3.	Н. ГИППІУСЪ

ЖИВЫЯ ЛИЦА

БЛОКЪ — БРЮСОВЪ

ВЫРУБОВА — РОЗАНОВЪ

СОЛОГУБЪ

О МНОГИХЪ

ПРАГА

1іПр://1с1іі-кііі§і.1іЪ.пі (1йп-кпі§і.паго4.пі) Ыіпа & Ьеоп Воіап 02.2009
“Ыѵіп& Рогігаііх сопСаіпз а §геаС <1еа1 оЕ сЬозе геЕіпесІ, огі^іпаі
апсі регзрісасіоиз росѵегз хѵЫсЬ аге сЬагасСегізсіс о! Нірріиз,”
зСаСесі Асіатоѵіс. “ТЬезе аге Ьег Сурісаі іпСегрІауз оЕ Сопез
апсі пиапсез, аззегсіопз апсі аііизіопз, сЬои^Ьсз апсі соп-
)ессигез.”10

ТаС’|апа Мапихіпа, апосЬес сопсетрогагу есісіс, Іаисіесі
Нірріиз’ гетіпізсепсез Есот сЬе ге1і§іоиз азресс. 8Ье зазѵ сЬе
ІІСесасу тесіс оЕ Ыѵіп& Рогігаііз іп сЬе аисЬос’з се)ессіоп оЕ
Витая Ыіпсі ЕаісЬ іп Сосі, тап’з сЬои^ЬсІезз ріеСу, іпсііЕЕегепсе,
апсі “ігсезропзіЫе сеіідіозісу по г Ьазесі оп геазоп.”11 Іп
Мапихіпа’з оріпіоп, Нірріиз асіѵосаСез а зЬагр сіізсіпсСіоп
ЬеСѵееп §оос! апсі еѵі1,зіпЕи1ргорЬесіезапсЮіѵіпегеѵе1асіопз,
апсі тап’з ипсопзсіоиз аССсасСІоп Іо тасесіаі сотЕосс апсі Ьіз
сопзсіоиз Іоуаісу со Сосі. ТЬе есісіс соттепсіесі Нірріиз’
аЫІІСу Со ргезепс Віок’з, Всіизоѵ’з, апсі Апсіге] Ве1у|’з ес-
гіп§з аз сЬе сезиІС оі сЬеіг “Ыіпсі ІаісЬ”. Мапихіпа ако зроке
ЬІ§Ыу о! Нірріиз’ агсізсіс рсосѵезз іп сЬе росСсауаІ оЕ Ьег
сопсетросасіез. “ѣіѵіп^ Рогігаііз із ап ітросСапС сѵоск Ьесаизе
оЕ ісз рЫІозорЬісаІ сопсепс,” Мапихіпа сопсіисіесі. “ІС із
ако ЬеаиСіЕиІІу ѵлгіссеп аз тетоісз.”

1	.іѵіп^ Рогігагіі із іпсіеесі а сѵогк оЕ аге. ІС із аізо а сопЕеззіоп
оЕ кі§Ь агсізсіс 4иа1ІСу апсі ап іпѵаІиаЫе сіоситепс Еос Іісег-
асу зсЬоІасз. Аз зисЬ, ІС ]изСІЕІе8 ісз ргезепс риЫісасіоп.

ІІсЬапа, 111.

НесетЬег, 1970

Тетіса РасЬтизз

И Сеог^і| Асіатоѵіс, ОіІіпосеМо і зѵоЬоіа (Зоіісисіе апсі Рсеесіот;
Кесѵ Ѵоск: Сехоѵ, 1955), р. 154.

11	Т. Татапіп (Іісегагу рзеисіопут оЕ Таскала Іѵапоѵпа Ма-
пихіпа), “Меіісетегпу) зоѵгетеппік” (А Зіпсеге Сопсетрогагу),
Розіеііпіе ІУоѵозіі (Рагіз, 1926), Ко. 1814.
* Издательство
ПЛАМ Я

ВЪ ПРАГЪ
подъ общимъ
руководствомъ
профессора

Е, А. ЛЯЦКАГО

1925

ЬЕОІООКАРІЕ

Ргаііа-Ѵгйоѵісе З&тоѵа 0вб
ВЫПУСКЪ ПЕРВЫЙ

БЛОКЪ — БРЮСОВЪ

ВЫРУБОВА
МОЙ ЛУННЫЙ ДРУГЪ

о Блокѣ
И пусть надъ нашимъ смертнымъ ложемъ
Взовьется съ крикомъ воронье...

Тѣ, кто достойнѣй, Боже, Боже,
Да внидутъ въ царствіе Твое!

Это не статья о поэзіи Блока. Не мало ихъ у
меня въ свое время было. Это не статья и о Блокѣ
самомъ. И ужъ во всякомъ случаѣ это не судъ надъ
Блокомъ. И не оцѣнка его. Я хочу разсказать о
самомъ Блокѣ, дать легкія тѣни нашихъ встрѣчъ
съ нимъ, — только.

Ихъ очень было много за двадцать почти лѣтъ.
Очень много. Наши отношенія можно бы назвать
дружбой... лунной дружбой. Кто-то сказалъ, впро-
чемъ (какой-то французъ), что дружба — всегда лун-
ная, и только любовь солнечная.
1

Осень на дачѣ подъ Петербургомъ. Опушка лѣса,
полянка надъ оврагомъ. Воздухъ яблочно-терпкій,
небо ярко-лиловое около ярко-желтыхъ, сверкаю-
щихъ кудрей тоненькихъ березокъ.

Я сижу надъ оврагомъ и читаю только что по-
лученное московское письмо отъ Ольги Соловьевой.

Объ этой замѣчательной женщинѣ скажу вкратцѣ
два слова. Она была женой брата Владиміра Соло-
вьева, — Михаила. Менѣе извѣстный, нежели Вла-
диміръ, — Михаилъ былъ, кажется, глубже, сосре-
доточеннѣе и, главное, какъ-то тише знаменитаго
брата. Ольга — порывистая, умная, цѣльная и не-
обыкновенно талантливая. Ея картины никому не
извѣстны; да она ихъ, кажется, мало кому и пока-
зывала; но каждый рисунокъ ея •— было въ немъ
что-то такое своей новое, что онъ потомъ не за-
бывался. Она написала только одинъ разсказъ (за-
долго до нашего знакомства). Напечатанный въ Сѣв.
Вѣстникѣ, онъ опять былъ такой новый и особенный,
что его долго всѣ помнили.

Не знаю, какъ случилось, что между нами за-
вязалась переписка. И длилась годы, а мы еще ни-
когда другъ друга не видали. Познакомились мы
сравнительно незадолго до ея смерти, въ Москвѣ.
Тогда же, когда въ первый разъ увидались съ Борей
Бугаевымъ (впослѣдствіи Андреемъ Бѣлымъ). Семьи
Бугаевыхъ и Соловьевыхъ жили тогда на Арбатѣ,
въ одномъ и томъ же домѣ, въ разныхъ этажахъ.

Кажется, весной 1903 года, Михаилъ Соловьевъ,
очень слабый, заболѣлъ инфлуэнцей. Она осложни-
лась. Ольга не отходила отъ него до послѣдней ми-
нуты. Закрывъ ему глаза, она вышла въ другую
комнату и застрѣлилась.

Вмѣстѣ ихъ отпѣвали и хоронили. Ольга была
очень религіозный человѣкъ и — язычница. Любовь
ея была ея религіей.

Остался сынъ Сергѣй, шестнадцатилѣтній. Впо-
слѣдствіи — недурной поэтъ, издавшій нѣсколько
книгъ (немножко классикъ). Передъ войной онъ сдѣ-
лался священникомъ.

2

Въ тотъ яркій осенній день, съ котораго начи-
нается мой разсказъ, изъ письма Ольги Соловьевой
выпало нѣсколько отдѣльныхъ листковъ. Стихи. Но
прочтемъ сначала письмо.

Въ немъ, рові всгірішп: «...а вы ничего не знаете
о новоявленномъ, вашемъ же, петербургскомъ, поэтѣ?
Это юный студентъ; нигдѣ, конечно, не печатался.
Но, можетъ быть, вы съ нимъ случайно знакомы?
Его фамилія Блокъ. Отъ его стиховъ Боря (Бугаевъ)
въ такомъ восторгѣ, что буквально катается по полу.
Я... право не знаю, что сказать. Переписываю Вамъ
нѣсколько. Напишите, что Вы думаете».

Вошли ли эти первыя робкія пѣсни въ какой-
нибудь томъ Блока? Вѣроятно, нѣтъ. Онѣ были такъ
смутны, хотя уже и самое косноязычіе ихъ — было
Блоковское, которое не оставляло его и послѣ, и
давало ему своеобразную прелесть.

И тема, помню, была Блоковская: первыя ви-
дѣнія Прекрасной Дамы.

3

Переѣздъ въ городъ, зима, дѣла, кажется рели-
гіозно-философскія собранія... Блокъ мнѣ не встрѣ-
чался, хотя кто-то опять принесъ мнѣ его стихи,
другіе, опять меня заинтересовавшіе.

Ранней весной, — еще холодновато было, каминъ
топился, значитъ въ началѣ или серединѣ марта, —
кто-то позвонилъ къ намъ. Иду въ переднюю, отворяю
дверь.

День свѣтлый, но въ передней темновато. Вижу
только, что студентъ, незнакомый; пятно свѣтлосѣрой
тужурки.

— Я пришелъ... нельзя ли мнѣ записаться на
билетъ... въ пятницу, въ Соляномъ Городкѣ Мереж-
ковскій читаетъ лекцію...
— А какъ ваша фамилія?

— Блокъ...

•— Вы — Блокъ? Такъ идите же ко мнѣ, позна-
комимся. Съ билетомъ потомъ, это пустяки...

И вотъ Блокъ сидитъ въ моей комнатѣ, по дру-
гую сторону камина, прямо противъ высокихъ оконъ.
За окнами, — они выходятъ на соборную площадь
Спаса Преображенія, — стоитъ зеленый, стеклянный
свѣтъ предвесенній, уже немеркнущее небо.

Блокъ не кажется мнѣ красивымъ. Надъ узкимъ
высокимъ лбомъ (все въ лицѣ и въ немъ самомъ —
узкое и высокое, хотя онъ средняго роста) — густая
шапка коричневыхъ волосъ. Лицо прямое, непод-
вижное, такое спокойное, точно оно изъ дерева или
изъ камня. Очень интересное лицо.

Движеній мало, и голосъ подъ стать: онъ мнѣ
кажется тоже «узкимъ», но онъ при этомъ низкій
и такой глухой, какъ-будто идетъ изъ глубокаго-
глубокаго колодца. Каждое слово Блокъ произно-
ситъ медленно и съ усиліемъ, точно отрываясь отъ
какого-то раздумья.

Но странно. Въ этихъ медленныхъ отрывочныхъ
словахъ, съ усиліемъ выжимаемыхъ, въ глухомъ го-
лосѣ, въ деревянности прямого лица, въ спокойствіи
сѣрыхъ невнимательныхъ главъ, — во всемъ обликѣ
этого студента — есть что-то милое. Да, милое,
дѣтское, — «не страшное». Вѣдь «по какому-то» (какъ
сказалъ бы юный Боря Бугаевъ) всякій новый взрос-
лый человѣкъ — страшный; въ Блокѣ именно этой
«страшности» не было ни на капельку; потому,
должно быть, что несмотря на неподвижность,
серьезность, деревянность даже — не было въ немъ
«взрослости», той безнадежной ея стороны, которая
и даетъ «страшность».

Ничего этого, конечно, тогда не думалось, а
просто чувствовалось.

Не помню, о чемъ мы въ первое это свиданіе гово-
рили. Но говорили такъ, что ужъ ясно было: еще
увидимся, непремѣнно.

Кажется, къ концу визита Блока пришелъ
Мережковскій.

4

Въ эти годы Блока я помню почти постоянно.
На религ.-философскихъ собраніяхъ онъ какъ-будто
не бывалъ, или случайно, можетъ быть (тамъ всѣ
бывали). Но онъ былъ съ самаго зарожденія журнала
«Новый путь». Въ этомъ журналѣ была впервые на-
печатана цѣлая серія его стиховъ о Прекрасной Дамѣ.
Очень помогалъ онъ мнѣ и въ критической части
журнала. Чуть не въ каждую книжку давалъ ка-
кую-нибудь рецензію или статейку: о Вячеславѣ
Ивановѣ, о новомъ изданіи Вл. Соловьева... Стоило
бы просмотрѣть старые журналы.

Но и до начала Новаго Пути мы уже были такъ
дружны, что лѣтомъ 1902 года, когда онъ уѣзжалъ
въ свое Шахматово (подмосковское имѣньице, гдѣ
онъ потомъ жилъ подолгу и любовно устраивалъ
домъ, самъ работая) — мы все время переписывались.
Поздней же осенью онъ пріѣхалъ къ намъ на нѣ-
сколько дней въ Лугу.

Дача у насъ была пустынная, дни стояли, послѣ
дождливаго лѣта, ярко-хрустальные, очень холодные.

Мы бродимъ по перелѣску, кругомъ желтое зо-
лото, алость сентябрьская, ручей журчитъ во мхахъ,
и такой — даже на видъ холодный, хоть и солнце
въ немъ отражается. О чемъ-то говоримъ, — можетъ
быть, о журналѣ, можетъ быть, о чемъ-то совсѣмъ дру-
гомъ... врядъ ли о стихахъ.

Никакіе мои разговоры съ Блокомъ невозможно
передать. Надо знать Блока, чтобы это стало понятно.
Онъ, во-первыхъ, всегда будучи съ вами, еще былъ
гдѣ-то, — я думаю, что лишь очень невнимательные
люди могли этого не замѣчать. А во-вторыхъ — каж-
дое изъ его медленныхъ, скупыхъ словъ казалось
такимъ тяжелымъ, такъ оно было чѣмъ-то перегру-
жено, что слово легкое, или даже много легкихъ
словъ, не годились въ отвѣтъ.

Можно было, конечно, говорить «мимо» другъ
друга, въ двухъ разныхъ линіяхъ; многіе, при мнѣ,
такъ и говорили съ Блокомъ, — даже о «возвышен-
ныхъ» вещахъ; но у меня, при самомъ простомъ
разговорѣ, невольно являлся особый языкъ: между
словами и около нихъ лежало гораздо больше,
чѣмъ въ самомъ словѣ и его прямомъ значеніи. Глав-
ное, важное, никогда не говорилось. Считалось, что
оно — «несказ&нно».

Сознаюсь, иногда это «несказ&нное» (любимое
слово Блока) меня раздражало. Являлось почти
грубое желаніе все перевернуть, прорвать туманные
покровы, привести къ прямымъ и яснымъ линіямъ,
впасть чуть не въ геометрію. Притянуть «несказан-
ное» за уши и поставить его на землю. Въ такомъ
возстаніи была своя правда, но... не для Блока. Не
для того ранняго Блока, о которомъ говорю сейчасъ.

Невозможно сказать, чтобы онъ не имѣлъ отно-
шенія къ реальности; еще менѣе, что онъ «не уменъ».
А между тѣмъ, все называемое нами философіей, ло-
гикой, метафизикой, даже религіей — отскакивало
отъ него, не прилагалось къ нему. Ученикъ и поклон-
никъ Владиміра Соловьева — Блокъ весь былъ обра-
щенъ къ туманно-зыбкому провидѣнію своего учи-
теля: къ его стихамъ, гдѣ появляется «Она», «Дѣва
радужныхъ воротъ». Христіанство Вл. Соловьева не
коснулось Блока. Въ то время какъ Вл. Соловьевъ,
для котораго христіанство и служило истокомъ его
«провидѣній», могъ безбоязненно перепрыгивать изъ
одного порядка въ другой, могъ въ «Трехъ Встрѣ-
чахъ», — самой «несказанной» изъ позмъ, — вдругъ
написать, захохотавъ, строчку: «Володенька, да какъ
же ты глюпа!» — Блокъ не умѣлъ этого. «Она» или
сіяла ему ровнымъ невечернимъ свѣтомъ, или про-
валивалась, вмѣстѣ съ нимъ, въ бездну, гдѣ ужъ
не до невинныхъ улыбокъ надъ собой.

5

Чѣмъ дальше, тѣмъ все яснѣе проступала для
меня одна черта въ Блокѣ, — двойная: его трагич-
ность, во-первыхъ, и во-вторыхъ, его какая-то
незащищенность... отъ чего? Да отъ всего:
отъ самого себя, отъ другихъ людей, — отъ жизни
и отъ смерти.

Но какъ разъ въ этой трагичности и незащищен-
ности лежала и главная притягательность Блока.
Немногіе, конечно, понимали это, но все равно,
привлекались и не понимая.

Мои внутреннія возстанія на Блоковскую «не-
сказанность», тяжелымъ облакомъ его обнявшую и
связавшую, были инстинктивнымъ желаніемъ, чтобы
нашелъ онъ себѣ какую-нибудь защиту, схватился
за какое-нибудь человѣческое оружіе. Но для этого
надо было въ свое время повзрослѣть. Взрослость же
— не безнадежная, всеубивающая, о которой гово-
рилось выше, но необходимая взрослость каждаго
человѣка, — не приходила къ Блоку. Онъ оставался,
при рѣдкостной глубинѣ — за чертой «отвѣтствен-
ности».
Зналъ ли онъ самъ объ этомъ? Зналъ ли о тра-
гичности своей и незащищенности? Вѣроятно, зналъ.
Во всякомъ случаѣ чувствовалъ онъ ихъ, — и пред-
чувствовалъ, что онѣ готовятъ ему, — въ полную
силу.

6

Блокъ, я думаю, и самъ хотѣлъ «воплотиться».
Онъ подходилъ, приникалъ къ жизни, но когда ду-
малъ, что входитъ въ нее, соединяется съ нею — она
отвѣчала ему гримасами.

Я, впрочемъ, не знаю, какъ онъ подходилъ, съ
какими усиліями. Я пишу только о Блокѣ, котораго
видѣли мои собственные глаза.

А мы съ нимъ даже и не говорили почти никогда
другъ о другѣ, — о нашей человѣческой жизни.
Особенно въ первые годы нашей дружбы. Во всякомъ
случаѣ не говорили о фактахъ, прямо, а лишь «около»
нихъ.

Мнѣ была извѣстна, конечно, общая біографія
Блока, то, что его родители въ разводѣ, что онъ
живетъ съ матерью и вотчимомъ, что отецъ его —
въ прибалтійскомъ краѣ, а сестру, оставшуюся съ
отцомъ, Блокъ почти не знаетъ. Но я не помню,
когда и какъ мнѣ это стало извѣстно. Отраженія
фактовъ въ Блоковской душѣ мнѣ были извѣстнѣе
самихъ фактовъ.
Мы засидѣлись однажды — надъ корректурой,
или надъ другой какой-то работой по журналу —
очень поздно. Такъ поздно, что бѣлая майская ночь
давно промелькнула. Солнце взошло и стояло, ма-
ленькое и блѣдное, уже довольно высоко. Но улицы,
имъ облитыя, были совершенно пусты: городъ спалъ,
— вѣдь была глубокая ночь.

Я люблю зти солнечные часы ночного затишья;
свѣтлую жуть мертваго Петербурга (какое страшное
въ ней было предсказанье!).

Я говорю Блоку:

— Знаете? Пойдемте гулять.

И вотъ мы уже внизу, на сѣрыхъ, скрипящихъ
весенней пылью, плитахъ тротуара. Улицы прямы,
прямы, тишина, гдѣ-то за заборомъ поетъ пѣтухъ...
Мы точно одни въ цѣломъ городѣ, въ нашемъ, намъ
миломъ. Онъ кажется мертвымъ, но мы знаемъ, —
онъ только спитъ...

Опять не помню, о чемъ мы говорили. Помню
только, что намъ было весело, и разговоръ былъ
легкій, какъ рѣдко съ Блокомъ.

Уже возвращаясь, почти у моей двери, куда
онъ меня проводилъ, я почему-то спрашиваю его:

— А вы какъ думаете, вы женитесь, Александръ
Александровичъ ?

Онъ неожиданно быстро отвѣтилъ:

— Да. Думаю, что женюсь.

И прибавилъ еще:
— Очень думаю.

Это все, но для меня это было такъ ясно, какъ
если бы другой весь вечеръ говорилъ мнѣ о своей
вотъ-вотъ предстоящей свадьбѣ.

На мой вопросъ кому-то:

— Вы знаете, что Блокъ женится?

Отвѣтъ былъ очень спокойный:

— Да, на Любочкѣ Менделѣевой. Какъ же,
я вналъ ее еще дѣвочкой, толстушка такая.

7

Въ это лѣто мы съ Блокомъ не переписывались.
Осенью кто-то разсказалъ мнѣ, что Блокъ, женив-
шись, уѣхалъ въ Шахматово, что жена его какая-то
удивительная прелесть, что у нихъ въ Шахматовѣ
долго гостили Боря Бугаевъ и Сережа Соловьевъ
(сынъ Михаила и Ольги Соловьевыхъ).

Всю послѣдующую зиму обстоятельства такъ
сложились, что Блокъ почти не появлялся на нашемъ
горизонтѣ. Журналъ продолжался (р.-ф. собранія
были запрещены свыше), но личное горе, постигшее
меня въ началѣ зимы, пріостановило мою работу
въ немъ на нѣкоторое время. У насъ не бывалъ
никто, — изрѣдка молодежь, ближайшіе сотрудники
журнала, — все, впрочемъ, друзья Блока.

Помнится какъ-то, что былъ и онъ. Да, былъ, —
въ первый разъ послѣ своей женитьбы. Онъ мнѣ
показался абсолютно такимъ же, ни на іоту не пере-
мѣнившимся. Немного мягче, но, можетъ быть, просто
мы обрадовались другъ другу. Онъ мнѣ принесъ
стихи, — и стихи были тѣ же, Блоковскіе, полные
той же прелестью, говорящіе о той же Прекрасной
Дамѣ.

И разговоръ нашъ былъ такой же; только одинъ
у меня вырвался прямой вопросъ, совсѣмъ ненужный,
въ сущности:

— Не правда ли, вѣдь говоря о Ней, вы никогда
не думаете, не можете думать, ни о какой реальной
женщинѣ?

Онъ даже глаза опустилъ, точно стыдясь, что
я могу предлагать такіе вопросы:

— Ну, конечно нѣтъ, никогда.

И мнѣ стало стыдно. Такой опасности для Блока,
и женившагося, не могло существовать. Въ чемъ я
его подозрѣваю! Надо же было видѣть, что женитьба
измѣнила его... пожалуй, даже слишкомъ мало.

При прощаніи:

— Вы не хотите меня познакомить съ вашей
женой?

— Нѣтъ. Не хочу. Совсѣмъ не надо.

8

Мнѣ не хотѣлось бы касаться никого изъ друзей
Блока; только одного его друга (и бывшаго моего) —
Бориса Бугаева — «Андрея Бѣлаго» — обойти мол-
чаніемъ невозможно.

Онъ не умеръ. Для меня, для многихъ русскихъ
людей, онъ какъ бы давно умеръ. Но это все равно.
О живыхъ или о мертвыхъ говоришь — важно гово-
рить правду. И о живыхъ и о мертвыхъ, одинаково,
нельзя сказать всей фактической правды. О
чемъ-то нужно умолчать, и о худомъ, и о хорошемъ.

Объ Андреѣ Бѣломъ, спеціально, мнѣ даже и
охоты нѣтъ писать. Я возьму прежняго Борю Буга-
ева, какимъ онъ былъ въ тѣ времена, и лишь постоль-
ку, поскольку того требуетъ исторія моихъ встрѣчъ
съ Блокомъ.

Трудно представить себѣ два существа болѣе
противоположныя, нежели Боря Бугаевъ и Блокъ.
Ихъ различіе было до грубости ярко, кидалось въ
глаза; тайное сходство, нить, связывающая ихъ, не
такъ легко угадывалась и не очень поддавалась
опредѣленію.

Съ Борей Бугаевымъ познакомились мы при-
близительно тогда же, когда и съ Блокомъ (когда,
вѣроятно, и Блокъ съ нимъ познакомился). И хотя
Б. Бугаевъ жилъ въ Москвѣ, куда мы попадали не
часто, а Блокъ въ Петербургѣ, отношенія наши съ
первымъ были внѣшне-ближе, не то дружественнѣе,
не то фамильярнѣе.

Я беру Б. Бугаева въ сферѣ Блока, а потому
и не останавливаюсь на нашихъ отношеніяхъ. Ука-
зываю лишь на разность этихъ двухъ людей. Если
Борю иначе, какъ Борей, трудно было называть —
Блока и въ голову бы не пришло звать «Сашей».

Серьезный, особенно-неподвижный, Блокъ — и
весь извивающійся, всегда танцующій Боря. Скупыя,
тяжелыя, глухія слова Блока — и безконечно-лью-
щіяся, водопадныя рѣчи Бори, съ жестами, съ лицомъ
вѣчно мѣняющимся, — почти до гримасъ; онъ то
улыбается, то презабавно и премило хмуритъ брови
и скашиваетъ глаза. Блокъ долго молчитъ, если его
спросишь; потомъ скажетъ «да». Или «нѣтъ». Боря
на все отвѣтитъ непремѣнно: «да-да-да»... и тотчасъ
унесется въ пространство на крыльяхъ тысячи словъ.
Блокъ весь твердый, точно деревянный или каменный
— Боря весь мягкій, сладкій, ласковый. У Блока
и волосы темные, пышные, лежатъ, однако, тяжело.
У Бори — они легче пуха, и желтенькіе, точно у
едва вылупившагося цыпленка.

Это внѣшность. А вотъ чуть-чуть поглубже.
Блокъ, — въ немъ чувствовали это и друзья и не-
други, — былъ необыкновенно, исключительно прав-
дивъ. Можетъ быть, фактически онъ и лгалъ кому-
нибудь когда-нибудь, не знаю: знаю только, что вся
его матерія была правдивая, отъ него, такъ сказать,
несло правдой. (Кажется, мы даже разъ говорили
съ нимъ объ этомъ). Можетъ быть и косноязычіе его,
тяжелословіе, происходило отчасти благодаря этой
природной правдивости. Вѣдь Блока, я думаю, ни-
когда не покидало сознаніе, или ощущеніе, — очень
прозрачное для собесѣдника, — что онъ ничего
не понимаетъ. Смотритъ, видитъ, — и во
всемъ для него, и въ немъ для всего, — недосказан-
ность, неконченность, темность. Очень трудно пере-
дать это мучительное чувство. Смотритъ и не видитъ,
потому что вотъ того не понимаетъ, чего, кажется,
не понимать и значивъ ничего не понимать.

Когда это постоянное состояніе Блока выступало
особенно рѣзко, мнѣ думалось: а вдругъ и всѣ «ни-
чего не понимаютъ», и рѣдкостность Блока лишь
въ томъ, что онъ съ непрерывностью чувствуетъ, что
ничего «не понимаетъ», а всѣ другіе — не чувствуютъ?

Во всякомъ случаѣ, съ Борей такія мысли въ
голову не приходили. Онъ говорилъ слишкомъ много,
слишкомъ остро, оригинально, глубоко, — затѣйно,
— подчасъ прямо блестяще. О, не только понимаетъ,
— онъ даже пере-перепонялъ... все. Говорю это безъ
малѣйшей улыбки. Я не отказываюсь отъ одной
своей замѣтки въ «Рѣчи», -— она называлась, кажется,
«Бѣлая Стрѣла». Б. Бугаевъ не геній, геніемъ быть
и не могъ, а какія-то искры геніальности въ немъ
зажигались, стрѣлы геніальности, неизвѣстно откуда
летящія, куда уходящія, въ него попадали. Но онъ
всегда оставался ихъ пассивнымъ объектомъ.

Это не мѣшало ему самому быть, въ противо-
положность правдивому Блоку, исключительно не-
правдивымъ. И что всего удивительнѣе — онъ оста-
вался при томъ искреннимъ. Но опять чувствова-
лась иная матерія, разная природа. Блокъ по су-
ществу былъ вѣренъ. «Ты, Петръ, камень»... А
ужъ если не вѣренъ — такъ срывается съ грохотомъ
въ такія тартарары, что и костей не соберешь. Сры-
ваться, однако, долженъ — вѣдь «ничего не пони-
маетъ»...

Боря Бугаевъ, — весь легкій, легкій, какъ пухъ
собственныхъ волосъ въ юности, — онъ танцуя пере-
летитъ, кажется, всякія «тарары». Ему точно пред-
назначено ихъ перелетать, надъ ними танцовать, —
туда, сюда... направо, налѣво... вверхъ, внизъ...

Боря Бугаевъ — воплощенная невѣрность.
Такова его природа.

9

Что же связывало зти два, столь различныя,
существа? Какая была между ними схожесть?

Она была. Опять не коснусь «искусства», того,
что оба они — поэты, писатели. Я говорю не о ли-
тературѣ, только о людяхъ и о ихъ душахъ, еще
вѣрнѣе — о ихъ образахъ.

Прежде всего, они, Блокъ и Бугаевъ, люди
одного и того же поколѣнія (можетъ быть «полу-
поколѣнія») оба неисцѣлимо «невзрослые». Въ чело-
вѣкѣ зрѣломъ, если онъ человѣкъ не безнадежно
плоскій, остается, конечно, что-то отъ ребенка. Но
Блокъ и Бугаевъ — это совсѣмъ не то. Они оба не
имѣли зрѣлости, и чѣмъ больше времени проходило,
тѣмъ яснѣе было, что они ея и не достигнутъ. Не
разрушали впечатлѣнія невзрослости ни серьез-
ность Блока, ни громадная эрудиція Бугаева. Это
все было вмѣсто зрѣлости, но отнюдь не она сама.

Стороны ч и с т о-дѣтскія у нихъ были у обоихъ,
но разныя: изъ Блока смотрѣлъ ребенокъ задумчи-
вый, упрямый, испуганный, очутившійся одинъ въ
незнакомомъ мѣстѣ; въ Борѣ — сидѣлъ баловень,
фантастъ, капризникъ, беззаконникъ, то наивный,
то наивничающій.

Блокъ мало зналъ свою дѣтскость; Боря зналъ
отлично и подчеркивалъ ее, игралъ ею.

Оба они, хотя нѣсколько по разному, были без-
вольны. Надъ обоими властвовалъ рокъ. Но если
въ Блокѣ чувствовался трагизмъ — Боря былъ дра-
матиченъ и, въ худшемъ случаѣ, мелодраматиченъ.

На взглядъ грубый, сторонній, и Блокъ, и Бу-
гаевъ казались, — скажемъ прямо, — людьми «не-
нормальными», И съ той же грубостью толпа изви-
няла имъ «ненормальность» за ихъ «талантъ», за то,
что они «поэты». Тутъ все, конечно, съ начала до
конца — оскорбительно. И признаніе «ненормаль-
ности», и прощеніе за «поэзію». Что требовать съ
внѣшнихъ? Бѣда въ томъ, что этотъ взглядъ неза-
мѣтно воспринимался самими поэтами и писателями
даннаго поколѣнія, многими и многими (я не говорю
тутъ собственно о Блокѣ и Бугаевѣ). Понемногу
сами «служители искусства» привыкли оправдывать
и безволіе, и невзрослость свою •— именно причаст-
ностью къ «искусству». Не видѣли, что отходятъ отъ
жизни, становятся просто забавниками, развлека-
телями толпы, все имъ за это снисходительно позво-
ляющей...

Впрочемъ, я отвлекаюсь. Вернемся къ разсказу.

10

Весной 1904 года мы ѣздили заграницу. Оста-
навливались въ Москвѣ (мы тогда были въ Ясной
Полянѣ), конечно видѣли Бугаева, хотя особенно
точно я этого свиданія не помню. Знаю лишь, что
съ Блокомъ въ то время Бугаевъ уже былъ очень
близокъ (а равно и молодой С. Соловьевъ).

Началомъ ихъ близости было, помимо прочаго,
конечно, и то, что Бугаевъ считалъ себя не меньшимъ
послѣдователемъ Влад. Соловьева, чѣмъ Блокъ.
Чуждый всякой философіи и метафизики, Блокъ
былъ чуждъ, какъ упомянуто выше, и подосновы
В. Соловьева — христіанства. Онъ принималъ его
въ «несказанномъ». Напротивъ, Бугаевъ только и
говорилъ, что о христіанствѣ, — съ христіанами пре-
имущественно. Къ метафизикѣ и философіи онъ
имѣлъ большое пристрастіе, — хотя я не думаю,
чтобы съ Блокомъ онъ развивалъ свои философскія
теоріи. Надо сказать правду: Бугаевъ умѣлъ нахо-
дить съ каждымъ его языкъ и его тему.

Мы были съ нимъ уже такъ хороши, что усло-
вились: Боря въ Петербургѣ, куда онъ вознамѣ-
рился пріѣзжать часто, останавливается у насъ.

Общія событія лѣта и осени 1904 года памятны
всѣмъ: убійство Плеве1 «весна» Святополка-Мирскаго,
— банкеты... У насъ были свои частныя событія;
привлеченіе въ журналъ «Новый Путь» такъ назы-
ваемыхъ «идеалистовъ» (Булгакова, Бердяева и др.).

Я не пишу воспоминаній этого времени, а потому
скажу вскользь: «Новый Путь», по многимъ причи-
намъ разнообразнаго характера, мы рѣшили 1904-мъ
годомъ закончить, и, конечно, желательнѣе было
его кому-нибудь передать. Одна изъ причинъ была
та, что мы хотѣли уѣхать года на три заграницу.
Срока отъѣзда мы, впрочемъ, не назначали, и если бъ
удалось, привлеченіемъ новыхъ людей къ журналу,
перестроить его такъ, какъ того требовало время (не
измѣняя, однако, его основъ) мы рады были бы его
продолжать. Короче и яснѣе •— Новый Путь, жур-
налъ религіозный, былъ слишкомъ индивидуалисти-
ченъ: ему недоставало струи общественной. «Идеа-
лизмъ» группы Булгакова-Бердяева былъ тѣмъ мо-
стомъ, по которому эта группа вчерашнихъ чистыхъ
общественниковъ (эсъ-дековъ) переходила къ религіи
— можетъ быть, сама еще того не зная... (Будущее
показало, что мы угадали вѣрно, — въ общемъ.
Всѣмъ извѣстно, какъ далеко, въ послѣдующіе годы,
ушли въ сторону религіи Булгаковъ и Бердяевъ, и
какъ скоро мосты за ними были сожжены).

Надежды наши оправдались не вполнѣ. Идеа-
листы вошли въ Новый Путь, но при самомъ соеди-
неніи было ясно, что для совмѣстной работы еще не
насталъ моментъ: они — еще слишкомъ «эсъ-деки»,
мы — еще слишкомъ индивидуалисты.

И, фактически, уже къ концу года журналъ былъ
переданъ имъ, съ тѣмъ, чтобы далѣе онъ, пере-
именовавшись въ «Вопросы Жизни», продолжался
безъ нашего участія. Естественно измѣнялся и со-
ставъ сотрудниковъ. Это было рѣшено полюбовно,
хотя не могу не сказать, что у насъ было больше
доброй воли къ соединенію и уступкамъ. Но привыч-
ное недовѣріе чистыхъ общественниковъ къ людямъ
искусства, да еще съ уклономъ къ христіанству,
(не привычно ли «религія-реакція»)? — не удивило
насъ и въ «идеалистахъ».

Секретарь журнала Чулковъ, оставался сек-
ретаремъ и въ «Вопросахъ жизни». Онъ уже и при
концѣ Нов. Пути перешелъ всецѣло на сторону но-
вой группы. Съ нимъ и съ Булгаковымъ у меня было,
— въ декабрѣ, кажется, — единственное журнальное
столкновеніе, очень характерное для нашихъ взаимо-
отношеній и показательное для тогдашняго положе-
нія Блока. Ибо оно вышло какъ разъ изъ-за моей
статьи о Блокѣ, первой, кажется. Она была, конечно,
о его стихахъ. И вотъ, Чулковъ и Булгаковъ дали
мнѣ понять, что тема недостаточно общественна, а
Блокъ недостаточно замѣчателенъ, и статейка моя,
при новомъ обликѣ журнала, не можетъ пойти. При-
знаюсь, эта нелѣпость меня тогда раздосадовала,
и правдами и неправдами •— замѣтку удалось напе-
чатать. Все-таки это былъ еще Новый Путь! Въ Во-
просы Жизни мы больше ни съ чѣмъ не ходили,
конечно, хотя до конца оставались со всѣми его
участниками въ самыхъ дружескихъ отношеніяхъ, —
съ Бердяевымъ въ особенности.

Но не показательно ли это приключеніе, съ первой
моей статьей о Блокѣ, чуть ли не одной изъ первыхъ
о немъ вообще? Онъ писалъ четыре года. А въ жур-
налистикѣ былъ такъ неизвѣстенъ, что и говорить
о немъ не считалось нужнымъ!

Со всѣми памятными датами тѣхъ временъ у
меня больше связывается образъ Бугаева, чѣмъ Бло-
ка. Связывается внѣшне, ибо по странной случай-
ности Боря, который сталъ часто ѣздить въ Петер-
бургъ и останавливался у насъ, являлся непремѣнно
въ какой-нибудь знаменательный день. Было ли это
9 января или 17 октября, или еще что-нибудь вродѣ
(въ самый послѣдній разъ, увы, тоже случилось
1—2—3 марта 1917 г.) •— помню обязательно тутъ
же гибкую фигуру Бори, изумленно-косящіе голу-
бые глаза, слышу его своеобразныя рѣчи, мѣткія
и дѣтскія словечки... Боря все видѣлъ, вездѣ былъ,
все понялъ — по своему, конечно, и въ его востор-
женность вплетается иронія.

Наѣзжая въ Петербургъ, Боря постоянно бы-
валъ у Блока. Разсказывалъ ли мнѣ онъ о Блокѣ?
Вѣроятно. Однако я не помню, чтобъ онъ говорилъ
мнѣ о томъ, какъ отражаются на Блокѣ событія.
Разъ онъ мнѣ прочелъ (или показалъ) новое стихо-
твореніе Блока, гдѣ рифмовало «ницъ» и «царицу».
Стихотвореніе было хорошее, но рифма меня не оча-
ровала.

— Вамъ нравится, Боря, это «цариц-у»?

Онъ неистово захохоталъ, подпрыгнулъ, чуть ли
въ ладоши не захлопалъ:

— Да, да, это именно у-у-у! Какъ тутъ нравиться,
когда цариц-у-у-уі

Вотъ въ такихъ пустякахъ являлся тогда Блокъ
между нами.

11

Зима 1905—1906 года, — послѣдняя зима передъ
нашимъ отъѣздомъ заграницу надолго, — памятна
мнѣ, въ концѣ, частыми свиданіями уже не съ Блокомъ
только, но съ нимъ и съ его женой. Какъ случилось
наше знакомство — не знаю, но помню часто ихъ
всѣхъ трехъ у насъ (Боря опять пріѣхалъ изъ Мо-
сквы), даже ярче всего помню эту красивую, статную,
крупную женщину, прелестную тѣмъ играющимъ
свѣтомъ, которымъ она тогда свѣтилась.

Въ февралѣ мы уѣхали, разставшись со всѣми
очень дружески, даже нѣжно.

Но по какимъ-то причинамъ, неуловимымъ —
и понятнымъ, ни съ кѣмъ изъ нихъ, даже съ Борей,
у меня переписки не было. Такъ, точно оборвалось.

12

Со свѣдѣніями о Россіи, много, конечно, при-
ходило къ намъ и вѣстей о Блокѣ. Съ одной стороны
— о его общественныхъ выступленіяхъ, участіи въ
газетѣ А. Тырковой, очень недолгомъ, правда, и
окончившемся какъ-то неожиданно. Съ другой —
извѣстія о внезапной его чуть не славѣ въ буйно-за-
вившейся послѣ революціи литературной средѣ, —
театръ Коммиссаржевской, Балаганчикъ...

Но все это смутно, изъ вторыхъ, третьихъ рукъ.

И только однажды, на нѣсколько мѣсяцевъ,
Блокъ выступилъ изъ тумана. По крайней мѣрѣ
имя его стало у насъ постоянно повторяться.

Кто-то позвонилъ къ намъ, днемъ.

«Мопвіеиг»... не понимаю имени. Выхожу въ
переднюю. Тамъ стоитъ, прислонившись къ стѣнѣ,
въ нѣмецкой черной пелеринѣ, — и въ самомъ не-
счастномъ видѣ, — Боря Бугаевъ.
Явленіе весьма неожиданное въ нашей париж-
ской квартирѣ.

Оказалось, что Боря ужъ давно странствуетъ
заграницей. Не понять было сразу, какъ, что, зачѣмъ,
почему. Шатался — именно шатался, — по Германіи.
Вывезъ оттуда гетры, пелерину и трубку. Теперь
пріѣхалъ въ Парижъ. Видъ имѣлъ не улыбающійся,
растерянный. Сказалъ, однако, что намѣренъ остать-
ся въ Парижѣ на неопредѣленное время.

И остался. Жить въ нашей парижской квартирѣ
было негдѣ, и онъ поселился недалеко, въ малень-
комъ пансіончикѣ, — мы видались, конечно, всякій
день.

Скажу въ скобкахъ, что въ этомъ пансіончикѣ
онъ ежедневно завтракалъ... съ Жоресомъ! И, въ кон-
цѣ концовъ, они познакомились, даже вели постоян-
ные долгіе разговоры. Боже мой, — о чемъ? Но
воистину не было человѣка, съ которымъ не умѣлъ
бы вести долгихъ разговоровъ Боря Бугаевъ!

13

Объ этихъ мѣсяцахъ съ Борей въ Парижѣ, о
нашихъ прогулкахъ по городу и бесѣдахъ, не стоило
бы здѣсь говорить, если бы темой этихъ бесѣдъ не
былъ, почти постоянно, — Блокъ.

Мой интересъ къ Блоку, въ сущности, не осла-
бѣвалъ никогда. Мнѣ было пріятно какъ бы вызывать
его присутствіе (человѣкъ, о которомъ думаешь или
говоришь, всегда немного присутствуетъ). То, что
Боря, вчерашній страстный другъ Блока, былъ сего-
дня его такимъ же страстнымъ врагомъ, — не
имѣло никакого значенія.

Да, никакого, хотя я, можетъ быть, не сумѣю
объяснить, почему. Надо знать Борю Бугаева, чтобы
видѣть, до какой степени легки повороты его души.
Сама вертится; и это его душа вертится, туда сюда,
совсѣмъ неожиданно, — а вѣдь Блокъ тутъ не при
чемъ. Блокъ остается какъ былъ, неизмѣняемымъ.

Надо знать Борю Бугаева, понимать его, чтобы
не обращать никакого вниманія на его отношеніе
къ человѣку въ данную минуту. Вотъ, онъ говоритъ,
что любитъ кого-нибудь; съ блескомъ и проникно-
веніемъ рисуетъ онъ образъ этого человѣка; а я уже
знаю, что завтра онъ его же будетъ ненавидѣть до
кровомщенія, до желанія убить... или написать на
него пасквиль; съ блескомъ нарисуетъ его образъ
темными красками... Какое же это имѣетъ значеніе,
— если, конечно, думать не о Бугаевѣ, а о томъ,
на кого направлены стрѣлы его любви или нена-
висти?

Какъ бы то ни было, эти мѣсяцы мы прожили,
благодаря Бугаеву, въ атмосферѣ Блока. И хотя
отношеніе мое къ Бугаеву самое было доброе, на
мнѣ нѣтъ участія грѣха въ мгновенной перемѣнѣ
его къ Блоку. Боря вѣдь и мой былъ «другъ»... такой
же всегда потенціально-предательскій. Онъ — Боря
Бугаевъ.

А Блокъ, сдѣлавшись болѣе понятнымъ со всѣхъ
сторонъ, •— сдѣлался мнѣ ближе. Опять думалось:
какіе разные люди, эти два «друга», два русскіе
поэта, оба одного и того же поколѣнія и можетъ
быть связанные одной и той же, —• неизвѣстной, —
судьбой...

14

Снова Петербургъ. Та же комната, та же лампа
на столикѣ, отдѣляющемъ мою кушетку отъ кресла,
гдѣ сидитъ тотъ же Блокъ.

Какъ-будто и не было этихъ годовъ... Нѣтъ,
нѣтъ, какъ-будто прошло не три года, а три десяти-
лѣтія.

Лишь понемногу я нахожу въ Блокѣ старое,
неизмѣнное, неизмѣняемое. По внѣшности онъ из-
мѣнился мало. Но при первыхъ встрѣчахъ чувство-
валось, что мы еще идемъ другъ къ другу издалека,
еще не совсѣмъ узнаемъ другъ друга. Кое-что забы-
лось. Многое не знается. Мы жили — разнымъ.

Скоро вспомнилась инстинктивная необходимость
говорить съ Блокомъ особымъ языкомъ •— около
словъ. Тутъ неизмѣнность. Сталъ ли Блокъ «взрос-
лымъ»? У него есть, какъ-будто, новыя выраженія и
сужденія — «общія»... Нѣтъ, и это лишь внѣшность.
Такъ же мучительно-задумчивы и медленны его рѣчи.
А каменное лицо этого, нынѣ такого извѣстнаго и
любимаго поэта, еще каменнѣе; на немъ печать удив-
леннаго, недобраго утомленія. И одиночества, не
смиреннаго, но и не буйнаго, — только трагичнаго.

Впрочемъ, порою, что-то въ немъ новое настой-
чиво горѣло и волновалось, хотѣло вырваться въ
слова — и не могло, и тогда глаза его дѣлались
недоумѣнно, по-дѣтски, огорченными.

Блокъ читаетъ мнѣ свою драму, самую—до сихъ
поръ! — неизвѣстную вещь изъ своихъ произведеній.
(Не помню ее ни въ печати, ни на сценѣ.) По тогдаш-
нему моему впечатлѣнію — она очень хороша, не-
смотря на неровность, условность, порою дикость.
Его позднѣйшая пьеса, «Роза и Крестъ», — какая
сравнительно слабая и узкая!

Эта — въ прозѣ. Заглавія не помню, — мы,
говоря о ней, называли ее «Фаиной», по имени геро-
ини. Блокъ читаетъ, какъ говоритъ: глухо, одно-
тонно. И зто даетъ своеобразную силу его чтенію.

Очень «блоковская вещь». Чѣмъ дальше слушаю,
тѣмъ ярче вспоминаю прежняго, юнаго, вѣчнаго
Блока. Фаина? Вовсе не Фаина, а все та же Пре-
красная Дама, Она, Дѣва радужныхъ воротъ, ни-
когда — земная женщина.

Ты въ поля отошла безъ возврата,

Да святится Имя твое...»
Нѣтъ, не безъ возврата...

...года проходятъ мимо.

Предчувствую: измѣнить обликъ Ты».

Я говорю невольно:

— Александръ Александровичъ. Но вѣдь это же
не Фаина. Вѣдь это опять Она.

— Да-

Еще нѣсколько страницъ, конецъ, и я опять
говорю, изумленно и увѣренно:

— И вѣдь Она, Прекрасная Дама, вѣдь Она —
Россія!

И опять онъ отвѣчаетъ такъ же просто:

— Да. Россія... Можетъ быть Россія. Да.

Вотъ это и было въ немъ, въ Блокѣ, новое, по
своему глубоко и мучительно оформившееся, или
полуоформившееся. Налетная послѣреволюціонная
«общественность» на немъ не держалась. Въ разго-
ворахъ за столомъ, при другихъ, онъ произносилъ
какія-то слова «какъ всѣ», и однако не былъ «какъ
всѣ», и съ нашими тогдашними настроеніями, до-
вольно крайними, совсѣмъ не гармонировалъ.

Наединѣ съ нимъ становилось понятнѣй: онъ
свое, для себя, выростилъ въ душѣ. Свою Россію, —
и ее полюбилъ, и любовь свою полюбилъ — «неска-
занную».
15

Блокъ былъ нездоровъ. Мы поѣхали къ нему
какъ-то вечеромъ, въ маленькую его квартирку на
Галерной.

Сжато, уютно, просто; много книгъ. Самъ Блокъ
дома сжатый и простой. Л. Д., жена его — очень
измѣнилась. Такая же красивая, крупная, — слиш-
комъ крупная для майенькихъ комнатъ, маленькаго
чайнаго стола, — все-таки была не та. Въ ней погасъ
играющій свѣтъ, а отъ него шла ея главная прелесть.

Мы знали, что за эти годы она увлеклась те-
атромъ, много работала, ѣздила по Россіи съ частной
труппой. Но, повторяю, не это ее измѣняло, да и
каботинка въ ней, такой спокойной, не чувствовалась.
Въ ней и свѣтъ былъ, но другой, не тотъ, не прежній,
и очень вся она была иная.

Помнилась и она, однако, такой., какъ была пе-
редъ отъѣздомъ нашимъ, и хотѣлось съ ними обоими
найти хоть какую-нибудь жизненную или обществен-
ную связь. Надо сказать, что за время нашего от-
сутствія въ Петербургѣ создалось (изъ остатковъ
прежнихъ Религ. Философскихъ собраній) цѣлое
Р. Ф. Общество, офиціально разрѣшенное. Мы въ
немъ принимали, конечно, участіе, — это былъ какъ
разъ «сезонъ о Богѣ», когда начались наши столкно-
венія съ эсдеками, (зсдеки и выдумали нелѣпое раз-
дѣленіе на «богостроителей» и «богоискателей»). Но
Общество, многолюдное и чисто интеллигентское, не
удовлетворяло насъ. И мы вздумали создать секцію,
нѣчто болѣе интимное, но въ то же время и болѣе
широкое по задачамъ. Чтобы обойти цензуру — на-
звали секцію секціей «по изученію исторіи религій».
Непремѣнно хотѣлось привлечь въ эту секцію обоихъ
Блоковъ. Блокъ нѣсколько разъ приходилъ къ намъ,
когда создавалась секція, былъ чуть ли не однимъ
изъ ея «учредителей».

Однако, послѣ нѣсколькихъ засѣданій, и онъ,
и жена его — исчезли. Да такъ, что и къ намъ Блокъ
пересталъ ходить.

Встрѣчаю гдѣ-то Л. Д-ну.

— Отчего васъ не видно на Гагаринской? (Тамъ
собиралась секція). Надоѣло? Заняты?

Отвѣтъ получаю наивно-прямой, который самъ
Блокъ не далъ бы, конечно: на Гагаринской говорятъ
о томъ, что... должно быть «несказанно».

Въ наивномъ отвѣтѣ была тѣнь безнадежной
правды: и мы поняли, что ни въ какихъ «секціяхъ»,
даже самыхъ совершенныхъ, Блокъ бывать не будетъ
и бывать не можетъ.

16

Въ эти годы, такіе внѣшне-шумные, порою сует-
ливые, такіе внутренне-трудные, тяжелые и сосредо-
точенные, — я помню Блока все время около насъ,
но не съ нами; не въ нашей жизни — а близъ нея.
У меня была потребность видѣть его; очевидно была
она и у него, — онъ приходилъ часто. Но всегда
одинъ и тогда, когда мы бывали одни. Приходилъ
надолго; мы засиживались съ нимъ — иногда и на-
единѣ — до поздней ночи. Читалъ мнѣ свое, или
просто говорили... о чемъ? Не о стихахъ, не о людяхъ,
не о немъ, — а то, пожалуй, и о стихахъ, и о людяхъ,
и о немъ, въ особомъ аспектѣ, какъ йЬег <1іе Іеѣгѣеп
Віп^е — какъ «о самыхъ, важныхъ, послѣднихъ
вещахъ» — около нихъ, разумѣется.

Намъ, конечно, извѣстно было то, что говорили
о Блокѣ: говорили, что онъ «кутитъ»... нѣтъ, что
онъ пьетъ, уходя одинъ, пропадая по цѣлымъ ночамъ..
Удивлялись: одинъ! Точно это было удивительно.
Не удивительно; а если важно — то не само по себѣ,
а вотъ то, что тутъ опять и Блоковское одиночество,
трагичность — и «незащищенность»... отъ рока, отъ
трагедіи?

Между нами разговора объ этомъ не было. Да
и зачѣмъ? Были его стихи.

Еще менѣе, чѣмъ о немъ, говорили мы обо мнѣ.
Никогда, кажется, слова не сказали. Разъ, онъ при-
шелъ, — на столѣ лежала рукопись второй книжки
моихъ стиховъ, приготовленная къ печати. Блокъ
сталъ смотрѣть ее, очень внимательно (хотя всѣ стихи
онъ уже зналъ давно).

Я говорю:
— Хотите, А. А.? Выберите, какіе вамъ больше
нравятся, я вамъ ихъ посвящу.

— Можно? Очень хочу.

Долго сидѣлъ за столомъ. Выбралъ нѣсколько
одно за другимъ. Выбралъ хорошіе или плохіе —
не знаю, во всякомъ случаѣ тѣ, которые мнѣ были
дороже другихъ.

17

А вотъ полоса, когда я помню Блока простого,
человѣчнаго, съ небывало-свѣтлымъ лицомъ. Вообще
— не помню его улыбки; если и была — то сколь-
зящая, незамѣтная. А въ этотъ періодъ помню именно
улыбку, озабоченную и нѣжную. И голосъ точно
другой, теплѣе.

Это было, когда онъ ждалъ своего ребенка, а
больше всего — въ первые дни послѣ его рожденія.

Случилось, и довольно неожиданно (вѣдь мы
реальной жизнью мало были связаны) что въ эти
серьезные для Блока дни мы его постоянно видѣли,
онъ все время приходилъ. Не знаю, кто о женѣ его
заботился, и были ли тамъ чьи-нибудь понимающія
заботы (говорилъ кто-то послѣ, что не было). Мы
едва мелькомъ слышали, что она ожидаетъ ребенка.
Разъ Блокъ пришелъ и разсказалъ, что ей вдругъ
стало дурно и онъ отвезъ ее въ лечебницу. «И что же?»
спрашиваемъ. «Ничего, ей теперь лучше».
День за день; наступили необыкновенно трудные
роды. Почему-то я помню ночные телефоны Блока
изъ лечебницы. Наконецъ, однажды, поздно, извѣ-
стіе: родился мальчикъ.

Почти всѣ послѣдующіе дни Блокъ сидѣлъ у
насъ вотъ съ этимъ свѣтлымъ лицомъ, съ улыбкой.
Ребенокъ былъ слабъ, отравленъ, но Блокъ не вѣ-
рилъ, что онъ умретъ: «онъ такой большой». Выбралъ
имя ему, — Дмитрій, въ честь Менделѣева.

У насъ въ столовой, за чаемъ, Блокъ молчитъ,
смотритъ не по-своему, свѣтло — и разсѣянно.

— О чемъ вы думаете?

— Да вотъ... Какъ его теперь... Митьку... вос-
питывать?..

Митька этотъ бѣдный умеръ на восьмой или
десятый день.

Блокъ подробно, прилежно, разсказывалъ, объ-
яснялъ, почему онъ не могъ жить, долженъ былъ
умереть. Просто очень разсказывалъ, но лицо у него
было растерянное, не вѣрящее, потемнѣвшее сразу,
испуганно-изумленное.

Еще пришелъ нѣсколько разъ, потомъ пропалъ.

Уже долгое время, когда Л. Д. совсѣмъ попра-
вилась, они пріѣхали къ намъ оба, прощаться: уѣз-
жаютъ заграницу. «Рѣшили немножко отдохнуть,
другія мѣста повидать»...

У обоихъ лица были угасшія и визитъ былъ
ненужный, сѣрый. Все казалось ненужнымъ. По-
гасла какая-то надежда. Захлопнулась едва пріот-
крывшаяся дверь.

18

Можетъ быть кто-нибудь удивится, не пойметъ
меня: какая надежда для Блока въ ребенкѣ? Блокъ—
отецъ семейства! Онъ поэтъ, онъ вѣчный рыцарь,
и если дѣйствительно былъ «невзрослымъ», то не
прекрасно ли зто — вѣчный юноша? Останься сынъ
его живъ, — что далъ бы онъ поэту? Кое-что это
отняло бы, скорѣе; замкнуло бы, пожалуй, въ се-
мейный кругъ...

Трудно отвѣчать на размышленія такого порядка.
Скажу, впрочемъ, одно: Блокъ самъ инстинктивно
чувствовалъ, что можетъ дать ему ребенокъ, и какъ
ему это нужно. А могъ онъ ему дать кровную связь
съ жизнью и отвѣтственность.

При всей значительности Блока, при его вну-
тренней человѣческой замѣчательности, при отнюдь
не легкой, но тяжелой и страдающей душѣ, я
повторяю — онъ былъ безотвѣтстве-
ненъ. «Невзрослость» его, это нѣчто совсѣмъ дру-
гое, нежели естественная, полная силъ, свѣтлая
юность; а зто вѣчное хожденіе около жизни? а
это безкрайнее, безвыходное одиночество? Въ ре-
бенкѣ Блокъ почуялъ возможность прикоснуться къ
жизни съ тихой лаской; возможность, что жизнь
не отвѣтитъ ему гримасой, какъ всегда. Не въ от-
цовствѣ тутъ было дѣло: именно въ новомъ чувствѣ
отвѣтственности, которое одно могло довершить
его, какъ человѣка.

Сознавалъ ли это Блокъ такъ ясно, такъ грубо,
какъ я сейчасъ пишу? Нѣтъ, конечно. Но весь про-
свѣтлѣлъ отъ одной надежды. И когда она погасла —
погасъ и онъ. Вернулся въ свою муку «ничегонепо-
ниманья», еще увеличившуюся, ибо онъ не понималъ
и этого: зачѣмъ была дана надежда и зачѣмъ была
отнята.

19

Своеобразность Блока мѣшаетъ опредѣлять его
обычными словами. Сказать, что онъ былъ уменъ,
такъ же невѣрно, какъ вопіюще невѣрно сказать,
что онъ былъ глупъ. Не эрудитъ — онъ любилъ книгу
и былъ очень серьезно образованъ. Не метафизикъ,
не философъ — онъ очень любилъ исторію, умѣлъ
ее изучать, иногда предавался ей со страстью. Но,
повторяю, все въ немъ было своеобразно, угловато, —
и неожиданно. Вопросы общественные стояли тогда
особенно остро. Былъ ли онъ внѣ ихъ? Конечно,
его считали аполитичнымъ и — готовы были все
простить ему «за поэзію». Но онъ, находясь внѣ
многихъ интеллигентскихъ группировокъ, имѣлъ,
однако, свои собственныя мнѣнія. Неопредѣленныя
въ общемъ, рѣзкія въ частностяхъ.

Столкновенія, которыя когда-либо происходили
между нами и Блокомъ, были только на этой почвѣ.
Мимолетныя, правда: вѣдь общихъ дѣлъ у насъ не
было, приходилъ онъ къ намъ одинъ, да и касаться
этихъ вопросовъ мы избѣгали. Но подчасъ столкно-
венія были рѣзкія. Не помню ихъ ясно; о послѣд-
немъ, главномъ, рѣчь впереди.

Иногда Блокъ совершенно исчезалъ. Возвращаясь
разъ въ ярко-солнечный вечеръ, мы заѣхали къ нему.

Свѣтлая, какъ фонарикъ, вся бѣлая, квартирка
въ новомъ домѣ на Каменноостровскомъ. Какъ не-
похожа на ту, на Галерной!

Насъ встрѣтила его жена. А Блокъ еще спалъ...
Вернулся поздно, — какъ дала намъ понять Л. Д.,—
только утромъ. Черезъ нѣсколько времени онъ вы-
шелъ. Блѣдный, тихій, каменный какъ никогда. Мы
посидѣли недолго. Было темно въ свѣтлой, словно
фонарь, квартиркѣ.

На возвратномъ пути опять вспомнился мнѣ —
вѣчно пребывающій, вѣчно измѣняющійся обликъ
Прекрасной Дамы:

По вечерамъ, надъ ресторанами
Горячій воздухъ дикъ и глухъ,
И правитъ окриками пьяными
Весенній и тлетворный духъ.
И каждый вечеръ, въ часъ назначенный
(Иль это только снится мнѣ?)
Дѣвичій станъ, шелками схваченный,
Въ туманномъ движется окнѣ.

И медленно пройдя межъ пьяными,
Всегда безъ спутниковъ, одна,
Дыша духами и туманами,
О на садится у окна.

И вѣютъ древними повѣрьями

Ея упругіе шелка,

И шляпа съ траурными перьями,
И въ кольцахъ узкая рука...

Въ моей душѣ лежитъ сокровище
И ключъ порученъ только мнѣ.
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина въ винѣ.

«Незнакомка» всѣмъ извѣстна; но кто понялъ
это стихотвореніе до дна? А вотъ двѣ строки изъ
другого, строки страшныя и пророческія:

О, какъ паду, и горестно, и низко,
Не одолѣвъ смертельныя мечты!

Ужасъ предчувствія: «измѣнишь обликъ Ты» —
исполнялся, но еще далеко было до исполненія. «Она»
въ черномъ, не въ бѣломъ платьѣ и не надъ вечерней
рѣкой, не подъ радужными воротами, а «межъ пья-
ными» — о, это еще не такъ страшно. Это еще
не все.
20

Такъ какъ я пишу почти исключительно о томъ
Блокѣ, котораго видѣли мои глаза, то сами собой
выпадаютъ изъ повѣствованія всѣ разсказы о немъ,
о его жизни, — правдивые или ложные, кто раз-
беретъ?

Другъ-врагъ его, Боря Бугаевъ (теперь уже
окончательно Андрей Бѣлый) давно, кажется, опять
сталъ его «другомъ». Но я плохо знаю ихъ новыя
отношенія, потому что въ послѣдніе годы передъ
войной рѣдко видѣлись мы и съ А. Бѣлымъ: онъ же-
нился на московской барышнѣ (на сестрѣ ея женился
Сергѣй Соловьевъ) долго путешествовалъ и, наконецъ,
сдѣлавшись яростнымъ послѣдователемъ д-ра Штей-
нера, поселился съ женой у него въ Швейцаріи.
Однажды, проѣздомъ въ Финляндію (Штейнеръ тогда
былъ въ Гельсингфорсѣ) А. Бѣлый явился къ намъ.
Бритый, лысый (отъ золотого пуха и воспоминаній
не осталось) онъ, однако, по существу былъ тотъ же
Боря: не ходилъ — а танцовалъ, садился на коверъ,
пресмѣшно и премило скашивалъ глаза, и такъ же
водопадны были его рѣчи, — на этотъ разъ исклю-
чительно о д-рѣ Штейнерѣ и антропософіи. А главное
— чувствовалось, что онъ такъ же не отвѣчаетъ за
себя и свои рѣчи, ни за одинъ часъ не ручается,
какъ раньше. И было скучно.

Съ Блокомъ въ эти зимы у насъ установились
очень правильныя и, пожалуй, близкія отношенія.
Приходилъ, какъ всегда, одинъ. Если днемъ, — оста-
вался обѣдать, уходилъ вечеромъ.

Нѣсколько разъ являлся за стихами для какихъ-
то изданій, въ которыхъ вдругъ начиналъ принимать
дѣятельное участіе: «Любовь къ тремъ апельсинамъ»
или сборникъ «Сиринъ».

По моей стихотворной непродуктивности, найти
у меня стихи — дѣлб нелегкое. Но Блоку отказывать
не хотѣлось. И вотъ мы вмѣстѣ принимались рыться
въ старыхъ бумагахъ, отыскивая что-нибудь забытое.
Если находили тамъ (да если и въ книжкѣ моей),
являлось новое затрудненіе: надо стихи переписы-
вать. Тутъ Блокъ съ немедленной самоотверженностью
садился за мой столъ и не вставалъ, не переписавъ
всего, иногда больше, чѣмъ нужно: такъ, у меня
случайно остался листокъ съ однимъ очень старымъ
моимъ, никогда не напечатаннымъ, стихотвореніемъ—
«Пѣсня о голодѣ», переписанномъ рукой Блока.

