Русские писатели о литературе (XVIII-XX вв.). Отрывки из писем, дневников, статей, записных книжек, художественных произведений. В 3-х томах. Том 1 - Ломоносов М.В., Пушкин А.С., Баратынский Е.А., Жуковский В.А., Радищев А.Н., Карамзин Н.М., Грибоедов А.С., Бестужев-Марлинский А.А., Вяземский П.А., Балухатый С.Д., Сумароков А.П., Тредиаковский В.К.

Автор: Ломоносов М.В. Пушкин А.С. Баратынский Е.А. Жуковский В.А. Радищев А.Н. Карамзин Н.М. Грибоедов А.С. Бестужев-Марлинский А.А. Вяземский П.А. Балухатый С.Д. Сумароков А.П. Тредиаковский В.К.

Теги: литературоведение

Год: 1939

Похожие

Русские писатели о литературе (XVIII-XX вв.). Отрывки из писем, дневников, статей, записных книжек, художественных произведений. В 3-х томах. Том 2

Страницы дней перебирая (Из дневников и записных книжек)

Литературно-художественные искания в конце XIX — начале XX вв

Литературная работа М. Горького. Список первопечатных текстов и авторизованных изданий (1892—1934)

Текст

РУССКИЕ ПИСАТЕЛИ
О ЛИТЕРАТУРЕ
к.
к

(XVIII —XX вв.)

К ^ОТРЫВКИ из ПИСЕМ.
^ДНЕВНИКОВ, СТАТЕЙ,

ЗАПИСНЫХ КНИЖЕК,
ХУДОЖЕСТВЕННЫХ
, : ПРОИЗВЕДЕНИЙ

я <

V В ТРЕХ ТОМАХ

ПОД ОБЩЕЙ РЕДАКЦИЕЙ

С. БАЛУХАТОГО

«938

Л В Н И Н Г Р А Д

/СПВЗТСКЙ Й

ПИСАТВАЬ
ССКИЕ ПИСАТЕЛИ
О ЛИТЕРАТУРЕ

ТОМ ПЕРВЫЙ

(составители:

М. Б РИСКИ А В, Е. БУ X Ш I А Б. Ц. ВОЛЬПЕ,

Л. ГИНЗБУРГ, В. ГИППИУС, Г. ГУКОВСКИЙ,

А. ДЫМ Ш ИД, Б. ЗЛ ОЧ ЕВ СКАЯ. Е. КУПРЕЯНОВА,

А. КУЧЕРОВ, Б. МЕЙЛАХ, А. ОСТРОВСКИЙ,
Т. РОБ О Л И, к. РЫБ А СОВ

1 9 3 9

' . ЛЕНИНГРАД

с о ветский ЙИСАТВЛЪ
АННОТАЦИЯ

Настоящая книга является первым томом собрании
высказываний русских писателей о литературе. В кпигу
вошли высказывания писателей об общественной роли
искусства, о процессе художественного творчества,
о художественном методе н стиле.
ЛОМОНОСОВ

Т РЕДИ А КОВ СRMЙ
СУМАРОКОВ

РАДИЩЕВ
КАРАМЗИН
ЖУКОВСКИЙ
ГРИБОЕДОВ '
ПУШКИН
БАРАТЫНСКИЙ
ВЯЗЕМСКИЙ
БЕСТУЖЕВ-МАРЛИНСЕМЙ
ОДОЕВСКИЙ
ГОГОЛЬ
ТУРГЕНЕВ
ГОНЧАРОВ

ФЕТ
ПОЛОНСКИЙ
fa
ОТ РЕДАКТОРА

Предлагаемый труд является первым в нашем литературоведении опытен
систематического свода главнейших высказывании крупнейших мастеров слева,
русских писателей XVIII—XIX вв., о литературе и искусстве.

Высказывания схватывают, примерно, следующий круг вопросов: природа
и назначение художественною творчества: задачи искусства и литературы, соци-
альная роль литературы, понимание зедач писателя, художественный образ
и его значение и т.п.; процесс а^двжесшвеннтв творчества: ъйзвркво-ве^г.е замыс-
ла, отбор материала действительности, путь работы, процесс словесного
оформления, внешние и внутренние условия творческого пронесса, роль вообра-
жения («интуиция», «вдохновение» п т. и.); художественней метод: тема п приемы
ее раскрытия, работа над словом; стиль, композиция, сюжет и фабула, персо-
нажи, ритмика и мелодика стиха п т. п.

В трехтомник включены высказывания писателей, начиная с основополож-
ника русской литературы и создателя русскою литературного языка — Ломо-
носова и кончая великим пролетарским писателем, основоположником социа-
листического реализма в литературе — М. Горьким. Мат ерзал высказываний
писателей XVIII—Х1Х вв. представлен в двух томах; третий том посвящен
высказываниям писателей XX в., во главе с М. Горьким.

Выбор писателей, суждения которых о литературе приводится в книге,
определялся как величиной и значением давнего писателя в истории русской
литературы, так и наличием в их литературном наследии соответствующего и
достаточного материала.

Высказывания извлекались из печатных источников — из писем, дневников,
записных книжек, критических статей писателей и т. п. В отдельных случаях
(Одоевский, Фет, Полснский, Лесков и др.) привлекались неопубликованные
архивные материалы, причем задача подбора состояла не в тем, чтобы
дать исчерпывающий круг высказываний, но лишь такие, в которых наиболее
ярко сформулированы писателями их суждения о литературе. Вот почему, жав
правило, высказывания сходные, повторяющиеся нами пе привлекались. За недо-
статком места высказывания из художественных произведения, отражающие
писательскую точку зрения на литературные вопросы, привлекались лишь в не-
большом числе. Мемуарные материалы, будучи менее достоверными, были также
использованы в меньшем размере, чем автовысказывакия. Высказывания по
конкретным историко-литературным поводам привлекались постольку, поскольку
ясен был их теоретический смысл. В отдельных случаях, при отсутствии у писа-
теля определенного и ясно выраженного обобщенного мнения, теоретическая
точка зрения писателя устанавливалась путем подбора и сопоставления част-
ных оценок.

Высказывания приводятся как в больших отрывках из статей и писем,
развевающих одну тему, так и в виде монтажа из небольших по обтему
дитат, объединенных, однако, одной темой. Если у писателя был обширный
документ, — статья или письмо, — посвященный ряду тем, он разбивался па
тематические отрывки. Спедиальные теоретические трактаты, декларации, име-
ющие для данного автора основополагающий характер, давались по возможности
полностью.

В книге, рассчитанной на широкого читателя, мы приняли для старых тек-
стов, за небольшим исключением, современную орфографию.

Высказывания располагаются по темам — от общих теоретических сужде-
ний до конкретных высказываний по вопросам технологии стиля. Названия
рубрик принадлежат составителям.

Порядок расположения по каждому писателю со всеми добавочными сведе-
ниями следующий:

краткая вводная заметка, дающая сведения о поводах, форме и характере
высказываний;

высказывания писателя,—по рубрикам, и внутри основных рубрик—по темам;
библиографическая справка после каждой дитаты;

сведения об источниках всей группы дитат в данной подборке.

В подборке цитат разрыв в середине отрывка (исключение ненужного ма-
териала) обозначается многоточием. Намек на имя или произведение раскры-
вается в тексте в прямых скобках.

В конце тома даны примечания к тексту цитат — в случае, если это не-
обходимо для правильного восприятия текста.

Каждому тому предпосылается краткая обзорная статья, содержащая
общие характеристики литературно-эстетических воззрений писателей, вклю-
ченных в том. Эти характеристики представляют собой вступительные
статьи, написанные составителями отдельных подборок, но по техническим
причинам воспроизводимые в настоящем издании в сокращенном и перерабо-
танном виде.* 1

Каждый том снабжен указателями: именным и предметно-тематическим.

В составлении первого тома принимали участие: М. А. Брпскман (В. Одоев-
ский, Бестужев-Марлинскпй), Б. Я. Бухштаб (Фет), Ц. С. Вольпе (Жуков-
ский), Л. Я. Гинзбург (Вяземский), В. В. Гиппиус (Гоголь), Г. А. Гуковский
(писатели XVIII в.), Б. В. Злочевская (Полонский), Е. Н. Купреянова (Бара-
тынский),- А. Я. Кучеров (Карамзин), Б. С. Мейлах (Пушкин), А. Г. Остров-
ский (Тургенев), Т. А. Роболи (Грибоедов), А. П. Рыбасов (Гончаров).

Организация и редактура всего труда были осуществлены при непосред-
ственном участии А. Г. Островского.

1 Некоторые из этих статей в расширенном виде были ранее опубликованы;

1) Б. Бухштаб, Эстетические взгляды Фета. «Лит. Учеба», 1936, № 12.
2) В. Г и п п и у с, Литературные взгляды Гоголя. «Лит. Учеба», 1936, № И.
3) А. Д ы м ш и ц, Эстетические взгляды Некрасова. «Лит. Учеба», 1936, № 12.
4) Е. Купреянова, Эстетические взгляды Баратынского. «Лит. Учеба»,

1936, № И.

5) А. К у ч е р о в, Эстетические взгляды Карамзина. «Лит. Учеба», 1936, № 3.
6) Б. Мейлах, Литературные взгляды Пушкина. «Новый Мир», 1937, Ml.
7) А. Островский, Литературно-эстетические взгляды Тургенева. «Лит.

Учеба», 1936, № 10.
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ВЗГЛЯДЫ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ
ХУШ—ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА

Советский читатель, овладевая замечательным наследием русской
классической литературы, ее огромным тематическим и образным со-
держанием, естественно ставит перед собою вопросы о природе сло-
весного искусства, об общих основаниях и индивидуальных отличиях
писательского метода у выдающихся мастеров нашей художествен-
ной литературы. Он хочет более углубленно, правильнее и тоньше
попять творческие особенности отдельных писателей, их своеобразную
художественную выразительность, выдающееся значение их для ис-
кусства нашего времени.

Не вызывает никакого сомнения, что изучение мастерства круп-
нейших художников слова, писателей прошлого, может и должна
повысить писательскую культуру советских прозаиков, поэтов, драма-
тургов. рто изучение может обогатить нас пониманием того, на каких
теоретических основаниях, на каких общих идейных, мировоззрен-
ческих принципах крупные мастера слова строили свою творческую
художестве иную работу.

На основе определепного мировоззрении писатель определял для
себя свою общественную позицию, свое отношение к современности,
свое понимание роли литературы в жизни общества, отражая псе это
в темах своего творчества, в его идейной направленности, в раз-
решепии социальных и моральных задач. Возможно при этом, что
писатель не всегда до конца осознает ту общественную роль,
которую он осуществляет в своей современности, возможно, что
субъективное самоопределение писателя не всегда или не полностью
сов надает с объективным общественно-культурным значением его
деятельности. Ео совершенно неизбежно для крупных писателей выра-
жение в образном, тематическом материале и идейном направлений
их творчества определенных линий культурно-исторического процесса.

Свое мировоззрение писатель раскрывает сложными и разно-
образными художественными средствами. Он должен изучать
свойства и качества того словесного орудия, которое избрал для
защиты нлк пропаганды своих идей, он должен позвать секреты
образного формирования своих мыслей, эмоций, своого социального
самоопределения, он должен владеть спецификой своего искусства,
Отсюда пристальное и обязательное для писателей всех жанров, — кан
мастеров словесного искусства, — всматривание в особенности слова,
«размышление» писателя над социальным значением и природой
словесного мастерства, обсуждение условий своей работы, вскрытие
своеобразия своего технологического процесса. Писатель овладевает
определенной системой навыков словесного искусства и обычае
отдельные стороны этой писательской работы, а иногда и словесно-
производственный процесс в целом, обосновывает принципиально,
теоретически. Литературно-эстетические воззрения писателя и есть
та форма теоретизирования, которой писатель оправдывает для себя,
а иногда и для других, свое следование известным творческим навы-
кам и принципам, свое понимание социальной роли искусства.

Но эстетика писателя неразрывно связана с его мировоззрением,
являясь лишь частью его общественной идеологии. Вот почему,
вдумываясь в писательские эстетические формулировки, мы должны
подходить к ним с критерием относительности и детерминирован-
ности; мы должны спросить себя: какая общая идейная направлен-
ность писателя, т. е. в коночном счете — какая общестзенпая пози-
ция ппедопределила наличие у пего данной эстетической концеп-
ции? Реконструируя литературно-эстетические воззрения писа-
теля, мы всегда должны помнить известное положение Энгельса:
«Теоретическое мышление каждой эпохи... это — исторический про-
дукт, принимающий в различные времена очень различные формы и
получающий поэтому очень различное содержание» (К. Маркс и
Ф. Энгельс. Соч., т. XIV, Гос. Соцэкономиздат, М.—Л., 1931,
стр. 337).

Эстетическая концепция писателя не всегда выражается им в форма
стройных суждений, развернутой и выдержанной теории. Если даж*^
принять вовпиыапие — в качестве обязательного почти для всех писа-
телей фактора — эволюцию мировоззрения, постепенное формгрованпе
его идеологии, — можно ^утверждать, что сознательное ив то же
время всестороннее принципиальное обоснование своей творче-
ской практики свойственно лишь немногим писателям. Обычно же
писатель отдается непосредственно своей художественной практике,
потоку своего творчества, и лишь отдельные стороны своей работы
подымает на теоретический уровень, доводит до принципиального
обобщения. Это отнюдь не значит, что писатель работает бессозна-
тельно, бессистемно, пли что характер его творческих навыков не
имеет принципиального единства. Эстетичеш:ая мысль писателя при-
сутствует как бы в скрытом виде в его творческой работе, внутрепно
руководя всем его творческим процессом, и лишь изредка конкре-
тизируется ьне его—в отдельных общих суждениях, оценках, фор-
мулировках.

Понимая так место эстетической литературной концепции в миро-
воззрении и художественной практике писателя, мы должны были бы
в поисках эстегических основ его деятельности прежде всего обра-
титься к иепосргдс'1 венным и очевидным результатам ее; к словесно-
художествеиаой работе писателя, к его произведениям. Мы должны
были бы вскрыть эстетику писателя в системе его образов, в его
способах обобщения и преображения в слове материала действи-
тельности. в подборе и в приемах употребления им определенных
стилистических средств. Это была бы эстетика, реконструированная
непосредственно из материала искусства, теория, созданная на учете
конкретной художественной практики. Но возможно прибегнуть
и к обратному методу: мы ищем ключ к особенностям творческого
ощущения писателем словесного искусства, — а в дальнейшем и
к особенностям его конкретной художественной работы, — в его
теоретических высказываниях, в его систематических или попутных
суждениях-обобщениях о художественной работе и своем отношении
к ней. Этот учет писательских формулировок, в которых отлилась
теоретическая мысль писателя и в которых дано теоретическое
обобщение литературного его опыта, должен подвести нас к орга-
ническим основам его литературной эстетики, раскрываемой в ху-
дожественной практике.

Нам представляется, что материал писательских высказываний,
будучи собран по каждому крупному писателю особо, имеет боль-
шую познавательную ценность и даёт возможность уловить законо-
мерность его появления у данного писателя, и далее—позволяет
связать основное теоретическое выражение этого материала с ве-
дущими принципами художественного метода мастера слова.

Высказывания писателя обычно охватывают обширный круг вопро-
сов как о сущности художественного творчества, так и о художествен-
ном методе и о процессе творчества. Всматриваясь в эти высказы-
вания под углом зрения социально-политических позиций писателя,
вскрывая эволюцию его воззрений и факторы, ее предопределившие,
мы устанавливаем совершенно закономерный факт обусловленности
эстетических суждений писателя его общественными воззрениями
и его общественным поведением. Тем самым разрушается идеали-
стическая концепция о «независимости» писателя и, в частности,
о «свободе» его эстетических канонов и вкусов, и получает свое
обоснование категорическое утверждение о предопределенности эсте-
тических воззрений писателя, — а вместе с ней художественной его
практики, — от места, занимаемого им в общественных группировках
современности, и характера участия его в литературной борьбе.

Весь комплекс указанных основных теоретических вопросов ста-
вится нами в настоящем труде на примере не одного писателя,
а большого последовательного ряда крупнейших писателей новой
русской литературы XVIII и XIX вв. Такой охват материала при-
водит к неизбежному схематизму, но в то же время он дает возмож-
ность подойти к постановке и иных проблем. Мы видим, как в про-
цессе постепенно развертывающейся и непрерывно осложняющейся
новыми общественными факторами борьбы за определенное место
литературы в современности выявляются и укрепляются ведущие
линии литературы, как в результате столкновения разных обществен-
ных групп и разных идеологий отдельные писатели находят ори-
гинальные формулировки своим эстетическим принципам, как посте-
пенно образуются, а затем переосмысляются или обогащаются новым
пониманием основные литературные категории—содержания литера-
туры и ее художественного метода.
Возможно проследить, как исторически возникали, складывались
и разрешались актуальные для нашего времени проблемы реализма
в его противостоянии натурализму и идеализму, проблемы народ-
ности, простоты, правды в искусстве; как на разных путях литера-
турного движения определялась общественная роль литературы,
социальный смысл «дела» писателя; как правильным решением во-
просов литературной идеологии на различных этапах общественной
борьбы разрушалась многократно возрождаемая идеалистическая тео-
рия «чистого» искусства; как понималась проблема писательской
личности — отношение писателя к своему мастерству и к общей
культуре; как ставились проблемы стиля, языка и другие вопросы,
разрешение которых имело положительное, прогрессивное зна-
чение.

Исторически формировалось и наше сегодняшнее восприятие
литературного дела и искусства, и многие аргументы, выдвинутые
писателями на прошлых этапах литературной борьбы, могут быть
использованы нами сейчас, в процессе критического усвоения совет-
скими писателями богатейшего классического наследия, в сего-
дняшней борьбе советской литературы за утверждение правильного
и наиболее действенного художественного метода.

В этом — определенное познавательное значение предлагаемого
материала писательских высказываний. Литературные высказывания
писателя, будучи собраны и систематизированы, позволяют глубже
понять историчность и общественную обусловленность эстетических
его позиций, помогают найти более правильное определение соци-
альной роли выполненной им литературной работы. Наконец, оценки
писателя — практика-профессионала, вдумчивые суждения писателя —
критика и теоретика своего искусства подводят нас вплотную к специ-
фике художественного словесного искусства.

В процессе становления русской литературы, в столкновениях
различных социальных групп и писательских индивидуальностей по-
лучали свое выражение литературные концепции, идеологически нам
враждебные. Мы не считали возможным полностью исключить их из
поля нашего внимания, и не только потому, что лишь с их уча-
стием возможно развернуть объективную картину основных литера-
турных группировок на всем протяжении истории новой русской
литературы, но и потому, что лишь в борьбе с враждебными тео-
риями и суждениями определялась и крепла сила положительных
аргументов прогрессивных представителей литературной мысли.

Проследим основные литературно-эстетические установки круп-
нейших писателей нашего литературного прошлого.

Художественная практика и теоретические принципы крупнейших
писателей XVIII в. определялись поэтикой классицизма на разных
ступенях его развития в русских условиях. В общем литературном
движении века русский классицизм сыграл огромную роль, создав
высокохудожественные образцы литературы. В то же время в системе
литературного классицизма впервые получили свое отчетливое выра-
жение те принципы, которые характеризуют во многой основы сло-
весного искусства вообще и оплодотворили творческую мысль после-
дующих поколений писателей.

Творческие принципы первого великого писателя нового времени
Л омоносова представляют живейший интерес для понимания при-
роды и задач словесного искусства.

Считая поэзию, согласно воззрениям своей эпохи, разновидностью
наука, а не искусства, Ломоносов уделял особое внимание обще-
ст вей лому служению литературы как науки, что видно из цитирова-
ния им в конце статьи «О качествах стихотворца» слов Цицерона:
«В безделицах я стихотворца не вижу, в обществе гражданина видеть
его хочу, перстом измеряющего пороки людские».

Признание высокого общественного значения литературы привело
Ломоносова к углубленному обсуждению вопроса об основном мате-
риале и орудии поэзии — о языке. Литературным языком во времена
Ломоносова являлся по преимуществу язык славянский или сильно
славянизированный. Ломоносов стал на путь теоретической и прак-
тической пропаганды для литературных целей языка русского, для
чего в ряде статей он характеризовал особенную его силу и богат-
ство. Ломоносов не отказывался от использования и славянских
речений; он разработал, вслед за школьными пиитпками XVII —
XVIII вв., разновидности стилей (по Ломоносову — «штилей») в при-
менении к отдельным поэтическим жанрам, и в этом учении своем
определил особое место в литературном использовании как я@ыка
славянского, так и русского. При этом Ломоносов предостерегал от
некритического использования словарных богатств языка и настаивал
на доступном по языку словесном искусстве, говоря, что при сочинении
«духовных слов» пли прсповедей «стараться должно, чтобы при важ-
ности и великолепии своем слово было каждому понятно и вразу-
мительно». Это утверждение Ломоносова открывает в литературе
борьбу за простое ио восприятию, массовое искусство.

Вопросы языкового стиля были для Ломоносова вопросами основ-
ными и рассматривались им всесторонне. Ломоносов предостерегал
писателей от искажения «стиля» иноязычными влияниями, от увле-
чения языковыми заимствованиями, — и вопрос этот в те годы, в годы
формирования русского литературного языка, имел актуальное зна-
чение. Он говорил: «Рассуди, что все народы в употреблении пера
и изъявлении мыслей много между собою разнствуют. И для тсго
береги свойства собственного своего языка. То, что любим в стиле
латинском, французском или немецком, смеху достойно иногда бывает
в русском». Ломоносов предупреждал и относительно опасности под-
чинения вульгарному языкоупотреблению и в то же время восставал
и претив словесных новшеств, против языкового эксперимента-
торства.

Знаменательно и другое положение Ломоносова в его воззрениях.
Ломоносов предъявлял исключительно высокие требования к писа-
телю: он настаивал на серьезной п многосторонней подготовке г.пса-
теля, в частности поэта, указывая на необходимость споциальноё
учебы, рта учеба складывалась, по его представлению, из знания
грамматических правил иностранных языков, из чтения произведений
писателей в оригинале и критического их усвоения, из изучения
риторики, наук политических и исторических. Но здесь же Ломо-
носов добавлял, что ( дни знания, одни «правила стихотворческой
науки не делают стихотворца», «но мысль его роясдается как от
глубокой эрудиции, так и от срисовокуялвнного к ней высокого
духа и огня природного стихотворческого».

Значение литературно-теоретических воззрений Ломоносова исклю-
чительно велико. Он" впервые в истории русской литературоведной
мысли отчетливо сформулировал те положения, которые явились
основоположными в деле создания высококачественной художествен-
ной литературы. Основной чертой, характеризующей эти воззрения,
является борьба за содержательность и идейность литературы,
за серьезную научную подготовку, за критическую учебу у класси-
ков, за овладение техникой писательского дела — против техницизма
и полуграмотного подражательства.

В воззрениях Тродиаковского общие вопросы поэзии зани-
мают сравнительно малое место. Ценно в них то, что Тредияковскпй
имел склонность к историческому объяснению литературных вопросов:
происхождения поэзии, зарождения стихов. 8 его понимании раз-
витие литературных жанров и литературы в целом находится в зави-
симости от социальных условий и политического момента. Из общих
суждений примечательны его замечания о критерии творчества
и художественности, в которых уже на первых стадиях развития
русской поэзии было намечено преодоление натуралистического
принципа.

По Тредиаковскому, поэтические творения есть «расположение
вещей после оных избрания», то есть исходным пунктом является
внешний, реальный мир, из него берутся вещи, и творчество заклю-
чается именно в организации («расположении») взятого из природы
материала. Но поэтическое творение бывает двух видов: вымыш-
лен ие и подражание. Бымышлепие—«изобретение возможностей,
то есть не такое представление деяний, каковы они сами в себе,
но как они быть могут дли долженствуют». Подражание — «следо-
вание во всем естеству описанием вещей и дел по вероятности
и подобию правде». Тот и другой виды противополагаются прото-
кольному воспроизведению действительности: поэзия не есть простое
копирование материала из мира вещественного. Но Тредааковский
желает предупредить, что поэт и но лжец, поскольку творит, вымыш-
ляет и подражает: «творить no-пиигичееки есть подражать подобием
вещей возможных, истинных образу», то есть создавать вероподобные
ситуации и факты в соответствии с ситуациями и фактами подлин-
ными. «Вымыслы» поэта должны быть «вероятны», «пиит есть подра-
жатель натуре».
С этим пониманием творческой сущности поэзии находится
в соответствии и выдвигаемый Тредиаковским критерий художест-
венности: «прямая там красота, где точно все части между собой
пропорциональны и где они прилично соединены и расположены,
так что всяк, ввдя ту вещь, не может не сказать, что она хороша».
Примечательно и то, что Тредиаковский видел вариацои выдвигае-
мого км критерия художественности в индивидуальном стиле писа-
теля: «Каждый автор свой собственный характер сочинения имеет,
который токмо в сем долженствует быть согласен, чтобы был по
природе того языка, которым кто пишет».

Центральное место в воззрениях Тредиаковского занимают сужде-
ния его по вопросам стихосложения, поскольку и в практической
его деятельности наиболее важной частью явилась попытка рефор-
мировать русскую версификацию.

В своем художественном мировоззрении Сумароков исходил из
представления о незыблемых — вяеисторичееких, «вечных» законах
прекрасного, обязательных для всех времен в пародов. Твердые схемы
«устоев» мира и мышления о нем, оправдывавшие в его х'ларах и фео-
дальные нрава дворянина и крепостные повинности «смерда», должны
были с той же четкостью определить незыблемые законы искусства.
Законы эти мыслились как рациональные и логически доказуемые.
Прекрасное — одинаково прекрасно для всех людей и всех эпох.
Оно — антииндивидуально, оно выражает переживания того идеаль-
ного, надисторического человека, типом которого должен быть — для
Сумарокова —в конечном счете российский дворянке, свободный
от гнета деспотии, избавленный от конкуренции торгаша и пут бюро-
кратии. Поэзия воспитывает правильные нормы поведения, мышле-
ния и переживания. Искусство обязано бороться за восстановление
нарушаемых законов общественного порядка. Нормы идеального,
прекрасного в искусстве выражены в четких, от века существующих,
жанровых специфических формах — эпических, лирических, драма-
тических, дидактических.

Конечно, па в этой рационалистической концепции, заимствован-
ной у ранних французских и английских просветителей и приобретай
у Сумарокова определенную классовую, помещичью направленность,
характер чисто дворянской эстетики, заключается ценность воззрений
Сумарокова.

Интерес для нас представляет основа его конкретной поэтики —
требование простоты, естественности, ясности поэтического языка.
Поэзия, построения которой добивался Сумароков, — трезвая, дело-
витая поэзия, логическая и отвлеченная. Опа должна была говорить
от лица высшего разума, и она чуждалась всего фантастического
и туманно-эмсционального; она должна бы^ь отчетливой, чтобы
соответствовать идеологии «разума» страны. Сумароков хотел устроить
внутренние дела своею класса и говорит с ним прямо и просто, не
ослепляя ею, а разъясняя ому его права, обязанность и уча ею
истинному отношению к жизни и ее проявлениям. Сумароков не
уставал требовать простоты от поэта; он проповедует рту простоту
в стихах и в прозе; характерно при этом, что в отношении языковой
нормы он опирался не на грамматические правила старых славянских
книг, а на общее словоупотребление, конечно, в пределах речевой
практики дворянской интеллигенции.

Ту же творческую программу Сумароков проводил в своей борьбе
о Ломоносовым по всем линиям поэтической, а также, во многом
органически связанной с ней, языковой практики. Наряду с «дело-
витостью» и «логичностью» он культивировал эмоциональность речи,
принципиально противопоставляя величию «громкого» Ломоносова
«чувствительность», «нежность». Он последовательно осуждал его
«жар не во-время», «фигурность» речи, мегафоризм, ее «изобилие»,
всякое отклонение от привычного — по его мнению, единственно
допустимого — значения слов. Для Сумарокова слово — это как бы
научный термин, точно определенный; изменение его единственного
значения (у Ломоносова — в интересах выразительности) расцени-
вается Сумароковым как нарушение грамматической правильности;
совмещение и скрещение смыслов в метафоре, как и пользование
сравнениями, нарушает столь дорогой Сумарокову логический план
речи.

В области лексики русского языка Сумароков, подобно Ломоно-
сову, стоял на точке зрения охраны языка от неумеренных вторжений
иностранщины. Он не был консерватором в словаре и сам вводил
в оборот новые слова и словоупотребления, но он возмущался галло-
манией в языке светских щеголей, пересыпавших свою речь француз-
скими словами, усматривая в этом жаргоне опасность потерн само-
стоятельности, своеобразия русского языка. Так же точно он боролся
и с мертвыми элементами языка — с языком подьячих, с его канцо^
ляризмами, архаикой и своеобразной запутанностью.

С 1780-х годов средоточием всей русской поэзии стал Дер-
жавин. Ярко индивидуалистическое искусство Державина опиралось
на эмпирический подход к жизни, на жизненную конкретность; его
утилитаризм, его прямолинейное истолкование поэзии как личного
дела приводили к утверждению прав личности'—творца искусства.
Державин разрушил классицизм, заменив принцип прекрасного как
незыблемого критерия ценности в искусстве — принципом выражения
в искусстве индивидуальности человека-творца, принципом вырази-
тельности и характерности.

Державин не оставил нам теоретических формулировок своих 1
литературных позиций. Но в то же время он был учителем всех
современных ему писателей. Вокруг Державина сгруппировался ?
кружок поэтов, связанных общим интересом к развитию русской
поэзии и к вопросам литературной критики. В. Капнист, Н. Львов,
И. Хемницер, А. Хвостов, А, Храповицкий, О. Козодавлев, П. Вель*
аминов, Ф. Львов, М. Муравьев, А. Бакунин — входили в состав Дер-
жавинского кружка. Главным критиком и руководителем новых, воз-
никавших в нем литературных стремлений был if. Львов.

В своей поэтической практике и в теоретическом ее обосновании
Державинский кружок утверждал простоту, естественность, неприкра-
шснность и подчеркнуто выделял индивидуалистическое понимание
поэтического творчества. ' Одной из центральных проблем в кружке
Державина была проблема народности. Так, например, Львов видел
в народном творчестве источник обновления литературы, основу
поэзии, которая выдвигалась па смену поэзии классической, разру-
шавшейся Державиным. Приближение поэзип к народно поэтической
стихии понималось в эюм кружке как возрождение подлинной есте-
ственности в литературе и возвращение ее к истоками национальной
культуры. .

С другой стороны, понятие «народность» дворянскими писате-
лями XVIIJ в. воспринималось в органической связи с дворянской
культурой, — дворянство считало себя «истинным образом всего
народа».

И теоретическая и практическая работа Державинского кружка
приближала его к тому точению дворянского сентиментализма, во
главе которою в 1790-х годах стал Карамзин. Такие писатели, как
И. Львов, В. Капнист, А. Бакунин и в особенности М. Муравьев,
явились как бы связующим звеном между классицизмом и сенти-
ментализмом. В этом отношении в высшей степени характерны заметки
о литературе М. Н. Муравьева, с одной стороны, высказывавшего
взгляды на литературу, очень близкие к Карамзину («Понятие
риторики»), с другой стороны, давшего теорию героической эпо -
пеи все еще в классическом духе. Во многом взгляды М. Мура-
вьева оказали несомненное влияние на развитие творчества Батюш-
кова.

Эстетике дворянского классицизма еще в середине XVIII в. противо-
стояла активная и разрушительная эстетика представителей буржуазно-
сентимешальпого п воинствующего демократического течений в рус-
ской литературе. Правда, антидворянская эстетика не могла быть
развернуто изложена в эту эпоху, но некоторые характерные выра-
жения ее вкраплены в ткань художественных произведений ряда
писателей этого круга. Так дворянский классицизм решительно
осуждал роман как литературный жанр, И в то же время буржу-
азный романист 1760-х годов Ф. А. Эмин решительно выступил
на защиту этого жанра. В своем романе «Непостоянная фортуна, или
похождения Мирам оида» 1763 г. он писал: «Романы, изрядно сочи-
ненные и разные нравоучения и описание различных земель с их
нравамп и политикою в себе содержащие, суть паиполезпейшие книги
для молодого юношества к привлечению их к наукам... Шуточные
сказки, влагаемые в романы, не портят их важности, ибо роман
всякого чипа а звания людям должен какое-либо принести удоволь-
ствие. Мудрые познают из оного политику отдаленных государств,
юношество почерпает нравоучение, женщины чувствуют удоволь-
ствие, а низкого состояния люди утешение имеют».

П Писатели о литературе, т I.
Одном из оплотов классицизма явилась правильная классическая
трагедия. Шекспировский театр воспринимался классиками, воспитан-
ными на Расине и Сумарокове, как грубый, вульгарный и находя-
щийся за пределами разумного искусства. Ф. Эмин выступил на защиту
демократизма и реализма английской трагедии против дворянской
галантности классической трагедии. Герой его романа «Письма Эрнеста
и Доравры» (1766 г.), побывав в Англии, пишет об английском
театре: «Французы порочат их театр, для того что на оном пред-
ставляются смертоубийства и разные зрению ужасные явления, того
не рассуждая, что народ вольный не худо страшными примерами
держать в удовольствии. Мне кажется, что полезнее для их общества,
что их народ на театре видит разное смертельное орудие, от чего
вкореняется в сердца их отвращение к злу и боязнь наказания за
оное, нежели что французы влюбляются на своем театре, и предста-
вляют такие явления, которые в человеке возбуждают страсти к любви
я порокам. Может статься, что я дурного вкусу, но для меня лучше
видеть виселицу на театре Аглинском, быть приведену в ужас
и чувствовать внутреннее омерзение к пороку, нежели зреть на фран-
цузском театре убивающегося щеголя, который, вонзя кинжал в свою
грудь, по смерти еще наблюдает благопристойность; старается пасть
и умереть с учтивостию и, собрав прежде под себя ноги или напе-
ред оные выставив по моде, умирает».

Ту же линию борьбы с дворянской эстетикой и литературой про-
должал И. Крылов. Его теоретические высказывания исключительно
скупы; свои литературные мнения Крылов не излагал в общей форме,
и черты демократической его эстетики восстанавливаются нега-
тивным образом: через злые сатирические нападки его на дворян-
скую поэзию и ее представителей.

Радищев привлекает наше внимание не только как великий ре-
волюционный мыслитель, но как один из замечательных мастеров
слова, как выдающийся русский писатель. Очевидна огромная про-
пагандистская сила произведений Радищева, их подлинно револю-
ционная направленность, разрушительная и в то же время орга-
низующая мощь их политической мысли. Но эти же качества его
произведений заставляют с особым вниманием присмотреться к Ради-
щеву— теоретику литературы.

Радищев вступил в борьбу с нормативной дворянской эстетикой,
с классическими рационалистическими правилами. Радищев восстал
против схемы во имя проявления в искусстве живых чувств живого
человека, и в этом отношении огромное значение имеют реалисти-
ческие его тенденции. Вопрос о свободе писателя от правил и образ-
цов классической эстетики был для пего частью вопроса о свободе
личности вообще. Как революционер он разрывал цепи рабства, свя-
зывающие человека, как реформатор в искусстве он шел на разрыв
рецептов в риторике и теории словесности, сковывающих инициативу
свободно мыслящей личности. В его понимании критерий худо-
жественности лежит не в закономерности произведения, предусмотрен-
ной раз навсегда установленными рационалистическими законами,
а в его субъективной характерности. Бот почему он протестовал
против каких-либо предвзятых ограничений индивидуальности з ое
творчестве. Произведение возникает, с точки зрения Радищева, лишь
как проявление единичного характера, и оно интересно как продукт
неповторимо индивидуального момента данной личной творческой
энергии. Радищев в писателе видел прежде всего человека; за книгой
он стремился увидеть ее автора, его характер, его личность. Таким
образом, в основе культуры, как и в основе общественного бытия,
по Радищеву, вообще оказывалась личность, претендующая на право
жизни, свободы, счастья, творчества.

Для политических и в то же время литературных воззрений
Радищева характерен интерес его к мотивам сказок и старинной
русской поэзии. 2_Формы старинной поэзии и фольклора являлись
для него проявлением истинного национального, народного духа.
Проповедуя пафос национальный, пафос борьбы народа за свободу
гражданской демократической героики, Радищев стремился к восста-
новлению в русской поэзии этого народного духа, потому что в его
глазах такое восстановление равносильно замене космополитической,
верхушечной, угнетательной дворянской культуры культурой, вырос-
шей в недрах народа, то есть демократической к общенацио-
нальной.

Одной из центральных теоретических и творческих проблем Ради-
щева явилась проблема выразительности. Поиски выразительности
заставляли Радищева нарушать не только классические правила, но
и обычные нормы, легкой или иногда даже ясной речи. Узаконенным
теоретическим нормам дворянской эстетики, застывшим категориям
«художественного» пли «нехудожественного» он противопоставлял
свою языковую смелость. Он искал неиспробованных форм для
нового реалистического и психологического содержания. Его язык
иногда очень сложен, синтаксис запутан, слова необычны, речь
ритмична. Принципиальное оправдание своих «трудных» опытов
в стихе Радищев дал в следующем объяснении по поводу собствен-
ного стиха из оды «Вольность» («Во свет рабству тьму претвори»):
«Сию строфу обвинили для двух причин: за стих «во свет рабства
тьму претвори», — он очень туг и труден на изречение, ради частого
повторения буквы т и ради соития частсго согласных букв — бства
тьму'претв — на десять согласных три гласных, а на российском
языке только же можно писать сладостно, как и на вталиапском...
Согласен... хотя иные почитали стих сей удачным, находя в неглад-
кости стиха изобразительное выражение трудности самого действия
(«Путешествие из Петербурга в Москву», глава «Тверь»), Ради-
щевская языковая «славянщина» была протестом против дворянской
условной речи. Поиски иидивидуальпо-выразительныз формул стиля
привели Радищева и к изысканиям в области немых ритмических
п*
возможностей стиха. Нивелировка размеров в поэзии была так же
враждебна ему, как сглаживание стилистической характерности
в прозе. Отсюда — ряд ритмических нововведений, защищаемых им
теоретически и в то же время пропагандируемых собственными поэти-
ческими опытами.

В свете той асе проблёмы выразительности приобретает интерес
и его исследование звуковой инструментовки стихов «Тилэмахиды»
Тредиаковского.

Тенденции Радищева очевидны. Как философ он приближался
к материализму, как художник он был выразителем демократического
искусства, связанного с материалистическими устремлениями. В исто-
рическом смысле, ио отношению к литературе дворянского класси-
цизма, искусство Радищева были новаторским, являя собой тенденции
искусства реалистического.

Эстетические взгляды К а р амзиьа выражают принципы русского
дворянского сентиментализма, определившегося в борьбе с класси-
цизмом. Уже в начальные гюды литературной деятельности Карамзина
в дворянскую поэзию проникали буржуазные влияния, распадалась
теория классицизма, а с нею и рассыпались литературные жанры.
Начинал с бЭ-х годов XVIII в. в литературе намечались сентимен-
тальная манера и словарь, в дальнейшем отобраинь'гй и .литературно
закрепленный Карамзиным.

Карамзин, согласно философии и теории сентиментализма и во-
преки теории классицизма, выражал в своих прозаических произве-
дениях индивидуальное отношение к миру, подчеркивал личное отно-
шение автора, личное чувство; автор как бы диктует читателю свое
отношение и к списываемой действительности, и к герою; всей стили-
стической своей манерой писатель стремится утвердить голое автора.
Отсюда—интерес Карамзина-сентименталиста в своей практике
к облику, образу и биографии писателя.

В произведениях Карамзина на первом плане стояла личность
писателя, его «я», его индивидуальное восприятие мира как пранцяи
художественного выражено я.

В эстетической системе сентиментализма и в литературной практике
Карамзина по новому осуществлялись принципы раскрытия образа.
Сен1имепталист уделял огромное внимание обыденной жизни, ес
чувствам и настроениям, ее деталям. Деталь, подробность были тем
новым элементом в образе, при помощи которого автор стремился
приблизиться к своем/, предмету. Борясь с абстрактной обобщен-
ностью классицизма, сентименталист научился по- новому относиться
к предмету и к действительности, — он впитывал в себя реалистиче-
ские жизненные детали.

В соответствии с этим новым эстетическим представлением о при-
роде, с новым подходом в реальной действительности определилась
реформа поэтического языка, шла новая работа по языку, по отбору
поэтического словаря и синтаксиса. Карамзин ищет новых слов дли
выражения новых содержаний при переводе и в собственной ле Ге-
рату рн ой работе, — сн создает новые слова,

Карамзин высоко оценил не только перестройку поэтического
языка: он восстал против устарелых, с его точки зрения, общих
форм литературного языка, и в то же время он протестовал против
излишней манерности и слезливости, не вытекающих из поэтиче-
ского чувства писателя, или же против излишних, не оправданных
необходимостью новеторств.

Таким образом., работа Карамзина, — как это проверяется общим
ходом развития русского языка, — эстетическая в своей основе, вышла
За пределы языка поэтического, узко-литературного и имела большое
культурнее значение для формирования языка общелитературного.

Встав на эстетические пслепии сентиментализма, Карамзин остался
верен им до конца. Начиная с первого программного стихотворе-
ния «Поэзия» (1780 г.) и кончая статьями в «Вестнике Европы»
(1802—1803), литературные взгляды Карамзина почти не подверга-
лись изменениям,

Сентиментализм Карамзина развивался в связи с дворянскими
яозициямп его, с утверждением им дворянской идеологов. Сентимен-
тальность писателя, согласно его взглядам, было глубоко дворянской
сентимезтальностью. Герой в его произведениях изображался с точки
Зрения дворянского «нравоучительного» гуманизма. Вот почему
в практике Карамзина русский сентиментализм, диаметрально проти-
воположный по своим литературным принципам классицизму, был
вместе с тем и его наследником.

•

Эстетические взгляды Жуковского на протяжении всей его
жизни претерпевали серьезные изменения. Литературные взгляды моло-
дого Жуковского оформлялись в годы его учения в .Московском универ-
ситетском благородном пансионе. Наряду с воздействием литературы
классицизма (Ломоносов, Державин), классической риторики и пиитики
Жуковский испытал сильное влияние теоретиков немецкого класси-
цизма. Критические и литературные статьи Жуковского в ранние годы
его литературной деятельности часто представляют собою либо пере-
воды, либо пересказы отдельных работ таких немецких теоретиков
классицизма, как Эденбург, Сульцер, Энгель и им подобные. В своих
воззрениях опи опирались на рационалистическую философию. Искус-
ство, по их воззрению, — это красота в соединении с благим
и истинным; цель и задачи эстетической деятельности — нравственное
усовершенствование человека; задача познания — подражание идеаль-
ному объекту, учительная роль поэзии — создание норм идеального.
«Поэзия есть добродетель!» — проповедует Жуковский в стихах
и прозе этого времени. В статье «О критике» сн писал: «Доброта
моральная служит основанием изящного, и последнее, не будучи
соединено с первый, пикогда не будет иметь надлежащей ясности».
Эти взгляды нашли свое выражение и в его представлениях о назна-
чении поэта (стихотворение «Вечер»).
Рационалистическую эстетику XVIII в. сменяет к началу XIX в.
кантианство с его учением об эстетическом как о чистом созерца-
нии, как об особом способе познания. Кантианская эстетика под-
готовила философию искусства романтического идеализма. Жуков-
ский изучает в конце 1800-х и начале 1810-х гг. кантианскую
эстетику (профессор Буттервек, Готтлиб-Вениамин), которая облег-
чает ему переход на позиции эстетики романтизма. В1814—1817 гг.
в Дерпте он попадает в кружок горячих последователей немецкого
романтизма, оказавший на его развитие определяющее влияние.
Он писал Ал. Тургеневу в 1816 г.: «Поэзия час от часу делается для
меня чем-то более возвышенным. Ненадобно думать, что она только
забава воображения... но она должна иметь влияние на душу всего
народа, и она будет иметь это благотворное влияние, если поэт
обратит свой дар к этой цели».

В 1820-х гг., в особенности после сближения с придворными кру-
гами, Жуковский подпадает под влияние феодально-мистического
романтизма, и у него начинает складываться та мистическая фило-
софия вдохновения и поэтического творчества, которая с этого вре-
мени становится определяющей для всей его философии искусства
и для всего его дальнейшего творческого развития. Из гетевского
посвящения к «Фаусту» («Опять гы предо мной, мой благодатный
гений») Жуковский почерпнул платоновские идеи о вдохновении как
воспоминании. Через стихи 1828—1831 гг. проходит цикл идей
о гении вдохновения, слетающем на краткое мгновение к поэту
с горной вышины, чтобы оживить воспоминание о светлом прошлом.
В духе романтической философии искусства как интуитивного пости-
жения невыразимой в конечном земном мышлении идеальной сущ-
ности природы Жуковский пишет «Невыразимое». Свою романти-
ческую концепцию прекрасного он выразил также в таких стихах,
как «Лалла-Рук», «Таинственный посетитель». Романтическая фило-
софия, однако, была воспринята Жуковским не во всей ее широте.
В романтизме ему было близко только направление мистического
субъективизма (Йенская школа немецких романтиков и английские
романтики тори). Жуковскому осталась совершенно чуждой револю-
ционная линия романтизма, и вот почему, работая над переводами
Байрона, он выхолостил из байронизма все его протестантское содер-
жание

Он не понимал Шекспира, отвергал Гейне.

Но знакомство с немецким романтизмом дало Жуковскому воз-
можность переоценить в поэтической философии собственного твор-
чества устаревшие уже категории рационалистической эстетики
классицизма. Новое свое романтическое понимание прекрасного
в искусстве Жуковский после резкой критики классической теории
искусства выразил в письме к художнику Е. Рейтерну, в котором
говорит, что «личность (индивидуальность) художника выражается в его
произведениях, потому что он видит природу собственными глазами,
охватывает собственною своею мыслью и прибавляет к тому, что она
дает, кроющееся в его душе», что «мы... любим находить везде душу
человеческую; чем больше она проявляется, тем сильнее привлекается
наша».

Таким образом в понимании Жуковского проповедь истины
и объективного изображения природы оказалась замененной новой
программой — крайнего психологизма и субъективизма. На место
природы было поставлено одушевляющее ее чувство воспринимаю-
щего художника. Новая ромавтическая эстетика Жуковского нашла
свое отражение в книге ого «Баллад и повестей», изданных в 1831 г.,
по поводу которой Гоголь писал, что Жуковский как бы «вторично
родился в литературе».

Под влиянием немецких романтиков у Жуковского складывается
новое понимание вопроса о народности искусства. В письме к Мар-
кевичу 1834 г. он говорит о народном творчестве не только как
о материале для литературной обработки, но также и как о подлин-
ной сокровищнице народного духа и искусства. Именно поэтому он
советует своим родным записывать всякий фольклор; под его воздей-
ствием складывается большая работа по собиранию народного твор-
чества, производимая Киреевскими.

В последний период поэзии Жуковского его романтический иде-
ализм приобретает все более отчетливо религиозную окраску. Пере-
довые общественные явления Германии 40-х годов, времени подго-
товки к революции, и затем самой революции 1848 г., принимаются
поэтом враждебно. Эет(,,гические взгляды Жуковского приобретают
ярко выраженный релисиозно-ииэтический, редко реакционный харак-
тер. Эти взгляды поэта отражает его статья «О поэт о и современном
его значении (Письмо к 3. В. Гоголю)», подытоживающая весь путь
Жуковского к философии искусства как философии откровения.

Литературные интересы Грибоедова, автора замечательной ко-
медии, тяготели к драматургии, однако по принципиальным теоретиче-
ским вопросам, имеющим прямое отношение к драматургической своей
деятельности, Грибоедов высказывался мало и редко. Его эстетиче-
ские взгляды устанавливаются путем определения той литературной
позиции, которую занимал Грибоедов в литературной борьбе 1810—
1820-х гг. Эт$ время было ознаменовано обостренной полемикой
между так называемыми карамзинистами и шишковистами, иначе —
«славянами», сславяноросеами». или по современной терминологии —
архаистами. Антагонизм двух литературных направлений возник
в виде борьбы за «новый» и «старый» слог и впоследствии ослож-
нился спором об отношении к классицизму и романтизму.

Грибоедов, вместе с Катениным, Кюхельбекером и другими, при-
надлежа к группе так называемых младших архаистов, вел борьбу
с литературной гегемонией карамзинистов (единый литературный —
«средний штиль», эстетизм, нивелирующий литературный язык, сме-
шение жанров) под знаком страстного новаторства. Борьба младших
архаистов имела для своего времеяи определенно прогрессивный
характер. Архаисты ратовали за разнообразный лексический Состав
литературных стилей, соответственно делению литературных жанров
на «высокие», «средние», «низкие», вводя для «средних» и «низких»
жанров языковый материал из летописей и народных песен и сохра-
няя для жанров «высоких» церковяо-славянизмы; выдвигали реали-
стическое требование соответствия между языком и характером
литературных персонажей; были горячими сторонниками «народности»
или «самобытности» литературы и искусства.

Полемика младших архаистов с карамзинистами, вращаясь в крут-у
вопросов, связанных с поэтическим языком, не вмела, однако узко-
стилистического значения и расширялась до пределов борьбы за
обогащение поэзии содержанием, ри ее идейность. В связи с этим
выдвигается противоречивое, на первый взгляд, требование Грибоедова
к искусству: быть одновременно национальным и универсальным. Но
требование” это вполне согласуется с воспринятой младшими арха-
истами романтической эстетикой, базировавшейся на философии
Шеллинга, утверждавшего, что космополитизм, являясь идеальной
целью истории, может быть достигнут через посредство отдельных
индивидуумов и отдельных народов. Высшая дель человеческой
деятельности во всех ее проявлениях, в том числен в искусство,—
универсальность, путь к ней — через национальность, народность,
а искусство — ключ к познанию, поскольку, согласно Шеллингу, оно
призвано открывать философу первоначальную связь природы
и истории, жизни и деятельности, действительности и идеального.
Соответственно такому взглядт на назначение искусстта, для младших
архаистов, и в особенности для Грибоедова, характер' н идеал поэта-
ученого. Утверждая в журнальной полемике 20-х год в свою кон-
цепцию романтизма, архаисты, последовательным требованием от
литературы самобытности и идейного соответствия высокому смыслу
поэтического тзорчества в его i оночном общечеловеческом значении,
отмежевывались от романтиков противоположного литературного
лагеря. Так, противопоставление индивидуализму Байрона универса-
лизма Гете у Грибоедова и других романтиков-архаистов было
обоснованным полемическим аргументом, поскольку индивидуалисти-
ческие идеи в современной Грибоедову русской литературе были
связаны с байроническим папрявлением, возникшим в среде роман-
тиков-карамзинистов.

Романтический культ высокого свободного искусства, жрецом
которого является вдохновенный художник-поэт, не связанный узкими
правилами и сам для себя устанавливающий законы творчества,
открывал широкий путь к нарушению художественных канонов.
Оправдание поэтических небрежностей, имевших живое эволюцион-
ное значение в пору сглаженности поэтического стиля, архаисты
распространяли на все жанры. Небрежность, неровность языка
в «высокой» лирике и трагедии, мотивированная патет икой взволно-
ванной речи, с чередованием подъемов и затем срывов, в качестве
естественной реакции на большое напряя{0ние, в сущности не про-
тиворечила борьбе архаистов с книжностью литературного языка
и в основе своей была натуралистична, как и стремление приблизить
язык «средних» и «низких» жанров (комедия, басня) к «просто-
речию». В этом ключ к пониманию наличия в эпоху высоко разви-
той стиховой культуры «небрежностей слога» «Горе от ума», отме-
ченных современной Грибоедову критикой.

Параллельно борьбе со сглаженностью стиля архаисты воору-
жались также против ритмической сглаженности. Здось наиболее
неприемлемым для них явлением была инерция ритмической струк-
туры четырехстопного ямба, культивируемого карамзинистами и дове-
денного Пушкиным до высокой степени совершенства. Отсюда нали-
чие у Грибоедова высказываний о бесполезности излишней точности
в стопосложении и его практические опыты над чередующимися
неравностопными стихами.

Итак, лишь в свете общей литературной позиции Грибоедова
могут быть поняты его частные, конкретные замечания и суждения.
Грибоедов на всем протяжении своей литературной деятельности явился
не только последовательным представителем определенной литера-
турной группы, но соединил как в фокусе с необычайной резкостью
ее удачи и неудачи. Согласно архаистической теории о доминирую-
щем значении «высоких» жанров, углубленной романтическим воз-
зрением на высокое назначение поэта, Грибоедова не удовлетворял
успех его комедии, доставившей ему славу. Считая ее лишь ступенью
к чему-то высшему, он, подобно Кюхельбекеру, стремился к созда-
нию оригинальной стиховой трагедии и «высокой» лирики. Но
в данном случае практика не оправдала теории. Занимая архаисти-
ческую позицию в отношении стилистики, лексики и ритмики, Гри-
боедов потерпел полную неудачу в области «высоких» жанров (яркий
пример к тому стихотворение «Давид») ив то же время необыкно-
венно удачно разрешил ритмико-стилистическую задачу в своей
комедии. Следует учесть, что на этот раз успех Грибоедова был
подготовлен разработанностью языка стиховой комедии архаистами-
драматургами Шаховским и Хмельницким и высокоразвитою «говор-
ною» формою вольных ямбов в баснях Крылова.

Пушкин неустанно стремился в своей художественной практике
к новым творческим достижениям и в то же время исключительно-
критически относился к художественной работе. Оценки собственного-
творчества и творчества своих современников Пушкин всегда делал
с определенных принципиальных позиций, обычно им же и форму-
лированных. Новаторство Пушкина, которое он так страстно защищал
и которое является одной из самых ярких особенностей его твор-
чества, не было новаторством бесстрастного мастера, удалившегося
от живой жизни. Гениальный основоположник русского реализма,
он смело шел и в своей практике, и в своих теоретических сужде-
ниях против установленных норм придворной эстетики и морали,
не считаясь с требованиями цензуры, не ожидая одобрения критики
и узких кругов «читающей публики», идя подчас вразрез с мнениями,
своих литературных друзей.
Литературное новаторство Пушкина, направленное на разруше-
ние норм феодально-дворянской эстетики, на развенчание ее ка-
нонов, требовавших от писателей реакционной идеализации прош-
лого п тенденциозного восхваления «сущего», имело прогрессивный
политический характер. Разрушая старое, Пушкин настойчиво шел
к созданию нового: русской реалистической литературы и про-
стого, ясного литературного языка. Отсюда понятно, Почему Пуш-
кин так много внимания уделял вопросам о праве художника на
свободу творчества , и на критическое отнохпение к действитель-
ности.

Пушкин более откровенно, чем кто-либо из его современников,
писал о том, что без изменений политических не может быть изме-
нений в положении литературы. О том, что Пушкин признавал огром-
ную общественно-политическую роль искусства, свидетельствует целый
ряд его высказываний, относящихся к различным моментам его
творческого пути. Еще в юношеской оде «К Лицияню» он декла-
ративно заявлял о своей готовности, следуя примеру римских сати-
риков, обнажить потомству «нравы сих веков». Далее в письмах
к друзьям он протестовал против взгляда на поэзию «как на запис-
ную прелестницу», призывая поэтов к «постоянному труду» и напол-
нению творчества глубоким идейным содержанием. Стихотворение
«О муза пламенной сатиры» 1824 г. по своему обличительному пафосу
и высокому поэтическому темпераменту является одним из самых
ярких манифестов гражданского искусства.

Верный традициям передовых просветителей Запада — Дидро, Воль-
тера, Лессинга — Пушкин многократно подчеркивал и в своих худо-
жественных, и в критических произведениях, и в своих письмах
•решающую роль писателя в историческом процессе. В 1831 г. Пуш-
кин писал, что «дружина ученых и писателей» должна быть «всегда
впереди во всех набегах просвещения», несмотря па то, что «вечно
им [писателям] определено выносить первые выстрелы и все невзгоды,
все опасносги ремесла». Незадолго до смерти он писал: «Аристо-
кратия самая мощная, самая опасная есть аристократия людей, кото-
рые на целые поколения, на целые столетия налагают свой образ
мыслей, свои страсти, свои предрассудки. Что значит аристократия
породы и богатства в сравнении с аристократией пишущих талан-
тов? Никакое богатство не может перекупить влияние обнародован-
ной мысли. Никакая власть, никакое правление не может устоять
противу всеразрушительного действия типографического снаряда».
Теперь легко обнаружить здесь ошибку: судьбы истории решаются
далеко не одними только писателями, — эти судьбы решаются
® борьбе классов, в которой, разумеется, участвуют и писатели. Но
в условиях феодально-крепостнического государства своим противо-
поставлением авторитету официальной власти авторитета «просвещен-
ного человека» эта идеология просветительства имела огромное про-
грессивное значение.

Требование идейности Пушкин предъявлял даже к лирической
поэзии, которая, по его шутливым словам, в отличие от прозы «должна
быть глуповата». Он говорил в 1822 г.: «Не мешало бы нашим
поэтам иметь сумму идей гораздо позначительней, чем у них обык-
новенно водятся». А в 1827 г., в год написания «Черни», сердито
заметил: «У нас употребляют прозу как стихотворство: не из надоб-
ности житейской, не для выражения нужной мысли, а только для
приятного проявления форм». Пушкин негодует против бессодержа-
тельного увлечения версификаторством, против безыдейного «усовер-
шенствования стиха», «механизма языка», увлечения «наружными
формами слова» за счет «мысли — истинной жизни его, не завися-
щей от употребления».

Реакционными толкователями поэзии Пушкина утверждалось, что
в пушкинских стихотворениях о «поэте» и «толпе» проводилась идея
«чистого» искусства, ив то же время ими не был сделан анализ
роли этой идеи в своеобразной литературной позиции поэта. Теория
«чистого искусства» служила у Карамзина, Жуковского и группы
поэтов «Московского Вестника» руководящим принципом твор-
ческого метода, осмысляемым ими как средство борьбы с дея-
тельностью писателей прогрессивных. Пушкин же отстаиванием
«автономности» искусства сознательно проводил определенную
защитительную литературную политику. В ответ на ожесточенную
травлю поэта «Вестником Европы», для которого он был чуть ли
не вождем «литературного нигилизма», покушающимся «ниспро-
вергнуть до основания священный оплот общественного порядка
и благоустройства», в ответ на прямое требование реакционной
критики во время военной кампании 1828—1829 гг. «воспеть
успехи нашего оружия» и «великие подвиги современных рус-
ских героев», и на оценку поэзии Пушкина как бесполезной
поэзии «стиходея», «ловкого мастера», как стихотворной «мозаи-
ческой тафты», «фигурных баляс», — Пушкин создает программ-
ные стихотворения: «Поэт и толпа», «Поэт», «Поэту», и позд-
нее— «Из Пиндемонти». Социальное содержание этих произведений
сводится к мотивам одиночества поэта и независимости поэзии. Выход
из социальной изоляции Пушкин видел не в «чистом искусстве»,
отрешенном от реальной действительности, а в своем труде, в созда-
нии безукоризненных художественных произведений, наполненных
живой жизнью, двигавших вперед литературу, будивших сознание
читателей и ставивших острые социальные проблемы.

Значительное место в теоретических высказываниях Пушкина
занимает вопрос о народности. Пушкин возражал против «народ-
ности», понимаемой в смысле «выбора предметов из отечественной
истории» или только в смысле употребления народных русских выра-
жений. Этому пониманию он противопоставил народность шекспи-
ровскую, основанную на правдивом изображении действительности во
всем ее многообразии. Он говорил: «Климат, образ правления, вера
дают каждому народу особенную физиономию, которая более или
менее отражается в зеркале поэзии. Есть образ мыслей и чувство-
ваний, есть тьма обычаев и поверий, привычек, принадлежащих
исключительно какому-нибудь народу».
Эти качества народяости Пушкин ценил высоко в трагедиях
Шекспира.

На творчество Шекспира Пушкин опирался, осмысляя основные
вопросы художественного творчества. Так, создавая драму с Борис
Годунов», Пушкин противопоставил условному правдоподобию, выра-
женному в классическом принципе единства места, временя и дей-
ствия, правдоподобие характеров и обстоятельств и «правду диалога».
Наряду с этим Пушкин, исходя опять таки из творческого опыта
Шекспира, говорил о необходимости индивидуализации героев, о со-
здании разнообразных и многосторонних характеров во всей пх проти-
воречивости: «Каждый человек любит, непавидит, печалится, но каж-
дые на свой образец — читайте Шекспира».

Исключительно важное значение ь творческой концепции Пуш-
кина имеет понимание им романтизма. В это понятие в пушкинскую
эпоху вкладывали самое различное содержание. Создав поэмы, имев-
шие "решающее значение в развитии прогрессивного, направленного
против закостенелых норм феодальной эстетики, романтизма, Пушкин
уже ₽ 1825 г., в связи с изучением Шекспира, решительно изменяет
свое понимание романтизма, выделяя в нем то элементы, которые
в дальнейшем легли в основу j еализма. «Истинно-романтической тра-
гедией» оа считал «.Бориса Годунова», основанного на «народных
законах драмы шекспировойк. Если в первой половине 20-х годив
Пушкин полагал, что «романтический трагик принимает за правило
одно вдохновение» и что школа романтическая «есть отсутствие вся-
ких правил», то в 1830 г, он формулирует своэ понимание роман-
тизма так: «Истина страстей, правдоподобие чувствований в пред-
полагаемых обстоятельствах». Пушкин категорически отверг то пони-
мание романтизма, которое развивалось в России под влиянием немец-
них мистических романтиков, когда, по определению Пушкина,
к романтизму, определяемому «неточно», обыкновенно относили все,
что было «ознаменовано печатью мечтательности и германского идсо-
логизма или основано на предрассудках и преданиях простонарод-
ных». В полной соответствии с этим «неточным» определением роман-
тизма находятся и строки из VI главы «Евгения Онегина» по поводу
стихов Ленского.-

Так он писал темно и вяло,
’Ito романтизмом мы зовем,
Хоть романтизма тут ни мало
Не имжу я,..

В противовес этому Пушкин выдвигает как обязательные качества
словесного искусства: простоту, ясность, понятность. Эти качества
в понимании Пушкина были неразрывно связапы с общедоступностью,
с народностью искусства. «У нас литература пе есть потребность
народная» — с горечью констатировал Пушкин и стремился вывести
литературу за пределы узкого читательского круга.

Позиция Пушкина в этом вопросе не может быть уложена в рамки
борьбы между «шишкевпетами» и «карамзинистами». Салонная огра-
ниче-.ность «нового слога» карамзинистов была ему чужда, а изы-
сканный стиль сентиментализма он подверг едкой критике.* «Я не
люблю видеть в первобытном нашем языке следы европейского же-
манства и французской утонченности. Грубость и простота более
ему пристала» — писал Пушкин в 1823 г. Вяземскому. Но в стрем-
лении Пушкина к «грубости просторечия» было совсем иное содер-
жание, чем в него вкладывал Шашков, стремившийся ограничить
языковую стихию книжкой слов ясностью и утверждавший, что «чте-
ние книг... есть единственный путь, ведущий нас в храм словес-
ности». Призывая писателей учиться чистоте языка на городских
площадях, вслушиваться в «простонародные наречия» и изучать песни
и сказки, Лушкин, в отличие и от карамзинистов и от шишковистов,
проводил линию борьбы за широкую демократизацию языка на основе
слияния княжной культуры и «слога простонародного».

В пушкинском критерии художественности первое место зани-
мала правдивость изображения, — этому принципу должны быть под-
чинены все художественные средства. Требование «истины», «про-
стоты» и «точности» Пушкин предъявлял не только к сюжету и к
обрисовке характеров, но и к художественным деталям, эпитетам,
метафорам. Кропотливая работа Пушкина иад своими произведениями
показывает, с какой тщательностью, исхода из основных своих твор-
ческих принципов, он подбирал отдельные слева и выражения
соответственно поэтической теме, характеру изображаемого лица и
всему художественному замыслу. Не менее интересны критические
пометки Пушкина па полях второй части «Опытов в стихах и нрозе»
Батюшкова, являясь прекрасной школой для молодых поэтов, воспи-
тывающей их чувство высокой ответственности за каждое слово.

О глубоких исторических интересах Пушкина можно иметь
представление по пристальному изучению им истории России и За-
пада, нашедшему отражение в ряде его заметок. Xj дожей венные
исторические произведения Пушкина («Борис Годунов», «Арап
Петра Великого», «Капитанская дочка») свидетельствуют не только
об этом глубоком изучении материала, но и об остром политическом
осмыслении прошлого с точки зрения дальнейшего развития борьбы
парода за свое освобождение. Пушкин считал, что отображение
в литературе исторического прошлого является одной из важней-
ших задач писателя. «История народа принадлежит поэту» — писал он.

Влияние литературно-эстетических идей Пушкина *чрезмерно
велико, и в эстетических концепциях крупнейших писателей XIX. в.
мы найдем как прямые следы этого влияния, так и стремление дать
в новых условиях литературно-общественного движения наиболее
полное выражение теоретическим принципам гениального поэта-
мыслителя.

Баратынский меньше всего был критиком и теоретиком,
в силу чего материал его литературных и эстетических высказыва-
ний весьма скуден. Эстетические суждения Баратынско! о ближайшим
и непосредственным образом связаны с его поэтической деятель-
ностью. В свеем поэтическом пути Баратынский пережил эколю-’
j ию постепенного изживания рационалистических корм и прин-
ципов классической французской эстетики, господствовавших в рус-
ской поэзии до начала 2Й-х годов, и приближения к романтиче-
ской эстетике немецкой идеалистической философии. Творческие
искания раннего Баратынского лежат преимущественно в области
языка и стиля. Молодой Баратынский, измерявший в духе рацио-
налистической эстетики понятие «изящного» «вечными» законами
«разумности» и соответственно этому изгонявший из поэзии все
личное, субъективное, эмоциональное, работает над стихом, постоянно
стремясь «умом» победить «сердечное чувство». Самое поэтическое
слово является для него прежде всего средством выражения мысли;
мерилом «художественности» служит не столько выражаемая мысль,
сколько то, как она выражена. Исходя из этого рационалистиче-
ского восприятия художественного слова, Баратынский настаивал на
руководящей роли поэзии в деле формирования национального язы-
кового сознания. Задача образования русского литературного языка
ставилась им и в виду усовершенствования разговорного языка рус-
ского светского общества по образу и подобаю утонченного, изящ-
ного языка французских классиков.

В конце 20-х — начале 30-х годов под влиянием идейной про-
блематики русского романтизма и борьбы вокруг него Баратынский
создает ряд стихотворений, свидетельствующих о некоторых сдви-
гах в его эстетическом сознании, о приверженности к немецкой
романтической эстетике и сближении с молодыми московскими
литераторами — «любомудрами». Эти стихотворения посвящены про-
блеме творческого самосознания поэта, проблеме, чуждой рациона-
листической французской эстетике с ее «вечными законами изящ-
ного», с ее «верным подражанием природе». Уже в духе философско-
эстетической концепции немецкого романтизма Баратынский вводит
романтические представления; «гармонии таинственная власть»,
«святая поэзия», поэт, жаждущий «даровать жизни согласье своей
лиры» и т. п. Это изменение взглядов на поэзию отражало новое
самоощущение Баратынского как представителя передовой дворян-
ской интеллигенции 30-х годов, политически обескровленной декабрь-
ским поражением, как поэта, «свергшего старые кумиры и не уве-
ровавшего в новые». Отсутствие «веры», положительных политических
убеждений в условиях николаевскою режима закрывало перед дворян-
ской поэзией возможность обращения к темам широкого обще-
ственного порядка. На этой почве возникает у Баратынского теория
«индивидуальной поэзии», «поэзии эгоизма», ограниченной сугубо
личными переживаниями поэта. Баратынский сознательно отре-
шается от действительности «необитаемой» для поэта «России»,
он призывает «мыслить в молчании», «писать не печатая» и тем
доказать «высшую моральность мышления». Эта теория явилась
защитительной формой для поэта, оказавшегося в начале 30-х годов
под перекрестным огнем буржуазно-демократической и официозной
критики и все больше и больше терявшего свое влияние на
читателя.

Дальнейшее творчество Баратынского не пошло, однако, до лицин
«индивидуальной поэзии». Эта теория была снята общественной
активизацией близкого к порту круга литераторов-сотрудников
«Московского Наблюдателя», стоявших на позициях дворянской
фронды и питавших свои настроения непримиримой враждебностью
к развивающимся в стране буржуазно-капиталистическим отноше-
ниям. В области философско-эстетической эта группа опиралась на
эстетику позднего шеллингианства, трактовавшего искусство, п прежде
всего поэзию, как мистическую, лишенной всякой преднамеренной,
а тем более политической направленности, наивысшую форму духов-
ной деятельности человека.

Кругом этих общественных и философско-эстетических представ-
лений завершается художественная эволюция Баратынского. Бара-
тынский создает цикл таких стихотворений, как «Последний поэт»,
«Осень», «Рифма» п др., в которых окончательно отходит от тема-
гических, жанровых и стилистических канонов поэзии 20-х годов.
В основе их лежит чуждое эстетическому сознанию поэтов 20-х годов
трагическое ощущение общественной «бесполезности» своего твор-
чества, полной разобщенности поэта и аудитории в условиях «про-
мышленного века».

Баратынский, опираясь на иррационалистическую эстетику мос-
ковских шеллингианцев 30-х годов, приходит к выводу о творче-
ской неполноценности скованного «мыслью», «бедного художника
слова». Наиболее полное раскрытие это трагическое восприятие
собственного творчества получает у Баратынского в «Осени»,
в строках, возвещающих о бессилии поэта передать «внутреннее
свое» «земному звуку». Этими строками «Осень» непосредственно
перекликается с «Silentiuma Тютчева, и вместе с этим стихотво-
рение содержит истоки символического восприятия искусства, про-
возгласившего поэзию «касанием к мирам иным».

Влземский — поэт, критик, теоретик,полемист, мемуарист,исто-
рик— стоял в первом ряду литературы 1810—1830-х годов па трех
существенных ее этапах/ в период борьбы карамзинистов проЛге
шишковистов, романтиков—против «классиков», «литературных ари-
стократов», как иронически именовалась группа двсряпсккх писателей,
противопоставляющая себя напору буржуазных сил в литературе: —
против ангидворлнской журналистики. В конце 10-х—начале 20-х
годов Вяземский довольно тесно связан с русскими и польскими
оппозиционными кругами; затем, в конце 20-х годов, после круше-
ния декабризма, он начисто отказывается от политического действия,
а в дальнейшем, в связи с ростом капиталистически s элеягентов,
враждебных поместному дворянству, занимает место в рядах идео-
логических охранителей сословной монархии против всего, что ей
угрожало.
Для нас представляют интерес теоретические высказывания
Вяземского 10— 30-х годов, времени наиболее боевого, плодотворного
и во многом прогрессивного периода его деятельности.

Существенной основой эстетического мышления Вяземского явился
его последовательный историзм, убеждение, что каждый факт куль-
туры должен рассматриваться в его историческом становлении и его
социальной обусловленности. «Литература — выражение общества» —
ата формула Вяземскою, сложившаяся под воздействием школы фран-
цузских историков, определяет весь круг его литературных воззре-
ний. С этой точки зрения Вяземский ставит общий вопрос о соот-
ношении деятельности писателей с «духом эпохи», рассматривает
вопросы литературных направлений, языка, стиля и дает харакге
рис гики отдельных писателей. Роль писателя для него в том, что
он «должен положить на музыку песню поколения», отразить в своем
творчестве конкретные социальные мотивы — «страсти, оттенки,
самые предрассудка современного общества». Отсюда, по концепции
Вяземского, писатель не должен быть человеком теоретической мысли.
«Историзм» писателя неотделим от политического и полемического
темперамента, от его интереса к быту, к злобе дня, к документу,
к сплетне; в литературу должны вторгаться политика, публицистика,
злободв евность.

В вопросе о социальной роли писателя, о положении писателя
в обществе. Вяземский ратовал за общественно независимое его
положение. Здесь сказалась защита Вяземским дворянства как сосло-
вия. Его ио удовлетворяет ни система придверно-вельможного меце-
натства, ни организация литературы на буржуазно-коммерческих
началах.

Если не считать 1819—1821. годы,— годы наиболее оппози-
ционного периода Вяземского, когда его прельщала роль «народ-
ного трибуна», — то идеал Вяземского; писатель-дворянин, в силу
своих гражданских и литературных заслуг достигший такого поло-
жения, что он может даьать «советы царям», или по крайней мере
занимать высокое положение в обществе.

Будучи одним из самых ревностных защитников романтического
, направления, Вяземский до конца остается чужд «туманному» немец-
'-I кому романтизму с его идеалистической эстетикой, натурфилосо-
фией, религиозными интересами. Для его культурного сознания
романтизм—это интерес к историческому, социальному, националь-
ному, борьба за новые темы п формы в литературе. Романтизм
в теоретическом восприятии и литературной практике Вяземского
перекликается с политикой; романтический индивидуализм, культ
сильной личности, противопоставляющей себя обществу, — все'это
отражает социальную неудовлетворенность передовою оппозиционного
дворянства. Романтизм несет и освобождение от оков литературных
традиций. Отсюда интерес Вяземского к новым способам построения
произведения; он говорит о романтической фрагментарности, о методе
намеков, о быстрых темпах развития действия (по поводу «Бахчи-
сарайского фонтана»). Вяземский рассматривал романтизм но как
эстетическую догму, но как исторически сложившийся «освободи-
тельный» этап в развитии искусства.

Наряду с вопросом о литературных направлениях Вяземский
много уделял внимания вопросам литературного языка. Рассматривая
язык в непрестанном движении, становлении, в непрестанном обмене
между устной и письменной речью, он выступал против языкового
пуризма, против академически установленных образцов. Он расши-
рял рамки литературного языка, открывая его дворянскому и народ-
ному просторечию, пользуясь в своей писательской практике неоло-
гизмами, специальное внимание уделяя словам — «калькам», обра-
зованным по аналогии с иностранными.

В начале 20-х годов Вяземский ставит проблему обогащения языка
в политическом плане, а в последующие годы, стремясь освоить
средствами русского языка новые понятия европейской культуры,
борется за расширение его словарных и семантических возмож-
ностей.

Теоретические высказывания Вяземского самым тесным образом
связаны с его практикой прозаика и поэта. Будучи критиком и исто-
риком, он в то же время был теоретиком и практиком «обиходной
литературы»: в течение десятков лет он писал свои «Записные
книжки», слагавшиеся из размышлений, воспоминаний, анекдотов,
подхваченных налету разговоров, бытовых мелочей, документов
и проч. В поэзии Вяземский также тяготел к жанрам, которые,
подобно его «Записным книжкам», могли служить непосредственным
выражением общежития. Политикой, полемикой и злобой дня насы-
щены его эпиграммы, куплеты и стиховые фельетоны. В поэзии
Вяземского находит себе применение него теория «житейской лите-
ратуры», и стремление к ломке языка, и романтический либерализм.
Вяземский настаивал на том, что он — мыслящий поэт, всегда гото-
вый ради точного выражения мысли пожертвовать легкостью и даже
правильностью стиха, — и с этой точки зрения он рассматривал
рифму и другие стиховые технические моменты.

Так формула «литература — выражение общества» легла в основу
суждений Вяземского, начиная, от самой общей трактовки «духа
эпохи» и кончая «теорией сплетни», и определяет его деятельность
в целом.

Роль В. Одоевского в эстетических спорах 20—40-х годов очень
значительна, по позиции его противоречивы. Одоевский вошел в исто-
рию литературы как романтик, как «любомудр», участник идеалисти-
ческого кружка, находившегося под сильным и очевидным влия-
нием философии Шеллинга. Но понятием «любомудрие» не покры-
вается его литературная деятельность. Его историко-литературное
значение в том. что, перенося на русскую почву наиболее последо-
вательно основные положения немецких романтиков, он внес в эти
положения те поправки, которые дают возможность видеть в его про-
изведениях начало русской реалистической прозы. Одна из истори-

ТП. Пяпятллш Л Ч. Т
ческих миссий романтизма — подготовка русского психологического
романа —была осуществлена Одоевским на базе основных идей
романтической школы.

Центральной темой философско-эстетических: апологов молодого
Одоевского было противопоставление мудрых созерцателей «д-ордым
простолюдинам». Взгляд на поэта как на пророка, перед которым
«все прочие только исполнители», который «есть первьв! судпя чело-
вечества», давал в руки писателкм-ссаристократам» сильное оружие
против так называемого «торгового направления». По уже очень
рано намечается противоречие в позиции Одоевского: его тяготит
разрыв «между литературой и жизнью, между поэзией и жизнью»;
в литераторе должно быть «сочувствие со веем человеческим, где,
в какое время и в каком бы виде оно ни находилось». Еще в начале
20-х гг. он писал, что удел поэта, в противоположность спокойному
философу, — «беспокойство, плотская деятельность». II литературно-
бытовая практика Одоевского—«наведение моста» между обществом
и литературой. Молодой Одоэвский во диуем мыслью об активном
действии поэзии и музыки, в дальнейшие годы его не оставляет
мысль об универсальном искусстве, об едином художественном языке,
отражающем единство всего существующего и воздействующем на
человека, уничтожающем его «скотские свойства».

Центральная проблема творчества Одоевского — борьба с эмпи-
ризмом, с «ложкой опытностью»; он выступает против разрознен-
ных опытных знаний, против «складывания песчинок». Опираясь ин
романтический пантеизм, на учение о магических возможностях,
Одоевский ищет единства всего существующею, ищет «единую науку».
В поисках «органического пути» — корей сложной идеологической
эволюции Одоевского на всех ее этапах. Увлечение положительными
знаниями в 50—60-х годах имело в системе мировоззрения Одоев-
ского то же значение, что и ранее, — увлечение натуральной фило-
софией и животным магнетизмом, и средневековыми алхимиками
и мистикой. Все эго привлекалось Одоевским в поисках единой науки,
постигаемой интуитивным поэтическим прозрением.

Еще у старших романтиков содержание искусства вводилось
к раскрытию внутреннего мира человека. «Там, где наиболее отра-
зились силы души человеческой, — то произведение выше»—утвер -
ждал Одоевский и в ср.снх суждениях пошел значительно дальше:
интерес к «силам души человеческой» приводит его к психологи-
ческому, в основном, решению проблемы построения литературного
произведения. Все мысли Одоевского о композиции романа, о драме,
о языке сводятся, в сущности, к проблеме характера, к проблеме,
ставшей в эти годы очередной задачей перед русской литературой
па пути ее к реализму. Примечательны в ртом ряду высказывания
Одоевского о литературном языке: слово для него становится лишь
ключом к характеристике произносящего, — н отсюда: слово может
быть правильно понято только в свете психологической характе-
ристики. В прозаических своих опытах Одоевский искал 'путей
к психологизации героев, углублению психологических мотивировок.
Расширение этих мотивировок, объяснение повеления героя «всей
жизнью его», посредством «сцепления мелочных обстоятельств жизни»,
посредством «символов, тайных побуждений», характеризует психоло-
гизм Одоевского. По одновременно светские повести Одоевского
сохраняют моралистический, дидактический характер его юношеских
произведений, направленных против «благоразумных людей», и лишены
даже того относительного демократизма, который был свойствен
большинству «светских повестей» 30-х годов.

Дворянская литература второй четверти XIX в. болезпеяво ощу-
щала наступление капитализма. Корыстный XIX в., казалось, разру-
шал самую веру в искусство, низводил художника в гущу повсе-
дневных жизненных интересов,—и Одоевский в течение всей
своей литературной деятельности боролся с утилитаризмом. ,В 20-х
годах он утверждал отсутствие у науки какой-либо внешней цели;
в 30-х подчеркивал практическую бесполезность поэзии; наконец,
его «Русские ночи» — памфлет против капитализма, против «раз-
дробления наук», против лжи, на которой основана, по мнению
Фауста, вся жизнь современного западного общества. XIX век казался
Одоввскому чуждым основного — поэтического дара, и он берет
под сомнение в «Русских ночах» подлинность достижений капита-
лизма, иронизирует вад узкой специализацией ученых, скорбит о гибели
религиозного чувства. Борьба с понятием «пользы», а с ним и с на-
ступавшим русским капитализмом определила литературную позицию
Одоевского, оказавшегося, в конечном счете, в сторове от передовой
литературы 50—60-х годов Отсюда ущербность, узость и ограничен-
ность прогрессивного звачепия эстетических идей Одоевского на
путях утверждения в русской литературе художественного реатизма.

Известно, что декабристское движение оставило свой отпечаток
на русском романтизме. Декабристское понимание романтизма
характеризовалось пониманием связи литературы с политической
действительностью, углублением политического смысла литературного
дела. В литературной борьбе 29-х годов в этом направлении сыграла
большую роль критическая деятельность Бестужева-Марлин-
ского, для которого характерно высказывание 1825 г.: «Жизнь не-
обходимо требует движения, а развивающийся ум — дела; он хочет
шевелиться, когда не может летать; но по занятый политикой — весьма
естественно, что деятельность его хватается за все, что потадется».

«Гражданственные» устремления декабристской литературы сказа-
лись в споре декабристов с Пушкиным и по поводу Лушкина о
задачах и материале искусства, о положении писателя.

По вопросу о задачах литературы декабристы стали на защиту
«высокой поэзии» и в творчестве Пушкина ставили выше всего
байронические поэмы. Бестужев утверждал: «Чем выше предмет, тем
более надобно силы, чтобы обнять его, его постичь, его одушевить»;,
а по поводу «Евгения Онегина» усиленно требовал введения в по-
эзию сатиры, сиды чувства, «идеальности». Он писал: «Везде, где
пт*
/

говорит чувство, везде, где мечта уносит поэта из прозы описывае-
мого общества, — стихи загораются поэтическим жаром и звучней
текут в душу».

Но между теоретическими устремлениями Бестужева и такого
ярко-партийного литератора, каким был Рылеев, все же нельзя по-
ставить знак равенства. Героическая, одическая поэзия Рылеева
была чужда Бестужеву. В своей ранней литературной практике
Бестужев был гораздо ближе к карамзинизму,— и углубление в даль-
нейшем литературных взглядов Бестужева, его отход от карамзинпзма
были движением в сторону байронизма.

В споре с Пушкиным по вопросу о положении писателя, об
«ободрении» его Бестужев держался антисветской позиции; для про-
изведений Марлинского характерна резкая, тенденциозная заострен-
ность против «света», и несомненно, что антипушкинские высказы-
вания Бестужева в 30-е годы обусловлены в значительной мере тем,
что, как ему казалось, Пушкин жертвует «свету» своей творческой
свободой.

В 20-х годах руководящая роль в литературе принадлежала в зна-
чительной степени Бестужеву-критику, но во второй период своей
литературной деятельности критик Бестужев выступает лишь один
раз: со статьей-программой для западнического крыла русского
романтизма. Рождается литературная знаменитость — писатель Мар-
линский, деятельность которого в 30-е годы — значительный этан
в развитии русской прозы.

Но в этот период в литературных взгляда» Марлинского намети-
лось глубокое противоречие. Еще в 1824 г. Бестужев прокламиро-
вал вместо «тумана старины и поэзии» изображение исторической
действительности «вблизи и по правде». Значение своих историче-
ских повестей он сам впоследствии, в 1833 г., видел в том, что,
«сбросив путы книжного языка», он «заговорил живым русским
наречием». В эти именно годы он конкретизировал свое понимание
народности, выступая с исключительно яркой, хотя и социально
ограниченной, реалистической тенденцией. Эта социальная ограни,
ченность сказывалась в его пренебрежении к подлинному языковому
новаторству 30-х годов. Творчество Марлинского не реализовало
его реалистических устремлений. Противопоставляя прозу поэзии,
Марлинский апеллирует к «действительности», но при этом основная
проблема, которая его волнует,— проблема романтического психоло-
гизма. В ряде его высказываний, извлеченных главным образом
из его художественных произведений, мы находим развернутую
программу сугубо индивидуалистического видения мира. Основная
задача искусства сводится им к «истории сердца». Романтический
тезис о свободе поэта от «пиитических правил» он аргументирует
образом одинокого и печального поэта, который не может «гово-
рить понятно людям» и «раболепствовать правилам языка». Имение
этот образ создал славу Марлинского, хотя очевидно, что обще-
теоретические его суждения романтического порядка малосамосто-
ят льны.
В вопросе же о народности Марлинский остался да позициях 20-х
годов, как, в сущности, он остался на этих позициях и в основном
своем понимании художественного метода, — продолжая писать, по
определению Пушкина," «быстрые повести с романтическими пере-
ходами» и не последовав совету Пушкина писать «со всей свободой
разговора или письма».

Литературно-эстетические взгляды Гоголя па всем протяжении
его деятельности претерпели существенные изменения и должны
изучаться, в связи с общей эволюцией писателя. Ранние статьи
Гоголя о литературе и об искусстве связаны с теми отвлеченно-роман-
тическими настроениями, которые отражены в художественном его
творчестве раннего периода. В статье «Скульптура, живопись
и музыка» провозглашалась как выражение высшего человеческого
достоинства гармония чувственной и духовной природы человека.
Но в этой статье существенно и другое: здесь уже намечен взгляд
на искусство как на активный фактор общественной жизни,— взгляд,
котовый для дальнейшего Гоголя имел освоенье значение.

Вопросы литературного искусства Гоголь поставил в статья
«Несколько слов о Пушкине». В пей Гоголь отчетливо говорит
о реалистическом принципе в литературе, о необходимости для
писателя «предаться глубже исследованию жизни и нравов своих
соотечественников» п о законности любого материала. Провозглашая
разноправпе всякого материала в литературе, Гоголь фактически
Защищал неравноправный «низкий» материал и тем самым —всесто-
роннее отражение жизни в литературе. Эта точка зрения Гоголя-
писателя, «грязнрго»—как оценивала его реакционная критика,
имела большое прогрессивнее значение: Гоголь боролся с эстетиче-
ской ограниченностью дворянской литературы, отражая тем самым
настроения и требования широких общественных крутое.

Очень существенны замечания Гоголя о народности Пушкина.
Народность для Гоголя — объективный факт: истинный поэт не мо-
жет быть ие народным, если оп верен действительности. Уделяя
внимание вопросу о русской народности, Гоголь обращался не
к индивидуальной психологии русского человека, а к явлениям
более широкого масштаба: к русской истории и русской природе,
в убеждении, что эти же черты скажутся н психологии отдельных
русских. При этом Гоголь утверждал, что основные черты русской
истории а русской природы — простота и безэффектиесгь и что
величайшая задача художника — изобразить «обыкновенное», потому
что, «чем предмет обыкновенное, тем выше нужно быть поэту,
чтобы извлечь из него необыкновенное п чтобы это необыкновен-
ное было, между прочим, совершенная истина». Такии образом,
определение русской народности у Гоголя служило для защиты
реалистических требований, предъявляемых к литературе. В приве-
денных словах Гоголя о пеэзии «обыкновенного» выражен теоре-
тический тезис, очень важный для творчества самого Гоголя
и вместе с тем для всего современного ему реалистического дви-
жения.

После «Миргорода» и «Арабесок», после статьи Белинского о них
и особенно после «Ревизора» реалистическая теория внимания
к «обыкновенному» в сознании Гоголя отстаивается. Отражения жизни
во всей ее конкретности, во всех подробностях Гоголь требует от
драматургии и театра, жалея русских актеров, которым приходится
играть в мелодрамах и водевилях, утративших все жизненно-конкрет-
ные черты.

Гоголь одновременно решает проблему влияния искусства на
общество. Он находит это решение в теории смеха. Но не всякий
смех способен играть общественную роль. $то должен быть не
«легкий» и «не грубый», «порождаемый конвульсиями и карикатур-
ными гримасами природы» смех современных Гоголю водевилей,
но смех «электрический, живительный», то есть морально влияющий
и вместе «спокойный», «порожденный ослепительным блеском ума».
В конкретной литературной обстановке ЗО-х годов эта теория «свет-
лого» смеха шла навстречу эстетическим тенденциям наиболее пере-
довой общественности: она противостояла реакционной теории смеха,
основанного на «безвредной бессмыслице», которую пропагандиро-
вал Щевырев. «Спокойствие» гоголевского юмора, о котором сочув-
ственно писал в 1835 г. Белинский, означало и для Гоголя и для
Белинского всестороннее изображение жизни. Реалистический юмор
естественно переходил при этом в реалистическую сатиру, которая
не имела, однако, ничего общего с условно-схематичен кпми сати-
рами Булгарина и т. п. гоголевских современников, слывших сати-
риками.

Следующий этап писательского самосознания Гоголя совпадает
с первыми годами заграничной жизни, со временем работы над
первым томом «Мертвых душ». Обдуманное, четкое теоретическое
заявление о творчестве писателя-реалиста Гоголь в этот период, как
известно, сделал в начале седьмой главы своей поэмы. Главное
значение для Гоголя теперь приобретает не общая защита реализма,
а характеристика методов реалистического творчества. Первый ме-
тод— «микроскопического» анализа: «ибо... равно чудны стекла, ози-
рающие солнца и передающие движение незамеченных насекомых».
Гоголь развивал свое положение о микроскопическом анализе не-
однократно. Сюда относятся, например, замечания второй главы
«Мертвых душ» о «науке выпытывания», об исследовании «неулови-
мых особенностей» в характерах «господ, которые с вида очень похожи
между собою». В художественных замыслах Гоголя резко противо-
поставлены: лицемерно сглаженная поверхность «светского круга»
и социально-враждебный ему разоблачитель-автор, знающий все, до
«первоначальных причин».

Второй метод, дополняющий и углубляющий первый, был метод
обобщения, типизации, подробно раскрытый Гоголем в «Отрывке из
письма к одному литератору». Гоголь указал на существенные отли-
чия типа от условный «характеров»: в типе собраны разнообразные
черты; черты эти организованы («вечный гвоздь, сидящий в голове
каждого»); типам всегда соответствуют конкретные явления обще-
ственной действительности, наблюденные автором.

Оба метода, взаимно дополняя друг друга, создают художественно
убедительные фигуры. Но искусство создавать отдельные типы недо-
статочно; смысл типа уясняется только из системы типов. В системе
Гоголя важен прежде всего отказ от условного деления героев на
добродетельных и порочных и от всех пережитков этого деления.
Но особенно существенно в системе Гоголя — изображение целой
среды, а типов — как элементов этой среды. Идея изображения среды,
широких общественных полотен развита Гоголем в «Театральном
разъезде», в разговоре «двух любителей искусства». Из этой идеи
Гоголь (или его очевидный двойник — «второй любитель») делает
очень существенные выводы: он приходит к необходимости реши-
тельной реформы всей современной ему драматургии, начиная
с материала, на котором основан сюжет, и кончая вопросами дра-
матургической композиции.

Еще одна сторона творческого метода писателя отражена Гоголем
в словах: «озарить картину, взятую из презренной жизни». Под
«озарением» материала Гоголь разумел как авторский субъективизм
в широком смысле слова, «участие» художника в своем творении, —
так и непосредственное вмешательство автора в повествование,
которое играет такую значительную роль в «Мертвых душах».
Помимо лирических средств это «озарение» может быть осуществлено
и средствами комическими — смехом.

Повесть «Портрет» (во второй редакции), преимущественно отра-
зившая гоголевскую теорию «озарения», возникла в обстановке лите-
ратурной борьбы вокруг Гоголя — борьбы за право «грязного» мате-
риала на литературную обработку. Идеологический смысл этой
борьбы ясен: официозная идеология требовала изображения либо
показных сторон действительности, либо отвлеченных схем; демокра-
тической общественности нужен был разоблачительный реализм.
В борьбе за реализм одинаково важны были обе стороны: неограни-
ченная широта в выборе материала и подчинение выбранного ма-
териала обобщающей мысли. То и другое занимало главное место
в теоретических суждениях Гоголя.

Вместе с вопросом о методе в этот период вновь вставал перед
Гоголем вопрос о морально-общественном влиянии искусства. Но
если в «Мертвых душах» Гоголь с иронией отзывался о писателях,
после чтения которых «душа не встревожена ничем», то в «Пор-
трете» в }стах старого художника искусство отождествляется с покоем:
Задача искусства — умиротворять. В этом частном случае сказалось
более общее противоречие всей идеологии Гоголя этого времени.
Обличение частных явлений общественности не приводит Гоголя
к системе социально-политических воззрений. Социальный идеал,
лежащий в основе «Портрета» и «Театрального разъезда», раскры-
вается как идеал классового мира, п этому идеалу Гоголь пытается
подчинить свой метод критического реализма.
Последний период теоретико-литературных взглядов Гоголя суще-
ственно отличается от двух первых; он отражен в его писаниях
1846__1847 гг., в письме о «Современнике», в статье-письме «Искус-

ство есть примирение с жизнью», в «Учебной книге словесности»,
з «Выбранных местах из переписки с друзьями» и в так называемой
«Авторской исповеди». Эт° был период, когда Гоголь, в поисках
целостной системы социально-политической и общепдеологической,
пришел к системе, официально признанной, и оказался в одном
лагере с реакционерами, с врагами всякого прогресса, с врагами
его собственного глубоко прогрессивного творчества. Правда, от
основ своего творчества, от критического реализма Гоголь не от-
казывается. Но эти основы в его сознании сильно изменились,
подчинившись двум, наиболее для него теперь существенным, идеям:
моралистической (каждый человек может и должен быть исправлен),
и националистической (лучшие человеческие свойства—это свойства
русского человека). В связи с этим и литературе Гоголь диктует
новые задачи.

Теперь центр внимания перемещается для него с объективной
действительности на личность писателя, причем смысл искусства
оказывается в воздействии писательской личности на читателя через
материал художественного произведения. Допускается и прямой
путь воздействия: непосредственная лирика и проповедь. В связи
с этим понижаются требования к рядовому изображению жизни,
к повествовательному бытоописанию. Переосмысляется на этом этапе
и понятие комизма: в новом его понимании комическое начало почти
подчиняется началу трагическому («Предуведомление для актеров»),
«науке выпытывания», изображению «незаметного» вместо обще-
ственно-разоблачительных целей диктуется совсем дру>ая задача:
раскрытие всех свойств и качеств народных так верно, «чтобы
каждый почувствовал их и в себе самом и загорелся бы желанием
развить и возлелеять в себе самом то, что им заброшено и поза-
быто». Связь искусства, с общест венной жизнью в новом понимании
Гоголя раскрывается как общественная проповедь, причем то, чем
наиболее сильно было творчество Гоголя, — художественные обобще-
ния общественных явлений, взятых в их взаимной связи, — теперь
выпадало из его творческой системы.

Отойдя от литературно-прогрессивной реалистической практики
и теории, Гоголь пришел к реакционной позиции: к он авданию
существующих общественных отношений, к" защите всех основ кре-
постнической и монархической России. Гоголь стремится доказать;
что все частные недостатки могут быть искоренены только путем
исправления их личной работой каждого отдельного человека “ над
собственной душой. Проникаясь же реакционной идеологией, Гоголь
уже не мог быть тем острым и глубоким изобразителем обществен-
ных явлений, каким он был в период «Ревизора» и первого тома
«Мертвых душ». Поэтому и его литературные теории последних
лет мори быть только губительными для собственного его твор-
чества.
В развитии литературно-эстетического сознания русских писателей
исключительную роль сыграла деятельность основоположника научной
литературной критики в России, теликэго просветителя-революционера
Белинского. Будучи разносторонним публицистом — обществен-
ником, страстным и глубоким критиком, замечательным мыслителем.
Белинский формировал общественное и эстетическое самосознание
передовых людей России своего времени и ряда последующих поко-
лений. Белинский, по слову Тургенева, явился «центральной фигурой»
литературного развития XIX в., и о нем справе длине сказал Добро-
любов: «До сих пор каждый из лучших наших литературных деяте-
лей сознается, что значительной частью своего развития обязан,
непосредственно или посредственно, Белинскому». Основные прин-
ципы эстетики Белинского в блестящих, насыщенных высоким идей-
ным содержанием, критических его статьях не утратили своего огром-
ного значения и для советского времени.

Пути формирования Белинским своего обгдествеппо-эстегического
мировоззрения были сложны. Он начал с освоения идеалистической
философии Шеллипга, затем Фихте и Гегеля и пришел к матери-
ализму Фейербаха. Но во всем пути развития идей Белянского
была одна направляющая линия поисков, которая позволила ему,
опираясь на наиболее прогрессивные стороны даже идеалистических
концепций, решительно сметая свои ошибки, построить на основе
их свое общественно-литературное мировоззрение. Эта линия —
становление нового революционно-демократического мировоззрения.
Утверждая его. Белинский пришел в области литературной эстетики-
к замечательным принципам, исключительно плодотворным для всего
последующего хода развития литературных взглядов русских писа-
телей.

Белинский прежде всего разнил учение о народности литературы,
о литературе как «выражении, символе внутренней жизни народа».
Он утвердил понимание того, что литература служит интересам
великой прогрессивной силы истории — народа, что литература должна
быть глубоко правдивым изображением народной, жизни и выра-
жать революционные тенденции ее исторического развития. «Гений»,
в понимании Белинского, это всегда народный поэт, великий ег»
защитник и революционный просветитель: «Что в народе бессозна-
тельно живет как возможность, то в гении является как осуществле-
ние, как действительность».

Интересы народа привели Белинского к идее о необходимости
для писателя «беспощадного», по методу изображения, и революци-
онного, по идейному пафосу, реализма, под которым он раз-
умел сочетание в прогрессивном художнике революционных тен-
денций с предельно-правдивым показом жизни, когда «называются
вещи их настоящими именами». Верно найденный критерий
оценки художественных произведений позволил Белинскому дать
правильные характеристики значения великих своих современ-
ников- замечательных художников русской жизни — Пушкина, Лер-
монтова, Гоголя.
В то же время борьба за подлинное народное искусство позволила
Белинскому выдвинуть ряд идей, поднимающих литературное искусство
на новую высоту, утверждающих новое ее качество, определяющих
недлинную художественную природу литературного мастерства. Белин-
ский был ярым врагом бессодержательного искусства, и в то же
время оп явился горячим сторонником искусства идейно насы-
щенного. богатого высокими мыслями и эмоциями, сильного образ-
ной своей выразительностью, облеченного при этом в национально-
самобытную художественную форму. Оп впервые в русской критике
определил природу словесного искусства как мышление в образах,
он блестяще вскрыл критерий оценки произведения искусства во
взаимосвязи его идейного содержания п художественных средств,
в единстве формы и содержания («художественность — это целость,
единство, полиота. окончекность и выдержанность мысли п формы»;
художественность — это «богатство содержания при силе выраже-
ния»; «форма всегда прекрасна, когда согласна с идеею»). Оп явился
сторонником естественности, простоты реалистического искусства как
непременного условия распространения и влияния его на народ, па
читателя, па «публику». Он многократно выступал толкователем
реалистического искусства как искусства синтетического, как искус-
ства типизации, при котором художником выделяется, по опре-
делению Белинского, «разумность», необходимость, идейность явле-
ния в отличие от явлений случайных, не характерных, «бессмыс-
ленных».

Познавательная сила лптературпо-эстетическпх идем Белинского
исключительно велика. Но его идеи имели для художников слова
и большое организующее значение. Писателям, пришедшим в лите-
ратуру после Белинского, он прежде всего указал пути разработки
и углубления того художественного реализма, который претворял
в жизнь великие освободительные идеалы революционной демократии.

Мировоззрение Тургенева слагалось на основе идеалистической
философии Гегеля. От Гегеля, рассматривающего природу и историю
как процесс «объективизации», то есть воплощения во внешних формах
мирового духа, идет утверждение Тургеневым преобладающей цен-
ности «объективного» искусства над субъективным.

Увлечение романтизмом молодого Тургенева было непродолжи-
тельно, и вначале 40-х годов Тургенев уже выступает как литератор
«натуральной школы» и ученик Белинского. Борьба с романтизмом —
один пз основных моментов журнальной деятельности молодого Тур-
генева. разделяющего некоторое время в теории и на практике прин-
ципы «натуральной школы». Однако Тургенев пошел за Белинским
не до конца, и в то время, когда Белинский, познакомившись
в последний период своей жизни с философией Фейербаха, на ее
основе пересмотрел многие из своих прежних взглядов, широко
обосновал общественное понимание задач литературы. Тургенев
остался на ортодоксально-гегельянских позициях, объединявших его
с дворянским лагерем «эстетов», выдвинувших в период размеже-
вания классовых сил теорию «искусства для искусства».

В полемике с Чернышевским Дружинин, как известно, опирался
на идеалистическое понимание искусства, толкуемого как слгже-
ние вечной идее красоты, стоящей над жизнью, замкнутой к са-
мой себе.

Эта "артистическая» теория искусства была без сомнения близка
и Тургеневу, резко отрицательно отнесшемуся к знаменитой диссерта-
ции Чернышевского.

К середине 50-х годов интерес к отвлеченной философии у Тур-
генева заметно спадает, однако в борьбе с революционной демокра-
тией 60-х годов Тургенев использует старый арсенал идеалистической
эстетики для защиты и обоснования своих позиций- В разгар крити-
ческой борьбы вокруг романа «Отцы и дети», когда по адресу Турге-
нева раздавались с разных сторон упреки в тенденциозности, он
отвечал, что всходил непосредственно из жизненных наблюдений,
стремясь правдиво их передать, не задаваясь предвзятой идеей. В поле-
мике вокруг романа отдельные высказывания Тургенева складываются
в принципиальную платформу «творческого объективизма». Теория
«объективизма» заостряется прежде всего против эстетики шести-
десятников с ее активным Отношением к жизни, с ее подчеркиванием
социальных противоречий. У Тургенева налицо программа либераль-
ного западничества с се требованиями образованности, званий,
«свободы» воззрений; роль художника сводится к пассивному отобра-
жательству; момент оценки, «приговора о явлениях жизни», по
мнению Тургенева, должен быть устранен из художественного
произведения, как лежащий за пределами искусства, как субъ-
ективное.

Тургенев утверждал, что в своих писаниях он никогда но проводил
идей, а «идейность или безыдейность — это бывало всегда случайным
совпадением с настроением общества». Тургенев противопоставлял
себя революционно-демократической литературе шестидесятников
и в то же .время отгораживался и от тенденциозности дворянской
«охранительной» литературы, неприемлемой для него как сторонника
либеральных реформ.

В процессе творческой практики Тургенева складывается реали-
стический его метод. Основным принципом эстетики Тургенева, как
и эстетики реализма вообще, являлось изучение жизни и правдивое
ее изображение. Литературно-эстетические суждения и конкретные
творческое опенки и советы Тургенева по этой линии его инте-
ресов имеют большое положительное значение.

Тургеневу был чужд натурализм Зола с его пафосом «научного»
познания действительности через искусство, с его эмпиризмом
и включением в сферу художества «безобразного». Тургенев сочув-
ственно относился к реалистическим исканиям французской литера-
туры, разделяя их основное требование — объективного изображения
жизни. Сквозь всю литературную деятельность Тургенева проходит
борьба с «условной», «вымышленной» литературой. Он отвергал
сюжетные исторические а авантюрные романы, признавая наиболее
пригодными для русской почвы романы «сандовскио» и «диккенсов-
ские», то есть романы с социальной проблематикой и социальным
типажен. Высшее воплощение творческой объективности Тургенев
видел в Пушкине, Шекспира и Гете; самое понятие гения для него
неразрывно связано с представлением о силе умиротворенной, гар-
монической.

Реалистические установки Тургенева проявляются ярко в его
творческой работе. Мастерство художника, говорит Тургенев, состоит
в том, «чтобы суметь лринаблюдать явление в жизни и затем уже
это действительное явление представить в художественных образах».
Тургенев был неутомимым наблюдателем жизненных явлений и соби-
рателем материала, художником, детально изучающим обстановку,
быт, навыки, и поведение человека.

Существенное место в высказываниях Тургенева занимают его
советы молодым писателям, практическая часть которых и сейчас
не угратила своей актуальности. Тургенев считал обязательным для
писателя литературную учебу, изучение законов литературного мастер-
ства; советовал начинать художественную работу с «простого жизнен-
ного случая», взяв сюжет из окружающей среды, «из воспоминаний
вашей молодости», изложив его во всех мелочах и тонкостях; по мне-
нию Тургенева, «фотографичность» есть лишь первая законная стадия
овладения литературным мастерством, которая должна привести писа-
теля к умению наблюдать и вносить в произведение «местное», кон-
кретное, окрашенное средой п временем. Тургенев настойчиво реко-
мендует для писателя не отвлеченное, но глубокое знание жизни,
всестороннее изучение действительности.

Основной совет — писать просто и беспощадно бороться с вычур-
ностью je изысканностью, считал все эго «прикрытием пошлости
и посредственности», при переписывании вычеркивая все то, что
самому писателю может показаться слишком красивым. Отсюда —
требование непрерывной шлифовки и отделки произведения. Конечно,
Тургенев не рекомендовал упрощенчество, вульгарный примити-
визм,— он имел в виду ту трудную простоту, которая служит пока-
зателем настоящего мастерства и образцом которой он называл
Шекспира.

Немалое внимание он уделял вопросам литературного языка
соединяя эти вопросы с вопросами художественной формы. Он стоял
за расширение литературного языка элементами живой речи
и потому-то да к восторгался «славным, вкусным, чистым русским
языком» пьес Островского, рекомендовал изучение «Жития» прото-
попа Аввакума, но в то же время не советовал злоупотреблять
народным языком даже в речи крестьянских персонажей.

Эстетические взгляды Тургенева не были неизменны. Во второй
половине его творчества начинают усиливаться элементы субъектив-
ного идеализма. Вступая в конфликты с передовым классом своего
времени, Тургенев многократно переживает разочарование в своей
деятельности.
Он проникается пессимистической философией Шопенгауэра.
Складывается концепция жизни как игры стихийных сил. Искус-
ство выступает теперь как совершенная форма, вечно возникаю-
щая в пестром калейдоскопе, ь бесконечной призрачной смене явле-
ний, что выпажено Тургеневым в его афоризме: «Венера Милосская,
пожалей, несомненнее римского права или принципов 89-го года».
В новеллах Тур. енева все настойчивее начинает звучать тема сверх-
чувственного познания, предопределения, рока—смерти.

Характерно, однако, что, несмотря не усиление в творчестве Тур-
генева субъективно-идеалистических элементов, он продолжает отстаи-
вать реалистические принципы изображения действительности, лишь
расширяя понятие реалистического искусства включением «чиста
психических» проблем.

Литературно-эстетическая позиция Гончарова на всем протяже-
нии его творчества характеризуется обоснованием реализма в искус-
стве. «Реализм, — говорит Го пчаров, — есть одна из капитальных основ
искусства» и Состоит в том, что художник должен стремиться к «правде»,
добиваться верности в изображении действительности. Эго стремле-
ние подчинить талант художника изображению реальной жизни
лежит • в основе творческих достижений Гончарова и определяет
положительные моменты в его литературно-эстетических высказы-
ваниях.

Суждения Гончарова по вопросам литературы и искусства отно-
сятся преимущественно к трем последним десятилетиям его жизви,
то есть 60-80-м г дам. Для писателя это было уже время оконча-
тельного завершения своей общественной и творческой эволюции.
Но в ли।ера ।урно-эстетические взгляды этого времени им вносилось
многое из того, что было выработано еще нт прежних этапах
его литературной деятельности. В развитии общественных убежде-
ний Гончарова оставила глубокий отпечаток полоса русской жизни
40—50-х ( одов, когда отрицание крепостничества и «всероссийского
застоя», критика его—явились одной из главных тем в творчестве
ряда писателей.

При всей широте художественных превлем, ставившихся Гонча-
ровым, при всей ценности его мнений, основанных прежде всего на
собственном творческом опыте, — ни идейная позиция Гончарова,
ни истолкование им проблем реализма не могут быть приняты безо-
говорочно.

Умеренные либеральные убеждения он сочетал в себе с апти-
демокра1ическамм настроениями, — и эта социальная позиция Гонча-
рова в значительней мере ограничивала его творческие горизонты
и связывала ого критические и эстетические суждения.

Гончаров придерживался широкого взгляда на наследие прошлых
культур и признавал неизбежную и плодотворную роль их преемствен-
ности. Прогресс в искусстве он связывал с прогрессом в обществе,
прямо заявляя, что* в «наше время, когда человеческое общество
выходит из детства и заметно зреет, когда наука, ремесла, промыш-
ленность делают серьезные шаги, искусство отставать от них не
может».

Всячески подчеркивая образную природу художественного мыш-
ления, он вместе с тем указывал на познавательное и нравствен-
ное значение искусства, на его право и обязанность изображать не
только «хорошее» в людях и в жизни, но также и «плохое» («Света
без тени изобразить нельзя»). Однако требование от искусства, выдви-
гаемое Гончаровым, будить в человеке только «добрые струны» и не
затрагивать «недобрых», может быть истолковано как идея примере-
ния общественных противоречий, как стремление к «гармонии» в отно-
шениях всех классов общества. Эт0 суждение определенным образом
снижало задачи реалистического изображения жизни писателем, огра-
ничивало общественные функции художника. Призывая к углублен-
ному изображению реальной жизни, Гончаров вместе с те.ч опреде-
ленным образом суживал понятие о действительности, которую должен
изображать художник. По его мнению, художник мог достигать худо-
жественности и типичности только в том случае, когда брал для изобра-
жения жизнь устоявшуюся. Жизнь новую, становящуюся, он не при-
знавал достойным объектом искусства, — и тот же критерий Гончаров
применял и к вопросу о литературном типе. Под типом он подразу-
мевал «нечто очень коренное и надолго устанавливающееся». Образ
становится типом, согласно его мнению, с той поры, когда он повто-
рился много раз, пригляделся и стал всем знакомым. На основании
этого Гончаров отказывался изображать новую жизнь и новых людей
прямо заявляя, что с ними он не знаком. В этом утверждении Гон-
чарова мы можем усмотреть следы его отрицательного отношения
к тому новому, что вносила в общественную жизнь тех лет револю-
ционная демократия.

Суждения Гончарова о фантазии, искренности в искусстве также
внутренне полемичны, направлены против демократической эсте-
тики.

Гончаров никогда не стоял в стороне от литературно-обществен-
ной борьбы. Он решительно отвергал как «ничего не выражающую
фразу» теорию «искусство для искусства».

Он признавал идейность таланта, прямо заявляя, что одна техника,
как бы она ни была совершенна, не прикроет и не заполнит
отсутствия идей, серьезного и глубокого взгляда на жизнь и вообще
скудости содержания..

Гончаров был художником очень взыскательным к себе и дру-
гим, когда дело касалось литературных тем, содержания, формы,
языка.

Он был убежденным противником всякого формализма и даже в са-
мое понятие «отделки» вкладывал «половину труда», включая в него
прежде всего обработку жизненных реалистических деталей. «Отвожу
много простора разумному и трезвому реализму, то есть правде, дей-
ствительности»— говорил он. И суждения Гончарова о реалистиче-
ском методе искусства, несмотря на всю ограниченность его обще-
ственной и литературной позиции, имеют для нас определенное
познавательное значение.

С середины 50-х годов в условиях развернувшейся идеологической
и политической борьбы реакционного, дворянского и радикального,
«разночинного», лагерей литературы, в связи с ростом революционно-
демократического крыла литературы наметилась, а в следующие
годы — широко развернулась полемика на эстетические темы. В лпте-
ратурио-боевой обстановке 60-х годов дворянский лагерь выступил
с идеей охраны и защиты «чистой поэзии» от засорения ее «дидак-
тизмом», «тенденциозностью». Одним из лозунгов дворянской партии
в ое борьбе с «дидактической» литературой разночинцев было вос-
становление «чистой» интимной лирики, и наиболее ярким предста-
вителем этой партии в художественной практике был Фет. Борьба
за «чистое» искусство против искусства «содержательного», «тенден-
циозного» — основная тема эстетических высказываний Фета. В эсте-
тических взглядах Фета на протяжении всего его творческого пути
трудно указать “какие-нибудь перемены. Цо словам самого Фета
он «с первых лет ясного самосознания нисколько не менялся,
и позднейшие размышления и чтение только укрепили его в пер-
воначальных чувствах, нерептедтпих из бессознательности к со-
знанию».

Ряд фактов показывает, что в молодости Фет действительно был
равнодушен к философским обоснованиям как в области эстетики, т&к
и в области социально-политической. Ио к 60-м годам обостренна
классовой борьбы, размежевание и расхождение недавно тескою
круга дворянских писателей, победы «разночинцев», которые повели
войну против «чистого искусства» и, в частности, против иоззпи
Фета, — все это поставило Фета перед необходимостью оформления
идеологии, которую можно было бы противопоставить четкой идео-
логии радикалов.

В это именно время Фет приобретает те черты адепта феодальной
реакции и неограниченного самодержавия, ярого защитника классо-
вых помещичьих интересов, которые он в старости так демони ра
тивно подчеркивал.

Одним из краеугольных камней идеологии должно было стать для
Фета обоснование права искусства на самостоятельное существование
вне новых задач, поставленных перед ним антидворянскьм лагерем..
Здесь на помощь Фету пришел Шопенгауэр.

Фет был восторженным поклонником Шопенгауэра. Особенно
сильна была зависимость Фета от эстетики Шопенгауэра, идеи и даже
термины которой переходят не только в рассуждения, по и в стихо-
творения Фета.

Шопенгауэр должен был привлечь Фета прежде всего тем, что
считал искусство истинно совершенным познанием, — позпанпем,
схватывающим действительный образ мира в его сущности. Это по-
знание, опирающееся на интуицию. Шопенгауэр противополагает
«низшему», рациональному, научному познанию, познанию в поня-
тиях, опирающемуся на интеллект. Основные признаки искусства по
Шопенгауэру: абсолютная незаинтересованность его познания мира,
свобода от утилитарных целей, непреднамеренность, интуитивность,
иррациональность.

Шопенгауэр оформил и мотивировал эстетические воззрения Фета,
сложившиеся в основном еще до знакомства с ним.

Взгляд на искусство как на высшее познание, как на «прозрение»
в иррациональном состоянии вдохновения, — это общеромантпческое
воззрение, в котором воспитывался Фет в конце 30-х — начале
40-х голов.

Особенно важным для Фета в эстетике Шопенгауэра было низло-
жение «преднамеренности», «рассудительности» в поэтическом твор-
честве, защита прав «вдохновения» против «разума», в которой Фет
доходил до парадоксальных протестов против мысли в поэзии вообще:
«художественное произведение, в котором есть смысл, для меня
не существует», «в нашем деле истинная чепуха и есть истинная
правда».

Подобными утверждениями Фет стремился защитить свою поэти-
ческую систему, иррационалистичную но основным своим тенден-
циям.

С этими же тенденциями связано постоянное подчеркивание
Фетом музыкального характера поэтического творчества.

Из идеи искусства как особого, высшего познания вытекает при-
знание самостоятельности и незыблемости его законов, объективной
ценности его произведений, независимой от субъективных оценок.
Каковы же — по Фету — объективные критерии ценности поэтиче-
ского произведения? Они не в идее, не в мысли, не -в теме, не в чув-
стве. Идея, мысль, тема, чувство — все это, с точки зрения Фета,
только материал поэзии. «В поэзии, очевидно, вопрос решается не
гем что, а тем как». Под этим «как» Фет отнюдь не имеет в виду
«форму», противопоставленную содержанию. Напротив, для него
«художественность формы — прямое следствие полноты содержания»,
под содержанием же понимается «поэтическая зоркость», «зоркость
в отношении к красоте»: «поэт — тот, кто в предмете видит то, чего
без его помощи другой не< увидит». Важна не тема, важен подход,
аспект, интерпретация.

