчезнет”.
Утром она видит большие афиши со своим именем. Одним
мазком кисти расклейщик лепит на них ленты с надписью “все
билеты проданы”. Жинетт сама избрала свою судьбу. Легко
счесть ее ранний успех чудом, если не принимать во внимание

Адриен Боск. Звездный рейс

ЖИНЕТТ НЕВЁ
ПРОЩАЛЬНЫЙ КОНЦЕРТ
ПЕРЕД ГАСТРОЛЬНЫМ ТУРНЕ
В ЗАЛЕ ПЛЕЙЕЛЬ
20 ОКТЯБРЯ (ЧЕТВЕРГ)

[ 42 ]
ИЛ 7/2021

ее несгибаемую волю, упорство, самодисциплину. Ее стаккато,
выработанное железным упорством, не походило ни на чье другое. Нам нравятся волшебные сказки, яблоко Ньютона, “Эврика!”, воплощение божественной благодати в чьем-то таланте,
врожденном, предопределенном, и из любви к чуду мы вычеркиваем все, что предшествовало успеху: тяжелую, рутинную работу, сомнения. В семь лет, после первого концерта в зале Гаво,
Жинетт тренируется, чтобы победить свой страх, умерить дрожание коленей, потение лба и ладоней. По ночам она встает на
кухонный стол и репетирует, объясняя ошеломленной матери:
“Я приучаю себя играть на сцене. В прошлый раз я так боялась,
что у меня кружилась голова”.
1
Жинетт, дитя Компьенского перемирия , родилась в Париже в 1919 году. Мать давала уроки фортепьяно и рано приобщила ее к музыке. Сидя в углу гостиной, Жинетт наблюдала за сменяющими друг друга учениками и уже с одиннадцатимесячного
возраста напевала услышанные мелодии. Прохожие на улице останавливались перед коляской, в которой младенец пел, сам себя баюкая. Двухлетней ее привели на концерт памяти Фредерика Шопена, и потом, по дороге домой, она со слезами сказала: “Я
так люблю всякие чувства! Он, наверное, такой несчастный,
этот человек!” Первая скрипка — миниатюрная четвертушка —
была подарена ей на пятый день рожденья, и после того, как ее
родители посоветовались с Надо, преподавателем Парижской
консерватории, она была зачислена на курс мадам Талюэль2.
Очень скоро рикошет, стаккато, спиккато, сотийе перестали
быть для нее тайной. И поскольку исполнительская зрелость
Жинетт после каких-нибудь шести месяцев обучения становится очевидной для всех, она дает свой первый сольный концерт — исполняет фугу Шумана. Первые в ее жизни аплодисменты она к себе не относит и, поклонившись, начинает хлопать
вместе с публикой. Два года спустя Жинетт блистает в зале Гаво — там она виртуозно исполняет “Концерт” Макса Бруха. Снаружи в это время разражается страшная гроза; она не слышит
грома и отвечает матери, удивленной ее спокойствием на сцене:
“Гром? А разве была гроза?”.
Так же, как и в случае с Марселем Серданом, голос Жинетт
являет собой парадокс. У Марселя с его атлетической внешностью — тенор и запинающаяся речь застенчивого мальчика, а
Жинетт, еще полуребенок, удивляет всех своим глубоким контральто. Когда педагог Жорж Энеско прерывает ее на середине

1. В Компьене в 1918 г. было подписано Соглашение о прекращении военных действий в Первой мировой войне.
2. Здесь имеется в виду средняя музыкальная школа.

“Чаконы” Баха и предлагает повторить один пассаж, она отвечает: “Я играю то, что понимаю, а не то, чего не понимаю”. В ноябре 1930 года, в возрасте одиннадцати лет, ее принимают в Парижскую консерваторию. Через восемь месяцев обучения в
классе Жюля Бушри она получает первую премию на скрипичном конкурсе и тем самым повторяет достижение Венявского.
Через год, в Вене, впервые участвует в международном конкурсе
вместе с другими двумястами пятьюдесятью скрипачами, что
вдвое старше ее, и проходит в финал. Член жюри, Карл Флеш,
пораженный техникой исполнения и вдохновением девочки, оставляет в отеле записку для ее матери: “Если у вас есть возможность переехать в Берлин, я готов заниматься с вашей дочерью
бесплатно”. Семье понадобится два года, чтобы скопить необходимую для переезда сумму. Между тем Жинетт знакомится с На1
дей Буланже и забавы ради сочиняет три сонаты для скрипки,
каприс и начало концерта для скрипки с оркестром. В марте 1935
года, в шестнадцать лет, получает международное признание, победив в конкурсе имени Венявского и обогнав Давида Ойстраха,
получившего второе место. После победы она пишет письмо своей преподавательнице мадам Талюэль:

[ 43 ]
ИЛ 7/2021

Жинетт Невё открывает для себя мир. Между 1935 и 1939
годами она совершает турне, выступая в Польше, Великобритании, Советском Союзе, Канаде и Соединенных Штатах. И
везде ее ждет триумф. Но почивать на лаврах ей неинтересно: “Пора браться за работу!”
Начинается “странная война”, которая заканчивается поражением; оккупация захватывает все новые и новые территории.
Жинетт выбирает внутреннюю эмиграцию. Она выступает только в маленьких концертных залах в свободной зоне и, несмотря
на щедрые посулы фашистской Германии, отклоняет предложения Берлина и Штутгарта. Во время импровизированных концертов во французских провинциях, где ей иногда приходится

1. Надя Буланже (1887—1979) — французский композитор и преподаватель
музыки.

Адриен Боск. Звездный рейс

Дорогая моя учительница,
спешу сообщить вам радостную новость: я победила в обоих турах и получила первую премию. Не могу описать вам радость мамы
и мою собственную. К сожалению, по правилам конкурса я должна
оставаться в Польше еще месяц и выступать с концертами. Вчера
выступление закончилось в два часа ночи, я очень хорошо сыграла
концерт... И получила... Вы только подумайте! Диплом, чек, серебряный бокал, принадлежавший Венявскому, и странную скрипку,
похожую на мандолину!

[ 44 ]
ИЛ 7/2021

выступать в привокзальных отелях, ее сопровождает брат, Жан
Невё. Всего один раз она сделает исключение в своем музыкальном “сопротивлении”, согласившись выступить в зале Гаво 19 января 1943 года, где сыграет концерты Баха, Бетховена и Брамса.
На этом концерте завязывается дружба с композитором Франсисом Пуленком, который посвящает ей одну из своих сонат.
Июнь 1944 года, высадка союзников. По мере продвижения
союзных войск Жинетт расширяет географию выступлений.
Бельгия освобождена, она приезжает в Брюссель и дает великолепный концерт. Затем первым же поездом едет в Швейцарию;
на границе ее задерживают, но все же ей удается ускользнуть.
Сопровождающий ее журналист из “Новостей Лозанны” рассказывает: “На границе начальник вокзала по собственному почину
приказывает прицепить специальный вагон к товарному поезду, чтобы обеспечить проезд этим нежданным пассажирам.
Потрясенный машинист подходит на каждой станции, желая
убедиться, что пассажиры всем довольны; болтает с ними, приносит газеты. Именно из прессы Жинетт Невё узнает о замене
своего концерта выступлением симфонического оркестра Женевы: там решили, что ее не пустят в Швейцарию. Раскрыв свое
инкогнито, на следующей станции она бросается к телефону,
все улаживает... и приезжает вовремя”. Поразительная воля, она
всегда вела ее вперед.
В Лондоне ее сваливает с ног скарлатина. Целый месяц — это
целая вечность — Жинетт не берет в руки скрипку. Однажды ночью ракета “Фау-2” разрывается в нескольких улицах от ее дома,
прямо посреди Гайд-парка. Выздоровев, она начинает выступать в королевском Альберт-холле. Затем в Брюсселе, в личных
апартаментах королевы Элизабет, и в Остенде, где за кулисами
происходит ее встреча с Морисом Шевалье. Он рассказывает:
“Я был потрясен. До сих пор мало кому из скрипачей удавалось
коснуться самых заветных струн моей души. С первых же звуков
вас словно электризует ее талант. Как будто в ней сидит дьявол!”
В 1946 году во время записи “Поэмы” Шоссона с филармоническим Лондонским оркестром под управлением Исайи Александровича Добровейна проявляется магнетическая сила Жинетт Невё. Откинув голову, она делает глубокий вдох, словно
собирается взять препятствие; ее смычок мягко скользит вниз и
вверх, а пальцы левой руки вибрируют на струне. Жинетт, в платье с летящими рукавами, словно воспаряет над сценой, а потом
ее рука со смычком опускается.
1947 год. Гастроли по Южной Америке на поезде. Рио-да-Жанейро, Монтевидео, Манаус, Патагония, Богота. Там она встречает Андре Моруа. Затем Мехико и Соединенные Штаты: Техас, Оклахома, Юта; следом — Канада, Карнеги-холл в
Нью-Йорке. Незадолго до Рождества на обратном пути Жинетт

импровизирует в самолете “Цыгана” Равеля на губной гармонике; “мое самое удачное выступление”, как скажет она потом.
“Созвездие” кружит над Орли и не может приземлиться. Наконец совершает аварийную посадку недалеко от Орлеана, на пустоши, еще сохранившей следы войны. Чтобы отвлечь пассажиров, командир самолета придумывает игру. “Будь у вас
волшебная лампа Аладдина, что бы вы пожелали?” Пассажирам
хочется богатства, славы, успеха, бессмертия. А Жинетт мечтает встретить Рождество в своем доме, в сквере Делормель. Через несколько часов ее желание исполняется.
22 октября 1949 года вместе с матерью Жинетт отправляется на улицу Порталис, в мастерскую Марселя Ватло. Она собирается купить инструмент Гваданини, который приберег для
нее Ватло, и отреставрировать своего Страдивари. Из-за интенсивной игры скрипка пропиталась потом, и юный Этьен
Ватло, сын скрипичного мастера, должен осторожно вскрыть
и почистить инструмент. Несколько недель назад мастер решил, что Этьену надо поехать в американское турне вместе с
Жинетт. Однако она просит его эту поездку перенести. Ей надо обкатать программу перед серией запланированных концертов, объясняет Жинетт своим низким голосом, и поэтому
она освободится не раньше 10 ноября. У Этьена нет причин
спешить, к тому же он не любит навязываться, сознавая, что
первейшее качество его профессии — скромность. Он откладывает отъезд и сдает свой авиабилет, купленный на рейс 27
октября, решив пересечь Атлантику на корабле.

[ 45 ]
ИЛ 7/2021

17. Возвращение в грузовом самолете

Рене Фалле Дневники молодости

Парижские ежедневные газеты до изнеможения разрабатывают золотую жилу — трагедию на Азорских островах, ежедневно обрастающую новыми подробностями. Все выдвинутые
версии катастрофы, интервью экспертов, приукрашенные
рассказы о поисковой экспедиции готовят к достойному финалу — грандиозным похоронам.

Адриен Боск. Звездный рейс

Смерть в авиакатастрофе боксера Марселя
Сердана. Пресса набросилась на его еще не
остывший труп. “Спрашивайте фотографию
(20 франков) покойного Марселя Сердана”.
Специальный выпуск разлетается мигом,
какая удача... мерзость... а завтра я снова стану
бессовестным журналистом... потому что
общество имеет тех журналистов, которых
заслуживает.

[ 46 ]
ИЛ 7/2021

День поминовения мертвых никогда еще так точно не соответствовал своему названию, как на Азорских островах 1 ноября
1949 года. На Сан-Мигеле не прекращаются поминальные мероприятия, воздающие последние почести жертвам “Созвездия”. В
эти дни местные жители охвачены любовью к погибшим пассажирам, в их трауре есть толика гордости и смутное ощущение,
что по крайней мере на несколько дней они оказались в эпицентре мировой драмы. Они выясняют имена покойных — Жинетт
Невё, Марсель Сердан — и носят траур по мертвым, ставшим по
воле Провидения их мертвыми. На отправку тел во Францию потребуется около недели. Консул Морен прибыл на Сан-Мигель и
координирует действия подчиненных. Тридцать три гроба с
французскими подданными ждут отправки в казарме Понта-Делгады, пока эксперты продолжают вести следствие и устанавливают личность каждого погибшего. В понедельник 7 ноября, сразу
после полудня, скорбный груз переносят на борт корабля, который доставит его на Санта-Марию; там, на летном поле, его ожидают летающие катафалки — три грузовых “Либератора LB-30”.
Во вторник 8 ноября на рассвете борт F-00AF забирает тридцать
три тела французских граждан и совершает полет в два этапа, с
промежуточной посадкой в Касабланке, чтобы оставить там тело
Сердана, после чего направляется в Кормей-ан-Вексен — аэропорт, расположенный недалеко от Орли.
Подгоняемый пассатом, самолет перелетает через Гибралтарский пролив и начинает снижение над Касабланкой и аэродромом Камп-Казес. Собравшаяся вокруг взлетно-посадочной
полосы толпа оплакивает боксера, прозвище которого так созвучно названию самолета. В 10 утра по местному времени из
грузового “Либератора” гроб с телом Сердана, Бомбардира,
спускается по трапу на плечах четырех человек. Почетный караул, выставленный вдоль дороги, обсаженной пальмами, сопровождает гроб до самого стадиона Лиотей. На отгороженном участке спортивной арены в конце проспекта Амаде, а затем во
временной, наспех сооруженной часовне, тысячи жителей Касабланки проходят перед катафалком, на котором чемпион будет покоиться до дня погребения.

19. Кормей-ан-Вексен
Случай — это отражение нас
самих.

Жорж Бернанос
Под солнцем Сатаны

После промежуточной посадки в Марокко “Либератор” летит
прямо к пункту назначения — Кормей-ан-Вексен. Сверху видно,

Как раз в это время, вечером 8 ноября 1949 года, в парижском
зале Гаво дает свой первый концерт английская певица Кэтлин Ферриер. Несравненная контральто исполняет заупокойную мессу Баха. Магия совпадения: две талантливые женщины,
одна скрипачка, другая — певица, в этот день встретились и перекликаются de profundis1. Два события — прибытие в Париж
обломков F-BAZN и в тот же вечер и час концерт английской
певицы — приобретают очертания одного из тех объективных
совпадений, которые невидимы нашим глазам до тех пор, пока не сблизятся, — точь-в-точь как мерцающие в небе звезды,
собравшиеся в созвездия усилиями нашего разума и виденья.
Пронумерованные точки, соединенные в одной книжке-раскраске. Надуманное совпадение или воля судьбы — этого не
знает никто....
Кэтлин Ферриер и Жинетт Невё — две схожие судьбы, две
падающие звезды — впервые встретились два месяца тому назад на фестивале в Эдинбурге, где вместе выступали. На последовавшем затем обеде выяснилось, что им обеим в одно и
то же время предстоит турне по Соединенным Штатам, а это

1. Из глубин (лат.).

[ 47 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

как тянется марокканское побережье, уплывает назад Рабат, Кенитра, Танжер, чаша Средиземноморья, выходящая из берегов
в Гибралтаре, Малага, Гранада, Сарагоса; удаляются Пиренеи с
их дорогой контрабандистов; вот прямо под корпусом самолета
раскинулись Тулуза, Лимож и Орлеан; девять часов лета над колониальной диагональю с одного континента на другой. С наступлением вечера самолет, пилотируемый Роже Лубри, входит в
зону аэродрома. Диспетчер наземной службы дает указание приземляться на полосу № 4, недалеко от офисов АМП. Приземлившись, самолет едет к ангарам компании, подальше от журналистов, собравшихся в зале аэропорта.
При закрытых дверях, вдалеке от любопытных взглядов гробы один за другим выносят из самолета и ставят бок о бок ровными рядами; снаружи их ожидает целый автопарк катафалков.
Тридцать три гроба сгруппированы по церковным приходам, и
похоронные кортежи отправляются на кладбища Пер-Лашез,
Св. Августина, Св. Иоанна и в провинцию. Дидье Дора — товарищ Мермоза и Сент-Экзюпери, увековеченный в образе Ривьера в романе “Ночной полет” и ставший техническим директором “Эр Франс”, тоже здесь присутствует.
В 21 час собирается последний кортеж с пассажирами FBAZN; катафалки в сопровождении мотоциклистов национальной жандармерии пересекают взлетную полосу и на бешеной скорости мчатся в Париж.

[ 48 ]

значит, что, расставшись сейчас, они обязательно встретятся
в Нью-Йорке. Но встреча не состоится. Через три дня после
катастрофы на Азорских островах Кэтлин Ферриер пишет
своей подруге Бените Кресс в Висконсин:

ИЛ 7/2021

Лондон,
31 октября, 1949 года
Моя дорогая Бенита,
вчера по приезде меня ожидали два ваших чудесных письма. Я
так воодушевлена предстоящим концертом, очень надеюсь, что не
разочарую вас! Мне было бы приятно пожить рядом с вами. Не возражаете, если я буду спать днем? Я не любительница болтать, и мне
требуется отдых, чтобы расшевелить свои старые мозги. Я вот думаю: сколько времени идет поезд от Нью-Мексико до Сан-Диего?
Не хочется в январе лететь самолетом — всегда ненавидела летать
зимой. Я до сих пор не могу прийти в себя от известия, что Жинетт
Невё погибла в авиакатастрофе на пути в Соединенные Штаты, —
это ужасно, одна из самых блестящих скрипачек в мире, ей было
всего тридцать лет! Я даже думать об этом не могу — как такое могло случиться! Ее брат тоже погиб, какая утрата! <...>
С дружеским приветом,
Кэтлин.

У Жинетт и Кэтлин был общий друг — дирижер Джон Барбиролли. Мог ли он знать, что переживет их обеих и на похоронах
произнесет надгробное слово? “Я веду счет — сколько раз я была
счастлива”, — написала однажды Кэтлин Ферриер; Барбиролли
же был счастлив вдвойне: он знал двух самых выдающихся женщин-музыкантов послевоенной эпохи, которые волей судьбы
встретились в Париже только 8 ноября 1949 года.

20. Святой год

1
Но чтоб узреть берилл с
изображеньем Вашим
Опасный путь я совершил,
и он мне не был страшен.

Блез Сандрар
Пасха в Нью-Йорке 2

Монреаль, август 1949 года. Ги Жасмен, главный редактор газеты “Канада”, и его мать Рашель Валуа поднимаются на борт
1. Папа Пий XII провозгласил 1950 г. Святым годом, в течение которого,
согласно католической традиции, давалась полная индульгенция.
2. Перевод М. Кудинова.

“Французской императрицы”. На этом же корабле неделю назад Роже Лемлен возвращался домой в ореоле славы, которую принес ему роман “У подножия откоса”, вышедший во
Франции в издательстве “Фламмарион”. “Откос” — очень известный квартал в Монреале, который Ги исходил вдоль и поперек. Генеральный комиссариат Франции прислал ему приглашение в рамках подготовки к святому 1950 году, и Ги,
преданный сын и закоренелый холостяк, принимает приглашение, собираясь осуществить мечту своей матери: посетить
святые для католиков места. Ги Жасмен рано избрал для себя
карьеру журналиста; его наставником и образцом для подражания был Оливара Асселена. В Монреале 30-х годов вместе
со своим другом Вилли Шевалье он делал карьеру в крупных
ежедневниках Квебека. В итоге один работал в “Канаде”, а
другой — в “Солей”. Во время Второй мировой Ги был волонтером в службе помощи французским беженцам. Благодаря
рассказам приезжих французcких специалистов он постепенно открывал для себя Францию. Когда-нибудь он туда поедет,
думал Ги. В декабре 1948го он познакомился с молодым преподавателем коллежа Станисласа, неким Валери ЖискарД’Эстеном. Ги написал ему, что собирается поехать во Францию в следующем августе, и они договорились встретиться в
Париже. Работа над репортажем о подготовке к святому году
привела его летом 1949 года в Лизьё и Лурд, в Италии — в Ватикан и продолжилась коротким вояжем на Лазурный берег.
Его мать в прошлом была музыкантшей, поэтому за неделю до
возвращения в Канаду они не упустили возможности послушать “Набукко” в Римском оперном театре и съездить в Париж на большой прощальный концерт Жинетт Невё в зале
Плейель.
Оказаться в этот вечер 27 октября у трапа самолета рядом
с выдающейся скрипачкой — поистине чудо! Рашель не могла
опомниться от восторга. Она сохранила программку “Прощального концерта” и, как только оказалась в салоне самолета, поспешила получить на ней автограф.

[ 49 ]
ИЛ 7/2021

Крокодилы не ходят на похороны,
потому что не умеют плакать.

Франсис Пикабиа

Орли, 8 ноября 1949 года. Компания “Эр Франс” торжественно отмечает юбилейный, двухтысячный, трансатлантический рейс. Вместо привычных подносов с едой — шампанское, икра и омары.

Адриен Боск. Звездный рейс

21. Прощание

[ 50 ]
ИЛ 7/2021

Париж, 9 ноября 1949 года, церковь Св. Августина. Накануне вечером одиннадцать гробов с телами членов экипажа F-BAZN были
установлены в крипте церкви Св. Августина. Родственники, друзья, посторонние, чиновники министерств и представители “Эр
Франс” собрались, чтобы отдать последний долг погибшему экипажу “Созвездия”. В центральном нефе под металлическими арками с подсвечниками из кованого железа в виде цветов, вдоль
рядов со скамейками до самого алтаря выстроился почетный караул, в котором стоят коллеги из “Эр Франс”. На них униформа с
эмблемой компании — нашивкой в виде морского конька, “креветки”. Церковь Св. Августина — это язва на теле столицы, архитектурный винегрет, византийская эклектика, смесь известняка
и металлических арок, нелепица под стать базилике Сакре-Кёр,
оскверняющей память о коммунарах. Перед началом службы сотни любопытствующих парижан медленно проходят перед гробами, и поток не иссякает до самого закрытия. Первыми идут скорбящие родные — вереница креповых вуалей и темных костюмов;
затем официальные лица далеко не низшего ранга: Макс
Иманс — генеральный директор “Эр Франс”, представители министерства Воздушного флота, префектуры Сены, полиции, Биби-си, и позади всех — инспектор Леви-Мирпуа, Харон погибших
на Азорских островах. После отпущения грехов монсиньером
Леклерком толпа расходится под протяжные звуки большого органа на хорах церкви. На площадке у входа гробы погружают на
катафалки и везут к месту захоронения. Командир экипажа Жан
де Ля Ноюе вернется в свою деревню Кот-дю-Нор, коммуна Пленёф-Вал-Андрэ.
Главный офис похоронного бюро: бульвар Ришар-Ленуар, 66.
Тела пассажиров “Созвездия” выставлены перед родственниками в открытых гробах для прощания. На каждом гробу —
официальное свидетельство об опознании. После окончательной идентификации погибших отвозят на кладбище, где
они скоро упокоятся в семейных склепах: пастухи — в стране
басков, Амели Ринглер и Рене От — в Эльзасе, Поль Дженсер — в Л’Ай-ле-Роз, Джо Лангман — в Банё, Жинетт Невё — в
Пер-Лашез, а шесть неопознанных тел захоронят в склепе,
предназначенном для таких вот безымянных пассажиров, которых, из-за невозможности точной идентификации, отказались принимать соответствующие иностранные государства.
Среди них, возможно, Ремихио Эрнандорес, Ханна Эбботт,
Якоб Раффо, Эглин Асхан, Мустафа Абдуни, Джеймс Зебинер — их как неопознанных также погребут здесь, на восточном кладбище Парижа.
Кладбище Сен-Лоран — Канада, Монреаль, авеню Сен-Круа, 805.
Останки Ги и Рашель Жасмен прибыли в Монреаль 7 ноября,
и два дня спустя сообщество квебекских журналистов собира-

10 ноября, Касабланка, собор Нотр-Дам де Лурд. За два дня поток жителей Касабланки, желающих проститься с боксером,
так и не иссяк. Ликование в ожидании победоносного возвращения обернулось жгучей скорбью. Длинная очередь, извиваясь, тянется в лесистых аллеях парка Лиоте. Удрученные люди потерянно бредут под слепящим солнцем марокканской
осени в надежде постоять несколько мгновений у гроба кумира. И ночью поток не ослабевает. Букеты и цветочные венки
громоздятся вокруг катафалка, украшенного большой буквой
“С” и обвязанного канатами с боксерского ринга. Время от
времени охранники выносят подношения из комнаты, чтобы
освободить место для новых. Уже заполнено десять книг соболезнований. Жизнь в Касабланке остановилась, прощание будет длиться столько времени, сколько понадобится: горе людей огромно.
10 ноября в 10 часов утра в соборе Нотр-Дам де Лурд начинаются похороны чемпиона. В этот солнечный день, объявленный днем национального траура, семьдесят тысяч человек
пришли к соборной площади. В церкви присутствует королевская семья Марокко, мадам Жуэн (генерал), Франсис Лакост —
полномочный министр, Негрие — глава администрации и президент французской Федерации бокса Гремо, прибывший сегодня в 4 часа утра. В первых рядах семья Сердана: Маринетта
с тремя детьми, его братья, дядья, друзья. Рене Сердан, племянник Марселя и еще летом бывший его спарринг-партнером,
кропит святой водой крышку гроба и с рыданием падает ниц.
Присутствует и бывший менеджер Люсьен Рупп. По окончании церемонии кортеж направляется на кладбище Бен М’Сик.
Понадобилось почти пятьдесят такси, чтобы перевезти груды
принесенных цветов. Автомобильный кортеж, следующий по
городу, напоминает военный парад. Священник произносит
отходную молитву, и могильщики бросают вниз первые комья
земли.
Офис похоронного бюро — бульвар Ришар-Ленуар, 66. Жинетт
Невё должны были похоронить 9 ноября на кладбище ПерЛашез, на 11м участке. Что касается Жана, его тело так и не
нашли. Скульптор вырезал на могильной плите скрипку и украсил стелу бронзовым медальоном с профилем скрипачки и
надписью:

[ 51 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

ется в церкви Св. Мадлен Утремонтской, чтобы отдать последний долг главному редактору “Канады” и его матери. Все
газеты страны, и даже нью-йоркская “Тайм мэгэзин”, прислали своих представителей. Друг покойного, Артюр Прево, зачитывает присутствующим почтовую открытку, которую Ги
послал накануне отъезда домой.

[ 52 ]
ИЛ 7/2021

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ
ЖИНЕТТ НЕВЁ
(1919—1949)
В ПАМЯТЬ О ЕЕ БРАТЕ
ЖАНЕ НЕВЁ
(1918—1949)
ОНИ ПОГИБЛИ В АВИАКАТАСТРОФЕ
НА АЗОРСКИХ ОСТРОВАХ
28 ОКТЯБРЯ 1949 ГОДА
Однако захоронение отменяется. В похоронном бюро МариЖанна Ронз-Невё отказывается признавать тело своей дочери.

23. Красное — для Жинетт, зеленое — для
Амели
И дважды переплыл победно Ахерон:
Едва касаясь струн, я лирою Орфея
И вздохи воскрешал Святой, и крики Феи.

Жерар де Нерваль Эль Десдичадо1

— Та молодая женщина в зеленом платье, с обугленным лицом, что лежит в морге, не моя дочь, это абсолютно точно, —
утверждает мать. — У этой женщины длинные ногти, а у Жинетт они были коротко острижены, чтобы не мешали играть
на скрипке”.
Госпожу Мари-Жанну Ронз-Невё убеждают, приводят расхожий миф о том, что волосы и ногти продолжают расти после
смерти. Атмосфера накаляется, служащие, уверенные в своей
правоте, считают, что она отрицает очевидное, и скандала не
избежать. Всё не так! Дочь не носила такого платья, этой цепочки на шее с египетским медальоном мать никогда раньше не видела, узкие плечи и удлиненные пропорции тела не имеют ничего общего с широкими плечами и фигурой Жинетт. Она
настаивает на своем, нервничает, и в конце концов труп перевозят в институт судебно-медицинской экспертизы. После осмотра зубов никаких сомнений не остается: это не Жинетт Невё. Среди неопознанных тел, собранных через несколько часов
в мемориальном мавзолее на кладбище Пер-Лашез, поиски
скрипачки тоже ничего не дают. Из шести изуродованных тел
только одно принадлежит женщине, и это явно не Жинетт Не-

1. Перевод Е. Шешина.

вё. Исчезновение тела только усугубляет горе родителей. Судьба безжалостна к ним: даже останки их детей не вернулись с
Азорских островов.
“Ошибку исключать нельзя”, — соглашаются эксперты. Родственник Жинетт, месье Барре, начинает расследование. Он
проверяет списки пассажиров, отмечая женщин в возрасте от
двадцати до тридцати лет: Амели Ринглер, намотчица из Мюлуза, 27 лет; Ханна Эбботт, сирийка, 34 года; Франсуаза Брандьер, студентка факультета права, кубинская француженка, 21
год; Тереза Этшепар, баскская пастушка, 21 год; Сюзанна Руаг,
стюардесса, 30 лет. Имея в своем распоряжении список примет и египетский медальон, он звонит каждой семье. 26 ноября ему удается связаться с Ксавье Рангле, отцом Амели. В разговоре, естественно, выясняется, что египетский кулон
принадлежал его дочери, и убитый горем отец сообщает, что
она была захоронена 11 ноября на кладбище Бантценхайм. Позвонив в префектуру Верхнего Рейна, Барре немедленно едет
в Мюлуз к семье Рангле. Там ему рассказывают о похоронах, ведут к месту погребения. Могильщики выкапывают и вскрывают ломом цинковый гроб. Сомнений нет: красное платье с бежевыми рукавами принадлежит родственнице месье Барре,
Жинетт. Катафалк с гробом отправляют в Париж. 29 ноября
на 11м участке кладбища Пер-Лашез, где лишь несколько захоронений отделяют ее от могилы Фредерика Шопена, Жинетт
Невё наконец находит упокоение. В то же самое время Ксавье
Рангле приезжает в Париж, чтобы опознать труп Амели; через
несколько дней на кладбище Бантценхайм проходят новые похороны. Вырывают новую могилу, прежняя останется пустой;
только деревянный крест, выдернутый из земли в одном месте
и установленный в другом, напоминает о злополучной путанице с двумя платьями — красным и зеленым.

[ 53 ]
ИЛ 7/2021

24. Прозопопея
Франц Кафка
Письма к Милене

Результаты расследования не объясняют причину азорской
трагедии. Металлические внутренности корпуса не помогли
раскрыть тайну гибели “Созвездия”. Как получилось, что самолет сбился с курса и оказался над соседним островом СанМигель, и какое стечение обстоятельств привело к тому, что
он разбился о вершину утеса? Какая дьявольская сила умудрилась соединить воедино столько ошибок, что их совокуп-

Адриен Боск. Звездный рейс

Написанные поцелуи не доходят по адресу —
призраки выпивают их по дороге.

[ 54 ]
ИЛ 7/2021

ность обернулась разрушительным ударом, вероятность которого была почти нулевой?
На этом “почти” сосредоточено всеобщее внимание — на
переплетении случайностей, которые, возможно, могли привести к фатальному исходу.
Два закона управляют историей авиации и в равной степени
влияют на общественное мнение, превращая рациональную
причинно-следственную связь в магический знак судьбы: закон
серийности и закон Мёрфи. Первый — результат того, что положительных событий не замечают, а внимание концентрируется на схожих трагедиях благодаря сообщениям СМИ. Второй
закон (как следствие первого) заключается в сомнительном утверждении, что череда совершенных ошибок увеличивает вероятность катастрофы: “Все плохое, что может случиться, обязательно случается”. Этот закон реализации худшего из
возможных сценариев обусловил правила авиации: перехитрить статистику за счет соблюдения принципа предосторожности. В 1949 году еще не было возможности заставить мертвых
говорить. Предок “черного ящика”, юссенограф, созданный
Франсуа Юссено и способный фотографировать данные, но не
воспроизводить звук, широкого применения не нашел. И эксперты компании “Эр Франс” могут основывать свои выводы
только на диалоге пилотов с наземной диспетчерской службой
и на обломках самолета. Два этих источника информации исчерпаны полностью, теперь только точное воспроизведение
полета может объяснить причину катастрофы. Еще одно “Созвездие” компании “Локхид”, регистрационный номер F-BAZO,
словно призрак погибшего самолета, повторит маршрут азорского “аиста” и попробует получить от него ответ с того света.
Выражаясь образно, самолет, готовый вылететь из Орли 7 декабря 1949 года, является прозопопеей, олицетворением предшественника. Но книга таковой не является. Условного авторского “я”, знающего все наперед и примеряющего одежду
жертвы, как костюм театрального персонажа, не существует.
Описание полета, рассадка пассажиров — образ самолета складывается из этих деталей, вот единственный источник сведений, единственный шанс восстановить правду, — будем надеяться, что за всем этим не скрыто что-то другое. Экипаж
самолета-двойника был утвержден приказом министерства,
имена опубликованы в “Журналь офисьель” 9 ноября 1949 года.
Мы видим в этом списке инспектора гражданской и коммерческой авиации Леви-Мирпуа и главного инженера “Эр Франс”
Фурнье. В команду включен начальник отдела авиакатастроф и
обеспечения безопасности компании Морис Белонт, за штурвалом — Жан Дабри, пилот, не меньше закаленный в боевых вылетах, чем погибший Жан де Ля Ноюе. В группу также входит
летный состав и инженер из “Метео Франс”. Кроме того, к ним

Спиритические сеансы, вызов мертвых из потустороннего мира в надежде, что они заговорят, дадут свои свидетельства. Горе, разъедающее души живых, скорбящих о своей потере. Безутешные семьи перед немыми могилами, умоляющие
мертвецов подать им хоть какой-нибудь знак, и мертвецы, разбуженные посреди ночи призывом тех, для кого их отсутствие
невыносимо. Эдит Пиаф погружается в царство мертвых, она
все еще верит, что обретет Марселя. “Я уверена, что Марсель
жив и ждет меня”. Катастрофа стала навязчивой идеей, черной
меткой судьбы. “Впервые в жизни я полюбила, и у меня все отняли. Мое сердце разбито, вырвано из груди, раздавлено. Я хочу умереть, но мне страшно, что я не встречусь с ним, если совершу самоубийство”, — пишет она своему другу, актеру Роберу
Дальбану. Страх умереть и никогда не увидеть его. В начале декабря раздается телефонный звонок от Мари-Жанны Ронз-Невё. Происходит долгий разговор, который Эдит затягивает насколько это возможно, чтобы сестра по несчастью поняла ее,
выслушала. Мать Жинетт рассказывает, что однажды поздно
вечером ей удалось вступить в контакт с дочерью, и она испытала огромную радость, узнав, что дочь нашла успокоение. Эти
слова Эдит выслушает, надеясь и ревнуя: почему же ей не удает-

[ 55 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

присоединились представители компании-производителя
“Локхид Эркрафт”, озабоченные будущим одной из своих моделей. По плану самолет-двойник должен взлететь с аэродрома
Орли в 16 часов. F-BAZO и F-BAZN соперничают в одной категории — в среднем весе. F-BAZO: 28 415 кг, получил сертификат
летной годности 27 февраля 1948 года и принят в эксплуатацию
21 марта на шестидесятисемичасовой рейс Париж — Сайгон через Каир, Карачи и Калькутту. Он пополнил собой парк магистральных самолетов, предназначенных для полетов в колонии; а
пять лет спустя Индокитай получил независимость. F-BAZN: 27
835 кг, сертификат от 26 февраля 1947 года, 6 апреля 1949го пострадал во время жесткой посадки в аэропорту Орли — поврежден антиобледенитель на конце левого крыла и смята торцевая
задняя панель верхней поверхности крыла справа от бортовой
нервюры и шарнирного узла элерона. Не считая этих деталей,
самолеты идентичны; F-BAZO прекрасно подходит на роль
спарринг-партнера и готовится к “бою с тенью”, точнее “полету
с тенью” на южном американском направлении, отвечая целям
комиссии по расследованию. Двойник, однако, в точности не
повторит диагональную траекторию, по которой летел самолет
27 октября, ему предстоит сделать две посадки: первую — в Мадриде, чтобы забрать там представителей испанских ВВС, вторую — в Лиссабоне, где к ним присоединятся генеральный директор гражданской авиации Португалии и представитель
авиакомпании.

[ 56 ]
ИЛ 7/2021

ся установить связь с Марселем? Она ударяется в мистику: бегает по церквям, обзаводится четками, посещает синагогу, собирает вокруг себя магов, ясновидящих, шарлатанов всех мастей.
Как-то в лавке американского антиквара она видит круглый столик на одной ножке — вожделенный предмет для тех, кто ищет
мостик к потустороннему. Мишель Эмер, друг и автор музыки к
песне “Аккордеонист”, рассказывает Эдит о ночных спиритических сеансах Виктора Гюго в Гернси, в Отвиль-Хаузе; в мире
духов он искал связь с умершей дочерью Леопольдиной. Вращающийся столик о трех ногах был способен надиктовать четыре тысячи слов. Духи Шатобриана, Данте, Эсхила, Руссо, Макиавелли, Андре Шенье появлялись у поэта в салоне, чтобы
завершить его неоконченные сонеты, а Шекспир диктовал новую драму “Мокрый лес”. Столик, или, по выражению Гюго,
“вход в мир теней”, призывал его продолжать работу. “Завтра
начнешь роман”, — приказывал он в своем телеграфном стиле.
Эдит надеется услышать от Марселя слова прощения, она знает, что виновата, это она умоляла и настаивала, чтобы он обменял билет и летел самолетом 27 октября; она думает, что лишила его жизни из-за чистого каприза. Сама она боялась
самолетов, а когда ей надо было куда-нибудь лететь и друзья
подбадривали, мол, “твой час еще не пробил”, острила: “А если
он пробил у пилота?”. “Почему, — спрашивает она себя, — я забыла о своем страхе и была так нетерпелива и эгоистична?” После многочисленных спиритических сеансов дух Марселя приходит. Он разговаривает с ней, ненадолго успокаивает.
Встречи очень коротки, магический столик часто сбивается и
упрекает ее в скупости. Скромный предмет мебели начинает давать финансовые советы — в основном в интересах наперсни1
цы Момоны . Посредник превращается в вымогателя, Эдит перестает ему верить. Больше она не будет вызывать покойников.
Принято считать, что “Гимн любви” посвящен Марселю Сердану. Это не так, песня была написана весной 1949 года для
Иветты Жиро, молодой певицы, которую Эдит взяла под
свое крыло. В 1959 году “Прекрасная история любви” станет
ее гимном Сердану: “Это твой голос я слышу, это твои глаза я
вижу, только твоих объятий жду, только тебе принадлежу”.
В автобиографическом романе “На балу удачи” за четыре года до смерти Пиаф писала: “Я бы проехала тысячи километров, чтобы услышать великую Жинетт Невё”.

1. Прозвище Симоны Берто (1916—1975), сводной сестры и близкой подруги Эдит Пиаф.

25. Последние эльзасские новости
Жан-Поль Сартр
Возраст зрелости

Рене От с большой охотой оставил должность ответственного
секретаря “Последних эльзасских новостей”. Зачисленный в
генеральный штаб французской армии, в январе 1940 года он
поступил на службу в подразделение контрразведки, дислоцированное на люксембургской границе. В Лонжевиль-ле-Меце
1
находилась штаб-квартира РБВР Меца. Рота, расположенная
в центре линии Мажино, вела наблюдение за немецкой разведкой по другую сторону границы. Ночи напролет, сменяя друг
друга, Рене и его напарник Огюст Клеман пытались перехватить закодированные сообщения, составляли рапорт за рапортом, отсеивая противоречивую информацию, чтобы догадаться о дате, часе, месте прорыва и защититься от внезапного
нападения. В начале апреля Рене участвовал в подписании соглашения с правительством Люксембурга об установлении сигнального устройства, которое в случае атаки заменит телефонную сеть. Оно представляло собой разветвленную систему
коротковолновых передатчиков, размещенных вдоль люксембургской границы. Рене, активный пацифист и журналист газеты “Общественный прогресс”, выступал за укрепление Лиги
наций и клеймил позором всех, кто наживался на войне. Он
считал себя радикальным социалистом и, в соответствии с девизом своего еженедельника, старался делать “честную газету
для честных людей”. Но теперь идея “мира во всем мире”, основанного на диалоге и консенсусе, выглядела чистым надувательством. Он опасался возвращения окопной войны и не
очень-то доверял системе обороны, мифу о неприступной линии Мажино — “сказке, которая годится разве что для рядовых”, говорил он себе, прослушивая разговоры о приготовлениях Вермахта. Атака будет массовой и совершенно не
2
похожей на штыковой бой на Шеман-де-Дам , а танки стремительным натиском раздавят остатки сопротивления.
Когда в 4.30 утра 10 мая 1940 года немецкие войска переходят люксембургскую границу, в возмещение поврежденной телефонной линии срабатывает сигнальное устройство. Рене ис-

1. Региональное бюро военных разработок (Le Bureau rеgional d’еtudes
militaires, BREM).
2. В 1914 г. на дороге Шеман-де-Дам произошло несколько кровопролитных боев, во время которых французские и британские войска понесли
большие потери.

[ 57 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

Ты знаешь, куда меня посылают. На передовую
линию Мажино — это верная смерть.

[ 58 ]
ИЛ 7/2021

полняет свои обязанности, следит за продвижением воюющих
сторон и за эвакуацией казарм союзников. Во второй половине дня ему поручено заниматься отправкой в тыл части местных жителей, перебазированием правительства соседней
страны и королевской семьи. Вместе с лейтенантом Дудо он
руководит устранением заграждений на дороге между Роданже
и Лонгви, чтобы население имело возможность уехать. Затем
на него возлагают миссию чрезвычайной важности — обеспечение безопасности и переправку через линию фронта великой герцогини люксембургской Шарлотты. Тайно и под надежным прикрытием. Он чувствовал себя героем,
1
подготавливая это Вареннское бегство наоборот , когда струсившие вельможи-контрреволюционеры за какие-нибудь сутки
собрали вещички и исчезли по-английски. Был получен приказ
сопроводить кортеж до Верхнего Лонгви, откуда уже другой
офицер, капитан Аршан, должен отвезти королевскую семью в
Дордонь, в замок Монтастрюк.
Начиналась “странная война”. Рене охотно отправился с секретной миссией на Балканы. Мы ничего не знаем об этой миссии: перед отъездом он, как образцовый шпион, велел жене
Маргарите сжечь весь его архив. Объявленное перемирие означало конец его роли двойного агента. В начале июля он назначил в Лионе встречу жене и брату, на которой объявил им, что
уезжает в Соединенные Штаты и попытается вступить там в независимые вооруженные силы Франции. Семью он оставлял в
Эльзасе, на попечении брата. В течение пяти лет Рене всеми
способами пытался устроиться в службу разведки союзников, но
мешало его эльзасское происхождение. Итак, он вел двойную
жизнь, томился, ожидая решений начальства, а за это время обустроился и купил дом. В конце концов американским спецслужбам понадобились его услуги: от расшифровки кодов, переводов
и борьбы с радиопомехами до небольших заданий, далеких от
уровня секретности времен “Энигмы”2.
8 мая 1945 года, в день окончания войны, Рене на первом
же теплоходе отплыл во Францию. Он ехал с одной мыслью:
убедить жену иммигрировать в Соединенные Штаты, а самому
устроиться на работу корреспондентом в газетах “Комба” или
“Орор”. Разговор с женой был недолгим: она даже слышать об
этом не желает, она ждала его пять лет, он должен выкинуть из
головы мечты об Америке и вернуться на свой пост ответственного секретаря в “Последних эльзасских новостях”, на ули-

1. Имеется в виду неудачная попытка Людовика XVI бежать из Франции,
чтобы присоединиться к находившимся в эмиграции роялистам (1791).
Короля и его семью задержали в Варенне и вернули в Париж.
2. Машина для шифрования и дешифрования секретных сообщений, широко использовалась нацистской Германией во время Второй мировой войны.

цу Нюэ-Блё, 17. В октябре 1949 года, смирившись с жизнью в
Эльзасе, он решает продать дом в Нью-Йорке. Для улаживания
последних формальностей необходимо его присутствие. 27 октября, выбрав рейс компании “Эр Франс” на F-BAZN, Рене От
ставит жирный крест на своей американской мечте.

[ 59 ]
ИЛ 7/2021

В ноябре служащий “Эр Франс” звонит домой семье От. Трубку
берет вдова Рене. Служащий объясняет ситуацию: тело ее мужа
опознать не удалось, желает ли она, чтобы его похоронили в
общем склепе на кладбище Пер-Лашез, или хочет, чтобы на родину доставили пустой гроб? Этот разговор слышит шурин покойного. И речи быть не может, чтобы Рене стал одним из безымянных покойников без собственной могилы. Его кузен, Рене
Фонтен, профессор медицины, уверяет, что сможет его опознать, и предлагает поехать в морг на бульваре Ришар-Ленуар
вместе с дантистом покойного. Там через несколько минут они
находят его тело — не прибегая к помощи науки, а просто порывшись в карманах одного из анонимных трупов и обнаружив
паспорт Рене. Но на руке у него нет обручального кольца. Возможно, кольцо сняли мародеры? На этот счет циркулировали
отвратительные слухи, с ужасом рассказывали, что жертвам даже отрубали пальцы... Они возвращаются домой, и Маргарита
успокаивает их. Рене часто играл в гольф, а кольцо ему мешало,
и тогда они договорились, что она будет носить оба.

26. Симфония для самолета соло
В наше время механизмы производят
столько различных шумов, что чистый
звук, незаметный и монотонный, не
вызывает больше никаких эмоций.

По примеру “Этюда с железными дорогами” Пьера Шеффера,
представляющего собой запись паровозных шумов, исследование участка пути на борту F-BAZO ночью с 7 на 8 декабря 1949
года можно было бы назвать “Этюд с планом полета”. Инспектора французской авиации, сидящие в хромированном корпусе
“Созвездия”, прислушиваются к звукам, шумовому фону, ищут
посторонние призвуки и те, что должны быть, — они, как композиторы, ищут нужное звучание и следят, чтобы не было сбоя.
Задача этих людей, скрючившихся в тесной кабине над Атлантикой во время полета вдоль южного побережья Соединенных
Штатов, прислушиваться к приборам радиотехнической системы управления на приборной доске. Чтобы услышать музыку
авиации, надо знать сольфеджио. Контрольный полет предос-

Адриен Боск. Звездный рейс

Луиджи Руссоло Искусство шумов

[ 60 ]
ИЛ 7/2021

тавит нам прекрасную возможность поупражняться в гаммах.
Его главная цель — убедиться, повторив во всех деталях трагический путь 27 октября, в правильной работе навигационных и
радиомаяков вдоль всей диагонали, соединяющей аэропорты
Орли и Санта-Марии. Радиомаяк, как и следует из названия, сообщает кораблям и самолетам точные координаты благодаря
системе радиоуправления, которое поэтично называют “дорогой звука”.
Проложенные в небе воздушные трассы определяются
сигналами маяков, которые на борту самолета преобразуются
в своего рода звуковую карту. Радиус действия маяков зависит
от метеорологических условий: в плохую погоду сигнал, конечно, ослабевает. Как экипаж читает полученную звуковую
карту? Все довольно просто: если самолет отклоняется вправо от проложенного пути, радиотехник услышит серию длинных сигналов — “тире”, если судно отклоняется от курса влево, слышна серия коротких сигналов, называемых “точками”;
и, конечно, когда пилот ведет самолет по курсу, обозначенному передатчиками с земли, точки и тире смешиваются в один
непрерывный звук. Случай с F-BAZN, врезавшимся в гору Редондо, свидетельствует о значительном отклонении от курса.
Каким образом его так сильно отнесло на север архипелага и
почему диспетчерская служба Санта-Марии не предупредила
экипаж об ошибке во время посадки за несколько минут до
удара? Вот что хотят понять инспектора гражданской авиации, отправляясь в этот имитационный полет.
После промежуточной посадки в Мадриде и Лиссабоне Жан
Дабри, пилот “Созвездия” F-BAZO, направит самолет к архипелагу и, поравнявшись с Азорскими островами, повторит
злосчастный путь своего предшественника.

27. Сорок девятая жертва “Созвездия ”
Утрата любимого певца или деятеля искусства
неизбежно повергала нацию в траур.

Стефан Цвейг
Вчерашний мир

Впервые Маргарет Фромель услышала игру Жинетт Невё в
1931 году на международном конкурсе в Вене. Она была
взволнована до слез игрой двенадцатилетней девчушки, чьему исполнению “Чаконы” Баха могли бы позавидовать остальные, в основном взрослые, конкурсанты. С того дня
Маргарет не пропускала ни одного выступления в Австрии
талантливой скрипачки и аккуратно вырезала из газет все

1. “Я в отчаянии...” (Нем.)

[ 61 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

статьи о ней. Толстая тетрадь хранила отголоски премии Венявского в марте 1935 года, концертов в Германии, гастролей в США и Советском Союзе. Фотография Жинетт была
приклеена к кожаной обложке тетради, переплетенной так
же тщательно, как и те книги, что находились в ее ведении в
публичной библиотеке девятого округа Вены. Она была там
директрисой. Ее мужа через два года после аншлюса забрали
в войска Вермахта, и он погиб на русском фронте. Здание
библиотеки было частично разрушено во время штурма Вены в апреле 1945 года. Вступление Красной армии 13 апреля
означало, что нацистской оккупации пришел конец. Столица превратилась в руины, и трехдневное зрелище остервеневших русских солдат потрясло ее.
Венская филармония жестоко пострадала от войны. Начиная с 1935 года ползучий антисемитизм постепенно проникал
даже в артистические круги. За три дня до премьеры “Молчаливой женщины” Рихарда Штрауса с афиш исчезло имя Стефана
Цвейга, автора либретто. В 1938 году Вильгельм Йергер, член
СС, был назначен главой филармонии. Политика нацификации
опустошала ряды музыкантов; скрипач Клеменс Хеллсберг, а с
ним еще шесть музыкантов-евреев, были убиты, а оставшиеся
депортированы в лагеря смерти.
Маргарет бережно хранила записи Жинетт Невё, сделанные на студии EMI: концерты Брамса и Сибелиуса, сонату Дебюсси, “Цыгана” Равеля, “Четыре пьесы” Йозефа Сука и “Поэму. Опус 25” Шоссона. Ее виниловые пластинки в семьдесят
восемь оборотов крутились на фонографе до тех пор, пока на
них не стирались бороздки. Увлечение превратилось в манию.
Узнав, что Жинетт выступит в Вене с несколькими концертами, она бросилась в филармонию, чтобы загодя купить билеты
на все ее выступления. Семь вечеров, пролетевших под скрипку Страдивари, и необыкновенная удача напоследок — после
заключительного концерта встреча со скрипачкой и разговор
с ней. Она думала о дружбе, которая завязалась между ними:
Жинетт оставила ей свой парижский адрес, они смогут переписываться.
Вечером 31 октября 1949 года Маргарет открывает ежедневную “Ди прессе”. На четвертой странице ее взгляд падает на
статью, посвященную трагедии на далеких Азорских островах.
Она вырезает фотографию Жинетт Невё, отрывает газетную
страницу и пишет внизу карандашом: “Ich bin verzweifelt...”1. Затем идет на кухню, берет шланг от газовой плиты, зажимает его
зубами и отворачивает кран. 1 ноября ее находят распростертой на полу, с газетной страницей и фотографией в руке. Дра-

матическая новость растиражирована всей мировой прессой.
Та, которую с тех пор называют “сорок девятой жертвой ‘Созвездия’”, подвела черту под скорбным списком.

[ 62 ]
ИЛ 7/2021

28. Северное сияние
Не останавливайся на достигнутом.

Рене Шар Листки Гипноса

Подлетая к Лиссабону, экипаж F-BAZO начинает детальный сбор
данных с помощью радиокомпаса в ручном режиме. Фиксироваться будет все: поступающие сигналы от радиомаяков в зоне наблюдения, помехи от португальских наземных передатчиков, переговоры с диспетчерской службой на архипелаге. Необходимо
установить причины сильного отклонения “Созвездия” F-BAZN —
почти на девяносто километров от рекомендованного маршрута.
Анализ обломков самолета уже сейчас позволяет исключить просчеты в конструкции самолета. Поэтому имитационный полет
ставит своей целью изучение единственно возможной причины — неблагоприятных условий, в которых происходила посадка
на архипелаг. Без “черного ящика” невозможно установить, были
ли ошибки в действиях пилотов. Таким образом, для инспекторов самое важное — это проанализировать все этапы пути между
Лиссабоном и Санта-Марией. Над морем, в нескольких сотнях километров от Португалии, происходит первый инцидент, который, хотя и не имеет первостепенного значения, вызывает тревогу у комиссии по расследованию: самолет не может поймать
сигнал с аэродрома Санта-Анны. Два радиомаяка создают помехи
друг другу: первый, чей сигнал почти не проходит, — на архипелаге, второй — в испанской Севилье, его отчетливо слышно, несмотря на то что он находится в сотнях километров. Это важная
деталь на данном этапе полета, потому что все должно быть наоборот: удаленный сигнал с земли должен постепенно затухать по
мере продвижения вперед. И это несоответствие наблюдается в
течение всего остального времени полета; в 21.53 сигнал из Севильи по-прежнему отчетливо слышен и только в 22.22 начинает понемногу ослабевать. Наложение двух радиоволн нарушает траекторию полета, самолет смещается на несколько десятков
километров к северу — как это случилось и в роковую ночь 28 октября. Наконец за полтора часа до посадки с острова Сан-Мигель
поступает слабый сигнал радиомаяка, а потом он исчезает с радаров на целых семь минут в тот самый момент, когда эксперты “Эр
Франс” летят над Пико-да-Вара, местом крушения... Помехи от передатчика в Севилье приводят к искажению сигналов от радиомаяков, передающих информацию о посадочной полосе при подлете к горному пику. Так и остаются загадкой последние слова

пилота: “Вижу аэродром!”. Что за площадку он увидел? Что именно он принял за отмеченную огнями посадочную полосу за несколько секунд до удара?
В отличие от Санта-Марии метеорологические условия на
острове Сан-Мигель вечером 27 октября были особенно сложными. Вспомним удивление и встревоженность пилотов при подлете к архипелагу, когда они не увидели безоблачного неба, обещанного диспетчером наземной службы Санта-Марии
несколькими минутами раньше. Пилот, совершая приземление,
пройдя сквозь плотный слой облаков, мог быть обманут преломлением света, идущего от расположенной у подножия пика деревни Пувуасау, куда недавно провели электричество. Скорее
всего, огни создали эффект северного сияния. В условиях плохой видимости пилот принял эти пятна рассеянного света на
вершине горы за разметку взлетно-посадочной полосы. Если бы
по счастливой случайности самолет оказался хотя бы на несколько десятков метров выше пика, он лишь слегка задел бы его. “Но
бог не играет в кости” — гласит пословица.

[ 63 ]
ИЛ 7/2021

26 июля 1950 года комиссия по расследованию передала свой
отчет в министерство транспорта, и вот ее выводы:
Поскольку нельзя полностью исключить версию неправильной
расшифровки сигналов, комиссия пришла к заключению, что причиной неточной навигации F-BAZN стал незамеченный экипажем
неожиданный сбой в приеме сигналов от радиопередатчиков в последние минуты полета, анормальное распространение радиоволн
и в связи с этим некорректные показания приборов. Неблагоприятные условия усугубил тот факт, что капитан слепо доверился сообщению о благоприятных погодных условиях в зоне приземления,
тогда как, если бы условия были неблагоприятными, он обязательно уточнил бы местонахождение воздушного судна по радиосвязи. В
темное время суток пилот стал жертвой оптической иллюзии.

29. “Хеннесси ” против “Эр Франс”
До аварии у нас была жизнь — настоящая, реальная
жизнь, и такая же невзрачная, как мы сами,
но ничего из того, что последовало за аварией, не
имеет с ней ни малейшего сходства.

Рассел Бэнкс Славное будущее

Адриен Боск. Звездный рейс

F-BAZO выполнил свою миссию и вернулся на службу в
“Эр Франс”, на маршрут Париж — Сайгон. И впереди новое
совпадение дат: он будет продан на металлолом... 27 октября
1971 года.

[ 64 ]
ИЛ 7/2021

Она идет по набережной Гудзона... Осень, путь устилают опавшие листья, ноги скользят на бурых и оранжевых пятнах; яркие
вспышки зимнего солнца в лужах, от которых слепит глаза, голова опущена, руки в карманах тяжелого пальто, стянутого поясом на талии, облетевшее дерево на набережной; весной — весла, ритмично разрезающие воду, оставляющие в ней длинные
борозды; газон, захваченный гуляющими, многочисленные яхтенные пристани вдоль береговой линии, и под палящим солнцем американского лета — дети, наперегонки прыгающие в воду
на глазах у родителей. Симона Хеннесси взяла в привычку каждое воскресенье ходить на прогулку от Ливингстон Мэнор до
Уотерфронт-парка по идиллическим лужайкам, тянущимся
вдоль Гудзона. Два часа, украденных из рабочего графика, два
часа, которые она выторговывала себе, оставляя двух своих дочерей, Эйлен и Бриджет, на их отца, и отправлялась в свое “маленькое турне”, как она любила говорить. В конце пути на железнодорожном вокзале на ее глазах совершается ежедневный
ритуал: суетливые “белые воротнички”, оставившие в пригороде свои дома, жен и детей, толпой выходили с газетами под
мышкой на станции в Нью-Йорке, где их ждали офисы с рабочими столами. И когда вокзал становился похож на опустевший город, Симона садилась на одну и ту же скамейку на перроне. Она
доставала блокнот и торопливо записывала в нем, всегда пофранцузски, — но не “список дел”, а некоторые беглые мысли,
хайку по случаю; это был дневник, который она никогда не перечитывала, благоразумно живя только настоящим. Вот уже двенадцать лет прошло с тех пор, как они с мужем оставили старую
Европу и обосновались в Америке; благодаря их браку породнились два знаменитых семейства — Хеннесси и Броши. Патрик
открыл архитектурное бюро на Манхэттене, и до войны они жили на Вашингтон-сквер, а когда родилась старшая дочь Бриджет, переехали в Доббс-Ферри, что в округе Уэстчестер, — в самый респектабельный пригород, всего в часе езды от делового
центра. Город, эта колыбель американской революции, бывший когда-то укрепленным лагерем Джорджа Вашингтона, теперь был во власти банкиров и рекламы. В конце войны Патрик
занялся очень выгодными сделками с недвижимостью: активно
скупал у аристократов старые неоготические особняки и превращал их в пышные апартаменты. Последней его сделкой стало приобретение на Бикон-Хилл-драйв, 155, роскошного дома
конца XIX века, словно скопированного из фильма Орсона Уэллса “Великолепные Эмберсоны”. Патрик сохранил пышный фасад, перестроив дом внутри, и назвал его “Касл Апартментс”.
Супружеская жизнь как-то не ладилась, хотя они уже имели
двоих детей; вдобавок Симона тосковала по Франции, мечтала когда-нибудь вернуться, а пока ограничивалась короткими
поездками — месяц в августе 1946 года с Бриджет и Эйлин, за-

тем три недели на Рождество 1947 года. Она не могла свыкнуться со скучной жизнью матери семейства из фешенебельного пригорода, где за роскошными фасадами прячутся армии невротичек, обманутых жен и ханжей. Фальшивая
дружба, бессмысленные пересуды, притворная сердечность,
не отпускающая ни на минуту скука, нездоровые увлечения и
радость жизни, отложенная на “потом”. В январе 1949 года их
брак распался. В октябре Симона отправилась в Париж, чтобы вступить в права наследства после смерти отца; две ее дочери остались в Доббс-Ферри на попечении няни Эйлин Шеридан. Симона готовит переезд дочерей во Францию,
снимает квартиру в шестом округе Парижа и 27 октября садится на борт “Созвездия”.

[ 65 ]
ИЛ 7/2021

30. Он и Ам
Эти смутные жалобы, молитвы,
бормотания человек недоверчивый или
рассеянный легко мог бы принять за
шум моря или крик стервятников. Но
это плачут души утопленников.

Антонио Табукки
Женщина из Порто-Пим

Адриен Боск. Звездный рейс

28 октября Патрик узнает о смерти Симоны и о том, что нет ни
малейшей надежды, погибли все. Он обнимает дочерей, не
зная, как их утешить, — да и никогда этого не знал; только крепко прижимает их к себе и, как умеет, сдерживает потоки их
слез. Дочкам восемь и десять лет. Они засыпают измученные,
убитые горем. 29 октября Патрик решает первым же рейсом лететь в Париж — дождаться там прибытия тела бывшей жены,
съездить в морг на опознание и выполнить необходимые формальности. Девочки остаются с няней, они присоединятся к нему через неделю. В декабре Патрик начинает судебную тяжбу,
она будет длиться почти пять лет. Он предъявляет обвинение
компании “Эр Франс”, требуя двадцать пять миллионов франков (семьдесят одну тысячу долларов) в качестве компенсации
вместо установленных международной конвенцией двух миллионов двухсот тысяч франков (шести тысяч трехсот долларов). Он говорит, что хотя и разведен, но будет отстаивать права своих дочерей. Его адвокат, Марсель Эро, обвиняет пилота и
авиакомпанию за отсутствие должного контроля над работой
навигационных приборов. Суд два раза подряд выносит решение в пользу “Эр Франс”, и 3 февраля 1954 года Патрик Хеннесси отзывает иск. Это дело, получившее название “Хеннесси
против ‘Эр Франс’”, стало хрестоматийным.

[ 66 ]
ИЛ 7/2021

Надо было обязательно вернуться туда, на этот остров. Надо
было повторить путь экспедиции к вершине пика в поисках
обломков самолета, которые должны скрываться среди густых зарослей папоротников.
Утром 28 октября судно компании “Атлантиколин” курсирует между Вила-до-Порто и портом Понта-Делгады. Шестьдесят четыре года назад, по утрам, когда над архипелагом
вставало солнце, катера еще прочесывали океан в поисках обломков, а самолеты спасательной службы облетали район катастрофы.
На причале возникает впечатление, будто ты участвуешь в
паломничестве, причем в его карикатурном варианте из-за маниакального стремления сделать так, чтобы все даты программы совпадали с датами поисковой экспедиции. В 12 часов, на
подъезде к Понта-Делгаде я попадаю в первую команду “искателей”. Никто меня здесь не ждет, если не считать автобуса, который едет вдоль берега острова Сан-Мигель, а потом в деревню
Пувуасау, поднимаясь по серпантину в гору. Там я забронировал себе номер с завтраком в маленькой гостинице с видом на
океан. Завтра в полдень я попаду в Алгарве и вместе с экспедицией Леви-Мирпуа начну восхождение на гору Редондо под мелким дождем, похожим на изморось. После нескольких часов
ходьбы через лес по тропинкам, помеченным краской, между
деревьями возникает горный хребет, и только пройдя его, видишь чуть ниже профиль той самой горы Редондо в форме женской груди, на склоне которой покоятся, скрытые временем и
разрастающимися дикими травами, обломки “Созвездия”.
Единственное, что указывает на место катастрофы — стела, установленная местными жителями в память о сорока восьми
жертвах, мавзолей, который здесь называют “альминхас”, “бедные души”. Стела увенчана гранитным крестом, а внизу, по цоколю, на фаянсовых плитках, выложенных мозаикой, тянется
поясняющая надпись синими буквами:
На этом месте
27 октября 1949 года
разбился самолет “Эр Франс”,
погибли экипаж и все пассажиры.
Упокой, Господи, их души...

Над надписью две пары заглавных букв: “ОН” и “АМ” (“Отче
Наш” и “Аве Мария”). Я искал среди густой листвы какие-нибудь ржавые останки механического остова — скрепленную
болтами божественную плащаницу, священные мощи. На глубине в несколько метров, под покровом мха, последние обломки самолета истлевают под действием разрушительной силы
прошедших десятилетий. Основная часть каркаса, изъятая на

металлолом в последующие несколько недель после аварии, получила новую жизнь где-то на острове Сан-Мигель.
Архипелаг усыпан кубиками из камня, с белыми и голубыми
гранями, украшенными крестом — это “альмас” или “альминхас”, “души” или “бедные души”. И согласно легенде этого острова, каждый второй день ноября потерянные души ходят вокруг стелы в надежде, что святой Мигель захватит их своей
веревкой и вызволит из чистилища. Эти бесчисленные кресты
на холмах Сан-Мигель предназначены для спасения тех, кто потерпел крушение. На вершине горы Редондо одна душа молится о спасении сорока восьми человеческих душ, потерпевших
крушение с небес.

[ 67 ]
ИЛ 7/2021

В свой последний день пребывания на архипелаге я перешел на
другую сторону склона, где пасутся овцы местных крестьян, чтобы с высоты посмотреть на китов. В Лажеш-ду-Пику на смену капитанам Aхавам с их мелкоячеистыми рыболовными сетями,
эмигрантам, выбравшимся на причалы этого океанского перекрестка, фермерам, сменившим вилы на гарпуны, пришли катера, курсирующие в территориальных водах острова Пико точно
по расписанию; причем представители турфирм обещают туристам показать китов, в противном случае — вернуть деньги. Вокруг острова вдали от берега то тут, то там мелькают серебристо-голубые, в светлую полоску спины китов, уносящих в
глубины свое недоступное человеческому уху пение. Я стою на
понтонном мосту, и у меня щемит сердце от тоски и одиночества. Я должен был приехать на Азорские острова, я должен был
добраться до порта Понта-Делгады, походить по тропинкам Редондо, на исходе дня понаблюдать за небом, а утром — за берегом, чтобы понять, спустя столько лет, суть события, которое я
воскресил в своем романе. Понять, что лишь когда в моих чувствах рассеется туман и я встану на твердую почву, то найду ответы на свои вопросы, пройдя весь путь снова, шаг за шагом. Нужно бы иметь смятенное сердце Ахава, готового идти на поиски
кита. Только знайте, что на Пико-да-Вара нет ни одного маяка.

Грамматист для автора — то же, что
скрипичный мастер — для музыканта.

Вольтер
Мысли, замечания и наблюдения

Этьен Ватло начинает обучаться делу в семейной мастерской в
1942 году, когда ему исполняется семнадцать лет. Юный скрипичный мастер без сожаления оставляет карьеру футбольного

Адриен Боск. Звездный рейс

31. Скрипка Гваданини

[ 68 ]
ИЛ 7/2021

вратаря. В доме 11-бис по улице Портали, на задах церкви Святого Августина, царит атмосфера тишины, смирения, секретов, которыми делятся шепотом, вслушиваясь в поскрипывание дерева под рукою мастера. На столах, покрытых зеленым
сукном, вокруг занедужившей скрипки разложены шурупы для
дерева, скобы, кисти для лака. Наследие предков, не оставивших завещания. Шестое чувство, чуткие подушечки пальцев, сосредоточенность души, глубокое понимание музыканта и знание его инструмента — этому не может научить ни одна школа.
Только упражняться, методично повторяя одни и те же действия с учебной скрипкой: снимать струны, колки, мостик, душку, пуговицу, струнодержатель, порожек, гриф, — так солдат
без устали разбирает и собирает свою винтовку. Снять верхнюю панель, упоры, счистить со стамески капли клея. Выложить в ряд на зеленом сукне, как для инвентаризации, душку,
пуговицу, мостик, верхний уголок, колки, обечайки, ус, днище,
колодочку смычка, гриф, подбородник, подставку, струнодержатель, порожек и волюту. Все это — азы, без них не овладеть
искусством; так писатели, овладев стилем, освобождаются от
оков синтаксиса.
Уже давно сказано, что скрипичный мастер заменяет музыканту врача. Аналогия, которую ни один скрипач не станет отрицать, подсказана отношениями, возникающими между мастером и артистом, и они отнюдь не ограничиваются скрипичной
темой. Речь идет о своего рода психотерапии, врачевании души,
о чем намекает даже сам инструмент. Душка — палочка пихтового дерева, помещенная в корпусе скрипки. Спрятанная в нескольких миллиметрах от правой ножки мостика и струнодержателя, душка — точь-в-точь как душа, которая есть у каждого из
нас, по крайней мере, мы в это верим, — испытывает потребность в отклике-эхе. Она переносит вибрацию струн внутрь инструмента, а также позволяет деке выдерживать давление струн
через подставку. Душка, обиталище эха, выдерживает давление,
то есть гнет жизни. Скрипичный мастер — врачеватель душки,
однако вооружен он не стетоскопом, а поэтическим инструментом — душевставкой. Его искусство, кроме всего прочего, заключается в том, чтобы правильно установить этот тоненький деревянный цилиндрик. Здесь мастер превращается в доверенное
лицо музыканта. Установка этой детали должна соответствовать
личности виртуоза и даже особой окраске звука, присущей его
стилю. Вооружившись душевставкой, скрипичный мастер накалывает душку, чтобы ввести ее через правую эфу, и осторожно
ставит ее на место, добиваясь идеального положения. Ошибка в
несколько миллиметров может испортить и скрипку, и игру концертанта; прикасаться к душке можно, лишь достигнув абсолютного взаимопонимания с инструментом и его владельцем. И тогда врачеватель душки становится врачевателем души. Этьен

Тридцать три года спустя, 30 июня 1982 года, в 20.30, в прямом эфире на канале “Антенн-2” (студия № 15 “Бютт-Шомон”) Жак Шансель посвящает очередной выпуск своей про-

1. Омобоно Страдивари (1679—1742) — сын и ученик Антонио Страдивари.

[ 69 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

это понял, когда сопровождал отца в Австрию на встречу с лесорубами, с этими капитанами лесов, бескрайних, как океан. Необходимо было создать скрипку для самого Менухина, найти родственное темпераменту виртуоза дерево, из которого можно
было бы изготовить деку. И после этой поездки, первой из многих, сохранить ощущение принадлежности к колдовскому братству, что собирается в сумраке ельника и взывает к жизненным
сокам растений, к луне, восходу и закату солнца.
Этьен Ватло встречает Жинетт Невё в июне 1949 года, и между ними сразу устанавливаются дружеские и доверительные
отношения. Ему поручено выполнить несколько мелких работ
на скрипке Страдивари. Он должен осторожно ее открыть и
просушить от пота, которым она пропиталась из-за эмоциональной игры скрипачки, постоянно подвергающей свой инструмент серьезному испытанию. Некоторые фантазеры рассказывают даже, что после одного такого яростного исполнения ее
подбородок сочился кровью. Этьен осматривает инструмент и
предлагает отцу не ограничиваться удалением влаги, а заменить
планку, на его взгляд, уже износившуюся и слишком короткую.
Ученик чародея собирается нарубить топором дощечек из половой щетки, но мэтр Ватло велит вернуться к своим занятиям:
“Ты еще новичок в скрипичном деле, куда тебе работать с такой
скрипкой? Запомни, ни в коем случае нельзя разрушать звук, который отражает личность музыканта!” Этьен усвоит этот урок;
только благодаря тесному общению с музыкантами к нему придет глубокое понимание инструмента. Он будет сопровождать
Жинетт в турне по Соединенным Штатам и все тонкости дела
узнает, находясь рядом с ней. Чтобы следить за состоянием ее
Омобоно Страдивари1, он собирается взять в поездку чемоданчик с инструментами. Билеты куплены, Этьен полетит рейсом
“Эр Франс” 27 октября. 22 октября, приехав в мастерскую за своей скрипкой, Жинетт просит Этьена отложить отъезд на один
день, чтобы она успела обкатать свою программу в Сент-Луисе.
Юный мастер срочно звонит брату, служащему судоходной
французской компании, которому в последний момент удается
получить для него каюту на корабле “Иль-де-Франс”. Он отправится в путь 30 октября. Узнав об авиакатастрофе F-BAZN утром
28 октября, он не может не думать, несмотря на глубокую
скорбь, о своем несостоявшемся полете и о скрытом могуществе Случая.

[ 70 ]
ИЛ 7/2021

граммы “Большая мозаика”, под названием “Душа скрипки”,
Этьену Ватло. Рядом с мастером — его клиенты и друзья: Исаак Стерн и Мстислав Ростропович. За несколько дней до передачи ведущий получает письмо от пианиста Бернарда Рингайсена: “У меня есть для вас совершенно бесценная вещь,
которую вы сможете подарить в прямом эфире”. Жак Шансель звонит ему и предлагает присоединиться к ним в студии.
Во второй части передачи ведущий просит Этьена Ватло поделиться воспоминаниями о скрипачке Жинетт Невё.
Жак Шансель. Вас это тоже коснулось, ведь вы должны были лететь тем же рейсом.
Этьен Ватло. Да, разумеется, и я очень переживаю, когда
вспоминаю о ней. Думаю, она была великой, по-настоящему великой скрипачкой, и прежде всего женщиной с темпераментом
и широкой, открытой душой. И что поразительно, когда произошла эта катастрофа на Азорских островах и Жинетт Невё
погибла, нам в мастерскую пришел эксперт и принес ее футляр
для двух скрипок, но в нем не было ни скрипок, ни единого осколка от них, только смычки — один оказался сломанным. На
другом мы увидели гравированную надпись, которую сразу же
узнали. Эксперт спросил: “Вы узнаёте этот смычок?” Я сказал:
“Конечно, узнаю, он инкрустирован золотом и черепахой, и на
нем должна быть надпись: ‘Хилл и сыновья’ — это английский
мастер из Лондона”. И тогда я сам спросил его: “Но откуда вы
взяли этот смычок?” — “Разбирая обломки и спускаясь с горы,
мы услышали, как кто-то пиликает на скрипке, звуки доносились из деревенского дома. Мы вошли туда и увидели старика, а
в руке у него этот предмет c инкрустацией из золота и черепахи. Мы спросили его: “Это ваша вещь?”, и он ответил: “Нет, я ее
нашел”. И мы тут же задали эксперту следующий вопрос: “А
скрипка, которая была у него в руках?” И этот человек из комиссии “Эр Франс” ответил: “Ой, вы знаете, у нее был такой ветхий
вид!” Так что мы никогда не знали точно, существует ли еще
скрипка Жинетт Невё.
Ж. Ш. Этьен Ватло, я не говорил вам об этом человеке и
не сообщал его имя прессе, но мы сейчас узнаем, правда ли
то, что вам рассказали, или нет. К нам пришел пианист, но сегодня он здесь не как пианист — в этом качестве мы увидим
его скоро в “Великой шахматной доске”, — я не сказал вам,
что все это время он был в зале и с ним — один предмет, который может напомнить вам о скрипке Жинетт Невё. Я говорю
о Бернарде Рингайсене. Вы его знаете. Вы знаете также, что
у пианиста по имени Бернард Рингайсен есть кое-что... Он
здесь присутствует, и я сейчас попрошу его это показать. Извините, что у нас все в прямом эфире... (Обращаясь к Бернарду Рингайсену.) Садитесь, пожалуйста.

1. Завиток (или улитка) — деталь головки скрипки, в форме выпуклой спирали.

[ 71 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

Э. В. Знаете, я уже много лет назад слышал, что после
авиакатастрофы нашли какую-то вещь, принадлежавшую Жинетт Невё, и теперь она у вас.
Бернард Рингайсен. Да, французский консул, который в
день катастрофы был в Лиссабоне и приехал на Азорские острова, чтобы выполнить необходимые формальности, на следующий день после крушения встретил рыбака, нашедшего
завиток1 от головки скрипки. Я в то время был в турне по Бразилии, и когда он показал мне этот завиток — а я хорошо знал
Жинетт Невё, — то, естественно, очень разволновался. Консул сказал: “А знаете что, возьмите его себе”. (Роется в левом
кармане пиджака.) Вот он. (Протягивает завиток Этьену
Ватло; мастер несколько мгновений всматривается в него, его голос начинает дрожать, дыхание прерывается, Исаак Стерн
кладет ему руку на плечо.)
Э. В. Это завиток скрипки Жинетт Невё, работы Гваданини! У нее было две скрипки, две скрипки в одном футляре, это
завиток одной из них, работы Гваданини! (Пока он говорит, камера показывает крупным планом дрожащую правую ладонь мастера, в которой он держит завиток скрипки). Я его сразу узнал,
как будто все было вчера. (Долгая пауза.) Просто невероятно,
прошу прощения. (Утирает слезы.) Мне даже не нужны очки,
чтобы его рассмотреть, обычно я надеваю очки, но это настолько невероятно! Эта скрипка — последняя, которую она купила у моего отца перед поездкой в Соединенные Штаты. Абсолютно точно! Это целая история.
Ж. Ш. Как так получилось, что вы ни разу не встретились?
Э. В. Не знаю, так сложились обстоятельства; в какой-то момент до меня дошли слухи, я даже звонил одной знакомой, чтобы узнать ваш адрес, впрочем потом я потерял вас из виду, вы
были...
Б. Р. Это реликвия, это была моя реликвия, и больше у меня ничего нет... Я был так взволнован, увидев завиток. Теперь
вы подтвердили его подлинность, и я собираюсь передать его
консерватории.
(Завиток переходит из рук в руки.)
Э. В. Так что это не Страдивари, это Гваданини.
Б. Р. Хорошо, а что стало со Страдивари?
Э. В. Я до сих пор не знаю.
Ж. Ш. Это был Бернард Рингайсен, благодарю вас, мы
скоро снова встретимся.
(Этьен Ватло возвращает завиток Бернарду Рингайсену,
тот берет его обеими руками.)