Блокъ уже издалъ «Розу и Крестъ», собирался
ставить ее въ Москвѣ, у Станиславскаго. «Роза и
Крестъ» обманула мои ожиданія. Блокъ подробно
разсказывалъ мнѣ объ этой пьесѣ, когда только что
ее задумывалъ. Въ ней могло быть много плѣнитель-
ности и острой глубины. Но написанная — она ока-
залась слабѣе. Блокъ это зналъ, и со мной о пьесѣ
не заговаривалъ. Мнѣ и писать о ней не хо-
тѣлось.
21

Каждую весну мы уѣзжали заграницу; лѣтомъ
возвращались •— но Блокъ уже былъ у себя въ де-
ревнѣ. Иногда лѣтомъ писалъ мнѣ. А осенью опять
начинались наши свиданья. Въ промежуткахъ, если
проходила недѣля-двѣ, мы разговаривали по теле-
фону, — безконечно, по цѣлымъ часамъ. Медлитель-
ная рѣчь Блока по телефону была еще медлительнѣе.
Какъ вчера помню, — на мое первое «аііо!» его тя-
желый голосъ въ трубку: «здравствуйте», — голосъ,
который ни съ чьимъ смѣшать было нельзя, и долгія,
съ паузами, рѣчи. У меня рука уставала держать
трубку, но никогда это не было болтовней, и никогда
мнѣ не было скучно. Мы спорили, порою забывая
о раздѣляющемъ пространствѣ, о томъ, что не видимъ
другъ друга. И разставались, какъ послѣ свиданья.

22

Война.

Трудно мнѣ изъ воспоминаній объ этихъ вихре-
выхъ первыхъ мѣсяцахъ и годахъ выдѣлить воспо-
минаніе о Блокѣ. Ужъ очень сложна стала жизнь.
Война встряхнула русскую интеллигенцію, создала
новыя группировки и новыя раздѣленія.

Насколько помню — первое «свиданье» наше съ
Блокомъ послѣ начала войны — было телефонное.
Не хотѣлось, — да и нельзя было говорить по теле-
фону о войнѣ, и разговоръ скоро оборвался. Но меня
удивилъ возбужденный голосъ Блока, одна его фраза:
«вѣдь война — это прежде всего весело!»

Зная Блока, трудно было ожидать, что онъ от-
несется къ войнѣ отрицательно; страшило скорѣе,
что онъ увлечется войной, впадетъ въ тотъ неумѣ-
ренный военный жа]й>, въ который впали тогда многіе
изъ поэтовъ и писателей. Его «весело» уже смущало...

Однако, скажу сразу, этого съ Блокомъ не слу-
чилось. Друга въ немъ непримиримые, конечно, не
нашли. Вѣдь если на Блока наклеивать ярлыкъ,
(а всѣ ярлыки отъ него отставали) то все же ни съ
какимъ другимъ, кромѣ «черносотеннаго», къ нему
и подойти было нельзя. Это одно уже заставляло
его «принимать» войну. Но отъ «упоенія» войной его
спасала «своя» любовь къ Россіи, даже нелюбовь,
а какая-то жертвенная въ нее влюбленность, без-
предѣльная нѣжность. Рыцарское обожаніе... вѣдь
она была для него, въ то время, — Она, вѣчно об-
ликъ мѣняющая «Прекрасная Дама»...

23

Мы стали видѣться немного рѣже и, по молча-
ливому соглашенію, избѣгали говорить о войнѣ. Когда
Все-таки говорили, — спорили. Но потомъ споръ
обрывался. Упирались, какъ въ стѣну, въ то,- что
одни называли блоковскимъ «черносотенствомъ», дру-
гіе — его «аполитичностью».

Для меня — это была «трагедія безотвѣтствен-
ности». И лучше, думалось, этого не касаться...

Ранней весной должна была итти, въ Алексан-
дринскомъ Театрѣ, моя пьеса «Зеленое Кольцо».
(Исторія ея постановки съ Савиной, Мейерхольдомъ
и т. д. сама по себѣ любопытна и характерна; но
къ Блоку отношенія не имѣетъ и я ее опускаю).
Блокъ пьесу зналъ еще въ рукописи. Она ему почему-
то особенно нравилась.

Шли репетиціи; ни на одну мнѣ не удавалось
попасть. Ихъ назначали по утрамъ. Случайно един-
ственную назначили вечеромъ. Принесли извѣщеніе,
когда у насъ сидѣлъ Блокъ.

— Хотите, поѣдемте вмѣстѣ? — говорю ему. —
Заѣзжайте за мною, и назадъ привезите. Не хотите —
пусть Мейерхольдъ обижается, не поѣду.

— А меня не погонятъ? — съ шутливой опаской
спросилъ Блокъ, и сейчасъ же согласился.

Былъ февраль. Еще холодно, не очень снѣжно.
Ѣдемъ въ автомобилѣ по ровной, какъ стрѣла, Сер-
гіевской, — полутемной (война!). Я, кажется, убѣ-
ждаю Блока не писать въ «Лукоморьѣ» (нововремен-
скій журналъ). Потомъ переходимъ на театръ. Я не
вѣрю въ театръ. Не долженъ ли онъ непремѣнно
искажать написанное?
— Вы были довольны, А. А., вашими пьесами
у Коммиссаржевской?

Блокъ молчитъ. Потомъ съ твердостью произ-
носитъ.

— Нѣтъ. Меня оскорбляло.

Кажется, и онъ не вѣритъ въ театръ.

Въ темной залѣ, невидные, мы просидѣли вмѣстѣ
съ Блокомъ всѣ акты (3-й, съ Савиной, не репети-
ровался). Конечно,’чепуха. Привыкнувъ играть лю-
бовниковъ —• актеры не могли перевоплотиться въ
гимназистовъ. Когда одинъ, передъ поцѣлуемъ, не-
ожиданнымъ (по смыслу) для него самого, вдругъ
сталъ озираться, даже заглянулъ за портьеру, Блокъ
прошепталъ мнѣ: «это ужъ какая-то порнографія!»

Лучше другихъ была Рощина-Инсарова. Но и
она не удовлетворяла Блока. Въ первомъ перерывѣ
онъ ей послалъ записочку: «спросите Блока.
Онъ вамъ хорошо скажетъ».

Кажется, они потомъ долго разговаривали.

Мейерхольдъ былъ въ ударѣ. Собралъ всѣхъ
актеровъ въ фойе, произнесъ горячую назидательную
рѣчь. И мы уѣхали съ Блокомъ домой, пить чай.

24

Блокъ не пошелъ на войну. Зимой 15—16 года
онъ жилъ уединенно, много работалъ. У меня въ
эту зиму, по воскресеньямъ, собиралось много мо-
лодежи, самой юной, — больше всего поэтовъ: ихъ
внезапно расплодилось неистовое количество. Одинъ
приводилъ другого, другой еще двухъ, и такъ далѣе,
— пока ужъ не пришлось подумать о нѣкоторомъ
сокращеніи. Иныхъ присылалъ Блокъ; этимъ всегда
было мѣсто. Блокъ интересовался моими сборищами
и часто звонилъ по телефону въ воскресенье вечеромъ.

Приходилъ же, какъ всегда, когда не было ни-
кого. Разъ, случайно — днемъ — столкнулся у насъ
съ Марьей Федоровной (женой Горькаго). Она у насъ
вообще не бывала; очевидно, дѣло какое-то оказалось,
какой-нибудь сборникъ — не знаю. Мы иногда встрѣ-
чались съ нею и съ Горькимъ въ эти зимы у разныхъ
людей (Горькій заѣзжалъ и къ намъ — чуть ли не
предлагалъ стихи мои издать, но мы это замяли).

Жена Горькаго, впослѣдствіи усердная «комис-
сарша» совдепскихъ театровъ, была, пока-что, просто
зрѣлыхъ лѣтъ каботинка, на всѣхъ набѣгавшая, какъ
безпокойная волна.

Вижу ее и Блока сидящими за чайнымъ столомъ
другъ противъ друга. Пяти минутъ не прошло, какъ
ужъ она на Блока набѣжала съ какими-то весьма
умѣренными, но «эс дечными», — по Горькому, —
мнѣніями.

Ей удавалось произнести словъ 50—60, пока
Блокъ успѣвалъ выговорить четыре. Это его, оче-
видно, раздражило, и слова, спокойныя, становились,
однако, все рѣзче.

Марья Федоровна, безъ передышки, наскакивала
и стрекотала: •— «какъ вы можете не соглашаться,
неужели вы не знаете положенія, кромѣ того обще-
ство... кромѣ того правительство... цензура не по-
зволяетъ... честные элементы... а она... они... ихъ...
оно»... Блокъ, словно деревяннымъ молоткомъ сту-
чалъ, упрямо: «Такъ и надо. Такъ и надо».

Съ художественной точки зрѣнія, эта сцена
была любопытна, однако мы вздохнули свободнѣе,
когда она кончилась, и Марья Федоровна уѣхала.

Уѣхала, но съ Блока не сошло упрямство. Онъ
и безъ нея продолжалъ твердить то же, въ томъ же
духѣ, ни на пядь не уступая. Доконала она, видно,
его. Мы постарались совсѣмъ повернуть разговоръ.
Не помню, удалось ли зто.

25

Длинная статья Блока, напечатанная въ видѣ
предисловія къ изданію сочиненій Ап. Григорьева,
до такой степени огорчила и пронзила меня, что
показалось невозможнымъ молчать. Статья была
принципіальная, затрагивала вопросъ очень совре-
менный и, на мой взглядъ, важный: о безотвѣт-
ственности поэта, художника, писателя —
какъ человѣка. На примѣрѣ Ап. Григорьева и В. Ро-
занова Блокъ старался утвердить эту безотвѣтствен-
ность и съ величайшей рѣзкостью обрушивался какъ
на старую интеллигенцію съ ея «завѣтами», погу-
бившую, будто бы, Ап. Григорьева (зачѣмъ осуждала
безшабашность и перекидничество его), такъ и на
нетерпимость (?) новой, по отношенію Розанова.
Кстати, восхвалялись «Новое Время» и Суворинъ-
старикъ (этотъ типичнѣйшій русскій нигилистъ) не
смотрѣвшій ни на гражданскую, ни на человѣческую
мораль Розанова.

Много чего еще было въ статьѣ Блока. И въ от-
вѣтной моей тоже (впослѣдствіи напечатанной въ
сборникѣ «Огни»), — суть ея опредѣлялась эпигра-
фомъ:

Поэтомъ можешь ты не быть
Но человѣкомъ быть обязанъ.

Печатать статью, не прочтя ея раньше Блоку,
мнѣ и въ голову, конечно, не приходило. Мы сго-
ворились съ нимъ, — это было поздней весной 16-го
года, — и онъ явился вечеромъ, — свѣтлымъ, голу-
бѣющимъ, теплымъ: помню раскрытыя, низкія окна
на Сергіевскую, на весеннія деревья Таврическаго
парка, за близкой рѣшеткой.

Мнѣ памятенъ этотъ вечеръ со всѣми его слу-
чайностями. Когда мы еще сидѣли въ столовой, —
въ передней, рядомъ, позвонили, и вбѣжала незна-
комая заплаканная дѣвушка. Бросилась ко мнѣ,
забормотала, всхлипывая:

— Защитите меня... Меня увозятъ, обманомъ...
Вы написали «Зеленое Кольцо»... вы поймете...

И вдругъ, взглянувъ въ открытую дверь сто-
ловой, вскрикнула:

— Вотъ, у васъ А. А. Блокъ... Онъ тоже защи-
титъ, поможетъ мнѣ... Умоляю, не отдавайте меня
ему...

Блокъ вышелъ въ переднюю. Мы стояли съ нимъ
оба безпомощные, ничего не понимая. Дѣвушка,
неизвѣстная и Блоку, была явно нервно-разстроена.
Не знаю, чѣмъ бы зто кончилось, но тутъ опять
позвонили и вошелъ «онъ», братъ дѣвушки, очень
нѣжно сталъ уговаривать ѣхать съ нимъ — домой
(какъ онъ говорилъ). Общими силами мы ее успоко-
или, уговорили, отправили.

Впослѣдствіи узналось, что дѣвушка, хоть и
дѣйствительно нервно-разстроенная, не совсѣмъ была
неправа, спасаясь отъ брата. Темная какая-то исто-
рія, съ желаньемъ братьевъ, изъ расчета, упрятать
сестру въ лѣчебницу... Темная исторія.

Но что мы могли сдѣлать? Могъ ли когда-нибудь
человѣкъ помочь человѣку?

Мы, однако, невольно омрачились. И безъ того
грусть и тревога лежали на душѣ.
Все вто было, кажется, въ послѣдній,
Въ послѣдній вечеръ, въ вешній часъ.
И плакала безумная въ передней
О чемъ-то умоляя насъ.

Потомъ сидѣли мы подъ лампой блеклой,
Что золотила тонкій дымъ.

А позднія, распахнутыя стекла
Отсвѣчивали голубымъ...

Въ моемъ кабинетѣ, подъ этой «блеклой» лампой,
медленно куря одну тонкую папиросу за другой,
Блокъ выслушалъ мои о немъ довольно рѣзкія строки.
Мнѣ хотѣлось стряхнуть съ насъ обоихъ безпред-
метную грусть этого свиданія. Лучше спорить, горя-
читься, сердиться...

Споръ былъ, но и онъ вышелъ грустный. Блокъ
возражалъ мнѣ, потомъ вдругъ замолчалъ. Черезъ
минуту заговорилъ о другомъ, —• но понятно было,
что не о другомъ, о томъ же, только не прямо о
предметѣ, а какъ всегда онъ говоритъ — около.

Не хотѣлось говорить и мнѣ. Да, все зто такъ,
и нельзя не требовать отъ каждаго человѣка, чтобы
онъ былъ человѣкомъ, и не могу я отъ Блока этого
не требовать, но... какъ больно, что я не могу и не
перестану! Въ эту минуту слабости и нѣжности хо-
тѣлось невозможнаго: чтобы прощалось, вотъ такимъ,
какъ Блокъ, непрощаемое. Точно отъ прощенія что-
нибудь измѣнилось бы! Точно свое непрощаемое,
свою трагедію, не несъ Блокъ въ самомъ себѣ!

Мы сидѣли поздно, совсѣмъ заголубѣли окна;
никогда, кажется, не говорили мы такъ тихо, такъ
близко, такъ печально.

Даже на пустынной улицѣ, около свѣжаго сада,
онъ еще остановился, и мы опять говорили о чемъ-то,
о садѣ, о веснѣ, опять по-ночному тихо, — окна
у меня были низкія.

...Ты, выйдя, задержался у рѣшетки,
Я говорилъ съ тобою изъ окна.
А вѣтви юныя чертились четко
На небѣ — зеленѣй вина.

Прямая улица была пустынна.

И ты ушелъ въ нее, — туда...
Я не прощу. Душа твоя невинна.
Я не прощу ей — никогда.

Вернувшись осенью 16-го года въ Петербургъ
изъ деревни, мы узнали, что Блокъ, если не на фронтѣ
— то недалеко отъ фронта: служитъ въ Земско-
Городскомъ Союзѣ. Вѣсти о немъ приходили хоро-
шія: бодръ, дѣятельно работаетъ, загорѣлъ, посто-
янно на лошади... Мать сообщала мнѣ, что очень
довольна его письмами, хотя они кратки: — некогда.

26

Я, можетъ быть, увлекаюсь и злоупотребляю
подробностями встрѣчъ моихъ съ Блокомъ. Но кому-
нибудь изъ любящихъ его память, будутъ интересны
и онѣ. Теперь досказать осталось не много.
Дни революціи. Въ самый острый день, а для
насъ даже въ самый острый моментъ (протопопов-
скіе пулеметы съ крышъ начали стрѣлять въ наши
окна, то съ улицы, то со двора) — внезапное появле-
ніе Б. Бугаева — Андрея Бѣлаго. (Онъ уже съ годъ
какъ пріѣхалъ изъ Швейцаріи въ Москву, одинъ,
говорилъ, что въ виду призыва, но на войну не по-
шелъ. Связался съ издательствомъ одной темной лич-
ности — Ив. Разумника, что-то писалъ у него, ѣз-
дилъ къ нему въ Царское Село). Въ этотъ день онъ
мирно ѣхалъ изъ Царскаго, гдѣ было еще тихо,
и обалдѣлъ, выйдя изъ вагона прямо на улицы рево-
люціоннаго города. Въ шубѣ до пятъ — онъ три
часа волокся къ намъ пѣшкомъ, то и дѣло завали-
ваясь подъ заборы, въ снѣгъ, отъ выстрѣловъ. Такъ
обезножѣлъ, что у насъ въ квартирѣ и остался (да
и выйти побаивался).

Опять вижу въ эти дни танцующую походку,
изумленно-скошенные глаза, гомерическія рѣчи и
вскрики: «да-да-да, теперь русскій флагъ — будетъ
красный флагъ? Правда? Правда, надо, чтобъ былъ
красный?»

Безъ моего погибшаго дневника не могу воз-
становить даты, но скоро, очень скоро послѣ рево-
люціи, черезъ недѣлю или двѣ, — вотъ Блокъ, въ
защиткѣ, которая его очень измѣняетъ, взволнованно
шагающій по длинной моей комнатѣ. Онъ пріѣхалъ
съ фронта, или оттуда, гдѣ онъ находился — близъ
сѣверо-западнаго фронта.

Въ торопливо-радостные дни эти все было ра-
достно и спѣшно, люди приходили, уходили, мель-
кали, текли, — что запоминалось? что забывалось?

Но Блокъ, въ высокихъ сапогахъ, стройно схва-
ченный защитной, непривычно быстро шагающій по
моему ковру, — ярко помнится; и слова его помнятся,
все тѣ же онъ повторялъ:

— Какъ же теперь... ему... русскому народу...
лучше послужить?

Лицо у него было не просвѣтленное; мгновень-
ями потерянное и недоумѣнное; все кругомъ было
такъ непохоже на прежнее, несоизмѣримо съ нимъ;
почему вдругъ вспомнилось лицо Блока, тоже рас-
терянное, только болѣе молодое и свѣтлое, и слова:

— Какъ же теперь... его... Митьку... воспиты-
вать?

Тогда только промелькнуло; а теперь, когда
вспоминаю это воспоминаніе — мнѣ страшно. Можетъ
быть и тутъ для Блока пріоткрылась дверь надежды?
Слишкомъ поздно?

27

Наступилъ періодъ, когда я о Блокѣ ничего
не помню. Кажется, онъ опять уѣхалъ къ мѣсту
службы. Потомъ мы уѣхали на нѣсколько недѣль
на Кавказъ. Тамъ — два-три письма изъ Москвы,
отъ А. Бѣлаго. По обыкновенію — сумасшедше-
талантливыя, но съ какимъ-то непріятнымъ при-
вкусомъ и уклономъ. Съ восторгами насчетъ... зсъ-
дековъ. Съ туманными, но противными прорицаніями.
Что же спрашивать съ Бѣлаго? Онъ всегда въ драмѣ
— или мелодрамѣ. И ничего особенно ужаснаго и
значительнаго отсюда не происходитъ.

Наше возвращеніе. Корниловская исторія, —
ее мы переживали изнутри, очень близко, и никакъ
не могли опомниться отъ лжи, въ которую она была
заплетена (и до сихъ поръ заплетена). Видѣлись ли
мы съ Блокомъ? Вѣроятно, мелькомъ; потому, думаю,
вѣроятно видѣлись — что мой телефонъ осенью,
совершенно поразившій меня, былъ дѣйствіемъ про-
стымъ, какъ-будто и не первой встрѣчей послѣ весны.

Конецъ, провалъ, крушеніе уже не только пред-
чувствовалось — чувствовалось. Мы всѣ были въ
агоніи. Но что жъ, смириться, молчать, ждать? Всѣ
хватались за что кто могъ. Не могли не хвататься.
Савинковъ, ушедшій изъ правительства послѣ Корни-
лова, затѣвалъ антибольшевицкую газету. Ему уда-
лось сплотить порядочную группу интеллигенціи.
Почти всѣ видные писатели дали согласіе. Пригла-
шенія многихъ были поручены мнѣ. Если приглашеніе
Блока замедлилось чуть-чуть, то какъ разъ потому,
что въ Блокѣ-то ужъ мнѣ и въ голову не приходило
сомнѣваться.
Все это было въ началѣ октября. Вечеромъ, въ
свободную минутку, звоню къ Блоку. Онъ отвѣчаетъ
тотчасъ же. Я, спѣшно, кратко, точно (время было
телеграфическое!) объясняю, въ чемъ дѣло. Зову къ
намъ, на первое собраніе.

Пауза. Потомъ:

— Нѣтъ. Я, должно быть, не приду.

— Отчего? Вы заняты?

— Нѣтъ. Я въ такой газетѣ не могу участвовать.

-— Что вы говорите! Вы не согласны? Да въ
чемъ же дѣло?

Во время паузы быстро хочу сообразить, чтб
происходитъ, и не могу. Предполагаю кучу нелѣ-
постей. Однако не угадываю.

— Вотъ война, — слышу глухой голосъ Блока,
чуть-чуть болѣе быстрый, немного разсерженный. —
Война не можетъ длиться. Нуженъ миръ.

— Какъ... миръ? Сепаратный? Теперь — съ
нѣмцами миръ?

— Ну да. Я очень люблю Германію. Нужно
съ ней заключить миръ.

У меня чуть трубка не выпала изъ рукъ.

— И вы... не хотите съ нами... Хотите
заключать миръ... Ужъ вы, пожалуй, не съ больше-
виками ли?

Все-таки, и въ эту минуту, вопросъ мнѣ казался
абсурднымъ. А вотъ что отвѣтилъ на него Блокъ
(который былъ очень правдивъ, никогда не лгалъ):
— Да, если хотите, я скорѣе съ большевиками.
Они требуютъ мира, они...

Тутъ ужъ трудно было выдержать.

— А Россія?!.. Россія?!..

— Что жъ Россія?

— Вы съ большевиками, и вабыли Россію. Вѣдь
Россія страдаетъ!

— Ну, она не очень-то и страдаетъ...

У меня духъ перехватило. Слишкомъ это было
неожиданно. Съ Блокомъ много чего можно ждать, —
но не зтого же. Я говорю спокойно:

— Александръ Александровичъ. Я понимаю, что
Боря можетъ... Если онъ съ большевиками — я
пойму. Но вѣдь онъ — «потерянное дитя». А вы!
Я не могу повѣрить, что вы... Вы!

Молчаніе. Потомъ вдругъ, точно другой голосъ,
такой измѣненный:

— Да вѣдь и я... Можетъ быть, и я тоже... «по-
терянное дитя»?

Такъ эти слова и остались звенѣть у меня въ
ушахъ, послѣдній мой телефонъ съ Блокомъ:

«Россія не очень и страдаетъ... Скорѣе ужъ съ
большевиками... А если и я «потерянное дитя?»

О катастрофѣ не буду, конечно, распространять-
ся. Прошла зима, страшнѣе и позорнѣе которой
ранѣе никогда не было. Да, вотъ это забываютъ
обыкновенно, а это надо помнить: большевики —
позоръ Россіи, несмываемое съ нея никогда пятно,
даже страданіями и кровью ея праведниковъ несмы-
ваемое.

...Но и такой, моя Россія,
Ты всѣхъ краевъ дороже мнѣ!

Къ счастью, Блокъ написалъ эти строчки за-
долго до большевизма, и «такая» — не значитъ (въ
этомъ стихотвореніи) «болыпевицкая». Однако •—
чѣмъ утѣшаться? Сомнѣній не было: Блокъ съ н и м и.
Съ ними же, явно, былъ и Андрей Бѣлый. Оба пи-
сали и работали въ «Скиѳахъ» — издательствѣ этого
переметчика — не то лѣваго эсъ-эра, не то ужъ
партійнаго большевика — Ив. Разумника.

Слышно было, что и въ разныхъ учрежденіяхъ
они оба добровольно работаютъ. Блокъ
вмѣстѣ съ Луначарскимъ и Горькимъ. Его поэма
«12», напечатанная въ этихъ самыхъ Скиѳахъ, не-
ожиданно кончаюіцаяся Христомъ, ведущимъ 12
красногвардейцевъ - хулигановъ, очень нашумѣла.
Нравилось, что красногвардейцевъ 12, что они какъ
новые апостолы. Цѣлая литература создалась объ
зтихъ «апостолахъ» еще при жизни Блока. Навѣрно
и его спрашивали, какъ онъ понимаетъ самъ этого
неожиданнаго Христа впереди 12-ти. И навѣрно онъ
не сказалъ, •— «потому что это несказанно». Боль-
шевики, иескаааниостыо не смущаясь, съ удоволь-
ствіемъ пользовались «двѣнадцатью»: гдѣ только ни
болтались тряпки съ надписью:
Мы на горе всѣмъ буржуямъ
Міровой пожаръ раздуемъ.

Даже красноармейцамъ надоѣло, тѣмъ болѣе
что міровой пожаръ, хоть и дулся, — не раздувался.

Видали мы и болѣе смѣлые плакаты, изъ тѣхъ
же «Двѣнадцати»:

...Эй, не трусь!

Пальнемъ-ка пулей въ святую Русь!
и еще что-то вродѣ.

Не хотѣлось даже и слышать ничего о Блокѣ.
Немножко отъ боли не хотѣлось. А думалось часто.
Собственно кощунство «двѣнадцати» ему нельзя было
ставить въ вину. Онъ не понималъ кощунства. И,
главное, не понималъ, что тутъ чего-то не понимаетъ.
Вездѣ особенно остро чувствовалъ свое «ничегоне-
пониманье» и былъ тонокъ, а вотъ гдѣ-то здѣсь,
около религіи, не чувствовалъ, —• и былъ грубъ.
И невиненъ въ грубости своей; чтб требовать отъ
Блока, если «христіаннѣйшій антропософъ» А. Бѣлый
въ это время написалъ поэму «Христосъ Воскресе»,
— не имѣвшую успѣха, ибо неудачную, — однако
столь ужасную по кощунству, что никакіе блоков-
скіе красноармейцы въ сравненіи съ ней итти не могли.

Объ А. Бѣломъ думалось съ жалостью пре-
зрѣньемъ. О Блокѣ — съ жалостью и болью. Но не
всегда. Кощунства — пусть, что съ него тутъ требо-
вать, не понималъ никогда, и не лгалъ, что пони-
маетъ. Но его Прекрасная Дама? Его Незнакомка?
Его Фаина, — Россія, — «платъ узорный до бро-
вей», — его любовь?

И ужъ не боль — негодованіе росло противъ
Блока.

О, какъ паду, и горестно, и низко,
Не одолѣвъ смертельныя мечты!

.	28

Мы думали, что дошли до предѣловъ страданья,
а наши дни были еще какъ праздникъ. Мы надѣялись
на скорый конецъ проклятаго пути, а онъ, самый-то
проклятый, еще почти не начался. Большевики, не
знавшіе ни русской интеллигенціи, ни русскаго на-
рода, неувѣренные въ себѣ и въ томъ, что имъ по-
зволятъ, еще робко протягивали лапы къ разнымъ
вещамъ. Попробуютъ, видятъ — ничего, осмѣлѣютъ.
Хапнутъ.

Такъ, весной 18 года они лишь цѣлились запре-
тить всю печать, но еще не рѣшались (потомъ, черезъ
годъ, хохотали: и дураки же мы были церемониться!).
Антиболыневицкая интеллигенція, — а другой тогда
не было, исключенія считались единицами, — ока-
зывалась еще глупѣе, чуть не собиралась бороться
съ большевиками «словомъ», угнетеннымъ, правда,
но все-таки своимъ. Что его просто-напросто уничто-
жатъ — она вообразить не могла.
За мѣсяцъ до этого уничтоженія, мнѣ предло-
жили издать маленькій сборникъ стиховъ, все на-
писанное за годы войны и революціи. Небольшая
книжка эта, «Послѣдніе Стихи», необыкновенно скоро
была отпечатана, въ военной, кажется, типографіи
(очень недурно) и затѣмъ все изданіе, цѣликомъ,
кому-то продано, — впрочемъ, книгу свободно можно
было доставать вездѣ, пока существовали книжные
магазины. Очень скоро ее стали рекомендовать какъ

«запрещенную».

Упоминаю объ этомъ вотъ почему.

Эту новую бѣленькую книжечку, съ такими
опредѣленными стихами противъ «друзей» Блока —
трудно было удержаться не послать Блоку. Я думаю
все-таки и упрямое невѣріе было, все-таки! что
большевики -— друзья Блока. Вѣдь зто же съ ума
сойти!

Одна изъ моихъ юныхъ пріятельницъ — много
у меня еще оставалось дружеской молодежи, честной,
— вызвалась книжку Блоку отнести. Письма не
было, только на первой страницѣ — стихотвореніе,
ему посвященное: «Все это было, кажется, въ послѣд-
ній — въ послѣдній вечеръ, въ вешній часъ...» —
«...Душа твоя невинна. — Я не прощу ей никогда».

Немного упрекала меня совѣсть... «Не прощу»,—
а книгу все-таки посылаю? На что-то надѣюсь? На
что?
Послѣ отвѣта Блока ужъ и надѣяться стало
какъ-будто не на что.

Тоненькія сѣрыя книжки... Поэма «12», конечно,
и стихотвореніе «Скиѳы». Тутъ же и предисловіе
Ив. Разумника, издателя... Лучше не говорить о немъ.
На одной изъ книжечекъ —• стихотвореніе Блока,
написанное прямо мнѣ. Лучше не говорить и о немъ.
Я его не помню, помню только, что никогда Блокъ
такихъ пошлостей не писалъ. Было какъ-то, что
каждому своя судьба (или вродѣ), — ...«вамъ —
зеленоглазою наядой плескаться у ирландскихъ
скалъ» (?) «мнѣ» — (не помню что) и «пѣть Интер-
націоналъ»...

Нѣтъ, кончено, кончено, прячу брошюрки безъ
возврата, довольно, взорваны мосты...

И еще прошли мѣсяцы — какъ годы.

29

Я въ трамваѣ, идущемъ съ Невскаго по Садовой.
Трамваи пока есть, остального почти ничего нѣтъ.
Давно нѣтъ никакихъ, кромѣ казенныхъ, газетъ.
Журналовъ/И книгъ нѣтъ вообще. Гладко.

Нравственная и физическая тяжесть такъ ра-
стетъ грозно, что мимо воли тянешься прочь, вонъ
изъ Петербурга, въ ту Россію, гдѣ нѣтъ большеви-
ковъ. Вѣрится: уже нѣтъ. (А если — еще нѣтъ?).
Все равно, мечта — повелительная — ые даетъ
покоя, тянетъ на свободу.

День осенній, довольно солнечный. Я ѣду съ
одной моей юной пріятельницей — къ другой: зта
другая — именинница, сегодня 17 сентября по ста-
рому стилю.

Мы сидимъ съ Ш. рядомъ, лицомъ къ заколо-
ченному Гостиному Двору. Трамвай наполняется,
на Сѣнной уже стоятъ въ проходахъ.

Первый, кто вошелъ и сталъ въ проходѣ, какъ
разъ около меня, вдругъ говоритъ:

— Здравствуйте.

Этотъ голосъ ни съ чьимъ не смѣшаешь. Поды-
маю глаза. Блокъ.

Лицо подъ фуражкой какой-то (именно фуражка
была — не шляпа) длинное, сохлое, желтое,
темное.

—• Подадите ли вы мнѣ руку?

Медленныя слова, такъ же съ усиліемъ произ-
носимыя, такія же тяжелыя.

Я протягиваю ему руку и говорю:

— Лично — да. Только лично. Не общественно.

Онъ цѣлуетъ руку. И, помолчавъ:

— Благодарю васъ.

Еще помолчавъ:

— Вы, говорятъ, уѣзжаете?

•— Что жъ... Тутъ или умирать — или уѣзжать.
Если, конечно, не быть въ вашемъ положеніи...
Онъ молчитъ долго, потомъ произноситъ осо-
бенно мрачно и отчетливо:

— Умереть во всякомъ положеніи можно.

Прибавляетъ вдругъ:

— Я вѣдь васъ очень люблю...

— Вы знаете, что и я васъ люблю.

Вагонъ (немного опустѣвшій) давно прислуши-
вается къ странной сценѣ. Мы не стѣсняемся, гово-
римъ громко, при общемъ молчаніи. Не знаю, что
думаютъ слушающіе, но лицо Блока такъ несомнѣнно
трагично (въ зто время его коренная трагичность
сдѣлалась видимой для всѣхъ, должно быть) — что
и сцена имъ кажется трагичной.

Я встаю, мнѣ нужно выходить.

— Прощайте, говоритъ Блокъ. Благодарю васъ,
что вы подали мнѣ руку.

— Общественно — между нами взорваны мосты.
Вы знаете. Никогда... Но лично... какъ мы были
прежде...

Я опять протягиваю ему руку, стоя передъ
нимъ, опять онъ наклоняетъ желтое, больное лицо
свое, медленно цѣлуетъ руку, «благодарю васъ»...—
и я на пыльной мостовой, а вагонъ проплываетъ
мимо, и еще вижу на площадку вышедшаго за мной
Блока, различаю темную на немъ... да, темно-синюю
рубашку...

И все. Это былъ конецъ. Наша послѣдняя встрѣча
на землѣ.
Великая радость въ томъ, что я хочу прибавить.

Мои глаза не видали Блока послѣднихъ лѣтъ;
но есть два-три человѣка, глазамъ которыхъ я вѣрю,
какъ своимъ собственнымъ. Потому вѣрю, что они,
такіе же друзья Блока, какъ и я, относились къ «го-
рестному паденію» его съ той же болью, какъ и я.
Одинъ изъ нихъ, по природѣ не менѣе Блока вѣрный
и правдивый, даже упрекнулъ меня сурово за по-
сылку ему моихъ «Послѣднихъ Стиховъ»:

— Зачѣмъ вы это сдѣлали?

И вотъ я ограничиваю себя — намѣренно —
только непреложными свидѣтельствами этихъ людей,
только тѣмъ, что видѣли и слышали они.

А видѣли они — медленное возстаніе Блока,
какъ бы духовное его воскресеніе, побѣдный конецъ
трагедіи. Изъ глубины своего паденія онъ, подни-
маясь, достигъ даже той высоты, которой не до-
стигали, можетъ быть, и не падавшіе, остававшіеся
твердыми и зрячими. Но Блокъ, прозрѣвъ, увидѣвъ
лицо тѣхъ, кто оскорбляетъ, унижаетъ и губитъ его
Возлюбленную, —его Россію, — уже не могъ не итти
до конца.

Есть ли изъ насъ одинъ, самый зрячій, самый
непримиримый, кто не знаетъ за собой, въ петербург-
скомъ плѣну, хоть тѣни компромисса, просьбы за
кого-нибудь Горькому, что ли, кто не ѣдалъ корки
соломенной изъ вражьихъ рукъ? Я—знаю. И вкусъ
этой корки — пайка проклятаго — знаю. И хрустъ
денегъ совѣтскихъ, полученныхъ за ненужные пере-
воды никому ненужныхъ романовъ — тоже знаю.

А вотъ Блокъ, въ послѣдніе годы свои, уже
отрекся отъ всего. Онъ совсѣмъ замолчалъ, не гово-
рилъ почти ни съ кѣмъ, ни слова. Поэму свою «12»
— возненавидѣлъ, не терпѣлъ, чтобъ о ней упоми-
нали при немъ. Пока были силы — уѣзжалъ изъ
Петербурга до первой станціи, тамъ гдѣ-то проводилъ
цѣлый день, возвращался, молчалъ. Зналъ, что уми-
раетъ. Но — і'оворили — онъ ничего не хотѣлъ при-
нимать изъ рукъ убійцъ. Родные, когда онъ уже
не вставалъ съ постели, должны были обманывать
его. Онъ буквально задыхался; и задохнулся.

Подробностей не коснусь. Когда-нибудь, въ свое
время, они будутъ извѣстны. Довольно сказать здѣсь,
что страданьемъ великимъ и смертью онъ искупилъ
не только всякую свою вольную и невольную вину,
но, можетъ быть, отчасти позоръ и грѣхъ Россіи.

...И пусть надъ нашимъ смертнымъ ложемъ
Взовьется съ крикомъ воронье...

Тѣ, кто достойнѣй, Боже, Боже,
Да внидутъ въ царствіе Твое!

Радость въ томъ, что онъ сумѣлъ стать однимъ
изъ этихъ достойныхъ. И въ томъ радость, что онъ
навѣки нашъ, что мы, сегодняшніе, и Россія буду-
щая, воскресшая, — можемъ неомраченно любить
его, живого.

1922.
ОДЕРЖИМЫЙ

О Брюсовѣ
...Но всѣхъ покоряя — ты вѣчно покоренъ:
То зеленъ, то красенъ, — то розовъ, то черепъ...

Нѣтъ на свѣтѣ ничего интереснѣе «ч е л о-
в ѣ к а». Настоящаго, живого человѣка, созданнаго
природой, исторіей (или Богомъ). Но природное
(или Божье) творчество необыкновенно тонко, слож-
но, узоръ сго не для всѣхъ уловимъ. Писатели, соз-
давая выдуманныхъ людей, — типы, — истолко-
вываютъ «человѣка» непонимающимъ. Подчерки-
ваютъ, огрубляютъ тонкія черты, усиливаютъ звукъ
отдѣльной души, или дополняютъ его схожимъ зву-
комъ другой; бросаютъ краски мазками, пятнами,
какъ на декораціяхъ. Это громадное дѣло; его можно
дѣлать и геніально, и бездарно...

Въ моихъ «сказкахъ дѣйствительности» я не
истолковываю «человѣка». Я разсказываю о немъ
подлинномъ, настоящемъ, какимъ онъ прошелъ пе-
редъ моими глазами, — или даже мелькнулъ, —
и какимъ онъ мнѣ показался. Извѣстенъ ли человѣкъ,
обладаетъ ли онъ какими-нибудь исключительными
талантами, или нѣтъ, •— все равно; вѣдь часто самые
неизвѣстные, незамѣтные люди бываютъ интереснѣе,
какъ люди, знаменитѣйшихъ писателей и обществен-
ныхъ дѣятелей.

Я пишу лишь о тѣхъ, съ кѣмъ встрѣчъ уже не
жду на этомъ свѣтѣ, — потому ли, что они отошли
за его черту, или потому, что отошли за непересту-
пимую для меня черту человѣческую, какъ
Брюсовъ-болыпевикъ, и другіе. Повторяю, впрочемъ,
то, что было сказано въ разсказѣ «о Блокѣ»: о жи-
выхъ или о мертвыхъ пишешь — надо говорить
правду; и о живыхъ, или о мертвыхъ пишешь —
надо о чемъ-то, о какой-то фактической правдѣ, хо-
рошей и дурной, — умолчать. Эти умолчанія не иска-
жаютъ образа. Но не надо прикасаться къ «тайнѣ
Личности», которая должна быть, — и все равно
будетъ, — сокрыта навсегда.

Поэтъ Валерій Брюсовъ — съ 18-го, кажется,
года •— коммунистъ. Мало того: онъ сразу же пошелъ
въ болыпевицкую цензурную коммиссію, не знаю,
какъ она у нихъ тамъ называется, чуть ли не сдѣ-
лался ея предсѣдателемъ, и заявилъ себя цензоромъ
строгимъ, безпощаднымъ, суровымъ. Была у него
издана, еще при насъ, брошюрка: «Почему я сталъ
коммунистомъ», но мнѣ не попалась, да признаться,
и не заинтересовала меня: догадаться, какъ Валерій
Брюсовъ сталъ «коммунистомъ», можно и безъ бро-
шюрки, если немного знать автора.

Между нами никогда не было ни дружбы, въ
настоящемъ смыслѣ слова, ни внутренней близости.
Видимость, тѣнь всего этого — была. Въ продолженіи
долгихъ лѣтъ видались мы постоянно, періодами же
работали вмѣстѣ, въ однихъ и тѣхъ же изданіяхъ.
Говоря о немъ, я, какъ въ разсказѣ о Блокѣ, огра-
ничусь лишь непосредственными съ нимъ встрѣчами,
— по возможности, разумѣется. Если съ Блокомъ
у йасъ отношенія внутреннія были шире внѣшнихъ,
то съ Брюсовымъ даже не наоборотъ, а почти сплошь
они были внѣшнія. Но внѣшній обликъ Брюсова
такъ характеренъ и такъ проницаемъ для долгаго
и внимательнаго взора, •— что я врядъ ли ошибусь
въ опредѣленіяхъ сущности этой своеобразной души.

Брюсовъ не умеръ физически*). Но, въ виду его
даннаго положенія въ большевицкой Россіи, я могу
со спокойной совѣстью считать, что онъ умеръ для
меня и для большинства русскихъ: вѣдь никакой
больше «встрѣчи» съ нимъ на землѣ у меня про-
изойти не можетъ. Поэтому и вызвать изъ прошлаго
его тѣнь (если ужъ вызывать) — дѣло вполнѣ свое-
временное.

*) Очеркъ былъ написанъ въ 4921 г. Брюсовъ умеръ
въ концѣ 1924-го.
Добавлю еще, что Брюсовъ умеръ и какъ поэтъ.
Мнѣ это кажется естественнымъ и логичнымъ. Иначе,
по-моему, и быть не могло. А сомнѣвающихся я от-
сылаю къ недавно изданной имъ въ Москвѣ книжкѣ
стиховъ, — не просто плохой, а какой-то даже не
совсѣмъ вѣроятной: безграмотной.

1

Лѣтомъ одного очень дальняго года, 1895 ка-
жется*) въ редакцію «Сѣвернаго Вѣстника» была
прислана книжечка «СЬеІз сі’оеиѵге».

Подобныхъ книжонокъ, маленькихъ, тонень-
кихъ, съ заглавіями еще менѣе скромными,
присылалось тогда въ редакціи тьма тьмущая: годы
«декадентства». Послѣдніе годы, правда, «декадент-
ство» въ чистомъ своемъ видѣ, близилось къ закату.
Будущая отвѣтвь, символизмъ, •— едва нарождалась.
Сологубъ только что начиналъ печатать свои стран-
ные и ясные разсказы, новые, и такіе свѣжіе, стихи.

«Шедевры» были несомнѣннымъ декадентствомъ.
Все извѣстное, —• «нарочное». И вдругъ одно
стихотвореніе меня остановило. Называлось оно
«Сумасшедшій», содержанія не помню, какъ-будто

*) Заранѣе оговариваюсь, что возможны мелкія факти-
ческія неточности, особенно въ датахъ. У меня нѣтъ подъ
рукой никакого матеріала, ни моихъ записей, ни писемъ.
этотъ сумасшедшій сидѣлъ подъ мостомъ, или что-то
въ родѣ...

Увѣряю скептическихъ редакціонныхъ крити-
ковъ, что стихотвореніе недурное, что авторъ «явно
не безъ таланта».

— Кто онъ? Какая странная фамилія. Неужели
псевдонимъ? Напоминаетъ календарь Гатцука: пред-
сказанія Брюса на такой-то годъ...

Вскорѣ мнѣ сообщили, что «Брюсовъ» не псевдо-
нимъ, а настоящая фамилія, что это — очень молодой
москвичъ изъ средняго купечества и, кажется, въ
Москвѣ имъ интересуются. Въ Москвѣ закатъ «дека-
дентства» еще не чувствовался, стояло оно пока въ
зенитѣ.

Литературная Москва и литературный Петер-
бургъ всегда рознились между собою. Не то, чтобы
по времени: Москва вовсе не «шла» за Петербургомъ,
опаздывая; нѣтъ, разница болѣе сложная, подчасъ
неопредѣлимая. Разница въ общемъ темпѣ жизни,
въ мѣрѣ размаха, въ различіи вкусовъ. Многое
Москва захватывала глубже и переживала длитель-
нѣе. Петербургъ былъ за то зрячѣе и сдержаннѣе.

2

За книжкой «Шедевровъ» очень скоро послѣдо-
вали другія, подписанныя именемъ Брюсова. Туча
«декадентовъ» ограничилась десяткомъ-двумя стихо-
твореній и разсѣялась. Замолкли. А Брюсовъ не
уставалъ писать и печатать въ журналы, толстые,
его, какъ вообще «декадентовъ», не пускали. Сѣв.
Вѣстникъ составлялъ исключеніе, — но онъ былъ въ
Петербургѣ!).

Въ эти годы, до 1900, мы въ Москву рѣдко ѣз-
дили, и съ Брюсовымъ познакомились въ Петербургѣ,
у насъ.

Скромный, пріятный, вѣжливый юноша; моло-
дость его, впрочемъ, въ глаза не бросалась; у него
и тогда уже была небольшая черная бородка. Не-
обыкновенно тонкій, гибкій, какъ вѣтка; и еще тонь-
ше, еще гибче дѣлалъ его черный сюртукъ, застег-
нутый на всѣ пуговицы. Черные глаза, небольшіе,
глубоко сидящіе и сближенные у переносья. Ни кра-
сивымъ, ни некрасивымъ назвать его нельзя; во вся-
комъ случаѣ интересное лицо, живые глаза. Только,
если долго всматриваться, объективно, отвлекшись
мыслью, — внезапно поразитъ васъ его сходство съ
шимпанзе. Вѣрно, сближенные глаза при тяжелова-
томъ подбородкѣ даютъ это впечатлѣніе.

Сдержанность и вѣжливость его нравились;
точно и не «московскій декадентъ»! Скоро обнаружи-
лось, что онъ довольно образованъ и насмѣшливо-
уменъ.

Позъ онъ тогда никакихъ не принималъ, ни
наполеоновскихъ, ни демоническихъ; да, сказать
правду, онъ при насъ и впослѣдствіи ихъ не прини-
малъ. Внѣшняя наполеоновская поза — высоко-
скрещенныя руки, — потомъ вошла у него въ при-
вычку; но и то я помню ее больше на безчисленныхъ
портретахъ Брюсова; въ личныхъ свиданіяхъ онъ
былъ очень простъ, бровей отъ природы немного
нависшихъ, не супилъ, не рисовался. Высокій тено-
рокъ его, чуть-чуть тенорокъ молодого приказчика
или московскаго сынка купеческаго, даже шелъ къ
непомѣрно тонкой и гибкой фигурѣ.

3

Онъ сталъ часто наѣзжать въ Петербургъ. Послѣ
каждаго свиданья дѣлалось все яснѣе, что этотъ
человѣкъ не пропадетъ: помимо талантливости и
своеобразнаго ума, у него есть сметка и — упорство.
Упорство или воля... это рѣшить было трудно.

Не много прошло времени — и вотъ, Брюсовъ,
вмѣстѣ съ молодымъ Поляковымъ, создаетъ журналъ
«Вѣсы», первый русскій журналъ новаго типа, еще
«декадентскій» — но культурный. Вокругъ него,
и вокругъ связаннаго съ нимъ издательства «Скор-
піонъ», начинаютъ группироваться молодыя силы,
всѣ «отверженные» — справедливо и несправедливо—
традиціоннымъ русскимъ «толстымъ журналомъ».

Брюсовъ — «декадентъ», но онъ же и «классикъ»:
онъ пушкинистъ, поклонникъ забытаго Тютчева и
отошедшаго въ тѣнь Фета. Онъ неутомимо работаетъ
надъ изслѣдованіемъ сокровищъ русской поэзіи и
освобождаетъ ихъ изъ подъ хлама «либеральщины»,
какъ онъ говоритъ. Подъ его редакціей въ издатель-
ствѣ «Скорпіонъ» начинаютъ выходить сборники
«Сѣверные Цвѣты», названные такъ въ память пуш-
кинскихъ «Сѣверныхъ Цвѣтовъ».

Но Брюсовъ, кромѣ того, тянется къ «европе-
изму». Стремится наладить связь новой русской ли-
тературы съ соотвѣтственными уклонами во Франціи
и въ Скандинавіи.

Конечно, не Брюсовъ создалъ новыя теченія въ
литературѣ. Они создались сами, естественно. Дека-
дентство, символизмъ (къ нему Брюсовъ близко не
примкнулъ), принципъ «чистаго» искусства, тяга къ
европеизму наконецъ, — все это было неизбѣжной
революціей противъ многолѣтняго царствованія на-
слѣдниковъ Бѣлинскаго и Писарева, приведшаго
дѣйствительно къ литературному оскудѣнію.

Ломались старыя рамки. Много при этомъ было
и уродливаго, и ненужнаго, — но и неожиданнаго.
Молодые работники являлись тогда изъ самыхъ раз-
нообразныхъ слоевъ общества. Все зависѣло отъ
личныхъ способностей и упорства. Вотъ зтого упор-
ства и работоспособности, при громадной сметкѣ,
у Брюсова оказалось очень много. Онъ по праву
занялъ видное мѣсто въ новомъ литературномъ те-
ченіи; изъ него тогдашняго Брюсова не выкинешь.
Между тѣмъ, среда и обстановка, изъ которой онъ
вышелъ, мало благопріятствовали избранной имъ
линіи. Сыну московскаго пробочнаго фабриканта, къ
тому же разорившагося, пришлось-таки потрудиться,
чтобы пріобрѣсти солидное образованіе и сдѣлаться
«европейцемъ» — или похожимъ на европейца. Но
брюсовское упорство, догадливый умъ и способность
сосредоточенія воли — исключительны; и они слу-
жили ему вѣрно.

4

Дѣло въ томъ, что Брюсовъ — человѣкъ абсо-
лютнаго, совершенно бѣшенаго, честолюбія. Я го-
ворю «честолюбія» лишь потому, что нѣтъ другого,
болѣе сильнаго слова для выраженія той страстной
«самости», самозавязанности въ тугой узелъ, той
напряженной жажды всевеличія и всевластія, кото-
рой одержимъ Брюсовъ. Тутъ иначе какъ одержи-
мымъ его и назвать нельзя.

Это въ немъ не сразу было видно. Почему? Да
потому, что заботливѣе всего .скрывается пунктъ по-
мѣшательства. У Брюсова же, въ этой точкѣ, таилось
самое подлинное безуміе.

Ну а скрывать, если хотѣлъ онъ что-нибудь
скрыть, онъ умѣлъ. Самые дюжинные безумцы хитры
на скрываніе пунктиковъ. А Брюсовъ, крайне ловкій
отъ природы, внѣ зтой точки былъ разуменъ, сдер-
жанъ, холодно и остро насмѣшливъ, очень владѣлъ
собою. (Говорю о Брюсовѣ тѣхъ первыхъ годовъ).
Онъ отлично видѣлъ людей и зналъ, на сколько пу-
говицъ передъ каждымъ стоитъ застегнуться. Что
какое-то безуміе есть въ немъ, сидитъ въ немъ, —
это видѣли почти всѣ; гдѣ оно, въ чемъ оно, — не
видѣлъ почти никто. Принимали огонекъ, мелькав-
шій порою въ глубоко сидящихъ, сближенныхъ гла-
захъ, за священное безуміе позта. Противъ такого
воспріятія Брюсовъ, конечно, ничего не имѣлъ. Онъ
не прочь былъ даже усилить впечатлѣніе, гдѣ можно,
насколько можно. Отсюда его «демоническія» и всякія
другія позы.

Честолюбіе можетъ быть лишь одной изъ стра-
стей, и въ этомъ случаѣ оно само частично: често-
любіе литературное, военное, ораторское, даже лю-
бовное; тогда другія страсти могутъ съ нимъ сосу-
ществовать, оставаясь просто себѣ страстями. Такъ,
военное честолюбіе вполнѣ совмѣстимо со страстью
къ женщинамъ, или честолюбіе литературное со стра-
стью къ вину, что ли. Но Брюсовское «честолюбіе» —
страсть настолько полная, что она, захвативъ всѣ
стороны существованія, могла быть, — и дѣйстви-
тельно была, — единственной его страстью.

Любилъ ли онъ искусство? Любилъ ли онъ жен-
щинъ, вотъ этихъ своихъ «тіііе е ѣге»? Нѣтъ, конечно.
Чѣмъ онъ могъ любить? Всесъѣдающая страсть,
единственная, дѣлала изъ женщинъ, изъ вина, изъ
картъ, изъ работы, изъ стиховъ, даже собственныхъ —
только рядъ средствъ, средствъ, средствъ... Въ концѣ
концовъ и самъ Брюсовъ (какъ это ни парадоксально)
долженъ былъ стать для нея средствомъ. Цѣль лишь
она.

Въ расцвѣтъ его успѣха — глупые, но чуткіе
люди говорили: Брюсовъ холодный поэтъ. Са-
мые «страстные» его стихи не зажигали ихъ. Еще быі
Самые «страстные» стихи его — замѣчательно без-
страстны: не Эросъ имъ владѣетъ. Ему нужна любовь
всѣхъ тіііе е ѣге, всѣхъ; и ни одна изъ нихъ сама
по себѣ, вмѣстѣ съ любовью, какъ таковой, не нужна.
Лишь средства, средства...

Объ остаткахъ, — рудиментарныхъ, — человѣ-
ческихъ чувствъ въ этой сожженной душѣ я скажу
дальше.

А пока вернемся къ разсказу.

5

«Секретъ» Брюсова о единой таинственной его
страсти не сразу мнѣ открылся. Это постепенно опре-
дѣлилось, когда мы стали чаще видаться.

Къ «Вѣсамъ» и «Скорпіону» мнѣ пришлось стать
въ довольно близкія отношенія. Не могу даже вспо-
мнить всѣхъ моихъ въ этомъ журналѣ псевдонимовъ.
Пріѣзжая въ Москву (а мы стали ѣздить туда
часто) мы останавливались обыкновенно въ Славян-
скомъ Базарѣ и въ комнатахъ, окна которыхъ вы-
ходили, черезъ какой-то дворъ, прямо на гостиницу
«Метрополь». Въ Метрополѣ, тогда не вполнѣ до-
строенномъ и не открытомъ, помѣщалась редакція
«Вѣсовъ». По вечерамъ, какъ только зажгутся зна-
комыя окна — идемъ туда. Я смѣюсь: ваша редакція
— самый новый, самый культурный уголокъ Москвы.
И дѣйствительно, чего новѣе: первыя отдѣланныя
комнаты еще неоткрытаго, еще пустого, пахнущаго
штукатуркой, гигантскаго современнаго отеля. Въ
редакціи все чисто, солидно, все блеститъ. Кое-какія
красивыя вещи, книги, рисунки: Поляковъ не даромъ
богатъ, Брюсовъ не даромъ «искусникъ» и «европеецъ».
Чай — въ электрическихъ, тогда еще рѣдкихъ, чай-
никахъ. (Если бъ мнѣ кто-нибудь сказалъ, что черезъ
нѣсколько лѣтъ этотъ самый Брюсовъ будетъ «раз-
дувать міровой пожаръ» на «горе всѣмъ буржуямъ»!
Впрочемъ, столько случилось невѣроятнаго, что оче-
видно никакихъ невѣроятныхъ вещей нѣтъ).

Мы бывали также и у самого Брюсова. Онъ
былъ женатъ. Давно, съ самой, кажется, ранней
молодости. Жена его, маленькая женщина, полька,
необыкновенно обыкновенная; если удивляла она
чѣмъ-нибудь — то именно своей незамѣчательностью.

Удивленіе, однако, напрасное, ибо она воистину
была замѣчательна. Еще бы! Вѣдь это единственная
женщина, которую во всю жизнь Брюсовъ любилъ.
При сумасшедше-честолюбивой жаждѣ женскаго ус-
пѣха, при утонченной погонѣ за женщинами, при
всѣхъ своихъ шШе е ѣге и драмахъ, которыя онъ
разыгрывалъ порою до самообмана — любилъ онъ,
по-человѣчески, сколько могъ, одну вотъ эту неза-
мѣтную женщину — свою жену. Онъ никогда съ
ней не расходился, даже рѣдко разставался. Когда
она бывала при смерти, — нѣсколько разъ, при не-
счастныхъ родахъ, — на Брюсовѣ лица не было,
онъ дѣлался неузнаваемъ. Эта любовь, между про-
чимъ, была причиной и той единственной изъ его
драмъ, которой на мгновенье мы стали свидѣтелями.
Но о ней потомъ, она случилась гораздо позже.

Въ то время, 1901-2-3 года, Брюсовъ жилъ на
Цвѣтномъ бульварѣ, въ «собственномъ» домѣ. Т. е.
въ домѣ своего отца, въ отведенной ему маленькой
квартиркѣ.

Тутъ ужъ не электрическіе чайники редакціи
«Вѣсовъ» вѣуіе тосіегпе, а самая старинная Москва.
Въ калитку стучатъ кольцомъ; потомъ пробираются
по двору, по тропинкѣ межъ сугробами; деревянная
темная лѣсенка съ обмерзшйМи, скользкими ступе-
нями. Внутри — маленькія комнатки жарко нато-
плены, но съ полу дуетъ. Стиль и книги редактора
«Вѣсовъ» — и рядомъ какія-то салфеточки вязаныя
и кисейныя занавѣсочки.

Насмѣшливое остроуміе, изрѣдка граничащее
со сплетничествомъ, никогда не покидало Брюсова;
но у себя онъ былъ особенно живъ, милъ, по-московски
радушенъ. Вообще, москвичемъ онъ оставался, не-
смотря па весь «европеизмъ» — и даже нѣкоторую
«космополитическую» позу.

Извѣстный московскій «Кружокъ», душой кото-
раго (да и предсѣдателемъ) долгое время былъ Брю-
совъ, — въ 01—02 гг., кажется еще не вполнѣ рас-
цвѣлъ. Мережковскій, когда мы пріѣзжали въ Москву,
читалъ лекціи не въ Кружкѣ, а въ какой-то универ-
ситетской аудиторіи.

Вотъ ужинъ, послѣ одной изъ этихъ лекцій,
въ отдѣльной залѣ Славянскаго Базара, за большимъ
столомъ. Присутствующіе — профессора, солидные,
сѣдоватые, бородатые; но между ними и тонкій мо-
лодой Брюсовъ.

Мнѣ особенно ясно запомнился профессоръ Н. Бу-
гаевъ, математикъ, лысый и пріятный*). Онъ, къ об-
щему удивленію, весь вечеръ говорилъ... о чертяхъ.
Разсказывалъ, съ хохотомъ, какъ чортъ его на из-
возчикѣ возилъ и другіе случаи изъ своей жизни,
гдѣ чертовское присутствіе обнаруживалось съ не-
сомнѣнностью.

Потомъ Брюсовъ читалъ стихи. Поднялся
изъ-за стола и началъ высокимъ теноркомъ своимъ,
забирая все выше:

*) Отецъ В. Бугаева—Андрея Бѣлаго.
Я долго былъ рабомъ покорнымъ
Прекраснѣйшей изъ всѣхъ царицъ...

И вздрогнула она отъ гнѣва:
Месть оскорбителямъ святынь!...

Брюсовъ читаетъ порывисто, съ короткимъ дыханьемъ.
Высокій голосъ его, когда переходитъ въ поющіе
вскрики, напримѣръ въ концѣ этого же стихотво-
ренія —

Но эту ночь я помню! ПомнюI
дѣлается почти похожъ на женскій.

6

Естественно, въ силу единой владѣющей имъ
страсти, Брюсовъ никакого искусства не любилъ и
любить не могъ. Но если онъ «считалъ нужнымъ»
признавать старыхъ художниковъ, заниматься ими,
даже «благоговѣть» передъ ними, — то всѣхъ своихъ
современниковъ, писателей (равно и неписателей,
впрочемъ) онъ, уже безъ различія, совершенно и
абсолютно презиралъ. Однако природная сметка по-
зволила ему выработать въ отношеніяхъ съ людьми
особую гибкость, удивительную тонкость. Даже не-
глупый человѣкъ выносилъ изъ общенія съ Брюсо-
вымъ, изъ бесѣды съ нимъ, убѣжденіе, что дѣйстви-
тельно, Брюсовъ всѣхъ презираетъ (и подѣломъі)
всѣхъ — кромѣ него. Это, вѣдь, своего рода лесть, и
особенно изысканная, бранить съ кѣмъ-нибудь всѣхъ
другихъ. А Брюсовъ даже никогда и не «бранился»:
онъ только чуть-чуть, прикрыто и понятно, нѣсколь-
кими снисходительно-злыми словами, отшвыривалъ
того, о комъ говорилъ. А тотъ, съ кѣмъ онъ говорилъ,
незамѣтно польщенный брюсовскимъ «довѣріемъ»,
уже начиналъ чувствовать себя его сообщникомъ.

Очень дѣйствительный пріемъ съ людьми, пусть
и неглупыми, но неособенно тонкими.

Мнѣ •— Брюсовъ нравился уже тѣмъ, что былъ
такъ ясенъ для меня. Нравилось и презрѣніе, искусно
спрятанное, строго послѣдовательное. Безъ него об-
разъ былъ-бы неполнымъ, недостаточно художествен-
нымъ.

7

Мы на Брестскомъ вокзалѣ, въ Москвѣ. «Скор-
піоны» провожаютъ насъ заграницу.

Опять мы съ Брюсовымъ болтаемъ... о стихахъ.
О, неопоззіи, конечно, а именно о стихахъ. Съ Бло-
комъ мы о нихъ почти никогда не говорили. А съ
Брюсовымъ — постоянно, и всегда какъ-то «профес-
сіонально».

Выдумываемъ, нельзя ли рифмовать не концы
строкъ, а начала? Или, можетъ быть, такъ, чтобы
созвучіе падало не на послѣдніе слоги оканчиваю-
щаго строку слова, а на первые?

Какъ-то потомъ, вдолгѣ, мнѣ вспомнилась эта
игра. Въ «Вѣсахъ» было напечатано нѣсколько стихо-
твореній подъ общимъ заглавіемъ «Неумѣстныя риф-
мы». Въ книги мои они, конечно, не вошли, и я ихъ
едва помню:

...Сквозь цѣпкое и лѣ-пкое
Скользнуть бы съ Ча-шей...
По самой темной лѣ стницѣ
Дойти до сча-стья...

Что-то въ этомъ родѣ. Въ другой разъ вышло инте-
реснѣе. Мы подбирали «одинокія» слова. Ихъ очень
много. Вѣдь нѣтъ даже рифмы на «истину»! Мы,
впрочемъ, оба рѣшили поискать и подумать. У меня
ничего путнаго не вышло. Какое-то полушуточное
стихотвореніе (обращенное къ Сологубу):

....... извлекъ

Воду живую онъ изъ-стѣны;

Только не знаетъ, мудрецъ и пророкъ,
Собственной истины.

А Брюсовъ написалъ поразительно характерное сти-
хотвореніе, такое для него характерное, что я всѣ
восемь строчекъ выпишу. Рифма, благодаря которой
стихотвореніе и было мнѣ посвящено, не особенно
удалась, но не въ ней дѣло.
Неколебимой истинѣ

Не вѣрю я давно.

И всѣ моря, всѣ пристани

Люблю, люблю равно.

Хочу, чтобъ всюду плавала
Свободная ладья,
И Господа, и Дьявола
Равно прославлю я...

Ну, конечно, не все ли равно, славить Господа или
Дьявола, сели хочешь — и можешь — славить только
Себя? Кто въ данную минуту, какъ средство для
конечной цѣли, болѣе подходитъ — того и славить.

Насчетъ «свободной» ладьи — ужимка, поза,
рифма. Какая «свобода», или хоть мысль и понятіе
о ней, могутъ быть у одержимаго брюсовской стра-
стью?

8

Въ годы японской войны и революціи мы съ
Брюсовымъ видались мало. Мы заняты были ликви-
даціей «Новаго Пути», журнала, который очень от-
влекъ меня въ послѣднее время отъ «Вѣсовъ».

Успѣлъ ли Брюсовъ тогда начать «прославленіе»
революціи, или мудро воздержался, выжидалъ —
я рѣшительно не знаю. Мы видѣли его въ это время
лишь разъ, мелькомъ, въ Петербургѣ, у Вяч. Ива-
нова. Очень скоро потомъ мы уѣхали въ Парижъ,
гдѣ оставались подрядъ два съ половиной года. Но
въ Парижѣ именно съ Брюсовымъ у меня была самая
дѣятельная переписка; и вновь началось сотрудни-
чество въ «Вѣсахъ», изъ книжки въ книжку (даже
корреспондентскій билетъ у меня былъ оттуда).

Въ Москвѣ, (да и въ Петербургѣ) это было время
«литературнаго возрожденія» и литературной суеты;
у «Вѣсовъ» появились соперники въ видѣ «Золотого
Руна» и другихъ «эстетическихъ» журналовъ. Съ
другой стороны, пышнымъ цвѣтомъ расцвѣталъ Ан-
дреевъ (Горькій тутъ нѣсколько затмился).

Остроумныя, ѣдкія письма Брюсова позволяли
мнѣ разбираться въ общемъ положеніи дѣлъ; позиція
«Вѣсовъ» была самая воинственная.

Тогда же вышла книга разсказовъ Брюсова:
«Проза поэта» (мнѣ пришлось писать о ней не въ «Вѣ-
сахъ», конечно, а въ «Русской Мысли). По существу
она ровно ничего къ Брюсову не прибавляла и ни-
чего отъ него не отнимала. Лишь уясняла, -— для
меня, — знаемое. Проза очень г о л и т ъ поэта,
какъ человѣка. Какъ разъ для ч е л о в ѣ к а-т о
въ прозѣ гораздо меньше, чѣмъ въ стихахъ, «кустовъ»,
куда можно спрятаться.