Защищая «чистую» поэзию от «тенденции», Фет резко ограничи-
вает круг тем поэзии.

Из области поэзии исключаются гражданские, социальные, поли-
тические темы, все «злободневное» и «случайное». На практике Фет
выходил далеко за эти границы, но в теории держался их твердо.

Характерны высказывания Фета, в которых он пытается конкретно
разграничить «поэтические» и «непоэтические» темы. Резко и насиль-
ственно ограничивая темы поэзии, эти высказывания наглядно демон-
стрируют классовые мерки и стремления, проступающие за теорией
«чистого искусства».
Б борьбе дворянской партии с «дидактической» литературой разно-
чинцев Полонский зааял промеж) точную позицию между «чистыми
эстетиками» и «врагами всякой поэзии», под которыми в последующие
годы он подразумевал революционно-демократический лагерь. Это
промежуточное состояние, — сознание какой-то социальной неполно-
ценности, неотчетливая литературная позиция, — сказалось как на
литературной судьбе Полонского, так и на его литературных воз-
зрениях, не подвергавшихся существенным изменьнвям.

В 40-х годах Полонский проникнут верой в особое призвание
порте, убежден в независимости его поведения, он — один пд созда-
телей вместе с Аполлоном Григорьевым и Фетом новой интимной
лирики.

Но уже в следующее десятилетие — в 50-е годы, в эпоху подго-
товки общественных сил к большой борьбе, — надо было решить
вопрос о своем отношении к надвигающимся событиям, надо было
четко определить свою общественную и литературную полицию. Всо
острее вставал вопрос о создании гражданской лирика. Полонский
не решил для себя этого вопроса с полной отчетливостью и рез-
костью.

В новых условиях он требует от поэта «служения народу», служения
« новыми идеями», употребляя эти понятия в том общем м широком
смысле, в каком они употреблялись в либерально-дворянской пуб-
лицистике 60—70-х годов. К концу 60-х годов Полонскпй окончательно
формулирует свою позицию либерального поэта, но, примыкая it
либеральному дворянскому лагерю, «став либеральнее и ближе к
вопросам жизни», Полонский не приобрел необходимой устойчивости,
определенности сьоим воззрениям: он мечется можду Тургеневым
и Некрасовым, сн жаждет по мере сил «не отставать от времени»
и, по собственному признанию, «в ущерб моим поэтическим настрое-
ниям не раз изменял гем понятиям об искусство, в которых воспитал
себя под влиянием 40-х годов и Белинского». Последние годы жизни
поэта, совпавшие с эпохой разложения народничьствл и образованна
новых общественных групп, протекали вне основного русла литера-
туры, п Полонский вновь обращается к разработке бытовых и интим-
ных тел и сюжсгов.

Промежуточная позиция Полонского в длительной литературной
борьбе середины века не представляла простого безыдойного и бес-
плодного эпигонства.

Полонский был наделен большим поэтическим дарованием, и его
стиховое мастерство, ого работа над созданием новых жанров интим-
ной лирики, над изобретением новых ритмических и .поэтических
нюансов обогатили русскую лирику. Его советы и замечания, будучи
практическими по своей направленности, в основе своей носят
теоретический характер.

Примечательно и то, что сам Полонский настойчиво подчеркивал
свое отличие от поэтов-«идеалистов», указывая на реалистические
черты своей поэзии, черпающей всегда матерная из жизненных
’фактов.
Таковы в самоа сжатом изложении главнейшие особенности
литературко-гсоротэтеских взглядов ряда крупнейших писателей
X VIII—XIX вв., высказывания которых о литературе включены в насто-
ящий том. Они показывают, на какой теоретической основе слагались
литературные течения классицизма. сентиментализма, романтизма
л реализма.

В середине ХТХ в. выступает на историческую арену революцион-
ная демократия. Некрасов, Салтыков, Успенский, поэты «Искры»
создают новое понимание реализма как искусства критического
изображения действительности, искусства социального бичеваиня.
иозор литературно-эстетических взглядов писателей второй половины
XIX в. составляет содержание вступительной статьи ко второму
тому.
РУССКИЕ ПИСАТЕЛИ
О ЛИТЕРАТУРЕ
МИХАИЛ ВАСИЛЬЕВИЧ ЛОМОНОСОВ

1711—1765

’Теоретико-литературные работы Ломоносова представляют значительную
количественно и качественно часть его литературного наследия. По ним учи-
лись и в той или иной мере от них зависели литературные взгляды многих
русских поэтов вплоть до пушкинской эпохи.

К работам Ломоносова, специально теоретико-литературного содержании
следует в первую очередь отнести «Руководство красноречия», вынут н-
ное сперва в 1744 г. под названием «Краткое руководство к риторике»
и в переработанном виде изданное в 1748 г. как «Краткое руководство к крас-
норечию. Книга первая, в которой содержится риторика». Работа эта задумана
была в трех частях: за риторикой, анализировавшей «учение о красноречии
вообще, поелику оно до прозы и до стихов касается», должна была следовать
«Оратория», или теория прозы, преимущественно ораторской, и, наконец.
«Поэзия, или пиитика», в которой, по словам Ломоносова, «предлагается о сти-
хотворстве учение с приложенными в пример стихами».

Из этого большого плана осуществилась только одна первая часть, но п в ней
взгляды Ломоносова па разные вопросы литературы в целом получили до-
статочно четкое выражение и форму лире пни. Дополнением к «Риторике» являются
другие нсмногочеелейные работы Ломоносова, которые, в отличие от послед-
ней, имеют ие только теоретический, но и полемический характер. Таковы
«Письмо о правилах российского стихотворства» (1739), отрывок «О нынеш-
нем состоянии словесных наук в России» (1755), рассуждение «О пользе
книг церковных в российском языке» (1757). Сюда же нужно причислить
статью «О должности журналистов» (1754), которая не сохранилась в ориги-
нале (написана оно быль по-латыни) и известна лишь во французском пере-
воде. К этому же разделу следует отнести «Слово благодарственное на освя-
щение Академии Художеств» (1764\ в котором Ломоносов излагает свой
взгляд на зависимость развития искусств и наук от деятельности «просвещен-
ных монархов».

Ломоносову же принадлежит анонимная статья «О качествах стихотворца.
Рассуждение», помещенная в журнале «Ежемесячные Сочинения» за 1755 г.
(майская книжка). Основные положения этой статьи, совнадая с другими
известными нам высказываниями Ломоносова, позволяют более отчетливо
и подробно представить собе его теоретическую позицию в области ли-
тературы. Наконец, ряд высказываний теоретического характера (о русском
языке, о социальной ролл речи и т. д.) содержится в «Российской грамматике»
-Ломоносова (1755).
язык

Блаженство рода человеческого коль много от слова зависит,
всяк довольно усмотреть может. Собраться рассеянным народам
в общежития, созидать грады, строить храмы и корабли, ополчаться
двотвв неприятеля и другие нужные, союзных сил требующие дела
производить как бы возможно было, есьтли бы они способа не имели
сообщать свои мысли друг другу? Тою ради всевышняя премудрость
к дарованию разума присовокупила человеку и слова дарование, в
котором остроумные люди уже в древние времена прпметили, что
опое искусством увеличено и тем с вьщшею пользон) употреблено
быть может, и для того многое старание и неусыпные труды пола-
гали, чтобы слово свое учением возвысить и украсить, в чем они
великие успехи имели и в обществе показывали знатные услуги.
В нынешние веки хотя нет толь великого употребления украшен-
ного слова, а особливо в судебных делах, каково было у древних
греков и римлян, одпако, я предложении божия слова в исправлении
нравов человеческих, в описании славных дел великих героев, и во
многих политических поведениях коль оное полезно, ясно показывает
состояние тех народов, в которых словесные науки процветают.

774S «. Риторика, стр, 81,

В древпие времена, когда славенский народ не знал употребле-
ния письменно изображать свои мысли, которые тогда были тесно
ограничены, для неведения многих вещей и действий, ученым наро-
дам известных, тогда и язык его зе мог изобиловать таким мно-
жеством речений и выражений разума, как ныне читаем.

1757 «. О полые книг церковных, стр. 308.

Ярый, которым Российская держава великой, части света повеле-
вает, по ее могуществу имеет природное изобилие, красоту и силу,
чем ни единому европейскому языку не уступает.

171,8 ». Риторика, стр. <92.

Повелитель многих языков, язык российский, не токмо обшир-
ностию мест, где он господствует, но купно и собственным своим
ирострапст^рм и довольствием велик перед всеми в Европе. Неверо-
ятно сие покажется кностраапым и некоторым природным россия-
нам, которые больше к чужим языкам, нежели к своему, трудов
прилагали. Но кто, не упрежденный великими о других мнениями,
прострет в него разум а с прилежанием вникнет, со иною согла-
сится. Карл Пятый, римский император, говаривал, что ишпапским
языком с богом, французским с друзьями, немецким с пеприятсльми,
итальянским с женским полом говорить прилично. Во есьтди бы он
российскому языку был искусен, то конечно к тому присовокупил
бы, что им со всеми оными говорить пристойно. Йбо нашел бы в нем
великолепие ишпанекого, жил ость французского, крепость немец-
кого, нежность итальянского, сверх того богатство и сильную
в изображениях краткость греческого и латинского языков... Силь-
ное красноречие Цицероновэ, великолепная Виргилиева важность,
Овидиево приятное витийство не теряют своего достоинства на рос-
сийском языке. Тончайшие философские воображения и рассужде-
ния, многоразличные свойства и перемены, бывающие в сем види-
мом строении мира и в человеческих обращениях, имеют у пас
пристойные и вещь выражающие речи. И ежели чего точно изоб-
разить не можем, пе языку нашему, ио недовольному своему в нем
искусству приписывать долженствуем. Кто отчасу далее в нем углуб-
ляется. употребляя предводителем общее понятие о человеческом
слове, тот увидит безмерно широкое ноле или, лучше сказать, едва
пределы имеющее море.

1755 г. Российская грамматика, стр. 9.

Как оным стихам последовать, о которых правильном порядке
тех жо творцы нэ радеют? Французы, которые во всем хотят нату-
рально поступать, однако, почти всегда противно своему намерению
чинят паи в том, что до стоп надлежит, примером быть не могут:
понеже, надеясь на свою Фантазию, а не на правила, толь криво
и косо в своих стихах слова склеивают, что ни прозой, ни стихами
назвать нельзя. И хотя они так же, как и немцы, могли бы стопы
употреблять, что сема природа иногда им в рот кладает, как видно
в первой строфе оды, которую Боало Депро на здачю Намурасочинил:

Quelle docte et sainte yvresse,
Avjoardhui me fait la loi?
CLastee Nymphes da Permesse etc. «

Однако нежные те господа, на го не смотря, почти одними риф-
мами себя довольствуют. Пристойным весьма символом французскую
поэзию некто изобразил, представив оную на театре под видом
некоторым женщины, что сугорбившись и раскарячияпшсь при музыке
играющего на скрыпице Сатира танцует. Я не могу довольно о том
нарадоваться, что российский наш язык не токмо бодросгию и герои-
ческим звоном греческому, латинскому з немецкому но уступает,
но и подобную сным, а себе купно природную и свойственную
версификацию иметь может. Сие толь долго пренебреженное счастье,
чтобы совсем в забвении не осталось, умыслил я наши правиль-
ные стихи из некоторых определенных стоп составлять, я от тех,
как в вышеозначенных трех языках обыкновенно, оным имена дать.

1739 г. Письмо о правилах российского стихотворства. стр. 261.
Как материи, которые словом человеческим изображаются, раз-
личествуют ио мере разной своей важности, так и российский язык
чрез употребление книг церковных, ко приличности имеет разные
степени: высокой, посредственной и низкой. Сие происходит от apex
родов речений российского языка. К первому причитаются, которые
у древних славян и ныне у россиян общеупотребительны, напри-
мер: бог, слава, рука, ныне, почитаю. Ко второму принадлежат, кои
хотя обще употребляются мало, а особливо в разговорах: одпако
всем грамотным людям вразумительны, например: отверзаю, господень,
насажденный, взываю. Неупотребительные и весьма обветшалые отсюда
выключаются, как обиваю, рнскы, овогда, свене к сим подобные.
К третьему роду относятся, которых пет в остатках славе некого языка,
то есть в церковных книгах, например: говорю, ручей, которой, пока,
лишь. Выключаются отсюда презренные слова, которые ни в каком
штиле употребить непристойно, как только в подлых комедиях.

1757 г. О пользе книг церковных, стр. 309.

УЧЕНИЕ О ТРЕХ ШТИЛЯХ

От рассудительного употребления п разбору сих трех родов рече-
ний рождаются три штиля: высокой, посредственной и низкой.

Первой составляется из речений славеао-российских, то есть
употребительных в обоих наречиях, и из елавенских, россиянам
вразумительных и не весьма обветшалых. Сим штилем составляться
должны героические поэмы, оды, прозаичные речи о важных мате-
риях, которым они от обыкновенной простоты к важному велико-
лепию возвышаются. Сим штилем преимуществует российский язык
перед многими нынешними европейскими, пользуясь языком ела-
вевсквм из книг церковных.

Средней штиль состоять должен из речений, больше в российском
языке ушнребительных, куда можно принять некоторые речения
славеасдие, в высоком штиле употребительные, одпако, с великою
осторожностью, чтобы слог не казался надутым. Равным образом
употребить в нем можно низкие слова; однако, остерегаться, чтобы
не опуститься в подлость. И, словом, в сем штиле должно наблюдать
всевозможную равность, которая особливс тем теряется, когда речо-
нпе славонское положено будет подло российского простонародного.
Сим штилем писать все театральные сочинения, в которых требуется
обыкновенное человеческое слово к живому представлению действия.
Однако может и первого рода штиль иметь в них место, где потребно
изобразить геройство и высокие мысли; в нежностях должно от того
удаляться. Стихотворные дружеские письма, сатиры, еклоги и елегии
сего штиля больше должны держаться. В прозе предлагать им при-
стойно описания дел достопамятных и учений благородных.

Низкой штиль принимает речения третьего рода, тс есть кото-
рых нет в словенском диалекте, смешивая со средними, а от ела-
венских обще неупотребительных вовсе удаляться, по пристойности
материй, каковы суть комедии, увеселительные епиграммы, песни;
в прозе дружеские письма, описания обыкновенных дел. Простона-
родные низкие слова могут иметь в них место по рассмотрению.
Ио всего сего подробное показание надлежит до нарочного наста-
вления о чистоте российского штиля.

1757 г. О пользе книг церковных, стр. 309.

ЗВУЧДНИЕ

В российском языке, как кажется, частое повторение письмени
а способствовать может к изображению.великолепия, великого про-
странства, глубины и вышины, также и внезапного страха; учащение
письмен е, и, гь, ю — к изображению нежности, ласкательства, пла-
чевных или малых вещей. Чрез я показать можно приятность, увесе-
ление, нежность и склонность; чрез о, у, ы— страшные и сильные
вещи, гнев, зависть, боязнь и печаль.

1748 г. Риторика, стр. 223.

Из согласных письмен твердые к, п, т и мягкие 6, г, д имеют
произношение тупое, и нет в них ни сладости, ни силы, ежели дру-
гие согласные к ним не припряжены; и потому могут только служить
в том, чтобы изобразить живые действия тупые, ленивые и глухой
звук имеющие, каков есть стук строящихся городов, и домов, от кон-
ского топоту и от крику некоторых животных. Твердые с, ф, х, ц, ч, ш
и плавкое р имеют произношение звонкое и стремительное; для того
могут спомоществовать к лутчему представлению вещей и действий
сильных, великих, громких, страшных и великолепных. Мягкие
ж, зи плавкие в, л, м, н имеют произношение нежное и потому при-
стойны к изображению нежных и мягких вещей и действий, равно
как и безгласное письмя ъ отончением согласных в средине и на
конце речений. Чрез сопряжение согласных, твердых, мягких и
плавких рождаются склады, к изображению сильных, великолепных,
тупых, страшных, нежных и приятных вещей и действий пристой-
ные; однако все подробну разбирать, как трудно, так и не весьма
нужно. Всяк, кто слухом выговор разбирать умеет, может их упо-
треблять по своему рассуждению; а особливо, что сих правил строго
держаться не должно, но лутче последовать самим идеям и стараться
оные изобразить ясно.

Там оке, стр. 172.

В течении слова немало наблюдают риторы в рассуждении пись-
мен: 1) чтобы обегать непристойного и слуху противного стечения
согласных, например: всех чувств взор есть благороднее: ибо шесть
согласных рядом положенные встввз язык весьма запинают; 2) чтобы
удаляться от стечения письмен гласных, а особливо то же или
подобное произношение имеющих, например: плакать жалостно
о отшествии искреннего своего друга, ибо по втором речении трпжды
сряду поставленное о в слове делает некоторую полость, а тремя
и слово некоторым образом изостряется; 3) чтобы остерегаться от
частого повторения одного письмени: тот путь тогда топтать трудно.

1738 г. Риторика,, стр. 222.

НАУКА СЛОВЕСНАЯ

Тупа оратория, косноязычна поэзия, неосновательна философия,
сомнительна юриспруденция без грамматики. И хотя она от общего
употребления языка происходит, однако, правилами показывает путь
самому употреблению.

1755 г. Российская грамматика, стр. 11.

Риторика есть учение о красноречии вообще.

В сей науке предлагаются правила трех родов. Первые показы-
вают, как изобретать оное, что о предложенной материи говорить
должно; другие учат, как изобретенное украшать; третьи наставляют,
как оное располагать надлежит: и по сему разделяется риторика на
три части, на изобретение, украшение и расположение.

1738 г. Риторика, стр. 88.

Изобретение риторическое есть собрание разных идей, пристой-
ных предлагаемой материи. Идеями называются представления вещей
или действий в уме нашем; например, мы имеем идею о часах, когда
их самих или вид оных без них в уме изображаем; также имеем
идею о движении, когда видим или на мысль приводим вещь, место
свое беспрестанно переменяющую.

Там оке, стр, 89.

Все мы глядим с удивлением на картину, когда видим изобра-
женную на ней натуру или страсть человеческую. Но те, которые
притом видят растворение красок, смелость кисти живописной,
соединение теней с светом, регулярную пропорцию в рисовании,
изображенное удаление и близость объектов в своей перспективе,
смяхчение в дальних объектах же света и тени, двойственное увесе-
ление чувствуют. Приятная музыка многих услаждает, но несравненно
те ею веселятся, которые правильную гармонию тонов целых и поло-
винных, их дигрессию и резолюцию чувствуют. Одни веселятся
потому, что вкус и охоту имеют к живописству и музыке, другие
к вкусу и охоте присоединяют знание и науку. Так равномерно
делается и с красноречием, так и с стихотворством. Сколько счаст-
ливых мыслей и украшений в речи или поэме, сколько приятных
мест миновать тот может, кто науки словесной прямо не учился, тем
паче, когда еще и оригинала читать не может? Временем еще те же
самые удачные строки по незнанию прогневить его могут.

/755 ». О качествах стихотворца рассуждение, стр. 895.
...Но не удивительно, что многие в сию погрешность впадают,
нотому чю литература, кроме тою, что во внутренности ее сокро-
венно, наружной в себе много красоты имеет, которою читатель
услаждается. Таксвому часто кажется, что довольно и того к искус-
ству в словесных науках, когда он, читая или изрядную прозу, или
приятные стихи, понимает их и ими услаждается. Сколь, однакож,
великая разнь между тем, чтобы разуметь красоту речи, и между тем,
чтобы понимать и постигать источник и основание, от которого дру-
гой столько своею речью в стихе или прозе нас услаждает. Мы только
веселимся высокостию разума, а другой к тому присовокупляет зна-
ние и науку, которую в нем понимает. Скажет кто, «что мпе в той
нужды, чтоб знать весь тот источник, из которого квасная речь
истекает или льются приятные стихи? Довольно, что я ими услаж-
даюсь и. различая доброе сочинение от дурного, им подражаю. Дур-
ная мысль мне видима и не нравится, следовательно, я столько же
вкусу имею, как и сочинитель, и ему подражаю». Изрядно! Вкус наш
происходит от много читаниа таковых уже сочинителей, а без того
прямо и на вкус положиться собственно еще не можем. Ежели пра-
вил в сочинениях не знаем, ежели собственной материи довольно
не имеем, то высокость разума в одно только нас удивление приво-
дит. А хотя и подражать отважимся какому ни есть сочинению, что
пускай бы нам и удалося, то в продолжении той же материи, или
тому подобной, тотчас примечено будет наше истощание. И таковый
автор никогда ни ровного стиля, ни ровного духа иметь ие может:
но по склонности часа и дня труды его переменять свою цену
будут.

1755 г. О ктестеах стихотворца рассуждение, стр. 394.

Слово двояко изображено быть может, прозою или темою. Проза
есть слово, которого части яе имеют точно определенной меры
и порядка складов, ни согласия в произношении, точно назначен-
ного; но все речения располагаются в нем таким порядком, какого
обыкновенный чистый разговор требует. Поема состоит из частей,
известною мерою определенных, и притом имеет точной порядок
складов по их ударению иле произношеи чю. Первым образом сочи-
няются проповеди, истории, учебные книги; другим составляются
пм-иы, оды, комедии, сатиры и других родов стихи.

1748 г. Риторика, стр. 87.

Хотя проза от поемы для отменного сложения разнится, а потому
и в штиле должна быть отлична, однако, в рассуждении общества
материи весьма с оною сходствует: ибо об одной вещи можно писать
прозою и стихами. И так оба сии красноречия роды имеют в себе
купно обоим общее, и особливо каждому отменное.

Тел лее.
СТИХОТВОРЕЦ, ЕГО КАЧЕСТВА, ЕГО ЗНАЧЕНИЕ

Разбор писателей есть наилучший и безопаснейший способ быть
ушным человеком, и он потребен для всякой особно в свете науки
и для всякого склонность имеющего человека к наукам. Сие самое
есть светилом в чтении и предводителем к снисканию кратчайшего
пути, как обрести то, чего в книгах ищем.

...В российском народе между похвальными ко многим наукам
склонностьми перед недавними годами оказалась склонность к сти-
хотворству; и многие, имеющие природное дарование, с похвалою в
том и предуспевают. Те, которые праведно на себя имя стихотворцев
приемлют, ведают, каковой важности оная есть наука. Другие, напро-
тив того, написав несколько невежливых рифм или нескладных песен,
мечтают, что вся оная не дале простирается, как их знание постигло.
Таковое неправое мнепие, от единого самолюбия происходящее, подало
случай предложить рассуждение о том, сколь трудна наука стихо-
творческая и сколь велико знание во всем тому человеку иметь над-
лежит, который стихотворцем быть хочет, а при том дарование от бога
особливое к изобретению новых мыслей и быстроту разума природ-
ную; то самое, что стихотворцы называют огонь стихотворческий.

1755 г. О качествах стихотворца рассуждение, стр. 372.

Сочинитель слова, тем обильнейшими изобретениями оное обо-
гатить может, чем быстрейшую имеет силу совображения, которая
есть душевное дарование с одною вещию, в уме представленною, купно
воображать другие, как-нибудь с нею сопряженные, например: когда,
представив в уме корабль, с ним воображаем купно и море, но кото-
рому он плавает, с морем бурю, с бурею волны, с волнами шум в бере-
гах, с берегами камни, и так далее. Сие все действует силою совображе-
ния, которая, будучи соединена с рассуждением, называется остроумие.

1748 г. Риторика, стр. 97.

Больше всех служат к движению и возбуждению страстей живо
представленные описания, которые очень в чувства ударяют, а особ-
ливо как бы действительно в зрении изображаются. Глубокомыслен-
ные рассуждения и доказательства не так чувствительны, и страсти
не могут от них возгореться; и для того с высокого седалища разум
к чувствам свести должно и с ними соединить, чтобы он в страсти
воспламенился.

Тал оке, стр. 156.

Стихотворство должно почитаемо быть за самую труднейшую
науку между многими другими. Многих наук совершенство имеет свои
пределы, но стихотворство иметь их не может. Чтобы быть совершен-
ным стихотворцем, надобно обо всех науках иметь довольное поня-
тие, а во многих совершенное знание и искусство. Не довольно того,
что стихотворец усладить желает, когда он ничего научить не может.
Гораций говорит:

Пииты наутать иль усладить желгют,
Иль вместе все сие оиг соединяют;
Но обще будет всем сие в пиите нравно,
Когда напишет он полезно и забавно.

Стихотворцы всегда за премудрых и ученых людей в философии
почитались, как в самой древности, так и в новых веках, почему ют
же Гораций, исчисляя подробно, сколько стихотворец в философии
быть должен искусен, заключает:

Сия была причина несумненко,
Что имя зделалось Пиит у всех почтенно.

Следовательно, все науки, говорит Цяцерсь, столь теснее имеют
между собою взаимство и соединение, что по справедливости за одну
и неразделимую фамилию их почитать надлежит. Примечание сего
великого человека поверяется опытом очевидным. Представим себе
человека острого разума, памяти и проницательства: дадим ему склон-
ность натуральную, чтоб он паче всех других наук любил физику,
в пей сваю забаву и упражнение находил, Йо когда он не изучен
потребных к тому основа ней. а именно: не иекусен в математике,
в химии, в истории натуральной, не знает правил механических,
гидравлических и проч., то каким образом поступать он может в иссле-
довании натуры, го есть свойства и соединения тел, в исчислении
меры и веса, тягости и упругости воздуха и всех твердых и жидких
тел, а из того заключать силы и действия элементов одного па дру-
гой, перемены их и прочие бываемые от них же явления?

2755 I. О качествах стихотворца рассуждение, 375.

Равным образом стихотворец, не знающий ниже грамматиче-
ских правил, ниже реторических, да когда еще недостаточен и в зна-
нии языков, а паче в оригинале авторов, ежели не читал тех, кото-
рые от древних воков образцов стихотворству остались, или новых,
которые тем точно так, как великие великим, подражали, то николи
до позпания прямого стихотворства доегупигь не может. И чем
мепьгае такой творец рифм о науках прочих познание' имеет, гем
больше удаляется от гех качеств, которые природный дух в нем
стихотворства довершают. Многие думают, что изучение словеспых
наук, которое у латинщнков идет под именем Hnmaniora, у фран-
цузов под именем Belles lettres, невеликого труда требует и невеликой
нужды есть. И когда случится таковым неискусным услышать слово
из пауки, себе неведомое, то и бытие оного в свете отрицают. Скажи
ему по несчастию слово латинское, тотчас грубым лицом и ярезрн-
лтельвым смехом закричит: ты-де по-смрски говоришь, Сам, напротив
того, когда ппшет мадригал или песню любовную, то прочтет сперва
домашним, гостя всякого ими же отправит, потом, и встречному
и поперечному читая, глядит в глаза при всякой строчке.

...Он, читавши нахально многим свои сочинения и слыша похвалы
или по лести, или по ласкательству, привык себя чтить совершен-
ным да в том самолюбии и закоснел уже чрез многие лета. О коль
великий удар, когда он услышит стороной, что кто ни есть дерзнул
назвать песню его нескладною. Сему он не отпустит ни в сей, ни
в будущий век; извержет на него весь яд свой; сулит все пропасти
земные; татьбу церковную на него взводит. Бегает п мечется с ярости
к другу и недругу в дом; проклятию предает желание служить нау-
кою народу; кричит, что общество видимой лишается уже пользы.

...Кто не примет на себя терпения? Кто не даст места такому
самолюбию? Он молчание твое между тем в победу уже себе ставит.
Почнет тотчас в пыхах таскать из кармана бумажки. В одной кажет
сатиру, в другой эпиграмму. Прочитавши любовную песню, «Ах!
Сударыня, — вздохнувши скажет, — жаль, что вы Анакреонта в пере-
воде не читали, вы бы увидели, сколь близко я сему греческому
стихотворцу подражаю. Я читал притом и Геллерта и Готгаейда на
немецком, великие то люди в Лейпцигском немецком собрании!»
Бесспорно, что Анакреонт из старых великий стихотворец, другие
между учеными знатны. Но тебе можно ли быть такову, как они,
когда одних ты читаешь в переводе и несовершенно разумеешь;
других хотя и в оригинале, да не имеешь сам того источника, из
которого они почерпают.

1755 t. О качествах стихотворца рассуждение, стр. 378.

Не довольно того, что читал ты некоторое число старых и новых
авторов в переводе:

Кто в честь Аполлона играет в флейту нежно,
Учился прежде тот у мастера прилежно.

(Горации)

Ежели хочешь быть в публике автором, поступи дале во все сло-
весные и во все свободные науки, которых может быть не только
важность и польза к стихотворству, но и имена тебе неизвестны.
Вместо того, что не различаешь еще в грамматике осьми частей
слова, и что ее знание, которое педантством называешь, и церковных
славенских книг чтение весьма потребны к доброму благу и право-
писанию; будь не только знаток, но и критик, и учитель в том языке,
на котором пишешь. Когда хочешь быть автором, будь неотменно
в некоторых случаях и педант. Потом познай, что период простой,
что сложной и употребление частиц, соединяющих речь человече-
скую. Познай, что есть еще правила, которые речь и мысль твою
украшают. Изучись отделять понятия и силлогистически представлять
твои мысли. Положи основание по правилам философии практиче-
ской к благонравию. Пробеги все прочие науки, и не кажась в них
. пришельцем. Научись тем языкам, в которых библиотеку найдешь тебе
учителей. Поступи во глубину чтения книг, найдешь науку басно-
словия, которая тебя вразумит к понятию мыслей старинных стихо-
творцев. Мы писателей греческих имеем от двух тысяч и пятисот
лет назад, которые свои века услаждали. Их старайся знать, и что
другими подражателями в них не открыто, того сам доискивайся,
последуя самому себе. Когда Сафо, когда Анакреонт в сластолюбилх
утопленны, мысли свои писали не закрыто, когда Люкрепий в натуре
дерзновен, когда Люциан в баснях бесстыден, Нетроний соблазняет,
оставь то веку их, к тому привычному, а сам угождай своему в неж-
ности и в словах благопристойных. Ежели из правил политических
знаешь уже должность гражданина, должность друга и должность
в доме хозяина, и все статьи, которых практика в философии поучает,
то стихами богатство мыслей не трудно уже украшать, был бы только
дух в тебе стихотворческой.

Материю о всем у Сократа найдешь,
К материн слова не трудно приберешь.

(Гораций)

Сими снабден, загляни в историю древнюю, загляни в новую поли-
тическую и литеральную. В чем силен Демостен, в чем велик Цице-
рон, или слаб Квинтилиан, чем друг к другу как ораторы ревнуют,
было бы тебе известно. Чем чтит Гораций Виргилия, в чем Вир-
гилий велик, а Овидий нежен, почерпни тс в самом языке латинском.
Прочти французских великих стихотворцев в собственной их кра-
соте, а не в переводе. Под сим малым числом я без числа тебе
учителей разумею старых и новых. Рассуди, что все народы в упо-
треблении пера и изъявлении мыслей много между собою разнствуют.
И для того береги свойства собственного своего языка. То, что любим
в стиле латинском, французском или немецком, смеху достойно инотда
бывает в русском. Не вовсе себя порабощай, однакож, употреблению,
ежели в народе слово испорчено, но старайся оноэ исправить. Не
будь притом и дерзостен сочинитель новых. Хотя и свой собствен-
ный составишь стиль, однакож был бы он чист в правописании и эти-
мологии, плодоносен в изобретении слов и речей приличных, испра-
вен в точности их разума, в ясном мыслей изображении, в непри-
нужденной краткости, в удалении ог пустого велеречия, в падении
по просодии, в периодах, иезаялетенных союзами, наречиями и меж-
дометиями, мысль твою затемняющими.

И хотя ты изобилуешь слогом грамматическим, красноречием но
правилам риторики, матернею из истории и наук, благонравна зако-
нами из философии, богатством мыслей и примеров из чтения вся-
кого рода книг исторических и критических, и всем тем знанием,
которое приобрел в юности, то, и все сие исполнив, не дерзай еще
писать учительных поэм. Оратором можно сделаться, хотя бы кто
природного таланта' к тому и не пмел, потому что ретсричеекая на-
ука может недостаток природный несколько наградить. Но стихо-
творцем без природного таланта, который французы называют genie,
иди без природного духа стихотворческого никак сделаться не можно,
и недостатка таковой природы никакая наука наградить не может.
Овидий говорит:

Дар бегов имеем и им действуем.

Стремление нате от них к нас вкоренено.
Оный дар есть тот огонь в стихотворце, который воззышает разум,
который дает счастливые мысли и который их изображает с вели-
чеством. Счастлив тот, которого природа сим одарила. Он, имея сей
талант, часто сам выше своего разума возвышается, тогда как другой,
без его таланта, что ни скажет в стихах, ползает и пресмыкается
по земли.

... Во другой в поте лица своего пишет речи площадные и просто-
народные. Таковы всегда те стихотворцы, которые сами себя хвалят
к чтут себя за великих, не уважая, что публика о них говорит.
Обыкновенно они думают, что их стихи велики, но великие стихо-
творцы стихами сбоями никогда недовольны, и с сумнитедьством
в народ их выпускают.

1755 г. О яанвепгваа: стихотеории рассуждение, стр. 382.

От чего сие? От того, что великие стихотворцы пи коли не имеют
высокого о своих стихах мнения, и они крайнего всегда ищут совер-
шенства в том. что издают в свет. Гораций во многих местах гово-
рит про себя, что он па стихотворца не похож и что будто духа
стихотворческого он не имеет-

Там же, стр. 388.

Ежели уже испытал в твоем разуме, что ты имеешь дух стихо-
творческий, го пусти прежде в свет под именем неизвестным нечто
малсе, и не скеши сам себя хвалить, а паче берегись ласкателей,
и не лети себя хвалами тех людей, которые сами не знают, за что
тебя хвалят или хулят, но старайся выведывать стороною, что люди
искусные о тебе говорят, что лублика рассуждает. От нее, а не от
самого себя, честь себе приемли и похвалу. По сем предусисвши,
ниши учительные поэмы и веселись, когда уже приобрел стихотвор-
ства талант.

Знание одних только языков весьма недовольно, чтоб мы людям
могли доказывать себя учеными, тем меньше когда еще и в них даль-
него совершенства не имеем. Но, однакож, многие нашего народа
люди, имея большее нашего в языках искусство, не могут еще своим
разумным примером отвратить нас от того, чтоб мы стихов не писали.
Маленькая песня или станс, которая и без науки и в худых рифмах
может иногда мысль удачную заключить, так нас вредЕгг иногда, что
мы и автора и учителя имь на себя смело п тщеславно приемлем;
вместо того, что разумные люди искусство свое i языках в действи-
тельную пользу себе обращают, и тем справедливо берут над нами
поверхность. Эни прилежно всякого рода читают книги, и час от
чагу большее получая просвещение, делают себя молигисторнми, так
что о всех науках генеральное напоследок понятие имеют. Сие сред-
ство возвышает их в достоинство то, что делаются судьями скоро-
спешных и незрелых авторов. Они тотчас скажут, свое ли что автор
написал, нлн тайно взял от какого ни есть стихотворца; знают, чти
слогу лирическому прилично, что эпическому; геройских слов н
мыслей в песне не терпят; сатиру от брапных и грубых слов раз-
лпчнть умеют, и видят прямо, что трагедия, что комедия, что па-
сторах, опера французская или итальянская. Одним словом, они до-
вольствуются тем, когда мнимых ученых видят посмеянием разум-
ным людям.

Удивительные иногда качества на себе приемлет, ежели смето
сказать, таковой мнимый автор. Он старается в людях себя казать
неумытым лицом и иечесаиою головою, дая чрез то знать, что
всегда дома сидит над тортиком чернил и стопою бумаги. Кому де
меня зазреть? Сие оставляю, говорит, людям досужным, а нам, сидя
с мертвыми друзьями, неколи о том помышлять; потом при всяких
разговорах сатириком себя показать не оставит. Ходит часто задум-
чив, правила вежливости вовсе презирает, кстати или некстати вчера
прочитанную фабулу стихотворческую рассказывает. Буде досадил
кому невежеством, тотчас кричит вместо извинениЬ^слыханную речь
Горациеву: стихотворцам н живописцам все дозволено! Не зная того,
что тот же автор написал:

Есть во всех делах посредство и пределы,
Ез которых ежели выступишь, правость потеряется.

...Ежели я тем утешаюсь, что мое имя в авторах народу станет
известно, то не меньше и опасаться должен, чтоб оно навеки ме
осталось посмеянием.

1753 1. О качествах стихотворца рассуждение, отр. 390.

Итак, чтобы автором быть, должно ученическим порядком от
младых ногтей всему перво учиться, в науках пребыть до возрастных
лет, а потом, ежели нужда, а не тщеславие, позовет издать что-либо
в свет учительное, готовым быть самому себе и ей во всем дать
отчет. Отчего бывает, что новый автор, написавши малое число поэм,
станет тотчас ослабевать? На оттого ли, чго сочинения его от одного
чтения и подражания украшаются? Он.сам себе хотя и рождает мысли,
но ежели бы но имел оригинала, то бы целого составить не мог.
Сие то самое есть, что я говорю: без паук человеку две или три
пиесы сочинить удастся, потому что никто или не знает, или пе
поверяет, кого автор за оригинал себе представляет. Но ежели бы
таковой счастливый разум исполнен был литературы, то бы не подра-
жанием только, но и своим собственным вымыслом всегда нечто
новое и небывалое рождать мог. Невозможно себе представлять за
обрпзец славных людей в свете, но еще то почитать надсбно за наи-
лучшее вспоможение, без которого и обойтись стихотворцам невоз-
можно, однакож, при подражании одном оставаться не должно. Ежели
бы Цицерон не представлял себе Демостена. Домостен — Исократа,
Платона, -Эшила и других, Виргцлий—Гомера, Расин — Эшила, Со-
фокла и Еврипида, Молиэр — Терентия и Плавта, Гораций — Пиндара,
Бсало—Горация и Ювенала, одним словом, греки, как думают уче-
ные. едиптян, латинщкки—греков, французы и немцы — латинщиков,
то бы и приращения в словесных науках мы не видели; но когда вели-
кие людп великим людям подражают, тогда разум и дух их, науками
и примерами обогащенный, всегда нечто рождает новое и, как я выше
сказал, небывалое. По сим рассуждениям мы видим, чго правила
одни стихотворческой науки не делают стихотворца, но мысль его
рождается как от глубокой эрудиции, так и от присовокупленного
к ней высокого духа и огня природного стихотворческого. Ибо кто
знает, что стола, что дезура, что женская, что мужская рифма,
и с сим бедным запасом в стихотворцах себя хочет числить, тот
равно как бы хотел воевать, имев в руках огнестрельное оружие,
ве имея ни пуль, ни пороху. Цицерон о стихотворце говорит: «В без-
делицах я стихотворца не вижу, в обществе гражданина видеть ого
хочу, персюм измеряющего людские пороки».

1755 г. О качествах стихотворца рассуждение, стр. 397.

Счастливы греки и римляне перед всеми древними европейскими
пародами. Ибо хотя их владения разрушились и языки из обще-
народного употребления вышли, однако, из самых развалин сквозь
дым, сквозь звуки в отдаленных веках слышен громкой голос писа-
телей, проповедающих дела своих героев, которых люблепием и по-
кровительством ободрены были превозносить их купно с отечеством.
Последовавшие поздные потомки, великою древпоетию и расстоянием
мест отделенные, внимают им с таким же движением сердца, как бы
их современные одноземды. Кто о Гекторе и Ахиллесе читает у Гомера
б?з рвения? Возможно ли без гнева слышать Цицеронов гром
на Катил ину? Возможно ли внимать Гоиациевэй лире, не склонясь
духом к Мецеиату, равно как бы он нынешним наукам был покро-
витель?

1757 1. О пользе книг г^ерковпых, стр. 312, стр 397.

Герои были до Атрида;

Но древность скрьыа их от нас:
Что дел их не оставил вида
Бессмертный стихотворцев глас.

Там же.
f

СТИХОСЛОЖЕНИЕ

Первое и главнейшее, мне кажется, быть сие: российские стихи
надлежит сочинять по природному нашего языка свойству, а того,
что ему весьма не свойственно, из других языков не вносить. Вто-
рое: чем российский язык изобилен и что в нем к версификации
угодпо и способно, того, смотря на скудность другой какой-нибудь
речи или на небрежение и оной находящихся стихотворцев, не отни-
мать, но как собственное и природное употреблять надлежит. Третье:
понеже наше стихотворство только лишь начинается, того ради, чтобы
ничего неугодного не ввести, а дорошего не оставить, надобно смот-
реть, кому и в чем лучше последовать.

1739 t. Пись.ко о правилах российского стихстеорства, стр. 258.
Во всех российских правильных стихах, долгих и коротких, над-
лежит напгему языку свойственные стопы, определенным числом
и порядком учрежденные, употреблять. Оные каковы быть должны,
свойство в нашем языки находящихся слов оному учит. Доброхотная
природа как во всем, так и в оных довольное России дала изобилие.
В сокровище нашего языка имеем мы долгих и кратких речений
неисчерсаемое богатство; так, что в наши стихи без всяким нужды
двоесложные и троесложные стоны внести, и в том грекам, римлянам,
немцам и другим народам, в версификации правильно поступающим,
последовать можем. Не знаю, чего бы ради иного наши гоксаметры
и все другие стихи, с одной стороны так запереть, чтобы они ни
больше, ни меньше определенного числа слогов не имели; а с дру-
гой, такую волю дать, чтобы вместо хорея свободно было положить
ямба, пиррихия и спондея; а следовательно, и всякую прозу стихом
называть, как только разве последуя на рифмы кончающимся поль-
ским и французским строчкам? Неосновательное оное употребление,
которое в московские школы из Польши принесено, никакого наш ему
стихосложению закона и правил дать не может.

1739 г. Пгюьмо о прсвилах, российского стихотворства, стр. 260.

За наилучшие, велелепнейшие и к сочинению легчайшие, во всех
случаях скорость и тихость действия и состояния всякого пристрастия
изобразить наиспособнейшие, оные стихи почитаю, которые из ана-
пестов п хореев состоят.

Чистые ямбические стихи хотя и трудновато сочинять, однако,
поднимался тихо в верх, материи благородство, великолепие и высоту
умножают. Оных нигде не можно лучше употреблять, как в тор-
жественных одах... Очень также способны и падающие, или из
хореев и дактилев составленные, стихи к изображению крепких и
слабых аффектов, скорых и тихих действий, быть видятся. Пример
скорого и ярого действия:

Бревна катайте наверх, каменья п горы валите.
Лес бросайте, живучий выжав дух, задавите.

Протчие роды стихов, рассуждая состояние и зажность материи,
также очень пристойно употреблять можно, о чем подробно, упоми-
нать для краткости времени оставляю.

Там же., стр. 263.

Российские стихи красно и свойственно на мужские, женские,
и лори литеры гласные в себе имеющие рифмы, подобные игалиаиским,
могут кончиться. Хотя до сего времени только одни женские рифмы
в российских стихах употребляемы были, а мужские, и от третьего
слога начинающиеся, заказаны, однако, сей заказ толь праведен,
и нашей версификации так свойственен и природен, как ежели бы
кто обеими ногами здоровому человеку всегда на одной скакать
велел. Оное правило начало свое имеет, как видно, в Польше, откуду
пришед в Москву, нарочито вкоренилось. Неосновательному оному
обыкновению так мало можно последовать, как самим польским риф-
мам, которые не могут иными быть, как только женскими: понеже
все польские слова, выключая некоторые односложные, силу над
предкончаемом слоге имеют. Б нашем яшке толь же довольно на
последнем и третьем, коль над предкончаемом слоге силу имеющих
слов находится: то, для чего нам оное богатство пренебрегать, без
всяки» причины самовольную нищету терпеть, и только одними жен-
скими побрякивать, а мужеских бодрость и силу, тригласиых уст ре-
шение и высоту оставлять? Причины тому никакой не вижу, для
чего бы мужеские рифмы толь смешны и подлы были, чтобы их
только в комическом' и сатирическом стихе, да и то еще редко
употреблять можно было? и в чем бы святее сии женские рифмы:
куасовулях, ходулях, следующих мужеских: восток, высок, были? по
моему мнению, подлость рифм не в том состоит, что они больше или
меньше слогов имеют; но что опых слова подлое илп простое что
Значат.

1730 с, Письмо о праемлл) российского стихотворства, стр. 254.

Российские стихи так же кстати красно и свойственно сочето-
вэться могут, как и немецкие. Понеже мы мужеские, женские и три-
иасные рифмы иметь можем, то услаждающая всегда человеческие
чувства персмепа, оные меж собой перемешивать пристойно велит...
Подлинно, что всякому, кто одни женские рифмы употребляет,
сочетание и иерсмешка стихов странны каягутся, однако, ежели бы
оп к сему только применился, то скоро бы увидел, что оное толь
же яриягпо и красно, коль в других европейских языках. Никогда
бы мужеская рифма перед жснсксю но показалася, как дряхлой, чер-
ной и девяносто лет старый арап перед наипоклопяемою, наинеж-
иою н самым цветом младости сияющею европейскою красавицею.

Там же.

Высказывания взяты из следующих источников:

«Краткое руководстве к красно ечню. Риторика». Сочинения Ломоносова,
под род. акад. М. И. Сухомлинова, СПб., 1895, т. 111.

«О качествах стихотворца рассуждение». «Ежемесячные сочинения»,
1755, май.

«О пользе книг церковных в российском языке». Стихотворения Ломоно-
сова, под род. акад. А. С. Орлова «Советский Писатель», «Библиотека порта»
1935, стр. 308 - 313.

«Письмо о правилах россий кого стихотвор -тва». Там же.

‘Российская грамматика». Сочинения Ломоносова, под о ед. акад. М. И. Сухо-
млинова, т. IV.
ВАСИЛИЙ КИРИЛЛОВИЧ ТРЕДИАКОВСКНЙ

Тредиавовский чрезвычайно иного писал по вопросам теории литературы
и литературного языка. Предпринимал какой-нибудь перевод, Тредиаковсвии
предпосылал ему обстоятельное предисловие; «К читателю-., или «Предуведом-
ление от трудившегося в переводе», в котором поднимал ряд принципиальных
вопросов в предлагал свои, нередко любопытные, решения. Он всегда опирался
на мнения авторитетов — античных теоретиков литературы — Аристотеля, Гора-
ция, Квинтилиана, отчасти Цицерона, еде чаще на авторов нового времени,
преимущественно французов — Буало, Рапепа, Ьрюмуа , в особенности Рол-
лемя. Касаясь какой-нибудь литературной иди язык с вой проблемы — жанра
(оды, комедии, эпопеи), системы версификации, орфографии, — Тредиаковекий
всегда давал обзор истории вопроса и таким образом стремился ввести изуче-
ние предмета в рамки исторического, а не отвлеченного анализа.

й Писатели о литература, т» I
ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ПРИРОДА ПОЭЗИИ

Как живописная картина, так поэзия: она есть словесное изобра-
жение. Преизрядно, после Горация, уподобляется поэзия живописи,
но стих я уподобляю краске, употребленной на живопись. Что изоб-
ражено краскою, весьма есть различно от нее; равно и поэзия
всеконечно есть не стих: сей есть как краска, а поэзия, как изобра-
женное ею.

Чего ради некто Эризий Путеанский написал основательно:
«Иное быть ниитом, а иное стихи слагать».

Но много есть мнений о первоначалии поэзии, а о начале стиха
почитай нет ни единого, ибо многие, пишучи о первоначалпи поэ-
зии. иногда сливали ее е стихами. Паш язык весьма сему подвер-
жен, когда поэзию называет стихотворением, хотя, впрочем, прямое
поиятие о поэзии есть не то, чтоб стихи составлять, но чтоб тво-
рить, вымышлять и подражать. Творение есть расположение вещей
после оных избрания; вымышление есть изобретение возможностей,
то есть не такое представление деяний, каковы они сами в себе, но
как они быть могут или долженствуют; а подражание есть следова-
ние во всем естеству описанием вещей и дел по вероятности и подо-
бию правде. Всяк видит, что стих есть все не то: творение, вымыш-
ление и подражание есть душа и жизнь поэмы; но стих есть язык
оных. Поззия есть внутреннее в тех трех, а стих токмо наружное.
Можно творить, вымышлять и подражать прозою, и можно предста-
влять истинные действия стихами.

.. .От сею, что пиит есть творитель, вымыслитель и подража-
тель, не заключается, чтоб он был лживец. Ложь есть слово против
разума и совести, то есть когда или разум прямо не знает, так ли
есть то, что язык говорит, или когда совесть точно известна, что то
не так, как уста блядословят. Но пиитическое вымышление бывает
по разуму, то есть как вещь могла быть или долженствовала. Пиит
также есть и не мастеровой человек: всякий художник делает раз-
ным способом от пиита. Творить по-пиитически есть подражать
подобием вещей возможных, истинных образу. Но другие художества
рукомесленные так дела свои представляют, как они прямо и дей-
ствительно в естестве находятся или в каком состоянии находились.
«Возможность пиитическая есть возможность философская, разумом
доказываемая; но возможность художническая есть возможность рав-
но как историческая, коя повествуется, а от художников, будто как
истинным повествованием, механически производится и истинно
представляется». Впрочем, пииты называются еще и прорицателями.
Древние предали, что они о будущем предвозвещали, бывши напол-
нены иногда божественным духом.

Итак, иет сомнения, что иное есть поэзия, а иное совсем стихо-
сложение. Нс той и другому было между человеками начало. Видно
по всему, что поэзия родилась с человеками или в некоторых влита
свыше по мере их сил. Чего ради Цицерон в слове за Архив пинта
утверждает, говоря, что «пиит от самого естества сиду себе получает,
действием ума возбуждается, и как некоторым божественным оду-
шевляется духом», ибо каждый, как животное разумное, может тво-
рить, вымышлять и подражать, все ж то иной способнее, и иной не
столько. Но видно и сне, что стих есть человеческое изобретение
в различие обыкновенному их слову.

.. .Праведно утверждается, что она [поэзия] влита в человеческие ра-
зумы от бога. Ло кто первый из человеков ощутил в себе такта спо-
собность к начал творить, вымышлять и подражать естеству? Для сего
надобно взойти до первых человеков. Священное писание, в книге
бытия, в гл. IV, стих 21, иредьпз'ьавляет, что Иувал, меньшип брат
Иовила, начавшего жить в кибитках и упражняться в пастушеской
должности, прежде потопа, н немного после создания света, есть пока-
затель певпицы и гуслей. Чего ж больше? Сей есть точно первый из
человеков, который ощутил в себе оное божеское движение в разуме.
Сей есть самый первый пиит и первый музыкант. Певница трополо-
гически означает песнь (ибо мнится, что без нужды б священный
писатель одну мусикию изобразил двумя инструментами) и, следова-
тельно, поэзию, а гусли мусивию. Надобно ему было сперва петь какую-
нибудь материю; надобно, чтоб сия материя имела начало, середину
и конец; надобно, чтоб все сие сходствовало с тем, что его окружало,
то есть надобно ему было творить, вымышлять и подражать так
и столько, как и сколько он что зиал, видел и понимал. Невероятно,
чтоб спя его поэзия была сперва стихами: первая мысль обыкно-
венно приводит к подобной другой; поемая ж материя (ибо поэзия
его природно долженствовала состоять в песенках) прямо могла его
довесть до исправнейшия мусик пи, а не до состава стиха: сладость,
какова могла быть в начале мусикии, могла подать мысль после
о сладости речи, о которой, чтоб дать ей оное совершенство, надобно
было долго еще размышлять; но с дтего довольно быть могло тво
рения, вымышленна и подражания поемого, а притом еще и при-
игрывапня па гуслях. Итак, пел он первый творение свое, вы-
мышление и подражание, да еще иногда соглашал свое пение и
с гуслями.

Некоторые ого товарищи и сверстники, такие ж пастухи стад,
как и он (ибо, без сомнения, жизнь его подобна жизни, завг-деяней
от большого брата), начали у пего перенимать и ему в том следовать.
Вот же поэзия и мусикия, от пастуха к пастуху переходя, дошла
и до Нея и до Ноевых детей. Потом мир весь потоплен, но не весь
род человеческий. После потопа первая жизнь была равно ж пасту-
2*
шеская; первые пастухи возобновили преданную от Иувала поэзию
и мтсикию, но стараясь еще усладить свою речь стихами, которые
не могли им вдруг притти на мысль. Между тем умножаются человеки,
удаляются ио столпотворении друг от друга, расходятся по лицу
зэмли; иные забывают сотворшего, и вместо его тварям поклоняются,
а чрез то род человеческий стал состоять из двух поклонников,
из верующих и язычников, но все иасгушеския жизни не отлагают
я долге еще не отложили. Итак, поэзия и по потопе осталась при
пастухах, как некоторое наследие: ибо они ее изобретатели и распро-
странители.

...Нашедши прямое начало поэзии, поищем теперь вероятного, буде
не достоверного, начала стихт, дабы сей соединить с оною. Много
уже людей скитается с места на место по степям. Житие их еще осо-
беннее: в каждой фамилии главным есть отец; он ей царь, священ-
ник и учитель. Нс одна фамилия была многолюднее другой и, следо-
вательно, силъняе. Итак, сильнейший исгреблял без всяким опасности
бессильного, ежели в том состояла его польза. Разумнейшие увидели,
что то смертоносный вред: надобно стало всех в округе фамилий
соединить пользу, и для того оные совокупить» едино общество. Но
надобно было всех преклонить прежде к оставлению особенного
пребывания, показав им знатнейшую пользу в общем сожитии. Уго-
варивание сие не могло быть без слова, и слова еще такого, кото-
рое было б совокупно и сильно, и сладостно. Силу слову могла подать
изобретенная уже поэзия, но сладость не могла быть в слове без
некоторого различия. Весьма вероятно, что св я нужда первым оным
полкт ткам дала случай к различению в речениях долгих и кратких
слогов, меряющихся временем, при их ударении (которому невоз-
можно было с самого начала вещания не быть, ибо невозможно ни
слога токме выговорить Без напряжения голоса) возвышением звона,
а чрез то к некоторому немерному роду стиха. Такая речи сладость,
неслыханная еще по то время, могла чувствительнее поразить чело-
веческие сердца, толь наипаче, что она соединена с твердостию дока-
зательств, именпо ж с перзиею, для тсго что бесспорно она есть са-
мая первая человеческая София, то есть мудрость. Итак, я полагаю,
что первый опыт стихов сделали нервейшие мудрецы и уставо-
положнеки. Сей опыт не мог быть спорва-самого во всем своем
совершенстве, надобно было время к проведению того в край-
нюю исправность: первая мысль, приводя к подобной, делает во
второй премены или исправлением, ялп прибавлением, или умень-
шением.

Однако общества уже начались: наступили и обывателям, то есть
членам общества, другие обстоятельства. Города повсюду растроены
и построены. Сделались и пространные и сильные области. Разность
как преимуществ, так достоинств и состояний завелась и утверди-
лась. Между сими некоторое непосредственное, по верховной власти,
а часто и соединенное с нею, пред всеми прочими предшествовать
начало: сие есть священническое. Должность сего была чиня молить
бога о благосостоянии, призывать его в помощь, славословить вели-
чие его, умилостивлять его жертвами, благодарить ему за благодея-
ния и наставлять народ о достодолжном к нему лочтении. Таких
особ не могли люди не почитать мудрейшими прочих. Вее в них
было отменное от других: житие, поступки, одеяние; в собраниях
место, почтение;, сила; превеликое во всех мнение об их просвеще-
нии разума, и, следовательно, крайняя им от тех поьеренность. При
толикой им чести, отмене и мнении об них надлежало им ьсячески
стараться, чтоб не токмо не дать причины к умалению себе того,
но и отчасу более подавать случай к умножению оного, или, no-
крайней мере, к содержанию всего па одной безвредно степени.
Отменяли они и сами себя всем обхождением от прочих, чтоб стоят
всегда твердо на оной. Вероятно, и почти достоверно, чтоб восх отетн
им себя отличить от множества и словом. С одной стороны, величе-
ство провозвещаемого и произносимого ими невидимого существа
(а сие как в истинном, так и в ложном богочтении, для того что
и идолопоклонники отдавали честь божеству под видом и именем
многих божеств, не смысля, что многобожие есть совершенное без-
божие), а с другой — и собственное честолюбие, как то невозможно,
чтоб того в нах не было, а оно всегда зрит и почитает себя быть
.лучше прочих, ибо самомнительное, приводили их к тому. Ведома уже
поэзия, коя весьма способна прославлять и показывать великость,
но слово ее высотою токмо отменно от обыкновенного. При высоте
надобна и нежная сладость, чтоб пе токмо поражать, но и г недряться
во внутренность сердец. К сей путь показан от первейших законо-
положников проз различение в словах долгих и кратких слогов. Изряд-
ный и действительный способ, но несовершенней. Чего ж тут недо-
ставало? Повторения по известным местам оных долгих и кратких
совокупно слогов, и сему повторению определенные меры, коя дол-
женствовала быть средственная по равномерности человеческого
духа, дабы выразнее произносить всякий состав речи и чрез то
действительнее возбуждать человеческие сердца и наставлять разумы.

Мнится, что не было другия причины к изобретению стихов,
названных тогда или потом гексамеграми, пентаметрами, тетрамет-
рамп, триметрами и диметрами, смотря по различию материй, произ-
носимых или поемых, и к изобретению тех не другим кому, но токмо
и точно священствующим. Вот же придана к высоте поэзии и совер-
шенная сладость и красота, то есть количество слогов и мера,
ограниченная стопами. Начала поэзия стихом уже быть предлагаема f
или воспеваема. Умножены празднования, умножены служения, умно-
жены и песни. Прославилась вящше стихов на я поэзия: большее
к пай приложение отчасу прилагается. Ею превозносится божество;
ею прорицается истинно от правых, ложно ст льстецов; ею препода-
ются наставления о добродетельном житии; ею и законы преднап»-
суются: еловом, все самое важнее и превеликое ею объемлегся, пока,
наконец, по многих веках, употребили ужо ее и на мирские многие
потребности, отвративши от первого установления...

/753». Мнение, а начале поэзии и стихов ьооб-где, стр. 156.
ПОЭЗИЯ И СТИХОТВОРСТВО. СТИЛЬ

Мы >же при окончании возвращаемся к своему автору. Каза-
лось, что, по крайней его исправности во всем, никто не мог в нем
никогда ни одного найти порока. Однако нп толь беспрпкладнос его
старание не могло уйти от критики. Находят в сем его сочи-
нении четыре погрешения. Первое — против натуральный истории;
второе—против географии; третье и четвертое — оба против
филологии...

Ш. Следуют теперь филологические пороки. Спи снаружи кажутся
тяжкими и неочищаемыми, но в самой вещи толь они извинения
достойны, что в них прощения просить и прощать за них нет как
справедливости, так и благопристойности. Осуждают его критики,
что для чего он всея своея повести, которая с начала до конца
пиитического содержания, не сочипил стихами, но прозою: ибо
«Поэма без стихов есть как тело без дугой».

Ответ ,

На сие коротко можно следующее сказать: что кому дела? такое
авторово было изволение. Но давно ль Шунта норм состоит в стихал?
и может ли тот пиитом назваться, кто токмо что стихи одни сочи-
няет, без всякого пиитического духа? Всяк искусный ведает, что
существенное свойство, по которому пиит пиитом, состоит в том,
чтоб вымыслы ого были вероятны, то есть чтоб они не таким были
изображением вещей и дел, как они находятся, или каким порядком
производимы были, но таким, как правде подобно Сыть могли. Сие
значит, что пиит есть подражатель натуре, так что хотя б Ливий
сделал свою историю стихами, а Виргвлий свою ж бы Эленду прозою,
одпако, был бы первый совершенно столько ж и тогда историк,
сколько б последний непременно пиит: ибо один бы и стихами писал
прямо, а другой и прозою так, как с вероятностью по натуре сходно.
Но в чем же б автор мой удалился от натуры? Поистине, так оп
повсюду следует за ее действиями и обращ'ньлми, что никто
ее с глаз не спускает. Описания его такими картинами могут
быть названы, в которых одного токмо недостает, а именно несо-
вершенства.

...Автор мой не писал всея повести стихами, но для сего но
меньше оп пиит Тасса. Милтона, Камоэнса и Вольтера.

.. .Стих — дело не великое, а пиит в человечестве есть нечто
редкое. Не знаю, не для того ль еще автор мой не рассудил за благо
писать всю свою повесть стихами, что упражнение сие предосуди-
тельно было несколько его знатному характеру: кажется, что не
кстати употребленный человек к государственным делам, сти-
хотворец: давно уже как полна льют токмо стихи, а всегдашним
стихотворцем быть ныне из важных и дельных людей едва ль кт®
захочет. г

.. .Осуждайте ж теперь, господа критики, что автор всея своея
повести не написал стихами. Не написал, ибо он угодить желал
читателям, а может быть,"что непрерывными стихами и самому себе
предосуждение сделать предохранился.

IV. Приступаем к последнему и важнейшему от кротиков па
автора ьарекавию, а именно: «Чего ради он везде нарочно оказы-
вает красный и великолепный латинский стиль и всячески старается
чтоб он был подобен самой прекрасной и пребогато убранной
к венду невесте, а не такой госпоже, которая, в приличном состоя-
нию своему уборе, важность и достоинства показывает: ибо умерен-
ность стиля, какому ему быть надлежит, предиаписана уже была от
Петрония-арбитра в Сатириконе в главе II, го есть великолепная,
и, чтоб так сказать, закрасневающаяся с честного устыденвя речь
есть как беспорочно, так и не насыщенна, но некоторою природ-
ною красотою возносится».

Ответ

Удивительная жалоба! ежели об ней точпее рассудить; то вот ее
пшмая сила: для чего автор никакого погрешения в стиле не сде-
.ил? для чего так везде хорош, что нечего в нем похулить, а. од-
д.ако, надобно было быть чему-нибудь порочному, для того чтоб
многим показать себя хулою на него, что они знающие люди. Как
же ныне уйти от критики? Ежели кто хорошо что-нибудь сочинит,
то заговорят, для чего ом очень хорошо сделал и не дал причины
к похудению себя. Буде ж по случаю посредственно, то уже автору
как от знающих, так и от незнающих но будет пощады. Нет пи
одного, кто б не хотел находить пороков в чужом сочинении. Всяк
спрашивает, есть ли воля что-нибудь ему сказать, даром что чаще ие
кстати.

Но чего ради, говорят, у автора моего стиль как наряженная
к венцу невеста, а ио материи был бы он и без лишнего украше-
ния хорош. Того рати, ответствую, что он весь пиитический, кото
рый что краснее и великолепнее, то и достойнее. И сколько 6 невеста
какая ни прекрасна собою была, однако, под венец ее, как возможно,
украшают больше. Аюорова повесть идет под венец «славы всех
веков и народов, которую чтоб никакая сила и никакое время истре-
бить не возмогли». Но оп, говорят же, природною некоторою не
возносится красотою, да везде оказывает украшения свои излигаие,
а сие самое излишество его есть нарочное. Я ответствую: прежде
надобно определить, в чем состоит природная красота стиля. А по-
моему, после многих мудрых мужей, прямая там красота, где точно
все части меж ту собою пропорциональны и где они прилично со-
единены и расположены, так что всяк, видя ту вещь, не может нс
сказать, что она хороша. Того ради покажите мне, господа критики,
где части авторова стиля между собою не пропорциональны1’ И где
они не кстати соедисены и расположены? Но кто ж читал когда
моего автора и не сказал, будучи как поражен крайним удивлением
что он пе сладок? Вы сами, ежели совестно хотите сказать, вы , сие
ж чувствие имели, и так же жаль вам было, как и всем прочим,
когда история окончена от вас чтением, что она окончилась. Толи-
кая сладость в авторе, что не хочется с дим расстаться! Знал я муд-
рого у нас мужа, который уже ныне во блаженном успении; сей
мне сам изволил некогда сказывать, что он, впервые начав читать
моего автора, с толиком услаждением его чшал, что досадно ему
было, когда необходимо требовало тело пищи; а и прочел он его
в три дни,. И, поистине, можно смело уверить всех наших читате-
лей, что ежели кто одну главу из автора моего прочтет, тот уже
непременно всю книгу читать будет. Что я; все сие значи!? То, что
авторов стиль природною красотою по материи возносится: ибо
ежели б в нем прямыя красоты не было, то б он всех вобще,
и каждого особливо, не мог услаждать толь превосходным образом.
«Но в нем такие дерзновенные метафоры находятся», предприем-
лют еще критики, «каких нет в Цицероне: а чего нет в Цицероне,
то уже не римское». Я доношу, нет в Известиях Иулия Цесаря
такого витийства, какое у Цицерона в словах его; того ль ради Из-
вестия Иулия Цесаря не преизрядным латинским стилем написаны?
Каждый автор свой собственный характер сочинения имеет, который
токмо в сем долженствует быть согласен, чтоб был по природе того
языка, которым кто пишет.

.. .Авторов стиль подлинно не сходен с Цицероновым. для того
что Цицерон не по-пиитически писал; а ежели б он повесть же ка-
кую сочинял, то б ему неприлично было употребить в ней иной род
стиля, однако, авторов стиль притом есть всеконечно римский точно,
и так исправный, что не токмо все веки и народы его истребить
не захотят, но все веки и народы удивляться ему не перестанут.
Я, поистине, не имею ясного понятия о том, что говорят о моем
авторе, а именно что он украшает свой стиль больше, нежели над-
лежит, и украшает еще нарочным делом. Буде они разумеют, что
нет в нем некоторыя природныя красоты, а есть токмо притворная
и еще нарочно вырумяненная, то уже очищено, кажется, что в нем
красота природная, то есть такая, какие материя его требовала:
инако б была она неприродная, потому что самое великолепное
украшение есть прилично пииту, и пииту еще героическому. Ежели ж
думают, что описания его весьма великолепны и премногим разли-
чием распещрены, то подлинно можно сказать, что нет в нем моно-
тонна, какова у многих его товарищев находится, еще и не бесслав-
ных. Но великолепное различие описаний, сочиненных пиитом,
может ли названо быть пороком? Не сие ль точно и есть в нем одно
нз главных совершенств? Монотония и в ораторе может ли не быть
несносным недостатком? Что скучнее оратора, не токмо что пиита,
одною мерою и движением ползущего? Правда сия не в наши
веки, стало быть, уже знаема: усмотрели еще ее древние самым
опытом.

.. .Следовательно, великолепно распещренные авторовы описания
в роскошное в пиитическом сочинении изобилие нашлись теперь
не пороком, но достохвальным совершенством.

11 i. Аргенида. Предуведомление от трудившегося в переводе; стр, 23.
О НЫНЕШНЕЙ ПОЛЬЗЕ ГРАЖДАНСТВУ ОТ ПОЭЗИИ

Давно уме вам, уповаю, известие, что употребление стихов
и стихотворения весьма отдаленный и преиубокия есть древности;
что важная их должность, в тогдашнем человеческом обществе,
заслужила им у всех высокое почтение; и что народам, кои в ап луч-
ший успех пред прочими в них имели, приобрели они крайнее про-
славление. Подлинно, отменным сим родом красноречия древность
описывала храбрые и славные дела великих людей, наставляла
к добродетели, и человеческие исправляла нравы, философические
предлагала догматы, полагала уставы к получению от правосудия
как истинного благополучия, так и спокойного сожития, записывала
прошедшие бытия и достопамятные приключения, утверждала тайпы,
ныне смеха и мерзости достойные, тогда ж благоговейного страха
и крайпия чести удостоявтпиеся, языческие мпимые богословии:
а в еврейском пароде и самому истинному богу молитвы приносила,
благодарения воздавала, честь воссылала, славу и должные хвалы
восписывала.

Сия многодельная должность стихов в древности и получаемая
тогда от них несказанная польза была бив наши времена равпыя
важности и толикого ж почтения, ежели б ныне но отняты у поэ-
зии были все оные толь высокие преимущества, паши веки, доволь-
ствуясь другим родом краснословия, все то описывают, записывают,
уставляют, утверждают, прославляют и украшают рэчию, данною нам
с самого начала нашего выговора, именно ж прозою, а стихам
отдали токмо оды, трагедии, комедии, сатиры, элегии, эклоги, басни,
песенки, краткие эпиграммы и кратчайшие тех при эмблемах,
леммы. Ясно вам видеть можно, государь мой, что прежде стихи
были нужное и полезное дело, а ныне утешная и веселая забава,
да к тому ж плод богатого мечтания к заслуженны не того веще-
ственного награждения, которое есть нужно к препровождению жизни,
но такого воздаяния, кое часто есть пустая и скоро забываемая
похвала и слава. »

Правда, и ныне еще в самых политичных народах, знатные дея-
ния up о славившихся монархов и полководцев описывают стихами,
а род сей стихотвспеиия называется эпическим и героическим. Сие
самое есть сильным побуждением к описанию жития, дел, глубокого
и острого ума, добродетельных нравов и христианских добродетелей,
несравненного в древности и ныне, преселенного от нас, по неис-
пытанным судьбам, во с несказанною и неутешною нашею горе-
стмю, в небо, у блаженного нашего автократора и императора Петра,
словом, делом, сердцем и умом великого, для бессмертный еге
памяти, но понеже проза великую уже получила силу, власть и
честь, то чаятельпе, что и сие толь важное дело возьмет на себя
история.

И как вы, государь мой, изволите меня все приятным вашим
спрашивать, какая ж бы ныне была уже в поэзии и в стихах нужда,
когда все-на-все исправляется прозою? То имею честь вам на сие
донести прямо, как обстоятельства времен советуют (вставляя уже,
что святой Иоанн Дамаскин и многие из богодуховенных отцов,
последовавших ему, показали коликия важности и ныне стихи
в православной церкви, для того что, как вам самим ведомо, на
нашем языке и то все, что от них составлено стихословными мерами,
•прозою поется и чтется), что нет поистине ни самыя болыпия в нпх
нужды, ни от них всемерно знатный пользы. Однако и при том
утверждаю, что они надобны, и надобны постольку между пауками,
’украшающими разум и слово, поскольку между отгоняющими вся-
кую воздушную обиду, или правее, между защищающими от оныя
поселянскими хижинами, покойные, красные и великолепные знаме-
нитых и пресловутых городов палаты; или уже потолкку между уче-
ниями словесными надобно стихи, поколику фрукты и конфеты
на богатый стол по твердых кушаниях. Много есть наук и знания,
правилами состоящих и доказательствами утверждаемых, из которых
иные просвещают ум, иные исправляют сердце, иные всему телу
здравие подают, а иные украшают разум, увеселяют око, утешают
слух, вкус услаждают. Первые гражданству чрез иознание спаситель-
ный истины, чрез изобретение потребных вещей, чрез употребление
оных благовременно, чрез действие добродетелей, чрез приятность
благонравия, чрез твердость искусства крайнюю приносят пользу,
но другие граждан, упразднившихся на время от дел и желающих
несколько спокойствия к возобновлению изнуренных сил, для плодо-
носящих трудов, чрез борьбу остроумных вымыслов, чрез искусное
совокупление и положение цветов и красок, чрез удивительное со-
гласие струн, звуков и пения, чрез вкусное смешение растворением
разных соков п плодов, к веселию, которое толь полезно есть здра-
вию, возбуждают и на дела потом ободряют. Нет труда, чтоб пред-
приемлем был не для какия пользы; но нет и краткия праздности,
которая отвращалась бы от спокойствия и утехи. Итак, в какой бы
вы класс, из всех наук и знаний, ни положили поэзию, везде най-
дете ее, что она не без потребности и ныне. Все, что ни есть доб-
рое, большую или не весьма великую приносящее пользу и приво-
дящее в славу, знать и уметь по всему есть похвально, а часто
« прибыточно.

Я из глубины сердца желаю, чтоб, хотя ныне сия не весьма
и всеконечно надобная, но целые народы громко и прочно, да
и больше, может быть, нежели все иное, и едва ль меньше, коль
и пальма, полученная за доблественные деяния, воспеваемые ею
в роды, прославляющая наука, здесь процвела и эпическою добро-
гласною трубою, как цветет уже некоторых струн звоном; а с дру-
гой стороны, отнюдь не советую вам. как то знаю вашу склонность,
чтоб стихам быть только и делом единственно вашим, или б они
приносили препону чему-нибудь важнейшему. При отдохновении
вашем от порученных вам попечений о твердейшем и плодоносней-
шем, да будут они токмо честною забавою: пи лучше, по моему мне-
нию, ни похвальнее, еще и ни безвреднее время ваше препроводить
вы не возможете. Сим образом и гудяыпе ваше будет кногда обще-
ству полезно.

Д752 1. Письмо к приятелю о нынешней пользе граэп-лине roes

от поэзии, стр. 179.

Приведение отрывки гзяты пз трех статей Тредиа конского. Первая
группа отрывков взята из статьи «Мнение о начале поэзии и стихов
вообще», впервые напечатанной в «Сочинениях и переводах» В. Тредпаков-
ского, 1752, ч, 1. Данных для определения времени написания этой статьи
Тредиаковского но имеется. Заглавие этого произведения, представляющее,
поводимому, перевод с французского, наводит на мысль, что перед Тре-
диакевсКик был какой-то готовый образец б произведениях французских тео-
ретиков, которому он следовал. Для определения философской и специально
литературной позиции Тредиаковского «Мнение» имеет большое значение, по-
казывая его философский дуализм п развивая ряд положений, в более краткой
форме выраженных в «Рассуждениях об оде вообще» (1734 г., в исправленном
виде —1752 г.) и в «Новом и кратком способе к сложению российских стихов»
(1735). .

Следующая группа отрывков приведена из последнего, двадцать третьего
параграфа «Предуведомления от трудившегося в переводе», предпосланного
Тредиакевскмм первом частя «Аргениды» Джона Барклая. (1751).

«Письмо к приятелю о нынешней пользе гражданству от м*эьшя» впервые
было напечатано в первом томе «Сочинений и переводов» В. I ре див невского,
1752 г. Данных для определения времени написания «Письма» нет. Адресат
этого «Письма», погидимому- ищо вымышленное. В статьях Тредиаковского
впущены его ссылки и цитаты из сочинений других авторов.
АЛЕКСАНДР ПЕТРОВИЧ СУМАРОКОВ
1718—1777

Сумароков и в своей литературной практике! и в своей теоретической работе
завершил построение классицизма в русской дворянской литературе. Устано-*
едение норм, классических правил л рецептов играло значительную роль в ли-
тературной деятельности Сумарокова. Он поучал русских писателей в течение
всей своей литературной жизни. Он с необычайным пылом проповедывал свод
поэтические взгляды, полемизировал с врагами и соперниками, давал советы

своим ученикам. Сумароков не только как порт, не и как теоретик оказал

значительнее влияние иа теоретиков и практиков русского классицизма вплоть

до начала ХЕХ. в.

Еще в начале своей творческой жизни Сумароков выступил с развернутой
декларацией своих йтературнйх взглядов. В 1747 г. он издал два обширных

стихотворных послания: «Письмо о русской языке» и «Письмо о стихотвор-
стве» (оба «Письма» появились вместе особой брошюрой). Сумароков хотел
в этих промзвеаенйчх явиться как бы русским Буало, создать свою «Art рое-
tique» («Поэтическое искусство» — поэма Буало, свод правил классической поэ-
тики). Через двадцать семь лет Сумароков сократил текст своих «Писем»
и объединил вх в одно произведение. Так возникло «Наставление хотящим
быти писателями», изданное в 1774 г.

Сумароков посвятил пропаганде своего литературного мировоззрения дссятк и
произведений в стиха^^шроде. Он излагал свои взгляды на словесное искус-
ство в сатирах,\В^^^^Р^ЭПиграммах, в посланиях, в статьях и т. д. Несколько
статей о литераторе он п^амсйтил в своем жуцдйле, «Трудолюбивая Пчела»,
издававшемся в 17J0 г. («О неестественности», «О стихотворстве камчадалов»,
«О чтении романов», «К несмысленным рифмотворцам», «Письмо об остроум-
ном слове», «К типографским наборщикам», «Об истреблении чужих слов из
русскою языка»). Другие статьи были им написаны уже в последние годы его
жизни и появились в печати только после его смерти в Полном собрании его
сочинений, изданном и редактированном Н. И. Новиковым (1781 г., 10 томов:
второе издание—1787 г.).

В своих статьях и в стихотворных высказываниях о литературе Сумароков
стремился дать целую энциклопедию литературной теории; он затрагивает в них
вопросы общей эстетики, назначения литературы, ее происхождения. Он по-
дробно останавливается иа вопросах стиля, поэтического словаря, поэтической
семантики, синтаксиса. В связи с проблемами поэтики Сумароков уделил много
внимания изучению русского языка вообще. Затем он немало написал по во-
просам метрики, теории рифмы, звукового состава поэтической речи. Наконец.
Сумароков писал и о жанровом составе литературы, останавливаясь на отдель-
ных жанрах, как трагедия, ода, песня, ораторское произведение, эклога, элегия
и др. Обо всех этих жанрах и о «правилах», свонствевпых мм, он оставил свои
соображения

Сумароков сравнительно редко писал в плане чисто теоретического
изложения поэтической системы; чаще всего он выступал, побуждаемый
событиями текущей литературной жизни; вот почему его статьи, как и стихе
о поэзии, большей частью злободневны, полемичны. Сумароков боролся за свое
пониманье искусства с Тредиакевским, с Ломоносовым, с В. Петровым и
с другими менее крупными литераторами.

Ери жизни Сумарокова некоторые, наиболее острые статьи ке печата-
лись, но, без сомнения, ходили по рукам в литературных кругах а были поме-
щены в новиковском издании сочинений Сумарокова. Сюда относятся, на про-
мер, «Ответ на критику» — статья, содержащая ответ на статью Тредкаковского
о произведениях Сумарокова, или «Критика па оду» — подробный разбор
знаменитой оды Ломоносова 1747 г. («Царей и царств земных отрада...»),
Сумароков использовал в своей литературной борьбе и острое оружие паро-
дии; в своих пародиях на, Ломоносова и Петрова (так называемые «Вздор-
ные оды»), па Тредьяковского и Чулкова он боролся за те же принципы стиля,
которые пропагандировал всю жизнь.

До нас дошло очень мало частных писем Сумарокова; но и в полуофи-
циальных письмах в Екатерине II Сумароков считал возможным говорить
о литературе.
ЛИТЕРАТУРНЫЙ Л ЗЫК

Для общих благ мы то перед скотом имеем.
Что лучше, как они, друг друга разумеем
И помощию слов пространна языка
Все можем изъяснить, как мысль пи глубока.
Описываем всё, и чувствие, и страсти,
И мысли голосом делим на мелки части.

Прияв драгой сей дар от щедрого творца,
Изображением вселяемся в сердца.

То, что постигнем мы, друг другу объявляем
И в письмах то своих потомкам оставляем.
Во не такие так полезны языки,
Какими говорят мордва и вотяки.

Возьмем себе в пример словесных человеков:
Такой нам надобен язык, как был у греков,
Какой у римлян был, и, следуя в том им,
Как ныне говорит Италия и Рим,
Каков в прошедший век прекрасен стал французский.
Иль ближе объявить, каков способен русским.
Довольно наш язык в себе имеет слов;

Но нет довольного на нем числа писцов.

Один.1 последуя несвойственному складу,
В Германию влечет российскую Палладд,
И мпя, что тем он ей приятства придает,
Природну красоту с лица ее сотрет.

Другой,2 не выучась так грамоте, как должно,
По-русски, думает, всего сказать не можно,
И, взяв пригоршни слов чужих, сплетает речь
Языком собственным, достойну только сжечь.
Иль слово в слово он в слог русский переводит,
Которо на себя в обнове не походит.

Тот прозой скаредной стремится к небесам
И хитрости своей не понимает сам.

Тот прозой и стихом ползет, и письма оны,
Ругаючи себя, дает, пиша, в законы.

Кто пишет, должен мысль очистить наперед
И прежде самому себе подати свет,
Дабы писание воображалось ясно
И речи бы текли свободно и согласно.
Поеем скажу, кахгой похвален перевод:
Имеет склада всяк различие народ;
Что очень хорошо на языке французском,
То может скаредно во складе быти русском.
Не мни, переводя, что склад тебе готов;
Творец дарует мысль, но не дарует слое,
Ты, путаясь, как твой творец письмом нп славен.
Не будешь никогда, французяся, исправен.
Хотя перед тобой в три пуда лексикон,
Не мни, чтоб помощью тебя снабжал и он,
Коль речи и слова поставишь без порядка,
И будет перевод твой некая загадка,
Которую никто не отгадает ввек,
Хотя и все слова исправно ты нарек.

Когда переводить захочешь беспорочно,
Во переводе мне яви ты силу точно.
Мысль эта кажется гораздо мне дика,
Что не имеем мы богатства языка.

Сердися: мало книг у нас, и делай пени:
Когда книг русских нет, за кем итти в степени?
Однако больше ты сердися на себя:
Пеняй отцу, что он не выучил тебя.

А если б юности не тратил добровольно,
В писании ш и мог искусен быть довольно.
Трудолюбивая пчела себе берет
Отвсюду то, что ей потребно в сладкий мед.
И, посещающа благоуханну розу,
В соты себе берет частицы и с навозу.
А вы, которые стремитесь на Парнасе,
Нестройного гудка имея грубый глас,
Престаньте воспевать! Песнь ваша не прелестна,
Когда музыка вам прямая неизвестна!
Стихосложения не зная прямо мер,
Не мог бы быть Мальгерб, Расин и Молиер.
Стихи писать—не плод единыя охоты,
Но прилежания и тяжкия работы.

Однако тщетно всё, когда искусства нет,
Хотя творец, пиша, струями поты льет.
Без пользы на Парнасе слагатель смелый исходит,
Коль Аполлон его на верх горы не взводит.
Когда искусства нет, иль ты не тем рожден,
Не строен будет глас' и слаб, и принужден.
А если естество тебя и одарило,
Старайся, чтоб сей дар искусство повторило.
Во стихотворстве знай разлимие родов,
И что начнешь, ищи к тому приличных слов,
Не раздражая муз худым своим успехом:
Слезами Талию, а Мельпомену смехом.
Пастушка моется на чистом берегу,
Не перли, но цветы сбирает па лугу.
Ни злато, ни сребро ее не утешает:
Она главу и грудь цветами украшает.
Подобно, каковой всегда на ней наряд,
Таков быть должен весь стихов пастушьих склад.
В них громкие слова, чтеца ушам жестоки,
В лугах подымут вихрь и возмутят потоки.
Оставь свой пышный глас в идиллиях своих,
И в паствах не глуши трубой свирелок их.
Пан скроется в леса от звучной сей погоды,
И нимфы у поток уйдут от страха в воды.
Лкбовну ль пишешь речь или пастуший спор:
Чтоб не был ни учтив, ни грубым разговор,
Чтоб не был твой пастух крестьянину примером
И не был бы опять придворным кавалером.
Вспевай в идиллии мне ясны небеса, v
Зеленые луга, кустарники, леса,
Биющие ключи, источники и рощи,
Весну, приятный день и тихость темной нощи.
Дай чувствовати мне пастушью простоту
И позабыги всю мврекую суету.

Плачевной музы глас бысгряе проницает,
Когда она в любви, стонал, восклицает,
Но весь ее восторг, Эрата чем горит,
Едино только то, что сердце говорит.
Противняе всего элегии притворство,
И хладно в ней всегда без страсти стихотворство,
Колико мыслию в него ни углубись:

Коль хочешь то писать, так прежде ты влюбись.
Гремящий в оде звук как вихорь слух пронзает,
Кавказских гор верхи и Альпов досязает.

В ней молния делит на полы горизонт,
И в безднах корабли скрывает бурный понт.
Вресильный Геркулес злу Гидру низлагает,
А дерзкий Фаетоп на небо возбегает.
Скамандрины брега богов зовут на брань.
Великий Александр кладет на персов дань.
Воликий Петр свой гром с брегов балтийских мещет.
Екатеринин меч на Геллеспонте блещет.

В эпическом стихе Диана — чистота,
Минерва — мудрость тут, Венера — красота.
Где гром и молния, там ярость возвещает
Разгневанный Зсвес и землю возмущает.
Когда в морях шумит волнение и рев,
Пе ветер то ревет, ревет Нептуна гнев.
И эха голосом отрывным лес не знает,
То нимфа во слезах Нарцисса вспоминает.
Эней перенесен па африканский брег,
В страну, в которую вмели ветры бег
fie приключением, но гневная Юнона
Стремится погубить остаток Илиона.
Эол в угодность ей Средьземный поит ломал
И грозные валы до облак воздымал.
Он мстил Парисов суд за почести Венеры
И ветргм растворил глубокие пещеры.

По ссм рассмотрим мы свойство и силу драм, А
Как должен представлять творец пороки нам
И как должна цвести святая добродетель.
Посадский, дворянин, маркиз, граф, князь, владетеле
Восходят па театр: творец находит нуть,
Смотрителей своих чрез действо ум тропить.

Коль ток потребен слез, введи меня ты в жалость;
Для смеху предо мной, представь мирскую шалость.
Не представляй двух действ моих на смеси дум;
Смотритель к одному тогда направит ум.
Ругается смотря единого он страстью.
И беспокойствует единого напастью:
Афины и Париж, зря красну нареку дщерь,3
Котору умерщвлял отец, как лютый зверь,
В стенании своем единогласны были

II только лишь о ней потоки слезны лили.
Не тщись мои глаза различием прельстить
И бытие трех лет во три часа вместить:
Старайся мне в игре часы часами мерить,
Чтоб я, забывшися. возмох тебе поверить,
Что будто пе игра то действие твое,
Но самое тогда случившесь бытие.
И не громи в стихах, летя под небесами;
Скажи мне только то, что страсти скажут сами.
Не сделай трудности и местом мне своим,
Чтоб я, зря твой театр имеючи за Рим,
В Москву не полетег, а из Москвы к Пекину;
Всмотряся в Рим, я Рим так скоро яе покину.
Для знающих людей не игрищи пиши:
Смешить без разума—дар яод.шя ^угши.
Представь бездушного подьячего в приказе.
Судью, не знающа, что писано в указе.
Комедией писец исправить должен нрав:
Смешить и пользовать — прямой ее устав.
Представь мне гордого, раздута, как лягушку,
Скупого: лезет он в удавку за полушку;
Представь картежника, который, сиявши крест,
Кричит из-за руки, с фигурой сидя: реет,4
В сатире ты тому ж пекись, пиша, смеяться,
Кодь ты рожден, мей друг, безумных не бояться;
И чтобы в страстные сердца она втекла,
Сие нам зеркало в сто раз нужняй стекла.
А эпиграммы тем единым лишь богаты,
Когда сочинены остры и узловаты.
Склад басен Лафонтен со мною показал;
Иль эдак Аполлон писати приказал.
Нет гаже ничего и паче мер то гнусно,
Коль притчей говорит Эзоп, шутя- невкусно.
Еще мы видим склад геройческих поэм.
И нечто помяну я ныне и о нем.
Он подлой женщиной Дидону превращает,
Или нам бурлака Энеем возвещает,
Являя рыцарьми буянов, забияк;

И так таких поэм шутливых склад двояк.
Или богатырей ведет отвага в драку,
Парис Фетидину дал сыну перебяку;

Гектор не в брань идет, но во кулачный бой,
Не воинов, бойцов ведет на брань с собой.
Иль пучится буян: не подлая то ссора,
Но гонит Ахиллес прехраброго Гектора.
Замаранный кузнец во кузнице — Вулькан,
А лужа от дождя — не лужа, океан.
Ребенка баба бьет: то гневная Юнона.
Плетень вокруг гумна: то стены Илиона.

Невежа, верь ты мне, и брось перо ты прочь,
Или учись писать шихи и день и ночь.

1737 I. Наставление хотящим быти писателями. П. с. с., т. I, стр. 358.

ЖАНРЫ

Романов столько умножилось, что из них можно составить поло-
вину библиотеки целого света. Пользы от них мало, а вреда много.
Говорят о них, что они умеряют скуку и сокращают время, то есть
век наш, который и без того краток. Чтение романов не может
назваться препровождением, времени; оно погубление времени.

...Хорошие романы хотя и содержат нечто достойное в себе,
однако, из романов в пуд весом спирту одного фунта не выйдет,
и чтением оного больше употребится времени на бесполезное,
нежели на полезное. Я исключаю Телемака, Донкишота и еще самое
малое число достойных романов... Донкишот — сатира на роман.
Ежели кто скажет, что романы служат к утешению неученым людям,
для того что другие книги им непонятны, — ето неправда; ибо
и самой высочайшей математики основания понятно написать удобно;
хотя то и подлинно, что книг таковых мало видно.

1759 «. Письмо о чтении романов. Там же, т. VI, стр. 371.
[В критическом разборе трагедии Вольтера <Меропа» Сумароков говорит
3-и сцене 2-го акта:]

Жаль только того, что отчаянная Меропа, будучи добродетельна,
сердится на богов...

.. .Действие окончалося речью Меропы, сочиненною самими Му-
зами. Меропа паки в отчаянии против богов говорит резко. Я добро-
детельных людей никогда против богов говорити не заставляю; но
сие принадлежит, может быть, только до вкуса.

1759—1768 tt. Мнение во сновидении о французских трагедиях.
И. с. с., т. IVf стр, 356,

Без описателей истории, как бы слава чьей особы ни гремела,
как бы настоящему времени дела великие ни вверялись, будущие
века оные много ослабят. Известие, например, о флоте российском,
изображает ли то живо действие, хотя и самовидцы оное описывали,
как должно. Петром Великим заведенный флот, в первый раз про-
мыслом божиим и промыслом вашим пе только прошед Балтийское
и полуночное моря, но и коснувшись западному океану, обшел
Европу н, достигнув Архипелага, от вод морских бросил горящий
флот турецкий на воздух, и шумом подвигнув ветры, море и твердь.
А это изображение слабо: пришли русские суда и по некоторой
с турецкими судами битве зажгли неприятельские в гавани суда,
которые все погорели. Дела великия Екатерины требуют чувстви-
тельного изъяснения.

1770 «. Письмо к имя. Екатерине II.

Людовик XIV дал Парнассу златой век во своем отечестве: но по
смерти его вкус мало-по-малу стал исчезать. Не исчез еще; ибо
видим мы оного остатки в г. Вольтере и во других французских
писателях. Трагедии и комедии во Франции пишут; но не видно еще
ни Вольтера, ни Молиера.

Ввелся новый и пакостный род слезных комедий, ввелся там; но
там не исторгнутся семена вкуса Расинова и Молиерова, а у нас по
теятру почти еще и начала нет; так такой скаредной вкус, а особ-
ливо веку Екатерины не принадлежит.

1771 ». Предисловие к трагедии аДмитрий Самозванецъ.
' П. с. с., т. IV, стр. 62.

Со Мельпоменою вкус Талию сопряг;

Но стал он Талии и Мельпомене враг;

Нельзя ни сей, ни той театром обладати,
Коль должно хохотать и тотчас зарыдати.
Хвалителю сего скажу я: ето ложь:
Расинов говорит француз совместник то ж.
Двум разным Музам быть нельзя в одном совете,
И говорит Вольтер ко мне в своем ответе:
Когда трагедии составить силы нет,

«•
А к Талии речей творец не приберет,
Тогда с трагедией комедию мешают
И новостью людей безумно утешают,
И драматический состава род таков,
Лигаенны лошадей впрягают лошаков.

ПИ t. Сатира IV. О худых рифмотпеорцах. П. с. с„ т. VII, етр. 369.

СЛОГ

КРИТИКА *Н А ОДУ [ЛОМОНОСОВА]

Строфа I

Возлюбленная тишина,
Блаженство сел, градов ограда...

Градов ограда сказать не можно. Можно молвить селения ограда,
а не ограда града; град от того и имя свое имеет, что он огражден.

Я не знаю сверх того, что за ограда града тишина. Я думаю,
что ограда града — войско и оружие, а не тишина.

Город имеет в родительном падеже множественного числа горо-
дов, а град градов, а не градов; для того что в именительном падеже
множественного числа город имеет звание города, а град грады, а не
града и не грады.

Сказано в той же строфе к тишине:

Сокровищ полны корабли
Дерзают в шоре за тобою...

Что корабли дерзают в море за тишиною и что тишина им пред-
шествует, об етом мне весьма сумнительно, можно ли так сказать;
тишина остается на берегах, а море никогда не спрашивает, война ли,
или мир в государстве, и волнует тогда, когда хочет, как ни
случится, в мирное ли, или в военное врЬмя.

Ты сыплешь щедрою рукою
Твое богатство по земли.

Я думаю, что тишина сыплет щедрою рукою по земли богатство,
а не свое богатство, которого она не имеет...

Строфа II

Блистая с вечной высоты...

Можно сказать: вечные льды, вечная весна. Льды потому вечны,
что никогда не тают, а вечная весна, что никогда не допускает
зимы, а вечная высота, вечная глубина, вечная ширина, вечная
длина — не имеют никакого знаменования.

На бисер, злато и порфиру.
С< бисером и златом порфира весьма малое согласие имеет. При-
личествовало бы сказать; на бисер, сребро и злато, или на корону,
скипетр и порфиру; оные бы именования согласнее между себя
были.

Но краше в свете не находит

Елисаветы и тебя...

Что солнце смотрит на бисер, злато и порфиру, ото правда,
а чтобы оно смотрело на тишину, на премудрость, в а совесть, — ето
против понятия нашего. Солане может смстреть на войну, где опо
видит оружие, победителен и побежденных, а тишина никакого
существа не имеет, и здесь ни в каком образе не представляется,
как наприм[ер] в епических поемах добродетели и прочее тому
подобное.

Но в девятом стихе сей строфы ни к чему не привязано, и не
знаю, для чего вставлено.

И зрак приятное рая, .

Приятнее, кроме вольности и ошибки, не употребляется, а здесь
в вольности никакой пет нужды, и надлежало цапнешь приятяле.

Зрак приятнее рая — сказать но можно. Какой-нибудь земле
можно сказать — ирпягняе рая. Например, Италия приятпяе рая;
а о зраке, человеческом надлежало бы сказать, например, так: И зрак
приятпяе зрака богини, или что-нибудь иное сему подобное.

Строфа III

Войне поставила конец...

Войну окончить или сделать войне ковен — сказать можно,
а войне поставить конец — я не знаю, можно лп сказать. Можно
употребить вместо построить дом — поетави!Ь дом, а вместо окончать
войну весьма мне. су мнительно, чтоб позволено было написать: поста-
вить конец. Говорится: сделал начало, сделал конец, а не — поставил.

Не целый запад н восток...

Целый запад сказать в русском языке весьма не свойственно.
Говорится — на весь запад. Цело — в русском языке знаменует то,
что не испорчено.

На целый запад и восток...

Лутче быч сказать на весь свет, а если употреблен запад и восток,
так я не ведаю, для чего север не сказан. Что не сказан юг, тому
я еще не столько удивляюсь.

Строфа XII

О коль согласно там бряцает...

Бряцает и бренчит есть слово самое подлое; но еще бренчит
лутче., что оно ушхребляегся, а бряцает не употребляется никогда.
и есть слово нововымышленное, и подло как выговором, так и зна-
менованием.

О коль согласно там бряцает

Приятных струн сладчайший глас!

Бряцают струны, а не глас, а глас и бряцание все одно, с тем только
разнством, что глас дале слышится, нежели бряцание или бренчанье.

Все холмы покрывают лики...

Холмы еще не значат множества холмов, а все холмы знаменуют
множество холмов. Какие ж лики их покрывают? Муз и всех только
девять, а не полки.

Строфа XIII

И в поле весь свой век живет...

В поле весь свой век живет пастух, а воины в поле выходят,
а живут часто и не в полях.

Воина сочинитель сей оды берет за военачальника. А воин не
военачальника знаменует, но всякого, кто воюет.

Но ратники ему подвластны, ,
Всегда хвалы его причастны...

Сии два Стиха, по которым они зачинаются, ни к предыдущему,
ни к последующему не привязаны и так невместно поставлены, что
и критики недостойны, а я могу клясться, чю я не постигаю сла-
гателева мнения, для чего он их написал.

И шум в полках со всех сторон
Звучащу славу заглушает...

К чему « здесь привязано, я не могу же понять. А что шум со
всех сторон звучащу славу заглушает, в етом я никакого возвыше-
ния стихотворного духа не вижу. Мне кажется, чтоб ето лутче было,
чтоб оной со всех сторон происходящий шум гремищего славы гласа не
мог заглушить. Глас славы больше бы стиху дал величества, нежели
народный крик, который стиха нимало не возвышает.

И грому труб ее мешает

Плачевный побежденных стон...

Трубный глас не гремит, гремят барабаны, а ежели позволено
сказать вместо трубного гласа трубный гром, так можно сказать
и гром скрипицы, и гром флейты. Если плачевный побежденных
стон глушит глас славы, то, конечно, аз того следует, что возгла-
шает не громко. А потому, что слава громко возглашает, то пла-
чевный побежденных стон гласу славы не мешает. Глас славы далеко
слышится, а побежденных стон не далеко простирается.

Строфа XIV

Сия тебе единой слава,
[Монархиня], принадлежит...
Я не знаю, на что здесь стихотворец указывает. Ежели ето
называется одической перерыв, так етот перерыв и ошибка очень
велики. Надобно отрываться с тем, чтоб опять возвратиться; а здесь,
что он оторвался, я вижу, а чтоб он возвратился — того не видно.

Сия тебе единой слава,
[Монархиня], принадлежит...

Я, как ни умствую, не постигаю, на что он указывает.

О как тебе благодарить!

Етот стих со всем своим восклицанием слаб: и нет ничего хуже,
как слабое восклицание.

Что щедростью твоей пветет...

Говорится щедрота, а не щедрость; щедрость нерусское слово...

Строфа XVII

Во втором стихе сей строфы вместо природы или естества поста-
влена ватура, и хотя ето и простительно, однако для чего слово
нагура в русских речах без нужды употреблять?

Где в роскоше прохладных теней...

Роскошь прохладных теней — весьма странно ушам моим слы-
шится.

Роскошь тут головою не годится. А тени не прохладные, разве
охлаждающие или прохлаждающие.

Охотник где не метил луком.. •

Где надлежало поставить по грамматическим правилам перед охот-
ником и сказать: Где охотник не метил луком.

А ето только для меры стоп испорчено.

Не метпл луком...

Не луком метят охотники, — стрелами, ежели из луков стреляют.
Но для чего здесь один лук поминается? Есть у охотников и другое
оружие, которое они для охоты употребляют. Из лука птиц реже бьют,
нежели из фузеи. Или для того, что стук для рифмы надобен был?

В протчем и ета строфа изрядная.

2747 t. Критика на оду. 1J. с. с., т. X, стр. 77.

[Сумароков иронически обращается к писателям:] k

Всего более советую вам в великолепных упражняться одах; ибо
многие читатели, да и сами некоторые лирические стихотворцы
рассуждают тако, что никак невозможно, чтоб была ода и велико-
лепна и ясна: по моему мнению, пропади такое великолепие, в котором,
нет ясности.

1759 ». К несмысленняж рифмотеорцам. Там же, т. IX, стр. 30&,
Мысли наши, единым чувствием провождаемы, лутчими словами
изображаются, нежели искусством, хотя искусство природе и весьма
потребно. Счастливы те, которых искусство не ослепляет и не отво-
дит от природы, что с слабостию разума человеческого нередко
делается. А говоря о стихотворстве, которое чистейшим изображением
естества назваться может, оно всего больше ослеплению искусства
подвержено, что ясно доказали старающиеся превзойти Гомера,
Софокла, Виргилия и Овидия. Останемся лутче в границах природы
и разума, и в мысли таковой, что человеку человечества превзойти
неудобно. Природное чувствия изъяснение изо всех есть лутчее, чему
приобщенная при сем Камчатская песенка изрядный свидетель.

Потерял жену и душу,
И пойду с печали в лес:
Буду с древ сдирать я корку
j И питаться буду тем,

* Только встану я поутру,

Утку в море погоню,
И поглядывать я стану,
Не найду ли где души.

1759 «. О стихотворстве камчадалов. П. с. с., т. IX, стр. 278.

Пришли мне... на ум те стихотворцы, которые, следуя еди-
ным только правилам, а иногда и единому только желанию ползти
на Геликон, нимало не входя в страсть, и ничего того, что им пред-
лежит, не ощущая, пишут только то, что им скажет умствование
или невежество, не спрашивался с сердцем, или паче по имея
удобства подражать естества простоте, что всего писателю трудняе,
кто не имеет особливого дарования, хотя простота естества издали
и легка кажется. Что более стихотворцы умствуют, то более при-
творствуют, а что более притворствуют, то более завираются...

1759 1. О неестественности. Там же, т. VI, стр. 320.

Многие говорили об архиепископе Феофане, что проповеди его
не очень хороши, потому что они просты; что похвальпяй естествен-
ной простоты, искусством очищенной, и что глупяе сих людей, кото-
рые вне естества хитрости ищут?

1759 г. К несмыслекиым рифмотворцам. Там же, т. IX, стр, 308.

Котора лутче жизнь: в златой ли птичке клетке,
Иль на зеленой ветке?

Которые стпхп приятняе текут?

Не те ль, которые приятностью влекут,

II шествуя в свободе, .

В прекрасной простоте,
А не еияющи в притворной красоте,
Последуя природе,

Без бремени одежд в прелестной наготе:
Не зная ни пустова звука,
Ни несогласна стука?
А к етому большой потребен смысл и труд.
Иль те, которые хоть разуму и дивны,
Но естеству прошены?

Пузырь всегда пузырь, хоть пуст, хотя падут.

1759 г. Етчуа.н.ка. II. с, с., т. IX, стр. 128.

...Языка ломать не надлежит; лутче суровое произношение,
нежели страннее слов составление...

1759 1. К типографским наборщикам. 1ам же, т. VI, стр. 532.

Многоречие свойственно человеческому скудоумию. Вее те речи
и письма [го есть сочинения], в которых больше слов, нежели мыслей,
показывают человека тупого. Быстрота разума слов берет нс раз-
меру мыслей и не имеет в словах ни излишества, ни недостатка.
Сие толкование, сколько до разговоров, столько и до письменных
сочинений касается.

1759 г. Письме об остроумном слое с. Там же, стр. 370,

Не сердитеся вы, Музы,
Что дерзву, стихи слагая,
Подражать Анакреонту,
Сладкому Анакреонту,
И писать его словами,
И ею писати складом,
И' его писати духом:
Грации его учили
Украшаться простотою;
О прекрасные богини.
Три прелестные девицы!
И меня вы научите
Простотою украшаться,
А Московскому Ларнассу
Вы, Херасковой устамп,
От меня скажите ето:
Чисти, чисти, сколько можно,
Ты свое стопогложеньо,
И грамматики усшвы,
Наблюдай по крайней силе.
Чувствуй точно, мысли ясно,
Пой ты просто и согласно.

176% «. К Елисавете Васильевне Херасковой. Там. же, т. II, стр. 220.

Витийство лишнее природе злейший враг;

Брогися, сколько можно,
Ты, Майков, оного; витийствуй осгорожао.
Тебе на верх горы один остался шаг:
Ты будешь на верхах Парнасса неотложно:
Благоуханные рви там себе цветы,

/ ГвСПЧПТГМ! -Л
И украшай одними
Ими

Свои поемы ты!

Труды без сих цветов едины суеты;

Ум здравой завсегда гнушается мечты:

Коль нет во чьих стихах приличной простоты,

, Ни ясности, ни чистоты:

Так те стихи лишенны красоты
И полны пустоты.

Когда булавочка в пузырь надутый резнет,
Вся пышность пузыря в единый миг исчезнет,
Весь воздух выйдет вон из пузыря до дна,
И только кожица останется одна.

1776 1. Ответ на оду В. И. Майкова. П. с. с., т. IX, стр. 225.

[Непонимающий читатель, прочитав плохие стихи:]

И не сказал ли б он: словами нас дарят,
Какими никогда нигде не говорят.
О вы! которые сыскать хотите тайну
В словах, услышав речь совсем необычайну,
Надуту пухлостью, пущенну к небесам,
Так знайте, что творец того не знает сам...

1762 t. Письмо к кн. А. М. Голицыну. Там оке, стр. 233.

ЯЗЫК: СЛАВЯНИЗМЫ И ВАРВАРИЗМЫ

[Возражая на критику Тредиаковского его трагедии, Сумароков говорит:]

Кладет в порок, что я пишу опять за паки; но прилично ли
положить в рот девице семнадцати лет, когда она в крайней с любов-
ником разговаривает страсти, между нежных слов паки, а опять
слово совершенно употребительное, и ежели не писать опять за
паки, так и который, которая, которое надобно оставить и вместо того
употреблять, к превеликому себе посмешеству, неупотребительные
ныне слова иже, яже и еже, которые хорошо слышатся в церков-
ных наших книгах н очень будут дурны не только в любовных, но
я в геройских разговорах.

1751 «. Ответ на критику. Там оке, т. X, стр. 98.

^Восприятие чужих слов, а особливо без необходимости, есть не
обога.цение, но порча языка^Тако долговременно портился притяже-
нием латинских слов немецкой, испортился польской, первый от еди-
ного с нашим отца, а другой тот, который паш, только с некоторою
отменою, почти какую и российские области между собою в наречии
имеют, ,'р как портится немецкими и французскими словами русской.
Честолюбие возвратят нас когда-нибудь с сего пути несунвеяного.
_ заб луждепия; но язык наш толико сею заражен язвою, что и теперь •
уже вычищать его трудно; а ежели сие мнимое обогащение еще k
несколько лет продлится, так совершенною очищения не можно будет
больше надеяться./ Какая нужда говорить вместо плоды — фрукты?
вм.: столовой прибор — столовой сервиз? вм.: передняя комната—апти-
шамбера? им.: комната — камера? вм.; опахало — веер? вм.: епанечка —
мантилья? вм.: верхнее платье — сюртук? вм.: похлебка — суп?
вм.: мамка — гувернантка? вм.: любовница — амангэ? в жартах вм.:
козырь, король, краля, хлап—атут, роа, дама, валет? вм.: насмехаться —
мокероваться? вм.: похвала — еложь? вм.: князь—принц? вм.с коше-
лек— бурса? вм.: уборной стол — нахтипг и тоалет? вм.: задумчив —
паненв?вм.: переписка — корреспонденция, и еще чудняэ— каригппан-
денция? Начальный повар — кихенмейстер, и ^удняс кухмистр, не от
поварни, да от пирога, и мистр вместо мейстер? вм.: бритовщик —
изломанно, фершел? вм.: часть книги — том? вм.: издание книги —
едиция? вм.: остроумие — жени? вм.: рассуждение — бонсай? вм.: воспи-
тание— едюкация? вм.: великолепно — ыанифкк? вм.: нежно — дели-
катно? вм.: страсть — пассия? но кто всё то перечесть может! Ска-
зывано мне, что некогда «емка московской немецкой слободы говорила:
Mein муж, каш домой, stiog через забор und fiel ins грязь. Ето
смешно; да и ето смешно: я в дистракции и дезеспере; аианта моя
сделала мпе инфиделите: а я а ку сюр против риваля своего буду
ревапжироваться. — Странны чужие слова в разговорах, в письме
еще страпняе, а в печати и того странняе. Что скажет потомство!
Предки наши несколько татарских слов присвоили нашему языку,
из которых мы уже некоторых не в силу выгнать, например, казан,
кафтан и пр., а в гораздо прежние времена вместо конь присвоено
слово лошадь, от алаша и ат — мерин, и хотя мерин по-немецки от
древнего скифского языка называется Wallach, однако, мы не от
древних скифов, по от новых татар приняв слово лошадь, коня в нее
преобратплн; ибо в славенских наших книгах конь лошадью нигде
не называется, и слово лошадь хотя и веисходимо нашему языку
присвоено, однако, всегда пребудет словом низким, как кафтан и все
новые, некстати введенные в наш язык дикие слова. От немецких
и французских слов русскому языку сея же судьбины ожидать
надобно. Греческие слова введены в ваш язык по необходимости
и делают ему украшение, а немецкие и французские нам ненадобны,
кроме названия таких животных, плодов и прочего, каких Россия
не имеет, например, рыба карп. По сой необходимости и стерлядь
наш на немецком и французском языках стерлядью, а соболь собохем
называются. Сарделли, каперсы, оливки, цитрон, апельсин, поме-
ранц и пр. А кулик бекасом и прочее тому подобное чужими име-
нами напрасно называются. ^Греческие слова, как, например, перфпра,
скипетр, диадема, имена наук, болезней и прочие надобные слова
для изъяснения точности потребны нашему языку.}Они ж в латин-
ской и во все европейские языки войти право имели; ибо старания
грезов в нужных именованиях на верх совершенства взош ю и полу-
чило почтенье восприято быть римлянами, а потом и всею Еьропою
для избежания всликия трудности в изыскании новых нужных име-
нований. а некоторые их слова с необходимыми и без нужды в чужие
вэшли языки, и с необходимыми ради единыя красоты их утвсрдилпся,
как на нашем языке—трон; ибо и престол то же знаменует, а притом
а великолепно слышится. Таковым образом вошло слово корона
в русский язык и знаменует то же, что и венец. Ради необходимости
многие греческие слова стали быть словами, всем языкам общими.
II тако восприятие греческие слова присвоены нашему языку досто-
хвально, а немецкие и французские язык наш обезображивают.

1759 «. О истреблении чузтх слив из русского языка.
П. с. с., т. IX, стр. 274.

, Бовен отеческим языком не гнушайся,
И не вводи в него
Чужого ничего;

Но собственной своей красою украшайся.

1769 г. Порча языка. Там же, т. VII, стр. 163.

РИФМА

Обещал я по требованию некоторого зпатного господина, и искус-
ною в российском языке человека [Г. А. Потемкина], сочинити
трагедию без рифм. Сей род писания у вас с лутчпм успехом, нежели
у французов, быть может; но кто, пе пропикая, поверит тому, что
сочиняти стихи без рифм еще труднле. пежелп с рифмами? Рифмы,
когда они хороши и непринужденны, суть подпора бедным рифмачам,
хотя рифмы и лишнего труда стоят, а хорошим стихотворцам, ежели
опп иритом и хорошие стопослагателп, рифмы труда мало приносят.
Положенное вместо рифмы слово должно, не рифмуя, толико же
сильно быть, сколько рифма, а ето требует весьма искусного писа-
теля. Жалко, что сей склад предваряется неискуснейшим писателем
[В. К. Тредиаковским]; ибо сия новость омерзение принесет...

1774 * Епиграмма. Там оке, т. IX, стр. 178.

ДВАДЦАТЬ ДВЕ РИФМЫ

Потемкин, не гнуспа, хороша рифма взгляду
И слуху не гадка;

Хотя слагателю приносит и досаду,
Ko.ii муза не гладка,

И геликовскому противна вертограду,
Когда свиньей визжит:

И трудно рифмовать ппецу, в пауке млату,
Коль рифма прочь бежит.

Увидеть можно рифм великую громаду;
Йо должно ль их тянуть?
А глупые писцы их ищут будто кладу;

В кривой тащат их путь.

Что к ним ни прибредет, доставят рифмой сряду;

Так рифма но годна'

А я на рифму ввек некстати не насяду,
Хоть рифма не бедна;

К заросшему она вралей приводит саду,
Где только лес густой,

И ко ощипанну под осень винограду,
Где хворост лишь пустой.

Набрався таковы в избах пииты чаду,

Вертятся кубарем,

И ставят хижину свою, подобно граду,
Вздуваясь пузырем.

Я ввек ни разума, ни мысли не украду,
Имея чистый ум:

Не брошу рифмою во стихотворство яду

II не испорчу дум.

Не дам, не положу я рифмой порчи складу,
Стихов не поврежу;

Оставлю портить я стихи от рифмы гаду:

Кто гады — не скажу.

Им служит только то за. враки во награду,

Что много дураков.

Которые ни в чем не знали сроду ладу:

И вкус у них таков.

Несмысленньт чтецы дают писцам отраду:

Толпами хвалят их,

Хотя стихи пищат и спереду и сзаду,
И Аноллон им лпх;

Однако скверному такому муз он чаду

Обиды не творит;

Так он но свержется, хотя и врет, ко аду,
И в аде не сгорит.

177i 1. Двадцать лее. рифмы. И. с. с., т. IX, стр. 188.

Все тексты, кроме цитаты из письма к Екатерине П, даны по Полному
собранию сочинении А. Л. Сумарокова, 1781, тт. I—X. Письмо к Екатерине 11
цитировано по «Библиографическим запискам:», 1858, № 15.
АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ РАДИЩЕВ

1749-1802

Великий писатель-революционер Радищев уделял пристальнее внимание
вопросам литературы. Его взгляды в этой области были органически связаны
с революционным мировоззрением, создавшим «Путешествие из Петербурга
в Москву».

Еще ч 1780 г. Радищев написа л яркий критике-биографический очерк «Слово
о Ломоносове», в котором останов идея па вопросах литературы и в примене-
нии к творчеству Ломоносова, и в порядке высказывания своих взглядов
на дело писателя вообще. Замысел издать «Слово о Ломоносове» отдельной бро-
шюрой не был осуществлен. Впоследствии Радищев включил «Слово» в состав
«Путешествия из Петербурга^д Москву» в качестве заключительной главы
его. «Путешествие» было напечатано ь 1790 г. и в том же году уничтожено,
а сам Радищев за свою книгу был сослан в Сибирь.

Помимо «Слова о Ломоносове», одна из глав «Путешествия»—глава
«Тверь»—была посвящона вопросам русского стихосложения. Проблема обно-
вления русского стадя несоответствии с темя прогрессивными целями, которые
ставил Радищев перёд литературой вообще, интересовала его и позднее, до
самой его смерти. Радищев рсбогал над этом проблемой и практически, как
выдающийся порт, и теоретически. Уже по возвращении из Сибири Радищев
в 1801—1802 .Jr. .написал статью (частично в форме шутливого фельетона,
частично в форме диалога на серьезную тему) «Памятник дактило-хореиче-
скому витязю», в которой дал подробный анализ стиля п стита поэмы Тредиа-
ковского «Тилемдхида»; эта поэма, изданная в 1766 г., представляет собою
стихотворное переложение (гекзаметром) прозаической книги Фенелона «Похо-
ждения Телемана». Статья Радищева увидела свет лишь после его смерти,
в издании собрания его сочинений (конечно, не включавшем запрещенного
«Путешествия»), вышедшем в 18С7—1811 гг.
ТЕОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ. ОРАТОРСКОЕ ИСКУССТВО

Человек, рожденный с нежными чувствами, одаренный сильным
воображением, побуждаемый любочестием, исторгается из среды
народныя. Восходит на лобное место [трибуна, кафедра]. Все
взоры на него стремятся, все ожидают с нетерпением его произре-
чения. Его же ожидает плескание рук или посмеяние, горшее самый
смерти. Как можно быть ему посредственным? Таков был Демосфен;
таков был Цицерон; таков был Питт; таковы ныне Бурк, Фокс,
Мирабо и другие. Правила их речи почерпаемы в обстоятельствах,
сладость изречения в их чувствах, сила доводов в их остроумии.
Удивлялся толико отменным в слове мужам и раздробляя их речи,
хладнокровные критики думали, что можно начертать правила остро-
умию и воображению, думали, что путь к прелестям проложить
можно томными предписаниями. Сие есть начало риторики. Ломо-
носов, следуя, не замечая того, своему воображению, исправивше-
муся беседою с древними писателями, думал также, что может сооб-
щить согражданам своим жар, душу его исполнявший. И хотя
он тщетный в сем предприял труд, примеры, приводимые им для
подкрепления и объяснения его правил, могут несомненно руко-
водствовать пускающемуся вслед славы, словесными науками стя-
жаемой.