[ 72 ]
ИЛ 7/2021

Э. В. Вы его бережно хранили.
Ж. Ш. Простите, что все произошло таким образом, —
это не для того, чтобы доставить вам лишнее волнение, а
только чтобы вы могли встретиться.
Б. Р. Мы все сильно взволнованы, мне кажется, это очевидно.
Э. В. Совершенно верно. Лучше думать о другом, в любом
случае мы сохраним добрые воспоминания об этом дне.
Исаак Стерн. Должен сказать, что я очень взволнован и
растроган тем, что здесь произошло.
Ж. Ш. Я видел, как вы плакали, господин Стерн.
И. С. Я был на ее самом последнем концерте, и в тот день
она улетела на самолете, в котором встретила свою смерть.
Это был концерт в Шатле, она играла со своим братом сонаты,
и играла великолепно, с таким глубоким пониманием музыки...
Действительно великая душа. И я так тронут тем, что увидел сегодня. Должен вам сказать, если позволите, что мы играли
Гайдна и в память о Жинетт тоже, потому что в музыкальном
мире ее имя значило многое. Таких людей очень не хватает, их
буквально единицы.
Случайно наткнувшись поздно ночью на это видео, я был совершенно ошеломлен. Слезы в голосе Этьена Ватло, взгляд
Исаака Стерна, деликатность и смущение Бернарда Рингайсена, и Жак Шансель в роли режиссера, взволнованный собственным сюрпризом. Мне пришлось просмотреть все снова,
прослушать все подробности, рассмотреть на ладони мастера
этот резной кусочек дерева с барочным завитком, чудесное появление которого перед телевизионными камерами тридцать
три года спустя производило впечатление какого-то сюрреалистического скетча. Этот магический завиток похож на предмет, который ищут герои волшебных сказок. Возникший из
небытия резной кусочек дерева несет в себе послание, требующее расшифровки. И вот перед нами “Сказка о завитке Гваданини”: головка скрипки, переходя из рук в руки, совершает
путь от Азорских островов до Бразилии и наконец попадает в
телевизионную студию “Бют-Шомон”, в передачу под названием “Душа скрипки”, где ее подлинность подтверждает скрипичный мастер, который последним покрывал ее лаком тридцать три года назад. Этот секретный лак очень сложного
состава Марсель Ватло готовил тайно по воскресеньям, подальше от любопытных глаз, и передал сыну рецепт только на
смертном одре. Что касается Антонио Страдивари, ему секрет
своего лака пришлось унести в могилу.
Остается загадкой, куда исчез великолепный Страдивари Жинетт Невё — альт, изготовленный в 1730 году Омобоно Стради-

[ 73 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

вари, сыном знаменитого мастера из Кремоны? Находясь под
впечатлением инкрустированного золотом и черепахой смычка
и увидев в руках азорского рыбака ветхий инструмент, инспектора даже не сочли нужным конфисковать то, что показалось им
“старьем”. Был ли это знаменитый Страдивари Жинетт Невё?
Леви-Мирпуа, инспектор “Эр Франс”, косвенно подтвердил это,
простодушно сказав отцу и сыну Ватло: “Ой, вы знаете, она была такая ветхая!” Шли дни, но судьба знаменитой скрипки так и
оставалась тайной. Учитывая ее баснословную ценность, казалось невероятным, что никто не пытается ее найти. И этим наконец занялась страховая компания. Три дня спустя два эксперта в сопровождении переводчика отправились на поиски
пропавшей скрипки на остров Сан-Мигель, в деревню Алгарве.
Следуя указаниям Леви-Мирпуа, эксперты опросили рыбака.
Тот уверял, что не помнит, о чем шла речь, и что у него никогда
не было такой скрипки. Тщательно обследовав деревенские дома и прочесав склоны горы Редондо, эксперты вернулись ни с
чем. Тайна порождает легенду. Азорские старики рассказывают,
что в 50-х годах один здешний дурачок пиликал на какой-то
скрипке; стараясь создать местную легенду и перещеголять друг
друга в знании подробностей, они добавляют: потом он куда-то
пропал — небось, продал инструмент, тот оказался в Соединенных Штатах, и его приобрел втридорога какой-нибудь богач.
Кто же теперь знает!
6 ноября 2013 года в парижском отеле “Друо” аукционный
дом “Артемисия” выставил на торги чемодан Марселя Сердана,
найденный на склоне Редондо. В небольшом сообществе коллекционеров предмет вызвал оживление. На прямоугольном чемодане светлой кожи — поношенном и потертом, но сохранившемся в целости, видны инициалы “Э. С.” под изображением
короны, которые, как написано в каталоге, “символизируют союз сердец Сердана и Пиаф”. Скорее всего, влюбленные наткнулись на него на блошином рынке в одну из своих прогулок по
Нью-Йорку и удивились, обнаружив на нем первые буквы имени
певицы и фамилии боксера, которые, как они надеялись, однажды будут связаны воедино. На боку чемодана видна поблекшая
этикетка судоходной компании “Кунард Уайт Стар” — память о
трансатлантическом рейсе 1946 года. По случаю пятидесятилетней годовщины смерти Эдит Пиаф пресса вовсю тиражирует эту
красивую историю о “чемодане влюбленных”. Предварительно
он оценен в пять-десять тысяч евро, но торги быстро взвинтили
бы цену. Никто, кроме журналиста из газеты “Л’Экип”, не замечает несоответствие дат: любовники действительно познакомились в 1946 году, но их идиллия началась только в январе 1948 года и совместного плаванья по Атлантике никак не могло быть.
Это фальшивка. Обман обнаруживается утром перед началом
аукциона, чемодан так и остается без покупателя.

Постскриптум
Свадьба давних любовников
[ 74 ]
ИЛ 7/2021

По пути в Лиссабон я обратил внимание на фрагмент стихотворения Блеза Сандрара “Фернанду ди Норонья”:
Издали он выглядит затонувшим собором
А вблизи
это остров таких ярких цветов,
что зелень травы отливает золотом.

Я узнал в этих строках точное описание Азорских островов:
выступающие из воды скалы вулканического происхождения,
двурогие тысячелетние сталагмиты, создающие причудливую архитектуру рифов, эта буйная зелень повсюду на плодородной
земле, удобренной лавой, и пейзажи, как будто сошедшие с картин Таможенника Руссо с его девственными лесами под лучами
заката. Однако Азорские острова совершенно не похожи на Бразильский архипелаг Фернанду ди Норонья, где тропический ветер спускается в бирюзового цвета лагуны. Двадцать один остров, более чем на пятьсот километров отстоящий от Ресифе. И
только читая попавшийся мне на глаза доклад о расследовании
аварии рейса Париж — Рио-де-Жанейро, я усмотрел удивительную связь между этими двумя географическими точками: вечером 31 мая 2009 года самолет под номером AF-447 поднимается в
воздух из аэропорта Антонио Карлос Жобима в Рио-де-Жанейро. 1 июня в 2.14 он исчезает с радаров. Бразильские власти немедленно начинают поиски, и уже спустя пятеро суток в океане
находят первые трупы. Самолет лежит на недосягаемой глубине — почти три тысячи девятьсот метров. Первые найденные тела отправляют домой из аэропорта Фернанду ди Норонья. Поскольку установить точно место падения самолета невозможно,
поисковые работы идут медленно. AF-447 найден только в апреле 2011 года, а 16 мая подняты со дна океана необходимые для
расследования черные ящики. Останки перевезены на остров
для последующей идентификации по зубам и ДНК — это двенадцать членов экипажа и двести шестнадцать пассажиров, среди
них Сильвио Барбато, дирижер симфонического оркестра Рио.
16 июня корабль “Иль-де-Сен”, отправленный на поиски остальных жертв катастрофы, причаливает к берегу Байонны с телами
ста четырех французов на борту, которые впоследствии перевозят в Институт судебно-медицинской экспертизы в Париже.
28 сентября 1915 года в Шампани, во время наступления, капрал
Блез Сандрар теряет правую руку. 1 сентября 1916 года он проводит бессонную ночь в поэтической лихорадке, и плодом его

вдохновения становится роман-сценарий “Конец света, снятый
ангелом собора Парижской Богоматери”. Под знаком созвездия
Ориона фантом поднялся в небо и вдохновил музу на “эластические” авангардистские стихи — так родился поэт левой руки.
Орион, слепой великан, обманут Энопионом. Поводырем слепцу служит ребенок по имени Кедалион, сидящий у него на плечах. Великан идет все дальше на восток в поисках солнечных лучей, которые, как обещал оракул, вернут ему зрение. Погибнув
от укуса скорпиона, насланного Артемидой, он возносится на
небо. Созвездия Скорпиона и Ориона находятся рядом. Блез
уподобляет свою личную легенду о звездной руке греческому мифу. Растерзанная, затерянная в грязной мешанине путей славы,
легенда воспаряет, как пять пальцев погибшей руки, к туманности Ориона. Волшебство и успение руки поэта посылают нам
свой магический свет с Бетельгейзе, главной его звезды.

[ 75 ]
ИЛ 7/2021

В 1940 году Сандрар уезжает в Экс-ан-Прованс и живет там
отшельником. Дети — на фронте, Ремона — в Бразилии с труппой Луи Жуве. Поэт перестал писать, он убивает время в трактирах, проклинает бошей в бистро на бульваре Мирабо, опустошает полки в библиотеке Межан, а в большой квартире на улице
Клемансо присматривает за “Вечной мамашей” — восьмидесятичетырехлетней матерью своей “вечной любовницы”. Три года
проходит в молчании, три года — прежде чем демон творчества,
сгинувший во время позорного бегства, не заставит его снова
писать под диктовку. Так появляется “Человек, пораженный
громом”. А затем и другие произведения, в которых Блез говорит о Страшном суде и о святом покровителе летчиков, асе левитации, cв. Джузеппе из Купертино. Вернулась Ремона. Где-то
рядом другой однорукий, Лорен, подрывает немецкие поезда. А
в Сересте другой поэт — Рене Шар, под именем “капитана Алек-

1. Перевод М. Кудинова.

Адриен Боск. Звездный рейс

В течение всей войны
Орион из амбразуры я видел.
Когда цеппелины бомбили Париж,
Со стороны Ориона они к нему подлетали.
Сегодня снова над головою моей Орион.
Высокая мачта пронзает ладонь этой
звездной руки,
Заставляя страдать ее,
Как и меня страдать заставляет пронзенная
вечным копьем
1
Моя отрезанная рука .

[ 76 ]
ИЛ 7/2021

сандра” присоединяется к партизанам. Приходит Освобождение. В октябре 1945 года молодой репортер по имени Робер Дуано фотографирует Блеза под куполом беседки в саду, на фоне
кактусов и диких трав, в рубашке, без пиджака, в глубоко надвинутом на лоб берете, с приклеенной к губам папиросой. Это уже
не бродяга в элегантных лохмотьях с картины Модильяни, а
мудрый старик, прошедший через сотни сражений; отшельник
с изрезанным морщинами лицом и мерцающим взглядом из-под
полуприкрытых век, сидящий за работой: пишущая машинка с
одной стороны, стакан и бутылка рома — с другой. Блез стареет,
а молодых вокруг него все больше. В Экс съезжаются как к месту
паломничества. Его это забавляет.
Едва уезжает Робер Дуано, как приходит письмо от только
что демобилизованного Рене Фале: “Господин Сандрар, вам
пятьдесят шесть лет, а мне восемнадцать, вы, как говорится, годитесь мне в отцы, но я много о вас слышал, сочиняю песни на
ваши стихи и очень их люблю...” — пишет он. Ну, отец — это уж
слишком, скорее брат, с которым можно шляться по кабакам,
бить бокалы в “Двух товарищах”, рассуждать о поэзии, хамелеонах, лилиях и птицах и разыгрывать свою жизнь в орлянку.
Отшельник из Экс-ан-Прованса водит компанию с молодежью
и воспитывает учеников, ничему их не уча.
Другой молодой человек — не духовный сын, а кровный —
пилот Реми Созер погибает в Марокко, в Атласских горах. Блез
испытывает оглушающую боль, “как удар в лицо”, — признается
он своей подруге. Он заканчивает “Отрезанную руку” и пишет
посвящение: “Моим сыновьям Одилону и Реми, когда они вернутся из плена и с войны, а также их будущим сыновьям, когда
им исполнится двадцать лет...”, затем добавляет с новой строки
в постскриптуме, как будто шлет на прощание телеграмму о своей боли: “Увы!.. 26 ноября 1945 года телеграф Мекнеса, Марокко, принес мне сообщение, что Реми погиб в авиакатастрофе.
Бедный мой Реми, он был так счастлив, каждое утро пролетая
над Атласскими горами, так счастлив с тех пор, как освободился
из немецкого плена. Как это печально... Но одна из привилегий
опасной профессии летчика-истребителя — погибнуть в небе
молодым. Мой сын покоится среди своих павших товарищей,
на своем маленьком песчаном участке кладбища Мекнеса, отведенного авиаторам и уже переполненного; каждый завернут в
свой парашют как мумия или личинка, которые, по поверью
бедных, наивных язычников ждут своего воскресения”. И Ремона — потерянная и вновь обретенная, оплакивает Реми как собственного сына, как своего любимца. Вернувшись в Париж на
сцену, она пишет Блезу: “Я чувствовала, что больше не увижу Реми. В метро он поцеловал меня и понял по моим глазам, что я с
ним прощаюсь, и тогда он вернулся и сжал мои руки в своих...”
Словно фантомная боль в ампутированной конечности, все еще

[ 77 ]
ИЛ 7/2021

Адриен Боск. Звездный рейс

связанной с телом, Реми постоянно возвращается; в “последней
маленькой открытке”, посланной отцу 4 ноября 1945 года, он
пишет: “Дорогой Блез, моя работа становится все интересней и
нравится мне все больше и больше. Все хорошо: служба, погода,
довольствие (финики, апельсины и мандарины); я рассчитываю
остаться здесь до Пасхи и вернуться во Францию, когда весна будет в разгаре. Надеюсь, у тебя тоже все О.К. Целую. Реми”.
Одноместный “истребитель” разбился в Атласских горах
Марокко.
“Созвездие” упал посреди Атлантики.
Если любишь, надо возвращаться. Наступает день, когда надо разбить компас, открыться всем сторонам света, а потом, на
краю земли, прийти к простым истинам. Если любишь, надо
возвращаться. Играть в прятки с жизнью, обманывать скуку,
смерть, а на исходе существования вернуться к тому, что дороже всего — к родному дому. Когда любишь, надо возвращаться.
Возвращаться проклятым, отчаявшимся, истерзанным, повидав странных животных и райские пейзажи, чтобы встретить
однажды в девственном лесу родственную душу, которая защитит и убережет от беды. Когда любишь, надо возвращаться.
Жизнь до потери дыхания: Россия, Восточный Китай, Амазония, киты Огненной земли, Амстердам, Антверпен, закат на Экваторе, война и корабли, целая жизнь под знаком расставания.
И под знаком возвращения — неожиданного, банального, как
будто отлучился лишь на короткий миг. Когда любишь, надо
возвращаться. 27 октября 1949 года, пока самолет под названием “Созвездие” совершает взлет с аэродрома Орли, в Зигрисвиле, в Швейцарских Альпах, поэт Блез Сандрар сочетается браком со своей верной подругой Ремоной Дюшато. Вернувшись
из путешествия, давние любовники празднуют свадьбу в швейцарско-немецком ресторане, и обручальные кольца скрепляют
их союз на родной земле.
После долгих скитаний Блез обрел родину, Одиссей вернулся домой. На пороге новой жизни в городке Зигрисвиль он
находит землю своих предков. Когда наконец Ремона принимает его предложение, он, швейцарский беженец, боявшийся
нигде не найти приюта, смотрит на швейцарских крестьян и
понимает, что вернулся на свою Итаку. В истории, выражении
лиц, формах носа он видит неуловимые знаки своего с ними
родства. В родословной виноделов с озера Тун прослеживается один и тот же характер — мятежный, неукротимый. В зале
ресторана, отмечая вместе с несколькими друзьями свою женитьбу, Блез объявляет, что написал “Завоевание Зигрисвиля”. Но в завоевании нет нужды. В маленькой церквушке IX века он видит приалтарную картину, написанную на дереве, и
среди тридцати изображенных на ней горожан узнает своих
предков; 27 октября 1947 года, когда “Созвездие” поднимается

[ 78 ]
ИЛ 7/2021

в воздух с аэродрома Орли, разделенные расстоянием, но неразделимые любовники наконец соединяются; поэт с отрубленной рукой благополучно возвращается домой.
В 1956 году Блез Сандрар публикует свой последний роман
“Увези меня на край света!..” Название — лишь видимый, воображаемый призыв: здесь нет никакой экзотики, дневников,
описывающих воображаемые путешествия, — лишь правда некоего человека, лишь край света — словно у планеты, которая
скоро завершит свое вращение, осталось не так уж много времени. Блез оставляет свое завещание, свое “иное место”, свою
часть мечты в виде заключительной точки, которая находится
здесь, в Париже: “Край света — это кладбище Пер-Лашез”.
В квартире на улице Жозе-Мария-де-Эредиа на первом
этаже умирает Блез Сандрар. Он парализован и последние
месяцы живет в непрерывных мучениях. 21 января 1961 года
Ремона закрывает мужу глаза, Мириам держит отца за руку.
Она не плачет, а улыбается.
Я родился 20 января, но, когда мне исполнилось одиннадцать,
стал сомневаться в этой дате. Случайно я наткнулся на приглашение, из тех, что родители рассылали по случаю моего рождения, в нем указывалась дата 21 января. На мои расспросы они
не смогли ясно объяснить причину несоответствия записей в
документах и в семейном альбоме. Я возмущался и не понимал,
почему они не могут ответить. Из-за неопределенности с датой
я не был уверен в своем знаке зодиака: 20е — еще Козерог, а
21е — Водолей. Мне важно было знать свое созвездие. Пришлось обращаться в клинику, где я родился; в реестре стояла дата: 20 января.

Ольга Медведкова
[ 79 ]
ИЛ 7/2021

Пять новелл
Перевод Ирины Стаф

Вена
10 июня
Надо поспать. Я не спал с тех пор, как сел в поезд на вокзале Гродно. На границе у меня тряслись поджилки. Когда полицейский взял мои бумаги и прочитал мое имя, мне стало
стыдно. Как это он произнес? “Йииаитчу...” Ну и тарабарщина! Ведь ничего сложного: Яша.
Здесь деревья уже в цвету, не как у нас. Весь город пропах
липами, а у нас так пахнет только в цирюльне. Тени ветвей на
стенах — это как у нас. На солнце жарко. В садах цветут розы.
Я приехал вчера и второй день гуляю. Пока не началась учеба, буду изучать город. Живу я под крышей дворца А-ргов:
комната, два окна, удобства в конце коридора. Везде чисто,
мне тут хорошо. Надо родителям написать, а не вести дневник. Надо поменять имя. А что вместо? Якоб? Но я люблю
Гродно, свою семью... Они тут везде сажают розы. Сады у них
ничьи. Кто за ними ухаживает?
Вчера ходил смотреть павильон Сецессиона: там тоже
цветы, но металлические. Еще там ящерицы, змеи, черепахи.

© Olga Medvedkova, all rights reserved.
Published by arrangement with ELKOST Intl. Literary Agency.
© Ирина Стаф. Перевод, 2021

[ 80 ]
ИЛ 7/2021

Целый латунный Рай. На стенах написано: “Ver sacrum”. Что
за “версакрум”? Сакральная вера? Сакральная вервь? Сакральный верх? Что это значит? У кого бы спросить?
Выйдя оттуда, перешел площадь и чуть не вскрикнул: две
Колонны и Храм! Я зашел. Это была церковь. Мне ребе Мойше разрешил заходить в церкви.
— Раз уж ты, бедняга, хочешь во что бы то ни стало ехать
туда учиться, тебе все равно придется. Когда зайдешь, представь, что открываешь над головой большой зонтик. Так Всевышний тебя не увидит.
— Хорошо, — ответил я, — но пока Он меня не видит, со
мной может случиться самое плохое: вдруг меня схватит нечистый дух.
— Да, возможно... это риск. Тебе надо выбрать, чем рисковать.
— А нельзя войти в церковь без зонтика? — опять спросил я.
— Да, можно. Ты маленький, пожалуй, Он тебя и без зонтика не заметит.
Кстати, о зонтике... Я сходил в магазин и потратил половину денег, какие у меня были, чтобы одеться, как здешний
Господин. И постригся. Завтра пойду смотреть Бельведер.
11 июня
Вена богатая. Она богата пустотой. Богато там, где ничего
нет. Не там, где всего полно, а только там, где есть лишнее. Где
есть пустая пустота. Это я сегодня понял. В городе это площади, улицы, которые шире, чем надо, сады, которые ничьи. Это
лишнее и есть богатство. На самом деле эта пустота не пустая.
Просто вещи, которые там, они невидимы. По площадям разгуливают ангельские войска, что вернулись с небесных войн.
У нас в Гродно люди небольшие, дома маленькие, комнаты крохотные, и все забито кучей вещей. Их везде полно, и
таких, и сяких. Люди думают, чем их больше, тем богаче. Но
когда все заполнено, это бедно. Правда, у нас тоже есть ангелы. Они иначе поселяются. Может, не те самые ангелы: у наших нет золоченых доспехов, они не скачут на белых конях.
Наши ангелы маленькие и пролезают везде.
В таверне “Сальм” мне подали белого вина с газированной
водой. Очень вкусно, мне хотелось пить. Я почти все понимаю, что мне говорят, а меня понимают с трудом, из-за акцента. Или притворяются?
Погулял по Бельведеру. Сад расчерчен по линейке. Там
есть фонтаны. Вода взлетает и падает, опять взлетает и опять
падает. Без всякой пользы. Ничего не поливает, даже розы.
Парадный зал посвящен войне и украшен мрамором, красным как мясо, это мне не понравилось. Но находка хорошая:

мясо для всего военного. В холле стоят бородатые исполины,
поддерживают аркады. В этом городе везде исполины, они
держат всякие вещи. На плечах, на голове, помогают себе руками и локтями. Раз они поднимают тяжести, то, думаю, это ра[ 81 ]
бы. Если у них рабы такие большие, то каковы же хозяева! Да, ИЛ 7/2021
большое — это богато, но все-таки, как бы сказать... не для всех.
12 июня
Видел статую Моцарта в Королевском парке. Моцарт там
маленький, в штанишках, они пузырятся и морщатся у колен
и срамных частей. Перед ним клумба из бегоний в виде скрипичного ключа. Моцарт белый, как Аполлон, какого я видел в
книжке, но одет, как мы с вами, только кружев побольше. Может, быть маленьким в этом городе смешно? Может, потому
здесь таких маленьких и водружают на пьедестал?

20 июня
Сегодня первый раз вошел в их собор. Сперва ничего не
понял, потому что он очень большой и одновременно очень
маленький. Не знаю, как лучше сказать.
Фасад, конечно, для великанов, но не для рабов. Когда-то
давно на него прикрепили кость допотопного человека. А мой
чех-медик сегодня вечером сказал, что на самом деле это берцовая кость мамонта, только какая разница? Разве мы больше
знаем о мамонте, чем о допотопном человеке? Так или иначе,
сейчас кости там нет, но память осталась. Как и о второй башне, ее так и не построили; такая высокая штука, она как Вавилонская башня, ее не достроишь. Иначе Гнев и Рассеяние. Это
страшно. Логичнее некуда: ее архитектора унес нечистый дух.
Как сказал бы ребе Мойше, каждый должен выбрать, чем рис-

Ольга Медведкова. Вена

13 июня
В комнате напротив живет студент-медик. Мы с ним несколько раз сталкивались на лестнице. Сегодня он пригласил
меня к себе на чай; у него есть все, что надо для чая, а у меня
нет. Он сказал, что, если я хочу, тоже могу получить, надо
только попросить. Но просить нелегко.
Он чех и очень начитанный. Объяснил, что “ver sacrum” —
это священная весна. В Античности люди верили, что когда
бог войны Марс на них сердится, то им надо, чтобы отвратить его гнев, отнести в его Храм мальчиков, рожденных весной. Когда те вырастали, их изгоняли из города, им приходилось искать себе другое место, где жить. Я подумал, что я как
те мальчики. Но будущий врач сказал, что думает то же самое.
Я плохо сплю: быстро засыпаю, но все время просыпаюсь.

[ 82 ]
ИЛ 7/2021

ковать. Но другую башню все-таки возвели. Понимай как знаешь. И к тому же она настоящее чудо — целый лес сплетенных
ветвей, растет, высится... а потом исчезает. Если закрыть один
глаз, она сужается и становится как песочный замок.
Входная дверь при этом низкая. Чтобы войти, надо склониться. Не взаправду, не наклонить голову, но склониться в
голове. По обеим сторонам два зверя, прячутся за колоннами, прямо как собаки, писающие за деревом. На том же фасаде как будто множество домиков, у каждого своя дверь, две колонны и железная крыша, чтобы укрыть от дождя их
обитателей, они молятся на коленях. Под ногами у них написано, как их зовут. Это как у нас: маленькие домики для маленьких богомольцев. Может, стоило бы собрать этих людей
в одном доме, и чтобы там был сад для всех? Но как быть уверенным, что выйдет хорошо?
Внутри там очень высоко, но все заполнено, а в самом верху, выше, чем везде, словно очень увеличенное крошечное: соты, стрекозиные крылья, листья. Между землей и самой высотой полно тоненьких колонн; на колоннах ангелы играют
музыку. Их видно. Чуть не написал “их слышно”. Потому что
этот собор, он как Гродно: место, где невидимое становится видимым. Только у нас, чтобы увидеть, надо закрыть глаза, а тут
можно стоять с открытыми глазами. Просто голова идет кругом; если честно, никогда не видел ничего настолько похожего
на наставления нашего ребе Мойше. По дороге домой подобрал листик липы. Рассматриваю его прожилки: каждый лист —
как дерево, только маленькое.
23 сентября
Ничего не писал, потому что начались лекции. Каждый день
перед учебой ходил в собор. Все было хорошо, но то, что случилось вчера... никому не могу об этом сказать. Ни слова. Даже
дневник уничтожить придется. Вчера я был в соборе не до лекций, а после, под вечер. Когда вошел, заиграла музыка. Я присел
с краю на одну из их больших черных скамей и поставил свои
красивые ботинки — вечно они жмут — на такую маленькую пухлую приступочку; еще подумал, что очень удобно. Но моя соседка, длинная сухопарая дама с черными волосами, толкнула ногой мои ноги и шепнула, что это для колен. Она на нее встала
коленями, и я понял, что она имела в виду: другие тоже так сделали. Лицо у дамы было желтое, как воск, но мне она понравилась. Такая серьезная. Поставила рядом с собой зонтик с головой попугая. Я ноги спустил, но на колени не встал, еще чего.
Я слушал музыку и смотрел прямо вверх. Потолок там составлен из множества потолков, в этом месте все так. Будто в

детстве играешь в калейдоскоп. Потом взглянул направо, под
лестницу, и увидел каменного человечка. Его голова словно
торчала из окна. Он наблюдал за мной. А в руке держал компас.
Кто он и почему у него компас? Я подумал, что, наверно, это ин[ 83 ]
женер. Потому что я тоже стану инженером. Может, собор, ду- ИЛ 7/2021
мал я, — это его творение? Тогда я бы хотел быть, как он, составлять большое из маленького... или наоборот. В Гродно ребе
Мойше учил нас думать о каждой вещи как можно дольше, до самого конца, спускаться в самую глубину, не боясь, что не сумеешь подняться на поверхность. Потому что, даже если какая-то
вещь на первый взгляд кажется противоречивой, на самом деле
она редко такая. Когда привыкнешь к ней там, в самой глубине,
она часто оказывается та же самая. Я размышлял и слушал музыку. Люди вокруг меня вставали на колени и садились обратно,
пели и говорили все вместе слова, которых я не понимал.
Вдруг они все встали. Желтая дама подхватила своего попугая, свирепо повернулась и толкнула меня. Я вылетел в проход между скамьями. Музыка гремела, люди толпой двигались
вперед. Я мало что видел из-за роста, меня несло этим течением, и я оказался перед каким-то господином, одетым в красное платье с кружевами, как кукла. Он протянул ко мне руку,
словно хотел дать пощечину. Одновременно кто-то хлопнул
меня по спине, и я упал на колени. Кукла произнесла какое-то
слово или два и внезапно что-то сунула мне в рот, а я проглотил. Минутой позже я уже был на улице.
Что со мной случилось? Я не знал. Вернувшись домой, я
постучался к моему чеху.
— Ничего особенного, — сказал он. — Ты причастился,
Яша.
Я кинулся прочь. И теперь сижу у себя в комнате. Пишу, и
плачу, и спрашиваю себя: кто я теперь такой? Где я?
Тот липовый лист все еще лежит у меня между страниц записной книжки. Только теперь он совсем сухой и почти прозрачный.

“Ой, я так люблю этот город, я бы хотела там умереть!” — заявила мне одна подруга, когда я сказала, что еду в Лиссабон. Почему, если людям нравится какое-то место, они непременно хотят там умереть? — подумала я. “И я обожаю этот город”, —
ответила я ей, что было не совсем правдой: ездила я туда один
раз, всего на три дня и при особых обстоятельствах, а значит,
утверждать что-то в подобном тоне было чистым снобизмом.

Ольга Медведкова. Лиссабон

Лиссабон

[ 84 ]
ИЛ 7/2021

На самом деле в памяти у меня остался не столько сам город, сколько отдельные неясные образы (свет на воде, сад с
экзотическими растениями, керамические плитки, их хочется лизнуть, и вместо этого их моют из шланга, покатые улицы, мощенные черным и белым камнем, его тоже моют, и он
скользит под ногами), мне нравился фильм Вима Вендерса
“Лиссабонская история”, который я видела когда-то давно.
На самом деле я его видела только наполовину, потому что
накануне ночью не сомкнула глаз и уснула на сеансе; запомнила лишь горбатые улицы и какого-то мужчину — журналиста,
фотографа или звукооператора, — у него нога в гипсе, и он ее
чешет железной пикой. Явная отсылка к “Окну во двор” Хичкока, я сразу догадалась, и это мне понравилось больше всего.
На этот раз меня позвал в Лиссабон один друг, он недавно
купил там квартиру; везет некоторым. Нет, я не про него, а про
себя, мне это сказала та самая подруга, что хотела бы умереть в
Лиссабоне: “Везет некоторым”. Конечно, везет, и крупно. С
другом этим, который меня пригласил, Франсуа, мы были едва
знакомы. Я про него почти ничего не знала. Спрашивала себя,
на что он живет: богатый наследник? рантье? или зарабатывает
на жизнь чем-то не особо обременительным, но прибыльным,
вроде контрабанды панголинов? За те несколько раз, что мы
встречались, он ни словом не обмолвился о “работе”. Вообще
он был прилично образован и неприлично свободен, чтобы не
сказать неприкаян. Не знаю, кто он по национальности: бегло
говорил на нескольких языках, и на всех с акцентом.
Какой он сексуальной ориентации, меня тоже никогда не
интересовало, — той, или другой, или обеих сразу, или никакой. Жил он один; у него было красивое, чуть одутловатое лицо какого-нибудь герцога или маркиза (не хватало только пудреного парика), он носил кольца и броши (я его видела даже
в жемчужном ожерелье), яркие пиджаки, и в придачу звал меня “мой котик” — никаких иных попыток сблизиться он не делал. Все это могло означать любую из четырех опций. Зато
одно было ясно: средства у него есть. “У меня там довольно
большая квартира”, — сказал он. Поскольку парижскую свою
квартиру он называл “мое пристанище” — а квартира была
очень большая, — я решила, что в Лиссабоне она, наверно, огромная. На всякий случай спросила у той самой нашей общей
подруги, она знает толк в квартирах и вообще наблюдательная. Она просто сказала: “Поезжай, Валь! Сама увидишь!” Я
поняла, что жилье меня ждет прекрасное.
Был конец августа, я как раз вернулась из короткого неудачного отпуска, и мне хотелось отдохнуть еще несколько дней,
прежде чем войти в класс, снова увидеть милых моих малень-

Ольга Медведкова. Лиссабон

ких врагов и снова начать их учить тому, что они и без меня
знают, или тому, что им не нужно и никогда не понадобится.
Так почему бы не Лиссабон, сказала я себе. В общем, я ему позвонила. “А, Валь, вот и чудесно, — ответил он, — жду тебя, мой
[ 85 ]
котик”. Голос показался мне каким-то странным. Но у него все ИЛ 7/2021
было странное. Так с чего бы мне беспокоиться? “Записывай
адрес: улица Феридас”. Он повесил трубку. Feridas. Feridas?
Словарь не выдал ничего веселого: сплошные нарывы, контузии, рваные раны, кровоподтеки, струпья и язвы, адские муки
и страсти господни. Но мне-то какая разница.
Город оказался таким же, как в моих воспоминаниях: покатые улицы с черно-белым рисунком. Я без труда нашла улицу Рваных ран и номер дома. Сам дом с сине-желтыми азулежу на стенах тоже вполне отвечал моим представлениям о
Лиссабоне. Вокруг в этот обеденный час все было спокойно и
беззаботно. Изящный господин выгуливал собаку, молодая
парочка целовалась, привалившись к машине. Мать с маленьким сыном медленно поднимались по склону, нога у мальчика
была в гипсе. “Вечно после каникул все мальчишки в гипсе”, — подумала я и нажала на звонок.
Один раз, второй. Никто не ответил. Господин и собака
улыбались мне. Мостовая блестела на солнце: черный фон, белая лилия, двойной узел; белый фон, черная лилия, двойной
узел. Что делать? Я поискала его телефон. Позвонила. Не берет трубку. Я ругала себя последними словами. “Как ты могла...
ведь ты его совсем не знаешь?” Он, небось, забыл, уехал, вернулся в Париж. Внезапно в домофоне раздался слабый голос.
— Это ты, мой котик? Входи. Пятый этаж. Я неважно себя
чувствую.
Левая дверь на пятом этаже была открыта.
— Франсуа! — вскрикнула я.
— Франческо, — поправил он с сильным английским акцентом.
— Фран...
От него осталась половина. Обильная прежде плоть висела серыми тряпками, как пустая одежда. Редкие волосы,
обычно зачесанные назад и придававшие ему сходство с рыбой святого Петра, спадали сталактитами на лоб. Зеленые
круги под глазами и фиолетовые вокруг рта. Он был похож на
собственный труп.
— Что с тобой?
У него тряслись руки. На нем был белый махровый халат
и шлепанцы. Он еле стоял на ногах.
— Не знаю. Меня уже три дня несет и выворачивает наизнанку.

[ 86 ]
ИЛ 7/2021

“Холера, — подумала я. — Дизентерия. Эпидемия, черт подери!”
Я поставила сумку.
— Тебя доктор смотрел?
— Нет, я здешних врачей не знаю. Я их не выношу и не говорю по-португальски.
— Ты с ума сошел, — прошептала я, а внутри все в панике
вопило: “Он умрет. Тут, сейчас, у меня на руках! И меня заразит. И я умру, здесь же, в Лиссабоне!”.
— Пройдет, — сказал он. — Поговорим о чем-нибудь другом, не люблю обсуждать свое здоровье.
Он пропустил меня вперед.
— Вот моя спальня, кухня, твоя комната. Нравится тебе,
подходит?
Я прошла по коридору и шагнула в роскошную гостиную.
Немного мебели, ценные вещи — ровно столько, чтобы ничто не загораживало свет.
— Иди посмотри, мой котик, тебе понравится.
Я неловко подошла к окну. Оно выходило на устье реки,
сверкавшей на солнце, в точности как в моих воспоминаниях. Белые борозды кораблей превращали реку в небо. Гигантский мост выписывал над водой сальто мортале. Крыши были крутые, красные, толстые, пышные.
— Франческо! — воскликнула я в восторге.
Он пошатнулся, и глаз у него стал белый, как у придушенного цыпленка.
— Френсис, — поправил он, хватаясь за стул, и шагнул вперед.
— Тебе надо в больницу, ты умираешь.
По какому праву я с ним так разговариваю? Я его не знаю.
Он не любит, когда обсуждают его здоровье, а что еще мне о
нем известно? Что делать?
— Немедленно! — опять вскрикнула я, видя, что он теряет
равновесие. — Не знаю, что у тебя такое, но это серьезно! Ты
похож на труп!
Я никогда не видела мертвецов, но Франческо им был, это
точно. Его губы растянулись, сложились в жуткую улыбку, одновременно угрожающую и бессильную.
— Ты меня похоронишь, мой котик, затем и приехала.
Он хотел выпрямиться. Голова запрокинулась назад, словно весила больше тела, и потянула за собой все остальное. Он
рухнул с грохотом, как мешок строительного мусора. Халат
распахнулся, и я увидела тощие ляжки без малейших следов
растительности и половой член, обвислый кусок вялой кожи,
от которого я не могла отвести глаз.
— Френсис!

Он не ответил. Я выбежала на лестницу, готовая кричать
“на помощь!”, но дверь напротив отворилась, словно кто-то
меня ждал. На пороге появилась светловолосая дама в шикарном костюме.
[ 87 ]
— He’s ill, very ill1. Он без сознания, надо вызвать пожарных! ИЛ 7/2021
— I know. I’m a friend2.
Она достала телефон и набрала номер, потом быстро заговорила по-португальски; нажала на отбой и вошла к Франческо, чуть меня не толкнув. Дальнейшее заняло не больше получаса. Я ждала в сторонке; приехала скорая и увезла обоих. Я
осталась одна в квартире едва знакомого мужчины, чьи отдельные части тела сделались мне до странного близки. Не
зная толком, что делать, я села у окна и стала смотреть, как
плывут по устью реки корабли.
Дама из квартиры напротив зашла ко мне вечером.
— К сожалению, ему придется остаться в больнице. Он не
хочет, чтобы вы его навещали.
— Но что с ним такое? — воскликнула я.
— Он не хочет, чтобы вы знали. Он просил меня дать вам
ключи и показать, где здесь хорошие рестораны.
Я взяла ключи и отказалась от ресторанов. Назавтра я поменяла билет и в тот же вечер вернулась в Париж. “Вот и съездила второй раз в Лиссабон”, — сказала я себе, входя домой.
Мне вспомнился мальчик на улице Рваных ран, с ногой в гипсе. Потом кусок вялой кожи, колыхавшийся в воздухе, в свободном падении. “Надо хоть посмотреть целиком ‘Лиссабонскую историю’”, — сказала я себе.
Но до сих пор так и не посмотрела.
Франсуа я тоже с тех пор не видела. Знаю от нашей общей
подруги, что он жив. Зато пересмотрела “Окно во двор”, не
знаю уж, в который раз! И должна сказать: обожаю этот фильм!

Палермо
Вечером 28 августа Альфред де Буагарне был в Палермо, в
“Отеле Пальм” на виа Рома, и никак не мог в это поверить —
ведь из Парижа, где лето уже закончилось, он уехал только сегодня после обеда. Здесь стояла жара. Альфред снял пиджак,

1. Он болен, очень болен (англ.). (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Знаю. Я подруга (англ.).

Ольга Медведкова. Палермо

Тебе

[ 88 ]
ИЛ 7/2021

засучил рукава, но зной уже просочился под кожу. Деревья гибискуса на улице смеялись над своей парижской родней, убогими карликами в цветочных горшках. Путешествия, даже недалекие, как из Парижа в Палермо за несколько часов
например, не говоря уж о долгих поездках — их он в последнее время избегал, — действовали на него всегда одинаково:
он точно падал в какую-то дыру.
— Невероятно, ведь мы только сегодня вылетели, — сказал
он жене, Симоне, останавливаясь перед необъятной letto matrimoniale1.
— У тебя каждый раз одно и то же, — отозвалась она.
— Не обязательно говорить в таком тоне, — заметил Альфред.
Потому что это “каждый раз” означало, что она “каждый
раз права”, а он “каждый раз неправ”. Могла бы поддакнуть, а
еще лучше — промолчать.
Путешествие, объективно не самое утомительное — полчаса
на такси от дома до Орли, час ожидания в аэропорту, два часа
полета какой-то неизвестной ему компанией (ее выбрала Симона) и, наконец, час на такси от аэропорта Палермо до “Отеля
Пальм” на виа Рома, — вымотало его вконец. Все это время
Альфреду де Буагарне было страшно.
Первые полчаса, в парижском такси, он думал об их квартире, которую, пока их нет, обязательно ограбят. Прощался с маленькими и большими вещами, которые принадлежали ему,
которые он любил и которые без труда найдут воры, — захотят,
унесут с собой, или, еще того хуже, они им не понравятся, и их
расколотят. Оплакивал утрату старой люстры с бронзовыми
розами, доставшейся от тетки, которая забрала ее из церкви
по соседству, где повесили новую, современную, из нержавейки; прощался с шарами из поделочных камней — агата, яшмы,
оникса и малахита, — с витыми и плоскими раковинами, спиралями и выпуклостями, и вдруг ясно, словно воочию, увидел
утюг: жена включила его прямо перед выходом из дома — погладить свою пунцовую юбку, которую потом надела и которая
ему не нравилась, потому что она купила ее сама, не советуясь
с ним; она наверняка не выключила утюг! Он высказал все, что
думал, этой беспечной женщине, сидящей рядом.
— Если квартира сгорит, ее хотя бы не обворуют, — сказала она, поправляя юбку, которая ей так шла, и накрыла своей
сухой, горячей рукой его руку, холодную и влажную.
Ему всегда казалось, что от тела Симоны исходит на
несколько градусов больше, чем от его собственного. В эту ми-

1. Двуспальной кроватью (итал.).

Ольга Медведкова. Палермо

нуту такси застряло в пробке. Где-то вдали, в перспективе, замигало световое табло, взвыли машины скорой помощи, подъезжая одна за другой по левой полосе.
— Авария, — сказал шофер. — К счастью, мы уже почти
[ 89 ]
приехали.
ИЛ 7/2021
“Дурной знак”, — подумал Альфред. Он не хотел ехать. Это
жене пришла идея отправиться в Палермо. Куда-то ехать —
всегда ее идея. А ведь они ровесники, обоим по пятьдесят.
На посадке Альфреда подозвал какой-то тип в зеленой рубашке — такую носили все сотрудники этой никому не ведомой компании.
— Поставьте, пожалуйста, ваш чемодан сюда. Нет, не туда,
вот сюда. Нам надо его измерить.
— Но я всегда его беру в салон, — сказал Альфред.
— Вы же сами видите, он не помещается. Оставьте его мне,
мы сдадим его в багаж.
— Вы не можете так поступить! Это нечестно! — закричал
Альфред.
— Обратитесь в компанию.
— А вы-то сам кто?
— Я подрядчик, — был ответ.
— Симона! — заорал Альфред.
Но она уходила. Худенькая, с девичьими ягодицами, обтянутыми непристойной юбкой, к тому же в белой блузке с короткими рукавами, открывавшей длинные, словно специально
пририсованные руки, с короткими каштановыми волосами,
пышными, без намека на седину, она удалялась от него презрительной походкой, а он, со своей седеющей шевелюрой и округлившимся брюшком, с больным коленом, а теперь еще и
униженный, прямо сейчас... Могла бы хоть замедлить шаг, подождать его. Но нет, вышагивала равнодушно, выставив напоказ свою филейную часть. Потом ее поглотила пасть самолета.
— Симона!
Имя у нее было редкое, непопулярное в ее поколении, в
память об одной из бабушек.
— Да, дорогой, — наконец отозвалась она, пристегиваясь.
— Мне пришлось оставить чемодан. Якобы он не помещался.
— Я тебе предлагала взять рюкзак.
Ну вот, опять начинается: она знала, она сказала, она была
права, а главное, она нисколько не волновалась ни за него, ни
за кого, ни о чем, ни капельки. А он — да, он волновался, еще
как! Он тоже пристегнулся и, как всегда, приготовился погибнуть в авиакатастрофе. Да хоть бы и без нее, как ему выжить
без чемодана? У него там лекарства, они могут понадобиться в
любой момент. В последние годы у него появились симптомы

[ 90 ]
ИЛ 7/2021

какой-то странной болезни; врачи ничего не находили, но чтото у него было. Что-то неведомое, ужасное, необратимое с каждой минутой приближало его к неизбежному концу. Наваливалось внезапно...
— У меня лекарства в чемодане остались. А если случится
приступ?
— Не случится, дорогой, ведь самолет все равно разобьется.
Она снова погрузилась в “Вог”, который иногда покупала
в аэропорту, и теперь, яростно листая его, периодически
комментировала:
— Нет, ты видел? Кому такое может понравиться? Какая
прелесть, а?
Его глазам, одновременно близоруким и дальнозорким,
предстало бледное создание, ласкающее себя между ног; из
одежды на создании был только шарф.
— Ты уверена, что выключила утюг? — спросил Альфред.
— Не волнуйся. Квартиру уже ограбили, а жить там в любом случае некому, мы уже умерли.
Какой абсурд. Он закрыл глаза. Зачем надо было уезжать,
бросать дом, который он так любил, на волю любой случайности, куда-то лететь, доверив свои жизни каким-то подрядчикам компании “Судьба”? Зачем покидать все, что им дорого?
Он вспоминал огромные уши лакированных раковин, они
слушали, как он играет на скрипке, потом саму скрипку, редкий инструмент, самое дорогое среди его приобретений. Надо было взять ее с собой, хоть она и застрахована... Так тяжко всякий раз, уезжая, не знать, что делать со скрипкой. К
тому же у него в конце месяца трудный концерт, программа
еще не готова. Лучше бы он остался в Париже, дома, со своей
скрипкой и лекарствами. Он взял с собой партитуры, мог бы
почитать их в полете, но они тоже остались в чемодане.
— Надеюсь, гостиница будет не слишком паршивая.
Симона забронировала номер в отеле со странным названием: “Гранд и Пальмы”, а не “Гранд-отель де Пальм” или
“Отель больших пальм”.
— Это знаменитая старинная гостиница, — возразила
она. — Там бывал Вагнер, они хранят его табурет, sgabello
considerato come1.
— Ха! Этих вагнеровских табуретов — как роялей Шопена
или Листа, — откликнулся Альфред.
Гостиница и впрямь оказалась дрянная. За ее лепниной и
позолотой, зеркалами, витражами, мраморными статуями с

1. Табурет, считающийся таковым [вагнеровским] (итал.).

Ольга Медведкова. Палермо

ягодицами, как у Симоны, и даже фонтаном с ароматизированной водой (не говоря уж о цене за сутки), медицинскому взору
Альфреда открылись коридоры с замызганным ковровым покрытием, банкетки со следами ботинок, сломанные дверные
[ 91 ]
ручки, забытые в ящике носки. Персонал обращался только к ИЛ 7/2021
Симоне, расточавшей направо и налево свой певучий итальянский с сицилийским акцентом; а из него язык сочился скудно,
по каплям, словно из прохудившегося крана. Нет, у него не было этой детской способности к языкам, зато были другие.
На стенах номера висели фотографии кораблей, качающихся на волнах.
“Что я здесь делаю? Почему она не может наконец оставить меня в покое?”
Программа, которую он готовил, требовала нового прочтения партитур. Но в них, с виду очень подробных, таилась какая-то тревожная двойственность. Альфреду надо было перечитать их в свете недавно опубликованных рукописей, но не
хватало времени, а теперь еще это путешествие некстати, как
и все перемещения, затеянные Симоной. У него не готов концерт, у него загадочная болезнь, а жена только и думает, что о
своих развлечениях. Почему она упрямится? Зачем ей понадобилось кровь из носу тащить его в этот вояж именно сейчас?
Что она хочет, чтобы он здесь делал? Что ему здесь смотреть?
Он ненавидел осматривать достопримечательности.
— Ты готов?
Вот: вечно он должен быть готов, без конца готов. Но к
чему?
— Мы идем ужинать.
Они пошли по виа Рома в сторону старого города. Она знала какой-то ресторанчик. Не извольте сомневаться: она знала!
Они свернули налево и углубились в лабиринт темных улочек.
Прорезанные в городской ткани по живому, они становились
все гаже: завалы мусора, сталактиты плевков, кучи испражнений по углам, под ногами хрустят шприцы. Разруха, Запустение
и Нищета царили в этих местах; здесь было опасно. Альфред
пальцем указал на окровавленную гигиеническую прокладку
под ногами. Он хотел, чтобы она возмутилась, огорчилась; но
она перешагнула ее и пошла дальше своей походкой нимфы.
Люди в ресторане были неприятные. Когда он встал взять
себе еды со шведского стола, не спуская с плеча сумку с партитурами, за спиной сказали: “Вы можете все оставить на месте,
signore, это Палермо”. “Вот именно”, — чуть не вырвалось у него. Он буркнул нечто якобы ироническое, но слова упали в пустоту. Он был смешон. Да, здесь он был смешон. Здесь, а не дома. Симона все-таки засмеялась, чуть-чуть, но это разозлило его

[ 92 ]
ИЛ 7/2021

еще больше. Правда, котлетки из сардин были вкусные, и еще
что-то вроде парижского рататуя. Симона когда-то говорила,
как оно называется, но слово тут же вылетело у него из головы.
— Как уже называется эта штука?
Она ответила. Но зачем ему помнить название этого рагу,
если от него все равно будут желудочные колики!
“Сколько мы тут пробудем?” — подумал он. Нет, здесь ему делать нечего. Все, что он видел, существовало отдельно от него,
отгороженное незримой, но прочной границей. Он больше не
мог и не хотел ее преодолевать. Он отвергал все это. Потому
что, если ее перейти, рискуешь приземлиться по другую сторону, быть может, безвозвратно; рискуешь затеряться в этих неведомых местах, населенных незнакомыми людьми, что говорят на едва понятном ему языке. Рискуешь здесь и остаться.
Здесь умрешь, здесь тебя и закопают, здесь смешаешься с землей, с чужой землей.
Конечно, ему и без поездок случалось испытывать то же
чувство чуждости. Дело было не только в путешествиях. В нем
самом было что-то, запрятанное куда глубже: какая-то несостыковка с миром вещей, сделанных из камня и дерева, из ветвей
и листьев, из слюны и пота, из плоти и крови. Симона была с
этими вещами заодно; расточала будничные жесты мимоходом, не задумываясь. Полная противоположность Альфреду.
Сколько он себя помнил, вещи всегда с ним воевали: ножки
стульев впивались в ступни, шарфы обвивались вокруг шеи,
пытаясь удушить, шнурки, один конец длинней другого, скользили в пальцах, стаканы бились, полотенца рвались, вилки падали на пол, ножи норовили порезать. Когда Симона, к примеру, ела сочный персик, грациозно подняв руку и не роняя ни
капли, Альфред оттирал желтое липкое злосчастье с новенькой белой рубашки. Что в ней такого особенного? Такого, чего
у него нет? Чего ему не хватает? Может, дело в ее глазах, повелевающих материи функционировать так, как хочет она? Быть
теплой, живой, гибкой, домашней.
Он смотрел, как она берет бокал, решительно, как обычно.
Ставит его на стол. Какая уверенность в себе... Она подняла
глаза. Да, именно глаза ее излучали власть. Орехового цвета, с
золотыми искорками, с длинными пушистыми ресницами,
изогнутыми вверх и вниз; в них было что-то от двух пчел, собирающих мед, от двух юных длинноногих сеттеров, двух шаловливых детей, смышленых и любопытных. Альфред перехватил ее взгляд, и внезапно в груди у него забилось новое
сердце, в него пролилась юная сила.
Стена напротив линяла. Лохмотья ее кожуры падали на
мостовую, оставляя на коже экзематозные пятна. Балконы в

сетках, защищавших макушки прохожих, держались на честном слове, только чтобы людям было где развесить белье. На
мачтах этих кораблей развевались простынные паруса. Ночные рубашки, трусы и лифчики необъятных размеров реяли
[ 93 ]
на ветру. Белье пахло так, как может пахнуть только чистое ИЛ 7/2021
белье. Оно застилало старый фасад и смывало с него грехи.
Он снова погрузился в глаза Симоны — и вдруг, сам от себя не ожидая, рассмеялся так, как не смеялся уже давно.

Я сижу дома, смотрю в окно, выходящее на Гранд-канал. Шесть
утра. 15 ноября, туман. Канал просыпается, деревянный стук
бьется о дерево; крики подхватывают на лету другие крики.
Плюх-плих-плях — вода шлепает без устали, недовольная, растревоженная людскими делами. Лакает стены. Это месть воды.
Просыпается рыбный рынок. Не пройдет и часа, как везде вырастут горы маленьких, струящихся перламутром трупиков; щупальца из глубин отправятся к нам в тарелки. Холод, морось,
труд. Блестят согнутые спины. Вода сквозь хмарь морщится,
хмурится — изменчивая, предательская, как и все вокруг. Вода
не такая, как в других местах; это Твои воды, Госпожа. Твой
шлейф, Графиня.
В мареве — черное кружево Ка-д’Оро.
— Что ты наделал, Гарольд? — спрашиваю я себя.
Ответить мне нечего. Сколько раз я торжественно клялся
никогда, никогда больше не строить из себя гида? Больше никогда не ходить по Твоим улицам наемником, не разглагольствовать на потеху этим бледным, пресным, пресыщенным,
пустым людям, ничего не знающим и не желающим знать,
тем, кто явился сюда лишь холить свое ничтожество, задавать унизительные вопросы, глазеть, как их гид путается в
числе метров и в метре чисел. Их трогает только одно — какой высоты вот эта колонна. Понятия не имею, мне без разницы, сколько в ней высоты. А им нет. Они — это мои враги.
Они здесь, потому что как же можно не съездить в Венецию.
Но их здесь нет. Они здесь не больше, чем если бы физически
остались дома, там, где их тоже, наверное, нет. Телом они,
может, и здесь (и то как сказать), но не душой. Не умом.
Да и меня здесь нет. Нет, я не безумец. Я, знающий этот город как никто — не число, не метр, но смысл и суть, — даже я
здесь едва-едва, потому что отвлекаюсь на другие образы и мысли, голоса и лица, а Ты, моя Красавица, Ты хочешь меня целиком. Чтобы быть здесь, в Твоих объятиях, я должен удалиться от

Ольга Медведкова. Венеция

Венеция

[ 94 ]
ИЛ 7/2021

мира, стереть любой штрих, способный обременить мои глаза и
руки, я должен быть здесь только для Тебя, как новорожденный
для матери (плохое, наверно, сравнение), как что-то, что здесь в
первый раз. В тот первый раз, какой остается первым, хранит
силу потрясения, но насыщается опытом, взлетает и замирает в
накопленном богатстве деталей. Я любовник Твой, Венеция, Ты
это знаешь, Недоступная с нефритовым взором.
Какой вздор, невыносимый вздор я пишу. Какое плетенье,
верченье, вязанье тысячу раз сказанных словес. Что делать?
Мне плохо. Не знаю, как любить Тебя. Как любить Тебя так,
чтобы понравиться Тебе. Как стать любимым Тобой? Как заслужить прощение... Теперь еще и они!
Что мне сказать им сегодня с утра, войдя в холл их прекрасного отеля, щегольского, ухоженного, благоуханного, с бежевыми и красными занавесями? Завтрак у них будет обильный. Выше всяких похвал. Проглотив, сколько смогут — они ведь
богаты, но тратиться не любят, “пользуются возможностью”, —
они начнут задавать мне вопросы. Прежде чем устремиться в Тебя, на Тебя, на Твое беззащитное тело, прежде чем надругаться
над ним, они захотят все узнать обо мне. Почему меня зовут Гарольд и какое я получил образование? И откуда я родом? И на
что живу в Венеции? Обязательный набор. Вернувшись к своим
детям-родным-соседям-собачкам-котикам, они расскажут им,
что гид у них был такой-то и сякой-то. Я должен быть оригинальным. Исключительным. Нет, у них в ходу другое слово, гораздо
хуже: эксклюзивным. И да, я такой, оригинальный, исключительный, эксклюзивный, все сразу и еще много больше, но не
для них — для Тебя.
Для них — ни слова правды; выдумаю историю, она придется
им по душе или не по нраву, они станут ее повторять. Потому
что поездку эту они себе дарят лишь затем, чтобы рассказать о
ней себе, а после преподнести другим. Они умеют только платить, пользоваться, болтать. Они Тебе не ровня. Они неспособны любить Тебя. Ведь чтобы Тебя любить, нужно...
Что ж, исполню свой номер, свой клоунский трюк. Я ничего не выдумываю, не повторяюсь. Беру старинные истории, подаю их под собственным соусом. Какой из личин накормлю я их
нынче утром, за завтраком? Жалкое штукарство, да? А что делать? Не обнажаться же мне перед этими существами с их рыбьими глазами, липкими ладонями... Нет, не люблю их. Кто-то из
них дома, наверное, славный, но зачем они едут сюда, в мой город? О, этот раз будет последним! Больше не стану. Всякий раз
на это надеюсь, но сейчас уж точно. Лучше мыть Твои мостовые, чем использовать Тебя, остатки Тебя, чтобы тешить их
мелкое тщеславие. Итак, решено! В последний раз выряжусь...

Ольга Медведкова. Венеция

а, вон тот плащ, когда-то белый, а теперь серо-зеленый, как все,
чего Ты коснешься. Сиреневая шляпа, перчатки и этот большой шитый платок вокруг шеи. Будет им декадент-эстет. “Отметятся” в Венеции с настоящим романтиком — что может быть
[ 95 ]
лучше! Экстравагантнее! Сегодня, за первой чашкой кофе, они ИЛ 7/2021
услышат историю добровольного изгнанника, проклятого осколка ушедшей эпохи, забытого и обманутого...
Нет, слишком легко. Для них, конечно, сойдет, но для меня
скучно. Отчего бы не придумать более тонкую игру, более пикантный фокус? Они будут озадачены — и все же околдованы.
Выступлю в не самом избитом жанре, таком, какой труднее пересказать, каким труднее похваляться за обедом, вернувшись домой. Мало монет получу на прощанье в конверте, зато позабавлюсь. Буду добрым сквернавцем, милым злодеем, смятенным
смутьяном. Стану сеять сомнение. А в конце они всерьез потеряют голову. Быть может, это единственный способ их расшевелить. О, я их не выношу, Красавица моя! Ненавижу во имя Твое
святое, моя Продажная!
Итак, начинаем праздник! Натягиваю маску. Меня зовут Гарольд. Происхождения непременно (!) знатного, уроженец
графства Суссекс (им можно рассказывать невесть что, они такие невежды), молодой журналист, в Венецию приехал разыскивать переписку одного великого поэта, умершего здесь много лет назад. Имя я им не назову, но упоение свое взобью
пенным облаком. Письма эти — о любви, а еще, быть может, о
богословии (на него он был падок), или, вернее, о тайном болезненном атеизме (что одно и то же) и, того хуже, об оккультизме (куда же без него) — хранились у одной из его любовниц,
что жила в роскошном дворце, вонючем и обветшалом. Я постучался к ней. Графиня была недоверчива, но стеснена в средствах. Я предложил ей неплохую квартплату, и она согласилась
сдать мне комнату. Ни словом не обмолвившись о своих ожиданиях (другие говорили прямо и ничего не добились), я стал украдкой обшаривать ее дворец, рылся на чердаках и в шкафах.
Сколько раз меня чуть не застали! Но я не прекращал свою тайную охоту за сокровищем. Купить его я не мог; надеялся лишь,
что сумею украсть. Остатки моего скудного наследства летели в
колодец венецианской жизни.
В одно прекрасное утро она призвала меня к себе и заявила, что знает о моих происках. И в ответ на мои бесстыдные
возражения предложила дьявольскую сделку (да, так надо!):
она отдаст рукописи за ужасную цену — я должен на ней жениться. Им это, может, покажется смешным (все зависит от
моего актерского дара), а впрочем, тогда это мне самому показалось абсурдом; я не верил своим ушам.

[ 96 ]
ИЛ 7/2021

— Зачем это вам? — вскричал я.
Я описал ей состояние моих финансов, но ее влекли не
деньги и не мое древнее имя (ее собственное было не хуже).
— Что же тогда?
Она помолчала с серьезным видом. Потом подняла на меня свои серо-зеленые глаза и тихо сказала:
— Я никогда не была замужем. Ш*** (она назвала поэта)
меня оставил. Если вы хотите унаследовать его любовные
письма, вам придется жениться на мне вместо него. Я не девственница, жила с ним во грехе. Я католичка; не хочу умереть
незамужней.
Я бросился вон из гостиной и укрылся в своей комнате под
крышей. В смятении сидел я у окна, выходящего на Гранд-канал
и Ка-д’Оро. Вот чего ждала она от меня! Но как посмела она надеяться? В обмен на реликвии поэта меня просили исправить
его ошибку, заплатить его долг, занять его место, сыграть его
роль. Стать им. Я был в ярости — но и польщен. Я взял томик
его стихов и, листая их, вновь отдаваясь высокому полету его
непристойного слова, пылающему сумраку его эроса, особенно
когда он писал о графине, внезапно понял, что женюсь на ней.
Да, дорогие туристы, за письма я готов был жить в этой дворцовой руине, быть законным супругом былой Красавицы, день за
днем упиваться речами его вожделеющими, постепенно готовить их к публикации. Едва этот том выйдет из типографии, как
передо мной откроются все литературные двери Европы.
Брак уже казался мне делом очевидным. Она предложила
его мне — мне, а не другим, тем, что раньше приходили за
письмами. Она избрала меня, дабы увековечить славу своего
поэта. Я стану издателем его переписки и супругом его любовницы; я войду в историю! Судьба моя проступила передо
мной, и я принял ее.
Спустя несколько часов я сообщил графине о своем решении. Новость омолодила ее; она казалась уже не такой уродливой. Я заключил ее в объятия. Она дрожала. Назначен был
день свадьбы, сшиты платье, костюм и пальто, разосланы приглашения узкому кругу родных и друзей. Церемония прошла в
Санта-Мария делла Салюте. Под ее куполами, среди гладких
стволов ее стройных колонн, произнесли мы слова обета и поцеловались. Орган звучал фальшиво. Графиня обошла гостей;
беличий палантин ее волочился по земле, ботиночки с серебряными пряжками постукивали по белым, черным, охряным
плиткам.
Я ждал только одного, но пришлось терпеть до завтра. За
утренним кофе я взял морщинистую руку супруги и ласково
попросил то, что мне причитается. Она встала.

Иерусалим
Бекки Хуг устроилась на полу, на старом ковре, в своей лондонской мастерской, что выходила огромным окном на Кенсингтонский сад. Декабрь приближался к концу, вкатывался в

Ольга Медведкова. Иерусалим

— Мне недолго осталось жить.
Заставит меня ждать ее смерти, в ужасе подумал я.
— Знаешь, Гарольд, — продолжала она, — ты поступил красиво, перед людьми и ангелами.
[ 97 ]
Я не слушал. Я думал только о письмах.
ИЛ 7/2021
— Где они, когда ты мне их отдашь? Может, сначала часть?
Сколько их у тебя?
— Письма... — отвечала она. — Все его письма я сожгла в
тот день, когда он меня бросил. У меня осталось только одно,
последнее.
И она протянула мне мятый клочок бумаги с единственной прощальной фразой, начертанной по диагонали.
Что ж, дамы и господа, теперь вам известна моя печальная
история, скверная венецианская шутка. Байка о муже, обманутом чужой покинутой любовницей.
А теперь — вы готовы? Я проведу вас по зловещим лабиринтам, по убогим величественным декорациям. А потом вы
уедете домой. К себе, к своим семьям, радостно вернетесь к
своим маленьким, миленьким, удобным, ничтожным жизням.
А я останусь здесь и буду любить Тебя, моя Старуха, вожделеть Тебя — с Твоим туманом на моих губах, с Твоим соленым
языком на моей груди, с Твоей черной меланхолией у моего
сердца. О моя Порочная, моя Зеленая, алчная моя Любительница иммортелей. Дозволь быть Тебе приятным. Нет, я не безумец. Здесь я вижу Тебя в окне моей спальни: фасад Ка-д’Оро,
ажурный зигзаг Твоих стен. Ты не подпускаешь меня, отстраняешь влажными, маслянистыми Твоими набережными. Твои
гнусные слезы притворны. Ты строишь из себя шлюху, предстаешь такой близкой — и такой далекой, такой доступной — и
недосягаемой. Чего еще Ты хочешь от меня? Чего ждешь? Хочешь, разорву на себе одежды, разобью это стекло, рискуя порезать руки? Хочешь, брошусь в Твои воды, перестану дышать,
чтобы обладать Тобой наконец, моя Красавица? Хочешь, утону
в Твоем течении? Останусь здесь навеки ради Тебя, моя почти
Покойница, стану лелеять в Твоих волнах змеистый отсвет
своей гордыни.
И этот смятый клочок бумаги с единственной фразой, нацарапанной по диагонали...

[ 98 ]
ИЛ 7/2021

туннель, все более темный, все более тесный, обещая на выходе тем больше света, возвещая тем более необычайное Рождество, омытое криками и слезами, смехом и грохотом, один
Бог знает чем, ибо это и есть великий секрет декабря — единственного, не такого, как остальные месяцы. В ожидании того, что случится, Бекки — твердившая, как и многие, что не
любит ни декабрь, ни праздники, но каждый раз, то есть каждый декабрь, как и многие, ждавшая чуда, потому что невозможно иначе, — сидела дома, в своем маленьком, но удобном
доме, унаследованном после смерти отца десять лет назад. Не
такой уж он был, впрочем, маленький, этот дом, смотревший
на один из красивейших садов Лондона, с большой гостиной
на третьем этаже; она благословляла покойного отца за то,
что он проиграл не все свое состояние, а только почти все, и
на оставшееся всего ничего купил этот дом.
Он, конечно, не оставил ей, на что починить лестницы и
перекрасить стены, но возвел над ее головой крышу, и это
было отлично, бесподобно и более чем достаточно — с его-то
характером. Раз уж не сумел дать девочке мать — Бекки лишь
смутно знала ее имя, ибо создание, которым воспользовался
отец, чтобы произвести ее на свет, исчезло через несколько
месяцев после родов, — то по крайней мере смог обеспечить
ей убежище в виде стен с относительно водонепроницаемой
крышей. Сам отец тоже исчез, но, в отличие от матери, время от времени появлялся, пока не сгинул окончательно в автомобильной аварии на дорогах своей родной Шотландии.
Бекки тогда было двадцать лет. Она вступила во владение
домом, вынесла оттуда все громоздкие, чересчур ветхие и
требующие слишком дорогой реставрации воспоминания и
переехала. Теперь здесь, под побеленными деревянными балками, все было простое, чуть потертое, одноцветное, в бежевых тонах. Вещей мало, больше книг. Единственная гравюра,
одна из “Тюрем” Пиранези, украшала каминную доску в ротонде третьего этажа, где Бекки устроила фотомастерскую.
Окончив с отличием Колледж Святого Мартина, она в последние годы работала для “Гардиан”.
Она была высокая, длиннорукая и длинноногая, с бледным,
не знавшим косметики лицом и светлыми, неизменно распущенными волосами. Одевалась в черное, иногда в серое. Носила на левом указательном пальце единственное кольцо, всегда
одно и то же — подарок отца на ее восемнадцатилетие. У нее
были друзья, она ни в чем не знала недостатка, разве что в более или менее постоянном спутнике жизни, но это могло подождать. И много путешествовала. С некоторых пор, помимо своей несколько однообразной работы, она стала получать

1. “Очевидец” (англ.) — рубрика в “Гардиан”, содержащая фотографии дня с
короткими комментариями.
2. Дешевый (англ.).

Ольга Медведкова. Иерусалим

другие, более интересные заказы; лучше всего ей удавались городские снимки, и у нее просили репортажи о городах.
Сейчас, в декабре, она только что вернулась из Иерусалима. Первый ее разворот “Eyewitness”1 в “Гардиан” должен был
[ 99 ]
быть посвящен подготовке к Рождеству в Иерусалиме и Виф- ИЛ 7/2021
лееме. Она подписала договор. Газета оплатила ей билеты,
гостиницу и еду. И теперь, сидя на полу у себя в мастерской,
на третьем этаже лондонского дома, она готовилась увидеть
результат. Перед ней лежал ворох толстых конвертов с ее отпечатками — точнее, с отпечатками ее фото. Она забрала их
из лаборатории и теперь не решалась вскрыть.
За окном, бросая вызов белым небесам и безлистным деревьям, цвели цикламены. В середине круглых, почти черных
листьев с разводами краски в духе Поллока жили цветы с заячьими ушами и бутоны с птичьими клювами. Цветы были розовые, пошлого конфетно-розового цвета, цвета глупых любительских фотографий заката, цвета макияжа cheap2 — всего,
что она недолюбливала. И все-таки она выбрала их сама, эти
цикламены, выбрала и посадила на окнах. Этим цветам зима нипочем. Они хранили ее дом. Они защищали ее.
Бекки потерла руки, сняла кольцо, потом снова надела. Она
была довольна, что сидит дома, в тепле, отгородившись немного китчевыми цветами от мерзлого города; от этого щедрого и
надменного, рабочего и эксцентричного города, который она
так любила и который походил на ее отца. Ей нравилось сидеть тут, на выцветшем ковре с прерывистыми арабесками, в
старых штанах, свитере и толстых шерстяных носках. Она
любила эти минуты зимнего одиночества. Словно почти исчезаешь, сжимаешься до пространства комнаты, сада, словно забываешь про весь остальной мир и снова становишься ребенком, девочкой в декабре, которая смотрит в окно и ждет, что
будет, и уже воображает себе — как.
Эти конверты у ног... а чем она, собственно, рискует?
Пусть она и почти уверена, что все запорола, — что теперь?
Что с ней такого случится? Ничего страшного. Она, конечно,
потратила много денег, но может довольно легко заработать
столько же. В конце концов, может, там и не все запорото.
Может, и наберется на этот разворот. Ей нужен всего-то десяток удачных фото — отнести редакторше, и та выберет из них
четыре. А у нее тут несколько сотен.

[100]
ИЛ 7/2021

И все-таки Бекки не решалась вскрыть конверты.
Она встала. Небо из ватно-белого стало цинково-серым; в
воздухе закружились первые мухи, они падали на землю и таяли. Она сунула ноги в большие тапки и направилась к лестнице. По дороге из фотоателье она купила несколько груш; одна
была совсем спелая. Сейчас она ее съест и только потом
вскроет конверты. От снега ей всегда хотелось сладкого. Может, потому что сахар похож на снег? Что общего у грушевой
мякоти со снегом? Она остановилась, потом вернулась обратно на ковер. Это несерьезно. Груша может подождать.
Бледных мух стало больше. Снег нельзя сфотографировать. Не получается. Его можно только нарисовать. Ей вспомнилась восточная миниатюра, висевшая у одного приятеля:
все на ней нарисованное — дома, лошади и люди — было равномерно покрыто белыми точками, положенными кистью.
Так был нарисован город под снегом. Его видишь, вернее,
чувствуешь — его знаешь. Картина говорила: это снег. Но в
рисунке возможно все. А в фотографии? Почти ничего. То,
чем занималась она, называлось “репортаж”, то есть перенос.
Она должна была переносить — выслеживать, копировать
жизнь. А в жизни всего понемножку. И это все, без разбора,
появлялось в изображении. Никак не отсортируешь, не отбросишь ненужное. Хуже того — увиденное прячется, а невидимое, наоборот, возникает, будто в насмешку.
С этой точки зрения Иерусалим был катастрофой, примерно как снег. Этот город невозможно снимать. Бекки поняла это сразу, но было уже поздно. Она всю неделю мерила шагами улицы, щелкала их без остановки, не надеясь или почти
не надеясь на успех. В этих конвертах вряд ли окажется чтото хорошее — разве что чудом.
Она взяла ножницы и вскрыла первый конверт. Ох, она
знала, она знала! Ей хотелось плакать. До чего же плохо. Эта
ужасная, та еще хуже. Она просматривала их одну за другой,
потом вскрыла второй конверт, и еще один. Увы, и там из рук
вон плохо.
Во-первых, слишком сильный, режущий свет, он съедал
средний план, а передний заваливался и сплющивался вдали.
Плоть исчезала. От поглощенной солнцем материи оставались
одни контуры. А когда солнце уходило за облако... м-да, так было еще хуже, потому что отовсюду лезли ненужные предметы.
Пластиковые стулья, столы со скатертями в цветочек, искусственные цветы, залепленные целлофаном таблички с описанием места — того самого места, где все происходило. Например:
“На этой напольной мозаике с парой сандалий в центре изображено место — the spot, — где Иисус встретил Матерь”. Афи-

1. Грот с дождевой водой, обнаруженный святой царицей Еленой.
2. Се человек (лат.).

Ольга Медведкова. Иерусалим

ша перед коптской церковью императрицы Елены, “матери
Константина”, приглашала посетить... музыкальную цистерну1. На мраморной табличке в месте, где росло древо креста,
значилась дата 1908. Воздвигнутая Адрианом тройная арка, ук[101]
рашавшая площадь Элия Капитолина, со времен Средневеко- ИЛ 7/2021
вья звалась Ecce Homo2. Лучше было не читать эти таблички,
не вглядываться, не рассматривать подробно. Но что делать
вместо этого? У ее фотоаппарата ответа не было.
Абсурдное, смешное было повсюду, а особенно возле святых мест. В сине-золотом бархате византийских мозаик зияли
дыры; свисали лампы, расточая невозможный, вонючий, сочащийся маслом свет; вентиляционные решетки поганили
стены сомнительной древности и чистоты. На древних алтарях вздымались пирамиды вязаных крючком салфеток, открыток, крестов и четок. Бронзовые двери прятались за шторками для ванны. Картонные образа писаны если не вчера, то
позавчера. Зданий не видно за строительными лесами. Звяканье монет перекрывает звон колоколов. Горящие свечи грозят пожаром. То ли чьи-то мощи, то ли кусок святыни криво
прицеплен к столбу медным навесным замком. Красный, в золотых звездах палас в какой-то часовне похож на ковер из индийской лавки в Холборне.
В саду над Гробом Господним сушилось белье: два больших пятна меж кедровых ветвей, одно черно-белое, в клеточку, другое оранжево-белое, вроде жирафа. Их она не снимала — как и все эти красные урны, провода, камеры слежения;
как туристов и прочих паломников, подходящих под благословение, омывающих и окуривающих части тела и личные
вещи в потоке святости, ползущих на коленях, простирающихся ниц, стоящих в очереди, позирующих перед тем и перед этим. Не фотографировала все эти пластмассовые ясли,
мини-елочки и базарные гирлянды, маркизы и зонты в уголках Виа Долороза. Но ее искусственный глаз, ее несокрушимый друг, ее камера была беспощадна. Ни единого кадра, куда бы не влез какой-нибудь ужас, сведя на нет все ее усилия.
Соприкоснувшись с ним, все становилось фальшивым — и
фальшивое, и подлинное.
Хуже всего были фото из Вифлеема; не стоило и стараться. Шарики, как в Диснейленде, дети в костюмах карликовых
Санта-Клаусов, пятнадцатиметровая сосна перед базиликой.
В самой захудалой лондонской церкви, украшенной к Рожде-

[102]
ИЛ 7/2021

ству, было больше очарования и атмосферы, чем в этих чаемых миром Святых местах.
Бекки встала и потянулась. Бросила взгляд на кольцо на
руке, потерла его о рукав старого свитера. Хризопраз проснулся, ответил ей загадочным проблеском. И что теперь делать? Сказать редакторше, что все запорола? Попытаться ей
объяснить, что Иерусалим не фотогеничен?
Она спустилась на кухню, выбрала грушу, очистила, порезала на ровные дольки, разложила их на прозрачной квадратной
тарелочке, добавила маленькую серебряную вилку и снова поднялась в мастерскую. Она стояла у окна и медленно ела грушу.
Вкус у груши был белый, как снег за стеклом, валивший все гуще и гуще. Что ей со всем этим делать?
Вечерело. В Кенсингтонском саду зажигались фонари:
яичные желтки, а вокруг сырой ореол. Она взяла в руки фотографию фрагмента какой-то фрески. Ангел с руками, но без
ног, с нимбом горчичного цвета, плыл в синей пустоте; у Авраама такой же нимб, но Исаак и агнец без него. Авраам нависал над простертым сыном, встав ему на спину коленом. Одной рукой он откидывал волосы с шеи Исаака, чтобы удобнее
было резать; в другой сверкал роковой нож. Запястья у Исаака
стянуты толстой веревкой, она прорисована тщательно и точно. Кажется, она важна, эта веревка, ведь художник прямо вылизал ее кистью. Похожей веревкой привязан к кусту белый
агнец. Перед фреской мерцала лампа, висевшая на бечевке того же рода, что веревка Исаака, словно они отмотаны от одной бобины.
Бекки положила снимок. Делать нечего: хоть ей и нравилась эта фотография, она, как и все остальные, была абсурдна.