И въ разсказахъ, всегда, фантастическихъ, и въ
романахъ, полу-историческихъ •— полу-фантастиче-
скихъ, — все тотъ же Брюсовъ, одержимый все той же
единственной тайной страстью, мертвый ко всему,
что не она. Фантастика, а, главное, эротика, съ
отчаяннымъ на нее напираніемъ, — одежды, которыя
Брюсовъ натягиваетъ на свой темный провалъ. То,
что на обычномъ языкѣ называется «внутренней без-
содержательностью», а на эстетическомъ — «безтен-
денціозностью» у Брюсова налицо. Но это сквозитъ
его провалъ темный, его глубокое — рѣшительно
ко всему — равнодушіе.

И всѣ моря, всѣ пристани
Я не люблю равно,

хотя готовъ «прославить» что угодно, кого угодно...
смотря по моменту.

Прославленіе такъ называемой «любовной» стра-
сти, эротика, годится во всѣ времена. Мертвенный
холодъ Брюсова въ этой области достаточно ощутимъ
и въ стихахъ; но въ прозѣ, гдѣ труднѣе спрятаться,
онъ, безъ мѣры, съ отчаяніемъ, подчеркивая «любов-
ныя» сцены, дѣлаетъ ихъ почти... некрофильскими.

Кстати сказать, ни у кого нѣтъ такого коли-
чества «некрофильскихъ» стиховъ, какъ у Брюсова.
На той «средѣ» Вяч. Иванова, гдѣ мы единственный
разъ въ 1905 году встрѣтили Брюсова, вышелъ за-
бавный случай.

Присутствовалъ «цвѣтъ» современной поэзіи
(впрочемъ, и не цвѣтъ тоже). Литературный эсте-
тизмъ переживалъ тогда моментъ судороги, — рево-
люція, неудавшаяся, сказывалась. Оживленіе не-
множко сумасшедшее, напряженно-разнузданное...
Частью оно потомъ выродилось въ порнографію.
На средахъ было заведено, читаетъ ли признан-
ный поэтъ или начинающій, слушатели, поочередно,
тутъ же высказываютъ свое мнѣніе. Въ критикѣ не
стѣснялись, рѣзкости даже преувеличивали. Но она
касалась главнымъ образомъ, формы; и выходило,
что профессіоналы критиковали молодыхъ, обижать-
ся было некому.

Сологубъ сидѣлъ неподвижно и говорилъ мало.
Кажется, онъ ничего не читалъ. А Брюсовъ, когда
до него дошла очередь, прочелъ цѣлый циклъ...
некрофильскихъ стихотвореній. Содержаніе въ пер-
вую минуту удивило даже и собравшихся смѣлыхъ
новаторовъ; но скоро всѣ оправились, и стихи, про-
читанные «дерзновенно», высокимъ брюсовскимъ те-
норомъ и по-брюсовски искусно сдѣланные, вызвали
самые комплиментарные отзывы. Дошло до Сологуба.
Молчитъ. И всѣ молчатъ. Хозяинъ, со сладкой на-
стойчивостью, повторяетъ свою просьбу «къ Федору
Кузьмичу — высказаться». Еще секунда молчанья.
Наконецъ — монотонный и очень внятный, особенно
при общей тишинѣ, отвѣтъ Сологуба:

— Ничего не могу сказать. Не имѣю опыта.

Эти ядовитыя, особенно* по тону, какимъ были
сказаны, слова, были тотчасъ же затерты смѣхомъ,
не очень удачными шутками, находчивостью хозяина..
Но Брюсовъ, я думаю, ихъ почувствовалъ — и не
забылъ.
9

Очень скоро по возвращеніи въ Россію — мы
поѣхали въ Москву. «Русская Мысль», перешла тогда
въ завѣдыванье П. Б. Струве, Кизеветтера, Франка
и другихъ. Послѣреволюціонное оживленіе въ жур-
налистикѣ и въ газетномъ дѣлѣ было необыкновен-
ное. Нарождались новые журналы, толстые и тонкіе,
старые реформировались и преобразовывались. Рас-
цвѣлъ литературный альманахъ.

Мы, въ Петербургѣ, уже успѣли потерпѣть до-
вольно глупое пораженіе съ однимъ толстымъ жур-
наломъ. Хотѣли мы, вкупѣ съ кружкомъ Кусковой
и Богучарскаго, пріобрѣсти его у тогдашняго его
владѣльца, печальной памяти Василевскаго Не-Бук-
вы (который тогда впервые, вмѣстѣ съ Гржебинымъ,
и выплылъ). Не-Буква намъ журналъ этотъ продалъ
(съ понедѣльничной газетой вмѣстѣ), но на другой же
день (буквально на другой) такъ насъ всѣхъ обманулъ,
ни одного своего слова не сдержавъ, что мы только
руками развели, и остались безъ журнала.

Вскорѣ послѣ того Струве пригласилъ меня и
Мережковскаго завѣдывать литературнымъ отдѣломъ
«Русской Мысли», и для ознакомленія съ редакціей
и нашими обязанностями мы въ Москву и поѣхали.

Московское кипѣнье поразило насъ еще больше,
чѣмъ петербургское. Не говорю о Воздвиженкѣ,
степенной редакціи «Русской Мысли»: тамъ была
сравнительная тишина. Но гдѣ крутились Золотыя
Руна, Альціоны, да и Вѣсы, и Скорпіоны, былъ
сущій базаръ. И какъ все измѣнилось, — въ моемъ
полѣ зрѣнія, по крайней мѣрѣ, — до мелочей!

Мы жили не въ старыхъ, темноватыхъ комнат-
кахъ Славянскаго Базара — а въ Націоналѣ, едва
успѣвшемъ загрязнить свой показной «сопіогі то-
сіегпе». Съ утра •— люди, писатели и редакторы;
причемъ скоро выяснилось, что лучше каждаго при-
нимать отдѣльно, ибо неизвѣстно, кто съ кѣмъ на
ножахъ; пожалуй всѣ со всѣми.

Вотъ и Брюсовъ... тоже измѣнившійся. Нервный,
порывистый, съ болѣе рѣзкими движеніями, злѣе,
насмѣшливый. Онъ, оказывается, не встрѣчался съ
редакторомъ «Золотого Руна», который у насъ или
только что былъ, или долженъ былъ притти — не
вспомню. Заговорили о дуэли Брюсова съ этимъ
редакторомъ. Тутъ же путался и Андрей Бѣлый,
не то въ чинѣ «секунданта», не то въ каком-то дру-
гомъ — не знаю, и припомнить не могу; все это,
какъ было для насъ темной путаницей, которую
не хотѣлось распутывать, такъ и доселѣ осталось.

Затѣмъ пошелъ Кружокъ, превратившійся въ
большой клубъ съ «желѣзкой», ужинъ тамъ послѣ
доклада Мережковскаго, еще какіе-то ужины, до-
клады, опять ужины...

Брюсовъ покинулъ Цвѣтной бульваръ и отцов-
скую квартиру въ деревянномъ флигелѣ, за дворо-
выми сугробами. И онъ жилъ теперь не безъ «сопіогѣ
шосіегпе», въ росписномъ гег-сІе-сЬаиззёе противъ
Сухаревки, въ комнатахъ съ красными стѣнами и
какими-то висячими фонариками. Все было иное.
Не измѣнилась только жена Брюсова. Такая же ти-
хая, ровная, плотно и незыблемо сидящая на своемъ
мѣстѣ -— Брюсовской вѣчной жены. У писателей
извѣстныхъ, какъ и у другихъ «знаменитостей», часто
бываютъ жены типа «вѣрнаго», особеннаго, самоот-
верженныя «служительницы генія», видящія только
его, любящія до конца, прощающія, даже впредь
простившія, — все. Жена Брюсова имѣла нѣчто
сверхъ этого. Вѣрная — конечно; всепростившая —
конечно; но прежде-то всего — «вѣчна я» жена:
такъ тихо она покоилась на увѣренности, что ужъ
какъ тамъ дальше ни будь, а ужъ это незыблемо:
она и Брюсовъ вмѣстѣ. Міры могутъ рушиться, но
Брюсовъ останется, въ концѣ концовъ, съ ней.

Что жъ, она была права. И если теперь жива —
я не сомнѣваюсь: Брюсовъ съ ней.

«Вѣсы» уже близились къ закату. "Ѣдемъ по
Тверской, вечеромъ на извозчикѣ, съ Брюсовымъ;
онъ мнѣ подробно разсказываетъ о Поляковѣ (изда-
телѣ), о положеніи Вѣсовъ и Скорпіона... Вскорѣ
и дѣйствительно Вѣсы сошли на «нѣтъ». Дольше
держались альманахи «Сѣверные Цвѣты».
10

Эавѣдывать литературнымъ отдѣломъ журнала,
издающагося въ другомъ городѣ, дѣло не легкое.
Мы были рады, что къ нему привлеченъ и Брюсовъ,
москвичъ. Ему, впрочемъ, отданы были стихи. Брю-
совъ заботился о присылкѣ книгъ для очередной
моей литературной статьи. Рукописи (прозаическія)
присылались безпорядочной кучей, изъ редакціи,
и порою было отъ чего притти въ отчаяніе! Чув-
ствовалось, что дѣло не налажено. Вскорѣ наше
съ Русской Мыслью дѣло и совсѣмъ разладилось.

Виноваты были мы. Вмѣсто того, чтобы ограни-
читься, по условію, чтеніемъ беллетристическихъ
рукописей, мы вздумали предлагать редакціи вещи
нѣкоторыхъ писателей, на нашъ взглядъ достойныя
напечатанія, но не чисто беллетристическія. Между
тѣмъ, слѣдовало бы помнить, что наши взгляды внѣ
«искусства» не совпадаютъ со взглядами редакторовъ
журнала.

Мы всѣхъ ихъ знали давно. Особенно хорошо
знали П. Б. Струве, этого прелестнаго, умнаго и
талантливаго человѣка, этого... писателя? профес-
сора? журналиста? политика? ученаго? Какъ его
назвать? Онъ всегда, дѣлая, какъ-будто дѣлалъ не
вполнѣ свое дѣло, не главное, •— и однако дѣлалъ
всякое прекрасно. Мы знали его еще въ тѣ далекія
времена, когда онъ и М. Туганъ-Барановскій были
«первыми русскими марксистами». Воды много утек-
ло, но по существу П. Б. Струве оставался все тѣмъ
же: немножко тяжелымъ, упрямымъ, разсѣяннымъ,
глубокимъ — и необыкновенно, исключительно —
прямымъ. Много онъ, отъ марксизма, сдѣлалъ по-
воротовъ; но умѣлъ, благодаря прямотѣ и серьез-
ности, именно поворачивать: онъ никогда не «вер-
тѣлся».

И въ то время, о которомъ пишу, поворотъ его
былъ не на нашу дорогу. Мы сохраняли — и сохра-
нили — съ нимъ наилучшія отношенія; впослѣд-
ствіи, мы даже сблизились на однихъ и тѣхъ же
вопросахъ; однако совмѣстная работа, кон-
кретная, хотя бы журнальная, требуетъ иныхъ сте-
пеней близости, — если она не чисто формальная,
конечно.

Франкъ, и особенно Кизеветтеръ, были намъ
болѣе далеки.

Повторяю, ошибка была на нашей сторонѣ: не
слѣдовало намъ выходить за изгородь «литературы».

Что это, однако, «литература» или «не литера-
тура» — «Тройка» Блока, изъ-за которой вышло
первое наше столкновеніе? По моему — литература,
и даже «изящная», не въ переносномъ, а въ прямомъ
смыслѣ. Но «изящной» называется «беллетристика»,
а «Тройка» Блока имѣла видъ «статьи». Она была
лирична — тѣмъ хуже, разъ это «статья». Въ ней
говорилось о Россіи — тѣмъ еще хуже; статья съ
Россіей зто ужъ статья съ политикой. Надо рѣшить,
значитъ, соотвѣтствуетъ ли эта политика политикѣ
журнала. Пожалуй, и не стоитъ рѣшать, и такъ
ясно: никакая «лирическая» политика журналу не
соотвѣтствуетъ.

Блокъ читалъ эту статью на первомъ (послѣ
нашего возвращенія) собраніи Религ. Философ. О-ва.
Она показалась намъ тогда очень свѣжей, очень
сильной. Но въ «Русской Мысли» ее не напечатали.

Дѣло все больше расклеивалось, пока не пало
окончательно. Завѣдыванье литературной прозой съ
насъ было снято, мы остались просто сотрудниками,
я — ежемѣсячнымъ литературнымъ обозрѣвателемъ.

Замѣстителемъ нашимъ по части литературной
прозы офиціально сталъ числиться Брюсовъ, но фак-
тически онъ дѣлилъ работу съ самимъ П. Б. Струве.
Объ этой общей работѣ Брюсовъ, при нашихъ даль-
нѣйшихъ встрѣчахъ, постоянно говорилъ. Постоянно
на нее жаловался. Не удивительно. Гораздо удиви-
тельнѣе, что два такихъ разныхъ человѣка, — Струве
и Брюсовъ, — могли все же долго работать вмѣстѣ.

11

По тонкости внѣшняго пониманія стиховъ—
у Брюсова не было соперника. Способность къ «стилю»
и формѣ (не странно ли, что даже ее онъ утерялъ
нынѣі) позволяла ему «шалости» въ родѣ изданія
цѣлаго сборника стиховъ отъ женскаго имени, подъ
таинственнымъ псевдонимомъ «Нелли». Это былъ,
конечно, тотъ же Брюсовъ, холодный въ эротикѣ
(и потому циничный), естественно-безсодержатель-
ный. Но, благодаря внѣшнему мастерству, замаски-
рованъ онъ былъ ловко.

Внутренняго же вкуса и чутья къ стихамъ,
предполагающаго хоть какую-нибудь любовь къ
поэзіи, у него совершенно не имѣлось. Случаевъ
убѣдиться въ этомъ у меня было много. Вотъ одинъ.

Кто-то прислалъ ко мнѣ юнаго поэта, малень-
каго, темненькаго, сутулаго, такого скромнаго, та-
кого робкаго, что онъ читалъ едва слышно, и руки
у него были мокрыя и холодныя. Ничего о немъ
раньше мы не знали, кто его прислалъ — не помню
(можетъ быть, онъ самъ пришелъ), къ юнымъ поэтамъ
я имѣю большое недовѣріе, стихи его были далеко
не совершенны, и—-мнѣ все-таки, съ несомнѣнно-
стью, показалось, что они не совсѣмъ въ рядъ тѣхъ,
которые приходится десятками слушать каждый день
(приходилось бы сотнями, не положи я предѣла).

Въ стихи этого юнца «что-то попало», какъ мы
тогда выражались.

Рѣшаю про себя, что мальчикъ не безъ способ-
ностей и вызываюсь (въ первый разъ въ жизни, ка-
жется, безъ просьбы) гдѣ-нибудь напечатать стихи:
«въ Русской Мысли, напримѣръ; я пошлю ихъ Брю-
сову».

Отвѣтъ получился не очень скоро, и даже, между
прочимъ, въ письмѣ по другому поводу. Отвѣтъ на-
смѣшливый, небрежный и грубоватый: что до вашего
юнца «со способностями», то такихъ юнцовъ съ таки-
ми же, и даже большими, способностями у меня
слишкомъ достаточно и въ Москвѣ. Совѣтую зтому
не печататься... Еще что-то было въ томъ же родѣ,
если не хуже.

Однако изъ юнца вышелъ, и необыкновенно
скоро, — поэтъ, во всякомъ случаѣ всѣми за такового
признаваемый, и даже по тщательности формы, по
отдѣлкѣ ея, поэтъ въ сортѣ Брюсова. Это былъ
О. Мандельштамъ.

Въ красивой кожаной книжкѣ, которую Брю-
совъ мнѣ подарилъ въ январѣ 1909 года для моихъ
стиховъ (въ ней, вывезенной изъ Совдепіи, и записаны
они всѣ съ 1909 г., и книжка еще не кончена, хотя
ей уже четырнадцатый годъ) -— на первой страницѣ
есть милое и довольно длинное, любезное посвященіе
дарителя. Это стихотвореніе Брюсовъ гдѣ-то потомъ
напечаталъ. Какъ оно ни любезно — я соэнаю, что
къ моимъ-то писаньямъ оно совершенно не относится.
Я естественно раздѣляю участь всѣхъ современныхъ
собратьевъ Брюсова: онъ съ ними при случаѣ любе-
зенъ, при случаѣ грубъ, какъ-будто всѣхъ прези-
раетъ, а, въ сущности, никого и не видалъ: нужды
не чувствовалъ смотрѣть, времени не было.

Впрочемъ, въ заказанной ему статьѣ, въ «Исторіи
Русск. Литературы», Брюсовъ съ большой тонкостью
разобралъ аллитераціи одного моего стихотворенія
съ подсчетомъ согласныхъ и гласныхъ...

Случился довольно долгій перерывъ въ нашихъ
свиданьяхъ, чуть ли не года въ полтора. Мелькомъ
мы слышали, что Брюсовъ болѣлъ, поправился, но
изнервничался, ведетъ довольно бурную жизнь и
сильно злоупотребляетъ наркотиками.

Когда, послѣ зтого долгаго времени, онъ заѣхалъ
къ намъ впервые — онъ меня, дѣйствительно, изу-
милъ. Вспоминался самый давній, тонкій, какъ вѣтка,
скромный молодой человѣкъ съ черной бородкой,
со сдержанными и мягкими движеніями, спокойно-
самоувѣренный, спокойно-насмѣшливый. А это...
Брюсовъ? Впрочемъ, воспоминаніе мелькнуло и по-
гасло; я уже узнаю опять Брюсова; хотя даже съ не-
давнимъ — какая внѣшняя разница!

Вотъ онъ сидитъ въ столовой за столомъ. Безъ
перерыва куритъ... (это Брюсовъ-то!) и руки съ не-
опрятными ногтями (это у Брюсова-то!) такъ тря-
сутся, что онъ сыплетъ пепелъ на скатерть, въ стаканъ
съ чаемъ, потомъ сдергиваетъ уголъ скатерти, потомъ
самъ сдергивается съ мѣста и начинаетъ безпорядочно
шагать по узенькой столовой. Лицо похудѣло и по-
темнѣло, черные глаза тусклы — а то вдругъ странно
блеснутъ во впадинахъ. Въ бородкѣ цѣлыя сѣдыя
полосы, да и голова съ бѣлымъ отсвѣтомъ. Въ немъ
такое напряженное безпокойство, что самому стано-
вится безпокойно рядомъ съ нимъ.

Все говоритъ, говоритъ... все жалуется на Стру-
ве. Который разъ ужъ онъ пріѣзжаетъ по дѣламъ
Русской Мысли. Что они тамъ дѣлаютъ! Что печа-
таютъ! Струве самъ занимается литературными руко-
писями. На него, Брюсова, смотритъ, какъ на ре-
дакторскаго служащаго. Онъ, Брюсовъ, рѣшилъ
уйти, если это будетъ продолжаться. Онъ, Брюсовъ...
Онъ, Струве...

Я, очевидно, не въ состояніи припомнить, въ
чемъ былъ виновенъ Струве, изъ-за чего происходили
эти волнующіе конфликты. Да и никто не могъ бы
вспомнить, такъ это неинтересно. Мы, обезпокоенные
Брюсовскимъ безпокойствомъ, совѣтовали ему лучше
уйти, если такъ.

— Я уйду, я уйду, — повторялъ онъ — и однако
не уходилъ. Опять являлся изъ Москвы, опять бѣ-
галъ у насъ по комнатѣ и жаловался на Струве:
такъ не можетъ продолжаться: я уйду...

Понемногу мы привыкли, къ новому виду Брю-
сова, да онъ, въ самые послѣдніе передъ войной
годы, какъ-будто немного успокоился, сталъ больше
напоминать прежняго, — насмѣшливаго и остроум-
наго Брюсова.

Никогда, конечно, ни о чемъ внутреннемъ мы
не говорили. Не только ни разу не коснулись вопро-
совъ, которыми занятъ былъ весь нашъ кружокъ и
которые имѣли широкое отраженіе въ Религіозно-
Фил. Обществѣ, •— но мы вообще ни о чемъ не го-
ворили, только о литературѣ, да и то въ смыслѣ
литературныхъ дѣлъ и дѣлишекъ, а всего больше
о Русской Мысли и о Струве. ..

Струве, кстати сказать, къ вопросу религіозному,
занимавшему тогда часть русской интеллигенціи,
имѣлъ довольно близкое касанье. Онъ былъ даже
членомъ Совѣта Религіозно-Фил. Общества. Въ Со-
вѣтѣ имѣлись свои правые и лѣвые. Впослѣдствіи,
когда борьба между ними обострилась и побѣдили
лѣвые (вопросъ, въ связи съ дѣломъ Бейлиса, объ
исключеніи В. В. Розанова изъ числа членовъ О-ва въ
многолюдномъ собраніи былъ рѣшенъ положительно)
— Струве и его группа изъ Совѣта вышли. Струве
былъ принципіально противъ внесенія струи обще-
ственной, даже морально-общественной, въ область
религіи.

Съ Брюсовымъ говорить о чемъ-нибудь такомъ
и въ голову не приходило. Въ далекіе годы «дека-
дентства» онъ не упускалъ случая выразить свое
презрѣніе или даже ненависть къ «либераламъ». Но
это ужъ такъ водилось. А затѣмъ — я не припомню
ни одного брюсовскаго мнѣнія по какому-нибудь
Вопросу болѣе или менѣе широкому. Никогда не
слышали мы, чтобы онъ и гдѣ-нибудь, не съ нами,
общихъ вопросовъ опредѣленно касался. Стеклянный
колпакъ накрывалъ его; подъ нимъ, въ безвоздушномъ
пространствѣ своей единой, на себя обращенной,
страсти онъ и оставался. Изумительно однако, что
никто ни разу не спохватился: да что же это за че-
ловѣкъ? Да живой онъ или мертвый?

Никто, ни разу: съ такой мастерской хитростью
умѣлъ Брюсовъ скрывать своеобразную мертвость
души, мысли и сердца.

12

Намѣренно опускаю все, что разсказывали мнѣ
другіе о Брюсовѣ и о его жизни. Да мало и запоми-
наются такіе разсказы. Никогда, вѣдь, не знаешь,
что въ нихъ правда, что ложь, — невольная или
вольная. Факты, имѣющіе значеніе, узнаются сами
собой. Что Брюсовъ сталъ кидаться въ разные экс-
цессы, но не утопалъ ни въ одномъ съ головой и,
наконецъ, прибѣгъ къ наркотикамъ, — было только
логично, не вѣрить не приходилось. Любовныя драмы?
Онѣ, вѣроятно, происходятъ вЦѣ по одному и тому же,
Брюсову свойственному, образцу, — а количество
ихъ неинтересно.

Но разъ мы услышали, что въ Москвѣ застрѣ-
лилась молодая, скромная поэтесса, тихая дѣвушка;
и что это самоубійство связано съ Брюсовымъ.
Подробностей не помню, да, можетъ быть, мнѣ
ихъ и не разсказывали. Этотъ случай проникъ даже
въ газеты.

Было непріятно, какъ всегда, когда слышишь
о самоубійствахъ. Но, каюсь, о Брюсовѣ мало дума-
лось. Онъ невиненъ, если даже и виноватъ: вѣдь
онъ вины-то своей не почувствуетъ...

И нисколько не удивило меня извѣстіе, очень
вскорѣ, что Брюсовъ пріѣхалъ въ Петербургъ: мы,
петербургская интеллигенція, собирались тогда чест-
вовать заѣзжаго гостя—Верхарна. Съ Верхарномъ же
Брюсовъ былъ хорошъ, чуть ли не ѣздилъ къ нему
въ свое время гостить. По своему «европеизму», Брю-
совъ дѣятельно поддерживалъ связи съ заграничными
писателями. Андрэ Жидъ даже давалъ статейки для
«Вѣсовъ».

Ну, очевидно, пріѣхалъ для Верхарна. Занятъ,
къ намъ заѣхать некогда, увидимся на банкетѣ.

Но вотъ, наканунѣ банкета, является Брюсовъ.
Мы были одни, — я, Мережковскій и Философовъ.
Время предобѣденное, и уже горѣли лампы.

Брюсовъ такъ вошелъ, такъ взглянулъ, такое
у него лицо было, что мы сразу поняли: это совсѣмъ
другой Брюсовъ. Это настоящій, живой человѣкъ.
И человѣкъ — въ послѣднемъ отчаяніи.

Именно потому, что въ тотъ день мы видѣли
Брюсова человѣческаго и страдающаго, и чувство-
вали близость его, и старались помочь ему, какъ
умѣли, мнѣ о свиданіи этомъ разсказывать не хо-
чется. Я его только отмѣчаю. Былъ ли Брюсовъ
такъ виноватъ, какъ это ощущалъ? Нѣтъ, конечно.
Но онъ былъ пронзенъ своей виной, смертью
этой дѣвушки... можетъ быть пронзенъ смертью во-
обще, въ первый разъ. Драма •— воистину любовная:
она любила; вѣрила въ его любовь. Когда убѣдилась,
что Брюсовъ, если любитъ, то не ее — умерла.

Онъ такъ и сказалъ ей. Предсмертному зову
не повѣрилъ, •—• не поѣхалъ. Увидѣлъ уже мертвую.

Но довольно. И это говорю, чтобы понятна была
«пронзенность» Брюсова, страданіе его, — такое,
какъ въ его положеніи было бы у всякаго настоящаго
глубокаго человѣка.

Бъ этотъ странный, единственный часъ и онъ
чувствовалъ нашу близость. И, можетъ быть, она
немного помогла ему.

О, конечно, онъ не къ Верхарну тогда пріѣхалъ:
онъ «убѣжалъ» въ Петербургъ, какъ въ пустыню,
чтобы быть совсѣмъ одному. Не знаю, кто еще его
въ этотъ пріѣздъ въ Петербургѣ видѣлъ. Во всякомъ
случаѣ, ни на какихъ банкетахъ онъ не показывался.

Къ намъ тоже больше не пришелъ. Черезъ нѣ-
сколько времени — письмо изъ Москвы, еще не
брюсовское: теплое, глубже, ближе. Ну, а затѣмъ
все и кончилось. Когда, много мѣсяцевъ спустя, мы
его опять увидѣли у себя (чуть не передъ самой вой-
ной) — это былъ обыкновенный, старый, вѣчный
Брюсовъ, по-обыкновенному нервный, по-обыкновен-
ному зажигалъ онъ дрожащими руками папироску
за папироской и презрительно-надменно раздражался
дѣлами Русской Мысли. И въ глазахъ мелькалъ
старый сумасшедшій огонекъ старой страсти.

13

У очень многихъ людей есть «обезьяны». Воз-
можно даже, что есть своя у каждаго, мало-мальски
недюжиннаго, только не часто ихъ наблюдаешь вмѣ-
стѣ. Я говорю объ «обезьянѣ» отнюдь не въ смыслѣ
подражателя. Нѣтъ, но о явленіи другой личности,
вдругъ повторяющей первую, отражающей ее въ
исковерканномъ зеркалѣ. Это исковерканное повто-
реніе, карикатура страшная, схожесть, — не
всѣмъ видны. Не грубая схожесть. На большихъ
глубинахъ ея истоки. «На мою обезьяну смѣюсь»,
говоритъ въ «Бѣсахъ» Ставрогинъ Верховенскому.
И, дѣйствительно, Верховенскій, маленькій, суетли-
вый, презрѣнно мелкій и гнусный — «обезьяна»
Иванъ-Царевича, Ставрогина. Какъ будто и не по-
хожи? Нѣтъ, похожи. Обезьяна — уличаетъ и объ-
ясняетъ.

Для Брюсова чортъ выдумалъ (а чортъ забав-
никъ тонкій!) очень интересную обезьяну. Брюсовъ
— не Ставрогинъ, не Иванъ-Царевичъ, и обезьяна
его не Верховенскій. Да и жизнь смягчаетъ рѣз-
кости .

Брюсовская обезьяна народилась въ видѣ Игоря
Сѣверянина.

Можно бы сдѣлать цѣлую игру, подбирая къ
чертамъ Брюсова, самымъ основнымъ, соотвѣтствен-
ныя черточки Сѣверянина, соотвѣтственно умель-
ченныя, окарикатуренныя. Чортъ даже переста-
рался, слишкомъ ихъ сблизилъ, слишкомъ похоже
вылѣпилъ обличительную фигурку. Сдѣлалъ ее то-
же «поэтомъ». И тоже «новаторомъ», «создателемъ
школы» и «теченія»... черевъ 25 лѣтъ послѣ Брю-
сова.

Чтб у Брюсова запрятано, умно и тщательно
заперто за семью замками, то Игорь Сѣверянинъ
во всѣ стороны какъ разъ и расшлепываетъ. Онъ,
вѣдь, спеціально и созданъ для раскрытія брюсов-
скихъ тайнъ. Огуломъ презираетъ современниковъ,
но такъ это на чистоту и выкладываетъ, не боясь,
да и не подозрѣвая, смѣшного своего при этомъ вида.
Нисколько не любитъ и не признаетъ «никакихъ
Пушкиныхъ», но не упускаетъ случая погромче объ
этомъ заявить, даже надоѣдаетъ съ заявленіями.
Однако, отъ гримасы на Брюсова и тутъ вполнѣ
воздержаться не можетъ: если Брюсовъ «считалъ
нужнымъ» любить Пушкина и Тютчева, то Игорь
«признаетъ»... Мирру Лохвицкую, (благо, и она умер-
ла). Но вѣренъ себѣ, и опять выдаетъ нѣкую тайну:
Брюсовъ могъ бы, но ни разу не сказалъ: «хороши
вы, не признающіе меня и Тютчева», или «меня
и Пушкина». Игорь же, ругая на чемъ свѣтъ стоитъ
«публику», читающую и почитающую какихъ-то по-
этовъ, поясняетъ:

А я и Мирра — въ сторонѣ!

«Европеизмъ» Брюсова отразился въ Игорѣ,
перекривившись, въ видѣ коммивояжерства. Такъ
прирожденный коммивояжеръ, еще не успѣвшій по-
бывать въ людяхъ, пробавляется, пока что, «загра-
ничными» словцами: «они свою образованность по-
казать хочутъ», сказала чеховская мѣщаночка.

Игорь, какъ Брюсовъ, знаетъ, что «эротика»
всегда годится, всегда нужна и важна. «Вы такая
экстазная, вы такая вуальная...» старается онъ, —
тоже съ большимъ внутреннимъ равнодушіемъ, толь-
ко надрывъ Брюсова и страшный покойницкій хо-
лодъ его «эротики» — у Игоря переходитъ въ обык-
новенную температуру, ни теплую, ни холодную,
«конфетки леденистой».

Главное же, центральное брюсовское, страсть,
душу его сжегшую, Игорь Сѣверянинъ не преминулъ
вынести на свѣтъ Божій и опредѣлить такъ наивно-
точно, что лучше и выдумать нельзя:

Я, геній, Игорь Сѣверянинъ,
Своей побѣдой упоенъ:

Я повсемѣстно оэкраненъ,

Я повсесердно утвержденъ...
Брюсовскоѳ «воздыханіе» всей жизни преломилось
въ Игоревское «достиженіе». Нужды нѣтъ, что одинъ
только самъ Игорь и убѣжденъ, что «достигъ». Для
«упоеннаго своей побѣдой» нѣтъ разницы, побѣдой
воображаемой или дѣйствительной онъ упоенъ.

Обезьяна Брюсова, конечно, нетерпѣлива. Гдѣ-
то, чуть не въ томъ же стихотвореніи «я геній», она
объявляетъ, что дала себѣ для «повсесерднаго утвер-
жденія» геніальности годичный срокъ:

...сказалъ: я буду!

Годъ отсверкалъ, и вотъ — я есть!

Ужели что-нибудь измѣнится, если мы докажемъ
бытіе Игоря Сѣверянина и въ этомъ году сомни-
тельнымъ, а въ сверканіи послѣдующихъ — превра-
тившимся въ полное небытіе?

Игорь Сѣверянинъ сразу произвелъ на меня без-
покойное впечатлѣніе. Такъ безпокоишься, когда
что-то вспоминается, но знаешь, что не вспомнишь
все равно.

У Сологуба (онъ тогда очень возился съ новояв-
леннымъ поэтомъ) было въ этот вечеръ всего два-три че-
ловѣка, кромѣ насъ. Длинный блѣдный носъ Игоря,
большая фигура, — чуть-чуть сутулая, —черный сюр-
тукъ, плотно застегнутый. Онъ не хулиганилъ, —эта
мода едва нарождалась, да и былъ онъ только э г о-фу-
туристъ. Онъ, напротивъ, жаждалъ «изящества», какъ
всякій прирожденный коммивояжеръ. Но несло отъ
него, увы, стоеросовымъ захолустьемъ; онъ, должно
быть, въ тотъ вечеръ и самъ это чувствовалъ и послѣ
каждаго «смѣлаго» стихотворенія — осѣдалъ.

Можетъ быть первое, въ чемъ для меня смутно
просквозилъ Брюсовъ, — это манера читать стихи.
Она у обоихъ поэтовъ совершенно разная. Игорь
Сѣверянинъ — поетъ; не то, что напѣвно деклами-
руетъ, а поетъ, ну, какъ пѣвецъ, не имѣющій голоса,
поетъ съ эстрады романсъ, при томъ все одинъ и
тотъ же. Брюсовъ читаетъ обыкновенно. Лишь тон-
кій тенорокъ его, загибая все выше, надрывно пере-
ходитъ иной разъ во вскрикъ — и во вскрикѣ нота,
грубо повторяемая Игоремъ Сѣверяниномъ. Съ этой
ноты Игорь прямо и начинаетъ свое:

Я геній...

У Брюсова есть трагическая строчка:

Мнѣ надоѣло быть «Валерій Брюсовъ...»

Игорь Сѣверянинъ могъ бы отвѣтить ему: мало что
надоѣло; ты все равно есть, ибо

вотъ — я есть!

Игру съ обезьяньими параллелями можно про-
должать безъ конца. О нѣкоторыхъ еще придется
упомянуть. Но пока укажу, что Игорь Сѣверянинъ,
подобно Верховенскому, невольно льнувшему къ
Ставрогину, и самъ ощущалъ нитку, которая съ Брю-
совымъ его связывала. Онъ о ней не разъ говоритъ,
безцеремонно и бездумно, какъ обо всемъ говоритъ.
Вспоминаю лишь строки насчетъ всеобщей, кажется,
ничтожности передъ нимъ, Игоремъ Сѣверяниномъ:

...кругомъ бездарь;

И только вы, Валерій Брюсовъ,
Какъ нѣкій равный государь...

14

Кто не загремѣлъ о будущихъ побѣдахъ нашихъ,
едва началась война? И беллетристы, и драматурги;
про стихотворцевъ и говорить нечего. Напрасны
были всѣ тихіе уговоры:

Поэты, не пишите слишкомъ рано,
Побѣда еще въ рукѣ Господней;
Сегодня еще дымятся раны,
Никакія слова не нужны сегодня...

Черезъ годъ, впрочемъ, эта волна нѣсколько схлы-
нула. Но нѣкоторые остались. Между ними — Ва-
лерій Брюсовъ (и, конечно, Игорь Сѣверянинъ).

Никто такъ упрямо и такъ «дерзновенно» не
прославлялъ войну, годъ за годомъ, какъ Брюсовъ.
Никто не писалъ такихъ грубо шовинистическихъ
стиховъ во время войны, какъ Брюсовъ (Иг. Сѣве-
рянинъ сдѣлалъ эту грубость грубостью словесной,
срифмовавъ «Бисмаркъ — солдату русскому на вы-
сморкъ»).

Константинополь и Св. Софія въ свое время
вдохновили Брюсова на цѣлый рядъ стихотвореній,
гдѣ славилась будущая мощь Руси. Мы всѣхъ про-
славленій, конечно, не читали, и перечислить ихъ
я не могу. Отчасти, благодаря настроеніямъ этимъ,
между нами и Брюсовымъ сообщеніе во время войны
прекратилось. Мы слышали, что онъ постоянно въ
автомобилѣ ѣздитъ на фронтъ, съ какой-то не то
гражданской, не то военной организаціей; или, по
знакомству, съ военнымъ агентомъ., не знаю, боюсь
неточностей. Ему до насъ и намъ до него въ это время
дѣла было мало.

Игорь Сѣверянинъ шатался въ Петербургѣ.
Вдругъ его взяли да и мобилизовали. Заперли въ
казармы. Поклонники и поклонницы бросились во
всѣ канцеляріи— освобождать; хотя бы изъ казармъ;
успѣли. Иг. Сѣв. вернулся къ Невскому проспекту.
Это не уменьшило его военнаго жара. Написалъ, что
гулять по Невскому «еще не значитъ быть измѣнни-
комъ», а что когда всѣ другіе дрогнутъ, о, знайте —
тогда вашъ нѣяшыіі, вашъ единственный,

Я поведу васъ на Берлинъ!

Упоминаніе о «поклонницахъ» да не будетъ ис-
толковано превратно: Игорь Сѣверянинъ, несмотря
на всѣхъ экстазныхъ и вуалевыхъ дамъ, на
кокаинъ, на эскапады, даже на обѣщаніе вести полки
на Берлинъ — по существу добрый мужъ своей жены,
любящій отецъ.

Революція. Краткіе, бурные мѣсяцы керенщины,
— февраль-октябрь. О Брюсовѣ за этотъ періодъ
мы мало слышали, а что до Игоря Сѣверянина —
то онъ положительно растаялъ въ туманъ, будто
вѣтромъ его сдуло. Не было его и послѣ октября
нигдѣ, ни въ октябристахъ, ни въ контръ-октябри-
стахъ. Я до поразительности ничего о немъ не знаю;
стараюсь вспомнить — и мерещатся какія-то глухія
вѣсти, а, можетъ быть, и не было ихъ. Превратился
въ призракъ.

Въ Петербургѣ первый писатель, перешедшій
къ большевикамъ, почти немедленно послѣ ихъ во-
царенія, — былъ старецъ Іеронимъ Ясинскій. Един-
ственный — онъ находился у большевиковъ тогда
въ почетѣ. Они его славили въ газетахъ, возили съ
собой на автомобиляхъ, таскали въ Кронштадтъ.
Долго онъ былъ единственнымъ русскимъ... все-таки
писателемъ, продавшимъ и предавшимъ свое имя;
а вторымъ былъ москвичъ, — Брюсовъ.

У насъ еще Мейерхольдъ зычно кричалъ противъ
большевиковъ въ Союзѣ Писателей, среди трясу-
щихся, но непримиримыхъ старыхъ интеллигентовъ,
какъ ужъ о Брюсовѣ пришли первыя смутныя, стран-
ныя вѣсти.

Почему, однако, странныя? «И Господа, и Дья-
вола равно прославлю я»...

Брюсовское «я» требуетъ, разъ прославленіе на-
чалось, крайности и поспѣшности: вѣдь надо быть
первымъ, впереди. Игорь Сѣверянинъ могъ не успѣть
и запропаститься, но вѣдь онъ не Брюсовъ, а только
брюсовская обезьяна...

Еще не была запрещена за контръ-революціон-
ность русская орфографія, какъ Брюсовъ сталъ пи-
сать по большевицкой, и заявилъ, что по другой
печататься не будетъ. Не успѣли уничтожить печать,
какъ Брюсовъ сѣлъ въ цензора, — слѣдить, хорошо
ли она уничтожена, не проползетъ ли въ болыпевиц-
кую какая-нибудь неугодная большевикамъ контра-
банда. Чуть только пожелали они сбросить съ себя
«прогнившія пеленки соціалъ-демократіи» и окрести-
лись «коммунистами» — Брюсовъ поспѣшилъ издать
брошюру «Почему я сталъ коммунистомъ».

И такъ ясно, — и такъ не удивительно, — по-
чему. Въ брошюрѣ, конечно, свои объясненія, если
тамъ есть объясненія. Брошюра неинтересна. И
только одинъ вопросъ можно еще поставить отно-
сительно Брюсова: почему онъ, при такомъ своемъ
упорствѣ, при такихъ жертвахъ (обязательная дружба
съ Луначарскимъ чего стоитъ понимающему, что Лу-
начарскій причастенъ къ литературѣ не болѣе Хле-
стакова, написавшаго «Юрія Милославскаго»), — по-
чему Брюсовъ не достигъ болѣе высокаго положенія?
Почему нѣтъ въ немъ «упоенія своей побѣдой», да
и «побѣды» особенной какъ-будто нѣтъ?

Страстно сосредоточенный на одномъ, весь на
одномъ себѣ, — онъ до сихъ поръ не достигъ ни
«повсемѣстнаго объэкраненія», ни «повсесерднаго ут-
вержденія». Годами сидѣть съ Луначарскимъ, годами
ему повторять, что

Лишь Анатолій Луначарскій,

Какъ нѣкій равный государь, —
это и Брюсову можетъ надоѣсть при малыхъ резуль-
татахъ.

Даже Маяковскій какъ-то болѣе на виду. Брю-
совъ уже обратилъ на это вниманіе. Недавно высту-
пилъ съ лекціей о поэзіи Пушкина. Онъ Брюсову
больше не «нуженъ», какъ «средство негодное». И
Пушкинъ, — говоритъ Брюсовъ, — не могъ найти
созвучій, соотвѣтствующихъ русскому языку: ихъ
нашелъ Маяковскій.

Я боюсь, что страстное чутье Брюсова, на склонѣ
лѣтъ, начинаетъ ему измѣнять. Боюсь, что хватаясь
за всѣ «средства», онъ уже не тонко отличаетъ год-
ныя отъ негодныхъ. Его «ладья», дѣйствительно,
«всюду плавала». Вѣдь

Всѣ моря, всѣ пристани

Онъ не любилъ — равно...

Теперь, въ морѣ дьявольскомъ, не начинаетъ ли
она тонуть?

Если Брюсовъ это видитъ, онъ долженъ безмѣрно
страдать. И въ сожженной страстью душѣ, даже
страстью самой страшной и ненасытной, остается
способность къ страданію.

Какъ жестока жизнь. Какъ несчастенъ человѣкъ.

1922
МАЛЕНЬКІЙ АНИНЪ ДОМИКЪ

Вырубова
1

ЭТО БЫЛО ВЧЕРА...

Хочется начать, какъ сказку: въ нѣкоторомъ
царствѣ, въ нѣкоторомъ государствѣ, жили были
царь съ царицей...

Что жъ, развѣ это не страшная сказка — рус-
ская быль?

Длинна и недосказана сегодняшняя, самая,
кажется, страшная. Но какъ изумительна вчераш-
няя, ее породившая. Сказка, гдѣ, въ неповторимомъ
сочетаніи, дѣйствуютъ трое: царица, вѣрная слуга
ея, Анна Вырубова («Аня», какъ обычно звала ее
царица, да и мы, безсильнЪіе, невольные участни-
ки совершавшагося), а третій — сибирскій мужи-
ченка Распутинъ.

Заранѣе скажу, что не для осужденія, даже не
для суда я пишу. Судей много и безъ меня. Я только
разсказываю. Сказка не нова — но вѣдь каждый
разсказываетъ по-своему; со своего мѣста видитъ
свое; да и въ каждомъ повтореніи она только страш-
нѣе.

2

АНЯ

Мы увидѣли «царицыну вѣрную слугу», Анну
Вырубову (Аню), въ первый разъ уже послѣ рево-
люціи; потомъ встрѣчались постоянно.

Незадолго до первой встрѣчи мнѣ показали
ея большой портретъ. Странно: съ перваго взгляда —
узнаешь ее, какъ давно знакомую. И даже, съ пер-
ваго взгляда, схватываешь ее всю: такое... не от-
крытое, но откровенное лицо; такъ ясно, для умѣю-
щаго читать, написана на немъ ея несложная внут-
ренняя сущность.

Портретъ старый, т. е. снятый еще до ареста
и мытарствъ по тюрьмамъ. Круглощекая русская
«Красна-дѣвица», и платье русское, придворное,
идетъ ей какъ нельзя лучше.

Портретъ старый, но въ голову не пришло усо-
мниться, такая ли она теперь, послѣ всего, что пе-
режила? Не измѣнилось ли это лицо? Нѣтъ, оно
неизмѣняемо. То, что, высвѣчиваясь, дѣлаетъ ли-
цо человѣческое такимъ или другимъ — здѣсь не-
измѣняемо. Неподвижно.

Вотъ она сидитъ, въ черномъ платьѣ, скромно
причесанная, пополнѣвшая, но она, — Аня портре-
та. Вѣрная слуга царицы. Вѣрная «другиня» Распу-
тина. Вѣрная — это прежде всего.

Сидитъ въ креслѣ немного тяжело (она вся тя-
желовата, и хромаетъ сильно послѣ неудачнаго
срощенія переломовъ), но держится прямо, и все
разсказываетъ, разсказываетъ, съ дѣтскими жеста-
ми пухлыхъ ручекъ. У нея и говорокъ дѣтскій, —
или бабій, — скорый, съ захлебываніемъ, съ чуть
замѣтнымъ пришепетываніемъ. «Каша во рту», об-
молвилась однажды разсерженная царица.

Разсказываетъ Аня... все о своихъ послѣднихъ
несчастьяхъ, о крѣпости, объ издѣвательствахъ въ
тюрьмѣ.

— Сколько разъ Господь спасалъ отъ солдатъ...
сама не вспомню, какъ...

Видъ у нея, можетъ быть по привычкѣ, дѣланно-
искренній, дѣланно-дѣтскій. Вѣдь и глаза такіе:
широкіе, открытые, свѣтлые... но непроницаемые,
вдругъ стеклянные, — слѣпые. Я не сомнѣваюсь,
впрочемъ, въ искренности ея разсказа: вѣдь ни о
царицѣ, ни о Распутинѣ она слова не обронила.

Это молчаніе радуетъ;’ чувствуешь облегченіе.
Не хочется, чтобы кто-нибудь вдругъ спросилъ ее...
о важномъ, о прошломъ. Какъ-то жалко. Вѣдь она
сейчасъ же, непремѣнно, начнетъ лгать, побѣжитъ
по какимъ-то окольнымъ тропинкамъ, хитрымъ,
путанымъ и вывертливымъ, тоже невинно, — фи-
зіологически. Она не можетъ иначе, она вѣрная.
Она совершенна въ самоотдачѣ, въ какомъ-то круг-
ломъ самопреданіи... Это дѣлается съ ней само,
но ужъ если сдѣлалось — она желѣзно-крѣпка,
упряма и хитра.

Царица тоже упряма и вѣрна. Но какъ онѣ
различны, эти двѣ женщины, царица и ея единствен-
ная подруга — Анна Вырубова!

Царица никому не нравилась и тогда, давно,
когда была юной невѣстой наслѣдника. Не нрави-
лось ея острое лицо, красивое, но злое и унылое,
съ тонкими, поджатыми губами; не нравилась нѣ-
мецкая, угловатая рослость. Кто-то сказалъ при
мнѣ: «погодите, а можетъ быть она замѣчательна.
Вѣдь какое имя выбрала? Екатерина!»

Вышло вздоръ, Алису въ православіи нарекли
Александрой. Но несовсѣмъ, должно быть, вздоръ,
если черезъ многіе годы пишетъ Алиса мужу: «...Какъ
хорошо, что ты далъ мнѣ Верховный Совѣтъ!..
Вообрази меня сразу со всѣми министрами!.. Со
времени Екатерины ни одна императрица не прини-
мала лично и одна. Григорій (Распутинъ) въ восторгѣ».

Кстати здѣсь о письмахъ ея, т. е. не о нихъ,
а о фактѣ напечатанія, обнародованія, интимнѣй-
шихъ писемъ женщины, жены къ мужу. Да еще
взятыхъ у мертвой, только что, вмѣстѣ съ мужемъ
и дѣтьми, убитой столь жестоко и позорно.

Само по себѣ — такое обнародованіе чудовищ-
но. Среднііі культурный человѣкъ, особенно до вой-
ны, не повѣрилъ бы, что это возможно. Однако
недопустимое сдѣлано, и — хорошо, что оно сдѣ-
лано. Безъ него никогда не знали бы мы правды,
отнынѣ твердой и неоспоримой, объ этой женщинѣ,
какъ вѣрной и любящей женщинѣ, какъ вѣрной и
любящей женѣ, какъ самоотверженной матери.

Не знали бы мы и правды о ней — императри-
цѣ. Не знали бы съ потрясающей, неумолимой точ-
ностью, какъ послужила она своему страшному
времени. А намъ надо знать. Эта правда ей не при-
надлежитъ. И хорошо, что не осталась она скрытой.

3

ПРИ ДВОРЪ

Въ 14-мъ году, лѣтомъ (о войнѣ еще никто не
помышлялъ), къ намъ на дачу пріѣхалъ редакторъ
газеты «День» и безъ конца разсказывалъ о путе-
шествіи въ Сибирь корреспондента въ одномъ ваго-
нѣ съ Гр. Распутинымъ (тогда, вскорѣ, Распутина
и ранили).

Корреспондента посылали платонически: о Рас-
путинѣ было строго запрещено упоминать.

Задавленная правда растетъ криво, вкось, —
сплетнями. Вотъ годы это длится съ Распутинымъ,
ужасъ — въ одеждѣ скандала. Тамъ, при дворѣ,
въ сущности, ничего не понимаютъ. Тамъ идетъ
какая-то своя жизнь, со своими большими и ма-
ленькими горестями, тамъ свои дѣла и своя среда...
Мѣщанская? Не знаю, во всякомъ случаѣ потрясаю-
ще некультурная, невѣжественная.

Царица, впрочемъ, помнитъ, что она царица,
а мужъ ея — самодержавный царь. Это значитъ —
что онъ неограниченный владыка надъ всѣми рѣши-
тельно и по волѣ Божіей можетъ дѣлать въ своей
странѣ, что хочетъ. Люди злы, рабы часто бунту-
ютъ; для этого нужна строгость. Такъ хочетъ Богъ.

Другого ничего царица никогда не слышала и
потому естественно не знаетъ. Умъ отъ природы у
нея былъ, но очень обыкновенный; а нуженъ исклю-
чительный, чтобы пробиться сквозь эту толщу не-
вѣжества.

Но царица все-таки восприняла твердо то ма-
лое, что слышала, чему ее учили. У нея своя линія.
Аня — живетъ, какъ рыба въ водѣ, какъ птица на
вѣткѣ. Она вездѣ бы искала, кого обожать, кому
служить, кому отдаться. И вездѣ бы нашла.

Царица чуть-чуть презираетъ Аню, однако Аня
ей нужна. Безъ ея отдающейся вѣрности она жить
не можетъ. Но часто и несправедливо раздражает-
ся противъ Ани и даже ревнуетъ ее къ мужу.

Серьезной ревности у нея, конечно, нѣтъ. Она
не сомнѣвается въ вѣрности мужа. Неизвѣстно, не
было ли тутъ и психологически обратной ревности.
Кому предана Аня больше, кого вѣрнѣе обожаетъ,
царицу или царя? Считалось, что царицу. Но вотъ,
оказывается, что она такъ же безоглядно обожаетъ
и царя. И царица въ раздраженіи, находитъ, что
Аня съ ней «груба», «нелюбезна»... «Послѣ ея пове-
денія въ Крыму —- что-то пропало, разорвана связь...
Она никогда не будетъ такъ близка мнѣ, какъ была...»

Раздраженіе неглубокое, но совсѣмъ исчезло
оно только въ концѣ 16-го года. Незамѣтно окрѣпла
ихъ нерушимая связь — Распутинъ.

4

ЮРОДИВЫЕ БАБНИКИ

Въ Петербургѣ жила когда-то очаровательная
женщина. Такая очаровательная, что я не знаю
ни одного живого существа, не отдавшаго ей дань
влюбленности, краткой или длительной.

Въ этой прелестной свѣтской женщинѣ кипѣла
особая сила жизни, дѣятельная и пытливая. Все,
что такъ или иначе выдѣлялось, всплывало на по-
верхность общаго, — мгновенно заинтересовывало
ее, будь то явленіе или человѣкъ. Не успокоится,
пока не увидитъ собственными глазами, не прикос-
нется, какъ-то по-своему не разберется. Не было
представителя искусства, литературы, адвокатуры,
публицистики, чего угодно, — который не побывалъ
бы въ ея салонѣ въ свое время. Иные оставались
дольше, другіе закатывались немедля. На моихъ
глазахъ тамъ прошли Рѣпинъ, Ге, Стасовъ, Урусовъ,
Андреевскій, Влад. Соловьевъ, Чеховъ... Она умѣло
комбинировала людей, и «свѣтскіе» знакомые ни-
когда не смѣшивались съ друзьями «ея духа». Впро-
чемъ, сидѣлъ тамъ иногда молчаливый старикъ,
никому неинтересный. Его называли «сѣрымъ дру-
гомъ». «Сѣрый другъ» этотъ, превратившись изъ
сѣраго въ бѣлаго и одряхлѣвъ, былъ сочтенъ до-
стойнымъ поста премьера во время войны. Онъ плѣ-
няетъ, въ 15 году, царицу своимъ «здравымъ сужде-
ніемъ», онъ находитъ, что царю «слѣдовало бы быть
увѣреннѣе въ себѣ». Распутинъ благожелательно
называетъ его «старцемъ». «У меня надѣты невиди-
мые штаны, увѣряетъ царица, и я могу заставить
старика приходить и поддерживать въ немъ энергію.
Сегодня онъ пришелъ ко мнѣ, какъ къ «воиѣіеп»,
ибо, по его словамъ, я — Гёпег§іе. Нашъ Другъ по-
шлетъ ему ободрительную телеграмму...»

Это былъ Горемыкинъ.

Но я продолжаю о салонѣ очаровательной
женщины.

Могъ ли въ немъ не появиться Григорій Ефи-
мовичъ Распутинъ, едва онъ взошелъ на петербург-
скій горизонтъ?

Онъ и появился. Спѣшу сказать, что очарова-
тельница не сдѣлалась распутанной. Она обладала
исключительной уравновѣшенностью и громаднымъ
запасомъ здраваго смысла. Всѣхъ «пытала», и ко
всѣмъ, въ сущности, оставалась ровна. Но чутье
къ значительности -— даже не человѣка, а его успѣ-
ха — было у нея изумительное.

Распутинъ вѣроятно понялъ, что тутъ много не
возьмешь, но захаживалъ нерѣдко. Надарилъ ей
кучу портретовъ съ безграмотными надписями. Она,
смѣясь, показывала намъ портреты, разсказывала
о «старцѣ» и все звала къ себѣ — повидать его.

Но мы къ ней не пошли, какъ и впослѣдствіи,
когда Распутинъ бывалъ чуть не всюду, мы никуда
не ходили «на него».

Слишкомъ хорошо мы знали Распутина, не ви-
давъ; знали раньше, чѣмъ попалъ онъ въ первый
нарядный салонъ. Пожалуй, раньше несчастнаго
еп. Ѳеофана, котораго толкнулъ злой духъ направить
сибирскаго «старца» въ домъ Романовыхъ. Еп. Ѳео-
фанъ — былъ монахъ рѣдкой скромности и тихаго,
праведнаго житія. Помню его, маленькаго, худень-
каго, молчаливаго съ темнымъ, строгимъ личикомъ,
съ черными волосами, такими гладкими, точно они
были приклеены. Но онъ смотрѣлъ «горѣ», поверхъ
человѣка, — гдѣ ему распознать было сразу хитра-
го сибирскаго мужиченкуі

Распутинъ, въ самомъ началѣ, терся около бѣ-
лаго духовенства. Бывалъ на вечеринкахъ у доволь-
но извѣстнаго тогда, чудачливаго священника М.
Возлюбилъ эти вечеринки: тамъ собиралось много
барышенъ, — гимназистокъ и курсистокъ. Къ нимъ,
онъ, конечно, лѣзъ цѣловаться. Одна, очень мнѣ
близкая, разсказывала, что долго отъ этого укло-
нялась, а когда онъ все-таки ухитрился ее поцѣло-
вать — побѣжала къ хозяйкѣ въ комнату умывать-
ся. «Я ему сказала, что если онъ еще разъ посмѣетъ,
я ему дамъ самую «святую» пощечину. Теперь изда-
ли, но еще хуже пристаетъ: «черненькая! чернень-
кая! подъ, я не трону, сердитая!»

Но, вообще, «бабничество» Распутина никого
особенно не удивляло: вѣдь такъ предлежитъ «стар-
цу», если онъ «съ юродствомъ». Къ юродству же въ
каждой русской душѣ премірная тяга. Даже сло-
ва «юродивый» ни на какомъ европейскомъ языкѣ
нѣтъ, а русскій человѣкъ безъ юродства какъ-будто
и святости не понимаетъ.

Въ Распутинѣ, конечно, настоящаго «юродства»
никогда не было, но юродствовалъ онъ постоянно,
и съ большой сметкой: соображалъ, гдѣ сколько
положить.

Кто ни писалъ о Распутинѣ, всѣ, даже враги
его, признавали его замѣчательность, умъ, необык-
новенную проникновенность взгляда и т. д.

Я же утверждаю, что онъ былъ крайне обыкно-
венный, незамѣчательный, дюжинный мужикъ. За-
мѣчательно его положеніе, такъ сказать, мѣсто во
времени и пространствѣ, его роль, но не онъ самъ.
И событія дѣлаются отъ этой заурядности какъ-то
еще страшнѣе... Французъ Жильяръ, при мимолет-
ной встрѣчѣ, увидѣлъ во взглядѣ Распутина «злую
силу»... Но откуда знать французу, что Россія из-
давна полна вотъ такими сметливыми, кряжистыми
и похотливыми «святыми странниками»? Интелли-
генція русская въ эту сторону не привыкла смотрѣть
и наивна. Но даже мнѣ приходилось встрѣчаться съ
нѣсколькими подобіями Распутина.

Одинъ, въ особенности, былъ точно вылитый.
Объ Иліодорѣ не говорю, онъ глупѣе, безпорядоч-
нѣе и мельче, какъ мошенникъ. Но Щетининъ,
чемряцкій «батюшка» — да его не отличишь отъ
Распутина. Въ то же, приблизительно, время онъ
и въ Петербургъ прибылъ. Видали мы не только его,
но и главнаго ученика — Легкобытова, и послѣ-
довательницъ его, изъ рабочей среды. Щетинину
не повезло: совался повыше, но не вышло случая;
продолжалъ, поневолѣ, дѣйствовать среди рабочихъ.

И сапоги бутылками, и рубаха русская, и каф-
танъ на крючкахъ, и взоръ «пронзительный» изъ
подъ бровей, и тоже кряжистый, темпераментный,
покрѣпче сколоченъ, развѣ, —а то, ни дать ни взять,
Распутинъ. Правда: Щетининъ не только прак-
тикъ, но и теоретикъ, и даже графоманъ. Распутинъ,
темнымъ, угрознымъ и юродливымъ языкомъ своимъ,
нарочито-безграмотнымъ, изрекаетъ краткія проро-
чества, или пишетъ личныя телеграммы высокимъ
особамъ. И всегда въ его ахинеѣ есть простая, опре-
дѣленная цѣль, то или другое конкретное внушеніе,
требованіе. Ахинея старца Щетинина — безудержна,
водопадна и возвышенно-отвлеченна: онъ бралъ ино-
гда тѣмъ, что одуревалъ слушателей. Наконецъ
и писать сталъ; мнѣ приходилось видѣть его напе-
чатанные брошюрки и листки. Думаю, однако, что,
попади онъ въ распутинскій «случай», бросилъ бы
онъ и «общину крутить», и растеканье въ словесныхъ
ерундахъ.

Велъ онъ себя совершенно такъ же безобразно,
какъ и Распутинъ, такъ же юродливо-бабнически.
Онъ дѣйствовалъ въ Петербургѣ нѣсколько лѣтъ
подрядъ (передъ войной) и попалъ подъ уголов-
щину совершенно случайно. Было начато дѣло
(скоро притушенное, Щетинина просто убрали ку-
да-то), но слѣдствіе успѣло дать такую картину раз-
врата этого безобразника, что если бъ не докумен-
тальныя подтвержденія, не показанія «жертвъ»,
то и повѣрить бы нельзя. Какъ Распутинъ, онъ
любилъ сниматься. Любопытна его фотографія въ
женскомъ платьѣ, въ кругу поклонницъ.

Да и Варнава — удешевленное изданіе Распу-
тина и Щетинина. Онъ только сразу призналъ
себя «младшимъ» и сталъ подъ покровительство Рас-
путина (всегда ему тайно завидовалъ, впрочемъ).
Питиримъ, послѣдній царскій митрополитъ, того
же типа, хотя, связанный «саномъ», пошелъ по сво-
имъ рельсамъ, размаха того нѳ могъ имѣть и даже
на оргіи Распутинскія посылалъ только своего
секретаря.

Я беру первыхъ попавшихся, изъ прошедшихъ
на моихъ глазахъ; можно бы вспомнить и другихъ.
А что будетъ, если мы заглянемъ повнимательнѣе
въ прошлое, — въ исторію?

5

ЦАРЬ И ЦАРИЦА

Да, Распутинъ, какъ личность — ничтоженъ
и зауряденъ. Лишь какъ типъ — онъ глубоко инте-
ресенъ, и мнѣ много еще придется о немъ говорить.
Аня — ясна, какъ стеклышко; царица сложнѣе,
хотя ограниченность ея несомнѣнна. За то сочета-
ніе этихъ трехъ, во времени и пространствѣ, — почти
грандіозно. Они вмѣстѣ написали страницу рус-
ской исторіи, которая не скоро забудется.

А царь? Не покажется ли страннымъ, что я
ни слова не говорю о царѣ?*

Пора сказать о немъ, хотя это очень трудно.
Потому трудно, что царя-—не было. Отсутствіе
царя, при его какъ бы существованіи, тоже вещь
сама по себѣ очень страшная. И царица, и слуга
ея вѣрная, и «старецъ» Гришка, все-таки были,
«царя» же не было окончательно и безповоротно.
Николай Александровичъ Романовъ, человѣкъ, —
чуть-чуть былъ; блѣдная тѣнь, и даже въ пріятныхъ
очертаніяхъ. Его супружески любила данная ему
жена; можетъ быть, дѣти были къ нему привязаны.
Но уже марево -— обожаніе стеклоглазой Ани,
которая думала, что обожаетъ «царя», блѣдную же
тѣнь человѣка она вовсе не различала.

Да и трудно было различать. Оттого трудно и
любить. Оттого съ удивляющей легкостью ушли
отъ него почти всѣ, едва было объявлено, что «царя
нѣтъ». Царя нѣтъ, отъ Николая Романова ушли,
какъ отъ пустого мѣста.

Что нѣтъ царя, и что едва есть человѣкъ — мужъ,
царица безсознательно, чувственно, кошмарно по-
дозрѣвала. Въ этомъ было ея напряженное страда-
ніе. Отдать отчетъ она себѣ, конечно, не могла,
робкая и неумѣлая въ размышленіи, упрямая въ
томъ маломъ, чему ее научили. Но все время, съ изу-
мительной непрерывностью, ищетъ она увидѣть,
ощутить, что царь есть, есть, есть, настоящій царь
по ея понятію, настоящій человѣкъ по ея любви.
Она и сыномъ («наслѣдникомъ») дорожитъ не только
какъ сыномъ, а какъ однимъ изъ воплощеній цар-
скаго бытія. Цѣпляется за «наслѣдника», почти
смѣшиваетъ ихъ обоихъ въ слѣпомъ надрывѣ и,
не разбираясь, бросается вмѣстѣ съ ними, — куда
же еще? Къ Богу, конечно. Ужъ Богъ-то не можетъ
не помочь и ея правду не поддержать, — вѣдь это
Его, Божья, правда!

Но царица матеріалистка. Въ области, которую
она называетъ «религіозной» и «духовной», — ей
нужно осязательное, видимое, тѣлесное, человѣ-
ческое. Ей необходимъ Распутинъ: безъ него ей не
на что ноги поставить, неоткуда дѣлать свои понят-
ныя земныя дѣла. Ей для нихъ нужна постоянная
Божья санкція, словесная, слышимая.

Распутинъ ей необходимъ для всѣхъ большихъ
и маленькихъ, но опредѣленныхъ, чудесъ, — начи-
ная отъ семейныхъ удачъ до выздоровленія наслѣд-
ника и превращенія Ники въ Петра Великаго, въ
полной своей явной славѣ.