1780—1790 гг. Слово о Ломоносове, стр. £39.

ДЕЛО ПИСАТЕЛЯ

Не завидую тебе, что, следуя общему обычаю ласкати царям,
нередко недостойным не токмо похвалы, стройным гласом воспетой,
но ниже гудочного бряцания, ты льстил похвалою в стихах Елисавете.
И если бы можно было без уязвления истины и потомства, про-
стил бы я то тебе ради признательный твоея души ко благодеяниям.
Но позавидует не могущий вослед тебе итти писатель оды, позави-
дует прелестной картине народного спокойствия и тишины, сей
сильной ограды градов и сел, царств и царей утешения; позавидует
бесчисленным красотам твоего слова, и если удастся всякому пре-
взойти своим сладкопением, пускай потомкам нашим покажешься ты
нестроен в мыслях, неизбыточен в существенности твоих стихов!.
Л8

Но воззри: в пространном ристалище, коего конца око не досязает,
среди толпящейся многочисленности, на возглавии, впереди всех,
се врата отверзающ к ристалищу, се ты! Прославиться всяк может
подвигами, но ты был первый.

1780—1790 и. Слово о Ломоносове, стр. ИЗ.

Недостойны разве признательности мужественные писатели, вос-
стающие на губительство и всесилие, для того, что не могли изба-
вить человечества из оков и пленения? И мы не почтем Ломоносова
для того, что не разумел правил позорищного стихотворения и томился
в эпопее, что чужд был в стихах чувствительности, что не всегда
проницателен в суждениях и что в самых одах своих вмещал иногда
более слов, нежели мыслей. Но внемли: прежде начатия времен,
когда не было бытию опоры, и все черялося в вечности и неизмери-
мости, все источнику сил возможно было, вся красота вселенный
существовала в его мысли, но действия не было, не было начала.
И се рука всемощная, толкнув вещественность в пространство, дала
ей движение. Солнце воссияло, луна прияла свет, и телеса, крутя-
щиеся горе, образовалися. Первый мах в творении всесилен был; вся
чудесность мира, вся его красота суть только следствия. Вот как
понимаю я действие великия души над душами современников или
потомков; вот как понимаю действие разума над разумом. В стезе
российской словесности Ломоносов есть первый. Беги, толпа завистли-
вая, се потомство о нем судит: оно нелицемерно.

Там же, стр» 45/.

Кто знает голоса русских народных песен, тот признается, что
есть в них нечто, скорбь душевную означающее. Все почти голоса
таковых песен суть тону мягкого. — На сем музыкальном располо-
жении народного уха умей учреждать бразды правления. В них
найдешь образование души нашего народа.

1790 ». Путешествие из Петербурга в Москву, стр. 7.

СТИХОСЛОЖЕНИЕ

«Стихотворство у нас, — говорил товарищ мой трактирного
обеда, — в разных смыслах, как оно приемлется, далеко еще отстоит
величия. Поэзия было пробудилась, но ныне паки дремлет, а стихо-
сложение шагнуло один раз и стало в пень.

Ломоносов, уразумев смешное в польском одеянии наших стихов,
снял с них несродное им полукафтанье. Подав хорошие примеры
новых стихов, надел на последователей узду великого примера,
и никто доселе отшатнуться от него не дерзнул. По несчастию слу-
чилося, что Сумароков в то же время был; и был отменный стихо-
творец. Он употреблял стихи по примеру Ломоносова, и ныне все
вслед за ними-не воображают, чтобы другие стихи быть могли, как
ямбы, как такие, какими писали сии оба знаменитые мужи. Хотя
49
оба сии стихотворцы преподавали правила других стихосложений,
а Сумароков и во всех родах оставил примеры, во они столь мало-
важны, что ни oi кого подражания не заслужили. Если бы .Томо-
носов проложил Иова или псалмопевца дактилями, или если бы
Сумароков «Ссмиру» или «Димитрия» написал хореями, то и Херасков
вздумал бы, что можно писать другими стихами, о прячь ямбов,
и более бы славы в ось ми летнем своем приобрел труде, описав взя-
тие Казани свойственным эпопее стихосложением. 5 Не дивлюсь, что
древний треух на Вирги л ия падет ломоносовским покроем, но же-
лал бы я, чтобы Омир между нами нс в ямбах явился, но в стихах,
подобных его эксаметрам, и Костров, 6 хотя не стихотворец, а пере-
водчик, сделал бы эпоху в нагнем стихосложении, ускорив пгестви'е
самой поэзии целым поколением.

Но не один Ломоносов и Сумароков остановили российское стихо-
сложение. Неутомимый возовик Тредиаковский немало к тому спо-
собствовал своею «Тилимахвдою». Теперь дать пример нового стихо-
сложения очень трудпо, ибо примеры в добром и |удом стихосложении
глубокий пустили корень. Парнасе окружен ямбами, и рифмы стоят
везде на карауле. Кто бы ни задумал писать дактилями, тому тотчас
Тредиаковского приставят дядькою, и прекраснейшее дитя долго
казаться будет уродом, доколе не родится Мильтона, Шекспира или
Вольтера. Тогда п Тредиаковского выроют из поросшей мхом забве-
ния могилы, в «Тилимахиде» найдутся добрые стихи и будут в при-
мер поставляемы.

Долго благой перемене в стихосложении препятствовать будет
привыкшее ухо ко крассловию [рифме]. Слышав долгое время
единогласное в стихал окончание, безрифмие покажется грубо, негладко
и нестройно. Таково око и будет, доколе французский язык будет
в России больше других языков в употреблении. Чувства наши, как
гибкое и молодое дерево, можно вырастить прямо и криво, по про-
извол евию. Сверх жо того, в стихот ворении так, как и во всех вещах,
может господствовать мода, и если она хотя несколько имеет в себе
естественного, то принята будет без прекословия. Но все модное
мгновенно, а особливо в стихотворстве. Блеск наружный может
заржаветь, но истинная красота не поблекнет никогда. Омир, Вир-
гиний, Мильтон, Расин, Вольтер, Шекспир, Тассо и многие другие
читаны будут, доколе не истребится род человеческий.

1790 «, Путешествие из Петербурга в Ufacn-ey, стр. 350.

Пристань и вся земля убегать созади пас казалась. ’

П. — Стих посредственный.

Б. Изрядный, если бы не было галлицизма убегать казались.

Та ргзлука была мне вместо Псрунна удара...

~ П. Хорош.

Б. Нэ только хорош, но и очень хорош, ибо препинание стиха
первое после слова разлука, другое и скорее затем после мне, а потен
4 Писатели о литературе, т. I.
непрерывно два дактиля, долгая, ударяя или заппная, совсем на у
в Корунна, за у повторительное и глухое нна п за ними прискаки-
вающее краткое у, и, наконец, падающее, раздающееся в слухе да
с окончанием ра. делают сей стих хорошим; поставь его в другое
место, а не в «Тилимахиду», то всяк скажет: «хорош».

П. Неужели ты сие говоришь не в шутку?

Б. Не шутка, конечно, повтори чтение, читай по стопам слов,
как то велит читать Клопшток, то есть следующим образом:

Та разлука | была мне | вместо Перунна удара».

И если разыщешь сей стих еще больше п раздробишь его,
то найдешь, что, сверх числительныя звонкости, в нем есть еще
изящное уподобительное благогласие, коего столь изобильные при-
меры находятся в Омире, в Виргилии и во всех великих стихо-
творцах.

Дббрые ждут, | пока не взыщутся и призовутся.

Злые ж, | сему напротив, суть смелы, обманчивы, дерзки,
Скоро вкрасться, | во всем угождать, притворяться искусны.
Сделать , готовы все, | что противно | совести, чести.

П. Это не стихи.

Б. Первый хотя стих, но очень походит на прозу, для того что
в нем меры времен (rithme) не суть стихотворны. Ибо стопы слов в их
последовании одна за другою не суть благогласны, а особливо после
долгого ждут читать пока хореем. Если же будешь его читать спон-
деем, а и призовут не дактилем, а триврахией [трибрахий], что
также очень ловко, то стих будет гораздо лучше, Читай сии стихи
по сделанным отделениям и поставленным ударениям, то они пока-
жутся благогласнее. Сказать ли тебе мое истинное мнение? У нас
разумеют, что есть дактилий, а не шестистол, дактилохореический
и дактилоепондеический (да простят мне все школьные учителя и все
стиходетели употребляемое мною здесь наименование!) и шестистоп
дактилотриврахийский, а из шестистопов сих трех названий может
быть истинный шестистоп российский, который можно употреблять
с успехом. Читая «Тилимахиду», всегда ищут в ней дактилий и читают
ее всегда дактилием. Клопшток сие запрещает именно, и если его
«Мессию» [«Мессиада»—поэма Клопштока] читать так же ста-
нешь, то вместо его благогласных стихов выйдут скачущие н жест-
кие дактилохореи, но, читая по стопам слов, то находишь в них
благогласие непрерывное, стих в ухе не звенит, и его гармония есть
точно та, какую в стихах искали греки и римляне.

П. Я никогда не воображал себе, чтобы в «Тилимахиде» мог быть
стих порядочный! Его смерть и кервер 8 суть смехотворны:

Давиде мозыо, мослисто и глухо, и немо, и слепо;
Чудище обло, озорно, огромно, с тризевной и лаяй.

Б. Конечно, так, но от чего? не от дактилия и не от шестистопа,
но *от нелепых слов: дивище мозгло, ибо то и другое в поэму
не годится. И Тредиаковский не дактнлпями смешон, но для того,
что не имел вкуса; он сделал дактили смешными, он стихотворец,
но не пиит, в чем есть великая разница. Если растряхнуть котомки
иных наших славящихся парнасских рыцарей, то не лучше что
из них вылетит, как что излетело из Пандориной коробки, но не зло,
не болезни и не недуги, но стихи нелепые дерут слухи, п достойны
поместиться в «Тилимахиде». Но дабы никого не оскорбить, мы воз-
держимся от примеров. Знаешь ли верное средство узнать, стихо-
творен ли стйх (если так изъясниться можно)? Сделай из него пред-
ложение, не исключая ни единого слова, то есть сделай из него
прозу благосклонную. Если в преложении твоем останется поэзия,
то стих есть истинный стих, например:

О ты, что в горести напрасно, и пр.9

Преложи его, как хочешь, перенося, но грамматикально, слова
сей строфы, то п в прозе будет поэзия. Преложи многие строфы
из оды «К Фелице» [Державина], а особливо где Мурза описывает
сам себя, без стихов останется почти тоже поэзия, но преложи........

и без предубеждения скажи, что вышло? Но мы «Тилимахиду» забыли,
а я вижу, ты ее сложил, разогни опять, и продолжим. Читай здесь:

Тот час и хлынул | поток мяснобагр из него здышавша!

П. Какой нелепый стих!

Б. Нелеп совершенно, но чем ясе?

П. Да тем, что сказать то же можно лучше;

И се поток багров течет из ран глубоких,
Едва он жив, едва он дышит.

И се поток багровый вдруг хлынул из ран издыхавша.

Б. Согласен. Твое преложение сделано с разборчивости» и со вку-
сом. Но Тредиаковского стих более картина, по без вкуса, а если бы
он у него был, то бы стих его был бы, может, следующий:

Я не имел уже и утехи бедныя выбрать
Кое-нибудь одно, меж рабством и смертию в горе;
Надобно стало быть рабом п сносить терпеливо, « пр.

П. Стихи очень слабые!

Б. Не только стихи слабые, но и слабая проза, чего везде довольно.
Теперь будь уверен в том, что, читая иначе стихи «Тнлимахиды»,
много найдешь стихов слабых и стихов посредственных, ибо и сама
мысль преложить «Телемака» в стихи есть неудачное нечто. Но те-
перь постараемся найти стихов, хотя несколько, хороших, где много
гармонии, ибо мимоходом заметим, что в «Тилимахиде» есть много
стихов нелепых, но благогласных. Вот пример стихов не гладких,
где благогласия очень много:

Гор посреднне крутых буераки столь преглубоки,
Что едва осиять глубь может солнце лучами.

т*
Но выслушай следующее:

Столько ж ' грубых» | сколь та воя земля дека и ребриста...

Читая первое отделение спондеем, второе хореем, третье полу-
до ягими, если так их назвать можно, крагкодолгими или долго-
краткими, то есть: хак просодия нашего языка требует, и, ударяя
сильно на последнем слоге отделения, читаешь в последнем две крат-
ких и хорей. Сколь от сего произношения, то есть читая стопами
слов по Клопштокову наставлению, стих хорош! Столь он дурей,
если читаем его размером хореев и дактилей.

Как хорошо в первом стихе, после начальных спондеев и долгого
ударения, в конце третьего отделения следуют четыре почти одина-
ково краткие, в колеблется, и полудлиппые спондеи в страшно.

Во-вторых: в первом отделении дактиль и хорей, во втором столь
поспешные пять почти равно кратких и в окончательном три долгие,
из коих первая долга, но две последних посредством глухого о от й,
за ним стоящего, столь же, кажется, тяжелы, как хребет горный.

Превознесется | слава до самых светил, | до звезд поднебесных...

Какой стих! я уверен, что и сам Ломоносов его бы похвалил.
Не только в вем числительная красота, красота мерная времени, но
и самая нзразительная гармония, происходящая от повторения букв
е и гъ с д и п сперва в запивательиой стопе слова превознесется кратко-
долгими, потом ямб с анапестом в окончательном отделении. Я знаю,
что кто бы более имел вкуса, не сказал бы: звезды поднебесные.

Приводит в лет всю кровь, текущую в жилах...

Не порицай, пожалуй, слабого приводит вместо превращает, ибо
первое тянется, мерзнет, а другое с повторительными р после глас-
ной скорее сходствует с кипением воды на огне, нежели с охладе-
пием крови в жилах.

II к воздержанию всех стремлений юности резвей...

Нет, кажется, уже яужды замечать красоту от повторений е и гъ,
и а ю соединенно со скорост ию слов воздержание, а дачо стремлений,
в средине стоящего.

------Сень смерти своими стрелами...

Как томно! Или:

Праздна уже колесница сама свой бег направляла...

Какая легкость!

Четыре хороших стиха, после двух хореев, составляющих первое
отделение, и запинание легкого спондея (помните, что я говорю
о стопах слов, а не о стихе) второго отделения; шесть кратких, меж
которых только три долгие; одну и первую из них произнести надле-
жит кратко, на вторую чуть опереться я сделать ударение на третие,
ври помощи повторительных сначала о, а на кондея, и не, кажется,
слышно песни не соловья, не енпгиря и не малиновки или пеночки,
но чечета, клеста, а. может, и дикого чижа и щегленка. Раздробите
второй стих и найдете, что его красота происходит от длинного
первого отделения, где гласные а, о, о, ый лиются, так сказать, в слово
благовонный, переломляемые мягкими только согласными, и прони-
каются плавно в слове дух; потом, прошед тихо дрожание второго
отделения, оканчивают точно так, что изражают. В третьем стихе
посмотрите, сколь изразительны три первые отделения, а в четвер-
том два первые отделения, где посредством слогов оюурч. чис. руч.,
которые одно за однпм следуют, не слышится ли то, что автор опи-
сывает? а в последнем отделении в слогах, звучностью похожих,
и с ними гласное одинаковое па, да, ща, на, мня, изражают будто
падающие воды па камент..

П. Изъяснение твое изрядно, но или я ничего в сих стихах
не слышу, или препятствует тому великое предубеждение.

Б. Вероятно, последнее.

Воздымало волны, катя, огромны, что горы...

Если б не было нелепого что, то стих бы был очень хорош.
Издали гор и холмов верхи пред взором мелькали...

Ео таких примеров очень много, и, повторяя их, можно на-
скучить.

П. Еще немного.

Б. Выслушай следующий стих и особливо первую столь изобрази-
тельную половину стиха.

Дыбом подняв лев свою косматую гриву...

повторенного звткэ дыо—ом — под —

А все сие происходит от
яле — лез.

Зев отворяет сухпй и пылко пышущий жаром;

Ярки лучи его верхи гор всех позлащали.

Гора Ливана, коея верх, сквозь облаки, звезд достигнуть стремится.

Всьвый лед чело ее покрывает не тая.

Сии два стиха, следуя один за одним и изображая две картины
одного и того же предмета, суть хороший пример пзразительныг
гармонии:

В нем не находишь теперь, кроме печальных остдяков
От величия, уже грозяща падением громким...
Вот три стиха, в которых повторение гласной w делает один
изящным, а два дурными:

И »ы видели там все страхи близкие смерти.

Книга, держпма им, была собрание и»лов.

Яли стези втти премудрости за слетом.

Отчего же так первый хорош, а два другие дурны? Кажется, все
чародейство изразительной гармонии состоит в повторении едино-
звучной гласной, но с разными согласными. Во втором стихе, в на-
чале има, ttM и на конце ние, им, несносную делают какофонию,
так как и в третьем стези, ити... сти.

Тайна и тиха много всем овладела разслаба,
Я возлюбил яд лестный, лился что из жилы в другую.

Какая сладость дри дурном выборе слов; пли- какая легкость
в следующем:

Зрелась сия колесница лететь по поверхности водной.

А. еще легче, действительно, кьк нечто легкое, вьющееся по ветру:

И трепетались играньи ветра вьясь, извиваясь...

Сказанное мною, кажется, уже довольно для доказательства,
что в «Талимахиде» находи:ся несколько стихов превосходных,
несколько, хороших, мною посредственных я слабых, а нелепых
столько, что счесть хотя их можно, но никто не возьмется оное сде-
лать. Итак, скажем: «Тилимахида» есть творение человека ученого
в стихотворстве, но не имевшего о вкусе ни малого понятия.

1861—1802 п. Намтикш.- дактилохор&ическо.пу воилзда, стр. 76.

Все цитаты из «Путешествия из Петербурга в Москву», а также
из «Слова о Лоионэссве», включенного в текст «Путешествия», даны по тексту
первого издания его 1790 г., фототипически воспроизведенного в 1935 г. изда-
тельством «Academia». Текст отрывка статьи «Памятник дактплохореилеском у
витязю» дай по изданию «Собрание оставшихся сочинений покойною
А. И. Радищева», 1811, т. IV, стр. 76.
НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ КАРАМЗИН
1Ав«- 182в

Карамзин — представитель сентиментального направления в русской лите-
ратуре. Вся ето деятельв ость— поэта, журналиста, автора «Писем русского
путешественника», повестей, п впоследствии обширного труда «История госу-
дарства Российского» — тесно связана с возпикновепсем среди дворянства но-
вых эстетических представлений, враждебных эстетической системе русского
классицизма.

Карандин в представление современников — создатель нового литературною
языка. И, действительно, его деятельность в ртом направлении была значитель-
ной. Борьба Карамзина с противниками новых литературных взглядов и
вкусов явилась доводом для многократных высказываний, в особенности
о назначении писателя, о его деле, о языке п о достоинствах и особенностях
произведений западной литературы. Характерны высказывания Карамзина
о природе. В них отразилось сентиментальное мироощущение писателя.

Высказывался Карамзин в статьях п в критических заметках на выхо-
дившие книги, а также в литературных произведениях. Особенно много вы-
сказываний о европейском ромапе, театре п поэзии в «Письмах русского путе-
шественника t. Статьи и критические заметки Карамзин печатал в двух своих
периодических изданиях — в «Московском. Журнале» (1791—1792) п «Вестнике
Европы» (1802—1803).

В письмах Карамзин почти не касался вопросов эстетики, если не счи-
тать первых лат переписки с писателем И. И. Дмитриевым. От переписки
с А. П. Петровым сохранились только письма последнего. В переписке
с кн. 11. А. Вяземским и А. И. Тургеневым Карамзин хотя и затрагивал иногда
вопросы текущей литературы 10-х и 20-хгодов XIX в,'но не принципиально.

Литературная деятельность Карамзина завершается изданием «Вестника
Европы». В своей дальнейшей деятельности, если не считать речи па приеме
в Академию (1818), Карамзин уходит от литературы к истории.
ЭСТЕТИКА КАК ПАУКА О ВКУСЕ

Эстетика есть наука вкуса. Она трактует о чувственном познании
вообще. Баумгартен первый предложил ее как особливую, отделен-
ную от других науку, которая,— оставляя логике образование высших
заособностей души нашей, то есть разума и рассудка, — занимается
исправлением чувств п всего чувственного, то есть воображения
с его действиями. Одним словом, эстетика учит наслаждаться изящ-
ным.

1791—1801 и. Письма русского путегиестеенпика.Соч., т. II, стр. 128.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ИСКУССТВА
•

Я думаю, что первое пиитическое творение было не что иное,
как излияние томно-горестного сердца; то есть, что первая поэзия
была элегическая. Человек веселящийся бывает столько занят пред-
метом своего веселья, своей радости, что не может заняться опи-
санием своих чувств; он наслаждается и ни о чем более не думает.
Напротив того, горестный друг, горестный любовник, потеряв милую
половину души своей, любит думать и говорить о своей печали, изли-
вать, описывать свои чувства; избирать всю природу в поверенные
грусти своей; ему кажется, что журчащая речкё. и шумящее дерево
соболезнуют о его утрате; состояние души его есть уже, так сказать,
поэзия; он хочет облегчить свое сердце, и облегчает его —слезами
и песиию. — Все веселые стихотворения произошли в позднейшие
времена, когда человек стал описывать не только свои, но и других
людей чувства, не только настоящее, но и прошедшее, не только
действительное, но и возможное или вероятное.

17931. Нечто о науках, искусствах и просвещении. Там же, т. VII, стр. 23.

ЛИТЕРАТУРА, ИСКУССТВО И ОБЩЕСТВО

Отчего в России мало авторских талантов? Если мы предложим
сей вопрос иностранцу, особливо французу, то он, не задумавшись,
будет отвечать: «От холодного климата». Со времен Монтескье все
феномены умственного, политического и нравственного мира изъяс-
няются климатом. «Ah, mon cher monsieur, n’avez vous pas le nez
gole?»*—сказал Дилерств Петербурге одному земляку своему, который
жаловался, чю в России не чувствуют великого ума его...

.. .Правда, что у нас холод продолжительнее; но может ли действие
его на человека, столь умеренное в России придуманными способами
защити, вредить дарованиям? II вопрос кажется сметным! Скорее
жар, расслабляя ьервы (сей непосредственный орган души) умень-
шит ту силу мыслей и воображения, которая составляет талант...

.. .Если бы жаркий климат производил таланта ума, то в Архипе-
лаге всегда бы курился чистый фимиам музам, а в Италии пели
Виргилви и Тассы; но в Архипелаге... курят табак, а б Италия
поют... кастраты...

Не в климате, ио в обстоятельствах гражданской жизни россиян
надобно мекать ответа на вопрос: «для чего у нас редки хорошие
писатели?»

18СЗ I. Отчего в России мало авторских тахаитое. Соч., m.VII, стр. 19 i.

В самой литературе, которая столь сильно действует на умы,
видим мы полезное следствие революции. Прежде сей эпохи всякая
дерзкая книга была модною: ныне, напротив того, писателя боятся
оскорбить нравственность, ибо перед всяким жива картипа бедствий,
произведенных во Франции развратом; даже в самых дурных романах
соблюдается какая-то благопристойность и уважение к святыне нра-
вов, ибо сего требует счастливое расположение умов и сердец.
Вольтер нс мог бы ныне прославиться некоторыми насмешками,
Буланже — педантством, Ламетри— безумием, Литература, более-
нежели когда-нибудь, способствуя истинному просвещению, обра-
тилась ныпе к утверждению всех общественных связей.

1802 г. Приятные виды, надежды и желания ныкешнею среме-mt.
Там оке, т. IX, crop. 90.

Будем только справедливы, любезные сограждане, и почувствуем
цену собственвого. Мы никогда не будем умны чужим умом и славны
чужою славою: французские, английские авторы могут обойтись без.
нашей похьалы; нс русским нужно по крайней мере внимание рус-
ских. Расположение души моей, Слава богу! совсем противно сати-
рическому и бранному духу; но я осмелюсь попенять многим из
наших любителей чтения, которые, зная лучше парижских жите-
лей все произведения французской литературы, не хотят и взглянуть
на русскую книгу. Того ли они желают, чтобы иностранцы уве-
домляли их о русских талаптах? Пусть же читают французские и
немецкие критические журналы, которые отдают справедливость
нашим дарованиям, судя по некоторым переводам.

1802 4. О любви к отечвс.п'ву и народной гордости. Там оке. т. VII, стр. 121.

*Пвревод: Ат, мой дорогой господин, по отморожен ли у вас нос?
Голодные люди, которые не верят сильному влиянию изящного
на образование душ и смеются (как опи говорят) над романтиче-
ским патриотизмом, достойны ли ответа? Не от них отечество ожи-
дает великого и славного; не опи рождены сделать нам имя русское
еще любезнее и дороже. — Повторим истину несомнительную: в девя-
том-на десять веке один тот народ может быть великим и почтен-
ным, который благородными искусствами, литературою и науками
способствует успехам человечества в его славном течении к дели
нравственного и душевного совершенства!

1802 г. О слччаих и характерах в российской истории, которые могут
бить предметом художеств. Сеч., т. VII, стр. 237.

Еикогда чауки не были столь общеполезны, как в паше время.
Язык их, прежде трудный и мистический, сделался легким и ясным.
Знания, бывшие уделом особенного класса людей, собственно назы-
ваемого ученым, ныпе более и более распространяются, вншедши
из тесных пределов, в которых они долго заключались. Великие
гении, убежденные в необходимости народного просвещения как для
частного, так и для государственного блага, старались и стараются
заманить людей в богатые области наук, сообщая им важные истины
и сведения не только понятным, но и приятным образом, и ведут
их к сокровищам ума путем, усеянным цветами.

1S03 г. О публичном преподавании наук в Моек, ун-те.
Там же, т. IX, стр. 133.

ПИСАТЕЛЬ

Говерят, что автору нужны таланты п знания: острый, лрони-
1 цагелытый разум, живое воображение и проч. Справедливо: но сего
ио довольно. Ему надобно иметь и доброе, нежное сердце, если он
хочет быть другом и любимцем души нашей...

...Тщетно думает лицемер обмануть читателей и под златою одеж-
дою пышных слов сокрыть железное сердце; тщетно говорит нам.
о милосердии, сострадании, добродетели! Все восклмцанвя его холодны,,
без души, без жизни; п никогда питательное эфирное пламя не
собьется из его творений в нежкуто душу читателя...

.. .Творец всегда изображается в творении, и часто против воли
своей... ,

.. .Ты берешься за перо и хочешь быть автором: спроси же
у самого себя, наедине, без свидетелей, искренно: каков я? ибо ты
хочешь писать портрет души и сердца своего.

Когда ты хочешь писать портрет свой, то посмотрись прежде
в верное зеркало.* может ли быть лице твое предметом искусства,
которое должно заниматься одним изящным, изображать красоту,
гармонию и распространять в области чувствительного приятные
впечатления? Если творческая натура произвела тебя в час небреже-
ния или в минуту раздора своего с красотою, то будь благоразумен,
пе безобразь художниковой кисти—оставь свое намерение.
Но если всему горестному, всему угнетенному, всему слезящему
открыть путь в чувствительную грудь твою; эсли душа твоя может
возвыситься до страсти к добру, может питать в себе святое, ника-
кими сферами неограниченное желание всеобщего блага,—тогда смело
призывай богинь парнасских, — они пройдут мимб великолепных
чертогов и посетят твою смиренную хижину, — ты не будешь бес-
полезным писателем, — и никто из добрых не взглянет сухими глазами
на твою могилу.

Я уверен, что дурной человек не может быть хорошим автором.

1793 г. Что нужно автору. Соч., т. VII, стр. 13.

Чувствительное сердце есть богатый источник идей: ежели разум
и вкус помогают ему, то успех несомнителен, и знаменитость ожи-
дает писателя.

1803 г. Чувствительный и холодный. Два характера. Там же, т. IX, стр. 236.

ЭСТЕТИКА ПРИРОДЫ

Я всегда думал, что дальнейшие успехи просвещения должны
более привязать людей к домашней жизни. Не пустота ли душевная
вовлекает нас в рассеяние? Первое дело истинной философии есть
обратить человека к неизменным удовольствиям натуры.

1791—1801 it. Письма русского путешественника. Там же, т. V, стр. 202.

Луга, лес, река, буерак, холм лучше французских и английских
садов. Все сии маленькие дорожки, песком усыпанные, обсаженные
березками и липками, производят во мне какое-то противное чув-
ство. Дерево пересаженное, обрезанное подобно невольнику с золо-
тою цепью. Мне кажется, что оно не так и зеленеет, не так
и шумит в веянии ветра, как лесное. Я сравниваю его с таким
человеком, который смеется без радости, плачет без печали, ласкает
без любви. Натура лучше нашего знает, где расти дубу, вязу, липе;
человек мудрит и портит.

1791 г. Деревни. «Моск. Журнал», ч. III, стр. i59.

Нет, нет! я никогда не буду украшать природы. Деревня моя
должна быть деревнею — пустынею. Дикость для меня священна;
она возвеличивает дух мой.

Тг£м же.

Что суть искусства?—Подражание натуре. Густые, сросшиеся
ветви были образцом первой хижины и основанием архитектуры;
ветер, веявший в отверстие сломанной трости или на струны лука,
и поющие птички научили нас музыке; тень предметов — рисованию
и живописи. Горлица, сетующая на ветви об умершем дружке своем,
была наставницею первого элегического поэта; подобно ей, хотел
он выражать горесть свою, лишась милой подруги,— и все песни
младенчественных народов начинаются сравнением с предметами
или действиями натуры.

1793г. Нечто о науках и искусствах и просвещении. Соч..т. VII, стр. 23,

ГЕМА В ИСКУССТВЕ

...В повествовании о временах отдаленных есть какая-то неизъяс-
нимая прелесть для нашего воображения: там источники поэзии’
Взор наш в созерцании великого пространства не стремится ли обык-
новенно— мимо всего близкого, ясного — к концу горизонта, где
густеют, меркнут тени п начинается непроницаемость?

История государства Российского, ггзд. 2, 1818, т. I, стр. XXIII.

Вет предмета столь бедного, чтобы искусство уже но могло в нем
ознаменовать себя приятным для ума образом.

Тая оке, стр. XX.

Желая украсить гроб сего любезного Поэта [И. Ф. Богдановича;
собственными его цветами, напомним здесь любителям русского стихо-
творства лучшие места Душеньки. Она не есть поэма героическая;
мы не можем, следуя правилам Аристотеля, с важвостию рассматри-
вать ее басню, нравы, характеры и выражение их; не можем,
к счастию, быть ь сем случае педантами, которых боятся грации
и любимцы их. -Душенька есть легкая игра воображения, основан-
ная на одних правилах нежного вкуса, а для них нет Аристотеля.

1803 г О Богдановиче и его сочинениях. Соч.. т. VIII, стр. 161.

язык

Некоторые извиняются худым знанием русского языка: это изви-
нение хуже самой вины. Оставим нашим любезным светским дамам
утверждать, что русский язык груб и неприятен; что charmanI
и seduisant, expansion и vapeurs не могут быть на нем выра-
жены. и что, одним словом, не стоит труда знать его. Кто смеет
доказывать дамам, что они ошибаются? Но мужчины не имеют
такого любезного права судить ложно. Язык наш выразителен не
только для высокого красноречия, для громкой живописной поэзии,
но и для нежной простоты, для звуков сердца и чувствительности.
Он богатее гармоппею, нежели французский; способнее для излияния
души в тонах; представляет белее аналогических слов, то есть
сообразных с выражаемым действием: выгода, которую имеют одни
коренные языки! Беда наша, что мы все хотим говорить по-фран-
цузски и на думаем трудиться над обрабатыванием собственного
языка: мудрено ли, что пе умеем изъяснить нм некоторых тонко-
стей в разговоре? Один иностранный министр сказал при мне, что
Язык а

«язык наш должен быть весьма темен, ибо русские, говоря им, по
его замечанию, не разумеют друг друга, и тотчас должны прибегать
к французскому». Не мы ли сами подаем повод к таким нелепым
Заключениям? — Язык важен для патриота.

1802 г. О любви к отечеству и народной гордости. Соч., т. VII, стр. 121.

Сколько времени потребно единственно на то, чтобы совершенно
овладеть духом языка своего? Вольтер сказал справедливо, что
в шесть лет можно выучиться всем главным языкам, но что всю
жизнь надобно учиться своему природному. Нам, русским, еще более
труда, нежели другим. Француз, прочитав Монтаня, Паскаля, пять
или шесть авторов века Людовика XIV, Вольтера, Руссо, Томаса,
Мармонтеля, может совершенно узнать язык своё во всех формах;
но мы, прочитав множество церковных и светских книг, соберем
только материальное или словесное богатство языка, который ожи-
дает души и красот от художника.

1803 г. Отчего в России мало авторских талантов. Там же, стр. 195.

Русский кандидат авторства, недовольный книгами, должен за-
крыть их и слушать вокруг себя разговоры, чтобы совершеннее узнать
язык. Тут новая беда: в лучших домах говорят у нас более по-
французски! Милые женщины, которых надлежало бы только под-
слушивать, чтобы украсить роман или комедию любезными, счаст-
ливыми выражениями, пленяют нас не русскими фразами. Что я;
остается делать автору? — выдумывать, сочинять выражения; угады-
вать лучший выбор слов; давать старым некоторый новый смысл,
предлагать их в новой связи, но столь искусно, чтобы обмануть
читателей и скрыть от них необыкновенность выражения!

Там же, стр. 196.

Французский язык весь в книгах (со всеми красками и тенями,
как в живописных картинах), а русский только отчасти; французы
пишут, как говорят, а русские обо многих предметах должны еще
говорить так, как напишет человек с талантом.

Там же, стр. 197.

Язык и словесность суть не только способы, но и главные
способы народного просвещения.

Речь, произнесенная в торжественном собрании Имп. Росс. Академии
5IXII1818 г. Там же, т. IX, стр. 267.

Богатство языка есть богатство мыслей; ...он служит первым
училищем для юной души, незаметно, но тем сильнее впечатлевая
в ней понятия, на коих основываются самые глубокомысленные
науки; .. .сии науки занимают только особенный, весьма немного-
численный класс людей, а словесность бывает достоянием всякого,
кто имеет душу; .. .успехи наук свидетельствуют вообще о превос-
ходстве разума человеческого, успехи же языка и словесности сви-
детельствуют о превосходстве народа, являя степень его образова-
ния, ум и чувствительность к изящному.

Речь, произнесенная в торжественном собрании Пмп. Росс. Академии
5/XII 1818 г. Сон., т. IX, стр. 267.

Пичужечки — не переменяй, ради бога не переменяй!.. Имя пичу-
жечка для меня отменно приятно потому, что я слыхал его в чистом
поле от добрых поселян. Оно возбуждает в душе нашей две любез-
ные идеи: о свободе и сельской простоте. К тону басви твоей нельзя
прибрать лучшего слова. Птичка почти всегда напоминает клетку,
следственно неволю. Пернатая есть нечто весьма неопределенное.
Слыша это слово, ты еще не знаешь, о чем говорится: о струсе или
колибри.

То, что не сообщает нам дурной идеи, не есть низко. Один мужик
говорит пичужечка и парень: первое приятно, второе отвратительно.
При первом слове воображаю красный летний день... птичье
гнездо. • пеночку и покойного селянина, который с тихим удоволь-
ствием смотрит на природу и говорит: Вот гнездо! вот пичужечка!
При втором слове является моим мыслям дебелый мужик, который
чешется неблагопристойным образом или утирает рукавом мокрые
усы свои, говоря: Ай, napentt что за квас! Надобно признаться, что
тут нет ничего интересного для души нашей!—Итак, любезный мой
[Иван Иванович], нельзя ли вместо парня употребить другое слово?

1799 г. Письма Н. if. Карамзина к И. И. Дмитриеву, СПб., 1866, стр. 39.

Некоторые слова имеют особенную красоту для чувствительного
сердца, представляя ему идеи меланхолические и нелгные.

1802 «. Мысли об уединении. Сои,, т. VII, стр. 202.

Перевод ваш, любезнейший князь, читал я с живейшим уча-
стием: он хорош; со временем будет у вас более легкости в слоге.
Liberalite принадлежит к неологизму нашего времени. Я не мастер
переводить такие слова. Знаю свободу, из нее можно сделать свобод-
ность, если угодно. Liberal в нынешнем смысле свободный: а законно-
свободный есть прибавок.

1818 г. Письмо к П. А. Вяземскому, от 8[1V. «Старина и Новизна*,
1897, кн. 1, стр. 49.

Смело переведите regence, regent, правление и правитель, a gou- •
vernement — правительство, administratif — управительный; но attri-
bution— лучше принадлежность, нежели присвоение, которое значит
другое. Fonciere — не поземельная, а недвижимая. Не сказал бы я
ни узаконитъея, ни укорениться: лучше вступить в подданство,
сделаться гражданином и проч. Туземец — хорошо.

1818 г. Письмо к П. А. Вяземскому, от 30/V. Там оке, стр. 54.
Давно уже русские говорят: между полями т между полей, сообра-
жаясь иногда с приятностью слуха. Сохрани нас бог от тиранства!
Грамматик должен быть добродушным и жалостливым, особливо
к стихотворцам. Ах! они и так нередко стенают от упругости длин-
ных слов в языке русском: на что их обременить лишними слогами?
Пег, у нас не каменные сердца; пет! Грамматик чувствительный,
и даже справедливый, с обыкновенною искренностию скажет им:
пишите смело между каминов и лилей, вы, невинные дети аполло-
новы! Пишите, как вам угодно — как вам угодно, друзья мои!..
О торжество чувствительности даже и в самой грамматике!

1803 1. Величий муж русской грамматики. Соч., т. VIII, стр. 128.

РУССКАЯ И ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКАЯ культура

Сходствуя с другими европейскими народами, мы и разнствуем
с ними в некоторых способностях, обычаях, навыках, таи, что хотя
и не можно иногда отличить россиянина от британца, но всегда
отличим россиян от британцев: во множестве открывается народное.
Сию истину отнесем и к словесности: будучи зерцалом ума и чув-
ства народного, она также должна иметь в себе нечто особенное,
незаметное в одном авторе, но явное во многих. Имея вкус фран-
цузов, имеем и свой собственный: хвалим, чего они не хвалят; мол-
чим, где очи восхищаются. Есть звуки сердца русского, есть игра
ума русского в произведениях нашей словесности, которая еще более
отличится ими в своих дальнейших успехах.

Речь, проичкесеиная ла торжественном собрании Вмп. Росс. Академии
51X11 1818 к Там пев, т. IX, стр. 276.

Молодые писатели нередко подражают у нас иноземным, ибо
думают, ложно или справедливо, что мы еще не имеем великих
образцов искусства: если бы сии писатели не знали творцов чуже-
земных, что бы сделали? — лсдралсалм бы своим; но и тогда списки
их остались бы бездушными. А кто рожден с избытком внутренних
сил, гот и ныне, начав подражанием, свойственным юной.слабости, бу-
дет наконец сам собою — оставит путеводителей, и свободный дух его,
как орел дерзновенный, уединенно воспарит ь горних пространствах.

Там же, стр. 277.

Англичане знают французский язык, но не хотят говорить им,
и я теперь крайне жалею, что так худо знаю английский. Какая
разница с нами! У нас всякий, сто умеет только сказать «Comment
vous portez-voua?», * без всякой нужды коверкает французский язык,
чтобы с русским не говорить по-русски; а в нашем, так называе-
мом хорошем обществе без французского языка будешь глух и нем.

* Яе.игвод.' Как вы себя чувствуете?

Не стыдно ли? Как не иметь народного самолюбия? Зачем быть
попугаями и обезьянами вместе? Наш’язык и для разговоров, право,
. не хуже других; надобно только, чтобы наши умные светские люди,
особливо же красавицы, поискали в нем выражения для своих
мыслей. Всего же смешнее для меня наши остроумцы, которые хотят
быть французскими авторами. Бедные! Они счастливы тем, что
француз скажет об них: pour un etranger, monsieur n’ecrit pas
mal! *

1791—1801 «. Письма русского путешественника. Соч., т. V, стр. 138.

НЕМЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА И ТЕАТР

Рамлер напитался духом древнпх, а особливо латинских поэтов.
В одах его есть истинные восторги, гысокое парение мыслей
я язык вдохновения. Только иногда присваивает он себе и чужие
восторги, и заимствует огонь у Горация иди других древних поэтов —
правда, всегда искусным образом. Теперь он уже прожил век поэ-
зии. В новых его пьесах надобно удивляться круглости, чистоте
и гармонии, то есть искусству его в механизме стихотворства;
но в них нет уже пиитического жара, который всегда с летами про-
ходит.

Там оке, т. II, стр. 85.

Клейст есть один из любезных моих поэтов. Весна не была бы
для меня так прекрасна, если бы Томсон и Клейст не описали мне
всех красот ее.

Там же, ст,р. 75.

Натура и поэзия в вечном безмолвии будут лить слезы на урну
незабвенного Геспера! ** Не его ли посвятили музы в учителя невин-
ности и добродетели? Не его ли слава, вечно юная, жить будет и тогда,
когда трофеи завоевателей истлеют во прахе? Предчувствием бес-
смертия наполнялось сердце его, когда он магическим пером своим
писал сип строки.

Рука времени, все разрушающая, разрушит некогда и город,
в котором жил песнопевец, и в течение столетий загладит развалины
Цюриха; по цветы Геснеровых творений не увянут до вечности,
и благовоние их будет пз века в век переливаться, услаждая всякое
сердце...

О вы, одаренные от природы творческим духом! пишите, п ваше
имя будет незабвенно; но если хотите заслужить любовь потомства,
то пишите так, как писал Геснер, — да будет перо ваше посвящено
добродетели и невинности!

Там же, т. III, стр. 85.

* Перевод: для иностранца, господин пишет не плохо.

** На монументе Геснеровом изображены поэзпя н натура в виде двух
прекрасных женщин, плачущих над урною. [Прим. Карамзина.]
Фиеско тронул меня более, нежели Дон-Карлос, хотя сего
последнего видел я на театре и хотя критика отдает ему преимуще-
ство.— Ныне читал я также с великим удовольствием Ифдандовы
драмы, которые можно назвать прекрасными семейственными карти-
нами и которые верно полюбились бы нашей публике, если бы
искусный человек обработал их для русского театра*

1191—1801 и. Письма русскою путешественника. Сач., т. II, стр. 173.

Давно уже не был я тая приятно растрогай, как ныне в театре.
Представляли драму: Ненависть к людям и раскаяние, сочиненную
господином Коцебу, ревельеким жителем. Автор осмелился вывести
на сцену жену неверную, которая, забыв мужа и детей, ушла с лю-
бовником; ио она мила, несчастлива, — и я плакал как ребенок, не
думая осуждать сочинителя. Сколько бывает в свете подобных исто-
рий.' .. Коцебу знает сердце. Жаль только, что он в одно время
заставляет зрителей и плакать и смеяться! Жаль, что не имеет вкуса,
или не хочет его слушаться!

Там оке, стр. 76.

АНГЛИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

В английских поэтах есть еще кькое-то простодушие, не совсем
древнее, но сходное с гомеровским; есть меланхолия, которая изли-
вается более из сердца, нежели из воображения; есть вакая-то стран-
ная, но приятная мечтательность, которая, подобно английскому
саду, представляет вам тысячу неожидаемых вещей.—Самым же
лучшим цветком британской поэзий считается Мильтоново описа-
ние Адама и Евы и Дрэйденова ода на музыку. Любопытно знать
тс, что поэма Мильтонова, в которой столь много прекрасного
и великого, сто лет продавалась, но едва была известна в Англии.
Первый Аддисон поднял ее на высокий пьедестал и сказал:
удивляйтесь!

Там лее, т. V, стр. 205.

Ионг, гроза счастливых и утешитель несчастных, и Стерн, ори-
гинальный живописец чувствительности, заключили фалангу бес-
смертных британских авторов.

Там же, стр. 208.

Примечания достойно то, что одна земля произвела и лучших
романистов, и лучших историков. Ричардсон и Фильдинг выучили
французов и немцев писать романы, как историю жизни, а Роберт-
сон, К)м, Гиббон влили в историю привлекательность любопытг
нейшого романа, умным расположением действий, живописью при-
ключений и. характеров, мыслями и слогом.

Там же, стр. 207.

б Писатели о литературе, т. I 5
По сие время ничто еще не может сравняться с Томсоновыми
Временами года; их можно назвать зеркалом Натуры. Сен-Ламбер
лучше нравится французам; но он в своей поэме кажется мне
парижским щеголем, который, выехав в загородный дом, смотрит
из окна на сельские картины и оиисывает их .в хороших стихах;
а Томсона сравню с каким-нибудь швейцарским или шотландским
охотником, который, с ружьем в руке, всю жизнь бродит по лесам
и дебрям, отдыхает иногда на холме или на скале, смотрит вокруг
себя, и что ему полюбится, что прпрода вдохнет в его душу, то
изображает карандашом на бумаге. Сен-Ламбер кажется приятным
гостем Натуры, а Томсон ее родным и домашним.

1791—1801 и. Письма русском путешественника. Соч., т. V, стр. 204.

ШЕКСПИР И АНГЛИЙСКИЙ ТЕАТР

Шекспир хотел правиться современникам, знал их вкус и угождал
ему; что казалось тогда остроумием, то ныне скучно и противно:
следствие успехов разума и вкуса, на которые и самый великий
гений не может взять мер своих. Но всякий истинный талант, платя
дань веку, творит и для вечности; современные красоты исчезают,
а общие, основанные на сердце человеческом и на природе вещей,
сохраняют силу свою, как в Гомере, так и в Шекспире. Величие,
истина характеров, занимательность приключений, откровение чело-
веческого сердца и великие мысли, рассеянные в драмах британ-
ского гения, будут всегда их магпею для людей с чувством. Я не
знаю другого поэта, который имел бы такое всеобъемлющее, плодо-
творное, неистощимое воображение; и вы найдете все роды поэзии
в шекспировских сочинениях. Он есть любимый сын богини Фанта-
зии, которая отдала ему волшебный жезл свой; а он, гуляя в диких
садах воображения, на каждом шагу творит чудеса!

Еще повторяю: у Англии один Шекспир! Все их новейшие тра-
гики только хотят быть сильными, а в самом деле слабы духом. В них
есть шекспировский бомбаст, а нот шекеппрова гения. В изображении
страстей всегда почти заходят они за предел истины и натуры, может
быть оттого, что обыкновенное, то есть истинное, мало трогает
сонные и флегматические сердца британцев: им надобны ужасы
и громы, резанье и погребения, исступление и бешенство. Нежная
черта души не была бы здесь примечена; тихие звуки сердца без
всякого действия исчезли бы в лондонском партере.

...Нынешние любимые драмы англичан... трогают более содержа-
нием и картинами, нежели чувством и силою авторского таланта. —
Комедии их держатся запутанными интригами и карикатурами;
в них мало истинного остроумия, а много буфонстеа; ?цесь Талия не
смеется, а хохочет. ‘
ФРАНЦУЗСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Должно признаться, что никто и? авторов есьмого-на-деся'п»
века не действовал так сильно на своих современников, как Вольтер.
К чести его ложно сказать, что он распространил сию взаимную
терпимость в верах, которая сделалась характером наших времен,
и наиболее посрамил гнусное лжеверие, которому еще в начале
осьмогопа-десять века приносились кровавые жертвы в нашей
Европе.

Вольтер писал для читателей всякого рода, для ученых и не-
ученых; все понимали его, и все пленялись им. Никто не умел
столь искусно показывать смешного во всех вещах, и никакая
философия не могла устоять против Волыеровой иронии. Публика
всегда была на ето стороне, потому что он доставлял ей удоволь-
ствие смеяться!—Вообще в сочинениях Вольтерсвых не найдем мы
тех великих идей, которые гений натуры, так сказать, нэпосред-
стванно вдыхает в избранных смертных; по сии идеи и понятны
бывают только немногим людям, и потому самому круг действия их
весьма ограничен. Всякий любуется парением весеннего жаворонка;
но чей взор дерзнет за орлом к солнцу? Кто не чувствует красот
За.иры?*в» многие ли удивляются Стеллу? *

1731—1801 п. Hucuia русскою лу.пешестеенкиха. Сеч., т. Ш, стр. 157.

Французские поэты имеют тонкий, нежный вкус, и а искусстве
писать могут служить образцами. Только в рассуждении изобретения,
жара и глубокого чувства натуры. — простите мне священные теки
Корнелей, Расинов и Вольтеров! — должны они уступить преимуще-
ство англичанам и немцам. Трагедии их наполнены изящными кар-
тинами, в koi орых весьма искусно подобраны краски к краскам, тени
к теням; но я удивляюсь им по большей части с холодным сердцем.
Везде смесь естественного с романическим; везде mes Тепл, ma foi
везде греки и римляне a la Fran^oise, которые тают в любовных
восторгах, иногда философствуют, выражают одну мысль разными
отборными словами и, теряясь в лабиринте красноречия, забывают
действовать.

Там оке, т. IV, стр. 123.

Коротко сказать, творения французской Мельпомены славны —
и будут всегда славны — красотою слега и блестящими стихаии; но
если трагедия должна глубоко трогать наше сердце или ужасать
душу, то соотечественники Вольтеровы не имеют, может быть, ни
двух истинных трагедий — и д’Аламберт сказал весьма справед-
ливо, что все их ниесы сочинены более для чтения, нежели для
театра.

Там же, стр. 124.

* Тогда я так думал. [Ярьжеч. Карамзина.]

6х
Читая Шекспира, читая лучшие немецкие драмы, я живо вообра-
жаю себе, как надобно играть актеру и как что произнести; но при
чтении французских трагедий редко могу представить себе, как
можно в них играть актеру хорошо, или так, чтобы меня тронуть.

1791—1801 п. Письма русского путешественника. Соч., т. II, стр. 77.

Если французы оставили,наконец, свое старое худое мнение о немец-
кой литературе (которое некогда она в самом деле заслуживала, то есть
тогда, как немцы прилежали только к сухой учености), — если знаю-
щие и справедливейшие из них соглашаются, что немцы не только
во многом сравнялись с ними, но во многом и превзошли их: то,
конечно, произвели это отчасти Виландовы сочинения, хотя и нехо-
рошо на французский язык переведенные.

Там же, стр. 159,

КРИТИКА

Никто не предпишет законов публике: она властна судить и книги,
и сочинителей; но ее мнение всегда ли ясно, всегда ли определи-
тельно? Сие мнение ищет опоры: если Академия посвятит часть
досугов свопх критическому обозрению российской словесности, Л удо-
влетворит, без сомнения, и желанию общему и желанию писателей,
следуя правилу, внушаемому нам и любовию к добру, и самою лю-
бовию к изящному: более хвалить достойное хвалы, нежели осуждать,
что осудить можно. Иногда чувствительность бывает без дарования,
во дарование не бывает без чувствительности: должно щадить ее.
Употребим сравнение не новое, но выразительное: что дыхание
хлада для цветущих растений, то излишно строгая критика для юных
способностей души: мертвит, уничтожает; а мы должны оживлять
и питать— приветствовать славолюбие, не устрашать его: ибо оно
ведет ко славе, а слава автора принадлежит отечеству. Пусть низкое
самолюбие утешает себя нескромным охуждением, в надежде возвы-
ситься уничижением других: но вам известно, что самый легкий ум
находит несовершенства; что только ум превосходный открывает
бессмертные красоты в сочинениях.

Речь, проиенесепкая на торжественном собрании Ими. Росс. Академии
5jXII 1818 г. Там оке, т. IX, стр. 271.

ИСТОРИК И КРИТИК

Критика заградит уста легкомысленному историку, обязанному
представлять единственно то, что сохранилось от веков в летописях,
в архивах. Древние имели право вымышлять речи согласно с харак-
тером людей, с обстоятельствами: право, неоцененное для истинных
дарований, и Ливий, пользуясь им, обогатил свои книги силою ума,
красноречия, мудрых наставлений. Но мы, вопреки мнению аббата
Мабли, не можем ныне витийствовать в истории. Новые успехи
разума дали нам яснейшее понятие о свойстве и дели ее; здравый
вкус установил неизменные правила и навсегда отлучил дееписание от
ноэмы, от цветников красноречия, оставив в удел первому быть верным
зерцалом минувшего, верным отзывом слов, действительно сказанных
героями веков. Самая прекрасная выдуманная речь безобразит историю.

1818 г. История государства Российского, изд. 2, т, I, стр. XVIII.

ЧИТАТЕЛЬ И КНИГА

Любопытный пожелает, может быть, знать, какого рода книги у нас
более всего расходятся? Я спрашивал о том у многих книготорговцев,
и все, не задумавшись, отвечали: «романы!» Не мудрено: сей род сочине-
ний, без сомнения, пленителен для большой части публики, занимая
сердце и воображение, представляя картину света и подобных нам
людей в любопытных положениях, изображая сильнейшую и притени
самую обыкновенную страсть в ее разнообразных действиях. Не вся-
кий может философствовать или ставить себя на месте героев
истории; но всякий любит, любил или хотел любить, и находит
в романическом герое самого себя. Читателю кажется, что автор
говорит ему языком собственного его сердца; в одном роман питает
надежду, в другом приятное воспоминание. В сем роде у нас, как
известно, гораздо более переводов, нежели сочинений, и, след-
ственно, иностранные авторы перебивают славу у русских.

1802 *. О книжной торговле и любви к чтению в России.
Соч., т. VII, стр. 217.

И романы, самые посредственные, — даже без всякого таланта
писанные, способствуют некоторым образом просвещению. Кто пле-
няется Никанором, злосчастным дворянином, тот на лестнице умствен-
ного образования стоит еще ниже его автора, и хорошо д мает, что
читает сей роман; ибо, без всякого сомнения, чему-нибудь научается
в мыслях или в их выражении.

Там же, стр. 218.

Всякое приятное чтение имеет влияние на разум, без которого
ни сердце не чувствует, ни воображение не представляет. В самых
дурных романах есть уже некоторая логика и реторика: кто их
читает, будет говорить лучше и связнее совершенного невежды,
который в жизнь свою не '^раскрывал книги. ;

Гал же, стр. 219.

Высказывания из статей и произведений Карамзина в большинстве слу-
чаев воспроизводятся по 4-му изданию собрания его сочинений в 9 томах,
вышедшему в 1834—1835 гг. Источники остальных цитат указаны под текстами.
ВАСИЛИЙ АНДРЕЕВИЧ ЖУКОВСКИЙ

1783—1852

Жуковский выступил в литературе в начале XIX в и работал до 1852 г.
За этот большой промежуток времени существенно изменились и русская лите-
ратуре, и место в ней самого Жуковского. Выступив в качестве «литератур-
ного Коломба Руси, открывшего ей Америку романтизма и поэзпи» (Белин-
ский), Жуковский в своих воззрениях па искусство оставался на почве э стетики
классицизма XVIII в. Ощущение несоответствия своих эстетических взглядов
собственной эстетической практике заставляло его все время работать над вопро-
сами философии искусства. Б 1810-е годы оп знакомится с эстетикой кактпап-
ствв, а к концу 1810-х годоз уже изучает эстетику немецких роман-
тиков мистического срыла. В 40-в годы романтизм Жуковского прп-
>бретает ярко выраженный реакционный и религиозный характер. Свои взгляды
на природу искусства Жуковский в 40-е годы изложил в статье «О поэте
и современном его значении (Письмо к Н. В. Гоголю)».

По если в статье «Ппсгмо к П. В. Гоголю» все его взгляды последнего периода
сведены в систему, то высказывания его за предшествующий период часто
носят случайный характер, разбросаны как в его критических статьях, печа-
тавшихся им в 1800-х годах в <• Вестнике Европы», так и в его писыи ах и в стихах
Историческое их гзучеипе дает возможность установить общую эволюцию его
в статье «Письмо к В. Б. Гоголю».
ПОЭЗИЯ И ОБЩЕСТВЕННЫЙ СТРОЙ

Друзья, тот стихотворец горе,
В ком без похвал восторга нет.
Хотеть, чтоб нас хвьлнл весь свет,
Не то же ди, что выпить море?
<..............................)

Друг Пушкин, счастлив, кто поэт. • •
Его блаженство прямо с неба;
Оп им не делится с толпой:
Его судья лишь чгда Феба;
Ему ли с пламенной душой
Плоаы святого вдохновенья
К ногам холодных повергать
И на коленях ожидать
От недостойных одобренья?
Один, среди песков, Мемнон,
Седя с возвышенной главою,
Молчит—лишь гордою стопою
Касается ко праху он;

Но лишь денницы появленье
Вдали восток воспламенит, —
В восторге мрамор песнь гласит.
Таков порт, друзья; презренье
В пыли таящимся душам!

. ( ...........................>

...Подале от толпы судей!
Пока мы не смешались с ней,
Свобода друг нам благодатный;
Мы независимо, в тащи
Уютного уединенья,
Богаты ясностью души,
Поем для муз, для наслажденья,
Для сердца верного друзей...

181 i ». Послание- к П, Вязьмс/ыму « В. .1. Пушкину.

У нас все спит: и религия и литература, а правительство дей-
ствует без лас. Поневоле и ты будешь соьным, как ни таращ глаз,
ничего не заметишь.

' 1828 t. Письмо к А. Воейковой. «Русек. Архива, 1875, стр. 3‘20.
ПРИРОДА ИСКУССТВА

Мне рок судил брести неведомой стезей,
Быть другом мирных сел, любить красы природы;
Дышать под сумраком дубравной тишиной,
И, взор склонив на пенны воды,
Творца, друзей, любовь и счастье воспевать.
О песни, чистый плод невинности сердечной!

Блажен, кому дано цевницей оживлять

Чэсы сей жизни скоротечной;

Кто в тихий утра час, когда гуманный дым
Ложится по полям и холмы облачает,
И солнце, восходя, по рощем голубым

Спокойно блеск свой разливает,

Спешит, восторженный, оставя сельский кров,
В дубраве упредить пернатых пробужденье,
И, лиру ссглася с свирелью пастухов,
йоет светила пробужденье,..

Так, петь есть мой удел..'.

ДЯ06 », Вечер,

Поэзии чвс-от-часу делается для меня чем-то возвышенным. Не-
надобно думать, что она только забава воображения... Но опа должна
иметь влияние на душу всего народа, и она будет иметь это благо-
творное влияние, если поэт обратит свой дар к этой цели. Поэзвя
ирннадлежнт к народному воспитанию.

18161. Пнсъно к А. И. Тургеневу. «Русек. Старина», 1883, №9, стр. 54X.

По воздуху вихорь свободно шумит;

Кто зиает, откуда, куда он летит?

ч Из бездны поток выбегает —
Так песнь зарождает души глубина —
И темное чувство, из дивного она
При звуках воспрянув, пылает.

1818 «• Граф Габсбургский.

Что наш язык земной пред дивною природой?
С какой небрежною и легкою свободой
Она рассыпала повсюду красоту
И разновидное с единством согласила!

Ес где, какая кисть ее изобразила?

Едва, едва одну ее черту

С усилием поймать удастся вдохновенью...

Но льзя ли в мертвое живое передать?

Кто мог создание в словах пересоздать?

Невыразимое подвластно ль выраженью?..

Святые таинства, лишь сердце зпаот вас.
Не часто ли в величественный час
Вечернего земли преображенья,—
Когда душа смятенная полна
Пророчеством великого виденья
И в беспредельное унесена,—
Спирается в груди болезненное чувство,
Хотим прекрасное в полете удержать,
Ненареченному хотим названье дать —
И обессиленно безмолвствует искусство!
Что видимо очам — сей пламень облаков,
По небу тихому летящих,
Сие дрожанье вод блестящих,
Сии картины берегов
В пожаре пышного заката —
Сии столь яркие черты —
Легко их ловит мысль крылата,
И есть слова для их блестящей красоты.
По то, что слито с сей блестящей красотою,—
Сие столь смутное волнующее нас,
Сей внемлемый одной душою
Обворожающего глас,
Сие к далекому стремленье,
Сей миновавшего привет
(Как прилетевшего незапно дуновенье,
От луга родины, где был когда-то цвет,
Святая молодость, где жило упованье),
Сие, шепнувшее душе воспоминанье
О милом, радостном и скорбном старины,
Сия сходящая святыня с вышины,
Сие присутствие созхателя в созданье,—
Какой для них язык?.. Горе душа летит.
Все необъятное в единый вздох теснится,
И лишь молчание понятно говорит.

18J9 ». Нееыраачкм.

.Стихи Державина:

За слова меня пусть гложет,
За дела сатирик чтит,

...не имеют, по моему мнению, никакого ясного смысла: ошибки
писателя не извиняются его человеческими добродетелями; и само-
любие порта, оскорбленное критикою, не утешится, когда он сам
себе или Аристарх ему скажет: ты негодный поэт, но человек поч-
тенный.

Но то, что сказал Пушкин о стихах Державина, весьма значи-
тельно, — оно будет теперь главным предметом моей с тобою беседы..»
Хочу длинным обходом пригти с тобою к выражению Пушкина: слови
поэта суть уже дела ею.

.. .Третья способность души (после ума и води), творчество., потому
должна быть ноставлепа степенью выше ума и воли, что ее действия
не следуют никакому чуждому побуждению, а непосредственно из
души истекают,— в пей наиболее выражается божественность про-
исхождения душа человеческой, которого признак есть сие стрем-
ление творить из себя, себя выражать в своем создании, без всякого
постороннего повода, по одному только вдохновению, которое не есть
нп "м, ни воля, но и то и другое, соединенное с чем-то самобыт-
ным, так сказать, свыше, без ведома нашего, на нас налетающим,
другому высшему порядку принадлежащим.

...Теперь мы дошли до крайней точки нашего обхода, и можем,
возвратясь назад, сказать что-нибудь путное о выражении Пушкппа:
слова поэта суть уже ею дела. Для этого надобно, однако, еще предва-
рительно объяснить: что такое дела поэта, что такое поэт или худож-
ник, что есть художество и где его источник!

Я позволю себе здесь повторить то, чтс было мною сказано в другом
месте: Руссо говорит: il п’у a de beau quo се qui n’est pcs; прекрасно
только то, чею нет. $то не значит: только то, что не существует! пре-
красное существует, но его нет, ибо оно, так сказать, нам является
единственно для того, чтобы исчезнуть, чтобы нам сказаться, оживить,
обловить душу,— но его ни удержать, ни разглядеть, ни постигнуть
мы ие можем; оно не имеет ни пмепи, пи образа: оно посещает нас
в лучшие минуты жизни — величественное зрелище природы, еще более
величественное зрелище души человеческой, очарование счастия,
вдохновение несчастия и пр. производит в нас сив живые ощущения
прекрасного, и весьма понятно, почему почти всегда соединяется с ним
грусть — но грусть, не приводящая в уныние, а животворная, слад-
кая, какое-то смутное стремление — это происходит от его скоротеч-
ности, от его невыразимости, от его необъятности. Прекрасно только
то, чею нет, — в эти минуты тревожно-живого чувства стремишься
,не к тому, чем оно произведено и что перед тобою, но к чему-то
лучшему, тайному, далекому, что с пим соединяется и чего в кем
нет, но что гдо-то. и для одной души твоей, существует. .

И это стремление есть одно из невыразимых доказательств
бессмертия: иначе отчего бы в минуту наслаждения не пметь
полноты н ясности наслаждения? Нет! эта грусть убедительно
говорит нам. что прекрасное здесь пе. дома, что оно только мимо
пролетающий благовеститель лучшего: оно есть восхитительная
тоска по отчизне, темная память об утраченном, искомом и со
временем достижимом Эдеме; оно действует на нашу душу пе одним
присутственным настоящим, но и пеяспым, в одно мгновенье
олияаиым воспоминанием всего прекрасного в прошедшем и гайпым
ожиданием лучшего в будущем.

...Этно прекрасное, которою нет в окружающем нас вещественном
мире, но которое в нем находят душа маша, пробуждает ее твор-
ческую силу. Душа беседует с созданием, и создание ей откликается.
Но что же этот отзыв создания? Не голос ля самого создателя? Все
мелкие, разрозненные пали видимого мира сливаются в одно гар-
моническое целое, в одни, сам по себе несущественный, ио ясно
душою нашею видимый образ. Что же этот несущественный образ?
Красота. Что же красота? Ощущение и слышание душою бога в соз-
дании.

...Сие ощущение и выражение прекрасного, сие пересоздание
своими средствами создания божия ость художество. Что же такое
художнике Творец; и цель его не иное что, как самое это творение,
свободное, вдохновенное, ни с каким посторонним видом несоеди-
неняое- В чем состоит акт творения! В осуществлении идеи творца.
Верховный художник в самом себе почерпнул и идею и материал
создания; земной художник, творя, также осуществляет свою идею,
но материалы и для самой идеи, и для ее осуществления он заим-
ствует уже из существующего, ему подлежащего творения божия;
творат же он потому, что ио натуре души своей ощущает ь себе
к тему неодолимое, врожденное стремление. Какие его способы
и материалы? Способы: художество в разных видах, поэзия, живо-
пись, музыка, ваяние; его материалы: слово, краска, согласие зву-
ков. твердая масса. Самое высшее из произведений художества есть
то,когда художник вырая:ает пе только собственную идею, но в своей
идее и самого верховного творца; самое пвзшее то, когда ои с раб-
скою точностйю повторяет видимое творение; между сими двумя
крайностями оттенки оесчислеяны, начиная от сходного во всех
подробностях изображения насекомого, до вдохновенного изображе-
ния троицы. Красота художественного изображения состоит в истине
выражения, то есть в яспостн идеи и в ео гармоначеском согласии
с материальным художественным ее образом, который, с своей стороны,
должен быть согласен с образцом, заимствованным из создания внеш-
него.

Художество в тесном смысле довольствуется только этою отно-
сительною истиною; но художество в обширном, высшем значении
имеет предметом красоту высшую. Переводя на свое второбытное
создание то, что он находит вокруг себя в создании первобытном,
художник, повторяю, должен выражать не одну собственную, чело-
веческую идею, не одну свою душу, но в ней и идею создателя, дух
божий, все созданное проникающий.

Оставив все прочие художества в стороне, обратимся теперь
к тому, которого материал есть слово ъ которое между всеми должно
занимать высшую степень, ибо оно непосредственнее всех их из души
истекает, — к поэзии; материалы других заимствуются извве, мате-
риал поэта — слово (образ, тело идеи) прямо из души переходит в форму
материальную; прибавлю: все другие художества не иное что. как
поэзия в разных видах.

Итак, слово. Основываясь на том, что сказано выше о художнике
и художестве, мыдо'жмы согласиться, что выражение Пушкина:
слова поэта суть уже дела его, заключает в себе смысл глубокий.
Так: слова поэта — дола поэта. Не принадлежа к разряду дел, ?.аклю-
чающихся в тесном кругу ежедневного, они могут быть рассматри-
ваемы и в смысле художественного произведения (более тесном),
и в смысле самого художника (более обширно>и). В первом отноше-
нии, если художественные произведения удовлетворяют всем требо-
ваниям искусства, то художник прав: он совершил свое дело, произ-
ведя прекрасное, которое одно есть предмет художества. В другом,
обширнейшем смысле, дела художника относятся не к одному его
произведению, но к его собственному высшему призванию.

Обыкновенно, рассуждая о художествах, оставляют в стороне
художника, и творца рознят с творением. Можно ли допускать или
оправдывать такой разрыв, не знаю — по крайней мере не в теории,
определяющей не то, что может быть и бывает, а то, что всегда
должно быть. Поэт творит словом, и это творческое слово, вызван-
ное вдохновением из идеи, могущественно владевшей душою поэта,
стремительно переходя в другую душу, производит в ней такое же
вдохновение и ее также могущественно объем лет; это действие не
есть ни умственное, ни нравственное, — оно просто власть, которой
мы ни силою воли, ни силою рассудка отразить не можем. Поэзия,
действуя на душу, не дает ей ничего определенного: это не есть ни
приобретение какой-нибудь новой, логически обработанной идеи, ни
возбуждение нравственного чувства, ни его утверждение положитель-
ным правилом; нет, это есть тайное, всеобъемлющее, глубокое дей-
ствие откровенной красоты, которая всю душу обхватывает и в ней
оставляет следы неизгладимые, благотворные или разрушительные,
•смотря по свойству художественного произведения, или, вернее, смотря
по духу самого художника.

Если таково действие поэзии, то сила производить его, данная
поэту, должна быть не иное что, как призвание от бога; есть, так
сказать, вызов от создателя вступить с ним в товарищество созида-
ния. Творец вложил свой дух в творение: поэт, его посланник, ищет,
находит и открывает другим повсеместное присутствие духа божия.
Таков истинный смысл его призвания, его великого дара, который
в то же время есть и страшное искушение, ибо в сей силе для,полета
высокого заключается и опасность падения глубокого.

Вопрос: исполнит ли порт свое призвание, если, живя с откро-
венными очами посреди чудес творения, будет иметь предметом одну
только роскошь этой внутренней поэтической жизни и то несказан-
ное самонаслажденае, которое вполне объемлет и удовлетворяет душу
в те минуты, когда она горит вдохновением творчества? Исполнит
ли поэт свое призвание, когда, с одной стороны, будет иметь в виду
одно только художественное совершенство произведений своих, а с дру-
гой •—только успех, то есть гордое самоубеждение в своем превос-
ходстве, и чародейную сладость хвалы и славы? Есть что-то чувствен-
ное, что-то унизительное, есть какое-то эгоистическое сибаритство
в этом самобоготворении, в этой оргии самолюбия, в этом упоении
самонаслаждения, которое в своих действиях так же гибельно для души,
как пьянство для силы телесной.

Спросят: кто же из поэтов вполне осуществил идеал поэта? Ответ
самый простой: ник:о. Еще ни один ангел не сходил с неба играть
перед людьми па лире и печатать свои стихотворения у Дидота ели
Глазунова. Но здесь главное не и достижении, а в стремлении достиг-
нуть. В произведениях художества мы наслаждаемся красотою созда-
ния, прелестию частей, гармониею целого, и тому подобное, но все
это есть одна низшая, так сказать, материальная сторона нашего
наслаждения: мы можем дать себе отчет в том, что нас увлекает,
можем указать на возвышенность или приятность содержания, на
точность, живость, необыкновенность выражения, па музыку слов;
но то, что безотчетно п неуловимо, и что, однако, всему этому дает
жизнь, это есть дух поэта!, в создании его тайно ^присутственный.
И если он ость дух чистоты, если художественное создание (какой
бы, впрочем, ни был предмет его) проникнуто им так же, как обра-
зец его, божие создание, духом создателя, то и действие его (дем
порта, заключенное в его слове) будет благодатно, как действие неиз-
глаголанпою мироздания на душу, отверстую его святыне. Не в том,
что составляет содержание поэтического произведения, заключается
его нравственно-образовательное на нас влияние, а в том, что есть
сам порт (сколько бы, повторяю, его личность ни далека была от
избранного им предмета); увлекаемые прелестью его создания,
мы нечувствительно проникаемся его верою, его любовию, его
возвышенностию и чистотою, и они по тайному сродству оста-
ются в слиянии с нами, как последний результат поэтического насла-
ждения.

.. .Поэт в выборе предмета не подвержен никакому обязующему
направлению. Поэзия живет свободою; утратив непринужденность
(похожую часто на причудливость и своевольство), он? теряет пре-
лесть; всякое намерение произвести то или другое определенное, но
стороннее действие, нравственное, поучителььое или (как нынче мода)
политическое, дает движениям фантазии какую-то неповоротливость.—
тогда как она должна легкокрылою ласточкою, с криками радости,
летать между небом и землею, все посещать климаты и уносить за
собою нашу душу в этот чистый эфир высоты, на освежительную,
беззаботную прогулку по всему поднебесью. 1

Но иоэт, свободный в выборе предмета, не свободен отделить от
него самого себя: что скрыто внутри его души, то будет вложепо
тайно, безпамеренно и даже кротввонамеренно и в его создание: что
он сам, то будет и его создание. Если оп чист, то и мы не осквер-
нимся, какие бы образы, нечистые или чудовищные, ни представлял
он нам как художник; но и самое святое подействует на нас как
отрава, когда оно нам выльется из сосуда души отравленной.

.. .И? всего сказанного выше легко определить, что такое дело
поэта — как в тесном, так и в обширном его значении. С одной
стороны, то есть в тесном смысле художественною произведения, оно
состоит в одном исполнении, более или мвнео совершенном, условии
искусства; с другой, то есть в обширном смысле самого художества,
оно зак лючает в себе и действие, ьроизводвмое духом поэта. Подтверждая
здесь то, что так прекрасно и справедливо сказал ты в письме своем,
назван искусство примирением с жизнию, спрашиваю: поэзия в наше
время соответствует ли этому определению?Нет! Поэзия вашего времени
имеет и весь ею характер — характер вулканической разрушитель-
ности в корифеях и материальной плоскости в их последователях. Уже
нет той поэзии, которая некогда была возвеличением, убранством
и утехою жизни, которая, с одной стороны, стремила душу к высо-.
кому, идеальному и благородство вала жизнь, украшая ее строгую,
часто печальную существенность лилейным венком надежды, а с дру-
гой— беззаботно играла с жизнию, забавляя ее, как младенца, фан-
тастическими созданиями, светлыми видениями, подобными в красоте
Своей минутным цветам луга, радующим взор и претворяющим в бла-
говоние воздух. Такое беззаботное наслаждение поэзиею теперь назы-
вается ребячеством. Меланхолическая разочарованность Байрона,
столь очаровательная в его изображениях и столь пленяющая глу-
бокою (хотя иногда и вымышленною) грустью поэта, истощившись
в притворных подражаниях, уступила место равнодушию, которое
уже но презрение и не богохульный бунт гордости (в них есть
еще что-то поэтическое, потому что есть сила), а пошлая расслаб-
ленность души, произведенная не бурею страстей и не бедствиями
жизни, а просто неспособностию верить, любить, постигать высо-
кое, нсспособностию предаваться какому бы то ни было очаро-
ванию. Это самодельное равнодушие, которым так вокетст вуют в паше
время поэты, относится к мрачной разочарованности Байрона, как
мелкая, искусственная развалина небывалого замка к огромным облом-
кам Колизея, сокрушенного силою веков, набегами народов и мол-
ниями неба. Теперь поэзия служит мелкому эгоизму; она покинула
свой идеальный мир и, вмешавшись в толпу, потворствует ее стра-
стям, льстит ее деспотическому буйству и, ирсменяв таинственное
святилище своего храма (к которому доступ бывал отворен одним
только ио священным) на шумпую торговую площадь, поет возмути-
тельные песни толпящимся па пей партиям.

Не должно ли, смотря с унынием и тревогою на то, что кругом
нас происходит, терять веру в поэзию и в ее великое земное назна-
чение? Нет! и посреди судорог нашего времени, не заботясь о славе,
ныно уже нежеланной и даже невозможной (поелику сна раздается
всем и каждому, на площади подкупными судьями в отрепьях),
не думая о корысти, которая всех очумила, поэт, верный своему
призванию, скрываясь от толпы, исповедует своему гению:

Но счастия, пе славы здесь
Ищу я — быть хочу крылом могучим,
Подтем липца и родные мне сердца
На высоту, — зарев, победу дня
Предвсзвешающей, великих дум
Воспламенителем, стаголом правды,
Лекарством душ, безверием крушимых,
II сторожем нетленной той завесы,
Которою пред нами горчил мир
Задернут, чтоб порой для смертных глаз
Ее приподымать и святость жпрап
Ярлять во зссп ее красе небесной,—
Вот долг поэта, кот мое ирпзваиье!

Оя не впадает в разочарованность, видя, как торжествуют разоча-
рователи; сн думает про себя:

Что мне до них,
Бесчувственных жильцов земли иль дерзких
Гу бителей всего святого! Мне
Они чужие. Для чего творед
Такой им жалкий жребий избрал, это
Известно одному ему; он благ
И справедлив, обителей есть много
В дому отца—всем будет воздаянье.
По для чего сюда он их послал, —
О, это мне псвятио. Злее* без них
Была ли бы для душ, покорных богу,
Возможна та святая брань, в которой
Мы на земле для неба созреваем?

Мы не за тем ли здесь, чтобы средь тяжких
Скорбей, гонений, видя торжество
Порока, силу зла, и слыша хохот
Бесстыдного разврата, лль насмешку
Безверия, из этой бездны вынесть
3 душе неоскверненной веру в бега?..
Поэзия религии небесной
Сесгра земная, светлел у чезарвый
Маяк, самим создателем зажженный,
Чтоб мы во тьме житейских бурь не сбились
С пути. Поэт, на пламени его
Свой факел зажигай! Тв< н все братья
С тобою заодно засветят каждый
Хранительный свой огнь, и будут здесь
Они яо всех странах и временах
Для всех племен звездами пулевыми;

При блеске лх, что б труженик земной
' , Ни испытал, — душой он зе падет,

И вера в лучшее в нем не погибнет.
И пусть разрушено земное счастье,
Обмануты ласкавшие надежды,
П чистые обру.аны мечты...

Об нпх ли сетовать? 1аков удел
Всего, всего прекрасного земного!..
Но не умрет жпвал песнь твоя;

Во всех веках и поколеньях будут
Ей отвечать возвышенные души...
Поэт, будь тверд! душою не'дремли!
Поэзия есть бог в святых мечтах земли.

1848 «. Огилми к И. Н. Гогыю, сту. ЭД.

Скажите от мепя Майкову, что он со своим прекрасным талан-
том может начать разряд новых русских поэтов, служащих высшей
правде, а на материальной чувственности; пускай оп возьмет себе
за образец Шекспира, Данто, а из древних — Гомера и Софокла;
пускай напитается историею и знанием природы, и более всею зна-
нием Руси, которую нам создала ее история, Руси, богатой будущим...
я пускай, скопив это сокровище зианий, это сокровище материалов для
поэзии, пускай проникнет свою душу святынею христианства, без
которой наши знания не имеют дели и всякая поэзия не иное что,
как 'жалкое сибаритство, — русалка, убийственно щекочущая душу.
Таково мое завещание молодому поэту: если он с презренней
оттолкнет от себя тенденции, оскверняющие поэзию и вообще лите-
ратуру нашего времени, то он с своим талантом совершит вполне
назначение поэта. 1

1851 и Письмо к И. Л. Плетневу, ст 7 jXII. Плв-тнев. Си*., in. III, шяр. 723.

ВДОХНОВЕНИЕ

Опять ты здесь, мой благодатный гений,
Воздушная подруга юных дней;

Опять с толпой знакомых приведений
Теснишься ты, Мечта, к душе моей...
Приди ж, о друг! дай прежних вдохновений,
Минувшею мке жизнию повей,
Побудь со мной, продли очарованья.
Дай сладкого вкусить воспоминанья.

Ты образы веселых лет примчала —

И много милых теней восстает;

И то, чем жизнь сголь некогда пленяла,

Что Рок, отняв, назад не отдает,
То все опять душа моя узнала;
Проснулась Скорбь, и Жалоба зовет
Сопутнпков, с пути сошедших прежде
И здесь вотще поверявших надежде.

К ним не дойдут последе ей песни звуки;

Рассеян круг, где первою я пел;

Не встретят их простертые к пим руки;

Прекрасный сон их жизни улетел.

Других умчал могучий дух разлуки,
Счастливый край, их знавший, опустел:
Разбросаны по всем дорогам мира,—
Не им пост задумчивая лира.

И снова в томном сердце воскресает

Стремленье в оный таинственный свет;

Давнишний глас на лире ожиьает,
Чуть слышимый, как гения полет;
И душу хладную разогревает
Опять тоска по благам прежних лет:
Все близкое мне зрится отдаленным,
Отжившее, как прежде, оживленным.

1817 ». Посвящение к ^Двенадцати сн.чщгм двмм*.
Критерий художественности 8f

I 1 .г- e 11 . I .." II

А на земле, где опытом жестоким
„ Мы учены лишь гсрестям одним,
Не лучший ли наш друг воображенье?
И пе оно ль волшебным фонарем
Являет нам на плате роковом
Волшебного блаженства привиденье?
О друг мой, ум всех радостей палач?
Лишь горькпй сок дает сей грубый врач:
Он бытие жестоко осмеет,
Призрак исчез, — и грация — скелет.

1812 I. Послание Арбе-невой,

КРИТЕРИЙ ХУДОЖЕСТВЕННОСТИ

Руссо напрасно сердится на Монтескье за то, что он называет
свой Книдский Храм переводом с древпего манускрипта. Автор знал,
что читатель рано или поздно откроет истину, и нимало не хотел
ее скрывать, а только представил, так сказать, под флером, для того
единственно, чтобы она была приятнее: он хотел произвести
. не уверение, а иллюзию, которая так очаровательна во всел произ-
ведениях человеческой фантазии.

1806 ». 29[V. Дневники Жуковском, 1903, стр. 32.

Что такое вкус? Чувство и знание красоты в произведения?
искусства, имеющего целью подражание природе нравственной и физи-
ческой. Цаучась живее чувствовать коасоты подражания, мы необхо-
димр становимся чувствительнее и к красотам образца. Человек
с образованным вкусом (который всегда основывается на чувстве
и только управляем бывает рассудком), должен быть и в своей нрав-
ственности выше необразованного. Критика, распространяя истин-
ные понятия вкуса, образует в то же время и самое моральное
чувство; добро, красота моральная в самой натуре, отвечает тому,
что называется изящным в подражаниях искусства, следовательно
с усовершенствованием одного соединяется и .усовершенствование
другого.

1808 «. О критике. Соч., 1902, т. IX, стр. 96.

, Жуковский советовал мпе никогда не описывать того, чего
не чувствую или не чувствовал; это он почитает за главные недо-
статки новейших наших поэтов. >

1823 ». Письмо II. М. Языкове, от 5[Ш, к А. И. Ялыкову.
Письма Н. 1Л. Языкова к родным, СПб., 1913, стр. 66.

Я ничего не знаю совершеннее по слогу твоих Цыган! Но,
милый друг, какая цель? Ск&жй, чего ты хочешь от своего гания?

в Писатели о лнтогапве. 'ч I
Какую память хочешь оставить о себе отечеству, которому так
нужно высокое?

1825 г. Письмо к Пушкину. Переписка Пушкина, 1906, т.1, стр. 217.

От ’чего же происходит эта прелесть? От верного, истинного
изображения природы, от истины. Да, каждый поэт, каждый Худож-
ник должен дать ту же клятву, какая требуется от свидетелей
в французских судах. Он должен стать перед судом природы, поднять
руку и произнести из глубины души: истина, вся истина и ничего
другого, как истина. В таком только случае его произведения будут
безусловным изображением природы...

Везде будет обаяние истины; везде будет изображен человек
таковым, каким он был в момент, когда был застигнут. В этом
и состоит истинная красота. Желание украсить природу и сделать
ее пригожею — святотатство. Я полагаю, худо поняли древних. Они
были правдивы, но они ничего не украсили, они имели перед собой
прекрасную природу. Мы явились после них и вообразили, что нет
другой природы, как та, которая вдохновляла древних, и мы ее
обезобразили (исказили) подобно Прокрусту, который удлинял или
укорачивал члены путешественников по своему ложу. «Нет ничего
прекрасного, кроме истинного; одно истинное достойно любви» —
сказал Буало, не понимая значения сих прекрасны/: слов, потому
что сам Буало был не что иное, как сухой раб прекрасной и сво-
бодной древности.

Не надо подражать ни Рафаэлю, ни ван-Эйку, ни Мурильо; надо
изучать природу. Личность (индивидуальность) художника выражается
в его произведениях, потому что он видит природу собственными
глазами, схватывает собственною своею мыслью и прибавляет к тому,
что она дает, кроющееся в его душе. Но эта личность будет не что
иное, как душа человеческая в душе природы: она является для нас
голосом в пустыне, который украшает и оживляет ее. Развалина,
например, красива сама по себе, но воспоминание, смутно с нею
связанное, придает ей несказанную прелесть. Такая же развалина,
но сделанная искусственно, произведет то же действие в отношении
положения места, но прелести иметь не будет. Мы, следовательно,
любим находить везде душу человеческую;, чем больше она прояв-
ляется, тем сильнее привлекается наша.

1830». Письмо к Е. Рейтерну. «Русск. Вестник», 189t, 9, стр. 232.

ЯЗЫК И СЛОВАРЬ

Главное замечание: желая сохранить истину в разговоре (который
КВ. у вас всегда жив, без излишностей, и прекрасно заменяет про-
стое описание), вы иногда увлекаетесь и несколько пестрите язык*
свой теми ошибками простонародного языка, которые принадлежат,
так сказать, к костюму говорящих .ing, ио которые в языке, как
орудие писателя, составляют нечистоту и небрежность. Надобно не-
пременно согласить истину костюма с требованиями языка, который
во всяком случае должен быть классическим. $то трудно, но воз-
можно и необходимо.

1830 <• Письмо к М. №. Загоскину, от 12/1, об его романе. аРаулп,
М.,'1814, стр. 39.

Я рад, что важное это дело кончено. Это первое издание свода
законов русского языка. Надобно теперь каждые десять лет печатать
новое, и ежегодно выдавать дополнения... Моя работа по окончании
перевода Одиссеи дочти входит в составление русского лексикона:
слова творятся необходимостью и утверждаются счастливым их
употреблением. Переводя Гомера, необходимо нужно изобретать или
самые слова, или их новое соединение; это обогащает и самый язык.

1848 г. Письмо о словаре церковнп-славянского и русского языка Акад.
Наук. Отчет Акад. Наук по 2-му отд. за 1848 >., СПб., 1849, стр. 8.

Поэт нашего времени не может писать языком Гомера, будет
кривлянье старой кокетки, которая хочет корчить'пятнадаатилетнюю
прелестную деву.

Письмо к С. С. Уварову. Ветер. Музей в Москва.

Слов нельзя выдумать отдельно по произволу, слово ясное и точ-
ное находится только на пути размышления, его дает сила необхо-
димости; тогда только оно бывает ясно, когда оно родится вместе
с мыслию, в связи с другими притягивающими его магнитной силой
средствами, и тогда только употребление присваивает его без проти-
воречия. Слово не есть наша произвольная выдумка: всякое слово,
получающее место в лексиконе языка, есть событие в области
мысли... как вылетает искра из кремня от удара сзади, так оно
вылетает из души от удара вдохновенья.

1840-е п. Рукопись Жуковского, Петар, Музей в Москве.

НАРОДНОСТЬ

Вы принялись разрабатывать богатую мичу народных преданий
и ничего лучше не можете, как продолжать игтя этим путем. Мне
деже кажется, что из одной работы, могли бы вы сделать две.' пер-
вая— поэтическое обрабатывание народного; вторая — собрание этого
народного в том виде, в каком оно существует в народе, то есть
сказок, преданий, суеверий, пословмн, песен: и издание оного
-в оригинале... Этот последний тр^д был бы великою услугою оте-
чественной словесности...

1834 г. Письмо к Маркевичу. вМоскеитлнингь, 1853, т. Ill, №12, emp.ll.

♦в
О ПЕРЕВОДЕ

Не опасаясь никакого возражения, мы позволяем себе утвер-
ждать решительно, что подражатель-стихотворец может быть автором
оригинальным, хотя бы он не написал и ничего собственного. Пере-
водчик в прозе есть раб; переводчик в стихах — соперник. ...Поэт
оригинальный воспламеняется идеалом, который находит у себя в во-
ображении; поэт-подражатель в такой же степени воспламеняется
образцом своим, который заступает для него тогда место идеала
собственного: следственно переводчик, уступая образцу своему пальму
изобретательности, должен необходимо иметь почти одипакое с ним
воображение, одинаков искусство слога, одинакую силу в уме и чув-
ствах. Скажу более: подражатель, не будучи изобретателем в целом,
должен им быть непременно по частям', прекрасное редко переходит
из одного языка в другой, не утратив нисколько своего совершен-
ства: что же обязан делать переводчик? Находить у себя в вообра-
жении такие красоты, которые бы могли служить заменою, следова-
тельно производить собственное, равно и превосходное, не значит ли
Это быть творцом?

1809 г. О басне и баснях Крылова. Соч.} 1902, т. IX, стр. 68.

Быть верным представителем Гомера. .С но как жо, опросите вы,
не зная Гомерова языка, говорить языком его по-русски? Это дол-
жен вам объяснить. Мне помогла немецкая совестливая, трудолюби-
вая ученость. В Дюссельдорфе я нашел профессора Грасгофа, вели-
кого эллиниста, который в особенности занимался объяснением
Гомера. Он взял на себя помочь моему невежеству. Собственноручно,
весьма четко он переписал мне в орш инале всю Одиссею, под каж-
дым греческим словом поставил немецкое слово, и под каждым
немецким грамматический смысл оригинального. Таким образом,
я мог иметь перед собою весь буквальный смысл Одиссеи, и имел
перед глазами весь порядок слов; в этом хаотически-верном пере-
воде, недоступном читателю, были, так сказать, собраны передо мной,
все материалы здания; недоставало только красоты, стройности
и гармонии. И вот в чем состоял собственно труд мой: мне надле-
жало из данного нестройного выгадывать скрывающееся в нем строй-
ное, чутьем ноэтическим отыскивать красоту в безобразии и творить
гармонию из звуков, терзающих ухо; ...я старался переводить слово
в слово, сколько это возможно без насилия языку (от чего верность
рабская становится часто рабскою изменою), следовал за каждым
словск и в особенности старался соблюдать их место в стихе тем
словам, которые на этом место производят истинное поэтическое
действие.

...Переводя Гомора (и в особенности Одиссею), недалеко уйдешь,
если займешься фортуною каждого стиха отдельно, ибо у него, то .
есть у Гомера, нет отдельно-разительных стихов, а есть поток их, кото-
рый надобно связать весь, во всей его полноте и светлости; надобно сбе-
речь всякое слово и всякий эпитет, и в то же время все частное забыть
для целого. В выборе слов надлежит соблюдать особого рода осторож-
ность: часто самое поэтическое оказывается наименее пригодным.

...Я везде старался сохранить простой сказочный язык, избегая
всякой патетики, избегая всякого славянизма.

1847 t. Писъ.чо к С. С. Уварову, от Исглор. Музей в Москве,

РОМАНТИЗМ. РЕАЛИЗМ. СТИЛЬ ЛИТЕРАТУРЫ,
СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

Читать стихотворцев не каждого особенно, но всех одинаковое
рода вместе; частный характер каждого сделается ощутительнее от
сравнения. Например, Шиллера, как стихотворца в роде баллад,
читать вместе с Бюргером; как стихотворца философического —
вместе с Гете и другими; как трагвка — вместе с Шекспиром; чте-
ние Распновых трагедий перемешать с чтением Вольтеровых, Корне-
левых и Кребильоновых. Эпических поэтов перечитать каждого осо-
бенно, потом вместе те места, в которых каждый мог иметь один
с другим общее: дабы узнать образ представления каждого. Сатиры Буало
с Горациевыми, Ювеналовыми, Поповыми, Рабенеровыми и Кантеми-
ровыми. Оды Горациевы, Державина, Ж. Батиста и прочих. Или не
лучше ли читать портов в порядке хронологическом, дабы эго чте-
ние шло наравне с историею и история объясняла бы самый дух
поэтов, и потом уже возобновить чтение сравнительное. Первое чте-
ние было бы философическое, последнее — эстетическое: и? обоих
составилась бы идея полная. Надобно распределить лучших поэтов
хронологически и потом по родам поэзии; мосле этого распределения
назначить порядок их чтения. То же и о прозаиках.

1808—-1809 «. План чтения авторов. «Москвитлкино, 1853, январе,
№ 2, ол>д. /, стр. 147.

Я во вррмя оно — родитель на Руси немецкого романтизма я поэ-
тический дядька чертей и ведьм немецких и английских.

1849 е. Письмо к А. С. Стур две, от 10/III. ыОдгсск. Песткик», 1855, JS 1—3.

Направление нынешней литературы, и в особенности француз-
ской, для меня ненавистно. Дерзкий материализм в ней царствует.
Читая новые французские романы (впрочем, я их не читаю; прочи-
тав некоторые, я решился не брать в руки ничего, что является
в свет под фирмою Бальзаков, ЖаненеЙ и братии), путаешься не
их содержания, а самих авторов. По моему мнению, безнравствен-
ность книги менее заключается в самой книге, нежели в том, какую
веру предполагаешь в авторе. Если, читая книгу, сколь бы нв было
отвратительно само по себе ее содержание, чувствуешь, что автор
ее держится противного, то соединяешься вместе с пим и вместе
с ним произнесешь анафему тому, что он выставил на позор пером
своим. По эти господа совершенно равнодушны к добру и злу; они
видят и и той и в другом что-то случайное, равно необходимое
в машине здешней жизни, которая для нпх че что иное, как сцепле-
ние каких-то явлений, без результата, без цели, необходимых и пред-
ставляющих один только материал для наблюдения: ужасы нрав-
ственные для них стоят на одной доске с ужасами физическими.
И Вальтер Скотт изображал нравственное безобразие во всех его
видах; но, читая его, я утешен им самим; в душе его идеал нрекрас-
ного. любовь к добру, вера в боГа, и я охотно следую за ним
в темный лабиринт жизни: в руке его Ариаднина пить и с ним.
не заблудишься. По куда ведут нынешние путеводители? Куда при-
дешь вслед за ними? К стремнистой бездне — ни вперед, ни назад.
Остается в нее кинуться и погибнуть. Страшно подумать, что все
это читается молодежью.

fS35 1. Письмо к А. С. Стурдзе, от 29/V. «Одосек. Вестник», 1855, JIB 1—3.

Многие страницы его (Байрона) вечны, но в нем есть что-то
ужасающее, стесняющее душу. Он не принадлежит к поэтам-утеши-
телям жизни. Что такое истинная поэзия? Откровение в тесном
смысле. Откровение божественное произошло из бога к человеку
и облагородило здешний свет, прибавив к нему вечность. Откровение
поэзии происходит в самом человеке и облагораживает здешнюю жизнь
в здешних ее пределах. Поэзия Байрона не выдержит этой иоверки.

1833 ». Письмо к И. И. Козлову, от 27Ц. аРусск. Архив», 1876, стр. 835.

Что такое теперешняя русская литература? То же, что все почти
иностранные литературы, с тою только разницей, что состояние
немецкой и французской литературы есть падение с высоты, а у нас
просто падение. Ибо наша литература не через святилище науки
перешла на базар торгашей, а прискакала туда прямо проселочною
дорогою и носит по толкучему рынку свое тряпье, которое с смеш-
ною самоуверенностью выдает за ценный товар, не имея втайне
иного намерения, как только сбыть его подороже с рук.

7SJ6' ». Письмо кА. Ф. <рон~дер-Брипему, от 7[VI. Там же, 1867, упр. 852.

В вашей пьесе есть, однако, для меня недостаток. Правда, вы
говорите в лице романтика a la Balsac, но под ньесою вашею выстав -
лено: А. Сгурдза, — я бы желал, чтобы вы отделили ясное понятие
о литературе и истинном романтизме (который ьне иное что, как
историческое понятие) от понятия о злоупотреблении литературы...
Л у нас существует какое-то предубеждение вообще против всякой
литературной деятельности; усиливать это предубеждение, по моему
мнению, так же вредно, как и быть панегиристом нынешнего направ-
ления литературы. Поэтому я бы и желал, чтобы вы дополнили свою
идею и, написав так сильно о том, чего быть не должно, написали
бы столь же сильно о том, что быть должно, и определили бы в то
же время истинный характер романтизма.

18t9 t. Письмо к J. С. Стурдзе, от 10/Ш. «Одесск. Вестник», 1855, Л£ 1—3.
О характере своею дарования

О ХАРАКТЕРЕ СВОЕГО ДАРОВАНИЯ

Я часто замечал, что у меня наибелее светлых мыслей тогда, как
их надобно импровизировать з выражение или в дополнение чужих
мыслей. Мой ум, как огниво, которым надобно ударить об кромепь.
чтобы из него выскочила искра, Эт<> вообще характер моего автор-
ского творчества; у меня почти все или чужое, или по поводу
чужого — и всё, однако, мое.

18i8 г. Письмо к Гоголю, от 6/11. «О/ичет Публ. Б-ки за 1887 ».», СПб., сто. 5i-

« Письмо к Н. В. Гоголю л цитируется по Полному собранию сочинений
Жуковского, с приложением его писем, кзд. 7-е, 1878, под ред. П. А. Ефре-
мова. т. VI. Стихотворения влтируютст. по Собранию стихотворений Жуков-
ского, под ред. Ц. Вольпе. «Советский писатель», «Библиотека поэта», 1939.
Источники остальных цитат указаны под текстами.

%
АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ ГРИБОЕДОВ

1795—1829

Число дошедших до нас теоретических высказываний Грибоедова не
велико: одна критическая статья («О разборе вольного перевода Бюргеровой
баллады «Ленора»), одно стихотворение («Отрывок из Гете»), несколько строк
из «Горя от ума», два-три замечания, найденные в его бумагах после его
смерти, да очень редкие, скупые и всегда связанные с конкретными поводами
высказывания в письмах. Немного приведено высказываний Грибоедова и
в воспоминаниях его современников. Между тем последними нередко упоми-
наются долгие беседы с Грибоедовым о литературе, п об искусстве, к сожа-
лению, однако, пли совсем не записанные, или записанные в форме, неудоб-
ной для включения в настоящий свод высказываний. К последнему виду
относится, например, фельетон Булгарина «Литературные призраки», где под
именем писателя Талантина выведен Грибоедов. Таким образом, скудость теоре-
тического наследия Грибоедова вызвана, во всяком случае, не отсутствием у
него интереса к теоретическим вопросам, а скорее всего — нелюбовью к лите-
ратурной полемике, остро проявившейся во второй, после-кавказский период
его литературной деятельности.

Теоретические высказывания Грибоедова распадаются на две группы, четко
разграниченные во времени и различные по своему характеру. Высказывания
первого периода (1810-е годы) охватывают время с начала литературной деятель-
ности Грибоедова до его отъезда с дипломатической миссией в Персию; они свя-
заны с ожесточенной полемикой между шишковистами и карамзинпстами'и заклю-
чают в себе преимущественно вопросы тематики и стилистики. В 1816 г.
Грибоедов выступил в печати с серьезной критической статьей декларативного
характера «О разборе вольного перевода Бюргеровой баллады «Ленора».
Поводом к статье послужил, принадлежавший Гнедину, анонимный разбор бал-
лады Катенина «Ольга», написанной на тот же сюжет, что и баллада Жуковского
«Людмила®. В статье Гнедича критиковался стиль Катенина, осмелившегося
Оспаривать монополию Жуковского на этот литературный жанр Грибоедов
выступил в защиту Катенина против Жуковского. Смелая критика почти никому
не известного и еще ничем не замечательного Грибоедова была воспринята
карамзинистами как величайшая дерзость и сразу же определила литератур-
ную позицию Грибоедова, «сего, — по выражению В. Л. Пушкина, — кандидата
Беседы пресловутой», то есть приверженца Шишкова. В 1818 г., с отрывом
Грибоедова от непосредственного участия в литературной жизни, вследствие
его отъезда на Кавказ п в Персию, прекращается деятельность его как кри-
тика и полемиста. Дорогой он пишет путевые заметки, где, по привычке, еще
мимоходом задевает Жуковского и Карамзина, затем умолкает, и даже в пись-
мах его этого времени почти нет высказываний на литературные темы.

Теоретические высказывания второго периода (1820-е годы), совпадающего
с пребыванием Грибоедова в Москве и Петербурге в 1823—1826, отчасти в 1828
годах, касаются, главным образом, общих вопросов литературной эстетики,
взаимоотношений поэта и социальной среды, а также драматургии и в боль-
шиястве своем связаны с работой над «Горе от ума». Дхя этого периода харак-
терно враждебное отношение Грибоедова к критическим и полемическим высту-
плениям как к мелочам профессионального литераторства, несовместимым
с «высоким'- идеалом порта. Идеал этот, приобретающий в это время в теории
Грибоедова огромное значение общеромантического порядка, наиболее полно
выразился в его стихотворении, появившемся в печати в 1825 г. и озаглавленном
«Отрывок в? Гете».

Среди высказываний этого сер пода о драматургии наибольшее значение
имеет письмо к Катенину (.январь 1825 г.),'написанное в ответ на недошедшее
до нас письмо Катенина к Грибоедову с критикой «Горя от ума».
ПРИРОДА СЛОВЕСНОГО ИСКУССТВА

Жизнь народа, как жизнь человека, есть деятельность умствен-
ная и физическая...

.. .Словесность—мысль парода об изящном. Греки, римляне,
евреи но погибли оттого, что оставили по себе словесность, а мы...
мы не кишем, а только переписываем!

1826 г. Ф. Бумар-ик. Воспоминания о незабвенном А. С. Iрибоедове.
«Cw Отечествам, 1830, № 1, стр. 19.

Совестно читать Шекспира в переводе, если кто хочет вполне
понимать его, потому что, как все великие поэты, он непереводим,
и непереводим оттого, что вгциснален.

1828 1. Кс. Полевой. О жизни « сочинениях А. С. Грибоедова
«А. С. Грибоедов в воен, совр.я, стр. 190.

Вы назвали их обоих [Гете и Байропа] великими, и в отношении
к ним это справедливо; но между ними все превосходство в вели-
чии должно отдать Гете: он объясняет своею идеею все человече-
ство; Байрон со всем разнообразием мыслей — только человека.

1S24 1 А. Бестужев I'Марлинекий]. Знакомство мое с Грибоедовым.
«Отеч. Записки», 1860, т. CXXX1I, стр. 635.

Я не могу понять суда, где красоты ставятся в рекрутскую
меру. Две вещи могут быть обе прекрасны, хотя вовсе пе по-
добны.

Там мсе, стр, 636,

«Парования более, нежели -искусства». Самая лестная похвала, кото-
рую ты мог мне сказать, не знаю, стою ли се? Искусство в тем только
и* состоит, чтоб подделываться под дарование, а в ком более вы-
тверженного, приобретенного потом и сидением, искусства угождать
теоретикам, то есть делать глупости, в ком, говорю я, более способ-
ности удовлетворять школьным требованиям, условиям, привычкам,
бабушкиным преданиям, нежели собственной творческой силы, гот,
если художник, разбей свою палитру, и кисть, pesejj или перо свор
брось за окошко; знаю, что всякое ремесло имеет свои хитрости,
но чем их менее, тем спорее доло, и не лучше ли вовсе безхигро-
стей? пидае diffieiles. * Я, как ниву, так и пишу свободно и
свободно.

XS25 г. Письмо к 17. Катенину, январь. Соч., т. Ill, стр. 168.

ПОЭТ И ОБЩЕСТВО. ПОЭТ И «ТОЛПА»

Все обстоятельства времени и просвещения... благоприятствовали,
конечно, развитию крыльев Гете.

1824 г. А. Бестужев [ЫарлипскуЛ}. Знакомство мае с Грибоедовым.
«Сиеч. Записки», i860, т. СХХХП, стр. 635.

Теперь дускай из пас один,

Из молодых людей, найдется: враг исканий,
Не требуя ни мест, ни повышенья в чин,
В науке он вперит ум, алчущий познаний;
Или в душе его сам бог возбудит жар
К искусствам творческим, высоким и прекрасным,
Они тотчас: — разбой! пожар!

И прослывет у них мечтателем' опасным!!

1824 1. «Горе от ума», действ, П, явл. 5. Соч., т. 11} стр. 37.

Я почти уверен, что истинный художник должен быть человек
безродный. Прекрасно быть опорою отцу и матери в важных слу-
чаях жизни, но внимание к их требованиям, часто мелочным и неле-
пым, стесняет живое, свободное, смелое дарование.

1825 г. Письмо к £. Одоевскому, от 10]V[. Тан же, т.Ш, стр. 175.

Буду ли я когда-нибудь независим от людей? Зависимость от семей-
ства/ другая от службы, третья от цели в жизни, которую себе
назначил, и, может статься, яаперекор судьбы. Поэзия!! Люблю се
без памяти, страстно, но любовь одна достаточна ли, чтобы себя
прославить? И, наконец, что слава? По словам Пушкина...

Лишь яркая заплата
На ветхом рубище певца.

Кто нас уважает, певцов истинно вдохновенных, в том краю, где
достоинство ценится в прямом содержании к числу орденов п крепост-
ных рабов? Нсе-таки Шереметев у нас затмил бы Смири [Гомера],
скот, но вельможа и крез. Мученье быть пламенным мечтателем
в краю вечных снегов. Холод до костей нроиияает, равнодушие
к людям с дарованием.

1826 г. Письмо к С. Бегичеву, от 9]XII. Там оке, стр. 193.

Музыканту и порту нужны слушатели, читатели.

1818 г. Письмо к С. Бегичеву, от 15/IV. Там зке, стр. 129.

* Перевод: замысловатых мелочей.
Солнечные лучи играют и в блестке, и в капле; но только масса
воды может отразить целое солнце, только высокая душа может
обнять полную мысль гения.

7824 1. А. Ьестнужев [Марлине яиИ]. Знакомство мое с I рибоедовым.
аОтсч. Записки», i860, т. СХХХ11, стр. 635.

Первое начертание этой сценической поэмы, как оно родилось
во мне, было гораздо великолепнее и высшего значения, чем теперь
в суетном наряде, в который я принужден был облечь его. Ребяче-
ское удовольствие слышать стихи мои в театре, желание им успеха
заставили меня портить мое создание, сколько можно было. Такова
судьба всякому, кто пишет для сцены. Расин и Шекспир подвер-
гались той же участи, — так мне ли роптать?—В превосходном сти-
хотворении многое должно угадывать: не вполне выраженные мысли
или чувства тем более действуют на душу читателя, что в ней, в сокро-
венной глубине ее, скрываются те струны, которых автор едва кос-
нулся, нередко одним намеком, — но его поняли, все уже внятно
и ясно, и сильно.' Для того с обеих сторон требуется: с одной —
дар, искусство; с другой — восприимчивость, внимание. Но как же
требовать его от толпы народа, более занятого собственною лич-
ностью, нежели автором и его произведением? Притом, сколько при-
вычек и условий, нимало не связанных с эстетическою частью тво-
рения.— однако надобно с ними сообразоваться. Суетное желание
рукоплескать, не всегда кстати, декламатору, а не стихотворцу: удары
смычка после каждых трех-четырех сот стихов; необходимость побе-
гать по коридорам, душу отвести в поучительных разговорах о дожде
и снеге, — и все движутся, входят’ и выходят, и встают и садятся.
Все таковы, и я сам гаков, и вот что называется публикой! Есть
род познания (которым многие кичатся)—искусство угождать ей,
то есть делать глупости.

7824 1. (?) По поводу аГоря от ума». Соч., т. III, стр. 100.

я 9

директор театра

По дружбе мне вы, господа,
При случае несильно, иногда
И деятельно помогали;

Сегодня, милые, нельзя ли

Воображению дать смелый вам полет?

Парите вверх и вниз спускайтесь произвольно,
Чтоб большинство людей осталось мной довольно,
Которое живет и жить дает.

Дом зрелища устроен пребогатый, >

И бревяной накат, и пол дощатый,

И все но з«у: один свисток —

Храм взыдет до небес, раскинется лесок.
Лишь то беда: ума нам где добиться?
Смотрите вы на брови знатоков,
Они, и всякой кто каков,
Чему-нибудь хотели б удивиться;

А я испуган, стал втупик;

Не то, чтобы у нас к хорошему привыкли,
Да начитались столько книг!

Всю подноготную проникли!

Увы!

И слушают, и ловят все так жадно!
Чтоб были вещи им новы,
И складно для ума, и для души отрадно.
Люблю толпящийся народ
Я, при раздаче лож и кресел;

Кому терпенье — труден вход,
Тот получил себе — п весел,
Но вот ему возврата нет!

Стеной густеют непроломной,
Толпа растет, и рокот громной,
А голоса: билет! билет!

Как будто их рождает преисподня.
А это чудо кто творит? — Поэт!
Нельзя ли, милый друг, сегодня?

Поэт

4, не тревожь, не мучь сует картиной.
Задерни, скрой от глаз народ,
Толпу, которая пестреющей пучиной
С собой противувольно нас влечет.
Туда веди, где под небес равниной
Поэту радость чистая цветет;

Где дружба и любовь его к покою
Обвеют, освежат божественной рукою.
Ах! часто, что отраду в душу льет,
Что робко нам уста пролепетали,
Мечты неспелые... и вот

Их крылья бурного мгновения умчали.
Едва искупленных трудами многих лет,
Их в полноте красы увидит свеу.
Обманчив блеск: — он не продлится;
Но истинный потомству сохранится.

Весельчак

Потомству? да; и слышно только то,
Что духом все парят к потомкам отдаленным;
Неужто, наконец, никто
Йе порадеет современным?
Неужто холодом мертвит, кая чародей,
Присутствие порядочных людей?

Кто бредит лаврами па сцене и в печати,
Кому ниспосланы кисть, лира и резец
Изгибы обнажать сердец:

Тот порсбеет ли? — Толпа ему и кстати;

Желает он побольше круг,

Чтоб действовать на мнбгих вдруг.

Скорей Фантазию, глас скорби безотрадной,
Движенье, пыл страстей, весь хор ее нарядной
К себе зовите на чердак.

Дурачеству оставьте дверцу,
Не настежь, вполовину, так,
Чтоб всякому пришло по сердцу.

Директор

Побольше действия! — Что зрителей манит?

Им видеть хочется, — ну, живо

Представить им дела на вид!

Как хочешь, жар души излей красноречиво;

Иной уловкою успех себе упрочь;

Побольше действия, сплетений и развитий!
Лишь силой можно силу превозмочь,
Число людей — числом событий.

Где приключений тьма — ипкго не перечтет,
Иа каждого по нескольку придется;

Народ доволен разойдется.

И всякий что-нибудь с собою понесет.

Слияние частей измучит вас смертельно;

Давайте нам подробности отдельно.

Что целое? какая прибыль вам?

И ваше целое вниманье в ком пробудит?

Его расхитят по дойвм,
И публика по мелочи осудит.

Поэт

Ах! это ли иметь художнику в виду!
Обречь себя в веках укорам и стыду!—
Не чувствует, как душу мне терзает.

Дирек тор

Размыслите вы сами наперед:
Кто сильно потрясти людей желает,
Способнее оружье изберет;

По время ваши призраки развеять,
О гордые искатели молвы!

Опомнитесь! — кому творите вы?
Влечется к пам иной, чтоб скуку порассеять,
И скука вместе с ним ввалилась, — дремлет он;
Другой явился отягчон
Парами пенистых бокалов.

Иной небрежный ловит стих,—
Сотрудник глупых он журналов;
На святочные игры их
Чистейшее желанье окрыляет,
Невежество им зренье затемняет,
И на устах бездушия печать;
Красавины, под бременем уборов,
Тишком желают расточать
Обман улыбки, негу взоров.
Что возмечтали вы на вашей высоте?
Смотрите им в лицо! — вот те
Окременевшие толпы живым утесом;
Здесь озираются во мраке подлецы,
Чгоб слово подстеречь и погубить доносом;
Там мыслят дань обресть картежные ловцы;
Тот буйно ночь провесть в объятиях бесчестных;
И для кого хотите вы, слепцы,
Вымучивать внушенье Муз прелестных?
Побольше пестроты, побольше новизны,—
Вот правило, и непреложно..

Легко мы всем изумлены,
Но угодить на пас не можно.
Чти? гордости порыв утих?
Рассудок превозмог...

Поэт

. Нот! нет! — негодованье.
Поди, ищи услужников других.

Тебе ль отдам святейшее стяжкиье,
Свободу, в жертву прихотей твоих?
Чем равны небожителям поэты?
Что силой неудержною влечет
К их жребию сердца и всех обеты,
Стихии все во власть им предает?
Не сладкозвучие ль?— которое теснится
Из их груди, вливает ту любовь,
И к ним она отзывная стремится
И з них восторг рождает вновь и вновь.
Когда природой равнодушно
Крутится длипновьющаяся прядь,
Кому она так делится послушно?

Когда созданья все, слаба их мысль обнять,
Одни другим! заучат противугласво,
Кто съедиаяет их в приятный слуху гром
Так величаво? так прекрасно?

И кто виновник их потом
Спокойного и пышного теченья?
Кто стройно размеряет их движенья,
И бури вопли, крик страстей.
Меняет вдруг на дивные аккорды?
Кем славны имена и памятники тверды?
Превыше всех земных и суетных честей.
Из бренных листвисв кто чудно соплетает
, С веками более нетленно и свежей

То знаменье величия мукой,
Которым он чела их украшает?
Пред чьей возлюбленной весна не увядав!?
Цветы роскошные родит пред нею перст
Того, кто спутник ей отрад любви стезею;
По смерти им Олимп отверст, -
И невечернею венчается зарею,
Кто не коснел в бездействии немом,
Но в гимн единый слил красу небес с землею.

Ты постигаешь ли умом
Создавшего миры и лета?
Его престол — душа Поэта.

7S24 1. O’npiieo’S из Гете. Соч., т. 1, опер. 9.

ТВОРЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС

Не моту в эту минуту оторваться ст побрякушек авторского
самолюбия. Надеюсь, жду, урезываю, меняю де^о на вздор, так что
во многих местах моей драматической картины яркие краски совсем
иополовели, сержусь и восстанавливав стертое, так что, кажется, ра-
боте конца не будет; ... будет же, добьюсь до чего-нибудь; терпение
есть азбука всех прочих наук; посмотрим, что бог даст. Кстати, прошу
тебя моего манускрипта никому не читать и предать его огню, кола
решишься: он так несовершенен, так нечист; представь себе, что
я слишком восемьдесят стихов или, лучше сказать, рифм пере-
менил, теперь гладко, как стекло. Кроме того на дороге мнеприш.ю
в голову приделать новую развязку; я ее вставил между сценою
Чацкого, когда он увидел свою негодяйку со свечою над лестницей,
и перед тем, как ему обличить ее; живая, быстрая вещь, стихи иск-
рами посыпались, в самый день моего приезда.

iS24 г. Письмо к С. Беенчееу, июль. Там око т. Ill, стр. 155.

Ну вот почти три месяца я провел в Тавриде, а результат нуль.
Ничего не написал. Не знаю, кв слишком ли я от себя требую? змею
ли писать? право, для меня все еще загадка. — Что у меля с избыт-
ком найдется, что сказать: за это ручаюсь, отчего же я нем? Пем
как гроб!!

1825 г. Письмо к С. Вегичму, on 9jIX. Сеч., т. Ill, стр. 177.

Ты говоришь мне о таланте; надобно бы вместе с гем иметь всегда
охоту им пользоваться.

1825 1. Письма и С. Беги чесу. от, 7/XII. Там. оке, стр.. 185,

Меня слитком лениво посещает вдохновение; теперь о тем и по
мышлять нечего, развлечение беспрестанное. Бегичев в последнем
письме утешает меля законом упругости, что пружпна, на время
сжатая, поль скоро исчезнет препятствие, с большим порывом отпря-
нет и на свободе сильнее будет действовать; а я полагаю, что у мепя
дарование вроде мельничного колеса, и коли дать ему волю, так он®
вздор замелет.

1825 г. Письме к В. Кюхельбекеру, от 27/XI. Тим псе. стр. 183.