Габриэль Альтен
[103]
ИЛ 7/2021

“Научи меня длиться ”
Стихи
Перевод и вступление Екатерины Белавиной

Габриэль Альтен (р. 1939, настоящее имя Колетт Астье) долгое время преподавала литературу и руководила кафедрой компаративистики в университете Париж X (позднее он был переименован в Париж-Нантер-Запад-Дефанс)
в Нантере, в том самом “интеллектуальном гетто” огромной Сорбонны до
1968 года, где начались студенческие волнения, прокатившиеся по всей
стране. Первые поэтические опыты Альтен были рифмованными силлабическими, позднее она предпочла верлибр и поэтическую прозу. Как и для многих поэтов того поколения, кумиром Альтен был Рене Шар, именно он способствовал ее вхождению в литературу: частично их переписка была
опубликована в 2009 году под одной обложкой со сборником “Прекрасная
1
нищенка” . Рене Шар советовал Габриэль: “Отдавай всегда больше, чем мо2
жешь взять взамен. Отдавай и забывай. Таков священный путь” . Щедрость,
ясность, афористичность и средиземноморское солнце — константы поэтики Альтен. Слово для нее — проводник самой жизни: “Я уверена, что стихо3
творение думает, по крайней мере настоящее стихотворение” .
© Gabrielle Althen
© Екатерина Белавина. Перевод, вступление, 2021
Стихи публикуются с любезного разрешения автора.
1. G. Althen. La Belle Mendiante, suivi de Lettres ` Gabrielle Althen de Renе
Char. — Paris: L’Oreille du Loup, 2009.
2. Ibid. P. 7.
3. Цит. по: Е. М. Белавина. Lire en fran»ais la poеsie 1950—2000. — М.: КДУ,
2017. — С. 162.

Комнаты
[104]
ИЛ 7/2021

По келье каждому
Каждый плакал в своей мандорле
И дети и взрослые люди
Каждый в оправе немоты
Христос во славе Своей
Удалился куда-то
Скоро время расстанется с воздухом
Добрый друг ведь ты это я
Добрый друг ведь ты мне брат
Неужели настолько покинута мной синева
меж оливковых крон?
Помнишь прекрасные волосы ветра?
О себе я скажу что телом срослась
С этой тюрьмой
С подземельем своей головы
С трущобами пространства занятого духом
Но свет которого недостает
Велит нам вымолвить нехватку света
Зажатый в темной тесноте
Добрый друг берегись
В твоей норе в моей норе
В наших норах слепых
Наши лица — лишь окна
Метафизики
И чтобы себя занять
Нагибаюсь
Один за другим подбираю
Еще не угасшие осколки витража.

***
Улисс в море лиц
В море рифов в море скорби
В горечи обломков брат мой
Страх поет среди случившегося
Мои пальцы наощупь искали тепло
Я ползла по ступеням плоти
Брат Улисс мой ближний мне подобный
Между двумя криками птиц
Научи меня не тонуть средь идущих ко дну
Наши руки полны шепота губ
Наши руки полны тишины, вгрызающейся между глаз
Наши руки живы на волнах

Наши руки в поиске жизни на лицах
А море отверзает пасть
И мы малы
Так всякий раз разбиваются лодки
Оскал нервный тик
Краем глаза возможный обман
Не знаю, ветшает ли сознание?
Это наши морщины ветвятся, это кожа себя винит
Старый брат научи меня ждать
Научи меня длиться
Однажды я видела, как мир раскололся улыбкой
Небо с обеих сторон кричало счастьем
Но под болью утраты
Море вздувается бездной
И дух растерян
Я жизнь произнесла по буквам и имя вскрикнуло
И рассмеялся свет

Как следует
Ты выпил свой кофе
Ты выключил газ
Прибрался в комнате
Собрал свои листки
Так что стол деревянный крепкий снова стал виден
Но осталась преграда из пепла
Все та же на ощупь внутри
Ты не совсем понимаешь где она
Ты не знаешь как ее передвинуть
У тебя под глазами круги
Но их темноту окружает свет
Ты думаешь: я здесь или в ссылке?
Свет одинок и ветер кричит...
Может стоит уехать подальше
Скажем туда где люди без конца приходят и уходят
— Тебе будет там лучше? —
Здесь или там
высылка снова и снова
Нехватка сил нехватка золота всего нехватка
А в горле узел
Это и есть одиночество?
До того как дойдя до разрыва его перейдя
Машина раздающая фрагменты
Людвига ван Бетховена
Сотрет вопрос и поторопит солнце

[105]
ИЛ 7/2021

Франсис Комб
[106]
ИЛ 7/2021

“Если симптомы останутся,
проконсультируйтесь
с поэтом ”
Стихи
Перевод и вступление Екатерины Белавиной

Франсис Комб (р. 1953) принадлежит к поколению мая 1968 года: он активно участвовал в политической жизни, вступил в компартию, окончил Высшую
школу политических наук. Переводил В. В. Маяковского, Г. Гейне, А. Йожефа. С 1981 по 1992 год был членом редакционного совета знаменитого литературного журнала “Европа”. В 1993 году с группой писателей (Роже Бордье,
Рене Бале, Бернар Ландри и др.) основал издательство “Le Temps des Cerises”
(“Время цветения вишен”), названное по песне Ж.-Б. Клемана и А. Ренара,
ставшей популярной в 1871 году, во время Парижской коммуны. В 2002 году стал одним из основателей ассоциации “L’Autre livre” (“Другая книга”),
объединяющей различные независимые издательства. Автор более пятнадцати сборников стихотворений. Переводился на английский, арабский, немецкий, итальянский, чешский, португальский и другие языки.
В своем предисловии к сборнику “Если симптомы останутся, проконсультируйтесь с поэтом” (2013) французский поэт Бернар Ноэль подчерки-

© Francis Combes
© Екатерина Белавина. Перевод, вступление, 2021
Публикуется с любезного разрешения автора.

вает не только легкость стиля и иронию, но и энергию языка Комба: “Дать
чему-то имя — значит сделать так, чтобы оно существовало, зачастую это
и значит создать. Имя разоблачает, имя способно вооружить нас осознанием. <...> Когда ложь становится повсеместной и искажает реальность, называть вещи своими именами — лучший способ вовлечь нас в движение
сопротивления”.

[107]
ИЛ 7/2021

Нет, Земля не круглая.
Если бы Земля была круглой,
Это было бы видно,
Это было бы известно,
Если бы Земля была круглой,
Не было бы так,
Что одни наверху,
И другие, а их большинство, — внизу,
Часто на самом дне...
Если бы Земля была круглой,
Ни одна страна
Не могла бы себя считать
Центром мира,
Ведь все были бы в центре.
И все люди
По всей Земле
Были бы равны.
Но это не так.
И Земля движется не в ту сторону,
Потому что Земля не круглая.
По крайней мере
Пока еще нет.

Сердце в холодильнике
Ты положила сердце
в морозильную камеру
холодильника,
чтобы оно не боялось
ни колебаний температур,
ни бактерий,
ни болезней, ни приключений,
ни горя.
Таким образом, ты сможешь вытащить его,
и оно будет как новенькое

Франсис Комб. “Если симптомы останутся, проконсультируйтесь с поэтом”

Нет, Земля не круглая

[108]
ИЛ 7/2021

в тот день, когда наконец-то
оно тебе понадобится.
Только смотри,
Как бы
Не истек
срок
годности.

Всякие люди бывают на свете
Хорошо, что есть люди, которые не пишут стихов,
но умеют делать что-то другое
Хорошо, что есть фермеры, которые выращивают
пшеницу, овощи, производят мясо, яйца, молоко
Хорошо, что есть рыбаки и моряки, инженеры
и авиаторы
Хорошо, что есть рабочие, которые создают
машины, самолеты, кофеварки и стиральные
машины
Хорошо, что есть другие рабочие, которые эти
машины собирают, и механики, которые их
ремонтируют
Хорошо, что есть каменщики и архитекторы,
которые строят дома, дороги, туннели, мосты
Хорошо, что есть акушерки, врачи, учителя и даже
стоматологи, которые заботятся обо всем, что живет
и болит
Хорошо, что есть повара, парикмахеры, водители
грузовиков, стюардессы, сотрудники банка,
психологи, а также журналисты и даже несколько
стражей порядка (по крайней мере, на данный
момент)
Хорошо, что есть дворники, домработницы и
садовники
Хорошо, что есть маляры, инженеры,
компьютерщики, математики
Хорошо, что есть люди, которые умеют что-то делать
в жизни, кроме стихов
и как хорошо, что все они имеют право любить
поэзию, читать ее и писать.

Боги жаждут

Франсуа-Анри
Дезерабль

[109]
ИЛ 7/2021

Покажи мою голову народу
Переводы Валерии Фридман, Яны Арьковой, Наталии
Смирновой, Веры Соловьевой, Марии Вантеевской,
Татьяны Пономаревой, Татьяны Филиной

Моим родителям, Мартине де Лаппаран
и, конечно, тебе.
Это было лучшее из всех времен, это
было худшее из всех времен.

Чарльз Диккенс
Повесть о двух городах

Fran»ois-Henri DЕSЕRABLE © Еditions Gallimard, Paris, 2013
Переводы выполнены участницами семинара художественного перевода
при Французском институте в Москве под руководством Натальи Мавлевич.

Конец дело венчает
[110]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

—В

Ы действительно правнучка Корнеля, мадмуазель?
Он спросил это mezza voce — вполголоса. Совсем не
так, как говорил Фукье1, в чьем тоне слышалось, что
такое родство позорит великого человека, а потому недопустимо, и его надо скрыть. А этот человек другой. Ни сарказма общественного обвинителя в голосе, ни недоверия. Похоже, он благоговеет перед драматургом и мой поступок не осуждает. В его
сощуренных глазах читается: неужели кровь этой девушки, которая вот-вот обагрит помост эшафота, — та же, что текла в жилах автора “Горация” и “Андромеды”, “Комической иллюзии” и
“Сида”?
Не поступи я, как корнелевская героиня, — осталась бы
жить. Но я Юдифь, что обезглавила Олоферна, я заколовший
Цезаря Брут, я Родриго, поразивший дона Гомеса. Я МариШарлотта Корде д’Армон, это я убила Марата. И прадед гордился бы мной.
— Да. Верно.
Он продолжает писать мой портрет, который начал еще во
время суда в Зале Равенства. Я видела его там за одной из колонн: погруженный в свою работу, словно забыв обо всем, он
делал наброски карандашом, пока шел допрос свидетелей. Когда присяжные вынесли свой вердикт, общественный обвинитель потребовал смертной казни, а председатель суда огласил
приговор, я попросила лишь об одном: чтобы этому художнику
позволили прийти ко мне в камеру и закончить мой портрет2.
Он молча рисует.
— Как ваше имя, гражданин?
— Простите, я не представился. Жан-Жак Хауэр, капитан
Национальной гвардии, помощник командира секции Французского театра3. Я учился у Давида.
© Валерия Фридман. Перевод, 2021
1. Антуан Кантен Фукье де Тенвиль, во время Революции — Фукье-Тенвиль
(1746—1795) — общественный обвинитель Революционного трибунала,
выступал в этом качестве на процессах Шарлотты Корде (17 июля 1793 г.),
Марии-Антуанетты (14—16 октября 1793 г.), жирондистов (24—30 октября
1793 г.), дантонистов (2—5 апреля 1794 г.) и др. (Здесь и далее — прим. переводчиков.)
2. Этот художник — Жан-Жак Хауэр (1751—1829). См. знаменитый портрет:
https://fr.wikipedia.org/wiki/Jean-Jacques_Hauer#/media/Fichier:
Charlotte_Corday.PNG
3. Другое название 7-го волонтерского батальона, действовавшего во времена Французской революции. Декрет о создании волонтерских батальонов был утвержден Национальным собранием 12 июня 1791 г. Запись в
батальоны должна была быть добровольной, а сами добровольцы — выходцами из национальной гвардии.

1. Тюрготина — восьмиместный общественный экипаж, появился во
Франции в 1775 г. Получил в народе такое название по имени министра,
генерального контролера финансов, сторонника либерализации экономики
Жака Тюрго. Экипаж не отличался комфортом для пассажиров: “Теснота
этого шаткого экипажа не позволяла очень его нагружать; ящик, служивший
сиденьем, предназначался для почтовой службы, а если у пассажиров был
багаж, им приходилось держать его между колен, и без того уже стиснутых в
узком кузове, по форме довольно похожем на кузнечные мехи” (О. де Бальзак
“Шуаны, или Бретань в 1799 году”, перевод Н. И. Немчиновой).

Франсуа-Анри Дезерабль. Конец дело венчает

— Сдается мне, Давид напишет смерть Марата.
— Так и есть. Он уже начал.
— И вы видели его работу?
— Лишь наброски.
[111]
— А меня он изобразил?
ИЛ 7/2021
— Нет. На эскизе — тело в ванной, покрытое окровавленной
простыней. Голова в тюрбане чуть наклонена. Правая рука свесилась вниз, в ней — перо, в левой — лист бумаги. Справа деревянная тумба. И нож с белой рукоятью на полу.
— Что ж, гражданин Давид позволил себе вольность: рукоять
ножа была черной. Я купила его в одной лавке у Пале-Рояля.
Он пишет, вглядываясь в мои черты, и я ему улыбаюсь. Спустя какое-то время он спрашивает:
— Вы уже бывали в Париже?
— Нет, я здесь в первый и последний раз. Я выехала девятого числа. Дорога с пересадкой в Лизьё заняла два дня. В тюрготине1 нас было восемь — я и монтаньяры со своими глупыми
разговорами, но что с них возьмешь. Один принял меня за
дочь своих друзей, приписал мне состояние — отроду его у меня не бывало, назвал каким-то именем — никогда не слыхала такого, а потом и руку свою предложил — принять ее не пожелала бы вовек. Когда в Париже в конце концов настало время
прощаться, я отказалась назвать ему адрес своего отца. Так что
он пошел своей дорогой в расстроенных чувствах. Жалкий соблазнитель...
— У вас, должно быть, есть возлюбленный? Такая красивая девушка, как вы...
— Бог миловал. Я всегда говорила, что не выйду замуж. На
адресованном мне письме никогда не напишут “мадам”. Мое
сердце знает лишь одну любовь — к отечеству. К тому же я всегда предпочитала мужчинам книги.
— Вы много читали?
— Кажется, всю жизнь только это и делала. За несколько
часов до того, как покинуть свою комнату и отправиться к Марату, я читала Плутарха. Помню один отрывок — я отметила
его особо. Автор сравнивает Диона с Брутом: “Качество, ко-

[112]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

торое обоим вменяется в самую высокую похвалу, — писал
он, — это вражда к тиранам и ненависть к пороку”1.
— Думаете, вы покончили со всеми маратами?
— Один мертв, другие будут бояться... Может быть.
— Но почему Марат, а не Робеспьер или Дантон?
— Именно Марат раздувал пламя гражданской войны и желал стать диктатором, Марат развращал Францию своими сочинениями, это он величал себя другом народа, но был злейшим врагом отечества. Я убила одного и этим спасла сто
тысяч.
И снова пауза. Он занят своим делом.
— А семья у вас есть?
— Конечно. У кого ее нет? Мой отец был земледельцем. Но
сейчас все его силы забирают судебные тяжбы: мои дядюшки
так и не выплатили обещанного приданого. Братья мои уехали из Франции — не знаю, где они теперь. Один, кажется, отправился в Испанию, другой — в Брабант. Еще у меня есть сестра, Элеонора, двумя годами младше меня. Все детство мы
провели вместе. Сестра родилась горбуньей и всегда была
слаба здоровьем, а я заботилась о ней: учила шить, печь хлеб,
кормить кур. Я по ней скучаю.
— А ваша мать?
— Умерла при родах. Мне тогда было четырнадцать.
Он все пишет, а я продолжаю.
— Их похоронили вместе: ее и младенца. До конца я так и
не оправилась. После смерти матери нас с Элеонорой отправили в пансион королевского монастыря Святой Троицы.
Там мы выучились музыке, рисованию, вязанию кружев, а
еще хорошим манерам и религиозным обрядам. Я писала стихи и очень много читала: “Сравнительные жизнеописания”,
“Об общественном договоре”, “Историю обеих Индий”2 и,
разумеется, Корнеля. А потом началась революция. Люди, которые должны были дать нам свободу, обезглавили короля и
этим ее загубили. Я никогда не была роялисткой. Однажды
даже отказалась пить за здоровье короля — несомненно, добродетельного, однако слишком слабого монарха. Я республиканка и всегда ею была. Но когда узнала, что короля казнили

1. Цитата из “Сравнительных жизнеописаний” Плутарха. Перевод
С. П. Маркиша.
2. Имеются в виду “Сравнительные жизнеописания” Плутарха, “Об общественном договоре” Жан-Жака Руссо и “История обеих Индий”, также
известная как “Философическая и политическая история о заведениях и
коммерции европейцев в обеих Индиях”, опубликованная без указания
автора, однако авторство труда приписывается аббату Рейналю.

Франсуа-Анри Дезерабль. Конец дело венчает

на гильотине, во мне все закипело от возмущения. И я поняла, что революция пошла не по тому пути.
После короля принял смерть и аббат Гомбо, который так
заботился о моей матери в последние дни ее жизни. Этот
[113]
славный аббат отказался присягать на верность революции и ИЛ 7/2021
скрылся, но его нашли и гильотинировали на площади СенСовёр в Кане. И я увидела, что революция жестока.
Когда депутаты-жирондисты спасались от арестов, они укрылись в Доме интендантства на улице Кармелитов. Я была на
их собраниях. Они много говорили, да мало делали. И я убедилась, что революция проиграна. Кто-то должен был ее спасти.
Я долго сомневалась, писала на клочках бумаги: “Смогу?
Не смогу?” — до последнего момента не была уверена.
— А ваши родные знали, что вы замыслили?
— Нет. Перед отъездом в Париж я хотела в последний раз
повидаться с отцом, но передумала. Это было бы слишком тяжело. Но я отправила ему письмо, в котором сообщала, что
уезжаю в Англию.
— И с тех пор никаких вестей?
— Никаких. Вчера я написала ему еще раз, попросила прощения, что самовольно распорядилась своей жизнью. Надеюсь, он не станет скорбеть, забудет меня или же порадуется
моей судьбе, ведь поступок мой благороден. Постыдно преступление, а не смерть на эшафоте.
Он явно хочет что-то спросить, но решается не сразу:
— Каково это было...
— Убить Марата?
— Да.
— Проще, чем я себе представляла.
Он молчит. Может, боится, что мне неприятно об этом говорить. Но я сама хочу продолжать.
— Я не знала, где живет Марат, и попросила извозчика доставить меня к нему. Извозчик тоже адреса не знал, но выяснил — особняк Каора, улица Кордельеров, 30 — и отвез меня к
этому дому. Ворота особняка вели в темный мрачный двор.
Привратница сообщила, где проживает гражданин Марат: “На
втором этаже, — и добавила, что ей велено никого к нему не допускать. — Гражданин Марат очень болен. Ему необходим отдых, он не принимает”. Я вышла, около часа бродила по улицам Парижа, потом вернулась, торопливо поднялась по
лестнице и вошла в переднюю.
Там я увидела каких-то трех женщин и обратилась к одной
из них:
— Я приехала из Кана и желаю говорить с гражданином
Маратом.

[114]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

— Это невозможно. Он никого не принимает.
Я настаивала, тогда мне предложили ему написать.
Я вернулась в гостиницу “Провиданс”, где остановилась
по приезде в Париж, и написала записку: “Я прибыла из Кана.
Зная Вашу любовь к отечеству, хочу поведать Вам о заговорах, которые зреют в этом городе. Жду Вашего ответа”. Прием коварный, признаю, но это был единственный способ заставить его принять меня, а в таких обстоятельствах все
средства хороши. Уезжая из Кана, я рассчитывала покончить
с ним торжественно, на вершине Горы1 в Конвенте, но там
он больше не появлялся. Поэтому непременно нужно было
попасть в эту ванную комнату. Мне говорили, что там он проводит большую часть времени, погруженный в ванну в форме
башмака. Поверх нее прилажена доска — на ней-то он и пишет свои призывы к убийствам и доносам.
Было около семи вечера, когда я в третий раз подошла к
дому Марата. Привратницы не было на месте, и я беспрепятственно поднялась на второй этаж. Женщина, что выпроводила меня утром, опять хотела меня выгнать. Но тут я спросила, получил ли Марат мое письмо. Она ничего об этом не
знала, мол, он столько всего получает. Я повысила голос, настаивала, отказывалась уходить. И Марат услышал меня.
— Симона, — позвал он, и я поняла, что это его жена, ну
или будущая жена. Симона пошла к нему и после короткого
разговора вернулась:
— Гражданин Марат согласен вас принять. Но извольте
побыстрее, он должен отдыхать.
Она проверила мою сумку. Ее содержимое не могло вызвать ни малейшего подозрения: там был лишь паспорт, часы
да клубок белых ниток. Нож я спрятала на груди.
Я вошла в комнату. На стене висели перекрещенные пистолеты и карта Франции, ниже большими буквами было выведено слово “Смерть” — смысл жизни Марата. Сам он сидел
в ванне с обнаженным торсом, на голове грязный платок. Похоже, он ужасно страдал от какой-то кожной болезни, и зуд от
мокнущих язв унимала лишь ванна. Она источала такой тошнотворный запах — смеси серы и уксуса, — что я могла дышать
только ртом. Может, именно поэтому я не стала медлить. К
тому же я твердо была намерена его убить — пусть все это знают. Было ясно: положив конец его мучениям, я избавлю от
страданий французский народ.
1. С открытия Конвента в 1791 г. монтаньяры занимали верхние ряды
левой стороны, откуда и произошло название их партии — “вершина”,
“гора” (фр. montagne).

1. Франсуа Шабо (1756—1794) — французский политик и революционер, в
1772 г. вступил в орден капуцинов, но в 1788 г. был лишен сана за легкомысленное поведение. Принимал участие в допросе Шарлотты Корде.
2. Тюрьма Аббатства — тюрьма в Париже, функционировавшая с 1522 по
1854 г., свое название получила благодаря близости к аббатству Сен-Жермен-де-Пре.

Франсуа-Анри Дезерабль. Конец дело венчает

— Чего ты хочешь, гражданка?
— Я прибыла из Кана, хочу сообщить тебе о том, что замышляется против отечества.
— Слушаю тебя.
[115]
— Изгнанные депутаты укрылись в Кане, в Доме интен- ИЛ 7/2021
дантства, и готовят контрреволюционный переворот.
— Сколько их?
— Восемнадцать.
— Имена? У тебя есть список?
— Я знаю их на память.
Он лихорадочно записывает: “Бюзо, Луве, Барбару...”
— Что вы с ними сделаете? — спрашиваю я.
Его рот скривился в усмешке: “Они пойдут на гильотину.
Все. В Париже”.
Именно эти слова определили его судьбу. Если даже у меня
и было сомнение, оно бы тут же развеялось, когда они вылетели из его огромного ухмыляющегося рта. Негодование, что бушевало в моем сердце, наставило меня на верный путь — поразить сердце Марата: я встала, вытащила спрятанный нож и по
самую рукоять вонзила в его плоть. Он едва успел позвать на
помощь, и тут же поник головой, и горячая кровь залила его
обнаженную грудь. Я пыталась бежать, но кто-то ударил меня
стулом по спине.
С той минуты я знала, что мне не жить. Даже думала, что
погибну на месте, но люди мужественные и достойные всяких
похвал оберегли меня от вполне понятной ярости тех, кому я
принесла столько горя. Мне было тяжело слышать крики женщин, и все же я сохраняла хладнокровие. Кто спасает отечество, ни перед чем не остановится. Потом был допрос и обыск.
Шабо хотел оставить себе мои золотые часы. “Разве капуцины
не дают обет бедности?”1 — спросила я его.
Меня препроводили в тюрьму Аббатства2. В первую ночь я
почти не сомкнула глаз. Слышала, как гвардейцы давали пушечные залпы в честь Марата. Много шума из ничего. Сегодня
палач станет мучеником. Но вы же знаете народ: все может измениться в один день. Тело Марата поместят в Пантеон, а потом, и весьма скоро, вынесут оттуда. Да, в ту ночь я почти не
спала: уснуть никак не удавалось — и я стала молиться.

[116]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

Он прекращает работать, молча на меня смотрит, а потом
спрашивает:
— Вы верите в Бога?
— Молюсь, чтобы он существовал.
— А в загробную жизнь?
— К чему такой вопрос? Эта тайна недоступна никому.
— Вы исповедались?
— Нет. Мне прислали священника, присягнувшего революции, и я отказалась от его услуг. Так что пойду на гильотину без священника.
— И вам не страшно?
— Иногда бывает. Но тогда на ум приходят строки Корнеля: “Пасть за отечество — счастливая чреда: умерший доблестно бессмертен навсегда”1.
Он продолжает:
— Я был на суде.
— Знаю, видела вас за колонной.
— Вы были очень красивы.
— Уже говорите обо мне в прошедшем времени?
— То есть... вы прекрасны.
— Спасибо.
— Вы должны были настаивать на невменяемости.
— Думаете, я безумна?
— Нет. Но это бы вас спасло.
— Это бы меня унизило. Говорят, председатель Монтане
был расположен ко мне и советовал моему защитнику настаивать на безумии. Но я отказалась. Хотя он старался изо всех
сил: сказал, что мой поступок можно объяснить только неистовым политическим фанатизмом, который якобы и вложил
в мою руку нож. Он защищал меня отважно, достойно его самого и меня. Хороший человек этот Шово-Лагард2. Не то что
гражданин Дульсе — этого труса я выбрала себе в защитники,
а он отказался. Хотя дело-то было простое. Но я изолью ему
свой гнев в письме.
— А потом был оглашен вердикт.
— Ничего, кроме смертного приговора, я не ожидала. Когда мне дали последнее слово, я попросила только об одном —
чтобы вам позволили дописать мой портрет. И вот вы здесь,
в моей камере.
Он на шаг отступает, смотрит на свою работу, затем на меня, снова на картину — портрет завершен.
1. Цитата из трагедии Пьера Корнеля “Сид”. Перевод М. Л. Лозинского.
2. Клод Франсуа Шово-Лагард (1756—1841) — французский юрист, на судебных процессах выступал защитником Марии-Антуанетты, Шарлотты
Корде, жирондистов и др.

1. Головной убор Шарлотты Корде состоял из чепца с оборкой на затылке
и удерживающей ленты. Позже этот головной убор так и был назван — шарлотта.
2. Цитата из комедии Корнеля “Лжец”. Перевод М. П. Кудинова.
3. Закон суров, но это закон (лат.).

Франсуа-Анри Дезерабль. Конец дело венчает

— Надеюсь, вы не разочаруетесь, — говорит он и протягивает его мне.
Он написал меня такой, какая я есть: в чепце, который я
сшила сама1, в белом платье и с длинными каштановыми во[117]
лосами, что скоро остригут.
ИЛ 7/2021
— Очень хорошо. Не знаю, как и благодарить вас. А вы
могли бы сделать небольшую копию и отправить моим родным?
— Обещаю.
Слышу шаги. Это палач со своими помощниками идет за
мной.
— Как, уже?
— Пора.
Я снимаю чепец, прошу у палача позволения дописать
письмо гражданину Дульсе. Тот соглашается. Потом прошу у
него ножницы. Он удивляется, но дает — как можно отказать
осужденной в последней просьбе? Я отрезаю прядь своих волос и протягиваю гражданину Хауэру. Это все, что я могу ему
преподнести. Дарите исподволь — и цену дар удвоит: то, как
вы дарите, самих подарков стоит2.
— Примите в знак моей признательности, — прошу я его. —
Сохраните на память.
Его глаза блестят, но он не плачет — сдерживается: за одну
лишь слезу его могут отправить на эшафот. Он целует мне руку и шепчет:
— Прощайте, мадмуазель.
Палач с помощниками собираются связать мне ноги. Я не
хочу. Но того требует закон. Dura lex, sed lex3 — подчиняюсь.
Потом мне отрезают волосы, я облачаюсь в красную рубаху
смертников, осужденных за убийство. Хотела оставить перчатки, но палач сказал, свяжет руки так, что больно не будет.
И действительно, он почти не затягивает веревку. Прощаюсь
со своими надзирателями — гражданином Ришаром и его женой, они были добры ко мне.
Выходим во двор.
Меня ожидает повозка. Поднимаюсь в нее. Мне дают табурет, но я остаюсь стоять. Хочу смотреть людям в глаза. Умираем лишь раз. Конец дело венчает.

Грудь королевы
[118]
ИЛ 7/2021

3 июля 1793
Что значит жизнь ребенка, когда на кону стоит спасение
Республики?
13 июля 1793
Марат мертв. Одна из “бывших” заколола его в ванне.
14 июля 1793
Куда нас привели эти четыре года?
20 июля 1793
Купил бюст Друга народа на улице Гренель-Сен-Жермен.
А то бюст Лепелетье скучал в одиночестве у печки.
После удара шпагой де Пари
Филиппа Николя Мари
парижской ночью в январе
в ресторане “Феврие”1.
23 июля 1793
Гипс хрупок: Луиза споткнулась о Марата, и он раскололся на куски. Лепелетье не проронил ни слезинки. Бесчувственный.
1 августа 1793
Дверь открывается.
Пять метров в длину, пять в ширину.
Раскладная кровать, два стула, подушка, одеяло, ведро,
ветхий ковер.
Она раздевается, вешает часы на гвоздь, ложится в постель. Четыре часа утра.
Дверь закрывается.

Боги жаждут

2 августа 1793
Жанно думает лишь об одном: “Вот бы взглянуть на ее грудь!”
И сам себе отвечает: “Ничего, скоро мы ее хорошенько
рассмотрим!”

© Яна Арькова. Перевод, 2021
1. Лепелетье был убит 21 января 1793 г. в ресторане “Феврие” (фр. fеvrier —
“февраль”), в Пале-Рояле, членом Гвардейского корпуса Франции
Филиппом Николя Мари де Пари.

3 августа 1793
Два дня подряд Луиза донимает меня расспросами. Как
она? Чем занимается целыми днями? Но больше всего ее волнует другое: во что она одета?
[119]
Я отвечаю уклончиво или не отвечаю вовсе. Что я могу ИЛ 7/2021
сказать? Что она мрачна, подавлена и покорна? Что если не
рыдает, то молится? Что одета как простолюдинка, и все обращаются с ней как с простолюдинкой?
Ей незачем об этом знать. Мне достаточно дневника, он —
моя отдушина.

5 августа 1793
Мы вдвоем несем караул в ее камере, я и Жанно — убежденный якобинец и республиканец. Он говорит, как “Папаша
Дюшен”1:
— Скоро эта шлюха сыграет с гильотиной в жмурки, искупит на эшафоте вину за все их преступления! Дьявольское отродье! Черт подери, пора ей вслед за рогоносцем Капетом2
примерить Сансонов галстук3! Не позвать ли цирюльника? И
неважно, что бороды нет, пусть все равно ее укоротят! Мы теперь всех королев будем укорачивать!
Я пытаюсь воззвать к его сочувствию:
— Она всего лишь женщина...
— Потаскуха! Тварь! Кривляка!
— Она уже не королева.
— Черного кобеля не отмоешь добела!
— Придержи язык.
— Ты что, гражданин, не на стороне Республики?
— Я против унижения слабых.

1. Газета, основанная в 1790 г. Жаком-Рене Эбером и отличавшаяся довольно грубым языком.
2. После 21 сентября 1792 г. Людовик XVI официально именовался Луи
Капет.
3. Шарль-Анри Сансон (1739—1806), прозванный Сансоном Великим, —
самый знаменитый из династии парижских палачей, казнивший во время
Великой французской революции несколько тысяч человек, в том числе
короля, королеву, Робеспьера, Дантона и других видных политических деятелей.

Франсуа-Анри Дезерабль. Грудь королевы

4 августа 1793
Несколько месяцев назад жена надзирателя, мадам Ришар, взяла в услужение Розали Ламорльер, прачку. Ее приставили к королеве, пока та находится здесь. Как приставили и
нас, ее тюремщиков.

[120]
ИЛ 7/2021

— Да пошла она! Не слишком ли много чести? Скоро на
нее наденут ожерелье равенства, и оно точно обойдется дешевле, чем ожерелье кардинала Де Рогана, которое красовалось на ее треклятой груди.
Я сдаюсь.
6 августа 1793
У нее забрали часы.
Я удивился, как безутешно она оплакивает такую пустячную, казалось бы, потерю. Она пояснила: “Это часы моей матери. Я никогда с ними не расставалась”.
Впервые она обратилась ко мне.
Должно быть, время теперь тянется для нее совсем медленно.
7 августа 1793
Не только для нее время тянется медленно. Для Жанно тоже. Но по другой причине: “Черт возьми, она тут уже неделю,
а мы до сих пор не видели ее грудь!”
8 августа 1793
Каждое утро Барассен убирает ее камеру. Бормоча себе
под нос, этот разбойник с большой дороги подметает пол, затем выносит ведро с нечистотами и поджигает можжевеловую ветвь, чтобы заглушить запах. Да-да, королевы тоже...
9 августа 1793
— Знаешь, — сказала мне Луиза, — пусть я никогда ее не видела, но отношусь к ней как к подруге. Я годами шила ей платья и гордилась — гордилась по-настоящему, — что она их носит.
Шить для королевы было смыслом ее жизни, ради этого
она просыпалась каждое утро. Перестав быть портнихой у мадам Бертен1, Луиза все больше и больше погружается в уныние.

Боги жаждут

10 августа 1793
Из украшений у нее осталось лишь два кольца с бриллиантами, и она беспрестанно переодевает их с одного пальца на
другой.

1. Мари-Жанна Бертен, более известная как Роза Бертен и прозванная
Министр Моды (1747—1813) — модистка Марии-Антуанетты.

11 августа 1793
Пришли комиссары Республики и конфисковали кольца.
Ничто не должно отвлекать ее от тяжелых раздумий.
12 августа 1793
Единственное, что у нее еще не отняли, — это еда. И то
лишь потому, что, если состоится судебное слушание, она
нужна им живой. Похоже, ей даже положены какие-то поблажки: на завтрак дают кофе, на обед — цыпленка с овощами, на ужин — бульон, на десерт — персики, а пьет она минеральную воду из Виль-д’Авре.

[121]
ИЛ 7/2021

13 августа 1793
Барон де Бац посулил миллион тому, кто спасет королеву.
Теперь стены Консьержери уже не кажутся такими неприступными.
14 августа 1793
Сегодня мадам Ришар пришла с сыном, которого все зовут
Фанфаном. У него голубые глаза, светлые волосы, и он примерно одного возраста с дофином. Мальчуган так похож на ее
собственного сына, что королева сжала его в объятиях и стала осыпать ласками и поцелуями. Ему это было приятно. Но
прошла минута-другая, королева не смогла сдержать волнение и разрыдалась. Перепуганный Фанфан бросился к матери и спрятался за ее юбкой. Мадам Ришар, извинившись, сразу откланялась. Уверен, это больше не повторится.

17 августа 1793
Порой мне кажется, что это она наблюдает за нами. И в
тюрьме люди могут меняться ролями.
20 августа 1793
Уже несколько дней ее мучают сильнейшие кровотечения, и Розали приходится ежедневно менять белье. Однако
мы до сих пор не услышали от нее и слова жалобы. Ее стоицизм вызывает восхищение.

Франсуа-Анри Дезерабль. Грудь королевы

15 августа 1793
Чем мы занимаемся, пока она сидит без дела? Играем в
карты, обычно в пикет. Чтобы убить время. И это глупо. Мы
тратим наше главное богатство на пустяки. Я убежден, что
нельзя постичь суть жизни, не осознав ценности времени.

[122]

28 августа 1793
Тюремный инспектор Мишони ведет себя по-хозяйски.
Сегодня он привел к ней посетителя. Тот будто бы обронил
что-то у печки, хотя мне могло и померещиться.

ИЛ 7/2021

29 августа 1793
Сомнений быть не может: он точно что-то уронил.
30 августа 1793
Нет, мне показалось.
31 августа 1793
И все же...
3 сентября 1793
В Консьержери примчались комиссары Коммуны. Вот уже
два часа они допрашивают всех без исключения.
А случилось вот что:
Тот, кого на днях приводил Мишони, действительно что-то
обронил — мне не привиделось! Его имя пока не установлено, но
доподлинно известно, что обронил он гвоздику с запиской. У королевы нет письменных принадлежностей, поэтому она наколола ответ иголкой на клочке бумаги. Свое послание она передала
гражданину Жильберу — он сменяет нас на посту, когда мы отдыхаем, — и попросила вручить записку тому неизвестному господину. Через несколько дней он должен был вернуться и помочь ей
сбежать. Однако Жильбер не из тех, кого можно купить за простую женскую благодарность, пусть даже это благодарность королевы Франции. Не исключено, что несколько луидоров убедили бы его прикусить язык, но у королевы нет ни гроша.
Поразмыслив несколько дней, он доложил обо всем начальству.
Тогда в Консьержери и начался переполох.

Боги жаждут

5 сентября 1793
Того, кто уронил гвоздику, зовут Ружвиль. Он роялист и
прежде носил титул кавалера ордена Святого Людовика — пока еще существовали кавалеры, святые и Людовики. Его разыскивают по всему Парижу.
6 сентября 1793
Как бы я поступил на месте Жильбера? Промолчал? И королева сейчас была бы на свободе, а не в этой мрачной темнице? Порой достаточно пустяка, стечения обстоятельств, чтобы изменить ход истории. Судьба будто играет в кости —
какой надзиратель выпадет.

11 сентября 1793
Королеву перевели в помещение, где прежде располагалась аптека. Окно во двор заколотили, другое, выходящее в
коридор, замуровали. На улице под окном поставили двух ча[123]
совых. Новыми надзирателями стали супруги Бо, а Ришаров ИЛ 7/2021
и Мишони были отстранены. Теперь мы охраняем королеву с
удвоенным усердием: мы отвечаем за нее головой. Заговор с
гвоздикой только приблизил развязку.
13 сентября 1793
На этот раз забрали медальон с прядями волос ее детей.
Все, что у нее осталось — это собачка.
14 сентября 1793
Больше никаких поблажек, теперь только сухой хлеб,
плесневелые овощи и та же мутная похлебка, которой кормят
остальных заключенных.
15 сентября 1793
Чем она сегодня занималась? Ничем особенным. Чтение,
размышления, молитвы — вот новая троица ее унылых будней. Во времена былой славы она и дня не могла прожить без
общества, теперь же бедняжке остается только прислушиваться к звукам, доносящимся со двора, которые изредка нарушают тишину, — они одни нарушают монотонное течение
времени. Тишиной называют шум времени, и ставить на пути
потока хоть какие-то вехи — лучшее средство, чтобы не потерять рассудок.

20 сентября 1793
Каждый год для нее шили двести, а то и триста новых
платьев. Она надевала их раз или два, после чего наскучившие ей наряды выставлялись на продажу.
Ей достаточно было позвать камеристку, открыть тетрадь, где на страницах воском приклеены десятки лоскутков,
перебрать их, отметить булавками понравившиеся образцы,
и модистка уже шила платье с панье, украшенное воланами,
драгоценными камнями и жемчугом, или левит с кушаком,
или платье “полонез” с оборками по подолу нижней юбки,
или платье “а-ля тюрк” с приспущенным воротом, плиссиро-

Франсуа-Анри Дезерабль. Грудь королевы

16 сентября 1793
Она попросила что-нибудь почитать. Мы дали ей несколько книг. Теперь она портит зрение, читая о приключениях
капитана Кука.

[124]
ИЛ 7/2021

ванным корсетом и вышитыми цветами испанского жасмина,
или платье “англез” с пышными рукавами, воротничком и
фижмами.
Потом она посылала за Леонаром, который каждый день
придумывал новую прическу: пышный высокий “еж” с завитыми буклями, “дикобраз”, “колыбель любви”, “черкешенка”,
“рог изобилия”, “детскую” с ниспадающими локонами.
Затем приходил парфюмер и смешивал для нее духи из масел розы, амбры, лаванды и жасмина.
Следом появлялись придворная чтица, фрейлина, горничная, лекарь, секретарь, пажи и лакеи — все к ее услугам, к
услугам королевы. В этом огромном, роскошном дворце ее
душил неумолимый этикет, нелепые обряды власть имущих,
ей претили придворные интриги и балы. Потому-то она бежала вместе с приближенными из этих пышных чертогов в
свой личный дворец, в свою маленькую Вену с садом, театром, Храмом любви, деревушкой, где ловили карпов и щук,
где можно было нарядиться простолюдинкой — в муслиновое платье и соломенную шляпу, и играть в крестьянскую
жизнь, тогда как всего в нескольких лье настоящие крестьяне умирали от голода и непосильного труда, и это уже была
не игра.
Что у нее есть сейчас? Несколько креповых косынок, нижняя юбка из набивного ситца, лента для волос, пара комнатных туфель, которые вот-вот расползутся от плесени, Розали,
причесывающая ее каждое утро, и два стражника, не спускающие с нее глаз ни днем, ни ночью.
21 сентября 1793
Блистать, сражать, ослеплять.
Восходить, мерцать, угасать.
Шенбрунн, Версаль, Трианон.
Тюильри, Тампль, Консьержери.
Череда дворцов и обителей, принимавших королеву, вторит ее трагичной, но все равно возвышенной участи.

Боги жаждут

1 октября 1793
Жанно теряет терпение: “Уже два месяца Мессалина рядом с нами, и два месяца она прячет от нас свою чертову
грудь!”
8 октября 1793
Плесень все-таки добралась до ее комнатных туфель. Недаром здесь полы из красного кирпича. Пришлось мне соскабливать налет шпагой.

11 октября 1793
Мадмуазель Фуше сделала все возможное, чтобы не присягнувший власти священник1 отслужил литургию в камере
королевы. Жанно хотел было воспрепятствовать, но так и не
[125]
осмелился вмешаться: даже Революция не смогла пошатнуть ИЛ 7/2021
его веру. Заодно причастились и мы. Меня утешает мысль,
что королева взойдет на эшафот, получив отпущение грехов.

13 октября 1793
Что значит жизнь ребенка, когда на кону стоит спасение
Республики?
3 июля я записал лишь эти слова. Они не мои, а гражданина Эбера — он произнес их, когда кто-то из нас проявил сочувствие к участи сына Капета.
Он начал так: “Этот мальчишка рано или поздно превратится в угрозу Республике: чем больше сочувствия он вызывает, тем он опаснее. Хорошо бы сослать его вместе с сестрицей
на необитаемый остров: от них надо избавиться во что бы то
ни стало”. И добавил ту беспощадную фразу: “Да и что значит
жизнь ребенка, когда на кону стоит спасение Республики?”
Эта мысль ему так понравилась, что он решил поделиться ею
с народом и на следующий день напечатал ее в своей газете.
Ничто не находит такой отклик у людей, как цинизм.
Не представляю, что ждет дофина. Но я молюсь о том, чтобы нечистая кровь, которой суждено напоить наши поля2, не
оказалась бы кровью маленького мученика. 3 июля я своими
глазами видел, как малыша забирали у матери. Я был в Тампле
вместе с комиссарами, которым велели разлучить королеву с
плодом ее чрева. Потом говорили, что они действовали со
всей возможной в данных обстоятельствах деликатностью, а
комиссары уверяли, что были настолько почтительны, насколько допускало данное им жестокое поручение. Но, как это
часто бывает, официальная версия не имеет к правде никакого отношения. Правда в том, что королева два часа не могла
расстаться с рыдающим дофином; правда в том, что она, умо1. В 1790 г. была основана Конституционная церковь, независимая от папы
римского. Присягнувших ей священников называли конституционными,
но были и те, кто отказался присягать новой власти.
2. Цитата из “Марсельезы”.

Франсуа-Анри Дезерабль. Грудь королевы

12 октября 1793
Ночью похолодало, мороз пробирал до самых костей. Она
попросила одеяло, но ей по какой-то неведомой причине отказали.

[126]
ИЛ 7/2021

ляя нас не забирать ребенка, встала на колени — та, перед которой преклоняла колени вся Франция; правда в том, что она
позволила забрать его лишь потому, что комиссары, потеряв
терпение, пригрозили расправой над Мадам Руаяль1, хотя без
соответствующего мандата сделать этого они, конечно же, не
могли — нельзя просто так взять и убить дофину Франции;
правда в том, что они, поклявшись честью, пообещали ей скорую встречу с сыном; правда в том, что это была последняя их
встреча, не считая тех нескольких секунд, когда она украдкой
смотрела в зарешеченное окошко, за которым дофин по наущению тюремщика пел карманьолу и “Марсельезу”.
С того дня я вижу в ней не королеву, а мать. Мать, у которой отняли двоих детей, мать, чьи волосы поседели за ночь,
потому что лишиться восьмилетнего сына — это все равно
что лишиться восьми лет жизни. В свои тридцать семь своенравная красавица, которая завоевала Францию, пленила
Версаль и покорила болезненного Людовика XV, выглядит
уставшей, изнемогшей от тоски старухой. Стоит ли срезать
увядшую розу?

Боги жаждут

14 октября 1793
Комиссары пришли за ней сегодня в семь утра. Она не спеша пригладила волосы, надела белый батистовый чепец и последовала за ними. Слушания начались в восемь и продолжались до четырех часов дня, после небольшого перерыва они
возобновились и закончились уже ночью. Она вернулась в камеру в четыре часа утра. Обессиленная, бросилась на кровать, даже не раздеваясь.
На самом заседании суда я не присутствовал, но наслышан
о том, как оно проходило. От уличных газетчиков можно узнать обо всех последних событиях. Эбер заявил: “Симон застал сынка Капета за непристойными и вредными для здоровья занятиями. Мальчишка признался, что его им обучили
мать с тетушкой и потом не раз заставляли проделывать это в
их присутствии или вместе с ними, пока они предавались еще
более разнузданному разврату”. И добавил: “Нет сомнений,
что мать и сын состояли в кровосмесительной связи”. Я убежден, что эти обвинения совершенно беспочвенны. Все присутствующие, кажется, думали так же, хотя никто не стал высказываться. Далее на повестке дня был заговор с гвоздикой,
однако один из присяжных обратил внимание Эрмана на то,
1. Madame Royale — титул старшей дочери короля Людовика XVI и королевы Марии-Антуанетты Марии Терезы Шарлотты Французской (1778—
1851).

что обвиняемая не ответила гражданину Эберу. Как ни пытались выставить ее Агриппиной, она держалась с поистине королевским достоинством: “Я не ответила потому, что сама
природа отказывается отвечать на подобное обвинение,
[127]
предъявленное матери. Я взываю ко всем находящимся здесь ИЛ 7/2021
матерям”. Эбер, как пойманный с поличным озорник, опустил голову и разглядывал свои башмаки. Стоящая на ступенях
Дворца правосудия торговка сказала своей соседке: “По-моему, она выкрутится. Она говорила, как ангел, наверняка ее
отправят в ссылку в обмен на кругленькую сумму”.
Я более осторожен в прогнозах. Как ни тяжело мне в этом
признаваться, я не питаю иллюзий насчет ее судьбы: общая
могила, посыпанные известью тело и отделенная от него голова. Жанно разделяет мое мнение: “Еще несколько часов, и
палач сыграет в петанк головой этой шлюхи!”

16 октября 1793
Две свечи льют восковые слезы на столик у ее кровати.
Она легла, даже не потрудившись раздеться. К чему теперь соблюдать условности? Через несколько часов все будет кончено. Она не спит. О чем можно думать, когда ты правил тридцатью миллионами подданных, а теперь готовишься к смерти?
Процесс завершился в четыре часа утра. Напоследок она
сказала лишь одно: “Вчера я еще не слышала показания свидетелей и не знала, в чем будет заключаться обвинение. Что же,
никто не привел ни одного достоверного факта против меня.
В завершение скажу, что я была всего лишь супругой Людовика XVI и подчинялась его воле”.
На лестнице ей стало дурно, и сопровождающий ее лейтенант де Бюсн подал ей руку. Тогда-то она и спросила его: “Как
вы думаете, меня отправят в ссылку?” А он якобы не нашелся,
что ответить.
Ее признали виновной по всем статьям. Фукье-Тенвиль потребовал смертной казни и, кроме того, отдал приказ задержать ее защитников Шово-Лагарда и Тронсона дю Кудре за
оскорбление правосудия.
Она попросила перо и бумагу, и ей не отказали в этой последней просьбе. Дописав письмо, она начала переодеваться.

Франсуа-Анри Дезерабль. Грудь королевы

15 октября 1793
Сегодня 15 октября, День святой Терезы. Это именины ее
матери, императрицы, с которой они скоро встретятся. И
именины ее дочери, Мадам Руаяль, которую она больше никогда не увидит. А еще это второй и скорее всего последний
день процесса.

[128]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

Жанно изогнулся, пытаясь разглядеть ее, — ее грудь! — и
она взмолилась:
— Сударь, во имя всего святого, позвольте мне сменить белье без свидетелей!
— Я не должен спускать с вас глаз ни на секунду, таков приказ, — нахально ответил он.
Она вздохнула, возвела глаза к потолку и прикрыла грудь
платком, а Розали заслонила ее от бесстыжего взгляда Жанно.
Рубашка, которую она только что сняла, была в крови —
прошлой ночью у нее снова началось кровотечение, еще
обильнее, чем прежде. Она чуть замешкалась, раздумывая, куда бы ее убрать, и положила в нишу за печкой.
Пришел отпустить ей грехи конституционный священник. Она поблагодарила его и мягко выпроводила. Следом
явился палач, чтобы остричь ее поседевшие волосы. Я хотел
было подобрать одну прядь, но он мне не позволил:
— Не трогай, гражданин!
И добавил, повернувшись к Жанно:
— Сожги это!
А потом снова обратился ко мне, и я похолодел, уловив
нотку недоверия в его голосе:
— Нельзя, чтобы ее волосы попали в руки врагов Революции, а то еще станут почитать их как святыню.
Пока Жанно исполнял поручение палача, королева вручила
мне свое последнее письмо, адресованное мадам Елизавете. Я успел переписать его, прежде чем передать гражданину Бо. Пусть
поступает с ним, как сочтет нужным, это уже не моя забота.
“Мое последнее письмо адресовано Вам, сестра моя. Меня
приговорили, но не к позорной смерти, она позорна лишь
для преступников, а к воссоединению с Вашим братом. Как и
он, я невиновна и надеюсь выказать ту же твердость, что и он
в последние мгновения своей жизни. Я спокойна, как спокоен тот, чья совесть чиста. Глубоко сожалею, что придется покинуть моих несчастных детей, Вы знаете, что я жила ради
них и ради Вас, моя прекрасная, добрая сестра. Вы из дружеских чувств пожертвовали всем, только чтобы быть с нами, и
в каком положении я Вас оставляю!
Уже на суде и только из речи защитника я узнала, что мою
дочь разлучили с Вами. Вот горе! Бедное дитя, я не отваживаюсь писать ей, вряд ли она получит мое письмо; не уверена я и
в том, что вам передадут это послание. Передайте мое благословение обоим моим детям. Надеюсь, когда они вырастут, то воссоединятся с Вами и смогут в полной мере почувствовать на себе Вашу нежную заботу. Пусть не забывают моих наставлений:

Франсуа-Анри Дезерабль. Грудь королевы

самое главное в жизни — это нравственные устои и верность
долгу, а счастье они обретут во взаимном доверии и дружбе.
Пусть дочь моя как старшая сестра всегда помогает брату
советами, подсказанными большим жизненным опытом и
[129]
любовью к нему; пусть та же любовь побудит моего сына окру- ИЛ 7/2021
жить сестру заботой и поддерживать ее; наконец, пусть оба
они знают: что бы ни случилось, подлинное счастье они обретут лишь вместе; пусть мы с Вами будем им примером. Через
какие бы испытания мы ни проходили, наша дружба всегда
дарила нам утешение. Счастливым чувствуешь себя вдвойне,
если можешь разделить радость с другом, а где еще, как не в
собственной семье, найти самого нежного, самого дорогого
друга? Пусть сын мой никогда не забывает последние слова
отца, которые я снова настойчиво ему повторяю: он ни в коем случае не должен мстить за нашу смерть!
И вот еще о чем болит мое сердце. Я знаю, сколько огорчений доставил Вам этот мальчик. Простите его, моя дорогая сестра: вспомните о его возрасте и представьте, как легко заставить ребенка говорить то, что нужно взрослым, особенно если
он не понимает смысла произносимых слов. Надеюсь, наступит день, когда он оценит по достоинству тепло и нежную заботу, которую Вы дали им с сестрой.
Осталось поделиться с Вами моими последними мыслями.
Я хотела поверить Вам их с самого начала процесса, но мне не
разрешали писать, и все разворачивалось так стремительно,
что у меня попросту не было на это времени.
Я умираю в лоне Римско-католической апостольской церкви,
храня веру предков, в которой была воспитана и которую исповедовала всю свою жизнь. Мне неоткуда ждать духовного утешения: я не уверена, что здесь еще остались священники, принадлежащие к моей церкви, к тому же, появись они там, где я сейчас
нахожусь, то привлекли бы к себе излишнее внимание. Поэтому
мне остается только от всего сердца попросить у Господа прощения за грехи, которые я когда-либо вольно или невольно совершила. Я надеюсь, что Он услышит мою последнюю молитву и по
благости и милости Своей исполнит мою просьбу, равно как и ту,
что я повторяю с давних пор, — чтобы Он принял мою душу.
Прошу прощения у всех, кого знаю, и в особенности у Вас,
сестра моя, за все горести, которые я, сама того не желая, могла принести. Всем врагам своим прощаю зло, мне причиненное. Здесь же прощусь и со всеми моими тетками, братьями и
сестрами. Были у меня и друзья: мысль о вечной разлуке с ними
и об их страданиях — одно из величайших сожалений, которое
я уношу с собой в могилу, но пусть они хотя бы знают, что я думала о них до самого последнего вздоха.

[130]
ИЛ 7/2021

Прощайте, моя милая, любезная сестра! Лишь бы Вы получили это письмо! Не забывайте меня. Я от всего сердца обнимаю Вас и бедных моих любимых детей. Господи, как же мучительно покидать их навеки! Прощайте, прощайте! Теперь
мне предстоит подумать о душе. Я не вольна выбирать и знаю
наверняка, какого священника ко мне приведут, но я торжественно клянусь Вам, что не скажу ему ни слова и буду вести
себя с ним как с чужим мне человеком”.
17 октября 1793
Она приехала в обычной запряженной лошадью телеге. В
экипаже, который до того соблаговолили предоставить королю, ей отказали и не позволили одеться в черное, чтобы никто не усмотрел в этом траур по монархии.
Она была в непорочно-белом платье и кружевном чепце, и
даже на эшафоте безмятежное лицо ее излучало достоинство
и божественное сияние.
Когда лезвие гильотины взметнулось вверх, я стиснул зубы, чтобы не всхлипнуть. Лезвие обрушилось вниз, и тысячи
красных колпаков заволновались, как маковое поле, а тысячи
ртов закричали в унисон: “Да здравствует Республика!” И среди тысяч людей, изрыгавших проклятия, один прошептал
эхом: “Да здравствует королева!” Это была моя Луиза. Она настояла, что пойдет со мной, а может, хотела проводить в последний путь королеву — свою королеву. Дьявольское представление окончилось, и мы уже уходили, как вдруг на мое
плечо опустилась чья-то рука. Кто-то произнес:
— Так и не увидел.
Я обернулся. Это был Жанно.
— Что-что?
— Ее чертову грудь. Я так ее и не увидел.

Банкет

—З
Боги жаждут

НАЕТЕ ли вы, сударь, каково это — слушать, как двадцать достойных мужчин поют “Марсельезу”, и мужество их вызывает не меньшее восхищение, чем
доблесть? Вот их уже остается девятнадцать, потом восемнадцать, потом семнадцать, и так до тех пор, пока не останется
ни одного.

© Наталия Смирнова. Перевод, 2021

Франсуа-Анри Дезерабль. Банкет

Нет, конечно, не знаете. Вы слишком молоды. В девяносто
третьем вас еще не было на свете. Вы не знали ни революции,
ни войны. Ни Робеспьера, ни Наполеона. Может быть, вы
еще никогда не видели, как умирает человек. А если и видели,
[131]
то умирающего прекрасной смертью, в собственной постели, ИЛ 7/2021
в окружении близких, хотя эпитет “прекрасная” по отношению к смерти, случись она даже дома, среди родных и в конце
насыщенной жизни, может показаться слишком дерзким оксюмороном. И наверняка вы даже не задумывались об этом,
так зачем же мне вести с вами этот разговор? Я и сам был молод, я знаю, каково это. Мы думаем, что смерть у нас на посылках, точно прислуга, которую можно позвать, когда потребуется, и которая всегда наготове, в ожидании вызова. Уверены,
что смерть существует на равных с жизнью. Но мы ошибаемся — смерть в конце концов всегда берет верх.
И вот однажды наступает ночь, когда, глядя на свое отражение в зеркале, или обнимая жену, или просто ложась спать,
вдруг задумываешься и понимаешь, что жизнь — это чудо, для
зарождения которого надо так мало. А для смерти не нужно и
этого малого. Ведь жизнь — хоть и сложный, но все-таки механизм, движимый элементарным течением времени. Мужчина
встречает женщину, они влюбляются друг в друга, а если любви нет, то просто следуют своим инстинктам — муж трудится
на супружеском ложе, как крестьянин трудится на своем поле,
и подобно тому, как поле дает пшеницу, женщина дает жизнь
ребенку. Смерть же не знает ни сложностей, ни хронологии.
Она до ужаса проста — вы у себя дома, и вдруг сердце предательски останавливается; или вас сражает пуля на поле боя;
или судья приговаривает вас к смертной казни. Кто знает, когда смерть нас настигнет? Мы можем только гадать. Скорее
всего, она заберет меня раньше вас. Но и это только предположение, а не уверенность. В чем можно быть совершенно
уверенным, так это в том, что нам обоим ее не миновать.
Ведь и вы, сударь, слушающий меня сейчас, и я, досаждающий вам своими рассказами, — мы ничто. Или всего лишь малость. Нам отведено так немного времени на земле — едва успев
вынырнуть из околоплодных вод, мы уже погружаемся в воды
Стикса. Запомните это слово — прах. Вот во что превращается
жизнь. Это человеческое существо, так энергично шагающее,
фонтанирующее словами, смехом и громкими восклицаниями?
Прах. Этот мужчина, полный бесчисленных замыслов и ненасытных желаний? Прах. Эта женщина, чья безупречная красота заставляет бледнеть от вожделения молодых франтов? Прах.
Вы, конечно, еще очень молоды, и мысли о смерти вас пока не тревожат, как меня, старика. Ваша главная ночь еще не

[132]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

наступила. Но рано или поздно она придет, поверьте мне. И
вы не сможете ее забыть, как я не смог забыть свою. Ибо для
молодого человека, каким я был тогда, эта ночь была уроком
жизни, благородства, мужества. И смерти.
Мне было примерно столько же лет, сколько вам сейчас, и
я служил надзирателем в тюрьме. Да не в какой-нибудь, а в
той самой “прихожей гильотины”1, соседке революционного
трибунала. Знаете, я ведь участвовал в битве на Аркольском
мосту и шел за императором, австрийская пуля пронзила мне
живот при Ваграме. Под Лейпцигом мне оторвало руку прусской шрапнелью, а может быть, австрийской или русской —
кто знает? Весь мир был тогда против нас! Я видел, как люди,
белые от инея, укрывались в брюхе своих мертвых лошадей в
Бородине. И все же ничто не заставит меня трепетать сильнее, чем имя этой зловещей тюрьмы, в которой я не был заключенным, а проработал всего несколько месяцев более сорока лет назад.
Если позволите, сударь, я расскажу вам историю той ночи,
когда я впервые задумался о смерти. Было это в Консьержери, в ночь с 30 на 31 октября 1793 года. В ночь последнего
банкета жирондистов.
Быть может, вы уже слышали об этой последней вечере
республиканцев. Некоторые утверждают, что это всего лишь
басня, легенда, которую присочинили историки, чтобы украсить ею свои летописи. Но я был там и могу поклясться, что
в ту ночь в стенах Консьержери и вправду состоялся банкет.
Если кто-нибудь и сомневался, что так было, то только потому, что рассказывали им об этом событии в столь высокопарных выражениях, что оно с самого начала казалось апокрифом.
Дескать, тюремный стол был уставлен изысканными блюдами и редкими винами, цветами и канделябрами. Вздор,
ложь, выдумки! Франция голодала, а в самом Париже голод
стал настоящим бедствием. Пшеница стоила двести франков
за мешок, рыба — восемнадцать франков за фунт. Счастлив
был тот, кому удавалось раз в десять дней поесть немного мяса. Это было время, когда мы не жили, а выживали, вот такто. Поиски пропитания были тяжким ежедневным трудом. Я
видел женщин, которые по много часов стояли в очередях,
чтобы добыть всего две унции хлеба. Я видел, как шестилет1. Имеется в виду тюрьма Консьержери в Париже, такое прозвище она
получила в 1793 г., когда оттуда стали отправлять на гильотину приговоренных к смертной казни. Революционный трибунал располагался по
соседству.

1. Трактат Жан-Жака Руссо (1762), в котором он изложил свою версию теории общественного договора, основанную на народном суверенитете.
Руссо полагал, что свобода возможна только там, где прямое правление
народа закреплено в законодательстве.
2. Трактат Шарля Луи де Монтескьё (1748), в котором он сформулировал
идею разделения властей (на законодательную, исполнительную и судебную), лежащую в основе создания современного демократического государства.
3. Талья (фр. taille) — прямой поземельный налог во Франции с XIII в. до
1790 г.
4. Совет пятисот (фр. Conseil des Cinq-Cents) — нижняя палата французского законодательного собрания в период 1795—1799 гг.

Франсуа-Анри Дезерабль. Банкет

ние ребятишки сгибались под тяжестью мешков с зерном, которые они притаскивали из деревни. Можете назвать меня сумасшедшим, но народ не хочет ни свободы, ни Республики.
Он хочет хлеба. И не чтение “Общественного договора”1 или
[133]
“Духа законов”2 заставило народ взяться за оружие, разру- ИЛ 7/2021
шить Бастилию, отменить привилегии и обезглавить короля.
А урчание пустого живота, пересохшие рты, что по ночам
жуют воображаемую пищу, и стук вилки по быстро пустеющей тарелке. Рано или поздно наступает день, когда все — и
старый крестьянин, жадно хлебающий свой скудный суп; и
мать, с ужасом глядящая на голодных детей; и сыновья, идущие в поле жать пшеницу, которую у них все равно заберут на
уплату тальи3, соляного налога и десятины, — когда все они,
наконец, объединяются, чтобы вместе восстать против нужды. И тогда уже ничто не может им противостоять. Вот так,
сударь, и рождаются революции.
Надо сказать, что в то время, даже если приговоренный к
смертной казни всю жизнь откладывал на черный день, он
не имел возможности устроить себе последний пир. Я не
утверждаю, что такого никогда не было. Пусть кому-то и удавалось добыть кое-какие деликатесы, или, как герцогу Орлеанскому, угощаться шампанским перед казнью, но большинство представало перед палачом с пустым желудком и пересохшим горлом.
Так было и с жирондистами. На их столе было немного
хлеба, кое-какие фрукты и простая брага, чтобы скрасить вечер. Больше ничего. Скажем так, Пантагрюэля в тот вечер в
Консьержери не было. Кто же заботился о снабжении их провизией? Я не имел ни малейшего представления об этом. Говорили, что это мог быть Байоль, который впоследствии стал
председателем Совета пятисот4. Он никогда не опровергал
эти слухи — возможно, ему хотелось получить похвалу за благородство, отвагу и верность друзьям. Но в тот вечер это точно был не он. К тому моменту он уже сам был в заточении в

[134]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

Консьержери, сделал так, чтобы о нем забыли, и вышел оттуда только после Термидора. Так что это осталось загадкой. Да
и какое это имеет значение — вспомним “Федона”1: если чтото и останется в вечности, так это не изысканность кушаний,
а сила духа собравшихся.
Их было восемнадцать. Больные Силлери и Ласурс были
отправлены обратно в Люксембург2. Остальных же, включая
Валазе, за полчаса до полуночи доставили в Консьержери, в
часовню, которая теперь носит их имя.
Они пили, ели и разговаривали всю ночь. Многие думали,
что разговор на том банкете шел о религии. Ведь среди них
было два священника. Один из них, аббат Эмери, был в заключении уже почти полтора года, ему грозила гильотина, но
его все никак не казнили, потому что он, как никто другой,
умел утешить умирающих. “Благодаря этому маленькому церковнику, — говорил Фукье-Тенвиль, — приговоренные меньше орут перед смертью”. Другой, аббат Ламбер, благословлял
шедших на эшафот. Из всех жирондистов только Фоше согласился исповедаться. Он, штурмовавший Бастилию с саблей в
руке, теперь отрекся от своего революционного прошлого и
вновь обрел веру, которая так его воодушевляла раньше. Все
остальные отказались прибегнуть к религии. Они верили
только в Вольтера, Руссо и Кондорсе. Кто как не Бриссо, с
юных лет бунтовавший против тирании церкви и политиков,
поклялся посвятить свою жизнь ее уничтожению? И разве не
его друзья-жирондисты запретили священников и проголосовали за их высылку? Нет, они говорили не о религии.
Так о чем же? Что вам сказать, сударь? Они говорили о Революции, о Республике и о бессмертии души. Слишком много лет
прошло с той ночи, и вряд ли я смогу теперь передать их разговоры слово в слово. Жаль, что тогда рядом не оказалось какогонибудь тюремного писаря, чтобы всё запечатлеть. Они все блистали красноречием — так выразительны были их выступления,
так ироничны и трогательны. Помню, как они храбрились и
острили, как выражали запоздалые сожаления. Верньо сказал,
что скорбит по революции, как Мирабо скорбел по монархии. А
Дюко спросил Фонфреда: “Как думаешь, друг мой, где мы будем
похоронены?”, тот ответил: “Как знать... Но я приметил одну ми-

1. Название одного из диалогов Платона. В нем, в частности, описывается
день казни Сократа, который, с достоинством принимая смерть, утешает
своих скорбящих учеников и произносит речи о бессмертии души.
2. Имеется в виду Люксембургский дворец в Париже. Во время
Французской революции, в 1790 г., он был национализирован и превращен
в государственную тюрьму.

1. Ночь 4 августа 1789 г. (фр. la nuit du 4 aost 1789), также известная как
“ночь чудес”, — знаменательный момент Великой французской революции,
когда Законодательное собрание отменило привилегии двух правящих
классов: духовенства и дворянства, что положило конец феодальному
строю.

Франсуа-Анри Дезерабль. Банкет

лую маленькую площадь, на которой чудесно смотрелся бы мой
памятник”. Помню, как Деперре воскликнул: “Что ж, по крайней мере, мы идем на смерть во имя нашего идеала — Республики!” А Буало возразил ему: “Нет такого идеала, ради которого
[135]
стоило бы умереть. Идеал — это жизнь”. Менвьель повторил сло- ИЛ 7/2021
ва Ласурса: “Мы умираем, потому что народ потерял разум. А наши обвинители умрут в тот день, когда он вновь его обретет”.
Помнится, они говорили о своих товарищах, которым удалось бежать и которые скрывались, преследуемые, точно дикие
звери. Верньо провозгласил тост: “Выпьем за здоровье Барбару,
Бюзо, Ролана!” — “И за Петиона, Гюаде, Жире-Дюпре и Салля!” — добавил Дюко. “За тех, кого с нами сегодня нет, но кто остается в наших сердцах!” — подхватил Фонфред. Они еще не знали, что вскоре им всем суждено будет встретиться на том свете.
Жире-Дюпре последует за ними на эшафот двадцать дней спустя. А через восемь месяцев будет гильотинирован Салль, потом
настанет очередь Барбару и Гюаде. Не знали, что Ролан пронзит
себе сердце кинжалом, узнав о казни жены, и что останки Петиона и Бюзо, наполовину съеденные волками, летом найдут в
полях крестьяне. Как не знали и того, что после их смерти гильотина будет возведена в ранг государственного института.
Я будто снова вижу восхитительного красавца Дюшателя —
сеньора, после 4 августа1 сделавшегося фермером, а потом
солдатом в Вандее и депутатом-жирондистом. Я уже видел его
мельком во время суда над королем. Он не присутствовал на
первых двух голосованиях, и по уважительной причине: лежал при смерти, его даже, кажется, уже соборовали. Но потребовал, чтобы на третье заседание его все же доставили в Конвент. Он появился в зале заседаний закутанный в одеяло, вид
у него был бледный и изможденный. Ему уже доводилось смотреть смерти в лицо и он знал, каково это. Он голосовал за изгнание короля, то есть за жизнь. И именно за то, что тогда он
выступил за сохранение жизни королю, теперь у него решили
отобрать его собственную. Он был самым молодым из приговоренных и притом одним из самых храбрых. Смерти он не
боялся. Террор, говорил он, — для виновных. А жирондисты
виноваты лишь в том, что возражали монтаньярам. Но большего и не нужно, чтобы удостоиться гильотины.

[136]
ИЛ 7/2021

А Бриссо? Размышлял ли он о скорой смерти? Ему была
знакома Бастилия. И не только потому, что народ, одержавший победу 14 июля, вручил ему ключи от этой крепости, —
он сам какое-то время был ее узником за некий пасквиль, которого даже не писал. О чем же он думал? Вероятно, о сыне.
И о своих братьях. Братьях не по крови, а по духу — о людях,
которые служат товаром только потому, что у них кожа цвета
эбенового дерева.
Я будто снова слышу, как Дюпра спорит с Менвьелем. Оба
они оказались в самой гуще событий во время Авиньонской
резни1, их объединяла пролитая тогда кровь. Кровь и ненависть к Дюпра-старшему, которого я позже узнал при Ваграме.

Боги жаждут

Перед моими глазами снова встает картина: они все с воодушевлением поют патриотические песни. Кроме Верньо. Этот
великий человек стоит в отдалении, держит в руках золотой
футляр, обитый внутри голубой тканью. Кончиком булавки
он только что нацарапал на футляре свое имя рядом с именем
девушки. Вот он достает оттуда часы и долго смотрит на них.
Стрелка указывает на шесть. Он заводит часы, кладет их назад в футляр и обращается ко мне:
— Сударь, не будете ли вы так любезны исполнить последнюю волю честного человека?
Я кивнул в знак согласия. В ту трагическую ночь я не мог
отказать этому гениальному оратору. Попроси он меня подняться на самые высокие вершины Альп или пересечь вплавь
океан, я бы тотчас кинулся исполнять.
— Есть одна девушка. Ее зовут Адель Сован. — Он покраснел, произнося это имя. — Я бы хотел, чтобы вы передали ей
эти часы и футляр.
Девушке на портрете оказалось лет тринадцать-четырнадцать. Были ли они помолвлены? Я так и не узнал. Несомненно, Верньо женился бы на ней. Но уже другая дама — в черном — маячила у него за спиной. Она пришла, чтобы заменить
обручальное кольцо на нож гильотины.
— Не беспокойтесь, — сказал я ему. — Я завтра же разыщу ее.
— Что ж, я в долгу перед вами. Сожалею, но вряд ли смогу
отплатить вам в этой жизни. Может быть, в другой...
Затем он обратился к друзьям:
1. Авиньонская резня — эпизод борьбы между сторонниками присоединения авиньонского анклава к Франции и приверженцами католической власти в ночь с 16 на 17 октября 1791 г. Полковник национальной гвардии
Дюпра, старший брат жирондиста Жана Дюпра, жестоко подавил восстание “папистов”. При его попустительстве все они, не дождавшись суда,
были перебиты толпой.

На этом месте, сударь, я должен прерваться и кое-что объяснить. Я ведь рассказал вам не все. Иногда мы думаем, что хорошо знаем человека, и вдруг с изумлением обнаруживаем, что
он совсем не тот, за кого себя выдавал. Или же обладает такими качествами, о которых мы и не подозревали. До того как я
стал надзирателем революционной тюрьмы, а потом солдатом
империи, я служил в швейцарской королевской сотне. Да, я
был частью этого гвардейского корпуса, чей девиз на латыни —
“Такова верность этого народа” — был вышит на белом кресте
с королевскими лилиями. Я был в Тюильри 10 августа2. О, вижу, вы вздрогнули. Вы понимаете, о чем речь. Вам ведь рассказали о той резне — о гвардейцах, которых живыми выбрасывали из окон, рубили саблями и кололи пиками, кромсали на

1. “Оставь надежду, всяк сюда входящий” (итал.) — заключительная фраза
надписи над вратами ада в “Божественной комедии” Данте.
2. 10 августа 1792 г. произошел штурм королевского дворца Тюильри восставшими. Дворец охраняли швейцарские гвардейцы. Поле этой бойни из
950 гвардейцев в живых осталось не более трехсот.

Франсуа-Анри Дезерабль. Банкет

— Господа, ваше общество весьма приятно, но я бы хотел
предстать перед палачом с ясной головой. У нас осталось всего несколько часов на сон. Так что до завтра.
— Верньо прав! Пошли спать! — отозвались остальные.
[137]
Все, кроме Жансонне, который остался писать письмо, ИЛ 7/2021
улеглись — кто-то для того, чтобы отдохнуть, а кто-то — беззвучно рыдать.
И вот теперь, когда они все разошлись, настал подходящий момент, чтобы завершить давно задуманное дело. Я ведь
не случайно оказался в ту ночь в Консьержери. Мне нужно
было кое-кого спасти, и я нашел его.
— Сударь, вы свободны! — произнес я.
Он не поверил. Ведь стены были такие толстые, железные
решетки прочно закреплены, а засовы надежно заперты.
Тюрьма Консьержери — это был Дантов ад: “Lasciate ogni
speranza, voi ch’entrate”1 — неприступная, как венецианская
Свинцовая тюрьма. Отсюда никто не смог бы убежать через
крышу, повторив подвиг Казановы.
— Кто вы? — спросил он.
— Вы меня не узнаете?
Я снял свой колпак и подошел поближе к свече, чтобы
свет пламени падал на мое лицо.
— Как! Ты здесь? Нет... Это невозможно!
— И все же я здесь.
— Но как ты...

[138]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

куски в покоях королевы, а у одного вырвали сердце и сварили
его. Все это вам известно.
Каким-то чудом я уцелел в этой бойне. Я был ранен и брошен умирать под грудой тел. Мне удалось проползти несколько метров, подняться на ноги и выбраться из дворца на Елисейские поля. Там-то меня и подобрал один человек, спрятал,
вылечил, снабдил одеждой, деньгами и фальшивыми документами. Поправился я через пару месяцев и, вместо того
чтобы бежать из Парижа в родную Швейцарию, как он мне
советовал, остался в столице под вымышленным именем и
поклялся когда-нибудь прийти на помощь моему спасителю.
Им был Жансонне.
Когда его арестовали, я думал только о том, чтобы выполнить свой долг перед ним. Он спас меня тогда от разъяренной
толпы, а теперь я вырву его из лап обвинителей. Я заделался
якобинцем, поступил на службу тюремным надзирателем, сначала в Аббатство, а потом в Консьержери.
— Я обманул судьбу — произнес я в ответ. — Как бы там ни
было, надо торопиться. Вот мой план: мы обменяемся одеждой, вы свяжете меня, прихватите эту связку ключей, кошель и
выберетесь отсюда. Сторожа пьяны, они не обратят на вас
внимания. Уезжайте подальше, избегайте больших дорог, не
ночуйте на постоялых дворах, выбирайте амбары. Вы непременно встретите милосердную душу, которая приютит вас, как
когда-то вы приютили меня. Переждете, пока все успокоится.
Монтаньяры падут, и, даст Бог, вы вернетесь победителем.
— А ты, мой друг? Что будет с тобой?
— Я ведь, сударь, еще жив только благодаря вам. Меня найдут, и тогда... если придется сесть в тюрьму, я вынесу это испытание. А если надо будет пойти на смерть, то я к этому готов.
— Такая преданность делает тебе честь. Но я не могу принять предложение, которое будет стоить тебе жизни.
— Я уже должен был умереть, но по вашей доброй воле
жив до сих пор. Я был обречен на смерть, вы лишь дали мне
отсрочку.
— Друг мой, — сказал он, обнимая меня, — я признателен
тебе, но должен отказаться.
Я запротестовал:
— Но, сударь... Как же так?
— Ответь мне, что было в тот день, когда я подобрал тебя?
— Мою роту перебили, в живых никого не осталось, король укрылся в Законодательном собрании...
— И что бы ты сделал, если бы за несколько часов до этого
я предложил тебе спрятаться у меня дома и бросить свою роту?
— Я солдат. Я бы остался. Солдат не покидает свой пост.

1. Эрман (1759—1795) — французский политик, соратник Робеспьера, председательствовал на процессах над Марией-Антуанеттой, жирондистами,
эбертистами и дантонистами. Впоследствии был арестован и гильотинирован вместе с общественным обвинителем Фукье-Тенвилем.