И немужественная, робкая, даже трусливая по
природѣ, — она дѣлается безоглядно-самонадѣян-
ной, увѣрившись, что за ней стоитъ «высшая сила»,
знаковъ отъ которой она жадно ищетъ и всегда на-
ходитъ: это сны, видѣнія, темныя и какъ бы испол-
няющіяся пророчества... Распутина. Гребешки, бу-
тылочки, яблоки, иконки — его же, отъ него же.
Все — вещественное, несомнѣнное, видимое, какъ
онъ. Онъ дѣлаетъ для нея ‘«невидимое видимымъ»;
сдѣлаетъ и «желаемое и ожидаемое» — настоящимъ...

Распутинъ ей необходимъ.
6

АНИНЫ «МЕМУАРЫ»

Аня зашла къ намъ на минуточку по дѣлу.
Это было между двумя ея арестами: еще не все успѣ-
ли у нея отобрать. Остались фотографіи — цѣлые
громадные альбомы. И она пришла посовѣтовать-
ся, гдѣ бы ихъ сохранить отъ слѣдующаго обыска.

Какъ всегда, смотритъ ясно хрустальными —
стеклянными глазами; по бабьей привычкѣ, прибѣд-
няется; «что жъ, молъ, вѣдь я простая глупая жен-
щина. Я по волѣ Божьей... Какъ Богу угод-
но»...

Но вдругъ, говоря о фотографіяхъ, по-новому
оживилась. Вѣдь все снимки ея путешествій... съ
государыней и государемъ. Много ея собственныхъ.
Есть снимки очень рѣдкіе, на Штандартѣ...

Это въ первый разъ она говоритъ о бывшемъ,
о царской семьѣ. Увлеклась воспоминаніями. Какъ
всѣ они мирно, скромно и беззаботно жили до вой-
ны 1 Гуляли, читали, чай пили, потомъ опять гуля-
ли... Императрица любила рисовать, занималась
рукодѣльемъ... Государь дѣлалъ большія про-
гулки...

Слушаю этотъ невинный разсказъ, немножко
страшный, — какая, подумаешь, идиллія! и опять
мнѣ не хочется, чтобы кто-нибудь спросилъ ее о
позднѣйшемъ, о войнѣ, о Распутинѣ. Жалко. Бу-
детъ лгать, метаться, вывертываться...

Мнѣ и теперь жалко, что ее убѣдили написать
и выпустить какія-то «воспоминанія».

Тѣмъ же дѣтскимъ, или бабьимъ, говоркомъ
разсказываетъ она и о страданіяхъ послѣ револю-
ціи, и о прежнемъ житьѣ, и прогулкахъ на Штан-
дартѣ. Но вотъ надо, — тутъ ужъ надо, ничего нѳ
подѣлаешь 1 — сказать о войнѣ, о Распутинѣ; —
она долго, трогательно крѣпится, потомъ бросается
въ ложь, какъ въ воду. Хитрости ея не очень хитры,
все тотъ же незамысловатый пріемъ, — подъ при-
крытіемъ явно нелѣпой сплетни — выдать за ложь
и завѣдомую правду. Путаетъ, мечется... Кому это
нужно? Такъ же ненужно, какъ ненужны были до-
просы, держанья въ тюрьмахъ, слѣдствія.

Все, что она могла сдѣлать страшнаго и непо-
правимаго, она уже сдѣлала. Вѣрнѣе — оно уже
сдѣлалось, прошло черепъ нее, кончилось. Теперь
она — пустота въ пустотѣ. И невинно нѣма, ника-
кой правды «открыть» не можетъ, ибо ея не знаетъ.

Анина ложь правды не сокрушитъ, конечно,
но порою осѣдаетъ на правдѣ, какъ пыль. И мнѣ
придется кое-гдѣ обращаться къ «воспоминаніямъ»,
Чтобы стереть эту пыль.
7

МАЛЕНЬКІЙ ДОМИКЪ

Война ошеломила царицу; но скоро она оправи-
лась. Война входила въ кругъ ея понятій, имѣла,
какъ возможность, свое мѣсто. Кромѣ того, царица
относилась къ войнѣ, въ первую голову, какъ къ
дѣлу семейному. Намъ трудно понять, а между тѣмъ
это естественно. Вѣдь воюютъ между собою все
«Джорджи», «Вильямы», «Ники». Война — дѣло
Ники, и побѣда надъ Вильямомъ будетъ его побѣ-
дой, его славой.

Царица не забываетъ о «Россіи»; о Россіи, для
этого случая, есть всѣ готовыя слова, какъ есть и
предписанія, что слѣдуетъ дѣлать главнымъ заин-
тересованнымъ лицамъ: Никѣ и ей самой.

Ей, царицѣ, «матери Россіи» (и наслѣдника)
нужно, прежде всего, стать «утѣшительницей», уха-
живать за ранеными, служить «царскому воинству»;
она принимается за дѣло безъ промедленія. Создаетъ
лазареты, одѣвается сама и одѣваетъ молоденькихъ
дочерей сестрами милосердія. Что за бѣда, что въ
Царскосельскомъ лазаретѣ — главнымъ хирургомъ
г-жа Гедройцъ, врачъ малосвѣдущій и женщина
малосовѣстная. «Она любитъ носа», остальное при-
ложится.

Аня, конечно, тоже въ лазаретѣ, тоже перевя-
аываетъ. Но царица, рѣшивъ исполнить какой-
нибудь «долгъ», уже не оставляетъ его, не устаетъ.
Аня'—другая; ей, естественно, надоѣли безпросвѣт-
ные лазареты; тутъ нѣтъ еще никакой вины, она не
«царица». Но царица безпощадна: «Вначалѣ каждый
день просила операцій, а теперь онѣ ей надоѣдаютъ.
Постоянно уходитъ. Небрежно перевязываетъ»... «Хо-
тѣла имѣть крестъ, объ этомъ и хлопотала. Теперь
получила, и интересъ упалъ».

Долга своего въ дѣлѣ войны царица не ограни-
чиваетъ, однако, вотъ этой работой, ранеными,
лазаретами. Именно потому, что война — дѣло лич-
ное, близкое, семейное, она обязана дѣйственно вмѣ-
шаться въ него, бороться рядомъ съ Ники не только
противъ «Вильяма», но и противъ другихъ его вра-
говъ •— всѣхъ, кто можетъ отнять у него славу по-
бѣды. Напримѣръ, великій князь Николай Николае-
вичъ («Николаша», какъ она его называетъ). Ники
добръ и простъ, не видитъ зла, но она-то, царица,
видитъ. Вѣдь ей это открываетъ тотъ, кто все видитъ,
все знаетъ — Богъ (черезъ Распутина). Ники дол-
женъ взять свое дѣло въ свои руки, долженъ сдѣ-
лать его самъ, долженъ быть царемъ, долженъ быть,
быть, быть!

Распутинъ, выздоровѣвъ отъ раны, поспѣшилъ
пріѣхать (въ сентябрѣ). Наслѣдникъ опять боленъ,
но царица не особенно встревожена: «онъ скоро
поправится теперь, разъ что Другъ нашъ его видѣлъ».
(Распутинъ вездѣ называется «Нашимъ Другомъ»,
съ большой буквы).

Какъ относился къ Распутину самъ Николай II?
Можетъ быть, недурно, а можетъ быть, равнодушно.
Никто не зналъ, да и не жаждалъ знать. Никто и
не узнаетъ никогда. Николай II недаромъ былъ
завязанъ въ молчаніе, точно въ платокъ. Такъ,
въ молчаніи, и отошелъ къ прошлому. Ни одного
слова отъ него не осталось; тѣ, что читалъ онъ по
бумажкѣ на пріемахъ — забылись.

Пожалуй, и сама царица не знала хорошенько
его отношенія къ Распутину. Просто предпочла увѣ-
рить себя, что они оба относятся къ нему одинаково.
Если Ники еще не всегда понимаетъ, что Распутинъ —
«наше общее спасеніе» — она поможетъ ему понять
это, заставитъ понять — все.

«Другъ счастливъ за тебя, что ты поѣхалъ
(въ Ставку), и былъ такъ радъ видѣть тебя вчера»,
пишетъ она 20-го сентября. «Онъ любитъ тебя рев-
ниво и не выноситъ, чтобы Николаша игралъ какую-
нибудь роль».

Видѣлъ царя вчера, царицу увидитъ сегодня...

Аня, въ своихъ запискахъ, вертится: вотъ,
сколько неправды говорили, Напримѣръ, говори-
ли, что Распутинъ «постоянно» бываетъ у ихъ ве-
личествъ. А я могу засвидѣтельствовать, что онъ
бывалъ во Дворцѣ очень рѣдко. Во Дворцѣ есть
охрана, велись записи (тутъ долго и подробно объ
охранѣ), можно прослѣдить по записямъ, говорю
ли я правду.

Можно бы, но не стоитъ: она говоритъ правду;
но этой формальной правдой старается при-
крыть существенную ложь. Дѣло вѣдь не въ томъ,
гдѣ видѣлся постоянно Распутинъ съ царицей и
царемъ, а въ томъ, что онъ постоянно съ ними
видѣлся. Эту правду — свиданій царицы съ
Распутинымъ по два, по три раза въ недѣлю, а съ
царемъ всякій разъ, когда онъ пріѣзжалъ изъ
Ставки, можно прослѣдить по не менѣе вѣрнымъ,
чѣмъ охранныя, записямъ самой царицы.

Свиданья происходили не во дворцѣ, а въ
«маленькомъ домикѣ» —• у Ани. О нихъ она молчитъ.
О «домикѣ» упоминаетъ вскользь, «я тамъ жила од-
на». Между тѣмъ, этотъ «маленькій домикъ» вблизи
Царскосельскаго Дворца долженъ быть отмѣченъ
исторіей. Тамъ писался четвертый актъ русской
трагедіи. Тамъ засѣдало послѣднее самодержавное
правительство.

Главная работа царицы въ первые мѣсяцы
войны — это укрѣпленіе вѣры Ники въ Распутина,
утвержденіе полной связи между ними. Это фунда-
ментъ, на которомъ она будетъ строить. Цѣль ея
ясна, планъ постройки несложенъ. Надо найти и
отобрать людей вѣрныхъ, преданныхъ и любя-
щихъ Ники и ее, царя и царицу, и дозволить имъ по-
могать Ники въ его побѣдѣ не только надъ Вилья-
момъ, но также и надъ всѣми остальными людьми,
далекими, чужими и родными, но невѣрными,
непреданными и нелюбящими, — «врагами». Не-
ясно рисовалось, что есть «народъ» вообще, «войско»
вообще; какое-то необходимое, подданное «оно». Но
не о немъ рѣчь, оно внѣ игры, внѣ борьбы, которая
происходитъ здѣсь, въ Царскомъ, въ этой самой
комнатѣ, гдѣ царица принимаетъ «старика», пи-
шетъ письма. Все рѣшается здѣсь — и въ Малень-
комъ Домикѣ.

Какъ, однако, находить нужныхъ, вѣрныхъ
людей, какъ ихъ узнавать? Это царицу не заботитъ.
Она вѣритъ себѣ и указанью свыше, которое ей
всегда будетъ дано — черезъ Распутина. Еще нужно,
конечно, чтобы Ники велъ себя, какъ царь. И для
Этого есть — ея помощь, во-первыхъ, Божья, во-
вторыхъ (Распутинъ).

Вотъ и вся «политика» царицы. Другой у нея
никакой не было.

Зато работаетъ она не покладая рукъ. Начина-
етъ исподволь, потихоньку. Да въ первый годъ и
не успѣла приноровиться, еще не вошла «въ войну».
Ее еще занимаетъ старая, мирная, домашняя жизнь,
отвлекаютъ семейныя, неважныя сплетни, заботитъ
здоровье наслѣдника, сердитъ Анино настроеніе
и случайный Анинъ флиртъ... Но первое дѣло уже
намѣчено и ведется систематически: смѣщеніе «Ни-
колаши». Во-первыхъ, если царь — глава всей Рос-
сіи! нѳ глава войскъ — онъ еще нѳ совсѣмъ царь.
Во-вторыхъ, — «Николаша» врагъ (врагъ Друга).
Ники долженъ понять, что отставка Н. Н. воля
Божья (которая открывается черезъ Распутина).

8

ВОЙНА ОБЪЯВЛЕНА

— Вы знаете, «Аня» такъ серьезно ранена въ
царскосельскомъ поѣздѣ, что врядъ ли выживетъ.

— Выживетъ! И, въ концѣ концовъ, ее просто
жалко. Чѣмъ она лично, виновата въ этомъ цар-
скомъ скандалѣ? Обожаетъ Гришку? Да мало ли
бабъ его обожаетъ! Какая-то роковая она, это прав-
да, но вины ея тутъ нѣту.

Аня выжила, несмотря на всю небрежную же-
стокость, съ которой была ей подана первая помощь.
Невѣжественная г-жа Гедройцъ весьма удачно оста-
вила ее калѣкой на всю жизнь.

— Распутинъ это все предсказалъ! увѣряетъ
Аня. На самомъ же дѣлѣ Распутинъ, когда Аня ле-
жала при смерти и царица Опросила, чего ожидать,
съ необыкновенной ловкостью отвѣтилъ:

-— Если она еще нужна тебѣ и Россіи — Го-
сподь сохранитъ ее. Если же, напротивъ, она чѣмъ-
нибудь можетъ повредить — Богъ возьметъ ее къ
себѣ.
Аня выжила, — ну, значитъ, «на благо Россіи».

Царица, однако, продолжаетъ съ ней быть
холодна. Катастрофа не помогла. Уже 22-го янва-
ря, черезъ недѣлю приблизительно, пишетъ: «сидѣ-
ла у Ани, которая поправляется... Она вѣчно про-
ситъ, чтобы съ ней сидѣли... Говоритъ, что похудѣ-
ла, но я нахожу, что ея ноги колоссальны... Лицо
розовое... Какъ она отъ меня далеко ушла со вре-
мени своего гнуснаго поведенія... Отношенія наши
никогда не могутъ стать прежними»...

Впрочемъ, это такъ, попутно; главное не забыва-
ется и тутъ: «Аня проситъ тебя, отъ имени нашего
Друга, чтобы ты ни въ коемъ случаѣ не упомянулъ
ни разу имени Главнокомандующаго (Николаши)
въ Манифестѣ...»

Февраль, мартъ, — то же, «любящія письма
отъ Друга»... «Аня несносна, ворчитъ, притворяет-
ся, пристаетъ... Мы ее слишкомъ избаловали»...
Въ апрѣлѣ — Аня уже опять въ «маленькомъ доми-
кѣ». Начинается новая цѣпь свиданій съ «Другомъ»,
(дѣти тамъ постоянно).

Письма — немножко въ стилѣ церковныхъ
Соборовъ: «намъ и Духу Святому изболится»...

«Нашего Друга и меня... одинаково поразило,
что Н. (Николай Николаевичъ) составляетъ теле-
граммы, отвѣчаетъ губернаторамъ, какъ ты»... «Ты
слишкомъ добръ и мягокъ... Громкій голосъ и стро-
гій взглядъ дѣлаютъ чудеса»...
До конца іюня главная кампанія противъ Ни-
колая Николаевича ведется въ темпѣ ускоряющем-
ся; но параллельно начались и другія. Распутинъ
почти не выходитъ изъ «маленькаго домика».

«Аня передала Ему сейчасъ же, что ты теле-
графировалъ. Онъ благословляетъ тебя и такъ до-
воленъ»... Послѣ одного изъ свиданій: «Былъ очень
добръ, массу о тебѣ разспрашивалъ»... Идутъ воен-
ныя соображенія, не послать ли нѣсколько казачьихъ
полковъ къ Либавѣ и т. д., — очевидно, изъ бесѣ-
ды, ибо прибавляется: «нашъ Другъ говоритъ, что
нѣмцы страшно хитры».

Въ іюнѣ царица бѣжитъ въ 10 часовъ вечер въ
«маленькій домикъ», съ дѣтьми. Бѣжитъ «кружнымъ
путемъ», чтобы обмануть охрану. Другъ уѣзжаетъ
на родину, но все задуманное не только на-мази,
оно вполнѣ готово къ исполненію. Даже «крестные
ходы», приказъ о которыхъ долженъ исходить от-
нюдь не отъ Синода, а прямо отъ царя.

Въ это свиданье Распутинъ «говорилъ много
и чудесно».

Онъ входитъ во всѣ детали: заботится, чтобъ
не увеличивали трамвайную плату, чтобъ новые
денежные знаки были такого, а не иного образца,
чтобъ былъ приказъ конфетнымъ фабрикамъ дѣлать
снаряды...

«Онъ сожалѣетъ, что ты не говорилъ съ Нимъ
немного больше обо всемъ, что ты думаешь и намѣ-
ренъ сдѣлать, и о чемъ предполагаешь говорить
съ твоими министрами, и о перемѣнахъ, которыя
предполагаешь сдѣлать... Онъ можетъ больше по-
мочь, когда ты откровенно говоришь съ Нимъ».

Оплошность исправляется, и черезъ нѣсколь-
ко времени царица благодаритъ мужа за посланныя
военныя и другія разъясненія, «чтобы я могла ска-
зать нашему Другу»... «Никому не скажу, кромѣ
Него»...

Бѣдная АняІ Зачѣмъ довели ее до того, что она
пишетъ: «Это былъ простой сибирскій странникъ.
У Ихъ Величествъ разговоры съ нимъ были всегда
только на отвлеченныя темы или о здоровьи Наслѣд-
ника».

Царь долженъ пріѣхать домой. Царица ждетъ
его возбужденная, увѣренная. Великій князь Н. Н.?
«Онъ знаетъ мою волю и боится моего вліянія на
тебя, направляемаго Григоріемъ»...

Недаромъ боится, можно сказать.

Царь вернулся 25-го іюня — готовый совер-
шенно. Исполненія начинаются: онъ — во главѣ
арміи, вмѣсто Николая Николаевича, — это, конеч-
но, первое; затѣмъ все, какъ по нотамъ, и назначе-
нія, и смѣщенія, и крестные ходы... Намѣченъ и
роспускъ Думы.

И первое письмо послѣ его отъѣзда, въ августѣ,
— ликующее, благодарное, подхлестывающее: «Еще
мѣсяцы назадъ говорилъ это нашъ Другъ... Богъ
съ тобой, Другъ за тебя... Теперь все дѣло въ арміи.
Ты -— Самодержецъ, ты доказалъ этоі»...

Царица такъ увѣрена въ себѣ и въ своей (съ
Распутинымъ) правотѣ, и такъ презираетъ «враговъ»
(общество, Думу и т. д.), что не особенно заботится
о сокрытіи «вліяній» Маленькаго Домика. Царь —
Главнокомандующій — она считала это необыкно-
венно важнымъ и не разъ впослѣдствіи поминала:
«Нашъ Другъ во-время разглядѣлъ карты и пришелъ,
чтобы спасти тебя, умоливъ выгнать Николашу и
самому взять командованіе»... Или: «Не бойся на-
зывать имя Гр., говоря съ генераломъ Алексѣе-
вымъ, -— благодаря Ему ты остался твердъ и годъ
назадъ взялъ командованіе». Разсказываетъ и Са-
блину, что это былъ Распутинъ, «который заставилъ
насъ повѣрить въ безусловную необходимость это-
го шага».

Только Аня, бѣдная Аня, самозабвенно лепе-
четъ: «Послѣ паденія Варшавы Государь рѣшилъ
безповоротно, безъ всякаго давленія со стороны Рас-
путина или Государыни, стать самому во главѣ
арміи; это было единственно его личнымъ, непоко-
лебимымъ желаніемъ и убѣжденіемъ. Свидѣтель-
ствую, что Императрица А. Ѳ. ничуть не толкала
его на этотъ шагъ».

Можетъ быть, намъ уже больше и не стоитъ
отмѣчать подобныя «свидѣтельства»?

Въ обществѣ принятіе царемъ командованія
породило чувство болѣзненнаго недоумѣнія. Слиш-
комъ этотъ актъ, при всей совокупности обстоя-
тельствъ, былъ «неполитиченъ». Другіе, за нимъ
послѣдовавшіе, столь же неполитичные, уже нача-
ли вызывать панику. Да что же это такое, наконецъ?
Мало-по-малу, всѣ поняли, что это такое. Поняли,
что у русскаго правительства — два врага, и что
войну оно ведетъ на два фронта: съ Германіей — и
со всѣмъ русскимъ обществомъ.

«Не мѣшайте намъ, вмѣстѣ съ вами, бороться
съ нѣмцами за Россію», — вотъ была первая прось-
ба общества и Думы къ правительству (т. е.,въ сущ-
ности, къ царю). — Нѣтъ, отвѣчало правительство,
германская война — моя, вы — мои враги, а такъ
какъ я и Россія — одно, вы враги и Россіи.

И все стало напраснымъ; и уступки, и блокъ
умѣренныхъ съ правыми, и воззванія: «но передъ
лицомъ общаго, могучаго врага внѣшняго...» Все.
Въ «маленькомъ домикѣ» у Ани рѣшалась эта вто-
рая война. Что значилъ Таврическій Дворецъ пе-
редъ «маленькимъ домикомъ»? Могъ ли онъ все-
таки не принять эту войну? Военныя дѣйствія были
открыты.

Таврическій дворецъ зналъ, что принять ее —
гибель. Не принять — тоже гибель. И онъ принялъ
ее... наполовину.

Какъ видимъ, и это была тоже гибель, третья.
9

ПРОТИВЪ ЦЕРКВИ

Успѣхъ окрылилъ царицу. Энергія ея удвои-
лась. Теперь надо спѣшить съ подборомъ нужныхъ
людей, съ устраненіемъ всѣхъ остальныхъ. Много
дурныхъ, злыхъ, не любящихъ ее и Друга... Но съ
Нимъ она чувствуетъ себя непобѣдимой.

Заботы съ министрами, а тутъ еще начина-
етъ путаться церковь, — Синодъ, епископы... Съ
оберъ-прокуроромъ, «государевымъ окомъ» въ Си-
нодѣ — была большая возня. Смѣщенія ненавист-
наго Самарина (честнаго москвича, довольно попу-
лярнаго въ умѣренно-либеральныхъ кругахъ) ца-
рица легко достигла, но пока добралась до послѣд-
няго ничтожества, Раева («онъ обожаетъ нашего
Друга»), — сколько хлопотъ, примѣриваній, крат-
кихъ назначеній и выгоновъ. Вообще съ церковью
(она думаетъ, что съ Синодомъ, съ епископами)
борьба неустанная, кропотливая. Сибирскій монахъ
Варнава, прожженный мужиченка распутинскаго
типа, сразу отдалъ себя въ • распоряженіе «Друга»
и затѣмъ, ничего уже не боясь, выступилъ противъ
Синода. Самовольно открылъ, на родинѣ Распутина,
мощи новаго святого и потребовалъ его канониза-
ціи. Въ виду такой наглости (Варнава, почти негра-
мотный и грубый, велъ себя въ Синодѣ непозволи-
тельно) началась прескверная и прескандальная
исторія. Царица внѣ себя отъ бѣшенства. Не царь
ли глава православной церкви? «Крикни на нихъ,
душка, на этихъ животныхъ (епископовъ). Они не
смѣютъ... Твой пріѣздъ сюда долженъ быть кара-
тельной экспедиціей»...

Варнаву она принимаетъ, и даже ласкательно
зоветъ «Сусликомъ».

Кончилось это весьма позорно... для Синода.
Половина епископовъ была выгнана, митрополитомъ
назначенъ Питиримъ, избранникъ Распутина (сколь-
ко твердила о немъ царица, съ какимъ нажимомъі).
Варнава получилъ санъ архіепископа и награжденъ
крестомъ, открытый имъ «святой» признанъ. «Вра-
ги», — на этотъ разъ представители Церкви, — бы-
ли еще разъ побѣждены царицей и ея Другомъ.

Впрочемъ, церковныя дѣла не заставляютъ ца-
рицу забывать о дѣлахъ болѣе важныхъ: необхо-
димо выбрать министра внутреннихъ дѣлъ.

Что касается «премьера» — о немъ подумаютъ
послѣ. «Старикъ» (бывшій «сѣрый другъ» — Горе-
мыкинъ) еще сидитъ, ничего. Но, конечно, старъ,
и подъ рукой Распутинъ ѣздитъ на поиски: «Завтра
Другъ увидитъ X., а потомъ я Его повидаю вече-
ромъ. Онъ скажетъ мнѣ, годится ли тотъ быть пре-
емникомъ Горемыкину»... На другой день царица
пишетъ: «Ну, видѣла Друга съ 5—7 у Ани. Онъ не
можетъ примириться съ мыслью объ увольненіи ста-
рика. Думаетъ, что лучше подождать... Называетъ
его премудрымъ»... Очевидно испытуемый не сго-
дился. И Горемыкина пока держатъ.

10

ГРИШКИНА «БЕЗМЪРНОСТЬ»

Но если Аня такъ фатально, очевидно и нагляд-
но, лжетъ, лепеча: Распутинъ не имѣлъ вліянія на
политику... онъ политикой не занимался... могъ
бы заниматься, къ нему министры ѣздили, но не
занимался... Онъ только объ отвлеченныхъ вещахъ...
— если она лжетъ, и мы видимъ, что Распутинъ,
кромѣ дебошей, только и занимался, что «полити-
кой», — пора спросить себя, какая же у Распутина
была политика?

Несложная и незамысловатая политика царицы?
Утвержденіе самодержавія въ лицѣ любимаго Ники?
Но какое дѣло до Ники Распутину. Не хочетъ ли
онъ «торжества правды», какъ ее понимаетъ, не ду-
маетъ ли о Россіи?

Нѣтъ, въ безпардонной Аниной лжи есть до-
ля страшной правды. Непрерывно занимаясь поли-
тикой, — можно сказать дѣлая ее, — Распутинъ,
въ сущности, ею не занимался, или не ею занимал-
ся: о политикѣ онъ даже перваго понятія не имѣлъ,
и ровно никакой политики у него не было: совсѣмъ
никакой, даже самой примитивной, царицыной.

Заглянемъ, чтобы понять въ чемъ дѣло, въ са-
мое нутро вотъ такого русскаго мужика, — лѣсно-
го, земляного Гришки Распутина.

Во-первыхъ, — онъ невѣжественъ, почти не-
представимо и — непоправимо. Во-вторыхъ, — онъ
уменъ. Въ соединеніи получается то, что зовутъ
«мужицкимъ умомъ»; какая-то, геніальная «сметка»,
особая гибкость и ловкость.

Сметка позволяетъ Распутину необыкновенно
быстро оборачиваться, пронизывать острымъ взо-
ромъ и схватывать данное, направлять его такъ и
къ тому, чего онъ желаетъ. Но сами желанія его до
крайности просты, и безъ всякаго подобія «поли-
тики». Распутинъ даже не «честолюбивъ»: слишкомъ
тонкое это для него понятіе. Если попытаться вы-
разить въ словахъ, чего собственно желалъ Распу-
тинъ, то выйдетъ приблизительно такъ: «чтобы жить
мнѣ привольно, ну и, конечномъ почетѣ; чтобы ни-
кто мнѣ не могъ препятствовать, а чтобы я, что
захочу, то и дѣлаю. А другіе пусть грызутъ локти,
на меня глядя».

Кромѣ этихъ: «чтобы жить мнѣ...» никакихъ
у него желаній не имѣется; онъ и не подозрѣваетъ,
что могутъ существовать еще какія-то другія. Са-
ми по себѣ — они обыкновеннѣйшія изъ обыкновен-
ныхъ. И мы въ Распутинѣ опять ничего не поймемъ,
если не поймемъ еще одного свойства его, очень
важнаго.

Въ душѣ — или въ «натурѣ», — такого рус-
скаго «странника» каждое изъ его простыхъ
желаній доведено до размѣровъ гомерическихъ и
вообще ничѣмъ не ограничено. Привольная жизнь?
Онъ ее представляетъ себѣ, безъббразно и неопредѣ-
ленно, въ какомъ-то такомъ видѣ, что «небу жарко».
Почетъ? Такой ужъ почетъ, чтобъ неслыханно.
А дѣлать, что хочется — это значитъ на цѣлый
свѣтъ размахнуться, въ вихряхъ закрутиться, безъ
препоны, безъ удержу, и всѣ прочь съ дорогиI

При такой непомѣрности волевого устремленія
самое простое желаніе принимаетъ образъ чудовищ-
ный. Понятіе о мѣрѣ является лишь съ началомъ
какой-нибудь культурности. Но Распутинъ — пер-
вобытный человѣкъ изъ вѣковой первобытной среды.

Какъ многіе, ему подобные, — изъ болѣе ода-
ренныхъ, — онъ съ юности томится тяжелыми
страстями своихъ желаній; бросается въ «божествен-
ность» (это одно — доступно, одно — рядомъ: и мо-
настыри, и странники, и «святость»). Конечно, и
тутъ онъ безмѣренъ въ размахѣ; тотчасъ стихія
завиваетъ его — и онъ тычется въ разгулъ, въ по-
хабство, — знай нашихъ, всѣ прочь съ дороги!

Но «мужицкій умъ», — сметка, — не дремлетъ.
Настоящей сладкой, почетной, вольной жизни нѣту.
И чуть ему «пофартило» — онъ маху не далъ. Зацѣ-
пился — и поѣхалъ, — поплылъ по молочной рѣкѣ
къ своимъ кисельнымъ берегамъ.

Похоть, тщеславіе, страхъ — обычная человѣ-
ческая тріада, первоначальный двигатель воли; но
время куетъ ее на своей наковальнѣ, а молотъ —
сознаніе, и то, что мы называемъ культурой. У Рас-
путина — похоть, тщеславіе и страхъ — въ дѣв-
ственномъ, нетронутомъ видѣ и въ русской, острой
безмѣрности, безкрайности. И только они. Ничего
другого ни въ немъ, ни у него не было. Какъ же,
и зачѣмъ, станемъ мы говорить о какой-то «распутин-
ской политикѣ»?

11

БАХВАЛЪ И НѢМЦЫ

Попавъ на «кисельные берега», Распутинъ смек-
нулъ остро, чѣмъ держится, и что цѣнится. Съ ге-
ніальнымъ тактомъ юродствуетъ, темнитъ свои про-
рицанія, подчеркиваетъ «народную», «мужичью» свя-
тость. Да особой хитрости, тонкости и не требова-
лось. Среда, въ которую онъ попалъ, была вѣдь то-
же по-своему некультурна и невѣжественна. Шел-
ковая русская рубашка Распутина — это для нея
убѣдительно, умилительно, а попробуй онъ надѣть
дешевенькій пиджакъ, заговори онъ человѣчьимъ
языкомъ (отлично зналъ его, понатершись), назови
кого-нибудь на «вы», а царя и царицу не «папой
съ мамой» — еще неизвѣстно, чѣмъ бы обернулось.

Осторожный, опасливый, онъ не лѣзъ туда, гдѣ
могъ сорваться. Бывало, конечно, — при его-то
безудержности, — но онъ быстро поправлялся.
Въ началѣ войны ошибся: запророчествовалъ болѣе
опредѣленно, заѣхалъ въ «политику» и «географію»:
будетъ, молъ, побѣда, какъ подплывутъ къ городу
Вѣнѣ русскіе корабли...

Главная «политическая» роль — указывать, подъ-
искивать, ставить «вѣрныхъ» людей — сразу при-
шлась ему по душѣ. Нехитро, почетно и выгодно.
Онъ и выбираетъ такихъ, которые не только не ско-
вырнутъ его, не лишатъ приволья и почета, но еще
всячески стараться для него будутъ, изъ одной бла-
годарности за такое мѣсто.

Распутинъ, какъ и царица, увѣренъ, что все со-
вершается вотъ тутъ, въ этомъ мѣстѣ, около царей.
Подальше, пошире? Тамъ стѣны тумана, непопра-
вимое невѣжество. А онъ и не любопытенъ. Схваты-
ваетъ остро лишь то, что, думаетъ онъ, можетъ кос-
нуться его самого. Черезъ полгода войны онъ, ко-
нечно, не сказалъ бы, что йадо посылать корабли
въ Вѣну. Онъ, вотъ, разсуждаетъ о будущей роли
Англіи и находитъ благопріятной гибель Китчене-
ра... Но объ Англіи онъ знаетъ такъ же мало, какъ
о Россіи, и къ обѣимъ одинаково равнодушенъ.

Войны онъ не хотѣлъ (ни одинъ русскій мужикъ
не хочетъ войны и ненавидитъ ее изъ своего угла).
Но разъ война — онъ обязательно хочетъ побѣды
русскаго царя надъ Вильгельмомъ (царица по-сво-
ему, Распутинъ по-своему, по-мужицки, но оба
смотрятъ на войну, какъ на борьбу царей). Его пря-
мой интересъ, чтобы побѣдилъ царь, около котора-
го ему привольно и почетно живется. Всѣ росказни
о нѣмецкихъ симпатіяхъ Распутина (не говорю
ужъ царицы) совершенный вздоръ. Онъ видѣлъ въ по-
бѣдѣ прямое благо для себя,—какъ же не желать ея?

Не забудемъ однако: въ Распутинѣ сидитъ еще
и пьяный разгульникъ и похотникъ. «Чего захочу —
чтобъ не было мнѣ никакой препоны»... Пьянство
его — русское, гомерическое, съ плясомъ дикимъ
и съ гикомъ, непремѣнно со скандаломъ... и съ
«бабами». Даже изъ наикультурнѣйшаго русска-
го человѣка выскакиваетъ, если онъ пьянъ, триш-
кинъ дебошъ и скандалъ. Что же послѣ этого Гриш-
ка, въ первобытности своей и безмѣрности?

Пилъ онъ, дѣйствительно, безъ мѣры. Съ ногъ
не скоро валился, очень былъ крѣпокъ. А потому
говорили, что онъ пьетъ — не пьянѣя. Какъ бы не
такъ: если онъ пьетъ — онъ пьянъ до дна. Все —
до дна: и гикъ, и крикъ, и плясъ, и гомерическое
бахвальство. Въ эти минуты расчетъ и хитрая смѣт-
ливость отступаютъ отъ него. Ему дѣйствительно
«море по колѣно». Ему надо ужъ не удивлять, —
поражать на мѣстѣ.
Грубыя и грязныя сплетни о его отношеніяхъ
къ царицѣ -— порожденіе самого Распутина. Въ из-
вѣстный моментъ онъ былъ способенъ на все. Неосто-
рожное или намѣренно-ловкое слово собутыльни-
ка — и Распутинъ выхватываетъ изъ кармана кучу
смятыхъ бумажекъ — письма царицы. Не выпуска-
етъ изъ рукъ, но махаетъ въ воздухѣ ими, тычетъ
пальцемъ, хрипитъ: «а? что? Не писала этого? Да
она у меня... Да я ее»...

Ловкому, холодному человѣку ничего не стои-
ло обойти его въ эти минуты.

И меня не удивляетъ такой фактъ, не всѣмъ,
можетъ быть, извѣстный, но достовѣрный: въ Петер-
бургѣ имѣлась очень серьезная нѣмецкая органи-
зація •— изъ русскихъ состоящая. Люди достаточно
тонкіе, чтобы употребить на пользу и Распутина.
Они ничего у него не просили; это были только вѣр-
ные товарищи и участники грандіозно-безобразныхъ
его кутежей. Сами даже задавали сутками длящіе-
ся кутежи, иногда прямо «въ честь» Распутина.

И «собутыльники» зти ужъ, конечно, умѣли
узнавать отъ Распутина все, что зналъ онъ. Треть
его рѣчей была чепухой, тереть бахвальствомъ, но
треть, случалось, шла на пользу: въ послѣдніе го-
ды царица не устаетъ разспрашивать царя о воен-
ныхъ (секретныхъ) планахъ и намѣреніяхъ «для на-
шего Друга, который можетъ помочь», не устаетъ
повторять: «говори съ Нимъ откровеннѣе обо всемъ».
И вотъ самъ Распутинъ постепенно какъ-будто
втягивается въ военныя дѣла. То совѣтуетъ «насту-
пать около Либавы», то настойчиво требуетъ «при-
казать Брусилову немедля остановить южное на-
ступленіе». Детальныя военныя письма царицы съ
названіями полковъ для защиты тыла, лѣваго флан-
га и т. д. — даже странны своей опредѣленностью.
Она, конечно, повторяетъ чужія слова и, конечно,
Распутина. Но и для Распутина они странны. Ужъ
не вложены ли въ уши пьянаго бахвала, гдѣ-нибудь
на «Виллѣ Рода», подъ утро? Не внушены ли, съ не-
замѣтной ловкостью, грозному внушителю?

Слишкомъ точно знали нѣмцы наши «секрет-
ные» планы; слишкомъ послѣдовательны были на-
ши военныя неудачи. Кое-что можно отнести на до-
лю и Гришкиной бахвальной, пьяной безмѣрности.
Утвердимъ, однако: онъ никогда сознательно «сво-
ихъ царей» не предавалъ. Это было не въ его инте-
ресахъ.

Не предавалъ и не продавалъ. Нѣмцы недур-
ные психологи въ этихъ дѣлахъ; думаю, они и не
дѣлали ему прямыхъ денежныхъ предложеній, хо-
тя знали, что Распутину деньги нужны, и что онъ
беретъ, по пословицѣ, «съ живого и съ мертваго».

Бралъ онъ такъ, и съ такой оглаской, что даже
министры струсили; пошушукались съ охраннымъ
отдѣленіемъ и рѣшили выдавать ему опредѣленное
ежемѣсячное содержаніе, въ два срока, тайнымъ
порядкомъ, конечно, изъ секретныхъ суммъ. Исто-
рія эта извѣстна. Гришка явился, денежки принялъ,
но толку не вышло никакого: не сократилъ гомери-
ческаго побора. Да и что ему жалкія охранныя
тысченки? Слизнуть. Поклонницы баловали его не-
вѣроятно, одѣвали въ шелкъ и бархатъ, квартиру
заваливали цвѣтами, конфетами, и всякимъ добромъ
посущественнѣе; съ богатенькихъ просителей Рас-
путинъ бралъ и натурой: шубой или чайнымъ сер-
визомъ. Но все это было не то: требовались деньги.
И не потому, что онъ жаденъ къ деньгамъ: онъ жа-
денъ къ ихъ швырянью. Тоже русская черта: попойка
— не попойка, море разливанное, денегъ не жалѣть,
не считать; захочу — псу подъ хвостъ суну, захочу —
все себѣ загребу.

Для этого денегъ нужно было много; и не диво,
что Гришка бралъ, не обинуясь.

Но никогда не бралъ у царицы, держалъ себя
крѣпко. Скупая, она и не дала бы, пожалуй. Одна-
ко, врядъ ли взялъ бы, если бъ и дала. Ему нужно
было слыть «тамъ» — безсеребреникомъ. И слылъ.
Не опасался, что дойдутъ слухи до Царскаго: возь-
мутъ за «сплетню», а то и такъ: богатый далъ, —
а онъ бѣдному отдалъ.

Недаромъ Аня «вспоминаетъ»: «сколько онъ
добра дѣлалъ I У него на пріемахъ бывала всякая
бѣднота, и онъ всѣмъ помогалъ».
Анѣ-то, положимъ, вѣдома эта «бѣднота», и она
разсказываетъ о Распутинѣ здѣсь съ обычной своей
правдивостью. Но царица вѣрила, кажется, искренно.

12

ВЫБОРЫ МИНИСТРОВЪ

Жизнь въ Царскомъ нѣсколько измѣнилась,
когда царь сталъ главнокомандующимъ. Онъ все
время теперь въ Ставкѣ. Еще меньше существуетъ.

У царицы по горло хлопотъ. Ея хозяйство рас-
ширяется. Мальчика она упорно держитъ въ Став-
кѣ, у отца. Боленъ? Поправится. Главное — пусть
учится быть царемъ.

Общими усиліями (Аня дѣйствуетъ, какъ ни-
когда) найденъ, наконецъ, министръ внутреннихъ
дѣлъ — Хвостовъ.

Началъ Хвостовъ съ Распутина, конечно. При-
гласилъ его въ Нижній (онъ еще нижегородскій
губернаторъ) и такіе закатилъ ему пиры, что царица
спѣшитъ: «нашъ Другъ телеграфировалъ, что Хво-
стовъ былъ бы хорошъ» министромъ.

Затѣмъ, съ неразлучнымъ Андрониковымъ, Хво-
стовъ переходитъ на Аню.

Андрониковъ, — толстый господинъ безъ опре-
дѣленныхъ занятій, всѣмъ извѣстный авантюристъ.
Но извѣстное всѣмъ — никогда не извѣстно при
дворѣ. Да если бъ и узналось, какъ смотрятъ на нё-
го «всѣ»? «Они» осуждаютъ — значитъ, хорошій
человѣкъ. Врагъ «имъ» — другъ намъ.

Андрониковъ и Хвостовъ очаровали Аню. И
вотъ, царица начинаетъ, на скорую руку (дѣлъ
такъ многоі), обрабатывать царя.

«Хвостовъ опять былъ у Ани и умолялъ, чтобы
я его приняла, что я и сдѣлаю сегодня. Нѣкоторые
боятся, что я вмѣшиваюсь въ государственныя дѣ-
ла, а другіе считаютъ, что я должна помочь, —
Андрониковъ, Хвостовъ, Варнава»...

«Ну, душка, я бесѣдовала съ «хвостомъ» (фа-
мильярно-ласкательныя клички — слабость цари-
цы) и полна лучшихъ впечатлѣній. Я нѣсколько
безпокоилась, такъ какъ Аня способна увлекаться,
но, переговоривъ съ нимъ, нашла, что работать съ
такимъ человѣкомъ — удовольствіе. Ясная голова.
Энергиченъ. Знаетъ крестьянъ, народъ. Будетъ охра-
нять нашего Друга». «У него колоссальное тѣло,
по словамъ Ани, но душа его возвышенна и чиста».
Вечеромъ польщенная приписка: «толстый Андро-
никовъ телеграфировалъ Анѣ, что Хвостовъ очень
доволенъ моей бесѣдой, и передавалъ другія любез-
ности».

Андрониковъ, Хвостовъ, Бѣлецкій... Аня при-
нимаетъ ихъ всѣхъ въ Маленькомъ Домикѣ и очень
горда, что тоже «помогаетъ». Съ непривычки труситъ
чего-то. Но — «Андрониковъ далъ Анѣ честное сло-
66, что никто не будетъ знать, что Хвостовъ у нея
бываетъ». «Назначь его скорѣе, душка!»

Въ первый же пріѣздъ царя всѣ желанія Малень-
каго Домика были исполнены. Хвостовъ и Бѣлец-
кій назначены. Остальныхъ, намѣченныхъ царицей,
убрали.

Хвостовъ и послѣ назначенія не забываетъ Аню,
считаетъ, что очарованіе стоитъ поддерживать. Но
царица уже ворчитъ: «Хвостовъ и Бѣлецкій обѣда-
ютъ у Ани, я нахожу, это жаль, — точно она хотѣ-
ла играть политическую роль, а она такъ тщеслав-
на, самоувѣренна, недостаточно осторожна, но они
просили принять, вѣрно имъ надо опять что-нибудь
передать, а нашъ Другъ всегда желалъ, чтобы она
жила для такихъ вещей». (Неблагодарная Аня!
Забыла и очарованіе свое, и всѣ любезности и увѣ-
ряетъ теперь: «Хвостовъ производилъ непріятное
впечатлѣніе»)...

Эта печальная зима, съ ея систематическими
военными неудачами (15-—16), — зима сугубо-безоб-
разныхъ кутежей Распутина. Скандалъ разростал-
ся. Аня, можетъ быть, знала, вздыхала, негодуя на
«сплетни», но царица не знала ничего: и не слушала,
да и некогда ей: принимаетъ «своихъ» министровъ,
ѣздитъ въ Верховный Совѣтъ — «Какъ хорошо,
что ты далъ мнѣ Верховный Совѣтъ!» -— и ходитъ
вечеромъ къ Анѣ, гдѣ Другъ бываетъ... трезвый,
серьезный, настойчивый: «Питирима — сюда. Другъ
проситъ тебя быть твердымъ, такъ какъ это един-
ственный подходящій человѣкъ». Кромѣ того Другъ
опять предлагаетъ много вопросовъ о планахъ ца-
ря насчетъ Румыніи, о рескриптахъ, о Думѣ, когда
ее сзывать. «Онъ находитъ, что если будетъ какая-
нибудь побѣда, то Думу совсѣмъ не надо сзывать»...

А вотъ у Друга — «ночное видѣнье. Проситъ
приказать начать наступленіе возлѣ Риги. Проситъ
тебя серьезно»...

Это въ ноябрѣ-то наступать, потому что у Рас-
путина ночное видѣнье!

Но если начинаютъ наступленіе безъ него —
онъ сердится: «Начали движеніе, не спросивши Его,
— пишетъ царица. — Онъ всегда обдумываетъ, ко-
гда придетъ хорошій моментъ для наступленія».

Опять пріѣзжаетъ царь. Молча, какъ манекенъ,
подписываетъ все, что отъ него требуютъ, назнача-
етъ, смѣщаетъ, — уѣхалъ.

Только что назначенный митрополитъ Пити-
римъ (онъ распутинскаго типа) добро помнитъ.
Даетъ въ честь Распутина завтракъ, оквужаетъ его
подобострастнымъ вниманіемъ — «привольная жизнь
въ почетѣ!» Анѣ занездоровилось — митрополитъ
сидитъ у ея постели въ Маленькомъ Домикѣ. «Доб-
рый человѣкъ!»

Въ Петербургѣ жизнь шла странная, — стыд-
ная. Всѣ чувствовали, что наваливается что-то на
плечи и тяжелѣетъ. Думу созывали рѣдко, съ вѣч-
ными отсрочками. Когда созовутъ, наконецъ, —
Думское колесо вертится въ пустотѣ. Дѣла дѣла-
ются тамъ, за стѣнами маленькаго Анинаго доми-
ка. И немножко на Троицкой, гдѣ Гришка прини-
маетъ министровъ, облеченный въ бѣлую хламиду.
Наиболѣе усердные цѣлуютъ полу этой хламиды.
Губы не отвалятся, а ужъ все равно, разъ Гришка,
то почему не въ хламидѣ? А разъ въ хламидѣ —- по-
чему и не приложиться къ ней? Кто сказалъ «А» —
почему ему не дойти и до «2»?

Все же хламида — знакъ, что Распутинъ и въ
трезвое время, дома, несовсѣмъ нынче выходитъ изъ
перегара. Ему хочется все большаго, все больша-
го «почета». Зудитъ что-нибудь выдумать самому.
Хламиду выдумалъ. Пусть видятъ и чувствуютъ.

На Хвостова мы всѣ, зная его, смотрѣли сна-
чала съ презрительнымъ равнодушіемъ. Потомъ ста-
ли ждать какого-нибудь скандальнаго выверта. Ужъ
очень пошла сильная чепуха. Филеры Хвостова
слѣдили за филерами, приставленными къ Распу-
тину, послѣднимъ былъ отданъ приказъ слѣдить
за хвостовскими. Кончилось тѣмъ, что всѣ столк-
нулись лбами, потомъ подружились, потомъ всѣ
такъ перепутались, что ни одинъ уже не зналъ хо-
рошенько, за кѣмъ слѣдитъ.

Но Распутинъ былъ покоенъ. Ночами дебоши-
рилъ, дралъ носъ и безобразничалъ вволю, кочуя
изъ одного притона въ другой. Къ утру его при-
возили замертво изъ послѣдняго, самаго низкосорт-
наго — домой. Проспавшись, прочухавшись, умыв-
шись, а то и въ баньку съѣздивъ, онъ начиналъ свой
день: министры, дамы, просители, цвѣты, еще да-
мы, опять министры, снова дамы... Это, конечно,
если его по телефону не требовали въ Царское,
или если Аня самолично за нимъ не являлась.

Въ Маленькомъ Домикѣ — новая горячая
работа: выборъ премьера. Какъ ни тянули со сла-
бѣющимъ «старикомъ» — нѣтъ, видно, пора пога-
дать о замѣстителѣ.

Распутинъ останавливается на Штюрмерѣ. Че-
ловѣкъ пожилой, старцу-Горемыкину не будетъ
обидно; извѣстный, почтительный, давно около хо-
дитъ, богатъ, а ужъ какъ благодаренъ-то будетъ...

«Душка, возьми Штюрмера, онъ настоящій че-
ловѣкъ. Нашъ Другъ такъ сказалъ. Онъ очень цѣ-
нитъ нашего Друга, а это большая вещь»...

Съ каждымъ мѣсяцемъ царь податливѣе, испол-
нительнѣе.

Царица, положимъ, не скупится на повторенія и
настоянія, но какъ-то все происходитъ быстрѣе. Въ
январѣ (16 г.) царь пріѣзжаетъ домой и въ десять
дней, безмолвно, успѣваетъ поставить свой штемпель
на всѣхъ рѣшеніяхъ Маленькаго Домика: «старецъ»
Горемыкинъ удаленъ, Штюрмеръ назначенъ. Тутъ
же, кстати, выгнаны неугодные Питириму еписко-
пы («наглыя животныя!»). Сообщены «конфиденціаль-
но» военные планы, въ большихъ подробностяхъ:
куда будетъ послана артиллерія, идетъ ли гвардія
«къ югу отъ Келлера», какія гдѣ силы остаются
«для защиты лѣваго фланга» и т. д. Сомнѣваюсь, что-
бы осовѣлый отъ пьянства Гришка могъ все съ точ-
ностью запомнить; но кое-что навѣрно запомнилъ.
Вскорѣ онъ зачѣмъ-то сталъ требовать назначенія
генерала Иванова. И царица принимается за свой
благодарный трудъ: «подумай, подумай, подумай
о генералѣ Ивановѣ»... «Что же насчетъ Иванова?
Нашъ Другъ такъ хочетъ, чтобъ онъ былъ назна-
ченъ»... (Конечно, исполнено).

Со Штюрмеромъ, новымъ премьеромъ, «правитель-
ство маленькаго домика» переживаетъ медовый мѣ-
сяцъ. Штюрмеръ у царицы съ докладами каждый день.

Кто — Штюрмеръ? Лѣтъ 12—15 тому назадъ,
онъ — ярославскій губернаторъ. И тогда уже не-
молодой, высокій, ширококостный, въ бѣломъ воен-
номъ кителѣ, любезный, гостеприіимчивый — про-
изводилъ онъ скорѣе пріятное впечатлѣніе, хотя
немножко двойственное. Онъ видимо хотѣлъ пока-
зать себя передъ «петербургскими писателями» пре-
жде всего культурнымъ человѣкомъ. Мягко либе-
ральничалъ.

Но при этомъ — подчеркнутое тяготѣніе къ церк-
вамъ, священникамъ, вообще къ «православію». Нѣ-
мецкая фамилія и отдаленное нѣмецкое происхожде-
ніе видимо мучили его: они мѣшали, думалъ онъ, его
карьерѣ. И онъ старался играть русскаго корен-
ного аристократа. На стѣнѣ растрелліевскихъ гу-
бернаторскихъ покоевъ висѣли, подъ стекломъ, на-
показъ, масонскіе знаки «прадѣда». Въ драгоцѣнномъ
альбомѣ автографовъ •— «фамильномъ», — имѣлись за-
писи русскихъ царей и даже самой Екатерины....

«Нѣмецкая тѣнь» преслѣдовала его воображеніе;
отсюда и руссофильство сугубое, и подчеркнутое
православное благочестіе.

Намъ какъ разъ случилось присутствовать при
пріемѣ знаменитаго тогда о. Іоанна Кронштадтскаго
(его впослѣдствіи называли «Распутинымъ Александ-
ра III», но зто невѣрно и несправедливо: у о. Іоанна,
при всей безсознательности и грубоватости, было
другое ядро; въ голубыхъ, разсѣянныхъ глазахъ
свѣтилась наивная, дѣтская праведность).

Мы ѣздили со Штюрмеромъ и о. Іоанномъ по
всѣмъ домамъ, куда о. Іоанна звали. Видѣли чело-
вѣческія волны, заливающія о. Іоанна. Удиви-
тельное зрѣлище. Но и Штюрмеръ былъ любопытенъ.
Какое смиреніе, какое благоговѣніе! Весь — елей.

На пышныхъ званыхъ обѣдахъ своихъ — онъ
совсѣмъ другой. Знающій себѣ цѣну сановникъ.
Мягкія, придворныя манеры... Но какое окруженіе!
Одинъ Гурляндъ, вѣчный его фаворитъ, чего стоилъ.
Этого Гурлянда онъ довлекъ до своего премьерства
и тотчасъ посадилъ на тепленькое мѣстечко, уво-
ливъ 25 лѣтъ служившаго тамъ человѣка. Царица,
и та удивилась.

Мы прозвали его тогда «лукавый царедворецъ».
Онъ такимъ и остался, попавъ въ премьеры. И если,
въ концѣ концовъ, не пришелся, то лишь потому,
что безуміе этого исключительнаго Двора даже его
захлестнуло. Чтобы приспособиться, мало тонкаго
или даже грубаго лукавства, надо самому быть су-
масшедшимъ.

Штюрмеръ же все-таки пытался дѣйствовать по
расчету. Полагалъ, что если существуетъ, къ несча-
стью, Дума, то разумнѣе бороться съ ней исподволь,
а не лѣзть нахрапомъ съ дубиной. Понимая положе-
ніе, онъ заискиваетъ у Распутина и льститъ царицѣ,
грубо, какъ ребенку, поддакивая. Но гнетъ къ
умѣренности, дѣйствуетъ съ осторожностью. Это гру-
бое лукавство долго спасало его. Не спасло... За-
путался, и самъ махнулъ рукой. Царица, незадолго
до его отставки, въ концѣ 16-го года, замѣчаетъ:
«онъ давно не видѣлъ нашего Друга — и потерялъ
точку опоры».

13

МАЛЕНЬКІЙ СКАНДАЛЪ

Но пока — лучше ІПтюрмора нѣтъ, и онъ «по-
стоянно бесѣдуетъ съ Другомъ».

Въ самый разгаръ медоваго мѣсяца разражает-
ся скандалъ съ однимъ ивъ вѣрнѣйшихъ избран-
никовъ: Хвостовымъ. Этой конфузной и грязной
исторіи я не буду касаться въ подробностяхъ. Не
то спутавшіеся охранники соединенными силами
что-то пронюхали, не-то завистливый бывшій монахъ
Иліодоръ донесъ — словомъ открылось, что воз-
любленный «Хвостъ» — заговорщикъ и подкупаетъ ка-
кихъ то лицъ, чтобы убить Распутина. Въ этой исто-
ріи, негласной, конечно, было много комизма. Кто
и для чего втравилъ въ нее Хвостова, и было ли
это серьезно — осталось во мракѣ неизвѣстности.
Проваливаясь, Хвостовъ попытался было выставить
себя передъ общественными кругами «пострадав-
шимъ за освобожденіе Россіи»: онъ хорошо зналъ
всеобщую къ Распутину ненависть. Но и это не уда-
лось. Такъ шутомъ онъ и сошелъ со сцены, никого
особенно не взволновавъ.

Въ Царскомъ — другое. Царица и Аня «пере-
живаютъ тяжелые дни». «Я такъ несчастна, пишетъ
царица, что мы съ Аней, черезъ Друга, рекомендо-
вали тебѣ Хвостова»... Она, впрочемъ, сваливаетъ
вс на нихъ: «я только уступила ихъ давленію»...
О собственномъ восторгѣ перёдъ «ясной и возвышен-
ной душой» Хвостова она забыла, — можетъ быть,
искренно. Потрясеніе Ани принимаетъ бурныя фор-
мы: «она была убійственна со своими телефонами,
визитами и исторіями про нашего Друга, кидала
палкой по комнатѣ, хохотала!»


Но все это ничто передъ потрясеніемъ самого
«Друга». Онъ дѣйствительно внѣ себя, и не отъ
возмущенія, не отъ досады, — отъ страха. Самаго
обыкновеннаго, животнаго страха передъ «убивцемъ»,
какъ зоветъ Хвостова. Въ бѣшеной ярости онъ бро-
сается съ кулаками на бѣдную Аню. Ежеминутно
требуетъ ее къ себѣ (самъ засѣлъ дома, носу не вы-
совываетъ), если она медлитъ — посылаетъ жену,
которая тоже дѣлаетъ ей сцены. Даже царица не
можетъ скрыть: «Въ теперешнемъ своемъ настрое-
ніи Онъ кричитъ на Аню и такъ страшно нервни-
чаетъ... Боится уѣхать, говоритъ, что Его убьютъ...
ну, мы увидимъ, это какъ Богъ дастъ»...

14

«ПРОЩАЙТЕ, РОДНЫЕ...»

Лѣто 16-го года было прохладное, тихое.

Въ іюньскій вечеръ я стою на балконѣ нашей
квартиры, въ Петербургѣ. Балконъ во второмъ эта-
жѣ, уличные торцы такъ близко. Нашъ домъ — по-
слѣдній, и направо, за рѣшеткой, кудрявятся свѣ-
жія высокія деревья Таврическаго сада. Чуть ви-
денъ въ зелени широкій куполъ дворца — это Дума.
А налѣво — какъ стрѣла прямая, широкая Сергіев-
ская улица, такая прямая, что конецъ ея потерянъ
въ золотомъ туманѣ заката, въ небесномъ сіяніи.
Улица пустынна и безмолвна. Но вотъ какъ-буд-
то далекіе, слитые звуки, голоса, — пѣсня. Далекіе —
они приближаются, близятся, вытягиваются, вотъ
совсѣмъ близко... и я вижу, какъ прямо на меня,
ивъ переулка, что вьется вдоль рѣшетки, выходятъ
рядами солдаты. Стройные ряды тотчасъ заворачи-
ваютъ на прямую улицу, — туда, къ закату. Они
идутъ, идутъ, — но не проходятъ; они не могутъ
пройти, ихъ слишкомъ много. Карре за карре вы-
ступаютъ все новые, огибаютъ уголъ, наполняютъ
длинную улицу, и не видно уже перерывовъ между
карре, — точно широкая, свѣтлосѣрая змѣя тянетъ
къ заходящему солнцу свои кольца, наливаетъ воз-
духъ стонущей пѣсней, все той, опять той же, той
же, винтомъ ввинчивающейся въ душу:

Прощайте, родные,
Прощайте, друзья,
Прощай, дорогая
Невѣста моя...

Издалека-издалека, отъ тѣхъ первыхъ, что те-
перь ужъ едва видны въ золотомъ туманѣ, — толь-
ко сверкаютъ надъ ними какіе-то огоньки-точки,
зажженные солнцемъ, — опять несется это —•

Прощайте, родные...

Улица, выблясь, поетъ —

Прощайте, друзья...
И плачутъ близкія, ровныя волны —

Прощай, дорогая

Невѣста моя!

Какъ разскажешь это? Навстрѣчу пологимъ лу-
чамъ, золотымъ острымъ мечамъ, катилось звеня-
щее море людское и въ нихъ таяло. Тамъ былъ ко-
нецъ имъ всѣмъ, — невидный, — и къ нему все
новые и новые шли, въ закатѣ пропадали:

Прощайте, родные,
Прощайте, друзья,
Прощай, дорогая
Невѣста моя...

Лѣтнее позднее солнце точно остановилось на
небѣ. Я ухожу, запираю балконъ, не могу больше.
Но и сквозь стекла, сквозь стѣны просачивается
пѣсня, значитъ, еще идутъ, идутъ, идутъ...

Это война. Это необходимость. Люди текутъ,
идутъ умирать... за родину? Пусть они думаютъ,
что за родину. Или пусть ничего не думаютъ. Пото-
му что вотъ эти, сейчасъ проходящіе, сейчасъ пою-
щіе, пойдутъ въ огонь — за Гришкину привольную
и почетную жизнь. И тогда пойдутъ, когда ничего
не знающему, ни аза не понимающему Гришкѣ взбре-
детъ въ голову приказать наступленіе...

Я знаю, что преувеличиваю. Но нельзя уберечь-
ся отъ кошмара въ густомъ воздухѣ войны — двой-
ной; и вторая, война «маленькаго сумасшедшаго
домика» со всей Россіей, —горше, пожалуй, первой.
15

ВРАГИ

Можно сказать, что лѣтомъ 1916 года уже всѣ об-
щественные русскіе круги были въ эту вторую войну
вовлечены. Незамѣтно, одинъ за другимъ вовлекались,
— отъ умѣренно-лѣвыхъ, до неумѣренно-правыхъ.
Между «врагами» не дѣлалось различія. Всякое дви-
женіе пальцемъ; всякая, самая робкая, попытка
принять участіе въ германской войнѣ — преслѣдо-
валась и каралась. Земскіе, городскіе союзы? «По-
слать туда «глаза» слѣдить... Тотчасъ же убрать»...
Дума? «Не бойся, только скорѣе распусти Думу.
Государственный Совѣтъ? онъ поступаетъ безумно»...
«Какъ бы я хотѣла отхлестать и выгнать министровъ.
Раздави всѣхъ»...

Эти «всѣ», которыхъ рекомендовалось «разда-
вить», отлично угрозу чувствовали. Кошмаръ Ма-
ленькаго Домика висѣлъ тяжело. Кто стоялъ даль-
ше и политикой не занимался — винили во всемъ
Гришку. И ненавидѣли его жестоко.

Но, можетъ быть, отсюда и пошла легенда о
Гришкиной «силѣ», — необыкновенной, хотя и злой,
— о его «замѣчательности». Вѣдь трудно и стыдно
признаться, даже себѣ, что вотъ пришелъ лядащій,
заурядный мужиченка, сѣлъ на спину тьмѣ-тьму-
щей народу, поѣхалъ, и его покорно везутъ.
Великіе князья, родственники царя, — люди,
ва немногими исключеніями, самые дюжинные, вы-
росшіе въ малокультурной, невѣжественной средѣ
гвардейской военщины. Привычно-праздные, невос-
питанные, склонные къ кутежамъ. Въ зрѣлые годы
иной становился хорошимъ семьяниномъ, что не мѣ-
шало ему оставаться такимъ же бездѣльникомъ,
съ такимъ же узкимъ кругозоромъ.

На Распутинскій скандалъ они смотрѣли, пре-
жде всего, какъ на семейный позоръ. Но чувствова-
ли этотъ позоръ весьма сильно, вѣдь семья-то «цар-
ская»! Маленькій Домикъ не замедлилъ открыть
и по нимъ военныя дѣйствія. Николай Николае-
вичъ палъ первой жертвой, а когда пошли угова-
риванья, увѣщанья, семейные совѣты, письма съ
просьбами и требованіями спасти «семейную честь»,
удалить Гришку, — Маленькій Домикъ поспѣшилъ
открыть военныя дѣйствія и по другимъ родствен-
никамъ. Начались высылки...

16

ПОСЛѢДНІЙ ИЗБРАННИКЪ И ПОСЛѢДНІЯ БИТВЫ

Для ускоренія работы, царица ѣздитъ въ Став-
ку и сама. Аня сначала остается. Ѣдетъ въ Евпато-
рію, потомъ на родину «Друга», съ нимъ и его по-
Клонницами, къ мощамъ новаго «святого», откры-
таго Варнавой.

Въ Евпаторіи она познакомилась съ караи-
момъ Гаханомъ, котораго потомъ царица называ-
етъ полупрезрительно ея «предметомъ». Аня даже
представляла его царицѣ, причемъ караимъ этотъ
съ перваго слова такой понесъ вздоръ о заговорѣ
англійскаго посланника Бьюкенена на жизнь Рас-
путина, что надо быть Аней и русской императри-
цей, чтобы слушать и вѣрить.

Скоро «Другъ» потребовалъ, чтобы Аня тоже
ѣздила въ Ставку. Ѣдутъ. Не разъ, и не два. Аня
пишетъ: «Императрица не сознавала, какой нежелан-
ной гостьей была тамъ... Иностранные офицеры во
всеуслышаніе дѣлали замѣчанія: вотъ она опять
пріѣхала къ мужу передать послѣднія приказанія
Распутина». «Свита ненавидѣла ея пріѣзды; это обо-
значало перемѣну въ правительствѣ»...

Даже не вѣришь, что это Аня такую святую
правду написала. Приказанія Распутина тамъ бы-
стро исполнялись, а онъ подваливалъ новыя, теле-
граммами. Въ одно изъ пребываній царицы въ Став-
кѣ было ихъ послано десять, самыхъ длинныхъ.

Но время не терпитъ, вѣдь нуженъ же министръ
внутреннихъ дѣлъ.