Многие слишком долго приготовляются, сбираясь написать что-
нибудь, п часто все оканчивается у них сборами. Надобно так, чтобы
задумал и написал.

1828 г. Кс. Полевой. О otcusmt и сочинениях А. С. Грибоедова.
«Л. С. Грибоедов в веса. соер.л, стр. 190.

Есть у мепя написанная трагедия... — Я теперь еще к ней стра-
стен [пристрастен] и дал себе слово не читать ее пять лет, а тогда,
сделавшись равнодушнее, прочту как чужое сочинение, и если буду
доволен, то отдам в печать!

1828 г. С. Бегичев. Ответ рецензенту. «Русск. Вестник», 1892,

Л£ 8, стр. 315.

КОМПОЗИЦИЯ. СЮЖЕТ. ПЕРСОНАЖИ В ДРАМЕ

Зачем они [Корнель, Расин, Мольер]
в узенькую рамочку трех единств? И яе
жепию расходиться по широкому колю?

вклеили свои дарования
дали воли своему вообра-

1815 г. Там оке, стр. 310

Вчера храпел я у немцев при шуме, треске и грохоте диких
ямб Грильпариера. Давали его иЗолотое руно-» [трагедия Грмльнар-
цера]. Главный план соображен счастливо. В первой частп Медея
представлена в отечестве, куда прибывают Аргонавты, царь Кольхов
желал бы освободиться от воинственных иноземцев, прибегает к чаро-
действу дочери, она в первый раз познала, что сверхъестественные
силы даны ей на пагубу, в борьбе между долгом и любовью, которою,
наконец, совершенно побеждается, а для пришельца забывает отца
и богов своих. Чудно, что немец, и, следовательно, ученый человек,
7 Писатели о литературу т.
не воспользовался лучше преданиями о зверских нравах древней
Колхии, ни на минуту не переносится туда воображением, притом,
если бы повел он Арна по всем мытарствам, Медея, мужественная
его соиутяица, гораздо бы более возбудила к себе соучастия, фран-
цузу это певозмояспо. но Грильпарпср какими стеснен был условиями!

1824г. Письмо к П. Катенину, от 17/Х. Соч., т. ill, стр. 162.

Ах! кстати он [Шаховской] совершенно окончил свою комедию,10
педос!ает только предисловия, развязка преаккуратная: граф женится
па княжне, князь с княжной уезжают в деревню, дяхя п тетка изъяс-
няют моральную цель всего происшедшего, Машу и Ваньку устыжают,
они хотят—стыдятся, хотят — нет, Цаплин з полицви, Инкваргус
и многие другие—ъ дураках, в числе их будут и зрители, я думаю,
ну, да это не мое дело, я буду хлопать.

1817 г. Umw к П. Катенину, от 19[Х. Там ясе, стр. 125.

«Сцены связаны произвольно». Так же, как в натуре всяких событий,
мелких и важных: чем внезапнее, тем бэлее завлекают в любопыт-
ство. Пишу для подобных себе, а я, когда по первой сцене угадываю
десятую: раззеваюсь и вон бегу из театра.

JS25 г. Письмо к П. Катенину, январь, Там ясе, стр. 168.

Иван

Станет ли, сударь, горничная растабарывать с молодым незнако-
мым господином, глаз на тлаз, середи бела дня, где все люди ходят?
Довольно, что и урывкою пошаливают.

Бен своде кий

Полно, братец, нынче горничные везде, всегда и со всеми раз-
говаривают. Я это читал во всех новых комедиях, а комедия зеркало
евега.11

1817 ». «Студент», действ. 1, дел. 11. Сан., т. 1, стр. 88.

Автор тонет в мелочных семейственных подробностях, и траги-
ческие его лица спускаются ниже самых обыкновенных людей.

18'24 г. Письмо к П. Катенину, от 17/Х. Там ясе,т.1И, стр.163.

«Характеры портретным. Да! п я коли не имею таланта Мольера,
то по крайней мере чистосердечнее его; портреты и только портреты
входят в состав комедии к трагедии, в них, однако, есть черты, свой-
ственные многим другим лицам, а иные всему роду человеческому
настолько, насколько каждый человек похож на всех своих двуногих
собратий. Карикатур ненавижу, в моей картине ни одной не най-
дешь. Вот моя поэтика; ты волен просветить меня, и коли лучше что
выдумаешь, я позаймусь от тебя с благодарносгию. Вообще я ни перед
кем не таился и сколько раз повторяю (свидетельствуюсь Жаидром,
Шаховским, Гречем, Булгариным etc., etc., etc.), что тебе обязан зре-
лостью, объемом, и даже оригинальности» моего дарования, если оно
есть во мне. Одно прибавлю о характерах Мольера: Мещанин во
дворянстве, Мнимый больной — портреты и превосходные; Скупец:
Антропос собственной фабрики, п несносен.

1825 г. Письмо к П. Катемту, январь. Соч., т. Ill, стр. 168.

«Сплетни» [комедия Катенина], сколько я помню, не произвели
на меня приятного впечатления, они не веселы.

1825 I. Письмо к П. Катенину, от И/П. Там яке, стр. 170.

Без веселости нет хорошей комедии.

1828 г. С. Бегичев. Стает рецензенту. «.Русск. Вестнике. 1802,
Jfi 8, стр. 315.

Как не находят предметов для комедий? Опи всякий день во-
круг нас. Остается только труд писать.

1828 г. (?) Ко. Полева». О мсизнм и сочиненаих А. С. Грибоедова.
«А. С. Грибоедов с воен, совр.е, стр. 190.

Шекспир писал очень просто: не много думал о завязке, об ин-
триге, и брал первый сюжет, но обрабатывал его по-своему. В этой
работе оп был велик. А что думать о предметах! Их тысячи, и все
они хороши: только умейте пользоваться.

Там оке.

ТЕМА В ПОЭЗИИ

Он [рецензент] не жалует баллад и повторяет сказанное
в одной комедии [«Урок волокитам», комедия Загоскина], что «одни
только красоты поэзии могли до сих пор извинить в сем роде сочи-
нений странный выбор предметов». Странный выбор предметов, то
есть чудесное, которым наполнены баллады, — признаюсь в моем
невежестве: я не знал до сих пор, что чудесное в поэзии требует
извинения.

1816 1. О разборе во иного перевода Бкргеровой баллады <г Лейерах.

Соч., т. Ill, стр. 15.

Стих: «в ней уляжется ль невеста?» заставил рецензента стыдливо
потупить взоры; в ночном мраке, когда робость любви обыкновенно
исчезает, Ольга [героиня одноименной баллады Катенина] не должна
делать такого вопроса любовнику, с которым готовится разделать
брачное ложе?—Что ж ей? предаться тощим мечтаниям любви иде-
альной?— Бог с ними, с мечтаппями: ныно в какую книжку ни загля-
нешь, что ни прочтешь, песнь или послание, везде мечтания, а на-
туры ни на волос.

Там яке .стр. 18,
СТИЛИСТИКА

В <.Ольге» г. рецензенту не нравится, между прочим, выражение
рано поутру; он его ссылает в прозу.' для стихов есть слова гораздо
кудрявее.

1816 г. О разборе вольною перевода Бюргеровой баллада «Ленорая.

* Соч.. т. Ill, стр. 18.

Слово Турк, которое часто встречается и в образцовых одах
Ломоносова и в простонародных песнях, несносно для вечного слуха
г. рецензента.

Там зке, стр. 16.

Он [рецензент] час от часу прихотливее: в ином месте эпитет
«слезный» ему кажется слишком сухим, в другом гон мертвеца слиш-
ком грубым. В этом, однако, и я с ним согласен: поэт не прав; в наш
слезливый век и мертвецы должны говорить языком романическим.

Там act, стр. 17.

К Людмиле [героиня одноименной баллады Жуковского] крадется
мертвец на цыпочках, конечно, чтоб никою не испугать.

Твхо брякнуло кольцо,

Тихим топотом сказала:

В-_-е в пей жилки задрожали,

То зя&комый голос был,

То ей милой говорил:

«Спит иль нет моя Людмила,
Помнит друга, иль забыла?» и т. д.

Этот мертвец слишком мкл: живому человеку нельзя быть любезнее.

После он спохватился к перестает говорить человеческим языком,
но все-така говорит много лишнего, особливо когда подумаешь, что
ему дан краткий, краткий срок и мпг страшен замедления. 13

Там оке, стр. 23.

Способ, который употребляет мертвец, чтоб уговорить Людмилу
за собою следовать, очень оригинален:

Чу! совы пустынной крики!

Едем, едем..............

Кажется, что крик сов вовсе не заманчив, и он должен бы удер-
жать Людмилу от ночной поездки. И это чу\ слишком часто повто-
ряется;

Чу! совы пустынной крики!

Чу! подпечный час звучит!

Чу! в лесу потрясся диет!

Чу! в глуши раздался свист!
Такие восклицания надобно употреблять гораздо бережнее; иначе
они теряют всю силу. Но в Людмиле есть слова, которые преимуще-
ственно перед другими повторяются. Мертвец говорит:

Слышишь} пенье, брачиы лики!

Слышишь1, бррзой конь заржал.

Слышишь} копь грызет бразды!

А Людмила отвечает:

Слышишь} колокол гудит!

Наконец, когда они всего уже наслушались, мнимый жених Люд-
милы признается ей, что дом его гроб и путь к нему далек. Я бы,
например, после этого нп минуты с ним не остался; но не все видят
вещи одинаково. Людмила обхватила мертвеца нежною рукою и по-
мчалась с ним:

Скоком, летом по долинам.

Дорогой спутник ее ворчит сквозь зубы, что он мертвой и что:

Путь пх к келье гробовой. . .

Но что ж? Людмила, верно, вскрикнула, обмерла со страху? Она спо-
койно отвечает:

Что до мертвых? что до гроба?

Мертвых дом — земли утроба.

Впрочем, дорогой Людмиле довольно весело: ей встречаются прият-
ные тени, которые

Легким светлым хороводом

В цепь воздушную вились.

И вокруг ее:

Поют воздушные лики,
Будто в листьях повилики
Бьется легкий ветерок,
Будто течет ручеек.

Потом мертвец опять сбивается на тон Аркадского пастушка и го-
ворит своему коню:

Чую ранний ветерок. 13

1816 г. О разборе вольного перевода Бюргеровой баллады «Лепора».

Соч., т. III, стр. 23.

Читал ты Жандров отрывок из Гофолии [перевод трагедии Расинг
«Athalie»] в «Наблюдателе»? [журн. «Северный Наблюдатель»]. Бес-
подобная вещь, только одно слово и к тому же рифма пребогомерзкая
ювяда. Видишь ты, в Библии это значит стадо, да какое мне дело? 1‘

1817 г. Письмо к П. Катенину, от 19,’X. Там оке, ешр. 125.
Хотел было еще писать тебе о Катенине и об его Андромахе,
я лучшие места списал для тебя. Яо каким оно дурным слогом
в ухо бьет, кроме 4-го акта, копна 5-го и 3-го. И как 3-й акт
превосходен, несмотря на дурной слог! Впрочем, я дурное замечаю
тебе для того только, что в печати это скорее всего заметят; да
сцене оно скрадется хорошим чтением.

1824 г. Писъ по к С. Бегичеву. Соч., т. 111, стр. 157.

Ты требуешь моего мнения о твоих «Сплетнях» (комедия Кате-
нина} и «Сиде» [перевод трагедии Корнеля]. «Сплетни»...

...не произвели на меня приятного впечатления...

...слог недостаточно натурален, хоть и есть иные стихи пре-
восходные. В «Сиде» ость одна сцена (особенная), которая мастерски
переведена и читана мною и прочитана сто раз публично и про
себя...

...вообще весь перевод приносит тебе много чести, но также
попадаются небрежности в слот е, жесткости и ошибки против языка
(для тех, кто их замечать хочет), точно такие же погрешности по-
вредили твоему напечатанному отрывку из «Андромахи» не в мнении
беспристрастных ценителей изящного, ко тех, которые давно уже каж-
дый шаг твой оспаривают на поприще трудов и славы.

1825 1. ffuct jio к П. Катенину, от 14/П. Там оке, стр. 110.

В первой сцепе «Бориса» [драма Пушкина «Борис Годунов»] мне
нравится Пимен- старец, а юноша Григорий говорит, как сам аетор,
вовсе не языком тех времен.

1827 г. Письмо к Ф. Булгарину, от 16jlV. Там же, стр. 199.

РИФМА

Пыль туманит отдаленье.

Можно сказать: пыль туманит даль, отдаленность, но и то слиш-
ком фигурно, а отдаление просто значит, что предмет удаляется: если
принять, что пыль туман пт отдаленье, межно будет сказать: что она
туманит удаленье и приближенье. Но за сим следует:

Светит ратных ополченье. '

Теперь я догадываюсь: отдаленье поставлено для рифмы. О, рифма...
Далее:...

. Где твоя, Людмила, радость?
А1! прОСТИ надежда сладость.

Надежда-сладость.— Опять-таки для рифмы! Одно существитель-
ное сливают ^другим, ддя того чтоб придать ему понятие, которое
не заключается в нем необходимо. Например, девица-краса, любов-
ник-воин, но надежда — всегда сладость.

1816 ». О разборе водыього перевода Бюргер^вой баллады «Ленораъ-
Соч., т. 111, стр. 21.

Жандр пробудился от усыпления, переводит Венцеслава [трагедия
Ротру] необыкновенно хорошо, без рифм и тем лучше выходит. 14
1824 1. Письмо к П. Катенину, ora 17jX. Там же, стр. 162.

МЕТРИКА

Излишняя точность в стопосложеним бесполезна и только видна
у французов и у нас; у англичан я у немцев этого нет, а у древпих
экзаметр доказывает, что тоже ее там не придерживались.

1824 т. (?) Черновые заметки Грибоедова «Па отд. листке».

Там же, стр. 100.

КРИТИКА

Я читал в «Сыне Отечества» балладу «Ольга» [П. Karen ина] и на
нее критику, на которую сделал своп замечания.

Г-ну рецензенту не понравилась «Ольга»: это еще не беда, но он
находит в ней беспрестанные ошибки против грамматики и логики,—
это очень важно, если только справедливо; сомневаюсь, подлинно
ли оно так; дерзость меня увлекает еще далее: посмстрю, каков логик
и грамотей сам сочинитель рецензии!

В. Жуковский, говорит он, пишет баллады, другие тоже, следова-
тельно, эти другие или подражатели его, или завистники. Вот образ-
чик логики г. рецензента. Может быть иные не одобряют оскорби-
тельной личности его заключения; но в литературном быту то ли
делается? Г. рецензент читает новое стихотворение; оно не так
написано, как бы ему хотелось, зато он бранит автора, как ему
хочется, называет эго завистником и это печатает з журнале, и не
подписывает своего имени. — Все это очень обыкновенно и уже ни-
кого не удивляет.16

1816 I. О разборе вольного перевода Бюргероеой баллады «..Тенора».

Там же, с.пр. 14.

Скажу два слова о критике вообще. Если разбирать творение для
того, чтобы определить, хорошо ли оно, посредственно или дурно,
надобно прежде всего искать в нем красот. Если их нет — не стоит
того, чтобы писать критику; если ж есть, то рассмотреть, какого
они рода? много ,ти их или мало? Соображаясь с этим, только можно
определить достоинство творения. Бот чего рецензент «Ольги» не
знает и знать но хочет.

Там же, стр. 25.
Прощай, малый мой мудрец, сердечно радуюсь твоим занятиям,
по охлаждайся, они всякой жизпи придают высокое значение...

.. .Только я не разумею здесь полемических памфлетов, критик
и антикритик. Виноват, хотя ты за меня и подвизаешься, а мне за
тебя досадно. Охота яге так ревностно препираться о нескольких
стихах, об их гладкости, жесткости, плоскости; между тем тебе отве-
чать будут и самого вынудят за брань отплатить бранью.17 Борьба
ребяческая^ школьная. Какое торжество для тех, которые от души
желают, чтобы отечество наше оставалось в вечном младенчестве!!!

1825 1. Письмо к В. Одоевскому, от 10/VI. Соч., т. 111, стр. 176.

Источником для цитат из писем и сочинений Грибоедова псслужпло трех-
томное Полное собрание сочинений- Грибоедова, под ред. Н. К. Пиксавова,
изд. Акад. Наук, Петроград, 1911—1917. Пз мемуарной литературы о Грибое-
дове привлечены статьи:

1) С. Бегичев, Ответ рецензенту. «Русск. Вестник», 1892, август,
стр. 306—317.

2) Александр Бестужев (М а р л и н с к и п), Знакомство с А. С. Гри-
боедовым. «Отеч. Записки», 1860, т. СХХХП, стр. 633—610.

3) Ф. Б [ул г ар ин], Воспоминания о незабвенном Александре Сергеевиче
Грибоедове. «Сын Отечества», 1830, № 1, стр, 3—42.

4) К с. Полевой, О жизни и сочинениях А. С. Грибоедова. Статья, при-
ложенная ко 2-му изданию «Горя от ума», СПб., 1839, стр. Ш—С.

Статья Кс. Полевого цитируется по сборнику «А. С. Грибоедов в воспомп-.
наниях современпггов», иод ред. Н. К. Пикеанова, М., 1929, стр. 18S—194,
с сокращением названия источника: «А. С. Грибоедов в воен. совр.».
л ..г КСЛНДР СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН

1798—1837

Пушкин — родоначальник йеной русской литературы и создатель русского
ЛЕтературного языка — уделял огромное внимание выработке эстетическит
принципов. В его письмах:, статьях, заметках, художественных произведениях
содержатся гениальные мысли о задачах писателя и сущности искусства,
о законах художественного творчества, о народности, о правдивости. Пушкин
не систем атгзировал своих литературно-эстетических взглядов, но появлению
ряда крупнейших произведений Пушкина обычно предшествовали его размыш-
ления о новых, враждебных канонам фоодально-дверднекоп эстет ики, принципах
художественного творчества. Так, например, в период создания «Бориса Году-
нова», •—произведения, задуманного с целью совершения «переворота» в рус-
ской драматургии, — Пушкин пишет ряд писем и заметок, в которых подвер-
гает пересмотру традиционные правила поэтики классицизма. Работе над
художественной прозой предшествовало множество критических замечаний
и теоретических высказывании о русской п западноевропейской прозе и т. д.

Наряду с этим Пушкин на всем протяжении своего творческого пути про-
являл большой интерес к вопросам о роли поэта, о взаимоотношении формы
и содержания, о значении тех или ппых жанров в литературном развитии,
о путях образования русского литературного языка.

Чрезвычайно характерным для Пушкина является стремление осмыслить каж-
дое, привлекавшее его внимание, художественное произведение с точки зрения
интересов развития русской национальной литературы. Именно поэтому некото-
рые критические статьи Пушкина начинаются с деклараций, имеющих значение
литературного манифеста: в статье о «Юрии Милославском» Загоскина дана
тонкая критика псевдоисторического романа и провозглашены принципы романа
реалистического, а в неоконченной статье о драме М. П. Погодина «Марфа Посад-
ница» содержатся теоретические заметки о народной драме, предвосхищающие
позднейшие высказывания Белинского, Чернышевского и Добролюбова.

Избегая отвлеченных экскурсов в область «чистой» эстетики, Пушкин
оставил нам образцы соединения вопросов теории п практики художественного
творчества. При жизнп Пушкина в печати появилась лишь часть ею литератур
но-эстетических высказываний. Одни статьи и заметки, подготовленные им
к печати, не могли появиться по цензурным условиям, другие — по различным
иным причинам. Значительная часть статей и заметок осталась незавершенной
и дошла до нас в черновиках, перебеленных фрагментах, отдельных «заготовках»
ит. д. Наряду с литературно-критическими высказываниями Пушкина в статьях,
заметках п письмах мы ввели в книгу также его замечания на полях «Опытов
в стихах и прозе» Батюшкова. Изучение этих замечании, в которых дана
тонкая критика поэтических образов с точки зрения их соответствия принци-
пам реализма, правдавостп и художественной простоты, является прекрасной
школой для молодых поэтов.
ЗНАЧЕНИЕ ЛИТЕРАТУРЫ. ПИСАТЕЛЬ И ЕГО РОЛЬ
В ОБЩЕСТВЕ. ТРУД ПИСАТЕЛЯ

Арист, не тот поэт, кто рифмы илесть умеет
И, перьями скрипя, бумаги не жалеет:
Хорошие стихи не гак легко писать,
Как Витгенштейну французов побеждать.
Меж тем как Дмитриев, Державин, Ломоносов,
Певцы бессмертные, и честь, и слава россов,
Питают здравый ум и вместе учат нас,
Сколь много гибнет книг, на свег едва родясь!
Творенья громкие Рифматова, Графсва
С тяжелым Бибрусом гниют у Глазунова;18
Никто не вспомнит их. не станет вздор читать,
И Фебсва ня них проклятия печать!

Положим, что, па Пинд взобравшися счастливо,
Портом можешь ты назваться справедливо.
Все с удовольствием тогда тебя прочттт.
Но мнишь ли, что к тебе рекой уже текут
За то, что ты поэт, несметные богатства,
Что ты уже берешь на откуй государства,
В железных сундуках червонцы хоронишь
И, лежа ва боку, покойно ешь и спишь?
Не так, любезный друг, писатели богаты;
Судьбой им не даны ни мраморны палаты,
Пи чистым золотом набиты сундуки:
Лачужка под землей, высоки чердаки —
Вот пышны их дворцы, великолепны залы.

Поэтов — хвалят все, питают — лишь журналы;

Катится мимо их Фортуны колесо;

Родился наг и ваг ступает в гроб Руссо;
Камоэнс с нищими постелю разделяет;
Костров на чердаке безвестно умирает,
Руками чуждыми могиле предан он.
Их жизнь — ряд горестей, гремяща слава — соя.

1814 I. К другу сишмтворуу.

Шаховской никогда не хотел учиться своему искусству и стал
посредственный стихотворец, Шаховской не имеет большого вкуса,
он худой писатель—что ж он такой? — неглупый человек, который,
замечая все смешное или замысловатее в обществах, прашед домой,
вес записывает и потом как ни попало вклеивает в свои комедии.

1815 г. Из лицейскою днескика.

Свой дух воспламеню Петровом, Ювеналом,
Б гремящей сатире порок изображу
И нравы сих веков потомству обнажу.

1815 г, К Лицитмлю.

Пускай, не знаясь с Аполлоном,
Поэт, придворный философ,
Вельможе знатному с поклоном
Подносит оду в двести строф;
По я, любезный Горчаков.
Не просыпаюсь с петухами,
И напыщенными стихами,
Набором громозвучных слов,
Я петь пустого не умею
Высоко, тонко и хптро,
И в лиру превращать пе смею
Мое гусиное перо!19

1815 ». Пилзю Л. Ш. Горчакову.

Уверяю вас, что уединенье в самом деле вещь очень глупая,
назло всем философам и портам, которые притворяются, будто бы
живали в деревнях и влюблены в безмолвие и тишппу.

1816 ». Письмо к П. Вяземскому, от 27 /111.

Мы все, пс большей части, прпвыклп смотреть на поэзию кав
на записную прелестницу, к которой заходили иногда поврать
и попов осин чать, без всякой душевной привязанности и вовсе не
уважая опасных ее прелестей.

1820 г. Письмо к П. Вяземскому (черновик).

Ты все тот же, талант прекрасный я лзнпвый. Долго ли тебе
шалить — долго ли тебе разменивать свой гений на серебряные чет-
вертаки. Наппши поэму славную... Поэзия мрачная, богатырская,
сильная, байроническая—твой истинный удел — умертви в себе вет-
хого человека, — но убивай вдохновенного поэта.

1821 г. Письмо к А. Дельвту, от 23/111.

Уголовное обвинение, по твоим словам, выходит из пределов
поэзии; я не согласен. Куда не досягает меч законов, туда достает
бич Сатиры. 1822 г. Письмо к D. Вяземскому.

Неужели тебя пленяет ежемесячная слава Прадтов?21 Предприми
постоянный труд.
О муза пламенной сатиры!

Приди на мой призывный клич!
Не нужно мне гремящей лиры,
Вручи мне Ювеналов бич!
Но подражателям холодным,
Не переводчикам голодным,
Не беззащитным рифмачам
Готовлю язву рпиграмм!
Мир вам, несчастные поэты!
Мир вам, смиренные глупцы!
Авы, робята-подлецы,—
Вперед! Всю вашу сволочь буду
Л мучать казнию стыда.
Но если же кого забуду,
Прошу напомнить, господа!

О, сколько лиц бесстыдно-бледных,
О. сколько лбов шяроко-медных
Готовы от меня принять
Неизгладимую печать!

1824 ». О луза пламенной'сатиры.

Блажен, кто про себя таил
Дути высокие созданья
И от людей, как от могил,
Не ждал за чувство воздаянья!
Блажен, кто молча был поэт
И, терном славы не увитый,
Презренной черншо забытый,
Без имени покинул свет!
Обманчивей и снов надежды, ь
Что слава? Шопот ли чтеца?
Говенья ль низкого невежды?
Жь восхищение глупца?г2

1824 ». Рагюоор кмпопродавца с псиплим.

Ради бога не думайте, чтоб я смотрел на стихотворство с детским
тщеславием рифмача пли как па отдохновение чувствительного чело-
века: оно просто мое ремесло, отрасль честной промышленности,
доставляющая мне пропитание и домашнюю независимость...

1824 г. Письмо к .4. ТГаз/гачееву, от 25/F.

Соединяя необыкновенную силу воли с необыкновенною силою
понятия, Ломоносов обмял все отрасли просвещения. Жажда науки
была сильнейшею страстью сей души, исполненной страстей. Исто-
рик, ритор, механик, химик, минералог, художник и стихьтворец.
он все испытал и все проник... Первый углубляется в историю оте-
чества, утверждает правила общественного языка его, дает законы
п образцы классического красноречия, с несчастным Рихманом пред-
угадывает открытия Франклина, учреждает фабрику, сам сооружает
махины, дарит художества мозаическими произведениями и, наконец,
открывает нам истинные источники нашего поэтического языка.

Поэзия бывает исключительною страстны немногих, родившихся
поэтами; она объемлет и поглощает все наблюдения, все усилия,
все впечатления их жизни: но если мы станем исследовать жизнь
Ломоносова, то пайдсм, что науки точные были всегда главным
и любимым его занятием, стихотворство же иногда забавою, но
чаще должностным упражнением. Мы напрасно искали бы в первом
пашем лирике пламенных порывов чувства и воображения. Слог его,
ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоинство от
глубокого знания книжного славянского языка и от счастливого слия-
ния оного с языком простонародным. Вот почему приложения
псалмов и другие сильные и близкие подражания высокой поэзии
священных книг суть ого лучшие произведения.* Они останутся веч-
ными памятниками русской словесности; по ним долго еще должны
мы будем изучаться стихотьорному языку нашему; но странно жало-
ваться, что светские люди не читают Ломоносова, а требовать, чтоб
человек, умерший семьдесят лет тому назад, оставался и ныне
любимцем публики. Как будто нужны для славы великого Ломоно-
сова мелочные почести модного писателя!

1325 I. О предисловии г-на Немоте к переводу басен 0. А. Крылова.

•>

Ты спрашиваешь, какая цель у Цыганов? Вот на! Цель поэзии —
поэзия — как говорит Дельвиг (если не украл этого).28

1825 г. Письмо к В. Жуковскому, май—июнь.

Поэзия выше нравственности, или, по крайней мере, совсем
иное дело.

Господи Суси! Какое дело поэту до добродетели и порока?
Разве их одна поэтическая сторона.24

1826 г. Заметки на полях статьи П. Вяземского
а О снсизни и сочинениях В. А. Озерова».

Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,
И шестикрылый серафим
Еа перспутьи мне явился;
Перстами легкими, как сои,
Моих зениц коснулся он: v
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он,
II их наполнил шум и звон:
II впял я неба содроганье,

* Далее у Пушкина следует примечание, памп опущенное. Ред.
И горний ангелов полёт,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И оп к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный п лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И оя мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем.
Во грудь отверстую в сдвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и впждь, и внемли,
Исполнись волею моей
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».

1826 1. Прорех.

Procul este, profani.*

Поэт по лире вдохновенной
Рукой рассеянной бряцал?
Он лед, — а хладный и надменный
Кругом народ непосвященный
Ему бессмысленно внимал.

И толковала чернь тупая:
«Зачем так звучно он поет?
Напрасно ухо поражая,
К какой он цели нас ведет?
О чем бренчит? чему нас учит?
Зачем сердца волнует, мучит,
Как своенравный чародей?
Как ветер, песнь его свободна,
Зато, как ветер, и бесплодна:
Какая польза нам от ней?»

Поэт

Молчи, бессмысленный народ,
Поденщик, раб нужды, забот!
Несносен мне твой ропот дерзкий.
Ты червь зечлп, не сын небес:
Тебе бы подьзы все — на вес

Перевод Отойдите непосвященные!
Кумир ты ценишь Бельведерский.

Ты пользы, пользы в нем не зришь.

Но мрамор сей ведь бог!.. так что ate?
Печной горшок тебе дороже;

Ты пищу в нем себе варишь.

Чернь

Нет, если ты небес избранник,
Свой дар, божественный посланник,
Во благо нам употребляй,
Сердца собратьев исправляй.
Мы малодушны, мы коварны,
Бесстыдны, злы, неблагодарны;
Мы сердцем хладные скопцы,
Клеветники, рабы, глупцы;

Гнездятся клубом в нас пороки;
Ты можешь, ближнего любя,
Давать нам смелые уроки,
А мы послушаем тебя.'

Поэт

Подите прочь, — какое дело
Поэту мирному до вас!

В разврате каменейте смело:
Не оживит вас лиры глас!
Душе противны вы, как гробы.
Для вашей глупости и злобы
Имели вы до сей поры
Бичи, темницы, тоиоры:
Довольно с вас рабов безумных!
Во градах ваших с улиц шумных
Сметают сор—полезный труд! —
Но, позабыв свое служенье,
Алтарь и жертвоприношенье,
Жрецы ль у вас метлу берут?
Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.

1827 «. Поэт « толпа.

Писанная мною в строгом уединении, вдали охлаждающего света,
плод постоянного труда, добросовестных изучений, трагедия сия
(«Борис Годунов»] доставила мне все, чем писателю насладиться до-
зволено: живое вдохновенное занятие, внутреннее убеждение, что
мною употреблены были все усилия, наконец, одобрение малого
числа людей избранных.

1829 «. Набросок предисловия к «Борису t'одукову»,
Поэт! Но дорожи любовию народной.

Восторженны! похвал пройдет минутный шум;

Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,
Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.

Ты царь: живи один. Дорогою свободной

Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.

Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;

Всех строже оценить умеешь ты свой труд.

Ты им доволен ли, взыскательный художник?

Доволен? Так пускай толпа его бранит,
И плюет па алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник.

1830 I. ПовгЛу.

Наконец вышел в свет так давно к так нетерпеливо ожиданпый
перевод Илиады! Когда писатели, избалованные минутными успехами,
большею часгию устремились на блестящие безделки; когда талант
чуждается труда, а мода пренебрегает образцами величавой древности;
когда поэзия не есть благоговейное служение, но токмо легкомыслен-
ное занятие: с чувством глубоким уважения и благодарности взираем на
поэта, посвятившего гордо лучшие годы жизни исключительному труду,
бескорыстным вдохновениям и совершению единого, высокою подвига.

1830 ». вИлцада» Гомерова.

.. .Дружина ученых и писателей, какого б [рода] они ни были, всегда
впереди во всех набег ах просвещения, на всех приступах образованно-
сти. Пе должно им малодушно негодовать на то, что вечно им определено
выносить первые выстрелы и все невзгоды, все опасности ремесла.

1830 1. Опыт отражения некоторых нелитературных обвинении.

.. .Гений, какое направление ни изберет, останется всегда гений —
суд потомства отделит золото, ему принадлежащее, от примеси.

1830 г. Набросок предисловия к ^Борису Годунову».

Век может тгтти себе вперед, науки, философия и гражданствен-
ность могут усовершенствоваться и изменяться, — но поэзия остается
на одном место. Цель ее одна, средства те же. И между тем как понятия,
труды, открытия великих представителей старинной астрономии, фи-
зики, медицины и философии состарелись и каждый день заменяются
другими—произведения истин пых поэтов остаются свежи и вечноюпы.

Поэтическое произведение может быть слабо, неудачно, оши-
бочно— виновато уж, верно, дарование стпхстворца, а не век, ушедший
от него вперед.

1830 ♦. Проект предисловия к последним главам аЕвгымя Опелика*.
ИЗ

Журнал в смысле, принятом в Европе, есть отголосок целой пар-
тии, периодические памфлеты, издаваемые людьми, известными све-
дениями и талантами, имеющие свое политическое направление —
свое влияние на порядок вещей. Сословие журналистов есть рассад-
ник людей государственных. Они знают это, и, собираясь овладеть
общим мнением, они страшатся унижать себя в глазах публики
недобросовестностью, переметчивостыо, корыстолюбием или наг-
лостью. 23

1831 г, Заметки о русских журналах.

В прошлом году Сен-Бев26 выдал еще-том стихотворений, под
заглавием: Les Consolations. * В них Делорм является исправленным
советами приятелей, людей степенных и нравственных. Уже он не
отвергает отчаянно утешений религии, но только тихо сомневается;
уже он не ходит к Розе, но признается иногда в порочных вожде-
лениях. Слог его также перебесился. Словом сказать, и вкус и нрав-
ственность должны быть им довольны. Можно даже надеяться, что
в третьем своем томе Делорм явится набожным, как Ламартип,
и совершенно порядочным человеком. К несчастию должны мы
признаться, что, радуясь перемене человека, мы сожалеем о поэте.
Бедный Делорм обладал свойством чрезвычайно важным, недостающим
почти всем французским поэтам новейшего поколения, свойством,
без которого нет истинной поэзии, то есть искренностию вдохно-
вения. Ныне французский поэт систематически сказал себе: soyons
religieux, soyons politiques,** а иной даже: soyons extravagants, ***
и холод предначертания, натяжка, принужденность отзываются во
всяком его творении, где никогда не видим движения минутного,
вольного чувства; словом: где нет истинного вдохновения. Сохрани
нас боже быть поборниками безнравственности в поэзии (разумеем
слово сие не в детском смысле, в коем употребляют его у нас неко-
торые журналисты)! Поэзия, которая по своему высшему, свободному
свойству не должна иметь никакой цели, кроме самой себя, колъми
паче не должна унижаться до того, чтоб силою слова потрясать веч-
ные истины, на которых основаны счастие и величие человеческое,
или превращать свой божественный нектар в любострастный, воспа-
лительный состав. Но описывать слабости, заблуждения и страсти
человеческие не есть безнравственность, так, как анатомия не есть
убийство; п мы не видим безнравственности в элегиях несчастного
Делорма, в признаниях, раздирающих сердце, в стесненном опи-
сании его страстей и безверия, в его жалобах на судьбу, на самого
себя...

1831 г. Жизнь, стихотворения и мысли Иосифа Делорма.
«Утешения» Сен-Бева.

* Перевод: «Утешения»::

** Перевод: будем религиозны, будем заниматься политикой.

*** Перевод: будем экстравагантны.

8 Писатели о литературе, т. I
Никогда не старался он [Баратынский] малодушно угождать
господствующему вкусу и требованиям мгновенной моды, никогда
не прибегал к шарлатанству, преувеличению (exageratioii) для произ-
ведения большего эффекта, никогда но пренебрегал трудами неблаго-
дарными, редко замеченными, трудами отделки и отчетливости, никогда
не тащился по пятам свой век увлекающего Гения, подбирая им обро-
ненные колосья: он шел своею дорогой одни и независим.

4831 г. Набросок статьи о Баратынском,

Аристократия самая мощная, самая опасная — есть аристокрация
людей, которые на целые поколения, на целые столетия налагают
свой образ мыслей, свои страсти, свои предрассудки. Что значит
аристокрадия породы и богатства в сравнении с аристокрапией пишу-
щих гадангов? Никакое богатство не может перекупить влияние обна-
родованной мысли. Никакая власть, никакое правление не может
устоять противу всеразрушительного действия типографического сна-
ряда.

1833—1835 и. Путешествие из Москвы в Петербург,

Оп [Вольтер] 60 лег наполнял театр трагедиями, в которых, не
заботясь ни о правдоподобии характеров, ни о законности средств,
заставил он свои лица кстати и некстати выркжать правила своей
философии.27

1835 г. О ничтожестве литературы русской.

[А.-В-] Арно сочинил несколько трагедий, которые в свое время
имели большой успех, а ныне совсем забыты. Такова участь поэтов,
которые пишут для публики, угождая ее мнениям, применяясь к ее
вкусу, а не для себя, не вследствие вдохновения независимого, не из
бескорыстной любви к своему искусству!

1836 г. Французская Академия.

Мелочная и ложная теория, утвержденная старинными риторами,
будто бы польза еегь условие и цель изящной словесности, сама
собою уничтожилась. Почувствовали, что цель художества есть идеал,
а не нравоучение. Но писатели французские поняли одну только
половину истины неоспоримой, и положили, что и нравственнее безоб-
разие может быть целию поэзии, то есть идеалом! Прежние рома-
нисты представляли человеческую природу в какой-то жеманной
напыщенности: награда добродетели и наказание порока были непре-
менным условием всякого их вымысла; нынешние, напротив, любят
выставлять порок всегда и везде торжествующим и в сердце чело-
веческом обретают только две струны: эгоизм и тщеславие. Такой
поверхностный взгляд на природу человеческую обличает, конечно,
мелкомыслве и вскоре так же будет смешон и приторен, как чопор-
вссть и торжественность романов [Ф.-М.] Арно и г-жи Котен. 28

1836 г. Мнение М. Е. Лобанова о духе словесности.
JExegk monumebtim. *

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему но зарастет народная тропа,
Вознесся выше оп главою непокорной

Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит —
И славен буду я, доколь в подлунном а:пре

Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдет по всей Руси велико»,
И назовет меня всяк сущий в ней язык.

И гордый внук славян, и финн и ныао дикой

Тунгуз, и друг степей калмык.

И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу

И милость и падшим призывал.

Веленью божию, о Муза, будь послушна,
Обиды не страшась, нс требуя венца,—
Хвалу и клевету приемли равнодушно,

И пе оспоривай глупца.

1836 I.

ИСКУССТВО И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ. ПРАВДИВОСТЬ
ИЗОБРАЖЕНИЯ. РАБОТА НАД ОБРАЗОМ

Характер Пленника [«Кавказский пленник»] неудачен; доказы-
вает рто, что я не гожусь в герои романтического стихотворения.
Я в нем хотел изобразить это равнодушие к жизни и к ее наслажде-
ниям, эху преждевременную старость души, которые сделались отли-
чительными чертами молодежи XIX века. Конечно, поэтому прилич-
нее было бы назвать Черкешенкой — я об этом не подумал.

Черкесы, их обычап и нравы занимают большую и лучшую часть
моей довести, по все эго ни с чем не связано и есть истипный hors
d’oeuvre. **

% 1821—1822 и. Письмо к В. Герчикову.

Простота плана близко подходит к бедности изобретения; описа-
ние нравов черкесских не связано ни с каким происшествием и

': Перевод: Я воздвиг памятник.

** Перевал: приправа, закуска.
ничто иное, как географическая статья или отчет путешественника.
Характер главного лица (а всего-то их двое) приличен более роману,
нежели поэме — да и что за характер? кого займет изображение
молодого человека, потерявшего чувствительность сердца, в каких [то]
несчастиях, неизвестных читателю, его бездействие, его равнодушие
к дикой жестокости горцев и к прелестям Кавказской девы могут’
быть очень естественны — но что тут трогательного. Легко было бы
оживить рассказ происшествиями, кот[орые] сам[и] ссб[ой] истекали
из предметов. Черкес, пленивший моего Русского, мог быть любов-
ником молодой избавительницы моего героя. Мать, отец и брат ее
могли бы иметь каждый свою рель, свой характер — всем этим я
пренебрег, во-первых, от лени, во-вторых — что разумные эти раз-
мышления пришли мне на ум тогда, как обе части м[оего] пл[еннлка]
были уже кончены — а сызнова начать но имел я духа.

TS22 г. Письмо к Н. Гнедичу (черновик)

Изо всех родов сочинений самые (invraisemblarce) неправдопо-
добные29 сочинения драматические, а из сочинений драматических —
трагедии, ибо зритель должен забыть, по большей части, время,
место, язык, должен усилием воображения согласиться в известном
наречии — к стихам, к вымыслам. Французские писатели это чув-
ствовали и сделали свои своенравные правила—место, время (дей-
ствие). Занимательность, будучи первым законом драматического
искусства, единство действия должно быть соблюдаемо. По место
и время слишком своенравны — от сего происходят какие неудоб-
ства, стеснение места действья. Заговоры, свадьбы, изъяснения
любовные, государственные совещания, празднества— все проис-
ходит в одной комнате! — Пепомернэя быстрота и стесненность
происшествий, наперсники... a parte* столь же несообразны е рас-
судком...

...Не короче ли следовать школе романтической, которая есть
отсутствие всяких правил, но пе всякого искусства?..

1&25 г. Изо всех родов сочинений...

Бестужев пишет мне много об Онегине — скажи ему, что он не
прав: ужели хочет он изгнать все легкое и веселое из области поэ-
зии? куда же денутся сатиры и комедии? следственно должно будет
уничтожить и Orlande furioso, •* и Гу дибрача,30 и — Pucellt. *** и В<?р-
Вера,31 и Генике-фукс,,32 и лучшую часть Душеньки [Богдановича]
и сказки Лафонтена, и басни Крылова, etc-, etc., etc., etc., etc... Это
немного строго. Картины светской жизни также входят в область
поэзии...

1825 г. Письмо к К. Рылееву, от 25(1.

* Перевод', речи в сторону.

** Перевод: «Неистовый Роланд* (поэма Ариосто).

Перевод: «Девственница* (поэма Вольтера).
Драматического писателя должго судить по законам, пи самим
над собою признанный. Следственно не осуждаю ни плана, ни завязли,
ни приличий комедии Грибоедова. Цель его — характеры и резка»
картина нравов. В этом отношении Фамусов и Скалозуб превосходны.
Софья начертана не ясно: не го [........], не то московская кузина.

Молчалип не довольно резко подл; не нужно ли было сделать из него
и труса? старая пружина — но штатской трус в большом свете между
Чацким и Скалозубом мог быть очень забавен. Les propos de bal, *
силе гни, рассказ ^епетилова о клсбе, ЗагоредкиЙ, всеми отъявленный
и везде принятый. — вот черты истинно комического гения. —Теперь
вопрос. В комедии Горе от ума кто умное действующее ли по? ответ:
Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий, благородный
и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным чело-
веком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остро-
тами и сатирическими замечаниями. Все, что говорит он, — очень
умно. Но кому говорит он все это? Фамусову? Скалозубу? На бале
московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый
признак умного человека — с первого взгляда знать, с кем имеешь
дело, и не метать бпеера перед Репетиловыми п тому подоб.** Кстати,
что такое Репетилов? В нем 2, 3, 10 характеров. Зачем делать его.
гадким? довольно, что он ветрен и глуп с таким простодушием;
довольно, чтоб он признавался поминутно в своей глуиостм, а не
в мерзостях. Это смирение чрезвычайно ново на театре, хоть кому
из нас не случалось конфузиться, слушая ему подобных кающихся?
Между мастерскими чертами этой прелестной комедии — недоверчи-
вость Чацкого в любви Софии к Молчаливу — прелестна! — и как
натурально! Вот на чем должна была вертеться вся комедия — но
Грибоедов, видно, не захотел—его вола. О стихах я пе говорю:
половина — должны войти в пословицу.

Покажи это Грибоедову. Может быть, я в ином ошибся. Слушая
его комедию, я не критиковал, а наслаждался. Эти замечания пришли
мне в голову после, когда уже пе мог я справиться. По крайней
мере говорю прямо, без обиняков, как истинному таланту.

TS25 I. Письмо к А. Бестужеву, после 25/1,

Читал я Чацкого — много ума и смешного в стихах, но во всей
комедии ни плана, ни мысли главной, ви истины. Чацкий совсем
не умный человек — но Грибоедов очень умен.

1825 г. Письмо к П. Вяземскому, от» 2'3/7.

История народа принадлежит поэту.

1825 г. Письмо к Н. Гпедичу, от 23/11,

Что сказать тебе о Думах [Рылеева]? Го всех встречаются стихи
живые, окончательные строфы Петри в Остроюжекв чрезвычайно

* Перевод: бальная болтовня.

** Cleon Грессптов не ум ниме г с Ж ер оптом, ни с Хлоей. [Ярил. Путсипа.]
оригинальны. По вообще все они слабы изобретением и изложением.
Вез они на один докрой: составлены из общих мест (Loci lepici).
Описание места действия, речь героя и — нравоучение. Национального,
русского нет в них ничего, кроме имен (исключаю Игана Сусанина,
первую думу, по коей начал я подозревать в тебе истинный талант).
Ты напрасно не поправил в Олеге герба России. Древний герб, св.
Георгий, не мог находиться на щите язычника Олега; новейший,
двуглавый орел, есть герб византийский и принят у нас во время
Иоанна III. Не прежде. Летописец просто говорит: Тоже повеем щит
на вратех на показание победы.

1825 г. Письмо к К. Рылееву, май.

Сочиняя ее [трагедию «Борис Годунов»], я «ал размышлять о тра-
гедии вообще. Зто, может быть, наименее правильно понимаемый
род поэзии. И классики, п романтики — основывали его правила на
правдоподобии, а оно то именно и несовместимо с самой природой
драмы. Не говоря уже о времени и пр., какие, чорт возьми, может
быть правдоподобие в зале, разделенной на две половины, из коих
одна занята двумя тысячами человек, будто бы невидимых для тех,
которые находятся на подмостках. 2) Язык- Например, у Лагарпа
Филоктет, 33 выслушав тираду Пирра, говорит на чистом француз-
ском языке: «Увы! Я слышу сладкие звуки греческой речи» и т. д.
Вспомните древних, их трагические маски, их двойные роли, —
все рто не есть ли условное неправдоподобие? 3) Время, место
и проч., и проч. Истинные гении, трагедии никогда не заботи-
лись о правдоподобии. Посмотрите, как Корпель ловко управился
с Сидом. «А, вам угодно соблюдение правила о 24 часах? Извольте»—
и нагромоздил событий на целых 4 месяца. Но мне, нет ничего бес-
полезнее мелких поправок к общепринятым правилам: Альфиери
крайне изумлен нелепостью речей «с сторону»: он их упраздняет,
но зато удлиняет монолога и думает, что произвел целый переворот
в системе траьедии. Какое ребячество!

Правдоподобие положений и правда диалога — вот настоящие за-
коны трагедии. Я не читал ни Кальдерона, ни Веги, но что за че-
ловек этот Шекспир? Не могу приттп в себя! Как Байрон-трагик
мелок по сравнению с ним! Байрон, который создал веэго-на-всего
один характер (у женщип нет характера. — у них страсти в моло-
дости, — вот почему так легко рисовать их), этот самый Байрон
распределил между своими героями те или другие черты своего соб-
ственного характера: одному дал свою гордость, другому — свою
ненависть, третьему — свою меланхолию и т. д., и таким образом из
одного характера, полного, мрачного и энергичного, создал несколько
характеров незначительных, — это вовсе не трагедия.

. ..Каждый человек любит, ненавидит, печалится, радуется, но каж-
дый на свои образец, — читайте Шекспира...*

* Эта фраза в рукописи зачеркнута. Ред.
Существует и еще одна замашка: создав в своем воображении
какой-нибудь характер, писатель старается наложить отпечаток этого
характера на все, что заставляет его говорить, даже по поводу вещей,
совершенно посторонних (таковы педанты и моряки в старых ро-
манах Фильдинга). Заговорщик говорит: Дайте мне пить, как заговор-
щик,—и это только смешно. Вспомните «Озлобленного» Байрона (Ьа-
pagato*)—этот однообразие, этот подчеркнутый лаконизм, эта непре-
рывная ярость, естественно ли это? Отсюда и эта неловкость, и эта
робость диалога у Шекспира. Читайте Шекспира.Вспомните, он никогда
не боится скомпрометировать свое действующее лицо, — он заста-
вляет его говорить со всею жизненною непринужденностью, ибо
уверен, что в свое время и в своем месте он заставит это лицо
найти язык, соответствующий его характеру.

1825 Письмо к Н. Раевскому-сыну (черновик).

Я смотрел на него [Бориса Годунова] с политической точки,
зе замечая поэтической его стороны.

1825 t. Письмо к II. Вяземскому, от 13—15ДХ

...Ты сознаешься, что характер поэта [«Шекспировы духп» Кю-
хельбекера] неправдоподобен; сознание похвальное, но надобно бы
спю неправдоподобность оправдать, извинить в самой комедии, а не
в предисловии.

1825 г. Письмо к В. Кюхельбекеру, декабрь.

С некоторых пор вошло у нас в обыкновение говорить о на-
родности, требовать народности, жаловаться на отсутствие народ-
ности в произведениях литературы, — но пикто не думал определить,
что разумеет он под словом народность.

Один из наших критиков, кажется, полагает, что народность
состоит в выборе предметов из отечественной истории, другие видят
народность в словах, то есть радуются тем, что, изъясняясь по-русски,
употребляют русские выражения.

Но мудрено отъять у Шекспира в его Отелло, Гамлете, Мера
за меру и проч, достоинства большой народности; — Vega и Кальде-
рон поминутно переносят во все части света, заемлют предметы
своих трагедий из итальянских повестей, из французских etc.; Ариосто
воспевает Карломана, французских рыцарей и китайскую [царевну];
трагедии Расина взяты им из древней истории. Мудрено однакож
у всех сих писателей оспаривать достоинства великой народности. —
Напротив того, что есть народного в Петриаде и Россиаде кроме имен,
как справедливо заметил Вяземский. Что есть народного в Ксении
[«Дмитрий Донской»] Озерова, рассуждающей шестистопными ямбами
о власти родительской с наперсницей посреди стана Димитрия.

Народность в писателе есть достоинство, которое вполне может

* Перевод; он заплатил.
быть оценено сдяимн соотечественниками— для других оно или
пе существует, или даже может показаться пороком — ученый ненец
негодует на учтивость героев Расипа, француз смеется, видя в Каль-
дероне Кориолана, вызывающего на дуэль своего противника. Все
это носит одпакож печать народности.

Климат, образ правления, вера дают каждому народу особенную
физиономию — которая более и менее отражается в зеркале поэзии.
Есть образ мыслей и чувствований, есть тьма обычаев и поверий
и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу.

182G г. О народяссти в литераторе.

Байроя говорил, что никогда не возьмется описывать страну,
которой не видал бы собственными глазами. Однакож в Дон Жуане
описывает он Россию; зато приме сны некоторые погрешности
протпву местности. Например, он говорит о грязи улиц Измаила;
Дон Жуан отправляется в Петербург в кибитке, беспокойной поуозке
без рессор, по дуркой каменистой дороге. Измаил взят был зимою,
в жестокий мороз. На улицах неприятельские трупы прикрыты были
снегсм, и победитель ехал по ним, удивляясь опрятности города:
«Помилуй бог, как чисто!» . ..Зимняя кибитка не беспокойна, а зимняя
дорога не камениста. Есть п другие ошибки, более важные. — Байрон
много читал и расспрашивал о России. Он, кажется, любил ее к хорошо
знал ее новейшую истерию. В своих поэмах он часто говорит
о России, о наших обычаях. Сон Сарданапалов напоминает извест-
ную политическую карикатуру, изданную в Варшаве во время Суво-
ровских войн- В лицо Нимврода изобразил он Петра Великого.
В 1813 году Байрон намеревался через Персию приехать на Кавказ.

1827 г. Отравой из писем, мысли и замечиния.

Главная прелесть романов Waller Scott [Вальтер Скотта] состоит
в том, что мы знакомимся с прошедшим временем не с enfiure *
французских трагедий, — но с чопорностию чувствительных рома-
нов,— не с dignite** *** **** истории, но современно, но домашним обра-
зом — Се qui me degoute e’est ее quo. Тут наоборот: се qui
nous charme dans Io roman historique— e’est que ce qni ftst historique
esl absolument ce que nous voyons, — Shakespeare. Гете, Walter Scott *
яе имеют холопского пристрастия к королям и героям. Они не походят
(как герои французские) на холеней, передразнивающих la dignite
el la noblesse. — Us sont familiars dans le circonstances ordinaires
de la vie, leur parole n’a rien d’affecte, de tbeatral meme dans les
circonstances solennelles — car les grandes circonstances leur sontfami-

* Реревод: напыщенностью.

** Перевод,: достоинством.

*** Перевод: То, что меня отталкивает, это...

**** Иерею# что нас очаровывает в историческом романе — это то. что
историческое ь них есть подлинно то, что ин видим — Шекспир, Гете, Валь-
sep Скотт.
lieres. On voit qne Walter Scott est de la petite societe do Roi&
d’Angleterre. *

1827 г. О романах Палътер Скотте.

[1] Ни одно из произведений лорда Байрона не сдела ю в Англии
такого сильного впечатления, как его поэма Корсар, несмотря на тс,
что она в достоинстве уступает многим другим: Гяуру в пламенном
изображении страстей, Осаде Коринфа, Шильонскому узнику в трога-
тельном развитии сердца, в трагической силе Ларизине, наконец
3-й и 4-й главам Childs Harold в глубокомыслии и высоте парения
истинно лирического и в удивительном шекспировском разнообра-
зии— Дон Жуану. — Корсар неимоверным своим успехом был обязан
характеру главного лица, таинственно напоминающего нам человека,
коего рокова я воля правила тогда одной частью Европы, угрожая другой.

По крайней мере, английские критики предполагали в Байроне
сие намерение, но вероятнее, что поэт и здесь вывел на сцену лицо,,
являющееся во всех его созданиях и которое, наконец, принял он
сам на себя в Чильд-Гарольде. Как бы то ни было, поэт никогда
не изъяснил своего намерения: сближение с Наполеоном нравилось
его самолюбию.

Байрон мало заботился о планах своих произведений, или цаже
вовсе не думал о них: несколько сцен, слабо между собою связан-
ных, составляют [неразборчиво] [и] были ему достаточны для сей
бездны мыслей, чувств и картин. Критики оспоривали у нею гений
драматический, и Байрон за то все и досадовал — дело в том, что
он постиг, полюбил один токмо характер — etc.

Вот почему, несмотря на великие красоты поэтические, его
трагедии вообще ниже его гения, и драматическая часть в ого поэ-
мах (кроме разве одной Паризины} не имеет никакого достоинства.

Что же мы подумаем о писателе, который из поэмы Корсар выбе-
рет один токмо план, достойный нелепой и пошлой [?] повести —
и по сему детскому плану составит драматическую трилогию, заме-
нив очаровательную, глубокую поэзию Байрона прозой надутой
и уродливой, достойной наших несчастных подражателей покойного
Коцебу? вот что сделал г-н Олин, написав свою романтическую
трагедию Корсар — подражание [Байрону].— Спрашивается: что же
в байроноьой поэме его поразило — неужели план? о miratores. **

[2] Английские критики оспоривали у лорда Байропа драматиче-
ский талант; они, кажется, правы — Байрон, столь оригинальный
в Чилъд-Гаролъде, в Гяуре и в Дон Жуане делается подражателен,
коль скоро вступает на поприще драматическое — в Manfred’e
он подражал Фаусту, заменяя простонародные сцены и субботы

* Перевод: достоинство и благородство.— Они просты в повседневных
случаях жизни, в их речах пет ничего приподнятого.- театрального, даже
в .торжественных обстоятельствах, так как великие события для них при-
вычны. Видно, что Вальтер Скотт принадлежит к интимному кругу англий-
ских королей.

** Перевод: поклонника.
другими, по его мнению, благороднейшими; но Фауст есть величайшее
создание поэтического духа, он служит представителем новейшей
поэзии, точно как Илиада служит памятником классической древности.

В других трагедиях, кажется, образцом Байрону был Alfieri,—
Каин имеет одну токмо форму драмы, но по бессвязности сцен
н отвлеченным рассуждениям в самом деле относится к роду скеп-
тической поэзии Чилъд-Паролъда.— Байрон бросил односторонний
взгляд на мир и природу человеческую, потом отвратился от них
и погрузился в самого себя. В Каине он постиг, создал и описал
единый характер (именно свой), все кроме [некоторых сатири-
ческих выходок, рассеянных в его творениях]* etc. отнес он к сему
мрачному, могущественному липу, столь таинственно пленительному.
Когда же он стал составлять свою трагедию, то каждому действую-
щему лицу роздал он по одной из составных частей сложного
л сильного характера — и таким образом раздробил величественное
свое создание па несколько лиц мелких и незначительных.

Байрон чувствовал свою ошибку и впоследствии времени при-
нялся вновь за Фауста, подражая ему в своем Превращенном Уроде,
(думая гем исправить le chef d’oeuvre).

1327 t. 0 Eatipvie и его педраоклпелях,

С 1820 года, будучи удален от московских и петербургских
обществ, я в одних журналах мог наблюдать направление нашей
словесности. Читая жаркие споры о романтизме, я вообразил, что
я в самом деле нам наскучила правильность п совершенство клас-
сической древности и бледные, однообразные списки ее подражате-
лей, что утомленный вкус требует иных, сильнейших ощущений
и ищет пх в мутных, не кипящих источниках новой, народной
поэзии. Мне казалось, однако, довольно странным, что младенче-
ская наша словесность, ни в коем роде не представляющая никаких
образцов, уже успела немногими опытами притупить вкус читающей
публики; но, думал я, французская словесность, всем нам с мла-
денчества и так коротко знакомая, вероятно причиною сего явле-
ния. Искренно признаюсь, что я воспитан в страхе почтеннейшей
публики п что не вижу никакого стыда угождать ей и следовать
духу времени. Это первое признанье ведет к другому, более важ-
ному: так и быть, каюсь, что я в литературе скептик (чтоб не ска-
зать хуже) и что все ее секты для меня равны, представляя каждая
свою выгодную и невыгодную сторону. Обряды и формы должны
ли суеверно порабощать литературную совесть? Зачем писателю
не повиноваться принятым обычаям в словесности своего народа, как
он повинуется законам своего языка? Он должен владеть своим
предметом, несмотря на затруднительность правил, как он обязан
владеть языком, несмотря на грамматические оковы.

Твердо уверенный, что устарелые формы нашего театра требуют

* Слова, заключенные в скобки, в рукописи зачеркнуты. Р<л.
преобразования, я расположил свою трагедию [«Борис Годунов»]
по системе отца нашего Шекспира, и принесши ему в жертву пред
его алтарь два классические единства, и едва сохранив последнее.
Кроме сей пресловутой тройственности, есть и единство, о котором
французская критика и не упоминает (вероятно не предполагая,
что можно оспоривать его необходимость), единство слога — сего
4-го необходимого условия французской трагедии, от которого избав-
лен театр испанский, английский и немецкий. Вы чувствуете, что
и я последовал столь соблазнительному примеру.

Что сказать еще? Почтенный александрийский стих переменил
я на пятистопный белый; в некоторых сценах унизился даже до пре-
зренной прозы, не разделил своей трагедии на действия — и думал
уже, что публика скажет мне большое спасибо.

Отказавшись добровольно от выгод, мне предоставляемых сис-
темою искусства, оправданной опытами, утвержденной привычкою,
я старался заменить сей чувствительный недостаток верным изоб-
ражением лиц, времени, развитием исторических характеров и собы-
тий. Словом, написал трагедию истинно романтическую.

Между тем, внимательнее рассматривая критические статьи,
помещаемые в журналах, я начал подозревать, что я жестоко обма-
нулся, думал, что в нашей словесности обнаружилось стремление
к романтическому преобразованию. Я увидел, что под общим словом
романтизма разумеют [произведения, носящие печать уныния или
мечтательности], что, следуя сему своевольному определению, один
из самых оригинальных писателей нашего времени, не всегда пра-
вый, но всегда оправданный удовольствием очарованных читателей,
не усомнился включить Озерова в число поэтов романтических,—
что, наконец, наши журнальные Аристархи без церемонии ставят
на одну доску Dante и Ламартина, самовластно разделяют европейскую
литературу на классическую и романтическую, уступая первой языки
латинского юга и приписывая второй германские племена севера,
так что Dante (il gran Padre Alighieri),* Ариосто, Лопец де Вега,
Кальдерон и Сервантес попались в классическую фалангу, которой
победа, благодаря сей неожиданной помощи, доставленной издателем
Московского Телеграфа, кажется, будет несомненно принадлежать.

Все это сильно поколебало мою авторскую уверенность,—я начал
подозревать, что трагедия моя есть анахронизм.

Между тем, читая мелкие стихотворения, величаемые романти-
ческими, я в них не видел и следов искренного и свободного хода
романтической поэзии, но жеманство лжеклассической Франции.
Скоро я в том удостоверился.

Вы читали в 1-й книге Московского Вестника отрывок из Бориса
Годунова, Сцену Летописца. Характер Пимена не есть мое изобретение.
В нем собрал я черты, пленившие меняв наших старых летописях: уми-
лительная кротость, простодушие, вечно младенческое и вместе
мудрое, усердие, набожность к власти царя, данной им богом,—

* Перевод: Данте (великий отец Алпгиери}.
совершенное отсутствие суетности пристрастия—дышат в сих драго-
ценных памятниках времен давно минувших, между коими озлоб-
ленная летопись кн. Курбского отличается от прочих летописей как
бурная жизнь Иоаннова изгнанника отличалась от смиренной жизни
безмятежных иноков.

Мне казалось, что сей характер все вместе нов и знаком для
русского сердца: что трогательное добродушие древних летописцев,
столь живо достигнутое Карамзиным и отраженное в его бессмерт-
ном создании, украсит простоту моих стихов к заслужит снисходи-
тельную улыбку читателя; что же вышло? Обратили внимание на поли-
тические мнения Пимепа и нашли их запоздалыми; другие сомне-
вались, могут ли стихи без рифм называться стихами. Г-н 3- пред-
ложил променять сцену Бориса, Годунова на картинки Дамского
журнала. Тем и кончился строгий суд почтенней шей публики.

“ Что ж из этого следует? — что г-н 3- и публика правы, по что
гг. журналисты виисва. ы, ошибочными известиями, введшие меня
во искушение. Воспитанные под влиянием французской литературы,
русские привыкли к правилам, утвержденным ес критикою, и неохотно
смотрят на все, что ие подходит под сии законы. Нововведения
опасны и, кажется, не нужны.

Хотите ли знать, что еще удерживает меня от напечатания моей
трагедии? Те места, коп в вей могут подать повод применения,
намеки, allusions.* Благодаря французам мы не понимаем, как дра-
матический автор может совершенно отказаться от своего образа
мыслей, дабы совершенно переселиться в век, им изображаемый.
Француз пишет свою трагедию, с Constituiionnel или Qbotidienne 34.
перед глазами, дабы шестистопными стихами заставить Сциллу,
Тиберия, Леонида высказать его мнение о Вилледе или о Каннинге.
От сего затейливого способа на нынешней французской сцене
слышно много красноречивых журнальных выходок, по трагедии
истинной не существует. Заметьте, что в Корнеле вы применений
не встречаете, что, кроме Эсфири и Береники, нет их и у Расина.
Летописец французского театра видел в Британике [Расина] сме-
лый иамек на увеселения двора Людовика XIV.

11 не dit, il ne fait que ce qn’on lui prescrit etc.:f;S

Но вероятно ли, чтоб тонкий, придворный Расин осмелился сде-
лать столь ругательное применение Людовика к Нерону? —Будучи
истинным портом, Расин, написав сии прекрасные стихи, был ис-
полнен Тацитом, духом Рима; он изображал ветхий Рим и двор тирана,
не думая о версальских балетах. Самая дерзость сего применения
служит доказательством, что Расин о нем и не думал, как Юм или
Walpoll (не помню кто) замечают о Шекспире в подобном же случае.

1827 г. Набросок чрьдиемвия к «-Борису Годунову». * **

"г Перевод: калеки.

** Перевод: Он гсвоаит и делает лишь то, что ему предписывают, и т. д.
Ты пеняешь мне за Московский Вестник 55 — и за немецкую мета-
физику. Бог видит, как я ненавижу и презираю ее; да что делать?
собрались ребята теплые, упрямые; поп свое, а чорт свое. Я говорю:
господа, охота вам из пустого в порожнее переливать — все это хорошо
для немцев, пресыщенных уже положительными дознаниями. но
мы... Московский Вестник сидит в яме, и спрашивает: веревка вещь
какая? (Впрочем, на этот метафизический вопрос можно бы и отвечать,
да №). А время вещь такая, которую с никаким Вестником не стану
я терять. Им же хуже, если они меня не слушают.

1827 t, Письмо к Л. Демвшу.

Мазена есть одно из самых замечательных лиц той эпохи. Неко
торые писатели хотели сделать из него героя свободы, нового Бог-
дана Хмельницкого. История представляет его честолюбцем, закоре-
нелым в коварствах и злодеяниях, клеветником Самойловича, своего
благодетеля, губителем отца несчастной своей любовницы, изменни-
ком Петра перед его победою, предателем Карла после его пораже-
ния; память его, преданная церковью анафеме, не может избегнуть
и проклятия человечества.

Некто в романтической повести изобразил Мазепу старым трусом,
бледнеющим перед вооруженной женщиною, изобретающим утончен -
ные ужасы, годные во французской мелодраме, и пр. Лучше было
бы развить и объяснить настоящий характер мятежного гетмана, не
искажая своевольно исторического лица.

1829 ?. Предисловие к «Полтаве».

Изучение Шекспира. Карамзина и старых наших летописей дало
мне мысль облечь в драматические формы одну из самых драмати-
ческих эпох новейшей истории. Яесмущаемый никаким иным влия-
нием— Шекспиру я подражал в его вольном и широком изображе-
нии характеров, в небрежном и простом составлении типов. Карам-
зину следовал я в светлом развитии происшествий, в летописях ста-
рался угадать образ мыслей п язык тогдашних времен. Источники
богатые! Умел ли ими воспользоваться — не знаю. По крайней мере,
труды мои былп ревностны и добросовестны.

1829 ч, Набросок предисловия к «Борису Годунову?^

.. .Признаюсь искренно, неуспех драмы моей огорчил бы меня, ибо
я твердо уверен, что нашему театру приличны народные законы драмы
Шекспировой— а пе придворный обычай трат един Распна— и что
всякий неудачный опыт может замедлить преобразование нашей сцепы.

7'а.и же.

Многие из трагедий, приписываемых Шекспиру, ему не принад-
лежат, а только им поправлены. Трагедия Ромео и Джю.иета, хотя
слогом своим и совершенно отделяется от известных его приемов,
но она так явно входит в его драматическую систему и носит и»
себе так много следов вольной и широкой его кисти, чго ее должно
почесть сочинением Шекспира. В ней отразилась Италия, современ-
ная поэту, с ее климатом, страстями, праздниками, негой, сонетами,
с ее роскошным языком, исполненным блеском и concetti. * Так
понял Шекспир драматическую местность. После Джюльеты, после
Ромео, сит двух очаровательных созданий Шекспировской грации,
Иеркутио, образец молодого кавалера того времени, изысканный,
привязчивый, благородный Меркугио есть замечательнейшее лицо
изо всей трагедии. Поэт избрал его в представители итальянцев,
бывших модным народом Европы, французами XVI века.

1829 «. Заметка о «Ронео и Джюльвтеи Шекспира.

В наше время под словом роман разумеем историческую эпоху,
развитую в вымышленном повествовании. Вальтер Скотт увлек
за собою целую толпу подражателей. Но как опп все далеки от шот-
ландского чародея!., подобно ученику Агриппы 38 опп, вызвав
демона старины, не умели им управлять и сделались жертвами сво-
ей дерзости. В век, в который хотят они перенести чнтатела, пере-
бираются они сами с тяжелым заиасом домашних привычек, пред-
рассудков и дневных впечатлений. Под берегом, осененным перьями,
узнаете вы голову, причесанную вашим парикмахером, сквозь кру-
жевную фрезу a la Henri IV ** проглядывает накрахмаленный гал-
стук нынешнего dandy. Готические героиии воспитаны у Madame
Сатрап, а государственные люди XVI столетия читают Times и Jour-
nal des Debats. Сколько несообразностей, ненужных мелочей, важ-
ных упущений! сколько изысканности! а сверх всего, как мало
жизни! Однакож сип бледные произведения читаются в Европе.
Потому лп, чтс люди, как утверждает madame de Stael, знают
историю только своего времени и, следственно, по в состоянии заме-
тить нелепости романтических анахронизмов? потому лп, что изоб-
ражение старины, даже слабое и неверное, имеет неизъяснимую
прелесть для воображения, притупленного однообразной пестротою
настоящего, ежедневного?

Спешим заметить, что упреки сии вовсе не касаются Юрия Мило-
славского [Загоскина]. Загоскин точно переносит нас в 1612 год.
Добрый наш народ, бояре, казаки, монахи, буйные шиши, — все это
угадано, все это действует, чувствует, как должно было действовать,
чувствовать в смутные времена Минина и Авраамия Палпцына. Как
живы, как занимательны сцены старинной русской жизпи! сколько
истины и добродушной веселости в изображении характеров Кирши,
Алексея Бурнаша, Федьки Хомяка, пана Копычипского, батьки Ере-
мея! Ромазическое происшествие без насилия входит в раму обшир-
нейшею происшествии: исторического. Автор не смешит своим рас-
сказом, останавливается на подробностях, заглядывает и в сторону,

* Кончетти— блестяще выраженные, топкие мысли.

** Перевод: в стиле Генриха IV-
но никогда не утомляет внимания читателя. Разговор живой. драма-
тический везде, где он простонароден, обличает мастера своего дела.
Но неоспоримое дарование г. Загоскина заметно изменяет ему, когда
он приближается к лицам историческим. Речь Минина на нижего-
родской площади слаба; в ней пег порывов народного красноречия.
Боярская дума изображена голодно. Можно заметить два-три легких
анахронизма и некоторые погрешности проливу языка и костюма.
Например, новейшее выражение столбовой дворянин— употреблено
в смысле человека знатного рода (мужа честна, как говорят лето-
писцы): охотиться — вместо ездить на охоту, пользовать — вместе
лечить. Эти два последние выражения не простонародные, как,
видно, полагает автор, но просто принадлежат языку дурного обще-
ства. Быть в ответе — значило в старину; бытье посольстве. — Неко-
торые пословицы употреблены автором не в их первобытном смысле;
из сказки слова не выкинешь — вместо из песни. В песне слова состав-
ляют стих, и слова не выкинешь, не испортив склада; сказка —
дело другое. Но сии мелкие погрешности и другие, замеченные
в 1-м номере Московскою Вестника нынешнего года, не могут повре-
дить блистательному, вполне заслуженному успеху Юрия Милославском.,

1830 г. Юрий МиюслиескиИ, -или Русские в 161'2 году.

Граф Нулин наделал мне больших хлопот. Нашли его (с позволе-
ния сказать) похабным. — разумеется, в журналах (в свете приняли
его благосклонно), и никто из журналистов не захотел за него всту-
питься. Молодой человек ночью осмелился войти в спальню молодой
женщины и получил от нее пощечину. Какой ужас.' Как сметь писать
такие отвратительные гадости? Автор спрашивал, что бы на месте
Натальи Павловны сделали петербургские дамы? Какая дрезость!

Кстати о моей бедной сказке (писанной, будь сказано мимохо-
дом, самым трезвым и благопристойным образом) — подняли против
меня всю классическую древность и всю европейскую литературу..
Верю стыдливости моих критиков; верю, что Граф Нулин точно
кажется им предосудительным. Яо как же упоминать о дровнях, когда
дело идет о благопристойности? 1-1 ужели творцы шутливых повестей:
Ариост, Боккачио, Лафонтен. Касти. Спенсер, Чаусер, Виланд, Бай-
рон известны им по одним лишь именам? Ужели, по крайней мере,
ле читали они Богдановича п Дмитриева? Какой несчастный педант
осмелится укорить Душеньку з безнравственности н неблагопристой-
ности? Какой угрюмый дурак станет важно осуждать Модную жену,
сей прелестный образец легкого и шутливого рассказа? А эротиче-
ские стихотворения Державина, невинного, великого Держтьвпа.1
Но, отстранив неравенство поэтического достоинства, Граф Нулин
должен им уступить и в вольности, и в живости шуток. *

Эти г. критики нашли странный способ судить о степени нрав-
ственности какого-нибудь стихотворения. У одного из них есп»

Далее у Пушкина следует примечание, паяв опущенное. Рсд.
15-летняя племянница, у другого 15-летняя знакомая, и все, что
ло благоусмотрению родителей еще не дозволяется им читать, про-
возглашено неприличным, безнравственным, похабным! Как будто
литература и существует только для 16-летних девушек! Благоразум-
ный наставник, вероятно, не даст в руки ни им, ни даже их брат-
цам, ни единого из полных сочинений классического поэта, осо-
бенно древнего; на то издаются хрестоматии, выбранные места
и тому под., но публика не 15-летняя девица и не 13-летниЙ маль-
чик. Она, слава богу, может себе прочесть без опасения и сказку
доброго Лафонтена, и эклогу доброго Виргилия, и все, что про себя
читают сами г. критики, если критики наши что-нибудь читают,
кроме корректурных листов своих журналов.

Все эти господа, столь щекотливые насчет благопристойности,
напоминают Тартюфа, стыдливо накидывающего платок на открытую
грудь Дорины, и заслуживают забавное возражение горничной:

Vous etes done bien tendre a la tentation

Et la chair sur vos sens fait grande impression!

Certes, je ne sais pas quelle chaleure vous monte:
Mais a convoiter, moi, je ne suis point si prompte,
Et je vous verrais nu, du haut jusques en has
Que toute votre peau ne me tenterait pas. *

Безнравственное сочинение есть то, коего целию или действием
бывает потрясение нравил, на коих основано общественное счастие
или достоинство человеческое. — Стихотворения, коих цель горячить
воображение любострастными описаниями, унижают поэзию, превра-
щая ее божественный нектар в воспалительный состав, а Музу —
в отвратительную Канидию.37 Но шутка, вдохновенная сердечною
вееелостию и минутною игрою воображения, может показаться без-
нравственною только тем, которые о нравственности имеют детское
или темное понятие, смешивая ее с нравоучением, и видят в лите-
ратуре одно педагогическое занятие.

1830 г. Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений.

Драматическое искусство родилось на площади — для народного
твеселения. Что нравится народу, что поражает его? Какой язык
эму понятен?

С площадей, ярманкп (вольность мистерий) Распн переносит
ее во двор. Какое было ее появление?

(Корнель, поэт испанский). Сумароков, Озеров—(Катенин).

Шекспир, Гете — влияние его на нынешний французский
театр, на нас. Блаженное неведение критиков, осмеянное Вязем-

* Перевод: Однако вы очень податливы на искушенье,
II тело сильно действует на ваши чувства!
Не понимаю., право, что за пылкость вас одолела.
Я совсем не так быстра на плотские желания,
И предстань вы мне голым с головы до пят, —
Вея ваша кожа меня бы не соблазнила.
ским; они на словах согласились, признали романтизм, а на деле
не только его не держутся, но детски нападают яа [него].

Что развивается в трагедии? какая цель ее? Человек и народ —
судьба человеческая, судьба народная, Вог почему Расин велик,
несмотря на узкую форму своей трагедии. Вот почему Шекспир
велпк, несмотря на неравенстве, небрежность, уродливость отделки.

Что нужно драматическому писателю? Философию, бесстрастие,
государственные мысли историка, догадливость, живость вообоажения,
никакого предрассудка, любимой мысли. Свобода.

3830 1. Заметки о народной драмой драпе <i',Iapfa Посадница»,

Между тем как эстетика со времен Канта и Лессинга развита
с такой ясностью и обширгостью, мы вес еще остаемся при понятиях
тяжелого педанта Готшеда, мы все еще повторяем, что прекрасное
есть подражание изящной природе и что главное достоинство искус-
ства есть польза. Почему же стасуй раскрашенные нравятся нам
менее чисто мраморных и медных? Почему поэт предпочитает выра-
жать мысли свои оихамп? И какая польза в Тициановой Венере
и в х!поллсне Бельведерском?

Правдоподобие все еще полагается главным условием и основа-
нием драматического искусства. Что, если докажут нам, что п самая
сущность драматического искусства именно исключает правдоподобие.

Читая поэму, роман, мы часто можем забыться и полагать, что
описываемое происшествие не есть вымысел, но истине. В оде,
в элегии можно думать, что порт изображал свои настоящие чув-
ствования, в настоящих обстоятельствах. Но [может лп сей обман
существовать в здании] * правдоподобие в здании, разделенном на две
части, из коах одна наполнена зрителями, которые... etc., etc.

Если мы будем полагать правдоподобие в строгом соблюдении
костюма, красок, времени и места, то и тут мы увидим, что величай-
шие драмагическло писатели не повиновались сему правилу.
У Шекспира римские ликторы сохраняют обычаи лондонских
алдермьнов. 38 У Кальдерона храбрый Кориолан вызывает кон-
сула на дуэль. У Расина полускиф Ипполит говорит языком моло-
дого благовоспитанного маркиза. А Корпелеву Клитемнестру сопро-
вождает швейцарская гвардия. Рим ляне Корнеля или испанские рыцари,
или гасконские бароны. Со всем тем, Кальдерон, Шекспир и Расэн
стоят на высоте недосягаемой—и их произведения составляют веч-
ный предмет наших изучений и восторгов.

Какого же правдоподобья требовать должны мы от драматиче-
ского писателя? Для разрешения сего вопроса рассмотрим сначала,
что такое драма н какая ее цель.

Драма родилась на площади и составляла увеселение народное.
Народ, как дети, требует занимательности, действия — драма пред-

* Слова, закпочонные в скобки, в рукописи зачеркнуты. Ред.

9 Писатели о литературе, т. Г
ставляет ему происшествие необыкновенное, истинное. Народ тре-
бует сальных ощущений — для него и казни — зрелище. Трагедия
преимущественно выводила пред ним тяжкпо злодеяния, страдания
сверхъестественные, даже физические (например, Фплоктет, Эдип-
Лпр). Но привычка притупляет ощущения — воображение привыкает
к убийствам и казням, смотрит на них уже равнодушно, изобра-
жение же страстей и излияний души человеческой для него всегда
ново, всегда занимательно, велико и поучительно. Драма стала зате-
дывать страстями и душою человеческою.

Смех, жалость и ужас суть три струны нашего воображения, потря-
саемые драматическим волшебством. Но смех скоро ослабевает,
п на нем одном невозможно основать полного драматического дей-
ствия. Древние трагики пренебрегали сею пружиною. Народная са-
тира овладела ею исключительно и приняла форму драматическую
более как пародию. Таким образом родилась комедия — со временем
столь усовершенствованная. Заметим, что высокая комедия не осно-
вана единственно на смехе, но на развитии характеров, и что [она]
нередко близко подходит к трагедии.

Истина страстей, правдоподобие чувствований в предполагаемых об-
стоятельствах— вот чего требует наш ум от драматического писателя.

Драма оставила площадь и перепеслася в чертоги по требованию
образованного, избранного общества. Поэты переселились ко двору.
Между тем, драма остается верною первоначальному своему назна-
чению—действовать на толпу, занимать се любопытстве. [Что
привлекает внимание образованного, просвещенного зрителя, как нс
изображение великих государственных происшествий. Отселе история,
перенесенная на театр, — и народы, и цари, выведенные перед нйми
драматическим поэтом.] *

Но тут в чертогах драма изменилась, [голос ее понизился. Опа не
имела уже нужды в криках. Она оставила маску преувеличения, необхо-
димую па площади, по излишнюю в комнате, она явилась проще,
естественнее. Чувства более утонченные уже не требовали сильных
потрясений. Она перестала изображать отвратительные страдания,
отвыкла от ужасов, мало-ио-малу сделалась благопристойна я важна.] *

Творец трагедии народной был образованнее своих зрителей, он
это знал, давал им своп свободные произведения с уверенностью
[в] своей возвышенности, — и публика это чувствовала. Призна-
ние беспрекословно. При дворе, наоборот, поэт чувствовал себя
ниже своей публики. Зрители были образованнее его, по крайней
мере, так думал и он, и опи. Он не предавался вольно и смело
своим вымыслам. Он старался угадывать требования утонченного
вкуса людей, чуждых ему по состоянию. Он боялся унизить такое-
то высокое звание, оскорбить таких-то спесивых своих зрите-

* Фразы, заключенные в скобки, в рукописи зачеркнуты. Ред.
лей— отселе робкая чопорность, смешная надутость, вошедшая
в пословицу (un heros. un rci de ccmedie*) привычка смотреть за
людей высшего состояния с каким-то подобострастием и придавать
им странный, нечеловеческий образ изъясиепмя. У Расина (напри-
мер) Нерон не скажет просто je serai cache dans ее cabinet, **
но: cache pres de ces lieui je vous verrai, Madame. *** Агамемнон
будит своего наперсника, говорит ему с пааыщэнпостию: Oui, e’est
Agamemnon...**** Мы к этому привыкли, нам кажется, что так в
быть должно. — Но надобно признаться, что если герои выра-
жаются в трагедиях как конюхи, то нам это не странно, ибо мы
чувствуем, что и знатные должны выражать простые понятия, г.ак
простые люди. Драма оставила язык общепонятный и приняла наре-
чие модное, избранное, утонченное.

Не имею целию и не смею определять выгоды и невыгоды той
и другой трагедии— развивать существенные разницы систем Расина
и Шекспира, Кальдерона и Гете. Спешу обозреть историю драмати-
ческого искусства в России.

Драма никогда не была у нас потребпостию народною. Мистерия
Дмитрия Ростовского, трагедии царевны Софии Алексеевны были
представляемы при царском дворе и в палатах ближних бояр —
и были необыкновенным празднеством, а не постоянным увеселением.
Первые труппы, появившиеся в России, не привлекали народа, не
понимающею драматизма и не привыкшего it его условиям. Явился
Сумароков, несчастнейший из подражателей. Трагедии его, исполнен-
ные против) смыслня, писанные варварским, изнеженным языком,
нравились двору Елисаветы как новость, как подражание парижским
увеселениям. Сии вялые, холодные произведения не могли ппеть
никакого влияния на народное пристрастие. Театр оставался попри-
щем, чуждым нашим обычаям. Озеров это чувствовал. Он попытался
дать нам трагедию народную — и вообразил, что для сего довольно
будет, если выберет предмет из народней истории, забыв, что поэт
Франции [Расин] брал все предметы для своих трагедий из римской,
греческой и еврейской истории п что самые народные трагедии
Шекспира заимствованы им из итальянских новедей.

После Дмитрия Донского [Озерова], после Иаэкарсктв [М. Крю-
ковского], произведения незрелого таланта, мы все не имели траге-
дии. Андромаха Катенина (может быть, лучшее произведение нашей
Мельпомены по силе, пстпяе чувств, по духу истинно трагическому)
не разбудила однакож ото сна сцену, опустелую после Семеновой.

Ермак [А. Хомякова] идеализированный, лирическое произведе-
ние пылкого юношеского вдохновения, не есть произведение дра-

* Пересом героя, король комедия.

** Перевод: я спрячусь в этой комнате.

спрятапйныи вблизи этих мест, я буду вас видеть, сударынь

*<ми> Иеревед: Да, это Агамемнон.
магическое. В нем все чуждо нашим нравам и духу, ьсе — даже
самая очаровательная прелесть поэзии.

Комедия была счастливее. — Мы имеем две драматические сатиры.

Отчего же нет у нас народной трагедии? Не худо было бы решить,
может [дё] опа и быть. Мы видели, что народная трагедия родилась на
площади, образовалась и потом уже была призвана в аристократическое
общество. У вас было бы напротив. Мы захотели бы придворную,
сумароковскую трагедию низвести па площадь — но какие препятствия!

Трагедия наша, образованная по примеру трагедии Расина, может
ли отвыкнуть от аристократических своих привычек? Как ей перейти
к грубой откровенности народных страстей, к вольности суждений
площади — как ей вдруг отстать от подобострастия, как обойтись
без правил, к которым она привыкла, где, у кого выучиться наре-
чию, понятному народу, какие суть страсти сего народа, какие
струны его сердца, где найдет она себе созвучие, — словом, где зри-
тели, где публика?

Вместо публики встретит она тот же малый, ограниченный круг —
и оскорбит надменные его привычки (dedaigneux *),'вместо созвучия,
отголоска и рукоплесканий услышит она мелочную, привязчивую
критику. Перед нею восстанут непреодолимые преграды — для того,
чтоб она могла расставить свои подмостки, надобно было бы пере-
менить и ниспровергнуть обычай, нравы и понятия целых столетий.

Перед нами, однакож, опыт народной трагедии.

Прежде чем станем судить [о Парфе Посаднице}, поблагодарим неиз-
вестного автора за добросовестность его труда, поруку истинного талан-
та-Он написал свою трагедию пе но расчетам самолюбия, жаждущего
минутного успеха, не в угождение общей массе читателей, не только не
приуготовленных к романтической драме, но даже решительно ейне-
приявствующих.** Он написал свою трагедию вследствие сильного
внутреннего убеждения, вполне предавшись независимому вдохнове-
нию, уединяясь в своем труде. — Без сего самоотвержения в нынеш-
нем состоянии нашей литературы ничего нельзя произвести истинно
достойного внимания.

Автор И арфы Посадницы имел целию развитие .важисго историче-
ского происшествия: падения Новагорода, решившего вопрос о едино-
державии России. Два великих липа представлены ему были исторнею.
Первое — Иоанн, уже начертанный Карамзиным, во всем его грозном
и хладном величин, второе — Новгород, коего черты надлежало угадать.

* Яерев^д: пренебрежительные.

** Не говорим уже о журналах, коих приговоры имеют решительное влия-
ние не только на публику, но даже па писателей, которые, хотя ими прене-
брегают, но опасаются печатных насмешек я ругательства. [Прим. Пушкина.]
Драматический поэт — беспристрастный, как судьба, — должен был
изобразить столь же искренно отпор погибающей вольности, как глу-
боко обдуманный удар, утвердивший Россию на ее огромном основании.
Он не должен был хитрить и клониться на одну сторону, жертвуя другою.
Не он, не его политический образ мнений, не его тайное илп явное
пристрастие должно было говорить в трагедии,— но люди минувших
дней, их умы, их предрассудки. Не его дело оправдывать, обвинять и
подсказывать речи. Его дело воскресить минувший век во всей его
истине. Исполнил ли сии первоначальные, необходимые условия
автор Марфы, Посадницы? Отвечаем: исполнил — и если не везде
глубокое добросовестное исследование истины и живость воображе-
ния юного, пламенного ему послужило, то изменило ему не желание,
не убеждение, не совесть, но природа человеческая, всегда несовер-
шенная.

1830 г. Наброски статьи о драме 1U. И. Погодина Марфа Посадница».

Наши критики взялись объяснить мне причину моей неудачи39 —
и вот каким образом.

Они, во-первых, объявили мве, что отроду никто не видывал,
чтоб женщина влюбилась в старика, и что следствевно любовь Марии
к старому гетману (N3 исторически доказанная) не могла существовать.

«Ну что ж, что ты Честон? Хоть знаю, да не верю».40

Я не мог довольствоваться этим объяснением: любовь ость самая
своенравная страсть. Не говорю уже о безобразии и глупости, еже-
дневно предпочитаемых молодости, уму и красоте. Вспомните преда-
ния мифологические, превращения Овидиевы, Леду, Филлару, Пази-
фаю, Пигмалиона и признайтесь, что все эти вымыслы не чужды
поэзии. А Отелло, старый негр, пленивший Дездемону рассказам»
о своих странствиях и битвах?.. А Мирра [Альфиери], внушив-
шая италианскому поэту одну из лучших его трагедий?

Мария (или Матрена) увлечена была, говорили мне, тщеславием,
а не любовию: велика честь для дочери генерального судьи быть
наложницею гетмана! — Далее говорили мне, что мой Мазепа злой
и глупый старикашка. Что изобразил я Мазепу злым, в том я каюсь:
добрым я его не нахожу, особлияо в ту минуту, когда он хлопочет
о казни отца девушки, ин обольщенной. Глупость же человека ска-
зывается или из его действий, или из его слов: Мазепа действует
в моей поэме точь в точь как и в истории, а речи его объясняют
его исторический характер.

1S30 г. Заметка о гПоатаее».

Ревет ли зверь в лесу глухом,
Трубит ли рог, гремит ли гром,
Поет ли дева за холмом,—
0а всякий звук

Свой отклик в воздухе пустом
Родишь ты вдруг.
Ты внемлешь грохоту громов
II гласу бури и валов,
И крику сельских пастухов —
И шлешь ответ;

Тебе ж нет отзыва... Таков

И ты, поэт!

1831 г. Эхо.

Лпца, созданные Шекспиром, не суть, как у Мольера, типы
такой-то страсти, такого-то порока, но существа живые, исполнен-
ные многих страстей, многих пороков; ибстолтельсгва развивают
перед зрителем их разнообразные и многосторонние характеры.
У Мольера Скупой скуп — и только; у Шекспира Шейлок скуп,
сметлив, мстителен, чадолюбив, остроумен. У Мольера Лицемер
волочится за женою своего благодетеля.—лицемеря; принимает имение
под сохранение—лицемеря; спрашивает стакан воды — лицемеря.
У Шекспира лицемер произносит судебный приговор с тщеславною
строгоствю, яо справедливо; он оправдывает свою жестокость глубоко-
мысленным суждением государственного человека; он обольщает не-
винность сильными, увлекательными софизмами, не смешною смесью
набожности и волокптетва. Анджело лицемер—потому что его
гласные действия противоречат тайным страстям! А какая глубина
в этом характере!

Но нигде, может быть, многосторонний гений Шекспира не отра-
зился с таким многообразием, как в Фальстафе, коего пороки, один
с другим связанные, составляют забавную, уродливую цепь, подобную
древней вакханалии. Разбирая .характер Фальстафа, мы видим, что
главная черта его есть сластолюбие; смолоду, вероятно, грубое, деше-
вое волокитство было первою для пего заботою, но ему уже за
пятьдесят, оя растолстел, одрях; обжорство и вино приметно взяли
верх над Венерою. Во-вторых, он трус, но, проведя свою жизнь
с молодыми повесами, поминутно нодвержевный их насмешкам и про-
казам, он прикрывает свою трусость дерзостью уклончивой и насмеш-
ливой. Ои хвастлив по привычке и по расчету.

Фальстаф совсем не глуп, напротив, он имеет и некоторые при-
вычки человека, нередко видавшего хорошее общество. Правил нет
у него никаких. Оз: слаб, как баба. Ему нужно крепкое испанское
вино (the Sack), жирный обед и деньги для своих любовниц; чтоб
достать их, он готов на все, только бы не на явную опасность.

i83i г. О Шекспире-

Отелло от природы не ревнив — напротив: он доверчив. Вольтер
его понял и, развивая в своем подражании создание Шекспира,
вложил в уста своего Орсзмаяа [в трагедии «Заира»] следующий стих:

Je ne suis point j aloux,.. Si je I’elai? jamais! *

Table-talk.

ж Перге»,# Я о.'нюдь не ревнивец.,. Если б я ям был!
Дельвиг но любил поэзии мистической. Оа говаривал- чем ближе
к небу, тем холоднее.

ТаЫе-ldlk»

Правы североамериканских дикарей знакомы нам по описанию
знаменитых романистов. По Шатобриан и Купер оба представили нам
индейцев с их поэтической стороны и закрасили истину красками
своего воображения. «Дикари, выставленные в романах,- пишет
Вашингтон Ирвинг, — так же похожи на настоящих дикарей, как идил-
лические пастухи на пастухов обыкновенных-). Это самое подозревали
и читатели; и недоверчивость к словам заманчивых повествований
уменьшала удовольствие, доставляемое пх блестящими произведениям п.

1836 1. /жок Теннер.

ТВОРЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС. ФОРМА II СОДЕРЖАНИЕ.

ВЗАИМООТНОШЕНИЕ «ИДЕЙ» И СРЕДСТВ ПОЭТИЧЕСКОГО
ИЗОБРАЖЕНИЯ

[О «Борисе Годунове».] Я пишу и размышляю. Большая часть
спей потребовала много рассуждения; когда же я дохожу до сцены,
требующей вдохновения, я ялп выжидаю его, или перескакиваю через
нее. Этот прием работы для меня совершенно нов.

1825 t. Письмо к //. РаеесА-о.иу-сыиу.

Пока не требует поэта
К священной жертве Апсхлон,
В заботах суетного света
Он малодушно догружен;
Молчит его святая лира;
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней ои.

Но лишь божественный глагол
До слуха чуткого коснется,
Душа поэта встрепенется,
Как пробудившийся орёл.
Тоскует он в забавах мира,
Людской чуждается молвы,
К ногам народного кумира
Не клонит гордой головы;
Б-чкил он, дикий и суровый,
И звуков и смятенья поли,
На берега пустынных вели,
В широкошумные дубровы...

1827 г. 11'сзп..
Осень подходит. Это — любимое мое время — здоровье мое обыкно-
вгнзо крепнет—пора моих литературных труден настает...

1830 г. Письмо к П. Плетневу, от 31 jTill.

Что за прелесть здешняя деревня! вообрази: степь да степь, сосе-
дей ни души; езди верхом, сколько душе угодно, ниши дома, сколько
вздумается, никто не помешает. Уж я тебе наготовлю всячины,
и прозы и стихов.

1830 г. Письмо к П. Плетневу, от 9}1Х.

Дельвиг долго обдумывал своп произведения, даже самые мелкие
Оп любил в разговорах развивать свои поэтические помыслы, и мы
зпали его прекрасные создания несколько лет прежде, нежели были
они написаны. Но когда наконец он их читал, выраженные в звуч-
пых гекзаметрах, они казались нам новыми и неожиданными.

Таким образом Русская его Идиллия, написанная в самый год его
смерти, была в первый раз рассказана мне еще в лицейской зале,
после скучпого математического класса. *

1834 1. За.не.тнка о Дельвине..

Вдохновение? есть расположение души к живому принятию впеча-
тлений, следственно, к быстрому соображению понятий, что и спо-
собствует объяснению оных.

Вдохновение нужно в поэзии, как и в геометрии.

Критик смешивает вдохновение с восторгом.

Нет; решительно нет—восторг исключает спокойствие, необходи-
мое условие прекрасного. Восторг не предполагает силы ума, распо-
лагающей частями в отношении к целому. Восторг непродолжителен,
непостоянен, следственно, не в силе произнеси, истиннее великое
совершенство (без которого нет лирической поэзии). Гомер неизме-
римо выше Пивдара —ода стоит на ппзглих степенях поэм, ие говоря
уже об риосе, трагедия, комедия сатира гее более ее требуют твор-
чества (fantaisio) воображения—гениального знания природы.

Но плана нет в оде и не может быть — единый план Ада есть
уже плод высокого гения. Какой план в Олимпийских одах Ппндара?
Какой план в Водопаде, лучшем произведении Державина?

Ода исключает постоянный труд, без коего нет истинно великого.

Восторг есть напряженное состояние единого воображения, вдох-
новение может быть без восторга, а восторг без вдохновения.

1826 г. Заметки по поводу статьи Кюхельбекера.

♦ Приписка Пушкина-. «La raison de се que Dfeixig] a si pea ecrit tient
а ьа maniere de ce composer» (Причина, по которой Дельвиг так.мало напи-
сал, кроется в его манере сочинять).
Искать вдохновения всегда казалось мне смешной и нелепо»
причудою: вдохновения не сыщешь; оно само должно найти поэта.

1835 1. Путешествие в Арзрум (Предисловие').

..Чувствую, что дурь на меня находит, я и в коляске сочиняю...

1833 г. Письмо к И. Пушкиной, от 9ПХ.

Ты не можешь себе вообразить, как живо работает воображение,
когда сидим одни между четырех стен или ходим по лесам, когда
никто не мешает нам думать, думать до того, что голова закружится.

1835 г. Письмо к Н. Пушкиной, от 21ЦХ.

Я все беспокоюсь и ничего не пишу, а время идет... Писать
книги для денег, видит бог, не могу... Сегодня погода пасмурная.
Осень начинается. Авось засяду.

Там оке.

Такой бесплодной осени отроду мне не выдавалось. Пишу, через
пень колоду валю. Для вдохновения нужно серьезное спокойствие,
а я совсем не спокоен.

1835 1, Письмо к И. Плетневу, октябрь.

Он вел жизнь самую рассеянную; торчал на всех балах, объедался
на всех дипломатических обедах, и на всяком званом вечере он
так же неизбежим, как резановское мороженое. Однакож он был
поэт, и страсть его была неодолима: когда находила на него такая
дрянь (так называл он вдохновение), Чарский запирался в своем
кабинете и писал с утра до поздней ночи. Он признавался искрен-
ним своим друзьям, что только тогда и знал истинное счастье.

1835 г. Египетские ночи.

Однажды утром Чарский чувствовал то благодарное расположение
духа, когда мечтания явственно рисуются перед вами и вы обретаете
живые, неожиданные слова для воплощения видений ваших, когда
стихи легко ложатся под перо ваше и звучные рифмы бегут на-
встречу стройной мысли. — Чарский погружен был душою в сладост-
ное забвение... и свет, и мнения света, и его собственные причуды
для него не существовали. — Он писал стихи.

Там оке.

Читал сегодня послание князя Вяземского к Жуковскому.41 Сме-
лость, сила, ум и резкость; но что за звуки! К кому был Феб из рус-
ских ласков — неожиданная рифма Херасков не примиряет меня с та-
кой какофонией.

1821 г. Из Кишиневского дневника.
.Твоя гармония, поэтическая точность, благородство выра-
жении, стройность, чистота в отделке стихов пленяют меня как поэ-
зия моих любимцев...

1824 1. Письмо к П. Плетневу.

О твоей повести в Полярной Звезде [«Замок Нейгаузеи»] скажу,
что она не в пример лучше (то есть занимательнее) тех, которые
были напечатаны в прошлом годе et c’est Ьеансопр dire. *

1824 г. Письмо к Л. Бестужеву, от 8/И.

Чистосердечный ответ 42 растянут: рифмы — слезы, розы завели
тебя. Краткость — одно из достоинств сказки эпиграмматической.

1825 ». Письмо к П. Вяземскому, от 25/1.

У вас ересь. Говорят, что в стихах — стихи не главное. Что же
главное? Проза? должно заранее истребить это...

1825 г. Письмо к П. Пушкину, от 14/Ш.

По твоем отъезде перечел я Державина всего, и вот мое окон-
чательное мнение. Этот чудак не знал ни русской грамоты, ни духа
русского языка (вот почему он и ниже Ломоносова) — он не имел
понятия ни о слоге, ни о гармонии, ни даже о правилах стихосло-
жения.— Вот почему он и должен бесить всякое разборчивое ухо.
Он не только не выдерживает оды, но не может выдержать и строфы
(исключая чего знаешь). Что ж в нем: мысли., картины и движения
истинно поэтические-, читая его, кажется, читаешь дурной, вольный
перевод с какого-то чудесного подлинника. Ей-богу, его гений думал
по-татарски, а русской грамоты не знал за недосугом. Державин,
со временем переведенный, изумит Европу, а мы из гордости народ-
ной не скажем всего, что мы знаем об нем (не говоря уже о его
министерстве). У Державина должно сохранить будет од восемь да не-
сколько отрывков, а прочее сжечь. Гений его можно сравнить с гением
Суворова — жаль, что наш поэт слишком часто кричал петухом... 43

1825 г. Письмо к А. Дельвигу, начало июня.

Благодарю очень за Водопад. i4 Давай мутить его сейчас же...

.. .с гневом

Сердитый влаги властелин —

Вла ела — звуки музыкальные, но можно ли, например, сказать
о молнии: властительница небесного огня? Водопад сам состоит из влаги,
как молния сама огонь. Перемени как-нибудь, валяй его с каких-
нибудь стремнин, вершин и тому подобное. •

2-я строфа — прелесть! —

Дождь брызжет от (такой-то) сшибки
Твоих междуусобпых ВОЛН.

* Перевод: и это много значит.
Междуусобный значит mutuel, ио не заключает в себе идеи брани,
спора — должно непременно тут дополнить смысл.

5-я и 6-я строфы—прелестны.

Но ты, питомец тайной бури...

Не питомец, скорее родитель — п то нехорошо —не соперник ли?
Тайной, о гремящем водопаде говоря, не годится; о буре физиче-
ской — также. Игралище глухой войны — пе совсем точно. Ты не зерцало
и проч. Не яснее ли и не живее ли (впрочем, это придирка): Ты
не приемлешь их лазури etc. Точность требовала бы — не отражаешь.
Но твое повторение ты тут нужно.

Под грозным знаменьем etc. Хранишь etc., но вся строфа сбивчива.
Зародыш, непогоды в водопаде: темно. Вечно-бьющий огонь — трой-
ная метафора. Не вычеркнуть ли всю строфу?

Ворвавшись — чудно хорошо. Как средь пустыни etc. Не должно тгт
двойным сравнением развлекать внимания, да и сравнение неточно.
Вггхоръ и пустыню уничтожь-ка — посмотри, что выйдет из того:

Как ты, внезапно разгорится.

Вот видишь ли? Ты сказал об водопаде огненном метафорически
то есть блистающий как огонь, а здесь уж переносишь к жару страсти
сей самый водопадный пламень (выражаюсь как нельзя хуже, но ты
понимаешь меня). Итак, не лучше ли:

Как ты, пустынно разразится...

А? или что другое — но разгорится слишком натянуто.

1825 г. Письмо к П. Вяземскому, 15;V1II.

Ты признаешься, что в своем Водопаде ты более писал о страст-
ном человеке, чем о воде. Отселе и неточность некоторых выражений.

1825 г. Письмо к П. Вяземскому, от 13/IX.

.. .Я, право, более люблю стихи без плана, чем план без стихов.
1825 t. Письмо к А. Бестужеву, от 30[Х1.

О стихосложении [«Шекспировы духи» Кюхельбекера] скажу, что
оно небрежно, не всегда натурально, выражения не всегда точно рус-
ские, например, слушать в оба уха, брось вид угрюмый, взгляд уны-
лый, молодец ретивый, сдернет чепец на старухе etc.

1825 ». Письмо к В. Кюхельбекеру, декабрь.

Истинный вкус состоит не в безотчетном отвержении такого-то
слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности.

1827 г. Отрывки из писем, мысли и замечания.

Один 'из наших поэтов говорил гордо: пускай в стихах моих най-
дется бессмыслица; зато уж прозы не найдется. Байрон не мог
изъяспигь некоторые свои стихи. Есть два рода бессмыслицы: одна
происходит от недостатка чувств и мыслей, заменяемого словами;
другая — от полвоты чувств и мыслей и недостатка слоз для их
выражения.

1827 г. Отрыеки из писем, мысли и замечания.

Un sonnet sans defaut vant seul on long po’eme. * Хорошая эпи-
грамма лучше плохой трагедии,.. Что это значит? Можно ли сказать,
что хороший завтрак лучше дурной погоды?

Tons les genres sont b'ons, hors — le genro ennuyeux. *'* Хорошо было
сказать это в первый раз; но как можно важно повторять столь
великую истину? Эта шутка Вольтера служит основанием поверх-
ностной критике литературных скептиков, но скептицизм во всяком
случае есть только первый шаг умствования. Впрочем, некто заме-
тил, что и Вольтер пе сказал: egalement bons. ***

Там же.

Тонкость не доказывает еще ума. Глупцы и даже сумасшедшие
бывают удивительно тонки. Прибавить можно, что топкость редко
соединяется с гением, обыкновенно простодушным, и с великом
характером, всегда откровенным.

Пе зяаю где, по не у пас,
Достопочтенный лорд Мидас,
С дутой посредственной и низкой,—
Чтоб не упасть дорогой склизкой,
Ползком прополз в лзвестгый чин
И стал известный господин.

Free два слова об Мидасе:

Оп не хранил в своем запасе
Глубоких замыслов и дум;
Имел он не блестящий ум,
Душой не слишком был отважен;
Зато был сух, учгпв п важен.
Льстецы героя моего,
Ее зная, как хвалить его,
Провозгласить решились тонких, и проч.

Там же.

У нас употребляют прозу как стихотворство: не из необхо-
димости житейской, не для выряжания нужной мысли, а токмо для
приятного проявления форм.

1S27 >. Материалы к ^.О^рыскам из пасем, мыслям и замечаниям».

Наконец появилось собрание стихотворений Баратынского, так
давно и с таким нетерпением ожидаемое. Спешим воспользоваться

* Перезол: Один безупречный сонет стоит длинной поэмы.

** Перевод: Все жанры хороши, за исключением скучного.

*** Перевод: одинаково хороши.
случаем высказать наше [мнение] об одном пз первоклассны! наших
поэтов и (быть может) еще недовольно оцененном своими соотече-
ственниками.

Первые произведения Баратынского обратили на пего внимание. —
Знатоки с удивлением увидели в первых опытах зрелость и строй-
ность необыкновенную.

Сие преждевременное развитие всех поэтических способностей,
может быть, зависело от обстоятельств, ио уже предрекало нам то,
что ныне выполнено поэтом столь блистательным образом. Первые
произведения Баратынского были элегии, и в этом роде он первен-
ствует. Ныне вошло в моду порицать элегии — как в старину ста-
рались осмеять оды; не если вялые подражатели Ломоносова и Бара-
тынского равно несносны, то из того еще не следует, что роды
лирический и элегический должны быть исключены из разрядных книг
поэтической олигархии.

Да к тому же у нас почти нс существует чистая элегия. У древ-
них отличалась она особым стихосложением, но иногда сбивалась
на идиллию, иногда входила в трагедию, иногда принимала ход лири-
ческий (чему в новейшее время видим примеры у Гете).

1827 ?. Набросок статьи о Баратынском,

Есть различная смелость: Державин написал-: «Орел, [сын грома],
на высоте паря...», когда счастие «тебе хребет свой с грозным
[смехом повернуло], ш видишь, видишь, как мечты сиянье вкруг
тебя заснуло».

Описание водопада:

Алмазна сыплется гора
С высот, V проч.

Жуковский говорит о боге;

Оп в дым Москвы себя облек.

Крылов говорит о храбром муравье:

Он даже хаживал один в а паука.

Кальдерон называет молнии огненными языками небес, глаго-
лющих земле. Мильтон говорит, что адскоэ пламя давало токмо раз-
личать вечную тьму преисподней...

Мы находим эти выражения смелыми, ибо они сильно и необык-
новенно передают нам ясную мысль и картины поэтические.

Французы доныпе еще удивляются смелости Расина, употребив-
шего слово pave — помост:

El baiser avec respect le pave de tes temples.*

И Делиль гордится тем, что он употребил слово таеЬо.

* Перевод: И благоговейно лобызать помост твоих храмов.

&* Перевод: корова.
Презренная словесность, повинующаяся такой мелочной и свое-
нравной критике!— Жалка участь портов (какого 6 достоинства они
впрочем ни были), если они принуждены славиться подобными побе-
дами над предрассудками вкуса!—

Есть высшая смелость. Смелость изобретения, создания, где план
обширный объемляется творческою мыслию,— такова смелость
Шекспира, Dante, Milton, Гете в Фаусте, Мольера в Тартюфе.

1827 », Есть различная слелазть...

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ «ОПЫТОВ В СТИХАХ П ПРОЗЕ»
К. Н. БАТЮШКОВА

ТЕКСТ ,опытов-

К друзьям (стр. 3—5)
Вот список мой стихов,
Который дружеству быть может драгоценен.
Я добрым Гением уверен и т. д.

Элегия «Надежда» (стр. 9—10)

Все дар Его, и краше всех
Даров надежда лучшей жизни.

На развалинах замка в Швеции
(стр. 11—18)

Строфа 7-я

Ах, юноша, спеши к отеческим брегам,
Назад лети с добычей бранной;

Уж веет кроткий ветр вослед твоим судам,
Герои, победою избранный!

Строфа 9-и

Красавица стоит безмолвствуя, в слезах,
Едва на жениха взглянуть украдкой смеет,
Потупя ясный взор, краснеет и бледнеет,
Как месяц в небесах...

Строфа 11-л

Там старцы жадный слух склоняли к песне
сей,
Сосуды полные в десницах их дрожали,
II гордые сердца с восторгом вспоминали
О славе юных дней.

Строфа 13-я

Где вы, отважные толпы богатырей,
Вы, дикие сыны и брани и свободы?

ЗАМЕТКИ ПУШКИНА

Весьма дурные стихи.

[Рифма: драгоценен —
уверен отмечена как слабая.}

Точнее бы Вера.

Неудачный перенос.

Вообще мыелп по-
шлые, и стихи не до-
вольно живы.

Вяло.

Вот стихи прелестные
собственно Батюшкова—
вся строфа прекрасна.

Прекрасно.

Живо, прекрасно.
Элегия из Тибулла. Вольный
перевод (стр. 19—26)

О вы, которые умеете любить,
Страшитеся любовь разлукой прогневить!
Тогда не мчалась ель на легких парусах,
Несома ветрами е лазоревых морях',

Прекрасный перевод.

Вяло.

Лишний стих.

О мирны пастыри, в невинности сердец
Беспечно жившие среди пустынь безмолвных!
При вас, на пагубу друзей единокровных
На наковальне млат не изваял мечей.

О век Юпитеров! о времена несчастны!
Война, везде война и глад и мор ужасный.
Повсюду рыщет смерть, на cvnie, на водах,
Но ты, держащий гром и молнию в руках'.
Будь мирному певцу Тибуллу благосклонен.
Ни словом, ни душой я не был вероломен.

[Выделенное курсивом
подчеркнуто Пушкиным.]

[Рифмы эти подчерк-
нуты Пушкиным как сла-
бые.]

До гроба я носил твои оковы нежны.

Богами ввержены во пропасти бездонны,
Ужасный Энкелад и Тифий преогромный
Питает жадных птиц утробою своей.

При шуме зимних вьюг, под сенью
безопасной,

Подруга в темну ночь зажжет светильник
ясный

И, тихо вретено кружа в руке своей,
Расскажет повести и были старых дней.
А ты, склоняя слух на сладки небылицы,
Забудешься, мой друг; и томные зеницы
Закроет тихий сон, н пряслица из рук
Падет.. - и у дверей предстанет твой супруг,
Как небом посланный внезапно добрый

Гений.

Узы, вместо «ековыэ.

И Тифпй там

[огромный]
ошибка мифологическая
и грамматическая.

Прелесть.

Воспоминание (стр. 27—29)

Едва дымился огнь в часы туманной нощи.
Близ кущи ратника, который сном почил.

На смерть летя против врагов

Писано в первой мо-
лодости поэта.

[Стих подчеркнут Пуш-
киным как слабый.]

Слабо.

Осталось мрачно вспоминанье.

Да оживлю теперь я в памяти своей
Сию ужасную минуту,

[Подчеркнуто Пушен-
ных.]
Koi*да, болезнь вкушая люту

II видя сто смертей,
Боялся упереть не в родине моей!
Ио небо, вняв моим молениям усердным,
Взглянуло оком милосердым.

Неудачный оборот и
дурные стихи.

[Рифма подчеркнута как
слабая.]

Воспоминания. Отрывок
(стр. 30—32)

Пи дружбы, ни любви, ни песней Муз
прелестных,

Которые всегда душ овну скорбь мою,
Как Лотос, силою волшебной врачевали,

Средь бурей жизни и недуг

Обитель древняя п доблести и нраеов\

Ты часто странника задумчивость питала,
Когда румяная десница отражала
И дальние скалы гранитные беретов,
II села пахарей и кущи рыбаков,
Сквозь тонки утренчи туманы
На зеркальных водах пустынной

Троллетаны.

Вяло.

бурь, недугов
Галлицизм.

Последние стихи слав-
ны своей гармонией.

Выздоровление (стр. 33—34)

Как ландыш под серпом убийственным жнеца
Склоняет голову я вянет.

Одда из лучших эле-
гий Батюшкова].

Не под серпом, а под
косою', ландыш растет
в лугах и рощах — не
на патин ях засеянных.

Мщение. Из Парни (стр. 35—38)

И все погибло невозвратно.

Как сладкая мечта, как утром сон приятный!

Но все любовью здесь исполнено моей
II клятвы страшные твои напоминает.

Их помнят и леса, ггх помнят и ручей,
И зхо томное их часто повторяет.

Ты здесь, подобная лилее белоснежной,
Взлелеянной в садах Авророй и воспой,
Под сенью безмятежной,
Цвела навиппостыо близ матери твоей.

[Рифма подчеркнута как
елхбал.]

Лишнее в вялое.

И у Парни это место
дурно, у Батюшкова]
хуже. Любовь не изъяс-
няется полными и рас-
тянутыми сравнениями.
Своей [вместо «твоей»].
Здесь зюертеы приносил у мирных алтарей,
lx в первый раз люблю краснеяся сказала
(Толу сей дикий бор свидетель был)

Что такое?

Какой оборот!

П жребий с трепетом читает

В тгонх иступленных очах.

В веселых пиршествах, тобой одушевленных,
Где юность пылкая и взор считает твой.

Должно Сыть свой жр -
бпк. '*

Темно,

КогдасЖ безвременно с полей кровавой
битвы

К Коцлту позовет меня судьбины глас,
Скажу: будь счастлива в последний жизни час:
И тзпетЕЫ будут все любовпика молитвы.

[У Парни]: Je dirai:
quelle suit heureufo. E! ce
voau no pcurra i; donner
le bonh •nr!

Какая разнг. иа!

Привидение. Из Парня (стр. 39—42,

Если пламень потаенный
Пе лаидтам пробежал;
Если пояс сокровенный
Развязался и упал —

Я вздохну.".. и глас мой томный,
Арфы голосу подобный,
Тихо в воздухе умрет.

Час. блаженнейший... Яо, ах!

[Стих
слабый.]

подчеркнут ка::

Тибуллов а элегия JII (стр. 43—45)

Стихи замечательные
по счастливым усечене-
ям — мы слишком осте-
регаемся от усечений,
придающих иногдагпиго
живости стихам.

В богатстве ль счастие? В нем призрак
тщетный вид!

Колен пред случаем вовек не преклоняет,
Когда же Парк сужденье, ,

Когда суровых осетр противно вретено.

[Стих
слабый.]

подчеркнут к.т:

faveur. Не то.

Приговор [вместо «су-
жденье»].

Мой гений (стр. 46)

[1] О память сердца! Ты сильней
Рассудка-памяти печальной,
И часто сладостью своей %

[4] Меня в стране плеулешь дальней.

10 Нгсатслн о литературе, т.И

Прелесть, кроме пер-
вых 4 [стихов].

/
Тень друга (стр. 48—51)

Я берег покидал туманный Альбиона:
Казалось, он в волнах свинцовых утопал.

Прелесть и совершен-
ство — какая гармония!
Дмитриев осуждал це-
зуру двух этих стихов:
Кажется, несправедливо.

I и б у л л о в а элегия. Вольный
ие-ревод (стр. 52—5§)

Мы учинил пред ним обильны возлиянья
Иль на чело его с знак мирною венчанья
Возложим мы венки из миртов и лплей.

Обрызган кровито, выигрывает бой;

О подвигах своих расскажет древний всяк;
Товарищ юности; и, сидя за столом,
Мне лагерь начертит веселых чаш вином.

В день рождения N. (ст^р. 64)
Пробуждение (стр. 65) •'

Ни быстрый лет коня ретива

И гордый ум не победит

Любви, холодными словами.