Франсуа-Анри Дезерабль. Банкет

— Ну вот! Видишь ли, я ведь тоже солдат, стоящий перед
лицом врага. Враг покушается на свободу. А я защищаю ее. Я
не могу покинуть свой пост. Когда свобода гибнет, мой пост —
на эшафоте.
[139]
— Но, сударь...
ИЛ 7/2021
— Не настаивай. Я прекрасно понимаю, что меня ждет, и я
все вынесу, не унижаясь. Мне оказали доверие, избрав меня
на этот пост, на нем я и должен умереть. Прощай, друг мой!
И он ушел спать.
В углу комнаты уже несколько часов неподвижно лежал
Валазе. Тело его было накрыто простыней. Он окоченел.
Нам, сударь, придется вернуться на несколько часов назад, чтобы понять, почему этот бедняга не мог принять участие в последней вечере вместе со своими товарищами по несчастью.
Мы под сводами Дворца правосудия. Время близится к полуночи. Судебное разбирательство длится уже седьмой день.
Вы скажете, что это очень мало, но по тем временам это было
даже много. В революционном правосудии было больше революции, чем правосудия. Слушания стали простой формальностью, общественный обвинитель боялся, как бы разящий меч
Фемиды в его руках не заржавел от бездействия. Адвокаты, если они и были, не особо усердствовали, защищая своих подопечных, так как опасались быть обвиненными в недостатке
республиканского рвения. Присяжные присутствовали лишь
для проформы — они боялись проявить снисхождение, чтобы
самим не оказаться на скамье подсудимых. Никаких апелляций и помилований — только гильотина и террор. Гильотина,
с каждым днем отсекающая все больше и больше голов, и разящий вслепую террор. Ища спасения от террора, от этого занесенного над всеми сверкающего лезвия, народ уповал только на чудо, на Провидение, которое тогда еще не называли
Термидором. Так что семь дней суда — это слишком долго. Для
партии Горы, для Робеспьера, для Сен-Жюста, для Эрмана1.
Не дай Бог, народ начнет сочувствовать этим людям, тем
более что никто не знал за ними никаких преступлений. Нужно было покончить с ними, и побыстрее. Прения были закрыты, присяжные вынесли свой вердикт, обвинитель выступил с
речью. Приговор был одинаков для всех:
— Смерть!

[140]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

Услышав это слово из уст Фукье-Тенвиля, осужденные
вскочили с мест и разразились возгласами возмущения и гнева. Те, кто рассчитывал на оправдательный приговор, отказывались верить услышанному. Фонфред и Дюко, которые
при голосованиях в Конвенте чаще были на стороне монтаньяров, а не жирондистов, бросились друг другу в объятия.
Менвьель и Дюпра проклинали присяжных. Ведь их председатель, Антонель, когда-то был заодно с ними. Они все пожертвовали своей честью ради присоединения Авиньона к
Франции. Буало сорвал с себя шляпу и, бросив ее в воздух,
прокричал: “Я невиновен, я якобинец, я монтаньяр!” Силлери воскликнул: “Это лучший день в моей жизни!” И только
Верньо оставался невозмутимым. Он окинул презрительным
взглядом присутствующих в зале суда — пусть они еще живы,
а он идет на смерть, но их имена будут стерты из памяти потомков, а его имя будет бессмертно, он навеки оставит свой
след в истории.
В этот момент по залу пробежало волнение. Какой-то молодой человек направился к выходу, в отчаянии закрыв лицо
руками и восклицая: “Выпустите меня! Избавьте меня от этого зрелища! Это моя вина, моя книга их погубила!” Толпа
удерживала его. Ему словно говорили: “Посмотри, что ты наделал, посмотри на этих людей, которых ты отправляешь на
эшафот. Смотри и запомни, ибо через полгода придет и твой
черед”. Этим молодым человеком был “прокурор фонаря”1
Камиль Демулен. Его памфлет “Разоблаченный Бриссо” послужил основанием для обвинительного заключения, и ему
хотелось сбежать от душераздирающего зрелища. Но его заставили остаться.
Некоторые из приговоренных стали выбрасывать в зал ассигнации. Кто-то говорил, что они хотели подкупить толпу и
призывали ее восстать. Как же плохо надо было знать этих
людей, чтобы утверждать такое. Достойные представители
народа, они просто отдавали оставшиеся у них деньги, которые им были уже ни к чему. Зачем нужны эти клочки бумаги,
если скоро их головы окажутся в корзине палача? Покрыть
расходы на похороны? Об этом позаботится Республика: общая могила, пара лопат земли, вот и все затраты.
Воспользовавшись этой суматохой, один из приговоренных вытащил из-под одежды кинжал, который ему удалось
1. Прозвище, которое получил Камиль Демулен после выхода его памфлета
“Речь фонаря к парижанам”. Фонарь стал одним из главных символом
Французской революции: до появления гильотины чиновников и аристократов вешали на фонарях.

пронести. Он мог бы напасть на жандарма и попытаться сбежать, спровоцировав давку. Но нет, он вонзил этот кинжал
себе в грудь и рухнул в объятия Бриссо. “Друг мой, что с тобой, тебе нехорошо?” — спросил тот. А он, одной рукой дер[141]
жась за рукоятку кинжала, другой обхватив друга за шею, ИЛ 7/2021
смог лишь произнести: “Нет, я умираю”. Это и был Валазе.
Он предпочел покончить с собой, вместо того чтобы со
всеми вместе послушно ждать, пока ему отрубят голову. Однако суд все же счел приговор, который сам себе вынес Валазе,
недостаточным. Единственный раз в истории Франции наказанию подвергли уже мертвого — его тело приказали вернуть
в тюрьму, отвезти на казнь вместе с сообщниками и похоронить в общей могиле.
И вот часа через два после того, как Жансонне отказался от
моей помощи, палач с помощниками прибыли в Консьержери. В момент последней переклички перед отправкой на
казнь все осужденные, кроме Фоше, который не переставал
горячо молиться, были спокойны и соревновались друг с другом в остроумии.
Верньо произнес целую речь.
— Здесь! — отозвался он на вызов. — Если вы убеждены, что
наша кровь укрепит фундамент свободы, что ж, я с радостью
проследую на эшафот!
Дюко пародировал Робеспьера:
— “Я не люблю длинных речей и не умею оскорблять законы разума и правосудия”.
Фонфред собрался было тоже ввернуть остроту, но его
грубо оборвали, и он ответил коротко:
— Ну ладно, здесь!
Как только палач с подручными закончили последние зловещие приготовления осужденных, они все собрались вокруг
Верньо. Он был их предводителем, и именно ему принадлежала честь выйти первым, с непокоренным взором, гордо
расправив плечи. Но он обернулся и, указав на тело Валазе,
произнес: “Вот наш старший товарищ в смерти. Пусть он укажет нам путь”. Этот путь вел к расправе над молодостью, красотой, добродетелью и талантом.
На выходе из Консьержери их ждали пять повозок. На пятую положили труп Валазе. С него сняли испачканное кровью
покрывало и прикрыли грубой тканью, из-под которой свисала его, уже побелевшая, рука. Это мертвое тело словно говорило: “Друзья мои, посмотрите на меня. Моя душа уже покинула это холодное тело. Я жду вас”.

Франсуа-Анри Дезерабль. Банкет

***

[142]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

На улице Сент-Оноре, поравнявшись с Тюильри, они запели “Марсельезу”. Двадцать голосов, громко поющих в унисон,
перекрывали гул толпы. Эти люди, идущие навстречу своей
смерти и славящие Отечество, внушали уважение всем, кто в
тот день оказался на их пути. Поразительный контраст с печальным зрелищем, которое мне довелось наблюдать двумя
неделями ранее на той же дороге: королева, одиноко сидящая
в телеге с высоко поднятой головой, равнодушная к насмешкам торговок и разносчиков, смотрела прямо перед собой, а в
это время Граммон1, восседая верхом на лошади, размахивал
саблей и выкрикивал: “Вот она, подлая Антуанетта! Будь ты
проклята!”. Этой сцены, сударь, мне не забыть никогда.
К одиннадцати утра процессия добралась до эшафота, построенного на площади, название которой меняется вместе
со сменой режима: площадь Людовика XV при Людовике XVI,
площадь Революции после 10 августа, площадь Согласия при
Директории, Консульстве и Империи, площадь Людовика
XVI при Людовике XVIII, и сегодня это снова площадь Согласия. Туман скрыл солнце, моросил дождь. Никогда еще гимн,
сочиненный Руже де Лилем, не звучал так величественно.
Первым на эшафот поднялся Силлери. Депутат от Соммы,
самый старший из осужденных, он поклонился толпе на все
стороны, словно артист, покидающий сцену своей жизни. Фоше, Карра, Лестер-Бове, Деперре были следующими. Кровь
хлестала и выплескивалась из корзины, образовывались сгустки. Весь эшафот был алым от крови. После того как нож опустился на шею Лаказа, пришлось принести ведра с водой и окатить гильотину.
Хор редел по мере того, как продолжалось это жертвоприношение. Следующими стали Буало, Антибуль, Гардьен, Ласурс, Бриссо, Леарди, Дюпра.
Дюко сидел рядом с Фонфредом. Когда настала его очередь, он обнял своего друга в последний раз: “Брат мой, это я
привел тебя на смерть!” Названый брат, с которым ему вскоре предстояло встретиться на небесах, пытался его утешить:
“Что ж, по крайней мере, мы умрем вместе!”
Предсмертная песнь звучала все тише, но столь же отважно. Теперь их было уже шестеро: Жансонне, Менвьель, Фонфред, Дюшатель, Верньо и Виже. И все шестеро из последних
сил пели “Марсельезу”, торжественные слова которой помогали им идти на смерть. Жансонне, взойдя на эшафот, поискал
меня взглядом и увидел мои покрасневшие от слез глаза.

1. Граммон (1750—1794) — французский актер и революционер.

Вскоре их осталось только двое. Многие думают, что Верньо удостоился чести последним взойти на помост. Ведь он,
как уже было сказано, был предводителем жирондистов, и
ему полагалось бы досмотреть ужасное зрелище до конца. У
[143]
этой церемонии узаконенного убийства был свой порядок — ИЛ 7/2021
последним казнили самого главного преступника, то есть, по
мнению трибунала, того, кто возглавлял фракцию. В другой
раз, спустя несколько месяцев, палач уже не ошибся — Эбер1,
а затем и Дантон последними взошли на казнь.
Но в тот день жертвоприношение должно было закончиться на Виже, а не на Верньо. Именно он стал двадцатым
по счету поднявшимся на эшафот. Уже привязанный к доске
гильотины, он продолжал петь: “В этот час против нас тирания развернула кровавый свой стяг”. Нож рухнул. Воцарилась гробовая тишина.
Скажу вам, сударь, эта тишина поразила меня больше, чем
все кровавое зрелище. Было это 31 октября 1793 года, на десятый день второго месяца II года Республики. Часы показывали половину двенадцатого. Всего лишь один полукруг минутной стрелки — этого времени оказалось достаточно,
чтобы революция поглотила своих собственных детей.
Я уже старый человек. Я наблюдал, как шли годы и сменялись режимы. Я видел, как исчезла королевская власть и родилась Республика, я жил в эпоху Империи и Реставрации, я
пережил Сто дней Наполеона и возвращение Бурбонов. Раз
десять я присутствовал на казни, сто раз слышал грохот падающего ножа гильотины, тысячу раз вдыхал запах свежепролитой крови. Но никогда больше, сударь, никогда больше я
не видел людей, которые столь же отважно встретили бы
свою смерть.

Д

ОЛГОЕ время я был влюблен в девушку, которая предпочитала мне моего лучшего друга. Ее звали Жюстина, и она
происходила по прямой линии от Филиппа-Франсуа Фабра, более известного как Фабр д’Эглантин. Перу этого поэта, ныне
забытого, принадлежат слова шлягера, что в XIX веке напевала вся

1. Жак-Рене Эбер (1757—1794) — деятель Великой французской революции,
“предводитель” эбертистов, политический противник Дантона. По
приказу Робеспьера был арестован и казнен 24 марта 1794 г. Дантон с
соратниками был также арестован и казнен 5 апреля 1794 г.
© Вера Соловьева. Перевод, 2021

Франсуа-Анри Дезерабль. Она зарделась

Она зарделась

[144]
ИЛ 7/2021

Европа — “Дождь идет, дождь идет, пастушка”, — и это именно он
придумал названия месяцев революционного календаря.
Я часто бывал у Жюстины на улице Моцарта в Париже, втайне надеясь соблазнить ее. Но тщетно: я был влюблен в нее, она в
меня, но не одновременно. Наши чувства, зародившиеся на скамье факультета права, выражаясь юридическим языком, никогда
не были синаллагматическими. Зато благодаря этой неутоленной страсти мне довелось узнать историю другого возвышенного и неизбежно трагического чувства мужчины к женщине, которая произошла во время революции. Мужчину звали Адам Люкс,
женщину — Шарлотта Корде. Если о женщине я немного знал
(видел ее в музее восковых фигур, она заколола одного типа в
ванне), то о мужчине ничего не слышал. Кто он такой, я узнал,
находясь в гостях у Жюстины, между двумя неудачными попытками поцеловать ее.
Отец Жюстины, Жак Фабр д’Эглантин, коллекционировал
все, что могло иметь хоть какое-то отношение к его знаменитому предку. В этой богатой коллекции было пожелтевшее от
времени письмо в семнадцать страниц. Семнадцать страниц,
которые неизвестно как попали в руки революционного поэта
и по цепочке наследников перешли к отцу моей подруги. Семнадцать страниц на немецком языке, исписанных аккуратным,
убористым почерком Адама Люкса, чрезвычайного представителя Майнцской республики: он влюбился в Шарлотту Корде,
увидев, как ее везут в телеге на эшафот. Семнадцать изумительных страниц, датированных 4 ноября 1793 года, тем днем, когда сам он был отправлен под лезвие “национальной бритвы”.
Это письмо, завещание человека, который готовится умереть
во имя женщины, виденной им лишь однажды, когда ее везли
от Дворца правосудия к площади Революции, так и не было переведено на французский. Я ничего не опускаю, ничего не добавляю. Те, кто владеют немецким, могут ознакомиться с оригиналом в Музее писем и рукописей на бульваре Сен-Жермен в
Париже. Оно лежит как раз рядом с обращением к французам... Шарлотты Корде.

Боги жаждут

***

“21 октября 1792 года войско генерала Кюстина с триумфом
вошло в Майнц.
Рейнский город, в котором за три века до того родился Гутенберг, загорелся революционными идеями: толпа приветственными возгласами встретила французскую армию; духовенство и аристократы c домочадцами покинули город; на
рыночной площади посадили дерево свободы; была провозглашена Майнцская республика, и в Париж отправилась деле-

1. Самая младшая дочь, родившаяся в 1791 г., умерла вскоре после рождения.

Франсуа-Анри Дезерабль. Она зарделась

гация в составе трех человек с поручением передать Конвенту петицию о присоединении к Франции.
Так я и оказался несколько месяцев спустя в гостинице
‘Голландский патриот’ на улице де Мулен в Париже в компа[145]
нии Форстера и Потоцкого.
ИЛ 7/2021
Моей политической карьеры, однако, ничто не предвещало. Родители предпочли бы, чтобы я посвятил себя медицине,
но анатомия вызывала у меня отвращение. Я питал страсть к
философии, читал величайших философов, написал диссертацию о феномене энтузиазма, поступил учителем в дом богатого майнцского купца и вскорости женился на его свояченице.
У нас родились три1 дочери, и, как приверженец идей, изложенных в ‘Кандиде’ и ‘Эмиле’, я удалился с семьей на небольшую ферму в Костхайме и жил там со своими книгами и плугом, возделывал свой сад, пахал свою землю, работал как
крестьянин и размышлял как философ. У меня было довольно
унылое детство: я только и делал, что зубрил латынь и французский, и мне казалось, что взрослая жизнь должна следовать
тому же ритму — однообразному и безмятежному. Поток времени, думал я, будет нести меня от колыбели до могилы. Но мойры распорядились иначе: 14 июля 1789 года была взята Бастилия, и голову ее коменданта насадили на пику. В тот самый
день у меня, двадцатитрехлетнего, началась настоящая жизнь.
Я думал, что революция воплотит в жизнь идеалы, которые
проповедовал Жан-Жак. Тираны падут, народы обретут свободу, и наступит благословенная эра торжествующего гуманизма.
Вместе с товарищами, также воодушевленными любовью к
Республике, я создал ‘Клуб друзей свободы и равенства’ и вошел в состав делегации, которой было поручено доставить в
Париж добрую весть о присоединении Майнцской республики
к Франции.
30 марта 1793 года мы стояли перед Конвентом, где Форстер зачитывал декрет, по которому Майнц присоединялся к
Франции; на следующий день я поклялся якобинцам жить как
республиканец или умереть, а днем позже узнал, что Майнц
окружен австрийско-прусскими войсками. Мы рассчитывали
пробыть в Париже всего две-три недели, но теперь обратный
путь в Майнц был закрыт. С собой у нас была лишь одна смена одежды, несколько сорочек да суточное денежное довольствие — восемнадцать ливров в обесценившихся ассигнациях.
Это было еще не так плохо: подачка, хоть и скромная, спасала от нужды, а кое-кто на улице подыхал с голоду.

[146]
ИЛ 7/2021

Я не пропускал ни одного заседания в якобинском клубе. И
меня быстро постигло разочарование: им ничего не стоило оклеветать честного человека, а потом затравить его и уничтожить. В Конвенте все оказалось еще хуже: вместо Дворца Свободы, который я себе представлял, я нашел здесь место
распрей и раздоров. Лишь несколько человек, в основном жирондисты, снискали мое расположение. Нас объединяла пламенная, самоотверженная любовь к Республике. Вскоре они
превратились в изгоев — одни попали в тюрьму, другие были
вынуждены бежать, — а меня охватило уныние. Одетый, как
простой крестьянин, с трехцветной кокардой на шапке, я в одиночку блуждал по Булонскому лесу, куда приходил почитать и
поразмышлять. И вот, гуляя так однажды в летний полдень, я
принял решение застрелиться перед зданием Конвента. Эта искупительная жертва, как мне представлялось, должна была положить конец братоубийственным распрям. Я посвятил в свои
намерения граждан Петиона и Гюаде. Они меня отговорили:
— Этот поступок наделает шуму. О тебе скажут много прекрасных слов, помолятся, а потом тебя закопают и забудут.
Они были правы: лучше уж говорить с людьми напрямую,
чем через посредников. Тогда я написал “Обращение” к людям
доброй воли, в котором призывал их избавить Францию от тех,
кто извращает идеи Революции, и утром 13 июля раздал его
прохожим на улице. Я был уверен, что пусть даже мне придется
поплатиться за мой поступок, но эта брошюра взбудоражит общество. Однако я ошибся. Вечером у всех на устах было одно
единственное имя: Марат. В его собственной ванне его заколола кинжалом молодая девушка. Звали ее Шарлотта Корде.

Боги жаждут

***

Мне претит любое убийство, даже если убийца — ангел, а убитый — кровожадное чудовище. Марат был низкий человек,
однако он представлял народ и в этом смысле заслуживал определенного уважения. И потом убийство — это Лернейская
гидра: отрубишь одну голову, а на ее месте вырастут три.
Суть дела проста: хрупкая девушка уверовала в то, что ее
долг — пожертвовать собой ради спасения родины, лишив жизни человека, которого она считала причиной всех бед народа.
Не сказав никому ни слова, она покидает родной дом и проделывает долгий путь из Кана в Париж, там направляется в жилище Марата и, не колеблясь, приводит в исполнение задуманное.
На процессе я не присутствовал. Мне хотелось увидеть
Шарлотту, но зал суда каждый раз был буквально битком набит, так что попасть туда не представлялось возможным. Мне
хотелось взглянуть на ту, кого Фабр д’Эглантин описал как “му-

Франсуа-Анри Дезерабль. Она зарделась

жеподобную женщину с лицом скорее мясистым, чем свежим,
лишенную всякой грации и нечистоплотную, как почти все философы и умницы женского пола”. Я не доверял портрету, который набросал этот посредственный поэт. И оказался прав:
[147]
Шарлотта была прекрасна.
ИЛ 7/2021
Я увидел ее уже в телеге у ворот Дворца правосудия. Когда
телега выехала из ворот Майского двора, парижское небо потемнело, словно сам Бог нахмурился. Начался ливень, как будто наступила ночь среди бела дня. Это ангелы плакали на небесах; Шарлотта, стоя в телеге со связанными за спиной руками
и опираясь на решетку, каждую каплю дождя встречала улыбкой, которая не сходила с ее лица на протяжении всего пути.
Я забегал далеко вперед телеги и останавливался, чтобы
лучше рассмотреть девушку. Телега проезжала мимо, и я повторял тот же маневр, задевая одних, расталкивая других и не
реагируя на брань, которая сыпалась на меня со всех сторон.
Казалось, Шарлотта никого не замечала. Она смотрела на людей в окнах. Возможно, в одном из них она разглядела Дантона, Робеспьера и Демулена, не зная, что это они. А я их видел,
видел, как они наблюдают за этой траурной процессией. Неподкупный выглядел возбужденным, он что-то безостановочно говорил, суетился, то снимал, то надевал очки. Но остальные двое его не слушали, поглощенные зрелищем.
Телега ехала уже почти час, когда — в первый и последний
раз — наши с Шарлоттой взгляды встретились. Я буквально остолбенел, глядя в эти миндалевидные глаза, которым вскоре
предстояло узреть свет блаженства. Она долго, секунд десять,
смотрела на меня, тем временем разъяренная толпа — потные
лица, всклокоченные волосы, рваные рубахи — поносила ее последними словами. А она была все так же спокойна, сохраняя
среди диких выкриков все то же радостное выражение лица,
все тот же добрый, проникновенный взгляд; яркие влажные
искорки вспыхивали в ее прекрасных очах, которые говорили
о душе столь же нежной, сколь мужественной, очах чудных,
способных растрогать скалы.
Между тем дождь продолжал лить, и красная рубаха прилипла к телу, обрисовывая его. Под тканью угадывались его плавные
изгибы, упругие груди, которые вздымались с каждым вдохом.
Лицо спокойное, губы застыли в полуулыбке, ясный и гордый
взор устремлен ввысь. Шарлотта вопрошала небеса. И казалось,
что в кромешном мраке она видит сияние вечного света.
Гроза рассеялась, словно отступив перед Шарлоттой. Лошади двигались, и каждый их шаг приближал ее к смерти, а она оставалась абсолютно спокойной, как будто ехала навестить старую подругу. Но это была лишь видимость; под рубахой ее грудь

[148]
ИЛ 7/2021

вздымалась все чаще: чем ближе смерть, тем чаще она дышала.
Когда телега достигла площади Революции, снова засияло
солнце. У подножия эшафота Шарлотта сошла с телеги: гордая,
неустрашимая, чело безмятежно, взгляд ясен. Она смутилась,
лишь когда палач сорвал с ее плеч косынку. Шарлотта сама шагнула навстречу смерти. В тот самый миг небесный привратник
наложил печать на мое сердце: я понял, что больше никто на
свете не войдет в него.
***

Боги жаждут

Потом час или два я блуждал по парижским улицам и с горечью
рассматривал высеченные на мраморе надписи: Свобода, Равенство, Братство. Еще несколько месяцев назад я трепетал от
счастья, произнося эти три священных слова, которые Террор
отныне стирает с фасадов1. Дерево свободы гнется, но не ломается. Республика бессмертна; я верю, она возродится.
Вечером я зашел в гостиницу ‘Провидение’ на улице Старых Августинцев, дом 19, и попросил себе номер, в котором
жила Шарлотта.
Мне хотелось поспать в той самой постели, в которой лежало ее прекрасное тело, на тех самых простынях, которые
соприкасались с ее целомудренной наготой и которые, как я
в тот момент надеялся, может быть, еще хранят ее запах.
Приняла меня хозяйка, госпожа Гролье.
— И зачем тебе, гражданин, понадобилась комната этой
злодейки?
— Какое твое дело, раз я предлагаю тебе свои часы?
Она долго их рассматривала, после чего убрала в карман
передника. Значит, согласилась. Часы куда лучше ассигнаций. Прежде чем подняться в номер, я попросил вина. Оказавшись в комнате, я открыл бутылку и выпил половину.
Шарлотта владела всеми моими мыслями. В каком-то сладком исступлении я сел и написал ей панегирик. Мне понадобилось целых три недели, чтобы закончить ‘Обращение’, а для
‘Апологии’ хватило нескольких часов, и это невзирая на несовершенство моего французского. Последняя деталь не ускользнула от внимания председателя революционного трибунала
Дюма: ‘Есть все основания полагать, — сказал он мне во время
процесса, — что, хотя текст написали вы сами, до блеска его довели другие’. Так оно и было, но имена я назвать отказался.
Действительно, чем объяснить, что мой французский за не-

1. Девиз “Свобода. Равенство. Братство” снова появился на фасадах общественных зданий в 1880 г.

Франсуа-Анри Дезерабль. Она зарделась

сколько дней достиг такого уровня? ‘Я читал книги’, — просто
ответил я.
Но все куда банальней: я обратился за помощью к поэту, чье
мастерство не уступало его ненависти к тиранам, и попросил
[149]
его поправить то, что я написал. Он согласился при условии ано- ИЛ 7/2021
нимности и уже через несколько часов вернул мне рукопись. Потом, не сильно интересуясь содержанием моего сочинения, мне
согласился помочь владелец подпольной типографии. Брать ассигнации он отказался: ‘Они все фальшивые, напечатаны в Англии. — С его стороны это не было великодушием, а всего лишь
прозорливостью. — Нет ничего лучше золота, уж можете мне поверить!’ Тогда я отдал ему свой перстень — последнее свое богатство. Он рисковал оказаться под ножом гильотины, помогая в
публикации бунтарского текста. Текст его мало заботил: ‘Я не занимаюсь политикой, — сказал он. — Мне все одно: что Жиронда,
что Гора, что Болото. Все, что мне нужно, — это чтобы хлеб был
в котомке, да немного деньжат в кармане. От господ в Конвенте
и этого не дождешься, уж можете мне поверить!’ Что ж, я ему поверил... И в тот же вечер около Национального собрания я раздавал свои брошюры, напечатанные стертым шрифтом на грубой оберточной бумаге.
Если бы не эти двое смельчаков, чьи имена я называть не буду — боюсь их скомпрометировать упоминанием в этом письме, — мне бы не удалось осуществить задуманное. Даже если история не воздаст им должное, я выражаю им глубочайшую
признательность на этих страницах, которые судорожно пишу
сейчас.
Дописав ‘Апологию’, я прикончил бутылку и забрался в
постель. Меня трясло от выпитого вина, от радости и от страха. Я принял решение умереть в той самой постели, в которой Шарлотта провела одну из последних ночей своей жизни. Я долго вертел в руках нож, который собирался вонзить
себе в грудь. Но прежде чем умереть за Шарлотту, мне хотелось пострадать за нее. Поэтому я полоснул себя по животу, и
кровь хлынула на простыни. Белый цвет превратился в багровый: у меня перед глазами снова всплыл цвет рубахи, в которую была одета Шарлотта в той ужасной мрачной телеге. И
вдруг все представилось мне так же ясно, как эта кровь, которая продолжала течь: сейчас я должен остаться жить, чтобы
умереть, как сама Шарлотта, на эшафоте, а не как ее жертва,
от удара ножа в сердце. Я взял свечу, свет которой тускло мерцал во мраке комнаты, и прижег горячим воском рану.
Боль не доставила мне страданий, а, напротив, возбудила. Я
все еще был заворожен этой картиной — красная ткань, облепившая под дождем тело Шарлотты. Призывая Приапа, я, слов-

[150]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

но заклятье, несколько раз прошептал ее имя на латыни: ‘Карлотта, Карлотта’. А дальше — лишь хрипы и стоны. Онанируя, я
осквернял святилище ее девственности. Да, я мысленно совокуплялся с нею, так и не узнавшей мужчину. Я воображал, что
плотски обладаю этим гильотинированным телом, этой вульвой, которую Давид и Шабо осматривали после смерти, тщетно
пытаясь обнаружить следы разврата: Шарлотта взошла на эшафот девственной, и вовсе не любовник направлял ее карающую
десницу.
Утром я покинул постель, испачканную спермой, потом и
кровью. Пусть ведьма, которая свидетельствовала против
Шарлотты, все это стирает. Я утолил свое Schadenfreude1, и
мне ничего другого не оставалось, как искупить постыдную
ночь доблестной смертью.
Тогда я пошел к поэту, потом к типографу, а потом раздавал готовую ‘Апологию’ Шарлотты рядом с ратушей, дворцом Пале-Рояль и Тюильри: ее получил каждый прохожий,
будь то водонос, сапожник, член Конвента или булочник. Ради Шарлотты я рисковал жизнью, но мне было все равно. Не
написал ли ее прадед, что легкая победа не приносит славы?
Моей победой будет моя собственная казнь. Об одном лишь
сожалею: что не могу быть погребен в Эрменонвилле, на Тополином острове, перед мавзолеем моего учителя. А то бы на
моем надгробном камне, у подножия векового дуба, можно
было прочитать: ‘Здесь покоится Адам Люкс, последователь
Жан-Жака Руссо’. Вместо этого гнусный палач хладнокровно
сбросит мое тело в телегу. Ибо я прошу лишь об одном: о чести быть приговоренным к гильотине и принести себя в жертву на этом кровавом алтаре. Форстер утверждал, что из-за
страсти к Шарлотте я сбился с пути. Кернер умолял меня бежать. Бежать? Куда? В оккупированный Майнц? Я остался.
Пребывал в унынии, жил впроголодь. Я не сомневался, что за
мной скоро придут.
Арестовали меня в конце июля, тут же допросили и заключили в Ла-Форс. В камере из мебели были лишь кровати, на которых лежали кишащие насекомыми соломенные тюфяки. Отхожим местом для тридцати человек служил деревянный чан,
от которого шло такое зловоние, что приходилось затыкать
нос платком, чтобы не задохнуться. Кормили гнилыми овощами, тухлым мясом или рыбой, поили водой из Сены. Первая
ночь самая тяжелая. Впрочем, ко всему привыкаешь. Остаток
заключения я провел в лазарете, там было получше. Днем я

1. Злорадство (нем.).

Франсуа-Анри Дезерабль. Она зарделась

спал, читал и вел беседы. Здесь собрались блестящие умы: Верньо, величайший оратор нашего времени, гильотинированный четыре дня назад; Миранда, венесуэльский генерал, сражавшийся в Африке, Соединенных Штатах, на Антильских
[151]
островах и при Вальми; Монтанэ, бывший председатель рево- ИЛ 7/2021
люционного трибунала, виновный в глазах Фукье-Тенвиля в
том, что он предложил признать Шарлотту безумной и снять с
нее ответственность за совершенное; Шампаньо, который в
момент ареста вел переговоры с Эро де Сешелем об авторской
рукописи ‘Эмиля’. Все они и другие, еще молодые и смелые,
терпеливо ожидали в этой ‘прихожей’ смерти. Так прошло
три месяца.
Время тянулось слишком медленно, и я решил подстегнуть
его, послав письмо Фукье-Тенвилю с просьбой рассмотреть
мое дело. ‘Гражданин, — писал я, — быть может, думать иначе,
чем те, кто у власти, опасно; демонстрировать свое инакомысление, пожалуй, неблагоразумно. Да, я не похож на других, но
разве можно меня считать на этом основании полным безумцем? Я требую, чтобы меня немедленно судили: пусть трибунал решит, республиканец я или контрреволюционер, сумасшедший или мыслю здраво, мудрец или сбился с пути,
невинен или преступен. Все лучше, чем этот несправедливый
и незаслуженный позор, когда тебя кормят и держат взаперти, как бесполезное, ничтожное и презренное существо.
Поэтому настоятельно прошу Вас немедленно решить, выдвинуто против меня обвинение или нет, и если выдвинуто, то
вынести приговор. Каким бы он ни был, я буду Вам благодарен’.
И чтобы уж наверняка добиться своего, в другом письме,
подписанном вымышленным именем Транжирини, я потребовал, чтобы прокурор предал революционному трибуналу этого
негодяя Адама Люкса, который назвал Марата чудовищем и
сравнил печально известную Шарлотту Корде с Брутом.
Похоже, мнения о том, как со мной поступить, разделились. Некоторые считали меня сумасшедшим, которого
смертный приговор сделает мучеником; другие настаивали,
что, раз я решил умереть и сам признался в написании контрреволюционных сочинений, следует удовлетворить мою
просьбу. И эти другие одержали верх. Спустя несколько дней
мне было предъявлено обвинение.
Процесс начался с вопросов председателя революционного трибунала Дюма:
— Вас зовут Адам Люкс, вам двадцать семь лет и десять месяцев, вы проживаете в Костхайме под Майнцем. Итак, вы
немец?

[152]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

— Я родился подданным одного из немецких курфюршеств1, — заметил я, — но, уверовав в идеалы Революции, стал
французом. Сегодня же у меня нет иной родины, кроме свободы.
Меня приговорили к смертной казни как ‘автора сочинений, подстрекающих к роспуску Национального собрания и
восстановлению строя, подрывающего власть народа’. В свою
защиту я произнес одну-единственную фразу: ‘Я подчиняюсь
закону’. Закону, чей карающий меч самое большее через два
часа отправит меня к праотцам. Во Францию я прибыл 29
марта, за сто десять дней до смерти Шарлотты. А 4 ноября,
через сто десять дней после ее смерти, я умру. Все говорит о
том, что эта зловещая симметрия — знак судьбы. А что человек против судьбы? Меня могла бы убить упавшая с крыши черепица, и тогда смерть моя не послужила бы свободе; а так я
умираю с честью. Пусть эта мысль утешит мою жену, которую
я люблю, хотя и умираю за другую женщину; жена будет оплакивать мою гибель, но при этом будет гордиться мужем. Я не
смогу помочь ей растить наших дочерей, но мои чувства, моя
жизнь и моя смерть останутся в их памяти.
Сабина, дорогая моя жена, Апполония-Тереза, Мари-Анна, обожаемые мои дочери, простите меня за то, что принес
вам столько горя. Но скоро я стану гораздо ближе к вам, чем
был все эти полгода, ибо дух мой, освободившись от бренной
плоти, тотчас же окажется подле вас.
Пока же я пребываю в этой тесной камере. У меня мало
времени, чтобы закончить письмо, которое будет в некотором роде моим завещанием. Те, кому доведется его прочесть,
может быть, поймут, почему я так поступил. Если я выбрал
смерть, то причиной тому не легкомыслие или безумие, как
потом решат. Мой выбор — результат долгих размышлений.
Вступив в союз со смертью, я выбрал действие. Взвесив все
‘за’ и ‘против’, я решил не принимать в расчет аргументы
‘против’. Пора завершать, и мысли мои снова о Шарлотте.
После того как лезвие гильотины опустилось на ее шею,
один из подручных палача, штатный плотник2 и ярый сторонник Марата, подскочил к корзине, выхватил из нее голову
Шарлотты, потряс ею перед возбужденной толпой и нанес ей
последнее оскорбление, дав три пощечины. Толпа содрогнулась от ужаса, и над площадью Революции вместо ожидаемых

1. На момент провозглашения Майнцской республики в 1792 г. Майнц находился на территории Майнцского курфюршества, духовного княжества в
составе Священной Римской империи.
2. Плотник Ле-Гро, помогавший установить гильотину.

аплодисментов послышался ропот негодования. И тут я, как
тысячи других, кто присутствовал в тот день при этом страшном зрелище, увидел... готов поклясться несчастной Майнцской республикой, оккупированной пруссаками и австрийца[153]
ми, ступеньками эшафота, по которым я взойду, как восходят ИЛ 7/2021
на вершину славы, своей головой, которая скоро упадет в корзину палача, и головами самих палачей, которых я готов расцеловать по-братски, ибо, сделав свое дело, они отправят меня к
той, ради кого я по доброй воле оказался здесь, — я увидел, как
ее прекрасное, оскверненное лицо с полуприкрытыми глазами
залилось румянцем. Она зарделась.
Адам Люкс, Чрезвычайный представитель Майнца ”.

Покажи мою голову народу

© Мария Вантеевская. Перевод, 2021
1. Соратники Дантона, осужденные вместе с ним.
2. Камиль Демулен.
3. Одно из прозвищ гильотины.

Франсуа-Анри Дезерабль. Покажи мою голову народу

П

АРИЖ утопает в мягком весеннем свете. Тысячи девиц прихорашиваются, прежде чем отправиться на
поиски клиентов. Прачки уже взялись за стирку. На
площади Елисейских полей пасется стадо баранов. Начинается обычный день,16 жерминаля II года. Обычный для всех,
но не для меня. Для меня он — последний.
Когда Сансон со своими помощниками пришел совершить
наш последний туалет и меня усадили на стул, я разорвал ворот
рубахи и предъявил им свой бритый затылок. Они состригли
одну прядь, всего лишь одну. Затем они занялись Филиппо,
Эро, Лакруа1. В тишине, съежившись, плакал Камиль2. Это были слезы о жене Люсиль, о сыне Орасе. Когда наступила его
очередь, он набросился на помощников палача с кулаками. “Зачем ты срываешь зло на прислужниках гильотины? — спросил я
его. — Это их работа, только и всего”. Его скрутили и обрезали
волосы. Слезы ярости струились по его щекам. О, он был не
одинок! Шабо рыдал на плече Базира, Эммануэль Фрей — обнявшись с братом Юниусом. Фабр оплакивал свою пьесу. Я же
слушал шум необъятной толпы, теснившейся у решетки дворца.
Она хотела в последний раз видеть меня. Меня, Дантона, трибуна, человека из народа. Меня, которого меньше чем через час
Вдова3 поразит своим ножом. В сопровождении двух жандар-

[154]
ИЛ 7/2021

мов мы выходили из тюрьмы один за другим. В Майском дворе
нас ожидали запряженные парой лошадей три повозки, выкрашенные в алый цвет. Я поднялся в первую. И вот уже я стою в
первом ряду. Рядом со мной — Эро, Фабр; Камиль и Филиппо —
сзади. Один только Шабо сидит. Кучер, наш Харон, получает
приказ ехать. Повозка трогается. Впереди смерть.
***

Боги жаждут

Вот остров Сите остается позади, въезжаем на мост Менял.
Снующие по реке лодки замирают. Кто-то из прохожих снимает шляпу, кто-то крестится. Некоторые с тайным злорадством
разглядывают нашу процессию. Большинство же смотрит равнодушно, не обнаруживая ни радости, ни ужаса. Поворачиваем
налево, на набережную Межиссери. Совсем недалеко отсюда, в
кафе “Парнас”, когда-то я встретил Габриэль, урожденную
Шарпантье, отец ее был откупщиком и хозяином этого кафе.
Она стала моей женой.
Ужасная новость настигла меня в Бельгии, я был там с Камю и Лакруа: моя жена больна, очень больна. Жить ей оставалось всего несколько дней. В смятении, горя как в лихорадке,
бросив все, я помчался в Париж. Слишком поздно. Она была
мертва. И уже несколько дней покоилась в земле. На мою долю остались лишь заливающиеся слезами Луиза1 и Люсиль да
гардероб Габриэль: платья, которые хранили ее запах, неуловимый аромат бергамота и апельсина, сандала и кедра. Долгими часами я плакал, выл, проклинал Бога, который забрал у
меня самое дорогое на свете существо.
О том, что я сделал потом, много судачили. Это был поступок раздавленного горем человека, который потерял любимую
жену и хотел заключить ее в объятия, прижать в последний раз
к сердцу. Я отправился на кладбище Святой Екатерины и велел
выкопать гроб. Я разбил его, разорвал саван и прижал Габриэль
к своей груди. Я ласкал ее холодные, как мрамор, щеки, целовал
губы. А потом Дезэн2, по моей просьбе, снял посмертную маску
с ее лица, которое я еще недавно покрывал поцелуями.
“Если в том несчастье, которое одно способно потрясти
душу такого человека, как ты, уверенность в сердечной преданности друга может принести тебе утешение, ты найдешь
его во мне. Я люблю тебя больше, чем когда-либо, и буду любить до самой смерти”3 Смерть... На нее меня обрек Робеспь1. Луиза стала второй женой Дантона.
2. Клод-Андре Дезэн, скульптор.
3. Строки из письма Робеспьера, адресованного Дантону15 февраля 1793 г.
Это письмо приводит А. П. Левандовский в книге “Дантон”.

1. Гипсовая статуя Свободы стояла рядом с гильотиной.
2. Мария-Антуанетта.
3. Жан-Жак Руссо.

Франсуа-Анри Дезерабль. Покажи мою голову народу

ер. И сегодня мне предстоит постичь зловещий смысл произнесенных им слов. Я скоро воссоединюсь с той, чье имя все
еще шепчу со стесненным сердцем. Requiescat in pace, Габриэль.
[155]
Мы миновали набережную Межиссери, перед нами улица ИЛ 7/2021
Монэ. Зеваки прилипли к окнам. Повозки с трудом прокладывают себе путь среди людского моря. Я бросаю на толпу гордые и презрительные взгляды. Эро мрачный, удрученный,
почти безразличный. Камиль растерян. Он пытается утихомирить этот гнусный сброд: “Узнаете меня? Я призывал вас
на штурм Бастилии!” Толпа враждебна. Она улюлюкает, осыпает его оскорблениями. Камиль бледнеет. Но не отступается: “Я радетель Свободы. Моя кровь, кровь одного из ее сыновей, обагрит ее статую1. Ко мне, народ четырнадцатого июля,
ты же не позволишь убить меня!” Крики усиливаются. Со
всех сторон летят насмешки. Он кажется совсем подавленным. Хочет продолжать, но Лакруа велит ему замолчать: “Хватит! Веди себя достойно, пусть уважают нас, а не жалеют”. Тогда Камиль затихает, запахивает лохмотья рубахи на своем
исхудавшем теле и опять беззвучно плачет.
Перед кафе “Режанс” нас уже поджидает Давид со своим
вечным блокнотом и карандашом в руках. Холуй! Он хочет
нарисовать меня, поймать последнее трепетание жизни Дантона, как когда-то он рисовал Австриячку2. Во что бы то ни
стало держи голову высоко, гляди с презрением и вызовом.
На ступенях церкви Святого Роха какая-то грузная женщина с лицом Горгоны поднимает ребенка повыше, чтобы он
ничего не упустил из этого зрелища. Я содрогаюсь, когда вижу эти глаза в паутине красных лопнувших сосудов. Да простит меня женевский часовщик3, но человек по своей натуре
не добр, а уж народ тем более.
Он прозябает в нищете, а его кормят головами врагов вместо
хлеба и поят кровью вместо вина! Этот минотавр получил уже
головы короля, королевы, знати... Но не насытился, каждый
день нужна новая жертва. Теперь он упивается кровью детей Революции. Алая кровь струится с гильотины, чтобы смешаться с
водами Стикса. Ему все мало. Ему нужна кровь Демулена, Фабра,
Дантона... И скоро, да, скоро наступит очередь остальных... революция умрет и заберет их с собой. Я не даю им и полугода, в
своем падении я увлеку их за собой. Этих робеспьеров, куто-

[156]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

нов1... Ни один из них не умеет управлять. Не оставить ли мне в
наследство одному свои яйца, а другому ноги?
Улица Сент-Оноре, 343... здесь живет этот овернец2, прикованный к своему бледно-желтому креслу, а на его безжизненных
ногах красуются бесполезные туфли с пряжками... Перед номером 366 повозки приостанавливаются. Здесь, в доме Дюпле,
обитает адвокат из Арраса3. Все головы поворачиваются к закрытым ставням. Лакруа говорит мне своим хриплым голосом:
“Трус, он прячется, как спрятался десятого августа4”. Камиль
разражается проклятьями: “Чудовище, ты насытишься, хлебнув
моей крови, или тебе нужна еще и кровь моей жены?” “Робеспьер, напрасно прячешься, — кричу я, — ты — следующий. И тень
Дантона возопит от радости, когда ты окажешься на той самой
площади!” Какой-то человек перебивает меня: “Не трогай гражданина Робеспьера, он — сама добродетель!” Мне хочется ответить ему: “Знаешь, гражданин, куда бы я засунул его добродетель?” Но я молчу. Теперь уже поздно...
Да будь он проклят со своей добродетелью! Носился с ней
как с писаной торбой. Бахвалился ею, чтобы со спокойной душой отправлять грешников на эшафот. Ему-то не в чем себя упрекнуть, смерть друзей ведь не в счет: он никогда не брал денег,
не делал долгов, никогда не напивался, всегда был прилично
одет и никогда не вкушал плотских удовольствий, хотя, поговаривают, когда дело касается хозяйской дочери, ничто человеческое не чуждо этому новоявленному Юпитеру... Ерунда все это!
Неподкупный5 так тошнотворно честен! Видели бы вы, как он,
обычно бледнеющий при одном взгляде на обнаженный клинок, поднимается на трибуну: холодный взор, суровый, непреклонный вид, он брызжет красноречием и так кусает свои тонкие в ниточку губы, словно ему в задницу всадили королевский
скипетр! Нет, Робеспьер, уж я-то не образец добродетели! Но
знай, ничтожество, плевать я хотел на твою добродетель! Нет
ничего добродетельней того, чем мы занимались каждую ночь с
Габриэль, с Луизой и с другими! Женщины... Лакруа предупреждал, что бабы доведут меня до гильотины, что холмик Венеры
станет моей Тарпейской скалой6. Да, я любил их. И никогда этого не скрывал. Это знала Габриэль, знала Луиза; это знала вся

1. Жорж Кутон, соратник Робеспьера, переболев сифилисом, страдал параличом ног.
2. Кутон родился в Оверни, был там адвокатом.
3. Робеспьер был адвокатом в Аррасе.
4. 10 августа 1792 г. — падение французской монархии.
5. Прозвище Робеспьера.
6. С Тарпейской скалы в Древнем Риме сбрасывали осужденных на смерть
преступников.

1. Еglantine — в переводе с французского “цветок шиповника”.
2. Французские литературные состязания, которые проводила Академия
флоралий в Tулузе.

Франсуа-Анри Дезерабль. Покажи мою голову народу

Франция. Я спал со столькими, что прослыл одним из самых
умелых соблазнителей среди граждан Парижа. Тебе не видать
такой славы, Робеспьер. И этой славы тебе у меня не отнять, даже гильотиной не отсечь!
[157]
Я их любил, и должен признаться, они отвечали мне взаим- ИЛ 7/2021
ностью! А между тем красавцем я никогда не был. Из-за коровы,
моей первой кормилицы, я получил свой первый шрам, когда
припал к ее вымени. Вернее, из-за быка, который во время гона
набросился на нее и ударом рога разорвал мне губу. Первый
шрам, за который я отомстил семь лет спустя: бык мирно пасся
на лугу, а я с палкой набросился на него, тогда он опрокинул меня и размозжил мне нос. Затем было стадо свиней, которым надоели удары моего кнута, и они затоптали меня. И наконец, оспа на пару с золотухой довершили дело, превратив мои шрамы в
пятнистую маску. Рябой, с отвратительным лицом, изуродованным ртом, со временем меня назовут кордельерским Силеном.
Женщины... Вот одна из них: на голове фригийский колпак, одна грудь обнажена. Это Катрин, молодая актриса. Что
привело ее к успеху? Уж верно, не талант. Фабр повстречал ее
в Намюре, в австрийских Нидерландах. Они хотели пожениться, но ее мать, предпочитавшая звон монет пышным фразам,
решительно воспротивилась. Тогда Фабр решил похитить ее.
Идея не из лучших: любовников сразу же схватили. Обвиненный в похищении и в совращении малолетней, он был приговорен к повешению, но наместник Нидерландов помиловал
его. Никогда еще я так не смеялся, как в тот вечер в “Парнасе”,
когда он рассказал нам с Камилом и Филиппо эту историю.
Фабр... Его называли самым ловким плутом из всех, какие жили на земле, говорили, что он так же хитер, как и коварен, что
он всего лишь неудачливый артист, не раз освистанный зрителями. Что любая актриса, выходившая с ним на сцену развлечь
публику, затем развлекалась с ним в постели. Много чего говорили, а мне он нравился. Меня забавляли его стихи, его тщеславие и гордость: еще совсем молодым человеком он добавил
к своему имени “д’Эглантин”1 в память о призе за красноречие
в “Цветочных играх” в Тулузе2, который, кажется, он так и не
завоевал. Что с того, я сделал его своим секретарем, выдавал
ему значительные суммы, позаимствованные из общественной
казны, смотрел сквозь пальцы на его мошенничества и кражи,
и, понимая цену своего успеха, делил с ним женщин.

[158]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

Этим успехом я обязан своему голосу. Зычному голосу, который гремел в Национальном собрании, словно пушечный выстрел, призывающий солдат в гущу сражения. Какое наслаждение, когда люди следуют за тобой, подчиняясь лишь интонациям
твоего голоса, сильного, резкого, проникновенного, убийственного. Но голос также возбуждал зависть, страх, ревность. И голоса недоброжелателей, слишком слабые поодиночке, сплетались
один с другим, чтобы возвести на меня напраслину.
Судачили, что у меня красивая одежда, прекрасный дом, хорошенькая жена; что я купаюсь в бургундском и ем дичь с серебряных тарелок; что я жуир, сластолюбец и развратник, маммона1 и сибарит. Что я измарал свое тело и душу в зловонном
распутстве продажных наслаждений. Что господин Вето2 купил
меня, чтобы спасти свою корону, что герцог Орлеанский купил
меня, чтобы я похитил корону и передал ему, что иностранцы
купили меня, чтобы я предал родину. В этом есть частица правды, но и много лжи, сплетен, злословия. Только единственную
вину признаю: я слишком любил жизнь, женщин и вино. Как
верно сказано у Бомарше: пить, когда не испытываешь жажды,
и заниматься любовью во всякое время — вот что отличает нас
от других животных.
Я ничего не скрывал. Ну, может, самую малость. В корзину Сансона я унесу только один секрет: еще школьником я хотел увидеть, как становятся королями. Сбежав из Труа, я пешком добрался до Реймса. 11 июня 1775 года я присутствовал в
соборе на коронации Людовика Последнего. А восемнадцать
лет спустя голосовал за его смерть. Однако я же и пытался его
спасти. Но возможно ли спасти короля, которого отдали под
суд? Предстал перед судьями — значит, уже обречен.
Поговорим и об этом, о судебных процессах. Мой был всего
лишь спектаклем, комедией. Свидетели защиты? В суд их не вызывали. Присяжные? Фукье отобрал тех, кто был ему удобен.
Прения? Свернуты. Доказательства? Сфабрикованы. Я пытался
защищаться, иногда с воодушевлением, чаще с яростью. Я полагал, что мой голос, который столько раз служил делу народа,
без труда оградит меня от клеветы. Эрман предупреждал меня:
“Дантон, отвага свойственна преступнику, а спокойствие — невиновному”. Но мог ли я, несправедливо обвиненный, находясь
в двух шагах от гильотины, совладать с бушевавшим во мне негодованием против хулителей? Неужто от меня, ярого революционера, ожидали сдержанного, боязливого ответа? Я требо-

1. Демон ненасытности.
2. Людовик ХVI.

Франсуа-Анри Дезерабль. Покажи мою голову народу

вал, чтобы мне предъявили обвинителей, уж я бы стер их в порошок, сорвал бы с них маски, отдал под суд. Опять упреки. Теперь, когда речь шла о моей жизни, от меня требовали почтительности, сдержанности, спокойствия. Меня обвиняли в
[159]
коррупции? Я отвечал, что люди моей закалки не продаются, ИЛ 7/2021
это написано у них на лбу, это печать свободы и дух республики. Меня упрекали в умеренности? Я возражал, что мое имя связано со всеми революционными институтами от Комитета общественного спасения до Трибунала, который сейчас судит
меня. Соглашение с Мирабо? Все знают, как я бился с ним, как
препятствовал всем его планам всякий раз, когда считал их гибельными для свободы! Меня обвиняют, я защищаюсь. Остановить меня невозможно, тогда откладывают прения. И на следующий день я уже приговорен, признан виновным в попытке
восстановления монархии, отмены национального представительства и свержения республиканского правительства. Подумать только! Это я-то, Дантон! Плевать я хотел на их судейство.
Я так и сказал Дюкре. Потомки рассудят нас. Позже мое имя
удостоится Пантеона, а их имена заклеймят позором. И если
История не воздаст мне должное, значит, общественное мнение продажно, а потомки — глупцы!
Вероятно, нужно было уехать... Мне говорили: “Беги, Дантон! Прячься! Поезжай в Бельгию, в Голландию, в Америку!” Но
возможно ли унести родину на подошвах своих башмаков? Разве
для того мы уничтожили тиранию привилегий, разве для того
положили конец монополии происхождения и богатства во всех
важнейших государственных службах, в церкви, в армии, во всей
государственной машине Франции? Чтобы в конце концов бежать за Ла-Манш или Атлантику? Стоило ли провозглашать, что
самый униженный человек в этой стране отныне равен самому
влиятельному, что свобода, которая дорого досталась нам самим,
должна быть доступна даже рабам, что мы подарили миру надежду на новое будущее? А теперь отказаться от всего и уничтожить
эту надежду? После того как мы объявили свободу для всех и повсюду, разве не преступно было бы уехать и тем самым попрать
ее? И неужели народный трибун, без которого битва с прусскими
войсками при Вальми окончилось бы горьким поражением, сбежит, как жалкий мошенник?
И потом, положа руку на сердце, я думал, они всего лишь хотят напугать меня. Был уверен, что они не посмеют. Я, как и король в свое время, не чувствовал надвигающейся беды. Рассказывают, что в день 14 июля он написал в дневнике только два
слова: “Сегодня — ничего”. Они не посмеют, твердил я Камилю
еще месяц назад. Но все закрутилось так быстро! Вот Сен-Жюст
в своем одеянии архангела террора бросает мне с трибуны не-

[160]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

прикрытые угрозы: “Основой республики может быть только
непоколебимая суровость... Справедливость — это не милосердие, это суровость”, или еще: “Во Франции есть политическая
клика. Она хочет быть счастливой и наслаждаться всеми благами”... “Величайшие преступники хотят разбить эшафот, так как
боятся сами взойти на него”1. Чтобы успокоить умы, Леньело
устроил мне встречу с Робеспьером. Тщетно... Да это было уже и
не важно. Жизнь мне опостылела: “Лучше самому закончить
жизнь на гильотине, чем посылать туда других”, — сказал я Камилю с равнодушной покорностью. “Что ж, еdamus et bibamus, —
ответил он мне по-латыни, чтобы не поняла Люсиль, — cras enim
moriemur!” И был прав: “Будем же есть и пить, поскольку завтра
умрем!” Зловещее пророчество, которое не преминуло исполниться: несколькими днями позже Сен-Жюст потребовал наши
головы. Затем арест, первая ночь в тюрьме Люксембургского
дворца, перевод в Консьержери, процесс... и вот я в этой повозке, которая прокладывает себе путь среди возбужденной толпы.
Вскоре нас с ней разделит вечность.
А Фабр все плакал. Его слезы внезапно вызвали у меня
улыбку. Недавно, когда секретарь суда зачитал нам смертный
приговор, он принялся ругаться. Он негодовал не из-за несправедливого суда, который отправил нас на эшафот, а из-за
того, что негодяи из Комитета могут отнять у него пьесу,
“Мальтийский апельсин”, по-моему. Он боялся, как бы Колло
не украл ее и не присвоил себе авторство. Чтобы утихомирить его, я сказал: “Дорогой мой Фабр, не волнуйся, ты сыграешь в ящик раньше, чем сыграют твою пьесу”.
Возможно, через сто или двести лет скажут, что Дантон, презирая смерть, отпускал остроты. На самом деле, мне страшно.
Как могу, я скрываю свой страх. Но он внутри меня. Я трепещу,
как Байи2. Я вспомнил о нем, о том, с кем сражался, как и с бесчестным Пасторе3, с гнусным евнухом Революции Лафайетом,
как сражался со всеми заговорщиками, которые хотели пробраться на верховные должности, чтобы сподручней было убивать свободу. Четыре месяца назад Байи был на том месте, которое сегодня предписано мне. Я снова вижу его в изодранной
рубахе на истощенном теле. Под мелким ледяным дождем, секу-

1. Речь Сен-Жюста “О лицах, содержащихся в тюрьмах 26 февраля 1794
года”. Перевод О. С. Заботкиной.
2. Жан Сильвен Байи (1736—1793) — ученый и политик, первый председатель Учредительного собрания, мэр Парижа, сторонник конституционной
монархии. Во время якобинского террора был казнен.
3. Клод Эмманюэль маркиз де Пасторе (1755—1840) — президент Законодательного собрания, также сторонник конституционной монархии,
политический противник Дантона.

Франсуа-Анри Дезерабль. Покажи мою голову народу

щим его посиневшую плоть. Его бьет озноб, он весь трепещет,
зубы его стучат. Кто-то из толпы бросает ему: “Ты дрожишь,
Байи?” И Байи отвечает очень спокойно: “Да, но только от холода”. Его последние слова исполнены величия, благородства, гор[161]
дости, презрения. Какие слова произнесу я, перед тем как голо- ИЛ 7/2021
ва полетит с плеч? Я, кто ради спасения Франции требовал от
Ассамблеи отваги, отваги и еще раз отваги. Сохраню ли я достоинство короля, который величаво взошел на эшафот, окинул
взором народ, пришедший поглазеть, как нож отсечет ему голову, и, пока барабанная дробь окончательно не заглушила его голос, произнес, что не повинен в преступлениях, которые ему
вменяют, прощает тех, кто послал его на смерть, и молит Господа, чтобы пролитая кровь не пала на Францию.
Смогу ли я сохранить холодную иронию Дюко, который,
представ со своими друзьями перед гильотиной, посетовал
Фонфреду: “Жаль, что Конвент не издал декрет о ‘единстве
наших жизни и неотделимости голов’”.
Удастся ли мне разделить горечь мадам Ролан, этой непорочной шлюхи: взглянув на статую Свободы, она трагически
воскликнула: “О Свобода, как же тебя одурачили!”
Скоро мне предстоит узнать это. Повозки свернули на улицу Руаяль. Вдалеке уже показались два столба со стальным
треугольником посередине... Гильотина. Рассказывают, что,
подъезжая к площади Революции, убийца Марата наклонилась, чтобы получше разглядеть ее: “Могу же я полюбопытствовать, — сказала она, — я ведь никогда раньше ее не видела!”.
Сквозь ветви деревьев пробиваются лучи уходящего солнца,
небо побагровело. В Арси когда-то мне удалось бросить ему
вызов, этому солнцу в небесной тверди. Оно скоро зайдет, и
я уйду вместе с ним. Завтра оно снова встанет. А я не проснусь.
Мы слезаем с повозок. Я думаю о бедной матери, она будет
долго оплакивать меня; думаю о сестре Мадлен, о двух сыновьях Антуане и Франсуа, я их больше никогда не увижу, думаю и о том ребенке, которого носит под сердцем Луиза, мне
уже не суждено узнать его. Луиза... легкая, словно сильфида, с
горделивой осанкой, загадочным взглядом из-под густых ресниц, дерзким носиком, буйной копной волос. Это она после
смерти Габриэль вернула меня к жизни. Когда я взял ее в жены, ей едва минуло шестнадцать. И вот в восемнадцать я оставляю ее вдовой. Она очень набожна, и я согласился на
венчание. Наш союз скрепил неприсягнувший священник,
аббат де Керавенан. Он тоже здесь, этот славный аббат, он
шел за повозкой, чтобы отпустить мне грехи. Моя Луиза! Бедняжка, что с тобой станет без Жоржа? Я больше никогда не

[162]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

проведу рукой по твоим темным шелковистым волосам, не
утону в твоих синих с ослепительными белками глазах. И
больше никогда не расстегну твой корсет. Луиза, Луиза! Ради
тебя я хотел бросить все. Политика, власть — все то, что окружало и так утомило меня в Париже, так что я без всякого Гегесия1 с его речами готов был уморить себя голодом. Я хотел
только проводить время с тобой, вдыхая живительный воздух Севра, Шуази, Арси. Счастливый, как верный сын Отечества, сознающий, что взрастил древо Свободы и удалился от
дел, от политических бурь отдыхать под сенью его листвы.
Арси... там я провел свои первые годы, то резвясь в полях и
лугах, то бродя по лесу, то плескаясь в реке. Я прогуливал
школу. У меня не было отца, который бы мог призвать меня к
порядку. Может, оно и к лучшему. Останься мой отец в живых, он повис бы на мне всей своей тяжестью и раздавил бы
меня. По счастью, я лишился его, когда мне едва минуло три
года2. Итак, я мог делать, что хотел...
Потом было духовное училище в Труа, пансион у ораторианцев, первые книги: Рабле, Монтень, Мольер. Затем — Париж. Я начал заниматься правом, как Демосфен, Цицерон и
покойный отец. Обучался судопроизводству у прокурора Вино, приобрел лицензию правоведа в Реймсе, вернулся в Париж, просиживал за домино в “Модести”, опять читал: Вольтера, Руссо, Овидия, Беккариа — и, наконец, получил
должность адвоката при королевском совете. В 1789 году разразилась Революция. Я вошел в нее, словно крестьянин с серпом на поле пшеницы, предвкушая хорошую жатву. Я не думал тогда, что вместе с колосьями полетят и наши головы.
Мне хочется плакать. Это минута слабости, Дантон! Проглоти слезы! Эшафот ждет нас.
Первому попасть под нож выпала честь Дисдерисксену, слуге братьев Фрей. Сансон действует быстро: щелкает откидная
доска, закрывается колодка, и голова валится на дно корзины.
Щелк! Хлоп! Бум! Надо признать, что с тех пор, как Учредительное собрание издало декрет о гильотинировании всех
приговоренных к смерти, этот государственный брадобрей,
заплечных дел мастер приобрел сноровку. Нет — топору для
дворян и виселице для бедных. Все головы — в одну корзину!

1. Гегесий — древнегреческий философ, автор диалога “Умерщвляющий
себя голодом”.
2. В этом месте (от слов: “У меня не было отца”) Дезерабль вплетает в текст
цитату из произведения Жан-Поля Сартра “Слово” (приведена в переводе
Ю. Яхниной), никак ее не выделяя.

Франсуа-Анри Дезерабль. Покажи мою голову народу

Тысячи глоток вопят: “Да здравствует Республика!” И не понимают, что эту республику сейчас обезглавят. Многие из тех,
кто распевает сейчас “Марсельезу”, не знают, что тирания, с
которой они намереваются сражаться, это Робеспьер и его
[163]
дружки, и именно они перережут горло их сынам и женам; что ИЛ 7/2021
нечистая кровь, которая, как поется в этой песне, пропитает
их пашни, течет в жилах Сен-Жюста, Бийо, Кутона.
Теперь Делоне, Базир, братья Фрей, Гузманн, Д`Эспаньяк, Шабо...
Щелк! Хлоп! Бум!.. Щелк! Хлоп! Бум!.. Щелк! Хлоп! Бум!..
Затем наступает черед Камиля. Я вижу, он дрожит. “Прощай”, — говорит он. Я молюсь, чтобы он не заплакал. Ведь Камиль умирает сегодня вместе со мной не за свои обличительные статьи в “Старом Кордельере”, а за то, что остался моим
другом, не побоявшись ни Фукье, своего кузена, ни Робеспьера,
свидетеля на его свадьбе. Все эти дни Камиль не расставался с
прядью волос Люсиль, теперь он передает ее палачу, пусть вернут ее матери, госпоже Дюплесси. Меня бьет дрожь... Он умирает в тридцать три года, в возрасте Христа. Нож сейчас опустится. Имя Люсиль звучит в убийственной тишине.
Щелк! Хлоп! Бум!
Фабр, Лакруа, Вестерман, Филипо...
Щелк! Хлоп! Бум!.. Щелк! Хлоп! Бум!.. Щелк! Хлоп! Бум!..
Остались только Эро и я. Называют его имя. Он ищет когото взглядом в окне старого мебельного склада. Женская рука
машет кружевным платком, он улыбается. Прощальное утешение. Я последний окажусь на доске. Мне было суждено увидеть,
как проливается кровь моих друзей, одного за другим. День клонится к вечеру, нужно торопиться. Эро пытается обнять меня.
Помощник палача толкает его к доске. Болван! Он не сможет
помешать нашим головам облобызаться на дне корзины!
Щелк! Хлоп! Бум!
Моя очередь. Не дожидаясь, пока меня позовут, шагаю
вперед. Смотрю на Сансона и говорю: “Покажи мою голову
народу. Она того стоит”.
Меня связывают, укладывают на доску. Леденящая тишина. Вдруг заржала лошадь. Я вижу только корзину. Кажется,
когда опускается нож, ничего не чувствуешь. Легкое дуновение свежего ветерка. Моя жизнь была коротка, но прекрасна.
Я не праведник, не мошенник. Всего лишь человек, такой же,
как все. Я не жалею ни о чем. Я жил.
Щелк! Хлоп!..

Величайший ум Франции минувшего
1
столетия
[164]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

—З

НАЕТЕ ли вы, сударь, что значит благородно умереть?
Только что я рассказал вам о мужестве жирондистов перед лицом смерти на эшафоте, об их блестящих речах
на том знаменитом банкете, о “Марсельезе”, звучавшей над
площадью Революции, буквально до последнего вздоха последнего героя. Попросили бы меня описать эту смерть одним словом, я бы так и назвал ее — мужественной. А если бы
мне пришлось так же коротко сказать про другую смерть,
смерть того, кто, бесспорно, был величайшим умом Франции
минувшего столетия, то в голову сразу приходит слово — “благородство”. И нет нужды произносить имя этого человека, вы
сами прекрасно знаете, о ком я говорю, — это был действительно Величайший ум Франции XVIII столетия!
А благородство не требует слов, чтобы его описать, достаточно лишь жеста.
Величайший ум был далеко не молод — когда он предстал
перед трибуналом, ему было уже пятьдесят. Но он обладал довольно крепкой конституцией, и если бы не эта пародия на
правосудие, которая пришла на замену божьему суду, то, вероятно, Всевышний отмерил бы ему еще c десяток лет жизни, хотя кто я такой, чтобы решать за Него. Десять лет, сударь, десять лет! Вы только представьте себе, сколь многого еще мог
бы достичь Величайший ум за эти десять лет! Три тысячи шестьсот пятьдесят дней, посвященных науке! Восемьдесят семь
тысяч шестьсот часов, отданных просвещению и познанию!
Перегонный аппарат, весы... еще десять лет, и Величайший ум непременно открыл бы:
— электролиз воды до Карлайла и Николсона;
— дальтонизм до Юнга и Дальтона;
— закон Авогадро до Авогадро.
О, сударь, как могла бы прославиться Республика, если б сохранила жизнь этому человеку, все преступление которого заключалось в том, что он родился дворянином, разбогател и использовал каждую секунду своего существования на благо науки
и прогресса! Да только Республике, сударь, Республике были не
нужны... Нет! Позвольте мне пока помолчать и не повторять те

© Наталия Смирнова. Перевод, 2021
1. Герой рассказа — французский естествоиспытатель, основатель современной химии Антуан Лоран Лавуазье (1743—1794).

Франсуа-Анри Дезерабль. Величайший ум Франции минувшего столетия

злосчастные — да что я говорю? — преступные слова, что прозвучали из уст председателя трибунала, будь он навеки проклят, — иначе от моего спокойствия не останется и следа!
А ведь он мог бы открыть:
[165]
— синтез камфары;
ИЛ 7/2021
— экстракцию хинина и уабаина;
— изолирование щелочи и щелочноземельных металлов
путем гидролиза NaOH и KOH.
Когда я впервые его увидел, ему оставалось жить всего несколько дней. Он сам обратился ко мне, швейцарскому гвардейцу, ставшему тюремным надзирателем только для того, чтобы
вызволить из тюрьмы своего спасителя. Он обратился ко мне
“сударь”, как к равному, и отдал мне письмо с просьбой передать его одному из своих родственников. Я прочел это письмо,
потом перечитал его снова и снова, так что каждое слово, от
первого до последнего, отпечаталось в моей памяти:
“Я прожил долгую, успешную и вполне счастливую жизнь.
Полагаю, что о моем уходе будут сожалеть, и, возможно, мое
имя удостоится славы. Разве можно желать большего? Обстоятельства, в которые я оказался вовлечен, скорее всего, избавят
меня от немощной старости. Я умру в расцвете сил, и это еще
одно преимущество, которое даровала мне судьба. Единственное, о чем я сожалею, так это о том, что не смогу больше ничего сделать для своих родных, ибо, лишенный всего, я уже не в
состоянии дать ни им, ни Вам никаких доказательств моей
привязанности и признательности. Всех моих заслуг перед обществом и перед Отечеством, моего беззаветного служения на
благо науки и прогресса оказалось недостаточно, чтобы избежать убийственных обвинений и зловещего конца.
Я пишу Вам сегодня, потому что завтра мне, возможно, уже
не позволят. В эти последние моменты жизни меня особенно
утешают мысли о Вас и о людях, которые мне дороги. Напомните обо мне тем, кому небезразлична моя судьба и покажите им
это письмо. Вероятно, оно будет последним, что я напишу”.
Увы, он оказался прав! Ибо, по тогдашней обычной практике, приговор, вынесенный революционным трибуналом,
был окончательным и обжалованию не подлежал, этот последний суд почти всегда приговаривал к смерти и редко кому
сохранял жизнь. Да, судилище революционного трибунала
было тем самым Страшным судом. Этим правом Республика
наделила себя, ведь Республике просто-напросто не были нужны... Ах нет, не в силах я это произнести... Простите великодушно старика, которому так трудно повторить эти нечестивые слова!
Как знать, он мог бы еще создать:

[166]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

— способ управления электромагнитным взаимодействием заряженных частиц;
— профилактическую вакцинацию против бешенства, чумы и брюшного тифа;
— средство воздушного транспорта, которое он, возможно, назвал бы аэропланом.
“Ничто не теряется бесследно и не создается само по себе,
но все изменяется”, — говорил Величайший ум Франции минувшего столетия. Однако Республика, принеся его в жертву,
потеряла гения, создала хаос и навсегда изменила образ мира. Это и правда был величайший ум столетия! Лагранж позже справедливо заметил Деламбру: “Потребовалось всего
мгновение, чтобы отсечь эту голову. Но и ста лет будет недостаточно, чтобы воспроизвести подобную”.
Потому как эта голова, сударь, эта голова была полна
идей — не то что пустые головы судей, вынесших решение отсечь ее. Столько всего родилось в этой голове! Вот список —
беспорядочный и далеко не полный:
— теория образования Земли;
— точные регламенты для производства и градации термометров;
— доказательство того, что водород, оксид азота, двуокись
углерода и водяной пар, переходя из жидкого состояния в газообразное, высвобождают заряды, измеряемые электрометром;
— опровержение широко распространенной в то время
теории, что вода преобразуется в земную твердь;
— доказательство того, что горение происходит не из-за
высвобождения флогистона, а из-за захвата молекул воздуха,
сопровождающегося увеличением массы горючего тела;
— химический анализ и синтез воды;
— новая классификации химических соединений;
— доказательство того, что атмосферный воздух представляет собой смесь кислорода и азота, а вода — это соединение
кислорода и водорода, и опровержение, таким образом, теории четырех элементов Аристотеля.
Стоит ли продолжать? Надо ли мне перечислять все открытия, которые совершил этот гений, или названного вполне достаточно, чтобы вы убедились, что он действительно
был Величайшим умом Франции?
Но Республике... ох, я все еще вздрагиваю, сударь, вспоминая те немыслимые слова, которые изрек тогда председатель
трибунала, этот кровожадный болван, чье имя, уж не обессудьте, я не в силах произнести, имя, которое будут презирать потомки, — Республике, сказал он, и мне придется повторить эту
глупейшую фразу, которая является преступлением перед разу-

***

Ведь с того момента как его заточили в тюрьму, Величайший
ум проводил все свое время за чтением и, казалось, уже примирившись с обстоятельствами, решил продолжать это занятие до последней минуты, пока у него не отнимут жизнь.
Он читал в аббатстве Пор-Рояль, превращенном во время
Революции в арестантский дом. Он читал в здании “Генерального откупа”2, которое превратили в тюрьму для самих откуп-

1. Британский премьер-министр Уильям Питт (1759—1806) и австрийский
фельдмаршал Фридрих Саксен-Кобург-Заальфельдский (1737—1815) — одни
из главных участников европейской коалиции против революционной
Франции.
2. “Генеральный откуп” — в монархической Франции компания финансистов, которая в 1726 г. получила по договору право сбора королевских податей и других косвенных налогов на откуп (в аренду). Договор возобновлялся
каждые 6 лет. Общество относилось к их хозяйничанью крайне враждебно,
и революция тотчас же их отменила, а революционный трибунал 19 флореаля II года (8 мая 1794 г.) приговорил всех откупщиков (31 человека) к смерти.
В числе откупщиков когда-то был и Лавуазье, однако, в отличие от других,
его личная деятельность по откупам была безупречной.

Франсуа-Анри Дезерабль. Величайший ум Франции минувшего столетия

мом: Республике не нужны ученые! И уж тем более она не нуждалась в нем, в величайшем гении Франции уходящего столетия, самом выдающемся среди ученых.
А самый выдающийся ученый, выслушав свой приговор, не
[167]
стал просить о помиловании! Еще бы! Разве можно себе пред- ИЛ 7/2021
ставить этого великого человека, упрашивающего судей не лишать его жизни? Он просил только об отсрочке на несколько
дней, хотя бы на две недели, чтобы закончить научный эксперимент, который он начал до ареста, а по его завершении пусть его
казнят, раз таков приговор. Но нет, Республике — и у меня это не
укладывается в голове! — не нужны ученые: ни химики, ни философы, ни экономисты, а только жертвы и палачи, — ход правосудия не остановить! Нужно было срочно гильотинировать величайшего гения Франции! Нельзя было терять ни минуты!
Проживи он еще час, и, без сомнения, случилась бы контрреволюция, Вандея бы восторжествовала, Питт и Кобург1 хозяйничали бы в Париже, Республика была бы разгромлена!
Эта Республика словно торопила палача: поскорее делай
свою работу, ты, исполнитель моей карающей воли, убей величайшего гения столетия (тогда еще настоящего, а не прошедшего), этого требует закон, ибо от этого зависит судьба
Революции!
Как вы поняли, отсрочку ему дать отказались. Он вернулся в свою камеру и снова принялся читать, в ожидании, когда
за ним явится исполнитель карающей воли Республики.

[168]
ИЛ 7/2021

щиков. Когда за ним пришли в Консьержери, в темной камере,
едва освещаемой тусклым светом коптящей масляной лампы,
Величайший ум Франции продолжал читать в потемках. И как
вы думаете, что он делал в той жуткой телеге по дороге на эшафот? Приговоренные к казни нередко кричали, плакали, молились, обращались к народу или проклинали его. А что же Величайший ум Франции? Он все так же был погружен в чтение.
Удивительно, но руки ему не связали. Последняя милость
палача? Сансон, возможно, из почтения, сострадания или
восхищения нарушил порядок, чтобы позволить своему самому уважаемому подопечному закончить чтение. Выходит, так
было суждено, чтобы Величайший ум, всю жизнь посвятивший служению науке, мог утолять свое стремление к познанию до последнего вздоха, до последней минуты жизни.
Стоя на эшафоте Величайший ум Франции продолжал читать, пока не выкрикнули его имя. Тогда он достал из кармана закладку, вложил ее в книгу на том месте, где остановился,
и, не произнеся ни слова, положил голову на плаху.
Вот, сударь, что это такое — благородно умереть.

Лантенак в Консьержери
(создание шедевра )1
История эта настоящая,
поскольку я сам ее выдумал.

Борис Виан

Г

Боги жаждут

ОВОРИЛ ли я вам, сударь, что знавал Лантенака? Как? Вы
никогда не слышали о маркизе де Лантенаке? История,
однако, странная штука, все в ее власти: предать забвению гения, возвеличить самозванца. Лантенак ни гением не
был, ни самозванцем. Но человеком он был великим. Одним из
тех, кого охотно называют милостивым государем и делают это
с особым почтением. Одним из тех, чье имя, а тем более лицо,
трудно забыть, о ком и спустя годы помнишь все, вплоть до тембра голоса. Впервые я услышал голос Лантенака — резкий, гро-

© Валерия Фридман. Перевод, 2021
1. Небольшая подсказка читателю: чтобы лучше понять и оценить этот рассказ, стоит освежить в памяти несколько французских романов:
“Девяносто третий год” Виктора Гюго, “Граф Монте-Кристо” Александра
Дюма, “Боги жаждут” Анатоля Франса, “Лесной царь” Мишеля Турнье и
“Одиннадцать” Пьера Мишона (этот последний придется читать в оригинале или дождаться русского перевода).