Григорій не забылъ Хвостова. Онъ не вѣритъ
больше никакимъ «свѣтлымъ головамъ». Ему давай
такого, «чтобъ былъ попростѣе». То-есть, говоря
обыкновеннымъ языкомъ, — оъ идіотизмомъ. На-
конецъ, находится такой: Протопоповъ. Не довѣ-
ряя больше и Анѣ, Распутинъ испытываетъ его самъ;
главнымъ образомъ — таская по своимъ оргіямъ,
даже московскимъ. Ничего, «ладный»...

Въ сентябрѣ — свиданье царицы съ Протопо-
повымъ, при Другѣ, въ Маленькомъ Домикѣ. Мгно-
венный энергичный нажимъ, еще одинъ визитъ въ
Ставку — и Протопоповъ министръ. И такой «плот-
ный» министръ, какимъ не былъ ни одинъ до него.
Онъ (и царь) власть исполнительная, покорная вла-
сти законодательной — Маленькому Домику.

Нѣкій серьезный общественный дѣятель, впол-
нѣ разумный, на моихъ глазахъ началъ истериче-
ски хохотать, узнавъ о назначеніи Протопопова.
А когда намъ показали стенограмму «чашки чая», —
перваго свиданья министра съ думцами и полити-
ками, — мы всѣ чуть не впали въ такую же истери-
ку неудержимаго хохота.

— Да зто нарочно! Кто это выдумалъ?

•— Не выдумалъ, а офиціозная стенограмма...

Протопопова періодами, на 2, на 3 мѣсяца въ
году помѣщали въ лѣчебницу; выйдя, онъ не сразу
опоминался, ходилъ растерянный, разсѣянный, то
глупо-предупредительный, то наивно-дерзкій. Его
идіотизмъ былъ хотя и маніакальнаго свойства, но
не въ той мѣрѣ, чтобы, при неусыпномъ бдѣніи, не-
льзя было этого министра «направлять».
Царица и Распутинъ оцѣнили счастливую на-
ходку. Объ Анѣ и говорить нечего. Аня, хоть и пи-
шетъ теперь: «Протопоповъ мнѣ лично казался сла-
бохарактернымъ», — но онъ ей, въ сущности, какъ
братъ, какъ равный, по своей «простотѣ» и покор-
ности. Въ Маленькомъ Домикѣ онъ ей сплетничаетъ
насчетъ «враговъ»: Родзянки, Гучкова, Трепова...
Оба, раскрывъ рты, невинно смѣются... Но время не
ждетъ, царица серьезна: «Нашъ Другъ и Калининъ
(такъ почему-то прозвали они дорогую находку)
умоляютъ тебя закрыть Думу... Я бы не писала,
если бъ не боялась за твою мягкую доброту, готовую
сдаться, когда я, Аня и Другъ не поддерживаютъ
тебя. Дурные ненавидятъ наше вліяніе, а оно на бла-
го. Поскорѣе распусти Думу. Помни о снахъ нашего
Друга. Тебѣ никого, кромѣ Протопопова, принимать
не нужно... Брусиловъ — дуракъ, запрети ему»...

Какъ-будто чувствуя сдвигающіяся стѣны не-
нависти (Распутинъ — ничего не чувствуетъ, покоенъ
съ Протопоповымъ, предается разгулу, бахвальству,
ласкамъ и баловству дамъ), — царица начинаетъ
впадать въ напряженіе, близкое къ безумію.

Она уже почти не пишетъ о дѣтяхъ, о домѣ.
О родственникахъ — только съ бранью и съ требо-
ваніями: «сошли, вышли, прекрати... вѣдь ты царь!»
О мальчикѣ почти не вспоминаетъ: онъ въ Ставкѣ
непрерывно, и, какіе резоны ни представляетъ ей
французъ-воспитатель Жильяръ, доказывая, что ре-
бенку это вредно физически и морально — не слы-
шитъ. Для нея мужъ и сынъ уже странно слиты въ
одномъ понятіи «царя»; около царя «наслѣдникъ»,
какъ бы утверждающій его бытіе. Не разбирается,
конечно, и сама въ этомъ кошмарѣ, но твердитъ:
«съ тобой Бэби... Ради Бэби, который тебя долженъ
укрѣплять, будь самодержцемъ!»

Распутинъ для нея давно слился съ Христомъ.
«Какъ Христа, его гонятъ книжники и фарисеи»...
Видятся у Ани, почти ежедневно. Днемъ министры,
главнымъ образомъ, Протопоповъ, вечеромъ — Другъ
и его (Божьи!) указанья.

Кромѣ военныхъ дѣлъ (они разрабатываются
очень подробно) — есть важный внутренній вопросъ
•— продовольственный. Другъ настаиваетъ, — со
Ставкой сноситься некогда, — и царица беретъ рѣ-
шеніе на себя.

«Прости мнѣ, что я это сдѣлала; но Другъ ска-
залъ, что это безусловно необходимо». И она посы-
лаетъ въ Ставку, на подпись, срочную бумагу, пе-
редающую продовольствіе въ руки Протопопова, —
«прежде, чѣмъ соберется Дума. Мнѣ пришлось
взять этотъ шагъ на себя, такъ какъ Гр. говоритъ,
что тогда Протопоповъ покончитъ со всѣми Со-
юзами и такимъ образомъ спасетъ Россію».

Дума, союзы... и далѣе открытое признаніе:
«мы съ ними со всѣми въ войнѣ и должны быть
тверды».
Аня стерлась: она лишь «служба связи» между
царицей и Другомъ. Каждое утро летаетъ къ пему
отъ царицы — съ портфелемъ. Но и она чувствуетъ,
что атмосфера сгущается, лепечетъ что-то о заго-
ворѣ въ Ставкѣ, о томъ, что царицу хотятъ «заклю-
чить въ монастырь»... Распутинъ спокоенъ. Ему важ-
но одно: чтобы остался Протопоповъ: «тогда все бу-
детъ хорошо».

А «подлые рабы-враги», Дума и всѣ остальные,
вплоть до нѣкоторыхъ, еще не успѣвшихъ полетѣть
министровъ, возроптали противъ бѣднаго «Кали-
нина». До такой дошли «наглости», что стали требо-
вать удаленія министра съ идіотизмомъ, министра,
у котораго оказалось «все въ рукахъ».

И письма царицы дѣлаются все бѣшенѣе. Въ
нихъ теперь только одно: «держи, держи Протопо-
пова. Не мѣняй, не мѣняй Протопопова». Безъ до-
казательствъ, уговоровъ, просьбъ: голое повторенье,
по пяти — семи разъ въ день, однихъ и тѣхъ же словъ:
молотокъ по черепу.

Тринадцатаго ноября, не стерпѣвъ, она опять
бросилась, съ Аней, въ Ставку. Туда, ежедневно,
телеграммы Распутина. Темно, то угрозно, то ласка-
тельно, съ нарочитымъ косноязычіемъ, и все о томъ
же: держать «Калинина». — «Моя порука зтотъ са-
мый Калининъ, а вы его маленько кашей покорми-
те. Дай власть одному, чтобы работалъ разумомъ
Новый».
Калинина держатъ, но «рабы» продолжаютъ свои
протесты, а царица свой бѣшеный нажимъ: «не мѣ-
няй, не мѣняй... Хвати кулакомъ по столу, не усту-
пай. Царь правитъ, а не Дума!»

Лишь послѣ краткаго визита царя въ декабрѣ —
царица отдыхаетъ: «не напрасно мы страдали. Ты вы-
держалъ борьбу за Протопопова. Будь твердъ, не
сдавайся. Я страдаю за тебя, какъ за нѣжнаго ре-
бенка (мальчикъ опять съ нимъ въ Ставкѣ). Ты нуж-
даешься въ руководствѣ, но Посланецъ Божій гово-
ритъ тебѣ, что надо дѣлать».

Насчетъ Протопопова царица успокоилась, но
бѣшенство ея тѣмъ сильнѣе обращено на «враговъ».

«Нашъ Другъ просилъ же тебя закрыть Думу,
Аня и я тебѣ объ этомъ писали. Будь Императоромъ.
Будь Петромъ Великимъ, Іоанномъ Грознымъ, им-
ператоромъ Павломъ... Львова — въ Сибирь. Гуч-
кова, Милюкова, Поливанова — тоже въ Сибирь»...

Наканунѣ рокового для нея дня она еще пишетъ:
«Почему Милюковъ на свободѣ? Почему у насъ ра-
мольная тряпка въ должности министра Двора?..
Не мѣшкай, милый, повѣрь совѣтамъ нашего Друга
и Протопопова»...

Эти совѣты — репрессіи. Что жъ, война такъ
война!

Но вотъ короткое, взволнованное послѣднее
письмо: «я не вѣрю, я не могу вѣрить, что Онъ убитъ...
Пріѣзжай поскорѣе»,..
Газеты писали: «одно лицо было у другого ли-
ца еще съ нѣсколькими лицами. Первое лицо послѣ
зтого исчезло. Одно изъ другихъ лицъ заявило, что
первое лицо у второго лица не было, хотя извѣстно,
что второе лицо пріѣхало за первымъ лицомъ позд-
но ночью» и т. д.

Распутина убили во время попойки. Убили чле-
ны царской семьи и крайне правый думскій депу-
татъ —• Пуришкевичъ.

Это убійство было отнюдь не началомъ войны,
но первымъ актомъ обороны въ войнѣ, которую
объявило русское правительство, — фактически
правительство Маленькаго Домика — всѣмъ сво-
имъ подданнымъ. Войнѣ безпримѣрной: въ ней по-
гибли всѣ боровшіеся, съ той и съ другой стороны.
И почти всѣ не боровшіеся — тоже.

На опустѣлое поле битвы пришли третьи и за-
владѣли имъ.

17

«ПРОЩАЙ, ДОРОГАЯ...»

Іюньскій вечеръ; я на томъ же балконѣ. Напра-
во, за рѣшеткой, кудрявятся деревья Таврическа-
го сада. Чуть виденъ широкій куполъ дворца, но
это уже не Дума: это «дворецъ Урицкаго». А пря-
мая, какъ стрѣла, улица — не улица: зеленая тро-
па, заросшая травой. Но то же солнце пологими лу-
чами осверкало широкую тропу, — и такъ же, какъ
три года тому назадъ (только три года!), потерял-
ся ея конецъ въ золотомъ туманѣ.

Босые, полуголые ребятишки роются межъ пли-
тами развороченнаго тротуара. Напротивъ — гряз-
ный, съ осыпающейся штукатуркой домъ. Окна от-
крыты. На подоконникахъ лежатъ — солдаты.

А, можетъ быть, и не солдаты. Если тѣ, что то-
гда, давно, выливались сомкнуто и стройно изъ-за
угла, пѣли «прощайте, родные, прощайте, друзья»
и пропадали въ закатномъ солнцѣ, если они — сол-
даты, эти — не солдаты. Просто деревенскіе парни,
молодые мужики безъ дѣла, неизвѣстно зачѣмъ на-
дѣвшіе трепаныя, защитныя куртки, разстегнутыя
или безъ пуговицъ.

Навалившись животами на подоконники, му-
жики плюютъ на улицу. За ихъ спинами, въ комна-
тѣ, свиститъ и хрипитъ грамофонъ. Что-то веселень-
кое, романсикъ теноровый, искаженный пластинкой.

Войны больше нѣтъ, — войны «съ Вильгель-
момъ». Можетъ быть, есть гдѣ-то, далеко, въ сторо-
нѣ, гдѣ солнце закатывается, но чего жъ туда смо-
трѣть? Солдаты и не смотрятъ, смотрятъ внизъ,
на тротуаръ, куда плюютъ. У нихъ съ Вильгель-
момъ теперь миръ, а если «похабный», по ихъ опре-
дѣленію, то вѣдь они своей жизни въ этомъ мирѣ
такъ же не понимаютъ, какъ не понимали смерти
въ войнѣ.
Улица — солнечная пустыня; даже ребяти-
шекъ больше нѣтъ. Прохожій виденъ далеко-дале-
ко, за полверсты. Вотъ какъ разъ кто-то идетъ.
Удивительно! Идетъ въ нашу сторону.

Очень скоро узнаю, кто идетъ. По знакомой,
припадающей походкѣ. Идетъ хромая Аня. Вотъ
она совсѣмъ близко, съ палкой своей, на которую
налегаетъ, но движется она бодро и живо. Въ скром-
ной блузкѣ, старенькая юбка черная, подмышкой
пакетъ, — провизію какую-то добыла опять.

Увидала насъ, остановилась подъ балкономъ,
разговариваемъ.

Она идетъ въ нашъ домъ. Поднялась на мину-
точку въ квартиру знакомой семьи, потомъ — къ
намъ.

Сидитъ тяжеловато, но прямо, — въ креслѣ,
въ длинной моей комнатѣ, смотритъ круглыми гла-
зами, похожими на хрустальные, или стеклянные,
и разсказываетъ.

Ее опять возили въ Че-Ка. По доносу сестры
милосердія, навѣрное, которая ихъ грабила, коверъ
даже съ полу тащила... Ну, опять допрашивали,
цѣлую ночь, какъ-будто она не разсказала всего, что
знаетъ! Были любезны, не мучили, скоро отпу-
стили.

— Вамъ бы уѣхать, Анна Александровна, го-
ворю я тихонько. — Если только возможно...

Аня, по сцѣпленію идей, перескочила на «за-
творника», — онъ ей не велитъ еще бѣжать, велитъ
оставаться. Затворникъ въ Александро-Невской лав-
рѣ. Онъ сидѣлъ тамъ въ затворѣ 25 лѣтъ, только
въ самое послѣднее время показался. Аня сподо-
билась видѣть его, бесѣдовать съ нимъ. Какъ онъ
говоритъ! Этого описать нельзя. Истинный посла-
нецъ Божій. Аня ходитъ теперь къ нему въ Лавру
постоянно. И вотъ, онъ не велитъ ей уѣзжать. Ве-
литъ, чтобы оставалась...

Совсѣмъ особенно произноситъ она это: «ве-
литъ, не велитъ». Какъ воздухъ для дыханья ей
необходимъ кто-то «велящій» или «не велящій».
Я не думаю, чтобъ затворникъ смогъ ей замѣнить
Распутина. Это лишь первые инстинктивные и не-
избѣжные поиски. Ихъ будетъ очень много...

Аня, конечно, не забыла Распутина. Нѣтъ, она
по существу вѣрная, по природѣ вѣрная; она не
предастъ Распутина никогда, хоть жги, хоть рѣжь
ее. Но Распутина нѣтъ. А она живетъ. Ей нужна
постоянная «Божья», какъ она думаетъ, помощь,
чтобы жить. И помощь осязательная, видимая, на-
глядно-чудесная. Вѣдь Аня — матеріалистка, со-
вершенно, какъ царица; только царица активная
матеріалистка, Аня же, въ каждой капелькѣ крови
своей, пассивна. Чтобы дѣйствительно жить, ей
необходимо потерять себя, носить въ себѣ чужую
волю, радостно слушать чужое приказаніе. Богъ
ей, въ концѣ концовъ, безполезенъ. Но ей совер-
шенно необходимъ человѣкъ, который позволилъ бы
вѣрить въ себя, какъ въ Бога.

Смотрю въ Анины хрустальные глаза. Слушаю
дѣтскій ея, невабавный, лепетъ. Жалко? Не знаю.
Странно, что, вотъ, кончилась та, первая сказка,
другая началась, еще, пожалуй, страшнѣе, — но
другая, не Анина; Аня — живой тѣнью перешла
въ нее, ивъ одного міра въ другой, словно ивъ од-
ной пустоты въ другую, — ничего не знающая,
неизмѣнная, неуязвимая.

И, кажется, такъ хорошо. Есть вина, страш-
ная вина, — но кто въ отвѣтѣ? Нѣмой царь, призракъ,
не существующій, какъ сонное марево? Убитая,
на куски разрѣзанная, въ лѣсу сожженная царица?
Обалдѣлый отъ удачи, похотливый и пьяный си-
бирскій мужикъ? Или ужъ не эта ли стеклоглавая,
круглолицая русская баба-фрейлина, хромая Аня?

Все равно. Все равно. Нельзя сдѣлать, чтобы
не было бывшаго. Не для осужденія, не для мести
надо вспоминать его, понимать его, держать въ умѣ.
Но въ бывшемъ — теперешнее, а главное, •— буду-
щее. Сказка, которую еще будутъ разсказывать...

Тѣ же окна, тотъ же свѣтъ въ нихъ золотой,
улица та же:

Прощайте, родные,
Прощайте, друзья,
Прощай, дорогая
Невѣста моя...
Аня болтаетъ, грамофонъ журчитъ напротивъ.
Я не слышу. У меня кошмаръ будущаго. И мнѣ
кажется — идутъ, идутъ за окнами невидимые пол-
ки, текутъ въ закатъ и таютъ —

Прощайте, друзья,
Прощай, дорогая
Россія моя!

1923.
ВЫПУСКЪ ВТОРОЙ
РОЗАНОВЪ — СОЛОГУБЪ
о многихъ
ЗАДУМЧИВЫЙ СТРАННИКЪ

О Розановѣ
«Странникъ, только странникъ, вездѣ только
странникъ»...

«Иду. Иду. Иду... Даже «несетъ», а не иду.
Что-то «стихійное, а не человѣческое».

«Во мнѣ есть чудовищное: это моя задумчи-
вость».	(Уединенное)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

ВАСИЛІЙ ВАСИЛЬЕВИЧЪ РОЗАНОВЪ

Что еще писать о Розановѣ?

Онъ самъ о себѣ написалъ.

И такъ написалъ, какъ никто до него не могъ,
и послѣ него не сможетъ, потому что...

Очень много «потому что». Но вотъ главное:
потому что онъ былъ до такой степени не въ рядъ
другихъ людей, до такой степени стоялъ не между
ними, а около нихъ, что его скорѣе можно назвать
«я в л е н і е м ъ» нежели «человѣкомъ». И ужъ ни-
какъ не «писателемъ», — что онъ за писатель! Пи-
санье, или, по его слову, ‘«выговариванье», было
у него просто функціей. Организмъ дышетъ, и дѣ-
лаетъ это дѣло необыкновенно хорошо, точно и по-
стоянно. Такъ Розановъ писалъ, — «выговаривалъ»
— все, что ощущалъ, и все, что въ себѣ видѣлъ,
а глядѣлъ онъ въ себя постоянно, пристально.
Писанье у писателя—сложный процессъ. Самое
удачное писанье все-таки приблизительно.
То-есть между ощущеніемъ (или мыслью) самими
но себѣ и потомъ этимъ же ощущеніемъ, переданнымъ
въ словѣ — всегда есть разстояніе; у Розанова
нѣтъ; хорошо, плохо — но то самое, оно; само дви-
женіе души.

«Всякое движеніе души у меня сопровождает-
ся выговариваньем ъ», отмѣчаетъ Ро-
зановъ и прибавляетъ просто: «это — инстинктъ».
Хотя и знаетъ, что онъ не какъ всѣ, но не всегда
понимаетъ, въ чемъ дѣло; и, сравнивая себя съ дру-
гими, то ужасается, то хочетъ сдѣлать видъ, что
ему «наплевать». И отлично, молъ, и пусть, и ни-
чего скрывать не желаю. «Нравственность? Даже
не зналъ никогда, черезъ «ѣ» или черезъ «е» это сло-
во пишется».

Отсюда упреки въ цинизмѣ; справедливые —
и глубоко несправедливые, ибо прилагать къ Роза-
нову общечеловѣческія мѣрки и обычныя требова-
нія по меньшей степени неразумно. Онъ есть рѣд-
кая цѣнность, но, чтобы увидѣть это, надо перемѣ-
нить точку зрѣнія. Иначе цѣнность явленія пропа-
даетъ, и Розановъ дѣлается правъ, говоря:

«Я не нуженъ, ни въ чемъ я такъ не увѣренъ,
какъ въ томъ, что я не нуженъ».

Онъ, кромѣ своего «я», пребывалъ еще гдѣ-то о к о-
л о себя, на ему самому невѣдомыхъ глубинахъ.
«Иногда чувствую чудовищное въ себѣ. И это
чудовищное •— моя задумчивость. Тогда въ кругъ
ея очерченности ничто не входитъ.

Я каменный.

А камень — чудовище...

...Въ задумчивости я ничего не могъ дѣлать.
И съ другой стороны все могъ дѣлать («Грѣхъ»).
Потомъ грустилъ: но уже было поздно. Она
съѣла меня и все вокругъ меня».

Но, конечно, соприсутствовало въ Розановѣ и «че-
ловѣческое»; онъ говоритъ и о немъ съ волшебнымъ
даромъ точности воплощенія въ слова. Онъ — явле-
ніе, да, но все же человѣческое явленіе.

Объяснять это далѣе — безцѣльно. Розанова
можно такимъ почувствовать, вслушиваясь въ его
«выговариванье», всматриваясь въ его «рукописную
душу». Но можно не почувствовать. И ужъ тогда
никакія объясненія не помогутъ: Розановъ дѣй-
ствительно дѣлается «не нуженъ».

Я буду, помня объ этой, ясной для меня, Ро-
зановской исключительности, говорить, однако, о
немъ — человѣкѣ, о томъ, какимъ онъ былъ, какъ
онъ жилъ, объ условіяхъ, въ какихъ мы встрѣча-
лись. Иногда буду прибѣгать къ самому Розанову,
къ его записямъ о себѣ, — вѣдь равныхъ по точно-
сти словъ не найдешь.

Больше я ничего не могу сдѣлать.

Жаль, нѣтъ у меня здѣсь ни писемъ его, ни ран-
нихъ, ни предсмертныхъ; и даже ивъ книгъ его
(воистину «рукописныхъ», какъ онъ любилъ ихъ
называть) всего лишь двѣ: «Уединенное» и 1 томъ
«Опавшихъ листьевъ».

2

ВЕСНОЙ

Зеленовато-темнымъ апрѣльскимъ вечеромъ мы
возвращаемся въ первый разъ отъ Розанова, по до-
щатымъ тротуарамъ глухой Петербургской сторо-
ны. Розановъ жилъ тогда (въ 1897? или 98?) на Пав-
ловской улицѣ, въ крошечномъ домикѣ.

Только что прошелъ дождь, разорванныя чер-
ныя облака еще плыли надъ головой, доски и земля
были влажны, и остро пахли весной едва распустив-
шіеся тополевые листья, молодые (такъ остро пах-
нутъ они только въ Россіи, только на сѣверѣ).

— Да... Вотъ весна... Весна! — сказалъ Фи-
лософовъ (онъ былъ съ нами у Розанова, и еще кто-
то былъ).

Мы всѣ думали молча о веснѣ и потому не уди-
вились .

•— Весна. «Клейкіе листочки»... А что же вы
скажете о Розановѣ? —

И заговорили о Розановѣ.

Рѣшительно не помню, кто насъ съ нимъ позна-
комилъ. Можетъ быть, молодой философъ Шперкъ
(скоро умершій). Но слышали мы о немъ давно.
Любопытный человѣкъ, писатель, занимается во-
просомъ брака. Интересуется, въ связи съ этимъ
вопросомъ (о бракѣ и дѣторожденіи), еврействомъ.
Бывшій учитель въ провинціи (какъ Сологубъ).

У себя, вечеромъ, на Павловской улицѣ, онъ по-
казался намъ дѣйствительно любопытнымъ. Невзрач-
ный, но роста средняго, широковатый, въ очкахъ, ху-
дощавый, суетливый, не то застѣнчивый, не то смѣ-
лый. Говорилъ быстро, скользяще, не громко, съ
особенной манерой, которая всему, чего бы онъ ни
касался, придавала интимность. Дѣлала ка-
кимъ-то... шопотнымъ. Съ «вопросами» онъ фа-
мильярничалъ, разсказывалъ о нихъ «своими сло-
вами» (ужъ подлинно «своими», самыми близкими,
точными, и потому не особенно привычными. Такъ
же, какъ писалъ).

Въ узенькой гостиной намъ подавала чай его
жена, блѣдная, молодая, незамѣтная. У нея былъ
тогда грудной ребенокъ (второй, кажется). Дѣвоч-
ка лѣтъ 8—9, падчерица Розанова, съ подтянуты-
ми гребенкой безцвѣтными волосами, косилась и
дичилась въ уголку.

Была въ домѣ бѣдность. Такая невидная, чи-
стенькая бѣдность, недостача, стѣсненіе. Розановъ
тогда служилъ въ контролѣ. И сразу понималось,
что это нелѣпость.

Вѣдь вотъ, и наружность, пожалуй, чинов-
нцчья, «мизерабельная» (сколько онъ объ этой ми-
зерабельной своей наружности говорилъ, писалъ,
горевалъ!) — а какой это, къ чорту, контрольный
чиновникъ? Просто никуда.

Не знаю, какимъ онъ былъ учителемъ (что-то
разсказывалъ) —• но, думается, тоже никуда.

3

ВСЕГДА НАЕДИНѢ

Кажется, съ 1900 года, если не раньше, Роза-
новъ сближается съ литературно-эстетической сре-
дой въ Петербургѣ. Примкнулъ къ этой струѣ?
Отнюдь нѣтъ. Онъ внутренно «несклоняемый». Но
ласковъ, милъ, интересенъ —• и понемногу стано-
вится желаннымъ гостемъ вездѣ, особенно у такъ
называемыхъ «эстетовъ». Дружитъ съ кружкомъ
«Міра Искусства», быстро тогда расцвѣтшаго.

И къ намъ захаживаетъ Розановъ постоянно.
Между прочимъ, насъ соединялъ и молодой соловье-
вецъ Перцовъ, большой поклонникъ Розанова. Пер-
цовъ — фигура довольно любопытная. Провинціалъ,
человѣкъ упрямый, замкнутый, сдержанный (осо-
бенно замкнутый потому, можетъ быть, что глухой),
былъ онъ чутокъ ко всякому нарождающемуся
теченію и обладалъ недюжиннымъ философскимъ
умомъ. Самъ, какъ писатель, довольно слабый, —•
преданно и понятливо любилъ литературу, пони-
малъ искусство.

Какъ они дружили, — интимнѣйшій, даже
интимничающій со всѣми и вездѣ Розановъ и непо-
движный, деревянный Перцовъ? непонятно, одна-
ко дружили. Розановъ набѣгалъ на него, какъ ласко-
вая волна: «Голубчикъ, голубчикъ, да что это, пра-
во! Ну, какъ вамъ въ любви объясняться? Вѣдь
это тихонечко говорится, на ушко, шопотомъ, а
вы-то и не услышите. Нельзя же кричать такія вещи
на весь домъ».

Перцовъ глуховато посмѣивался въ свѣтло-
желтые падающіе усы свои, — не сердился, не от-
вѣчалъ.

Съ другимъ человѣкомъ, еще болѣе сдержан-
нымъ, каменнымъ (если Перцовъ былъ деревян-
ный), вышло однажды у Розанова, въ редакціи
«Міра Искусства», не такъ ладно.

Постоянное «ядро» редакціи, тѣсно сплочен-
ный дружескій кружокъ, были: Дягилевъ, Фило-
софовъ, Бенуа, Бакстъ, Нувель и Нурокъ (умер-
шій). Около нихъ завивалось еще множество людей,
близкихъ и далекихъ. По средамъ въ редакціи бы-
вали собранія, хотя и не очень людныя: приглашали
туда съ выборомъ. Розанову эта «нелюдность» нра-
вилась. Онъ, впрочемъ, вездѣ былъ немножко одинъ,
или съ кѣмъ-нибудь «наединѣ», то съ тѣмъ — то съ
другимъ, и не удаляясь, притомъ, съ нимъ никуда:
но такая ужъ у него была манера. Или никого не
видѣлъ, или, въ каждый моментъ, видѣлъ кого-
нибудь одного, и къ нему обращался.

Ни малѣйшей угрюмости; веселый, даже шалов-
ливый, чуть разсѣянный взглядъ сквозь очки, и
видъ — самый общительный.

Въ столовой «Міра Искусства», за чаемъ, вдругъ
привязался къ Сологубу, съ обычной каменностью
молчащему.

Между Сологубомъ и Розановымъ близости не
было. Даже въ расцвѣтѣ розановскихъ «воскресе-
ній», когда на Шпалерную ходили рѣшительно всѣ
(вотъ ужъ безъ выбора-тоі). — Сологуба я тамъ не
помню.

Но для коренной Розановской интимности всѣ
были равны. И Розановъ привязался къ Сологубу.

— Что это, голубчикъ, что это вы сидите такъ,
ни словечка ни съ кѣмъ. Что это за декадентство.
Смотрю на васъ — и, право, нахожу, что вы не че-
ловѣкъ, а кирпичъ въ сюртукѣ!

Случилось, что въ это время всѣ молчали. Со-
логубъ тоже помолчалъ, затѣмъ произнесъ, моно-
тонно, холодно и явственно:

— А я нахожу, что вы грубы.

Розановъ осѣкся. Это онъ-то, ласковый, нѣж-
ный — грубъ! И, однако, была тутъ и правда ка-
кая-то; пожалуй, и грубъ.

Инцидентъ сейчасъ же смазали и замяли, а
Розановъ, конечно, не научился интимничать съ
выборомъ: интимность была у него природная, не-
излечимая, особенная: и прелестная, и противная.

4

НАИМЕНѢЕ РОЖДЕННЫЙ

Вотъ, сидитъ утромъ въ нашей маленькой сто-
ловой, въ домѣ Мурузи, на Литейномъ, — трясетъ
ногой (другую подогнулъ подъ себя) и что-то пишетъ
на большомъ листѣ -— меленько-меленько, непонят-
но, — если не привыкнуть къ его почерку. Стара-
ется все умѣстить на одной страницѣ, не любитъ
переворачивать.

Это онъ забѣжалъ съ какимъ-то спѣшнымъ дѣ-
ломъ, по Рел. Философскимъ Собраніямъ, что-то
нужно кому-то отвѣтить, возразить, или къ докла-
ду засѣданія что-то прибавить... все равно.

Сапоги у него съ голенищами (рыжеватыми),
съ толстыми носами. Брюки широкія, сѣренькія
въ полоску. Куритъ все время — набивныя папиро-
сы, со слѣпыми концами.* (По воскресеньямъ, за
длиннымъ чайнымъ столомъ, у себя, гдѣ столько
всякаго народу, набиваетъ ихъ самъ; сидитъ на кон-
цѣ стола, спиной къ окнамъ, и тоже подогнувъ
ногу).

Давно присмотрѣлись мы къ его лицу, и ниче-
2
го уже въ немъ «мизерабельнаго» не находимъ.
Кустиками рыжевато-бѣлокурая бородка, лицо ров-
но-красноватое... А глаза вдругъ такіе живые,
и плутовскіе — и задумчивые, что становится весело.

Но Розановъ все не можетъ успокоиться и часто
повторяетъ:

-— Вѣдь могъ бы я быть красивъ! Такъ вотъ
нѣтъ: учителишка и учителишка.

Потомъ онъ это и написалъ (въ «Уединенномъ»),
«Неестественно-отвратительная фамилія дана мнѣ
въ дополненіе къ мизерабельному виду. Сколь-
ко я гимназистомъ простаивалъ передъ зер-
каломъ»... «Сколько тайныхъ слезъ украдкой»
пролилъ. Лицо красное. Волоса... торчатъ квер-
ху... какой-то поднимающейся волной, совсѣмъ
нелѣпо и какъ я не видалъ ни у кого. Помадилъ
я ихъ, и все — не лежатъ. Потомъ домой приду,
и опять зеркало: «Ну, кто такого противнаго
полюбитъ? Просто ужасъ бралъ». «...Въ душѣ
думалъ: женщина меня никогда не по-
любитъ, никакая. Что же остается? Ухо-
дить въ себя, жить съ собою, для
себя (не эгоистически, а духовно), для бу-
дущаго»...

Онъ прибавляетъ, однако, что «теперь» это все
«стало ему даже нравиться»: и что «Розановъ» такъ
«отвратительно», и что «всегда любилъ худую, за-
ношенную, проношенную одежду».
«Да просто я не имѣю формы... Какой-то «ко-
мокъ» или «мочалка». Но зто оттого, что я весь —
духъ; субъективное развито во мнѣ безконечно,
какъ я не знаю ни у кого». «И отлично»... Я
«наименѣе рожденный человѣкъ», какъ бы «еще
лежу (комкомъ) въ утробѣ матери» и «слушаю
райскіе напѣвы» (вѣчно какъ бы слышу музы-
ку, моя особенность). И «отлично! Совсѣмъ от-
лично!» На кой чортъ мнѣ «интересная физіо-
номія» или еще «новое платье», когда ясамъ
(въ себѣ, въ комкѣ) безконечно интересенъ,
а по душѣ — безконечно старъ, опытенъ и вмѣ-
стѣ юнъ, какъ совершенный ребенокъ... Хо-
рошо! Совсѣмъ хорошо!..

Съ блестящей точностью у Розанова «выгова-
ривается» (записывается) каждый данный моментъ.
Пишетъ онъ — какъ говоритъ: въ любой строкѣ его
голосъ, его говоръ, спѣшный, шопотный, интимный.
И открытость полная — всѣмъ, т. е. никому.

Писать Розановъ могъ всегда, во всякой обста-
новкѣ, во всякомъ положеніи; никто и ничто ему
не мѣшало. И всегда писалъ одинаково. Это, вѣдь,
не «работа» для него: просто жизнь, дыханье.

Розановъ уже не въ контролѣ; онъ на жалованьи
въ редакціи Новаго Времени. Печатаетъ тамъ вре-
мя отъ времени коротенькіе, яркіе полуфельетончи-
ки; Суворинъ издаетъ его книги. Старикъ Суворинъ,
этотъ крупный русскій нигилистъ, или, вѣрнѣе,
«]’е т‘еп БсЬе’истъ», очень былъ чутокъ къ талантли-
вости, обожалъ «талантъ». Какъ нѣкогда Чехову —
онъ протянулъ руку помощи Розанову, не заботясь,
насколько Розановъ «нововременецъ». Или, можетъ
быть, понимая, что Розановъ все равно ни къ какой
газетѣ, ни къ какому такому дѣлу, прилипнуть не
можетъ, будетъ вездѣ писать свое и о своемъ, не
считаясь съ окруженіемъ. Въ редакціи его въ серь-
езъ не принимали, далеко не все печатали, но иногда
пользовались его способностью написать что-нибудь
на данную тему вотъ сейчасъ, мгновенно, не сходя
съ мѣста, — и написать прекрасно. Ну, почеркаютъ
«розановщину», и живетъ.

Мы всѣ держались въ сторонѣ отъ Новаго Вре-
мени; но Розанову его «суворинство» инстинктивно
прощалось: очень ужъ было ясно, что онъ не «их-
ній» (ничей): просто «дѣтишкамъ на молочишко»,
чего онъ самъ, съ удовольствіемъ, не скрывалъ.
Дѣтшпекъ у него въ это время было уже трое или
четверо.

Такъ называемые розановскіе «вопросы», — то,
что въ немъ, главнымъ образомъ, жило, всегда его
держало, всѣ проявленія его окрашивало, — было
шире и всякаго эстетизма и ужъ, очевидно, шире
всякихъ «политикъ». Опредѣляется оно двумя сло-
вами, но въ розановской душѣ оба понятія, совер-
шенно необычно, сливались и жили въ единствѣ.
Это Богъ и полъ.
Шелъ ли Розановъ отъ Бога къ полу? Или отъ
пола къ Богу? Нѣтъ, Богъ и полъ были для него, —
скажу грубо, — одной печкой, отъ которой онъ все-
гда танцовалъ. И, конечно, вопросъ «о Богѣ» дѣ-
лался, благодаря этому, совсѣмъ новымъ, розанов-
скимъ; вопросъ о полѣ — тоже. Послѣдній «вопросъ»
и вообще-то, для всѣхъ, пребывалъ тогда въ стыд-
ливой тѣни или въ загонѣ; какъ же могло яркое
вынесеніе его на свѣтъ Божій не взбудоражить,
по разному, самые разные круги?

Пожалуй не круги —• а «кружки». Вѣдь и «эсте-
тизмъ» и другія петербургскія, едва намѣчавшія-
ся, теченія •— были только кружки. Да въ Розановѣ
самомъ сидѣла такая «домашность», «самодѣльность»,
что трудно и вообразить его вліяніе на какіе-нибудь
«круги».

5

ДУХОВНЫЕ ОТЦЫ

Въ область розановскаго интереса очень тре-
петно входилъ вопросъ о «церкви». И не только по-
тому, что жена его, духовнаго происхожденія и
вдова священника, была крѣпко и просто вѣрующей
православной. Нѣтъ, съ вопросомъ о церкви Роза-
новъ былъ связанъ собственными внутренними ни-
тями. Вопросъ зтотъ окрашивался для него въ свой
цвѣтъ — благодаря его отношенію къ христіанству
и Христу.

Однако, мысль «Религіозно-Философскихъ Со-
браній» зародилась не на Шпалерной (у Розанова),
а въ нашихъ литературно-эстетическихъ кружкахъ.
Они тогда стали раскалываться; чистая эстетика
уже не удовлетворяла; давно велись новые споры
и бесѣды. И захотѣлось эти домашніе споры рас-
ширить, — стѣны раздвинуть.

Въ сущности для петербургской интеллигенціи
и вопросъ-то религіозный вставалъ впервые, былъ
непривыченъ, а въ связи съ церковнымъ — тѣмъ бо-
лѣе. Міръ духовенства былъ для насъ новый, не-
вѣдомый міръ. Мы смѣялись: вѣдь Невскій, у Ни-
колаевскаго вокзала, раздѣленъ желѣзнымъ зана-
вѣсомъ. Что тамъ, за нимъ, на пути къ Лаврѣ?
Не знаемъ: ѣегга іпсо^піѣа. Но нельзя же разсуждать
о церкви, не имѣя понятія о ея представителяхъ.
Надо постараться поднять желѣзный занавѣсъ.

Кто-нибудь напишетъ впослѣдствіи исторію пер-
выхъ Р.-Ф. Собраній. Тяжелаго все зто стоило
труда. Объ открытомъ обществѣ и думать было не-
чего. Хоть бы добиться разрѣшенія въ частномъ
порядкѣ.

Къ мысли о Собраніяхъ Розановъ сразу отнес-
ся очень горячо. У него въ домѣ уже водились кое-
какіе священники, изъ простенькихъ. Знакомства
эти пришлись кстати. Понемногу намѣтилась до-
рожка за плотный занавѣсъ.

Однако, въ предварительныхъ обсужденіяхъ пла-
на дѣйствій Розановъ мало участвовалъ. Никуда не
годился тамъ, гдѣ нужны были практическія со-
ображенія и своего рода тактика. Съ нимъ, вообще,
слѣдовало быть осторожнымъ; онъ не понималъ,
органически, никакого «секрета», и невинно выбал-
тывалъ все не только женѣ, но даже кому попадется.
(Съ нимъ, интимнѣйшимъ, меньше всего можно бы-
ло интимничать).

Поэтому ему просто говорили: вотъ, теперь мы
идемъ къ такому-то или туда-то, просить о томъ-то;
брали его съ собой, и онъ шелъ, и былъ, по наитію,
очень милъ и полезенъ.

Наконецъ, собранія, полу-частныя, были раз-
рѣшены. Желѣзный занавѣсъ поднялся. Да еще какъ!
Предсѣдатель — еп. Сергій Финляндскій, тогда рек-
торъ Духовной Академіи; вице-предсѣдатель — арх.
Сергій, ректоръ семинаріи, злой, красивый монахъ
съ бѣлыми руками въ кольцахъ. Все это съ благо-
словенія митрополита Антонія и съ молчаливаго
и выжидательнаго попустительства Побѣдоносце-
ва. Главный нашъ козырь былъ — «сближеніе ин-
теллигенціи съ церковью». Тутъ очень помогло намъ
тщеславіе пронырливаго, неглупаго, но грубаго
мужиченки Скворцова, чиновника при Побѣдонос-
цевѣ, Миссіонеръ, извѣстный своей жестокостью,
онъ, въ сущности, былъ добродушенъ, и въ тщесла-
віи своемъ, желаніи попасть «въ хорошее общество» —
прекомиченъ. Понравилась ему мысль «сближенія
церкви съ интеллигенціей» чрезвычайно. Сталъ да-
же мечтать о превращеніи своего «Миссіонерскаго
Обозрѣнія» въ настоящій «журналъ».

Каюсь, мы нерѣдко потѣшались надъ нимъ;
посылали въ этотъ «журналъ» разныя письма подъ
самыми прозрачными псевдонимами, чуть ли не ге-
роевъ Достоевскаго или Лермонтова; невинный Сквор-
цовъ не замѣчалъ и съ гордостью письма печаталъ.
На собраніяхъ же мы ему спуску не давали, припо-
миная его миссіонерскія похожденія.

Скворцовъ, конечно, сдѣлался пріятелемъ Ро-
занова. У Розанова закипѣли его «воскресенія», пре-
вратились въ маленькія религіозно-философскія со-
бранія. На недѣлѣ собирались и у насъ.

Странно, однако: весь этотъ міръ «изъ-за желѣз-
наго занавѣса», духовный и церковный, повлекся,
припалъ, главнымъ образомъ, къ Розанову. Чув-
ствовалъ себя уютнѣе съ нимъ. А вѣдь Розановъ
считался первымъ «еретикомъ», и даже весьма опас-
нымъ. Чуть ли не начались Собранія его докладомъ
о бракѣ и полѣ, самымъ «соблазнительнымъ», и пре-
нія длились подрядъ три вечера.

А разъ было слѣдующее.

Розановъ на Собраніяхъ не только не произ-
носилъ рѣчей, но и ротъ рѣдко раскрывалъ. Какія
«рѣчи», когда ни одного доклада своего, написан-
наго, онъ не могъ самъ прочесть вслухъ. Другіе
читали. Отвѣты на возраженія тоже писалъ заранѣе
къ слѣдующему разу, а читалъ опять кто-нибудь
за него.

Разъ попросилъ онъ прочесть такое возраже-
ніе, странички 2—3, молодого приватъ-доцента Ду-
ховной Академіи — А. В. Карташева. Карташевъ тогда
впервые появился въ Петербургѣ — изъ-за «же-
лѣзнаго занавѣса у Николаевскаго вокзала», изъ
иного міра, вмѣстѣ со всей «духовной» молодежью.
Кстати сказать: въ зтихъ «выходцахъ» многое изу-
мляло насъ, — такіе они были иные по быту, по
культурѣ; но изумительнѣе всего оказался ихъ
упрямый... раціонализмъ. Вотъ тебѣ и «духовная»
молодежь!

Очень помню, какъ однажды мы съ Карташе-
вымъ сидѣли, по дежурству, у дверей залы Собра-
ній, — принимали запись входящихъ членовъ.
Засѣданіе началось, двери заперли. Мы, около полу-
темнаго столика, тихо разговаривали. Острый про-
филь молодого Карташева напоминалъ въ тѣ вре-
мена профиль Гоголя въ послѣдніе годы жизни.

— Вѣрю ли? Если бъ вѣрить, какъ въ дѣт-
ствѣ... Но нѣтъ... раціо... раціо... шепталъ онъ,
присѣдая.

Такъ вотъ, Карташевъ, на просьбу Розанова
прочесть вслухъ его странички возраженія (весьма
невинныя), согласился. Прочелъ. На другой же
день былъ призванъ къ митрополиту Антонію и по-
лучилъ отъ этого, сравнительно мягкаго и «либе-
ральнаго» іерарха, самый грубый выговоръ. Хо-
тѣлъ было оправдаться, •— я, молъ, только «одол-
жилъ Розанову свой голосъ», но его не дослушали:

•— Чтобы — впредь •— этого — не было.

И Карташевъ ушелъ, если не ошпаренный —
то лишь потому, что привыкъ: держали ихъ тамъ
въ строгости и въ повиновеніи удивительномъ.

Да, опаснымъ «еретикомъ» былъ Розановъ въ
глазахъ высшей православной іерархіи. Почему же
все-таки духовенство, церковники, сближались съ
нимъ какъ-то легче, проще, чѣмъ съ кѣмъ бы то ни
было изъ интеллигентовъ, ходили къ нему охотнѣе,
держали себя по пріятельски?

6

УСЕРДНЫЙ ЕРЕТИКЪ

«Православіе» видѣло «еретичество» Розано-
ва, и просто «безбожіемъ» не затруднялось его назы-
вать. Въ глубины не смотрѣло.

Чтб ему, что этотъ «безбожникъ» говоритъ:
«...Я могъ бы отказаться отъ даровъ, отъ лите-
ратуры, отъ будущности своего я... слишкомъ
могъ бы... Но отъ Бога я никогда не могъ бы
отказаться. Богъ есть самое «теплое» для меня.
Съ Богомъ никогда не скучно и не холодно.
Въ концѣ концовъ Богъ моя жизнь.

Я только живу для Него, черезъ Него; внѣ
Бога — меня нѣтъ».

И еще:

«Выньте изъ самаго существа міра
молитву, сдѣлайте, чтобы языкъ мой, умъ мой
разучился словамъ ея, самому дѣлу ея, суще-
ству ея, — чтобы я этого не могъ; иясъ
выпученными глазами и съ ужаснымъ воемъ вы-
бѣжалъ бы изъ дому, и бѣжалъ, бѣжалъ, пока
не упалъ. Безъ молитвы совершенно нельзя
жить... Безъ молитвы — безуміе и ужасъ.

Но это все понимается, когда плачется...
А кто не плачетъ, не плакалъ — какъ ему это
объяснить?»
Или еще:

«Боже, Боже, зачѣмъ Ты забылъ меня? Развѣ
Ты не знаешь, что всякій разъ, какъ Ты забы-
ваешь меня — я теряюсь?»

Самое «еретичество» Розанова исходило изъ
его р е л и г і о з п о й любъп къ Божьему міру,
изъ религіознаго его вкуса къ міру, ко всей плоти.
Но кто это понималъ изъ православныхъ, какъ
могъ понять, да и на что ему было нужно? Лишь
рѣдкіе чувствовали; напримѣръ, исключительной
глубины и прелести человѣкъ —' священникъ Усть-
инскій (онъ жилъ въ Новгородѣ, изрѣдка пріѣз-
жалъ въ Петербургъ) да, можетъ быть, Тернавцевъ,
тогда молодой и независимый; итальянская кровь
давала ему большую силу жизни: весь онъ былъ
неистовый, бурный и казался очень талантливымъ.

Ну, а другіе «церковники» •— пріятельствова-
ли съ Розановымъ, прощая рѣзкіе выпады по ихъ
адресу, вотъ почему: онъ, любя всякую плоть, обо-
жалъ и плоть церкви, православіе, самый
его бытъ, всѣ обряды и обычаи. Со вкусомъ онъ испол-
няетъ ихъ, зоветъ въ домъ чудотворную икону и по-
слѣ молебна какъ-то пролѣзаетъ подъ ней (по старому
обычаю). Все дѣлаетъ съ усердіемъ и съ умиленіемъ.

За это-то усердіе и «душевность» Розанова къ
нему и благоволили отцы. А «еретичество»... да,
конечно, однако ничего: только бы построже хранить
отъ него себя и овецъ своихъ.

7

СОБРАНІЯ

Въ первый же годъ Р.-Ф. Собранія стали бы-
стро разростаться, хотя попасть въ число членовъ
было не легко, а «гости» вовсе не допускались.

Неглубокая зала Географическаго Общества, съ
громадной и страшной статуей Будды въ углу
(ее въ вечера Собраній чѣмъ-то закутывали отъ
«соблазна»),—никогда, вѣроятно, не видѣла такого
смѣшенія «языковъ», если не племенъ. Тутъ и архі-
ереи, — вплоть до мохнатаго льва Иннокентія,
и архимандриты, до аскетическаго Ѳеофана (впо-
слѣдствіи содѣйствовавшаго внѣдренію Распутина
во дворецъ), и до высокаго, грубаго молодца въ по-
ярковой шляпѣ — Антонина (теперешняго «живца»);
тутъ же и эстеты, весь Міръ Искусства до Дягиле-
ва; студенты свѣтскіе, студенты духовные, дамы
всякихъ возрастовъ и, наконецъ, самые заправ-
скіе интеллигенты, держащіеся съ опаской, но съ
любопытствомъ.

Во время перерыва вся эта толпа гудѣла въ му-
зеѣ и толкалась въ крошечной комнатѣ сзади, гдѣ
подавали чай.

Розановъ непремѣнно прятался въ уголкѣ, и
непремѣнно тамъ кто-нибудь одинъ его заслонялъ,
съ кѣмъ онъ интимничалъ.

Секретаремъ Собраній былъ, рекомендованный
Тернавцевымъ, пріятель его •— Ефимъ Е.

— Ефимъ — песъ, говорилъ на своемъ образ-
номъ языкѣ, съ хохотомъ, «кудрявый Валентинъ». —
Лучше и не выдумать секретаря. Это я вамъ скажу,
у-ди-ви-тельный человѣкъ. Ни въ Бога, ни въ чор-
та не вѣритъ. Либералъ-шестидесятникъ. Песъ и
песъ, конечно, но и ловкій!

Дѣйствительно, Ефимъ оказался полезенъ. Две-
ри Собраній сторожилъ, какъ настоящій «песъ».
Слѣдилъ за отчетами. И сразу сдружился съ «попа-
ми». Особенно же съ архимандритомъ Антониномъ.
Вмѣстѣ шатались они по трактирамъ, — гдѣ Ефимъ
непремѣнно заказывалъ себѣ кушанье постное, Ан-
тонинъ же непремѣнно скоромное; вмѣстѣ забѣ-
гали къ намъ; если Антонинъ «опозднялся» въ го-
родѣ, то у Ефима и заночевывалъ.

Съ лаврской духовной цензурой Ефимъ тоже
завелъ дружбу, что было цѣнно, особенно, когда
начался нашъ журналъ Новый Путь.

Но о журналѣ потомъ; здѣсь отмѣчаю лишь это
любопытное пріятельство «ни въ Бога, ни въ чорта
невѣрующаго» нашего секретаря съ духовными от-
цами. Насчетъ «либерализма» — врядъ ли завѣты
60-хъ годовъ были въ немъ особенно крѣпки. Онъ
черезъ нѣсколько лѣтъ поступилъ, по рекоменда-
ціи Розанова, въ Новое Время, гдѣ прижился и,
благодаря знанію языковъ, до конца оставался
завѣдующимъ иностраннымъ отдѣломъ.

Не могу не вспомнить здѣсь о «преданіи» болѣе
свѣжемъ, но «которому вѣрится съ трудомъ»: вѣдь,
въ Англію, во время войны, ѣздила, въ видѣ «пред-
ставителей русской печати» такая неподобная трой-
ка: Чуковскій, затѣмъ этотъ самый бывшій «песъ»
изъ Новаго Времени, и купленный нынѣ, «для сра-
му», большевиками — Ал. Толстой. Жаль, что Ва-
силевскаго не-Букву не прихватили. Была бы пол-
нота «представительства».
8

ТЯЖЕЛАЯ СТАРУХА

Лѣтомъ 1902 года мы ѣздили за Волгу, въ г.
Семеновъ; оттуда, съ двумя нижегородскими свя-
щенниками, — на раскольничьи собесѣдованія за
Керженецъ, къ Свѣтлому озеру («Китежъ-Градъ»).

На возвратномъ пути мы зашли, въ Нижнемъ,
съ прощальнымъ визитомъ къ одному изъ нашихъ
спутниковъ, о. Николаю, громкому, шумному, буй-
ному батюшкѣ, до хрипоты спорившему на Озерѣ
со старовѣрами.

Провинціальныя «духовныя» дамы скромны и
стѣсняются «столичныхъ гостей». Рѣдко гдѣ попадья
не убѣгала отъ насъ и не пряталась, высылая чай
въ «гостиную». Молодежь поразвязнѣе, и у отца Ни-
колая, послѣ бѣгства матушки съ роемъ еще какихъ-
го женщинъ, въ гостиной осталась занимать насъ
молоденькая поповна.

О. Николай, еще хрипя, разглагольствовалъ о
чудотворныхъ иконахъ, а поповна показывала мнѣ
альбомы.

Показывала и объясняла: вотъ это тетенька;
вотъ это о. Никодимъ, дядя; вотъ это знакомый
нашъ, изъ Костромы...

Вижу большую фотографію: сидитъ на стулѣ,
по-старинному прямо, въ очень пышномъ платьѣ,
сборками кругомъ раскинутомъ, сѣдая, совсѣмъ
бѣлая, толстая старуха. Въ плоеномъ чепчикѣ.
Губы сжаты, злыми глазами смотритъ на васъ.

•	— А это кто? спрашиваю.

•	— А это наша знакомая. Жена одного писате-
ля петербургскаго. Ея фамилія Розанова.

•	— Какъ Розанова? Какая жена Розанова? Ва-
силія Васильевича?

— Ну да, жена Василія Васильевича. Ея сей-
часъ въ городѣ нѣтъ. Она въ Крыму давно. А домикъ
ея наискосокъ отъ нашёго. Съ балкона видать.

— Покажите мнѣ.

Выходимъ съ поповной на угловой балкончикъ.
Внизу булочная, и громадный золотой крендель
тихо поскрипываетъ надъ желѣзными перилами бал-
кона, слегка заслоняя теплую, пыльную Варвар-
скую улицу, вымощенную круглыми, какъ арбу-
зы, булыжниками.

— Видите, прямо переулокъ идетъ, такъ вотъ
слѣва второй домикъ, сѣренькій, это и есть Роза-
новой домъ, гдѣ она жила.

— А фотографія ея... давно снята? Она такая
старая?

— Да, она ужъ совсѣмъ старая. Ну, вѣдь,
и онъ, кажется, не молодой.

Хочу возразить, что Розановъ «противъ нея —
робенокъ», какъ говорятъ за Волгой, но поповна
продолжаетъ:
— Она очень злая. Такая злая, прямо ужасъ.
Ни съ кѣмъ не можетъ жить, и съ мужемъ давно не
живетъ. Взяла себѣ, наконецъ, воспитанницу. Ну,
хорошо. Такъ можете себѣ представить, воспитан-
ница утопилась. Страшный характеръ.

Мы вернулись въ гостиную; и долго еще, охот-
но, разсказываетъ мнѣ про «страшный характеръ»
поповна, пока я вглядываюсь въ портретъ развали-
ны съ глазами сумасшедше-злыми.

Никогда Розановъ не сказалъ объ этой своей
женѣ слова съ горечью, осужденіемъ или возмуще-
ніемъ. Въ полнотѣ трагическую исторію его перваго
брака мы знали отъ друзей, отъ Тернавцева и дру-
гихъ; впрочемъ, и самъ Розановъ не скрывалъ ни-
чего и нерѣдко, подолгу, разсказывалъ намъ о жиз-
ни съ первой женой. Но ни разу со злобой, ни въ
то время — ни потомъ, въ «Уединенномъ». А ужъ,
кажется, могъ бы. Вѣдь она не только, живя съ нимъ,
истерзала его, она и на всю послѣдующую жизнь
наложила свою злую лапу.

Для второй жены его, Варвары Дмитріевны,
глубоко православной, бракъ былъ таинствомъ ре-
лигіознымъ. И то, что она «просто живетъ съ жена-
тымъ человѣкомъ» вѣчно мучило ее, какъ грѣхъ.
Но злая старуха ни за что не давала развода. Дошло
до того, что къ ней, во время болѣзни Варвары
Дмитріевны, ѣздилъ Тернавцевъ, въ Крымъ, надѣ-
ясь уломать. Потомъ разсказывалъ, со вкусомъ ру-
3
гаясь, какъ онъ ни съ чѣмъ отъѣхалъ. Чувствуя
свою силу,, хитрая и лукавая старуха съ наглостью
отвѣчала ему, поджавъ губы: «Что Богъ сочеталъ,
того человѣкъ не разлучаетъ».

— Дьяволъ, а не Богъ сочеталъ восемнадца-
тилѣтняго мальчишку съ сорокалѣтней бабой! —
возмущался Тернавцевъ. — Да съ какой бабой!
Подумайте! Любовница Достоевскаго! И того она
въ свое время доняла. Это еще при первой женѣ
его было. Жена умерла, она, было, думала тутъ
на себѣ его женить, да ужъ нѣтъ, дудки, онъ и слѣдъ
свой замелъ. Такъ она и просидѣла, Василію Ва-
сильевичу на горе.

Розановъ мнѣ шепталъ:

— Знаете, у меня отъ того времени одно оста-
лось. Послѣ обѣда я отдыхалъ всегда, а потомъ
встану — и непремѣнно лицо водой сполоснуть, умы-
ваюсь. И такъ и осталось — умываюсь, и вода хо-
лодная со слезами теплыми на лицѣ, вмѣстѣ ихъ
чувствую. Всегда такъ и помнится.

— Да почему же вы не бросили ее, Василій
Васильевичъ?

— Ну-ну, какъ же бросить? Я не бросалъ ее.
Всегда чувство благодарности... Вѣдь я былъ маль-
чишка...

Разсказывалъ о неистовствѣ ея ревности. Под-
стерегала его на улицѣ. И когда, разъ, онъ случай-
но вышелъ вмѣстѣ съ какой-то учительницей, тутъ
же, какъ бѣшеная, дала ей пощечину.

Но это что, сумасшедшая ревность. Дѣло нерѣд-
кое. Любовница Достоевскаго, законная жена Ро-
занова, была посложнѣе.

Ревность шла, конечно, не отъ любви къ не-
взрачному учителишкѣ, котораго она не понимала
и который ее не удовлетворялъ. Заставлять всякій
день водой со слезами умываться — пріятно, словъ
нѣтъ. Но жизнь этимъ не наполнишь. Старѣя, она
дѣлалась все похотливѣе; и въ Москвѣ все чаще за-
сматривалась на студентовъ, товарищей молодого,
но надоѣвшаго мужа.

Кое съ кѣмъ дѣло удавалось, а съ однимъ, наи-
болѣе Розанову близкимъ, •— сорвалось. Авансы бы-
ли отвергнуты.

Совершенно неожиданно студента этого аресто-
вали. Розановъ очень любилъ его. Хлопотать? По-
ди-ка сунься въ тѣ времена, да и кто бы послушалъ
Розанова? Однако добился свиданья. Шелъ, радо-
вался — и что же? Другъ не подалъ руки; не сталъ
и разговаривать.

Дома загадка объяснилась: жена, не стѣсняясь,
разсказала, что это она, отъ имени самого Розанова,
написала въ полицейское управленіе доносъ на его
Друга.

Быть можетъ, я передаю неточно какія-нибудь
подробности; но не въ нихъ дѣло. Эту характерную
исторію самъ Розановъ мнѣ не разсказывалъ. Онъ
только, при упоминаніи о ней, сказалъ:

— Да, я такъ плакалъ...

— И все-таки не бросили ее? Какъ же вы, на-
конецъ, разошлись?

— Она сама уѣхала отъ меня. Ну, тутъ я от-
дохнулъ. И ужъ когда она опять захотѣла вернуть-
ся — я ужъ ни за что, нѣтъ. Въ другой городъ пе-
ревелся, только бы она не пріѣзжала.

И все, повторяю, безъ малѣйшаго негодованія,
безъ осужденія или жалобы. Съ человѣческой точ-
ки зрѣнія — есть противное что-то въ этомъ все тер-
пящемъ, только плачущемъ, мужѣ. Но не будемъ
смотрѣть на Розанова по человѣчески. И какимъ
необычнымъ и прелестнымъ покажется намъ тогда
розановское отношеніе къ «ж е н ѣ», какъ къ чему-
то разъ навсегда святому и непотрясаемому. «Жена» —
этимъ все сказано, а ужъ какая — второй вопросъ.

И ни малѣйшей въ этомъ «добродѣтели»; таковъ
ужъ Розановъ органически. У него и вѣрность,
и любовь, тоже свои, особенныя, розановскія. О
вѣрности его мнѣ еще придется говорить.

9

ПУСТОТА ВОКРУГЪ

Когда приподнялся «желѣзный занавѣсъ», ста-
ли архіереи пріѣзжать «въ Петербургъ», на Собра-
нія, — стали и мы изрѣдка заглядывать въ «иной
міръ», въ Лавру. Бывали (всегда скопомъ) у мо-
лодого, скромнаго, широколицаго Сергія Финлянд-
скаго, ректора Академіи (какое-нибудь предвари-
тельное обсужденіе доклада), и у митрополита Ан-
тонія.

У Антонія Мережковскій читалъ «Гоголя и
о. Матѳея», читалъ тамъ разъ даже Минскій, чуть
ли не свою «Мистическую розу на груди церкви».
Онъ тогда (для чего?) очень кокетничалъ съ церковью,
впрочемъ, безъ всякаго успѣха.

Розановъ, конечно, не читалъ, какъ нигдѣ не
читалъ ничего, и, конечно, всегда присутствовалъ.

У Сергія было пріятно: большія, пустыя залы
съ такимъ поломъ скользкимъ и свѣтлымъ — хоть
смотрись въ него, съ рядами архіерейскихъ портре-
товъ по стѣнамъ. Чай пили въ столовой, за длин-
нымъ столомъ. Вкусный чай: сколько сортовъ вся-
кихъ вареній, а подавали тоненькіе черненькіе
послушники.

Въ митрополичьихъ покояхъ не то: офиціаль-
ная пышность дворца, лакеи, а варенье засахаренное.

Мнѣ частенько Розановъ, если мы сидѣли ря-
домъ, шепталъ свои наблюденія: «замѣтьте, замѣть-
те...» Онъ видѣлъ всякую мелочь.

Разъ мы вышли, уже часовъ въ 11, поздно,
изъ Лавры, и за оградой ея заблудились. Зима, но
легкая оттепель; необозримые снѣжные пустыри,
окружающіе Лавру, скользки, точно лаковые, а
ухабы по чуть видной дорогѣ — какъ горы. Насъ
человѣкъ шесть, но идемъ не вмѣстѣ, а парами,
другъ за друга держимся. И все крутимся по ледя-
ной пустынѣ, и все тянется бѣлая высокая ограда,1—
не знаемъ, куда повернуть.

Я съ Розановымъ. Онъ не смущается, куда
нибудь выйдемъ. Безъ конца говоритъ — о своемъ.
Онъ неизсякаемъ «наединѣ»; съ кѣмъ наединѣ —
ему рѣшительно все равно. Никогда не говоритъ
«рѣчи», говоритъ «бесѣдно», вопрошатель но, но от-
вѣтовъ не ждетъ и не услышалъ бы ихъ; даже вдво-
емъ — онъ наединѣ съ собою.

«...Странная черта моей психологіи заключает-
ся въ такомъ сильномъ ощущеніи пустоты
около себя — пустоты, безмол-
вія и небытія вокругъ и вездѣ —
что я едва знаю, едва вѣрю, едва допускаю,
что мнѣ «современничаютъ» другіе люди»...

Въ эту минуту мы съ нимъ, однако, «современни-
чали» въ томъ, что оба одинаково скользили, букваль-
но на каждомъ второмъ шагу. И онъ вдругъ это
замѣтилъ.

Я смѣюсь:

— Вы меня держите, Василій Васильевичъ, или
я васъ?

— Замѣтьте! Мы оба скользимъ! Оба! И не па-
даемъ. Почему не падаемъ? Да потому, что мы сколь-
зимъ не въ одну и ту же минуту, а въ
разныя. Вы скользите, когда я стою, а когда я —
вы не скользите, и я держусь за васъ...

— Ну, вотъ видите. А если бъ мы шли отдѣль-
но, такъ ужъ давно оба валялись бы въ снѣгу.

— Да, да, удивительно... Въ разныя минуты...

Но тутъ, занявшись этимъ соображеніемъ, онъ
навелъ меня на такую кучу снѣга, что, не схвати
насъ кто-то третій, шедшій близко сзади, мы бы по-
летѣли внизъ — и въ одну и ту же минуту.

10

О ЛЮБВИ

Всю жизнь Розанова мучали евреи. Всю жизнь
онъ ходилъ вокругъ да около нихъ, какъ заворожен-
ный, прилипалъ къ нимъ — отлипалъ отъ пихъ,
притягивался -— отталкивался.

Не понимать, почему это такъ, можетъ лишь
тотъ, кто безнадежно не понимаетъ Розанова.

Не забудемъ: Розановъ жилъ только Богомъ
и — міромъ, плотью его, поломъ.

«Знаете ли вы, что религія есть самое важное,
самое первое, самое нужное? Кто этого не зна-
етъ, мимо такого нужно просто пройти.
Обойти его молчаніемъ».

И тотчасъ же далѣе:
«Связь пола съ Богомъ — большая, чѣмъ связь
ума съ Богомъ, даже чѣмъ связь совѣсти съ
Богомъ»...