Проза. >

Увенчаем в знак вен-
чанья!!!

Проза.

Было прежде: чаш про-
литых вином — точнее.

Есть чувство.

Разлука (стр. 66—67)

Таврида (стр. 68—70)

Весна ли красная блистает средь полей,
Плз лето знойное палпт иссохши злаки.
Иль, урну хладную вращая, Водолей,
'Валит шумящий дождь, седой туман и мраки:

Усечение гармониче-
ское.

Смысл ВЫХОДИТ —7 хо-
лодными словами любеи;—
запятая не поможет.

Прелесть.

По чувству, по гармо-
нии, по искусству стихо-
сложения, по роскоши
и небрежности вообра-
жения— лучшая элегия
Батюшкова.

Любимые стихи Ба-
тюшкова] самого.

Последняя весна (стр. 72—74)

К чему так рало увядать?
Закройте памятник унылы 1.
1'де прах мой будет истлевать',
Закройте путь к нему собою
От взоров дружбы, навсегда.
Но если Делия с тоскою
К нему приОлижптся: тогда
'Исполните благоуханьем
Вокруг пустынный небосклон.

Неудачное подража-
ние Millevoy.

Чорт знает что такое!

Дурно.
•10»

К Г[неди]чу (стр. 75—76)

Только дружба обещает
Мне бессмертия венок;

Он приметно увядает,
Как от зноя василек.

Ах! ужели наградит
Слава счастия утрату,
II ко дней моих закату
Как нарочно прилетит?

К Д[ашко]ву

Я видел бледных йатерей,
Из милой родины изгнанных!

Я па раепугьи видел их,

И там — где с миром почивали
Останки иноков святых,
II мимо веки протекали,
Святыни не касаясь их;

Источник (стр. 81—83)

Пленный (стр. 86—90)

Строфа 2-я

В часы вечерник прохлады
Любу поя 'рекой,

Стоял, склона и а Рону, взгляды
С глубокою тоскоР,

Что за детские сти-
хи!

’'Последние
очень милы.

4 стиха

Прекрасное повтс/-
реике.

Прелесть;

Не стоит ни пре-
лестной прозы Парни,
нн даже слабого под-
ражания Мильрул.

Л[ев] В[аси.1ьеввч]
Давыдов] в плену
у французов говорил
одной женщине: «Кеп-
dez mol mes frimas».

Б[атюшков] >, это по-
дало мысль написать
своего «Пленного». Он
неудачен, хотя полей
прекраспыхи стихами.
Русский казак поет, как
трубадур, слогом Пар-,
ви, куплетами фран-
цузского] романса.

[Стклм 2-й е 4-й псд-
черкву пл IIj тякепьк;.]
С полей победы тюхпцт-эапыл
СпЩй- "ПОЙ yrijifQB

С /л'У^Л'Хи’ а—Л

. „ ................ .

У®- япзиь не жизнь, без с:абы—С-ремл,,
II пуст прекрасный лкр!

Строфа С-а

•••О. .»

На подпил моей кооз,

Покрытый е 3|Д:у I.,. скегом:

Строфа 7-/1

На родину, в сей терем дреснии,
Где ждет 'кемя upaos

Строфа 8-,i

Шууп, фулл аолоамв, Ропа,

II жатвой орошай;

Но плеском воли родного Доза

Мне шу 1 наломп ай.'

О в тр .1, с полночи летите

От роди : ;, mqcSI

Вы. зе».-,;ды с:оеп?.. гсрмте

Н.т ’:ы;у свстлеД

L' £ £ и о д ;; С a; t р. год о j п г: к .:
(стр. £11-: 7.7

Народы, пак волны, в lioaxajy текли,

Коп эй отрешите от тягостных уз
И а етойлы прохладны ведите!
1’ы, пылью и поток покрыты бойцы.
Пре плаиепп светлом ездохепто!

Вне?;.жтг, народы. Зллады сыны,
Высокие пески ваэмлпте!

Пройдя из крап в край

l 'ocmenpiiu.'tii!.Kti o,uip. *

О и и п

Ч,

Мне снилось в юности: орел
громометатель

От Мелеса меня играючи унес
На край земли, на край небес,
Вегцая: ты земли и неба обладатель!

Любимые стихи к[акзя]
П[етра] Вяземского.

[KcHei? стиха под<.еравут

П \ шкинь;и.1

- jS> -

Было прежде: Лли.к
cnetoM.

"сто: npaeastata.

Дэулачпо. ц

Прекрасно.

хдел элегия превосход-

па— жаль, что перевод-

Невежество несростп-
тс-льаое?

Прекрасно.

В конце сказано; ро-
окленпып в Ca.ooag и
проч, нротпвуречие.

Прекрасно.

ч>
Г е з л о д

О нежны дочери суровой Мнемозины:

Твой гений проннпал в Олимп: и вечны
богв

Отверзли мне заоблачны чертоги.

И* что ж? В юдоли сей страдалец искони...

К другу (стр. 101—105)

Зачем суровой?

Вот пример удачной
перемены цезуры.

Библеизм неуместный.

Сильное, полное и бли-
стательное стихотворе-
ние.

Строфа 7-я

Мпнутны странники, мы ходим по гробам;

Все дни утратами считаем;

На крыльях радости летим к своим

• друзьям---

II что ж? их урны обнимаем.

Прелесть! —
прелесть!

да и все.—

Строфа 9-я

Нрав тихий ангела, дар слова, тонкий вкус,

Любви и очи и ланиты; а

Строфа 11-я
«
Ока е страданиях почила,

•! Строфа 14-я

Напрасно вопрошал я опытность веков,
И Клии мрачные скрижали;

Звуки пталиапспие!
что за чудотворец этот
Батюшков]!

Прекрасно!

Клио.как дело, прекло-
няете я. Но ЭДО Рразало
было бы затруднит ельао.

Строфа 15-я

Как в воздухе перо кружится здесь и там.

Как в вихре тонкий прах летает,
Как судно без руля стрецптся по волнам
И вечно пристани ие знает: .

Подражание Ломоно-
сову Torrismondo.

31 е ч т а (стр. 106—118)

Иль в Муромских лесах вдумчиво
блуждаешь,

Когда на западе зари «мерцает луч

Писано в молодости
порта. Самое слабое из
всех сгихотг.иреипй Б|а-
тюшкева].
И хладная луна выходит из-за туч?

Пли, влекомая чудесным обаяньем

В места, где дышит все любви очарованьем,
Под тенью яворов ты бродишь по холмам,
Студеной пеною Воклюра .орошенным?

Где тень Оскарова, одетая туманом,
По йену стелется над пенным океаном.

> Стихи 32—39

Пли в полночный час

Он слышит скальдов глас
Прерывистый п томный.
Зрит: ю'лошп безмолвны,
Склонясл на щиты, стоят кругом костров,
Зажженных в поле брани;

И древний царь повцоз
а Простер на арфу длани.

Стихи Аб—66

Мир, мир тебе, горой;

Твоей секирою стальной <

Пришельцы гордые разбиты!

Но сам ты пал на грудах тел,
Пал витязь знаменитый,
Иод тучей вражьих стрел’

Ты пал'. И над тобой посланницы небесны.
Валькирии прелестны,

На бецых, пак снега Биармии, конях,
С златыми копьями в руках,
В‘безмолвйи спустились.’

Коснулись до зениц копьем све ям, и вновь
Глаза твои открылись!

Течет по жилам кровь
Чистейшего эфира;

И ты, бесплотный дух,
В страны безвестны мира
Летишь стрелой... и вдруг —
Открылась пред тсбой те радужны
чертоги,
Где уготовали для сонма храбрых боги,
Любовь и вечный пир.

Стихи 73—74

Там снова с арфой золоток»
В восторге скальд поет.

Гармония.

Прекраенр’ ,•

Скальд п бард одпо и
то же по кр [алией] ме-
ре—для нашего вооб-
ражения.

[Стихи зтпиеречеркнуты
Пушкиным п над первыми
из ппх заметка: «детские
стихпх.)

Осип, все то же.

Стихи 104—108

Тогда на крылиях Мечты

Летал я в поднебесной; Иди забывшвия на доне красоты, Я сон вкушал прелестный; II счастлив наяву, был счастлив и в мечтах! Дурно. Дурно.
Стихи 109—137 1 Волшебница моя! дары твои бесценны И старцу в лета охлаждении, С котомкой нищему и узнику в цепях. Заклеим страшные с замками на дверях, Соломы жесткий пук, с&ет бледный пепелища, Изглоданный сухарь, мышей тюремных пища, Сосуды глиняны с водой. Все, все украшено тобой! Кто сердцем прав, того ты ввек не покидаешь, За ним во все страны летаешь, И счастием дразнишь любимца своего. Пусть миром позабыт! Что нужды для него? Но с ним задумчивость в день пасмурный, Какая дрянь! Какая дрянь! Какая дрянь!
осенний, На мирном ложе сна, В уединенной сени, Беседует одна, О, тайных слез неизъяснима сладость! Что пред тобой сердец холодных радость, Веселый шум и блеск честей Тому, кто ничего не ищет под луною; Тому, кто сопряжен душою’ С могилою давно утраченных друзей! . Кто в жизни не любил? Кто раз не забывался, Любя, мечтам не предавался, И счастья в них не находил? Кто в час глубокой ночи, Когда невольно сон смыкает томны очи, » у „ \ 1
«Всю сладость не вкусил обманчивой Мечты? Стихи 138—149 Теперь, любовник, ты На ложе ройкоши с подругой боязлпвоД; Ей шепчешь о любви и пламенной рукой Снимаешь со груди ее покров стыдливый; Теперь блаженствуешь, п счастлив ты Мечтой! ' Какая дрянь! \ Немного опять похоже на Батюшкова].
Ночь сладострастия тебе дает призраки
II нектаром любви кропит ленивы мака.

Мечтание—душа Поэтов и стихов.

II едкость сильная веков

Не может прелести лиш'ить Анакреона,
Любовь еще горит во пламенных мечтах
Любовницы Фаона;

Катенин находил эти
два "Стиха достойными
Баркова.

Дурно, вяло.

Стихи 150— 173
*

А ты, лежащий на цветах
Меж Нимф и«сельских Граций,
Певец веселия, Гораций!

Ты сладостно мечтал,

Мечтал среди пиров и шумных и веселых,
II смерть угрюмую цветами увенчал!

Как часто в Тибуре, в сих рощах устарелых,
На скате бархатных лугов,

В счастливом Тибуре, в твоем уедннекьп,
Ты ждал. Глицерию и в сладостном
забвеньи, *
Томимый негою на ложе из цветов.
При воскурении мастик блаюухаинах,
%1ри пляске Нимф венчанйых,

Сплетенных в хоровод.

При отдаленном шум

В лугах журчащих вед.

Безмолвен в сладкой думе
Мечтал... п вдруг Мечтой
Восторжен сладострастной, ,

У ног Глицерин стыдливой и прекрасной
Победу пел любви

Над юностью беспечной

II первый жар в крови,
II первый вздох сердечный.

Дурно.

Слабо.

Дурро.

Пошло.

Стихи 174—177

Счастливец! Воспевал
Питерские забавы,
II все заботы славы
Ты ветрам отдавал.

. С.тъхи 178—1’86

Ужели в истинах печальных

Угрюмых стоиков и скучных мудрецов,
Сидящих в платьях погребальных

<з»

Хорошие 4 стиха.

[Стихи 1“8-й— ‘ Si -й Пуш-
кины."! перечеркнуты.].'
Между обломков и гробов,
Найден мы жизни нашей сладость?

От них, я вижу, радость

Летит, как бабочка от терновых кустов;

Для них нет прелести и в прелестях

природы;

Им девы не поют, сплетяся в хороводы;

Стихи 187—194

Для них, как для слепцов,
Весна без радости и лето без цветов...
Увы! Но с юностью исчезнут и мечтанья,
Исчезнут Грацпй лобызанья,
Надежда изменит и рой крылатых снов!
Увы! Там нет уже цветов,
Где тусклый опытность светильник

Зажигает
II время старости могплу открывает!

Стихи 195—199

Но ты — пребудь верна, живи еще со мной!
Ни свет, ни славы блеск пустой,
Ничто даров твоих для сердца не заменит!
Пусть дорого глупец сует блистанье ценит,
Лобзая прах златой у мраморных палат,—

Прекрасно.

Дрянь.

ПОСЛАНИЯ
*

Мои пенаты. II о с л а я и е к Ж у к о в-
скому и Вяземскому (стр. 121 —137)

* f

Стихи 1—8

Отечески Пенаты,
О пестуны мои!
Вы златом не богаты,
Но любите своп
Норы и темны кельи,
Где вас на новоселья
Смиренно здесь и там
Расставил по углам,

Это стихотворение ды-
шит Kaiyni-то упоеньем
роскоши, юности п на-
слажденья — слог так н
трепещет, т^д и льется—
гармония очаровательна.

Главный порок г. сем
прелестном послании
есть слишком явное сме-
шение древкпх обычаев
мн d [ологическпх]с обы-
чаями жителя подмосков-
ной деревни.
Стихи 25—28

В сей хижине убогой
Стоит перед окном
Стол ветхий и треногой
С изорванным сукном.

Стихи 35—36

Все утвари простые,
Все рухлая скудель!

Музы — суще тва
идеальные. Христиан-
ское вообраагепие на-
ше к нпм привыкло, ио
норы и кельи, где лавры
расставлены, слишком
переносит нас в гре-
ческую хижину, где
с неудовольствием на-
ходим стол с изорван-
ным сукном п перед
камвпом суворовского
солдата с двуструипой
балалайкой. Зто все
друг диугу слишком
уже противоречит. ;

[Стихи эти Пушковым
перечеркнуты.]

я
Стихи 43—48

Богатство с суетой;

С наемною душой
Развратные счастливцы,
Придворные друзья
II бледны горделивцы.
Надутые киязья!

Стихи 139—143

Мой век ссокоен, ясен;

Р убожестве с тобой
Мне мил шалаш простой;
Без злата мил и красен
Лишь прелестью твоей!

[Стихи эти Пушкиным
перечеркнуты п сбоку за-
метка]: Сильные стихи.

[Стихи 139—143 Пуш-
киным перечеркнуты.]

Стихи 293—294 и 301—304

Когда же Парги тощи
Нить жизни допрядут,

К чему сип куренья

И колокола вой.

И томны псалмопенья

Над хладною доской?

Стихи прекрасные,
но опять то же проги-'
вуречие.
Послание Г. В[ельегорско]мт
(стр. 138—141) ,

Когда отвоевав под знаменем Беллоны,
Под знаменем Любвп я начал воевать,
II новый регламент и новые законы
В глазах прелестницы читать!

Стихи 12—15

Обетованный край! Где ветреный Амур
Прелестным личиком любезный пол дарует,
Под дымкой на груди лилеи образует.
(Какими б и у пас гордилась красота!)

Преглупая пиеса.

Mauvais goat * — это
редкость у Батюшкова].

Как дурно!

Стихи 25—29

О злой любезный друг! Отдай, отдай назад
Зарю прошедших дней и с прежними
бедами,

С люблвыо и войной!
Пли, волшебник мой.
Одушеви мое музыкой песнопенье.

Не понимаю этого пе-
рехода.

Стихи 31—34

Еще отдай стихам потерянны права,
И камни приводить в движенье
II горы и леса!

Тогда я с Сильфами взлечу на небеса.

Стихи 39—43

...и Нпмфы гор при месячном сияньи,
Как тени легкие ^прозрачном оделньи,
С Сильванами сойдут услышать голос мой.
Наяды робкие, всплывая пад водой,
Восплещут белы'ми руками.

Плоско.

Вот сунуло куда!

Сильваны, нимфы и
наяды — меж сыром вы-
писным и гамбургским]
журналом!!!

Послание к Т[ургене]ву
(стр. 142—145)

Стихи 19—20

Лишь дайте им! промолви — в мд7г
Ояи очутятся с‘рублями.

Стихи 27—28
1
Был беден. Умер. От долгов
Он следственно спокоен.

-— '

* Перевод: Дурпои вкус.

’ Как плоско!

Какал холодная шутка!
Стихи 29—32

По к мире он забыл жену

С грудных ребенком; и одну
Суму оставил пи е наследство...
Но здесь не все для бедных бедствр!

Что за слог!

Стихи 37—39

Прекрасно! славно! — спору нет!
По... здешний свет

Не рай — мае сказывал мой дед.

Стихи, достойные В[а-
силия] Л[ьвозича] [Пуш-
кина].

Стих 50

И стала Грация точъ е точъ! .

Опять!

Стихи 63—66 *

Опи пред образом, конечно,
‘Затеплят чистую свечу,— *
За чье здоровье — умолчу:
Ты угадаешь, друг сердечный!

Я не угадаю: если за
здоровье Т[ургене]ва, тс
это' плоско; если нет,
так изьяснись — охэт'а
печатать всякий вздор!
и[атюшксв] зе виноват!

Ответ Г[не,ди]чу (стр. 146)

Твой друг тебе навек отныве
С руною сердце отдает.

Стихи 17—21

И если к нам любовь заглянет
В приют, где дружбы хр^м святей,
Увы, твой друг не перестанет
Еще ей жертвовать собой! л‘
Как гость, весельем пресыщенный,
Роскошный покидает пир,
Так я, любовью упсеппым,
Покину равнодушно мир.

Б[атюшков]—женится
на Г[недпч]е!

Прекрасно.

К Житков с к ом у] (стр. 1-48—152)

Прекрасно, достойно
блестящих, небрежных
шалостей фпГ&яиузско-
го] остроумия, — и везде
язык поэзии.
Творческий процесс. Фо, ,;ia к содержание

Ответ Тургеневу] (стр. 153—156 j

Кап неудачно почти
вс г.та шутит ГТыюш-
ков]! Но его к£»«„’с/;яеэ
умно и смешно.

Послание к IL 3L Эх [у р а р ь с-] в у-
А[п о с т о л у] (стр. 160 — ’ GG)

Ты нрав, любимец Муз! От первых
впечатленей.

От первых, свежих чувств, заемлет силу

Г егтий

И -zzz в точенье днеи своих не пзменпг;

-Хль поелг лия ne jg_
тмльго .т*.-.<т: nc.’-jera-
т. -.по ч;о вш.шга
ВЬсК.'Е шз.
i А

Стихи 33—36.

Но там ле. где всегда роскошная приус-,а
II распаленный Феб с безоблачного свода
Обилием поля счастливые дарит.

Таланта колыбель и область ппеуид?

Стих 72

II день, чудесный день, без ночи. ОаззнрхА.'

Стихи 77—81

Как часто Дмитриев, расторгнув светски
узы,
Водил нас по следам своей счастливом Музы.
Столь чистой, как струи царицы светлы

Х ПОД,

На коих в первый раз Зрел солнечный
восход

Певец Сибирского Ппзарра вдохновенный!

Стихи S79—100

Это дело де'-язоэ. но
с дело: см. ст[пх] 1.

зо,.ь=

ьядо.

Всем ка лажгается, п всюду наконец
Готовит Фебу дань его грядущим жрец.

Темно!

, СМЕСЬ

Песнь Геральда Смелого
%тр. 172—174)

' Строфа >1-я
Когда иы< содвинув стеной корабли,

Строфа 3-я

И Гела зияла в соленой волне.

Но волны напрасно, яряся, хлестали:
Я черпал их шлемом; работа i веслом

Крекра<ло
Вакханка (стр. 175—176)

Нагло ризы подымали
И ссиеали их клубном.
II по роще раздавалась
рзо,.! и пеги глас!..

Разлука (стр. 180—184)

•>

Подражание Парни,
ио лучше подленнпка,
живее.

Смело п счастливо.

М. б. слишком гром-
кое СЛОЕО.

Цпр.шх-манпрлих. С
Д. Д; выдовым не-дол-
жно Е спор ПТ Ъ.

Ложный с t р а х. Подражание
Парни (стр. 133—185)

Гименей за все ручался,
II Амуры на часах.

Стихи 21—28

Стих [21. II.] Му-
равьева.

Райо утренние розы
Запылали в небесах...
Но любви бесценны слезы,
По улыбка на устах,
Томно персей волновапье
Под прозрачным полотном,
Д!олча, повое свиданье
Обещали вечерком.

Стихи 2.9—44

Если 6 Зевссла деспица
Мне вручила^ночь и день,
Поздно б юная денпппа
Прогоняла черну тень!
Поздно б солнце выходило
На восточное крыльцо;

Чуть блеснуло б, и еонрг.до
За лес рдяное лицо;

Долго б гэпп пролежали
Влажной ночп на полях;
Долго б смертнее гкуиалп
Сладострастие в мечтах.

Друайбе дам я час единым,
Вакху час и сну другей;
Остальною ж половиной
Поделюсь, мой друг, с тобой!

Соп могольца (стр. 186—188)

Очень мало.

Пр[екраск°1.

Пр[екра»по].

Поделился бы.
%

Монгольская басня,
как называет ее Ба-
тюшков] — сам.
Любовь в челноке (стр. 139—191)

Счастливец. Подражание К а с т п
(стр. 192—195)

Радость. Подражание К а с т и
(стр. 195—198)

КП. [Н.Ы. Муравьеву] (стр. 199—201]

Свисти теперь, жужжи, свинец!

Летайте, ядры и картечи!

Что вы для них? для сих сердец,
Природой вскормленных для сечи?

И под победными громами

* «Ям хвалим господа-» поем’

Спокойся; с первыми громами
К знаменам славы полетишь;

Эпиграммы, надписи и пр„
(ст₽. 202 — 207)

Г '

Всегдашний гость, мучитель мой,
О Балдус! Долго ль мне зевать, дремать
с тобой?

Будь крошечку умней, пли дай жить
в покое!

Когда жестокий рок сведет тебя со мной—
Я но один и нас не двое.

Как трудно Бпбрису со славою ужиться!
Он пьет, чтобы писать, и кигает, чтоб

• ’ > напиться!

Панфил забавен за столом,
Хоть часто и на зло рассудку;
Веселостью обязан он желудку.

А намята — умом.

|От стиха 17-го ло конца
етсхотвореиие Пушкиным
кервчеринуто.]

;Вее стихотворение, за
^к.ллчйпаеи последних двух
crpi.'p, si in кв ным перечер-
кнут.!.]

Вот Бат[юшковск] ая
гарзт„аня. *

Подражание старым
трубадурам.

[Слов:., набранные кур-
сивом, Пушкиным подчерк-
нуты.]

Те Deum laudamus. а
по-нашему, должно бы
царю небесный.

Прекрасно!

Это не Батюшкова]. а
Блуд[ова] и перевод.

[Пере'.еркьуго Пушки-
ным.]

[Зачеркнуто П уш xnt ык
IT а д р и г а л новой С ццф о

Ты С:- о, я Фаоп, об этом и пз спорю:
ПО К MOr’MV ты гопю
Итте не знаешь к корю.

21 а д р п.г а л Мелине, которая на-
зывало. С 0 б Я Н И У Ф О ю

7ы Нимфа ^1о: нет сомненья".

По только... после нреерашедъя!

На книгу под казна не с к: Смесь

По чести, эта смесь'.

Тут проза п стлхп, и авторская спесь.

а Странствовал?ль п домосед

* (стр. 203-229)

Сижу и думаю о том.

* Как трудно Сыт» cooi'.x приеыиек властелином.
На лс-дсчв :;ны_. добром свои пасытя взоры,
Такие еаеели piai с другом рамо-яры-.

• «

— О. я с тобой кесходек;

Я пресмык аться неспособен. » &

От скукп сам с собой епо.иолос рассуждая

'* Стихи S8—163

Переводное остросло-
вье — плоскость.

Какая плоскость!

[Перечеркнуто Пушки-
ным.] »

Стих не сказочный:
натянутый.

Лишнее.

Они тут необходимо—
друг с друга.-! — наре-
чье, а не п .ена сущ.

[Рдфка — Кйсходеп-несао-
соСгм отмечена как слабая.]
в полголоса.

[Стихи 98—163 Пушки-
ным перечеркнуты и в раз-
ныч местах снабжены ’за-
метками]: Лишнее, дурно,
холодно, все это лишнее.

Стихи 210—219

Тояпться хочешь ты? Согласен; но сперва
Поведай мне, твоя спокойна ль голова?

Рассудок лп тебя влечет в реку иль страсти?
Рассудок: но его что нам вещает глас?

Что жизнь и смерть равны для нас.

Равны: так незачем топиться.

Дан руку мне, мой сын, и не стыдись

учптКся

У старца, чем мудрец здесь может быть
счастлив,—

Прекрасна.
Кто жить советует, всегда красноречив:
II наш герой остался жив.

Стихи 226—247

Забыв людей и свет,
Вот там-то ужин иль обед
Простой, но очень здравый,
Находит Филалет;

Орехи, жолуди и травы.
Больший сосуд воды, и только — боже мой!
Как сладостно искать для трапезы такой
Б утехах мудрости приправы!

Итак, в том дива нет, что с путником
Намфил
Об атараксии тотчас загс верил.

«Все призрак! Под конец хоз-яйн,заключпл:
Богатство, честь и власти,
Болезнь и нишета, несчастия и страсти
II я, и ты, и целый свет,
Все призрак!» — «Сновиденье!

Со вздохом повторял унылый Филалет»;
Яо глядя на сухой обед,
Вскричал: «я голоден!»—«И это
заблужденье
Есе грубых чувств обман; не сомневайся
в том—
Неделю не постясь с брадатым мудрецом,
Наш призрак Филалет решился из пустыни
Отправиться в Афины.

Стихи 249—251

Пора с Философом расстаться,
Который нас не .даром научил,
Как жить и в жизни сомневаться.

Стихи 268—276

Я сам, друзья мои, дань сердца заплатил,
Когда волненьями судьбины

В отчизну брошенный из дальних стран
чужбины,
Увидел наконец адмиралтейский шпиц,
Фонтанку, этот дом... и столько милых лип,
Для сердца моего единственных на свете!
Я сам... Но дело все теперь о Фплалете,
Который опершись на кафедру стоит
И ждет опять денницы.

[Стихи эта Пушкиным
перечеркнуты.]

[Стихи эти Лушкиным
перечеркнуты.]

[Стихи эти Пушкиным
перечеркнуты.]

11 Писателя о лчаедатуре, т. I
Стихи 226—300

Еы помните, бульвар кипел в Париже так
Народа праздными толпами,
Когда по нем летал с пагайкою казак.
Иль северный Амур с колчаном п стрелами.
Так точно весь народ толпился и жужжал.

[Стихи эти Пушкгс;>:з:
перечеркнуты п спесжсы:
отметкой]: Лпшпее.

Стихи 307—315

По пальмам доказал, что в мире быть...
опасно.

«Что ж делать?»—закричал с досадою народ,
«Что делать? Сомневаться.

Сомненья мудрости есть самый зрелый плод.

Я вам советую, граждане, колебаться

И не мириться и не драться!..

Народ всегда нетерпелив!»

Сперва наш краснобай услышал легкий
ропот,

Шушуканье, а там поближе громкий хохот.

прекрасно,— во вег
том дело.

Стихи 375—383

Напрасно Клит с женой ему кричали вслед
С домашнего порога:

«Брат милый, воротись, мы просим, ради
бога.'

Чего тебе искать в чужбине? Новых бед?
Откройся, что тебе в отечестве пе мило?
Иль дружество тебя, жестокий, огорчило?
Останься, милый брат! Останься, Филалет!у
Напрасные слова.— Чудак не воротился—
Рукой мазнул... и скрылся.

L.'rrc. ; прекрасен. Но
плана никакого нет, цели
ке видно — все вообще
холодно, растянуто, ни-
чего не доказывает и пр.

Переход через Рейн (стр. 233—241)

Лучшее стихотворе-
ние поэта—сильнейшее,
и более всех обдуманно •

Строфа 10-я

Стеклись, нагрянули, за честь твоих
граждан,
За честь твердынь и нив опустошенных
И берегов благословенных,
Где расцвело в тиши блаженство Россиян,
Где ангел мирный, свегозариый,
Для стран полуночи рожден,
II провиденьем обречен
Царю, отчизне благодарной.

Темно.

Дело идет о Елизавете
Алексеевне.
Строфа 1А~я

Там всадипк. спершись на светлу сталь
копья,
Задумчив и одни, иа береге высоком.
Стоит и жадным ловит оком
Реки излучистой последние края.

Быть может он воспоминает

Реку своих родимых мест
И на груди свой медный крест
Невольно к сердцу прижимает...

Прелесть.

Умирающий Тас с, элегия
(стр. 245—253)

Эта элегия, конечно,
ниже своей славы. — Я
не видал элегии, дав-
шей Б[атюшко]ву повод
к своему стихотворению,
но сравните «Сетования
Тасса» поэта Байрона
с сим тощпм произве-
дением. Тасс дышал лю-
бовью и всеми страстя-
ми, а здесь, кроме славо-
любия и добродушия
(см. замен.), ничего не
видно. Это — умираю-
щий В[асилий] Л[ьво-
вич], а не Торквато.

Ни в хижине оратая простого

Нп в дебрях, нп в горах не спас главы моей.

Там, там... о счастие!.. Средь непорочных
жен,
Средь ангелов, Елеонора встретит!»
II с именем любви божественный погас.

Беседка муз (стр. 254—256)

Добродушие истори-
ческое, но вовсе не по-
этическое.

Остроумие, а не чув-
ство. Это покровепная
глава Агамемнона в кар-
тине.

Прелесть!

1817—1830 и.

Изо всех наших поэтов Ф. Н. Глинка,45 может быть, самый ори-
гинальный. Он не исповедует ни древнего, ни французского клас-
сицизма, он не следует ни готическому, ни новейшему романтизму;
слог его не напоминает ни величавой плавности Ломоносова, ни
яркой и неровной живописи Державина, нп гармонической точности,
отличительной черты школы, основанной Жуковским и Батюшковым.

и*
Вы столь же легко угадаете Глинку в элегическом его псалме, как
узнаете князя Вяземского в станцах метафизических или Крылова
в сатирической притче. Небрежность рифм и слога, обороты то
смелые, то прозаические, простота, соединенная с изысканностью,
какая-то вялость и в то же время энергическая пылкость, поэтическое
добродушие, теплота чувств, однообразие мыслей и свежесть живописи,
иногда мелочной, — все дает особенную печать его произведениям.

1830 t. Карелия, или Заточение Марфы Иоанновны Романовой.

В Мыслях И. Делорма изложены его мнения касательно фран-
цузского стихосложения. Критики хвалили верность, ученость и но-
визну спх замечаний. Кам показалось, что Делорм слишком много
придает важности нововведениям так называемой романтической
школы французских писателей, которые сами полагают слишком
большую важность в форме стиха, в цезуре, в рифме, в употребле-
нии некоторых старинных слов, некоторых старинных оборотов и т.п.
Все это хорошо; но слишком напоминает гремушки и пеленки мла-
денчества. Нет сомнения, что стихосложение французское самое
своенравное, и, смею сказать, неосновательное. Чем, например,
оправдываете вы исключение гпагуса (hiatus),46 который французским
ушан так нестерпим в соединении двух слов (как: a etc, ой aller)
и которого они же ищут для гармонии собственных имен ZaTre,
Aglae, Eleonore. Заметим мимоходом, что законом о гиатусе одол-
жены французы латинскому эл.шзму.иу.

По свойству латинского стпхссложеппя, слово, кончающееся на
гласную, теряет ее перед другою гласною.

Буало заменял сие правило законом об гиатусе:

Gardec qu’une voyelle a courir trop hatee
Ne soit en sou chemin par une autre heurtee.*

Во-вторых: как можно вечно рифмовать для глаз, а не для слуха?
Почему рифмы должны согласоваться в числе (единственном или
множественном), когда произношение в том и в другом одинаково?
Однакож яововводители всего этого еще не коснулись; покушения же
пл едва ли счастливы.

1831». Жизнь, стихигпеоренил и мысли II. Делорма. «Утешении» Сен-Беса.

Баратынский принадлежит к числу отличных наших поэтов. Он
у нас оригинален — ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде,
ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем как чув-
ствует сильно и глубоко. Гармонии его стихов, свежесть слога,
живость и точность выражения должны поразить всякого, хоть
несколько одаренного вкусом и чувствами.

1831 г. Набросок статьи о Баратынском.

* Перевод: Остерегиктгль, как бы в слишком поспешном беге Гласная зе
столкнулась на своем сути с другою.
Деларю слишком гладко, слишком правильно, слишком чопорно
пишет для молодого лицеиста. В нем пе вижг я ни капли творче-
ства, а много искусства.

1S31 1. Нисъло к И. Пл2тнсв\\ апрель,

Rouge el Noir4 — хороший роман, несмотря на фальшнзтю рито-
рику, встречающуюся в некоторых местах, и па несколько' замеча-
ний дурного вкуса.

1831 t. Письме к Е. .Vawypceo, май — июнь.

Сейчас прочел «Вечера близ Диканъки». Они изумили меня. Вот
настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без
чопорности. А местами какая поэзия, какая чувствительность!

1.83! 1. Письмо к 4. Воейкову, ас»уст».

Оды его [Ломоносова], писанные по образцу тогдашних немецких
стихотворцев, давно уже забытых в самой Германии, утомительна и
надуты. Его влияние на словесность было вредное и до сцх поре ней
отзывается. Высокопарность, изысканность, отвращение от простоты
и точности, отсутствие всякой народности и оригинальности — вот
следы, оставленные Ломоносовым. Ломоносов сам не дорожил своей
поэзиею и гораздо более заботился о своих химических опытах, не-
жели о должностных одах на высокоторжественный день тезоименит-
ства и проч. G каким презрением он говорил о Сумарокове, страст-
ном к своему искусству, об этом человеке, который ни о чем, кроме как
о бедном своем рифмачестве, не думает... Зато с каким жаром говорит
он о науках, о просвещении. Смотрите письма его к Шувалову,
к Воронцову и проч.

1833—1835 я. Путешествие из ЗТоскеы е Петербург

Думаю, что со временем мы обратимся к белому стиху. Рифм
в русском языке слишком мало. Одна вызывает другую. Пламень
неминуемо тащит за собою камень. Из-за чувства выглядывает непре-
менно искусство. Кому не надоели лкбоеъ и кровь, трудный и чуд-
ный, верный и лицемерный, п проч.

Много говорили о настоящем русском стихе. А. X. Востоков
определил его с большою ученостью и сметливостью. Вероятно буду-
щий наш эпический поэт изберет его и сделает народным...

Тил же.

.. .Пришел Малерб, с такой яркой точностью, с такою строгою спра-
ведливостью оцененный великим критиком:

Enfin Malherbe vint et le premier ев Franco
Fit sontir dans les rets une juste cadence,
D’un mot mis a ea place enseigna le pouvoir

Пересе# «Красное и черное» [роман Стендаля].
Et redcisit la Muse aux regies du devoir,
Par c<- sage ecrivaiu la langue reparde
N ’oflrit plus rien de rude a 1’oreille epuree —
Les stances avec grace appiirent a lomber
Et le vers sur le vers n’osa plus enjamber. ..*

Но Малерб пызе забыт подобно Ронеару. Сии два таланта
истощили силы свои н борении с усовсргиепствовааиси стиха.
Такова участь, ожидающая писателей, которые пекутся более о меха-
низме языка, наружных формат слова, нежели о мысли — истинной
жизни его, не зависящей от употребления;

1S34 г. О ничтожестве литературы русской.

Занимательность этой повести («Ягаган», повесть Н. Павлова] не
извиняет несообразности. — Развязка несбыточна или, ио крайней
мере, есть анахронизм, — зато все липа живы п действуют и гово-
рят каждый, как ему свойственно говорить и действовать.

1835 I. Три поее-сти И. Павлова

Для тех, которые любят Катулла, Грессета и Вольтера, для тех,
которые любят поэзию но только в ее лирических порывах иди
в дивном вдохновении элегии, не только в обширных созданиях драмы
и эпопея, но и в младенческой игривости шутки, и в забавах ума,
вдохновенною веселостью...**

Есть люди, которые ие признают иной поэзии, кроме страстной
или выспренной. Есть люди, которые находят и Горация прозаиче-
ским (спокойным, умным, рассудительным? так ли?). Пусть так. Ио
жаль было бы, если 6 пе существовали прелестные оды, которым
подражал и наш Державин.

Искренность драгоценна в поэте. Пам приятно впдегь поэта во
всех состояниях, изменениях ею живой п творческом души: и в пе-
чали и в радости, и в парениях восторга, и в отдохновении чувств —
и в Ювьнпльском негодовании, и в маленькой досаде на скучного
соседа...

Благоговею перед созданием Фауста, но люблю и эпиграммы etc.

1836 г. Путешествие В, ,1. П[ушкина],

В одном из этих писем встретили мы неизвестные стихи Вольтера.
На них легкая печать его неподражаемого таланта. Опи писаны со-
седу, который прислал ему розаны:

* Игрееод:

Ranoneg пришел Малерб п первый во Франции
Дал почувствовать в стихах точную гармонию,
Показал евлу слова, помещенного на должном месте,
П подчинил музу правилам долга.

Исправленный этим мудрым писателем, язык

Перестал являть разборчивому уху что-либо грубое —
Строфы научилась литься с изяществом,

И один стих не дерзал более вторгаться в другой.

** Не окончено. Ред.
Vos rosiers sent dans mes jardins,
Et leurs fleurs vont biento’t paraetre
Doux asile oil je suis mon maitre!
Je renonce aux lauriers si vains,
Qu’a Paris jamais trop pent etre.
Je me suis trop pique les mains
Aux epines qu'ils ont fait naitre. *

Признаемся в rococo нашего запоздалого вкуса: в этих семи
стихах мы находим более слога, более жизни, более мысли, нежели
в полдюжине длинных французских стихотворений, писанных в ны-
нешнем вкусе, где мысль заменяется исковерканным выражением,
ясный язык Вольтера — напыщенным языком Ронсара, — живость
его — несносным однообразием, а остроумие — площадным цинизмом
или вялой меланхолией.

1836 г. Вольтер.

Талант неволен, и его подражание не есть постыдное похище-
ние— признак умственной скудости, но благородная надежда на своп
собственные силы, надежда открыть новые миры, стремясь по сле-
дам гения,—или чувство, в смирении своем еще более возвышенное;
желание изучить свой образец и дать ему вторичную жизнь. **

1836 а. Фракийские.Э.илии 11. Теплякова.

Поэт [В. Г. Тепляков] приветствует незримую гробницу Овпдвя
стихами слишком небрежными:

Святая тишина Назоновой гробницы
Громка, как дальний шум победной колесницы!
О! кто средь мертвых сих песков
Мне славный гроб его укажет?

Кто повесть мук его расскажет —
Степной ли ветр, пли плеск валов.
Иль в шуме бури глас веков?..
Но тише, тише... что за звуки?
Чья тень над бездною седой
Меня манит, подьемля руки,
Качая тихо годовой?

У пог лежит венец терновый (!)
В лучах сияет голова,

* Перевод.

Ваши розовые кусты — в моих садах,
И на них скоро появятся цветы,—
Сладостный приют, где я хозяин себе!
Я отказываюсь от суетных лавров,
Которые слишком, быть может, любил в Париже.
Я слишком исколол себе рукп
Шипами, которые выросли на них.

** Пушкиным вычеркнуто: Так Брюлов, усыпляя нарочно свою творческую
силу с пламенным и благородным подобострастием списывал Афинскую школу
Рафаэля. А между тем, в голове его уже шаталась поколеблгпдая Помпея,
кумиры падали, парод бежал по тесной улице, чудно освещенной Волканом. Ред.
Белее волн хитон перловый
Святей их ропота слова,
II под эфирными перстами
О древних людях, с их беда.та,
Златая лира говорит.

Печально струн ее бряцанье:

В гем сердцу слышится изгнанье;

В нем email о редине звучит,
Как плач души без упованья.

Тишина гробницы, громкая как дальний шум колесниг;ы; стон, звуча-
щий как плач души; слова, которые святее ропота волн... все это не
точно, фальшиво, пли просто ничего не значит.

Гресет п одном из своих посланий пишет:

Je oesse d’estimer Ovide

Qaaud il vie nt sur de faibles tons
Me chanter, pleureur insipide,
De longues lamentations. *

Книга «Tristium» ** но заслуживала такого строгого суждения.
Она выше, по нашему мнению, всех прочих сочинений Овидиевых
(кроме и Превращений я); Героиды, элегии любовные, и самая поэма
«Ars amandia,*** мнимая причина его изгнания, уступают: «Элегиям
Понтийским». В сих последних более истинного чувства, более про-
стодушия, более индивидуальности и менее холодного остроумия.
Сколько яркости в описании чуждого климата и чуждой земли!
Сколько живости в подробностях! II какая грусть о Риме! Какие
трогательные жалобы!

...Вообще главные достоинства «Фракийских Элегийэ: блеск
и энергия; главные недостатке: напыщенность и однообразие.

К офракийекпм Элегиям» присовокуплены разные мелкие стихо-
творения, имеющие неоспоримые достоинства: везде гармония, везде
мысли, изредка истина чувства.

1S36 г. Фракийские Элегии В. Теплякова.

Всом известны слова Петра. Великого, когда представили ему
двеиа тцг.тилетнего школьника, Василин Тредиаковского: вечный тру-
женик! Какой взгляд! Какая точность в определении! В каком деле,
что был Тредиаковекпй, как не вечный труженик?

1S36 г. Пз анекдотов.

Это уже не ново, это было уж сказано — вот одно яз самых
обыкновенных обвинений критики. Но все уже было сказано, все
понятия выражены и повторены в течение столетий: что ж из этого

* Перевод- Я перестаю ценить Овпдпя,
Когда оп начинает вяло
Езхпвать, — пссносный плакса,—
Своп тягучие жалобы.

** Перевод: «Скорби».

*** Нвоеео.с «Искусство любви».
следует? Что дух человеческий уже ничего нового не производит?
Нет, не станем на него клеветать: разум неистощим в соображении
понятий, как язык неистощим в соединении слов. Бее слова нахо-
дятся в лексиконе; но книги, поминутно появляющиеся, не суть
повторение лексикона. Мысль отдельно никогда ничего нового не
представляет; мысли же могут быть разнообразны до бесконечности.

1836 г. а Об обязанностях человека». Сочинение С. Неллико.

Недавно одна рукопись, под заглавием: Село Михайловское, хо-
дила в обществе по рукам и произвела большое впечатление. Это
роман, сочиненный дамою. Говорят, в нем много оригинальности,
много чувства, много живых и сильных изображении. С нетерпе-
нием ожидаем его появления.

1836 t. Новый роман.

Записки Амазонки — как-то слишком изысканно манерно; напоми-
нает немецкие романы. Записки Н. .4. Дуровой просто, искренно
и благородно.

1836 г. Письмо к 1L Дх'риео^ июнь.

язык и стиль

Изо всех литератур она [французская словесность] имела большое
влияние па нашу. Ломоносов, следуя немцам, следовал ей — Сума-
роков (Тредиаковский нехотя отделил стихосложением)—Дмитриев,
Карамзин, Богданович. — Вредные последствия — манерность, робость,
бледность. — Жуковский подражал немцам, Батюшков п Баратын-
ский— Парни. Некоторые пишут в русском роде, из них один Кры-
лов, — коего слог русский. Князь Вяземский имеет свой слог.
Катенин — пиесы в немецком роде — слог его свой.

Что такое французская словесность? Трубадуры. Малерб держится
4 строками оды к Дюперъе и стихами Буало. Менар чистый, но слабый.
Ракан, Воатюр — дрянь. Буало, Расин, Мольер, Лафонтен, Ж. Б.
Руссо, Вольтер. Буало убивает французскую словесность, его странные
суждения, зависть Вольтера — французская словесность искажается —
русские начинают ей подражать — Дмитриев — как можно ей подра-
жать: ее глупое стихосложение — робкий, бледный язык — вечно на
помочах, Руссо в одах дурен. Державин.

Не решу, какой словесности отдать [предпочтение], ио есть у нас
свой язык; смелее! — обычаи, история, песни, сказки — и проч.

}822—1829 «. О французской словесности.

Д’Аламбер сказал одпажды Лагарпу: не выхваляйте мне Бюфона,
[этот человек] пишет: «Благороднейшее изо всех приобретений чело-
века было сие животное гордое, пылкое» и проч. Зачем просто не
сказать — лошадь? — Лагарп удивляется сухому рассуждению фило-
софа. Но д’Аламбер был очень умный человек, —к признаюсь, я почти
согласен с его мнением.48

Замечу мимоходом, что дело шло оБюфопе— великом живописца
природы. Слог его цветущий, полный, всегда будет образном описа-
тельной прозы. Но что сказать об паших писателях, которые, поча-
тая за низость изъяснить просто вещи самые обыкновенные, думают
сживать детскую прозу дополнениями п вялыми метафорами! ртп
люди никогда не скажут дружоп, не прибавив: «сие священное чув-
ство. коего благородный пламень» и проч. — Должно бы сказать:
рано поутру, — а они пишут: «едва первые лучи восходящего солнца
озарили восточные края лазтрного неба». Как это все ново п свежо,
разве оно лучше потому только, что длиннее?

Читаю отчет какого-нибудь любителя театра: «сия юная пито-
мица Талии и Мельпомены, щедро одаренная Аполлоном». Боже мой!
де поставь: «это молодая хорошая актриса», и продолжай — а будь
уверен, что никто не заметит твоих выражений, никто спасибо не
скажет.

«Презренный зоил, коего неусыпная зависть изливает усыпи-
тельный свой яд на лавры русского Парнасса, коего утомительная
тупость может только сравниться с неутомимой злостию» ... Боже мой,
зачем просто не сказать лошадь; не короче лп—«Г-н издатель та-
кого-то журнала»...

Вольтер может почесться лучшим образцом благоразумного слога.—
Он осмеял в своем Микромегасе изысканность тонких выражений
Фонтенеля, который никогда пе мог ему того простить. *

Точность п краткость — вот первые достоинства прозы. Опа
требует мыслей п мыслей — без них блестящие выражения нм к чему
не служат; стихи дело другое (впрочем, в пих не мешало бы пашпм
поэтам иметь сумму пдей гораздо позначительнее, чем у них обыкно-
венно водится. С воспоминапиямп о протекшей юности литература
наша далеко вперед не подвинется).

Вопрос: чья проза лучшая в нашей литературе? — Ответ: Карам-
зина. Эю еще похвала небольшая — скажем несколько ело» об сем
почтенном...

1322 ». О празг.

Только революционная голова, подобная Ы. Орлову и Пестелю,
может любить Россию— так, как писатель только может любить ее
язык. Бее должно творить в этой Рлссмн и в этом русском языке.

Там же»

Дельвиг, Дельвиг! пиши ко мне и прозой п стихами; благосло-
вляю и поздравляю тебя — добился ты наконец до точности языка —

® Кстати о слоге, должно ли в сем случае сказать — не мог ему [того про-
стить] пли не [мог ему то простить] ? Кажется, слова сип завесят не от глагола
мог, управляемого частпчею иа, нс от неопред?леан:.го наклоавния прос-гпитъ,
требующего вшшт. падежа. Впрочем, Н. ’>1. Карамзин] пишет иначе. [Прим.
Пушнина.]
едино гвепной вещи, которой у тебя недоставало. En avant!
marciic! *

iS23 -i. Письмо к .1. Jlyia::uny, urn 30 I.

Я не люблю видеть в первобытном нашем языке следы европей-
ского жеманства н французской утонченности. Грубость и простота
более ему пристали.

7823 ?. Письмо к П. Вяземскому, ноябрь.

Причинами, замедлившими ход нашей словесности, обыкновенно
почитаются: 1) общее употребление французского языка и пренебре-
жение русского — все наши писатели на то жаловались.— но кто же
виноват, как не они сами. Исключая тех, которые запинаются сти-
хами, русский язык нп для кого не может быть довольно привлека-
телен — у нас еще нет ни словесности, нп книг; все наши знания,
все наши понятия с младенчества почерпнули мы в книгах иностран-
ных, мы привыкли мыслить на чужом языке (метафизического языка
у нас вовсе не существует); просвещение века требует важных пред-
метов размышления для пищи умов, которые уже не могут доволь-
ствоваться блестящими играми воображения и гармонии, но ученость,
политика п философия еще по-русски не изъяснялись. Проза наша
так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы прину-
ждены создавать обороты слов для изъяснения понятий самых обык-
новенных; п леность наша охотнее выражается на языке чужом,
коего механические формы давно уже готовы и всем известны.

1824 1. Причинами, замедлившими ход navieh словесности...

Слог восточный был для меня [в «Бахчисарайском фонтане»]
образцом, сколько возможно нам, благоразумным, холодным европей-
цам. Кстати еще — знаешь, почему не люблю я Мура? — Потому, что
он чересчур уже восточен. Он подражает — ребячески и уродливо —
ребячеству п уродливости Саади, Гафпза и Магомета. Европеец и
в упоении восточной роскоши должен сохранить вкус и взор евро-
пейца.— Вот почему Байрон так и прелестен в Гяуре, в Абидосской
Невесте и проч...

1825 г. Письмо к П. Вяземскому, апрель.

Когда-нибудь должно же вслух сказать, что русский метафизиче-
ский язык находится у нас еще в диком состоянии. Дай бог ему
когда-нибудь образоваться наподобие французского (ясного, точного
языка прозы, то есть языка мыслей).

1825 t. Письмо к II. Вязсмско.пх\ июль,

В зрелой словесности приходит время, когда умы. яаскуча одно-
образными произведениями искусства, ограниченным кругом языка

Перевод-. Вперед! марш!
условленного, избранного, обращаются к свежим вымыслам народ-
ным и к странному просторечию, сначала презренному. — Так некогда
го Франции светские люди восхищались Музою Ваде, так ныне
Wordsworth. Coleridge увлекли за собою мнение многих. — Ло Ваде
на имел ни воображения, ви поэтического чувства, его остроумны^
произведения дышат одною веселостпю, выраженной площадным язы-
ком торговок п носильщиков. Произведения английских ноутов, на-
против, исполнены глубоких чувств и поэтических мыслей, выражен-
ных языком честного простолюдина. У нас’это время, слава богу,
еще нс приспело, так называемый язык богов так еще для нас пев,
что мы называем поэтом всякого, кто может написать десяток ямби-
ческих стихов с рифмами. Прелесть нагой простоты так еще для
нас непонятна, что даже и в прозе мы гоняемся за обветшалыми
украшениями, поэзию же, освобожденную от условных украшений
стихотгорства. мы еще не понимаем.

Мы пе только еще не подумали приблизить поэтический слог
к благородной простоте, ио и прозе стараемся придать напыщен-
ность.

Может ли письменный язык быть совершенно подобным разго-
ворному? Нет, так же как разговорный язык никогда не может быть
совершенно подобным письменному. Не одни местоимения сей
и оный, * но и причастия вообще и множество слов необходимых
по себе, но по действию, ими произведенному. Мало, весьма мало
людей поняло достоинства переводов из Гебеля и еще менее силу
и оригинальность Убийцы [Катенина] — баллады, которая может стать
на ряду с лучшими произведениями Бюргера п Саувея.— Обращение
убийцы к месяцу, единственному свидетелю его злодеяния:

Гляди, гляди, плешивый —

стих, исполненный истинно трагической силы, показался только
смешон людям легкомысленным, не рассуждающим, что иногда ужас
умножается, когда выражается смехом. — Сцепа тени в Гамлете, вея
писана шутливым, даже низким слогом, ко волос становится дыбом
от Гамлетовых шуток.

1828 г. В зрелой словесности преходит время...

Чем богаче язык выражениями и оборотами, тем лучше для
искусного писателя. Письменный язык оживляется поминутно выра-
жениями, рождающимися в разговоре, но пе должен отрекаться от
и побрстенного им в течение веков. Писать единственно языком
разговорным — значит не знать языка.

1836 t, Письмо к издателю.

* Впрочем, мы говорим: в сию минуту, сей час, по сию пору я проч.
[Прим. Лушкина.]
КРИТИКА

Брат Плетнев! не пиши добрых критик! Будь зубаст и бойся
приторности!..

1S25 г. Письмо к .1. Пушкину и П. Плетневу, от lojlll.

Об Онегине49 ты не высказал всего, что имел на сердце; чтвствгю
почему и благодарю — но зачем же ясно не обнаружить своего мне-
ния? — покамест мы будем руководствоваться личными нашими отно-
шениями, критики у нас не будет — а ты достопн ее создать.

1825 г. Письмо к А. Бестуакееу, май — worn.

Наши поэты не могут жаловаться на излишнюю строгость кри-
тиков и публики — напротив. Едва заметив в молодом писателе на-
вык к стихосложению, знание языка и средств оного, уже тотчас
спешим приветствовать его титлом Гения, за гладкие стишки—нежно
благодарим его в журналах от имени человечества, неверный пере-
вод, бледнее подражание сравниваем, без церемонии, е бессмертными
произведениями Гете и Байрона:* добродушие смешное, но безвред-
ное; истинный талант доверяет более собственному суждению, осно-
ванному на любви к искусству, нежели малообдумавному решению
записных Аристархов.

1828 г. Набросок статьи о Баратынском.

Читая разборы самые оскорбительные, старался я угадать мнение
критика, понять со всевозможным хладнокровием, в чем именно со-
стоят его обвинения. — И если никогда не отвечал я на оные, то
сие происходило не из презрения, но единственно из убеждения,
что для нашей литературы il est indifferent, ** что такая-то глава
Онегина выше или ниже другой.

1829 «. Набросок предисловия к «Борису Годунову..

Скажут, что критика должна единственно заниматься произведе-
ниями, имеющими видимое достоинство; не думаю. Иное сочинение
само по себе ничтожно, но замечательно по своему успеху или влия-
нию; и в сем отношении нравственные наблюдения важнее наблю-
дений литературных.

1830 г. О литературной критике.

Вслушивайтесь в простонародные наречия, молодые писатели,—
вы в них можете научиться многому, чего не найдете в наших жур-
налах.

1828 г. Ответ па статью в аЛтенее. об ^Евгении Онегине..

« Таким образом набралось у нас несколько своих Пиндаров, Ариоетов и
Байронов и десятка три писателей, делающих истинную честь нашему веку.
[Прим. Пушкина.]

*“ Перевод: безразлично.
Молодой Киреевский в красно ечивом и полном мыелЭы обозре-
нии нашей словесности, говоря о Дельвиге, употребил сие изыскан-
ное выражение; «Древняя муза его покрывается иногда дуп»егр»£кс,к;
новейшего уныния». Выражение, конечно, смешное. Дачем не ска-
зать было просто; в стихах Дельвига отзывает иногда уныние но-
вейшей порзип?

1830 ч. За-петки, исхмачепиыс из аОлыта отражения
печоаеорыа нелитературных обвинений:.

Разговорный язык простого народа (не читающего иностранных
книг и, слава богу, не выражающего, как мы, своих мыслей на
французском языке) достоин также глубочайших исследовании.

1830 1. Наброски возражений критикан языка, «Евгения Окечика».

Я разберу ее [драму М. П. Погодина «Марфа Посадница»] как
можно пространнее — эго будет для меня изучение и наслаждение.—
Одна беда' слог и язык. Вы неправильны до бесконечности — и с язы-
ком поступаете, как Иоаня с Новымгородом. Ошибок грамматиче-
ских, противных духу его—усечений, сокращений,— тьма. Но знаете
ли? и эта беда не беда. Языку вашему надобно воли дать более
(разумеется, сообразно с духом его). И мне ваша свобода более по
сердцу, чем чопорная наша правильность.

?. Пне&.п» л’ ЗГ. IT, Пмидичу, нигХ.ръ,

Определяйте значение слов, говоря ; Декарт, [г. вы избавите свет
от половины его заблуждений].

183i I. Эа.’ге?м:и о русских журналах.

Избегайте ученых терминов
перефразировать, это будет п
младенчесгвующему языку.

и старайтесь пх переводить, то есть
приятно неучам и полезно нашему

1831 ?. Писъ.но к И. Киреевскому, от 4Д.

Что касается до слога, то
ное: истина, искренность.

чем о и проще, тем будет лучше. Глав-

1835 1. Письмо к В. Дуросу, от 16jVI.

Критические статьи кн. Вяземского носят на себе отпечаток ума
тонкого, наблюдательного, оригинального. Часто не соглашаешься
с его мыслями, но они заставляют мыслить. Даже там, где его мне-
ния явно противоречат нами принятым понятиям, он невольно увле-
кает необыкновенною силою рассуждения (discussion) и ловкости»
самого софизма. Эпиграмматические же разборы его могут казаться
Ирчлщла

обидными самолгобЕЮ авторскому, но кн. Вяземский может смел”
сказать, что личность его проткскаксв никогда не была им оеш.рб-
лепа: они же всегда преступают черту литературных прений п по-
минутно. думая напасть на писателя, вызывают на себя пегодовэяш
члена общества п даже гражданина. Но должно ле на них негодо-
вать?— Не думаем. В hex более тгзытнг.тельиэго незнания приличий,
чем предосудительного намерения

1830 1. О статьях II. .4. Етсмскчт.

У кас вошло в обыкновение между писателями, заслужившими
доверенность и уважение публики, не возражать на критики. Редко
кто-нибудь из них подаст голос, и то но за себя. Обыкновение вред-
ное для литературы. Таковые анти-критики имели [бы] двоякую
иользу: исправление ошибочных мнении.

1S30 >. НаОроски письма е a.Ivm, Газет-..

Литература у нас существует, но критики еще пег — у нас жур-
налисты бранятся именами классик и романтик, как старушки бра-
нят поьес франмасонами и водтерпанцами, не имея понятия ни
о Вольтере, ни о франмасокстве.

Критика—наука открывать красоты и недостатки в произведе-
ниях искусства и литературы. Она основана: I) на совершенном
знании правил, коими руководствуется художник пли писатель в своих
произведениях, 2) ка глубоком изучении образцов п на деятельном
наблюдении современных замечательных явлений.

Не говорю о беспристрастии — кто в критике руководствуется
чем бы го ей было, кроме чистой любви к искусству, тот уже нис-
ходит в толпу, рабски управляемую низкими корыстными побужде-
ниями.

Где нет ляхбви к искусству, там нет и критики. «Хотите ли быть
Знакомым с художеством?» — говорит Винкельман. — «Старайтесь по-
любить художника. вщпте красот в его созданиях».

Критикою у пас большею часгню занимаются журналисты, то есть
entrepreneurs,* люди, понимающие свое дело, но не только не кри-
тики, но даже и не литераторы.

В других землях писатели пишут или для толпы, или для малого
числа.** У нас последнее невозможно, должно писать для самого
себя.

1830—1S31 м. Заметки а критике и лоиемике.

* Перевод-, предприниматели.

Спи, с любовию изучив новое творение, изрекают ему суд, л такт?
обрезом творение, пе подлежащее суду публики, подучает в ее кнеипв цег.у
и место, ему принадлежащее. [Прим. Пушкина.]
У одного из наших известных писателей спрашиваш, зачем не
возражал он никогда на критики. — Критики пе понимают меня,
отвечал он, а я не понимаю моих критиков. Если будем судиться
перед публикою, вероятно, и она нас не поймет. — Это напоминает
старинную эпиграмму:

Глухой глухого звал к суду судьи глухого,
Глухой кричал: моя им сведена корова.
Помилуй, возопил глухой тому в ответ,
Сей пустотою владел еще покойный дед.
Судья решил: Почто птти вам брат на брата,
Не тот? и не другой, а девка виновата

Можно не удостаивать ответом своих критиков (как аристокра-
тически говорит сам о себе издатель Истории Русского народа),50
когда нападения суть чисто литературные п вредят разве одной про-
даже разбраненной книги. Ео из уважения к себе не должно оста-
влять без внимания по лености или добродушию оскорбления лич-
ные п клеветы, ныне к несчастию слишком обыкновенные. Публика
не заслуживает такого неуваженья.

Если в течеппе 16-летней авторской жизни я никогда не отвечал
ни на одну критику (не говорю уже о ругательствах), то сие про-
исходило конечно не из презрения. *

Состояние критики само но себе показывает степень образован-
ности всей литературы вообще. Если приговоры журналов наших
достаточны /ля нас, то из сего следует, что мы не имеем ещз
нужды ни в Шлегелях, ни даже в аагарпах. Презирать критику
значит презирать публику (чего боже сохрани). Как наша словес-
ность с гордостию может выставить перед Европою Историю Карам-
зина, несколько од, несколько басен, пран 12 года [Жуковского],
перевод Илиады, несколько цветов элегической поэзии — так и паша
критика может представить несколько отдельных статей, исполнен-
ных светлых мыслей и важного остроумия- Нс они являлись отдельно,
в расстоянии одна от другой, и не получили erne веса и постоянною
влияния.— Время их еще не приспело.

Не отвечал я моим критикам пе потому также, чтоб и недоста-
вало во мне веселости или педантства: не потому, чтоб я не полагал
в сих критиках никакого влияния на читающую публику.

* Веред эта.» зачеркнуто: Будучи русским писателем, я всегда почитал
долгом следовать за текущей литературою и всегда читал с особенным внима-
нием критики, копм додавал я повод. Чистосердечно признаюсь, что похвалы
трогали меня как явные п вероятно искренние знаки благосклонноегп и дру-
желюбия. Читая разборы самые неприязненные, смею сказать, что всегда ста-
рался войтп в образ мыслей моего критика и следовать за его суждениями, не
опровергая оных с самолюбивым нетерпением, по желая с нпкп согласиться со
всевозможным авторским себяотвержспием. К несчастию замечал я, что по
большей части мы друг друга не понимали. Что касается до критЕчем.пх ста-
тей, написанных с одною целью оскорбить меня каким бы то ян было образом,
скажу только, что они очень сердили меня, по крайней мере в первые минуты,
и что следственно сочинители оных могут быть довольны, удостоверяясь, что
труды их не потеряны. Ред.
Я заметил, что самое глупое ругательство, неосновательное
суждение, получает вес от волшебного” влияния тппограьстп. ® Нам
все еще печатный аист кажется святым. У1ы все думаем: как может
это быть глупо или несправедливо? ведь это напечатано!

Но, признаюсь, мне совестно было иття судиться перед птблпкою
п стараться насмешить ее (к чему нп малейшей не имею склон-
ности). Мне было совестно для опровержения критик повторять
школьные или пошлые истины, толковать об азбуке п риторике,
оправдываться там, где не было обвинений, а что всего затрудни-
тельнее, важно говорить:

Et moi je vois so aliens quo mes vers sonttres boas* *®

Например, один пз моих критиков, человек впрочем добрый
п благонамеренный, разбирая, кажется, Полтаву, выставил несколько
отрывков и вместо всякой критики уверял, что таковые стихи сами
себя дурно рекомендуют. Что бы йог я отвечать ему па это! А так
поступали почти все его товарищи, ибо критики наши говорят
обыкновенно: это хорошо потому, что прекрасно, а это дурно потому.
что скверно. Отселе их никак не выманишь.

1830 г. Опыт отражения некоторых нелитературных обвинении.

Сам сЪешъ.*** **** Сим выражением в энергическом наречии нашего
народа заменяется более учтивое, но столь же затейливое выражение:
обратите это на себя. То п другое употребляется нецеремонными
людьми, которые пользуются удачно шутками и колкостями своих
же противников. Сам сЪешъ есть ныне главная пружина нашей жур-
нальной полемики. Является колкое стихотворение, в коем сказано,
что Феб, усадив было такого-то, велел его после вывести лакею за
дурной топ и заносчивость, нестерпимую в хорошем обществе, —
и тотчас в ответ явилась эпиграмма, где то же самое пересказано
немного похуже, с надписью: сам сЪешъ.

7ам же.

Вот уже 16 лет, как я печатаю, и критики заметили в моих
стихах 5 грамматических ошибок (и справедливо). °*** Я всегда был
им искренно благодарен и всегда поправлял замеченное место.

1S30 t. Наброски возражений критикам языка «Евгения Онегина».

* Перед этим зачеркнуто: Перечитывая самые бранчивые критики, я на-
хожу их столь забавными, что не понимаю, как мог ла них досадовать: кажется,
если б хотел я над ними посмеяться, то ничего не мог бы лучшего придумать,
как только их перепечатать безо всякого замечания. Однакож я вплел... Ред.

Перевод: А я утверждаю, что мои стихи очень хороши' (Мольер).

*** Происхождение сего слова: остроумный человек показывает шиш п говорит
язвительно: съешь, а догадливый противник отвечает: сам съешь. (Зазечяппт
для будуарных или дгже паркетных дам, как журналисты называют дам, им
незнакомых.) [Прим. Пушкина.]

**** Остаповлял взор на отдаленные громады. 2) Па теме гор (темеип). 3) Scu.i
вместо выл. 4) Был отказан вместо ему отказали. 5) Пгумеяу вместо «гу.г-у.
[Прим. Пушкина.]

12 Писатели с литературе, т. I
VAR1A

Изучение новейших языков должно в наше время заменить
латинский и греческий— таков дух века и его требования. Ты —
да, кажется, Вяземский — одни из наших литераторов—учатся; все
прочие разучаются.

1825 1. Письмо кА. Бестужеву, от, SOjXI,

Многие е большим нетерпением ожидали предисловия г-на Лемонте;
ено в самом деле очень замечательно, хотя и но совсем удовле-
творительно. Вообще там, где автор должен был необходимо писать
по наслышке, суждения его могут иногда показаться ошибочными;
напротив того, собственные догадки г заключения удивительно
правильны. Жаль, что сой знаменитый писатель едва коснулся до
таких предметов, о коих мнения его должны быть весьма любопытны.
Читаешь его статью ® с невольной досадою, как иногда слушаешь
разговор очень умного человека, который, будучи связан какими-то
приличиями, слишком много не договаривает и слишком часто
отмалчивается.

1825 г. О предисловии t-na Аемопте к переводу басен II. А. Крылова.

Не пренебрегай журнальными мелочами: Наполеон ими занимался
и был лучшим журналистом Парижа (как заметил, помнится. Фгше)...

1825 ь. Письмо к П. Ппгемскому, от 25/Г.

Отчею у нас' пет tenues и мало талантов? Во-первых, у нас
Державин и Крылов; во-вторых, где же бывает мною талантов.

1825 г. Письмо к .4. Бестужеву. май — июнь.

Писать своп memoires заманчиво и приятно. Никого так не
любишь, ипкого так не знаешь, как самого себя. Предмет неисто-
щимый. Но трудно. Не лгать — можно; быть искренним — невозмож-
ность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед про-
пастью— на том, что посторонний прочел бы равнодушно. Прези-
рать (braver) суд людей нетрудно; презирать суд собственный не-
возможно.

1825 ». Письмо к П. Вяземскому, сентябрь.

Ученый без дарования подобен тому бедному мулле, который
изрезал и съел Коран, думая исполниться духа Магометова.

Однообразность в писателе доказывает односторонность ума, хоть,
может быть, и глубокомысленного.

1827 ?. Отрывки из писем, мысли и замечания,

Кс. находит какое-то сочинение глупым. — Чем вы это докажете?—
Помилуйте, — простодушно уверяет он, — да я мог бы так написать.

® По крайней мере в переводе, нгшечатанкзм в Сыне Отечества. Мы не
г.педи случая видеть французский подлш.нпк. [Прим. Пушкина.]
Vurla

Повторенное острое слово становится глупостью. Kai; можно
переводить эпиграмм;.1.?—разумею пе антологические, в которых
развертывается поэтическая прелесть, по ту, которую Бгало опре-
деляет: Un bon mot de deux rimes огьё. *

1827t. Материала к «Отрывкам из писем, мыслям и замечаниями.

Кстати: начал я писать с 13-легиего возраста и печатать почти
с того же времени. Многое желал бы я уничтожить, как недостойное
даже и моего дарования, каково бы оно на было. Иное тяготеет,
как упрек, на совести моей.

18Э0 t. Опыт отражении пексторих келиггературпых абеинекий.

Понятие о скуке весьма относительное. Книга скучная может
быть очень хороша; не говорю об книгах ученых, но и об книгах,
написанных с целпю просто литературною. Многие читатели согла-
сятся со мною, что Кларпса очень утомительна и скучна, но со всем
тем роман Ричардсонов имеет необыкновенное достоинство.

1833—1835 п. Путешествие из Москвы в Петербург.

Педантизм имеет свою хорошую сторону. Он только тогда смешен
и отвратителен, когда мелкомыелпе н невежество выражаются его
языком.

1833 «. Из vTavte-ttilk».

Как жаль, что Грибоедов не оставил своих записок. Написать
его биографию было бы дело его друзей; но замечательные люди исче-
зают у нас, пе оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны...

1835 г. Путешествие в Арзру.и.

Всякая стречка великого писателя становится драгоценной для
потомства. Мы с любопытством рассматриваем автографы, хотя бы
они были не что иное, как отрывок из расходной тетради пли
записки к портному об отсрочке платежа. Нае невольно поражает
мысль, что рума, начертавшая эти смиренные цифры. эти незначащие
слова, тем же самым почерком и, может быть, тем же самым пером
накисала и великие творения, предмет наших изучений и восторгов.

18361. Вольтер.

Вы говорите, что в последнее время замечено было в публике
равнодушие к поэзии и охота к романам, повестям и тому подобному.
Ио поэзия не всегда ли есть наслаждение малого числа избранных
между тем как повести и романы читаются всеми и везде?

1836 г. Письме к v3r:a.ne.Tfo.

Переводчики — почтовые лошади просаедгения.

1527 г. 31апте.риалы «Отрывкам из писе.н, мыслям и замечаниям!:.

* ПвревоА’- Острое слово, украшенное двумя рифмакп.
Нет сомнения. что, стараясь передать Мильтона слово е слосо.
Шатобрпая,51 однако, не мог соблюсти в своем предложении
первости смысла и выражения. Подстрочный перевод никогда не
может быть верен. Каждый язык имеет свои обороты, свои усло-
вленные риторические фигуры, свои усвоенные выражения, которые
пе могут быть переведены на другой язык соответствующими словами.
Возьмем первые фразы: Comment vous portez vous; * How do y ou do. **
Попробуйте переведите их слово в слово на русский язык. ***

183S г. О Милъиюпе « переводе. Шатобрианои «Потерянною раяь.

Вы извещаете мепя о стихотворном переводе моего Easnucapait-
ского фонтана. Убежден, что оп удастся Вам, как п все, что выходит
из-под Вашего пера, хотя род литературы, которому Вы посвятили
себя, напболее трудный и наиболее неблагодарный из всех мне
известных. На мой взгляд нет ничего более трудного, как передавать
русские стихи французскими, потому что, приняв во внимание сжа-
тость нашего языка, никогда нельзя быть достаточно кратким.

1831 i. Письмо к 11. Голицыну, от 10,XI.

В основу подбора текстов высказываний Пушкина о литературе взято
полное шеститозиюе Собрание сочинений Пушкина — Гослитиздат, 1937. По
сравнению с этил изданием, транскрипция текста нами несколько упрощена,
в соответствии с грпвятой в настоящей книге системой.

Извлечения из писем произведены по следующим изданиям: «Переписка
Пушкпва», под ред. В. II. Саитова, СПб., 1906—1911; «Письма Пушкина», тт I
п II, под ред. Б. Л. л1одзалезского, М.-Л.. 1926—1928, т. III, пол ред. Л. Б. Модзале.в-
ского, М.-Л., 1936; «Письма Пушкина к Хитрово»., Л., 1927. Использованы также
отдельные публикации в периодической печати. Б отдельных случаях статьи
ц заметки, внушавшие какие-либо сомневпя, сверены с рукописями. Статьи
п паброскп, пе опубликованные при жизни Пушкина п печатающиеся с авто-
графов, Лавы в их последних редакциях. В прямые скобки заключены слова,
зачеркнутые Пушкиным. Черновики писем даны в редакторских сводках.

* Перевод, буквально-. Пак вы себя песете? II переносном смысле--. Как ВЫ
себя чувствуете?

Перевод, буквально-. Как вы себя де л а еле? В переносном смысле-. Как поя>н-
зеете?

Кстати: недавно (в Телескопе, кажется) кто-то, критикуя перевод,
хотел, вероятно, блеснуть знанием итальянского языка п пенял переводчику,
зачем он пропустил в самом переводе выражение battarsi la giiansia— бить
себя по щекам. Baltarsi la gaansia значит — раскаяться; перевести иначе пе
имело бы никакого смысла. [Прим. Пушкина.}
ЕВГЕНИЙ АБРАМОВИЧ БЛРЛТЫНСШШ

iseo—1S-S4

.Баратынский пе был ни критиком, ни доле :петел. Он < рх.:ь.^ и:.:.; лишь
две критические статьи. Одна посвящена разбору «Тавриды> книжки

ci пхотворений молодого поэта А. Муравьева, п носит случайный характер
Другая — « Антпкритика» (1831) — является ответом на неблагоприятлые изылы,
которыми была встречена его иоэха «Наложница».

Вообще, литературных и эстетических высказываний Баратынского сохра-
нилось немного. Большинство пз ипх рассеяно в письмах к литературным
друзьям и носит характер частных непосредственных впечатлении и с жде-
ндв. Как правило, эти суждения Баратынского ближайшим образом связаны
с его собственной поэтической практикой, со стоявши! и перед нем в до или
другое время художественными задачав.п.

В своих высказываниях, даже в тех из них, которые посвящены копира-
ним явлениям современной плн прошлой литературной жизни, Баратынский
пе столько критикует, пе столько анализирует то иди другое произведение,
сколько теоретизирует по его поводу. Особое внимание уделяет он ьрп этом
вопросам философии и психологии творчества, а также ыли.сеам плягшпе:-г <
языка.
ФИЛОСОФИЯ П ПСИХОЛОГИЯ ТВОРЧЕСТВА

Истинный п&эмы потому именно редко, что пи должно обладать
в то жз время свойствами, еоваршепно противоречащими друг
другу: пламенем воображения творческого и холодом ума поверяющего.

1327 >. Ра. бор «Тааридып. «Маск. Телеграфе, ЛЗ 4, с/лр.м 325.

Порты большею частщо дурные судьи своих произведений. Тому
причиной чрезвычайно сложные отношения между ними и их сочи-
нениями. Гордость ума п права сердца в борьбе беспрестанной. Иную
пьесу любишь по воспоминанию чувства, с которым опа писана.—
переправкой гордишься потому, что победил умом сердечное чувство.

1827 г. Письмо к И. Путте. Соч,, 1S3-), стг.р, 531.

Нанзюеь. ч о в деревенском уединения проснется моя поэтиче-
ская д^ятельно -ть. Пора мне примяться зз перо: оно у меня слитком
долго отдыхало, К тому же, чем я более резмышляю, тем тверже
уверяюсь, что в свете нет ничего* дольнее поэзии.

/82.9 г. Пись по к If. Нирееесивму. "атгвекий Сборник, стр. 6.

Подражателям

Когда печально вдохновенный
Певец печаль свою поет,
Скажите: отзыв умиленный
В каком он сердце не найдет?
Кто, вековых проклятий жаден,
Дерзнет осмеивать ее?

По для притворства всякий хладен,
Плач подражательный досаден,
Смешмо жеманное вытье.

Пе напряженного мечтанья
Огнем услужливым согрет,
Постпгнул таинства страданья
Душемутительный поэт.

В борьбе с тяжелою егдьбею
Познал он меру вышних спя,
Сердечных судорог ценою
Он выраженье их купил.
II вот нетленными лхчамп
Лик песнопевца окружен.
II чтим земными племена}!!!
Подобно мученику он.
А ваша муза площадная.
Тоской заемною мечтая
Родить участие в сердцах.
Подобна нищей развращенной,
Молящей лепты незаконней
С чужим ребенком на руках.

1829 1. II 1.Ш. со р, стих.. Т,\ I, C.7ip. 13lj,

Мне жаль, что ты оставил искусство, которое лучше всякой
философии утешает нас в печалях жизни. Выразить чувство значит
разрешить его, значит овладеть им. Вот почему самые мрачные
поэты могут сохранять бодрость духа.

1831 ». Письмо к II. Плешиссу. «Немощь ю.юдеющкм.; 1о92. cap. 28'3.

Болящий дух врачует песнопенье.

Гармонии таинственная власть
Тяжелое искупит заблужденье
II укротит бунтующую страсть.
Душа певца, согласно излитая.
Разрешена от всех своих скорбен!
II чистоту поэзия святая,
И мир отдаст причастнице своей.

1831—1832 zt. lh-лм» co'p. cmux,9 m. I, ыър. /54,

Всё мысль, да мысль! Художник бедный слова!

О жрец ее! тебе забвенья вег;

Всё тут, да тут и человек, и свет,
И смерть, и жизнь, и правда без покрова.
Резец, орган, кисть! счастлив кто влеком
К ним чувственным, за грань их не ступая!
Есть хмель ему на празднике мирском!
Но пред тобой, как пред нагим меч^м,
Мысль, острый луч! бледнеет жпзнь земная.

1840 «. Там мег, стр. 225.

НАЗНАЧЕНИЕ II СУДЬБЫ ПОЭЗИИ

Я не пишу ничего нового п вожусь со старым. Я продал Смпр-
дину полное собрание своих стихотворений. Кажется, оно в самом
деде будет последним, и я к нему ничего не прибавлю. Время инди-
видуальной поэзии прошло, другой еще не созрело.

1832». Пксьмо к 11. Вяземскому. . Cvcipuita « Нееозха <.

1‘г'-.'. кч. 5. .-."'р. 5 .

Что ты япе-говоришь о Hugo п ВагЫет заставляет меня, ежели
iso;.:r.c. еще нетерпеливое желать моего возвращения в .Москву. Для
(•издания пышй поэзии именно пелмтасали новы.': сердечных убе-
ждений. ь_ ссьещедьо! о фанатизма: эю, как я вижу. явилось в Bar-
bier. 52 Но ьр..д ля он найдет у иже отзыв. Поэзия ьэры но для нас.
„Чы так далеки ст сферы новей деятельности, что весьма печелно
ее разумеем и erne менее чувствуем. На европейских энтузиастов
мы слотри’д почти та::, как трезвые на пьяных, и ежели порывы
их иногда напит.:ы пешему уму, о-ш цоч:н не увлекают сердца.
Что для них действительность, то для нас отвлеченность. Поэзия
индивидуальная одна для нас естесгвэтш. Эгспзм—паше закон-
ное божество, иГ-о мы сверкнули старые кумиры и еще не уверо-
вали в новые. Человеку, н? находящему ничего вне себя для обо.
жаг.пя. должно углубиться в себе. Вот покямеет наше назначенпе-
Л1ожет быть мы к вздумаем вод ажать [Carrier]. н>. в этих систе-
матических попытках не будет ничею живого, п сила вещей пово-
ротит нас на дорежу (юлае нам е<®{е*»еннув|.

t832 1. Писъ.:ю 1: Я. Л'«/>всес.79.иу. Та:лзескиЛ Сберн.и:, стр. -17

Ты — пеобыкпс-ЕСнный критик, и запрещение «Европейца» для
тебя большая истеря. Неужели ты с тех пор ничего не пишешь?..
Виланд, кажется, говорил, что ежели б он жил па необитаемом
острове, он с таким же тщаньем отделывал бы свои стихи, как
в кругу любителей литературы. Надобно нам доказать, что Внланд
1 норил от сердца. Россия для нас необитаема, и наш бескорыст-
ный труд докажет высокую моральность мышления.

Тал ясе, стр. 48.

От запрещения твоего журнала не могу опомниться. Нет сомне-
ния. что туг действовал тайный, подлый, и несправедливый донос-
чик, ко что в этом утешительного? Где нейти на наго суд? Что
после этого можно предпринять в литературе? Я вместе с тобой
лишился сильного побуждения к трудам словесным... Что делать?
Будем мыслить в молчании и оставим литературнее поприще Поле-
вым п Булгариным. Поблагодарим провпдеипе за то, что о«о нас
подружило, и что каждый вд вас нашел в другом человека, его
понимающего, что есть еще несколько людей нам по уму и по
сердцу. Заключимся’ в своем кругу, как первые братья христиане,
обладатели света, гонимого в свое время, а ныне торжествующего.
Будем евс$ть, не печатая. Может быть придет благоснешкое время.

Там же, стр, 40.

Век шествует путем своим железным;
В сердцах корысть, и общая мечта
Час ст часу насущным и полезным
Отчетливей, бесстыдней занята.
Назначение ti < \ ak'-'.i паима

Исчезну.ш пвп сеете просватает.я
Поэзви младенческие сны.

II не о ней хлопочут поколенья.

Поомьтшлакпым заботам нре’авы...

lS3i 1. !To".te.sniiii почп. №'д, e.’.;.;*'.. g,, смр. 2/1.

...Знай, внутренней своей вовеки ш
Не передашь земному звуку

И легких чад житейской суеты

Не посвятишь в свою науку:
Знай, горняя иль дольняя опа.
Нам на земле не для земли дала.

Вот буйственно несется ураган,
и лес подъемлег говор шумной,
И пенится п ходит океан,

II в берег бьет волной безумней;

Так ппегда толпы ленивый ум

Из усыплэнпя выводит

Г.:ас. пошлый глас, вещатель общих дум,
II звучный отзыв в ней вадоуи.

Но не найдет отзыва тот глагол,
Что страстное, земное перешел...

Jj3ij—J837 и. Оеет. T<i,n же, чир. 232.

.. .Когда на греческий амвон,
Когда на римскую трибуну
Оратор восходил, и славословил он,
Или оплакивал народную Фортуну
И устремлялнся все взоры на него,
И сплои слова своего

Вития властвовал народным произволом:
Он знал, кто он; он ведать мог.
Какой могучий правит бог
Его торжественным глаголом.
Но пашей мысли торжищ нет,
Ио вашей мысли нет форума!..
Меж нас не ведает поэт,
Высок полет его иль нет,
Велика ль творческая дума?
Сам судия и подсудимый,
Скажи: твои бесполезный жар
Смешней недуг иль высший дар?..
Реши вопрос неразрешимый...

/л'И .. .....
ПОЭТИЧЕСКИЙ язык

Что касается до слога, надобно помнить, что мы для того пишем, что-
бы передавать друг другу своп мысли; если мы выражаемся пе точно,
нас понимают ошибочно или вовсе не понимают: для чего же писать?

18'27 1. Разбор oTaepuj,i>ib. «Моск. Te.teipaifi», 1827, № 9, стр. 325.

Чувствую, как трудно переводить светского «Адольфа» па язык,
которым не говорят в свете, но надобно вспомнить, что им будут
когда-нибудь говорить, и что выражения, которые нам теперь кажутся
изысканными, рано или поздно будут обыкновенными. Мне кажется,
что не должно пугаться неупотребительных выражений и стараться
только, чтобы коренной их смысл совершенно соответствовал мысли,
которую хочешь выразить. Со временем онп будут приняты и войдут
в ежедневный язык. Вспомним, что те из них [из представителей
русского светского общества], которые говорят по-русски, говорят
языком Жуковского, Пушкина и вашим, языком портов, пз чего сле-
дует, что не публика нас учит, а нам учить публику.

18301. Hach.no к П. Вяземскому. еС.'паршш a Иови-зназ.. 1!)Э2,кн. 5, стр 50.

Не спорю, чтс в «Наложнице» есть несколько стихов небрежных,
во поверь мне, что вообще автор «Эды» сделал большие успехи
слога в своей последней поэме, не говоря уже о побежденных труд-
ностях, о самом роде поэмы, псиолненном движения, как роман
в прозе; сравни беспристрастно драматическую часть и описатель-
ную: ты увидишь, что разговор в «Наложнице» непринужденнее,
естественнее, описания точнее, нроще. Обыкновенно мне мое послед-
нее сочинение кажется хуже прежних, по, перечитывая «Наложницу»,
меня всегда поражает легкость и верность ее слога в сравнении
с прежними моими поэмами. Ежели в «Наложнице» видна некото-
рая небрежность, зато уж совсем незаметен труд; и это-то п нужно
было в поэмо, исполненной затруднительных подробностей...

18311. Письмо к Н. Путя'пе. Соч., lsSi, стр. 533.

СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

...В печаль влюбились мы. Новейшие порты
Не улыбаются в творениях своих,

II как-то в мире сем все очень не по них.

Ну, что я:? Поклон да вон! Увы, пе в этом дело;

Ни жить ем, ни писать еще не надоело,
И правду без затей сказать тебе пора:
Пристала к Музам пх непепкжх Муз хандра.
Жуковский виноват: он первый между нами
Вошел в содружество с германскими певцами
И стал передавать, забывши божий страх,

Жизнехулепья их в пленительных стихах.

Прости ему господь! — Но что же! все млракп
Ударились потом в задумчивые враки,
У всех унынием оделося чело.

Душа уеанула, и сердце отцвели...

182% г, Бмахдсичу, Ifo.ut. rtSp. стит,, rn. 1,

Как ты отделал элегиков в своей эпиграмме! [.Соловей н кукуш-
ка»]— Тут и мне достается — да и поделом; я прежде тебя спохватился
и в одной ненапечатанной пьесе говорю, что стало очень врпторпи

Вытье жеманное поэтов наших лет.

1826 1. Письма к Д. Пушкину. Сеч., 1485, сшз. TJ5.

Не думай, чтобы я до такой степени был маркизом, чтобы не
чувствовать красот ром лтпческой трагедии. Я люблю героев Шекс-
ппровых, почти все: да естественных, всегда занимательных, в на-
стоящей одежде их времени и с сильно означенными липами. Я пред-
почитаю их героям Расина, но отдаю справедливость великому
таланту французского трагика. Скажу более: я почта уверен, ч.и
французы не могут иметь истинно романтической трагедии. Не пра-
вила Аристотеля налагают на них оковы: легко от них освободиться;
но они лишены важнейшего способа к успеху; изящного языка про-
стонародного. Я уважаю французских классиков: она знали свой
язык, занимались теми родами поэзии, которые ему свойственны,
и произвели много прекрасного. Мне жалки их новейшие роман-
тики: мне кажется, что они садятся в чужие сани.

Там же, стр. 586.

Жажду иметь понятие о твоем Годунове. Чудесный наш язык ко
всему способен: я это чувствую, хотя не могу привести в исполне-
ние. Он создан для Пушкина, а Пушкин для него. Я уверен, что
трагедия твоя исполнена красот необыкновенных. Иди, довершай
начатое, ты, в ком поселился Гений! — Возведи русскую поэзию на
ту степень, между поэзиями всех народов, на которую Петр Вели-
кий возвел Россию между державами. Соверши один, что оп совер-
шил один; а наше дело признательность и удивление.

Там же.

Вышли у нас еще две песни Онегина; но большее число его не
понимают. Ищут романтической завязки, ищут [необыкновенного
и, разумеется, не находят. Высокая простота создания кажется им
бедностью вымысла; онп не замечают, что старая и новая Россия,
жизнь во всех ее изменениях, проходит перед их глазами, mais que
diable les emporte et quo Dieu les benisse. *

1828 ». Так ж:, csip. :.j8.

* Перевал: но чорт пх иобери пли бог благослови.

Кстати об романе: я мпого думал о нем это время, и вот что
я о нем дума». Вое ирежнне романисты неудовлетворительны для
нашего времени по той причине, что все они придерживались какой-
нибудь системы. Одни — спиритуалисты, другие — материалисты.
Одни ;-ыражают только физические явления человеческой природы,
друге» видят только ее духовность. Нужно соединить оба рода
в одном. Написать роман эклектический, где бы человек выражался
и тем и другим образом. Хотя все сказано, но все сказано порознь.
Сб. лзив явления, мы представим их в новом порядке, в новом
стяге.

l-Su-f 1. Письмо к II. Кирмм;: ому. Тагяевскии Сбормчк, cirp. 10.

Пне надо тебе растолковать мысли мои о романе: я тебе изло-
жил их слишком категорически. Как идеал конечного, возьми «L’ane
inert»* и <rLa confession»,** как идеал сииритуальности, все сенги-
мептальные романы: ты увидишь всю односторонность тогой другого
рода изображений и их взаимную неудовлетворительность. Фильдинг,
Езльтер Скотт ближе к моему идеалу, особенно первый, по они
угадали каким-то пястинктом современные требования, и потому,
попадая на настоящую дорогу, беспрестанно с нее сбиваются. Писа-
тель. привыкший мыслить эклектически, пойдет, я думаю, далее, то
есть будет еще отчетливее. Не думай, чтобы я требовал системати-
ческого романа, нет. я говорю только, что старые не могут служить
об казнами. Всякий писатель мыслит, следственно, всякий писатель,
даже без собственного сознав ля, — философ. Пусть же в его тво-
рениях отразится собственная его философия, а но чужая. Мы роди-
лись в век эклектический: ежели мы будем верны нашему чувству,
Эклектическая философия должна отразиться в наших творениях; но
старые образцы могут нас сбить с толку, п я указываю на совре-
менную философию для современных, произведений как на магнит-
ил ы стрелку, могущую служить путеводителем в наших литератур-
ных поисках.

1ам э:си. стр. 14.

Дорогой и чаетию дома я перечитывал «Элоизу» Руссо. Каким
образом этот роман казался страстным? Ои удивительно холоден.
Я нашел насилу места два истинно трогательных и два-три выра-
жения прямо от сердца. Письма Saint Preus лучше, нежели Юлии,
в них более естественности, по вообще это трактаты нравственности,
а не письма двух любовников. В романе Руссо нет никакой дра-
матической истины, ни малейшего драматического таланта. Ты
скажешь, что это и не нужно в романе, котопый пе объявляет на
них никакого притязания, в романе чисто аналитическом; но этот
роман — в письмах, а в слоге письма должен быть слышен голос пишу-

* /?1-ре«ед: «Мертвый осел». [Ж . Жаненна].

s* Леагсод: «Исповедь». [Ж. Ж. Руссо].
щего: это ® «воем роде то же, что разговор, — п досмотри, какое
преимущество имеет над Руссо сочинитель «Клариссы» [Ричардсон"’.
Видно, что Руссо не имел в предмете пи выражения характеров, ни
даже выражения страсти, а выбрал форму романа, чтобы отдать отчет
в мнениях своих о религии, чтобы разобрать некоторые тонки*
вопросы нравственности. Видно, что он писал Элоизх в старости:
он знает чувства, определяет их верно, но самое это сам опознание
холодно в его героях, ибо оио принадлежит не их летам. Роман
дурен, по Руссо хорош кат: моралист, кая диалектик, как метафизик,
но... отнюдь не как создатель, лица его без физиономия, и хотя
он говорит в своих «Confessions», что они живо представлялись его
воображению, я этому не верю. Руссо знал, понимал одного себя,
наблюдал за одним собою, и все его лица Жан-Жаки, кто в штанах,
кто в юбке.

183' «. Письмо в И. Рирегвсвпму. Таяжкий Сборник, стр. 16.

Ты напрасно почитаешь меня неумолимым критиком Руссо
напротив, он совершенно увлек меня. В «Элоизе» я критик ю
только роман, так же, как можно критиковать создание поэм Бай-
рона. Когда-то сравнивали Байрона и Руссо, и это сравнение я
нахожу весьма справедливым. В творениях того и другого не должно
искать независимой фантазии, а только выражения их индивидуаль-
ности. Оба — порты самости; но Байрон безусловно предается думе
о себе самом; Руссо, рожденный с душою более разборчивою, имеет
нужду себя обманывать: он морализирует и в своей морали выра-
жает требования души своей, мнительной и нежной. В «Элоизе»
желание показать возвышенное понятие свое о нравственном совер-
шенстве человека, блистательно разрешить некоторые трудные задачи
совести, беспрестанно заставляет его забывать драматическую прав-
доподобность. Любовь по природе своей — чувство исключительное,
пе терпящее никакой совместности, оттогс-то «Элоиза», в которой
Руссо чаще предается вдохновению нравоучительному, нежели страст-
ному, производит такое странное, неудовлетворительное впечатле-
ние. Мы видим в «Confession», что любовь к m-me Koudeto внушила
ему «Элоизу»; но по тому несоразмерному участку, который зани-
мает в ней мораль и философия (кровная собственность Руссо), мы
чувствуем, что идеал любовницы Saint-Lambert всегда уступал в его
воображении идеалу Жан-Жака. Б составе души Руссо еще l oaee,
нежели в составе его ромапа, находятся недостатки после (него.
«Элоиза» мне правится менее других произведений Руссо. Роман,
я стою на том, творение, совершенно противоречащее его гению.
В го время как в «Элоззе» меня сердит каждая страница, когда у г.?
досаждают даже красоты ее, все другие ej’B произведения увлекают
меня неодолимо. Теплота его слова проникает мою душу, пскреня :
любовь к добру меня трогает, раздражительная чувсгЕшнлыдесть
сообщается моему сердцу.

Тал J'fe,
Между прочим, я полню его отзыв о Жуковском п Лермонтове.
Опи. сказал Баратынский, в некотором смысле равны И. I). Дмит-
риеву, Kai: последний усвоил нашей литературе легкость и грацию
французской поэзии, не создав ничего народного, ни самобытного,
так Жуковский привил нашей литературе формы, краски и построения
немецкой поэзии, а Лермонтов (о стихах его говорить нечего,
потому что он только воспринял лучшее у Пушкина п других совре-
таенников) в повести своей показал лучший образец нынешней фран-
цузской прозы, так что, читая его, думаешь, не взято лп это из
Евгения Сю или Бальзака.

Д64Д г. Uucbjtc П. Плашкеса к Я. Грату. Переписка Грота
с Плетневы.и, 18У6, т. И, стр. НТ

Высказывания Брратынского взяты из следующих источников:

Полное собрание стихотворении Е. А. Баратынского, над ред. II. Мед-
ведевой и Е. Купреяновоп. «Советский Писатель», «Библиотека поэта», 1936.
тт. I—U.

Собрание сочинении Е. А. Баратынского, Казань, 1884.

Разбор «Тавриды» А. Муравьева. « Московский Телеграф», 1827, А£ 4.

Письма к П. А. Вяземскому. «Старина и Новизна», 1962, кн. 5.

Письма к II. Кпрсевего.чу, «Татевскпп Сборник С. А. Рачинского», П., 18S9.

Письма к П А. Плетневу. Сб. «Помощь голодающим». 1892.

Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым, 1896, т. II.
ПЕТР АНДРЕЕВИЧ ВЯЗЕМСКИЙ

1702—1S7S

Высказывания Вяземского в значительной дере пззле’.ены ij.-.jhj гз ег..
критических статей Поэт Вяземский— в ю же время е-.е ее, л как три-
тии, теоретик, полемист, мемуарист, историк эпт-'рагу j ы Пязг-мекпи
представляет явление более крупное н своеобразное, н«м в области ху-
дожественного творчества. Впрочем, современники, начинал от Пушкин;',
ценили поэзию Вяземского и отводили ему.место во всяком случае в первом
десятке русских поэтов 1810—1830-х годов. Отдельные высказывания Вяземского
о литературе включаются в целую систему воззрений, которые Вяземским,
критик и теоретик, отстаивал на том илп ином этапе своего развития:
в 1810-т годах — как идеолог карамзпнизма. в 1820-х годах — как пропагандист
романтического направления, в 1830-х годах — как защитник литературных пози-
ций дворянское пйтеддпгевцлп в борьбе с « мещанской журналист дкош. i Булгарии
Греч и т. д.). Вместе с тем, высказывания Вяземского имеют живую и близ-
кую связь с его литературной стихотворной практикой. Так, например
Вяземский теоретически обосновывал «литературу фактов'— документально ю
и злободневную; как поэт он питал пристрастие к куплетным н фельетонным
формам, к стихотворной злобе дня, к просторечью и бытовому материалу.

Помимо статей, основным источником высказывания Вяземского являют'::
также его письма. Вяземский, подобно некоторым другим людям его грога
(•А. II. Тургенев, братья Булгаковы п т. д.), вал огромную переписку. Письма
для них были но только явлением практического, бытового порядка, ио и сред-
ством закрепления мыслей по вопросам политики, общественной жизни, лите-
ратуры п т. д. Ведь многие из этих мыслей не могли бы появиться в статьях
уже п по цензурным соображениям.

Вяземский умер в 1878 г. и писал до последнего дня своей жизни. Но.
уже начиная с 1840-х годов, произведения Вяземского — и п >эта, и критика —
все больше теряют свою актуальность. В 182Ю-Х годах Вяземский, — некогда
принадлежавший к прогрессивной, близкой к декабристам, части русскою
общества, — прочно занимает место в рядах политических п литературных
реакционеров. Вот почему большая часть собранных здесь высказывании
относятся к 1810—1830-м годам—наиболее прогрессивному и актуальному
периоду деятельности Вяземского.
ОБЩЕСТВЕННОЕ ЗНАЧЕНИЕ ЛИТЕРАТУРЫ
ЛИТЕРАТУРА —ВЫРАЖЕНИЕ ОБЩЕСТВА

Кажется, в нашем в'-ке невозможно поэту не отозваться Байро-
ном, как романисту не отозваться Вальтер Скоттом, как ни будь
ве.гако и даже оригинально дарование, и как ни различествуй по-
прище и средства, предоставленные или избранные каждым из них,
по обстоятельствам пли воле. Такое сочувствие, согласие нельзя
назвать подражанием: оно, напротив, невольная, но возвышенная
стачка (не умею вернее назвать) * гениев, которые, как ни отли-
чаются от сверстников своих, как нм зиждптельны в очерке действия,
проведенном вокруг их провидением, но все в некотором отношении
подвластны общему духу времени и движимы в силу каких-то мест-
ных п срочных законов; каждый мыслящий человек определит дух
временя, свойственный каждой эпохе., но мы, чтобы не увлекаться
вдаль, оставили это выражение неопределенным. Как кнпгосродаицы
во времена Монтескье требовали персидских писем от французских
авторов, так, можно сказать, нынешнее поколение требует байро-
конской поэзии не по моде, не по прихоти, по по глубоко в сердце
заронившимся потребностям нынешнего века. Со все времена люди
возвышенные, хотя, впрочем, н разногласные в некоторых отноше-
ниях, были одной вары по некоторым основным мнениям: несмотря
па слова их, противоречащие одно другому, выдавалась и у них
невольная соответственность. Одни посредственные люди избегают
сего наития века, квгцроз падает сначала только на вершины, и уже
после с них разливается по дольным отлогостям. Тут хвастать
нечем: за;о посредственные люди и бывают вне круга действия во
время его производства, а обхватываются пм уже после, когда раз-
лив совершался п уже всеобъемлющ. Этот феномен нравствен-
ного мира отыскивается на всех поприщах равно: п поэзии, и поли-
тики. п всех великих соображений, близких сердцу п уму человека...
Кет двух истин, двух потребностей на одну и ту же минуту. Бай-
рон не изобрел своего рода: он во-время избран был толмачом
человека с самим собою. Он положил на музыку песню поколения,
оя ввел новые буквы, которые напечатлели попятил п чувства,
таящиеся под спудом за недостатком знаков выразительных. Как

v Стачкз, согласие; сталкиваться, сговариваться; судебное слово, употреб-
ленное в Уложенлп (Слосарь Академии Российской). [прим. Влзя.пского.']
пи делайте, а если хотите говорить языком понятным и уместны*!,
то вы от букв и правопиеангя этого языка пе отделаетесь: соображе-
ния их будут разные, но средства для возбуждения разнообразных
понятий и впечатлений одни. Вот, может быть, одна из характери-
стических примет романтизма: освобождаясь от некоторых условных
правил, он покоряется потребностям. Б пел должно быть однообра-
зие, по это однообразие природы, которое завсегда ново и заманчиво.
Классицизм (разумеется, классицизм нынешний, прививной, ибо в свое
время он также был выражением века) разнообразнее в своих
наружных явлениях, как игра искусственных огней разноцветнее
сияния солгпа, как ложь может быть разнообразнее истины. Истин-
нее должно быть однообразно: в верном выражении чувства, в сли-
чении видимого с желаемым, в отголоске ощущений и понятий,
построенных событиями, должен быть у возвышенных людей одного
времени один общий диапазон, как в инструментах различных, но
одинаковой доброты и в руках художников разною искусства: звук,
не сливающийся в общую гармонию, звук фалыниьый. Отзывы
беззаботной мудрости Горация, оды Ломоносова, ци шческие шутки
Вольтера были бы ныне фальшивыми звукам!!. Кроме цены их
эстетической, имеют оян п цену внутреннюю; только, подобно кален-
дарям нравственного мира, хороши они для справок и для удна-
ппя времени, на которое они были изданы; но ирнмепепные к на-
стоящему, они будут издавать анахронизмы, как несогласно с про-
чими настроенный инструмент издает фальшивые звуки. По словам
Вольтера, жалок тот, который подвержен анахронизмам, жалок тот,

Qtti и’a pas 1’esprit de son age; *

можно применить это правило личной жизни и к жизни общества,
возраст человека к возрасту общества.

1S27 ». Сонеты Мицкееича. Соч., т. 1, imp. 329.

История литературы народа должна быть вместе псториею и его
общежития... Если на литературе, рассматриваемой вами, не отра-
жаются мнения, страсти, оттенки, самые предрассудки современною
общества; если общество, предстоящее наблюдению вашему, чуждо
господству и влиянию современной литературы,— то можете заключить
безошибочно, что в эпохе, изучаемой вами, нет литературы истин-
ной, живой, которая не без причины названа выражением общества.
Можно еще допустить, что в некотором отношении литература
бывает двоякая: одна — для народа то, что дар слова для человека;
то, чем передает он себя ближним и потомству; то, чем он человек,
то есть существо мыслящее и чувствующее. Человек без сою
способа выражать себя и народ, не имеющий сей литературы, суще-
ства неполные, нс достигающие цели бытия своего. Другую лите-
ратуру можно причислить к искусствам изящным: к ваянию, к жива-

* Перевод; Кто не обладает разумом, свойственным его возрасту.
писи, к музыке. Она — в разряде вспомогательных, уже благоприобре-
тенных способностей, коими ум человеческий прихотливо выражает
мысль свою, коими народ, образующийся честолюбиво, знаменует
успехи свои на поприще гражданственности и умственного усо-
вершенствования. Посреди безмолвия, оцепенения, царствующего при
отсутствии иервой из сих литератур, может возвыситься иногда
голос а тора, который сильно подействует на внимание общества, его
окружающего: общество отвечает ему с силою и быстротою потря-
сенного сочувствия; но сие действие случайно, скоропостижно
и недолговременно; не имея предыдущ го, оно едва объемлет стеснен-
ные пределы настоящего и теряется вместе с минутным впечатле-
нием... Не страшась нарекания в неблагодарности и несправедли-
вости к литературе отечественной, можно применить ее ко второму
разряду нр двух описанных выше. Так, ока не есть жизнь парода
нашего, а разве одна из блистательных отраслей общежития его:
она не народный дар слова, но народный глагол, а одно изящное
выражение народа, как музыка или я:пвоппсь.

В русском обществе и в литературе русской на было и нет
поныне сего обратного действия, сего перелива оттенков с одного
на другую, сей жизни, так сказать, общей в двух телах, сей взаим-
ности, от коей литературы других пародов являются нам столь испол-
ненными движения, страстей и личности. Нет сомнения, русское
общество езде вполне не выразилось литературою. Русский парод
сильнее, плечистее, громогласнее своей литературы. В сравнении
с ним оиа несколько тщедушна. Место, занимаемое им в литератур-
ном мп ре, не соогвэгсгв е: тому, коим завладел он в мире полити-
ческом... Русское общество не воспитано на чген.чп отечественных
книг: вы не можете найти людей, которые чувствовали бы по Дер-
жавину, мыслили бы по Княжнину, коих мнения развились бы
и созрели под влиянием таких-то или других русских авторов. Это
неоспоримо. Какое может быть на народ влияние литературы, не
имеющей эпопеи, театра, романов, философов, публицистов, морали-
стов, историков?.. Если же захотеть найти непременно господству-
ющую черту нашей литературы, то должно остановиться на поэзии
лирической... Общество наше, гражданственность наша образова-
лись победами... Торжественные оды были плодами сего воинствен-
ного вдохновения. Лира Ломоносова была отголоском полтавских
пушек. Напряжение лирического восторга сделалось после него,
и без сомнения от него, общим характером нашей поэзпи. Поэзии
философической, прозе умеренной, которая более размышляет, не-
жели чувствует, более способна хладнокровно судить, нежели пла-
менно пристраститься, тут не было места. Ломоносов, Петров,
Державин были бардами народа, почти всегда стоявшего под ружьем...
Спю поэзию, так сказать, официальную, должно приписывать не
столько характеру пх, скол-ко характеру эпох, в которые они жили.
Ничего нот общего в нравственных свойствах, в образовании, в част-
ных оОспятелытвах жизни трех наших лириков, по лпр-i их на-
строена почти на один лад... Почему Кантемир, также поРт с великим
дарованием, не имел последователей, а лирический пащ триумвират
подейт твовал так сильно на склонности портов п второстепенны!?
Потому, что для сатиры, для исследования; для суда — общество ие
было еще готово...

1830 1. Фок-Визип. Соч,, гг, V, стр, 1.

Соглашаясь... во мнении, что у пас в истории астр'-чаются пред-
меты для поэтических романов, сомневаемся в богатстве наших
материалов для романов вроде Вальтера Скотта. В нашей истории, по
крайней мере до Петра Великого, встречаются, разумеется, лада,
события и страсти, но нет нрав .в, общежития, гражданственного
в домашнего быта: источников, необходимых для наблюдателя-рома-
ниста.

T8271. ОбАльманахах 1327 «. Так оке, т. 11, стр.32.

Чтобы достигнуть до стевепп Вальтера Скотта, или доже итти
далеко за ним, цо по одпьй д «роге, нужно не одно дар пшняе.
воображение, потребно к т;чу и многое, it чему у нас ещо нет
доступа, и некоторое всеведение, всеобъемлемссть, коих у нас нет
еще в обращении.

Там оке, сшр. 35.

[Сумароков] первый внес себя и окружающую жизнь в литера-
туру свою. Это уже есть признак чуткой и сметливой натуры;
оно, и величайшая и незабвенная его заслуга. Ломоносов с своими
одами царствовал на Олимпе, многим недоступном; в кабинете уче-
ными трудами своими был он равно вдалеке от текущей жизни
и почти внэ ее. Сумароков был всегда и везде налицо, действующим
лицом на театре: в трагедиях и комедиях; действующим и запаль-
чивым лицом в явлениях общественной жизни:памфлетами, эпиграм-
мами, изустными Еоддоетами. Он у всех был на виду; все встре-
чались с ним; все его слышали и слушали, все знали его, мяогиэ
любили, многие его боялись. Он пе только первый в « вое время,
но и позднее едвт ли не единстдепный у нас ппсатоль-боед, выхо-
дивший в борьбу с жизнью на площади, на открытом поле.

1830 ». О Сумарокове. Там оке, етр. 173.

Нет сомнения, что Пушкину со временем удалось бы завербовать
князя Козловского63 в постоянные писате ли и сотрудники себе. Жаль,
что это не сбылось, он одарил бы нас писателем именно в том
{оде, в котором у нас недостаток: писателем мыслящим, практиче-
ским, переиесащ IM в литературу впечатления, опыинлеть, так ска-
зать, нравы и живое выражение общежития, писателем сочувству-
ющим и соответствующим обществу. В пашей литературе почти
вовсе пет того, что у французов а излишестве. Их литература нс
только апвотреиещхщая, но и грозаоволпуемая; она стихия, бурями
п нашетью подвизаемая; наша — текли пристанище жизни созерje-

ts*
тельной, где прения, битвы, страсти, голоса житейские или не
отзываются, яли замирают в глухих отгелссках.

1S40 1. Киязъ П. Б. Козловский. Сок., т. II, стр. 292.

У нас была и есть устная литература. Жаль, что ео не запи-
сывал!. Часто встречаешь людей, которые говорят очень живо
и увлекательно, хотя и не совеем правильно. Нередко встречаешь
удачных рассказчиков, бойких краснобаев, замечательных и метких
остряков * Но все это выдыхается и забывается, а написанные пош
лостэ кавекп-веков прикрепляются к бумаге.

Стг.раа записная книжка. Там же, т. УШ, стр. 29.

Соберите в е глупые сплетни, сказки, и не сплетки и не сказки,
которые распускались и распускаются в Москве, на улицах и в домах
по поводу холеры и нынешних обстоятельств, — выйдет хроника
прелюбопытная. В этих сказах и сказках изображается дух народа.
Но гтду, доходящему до нас, догадываюсь, что их тьма в Лоскве,
что пар от них так столбом и стоит: хоть ножом режь. Сказано:
На litlerature est ^expression de la soeiete»,* а еще более сплетни,
тем более у нас; у нас нет литературы, у иас литература изустная.
Стенографам п должно собирать ее. В сплетнях общество пе только
выражается, но гак и выхаркивается. Заведите пневальник.

Там же, т. IX, стр. 145,

Мне часто приходило ня ум написать свою «Россиаду» не герои-
ческую. не в подрыв херасковской, не «попрапну власть татар
я гордость низложевну» (боже упаси!), а Россиаду домашнюю, оби-
ходную— сборник, энциклопедический словарь всех возможных рус-
сицизмое, не только словесных, но и умственных и нравных, то
есть относящихся к нравам; одним словом, собрать все, что удобно
производят исключительно русская почва. Как была опа подготов-
лена п разработана временем, историек», обычаями, повериями и пра-
вами исключительно русскими.

В этот сборник вошли бы ьсе поговорки, пословицы, туземные
черты, анекдоты, изречения, опягь-таки исключительно русские,
не поддельные, не заимствованные, но благо- или злоприсбретен-
ные, а родовые, почвенные и невозможные ни на какой другой
почве, кроме нашей. Тут так бы Русью и пахло — хотя до угара
и до отшиба, хотя до выноса всех святых. Много нашлось бы
материалов для подобной кормчей книги, для подобного зеркала,
а котором отразился бы русский склад, русская жизнь до хряща, до
подноготной. А у пас нет пока порядочного словаря и русских
алекдетов.

Там же, т. VIII, стр. 349.

Оеревлс литература — выражение общества.
Все эти... разбросанные заметки, куплеты, газетные объявления
и так далее сами по себе малозначительные, взятые отдельно; но
в совокупности они имеют свой смысл и внутреннее содержание.
Все это отголоски когда-то живой речи, указатели, нравственпо-
статистические таблицы и цифры, которые знать не худо, чтобы
проверить итоги минувшего. Мы все держимся крупных чисел,
крупных событий, крупных личностей: дроби жизни мы откидываем;
но надобно и их принимать в расчет.

Старая записная книжка. Cov,, т. VIII, стр, '06.

ЛИТЕРАТУРА II ПОЛИТИКА

Жуковский был гражданином-песнопевцем в событиях двенадца-
того года, Батюшков — никогда; где и когда мог, он ополчался про-
тив просвещения, забывая, что не нам нападагь на злоупотребление,
когда и употребление самое еще не в употреблении. Тот и другой
не написали строки, которую цензура не могла бы благословить,
а в нашем положении откупить цензорское разрешение — значит
обязаться не огласить ни одной мысли, не исключая и самодержав-
ных, пбо «История» Карамзина, подверженная горнилу Тпмковского.
не явилась бы в свет нетронутою. Говорить о луне с аг.гу.тейшич
лицом можно.54 по с глазу на глаз; я п сам позволяю себе непри-
стойности житейские, пыо и распутствую по целым ночам с людьми,
на которых краснея смотрю при рассвете, но, по крайней мере, не
оглашаю нагло своей шалости, и если не совершенно оправдательно,
то извинительно противоставляю мужественный образ мыслей, сме-
лое исповедание души независимой беспорядочным порывам чув-
ствований своевольных и превратных.

1821 ?. Письмо к А. И. Тургеневу. Остафъевский Архив, т. II, стр. tad.

И, конечно, у Жуковского все душа, и все для души. Но душа,
свидетельница настоящих событий, видя эшафоты, которые громоз-
дят для убиения пародов, для зарезаппя свободы, не должна и не
может теряться в идеальности Аркадии. Шиллер гремел в пользу
притесненных; Байрон, который носится в облаках, спускается на
землю, чтобы грянуть негодованием в притеснителей, и краски его
романтизма сливаются часто с красками полишческпмп. Делать те-
перь нечего! Поэту должно искать иногда вдохновения в газетах.
Прежде поэты терялись в метафизике; теперь чудесное, сей великий
помощник поэзии, на земле. Парнасе — в Лайбахе.55

Там же, стр, 1'0.

Желательно, чтобы данный [Дмитриевым] пример: почерпать
вдохновение поэтическое в источнике истории народной, имел более
подражателей. Источник сей пыне расчищен рукою искусною
п в недрах своих содержит все то, что может даровать жизнь
истинную п возвышенную поэзии. Пора, выводя ее из тесного круга
общежительных удовольствий, вознести на степень высокую. кото-
рою она занимала в древности, когда поучала народы и воспламе-
няла их к мужеству и добродетелям государственным.

1823 • Известие о жизни и стихотворениях О. Е. Длитри tea,
Соч., т, 1, стр. 130.

Писатель всегда бывает благотворителем сограждан, вожатым
мнения общественного и союзником бескорыстным мудрого прави-
тельства.

Тал оке, стр. 153.

Вы спрашиваете: что делает поэзия во Франции? Делает поли-
таку.— можно смело отвечать, если не бояться бы галлицизма;
впрочем, и политическая поэзия есть галлпцезм литературный... По
только примите политику в истинном ее значении, а не в преврат-
ном, и тогда вы согласитесь, что направление, данное вообще
в каши дни французской словесности, вовсе не антипоэтическое.
То, что римляне называли res public»,* что французы называют:
la chose publiquo** или 1’interGt publiqne,*** а ио-русски как назвать,
право, пе умею, потому что со мною нет здесь русского словаря.
Политика, не кабинетная, не газетная, а особенно не уличная, пе
площадная, должна быть в некотором отношении в сродстве с ли-
тературою и даже с поэзиею,

... Когда

П<эзия пе сумасбродство,

как сказал Державин, который в лучших одах своих был иногда
горячим и метким памфлетером и публицистом. Греческие трагивп
также часто делали политику в своих народных трагедиях. Тиртей
был прекрасным публицистом, и его гимны героические но что
иное, как красноречивые военные манифесты, воспламенявшие умы
сограждан, готовящихся на брань; Ювенал — политический сатирик;
наш Жуковский в Певце во стане русских воиноз преподает вз своей
ставки народное право и неотразимыми доводами убеждает в истине,
что народ не должен покоряться чуждому владычеству; Байрон
в самых ноэтических п своенравных порывах гения, чудною во
всех значениях сего слова, неожиданно и ярко выбрасывает своя
мнеппл полптпчсскпе и говорит в стихах то, что говорил бы про-
з ли в верхней палате, если бурпь-й жребий поэта не обратил бы
гнчтландскиго пера в беыюкенпого п странствующего Чайльд-Га-
рольда, или в пеобтздапчого прокази -ка Дон-Жуана. Вы видите,
что я готов назвать иоэзпею политического всякую народную или
гражданскую поэзию, объемлющую возвышенные, общественные
истины. II почему поэту не быть наравне с оратором стражем ва-

* Р рыэд общественное p.i'jo.

Перевал: общественное ле о.