хочущий, грозный — 15 прериаля II года. Незадолго до того, как
на Марсовом поле устроили праздник Верховного существа1,
впрочем, его пророка вскоре принесли в жертву на площади Революции.
[169]
Я в то время был тюремным надзирателем, Лантенак — мо- ИЛ 7/2021
им узником. Я говорю моим, потому что мне поручили его охранять, его одного: чем бы он ни занимался, куда бы ни направился, нельзя было терять его из виду ни на мгновение.
Боялись, что он сбежит, вернее, что кто-нибудь освободит
его, у меня даже был приказ стрелять, если понадобится,
лишь бы не позволить ему снова вдохнуть вольного воздуха. С
мушкетоном в руке я прожил семь дней и ночей подле Лантенака, прожил их, как он. Хотите услышать рассказ об этих семи днях и ночах? Что ж, тогда слушайте, сударь, представьте,
что вы направляетесь в Консьержери.
Прериаль, жара. Вы слышите, как ржут лошади, их подковы
клацают по брусчатке Часовой набережной, с Сены доносится
непрестанный плеск вёсел. Оторвите взгляд от реки и посмотрите вправо вверх. Видите зубчатую башню с островерхой аспидной крышей? Это башня Бонбек. При старом режиме в ней
пытали арестантов. Дальше еще три башни: Серебряная, башня Цезаря и Часовая. Велите вознице повернуть направо, на
Дворцовый бульвар, остановите коляску на северном углу Майского двора и выходите, стараясь не испачкать сапоги, — вы же
дворянин. Выньте из кармана пропуск и предъявите щербатому тюремщику, что браво стоит у входа, подождите, пока он
разберет почерк и прочтет бумагу, пока пристально всмотрится в ваше лицо. Он подает вам знак войти? Шагните внутрь, но
только пригнитесь, не ударьтесь о притолоку — тут нередко
расшибают себе голову. Низкая, узкая, почти вросшая в землю
дверь с грохотом закрывается, вы вздрагиваете от лязга засова.
Вот вы и на месте. Ну, почти. Еще несколько метров. Пройдите мимо канцелярии, каморки тюремщика, туалетной комнаты2: вы здесь посетитель, поэтому ваше имя не заносят в тю-

1. Публичный праздник Верховного существа был организован 20 прериаля II года (8 июня 1794 г.). На празднике выступил Робеспьер с речью, которой фактически вводилась государственная религия и не допускалась свобода совести. В ходе государственного переворота 9 термидора II года (27
июля 1794 г.) Робеспьер был обвинен в заговоре и на следующий день казнен на гильотине.
2. Комната, в которой заключенных готовили к казни на гильотине: забирали личные вещи, связывали ноги и руки, остригали волосы на затылке.

Франсуа-Анри Дезерабль. Лантенак в Консьержери (создание шедевра)

***

[170]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

ремный реестр, вас не раздевают донага для досмотра, не стригут под “жертву гильотины”.
Ну же, смелее, входите в мышеловку1. Вот вы и у камер:
справа, слева — они тут везде. Чувствуете, оттуда несет помоями, тухлятиной, миазмами человеческих фекалий, навоза,
стойким запахом мертвечины? Если нужно, наберите побольше воздуха — крыс и паразитов здесь полно, но дышать еще
есть чем, — а теперь рассмотрите эти темницы: в каждой по
пять, шесть, а то и по семь узников на раскладных кроватях —
в этом холоде, сырости, кромешной темноте. Еще рано, и они
спят. Думаете, тут омерзительно? Но им-то грех жаловаться. У
них есть кровать, и за эту роскошь они заплатили — да, священное равенство Революции заканчивается у тюремных ворот. А
вот другие спят прямо на соломе, теснятся на одной охапке человек по десять, в эту же солому испражняются, на ней же и подыхают с соломой под языком, а не с оболом для Харона.
Но вы явились сюда не камеры осматривать, так что выходите теперь и ступайте в тюремную часовню, где состоялся
небезызвестный банкет жирондистов. Вы уже там? Хорошо.
Посмотрите на того старика, что прислонился к стене, — высокого, осанистого, крепкого. Вглядитесь в его суровое лицо,
обрамленное седыми волосами, в его глаза, что мечут молнии. Это и есть Лантенак.
Лантенак — от одного имени бросает в дрожь. Маркиз де
Лантенак, виконт де Фонтене, принц бретонский, хозяин Семилесья, генерал-лейтенант королевских армий. Вам он неизвестен, и все же он принадлежит к числу тех мужей, чьи имена вписаны в славные страницы истории, а ведь не многим,
очень не многим удается оставить в ней хоть какой-нибудь
след. История Франции неотделима от истории Вандеи, как
неотделима Вандея от имени Лантенака.
Весною 1793 года пороха у вандейцев было довольно — не
доставало предводителя, да не только сильного, но и неотступного. Прав был Лавьевиль: неприятеля надо измотать,
без устали и пощады биться за каждую мельницу, куст, ров, каждый булыжник, устраивать врагу ловушки, все оборачивать
себе на пользу, не сдавать позиций, крушить все подряд, учинять показательные казни. И в этом Лантенаку можно было
довериться. В ганноверскую кампанию солдаты говаривали:
“Ришелье далеко, а Лантенак близко”. Вот уж кто был настоящим генералом. Он был беспощаден: сжигал деревни, доби-

1. Мышеловкой называли ряд темных и низких камер в Консьержери, в
которых подследственные ожидали суда.

Франсуа-Анри Дезерабль. Лантенак в Консьержери (создание шедевра)

вал раненых, уничтожал пленных, расстреливал женщин. И
сомнения не было, что с Лантенаком во главе белые одержат
победу над синими. Но мы знаем, как все обернулось.
Лантенак спустился с корвета “Клеймор”, что едва не пошел
[171]
ко дну, в одиночную шлюпку и добрался на ней до бретонского ИЛ 7/2021
берега. Маркиз видел, как били в набат, — это искали его: он был
вне закона, за его голову назначили плату, да не в ассигнатах —
в золоте. Лантенак намеревался поднять мятеж всюду, сплотить Нижнюю Бретань и Нижнюю Нормандию, открыть двери
Питту, усилить и без того немалую вандейскую армию двадцатью тысячами англичан и двумя тысячами крестьян. Но против
него были выставлены парижские войска, и возглавлял их один
из бывших, которого Лантенак прекрасно знал, — виконт Говен, его внучатый племянник. Теперь это было не просто
столкновение белых и синих, а противостояние двух кровных
родственников, молодого патриота и старика-роялиста. Лантенак велел развесить всюду листки с предупреждением: “Маркиз
де Лантенак имеет честь известить своего внучатого племянника виконта Говена о том, что коли господину маркизу посчастливится схватить его, то он непременно аркебузирует господина виконта”. Говен отвечал коротко: “Говен предупреждает
Лантенака, что, как поймает его, тут же застрелит”.
Говен укрепился на побережье, он оттеснял Лантенака в
глубь страны, а англичан — в море. Его армия одерживала победы даже при численном меньшинстве: в Доле полторы тысячи патриотов взяли верх над роялистами, коих было в четыре раза больше. Отряды белых редели от сражения к
сражению, отступали, и вскоре им пришлось скрываться в
Фужерском лесу. А потом девятнадцать человек, всё, что осталось от войска, засели в местном замке Тург. И Говен его окружил. Известно, что осажденные подожгли Тург и бежали
через потайной ход за поворачивающимся камнем, но Лантенак вернулся, чтобы спасти из замка трех детей, к которым
подбирался огонь, а после этого героического поступка его
арестовали. Мы знаем, что Говен пожертвовал долгом революционным во имя долга человеческого — освободил Лантенака, заняв его место в темнице, и за это отправился на гильотину. Известно и то, что на другой день Лантенака и
нескольких верных ему людей схватили на поляне в лесу, препроводили в Париж, приговорили к смерти и поместили в
Консьержери. Но не буду об этом подробно, все и так известно — вот уже полвека эти события пересказывают историки.
Посмотрите на Лантенака. Слышите, он разговаривает с
молодым узником, что справа от него? Это Гальмало, простолюдин лет тридцати. Он был моряком, нелегально перевозил

[172]
ИЛ 7/2021

соль. Когда-то он хотел убить маркиза, который сначала наградил его брата за смелость орденом Святого Людовика, а потом
приказал расстрелять за оплошность в работе. Гальмало хотел
убить Лантенака, но не сделал этого, так как верил в Бога, Отца нашего небесного, и знал, что надо повиноваться Богу, и королю — как Богу, и господину своему — как королю. А Лантенак
и был его господином, его хозяином. Предав смерти маркиза,
он погубил бы свою душу. Лишить Лантенака жизни значило
уподобиться цареубийцам и антимонархистам, безбожникам и
противникам церкви. Он не смог пойти на это и остался сражаться на стороне Лантенака, вместе их и схватили, вместе
они оказались перед революционным трибуналом, вместе выслушали обвинительный приговор. И теперь вместе готовились предстать перед судом Божьим — единственным судом,
который они признавали.
Они шепчутся, слышите? А теперь поверните голову и
взгляните на невзрачного старика: вон он сидит на табурете
в плаще цвета адского дыма да треуголке и молча наблюдает
за ними из темноты. Видите его? Отлично. О нем я расскажу
позже.

Боги жаждут

***

Помимо Лантенака и Гальмало в Консьержери была заключена красивая, знатная, дерзкая девушка — ни дать ни взять преступница. С ее родителями и братом расправились в сентябре,
когда народ, охмелевший от полученного права вершить суд,
от бесконечных смертей и водки, вздумал омыть тюрьмы кровью. Тогда девушка чудом избежала чисток и около года пряталась в амбаре, прежде чем ее схватили и она предстала перед
тремя савонаролами, что с гордостью носили шляпу с кокардой, судейскую мантию, трехцветную перевязь и тяжелую серебряную медаль. Они признали девушку виновной в заговоре
против свободы. С тех пор она, похоже, покорно ждала, когда
за ней придут, хотя ей и не верилось, что она скоро умрет. В
Консьержери был женский двор, там узницы стирали в фонтане свое белье и умывались перед тем, как вернуться на убогую
лежанку, — женщина всегда остается женщиной. Часовня, в которой держали Лантенака, примыкала к этому двору, так что
маркиз вполне мог общаться с арестантками через оконную решетку. Однажды та девушка подошла к нему и завела разговор:
— Мне семнадцать лет. Все мое преступление — это то, что
я родилась на свет. Но я не хочу умирать.
— Так подайте жалобу, — посоветовал ей маркиз. — Вам ответят в кратчайшие сроки.
— Вы смеетесь надо мной, сударь?

Франсуа-Анри Дезерабль. Лантенак в Консьержери (создание шедевра)

— В нашем положении, мадмуазель, лишь шутка спасает.
Однако для вас, пожалуй, есть один способ избежать смерти.
— Боюсь, сударь, никакого шанса выбраться из этого места нет. Отсюда одна дорога — на эшафот.
[173]
— Революция жестока, но все же приспешники Робеспье- ИЛ 7/2021
ра не отнимают жизнь у той, кто готовится произвести на
свет новую.
— Вы хотите сказать...
— Я хочу сказать, мадмуазель, что нож гильотины опускается на всех, кроме беременных женщин.
— Но я не жду ребенка.
— Однако можете — все в ваших руках.
— Сударь, вы оскорбляете меня. Как я могу зачать, когда у
меня нет супруга?
— Знаете ли, для этого вовсе не обязательно сочетаться законным браком. В случае крайней необходимости, если обстоятельства того требуют, не стыдно и целомудрием пожертвовать, дабы спастись.
— Но сударь!
— Что, мадмуазель, вы никогда не предавались плотской
любви?
— Я даже не знаю, как это делается.
— Тогда ничем не могу вам помочь.
— Быть может...
— Да?
— Вы могли бы посвятить меня... в это?
— Вы хотите, чтобы я...
— Да.
— О нет, мадмуазель.
— Но пообещайте хотя бы подумать.
— Мой ответ окончательный.
— Что ж, тогда мне не жить.
Она прислонилась головой к оконной решетке и заплакала.
А маркиз принялся вытирать слезы, что катились по ее щекам, — не каждый отец, утешая родную дочь, бывает столь нежен. Лишь спустя два часа девушка успокоилась и впала в забытье. Когда она очнулась, Лантенак был погружен в раздумья.
— Я все взвесил, — сказал маркиз. — Принять ваше предложение означало бы потерять свою честь.
— Честь мужчины стоит жизни девушки?
Он помолчал, глубоко вздохнул и указал на Гальмало:
— Вон там один крестьянин, он сражался против синих в
Вандее на моей стороне. Он молод, хорош собой и силен. Я
поговорил с ним о вашем деле, он согласился и будет вас
ждать завтра вечером. А теперь идите спать.

[174]
ИЛ 7/2021

Тот вчерашний старик со своим нервным молчанием, угрюмыми усмешками, то уверенными, то робкими манерами,
он снова был здесь и все слышал. Кто он? Что ему нужно? Какого дьявола ему позволили приходить в Консьержери когда
заблагорассудится? Вскоре я это узнаю.

Боги жаждут

***

На третий день утром девушка вновь пришла к Лантенаку:
— Я глаз не сомкнула всю ночь.
— Я тоже.
— Когда же все произойдет?
— Надо дождаться наступления темноты, когда охранники
потеряют бдительность. И нужно будет подкупить одного из
них, чтобы он открыл эту дверь, и вы попали к нам сюда, в часовню.
Я слышал их разговор, и Лантенак это знал. Если я не соглашусь отпереть замок, у них ничего не выйдет. Маркиз поймал
мой взгляд, и я кивнул ему. Мне было велено охранять Лантенака, о девушке же речи не шло.
Итак, они условились встретиться вечером, когда охранники начнут дремать и только я останусь караулить узников.
Когда ждешь чего-то такого, что предстояло девушке, минуты
кажутся часами, часы превращаются в бесконечность. Я весь
день за ней наблюдал: ей не сиделось на месте, она маялась,
то и дело прикладывала ладонь к груди, словно отсчитывала
минуты по биению сердца. Мне самому было не по себе, и я
выхлебал полбутылки вина для храбрости.
Когда стемнело, и Гальмало, и девушка были готовы. Она
постучала в дверь, я открыл. Облаченная в одну лишь тонкую
сорочку, она сразу же прошла к сеннику Гальмало, легла на
спину и, отбросив остатки стыдливости, резко, по-детски, согнула ноги в коленях, приподняла таз и, разрешая взять себя,
закрыла глаза. Маркиз сжимал ей руку, точно умирающей;
возбужденный Гальмало с горящим взглядом вонзил в нее
свою восставшую плоть так грубо, что она вскрикнула и все
же, превозмогая боль, позволила проникнуть в девственное
лоно — до сих пор она берегла свою невинность, хранила ее
для кого-то, столь же молодого и красивого, как этот крестьянин, что овладел ею теперь, только для человека знатного, а
не простолюдина, господина, а не раба, хозяина, а не слуги,
однако в то смутное время выбора не оставалось: никто больше не был хозяином ни мечты своей, ни судьбы, судьба же
этой девушки зависела от ее лона, отверстого стараниями молодого красивого крестьянина, — иной надежды на спасение
не оставалось.

А молодого красивого крестьянина обуяло неистовство,
присущее его сословию. Не только грамоте его не обучали,
но и науке нежной страсти. Все, что он умел, — это травить
шкоты, натягивать паруса, орудовать косой, лопатой да моты[175]
гой, серпом да цепом. Свой первый любовный опыт он полу- ИЛ 7/2021
чил в Пемпонском лесу, полном оврагов и ручьев, когда со
страшной гримасой на лице овладевал потаскухами прямо у
дерева, наскоро, спустив портки до колен и даже шапки с головы не скинув.
По-другому Гальмало не умел, да и представить себе не мог,
что бывает иначе, и потому теперь в “прихожей гильотины” он
крепко обхватывал девушку одной рукой, а другой зажимал ей
рот, чтобы она не кричала от боли. Прошло пять минут — то
были самые долгие пять минут в жизни обоих. Сделав свое дело, Гальмало захрипел. И в этом звуке слышался многовековой
крестьянских гнев, горечь, бесправие и унижение.
Вот так, на соломенной лежанке, кишащей паразитами, при
свете факела, что держал полупьяный охранник, бретонский
крестьянин лишил невинности девушку знатного происхождения и благородной души.
Старик в плаще и треуголке сидел здесь с самого утра и видел все. Он походил на сапожника Симона, который измывался над маленьким Людовиком XVII в Тампле. И все же
этот старик не был сапожником Симоном.
Все получилось, девушка была спасена: она сообщила о своей
беременности, ее обследовали и казнь отменили, после Термидора она обрела свободу, уехала в Кобленц, там поскорее
вышла замуж за дворянина, чтобы не запятнать свое доброе
имя, родив ребенка вне брака.
Теперь эта девушка — уже дама в летах, она живет в Париже и держит изысканный салон, ее сын — богатый банкир —
кичится голубой кровью и не знает или делает вид, будто не
знает, что он бастард, зачатый под рык безграмотного крестьянина. Я встретил его в июле прошлого года на балу у графа де Морсера, куда меня любезно пригласила графиня, — я с
гордостью причисляю ее к числу своих друзей. С вашего позволения, сударь, отклонюсь от темы моего повествования и
расскажу один довольно забавный случай, который произошел на том балу.
Тогда у де Морсера собрался высший свет: помимо самого
графа, неприязнь к которому мне трудно было скрывать, и графини, столь же умной, сколь и прекрасной, на балу присутствовали барон Данглар с баронессой, нарядившейся в свое лучшее

Франсуа-Анри Дезерабль. Лантенак в Консьержери (создание шедевра)

***

[176]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

платье; королевский прокурор Вильфор с супругой и дочерью,
за которой ухаживал капитан спаги1 Максимилиан Морель; какой-то ученый — запамятовал его имя, — кавалер ордена Почетного легиона, его еще произвели в офицеры после того, как он
где-то в окрестностях Рима открыл новый вид ящерицы, у которой одним позвонком больше, чем у других; дряхлый академик
в синем фраке с зеленой оторочкой — эскиз такого костюма некогда вышел из-под карандаша Давида; да еще тот сказочно богатый граф, которым был пленен весь Париж, — с него не сводила глаз госпожа де Морсер; среди прочих гостей оказался и
тот самовлюбленный тип: узнай он о своем скромном происхождении, немедленно пустил бы себе пулю в голову.
Он обратился ко мне после делового разговора с графом — не с хозяином бала, а с тем другим, который носит имя
скалистого острова между Эльбой и Джильо, — и казалось,
все еще оставался под впечатлением от этого человека с матовой кожей, черными волнистыми волосами, спокойным и ясным лицом, глубоким, печальным взглядом.
— Сударь, кажется, мы не знакомы, — сказал он мне.
— А мне известно, кто вы.
— Вот как?
— Я встречал вашу матушку во времена Революции.
— Но в те ужасные годы моя мать жила в Кобленце.
— Однако туда она приехала из Парижа.
— Возможно. Могу ли я узнать, сударь, при каких обстоятельствах вы с ней познакомились?
— Это было в тюрьме.
Тут он перешел на шепот:
— Буду признателен, сударь, если вы не станете упоминать
о событиях, которые моя мать постаралась забыть.
И он дал понять, что разговор окончен: быстро протянул
мне руку в перчатке — так мелкий дворянчик снисходит до
милости конюху. В ответ я выставил свою культю — чертово
пушечное ядро! чертов Лейпциг! К такому он не был готов и
невольно отпрянул от неожиданности, а может, отвращения,
которое ему трудно было скрыть.
— Я служил императору, — пояснил я.
Но этот приспешник Июльской монархии меня поправил:
— Узурпатору.
Теперь завершить беседу захотелось мне:
— Не соблаговолите ли, сударь, передать вашей матушке
мое почтение?

1. Спаги — род легкой кавалерии во французской армии.

***

На пятый день, незадолго до вечернего Ангелуса — впрочем,
колокола не звонили, поскольку безбожники усердно переплавили их на пушки, — нечто непредвиденное прервало однообразие тюремных будней. Лантенак читал, Гальмало о
чем-то думал, а старик, как всегда, молча за ними наблюдал.
Тут вдруг вошел Эварист Гамлен, я видел его раньше и узнал
по бледному лицу, жгучим глазам, черным волосам, ниспадающим на широкие плечи. После убийства Марата Гамлен,

Франсуа-Анри Дезерабль. Лантенак в Консьержери (создание шедевра)

— От кого же?
— От Гальмало.
Я поступил жестоко, мелочно, недостойно своих седин.
Но какое это было удовольствие! Я и теперь не могу сдержать
[177]
улыбки, как представлю себе выражение лица пожилой дамы, ИЛ 7/2021
когда ее сын, ничего не подозревая, говорит, что встретил на
балу у Морсеров некоего господина Гальмало, и тот просил
передать ей свое почтение. Да уж, все на свете отдал бы я за
возможность оказаться в эту минуту в ее салоне!
Но вернемся на остров Сите. На четвертый день старик
вновь был в Консьержери. Он являлся сюда до рассвета и исчезал с наступлением темноты. Я безумно хотел узнать его
имя, но мне под страхом ареста запретили заговаривать с
ним. Старик вечно молчал, поэтому мне оставалось лишь
строить предположения, кто он такой, и делиться ими с другим надзирателем, который напивался как свинья, порой даже имени своей жены не мог вспомнить, так что до нашего
гостя ему не было никакого дела. “Плевать мне на него с высокой колокольни”, — говорил он.
Если не сапожник Симон, то кто он? Тюремщик Ришар?
Нет, невозможно. Впрочем, что-то общее у них действительно было, но старик совершенно точно старше, и вряд ли тот
тюремщик все еще здесь после заговора с гвоздикой. Если его
освободили, он наверняка не стал бы возвращаться сюда, оставил бы казенный дом заботам своего преемника. Тогда кто
же этот старик? Бротто дез Илетт, дворянин, которого Революция лишила постов, доходов, особняка, поместий, титула
и который теперь, чтобы выжить, мастерил марионеток на
продажу? Он и наш гость были примерно одного возраста,
вернее, оба какие-то безвозрастные, безликие. И все же старик из Консьержери не мог быть гражданином Бротто: тот, с
неизменным томиком Лукреция в руках, уже спознался с
гильотиной — она отправила его к праотцам в один день с монахом-варнавитом Лонгмаром и уличной девицей Атенаис,
что прилюдно выкрикнула “Да здравствует король!”.

[178]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

несостоявшийся художник, ученик Давида, сторонник Робеспьера, стал присяжным революционного трибунала.
Давно известно, как опасно доверять посредственным художникам, никчемным бумагомарателям, поверженным марсиям, заурядным писакам, когда они откладывают в сторону
перо, лиру или кисть и берутся за дела государственные. Жестокие и мстительные, они сооружают свое творение из груд
мертвых тел, кто чернилами, а кто краской — кроваво-красной краской. Такими были Бийо-Варенн, Карно, Приер, Кутон, Фабр, Колло, таким был и Гамлен.
Место в суде тридцатилетний Гамлен получил стараниями
Луизы Маше де Рошмор, аристократки, которая, как все думали, приняла новые идеи. Однако позже обнаружились ее связи
с заграницей, и тогда неблагодарность Гамлена проявилась в
полной мере — он проголосовал за казнь Луизы, как позже проголосует и за смерть Лантенака. Но тем вечером он пришел не
к предводителю Вандеи. Похоже, он искал именно старика, того старика в плаще и треуголке. К нему-то Гамлен и обратился:
— Наконец-то я нашел тебя, гражданин художник! Вот уже
два дня я ищу тебя по всему Парижу. Мне сказали, что ты можешь быть в Консьержери.
— Правильно тебе сказали. Чего ты хочешь, гражданин?
— Меня зовут Эварист Гамлен, я присяжный революционного трибунала.
— Это мне известно. Кто не знает присяжных трибунала?
— Я учился у Давида.
— И это мне известно. Кто не знает учеников Давида?
— Действительно. Впрочем, я давно уже не пишу. Работа в
трибунале занимает все мое время. Но близок день, когда победившая Республика проявит свое милосердие, и в этот
день — будь он благословен! — я снова возьмусь за кисть. Но
пока еще он не наступил. Нынче время спасительного Террора: год назад Республику терзали мятежи, гидра федерализма
грозила ее поглотить. Теперь же сплоченные воедино якобинцы свою силу и мудрость простирают на всю страну. Так
отчего же по мере того как крепнет Республика, заговорщики
становятся все более дерзкими, изменники то и дело наносят
удары по отечеству исподтишка, пока оно громит своих врагов, нападающих открыто?
— Ты разыскивал меня два дня, чтобы поговорить о спасении Республики?
— Конечно, нет, я отвлекся. Я пришел поговорить с тобой
о живописи.
У Гамлена имелось свое мнение об искусстве: он ратовал
за возврат к античности, лаконизму, фрескам Геркуланума,

Франсуа-Анри Дезерабль. Лантенак в Консьержери (создание шедевра)

римским барельефам. Ему претил восемнадцатый век с его галантными идиллиями, пастельными тонами, прихотливыми
линиями; он поносил признанных художников этого направления, которое, по его мнению, не оставляет места естествен[179]
ному, истинному: “Потомки, — говорил он, — будут гнушаться ИЛ 7/2021
их фривольными работами. Через сто лет все картины Ватто
сгниют на чердаках, ученики-живописцы будут делать свои
наброски поверх полотен Буше”. Что до Фрагонара, которого Гамлен встретил однажды под аркадой Пале-Эгалите — тот
семенил весь напудренный, разодетый, суетливый, дерганый — словом, отвратительный, — этого жалкого старикашку
он с радостью посадил бы под замок, надо признать, это выглядело бы занятно: запереть автора картины “Задвижка”.
Откровенно говоря, лишь один человек вызывал уважение у художника-присяжного. К нему-то он и пришел теперь в
Консьержери.
— О живописи?
— Да. Я начал писать Ореста, страдающего на скорбном ложе в объятиях сестры. Некоторые элементы почти завершены.
— Ореста пишешь? Вдохновился моей “Электрой”?
— Совершенно верно. Не окажешь ли мне честь, гражданин художник, посетить меня и высказать свое мнение о моей работе? Я живу неподалеку от Часовой набережной.
— Может, и приду... Только сначала закончу тут.
— Но право, что делаешь ты здесь, в этой мрачной тюрьме, полной изменников Родины?
— Выполняю заказ.
— Заказ?
— Да, поручение Комитета общественного спасения.
— И что ты будешь писать?
— Арестанта.
— Арестанта?
— Да, арестанта.
— Можно узнать, кто столь великий злодей, что Комитет
дал поручение Корантену запечатлеть его?
Корантен — а это, сударь, был именно Корантен — указал
на одного узника в глубине комнаты, тот, шагнув вперед, вышел на свет, Гамлен увидел его и побледнел.
— Лантенак!
Присяжный пробормотал это себе под нос, но гордый старик-аристократ обладал отменным слухом.
— Маркиз де Лантенак, — отозвался он.
— Бывший маркиз, — поправил Гамлен, придя в себя. —
Что ты здесь до сих пор делаешь? Сансон еще не укоротил тебя на голову, как твоего короля и его шлюху австриячку?

[180]
ИЛ 7/2021

— Клянусь честью, клянусь ребенком, заточенным в Тампле, будь у меня в руках шпага, пронзил бы тебя ею насквозь.
— Но у тебя ее нет, и ты умрешь под ножом гильотины.
— Верно. Познакомлюсь с ублюдком, которого Робеспьер
сделал Франции. Подумать только! Ничего этого могло бы не
произойти, отправь мы Вольтера на виселицу, а Руссо — на галеры! Ох уж эти мыслители — настоящая напасть! Гильотинируйте же меня, да поскорее!
— Ты прав, мы долго медлили! Секта санкюлота Иисуса
просуществовала почти восемнадцать веков! Необходимо
безотлагательно установить культ свободы! И храни нас Бог
от возвращения монархии!
— Не говорите о Боге. Вы ничего не смыслите в этом. Бог
ныне страдает. Страдает вместе с сыном своим, христианнейшим королем Франции, заточенным в башне Тампля, а ведь он
еще ребенок, как младенец Иисус; Бог страдает вместе с церковью своею в Бретани; Бог страдает вместе с оскверненными
большими соборами и малыми храмами, уничтоженными Евангелиями; Бог страдал вместе с погубленными священниками.
— Зато Богу больше не причиняет страданий неравенство
людей.
— Это правда. Они равны в своей нужде. Взгляните на народ: он голоден, но молчит — молчит из страха. Революция не
только опрокинула монархию, но и котелки опустошила.
— Нам не хватает провизии из-за скупщиков и спекулянтов,
которые морят голодом народ и сговариваются с иноземными
врагами, чтобы настроить граждан против Республики и уничтожить свободу. Нужно установить твердые цены на муку и посылать на гильотину всякого, кто спекулирует продовольствием, подстрекает к бунтам или имеет связи с заграницей.
— Гильотина, гильотина, гильотина! На все у вас один ответ!
— Только она спасет Республику.
На этом Гамлен, простившись с Корантеном, ушел.

Боги жаждут

***

Итак, тот старик невзрачного облика, но примечательный
своим нервным молчанием, угрюмыми усмешками, то уверенными, то робкими манерами, старик, похожий на сапожника
Симона, однако не он и не тюремщик Ришар, не Бротто дез
Илетт, — этот старик в плаще цвета адского дыма и треуголке
был не кем иным, как Франсуа-Эли Корантеном.
Корантен, этот “Тьеполо террора”! Сравнимый с Джотто,
Леонардо, Рембрандтом! Знаменитый, прославленный повсюду Корантен! О, его “Электра”, “Сивиллы”, “Одиннадцать”!

1. Восстание 2 мая 1808 г. жителей Мадрида против оккупации города войсками Наполеона Бонапарта, послужившее прелюдией к затяжной партизанской войне.
2. Асперн-Эсслингская битва (21—22 мая 1809 г.) — сражение периода
австро-французской войны, в котором Наполеон сделал неудачную попытку переправиться через Дунай и остаться незамеченным противником.
Эрцгерцог Карл атаковал переправляющихся солдат наполеоновской
армии. Эта битва была первой серьезной неудачей Наполеона.
3. Жан Ланн (1769—1809) — маршал Французской империи, участник революционных и наполеоновских войн. Скончался в результате полученного в
Асперн-Эсслингской битве ранения.
4. Мануэла Маласанья Оньоро — одна из жертв Мадридского восстания,
почитается в Испании как народная героиня.
5. В тот день, 31 мая 1809 г., по свидетельству современников, Наполеон
заплакал второй и последний раз в жизни. (В первый раз это было, когда в
1800 г. пал в битве при Маренго генерал Дезе.)

Франсуа-Анри Дезерабль. Лантенак в Консьержери (создание шедевра)

Возможно, вам доводилось, сударь, видеть и “Электру”, и
“Сивилл”, но картину “Одиннадцать” вы должны были видеть
наверняка: рядом с этим шедевром “Смерть Марата”, что написал Давид, — лишь жалкое подражание Караваджо. Полот[181]
но в четыре метра тридцать сантиметров шириной и почти ИЛ 7/2021
три метра высотой. Революционная Тайная вечеря: ни Христа на ней нет, ни Иуды, зато Комитет общественного спасения в полном составе, апостолы святой гильотины на братской встрече: Бийо, Карно, оба Приера, Кутон, Робеспьер,
Колло, Барер, Ленде, Сен-Жюст, Сент-Андре.
Франсуа-Эли Корантен! Пять дней подряд он приходил сюда спозаранку, а я не узнал его! Как мольеровский господин
Журден, сам того не ведая, говорил прозой, так и я находился
рядом с гением и не догадывался об этом. В свое оправдание
скажу, что Корантен в ту пору, хотя уже и создал “Одиннадцать”, но еще не был тем великим художником, тем демиургом, которого теперь некоторые ставят выше Ватто, Буше и
Фрагонара, называют главной фигурой стиля рококо. Тогда его
“Лантенак” существовал лишь в замыслах художника, а сегодня
этот шедевр — говорят, он превосходил портреты Моны Лизы,
Чечилии Галлерани, Бальдассаре Кастильоне — покоится на
дне морском, на стометровой глубине. История эта довольно
известна: не вспомню, когда именно было дело, то ли в 1808 году, то ли в следующем, однако точно между Мадридским восстанием1 и Асперн-Эсслингской битвой2, после того дня, когда в
испанской столице повсюду звучало “Смерть французам!”, но
еще до смерти маршала Ланна3, после трагедии Мануэлы Маласаньи4, но точно до слез Наполеона5 — итак, в 1808-м или 1809
году Людовик XVIII, тогда еще граф Прованский, изнывал от
скуки в изгнании, в графстве Бэкингемшир, где он поселился
после известных событий. Желая украсить стены замка Харт-

[182]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

велл, который ему любезно предоставил один английский баронет, он приобрел десять роялистских картин, был среди них и
“Лантенак”. Но корабль с этими полотнами затонул где-то между Кале и Фолкстоном, и шедевр Корантена был утрачен навсегда. Вот так и получилось, что главное место в пантеоне мэтра
заняла картина “Одиннадцать”, а стоимость работ мастера с тех
пор только растет.
Но оставим морские глубины и вернемся, с вашего позволения, на остров Сите, в часовню Консьержери, в те минуты,
когда Лантенак только принимался позировать Корантену, а
“Лантенак в Консьержери” еще оставался чистым холстом
скромного размера — сорок пять на сорок сантиметров, на который Корантен лишь готовился нанести краски. К тому времени он еще не стал великим Корантеном, как не был велик
Рембрандт, пока не написал “Ночной дозор”. В ту пору Корантен был просто старым художником, который из нужды
согласился работать на Комитет по делам культуры и искусства с Давидом во главе. Итак, до этого целых пять дней подряд
Корантен приходил сюда на рассвете, и пять дней подряд
соблюдался неизменный ритуал: старик в плаще и шляпе располагался в углу, Лантенак сидел перед ним, читал, разговаривал, ел, словом, делал все то, чем обычно занимаются в
тюрьме, а художник за ним наблюдал. Пять дней он всматривался в бывшего маркиза, поверженного вандейского правителя, вглядывался в его суровое лицо, седые волосы, в глаза,
что по-прежнему метали молнии; он видел, как тот, из сострадания к девушке, приговоренной к смерти, затевал план ее
спасения, как беседовал с присяжным, который вынес ему обвинительный приговор; Корантен изучал каждый жест Лантенака, ловил малейшее движение его ресниц, пытался понять его суровое сердце, гордую и благородную, скорбную,
разбитую душу.
И вот после такого долгого наблюдения на шестой день
старый художник, моля небеса о вдохновении, наконец примется живописать пожилого маркиза и завершит великое
творение. В день седьмой он будет отдыхать от дел своих.
21 прериаля II года Корантен пришел с утренней зарей, когда
рыночные торговки только пробуждались, а палач еще спал
праведным сном. Художник снял плащ и шляпу, натянул на
подрамник чистый холст, измельчил в порошок пигменты,
связал их, как требуется, изготовил светлый грунт, смешал на
палитре краски: свинцовые белила, неаполитанскую желтую,
красно-бурую, карминовый лак, кассельскую коричневую и
жженую кость, сурик, киноварь, берлинскую лазурь и ультра-

Франсуа-Анри Дезерабль. Лантенак в Консьержери (создание шедевра)

марин, полученный из лазурита. Без эскизов, без набросков,
он станет писать по девственному холсту сразу, alla prima — в
один присест, ведь живопись — это живописание. Да, живописание, но его живопись, сударь, это нечто большее. Это
[183]
благодать, чудодейственное снадобье, вожделенная тихая га- ИЛ 7/2021
вань, глоток воды в раскаленной пустыне. И Лесной царь, сударь, — не тот, что принадлежит перу Гёте, а другой, который
пока не увидел свет, но появится однажды, — непременно бы
сказал, что боль наших сердец, изможденных временем, его
беспощадностью ко всему на свете, неминуемой гибелью тех,
кто нам дорог, живопись Корантена утоляет прикосновением к вечному. Прикосновение к вечности, сударь, — вот что
дарят нам полотна Корантена.
Многим ли посчастливилось оказаться рядом с художником в неповторимые минуты рождения его шедевра? А мне
довелось. Как знавала история время, когда “Джоконды”
нельзя было коснуться из-за непросохших красок, так и “Поверженная Вандея” — такое название хотел дать картине Комитет — была когда-то лишь чистым холстом, на который Корантен вот-вот нанесет известковые и испанские белила, — и
появится сорочка Лантенака, изумрудной зеленой краской
напишет его глаза, что мечут молнии, антрацит и бистр выберет для тюремных стен, а для неба меж прутьев оконной
решетки вместо лазури возьмет синий кобальт из копей Богемии — и станет оно фиолетово-синего, королевского, инфернального, божественного цвета.
На моих глазах рождались очертания, соединялись цвета,
меня изумляло, сударь, как можно творить такую красоту, обходясь столь малым — холстом, кистью и талантом. Я воочию
видел действие Божественной благодати, ниспосылаемой
лишь избранным, каких и десяти за столетие не наберется.
С заходом солнца родилась картина, она получилась величественной и трагичной. Величественной — как любой шедевр, а трагичной — оттого что Лантенака ждала смерть. Было удивительно, что он до сих пор оставался в живых, и вдруг
страшная догадка осенила меня: трибунал, который обычно
свои решения приводит в исполнение незамедлительно, потому отложил казнь маркиза, что хотел дать время художнику
выполнить заказ. Думал об этом Корантен или нет, но вместе
с последним мазком краски он добавил свой росчерк под подписью Фукье и тем самым поставил точку в судьбе предводителя Вандеи.
Было совсем поздно, еще немного — и Париж погрузится в
сон. Художник надел плащ и треуголку, взял картину, попрощался с Лантенаком и, как всегда не проронив ни слова, ушел.

[184]
ИЛ 7/2021

Тут маркиза обуял смех: тихий поначалу, он становился все
громче и вскоре превратился в неудержимый утробный хохот.
Мне не дозволялось говорить с Лантенаком, но я пренебрег запретом:
— Как вы можете смеяться теперь, в последние часы своей
жизни? Ведь завтра вас не станет, все будет кончено.
И он ответил:
— Да, я умру, но это не конец, а начало: Комитет заказал
мой портрет гению, дабы прославить победу Революции над
Вандеей. Однако люди эти не понимают, сударь, что благодаря простой кисти они спасли мое имя от забвения и увенчали
славой навеки.

Каин II года

Л

Боги жаждут

ЮБЕЗНЫЙ брат!
Ночь длинна, когда не спится. Будь вы сейчас рядом со
мною, несомненно, засыпали бы меня упреками: “На
что ты сетуешь, ты, кого еще не приговорили к вечной тьме!” И
ваше неожиданное “ты” больно хлестнуло бы меня, словно
кнут. Увы, это так: слово подчас ранит сильнее, чем действие.
Видите ли, это может показаться странным, но я ответил
бы, что поистине вам завидую. Говорят, что жизнь — это подарок, а для меня она уже давно стала бременем.
Ночь длинна, когда не спится. Я же не сплю годами. Ежевечерний ритуал один и тот же: я рано ложусь в постель в надежде, что сон прогонит эриний, если не из моей жизни, то хотя
бы из моей комнаты. Но они снова меня настигают, и я слышу
их подлые, коварные голоса: “Каин, что ты сделал со своим
братом?” Я просыпаюсь в поту, вытираю лоб, изрезанный морщинами страданий, зажигаю свечу и оставляю ее гореть. Эринии же, притаившись в темноте, терпеливо ждут, всегда готовые появиться из ночного мрака, чтобы снова проскользнуть в
мою кровать.
Усталость одолевает меня, я возвращаюсь в постель и засыпаю, пусть не безмятежно, но с надеждой, что они оставят
меня в покое хоть на несколько часов. Увы, едва я погружусь
в объятия Морфея, как они возвращаются с тем же вопросом
и повторяют его монотонно, бесстрастно: “Каин, что ты сделал со своим братом?”

© Татьяна Пономарева. Перевод, 2021

Что я сделал с вами, Андре? Почему преследует меня этот
странный навязчивый сон: я вижу вашу голову — меня несправедливо упрекают, что я не спас ее, — я вижу ее окровавленной, отделенной от тела, гниющей где-то в общей могиле на
[185]
кладбище Пикпюс вместе с сотнями других голов, отсеченных ИЛ 7/2021
от туловищ; там же голова Руше, голова строгого, сурового
воина Богарне, которую когда-то осыпала поцелуями Жозефина, и головы наших друзей Трюденов, головы кармелиток
из Компьена, которые пели духовные песни, поднимаясь на
эшафот. Почему процессия этих черепов с пустыми глазницами постоянно приходит ко мне по ночам, в моих снах, не дает
забыть мой позор? Почему, господин Сент-Андре, как звал вас
Давид во времена, когда вы были лучшими друзьями, почему
ничто не может унять мою скорбь?
Как я дошел до такого? Ночь длинна, до утра еще далеко.
Попробуем понять, в чем причина моих страданий.
***

Константинополь. Стоит только произнести названия некоторых городов, как появляются чудесные, загадочные образы и возникает непреодолимое желание плыть туда на всех
парусах, нестись во весь опор. Я совсем не помню Константинополь. Мне было около полугода, когда мы покинули берега
Босфора, чтобы поселиться у реки Од. Но яркое солнце, Святая София, Голубая мечеть, караван-сараи, залив Золотой
рог, куда каждый день причаливают корабли из Метилены,
Триполи и с Крита, мне так же дороги, как и собор Парижской Богоматери, Сена, Новый мост, бывшая площадь Трона, а сейчас Поверженного Трона, где вам отрубили голову.
Итак, Константинополь.

Знакомство с Францией мы начали в Каркасоне. Помните,
Андре, наше счастливое деревенское детство? Мы строили часовни, мастерили свечи, вы носились повсюду в поисках красного атласа для великолепной ризы, украшенной золоченой
бумагой. Потом был Париж, Наваррский коллеж, Вергилий и
Овидий, каникулы в Провене, в замке Трюденов, поездки к се-

1. Андре Шенье “Размышления, путешествия”, XV. Перевод Елены
Баевской.

Франсуа-Анри Дезерабль. Каин II года

И там, на берегах Босфора, от союза
Гречанки молодой и славного француза,
1
Сынами Франции мы родились на свет .

[186]
ИЛ 7/2021

мье Панж в Шампань, где, “осенив листвою острова, над Марной медленно клонятся дерева...”1 Молодые девицы, особенно
Камилла, становились мишенью для ваших уловок: “цветами
осыпал я грудь ее и плечи, и эти за корсаж скользнувшие цветы я трепетно искал — и медлили персты...”2, — театры, модные кафе, ошибки пылкой молодости, блаженства любви, вереница муз, удовольствия, учеба и спокойная жизнь...
В армии и вы, и я пробыли недолго. Мы были созданы для пера, Андре, а не для шпаги. Вы путешествовали по Швейцарии,
по следам Руссо, затем по Италии, где вас покорила скульптура
Микеланджело, а его “Пьета” в соборе Святого Петра растрогала до слез. А помните, как кружили вам голову куртизанки?
Беспечность томная, утех любовных радость,
На вас я расточил бессмысленную младость!
Дабы узреть искусств прекрасные плоды,
Преодолел я Альп суровые гряды,
3
Но в Риме побежден прелестниц милым роем...

Боги жаждут

Но вы не могли более созерцать жизнь, не думая о материальных обстоятельствах. Кроме того, содержание, выделяемое нашим отцом, стало слишком скромным, и он тактично
дал нам понять, что было бы хорошо, если бы мы начали сами
себя обеспечивать. Послу в Лондоне, г-ну де ля Люзерн, требовался секретарь. Вы быстро собрались и поехали к нему.
Если Темза была спокойна, то Сена вскоре принялась бурлить. Все произошло очень быстро: созыв Генеральных штатов, клятва в зале для игры в мяч, речь Мирабо: “Скажите тем,
кто вас сюда направил, что мы здесь находимся по воле народа
и выйдем отсюда, только уступая силе штыков!” Отставка Неккера, взятие Бастилии, отмена привилегий. Целое тысячелетие история Франции шла по привычному руслу: королевские
наследники становились королями, отпрыски сеньоров — сеньорами, дети слуг и вассалов, если не умирали в младенчестве,
превращались в слуг и вассалов. И вот всего за несколько месяцев народ, который устал гнуть хребет под гнетом сеньоров, который не имел права вкусить плоды возделанной им земли, поднял голову и осознал, что значит равенство. Это слово
существовало веками, но века рабства и тирании лишили его
смысла. Для нас обоих, еще не достигших тридцати лет, это ста-

1. Андре Шенье “Элегия XVI”. Перевод Елены Гречаной.
2. Андре Шенье “Элегия XXII”. Перевод Елены Гречаной.
3. Андре Шенье “Элегия XV”. Перевод Елены Баевской.

ло началом захватывающих приключений, где каждому из нас
предстояло сыграть свою роль.
В ноябре 1789го мой “Карл IX” был поставлен в “ТеатрФрансе”. Пьеса подвергла публичному поруганию память этого
[187]
чудовища и была признана крамольной королевскими цензора- ИЛ 7/2021
ми. Я ждал жестоких нападок и обвинений, но меня осыпали
похвалами. Помните, Андре, как зрители долго скандировали
мое имя, когда в знак восхищения несли на руках Тальма и мадмуазель Вестри? Как слезы гордости текли из глаз наших родителей, когда завсегдатаи ресторана “Прокоп” встретили меня
овацией? Как Дантон провозгласил, что “если ‘Фигаро’ убил
дворянство, то ‘Карл IX’ убьет королевскую власть”? Как Демулен восклицал: “Эта пьеса продвинет наше дело сильнее, чем
октябрьские дни”. Минуло много лет. Когда я вспоминаю об
этом, дрожь экстаза пронизывает мое тело, и я жалею, что это
благословенное время прошло: вчерашние мечты еще не превратились в нынешнее разочарование.
Там, в Англии, вы пребывали в нетерпении. Великие события разворачивались на ваших глазах, но без вашего участия.
Вы не могли не страдать, оставаясь лишь простым наблюдателем, занятым перепиской бумаг за мизерное жалование. И тогда, одержимый идеями Революции, вы вернулись во Францию. Но очень скоро увидели, что Революция, на которую вы
возлагали столько надежд, становится все более радикальной.
Надо действовать так, думали вы, словно Революция уже закончилась, иначе она не закончится никогда. Напрасно вы заявили
об этом: Кассандрам трудно извлечь выгоду из своих зловещих
предсказаний.
8 термидора, просматривая в “Вечерней газете” список казненных накануне, я увидел в нем ваше имя. Ужас охватил меня, я долго стоял, застыв с газетой в руках, затем внезапно
ощутил сильную дрожь. Я не мог в это поверить, не хотел этому верить, всем сердцем надеялся, что редактор перепутал,
допустил чудовищную ошибку. Но вскоре осознал, что произошло, и в бешенстве разорвал газету.
Известие о вашей смерти принесло мне страдания, и мучительно было подумать, что придется рассказать об этом отцу.
Как он вас любил, Андре! Если мама одаривала меня безусловной любовью, то отец всегда боготворил лишь вас. Вы были
его любимчиком, Андре, он доверял вам все свои тайны. Сообщить ему о вашей смерти было все равно что убить его.
Человек рождается, умирает. Что же он делает в промежутке между этими событиями? Говорит. В начале было Слово. Че-

Франсуа-Анри Дезерабль. Каин II года

***

[188]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

ловек поверил, что он может достать до неба, и бросил вызов
Богу, чтобы сравняться с ним. За дерзость Бог покарал его в Вавилоне, и с тех пор Человек постоянно пытался ему отомстить: поскольку Слово было у Бога, и Слово было Бог, то
именно силой Слова Человек хотел вознестись до небес, и
только Человек, овладев силой Слова вслед за Цицероном и
Марком Аврелием, смог поймать уникальный момент, когда
богов уже не было, а Христос еще не явился, когда Человек
был один1.
С тех пор он болтает, разглагольствует, пустословит, наводняет мир потоками слов. Хочет устроить свой Потоп, словесный.
Зачем же он всю жизнь скрывается и прячется за словами,
порой путаясь в словах? Что он хочет сказать? Чаще всего —
ничего. Просто сплетничает, болтает, судачит. И вот когда наконец есть что сказать, тогда слова, покорные слуги человека,
обычно бессмысленные и самодостаточные, но покорные, теперь, когда в них нуждается разум, вдруг не желают ему повиноваться. Именно так со мной и произошло.
В первый и, может быть, единственный раз в жизни я не находил слов. Собрался с силами, но вымолвить смог лишь одно.
Пробормотал, как будто эвфемизм мог смягчить боль утраты:
— Андре только что предстал перед судом.
Лицо отца исказилось от страха.
— И что же?
Я молчал. Слезы навернулись на глаза. Он все понял.
Тяжело и нестерпимо смотреть на плачущего человека,
особенно если это ваш отец.
Он закрыл лицо руками и сказал:
— Мерзавцы! Они же мне обещали! Они же мне обещали!
Что ему обещали? Кто? Когда? При каких обстоятельствах? Внезапно я обрел дар речи и засыпал его вопросами.
Слезы иссякли, и он произнес дрожащим голосом:
— Я не смог увидеться с Андре в тюрьме Сен-Лазар... Я...
меня не пустили. Тогда я пошел к Бареру и попросил его вступиться за Андре. Он выслушал меня и заверил, что его освободят через три дня.
— Когда, отец? Когда вы виделись с Барером? — спросил я,
тряся его за плечо.
Он опустил голову, словно ребенок, пойманный с поличным, и промолвил:
1. Цитата из письма Гюстава Флобера: “Богов уже не было, Христос еще не
явился, были лишь Цицерон да Марк Аврелий. Момент исторически уникальный, когда Человек был один”.

— Три дня тому назад.
Тут я принялся его упрекать: сколько раз я ему говорил,
что любое обращение в Комитет общественного спасения ускорило бы исполнение приговора! Сколько раз повторял,
[189]
что при землетрясении нужно замереть на месте; и, чтобы вы- ИЛ 7/2021
тащить вас из тюрьмы, мы должны были не высовываться,
молиться, чтобы дело ваше пролежало подольше, а там придут лучшие времена и все наладится!
Несчастный думал, что тогда он поступил правильно, хотел как лучше, а сейчас винил себя в вашей смерти. Он молил
о прощении. Я и сам был так удручен, что не смог его не простить. Я обнял его, и мы долго сидели, прижавшись друг к
другу, рыдая чуть ли не до утра.
На следующий день я пошел к помощнику палача, который за несколько ассигнаций рассказал мне о последних минутах вашей жизни. Он мне поведал, что по дороге на казнь
Руше прочитал вам четверостишие, которое он посвятил жене, детям, друзьям, написанное еще в камере, пока товарищ
по несчастью заканчивал его портрет:
Искусный карандаш меня воссоздает
С печалью на челе, но разве это странно?
О вас, друзья мои, я думал беспрестанно,
1
А впереди уже маячил эшафот .

Вы в ответ продекламировали строфы из “Андромахи”:
Безмерно счастлив я, что встретился с тобою!
Быть может, я теперь не так гоним судьбою?

А Руше подхватил:

Стало быть, умерли вы, как и жили, настоящим поэтом.
Легенда это или высокая истина? Не важно — пусть будет легенда. Кроме того, он мне сказал, что перед казнью вы, подойдя к деревянному столбу гильотины, прислонились к нему
головой и произнесли (я думаю, что это правда, потому что

1. Жан-Антуан Руше “Жене, детям, друзьям”. Перевод Елены Баевской.
2. Жан Расин “Андромаха”. Перевод Инессы Шафаренко и Владимира
Шора.

Франсуа-Анри Дезерабль. Каин II года

Столь милостиво здесь она столкнула нас,
2
Что мнится — гнев ее теперь чуть-чуть угас...

[190]
ИЛ 7/2021

многие потом мне это подтвердили): “Жаль, все-таки у меня
здесь кое-что было”.
Вы правы. Кое-что было, и это кое-что называют “гениальность”. Сегодня это слово используют почем зря: некий писака возомнил себя литератором, сочиняет стишок или публикует пьеску, добивается небольшого успеха, тут же к его
имени добавляют короткое слово “ге-ний”, и оно теряет свою
ценность, оттого что им награждают всех подряд. Однако я
не побоюсь его произнести и даже прокричу, что вы были гением. Знайте это, дорогой мой брат.
Через два дня после вашей казни пришел черед Робеспьера познакомиться с тяжелым ножом гильотины. Большинство задержанных освободили: Террор больше не стоял на повестке дня. А значит, вы и несколько других несчастных
оказались среди тех, кого отправили на казнь последними.
В тот миг, когда наш отец узнал о вашей смерти, он перестал жить. Десять месяцев он слонялся, как тень, и вскоре эта
тень вернулась в царство теней. В тот день я понял, что от горя можно умереть.
Ваши рукописи перешли к Константену-Ксавье1, который
не знал, что с ними делать, и охотно отдал их мне. Я хотел отправить в огонь эту кучу черновиков, набросков, фрагментов, массу разрозненных листков, но все же решил просмотреть их и был сражен.
Мадам де Сталь сказала мне однажды: “Вы, Мари-Жозеф,
обладаете редким умом и воображением. Такие люди не часто встречаются. Но ваше самолюбие затмевает талант, вы не
стремитесь к совершенству, а лишь заняты самолюбованием”. В комплимент был вложен скрытый смысл. И она не
ошиблась. Я всегда был напыщенным, высокопарным, велеречивым. Иное дело вы, Андре, вы достигли словесной виртуозности и поднялись до необычайных высот.
Я замирал от восторга перед изысканной грацией ваших
элегий, буколик, подражаний античным образцам. И подчас
в одиночестве бессонными ночами я сам невольно повторяю
ваши стихи:

Боги жаждут

О Муза тьмы ночной, подай мне ныне лиру.
Как вольный метеор, по звездному эфиру,
2
Ликуя и горя, на крыльях ветра мчись .

1. Константен-Ксавье Шенье — старший брат Андре и Мари-Жозефа Шенье.
2. Андре Шенье “Америка”. Перевод Елены Гречаной.

Или:
Так странник, разлучен с красавицей любезной,
Присядет на скалу, что высится над бездной,
И строки перечтет в мечтательной тоске
1
От той, что ждет его, печалясь вдалеке .

[191]
ИЛ 7/2021

Или эти:
Малейший звук речей, порой произнесенный
Из уст красавицы, несчастного разит,
2
Который лишь ее во всей вселенной зрит .

Есть еще те, что вы написали за несколько дней или часов
до встречи с палачом. Не потому ли эти стихи мне кажутся
столь прекрасными, что они полны трагизма?

Эти строки вы сложили в тюрьме, записали в блокнот из
веленевой бумаги, окропили его слезами, спрятали в белье и
через охранника передали отцу. Здесь же, в застенках Сен-Лазара вы познакомились с Эме де Куаньи, экс-герцогиней де
Флери. Она была юна, красива, беззаботна: и этого хватило,
чтобы стать вашей музой. Для нее вы написали поэму со
скромным названием “Юная пленница”, хотя другой заголовок — “Юная блудница” — был бы более уместным. Половина
парижских дворян прошла через ее спальню, другая половина ожидала своей очереди. Но она была не лишена ума. Всем
известный факт: несколько лет спустя император прилюдно
задал ей вопрос: “Вы все так же любите мужчин?”, и она ответила: “О да, ваше величество, особенно если они хорошо воспитаны”. Нашли ли вы утешение в объятиях этой странной
особы, потаскухи, которая прикидывалась светской львицей?
Не знаю. Но мне легче представить себе, как она развлекалась в компании мужланов, далеких от понимания высоких

1. Андре Шенье “Элегия III”. Перевод Елены Баевской.
2. Перевод Сергея Соловьева.
3. Перевод Михаила Зенкевича.

Франсуа-Анри Дезерабль. Каин II года

Как пышный луч зари,
Как нежный вздох зефира
Смягчает смертным дня уход,
Так путь на эшафот, о, облегчи мне, лира,
3
Быть может, близок мой черед .

[192]
ИЛ 7/2021

материй. Представляю — и, признаться, с радостью, — как она
насмехалась над стихами, которые вы ей посвятили, в которых воспевали ее молодость и сохранили память о ней в веках, ведь деспот-время не властно над словами. Ваши стихи,
дорогой Андре, одни из самых прекрасных во французской
словесности, они верх совершенства, в одном ряду с творениями Корнеля и Дю Белле.
Неспелый колос ждет, не тронутый косой,
Все лето виноград питается росой,
Грозящей осени не чуя;
Я так же хороша, я так же молода!
Пусть все полны кругом и страха, и стыда, —
1
Холодной смерти не хочу я!

“Юная пленница” была опубликована в журнале “Философская декада” 20 нивоза III года. Как она попала в руки главного редактора? Не знаю. Возможно, подлая грешница, чью
молодость вы навеки обессмертили, передала ему список. Успех был огромен, и после выхода “Юной пленницы” не было
ни одного дня, чтобы меня не просили достать из архива ваши стихи, находящиеся в моем распоряжении. Обычно я уклонялся от этих просьб, выгонял назойливых просителей, отвечал кое-как.
Я читал некоторые ваши стихи друзьям: Фонтане, Жуберу, Полине де Бомон, которая вскоре угасла в Риме в объятиях виконта Шатобриана. Все восхваляли вас, и сам виконт в
своем дрянном трактате “Гений христианства” почтил вас похвалой, написав, что вы были мастером эклог и что ваши стихи достойны Феокрита.
Меня просили как можно быстрее опубликовать ваши стихи, но я этого не делал. Оправдывался тем, что не хочу ворошить тягостные воспоминания о своей потере, но втайне боялся, как бы ваше наследие не затмило мое творчество. Во
времена Консулата я все же отправил в журнал “Французский
Меркурий” вашу “элегию в старинном вкусе”.

Боги жаждут

Стенайте, алкионы!
О птицы нежные, любимицы наяд,
Стенайте! Ваши стоны
Окрестные брега и волны повторят.

1. Андре Шенье “Юная пленница”. Перевод Алексея Апухтина.

Не стало, нет ее, прекрасной Эвфрозины!
Младую нес корабль на берег Камарины;
Туда ее Гимен с любовью призывал:
1
Невесту там жених на праге дома ждал .

[193]

1. Андре Шенье “Терентинская дева”. Перевод Николая Гнедича.

Франсуа-Анри Дезерабль. Каин II года

ИЛ 7/2021

Следом послал записку, сопроводив примечанием, что
вам некогда было править эти стихи, что зачастую в них нет
четкости и чистоты стиля, хотя видны любовь к античности
и проблески поэтического таланта. Ваши поклонники не раз
меня сурово упрекали за это замечание. Они считали, что ваша элегия безупречна. Они, разумеется, были правы, но меня
это так расстроило, что я решил больше не знакомить публику с вашими произведениями. Пусть литературная слава принадлежит лишь одному из братьев Шенье.
И впрямь мои дела шли неплохо: как вы знаете, после успеха “Карла IХ” я написал другие пьесы и стал официальным
поэтом Революции, был избран депутатом Национального
конвента... Находясь в тюрьме, вы, должно быть, слышали,
что моя “Походная песня”, написанная к празднику Верховного существа, прогремела почти как “Марсельеза”. Вам не
довелось узнать, что меня избрали в Совет пятисот при Директории, затем в Трибунат и в академию при Консулате.
Политика и драматургия занимали большую часть моего
времени, а оставшиеся несколько свободных часов я посвящал великолепной госпоже де Лабушарди, с которой познакомился в ее салоне на улице Сент-Оноре, где она весьма искусно играла на арфе. Молодая, красивая, веселая, на ногах
котурны, на пальцах ног кольца с брильянтами, на плечах легкое прозрачное платье в греческом стиле. Во времена империи нравы становились все более вольными, и, без сомнения,
вскоре она ходила бы с фиговым листком вместо одежды.
Она стала моей любовницей, наперсницей, и, когда Бонапарт провозгласил себя Наполеоном, а я попал в немилость,
моя благодетельница согласилась продать свои драгоценности, чтобы унять кредиторов, осаждавших меня со всех сторон. Она видела меня в минуты радости, печали и страданий.
Верно, именно она будет со мной в мой последний час.
В сущности, у меня было все, о чем любой литератор может только мечтать: любящая женщина, деньги и, конечно
же, успех. Счастье было бы полным, если бы не эти проклятые эринии.

***

[194]
ИЛ 7/2021

Далее, дорогой Андре, история приобретает трагический
оборот. Сразу же после вашей смерти многие обвиняли меня
и говорили, что я способствовал ей своим бездействием. Хуже того, желал ее. Разумеется, это неправда. У нас с вами были разные взгляды на Революцию, но я вас любил, Андре, любил, как брата. Я пытался спасти вас от тюрьмы, но все мои
попытки оказались тщетны.
И я ведь уже говорил: привлекать внимание к вашему делу
было верным способом ускорить исполнение приговора. Леже1, чья фамилия вполне соответствует его умственным способностям, сочинил бездарное стихотворение, где якобы от
вашего имени восклицал: “Живой нуждался я в защите, а
мертвому не нужно слез!” Мишо пустил гулять строки:
Наш драматург Шенье, стихов создатель хлестких,
Способен убивать не только на подмостках.

Боги жаждут

Фонвьель, Суригьер, Фантен, Крето, Болье, Ланглуа и даже пустозвон Лезе, “ничтожества пример, что мнит себя Руссо, а сам лишь Редерер”, обошлись со мной не лучше.
Самым жестоким оказался содомит Ривароль. Его остроты ранили меня прямо в сердце: это ему я обязан позорным
прозвищем — брат Авеля Шенье. В Риме были Ромул и Рем, в
Египте — Сет и Осирис, в Греции — Полиник и Этеокл. В каждом столетии жил свой Авель, в каждой стране был свой Каин: во Франции после Термидора II года вы были Авелем, а
я — вашим антиподом, Каином.
Только один Барер проявил мужество и встал на мою защиту, несмотря на то что я был его лютым врагом. Он рассказывал всем, что видел меня горько оплакивающим вашу кончину,
что я вовсе не способствовал вашей смерти, а напротив, предпринимал все возможное, чтобы спасти вас. Но вся эта свора
не оставляла меня в покое. Они неотступно преследовали свою
жертву. Я не решался выходить на улицу, хотел пустить пулю в
лоб, чтобы кровью смыть позор. Пусть пистолетный выстрел
прозвучит, как крик, крик о моей невиновности. Но я не привык сдаваться. Я взял перо и написал “Послание о клевете”:
О брат мой, перечтя стихи, что ты сложил,
Я в погребальный гимн всю скорбь мою вложил.
Мать, братья и друзья, — крушась и сожалея,

1. Lеger — в переводе с французского “легкомысленный, недалекий”.

Не раз мы к твоему вернемся мавзолею,
И там я по тебе пролью потоки слез,
1
Чтоб ими увлажнен, над гробом лавр возрос .

1. Перевод Елены Баевской.
2. Перевод Елены Баевской.

[195]
ИЛ 7/2021

Франсуа-Анри Дезерабль. Каин II года

Я искренне оплакивал вашу смерть и обещал, уже не столь
искренне, посвятить остаток своей жизни сохранению памяти о
вас. Вместе с тем я хотел разделаться с клеветниками. “Достойной кары я на них не навлеку, зато бессмертию сурово обреку”.
Но зло было сделано: прозвище намертво пристало ко мне,
и от него не суждено было избавиться.
Даже сегодня, семнадцать лет спустя, эти умники находят
время исподтишка нападать на меня, будить во мне страшного
зверя, они продолжают дуть на угли злословия, разжигая огонь
самых гнусных обвинений. Я не обращаю на них внимания —
“ведь клевета, хуля, на самом деле славит”; что до клеветников... “на сочиненье врак им нет запрета, но лишь декрет меня прочесть принудит это”2.
На самом деле, Андре, в вашей смерти виноваты лишь вы
сами. Вы и никто другой. С самого начала вы были настроены
против Революции, или скорее против пути, на который она
свернула. Польский король одобрил ваше “Предупреждение
французскому народу о его истинных врагах” и отправил вам поздравления и награды, тогда как Камиль Демулен писал: “Это работа какого-то Шенье, но точно не того, кто написал ‘Карла IХ’”.
Чем беспощаднее становилась Революция, тем яростнее вы ее
обличали, тем сильнее разоблачали ее бесчинства в “Размышлениях по поводу духа партий”, в “Алтарях страха”, в “Парижском
дневнике”... Вы превратились в резкого полемиста. Ваше перо
никого не щадило: ни Карра, ни Бриссо, ни Кондорсе. В феврале 1792го вы публикуете новый памфлет: “О причинах беспорядков, потрясающих Францию”, в котором доходите до того,
что сравниваете якобинцев с иезуитами. Затем вы встаете на защиту короля, тогда как я голосовал за его смерть, что привело,
как помните, к разрыву между нами.
Я также узнал — шпионов хватает всюду, — что вы помогли
написать “Апологию Шарлотты Корде” этому фанатику, которого все считали сумасшедшим, этому широколобому пруссаку с блеклыми глазами и вздернутым носом. Неужто он, кто
еще две недели тому назад говорил по-французски, как неграмотный крестьянин, всерьез полагал, что сумеет нас одура-

чить? Ну же, Андре, все догадывались, что именно вам он был
обязан столь чудесным и неожиданным вдохновением. Ведь
вы и сами воспели убийцу Марата в “Оде Шарлотте Корде”:

[196]
ИЛ 7/2021

Я не молчу, как все, и посвящаю оду
Тебе, о девушка. Во Франции свободу
Ты смертию своей мечтала воскресить.
Как мстящей молнией, оружием владея,
Ты поразила в грудь чудовище-злодея,
1
Лик человеческий посмевшего носить .

Боги жаждут

Вы всегда писали под диктовку совести, а она с рассудком
не в ладу. Нужно быть самоубийцей, чтобы прославлять память Корде, когда вся Франция оплакивала Марата! Не могли
же вы не знать, Андре, что на гильотину отправляли и за
меньшие прегрешения! Я видел, как одну старуху заточили в
тюрьму Сент-Пелажи только потому, что она хвалила Мирабо
после открытия “железного шкафа”2, а одного шестнадцатилетнего паренька арестовали за то, что он, после того как Робеспьер очистил Республику от “снисходительных”, обмолвился в кафе, что Дантон славный малый, куда лучше, чем
трезвенник Сен-Жюст! Я видел на эшафоте мать, которую обвинили в переписке с сыном, находившимся за границей,
солдата-калеку, который просил милостыню, бедолагу, назвавшего свою собаку Гражданином!
Поэтому никто не удивился, когда вас заточили в тюрьму
Сен-Лазар. Хоть там-то можно было сидеть тихо, чтобы о вас
забыли. Но нет, вы не могли смириться со смертью или не желали умереть, пока “еще не пуст колчан, чтоб пасть, не растоптав мучителей кровавых, марающих законы всласть”3. Барер
потребовал “очистить тюрьмы, чтобы очистить почву свободы от этой грязи, от этих отбросов человечества”, а вы, строптивый, несмотря на угрозы, сочиняли “Ямбы”, в которых с еще
большей страстью разоблачали бесчинства якобинцев!
Не поэта отправила на гильотину Революция. Она избавилась от человека, мешавшего убивать. В вашей смерти, Андре, не было ничего поэтического: это просто политика, вот и
все. Так пусть же все запомнят раз и навсегда: вас убил не я.

1. Перевод Михаила Зенкевича.
2. Тайник, в котором Людовик XVI хранил документы, свидетельствовавшие, помимо прочего, об измене Мирабо. Открытие “железного шкафа”
вызвало ярость республиканцев.
3. Перевод Елены Гречаной.

Нивозский обет

М

Ы виделись с ним незадолго до его смерти. Было это
в 1806 году, когда старый календарь только что вернулся в обиход и мне исполнилось семь лет. Он был

1. Трагедия Мари-Жозефа Шенье (1794).
© Татьяна Филина. Перевод, 2021

Франсуа-Анри Дезерабль. Нивозский обет

Зато ваши стихи погибнут от моей руки. Я мог бы их сжечь,
но тогда я навлек бы на себя гнев муз, а этого я допустить не могу. Как и вы, я никогда не верил в Бога, предпочитая поклоняться дочерям Зевса и Мнемозины. А потому я слишком боял[197]
ся их кары за это кощунство. Однажды я уже превратил в пепел ИЛ 7/2021
свой “Тимолеон”1 — так и слышу ваш злорадный смех, что ж,
смейтесь! — и поклялся, что больше не совершу такой ошибки.
Тогда я решил: пусть лучше моя пьеса сгорит в костре революционной инквизиции, чем моя голова упадет в корзину Сансона. И всегда сожалел об этом поступке.
С тех пор я остерегаюсь бросать что-либо в огонь. Так что вашим творениям грозит не огонь, а забвение. Кто обратит внимание на стопку пожелтевшей бумаги, запертой на ключ в ящике
секретера, когда меня уже не будет? Ваши стихи, конечно, найдут, какой-нибудь профан бросит на них рассеянный взгляд, а затем положит в шкаф, в погреб, на чердак, и они канут в омут прошлого, который называют забвением. Время истребляет лучше,
чем пламя. В будущем есть место для одного Шенье, и я не потерплю, чтобы его имя было Андре. Возможно, это означает
убить вас второй раз, что с того? В первый раз меня напрасно обвиняли, а теперь я радуюсь, что во втором злодеянии меня никто не обвинит. Ведь все убеждены, Андре, что ваших стихов
больше не существует. Такова моя месть за годы унижений.
Вы думаете, что я чудовище, что заколоть вас кинжалом было бы не так жестоко, как позволить вашему наследию истлевать в забвении? Впрочем, мне наплевать. В конце концов, вам
надо было только сидеть тихо. Ваша жизнь, Андре, была в ваших руках. Только в ваших руках.
Зачем я вам все это говорю? Мне все равно, слышите ли вы
меня оттуда. Уже поздно, пойду спать. Эринии преследуют меня, я их вижу, слышу. Может, попробовать их приручить, сделать их моими сестрами, чем они хуже вас, моего брата? Ко
мне, Мегера, Тисифона и Алекто, тревожьте сон старика. Ему
осталось совсем немного.

[198]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

одет в неизменный темно-зеленый костюм с кружевным жабо,
нанковыми кюлотами и белыми чулками. Одевался он безупречно и всегда следил за собой: туфли начищены до блеска,
волосы гладко причесаны и напудрены — сама элегантность.
Он сел и усадил меня на колени. Вокруг росли красные,
как кровь, тюльпаны, а попугай, серый, как свинцовое январское небо (происходило все в январе, хотя люди по привычке продолжали называть этот месяц нивозом), гнусавым и монотонным голосом пономаря бубнил ругательства, которым
мы же его и научили.
В этот сад он приходил всякий раз, когда солнце выглядывало из своей колыбели и выпускало ласковые и мягкие, словно
шелк, лучи. С собой брал старинный и нынче почти забытый
инструмент — виолу-да-гамба, на которой играл довольно скверно, — так и гулял, держа смычок в одной руке, а виолу в другой.
Сгорбленная спина, дрожащие руки, одышка — сколько еще ему
отпущено времени этой жизни? Старуха с косой могла забрать
его в любую секунду, или на следующий день, или через месяц.
Она справится с ним за несколько дней или, в крайнем случае,
недель. И все же он не позволял себе падать духом и никогда не
унывал. Он страстно хотел жить, хотя денно и нощно его донимали боли, которые научили его смирению и благодарности за
каждый прожитый день, стали источником его жизненной мудрости. “Природа устроена очень разумно, — говорил он, — она
понемногу подтачивает наше тело, пока окончательно не сотрет нас с лица земли”.
Тем нивозским днем он, видимо, решил заняться моим
воспитанием. Кто как не он мог научить меня житейской мудрости? Он прожил этот век, как капитан, ведущий свой корабль в бурю: хоть сердце его порой охватывает страх, но глаза смотрят вдаль, туда, где бурлит гигантский водоворот;
одной рукой он перебирает четки, ведь с Богом лучше не ссориться; а другой крепко держится за леер, который если и выпускает, то для того только, чтобы для верности приложиться к кресту, — береженого Бог бережет.
В те времена, когда от скорости судебной расправы захватывало дух, осторожность, возможно, была единственным способом выжить. Каждому следовало проявлять гражданскую
сознательность, но усердствовать в этом не стоило: на эшафот
отправляли не только всех умеренных — этого было недостаточно (впрочем, как всегда), слишком ретивых борцов ожидала та же судьба. Принимая чью-то сторону, оставалось лишь надеяться на правильность выбора: но, если ты защищал кого-то
сегодня, не придется ли тебе завтра защищаться самому? Если
обвинял сегодня, то кто поручится, что завтра не обвинят те-

бя? Если сегодня ты охранял заключенных, то где гарантия,
что назавтра в камеру не попадешь сам? Конечно, лучше бы тебе быть выходцем из народа, а не дворянином или священником, но часто и скромное происхождение не спасает от печаль[199]
ной участи. Одним словом, человеку, обязанному казнить ИЛ 7/2021
других, следовало помнить, что все может измениться в одночасье, и он сам окажется на месте жертвы.
Дед погладил меня по голове, положил тяжелую руку мне
на плечо и начал с того, что взял с меня слово: “Анри-Клеман,
ты должен мне обещать, что продолжишь наше семейное дело”. Я пообещал, хотя понятия не имел, о чем речь. Должен
ли семилетний мальчик держать свое слово? Прости меня,
дед, что я не смог исполнить тот нивозский обет.
— Ты из рода Сансонов. Когда-нибудь ты тоже станешь палачом, — сказал он мне.
Первый раз в жизни моего неискушенного слуха коснулось
мрачное звучание этого слова, этого звания (ведь палач — это
звание). Дед так люто его ненавидел, что охотно вычеркнул бы
из академического словаря. Он предпочитал именоваться исполнителем приговоров, на что Камиль Демулен как-то заметил, что лично он “любит называть вещи своими именами: кота — котом, а Сансона — палачом”. Дед в долгу не остался и
отвечал ударом на удар. Он даже подал в суд на Антуана Горса,
который в своих памфлетах иначе как палачом его не называл,
однако в тюрьму грязного писаку заточили не по этому поводу,
а за растление малолетних. В конечном счете палач добился
своего: пусть за другие преступления, но Горса был приговорен к смертной казни. Играла ли злорадная улыбка на губах
Шарля-Анри Сансона в тот момент, когда он дернул за рычаг и
пустил лезвие гильотины вниз? Об этом история умалчивает.
Да, Шарль-Анри Сансон — так звали моего деда. Это имя
носила целая династия исполнителей приговоров — династия, начало которой восходит к 1688 году, когда Шарль-Луи
Сансон из Лонгваля не смог устоять перед прелестями Маргариты Жуен, дочери палача. Женившись на ней, он примкнул
к этой гильдии и обрек свое потомство на зловещее ремесло.
Дальше все пошло своим чередом: живые наследуют умершим, а работа все та же: на смену Шарлю-Луи из Лонгваля пришел Шарль, за ним последовал Шарль Жан-Батист, а потом
настала очередь Шарля-Анри, моего деда, представителя четвертого поколения семьи. После за дело взялся его сын Анри,
а там и мой черед.
— Станешь палачом, как и все мои братья, — продолжал он.

Франсуа-Анри Дезерабль. Нивозский обет

***

[200]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

У него было шестеро братьев. Шарль-Анри на правах старшего часто приглашал всех на ужин в свой дом, на улицу НевСен-Жан. Чтобы не перепутать Сансонов, лакеи именовали
их по месту службы: были здесь Месье де Тур, Месье де Блуа,
Месье де Реймс. Моего деда звали Месье де Пари. Это прозвище и осталось в истории.
— Как твой отец...
Анри Сансон, мой отец, рослый, лысый, сурового нрава,
до самой своей смерти в 1840 году служил исполнителем приговоров. Но не будем нарушать его покоя. Не он стал символом-клеймом знаменитой династии Сансонов.
— И как твой дед.
Вот он, тот самый Сансон, прозванный Великим, который
прославил свой род. Не было человека, который не знал бы
этого имени и не боялся его. Рано, ой как рано, он начал заниматься своим ремеслом: семнадцатилетним юношей участвовал в казни Дамьена на Гревской площади, где двумя веками
раньше точно так же истязали Равальяка. Правую руку преступника, ту, что держала кинжал, жгли горящей серой; щипцами
вырывали куски плоти, а в раны заливали кипящее масло, расплавленный воск и свинец. Потом тело его разорвали, привязав к четырем лошадям, все части предали огню, а пепел развеяли по ветру. Так расправлялись с теми, кто осмелился
поднять руку на царствующую особу. Наутро перед казнью, когда Дамьену зачитывали приговор, он произнес свою знаменитую фразу, которую многие помнят до сих пор и бессонной
лунной ночью кто-нибудь нет-нет да повторит со вздохом:
“День обещает быть тяжелым”.
Тяжелым оказался тот день и для молодого палача: с тех
пор его постоянно преследовали ужасные крики человека,
которого приговорили к тяжким страданиям и чью плоть раздирали на куски. Сначала оторвали левую руку, потом обе ноги, и только через час, когда последняя конечность оторвалась от тела, он наконец испустил дух.
“Что бы ни говорили, — частенько повторял мой дед, — а
гильотина — это огромный прогресс: самый верный способ
казни, к тому же быстрый и безболезненный”. Он изучил этот
вопрос до тонкостей: ему приходилось пытать преступников,
вешать дезертиров, четвертовать отцеубийц, клеймить каторжников, бить кнутом и рубить топором. Гильотина — это
совсем другое: “она стала вершиной моей славы”. Ведь в 1793
году он был главным оплотом Революции. Во имя справедливости и на благо общества, а может, и ради зарождающейся
Республики, или, кто его знает, во имя свободы, равенства и
братства, он согласился стать инструментом Террора, оружи-

1. Луи-Антуан Сен-Жюст (1767—1794) — политический деятель Великой
французской революции. Самый молодой депутат Национального конвента 1792 г., соратник Робеспьера и ярый поборник террора, позже получивший прозвище Ангел Смерти.
2. Закон о революционном трибунале, принятый 22 прериаля Второго года
(10 июня 1794 г.). Этот закон упростил процедуру судопроизводства, ввел в
судебную практику категорию “враг народа” и объявил смертную казнь
единственной мерой наказания за политические преступления.
3. Сентябрьские расправы — массовые убийства заключенных революционной толпой в Париже, Лионе, Версале и других городах в начале сентября
1792 г.