Евреи, въ религіи которыхъ для Розанова такъ
ощутительна была связь Бога съ поломъ, не могли
не влечь его къ себѣ. Это притяженіе •— да поймутъ
меня тѣ, кто могутъ — еще усугублялось острымъ
и таинственнымъ ощущеніемъ ихъ чуждости. Роза-
новъ былъ не только архи-аріецъ, но архи-русскій,
весь, сплошь, до «русопятства», до «свиньи-матуш-
ки» (его любовнѣйшая статья о Россіи). Въ немъ жил-
ки не было нерусской; безъ выбора понесъ онъ все,
хорошее и худое — русское. И въ отношеніе его къ
евреямъ входилъ элементъ «полярности», т. е. опять
элементъ «пола», притяженіе къ «инакости».

Онъ былъ къ евреямъ «страстенъ» и, конечно,
пристрастенъ: онъ къ нимъ «вожделѣлъ».

Влюбленный, однажды, полу-шутя, въ еврейку,
говорилъ мнѣ:

— Вотъ рука... а кровь у нея тамъ какая?
Вдругъ — голубая? Лиловенькая, можетъ быть?
Ну, я знаю, что красная. А все-таки не такая, какъ
у нашихъ...

Непривычные или грубодушные люди часто
возмущались Розановской «несерьезностью», спле-
теніемъ пустяковъ съ важнымъ, и его... какъ бы
«грязцой». Ну, конечно! И ужъ если на то пошло,
развѣ выносимо вотъ это само: «связь Бога съ по-
ломъ?» Развѣ не «грязь» и «полъ»-то весь? Въ край-
немъ случаѣ •—• «неприличіе», и позволительно го-
ворить объ этомъ лишь научнымъ, серьезнымъ язы-
комъ, съ видомъ профессора. Розановскія «мелочи»
казались «игривостью» и нечистоплотностью.

Но для Розанова не было никакихъ мелочей:
всякая связывалась съ глубочайшимъ и важнѣйшимъ.
Еврейская «миква», еврейскій религіозный обычай,
для внѣшнихъ неважный и непривлекательный, —
его умиляла и трогала. Его потрясалъ всякій знакъ
«святости» пола у евреевъ. А съ общимъ убѣжденіемъ,
въ кровь и плоть вошедшимъ, что «полъ •— грязь» —
онъ, главнымъ образомъ, и боролся.

Вотъ тутъ узелъ его отношеній къ христіанству
и ко Христу. Христосъ? Розановъ и къ Нему былъ
страстенъ, какъ къ еврейству. Только все тутъ бы-
ло діаметрально противоположно. Христосъ — Онъ
свой, родной, близкій. И для Розанова было такъ,
точно вотъ этотъ живой, любимый, его чѣмъ-то
ужасно и несправедливо обидѣлъ, что-то отнялъ
у него и у всѣхъ людей, и это что-то — весь міръ,
его свѣтлость и теплость. Выгналъ изъ дома въ сту-
жу; «будь совершенъ, иди и. не оглядывайся, отре-
кись отъ отца, матери, жены и дѣтей»...

Розановъ органически боялся холода, лю-
билъ теплое, грѣющее.

«Съ Богомъ я всегда. Съ Богомъ мнѣ теплѣе
всего» —
и вдругъ — иди въ холодъ, оторвись, отрекись,
прокляни... Откуда это? Онъ не уставалъ бранить
монашество и монаховъ, но, въ сущности, смотрѣлъ
дальше нихъ, не думалъ, что «это они сдѣлали»,
главнаго обидчика видѣлъ въ Христѣ. Постоянно
несъ упрекъ Ему въ душѣ — упрекъ и страхъ пе-
редъ собственной дерзостью.

У насъ, вечеромъ, за столомъ, помню его то-
ропливыя слова:

— Ну, что тамъ, ну, вѣдь, не могу же я ду-
мать, нельзя же думать, что Христосъ былъ просто
человѣкъ... А вотъ, что Онъ... Господи, прости! —
(робко перекрестился, поспѣшнымъ крестикомъ), что
Онъ, можетъ быть, Денница... Спавшій съ неба,
какъ молнія...

Розановъ, однако, гораздо болѣе «трусилъ бо-
жескаго наказанія» за нападки на церковь, нежели
за возстанія противъ первопричины -— Христа.
Почему? Это просто. Въ Христоборчествѣ его было
столько личной любви ко Христу, что
она властно побѣждала именно страхъ, и превра-
щала трусость нашалившаго ребенка во что-то со-
всѣмъ другое.

Вотъ, напримѣръ: тяжелая болѣзнь жены. Опе-
рированная, она лежала въ клиникѣ. Розановъ въ
это время ночевалъ разъ у Тернавцева. И всю ночь,
по словамъ Тернавцева, не спалъ, плакалъ и, без-
престанно вставая, молился передъ иконами. Всю
ночь вслухъ «каялся», что не былъ достаточно нѣ-
женъ, справедливъ — къ церкви, къ духовенству;
не покорялся смиренно, возражалъ, протестовалъ...
Вотъ, Богъ и наказываетъ... и онъ, какъ мальчикъ,
шепчетъ строгому церковному Богу: прости, поми-
луй, больше не буду!

Въ связи съ этимъ, въ Уединенномъ:

«Иду въ Церковь! Иду! Иду»!

И потомъ еще:

«Какъ бы я могъ быть не тамъ, гдѣ наша ма-
мочка? И я сталъ опять православнымъ».

Сталъ ли? Это и теперь его тайна, хотя про-
роческія слова исполнились:

«Конечно, я умру в с е-т аки съ Цер-
ковью, ...конечно, духовенство мнѣ
все-таки всѣхъ (сословій) милѣ е»...
Однако:

«Но среди ихъ умирая, я все-таки умру съ ка-
кой-то мукой о них ъ».

Это борьба съ «церковью».

А вотъ «Христоборчество». Вотъ одно изъ наи-
болѣе дерзкихъ возстаній его — книга «Темный
Ликъ», гдѣ онъ пишетъ (точйо, сильно, разговорно,
какъ всегда), что Христосъ, придя, «охолодилъ,
заморозилъ» міръ и сердце человѣка, что Христосъ
обманщикъ и разрушитель. Денница, — повторя-
етъ онъ прикрыто, т. е. Духъ Темный, а не Свѣтлый.

И что же, кается, дрожитъ, проситъ прощенія?
Нисколько. Выдержки изъ «Темнаго Лика» чита-
лись, при немъ, на Собраніяхъ, онъ составлялъ
самые стойкіе отвѣты на возраженія. Спорилъ въ
частныхъ бесѣдахъ, защищался — Библіей, Вет-
химъ Завѣтомъ, пламенно защищался еврействомъ,
на сторону котораго всецѣло становился, какъ бы
религіозно сливаясь съ нимъ.

Съ однимъ извѣстнымъ поэтомъ, евреемъ, Ро-
зановъ при мнѣ чуть не подрался.

Поэтъ и философъ, совсѣмъ не приверженный
къ христіанству, доказывалъ, что въ Библіи нѣтъ
личности и нѣтъ духа поэзіи, пришедшаго только
съ христіанствомъ; что евреи и понятія не имѣли
о нашемъ чувствѣ влюбленности, — въ міръ,
въ женщину ит. д. Надо было видѣть Розанова,
защищающаго «Пѣснь Пѣсней», и любовь, и огонь
еврейства.

Принялся упрекать поэта въ измѣнѣ еврейству;
тотъ ему отвѣтилъ, что, во всякомъ случаѣ, Роза-
новъ •— больше еврей, чѣмъ онъ самъ.

Этимъ споръ окончился — Розановъ внезапно

замолчалъ.

Не потому, конечно, что заподозрилъ собесѣд-
ника въ атеизмѣ. Атеистовъ, позитивистовъ онъ
«презиралъ, ненавидѣлъ, боялся». Говорилъ: — «раз-
стаюсь съ ними вѣчнымъ разставаніемъ».
Но собесѣдникъ — еврей, а еврей не можетъ быть
атеистомъ. Нѣтъ, по Розанову, антирелигіоз-
наго еврея, что бы онъ тамъ про себя ни думалъ,
ни воображалъ. Въ к’аждомъ, все равно, «Богъ —
насквозь». Недаромъ къ Аврааму былъ зовъ Божій.
Про себя Розановъ говорилъ:

«Богъ призвалъ Авраама, а я самъ призвалъ
Бога. Вотъ и вся разница».

И вдругъ, и вдругъ... словно чья-то тѣнь —
тѣнь Распятаго? — проходила между нимъ и еврея-
ми. Онъ оглядывался на нее — и пугался, но уже
не феноменальнымъ, а «ноуменальнымъ» (любимое
его слово) страхомъ. Вдругъ — «болитъ душа! бо-
литъ душа! болитъ душа»! и — потерявшись — онъ
становится рѣзокъ, почти грубъ... къ евреямъ.
Мнѣ приходилось слышать его въ эти минуты, но
я разскажу о нихъ его собственными словами, бу-
детъ яснѣе.

«...Какъ зачавкали губами и идеалистъ Борухъ,
и такая милая Ревекка Ю-на, другъ нашего
дома, когда прочли «Темн. Ликъ». Тутъ я ска-
залъ себѣ: «Назадъ! Страшись»! (мое отноше-
ніе къ евреямъ).

Они думали, что я не вижу: но я хоть и
«сплю вѣчно», а подглядѣлъ. Борухъ, соскаки-
вая съ санокъ, такъ оживленно, весело,
счастливо воскликнулъ, какъ бы передавая мнѣ
тайную мысль и заражая собою:

•— Ну, а все-таки — онъ лжецъ.

Я даже испугался. А Ревекка проговори-
ла у Шуры въ комнатѣ: «Н-н-н-да... Я прочла
«Темный Ликъ». И такое счастье опять въ гу-
бахъ. Точно она скушала что-то сладкое.

Такихъ физіологическихъ (зри-
тельно-осязательныхъ) вещицъ надо увидѣть,
чтобы понять то, чему мы не хотимъ вѣрить
въ книгахъ, въ исторіи, въ сказаніяхъ. Дѣй-
ствительно, есть какая-то ненависть ме-
жду Нимъ и еврействомъ. И когда думаешь
объ этомъ — становится страшно. И понима-
ешь ноуменальное, а не феноменальное: «распни
Его».

Думаютъ ли объ этомъ евреи? Толпа? По
крайней мѣрѣ, никогда не высказываются».
Любовь къ Христу, личная, вѣрная, страстная —
была кускомъ розановской души, даже не души —
всего существа его. Но была тайной для зоркихъ
глазъ тайновидца: «смотрѣлъ и не видѣлъ». Порою
близко шевелилась, скрытая; тогда онъ тревожил-
ся; бросался въ сторону евреевъ и своего къ нимъ
отношенія; отрекался, путался, сердился... Но жизнь
повела его «долинами смертной тѣни». И любовь
стала прорываться, подобно молніи. Чѣмъ дальше,
тѣмъ чаще мгновенья прорывовъ.

«... Тогда все объясняется... Тогда Осанна... Но
такъ ли это? Впервые забрезжило въ умѣ»...

Сами собой гасли въ этихъ молніяхъ вспышки
ненависти къ евреямъ. Понималась любовь — по-
настоящему; и забывалась опять. Можетъ быть,
потомъ понялаоь навсегда?

11

«ВЪ СВОЕМЪ УГЛУ»

Осенью 1902 года мы начали съ П. П. Перцо-
вымъ журналъ «Новый Путь».

Я до сихъ поръ не понимаю, какъ это вышло,
что мы его начали, и даже довели безъ долговъ до
1906 года. Онъ точно самъ начался, — естественно
вышелъ изъ Р. Ф. Собраній.

Денегъ у насъ не было никакихъ, кромѣ пяти
тысячъ самоотверженнаго Перцова, да очень малой,
внѣшней помощи издателя Пирожкова, и то лишь
въ самые первые мѣсяцы. (Пирожковъ этотъ сталъ
впослѣдствіи знаменитъ процессами со своими жерт-
вами, — обманутыми писателями, обманутыми без-
цѣльно, ибо онъ и самъ провалился).

Перцову удалось получить разрѣшеніе на жур-
налъ, благодаря той же приманкѣ: «сближеніе церк-
ви съ интеллигенціей». Журналъ былъ вполнѣ «свѣт-
скій» (въ программѣ только упоминалось о вопро-
сѣ «религіозномъ», «въ духѣ Вл. Соловьева»), од-
нако, извѣстно было, что издаетъ его группа участ-
никовъ Собраній и что тамъ предполагается помѣ-
щать стенографическіе отчеты этихъ Собраній.
Положеніе журнала было исключительно труд-
ное: каждая книга подлежала двойной цензурной
трепкѣ; сначала шла къ обыкновенному цензору,
а затѣмъ въ Лавру, къ духовному. Была у насъ
и третья цензура, неофиціальная, интеллигент-
ская: по тѣмъ временамъ, если эстетика и начина-
ла кое-какъ завоевывать право на существованіе,
то религія, безъ разбирательства, была осуждена;
и насъ записали въ реакціонеры.

Но среди всѣхъ огорченій съ деньгами, да съ
двумя офиціальными цензурами, намъ буквально
не было времени огорчаться еще и этимъ. Пусть
думаютъ, что хотятъ.

Всѣ мы работали и писали безъ гонорара. Пла-
тили только въ рѣдкихъ случаяхъ какому-нибудь
начинающему (и очень талантливому) изъ неиму-
щихъ. Литературная молодежь, — все мои пріяте-
ли, — помогала и работала, на насъ глядя, радостно,
какъ въ своемъ дѣлѣ. Молодые поэты (Блокъ, Се-
меновъ, Пястъ) кромѣ стиховъ, давали, когда нуж-
но, рецензіи, замѣтки, отчеты. Нѣсколько неопыт-
ныхъ «выходцевъ изъ-за желѣзнаго занавѣса», —
приватъ-доценты Дух. Академіи, Карташевъ, Успен-
скій, — тоже пріучались къ журнальной работѣ,
но эти — въ глубокой тайнѣ, безъ всякихъ подпи-
сей, ибо, если бъ узнало Лаврское начальство, имъ
бы не поздоровилось.

И насъ, старыхъ литераторовъ, было изрядное
количество, такъ что въ матеріалѣ, совсѣмъ не пло-
хомъ, недостатка не чувствовалось. Вячеславъ Ива-
новъ печаталъ тамъ «Религію страдающаго Бога».
Мережковскій 1— свой романъ «Петръ и Алексѣй».
Брюсовъ — ежемѣсячныя статьи объ иностранной
литературѣ и даже... объ иностранной политикѣ.

О Розановѣ что и говорить. Онъ былъ несказан-
но радъ журналу. Прежде всего — упросилъ, чтобы
ему дали постоянное мѣсто «на что захочетъ», и чтобъ
названо оно было «Въ своемъ углу». Кромѣ того
онъ изъ книжки въ книжку сталъ печатать свою
длинную (и замѣчательную) работу «О юдаизмѣ».

Вѣчно торчалъ въ редакціи, отовсюду туда «за-
бѣгалъ». Въ редакціи жилъ секретарь -— «песъ»
Ефимъ Е. (онъ же секретарь Собраній). Не лишен-
ный юмора и весьма, при случаѣ, энергичный, онъ
и тутъ, какъ секретарь, былъ очень цѣненъ. Возилъ
въ Лавру, къ отцамъ-цензорамъ, весь нашъ мате-
ріалъ (не одинъ «духовный», «свѣтскій» тоже). И,
если отцы тревожились, подозрѣвая скрытый «со-
блазнъ» въ какомъ-нибудь стихотвореніи Сологу-
ба, В. Иванова, Блока, — несъ имъ самую безза-
стѣнчивую, но полезную чепуху. Отстаивалъ, по-
рою, статьи довольно смѣлыя, хотя съ великими
жертвами: у В. Иванова, однажды, вездѣ «право-
славіе» обратилось въ «католичество»; а такъ какъ
статья была о Вл. Соловьевѣ — то можно себѣ пред-
ставить, что получилось.
Посѣтителей (неизвѣстныхъ) принималъ тоще
Ефимъ. И пре потѣшно умѣлъ разсказывать объ
этихъ пріемахъ. Онъ былъ, что называется, «ріпсе
вапа гіге». Никто лучше него не могъ бы справиться
съ «авторами». Его важность, отрывистыя, безап-
пеляціонныя реплики хорошо дѣйствовали на слиш-
комъ назойливыхъ. Бывали и застѣнчивые.

— А... могу я спросить, сколько вы платите?
говорилъ какой-нибудь явно-безнадежный облада-
тель явно-безнадежной толстой рукописи.

Ефимъ не задумывался:

— А мы очень много платимъ... если намъ по-
нравится. Но намъ рѣдко что нравится. Лучше вы
вашу рукопись отдайте въ другое мѣсто.

Собственно говоря, вся редакціонная работа
велась Перцовымъ и мною. Молодежь помогала,
но положиться ни на кого изъ нихъ мы не смѣли.
А Розановъ не только не помогалъ, но если бъ взду-
малъ, мы бы въ ужасъ пришли. Всякое дѣло требу-
етъ своей «политики», т. е. какой-то линіи, считанья
съ моментомъ, съ окружающими обстоятельствами
и т. д. Розановъ ни на что подобное не былъ спосо-
бенъ. Онъ, дѣйствительно, «всегда спалъ»; во снѣ
хоть и умѣлъ «подглядывать», чего никто не видѣлъ,
но подглядывалъ лишь то, что находилось въ кругѣ
его идей, ощущеній, лишь въ томъ, что его интере-

совало и касалось.

Очень любилъ журналъ. И совершенно не-
винно, не замѣчая, могъ бы погубить его, дай ему
волю, начни съ нимъ совѣтоваться, какъ съ рав-
нымъ.

И такъ была ужасная возня. Приноситъ онъ
очередной матеріалъ, — главу «Юдаизма» и «Уголъ»,
безконечныя простыни бумажныя, меленько-мелень-
ко исписанныя. Въ наборъ? Какъ бы не такъ. Мы
не «Новое Время» и съ наборомъ должны эконом-
ничать. Безъ того приходится дѣлать иногда, послѣ
свѣтской цензуры, для духовной, — второй наборъ;
какъ бы не навести «отцовъ» на неподобающія раз-
мышленія... И вотъ мы съ Перцовымъ принимаем-
ся за чтеніе Розановскихъ іероглифовъ. Не вмѣ-
стѣ, — Перцовъ глухъ, самъ читаетъ невнятно и
неохотно, — а по очереди.

Ни разу, кажется, не было, чтобы мы не наткну-
лись въ этихъ писаніяхъ на такія мѣста, какихъ или
цензорамъ нашимъ даже издали показать нельзя,
или какихъ мы съ Перцовымъ выдержать въ нашемъ
журналѣ не могли.

Эти мѣста мы тщательно вычеркивали, а затѣмъ...
жаловались Розанову: «вотъ что дѣлаетъ цензура.
Порядкомъ она у васъ въ углу выѣла». Впрочемъ,
прибавляли, для косвеннаго его поученія:

— Сами, голубчикъ, виноваты. Развѣ можно
такое писать? Какая же это цензура выдержитъ?

. Скажу, впрочемъ, что мы дѣлали выкидки лишь
самыя необходимыя. Перцовъ слишкомъ любилъ
Розанова и понималъ его цѣнность, чтобы позво-
лить себѣ малѣйшее искаженіе его идей.

Редактируя, для журнала, стенографическіе от-
четы Собраній, мы ни звука не выкидывали роза-
новскаго: тутъ онъ самъ за себя отвѣчаетъ, пусть
отвѣчаетъ передъ цензорами.

Сухость стенограммъ порою приводила насъ въ
отчаяніе: исчезала атмосфера собраній, приподня-
тая и возбужденная, не передавалось настроеніе
публики...

Чаще всего редактировали мы эти отчеты вдво-
емъ не съ Перцовымъ, а съ Тернавцевымъ.

Собраніе, недавнее, было еще свѣжо въ памяти.

— Какой вздоръ! говорю я. Она (стеногра-
фистка) не дослышала. Или не поняла... Вѣдь,
тутъ, помните, вѣдь, тутъ...

— Ну да! кричитъ неистовый Валентинъ. —
Василій Михайловичъ (Скворцовъ) сказалъ «совѣсть».
А кто-то ему крикнулъ: «разная бываетъ совѣсть.
Бываетъ и сожженная совѣсть»... Онъ такъ и осѣлъ...
Вставляйте сюда «голосъ изъ публики!»

Валентинъ Тернавцевъ былъ не нашего «лаге-
ря»; но художественное чутье побѣждало въ немъ
«церковника», и мы оба увлекались, стараясь пре-
вратить казенную запись въ образную картину
Собранія.
— Здѣсь еще «голосъ изъ публики 1» оралъ
Валентинъ. Обязательно, голосъ! Я слышалъ, тол-
стуха промяукала, какъ ее,-—секты изслѣдуетъ,
она около меня сидѣла. Пишите тутъ — изъ публики!

Иногда мы посылали Розановскій докладъ или
возраженіе ему на просмотръ, боясь ошибокъ за-
писи. А онъ возвращалъ —• совершенно измѣнен-
ную вещь, почти новую статью. Что было дѣлать?
Звали его, бранились, и онъ на мѣстѣ, тутъ же,
въ третій разъ ее переписывалъ.

Перцовъ имѣлъ привычку вдругъ уѣзжать изъ
Петербурга, на неопредѣленное, довольно продол-
жительное время. Глухой и скрытный, онъ глухо ис-
чезалъ, не оставляя и адреса. Знали только, что
куда-нибудь въ Кострому или дальше: онъ былъ
волжанинъ, «рѣчной человѣкъ», какъ онъ говорилъ.

Тогда мнѣ приходилось тѣсно. «Мальчики» мои,
въ сомнѣніи, откровенно признавались, что не зна-
ютъ, какъ поступить. Розановъ, не обращая на ме-
ня никакого вниманія, лѣзъ къ Ефиму; а Ефимъ
разлѣнивался, не читалъ первыхъ корректуръ и
спорилъ со мной изъ-за Брюсова, находя его недо-
статочно либеральнымъ.

Къ счастью, Перцовъ уѣзжалъ не въ очень го-
рячее время, — къ веснѣ. Мѣсяца черевъ два воз-
вращался, и все входило въ норму.
12

БУДЬ ВЪРЕНЪ ВЪ ЛЮБВИ...

На ревнивыхъ женъ Розанову везло.

Ну, та, первая, подруга Достоевскаго, — во-
обще сумасшедшая старуха; ее и нельзя считать
женой Розанова. Но настоящая, любящая и обожае-
мая «Варя», мать его дѣтей, женщина скромная,
благородная и простая, — тоже ревновала его
ужасно.

Ревновать Розанова — безразсудство. Но что-
бы понять это — надо было имѣть на него особую
точку зрѣнія, не прилагать къ нему обычныхъ че-
ловѣческихъ мѣрокъ.

Ко всѣмъ женщинамъ онъ, почти безъ разли-
чія, относился возбужденно-нѣжно, съ любовнымъ
любопытствомъ къ ихъ интимной жизни. У него —
его жена, и она единственная, но эти другія — то-
же чьи-то жены? И Розановъ умилялся, восхи-
щался тѣмъ, что и онѣ жены. Имѣющія дѣтей, бе-
ременныя, особенно радовали. Интересовали и дѣ-
вушки — будущія жены, любовницы, матери. Его
влекли женщины и семейственныя, — и кокетли-
выя, всѣ наиболѣе полно живущія своей женской
жизнью. Въ Розановской интимности именно съ
женщиной былъ еще оттѣнокъ особой близости: мы,
молъ, оба, я и ты, знаемъ съ тобой одну какую-то
тайну. Розановъ, вѣдь, чувствовалъ въ себѣ самъ
много женскаго. «Бабьяго», какъ онъ говорилъ.
(Разъ выдумалъ, чтобы ему позволили подписывать-
ся въ журналѣ «Елизавета Сладкая». И огорчился,
что мы не позволили).

Человѣческое въ женщинѣ не занимало его.
Ту, съ которой не выходитъ этого особаго, жен-
скаго, интимничанья, онъ скоро переставалъ замѣ-
чать. То-есть начиналъ къ ней относиться, какъ во-
обще къ окружающимъ. Если съ интересомъ порою —
то уже безъ специфическаго оттѣнка въ интимности.

Смѣшно, конечно, утверждать, что это нѣжно-
любопытное отношеніе къ «женщинѣ» было у Роза-
нова только «идейнымъ». Онъ входилъ въ него весь,
съ плотью и кровью, какъ и въ другое, что его дѣй-
ствительно интересовало. Я не знаю, и знать не хо-
чу, случалось ли съ нимъ то, что называютъ «грѣ-
хомъ», фактической «измѣной». Можетъ быть да,
можетъ быть нѣтъ. Неинтересно, ибо это ни ма-
лѣйшаго значенія не имѣетъ, разъ
дѣло идетъ о Розановѣ. И самъ онъ слишкомъ хо-
рошо понимаетъ, — ощущаетъ, —- свою органиче-
скую вѣрность.

«Будь вѣренъ человѣку, и Богъ ничто не
поставитъ тебѣ въ невѣрность.

«Будь вѣренъ въ дружбѣ и вѣренъ въ любви:
остальныхъ заповѣдей можешь и не исполнять».
Въ самомъ дѣлѣ, можно ли вообразить о Роза-
новѣ, что онъ вдругъ серьезно влюбляется въ «дру-
гую» женщину, переживаетъ домашнюю трагедію,
рѣшается развестись съ «Варей», чтобы жениться
на этой другой? О комъ угодно —можно, о Розано-
вѣ — непредставимо! И если все-таки вообразить
— дѣлается смѣшно, какъ если бы собака замур-
лыкала.

Собака не замурлычитъ. Розановъ не измѣнитъ.
Онъ вѣренъ своей женѣ, какъ ни одинъ мужъ
на землѣ. Вѣренъ — «ноуменально».

Да, но жена-то этого не знаетъ. Инстинктомъ
любви своей, глубокой и обыкновенной, она не при-
нимаетъ розановскаго отношенія къ «женщинѣ»,
къ другимъ женщинамъ. У нея ложная точка зрѣ-
нія, но со своей точки зрѣнія она права, ревнуя
и страдая.

Розановская душа, вся пропитанная «жалѣні-
емъ», не могла переносить чужого страданья. Един-
ственно, что онъ считалъ и звалъ «грѣхомъ» — это
причинять страданье.

«Хотѣлъ бы я быть только хорошимъ? Было
бы скучно. Но чего я ни за что не хотѣлъ бы, —
это быть злымъ, вредительнымъ. Тутъ я пред-
почелъ бы умереть».

Что же ему дѣлать, чтобы не видать страданій
любимой жены? Измѣниться онъ не можетъ, да и не
желаетъ, такъ какъ чувствуетъ себя правымъ и не-
виннымъ; страданій этихъ не понимаетъ (какъ во
обще ревности не понимаетъ, — никакой), но ви-
дитъ ихъ и не хочетъ ихъ. Что же дѣлать?

И онъ, при ней, изо всѣхъ силъ начинаетъ ло-
мать себя. Боится слово лишнее сказать, дѣлается
неестественнымъ, приниженно глупымъ. Увы, не
помогаетъ. Во-первыхъ, онъ, бѣдненькій, не могъ
угадать, какое его слово или жестъ окажутся вдругъ
подозрительными. А во-вторыхъ, ревновала его же-
на къ духу самому, къ неуловимому; въ жестѣ ли,
въ словѣ ли дѣло? Не понимая, не угадывая, что
можетъ ее огорчить, онъ даже самыя невинныя ве-
щи, невинныя посѣщенія, понемногу началъ скры-
вать отъ жены. На всякій случай, — а вдругъ она
огорчится? Чтобы она не страдала, (этого онъ не
можетъ!) надо, чтобы она не знала. Вотъ и все.

Въ «секреты» розановскіе были, конечно, по-
священы всѣ. Онъ всѣмъ ихъ повѣрялъ •— вмѣстѣ
со своей нѣжностью къ женѣ, трогательно умоляя
не только не «выдавать» его, а еще, при случаѣ,
поддержать, прикрыть, «чтобы она была спокойна».

Онъ, дѣйствительно, заботился только о ея спо-
койствіи; о себѣ — какъ бы, по неловкости, не «со-
грѣшить», т. е. не достаточно умѣло соврать. Вѣдь, -—

«...я былъ всегда ужасно неуклюжій. Во мнѣ
есть ужасное уродство поведенія, до неумѣнія
«встать» и «сѣсть». Просто не знаю, какъ.
Никакого сознанія горизонтовъ»...

Очень прямые люди нѣтъ-нѣтъ и возмутятся:
«Василій Васильевичъ, да вѣдь это же обманъ,
ложь!» Какое напрасное возмущеніе! Прописывайте
вы человѣческіе законы ручью, вѣтру, закату;
не услышатъ и будутъ правы: у нихъ свои.

«Даже и представить себѣ не могу такого «без-
законника», какъ я самъ. Идея «закона», какъ
«долга», никогда даже на умъ мнѣ не приходила.

Только читалъ въ словаряхъ на букву Д.
Но не зналъ, что это, и никогда не интересо-
вался. «Долгъ выдумали жестокіе люди, чтобы
притѣснять слабыхъ. И только дуракъ ему по-
винуется». Такъ, приблизительно...

Только всегда была у меня Жалость.
И была благодарность. Но это какъ «аппетитъ»
мой; мой вкусъ.

Удивительно, какъ я удѣлывался съ ложью.
Она меня никогда не мучила...

Такъ меня устроилъ Богъ».

«Устроилъ», и съ Богомъ не поспоришь. Глав-
ное — безполезно. Безполезно упрекать Розанова
во «лжи», въ «безнравственности», въ «легкомысліи».
Это все наши понятія. Легкомысліе? —

«Я невѣстюсь передъ всѣмъ міромъ: вотъ от-
куда постоянное в о л н е н і е».

Дайте же ему «невѣститься». Тѣмъ болѣе, что
не можете запретить. Наконецъ, въ какомъ-нибудь
смыслѣ, можетъ, оно и хорошо?
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

ДУША ОЗЯБЛА

Побѣдоносцевъ посмотрѣлъ-посмотрѣлъ, да и
запретилъ Р. Ф. Собранія.

«Отцы» ужъ давно тревожились. Никакого «слія-
нія» интеллигенціи съ церковью не происходило,
а только «свѣтскіе» все чаще припирали ихъ къ стѣ-
нѣ, — одолѣвали. Выписанъ былъ на помощь (изъ
Казани?) архимандритъ Михаилъ, славившійся своей
рѣчистостью и знакомствомъ со «свѣтской» филосо-
фіей. Но Михаилъ — о ужасъ! — послѣ двухъ со-
браній явно перешелъ на сторону «интеллигенціи»,
и, вмѣсто помощника, архіереи обрѣли въ немъ но-
ваго вопрошателя, а, подчасъ, обвинителя. (Даль-
нѣйшая судьба этого незауряднаго человѣка любо-
пытна. Продолжалъ острую борьбу противъ право-
славной церкви и, подъ угрозой снятія сана, пере-
шелъ въ старообрядчество, гдѣ былъ епископомъ.
Онъ возглавлялъ группу «голгофскихъ христіанъ».
Въ 1916 году умеръ въ Москвѣ, въ больницѣ для
чернорабочихъ).

При такихъ обстоятельствахъ оставалось одно:
закрыть, отъ грѣха, Собранія. Закрыли.

Вскорѣ подоспѣла японская война, а съ ней
медленное, еще глухое, но все наростающее внутрен-
нее броженіе.

«Новый Путь» продолжался, — очень трудно:
безъ главнаго подспорья своего, — отчетовъ о Со-
браніяхъ, подъ неистовствомъ духовной цензуры,
съ растущими денежными затрудненіями.

Перцовъ сталъ охладѣвать къ дѣлу и все чаще
уѣзжать на Волгу. Розановъ, понемногу, началъ
отходить тоже.

Дѣло въ томъ, что группа главныхъ участни-
ковъ журнала къ тому времени не была уже спло-
чена. Расхожденіе — не въ идеѣ, а, пожалуй, въ
направленіи воли.

Собственно идея (какъ и тема нашихъ споровъ
съ церковью) была всегда одна: Богъ и міръ; равно-
цѣнность, въ религіи, духа и плоти. Можно себѣ
представить, какъ это было близко сердцу Розанова.
Однако, защищая «міръ», онъ весь его стягивалъ
къ полу и личности; другіе-же, въ понятіе
«міра», хотѣли вдвинуть и вопросъ общественный.

Иногда Розановъ, по геніальному наитію, могъ
изрекать вещи въ этой области очень вѣрныя, даже
пророческія. Но не понималъ тутъ ровно ничего,
органически не могъ понимать, и отвращался.

«Общественность», кричатъ вездѣ, «побу-
жден іе общественнаго интереса 1»...

«.. .Когда я встрѣчаю человѣка съ «обществен-
нымъ интересомъ», то не то, чтобы скучаю, не
то, чтобы враждую съ нимъ: но просто умираю
около него».

«Весь смокнулъ и растворился: ни ума, ни
воли, ни слова, ни души.

Умеръ».

И далѣе:

«Народы, хотите ли я вамъ скажу громовую
истину, какой вамъ не говорилъ ни одинъ ивъ
пророковъ...

— Ну? Ну?... Хх...

— Это — что частная жизнь выше всего.

— Хе-хе-хе! Ха-ха-ха!

— Да, да! Никто этого не говорилъ; я —
первый... Просто, сидѣть дома и хотя бы .ко-
вырять въ носу «и смотрѣть на закатъ солнца!»...
И «воля къ мечтѣ»... И «чудовищная» задумчи-
вость ...	•

— Что ты все думаешь о себѣ? спрашиваетъ
жена. Ты бы подумалъ о людяхъ.

— Не хочется...

Не хочется, —• интереса нѣтъ. А что такое Ро-
зановъ безъ внутренняго, его потрясающаго, инте-
реса? Ребячески путаетъ и путается, если не слу-
чилось наитія, бранится — и ускользаетъ, убѣгаетъ.

Передъ революціонными волненіями онъ уже
льнетъ больше къ литературно-эстето-мистическимъ
кружкамъ, которые, словно пузыри, стали вскаки-
вать то здѣсь, то тамъ. Заглядываетъ «въ башню»
Вяч. Иванова, когда тамъ водятъ «хороводы» и поютъ
вакхическія пѣсни, въ хламидахъ и вѣнкахъ. Юрк-
нулъ и на «радѣніе» у Минскаго, гдѣ для чего-то
кололи булавкой палецъ у скромной неизвѣстной
женщины, и каплю ея крови опускали въ бокалъ
съ виномъ.

Ходилъ туда Розановъ, конечно, въ величай-
шемъ секретѣ отъ жены, — тайкомъ.

Въ редакціи нашей показывался все рѣже.
Воскресенья его — не помню, продолжались ли;
кажется, опустѣли на время. А когда событія сдѣ-
лались болѣе серьезными, Розанова точно отнесло
отъ насъ, на другую волну попалъ.

Мы видѣлись, кажется... Но мелькомъ. Кто-то
говорилъ, что самые острые дни онъ просидѣлъ у
себя на Шпалерной. Не изъ трусости, конечно, —
что ему? А просто было «неинтересно» или даже
«отвращало». Можетъ быть, занимался нумизмати-
кой...

Впрочемъ, скоро опять появился и даже сталъ
интересоваться тѣмъ, что происходитъ, — со своего
боку. Полюбилъ «митинги».
— Что вы тамъ слушаете, Василій Васильевичъ?

— Что слушаю, ничего, я смотрю, какъ слу-
шаютъ. Какія удивительныя есть, — курсистки.
Глаза такъ и горятъ. И много прехорошенькихъ.

Въ это время онъ написалъ брошюру «Когда
начальство ушло», — такую же... даже не подберу
выраженія — осязательную что ли, какъ
все, что у него писалось-выговаривалось. Кромѣ
этой «осязательности» стиля ничего въ ней не запом-
нилось. Но едва «начальство вернулось» — брошю-
ра была запрещена.

Мы уже закончили нашъ журналъ (въ послѣд-
нее полугодіе сильно реформированный), передавъ
его «идеалистамъ»: Булгакову, Бердяеву и всему
ихъ кружку. Въ началѣ 1906 мы собирались надол-
го за границу.

Розановъ, этой послѣдней зимой, бывалъ у насъ
иногда, — не часто. Интересно, что очень не излю-
билъ его Боря Бугаевъ (А. Бѣлый. Онъ, пріѣзжая
изъ Москвы, жилъ у насъ).

Съ трагически скошенными глазами, сдвинувъ
брови, — ко мнѣ:

— Послушайте, послушайте. Вѣдь Розановъ —
Это п л о! П-л-о!

.— цто такое? Какое еще «пло»?

Оказывается, это онъ ѣхалъ по Караванной и
видѣлъ вывѣску (фамилія, должно быть) Пло. И
ему казалось, что если повторять страшнымъ голо-
сомъ: «Пло! Пло!» — то можно его представить се-
бѣ похожимъ на Розанова, и даже такъ, что самъ
Розановъ — П-Л-О.

Меня эта ассоціація не увлекла, но, зная обо-
ихъ, можно было уловить, какъ Бугаевъ соединяетъ
«Пло» съ Розановымъ и почему «боится» ихъ. Не вся-
кая чепуха совершенно безсмысленна.

Разстались мы съ Розановымъ по дружески.
Онъ даже обѣщалъ писать (очень любилъ писать
письма). Но не писалъ... долго. И вдругъ, чуть не
черезъ годъ, — письмо за письмомъ, въ Парижъ.

Что такое?

Розановскія письма, какъ всегда сверкаю-
щія, махровыя, разговорныя,—содержали на этотъ
разъ конкретную просьбу. Онъ умолялъ меня со-
дѣйствовать возвращенію его писемъ къ одной «ли-
тературной» дамѣ, мужъ которой только что, послѣ
1905 года, эмигрировалъ (притомъ довольно глупо
и напрасно). Розановъ зналъ, что чета находится
въ Парижѣ. Коварная дама будто бы не дѣлала ни
для кого секрета изъ этихъ писемъ, компрометант-
ныхъ лишь для Розанова (ужъ, конечно, компро-
метантныхъ, и, конечно, блестящихъ — вѣдь, это
были по розановски интимныя письма къ женщи-
нѣ, да еще кокетливой, да еще еврейкѣі).

Въ мольбахъ Розанова слышалось отчаяніе.
Понять, зачѣмъ ему такъ понадобились эти письма —
было нетрудно. А такъ какъ мы знали, что жена
Розанова тяжело больна (говорили, что у нея нерв-
ный ударъ), то объяснилось и отчаяніе. Онъ боял-
ся, нестерпимо мучаясь, что о письмахъ можетъ
узнать Варвара Дмитріевна.

Чувство его къ женѣ, какая-то гомерическая
смѣсь любви и жалости, дѣлается, въ этотъ періодъ,
трагичнымъ. Въ него вливается «осязательное» ощу-
щеніе — смерти.

Не то, чтобы Розановъ измѣнился. Ощущеніе
смерти не ново для него. Всегда въ немъ жило «но —
не думалъ», а тутъ оно выплыло изъ глубинъ наверхъ,
расширилось, покрыло всѣ другія ощущенія. (Да
и навсегда окрасило, не уменьшивъ ихъ силы, въ
свой цвѣтъ).

«Я говорилъ о бракѣ, бракѣ, бракѣ... а ко
мнѣ все шла смерть, смерть, смерть».

И еще:

«Смерти я боюсь, смерти я не хочу, смерти
я ужасаюсь»...

Наконецъ:

«Смерти я совершенно не могу перенести...»

«...Я такъ относился къ ней, какъ бы ни-
кто и ничто не долженъ былъ умереть. Какъ
бы смерти не было».

«Самое обыкновенное, самое «всегда»: и
этого я не видѣлъ».
«Конечно, я ее видѣлъ: но Значитъ
я не смотрѣлъ... Не значитъ ли это,
что и не любилъ?»

«Вотъ «дурной человѣкъ во мнѣ», дурной
и страшный. Въ этотъ моментъ, какъ я ненави-
жу себя, «какъ враждебенъ себѣ».

У Розанова нѣтъ «мыслей», того, что мы при-
выкли называть «мыслью». Каждая въ немъ — не-
премѣнно и пронзительное физическое ощу-
щеніе. Къ «разсужденіямъ» онъ поэтому неспосо-
бенъ, что и самъ знаетъ:

«Я только смѣюсь и плачу. Разсуждаю ли я
въ собственномъ смыслѣ? Никогда!»

Смерть для него была физическимъ «холодомъ»
(какъ жизнь, любовь-жалость, — грѣющимъ, свѣ-
тящимъ огнемъ).

«Больше любви; больше любви, дайте любви!

Я задыхаюсь въ холодѣ.

У, какъ вездѣ холодноI»

И когда онъ говоритъ:

«Душа озябла. Страшно, когда наступаетъ оз-
нобъ души»--

зто не метафора, не образъ, — гдѣ его «душа», гдѣ
тѣло? — но опять физическое, тѣлесное
ощущеніе холода, — ощущеніе смерти.

Писемъ, о которыхъ онъ такъ умолялъ, мы ему
не достали. Мы знакомы были съ мужемъ розанов-
ской мучительницы. Къ мужу и обратились съ хо-
датайствомъ. Онъ предупредилъ насъ, что надежды
мало. И дѣйствительно. Не отдала. Не захотѣла.

Я не думаю, чтобы изъ этого вышла большая
бѣда. Врядъ ли до больной женщины могли дойти
слухи объ этой, въ сущности, невинной исторіи;
а если бы и дошли? Она, вѣроятно, уже не приняла
бы зто такъ, какъ опасался Розановъ.

А все же, въ то время, очень мнѣ было Розано-
ва жалко.

2

ВЪ ЧУЖОМЪ МОНАСТЫРѢ

Я не пишу диѳирамба Розанову. Не говоря о
томъ, что —

«Никакой человѣкъ не достоинъ похвалы; вся-
кій человѣкъ достоинъ только жалости» —

есть ли смыслъ хвалить (или порицать) Розанова?
Есть ли хоть интересъ? Ни малѣйшаго. Важно од-
но: понять, прослѣдить, опредѣлить Розанова, какъ
рѣдчайшее явленіе, собственнымъ закономъ
подвластное и живущее въ средѣ людской. Понять
цѣнность этого говорящаго явленія, т. е. понять,
чтб оно, такое какъ есть, можетъ дать намъ, или
чтб можемъ мы отъ него взять. Но непремѣнно та-
кое, какъ есть.
«Иду! Иду! Иду! Иду!...

И гдѣ кончается мой путь — не знаю.

И не интересуюсь. Что-то стихійное а не че-
ловѣческое. Скорѣе «несетъ», а не иду.
Ноги волочатся. И срываетъ меня съ кажда-
го мѣста, гдѣ стоялъ».

Гдѣ ужъ тутъ «человѣческое»!

Надо, однако, сознаться, что понять это чрез-
вычайно трудно. Такъ трудно, что и мы, знавшіе
его, мгновеніями видѣзшіе, что онъ не идетъ въ ря-
ду другихъ людей, а «несетъ» его около нихъ, — и
мы забывали это, слѣпли, начинали считаться съ
нимъ, какъ съ обычнымъ человѣкомъ.

Можетъ быть, и нельзя иначе, — нельзя было
иначе тогда. Вѣдь, все-таки онъ имѣлъ видъ обыкно-
веннаго человѣка, ходилъ на двухъ ногахъ, носилъ
галстухъ и сѣрые брюки, имѣлъ дѣтей, даръ слова...
и какой даръ! Можетъ быть, потому, что онъ, съ этимъ
даромъ, неограниченный никакими человѣческими
законами, жилъ среди насъ, гдѣ эти законы
дѣйствуютъ, мы даже права не имѣли не охранять
ихъ отъ него? Всякое человѣческое общество — мо-
настырь. Для Розанова — чужой монастырь (всякое!).
Онъ въ него пришелъ... со своимъ уставомъ. Можетъ
ли монастырь позволить одному единственному мо-
наху жить по его собственному уставу? «Оставьте
меня въ покоѣ». «Да, но и ты оставь насъ въ покоѣ,
уходи».
«Я еще не такой подлецъ, чтобы думать о мо-
рали», говоритъ Розановъ и начинаетъ писать дву-
мя руками: въ Новомъ Времени одно, -— въ Рус-
скомъ Словѣ, подъ прозрачнымъ и не скрывающим-
ся псевдонимомъ, другое.

Обѣими руками онъ пишетъ искренно, (какъ
всегда), отъ всей махровой души своей.

Онъ правъ.

Но совершенно правъ и П. Б. Струве, печатая
въ Русской Мысли, рядомъ, параллельныя (поляр-
ныя) статьи Розанова и обвиняя его въ «двуруш-
ничествѣ».

Однако, я забѣгаю впередъ.

Возвратясь въ Петербургъ, мы нашли Розано-
ва съ виду совершенно такимъ же, какимъ остави-
ли. Такимъ же суетливымъ, интимничающимъ, по-
лушопотнымъ говоркомъ болтающимъ то о важномъ,
то о мелочахъ. Лишь приглядываясь, можно было
замѣтить, что онъ еще больше размахровился, все
въ немъ торчитъ во всѣ стороны, противорѣчія еще
подчеркнулись.

Впрочемъ, особенно приглядываться не было
случая: Розанова мы стали видѣть не часто. Вышло
это само собою. Съ нимъ и вообще-то никогда ниче-
го нельзя было вмѣстѣ дѣлать, а тутъ
почувствовалось, что и нечего дѣлать.

Въ Петербургѣ же, послѣ «половинной» рево-
люціи, многіе вообразили, что можно что-то «дѣлать»,
— во всякомъ случаѣ тянулись къ активности.

О Розановѣ ходило тогда много слуховъ, вѣр-
нѣе — сплетенъ, о разныхъ его прошлыхъ «винахъ»,
которыми мы не интересовались. Да и мало вѣри-
ли: жена все еще была сильно больна, и въ Розано-
вѣ, хотя онъ объ этомъ не говорилъ, очень чувство-
валась боль смертная и забота.

Разъ какъ-то забѣжалъ къ намъ лѣтомъ, по до-
рогѣ на вокзалъ (жилъ тогда на дачѣ, въ Лугѣ,
кажется).

Торопливый, съ пакетами, въ коричневой кры-
латкѣ. Но хоть и спѣшилъ — остался, разговорил-
ся. Такъ, въ крылаткѣ, и бѣгалъ нервно по комна-
тѣ, блестя очками.

Разговоръ былъ, конечно, о религіи, и опять
о христіанствѣ. Отношеніе къ нему у Розанова по-
казалось мнѣ мало по существу измѣнившимся.
Тѣ же упреки, что христіанство не хочетъ знать
міра съ его теплотой и любовью, не пріемлетъ семью
и т. д. Потомъ вдругъ:

— Вы, вѣдь, «апокалиптическіе» христіане...
А какое же тамъ, въ Откровеніи, христіанство?
Я Откровеніе принимаю... Я даже четвертое еван-
геліе, всего Іоанна, готовъ принять. Только не
синоптиковъ. Давайте, откажитесь отъ синопти-
ковъ, — будемъ вмѣстѣ...

Мы, конечно, отъ синоптиковъ не отказались,
но въ эту минуту кто-то принесъ показать Розанову
нашихъ маленькихъ щенковъ, шестинедѣльныхъ мла-
денцевъ-такси ковъ, — и на нихъ тотчасъ обрати-
лось все его вниманіе.

— Вотъ бы дѣтямъ... Ахъ, Боже мой... Вотъ
бы дѣтямъ свезти...

— Да возьмите, Василій Васильевичъ, выбе-
рите какого лучше и тащите съ собой на дачу.

— Ахъ, Господи... Нѣтъ, я не смѣю. Дома
еще спросятъ: что? откуда? Нѣтъ, не смѣю. А хо-
рошо бы...

Мы вспомнили, что для Розанова и нашъ домъ
былъ всегда «запрещеннымъ»: жена считала его
«декадентскимъ», гдѣ, будто бы, Василія Василье-
вича... отвращаютъ отъ православія.

— Скажите, что на улицѣ нашли, продолжаю
я убѣждать Розанова насчетъ щенка.

— Не повѣрятъ... Нѣтъ, не смѣю...

Такъ и ушелъ, не взялъ.

3

КАКІЯ «ДА»! КАКІЯ «НѢТЪ»!

Мы застали въ Петербургѣ, какъ бы на мѣстѣ
старыхъ Р.-Ф. Собраній, цѣлое Рел. Фил. Общество,
легализированное и многолюдное.

Ничего похожаго на прежнія, полуподполь-
ныя, острыя, Собранія. Предсѣдатель — Карташевъ,
выходецъ «изъ-за желѣзнаго церковнаго занавѣса»,
но выходецъ окончательный: еще до нашего отъ-
ѣзда мы его убѣдили (съ большими трудами, точ-
но предлагали броситься въ холодную воду) — по-
кинуть Духовную Академію. Онъ рѣшился, нако-
нецъ, (тѣмъ болѣе, что положеніе его было уже
тамъ непрочно), и, вмѣстѣ съ нѣсколькими други -
,ми, выплылъ въ житейское море.

Волны этого моря не оказались коварными для
него: онъ устроился въ Публичной Библіотекѣ,
а затѣмъ сталъ преподавателемъ богословія на Жен-
скихъ курсахъ. Печать нѣкоторой постоянной «бояз-
ни», вѣчное оглядыванье, еще отличала въ немъ
человѣка изъ «иного міра»; но понемногу онъ прі-
учался къ «свѣтской» свободѣ.

Р.-Ф. Общество, гдѣ его выбрали предсѣдате-
лемъ, было, въ сущности, однимъ изъ обыкновен-
ныхъ интеллигентскихъ обществъ. Только съ нѣко-
торымъ привкусомъ «московскаго идеализма» (чуть
уловимый кренъ къ православію). Священники по-
сѣщали его, но объ архіереяхъ, о черномъ духовен-
ствѣ — и помину не было. Полное отсутствіе такъ
называемой «учащей церкви».

Мы, несмотря на чуждый намъ уклонъ, вошли
въ Совѣтъ Общества и естественно внесли туда мя-
тежный духъ, мѣняющій направленіе. Это, впро-
чемъ, дѣлалось медленно и не безъ трудовъ.
Розановъ въ Совѣтѣ не состоялъ. Онъ только,
по памяти, былъ однимъ изъ первыхъ дѣйствитель-
ныхъ членовъ, — или даже членомъ-учредителемъ,
не помню. На засѣданія ходилъ, но никакихъ до-
кладовъ не читалъ. Все было другое. По времени —
острота лежала въ чуждомъ Розанову вопросѣ: не
о религіозномъ полѣ, а о религіозной общест-
венности.

Годы мелькали, -— послѣдніе, предвоенные.
О нихъ можно бы много разсказать, но я пишу не
о нихъ, •— о Розановѣ.

Мы его совсѣмъ больше не видѣли. Знали, что
жена плохо поправляется, что онъ давно не живетъ
на Шпалерной, переѣзжаетъ съ квартиры на квар-
тиру, что послѣ смерти старика Суворина положе-
ніе его въ Новомъ Времени не измѣнилось. Слыша-
ли, что онъ видится съ новыми людьми, очень отъ
насъ далекими... а, главное, слышали его самого
въ изданныхъ въ это время «Уединенномъ» и «Опав-
шихъ Листьяхъ» («2 короба»).

Именно слышали его въ этихъ трехъ...
книгахъ? Онъ былъ правъ, говоря, что такихъ «книгъ»
никто раньше не писалъ и ниКто не напишетъ. Для
этого надо умѣть «выговаривать» себя, какъ онъ,
а чтобы издать ихъ — надо быть «беззаконникомъ»,
не понимающимъ «что ему современничаютъ дру-
гіе люди». Словомъ — надо быть въ полнотѣ «Ро-
зановымъ».
Для знавшихъ его, какъ мы знали — ничего
новаго въ зтихъ книгахъ не содержалось. То же,
что онъ говорилъ, не разъ, и та же интимность до...
до полнаго душевнаго раздѣванія. Былъ въ нихъ
весь: съ Богомъ и поломъ, съ Россіей, которую чув-
ствовалъ изнутри, какъ самого себя, и любя, и ру-
гая; съ евреями, его притягивающими и отталки-
вающими; и даже съ трагично выплывшимъ поверхъ
другихъ «ощущеній»-—ощущеніемъ смерти, холода.

Только всѣ «да-нѣтъ», чѣмъ дальше, тѣмъ рѣз-
че подчеркивались, все чудовищнѣе переплетались;
онъ самъ останавливается удивленно: «Душа моя
какая-то путаница»... И эта эволюція (еслиэто эволю-
ція) была въ немъ какъ-будто еще незакончена.

Дѣйствительно: не предстояло ли ему безмѣр-
но обостриться въ противорѣчіяхъ; дойти до глу-
бины страданій; «выговорить» ихъ въ предсмерт-
ныхъ тетрадяхъ своего «Апокалипсиса» и, наконецъ,
въ монастырѣ, въ Троице-Сергіевской Лаврѣ, —•
умереть на рукахъ самаго, кажется, умнаго и же-
стокаго священника — П. Ф.?

4

МНЪ ВСЕ МОЖНО

Объ втомъ священникѣ кто-нибудь напишетъ
въ свое время. Мы знали его московскимъ студен-
томъ-математикомъ (онъ писалъ въ Новомъ Пути).
Потомъ встрѣчали въ Донскомъ Монастырѣ, у его
духовника, мятежнаго и удивительнаго еп. Анто-
нія. Но дѣйствительно узнали и поняли черезъ
сестру его, Ольгу. Она любила его, ѣздила къ не-
му въ Лавру, но никогда не была подъ его влія-
ніемъ. Была близка намъ, подолгу живала у насъ.
Эта замѣчательная женщина-дѣвушка умерла, пе-
редъ войной, 22-хъ лѣтъ отъ роду.

Я не буду писать ни о ней, ни о братѣ: слишкомъ
удлинило бы это мой разсказъ. Да и жизнь его еще
не кончена. Думаю, сильная личность его не прой-
детъ безъ слѣда даже въ наше смутное время.

Любилъ ли его Розановъ? Уже въ предвоенные
годы зналъ его. Но упоминаетъ о немъ рѣдко,
вскользь: «вся его натура какая-то ползучая»...

Они видятся, рднако, все чаще. Ко времени
«дѣла Бейлиса», такъ взволновавшаго русскую ин-
теллигенцію, Розановъ, не безъ помощи Ф., начи-
наетъ выступать противъ евреевъ — въ «Земщинѣ».
Статьи, которыя отказывалось печатать даже Но-
вое Время — радостно хватались грязной, погром-
ной газеткой.

Были ли эти статьи Розанова «погромными»?
Конечно нѣтъ, и конечно да. Не были, потому что
Розановъ никогда не переставалъ страстно, тѣлесно,
любить евреевъ, а Ф., человѣкъ утонченной духов-
ной культуры и громадныхъ знаній, не могъ стать
«погромщикомъ». И, однако, эти статьи погромными
были, фактически, въ данный моментъ: Розановъ,
въ Земщинѣ, т. е. среди подлинныхъ погромщиковъ,
говорилъ, да еще со свойственнымъ ему блескомъ,
что еврей Бейлисъ не могъ не убить мальчика Ющин-
скаго, что въ религіи еврейства заложено пролитіе
невинной крови, •— жертва.

А Ф. сказалъ тогда сестрѣ: если бъ я не былъ
православнымъ священникомъ, а евреемъ, я бы самъ
поступилъ, какъ Бейлисъ, т. е. пролилъ бы кровь
Ющинскаго.

Въ это время къ Розанову не только писатель-
скіе круги, но и вообще интеллигенція, •— относи-
лась уже довольно враждебно. Повторяю: какая
«совмѣстность» человѣческая можетъ терпѣть че-
ловѣка-беззаконника, живущаго среди людей и знать
не желающаго ихъ неписаныхъ, но твердыхъ уста-
вовъ? Нельзя «двурушничать», т. е. печатать одно-
временно разное въ двухъ разныхъ мѣстахъ. Нельзя
говорить, что плюешь на всякую мораль и не при-
знаешь никакого долга. Нельзя дѣлать «свинства»
(по выраженію самого Розанова), напримѣръ — напе-
чатать, въ минуту полемической злости, письмо про-
тивника, адресованное къ третьему лицу, чужое,
случайно попавшее въ руки. И нельзя, невозмож-
но такъ выворачивать наизнанку себя, своихъ близ-
кихъ и далекихъ, такъ раздѣваться всенародно и
раздѣвать другихъ, какъ Розановъ это дѣлаетъ
въ послѣднихъ книгахъ.

•— Нельзя? говоритъ Розановъ. Мнѣ — можно.

«На мнѣ и грязь хороша, потому что я — я».

— А вы всѣ — «къ чорту 1...»

Онъ правъ, что ему —-можно. Но «всѣ», —
люди, посылаемые къ чорту, •— правы тоже, знать
не желая, почему «Розанову можно», и отвѣчая ему
такимъ же «къ чорту».

Всенародное самовыворачиваніе Розанова, хо-
тя и оскорбляло многихъ, было еще терпимо: уеди-
ненный человѣкъ, говоритъ изъ своего уединенія.
Но статьи въ Земщинѣ, такія, въ такой моментъ —
дѣлали Розанова «вредительнымъ» общественно (че-
го онъ, конечно, не понималъ). Отъ него уже надо
было — общественно •— защищаться.

Такой защитой было между прочимъ и публич-
ное исключеніе его изъ числа членовъ Религ. Фи-
лософскаго Общества.

Если я останавливаюсь на этомъ инцидентѣ
(незначительномъ, въ концѣ концовъ), то лишь для
того, чтобы попутно отмѣтить: были и въ то время
два-три человѣка, смотрѣвшіе на Розанова съ глу-
боко правильной точки зрѣнія. Они утверждали
его, какъ явленіе исключительной цѣнности,
понимали, что ему-то, отъ себя, «все позволено»,
что онъ живетъ по своимъ законамъ. Ни одинъ изъ
этихъ людей никогда лично не разсердился на
Розанова, хотя поводовъ для раздраженія было
сколько угодно.

Но эти же люди особенно твердо стояли за не-
обходимость «защиты» отъ Розанова; въ данномъ
случаѣ •— за необходимость исключенія его изъ
членовъ Общества.

Хочу сознаться, увы, что на мой тогдашній взглядъ
Розановъ былъ еще слишкомъ «человѣкъ»; и пре-
дѣльная безотвѣтственность его, какъ человѣка,
мнѣ была нестерпима. Сколько несправедливыхъ
словъ было сказано, несправедливыхъ и безцѣль-
ныхъ, — и какъ я о нихъ теперь жалѣю I

5

МЕЛЬКНУЛИ ДНИ...

Послѣ «дѣла Бейлиса», статей въ Земщинѣ и
всѣхъ попутныхъ исторій — Розановъ совсѣмъ
скрывается, съ нашего, по крайней мѣрѣ, горизон-
та. А вначалѣ бравировалъ, писалъ въ Новомъ Вре-
мени самыя непозволительныя ругательныя статей-
ки противъ «интеллигенціи», приходилъ на каждое
Р. Ф. Собраніе, чуть ли не до послѣдняго, на кото-
ромъ его торжественно исключили. Кто-то сказалъ,
что «гоненіе» на Розанова жестоко; это неправда.
Никакой жестокости въ этихъ протестахъ, исклю-
ченіяхъ, не было: вѣдь его «наплевать» — слово
очень искреннее. Если и огорчался «скандалами» —
то опять, кажется, боясь, не разстроили бы они
его больную жену.

А вскорѣ и Бейлисъ, и Розановъ — все было
забыто: пришла война.

Что писалъ и дѣлалъ Розановъ во время войны?

Писалъ, конечно, въ Новомъ Времени — не-
интересно. Думаю, сидѣлъ тихо у себя; жена все
еще болѣла. Одна изъ дочерей его, какъ мы слы-
шали, готовилась поступить въ монастырь (мнѣ
неизвѣстна эта драма, —• вѣрнѣе трагедія, — въ по-
дробностяхъ. Знаю только, что дочь Розанова, мо-
нахиня, покончила самоубійствомъ незадолго до
смерти отца).

Можетъ быть, Розановъ, въ военные годы, ра-
боталъ и надъ книгой о Египтѣ, — (осталась неза-
конченной). Онъ готовилъ ее очень давно. Еще во
дни нашихъ постоянныхъ встрѣчъ, увидалъ разъ
у меня на столѣ большого скарабея (пріятельница
англичанка привезла изъ Египта). Пришелъ въ
страстный восторгъ.

•— Подарите мнѣі Мнѣ очень нужно. Вамъ на
что? А я книгу объ Египтѣ цапишу. У меня и всѣ
монеты — египетскія. Въ Египтѣ то было, чего уже
не будетъ: христіанство задушило.

Очень радовался подарку и унесъ, завернувъ
въ носовой платокъ.

Въ военные годы, еще до революціи, Розановъ
началъ и свой «Апокалипсисъ». Выпускалъ его пе-
ріодически; небольшими тетрадями.

Мнѣ помнится тамъ разсказъ — встрѣча Роза-
нова съ войсками на Захарьевской улицѣ. Опять
передалъ свое тѣлесное ощущеніе: движется внѣш-
няя сила, только голая сила; тяжелая, грубая,
«мужская»; передъ ней Розановъ, маленькая одиноч-
ка, прижавшаяся на тротуарѣ къ дому — чувству-
етъ себя воплощенной слабостью, «женщиной»...

Вотъ опять мелькнули годы •— мгновенья.
Какъ вспыхнувшая зарница — радость революціи.
И сейчасъ же тьма, грохотъ, кровь, и — послѣд-
нее молчаніе.

Тогда время остановилось. И мы стали «мерт-
выми костями, на которыя идетъ снѣгъ».

Наступилъ восемнадцатый годъ.

6

ЛЕДЯНЫЯ ВОДЫ

Сначала еще видались кое съ кѣмъ.

— Не знаете ли, что Розановъ?

— Онъ въ очень тяжеломъ положеніи. Былъ
здѣсь, въ Петербургѣ. Потомъ уѣхалъ, съ семьей, —
или кто-то увезъ его. Семья живетъ подъ Москвой,
въ Троицко-Сергіевскомъ Посадѣ. Сталъ, говорятъ,
странный и больной. Такой нищій, что на вокзалѣ
собираетъ окурки...

— Ихъ, вѣроятно, Ф. въ Лаврѣ устроилъ?

— Кажется. Но живутъ очень плохо. Варва-
ра Дмитріевна все больна, •— почти не ходитъ...
И вы знаете, сынъ ихъ умеръ.

— Какъ? Вася умеръ?

У Розанова было четыре дочери и единственный
сынъ, Вася.

— Да, умеръ. Его взяли въ красную армію...

Перебиваю:

— Да вѣдь ему лѣтъ 15—16?

— Ну, набираютъ теперь молодежь, даже че-
тырнадцатилѣтнихъ. Отправили куда-то далеко, къ
Польшѣ. Да онъ не доѣхалъ. Заразился въ поѣздѣ
сыпнымъ тифомъ и умеръ. Съ тѣхъ поръ и Василій
Васильевичъ нездоровъ. Впрочемъ, истощенъ то-
же очень. «Апокалипсисъ» его до послѣдняго времени
выходилъ. Теперь — не знаю. Думаю, и въ прода-
жѣ его уже нѣтъ. Всѣ, вѣдь, книги запрещены.

Окурки собираетъ... Боленъ... Странный сталъ...
Жена почти не встаетъ... И Вася, сынъ, умеръ...

Не удивляло. Ничто, прежде ужасное, не удив-
ляло: теперь казалось естественнымъ. У всѣхъ,
кажется, всѣ умерли; всѣ, кажется, подбираютъ
окурки...

Удивляло, что кто-то не арестованъ, кто-то
живъ.
Мысли и ощущенія тогда сплетались вмѣстѣ.
Такое было странное, непередаваемое время. Оно
какъ-будто не двигалось: однообразіе, неразличи-
мость дней, — отъ этого скука потрясающая. Кто
не видалъ революціи — тотъ не знаетъ настоящей
скуки. Тягучее удушье.

И было три главныхъ тѣлесныхъ ощущенія:
голода (скорѣе всего привыкаешь), темноты
(хуже гораздо) и холода (почти невозможно
привыкнуть).

Въ этомъ длительно-однообразномъ тройномъ
страданіи •— цѣпь вѣстей о смертяхъ, арестахъ и
разстрѣлахъ разныхъ людей.