Пергвоя'- общественный матерее.
родных ьмгодиблаю общесгвгнпого?.. Недаром Наполеон говорил,
что, будь трагик Корнель современником, он посадил бы его в го-
сударственный совет. Скажите, ради бога, почему поэзии быть бес-
страстною и бесцветною, как русские журналы?.. Есть, без сомне-
ния, и другая отрасль поэзии, не закидывающая ничем положитель-
ным. Одна поэзия земная, прикладная, другая умозрительная, чи-
стая, мистическая, не принимая сего слова в религиозном значения.
Обе поэзии имеют свое достоинство. Нет правила без исключения:
иной поэт облекает в поэтические краски понятия прозаические
пли положительные, другой тащит нас за собою в мир надоблачный,
но на ирозанческом аркане. В способе выражения заключается раз-
ница отличительная. Поэт пе столько бывает поэтом в выборе пред-
мета, сколько во взгляде на предмет и в выражении ощущения.
Можно высекать искры поэтического огня из вещества не поэти-
ческого. Наполеон озарял нередко поэтическою молниею свои стра-
тегические воображения.

1826—1827 и. Письма из Парижа. Сои., т. I, стр. 223.

Как мы ни радуйся, а все похожи мы на дворню, которая в ла-
кейской ноет н поздравляет барина с именинами, с пожалованием
чина и ироч. Одни песни 12-го года могли сыть несколько на дру-
гой лад, и потому Жуковскому стыдно запеть иначе... Для мепя
назначение хорошего губернатора в Рязань плн Вологду гораздо
более предмет для поэзии, нежели во взятии Варшавы. (Да у кою
мы ее взяли, что за взятие, что за слова без мысля.) Вот воспе-
вайте правительство за такие меры, если у вас колени чешутся
и непременно надобно вам ползать с лирою в руках... Стихи Жуков-
ского навели на меня тоску... Как можно в наше время видеть
поэзию в бомбах, в палисадах. Может быть поэзия в мысли, кото-
рая направляет эти бомбы, и таковы были бомбы Навари некие, но
здесь, по совести, где была мысль у нас, пли против нас? Мало ли
что политика может п должна делать? Ей нужны палачи, но разве
вы будете нх петь?.. Как ни говори, а стихи Жуковского — ппе
question de vie el de mort* между нами. Для меня о.-'п такая па-
кость, что я мретиочел бы им смерть... Будь у пас гласность пе-
чати, никогда Жуковский не подумал бы, Пушкин ве осмелился бы
поспеть победы Иаекотича. Во-первых, потому, что этот род восторга
анахронизм, что ничего нет поэтического в моем кучер-, которого
я за пьянство и воровство отдал в солдаты, и который, попав в же-
лезный фрукт, попал в махину, которая стоит пли подается «перед
без воли, без мысли и б-з отчета, а что юрода берутся именно этими
пахитами, а не по.тков< дцем, которому стоит только расчесгь,
сколько он пожертвует этпх махин, чтобы повязать на жену сюм
екатерининскую ленту... Мне также уже надоели э.и географнческпе
фанфаронады наши: От Перми до Тавриды и нроч. Что же тут хо-

Пгрес<'Д1 Вопрос жизни и сверти.
рошего, чем радоваться и чем хвастаться, что мы лежим врастяжку,
что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст?..

После этих стихов не понимаю, почему Пушкину не воспевать
Орлова за победы его старорусские, Нессельроде — за подписание,
мира. Когда решишься быть поэтом событий, а пе соображений, то
нечего робеть и жеманиться... Пой, да и только.55

Старая записная книжка. Сои., т. IX, стр. 156.

Литература имеет также своп жизненные, гражданские, чуть ли
не политические перепороты, особенно же драматическая литература.
Сцена ей нечто вроде народной плошадп.

1S16 I. Приписка к статье «О жизни и сочинениях
Н. А. Озерова^. 1’а.п же, т. I, сыр. 54.

ПИСАТЕЛИ П ЧИТАТЕЛИ

Когда поэт еще не виден был,
Он про себя, плъ на ухо подруге,
Счастливец, пел на воле, на досуге,
И на заказ стихами не служил.
Век золотой! тебя гж нет в помине,
И ты идешь за баснословный ныпе.
Тут век другой настал вослед ему.
Поэт стал горд, стал данник общежитью,
Мечты свои он подчинил уму,
Не вышнему, земному внял наитью,
II начал п?ть, мешая с правдой ложь,
Высоких дам и маленьких вельмож.
Им понукал и чуждый и знакомый,
Уж сын небес гостиной человек:
Тут в казнь ему пап > щены альбомы,
И этот век — серебряный был век.

Урок не впрок: все суетней, все ниже,
Все от себя подале, к людям ближе,
Поэт совсем был поглощен толпой,
II неба знак смыт светскою волной.
Пе отделен поэт на пестрых сходках
От торгашей игрушек, леденцов,
От пленников в раскрашенных колодках,
От гаеров, фигляров, крикунов.
Вопль совести, упреки бесполезны;
Поэт заснул в губительном чаду,
Тут на пего напущен век железный
С бичом своим в несчастную чреду.
Лишился он последней благодати:
Со всех сторон, и кстати и ве кстати,
В сто голосов звучит в его ушах:
«Пожалуйте стихи в мой альманах!»

Бедняк поэт черкнет ли что от скуки,—
За ним, пред ним уж Бриарей сторукий,
Сей хищник рифм, сей альманашный бес,
Хватает все, и жертва вечных страхов,
По лютости разгневанных небес,
Порт в сей век — оброчник альманахов.57

1836 г. Три века поэтов. Соч., т. IV, стр. 8S.

В предисловии сказано, что с самого детства пе писал он пи одного
стиха. Жаль! Стихотворство — ремесло, как и другое: должно сперва
набить руку, а потом уже браться и за работу па славу — Рафаэль
начал не Преображением...

1836 с. Наполеон. Поэма Э. Кине. Там лее, т. 11, стр. 250.

Лафонтен жпл в такое время, когда обычаем, освященным дав-
ностию, писатель не мог обойтись без покровителя, а покровитель
без раболепной приверженности; в царствование счастливого власти-
теля, который приковал к колеснице своей дарования и славу вели-
ких мужей века, приявшего от него свое имя, но от них свой луч-
ший блеск и прочнейшую славу. Людовик XIV обольщал и унижал
писателей, осаждавших его двор. И как дорого платили они за поче-
сти, которые могут возвысить людей ничтожных, но ничтожны для
людей, возвышенных неземным достоинством.

1823 J. Известие о жизни и стихотворениях И. И. Дмитриева.

Там же, т. 1, стр. 143.

Мы худо делаем, что пренебрегаем званием литераторским: это
звание не то, что христианина. Тут нечего давать свои щеки на по-
щечины. Мы не поедем к вельможе, который станет нас принимал!
наравне с канальями, с Булгариными и другими нечистотами об-
щественного тела. Разве здесь не то же? Гордиться приемами наших
вельмож и наших литературных обществ смешно и невозможно
человеку со здравым смыслом; но не спускать ни тем, ни дру-
гим, когда они поступают с нами невежливо, должно, неотменно
должно.

1830 г. Письмо к Пушкину. Переписка Пушкина, т. II, стр. 104.

По светскому уложению нашего общества, авторство не есть
Звание, коего представительство имеет свои права, свой голое и за-
конный удел на съезде чинов большого света. Писатель в России,
когда он не с пером в руках, не в книге своей, есть существо от-
влеченное, метафизическое: если ои хочет быть существом положи-
тельным, то, имей он еще в запасе постороннее звание, и сия эпи-
зодическая поль затмит и перевесит гУавную.

1827 г. Сочинения е прозе В. Жуковском. Соч., т. I, стр. 268.
По большей части пишут у пас те, которым писать нечего н не
э чем. Те, которым писать было бы о чем, не имеют привычки или
дичатся писать. Люди, не принадлежащие к разряду присяжных
писателей, боятся выставить себя напоказ, боятся причислить себя
к известному ремеслу и вписаться в известный цех сочинительства.
Сочпкитель у нас такая же отдельная личность, как, например, зуб-
ной врач. Недостает только вывески на месте жительства, но под-
разумеваемая вывеска пе мепее того бросается веем в глаза. Сочи-
нитель не в силах скидывать ее с себя нн дона, ни на улице, пи
з гостят. Он как-то и в семье своей сперва сочинитель, а там yate
муж и отец. Это какой-то несмываемый первородный грех. Вообще
многие не любят, чтобы имег овали их по званию, а не по настоя-
щей нх лнчьости... Пушкин также пе любил слыть в обществе сти-
хотворцем и сочинителем. Таковым охотно являлся он в кабинете
Жуковского или Крылова. Но в обществе хотел он Сыть принимаем
как Алсксанф Сергеевич Пушкин. Понимаю это. Но если ужей он,
достигнувший славы сочинительством, как бы чуждался патента на
нее, то каково же другим, второстепенным сочинителям, но людям
рассудительным, навязывать на себя эту цеховую бляху, только что
ае под нумером.

1897г. Вилял на литературу нашу г лесяпилетне после
смерти Пушкина. Сои., и. 11, стр. 398.

Писатель везде более или менее, а у нас решительно болев) рэ-
месленник или волшебник, наемник или повелитель. Среднего места
ему в обществе еще пет. Он стоит или выше, или наше других.

*На него смотрят или с чувством снисходительного участия, по-
хожего на жалость, пли с каким-то слепым суеверием... В литературе
нашей еще должно господствовать единодержавие, или, по крайней
мере, литературная власть должна быть принадлежностью сильной
и умной олигархии. Литературная демократия, безначальство у нас
никуда не годится.

Там же стр. 358.

Дороговизна русских книг, без сомнения, убавится, по словам
обозревателя, по море того, как продажа их более распространится;
по забывать не должно, что доныне п самые средства к печатанию
дороже у нас, чем в других землях. Книжная торговля пе получит
благонамеренного направленья, пока будет в рука? одних торговцев,
пекущихся, без сомпенпл, гораздо более о собственных выгодах,
чем о пользе обществеиной. Для достижения истинно-народной цели
з аечатапии п продаже книг, необходимо па первый случай заведе-
ние общества типографического, составленного из литераторов
я других ревностных друзей успехов просвещения. Польза обществен-
ная была бы первым побуждением и главною ме.-ою трудов их бла-
городных, а выручка умеренная — достаточным обеспечением капи-
талов, употребленных ими.

1823 г. Замечания на краткое обозрение русской литературы.

Соч., т. 1, стр. 109. '
Сделай милость, вели скорее переписать начисто мои стихи. Мое
письмо — как мутное зеркало, которое обезобразит лучшую краса-
вицу. Мне самому неприятно читать свою руку, и я часто пере-
писанным стихам своим радуюсь как новинке. Верь кокетству автор-
скому: убранство — хороший союзник. Кто-то заметил, что хорошие
стихи вдвое лучше кажутся напечатанные.

1819 t. Письмо к А. И. Тургеневу. Остаръевский Архив, т. I, стр. 357.

Занимающийся иным родом словесности одерживает свои победы
в единоборстве с частным читателем. Драматический писатель дейст-
вует против многочисленной силы, и если иногда может слабеть
в частных поражениях, то по крайней мере должен необходимо
в целом одержать решительную победу. Удовлетворив строгому
и взыскательному вкусу публики, часто своенравной и недоброжела-
тельной, он есть полководец, выигравший генеральное сражение
против неприятелей, оспоривавших ему каждый шаг победы.

1817 ». О жизни и сочинениях В. А- Озерова. Соч., т. I, стр. 49.

Грустно смотреть на дарование, которое, не довольствуясь улыб-
кою зрителей образованных, дурачится и ломается, чтобы возбудить
громкий хохот райка. Райком не должно пренебрегать ни в каком
отношении; но не его вкусу потребно угождать в творениях искус-
ства, а лучше стараться его образовать под лад изящного просве-
щения, чем развращать вкус образованный потворством и угожде-
ниями невежеству.

1823 «. Известие- о жизни и стихотворениях И. И. Дмитриева.
. Там же, стр. 645.

По мнению моему, каждый хороший русский стих есть истинно
народный русский стих: язык образованного писателя есть тот, ко-
торый должен быть присвоен народом.

1824 t. Несколько вынужденных слов. Там же, стр. 176.

Публика делится на два разряда, а пменпо читающих и читателей.
Ттт почти та же разница, что между пишущими н писателями. Нечего
н говорить, что в том и другом случае большинство па стороне первых.

1876 г. Лвтбисграгрическос введение. Там же, стр. XL1H.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ

КЛАССИЦИЗМ II РОМАНТИЗМ

Я теперь читал «Освобожденный Ерусалим» Bauer — Lormian.
!>.-:ська хороший перевод, по что может быть скучнее поэмы эпи-
ческой? Особливо ясе когда содержание взято лз новейшей истории.
Эта чертовщина и боговщпна хороша только у древних: самая ложь
имеет какой-то вид правдивости. Древним ненадоЬно говорить, как
детям, сны рассказывающим: «Я будто шел, будто пол. будто он
мне говорил». Они с медным лбом выдают небылицы за быль,
и прекрасно. Ио робкий повествователь, который сам оговаривается
перед слушателями, наводит на мена сон. Провалитесь вы, классики,
с классическими своими десиотизмами! Мир начинает узнавать, что
не пароды для царей, а цари для народов; пора и вам узнать, что
не читатели для писателей, а писатели для читателей. Мы наши
драгоценные камни: бриллианты, опалы — собираем тщательно и доро-
жим ими; но позвольте нам их оправить по-своему. Уступаем вам
в богатстве, уступите нам во вкусе. Ваш Аристотель — великий
оценщик, но, признаюсь, страницу Шиллера, крик босяующего
Байрона предпочту его искусству, а часто и богатству вашему. Вы
очень правильны, но нередко и очень скучны. Притом, что такое
правила? Неужели немцы, англичане, гпшпанцы — дураки потому,
что пе следуют заповедям Моисея? Оставьте всякого прп своем, не
мерьте всех па свой аршин. Наш аршин клеймен в России; но
неужели поляки — бездельники потому, что пролают вам сукно на
свой локоть? Итог красот и безобразностей одинаков везде; вьиш-
сление розное, выкройка, рубка неравные. Греческий нос, калмыц-
кий нос могут нравиться каждый особенно; но фистула на носу,
рана гнойная на щеке во всякой земле отвратительны; твердая
. . . . , груди упругие, везде будут красоты космополитные.
Итак, как вкусы ни разны, есть красоты п дурноты общие. Вот
и довольно для оправдания главной и единственной мысли создания;
а изменения оставьте нам па произвольное распоряжение. Разве
Гомер писал по законам Аристотеля? Пе Аристотель ли законода-
тельствовал по образцу Гомера? Будь Байрон на месте Гомера,
Гомер был бы Байроном, потому что рта скотина Аристотель нлчего
из головы не выдумал бы.58

1810 г. Письмо к А. II. Тургеневу. Осзггафьесский Apzus, т. I, стр. 350.

Отчего ты думаешь, что я по первому снегу ехал за Делилем?
Где у него подобная картина? Я себя называю природным русским
портом потомт, что копаюсь все на своей земле. Более пли менее
ругаю, хвалю, описываю русское: русскую зиму, чухонский Петер-
бург, петербургское рождество и пр., и пр.; вот что я пою. В боль-
шей части поэтов наших, кроме торжественных од, и то потому,
что нельзя же врагов хвалить, ничего нет своего. Возьми Дмитриева,
только в лирике слышно русское перечне в русские имена; все
прочее— всех цветов п всех голосов, п потому все без цвета п все
без голоса. Отчего Вольтер фрапцузее Расина? Тот боялся отече-
ственного, как Уваров боится говорить по-русски; другой, напротив,
хватался за все свое, пел Генриха, французских рыцарей п...
древними. Вот, моя милушка, отчего я пойду в потамс!во с россий-
ским гербом на лбу, как вы, мои современники, ни французьте
меня. Орловский — фламандской школы, но кто русее его в содер-
жаниях картин? Бот о чем идет дело, и дело с концом.59

Тем <же, стр. 376.
Классик. Ны.че завелась какая-то школа новая, инкам непри-
знанная. кроме себя самой, — не следующая никаким правилам,
кроме своей прихоти, — искажающая язык Ломоносова, пишущая
ваобум, щеголяющiи новыми выражениями, новыми словами...

Издатель. Взятыми из Словаря Российской Академии, и коим
новые поэты возвратили в языке пашем право гражданства, похи-
щенное, не знаю, за какое преступление и без суда; ибо до сем
поры мы руководствуемся более употреблением, которое свергнуто
быть может употреблением новым. Законы языка нашего еще пе
приведены в уложение; и как жаловаться на новизну выражения?
Разве прикажете подчинить язык и поэтов наших китайской непо-
движности? Смотрите на природу! Лпиа человеческие. составленные
КЗ одних и тех же частей, вылиты не все в одну физиогпочпю,
а выражение есть фирпогномпя слов...

...Мы еще не имеем русского покроя в литературе; может быть
и пе будет, потому что его нет: но во всяком случае поэзия новей-
шая, так называемая романтическая, не мепее нам сродна, чем
поэзия Ломоносова плп Хераскоза, которую вы силитесь выставить
За классическую. Что есть народного в Петриаде и Росскаде, кроме
имей?

Классик. Что такое народность в словесности? Этой фигуры
нет нп в пиитике Аристотеля, нп в пиитике Горация.

Издатель. Нет ее у Горация в пиитике, но есть опа в его
творениях. Она не в правилах, но в чувствах. Отпечаток народности
местности — вот что составляет, моа:ет быть, главное, существенией-
щее достоинство древних, и утверждает их право на внимание
потомства...

...В поэма [Пушкина] движения много. В раму довольно тесную
вложил он действие полное не от множества лпц и сцепления раз-
личных приключений, но от искусства, с каким поэт умел выста-
вить и оттенить главные лица своего повествования! Действие зави-
сит, так сказать, от деятельности дарования: слог придает ему
крылья или гирями замедляет ход его. В творении Пушкина уча-
стие читателя поддерживается с начала до конца. — До этой тайпы
иначе достигнуть нельзя, как заманчивостью слога.

Классик. Со всем тем я уверен, что по обыкновению роман-
тическому, все это действие только слегка обозначено. Читатель
в подобных случаях должен быть подмастерьем автора и за него
досказывать. Легкие намеки, туманные загадки—вот материалы,
изготовленные романтическим поэтом, а там читатель делай из них,
что хочет. Романтический зодчий оставляет на произвол каждому
распоряжение и устройство здания — сущего воздушного замка, не
имеющего ни плана, ни основания.

Издатель. Вам не довольно того, что вы перед собою видите
Здание красивое: вы требуете, чтоб виден был и остов его. В изящ-
ных творениях довольно одного действия общего; что_ ?.а охота
видеть и частное производство? Творение искусства— обман. Чем
менее выказывается прозаическая связь в частях, тем более выгоды
в отношении к делому. Частые местоимения в речи замедляют ее
течение, охлаждают рассказ. Есть в изобретении и в вымысле
также свои местоимения, от коих дарование старается отделываться
удачными эллипсисами. Зачем все высказывать и на все напирать,
когда имеем .зело с людьми понятия деятельного и острого? А о людях
понятия ленивого, тупого и думать нечего. Это напоминает мне об
одном классическом читателе, который никакие понимал, что сдела-
лось в «Кавказском пленнике» с черкешенкою при стихах:

II при луне в волах плеснувших
Струистый исчезает круг.'

Он пенял поэту, зачем тот не облегчил его догадливости, сказав
прямо и буквально, что черкешенка бросилась в воду и утонула.
Оставим прозу для прозы!80

1824 t. Разговор леиеду издателем и классиком. Соч., т. I, стр. 168 и 172.

В классической старпие войска осаждали город десять лет,
и песнопевцы в поэмах своих вели поденно военный журнал осады
и деяний каждого воина в особенности. В новейшей эпохе, роман-
тической, минуюг крепости на военной дороге и прямо спешат
к разьязке, к результату войны; а поэты и того лучше: уже не
поют ни осады, нп взятия городов. Вот одна пз характеристических
примет нашего времени: стремление к скорым заключениям. От
нетерпенья ли и ветрености, как думают старожилы, просто ли
от благоразумия, как думаем мы, но на письме и ня деле переска-
киваем союзные частицы скучных подробностей и порываемся
к результатам. Как в были, так и в сказке, мы .же не приемлем
младенца пз купели и не провожаем его до поздней старости,
и, наконец, до гроба, со дня на день исправляя с ним рачительно
ежедневные завтраки, обеды, полдники и ужины. Мы верим на слово
автору, что герой его или героиня едят п пьют, как и мы грешные,
и требуем от него, чтобы он нам выказывал их только в решитель-
ные минуты, а в прочем не хотим вмешиваться в домашние дела.

1827 ». Цыгана. Поэма Пушкина. Там же, стр. 315.

Нет сомнения, что так называемый романтизм (надобно, кажется,
непременно ставить пли подразумевать оговорку: «так называемый»
перед словом романтизм, ибо название сие не иначе, как случайное
п временное; настоящий крестный отец так называемого романтизма
еще не явился) дает более свободы дарованию; он покоряется одним
законам природы и изящности, отвергая насильство постановлений
условных. Классе.цизм, кроме тех же законов, дирабощается еще,
добровольно, целому уголовному уложению отдельных областных
учреждений, составленных драконами литературы, которые готовы
пожрать ослушников своих за малейшее отступление от предписаний
литературного благочиния. Как не согласиться, что соблюдение
правил стеснительных придает новый блеск творенью, когда стесне-
ние не отзывается в нем; но не оно же составляет его существен-
, —

ное достоинство? А не то, хороший акростих, заданный на готовые
рсфмы, был бы совершенством красоты поэтической. Un sonnet
sans ddfaul vaut soul nn long росте, * сказал законодатель фран-
цузского Парнасса [Буало] и, следовательно, почти европейского,
ибо долго французская поэзпя законодательствовала и господство-
вала почти везде. Вог классицизм во всей наготе своего деспо-
тизма! Если совет беспорочный может перевеешь поэму, и бе?
сомнения не худую, а то и сравнивать нельзя, потому что и один
хороший стих стоит ста тысяч дурных стихов, то почему не ие
предоставить такого преимущества и рондо, и триолету, п акро-
стиху, и всем другим опытам поэтической гимнастики? Примените
кандалы акростиха, сонета к кандалам единства и места, и заклю-
чение будет почти то же.

1826—1827 п. Письма из Парижа. Соч., т. I, сяр. 22S.

Жаль, что драматические родоначальники паши огразпчнлп
себя подражанием миниаигорной, Э’-алыэш живописи ф-г.зцсзской,
и притом еще не имея правильной рпсовкп, вкуса и чистоты
отделки, которые, с помощью одного воемеяи, сделались принад-
лежностью французских художников. Жа.ть, что ничего пе прове-
дали оип о шкалах южных нлп северных, богатых картинами пепо-
липскнмп, яркими, может быть не всегда изящными, но часто
великолепными п сильно действующими па воображение.

18301. Фои-Визин. Тая оке, т. F, ежр. 113.

Эпическая поэма требует в поэте и читателе богатырской силы,
а паше поколение скоро задыхается, можно сказать, что оно запа-
лено. Выражение «ouvrage de longue haleine» ** — выражение дру-
гого века, особенно в поэзии. Мы можем выдержать несколько сот
стихов, за тысячу переходим уже с трудом, и то с тем условием,
чтобы читать их, как итальянская публика слушает свою оперу:
минуя речитативы и обращая внимание па одни эффектные арии;
так что Байрон, поэтический тип нашего века, написал все свои
поэмы без речитативов, означив точками пробелы своих поэтиче-
ских партиций. Доказывает ли это, что мы более поэты, то есть
одарены живейшим поэтическим чувством, нежели наши иредки,
которые часто довольствовались одною формою, когда мы требуем
везде п всегда раздражающих впечатлений, или доказывает оно, что
мы просто ленивее и менее совестливы их — не знаю. Может быть
и то и другое вместе, во результат тот же и неопровергаем. Новая
поэма Ламартина Jocelyn служит тому доказательством. Два толстые
тома стихов пугают современное любопытство, и первое впечатле-
ние, произведенное одним глазомером, ужо не в пользу поэта.
Между тем и сия поэма эпизодическая, отрывчатая, обрубленная,

* Перевал-. Безукоризненный сонет стоит большой нормы.

** Перевод-, произведение па долгом дыхании.
без связей, без переходов, вынужденных общими правилами для
иолпсты и неразделизюсти целого.

1886 ?. Наполеон. Поэма Э. Кине. Соч., т. II, А^>. 244.

Под заголовком романтизма может приютиться каждая художе-
ственная литературная новизна, повью приемы, новые воззрения,
протест против обычас7В, узаконений, авторитета, всего того, что
входило в уложение так называемого классицизма, — вот и роман-
тизм, если обнажить его от всех исторических, философических
умозрений и произвольных генеалогических, родовых и племенных
соображений, которыми годились облечь его... У нас не было ни
средних веков, ни рыцарей, нп готических зданий с их сумраком
и своеобразным отпечатком- греки п римлян», грех сказать, не
тяготели над нами. Мы более слыхали о них, чем водились с ними.
Но романтическое движение, разумеется, увлекло п нас. Мы в по-
добных случаях очень легка на подъем. Тотчас обрадовались у пас
два войска, два стана; классики и романтики доходами до черниль-
ной драки. Всего забавнее было то, что налицо не было нп настоя-
щих классиков, пи настоящих романтиков: были одни подставные
и самозванцы.

1876 г. Приписка к статье «О жизни и сочинениях В, А. Озерова*.

Там же, стр. 56*.

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК

Русскому языку, чтобы дать толк, нужно его иногда коверкать.
Прадт не мог бы кричать языком Фенелона. А наш язык неволи
н невольный язык еще туже, еще спесивее поддается на мягкие
приемы. У него спина русская: как хватишь по пей порядком, так
то ли дело! Раба только ударами можно в чувство привести. Разо-
грей его хорошенько, и тогда он на стену полезет. Раскуси мои
слева: право, в них есть толк. Каждый язык имеет свою тайну.

1821 г. Письмо к А. II. Тургеневу. Осташевский Архив, т. II, стр. 139.

Его [Тредьяковского] мысль, что наш язык должен образоваться
употреблением, что научат час им weopumt благоразумные министры
и проч., очень справедлива. Он чувствовал, что один письменный
язык есть язык мертвый. Здесь он как будто предчувствует п преду-
гадывает Карамзина.61

Старая записная книжка. Соч., in. VIII, стр. 89.

Галлолюбио или французомания не враждебны правильному
развитию русской речи. Французский язык, своею точностью, ясно-
стью, логическими оборотами речи, может служить хорошим курсом
в преподаванием для правильного образования слога и па другим
языке. Разумеется, гспсрпм здесь о французской языке, обрабочап-
лом зелпкпмг. писателями истекшего грмегия. а не о нынешнем
французской литературном наречии.'- Влияние немецкого языка
г, немецкой фра»голагип там. где оно у нас встречается, оказы-
вается вредным. Немцы любят бродить и обыскивать себе дорог*
в тумане н в пзвилрнах nepeuyiauHoro лабиринта. Темная фразе
для немца находка, головоломная гимнастика вообще нгмпг ионутру.
Французы любят или любили ясный день и прямую/ большею
юрогу. Русской речи также нужны ясность и ровная столбовая
юрога.

Стирал злчиенчл книжка, Сеч,, т, VIH, стр. ’/87

Вводимые обороты называли галлицизмами, н может быть не без
справедливости, если слово галлиииим принято в смысле европеизма,
го есть если принять язык французский за язык, который преиму-
щественно может быть представителем общей образованности евро-
пейской.

7 52 7 к 11з:&етче о ^еизли и е.яихл) ’пнях IL 11. Лмшкриееа
Тал же., т. I, стр. 720',

Пусть целость нашего языка будет равно священна, как и непри-
косновенность наших границ; но позвольте спросить: разве и завое-
ванпя наши почитать за нарушение этой драгоценной целости? Эе
забудем, что язык политический, язык военный — скажу наотрез —
язык мысли вообще, мало и немногими у нас обработан. Хорошо
пе затеивать новизны тем, коим незачем выходить из колеи и выпу-
скать вдаль ум домовитый и ручпой: но повторяю: новые набеги
в области мыслей требуют часто и нового порядка. От них книжный
синтаксис, условная логика частного языка могут пострадать, но
есть синтаксис, но есть логика общего ума, которые, не во гнев
ученым будь сказано, также существуют.

1825 г. О разваре трех статен, помещенных »• записках
Наполеона. Там же. стр. 196.

Талерам сказал: la parole est Гаг! de deguiser la pensec, то есть
слови есть искусство переодевать мысль. Заметим мимоходом, что
если здесь в переводе нашем не переодета, то отчасти прикрыта
мысль Тегерана, потому что у вас, между прочим, нет гла*олэ
рэвнозначигельно с французским deguiser; ист у нас и еще кое-
паких слов, несмотря на восклицания патриотических, или (изви-
ните!) отечественнолюбных филологов (извините!) слсволюбцев,63
удивляющихся богатству нашего языка, богатого, прибавим также
мимоходом, вещественными, физическими запасами, но часто остаю-
щегося в долгу, когда требуем от него слов утонченных, отвлечен-
ных я нравственных.

1827 ч. О злоуиотреблечии слое. Там же. стр. 27(1.

14 Писатели о литературе- т.1
У нас жалуются, и жалуются по справедливости, па водворение
иностранных слсв в русском языке. Но что же делать, когда наш
ум. заимствовавший некоторые попятил и оттенки у чужих языков,
не находит дома нужных слов для их выражения? Как, например,
выразить по-русски понятия, которые возбуждают в нас слова Naif,
Sericux, un homme naif, un esprit serieux?* Чистосердечный,
простосердечный, откровенный, — все рте не выражает значения
первого слова; важный, степенный не выражают понятия, свойствен-
ного другому; а потому н должны мы поневоле говорить наивным,
серьезный. Последнее слово вошло в общее1 употребление. Нельзя
терять из виду, чтс западные языки — наследники древних языков
н литератур, которые- достигли высшей степени образованности
и должны были усвоить себе все краски, все оттенки утонченного
общежития. Наш язык происходит, пожалуй, от благородных, но
бедных родителей, которые не могли оставить наследнику своему ни
литературы, которой они не имели, пи преданий утонченного
общежития, которого они не знали. Славя некий язык хорош для
дерковного богослужения. Молиться на нем можно, но нельзя
писать романы, драмы, политические., философские рассуждения.

Старая записная книжка. Соч., т. VIII. стр. 38.

Есть два способа переводить: один независимый, другой подчи-
ненный. Следуя первому, переводчик, напитавшись смыслом и духом
подлинника, переливает их в своп формы; следуя друюму, он ста-
рается сохранить п самые формы. разумеется, соображаясь со сти-
хиями языка, который у него под рукою. Первый способ превос-
ходнее; второй невыгоднее; из двух я избрал последней... Кроме
желания моего познакомить русских писателен с этим романом,
имел я еще мою собственную цель: изучавать, ощупывать язык
наш. производить над ним попытки, если не пытки, н выведать,
сколько может он приблизиться к языку иностранному, разумеется,
опять без увечья, без распятья на ложе прокрустовом. Я берегся
от галлицизмов слов, гак сказать, синтаксических или веществев-
ных, но допускал галлппизмы понятий, умозрительные, потому что
тогда они уже европеизмы... Я, напротив, хотел испытать, можно ли.
повторяю, не насплъствуя природы нашей, сохранить в переселении
запах, отзыв чужбины, какое-то областное выражение. Заиетпл1
между тем, что эти попытки совершены не над творением исключи-
тельно французским, по более европейским, представителем пе
французского общежития, но представителем века своего, светской,
так сказать, практической метафизики поколения вашего. В подоб
ной сфере выражению трудно удержать во всей неприкосновенно-
сти свои особенности, свои прихоти: межеьые столбы, внизу разгра-
ничивающие языки, права, обычаи, не доходят до той высшей сферы.

1829 1. Иредю-мвне к переводч романа «Адолъф». Там псе, п. X, стр. X.

* Перевод-. Наивный, серьезный, наивный человек, серьезный ум?
Конечно, есть п у пас, как заключает справедливо Да;:ыд i.
в умном рассуждении сво м О порядке <'.<(«•, некоторое необходимы-
соблюдение правил в свободном сдовосочпш нии нагнем. Но нс:
сомнения, что искусному переводчику можно в перевода древнего
писателя следовать довольно верно его см«л;.:м оборотам, а в пере-
воде, например, английского строго придерживаться буквально фило-
софского порядка английской прозы.

/Я22 к О леу.г гтатлят, нала» math > г «£ ’етл.сике Ewunni*,
м. 7, c-ihp.

Мы богаты составными словами, но это богатство но есть капи-
тальное для языка. Например, что за выгода, что мы можем сказать:
злословие п злоречие., злотворстсо и злодейство, злодеяние— зловоние.
довольно и одного слова вонь.

Старая записная книжка. Там ж. т. X. wp. 270.

Я нашел у старика Сумарокова прекрасное слово: .ч/блужден-
никщ которое тщетно после того искал м в Словаре Академическом
и в других писателях. Подобные прилагательно-существительные—
совершенная находка: у нас в них недостаток, а они выразительны
и полновесны.

Там же. т. 17/1, г:: р. 6.

Позволяю себе неологизмы, го есть прибавления к Словарю Рос-
сийской Академии; но по крайней мере, как мне кажется, вольность
мои не произвольны, а вытекают обыкновенно из самого состава
в наказа языка. Например,—и за примером итти недалеко, — за
несколько строк пред сим гпотребил я слово сытность, которого
кат в наших словарях, даже у Даля, а этому слову следует быть,
потому что есть слово сытный. Сытость имеет другое значение:
сытность может произвести сытость — то есть что-то вроде пресы-
щения. Я полагаю, что почти все прилагательные паши могут быть
преобразуемы в существительные нарицательные. Почему из слова
прекрасное не сделать нам слово прекрасностъ. как мы из будущее
вывели будущность; прекрасностъ выражает свойство красоты. И так
далее. Есть неологизмы и чужесловия, которые просятся в наш язык
иди, скорее, на которые напрашивается наш язык. Смешно, из
какого-то педантизма или патриотизма не оказывать им гостеприим-
ства; мы все полагаем, что наш язык очень богат; согласен, но во
многом он и очень беден.

18/6 I. Автойитмричвекие введение. Т.ы мс, т. I, imp. LVll.

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МЕТОД

ПОЭТИЧЕСКАЯ ТЕМА

Жалею, что давно не знаю ничего о ваших стихотворных заня-
тиях. Надеюсь, что вы не изменили им. Сиею даже советовать вам
и»
упражняться постоянно я прилежно: пашите белее и передавайте
стихом свис.;. как можно вернее п полнее впечатления, чувства
и мысли стоп. Пишите о том, что у вас в глазах, на уме и па сердце.
Йе пишите стихов на общие задачи. Это дело поэтов-ремесленников.
Пгскай гапасанное вамп будет разрешением собственных сокро-
венных задач. Тогда стихи ваши будут иметь жизпь. образ, теплоту,
свежесть. В женских исповедях есть особенная прелесть. Свон взгляд,
свое выражение придают печать оригинальности и новости пред-
метам самым обыкновенным. Может быть лучшие стпхи у всех пер-
вейших поэтов именно тс, которыми выражены чувства простые,
общие по существу своему, но личные по впечатлениям, действо-
вавшим на поэта, и положению, в котором он находился на ту пору.
Вот тайпа истины и истинной поэзии. Депрео преподает великое
правило:

Rien n’est beau qua le vrai, le- vrai seal est aimable. *

Проповедник классицизма едва ли в этом случае не был проро-
ком романтизма. Разумеется, тут дело не о положительных истинах,
не о существенности, но об истине чувства. Тут истина — синоним
верности. Почему так мало истинно-хороших стихов пишется в наша
время, хотя число хороших стихотворцев нарочито умножилось?
Потому, что многие пиют фальшиво, не своим голосом, а подделы-
ваясь под чужие голоса. Молодежь, полная надежд и часто суетности,
поет о разочаровании, об усталости жизни, когда вовсе не было от
чего устать. В большой части наших поэтов современных мы не
видим лиц. а видим маску, которую они отлили себе, соображаясь
с духом времени и корча господствующее лидо. Ради бога не наде-
вайте маски.

Не увлскайтеся заразой повсеместной.
Вы сердца слушайтесь, не моды, не молвы:
И чтоб наверно быть прелестной,
Вы будьте истинны, вы будьте просто вы.

Позвольте еще вам посоветовать: не пренебрегайте также вер-
ностью рифмы. Уважайте истину поэзии, но соблюдайте свято истину
и стихотворства. Язык стихотворный — язык условный; нарушая
одно из условий, расстраиваете вы согласие целого. Чем рифма
кажется маловажнее, тем рачительнее должно стараться о ной.
В безделицах, где все достоинство в чистоте и красивости отделки,
недостаток отделке еще разительнее и неприятнее. Если не быть
педантом в рифмах, то уже лучше писать вовсе без рифм; по не
советую вам прибегать к этому лучшему. Тут кстати вспомнить
французскую иоговорку: Je mieux est, 1’ennemi du bien.** Конечно.

* Перееод: Прекрасно только правдпвое; только правдивое — очарова-
тельно.

** ffepeeex; лучшее — враг хорошего.
признаю некоторые исключения; но вообще ио э<сму >• ношении)
принадлежу в стихах старей школе, а не дреегюй и не кмвеишей. '<
Виноват: люблю эту звучную игрушку среднею века, и читая хоро-
шие стихи без рифм, мне всегда приходи.- в голову мысль: жаль,
что эти стихи не стихами писаны. Не буду советовать вам сере-
водить стихи стихами, по для упражнения в языке, перевидьте ироз\.
Эта работа развяжет вам руку, развяжет выражения ваши, обогатит
вас средствами и формами. Язык русский упрям: без постоянного
груда не переупрямить его. Нс всегда можно быть расположеиш.1М
писать стихи; а между тем необходимо писать каждый дель, го есть
работать пад языком. Язык — инструмент; едва ли не труднее он
самой скрипки. Можно бы еще заметить, что посредственность как
ла одном, так и на другом инструменте нетерпима; по боюсь огор-
чить и себя п многих товарищей, словесных скрипачей. Переводы
стихотворческие приучают обыкновенно к принужденным оборотам;
дают привычку выражать себя без точности, нерешительно, а доволь-
ствоваться выражениями, близкими к настоящим, так сказать, ходить
не прямо к пели ближа1гшею дорогою, а бродить около, сбивчиво
и нетвердо. Мудрено быть развязным в двойных оковах: оковах
мысли и выражения. Об ином переводчике, как об искусном акробате,
можно сказать, чго он мастерски ломается. И; вольных переводчи-
ков образуются обыкновенно невольные поэты.

ISJi) 1. 1’ш ьлю к .1. Гптовиееой. Cm.. in. II. стр. /.?,9.

Что у нас за такие музыкальные уши, что мы оставляем в за-
бвении ясные, смелые, глубокие мысли, благородные чувствоваанл,
мнения истинно просвещенные, затем только, что они предлагаются
нам в размере силлабическом? *5 <

182 f ?. Сочинения в проге А’. ih'x кованого. То.и же. т. J, стр.

Странное дело: очень люблю и высоко пеню певучесть чужих
стихов, а сам в стихах своих нисколько не гонюсь за этою певу-
честью. Никогда не пожертвую звуку мыслью моею. В стихе мое»
хочу сказать то, что сказать хочу: о ушах ближнего не забочусь и не
помышляю. Не помышляю и о топ, что иного© не ладит со сти-
хами: стихи, пли поэзия, всего не выдерживают. Коровы бывают
и очень красивые: но седло им нейдет. Мысль, стихом оседланная,
может никуда не годиться. Мое упрямство, мое насильетвование при-
дают иногда стихам юим прозаическую вялость, иногда вычурность.
Когда Вьельгорскяй просил у мепя стихов, чтобы положить их и л
музыку, он всегда прибавлял: только, радп бога, не умничай; мысли
мне ив нужны, мысли на ноты не перекладываются. Вьельгорский
именно в цель попал. В стихах mg ах я нередко умствую и умничаю.
Между тем полагаю, что если есть и должна быть поэзия звуков
и красок, то может быть и поэзия мысли. Все эти свойства, иди
недостатки побудили Лушкина, в тайных заметках своих, ебвмнить
меня в какофонии... Пушкина рассердил и огерчил я стихом, в кото-

ЧТ
ром говорю, что язык наш рифмами беден. Как хватило в тебе духа,
сказал он мне, сделать такое признание? В некотором отношение
был он грав. По прав и я. В доказательство укажу на самого Пуш-
кина и на Жуковского, которые позднее ьсе более и более стелп
писать белыми стихами. Русская рифма к у этих богачей обноси-
лась и затерялась.........Мзлозвучпость и другие недостатки егпха

моего могут объясниться следующим. Я никогда не ппшу стихов
моих, а сказываю их в прогулках моих; это не вполне импровизация,
а что-то подобное тому, импровизация с урывками, с останочками.
В Этой пассивной стихотворческой гимнастике бывают промахи
и неправильные движения. После выпрямлю их. говорю себе,—
и иду далее, а когда окончательно кладу надуманное ва бумагу, бывает
уже поздно; поправим, выпрямить не удается: поправить лень, да
и жар простыл. Мало заботясь о пмх, отпускаю стпхи мои на божий
свет, как родились они, с своими хорошими приметами, если тако-
вые есть, с своими калечностями. когда таковы? окажутся.

Что говорю о стихах своих, могу вообще сказать и о прозе своей.
И тут, и там заметен недостаток отделки, оконченности. Не продаю
товара лицом. Не обделываю товара, а выдаю его сырьем, как
(дог послал.

1S70 г. AwnoiiuoipcrfuwKoe ввллеиле. Соч., т. I, cuip. ХЦ.

ОБРАЗ- СЛОВОУПОТРЕБЛЕНИЕ, СЛОВОСОЧЕТАНИЕ

Херасков где-то говорит:

«Коль можно малу вещь великой уподобить»; и очень можно.
15 уподоблениях именке приличнее восходить, чем спускаться; но
1103т сказал едяакоже с луне.

Ядро казалось раскаленно,
и на ту минуту был живописцем.

Старпя записная книжка. Там мс&} т. У11Ц стр. 17.

Херасков чудесное, смелое рассказывает всегда, как дети расска-
ывают свои сны с оговоркою: будто.

И будто трубный глас восстал в пещерах мрачных,
Л будто возгремел без молний гром вдали,
И будто бурная свирепствуя вода,
От солнечных лучей, как будто от огне.

Будто это поэзия!

Там же, стр. 18.

Паскаль говорил, что вся поэзия заключается в бедственном лавре,
прекрасном светиле (iaurier fatal, bel astre) n тому подобных выраже-
ниях. Паскаль доказал, что можно прп уме длубоком и обширном
.wnto.i

ие пхегь чувства поэзпп; но если бы кто у нас сказал, >по, за
исключение.’! первенствующих лириков, язык лирический составлен
из райских кринов, из безответных вопросов: ч/ш> зрю'? какой ыпчю-р/!
куда парю! — то доказал бы. что оп с прилежанием випкнхл в по.цу
МНО1ИХ наших лириков.

AS?-7 1. Пае.-j j-u.iu и с.тп.-гп-,1к..;л шял If. 11. J.nu,-ip'ii4.d.
tat,. .'n. /, rmp, 123.

Трюбле говорит, что достоинство иных стихов заключается, как
достоинство многих острых слов (bon-mo’s,. в особенном выговоре,
так и мысль иная требует особенного выражения, чтобы тотчас
подстрекнуть внимание. В слоге нужны вставочные слова, яркие
мплаты, по выражению, кажется, Пушкина, но в каком смысле —
не помню. Эти яркие заплаты доказывают бедность употребившего
их и не имевшего способов плп умения сшить все платье из цель-
ного куска, но они привлекают в.зоры проходящих, а это-то и нужно
для пашей братии.

Стара;: записная книжка. Там эг, •< /Д. «”’w. 7S.

Не заботьтесь о том. как опоэтизировать ваш нретмет. как позо-
лотить ваше золото. Стоя на бе-уегу моря, пе думайте, как бы
хорошо из этой воды поделать фонтаны п скачущие водометы. Овла-
дейте предметом вашим чистыми, немудрыми, свято боязненными
руками, — и поэзия сама брызнет из него до небес и прянет широ-
кими разливами! В поэме Эдгара Кине истина нигде не встречена
прямо в лицо, нигде нет собственного слова, а все обиняки, мета-
форы, все делилевская муза, которой страстно хотелось описать
кошку, слона, лошадь, но никогда недоставало духа наименовать
слона — слоном, лошадь — лошадью, и так далее, — которая всегда
надевала шелковые перчатки, срывая землянику в поле, всегда играла
в «отгадай, не скажу».

1836 г. Наполеон, Поэма 3, Кине, Там же, т. П, стр. 2-S.

Восточная поэзия есть, так сказать, поэзия ученическая, поэзия
несовершеннолетних. Роскошь красок, фигур, сравнений прилагатель-
ных,— все это легче дается, нежели положительная мысль, простое
чувство, голые существительные, которые должно одеть п украсить
верностью и свежестью выражения.

Там же, стр. 250.

Уменье употреблять слова в прямом и верном значении их, так,
а не иначе, кстати, а не так, как попало, уменье, невидимому, очень
не головоломное, есть тайна, известная одним избранным писателям:
иные прилагательные слова вовсе не идут к иным существительным.
Французы говорят про эти дпкпе сочетания: des mots qui burlent
de se irouver ensemble — слова, которые воют при совокуплении их.
У нас с некоторого времени раздается этот вой.

1847 1. йзмзд ив литературу кашу в десятилетие лис ле
смерти Пушкина. Там же. стр. 361.
Уже и в то молодое время стих Пушкина выражал мысль е чув-
ство его не только изящно и поэтически благозвучно, по, можно
сказать, п грамматически п педантически точно и верно.

1S76 t. Приписка к статье «О жилки и еоаипеяи/и В. .1. Осероеал.

Гоч.^ ш. 1? стр. 56.

Они писали не наобум, а обдумывали, взвешивали каждое слово,
чуть ля не каждую букву, отдавая себе ясный отчет в каждом дви-
жении пера. Когда Карамзин писал свое последнее стихотворение:
Осе')б»ждеиие Европы, 1814 г., он прочел мне следующие стихи:

Как трудно общество создать!

Оно устроилось веками;

Гораздо легче разрушать

Безумцу с дерзкими руками.

и спросил мепя, как по-моему лучше сказать: «Безумцу дерзкими
руками», или «с дерзкими руками»? Я указал на первый оборот
«Нет,—отвечал оп,—второе выражение живее и изобразительнае:>.—
Так оно и есть. Частица с олицетворяет безумца.

16’t7 t. Взг.<я.< >т литературу нашу 6 десятилетие после смерти
Пушкина. Там же, т. 11, стр 360.

Когда заря багряным оком
Румянец умножает роз.

Гнирнше око — никуда не годится. Оно воьсе не поэтически
означает воспалеппе в глазу п прямо относится до глазного врача.

У Ломоносова в одах много найдется намеков п подробностей
исторических, географических и политических, и относящихся до
науки. Б нем видев более академик, нежели поэт. Но и порт нередко
прорывается в стихах твердых и звучных, и живописных. Вот при-
мер политической пли газетной поэзии, из оды пятнадцатой:

Парящий слыша шум орлицы,
Где пышный дух твой, Фридерик?
Прогнанный за свои границы,
Еще ли мнишь, что ты велик?..

И Мерс вложи свой шулгнлй меч.

Прила1ательное шумный воя. е не идет к мочу.

И полк всех iiewaoente-ii теснится.

Полк и нежности также не ладят междт собой.

Пучина преклонила волны.

Странно, но вместе с тем смело и поэтически..»
л з ^ожееше.енныи

Взывая к богу, ие»эт говорит:

Пл имени 1,’е (г. и дщерв,
Вооапы запечатан двери.

Здесь отзывается какое-то полицейское депсы- ••.

Старая 'ааигнця книжка. Спч., li. ту. to ,. д».

Примите дрышпе дубравы

Под сень свою питомца Муж
Не шумны петь хочу забавы.
Йе сладости Цьтерсклх уз:
Нс да воззрю с палеи широких
На красну, гордую Москву,
Седящу на холмах высоких,
II в спяши веки воззову,

Е этих стихах Дмитриева есть движение, звучность, живопись
и величавость; но если всмотреться в них прозаическими глазам я
критики, то найдешь в них некоторые несообразности. Начать с того,
что тут излишне сжаты топографические подробности. Тут и ду-
бравы, и широкие поля, и холмы высокие, и город. Картины
поэта должны быть так написаны, чтобы жизодиеец мог кистью
своею иеоеиести их на холстину. А. в настоящем случаем трудно
было бы ему соблюсти законы перспективы. Далее: нельзя войти
одним разом в дубравы, можно войти в дубраву; в дубраве нельзя
искать широких полей и с них смотреть на город, хотя и сидит ей
на высоких холмах. Дубрава заслоняет собою всякую даль, и видишь
пред собою одни деревья.

Тим же, етр. Ц.

Как древке изгнанный преступник на скалу.

Что тут нехорошего? Неужели два ж/ в одном стихе? Таким образом
стихотворство выйдет штучная работа. Стихи не пишу!ся ни для глаз,
ни даже для ушей. Чаете не терпим в двух словах рядом стечения
каких-нибудь слогов, которые необходимо терпеть принуждены
в одном слове. Нежные уши оскорбились бы, встретя в соседстве
два слова, из конх одно кончалось бы но раз, а другое начиналось
раз; а мы говорим: разразить, разрешить, разрыв, препровождаю,
попечение. Можно прибрать тысячу примеров удачнейших.

1821 t. Письмо к Я. If. Ту pt снесу. ОсттръеескиЬ Ар-гаа, т. II, стр. Г- 2.

сВшой не до#гжно впускать в слова». У меня не ьши. а ашиеь:
это учтивее. Что за брезгливость смешная... У французов слово
pouvoir, * хотя и тут есть вошь, не поражено проклятием. Что мы
за царевны-недотроги, что от всего краснеем п от всего морщимся! **

1822 г. Там же, с:пр. 2fH.

* Pouvoir — власть, могущество, также глагол мочь. Рои — в< ш»..
В те тайные чувства минуты, когда вдохновенье
От неба исходит.

В первом полустишии смысл сотгершеипо сбит от неправильной
разноски слов. У нас много свободы в сочетании существительных,
е прилагательными п других частей речи, но все же должны быть
границы и этой свободе. А здесь выходит: не тайные минуты чуе-
етва., а тайные чувства минуты. в'

1827 1. (W Альманахах 1827 г. Сеч., т. II, стр. 22.

От насильственного разрыва между прилагательными и суще-
ствительными высекаются иногда забавные стихи, как, например,
следующий'

.. .Примерный

Покойник в свете был, конечно, человек.

Кажется, не подлежит
человек. (5'<

сомнению, что покойник должен был быть

182Z >. Писатели меок/у сапой. Там же, стр.

Невоздержность на прилагательные ...есть обыкновенная ио-
грешность и молодых писателей, и молодых словесностей. При-
знаюсь, я не враг прилагательных: почитаю их одним из способов
выражения мысли, вам оставленных предшественниками нашими.
Все существительные уже высказаны: нам остается заново отгени-
вать их прилагательными. Прилагательное новее и кстати ость новая
опраьа старого существительного; сна может свидетельствовать об
искусстве мастера. Но тем более должно быть осторожным и вместе
с тем изобретательным ь этом мастерстве. Перечитываю сию невесть,
и пораженный иногда несообразною расточительдоетию прилага-
тельных, сделал я еще другое замечание. Излишество их тем у нас
чувствительнее, что, по какому-то заведенному и, вероятно, маши-
нальному порядку, мы ставим почти всегда прилагательное перед
существительным. Мее кажется, что спя повадка, не основанная
ни ка единственном течении мысли, нп на духе языка нашего, при-
дает утомительное однообразие слогу и какую-то медленность в его
движении. В Истории Государства Российскою. в сей сокровищнице
и святилище языка нашего, можно найти многие примеры счастли-
вому разнообразию в перестанохке прилагательных. В Карамзине,
а особенно в историческом творении его, сие передвижение слов
делалось, так сказать, само собою, вследствие один раз навсегда
обдуманного навыка. Молодым авторам подобает следить за собою,
подмечать себя.

1827 1. Сочинения е прозе В. Жупаоского. Там лее, т. I, еялр. 26'2.

Предоставляя истории оценивать каждого по достоинству, нельзя
нс сознаться, что Орловы, Потемкины, Румянцевы, Суворовы имели
А;. лчлсеснцл itm. ч stm./.i

в себе что-то поэтическое и лирическое в о>- ».»енносгв. Opoiii.не
аменэ пх придавали какое-то благоэиучце рус -кому стиху. Иег’есыае-
шя, есть ш>э«яя а в собственных им на?. Державин это знал
м оставил свидетельство тому в одной из строф Ненада. Цеп
сзывает к умершему Потемкину:

Потхх лавровый тыш |дчя>к.
Гранена булава упала,
Меч в шыпожды вонгп чу.ь мл,
Екатерина возрыдала:

В стихе, составленном из собственного имени и глагола, есть
не одно верноподданническое, но п высокое поэтнчпск-е чувотво.
Этот стих — без сомнения исключительно русский с:их. но вместе
е тем он и русская картина. Счастлив поэт, умевпгай пользоваться
средствами, угадывать впечатления и высекать пламень поэзии и»
сочетания двух слов.

183U (. iUit, С'ич.. i, г,л». i.

СТИХОВЫЕ ЖАНРЫ. СТРОФИКА. НЕГРЫ. РИФМА

Многие, придерживаясь буквального значения гак называемых
легких стихотворений, полагают, что опи так называются потому,
что всякому ид писать легко, забывая, или вовсе не зная, что самая
легкость наружная есть часто вывеска побежденной трудности.

1823 1. Известие о жизни и стихотворениях //. 11. Дмитриева,
Там же, т, I, стр. 33.

Он [критик] элегии Пушкина называет прелестными игрушками.
Новое противоречие, новый nonsens. * Если онп игрушки, то уже не
прелестны! Элегия только тогда и хороша, когда поэт в ней пе шутит,
а грустит а плачет за правду. Элегия есть листок из бытоописання
душа, или холодная, скучная выдумка: элегии Пушкина не прелест-
ные игрушки, но горячий вътечаток минувшего ощущена я души,
минувшего вдохновения, уныния, — и вот чем они прелестны!69

1825 ?. Жуковский— Пушкин, О новой пиитике басен. Тем ме, Ciip. /S' .

Участь сонета70 странная. (ш sonnet sans defaut xaut seal un
long роёше**— сказал законодатель новейшей классической поэзии
[Буало]; отечество его верует еще и ныне в его французский Коран
(так Пушкин называет L’arcpoetique ***), а сонет давно забыт. Напро-
тив, у поэтов, исповедующих романтизм, он еще в употреблении. Впро-
чем, и они имеют за себя, если не законодателя романтизма, то главу

* Леревод: бессмыслица.

*« Перевод: Есзугоризнекный сонет стоит большой поэаы-

»*» Перевод: «Поэтическое искусство».
•го. Шекспира, который опа;ил нам более 150 сонетов. На этом ля
.<ркмере основано возрождение сонета в наше время ила просто на
дон, нто в кптгообращенип умственной деятельности старое делается
овым. а новое старым, и что, за невозможностью всегда творить,
'•ш припоминаем забытое: нс наклонность нынешних поэтических
фпр.-л к однообразному размеру сонета, пли вообще онределонному
гкставу строф, очевидна даже и в творениях большого объема.

/927 ;. У н.п: спича. Соч., т. I, стр. 328.

Опыты г. Раича в переводе Осеобзж^епнош Иерусалима уже
известны читателям, так же как п критические замечания, к коим
«ни подали повод. Находят, что куплет из 13 стихов г-на Раича
пе отвечает итальянской октаве; что он не приличен поэме, потому
что присвоен Жуковским балладе. Но какую же форму принять:
Пта.гьявская октава, во бедности нашей в рифмах, неприступна для
большого творения. Александрийский стих слишком важен и утоми-
телен со временем. Баллада принадлежит повествовательно-лириче-
скому родт; поэма, разделенная ва стапсы, может также отнестись
к роду лирико-эпическому. Сообразя все это вместе, вы готовы
почти оправдать г-па Раича.71

1827 ?. Об Альманахах 1827 года, Зам же, т. II, спер. 29.

Смотря по «одержанию, песнопевец Наполеона переходит от про-
стонародной баллады до возвышенной оды, от героиды к элегии.
Метр его изменяется с ходом предмета. Эта мысль счастливая и шаг
вперед. Давно уже классический Мармонтель говорил, что если необ-
ходимо писать поэмы с рифмами, то должно бы переломить их одно-
образно введением стихов различной меры, пе перемешанных
наудачу, как то бывает в вольных стихотвореньях, но применяя их
к различным содержаниям, сообразно с удобством метра, так, напри-
мер, пятистопный стих, как простейший, — к местам патетическим,
шестистопный — к повэствоваппям плавным и величественным,
четырехстопный — к движениям лирическим, и так далее.

1836 1. Наполеон. Неэма Э. Кине. Там же. стр. 2-15.

Я признаюсь, люблю мой стих александрийский,
Ложится хорошо в него язык российский,
Глагол наш — великан плечистый и с брюшком,
Неповоротливый, тяягелый на подъем

В калитку не пройдет: не лозвеляегн. чин.

Иному слову рост без малого в аршин;

Тут как ни гни его рукою расторопной,
Яо всо же но вогнешь в наш стих четверостодной.
А в нашем словаре не много ль слои таких,
Которых не свезет и шестистопный стих?
На усеченье слов теперь я*.шла опала:

С друтлми прочими п эта вкп.пость пала.

В златой поэтов век. в блаженны • года

Отцы в нозегрижке слов но ведати сты.ш.

И от того их стих не хуже—виня Go:.
Что здесь и та л они отсекли лишний слог.

Как бы то ин было, по с нашим словарем
Александрийский стих е своим шестериком
Для громоздких поклаж — не лишняя упряжка.
И то еще порой он охает, бедняжка.

И если бы к нему, на выручку подчас
Хоть пару или две иметь еще" в запас
(Как на крутых горах волами па подмогу
Вывозят экипаж па ровную дорогу).

Не знаю, как другим, которых боек стих
И вывезть мысль готов без нужды в подставных. -
Но стихоплетам, кам, из дюжинного круга.

В сих припряжных волах под стать была б уеду:а.
Известно: в старину российский грекофил
Гекзаметр древнего покроя обновил.

Конечно, этот стих на прочих не похож:
Он поместителен, гостеприимен то ж,
И многие слова, величиной с Федору,
Няхрдят в нем приют благодаря простору.
Битв прежних не хочу поднять и шум и пыль;
Уж в общине стихов гекзаметр не бобыль.

Я знаю, что о том давно уж споры стихли.

А все-таки спрошу: гекзаметр, полно, стих ли?..

Все так, но, признаюсь, по рифме я грущу
И по опушке строк ее с тоской ищу.
Так дети в летний день, преследуя забавы.
Порхают весело тропинкой вдоль дубравы.
И стережет и ждет их жадная рука
То красной ягодки, то пестрого цветка.
Так, признаюсь, мила мне рифма-иобрякушка,
Детей до старости веселая игрушка.
Аукаться люблю я с нею в темноту,
Нечаянно ловить шалунью на лету

И по кайме стихов и с прихотью и с блеском
Ткань украшать свою игривым арабеском.
Мне белые стихи — что дева-красота,
Которой не введут улыбкою уста.
И. .4. Ня^емсквВ

А может быть и ту. что imiroi рад мне кисел.
Что сроду л не мог сложить созвучных wc|4
Г, гекзаметр травильный — что, па мою беду,
Знать. к ямбу я прирос п с ямбом в гроб сойду.

185-3 к АлокеаилргСиекии сяю.е. Соч.. т. XI, <-;пр. .31,

И, конечно: очес—не хорошо. Да что где делать с нашим язы-
ком, может быть, поэтическим, но вовсе не стихотворческим. Рус-
скими стихам (то есть с рифмами) не может изъясняться свободно
ни ум, ип душа. Вот отчего все поэты наши детски лепетали. Оза-
боченные побеждсчпем трудностей, мы не даем воли ни мыслям,
ни чувствам. Связанный богатырь пе может действовать мечом.
Неужели Дмитриев не во сто раз умнее своих стихов? 'Пушкин.
•Куяовсвий, Батюшков в тайнике души не гораздо сочпее, плодови-
тее, чем в провзрастепиях своих?

/824 1. Письмо it .4. II. Тургеневу. Oemtitf>i,№<-:tu>i Ay-tus> tn. HI. enrp. 75.

Еще когда бы мог я, глядя на других,
Впопад и невпопад сажать слова в мой стих;
Довольный счетом стоп з рифмою богатой,
Пестрил бы я его услужливой заплатой.
Умел бы, как другой, паря на небесах,
Я в пляску здесь пустить и горы, и леса,
И в самый летний зной, в лугах срывая розы,
Насильственно пригнать с Уральских гор морозы,
При помощи такпх союзников, как встарь,
Из од своих бы мог составить рвфм словарь,
И Сумарокова одеть в покрове новом;

Но мой пугливый ум дрожит над каждым словом,
И рифма праздная, обезобразив речь.

Хоть стих и звучен будь, ему как острый меч.
Скорее соглашусь, смиря свою отвагу,
Стихами бельшп весь век чернить бумагу,
Чем слепо вклеивать в конец стихов*слова,
И, наппсав их три, из них мараю два.
Проклятью предаю я, наравне с убийцей.
Того, кто первый стих дерзнул стеснить границей,
И вздумал рифмы цепь на разум наложить.

1821 г. К В. Жуковс.<ому. Соч. т. III .стр. 227.

Иногда в стихах его [Дмитриева] находим излигапие усечения слов,
которые, по несчастней длине многих из них, бывают у нас иногда не-
обходимы, по вообще безобразят стихи и должны быть употребляемы
с болыпою осторожностию. От хорошего поэта требуется, чтобы
стихи его могли быть перелагаемы в прозу и составлять прозу ясную
лj,, .wcca.'s-tm

s: правильную. говгряг тс. которые ныько закоп •дательегг.ушт. а ни.-
рпгь ясного пе умеют; опыта, коего выдержать не в со .толп
ни Депрео. ни Расим, нп Вольтер, первейшие стихослагатели новей-
ших языков, не выдержит п ваш пс;-.т. II у него, ,-.лвпо к;.к у кит.
язык гнется иногда под цепями сгопослежевпя и армом рифмы;
но зато, как часто, подобно воде, угнетаемо^ и <• живейшею силою
бпющей вверх из-под гнета, язык с< и приемлет шпили блески новую
живость от принуждения.

/S2*V 7. Известие г: жи-ик и стигвтг- р> :.я.г/ И. П. J.^hJcpucfc.

1 ov., Д7» I, СЩГ). Uli*

«Размышление до случаю грома»—*содержит стихи сильные,
точные, где слова, так сказать, в обрез и наперечет, заставляют
забывать о недостатке рпфмы—украшения стихов хороших и необ-
ходимости стихов посредственных.

Те ч г. г. ' i„

О нашем языке можно сказать, что он очень богат и очень
беден. Многих необходимых слов для из Сражения мелких оттеткос
мысли п чувства недостает. Надии слова выходят сплошь цадиком
и сырьем. О бедности наших рифм и говорить нечего. Сколько слов,
имеющих важное п нравственное значение, никак рпфмы себе
пе приищут. Например: жизнь, мужество, храбрость, ангел, мысль,
мудрость, сердце и т. д. За адовом добродетель тянется непременно
свидетель; за словом блаженство тянется совершенство. За словом ум
уже непременно вьется рой дум или несется шум. Даже и бедна»
любовь, которая так часто ложится под перо поэта, с трудом находит
двойчатку, которая была бы ей под пару. Все это должно невольно
вносить некоторое однообразие в наше рифмованное стихотворение.
Да и слово добродетель сложилось неправильно: оно по-пастоящему
не что иное, как слово благодетель. А слово доблесть у нас как-то
мало употребляется в обыкновенном слоге, да п оно рифмы не имеет.
Иностранные слова брать заимообразно т соседей нехорошо; а впро-
чем, голландские червонцы у пае в ходу, и никто ими не брезгает.
В том-то и дело, что искусному писателю дозволяется, за неимением
своих, пускать в ход голландские червонцы. Карамзин так и делал.
Делают это п англичане.

Вольтер говорил п о французском языке, что оп тщеславный
нищий, которому нужно подавать милостыню против воли его. А мы
вздтмали, что наш язык такой богач, что всего у него мною и что
новыми пособиями только обидишь его.

Старая записная книжка. Там же. т. ГШ, стр. 2fi.

Замечательно также в письме [Сумарокова] к Потэикину прике-
запие сего последнего написать трагедию без рифм. Это доказывает
проницательность и оригинальность ума Потемкина, который, и не
бывши автором, требовал уже от драмы нашей новых покушений,
11. А. Ваземский

ье довольствуясь исключительным подражанием узким формам тра-
гедии французской. Таким образом, Погезпшн, по крайней мере
желаниями и соображениями, должен занять почетное место е ромая-
•ичэгкой нашей школе.

Iti.'iUi. (I Су.чирыгове. €ач., rn.Il. чтр. hi.

Высказывания Вяземского взяты из следующих источников:

Остафьевскпй Архив князей Вяземских, изд. С. Д. Шереметьева, под ред.
В. Ц. Саитова, СПб., 1899—1909.

Полное собрание сочинений князя П. А. Вяземского, в 12 тонах, изд.
С. Д. Шереметьева, СПп., 1878—1896. Записки Вяземского из «Старой запис-
ной книжке-» приводятся без дат. так как они отсутствуют в этом издании.

Пушкин, Переписка, изд. Акад. Наук, под ред. В. И. Саитова, СПб.,
1906—1908.
АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ EECTJHJEB-
МАРЛИНСКНЙ

1707—1837

В годы, предшествовавшие декабрьском) восстанию, Бестужеву принадле-
жала руководящая роль в лагере русского романтизма. В эти годы Бестуэ;ев
неоднократно выступал с крятпчбскими обозрениями русской лидера™ ры
в своем альманахе «Пслярная Звезда», печатал в журналах критические замет-
ки п антикрптппи. В центре внимания Бестужева стояли кярдпнадьные вопро-
сы 1820-х годов — политическая насыщенность литературы, создание русской
художественной прозы, положение писателя, — вопросы, разрешавшиеся им
с декабристских позиций. Вскользь касался Бестужев этих вопросов и в ibcmx
равнох художественных произведениях.

После 14 декабря Бестужев-критик должен был умолкнуть. Лишь один раз
удалссь ему выступить с большой статьей о романтизме по ново ту историче-
ского романа Н. Полевого «Клятве при гробе господнем»,— статьей, до неузна-
ваемости исковерканной николаевской цензурой. В эти годы Бестужеву при-
ходится ограничиться перепиской с братьями, сестрой и, главным образом,
с Н. А. и К. А. Полевыми. Однако в ряде своих кавказских очерков ои по-
свящает целые- страницы рассуждениям о существе романтизма. В этих очер-
ках, саг. и в переписке, он вновь подымает те же вопросы о положении
писателя, о задачах литературы, но в центре его внимания—проблемы народ-
ности, литературного языка и. главным образом, соотношения искусства
и действительности. Разрешение этих проблем в его кавказских произведе-
ниях не только соответствовало созданному мм литературному образу Але-
ксандра Марлинского, во в большой мере способствовало самому созданию этого
образа,— вот почему мы в праве использовать и эти художественные отрывки
для выяснения теоретической позиции Бестужеза-Мардпнского в 1830 е голы.
ОБЩЕСТВЕННОЕ ЗНАЧЕНИЕ ЛИТЕРАТУРЫ

Гремушка занимает детей прежде циркуля: стихи, как лесть слуху,
сносны даже самые посредственные, ао слог прозы требует не
только знания грамматики языка, но и грамматики разума.

1829 I. Взгляд па старую и новую словесность в России.
«Полярная Звездая па 1823 г, стр. 36.

В старину науки зажигали светильник свой в погасающих
перунах войны, и цветы красноречия всходили под тению мирных
олив. В наши времена, когда состояние ученого и воина не ели
кается уже в одну черту, мы видим совсем противное: топограф
и антикварий поверяют свои открытия под знаменем бранным, гром
отдаленных сражений одушевляет слег авторов и пробуждает празд-
ное внимание читателей; газеты превращаются в журналы, и жур-
налы в книги; любопытство растет, воображение, недовольное сущ-
иостию, алчет вымыслов, и под политическою печатью словесность
кружится в обществе. Зто было и с нами в отечественную войну...
Но политическая буря утихла; укротился и энтузиазм.

1823 г. Взгляд на русскую словестностъ е течение 1823 года.
„Полярная Звезда" на 1824 стр. 1.

Ты схватим петербургский свет, но но проник в него. Прочти
Байрона; он, не знавши нашего Петербурга, описал его схоже —
там, где касалось до глубокого познания людей, У него даже при-
творное пустословие скрывает в себе замечания философские, а про
сатиру и говорить нечего. Я не зчаю человека, который бы лучше
его, портретней его очеркивал характеры, схватывал в них новые
проблески страстей и страстишек. II как зла п как свежа его
сатира!

182i I. Пись.ио к А. С. Пушкину, от 9,111. Соч. Пушкина, 1906.
Переписка; ч. 1, стр. 187.

Мы не можем быть долговечны литературною жизвию; мы мыслим
и говорим языком перелома: наш период есть куколка хризалиды,
обвертка необходимая, ко пустая, и будущее сбросит ее в забвение.
Мы — летучие рыбки: хотим летать к солнцу и падаем опять в океан;
со всем тем, паше призвание жить этой двойственной жпзпыо;
покоримся ему. Если нельзя нам ни именами, пи мыслью ироСп1Ь.'Я
в будущее, постараемся по крайней мере разгадать, чю было, и быть
ровесниками настоящего.

1831 г. Письмо к II, Л. 11 <ип 1'2/11. a PvccПсеьши'лъ.

1861. т. XX ХЛ, стр. 293.

Бе помню, кто первый сказал, что первобытная поэзия всех
пародов была гимн. Но крайней мере это мнение приняло чекан
Виктора Гюго. Мнение, правда, блес£ящее, но нп на чем не осно-
ванное... Первенцы мира слишком озабочены были сначала т м.
чтобы себе заверить беднее существование, ночь за день, день за
ночь. Лишенные всякой защиты и оружия от природа, они должны
были сражаться с непогодами, с землею, со зверями; и когда раз-
вернулось в них немножко ума, привычка, наверно, убила уж?
удивление к чудесам природы.........По-моему, первобытная поэзия

народов непременно зависит от климата. Так у кафра, палимого
зноем, у чукчи дрожащего от мороза, у обоих, которым голодная
смерть грозит ежедневно, иеовая поэзия, как первая религия, есть
заклинание. ()я черед колдуна, через шамана, старается тмплолги-
вигь злых духов или сковать их клятвами. Напротив, у скандия <в:..
у кавказского горца, у араба, людей столько же гордых, как бед-
ных, столько же свободных, как бесстрашных, у козх все зависят с;
самого себя, которые ничего в мире не знают выше собственных
сил и отваги, поэзия есть песнь самохваления.

1S33 г. Клятва при гройв wchojucm. Соч. Н. Пзлевово,
чУюск. Телеграф», 1833, ч, 52, август, стр. 307,

Мы живем в веке романтизма... Мы живем в веке историческом,
потом в веко историческом ио превосходству. История была всегда;
свершалась всегда. Но сна ходила сперва неслышно, будто кошка,
подкрадывалась невзначай, как тать. Она буянила н прежде, разби-
вала царства, ничтожила пароды, бросала героев в прах, выводила
в князи пз грязи; но народы, после тяжкого похмелья, забывали
вчерашние кровавые попойки, и скоро история оборачивалась
сказкою. Теперь иное. Теперь история не в одном деле, по и в памяти,
в уме, на сердце у народов. Мы ее видим, слышим, осязаем ежеминутно;
она проницает в нас всеми чувствами.

же, стр. 305,

Там, где нет творчества — нет поэзии, и вот почему науки
описательные, точные, и вообще всякое подражание природе и произ-
ведениям людей, даже случайной добродетели, не входат в очаро-
вательный крут прекрасного: потому что в них нет доброты в истине
или истины, в доброте. Например, в летописи заключается истина,
но она не оживлена нравоучительными уроками доблести. Картипы
Тень ера верны, яо без всякого благородства. Подражание мяуканью
может быть весьма точпо, но какая цель его? Храбрость для защиты
отечества — добродетель, но храбрость в разбойнике— злодейство.
Самоотвержение Дон Кихота привлекательно, нс зато дурно* приме-
нение оаого к действиям — смешно и вредно. Благодеяние из
корыстных видов — близорукая доброта, которая обращается во вред
многим и принадлежит к сому же разряду. . .

1833 г. О романтизме. «Нпвпгг>дт:кт>, 1839, стр. ЗИ.

Напиши что-нибудь, хоть вроде Странника Вельтмапа, но ради
бога, свяжп это одной идеей: надо дель и целое, без этого сам
Пушкин — пустоцвет.

1835 г. Письмо к бритх Паелх, от 2б‘/Г. «Отеч. Записки»9
1860, т. CXXXI, стр. 47.

КЛАССИЦИЗМ и РОМАНТИЗМ

Мне пришло ь голову сравнить воду и огонь с классицизмом
и романтизмом, за кои теперь во всех концах ломают копья и тупят
перья. Тихо, мерно творил океан в своем тогда жарком лоне: про-
изведения его крепки, кристаллизованы, с правильными формами,
с неизменными углами: иной подумает, что все это сделалось
с транспортиром и линейкою. Но вот ворвался новый посол при-
роды — а все оборотил вверх дном...

...В волканических произведениях вкраплены (incrustes) мелкие,
блестящие кристаллы, яркие слои порфира — это классицизм, но
толща, которою они проникнуты, облиты, превращены— романтизм:
останки щепетильные минувшего периода, воплощенные в неизме-
римый, мрачный, по величественный период настоящего —
и над ними готовится новое развитие жизни. Ум ограниченный,
узкая душа хватаются за бесплодный алмаз; политик с усмешкою
берет себе глыбу земли: он произрастит на ней миллионы алмазоь,
которые целые веки будут насыщать и украшать многих. Что было,
то должно было быть, и что делается, верно, необходимо. Близо-
рукие жалуются на частые перевороты, па землетрясения: у Петра
провалился дом, у Ивана жепа — пускай себе проваливаются. От
этого тысячам где-нибудь и когда-нибудь будет лучше. Ржавчина
разрушения и пепел волкана нужны для семян нового бытия, без
чего они не принялись бы на граненом камне.

1829 г. Письмо к лектору Эрману, iflocic. Теле«рар5», 1831,
сентябрь, ч. 41, стр. 62.

Под именем ромапгизма разумею я стремление бесконечного
духа человеческого выразиться в конечных формах. Ji потому
я считаю его ровесником душе человеческой... А потому я думаю,
что но духу и сущности есть только две литературы: это литература
до христианства и литература со времен христианства. Я назвал бы
первую литературой судьбы, вторую литературой воли. В первой пре-
обладают чувства и вещественные образы; во второй царствует
дута, побеждают мысли. Первая—лобное место, где рок — палач,
человек — жертва; вторая — ноле битва, некоим сражаются страсти
с волею, над коим порой мелькает тень руки провиденья. Ничтож-
ные случайности дали древней литературе имя классической,
а новой — имя романтической, столь же справедливо, как новый
свет окрестили Америкой, хотя открыл ее Коломб. Мы отбросим
в сторону имена, мы, которые видели столько полновесных пмен,
придавивших тщедушных своих владельцев, как гробовая плита; мы.
которые слышали столько простонародных имен, ставших торжествен-
ною пеению народов!

1333 1. Клятва при гробе госполпем. Соч. Я. Полгаре.
«Моего. Телеграфа 1837, август, ч. 52, стр. iHU.

Неясность и многосторонность должны быть необходимыми
спутниками такого слияния бесконечного е конечным, утонченного
е грубым. Назовем это идеилъносгпъю потому что идея, или мысль,
превыгаает здесь свое выражение.

1833 г. О ро.нак.тиз.пе. «Новою,{пик», c:ip.

Для нас... необходим фонарь истории, чтобы во мраке средних
веков разглядеть между развалинами тропинки, по коим романтизм
вторгался в Европу с разных сторон и. наконец, укрепился в ней.
овладел ею. Странное дело: Востоку суждено было искони высылать
в другие концы мира, с индию, с кошенилью и пряностями, свод по-
верья и верованья, свои символы и сказки; но Северу предлежало
очистить их от грубой коры, переплавить, одухотворить, идеализиро-
вать. Восток провещал их в каком-то магнетическом сне, бессвязно,
безотчетно; Север возрастил их в теплице анализа ибо Восток есть
воображение, а Север—разум.

1833 г. Kinmeit при гробе господнем. Соч. II. Нолевого.
чЫоек. Телеграф*, 1833. август, ч. 52, сыр. 3'12.

В то время как Италия владела уже Дантом, одним из самые
творческих, оригинальных гениев земли; когда Кальдерон населил
испанскую сцену драмами, полными огня и простоты; когда Камоэнс
выплыл" на доске с разбитого корабля, держа над головою своих
Лузитан; когда Англия, в мятеже войн и междоусобий, закалила
дух Шекспира, великого Шекспира, который был сама поэзия, весь
воображение.........эолпческая поэзия Севера, глубокомысленное вооб-

ражение Севера..., в тс время... Франция набивала колодки на дар
Корнеля и рассиропливала Расина водою Тибра, с оржадом пополам.
Пускай бы еще опа изображала древний мир, каков он был в самим
деле, — но она не знала его, еще менее понимала.

Тли ж, сентябрь, ч. 53, стр, 86.

Генпй Вальтер Скотта ^гздял домашний быт и вседневный тм
рыцарских времен... это жавые люди, с их мелкими страстишками.
с их поверьями, с их обычаями, с любимыми их поговорками. Он
распалит,I перед нами старину, но не ее подвинул к нам, а пас
перенес в нее, заставил вас любить, драться, буянить, пить, трусить
вместе с своими героями и за своих героев.......Он не говорит, как

идеализм, — ядшиу? Ио он говорит, потому и питому-то. Самая точка
воззрения на старину доказывает, что он поэт, — этого довольно.
Поэт в нага век не может не быть романтиком.

1833 г. Клятва при гробе «ослол«е.п. Соч. Н. Нелепого,
а Лоск. Телеграф*, 1833, август, ч. 52, стр. 104.

ЗАКОНЫ ИЗЯЩНОГО II ПОЭТИЧЕСКОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ

Хаос — предтеча творения чего-нибудь истинного, высокого и поэ-
тпчеекого. Пусть только луч гения пронзит этот мрак; враждующие,
равносильные доселе пылинки оживут любовью и гармониею, сте-
кутся к одной сильнейшей, слепятся стройно, улягутся блестящими
кристаллами, возникнут горами, разольются морем, и живая сила
испишет чело нового мира своими исполинскими гиероглпфамп, как
чело нашего мира избраждено ущельями.

1832 г. Письмо к Н. А. Полевому, от 1/1Х. «Русек. Обозрение*,
1894, т. XXIX, стр. 824.

Словесаость — не наука, словесность — искусство, ибо ока творит,
а ле производит, а творчеству, а воображению закон не писан
и никогда не напишется. Изящное всегда будет правильно. Вот
почему нелепы попытки научить писателей писать; вот почему для
словесности полезна лить одна критика, ибо цель ее пе поправлять
автора, а приготовить читателя ценить его творение.

1833 г. Клятва при гробе господнем. Соч. Н. Полевого.
«Леек. Телеграф», 1833, сентябрь, ч. 53, стр. 230.

Чтобы говорить попятно людям, надо развешивать, соразмерять
выражение своих чувств с их понятиями. Надо раболепствовать
правилам языка, потворствовать моде, ползать у пог приличий, под-
бирать па деяги и созвучия, когда бы хотел я выразить себя ревом
льва, пеенлю вольного ветра, безмолвным укором зеркала, клятвою
постигающего взора, хотел бы пронзить громовою стрелою, увлечен-
ною бурным водопадом,— чтобы эхо моей тоски роптало в душах
слушателей, чтобы молния страстей моих раскаляла, плавила, сжи-
гала их сердца, чтобы они безумствовали моею радостью п замерзали
ужасом вместе со мною........Пусть же пила и отвес правил никогда

пе касаются этих дпких громад, в живописном беспорядке разбро-
санных, наваленных одна на другую. Как эти горы, изорванные
волкаками и потопами, рассеченные ущелиями и реками, возникают
отрывчатые строфы невольной импровизации. Видите ли эту нагую,
опаленную перунами, неприступную даже зелене скалу? Это печаль
поэта; там гордая луша, как снежнсгривтя гора, скрывает в облаках
Писатель w общестео

чело свое! Там, в глубине, кипит ключ юпого чувства! Там. во
тьме пещер, сверкают очи и зубы алчной гиены', — это совесть!
Постойте: слышите лп, как пронзительно, как страшно рождается
в этой пустыне одинокий и безответный вопль отчаяния?.. II сколько
чудных, по диких, но и безыскусственных красот может представить
слог, выброшенный прямо из души? Зато по нем пет стези для
обыкновенного читателя. Его стремнины разлучены друг от друга
на прыжок льва, на перелет орлиный. Такие руны разгадает лишь
тог, кто начертал их. Лишь он может бродить мыслью по этим
Зубристым обломкам прежнего своего бытия, — и, думаю, отдыхать
у надгробия собственного сердца.

1831 ?. Он был убит. «Б-ка д.гя Чтениях, 1835, т. XII, стр. 18.

ПИСАТЕЛЬ II ОБЩЕСТВО

Из вопроса: почему у нас много критики, необходимо следует другой:
отчего у пас нет гениев и мало талантов литературных? Пределышг
ответ многих, что от недостатка ободрения! Так, его нет. п слава
богу! — Ободрение может оперить только обыкновенные дарования:
огонь очага требует хвороста и мехов, чтобы разогреться; но когда
молния просила людской помощи, чтобы вспыхнуть и реять в небе?
Гомер, нищенствуя, пел своп бессмертные песни; Шекспир под
лубочным навесом возвеличил трагедию; Мольер пз платы смешил
толпу; Торквато из сумасшедшего дома шагнул в Капитолий; даже
Вольтер лучшую свою поэму написал углем на стенах Бастилии.
Гении всех веков и народов, я вызываю вас! Я вижу в бледности
изможденных гонением или недостатком лиц ваших — рассвет бес-
смертия! Скорбь есть зародыш мыслей, уединение — их горнило.

1825 1. Взилд на русскую словесность в течение 1824 и начала 1825 i.
«Полярная Зввгдах на 182'5 стр. 5.

Есть воспоминания — цветы, но эти живые цветы любимых за-
блуждений п невинных грехов юности росли на сердце. Отрывая
их с корня, чтобы перенесть на бумагу, мы разрываем сердце — и ни
свои, пи чужие слезы пе оживят этих цветов теплого края под
холодом светским, не заживят ран осиротелой почвы.

II свет назовет эту тяжелую исповедь сказкою, если автор облечет
свои страсти в вымышленные имена, и не поверит ей, если он
признается в былине—под собственным. Свет так привык слышать
и говорить ложь, что от него лучшая похвала гению—как он
мастерски прикидывается, чем захочет! как искусно умеет скрывать
пли передразнивать все чувства!

И свет думает, что писать историю сердца так же легко, как
сплетать ябеды, как точить приветствия, как печатать ситец.

1834 «. Он б',и убит. «Б-ка для Чтения», 1835, т. XII, стр. 31.
Знаете ли ж вы, милостивые государи, что поэт, гость вельможи,
есть тже слуга его, что поэт, гость высшего круга, — его игрушка?
Неужели думаете вы, будто л столько прост и столько самолюбив,
что возмечтаю, что меня позовут для моих достоинств, а не для
чужой забавы? Знатным хочется прослыть меценатами за дешевую
цену; им любо посмеяться со мною или надо мною, потому что
смех способствует пищеварению: и я, второй Исав, продам свое
первородство за блюдо чечевицы? И я стану сыпать свой жэмчуг
под ноги зевающих иевежд? Стану ктвыркагься и служить на задних
лапках, и добиваться до ошейника с гербом того, чьи предки торго-
вали оружием, когда мои были уже славны? Подумали ли вы, что
мне предлагаете? Не значит ли это — давать себя напоказ пак слона,
откупоривающего бутылки,— с тою только разницею, что плату за
это поднесут мне на фарфоровой тарелке, а не бросят на голову?

1836 г. Он бил убит. «Б-ка для Чтения», 1835, т. XII, стр. 66.

ИСКУССТВО и действительность

Вы привыкли видеть рыцарей сквозь цветные стекла их замков,
сквозь туман старины и иоэзии. — Теперь я отворю вам дверь в их
е ил ища, я покажу их вблизи и по правде.

7824 1. Зпгпраф к Ревельскому турниру. «Полярная Звегда»
на >825 г., стр. 35.

Первая глава стихотворного его романа Онегин.....есть заманчи-

вая одушевленная картина неодушевленного нашего света. Везде, где
говорит чувство, везде, где мечта уносит поэта пз прозы описывае-
мого общества, — стихи загораются поэтическим жаром и звучней
текут в душу?

1825 1. Вегляд на русскую словесность в течение 1826 и начала 1825 г.
Там же, стр. 16.

Оттого ли, что она [трагедия древних] для большей свободы
избирала героев, уже удаленных во мрак старины, или покорна была
влиянию наружности, только всв1да опа выводит на сиену царстьо-
ьания злосчастия, пак будто человек не имел в себе довольно вели-
чия. Не так понимали природу Шекспир, Шаллер, Виктор Гюго,
и менее ль занимателен их падший ангел-человек, их человек-меща-
нин, родня богов — Агридов.

1833 г. Клятва при гробе -господнем. Соч. Н. Полевого.
«ЗЗаек. Телеграф», 1833, август, ч. 52, стр. 618.

Малютку-природу, которая имела неисправимое несчастье: быть
нс дворянкою, по приговору Академии выгнали за заставу, как
потаскушку... Французы -лагали божий свет слишком площадным
.тля себя, живой разговор слишком простонародным, и вздумали у.7;<ч-
шать природу, облаюродить. установить язык! II стали нелепы оттого,
что чересчур умничали.

1833. Клятва, при 1робе юспо west. Соч. Н. Иолслат.
«Моск. Тел’Чриtfi1S33. сентябрь, ч. 53, стр. S7.

Карамзин привез из-за границы полный запас сердечности, и ею
(Бедная Лиза», его чувствительное путешествие, в котором он так
неудачно подражал Стерну, вскружили всем головы. Все завздыхали
до обморока: все кинулись ронять алмазные слезы на ландыши, пад
горшком палевого молока; топиться в луже. Есе заговорили о ма-
тери-природе,— они, которые видели природу только спросонок из
окна кареты! — и слова: чувствительность, несчастная любовь, стали
шпболетом, лозунгом для входа во все общества.

Тим же, сп;р. O'S.

Должно признаться, что поспешность автора вести далее и далее,
захватывая на дороге то и се, много вредит участию. Не успеешь
погреться у огонька чувства — тебя влекут вперед; срывают слезу
для усмешки, отводят от окна для картинки. Будьте, господа сочини-
тели исторических романов, поскупее на подробности житейского
быта, и всего более, не волочите их на аркане в ремонт свой. Пусть
они будут попутчики, а не колодники ваши, и если уже необходимо
обставить сцену декорациями, то распишите их цветами слога. Новы
предметы, — сделайте их оригинальными; стары они, — обновите их
мыслями, оборотите их незатасканною стороною, взгляните на пих
с нетоптанной точки, и поверьте, что всякий горшок тогда найдет
свою поэзию... Свидетели тому: Гоффман, Вашингтон Ирвинг,Бальзак,
Жанен, Гюго, Цшокке. Несноснее всего мне писакп, заставляющие
нас целиком глотать самые пустые разговоры самых ничтожных
лиц... И все для того, чтобы сказать: Это с природы! Помилуйте,
господа! Разве простота — пошлость? Разве для того бежим мы
в ваши альманахи от прозы общества, чтобы встретить в них ту же
скуку? Природа! После этого тот, кто хорошо хрюкает поросенком,
величайший из виртуозов, п фельдшер, снявший алебастровую маску
с Наполеона, первый ваятель!! Искусство не рабски передразнивает
природу, а создает свое из ее материалов. Неоспоримо, связочные
сцены необходимы: это примечания, поясняющие текст; но выкупите
же их замысловатостью своею, если нельзя дать ее предметам
и лицам. Да и кто говорит, что этого нельзя? Дайте нам не условный
мир, но избранный мир...

...Пусть всякий сверчок знает свой шесток; пусть не залетают
настоящие мыслп в минувшее, и старина говорит языком ей при-
личным, но не мертвым. Так же смешно влагать неологизмы в уста
ее, как и прежнее наречие, потому что первых не поняли бы тогда,
второго не поймут теперь.

Там же, стр. ‘2)0.
Из иного судьба выжимает поэзию, так что она брызжет из пор
бедна:и с кровью н слезами; других опа купает в випе и масле,
п творения их текут как фимиам, как токайское, с розового ложа.
Для тоге нужна узда, для другого шпора... Конечно, для вашего
брата очень невыгодно, что судьба нас мнет будто волынку для
извлечения звуков; но помиримся с нею за доброе намерение и примем
в уплату убеждение совести, что наши страдания полезны челове-
честву, п то, что вам кажется писанным от боли, для забытья, ста-
новится наслаждением для других, лекарством душевным для мно-
гих......Память надобно питать новинками, чтобы она не истощилась;

а отчуждаясь от света, в коем живем, мы мало-по-ыалу становимся
чужды и для него. Вы скажете: «Я живу в старине», но глядеть на
нее надобно сквозь современный ум, говорить о ней языком, понят-
ным ровесникам нашим. Возможем ли оживить меитвых, если сани
будем мертвы для живых? Да, уединение необходимо для выражения
того, что в нас, ио кипение жизни, но пыл страстей, но трепне
отношений необходимы, чтобы наполнить нас. Хороши краски каби-
нета, но краски природы лучше. Моя палитра--синь моря, радуга
неба, льдины гор, мрак тучи. Колдуй — виспоминанне; но живая
природа—бог. Она свежит, опа вдыхает, она сама расстилается сло-
вом. Но неужели природа только в волнах, в юрах, в зелени? Ужели
человек не часть ее? Потереться порой между румянами п шумихой,
подслушать лепет и говор толпы, рассмотреть в микроскоп какую-
нибудь страсть-букашку хоть не так приятно, как вид заходящего
солнда, пак песнь дубравы, но едва ли не более поучительно. Как
вы ни вертитесь, человек создан для общества: платите же ему дань
мелкою монетою; но как бы ни мелка была она, общество вам сдаст
за это. Гулять так же нужно з лесу, как и в залах. Охотиться можно
в обществе столь ate удачно, как в поле. Сохрани вас бог жить
в болоте; по чтобы написать болото, как Рюисдаль, надобно вгля-
деться в него. Жалки мне были всегда люди, но более забавны, чем
жалки, в признаюсь, мяо бы страх хотелось иногда на миг про-
мелькнуть сквозь все круги общества. Вообразите собе мое положение:
я пе могу жпть пи с старипой, ни с новизной русскою, я должен
i гадывать все-на-все! Мудрено ли ошибиться?

1833 «. Кисг.ко к Н, А. Яедевя-ву, ст 18/V. «Руссп. Вестники,
1861, от. XXXII, стр. Ш.

Кто бы захотел путешествовать, если б живописен и поэт
могли ш-ревесть на холст и бумагу всю прелесть природы далеких
стран, выразить новое чувство, прекрасное дитя чувств, поражен-
ных ее разнообразием! Смешон человек, когда си строит Вавилон-
ский столп, чтобы убежать от природы; вдвое смешон, когда хочет
поймать ее на палитру или уместить в чернильницу. Великое дело —
мысль, великое дело— чувство, по это дьа океана, — их ио вычерпать
черепом человеческим, тем безнадежнее, что зачерпнутое должно
хранить в решете выражения: нет у нас другого сосуда, другого
орудия передачи.
Но, скажут мне, мысль безгранична и неизмерима, как сача
природа: на первой может отразиться вторая вся, будто в зер-
кале.

Положим, что я согласен иа это: нс как скоро вы заботите осу-
ществить эту мысль, когда вознамеритесь превратить это зеркало
в картину, вы принуждены будете занимать у природы средства
написать и одушевить ео; эти средства — части природы, а части
никогда не обоймут целого!

Глаз есть совершеннейший орган нашего тела, но и он может
схватить только треть горизонта лучзмп взора. Кроме того его
устройство и расстройство показывают нередко предметы иначе,
нежели они в самом деле, и потому напрасно говорят— вед моря,
снятый таким-то; вид Кавказа, срисованный с природы таким-то.
Должно говорить — перевод с глаз такого-то при отражении в них
моря, Кавказа — никак не более. Что сказано и зрении, относится
п к воображению. Человек может вам картиною, барельефом, звуком,
книгой передать только сбое понятие о вещй, а не самую вещь, свой
взгляд на нее, а не точный ее вид. Вот почему нелепо требовать от
поэта портретного сходства местностей: он перестанет быть поэтом,
если возьмется пе за свое дело. Его циркуль — ум, его палитра —
сердце, его кисть — фантазия. Напрасно с его страницами в руке
станете вы проверять Колизей, собор триумфальных ворот, нагро-
можденных тысячами .на победные ворота; или Венецию, во гяяую
линию морей, пли дымный ад альпийских ущелий. Вы скажете —
описание вовсе не сходно с истиною, и скажете неправду. Вы гля-
дите на свой Колизей, а Байрон видел свой, и та ночь слилась давпо
с ночью вечности, в которую оп таи его видел. Вычтите из этого,
что ои, вероятно, пе мог выразить всего, что чувствовал, а мы
понять того, что он выразил. Это пе Колизом, пе океан, пе гяур.
Эго душа Байрона в разных ее изгибах; это не мадонна, это вера
Рафаэля; это пе любовница, а самая любовь Тициана: это не Абруппы,
а мрачнее воображение Сальватора-Розы. Один бог может творить
в лоне своем, одни человек все пересоздает в горне мысли. Правда,
человек усваивает-* все непроизвольно, без сознания, без отчета,—
потому что качество и степень чриимчнвости дапы ему свыше и ог
может" только развить, изострить, вылощить, но не добыть и пр
переменить их. Зато каждый человек усваивает все особенным
образом: мудрено ли же, что вечно неизменная ирирода, разделенная
на миллионы переходящих я, будет отражена в каждой грани разно-
образно, и в разные времена в той же грани различно.

133 i i. Путь до юрода Буби. «Б-ка для Чтения», 2S36, т. XVII, стр. 21U.

До сих пор мы находили роман в истории. Вальтер Скотт
ухитрился одеть историю в роман. Удивляюсь, почему зовут исто-

* Так приспособляю я к мысленному меру физиологические термин assi-
milatio. /Дря.и. Бсетуже-ва-Мсрлинскою].
рпческпй ромам незаконным сыном вымысла с истиною. Разве у него
иное родство, иное кумовство, чем у старшей его сестрины? Пало
правды в исторических лицах Вальтер Скотта, — но разве ее более
в портретах Плутарха? Я полагаю, домашнего человека легче уга-
дать, чем политического! Да пускай себе Тацит, Шиллер, Юм, Карам-
зин ошибались во многих и во многом: судьбы человечества, оче-
видные по делу, а не по слову, не могли ускользнуть от читателя
мыслящего. В каждой книге самое занимательное есть именно то,
чего в ней нет, но об чем она заставит вас подумать, а роман имеет
это достоинство наравне с летописью. Я так же мало забочусь, каким
уксусом расторг Аннибал хребет Альпов, как из чего были сделаны
кляпцы около дворца Людовика XI. Однако обе сказкп, у историка,
как и у романиста, основанные на преданьях народных, дают мне
мерку обоих исторических деятелей. Но главный рудник лежит
в самих авторах, какого бы рода словесности онп ни были...
.. .Я угадываю их столетия, их современников, их земляков, хотя бы
и сомневался в подлинности их рассказов или в изяществе их вы-
мыслов. Один язык, независимо от достоинства исторического или
поэтического, есть неисчерпаемый ключ открытий. По его походке
можно угадать ход просвещения и хват идей ila portee des ideas)
каждого .народа, ровесника подсудимому сочинителю: по приемам
слога — касту и характер автора. Пускай что ни говорят, а книга
и сочинитель — одно и то же лицо, только *в разных переплетах.
Стало быть, как бы сочинитель ни вытерт был подражанием, как
бы ни хотел он скрываться умышленно, настоящий цвет его кожи
пробьет где-нибудь сквозь заемные белила: где-нибудь он промол-
вите# наречием души. Ловите же его в такие проблески искрен-
ности: и с ним вместе вы поймаете целый невод его современников,
е ракушками и растениями его родины, его поры. Может быть он
вам наговорит с три короба чепухи о том, что было до него и при
нем: умейте же из его слов извлечь признание, исповедь, завет того
века, того народа.......Дело в том, чтобы выследить развитие гра-
жданственности у разных народов..........Во всех описаниях и живо-

писаниях зритель и слушатель видят только уменье художника изоб-
ражать предме1ы, а не слепок, не отражеяпе предметов...........если

кто воображает по мопм очеркам познакомиться с Кавказом, а не со
мною, тот горько ошибется. Еще более ошибется тот, кто станет
искать на нем красот, мною виденных: может быть эти прекрасные
цветы были заветные цветы, — только для меня распустились, а вслед
за мною облетели как одуванчики. Может быть мой небосклон
полинял теперь, и солнце, которое мне светило, погасло в дождевом
облаке. Я бы дал вам взаем своих глаз, своих дум: научите только,
где отыскать мне их, сегодня я уже не тот, чем был вчера; вчера от
меня далеко настолько ate, насколько день моего рождения и день
рождения первой моей мысли; все вчерашнее уже схоронеко в же-
лудке прожоры Сатурна.

1834 I. Путь до города Кубы. оБ-ка для Чтениях, 1&35, т. Л’Т'П, стр. 219.
НАРОДНОСТЬ, язык

Язык славянский служит теперь для нас арсеналом: берем оттуда
меч и шлем, но уже под кольчугой не одеваем своих героев бычачьей
кожей, а в охабни рядимся только в маскарад. Употребляем звуч-
ные слова, например: вертоград, ланиты, десница, но оставляем
червям старпны семо и овамо, говяда и т. п.

1829 1. Замечания на критику. «Сии Отечества»,
1822, ч. 77, ,.1? -М), стр. 262.

Я весьма доволен польскою поэдиею. Патриотизм в ней дышит,
и вымысел облекается часто в одежду новых мыслей и счастливых
выражений.........Учась по-польски, я разрабатываю новую руду для

русского языка.

1821 I. Письмо к матери, от 7 XII. аПа.нлти лекайристив^,
т. I, .1., 1226, стр. 30.

Мы всосали с молоком безнародноеть п удивление только к чу-
жому........К довершению несчастья, мы выросли па одной фран-

цузской литературе, вовсе несходной с нравом русского народа, пи
с духом русского языка.

1825 I. Взгляд на русскую слоеесность в течение 1821 и. начала 1825
. «Полярная Звезда» на 1825 t., стр. 2.

Денежная удача Булгарина разманила писак наших. Желание
выгод приняли они за вдохновение, и давай из иностранных лоскут-
ков сшивать русские романы. Не знаю, как другим, а мне очень
заметны швы этих ветошных выставок. Я имею пренесчастную па-
мять— память квартального, которому пе попадайся плут на глаза
дважды, в от этого я редкое русское произведение читаю с удоволь-
ствием... Нарядят какого-нибудь лорда в нагольный тулуп и ду-
мают, что в ртом наряде можно сдать его, хоть невзачет, в рекру-
ты. . . Презатейлпвые сны видятся их героям н геронпям чуть пе
наяву, и эта греза — завязка всего происшествия. За милость еще,
если обойдется без колдуньи, а то, пожалуй, по примеру Ф В.,
заставят вас присутствовать при анатомической протекции свиньи,
из брюха которой вынут змею и лягушку, п все это в январе месяце
(зри Димитрия Самозванца). Господи, твоя воля! Да неужели на свя-
той Руси не найдем мы ни одной оригинальной дуры, ни одной
ведьмы, за которой бы тащился не шлейф, а хвост, самородный,
киевский?.. Нет, господа, как вы хотите, а голландской селедке не
след являться с квашеною капустою, русскую ворону не скроют
перья попугаев американских, а английский фрак волочится у вас
самих по пятам. Еа беду вашу, вы не [умеете] даже читать живую
грамоту оригиналов, и русский Ham отзывается у вас как N фран-
цузский... Я говорю это более в отношении смысла, в отношении
характера народного, чем познания языка. Да и кто у нас пишет? Или
жители гостиных, которые роз в год прислушиваются к языку народа
в балаганах, и рады-рады, что выудят какое-нибудь пошлое выра-
жение., с которым носятся, словно с писаною торбой. Это у них
родимое пятнышко на маске. Весь прочий язык — сметана с разных
горшков, что-то кисло-сладкое, плавающее в сыворотке бездарности,
и все эю посыпано свинцовым сахаром личности или солодковым
корнем лести; прекрасное лекарство от кашля, не от скуки. Или
такие люди, которым, конечно, нечего лазить в карман за харчебными
выражениями, зато напрасен и труд дать этим речам заниматель-
ность. Чтоб узнать добрый, смышленый народ ваш, надо жизнью
пожить с ним, надо его языком заставить ею разговориться... быть
е ним в розхмель на престольном празднике, ездить с ним в лес
на медведя, в озеро за рыбой, тянуться с ним в обозе, драться
вместе стена па степу. А солдат наш? Какое оригинальное существо,
какое спетое существо, п какой чудный, дикий зверь с этим вместе!
Как многогранна его деятельность, но как отличны его понятия от
тех, под которыми по форме привыкли его рисовать! газетный
мундир вовсе ему не впору... Солдат наш нс Трим, не гренадер
Старой гвардии, но и пе Храбров драм Федорова, не то, как описы-
вают его старинные песни, всего менее певун Федора Глипки. Кто
видел солдат только на разводе, тот их не знает; кто видел их с фух-
телем в руке, тот их и не узнает никогда, хоть бы век прослужил
с ними.Надо спать сними на одной доске в карауле, лежать в морозную
ночь в секрете, итги грудь с грудью па завал, на батарею,' лежать
под пулями в траншее, под перевязкой в лазарете; да, безделица; ко
всему этому надо гениальный взор, чтобы отличить перлы в кучах
всякого хлама, и потом дар, чтобы снизать из этих перл ожерелье!

7S32 г. Письмо к II. .4. Нолевому, от 17Л. «Русек. Цветник».
1861, март, стр. 318.

Сказки Луганского стоят благодарности, хотя их достоинство все
в памяти издателя, по всякий ли умеет схватить народность? Всякий
ли слепит из этого целое? Собственные вымыслы Луганского не
очень удачны: эти похвалы русака а да насмешки над французами —
куда Сольно изъездились! Солдатских сказок—невообразимое мно-
жество, и нередко они замысловаты очень. Дай-то бог, чтобы кто-
нибудь их собрал: в них драгоценный, первобытный материал рус-
ского языка п отпечаток неподдельный русского духа.

1832 г. Письмо к II. А. Полевому, от 14X11. Там мсе, стр. 334.

Божественная поэзия! Ангел, утешитель старины! Ты являлась
везде, где только нужно было отереть слезу или дать сладость
улыбке... Простой народ почти всегда сохранял рту поэзию, но мы
к ней только что возвращаемся, и слава богу. Лучше потолкаться
у гор на маслянмце, чей зевать в обществе греческих богов ила
с портретами своих напудренных предков.

1833 г. Клятва при гробь господнем. Соч. Н. Псгевом.
«Моск. Te.teipatpa, 1838, август, ч. 52, стр. 551.
Словесность разбогатела восточными сказками, стиль причудли-
выми, столь замысловатыми! В них-то впервые иростолюдцпы стали
играть роль наравне с визирями и ханами, и дворяне в первый раз
сознались вниманием своим, что и народ может быть очень зани-
мателен, народ, который у себя водили опи в ошейапках. будто гоп-
чпх, п ценили часто ниже гончих.

1833 '.. клятва при тройв ыспаднвм. Соч. II. Ih .i. г, ti.
«Моск. Te.te.tpapa, 1833. авкст, ч. .52. стр. ,5УА

ХАРАКТЕРНОСТЬ II ОСОБЕННОСТЬ

Как несправедливо жалуются писатели будто мы живем не в ро-
мантическом веке! — сказал я. Пусть взглянут в деревни, в мадейбкия
городки, где erne не истерлась характерность и особенность с лиц.
и они найдут неисчерпаемый источник, ключ прямо русский, само-
родный, без примеси. Притом, покуда существуют страсти и сла-
бости, развиваемые обстоятельствами зли связанные узами приличия,
человек всегда будет любопытен, занимателен для челог-ека;— каждг.й
век только обновляет новыми образами сердце. Я уверен, чго, при -
бравши тайные предании каждого семейства, А каждом мо :;по найти
множество разнообразных происшествий и елучкез яеобыпновеиных.
Сколько ужасов схоронено в архивной пыля судебных летописей! —
по в cio раз более таится их в самом блестящем обществе. Я нал
многих, которые подписывали чуть не смертные приговоры е гор-
дым лицом, на котором бы должно лежать заслуженное клеимо отвер-
жения; я знал людей, которые громко вопияли орогпв порока и пе
заглушили тем голоса сознания в собственных злодеяниях!! Но оетавя
умышленное, сколько еще остается случаев от неведения, от неопыт-
ности, от заблуждения!

1832 ». .Яшник. «Сын Отечества», 1832, т. АЛТ, 2. стр. 11.

Страсть нашего века—надувать характеры и чувства, потому
что мы так пригляделась к чудесам, что поражать нас можно только
перунами, пугать только чудовищами, упоягь лишь крепкою водкой.
Ныне трснуть сердце — значит его разорвать.

1832 t. Письмо к II. Л. Полевому, от 11I.X. «Русск. Оооореиие.г,
1894, т. XXIX, стр, 825.

Вот вам одна из лучших русских литографий: нечего сказать,
загляденье: в подписи ни одной грамматической ошибки, да и нари-
еовано’то чистенько, пестренько, отчетисто: на руке у каждого ровно
пять пальцев, у всех лошадей по четыре ноги сполна, даже сабли
на левом боку, ну, и со всем тем, сударь, ио мне — лучше суздаль-
ские лубочные картинки, которые, с тараканами и паутиной, соста-
вляют неизбежные обол каждой нашей станции...

...С того начать, что за притязание представить чуть не целое
поле? Глаз юного видит, да зтб поймет. Вот почему картина эта нг
дать, ни взять разоренный муравейник; внимание раздергано до все
стороны и нпгде ни захвачено в плен. Да и что это за дым? что за
огонь пушка? Он воткнут в жерло ее, как метла из .тучей. Я не
знаю ничего величественнее, ничего прекраснее батареи, которая
громит вас с гребня холма: в небе ясно, а вокруг нее тучи ходят;
они летят, волнуются, кипят, то вспыхивают, то гаснут вдруг; каждый
выстрел бросает новые узоры, новые краски в эту зыбкую картину;
и как чухно-прелестен этот выстрел! Сквозь дым, волураздутый нм,
он мелькает как взор гения сквозь будущее, ярок, пылок, неуло-
вим; мелькнул — и нет его!

Огонь выстрела — не пламя багровее пожара, не синий блеск
молнии, не звезды искры его; нет, в нем есть все это, в нем играет
Румянев зари и бледность месяца; кровь ран и радуга завета вместе,
и вслед затем с медного зева, как вихрь, взвивается опаловидное
облако, меркнет, синеет, чернеет, н быстрым змеем крутится вверх,
или корой’ вспархсвает венцом, летит, летит шире и шире п, пако-
нац, догнав своих собратий, исчезает, как волна в волнах дыма. —
п между тем, озаренные соседним выстрелом артиллеристы, чернея
па огненном поле, мелькают словно тени; и мне видно, как они
надвшают орудие, машут банниками,— и снова потонуло все в пу-
чине мрака. Напишите мне одну пушку с таким выстрелом, в такое
одушевленное мгновение, и это будет целая картина, полная поэма!..
Пушку только, говорю я; а что, если вы окружите ее артиллери-
стами, каждого со своим липом, с разными чувствами на лицах!—
Выстрел только что грянул, туча распахнулась; посмотрпте, с какою
нетерпеливой заботливостью бросается канопер с банником к дулу,
а фейерверкер — к запалу, чтоб заткнуть его пальцем; вы скажете,
они ждали ее звука, как вы первого «люблю»; третий, вынимая пз
сумы заряд, косо глядит на орудие; он, кажется, молвил ему деть,
собака! ешь, ненасытная!», отряхивает ухо, вложив в него мизинец,
будто хочет выпустить оттуда, как воду, выстрел, от которого зве-
нит у него в голове. Фейерверкер, который наводил орудие, отенив
рукою глаза, пытливо смотрит вдаль, куда пошло ядро; зубы ею
стиснуты угрозой, но все лицо отдано ожиданию; это уж есть жела-
ние отличиться, ню уж зародыш честолюбия. Оно резко развито на
липе офицера; он, кажется, летит к его дыму, он упивается его ды-
мом. Вглядитесь в лицо этого честолюбца: сабля его — луч, про-
нзающей облако; он весь страсть; в тучах бптэы оп видит только
всходящую звезду свою; туда его взоры; там его сердце; — оп под-
нялся к ней на стременах; он хочет коснуться до нее своей саблей.
Помани она, и он готов раздавить своим орудием первого друга,
навести его на грудь старшего брата; орудия для него не больше,
как орудия; он без сожаления утопит их в болоте крови; он закят
ими, занят сражением, как пылкий любовник занимается лестницею
и темнотой ночи, которые проведут его к окну милой. Настоящее
для него— колесо, на котором он катится к цеди, а цель ею, дута
его, весь он — в будущем. В противоположность ему, посмотрите на
коня его, посмотрите на этого бомбардира, заботливо обдувающего
I

фитиль; конь вовсе не разделяет страсти своего властелина; он заво-
ротил голову и заигрывает с цепочкою мундштука, рев пушек и ро-
пот летающих ядер не пугают его; привычка истребила в нем страх,
а усталость — жар. Он преспокойно смотрит на гранату, с огнем
и с пылью крутящуюся у ног его, и не пятится; оп не трогается
с места, хотя шпоры ездока в боках его — ни дать, нп взять народ,
который пустил корни в бесстрастие в не хочет двигаться ни назад,
ни вперед. — Бомбардир—совсем другое: в нем уже видна не живот-
ная, но солдатская привычка; обдувая фитиль, он поднял правым
локоть над колесом, не ниже, как столько, чтоб оно прокатилось
при отдаче орудия, не задев его. Оп видит, он знает, что подле него,
сейчас, лопнет граната; но он стоит вытянувшись, потому что в арти-
куле нет команды, как избежать взрыва гранаты. Притом он при-
надлежат к тому классу людей, которым никогда не впадала в голову
мысль разгадать загадку жизни или смерти; для него жить—значит
ходить у колеса пушки, все равно ему — бпть сваи пли бить людей:
он никогда не спросит, зачем?—Доказательство тому, что он жпкет
в настоящем, что он живет только телом; оп сторонится от и^кр
фитиля чтоб не спалить усов, пе отставляя даже когп от гранаты,
которая может убить его, — настоящий солдат, каких желал Напо-
леон, чтобы завоевать, чтоб пройги, чтоб опрокинуть вверх дном
весь свет, и правду сказать, русский штык стоит Архимедова рычага.
31 ало вам и этого романтизма, очеркните я:е на переднем плане,
в облаке дыма, неясный, но ужасный призрак судьбы, с неумоли-
мою усмешкою на лице, с протянутой, с разверстой жадно рукою,
чтобы схватить рикутоб из жерла ядро и устремить его в цель,
наперекор всех расчетов человека.

iS3i 1. Выстпрел. II, с. с., т. XII, стр. 169.

Посиотряте-ка, продолжал он, складывая разорванные лсскуты
литографии, посмотрите на этих солдат, на этих коней, все они вытя-
нуты и затянуты в мундиры, у всех кивера с стлтаиами, людп будто
собрались на парад, кони вылощеяы как на скачкх, усы подобраны,
хвосты расчесаны: то ли бывает на деле, п в деле то ли? Во-нер-
вых, солдаты наши дерутся всегда в шинелях, подтыкав полы за
ремень, на который страсть у них понавешать мешочков — у кого
с табаком, у кого с солью, с сухарями; какие-нибудь цветные шаро-
вары забраны в сапоги, у которых, надо заметить, не мазаны голе-
нища; ранец запрокинут назад; сума нередко поворочена под руку,
чтоб ловче доставать патроны; кивер в чехле и набекрень; но, чорт
меня оседлай, если бы даже я был пе солдат, а просто художник,
я предпочел бы [этим подлизанным, великопостным гречневикан зали-
хватскую и удалую рожу] русского солдата в шинели с заплатами,
с заваленным назад ружьем, с прибаутками в зубах под картечью,
у которого одна щека нарумянена вбдкой, а другая — порохом; левый
ус растрепан ветром, а правый сожжен вспышками. И как пе пони
мают господчики баталики налги того, что шероховатое дает гораздо
более игры тенями, следственно более эффекта картине, и вот по-

Писатели о литературе, т. I
чему неуклюжие, косматые лошади Орловского всегда будут аеннее
англизированных, пиафирующих лошадей Зауервейта... Притом ни
на одной картине н“ видывал я, чтобы убитые были обнажены,
а ип в одном сражении, чтобы ояи были одеты. Нельзя вообразить
быстроты, с какой обдираются убитые в деле; не успеет иной бед-
няга упасть, я уж гол, как мать родила, по крайней мере, если
одежда и обувь его не в лоскутьях. Нс видишь и не узнаешь, кто
пх раздевает так проворно!! II кавалерия прехладнокровно скачет
по трупам, и колеса орудий давят пх так, что кости хрустят; и за-
чем же нет этого здесь? Художники жалуются, что пм негде теперь
выказать человеческое тело; да вот ено им, вот во всей ужасающей
наготе, в судорогах кончины и боли, в ледяном покое смерти,
и грязп., в крови, истерзанное свикцом и железом.

1834 г. Л. с с., стр. 177.

Отрывки из писем Бестчжева-Марликского приведены по публЕкариям пх
п журналах и сборника';. Отрывки из критических статей п художественных
произведений приводятся по первопечатным текстам; все эти статьи и худо-
ж< ствепные произведения (за исключением заметки «О романтизме», предста-
вляющей ненапечатанный в «Московском Телеграфе» отрывок сз статьи
о р лапе Н. Полевого, п «Замечаний на крятппу» из «Сына Отечества») ье-
репечатаны в собраниях сочинений А. Марлянеиого (наиболее полные: Полное
собрание сочинений. Русские повести к рассказы, изд. 3-е, 1838—1810, п Вто-
рое полнив собрание сочинений, изд. 4-е, 18+7).

Петочнпма.уп для напечатанных выше отрывков послужили альманахи:
«Новогодним, 1839. п «Полярная Звезда» па 1823, 1824 п 1825 гг.; журналы:
«Библиотека для Чтения», 1836; «Московский Телеграф», 1831, 1833; «Оте-
чественны? Зяппскп», 1850; «Русский Вестник», 1851; «Русское Обозрение»,
1894, и «С:.ш Отечества», 1822, 1832; сборник «Памяти декабристов», 1926,
• S г: рее полное собрание сочинский. т. XII.
ВЛАДИМИР ФЕДОРОВИЧ ОДОЕВСКИЙ

1«оа—18в»

Одоевский заслужил в свое время репутацию энциклопедиста. Активный
пропагандист романтической философии, беллетрист, грп’пк, .чтзык.вед.___он

писал по самым разнообразным вопросам. Однако энцвглспедкзч этот не был
механическим, п сам Одоевский всегда подчеркивал его органичность. В своих
ракнпх философских работах Одоевский стремился определить «сущность
прекрасного», п это же, в конечном счете, было темой многих его художествен-
ных произведений. Мысли об активном, воспитательном значении испуселы
нашли свое продолжение в педагоги:еекой п филантропической деятельное-, и
Одоевсг.сго.