Франсуа-Анри Дезерабль. Нивозский обет

ем Робеспьера, исполнителем приказов Комитета национального спасения и революционного трибунала. Он был хорошо
знаком с изречениями Сен-Жюста1, который считал, что место предателей на кладбище, а не в тюрьме. Монархи и дворя[201]
не, жирондисты и монтаньяры, парижане и парижанки, а ино- ИЛ 7/2021
гда и их дети — все без разбора умирали от его руки в те
кровавые времена.
И если его спрашивали: “Сколько именно мужчин, женщин
и детей взошло на эшафот?”, он отвечал уклончиво: “Не знаю.
Много. Сотни. Несколько тысяч...” А между тем он знал. Знал
точное число жертв и их имена — тех, что были казнены с 21
января 1793 года по 9 сентября 1795 года. Их было две тысячи
девятьсот восемнадцать человек, из них тысяча триста семьдесят шесть были гильотинированы за полтора месяца Большого террора, который начался с Прериальского закона2 и закончился Девятым термидора. Цифра эта кажется огромной, но
это лишь малая толика по сравнению с общим количеством
жертв Революции: гильотинировано от шестнадцати до восемнадцати тысяч человек; тысяча триста расстреляны в парижских тюрьмах за несколько дней сентябрьских расправ3, почти
три тысячи уничтожено в Нанте и более двух тысяч в Аврилле... А скольких убили во время расправы в Савене? Вестерман,
этот генерал-мясник, долго кичился тем, что закопал всех вандейских мятежников в местных лесах и болотах, вырезал женщин и затоптал лошадьми их детей. А сколько человек полегло
в Лионе, в районе Брото, где Колло д’Эрбуа, чтобы ускорить
расправу, приказал расстреливать пленных картечью — гильотине и ружьям за пушками не угнаться! Скольких казнили в
Нанте, где Каррье, распорядитель республиканских купаний,
топил стариков, женщин и детей в Луаре — национальной купальне? Скольких лишили жизни в Нуармутье, Тулоне, Фужере, Ле-Мане? В сожженных и разоренных деревнях, которые
ужасали сильнее, чем груды трупов. Сколько погибло в войнах
с соседями и в Вандейской войне? Сто тысяч? Двести тысяч?

[202]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

Надо признать, что крах монархии унес с собой не только королевскую семью.
Если имя моего деда навсегда связано с жертвами Революции, то не из-за того, что на его счету самое большое количество казней, как можно было бы подумать. В этом смысле
многие палачи могут если не превзойти его, то потягаться с
ним. Дело в том, что жертвы Сансона были знаменитейшими
людьми Франции, он был непосредственным свидетелем последних минут жизни тех, чьи имена навечно будут вписаны
в историю страны.
Это перед ним извинилась шедшая на казнь Мария-Антуанетта, случайно наступив ему на ногу. Это он сопровождал прекрасную, в элегантно накинутом красном плаще Шарлотту Корде, что ехала на казнь в трясущейся повозке, которая с трудом
продвигалась вперед. Он спросил ее, не слишком ли долог путь,
а она как ни в чем не бывало ответила: “Не беда! Мы ведь непременно приедем...” Это он сорвал повязку с лица Робеспьера, в
шаге от него прозвучали последние слова Лантенака: “Да здравствует король!” и Верньо: “Да здравствует республика!”, слова
Дантона и многих других. Обо всем этом дед вспоминал весьма
охотно, и с ним никогда не было скучно. Жертвы гильотины,
этой республиканской косы, вновь оживали в его устах, рассказывал он не только об известных личностях, но и про тех, кто
давно забыт. Например, про двадцатитрехлетнего Жозефа Шопена, который, лежа на плахе, продолжал пыхтеть своей трубкой. “Так его голова вместе с трубкой и скатилась в корзину”, —
говорил дед. Или про некую Элен Ватрен, которая, едучи в телеге на казнь, от души хохотала над ужимками комедианта, веселившего траурную процессию. “Не будь ее руки связаны, —
сказал дед, — она бы и в ладоши стала хлопать”.
Однако были три казни, о которых он никогда не говорил.
События эти в его личном пантеоне, вероятно, относились к
разряду того, о чем не только сказать, но даже и помыслить
невозможно. Они жгли его, как клеймо, о них он не рассказал
бы под пыткой, даже испанский сапог не помог бы — он страдал бы молча. Потому что никакие пытки не сравнятся с муками совести слуги, предавшего своего господина; с тоской отца, потерявшего своего ребенка, и болью любящего сердца.
Первой в этом ряду стоит казнь Людовика XVI — самое настоящее оскорбление величества. Она превратила Шарля-Анри Сансона в главного цареубийцу и стала последним звеном в
цепи событий, в результате которых у Республики появился
свой Карл I. До этого дед лично встречался с королем два раза.
Первый — в Версале, в апреле 1789 года: “Устав от навязчивых
кредиторов, я подал королю прошение о выплате из казны

Франсуа-Анри Дезерабль. Нивозский обет

причитающейся мне суммы. В день нашей встречи на нем был
расшитый золотом камзол из сиреневой тафты, на ногах короткие кюлоты, шелковые чулки и туфли с пряжками, на груди
красовался орден Святого Духа. Позолота, мрамор и хрусталь
[203]
дворцовых залов ослепили меня, тогда я не мог себе предста- ИЛ 7/2021
вить, что не пройдет и четырех лет, как король взойдет ко мне
на эшафот, но не будет на нем ни богатого камзола, ни туфель,
а лишь простая рубашка, стеганый жилет, кюлоты да серые
шелковые чулки. Вторая встреча произошла в марте 1792 года.
Было это уже не в роскошных покоях Версаля, а в Тюильри —
прижизненном склепе умирающей монархии. Меня вызвали,
чтобы обсудить форму лезвия для новой машины казни. На макете нож был полукруглым, однако король предложил сделать
его косым — и оказался прав. С тех пор гильотина никогда нас
не подводила”.
В последний раз Шарль-Анри Сансон имел честь увидеться с монархом на эшафоте, чтобы предать его смерти. Произошло это 21 января 1793 года, на площади Революции. Об
этом дед никогда не рассказывал. И даже отец неохотно отвечал на расспросы о том злополучном дне. Сказал лишь вот
что: “Мы опасались, что на короля или на нас могут напасть,
поэтому вооружились: под широкими плащами были спрятаны кинжалы и пистолеты. Но все прошло как обычно, без
происшествий”. Позже я узнал, что с тех пор каждый год, 21
января, дед заказывал поминальную мессу, а каждый вечер до
конца своих дней молился за упокой души короля и преклонял колена перед тем ножом, что отсек голову Людовика XVI.
Была еще казнь одного фальшивомонетчика, имени которого я не припомню, да это и не столь важно, ведь лишь по несчастливому стечению обстоятельств человек этот стал виновником трагедии, какая случается, наверное, в каждой семье. У
деда было два сына: Анри, мой отец, и Габриэль, что был младше его на два года. Оба знали, что когда-нибудь им придется
принять эстафету, а тогда они лишь осваивали ремесло, помогая отцу. По традиции, после казни отрубленную голову жертвы полагалось показать публике. Палач или его помощник поднимал голову за волосы (или за ухо, если приговоренный был
лыс, как Шалье, которого казнили на лионской площади Де
Терро), а затем выходил на край эшафота, чтобы показать ее
возбужденной и разъяренной толпе, впадавшей от этого зрелища в полное неистовство. В тот день зловещий ритуал должен был совершить Габриэль. Он достал голову из корзины и
приблизился к кровожадной толпе. Язык казненного свешивался изо рта, глаза закатились, кровь брызнула на одежду Габриэля и растеклась по деревянному настилу эшафота к вящему

[204]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

злорадству толпы, находящейся во власти самых гнусных страстей и самых низменных инстинктов. Габриэль поскользнулся,
упал навзничь и разбил себе голову. “Все случилось быстро, он
не мучился”, — губы отца дрожали, в глазах стояли слезы, когда
спустя годы он рассказывал мне эту историю.
Наконец, третьей была казнь одной женщины, в которую
дед был страстно влюблен во времена своей бурной молодости. Он часто говорил со мной о любви: “Поживешь — и увидишь, Анри-Клеман, миром движут две вещи: работа и любовь.
Работа дает средства для жизни, а любовь наполняет эту жизнь
смыслом. Все остальное — суета”. Однако о предмете своей
первой любви он никогда мне не рассказывал, лишь раз проговорился: “Я работал всю жизнь, пока хватало сил. И любил, да,
любил я страстно, и не только твою бабушку. Была у меня пассия и до нее, звали ее Жанна — красавица, каких мало. Многие
волочились за ней, а она отвечала взаимностью всем — то был
единственный ее недостаток. Эта женщина не знала удержу и
если чему-то отдавалась, то целиком”. Помолчав немного, он
добавил: “Она работала в модной лавке, на улице Сент-Оноре.
Зная о ее щедрости, я как-то раз к ней наведался в надежде приятно провести время. Я обещал ей, что буду любить ее всю
ночь: от заката до рассвета. И сдержал слово. Потом я приходил к ней каждый день и каждый день тонул в пучине ее волшебных глаз. Я и представить себе не мог, что тридцать лет
спустя те самые глаза будут молить меня о пощаде”. Дальше он
был не в силах продолжать. Чем все кончилось, я позднее узнал от отца: “Прелестница оставила его, чтобы стать женой
графа. Прошло время, и ее приблизил к себе Людовик XV, сделав своей любовницей, а затем фавориткой — некоронованной
королевой. После смерти короля она была вынуждена покинуть Версаль и могла бы безбедно провести остаток своих дней
в Лувесьенском замке, но тут разразилась Революция, а она
развесила по всему Парижу объявления со списком украденных у нее украшений. Эти объявления привлекли внимание
якобинцев, которые не преминули призвать знаменитую куртизанку к ответу. Мадам дю Барри, а речь идет именно о ней,
была осуждена и приговорена к смерти. В суде она рыдала, молила трибунал о пощаде, расталкивала жандармов, потом делала фальшивые признания — использовала все средства, лишь
бы оттянуть время казни. По дороге на эшафот она кричала в
толпу: ‘Добрые граждане, я одна из вас, не дайте мне умереть!’
Но добрые граждане, глухие к страданиям ошалевшей от страха женщины — когда-то первой красавицы королевства, а теперь располневшей и подурневшей от тревог и печалей, — молча отворачивались. На эшафоте она стала умолять твоего деда,

Франсуа-Анри Дезерабль. Нивозский обет

своего бывшего любовника, которого она не видела со времени их пылкой юношеской любви: ‘Вы же не погубите меня,
правда?’ Дед не смог сдержать слез и все дальнейшие действия
поручил мне. Уже лежа на плахе, она все просила: ‘Нет, пого[205]
дите! Прошу вас, господин палач, дайте мне еще минуточку!’ ИЛ 7/2021
Это и были ее последние слова”.
За исключением казни короля, смерти сына и гибели своей
бывшей любовницы, дед охотно рассказывал обо всем, что с
ним происходило. Тем нивозским днем я слушал, как он жил во
время Революции. Как каждое утро надевал высокую шляпу с
выпуклым верхом, темный редингот, а поверх него — кровавокрасный сюртук. Как под вечер нескончаемого дня шел к ФукьеТенвилю, чтобы понять, сколько телег потребуется для осужденных, за каждую нужно было заплатить по пятнадцать франков и сверх того еще пять дать на чай вознице. Он говорил
медленно, делая паузу после каждой фразы, будто наслаждаясь
тишиной, той тишиной, которая, куда бы он ни шел и что бы ни
делал, всегда окружала его, предшествовала ему и следовала за
ним повсюду. Всю свою жизнь дед вселял в людей ужас, вызывал их ненависть, внушал страх и презрение. Мало того, что на
его долю выпала судьба карать тех, кто преступил закон, так
еще и приходилось делить с ними их позор и бесчестье.
Он рассказывал об этом запросто, как шляпник рассказывал бы о шляпах, кузнец о наковальне, а бондарь о бочках.
“Ты тоже когда-нибудь станешь палачом”, — вновь и вновь повторял он, будто хотел затвердить эту мысль, навечно отпечатать ее в моем сознании.
Он был прав: мне тоже не удалось избежать этой судьбы.
Конечно, я мог бы стать шляпником или кузнецом, а может
быть, бондарем или даже хирургом. Хотя... Разве не был я в
своем роде хирургом? Разве хирургу не приходится для спасения человеческой жизни ампутировать руку или ногу, пораженную гангреной? Мы, палачи, делаем то же самое: когда какой-то член социального организма становится особенно
опасным, его жизнью необходимо пожертвовать, дабы сохранить здоровье общества. Гуманисты возразят, что это вещи
несравнимые, между ними немалая разница. И будут правы:
нож гильотины намного больше.
Был бы я более счастлив, став шляпником, кузнецом, бондарем или хирургом? Вряд ли. Человек, как известно, никогда
не бывает доволен. Кто постоянно ходит за плугом и чьи руки загрубели от работы, предпочел бы скучать, сидя в удобном кресле приказчика, а тот, в свою очередь, готов покинуть
опостылевшую контору, где нужно сидеть часами и, заделавшись палачом, время от времени поднимать за волосы свеже-

[206]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

отрубленную голову, демонстрируя ее толпе; палач же мечтает променять нож гильотины на серп и отправиться в поля
жать пшеницу.
“Ты станешь палачом — это прекрасное и благородное ремесло”.
С тех пор как я услышал эти слова, прошло уже сорок лет.
Я и теперь их вспоминаю, но согласиться не могу. Ремесло,
бесспорно, полезное: исполнитель приговоров — хранитель
социального мира. Чего боится преступник? Разве страшен
ему судья, произносящий приговор, или секретарь, записывающий протокол? Ни голос, ни перо закона не пугают его.
Один лишь меч палача заставляет его трепетать от страха.
Профессия полезная, но прекрасна ли, благородна ли
она? Обязанность палача — убивать. В этом нет ничего унизительного, ведь совершает он это ради государственного блага, как и солдат. А разве солдата не чтят за то, что он сеет
смерть? Так в чем же разница? Если задуматься, то профессия
палача должна быть еще более почетной. Кого убивает солдат? Ни в чем не повинных, достойных людей, примерных
отцов семейства, которые, как и он, совершенно не хотели
оказаться на поле битвы, меж двух огней, где их колют штыками, а небо проливается на них дождем и картечью, где они
промокли до костей и умирают, истекая кровью, эти примерные отцы, которые, будь их воля, скинули бы гимнастерки,
сложили мушкеты и кивера и разошлись по домам, к родным
очагам, где, снявши башмаки с гетрами, сели бы у огня греть
продрогшие ноги. Палач же невинных не убивает, его работа — лишать жизни преступников, которых таковыми признали судьи, он убивает лишь тех, кто приговорен судом, тех, кто
не всегда, но чаще всего эту смерть заслужил. Революция была к ним справедлива: после Термидора огромное число палачей было предано суду, но большая их часть оправдана. Мы
ведь только орудие казни. Как можно судить топор? Топор,
конечно, вещь полезная, но нет в нем ничего прекрасного,
как нет и ничего благородного. Может ли казнь быть прекрасной? Есть ли хоть капля благородства в убийстве себе подобных? Ответ однозначный: нет.
Сколько дед ни пытался убедить меня в обратном, я прекрасно понимал, что работу свою он не любил. В тяжелое для
семьи время ему пришлось принять на себя обязанности отца — так он стал палачом, и детей его ждала та же участь: “Палачи, как и короли, не могут отрекаться”.
Тому, кто занимается любимым делом, не будут мерещиться кровавые узоры на скатерти в столовой, он не будет вскакивать среди ночи в холодном поту и с бешено стучащим

сердцем, готовым выпрыгнуть из груди. А его глаза? Почему
глаза его были всегда полны грусти и печали?
Он пытался отогнать этих демонов звуками виолы, укрыться от них в тишине сада. “Только цветы и музыка способ[207]
ны принести мне покой”, — говорил он. Хорошо, что ему уда- ИЛ 7/2021
лось найти такие средства, это, несомненно, лучше, чем
топить печаль в плотских удовольствиях, азартных играх и
вине, — как я.
Знаю! Этого нельзя было делать... Но меня загнали в угол, и
больше у меня ничего не было! Не сидеть же покорно в тюрьме Клиши и ждать, когда тебе простят долги! Конечно, винить мне больше некого — только себя. Но, думаете, легко каждый день обряжаться в костюм палача? Ну, скажете вы,
всего-то и надо было восемнадцать голов отрубить за семь
лет — невелика задача! Но в том-то и дело, что, сколько ни пеняй на ремесло, от ненавистной скуки не убежишь! А как не
заскучать, когда нет других дел, кроме как раз в полгода отправить одного несчастного ad patres1? В остальное время
приходится чем-то себя занимать — я и находил себе занятия.
Я знал, что у меня есть порок, который противоречит естеству, и боролся с ним, сколько мог, — по крайней мере, старался не выдавать себя, не проявлять его публично. Я женился, завел троих детей — приличия были соблюдены. Но
демоны все равно одолевали меня, и наконец я сдался: стал
ходить по притонам, предаваться запретной любви и наслаждаться мимолетными ласками. Соблазны окружали меня со
всех сторон — красивые ноги, гладкое тело, изящно закрученные усы, смуглая кожа, запах мускуса, пота и розмарина, — как
устоять перед этим?
Дни мои проходили в пьянстве и разврате, а вечером я
возвращался к жизни добропорядочного буржуа, спешил в театр, в оперу, отправлялся на званый вечер. Я был знаком с
Бальзаком, Дюма, Видоком, Аппером и даже с Гюго, который, впрочем, ремесло мое осуждал. В повестях “Последний
день приговоренного к смерти” и “Клод Гё” он гневно обличал смертную казнь. Как-то раз он сказал мне: “Общество прошлого, Анри-Клеман, держалось на трех столпах: священнике, короле и палаче. Однажды прозвучало: ‘Долой богов!’,
потом раздался другой голос: ‘Долой королей!’, теперь очередь за третьим: ‘Долой палачей!’”

1. К праотцам (лат.).

Франсуа-Анри Дезерабль. Нивозский обет

***

[208]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

А пока четвертый голос, мой, воскликнул: “Молчи, писатель!” И жаль, что голос этот был недостаточно резок. “Когда
же этот Гюго заткнется?” — вот что я хотел сказать ему. Но
Гюго есть Гюго, его нельзя оскорблять, иначе попадешь в его
роман каким-нибудь мерзким персонажем, да таким и останешься в истории.
Кто знает, может, и настанет время, когда палачи будут не
нужны, но пока все остается по-прежнему. Моего общества
больше не избегали, на светском ужине можно было запросто
сказать: “На днях видел Сансона”. Меня часто приглашали, и
я охотно соглашался; расспрашивали о казнях, просили показать гильотину, а иногда даже желали увидеть ее в действии.
Один из таких случаев попал в записную книжку Виктора Гюго. По просьбам любопытствующих, за вознаграждение, я
гильотинировал то охапку сена, а то и барашка, если хорошо
платили. Как-то раз ко мне явилось семейство англичан: отец
и мать с тремя дочерьми. Хотели посмотреть на гильотину.
Несколько раз я показал им, как она работает, но младшей из
девочек этого было недостаточно.
— Господин Сансон? — робко сказала она. — А когда человек уже взошел на эшафот, как его привязывают?
Я объяснил ей, как все происходит, и сказал, что у нас, палачей, это называется не привязать, а загрузить.
— А теперь, господин Сансон, я хочу, чтобы вы меня загрузили.
Тут я вздрогнул. Стал отпираться, но девочка настаивала.
— Я хочу потом всем рассказать, как меня привязали к
гильотине.
Мать и отец, к которым я обратился, не возражали:
— Привяжите, раз уж так хочет.
Пришлось подчиниться. Я усадил юную леди, связал ее ноги, а руки завязал веревкой за спиной, затем поставил ее к откидной скамье и пристегнул кожаным ремнем. Этим и собирался ограничиться.
— Но это еще не все, вы не закончили, — сказала она.
Тогда я привел скамью в горизонтальное положение, уложил ее шею в специальное углубление у основания механизма, а сверху опустил деревянную колодку. Теперь девочка была довольна.
Слава богу! А то я уже ждал, что она снова скажет: ”Это
еще не все. Теперь опускайте нож“.
Такое нездоровое любопытство встречалось довольно
часто. Если раньше, в течение многих веков, общество сторонилось палачей, то теперь многие хотели со мной познакомиться. Я стал светским человеком, ну или, по крайней мере,

считался таковым. Не жалел денег на роскошных лошадей,
коллекционировал мебель, скупал картины, одевался в лучших модных домах Парижа, а все, что оставалось, проигрывал в казино. И вскоре оказался в долгах как в шелках.
[209]
Впереди замаячила тень долговой тюрьмы Клиши. Каж- ИЛ 7/2021
дое утро я просыпался с мыслью, что пристав уже на пороге
и сейчас, стоит мне только спустить ноги с кровати, упрячет
меня в темницу. А так как схватить меня ночью они не имели
права, равно как и задержать за пределами Парижа, я вставал
на заре и отправлялся за город кутить в сельских притонах, а
после захода солнца возвращался домой.
Эта игра в прятки продолжалась несколько месяцев. Но тут
правосудие, которое, казалось, уже давно забыло о моем существовании, нашло для меня работу: к высшей мере наказания
был приговорен преступник, посягнувший на жизнь Луи-Филиппа. Исполнив казнь, я спокойно вернулся домой, однако
там меня уже ждали следившие за мной весь день приставы, —
так я попал в тюрьму. Промаявшись за решеткой несколько
дней, я решил, что в залог своего освобождения вполне могу
отдать гильотину, поскольку она была моей собственностью.
Свободный, но без гроша за душой, я жил и молился о милости
правосудия. И несколько недель суд был милостив, но вот вчера мне пришлось умолять кредитора вернуть мой рабочий инструмент, не насовсем, а лишь на время казни. Но он не хотел
об этом слышать. Тогда я отправился на Вандомскую площадь,
в Отель-де-Бурвалле, прямиком в кабинет министра юстиции,
чтобы объяснить ему ситуацию. Станок правосудия выкупили,
я казнил свою последнюю жертву и был сразу же отставлен с
должности. Это произошло час назад.
Стальной нож гильотины поблескивает в тусклых лучах зимнего солнца. В его лезвии, как в зеркале, появляется облик
моего деда. Я знаю, что это он: тот же зеленый костюм с кружевным жабо, те же нанковые кюлоты и белые чулки. Он стоит и строго смотрит на меня, как на предателя.
Теперь вы знаете всh. Вы знаете, как на мне прервалось семейное дело и почему никто из рода Сансонов больше не будет служить кровавую мессу на алтаре отечества. А Демулены
и Горса пусть хоть в гробу перевернутся: кот навсегда останется котом, а вот Сансон...
Что теперь делать мне, Месье де Пари в отставке? Жена
от меня ушла, дом продан, сын умер, а дочери замужем. В
этом городе меня больше ничто не держит. Я бы уехал в Америку с ее новыми порядками, девственными лесами, могучи-

Франсуа-Анри Дезерабль. Нивозский обет

***

[210]
ИЛ 7/2021

ми реками, воспетыми Купером и Шатобрианом. Только стар
я. В моем возрасте жизнь не меняют. Монокль еще можно
сменить, а вот жизнь — нет.
Так что я отправлюсь в деревню, заберу с собой архив,
библиотеку и пианино. В этом тихом месте уже ничто не будет мне напоминать о моем зловещем ремесле и моей прошлой жизни. Чем я занимался все эти годы, никто даже и не
спросит, а звать меня будут просто месье Анри. Я буду возделывать свой сад, стану играть на пианино, как мой дед ШарльАнри когда-то играл на виоле и, может быть, напишу историю нашей семьи. И пусть на мне прервалось семейное дело,
но память о нем я сохраню, воздам должное всем Сансонам и
хоть в какой-то мере выполню обет, данный маленьким мальчиком деду в тот самый день, в январе, который для всех тогда еще был нивозом.

Мой славный подвиг

И

Боги жаждут

НОЙ раз самые нестерпимые боли кажутся ничтожными в сравнении с мучениями униженного человека.
Два дня назад на этом чертовом Бородинском поле меня ранило ядром в ногу. Я знаю, что скоро сдохну, впрочем,
это знают все — и именно поэтому меня произвели в генералы. Следовало оказаться на смертном одре, чтобы получить
продвижение по службе! Скажем так: мне нужно это, как собаке пятая нога...
Два дня я мучительно страдаю в этом монастыре, где раненые лежат вперемешку с трупами. Но все же моя боль не
столь сильна, как обида от оскорбления, которое нанес мне
один маршал несколько лет тому назад. Точнее, ровно семь,
это произошло в 1805 году. Я еще не был ни полковником, ни
бароном империи, но уже командовал 7м гусарским эскадроном 3го кавалерийского корпуса Великой армии. Жизнь моя
проходила под свист пуль, грохот орудий, в предвкушении
победы. Окружающие восторгались моим умом, ценили или
побаивались, а значит, уважали меня.
Так продолжалось до тех пор, пока меня не опозорили
пред всем эскадроном:
— Скажите, Меда, вы ведь еще недавно звались Мерда1?

© Татьяна Пономарева. Перевод, 2021
1. Фамилия Мерда во французском языке созвучно слову merde — “дерьмо”.

***

В ту ночь везде гремел набат: на набережных, площадях, на
улицах, мостах, и пушки уже были направлены в сторону ратуши, где укрылись Робеспьер и его сторонники.
Тогда я был простым жандармом и по воле случая ворвался в убежище, где прошли последние часы их жизни. Мне
вспомнились слова двадцатилетнего Ларошжаклена, кото-

1. Речь идет о полководце наполеоновских войн маршале Луи Никола Даву.

Франсуа-Анри Дезерабль. Мой славный подвиг

— Да, господин маршал. Я убрал “р” из фамилии, вы же понимаете...
— Напрасно, вам так шла эта фамилия!
Уберите всего одну букву — и нет больше скабрезных шу[211]
ток, ехидного смеха, на вас перестают показывать пальцем, ИЛ 7/2021
но верните ее на место — и балаган возобновляется. Вот что
наделал человек, который так подшутил надо мною. Он был
непрост: брал штурмом форт Абукир, бился с мамелюками, и
сорок веков смотрели на него с высоты пирамид. Еще в молодости он был возведен в чин маршала империи, в самом начале военной карьеры, в 1804 году, вместе с Бернадоттом, Брюном, Мюратом и Неем. Впрочем, слова императора о
Талейране: “Дерьмо в шелковых чулках” — ему бы подошли
как нельзя лучше. Таким он и был. Да и теперь не изменился.
Не в первый раз унижал он солдата. Казалось, он испытывает садистское наслаждение, глумясь над нижестоящими, то есть
над всеми, кроме императора. Многих это возмущало, но никто
ему не противоречил, все пресмыкались перед ним, военным
гением, великим стратегом, все слушали его, восхваляли его; и
этот военный гений, этот великий стратег, благословленный
богами войны, верил, что воинская доблесть может перевесить
человеческую низость. Оставим его в этом заблуждении: он думает, что обеспечил себе посмертную славу, но время покажет.
В тот день он решил унизить меня. Перед своими солдатами,
которые были еще и в моем подчинении, он назвал меня дерьмом, просто для красного словца, вернув в мою фамилию букву
“р”, которую я давно убрал. Его слова, как пыль по ветру, облетели кавалерию и пехоту, и все их немедленно подхватили.
Не заставляйте меня называть имя, вы, конечно, узнали
этого человека1. За что он на меня взъелся? Долгое время я
этого не мог понять. А позже узнал: он ненавидел меня из-за
одного пистолетного выстрела, сделанного мной несколькими годами ранее в июльскую ночь 1794 года, в ночь с 9 на 10
термидора II года по республиканскому календарю.

[212]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

рый, обращаясь к тысячам крестьян, восставшим против республиканской армии, провозгласил: “Пойду в атаку — следуйте за мной, начну отступать — убейте меня, убьют — отомстите”. Сжимая винтовку со штыком, я вошел в зал Совета,
свернул налево по коридору, отбиваясь от ударов последних
верных соратников тирана, расчистил дорогу до комнаты
секретариата. Распахнул дверь и вдруг увидел их всех.
Тут собрались поверженные Термидором: Огюстен Бон, по
прозвищу Бон-Бон1, он же Робеспьер-младший, — мне уже случалось с ним встретиться в одном злачном местечке на улице
Вивьен, где биржевые спекулянты, золототорговцы и прочие
негодяи хлестали гадкое пойло из ворованных потиров; Анрио,
которого Коффиналь — тот самый негодяй Коффиналь, заявивший на процессе Лавуазье, что Республике не нужны ученые, —
скоро столкнет с высокого балкона ратуши; Симон, сапожник
Симон — никчемный наставник дофина Франции, который
учил его распевать “Карманьолу” и оскорблять аристократов,
который крепко напивался сам и спаивал своего восьмилетнего подопечного, а затем избивал его, отвешивая ему оплеухи и
затрещины. Там был Сен-Жюст, который считал, что не бывает невинно казненных и что великие люди не умирают в своих
постелях; а также Кутон, Леба, Дюма... Не было только Давида,
трусливого Давида, который еще накануне обещал Робеспьеру
выпить цикуты с ним вместе, но немедленно сбежал из Тюильри, сразу после начала заварушки. Что ж, можно изобразить
“Смерть Сократа”, но быть слишком трусливым, чтобы умереть, как Сократ.
Я увидел их всех и увидел его, предателя, бледное подобие
Кромвеля, не человека, а ходячий принцип, превратившего
этот принцип в карающий меч, ставшего воплощением Террора, как Людовики стали воплощением Старого режима, а корсиканский генерал — воплощением новой эпохи. Но террор,
священный террор развернулся, и это оружие теперь направлено против него самого, ныне прогнившего, а еще недавно
хладнокровного и безжалостного идола, каким он сам себя сделал, следуя собственному идеалу. Он заставил дрожать от страха не только Париж, но и всю Францию, отправил на гильотину своих соперников и по их трупам, как по ступеням,
взбирался все выше и выше, теша свое тщеславие, но не заметил, как эта лестница привела на эшафот его самого.
Теперь он сидел в кресле, опершись локтями о колени,
низко склонив голову. Он понимал, что это конец. Я стреми-

1. От фр. bonbon — конфета.

тельно двинулся в его сторону, приставил острие сабли к его
груди и сказал: “Сдавайся, предатель!” Он поднял голову, ответил: “Это ты предатель! Я прикажу тебя расстрелять!” Затем схватился за пистолет, но я, оказавшись проворнее, поч[213]
ти в упор прострелил ему челюсть. Он рухнул.
ИЛ 7/2021
В поднявшейся суматохе Робеспьер-младший выпрыгнул
из окна на мостовую Гревской площади, к подножию колонны Бурдона, Леба застрелился, беспомощный Кутон, оставшись без носильщиков, пополз к лестнице, пытаясь скрыться, и скатился вниз. Нам оставалось лишь собрать всех
вчерашних властителей и отдать их в руки властителям завтрашним, тем, кто вынесет им приговор.
Так я изложил события депутатам, ведь именно такую историю они ждали от меня. Переворот, спровоцированный Конвентом, должен был выглядеть как народный по сути. То, что
первый камень был брошен простолюдином, только укрепляло эту версию, и, похоже, мое изложение событий всех устраивало. Депутаты похвалили меня, а потом — себя, за то что
похвалили меня. Особая честь была мне оказана — меня обнял сам Колло д’Эрбуа, председатель Законодательного собрания.
Я был молод, жил во времена, когда успешную карьеру
можно было сделать, прикончив человека, при условии, что
он был ненавистен всем. Робеспьер был самым ненавистным
человеком из всех, живших в Париже в те дни термидора. Тогда я не рассказал, как все было на самом деле. Но вам сейчас
могу открыться, потому что вы тоже, как и я, скоро умрете. В
конце концов, мы братья по несчастью, оказавшиеся в этом
затерянном монастыре в глухом уголке России.
Идите сюда и внимательно слушайте напоследок, перед
смертью: по правде говоря, когда я вошел в ратушу, Робеспьер уже лежал на полу с пистолетом в руке. Кровь текла у него
изо рта — он попытался застрелиться. Он хотел умереть как
античный герой: Цезарь, Брут, Катон, а не повторить участь
Верньо, Эбера или Дантона. Но он промахнулся. Прострелив
подбородок и продырявив щеку, он остался в живых. Он корчился от боли, стонал, просил, чтобы его прикончили. Я мог
его добить, но этого не сделал. Хотел, чтобы он помучился,
чтобы прошел свой крестный путь, и он его прошел.
Несколько часов лежал он на столе в прихожей Комитета
общественного спасения и выслушивал оскорбления тех, кто
еще недавно звались его друзьями, пока не пришел хирург и
не перебинтовал его раны.

Франсуа-Анри Дезерабль. Мой славный подвиг

***

[214]

Боги жаждут

ИЛ 7/2021

Робеспьер тщетно пытался развязать подвязки на кюлотах,
но тут какой-то человек пришел ему на помощь. И, как в старорежимные времена, Робеспьер сказал: “Спасибо, месье!” вместо “Благодарю тебя, гражданин!” — словно Революция завершалась после его кончины.
Он терпел мучения подобно Христу, коронованному терновым венцом, но Симон Киринеянин так и не появился, чтобы
помочь ему нести крест, а вокруг бесновалась многочисленная
разгоряченная толпа, громыхали, скрипели колеса повозок.
Процессия остановилась перед домом Дюпле, где Робеспьер провел последние годы жизни. Мальчик лет десяти-двенадцати обмакнул метлу в ведро и бычьей кровью окропил дверь.
Робеспьер побледнел, закрыл глаза, опустил голову, пряча слезы от толпы, не в силах больше сдерживаться. Поднявшись на
эшафот, он не пытался произнести громкие фразы. Не каждому дано быть Дантоном. Лезвие гильотины опустилось, и вместе с ним опустился занавес великой пьесы под названием Революция.
Вот она правда, горькая правда. Но до нее нет дела, когда
нужно замести следы. Все равно никто и никогда не узнает, как
было на самом деле. Вам, дружище, известно, что, получив
удар саблей в спину, я продолжал сражение при Мариацелле
во главе корпуса кавалерии фельдмаршала, что меня бросили
умирать на поле битвы у Маренго, что победа при Йене была
одержана не без моего участия. Но все же мой самый славный
подвиг — это не ратный труд солдата Великой армии, а подвиг
лгуна жандарма, сочинившего басню, чтобы снискать немного
славы. Мой самый славный подвиг не в том, что я выстрелил в
тирана, а в том, что соврал, будто выстрелил. История бывает
такой запутанной, неясной, что легенда всегда берет верх1,
восполняет все пробелы. Ну да и ладно!

1. Намек на высказывание Сары Бернар: “Легенда всегда берет верх над
историей”.

Сказки нового времени

Нина Яржеков
[215]
ИЛ 7/2021

Послушная маленькая девочка.
Принцесса, которая не хотела
работать
Рассказы
Перевод и вступление Ивана Оносова

Им-то это не нужно. Помещать сказочных персонажей в современную систему нравственных координат — занятие, может, и благородное, но не благодарное: они никак не ответят, и им безразлично обличение, снисхождение и качание головой. Они сложились, они уверены в себе, и они спокойно
переживут и новую объективность анализа, и свой новый внешний вид на
обложке.
Они, наверное, просто не знают, куда зайдет социальный прогресс. Или
знают, но не могут посмотреть на себя критически. Или могут, но у них нет
возможности рассказать о том, как бы они себя чувствовали в этом изменившемся мире.
Нина Яржеков задала эти вопросы двум сказочным героиням и записала их монологи. Эти истории знакомы, но, оттеняя на этот раз положение

© Nina Yargekov
© Иван Оносов. Перевод, вступление, 2021

[216]
ИЛ 7/2021

женщины и роль брака в обществе, их паруса надуваются контрастом между персонажами (и гендерными моделями, которые они воплощают) и духом времени, который из-за кадра смотрит на эти представления как на пещерные. Прямо эти выпады нигде не звучат (да и много ли нужно
мужества, чтобы бросить камень в глубину веков?), но героини чувствуют
новый состав воздуха и стойко — не падая на колени и не выпячивая грудь
колесом — выдерживают испытующие взгляды. И говорят.
Говорят они смесью современного разговорного языка, фразочек из
лексикона популярной психологии, канцелярита и примыкающих к нему обтекаемых устойчивых оборотов, которыми часто изъясняются прогрессивные медиа. Иронично? Безусловно: сложно относиться серьезно к тому расхожему и ходульному языку, которым чиновники, полицейские, активисты,
журналисты и другие обладатели стройной лексической картины мира описывают место того, кто сам не может это место до конца понять. Сложно и до
конца положиться на их уверенность диагностов, но она тем не менее приносит облегчение: “Ах, так вот что, оказывается, со мной!” Эти героини в поисках счастья в личной жизни Колобком катятся от одной системы описаний
к другой и, коль скоро они сказочные, параллельно думают о том, какой урок
можно было бы извлечь из своих мытарств. Они рассказывают свои истории,
преломив их через психологическую травму, пережитую в подростковом
возрасте, но это осознание ни тогда, ни сейчас не избавляет их от растерянности, хотя при этом и не парализует. В каком бы эмоциональном кризисе
они ни оказались из-за своих травм, из них не уходит то, что заставляет их
двигаться вперед, а потому для них всегда найдется место в будущем.

Послушная маленькая девочка

Сказки нового времени

Н

ЕТ, ну конечно же меня в принципе бесит, что я героиня истории с моралью типа “эй, малышка, не сходи-ка
со своей дороги, не надо лезть узнавать, что в мире делается”. От таких наставлений девочке не захочется пойти ни
в снайперы, ни в мореплаватели. Хотя я, правда, и сама лучше
заплачу за тарантас, когда вечером возвращаюсь домой одна,
особенно если я одета секси, только это — на минуточку — влетает в копеечку, они бы хоть на этикетках в магазине писали,
дескать, имейте в виду, это умопомрачительное платьице вам
еще сто раз аукнется, когда вы будете вызывать тыкву с водителем, чтобы уехать в нем с бала, — и люди бы заранее прикидывали свои траты. Нет, дело в том, что этот ранний сексуальный
опыт с волком (потому что давайте не будем себя обманывать:
все уже прекрасно поняли, что, когда он меня ест, — это такая
изящная метафора полового акта) меня совершенно выбил из
колеи в том, что касается моих отношений с парнями.

Нина Яржеков. Послушная маленькая девочка

Тут надо сказать, что сразу же встал вопрос о том, было ли это
все по обоюдному согласию, началось расследование, к нам нагрянули феечки из отдела защиты детей, обвинили мою мать в
том, что она отправила меня одну в лес, написали заявление на
[217]
охотника, почему, дескать, не вмешался раньше, безнадзорность ИЛ 7/2021
и неоказание помощи в отношении несовершеннолетнего лица,
одетого в красное, вопили они, размахивая своей волшебной палочкой. Меня пригласили на аудиенцию в жандармерию, и там я
по порядку рассказала, как все произошло: когда я проходила
мимо прогалины, ко мне подошел некий индивид из лесных псовых, мы прониклись друг к другу симпатией, и я указала ему адрес
отдельно стоящего домика, в который я направлялась, впоследствии я обнаружила его присутствие в кровати внутри вышеупомянутого домика, у нас состоялся быстрый разговор — последовательность вопросов и ответов, имеющая целью установить его
личность, внезапно он на меня набросился, я не сказала да, но не
сказала и нет, он просил меня делать ему всякие штуки, я делала,
физически это было не очень приятно, но однозначного отказа
с моей стороны не было, мне кажется, меня эта ситуация вообще
немного ошарашила. Полицейский широко улыбнулся и похлопал меня по плечу, возвращайтесь домой, гражданочка, все в порядке, это самые что ни на есть обыкновенные интимные отношения, вы просто немного переволновались, с вами же это в
первый раз было, хотя обычно все это более-менее так и происходит, парням свойственны порывы, так что перестаньте волноваться, а вот охотнику мы все же выпишем штраф за то, что пришел и помешал вашим забавам. Меня это здорово успокоило, ведь
феечки так истерили, что я и сама на секунду поверила, что стала
жертвой ужасного сексуального агрессора, который использует
девушку как вещь, который думает только о своем удовольствии и
не видит в другом живого человека, но нет-нет-нет, на самом деле
то, что со мной произошло, — это нормально и придраться тут совершенно не к чему, прямо гора с плеч. И я поскакала дальше, до
того счастливая — ведь я не стала несчастной жертвой, — что не
заметила столб... хотя связано это было, наверное, кое с чем другим, вы скоро поймете, о чем я. В общем, в тот момент вся эта история не казалась мне чем-то серьезным.
Только вот когда я начала подыскивать себе мужа (а вы, наверное, догадываетесь, что сочетаться узами брака и произвести
на свет огромное потомство было главной целью моей жизни), я
даже рассказывать не буду, какой это был кошмар. Героини других сказок умеют кокетничать и манерничать, как надо, а я всегда
говорю в лоб, если мне кто-то нравится, я ему сразу заявляю: знаешь, правда, вот давай не надо мне нести всю эту чушь про красивые цветочки в лесочках, и я тоже не буду тебя утомлять своими

[218]

Сказки нового времени

ИЛ 7/2021

кружевными неглиже и нелепым ночным чепчиком, хочешь —
скажи, я тебе сразу отсосу, сэкономим время. Шучу, шучу. Я просто пытаюсь вам рассказать, как у меня стало плохо с общественными отношениями, стоило делу дойти до гетеросексуального
соблазнения. Начать хотя бы с того, что я думала: раз я не девственница — это уже козырь, я кричала об этом на каждом углу, эй,
ребята, привет, в моей обворожительной компании вы не столкнетесь ни с параплегической морской звездой, ни с испорченным кровавой дефлорацией матрасом, я готова к употреблению.
Ничего хорошего из этого не вышло. Потому что для королевского сына пастушка ты какая-нибудь или судомойка-недоучка —
вообще без проблем, в том, что касается смешения социальных
сред, они очень широких взглядов, а вот чтобы у тебя до них никого не было — тут у них как раз есть предпочтения. Или такая
стратегия: тебе задают безобидные вопросы про бабушку, а на самом деле думают, как бы с их помощью тебя завалить, такое со
мной случалось, ну, думаю, окей, я поняла, я разгадала этот прием, если парень хочет попытать счастья — флаг ему в руки, только давай тогда начистоту, не надо меня-то держать за дурочку.
Только парней это, очевидно, застает врасплох, когда кто-то видит их ходы, это портит им всю малину, они начинают паниковать, чувствуют себя в опасности, и мне постоянно приходилось
оправдываться: я, мол, положительный персонаж, добрая деревенская девочка, милая и незакомплексованная, не какая-нибудь
злая мачеха-тиран и не жестокая и завистливая сводная сестра,
хватит меня подозревать, постой, подожди, я знаю в лесу укромный домик, можно там уединиться, раздавить бутылочку. В общем, не с того конца я подходила.
Однажды моя подруга-принцесса меня просветила: ты, говорит, должна сделать так, чтобы тебя захотели, иначе ничего не
выйдет. Я спросила, как это, а она в ответ выдала целую лекцию,
ну, ты улыбаешься, вся такая милая, прикидываешься дурочкой,
но, главное — не берешь инициативу на себя, пусть парень сам
действует. Например, на первом свидании ты ложишься где-нибудь в кустах и делаешь вид, что уже сто лет как спишь. Даже если мне на самом деле хочется поболтать? Так точно, говорит,
они западают на неприступных, нужно, чтобы их манило недосягаемое, не забывай, что ты соперничаешь со святым Граалем,
с доблестными военными подвигами, с захватом власти и даже с
битвой добра со злом, поэтому твое соблазнение должно хоть
как-то быть похоже на брошенный ему вызов. Мне это показалось в корне неправильно, изображать равнодушие, чтобы вызвать интерес, где тут логика-то, но окей, решила попробовать
такой способ, купила себе платье с колючками, научилась уклончиво изъясняться и придавать своему лицу загадочное выраже-

Нина Яржеков. Послушная маленькая девочка

ние. Это, конечно, работало, но всегда не очень долго, потому
что в какой-то момент я себя выдавала: то забывала строить гримасу, то в порыве сама снимала с себя платье, то выказывала
свою привязанность, и тогда парень, да, кстати, и лягушка тоже,
[219]
ну да, я подступалась и к земноводным, в общем, они тут же сри- ИЛ 7/2021
совывались, прошу прощения, я самый младший в архимногодетной семье, и пока все мои восемнадцать старших братьев не
переженятся, я, увы, никак не могу связать себя брачными узами, салют и спасибо, ты была классной подругой с привилегиями. Вообще, это было похоже на компьютерную игру: снова и
снова наступал гейм-овер, но каждый раз чуть подальше, чем в
предыдущий. Сначала на первом свидании, потом после первой
ночи, наконец, гейм-овер, когда зашел разговор о свадьбе. Дальше мне никогда не удавалось пройти. Как же мне тогда осточертело раз за разом переигрывать, очень было тяжело, прямо руки
опускались, да еще нужно было строить из себя неприступную
тетерю — на это уходила куча сил, еще бы немного — и я бы дошла до ручки.
Но и плюнуть на это я тоже не хотела, встретить свою любовь было моей заветной мечтой, карьеру я строить не собиралась, политических амбиций у меня тоже не было. Я решила не
сдаваться и задействовать тяжелую артиллерию: сняла внутри
крепости башню с толстыми стенами, наняла дракона, чтобы
стоял на страже, повесила мигающую вывеску “молодая незамужняя женщина в беде”, а сама заперлась внутри и стала ждать.
И ждать. И ждать. Даже не буду рассказывать вам, какая там была тоска, я целыми днями бездельем маялась, я же книжек с собой не догадалась взять, интернета там не было, а я еще, балда,
выбросила ключи в ров. Через некоторое время мне все это так
надоело, что я подошла к окну и стала кричать: освободите меня уже, наконец, на помощь, хочу выбраться отсюда, мне уже не
до парней, не до замужества, я просто хочу выбраться, прогуляться на природе, мейл свой проверить, газету почитать, я
здесь больше не могу, рехнусь скоро. И тут вдруг облако дыма,
танцующие искорки, соло голубки-сопрано — и внезапно появляются человек пятьдесят рыцарей в сияющих доспехах, расталкивают друг друга, чтобы прирезать моего несчастного дракона и снискать высочайшую честь пригласить меня в кино. Я
глазам своим не поверила. Я быстренько отправила дракона подальше, не хотела, чтобы его смерть была на моей совести, и
пока эти ребята внизу звонили, чтобы вскрыли замок, потому
что башня-то была не моя, я только снимала, ее нужно было оставить в том же виде, в котором я в нее въехала, иначе прощай
мой залог, я стала думать, что же делать дальше. Выходило все
как-то по-дурацки: только я решила, что мужа мне никогда не

[220]

Сказки нового времени

ИЛ 7/2021

видать, что быть мне мирской монахиней, только смирилась с
мыслью, что моя личная жизнь будет похожа на каменистую
пустыню, — и вдруг сразу столько претендентов. Я их чуть не отправила всех катиться к лешему, но мне стало так приятно, я почувствовала себя такой нужной, особенно после всех этих геймоверов, подорвавших мою уверенность в себе, что я не смогла
устоять. Ну я и выбрала из них одного, самого волосатого и самого пылкого, ну да, волосатые-то мне нравятся, с этим все и
так ясно, а пылкий — в смысле, он мне показался крайне инициативным, повторял мне постоянно, ты такая хорошенькая,
такая аппетитная, и я от этого была в таком восторге, чувствовала себя единственной и неповторимой. Я в скором времени
переехала к нему в замок, и все было чудесно, как в сказке, он
смотрел на меня с обожанием, жадно обнимал, готовил мне на
ужин вкуснейшие блюда, а какие комплименты, он прямо рассыпался в комплиментах, ты такая красавица, какая у тебя нежная кожа, обожаю твои упитанные бедра. Конечно, не обходилось и без странностей, например, когда я хотела выйти
прогуляться, он говорил: ты совсем не знаешь, какой у меня народ, а мне-то, королю, кое-что про него известно, люд там снаружи дикий, того и гляди нападут на тебя, осталась бы ты лучше
дома, да, кстати, дорогая, вот и ужин готов, сегодня пирог с картошечкой на сале и с арахисом. По правде говоря, меня это сидение взаперти не расстраивало, ведь я была абсолютно счастлива, в совершенном умиротворении, наконец-то мне казалось,
что меня любят такой, какая я есть. И как бы я ни толстела — а
толстела я прямо на глазах из-за малоподвижного образа жизни
и жирноватой диеты, — он все равно говорил, какая я замечательная. Что касается женитьбы, то я спокойно ждала, я усвоила этот урок, нельзя заговаривать об этом первой, нужно дождаться, пока он сам для этого созреет — правило № 1 простой
методики соблазнения мужчин от моей подруги-принцессы. В
любом случае жили мы уже вместе, делили крышу, стол и постель, это, считай, уже брак, просто без документов, а документы — это дело времени, вот и всё. Только оказалось, что всё, да
не всё. Пришла я как-то на кухню — а меня как водой окатило: на
огне огромная кастрюля, у него в руке мясницкий нож, изо рта
текут слюнки, а на кухонном столе — справочник “Лучшие приправы для блюд из самок человека”. Я была вне себя, я вращала
глазами, я ничего не понимала и в то же время что тут было непонятного-то, мне казалось, что быть этого не может, в моем
сердце случился гравитационный коллапс, сейсмический разлом, значит, все это было просто для того, чтобы, чтобы, чтобы меня съесть? Он бросил на меня снисходительный взгляд,
презрительно ухмыльнулся, послушай, пышечка моя, я никогда

Нина Яржеков. Послушная маленькая девочка

не строил из себя прекрасного принца, ничего тебе не обещал,
если ты чего-то себе навоображала, то я-то тут при чем, и тебе,
кстати, грех жаловаться, обращались тут с тобой неплохо,
впроголодь не держали, значит, у меня все же были к тебе ка[221]
кие-то чувства, а теперь давай ложись на доску, поверь, раздел- ИЛ 7/2021
ка живьем — это не так больно, если ты все будешь делать, как я
скажу. В это мгновение каким-то чудом (сработал инстинкт самосохранения, что ли) мне удалось сбежать, я выпрыгнула в окно и бежала часами, днями, неделями, мне сложно сказать, помню я это плохо, но в какой-то момент я все-таки оказалась у
своего дома.
После этой истории я впала в глубокую депрессию, король
огров не выходил у меня из головы, меня беспокоили разные
мысли, я говорила себе, что не стоило мне сбегать, бросать его,
что быть разделанной, приготовленной и съеденной — это все
равно внимание, какая-никакая, но связь, что у него в животе
мне было бы тепло, и мы бы так романтично слились воедино.
У меня в голове все перепуталось, я расстраивалась, что волк
так и не предпринял никаких усилий, чтобы со мной потом снова встретиться, что огр меня отпустил, ведь если бы он меня
любил, любил по-настоящему, он бы поставил решетки на окна,
приковал бы меня к стене, а раз так, значит, этот мерзавец не
очень-то мной и дорожил. Порой доходило до того, что я раскачивалась на стуле и бормотала какую-то чушь, что хочу стать
красной куколкой, ничего самой не хотеть и во всем тебе подчиняться, только вот если я стану куклой, то и моего желания
быть куклой у меня больше не будет, логично же? В общем, у меня шарики за ролики стали заезжать. А моя подруга-принцесса
тем временем сделалась политической лесбиянкой, стала читать проповеди о том, что мужчины — это сплошная трата времени, в них от природы заложено делать нас несчастными, назрела необходимость деконструкции тех стереотипов, в чей
плен которых нас заточают сказки, и потом ты-то тоже очнись,
разве ты не видишь, что постоянно выбираешь себе партнеров
с качествами хищников? Я с этим не спорила, только мне от
этого понимания не становилось легче, напротив, я чувствовала себя до смерти виноватой оттого, что у меня не получалось
даже посмотреть на себя критически с позиций феминизма.
В конце концов я пошла на прием к эльфу-психиатру, прием
покрывала медицинская страховка, потому что со всеми этими
тратами из-за поисков мужа я оказалась почти на мели. Я рассказала ему о своих проблемах, а сама подумала: ну и дела, мне тут
лет десять точно лежать на его диване и разглагольствовать о безответственной матери, о детстве без отца, о напавшем на меня
волке и об опоздавшем охотнике, а в конце выяснится, что под-

[222]

Сказки нового времени

ИЛ 7/2021

сознательно я страстно желала переспать со своей бабушкой.
Оказалось, ничего подобного. Он нахмурился и сказал: что-то в
вашем рассказе не клеится, на дуру вы не похожи, вы бы должны
были отличить больную старушку от мохнатого зверя, я бы на вашем месте не откладывая сходил к офтальмологу. И мне — трахбах! — огласили приговор: я слепая, как крот, мне тут же на месте
выписали линзы, без них я совсем ничего не вижу, только я об
этом не знала, я думала, что мир в принципе туманный, в нем
сплошь импрессионистские пятна и размытые полосы, блеклые
формы и нечеткие линии, — это, кстати, довольно мило. Ох, вы
представить себе не можете, каким это для меня оказалось шоком. Я заново проиграла эту сцену с переодетым волком, я правда видела все не очень хорошо, я и впрямь с трудом различала
кровать среди всего остального. Зараза, из-за этих диоптрий и
психика моя совсем расшаталась, да и вся жизнь псу под хвост.
Так гадко стало. Тоже мне, Пьер Ришар от сказочных героинь.
Можно обратиться в международную ассоциацию оптиков-специалистов по сверхъестественному и научной фантастике, мало
ли, они сделают меня лицом их следующей кампании по ранней
диагностике близорукости. Потом я еще поразмыслила, да, я
знаю, что думаю я многовато, но парня-то у меня нет, свободного
времени много, в этом плюс быть не практикующей гетеросексуалкой, да, потому что я всё, я окончательно решила, что в отношения больше вступать не буду, нет у меня для этого необходимых навыков, так вот, я еще поразмыслила и припомнила, что
независимо от остроты моего зрения я, оказавшись у бабушки,
начала что-то подозревать. Мне интуиция что-то сказала.Только
я к ней не прислушалась. Иными словами, различив в кровати нечеткие очертания, да еще и странный голос, непривычные отличительные приметы, и будучи, таким образом, в состоянии засвидетельствовать совокупность признаков, способных
небезосновательно заставить задуматься о том, кто именно находится передо мной, я могла бы, да, могла бы прийти к выводу, что
все это крайне подозрительно и что разумнее всего было бы удирать что есть ног. Но для этого мне нужно было быть не такой
благовоспитанной, не такой послушной, не так уважительно относиться к авторитетам вообще и к родительскому в частности.
Поэтому, дорогая Нина, раз уж вы спрашиваете меня, как я отношусь к тому, что живу в сказке, транслирующей реакционные
представления о женщинах, я отвечу, что, на мой взгляд, который, впрочем, не является единственно возможным способом
интерпретировать мои приключения, мораль из нее можно вынести примерно такую: не будь послушной раз и навсегда, не следуй правилам бездумно, мысли критически и в случае малейших
сомнений поступай по-своему.

Принцесса, которая не хотела работать

С

Нина Яржеков. Принцесса, которая не хотела работать

ОБИРАЯСЬ замуж, я, видимо, надеялась изменить течение своей жизни. Нет, правда. Если бы вы сами на общест[223]
венных началах трудились домработницей в ужасной ИЛ 7/2021
сводной семье, где изо дня в день подвергались бы откровенному
психологическому насилию со стороны мачехи — чемпионки по
самоутверждению за счет других и двух ее дочерей с черным поясом по эгоцентризму, разве у вас не возникло бы желания вырваться из этой нездоровой атмосферы и кардинально улучшить
свою жизненную ситуацию? Так что да, признаюсь, когда я узнала о кастинге с танцами, с помощью которого принц моего департамента проживания рассчитывал подобрать себе будущую
супругу, я недолго думала, прежде чем на него записаться. В моем
положении устроиться на полную ставку принцессой в роскошном дворце — это, как вы понимаете, было пределом мечтаний.
Тем не менее обратите внимание: стремилась я не к богатству, а
к той перспективе не работать, которая с богатством открывается. Сундуки с золотыми монетами и документы, подтверждающие право собственности, роскошные кареты и путешествия по
дальним провинциям королевства — все это не так манило меня,
как возможность прожить остаток дней в свое удовольствие. Я
рассудила, что с учетом той прибавочной стоимости, которую из
меня извлекли в детстве, после стольких часов, проведенных
мной на безвозмездной основе за чисткой туалета и перебиранием бобовых, пришло, наконец, время заслуженного отдыха, и,
хотя как сказочный персонаж я едва достигла возраста половой
зрелости, к завершению своей трудовой деятельности я чувствовала себя вполне готовой. Я уже представляла себе, как буду с нарисованной на лбу золотой туфелькой и в ожерелье с тыковками
проводить дни в королевских садах и, перебирая струны кельтской арфы, исполнять мелодии с грустинкой, слегка покачивая
головой с длинными светлыми волосами под растроганным
взглядом горлика и горлицы, а потом пойду дегустировать новую
марку икры из драконьих яиц или отправлюсь на занятия водной
аэробикой в околозамковом рву. Стать богатой и праздной дамой — так в общих чертах выглядел мой гениальный жизненный
план. Хватит на моем веку побоев, издевательств и изнурительного труда.
Итак, с помощью моей крестной феи, очень кстати вызвавшейся сопроводить меня на этом пути к светлому будущему (а
нужно сказать, что подавала она себя как эдакий Робин Гуд, что
помогает бедной работнице пробиться к месту под солнцем
сильных мира сего), я приступила к делу. Я стала готовиться к
этому кастингу так, как будто это были вступительные экзамены:

[224]

Сказки нового времени

ИЛ 7/2021

научилась танцевать легко и изящно, выучила имена всех членов правящей семьи, чтобы знать, как с ними вежливо здороваться, написала спич про свое незавидное положение, как мне
приходится ночевать на продуктах сгорания и как мне позарез
необходимо, чтобы меня спасла коронованная особа. Параллельно я, разумеется, тщательно обдумывала, в чем приду, и в
конце концов остановилась на сногсшибательном золотисто-серебристом платье с ослепительными драгоценными камнями —
служанка-замарашка в глазах принца, может, и выглядит трогательной диковинкой, но переигрывать-то зачем, ведь, явись я в
сером фартуке да деревянных башмаках, меня бы королевский
вышибала и на порог не пустил.
Я попала на бал, и встреча с королевским отпрыском прошла
как нельзя лучше: я слушала его, хлопала глазами, время от времени легонечко вздыхала, а когда нужно было что-то отвечать,
то просто немного переиначивала его собственные слова минутной давности. Я со скромностью в голосе призналась, что
моя главная отрицательная черта — перфекционизм, а когда настала пора тихонько покинуть дворец, обронила на лестнице
свою визитку-туфельку, чтобы разбудить его инстинкт хищника
и уж наверняка выделиться из толпы претенденток. И впрямь,
дело было в шляпе, он выбрал меня, потому что я была самой
красивой и самой загадочной, и чтобы меня найти, он даже разослал по всему департаменту своих охотников за головами. Однако в исполнении заранее продуманной актантной схемы возникла закавыка: в день свадьбы, после того, как я объявила
своим сводным сестрам, что прощаю им все их гадости и сердечную злобу (что, скажем в скобках, было лишь способом обозначить им мое моральное превосходство), меня сразило осознание того, что я по уши влюблена в своего мужа.
Наверное, в свете той нехватки человеческого тепла, от которой я страдала, я бы сразу же влюбилась в кого угодно, кто обращался бы со мной не как с человекоподобным роботом, выполняющим унизительную работу по дому. Так что когда
нашелся тот, кто предложил мне начать жизнь с чистого листа,
тут было и думать нечего.Тем не менее откройте братьев Гримм
или Перро: влюблен обычно только принц, а про мои чувства
там ничего не сказано и что я чувствую — непонятно. Почему?
Наверное, потому что это не имеет никакого значения, ведь я
стала принцессой и задачу свою выполнила. Так что меня эти
внезапно возникшие чувства элементарно застали врасплох, никто мне о них не говорил, никто не предупреждал, я-то думала,
что ловко сочетаюсь узами брака, чтобы ничего потом не делать, а оказалась в узах любовных: целыми днями вздыхала и томилась, в груди — жар, словно там кипел котел, а стоило мужу ку-

Нина Яржеков. Принцесса, которая не хотела работать

да-то уехать, как я начинала задыхаться. Поначалу меня это настолько ставило в тупик, что я даже думала, что заболела. Вдобавок моя крестная была в бешенстве, кричала на меня: я, дескать,
извела на тебя все свои редкие травы и весь лимит белой магии
[225]
до конца года, а оказалось, что ты такая же сказочная дурочка, ИЛ 7/2021
как и остальные, я-то думала, что ты чем-то от них отличаешься,
я хотела подготовить твой социальный реванш, ты бы стала волчицей эксплуатируемых рабочих в овчарне власть имущих, ты
бы разлагала систему изнутри, втайне боролась бы за права обездоленных, оставила бы след в Истории, ну или в крайнем случае
поставила бы шезлонг напротив подъемного моста да загорала
бы себе день-деньской, коль ни к чему у тебя больше душа не лежит, в общем, у тебя была возможность реализоваться, жить
полноценной и насыщенной жизнью, а вместо этого я узнаю,
что тебе хватило трех танцевальных па и одной быстрой примерки кожгалантерейного изделия — и ты уже падаешь в обморок перед тем, кто еще вчера был твоим классовым врагом? Увы,
момент был упущен, и в ее глазах я уже окончательно превратилась в социал-предательницу; сама же я ощутила удар с другой
стороны: вместо того чтобы спокойно наслаждаться своим положением молодой парвеню, я пребывала в постоянном напряжении, глаз с мужа не сводила и только о том и думала, как бы его
порадовать.
Так и вышло, что я за несколько месяцев приобрела большой
опыт удовлетворения многочисленных потребностей своего избранника, с тремя специализациями: в области секретарства,
психологического сопровождения и оказания телесных услуг. Я
напоминала ему о запланированных встречах с суперинтендантом, с замиранием сердца слушала его рассказы о том, как он
обезглавил злобную рептилию, которая на почве голодного истощения стала зариться на котяток, я собирала ему сумку для тренировок, когда он готовился к рыцарскому турниру, искала по
всему оружейному залу его копье для поединков, давала ему советы по поводу свободного кроя его новой кольчуги, договаривалась с садовниками, чтобы те сажали его любимые сорта спаржи,
и, разумеется, оставалась все время доступной в сексуальном плане, предоставляя ему круглосуточный и неограниченный доступ
к моему телу. Кстати говоря, эта часть моих обязанностей оказалась наименее трудоемкой из всех, хотя, признаюсь, мне и пришлось прибегнуть к некоторым ухищрениям: из-за того, что он
периодически хватал меня и сразу переходил к делу, страдала я
поначалу неимоверно, у меня от таких бравых вторжений внутри все болело, но в конце концов я нашла выход из положения:
раздобыла кольцо с потайным отделением и стала носить в нем
смазку, а при необходимости незаметно ей пользоваться, не за-

[226]

Сказки нового времени

ИЛ 7/2021

бывая при этом изображать восторг, так что глядя на мое лицо,
лучащееся напускным удовольствием, он преисполнялся гордости оттого, какой он замечательный любовник, я же рада была
уверить его в его мужественности и при этом избежать ужасных
раздражений. В общем, побездельничать у меня не получалось:
между планированием его рабочего времени и заботой о его хорошем физическом и моральном состоянии мне было не до игры
на арфе в саду в компании птичек. Однако не стоит думать, что
мной двигала одна только жертвенность, напротив, я с готовностью и с радостью заботилась о нем, ведь его счастье было и моим счастьем тоже, и я пребывала на седьмом небе от такой супружеской жизни. Или на шестом.
Все было бы замечательно и я была бы, несмотря на обилие
дел, счастливой супругой, если бы мне дали спокойно плескаться в тихих водах вдали от публичной жизни. Вы знаете, какое у
меня было сложное детство, как в семейном кругу я оказалась на
вторых ролях, и тут не нужно быть дипломированной гадалкой
на хрустальном шаре, чтобы догадаться, что выросла я девушкой довольно замкнутой, с внешним миром я почти никак не
контактировала и к насыщенной социальной жизни готова не
была, так что превратиться вдруг в принцессу со всеми полагающимися ей светскими обязательствами и с необходимостью выстраивать отношения с людьми мне было нелегко. Потому что
стать супругой принца — это значит не только оказаться героиней любовной истории, где есть только он и она, нет, принцесса не в последнюю очередь должна уметь общаться с людьми и
вести себя соответственно своему статусу. Принцессе нужно периодически выходить на балкон и махать ручкой собравшимся
внизу, посещать благотворительные гала-мероприятия в пользу
прокаженных, сидеть на бесконечных банкетах, где старик король отпускает сальные шуточки, в установленное время принимать подданных нашего королевства, которые задают уйму каких-то вопросов о реформе соляного налога и о том, как
переводить туазы в арпаны1, и, разумеется, нужно еще присутствовать на сотнях фотосъемок для пергамента “People”, а если у
вас будет при этом плохая прическа или диадема кривовато сидеть — пиши пропало, журналисты вас не пощадят. И я уже не говорю о постоянных затеях королевского советника по связям с
общественностью, который опытной рукой ставил в разных декорациях сцены нашего супружеского счастья: каждую неделю
он отправлял нас то позировать с единорогами, то плавать в
компании невиданных морских существ, то кататься на лыжах

1. Старинные французские единицы длины. (Прим. перев.)

Нина Яржеков. Принцесса, которая не хотела работать

по склонам хрустальной горы, то совершать гастрономическую
экскурсию в краю троллей, то бездельничать на выходных на
острове сирен. Для меня все это было чересчур, я ужасно устала
от такого количества социальных взаимодействий, на меня по[227]
стоянно смотрели и ждали малейшей оплошности, нужно было ИЛ 7/2021
улыбаться, улыбаться, улыбаться и со всеми быть милой; вы мне
на это скажете, что такая судьба практически у всех женщин, но
все же уверяю вас: принцессой быть особенно тяжело. Тем не
менее я старалась, хотя, наверное, и не стоило, а нужно было
сразу заявить, что из-за детства, проведенного в отрыве от общества, у меня сложился не тот характер, чтобы коммуницировать
с таким количеством людей. Однако я себя заставляла и исполняла все эти обязательства из последних сил, чтобы угодить моему принцу, а когда выматывалась и хотела остаться одна, то возвращалась к домашнему очагу, сворачивалась клубочком и так
пыталась отдохнуть. В голове у меня стоял дикий гвалт, голоса
без конца говорили мне поверни голову налево, теперь направо,
поцелуй единорога, не забывай улыбаться, кстати, ты узнала, посадили ли они фиолетовую спаржу? Потом мне объяснили, что
у меня была декомпенсация: я как сказочный персонаж, всегда и
везде воплощающий доброту, слишком долго делала то, что от
меня хотели другие, и в какой-то момент у меня просто кончились силы, только тогда я этого не понимала и думала, что ни на
что не гожусь, что принцесса из меня никакая и с полагающимися ей обязанностями я не справляюсь. Муж же меня тем временем упрекал в том, что я недостаточно его поддерживаю, повторял: я, дескать, выбрал тебя, потому что ты произвела на меня
впечатление милой и общительной, хорошо держалась на балу
и знала, как зовут всю мою родню, а сейчас у меня какая-то неотесанная жена, которая чурается людей, они говорят, что ты
смотришь на всех свысока и с презрением, из-за тебя у меня падают рейтинги, а принцы соседних департаментов не приезжают на наши праздники, да и с военными союзами все скверно,
мы во все большей международной изоляции. Я рыдала, думая о
том, как из-за моих оплошностей нашим несчастным крестьянам придется отправиться на бойню.
Несмотря на все это, мужа я не разлюбила, однако такой механизм опосредованного доступа к благодати стал давать сбои:
чем больше он выказывал недовольство по поводу моего поведения на публике, тем в большее отчаяние я приходила оттого, что
его разочаровываю. Да, я знаю, что это оборотная сторона эмоциональной зависимости, что возлагать ответственность за свое
счастье на другого — это рискованная модель поведения, представляете, я сама смогла убедиться в этом потрясающем факте.
Как бы то ни было, но и его навыки менеджмента брачных отно-

[228]

Сказки нового времени

ИЛ 7/2021

шений оставляли желать лучшего: он записал меня в асоциальные и без конца напоминал мне о моих ошибках, в результате я
все больше теряла уверенность в себе и все сильнее боялась фотографов, а в какой-то момент перестала справляться и с обязанностями личной ассистентки: забыла позвать его к телевизору,
когда транслировались соревнования по фехтованию на льду, напомнила о дне рождения матери-королевы лишь на следующий
день, поставила не ту сургучную печать на письма, которые писала от его имени, — в общем, самоисполняющееся пророчество
как оно есть. На этом фоне наши отношения заметно ухудшились: он обращался ко мне, только чтобы высказать очередной
упрек, раздражался от одного моего присутствия, мы часто ссорились, а иногда бывало — редко, но все же бывало, — что он то
толкнет меня легонько, то прижмет к гобелену, то посмотрит,
хорошо ли я сопротивляюсь удушению. Только — не спешите с
выводами — это было совсем не так, как у принцесс, с которыми
действительно жестоко обращались, которые живут в страхе, боятся вечером возвращаться в свой замок и периодически погибают от ударов своих законных или бывших супругов — так, по
крайней мере, говорит статистика, которую ведут феи. Нет, просто на него временами находило, и он всегда потом очень сожалел. Например, однажды он сломал мне ногу, это вышло случайно, вернее, скажем так: он сыграл некоторую роль в том, что я
потеряла равновесие, когда шла по боевому ходу, — так он больше меня от этого переживал, честное слово! Он никак не мог
прийти в себя, говорил, лапуль, это же твоя крошечная хрустальная туфелька заставила меня на тебе жениться, а теперь — какой
кошмар! — из-за меня обрушится эротический потенциал твоей
ножки. Он был в отчаянии, я успокаивала его, похлопывала по
спине, превратилась в службу экстренной психологической помощи: дорогой мой, не волнуйся, ну погорячился, с кем не бывает, нашло что-то, но теперь-то отпустило, давай это забудем, пойдем-ка лучше прогуляемся вдоль рва, ты придешь в себя, а потом
мы выпьем по бокальчику шампанского. В такие минуты я всегда
его искренне жалела, такого несчастного, но тем не менее в глубине души я ликовала, ведь я была жертвой, которая от широты
души готова все простить. То есть да, ситуация была точно такая
же, как и со сводными сестрами, и, кстати, по тому, как сложилась их судьба, можно сделать вывод, что Перро все-таки обошелся с ними пожестче, чем братья Гримм: у братьев вороны выклевали им глаза, но извините меня, то, что они даже этого не
удостоились, было для них гораздо более суровым наказанием,
чем слепота.
Разумеется, я бы хотела, чтобы наши отношения складывались иначе, я хоть и дура, но не мазохистка, и в то же время я сми-

Нина Яржеков. Принцесса, которая не хотела работать

рилась с тем, что такое иногда случалось, можно, наверное, даже
сказать, что я по-своему этому способствовала, в том смысле, что
я такие моменты предвидела и у меня всегда была возможность
убежать, а раз я оставалась, то, выходит, не так уж сильно и была
[229]
против. Да, я понимаю, что пытаюсь усидеть на двух стульях, и ИЛ 7/2021
буду очень признательна, если вы все же постараетесь понять меня вместо того чтобы топать ногами, ваши феминистские тирады я знаю наизусть, моя крестная на меня как раз одну такую тираду обрушила, когда я с ней решилась об этом заговорить:
пособница патриархата, принц ее колотит, а она не против.
Только все было не так просто, нравились-то мне не побои, а его
интерес ко мне, это странно, но мне было приятно отмечать,
сколько внимания он мне уделял, лучше уж так, чем равнодушие,
ну и потом насилие — это же тоже физический импульс и встреча двух тел, в этой встрече есть, конечно, некоторая грубость, но
есть и близость, я это к тому, что такие мгновения были частью
нашей семейной жизни. Как это можно сравнивать, например, с
нападением на вашу карету разбойника, которого вы видите в
первый раз? Вот это действительно ужасно, вот где настоящая
жестокость, ведь она обрушивается на вас из ниоткуда, и вы не
знаете ни чего он хочет, ни что им движет, тогда как семейное
насилие вписывается в некоторую историю, но главное — это порыв чего-то настоящего, момент истины — просто истина иногда
бывает жестокой.
Так, в общем, и текла наша семейная жизнь, пока в один прекрасный день он меня не бросил. Потом-то я поняла: он возненавидел меня за то, что и сам не мог быть рядом со мной хорошим
принцем и устал выносить свое разочарование собой. Но тогда
для меня это стало потрясением: я с детства так настрадалась, набрала столько очков доброты и была уверена, что я в этой истории положительный персонаж, обычно же именно они, положительные персонажи, в какой-то момент принимают решение
расстаться. Я, конечно, расставаться не хотела, но даже если бы
и хотела, то меня можно было бы понять. А вышло так, что это
он свалил все мои пожитки на подъемный мост и сказал: я устал
терпеть наши ссоры, нет у меня на них сил, не могу в таком нервном состоянии готовиться к рыцарским турнирам, прощай. Тут
я рассердилась, я же все это время была принцессой, преданной
своему мужу, которая ради него себя не щадит, из кожи вон лезет
и вдобавок утешает его, когда он ее поколотил, — а устал, видите
ли, он?! На фоне расставания этот приступ злости оказался как
нельзя более полезным, я ощутила себя свободной и внезапно
вспомнила, что вообще-то изначально собиралась ничего не делать. Я так обрадовалась, подумала, вот сейчас-то исполнится
моя детская мечта, скорее в музыкальный магазин за арфой. Но

[230]
ИЛ 7/2021

не тут-то было: я оказалась на улице, за душой ничего, образования никакого. Я закинула кое-какие удочки, но никто не хотел засчитывать мой опыт работы секретарем, психологом и проституткой. Я раздумывала, не податься ли мне в секс-индустрию, мне
казалось, что я в этом деле уже неплохо освоилась, да и отсутствие аттестата не должно было быть помехой, но я боялась пергамента “People”: бывшая принцесса стала шлюхой, они бы на такое мигом слетелись. Кстати, очень странно, что общество
клеймит как раз одну из тех немногих профессий, где у дочерей
пролетариев есть реальный шанс заработать и через какое-то
время накопить себе на струнный инструмент. Короче, в итоге я
устроилась домработницей, вернулась, можно сказать, к тому, с
чего начинала. Так что раз уж вы, уважаемая госпожа писательница, задаете мне вопросы по поводу моего брака, намекая, видимо, на то, что мне для самореализации нужен был мужчина, то
позвольте вам сказать, что я очень неплохо осведомлена о том,
что шепчут за моей спиной авторки-феминистки. Тем не менее,
хотя по моему жизненному пути этого и не скажешь, но представьте себе: я сама феминистка, просто в данное время мои убеждения находятся на стадии общих принципов, если же говорить о том, как эти убеждения претворяются в жизнь, то тут еще
есть, над чем поработать. А потому, как считают некоторые исследовательницы, я являюсь архетипом пассивной и зависимой
женщины, которая сидит и ждет того, кто придаст ее существованию какой-нибудь смысл. Такая точка зрения мне понятна, однако мне кажется, что слишком просто переваливать на меня ответственность за то, что обусловлено самой системой: в моем
положении молодой девушки, не обладающей ни капиталом, ни
средствами производства, об изучении астрофизики или о далеких путешествиях не могло быть и речи, так что замужество я выбрала совершенно осознанно. То, что восхождение по социальной лестнице мне не удалось, — это уже другое дело. Что же
касается упреков в лени — это просто смешно, другую такую работягу еще поискать, просто из-за того, что я делала это бесплатно
и в рамках семейных отношений, весь этот труд никто в упор не
видит. Так что, мне кажется, в этом отношении условия мои ничем не отличаются от тех, в которых находится большинство, —
я самая что ни на есть обычная женщина.