И Меньшикова разстрѣляли.

•	— За Новое Время. Онъ въ Волочекъ уѣхалъ.
Нашли. Очень хорошо, мужественно умеръ. Съ
семьей не дали проститься.

— Вотъ какъ.

•	— Да, говорятъ, и Розанова разстрѣляли. То-
же за Новое Время, очевидно. Это слухъ.

	— И Розанова?

— А В. опять въ Чека увезли. Вчера. Напи-
шите Горькому. Вы ему еще не писали. Напишите
вы теперь.

— Я?

Мнѣ до-нельзя противно писать Горькому. Но,
дѣйствительно, ему всѣ уже писали, всѣ къ нему
приставали кромѣ меня. И В. очень жалко. Да и
силы сопротивленія у меня нѣтъ. Конечно, Горькій
меня не послушаетъ. Дочь этой самой несчастной
и невинной больной В., которую уже пятый разъ
волокутъ въ Чека, цѣлую ночь просидѣла у него
на лѣстницѣ, ожидая пріема. Не принялъ. Что же я?

Однако, вяло беру бумагу. «Дорогой»... «ува-
жаемый»...? Не поднимается рука. Просто: «Алексѣй
Максимовичъ»...

Пишу обыкновенныя, вопіющія вещи. И прибав-
ляю: вы, вотъ, русскій писатель. Одобряете ли вы
дѣйствіе дружественнаго вамъ «правительства» боль-
шевиковъ по отношенію къ замѣчательнѣйшему рус-
скому писателю •—- Розанову, если вѣренъ слухъ,
что его разстрѣляли? Не можете ли вы, по крайней
мѣрѣ, сообщить, вѣренъ ли слухъ? Мнѣ извѣстно
лишь, что Розановъ былъ доведенъ въ послѣднее
время до крайней степени нищеты. Голодный, къ
тому же больной, врядъ ли могъ онъ вредить вашей
«власти». Вы когда-то стояли за «культуру». Цѣн-
ность Розанова, какъ писателя, вамъ вѣроятно из-
вѣстна. Думаю, что въ вашихъ интересахъ было бы
провѣрить слухъ...

Что-то въ этомъ родѣ; кажется, рѣзче. Не все
ли равно? Что терять? Безъ того противно писать
Горькому. И безцѣльно.

Къ удивленію вышло не совсѣмъ безцѣльно.
Двинулъ ли Горькій пальцемъ насчетъ В. и Чека,
не помню; но насчетъ Розанова какъ-будто двинулъ.
То-есть поручилъ кому-то изъ своихъ приспѣшни-
ковъ изслѣдовать слухъ о Розановѣ, и когда ему до-
ложили, что Розановъ не разстрѣлянъ, приказалъ
прислать ему немного денегъ.

Мы узнали все это (Горькій, конечно, мнѣ не
отвѣтилъ) отъ друга и поклонника Розанова, моло-
дого писателя X., къ намъ пришедшаго. Этотъ X.
умудрялся въ то время держать еще фуксомъ книж-
ную лавочку, продавалъ старыя брошюрки, даже
новенькія безобидныя выпускалъ, вродѣ сборни-
ковъ, гдѣ печаталъ и послѣдній Розановскій «Апо-
калипсисъ».

X., оказывается, давно уже пытался сдѣлать
что-нибудь для Розанова и былъ въ сношеніяхъ
съ Лаврой. Имѣлъ извѣстія, что деньги отъ Горь-
каго, дѣйствительно, посланы; надѣялся добыть
еще и свезти ихъ Розанову самъ: ему написали,
что Розановъ уже не «истощенъ» и «нездоровъ», но
отчаянно, повидимому смертельно, боленъ.

•— Было кровоизліяніе; немного оправился —
второе. Лежитъ недвижимо, но въ полномъ созна-
ніи. Питать его нечѣмъ, лекарствъ никакихъ.

X. принесъ намъ и послѣднія страницы «Апо-
калипсиса».

Опять весь Розановъ въ нихъ, весь цѣликомъ:
его голосъ, его говоръ, и наше время страшное,
о которомъ у насъ словъ не было, — у него были.
Тьма, голодъ и холодъ1— смерть.
«Это ужасное замерзаніе ночью. Страшныя мыс-
ли приходятъ. Есть что-то враждебное въ сти-
хіи «холода» — организму человѣческому, какъ
организму «теплокровному». Онъ боится холода
и какъ-то душевно боится, а не кож-
но, не мускульно. Душа его становится грубою,
жесткою, какъ «гусиная кожа на холоду»...
Вотъ онъ снова, его страхъ передъ холодомъ.
И какъ страшно холодъ настигалъ его. Настигъ,
внѣшній, какъ всѣхъ насъ тогда, еще передъ болѣзнью;
схватилъ, внутренній, въ болѣзни; и уже не выпу-
стилъ изъ челюстей, пока не сожралъ — въ смерти.

А защищаться было нечѣмъ. «Топлива для орга-
низма», ѣды, — не было.

«Впечатлѣнія ѣды теперь главныя. И я замѣ-
тилъ, что, къ позору, всѣ это равно замѣчаютъ.
И уже не стыдится бѣдный человѣкъ, и уже
не стыдится горькій человѣкъ...»

Онъ писалъ это еще до болѣзни, еще на ногахъ
(когда, вѣроятно, окурки на вокзалѣ Ярославскомъ
собиралъ). Одинъ изъ выпусковъ «Апокалипсиса»,
послѣ блестящихъ и глубокихъ страницъ, кончается:

«Усталъ. Не могу. 2—-3‘горсти муки, 2—3 гор-
сти крупы, пять круто испеченныхъ яицъ —
можетъ часто спасти день мой...»

Но день его не былъ спасенъ. Случайная подач-
ка «собрата» Горькаго опоздала.

Скоро, черезъ X. (а,можетъ быть, и нѣтъ) при-
шло къ намъ первое письмо Розанова, уже больно-
го, — написанное рукой дочери, дѣйствительно
«выговоренное» (его рука была недвижна).

Первое, потомъ второе, потомъ третье... Какъ
я больно жалѣю, что ихъ нѣтъ у меня. Они, конечно,
не исчезли совсѣмъ, навсегда. Любящая дочь, вѣр-
но, сохранила копіи. Кое-что изъ нихъ посыла-
лось и другимъ, я думаю — вотъ о «холодѣ» его
предсмертномъ потрясающія слова: они были да-
же не такъ давно напечатаны въ какой-то загранич-
ной газетѣ. Навѣрно, писалъ онъ Горькому (и на-
вѣрно Горькій письма сохранилъ, вѣдь, его соб-
ственность всегда была неприкосновенна). «Спасибо
Максимушкѣ», ласково и радостію писалъ и памъ
Розановъ, этотъ «бѣдный человѣкъ, горькій чело-
вѣкъ». Все благодарилъ его за подачку: на картош-
ку какую-то хватило.

Сознавалъ ли, что умираетъ? «Очень мнѣ пло-
хо: склерозъ въ сильнѣйшей степени...» Потомъ
вдругъ шутилъ; и говорилъ, что долго еще нужно
лежать, шесть мѣсяцевъ, что поправленіе идетъ
медленно. И тутъ же объ этомъ страшномъ «ледя-
номъ озерѣ», куда онъ постепенно опускается, такъ,
что ноги — уже тамъ и уже какъ бы не его, и съ ногъ
холодная, ледяная вода все подымается выше...
Но — какъ передать? — ни въ одной, самой страш-
ной строкѣ, — не было «нытья», и даже почти жало-
бы не было, а дѣтская развѣ жалостность.
«Никогда мы такъ вкусно не ѣли: картошка
жареная, хлѣбца кусочекъ, и такъ хорошо».
Но потомъ вдругъ:

«Пирожка бы... Творожка бы...»

О дочеряхъ писалъ; какія онѣ, какъ за нимъ
ухаживаютъ: «на руки меня беретъ съ постели, какъ
ребенка, и на другую кровать, рядомъ, переклады-
ваетъ, пока ту поправляютъ. Говоритъ, что я легкій
сталъ, однѣ кости. Да, вѣдь, и кости вѣсятъ что-
нибудь...»

О женѣ — кажется ни разу, ни слова. Онъ и
раньше о ней не говорилъ въ письмахъ. Мы, впро-
чемъ, знали, что она всегда при немъ, тоже полу-
недвижимая, и что онъ вѣчно думаетъ о кускѣ —

для нея.

Эти письма, писанныя дочерью, до такой сте-
пени самъ Розановъ, что странно было видѣть
чужой почеркъ. Розановъ въ расцвѣтѣ своихъ ду-
шевныхъ силъ? Нѣтъ, просто онъ, въ томъ самомъ
расцвѣтѣ, въ какомъ былъ всегда, единственный,
неоцѣнимый, неизмѣняемый. Одно развѣ: въ пред-
послѣдніе годы его безчисленныя мыслеощущенія,
его «да — нѣтъ», съ главнымъ, поверхъ выплыв-
шимъ ощущеніемъ «холода •— смерти» — были уже
такъ заострены, что куда же дальше? И однако
они еще обострились, отточились; дошли до колю-
щей тонкости, силы и яркости.

Ледяныя воды поднимались къ сердцу.
СЛОВА ЛЮБВИ

— Розановъ нашелъ пріютъ въ Троице-Сергіев-
ской Лаврѣ въ тяжелую минуту. Очень хорошъ съ Ф.,
который его не покидаетъ. Семья такая православ-
ная. Да, вотъ онъ и пришелъ къ христіанству.

Такъ стали говорить о немъ. И разсуждали, и
доказывали.

— Вѣдь это еще съ тѣхъ поръ началось, его
коренная перемѣна, со статей противъ евреевъ.
Какой былъ юдофилъ. А вотъ — дружба съ Ф. и,
параллельно, отходъ отъ евреевъ; обращеніе къ хри-
стіанству, къ православію, переѣздъ въ Лавру...

Это говорили люди, судя Розанова по своему, —
во времени. И было, съ ихъ точки зрѣнія, правильно,
и было похоже на правду.

А что — на самомъ дѣлѣ? Посмотримъ.

«Услуги еврейскія, какъ гвозди въ руки
мои, ласковость еврейская, какъ пламя
обжигаетъ меня.

«Ибо, пользуясь этими услугами, погибнетъ
народъ мой, ибо обвѣянный этой ласковостью
задохнется и сгніетъ мой народъ».

Не написано ли это уже во время «поворота»,
уже подъ вліяніемъ Ф., не въ Лаврѣ ли? О, нѣтъі
до войны, до Ф.; въ самый разгаръ того, что звали
розановскимъ безмѣрнымъ «юдофильствомъ». Въ «Лав-
рѣ» же, въ послѣдніе мѣсяцы, вотъ что писалось —
выговаривалось:

«Евреи — самый утонченный народъ въ Евро-
пѣ...» «Все европейское какъ-то необыкновен-
ногрубо, жестко, сравнительно съ еврейскимъ...»
«И вездѣ они несутъ благородную и святую
идею «грѣха» (я плачу), безъ которой нѣтъ ре-
лигіи... Они. Они. Они. Они утерли сопли
пресловутому человѣчеству и всунули ему въ
руки молитвенникъ: на, болванъ, помолись. Дали
псалмы. И чудная Дѣва — изъ евреекъ. Что
бы мы были, какая дичь въ Европѣ, если бы
не евреи». Соціализмъ? Но «вѣдь соціализмъ
выражаетъ мысль о «братствѣ народовъ» и «брат-
ствѣ людей», и они въ него уперлись...»
Перемѣнился Розановъ? Забылъ свое влюблен-
ное притягиваніе къ евреямъ подъ «вліяніемъ» Ф.?
Это — о евреяхъ. Ну а христіанство? Православіе?
Кто Розановъ теперь? Что онъ пишетъ теперь,
въ Лаврѣ?

«Ужасъ, о которомъ еще не догадываются, боль-
ше, чѣмъ онъ есть: что* не грудь человѣческая
сгноила христіанство, а что христіанство сгнои-
ло грудь человѣческую». «Попробуйте распять
Солнце, и вы увидите, который Богъ». «Солнце
больше можетъ, чѣмъ Христосъ и больше Хри-
ста желаетъ счастья человѣчеству...»
Что же это такое? Что скажемъ?

Ничего. Розановъ вѣренъ себѣ до конца. Онъ
вѣренъ и любви своей ко Христу. Тайной, но
чѣмъ глубже «долина смертной тѣни», тѣмъ чаще
молніи прорывовъ любви. Вотъ одинъ изъ этихъ
прорывовъ, за 6 лѣтъ до смерти:

«...все ветхозавѣтное прошло и насталъ
Новый Завѣтъ». «Впервые забрезжило въ умѣ.
Если Онъ — Утѣшитель: то какъ хочу я утѣ-
шенія; и тогда Онъ — Богъ мой. Неужели?

Какая-то радость. Но еще не смѣю. Неуже-
ли мнѣ не бояться того, чего я съ такимъ смер-
тельнымъ ужасомъ боюсь; неужели думать: встрѣ-
тимся! Воскреснемъ! И вотъ Онъ — Богъ нашъ!
И все — объяснится.

Угрюмая душа моя впервые становится на
эту точку зрѣнія. О, какъ она угрюма была,
моя душа...

Ужасно странно.

Т. е. ужасное было, а странное наступаетъ.

Господи: неужели это Ты. Приходишь въ
ночи, когда душа такъ скорбѣла...»

И ничего, совсѣмъ ничего, что потомъ, изъ мо-
настыря, почти на одрѣ смерти, пишетъ: «Хри-
стіанство сгноило грудь человѣческую». Онъ тутъ
же возвращается:

«Душа возстанетъ изъ гроба; и переживетъ,
каждая душа переживетъ, и грѣшная, и без-
грѣшная, свою невыразимую «пѣснь пѣсней».
Будетъ дано каждому человѣку по душѣ зтого
человѣка и по желанію этого человѣка. Аминь».
Всегда возвращается; всегда — онъ, до конца —
онъ, нашими законами не судимый, имъ непод-
клонный.

Вотъ почему ненужны, узки размышленія на-
ши о томъ, сталъ или не сталъ Розановъ «христіа-
ниномъ» передъ смертью, въ чемъ измѣнился, что
отвергъ, что принялъ.

Звонокъ по телефону:

— Розановъ умеръ.

Да, умеръ. Ничего не отвергъ, ничего не принялъ,
ничему не измѣнилъ. Ледяныя воды дошли до серд-
ца, и онъ умеръ. Погасло явленіе.

Вотъ почему показалось намъ горькимъ мучи-
тельное, длинное письмо дочери, подробно описы-
вающее его кончину, его послѣдніе, уже безмолвные,
дни. Кончину «христіанскую», самую «православ-
ную», на рукахъ Ф., подъ шапочкой Преподобнаго
Сергія.

Что могла шапочка измѣнить, да и зачѣмъ ей
было измѣнять Розанова? Онъ — «узелъ, Богомъ
связанный», пусть его Богъ и развязываетъ.

Христіанинъ или не христіанинъ, — что мы
знаемъ? но, вѣрю, и тогда, когда лежалъ онъ со-
всѣмъ безмолвный, безгласный, опять въ умѣ вспых-
нули слова любви:

Господи, неужели Ты не велишь бояться
смерти?

Неужели умремъ, и ничего?

Господи, неужели это — Ты.

1923.
ОТРЫВОЧНОЕ

О Сологубѣ
Люблю я грусть тноихт. просторовъ,
Мой милый край, святая Русь...

И всѣ твои пути мнѣ милы.

И пусть грозитъ безумный путь
И тьмой, и холодомъ могилы. —
Я не хочу съ него свернуть.

О Блокѣ можно было написать почти все, что
помнилось: онъ умеръ. И о Розановѣ. Да и о Брю-
совѣ: онъ хуже, чѣмъ умеръ, онъ — болыпевицкій
цензоръ, сумасшедше-жестокій коммунистъ, пишетъ
оды на смерть Ленина и превратился, изъ поэта,
въ безпомощнаго рифмоплета... что даже удивитель-
но (или, напротивъ, не удивительно).

Но могу ли я говорить о Сологубѣ?

Онъ въ Россіи..

Я его знаю, люблю неизмѣнно, уважаю неиз-
мѣнно, вотъ уже почти тридцать лѣтъ. Въ послѣдніе
годы, пожалуй, еще болѣе люблю, еще болѣе
уважаю.

Но онъ въ Россіи.

Попрежнему я считаю его однимъ изъ лучшихъ
русскихъ поэтовъ и русскихъ прозаиковъ. Для меня
было бы только удовольствіемъ написать еще одну
(которую?) статью о его произведеніяхъ.

Но... онъ въ Россіи. Объ это «онъ въ Россіи» —
разбиваются, какъ о камень, всѣ мои намѣренія.
Нельзя писать о его литературѣ, у насъ нѣтъ здѣсь
его книгъ (есть ли онѣ тамъ?). Нѣтъ стараго; о но-
вомъ же мы почти и совсѣмъ ничего не знаемъ. Едва
настолько, чтобы не сомнѣваться въ непрестанномъ
ростѣ его души и таланта.

Онъ въ Россіи, въ Россіи, въ родномъ городѣ
святого Петра, •— Санктъ-Петербургѣ, — на его
глазахъ разрушенномъ до послѣдняго камня, до
Ленинграда... и одну ли эту потерю видѣли его глаза?
Онъ въ Россіи... и пусть, кто можетъ, пойметъ, по-
чему мои слова о Сологубѣ будутъ сегодня краткими,
отрывочными, цѣломудренно-блѣдными. Главное —
отрывочными.

Даже хотѣлось бы никакихъ не говорить... но
все равно. Не для себя и не для него — для другихъ
вызову изъ прошлаго милыя тѣни нашихъ встрѣчъ.
Быть съ людьми — какое бремя I
О зачѣмъ же надо съ ними жить,
Отчего нельзя все время

Чары дѣять, тихо ворожить?

«Тѣни» — первый разсказъ Сологуба, напеча-
танный въ «Сѣв. Вѣетн.». Свѣжій и сейчасъ, какъ
тогда. Но ранѣе тамъ было напечатано его стихо-
твореніе,— кажется, «Ограда». Коротенькое, но та-
кое, что пройти мимо нельзя. Магія какая-то въ каж-
дой вещи Сологуба, даже въ болѣе слабой.

Мы уже знали, что это — скромный учитель,
школьный. Петербуржецъ, но служилъ до сихъ поръ
въ провинціи. Молодой? Даже не очень молодой.
А фамилія его — Тетерниковъ,

Н. Минскій, тогда секретарь «Сѣвернаго Вѣ-
стника» рѣшилъ, что съ такой фамиліей нельзя
выступать. Предложилъ ему, наскоро, очевидно по
неудачной ассоціаціи (выдумать не успѣлъ) — псевдо-
нимъ «Сологубъ». Только и было его выдумки что
одно «л», — вмѣсто двухъ въ.имени стараго, весьма
средняго, писателя — графа Соллогуба.

Не знаю, какъ понравился псевдонимъ новому
поэту, но онъ его принялъ. Минскій очень увлекался
и псевдонимомъ, и самимъ поэтомъ. Въ то время
(дни декадентства) «Сѣв. Вѣстникъ» шелъ навстрѣчу
«новымъ талантамъ», даже искалъ ихъ (добрая память
ему за это).

У меня, при моемъ и тогда неувлекающемся
характерѣ, увлеченія Сологубомъ не было; просто
онъ мнѣ очень нравился. Даже онъ одинъ изъ всѣхъ
и нравился; а не мало ихъ было, новыхъ, изъ которыхъ
иные пропали, а многіе имѣютъ нынѣ старыя, за-
служенно или незаслуженно, громкія имена.

На Пушкинской улицѣ въ Петербургѣ былъ
громадный, пятиэтажный домъ, — гостиница, не
первоклассная, но и не такъ, чтобы очень затрапезная.
Ее почему-то возлюбили литераторы и живали тамъ,
особенно несемейные, по мѣсяцамъ, а то и по годамъ.

Не избѣгъ ея и Минскій. Говорилъ про себя
тогда:

Онъ жилъ въ Пала,

Онъ пѣлъ въ Роялѣ.

Не мало интересныхъ собраній повидали на
своемъ вѣку номерки этого Палэ-Рояля, скромные,
сѣрымъ штофомъ перегороженные. Тамъ, впослѣд-
ствіи, жилъ Перцовъ, тамъ бывалъ Розановъ, эстеты
Міра Искусства...

Тамъ пришлось мнѣ въ первый разъ увидать
и Сологуба-Тетерникова.

Это было въ лѣтній, или весенній, солнечный
день. Въ комнатѣ Минскаго, на креслѣ у овальнаго,
съ обычной бархатной скатертью, стола, сидѣлъ весь
свѣтлый, блѣдно-рыжеватый, человѣкъ. Прямая, не
вьющаяся, борода, такіе же блѣдные, падающіе усы,
со лба лысина, ріпсе-пег на черномъ шнурочкѣ.

Въ лицѣ, въ глазахъ съ тяжелыми вѣками, во
всей мѣшковатой фигурѣ •— спокойствіе до неподвиж-
ности. Человѣкъ, который никогда, ни при какихъ
условіяхъ, не могъ бы «суетиться». Молчаніе къ нему
удивительно шло. Когда онъ говорилъ — это было
нѣсколько внятныхъ словъ, сказанныхъ голосомъ
очень ровнымъ, почти монотоннымъ, безъ тѣни то-
ропливости. Его рѣчь — такая же спокойная не-
проницаемость, какъ и молчаніе.

Минскій болталъ все время, конечно, Сологубъ
слушалъ... а, можетъ быть, и не слушалъ, просто
сидѣлъ и естественно, спокойно, молчалъ.

•— Какъ же вамъ понравилась наша восходящая
звѣзда? присталъ ко мнѣ Минскій, когда Сологубъ,
неторопливо простившись, ушелъ. — Можно ли во-
образить менѣе «поэтическую» наружность? Лысый,
да еще каменный... Подумайте!

— Нечего и думать, — отвѣчаю. — Отличный;
никакой ему другой наружности не надо. Онъ сидитъ
— будто ворожитъ; или самъ завороженъ.

Въ немъ, правда, былъ колдунъ. Когда мы послѣ
подружились, то нерѣдко и въ глаза дразнили его
8тимъ колдовствомъ.
«...Привѣтствую тихія стѣны

Обители бѣдной моей...»

На Васильевскомъ Островѣ, въ одной изъ даль-
нихъ линій, гдѣ по ночамъ едва тусклятся рѣдкіе
фонари, а по веснамъ извозчикъ качается на глыбахъ
несколотаго льда — сѣрый деревянный домикъ съ
широкимъ мезаниномъ. Городская школа.

Внизу — большія низкія горницы, уставленныя
партами. Тамъ вечеромъ темно и еще носится особый
школьный запахъ: пыли мѣловой, усыхающихъ чер-
нилъ, сапогъ и мальчишескихъ затылковъ.

А наверху — квартира Сологуба, «казенная».
Онъ учитель и директоръ (или что-то вродѣ) этой
школы.

Совсѣмъ онѣ особенныя — квартиры въ старыхъ
деревянныхъ, съ мезанинами, домахъ. Свой ликъ во
всемъ: въ стѣнахъ, въ порогахъ, въ убранствѣ...
Какъ милое лицо деревенской дѣвушки исказилось
бы подъ парижской шляпкой, такъ и уютъ квар-
тирки исказило бы современство, все равно въ чемъ:
въ мебели, въ занавѣсахъ, даже въ самихъ людяхъ,
тамъ живущихъ. Исчезла бы гармонія.

Квартира Сологуба воистину была прекрасна,
ибо вся гармонична.

Онъ жилъ съ сестрой, пожилой дѣвушкой, тихой,
скромной, худенькой. Сразу было видно, что они
очень любятъ другъ друга. Когда собирались гости
(Сологуба уже знали тогда) — такъ заботливо при-
готовляла чай тихая сестра на тоненькомъ квадрат-
номъ столѣ, и салфеточки были такія бѣлыя, бле-
стящія, въ кольцѣ свѣта висячей керосиновой лампы.

Точно и вездѣ все было бѣлое: стѣны, тюль на
окнахъ... Но разноцвѣтныя теплились передъ обра-
зами, въ каждой комнатѣ, лампадки: въ одной розо-
вая, въ другой изумрудная, въ третьей, въ углу,
темнопурпуровый дышалъ огонекъ.

Сестра, тихая, нисколько не дичилась новыхъ
людей — литераторовъ. Она умѣла привѣтливо мол-
чать, и привѣтливо и просто говорить.

Я еще какъ-будто вижу ее, тонкую, въ черномъ
платьѣ, часто кашляющую: у нея слабое здоровье,
и по зимамъ не проходитъ «бронхитъ».

Послѣ чаю иногда уходили въ узкій кабинетикъ
Ѳедора Кузьмича (онъ всегда писалъ свое имя съ
«ѳиты»). Въ кабинетикѣ много книгъ и не очень
свѣтло: одна лампа подъ зеленымъ фарфоровымъ
абажуромъ (въ углу лампадка тоже блѣдно-зеленая).

Сестру Сологуба, если память не измѣняетъ мнѣ,
звали Ольгой; Ольгой КузЪминишной. Иногда по-
могала разливать чай ея подруга, такая же тихая,
въ такомъ же глухомъ черномъ платьѣ.

Шли годы, Сологубъ становился все извѣстнѣе.
Появлялись, одна за другой, его книжки, — первая,
тоненькая, стихи; потомъ романъ, ранѣе напечатан-
ный въ «Сѣв. Вѣстникѣ», разсказы... Онъ занялъ
въ литературѣ такое свое мѣсто и такъ твердо стоялъ
на немъ, что не понявшіе его сначала — остались
непонимающими и тогда, когда не признавать его
уже сдѣлалось нельзя.

Онъ бывалъ всюду, вездѣ непроницаемо-спокой-
ный, скупой на слова; подчасъ зло, безъ улыбки,
остроумный. Всегда немножко волшебникъ и кол-
дунъ. Вѣдь и въ романахъ у него, и въ разсказахъ,
и въ стихахъ — одна черта отличающая: тѣсное спле-
теніе реальнаго, обыденнаго, съ волшебнымъ. Сказка
ходитъ въ жизни, сказка обѣдаетъ съ нами за столомъ,
и не перестаетъ быть сказкой.

Мечта и дѣйствительность въ вѣчномъ притя-
женіи и въ вѣчной борьбѣ — вотъ трагедія Сологуба.

...Хочу конца, ищу начала,
Предвижу роковой предѣлъ.
Противорѣчій я хотѣлъ,
Мечта владычицею стала.

Его влечетъ таинственная «звѣзда Майръ» и —
не наша — «земля Ойле»... съ которой онъ вдругъ
опять хочетъ возвратиться на родную, свою, нашу.
Но на ней Дульцинея не превращается ли слишкомъ
часто въ «дебелую Альдонсу»? и Сологубъ, какъ пра-
отецъ Адамъ, которому неожиданно была дана Ева,
горько тоскуетъ объ ушедшей, легкой Лилитъ.

Когда Сологубъ выходилъ на эстраду, съ непод-
вижнымъ лицомъ, въ ріпсе-пег на черномъ шнурочкѣ,
я совершенно безстрастнымъ, каменно-спокойнымъ
голосомъ читалъ дѣйствительно волшебные стихи —
онъ самъ казался трагическимъ противорѣчіемъ сво-
имъ, сплетеніемъ здѣшняго съ нездѣшнимъ, реаль-
наго съ небывалымъ. И еще вопросъ: можетъ быть,
настоящая-то реальность и есть это таинственное
сплетеніе двухъ изначальныхъ линій?

Сологубъ, — скажу кстати — совершенно не
могъ слышать своихъ собственныхъ стиховъ, когда
ихъ съ эстрады читалъ кто-нибудь другой, «съ выра-
женіемъ». Я, впрочемъ, тоже; и на одномъ вечерѣ,
гдѣ читали все его и мои стихи, мы съ нимъ столк-
нулись въ дверяхъ, оба стремясь вонъ изъ залы.
Но это что! Воображаю, какъ былъ бы доволенъ
поэтъ, если бъ слышалъ свои «Чортовы качели», ис-
полнявшіяся разъ въ Минскѣ (подъ поляками, въ
20 году) на шумной студенческой вечеринкѣ! Рыжая
молодая любительница, дебелая «Альдонса», вопила
истошнымъ голосомъ,мечась по эстрадѣ,а когда зыкну-
ла уже совершенно какъ труба: «качайся, чортъ съ то-
бой!» — залъ радостно захохоталъ и зааплодировалъ.

Хорошо, что не было Сологуба!

Вспоминается одинъ мой дѣловой визитъ на
Островъ, въ свѣтлый, холодный весенній вечеръ.

Братъ и сестра кончали обѣдъ, на томъ же шат-
комъ четыреугольномъ столѣ, у окна съ тюлевыми
занавѣсями.

Свѣтъ бѣло-зеленый, неумирающій. Виноградная
кисточка въ стеклянной вазѣ. Я зову Сологуба уча-
ствовать на благотворительномъ вечерѣ. Въ частной
квартирѣ, ибо цѣль его не можетъ быть указана.
Одинъ изъ вечеровъ, которые устраивали постоянно
русскіе писатели въ пользу политическихъ заклю-
ченныхъ (Полит. Кр. Крестъ). Богатые люди, ари-
стократія, генералы, — охотно давали свои квартиры,
разсылая билеты-приглашенія «на чашку чая», и эти
билеты недурно оплачивались.

Ближайшій вечеръ — въ квартирѣ пожилого
генерала, литераторамъ почти не знакомаго (погибъ,
помнится, во время революціи).

Объясняю все это Сологубу. Онъ согласенъ, ко-
нечно, только затрудняется:

— Что же мнѣ прочитать?

— Ну вотъ, мало ли у васъ стиховъ! Мнѣ ку-
да труднѣе... Знаете что? Давайте, прочтемъ нашу
переписку шутливую? Хотите? Вы свое читайте, а я
свое... Будетъ забавно.

Мы такъ и рѣшили, и, дѣйствительно, прочли
на этомъ вечерѣ нашу краткую переписку въ стихахъ
(Сологубъ, конечно, читалъ и другія вещи).

Оба прекрасныя, отвѣтныя, стихотворенія Соло-
губа вошли потомъ въ его книги; мои не были на-
печатаны и затерялись. Помню лишь первое, совсѣмъ
шутливое, поводомъ къ которому послужили разныя
мелкія «колдовства» Сологуба — надъ чьими-то ка-
лошами, а, главное, случай съ Вяч. Ивановымъ:
только что пріѣхавшій тогда изъ заграницы поэтъ-
европеецъ отправился знакомиться съ Сологубомъ.
Да такъ пропалъ, съ утра, что жена тщетно искала
его по всему городу. И сидѣла у насъ, въ ужасѣ,
когда ей дали знать, что онъ обрѣтенъ, наконецъ,
у себя въ постели и въ крапивной лихорадкѣ. Сло-
вомъ, смѣшные пустяки; не знаю, почему и запомни-
лось :

Вес колдуетъ, все морочитъ
Лысоглавый нашъ Кузьмичъ.
И чего онъ только хочетъ
Колдовствомъ своимъ достичь?
Невысокая природа
Колдовскихъ его забавъ:
То калоши, то погода,
То Ивановъ Вячеславъ...
Нѣтъ, ужъ ежели ты вѣщій,
Такъ не трогай эти вещи,
Потягайся съ вѣдьмой мудрой,
Силу въ силѣ покажи...

О, Кузьмичъ мой бѣднокудрый,
Ты меня заворожи!

Онъ и принялся меня «завораживать» прекрас-
нымъ стихотвореніемъ о «Кругахъ». Отсюда ужъ
пошла у насъ поэтическая геометрія:

...Ты не въ кругѣ, весь ты въ точкѣ,
Я же въ точку не вмѣщусь...

...будешь умирать,
И тогда поймешь и примешь,
Троецнѣтную печать...
О слѣдующемъ стихотвореніи Сологуба помню
только, что было оно написано мастерски, въ уди-
вительномъ ритмѣ.

А кто знаетъ здѣсь его строки, такія загадочныя
и таинственныя, что даже духовные цензора (въ жур-
налѣ «Новый Путь») долго сомнѣвались, пропускать
ли ихъ:

Водой спокойной отражены,

Они безстрастно обнажены

При свѣтѣ тихомъ ночной луны.

Два отрока, двѣ дѣвы творятъ ночной обрядъ...

Эти стихи были спеціально выучены мною на-
изусть — чтобы дразнить В. В. Розанова. Онъ оть-
нихъ въ ярость приходилъ.

Стопами бѣлыхъ ногъ едва колеблютъ струи

И волны, зыбляся у ногъ, звучатъ, какъ поцѣлуи...

— Ерунда, чепуха! сердится Розановъ. Какіе
это поцѣлуи?

Огонь, пылавшій въ тѣлѣ, томительно погасъ

Въ торжественномъ предѣлѣ насталъ послѣдній часъ...

— Да вы скажите, сколько ихъ, сколько ихъ?
Двое или четверо? «Отраженія въ водѣ видны»...
значитъ двое?

Стопами бѣлыхъ ногъ, омытыми отъ пыли,
Таинственный порогъ они переступили...

Этотъ «порогъ» и «предѣлъ» приводили Розанова
въ особый ражъ. Непремѣнно желалъ знать, что это
такое. Однако самого Сологуба спросить никогда
не рѣшался. Со всѣми интимничающій Розановъ
зналъ, что къ Сологубу не очень подъѣдешь: «кир-
пичъ въ сюртукѣ!»

4

...въ молчаніи

Ты постигнешь законъ бытія.

Все едино въ созданіи,

Гдѣ сознанью возникнуть —

Тамъ Я.

...Я — все во всемъ, и нѣтъ иного
Во мнѣ родникъ живого дня.
Во тьмѣ томленія земного
Я — вѣрный путь. Люби меня.

Костюмированный вечеръ.

Небольшая зала изящно отдѣланнаго особняка
въ переулкѣ близъ Невскаго. Розово-рыжія панно
на стѣнахъ. Много электричества. Есть забавные
костюмы. Смѣхъ, танцы...Въ открытыя двери видѣнъ
длинный столъ, сервированный къ ужину. Цвѣты.

Что это за балъ? Большинство безъ масокъ,
и какія все знакомыя лица! Хозяйка — маленькая,
черноволосая, живая, нервная молодая женщина,
съ большими возбужденными глазами. А хозяинъ —
Сологубъ.
Онъ теперь похожъ на стараго римлянина: со-
всѣмъ лысый, гладко выбритый. Въ черномъ сюртукѣ,
попрежнему не суетливый и спокойный, любезный
съ гостями. Онъ много принимаетъ. Новый литера-
турный Петербургъ, переживъ неудачную революцію,
шумитъ и веселится, какъ никогда.

За время моего трехлѣтняго отсутствія многое
измѣнилось. Умерла тихая сестра Сологуба: не «брон-
хитъ» у нея былъ, а чахотка. Очень выросла извѣст-
ность писателя. Какой онъ теперь «городской учи-
тель»! Да и есть ли, существуетъ ли еще сѣренькій
домикъ на Островѣ? Можетъ быть — да, можетъ быть,
еще пахнетъ внизу пылью и мѣлками, но ужъ наверху-
то, навѣрно, не теплятся разноцвѣтныя лампадки...

Сологубъ женился на молодой писательницѣ и
переводчицѣ А. Н. Чеботаревской.

Порывистая, впечатлительная, она окружила его
атмосферой самаго ревниваго поклоненія. Слава Со-
логуба возрастала; никто не думалъ ее оспаривать,
только любящей женѣ все казалось, что къ нему
несправедливы, что у него тамъ или здѣсь —
враги.

Самъ Сологубъ остался вѣренъ себѣ. Такъ же
онъ замкнутъ въ кольцѣ холодка — «не подступиться».
Такъ же, если не больше, спокоенъ, непроницаемъ,
зло-остроуменъ. Если-бъ нужно было однимъ словомъ
опредѣлить узелъ его существа, первый и главный,
то это можно бы сдѣлать даже одной буквой: Я.
Въ самомъ глубокомъ смыслѣ, конечно: въ смыслѣ
понятія личности. Не знаю человѣка съ болѣе ост-
рымъ, подземнымъ, всестороннимъ ощущеніемъ един-
ства человѣческой личности.

Каждая строка его стиховъ; его лирика, его
нѣжность и горечь насмѣшки; его сказка, вплетенная
въ обыденность; его лучшіе разсказы (и лучшій изъ
лучшихъ, Иринушка, «Помнишь, не забудешь?») —
все это о томъ же, о неумирающей памяти, о неуми-
рающей единой любви единаго Я. Весь онъ въ этомъ
божественномъ узлѣ... или въ этой одноіі, воистину
божественной, точкѣ.

Да и теперь, въ наши неслыханные дни, не то же
ли звучитъ въ его отрывочно долетающихъ къ намъ
строкахъ? То же; и только еще новая какая-то нота,
мудрая и сильная. Мнѣ вспомнилось недавно Тют-
чевское «непризнаніе времени», а въ звукахъ —
Шиллеровское:

Не узнавай, куда я путь склонила,
Въ какой предѣлъ отъ міра перешла...

Но лишь вспомнились они, Тютчевъ и Шиллеръ,
а сравнивать съ ними Сологуба я не хочу. Пусть
будутъ они, и пусть будетъ онъ, единственный: вѣдь
въ этомъ все, что каждый — единственный. Только
этого-то, какъ разъ, никто и не понимаетъ.
5

Я здѣсь одинъ, жестокъ мой рокъ,
А ты покоишься далече.

Но предуставленъ Богомъ срокъ,
Когда свершиться нашей встрѣчѣ.

Темно. Сѣрыя, промозглыя сумерки. Очень хо-
лодно въ нетопленной комнатѣ. Сидимъ за столомъ,
у насъ. Сѣрѣется каждый, закутанный. И кажется
закутаннымъ въ тряпки. Впрочемъ, такъ оно почти и
есть. На Сологубѣ пальто старое пузырится, на Ана-
стасіи Николаевнѣ какая-то сѣрая кофта въ мохрахъ,
валенки; а личико у нея — въ кулачокъ, только
глаза безпокойно блестятъ.

И мы не лучше. Мережковскій въ женскомъ бар-
хатномъ, вытертомъ, шушунѣ и въ калошахъ на туф-
ляхъ войлочныхъ.

Это Сологубы пришли къ намъ (пѣшкомъ, ко-
нечно) съ Вас. Острова, какъ часто приходятъ. На
Васильевскій они перебрались давно, еще съ войны
(потянуло на «родную сторону», говорилъ Сологубъ).
Но едва стукнулъ «красный Октябрь» — ихъ съ
квартиры выгнали, забравъ все, и мебель, и книги,
и теперь они ютятся на Островѣ же, въ какомъ-то
«павильонѣ», гдѣ за ночь наростаетъ ледяная кора
на полу.

— Видите, видите, Федоръ Кузьмичъ, — гово-
ритъ съ нервнымъ хохотомъ Анастасія Николаевна,
вонъ у нихъ какой хлѣбъ, цѣлый кусокъ...

На столѣ, дѣйствительно, лежитъ цѣлый фунтъ
чернаго хлѣба, иглистаго отъ соломы.

— Не завидуйте, Анастасія Николаевна. Не
надо завидовать. И у насъ вчера былъ хлѣбъ.

У Сологуба такой же спокойный голосъ, чуть-
чуть , развѣ, поглуше.

Мы бесѣдуемъ... ну, какъ бесѣдовали въ то время
въ Петербургѣ люди, чуть живые не отъ холода и го-
лода только, а отъ того, что отнята у нихъ, съ пищей
и тепломъ, еще свобода самого дыханья.

Чуть живые, а все-таки живые. Говоримъ другъ
другу, что есть на землѣ иныя страны. Есть, напри-
мѣръ, Франція. Парижъ. Тамъ улицы, по улицамъ
люди ходятъ, т. е. по тротуарамъ, а по серединѣ •—
ѣздятъ. И ничего. И даже кафэ есть, не запрещены.
Анастасія Николаевна вдругъ вспомнила, что долго
жила въ Парижѣ. Увѣряетъ, что русскому писателю
при всѣхъ обстоятельствахъ хорошо быть наполовину
парижаниномъ.

— Вотъ и Федоръ Кузьмичъ такъ думаетъ. Онъ
даже по французски сталъ стихи писать...

Но я хочу не французскихъ, а русскихъ стиховъ
Сологуба. И онъ начинаетъ читать, медленно, моно-
тонно, твердо, — одно стихотвореніе за другимъ.

Они такія, что я прошу А. Н., въ передней:
«перепишите ихъ для меня. Хочу ихъ имѣть. Всѣ».
Вышло много листковъ. Объ одномъ. Было и ужасно
— и хорошо перечитывать ихъ. Но я ихъ не помню,
ихъ нѣтъ, не надо о нихъ.

Такъ мы видались, надъ коркой хлѣба, въ мерт-
вомъ холодѣ, — не разъ...

Черезъ долгіе, долгіе мѣсяцы послѣ разлуки,
весной, — письмо. Въ тотъ самый Парижъ, гдѣ
«улицы, и люди ѣздятъ, и ничего». Бездомная воля!
Горька ты, а все слаще и достойнѣе такой же без-
домной неволи...

Писали намъ оба, и самъ Сологубъ, и она. Пи-
сали радостно, что свершилось, наконецъ, что ихъ
«выпускаютъ». Дѣло только за «формальностями».
Ѣдутъ, конечно, въ Парижъ.

Не пріѣхали. Не выпустили ихъ: обѣщали вы-
пустить. Прошла весна, лѣто прошло, и новая осень
наступила.

Этого томленья уже не могла выдержать А. Н.
Ни душа ея, ни тонкое, какъ призракъ, тѣло. Глухой
осенней ночью она бросилась въ замерзающую, чер-
ную воду Невы. Говорили, будто видѣлъ это какой-то
прохожій... Но не знали. А нашли ее только послѣ
половодья, слѣдующей весной.

И было еще одно письмо Сологуба, — вотъ объ
этомъ. Что нашли тѣло и похоронили Анастасію
Николаевну.

Больше ничего не было. Больше я ничего не
знаю.
Пылавшіе въ огнѣ — сгорѣли,
Сказала мнѣ она.

Тебѣ, въ земномъ твоемъ предѣлѣ,
Я больше не нужна.

Любовью сожжена безмѣрной,
И смертью смерть поправъ,
Я вознеслась стопою вѣрной
На росы райскихъ травъ.

И ты найдешь меня, любимый...

Да, вотъ зто я знаю твердо, что онъ ее найдетъ.
Знаю потому, что для него нѣтъ мертвыхъ, но всѣ
живы.

192Ѣ
БЛАГОУХАНІЕ СВДИНЪ

О многихъ
1

Можно ли писать о тѣхъ, кого встрѣчалъ въ го-
ды ранней юности?

Можно, только очень трудно. Юность занята
собою, на окружающихъ смотритъ въ полглаза. Са-
мый неблагодарный, — да и непріятный, — возрастъ
17—20 лѣтъ. Къ жизни еще не привыкъ: къ себѣ
самому тоже; ни жизни, ни смерти, ни людей не
понимаешь, а между тѣмъ убѣжденъ, что отлично
все видишь, понялъ и даже во всемъ слегка разо-
чаровался.

Досадно это юное невниманіе къ внѣшнему, уси-
ленное вниманіе къ себѣ. Но оно естественно, ни-
чего не подѣлаешь. Я буду писать о юныхъ встрѣ-
чахъ, — о знаменитыхъ старикахъ, — просто что за-
мѣтилось и что и какъ запомнилось (соблюдая все-
гдашнее мое правило — держаться лишь свидѣтель-
ства собственныхъ ушей и глазъ. Свѣдѣнія изъ
третьихъ, даже вторыхъ рукъ — опасно сливаются
со сплетнями). Если придется кое-гдѣ упоминать
о себѣ — прошу меня извинить: это возрастъ. Сѣ-
довласые друзья мои извиняли не только неблаго-
дарный возрастъ, но и соотвѣтственно неблагодарный
видъ мой: видъ и манеры избалованнаго подростка.
Журналы уже печатали мои «произведенія», но и это
не дѣлало меня солиднѣе.

Старая литература въ то время была на кончикѣ.
Достоевскій, Тургеневъ, Алексѣй Толстой умерли; но
нѣкоторые, если не столь знаменитые, — все же из-
вѣстные, — «высоко держали знамя» русской литера-
туры: были живы Полонскій, Майковъ, Плещеевъ,
Григоровичъ, Вейнбергъ... не говоря о другихъ,
нынѣ забытыхъ.

Былъ, наконецъ, живъ Левъ Толстой (его, впро-
чемъ, мнѣ пришлось увидѣть много позже).

Признаться, меня въ первое время удивляло, что
и зти «еще живы». Удивляло не разумно, конечно,
а въ ощущеніи: если въ хрестоматіи учишь стихи
Пушкина, Полонскаго и Плещеева, если съ один-
надцати до шестнадцати лѣтъ одинаково читаешь Го-
голя, Толстого, Григоровича и Достоевскаго — на-
чинаетъ казаться, что всѣхъ ихъ, безъ изъятія, давно
нѣтъ, какъ людей — есть ихъ книги. Это, впрочемъ,
странное чувство, его трудно передать, а юности оно
свойственно.
Первымъ знакомцемъ моимъ былъ Плещеевъ. Съ
него у меня и началось влеченіе къ благоуханнымъ
сѣдинамъ». «Благоуханье сѣдинъ» — не теперешнее,
а именно тогдашнее мое выраженье.

А. Н. Плещеевъ завѣдывалъ стихотворнымъ от-
дѣломъ «Сѣвернаго Вѣстника» (самая первая редак
ція: Анна Михайловна Евреинова съ мопсомъ, изда-
ніе Сабашниковой).

Мы пригласили Плещеева обѣдать и рѣшили по-
стараться: знали, что онъ любитъ покушать.

Пріѣхалъ онъ съ очень тонкой любезностью: при-
везъ мнѣ на прочтеніе редакціонные стихи. Я, не
безъ гордой радости, соглашаюсь ему «помочь».

— Это вотъ, говоритъ Плещеевъ, — настоящіе
поэты. Льдовъ, — молодой, но ужъ печатался. Апол-
лонъ Коринфскій... А это — не знаю, всякіе, въ
редакцію присланы...

Мнѣ, однако, и Льдовскіе не очень нравятся:
врожденное, вѣрно, чувство къ стихамъ. Я, вѣдь,
и самого Плещеева считаю «дѣтскимъ» поэтомъ и уже
отлично понимаю, чѣмъ Пушкинскій «Пророкъ»
лучше Лермонтовскаго...

Стараюсь убѣдить себя, что къ «живымъ» поэтамъ
надо быть снисходительнѣе (хотя почему?), но
Льдовскіе, вотъ зти, все не нравятся:

...И грезятъ ландышей склоненные бокалы
О тайнахъ бытія...
Мережковскій кричитъ, что Льдовъ настоящій
поэтъ, что у него есть «дивные» стихи:

Какъ пламя дальняго кадила

Закатъ горѣлъ и догоралъ.

Ты равнодушно уходила,
Я пламенѣлъ — я умиралъ...

Плещеевъ склоняется и къ «бокаламъ», я скромно
не противорѣчу. За то изъ вороха несчастныхъ «не-
извѣстныхъ» извлекаю немедля презабавныя стро-
ки, — описаніе весны:

Лѣсъ листвою одѣёгся,
Зеленѣютъ деревья,
И въ кустахъ ужъ раздается
Громкій голосъ соловья...

Плещеевъ мнѣ очень нравится. Онъ — большой,
нѣсколько грузный старикъ, съ гладкими, довольно
густыми волосами, желто-бѣлыми (просѣдь блондина),
и великолѣпной, совсѣмъ бѣлой, бородой, которая
нѣжно стелется по жилету. Правильныя, слегка рас-
плывшіяся, черты; породистый носъ и какъ-будто
суровыя брови... но въ голубоватыхъ глазахъ — та-
кая русская мягкость, особая, русская, до разсы-
панности, доброта и дѣтскость, что и брови кажутся
суровыми — «нарочно».

Нравилось мнѣ въ Плещеевѣ и его добродушное
эпикурейство. Когда-то онъ имѣлъ состояніе, но по-
койный Щедринъ говорилъ, что онъ его «въ Москвѣ
на сладкихъ пирожкахъ проѣлъ». И на хлѣбосоль-
ствѣ, вѣроятно. Теперь, въ Петербургѣ, онъ жилъ
стѣсненно, почти въ нуждѣ. Получалъ изъ «Сѣв.
Вѣстника» грошовое жалованье...

Противъ собора Спаса Преображенія — у Пле-
щеевыхъ скромная квартира въ партерѣ, съ очень
низкими потолками. Случались тамъ «вечеринки»
(не часто). И когда набьется куча всякаго народу,
старыхъ, молодыхъ, знаменитыхъ и неизвѣстныхъ, —
душно. Молодежь пѣла хоромъ, потомъ затѣвались
танцы. Старикъ Плещеевъ такъ бодро и благостно
глядѣлъ на танцующихъ, что, вотъ, кажется, самъ
сейчасъ пойдетъ вальсировать.

Мы бывали въ семьѣ Плещеева и запросто. Сына
его тогда не помню, а лишь вторую жену, Катерину
Михайловну, ея дочь, молоденькую Любочку, и дочь
Плещеева отъ перваго брака, Леночку, представи-
тельную, красивую блондинку съ изящными руками.

Къ намъ Плещеевъ любилъ приходить одинъ,
обѣдать или такъ. Мы болтали о стихахъ и о чемъ
придется. Ему нравилась моя живость и юность:
увѣрялъ, что юность его вообще «расшевеливаетъ».

О стихахъ мы, однако, говорили больше о ре-
дакціонныхъ, и если о литературѣ — то скорѣе
о современныхъ литературныхъ дѣлахъ и дѣлишкахъ.
Разъ, впрочемъ, Плещеевъ разсказывалъ о Некрасо-
вѣ: какъ Некрасовъ, поздно ночью, читалъ ему
у себя, вслухъ, только что написанную поэму «Ры-
царь на часъ». И читалъ такъ, что когда дошелъ до
извѣстныхъ строкъ обращенья къ матери:

...Уведи меня въ станъ погибающихъ
За великое дѣло любви, —

то и Плещеевъ, и самъ Некрасовъ (кажется, былъ,
и еще кто-то) — плакали, Плещеевъ даже рыдалъ,
уронивъ голову на столъ.

Плещеевъ разсказывалъ объ зтомъ очень просто,
но когда разсказывалъ — было понятно, что и не-
льзя иначе, и что самъ въ ту минуту, вѣрно, такъ
же бы плакалъ.

Никогда Плещеевъ не говорилъ ни о Полон-
скомъ, ни о Майковѣ. И вотъ, я, приглядываясь къ
петербургской жизни, дѣлаю открытіе: существуетъ
какая-то черта, раздѣляющая литературныхъ людей,
литературныхъ стариковъ, да и всѣхъ вообще, по-
жалуй. Есть оказывается, «либералы», какъ Пле-
щеевъ, Вейнбергъ, Семевскій, и затѣмъ другіе, не
либералы, или менѣе либералы. Самымъ худшимъ
считался, еще незнакомый мнѣ, старикъ Суворинъ,
редакторъ «Новаго Времени». Газету всѣ читаютъ,
а писать въ ней «нельзя».

Но какъ, все-таки, удивляло меня вначалѣ: вотъ
два поэта, ихъ мы и называть привыкли вмѣстѣ,
и въ хрестоматіяхъ они рядомъ, и оба «живы» ока-
зались, и въ одномъ городѣ живутъ: Плещеевъ и По-
лонскій. А никогда не видятся, другъ у друга не
бываютъ... Лишь понемногу начинаю я разбираться.
Полонскій? Да, и онъ старый русскій поэтъ, и въ
тѣхъ же хрестоматіяхъ напечатанъ, и такъ же не
богатъ, какъ Плещеевъ, и даже въ квартирѣ, чуть
получше Плещеевской, почти такіе же низкіе по-
толки, — только и разницы, что она на самой вышкѣ,
на пятомъ этажѣ, а Плещеевская совсѣмъ на тро-
туарѣ. И у Полонскаго въ семьѣ молодежь, — юная
дочь, сыновья-студенты... Но Полонскій — цензоръ.
Теперь ли цензоръ, или былъ во время оно — не
знаю, однако уже понимаю смутно: Плещеева, съ его
прекрасной, почтенной бородой и стихотвореніемъ
«Впередъ, безъ страха и сомнѣнья!» — должна раз-
дѣлять нѣкая бездна съ цензоромъ, который «запре-
щаетъ». У П. И. Вейнберга тоже великолѣпная бо-
рода (въ другомъ стилѣ) и свое, соотвѣтственное,
стихотвореніе, «Море» —

Безконечной пеленою
Развервулось предо мною...

и Вейнбергъ тоже не бываетъ на пятницахъ Полон-
окаго-цензора...

Таковы мои первыя, формальныя, наблю-
денія. Детали отъ меня еще ускользаютъ: почему
мы, — я, Мережковскій и другіе молодые литера-
торы и даже нѣкоторые не совсѣмъ молодые, — мо-
жемъ бывать и у Плещеева, и у Полонскаго...
и ничего? Почему у Суворина, къ примѣру, и мы
бывать не можемъ, хотя онъ не цензоръ?

Но зти детали не очень безпокоятъ меня; я съ
удовольствіемъ, пока что, иду и къ Полонскому.

2

«Пятницы» Полонскаго — совсѣмъ другое, не-
жели вечеринки Плещеева. Разницу я еще не могу
опредѣлить, ибо зто оттѣнокъ, но я ее чувствую.

Большая зала съ окнами на двѣ улицы, Зна-
менскую и Бассейную (вышка Полонскаго — угло-
вая). Во всю длину залы — накрытый чайный столъ
(часто, бывало, думаю: и откуда такая длинная
скатерть?).

За столомъ — гости.

Сухонькая, улыбающаяся хозяйка (вторая жена
Полонскаго, Жозефина А.). У оконъ гдѣ-то рояль,
а въ самомъ углу, надъ растеніями, громадная бѣ-
лая статуя... Амура, кажется. Ее отовсюду видно,
въ залѣ только она да этотъ чайный столъ.

Гостей всегда много, но не тѣсно, ибо гости мѣ-
няются: когда приходятъ новые, — встаютъ и уходятъ
тѣ, кто чай кончилъ.

Уходятъ, черезъ маленькую гостиную, въ каби-
нетъ хозяина, который въ залѣ никогда не присут-
ствуетъ. Онъ сидитъ въ этой, довольно узкой, комна-
тѣ, неизмѣнно на своемъ мѣстѣ, въ креслѣ за пись-

меннымъ столомъ.

Вижу этотъ столъ и за нимъ, лицомъ къ двери,
большого угловатаго старика — Якова Петровича.
Кресло не очень низкое. Полонскій сидитъ бодро,
сутулясь чуть-чуть. Рядомъ — его костыли.

У него нѣтъ бѣлоснѣжной бороды Плещеева.
Борода не короткая — но и не длинная, и весь
онъ скорѣе сѣрый, чѣмъ бѣлый; весь въ просѣди.
Глаза ужасно живые и прегромкій голосъ. То кри-
читъ весело, то трубитъ сердито или торжественно.
Иногда стучитъ костылемъ.

Отъ приходящихъ въ кабинетъ гостей его отдѣ-
ляетъ письменный столъ, и гости сидятъ прямо
передъ Полонскимъ, на стульяхъ или на диванѣ
у стѣны. Онъ и говоритъ со всѣми вмѣстѣ, точно
всегда немножко съ эстрады. Впрочемъ, бываетъ,
что кто-нибудь садится на стулъ сбоку, поговорить
поближе.

Ко мнѣ Полонскій проявилъ сразу большое бла-
говоленье. Часто усаживалъ около себя.

Гости въ кабинетѣ подбирались все солидные,
вѣроятно извѣстные (не мнѣ, въ то время). Моло-
дежь, — дѣти Полонскаго со своими гостями, сту-
дентами и барышнями, хохотала въ смежной комна-
тѣ, куда была открыта дверь.

Признаюсь: вначалѣ эта смежная комната воз-
буждала во мнѣ грустную зависть. Ужасно хотѣ-
лось туда, къ нимъ, гдѣ было такъ весело. Хотѣ-
лось, — и увы, было невозможно. Что жъ такое, что
мнѣ лѣтъ меньше, чѣмъ многимъ изъ нихъ; они —
петербургская «молодежь», и у нихъ свои дѣла. Я —
другое, я ужъ литераторъ, я печатаюсь. Мнѣ надо
сидѣть въ кабинетѣ и слушать, что говорятъ лите-
раторы.

Безвыходность положенія смирила меня. Что жъ,
постараемся и здѣсь не скучать. Если бы дверь они,
однако, затворяли!

Полонскій охотно говоритъ о себѣ, о своихъ сти-
хахъ. Разсказываетъ, какія именно слова онъ соз-
далъ, первый ввелъ въ литературу. Если Достоев-
скій бросилъ слово «стушеваться», то онъ, По-
лонскій, создалъ «непроглядную» ночь. Меня, по
правдѣ сказать,-эти «новыя» слова не плѣняли, уже
казались банальностями. Удивило только открытіе,
что слово «предметъ» не существовало до Карамзина:
онъ оказался его творцомъ.

Полонскій, когда его просили, съ удовольствіемъ
читалъ стихи, и это бывало нерѣдко.

Читалъ онъ любопытно, совсѣмъ по-своему. Такъ
же, вѣроятно, какъ читалъ и не на этой домашней
«эстрадѣ», за письменнымъ столомъ, а на настоящей,
гдѣ мнѣ слышать его не пришлось.

Читалъ густо, тромбонно, съ непередаваемой,
устрашающей, завойкой. Его чтеніе у меня въ ушахъ,
я могу его приблизительно «передразнить», но опи-
сать не могу. Плещеевъ и Вейнбергъ читали съ
тѣмъ условнымъ паѳосомъ, котораго требовалъ то-
гдашній студентъ. Чтеніе Полонскаго было другое.
Сначала дѣлалось смѣшно, а потомъ нравилось.

Есть фо-орма, — но она пуста!
Краси-иво, — но не красота!

Эти строчки, сами по себѣ недурныя, значитель-
ныя во всякомъ случаѣ, производили большое впе-
чатлѣніе въ густомъ рыканіи Полонскаго.

Такъ же декламировалъ онъ и свое единственное,
считавшееся «либеральнымъ», стихотвореніе:

Что мвѣ она? Не жена, не любовница,
И не родная мнѣ дочь.

Такъ почему жъ ея доля проклятая
Спать не даетъ мнѣ всю ночь?..

Не знаю, какъ случилось, что другое его, воистину
прекрасное, стихотвореніе не пользовалось популяр-
ностью; и самъ Полонскій не читалъ его (при мнѣ),
и съ эстрады его, кажется, рѣдко читали другіе.
Легко представляю себѣ, какъ громовержно про-
декламировалъ бы его Яковъ Петровичъ:

Писатель, если только онъ
Волна, а океанъ — Россія,
Не можетъ быть не возмущенъ,
Когда возмущена — стихія.
Писатель, если только онъ
Есть нервъ великаго народа,
Не можетъ быть не пораженъ,
Когда поражена —• свобода!

Но «студентъ» требовалъ, чтобы его звали «Впередъ,
безъ страха и сомнѣнья», довѣрялъ только бѣлымъ
бородамъ, а какіе стихи, хорошіе или плохіе, — ему
было въ высокой степени наплевать.

Кого только не приходилось видѣть на пятни-
цахъ Полонскаго! Писатели, артисты, музыканты...
Тутъ и гипнотизеръ Фельдманъ, и нововременскій
предсказатель погоды Кайгородовъ, и разсказчикъ
Горбуновъ, и семья Достоевскаго, и Антонъ Ру-
бинштейнъ... На ежегодномъ же вечерѣ-монстрѣ, въ
концѣ декабря, въ день рожденія Полонскаго, бы-
вало столько любопытнаго народа, что, казалось
«весь Петербургъ» выворотилъ свои завѣтныя нѣдра.

Хозяинъ сидѣлъ тамъ же, на томъ же мѣстѣ, за
письменнымъ столомъ, и торжественно принималъ
поздравленія. Впрочемъ, однажды, въ этотъ день, онъ
продвинулся на своихъ костыляхъ въ залу; нена-
долго, лишь пока Антонъ Рубинштейнъ, оторванный
отъ игры въ карты и набросившійся на клавиши, съ
такимъ озлобленіемъ и съ такой силой терзалъ рояль,
точно это былъ его личный врагъ.

Всѣ комнаты отворены и всѣ полны народу. Ни-
какихъ танцевъ (и карточный столъ всего одинъ,
спеціально для Рубинштейна: по пятницамъ же карты
никому не разрѣшались). Гости все солидные, съ
сановными лицами и даже со звѣздами... Жена
гр. Алексѣя Толстого, изящно-некрасивая, подъ
чернымъ покрываломъ, какъ вдовствующая импера-
трица, улыбается тѣмъ, кого ей представляютъ... Мнѣ
подумалось: а вѣдь это ей написано:

Средь шумнаго бала, случайно,
Въ тревогѣ мірской суеты,
Тебя я увидѣлъ, но тайна
Твои покрывала черты...

Всѣ ли знаютъ, что балъ этотъ — маскарадъ, «тай-
на» — просто маска, и покрывала она рѣдко-некра-
сивыя черты лица?

Люблю ли тебя — я не знаю,
Но кажется мнѣ, что люблю...

Какая магія въ этомъ стихотвореніи! И какое
волшебство — душа человѣческая! Не видѣлъ лица —-
и лишь «казалось», что любитъ. Увидалъ, — такое
некрасивое (въ молодости она была еще некраси-
вѣе) — и вотъ, — уже навѣрно знаетъ, что любитъ...

Среди толпы, то въ той, то въ этой комнатѣ,
прохаживался, особнякомъ, какой-то странноватый
человѣкъ. Мы съ нимъ все поглядывали другъ на
друга, я на него, онъ на меня. Не очень высокій,
худощавый, походка неторопливая, зацѣпляющая
каблуками полъ. Блѣдный... старикъ?нѣтъ, неизвѣст-
наго возраста человѣкъ-существо, съ жилистой пти-
чьей шеей и — главное (это то меня и поразило) —
съ особенно блѣдными, прозрачными-восковыми, боль-
шими ушами. Въ этихъ ушахъ было даже что-то
жуткое.

Все ходитъ ушанъ, все посматриваетъ. Ни съ
кѣмъ не говоритъ. Нѣтъ, вотъ остановился, разгова-
риваетъ съ дочерью Достоевскаго... Опять пошелъ.
И возвращается. Ахъ, теперь они о чемъ-то разго-
вариваютъ съ Минскимъ. Надо спросить Минскаго.

Но Минскій затерялся въ толпѣ и нашелся толь-
ко черезъ долгое время, когда ушанъ совсѣмъ исчезъ.

— Скажите, пожалуйста, кто это былъ... съ
ушами? Подошелъ къ вамъ недавно, у окна?

— Какъ, вы не знаете? А онъ меня о васъ спра-
шивалъ. Да это Побѣдоносцевъ!

3

Я вернусь къ Полонскому, ибо помню еще одну
черту въ немъ, не лишенную интереса, но сейчасъ
мнѣ хочется дорисовать милый обликъ все-таки
перваго изъ моихъ старыхъ друзей — Плещеева.

Мы часто видѣлись, а если не видѣлись — то
писали другъ другу записочки и даже цѣлыя письма.
Когда же лѣтомъ разъѣхались — онъ на дачу, на
станцію Преображенскую, мы — подъ Москву,
переписка наша стала необыкновенно оживленной.
Я какъ-будто вижу его меленькій-меленькій черный
почеркъ, на небольшихъ почтовыхъ листикахъ, по
линейкамъ. О чемъ только не писалъ онъ мнѣ! И о
стихахъ, и о жизни, и о людяхъ, и о дачѣ... Но
тонъ былъ всегда прелестный: никогда — какъ
старшій пишетъ младшему; дѣтская и нѣжная шут-
ливость, ну совсѣмъ точно не лежало между нами
четыре десятка лѣтъ.

Писалъ о журнальныхъ дѣлахъ... И вдругъ,
однажды, такое письмо: «... скажите Дм. С-чу (Ме-
режковскому), чтобы онъ не спѣшилъ искать изда-
теля для своихъ двухъ книгъ, и къ Суворину по-
дождалъ бы обращаться: я, можетъ быть, самъ ихъ
издамъ. Вы удивитесь, спросите, откуда у меня день-
ги? Дѣло въ томъ, что случилась неожиданность:
я, кажется, скоро буду богатъ, и очень богатъ...».