Художественный итог чисто литературной деятельности Одоевского,
его «Русские ночи» были не просто собранием повестей — это была поньпк-.
создать «универсальное» произведение, отвечающее на «ршг.-зой вопрос о зна-
чении жизни». И в юности, в в период создания Русских почел», и в
последние годы жизни Одоевский искал общую основу для наук п пекус-тв
предвещал эру «ученой» поэзпии поэтической пауки.

Поэтому, несмотря на обилие суждений Одоевского по конкретным вопро-
сам современной ему литературы, несмотря па то, что он па протяжении
почти тридцати лет не раз выступал как критик п активный участник в лите-
ратурной борьбе, наибольший интерес представляют его общие теоретические
суждения о существе и цели искусства, его мысли о роди а назначении поэт.- ,
наконец, его требования психологической обоснованности всех элементов
литературного произведения. Осуществление им этих требований в собственных
произведениях, явившихся одними из первых образцов русской реалистиче-
ской прозы, особенно повышает интерес к тсоре пческвм высказывания?!
Одоевского. Большинство пз вит было пм напечатано в «Мпемозине», в пуш-
кинском «Совре.меи.шке», в ряде петербургских журналов, постояаныи сотруд-
ником которых он был, наконец, в «Русских почах». Однако многое рассыпан»
в незаконченных, иногда только набросанных плп начать-х заметках, сталях
дневниках, сохранившихся в богатом рукописном наследии Одоевского.
ЗНАЧЕНИЕ ИСКУССТВА

СМЕРТНАЯ ПЕСНЬ

В таинственной Индии хранится предание о чудной песне, древ-
ними богами завещанной человеку. Простолюдины боятся петь
ее, ибо она сжигает певца.

Однажды царь, удрученный и жизпыо н ее радостями, скучал;
<н снова повторил все наслаждения, им истощенные, и скучал снова
Вся Пр ирода камнем лежала на его душе, но бытие его было неполно:
еще что-то чудилось мыслям, еще чего-то жаждало сердце. Царь
дивился. После долгих исканий он вспомнил, что одно наслаждение
укрылось от его желаний — наслаждение послушать чудную песню.
Тщетно хотел он отдалить от себя эту мысль: днем она встречала
его на распутии, ночью — стояла в изголовии. Царь призвал певца:

— Знаешь ли чудпую песню?

— Знаю ее и ее терзанье.

— Кто заучил тебя ей?

— Научили пеня солнце и звезды, тьма и сиянье, тиль и буря,
горе и радость; всюду звучит она и всего громче в далекой пустыне
души моей. Повюрить ее силы нет: огнем обдает, сердце пепелит,
жизнь гонит из тела.

Царь погрузил певца в студеные волны Деннаха.

— Пой,сказал он ему.

Но едва певец завел первые звуки заветной песни, как вода заки-
пела, заклокотала, брызнула горячими искрами; он бы хотел пере-
стать— напрасно, очарованная песнь сама собой льется из горячих
уст его: проникает все жилы, сушит мозг, разрывает кости! — И все
утихло: не стало ни певца, нп песни! Лишь в волнах Деннаха
остался ее отголосок. Когда пришлец из далекой страны припадет
к берегам ее, в волнах отдаются то напевы божественной песни,
то вопль человека; тоска томит странника, он пугается холода
жизни; ему б и хотелось, он и боится в чудных волнах отогреть
свою душу...

1821 г. Соч., ч. 3, стр. 77.

Что сделал Пушкин? изобрел лп он молотильню, новые берда
для суконной фабрики или другое новое средство для обогащения,
доставил ли вам какие удобства вещественной жизни? Нет, рукя
поэта оставляла другим делателям подвиги на сем иоприще, — ото
же имя его, нам родное, более народное, возбуждает больше сочув-
ствия, нежели все делатели па других поприщах, теснее соедавев-
еых с житейскими выгодами каждого из нас?

1838-1839 п. 11еокштшная статья о Пушкине.

1J. И. Сакумк, т. I, ч. 2, е;пр, 328.

Эта картина [Рафаэля] приковывает ваши взоры, она вносит
в душу ряд высоких, неизъяснимых ощущений, она [пробуждает[
в самой глубине души мир, до того недостижимый простолюдин'»
при взгляде па нее утихают порочные страсти, невольное благоче-
стие как бы [керазб.] облекает все чувства души, вы н°вольно чув-
ствуете в сердце стремление к добру, в уме рождается ряд высоки*
мыслей, которые отвлекают вас от жизненной грязи, от мелочей
жизни, от душной земли.

Тал j/ce, Гунам Одоевской», переел. S3.

Поэзия, как говорят, мирогворптельппца; она есть предвестник
тсго состояния человечества, когда все недоумения и споры прекра-
тятся и человечество перестанет достигать— и начнет пользоваться
достигнутым. Совершенствование не бесконечно, нс беслонг чпы
наслаждения совершенства.

1840-е п. Нгихолошческие заметки. (Современнике,

1843, л». XXXII, стр. 116.

Искусство тем велико, что мирит с жизнью.

1868г. Дневник. «.Гют. Наследством, 1935, X? 32—23, стр. 236.

Творческие произведения искусства действуют пе на ум, ко на
инстинкт человека, развивают его.

1830-е и. Бумаги Одоевском. первая. 53.

Изображение людей с порочными наклонностями в рунах порта
есть дело нравственное, точно так же, как восхваление добродетели
в усгах негодяя есть преступление, ибо человек безчравственный
унижает добродетель, пятная ее нечистым языком своим!

1840 г. Рецензия на книзу Греча «Чтение ч русском лейке».
яОтеч- 3атаки», 1840, т, ЛИ, стр. 20,

...Пушкин выводил на сцену людей с порочными наклонностями
ие по сочувствию с ними, но по тому же поэтическому праву,
по которому Шекспир выводил на сцену Макбета, Яго, Жпда, Шил-
лер— Вурма,.. Кто доныне осмеливался спрашивать у этих поэтов,
зачем они избрали этот предмет, а не другой?

Тя-К WC*.
Замечено, что на сумасшедших весьма действует—голые лп стены
с цепями их окружают, или с прекрасными пейзажами, слышат ли
они музыку, пли нет, окружены лп они удобствами жизни, или нет.
Если на них действует все изящное, то таким же образом оно дол-
жно действовать и на всех, хотя медленнее. Что в сумасшедших
совершается явно, то в остальных людях скрыто: местоположение,
постройка дома, звуки музыки, — все это физически должно дей-
ствовать аа организацию человека и человечпть ее, уничтожать ее
скотские свойства.

lSiO-вгг. Психологические за.г.е-тки. «Современник», 1.833, т. XXXII, стр. 822.

Нравственность не есть цель поэзия, ко утверждаю, что поэт
есть непременно человек нравственный, но, может быть, не в том
смысле, как панпмгяот нравственность; многое, считаемое за пороч-
ное, не есть once, и наоборот.

1830-е гг. Бумаги Одоевского, перепд. 53.

Русская литература оказала правительству и публике четыре
услуги, а именно: Недоросль. Ябеда, Горе от ума и Ревизор.

1350-г гг. D. II. Саку лип, т. I, ч. 2, стр. 3'21.

Я счптаю на Руси три трагедии: Педоресль. Горе от ума. Реви-
зор; на Банкруте я поставил нумер 4-й.

1850 г. Писвлс н приятелю помещику. «Русек. Архив», 18~9, кп. 1, стр. 525.

Знание п мочь человек добывает наукою; хотенье есть феномен
весьма сложный, образующийся пз разных элементов, между коими
художество занимает первое место. Развитие хотения — нравствен-
ного начала — невозможно без развития эстетического.

1850-е гг. Бумаги Одоевского, переп.г. 89.

Отчего на всех вообще более действует печальная музыка., нежели
веселая? В состоянпп души человеческой так же две стороны, как
и во всех прочих явлениях; бывает состояние, в котором душа стре-
мится пз самой себя к предметам, ищет разделиться между ними,
поглотать себя в нпх, когда все движения человека показываю*’
расширение, п это состояние называется радостью; напротив, бывает
другое, когда душа стремится от предметов, стремится в самую себя,
когда морщпны являются на челе, и все ваепгнпе движения чело-
века являют сжатие, это состояние называем мы грустью.

1823—1825 гг. О сущности теории. Бумаги Одоевского, перепл. 10.

Некто справедливо заметил, что смех в искусстве не требует про-
свещения, но слезы предполагают некоторую степень образования.

BjQO-e гг. Психологические заметки. »Современники, 1833, т. XXXII, стр. 320.
Театр есть тот же мпр, но мир поэтический, который приходит
к вам в голову в pi и минуты сомнамбулизма, когда все нам пра-
вится, все представляется в поэтической образе, как при действия
опиума; это, как и вся поэзия, есть вещественное представление
нашего пистпкктуального чувства; оттого здесь, возносясь в самую
Середину организма всеобщей жизни, мы услаждаемся витом самих
страданий,—зы силимся в поэзии представить то, что мы только
понимаем в пнстинктуальном чувстве, — общую гармони».»; от сего
всеобщая страсть к театру. С этим падают все нелепые вопросы
о польз» п вреде поэзии п театра.

18^G-c tt. Психологические заметки, «Современника. т. ХХХП, rr*p.

ЗАКОНЫ ИЗЯЩНОГО И ПОЭТИЧЕСКОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ

Если законы природы никогда не изменяются, то почему же должны
меняться законы искусств, когда те и другие имеют одно основание.

292-7 ?. Ож читателя журналы, еВеаккт: l.ep&rw.
2S2-7, азрел\, /Р 7, спр, 22 л

5'пр изящный — создание человека — основан на тех же единых
непрезюнных законах, но которым движется и мир вещегтяенный—
создание всемогущего.

1824 «. Примечание к письму В. Кюмыь^вкара,
«Мцвмминао, 1824, ч. 1, стр, 64.

Едва ли воззтожна теория изящного. Всякий предмет мы можем
представить теоретически и выразить. Но точно так же, как осно-
вание высшей вд?п философии есть самая сия пдет. так точно осно-
вание изящного находится лишь в самом, произведении.

1831 i. Искусство. Бумми Ojaeecitoiu, ne.pe.it. 38.

Одному нравится Илиада, другому — Бова-королевич. Кто судья
между немл? Скажут: различие между возвышенным читателем
и чигателем-прэстолюдиной. Ио это различие предполагает новое
судилище, которое в свою очередь предполагает еще новое, и так
до бесконечности. Какое следствие пз всего этого? Что если может
существовать теория законов изящного, как теория законов, папря-
мер, растительного царства, то, наоборот, всегда будет бездна между
сими законами п способом, которым идея становится явлением; как,
например, каким образом идея дуба развивается в дуб пз жолудя.

Там ж?.

Да и откуда, с какого потолка нам упала эта теория безусловной
красоты, будто бы ныне исчезающей, будто бы когда-то существе-
езкшей. Когда же мы пзСавимея ос Посейдонов^ Фебов в кс?» ста-
гнетов языческого мира? Э1И формы были и прошли, их Metro
должны занять другие, точно так же, как поколения замещаются
одно другим, что нисколько не мешает человечеству существовать
и шествовать в даль беспредельную. Искусство достигло ли той сте-
пени совершенства, за которою бы оставалась возможность лишь
повторения одного и того же? Нет! и далеко нет! Оно не достигло
даже той степени силы, которою владеет материальная природа.
Отчего солнце есть красота для всех? Отчего им возбуждается в нас
то поэтическое настроение, которое можно назвать пищей души?
Обаянию солнца предается ранне и химик, разлагающий солнечную
атмосферу, и живописец, наблюдающий за переливами теней и за
неждаными бликами, и ребенок, выбежавший на луг. А звездная
ночь? Опа наводит думу и на душу простолюдина, для которого
звезды—лишь светлые точки на синеве неба, и надушу аегровома,
измеряющего их плотность, вес и движение.— Отчего искусство
не умеет еще говорить тем общим для всех языком, которым гово-
рят: солнце, звезды и другие явления природы? Отчего Рафаэль,
Бах, Гомер, Дант понятны лишь немногим?—Сколько веков работы
еще нужно для того, чтобы искусство заговорило языком, для всех
доступным? — Мы видим, как медленно развивается в толпе не только
сознание, но даже наслаждение искусством. Толпе egje нужеп
не Рафаэль, а размалеванная картинка, не Бах, не Бетховен, а Верди
или Варламов, не Дант, а ходячая пошлость. Йо одна ли толпа в том
виновата? Нет ли в самом искусстве чего-то неполного, недосказанного?
Не требует ли оно новой, нам даже еще непонятной разработки?

1866’. Недосолено. 1866 (отд. оттиск), стр. 8.

Красота — есть лп дело условное? Мне кажется, этот вопрос
и существовать не может. Вопрос не в красоте того или другого про-
изведения, а в чувстве красоты, в потребности красоты, а это чув-
ство, эта потребность суть стихии, общие всем людям. Что нужды,
что китаец любуется картиной без перспективы, или последованием
звуков, для нас непонятным, — дело в том, чго он любуется, что
он находит удовлетворение своей потребности изящного. Не за что
обвинять китайца—у него одинаков с нами право любоваться
красотой по-своему; одним с нами законом руководится его чув-
ство,— разница лишь в материальном представлении; его взглядом
на искусство умалплиеь ли его права на звание человека?

' Там an, стр. 7.

Основание красоты не в природе, но в духе человеческом.
Лествице различных степеней духа человеческого параллельна лест-
ница его произведений.

1823—1825 гг. П. W. Саку лип, тп. I, ч. 1, стр, 162.

Человек так же выше своего произведения, как элементы выше
предметов, ими производимых. С трудом можем дойти от физики
Законы изящною и поэтическое произведение

предмета до элементов, но еще труднее от произведения к человека,
ибо произведение человека столь же выше произведений природы,
сколько человек выше элементов.

1831 ». Искусства. Бумаги Одоевского, переял. 38.

Там, где наиболее отразились силы души человеческой, — то
произведение выше.

Тал же.

А поэзия? Философическим ножом вы раскрыли состав ее, рас-
секли таинственные связи, которыми соединяются ее стихии и разо-
брали их, оцифровали, положили под стекло; вы взрыли пепел
индийский п греческий; вы отчистили ржавчину на кольчугах сред-
них веков и в кладбище истории хотели отыскать жизнь поэтиче-
скую. Вы пытаетесь начертать теорию живописи, а еще не решили
вопроса: отчего мы невольно всякую степень красоты приравниваем
к красоте человека?

1830 г, « русские ничи.», стр. ty..

Искусство есть произвольное, ничем не стесняемое выражение
предметов. Наука есть то же выражение, но приспособленное к том»
или другому воззрению.

1830-си. Бумаги Одоевского, перепл. '20.

Материалы для жизни художника одни; его произведения. Будь
он музыкант, стихотворец, живописец, — в них найдете его дух, его
характер, его физиономию, в них найдете даже те происшествия,
которые ускользнули от метрического пера историков... Нот минут
непоэтических в жизни поэта; все явления бытия освещены для
него незаходимым солнцем души его, и она, как мемнонова статуя,
беспрерывно издает гармонические звуки...

1833 ?. Себастиан Бал. «Русские ночиъ. стр. 247.

Вы легко отдаете себе отчет в назначении н употреблении реме-
сленного произведения, домашней утвари, над растением вы уже
задумываетесь, человека уже растолковать себе не умеете; что же
найдете сказать о высшем произведении высшего на земле события —
о художественном деле? Исследовать, оценить художников сделалось
привычно в нашем веке; целые книги написаны о том, чтобы растол-
ковать, почему изящное в таком-то произведении действительно
изящно. Не вижу большой пользы в таких исследованиях. Кто не
открыл в душе своей тех событий, которые ждут художественного
поцелуя, — для того эти исследования непонятны. Собирать ошибки
и заблуждения поэта есть византийский педантизм; думать, что можно
кому-либо писать по образцу поэта, есть ребячество, в которое
могли впгст» лишь французы. Куда привело пх изучение великах
образцов? I'elude des grands snaHree? К тому, что вечная божествен-
ная сила тже невозможна на этом языке, в его растленные буквы
пе вмэщзетея никакая высокая мысль и сказанная на этом языке
кажется пустою фразою.

Прел великим художником важно и полезно лишь одно чувство:
благоговение! Приступайте к нему с сердцем [яеуаз5.], не. мудрствуя
лукаво. Be дерзайте у пего спрашивать, почему он так сделал, а не
иначе. Спросите об ртом у самого себя, п если можете отвечать на
сей вопрос, то благодарите бога, что он открыл вам важную тайну
своего творения. Такого рода чувство в особенности полезло для
вас самих, ибо опо возводит вашу душу на высшую ступепь; оно
полезно и для ваших читателей, потому что силою сочувствия можете
также возвысить и их душу не по словам вашим, по по собствен-
ному их процессу, которому вы дали только закваску.

183S—1839 гг. Неоконченная статья о Пушкине.

Бумаги Одоевского, перепл. S3.

Поэтическое произведение есть явление высочайшей гордости
«еловечсского духа: человек присваивает себе право творить. Поэти-
ческий грех не есть грех обггече ловеческий; он совершен вне мира —
г< потому прощен быть не может. Дурной поэт никогда не может ни
исправиться, ни возбудить сострадания, подобно человеку просто
несчастному и даже преступному.

1810-е ti. Психологические заметки. г.Соврелеакгеко, 18'13, т, XXXII, стр. 315.

ЕДИНСТВО ИСКУССТВ

Для паук и искусств существует точно такое же единое общее
мерило, каков нуль для математики.

1824 г. Примечание к письму В. Кюхельбекера.
ъМн&мозина» .1824, ч. 1, стр. 63,

Цель всех его изысканий—доказать, что под этими чертами, мод
Этими гаммами кроется таинственный язык, дсееле почти неиз-
вестный, но общий всем художникам, — язык, без знания которого,
ко его мнению, нельзя попять нм поэзия вообще, пи какого-либо
изящного произведения, ни характера какого-либо поэта. Наш иссле-
дователь хвалился, что ему удалось найти смысл нескольких выра-
жений этого языка и ими объяснить жизнь многих художников; он
не шутя уверял, что такое-то движение мелодии означало грусть
поэта, другое — радостное для него обстоятельство жизни; такое-то
.созвучие говорило о восторге; такая-то кривая линия означала
молитву; таким-то колоритом выражался темперамент живописца
и проч. Чудак преважно рассказывал, что оп трудится над соста-
влением слсвзря этих иероглифов, и уже впоследствии, при этом
пособии, издаст неправленые и дополненные биографии разных
художников; «ибо, — присовокуплял он с самый настойчивым педантиз-
мом,— эта работа очень многосложна и затруднительна: для совер-
шенного познания внутреннего языка искусств необходимо изучить
все без исключения произведенья художников, а отнюдь не одних
знаменитых, потому что, — прибавлял он, — поэзия всех веков и всех
народов есть одно и то ясе гармоническое произведение; всякий
художник прибавляет к нему свою черту, свой Звук, свое слово;
часто мысль, начатая великим поэтом, договаривается самым посред-
ственным; часто темную мысль, зародившуюся в простолюдине,
гений выводит в свет пе мерцающий; чаще поэты, разделенные
временем и пространством, отвечают., друг другу, как отголоски
между утесами: развязка Илиады хранится в «Комедии» Данте;
поэзия Байроне есть лучший комментарий к Шекспиру; тайну
Рафаэля ищите в Альберте Дюрере; страсбургская колокольня —
пристройка к египетским пирамидам; симфонии Бетховена — второе
колено симфоний Моцарта... Все художники трудятся над одним
дедом, все говорят одним языком: оттого все невольно донимают
друг друга; но простолюдин должен учиться этому языку, в ноте
лица отыскивать его вырал:енпя... так делаю я, так п гам советую;»
Впрочем, наш исследователь надеялся скоро привести свою работу
к окончанию.

183i г. Себастиан Бах. «Русские иония, стр. 242.

— Скажите, сделайте милость, как перевести по-русски слово
солидарность (sol idcitas)?

— Очень легко — круговая порука, — отвечал ходячий словарь.

— Близко, а не то! Мне бы хотелось выразить буквами тот пси-
хологический закон, по которому ни одно слово, произнесенное
человеком, ни один поступок не забываются, пе пропадают в мире,
но производят непременно какое-либо действие; так что ответствен-
ность соединена с каждым словом, с каждым повпдимому незнача-
щим поступком, с каждым движением души человека.

— Об ртом надобно написать целую книгу.

1838 ». Из ро пана, утонувшего в Леже, Эпиграф к еЛсивому -мертвецу".

Соч., ч. 3, стр. 9S,

Истинный предмет всякой народной, самой по себе выросшей
эпопеи суть ее отдельные части, слившиеся между собою не по
общему предмету, но го общему чувству. Нечто подобное мы нахо-
дим в собрании стихотворений поэта Языкова, на которого рассу-
дительные критики сердились, зачем он не пишет длинной поэмы;
в его книге видите мелкие отдельные стихотворения, разнообразные
формою, писанные без порядка, без видимой связи; прочтете все
вместе-—это целая поэма, в которой говорит одно общее чувство,
развившее себя ты всех возможных направлениях.

18'11 (?) Oi’eim- а 6c3hi.itвиной пзэ.пе. Йу.илии [ip невского.
Эго стремление облекать в символы внутреннее бытие свое нахо-
дится v всех народов; и как каждый парод имеет в себе нечто осо-
бенное', так и символы каждого имеют особенный характер. Этот
характер преимущественно отражается в народных песнях. Будучи
явлением поэтической жизни, общей какому-либо народу, они растут
и множатся вместе с ним, прививаются к каждому его действию,
превращают историю в поэзию; у одного народа срастаются в эпо-
пею, какова, например, Илиада, у другого становятся пищею для
человека, который сжимает их в свой собственный индивидуальный
характер, каковы Ариост. Шекспир.

1811 ». Опыт о безиненной лоэ.ие. Бумаги Краевскто,

Незавич-пмо от отдельных лип, производящих то, что вообще
называется литера турою, каждый самобытный народ в целости тво-
рит свою эпопею более или мепее полную, более пли менее со-
мкнутую. Такая эпопея есть поэтическое воплощение всех элементов
народа, выражение его идеального характера, его быта, эго радостей,
его печалей, наконец, его собственного суда над самим собою.
Таковы, например, русские песни; при внимательном рассмотрении
нельзя по убедиться, что в них дело идет об одном и том ж£ герое,
об одной и той же героине; они не названы, ибо всякий знает их
безыменное имя. Это имя — человек, какой представляется человеку
в данной стране и в данную эпоху. Все эти песни, сказания суть
отрывки из одной п той же классической поэмы, в которой отчет-
ливо сохранено единство происшествия, то есть жизнь человека,
иредставлеквая с различных сторон поэтического воззрения. Один
завел песню, другой ее продолжает.

ZS-И-е я. Опыты рассказа о древних и новых преданиях. Соч.. ч. 3, стр. 13.

ИСКУССТВО И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Ничего нет гаже, пак корова с...т в природе, а она прекрасна
в картине славного живописца.

J<?2(z—1821 и. Дневник студента. Бу.птц Одоевского, первая. 95.

В изащнсм мире нам нравится и ужасное.

18‘20-е п. Гномы XIX столетия. Там же, перет.л. 9.

Того, что есть в поэзии, вы никогда пе отыщете в действитель- '
ной жЕ?пи, но, наоборот, вы не найдете никогда в поэзии того,
что есть в действительной жизни; так, напрпмер, поэт представляет
вам Швейцарию, или вы сами [несколько слов заклеено], смотря на
прекрасное местоположение, приходите в поэтическое состояние,—
но поживите в хижине на снежной горе, и вы найдете все житей-
ские горести: семейный раздор, труд, скука, которая может прои-
зойти от [леразй.] природы. беспрестанно находящейся перед глазами.
Никогда эта жизнь не доставит вам того чувства наслаждения, кото-
рое возбуждается или описанием поэта, или вамп самими самопро-
извольно.

1830-г »». II. II. Саку .ти. rr. I. v. 1, стр. М8.

Искусство подражать природе не можап я скорее соглашусь, ч < о
природа должна подражать искусству: одно так же нелепо, как дру-
гое. Кажется, что в искусстве [перазб.] ромаиа — может подражать
человеческой жизни, п поэтому многие советуют описывать в романе
все подробности ежедневной жизни и говорят, что точное описание
дня одного человека было бы самым интересным романом: согласен,
но описывайте же все дни его, чтобы копия была сходна с ориги-
налом, не ограничивайтесь описанием внешних действи)?, слов, но
опишите пружины, ими действующие, опашите миллионы различных
мыслей и чувств, из которых каждое произошло от миллиона различ-
ных воспоминаний, пз коих каждое в свою очередь произошло от
миллиона различных обстоя! ельств. расположения духа и проч., и проч.,
и которые все с быстротою, для вас незаметною, заставили вас сделать
такой-то поступок, сказать такие-то слова. Только описав все сии
пружины, вы сможете сказать, что описали природу; но сие нп
a pricri, нп a posteriori невозможно; подражая природе или описы-
вая ее, вы будете только описывать какие-то раздробленные члены,
будете описывать лишь занавеску, а не то, что за нею делается, но
никогда не перенесете в свое произведение того, что составляет
главное свойство природы: целость, полноту. Такая целость может
быть лишь в искусстве, когда на него смотрим как на особенный
мир, имеющий свои особенные свойства в законы; а законы сии
совершенно противоположны природе. Сия в одно мгновенье заклю-
чает века и пространства; искусство, напротив, каждое мгновение
изучает как произведение веков и пространства.

1831 г. Бумаги Олоссекаго, перепл. 38.

Кто имеет право сказать готтентоту, что его Веаера хуже Меди-
цейской? Ему можно сказать только, что его Венера длл нас чудо-
вище,— что он равным образом имеет право сказать нам. Яо отчего
нам нравится Медицейекая Венера, ему — готтентотская? — оттого,
что каждая из них соответствует степени, или, лучше, сфере, в кото-
рой мы или готтентот находимся, которые различаются как 1 от 2,
2 от 3 и так далее.

Там же.

Что, если человек поверит рассказам о совершенстве природы
и отнимет от нее свою руку, необходимую для ее существования?

1830-е и. Там же, перенл. 30.

Бах знал только одно в этом мире — свое искусство; все в при-
роде и жизни — радость, горе — было понятно ему только тогда,
когда проходило сквозь музыкальные звуки; ими он мыслил, ими
чувствовал, гми дышат Себастиан; все остальное для него было
ненужно и мертво. Я верю тему, что Тальма в минуту сильнейшей
скорби невольно подходил к зеркалу, чтобы посмотреть, какие мор-
щдаы опа произвела на лице его. Таков должен быть художник —
таков был Бах; подписывая денежную сделку, он зшетпл, что буквы
его имени составляют оригинальною, богатую мелодию, п написал
на нее фугу; услышав первый крик своего младенца, он обрадовался,
но не мог не исследовать, к какого рода гамме принадлежали звуки,
км слышанные; узнав о смерти своего истинного друга, он закрыл
лицо рукою—и через минуту начал писать погребальный Motetto.
Не обвиняйте Баха в печув< твите льностп: оп чувствовал, может быть,
глубже других, по чувствовал по-своему; это были человеческие
чувства, но в мире искусства.

1834 1. Саоастиан Бах. ^Русские начин, стр. 287

Человеку дана привилегия творить особый мир, где он может
соединять основные элементы в какой хочет пропорции, даже в их
настоящем естественном равновесии; этот мир называется искусством,
поэзиею; важный мпр, ибо в нем человек может найти символы того,
что совершается, или должно бы совершаться внутри и вокруг его;
но зодчие этого мира часто вносят и в него ту несоразмерность
между стихиями, которою они сами страждут, пе замечая того; другие
же счастливцы строят сей мпр так же бессознательно, как и первые,
п неожиданно в сем мире отражаемся та гармония, которая звучит
в дуп:е самих зодчих; древность выразила этот замечательный акт
человеческой деятельности именем Амфвона.

1830-е Л. «Русские» ночи, стр. 414.

Не говорите, что ваши лица не суть произведения фантазип, что
они должны быть истинны, ибо списаны вами с природы со всею
точностью: тем хуже! Ваши описания верны п прекрасны, как могут
быть верны и прекрасны хороню нарисованные котлеты и другие
съестные припасы фламандской школы! Пишите просто собственные
записки, не гоняйтесь за фангазнею и не называйте их романом:
тогда ваша книга будет иметь интерес всякой летописи.

1836 г. Нак пишутся у пае -романа. аСссреленкиг:», 1836, т. Ш, стр. 50.

Ллтаратура, попреки общепринятому мнению, есть всегда ныра-
женпе прошедшего.

г. О еразюде >: xpvt семеним, sajietue.nou в невесте'i литературе.
Соч,, ч. 3, стр. 366.

Напыщенный, нарумяненный XVII век любил идиллическую поэ-
зию нежных пастушков и пастушек, Век грубого терроризма гонялся
за придворным утонченным волокитством; наш коммерческий век —
вех расчета п сочленил—требует в литературе кровавых страстей
е фанатизма. Лукреппя Борг ия на сцене — и газеты, такие, которые
наполняются известиями, например, с том, каким образом однажды
поутру банкир Ротшильд, завертывая пакет, застнул куда-то сверток
ассигнаций, — эти явления отвечают друг другт: они ле могли слу-
читься в разные века.

1840-еи. Пси^оло.ические заметка. «Современник», 1843, т. XXXII, стр. 318.

Недалеко время, когда наука и искусство должны изменить свое
значение. Рано или поздно опыт заставит человека отказаться от
убеждений того странного фантома, которому дали название разума,
рассудка и т. д.; человек начинает замечать, что, по несовершенству
слова, силлогизм есть не иное что. как умерщвление мысли; чело-
век уже не в состоянии играть в ту игрушку, которая занимала
древних софистов и схоластиков; он чувствует, что за силлогизмом
существует нечто другое, что силлогизм не удовлетворяет души че-
ловеческой, ке наполняет ее. Мы обманываем себя, когда думаем,
что какое-либо доказательство вывели одним рассудком; при реше-
нии задачи на нас необходимо действовало и самопроизвольное по-
буждение; недостаточность языка человеческого способствует сему
обману. Самые строгие доказательства науки производят на человека
действие лишь тогда, когда душа ого придет в сочувствие с душою
сочинителя: тогда только выражения его будут понятны читателю,
ибо невыразимое в сочинителе найдет свое дополнение в читателе;
читатель сам договорит недосказанное сочппятелем. Но произвести
сие чувство может одна поэзия; следственно в наш век наука должна
быть но эти ческою.

Нс под каким условием поэзия или искусство могут существовать
в наше времдг? Человек пе верит и поэзии; вымысла для него недо-
статочно; Илиада ему скучна; оп. требует от поэзии того, чего не
каходит в науке, существеикости, словом — науки; ныне поэзия, чтобы
достигнуть своей цели, пробудить сочувствие в душе человека, должна
встречать человека у порога его дома, заговорить с ним о его до-
машних горестях, о средствах поправить его семейные обстоятель-
ства, о том, что его окружает, словом, о ею индивидуальном сча-
стии; для сего п&эт должен знать все подробности человеческой
жизни,, начиная от познаний ума до последней физической пужды!

Словом, поэзия должна быть ученою, обнимать целый мир не в умо-
зрении только, по в действительности: рто иастннктуалъно понимают
поэты нашего времени; они чувствуют, что в наше время поэт не-
вежда невозможен. Наше время есть прпуготовление к новой форма
души человеческой, где поэзия с наукою сольются коедино.

- Там ясе, стр. 122.

Поэт непременно должен заниматься естественными науками-
Иначе он обживется в своем идеальном мире и примется находить
и в нем несовершенства.

ясс, стр. 318.
В истории встречаются лица вполне символические, которых жизнь
есть внутренняя история данной эпохи всего человечества;* встре-
чаются происшествия, разгадка которых может означить, при Извест-
ной точке зрения, путь, пройденный человечеством по тому или дру-
гому направлению; не все доказывается мертвою буквою летописца;
не всякая мысль, не всякая жизнь достигает полного развития, как
ио всякое растение достигает до степени цвета и плода; но возмож-
ность сего развития тем не уничтожается; умирая в истории, оно
воскресает в поэзии.

В глубине внутренней жизни поэту встречаются свои символи-
ческие лида и происшествия; иногда сими символами, при магиче-
ском свате вдохновения, дополняются исторические символы, иногда
первые совершенно совпадают со вторыми; тогда обыкиовенно думают,
что поэт возлагает па исторические липа, как на очистительную
жертву, свои собственные прозрения, свои надежды, свои страдания;
напрасно! поэт лишь покорялся законам и условиям своего мира;
такая встреча есть случайность, могущая быть и не быть, ибо для
души, в ее естественном, то есть вдохновенном состоянии, находятся
указания вернейшие, нежели в пыльных хартиях всего мира.

Таким обрезоу, могут существовать отдельно и слитно истериче-
ские и поэтические символы; те и другие истекают из одного источ-
ника, но живут разною жизпию; одни жизнию неполною, в тесном
мире планеты, другие — ж=?зиию безграничною, в бесконечном царстве
поэта; но — увы! и те, и другие хранят внутри соба под несколькими
покров о ми заветную тайну, может быть недосягаемую для человека
в сей жизни, но к которой ему позволено приближаться.

Пе вините художника, если под одним покровом он находит еще
другой покров, по той же причине, почему вы пе обвините химика,
зачем он с первого раза пе открыл самых простых, но и самых от-
даленных стихай вещества, ем исследуемого. Древняя надпись на ста-
туе Изиды: «Никто еще пе видал лица моего»—доныне не потеряла
-своего значения во всех отраслях человеческой деятельности.

1890-е и. Предисловие к «Сочинениям*., ч. 1, стр. V.

порт И ОБЩЕСТВО

Совершенствование!— Добродетель мудрого! — ты. в которой по-
глощаются и благотворительность, и милосердие, и любовь к ближ-
нему!— Он не может стремиться к тебе и в то же время не быть
милосердым, не благотворить человечеству, но ты — единая цель
пламенного его стремления!

1899- «. Деръиш. «Четыре аломыи>, стр. 18.

Спокойствие есть удел философа, беспокойство, плотская деятель-
ность—удел поэта. Поэт пременяется, подобно бесчисленным изме-
11о»т и общество

нениям токов, философ одинаков, он всех их подчиняет одной гар-
монии.

1329-е п. Гнома XIX столетия. Бумаги Одоевского, псреил. 9.

Поэт — пророк. В минуту вдохновения он познает сигнатуру пе-
риода того времени, в котором живет он, и показывает дель, к ко-
торой должно стремиться человечество, дабы быть на естестееянои
пути, а не на противоестественном. Все прочие люди только испол-
нители.

1830-е w, {Заметки,] Там же, перепл. 58.

Поэт... Поэт есть первый судия человечества. Когда в высоком
своем судилище, озаряемый купиной несгораемой, он чувствует, что
дыхание бурно проходит по лицу его, тогда читает он букву века
в светлой книге всевр.чной жизни, провидит естественный путь че-
ловечества и казнит его совращение. Ныае ли вещий судья в состоя-
нии произнести неумытный суд свой? Ныне лп, когда он сходит со
ступеней своего престола так низко, что страждет вместе с другими,
что делит с людьми скорбный хлеб нищеты душевной, и забывает,
: до престол его, где его царственная трапеза, сомневается в ее су-
ществовании?

1336 г. «Русские печи» стр. tXl.

Эго сочувствие, этот род безотчетного обожания, производимое
в людях художником или поэтом, есть явление важное, и чем безот-
четное эю чувство, тем предмет его должен быть возвышеннее;
Это род религиозного акта, совершаемого душою в своем неприступ-
ном святилище.

1838—1838 ег. Неоконченная статья о Пушкине.

Бумаги О доем кого, пе.репл. 83.

Вы напрасно хотите на человеческий язык перевести жазнь
поэта, [остановить] каждое мгновение его жизни, дать ему ферму,
найти ев значение, как тщетны доныне все усилия естествоиспыта-
телей заметить минуту, когда появляется первый лист жизни из
прозябающего зерна.

lax же.

Есть люди, которые хотят разбирать по частям жизнь художника,
отгадывать, зачем он избрал тот или другой предмет, зачем он не
избрал такой именно. По большее число мало обращает внимания на
эти обстоятельства, сводящие поэта на степень обыкновенного чело-
века, они безотчетно любуются великим художником, ибо оп говорит
нм тем языком, которого нельзя передать словами, беседует с теми
силами, которые [звучат] в безднах души, которые человек ппогда
сам в себе не ощущает, но которые поэт ему должен высказать,
чтобы оп их понял.

17 Писателя о литературе, с
Что пишется в наших книгах, то в книгах и остается; между
наукою и жизнью, между литературою и жизнью, между поэзией и
жизнью — целая бездна. И каждая половина развилась своим особым
образом п получила своп законы, свои условия, свой язык, и между
тем обе живут вместе, как два расстроенные инструмента у глухих
музыкантов — знай, играют! Оттого п слышится такая чудная гармо-
ния, что хоть вон беги. Подите, растолкуйте им, что литература
и жизнь, как в порядочном доме кабинет и гостиная, две необходи-
мые вещи в бытии человечества, что одна не может быть без другой;
отделить совершенно литературу от его жвзни и его жизнь от ли-
тературы все равно, что в дождливую ночь вынести фонарь без свечи
пли свечу без фонаря. Поставьте, господа, свечку в фонарь! По-
кройте, господа, фонарем свечку! Нечего насмехаться над теми, ко-
торые хотели бы навести мост над бездною!.. Лучшие пз наших
литераторов благородно приносили в жертву службе — свою литера-
турную жизнь, свою литературную славу, свои минуты вдохновения:
еловом, все счастье своего бытия. Это благородное самопожертвова-
ние отдалило их от той деятельности, которою живет литература
народа.

1840 >. Записки ллп моего прапраенука. «Отеч. Записки»,
1840, т. XIII, ч. 3, стр. 8.

Нет! Мы не лишены творчества; оно, напротив, сильнее у нас,
нежели у других народов, но оно в зародыше; нашей литературе (за
немногими исключениями), как я сказал выше, недостает отличитель-
ного характера, физиономии. Ты узнаешь немецкую страницу по
глубокомыслию, английскую — по юмору, французскую — по остро-
умию,— по какнм признакам ты угадаешь русскую страницу?.. Ты
улыбаешься, любезный праправнук, потому что ты видишь в рус-
ской странице соединение всего того, что разменено для других на-
родов на мелкую монету; ты видишь ясно, что наше мнимое подра-
жание было только школою, вышедши из которой, мы перегнали
учителей. Но это видишь ты, а не мы; для нас многие, весьма мно-
гие страницы богаты лишь отрицательными признаками!

От этого нет у нас сочувствия между жизнью и литературою; ли-
тературные вопросы, распри, открытия, — все это не касается до
литераторов; даже иной и литератор разделяется на две половины,
нз которых одна смеется над другою; что делается в литературе, того
не знают в свете.

Там же.

Нравственный инстинкт требует развития, как всякая другая сила
человека; удивляются, отчего поэзия ныне ослабевает в действии
своем на общество? Но есть ли у нас особое воспитание для поэтов?
Общество образует чиновников, воинов, правоведов, ремесленников,
но для поэта нет воспитания. Душа его не сохраняется в той независи-
мой чистоте, которая может нас довести до высшего развития нравствен-
него инстинкта; есть такие ощущения в душе человека, которые
действуют на всю душу симпатически п как бы отнимают у нее од:п
или две из сфер ее деятельности, как кайля опиума, принятая в же-
лудок, дает превратное действие мозговым органам. Человек, однажды
заразившийся известною болезнью, сохраняет ее па всю жизнь и даже
передает детям. Высокую мысль имел Шиллер, представив в Жанне
д’Арк силу пророчества, исчезающую от одного земного взгляда. Где
же поэту у нас прожить безгрешно? где он может достигнуть до
своей самобытности? Поэтический дух в нем действует; но не про-
ницая до самого себя, выражает чувства, возбужденные в нем при-
родою, возбужденные выражением чувства других людей, — себя, этого
евятплкща человечества, он не выражает. Вместо звания действова-
теля, он носит звание воспринимателя. Его поэтический дух пре-
ломляется обо все, его окружающее, и мы видим одни косвенные
лучи его. Недаром у многих народов поэты составляли особенную
касту или соединяли свое звание со званием жрецов.

ISiO-e и. Иеклвло/кчсскиг ламгтки. нСваременти;". IS-'t3,:u. Д А Ml. -irti. 75.

Чтоб быть литератором, надобно:

во-первых — быть человеком,

2-е—уметь управляться с выражением так, чтобы оно было уей-
ствятельно выражением мыслей,
3-е — иметь самые мысли.

Как нп широко это определение, не все даже пишущие по-
дойдут под него. Кто похвалится, что соединяет все три условия,
[яеразб.] все права на звание литератора......Первое условие — быть

человеком — предполагает в литераторе сочувствие со всем человече-
ским, где, в какое время и в каком бы виде оно ни находилось.
Следственно не имеет права иа звание литератора тот, кто равноду-
шен к бедствию и страданию человеков, где и когда бы они ни
были...

Но нельзя любить того, чего не знаешь; следственно знание всего
человека в всей природы — вот мастерская литератора!

1845 и Неоконченная статья «Что такое литератор?*.

&\Maui Олослсною. лерепл. 8^

Наконец: неужель художник заперт в художественной сфере? не-
ужели та могучая творческая сила, что дана ему при рождении, не
должна проникать и за пределы этой сферы? ведь там приволье
большое, раздолье широкое! — «Я сегодня уж слишком заработался,—
говорил Питт, — дайте мне другой портфель». Такие слова может,
даже обязан повторить каждый, свыше одаренный человек, — будь
он художник, ученый, служака, промышленник. Даровитая организа-
ция эластична, она не имеет права вкопать свой талант в землю, она
должна пустить его в куплю, где бы ни привелось. А работы на земле
много, да и работа неотложная, многообразная; всех зовет она; в
юного и старого, на всех ее хватит, и все ей нужно, м часто именно
л*
то, чем господь одаряет’ художника; без эстетической стихии ничто
не спорится; одной механикой и дельной мышеловки не состроить.

1896 I. Недовольно. 31., 1866 (спьд. оттиск), стр. 2,

ТВОРЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС

От самых юных лет я увидел бездну, разделяющую мысль от вы-
ражения. Увы, никогда я не мог выразить душа своей; никогда того,
что представляло мне воображение, я не мог передать бумаге; на-
пишу ли?—играют — пе то!., не только не то, что я чувствовал,
даже не то, что я написал. Там пропела мелодия оттого, что низкий
осмесленпик не прпдумал поставить лишнего клапана; там неспоспый
фаготист заставляет меня переделывать целую симфонию оттого, что
его фагот пе выделывает пары басовых нот; то скрипач убавляет
необходимый звук в аккорде оттого, что ему трудно брать двойные
ноты. — А голоса, а пение, а репетиции ораторий, опер?.. О! этот
ад до сих нор в моем слухе! — Но я тогда еще был счастлив: иногда,
я замечал, па бессмысленных исполнителей находило какое-то вдох-
новение; я слышал в их звуках что-то похожее на темную мысль, запа-
давшую в мое воображение: тогда я был вне себя, я исчезал в гар-
монии, мною созданной. Но пришло время, мало-по-малу тонкое ухо
кое стало грубеть; еще в нем оставалось столько чувствительности,
что оно могло слышать ошибки музыкантов, но опо закрылось для
красоты; мрачное облако его объяло, — и я не слышу более своих
произведений, — не слышу. Луиза!.. В моем воображении носятся
целые ряды гармонических созвучий; оригинальные мелодии пере-
секают одна другую, слпваясь в таинственном единстве; хочу выра-
зить— все исчезло: упорное витцество не выдает мне ни единого
звука,—грубые чувства уничтожают всю деятельность души. О! что
может быть ужаснее этого раздора души с чувствами, души с душою!
Зарождать в голове своей творческое произведение и ежечасно уми
рать в муках рождения!.. Смерть души! как страшна, как жива эта
смерть!

1830 г. Последний квартет Бетховена. «Русские ночи». стр. 193.

Самые ясные для нас мысли суть те, которые мы передать пе
можем.

183G-e «. Бумаги Одоевского, перепл. 53.

Тот не поэт, кто понимает то, что он пишет, в вдохновение ко-
торого вмешивается рассудок. Поэт лишь тот, кто есть простое ору-
дие, в которое провидение влагает мысли, пепопятпые для орудия.

Там оке, перепд. 54,

Главнейшая ошибка теории классицизма состояла в том, что по
оной сочинитель должен был не прежде приступать к сочинению,
как охолод?вши и рассчитывая все его дары математически. Рассудок
всегда в своих расчетах основывается на прошедших опытах своих
или чужих, п оттого сочинитель, составлявший по сей теории смету
своего здания, невольно был холодным подражателем своих предше-
ственников.

1832 t. Л. IT. Сакулин, in. I, ч. 2, стр. 369.

Наши романтики, думая, что они освободились от цепей класси-
цизма, не придерживаясь его правил, не освободились от привычки
к предшествующим расчетам a froid. Как жалок Шатобриан, когда
он силится доказать, что в своих les Martyrs ни одно его действую-
щее лпцо не скажет слова, не покажет носа без предварительного
его расчета, и как оттого скучна его прекраспая по предмету поэма.
Что бы вы сказали о музыканте, который, вместо того, чтобы писать
прямо партитуру, стал бы наперед отыскивать приличные пассажи
на каждом инструменте оркестра? Сочинение было бы, может, очень
правильно, но куда бы делся огонь — жизнь сочинения! Бетховен
писал партитуру прямо, пораженный своею мыслпю, — и невольно,
сам не зная как, порождал новые эффекты инструментов, прежде
ему самому неизвестные. Так и во всяком роде сочинения. Поражен-
ный сильным впечатлением должен писать тотчас, не медля, п из ею
темной мысли разовьются новые явления, для него самого неожидан-
ные, крывшиеся в индивидуальности его духа.

Там же, стр. 370.

Для романа нужно — знаете ли что? нужно немножко поэзии.
Романисту-поэту предмет романа является неожиданно, сомнамбули-
чески; он преследует его, мучит его, как живой человек; когда поэт
пишет — он пишет, забывая о самом себе, он живет в лицах, им
созданных, самые его собственные мысли, незаметно для него са-
мого, сливаются с лицами, им выводимыми на сцену.

1836Лак пишутся у нас романы. аСовре.качшцу>, 1836, in. Ill, стр. 19.

Инстинктуальная поэтическая деятельность духа отлпчна от ра-
зумной в образе свопх действий, но в существе своем одинакова.

1830-е и. II. Н. Саку ли и, т. I, ч. 2, стр. 212.

Вдохновение, жизнь поэтическая не есть особенный, случайный
болезненный порыв души человека, но естественное его состояние.

1811 I. (?) Опыт о безыменной поэме. Бумаги Лрасвского.

Как иноземец, забывший язык своего отечества, в мппуту силь-
ного движения духа невольно начинает говорить на родном языке
своем, пришедши в естественное свое состояние, д)ша невольно,
незаметно для нее самой, старается удержать, остановить эти
минуты, дать им осязаемый образ-

Там же.
Самые жестокие страдания суть страдания необъяснимые, не-
изглаголаккые; кто умел рассказать — тот уже отделил их от себя
в половину.

13и0-е «. Бу мат Одоевскою, перелл. 53,

Лишь страдания выжимают из души светлую, живую, плодонос-
ную МЫСЛЬ.

1ИЗ «. Там же.

ФАНТАЗИЯ И ВООБРАЖЕНИЕ

Но не в этом ли беда наша? не оттого ли, что предки наши
давали больше воли своему воображению, не оттого ли и мысли их
были шире наших, и обхватывая большее пространство в пустыне
бесконечного, открывали то, чего нам ввек не открыть в нашем
мышином горизонте.

1830-е н. Реторта. .Пестрые сказкил, стр. 9.

Фантастическая сказка есть произведение воображения в по-
хмелье. Море по колено: язык развязывается, все чувства, хранив-
шиеся на дне души, — старые и новые, зрелые и недозрелые, бьют
некою наружу. Можно человека угадать по одной фантастической
сказке.

18‘Ю‘С п» Психологические заметки. «.Современник», 1843, т. XXXII, стр. 312»

Необходимо хоть на некоторое время верить в фантастическое
для того, чтобы и читатели поверили фантастическому рассказу.

1850-е гг. П. Н. Саку лип, т. I, ч. 2, стр. 345.

Разумеется, я по обижаюсь нисколько, когда сравнивают меня
с Гофманом, а, напротив, принимаю это сравнение за учтивость,
ибо Гофман всегда останется в своем роде человеком гениальным,
как Сервантес, как Стерн; и в моих словах нет преувеличения, если
слово гениальность однозначительно с изобретательностью: Гофман
же изобрел особого рода чудесное; знаю, что в наш веж анализа
и сомнения довольно опасно говорить о чудесном, но между тем
этот элемент существует и поныне в искусстве; например: Ватер —
тоже человек без всякого сомнения гениальный.— убежден, что опера
почтя невозможна без этого странного элемента, и музыканту нельзя
на согласиться с таким убеждением; Гофман нашел единственную
нить, посредством которой этот элемент может быть в наше время
приведен в словесное искусство; его чудесное всегда имеет две сто-
роиы: одну чисто фантастическую. другую — действительную; так
что гордый читатель XIX века нисколько не приглашается верить
безусловно в чудесное происшествие, ему рассказываемое: в обста-
новке рассказа выставляется все то, чем это самое происшествие
может быть объяснено весьма просто, — таким образом, и волки
целы, н овцы сыты; естественная наклонность человека к чудесному
удовлетворена, а вместе с тем не оскорбляется и пытливый дух ана-
лиза: помирить эти два противоположные элемента было делом
истинного таланта.

1850-е п. Примечание к ^Русским ночами, стр. 14.

Наукой раздвинулась область фантазии, и материал поэзии приу-
множился таким богатством, какое не могло и войтп в голову Юпи-
тера, хотя бы в ней сидела Минерва. Как бедны и ничтожны все
декорации Фебовой колесницы с ее Аврорами, Горами, Фаэтонами,
хоть, например, пред страницей Гумбольдта, где говорится о сол-
нечных системах, несущихся в пространство, как пыль, гонимая
ветром! Что значит движение бровей Зевеса пред Гершелем, когда
он, по его собственному живописному выражению, вычерпывал
звездные пространства и достигал до звезд, от которых самый свет,
па земле не подчиняющийся времени, доходит до нас в течение
столетий, тысячелетий, так, что звезда погасла тому уже сто, тысячу
лет, а мы еще ее видим. Всякая языческая фантазия (имеющая, не
спорю, историческое значение) не бледнеет ли перед этой, поистине
поэтической действительностью. Кто же виноват, если поэты не
добывают сих сокровищ из новых рудников, не возводят сих сокро-
вищ в художественное создание!., мы не видим еще и приступа
к этой новой художественной деятельности. Следовательно, нечего
пока печалиться о Гомерах и Софоклах. Поэзия еще впереди,—
и в ее мире нет для нас права на отдых и успокоение... недовольно!
недовольно!

1866 г. Недоводыю, М., 18€6 (отд, ощлгиск), стр. 8.

ЯЗЫК

Ты часто толкуешь, что различие слога низкою от высокою зави-
сит единственно от того—высоки или низки мысли, им выражаемые;—
мой дядька и Г. В, утверждают, что есть слова низкие и высокие.

Словами низкими можно лишь назвать те слова, которые выра-
жают низкие понятия, высокими—напротив; но таких слов весьма
мало; большую часть слов нельзя отнести ни к тому, ни к другому
разряду, ибо понятие каждого слова определяется понятиями слов
окружающих; так, например, слово уцелеть в выражении: ягодка
уцелела на дереве—может быть названо низким, и напротив, высо-
ким в выражении: уцелеть от руки сильною. Слово осталося, по—пе-
ременилася мысль, коей одежда—слог.

1824 г. Письмо в Москву к В. Кюхельбекеру,
« Мнемозина», 1824, ч. 2, стр. 173.
Хорошее во всяком роде трудно и легко; легко для гения, трудно
для простого дарования, которое также может возвышаться до гения.
Но в двух родах романа к трудности вымысла присоединяется труд-
ность выражения; эти два рода: роман в нравах высшего обще-
ства и самого низшего. Представить разговор человека высшего
общества трудно, ибо у него часто пробежат в душе самые сильные
бури, а он для их выражения употребит самое незначущее слово.
Сколько усилий потребно романисту для того, чтобы читатель понял
значение этого слова; как для сего надобно рассказать всю историю
жизни его выговорившего. Человек низшего класса также имеет свою
скрытность, но в другом роде; он вам говорит совсем не то, что
он думает или что хочет сказать, и от того повидимому говорит бес-
смыслицу. Когда вы в самом деле, так сказать, наяву, ее услышите, —
она рассмешит вас и только; но в мире искусства-другие законы,—
здесь бессмыслица остается просто бессмыслицею. Чтобы выразить
эту черту, без которой характер разговора простолюдина будет
всегда не полон, надобно для выражения сей черты найти такую
речь, которая бы соответствовала и характеру простолюдина, и тре-
бованиям искусства. Это до сих пор понимали немногие романисты,
а из русских (извините!) -— никто, кроме сочинителя Шпоньки, и от-
того у них разговор простонародный просто глуп. Так, например,
в разбираемой нами повести Иван Иванович спрашивает у бабы:
«Какое это ружье?» — баба отвечает: «кажись, железное». — У Ивана
Ивановича вертится в голове, как бы подучить это ружье, и очень
бы ему хотелось получить у нее совета, что ему сделать в этом слу-
чае,— но вместо того эта мысль получает у него следующее выра-
жение: «отчего ж оно железное?»

1833—1835 гг. Начало статьи о Гоголе. чН. В. Гоголь.
Материалы и исследования*, т. I, .1., 1936, стр. 223.

В обществе действуют сильные страсти — страсти, от которых
люди бледнеют, краснеют, желтеют, занемогают и даже умирают;
но в высших слоях общественной атмосферы эти страсти выража-
ются одною фразою, одним словом условным, которого, как азбуку,
нельзя ни перевесть, ни выдумать. Романист, в котором столько
совести, что он не может решиться выдавать алеутский разговор
за язык общества, должен знать в совершенстве эту светскую
азбуку, должен ловить эти условные слова, потому что, повторяю, их
выдумать невозможно: они рождаются в пылу светского разговора,
и приданный им в ту минуту смысл остается при них навсегда, flo
где поймать такое слово в русской гостиной? Здесь все русские
страсти, мысли, насмешка, досада, малейшее движение души выра-
жаются готовыми словами, взятыми из богатого французского запаса,
которым так искусно пользуются французские романисты и которым
©ни (талант в сторону) обязаны большею частью своих успехов.

1831 », Княжна Мими, Соч., ч, 2, стр. 339,
Отчего одно и то же слово, произнесенное двумя различны-
ми людьми, производит различное действие? Например, слова «сме-
лей», «бодритесь» имеют совершенно различное значение в устах
труса и в устах храбреца, особенно в минуту действительной
опасности, даже тогда, когда окружающие не знают характера
сих лиц.

Предположим, что характеры лиц, произносящих слова, известны
слушателям; хотя каждый из них произнесет одао и то же слово,
но слушатели в обоих случаях придадут сим словам особое значе-
ние, то есть к сказанному слову присовокупят особый мир, состав-
ленный из действий, мыслей и чувств оратора. Но для каждого
(труса или храбреца) присовокупить особый мир — что же рю зна-
чит? Если одно и то жо слово в усгах розных людей имеет разные
значения, то очевидно, что оно ни для того, ни для другого не
может сложить полным выражением ею мысли.—Для того, чтобы
это слово служило полным, искренним выражением мысли каждого,
необходимо, чтобы они имели познание об ораторе, имели к нему
сочувствие (знали ли обстоятельства его жизни или по наружным
признакам). Следовательно есть язык, скрывающийся вод обыкно-
венным языком, — единственно понятный язык и который не выра-
жается словами. Это инсгикктуально понимали и древние, говоря:
Si vis mo Here, dolendum est prinnm esse tibi.* По сему автор не
откровенный, не пишущий от души, никогда не может произвести
действие на читателей, а если иногда и производит, то потому, что
переводят его слова не па его язык.

1830—18%0-е. п» Бумаги Одоевском, перепл. 55»

Многие писатели, желая расцветить, оживить свое произведение,
кидаются в метафоры; от сего происходит только бомбаст. Есте-
ствепни, человек употребляет метафору, когда для новых мыслей
и чувств у него недостает выражений: желая как-нибудь дать тело
своему внутреннему ощущению, оп собирает разные предметы при-
роды по закон}' сродства ее с Д)хом человеческим. От сего у наро-
дов мало просвещенных, и особенно у находящихся па первой
точке просвещения, то есть когда человека поражают новые мысли,
но он еще не отдал себе в них отчета, — язык всегда метафо-
рический. Наоборот, много метафор и у людей, желающих выра-
зить мысль новую, девственную; чем глубже и, следственно, чем
яснее эта мысль, тем труднее ее выразить. В обеих случаях недо-
статочен язык обыкновенный.

18^0-е п. Пс»< тропические заметки. «Современник*, 1813, т. ХХХ1>, стр. ЗЮ.

* Перевод: Если ты хочешь, чтобы я плакат, надо страдать сгиоку [Гора-
ций, Агз poetica).
КОМПОЗИЦИЯ. СЮЖЕТ. ХАРАКТЕРЫ

Главный характер должен развиваться во все продолжение пьесы,
каждое новое обстоятельство, каждое слово должно давать ему новый
оттенок, следственно только при обозрении всех действий лица
можно постигнуть ею характер во всей полноте.

1825 1. Замечания на суждения W. Дмитриева. alHocx. Телеграф--,

1825, ч. 3, Л? 10, стр. 3.

Упоминая о Загоскине, вы говорите, что планы его комедий не
новы. Здесь слово план чрезвычайно неопределенно. Относите
вы к плаву постепеннее развитие главного характера или интригу —
не знаю. Если вы понимаете план, как сказано в первом случае, то
ваше суждение о Загоскине совершенно неправильно, ибо его харак-
теры: добрый малый, богач — особенно первый — новы совершенно.
Если же — как в последнем случае, то я с вами согласен; обстоятель-
ства, в которых он ставит свои характеры, слишком обыкновенны,
и оттого кажутся старыми; он занимается более отделкою характе-
ров; но это-то, по моему мнению, и составляет его главнейшее
достоинстве, ибо признаюсь, что не вижу необходимости интриги
в [таком] драматическом сочинении, думаю даже, что она препят-
ствует к достижению цели.

1825 1. (?) Мысли, родившиеся при чтении «Полярной Звезды».
Бумаги Одоевского.

Знаете ли, как большая часть читателей читает ваши романы?
Они перескакивают через самые вам дорогие мысли, опыты и наблю-
дения и ищут в вашем романе именно того, что вам казалось вто-
ростепенный, то ость романа.

1836 1. Кан пишутся у нас романы. «Соерененник», 1836, т. 111, стр. 50.

Живое действует живым образом: самые отвлеченные мысль —
когда они срослись с созданным лицом, когда составляют его соб-
ственность,— интересуют всякого читателя и производят сильное
действие, и вот вам пример: в Дон-Кихоте вы найдете глубокие,
даже отвлеченные мысли, которые, если бы отделить от этого лица,
были бы сухи и недоступны для большей части читателей; но эти
мысли, естественно, принадлежат лицам, выведенным на сцену: оттого
эти мысли, даже апофегмы, не скучны, но понятны всякому,
проходят в душу и производя!' свое впечатление.

Там же.

Одна из труднейших задач в экономии романа — соединить лица,
которых взаимное соприкосновение было бы интересно.

1540-е w. Бумаги Одоевского, перепл. 55.
Существенное различие между эпопеею и драмою может бшь
определено таким образом: в драме поэт совершенно отделен от
действующих .шп; каждое из них должно существовать самобытно;
характер каждого должен составлять особый мир, резко отличный
от мира других характеров; в эпопее поэт рассказчик; действующие
лица характеризуются его собственным характером; нам интересны
не столько сами лива, сколько то, как понимал их поэт; мы при-
влечены его точкою зрения, тогда как в драме мы сами становимся
на сию точку. Эт° различие основывается на самой природе че-
ловека: мы или видим сами, или нам рассказывают, в первом случае
мы скептики, мы судим сами; для рассказа же необходима вера
в рассказчика.

18*0-е ??. Психологические заметки. «Современник». 1843, т. XXXII, стр. 315.

Какал недоделанность у всех наших талантов— всякое действую-
щее лидо у них является только Соном.

IS'6‘5 i Дневник. .Лит. Насле^ствпв, 1935,, !S 22—24, '.пр. 189.

Источниками для напечатаниях выше высказываний Одоевского послужили:
«Русские ночи», М/, 1913.

Сочинения, ч. 1—3, СПб., 1844.

«Четыре аполога», М-, 1824

«Пестрые сказки с красным слоев ом», СПб., 1833.

«Недовольно», М., 1866.

Альманах «Мнемозина», 1824; журналы: «Вестник Европы», 1823; «Мосвея-
скив Телеграф», 18'25; «Отечестееные Записки», 1840: «Русский Арткв», 1879;
«Современен!:», 1836 и 1853, т. XXXII; сб. «Н. В. Гоголь. Материалы п исследо-
вания» (Акад. Наук. Литературный архив), т. I, Л., 1936, п «Литературное
Наследство», М„ 1935, № 22- 2-4; книга П. Н. Сгкулина «Из истории русского
идеализма. Князь В. Ф. Одоевский», т. I, ч. 1 и 2, М., 1913.

Неопубликованный материал извлечен пз бумаг Одоевского и Краезского,
хранящихся в Государственной Публичной Библиотеке имени Салтыкова-
Щедрина в Лениш раде.
НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

1809 — 1852

Сравнительно редкие критико-теоретические выступления Гоголя имеют
первостепенное значение для понимания как собственных его произведении,
так а всей литературной борьбы, активным участником которой он был.

Уже в числе первых опытов Гоголя был отклик на только что вышедшего
«Бориса Годунова» Пушкина - несколько восторженных, скорее лирических,
чем критических стр а иг и. Личное знакомство и литературное сближение
с Пушкиным вовлекло было Гоголя в непосредственную литературную поле-
мику. В о,паем из первых ме писек к Пушкину — от 21 августа 1831 г.—
Гоголь, под влиянием уже известной ему статьи Пушкина-Косичкипа, наме-
чает свой проект пародийной критики аа Булгарина и Орлова. «Проект
вашей ученой критики удивительно хорош,—отвечает ему Пушкин.—Ео
вы слишком ленивы, чтоб привести его в действие». Действительно, в тече-
ние всей первой половины 30-х годов Гоголь не выступил как критик
ак разу. Статья о Козлове,— единственный, кажется, в эти годы опыт крити-
ческой статьи,— осталась ненапечатанной. 7 апреля 183Д г. Пушкин записал
в дневник: «Гоголь, по моему совету, начал историю русской критики»;
об этом начинании ничего больше не известно. Но, подготовляя к печати в том
же 1834 г. сборник «Арабески», Гоголь включил в него замечательную
статью «Несколько ело» о Пушкине», где не только дана была проницатель-
ная оценка Пушкина, по высказаны были и общие литературные взгляды
Гоголя. Существенны для понимания эстетической позиции Гоголя т?.кж₽
статьи «Арабесок» о живописи н архитектуре.

В тоже время Гоголь горячо откликается на предложение Погодина уча-
ствовать в новом московском журнале, причем убеждает Погодила сделать
журнал боевым, ^нашпиговать» его смехом—»и, главное, никак пе колоть
в бровь, а прямо в глаз». Новый журнал — «Московский Наблюдатель» —
не оправдал надежд Гоголя. С гем большей энергией принялся Гоголь в 1830 г.
за сотрудничество в пушкинском «Современнике». В статье «О движении
журнальной литературы в 1834 и 1835 годах» ом со всей резкостью выступил
против «литературного безверия п литературного невежества», царпвшихв «Биб-
лиотеке для Чтелия» и других органах гомиерческоп и реакционной журнали-
стики. В другой большой статье— «Петербургские записки 1836 гола»—автор
«Ревизора» берется за реформу театра, за реалистическую комедию, за народ-
вую оперу — против «надутых и холодных» мелодрам и пошлых водевилей.

В заграничный период своей жизни Гог ель отходит от активной критико-
полемической деятельности. Но в его произведениях, написанных в кенце
30-х — начале 40-х годов, и прежде всего в «Мертвых душах», поставлен и ряд
теоретических проблем. Выделяется здесь знаменитое наняло VH главы -
подлинный литературный манифест и вместе с тем блестящая характеристика
собственного творчества. «Ревизор» в новом издании (1841) был сопровожден
«Отрывком из гисьма к одному литератору» (т. е. Пушкину) — замечатель-
ным автокомментарием, раскрывающим метод создания типических характеров
в его самых существенных чертах. Наконец, четырехтомное собрание сочине-
ний 1842 г. было завершено «Театральным разъездом».. По выражению Белин-
ского, «рта пьеса есть как бы журнальная статья в поэтически-драматически»
форме»; здесь нс только отражены пападкп, вызванные «Ревизором», но выска-
заны и мысли Гоголя о драматическом творчестве, о художественной сатире,
о значении литературы.

Этими теоретическими заявлениями начала 40-х годов Гоголь как бы подвел
итог своему основному' творческому периоду. К последнему периоду жизни
Гоголя относится его критическая статья — письмо «О Современнике», начало
«Учебной книги словесности», а также литературные статьи «Выбранных
мест из переписки с друзьями» — в том числе большая статья «В чем же нако-
нец существо русской пеэзип п в чем ее особенности», с характеристиками
русских поэтов и драматургов от Ломоносова до современвппоа. Отдельные
мысли и оценки во всех статьях этого времени нередко глубоки и топки,
новее они подчинены реакцпонно-нецпоаа диетической идеологии, и это необ-
ходимо должно быть учтено ирп их критическом анализе. Особое значение
из теоретических работ Гоголя этой поры имеют автобиографические стра-
ницы «Четырех писем о Мертвых душах» и «Авторской исповеди» — с суще-
ственными вопг-занпями о процессе собственного творчества и об истории
создания важнейших своих произведении.
НАРОДНОСТЬ. РЕАЛИЗМ И ПРОСТОТА ИСКУССТВА,
ПОЭЗИЯ «ОБЫКНОВЕННОГО»

ПУШКИН

При имени Пушкина тотчас осеняет мысль о русском националь-
ном поэте. В самом деле, никто из поэтов наших не выше его и не
может более назваться национальным; это право решительно при-
надлежит ему. В нем, как будто в лексиконе, заключилось все богат-
ство, сила и гибкость нашего языка. Он более всех, он далее раз-
двинул ему границы и более показал все его пространство. Пушкин
есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление
русского духа: эго русский человек в его развитии, в каком он,
может быть, явится через двести лет. В нем русская природа, рус-
ская душа, русский язык, русский характер отразились в такой же
чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт
на выпуклой поверхности оптического стекла.

Самая его жизнь совершенно русская. Тот же разгул и раздолье,
к которому иногда, позабывшись, стремится русский и которое всегда
нравится свежей русской молодежи, отразились на его первобытных
годах вступления в свет. Судьба, как нарочно, забросила его гуда, где
границы России отличаются резкою, величавою характерностью, где
гладкая неизмеримость России прерывается подоблачными горами
и обвевается югом. Исполинский, покрытый вечным снегом, Кавказ,
среди знойных долин, поразил его; он, можно сказать, вызвал силу
души его и разорвал последние цепи, которые еще тяготели на свобод-
ных мыслях. Его пленила вольная поэтическая жизнь дерзких горцев,
пх схватки, их быстрые, неотразимые набеги; и с этих пор кисть его
приобрела тот широкий размах, ту быстроту и смелость, которая так
дивила и поражала только что начинавшую читать Россию. Рисует ли
он боевую схватку чеченца с казаком — слог его молния; он так же
блещет, как сверкающие сабли, и летит быстрее самой битвы. Он
один только певец Кавказа: он влюблен в него всею душою и чув-
ствами; он проникнут и напитан его чудными окрестностями, южным
небом, долинами прекрасной Грузии и великолепными крымскими
ночами и садами. 31 ожет быть оттого и в своих творениях он жарче
и пламеннее там, где душа его коснулась юга. На них он невольно
означил всю силу свою, и оттого произведения его, напитанные Кав-
казом, волею черкесской жизни и ночами Крыма, имели чудную,
логическую силу: им изумлялись дажете, которые не имели столько
вкуса и развития душевных способностей, чтобы быть в силах пони-
мать его. Смелое более всего доступно, сильнее и просторнее раздви-
гает душу, а особливо юности, которая все еще жаждет одного не-
обыкновенного. Ин один поэт в России не имел такой завидной
участи, как Пушкин; ничья слава не распространялась так быстро.
Все кстати и некстати считали обязанностью проговорить, а иногда
исковеркать какие-нибудь ярко сверкающие отрывки его поэм. Его
имя уже имело в себе что-то электрическое, и стоило только кому-
нибудь из досужих марателей выставить его на своем творении, уже
оно расходилось повсюду.

Он при самом начале своем уже был национален, потому что
истинная национальность состоит не в описании сарафана, по в самом
духе народа. Поэт даже может быть и тогда национален, когда опи-
сывает совершенно сторонний мир. но глядит на него глазами своей
нацисиальпой стихии, глазами всего народа, когда чувствует и гово-
рит так, что соотечественникам его кажется, будто это чувствуют
и говорят они сами. Если должно сказать о тех достоинствах, кото-
рые составляют принаддежяость Пушкина, отличающую его от других
поэтов, то они заключаются в чрезвычайной быстроте описания
и в необыкновенном искусстве немногими чертами означить весь
предмет. Его эпитет так' отчетист и смел, что иногда один заменяет
целое описание; кисть его летает. Его небольшая пьеса всегда стоит
целой поэмы. Вряд ля о ком из портов можно сказать, чтобы у него
в коротенькой пьесе вмещалось столько величия. простоты и силы,
сколько у Пушкина.

Но помегнио его поэмы, писанные им в то время, когда Кавказ
скрылся от пего со всем своим грозным величием и держявно-воз-
ноеящеюся из-за эблак вершиною, и он погрузился в сердце России,
в ее обыкновенные равппчы. предался глубже исследованию жизни
и нравов своих соотечественников и захотел быть вполне националь-
ным поэт-ом,— его иормы уже не всех поразили тою яркостью и осле-
пительною смелостью, какими дышит у него все, где ни являются
Эльбрус, торцы, Крым и Грузия.

Явление это, кажется, не так трудно разрешить. Будучи поражены
смелостью его кисти п волшебством картин, все читатели его, обра-
зованные и необразованные, требовали наперерыв, чтобы отечествен-
ные и исторические происшествия сделались предметом его пеэзип,
позабывая, что нельзя теми же красками, которыми рисуются горы
Кавказа и его вольные обитатели, изобразить более спокойный
и гораздо менее исполненный страстей быт русский. Масса публики,
представляющая в лице сроем нацию, очень странна в своих жела-
ниях; она кричит: «изобрази нас так, как мы есть, в совершенной
истине, представь дела наших предков в таком виде, как они были».
По попробуй поэт, дослушпый ее велению, изобразить все в совер-
шенной истине и так, как было, она тотчас заговорит: «это вяло,
это слабо, это нехорошо, эго нимало не похоже на то, что было».
Масса народа похожа в ртом случае на женщину, приказывающую
художнику нарисовать с себя портрет совершенно похожий; по горе
ему, если он не умеет скрыть всех ее недостатков! Русская история. —
я не говорю о последнем ее направлении со времена императоров, —
слишком мало вмещает в себе живости; характер народа был слиш-
ком бесцветен, разнообразие страстей мало было ему известно. Поэт
не виноват; но и в пароде тоже весьма извинительное чувство при-
дать больший размер делам своих предков. Поэту оставалось два
средства: или натянуть, сколько можно выше, свой слог, дать евлт
бзссильпсму, говорить с жаром о том, что само в себе пе сохраняет
сильного жара, тогда толпа почитателей, толпа народа — на его сто-
роне, а вместе с ним и деньги; или быть верну одной истине: быть
высоким там, где высок предмет, быть резким и смелым, где исхмнне-
резкое е смелое, быть спокойным и тихим, где ге кипит происше-
ствие. По в этом случае прощай, толпа! ее пе будет у пего, разве
когда самый предмет, изображаемый им, ужо так велпк и резок, что
не может не произвести всеобщего энтузиазма. Первого средстве не
избрал порт, потому что хотел остаться поэтом н потому что у вся-
кого, кто только чувствует в себе искру сьятого призвания, есть
тонкая разборчивость, не позво ляющая ему выказать свой талант
таким средством. Никто ве станет спорить, что дикий горел в своем
воинственном костюме, вольный, как воля, сам себе и судья, и царь,
гораздо ярче какого-нибудь пьяного заседателя, и, несмотря на то”
что он зарезал своего врага, притаясь в ущеяьи, или выжег целую
деревню, одна коже он более поражает, сильнее возбуждает в нас
участие, нежели наш судья в истертом фраке, запачканном табаком,
который невинным образом, посредством справок и выправок, пустил
ао миру множество всякого рода крепостных и свободных душ.—
До тот и другой, они оба—явления, принадлежащие к нашему миру:
они оба должны иметь право на наше внимание, хотя до естествен-
ной причине то, что мы реже видим, всегда сильнее поражает наше
воображение, и предпочесть необыкновенному обыкновенное есть
болыпе ничего, кроме нерасчет порта — нерасчет перед его много-
численною публикою, а не перед собою: он ничуть не теряет своего
достоинства, даже, может быть, еще более приобретает его, но только
в глазах немногих истинных ценителей.

.. .Сочинения Пушкина, где дышит у него русская природа, так
же тихи и беепорывны, как русская природа. Их только может совер-
шенно понимать тот. чья душа носит в себе чисто-русские элементы,
коку Россия родина, чья душа так нежно организована и развилась
в чувствах, что способна понять неблестящие с виду русские песня
и русский дух; потому что чем предмет обыкновеннее, тем выше
нужно быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное, и
чтобы это необыкновенное было, между прочим, совершенная
астина.

...В мелких своих сочинениях, этой прелестной антологии, Пуш-
кин разноеторонен необыкновенно м является еще обширнее, виднее,
нежели в поэмах. Нексторые пз этих мелких сочинений так резко-
ослепительмы,.что их способен понимать всякий, но зато большая
часть из них, и притом самых лучших, кажется обыкновенною для
многочисленной толпы. Чтобы быть досгупну понимать их, нужно
иметь слишком тонкое обоняние, нужен вкус выше того, который
может понимать только одни слишком резкие и крупные черты... Это
собранве его мелких стихотворений—ряд самых ослепительных кар-
тин. Э*о чот ясный мир, который так дышит чертами, знакомыми
одним древним, в котором природа выражается так же живо, кап
в струе какой-нибудь серебряной реки, в котором быстро и ярко
мелькают ослепительные плечи или белые руки, пли алебастровая
шея, обсыпанная ночью темных кудрей, или прозрачные грозди»
винограда, или мирты и древесная сень, созданные для жизни. Тут
все: и наслаждение, и простота, и мгновенная высокость мысли,
вдруг объемлющая священным холодом вдохновения читателя. Здесь
нет этого каскада красноречия, увлекающего только многословием,
в котором каждая фраза потому только сильна, что соединяется
с другими и оглушает падением всей массы, но если отделить ее,
опа становится слабою и бессильною. Здесь пет красноречия, здесь
одна поэзия: никакого наружного блеска, все просто, все прилично,
все исполнено внутреннего блеска, который раскрывается не вдруг;
все лаконизм, каким всегда бывает чистая поэзия. Слов немного, ко
они так точны, что обозначают все. В каждом слове бездна простран-
ства; каждое слово необъятно, как поэт. Отсюда происходит то, чтс
эти мелкие сочинения перечитываешь несколько раз, тогда как
достоинства этого не имеет сочинение, в котором слишком просве-
чивает одна главная идея.

1832—1834 ч. Несколько слов о Лушкине.

В музыке огромнейшая часть ее невыразима и безотчетна.
Музыкальные страсти — не житейские страсти; музыка иногда только
выражает, или, лучше сказать, подделывается под голос наших стра-
стей, для того, чтобы, опершись на них, устремиться брызжущим
и поющим фонтаном других страстей в другую сферу. Замечу только,
что меломания более и более распространяется. Люди такие, которых
нпкто не подозревал в музыкалдном образе мыслей, сидят нзотлучно
в «Жизни за даря», «Роберте», «Норме», «Фенелле» и «Семирамиде».
Оперы даются почти два раза каждую неделю, выдерживают несчетное
множество представлений, и все-таки иногда трудно достать билет.
Уж не наша лп славярская певучая природа так действует? И не есть
ла это возврат к вашей старине после путешествия по чужой земле
европейского просвещения, где около пас говорили все непонятным
языком и мелькали все незнакомые люди, — воз«ратна русской тройке,
с заливающимся колокольчиком, с которым мы, иривенав па богу
и помахивая шляпой, говорим: «В гостях хорошо, а дома лучше!»

Какую оперу можно составить из наших национальных мотивов!
Покажите мне народ, у которого бы больше было песев. Наша Укрэйаа
звеннг песнячи. По Волге, от верховья до моря, на всей веренице
влекущихся барок заливаются бурлацкие песни. Под песни рубятся
из сосновых бревеп избы по всей Руси. Под песни мечутся и? рук

Писатели о литературе, т. I.
в руки кирпичи, и, как грибы, вырастают города. Под песни баб
пеленается, женится и хоронится русский человек. Все дорожное,
дворянство п недворянство, летит под песни ямщиков. У Черного
моря безбородый, смуглый, с смолистыми усами казак, заряжая
пищаль свою, поет старинную песню; а там, на другом конце. верхом
па плывущей льдпве, русский промышленник бьет острогой кита,
затягивая песню. У вас ли не из чего составить своей оперы? Опера
Глинки есть только прекрасное начало. Он счастливо умел слить
в своем творении две славянские музыки; слышишь, где говорит рус-
ский и где поляк: у одного дышит раздольный мотив русской песни
у другого — опрометчивый мотив польской мазурки.

1837 ». Петербургские- записки 1836 г. аСсвремеккик», 1837, JfS 2.

Петербургские балеты блестят. Кстати о балетах вообще. Поста-
новка балетов в Париже, Петербурге и Берлине ушла очень далеко; но
надо заметить, что совершенствуется в них только богатство костюмов и
богатство декораций; самая же сущность балета, изобретение его, нейдет
в ряд с его постановкой; балетные композиторы очень мало нового
показывают в танцах. До сих пор мало характерности. Посмотрите,
народные танцы являются в равных углах мира: испанец пляшет не
так, как швейцарец, шотландец, как теньеровский немец, русский не
так, как француз, как азиатец. Даже в провинциях одного и того же
государства изменяется танец. Северный русс не так пляшет, как
малороссиянин, как славянин южный, как поляк, как финн: у одного
танец говорящий, у другого бесчувственный; у одного бешеный, раз-
гульный, у другого спокойный; у одного напряженный, тяжелый,
у другого легкий, воздушный. Откуда родилось такое разнообразие
танцев? Оно родилось из характера народа, его жизни и образа
занятий. Народ, проведший горделивую и бранную жизнь, выражает
ту же гордость в своем танце; у народа беспечного и вольного та же
безграничная воля и поэтическое самозабвение отражаются в танцах;
народ климата пламенного оставил в своем национальном танце ту
же негу, страсть и ревность. Руководствуясь тонкою разборчивостию,
творец балета может брать из них, сколько хочет, для определения
характеров пляшущих своих героев. Само собою разумеется, что, схва-
1ивши в них первую стихию, он может развить ее и улететь несра-
вненно выше своего оригинала, как музыкальный гений из простой,
услышанной на улпце, песни создает целую поэму. По крайней мере, \
танцы будут иметь тогда более смысла, и, таким образом, может более
образно отразиться этот легкий, воздушный и пламенный язык, доселе
еще несколько стесненный и сжатый.

Там яке.

Никогда, однакож, даже в среде одушевленных и жарких пре-
ний, происходивших в кружке по поводу современных литературных
и жизненных явлений, не покидала его лица постоянная, как бы
приросшая к нему, наблюдательность. Оп, можно сказать, не разде-
вался никогда, и застать его обезоруженным не бы.о возможности
Зоркий глаз его постоянно следил за душевными п характеристиче-
скими яслепияьп в других; он хотел впдеть даже я то, что легко
мог предугадать. Сколько было тогда подмечено в некоторых общих
приятелях мимолетных черт лукавства, мелкого искательства, кото-
рыми трудолюбивая бездарность старается обыкновенно вознаградить
отсутствье производительных способов; сколько разоблачено ритори-
ческой пышности, за которой любит скрываться бедность взгтяда
и понимания, сколько открыто скудного житейского расчета под мас-
кой приличия и благонамеренности.' Все это составил до потеху кружка,
которому немалое удовольствие доставлял и тогдашний союз денежных
интересов в литературе со всеми его изворотами, войнами, триум-
фами и победными ыэршамп! Для Гоголя как здесь, так и в других
сферах жизни ничего нс пропадало даром. Он прислушивался к заме-
чаниям, описаниям, анекдотам, наблюдениям своего круга и, случа-
лось, пользовался имп. В ртом, да и в свободном изложении своих
мыслей и мнений круг работал па пего. Однажды при Гоголе рас-
сказан был канцелярский анекдот о каком-то бедной чиновнике,
страстном охотнике за птицей, который необычайной экономией
и неутомимыми, усаленными трудами сверх должности накопил сумму,
достаточную на покупку хорошего лепажевсксго ружья рублей в 200
(асе.). В первый раз, как ка маленькой своей лодочке пустился он по
Финскому заливу за добычей, положив драгоценное ружье перед
собою ва нос, оп находился, по его собственному уверению, в каком-то
сгмсзабвеняи и пришэл в себя только тогда, как, взглянув на нос. не
увидал своей обновки. Ружье было стянуто в воду густым тростни-
ком, через который он где-то проезжал, и все усилия отыскать его
были тщетны. Чиновник возвратился домой, лег в постель и уже не
вставал: он схватил горячку. Только общей подпиской его товарищей,
узнавших о происшествии и купивших ему новое ружье, возвращен
он был к жизни, но о страшном событии он уже не мог никогда
вспоминать без смертельной бледности на лице... Все смеялись
анекдоту, ем евшему в основании истинное происшествие, исключая
Гоголя, который выслушал его задумчиво и опустил голову. Анекдот
был первой мыслью чудней повести его «Шинель», и она зарони-
лась в душу его в тот же самый вечер. Поэтический взгляд на
предметы был так свойственен его природе и казался ему таким
обыкновенным делом, что самая теория творчества, которую он
излагал тогда, отличалась поэтому необыкновенной простотой. Он
говорил, что для успеха повести и вообще рассказа достаточно,
если автор о пи пет знакомую ему комнату и знакомую улицу.
«У кого есть способность передать живописно свою квартиру, тот
может быть и весьма замечательным автором впоследствии» —говорил
он. На этом основании он побуждал даже многих из своих друзей
принятьем за писательство. Но если теория была слишком проста
и умалчивала о многих качествах, необходимых писателю, то критика
Гоголя, наоборот, отличалась разнообразием, глубиной и замечахель-
ной многосложностью требований. Не говоря уже о том, что он
угадывал по инстинкту всякое не живое, а придуманное лицо, со-
знаваясь, что оно возбуждает в нем почти такое же отвращение, как
труп или скелет, но Гоголь ненавидел идеамничание в искусстве
прежде критиков, возбудивших гонение на него. Он никак не мог
приучить себя ни к трескучим драмам Кукольника, которые тогда
хвалились в Петербурге, ни к сентиментальным романам Полевого,
которые тогда хвалились в Москве. Поэзия, которая почерпается в созер-
цании живых, существующих, действительных предметов, так глубоко
понималась и чувствовалась им, что он, постоянно и упорно удаляясь
от умников, имеющих готовые определения на всякий предмет,
постоянно и упорно смеялся над ними и, наоборот, мог проводить
целые часы с любым конным заводчиком, с фабрикантом, с масте-
ровым, излагающим глубочайшие тонкости игры в бабки, со всяким
специальным человеком, который далее своей специальности и ничего
не знает. Он собирал сведения, полученные от этих людей, в свои
записочки, — и они дожидались там случая превратиться в части чуд-
ных поэтических картин. Для него даже мера уважения к людям
определялась мерой их познания и опытности в каком-либо отдель-
ном предмете. При выборе собеседника он не запинался между остро-
умцем, праздным, даже, пожалуй, дельным литературным судьею
и первым попавшимся знатоком какого-либо производства. Он тот-
час становился лицом к последнему.

В. В. Анненков. Литературные воспоминания. «Academia*, 1928, стр. 66.

СОВРЕМЕННАЯ ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА

Но рассмотрите внимательнее издававшиеся в последние два года
журналы; уловите главную нить каждого из них: сей-то нити и не
сыщете. Развернувши их, будете поражены мелкостью предметов,
вызвавших толки их. Подумаете, что решительно ни одного важного
события не произошло в литературном мире. А между тем:

1) Умер знаменитый шотландец [Вальтер Скотт], великий деепи-
сатель сердца, природы и жизни, полнейший, обширнейший гений
XIX века.

2) В литературе всей Европы распространился беспокойный,
волнующийся вкус. Явились опрометчивые, бессвязные, младенче-
ские творения, но часто восторженные, пламенные — следствия
политических волнений той страны, где рождались.73 Странная,
мятежная, как комета, неорганизованная, как она, эта литература
волновала Европу, быстро облетела все углы читающего мира. Пусть
эти явления будут всемирно европейские, хотя они отражались
и в России; рассмотрим литературные явления чисто русские.

3) Распространилось в большой степени чтение романов, холод-
ных, скучных повестей, и оказалось очень явно всеобщее равно-
душие к поэзии.
4) Вышли новыми изданиями Державин, Карамзин, гласно тре-
бсваешке своего определения и настоящей, верной одеппи так, как
и все прочие старые писатели наши, ибо в литературном мире нет
смерти, и мертвецы так же вмешиваются в дела наши и действую!
вместе с нами, как и живые. Они требовали возвращения того, что
действительно им следует; спи требовали уничтожения неправого
обвинения, неправого определения, бессмысленного, повторенного
в продолжение нескольких дет и повторяемого доныне.

Но екаделп ли журналы паши, руководимые строгим размыш-
лением, что такое был Вальтер Скотт, в чем состояло влияние его,
что такое французская современная литература, отчего, откуда она
произошла, что было поводом неправильного уклонения вкуса,
и в чем состоял ее характер? Отчего поэзия заменилась прозаиче-
скими сочинениями? На какой степени образования стоит русская
публика, и что такое русская публика? В чем состоит оркгвиаль-
ность и свойство наших писателей?

Напрасно в этом отношении читатель станет искать в них новых
мыслей или каких-нибудь следов глубокого, добросовестного изу-
чения. Вальтер Скотта у нас только побранили. Французскую литера-
туру одни приняли с детским энтузиазмом, утверждали, что модпыо
писатели пронпкяули тайны сердца человеческого, дотоле сокровен-
ные для Сервантеса, для Шекспира.. . другие безотчетно поносили
ее, а между тем сами писали во вкусе той же школы еще с боль-
шими несообразностями. Вопросом, отчего у нес в болидом ходу
водяные романы и повести, вовсе не занялись, а вместо того вдо-
бавок напустили и своих еще собственных. О вашей публике ска-
зали только, что она почтенная публика и что должно подписываться
па все журналы и разные издания, ибо их может читать и отец
семейства, и купец, и воип, и литератор; о Державине, Карамзине
и Крылове ничего не сказали или сказали то, что говорит уездпый
учитель своему ученику, и отделались пошлыми фразами.

О чей же говорили наши журналисты? Они говорили о ближай-
ших и любимейших предметах: они говорили о себе, они.хвалили
в своих журналах собственные свои сочинения; они решительно
были заняты только собою, на все другое они обращали какое-то
холодное, бесстрастное внимание. Великое и замечательное было как
будто невидимо. Иг равнодушная критика обращена была на те пред-
меты, которые почти не заслуживали внимания.

В чем же состоял главный характер этой критики? В ней очень
явственно было заметно:

1) Пренебрежение к собственному мнению. Почти никогда
не было заметно, чтобы критик считал свое дело важным я при-
нимался за него с благоговейном и предварительным размышлением,
чтобы, водя пером своим, думал о небольшом числе возвышепно-
образоьанных современников, перед которыми он должен дать ответ
в каждом своем слове. Журнальная критика по большей частп была
каким-то гаерством. Как хвалили книгу покровительствуемого автора?
Не говорили просто, что такая-то книга хороша или достойна вни-
мания в таком-то и в таком-то отношении, совеем нет. «Эта
книга, — говорили рецензенты, — удивительная, необыкновенная,
неслыханная, гениальна», первая на Руси; продается по пятнадцати
рублей; автор выше Вальтер Скотта, Гумбольдта, Гете, Байрона. Возь-
мите, переплетите и поставьте в библиотеку вашу; также и второе
издание купите и поставьте в библиотеку: хорошего не мешает иметь
и по два экземпляра». Большая часть книг была расхвалена без вся-
кого разбора и совершенно безотчетно. Если счесть все те, которые
попали в первоклассные, то иной подумает, что нет в мире богаче
русской литературы, и только через несколько времени противопо-
ложные толки тех же самых рецензентов о тех же самых книгах
заставят его задуматься п приведут в недоумение. Та же самая
неумеренность являлась в упреках сочинениям писателей, про-
тив которых рецензент питал ненависть или ноблагорасдоложепие.
Так же безотчетно изливал он гнев свой, удовлетворяя минутному
чувст ву.

2) Литературное безверие и литературное невежество. Эти два
свойства особенно распространялись в последнее время у нас в лите-
ратуре. Нигде не встретишь, чтобы упоминались имена уже окончив-
ших поприще писателей наших, которые глядят на нас в лучах
Славы, с вышины своей. Ни один из критиков не подпал благого-
вейно глаз своих, чтобы их приметить. Никогда почти не стоят
на журнальных страницах имена Державина, Ломоносова, Фэн-Визпна,
Богдановнча, Батюшкова. Ничего о влиянии их, остающемся, еще
заметном. Никогда они даже не брались в сравнение с нынешнею
эпохой, так что наша эпоха кажется как будто отрублена от своего
корня, как будто у нас вовсе нет начала, как будто история про-
шедшего для нас пе существует. Это литературное невежество рас-
пространяется особенно между молодыми рецензентами, так что
вообще современная критическая литература совершенно похожа
на наносную. Be успеет пройти год — другой, как толки, вначале
довольно громкие, уже безгласные, неслышные, как звук без отго-
лоска, как фразы, сказанные на вчерашнем бале. Имена писателей,
уже упрочивших славу свою, и писателей, еще требующих се, сде-
лались совершенною игрушкою. Один рецензент роняет тех, кото-
рых поднял его противник, и все. это делается без всякого разбора,
без всякой идеи. Иное имя бывает обязано славою своею ссоре
двух рецензентов. Не говоря о писателях отечественных, рецензент,
о какой бы пустейшей книге нп говорил, непременно начнет Шекс-
пиром, которого он вовсе пе читал. Но о Шекспире пошло в моду
говорить — итак, подавай нам Шекспира! Говорит он: «С сей точки
начнем мы теперь разбирать открытую перед нами книгу. Посмот-
рим, как автор наш соответствовал Шекспиру», а между тем раз-
бираемая книга чепуха, писанная вовсе без всяких притязаний
па соперничество с Шекспиром, и сходствует разве только с духов
и образом выражений самого рецензента.

3) Отсутствие чистого эстетического наслаждения и вкуса. Еще
в московских журналах видишь иногда какой-нибудь вкус, что-нибудь
похожее на любовь к искусству; напротив того, критики журналов
петербургских, особенно так называемые благопристойные, чрезвы-
чайно ничтожны. Разбираемые сочинения превозносятся выше Бай-
рона, Гете и проч.! Ло нигде не видит читатель, чтобы это было
признаком чувства, признаком понимания, истекло из глубины при-
знательной, растроганной да ши. Слог их, несмотря на наружное,
часто вычурное и блестящее убранство, дышит мертвящею холодно-
стью. В нем видна жизость или горячая замашка только тогда, когда
рецензент задет за живое, и когда дело относится к его собовен-
ному достоинству. Справедливость требует упомянуть о критиках
Шевырева, как об утешительном исключении". Он перелает нам впе-
чатления в том виде, как приняла их душа его. Б статьях его везде
заметен мыслящий человек, иногда увлекающийся первым впечат-
лением.

4) Мелочное в мыслях и мелочное щегольство. Мы уже видели,
что критика не занималась вопросом важным. Внимание рецензий
было устремлено на целую шеренгу пустых книг и вовсе не с тем.
чтобы разбирать их, но чтобы блеснуть любезноетию, заставить
читателя рассмеяться. До какой степени критика занялась пустяками
и ничтожными спорами, читатели уже видели из знаменитого про-
цесса о двух бедных местоимениях гей и оиый. Вот до чего дошла,
наконец, русская критика!

Кто же были те, которые у нас говорили о литературе? В это
время не сказали своих мнений ни Жуковский, ни Крылов, ни князь
Вяземский, ни даже те, которые еще не так давно издавали журна-
лы, имевшие свой голос п показавшие в статьях своих вкус и зна-
ние: нужно ли после этого удивляться такому состоянию нашей
литературы? «

Отчего же не говорили сии писатели, показавшие в творениях
своих глубокое эстетическое чувство? Считали ли они для себя низ
жим спуститься в журнальную сферу, где обыкновенно бойцы вся-
кого рода заводят свой шумный бой? Мы не имеем права решить
этого. Мы должны только заметить, что критика, оспоганная на глу-
боком вкусе и уме, критика высокого таланта имеет равное досто-
инство со всяким оригинальным творением: в ней виден разбирае-
мый писатель, в ней виден еще более сам разбирающий. Критика,
начертанная талантом, переживает эфемерность журнальною суще-
ствования. Для истории литературы она неоценима. Наша словес-
ность молода. Корифеев ее было немного; но для критика мысля-
щего опа представляет целое поле, работу на целые годы. Писатели
наши отлились совершенно в особенную форму, и, несмотря
на общую черту нашей литературы, черту подражания, они заклю-
чают в себе чисто русские элементы: и подражание наше носит
совершенно своеобразный характер, представляет явлепио. заме-
чательное даже для европейской литературы.

1836 г. О движении журнальной литературы в 1839 и 1835 к.
СУЩНОСТЬ ИСКУССТВА И ЗАДАЧА художника.

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МЕТОД. АНАЛИЗ И ОБОБЩЕНИЕ

«ОЗАРИТЬ КАРТИНУ, ВЗЯТУЮ ИЗ ПРЕЗРЕННОЙ ЖИЗНИ». ПИСАТЕЛЬ
ВОЗВЫШАЮЩИЙ И ПИСАТЕЛЬ РАЗОБЛАЧАЮЩИЙ

Счастлив путник, который после длинной, скучной дороги, с ее
холодами, слякотью, грязью, невыспавпшмися станционными смотри-
телями, бряканьем колокольчиков, починками, перебранками, ямщи-
ками, кузнецами и всякого рода дорожными подлецами, видит наконец
знакомую крышу с несущимися навстречу огоньками, п предстанут
пред ним знакомые комнаты, радостный крик выбежавших навстречу
людей, шум и беготня людей и успокоительные тихие речи, преры-
ваемые пылающими лобзаниями, властными истребить все печальное
нз памяти. Счастлив семьянин, у кого есть такой угол, но горе
холостяку!

Счастлив писатель, который мимо характеров скучных, против-
ных, поражающих печальною своей действительностью, приближается
к характерам, являющим высокое достоинство человека, который
из великого омута ежедневно вращающихся образов избрал одни
немногие исключения, который не изменял ни разу возвышенного
строя своей лиры, не ниспускался с вершины своей к бедным,
ничтожным своим собратьям и, не касаясь земли, весь повергался
в свои далеко отторгнутые от нее и возвеличенные образы. Вдвойне
завиден прекрасный удел его: он среди их, как в родпой семье;
а между тем далеко и громко разносится его слава. Он окурил
упоительным куревом людские очи; он чудно польстил им, сокрыв
печальное в жизни, показав пм прекрасного человека. Все, руко-
плеща, несется за ним и мчится вслед за торжественной его колес-
ницей. Великим всемирным поэтом именуют его, парящим высоко
над всеми другими гениями мира, как парит орел над другими высо-
колетающими. При Одном имени его уже объемлются трепетом моло-
дые пылкие сердца, ответные слезы ему блещут во всех очах...
Нет равного ему в силе — он бог! Но не таков удел и другая судьба
писателя, дерзнувшего вызвать наружу все, что ежеминутно пред
очами, и чего не зрят равнодушные очи, всю страшную, потрясаю-
щую тину мелочей, опутавших нашу жизнь, всю глубину холодных,
раздробленных, повседневных характеров, которыми кишит наша
земная, подчас горькая и скучная дорога, и крепкою силою неумо-
лимого резца дерзнувшего выставить их выпукло и ярко на всена-
у родные очи! Ему не собрать народных рукоплесканий, ему не зреть
признательных слез и единодушного восторга взволнованных им душ;
к нему не полетит навстречу шестнадцатилетняя девушка с закру-
жившеюся головою и геройским увлечением; ему не позабыться
в сладком обаяньи им же исторгнутых звуков: ему не избежать, нако-
нец, от современного суда, лицемерно-бесчувственного современного
суда, который назовет ничтожными и низкими им лелеянные
созданья, отведет ему презренный угол в ряду писателей, оскорбляю-
шиз человечество, придаст ему качества пм же изображенных героев,
отнимет от него и сердце, и душу, п божественное пламя таланта.
Ибо не признает современный суд, что равно чудны стекла, ози-
рающие солнце и передающие движения незамеченных насекомых,
ибо не признает современный суд, что много нужно глубины душев-
ной, дабы озарить картину, взятую из презренной жизни, и возвести
ее в перл создачия; ибо не признает современный суд, что высокий
восторженный смех достоин стать рядом с высоким лирическим дви-
жеппем, и что целая „пропасть между ним и кривляньем балаганного
скомороха! Не признает сего современный суд, и все обратит в упрек
и поношенье непризнанному писателю; без разделенья, без огвота,
без участия, как бессемейный путник, останется он одип посреди
дсроги. Сурово его поприще, и горько почувствует он свое одино-
чество.

И долго еще определено мне чудной властью итти об руку
с моими странными героями, озирать всю громадно-несущуюгя жизнь,
озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему
слезы! И далеко еще то время, когда иным кночон грозная вьюга
вдохновенья подымется из облеченной в священный ужас и блистанье
главы, и почуют в смущенном трепете величавый гром других
речей...

В дорогу! в дорогу! прочь набежавшая на чело морщина и стро-
гий сумрак лица! Разом и вдруг окунемся в, жизнь со всей ее
беззвучней трескотней и бубенчиками, и посмотрим, что делает
Чичиков. *

1892 I. Хертене ж. 1, и. V.'l,

Произнести two, художник вдруг задрожал и побледнел; на него
глядело, высунувшись из-за поставленного холста, чье-то судорожно
искаженное лицо. Два страшные глаза прямо вперились в него,
как бы готовясь сожрать его; на устах написано было грозное пове-
ленье молчать. Испуганный, он хотел вскрикнуть и позвать Никиту,
который уже успел запустить в своей передней богатырское храпе-
ние; но вдруг остановился и. засмеялся. Чувство страха отлегло вмиг.
Эю был им купленный пертрет, о котором он позабыл вовсе. Сияние
месяца, озаривши комнату, упало и на него и сообщило ему стран-
ную живость. Он принялся его рассматривать и оттирать. Омакнув
в воду губку, прошел ею по нон несколько раз, смыл с вето почт»
всю накопившуюся и набившуюся пыль и грязь, повесил перед собой
на степу и подивился еще более необыкновенной работе* все лицо
почти ожило, и глаза взглянули на него так, что он, наконец,
вздрогнул и, попятившись назад, произнес изумленным голосом:
глядит, глядит человеческими глазами! Ему пришла вдруг на ум
история, слышанная разно мм от своего профессора, об одном пор-
трете знаменитого Леопарда да Винчи, над которым великий мастер
трудился несколько лет и все еще почитал его неоконченным,
и который, по словам Вазари, был, однакоже, почтен от всех за
еввершеянейшео и окончательнейшее нроизведение искусства:. 74
Окончательнее всего были в нем глаза, которым изумлялись совре-
менники; лаже малейшие, чуть видные в них, жилки были не упу-
щены и приданы полотну. Но здесь, однакоже. ь сем, ныне бывшем
перед япм, портрете было что-то странное. Это было уже пе искус-
ство: это разрушало даже гармонию самого портрета. Это были
живые, эю были человеческие глаза! Казалось, как будто они были
вырезаны из живого человека и вставлены сюда. Здесь не было уже
того высокого наслажденья, которое объемлет душу при взгляде на
произведение художника, как на ужасен взятый им предмет; здесь
было какое-то болезненнее, томительное чувство. «Что это? — невольно
вопрошал себя художник, — Вздь это, однакоже, натура, это живая
натура; отчего же это странпо-неприятноэ чувство? Или рабское,
буквальное подражание натуре есть уже проступок п кажется ярким,
нестройным кряком? Пли, если возьмешь предмет безучастно, бес-
чувственно, пе сочувствуя с ним, он непременно предстанет только
в одной ужасной своей действительности, не озареппый светом
какой-io непостижимой, скрытой во всем мысли, предстанет в той
действительности, какая открывается тогда, когда, желая постигнуть
прекрасного человека, вооружаешься анатомическим ножом, рассе-
каешь его внутренность и видишь отвратительного человека. Почему
же простая, низкая природа является у одного художника в каком-то
свету, и не чувствуешь никакого низкого впечатления; напротив,
кажется, как будто насладился, и после того спокойное и ровнее все
течет и движется вокруг тебя? И почему же та же саман по ирода
у другого художника кажется низкою, грязною, а между прочим, он
гак же был верен природе? Но нет, нет в ней чего-то озаряющего.
Без равно как вид в природе: как оп не великолепен, а все недо-
стает чего-то, если нет на небе солнца.

1834—1842 п. Портреы,

Но не то тяжело, что будут недовольны героем, тяжело то, что
живет в душе неотразимая уверенность, что тем же самым героем,
тем же самым Чичиковым были бы довольны читатели. Не загляпи
автор поглубже ему в душу, не шевельни на дне ее того, что усколь-
зает п прячется от света, не обнаружь сокровеннейших мыслей,
которых никому другому но вверяет человзк, а покажи его таким,
каким он показался всему городу, Манилову и другим людям, и все
были бы радешеньки и приняли бы его за интересного человека.
Нет нгжды, что ни лицо, ни весь образ его не метался бы как
живой перед глазами: зато, по окончании чтения, душа не встрево-
жена ппчем, и можно обратиться вновь к карточному столу, теша-
щему всю Россию. Да. мои добрые читатели, вам бы но хотелось
видеть обнартжепную человеческую бедность. Зачем, говорите вы,
к чему это? Разве мы пе знаем сами, что есть много презренного
и глупого в жизни? II без того случается нам часто видеть то, что
вовсе неутешительно. Лучше же представляйте пам прекрасное, увле-
кательное. Пусть лучше позабудемся мы! «Дачем ты, брат, говоришь
мне, что дела в хозяйстве идут скверно? — говорит помещик при-
казчику:— Я, браг, эго знаю без тебя, да у тебя речей разив нет
других, что ла? Ты дай мне позабыть это, не знать этого, я тогда
счастлив». II вот те деньги, которые бы поправили сколько-нибудь
дело, идут на разные средства для приведения себя в забвенье.
Спит ум, может быть, обретший бы внезапный родник великих
средств; а там имение бух с аукциона, и пошел помещик забываться
по-мпру с душою, от крайности готовою на низости, которых бы
сам ужаснулся прежде.

1842 t. Иерпвие души, т. I, и. XI.

Оба приятеля очень крепко поцеловались, и Манилов увел своего
гостя в комнату. Хотя время, в продолжение которого опп Оудут
проходить сени, переднюю и столовую, несколько коротковато* но
попробуем, но успеем ли как-нибудь им воспользоваться е сказать
кое-что о хозяине дома. Но тут автор должен признаться, что подоб-
ное предприятие очень трудно. Гораздо легче изображать характеры
большого размера: там просто бросай краски со ве й р»ки па
полотно, черные палящие глаза, нависшие брови, перерезанный мор-
щиною лоб, перекину 1ый через плечо черный или алый как огонь
плащ, и портрет готов; по вот эти ьсэ господа, которых много на
свете, которые с вида с чей. похожи между собою, а между тем как
приглядишься, увидишь много самых неуловимых особенностей,—
Эти господа страшно трудны для портретов. Тгт придется сильно
нанрягать внимание, пока заставишь перед собою выступить все
тонкие, почти невидимые черты, и вообще далеко придется углублять
уже изощренный в науке выпытывания взгляд.

Тал. же, м. II.

ОТРЫВОК из ПИСЬМА, ПИСАННОГО АВТОРОМ ВСКОРЕ
ПОСЛЕ ПЕРВОГО ПРЕДСТАВЛЕНИЯ «РЕВИЗОРА»
К ОДНОМУ ЛИТЕРАТОРУ75

...Ревизор сыгран — и у меня па душе тзк смутно, так странно..
Я ожидал, я зпал наперед, как пойдет дело, и при всем том чувство
грустное и досадно-тягостное облекло меня. Мое же создание мне
показалось противно, дико я как будто вовсе не мое. Главная роль
пропала; так я и думал. Дюр пи на волос не понял, что такое
Хлестаков. Хлестаков сделался чем-то вроде Альнаскарова, 76 чем-то
вроде целой шеренги водевильных шалунов, которые пожаловали
к нам повертеться с парижских театров. Он сделался, просто, обык-
новенным вралем, — бледное лицо, в продолжение двух столетий
являющееся в одном и том же костюме. Неужели в самок деле
не видно из самой роли, что такое Хлестаков? Или мною овладела
довременно слепая гордость, и силы моя ссзладеть с этим характе-
ром были так слабы, что даже и тени, и намека в нем не осталось
для актера? А мне ок казался ясным. Хлестаков вовсе не надувает;
оп но лгун по ремеслу; он сам позабывает, что лжет, и уже сам
почти верит тому, что голорит. Он развернулся, оп в духе, видит,
что все идет хорошо, его слушают, — и потому одному оэ говорит
плавнее, развязнее, говорит от души, гозорвг совершенно откровенно
п, говоря ложь, выказывает именно в вей себя таким, как есть.
Вообще у нас актеры совсем пе умеют лгать. Они воображают, что
лгать значит просто нести болтовню. Лгать значит говорить ложь
тоном, так близким к истине, так естественно, так наивно, как можно
только говорить одну истину; — и здесь-то заключается именно все
комическое лжи. Я почти уверен, что Хлестаков более бы выиграл,
если бы я назначил эту роль одному из самых бесталанных актеров
и сказал бы ему только, что Хлестаков есть человек ловкий, совер-
шенный comme il faut, умный п даже, пожалуй, добродетельный,
и что ему остается представить его именно таким. Хлестаков лжет
вовсе не холодно, или фаифаронски-театрально; сн лжет с чувством,
в глазах его выражается наслаждение, получаемое им от этого. Это
вообще лучшая и самая поэтическая минута в его жпзни — почти род
вдохновения. И хоть бы что-нибудь из этого было выражено! Ника-
кого тоже характера, то есть лица, то есть видимой наружности,
то есть физиономии, решительно не дано было бедному Хлестакову.
Конечно, несравненно метче карикатурить старых чиновников,
в поношенных вицмундира* с потертыми воротниками; но схватить
те черты, которые довольно благовидны и пе выходят острыми
углами из обыкновенного светского круга, — дело мастера сильного.
У Хлестакова ничего не должно быть означено резко. Он принад-
лежит к тому кругу, который, повидпмому, ничем не отличается
от прочим молодых людей. Он даже хорошо иногда держится, даже
говорит иногда с весом, и только в случаях, где требуется или при-
сутствие духа, илп характер, выказывается его отчасти подленькая,
ничтожная патура. Черты роли какого-нибудь городничего более
неподвижны и ясны. Его уже обозначает резко собственная, неиз-
меняемая, черствая наружность п отчасти утверждает собою его
характер. Черты роли Хлестакова слишком подвижны, более -топки,
и потому труднее уловимы. Что такое, соли разобрать, в самок
деле Хлестаков? Молодой человек, чиновник, и пусгой, как назы-
вают, но заключающий в себе много качеств, принадлежащих людям,
которых свет не называет пустыми. Выставить эгп качества в людях,
которые не лишены, между прочим, хороших достоинств. было бы гре-
хом со стороны писателя, ибо он тем поднял бы их на всеобщий
смех. Лучше пусть всякий отыщет частицу себя в этой роли, и в то же
время осмотрится вокруг без боязни и страха, чтобы не указал кто-
нибудь на него пальцем и не назвал бы его по имени. Словом, это
лицо должно быть тип многого разбросанного в разных русских
характерах, ио которое здесь соединилось случайно в одном лице,
как весьма часто попадается и в натуре. Всякий хоть на минуту,
если не на несколько минут, делался или делается Хлестаковы»,
но, натурально, в этим не хочет только признаться; оп любит даже
и посмеяться над этим фактом, но только, конечно, в коже другого,
а не в собственной. И ловкий гвардейский офицер окажется иногда
Хлестаковым, и государственный муж окажется иногда Хлестаковым,
и наш брат, грешный литератор, окажется подчас Хлестако-
вым. Слово*, редко кто пт: не будет хоть раз в жизни, — дело только
в том, что вслед затем очень лов: о поверяется, как будто бы и пе он.

Итак, неужели в моем Хлестакове не видно ничего этого? Не-
ужели оп просто бледное лицо, а л, в порыве минутно-горделивого
расположения, думал, что когда-нибудь актер обширного таланта
возблагодарит меня за совокупление в одном лице толиких разно-
родных движений, дающих ому возможность вдруг показать все раз-
нообразные стороны своею таланта. И вот Хлестаков вышел детская,
ничтожная роль! Эго тяжело и ядовито-досада о.

С самого начала представления пьесы я уже сидел в театре скуч-
ный. О восторге и приеме публики я пе заботился. Одного только
судьи из всех, бывших в театре, я боялся, — и этот судья я был
сам. Внутри себя я слышал упреки и ропот против моей же пьесы,
которые заглушали все другие. А публика вообще была довольна.
Половина ее приняла пьесу даже с участием: другая половина, как
водится, ее бранила ко причинам, однакож, не относящимся к искус-
ству. Каким образом бранила, мы об этом погосорпм при первом
свидании с вами: тут есть много поучительного и немало смешного.
Я даже кое-что записал; но это в сторону.

Вообще с публикою, кажется, совершенно примирил «Ревизора»
городничий. В этом я был уверен и прежде, ибо для таланта, каков
у Сосницкого, ничего но могло остаться необъясненным ь этой роли.
Я рад, по крайней мере, что доставил ему возможность выкатай
во всей ширине талант свой, об коем уже начинали отзываться
равнодушно и стаьилм его на одну доску со многими актерами, кото-
рые награждаются так щедро рукоплесканиями во жседнеьаых
водевилях и прочих забавных пьесах. На слугу тоже надеялся, потому
что заметил в актере большое внимапие к словам и звмечательпость. ”
Зато оба наши приятеля, Бобчпнский и Добчинский, вышли сверх
ожидания дурны.78 Хотя я и думал, что опп будут дурны, ибо, созда-
вая этих двух маленьких чиновников, я воображал в их коже Щеп-
кина и Рязанцева, но все-таки я думал, что их наружность и поло-
жение, в котором они находятся, их как-нибудь вынесет и не так
обкарикатурпт. Сделалось напротив: вышла именно карикатура. Уже
перед, началом представления, увидевши их костюмированными,
я ахнул Эти два человека, в существе своем довольно опрят-
ные, толстенькие, с дрилично-приглаженнымп волосами, очутились
в каких-то нескладных, иревысоких седых париках, всклокоченные,
неопрятные, взъерошенные, с выдернутыми огромными манишками;
а на сцене оказались до такой степени кривляками, что, просто,
было невыносимо. Вообще костюмировка большей части пьесы была
очень плоха и карикатурна. Я как бы предчувствовал это, когда
просил, чтоб сделать одну репетицию в костюмы; но мне стдли
говорить, чтс это вовсе не нужно и не в сбычае, и что актеры
уж знают свое дело. Заметивши, что цены словам моим давали
не много, я оставил ил в покое. Еще раз повторяю: тоска, тоска.
Пе знаю сам, отчею одолевает меня тоска.
Во время представления я за :етил, что начало четвертого акта
холодно; кажется, вдк будто течение пьесы, дотоле плавное, здесь
прервалось или влечется лениво; признаюсь, еще во время чтения
сведущий и опытный актер сделал мне замечание, что не так ловко,
что Хлестаков начинает первый просить денег взаймы, и чго было
бы лучите, если бы чиновники сама ему предложили. Уважая заме-
чание довольно тонкое, имеющее свои справедливые стороны,
я. однакож, не видел причины, почему Хлестаков, будучи Хлестако-
вым, не мог испросить первый. Но замечание было сделано: «стало
быть, — сказал я сам в себе, — я плохо выполнил эту сцеиуэ. И точно,
теперь, во время представления, я увидел ясно, что начало четвер-
того гкта бледно и носит признак, какой-то у стал с ста. Возвратив-
шись домой, я тот же час принялся за переделку. Теперь, кажется,
вышло немного сильнее, по крайней мере, есгественпее и более
идет к делу. Но у меня нот сил хлопотать о включении этого отрывка
в пьесу. Я устал; и как вспомпю, что для этого нужно ездить, про-
сить и кланяться, то бог с ним, — пусть лучше при втором издании
или возобновлении «Ревизора».73

Еще слово о последней сцене. Она совершенно не вышла. Зана-
вес закрывается в какую-то смутную минуту, и пьеса, кажется, как
будто не кончена. Но я не виноват. Меня не хотели слушать.
Я и теперь говорю, что последняя сцена не будет иметь успеха
де тех пор, пока не поймут, что это просто немая картина, что
всо это должво представлять одну окаменевшую группу, что здесь
оканчивается драма и сменяет ее онемевшая мимика, что две-три
минуты должен не опускаться занавес, что совершиться все это
должно в тех же условиях, каких требуют так называемые живые
картины,. Но мне отвечали, что эго свяжет актеров, что группу
нужно будет поручить балетмейстеру, что несколько даже унизи-
тельно для актера, и проч., п проч., и проч Много еще других прочих
увидел я на минах, которые были досаднее словесных. Несмотря на все
Эти прочие, я стою на своем, и сто раз говорю: нет. Это не свяжет
нимало, это не унизительно; пусть даже балетмейстер сочинит и со-
ставит группу, если только си в силах почувствовать настоящее
положение высокого лица. Таланта не остановят указанные ему гра-
ницы, как не остановят реку гранитные берега; напротив, вошедши
в них, оча быстрее и полнее движет свои волны. И в да- иой ему
позе чувствующий актер может выразить все. На лицо его здесь
иикго не положил оков, размещена только одна группировка; лицо
его свободно выразить всякое движение. И в этим онемении разно-
образия для него бездна. Испуг каждого из действующих лиц
'не похож один на другой, как не похожи их характеры и степень
боязни и страха, вследствие великости наделанных каждым грехов
Иным образом остается поражен городничий, иным образом поражена
жена и дочь его. Особенным образом испугается судья, особенным
сбразом попечитель, почтмейстер и проч., и проч. Особенным обра-
зом останутся пораженными Бобчинский и Добчивский, и здесь
не изменившие собе и обратившиеся друг к другу с онемевшим вагу-
бах вопросом. Одни только гости могут остолбенеть единакнм образом,
но они даль в картине, которая очер' икается одним взмахом кисти
и покрывается одним коловшем. Словом, каждый мимически продол-
жит свою роль, и, несмотря ла то, что повидимому покорна себя
балетмейстеру, может всегда остаться высоким актером.80 Но у меня
недостает больше сил хлопотать и спорить. Я устал и душою и телом.
Клянусь, никто не знает н не слышит моих страдании. Бог с ними
со всеми; мне опротивела моя пиеса. Я хотел бы убежать теперь
бог знает кт да, и предстоящее мне путешествие, пароход, море к дру-
гие, далекие небеса могут одни только освежить меня. Я жажду их,
как бог знает чего. Ради бога, приезжайте скорее. Я не поеду, не
простившись с вами. Мне еще нужно много сказать вам того, что
не в силах сказать несносное, холодное письмо...