Литературный гид

Шарль Бодлер — 200 лет

[231]
ИЛ 7/2021

Составление Анастасии Гладощук
Перевод и комментарии Веры Мильчиной

Анастасия Гладощук
Бодлериана
“Подобно тому, как Венера Милосская являет собой греческую скульптуру
на всем протяжении ее истории, всю французскую прозу и поэзию можно
свести к одной-единственной книге. Уцелеет она — уцелеет само искусство словесности во Франции. Удастся ли тебе вписать в нее свое имя? Не от1
ветит никто, ни ты, ни я: это станет известно лет через двести” — так, по
свидетельству Максима Дюкана, в конце 1851 года Теофиль Готье напутствовал молодого Гюстава Флобера, не решавшегося печатать свои рукописи
из страха изменить Искусству.
Не избежал такого рода сомнений и Шарль Бодлер, разделивший с Флобером отмеренные Готье двести лет — считать ли от общего года рождения
или от 1857-го, когда обоих с интервалом в полгода обвинили в оскорблении
общественной морали и религии, иными словами, “реализме”, и вынудили
защищать свои книги в суде. Не случайно в хронике 1849 года Огюст Витю
представляет друга как “странного, великолепного поэта, почитающего за
2
честь не печататься” . Однако перфекционизм Бодлера, в отличие от флоберовского, имел целью не только Искусство, но и его собственный образ и облик, в полном соответствии с философией дендизма. Отсюда — чрезвычайное внимание к своему имени. Поначалу — графические вариации девичьей
фамилии матери (Дюфаи) в сочетании с отцовской (Бодлер): Baudelaire
Dufays, Baudelaire Dufa¬s, Baudelaire-Dufa¬s, Pierre Dufa¬s, Charles Baudelaire
Du Fays, Charles Defayis (под этим именем была опубликована новелла “Фанфарло” в 1847 году) и т. д. “Умоляю Вас внимательно отнестись к написанию
моей фамилии: du Fa¬s, в два слова, над y — трема, на конце — s. Я не потерплю, чтобы меня путали с тем, кто имеет наглость именовать себя Dufa|—

© Анастасия Гладощук. Вступление, 2021
© Вера Мильчина. Перевод, комментарии, 2021
1. M. Du Camp. Souvenirs littеraires: En 2 vol. T. II. — Paris: Hachette, 1883. —
P. 21—22.
2. Baudelaire devant ses contemporains. — Monaco: Еditions du Rocher,
1957. — P. 150.

[232]

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

ИЛ 7/2021

хорошо еще фамилия у него кончается на i и без s”1, — писал в мае 1846 года Бодлер книгопродавцу Жюльену Лемеру, отсылая ему экземпляр “Салона
1846 года”. Позднее — борьба с опечаткой в первом слоге (вместо bau сходное по звучанию beau, что значит “красивый”), опечаткой особенно оскор2
бительной для поэта, решившегося “извлекать красоту из Зла” , творившего красоту “с изъяном”: “...благодарю Вас за анонс ‘Мари Роже’, однако же
Вы исказили мое имя чрезвычайно странным образом. Я нисколько не нуждаюсь в знаках благородства; у baudelaire <...> не может быть e в начале, как
нет его у baudrier (портупея). Передайте корректору, чтобы больше это не
3
повторилось” , — возмущался Бодлер в письме к Марио Юшару от 7 января
1863 года в связи с тем, что накануне газета “Север” (“Le Nord”) анонсировала публикацию “Тайны Мари Роже” Э. А. По в переводе “Ch. de
Beaudelaire” (курсив мой. — А. Г.).
Характерно, что Бодлер дебютировал как художественный критик и
виртуозно исполнял эту роль на протяжении всей жизни, а первые свои стихи напечатал, скрывшись под маской, от имени друга — мулата Александра
Прива д’Англемона, яркого представителя литературной богемы. Творчество для Бодлера — не излияния чувств, не вдохновение, чреватое “бессвязностью, банальностью и небрежностью”, а рефлексия, скрупулезный
4
“труд” . Большинство стихотворений, которые войдут в первое издание
“Цветов Зла” (1857) — единственной поэтической книги Бодлера, — были
5
написаны уже к 1847 году . Начиная с 1845-го поэт анонсирует выход в свет
6
“Женщин с Лесбоса” (“Les Lesbiennes” ), затем “Лимбов” (“Les Limbes”) —
“книги, призванной изобразить смятение и грусть”, “историю духовных метаний современных молодых людей”, публикация которой была намечена
на 24 февраля 1849-го, в годовщину революции. Однако первое знакомство читателей с обещанной книгой — подборкой из одиннадцати сонетов —
состоится лишь два года спустя, в день тридцатилетия Бодлера, что, очевидно, не было простым совпадением. Последующие несколько лет он самоотверженно переводил Э. А. По — именно эта работа принесла ему известность. Тем временем, к июню 1855 года, было найдено окончательное
заглавие — “Цветы Зла” (в абсолютном большинстве случаев “Mal” у Бодлера — с прописной, а слово “fleurs” он мог писать и со строчной, как если
бы оно значило не больше чем “антология”, то есть “цветослов” в переводе
с греческого). Это, впрочем, нисколько не ускорило издательский процесс:

1. Ch. Baudelaire. Correspondance. T. I. — Paris: Gallimard, 1973. — P. 139.
2. Ch. Baudelaire. uvres complftes. T. I. — Paris: Gallimard, 2004. — P. 181.
3. Ch. Baudelaire. Correspondance. T. II. — Paris: Gallimard, 1973. — P. 287.
4. Ch. Baudelaire. Correspondance. T. I. — P. 675. Письмо лионскому критику
Арману Фрэссу от 18 февраля 1860 г., в котором Бодлер дает очень резкую
характеристику А. де Мюссе. Ср.: Ш. Бодлер. Избранные письма. — СПб.:
Machina, 2011. — С.147.
5. Ch. Baudelaire. uvres complftes. T. I. — P. 797—798.
6. Во времена Бодлера слово “lesbiennes” воспринималось как этноним,
современное гомосексуальное значение еще не было сформировано и закреплено в словарях.

1. К. Пишуа, Ж. Зиглер. Шарль Бодлер / Пер. В. А. Мильчиной //
Иностранная литература. 2000, № 4, с. 141.
2. Ch. Baudelaire. Curiositеs esthеtiques, L’Art romantique et autres uvres critiques. — Paris: Еditions Garnier Frfres, 1962. — P. 435.
3. Ch. Baudelaire. Correspondance. T. I . — P. 327. Письмо матери от 20 декабря 1855 г.
4. Письмо от 9 июля 1857 г. Бодлер Ш. Избранные письма. — СПб.: Machina,
2011. — С. 95. Перевод Н. В. Притузова.
5. Еtudes Baudelairiennes. 1973. Vol. 4/5. Lettres ` Charles Baudelaire. — P. 150.
Ср.: Г. Флобер. О литературе, искусстве, писательском труде: Письма;
Статьи. Т. 1. — М.: Художественная литература, 1984. — С. 399.
6. A. Guyaux. Baudelaire: Un demi-sifcle de lectures des “Fleurs du mal” (1855—
1905). — Paris: Presses de l’Universitе de Paris-Sorbonne, 2007. — P. 372.

[233]
ИЛ 7/2021

Анастасия Гладощук. Бодлериана

книга поступит в продажу 25 июня 1857 года, с опозданием на четыре месяца из-за неустанных авторских правок. “‘Цветы Зла’ выйдут из печати, когда будет угодно Господу Богу и Бодлеру”; “Мы с г-ном Артуром-ГордономШарлем Бодлером-Пимом пребываем все в той же выжидательной позиции.
‘Цветы Зла’ по-прежнему не готовы; за два месяца не отпечатали и шести
1
листов” , — сообщал издатель и верный друг поэта Огюст Пуле-Маласси
Шарлю Асселино в марте и апреле соответственно.
Конечно, причиной бесконечных отсрочек была не только невероятная
требовательность Бодлера к себе и другим, но и материальные тяготы, бремя долгов и болезней. Мечтая жить, следуя максиме Р. У. Эмерсона: “Ге2
рой — тот, кто всегда несокрушимо сосредоточен” , поэт страдал от сознания “потерянного времени” и боялся стать безвольным свидетелем гибели
3
своего “поэтического дара” и “ясности мысли” . При этом уверенности в
собственной исключительности он не терял никогда. Показательно, что в
списке тех, кому Бодлер намеревался отправить “Цветы Зла” в 1857 году,
значатся такие именитые современники, как Г. У. Лонгфелло, А. Теннисон
и Р. Браунинг. Через две недели после долгожданной публикации поэт делился с матерью: “Книга приводит людей в ярость. <...> Мне отказывают во
всем — в воображении и даже в знании французского языка. Я смеюсь
над этими болванами и знаю, что книга моя, со всеми ее достоинствами и
недостатками, пройдет свой путь к памяти образованных читателей наряду
4
с лучшими стихами В. Гюго, и Т. Готье, и даже Байрона” .
“Странность”, “оригинальность”, “исключительность” (bizarrerie,
originalitе, singularitе) — все то, что являлось в глазах Бодлера отличительным свойством красоты, стало “общим местом” критических работ и прочих суждений о нем самом, как с положительным, так и с отрицательным
знаком. “Вам удалось омолодить романтизм. Вы ни на кого не похожи (а
для писателя это первейшее из всех достоинств). Стиль Ваш делает оригинальным сам замысел. Фраза так наполнена мыслью, что просто тре5
щит” , — читаем в письме Флобера от 13 июля 1857 года. “Зрелище по
6
меньшей мере странное: современный поэт, а так беснуется” , — замечал
Альсид Дюзолье, автор статьи “Господин Шарль Бодлер, или истеричный
Буало”, в 1864-м. “Глубочайшая оригинальность Шарля Бодлера состоит,

[234]

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

ИЛ 7/2021

как мне кажется, в том, что он выразил самую суть современного челове1
ка” , — писал Поль Верлен за год до публикации своей первой книги, “Сатурнических стихов” (1866). А Теофиль Готье, развивая метафору “Камчатки романтизма”, куда Бодлера еще в 1862 году “поселил” Ш.-О. Сент-Бёв,
соединил все любимые другом эпитеты в одной фразе “Доклада о путях
развития поэзии” (1868): “На дальних границах романтизма, в диковинном
краю, озаренном странными отблесками, немногим позже 1848 года явился на свет необычайный поэт (un pofte singulier) — Шарль Бодлер, автор
2
‘Цветов Зла’...” . Процитированный фрагмент можно воспринимать как посмертную реплику на письмо Бодлера от 21 июня 1861 года, начавшегося
для него публикацией второго издания “Цветов Зла”. Отвечая на увещание
матери не откладывать важные дела на потом, Бодлер писал: “Я был и остаюсь человеком благоразумным и вместе с тем испорченным. <...> Я могу
стать великим; а могу себя погубить, и запомнят меня лишь как человека
3
исключительного (un homme singulier)” . Творчеству грозило жизнетворчество, высмеянное в лице современного “божества бессилия” Самюэля
Крамера, которому Бодлер придал некоторые свои черты. Этот герой новеллы “Фанфарло” — “...существо болезненное и фантастическое, чья поэзия блистает куда ярче в его индивидуальности, чем в его произведени4
ях” . Бодлера делало уязвимым то самое “горделивое удовольствие
5
удивлять, никогда не выказывая удивления” , что гарантирует, по его мысли, духовное превосходство денди.
Незадолго до смерти Бодлер безуспешно пытался установить автора од6
ной из “Бодлериан”, которую ему довелось прочитать . К началу XX века
“Бодлерианы” насчитывали уже несколько сотен страниц. В нашем “Литературном гиде” представлена лишь малая часть огромного корпуса разнообразных воспоминаний о Бодлере, при выборе которых мы, по примеру
Шарля Асселино, старались не нарушить равновесия между “поэтом” и “человеком”. Именно поэтому подборку открывает текст самого Бодлера —
один из немногих, что до сих пор не были переведены на русский язык, —
заметки, входящие в досье по делу “Цветов Зла”, которое поэт подготовил в
помощь своему адвокату Гюставу Шэ д’Эст-Анжу: в них как нигде четко выражена идея композиционного единства и внутреннего сюжета книги.
Из пяти выбранных нами современников ближе всего к Бодлеру были
уже упомянутый Шарль Асселино (1820—1874) и Теодор де Банвиль
(1823—1891), чьими трудами увидело свет его посмертное Собрание сочинений. Асселино принадлежала честь быть не только самым верным другом

1. P. Verlaine. uvres en prose complftes. — P.: Gallimard, 1993. — P. 599—600.
2. Цит. по: A. Guyaux. Baudelaire. — P. 459.
3. Ch. Baudelaire. Correspondance. T. II. — P. 176.
4. Ш. Бодлер. Стихотворения в прозе (Парижский сплин). Фанфарло.
Дневники. — СПб.: Наука, 2011. Перевод Е. В. Баевской.
5. Ш. Бодлер. Об искусстве. — М.: Искусство, 1986. — С. 304.
6. Baudelaire et Asselineau. — Paris: Librairie Nizet, 1953. — P. 29.

1. T. de Banville. Odes funambulesques. — Alen»on: Poulet-Malassis et De
Broise, 1857. — P. 71. Перевод В. А. Мильчиной.
2. Перевод выполнен по изданию: Baudelaire et Asselineau. — Paris: Librairie
Nizet, 1953. — P. 93—106.
3. Baudelaire et Asselineau. — P. 65.
4. Перевод фрагментов из “Бодлерианы” и заметок в их первой редакции
выполнен по изданиям: Charles Baudelaire. Еtude biographique d’Eugfne
Crеpet revue et mise ` jour par Jacques Crеpet, suivie des Baudelairiana
d’Asselineau, recueil d’anecdotes publiе pour la premifre fois in-extenso et de
nombreuses lettres adressеes ` Ch. Baudelaire. — Paris: Librairie Lеon Vanier,
еditeur, 1906. P.279—302; Baudelaire et Asselineau. — Paris: Librairie Nizet,
1953. — P. 167—189.
5. Перевод выполнен по изданию: Th. de Banville. Mes Souvenirs. — Paris:
Charpentier еditeur, 1882. — P. 74—76.
6. Перевод выполнен по изданию: M. Du Camp. Souvenirs littеraires: En 2 vol.
T. II. — Paris: Hachette, 1883. — P. 77—92.

[235]
ИЛ 7/2021

Анастасия Гладощук. Бодлериана

Бодлера (несмотря на противоположность характеров, обыгранную в стихотворении “Диван Лепеллетье” (1852), где среди присутствующих Бан1
виль упоминает “кроткого Асселино // Бок о бок с яростным Бодлером” ),
но и его первым биографом. Книга “Шарль Бодлер. Жизнь и творчество”,
2
четвертая глава которой включена в подборку , поступила в продажу в самом начале 1869 года. Работа над ней началась с так называемых “заметок”, которые Асселино написал вскоре после смерти Бодлера, но практически не использовал в биографии, поскольку их анекдотический и очень
3
личный характер противоречил замыслу “жизнеописания Духа” . Позднее
Асселино эти заметки отредактировал и дополнил, не предназначая их, однако, для печати. В полном объеме “Собрание анекдотов” (более известное
4
как “Бодлериана” Асселино) было издано посмертно, в 1906 году .
5
Опубликованные с разницей в год, воспоминания Банвиля и Максима
6
Дюкана (1822—1894) представляют Бодлера в контрастном свете: прекрасный юный “бог” и “дьявол из пословицы, что под старость делается отшельником”. Свидетельство Дюкана, не отказывавшего Бодлеру в значимости, но считавшего его поэтом второго ряда (сравнительно с Гюго, Готье и
Мюссе), в определенной мере питают те самые мифы (ненависть к отчиму,
странствия по Индии, где Бодлер будто бы в совершенстве освоил английский язык и т. д.), которых остерегался Асселино. Что до “обыкновенно
восторженного”, по выражению Клода Пишуа, тона Банвиля, то следует заметить, что его прочную дружбу с Бодлером омрачило лишь соперничество за внимание белокурой актрисы Мари Добрен, которой в “Цветах Зла”
посвящен отдельный цикл. Примечательно, что именно Банвиль подготовил издание “Цветов” для Собрания сочинений.
Следующего свидетеля жизни Бодлера — Шарля Тубена (1820—1891),
уроженца Франш-Конте, который приехал в Париж получать диплом историка и познакомился с поэтом в редакции газеты “Корсар”, куда устроился
редактором, — обычно вспоминают в связи с революционными событиями
1848 года. Воспользовавшись объявленной временным правительством
свободой печати, Бодлер, Тубен и третий их приятель-литератор, Шанфлё-

[236]

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

ИЛ 7/2021

ри, учредили газету “Общественное спасение” (“Salut public”), продержавшуюся, за неимением средств, всего два номера. Отрывок из неизданных
1
мемуаров Тубена подтверждает наблюдение его друга и земляка Гюстава
Курбе, поучаствовавшего в эфемерном издании виньеткой: художнику никак не удавалось написать портрет Бодлера, потому что лицо его каждый
день казалось новым. Парадоксальным образом переменчивость стала одной из констант образа поэта.
Завершает подборку текст из сборника 1912 года с характерным загла2
вием “Curiositеs sur Baudelaire” (“Всякая всячина о Бодлере”) , большую
часть которого составляют анекдоты о поэте и его провокационные высказывания. Писатель и журналист популяризатор науки Жорж Барраль
(1842—1913) оставил воспоминания о “пяти днях”, проведенных им в обществе Бодлера в конце сентября 1864 года в Брюсселе, куда он как секретарь
Надара приехал помогать ему во время третьего полета на воздушном шаре
“Гигант”. Фрагмент о происхождении фамилии “Бодлер”, который Вальтер
Беньямин приводит в подготовительных материалах к “Passagenwerk”, в эти
воспоминания не вошел и был опубликован позднее.
Хотя все выбранные нами тексты принадлежат дружественно настроенным современникам поэта, не будем забывать предостережения Теодора
3
де Банвиля: “Не доверяйте людям, знавшим Бодлера...”

1. Перевод выполнен по изданию: Baudelaire devant ses contemporains. —
Monaco: Еditions du Rocher, 1957. — P. 24—25 (Charles Toubin. Souvenirs d’un
septuagеnaire).
2. Перевод выполнен по изданию: L. Thomas. Curiositеs sur Baudelaire. — P.:
Albert Messein еditeur, 1912. — P. 23—24 (Georges Barral. Origine du nom de
Baudelaire).
3. Baudelaire devant ses contemporains. — P. 8.

Шарль Бодлер
[237]
ИЛ 7/2021

Шарль Бодлер.
Фотопортрет работы Надара
(ок. 1855)

Заметки для моего адвоката
(1857)1
О Книге нужно судить как о целом, и тогда в ней обнаружится
устрашающая мораль.
Поэтому мне нечего радоваться изумительной снисходительности тех, кто ставит мне в вину всего тринадцать стихо2
творений из ста . Снисходительность эта для меня губительна. Именно памятуя о том, что моя книга — единое целое, я
говорил г-ну следователю:
Единственный мой грех состоит в том, что я положился на
людскую сообразительность и не написал предисловие, где изло-

1. История появления этого текста такова: 17 июля 1857 г. генеральный прокурор потребовал от Главного управления общественной безопасности наложить арест на тираж “Цветов Зла”; Бодлер с издателем Пуле-Маласси спрятали экземпляры книги, а в ожидании судебного процесса Бодлер нанял адвоката Гюстава Шэ д’Эст-Анжа и начал составлять для него досье. Туда поэт
включил статьи, посвященные «Цветам Зла», письма, инкриминируемые ему
стихотворения, краткое содержание допроса у следователя и свою оправдательную речь. Однако из всего этого досье сохранились только два письма,
текст Сент-Бёва с советами о том, как следует защищаться на суде (с апелляциями к непристойным стихотворениям Беранже и Мюссе, которые никакому преследованию не подвергались) и публикуемый ниже текст. Заглавие
“Заметки для моего адвоката” дано французскими издателями.
2. Точный список этих стихотворений не сохранился; по предположению
Жана Помье, в оскорблении религиозной морали были обвинены “Отречение святого Петра”, “Авель и Каин”, “Литании Сатане”, “Вино убийцы”; в
оскорблении морали общественной “Украшения”, “Sed non satiata”, “Лета”,
“Той, что слишком весела”, “Прекрасный корабль”, “Рыжей нищенке”,
“Лесбос” и “Проклятые женщины” (считавшиеся одним стихотворением),
“Метаморфозы вампира”.

[238]
ИЛ 7/2021

жил бы свои литературные принципы и поставил столь важный вопрос о Морали.
(О Морали в произведениях искусства см. замечательные
письма г-на Оноре де Бальзака г-ну Ипполиту Кастию в газете
“Неделя”1.)
По сравнению с другими изданиями, повсеместно подешевевшими, книга стоит дорого. Это само по себе важная гарантия. Это значит, что я обращаюсь не к толпе.
Для двух стихотворений из тех, какие мне ставят в вину, прошел
срок давности. Это “Лесбос” и “Отречение святого Петра”, напечатанные очень давно и не подвергавшиеся преследованиям.
Но даже если меня принудят признать себя виновным в каких-либо проступках, я все равно буду утверждать, что в определенном смысле слова срок давности прошел для всех моих стихотворений. Я мог бы составить целую библиотеку из современных
книг, которые не подвергались никаким преследованиям, а между тем не проникнуты так, как моя, отвращением ко ЗЛУ. Последние тридцать лет литература пользуется свободой, за которую покарать вдруг решили меня. Разве это справедливо?
Существует несколько разновидностей морали. Есть мораль
положительная и практическая, обязательная для всех.
Но есть другая мораль — мораль Искусства. Она совсем
иная, и от сотворения мира Искусство это не раз доказывало.

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

Существует также несколько разновидностей Свободы. Есть
Свобода для Гения, а есть другая, куда более ограниченная, свобода для повес.

1. Журналист Ипполит Кастий (1820—1886) 4 октября 1846 г. опубликовал в
еженедельнике “Неделя” (“La Semaine”) статью о Бальзаке, в которой очень
высоко оценил его творчество, но упрекнул романиста в безнравственности
и пессимизме. Через неделю, 11 октября, Бальзак опубликовал в той же газете ответ Кастию, в котором подчеркнул, что цель писателя — не только поучать, но и описывать общество, а в нем наряду с честными есть люди испорченные; вдобавок, чтобы закрепить за собой право воспитывать читателя,
надо его заинтересовать, а интерес вызывают страсти, крайности, то есть
зло: “Предположим, что какой-нибудь гениальный человек совершил невозможное: написал драму, в которой действуют только честные люди. Больше
двух представлений эта пьеса не выдержит” (О. де Бальзак. Собр. соч.: В 15ти тт. — М., 1955. — Т. 15. — С. 424; перевод Р. Линцер, с изменениями); главное — показать, что зло губительно для самого злодея. Бодлер очень высоко
отозвался об отповеди Бальзака Кастию в двух статьях: заметке в журнале
“Шум” (Tintamarre) в октябре 1846 г. и статье “Добропорядочные драмы и
романы” в газете “Театральная неделя” (“Semaine thеatrale”) в ноябре 1851 г.

Неужели г-н Шарль Бодлер не имеет права на те вольности,
которые позволены Беранже (Полное собрание сочинений,
выпущенное с разрешения правительства)? Сюжет, за который упрекают Ш. Бодлера, уже был использован Беранже.
Кого вы предпочитаете? Печального поэта или поэта веселого и наглого, ужас, вызываемый злом, или шаловливость, муки совести или бесстыдство?
(На этом аргументе, пожалуй, не стоит слишком настаивать1.)

[239]
ИЛ 7/2021

Повторяю, Книгу нужно судить как целое.
Кощунству я противопоставляю устремление к Небу; непристойности — цветы платонизма.
С тех пор, как существует поэзия, все поэтические сборники строились именно так; книга, призванная изобразить Метания Духа во Зле, не могла быть иной.
Г-н министр внутренних дел, разгневавшись за очень пышные хвалы моей книге в “Монитёре”, взял свои меры, чтобы
подобная неприятность не повторилась2.

1. Пьер-Жан де Беранже, оставивший немало фривольных стихов, умер 16
июля 1857 г., как раз в те дни, когда Бодлер подыскивал аргументы для
защиты своей книги. Совет сослаться на Беранже Бодлер получил от католического публициста Луи Вейо; тот порекомендовал ему сказать, что, если
“вся страна тревожится о здоровье этого несчастного, никто не имеет
права судить автора ‘Цветов Зла’!”. На процессе адвокат Гюстав Шэ д’ЭстАнж использовал все подсказанные ему аргументы: ссылался на “вольные”
стихи Мюссе и Беранже (а также на роман Т. Готье “Мадемуазель де Мопен”),
цитировал письмо Бальзака И. Кастию.
2. Министром внутренних дел, которого Бодлер считал главным виновником своих бедствий, был Адольф Бийо (1805—1863). В официальной газете
“Монитёр” 14 июля была опубликована хвалебная рецензия на “Цветы Зла”,
написанная журналистом Эдуардом Тьерри. Критик увидел в книге “смелость, мрачные галлюцинации, потрясающие красоты и постоянную печаль”
и уподобил ее ни больше ни меньше как “Божественной комедии” Данте.
3. Жюль-Амедей Барбе д’Оревийи (1808—1889) очень высоко оценил
“моральное воздействие” книги Бодлера, которое уподобил действию
Провидения, не оставляющего человеческие преступления без возмездия.

Шарль Бодлер. Заметки для моего адвоката

Г-н д’Оревийи (писатель совершенно католический, благонамеренный и не вызывающий подозрений) отнес в “Страну”, с которой он сотрудничает, статью о “Цветах Зла”3; ему ответили,
что недавно поступил приказ, запрещающий говорить о г-не
Шарле Бодлере на страницах “Страны”.
Между тем несколько дней назад я признался г-ну следователю, что опасаюсь, как бы слух об аресте тиража не остановил тех людей, которые возымели бы благое намерение отыскать в моей книге нечто, достойное похвалы. На что г-н

[240]
ИЛ 7/2021

следователь (Шарль Камюза-Бюссероль) ответил: “Сударь,
все имеют полное право защищать вас во всех газетах без исключения”.
Но господа директора “Французского журнала” не осмелились опубликовать статью г-на Шарля Асселино, самого благоразумного и умеренного из писателей1. Эти господа навели
справки в Министерстве внутренних дел (!) и получили ответ,
что печатать эту статью для них небезопасно.
Иначе говоря, налицо злоупотребление властью и препятствование защите!

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

Новое наполеоновское царствование должно стремиться
прославить себя не только военными победами, но и произведениями литературы и искусства.
Что же это за святошеская, ханжеская, вздорная мораль,
которая стремится обнаруживать заговорщиков даже среди
безмятежных мечтателей?
Эта мораль может дойти до того, чтобы объявить: отныне
из печати будут выходить только книги утешительные, призванные доказать, что человек родится добрым и что все люди счастливы, — чудовищное лицемерие!
(Прилагаю краткое содержание моего допроса и список
стихотворений, которые мне ставят в вину.)

1. Шарль Асселино (1820—1874) — писатель, библиофил и художественный
критик, познакомившийся с Бодлером в 1845 г. и всю жизнь остававшийся
его верным другом. В 1869 г. издал первую биографию поэта, отрывок из
которой см. ниже в нашей подборке. После смерти Бодлера его мать передала Асселино свои права на издание сочинений поэта и с этих пор относилась к нему как к сыну. Статья Асселино, отвергнутая журналом “Revue
fran»aise”, и статья Барбе д’Оревийи, отвергнутая газетой “Pays”, вместе с
уже опубликованными статьями Э. Тьерри и Ф. Дюламона были напечатаны в 1857 г. с коротким предуведомлением самого Бодлера в сборнике
“Статьи в оправдание Шарля Бодлера, автора ‘Цветов Зла’”.

Шарль Асселино
[241]
ИЛ 7/2021

Шарль Асселино.
Рисунок Шарля Бодлера

Из книги “Шарль Бодлер. Жизнь
и творчество” (1869)
Глава IV. Эдгар По
В это время новый предмет приковал к себе внимание Бодлера и заполнил его жизнь. Нетрудно догадаться, что я имею в
виду Эдгара По, с чьими сочинениями он познакомился по переводам г-жи Адель Мёнье1, опубликованным в разных периодических изданиях. С самых первых строк он преисполнился
восхищения этим неизвестным гением, в котором нашел так
много родственных черт. Мне редко случалось видеть зачарованность столь полную, столь мгновенную, столь абсолютную.
Всякому, кого он встречал на улице, в кафе или в типографии,
утром или вечером, он задавал вопрос: “Знаете ли вы Эдгара
По?”2 И в зависимости от ответа либо делился своими восторгами, либо забрасывал собеседника вопросами.
Однажды вечером, устав постоянно слышать это новое
имя, звучавшее назойливо, точно жужжание мухи, я спросил
в свой черед: “Да кто такой этот Эдгар По?”

1. Правильно Изабель; 27 января 1847 г. в газете “Мирная демократия” был
опубликован в ее переводе рассказ Э. А. По “Черный кот”.
2. Отсылка к литературному анекдоту о Лафонтене, который, прочтя впервые библейскую “Книгу пророка Варуха”, пришел в такой восторг, что спрашивал у всех, с кем встречался: “Знаете ли вы Варуха?” Ср. у Асселино в тексте, публикуемом под названием “Заметки о Бодлере”: “Вдохновленный
открытием гения ни на кого не похожего, Б[одлер] принялся рассказывать о
По всем и каждому. Для него Эдгар По стал ушами Мидаса и книгой Варуха”.

[242]

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

ИЛ 7/2021

В ответ на этот прямой вопрос Бодлер пересказал или,
точнее, продекламировал мне рассказ “Черный кот”, который он знал наизусть, как хорошо выученный урок, и который в этом импровизированном переводе произвел на меня
сильное впечатление.
С тех пор Бодлер занимался Эдгаром По беспрестанно. Ничто другое его не интересовало. Всякого, кто по праву или без
оного считался сведущим в английской и американской литературе, он подвергал самому настоящему допросу с пристрастием. Он забрасывал иностранных книгопродавцев заказами и
просьбами предоставить сведения о разных изданиях сочинений своего любимого автора, о котором иные из этих людей
никогда и не слыхивали. Я не раз был свидетелем приступов
ярости, которые вызывали у него книгопродавцы, признававшиеся, что не знают ни Эдгара По, ни его сочинений, или пересказывавшие разные выдумки. Как можно жить, не зная во
всех подробностях жизни и творчества По?
Однажды я отправился вместе с Бодлером в одну гостиницу
на бульваре Капуцинок, где, как ему стало известно, остановился американский литератор, якобы знакомый с По. Мы застали его в рубашке и подштанниках перед целым морем обуви,
которую он примерял с помощью сапожника. Впрочем, Бодлера это не остановило: между парой ботинок и парой открытых
башмаков американец против воли принужден был отвечать
на заданные вопросы. Мнение его об авторе “Черного кота”
оказалось нелестным. Помню, в частности, его слова о том,
что г-н По — человек со странностями, а беседа его совершенно не consequioutive 1. На лестнице Бодлер воскликнул, яростно
нахлобучивая шляпу: “Это самый заурядный янки!”
Несколько дней спустя я уже знал, за что Бодлер ненавидит
г-на Руфуса Гризвольда, хулителя По, и за что любит Уиллиса, его
поклонника, и миссис Климс, его ангела-хранителя2. Все друзья
Бодлера обязаны были обнаруживать знакомство с малейшими
деталями биографии его героя, и он злился, если кто-то не умел
понять с полуслова комический намек, аллюзию, остроту. Впрочем, в качестве собеседника годился и первый встречный. Бод-

1. Последовательная (искаж. англ.).
2. Американский литератор Руфус Уилмот Гризвольд (1815—1857), при
жизни Эдгара По его соперник в литературе и в личной жизни, после смерти По создал ему репутацию безумца, алкоголика и наркомана. Натаниэль
Паркер Уиллис (1806—1857) — американский литератор и издатель, вступивший после смерти По в полемику с Гризвольдом и попытавшийся защитить его честное имя. Мария Клемм (Clemm; 1790—1871), а не Климс
(Cleems), как у Асселино, — тетка По и мать его жены Вирджинии, неизменно помогавшая писателю в сложных жизненных обстоятельствах.

1. В общей сложности Бодлер опубликовал пять томов переводов из По:
помимо названной книги это были “Необыкновенные истории” (1856),
“Новые необыкновенные истории” (1857), “Эврика” (1864) и “Истории гротескные и серьезные” (1865).

[243]
ИЛ 7/2021

Шарль Асселино. Из книги «Шарль Бодлер: жизнь и творчество» (1869)

лер, как и все писатели, привыкшие обсуждать свои сюжеты и обговаривать их в беседе, был в отношении слушателей не слишком
притязателен. Официант в кафе, если только он знал английский, обязан был высказать свое мнение по поводу какого-нибудь
слова, устойчивого выражения, понятия, почерпнутого из арго.
Долгое время Бодлер пользовался советами хозяина английского
питейного заведения на улице Риволи, куда он ходил пить виски
и читать “Панч” в обществе грумов из предместья Сент-Оноре.
Все это было бы смешно, если бы не результат. Бодлер знал,
что делает, когда разговаривал вот так с самыми разными людьми, от литератора до бакалейщика. Противоречия служили ему
гимнастикой для ума. Из путешествия в Индию он вернулся с недурным знанием английского языка. Но для того чтобы переводить автора такого тонкого и такого современного, как По, нужно было знать куда больше, чем литературный английский. Свою
холодную, бесстрастную иронию По выражает в недоговоренностях, двусмысленностях, игре слов, намеках на мелкие подробности ежедневной жизни и популярные шутки, более понятные
слуге или мелкому торговцу, нежели академику.
В ту пору, когда Бодлер публиковал в “Монитёре” “Приключения Артура Гордона Пима” — третий том его переводов из По
(1858)1, — он обходил таверны и табльдоты в поисках английского моряка, который мог бы растолковать ему точное значение корабельных терминов. Однажды, видя, как он ломает голову над какой-то деталью навигации, я имел несчастье пошутить
над его стремлением к точности.
— Да? — сказал он, подняв голову. — А люди, которые будут
читать, сверяясь с картой?
Я до сих пор вижу его взгляд, исполненный презрения и
ярости, который как бы говорил: “Неужели вы не понимаете,
что все написанное мною должно быть безупречно и что я не
должен давать повода для критики не только литератору, но и
матросу?”
Признаюсь, что в тот день я не смог удержаться от смеха,
воображая себе подписчика “Монитёра”, который будет читать газету, водя пальцем по странице атласа.
А между тем я был неправ, а Бодлер — прав. Только такой дотошностью, такой тщательностью, таким упорством можно
придать произведению окончательное совершенство. Именно
благодаря этим неустанным стараниям перевод Эдгара По удо-

[244]

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

ИЛ 7/2021

стоился величайшей награды, на какую только может рассчитывать труд такого рода, — он укоренил иностранного автора в
его родной литературе и заслужил одобрение его соотечественников. В самом деле, этот перевод имел большой успех в Англии, и Бодлеру это очень помогло в пору публикации сборника
его стихотворений. Газета “Зритель” в очень проницательной
и очень хвалебной статье о “Цветах Зла”1 представила Бодлера
английской публике как автора, уже известного своими “восхитительными” переводами и основательными критическими
статьями об американских и английских писателях2. А совсем
недавно редактор одного лондонского журнала, обозревая последние произведения английской поэзии, назвал Бодлера главой школы, влияние которой ощущается даже за пределами его
отечества.
Этим объемистым трудом, включающим пять томов убористого текста, Бодлер доказал свое прилежание и проницательность своего ума; кроме того, он оправдал свой метод. В другом месте, рассказывая о Жераре де Нервале3, я уже писал о
стойкой привычке некоторых писателей носиться со своими
сюжетами, обговаривать их, испекать, если можно так сказать,
во всех печах, отдавать их на суд великих и малых, ученых и
неученых. Так же действовал и Бодлер: этим объясняется и
небольшое число его сочинений, и их совершенство. Бодлер
работал, как денди4. Никто бы не назвал его трудолюбцем. Он

1. 6 сентября 1862 г. (Прим. автора.) Автором статьи в газете “Spectator” был
А. Ч. Суинберн.
2. Автор статьи, естественно, сопоставил переводы По с разбором “Исповеди курильщика опиума” де Квинси в книге Бодлера “Искусственный рай”,
опубликованной незадолго до второго издания “Цветов Зла”. Именно это
второе издание, судя по дате, и стало предметом статьи в “Зрителе” (Прим.
автора.)
3. Имеется в виду статья Асселино о Нервале, опубликованная в “Фантастическом журнале” (“Revue fantaisiste”) 15 сентября 1861 г.
4. Бодлер часто употреблял слово денди в разговорах и в сочинениях, трактуя его на свой лад — как фигуру героическую и грандиозную. Денди в его
понимании был человек безупречный, абсолютно независимый, подчиняющийся только самому себе, царящий над миром и его презирающий.
Писатель-денди — это такой писатель, который пренебрегает мнением окружающих и думает только о красоте, да и то понимаемой очень своеобразно.
Слово “денди” часто повторяется в рукописных заметках Бодлера, из которых я уже приводил некоторые строки. Вверху одного листа читаем: “Превосходство денди. Что такое дендизм?” К несчастью, больше на этом листе
ничего нет. Но ответ можно составить из разрозненных заметок Бодлера на
различные темы. Например: “Денди — король мира”; “Женщина — противоположность денди, поскольку она естественна, то есть вульгарна”; “Денди не
делает ровно ничего; он презирает любую должность. Можно ли вообразить
денди, обращающего к народу какие бы то ни было речи, кроме издевательских?” и проч. Итак, дендизмом в литературе следует считать полную противоположность буквоедству, педантизму и трудолюбию. В задуманной книге
под незамысловатым названием “Размышления о некоторых из моих совре-

менников” Бодлер намеревался посвятить отдельную главу денди-литераторам. К их числу он относил Шатобриана, маркиза де Кюстина, Поля де
Молена (военного и писателя), г-на Барбе д’Оревийи и проч., и проч. (Прим.
автора.) Асселино забыл упомянуть главу “Денди” из статьи “Поэт современной жизни” (1863), где Бодлер подробно разъяснил свое понимание дендизма. Что же касается цикла из девяти статей под общим названием
“Размышления о некоторых из моих современников”, он был опубликован в
“Фантастическом журнале” с 15 июня по 15 августа 1861 г. Статья о Поле де
Молене (1821—1862) в цикл не вошла и появилась 20 марта 1862 г. в
“Анекдотическом журнале”; Астольфу де Кюстину как романисту, “чей дендизм доходит до идеала небрежности”, Бодлер посвятил несколько строк в
статье о “Госпоже Бовари” (1857).
1. Автор, зарабатывающий деньги (англ.).

[245]
ИЛ 7/2021

Шарль Асселино. Из книги «Шарль Бодлер: жизнь и творчество» (1869)

любил труд как искусство, но ненавидел труд-функцию. Я слышал, как люди, плохо знавшие Бодлера или узнавшие его
слишком поздно, удивлялись, что “с таким большим талантом”
он не зарабатывал много денег. Так мог сказать только тот, кто
совершенно его не понимал. Хотя довольно долго Бодлер выказывал намерение обогатиться своим трудом и даже уверенность в этом, он был человеком слишком тонким и слишком
уважающим самого себя, чтобы сделаться money making author 1.
Он больше, чем кто бы то ни было, рассуждал в юности о том,
что к концу недели ему требуются полторы тысячи франков и
он наверняка заработает их за три дня, а также о прочих чудесах ловкости и быстроты. То было, если угодно, юношеское
бахвальство; или, вернее сказать, то был способ подстегнуть
самого себя и придать себе большую уверенность. Позже, дожив до того возраста, когда человек начинает судить более
здраво о своих силах и своем гении, он пришел к предположениям менее фантастическим. Будущность, которую он себе
прочил, была роль автора, который пишет мало, а просит за
свои творения очень много. В реальности Бодлер работал
медленно и неровно, по двадцать раз переделывал одни и те
же места, несколько часов подряд ссорился сам с собой по поводу какого-нибудь слова и бросал работу посередине страницы, чтобы, как я уже сказал, испечь свою мысль в печи фланирования и беседы. В этом было что-то похожее на молельные
машины японских священников: эти служители божии привязывают писаную молитву к механическому колесу и отправляются на прогулку, а машина тем временем трудится за них и
сообщает божеству их мольбы и признания в любви. Бодлер,
поклонник тайны, верил, возможно, что нечто подобное происходит и в человеческом уме. Быть может, он предполагал,
что мозг способен порой производить полезную работу без
участия воли. Он мог вспомнить в доказательство этого мнения некоторые явления, связанные со сном, — неоднократно
повторявшиеся случаи, когда ученые или ораторы, проснув-

[246]
ИЛ 7/2021

шись утром, обнаруживали, что каким-то чудом отыскали ответ на те вопросы, которые накануне вечером казались им
неразрешимыми. Одним словом, фланирование (медлительность, неровность) было для Бодлера условием безупречности и потребностью натуры. Он это доказал в первую очередь
работой над переводом Эдгара По, к которому готовился четыре года, прежде чем взялся за перо. Эти четыре года он потратил на то, чтобы выслушивать советы, производить разыскания, усовершенствовать знание английского языка и все
сильнее проникаться духом переводимого автора.

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

Первым серьезным плодом всей этой подготовки стала статья
“Эдгар Аллан По, его жизнь и творчество”, которая впервые
появилась в “Парижском журнале”1, а затем, исправленная и
обогащенная новыми сведениями, послужила предисловием к
двум выпускам “Необыкновенных историй”2. А в 1855 году перевод “Рассказов” начал регулярно печататься в газете “Страна”3. В этом году Бодлер решил нелегкую задачу — писать по одному фельетону в день. Фельетон, по правде сказать, состоял
всего из шести колонок, поскольку на двух первых страницах
“Страна” помещала оригинальные романы, и только третью отводила переводам, смеси и проч. Дело, однако, не становилось
от этого легче, ведь перевод рассказанный или задуманный отделяет от перевода написанного, да вдобавок для газеты, требующей величайшей пунктуальности, огромная дистанция.
Бодлер не покладая рук старался выиграть пари, заключенное с
самим собой. Чтобы не тратить время на открывание двери и
на докучные недоразумения, он оставлял ключ в замке и, не от1. В “Revue de Paris” в марте и апреле 1852 г.
2. Для большей точности я должен отметить, что первый свой переводческий опыт, “Месмерическое откровение”, Бодлер опубликовал в 1848 г. (15
июля в газете “Свобода мысли”); перевод предварен двухстраничной вступительной заметкой, любопытной тем, что там откровенно изложена знаменитая бодлеровская теория удивительности. Приведу здесь несколько
строк из этой заметки: “В последнее время идет много разговоров об
Эдгаре По… Слава его вместе с томом новелл пересекла океан. По удивил,
удивил более, чем взволновал или восхитил. Такова судьба всех романистов, которые действуют, лишь опираясь на метод, созданный ими самими
и являющийся непосредственным следствием их темперамента.
Все эти люди с неустанным упорством и чистосердечием снимают отпечаток с природы, чистой природы — какой же? Их собственной. По этой причине они, как правило, оказываются куда более удивительными и оригинальными, чем простые фантазеры, совершенно лишенные философического ума, которые нагромождают и нанизывают события, не умея ни классифицировать происходящее, ни объяснить его таинственный смысл. Я
сказал, что эти люди удивительны; скажу больше: чаще всего они и рассказывают об удивительном…” (Прим. автора.)
3. На самом деле “Необыкновенные истории” и “Новые необыкновенные
истории” печатались в газете “Le Pays” с 25 июля 1854 г. по 20 апреля 1855 г.

Как и все поэты, которых забота о просодии заставляет с величайшей тщательностью следить за любыми опечатками, Бодлер
подходил особенно ответственно к чтению гранок. При виде типографской ошибки он впадал в бешенство и лишался сна. Всякая неудовлетворительная страница гранок отсылалась назад в
типографию, испещренная зачеркиваниями, подчеркиваниями, гневными выговорами и многословными отповедями, которые были начертаны яростной рукой и пестрели восклицательными знаками. Бодлер знал наизусть имена типографских
рабочих, которые метранпажи записывали в верхнем углу гранок, и осыпал бедолаг проклятиями всякий раз, когда был недоволен их работой. В некоторых типографиях набором занимались женщины; легкомыслие и невежество участниц этих
женских бригад возмущало Бодлера особенно сильно. Имена девиц и замужних женщин в сочетании с неистовой бранью производили впечатление самое комическое. “Узнаю руку Анны! Узнаю руку Урсулы! Ну и дрянь эта Гортензия! От этой сучки
Пульхерии ничего другого ожидать не приходится!” и проч., и
проч. В то время, когда печатался второй том “Необыкновенных историй”, Бодлер на месяц переселился в Корбей, чтобы

1. C Мишелем Леви (1821—1875) Бодлер сотрудничал с 1846 г., когда издал у
него свою книгу “Салон 1846 года”; в дальнейшем Леви выпустил не только
бодлеровские переводы из Эдгара По, но и посмертное четырехтомное
собрание сочинений поэта (1868—1869).

[247]
ИЛ 7/2021

Шарль Асселино. Из книги «Шарль Бодлер: жизнь и творчество» (1869)

рываясь от работы, принимал людей порой очень назойливых
и очень нескромных, не давая себе даже труда их выпроводить,
так что они в конце концов ретировались сами, не в силах долее выносить его молчание, рассеянность и скрип пера, бегущего по бумаге. Нередко, приходя повидать Бодлера поздно вечером, я обнаруживал в углу комнаты дремлющего посыльного из
типографии, пришедшего либо за рукописью, либо за гранками; порой ожидание затягивалось надолго.
Текст, напечатанный в газете, послужил гранками для книги.
Каждую из колонок фельетона, аккуратно вырезанную, Бодлер
приклеивал на большой лист бурой бумаги, поля которой очень
скоро покрывались исправлениями. Рукопись, изготовленная таким образом и помещенная в большую папку из зеленого картона, долго странствовала по Парижу, делая остановки у самых
разных издателей: у Леку, у Ашетта и проч. — до тех пор, пока не
встала на якорь в заведении Мишеля Леви на Вивьеновой улице1. Поправки Бодлер неукоснительно вносил и в каждый новый тираж, не обращая внимания на протесты издателя.

[248]

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

ИЛ 7/2021

быть поближе к типографии Крете, где книгу набирали; тамошние рабочие наверняка надолго запомнили этого автора.
В конечном счете эта тщательность, эта страсть к исправлениям, доставлявшая столько мучений издателям, пошла на
пользу книге и сообщила ей то совершенство, которое служит
залогом долговечности.
Здесь не место распространяться о достоинствах переводов
Шарля Бодлера, признанных классическими и непогрешимыми. Автор сумел стать свободным и блистательным, как само воображение, несмотря на бесконечные трудности, встающие перед переводчиком с одного языка на другой; он сумел быть
изящным, танцуя, как говорил Бальзак, с кандалами на ногах.
Что до меня, то, читая эту прозу, столь прозрачную, столь
гибкую, столь легкую, я с трудом могу удержаться от мысли,
что По только выиграл от этого переложения; точно так же
как порой утверждают, что Гофман многим обязан элегантному стилю своего переводчика г-на Лёве-Веймара1. Чтобы добиться такого результата, требовалась, помимо превосходного
таланта, еще и редкая способность сочувствовать переводимому писателю; это сочувствие, живое и страстное, ощущается на
каждой странице бодлеровского перевода. Какая преданность
своему автору! Какое красноречивое выступление в защиту несчастного, непризнанного, порой даже презираемого гения
представляют собой два предисловия, носящие названия “Эдгар По, его жизнь и творчество” и “Новые заметки об Эдгаре
По”! Бодлер сжился с переводимым автором так сильно, что
проникся всеми его симпатиями и антипатиями. Поистине, в
бодлеровской oratio pro poёta2 столько страсти, что, должно
быть, сам По не возражал бы так резко своим противникам и
гонителям, не выказывал бы столько нежности к г-же Климс,
своей благодетельнице, и г-же Френси Осгуд3, своему другу.
Переселив Эдгара По на французскую почву, Бодлер, как
выразился один критик-поэт, прибавил еще одну клавишу к
клавиатуре наших восторгов — и наших наслаждений4.

1. Франсуа-Адольф Лёве-Веймар (1801—1854) выпустил 20-томное полное
собрание сочинений Гофмана в 1829—1837 гг. у парижского издателя
Рандюэля.
2. Речь в защиту поэта (лат.) — название речи Цицерона о поэте Архии.
3. Американскую поэтессу Френсис Сарджент Осгуд (1811—1850) связывали
с Эдгаром По платонические любовные узы.
4. Под критиком-поэтом подразумевается Теофиль Готье, написавший в
своем предисловии к “Цветам Зла” (издание 1868 г.), что Бодлер переселил
Эдгара По на французскую почву. Однако образ прибавленной клавиши принадлежит самому Асселино, который впервые употребил его в своей
“Литературной хронике”, опубликованной в мае 1858 г. в “Revue fran»aise” и
содержащей восторженный отзыв о “Приключениях Артура Гордона Пима”.

Шарль Асселино
Бодлериана (1867—1868)
Хоть я и написал биографию Бодлера, я еще многое мог бы о нем
рассказать1.
В этой биографии, сочиненной,
можно сказать, на следующий день
после его смерти, я старательно избегал любых анекдотов, поскольку
не желал доставлять поживу мелким газетам. Я хотел, насколько
возможно, задать тон первым
статьям о Бодлере и стремился,
чтобы тон этот был уважительным
и скромным. Итак, я написал не более чем биографию таланта и ума.
Шарль Бодлер.
Однако среди моих частных воспоПортрет работы
Эмиля Деруа (1844)
минаний есть такие, какие помога©
Photo
RMN-Grand Palais
ют судить о человеке и проливают
свет на его жизнь. Пожалуй, настало время их собрать. Я постараюсь
следовать тому порядку, в каком составлена опубликованная
биография.
Я впервые увидел Бодлера в Лувре на выставке 1845 года;
он пришел вместе с Эмилем Деруа2, который и представил
нас друг другу3. Бодлер должен был написать очерк о салоне,
я тоже; мы вместе рассматривали экспонаты. Он был в том же
черном наряде, который носил много лет: очень длинный
жилет, фрак с рыбьим хвостом4, узкие панталоны, а поверх
всего мешковатое пальто из грубой шерсти, тайна которого

1. Биография — книга 1869 г., отрывок из которой напечатан выше в нашей
подборке.
2. Эмиль Деруа (1820—1846) — художник, друг Бодлера, написавший его
портрет (1844).
3. До этого Асселино, как он сообщает в “Заметках о Бодлере”, “уже слышал
о нем от Надара и от Банвиля. Надар говорил о нем как о человеке большого ума и таланта и забавной оригинальности, который одевается эксцентрически и обитает в странных жилищах. Банвиль говорил о нем как о
превосходном поэте, который много читал Ренье и черпает в нем вдохновение”. Матюрен Ренье (1573—1613) — поэт, в котором Бодлера, по всей
вероятности, привлекали сатирический тон и вольный образ жизни, близкий к позднейшей богеме. Бодлер ссылается на Ренье в стихотворении в
прозе “Мадемуазель Бистури” (“Парижский сплин”, XLVII).
4. Обычное в XIX в. обозначение фрака с длинными узкими фалдами.

[249]
ИЛ 7/2021

[250]

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

ИЛ 7/2021

была известна ему одному1. По выходе из Лувра он повел меня в винную лавку на улице Карусели, где выпивали рабочие
и ямщик в придворной ливрее; предполагалось, что мы станем сочинять там наши очерки о салоне. Бодлер спросил белого вина, сухарей и новые трубки. Так он пускал в ход свою
теорию удивительности. Я заметил, что он искоса посматривает на меня, чтобы увидеть, какое действие произвело на меня его предложение писать в кабаке. Понятно, что я и глазом
не повел. Тем не менее назавтра он сказал Надару2, что глубоко меня скандализировал. Назавтра мы вновь встретились в
Салоне, но уже без Деруа. По выходе из музея мы отправились в кафе Ламблена: снова белое вино и сухари. Бодлер простился со мной и пошел домой работать; перед уходом он дал
мне свой адрес, и мы расстались почти друзьями.
Тем же летом 1845 года, однажды вечером во время антракта
в “Одеоне”, я встретил его в кафе Табуре. Он с самой изысканной
учтивостью спросил позволения угостить меня тем вином, которое пил сам. Подобные церемонии между товарищами-литераторами — превосходный способ удивить! После кафе он пригласил меня к себе (“Знаете, как бы вы сейчас поступили, если бы
хотели сделать мне большое удовольствие?..”). Мы зашли в лавку за
белым вином, наняли кабриолет и отправились на остров Святого Людовика, в особняк Пимодана (Анжуйская набережная,
17)3. “Вас удивляет, — едучи 4 сказал мне Бодлер, — что я живу в таком квартале?” — “Нисколько! Напротив, я нахожу это совершенно естественным”. Квартира его была на четвертом этаже,
подниматься туда приходилось по деревянной винтовой лестнице, устроенной некогда для слуг. Бодлер, шедший впереди меня, останавливался на каждом этаже, бросал на меня инквизиторский взгляд и спрашивал: “Вас удивляет такая лестница?..”
Поскольку я уже понял, в чем тут дело, то, покажи он мне гиппогрифа или птицу Рух, я бы сказал им без всякого удивления:
1. В “Заметках о Бодлере” Асселино описывает его внешность так: “Голова
у него была чисто выбрита. Внешность потрясала воображение и навсегда
оставалась в памяти. Портрет М. Монтеверде в ‘Фанфарло’”. Мануэла де
Монтеверде — “романтический” псевдоним Самюэля Крамера, героя ранней (1847) новеллы Бодлера “Фанфарло”, близкого автору по характеру, но
не по внешности.
2. Надар (наст. имя Гаспар-Феликс Турнашон; 1820—1910) — фотограф, карикатурист, литератор и воздухоплаватель, приятель Бодлера и автор его
фотографических портретов.
3. Этот особняк XVII в., обязанный своим названием маркизу Лавалле де
Пимодану, последнему владельцу накануне Революции 1789 г. (а иногда
называемый по фамилии одного из предшествующих владельцев особняком Лозена), известен тем, что там в 1840-е годы жили Бодлер и Теофиль
Готье и проходили ежемесячные собрания “Клуба гашишистов”.
4. В оригинале “cheminalement” — слово, выдуманное Асселино и потому,
очевидно, выделенное курсивом.

1. Ср. об этой комнате у Асселино в “Заметках о Бодлере”: “Квадратная комната с низким потолком была вся целиком обита черно-красными обоями.
Из мебели имелись диван, застеленный серым покрывалом, кровать и,
посередине, квадратный стол. Б[одлер] обратил мое внимание на то, что
все оконные стекла, кроме двух верхних, тусклые: по его словам, ‘он хотел
видеть только небо’. С тех пор он вполне исцелился от своей меланхолии и
больше, чем кто бы то ни было, полюбил улицы и дома”.
2. Император Священной Римской империи Карл V Габсбург (1500—1558) в
конце жизни отказался от власти и удалился в монастырь Юсте, где предался своему любимому занятию — изготовлению разнообразных часов, в
окружении которых и проводил жизнь; об этом в середине XIX в. упоминали и в биографиях императора, и в книгах по истории часового дела.
3. Г-н Шарль Кузен рассказал об этом стихотворении в своем “Путешествии
на чердак” (Прим. автора.) В этой книге, изданной в 1878 г., библиофил
Шарль Кузен (1822—1894), соученик Бодлера по лицею Людовика
Великого, приводит прозаический пересказ его несохранившегося юношеского стихотворения “Кошмар”.
4. Луи Менар (1822—1901) — еще один соученик Бодлера, впоследствии
химик и литератор.
5. “Кариатиды” (1842) — первый стихотворный сборник Теодора де
Банвиля (1823—1891), впоследствии друга Бодлера и автора мемуаров о
нем, отрывок из которых см. ниже в нашей подборке.
6. Анри Мюрже (1822—1861) — писатель и поэт, прославившийся романом
“Сцены из жизни богемы” (1851), на сюжет которого Пуччини позже написал оперу “Богема” (1896). Антуан Фошери (1823—1861) — литератор, гравер, фотограф.
7. Арсен Уссе (1814—1896) — литератор, театральный администратор и
мемуарист, один из создателей легенды о “литературной богеме”.

[251]
ИЛ 7/2021

Шарль Асселино. Бодлериана (1867–1868)

“Здравствуйте, сударь”. В книге я описал по памяти комнату Бодлера, но забыл упомянуть, что на стенах сразу в нескольких местах из часов выскакивали кукушки1. “Вы удивлены?” — “Я? Ни в
малейшей степени. Я уже видел это у Карла Пятого”2. Мы завели разговор о поэзии. Он прочел мне несколько своих стихотворений, среди прочих то, которое начинается со слов “Я люблю
тебя так, как ночной небосвод...”; оно потом вошло в “Цветы
Зла”. Бодлер забавлялся в это время сочинением безумных стихов. В них видна его любовь к маскам и к перевоплощению, заставлявшая сочинять стихи религиозные, военные и проч. Одно из них он мне прочел в тот вечер. В нем выражалась горечь
любовника, чью любовницу на его глазах насилует целая армия3.
Участие принимали драгуны, артиллеристы, тамбурмажоры и
даже инвалиды. Думаю, что Луи Менар4 до сих пор помнит это
сочинение наизусть. В тот вечер Бодлер рассказал мне о своем
восхищении Банвилем и его “Кариатидами”5. После этого довольно долгое время я встречался с Бодлером только изредка:
на бульварах, на улицах, у Надара.
С 1846 по 1849 год я видел его от случая к случаю: один раз
на бульваре, один раз в Лувре, один раз в кафе Латинского
квартала в обществе Мюрже, Деруа, Фошери6 и проч. В другой раз я сопроводил его к Арсену Уссе7 на улицу Бона. Примерно тогда же он признался мне, что собирается написать
водевиль. “Поэт должен уметь все”, — сказал он. Затем в 1850

[252]

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

ИЛ 7/2021

(или в 1851?) году я лестно отозвался о нем в одной статье, и
он явился разыскивать меня в “Диван Лепеллетье”1, где меня,
впрочем, в тот вечер не было. Мне это тем более польстило,
что заметка моя явно того не стоила. Более того, я даже не
помню, ни чему она была посвящена, ни где напечатана. Он
спросил мой адрес и через несколько дней побывал у меня.
С того дня началась наша дружба. Я в ту пору переехал с
Савойской улицы и вид имел очень жалкий. У меня было много долгов и мало мебели. Семейство мое держало меня на голодном пайке. Жил я на шестом этаже в отвратительной комнатенке, подходящей для слуги или рабочего, мрачной,
пустой и вдобавок под самой крышей. Бодлер стал приходить
ко мне, сначала часто, а потом почти ежедневно. Он и сам вел
в то время существование весьма скудное. Не помню, где он
тогда жил. Говорят, его видели в блузе и с непокрытой головой на внешних бульварах в районе Монмартра. Я сам однажды вечером встретил его на улице Колонн в матросской куртке; он курил новую глиняную трубку. В ту пору он носил
красные галстуки. Незадолго до того я вновь встретился с
ним у Надара; там был Маласси2, которого я видел впервые в
жизни. Разговор шел длинный и забавный. Надар и Бодлер
заспорили о политике и о Ж. де Местре (которого Надар, заметим в скобках, по собственному признанию не читал).
“Но, — говорил он, — в моем кругу все прекрасно знают, кто
такой Ж. де Местр!” Бодлер, лежавший на диване (дело происходило на улице Ларошфуко), приподнялся на руках и сразил Надара убийственным вопросом: “А ты читал опровержение системы Локка?” — “Нет”, — отвечал Надар, смутившись.
“Так о чем мы говорим?!” — и Бодлер вновь улегся, повернувшись ко всем спиной3. Я и позже не раз встречал его у Надара
и на “Пятницах” Мюрже. <...>
Первая статья Бодлера об Эдгаре По (“По, его жизнь и
творчество”) появилась в обновленном “Парижском журна-

1. Кафе неподалеку от Оперы, место встречи людей искусства в 1837—1859 гг.
2. Огюст Пуле-Маласси (1825—1878) — типограф из города Алансона, ставший издателем и выпустивший первое издание “Цветов Зла” в 1857 г. и второе в 1861 г., а в 1860 г. — книгу Бодлера “Искусственный рай”.
3. Жозефа де Местра (1753—1821), консервативного религиозного мыслителя, Бодлер ценил за парадоксальность мышления и проницательные суждения о современном человеке как существе, лишенном воли; он признавался, что Местр, наряду с Эдгаром По, “научил его рассуждать”. От Местра
Бодлер унаследовал веру в то, что зло, следствие первородного греха,
неотделимо от человеческой природы, и восприятие Французской революции как коллективной жертвы, принесенной во искупление грехов человечества. Язвительному и безжалостному опровержению философии
Джона Локка (1632—1704) Местр посвятил шестую беседу своих “СанктПетербургских вечеров” (1821).

1. Максим Дюкан (1822—1894) — писатель и фотограф; автор двухтомных
“Литературных воспоминаний” (1882—1883), отрывок из которых публикуется ниже в нашей подборке. Первый “Парижский журнал” (“Revue de
Paris”) выходил с 1829 по 1847 г. и сыграл важную роль в формировании
романтической французской литературы; в 1851 г. Т. Готье, А. Уссе, Л. де
Корменен и М. Дюкан решили его возродить; обновленный журнал выходил до 1858 г.

[253]
ИЛ 7/2021

Шарль Асселино. Бодлериана (1867–1868)

ле”. В связи с этим он завязал отношения с Максимом Дюканом1 и вообразил, что с первой встречи его пленил, покорил,
приручил. То была одна из бодлеровских иллюзий. На самом
деле одним своим неловким признанием он настроил нервного юношу против себя, и тот пожаловался на него третьему
лицу. На первых порах отношения у них были натянутые.
Бодлер однажды с негодованием рассказал мне, что получил
от Максима Дюкана записку следующего содержания: “Господин Шарль Бодлер, отправляйтесь в типографию Пийе читать гранки!” Нужно было слышать, как он декламирует эту
фразу, казавшуюся ему на редкость бесцеремонной. Я нарисовал его тогда.
В ту пору я был, как я уже сказал, очень беден, и он тоже. Когда он заходил ко мне утром, первым делом он всегда спрашивал: “Есть у вас хоть несколько монет?” Если ответ звучал отрицательно, а именно это чаще всего и случалось, Бодлер
прибавлял с решительным видом: “Тогда заглянем в шкаф!”
Шкаф этот был бездонным колодцем, куда я с беззаботностью
человека разорившегося сложил все, что уцелело от предыдущих описей имущества: книги, брошюры, эстампы, ноты, разные бумажки. Сколько бы мы туда ни заглядывали, там всегда
что-нибудь обнаруживалось. Он напоминал тем бочки, которые
вечером можно опустошить, а за ночь из стенок накапает впитавшееся в них вино. Однажды, в день крайнего обнищания,
Бодлер продал букинисту из пассажа Оперы книжек, нот и даже автографов наших общих друзей на 20 франков. Букинист,
взваливший на себя эту обузу, сам смеялся над собой. “Подумать
только, — говорил он, — что вот за это все я плачу двадцать
франков! Что я потом-то с этим буду делать?” Именно об этом
периоде у меня больше всего воспоминаний; анекдотов не
счесть. В повседневной жизни Бодлер был страшным тираном.
Не подчиняясь никакому распорядку, никаким правилам, существуя как придется, по воле случая, он не допускал, что кто-то
может жить иначе. Он являлся ко мне в полдень, когда я вставал из-за стола, и требовал, чтобы я пообедал с ним в три часа
пополудни. Я возражал, что еще не проголодаюсь к этому времени и есть не смогу. “Хорошо, а когда же вы проголодаетесь? —
спрашивал он меня, глядя мне прямо в глаза. — Через полчаса?” — “Нет”. — “Вот как! Ну, в таком случае через час?” — “Да нет

[254]

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

ИЛ 7/2021

же! Я встал из-за стола в полдень. Я съел плотный завтрак. Я хочу пообедать в шесть, в половине седьмого, как все люди!” —
“Как все люди! У вас, значит, желудок подчиняется уличным часам?” В другой раз он мне говорил: “Смотрите, сейчас четверть
четвертого; пока вы оденетесь, будет половина четвертого. И
мы тихонько прогуляемся по бульварам. Значит, в ресторан мы
войдем примерно в четыре. А там пока мы сделаем заказ, пока
его принесут...” Главное было заставить меня подчиниться его
воле. Вдобавок у него была злосчастная тяга к приключениям.
Мы выходили за заставу и попадали в какой-нибудь немыслимый квартал. Бодлер желал пообедать, пообедать немедленно.
Он знал трактир, где можно поесть очень прилично. Или иначе: “Почему бы не зайти в этот трактир? Выглядит очень заманчиво”. Предпочитая не рисковать, я настоятельно предлагал
вернуться в Париж. Тогда он начинал злиться, называл меня
маньяком, гурманом, брезгливцем, Сарданапалом. Я, впрочем,
твердо знал, чего стоят эти замечательные трактиры, где кормят всегда отвратительно. Бодлер обожал препираться с трактирщиками и трактирными слугами. Он устраивал им настоящие допросы, терзал их замечаниями и уточнениями,
придирался к каждой мелочи до тех пор, пока слуги, выведенные из терпения, не устраивали ему сцены. “Сударь, у вас готовят на жире или на масле? А масло у вас свежее? А вино — превосходное?” — “Неужели вы думаете, — говорил я, — что он вам
ответит: ‘Нет, сударь, у нас масло прогорклое, а вино разбавленное?’” Но этот довод его не вразумлял. Когда, поев какого-то
месива и вдоволь набранившись, мы выходили из трактира, он
говорил очень убежденно: “Ну что ж, пообедали недурно”. Он
считал себя человеком очень экономным и изобретательным.
Однажды, когда у нас было всего 4 франка на двоих, он доказал
мне, что мы можем пре-вос-ход-но пообедать у Каткомба1 и что
у нас еще останется по 1 франку на каждого. Это, впрочем, не
помешало ему съесть на десерт груши, обошедшиеся в 3 франка. Именно на одной из таких прогулок произошла знаменитая
история с носовым платком, которую я уже столько раз рассказывал. Вот в чем было дело. Однажды я сильно простудился;
около пяти часов мы с Бодлером прогуливались по бульвару и
вдруг он захотел обедать; было рановато, но я согласился при
условии, что сначала мы зайдем ко мне домой за чистым носовым платком. “Отлично, сначала пообедаем, а потом сходим к
вам...” — “Нет, мой носовой платок уже никуда не годится. Я не

1. Заведение Каткомба на Новой улице Малых полей в центре правобережного Парижа представляло собой настоящую английскую таверну, где
можно было за небольшую плату получить ростбиф, картошку и пиво.

1. Шарль Монселе (1825—1888) — литератор и “гастрономический писатель”.

[255]
ИЛ 7/2021

Шарль Асселино. Бодлериана (1867–1868)

смогу есть спокойно; зайдем ко мне”. — “Но... платок, конечно,
грязный, но за обедом он вам еще прекрасно послужит”. — “Да
нет же, черт возьми! Нет, и точка! Мне нужен чистый платок”. — “Но... — не унимался Бодлер, — сколько времени у нас
займет обед? Три четверти часа? И сколько раз за это время вам
понадобится высморкаться? Два раза? Три? Ну? Так вот, я уверен, что на вашем носовом платке еще осталось два или три свободных места, и вы прекрасно сможете высморкаться”. — “Да
что вы такое говорите!” — “Покажите мне его!” И он величаво
протянул руку. С того дня я стал звать его своей бонной; но он
был всегда настолько уверен в собственной правоте, что, возможно, даже не понял шутку.
Я часто повторял, что Бодлер был одним из тех редких людей, с которым я никогда не испытывал скуки. Пожалуй, можно даже сказать, что он был единственным. В его присутствии
беседе не грозили паузы. Его любовь к спорам постоянно ее
оживляла. Другое дело, что спор этот мог длиться с полудня до
одиннадцати вечера. Бодлеровская простодушная вера в собственную непогрешимость выражалась порой самым комическим образом. Однажды в Булонском лесу в разгаре оживленнейшего спора о том, нужен ли писателю план работы, он
сказал мне очень повелительным тоном: “Погодите, погодите!
Я вам сказал то-то. Вы мне ответили тем-то. А я вам на это возразил... совершенно справедливо!!!” Я чуть не упал на землю от хохота; он же остался серьезен, как брамин, и покраснел от праведного гнева. “Чего же вы хотите? — продолжал он, после
того как мы прошли несколько шагов. — Коль скоро этого не говорите вы, стало быть, это вынужден сказать я”. Вечером того
дня, когда состоялась эта знаменательная дискуссия, он похвастался Монселе1, что разбил меня в пух и прах.
В течение долгого времени он любил переселяться к
друзьям на одну ночь, на один день, а то и на два. Он поступал
так по двум причинам: во-первых, из-за отвращения к собственному жилищу, чаще всего тесному и неудобному, из-за размолвок и ссор, порой досаждавших ему в те периоды, когда
он жил не один, из-за охотившихся на него кредиторов, а вовторых, из-за неутолимой потребности в разговоре. Сколько
раз он являлся ко мне в четыре или пять часов пополудни с
озабоченным видом: “Любезнейший, я пришел попросить
вас об услуге, которая будет вам в тягость, потому что я знаю,
что вы этого не любите. Но это совершенно необходимо. Я
обещал завтра к полудню доставить ‘Парижскому журналу’

[256]

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

ИЛ 7/2021

статью в один печатный лист. Сами понимаете, это меня не
смущает. Вы знаете, как стремительно я пишу (писал он, напротив, страшно медленно, как все, кто работает тщательно) — один печатный лист за шестнадцать часов — не о чем говорить! но из-за всяких ссор и дрязг я не могу работать у себя.
Поэтому необходимо — совершенно необходимо, — чтобы вы
приютили меня до завтрашнего утра. Я вам не помешаю. Не
буду шуметь. Посадите меня, куда хотите. Я буду паинькой...” — “Прекрасно, друг мой, вы мне вовсе не помешаете. Я
сейчас должен уйти и вернусь только к ночи. Чувствуйте себя
как дома”. — “О, к вашему возвращению я уже очень сильно
продвинусь вперед... Так, сейчас пять часов. Как мне поступить: сначала пообедать или пообедать, только когда дело будет сделано?” — “Решайте сами; в любом случае я вам постелю”. — “Ну вот еще, постелите!.. А впрочем, давайте! Я
посплю час или два, чтоб передохнуть”. Я возвращался домой
к полуночи, ожидая (на первых порах, конечно) застать моего постояльца за работой. “Вы, сударь, возьмете ключ?” —
спрашивал меня привратник. “А разве давешний господин
его не забрал?” — “Нет, сударь, он пока не вернулся”. В самом
деле, у себя я обнаруживал только вещи, оставленные Бодлером: английский словарь, томик По, стопку бумаги и новые
перья, купленные у бакалейщика. Я укладывался в постель. В
час ночи раздавался звонок в дверь. То был Бодлер. “Чертовы
святые угодники!” — произносил он сквозь зубы, потирая руки. “Что случилось?” — “Случилось то, черт подери, что я, как
вам и говорил, пошел пообедать. Но, чтобы немного размяться после еды, я решил дойти до бульвара, а там мне попался
С..., болтун и бездельник, и мы с ним проговорили до полуночи. Пришлось выпить пива. Почем я знаю, как так вышло?
Впрочем, не важно, я обдумывал статью под болтовню С... —
в голове у меня все уже написано, осталось только продиктовать это самому себе. (Взглянув на часы.) Час ночи!.. У меня
целых одиннадцать часов! Если писать по четыре страницы в
час, то за четыре часа я управлюсь. У меня в три раза больше
времени, чем нужно! Да, вы же мне постелили постель. Она
мне не понадобится... а впрочем, может, мне поспать часокдругой, чтобы отдохнуть от трескотни С... у которого язык
без костей?” — “Вы не боитесь?” — “Да неужели вы полагаете,
что я сибарит вроде вас? Вы разве не знаете, что я умею просыпаться, когда захочу, даже через полчаса, если нужно? Да,
именно так я и поступлю: сосну часок для бодрости, а в четыре часа утра встану”. — “В таком случае, доброй ночи”. Проснувшись назавтра около восьми утра, я обнаруживал, что
дражайший Бодлер лежит, закутавшись в одеяло и повернувшись к стенке. “Я вас вижу, — сообщал он мне через какое-то

1. Лео Леспес (1815—1875) — журналист, прославившийся как автор хроник, которые печатал начиная с 1860-х гг. под псевдонимом Тимоте Тримм;
Пьер Дюпон (1821—1870) — поэт-песенник, творчеству которого Бодлер
посвятил отдельную статью (1851).
2. Филибер Рувьер (1809—1865) — драматический актер, которому Бодлер
посвятил две хвалебные статьи. “Пьяница” — драма, в которую Бодлер, по
совету актера Ипполита Тиссерана, планировал превратить стихотворение “Вино убийцы”.
3. Нестор Рокплан (1805—1870) — журналист, театральный администратор
и законодатель мод, в 1847—1854 гг. директор Оперы, в 1857—1860 гг. —
Комической оперы.
4. Пуле-Маласси в 1855 г. открыл книжную лавку в Париже, на улице Бюси.

[257]
ИЛ 7/2021

Шарль Асселино. Бодлериана (1867–1868)

время своим звонким голосом, — я вас вижу. Я уже давно не
сплю”. Бумага на столе была не тронута, книги не раскрыты.
“И что же ваш печатный лист? А работа на курьерской скорости?” — “Вам бы только издеваться!” — “Но вы же не написали
ни строки!” — “Ну да, поддался лени”. — “А что скажут в ‘Журнале’?” — “Я им все объясню”. — “Вообще-то сейчас только восемь, осталось как раз четыре часа, можно все успеть”. — “Вы,
стало быть, продолжаете издеваться!” Разумеется, Бодлер не
шел в “Журнал”. Он отправлялся завтракать вместе со мной,
а потом мы вели беседу едва ли не до вечера. Сцена эта повторялась много раз, причем начиналось всегда с обещаний все
превзойти, исписать страницу за страницей и показать окружающим, как надо работать, а кончалось ничем. Таким же образом Бодлер гостевал у Надара, у Леспеса, у Дюпона1. Однажды он шесть недель подряд ночевал на диване у одного из
друзей, в Тревизском проулке.
Бодлер прекрасно читал свои стихи, причем соглашался
охотно, если его об этом просили, но сам инициативы никогда не проявлял. <...> Чаще всего его просили прочесть “Вино
убийцы”, “Рыжую нищенку”, “Дельфину и Ипполиту”. <...>
Планы сочинить что-то для театра долгое время служили
Бодлеру просто предлогом для того, чтобы видеться и болтать
с людьми, ему приятными. Так, “Пьяницу” он обсуждал с Рувьером2. А опера, где Дон Жуан должен встретиться с Катилиной, позволяла ему проводить дни напролет у Рокплана3. Об
этой опере он неизменно сообщал, что она совершенно готова. Дело было за малым — недоставало одного аксессуара, одной детали декорации, колониального дерева, которое требовалось во что бы то ни стало воспроизвести на сцене. <...>
Когда Маласси открыл свое книжное консульство, это стало прекрасной находкой для нас всех, но Бодлеру помогло особенно сильно. Стихи Бодлера стали одной из первых опубликованных книг, вышедших у Маласси4. Название она получила
не сразу; поначалу Бодлер колебался между двумя вариантами:
либо “Женщины с Лесбоса”, либо “Лимбы”; дело нешуточное;

[258]

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

ИЛ 7/2021

одному Богу известно, как долго он пребывал в нерешительности. Окончательным названием, “Цветы Зла”, книга обязана
Ипполиту Бабу1; я прекрасно помню, как он это предложил после очень долгого обсуждения в кафе Ламблена. В деловых беседах и в разговорах с торговцами Бодлер был несносен. Он
прибегал ко множеству уловок, которые полагал чрезвычайно
изощренными и которые неизменно оборачивались против
него самого. Сколько раз он выводил меня из терпения своими
притязаниями и ухищрениями; ведь он вбил себе в голову, что
кто-то должен повсюду его сопровождать: мания поэта и драматурга, которому всегда необходима публика. Так, однажды
по его просьбе я отправился с ним к Тамплие, зятю Ашетта2,
которого он хотел уговорить издать Эдгара По (это было еще
до Мишеля Леви). Требовалось его уговорить, покорить, соблазнить, пленить, быть разом и очаровательным, и убедительным. Бодлер ухитрился разозлить Тамплие до такой степени, что тот едва не выставил нас обоих за дверь. В другой раз
он точно так же пытался разжалобить судебного пристава и
так сильно преуспел в этом деле, что пристав был готов призвать гвардейцев. А однажды он хотел ловко польстить Этцелю, чтобы тот изменил условия контракта, и в результате
очень сильно его обидел и с ним рассорился3. Напомню и то,
что я уже сказал по поводу Максима Дюкана. Способность раздражать людей была у Бодлера своего рода врожденным да-

1. Ипполит Бабу (1823—1878) — писатель и литературный критик; тот факт,
что он подсказал Бодлеру название “Цветы Зла”, оказался в результате едва
ли не самым большим его вкладом в историю литературы. У самого Бабу
этот образ, по-видимому, возник под влиянием Бальзака, которого он в первом из “Коротких конфиденциальных писем к г-ну де Бальзаку” (1847),
написанном от лица вымышленной маркизы де T., назвал “единственным,
кто способен сорвать на краю пропасти прелестные ядовитые цветы,
взросшие на навозной куче”. Почти одновременно с выходом этой статьи
Бабу в “Revue nouvelle” (1847, т. 13) Бальзак начал газетную публикацию
последней части романа “Блеск и нищета куртизанок”, где в предсмертном
письме Люсьена де Рюбампре о гениальных злодеях говорится: “Это ядовитое растение великолепной окраски, прельщающее в лесах детей.
Поэзия зла” (“Presse”, 15 апреля 1847 г.).
2. Луи Ашетт (1800—1864) — основатель издательского дома, существующего и поныне; создатель концепции “железнодорожных библиотек” — пунктов продажи дешевых книг на вокзалах; зять Ашетта Эмиль Тамплие (1821—
1891) был его компаньоном. Бодлера издательская стратегия Ашетта не
удовлетворяла; ему хотелось, чтобы книги его выходили не в популярной
дешевой серии, а в более аристократическом виде и формате.
3. 13 января 1863 г. Бодлер продал Пьеру-Жюлю Этцелю (1814—1886) за
1200 франков на пять лет право на переиздание “Цветов Зла” и издание
“Маленьких стихотворений в прозе”; впрочем, ни то ни другое под маркой
Этцеля не вышло, поскольку Бодлер так и не предоставил ему рукописи.
Этцелю Бодлер посвятил написанное в Бельгии стихотворение “Мнение
господина Этцеля о фаро” (фаро — разновидность бельгийского пива).