Дѣйствительно, неожиданность: на голову Пле-
щеева свалилось громадное наслѣдство. Боюсь на-
путать, но, кажется, отъ какой-то дальней родствен-
ницы, на которую онъ и разсчитывать почти не могъ.
Наслѣдство спорное; однако послѣ хлопотъ его утвер-
дили, и Плещеевъ очень быстро, со всей семьей,
уѣхалъ въ Парижъ.

Въ тотъ годъ, къ веснѣ, и мы съ Мережковскимъ
рѣшили съѣздить недѣль на шесть заграницу — въ
Италію.
Это было мое первое заграничное путешествіе.
По Россіи-то пришлось покататься—«отъ финскихъ
хладныхъ скалъ до пламенной Колхиды», — но
Европа... вѣдь Европа совсѣмъ другое!

И она захватила меня съ самой Вѣны. Венеція,
первый итальянскій городъ, такъ навсегда и оста-
лась въ воспоминаніи «самымъ первымъ городомъ на
свѣтѣ».

Мы жили тамъ уже двѣ недѣли, когда разъ Ме-
режковскій, увидѣвъ въ цвѣтномъ сумракѣ св. Марка
сутулую спину высокаго старика въ коричневой
крылаткѣ, сказалъ:

— А вѣдь это Суворинъ! Другой, что съ нимъ —
Чеховъ. Когда они выйдутъ на площадь, я поздоро-
ваюсь съ Чеховымъ. Онъ насъ познакомитъ съ Суво-
ринымъ. Буренину я бы не подалъ руки, а Суво-
ринъ, хоть и того же поля ягода, но на вкусъ иная.
Любопытный человѣкъ, во всякомъ случаѣ.

Чехова мы оба считали самымъ талантливымъ изъ
молодыхъ беллетристовъ. Мережковскій даже не-
давно написалъ о немъ статью въ Сѣв. Вѣстникѣ.
И однако меня Чеховъ мало интересовалъ: дѣтское
убѣжденіе, во-первыхъ, что все равно никто изъ
теперешнихъ не сравнится съ Гоголемъ, Толстымъ
и Достоевскимъ, а, во-вторыхъ, и безотносительно пи-
санья Чехова казались мнѣ какими-то жидкими. Ну,
а познакомиться со «страшнымъ» Суворинымъ — хо-
тѣлось: и привычка къ старикамъ, да и любопытно.
Я отступаю отъ моей темы, касаясь Суворина:
вѣдь его сѣдины — совсѣмъ не «благоухали!» Позво-
ляю себѣ такое отступленіе ради интереса, который
имѣетъ его характерная для Россіи личность.

Но ранѣе я, кажется, дерзну на еще большую
вольность: скажу нѣсколько словъ о Чеховѣ. А у
него не только не было «сѣдинъ», но даже чувствова-
лось, что никогда никакихъ и не будетъ. Не оттого,
что приходила мысль о его ранней смерти. Но от-
того, что Чеховъ, — мнѣ, по крайней мѣрѣ, — ка-
зался природно безъ лѣтъ.

Мы часто встрѣчались съ нимъ въ теченіе всѣхъ
послѣдующихъ годовъ; и при каждой встрѣчѣ — онъ
былъ тотъ же, не старше и не моложе чѣмъ тогда,
въ Венеціи. Впечатлѣніе упорное, яркое; оно потомъ
очень помогло мнѣ разобраться въ Чеховѣ какъ че-
ловѣкѣ и художникѣ. Въ немъ много чертъ любопыт-
ныхъ, исключительно своеобразныхъ. Но онѣ такъ
тонки, такъ незамѣтно уходятъ въ глубину его
существа, что схватить и понять ихъ нѣтъ возмож-
ности, если не понять основы его существа.

А эта основа —- статичность.

Въ Чеховѣ былъ геній неподвижности. Не
мертваго окостенѣнія: нѣтъ, онъ былъ живой чело-
вѣкъ, и даже рѣдко одаренный. Только всѣ дары
ему были отпущены сразу. И одинъ (если и это даръ)
былъ даръ — не двигаться во времени.

Всякая личность (въ философскомъ понятіи) —
ограниченность. Но у личности въ движеніи — гра-
ницы волнующіяся, зыбкія, упругія и растяжимыя.
У Чехова онѣ тверды, разъ навсегда опредѣлены. Что
внутри есть — то есть; чего нѣтъ —• того и не бу-
детъ. Ко всякому движенію онъ относится какъ къ
чему-то внѣшнему и лишь какъ внѣшнее его пони-
маетъ. Для иного пониманія надо имѣть движеніе
внутри. Да и все внѣшнее надо умѣть впускать въ
свой кругъ и связывать съ внутреннимъ въ узлы.
Чеховъ не зналъ узловъ. И былъ такой, какимъ
былъ — сразу. Не возрастая — естественно былъ
онъ чуждъ и «возрасту». Родился сорокалѣтнимъ —
и умеръ сорока лѣтнимъ, какъ бы въ собственномъ
зенитѣ.

«Нормальный человѣкъ и нормальный прекрас-
ный писатель своего момента», сказалъ про него
однажды С. Андреевскій. Да, именно — момента.
Времени у Чехова нѣтъ, а моментъ очень есть. Сло-
во же «нормальный» — точно для Чехова придумано.
У него н наружность «нормальная», по немъ, по
моменту. Нормальный провинціальный докторъ, съ
нормальной степенью образованія и культурности,
онъ соотвѣтственно жилъ, соотвѣтственно любилъ,
соотвѣтственно прекрасному дару своему — писалъ.
Имѣлъ тонкую наблюдательность въ своемъ предѣ-
лѣ — и грубоватыя манеры, что тоже было нормально.

Даже болѣзнь его была какая-то «нормальная»,
и никто себѣ не представитъ, чтобы Чеховъ, какъ
Достоевскій или князь Мышкинъ, повалился передъ
невѣстой въ припадкѣ «священной» эпилепсіи, опро-
кинувъ дорогую вазу. Или — какъ Гоголь постился
бы десять дней, сжегъ Чайку, Вишневый садъ, Трехъ
Сестеръ, и лишь потомъ — умеръ. Иногда Чеховъ
дѣлалъ попытки (довольно равнодушныя) написать
что-нибудь выходящее изъ рамокъ нормальнаго ра-
ціонализма. Касался «безумія» (не безуміе ли Гоголь,
не безуміе ли черти Достоевскаго и даже старецъ
Зосима, да и Толстой не безумецъ ли со своимъ
«Хозяиномъ»?), но у Чехова въ такихъ вещахъ вы-
ходило самое нормальное сумасшествіе, описанное
тонко, наблюдательно, даже нѣжно, и — по-доктор-
ски извнѣ. Или же получалась — это геніально ска-
залъ про «Чернаго монаха» одинъ мой другъ — про-
сто «мрачная олеографія».

Такъ же извнѣ смотрѣлъ Чеховъ и на женщи-
ну, •— вѣдь онъ мужчина! и въ немъ самомъ ни
одной черты женской! Онъ наблюдаетъ ее, изслѣдуетъ
ее; нормально ухаживаетъ, если она ему нравится,
нормально женится. Очень показательны въ этомъ
смыслѣ его письма (недавно выпущенныя) къ невѣ-
стѣ и женѣ. Какъ все въ нихъ «соотвѣственно»,
все на своихъ мѣстахъ, и какъ «нормально»!

Чеховъ, уже по одной цѣльности своей, — чело-
вѣкъ замѣчательный. Онъ, конечно, близокъ и ну-
женъ душамъ, тяготѣющимъ къ «нормѣ» и къ стати-
кѣ, но безсловеснымъ. Онъ ихъ выразитель «въ
искусствѣ». Впрочемъ — не знаю, гдѣ теперь эти
души: жизнь, движеніе, событія все перевернули,
и Богъ знаетъ, что сдѣлали съ понятіемъ «нормы».
Вѣдь и норма — линія передвижная; Чеховъ былъ
«нормальный человѣкъ и писатель момента», т. е.
и нормы, взятой въ статикѣ.

Отступленіе мое, однако, затянулось. Давно пора
вернуться въ Венецію.

«Страшный» Суворинъ (онъ даже у «цензора»
Полонскаго не бывалъ!) мнѣ понравился. Какой жи-
вой старикъ! Точно ртутью налитъ. Флегматичный
Чеховъ двигался около него, какъ осенняя муха.
Это Суворинъ «вытащилъ» его заграницу и явно
«шапронировалъ», показывалъ ему Европу, Италію.
Слегка тыкалъ носомъ и въ Марка, и въ голубей,
и въ какія-то «произведенія искусства». Ироничный
и умный Чеховъ подчеркивалъ свое равнодушіе,
нарочно «ничему не удивлялся», чтобы позлить
патрона. Съ добродушіемъ, впрочемъ: онъ прекрасно
относился къ Суворину.

Но было въ Чеховѣ немножко и настоящаго без-
различія къ «чудесамъ Европы». У него уже имѣлся
на нихъ свой, чеховскій, взглядъ. Суворинъ, смѣясь,
съ досадой, жаловался:

— Вотъ, все просится скорѣе въ Римъ. Авось,
говоритъ, тамъ можно гдѣ-нибудь хоть на травкѣ
полежать!

Послѣдніе дни въ Венеціи мы провели почти
вмѣстѣ. Всякій вечеръ гуляли по городу, потомъ шли
пить «фалерно» въ роскошный длинный салонъ су-
воринскихъ аппартаментовъ, въ лучшей гостиницѣ
на Каналѣ. Салонъ этотъ былъ увѣшанъ венеціан-
скими, безрамными, зеркалами и люстрами со свер-
каньемъ стеклянныхъ подвѣсокъ. Золотое фалерно
тоже сверкало. И всѣ были веселы. Веселѣе всѣхъ —•
Суворинъ. Болталъ безъ умолку, даже на мѣстѣ
усидѣть не могъ, все вскакивалъ. Каждую минуту
мы съ нимъ затѣвали споръ. Спорилъ горячо, убѣ-
ждалъ, доказывалъ, отстаивалъ свое мнѣніе и...
вдругъ останавливался. Пожималъ плечами. Со-
всѣмъ другимъ тономъ прибавлялъ:

— А чортъ его знаетъ! Можетъ, оно все и не такъ.

Меня эти его переверты, къ собственному мнѣ-
нію презрительные, тогда просто забавляли. Лишь
вдолгѣ (мои личныя отношенія съ Суворинымъ Ве-
неціей не кончились; встрѣчались мы, положимъ,
рѣдко, случайно, но временами начинали переписку,
довольно рѣзкую) — лишь очень вдолгѣ сталъ мнѣ
понятенъ глубокій душевный нигилизмъ этого при-
мѣчательнаго русскаго человѣка. Талантливый, съ
хитрецой умный, онъ всего ‘себя, чортъ знаетъ по-
чему, даже безъ удовольствія, душевно выпустилъ
въ трубу. По русски.

Очень русское было у него и лицо. Какъ у Пле-
щеева, какъ у Полонскаго. Но Плещеевъ, хоть и
звалъ «впередъ, безъ страха и сомнѣнья», былъ на-
стоящій русскій баринъ, родовитый, мягкотѣлый, съ
широкой повадкой, съ лѣнцой. Въ чертахъ Полон-
скаго — меньше добродушія; мелькало что-то, чуть-
чуть, отъ петербургскаго чиновника. Настоящимъ
чиновникомъ, изъ важныхъ, смотрѣлъ красивый,
сухонькій, подобранный Майковъ съ пронзительно-
умными глазами. Должно быть, Тургеневъ имѣлъ
барственно-помѣщичій видъ: его не сохранилъ, или
не достигъ слишкомъ живой и мелочный Григоро-
вичъ, когда (въ тѣ годы) устроилъ свою прическу
и бородку «совсѣмъ подъ Тургенева».

А у Суворина было — тоже русское, но русское
мужицкое лицо. Не то, что грубое, и сказать, что
въ Суворинѣ оставалась мужиковатость — никакъ
нельзя. Но неуловимая хитринка сидѣла въ немъ;
и черты, и весь обликъ его — именно обликъ умнаго
и упрямаго русскаго мужика. Сѣдоватая борода не
коротко подстрижена; глаза, изъ подъ густыхъ бро-
вей, глядятъ весело и лукаво; зачесанные назадъ во-
лосы (прежде, вѣрно, русые) еще не порѣдѣли, только
зализы на лбу. Оттого что высокъ — сутулится,
голова немного уходитъ въ плечи.

Моя живость, очевидно, нравилась ему, какъ Пле-
щееву; но чужая молодость, чтобы самому молодѣть
около нея, была ему ненужна: имѣлся, какъ-будто,
достаточный запасъ собственной.

Вечера наши кончались тѣмъ, что Суворинъ и Че-
ховъ шли насъ провожать въ нашу скромную гости-
ницу. Я — впереди съ Суворинымъ, за нами Чеховъ
и Мережковскій. Пока мы продолжаемъ нашъ споръ,
и Суворинъ горячится, и отлетаютъ во всѣ стороны
полы его коричневой размахайки, — Чеховъ ровнымъ
баскомъ своимъ разсказываетъ, что любитъ здѣсь,
попозднѣе, спрашивать каждую итальянскую «дѣ-
вочку», — диапѣо? Болѣе подробныхъ наблюденій,
за неумѣніемъ говорить по итальянски, ему не
удается сдѣлать, такъ, по крайней мѣрѣ, хоть узна-
етъ, до чего можетъ дойти дешевизна. Онъ уже
встрѣтилъ одну, которая отвѣтила ему: «сіпдие»...

Мы всѣ въ одномъ и томъ же купе выѣхали въ
Пизу. Дорогой спорили о Буренинѣ. Впрочемъ — не
спорили: на всѣ мои рѣзкости Суворинъ виновато
пожималъ плечами и говорилъ:

— Да, чортъ его знаетъ... Нехорошій человѣкъ,
нельзя сказать, чтобы хорошій...

Начиная съ Пизы, Суворинъ и Чеховъ стали насъ
неудержимо обгонять. Изъ Пизы они уѣхали черезъ
нѣсколько часовъ, на другой же день. Во Флоренціи
мы ихъ застали на кончикѣ — Чехову Флоренція
вовсе не понравилась. Ъхали маршъ-маршемъ. Въ
послѣдній разъ столкнулись въ Римѣ, въ бѣлой
церкви Санъ-Паоло. Солнечный день. Голубыя и ро-
зовыя пятна — отъ цвѣтныхъ стеколъ — на бѣломъ
мраморѣ. Опять живой и быстрый Суворинъ, медли-
тельный Чеховъ... Ужъ не знаю, удалось ли ему
тутъ, въ Римѣ, гдѣ-нибудь «на травкѣ полежать»...
і

Мы разсчитывали быть въ началѣ мая уже въ
Россіи. Но вотъ середина мая, а мы — въ Парижѣ!
Въ новомъ для меня Парижѣ, съ совсѣмъ еще но-
венькой Эйфелевой башней, — вѣдь ее не такъ давно,
къ послѣдней выставкѣ, построили. Еще и парижане
къ ней не привыкли.

Что же случилось?

Случилось, что пришло въ Римъ очаровательное,
нѣжное письмо Плещеева: разъ ужъ мы заграницей —
какъ не пріѣдемъ къ нему? «...Ну, хоть ненадолго,
если бъ вы знали, какъ тутъ хорошо! Май — лучшій
мѣсяцъ въ Парижѣ. Пріѣзжайте прямо въ мою гости-
ницу...»

Гостиница эта оказалась отелемъ МігаЬеап (то-
гда еще не перестроеннымъ). Широкій балконъ пле-
щеевскихъ аппартаментовъ выходитъ на улицу, и пря-
мо передо мною — скромная, золотая вывѣска
«ХѴогѣЬ». Налѣво сѣрѣетъ вандомская колонна, внизу
весело позваниваютъ бубенчики фіакровъ.

— Правда, хорошо? спрашиваютъ нарядныя до-
чери Плещеева, показывая мнѣ «свой» Парижъ. —
А какъ васъ папа ждалъ!

Старикъ тоже съ нами. А потомъ мы пьемъ чай
на кругломъ столѣ, въ салонѣ. Алексѣй Николаевичъ
оживленъ. Очень обрадовался мнѣ — да и я ему.
Въ немъ, впрочемъ, есть какая-то перемѣна. Не та,
что вотъ, вмѣсто низенькой залы на Спасской, онъ
сидитъ въ креслѣ лучшаго парижскаго отеля на гие
сіе Іа Раіх. Но онъ похудѣлъ, осунулся, и въ креслѣ
сидитъ тяжелѣе; онъ, несмотря на оживленіе, больше
«старикъ», чѣмъ былъ въ Петербургѣ, когда взби-
рался къ намъ на пятый этажъ.

Но это еще едва замѣтно. Парижъ его «расшеве-
ливаетъ», говоритъ онъ, какъ вѣчная молодость. До-
ма не сидится. Мы ходимъ съ нимъ по улицамъ,
ѣдемъ въ Булонскій лѣсъ, а вечеромъ — въ кафе
<1ея АтЪазяасІеигя, гдѣ молоденькая, тоненькая сііхеиэе
въ черныхъ перчаткахъ, Іѵеѣіе ОиіІЪегІ, произво-
дитъ фуроръ.

Бываетъ, что обѣдъ особенно вкусенъ (а Пле-
щеевъ любитъ покушать); разъ, послѣ особенно
плотной трапезы, онъ сказалъ: «ну, теперь ведите
меня въ акйоттоіг»! и тотчасъ же самъ добродушно
расхохотался надъ собой:

— Тьфу ты, я хотѣлъ — въ аасепзеиг! А лакеи-то
глядятъ на меня: обѣдалъ-обѣдалъ, и вдругъ еще
ведите старика въ ассомуаръ!

Но и тутъ, отдохнетъ немножко, — и опять за
цилиндръ (онъ сталъ франтомъ):

— Пойдемте, хоть такъ, по бульварамъ прой-
демся, поглядимъ!..

Внезапное богатство, послѣ нужды, да еще на
старости лѣтъ, хотя бы для человѣка и состоятель-
наго когда-то, — вещь нелегкая. А то, что разбо-
гатѣлъ Плещеевъ, «передовой» (какъ тогда говорили)
поэтъ, со всѣмъ своимъ «свѣтлымъ» прошлымъ (онъ
былъ замѣшанъ въ дѣло Петрашевцевъ и даже при-
говоренъ къ смертной казни) — все это положенія
не облегчало, а очень осложняло.

Однако, могу засвидѣтельствовать, что неожидан-
ная перемѣна судьбы не исказила ни одной черты
въ образѣ этого милаго человѣка. Напротивъ, его
нѣжная, но русски немного безалаберная доброта,
его невинное, трогательное эпикурейство только под-
черкнулись. Онъ радовался каждой мелочи въ Па-
рижѣ; радовался голубому небу, потомъ, въ Швей-
царіи, и голубому морю въ Ниццѣ; радовался такъ,
что на него весело было смотрѣть. Любилъ каждый
трепетъ жизни, хватался за него, чувствуя, вѣрно,
что жизни ужъ немного осталось.

Сказалъ какъ-то;

— Что мнѣ это богатство? Вѣдь вотъ только ра-
дость, что дѣтей я смогъ обезпечить, ну и самъ не-
множко вздохнулъ... передъ смертью.

Здоровье его дѣйствительно очень пошатнулось,
и даже на зиму онъ въ Петербургъ не пріѣхалъ;
а очень хотѣлъ. Съ тѣхъ поръ въ Россіи онъ бывалъ
только лѣтомъ, въ Петергофѣ на дачѣ. Тамъ мы
съ нимъ, послѣ Парижа и Ниццы, и видѣлись. Эти
два года были для него рѣшительнымъ подаркомъ
Судьбы. Воистину жизнь «блеснула ему улыбкою
прощальной».
«Вечерній день» его отгорѣлъ въ Парижѣ, поздней
осенью. Кажется, онъ умеръ безъ страданій, вне-
запно.

Сѣрый сумракъ Казанскаго Собора, панихида.
Въ толпѣ замѣчаю, тамъ и сямъ, мерцающія сѣдины
моихъ друзей — сверстниковъ Плещеева.

При выходѣ Петръ Исаевичъ Вейнбергъ накло-
няетъ ко мнѣ бѣлую бороду и шепчетъ:

— А знаете, вѣдь хорошо, что онъ умеръ. На-
слѣдники выиграли дѣло, и все, что осталось, у него
бы отняли. Къ счастью, онъ успѣлъ обезпечить
семью.

Если такъ, — тѣмъ удивительнѣе маленькое чу-
до, прощальная улыбка Судьбы, посланная этой ми-
лой, дѣтской душѣ.

5

Полонскій, какъ я понемногу убѣждаюсь, счи-
таетъ себя обиженнымъ, непризнаннымъ... про-
заикомъ.

Онъ, по пятницамъ, все чаще усаживаетъ меня
около себя, безконечно разсказываетъ о себѣ, о сво-
ихъ литературныхъ успѣхахъ... и «неуспѣхахъ», по-
тому что, какъ онъ жалуется, его «ославили» поэтомъ
и совершенно знать не желаютъ его прозы. Между
тѣмъ, проза — повѣсти, романы — ближе его
сердцу, чѣмъ стихи, и написалъ онъ ихъ не мало,
пожалуй не меньше, чѣмъ Тургеневъ.
— Что — стихи! И Тургеневъ писалъ стихи.
Прескверные, положимъ... Кромѣ поэмы. Поэму его
я любилъ...

Кончались эти разговоры (недолгіе, гости от-
влекали) тѣмъ, что Яковъ Петровичъ тяжело поды-
мался со своего обычнаго мѣста, стуча костылями
ковылялъ къ шкафику у боковой стѣны, и вытаски-
валъ неразрѣзанные экземпляры своихъ романовъ
и повѣстей.

— Прочтите, прочтите, ворчалъ онъ, дѣлая на
книгахъ нѣжныя надписи. •— Вотъ, сами судите.
А какъ прочтете — я вамъ и другіе томы дамъ. И на-
пишите мнѣ, что думаете.

Провожалъ меня съ этими книгами нѣжно, бла-
годарно — за то, что я буду ихъ читать.

Случалось, что самъ потомъ досылалъ мнѣ новые
томы. У меня долго хранились его письма, длинныя,
обстоятельныя, исторія каждаго романа — и опять
негодующія жалобы, что проза его недостаточно
оцѣнена.

Почему онъ вдругъ избралъ меня въ критики,
и что ему былъ мой юный судъ? Думаю, потому,
что всѣмъ уже успѣлъ эти книги передавать, всѣхъ
переслушать, а я — свѣжій человѣкъ, да и молодой
«литераторъ» — новое поколѣніе. Ну вотъ, еще разъ
послушать, что скажутъ о его прозѣ, которую онъ,
навѣрно, въ глубинѣ души, считаетъ не хуже Турге-
невской, а, можетъ быть, и лучше.
У меня создалось впечатлѣніе, что именно по
отношенію Тургенева у Полонскаго было обиженное
чувство. Всѣ признаютъ Тургенева, а его, Полон-
скаго, проза -— неизвѣстна...

Тутъ я опять сдѣлаю маленькое отступленіе. Че-
резъ много лѣтъ, уже во время войны, вотъ что раз-
сказывала намъ о Тургеневѣ и Полонскомъ Марья
Гавриловна Савина.

Она пріѣхала поздно, съ какого-то концерта, въ
бѣлую весеннюю ночь. (Послѣдній разъ: той же
осенью она умерла).

Савина разсказывала неповторимо. Можно спо-
рить о ней, какъ объ актрисѣ, но разсказчица она
была геніальная. Очаровательный юморъ въ ея рѣ-
чахъ, то нѣжный, то злой -— и всякій разъ не въ
бровь, а прямо въ глазъ...

Съ Тургеневымъ у нихъ былъ когда-то «голубой»
романъ. И до дня его смерти не прекращалась пере-
писка. Савина разсказывала намъ объ его послѣднихъ
годахъ, о Кларѣ Миличъ...

— А когда онъ написалъ «Пѣснь торжествующей
любви» -— я какъ разъ гостила у него въ Спасскомъ-
Лутовинѣ. И Яковъ Петровиаъ Полонскій тоже, они,
вѣдь, были большими пріятелями. Иванъ Сергѣевичъ
предложилъ намъ прослушать только что окончен-
ную вещь. Это и была «Пѣснь торжествующей любви».
Читалъ вечеромъ, на балконѣ, при свѣчахъ. Было
самое начало лѣта, все цвѣло, и къ ночи, тихой
и теплой, садъ особенно благоухалъ. Тургеневъ вол-
новался, я чувствовала, что эта вещь ему дорога,
у него даже голосъ звенѣлъ. Когда кончилъ — По-
лонскій помолчалъ нѣкоторое время, а потомъ всталъ
и басомъ своимъ недовольно зарокоталъ: онъ, де, ни-
чего не понимаетъ, и что это тутъ напущено... «Эта
вещь тебѣ — нѣтъ, не удалась...» Тургеневъ не
возражалъ, не спорилъ, но я сердцемъ чувствовала,
какъ его Полонскій своимъ отзывомъ на мѣстѣ уби-
ваетъ. Притомъ я чувствовала, что Полонскій гово-
ритъ вздоръ, по глупости или по зависти, ужъ не
знаю... А сама я не могла ничего сказать, не могла,
не умѣла... Но Тургеневъ вѣрно, понялъ, что у меня
на душѣ. Мы потомъ, —• Полонскаго уже не было, —
сошли вдвоемъ въ темный садъ, и долго молча хо-
дили, среди благоуханья травъ, и на скамейкѣ такъ
же молча сидѣли, и точно я этимъ какъ-то по женски,
по бабьи, безъ словъ его утѣшила, молчаньемъ ска-
зала ему все, что хотѣла... А садъ, и тихая ночь
мнѣ помогали.

Романы Полонскаго, конечно, были непохожи на
«чепуху» въ родѣ «Пѣсни торжествующей любви». Въ
то старое время, они, дареные такимъ настоятельно-
ласковымъ Яковомъ Петровичемъ, мнѣ, пожалуй,
нравились. Но ничего, ни тѣни отъ нихъ не осталось
въ памяти. Даже странно, вѣдь прочитанное въ юно-
сти, какое бы ни было, всю жизнь помнится. А тутъ —
до тла исчезло. Должно быть, не такъ ужъ неспра-
ведливы были тѣ, кто цѣнилъ прозу Полонскаго
ниже тургеневской.

6

Изъ моихъ старыхъ друзей и знакомыхъ един-
ственный, жившій менѣе особнякомъ, старавшійся
поддержать какую-то «литературную среду» — былъ
Петръ Исаевичъ Вейнбергъ. Правда, онъ и не былъ
такимъ всепризнаннымъ русскимъ «поэтомъ», какъ
Полонскій, Плещеевъ, Майковъ. Его почитали, ува-
жали, знали; его «Море» обожала молодежь, но...
все-таки онъ былъ, -— главнымъ-то образомъ, — пе-
реводчикъ, «Гейне изъ Тамбова», душа всѣхъ лите-
ратурныхъ вечеровъ, хранитель «честнаго» литера-
турно-общественнаго направленія. Худой, съ пріят-
ными живыми манерами, весело-остроумный -— онъ
былъ совершенно лысъ и въ профиль походилъ на
библейскаго пророка. Чудесная, съ сѣрымъ отливомъ,
борода его — не Плещеевскій вѣеръ: и борода у Вейн-
берга — какъ у Авраама.

Вѣроятно, въ немъ была еврейская кровь; не
знаю, ибо этотъ вопросъ никого, даже самого Вейн-
берга, не интересовалъ. Заслуженный литераторъ,
знатокъ русскаго языка, талантливый стихотворецъ,
всѣми любимый Петръ Исаевичъ — чего же еще?
Надо сказать, что въ тогдашней литературѣ «еврей-
скій вопросъ» вообще мало существовалъ (только съ
Надсона началъ выдвигать его Буренинъ). А въ
«старой» литературѣ онъ рѣшительно не имѣлъ мѣста
и значенія. Не имѣлъ значенія даже въ глазахъ та-
кихъ «нелиберальныхъ» писателей, какъ Майковъ,
дружившій съ Тертіемъ Филипповымъ, или Полон-
скій, близкій Побѣдоносцеву.

Какъ бы то ни было, мнѣ никогда, ни отъ одного
стараго, настоящаго, писателя не случалось ничего
объ этомъ слышать. Даже самъ Суворинъ, въ разго-
ворѣ, стѣснялся касаться еврейскаго вопроса, чув-
ствуя, вѣрно, что это, по кореннымъ литературнымъ
традиціямъ, «не принято». Мало того: гораздо позже,
чуть ли не въ 1906 г., на мое рѣзкое письмо къ нему
по поводу его отношенія къ евреямъ, конфузливо на-
писалъ: «... что я могу вамъ на это отвѣтить? Ничего
я не могу отвѣтить...»

Настоящая, исконная «литературная среда», ко-
тя существовали тогда уже разные кружки, Шекспи-
ровскій и «понедѣльничное» Лит. Общество, — была
все же только у Вейнберга. Онъ жилъ одинъ, очень
скромно. Въ его «подвалѣ» на Фонтанкѣ, -— малень-
кой квартиркѣ у Аничкова моста, — кого не встрѣ-
тишь! И не въ отдѣльныхъ писателяхъ было дѣло,
а именно въ атмосферѣ литературной, въ средѣ.

Но Вейнбергъ, такъ нѣжно, такъ вѣрно любив-
шій литературу старую, такъ знавшій и цѣнившій ея
традиціи, даже бытъ, интересовался и новымъ, и,
пожалуй, болѣе другихъ. Онъ пытался схватить и по-
нять, какъ умѣлъ, движеніе литературы во времени'.
Можетъ быть, чувствовалъ, что ему суждено пере-
жить почти всѣхъ своихъ сверстниковъ (онъ и Чехова
пережилъ!), что, какъ-никакъ, придется не одну еще
перемѣну увидать. Да и былъ у него гибкій и живой
Духъ.

Очень скоро, едва занялась заря декадентства
(почти и не занялась еще), онъ дерзнулъ пригласить
на традиціонный вечеръ литературнаго фонда (еже-
годный вечеръ въ залѣ Коммерческаго Училища) -—
меня. Надо знать тогдашнюю атмосферу, тогдашнюю
публику, «старую» молодежь, чтобы понять, что со
стороны Вейнберга это была дѣйствительно дерзость.
Изъ году въ годъ онъ устраивалъ эти вечера. Изъ
году въ годъ тамъ читали Плещеевъ, Майковъ, Гри-
горовичъ, Потѣхинъ, самъ Вейнбергъ, прежде, ко-
гда былъ здоровъ -— Полонскій, а когда были живы —
Тургеневъ, даже Достоевскій...

И опять старики, тотъ же Григоровичъ, Вейн-
бергъ и -— я! Вейнбергъ, положимъ, очень хорошо
относился ко мнѣ лично, однако, была у него тутъ
немножко и шалость: вотъ вамъ, не одни мы, послу-
шайте-ка и новенькаго! Мы порою чувствовали себя
съ нимъ, какъ проказливыя дѣти. Подымется шумъ —
Вейнбергу и горя мало: пусть пошумятъ, тѣмъ ве-
селѣе. Самъ, бывало, выйдетъ со мной на эстраду
нѣсколько разъ. А въ концѣ, для полнаго успо-
коенія, прочтетъ свое «Море», — дѣлая, впрочемъ,
видь, что оно ему смертельно надоѣло, •— онъ только
уступаетъ требованію публики.

Примѣшивая къ старикамъ болѣе молодыхъ,
Вейнбергъ пріучалъ къ нимъ, мало-по-малу, публику.
Но очень «мало-по-малу»; добрая старая традиція все-
таки преобладала на вечерѣ Фонда.

Майковъ при мнѣ читалъ только разъ. Онъ чи-
талъ очень хорошо. Былъ сухой, тонкій, подобран-
ный, красивый, съ холодно-умными, пронзительными
глазами. Въ чтеніи его была та же холодная пронзи-
тельность и усмѣшка. Особенно, помнится она мнѣ
вотъ въ этихъ двухъ строкахъ (изъ стихотворенія
«Дожъ и Догаресса»):

...Слышитъ — иль не слышитъ?

Спитъ — или не спитъ?

Удивительно читалъ онъ и «Три смерти»:

Простите, гордыя мечтанья,
Осуществить я васъ не могъ.

О, умираю я какъ Богъ
Средь начатого мірозданья!

Конечно, Майковъ былъ самый талантливый изъ
всей плеяды поэтовъ того времени. Какой-то одной,
нѣжной, черточки не хватало его дарованію; оттого,
вѣроятно, онъ и забытъ такъ скоро, и никогда не
былъ любимъ, какъ Фетъ, напримѣръ, который, по-
моему, куда ниже Майкова.
Близки мы съ Майковымъ никогда не были (да
и кто былъ съ нимъ близокъ? не припомню). Встрѣча-
лись часто, иногда онъ бывалъ у насъ. Одно время
увлекся романомъ Мережковскаго «Юліанъ» и даже
устраивалъ у себя чтенія этого романа.

Совсѣмъ не производилъ впечатлѣнія «старика»,
такъ былъ бодръ и живъ. Смерть его показалась не-
ожиданной; но въ литературныхъ кругахъ прошла
почему-то не очень замѣтно. Впрочемъ — не знаю,
насъ тогда въ Петербургѣ не было.

На вечерахъ Фонда и на другихъ, имъ подобныхъ,
меня всего болѣе занимала «артистическая». Тамъ при-
шлось мнѣ видать буквально всѣхъ извѣстныхъ и по-
луизвѣстныхъ людей своего времени. Вотъ Фигнеръ,—
еще совсѣмъ молодой человѣкъ съ каштановой бо-
родкой, ходитъ, въ ожиданіи своего номера, изъ угла
въ уголъ, - волнуется. Жена его, красивая итальян-
ка, Медея Фигнеръ, тоже ходитъ, по другой діаго-
нали; тоже волнуется. Я съ удивленіемъ гляжу:
оперные пѣвцы, чего они волнуются? Они увѣряютъ
меня, что это всегда, передъ выходомъ. Профессіо-
нальное, должно быть. Савина, впрочемъ, сидитъ
спокойно за столомъ и пьетъ чай. Короленко, уже
сѣдѣющій, коренастый и черноглазый, говоритъ, ка-
жется, съ Гаринымъ: высоченный беллетристъ, на-
писалъ «Дѣтство Темы», которое всѣ хвалятъ; мнѣ —
не нравится.

Но перейдемъ изъ этой свѣтлой комнаты въ дру-
гую, какъ бы совсѣмъ «за кулисы». Тамъ сейчасъ
интереснѣе. Тамъ тѣсный кружокъ участвующихъ
и неучаствующихъ писателей. Душа кружка — Гри-
горовичъ. Онъ разсказываетъ «анекдоты» (онъ вѣчно
что-нибудь разсказываетъ) -— вполголоса, чтобы не
слышно было въ залѣ. Времени много, потому что
читаетъ Ольга Шапиръ •— «О любви», Вейнбергъ
только что заглядывалъ въ залу и объявилъ:

— Все пока прекрасно. Спитъ только одинъ. Она
еще не дошла до середины.

Григоровичъ всегда разсказываетъ потрясающія
вещи. Говорятъ, что онъ половину выдумываетъ, но

не все ли равно, если интересно.

Мнѣ долго не вѣрилось, что это тотъ самый Гри-
горовичъ, авторъ съ дѣтства знакомыхъ «Проселоч-
ныхъ дорогъ», «Антона Горемыки». На портретахъ
онъ — полный господинъ съ бакенбардами. А этотъ —
высокій, тонкій, подвижной, бѣлая бородка у него
коротко подстрижена (подъ Тургенева).

Мы съ Григоровичемъ большіе пріятели. По-
стоянно встрѣчаемся, весело болтаемъ. Онъ любезно
меня расхваливаетъ:

— Пишите! пишите!

И даже креститъ маленькими крестиками, бла-
гословляя мой дальнѣйшій литературный путь. А ма-
ленькіе крестики — потому что нельзя же размах-
нуться большими гдѣ-нибудь на-людяхъ, даже въ
«артистической».
Въ артистической, т. е., во второй, «за кулисами»,
онъ и разсказывалъ намъ про Достоевскаго. Подробно
и картинно описывалъ, какъ отца Достоевскаго, изъ
врача сдѣлавшагося помѣщикомъ, возненавидѣли му-
жики и въ рощѣ разорвали, на глазахъ сына, Ѳедора
Михайловича, тогда еще мальчика. Я помню, что онъ
говорилъ «на глазахъ» и спрашивалъ: «ну могъ ли
Ѳедоръ Михайловичъ забыть это? Могъ ли? Это очень
многое объясняетъ...»

Никто изъ насъ такого разсказа ранѣе не слы-
шалъ, и всѣхъ онъ потрясъ. А я и до сихъ поръ не
знаю, правда ли это, или нѣтъ.

7

Неизсякаема была веселость и остроуміе П. И.
Вейнберга, какъ неизсякаемы его экспромты. Не
существовало слова, на которое онъ тотчасъ не от-
крылъ бы риѳмы. Переписывались мы съ нимъ всегда
стихами. У насъ бывалъ онъ часто. Взбирается на
нашъ пятый этажъ — что ему трудненько — и пока
взбирается, уже сочинилъ длинную оду, которую
съ порога декламируетъ, заканчивая:

А затѣмъ, 8І ѵоиз аішег,
Вотъ конфеты отъ Гурмэ.

Въ концѣ вечера всѣ мы, небольшимъ кружкомъ
человѣкъ въ 6—7, начинаемъ соображать, куда бы
поѣхать ужинать? Къ Палкину? Къ Донону? Я
и Мережковскій предлагаемъ — въ Медвѣдь. Спо-
рятъ. Но тамбовскій Гейне, пѣсенки котораго,
вродѣ пѣсенки о титулярномъ совѣтникѣ и генераль-
ской дочери, были нѣкогда у всѣхъ на устахъ, под-
хватываетъ :

Хозяева сказали вѣдь,
Ну и поѣдемъ въ Медвѣдь!

И ѣхали, и тамъ опять веселилъ Петръ Исаевичъ
своими экспромтами, разсказами о «преданьяхъ ста-
рины глубокой». Былъ настоящій кладезь этихъ
литературныхъ преданій. Зналъ даже, что такое
«безобразный поступокъ Вѣка», журнала, о кото-
ромъ всѣ забыли со всѣми его поступками. Для
будущаго собирателя древнихъ литературныхъ ме-
лочей скажу вкратцѣ, что это былъ за «поступокъ»:
либеральный журналъ какой-то, или общество —
устроило литературный вечеръ и выпустило на эстра-
ду очепь красивую даму (чуть ли не тоже литератур-
ную) въ Египетскихъ Ночахъ Пушкина. Дама столь
выразительно прочла:

Кто къ торгу страстному приступитъ?
Свою любовь я продаю! —

что вызвала бурю — нѣсколько двусмысленныхъ —
восторговъ. По поводу зтихъ восторговъ «Вѣкъ»
обрушился на устроителей вечера, да отчасти и на
даму. Поднялась жаркая полемика, припутали къ
ней «женскій вопросъ», — и Вѣкъ (въ немъ тогда
участвовалъ братъ Достоевскаго) вмѣстѣ со своимъ
«безобразнымъ поступкомъ» — посягновеніемъ на
«женскую свободу» — былъ посрамленъ.

Разъ какъ-то Веіінбергъ принесъ мнѣ, вмѣсто
конфетъ отъ Гурмэ, красную сафьянную тетрадь
для стиховъ. На первомъ листкѣ шутливое посвя-
щеніе:

Хоть у вась седьмой этажъ,
Но любовь моя все та жъ,
Какъ была бы, если бъ вы
Жили ниже дна Невы.

Справьтесь въ сердцѣ вы любомъ,
Чувства нѣтъ нигдѣ такого,
Какъ въ дарящемъ сей альбомъ
Старомъ

Гейне изъ Тамбова.

И затѣмъ, впослѣдствіи, внизу, приписано:

Три года прошло, леденѣетъ ужъ кровь,
Но къ вамъ — точно такъ же пылаетъ любою..

(Эта тетрадь, гдѣ записывались потомъ и мои стихи
цѣлыхъ 15 лѣтъ, пропала въ Совдепіи вмѣстѣ со
всѣмъ моимъ архивомъ, далеко не лишеннымъ исто-
рическаго интереса).

Вейнберговская нѣжность къ литературѣ вовсе
не была только книжной. Вѣчно засѣдалъ онъ въ
какихъ-то комитетахъ, въ Фондѣ работалъ безсмѣнно,
принималъ всю мелкую литературную братію, бѣд-
ствующимъ устраивалъ ссуды. Всѣхъ приходящихъ
къ нему, даже просто графомановъ, терпѣливо слу-
шалъ. Кого слѣдуетъ — вышучивалъ, но съ такимъ
веселымъ, добрымъ юморомъ, что на него не обижа-
лись и графоманы.

Время, однако, шло. Старики, сверстники Вейн-
берга, — уходили, умирали. Въ литературѣ наро-
дились новыя теченія. Вейнбергъ не могъ примкнуть
къ нимъ, конечно, да и попытокъ къ тому не дѣлалъ,
слишкомъ былъ искрененъ. Но онъ попрежпему
относился ко всему новому съ интересомъ и благо-
стью: не была ли это все та же «русская литература»,
вѣрнымъ рыцаремъ которой онъ оставался?

Старческія немоіци уже одолѣвали его (какъ онъ
добродушно надъ ними шутилъ!). Ъздилъ лечиться
заграницу, — мы разъ случайно встрѣтились съ ннмъ
въ Германіи. Тогда умеръ Чеховъ — помню, какъ
огорчился, даже возмутился этой смертью П. И.:
высоко его цѣнилъ. Впрочемъ, раньше какъ-то со-
знавался, что въ Чеховѣ ему чуждъ подходъ къ жиз-
ни «ужъ очень мелочной, хмурой, безъ положитель-
наго... А вѣдь талантъ то какой, тургеневскій!» Я
еще поддразниваю: «положительнаго! Вы привыкли
къ писателямъ съ «идеалами!» Теперь другія пѣсни!»

Горькаго Вейнбергъ опредѣленно не терпѣлъ,
хотя и за нимъ признавалъ талантъ. Въ Андреевѣ
просто ничего не понималъ, и даже не хотѣлъ по-
нимать, отмахивался отъ него. Мы часто болтали о
современныхъ писателяхъ. Разъ онъ сказалъ мнѣ
о Бунинѣ, котораго почему-то въ Петербургѣ мы
мало знали: «этотъ -— хорошій писатель, крѣпкій.
А только»...

•— Только что? И онъ безъ «идеаловъ»?

— Нѣтъ; а что онъ любитъ? Надо, вѣдь, писа-
телю что-нибудь безъ оглядки любить...

Вообще, Вейнбергъ не просто принималъ всякій
новый вѣтеръ, откуда бы онъ ни дулъ. Посильно раз-
бирался, очень присматривался. Наиболѣе типич-
ный изъ «стариковъ», одинъ прожившій нѣсколько
лѣтъ среди «новыхъ» теченій — не литературы только,
но и жизни — онъ былъ очень показателенъ. Гдѣ
неизбѣжный разрывъ между поколѣніями, гдѣ не-
обходимая связь? Есть ли связь? Куда повернули
дѣти, куда пойдутъ внуки?

При началѣ нео-религіозныхъ вѣяній Вейнбергъ
нерѣдко приходилъ къ намъ (уже въ третій этажъ, но
и это было ему трудно). Приходилъ — и долго,
серьезно разспрашивалъ, откуда этотъ уклонъ къ
религіи, что онъ означаетъ, что думаемъ мы.

Онъ называлъ себя матеріалистомъ. О,конечно.
Всѣ они, люди 40—70 годовъ, такъ себя называли.
Но было бы грубой ошибкой — я подчеркиваю это,
я настаиваю на этомъ — смѣшивать «матеріализмъ»
Плещеева, Вейнберга, Полонскаго, Майкова, Гри-
горовича и тысячи ихъ современниковъ, просто рус-
скихъ интеллигентовъ, — съ матеріализмомъ позднѣй-
шихъ поколѣній. Этотъ, такъ называемый «научный»,
всегда тупъ и нетерпимъ, роковымъ образомъ само-
доволенъ. Онъ представляетъ изъ себя извѣстный
культурный срывъ и неизмѣнно кончается потерей
понятія личности.

Ничего похожаго на такой «матеріализмъ» не бы-
ло у нашихъ знаменитыхъ (и не знаменитыхъ) «ста-
риковъ». Они просто не имѣли еще соотвѣтствен-
ныхъ словъ для измѣнившихся, по времени, чувствъ
своихъ; называли себя «матеріалистами» въ отличіе
отъ прежнихъ бездумно «вѣрующихъ»... церковни-
ковъ; но они, ей Богу, и не понимали вовсе, что такое
«матеріализмъ». Они сохраняли въ цѣлости всѣ че-
ловѣческія чувства, ни одно не было выщерблено —
какіе же они матеріалисты?

Впрочемъ, вопросъ этотъ столь же интересенъ,
сколь сложенъ, и я пока скажу одно: если ужъ на-
зывать русскихъ людей того поколѣнія матеріалиста-
ми, — то развѣ идеалистическими, романтическими
матеріалистами. Я не исключаю ни Бѣлинскаго, ни
Писарева, ни Чернышевскаго, ни даже Базарова, —
стоитъ перечесть «Отцовъ и дѣтей»! —- Лишь тонкая
пленка безсознанія отдѣляла ихъ отъ подлинной
религіозности. Поэтому и были они, въ большинствѣ
случаевъ, «носителями высокой морали» (это старо-
модное выраженіе вовсе не смѣшно). Поэтому и
могли въ то время появляться люди крѣпости ду-
шевной изумительной (Чернышевскій), способные на
подвигъ и жертву*). Настоящій матеріализмъ га-
ситъ духъ «рыцарства». А скажутъ ли, что не было
зтого духа въ тогдашней литературѣ нашей, да и во
всей русской интеллигенціи?

Но я говорю сейчасъ не объ интеллигенціи, не
о путяхъ ея, такъ страшно потомъ раздѣлившихся, а
лишь объ одномъ изъ ея представителей, о скромномъ
рыцарѣ старой русской литературы — о Вейибергѣ.

Онъ слушалъ печально и жадно то, что мы ему
говорили. Да, но что жъ, если онъ — «не вѣритъ»?
И правда: за сколько долгихъ лѣтъ привыкъ онъ ду-
мать, что не вѣритъ! Развѣ словами, въ полчаса,
можно побѣдить эту привычку?

Но вставая, уже уходя, онъ вдругъ сказалъ:

— А, должно быть, «тамъ» все-таки что то есть.
Я ее видѣлъ.

Мы поняли, что «она» — женщина, которую онъ
всю жизнь любилъ, умершая нѣсколько лѣтъ тому
назадъ.

— Какъ видѣли? Когда?

— Видѣлъ, вотъ какъ васъ сейчасъ вижу. И не
разъ, а раза два-три за эти годы. Я лежу въ постели,

*) Было-бы интересно сравнить эти два тома «Писемъ
къ женѣ»: Чернышевскаго изъ ссылки, изъ далекаго, въ
снѣгахъ затеряннаго, городка въ Сибири, — и Чехова изъ
Ялты, которую онъ тоже называлъ мѣстомъ своей «ссылки».
утромъ или"вечеромъ, — и вдругъ она войдетъ и ся-
детъ рядомъ. И говоритъ со мной, только не знаю,
слышу ли я ея слова — или вижу, что она думаетъ.
Странно, я даже въ первый разъ не испугался и не
назвалъ ее мысленно «привидѣніемъ»... Тогда и при-
шло въ голову, что, пожалуй, «тамъ» что то есть...

Подумалъ, улыбнулся и прибавилъ, съ прелест-
ной своей, привычной, ироніей:

— А, можетъ, это ужъ отъ старости... Признаки
слабоумія старческаго... Кто знаетъ? Я знаю только,
что видѣлъ ее, и въ смерть ея съ тѣхъ поръ не вѣ-
рится ...

Мы скоро послѣ японской войны уѣхали загра-
ницу и въ послѣдніе годы съ Петромъ Исаевичемъ
Вейнбергомъ не видались. Онъ скончался въ Пе-
тербургѣ, кажется — лѣтомъ 1908 года.

8

Разсказъ мой о «благоуханныхъ сѣдинахъ» лю-
дей, встрѣченныхъ на зарѣ юности, — оконченъ. Тутъ
слѣдовало бы поставить точку. Если я разскажу объ
единственной моей встрѣчѣ еще съ однимъ старцемъ,—
яснополянскимъ, — то уже въ видѣ приложенія. Отъ
моей темы я не отступаю: благоуханіе этихъ сѣдинъ
знаетъ весь міръ. Но встрѣча наша произошла позд-
но, въ 1904 году, была почти мимолетной и разсказъ
о ней будетъ кратокъ.
Поѣхать къ Толстому? Увеличить толпу и безъ
того утомляющихъ его посѣтителей? Но у Мереж-
ковскаго были особыя причины желать этого посѣ-
щенія, — отчасти, паломничества: только что вы-
пустилъ онъ свою трехтомную книгу о Толстомъ
(«Л. Т. и Достоевскій»), гдѣ былъ къ Толстому не
совсѣмъ, кажется, справедливъ, и только что про-
изошло знаменитое «отлученіе» Толстого отъ церкви,
актъ, всѣхъ насъ тогда больно возмутившій. Сло-
вомъ, чувствовалось не то что любопытное желаніе
«взглянуть» на Толстого, а просто какое-то къ нему
влеченіе.

Мы стороной рѣшились узнать, когда можемъ
и можемъ ли пріѣхать, не обезпокоивъ — и лишь
получивъ, черезъ Сухотиныхъ, записочку, прямое
приглашеніе (и даже маршрутъ!), поѣхали въ Ясную
Поляну.

На станціи насъ ждутъ лошади. Начало мая.
Свѣтло, только что пробрызнулъ холодный дождь.
Надъ іюлями пронзительно поютъ, точно смѣются,
жаворонки. Въ аллеѣ, когда мы подъѣзжали къ
дому, деревья роняли на насъ крупныя радужныя
капли.

Внизу, въ маленькой, не очень свѣтлой, передней
къ намъ навстрѣчу выбѣжала (дѣйствительно вы-
бѣжала) полная, но еще стройная женщина: это
Софья Андреевна.

— Ахъ, вотъ они!
Вмигъ овладѣла нами, распорядилась, повела
насъ въ приготовленныя двѣ комнаты, — это были
комнаты совсѣмъ внизу; кажется, въ одной изъ нихъ
помѣщалась когда-то рабочая комната Льва Никола-
евича, — она есть на рисункѣ Рѣпина.

Пока Софья Андреевна вела насъ туда — успѣла
разсказать, что осталась на сегодняшній вечеръ толь-
ко для насъ, что завтра въ 6 часовъ утра должна
ѣхать въ Москву — «все по дѣламъ изданій!» — но
чтобы мы не безпокоились, она уже отдала всѣ распо-
ряженія насчетъ лошадей (мы уѣзжали на другой
день съ двѣпадцатичасовымъ).

— Вотъ, поправьтесь съ дороги и приходите
наверхъ, сейчасъ будемъ обѣдать!

Убѣжала. Ея живость меня сразу привела въ
удивленье и даже слегка обезпокоила.

Мы въ длинной столовой-залѣ, съ окнами на
обоихъ копцахъ. Столъ тоже длинный. Народу
много, но не очень; все, кажется, родственники.

Софья Андреевна знакомитъ, хлопочетъ;

— Садитесь, садитесь! Левъ Николаевичъ сей-
часъ выйдетъ!

Мы уже начали усаживаться, когда изъ дальней
двери налѣво, шмыгая мягкими ичигами, вышелъ
небольшой, худенькій старичокъ въ подпоясанной
блузѣ. Длинная блуза топорщилась на ссутулен-
ной спинѣ.

Онъ шаркалъ довольно быстро, тотчасъ сталъ
здороваться. Но меня поразило почему то, что опъ —
маленькій. Это — Левъ Толстой? Если всѣ без-
численные портреты, которыхъ мы навидались такъ,
что они точно вросли въ насъ, если они — Толстой,
то этотъ худенькій старичокъ не Толстой. Словомъ —
не могу ихъ соединить, новаго живого — съ неживымъ
и привычнымъ.

Софья Андреевна сидитъ на концѣ стола, я —
сбоку, налѣво отъ нея, Толстой направо, прямо про-
тивъ меня. Столъ узкій, я вижу хорошо и сѣрую
блузу, и рѣдкую сѣдую бороду, слегка впадающую въ
желтизну, и темныя, густыя брови: онѣ какъ-то не
грозно, а печально нависаютъ надъ глубоко сидящи-
ми глазами. Глаза дѣтскіе — или старческіе, — съ
блѣдной голубизной.

Толстой говоритъ съ Мережковскимъ; что-то
о дорогѣ, кажется, я не слышу, за столомъ очень
шумно. Софья Андреевна ѣстъ быстро, съ манерой
всѣхъ близорукихъ, — немножко «подъ себя». Не
забываетъ потчевать пирожками. Блюда подаетъ
лакей въ бѣлыхъ перчаткахъ. Середина стола, вся, —
въ бутылкахъ съ винами. А скоро передъ Софьей
Андреевной (т. е. и передъ .Толстымъ) воздвиглось
блюдо съ жаренымъ поросенкомъ — даже помню его
оскаленные зубы.

Толстой, впрочемъ, не смотритъ, онъ ѣстъ свое,
отдѣльное, въ маленькихъ горшечкахъ, ѣстъ по стар-
чески внимательно, долго жуетъ губами.
Послѣ обѣда Софья Андреевна тщательно и весело
показывала намъ яснополянскій домъ, всѣ картины,
всѣ портреты: «вотъ это — Берсы!» говорила, не безъ
гордости, указывая на рядъ потемнѣвшихъ полотенъ.
Въ ея комнатѣ — мольбертъ, она занимается жи-
вописью.

— А вотъ спальня Льва Николаевича.

Небольшая комната, бѣлая пружинная кровать,
столикъ, почти ничего больше...

Мы выходимъ на деревянный широкій балконъ;
паркъ, внизу, полонъ душистой весенней сыростью.

— Вы изъ Москвы заграницу ѣдете? говоритъ
Софья Андреевна и тотчасъ, обратившись ко мнѣ,
шутитъ:

— Вотъ, оставайтесь здѣсь со Львомъ Никола-
евичемъ, а я, вмѣсто васъ, поѣду заграницу! Вѣдь
я никогда заграницей не была!

Блѣдными сумерками Софья Андреевна ведетъ
насъ въ паркъ. Она, какъ дѣвочка, прыгаетъ черезъ
канавки, торопится все показать, все разсказать...
Мы обходимъ кругомъ, она объясняетъ, какая роща
какому принадлежитъ сыну, какая будетъ нынче
сведена.,. И уже опять о завтрашней своей поѣздкѣ
въ Москву, объ изданіяхъ, — дѣла, дѣла...

Возвращаемся въ длинную залу. Въ дальнемъ
углу, гдѣ стоитъ диванъ и кресла вокругъ круглаго
стола — Софья Андреевна теперь за Ъгосіегіе ап§1аізе,
на диванѣ, и низко клонится къ лампѣ съ широкимъ
бѣлымъ абажуромъ. Толстой сидитъ немного въ
сторонѣ, на своемъ, должно быть, креслѣ, въ при-
вычно-усталой позѣ. Случайныхъ посѣтителей нѣтъ,
только двое или трое какихъ-то, видно, постоянныхъ
жителей, да молчаливый мужчина въ коричневомъ
охотничьемъ костюмѣ.

Привычно-усталымъ голосомъ Толстой говоритъ
привычныя вещи. О жизни... О молитвѣ... Но Софья
Андреевна и тутъ, схватывая моментъ, успѣваетъ
сказать напротивъ. Молитва? Нѣтъ, а она вѣритъ,
что можно въ молитвѣ просить о чемъ-нибудь и не-
премѣнно исполнится. Толстой заговорилъ не-
одобрительно о современныхъ стихотворцахъ, упо-
мянулъ Сологуба... Софья Андреевна срывается съ
мѣста, хватаетъ съ рояля номеръ иллюстрированнаго
журнала и прочитываетъ вслухъ стихотвореніе Со-
логуба.

— А мнѣ — нравится! говоритъ она не безъ вы-
зова, возвращаясь къ Ьгосіегіе ап§іаіае.

Скоро мы перешли на другой конецъ залы, къ
чайному столу. Чай пить явились не всѣ сразу. И
очень быстро, одинъ за другимъ, исчезали. А Тол-
стой тутъ-то и сталъ оживляться. Самъ затѣялъ раз-
говоръ. Слушали его лишь какіе-то два, крайне мол-
чаливыхъ, человѣка. Даже Софья Андреевна ушла
(завтра къ раннему поѣзду вставать!) простившись
съ нами весело и прелюбезно.

Разговоръ, въ подробностяхъ, забылся, скажу
лишь о томъ, что помню навѣрное. Да и говорилъ
Толстой, вѣроятно, то, что всегда и многимъ говорилъ,
что много разъ записано, но тонъ былъ очень ожив-
ленный и чувствовалось, когда онъ обращался къ
Мережковскому, что книгу его о себѣ онъ читалъ.
(Такъ оно и было: Толстой все читалъ, зналъ всю
современную литературу. Даже нашъ религіозный
журналъ «Новый Путь» читалъ!).

— Все хочу настоящій дневникъ начать, и не
могу. Вѣдь если бъ записать правдиво хоть одинъ
день моей жизни, вѣдь это было бы такъ ужасно...

— Какъ, перебиваю я, теперешней вашей жизни?
Толстой киваетъ головой: да, да, теперешней...
Мнѣ странно. Что это? Такая бездна смиренія?

Чѣмъ онъ считаетъ себя такъ грѣшнымъ — теперь ?

Мы говоримъ, конечно, о религіи, и вдругъ Тол-
стой попадаетъ на свою зарубку, начинаетъ восхва-
лять «здравый смыслъ».

— Здравый смыслъ — это фонарь, который че-
ловѣкъ несетъ передъ собою. Здравый смыслъ по-
могаетъ человѣку итти вѣрнымъ путемъ. Фонаремъ
путь освѣщенъ и человѣкъ знаетъ, куда ставить
ноги*)....

Самый тонъ такого преувеличеннаго восхваленія
«здраваго смысла» раздражаетъ меня, я бросаюсь въ
споръ, почти кричу, что нельзя въ этой плоскости

*) За точную дословность не ручаюсь.
придавать первенствующее значеніе «здравому смы-
слу», понятію, къ тому же, весьма условному... и
вдругъ спохватываюсь. Да на кого это я кричу?
Вѣдь это же Толстой! Нѣтъ, я рѣшительно не могу
соединить худенькаго, упрямаго старичка съ моимъ
представленіемъ о Львѣ Толстомъ. Не то, что этотъ
хуже или лучше: а просто Львовъ Толстыхъ для меня
все еще два, а не одинъ.

Въ сущности же маленькій старичокъ говоритъ
именно то, что говоритъ и пишетъ Л. Толстой всѣ
послѣдніе годы. Я понимаю, что Толстой — «ма-
теріалистъ». Но я понимаю (утверждаю это и теперь),
что Толстой — совершенно такой же «матеріалистъ»,
какъ и другіе русскіе «поди его поколѣнія, религіозно-
идеалистическіе матеріалисты. Только онъ, какъ ге-
ніальная, исключительной силы личность, довелъ
этотъ идеалистическій матеріализмъ до крайней точ-
ки, гдѣ онъ уже имѣетъ видъ настоящей религіи
и отдѣленъ отъ нея лишь одной неуслѣдимой чертой.

Переступилъ ли ее Толстой? Переступалъ ли въ
какія-нибудь мгновенія жизни? Вѣроятно, да. Ду-
маю, что да. Мы говорили о воскресеніи, о личности.
И вдругъ Толстой произнесъ, ужасно просто, — по-
трясающе просто:

— Когда умирать буду, скажу Ему: въ руки
Твои предаю духъ мой. Хочетъ Онъ — пусть воскре-
ситъ меня, хочетъ — не воскреситъ, въ волю Его от-
дамся, пусть Онъ сдѣлаетъ со мной, что хочетъ...
Послѣ этихъ словъ мы всѣ замолчали, и больше
ужъ не спорили ни о чемъ.

Утромъ, часовъ въ восемь, мы столкнулись,
выходя изъ своихъ комнатъ, со Львомъ Николаеви-
чемъ въ маленькой передней. Онъ возвращался съ
прогулки, бодрый, оживленный, въ бѣлой поярковой
шляпѣ.

— А я къ вамъ стучалъ, чтобы вмѣстѣ пройтись,
да вы еще спали! Пойдемте чай пить.

На невысокой внутренней лѣсенкѣ, ведущей въ
залу, онъ остановился на минуту вдвоемъ съ Мереж-
ковскимъ и сказалъ, глядя ему въ лицо старчески-
свѣжимъ взоромъ:

— А я радъ, что вы ко мнѣ пріѣхали. Значитъ,
вы ужъ ничего противъ меня не имѣете...

Въ столовой было пустовато. Кто-то — не помню
цто — разливалъ чай, но пили мы его втроемъ. Чай
вкусный, со сливками, со свѣжими булками.

Хозяйки не было, но въ «графскомъ» домѣ шло
всс по заведеннымъ порядкамъ. Слуги приходили
и уходили безшумно. Метръ д’отель принесъ даже
«его сіятельству» меню на утвержденіе: видно, такой
былъ издавна обычай. Толстой бѣгло взглянулъ
(и что бы онъ сталъ тамъ читать дао бсуждать?), сдѣ-
лалъ утвердительный и слегка отстраняющій жестъ
рукой, метръ д’отель ушелъ, удовлетворенный.

Все это утро мы проговорили втроемъ. Толстой
былъ веселъ, куда веселѣе вчерашняго. Коренныхъ
и спорныхъ темъ не касались, говорили хорошо обо
всемъ. Тутъ то и выяснилось, между прочимъ, что
Толстой все читаетъ и рѣшительно за всѣмъ слѣдитъ.

Подали лошадей. Толстой вышелъ насъ прово-
жать на крыльцо. Трава блестѣла, мокрая отъ ноч-
ного дождя. На солнцѣ блестѣла и бѣлая, съ жел-
тизной, борода Льва Николаевича, а самъ онъ ласково
щурился, пока мы усаживались въ коляску.

И мы уѣхали — опять черезъ поля, гдѣ еще прон-
зительнѣе вчерашняго пѣли-смѣялись жаворонки...

Это — въ видѣ «приложенія». А вотъ, для эпи-
лога, послѣднее... не воспоминаніе, а упоминаніе еще
объ одномъ человѣкѣ, овѣянномъ благоуханьемъ
сѣдинъ. Разсказывать о немъ не нужно, онъ живъ,
всѣ знаютъ о немъ столько же, сколько я; о своей
жизни, замѣчательной и волнующей, онъ разска-
жетъ самъ, если захочетъ... Это — Николай Василь-
евичъ Чайковскій.

О, конечно, онъ моложе тѣхъ, друзей моей юно-
сти. А все-таки онъ не сынъ ихъ, онъ — младшій
братъ. Онъ того же поколѣнія и шелъ тѣмъ же пу-
темъ, какимъ шли они. Только онъ успѣлъ, какъ
младшій, сдѣлать на этомъ пути еще одинъ, послѣдо-
вательный, шагъ. Н. В. Чайковскій — уже не роман-
тикъ-идеалистъ, называющій себя «матеріалистомъ».
Но и не имѣетъ идеализмъ его облика религіи, толь-
ко облика. Оставаясь по существу такимъ же, ка-
кими были лучшіе люди его поколѣнія, — Н. В. Чай-
ковскій исповѣдуетъ христіанскую религію.

Если знали многіе изъ сыновъ тѣхъ лѣтъ Россіи
настоящую юность, если благоухали въ старости ихъ
сѣдины, — не оттого ли, что зерно религіозной прав-
ды таилось въ душѣ каждаго? И напрасно обманывать
себя: не будетъ та поросль истинно молодой и живой,
которая не пойдетъ отъ крѣпкихъ, старыхъ корней.

Не надо возвращаться къ старикамъ. Не надо
повторять ихъ путь. Но «отъ нихъ взять» — надо;
взять и итти дальше, впередъ... и тогда ужъ, пожа-
луй, дѣйствительно «безъ страха и сомнѣнья».

1294 г.