1. Имеется в виду эпизод из второй книги первой части “Отверженных”,
где Жан Вальжан отбирает у маленького савояра монету в 2 франка (40 су),
а потом раскаивается в этом.
2. Эжен Крепе (1827—1892) — литературный критик и библиограф, друг и
почитатель Бодлера, составил четырехтомную антологию “Французские
поэты” (1861—1863). Вступительная заметка Бодлера к стихотворениям
Гюго напечатана в четвертом томе.
3. Намек на статью в “Фигаро” за 11 июня 1858 г., в которой Жан Руссо обвинил Бодлера в том, что он в “Диване Лепеллетье” воскликнул однажды:
“Что это такое — Гюго?”
4. Статья об “Отверженных” была опубликована 20 апреля 1862 г. в газете
“Бульвар”; впоследствии она печаталась в составе тома литературно-критических работ Бодлера, носящего название “Романтическое искусство”. В ней
Бодлер, не скрыв своих сомнений по поводу условности фигур, выведенных
в романе, и прекраснодушия романиста, поблагодарил Гюго за его призыв к
милосердию.

[259]
ИЛ 7/2021

Шарль Асселино. Бодлериана (1867–1868)

ром, тем более удивительным, что в ход он его пускал именно
в те моменты, когда намеревался пленять и нравиться. Правда,
порой это доставляло ему немалое наслаждение. Недаром он
однажды сказал с большой убежденностью: “Какое счастье —
вызвать ненависть глупцов!” <...>
Самую лучшую критику “Отверженных” я слышал от Бодлера. “Да что же это, — восклицал он в гневе, — за сентиментальные преступники, которые мучаются раскаянием из-за сорока
су1, которые часы напролет торгуются с собственной совестью
и учреждают премии за добродетель? Разве подобные люди мыслят так же, как все прочие? Вот я бы написал роман о негодяе —
но настоящем негодяе, убийце и воре, поджигателе и грабителе,
и кончался бы мой роман следующей фразой: ‘И в сени этих деревьев, которые я посадил, в кругу семьи, которая меня почитает, детей, которые меня любят, и жены, которая меня обожает, — я мирно наслаждаюсь плодами моих злодеяний!’”.
Никто не умел судить так прямо. Конечно, он восхищался
Виктором Гюго. Он высказал это во множестве статей, в частности в заметке для “Французских поэтов” Э. Крепе2.
Он даже опубликовал, чтобы опровергнуть некоторые подлые обвинения3, рецензию на этих же самых “Отверженных”, в
которой очень ловко вывернулся из положения; ведь на самом
деле книга эта со всеми своими чудовищными нравоучениями и
свинцовыми парадоксами бесконечно его раздражала4. Он терпеть не мог ложную чувствительность, добродетельных преступников и ангельских проституток. Он говорил об этом не
раз. Если ему попадалось рассуждение такого рода, он обрушивался на него резко и даже грубо.

Теодор де Банвиль
[260]

Мои воспоминания (1882)

ИЛ 7/2021

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

Глава VII. Шарль Бодлер
<...> Как легко убедится всякий, читающий стихи Бодлера, поэт но-настоящему
любил всегда только одну женщину — ту
самую Жанну, которую он так изумительно воспевал1. Это была очень высокая мулатка, с лицом, исполненным великолепного простодушия; она гордо
несла голову в ореоле темных и жестких
курчавых волос, и в ее королевской походке, исполненной дикой грации, чудилось разом и что-то божественное, и
что-то звериное. Случилось так, что я,
посещая ее подруг, познакомился с нею
Жанна Дюваль.
раньше, чем с поэтом, который впоследРисунок Шарля Бодлера
ствии ее обессмертил, а в ту пору сам
(27 февраля 1865).
Латинская подпись
был никому не известен. Как сейчас вивнизу – “Quaerens quem
жу ее: в бархатном чепчике, который
devoret” – цитата из I
Послания Апостола
был ей удивительно к лицу, в платье из
Петра (5:8):
плотной темно-синей шерсти с золотой
“...противник ваш
диавол ходит, как
оторочкой, она много рассказывала нам
рыкающий лев, ища,
о господине Бодлере, о прекрасной обстакого поглотить”.
© RMN-Grand Palais –
новке его квартиры, о его коллекциях, о
Photo J.-G. Berizzi
его маниях; в самом деле, каким маньяком должен был казаться этой прелестной невежде человек, страстно влюбленный в совершенство,
искавший безупречности во всем и полировавший ногти так
же тщательно, как и новый сонет!
Добавьте, что этот созерцатель усаживал Жанну перед собой в глубокое кресло; он смотрел на нее с любовью и долго
любовался ею или читал ей стихи на языке, которого она не

1. О чернокожей возлюбленной Бодлера Жанне точных биографических
сведений очень немного; не известна ни ее фамилия (Дюваль, Лемер или
Проспер?), ни год и место ее рождения, ни год ее смерти (известно только,
что она пережила Бодлера); во Францию она приехала, по-видимому, во
второй половине 1830-х гг., а с Бодлером познакомилась весной 1842 г.;
связь их с перерывами длилась до 1861 г.

1. Александр Прива д’Англемон (1815—1859) — писатель и журналист, автор
двух сборников о парижской жизни (“Париж в анекдотах”, 1854, и
“Неизвестный Париж”, 1861), воплощение богемного образа жизни.

[261]
ИЛ 7/2021

Теодор де Банвиль. Мои воспоминания (1882)

знала. Пожалуй, это наилучший способ говорить с женщиной, чьи речи наверняка звучали бы не в такт пьянящей симфонии, воспевающей ее красоту; однако можно понять и женщину, которая с этим не соглашается и удивляется тому, что
к ней относятся, как к красивой кошке. Вдобавок Бодлер, в ту
пору очень богатый, но живший по собственной прихоти в
очень тесной квартире, привык избавляться от старой мебели, если находил у торговцев нечто более красивое, так что
привратники нисколько не удивлялись, когда видели на лестнице толпы комиссионеров, уносивших старые вещи и приносивших новые. Разумеется, для художника нет ничего более естественного, чем жажда красоты и разнообразия, но
чернокожую красавицу эти замены мебели, понятное дело,
не могли не поразить.
Неудивительно, что Жанна постоянно толковала нам о
господине Бодлере; однако она ни разу не упомянула ни о его социальном положении, ни о его возрасте, так что на основании ее вздорных рассказов я воображал себе старца по меньшей мере лет семидесяти, наверняка одетого в пюсовый
шелковый халат, седого, бритого, ироничного, нюхающего
испанский табак из золотой табакерки и помнящего XVIII
столетие. Но вот однажды теплым, прелестным летним вечером, когда кругом царит веселье, благоухают ароматы, дует
нежный ветерок и так приятно дышать и жить, я прогуливался в Люксембургском саду с Прива д’Англемоном1, который,
показав мне проходившего поблизости юношу двадцати лет,
красивого, как бог, сказал мне с такой радостью, как будто
встретил товарища:
— Смотри-ка, вот Бодлер!
— Как! — изумился я. — Это, должно быть, родственник того господина Бодлера, о котором нам все уши прожужжала красотка Жанна?
— Да нет, — расхохотался Прива. — Это он сам собственной персоной.

Максим Дюкан
[262]
ИЛ 7/2021

Литературные воспоминания
(1882—1883)

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

Глава XVIII. Призраки
Однажды ноябрьским
вечером 1850 года в
Константинополе, во
дворце французского
посольства, тогдашний посол генерал
Опик спросил у меня
после обеда: “Появилось ли в литературе
что-нибудь интересное с тех пор, как вы
покинули Париж?”1
Я назвал генералу
“Жизнь богемы” Анри
Шарль Бодлер.
Мюрже, с успехом поПортрет работы Гюстава Курбе
(1840-е гг.)
ставленную на сцене
театра “Варьете”2, и
прибавил: “Несколько дней назад я получил письмо от Луи де
Корменена3; он пишет: ‘Недавно я познакомился у Теофиля Готье с неким Бодлером, о котором мы еще услышим; он, пожалуй,
слишком оригинальничает, но стих у него крепкий; у него темперамент поэта, а это по нашим временам редкость’”. Лишь только
я произнес имя Бодлера, как г-жа Опик потупилась, генерал пристально взглянул на меня, как бы желая удостовериться в том,
что я бросил ему вызов, а полковник Маргадель толкнул меня ногой, желая предупредить, что мне лучше помолчать. Я пребывал
в замешательстве, поскольку понимал, что сказал что-то не то, но

1. Максим Дюкан и Гюстав Флобер отправились в путешествие по Востоку
4 ноября 1849 г.
2. Премьера пьесы, написанной Анри Мюрже в соавторстве с Теодором
Баррьером, состоялась в “Варьете” 22 ноября 1849 г., а в 1851 г. Мюрже превратил пьесу в роман “Сцены из жизни богемы”, также имевший большой
успех.
3. Луи де Корменен (1788—1868) — юрист, литератор и политический деятель, при Июльской монархии член левой оппозиции, автор яростных памфлетов, подписанных псевдонимом Тимон; после революции 1848 г. стал
членом Государственного совета и остался им при Второй империи.

1. Жак Опик (1789—1857) женился на матери Бодлера Каролине Дюфаи,
вдове скончавшегося в 1827 г. Жозефа-Франсуа Бодлера, в ноябре 1828 г.
Отношения Бодлера с отчимом, поначалу хорошие, испортились после
того, как Шарль стал вести жизнь богемного поэта; родные в самом деле
решили на время удалить его из Парижа, но достоверность рассказа о том,
как юный Бодлер пытался удушить отчима, сомнительна, поскольку в нем
очень много фактических неточностей: Бодлеру в тот момент, когда его
отправили в путешествие, было не 17, а 20 лет; Опик к этому времени был
уже не полковником, а генерал-майором; в воспоминаниях матери Бодлера
фигурирует другая сумма (не 20, а 5 тысяч франков) и не в виде товаров.

Максим Дюкан. Литературные воспоминания (1882–1883)

не понимал, что именно. Через десять минут генерал с Флобером
принялись спорить, не слушая друг друга и говоря одновременно, насчет не помню уж какой книги Прудона. Г-жа Опик подошла ко мне и очень тихо спросила: “Он в самом деле талантлив?” — “Кто?” — “Да вот тот молодой человек, о котором г-н Луи [263]
ИЛ 7/2021
де Корменен отозвался с такой похвалой”. Я кивнул, но ничего
не сказал, потому что понимал все меньше и меньше.
Полковник Маргадель покинул апартаменты посла одновременно с нами и повел нас в свою квартиру, располагавшуюся в том же дворце, чтобы показать свою прекрасную
коллекцию чешуекрылых. “Черт возьми! — сказал он мне. —
Вы чуть было не устроили хорошенький взрыв, когда заговорили о Шарле Бодлере-Дюфаи; это сын г-жи Опик; они с генералом терпеть друг друга не могут; при генерале лучше его не
упоминать; я вас предупредил, впредь будьте начеку”. <...>
Однажды полковник Опик давал официальный обед; он собрал у себя судейских, высших офицеров и прочих важных
персон. Бодлер, которому было в ту пору семнадцать лет, тоже
сидел за столом. Не помню уже точно, по какому поводу он отпустил неуместную шутку, а полковник Опик довольно грубо
его оборвал. Выслушав отповедь, Бодлер поднялся и, подойдя
к отчиму, сказал ему: “Вы желаете унизить меня перед людьми
вашего круга, которые притворяются, будто принимают ваш
вздор за остроумие, и из вежливости считают себя обязанными смеяться вашим шуткам; вы забываете, что я ношу фамилию, которую ваша жена совершенно напрасно поменяла и которую я считаю своим долгом защищать. Вы меня грубо
оскорбили; придется отвечать, сударь, и я буду иметь честь вас
задушить”. Он бросился на полковника и схватил его за горло;
тот вырвался и дал Бодлеру пару пощечин, от чего тот упал; с
ним приключился нервный спазм. Слуги унесли его. Две недели он оставался в своей комнате под домашним арестом: выходить ему было запрещено. После этого Бодлера усадили в дилижанс и под присмотром офицера отправили в Бордо.
Там он сел на корабль, отправлявшийся в Индию; дорога
была оплачена; ему выдали скромную сумму денег и скверного товара примерно на двадцать тысяч франков1. С останов-

[264]

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

ИЛ 7/2021

ками на острове Бурбон и острове Маврикий он добрался до
1
Индии . Доход от продажи товара очень быстро испарился;
Бодлер занимался поставкой скота для английской армии,
жил не знаю где и не знаю как; мать тайком отправляла сыну
деньги, а он ездил на слонах и сочинял стихи. Он был в том
возрасте, когда память легко впитывает сведения; он выучил
английский — вот и вся польза от этого путешествия, о котором он не любил говорить. Я слышал, что в дальних краях с
ним приключились разные неприятные истории, поэтому
воспоминания о пребывании там были ему в тягость. <...>
Во Францию Бодлер вернулся уже совершеннолетним; он
вступил во владение частью отцовского наследства: ее хватило
ненадолго2. В этот период он стал одеваться с преувеличенной
элегантностью, граничащей с манерностью довольно дурного
тона; это привлекло к нему внимание. Мать его тогда жила с полковником Опиком, получившим назначение на пост начальника
штаба первой дивизии, в Париже и стремилась помочь сыну
завязать полезные знакомства. Она приводила его в салоны
официальных лиц, где Бодлер вел себя более оригинально, чем
следовало. Однажды в салоне г-жи ***, которая благодаря происхождению и положению в свете принимала самый цвет государственных мужей и знати, герцог де Л. заметил: “Из всех существ, созданных Творцом, женщина — самое пленительное!”
На что Бодлер возразил: “Господин герцог, я не разделяю вашего мнения; женщины — животные, которых нужно держать взаперти, бить и хорошо кормить”. Понятно, что охотников сближаться с таким человеком в свете не нашлось. <...>
Я познакомился с ним в 1852 году. Я жил в Нёйи в маленьком загородном доме, который снял на лето. Бодлер навестил
меня там. Я разглядывал его с тем большим любопытством,
что много о нем слышал, а вид его был довольно странен. Костюм, безукоризненно чистый, поражал грубостью тканей и
форм: галстук из мадраса, рубашка как будто из сурового полотна, серое мешковатое пальто с крупными медными пуговицами; ноги в синих чулках и до блеска натертых охотничьих башмаках; руки без перчаток со стертыми от машинального
поглаживания ногтями, двигающиеся медленно и претенциоз1. Современные исследователи сомневаются в том, что Бодлер добрался до
Индии; точно известно, что в сентябре 1841 г. он доплыл до острова
Маврикий, а затем добрался до острова Бурбон (современное название
Реюньон), а уже в феврале 1842 г. вернулся во Францию.
2. Совершеннолетия Бодлер достиг 9 апреля 1842 г.; отцовское наследство
составляло 75 000 франков — огромная сумма, если вспомнить, например,
что по договору с Пуле-Маласси за первое издание Бодлер должен был
получить 250 франков, а по договору с Мишелем Леви за перевод двух
томов “Необыкновенных историй” По — 375 франков. Бодлер в самом деле
тратил наследство так стремительно, что в июле 1844 г. над ним была установлена опека.

[265]
ИЛ 7/2021

Максим Дюкан. Литературные воспоминания (1882–1883)

но. Он немного напоминал того дьявола из пословицы, что
под старость делается отшельником: волосы острижены очень
коротко, подбородок чисто выбрит, глаза маленькие, скорее
рыжие, чем карие, взгляд живой, тревожный, нос чувственный и крупный, губы очень тонкие и почти всегда поджатые
без улыбки, подбородок квадратный, а уши сильно оттопыренные; все это поначалу могло показаться неприятным, но очень
скоро становилось привычным. Голос был важный, как у человека, который тщательно выбирает выражения и наслаждается собственными речами. Среднего роста, крепко сбитый, он,
по-видимому, был наделен недюжинной мускульной силой, и
тем не менее в нем чувствовались опустошенность и усталость,
обличавшие слабость и беспомощность.
Несмотря на осторожность, естественную при первом свидании, общались мы дружески. Началось все, впрочем, с диалога довольно странного. Бодлер сказал мне: “Я, сударь, хочу
пить”. Я предложил ему на выбор пива, чаю, грога. Он ответил:
“Спасибо, я пью только вино”. Тогда я предложил ему или бордоского, или бургундского. “Сударь, с вашего позволения я бы
выпил и того и другого”. Слуга принес две бутылки, стакан и графин; Бодлер сказал: “Прошу вас, сударь, прикажите убрать этот
графин; вид воды мне неприятен”. За тот час, что длилась наша
беседа, он выпил обе бутылки вина, причем тянул его большими
глотками, как извозчик. Я смотрел на это тем более бесстрастно,
что видел, как при каждом глотке он бросает на меня взгляд,
чтобы угадать, какое впечатление это на меня производит.
Большая его оригинальность зачастую проигрывала от старательности, с какой он выставлял ее напоказ. Спустя какое-то
время после нашей первой встречи, однажды в воскресенье, а
в этот день недели друзья обычно меня навещали, он явился ко
мне с зелеными волосами. Я сделал вид, что этого не заметил.
Он подходил к зеркалу, любовался на себя, поглаживал себя рукой по голове и всячески привлекал к себе внимание. Наконец
он не выдержал и спросил: “Вы не находите во мне ничего необычного?” — “Да нет”. — “Но ведь у меня волосы зеленые, это
же ненормально”. Я возразил: “У всех волосы в той или иной
степени зеленые; будь у вас волосы небесно-голубые, я бы еще
мог удивиться, но зеленых волос в Париже полным-полно”. Он
почти тотчас же меня покинул, а встретившись во дворе с одним из моих друзей, сказал ему: “Не советую вам идти к Дюкану; он нынче в отвратительном настроении”.
Подобные ребяческие выходки не помешали нам стать добрыми друзьями, и мы всегда виделись с удовольствием, хотя и
очень нерегулярно по причине его беспорядочного образа
жизни. На моей памяти он всегда нуждался в деньгах, жил в
меблированных комнатах, переписывал векселя и прятался от
кредиторов, которых было множество, поскольку он всегда

[266]

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

ИЛ 7/2021

брал в долг небольшие суммы. Он мечтал о работе, но не мог
себя заставить за нее взяться. Неведомая сила выгоняла его из
дома и отправляла в пригородные кабаки. Он подсчитывал,
сколько денег сможет заработать, если будет писать столько-то
строк за столько-то часов; выходило, что всего за два месяца он
сможет расплатиться с долгами и наконец зажить спокойно.
Однако дальше подсчетов дело не шло, а работа откладывалась
со дня на день. Кончилось тем, что кредиторы получили свои
деньги только после смерти Бодлера и его матери. <...>
Бодлер страдал одним недостатком, существенным для писателя: он был невежествен; впрочем, сам он об этом не подозревал. То, что он знал, он знал очень хорошо, но знал он немного.
Ни в истории, ни в физиологии, ни в археологии, ни в философии он не смыслил ровно ничего; по правде говоря, он даже и
не пытался их изучать. Он побывал в колониях: в южной Африке, в Индии. Что он оттуда вынес? Ничего. Создается впечатление, что он путешествовал с закрытыми глазами; среди всех его
стихотворений только по одному, под названием “Альбатрос”,
можно заметить, что он уезжал из Парижа и плавал по морям.
Как выражаются немцы, он был поэтом субъективным; он с удовольствием погружался вглубь себя и там оставался. Любил он
собственную мысль, собственную фантазию, чуть было не сказал: собственную блажь. Внешний мир Бодлера, в сущности, не
интересовал; он, возможно, видел его, но безусловно не изучал.
Если порой он и уделял человечеству какое-то внимание, то
лишь ради того, чтобы убедиться в его порочности и получить
лишний повод его презирать. А кто ищет поводов презирать человечество, тот всегда склонен чересчур почитать самого себя,
и боюсь, что именно таков был Бодлер, столь гордившийся своей странностью. В своeм “L’hеautontimoroumеnos”1 поэт задается вопросом, не является ли он фальшивым аккордом в божественной симфонии? Было бы правильней сказать: аккордом,
намеренно фальшивым! Чем сильнее Бодлер мечтал о невозможном, тем более плоским ему казалось собственное существование; он охотно бы воскликнул вместе с Генрихом Гейне: “О, я
хочу лицезреть великие пороки, преступления кровавые и чудовищные! Избавьте меня от сытой добродетели и от морали, в
срок платящей по счетам!”2.

1. “Сам себя истязающий” (греч.) — название одного из стихотворений,
вошедших в “Цветы Зла”. В нем сказалось влияние Ж. де Местра, который
в третьей беседе своих “Санкт-Петербургских вечеров” называет именно
этим греческим словом всякого злодея, становящегося по воле Господней
палачом самого себя.
2. Дюкан цитирует в прозаическом переводе стихотворение Гейне “Anno
1829”; в переводе В. Левика: “Нет, лучше мерзостный порок, / Разбой,
насилие, грабёж, / Чем счетоводная мораль / И добродетель сытых рож!”

Шарль Тубен
Воспоминания семидесятилетнего
(1890)1
Когда я познакомился с Бодлером, он, полагаю, опубликовал
2
только очерк о салоне и несколько фельетонов в “Корсаре” .
Вид его глубоко поразил меня в тот вечер, когда Шанфлёри
впервые привел его в кафе “Ротонда”. В отличие от других
представителей богемы, он был одет очень опрятно; хотя он
и не принадлежал к числу республиканцев, шею его украшал
довольно свободно повязанный красный галстук; мешковатое пальто, недавно вышедшее из моды, помогало ему скрыть
хрупкость тела.
Любопытнейшее зрелище представляла собой его голова,
составленная из двух этажей, совершенно не похожих один
на другой. Внизу — большой рот с крепко сжатыми губами, который сильно искажался гримасой, когда Бодлер хотел выразить презрение к человеку или вещи. Наверху черные глаза,
очень живые и тем не менее смотревшие очень ласково, аккуратно причесанные волосы и великолепный лоб. Нос был тоже аккуратный, а ноздри легко раздувались, так что лицо его
имело три выражения разом: снизу на вас смотрел сатир, выше, в районе носа с раздувающимися ноздрями, вы видели
чувственность, а еще выше — нечто чистое и даже аскетическое, приводившее на память, что отец Бодлера до Револю3
ции был монахом .

1. Шарль Тубен (1820—1891) — литератор, лингвист, археолог; отрывок из его
неизданных мемуаров был опубликован в журнале “Revue de France” (1 марта
1925 и 15 октября 1926 г.).
2. В ежедневной “мелкой”, то есть малоформатной, газете “Корсар” (а точнее, применительно ко второй половине 1840-х гг., “Корсар-Сатана”)
Бодлер начал печататься с февраля 1846 г. В 1845 и 1846 гг. Бодлер выпустил две книги: “Салон 1845 года” и “Салон 1846 года”.
3. Отец Бодлера сложил с себя сан священника в ноябре 1793 г.

[267]
ИЛ 7/2021

Жорж Барраль
[268]
ИЛ 7/2021

Происхождение фамилии Бодлер
(1912)1

Литературный гид Шарль Бодлер – 200 лет

Бодлер объяснил мне, что фамилия его происходит вовсе не от слов
beau или bel2, но от слов band или
bald3.
— Фамилия моя звучит грозно, —
продолжал он. — Дело в том, что
badelaire — это сабля с коротким и
широким клинком, лезвие у нее на
выпуклой стороне, а острие загнуто
в сторону обуха. Такая же, как у турок, только не кривая, а прямая.
Badelaire появился во Франции после крестовых походов и примерно
Шарль Бодлер.
до 1560 года служил в Париже оруАвтопортрет
дием казни. Несколько лет тому назад, в 1861 году, во время раскопок подле моста Менял отыскали badelaire, которым в XII веке пользовался палач в
Большом Шатле4. Находку отдали в музей Клюни5. Сходите
посмотреть. Вид badelaire страшен. Мысль о том, что мой
профиль похож на него, приводит меня в трепет.

1. Мемуарный текст принадлежит Жоржу Барралю (1842—1913), который
общался с Бодлером в сентябре 1864 г. в Брюсселе, куда приехал, чтобы
вместе с Надаром совершить полет на воздушном шаре “Гигант”.
2. Обе эти формы французского прилагательного имеют одно и то же
значение “красивый”.
3. Старофранцузское слово bald означает “радостный, дерзкий, надменный” и к упоминаемой в дальнейшем сабле отношения не имеет; название
сабли происходит, по-видимому, от слова badelare, bazelaire, которым в
средневековой латыни и в среднефранцузском языке обозначали короткий
меч (а это слово, в свою очередь, является искажением слова basler —
базельский нож).
4. Большой Шатле — средневековая крепость на правом берегу Сены, где
располагалась тюрьма; разрушена в 1802 г. Бодлеру, внимательному читателю Жозефа де Местра, который назвал палача краеугольным камнем
человеческого общества, не могло не льстить “этимологическое” родство с
орудием казни.
5. В особняке Клюни, первоначально принадлежавшем настоятелям одноименного аббатства, коллекционер Александр Дю Соммерар разместил
свое собрание средневековых и ренессансных предметов, которое после
его смерти, в 1844 г., было превращено в государственный музей.

1. Два первых слова принадлежат среднефранцузскому языку (baud — производное от упомянутого выше старофранцузского bald); третье осталось в
современном французском (его употреблял, в частности, и Бодлер).

[269]
ИЛ 7/2021

Жорж Барраль. Происхождение фамилии Бодлер (1912)

— Но ведь ваша фамилия Baudelaire, а не Badelaire, — возразил я.
— Baudelaire — это просто искаженное Badelaire. В сущности одно и то же.
— Вовсе нет, — не согласился я. — Ваша фамилия происходит от baud (веселый), baudiment (весело), s’еbaudir (веселиться)1. Вы человек добрый и веселый.
— Нет-нет, я злой и печальный.

Статьи, эссе
[270]
ИЛ 7/2021

Александр Ливергант
Поиски за утраченным
временем
М. Пруст Сторона Германтов / Перевод с французского,
предисловие, примечания Е. Баевской. — М.: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2020. — 672 с.

На приеме у маркизы Вильпаризи велеречивый Легранден,
отмечая присущие маркизе “ясную стремительность и запечатленную мимолетность”, отпускает хозяйке дома, сославшись на полузабытого писателя-моралиста Жозефа Жубера,
изысканный комплимент: “Ваши слова дружны с памятью”.
Наблюдения — а лучше сказать самонаблюдения — Пруста, в которых пронзительная
толстовская зоркость соседствует с ассоциативным метафорическим мышлением (не это
ли свидетельство универсализма, всеохватности писателя), с
памятью также “дружны”, запоминаются надолго. И это
притом, что проза Пруста
сродни мощному неудержимому потоку, который несет в себе бесконечное многообразие
и переплетение тем, сюжетов,
явлений, психологических и
иронических зарисовок, привычек, особенностей, предрассудков многочисленных
персонажей. Каким только
рассуждениям чувствительно-

© Александр Ливергант, 2021

го и проницательного ума не
находится место в “Германтах”, да и в любой другой из семи книг грандиозного прустовского романного цикла.
О чем только писатель не
высказывается! О светском
этикете и деле Дрейфуса, о
женщинах легкого поведения
и дипломатии, опере и военном деле, о снах, поцелуях, истории, медицине, евреях, театре, кастовом снобизме, модах, финансах, ресторанах, актерском и литературном мастерстве и изобразительном искусстве, в котором Пруст разбирался не хуже Сванна.
Рассуждения, впечатления
и воспоминания автора-героя,
от чьего лица ведется повествование во всех семи романах
“Поисков”, дружны с памятью
главным образом потому, что
человек, история, нравы раскрываются в них с неожиданной, непривычной стороны.
Пруст, в отличие от Джойса
или Вирджинии Вулф, не
ищет новые темы, не изобретает новый литературный
язык, новый взгляд на мир, но
раскрывает традиционные темы в непривычном ракурсе,

невидимых глазу явлениях, подобных атмосферным изменениям в мире природы”. И даже
с тем, что “потеря одного из
пяти чувств прибавляет миру
столько же красоты, сколь и
приобретение”. Мысль вроде
бы сомнительная, чтобы не
сказать вздорная, но и ее
Пруст разъясняет изящно и
убедительно: до того, как человек оглох, шум был для него
формой восприятия, теперь
же, лишенный звукового сопровождения, он словно действует сам по себе...
Вчитаешься в кажущееся
поначалу странным наблюдение, в необычную, порой даже
извращенную логику мысли —
и поневоле с писателем соглашаешься, отдаешь должное
его интуитивным догадкам.
Продуманная до слова, витиеватая проза Пруста предполагает поэтому углубленное чтение, перечитывание, переосмысление. Исповедальность,
иронический комментарий,
постоянные отступления, смелые открытия в области человеческих отношений и переживаний подчас требуют от
читателя более глубокого постижения текста, чем широкий социальный фон, разработанная фабула и динамичный
сюжет — все то, чем романы
Пруста похвастаться никак не
могут.
Еще одна значимая примета прустовского письма — метафора. Текст “Германтов” перенасыщен сложными, многоступенчатыми метафорами,
что растягиваются порой на
несколько абзацев, перетекают из одной в другую. Перечтем описание бенуара принцессы Германтской. Со лба

[271]
ИЛ 7/2021

Александр Ливергант. Поиски за утраченным временем

отчего его проза может одновременно считаться и традиционной, и новаторской.
Непривычный, парадоксальный взгляд на вещи — это
то, что бросается в глаза в
“Германтах”, как и в других романах “Поисков”, с первых же
страниц. “Я и сам так трудно
осваивался со всем новым, хотя со старым расставался легко”, — читаем несколько необычное признание рассказчика в самом начале книги, и
это признание словно бы задает тон философским и психологическим прозрениям в романе. Человек с равнодушием
относится к печалям другого,
читаем чуть ниже, именно потому, что и сам чувствует то же
самое. И эта мысль тоже вряд
ли приходила нам в голову до
Пруста. Как и мысль о том, что
тишина, вместо того чтобы охранять наш сон, мешает уснуть. Рассуждая об актрисе
Берма, Пруст высказывает
очередную не очевидную, казалось бы, мысль: ее талант ускользал от него, когда он пытался добраться до самой его
сути, “теперь же, спустя годы
забвения, пробился сквозь
мое безразличие, предстал
мне со всей непреложностью”.
А ведь и здесь Пруст прав: когда интерес к человеку утрачен, он делается нам понятнее, как понятнее становится
картина, когда отходишь от
нее на несколько шагов; со
временем наша оценка становится более, а не менее трезвой и взвешенной, не столь
эмоциональной. Приходится,
вдумавшись, согласиться и с
тем, что “правда узнается не
из того, что нам говорят...
правда проявляется в каких-то

[272]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2021

принцессы, лежащей на кушетке, алой, словно коралловая ветвь, ниспадает, “подобно какому-то морскому растению”, большой белый цветок,
похожий и на цветок, и на перышко, “пушистый, как птичье крыло”, белый цветок “кокетливо, влюбленно” струится
вдоль щеки, и щека прячется в
нем, “как прячется розовое яйцо в мягком гнезде зимородка”. Кушетка уподобляется
алой коралловой ветви, цветок — морскому растению и
одновременно птичьему крылу, щека — розовому яйцу в
гнезде зимородка; метафоре
нет конца — как нет конца поистине безудержному авторскому воображению.
Подобные “метафорические цепочки” с ярко выраженным антропоморфизмом
(“стены стискивали комнату в
объятьях”, “вечер водружал на
остроконечные крыши замка
розовые облачка”) — прямое
следствие необычайно богатой и прихотливой (кушетка
сопоставляется с коралловой
ветвью!) ассоциативности литературного мышления Пруста. Игнорирующий публику в
партере маркиз де Паланси
уподобляется рыбе, проплывающей за стеклянной стенкой аквариума. Герцогиня
Германтская, которую герой
встречает на улице, запоминается ему “румяной щекой, перечеркнутой пронзительным
глазом”. Туман, “пропитавший
очертанье холма” в Донсьере,
куда герой приезжает к Роберу
Сен-Лу, ассоциируется со вкусом шоколада — как тут не
вспомнить достопамятное печенье “Мадлен” из “В сторону
Сванна”? Небеса в окне гости-

ницы в том же Донсьере ассоциируются с “грубой синей бумагой”, а благородный профиль немолодой светской дамы в салоне маркизы де Вильпаризи — с “потрескавшейся
богиней в парке на замшелом
треугольном цоколе”.
Многословие, нескончаемые, запутанные лабиринты
авторской мысли, его чувств,
воспоминаний, впечатлений
(не случайно герой “Поисков”
в последнем, седьмом, романе
цикла сравнивает свое творение с готическим собором) сочетаются — еще одна парадоксальная особенность прустовской прозы — со скупой, образной характеристикой персонажа, его внешности, нрава,
образа мыслей, поведения.
Искусством такой мельком набросанной, но метко схваченной портретной зарисовки, в
том числе и карикатурной, писатель — равно как и его переводчица — владеет виртуозно,
и эта грань литературного дарования Пруста также роднит
его с Толстым.
На лице Франсуазы можно
прочесть “заготовленное впрок”
сочувствие точно так же, как
на лице маленькой княгини
играет “светлая улыбочка”, отчего гостям Анны Павловны
Шерер “казалось, что они сами делаются похожи на нее”.
Когда Франсуаза что-то скрывает, то делает такое движение губами, “будто дожевывает кусок” (а у Хаджи-Мурата,
когда он спал, “оттопыренная,
как у детей... верхняя губа его
точно прихлебывала, сжимаясь и распускаясь”). Маркиза
Вильпаризи с “ледяным величием”, с лицом, омраченным
“брюзгливой гримасой”, в точ-

картинок, ни разговоров”) совсем немного, но в чуткости к
чужому слову Прусту не откажешь. Сен-Лу говорит “смотрится” вместо “выглядит”, та
же Франсуаза придает слову
“интересный” “омерзительно
новый смысл”: “горы — это ничуть не интересно”. Непогода
вызывает у нее скорбное восклицание: “Гнев Господень, и
больше ничего!” Г-жа де Вильпаризи изъясняется с претензией на “простонародный говорок”. “Ориана очень не любит женских разговоров, — запальчиво защищает герцог
Германтский нелюбимую, давно надоевшую жену. — Она царит среди высших умов, а я у
нее... доверенный слуга” — отличное словосочетание, интересно, что там по-французски?
Жена герцога, которую угораздило сесть за обедом рядом
со “зловонным” академиком
господином де Борнье, после
ухода которого приходилось
дезинфицировать столовую
формалином, так выражает
свои чувства: “Мне казалось,
что мой сосед — эскадрон жандармов... я дышала только над
грюйером”. А вот как выражается в своем громоподобном
монологе уже упоминавшийся
златоуст и резонер Легранден:
“Если вы способны дышать в
тошнотворной, невыносимой
для меня атмосфере салонов,
вы сами себе выносите приговор... Я с другой планеты... вас
тянет на кушанье с душком...”
Несмотря на все эти примеры, назвать Марселя Пруста, равно как и Толстого, сатириком едва ли правомерно:
грани его творчества не в пример шире, язвительными наблюдениями, карикатурными

[273]
ИЛ 7/2021

Александр Ливергант. Поиски за утраченным временем

ности, как Анна Павловна,
“угощает своих гостей” историком Фронды и посланником
господином де Норпуа, точно
так же тщательно “заводит
равномерную, приличную разговору машину”. Светская
львица герцогиня Германтская, вздорная красавица, которая, вспомним толстовскую
Элен Курагину, “как будто желала и не могла умалить действие своей красоты”, видит некую изысканность в том, чтобы в обществе поэта или музыканта рассуждать только о
блюдах и игре в карты. А ее
муж, обаятельный болван
сродни толстовскому “милому” князю Ипполиту, сочетает
в своем поведении “трогательную учтивость и возмутительное бездушие”, он не расстается с заветной записной книжечкой с цитатами, которую
перечитывает перед большими приемами и куда записал
новое для себя слово — ментальность: “Ментальность мне
нравится”. Его собственная
ментальность едва ли кому может понравиться: с присущим
ему “возмутительным бездушием” и, добавим от себя, природной глупостью он не стесняется говорить смертельно
больному Сванну о недомоганиях жены и своих собственных, жаловаться, что после
поезда он “очень неудачно пообедал”, и сокрушаться, что
его жена надела черные туфли
с красным платьем: “Элегантнее, когда платье и туфли одного цвета”.
Прямой речи в описательной, недиалогичной прозе
Пруста (“Что толку в книжке, — рассуждает Алиса в Стране чудес, — если в ней нет ни

[274]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2021

портретами, “иронией холодной и осторожной” (процитируем Пушкина) его вклад в литературу, конечно же, не исчерпывается. Вместе с тем
Пруст со свифтовской беспощадностью срывает покровы,
ирония, насмешка, скепсис занимают в “Поисках”, в том
числе и в “Германтах”, заметное место.
Есть в романе эпизоды, реплики откровенно смешные.
Похожий на церемониймейстера дворецкий сообщает
принцессе Пармской “мадам,
кушать подано” таким тоном,
будто говорит: “Мадам, настал
ваш последний час”. А есть, и
их немало, свидетельства горького, скептического взгляда
писателя на жизнь, на отношения между людьми, на низкую
цену дружбы, любви, привязанности, взаимопомощи, на
свойственные едва ли не каждому малодушие, лицемерие,
подозрительность, страх. Обманчива иллюзия, убежден
Пруст, даже самой “ласковой
близости”; с любимыми нас
разделяет огромное расстояние в тот самый миг, когда кажется, “стоит лишь руку протянуть, чтобы их удержать”. Дружеские и родственные отношения, по Прусту, устойчивы
лишь с виду, на самом же деле
они “переменчивы, как море”.
Этой невеселой мыслью Пруст
делится с читателем не раз.
Мы плохо разбираемся в людях, считает писатель, поглощены собой, легко теряем голову, воображаем по наивности, подобно Роберу Сен-Лу,
девицу легкого поведения недоступным божеством (тоже,
кстати, сквозной мотив: Сванн
и Одетта) и не только не смеем

“дождаться увенчания страсти”, но даже не надеемся на
первый поцелуй. И то сказать,
любовь неотделима от страдания, здесь Пруст Америки не
открывает, сравнение любви с
болезнью — постоянный мотив многих романов конца
позапрошлого века, не только
прустовских.
Умение вести себя в обществе, владеть собой, предостерегает Пруст — а ведь он ко
всему прочему и морализатор, — еще ни о чем не говорит, хорошее воспитание не
стоит понимать слишком буквально: многие светские дамы
самого высокого полета “быстро впадают в распутство”, при
этом заученных в детстве хороших манер не забывают.
Ханжество, учит Пруст, правит миром — во всяком случае
миром аристократии. Принцессу Пармскую с детства учили помогать обездоленным,
но ни под каким видом не ронять своего сана, не приглашать неимущих к себе, свести
общение с ними до минимума;
это не пойдет им на пользу,
втолковывали ей, а только
“пошатнет твой престиж и тем
уменьшит действенность добрых дел”.
Принцесса оказалась способной ученицей: чуть ли не
силой поднимает она коленопреклоненную гостью и с несравненной лаской и благосклонностью целует ее в обе
щеки, “словно оделяя благословением”. Обязательное условие ласки принцессы — смирение, с каким гостья преклонила колено; нет смирения —
нет ласки. Высший свет притягивает к себе и Пруста, и его
героя. Вне зависимости от воз-

раста рассказчик вращается в
свете не без удовольствия, хотя, как правило, хранит молчание (в салоне маркизы де
Вильпаризи, описание которого занимает в “Германтах”
не одну сотню страниц, он за
весь вечер не произносит ни
слова); ему льстят внимание и
похвалы сильных мира сего,
однако цену Германтам, Шарлюсам, Курвуазье он знает — и
нисколько не обольщается на
их счет.
Да и вообще не обольщается на счет своих героев, умных
и глупых, талантливых и бездарных, близких герою, как
мама, бабушка, Франсуаза,
Сен-Лу, или далеких, вздорных, непредсказуемых, сосредоточенных на себе вроде
Блока, посланника де Норпуа,
Леграндена, барона де Шарлюса, — вне зависимости от того, голубая у них кровь или какого-то другого цвета. Всех,
кто плывет в потоке Времени,
главном герое гигантского литературного проекта Пруста.
Мы говорили, как велико в поэтике Пруста значение мета-

форы, ассоциаций. Так вот,
метафора, в сущности, заложена и в замысел всего семитомника: герой и автор всеми силами пытаются сохранить,
вернуть “утраченное” время.
Или все же не утраченное?
Назвал же прустовский цикл
его первый переводчик Адриан Антонович Франковский
(1888—1942) “Поисками за утраченным временем”. Не вносит ли Франковский такой несколько архаичной интерпретацией названия (поиск за —
то есть погоня за) в замысел
Пруста определенный заряд
оптимизма? Нельзя же гнаться
за тем, чего нет. Назвал ведь
Пруст последний седьмой роман “Обретенное время”; “погоня”, в конечном счете, увенчалась успехом.
А для нас, сегодняшних поклонников Марселя Пруста,
еще только увенчается: “Сторона Германтов” — пока лишь
третий роман цикла, безупречно, как и предыдущие два, переведенный Еленой Баевской.
На очереди “Содом и Гоморра” в ее же исполнении.

[275]
ИЛ 7/2021

БиблиофИЛ
[276]

Среди книг

ИЛ 7/2021

с Константином Львовым

Го ло са не по ня тых пе ча лей: не из вест ные
и не окон чен ные рас ска зы Пру ста
Марсель Пруст. Таинственный корреспондент: Новеллы / Перевод с фр. и коммент. С. Л. Фокина. — М.: Текст,
2021. — 189 с.

Посылая “Утехи и дни” своему
лицейскому товарищу Пьеру
Лавалле, Пруст писал о книге:
“Надеюсь, мне удалось выразить в ней самое дорогое для
меня — некое ощущение метемпсихоза, которое не надо
тебе объяснять”. Вышедший в
1896 году дебютный сборник
Пруста состоял из рассказов о
людях необычного склада ума
и поступков — достойных эпигонах дез Эссента и его прототипа Монтескью, которого
Пруст называл своим литературным учителем. Новеллы сопровождались очерками нравов, стихотворениями в прозе
и поэтическими портретами
художников и композиторов.
Предисловие написал Анатоль Франс, иллюстрировала
книгу Мадлен Лемер, и Пруст,
друживший с ее дочерью, первоначально думал озаглавить
сборник по имени летней резиденции художницы — “Усадьба
Ревейон”. Близкий друг автора, композитор Рейнальдо Ан
сочинил четыре фортепианные пьесы на стихи Пруста о
художниках, и их партитура

также вошла в книгу. Итак, получилось оригинальное, многожанровое произведение на
стыке разных искусств; результат коллективных усилий, и в
упомянутом письме Лавалле
Пруст подчеркивал, что старался выразить “общее наследие душ”. И вот спустя более
чем сто двадцать лет эта незаурядная книга обрела свое
продолжение!
В 2019 году филолог Люк
Фрэсс выпустил критическое
издание девяти рассказов Пруста, написанных в то же время, что и главы “Утех и дней”.
Фрэсс сопроводил тексты
Пруста собственными статьями, в которых устанавливает
место неизвестных новелл в
наследии писателя. Неизвестные и незавершенные рассказы сборника были обнаружены, сохранены и описаны
крупным исследователем Пруста — Бернаром де Фаллуа
(1926—2018). Еще студентом
он задумал написать диссертацию о Прусте. Андре Моруа,
автор биографии 1949 года,
познакомил Фаллуа с племян-

ницей писателя Сюзанной
Мант-Пруст, которая допустила молодого филолога к архиву Пруста. Результатами его
работы стали две книги сочинений молодого Пруста: “Жан
Сантей” (1952) и “Против
Сент-Бёва” (1954). Подготовленный Фрэссом сборник также основан на разысканиях
Фаллуа и фактически посвящен его памяти. Отныне он существует и на русском языке.
Прежде чем раскрыть неизвестные страницы Пруста,
следует назвать некоторые
принципы его ранней поэтики. В 1894 году молодые литераторы, и Пруст среди них, учредили ироническую Канакскую академию (по имени народа французской колонии
Новой Каледонии). Группировались они вокруг салона Эредиа, и королевой своей выбрали его дочь Мари, скоро ставшую надежной подругой и неверной женой Анри де Ренье.
Отличительными свойствами
канакской изящной словесности Пруст считал “детскую грацию, благородную меланхолию и глубокую искренность”
(письмо Мари Эредиа, 31 октября 1894 г.). И если сравнивать тексты “Утех и дней” с отброшенными и неоконченными, то близость вторых к идеалам канаков очевидна. Пруст
уже в своем дебюте хотел перешагнуть сразу через несколько ступеней и от биографической искренности уйти к
сложным литературным проекциям, потому и упомянул метемпсихоз в дарственной надписи. Скорее всего, критерий
отбора Пруст кратко и четко
обозначил в юношеском письме: “Слишком искренне и по-

тому неправда” (Роберу Дрейфусу, октябрь 1888 г.). Помимо принципов стоит вспомнить источники вдохновения
молодого Пруста: рассказы
Льва Толстого (особенно
“Смерть Ивана Ильича”), необычайные истории Эдгара
По и сочинения французских
символистов. Для иллюстрации связи с последними достаточно указать на фрагмент
“Сознание любви”, где героя
сопровождает несуществующий зверек — наполовину кошечка, наполовину белочка, с
белым мехом, голубыми глазами и птичьим хохолком, —
символ невозможности любви.
Сборник 2019 года составлен из девяти рассказов и
фрагментов разной степени
завершенности; опубликованы они впервые, за исключением “Воспоминания капитана”, которое Фаллуа напечатал
еще в 1952 году. Связь этих новелл с “Утехами и днями” не
только хронологическая. В
рассказе “Полина де С.” Пруст
поясняет название своего будущего сборника: “Утехи, развлечения, какие-то труды — до
смехотворности ничтожны,
ужасающе малы и нереальны.
Размышления о жизни и смерти, эмоциональные глубины
искусства, доброта, милосердие, раскаяние — вот что реально”. Новелла “Таинственный корреспондент” первоначально включалась Прустом в
сборник, но была отложена,
вероятно, из-за рискованной
темы лесбийского влечения.
Некоторые тексты “Утех и
дней” из цикла “Мечты в духе
иных времен” представляются
кардинально переписанными

[277]
ИЛ 7/2021

[278]

БиблиофИЛ

ИЛ 7/2021

набросками издания 2019 года. Седьмая часть цикла вполне могла произрасти из “Воспоминания капитана”, “Встреча на берегу озера” — из “Жака
Лефельда”, а “Похвала плохой
музыке” — из фрагментов “После Восьмой симфонии Бетховена”.
Теперь обратимся к темам
и идеям архивных рассказов.
Неизвестные страницы Пруста кажутся ареной битвы добродетели и порока: “Наши бедные жизни в отчаянии влачатся между течениями сладострастия, отдаться которым им
не хватило смелости, и гаванью добродетели, пристать к
которой им не хватает сил”
(“Таинственный корреспондент”). Персонажи Пруста,
мужчины и женщины, изолированы в двуполом мире. Идеальные мужчины — это военные: “артиллеристы, чьи ремни не так-то просто — и не такто быстро! — было расстегнуть; драгуны, которые рискуют поранить вам ноги длинными шпорами, когда случается
прижаться к ним на канапе
слишком близко; все эти уланы, кирасиры, стрелки, что
скрывают под слишком плотной тканью мундиров свои
авантюрные и беззаботные
сердца” (“Таинственный корреспондент”). Здесь следует
вспомнить, что Марсель
Пруст год служил в армии в
Орлеане (1889—1890) и был
лихим дуэлянтом; он внимательно наблюдал за французской военной машиной, а экземпляр “Утех и дней” отправил в форт Мон-Валерьен заключенному туда полковнику
Пикару — спасителю Дрейфуса. Лучшие же из современных

женщин есть “произведения
искусства, предметы роскоши
или даже погибель помыслов
и культов”. Любовь для молодого Пруста — одновременно
и уважение, и отвращение (см.
“В преисподней”), — конечно,
к великолепным военным и
шедеврам искусства трудно испытывать одновременно столь
разные чувства. И вот тогда
эти идеальные и изолированные создания пускаются в путь
по направлению к Содому и
Гоморре. “Таинственный корреспондент, — Христиана пишет инкогнито своей давней
подруге Франсуазе, — Вы были, не ведая о том, моей духовной спутницей. Но мне этого
мало. Я желаю вашего тела”. А
безымянный капитан вспоминает свое короткое, всего на
день, возвращение в город,
где он служил прежде, и мимолетную встречу с незнакомым
капралом: “Он ввел меня в таинственный соблазн, и я сразу
стал следить за своими словами и жестами, стараясь ему понравиться”.
Разумеется, утонченные
персонажи Пруста ищут любви не только в объятиях себе
подобных. Существует любовь
к Богу, и служитель его рекомендует адресату “таинственного корреспондента не уступать желанию, чтобы не уничтожить жертву всей жизни
больного, на которую он пошел по своей доброй воле и во
имя чистоты той, кого полюбил”. Можно, по примеру Жака Лефельда, полюбить какуюто часть Природы: “Озеро показалось мне столь прекрасным, что на следующий день я
не мог отказать себе в удовольствии его увидеть... Ничто не

могло сравниться с той меланхолической экзальтацией, которую я испытывал на берегу у
вод, в которые был влюблен и
где в тот вечер столь грустно
покоилось небо меж лебедями
и лодками”.
Самым же действенным
противовесом невозможной
любви Пруст называет нечто
такое же сильное и неуловимое — дар творческого вдохновения. Наиболее яркий пример — музыка, когда звуки —
чистые сущности, облекаются
“пленительным и утонченным
телом мелодии” (“После Восьмой симфонии Бетховена”).
Творческий гений сопряжен с
недугами, страданиями и предчувствием смертного порога.
Об этом лирического героя
извещает фея непонятых изяществ: “Все люди будут причинять тебе зло, ранить тебя —
те, кого ты не будешь любить,
но еще больше те, кого ты полюбишь... Болезнь лишит тебя
многих удовольствий. Ты не
сможешь охотиться, ходить в

театр, ужинать в ресторане,
но зато она позволит тебе предаваться другим занятиям, которыми люди обыкновенно
пренебрегают, но которые на
излете своей жизни ты, возможно, сочтешь единственно
значимыми” (“Дар феи”). Вероятно, смирение перед этими дарами очерствит чувства,
но взамен поле искусства покроется цветущими фиалками, будто после апрельского
ливня.
В конечном счете уже в молодости и безвестности Пруст
решил, что служение своему
гению важнее всяческих утех
и дней, пускай и самых возвышенных. Он пишет об этом в
наброске без заглавия, который завершается историей перелетных птиц: “Когда им угрожает холод, бог вкладывает
в их сердца стремление улететь в теплые края, чтобы они
тем самым повиновались закону, который велит им не
столько хранить верность земле, сколько петь”.

[279]
ИЛ 7/2021

Библиография
[280]
ИЛ 7/2021

Французская литература
на страницах “ИЛ”
2018—2020
2018
Специальный номер
Франция: повестка дня [7]
Вюйяр Эрик Повестка дня. Рассказ. Перевод Тимофея Петухова [7]
Галлимар Робер Писатель, родившийся в издательстве “Галлимар”.
Перевод Татьяны Чугуновой [7]
Жанвье Людовик Что нового под мостами. Поэма. Перевод и вступление
Екатерины Каневской [7]
Жоаннон Пьер Они бродили по улочкам Антиба и Жуан-ле-Пена.
Перевод Ирины Волевич [7]
Зерфюсс Доминик П. М. Очерк. Перевод Татьяны Чугуновой [7]
Лепле Фредерик Путешествия по России (1844, 1853 гг.). Перевод
Алсу Губайдуллиной под редакцией Игоря Кучумова.
Вступление и комментарии Игоря Кучумова [7]
Модиано Патрик Ворваться в замок Спящей красавицы. Эссе. Перевод
Татьяны Чугуновой [7]
Модиано Патрик Время. Рассказ. Перевод Марии Аннинской [7]
Модиано Патрик Жизнь в коллективе. Из дневника. Перевод Татьяны
Чугуновой [7]
Нива Жорж Всеядный перевод. Гейне и Байрон в русской версии.
Перевод Марии Аннинской [7]
Пиво Бернар На помощь! Слова меня съели. Отрывки из книги.
Перевод Ирины Дмоховской [7]
Рюфен Жан-Кристоф Потерпевшие крушение. Рассказ. Перевод и вступление
Ирины Дмоховской [7]
Сомон Анни Рассказы. Перевод Ирины Дмоховской [7]
Сюпервьель Жюль Стихи. Перевод и вступление Александра Давыдова [7]
“Чем я обязан кинематографу”. С Патриком Модиано
беседует Антуан Годмар. Перевод Татьяны Чугуновой [7]

2019

Библиография

АЖАР

Дидьелоран
Жан-Поль
Боске Ален
Понж Франсис

“Существовать в двух лицах и представлять собой
одно”. Письма Жана Кокто к Жану Маре. Составление,
перевод и вступление Марии Аннинской [1]
Жить возле лип. Роман Эстер Монтандон. Перевод
Х. Пожарских. Вступление Натальи Мавлевич [4]
Новеллы из сборника “Макадам”. Переводы [5]
Стихи из книги “Переживания Бога”. Перевод и
вступление Валентина Серебрякова [8]
Проэмы. Перевод и комментарии Валерия Кислова [8]

Рикёр Поль

Дебюты наших жизней. Пьеса. Перевод Тимофея
Петухова [9]
“Переход”: перевести непереводимое. Перевод Марины
Бендет [9]

2020
Специальный номер
Литературные столицы мира: Париж [3]
Составитель Екатерина Дмитриева
Арагон Луи Нет мне Парижа без Эльзы... Фрагмент поэмы.
Перевод Михаила Яснова [3]
Бальзак де Оноре Новая теория завтрака. Перевод и вступление Веры
Мильчиной [3]
Бодлер Шарль Наброски эпилога к “Цветам Зла” 1861 года.
Перевод Михаила Яснова [3]
Бретонн де ла Ретиф Парижские ночи, или Ночной наблюдатель. Перевод
Юлии Маричик-Сьоли [3]
Виньи де Альфред Париж. Воспарение. Поэма. Перевод Михаила Яснова
[3]
Гец Адриан Святая дева человечества. Фрагменты книги. Перевод
Екатерины Дмитриевой [3]
Говар Клод, Чувствовать себя парижанином. Перевод Ирины
Корбен Ален Дмоховской [3]
Гюго Виктор Париж. Предисловие к Путеводителю. Перевод Ирины
Волевич [3]
Деснос Робер Тайна Авраама-иудея. Перевод и вступление Анастасии
Гладощук [3]
Дюверье Шарль Новый город, или Париж сенсимонистов. Перевод
Александры Васильковой [3]
Жанен Жюль Фланер. Из книги Зима в Париже. Перевод Галины
Шумиловой [3]
Жуи де Этьенн Париж в разные часы дня. Из книги Пустынник из
квартала Шоссе д’Антен. Перевод Гаянэ АрнульдИсаакян [3]
Жуи де Этьенн Прохожие. Из книги Пустынник из Гвианы. Перевод и
вступление Веры Мильчиной [3]
Караччиоли Париж — метрополия вселенной. Перевод Екатерины
Луи-Антуан Дмитриевой [3]
Карр Альфонс По каким признакам можно узнать парижанина? О
равенстве в Париже. Перевод и вступление Веры
Мильчиной [3]
Кено Рэмон Знаете ли вы Париж? Перевод и вступление Анастасии
Гладощук [3]
Кине Эдгар Пантеон. Перевод Ирины Дмоховской [3]
Маньи Оливье Нарисуй мне парижанина. Перевод Ирины
Дмоховской [3]
Марсель Пьер Парижские заметки. Перевод Гаянэ Арнульд-Исаакян
[3]
Мерсье Картины Парижа. Очерки из книги. Перевод Елены
Луи-Себастьян Морозовой [3]
Моран Поль Невинная дева в Париже. Перевод Натальи Мавлевич
[3]

[281]
ИЛ 7/2021

Французская литература на страницах “ИЛ”. 2018-2021

Модиано Патрик

Нерваль де Жерар

[282]

Офман
Франсуа Бенуа
Перек Жорж

ИЛ 7/2021

Пирон Алексис

Реда Жак
Руссо Джеймс
Сталь П.-Ж.
Супо Филипп
Тессон Сильвен

Фарг Леон-Поль
Фарж Арлетт

Супо Филипп
Супо Филипп

Монмартрский холм. Из цикла Прогулки и
воспоминания. Перевод Елены Баевской [3]
Исчезнувший Париж. Перевод Михаила Яснова [3]
Попытка исчерпания одного парижского места.
Перевод Валерия Кислова [3]
Мадам де ***. По поводу ее бюста, выполненного в
мраморе и напоминающего бюст Авроры. Перевод
Михаила Яснова [3]
Прибытие Наполеона в Париж под водительством
Асмодея, иначе именуемого Хромой бес. Перевод Ирины
Стаф [3]
Неприметная поступь еретика. Из книги Руины
Парижа. Перевод Екатерины Каневской [3]
Заставы и генгеты. Из книги Новая картина Парижа в
XIX веке. Перевод и вступление Веры Мильчиной [3]
Прохожие в Париже. Что такое прохожий. Перевод
и вступление Веры Мильчиной [3]
Последние ночи Парижа. Роман. Перевод Екатерины
Дмитриевой [3]
По ком звонит колокол. Из книги Парижская
Богоматерь, о Царица скорби. Перевод и вступление
Ирины Дмоховской [3]
Монпарнас 1910—1935. Перевод Марины Козловой [3]
Жизнь парижской улицы в XVIII веке. Перевод Елены
Морозовой [3]
Хромой бесенок, или Шуточный путеводитель по
Парижу для иностранцев, составленный г-ном *** в
1823 году. Перевод Ирины Волевич [3]
Из книги “Утраченные профили”. Перевод Анастасии
Гладощук [4]
Последние ночи Парижа. Роман. (Окончание.) Перевод
Екатерины Дмитриевой, Анастасии Гладощук [4]

Авторы номера
[283]
Адриен Боск
Adrien Bosc
[р. 1986]. Прозаик, редактор, основатель издательства Sous-sol. Обладатель Гран-при Французской академии [2014],
лауреат французской литературной премии Призвание [2014].

Ольга
Медведкова
Olga Medvedkova
Историк искусства, писательница. Лауреат премий Интрадукция [2013],
Откровение Французского общества литераторов
[2014], Лекё Французской академии [по совокупности трудов, 2017].
С 1991 г. живет в Париже.

Габриэль
Альтен
Gabrielle Althen
Поэтесса, литературовед, критик. Лауреат премии Луи-Гийом [1981],
присуждаемой за стихотворения в прозе. Член
жюри премии Луизы
Лабе.

Екатерина
Михайловна
Белавина
Поэт, переводчик, литературовед, кандидат филологических наук. Преподавала во Французском
университетском коллеже [2000—2019]. Член международной ассоциации литературных критиков [AICL].

Автор романов Звездный рейс [Constellation,
2014], Капитан [Capitaine, 2018].
Перевод романа выполнен по изданию Constellation [Paris: Еditions Stock, 2014].

Автор романов Советское воспитание [2014] и
Ангелы на стажировке [2017], работ по истории
и теории европейской архитектуры Нового времени, книги Лев Бакст, портрет художника в образе еврея. Опыт интеллектуальной биографии
[2019]. Перевела на французский язык Моцарта
и Сальери Пушкина [2014], тексты Кандинского,
Бакста [2013], стихи Николая Пророкова.
Пять публикуемых новелл взяты из сборника
Места назначения [Destinations. Paris: TriArtis, 2017].
Автор четырнадцати поэтических книг, среди
них Солнечное сердце [Le C—ur solaire, 1976], Презумпция блеска [Prеsomption de l’еclat, 1981, Предыдущая улыбка [Le Sourire antеrieur, 1984], Любящий разум [La Raison aimante, 1985, Иерархии [Hiеrarchies,
1988], Паломник-часовой [Le Pflerin sentinelle, 1994],
Без доказательств [Sans preuves, 2000], Жизнь-камнеломка [Vie saxifrage, 2012], Шепот [Chuchotis,
2013], Невредимая наездница [La Cavalifre indemne,
2015], Терпеливое солнце [Soleil patient, 2015], а также эссе, антологий и научных трудов.
Перевод выполнен по изданиям Сердце-основа
[C—ur fondateur. Voix d’encre, 2006], Как следует [Falloir. La Porte, 2008].
Автор диссертации о поэтике П. Верлена, книги
о современной французской поэзии [Lire en
fran»ais la poеsie 1950—2000, 2017], книг стихотворений, научных статей, составитель и переводчик сборника П. Верлена Подруги [2003]. В ее переводе опубликованы стихотворения П. Верлена, М. Деборд-Вальмор, Л. Жанвье, М. Уэльбека.
Ее стихи на французском языке публиковались в переводах Ж.-Л. Бакеса, А. Абриля, Ф. Вутева. В ИЛ
в ее переводе напечатан текст из сборника Сказки и тайны леса К. Ивона [2008, № 11].

ИЛ 7/2021

Франсис Комб

[284]
ИЛ 7/2021

Francis Combes
[р. 1953]. Поэт, переводчик, критик, издатель. Лауреат поэтической премии RTL.

Франсуа-Анри
Дезерабль
Fran»ois-Henri
Dеsеrable
[р. 1978]. Прозаик.

Нина Яржеков
Nina Yargekov
Писатель, переводчик.
Лауреат премии Флоры [2016].

Иван Оносов
[р. 1984]. Переводчик с
английского и французского языков.

Анастасия
Валерьевна
Гладощук
Литературовед, переводчик с французского
и испанского языков,
кандидат филологических наук. Специалист
по истории литератур
Латинской Америки и
Франции. Постдок Школы филологических наук НИУ ВШЭ.

Автор книг Подмастерья весны [Apprentis du
printemps, 1980], Севенны, или Небо не продается
[Cеvennes, ou Le ciel n’est pas ` vendre, 1986], Маленькие уроки вещей [Les petites le»ons de choses, 1987], Генриху IV, сброшенному в Сену [Au Vert-Galant jetе en
Seine, 1991], Общее дело [Cause commune, 2003], Синяя китайская тетрадь [Le Cahier bleu de Chine,
2005], Ключ от мира в двери слева [La Clef du monde
est dans l’entrеe ` gauche, 2008], Вино ласточек [Le
Vin des hirondelles, 2011], Франция всюду [La France
aux quatre vents, 2015], Письма любви до востребования [Lettres d’amour, poste restante, 2020] и др.
Перевод публикуемых стихов выполнен по изданию
Если симптомы останутся, проконсультируйтесь с поэтом [Si les symptmmes persistent consultez un pofte. Le
Temps des Cerises, 2013], а также по рукописи.
Автор романов Эварист [Еvariste, 2015] и Некий
господин Пекельный [Un certain M. Piekielny, 2017;
рус. перев. 2019].
Тексты публикуются по изданию Покажи мою голову народу [Tu montreras ma tgte au people. Paris:
Gallimard, 2013].
Автор романов Убить Катерину [Tuer Catherine,
2009], Вы будете моими свидетелями [Vous serez mes
temoins, 2011], Двойное гражданство [Double
nationalitе, 2016].
Публикуемые рассказы Послушная маленькая девочка [La petite fille obеissante] и Принцесса, которая не хотела работать [La princesse qui ne voulait
pas travailler] взяты из журнала Новое французское
обозрение [La Nouvelle Revue Fran»aise, 2018, № 633
и 2019, № 639].
В его переводе опубликованы произведения
М. Тевоза, Д. Сальнав, Ф. Бона, Ж. Реда, Р. Десноса, П. Золин. В ИЛ публикуется впервые.
Автор статей о творчестве О. Паса, Х. Кортасара,
Р. Дарио, рецепции французской литературы в
Латинской Америке. В ее переводе вышла одна из
глав книги Лабиринт одиночества О. Паса [2018]
и его эссе о Р. Дарио [2017] и Ш. Бодлере [2015].
В ИЛ опубликованы ее статьи Паломники красной
земли [2019, № 6], Кто вы, Филипп Супо? [2020,
№ 4], Неврозы благоденствия [2020, № 11], переводы эссе А. Бретона и А. Арто о Мексике [2019,
№ 6], Тайна Авраама-иудея Р. Десноса [2020, № 3],
Знаете ли вы Париж? Р. Кено [2020, № 3], фрагментов книги Ф. Супо Утраченные профили [2020,
№ 4] и его романа Последние ночи Парижа [2020,
№ 4, 5; совместно с Е. Дмитриевой], фрагментов
книги О. Паса Орел или солнце? [2020, № 6], Антверпен Б. Сандрара, фрагментов книг Н. Бувье,
стихов В. Годеля и А. Перье [2020, №11], стихов

О. Хирондо и О. Ореско. Составитель и переводчик специальных номеров Швейцария: вчера и сегодня [2020, № 11] и Иное небо [2021, № 5].

Шарль Бодлер
Charles
Baudelaire
[1821—1867]. Поэт, переводчик, литературный и художественный
критик.

Александр
Яковлевич
Ливергант
[р. 1947]. Литературовед, переводчик с английского, кандидат искусствоведения. Лауреат премий Литературная мысль [1997] и
Мастер [2008], обладатель почетного диплома
критики зоИЛ [2002].

Константин
Владимирович
Львов
[р. 1976]. Историкархивист, кандидат исторических наук, сотрудник Международного Мемориала.

Автор книги стихов Цветы Зла [Les Fleurs du Mal,
1857, 1861], стихотворений в прозе Парижский
сплин [Le Spleen de Paris, печатались с 1855, изданы
посмертно в 1869], книги Искусственный рай [Les
Paradis artificiels, 1860], дневниковых заметок Фейерверки и Мое обнаженное сердце [Fusеes; Mon c—ur mis `
nu, опубл. посмертно в 1887], целого ряда критических работ о живописи, музыке, литературе, среди
которых Салон 1846 года [Salon de 1846], Эдгар Аллан
По, его жизнь и творчество [Edgar Allan Poe, sa vie et ses
ouvrages, 1852], Всемирная выставка 1855 года
[Exposition universelle de 1855], “Госпожа Бовари” Гюстава Флобера [“Madame Bovary” par Gustave Flaubert,
1857], Салон 1859 года [Salon de 1859], Поэт современной жизни [Le peintre de la vie moderne, 1863], Рихард
Вагнер и “Тангейзер” в Париже [Richard Wagner et
Tannhbuser ` Paris, 1861], Творчество и жизнь Эжена
Делакруа [L’—uvre et la vie d’Eugfne Delacroix, 1863], Размышления о некоторых моих современниках (В. Гюго,
Т. Готье, М. Деборд-Вальмор, Ш. Леконт де Лиль и
др.) [Rеflexions sur quelques-uns de mes contemporains, печатались с 1861, изданы посмертно в 1869].
Перевод Заметок для моего адвоката [Notes pour
mon avocat] выполнен по изданию Полное собрание сочинений [uvres complftes. T. I. Paris: Gallimard, 2004. — P. 193—196].
Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм [2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд
[2015], Генри Миллер [2016], Вирджиния Вулф:
“Моменты бытия” [2019], Пелем Гренвилл Вудхаус.
О пользе оптимизма [2021]. В его переводе издавались романы Дж. Остен, Дж. К. Джерома, И. Во,
Т. Фишера, Р. Чандлера, Д. Хэммета, Н. Уэста,
У. Тревора, П. Остера, И. Б. Зингера, повести и
рассказы Г. Миллера, Дж. Апдайка, Дж. Тербера,
С. Моэма, П. Г. Вудхауса, В. Аллена, эссе, статьи и
очерки С. Джонсона, О. Голдсмита, У. Хэзлитта,
У. Б. Йейтса, Дж. Конрада, Б. Шоу, Дж. Б. Пристли, Г. К. Честертона, Г. Грина, а также письма
Дж. Свифта, Л. Стерна, Т. Дж. Смоллетта, Д. Китса, В Набокова, дневники С. Пипса и Г. Джеймса,
путевые очерки Т. Дж. Смоллетта, Г. Грина и др.
Неоднократно публиковался в ИЛ.
Автор материалов о культуре на радио Свобода.
В ИЛ публикуется впервые.

[285]
ИЛ 7/2021

Пе ре во дчи ки

[286]
ИЛ 7/2021

Юлия Мар ков на Рац
Переводчик с французского.

Ири на Кар лов на
Стаф
Литературовед, переводчик
с французского, кандидат
филологических наук. Лауреат премии имени М. Ваксмахера [2006, 2016].

Ва ле рия
Алек сан д ров на
Фрид ман

В ее переводе вышли книги Т. де Фомбель Ванго. Между
небом и землей и Ванго. Принц без королевства [2014,
2016; в соавторстве с И. Я. Волевич], Ж. Абитболь Власть
голоса [2017], сборник новелл А. Моруа Для фортепьяно
соло [2012; в соавторстве], Д. ван Ковелера [Ковеларта]
Томас Дримм [2019]. В ИЛ в ее переводе опубликован роман Д. ван Ковелера Свидетели невесты [2017, № 12].
Автор работ по истории французской литературы эпохи
Возрождения. В ее переводе выходили произведения Дж.
Казановы, С. Маларме, А. Жида, Р. Ролана, Ж. Старобинского и др. В ИЛ опубликованы ее переводы повести
М. Бланшо При смерти [1993, № 10], романов В. Равалека
Ностальгия по черной магии [2003, № 10] и Ф. Бегбедера
Windows on the World [2004, № 9] и др.
В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с французского. Участник студии художественного перевода при
Французском институте в
Москве под руководством
Н. С. Мавлевич.

Яна Алек сан д ров на
Арь ко ва
Переводчик с итальянского
и французского.

На та лия
Ни ко ла ев на
Смир но ва
Переводчик с французского. Участник студии художественного перевода при
Французском институте в
Москве под руководством
Н. С. Мавлевич.

Ве ра Ана толь ев на
Со ловь е ва
Переводчик с английского,
немецкого, французского.
Участник студии художест-

В ее переводе были опубликованы произведения А. Барикко, У. Эко, Р. Савьяно, Л. Литтиццетто, А. Де Карло,
М. Вирджилио, Ж. Неля. В ИЛ напечатаны ее статья Литературные премии Италии [2008, № 10], а также переводы
стихов Э. Бьяджини, А. Ханджари, Л. Лерро, С. Каратти,
Ф. Мочча [2007, № 11], фрагментов книги Р. Савьяно Гоморра [2008, № 10], рассказы Д. Карофильо [2011, № 8] и
А. Табукки [2018, № 12].
Одна из переводчиков книги Д. Блонда Адресная книга
вымышленных литературных персонажей [готовится к
выходу в изд-ве Текст].
В ИЛ публикуется впервые.

В ее переводе вышла книга Эриха Машке Немецкий орден
[2003]. В ИЛ публикуется впервые.

венного перевода при
Французском Институте в
Москве под руководством
Н. С. Мавлевич.

Ма рия
Вла ди ми ров на
Ван те ев ская

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с французского. Участник студии художественного перевода при
Французском институте в
Москве под руководством
Н. С. Мавлевич.

Тать я на
Ви ле ни нов на
По но ма ре ва

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с французского, лингвист. Участник студии художественного перевода при Французском институте в Москве под руководством Н. С. Мавлевич.

Тать я на Бо ри сов на
Фи ли на

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с французского, лингвист, преподаватель
английского и французского языков. Участник студии
художественного перевода
при Французском институте
в Москве под руководством
Н. С. Мавлевич.

Ве ра Ар кадь ев на
Миль чи на
Ведущий научный сотрудник ИВГИ РГГУ и ШАГИ РАНХиГС, лауреат премий имени
Анатоля Леруа-Больё [1995,
1997, 2016], имени М. Ваксмахера [2000, 2009, 2019],
Мастер [2017], Просветитель-перевод [2020]. Обладатель медали Французской
академии и ордена Академической пальмовой ветви.

Переводчик французских авторов XIX века [Бальзака, Шатобриана, Нодье, Ж. де Сталь и др.]. Автор книг Париж
1814—1848: повседневная жизнь [2013, премия ИЛлюминатор], Имена парижских улиц: путеводитель по названиям [2016], “Французы полезные и вредные”: надзор за
иностранцами в России при Николае I [2017], Парижане о
себе и своем городе: Париж, или Книга ста и одного автора (1831—1834) [2019].
Неоднократно публиковалась в ИЛ.

[287]
ИЛ 7/2021

[ 8 ] 2021
ПОВЕСТЬ КАРЛО ЭМИЛИО ГАДДЫ “САН-ДЖОРДЖО В ДОМЕ БРОККИ” / СТИХИ НИКОСА
ЭНГОНОПУЛОСА / ГЛАВА ИЗ КНИГИ КАТИ ПЕТРОВСКОЙ “КАЖЕТСЯ ЭСТЕР” / ХАНЬ
ШАОГУН И БАЙ СЯНЬ-ЮН В РУБРИКЕ “СОВРЕМЕННЫЙ КИТАЙСКИЙ РАССКАЗ” / NB:
ПЬЕСА ВАЦЛАВА ГАВЕЛА “ЗАГОВОРЩИКИ” / УИЛЬЯМ МОРРОУ И ЖЕЗУС МУНКАДА В
РУБРИКЕ “СТРАННАЯ ИСТОРИЯ” / ПАВЕЛ ГРУШКО В РУБРИКЕ “ЮБИЛЕЙ” И ДР.

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины неизвестного
художника конца XVIII века
4 июля 1789 года.

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в киоске “Лингвистика” (ВГБИЛ им. М. И. Рудомино,
Николоямская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10; наб. реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (наб. реки Фонтанки,
д. 49А, 3-й этаж, новая сцена Александринского
театра);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д.57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
в интернет-магазине “Ozon”
(https://www.ozon.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.06.21
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 8809.
Тираж 1 900 экз.

Отпечатано в
ПАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, Россия, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.

Компаративистика
и сравнительно-историческое изучение литератур
Российский государственный гуманитарный университет (РГГУ,
Москва) предлагает новаторскую магистерскую программу при кафедре сравнительной истории литератур
ОБЪЯВЛЯЕТСЯ НОВЫЙ НАБОР
РГГУ первым в России ввел преподавание компаративистики на
всех уровнях обучения, направленное на овладение законами межнационального общения и исследование национальной идентичности. Экономика, политика, культура — области применения знаний, приобретенных в ходе углубленного изучения иностранных
языков, освоения общих и специальных курсов по истории мировой литературы и культуры.
В магистратуре практикуется
индивидуальный подход к обучению.
В нашей магистратуре преподаются:
• проблемы истории западной и русской литературы
• изучение научных и художественных текстов на иностранных языках
• художественный перевод
• основы литературной критики
• научное редактирование
Вы будете владеть:
• компаративной методологией
• умением создавать тексты разного формата на основе знания русского и иностранных языков, культуры и истории западных стран
• навыками ораторской речи
• основами преподавательского труда
• филологическим обеспечением всех видов деятельности,
направленной на установление и развитие международных связей
Адрес: Москва, ул. Чаянова, д.15, РГГУ
Email: sil_iff_rggu@mail.ru
Мы в соцсетях: https://vk.com/seal_ifi;
https://www.facebook.com/pg/sealrsuh/about/?ref=page_interna