1836 мая 25. C.-HnnepCypt.

ДРАМАТУРГИЯ И ТЕАТР

РЕАЛИЗМ НА СЦЕНЕ. СЦЕНИЧЕСКОЕ ТОЛКОВАНИЕ АВТОРСКИХ
ОБРАЗОВ. ПОСТРОЕНИЕ КОМЕДИИ. РОЛЬ СМЕХА. ЗНАЧЕНИЕ КОМЕ-
ДИЙНОГО ИСКУССТВА.ЦЕНЗУРА

Я не писал тебе: я помешался на комедии. Опа, когда я был
в Москве, в дороге, и когда приехал сюда, не выходила из головы
моей, по до сих пор я ничего не написал. Уже и сюжет было на-
днях начал составляться, уже и заглавие написалось на белой тол-
стой тетради; «Владимир 3-й степени», и скодькс злости! смех г! соли! 81
Но вдруг остановился, увидевши, что перо так и толкается об такие
места, которые цензура ни за что не пропустит. А что пз того,
когда пьеса не будет играться? Драма живет только на сцене.. Без
нее она как душа без тела. Какой же мастер понесет напоказ народу
некончеппое произведение?—Мне больше ничего не оеметея, как
выдумать сюжет самый невинный, которым даже квартальный нс мог
бы обидеться. Но что комедия без правды и злости! Итак, за коме-
дию не могу приняться. Примусь за историю — передо мной дви-
жется едина, шумит аплодисмент; рожи высовываются из лож, из
райка, из кресел и оскаливают зубы, и — история к чорту! И вот
почему я сижу при лечи мыслей.

1883 t. Письмо к В. Р. iltno^vjry, от TOjII

Положение русских актеров жалко. Перед ними трепещет п кипит
свежее народонаселение, а им дают лица, которых они и в глаза на
видали. Что им делать с этими странными героями, которые ни
французы, ни немцы, но какие-то взбалмошные люди, не имеющие
решительно никакой определенной страсти и резкой физиономии?
где выказаться? на чем развиться таланту? Ради бота, дайте нам
русских характеров, нас самих дайте нам, ваших плутов, наших
чудаков! на сцену hi, на смех всем! Смех — великое дело: он не
отнимает ни жизни, ни имения, но перед нпм виновный — как свя-
занный заяц... Мы так пригляделись к французским бесцветным
пьесам, что или уже боязливо видеть свое. Если нам представят
какой-нибудь живой характер,, то мы уже думаем, не личность лп
это, потому что представляемое лицо совсем непохоже на какого-
нибудь пейзана, театрального тирана, рифмоплета, судью и тому
подобные обношенные лица, которых заекают беззубые авторы
в свои пиесы, как таскают на сцену вечных фигурантов, отплясы-
вающих пред зрителями, с тою аге улыбкою, свое лихо вытвержен-
ное, в продолжение сорока лет, па. Если, например, сказать, что
в одном городе один надворный советник нетрезвого поведения, то
все надворные советники обидятся, а иной, совершенно другой совет-
ник, даже скажет: «Как же это? у меня есть родствен ник надворный
советник, прекрасный человек! Как же можно сказать, чго есть
надворный советник нетрезвою поведения!» Как будто един может
порочить псе сословие! И такал раздражительность у пас реши-
тельно распространена на все классы. Нужны ли примеры? Вспомните
«Ревизора». 1

Досадно. Право, пора знать уже, что одно только верное изобра-
жение характеров, не в общих вытверженных чертах, но в их
национально-вылившейся форме, поражающей нас живостью, так чго
мы говорим: «Да это, кажется, знакомый человек-), — только такое
изображение приносит существенную пользу. Из театра мы сделали
игрушку вроде тех побрякушек, которыми заманивают детей, поза-
бывши, что это такая кафедра, с которой читается разом целой
толпе живой урок, где, при торжественном блеске освещения, при
громе музыки, при единодушном смехе, показывается знакомый,
прячущийся порок и, при тайном голосе всеобщего участия, выста-
вляется знакомое, робко скрывающееся возвышенное чувство...

1837 I. Петербурккие записки 1836 ». tCuepcjnamunn, 1837, Л- 2.

Театр, концерт — вот те пункты, где сталкиваются классы петер-
бургских обществ и имеют время вдоволь насмотреться друг на друга.
Балет в опера — царь и царица петербургского театра. Они явились
блестящее, шумнее, восторженнее прежних годов, и упоенные зри-
тели позабыли, что существует величавая трагедия, вдыхающая
невольно высокие ощущения в согласные сердца сой безмолвпо слу-
шающей толпы; что есть комедия, верный список общее >ва, движу-
щегося перед памп, комедия, ciporo обдуманная, производящая глу-
бокоетью своей пронаи смех, — но гот смех, который порождается
легкими впечатлениями, беглою остротою, каламбуре а, пе тот также
смех, который движет грубою толпою общества, для которого нужны
конвульсии и карикатурные гримасы природы, но тот электрический,
живительный смех, который исторгается невольно, свободно и неожи-
данно, прямо от души, пораженной ослепительным блеском ума
рождается из спокойного наслаждения и производится только высо
кии умом. Зрители правы, что были упоены балетом и оперов...
На драматической сцене являлись мелодрама и водевиль, заезжие
гости, которые были хозяевами во французской театре, а на рус-
ском играли чрезвычайно странную роль. Уже давно признано, что
русские актеры несколько странны, когда представляют маркизов,
виконтов и баронов, как, вероятно, были бы смешны французы,
вздумав подделаться под русских мужиков; а сцены балов, вечеров,
и модных раутов, являющихся в русских пиетах, — каковы они?
А водевили?.. Давно уже пролезли водевили на русскую сцену,
тешат народ средней руки, благо смешлив. Кто бы мог дтмать, что
водевиль будет ие только переводный на русской сцеве, но даже
п оригинальный? Русский водевиль! Право, немножко странно —
странно потому, что эта легкая, бесцветная игрушка могла родиться
только у французов, нации, не имеющей в характере своем глубо-
кой, неподвижной физиогном ни; но когда русский, еще иескол' ке
суровый, тяжелый характер заставляют вертеться петиметром... мне
так и представляется, что наш тучный и сметливый купец с широ-
кою бородою, не знавши на неге своей ничего другого, кроме тяже-
лого сапога, надел вместо нею узенький башмачок и чулки A jour,
а другую негу свою оставил просто в сапоге и стал таким образом
в первую пару во французской калриле.

Уже лет пять, как мелодрамы и водевили завладели театрами всего
света. Какое обезьянство! Даже немцы — ну, кто бы мог подумать,
что немцы, этот основательный, этот склонный к глубокому эстети-
ческому наслаждению парод, — немцы теперь играют и пишут воде-
вили, переделывают и клеят надутые и холодные мелодрамы! И пусть
бы еще поветрие это занесено было могуществом мановения гения!
Когда весь мир ладил под игру Байрона, это не было смешно; в этом
стремлении было деже что-то утешительное, Но Дюма, Дюканж
и другие стали всемирными законодателями!.. Клянусь, XIX век
будет стыдиться за эти пять лет... О Мольер, великий Мольер! ты
который так обширно и в такой полноте развивал свои характеры,
так глубоко следил все тени их, ты, строгий, осмотрительный Лес-
синг, и ты, благородный, пламенный Шиллер, в таком поэтическом
свете высказавший достоинство человека! взгляните, чтд делается
после вас на нашей сцеке; посмотрите, какое странное чудовище,
под видом мелодрамы, забралось между вас! Где же жизнь наша?
где мы со всеми современными страстями и странностями? Хотя бы
какое-нибудь отражение ее видела мы в нашей мелодраме! Но лжет
самым бессовестным образом наша мелодрама...

Непостижимое явление: то, что вседневно окружает нас, чтд
пер&злучно с нами, что обыкновенно, то может замечать один только
глубокий, великий, необыкновенный талант. Но го, что случается
редко, что составляет исключения, чтд останавливает нас своим
безобразием, нестройностью среди стройности, з» то схватывается
обеими руками посредственность. И вот жизнь глубокого таланта
течет во всем своем разлита, со всею стройностью, чистая, как зер-
кало, отражая с одинаковою ясностью и темные, и светлые облака:
It Писатели о литературе, т. I.
у посредственности она влечется мрною и грязною волною, не
отражая ни ясного, ни генного.

1637 1. Петербургские, записки 1836 t. «Современник», 1837, Л? 2. 8а

Больше всего надобно опасаться, чтобы не вдасть в карика-
туру. Ничего не должно быть преувеличенного или тривиального
даже в последних ролях. Напротив, нужно особенно стараться актеру
быть скромней, проще и как бы благородней, чем как в самом деле
есть то хицо, которое представляется. Чем меньше будет думать
актер о том, чтобы смешить и быть смешным, тем болео обнару-
жится смешное взятой им роли. Смешное обнаружится само собою
именно в той серьезности, е какою занято своим делом каждое
из лид, выводимых в комедии. Все они заняты хлопотливо, сует-
ливо, даже жарко своим делом, как бы важнейшею задачею своей
жизни. Зрителю только со стороны виден пустяк их заботы. Но сами
опи совсем не шутят и уж никак не думают о том, что над ними
кто- нибудь смеется. Умный актер, прежде чем схватить мелкие при-
чуды и мелкие особенности внешние доставшегося ему лица, дол-
жен стараться поймать общечеловеческое выражение роли... Должен
рассмотреть, зачем призвана эта роль, должен рассмотреть главную
н преимущественную заботу каждого лица, на которую издерживается
жизнь его, которая составляет постоянный предмет мыслей, вечный
гвоздь, сидящий в голове. — Поймавши рту главную заботу выведен-
ного лица, актер должен в такой силе исполниться ею сам, [чтобы] мысли
и стремления взятого пи лица и как бы усвоились ему самому и пре-
бывали бы в голове его неотлучно во все время представления
пиесы. О частных сценах и мелочах оп не должеп много заботиться.
Они выйдут само собою удачно и ловко, если только он не выбро-
сит ни на минуту из головы этого гвоздя, который засел в голову
его героя. Все эти частности и разные мелкие принадлежности,—
которыми тек счастливо умеет пользоваться даже я такой актер,
который умеет дразнить и схватывать походку и движенье, но не
создавать целиком роли, — суть не более как краски, которые нужно
класть уже тогда, когда рисунок сочинен и сделан верно. Они —
платье я тело роли, а не душа ее. Итак, прежде следует схватить
именно эту душу роли, а не платье ее.

1816 г. Предуведомление для тел, которые пожелали бы
сыграть, как следует, «Ревизора».

[ИЗ «ТЕАТРАЛЬНОГО РАЗЪЕЗДА»]

Первый. Я вовсе не из числа тех, которые прибегают только
к словам: грязная, отвратительная, дурного юна и тому подобное.
Это уже доказанное дочти дело, что такие слова большею частью
исходят из уст тех, которые сами очень сомнительного топа, толкуют
с гостиных, и допускаются только в передние. Но не об ппх речь.
Я говорю нчсчет того, что в пьесе, точно, нет завязки.

Второй. Да. если принимать завязку в том смысле, как со
обыкновенно принимают, то есть в смысле любовной интриги, так
ее, точно, нет. Но, кажется, уже пора перестать опираться до сих
пор на эту вечную завязку. Стоит вглядеться пристально вокруг.
Все изменилось давно в свете. Теперь сильней завязывает драму
стремление достать выгодное место, блеснуть и затмить, во что бы
то ни стало, другого, отмстить за пренебреженье, за насмешку. Не
более ли теперь имеют электричества чин, денежный капитал,
выгодная женитьба, чем любовь?

Первый. Все это хорошо; но и в этом отношении вче-таки
я не вижу в пьесе завязки.

Второй. Я не буду теперь утверждать, есть ли в пьесе завязка,
пли нет. Я скажу только, что вообще ищут частной завязки и не
хотят видеть общей. Люди простодушно привыкли уже к этим бес-
престанным любовникам, без женитьбы которых никак не может
окончиться пьеса. Конечно, это завязка, по какая завязка? — точный
узелок на уголке платка. Нет, комедия должка вязаться сама собой,
всей своей массою, в один большой, общий узел. Завязка должна
обнимать все лица, а не одно иди два, — коснуться того, что
волнует, более или менее, всех действующих. Тут всякий герой;
течение и ход пьесы пронзподит потрясение всей машины: ни
одно колесо не должно оставаться, как ржавое и не входящее
в дело.

Первый. Но все не могут же быть героями; один или два должны
управлять другими.

Второй. Созсем не управлять, а разве преобладать. И в машине
одни колеса заметней и сильней движутся, их можно только назвать
главными, по правит пьесою идея, мысль: без нее нет в ней един-
ства. А завязать может все; самый ужас, страх ожидания, гроз®
идущего вдали закона...

Первый. Но это выходы уж придавать комедии какое-то зна-
чение более всеобщее.

* Второй. _Да разве не есть это ее прямое и настоящее значение?
Уже в самом начале комедия была общественным, народным созда-
нием. По крайней мере, такою показал се сам отец Аристофан.
После уже она вошла в узкое ущелье частной завязки, внесла
любовный ход, одну и ту же непременную завязку- Зато как слаба
эта завязка у самых лучших комиков! Как ничтожны эти театраль-
ные любовники с их картонной любовью!

Т р от и й (подходя и ударив слегка ею по плечу). Ты не
прав; любовь так же, как и другие чувства, может тоже войта
в комедию.

Второй. Я и не говорю, чтобы опа не могла войти. Ио только
и любовь, и всо другие чувства, более возвышенные, тогда только
произведут высокое впечатление, когда будут развиты во всей глу-
бине. Занявшись ими, неминуемо должно пожертвовать всем прочим.
Все то, чтд составляет именно сторону комедии, тогда уже поблед-
неет, и значение комедии общественной непременно исчезнет.

Третий. Стало быть, предметом комедии должно быть непре-
менно низкое? Комедия выйдет уже низкий род.

Второй. Для того, кто будет глядеть на слова, а не вникать
в смысл, это так. Но разве положительное и отрицательное не
может послужить той же дели? Разве ко меди а и трагедия не могут
выразить ту же высокую мысль? Разве все, до малейшей, излучины
души подлого и бесчестного человека но рисуют уже образ честного
человека? Разве все это накопление низостей, отступлений от зако-
нов и справедливости не лает уже ясно знать, чего требуют от нас
закон, долг и справедливость? В руках искусного врача и холодная
и горячая вода лечит с равным успехом один и те же болезни:
в руках таланта все может служить орудием к прекрасному, если
только правится высокой мыслью послужить прекрасному.

...П е рвый.Вот что растолкуйте .мне: отчего, разбирая порознь
всякое действие, лицо и характер, видишь: все это правда, живо
взято с натуры, а вместе кажется уже чем-то громадным, преувели-
ченным, карикатурным, так что, выходя из театра, невольно спра-
шиваешь: неужели существуют такие люди? А между тем ведь они
не то, чтобы злодеи.

Второй. Ничуть, они вовсе не злодеи. Они именно то. что
говорит пословица: «не душой худ, е просто плут»?.

Порвыё. И потом еще одно: эю громадное накопление, это
излишество — не есть ли уже недостач к комедии? Скажите мне, где
есть такое общество, которое бы состояло псе из таких людей,
чтобы не было если не половины, то, по крайней мере, некоторой
' части порядочных людей? Если комедия должна быть картиной и зер-
калом общественной жизни, то она доля:на отразить ее во всей
верности.

Второй. Во-первых, по моему мнению, эта комедия вовсе не
картина, а скорее фронтиспис. Вы видите—и сцена, и место дей-
ствия идеальны. Иначе автор не сделал бы очевидных погрешностей
и анахронизмов, не вставил бы даже иным лицам тех речей, кото-
рые, по свойству своему и месту, занимаемому лицами, пе принад-
лежат им. Только первая раздражительность приняла за личность
то, в чем нет и тени личности, и что принадлежит более или мепяе
личности всех людей, -Гео — сборное место: отовсюду, из разных углов
России, стеклись сюда исключения из правды, заблуждения и злоупо-
требления, чтобы послужить одной идее — произвести в зрителе яркое,
благородное отвращение от многого кое-чего низкого. Впечатление
еще сильней оттого, что никто из приведенных лиц не утратил
своего человеческого образа: человеческое слышится везде. Оттого
еще глубже сердечное содрогание. И, смеясь, зритель невольно обо-
рачивается назад, как бы чувствуя, что близко от него то, над чем
он посмеялся, и что ежеминутно должен он стоять на страже,
чтобы но ворвалось оно в его собственную душу. Я думаю, забавней
всего слышать автору упреки: «зачем лица и герои его не правде-
кательны», тогда как он употребил все, чтобы оттолкнуть от них.
Да если бы хоти одно лицо честное было помещено в комедию,
и помещено со всей увлекательностью, то уже все до одного пере-
шли бы на сторону этого честного лица и позабыли бы вовсе о тех,
которые так испугали их теперь. Эти образы, может быть, не мере-
щились бы беспрестанно, как живые, ко окончании представления
зритель не упес бы грустного чувства и ве говорил бы: «Неужели
существуют такие люди?»

Первый. Да. Ну, это, одпакоже, не вдруг поймут.

Второй. Весьма естественно. Смысл внутренний всегда пости-
гается после. И чем живее, чем ярче те образы, в которые он
облекся и на которые раздробился, тек более останавливается все-
общее внимание на образах. Только сложивши их вместе, получишь
итог' и смысл создания. Но разбирать и складывать такие буквы
быстро, читать по верхам и вдруг — пе всякий может; а до тех пор
долго буду? видеть одни буквы. И вы увидите, вот я вам говорю рто
вперед" прежде всего рассердится всякий уездный городишка в России
н будет утверждать, что это злая сатира, пошлая, низкая выдумка,
направленная именпэ на него. (Уходят.)

....Автор пирсе (выходя). Я услышал более, чем предполагал,
Какая пестрая куча толков! Счастье комику, который родился
среди нации, где общество еще не слилось в одну недвия:ную массу,
где оно не облеклось одной корой старого предрассудка, заклю-
чающего мысли всех в одну и ту же форму и мерку, где чгб че-
ловек, то и мненье, где всякий сам создатель своего характера.
Какое разнообразие в этих мненьях, и как везде блеснул этот твер-
дый, ясный русский ум! и в сем благородном стремлении госу-
дарственного мужа! к в сем высоком самоо'вержанки забивше-
гося в глушь чиновника! и в нежной красоте великодушной жен-
ской души! и в эстетическом чувстве ценителей! и в простом верном
чутье народа. Как даже в сих недоброжелательных осужденьях много
того, что нужно знать комику! Какой живой урок! Да, я удовлетво-
рен. Но отчего же грустно становится моему сердцу? Странно: мне
жаль, что никто не заметил честного лица, бывшего в моей пьесе.
Да, было одно честное, благородное лицо, действовавшее в ней во
все продолжение ее. Э;о честное, благородное лицо был — сжел-.
Он был благороден, потому что решился выступить, несмотря
на низкое значение, которое лается ему в свете. Он был благо-
роден, потому что решился выступить, несмотря на то, что доставил
обидное прозванье комику, — прозванье холодного эгоиста, и за-
ставил даже усомниться в присутствии нежных движений душн
его. Некто не вступился за этот смех. Я комик, я служил ему
честно, и потому должен стать его заступником. Нет, смех зна-
чительней и глубже, чем думают, — не тот смех, который поро-
ждается временной раздражительностью, желчным, болезненный
расположением характера; пе тот также легкий смех, служащий
для праздного развлеченья и забавы людей: — но тот смех, ко-
торый весь излетает из светлой природы человека, — излетает
из нее потому, что па дне ее заключен вечно-бьющий родник
его, который углубляет предмет, заставляет выступить ярко то, что
проскользнуло бы, без проницающей силы которого мелочь и пустота
жизни не испугала бы так человека. Презренное и ничтожное,
мимо которого он равнодушно проходит всякий день, не возросло бы
пред нпм в такой страшной, почти карикатурной силе, и оп не
вскрикнул бы, содрогаясь: «неужели есть такие люди?», тогда как,
по собственному сознанью его, бывают хуже люди. Пет, несправед-
ливы те, которые говорят, будто возмущает смех. Возмущает только
то, что мрачнс, а смех светел. Многое бы возмутило человека, быв
представлено в наготе своей; но, озаренное сплою смеха, несет оно
уже примирение в душу. II тот, кто бы понес мщение противу
злобного человека, уже почти мирится с ним, видя осмеянными
низкие движенья души его. Несправедливы те, которые говорят, что
смех не действует на тех, противу которых устремлен, и что плут
первый посмеется над плутом, выведенным на сцену: плут-потомок
посмеется, но плут-совремепник пе в силах посмеяться! Он слышит,
что уже у всех остался неотразимый образ, что одного низкого
движенья с его стороны достаточно, чтобы этот образ пошел ему
в вечнее прозвище; а насмешки боится даже тот, который уже
ничего не боится на свете. Нет, засмеяться добрым, светлым смехом
может только одна глубоко-добрая душа. Но не слышат могучей
силы такого смеха: «что смешно, то пизко», говорит свет; только
тому, что произносится суровым, напряженным голосом, тому только
дают названье высокого. Но, боже! сколько проходит ежедневно
людей, для которых нет ьовее высокого в мире! Вее, что ни твори-
лось вдохновеньем, для них пустяки п побасенки; создания Шекспира
для них побасенки; святые движенья души — для нах побасенки.
Нет, не оскорбленное мелочное самолюбие писателя заставляет меня
сказать эт<>; не потому, что мои незрелые, слабые созданья были
сейчас названы побасенками, — нет, я вижу свои пороки н вижу,
что достоин упреков; ко не могла выносить равнодушно душа моя,
когда совершеннейшие творения честились именами пустяков и по-
басенок, когда все светила и звезды мира признавались творцами
одних пустяков и побасенок! Ныла душа моя, когда я видел, как
.много тут же, среди самой жизни, бесцветных, мертвых обитателей,
страшных недвижным холодом души своей и бесплодной пустыней
сердца; пыла душа моя, когда на бесчувственных пх лицах не вздра-
гивал даже пи призрак выражения от того, что повергало в небес-
ные слезы глубоко-любящую душу, п не коснел язык пх произнести
свое вечное слово; «побасенки». Побасенки1.. А вон протекли века,
города и народы снеслись и исчезли с лица земли, как дым унеслось
все, что было, а побасенки живут и повторяются поныне, и внемлют
им мудрые цари, глубокие правители, прекрасный старец и полный
благородного стремления юноша. Побасенки!.. А вон стонут балконы
и нерилы театров; все потряслось снизу доверху, превратясь в одно
чувство, в один миг, в одного человека, все люди встретились, как
братья, в одном душевном движеньи, и гремит дружным рукопле-
сканьем благодарны! гимн тону, которого уже пятьсот лет как нет
на снеге. Слышат лп это я могиле истлевшие его кости? Отзывается ли
душа его, терпевшая суровое горе жизни? Побасенки!.. А вон, среди
сих же рядов потрясенной толпы, пришел удрученный горем п иезы
носимой тяжестью жпзпп, готовый поднять отчаянно па себя руку,
и брызнули вдруг евежптельные слезы из его очей, и вышел он
примиренный с жпзнью и просит вновь у неба горя и страданий,
чтобы только жить е залиться вновь слезами от таких побасенок.
Побасенки!.. Но мир задремал бы без таких побасенок, обмелела бы
жизнь, плесенью и тиной покрылись бы души. Побасенки!.. О, да
пребудут же вечно святы в потомстве имена благосклонно внимав-
дпих таким побасенкам: чудный перст провиденья был неотлучно
над главами творцов их. В минуты даже Сед и гонений все, что
было благороднейшего в государствах, становилось прежде всего
их заступником: венчанный монарх осенял их царским щитом своим
с вышины недоступного престола.81

Бодрей же в путь! И да не смутится душа от осуждений, но да
примет благодарно указанья недостатков, не омрачать даже и тогда,
если бы отказали ей в высоких движеньях и в святой любви к чело-
вечеству! Мир — как водоворот: движутся в пек вечно мненья и толки:
но все перемалывает время: как шелуха, слетают ложные, п, как
твердые зерна, остаются недвижные истины. Что признавалось
пустым, может явиться потом вооруженное строгим значеньем.
Во глубине холодного смеха могут отыскаться горячие искры вечной,
могучей любпп. И почему знать, может быть, будет признано потом
всеми, что в силу тех же законов, почему гордый п сильный чело-
век является ничтожным и слабым в нэсчасгьи, а слабый возрастает,
как исполин, среди бод, — в силу тех же самых законов, кто льет
часто душевные, глубокие слезы, тот кажется, более всех смеется
на свете!..

7342 г. Темпралъг.ый разъезд поела предетамакия новой комедии.

Театр ничуть не безделица и вовсе не пустая вещь, если при-
мешь в соображение то, что в нем может поместиться вдруг толпа
из пяти-шести тысяч человек, и что вся эта толпа, ни в чем не-
сходная между собою, разбирая ее по единицам, может вдруг потряс
тись однпм потрясением, зарыдать одними слезами н засмеяться
одним всеобщим смехом. рта такая кафедра, с которой мои но много
сказать миру добра. Отделите только собственно называемый высший
театр от всяких балетных скаканий, водевилей, мелодрам и тех
мпгпурно-великолепных зрелищ для глаз, угождающих разярату вкуса
или разврату сердца, п тогда посмотрите на театр. Театр, на кото-
ром представляются высокая трагедия и комедии, должен быть
в совершенной независимости от всего. Странно и соединить Шекс-
пира с плясуньями или плясупамм в лайковых штанах. Что за сбли-
жение? Ноги — ногами, а голсьа — головой. В некоторых местах
Европы рто поняли: театр высших драматических представлений
там отделен и пользуется один поддержкою правительств; но поняли
₽то в отношении порядка внешнего. Следовало подумать не шутя
е том. как поставить все лучшие произведения драматических писа-
телей таким образом, чтобы публика привлекалась к ним вниманием,
в открылось бы их нравственное благотворное влияние, которое
есть у всех великих писателей. Шекспир, Шеридан, Мольер, Гете,
Шиллер, Бомарше, даже Лесепнг, Реньяр и многие другие из вто-
ростепенных писателей прошедшего века ничего не произвели
такого, что бы отвлекло от уважения к высоким предметам: к ним
даже не перешли и отголоски того, что бурлило и кипело у тогдаш-
них писателей-фанатиков, занимавшихся вопросами политическими
и разносивших неуважение к святыне. У них, если и попадаются
насмешки, то над лицемерием, над кощунством, над кривым толко-
ванием правого, а никогда над тем, что. составляет корень челове-
ческих доблестей; напротив, чувство добра слышится строго даже
а там, где брызжут эпиграммы.

1846-—1847 «. Вкбранныг- меепа из переписки с друзьями.

Все лица комедии Грибоедова суть такие же дети полупросве-
щения, как Фин-Визиновы — дети непросвещепия, русские уроды,
временные, преходящие лица, образовавшиеся среди брожения новой
Закваски- Прямо-русского гига нет ни в коем из них: не слышно
русского гражданина. Зритель остается в недоумении насчет того,
чем должая быть русский человек. Даже то лицо, которое взято,
невидимому, в образец, го есть сам Чацкий, показывает только стрем ле-
нке чем-го сделаться, выражает только негодование нротнву того,
что презренно и мерзко в обществе, но не дает в себе образца
обществу.

Обе комедии исполняют плохо сценические условия: в сем отно-
шении ничтожная французская пьеса их лучше. Содержание, взятое
в интригу, ня завязано плотно, ни мастерски развязано. Кажется,
сами комяки о нем не много заботились, видя сквозь него другое,
высшее содержание и соображая с ним выходы и уходы лиц своих.
Степень потребности побочных характеров и ролей измерена также
нс ь отношении к герою пьесы, но в отношении х тому, сколько
они могли пополнить и пояснить мысль самого автора присутствием
своим па сцепе, сколько могли собою дорисовать общность всей
сатиры. В противном же случае, то есть если бы опи выполнили
п эти необходпмые условия всякого драматического творения и за-
ставили каждое из лиц, так метко схваченных и постигнутых, изво-
ротпгься перед зрителем в живом действии, а не в разговоре, — это-
были 6bi дза высокие произведения нашего гения. И теперь даже
их можно назвать яств яно-общественными комедиями, и подобного
выражения, ско.иьо мне кажется, не принимала еще комедия ни
у одного из пародов. Есть следы общественной комедии у древних
греков; но Аристофан руководился более личным расположением,
нападал на злоупотребления одного какого-нибудь человека и не
всогда имел в виду истину; доказательством тому то, что он дерзнул
осмеять Сократа [в комедии «.Облака»]. Наши комики двигнулись
общественною причиною, а ве собственною, восстали не против
одного лица, но против целого множества злоупотреблений, против
уклонения всего общества от прямой дороги. Общество сделали они
как бы собственным своим телом; огнем негодования лирического
заяггл&сь беспощадная сила их насмешки. Это — продолжение той же
брапи света со тьмою, внесенной в Россию Петром, которая всякого
благородного русского делает уже невольно ратплком света. Обе
комедии ничуть не создания художественные и не принадлежат
фзнтазиЕ сочинителя. Нужно было много тако питье я сору и дрязгу
внутри земли нашей, чтобы явились они почти сами собою, в виде
какого-то грозного очищения. Вот почему по следам их не появля-
лось в нашей лигературе ничего вм подобного и, вероятно, долго
не появится.

ISiG—18i7 п. Выбранное места из переписки с лрузълми.

ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНЫЕ ЖАНРЫ

Поэзия повествовательная, в противоположность лирической, есть
живое изображение красоты предметов, движения мыслей и чувств
вне самого себя, отдельно от своей личности, до такой степени, что
чем более автор умеет отделиться от самого себя и скрыться сам
за лицами им выведенными, тем больше успевает он и становится
сильней и живей в этой поэзии; чем меньше умеет скрыться и воз-
держаться от вмешиванья своей собственности, тем более недостатков
ь его творении, гем он бессильней и вялее в своих представлениях.
Значительность поэзии повествовательной или драматической увели-
чивается по мере юго, как поэт стремится доказать какую-нибудь
мысль и, чтобы развить эту мысль, призывает в действие жиьыо
лица, из которых каждое своей правдивостью и верным сколком
с пркрсды увлекает вниманье читателя и, разыгрь вая роль стою,
ему данную автором, слуячиг к доказательству его мысли. По мере
того, чем совершается это естественней, п все происшествие нажегся
живым, естественным случаем, недавно случившимся, — между тем
как внутренне двпгнуто глубоким логическим выводом дма. Тогда
сочинение живое, драматическое и кипящее пред очами всех, стано-
вится с тем вместе в высшей степени дидактическое и есть верх
творчества, доступного одним только великим гениям.

Значительность поэзии драматической или повествовательной
уменьшается по мере того, как автор теряет из виду значительную
и сильную мысль, подвигающую его на творчество, и есть простой
епшыватель сцен, перед ним происходящих, не прьводя их в дока-
зательство чего-нибудь такого, чю нужно сказать свету. Тогда зна-
чительность самого происшествия им управляет, п он получает
только от него свою значительность, хотя она и ве в нем, но
в происшествии, и достоинство его в чутье и уменье выбрать про-
исшествие-
Пространство и пределы этой поэзии драматически-повествователь-
ной велики. Опа объемлет в себе бесчисленные роды, начинал с самых
величайших эпопеи и драмы — до самых мелких: басни или притчи.

ЭПОПЕЯ

Величайшее, полнейшее, огромнейшее и многостороннейшее ид
всех созданий драматическо-повествовательных есть эпопея. Она
избирает в герое всегда лицо значительное, которое было в связях,
в отношениях и в соприкосновении со множеством людей, событий
и явлений, вокруг которого необходимо должен созидаться весь вок
его и время, в которое он жил. Эп01'ея объемлет не некоторые
черты, ио всю эпоху времени, среди которого действовал герой
с образом мыслей, верований и даже познаний, какие сделало в то
время человечество. Весь мир на великое пространство освещается
вокруг самого героя, и не одно частное лицо, но весь народ, а и часто
и многие народы совокупляются в эпопею, оживают на мяг и вос-
стают точно в таком виде перед читателем, в каком представляет
только намеки и догадки история. Поэтому-го эпопея есть создание
всемирное, принадлежащее всем народам и векам, долговечнейшее,
но стареющееея и вечно живое, и петому вечно повторяющееся
в устах. — Высокое совершенство всех качеств нужно соединить
в себе поэту fceepx высочайшего генпя. Посему явления эти слиш-
ком редки в мире, и, кроме одного Гомера, то есть кроме двух эпопей
«Илиады» и «Одиссеи», вряд ли есть другие, вполне вмещающие
в себе ту полноту, видимость и многосторонность, какой требует
эпопея. Сравяивая с Гомером всех других эпиков, видим только,
как входят они в частности, п несмотря даже на явное желание
захватить и объять много, стесняют пределы своею значенья: все-
мирное уходит у иих пр вида, и эпопея превращается даже в явле-
ние частное. С тем вместе пропадает и та величавая безыскусственная
простота, которая является у великого патриарха всех поэтов, так
что весь погаснувший древний мир является у него в том же сиянии,
освещенный тем же солнцем, как бы пе погасал вовсе, дабы сохра-
ниться навеки живым в памяти всего человечества.

МЕНЬШИЕ РОДЫ ЭПОПЕИ

В новые века произошел ряд повествовательных сочинений,
составляющих как бы средину между романом и эпопеей, героем
которого бывает хотя частное и невидное лицо, но, однакоже, зна-
чительное во многих отношениях для наблюдателя души человеческой.
Автор ведет его жязаь сквозь цепь приключений и перемен, дабы
представить с гем вместе вживе верную картину всего значительного
в чертах и правах взятого им времени, туземную, почти статистически
схваченную картину недостатков, злоупотреблений,пороков и всего,
чго заметил он во взятой эпохе и времени достойного привлечь взгляд
всякого наблюдательного современника, ищущего в былом, прошед-
шеи живых уроков для настоящего. Такие явления от времени до
времени появлялись у многих народов. Многие из них хотялисаны
и в прозе, но, тем не менее, могут быть причислены к созданиям
поэтическим. Всемирности нет, но сеть и бывает полный эпический
объем, замечательный частными явлениями; по мере того как они
поэтически [sic], поэт становится (и в образе поэта) облекает в стихи.

Так, Ариост изобразил почти сказочную страсть к приключениям
и к чудесному, которым была занята на время вся эпоха,85 а Сер-
вантес посмеялся над охотой к приключениям, оставшимся, хак
рококо, в некоторых людях, в то время, когда уже самый век вокруг
них переменился, — тот и другой ежились е взятою ими мыслью; Она
наполняла неотлучно ум их и потому приобрела обдуманную, строгую
значительность, сквозит повсюду и дает пх сочинениям малый вит
эпопеи, несмотря па шутливый тон, па легкость и даже на то, что
одна из них писана в прозе. 8,!

РОМАН

Роман, несмотря на то, что в прозе, по может быть высоким
поэтическим созданием. Роман не есть эпопея. Его скорей можно
назвать драмой. Подобно драме, он есть сочинение слишком услов-
ленное [sic]. Он заключает также в себе строго п умно обдуманную
завязку. Все лица, долженствующие действовать, пли, лучше, между
которыми должно завязаться дело, должны быть взяты заранее авто-
ном; судьбою всякого из них озабочен аьтор и не может их про-
нести и передвигать быстро и во множестве, в виде пролетающих
мимо явлений. Всякий прпход лица, вначале, невидимому, незначи-
тельный, уже возвещает об его участии йогом. Все, что ни является,
является потому только, что связано слишком с судьбой самого
героя. Здесь, как в драме, допускается одно только слишком гесноо
соединеиие между собою лиц; всякие же дальние между нике отно-
шения, влп же встречи такого рода, без которых можно бы обой-
тись, есть порок в романе, делает его растянутым п скучным. Оно
летит, как драма, соединемсым живым интересом самых лиц, глав-
ного происшествия, в которое запутались действующие лица и кото-
рое кипящим ходом заставляет самые действующие лица развивать
и обнаруживать сильней и быстро свои характеры, увеличивая увле-
ченье. Потому всякое лицо требует окончательного поприща. Роман
не берег всю жизнь, но замечательное происшествие в жизни, такое,
которое заставило обнаружиться в блестящем виде жизнь, несмотря
на условленное пространство.

ПОВЕСТЬ

Повесть избирает своим предметом случаи, действительно бывшие
или могущие случиться со всяким человеком, случай почему-нибудь
замечательный в отношении психологическом, иногда даже вовсе
без желания сказать нравоучение, но только остановить внимание
мыслящего или наблюдателя. Повесть разнообразится чрезвычайно.
Она может быть даже совершенно поэтическою и получает название
поэмы, если происшествие, случившееся само по себе, имеет что-то
поэтическое; иля же придано ему поэтическое выражение отдален-
ностью времени, в которой происшествие случилось; или же сам
поэт взял его с той поэтической стороны, с какой может взять
только поэт и которая только пребывает в нем. Так. повесть «Бахчи-
сарайский фонтан» есть уже поэма по тому теплому росвошясму
колориту, в который с начала до конца облек ее всю поэт. Она
может быть просто жпвой рассказ, мастерски и живо рассказанный
картинный случай, какова Жуковского «Маттео Фальконе», Языкова
«Сурмин». Или же берет с сатирической стороны какой-нибудь слу-
чай: тогда делается значительным созданием, несмотря на мелочь
взятого случая; такова «Модная жена» (Дмятриева), «Граф Вулия»
Пушкина, который, сверх того, имел значительное выражение, как
живая картина. Иногда даже само происшествие не стоит внимания
и берется только для того, чтобы выставить какую- нибудь отдельную
картину, живую, характеристическую черту условного времени, места
и правив, а иногда и собственной фантазии поэта.

iHiO-л «. Учебная киша словесности.

ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНЫЕ

И КРИТИЧЕСКИЕ ОЦЕНКИ ПЕРИОДА «ВЫБРАННЫХ МЕСТ ИЗ
ПЕРЕПИСКИ С ДРУЗЬЯМИ» (1846-1847)

Два разнородные поэта [R. Жуковский и К. Батюшков] внесли
вдруг два разнородные начала в нашу поэзию: из двух начал вмиг
образовалось третье: явился Пушкин. В нем середина. Ни отвлеченной
идеальности первого, ни преизобилия сладострастной роскоши второго.
Все уравновешено, сжато, сосредоточено, как в русском человеке,
который немногоглаголав на передачу ^ощущения, но хранит и сово-
купляет его долго в себе, так что от этого долговременного ношения
оно имеет уже силу взрыва, еслп выступит наружу. Приведу пример.
Поэта поразил вид Казбека, одной из высочайших кавказскиз гор,
на верхушке которой увидел он монастырь, показавшийся ему рею-
щим в небесах ковчегом. У другого поэта полились бы пылкие стихи
на несколько страниц. У Пушкина все в десяти строках, н стихо-
творение оканчивает оп сим внезапным, обращением:

Далекий, вожделенный брег!

Туда б, сказав: ^прости»: ущелью,
Подняться к горной вышине!

Т>да б, в заоблачную келью,
В соседство бога скрыться мне!

Именно одно это ног бы сказать русский человек, в то врома
как и француз и англичанин, и немец пустились бы на подробный
отчет ощущений. Никто пз наших ноэтоз не был еще так скуп на
слова и выражения, как Пушкин, так пе смотрел осторожно за самим
собою, чтобы не сказать неумеренного и лишнего, пугаясь притор-
ности того и другого.

Чго ж было предметом его поэзии? Вее стало ее предметом,
и ничто в особенности. Немеет мысль пред бесчисленностию его
предметов. Чем он не поразился и пред чем он не остановился?
От заоблачного Кавказа и картинною черкеса до бедно!! северной
деровхшки с балалайкою и трепаком у кабака. — везде, всюду: на мод-
ном бале, в избе в степи, в дорожной кибитке — все становится его
предметом. На все, что нп есть во внутреннем человеке, начиная
от его высокой и великой черты до малейшего вздоха его слабости
и ппчтожмой приметы, его смутившей, он откликнулся так же, как
откликнулся па все, что ни есть в природе видимо ! и внешней.
Все становится у него отдельною картиною; все предмет его: изо
всего, как ничтожного, так я вешнего, он исторгает одну эгекгрпче-
скую некрутого поэтического огня, который присутствует во всяком
творении бога, — его высшую сторону, знакомую только порту, не
делая ид нее никакого применения к жизни в потребность человеку,
не обнаруживая никому, зачем исторгнута эта искра, не подставляя
к ней лестницы нп для кого из тех, которые глухи к поэзии. Ему
ни до кого не было дела. Он заботился только о том, чтобы сказать
одним одаренным поэтическим чутьем: «смотрите, как прекрасно
творение бога!» и, не прибавляя ничего больше, перелетать к дру-
гому предмету затем, чтобы сказать также: «смотрите, как прекрасно
божие творение!» 6т этого сочинения его представляют явленно,
изумительное противоречием тех впечатлений, какие они порождают
в читателях. В глазах людей весьма умных, но не имеющих поэтиче-
ского чутья, они — отрывки недосказанные, легкие, мгновенные;
в глазах людей, одаренных поэтическим чутьем, онп—полные поэмы,
обдуманные, оконченные, все заключающие в себе, что им нхжно.

На Пупкине оборвались все вопросы, кпорыэ догола не задава-
лись никому из наших поэтов и в которых виден дух просыпающе-
гося времени. Зачем, к чему была его поэзия? Какое новое напра-
вление мы ленному миру дзл Пушкин? Что сказал он ну.каое своему
веку? Подействовал ли иа него, если не спасательно, то разру пи-
тельно? Произвел ли влияние на других, хотя личчосгию собствен-
ного характера, гениальными заблуждениями, как Байрон и как дажь
многие второстепенные и низшее поэты? Зачем он дан был миру
и что доказал собою? Пушкин дан был миру па то, чтобы доказать
собою, чтд такое сам поэт, и ничего больше, — что такое поэт,
вчЛый не под влиянием какого-нибудь времени или обстоягольств
и не под условием также собственного, личного характера, как чело-
века, но в независимости от всего; чтобы, если захочет потом какой-
нибудь высший душевный анатомия разъять и объяснить себе, чгб
такое в существе своем поэт, это чуткое создание, на все откликаю-
щееся в мире и себе одному не имеющее отклика, то чтобы он
удовлетворен был, увидев это в Пушкине. Одному Пушкину опре-
делено было показать в себе это независимое существо, это звонкое
эхо, откликающееся на всякий отдельный звук, порождаемый в воз-
духе. При мысли о всяком поэте представляется болт оае или меньше
лнчаосгь ого самого. Кому при помышлении о Шиллере не пред-
станет вдруг эта светлая, младенческая душа, грезившая о лучших
и совершеннейших идеалах, создавшая из них себе мир и довольная
тем, что могла жить в этом поэтическом мире? Кому, читающему
Байрона, не предстанет сам Байрон, этот гордый человек, облагоде-
тельствованный всеми дарами неба и не могший простить ему своего
незначительного телесного недостатка, от которого ропот перенесся
и в поэзию его? Сам Гете, этот Протей из поэтов, стремившийся
обнять все, как в мире природы, так и в мире наук, показал уже
сим самым наукообразным стремлением своим личность свою, испол-
ненную какой-то германской чинности и георегичееки-немедкого
притязания подладиться ко всем временам и вокам. Все наши русские
поэты: Державин, Жуковский, Батюшков удержали свою личность.
У одиого Пушкина ее нет. Что схватить из его сочинений о нем
самом? Поди, улови его характер как человека! Наместо его пред-
станет тог же чудный образ, на все откликающийся н одному себе
только не находящий отклика. Все сочинения его — полный арсевал
орудий поэта. Ступай туда, выбирай себе всяк по руке любое, и выходи
с сим на битву; ио сам поэт на битву с ним не вышел. Зачем не
вышел?—это другой вопрос. Од сам на нею отвечает стихами:

Не для житейского волненья,
Не для корысти, не дал битв,

Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков гладких п .молитв.

...Из поэтов времени Пушкина более всех отделился Языков.
С появлением первых стихов ею всем послышалась новая лира,
разгул и буйство сил, удаль всякого выражения, свет молодого восторга
и язык, который в такой силе, совершенстве и строгой подчинен-
ности господину еще не являлся дотоле ни в ком. Имя Языков при-
шлось ему не дарим: владеет он языком, как араб диким конем своим,
и еще как бы хвастается своею властию. Откуда ни начнет период,
с головы ли, с хвоста, он выведет его картинно, заключит и замкнет
так, что остановишься пораженный. Есе, что выражает силу моло
досги, пе расслабленной, но могучей, полной будущего, стало вдруг
предметом стихов его. Так и брызжет юношеская свежесть от всего,
к чему он ни прикоснется. Вот его купанье в реке:

Покровы нрочь! Перед челом
Протянем руки удалые
И -бух:

Блистательным дождем

Взлетают брызги водяные.
Какая сильна а волна!
Какая свежесть и прохлада!
Как сладострастна, как нежна
Меня обнявшая наяда!67
Вот у него игра в свайку, которую он назвал прямо русскою
игрою. Юноши-молодцы стали в кружок:

Тяжкий ГВОЗДЬ стойком и плотно
Бьет в кольцо — кольцо бренчит.
Вешний вечер беззаботно
И невидимо летит.88

Все, что вызывает в юноше отвагу, — море, волны, буря, пиры
и сдвинутые чаши, братский союз на дело, твердая как камень вера
в будущее, готовность ратовать за отчизну, — выражается у него
с силою неестественною. Когда появились его стихи отдельною
книгою, Пушкин сказал с досадою: «Зачем он назвал их: «Стихо-
творения Языкова!» — их бы следовало назвать просто «хмель»!
Человек с обыкновенными силами ничего не сделает подобного; тут
потребно буйство сил». Живо помню восторг его в то время, когда
прочитал он стихотворение Языкова к Давыдову, напечатанное в жур-
нале. В первый раз увидел я тогда слезы на лице Пушкина (Пушкин
никогда не плакал; он сам о себе сказал в послании к Овидию:
«Суровый славянин, я слез не проливал, но понимаю их»). Я помню
те строфы, которые произвели у него слезы: первая, где порт, обра-
щаясь к России, которую уже было признали бессильною и немощною,
взывает так:

Чу! труба продребезжала!

Русь! тебе надменный зов!

Вспомяни ж, как ты встречала
Все нашествия врагов!

Созови от стран далеких
Ты своих богатырей,
Со степей, с равнин широких,
С рек великих, с гор высоких,
От осьми твоих морей.

И’ потом строфа, где описывается неслыханное самопожертвова-
ние— предать огню собственную столицу со всем, что ни есть в ней
священного для всей земли:

Пламень в небо упирая,
Лют пожар Москвы ревет.
Златоглавая, святая,
Ты ли гибнешь? Русь, вперед!
Громче буря истребленья!
Крепче смелый ей отпор!
Это жертвенник спасенья,
Это пламя очищенья,
Это фениксов костер!89

У кого не брызнут слезы после таких строф? Стихи его точно
разымчивый хмель; но в хмеле слышна сила высшая, заставляющая
его подыматься кверху. У него студентские пирушки не из бражни-
чества и пьянства, но от радости, что есть меч в руке и поприще
впереди, что понесутся они, студенты,

На благородное служенье

Во славу чести и добра."
Беда только, что хмель перешел меру и что сам поэт загулялся
чересчур на радости от своего будущего, как и многие ид нас па
Руси, и осталось дело только в одном могучем порыве.

Всех глаза устремились на Языкова. Все ждали чего-то необыкно-
венного от нового порта, от стихов которого проне< лась такая бога-
тырская похвальба совершить какое-то могучее дело. Ио деда не
дождались. Вышло еще несколько стихотворений, повторивших слабее
то же самое; потом тяжелая болезнь посетила порта и отрази гась
на его духе. В последних стихах его уже пе было ничего, шевелив-
шего русскую душу. В них раздались скучания среди немецких городов,
безучастные записки разъездов, перечень однообразно-страдальческого
дня. Все это было мертво русскому духу. Пе приметила даже необыкно-
венной обработки поддвейших стихов его. Его язык, еще более
скрипнувший, ему же послужил в улику: он был на тощих мыслях
и бедном содержании, что панцирь богатыря на хилом теле карлика.
Стали говорить даже, что у Языкова нет вовсе мыслей, а одни
пустоэвонкио стихи, и что он даже и не поэт. Все пришло прогиву
него в ропот. Отголоски этого ропота раздались нелепо в журналах,
но в осповании и х была правда. Языков не сказал же, говоря о поэте,
словами Пу шкив а:

Не для житейского волненья,
Ио для корысти, не для битв.
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молптв.

У него, напротив, вот что говорит поэт:

Когда тебе на подвиг все готово,
В чем на земле небесный виден дяр,
Могучей мысли свет и жар
И огнедышащее слово —

Идя ты в мир, да слышит он порта.91

Положим, это говорятся сб идеальном поэте; но идеал свой он
взял из своей же природы. Если бы в нем самом уже не было начал
тому, не мог бы в представить он себе такою поэта. Нет, нб силы
его оставили, не бедность таланта и мыслей виною пустоты содер-
жания последних стихов ею, как самоуверенно возгласили критики,
м даже не болезнь (болезнь дается только к ускореяию дела, если
человек проникнет смысл ее) — нет, другое ею обессилило: свет любви
по । а снул в душе его—вот почему померкнул и свет поэзии. Полюби
потребное и нужное душе с такою силою, как полюбил ты прежде
хмель юности своей, — я вдруг подымутся твои мысли наравне
со стихом, раздастся огнедышащее слово: изобразишь нам ту же
пошлость болезненней жизни своей, но изобразишь так, что содрог-
нется чел< век от проснувшихся железных сил своих и возблагодарит
бога за недуг давший ему это почувствовать. Не по стопам Пушкина
надлежало Языкову обрабатывать и округлять стих свой; не для
элегий и антологических стихотворений, пи для дифирамба и гимна
родился он; эю услышали все. И уже скорее от Державина, нежели
от Пушкина, должен был он засветить светильник свой. Стих его
только тогда и входит в душу, когда он весь в лирическом свету;
предмет у него только тогда жив, когда он или движется, пли звучит,
пли сияет, а не тогда, когда пребывает в покое. Уделы поэтов пс
равны. Одному определено быть верным зеркалом п отголоском
жизни — па то и дан ему многосторонний, о писательный талант.
Другому поселено быть передовою, возбуждающею сплою общества
во всех его благородных и высших движениях — и па то дан ему
лирический талант. Не понадает талант на свою дорогу, потому что
не устремляет глаз высших на самого себя.

...Самые наши молодые, недавно показавшиеся поэты, которых
я здесь не называю но именам, которые показали покуда одно благо-
звучие. легкость и щегольство стихосложенья, но еще не показали
истинных п верных ощущений своих, могут заговорить струнами
поэзии, более нам близкой.92 Поэзия есть чистая исповедь души,
а не порожденье искусства илп хотенья человеческого; поэзия есть
правда души, а потому и всем равно может быть доступна. Способ-
ность вымысла и творчества есть слишком высокая способность
и дается одним только всемирным гениям, которых появленье слишком
редко на земле; опасно и вступать на этот путь другому. Многие
даже из первокласснейших талантов становились ниже себя, зашедшп
в область вымысла, но высоко возвышались даже и небольшие таланты,
когда событиями собственной души своей были наведены на то, чтобы
передавать одну чистую правду души.

1846—1847 гг. Вгябраииые места из переписки с друзьями.

.. .Но пора, однакоже, сказать в заключение, что такое наша
поэзия вообще, зачем она была, к чему служила и что сделала для
всей русской земли нашей. Имела ли она влияние на дух современ-
ного ей общества, воспитавши п облагородивши каждого, сообразно
его месту, и возвысивши понятия всех вообще, сообразно духу земли
и коренным сплам народа, которыми должно двигаться государство?
Пли же она была, просто, верною картиною нашего общества, —
картиною полнею и подробною, ясным зеркалом всего нашего быта?
Не была она пи тем, ни другим; ни того, ни другого она пе сделала.
Сна была почти незнаема и неведома нашим обществом, которое
в то время воспитывалось другим воспитанием, под влиянием гувер-
неров, французских, немецких, английских, под влиянием выходцев
изо всех стран, всех возможных сословий, с различными образами
мыслей, правил и направлений. Общество наше, — чего не случалось
еще доселе пи с одним народом, — воспитывалось в поведении земли
своей посреди самой земли своей. Даже язык был позабыт, так что
поэзии нашей были даже отрезаны дороги п пути к тому, чтобы
коснуться его уха. Если и пробивалась опа к обществу, то какими-то
незаконными и проселочными дорогами: или счастливо написанная
музыка заносила в гостиную какое-нибудь стихотворное произвегенпе,
или же плод незрелой молодости поэта, ничтожное и слабое его
20 Писатели о литературе, т. I.
произведение, но отвечавшее каким-нибудь чужеземпо-волъподумвыи
мыслям, занесенным в голову общества чужеземными воспитателями,
бывало причиною, что общество узнавало о существовании среди него
поэта. Словом — поэзия наша пе поучала общество, не выражала его.
Как бы слыша, что ее участь нэ для современного общества, неслась
она все время свыше общества; если ж и опт скалась к нему, то разве
затем только, чтобы хлестнуть его бичом сатиры, а не передавать
его жизнь в образец потомству. Дело странное: предметом нашей
поэзии все л;е были мы, но мы в ней пе узнаем себя. Когда поэт
показывает нам наши лучшие стороны, нам это кажется преувели-
ченным, и мы почти готовы не верить тому, что говорит нам о нас ate
Державин, Когда же выставляет писатель наши низкие стороны, мы
опять не верим, и нам это кажется карикатурою. Есть, точно, в том
и другом как бы какая-то преувеличенная сила, хотя в самом деле
преувеличения нет. Причиною первого то, что нашп лирические поэты,
владея тайною прозревать в зерне, почти неприметном для простых
глаз, будущий великолепный плод его, выставляли очищеннее всякое
свойство паше. Причиною второго то, что сатирические наши писа-
тели, нося в душе своей, хотя еще и неясно, идеал уже лучшего рус-
ского человека, видели яснее все дурное и низкое действительно-
русского человека. Сила негодования благородного давала им силу
выставлять ярче ту же вещь, нежели как ее может увидеть обыкно-
венный человек. Вот отчего в последнее время, сильнее всех прочих
свойств наших, развилась у нас насмешливость. Все смоется у наи
одно над другим, и есть уже внутри самой земли нашей что-то смею-
щееся над всем равпо, пад старппою п над новизною, п благого-
веющее только пред одним нестареющий и вечным. Итак, поэзия
наша не выразила нам нигде русского человека вполне, ни в том
идеале, в каком оп должен быть, нп в той действительности, в какой
он и дыне есть. Она собрала только в кучу бесчисленные оттенки
разнообразных качеств наших; опа совокупила только в одно
казнохранилище отдельно взятые стороны нашей разносторонней
природы.

2S46—м. Выбранные места из переписки с друзьями»

Поименуем нарочно тех современных писателей, статьями кото-
рых может украситься «Современник».93 Прежде всего следует
назвать графа Соллогуба, который бесспорно есть нынешний наш
лучший повествователь. Некто не щеголяет таким правильным, лов-
ким и светским языком. Слог его точен и прнличен во всех выра-
женьях д оборотах. Остроты, наблюдательности познаний всего
того, чем занято наше высшее модное общество, у него много.
Один только недостаток: не набралась еще собственная душа автора
содержанья более строгого, п не доведен еще он своими внутрен-
нем н событиями к тому, чтобы строже и отчетливей взтлянуть
вообще на жизнь. Но, если и это в нем севевшвтся, он будет внолие
верный живописец лучшего общества; значительность творений его
выиграет больше, чем сто на сто. Непосредственно за ним следует
назвать другого писателя, который скрыл свое имя под выдуманным:
козак Луганский [В. И. Даль]. Оп не поэт, не владеет искусством вы-
мысла, не имеет даже стремленья производить творческие создания;
он впдпт всюду дело и глядит на всякую ведь с ее дельной стороны.
Ум твердый п дельный впдсп во всяком его слове, а наблюдатель-
ность у природная острота вооружают живостью его слово. Все
у него правда п взято так, как есть в природе. Ему стоит, не при-
бегая ип к завязке, ни р развязке, вад которыми так ломает голову
романист, взять любой случай, случившийся на русской земле, пер-
вое дело, которого производству он был свидетелем и очевидцем,
чтобы вышла сама собой наизанимательнейшаа повесть. По мне он
значительней всех повествователей-изобретателей. Может быть я сужу
здесь пристрастно, потому что писатель этот более других угодил
личноств моего собственного вкуса п своеобразью моих собствен-
ных требований: каждая его строчка меня учит и вразумляет, при-
двигал ближе к познанью русского быта и нашей народной жизни;
по зато всяк согласится со мной, что этот писатель полезен и нужен
всем нам в нынешнее время. Его сочинения — живая а верная ста-
тистика Росси п. Все. что ни достанет он из своей многсвм сдающей
памяти и что ни расскажет достоверным языком своим, будет дра-
гоценным подарком для твоего альманаха. Я не знаю, почему замол-
чал Н. Павлов, писатель, который первыми тремя повестями сво-
ими получил с первого раза право на почетное место между нашими
прозаическими писателями и которой повредил себе только тем,
что, не захотевши быть самим собой, вздумал копировать (в трех
нсвых повестях своих) тех модных новеллистов, которые гораздо его
ниже. Он мог бы всегда, не прибегая ни к напряженным вымыслам
поэтическим, ни к мозаичным искусственным украшениям речи, так
изуродовавшим благородный и ясный слог его, взять на выдержку
первое психологическое явленье нашего общества и рассказать его
так отчетливо п умно, что повесть его имела бы все принадлеж-
ности тех строгих классических произведений, которые остаются
навсегда образцами в литературе. Я вижу тоже мне го достоинств
в писателе, который подписывает под своими сочинениями имя:
Кулиш. Цветистый слог и большое познание- нревов и обычаев
Малой России говорят о том, что он мог бы прекрасно написеть
историю этой земли. Он мог бы еще с большим успехом составить
живые статьи для альманахи и в пих рассказать просто о правах
п обычаях прежних времен, пе вставляя этого в повесть или дра-
матический рассказ, подобно тому как некогда рассказывал Корни-
лович о временах до Петра и при Петре. Роман же его, довольно
любопытный по частям, вял и скучен в целом: эти драгоценные
перлы сведений истерических, которые рассыпаны иг страницах ого,
погибают там совершенно бесплодно. 94 Мне сказывали, что вообще
в последнее время пометь сделала у нас успех и несколько моло-
дых писателей показали особенное стремленье к наблюденью жизни
действительной. Из того, что удалось прочесть мне самому, я заме-
20*
тил также тому признаки, хотя постройка самих повестей мне пока-
залась особенно неискусна п неловка; в рассказе заметил я изли-
шество и многословие, а в слоге отсутствие простоты. Но я уверен,
что если в каждом из этих писателей прежде сформируется чело-
век, чем писатель, —все прочее придет само собою, и каждый
из них, обнаружа еще сильней особенности пера своего, не пока-
жет ни одного нз этих недостатков. Не могу не упомянуть о писа-
теле [С. А. Гедеонове], выступившем на литературное поприще дра-
мою ((Смерть Ляпунова». Не имея в себе полной зрелости строенья
драматического, которое доступно одним только опытным драматур-
гам, драма эта имеет в себе много тех достоинств, которые проро-
чат в творце ее писателя замечательного. Слышать живость минув-
шего и уметь заговорить о нем таким живым языком — это свой-
ство великое! Я бы на его месте гак и впился в русские летописи
и ни на миг не оторвался бы от этого чтения. Он может много
извлечь оттуда прекрасных предметов. Почему знать, может быть,
от такого чтения родилась бы в нем благословенная мысль напи-
сать правдивую историю времени, его преимущественно поразив-
шего. Вполне историческое произведение, исполненное писателем,
умеющим так живо чувствовать исторические характеры, и написан-
ное таким живым пером, будет в несколько раз значительней истори-
ческих драм. Кстати о молодых п начинающих писателях. Мне бы
очень хотелось, чтобы ты отыскал Прокоповича и умел склонить
его взяться за перо повествователя. Из всех тех, которые воспиты-
вались со мною вместе в школе и начали писать в одно время
со мной, у него раньше, чем у всех других, показалась наглядность,
наблюдательность и живость жизни. Его проза была свободна, говор-
лива; все изливалось у него непрппужденно-обильно, все достава-
лось ему легко и пророчило в нем плодовитейшего романиста. Он
задремал теперь, я это знаю; он дал заснуть в себе желанию дей-
ствовать па поприще просторном, самый круг его стал тесен и перед
ним мало жизненного поля для наблюдений. Но жизнь — везде жизнь,
и чем меньше ее простор и теснее ее круг, тем основательней
и глубже он может быть нами исследуем и проникнут. Уже самая
своя собственная душевная повесть, предметом которой будет взято
собственное пробуждение от мертвенного застоя, заставляющее
с ужасом взглянуть человека на животно-истраченную жизнь свою,
может быть высоким предметом для романа... Какой бы праздник
был душе моей, если бы я встретил в «Современнике» повесть, под
которой было бы подписано его имя! Что яге касается до меня
самого, то я попрежнему не могу быть работящим и ревностным
вкладчиком в твой «Современник». Ты уже сам почувствовал, что
меня нельзя назвать писателем в строгом классическом смысле.
Пз всех тех, которые начали писать со мною вместе, еще в лета
моего школьного юношества, у меня менее, чем у всех других,
Замечались те свойства, которые составляют необходимые условия
писателя. Скажу тебе, что даже в самых ранних помышлениях моих
о будущем поприще моем, никогда не представлялось мне поприще
писателя. Столкнулся я с ним почти нечаянно. Некоторые мои
наблюдения над некоторыми сторонами жизнц, мне нужными для
дела душевного, издавна меня занимавшего, были виной того, что
я взялся за перо и вздумал преждевременно поделиться с читателем
тем, чем мне следовало поделиться уже потом, по совершенья моего
собственного воспитанья. Мне доставалось трудно все то, что
достается легко природному писателю. Я до сид пор, как ни бьюсь,
не могу обработать слог и язык свой, первые необходимые орудия
всякого писателя: они у меня до сих пор в таком неряшестве, как
нп у кого даа:е из дурных писателей, так что надо мной имеет
право посмеяться едва начинающий школьник. Все мною написан-
ное замечательно только в психологическом значении, но опо пикак
не может быть образцом словесности, и- тот наставник поступит
неосторожно, кто посоветует своим ученикам учиться у меня искус-
ству писать или подобно мне живописать природу: он заставит их
производить карикатуры. Доказательство этому можешь ьидеть на неко-
торых молодых п неопытных подражателях моих, которые именно
через эго самое подражание стали несравненно ниже самих себя,
лишив себя своей собственной самостоятельности. 9Б У меня никогда
не было стремленья быть отголоском всего и отражать в себе дей-
ствительность, как она есть, вокруг нас, — стремленья, которое тре-
вожит поэта йо все продолжение его жизни и умирает в нем только
с его собственной смертью. Я даже не могу заговорить теперь
ни о чем, кроме того, что близко моей собственной душе. Итак,
если л почувствую, что чистосердечный голос мой будет истинно
нужен кому-нибудь и слово мое может принести какое-нибудь вну-
треннее примиренье человеку, тогда у тебя в «Современнике» будет
моя статья; если ж пет—ее не будет, и ты на меня за »то никак
не гневайся.

18кб -г. О «Современнике». Пиоело к Плетневу, от &>ХП,

«Бедные люди» [Ф. Достоевского] я только начало прочел, стра-
ницы три, и заглянул в середину, чтобы видеть склад и замашку
речи HOBOio писателя (напрасно вы оторвали одних «Бедных людей»,
а не прислали весь сборник [«Петербургский сборник», 1846]: я бы
его прочел, мне нужно читать все новые повести: в них хотя
и вскользь, а всс-таки проглядывает современная наша жизнь).
В авторе «Бедных людей» виден талант; выбор предметов говорит
в пользу его качеств душевных; но видно также, что он молод.
Много еще говорливости и мало сосредоточенности в себе; все бы
сказалось гораздо жпьее и сильное, если бы было более сжато. Впро-
чем, я это говорю не прочитавши, а перелистнувши. У меня так
мало теперь читать современного русского, что я читаю понемногу
в виде лакомства, или когда очень придется трудно и дух в таком
болезневно черством состоянии, как мое болезненное, тяжелеющее
на мне тело.

1846 1. Письмо к А. И. Въелъгорской, oin 14/V
О СОБСТВЕННОМ ТВОРЧЕСТВЕ

ПРИЗВАНИЕ ПИСАТЕЛЯ. КАЧЕСТВА ПИСАТЕЛЯ. ОБЩЕСТВЕННАЯ РОЛЬ
ЛИТЕРАТУРЫ. МЕТОД НАБЛЮДЕНИЯ. ПРОЦЕСС ТВОРЧЕСТВА

Я не могу сказать утвердительно, точно ли поприще писателя
есть мое поприще. Зраю только то. что в то годы, когда я стал
задумываться о моем будущем (а задумываться о будущем я начал
рано, в тс поры, когда все мои сверстники думали еще об играх),
мысль о писателе мне никогда не всходила на ум, хотя мпе всегда
казалось, что я сделаюсь человеком известным, что меня ожидает
просторный круг действий п что я сделаю даже что-то для общего
добра. Я думал просто, что я выслужусь и все это доставит служба
государственная. От этого страсть служить была у меня в юности
очень сильна. Она пребывала неотлучно в моей голове впереди всех
моих дел и занятий. Первые мои опыты, первые упражненья в сочи-
неньях, к которым я получил навык в последнее время пребыванья
моего в школе, были почти все в лирическом и серьезном роде.
Ни я сам, ни сотоварищи мои, упражнявшиеся также вместе со
мной в сочинениях, не думали, что мно придется быть писателем
комическим и сатирическим, .хотя, несмотря на мой меланхолический
от природы характер, иа меня часто находила охота шутить и даже
надоедать другим моими шутками; хотя в самых ранних сужденьях
моих о людях находили уменье замечать те особенности, которые
ускользают от вниманья других людей, как крупные, так и мелкие
и смешные. Говорили, что я умею не то что передразнить, по угадш/гь
человека, то есть угадать, что он должен в таких и таких случаях
сказать, с удержаньем самого склада п образа его мыслей и речей.
Но все эю на переносилось ва бумагу, и я даже вовсе не думал
о том, чю сделаю со временем пз этого употребление.

Причина той веселости, которую заметили в первых сочинениях
моих, показавшихся в печати, заключалась в некоторой душевной
потребности. Па меня находили припадки тоски, мне самому
необъяснимой, которая происходила, может быть, от моего болез-
ненного состояния. Чтобы развлекать себя самого, я придумывал
себе все смешное, что только мог выдумать. Выдумывал целиком
сметные лица и характеры, поставлял их мысленно в самые
смешные положения, вовсе не заботясь о том, зачем эю, для чего,
и кому от этого выйдет какая польза. Молодость, во время которой
не приходят на ум никакие вопросы, подталкивала. Вот происхо-
ждение тех первых моих произведений, которые одних заставили
смеяться так жо беззаботно и безотчетно, как и меня самого,
а других приводили в недоумение решить, как могли человеку
умному приходить в голову такие глупости. Может быть с лотами
и с потребностью развлекать себя, веселость эта исче.знула бы,
а с нею вместе и мое писательство. Но Душкин заставил меня взгля-
нуть на дело серьезно. Он уже давно склонял меня приняться за
большое сочинение и, наконец, один раз, .поело того, как я ему
прочел одно небольшое изображение небольшой сцены, но которое,
о} накож, поразило его больше всего мной прежде читанного, он
мне сказал: «Как с этой способностью угадывать человека и несколькими
чертами выставлять его вдруг всего, как живого, с этой снособкостыо
не приняться за большое сочинение! Это просто грех!» Всгед за
этим начал он представлять мне слабое мое сложение, мои недуги,
которые могут прекратить мою жизнь рано; привел мне в пример
Сервантеса, который хотя и написал несколько очень замечательных
и хороших повестей, но если бы не принялся за «Док Кишота»,
никогда бы не занял того места, которое занимает теперь между
писателями, и, в заключенье всего, отдал мне свой собственный
сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то вроде поэмы
п которого, по словам его, он бы не отдал другому никому. Эю
был сюжет «Мертвых душ». (Мысль «Ревизора» принадлежит также
ему.) На этот раз и я сам уже задумался серьезно, — тем более, что
стали приближаться такие года, когда сам собой приходит занрос
всякому поступку: зачем и для чего его делаешь? Я увидел, что
в сочинениях моих смеюсь даром, напрасно, сам не зная зачем.
Если смеялся, так уж лучше смеяться сильно п над тем, что дей-
ствительно достойно осмеянья всеобщего.96 В «Ревизоре)) я решился
собрать в одно кучу все дурчое в России, какое я тогда знал, все
нссправедлавостп, какие делаются в тех местах и в тех случаях, где
больше всего требуется от человека справедливости, и за одним
разом посмеяться над всем. Но это, как известно, произвело потря-
сающее действие. Сквозь смех, который никогда еще зо мне не
появлялся в такой силе, читатель услышал грусть.97 Я сам почув-
ствовал, чю уже смех мой не тог, какой был прежде, что уже не
могу быть в сочиненьях моих тем, чем был дотоле, и что самая
потребность развлекать себя невинными, беззаботными сценами окон-
чилась вместе с молодыми моими летами. После «Ревизора» я почув-
ствовал более, нежели когда-либо прежде, потребность сочиненья
полного, где было бы уже не одно то, над чем следует смеяться.
Пушкин находил, что сюжет «Мертвых душ» хорош для меня
тем, что дает полную свободу изъездить вместе с героем всю
Россию и вывести множество самых разнообразных характеров.
Я начал было писать, не определивши себе обстоятельного плана,
не давши себе отчета, что такое именно должен быть сам герой.
Я думал просто, что смешной проект, исполненьем которого занят
Чичиков, наведет меня сам на разнообразные лица и характеры;
что родившаяся во мне самом охота смеяться создаст сама собою
множество смешных явлений, которые я намерен был перемешать
с трогательными. Но на всяком шагу я был останавливаем вопрс-
сами:зачем? к чему это? что должен сказать собою такой-то характер?
что должно выразить собою такое-то явлениеj Спрашивается: что
нужно делать, когда приходят такие вопросы? Прогонять их? Я про-
бовал, но неотразимые вопросы стояли передо мною. Не чувствуя
существенной надобности в том и другом герое, я не мог почув-
ствовать и любви к делу изобразить его. Напротив, я чувствовал
что-то вроде отвращенья: все у меня выходило натянуто, насильно,
и даже то, над чем я смеялся, становилось печально.

Я увидел ясно, что больше не могу писать без плана, вполне
определенного и ясного, что следует хорошо объяснить прежде
самому себе цель сочинения своего, его существенную полезность
и необходимость, вследствие чего сам автор возгорелся бы любовью
истинной и сильной к труду своему, которая животворит все и без
которой нейдет работа, — словом, чтобы почувствовал и убедился сам
автор, что, творя творенье свое, он исполняет именно тот долг,
для которого он призван на землю, для которого именно даны ему
способности н силы, и что, исполняя его, он служит в то же самое
время так же государству своему, как бы он действительно находился
в государственной службе. Мысль о службе у меня никогда не про-
падала. Прежде чем вступить на поприще писателя, я переменил
множество разных мест и должностей, чтобы узнать, к которой из
них я был больше способен; но не был доволен ни службой, ни
собой, ни теми, которые надо мной были поставлены. Я еще не знал
тогда, как многого мне недоставало затем, чтобы служить так, как
я хотел служить. Я не знал тогда, что нужно для этого победить
в себе все щекотливые струны самолюбья личного и гордости лич-
ной, не позабывать ни на минуту, что взял место не для своего
счастья, но для счастья многих тех, которые будут несчастны, если
благородный человек бросит свое место, что позабыть нужно обо
всех огорчениях собственных. Я не знал еще тогда, что тому, кто
пожелает истинно честно служить России, нужно иметь очень много
любви к ней, которая бы поглотила уже все другие чувства, — нужно
иметь много любви к человеку вообще и сделаться истинным хри-
стианином, во всем смысле этого слова. А потому и немудрено,
что, не имея этого в себе, я не мог служить так, как хотел, несмотря
на то, что сгорал действительно желаньем служить честно. Но как
только я почувствовал, что на поприще писателя могу сослужить
также службу государственную, я бросил все: и прежние свои
должности, и Петербург, и общество близких душе моей людей,
и самую Россию,*затем, чтобы вдали и в уединеньи от всех обсудить,
как это сделать, как произвести таким образом свое творенье, чтобы
доказать, что я был также гражданин земли своей и хотел служить
ей. Чем более обдумывал я свое сочинение, тем более чувствовал,
что оно может действительно принести пользу. Чем более я обду-
мывал свое сочинение, тем более видел, что не случайно следует
мне взять характеры, какие попадутся, но избрать одни те, на
которых заметней и глубже отпечатлелись истинно-русские, коренные
свойства наши. Мне хотелось в сочинении моем выставить преиму-
щественно те высшие свойства русской природы, которые еще не
всеми иеяятся справедливо, и преимущественно те пизкпе, которые
еще недостаточно всеми осмеяны и поражены. Мне хотелось сюда
собрать одни яркие психологические явления, поместить те наблю-
дения, которые я делал издавна сокровенно над человеком, которых
не доверял дотоле перу, чувствуя сам незрелость его, которые, быв
изображены верно, послужили бы разгадкой многого в нашей жизни,
словом — чтобы, по прочтепьи моего сочиненья, предстал как бы
невольно весь русский человек, со всем разнообразьем богатств
и даров, доставшихся за его долю, преимуществепно перед другими
народами, и совсем множеством тех недостатков, которые находятся
в вем также преимущественно перед всеми другими народами.
Я думал, что лирическая сила, которой у меня был запас, поможет
мне изобразить так эти достоинства, чго к ням возгорится любовью
русский человек, а сила смеха, которого у меня также был запас,
поможет мне так ярко изобразить недостатки, что их возненавидит
читатель, если бы даже нашел их в себе самом. Но я почувствовал
в то же время, что все это возможно будет сделать мне только
в том случае, когда узнаешь очень хорошо сам, что действительно
в нашей природе есть достоинства и что в ней действительно есть
недостатки. Нужно очень хорошо взвесить и оценить то и другое
и объяснить себе самому ясно, чтобы не возвести в достоинство
того, что есть грех наш, и пе поразить смехом вместо с недостатками
нашими и того, что есть в нас достоинство. Мне не хотелось даром
тратить силу. С тех пор как мпе начали говорить, что я смеюсь не
только над недостатком, но даже целиком и над самим человеком,
в котором заключен недостаток, и пе только над всем человеком,
но и над местом, над самою должностью, которую он занимает
(чего я никогда даже пе имел в мыслях), я увидал, что нужно со
смехом быть очень осторожным, тем более, что он заразителен,
и стоит только тому, кто поостроумней, посмеяться над одной сто-
роной дела, как уже, вослед за нпм, тот, кто потупее и поглупей,
будет смеяться над всеми сторонами дела. Словом, я видел ясно, как
дважды два четыре, что прежде, покамест не определю себе самому
определительно, ясно высокое и низкое русской природы нашей,
достоинства и недостатки наши, мне нельзя приступить; а чтобы
определить себе русскую природу человека вообще и душу человека
вообще: без этого не станешь на ту точку зрения, с которой видятся
ясно недостатки и достоинства всякого парода.

Как только кончилось во мне это состояние и жажда зпать
человека вообще удовлетворилась, во мпе родилось желанье сильное
знать Россию. Я стал знакомиться с людьми, от которых мог чему-
нибудь поучиться и разузнать, что делается на Руси; старался наи-
более знакомиться с такими опытными практическими людьми всех
сословий, которые обращены были лицом ко всяким проделкам
внутри России. Мне хотелось сойтись с людьми всех сословий и от
каждого что-нибудь узнать. Всякий должностной и чем-нибудь заня-
тый человек стал в глазах моих интересен. Прежде всего я хотел
определить себе всякую должность, всякое сословие, всякое место
и всякое звание в государстве. Мне казалось это необходимым для
писателя, который берет людей па разных поприщах. Ие содержа
в собственной голове своей весь долг и всю обязанность того чело-
века, которого описываешь, не выставишь его, как следует, верно
и притом так, чтобы он действительно был в урок и в поученье
живущему. Из-за этого я старался завести переписку с такими
людьми, которые могли мне что-нибудь сообщать. Прочих я просил
набрасывать легкие портреты и характеры, первые, какие им попа-
дутся. Все это было мне нужно не затем, чтобы в голове моей
не было нп характеров, пи героев: их было у меня уже много;
они выработались из познания природы человеческой гораздо
полнейшего, чем какое было во мне прежде; но сведения этп
мне, просто, нужны были, как нужны этюды с натуры художнику,
который пишет большую картину своего собственного сочинения.
Он не переводит этих рисунков к себе на картину, но развешивает
их вокруг по стенам, затем, чтобы держать перед собою неотлучно,
чтобы не погрешить ни в чем против действительности, противу
времени или эпохи, какая им взята. Я никогда ничего не
создавал в воображенпп и не имел этого свойства. У меня только
то и выходило хорошо, что взято было мной из действительности,
из данных, мне известных. Угадывать челсвека я мог только тогда,
когда мне представлялись самые мельчайшие подробности его внеш-
ности. Я никогда не писал портрета, в смысле простой копии.
Я создавал портрет, по создавал его вследствие соображенья,
а не воображенья. Чем более вещей принимал я в соображенье, тем
у меня верней выходило созданье. Мне нужно было знать гораздо
больше, сравнительно со всяким другим писателем, потому что, стоило
мне несколько подробностей пропустить, не принять в соображенье,—
п ложь у меня выступала ярче, нежели у кого другого. Этого я никак
не мог объяснить нпкому, а потому п никогда почти не получал
таких писем, каких я желал. Все только удивлялись тому, как мог
я требовать таких мелочей и пустяков, тогда как имею такое вообра-
жение, которое может само творить и производить. Но воображение
мое до сих пор не подарило меня ни одним замечательным характером
и не создало ни одной такой вещи, которую где-нибудь не подметил
мой взгляд в натуре.

Не могу не заметить при этом случае, что многие изъявляли
изумление тому, что я так желаю известий о России и в то же время
сам остаюсь вне России, не соображая того, что, кроме болез-
ненного состоянья моего здоровья, потребовавшего теплого климата,
мне нужно было это удаление от России затем, чтобы пребывать
жпвее мыслью в России. Для тех, которые не могут этого почув-
ствовать, объяснюсь, хотя мне несколько трудно объясняться* во
всем том, что составляет свойства, собственно мне принадлежащие.
Почти у всех пнеателей, которые пе лишены творчества, есть спо-
собность, которую я не назову воображеньем, — способность пред-
ставлять предметы отсутствующие так жпво, как бы они были перед
нашими глазами. Способность эта действует в нас только тогда,
когда мы отдалимся от предметов, которые описываем. Вот почему
поэты большею частпю избирали эпоху, от пас отдалившуюся,
п погружались в прошедшее. Прошедшее, отрывая нас от всего,
что ни есть вокруг нас, приводит душу в то тихое, спокойное
настроение, которое необходимо для труда. У меня не было вле-
ченья к прошедшему. Предмет мой была современность и жизнь
в ее нынешнем быту, может быть, от того, что ум мой был всегда
наклонен к существенности и к пользе, более осязательной. Чем
далее, тем более усиливалось во мпе желанье быть писателем совре-
менным. Но я видел в то же время, что, изображал современность,
нельзя находиться в том высоко настроенном и спокойном состоя-
нии, какое необходимо для произведения большого и стройного труда.
Настоящее слишком жито, слишком шевелит, слишком раздражает;
перо писателя нечувствительно и незаметно переходит в сатиру.
Притом, находясь сам в ряду других и более или менее действуя
с ними, ведишь перед собою только тех людей, которые стоят близко
от тебя: всей толпы и массы не видишь, оглянуть всего не можешь.
Я стал думать о том, как бы выбраться из ряду других и стать на
такое место, откуда бы я мог увидать всю массу, а не людей только,
возле мена стоящих, — как бы, отдалившись от настоящего, обратить
его некоторым образом для себя в прешедшее. Мое расстроившееся
Здоровье и вместе с ним маленькие неприятности, которые я бы
теперь перенес легко, во которых тогда не умел еще переносить,
заставили меня подняться в чужие края.

Я очень долго думал о том, каким бы образом узнать многое,
делающееся в России, живя в России. Разъездами по государству
немного возьмешь: останутся в голове только станции да трактиры.
Знакомства в городах и дерзвнях тоже довольно трудны для разъез-
жающего но по казенной надобности: могут прппять за какого-
нибудь шпиона, и приобретешь разве только сюжет для комедии,
которой имя ббапомсовица. Если ж узнают, что разъезжающий есть
и писатель вместе, тогда положение еще смешнее: половика читаю-
щей России уверена серьезно, что я живу единственно для осмеянья
всею, что ни есть в человеке, от головы до ног. А мевпу тем
никогда еще до сих пор не чувствовал я так сильно потребности
зяать современное состояние нынешнего русского человека,—тем
более, что теперь так разошлись все в образах мыслей, так вихорь
недоразумений обуял всех, что никто не в силах судить зерпо друг
друга, и нужно как бы щупать собственною рукою всякую вещь,
не доверяя никому. Я не мог бы без этих сведений. Ныне избран-
ные характеры и лица моего сочинения крупней преяспих. Чем
выше достоинство взятого лица, тем ощутительней, тем осязатель-
ней нужно выставить ело перед читателем. Для этого нужны все
те бесчисленные мелочи и подробности, которые говорят, что взя-
тое лицо действительно жило на свете, иначе оно станет идеальным,
будет бледно и, сколько ни навяжи ему добродетелей, будет все
ничтожно. Нужно, чтобы русский читатель действительно почувство-
вал, что выведенное лицо взято именно из того самого тела, пз ко-
торого создан и оп сам, что это живое и его собственное тело.
Тогда только сливается он сам с своим героем и нечувствительно
принимает от него те внушенья, которых никаким рассужденьем
и никакою нропиведыо не внушишь. Это полное воплощенье в плеть,
это полное округленье характера совершалось у меня только тогда,
когда я заберу в уме своем весь этот прозаический существенный
дрязг жизни, когда, содержа в голове все крупные черты характера,
соберу в то же время вокруг ого все тряпье до малейшей булавки,
которое кружится ежедневно вокруг человека, словом — когда со-
ображу все от мала до ьегика, ничего не пропустивши. У меня
в этом отношении ум тот самый, какой бывает у большей части
русских людей, то есть способный больше выводить, чем выдумывать.
Мне всегда нужно было выслушать слишком много людей, чтобы
образовалось во мне собственное мое мнение; и тогда только мое
мнение находили здравым и умным. Когда же я не всех выслушаю
и потороплюсь выводом, оно выходило только редко и пеобыкно-
веипо. Даже в нынешней моей книге: «Переписка с друзьями»,
в которой многое походит на одни предположения, собственно
предположений нет. В ней все выводы; но дело в том, что одви
выводы взяты из всех сторон дела и потому всем ясны, другие из
некоторых, не всем известных, и потому темны, а для многих ка-
жутся даже и вовсе нелепицей. Вот отчего в редком моем сочине-
нии не встречается рядом и зрелость и незрелость, и муж и ребенок,
и учитель и ученик.

Все более или менее согласии в том, что писатель-творец тво-
рит творенье свое в поученье людям. Требованья от него слишком
велики — и справедливо: для того, чтобы передавать одну верную
копию с того, что видишь перед гладами, есть также другие писа-
тели, одаренные иногда в высшей степени способностью живопи-
сать, но лишенные способности творить. Но кто создает, кто тру-
дится над этим долго, кому приходится дорого его создание, тот
должен уже потрудиться недаром. Нужно, чтобы в созданья его
жизнь сделала какой-нибудь шаг вперед и чтобы он, постигнувши
современность, ставши в уровень с веком, умел обратно воздать
ему за наученье себя наученьем его. Так, по крайней мере, опре-
деляют поэтов и вообще писателей, наделенных творчеством, эсте-
тики кек нынешнего времени, так и прежних времен. Возвратить
людей в том же виде, в каком и взял, для писателя-творца даже
невозможно: это дело сделает лучше его гот, кто, владея беглою
кистью, может рисовать всякую минуту все, что проходит пред его
глазами, не мучимый и не тревожимый внутри ничем.

Стадо быть, в нынешнее время, когда все так заняты вопросом
жпзыи, такой писатель может более, чем кто-либо другой, быть
разрешителем современных вопросов; но когда и в каком случае?
В таком случае и тогда, когда он уж все разрешил себе, что ни тре-
вожит его самого. Если он, при всех великих дарах, при картинной
живописи в слове, при орлиной силе взгляда, при возносящей силе
липизма п поражающей силе сарказма, и приобретает полное по-
знанье земли своей и своего народа в корне и в ветвях, воспитается
как гражданин своей земли и как гражданин всего'человечества
и как кремень станет по всем том, в чем повелело быть крепкой
скалой человеку, тогда он выступай на поприще. Владея закими
средствами, орудьями, станет подавать оп обществу людей, потреб-
ных ему в нынешнее время, в современную эпоху, и оденет их
портретною живописью, которая делает то, что изображенный
образ преследует нас повсюду так, что нельзя и оторваться. Разу-
меется, что е такими средствами ему ничего не будет стоить вы-
гнать пз головы всех тех героев, которых напустили туда модные
писатель. Заговори только с обществом, наместо самых жарких
рассуждений, этими жпвыми образами, которые, как полные хозяева,
гходят в души людей, — и двери сердец растворятся сами навстречу
к принятию их, если только почувствуют, хоть каплю почувствуют,
что они взяты из нашей природы, из того же тела. Тогда, разумеется,
кто может подействовать ныне сильней такого писателя, и кто может
быть более его нужным нынешнему времени и нынешней эпохе?
Но если он, имея действительно некоторые из тех орудий, сам еще
не воспитался так, как гражданин земли своей и гражданин всемир-
ный, если он. покорный общему нынешнему влечению всех, сам
еще строится к создается, тогда ему даже опасно выходить на поп-
рище: его влиянье может быть скорей вредно, чем полезно, pro
строенье себя самого непременно обнаружится во ьсем, что ни будет
выходить из-под пера его. Чем он сам менее похож па других лю-
дей, чем он необыкновеннее; чем отличнее от других, чем своеоб-
разнее, тем больше может произвести всеобщих заблуждений
и недоразумений.

1S47 г, Авторская 'исповедь, 98

Искусство есть водворенье в душу стройности и порядка,
а не смущенья и расстройства. Искусство должно изобразить нам
таким образом людей земли вашей, чтобы каждый из нас почувство-
вал, что это живые люди, созданные и взятые из того же тела, из
которого и мы. Искусство должно выставить нам на вид все доблест-
ные народные наши качества и свойства, не выключая даже и тех,
которые, не имея простора свободно развиться, не всеми замечены
п оренены так верно, чтобы каждый почувствовал пх в себе самом
и загорелся бы желаньем развить и возлелеять в себе самом то, что
им заброшено п позабыто. Искусство должно выставить нам все
дурные наши народные качества и свойства таким образом, чтобы
следы их каждый из пас отыскал прежде в себе самом и подумал бы
о том, как прежде с самого себя сбросить все, омрачающее благо-
родство природы нашей. Тогда только, и таким образом действуя,
искусство исполнит свое назначенье и внесет порядок и стройность
в общество!

1848 г. Искусств/ есть примирение с жизнью. 0а

Ты говоришь, что пора печатать второе издание «М[ертвых]
Д[уш]в, но что оно должно выйти необходимо вместе со 2-м томом.
Но если так, тогда нужно слишком долго ждать.100 Еще раз я должен
повторить, что сочинение мое гораздо важнее и значительнее, чем
можно предполагать по его началу. И если над первою частью,
которая оглянула едва десятую долю того, что должна оглянуть вто-
рая часть, просидел я почти пять лет, чего, натурально, никто
не заметил, один ты заметил долговременную и тщательную обра-
ботву многих частей... Итак, если над первой частью просидел я
столько времени, не думай, чтоб я был когда-либо предан праздному
бездействию: в продолжение этого времени я работал головой даже
и тогда, когда думали, что я вовсе ничего не делаю и живу только
для удовольствия своего. Итак, если над первой частью просидел я
так долго, рассуди сам, сколько должен просидеть я над второй.
Это правда, что я могу теперь работать увереннее, тверже, осмот-
рительнее благодаря тем подвигам, которые я предпринимал к воспи-
танию моему и которых тоже никто не заметил. Например, никто
не знал, для чего я пропззодил переделки моих прежних пьес, тогда
как я производил их, осповылалсь на разуменья самого себя, на
устройстве головы своей. Я видел, что на этом одном я мог только
навыкнуть производить плотное создание, сущное, твердое, освобож-
денное в высокой трезвости духа. После сих и других подвигов,
предпринятые во глубине души, я, разумеется, могу теперь двигать
работу далеко успешнее и быстрее, чем прежде; но нужно знать
и то, что горизонт мой стал через то необходимо шире и простран-
ней, что мне теперь нужно обхватить более того, чго, верпо бы,
не вошло прежде. Итак, если предположить самую беспрерывную
и ничем не останавливаемую работу, то два года — это самый
короткий срок.

1S4S г. Письмо к С. П. Шевыу.ву, вт 2SI1I.

Верь мне, что я не гак беспечен и неразумен в моих главных
делах, как неразумен и беспечен в житейских. Иногда силой внут-
реннего глаза и уха я впжу и слышу время л место, когда должна
выйти в свет моя книга, иногда по тем же самым причинам, почему
бывает ясно мне движение души человека, становится мне ясно
и движение массы. Разве ты не видпшь, чтс еще и до сих пор все
принимают мою кпигу за сатиру и личность, тогда как в пей нег
и тени сатиры и лзчноств, что можно заметить вполне только
после нескольких чтений; а кпигу мою, большею частью, прочли
только по одному разу все те, которые восстают против меня. Еще,
смотри, как гордо и с каким презрением смотрят все на героев
моих; книга писана долго; нужно, чтоб далп труд всмотреться в пее
долги. Нужно, чтобы устоялось мнение. Против первого впечатления
я не могу действовать. Против первого впечатления должна дей-
ствовать критика, и только тогда, когда с помощью ее впечатления
получат образ, выйдут сколько-нибудь из первого хаоса и станут
определптельны и яспы, тогда только я могу действовать против
нах. Верь, что я употребляю все силы производить успешно свою
работу, что вне ее я не живу п что давно умер для других насла-
ждений. Но вследствие устройства головы моей я могт работать
вследствие только глубоких обдумываний и соображений, и никакая
сила не может заставить меня произвести, а тем более выдать вещь,
которой незрелость и слабость л уже вижу сам; я могг умереть
с голода, но не выдам безрассудного, необдуманного творения.

18i8 1. Письмо к С. П. Шееыресу, от 25'11.

Скажу вам не шутя, что я болею незнанием многих вещей
в России, которые мне необходимо нужно знать; я болею незнаньем,
что такое нынешний русским человек на разных степенях своих
мест, должностей и образований. Все сведения, которые я приобрел
доселе с неимоверным трудом, мне недостаточны для того, чтобы
«Мертвые души» мои были тем, чем им следует быть. Вот почему я
с такою жадностию хочу знать толки всех людей о моей нынешней
книге, не выключая и лакеев, собственно не ради книги моей, но
ради того, что в суждении о ней выказывается сам человек, про-
износящий суждение. Мне вдруг видится в этих сул;депиях, что
такое ои сам, на какой степени своего душевного образованья или
состоянья стоит, как проста, добра или как невежественна, пли как
развращена его природа. Книга моя в некотором отношении проб-
ный оселок, и поверьте, что ни на какой другой книге вы ие пощу-
пали бы в нынешнее время так удовлетворительно, что такое
нынешний русский человек, как па этой. Не скрою, что я хотел
произвести ею вдруг и скоро благодетельное действие на некоторых
ведугующпх, что я ожидал даже большего количества толков в мою
пользу, чем как они теперь, что мне тяжело даже было услышать
много и даже очень тяжело. Но как я благодарю теперь бога, что
случилось так, а не иначе! Я заставлен почти невольно взглянуть
гораздо строже на самого себя, я имею теперь средство взглянуть
на людей, и я, наконец, приведен в возможность уметь взглянуть
на них лучше. Что же касается до того, что при этом деле постра-
дала моя личность (я должен вам признаться, что доныне горю
от стыда, вспоминая, как заносчиво выразился во многих местах,
почти а 1а Хлестаков), то нужно чем-нибудь пожертвовать. Мне
также нужна публичная оплеуха и даже, может быть, более, чем
кому-нибудь другому. Но дело в том, что обстоятельствами нужно
пользоваться: бог высыпал вдруг целую груду сокровищ, их нужно
подбирать обеими руками. Если вы хотите сделать мне истинное
добро, какое способен делать христианин, подбирайте для меня эти
сокровища, где найдете. Что вам стоит по-немногу, в виде журнала,
записывать всякий день, хотя, положим, в таких словах: «Сегодня я
услышал вот какое мнение; говорил его вот какой человек; жизни
он следующей; характера следующего» (словом, в беглых чертах
портрет его); если ж он незнакомец: то «жизни его я не знаю, но
думаю, что он вот что, с вида ясе он казист и приличен (или непри-
личен); держит руку вот как; сморкается вот как; нюхает табак вот
как»; словом, не пропуская ничего того, что видит глаз, от вещей
крупных до мелочей.

Поверьте, что это будет совсем не скучно. Тут не нужно
ни плана, ни порядка, просто две-три строчки перед тем, как иттп
умываться. Я даже уверен, что это будет вам приятао, потому что
вас будет услаждать постоянно мысль, что вы это делаете для чело-
века. вас очень любящего, которому это будет так радостно, как
радостно ребенку получать перёд праздником иаилюбимейшую
игрушку. Что же делать, если эта, невидимому, игрушка в глазах
других для меня совсем не игрушка; это в такой степени не игрушка,
что если я не наберусь в достаточном количестве этих игрушек,
у меня в «Мертвых дугпах» может высунуться наместо людей мой
собственный нос, п покажется именно все то, что вам неприятно
было встретить в моей кпиге. Поверьте, что без выхода ныаешкей
моей книги никак бы я но достигнул той безыскусственной простоты,
которая должна необходимо присутствовать в других частях «Мерт-
вых Душ», дабы назвал их всяк верным зеркалом, а не карикатурой.
Вы не знаете того, какой большой крюк пужно сделать для того, чтобы
достигнуть этой простоты. Вы не знаете того, как высоко стоит простота.
Об этом предмете лучше и не рассуждать, а просто помогите...

18t7 г. Висьмо к А. О. Россгту, ст 15/7 Г.

В другой раз, в припадке... литературной откровенности,
у Шевырева, Гоголь рассказал при мне, как он обыкновенно пишет,
капой способ писать считает лучшим.

«Сначала нужно набросать все, как придется, хотя бы плохо,
водянисто, но решительно все, и забыть об этой тетради. Потом
через месяц, через два, иногда п более (это скажется само собою)
достать написанное и перечитать: вы увидите, что многое не так,
много лишнего, а кое-чего и недостает. Сделайте поправки и заметки
на полях—и снова забросьте тетрадь. При новом пересмотре се —
новые заметки на полях, а где нехватпт места — взять отдельный
клочок и приклеить сбоку. Когда все будет таким образом исписано,
возьмите и перепишите тетрадь собственноручно. Тут сами собой
явятся новые озарения, урезы, добавки, очищения слога. Между
прежних вскочат слова, которые необходимо там дожпы быть, но
которые ночему-то никак не являются сразу. И опять полежите
тетрадку. Путешествуйте, развлекайтесь, не делайте ничего, или хоть
пишите другое. Придет час, вспомнится брошенная тетрадь: возьмите,
перечитайте, поправьте тем же способом и, когда снова опа будет
измарана, перепишите ее собственноручно. Вы заметите при этом,
что вместе с крепчанием слога, с отделкой, очисткой фраз — как
бы крепчает и ваша рука: буквы ставятся тверже и решительнее.
Так надо делать по-моему восемь раз. Для иного, может быть, нужно
моЕьше, а для иного и еще больше. Я делаю восемь раз. Только
после восьмой переписки, непременно собсгвэнною рукою, труд
является вполне худсжпически законченным, достигает перла созда-
ния. Дальнейшие поправки и пересматривания, пожалуй, испортят
дело; что называется у живописцев: зарисуешься. Конечно, следовать
постоянно таким правилам нельзя, трудно. Я говорю об идеале.
Иное пустишь и скорее. Человек есс-такп человек, а не машина»...

Я. В. Бчрг. Воспоминания о Гоголе. «Русск. Старим», 1872, J\S 3.
Охота же тебе, будучи таким знатоком и ведателем человека,
задавать мне те же пустые запросы, которые умеют задавать и дру-
гие! 101 Половика их относится к тому, что еще впереди. Ну, что толку
в подобном любопытстве? Один только запрос умен и достопп тебя,
и я бы желал, чтобы его мне сделали и другие, хотя не знаю, сумел
ла бы на него отвечать умно, именно запрос: отчего герои моих
последних произведений, и в особенности «Мертвых дуга», будучи
далеки от того, чтобы быть портретами действительных людей,
будучи сами по себе свойства совеем непривлекательного, неизвестно
почему, близки душе, точно, как бы в сочинении их участвовало
какое-нибудь обстоятельство душевное? Еще год назад мне было бы
неловко отвечать на это даже и себе. Теперь же прямо скажу все:
герои мои потому близки душе, что они из души; все мои последние
сочипения — история моей собственной души. А чтобы получше все
это объяснить, определю тебе себя самого как писателя. Обо мне
много толковали, разбирая кое-какие мои стороны, но главного
существа моего не определили. Его слышал один только Пушкин.
Он мне говорил всегда, что еще ми у одного писателя не было этого
дара выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой
силе пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, которая
ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза веем. Вот мое глав-
ное свойство, одному мне принадлежащее и которого, точно, нет
у других писателей. Оно впоследствии углубилось во мне еще силь-
нее от соединения с ним некоторого душевного обстоятельства. Но
Этого я не в состоянии был открыть тогда даже п Пушкину.

Это свойство выступило с большей силою в «Мертвых душах».
«Мертвые души» не потому так испугали Россию и произвели такой
шум внутри ее, чтобы они раскрыли какие-нибудь ее раны, или
внутренние болезни, и не потому также, чтобы представляли потря-
сающие картины торжествующего зла и сграждущей невппности.
Ничуть не бывало. Герои мои вовсе пе злодеи; прибавь я только
одну добрую черту любому из них, читатель помирился бы с ними
всеми. По пошлость всего вместе испугала читателей. Испугало
кх то, что один за другим следуют у меня герои один пошлее дру-
гого, что нет ни одного утешительного явления, что негде даже
и приотдохнуть или дух перевести бедному читателю, и что, по
прочтении всей книги, кажется, как бы точно вышел из какого-то
душного погреба на божий свет. Мне бы скорее простили, если бы
я выставил картинных извергов, но пошлости не простили мне.
Русского человека испугала его ничтожность более, нежели все его
сороки и недостатки. Явление 'замечательное! Испуг прекрасный.
В ком такое сильное отвращение от ничтожного, в том, верно,
заключено все то, что противоположно ничтожному. Итак, вот в чем,
мое главное достоинство;- но достоинство это, говорю вновь, не раз-
вилось бы во мне в такой силе, если бы с ним не соединилось мое
собственное душевное обстоятельство и моа собственная душевная
история. Никто из читателей моих не знал того, что, смеясь над
моими героями, он смеялся надо мною.

21 Ннватели • литературе, ?, X.
Во мне не было какого-нибудь одного слишком сильного порока,
который бы высунулся виднее всех моих прочих пороков, все равно,
как не было также никакой картинной добродетели, которая могла бы
придать мне какую-нибудь картинную наружность; ио зато, вместо
того, во мне заключилось собрание всех возможных гадостей, каждой
понемногу, и притом в таком множестве, в каком я еще не встречал
доселе ни в одном человеке. Бог дал мне многостороннюю природу.
Он поселил мне также в душу, уже от рождения моего, несколько
хороших свойств; но лучшее из них., за которое не умею, как воз-
благодарить его, было желание быть лучшим. Я не любил никогда
моих дурных качеств, и если бы небесная любовь боагия не распо-
рядилась так, чтобы они открылись передо мною постепенно и поне-
многу, наместо того, чтобы открылись вдруг и разим перед моими
глазами, в то время как я не имел еще никакого понятия о всей
неизмеримости его бесконечного милосердия, — я бы повесился. По
мере того как они стали открываться, чудным высшим внушением
усиливалось во мне желание избавляться от них; необыкновенным
душевным событием я был наведен на то, чтобы передавать их моим
героям. Какого рода было эго событие, знать тебе пе следует: если
бы я видел в этом пользу для кого-нибудь, я бы это уже объявил.
С этих пор я стал наделять своих героев, сверх их собственных
гадостей, моею собственною дрянью. Вот как это делалось: взявши
дурное свойство мое, я преследовал его в другом звании и на другом
поприще, старался себе изобразить его в виде смертельного врага,
нанесшего мпе самое чувствительное оскорбление, преследовал его
злобою, насмешкою п всем, чем ни попало. Если бы кто видел те
чудовища, которые выходили из-под пера моего вначале для мепя
самого, он бы, точно, содрогнулся. Довольно сказать тебе только то.
что когда я начал читать Пушкину первые главы из «Мертвых
душ» в том виде, как они были прежде, то Пушкин, который всегда
смеялся при моем чтении (он же был охотник до смеха), качал
понемногу становиться все сумрачнее, сумрачнее, а наконец сделался
совершенно мрачен. Когда же чтение кончилось, он произнес голосом
тоски: «Боже, как грустна наша Россия!» Меня это изумило. Пушкин,
который так знал Россию, не заметил, что все эю карикатура и моя
собственная выдумка!102 Тут-то я увидел, что значит дело, взятое и?
души, и вообще душевная правда, и в каком ужасающем для чело-
века виде может быгь ему представлена тьма и пугающее отсутствие
света. С этих пор я уже стал думать только о том, как бы смягчить
то тягостное впечатление, которое могли произвести «Мертвые
души». Я увидел, чго многие аз гадостей не стоят злобы; лучше
показать всю ничтожность их, которая должна быть навеки их зделом.
Притом мне хотелось попробовать, что скажет вообще русский чело-
век, если его попотчуешь его же собственною пошлостию. Вследствие
уже давно принятого плана «Мертвых душ» для первой части поэмы
требовались именно люди ничтожные. Эти ничтожные люди, одна-
кож, ничуть не портреты с ничтожных людей; напротив, в них
собраны черты тех. которые считают себя лучшими других, разу-
меется, только в разжалованном виде из генералов в солдаты. Туг,
кроме моит собственных, есть даже черты многих моих приятелей,
есть и твои. Я гебе это покажу после, когда будет тебе пужно; до
времени это моя тайна. Мне потребно было отобрать от всех пре-
красных людей, которых я знал, все пошлое и гадкое, что они захва-
тили нечаянно, н возвратить законным их владельцам. Не спрашивай,
зачем первая часть должна быть вся пошлость, и .зачем в ней все
лица до единого должны быть пошлы: яа это дадут тебе ответ другие
томы. Вот и все! Первая часть, несмотря на все свои несовершен-
ства, главное дело сделала: она поселила во всех отвращение от мсих
героев и ог их ничтожности; она разнесла некоторую мне нужную
тоску и собственное наше неудовольствие на самих пас. Покамест
для меня этого довольно, за другим я и не гонюсь. Конечно, все эго
вышло бы гораздо значительнее, если бы я, не торопясь выдачею
в свет, обработал книгу получше. Герои мои еще но отделились
вполне от меня самого, а истому нс получили настоящей самостоя-
тельности. Еще не поселил я их твердо на той земле, на которой нм
быть долженствовало, и не вошли они в круг наших обычаев, обста-
вясь всеми обстоятельствами действительно русской жизки. Еще вся
книга не более, как недоносок; но дух ее разнесся уже от нее
незримо, а самое ее раннее появление может быть полезно мне тем,
что подвигнет моих читателей указать все промахи относительно
общественных и частных порядков внутри России.

Д546 г. Выбранные места из переписки с друзьями.

Произведения Гоголя цитируются по Собранию сочинений, изд, 10-е
тт. J—V, под ред. И. Тихонравова, 1889, тт. VI—VII, под ред. Н. Тихонра-
вова и В. Шенрска, 1896. Статья «Несколько слов о Пушкине» сверена также
по рукописи.

Письма Гоголя цитируются по изданию: «Письма Н. В. Гоголя>, тт. I—IV,
под ред, В. Шсврока, изд. А. Маркса, 1901 г.

Остальные источники указаны вод цитатами.
ИВАН СЕРГЕЕВИЧ ТУРГЕИЕВ

1818 — 1888

В литературном наследил Тургенева нет ни статей на эстетические темы,
ни развернутых творческих деклараций, формулирующих его взгляды. Но
общее количество высказывании ого о литературе —велкк о. Большое коли-
чество суждений о литературе содержит переписка Туртенева. Надо сказать,
однако, что это по преимуществу отклики на литературную злободневность.
Правда, иногда за частными высказываниями довольно ясно сквозят общие
позиции писателя. Подчас, в особенности в письмах к своим иностранным
друзьям, Тургенев говорит о своих взглядах на искусство, о своих творческих
навыках. В письмах к начинающим писателям оп охотно делится своим опы-
том, дав: я советы и указания по тем или иным вопросам литера гурной работы.

Существенное значение для понимания литературных взглядов Тургенева
имеют его критические статьи и рецензии, относящ веля по преимуществу
крайнему периоду его творчества — 1840-м, первой половине 1850-х годов.
В них Тургенев выступает еще как правоверный гегельянец, ученик Белин-
ского, литератор «Натуральной школы».

Для характеристики эстетических позиций Тургенева в эпоху 1860-х годов
исключительное значение имеют его «Литературные воспоминания». Как
известно, они лосят не только мемуарный, но и полемический характер, буду-
чи направлены против революционной демократии 1860-х годов и, в первую
очередь, прочив ее вождей — Чернышевского и Добролюбова. Здесь Тургенев
дает наиболее развернутую формулировку своих взглядов на задачи писателя
и роль литературы.

Повеллы и романы Тургенева не содержат прямых высказываний об
искусстве. И это не случайно. Тургенев строго разграничивал область искусства
и область «идей», подчеркивая, что орудие художника — образы. Если не счи-
тать тирады Потуг ина в «Дыме» о народном творчестве, которую вряд ли
можно считать пряным выражегием взглядов Тургенева, в его романах мы
почти не найдем эстетических суждений. Зато существенный материал дает
лирическая исповедь «Дсвольноа и некоторые из «Стихотворений в прозе».
Они раскрывают взгляды Тургенева на сущность красоты, на отношения
художника и общества, га задачи искусства. Онг показывают и эволюцию
этих взглядов от объективной гегелевской диалектики к субъективной песси-
мистической метафизике Шопенгауэра, к которой пришел во второй половине
жизни Тургенев. Итоговые формулировки взглядов Тургенева на искусство
дает «Предисловие к собранию рсганоь», написанное Тургеневым в 1880 г.
*

ЛИТЕРАТУРА И ЖИЗНЬ

Он отвергал устарелые формы романа с драматическими пли
учеными ксмбинаппями и требовал, чтобы воспроизводили «жизнь,
ничего, кроме жизни, без интриг и запутанных приключений».
Роман, как новейшая форма художественной литературы, есть
искусство жизни, которое должно быть историей жизни.

Г. Мопассан, Воспоминания. «Истер. -Евстиия», 1883, 11, стр. И6.

Мне кажется, главный недостаток наших писателей а преиму-
щественно мой состоит в том, что мы мало соприкасаемся с дей-
ствительной жизнью, то есть с живыми людьми; мы слишком много
читаем и отвлеченно мыслим; мы не специалисты, а потоку у нас
ничего не выходит специально. Мерк говорит весьма справедливо:
«Alles (у древних) war local, fiir den Moment—nnd dadurch ward’s
ewig. Wir schreiben in’s weite Blane, fiir aile Menschen und fur die
liebe Nachwelt und eben dadurch fiir Niemand». *

Если кто-нибудь из нас и обращает внимание auf das Locale, **
то тотчас старается придать ему всеобщее, то есть им придуманное
всеобщее значение, — и из этого выходит чепуха.

1856 г. Письме к В. Боткину от 25IXI. Неизданлая переписка, стр. 106.

Я иногда читаю во французских журналах похвалы своим
повестям и сам спрашиваю себя: «будто бы это уж так хорошо? Не
много ли в этих похвалах условного, того, что французы называют
«cliche.t».*** Ведь не Гете же я какой-нибудь? и фаитазии-то большей
у меня нет, и фабулу-то выдумать мне пе легко, особенно теперь,
когда воображение уже не действует, как прежде. Мне всегда нужна
встреча с живым человеком, непосредственное знакомство с каким-
нибудь жизненным фактом, прежде чем приступить к создании» типа
или к составлению фабулы; конечно, я не какой-нибудь фотограф,
я не- срисовываю своих образцов, но уже Белинский заметил, что что-
нибудь выдумать, взять что-либо из головы я совершенно неспособен.

1881 ». М. Ковалевский, Воспоминания об В. С. Тургеневе.
«Минувшие Годмя, 1908, 8. стр. 14.

* Беревид: Все (у лревнпх) было местным, рассчитано на данный момент —
и потому стало вечным; мы пешем для дальнего, для всех людей, для любимого
потомства —и потому для никого.

** Перевод-. на местное.

♦** Яереевд: стереО/ИПВОГС.
В моих произведениях я постоянно опираюсь па жизненные данные,
стараясь только случайные явления, по мере сил. возводить в типы.

/882 «. Письмо к С, Джеррольду, от 2/А7/. «Яи»\вшие Годы*,
1908, , И1 8, стр. 47.

, Для того, чтобы писать о ком или о чем-нибудь, я должен видеть,
ясно видеть, вот как сейчас я вижу вас... Я пе могу выдумывать.
Я совершенно лишен этой способности... И фабулу, и действующих
лиц я всегда брал из жизни.

1880 I. Ек. Пешкова, Об Ив. С. Тургеневе. «К свату», стр. 463.

Сочинять... я никогда ничего не мог. Чтобы у меня что-нибудь
вышло, надо мне постоянно возиться с людьми, брать вх живьем.
Мне нужно не только лицо, его прошедшее, вея его обстановка, но
и малейшие житейские подробности. Так я всегда писал, и все, что
у меня есть порядочного, дано жизнью, а вовсе не создано мною.
Настоящего воображения у меня никогда не было.

Я. Боборыкин, Тургенев дома и гл границей. иПивости», 1883, 177.

Помню, раз мы гуляли но большой подъездной аллее от дома по
направлению к церкви. Был уже девятый час вечера, стояла пре-
красная августовская погода, воздух был ясен и чист, кругом ничто
не шелохнется, и каждое движение, каждое восклицание слышно
необыкновенно отчетливо. Мне почему-тс вспомнилась заключи-
тельная сцена «Певцов», и я вполголоса привел эю прелестное
восклицание «Антропка, Антролка-а». Иван Сергеевич как-то встре-
пенулся весь, точно будто сразу надвинулись на него свежие молодые
воспоминания, к он сказал:

«Ведь вот говорят, творчество это такая громадная сила, а между
тем, создайте вы сами из себя все эти превосходные места, которые
навсегда запечатлеваются в памяти читателей и всеми признаются
за chefs d’oeovre’bi. Ведь я же не выдумал этого Антропку. Ведь
я в самом деле слышал, как они перекликались. И в конце концов
мастерство художника в этом и состоит, чтобы суметь иринаблюдать
явление в жизни и затем уже это действительное явление предста-
вать в художественных образах. А выдумать ничего нельзя» — заключил
он свою речь.

И ту же самую мысль он стал развивать почти в таких же
выражениях в другой раз, когда пришлось цитировать из «Затишья»
известную фразу о Матрене Марковне, которая «насчет манер очень
строга», причем «чуть что, а уж Бирюлевским барышням все
известно». И эго прелестное место тоже, но словам Ивана Сергеевича,
жиьая натура.

138! г. Е. Гаршин, Воспоминания об 1/. С. Тургеневе.

яИспыр. Веспишк», 1883, ..W 11, стр, 384,
[Речь идет о рассказе «Старые портреты».]

Теперь насчет кучерка.— В действительности эта история имение
так совершилась и закончилась (я даже имени — Ивана — не пере-
менил).— Это еще. однако, не доказательство: действительность кишит
случайностями, которые искусство должно исключать.

1880 1. rfu«t.no к И. Анненкову, от, 4] XII. аКрасныП Архив»,
1929, т. I (XXXII), стр. 194.

Вчера я давал прощальный обед своим друзьям... Среди других
был один комический актер, человек большого таланта, Садовский;
мы умирали со смеха, слушая импровизированные иу сценки, диалоги
из крестьянской жизни и проч. У пего много воображения, а прав-
дивость игры, интонации и жеста такая полная, какой я раньше
никогда не встречал Нот ничего более приятного, чем искусство,
ставшее природой.

1851 г. Письмо к П. Виардо, от 3 1. Письма И. С. Тургенева
к П. Виардо, стр. 199.

Ничего нельзя читать в нынешние времена. Глук выразился об
одной опере, что она разила музыкой (puzza musica). Все создаваемые
иыке произведения разят литературой, ремеслом, условностью. Чтоб
• отыскать еще живой и чистый источник, надо вернуться очень
далеко назад. Литературный зуд, болтовня эгоизма, изучающего
самого себя и восхищающегося самим собой, — вот язва нашего
времени; мы точно псы, возвращающиеся на свою блевотину.

1817 t. Письмо к П. Виардо, от 8/XII. Там же, стр. 28.

Ваш «Бродяга», любезный И. С., благородная, славная вещь:
жаль только, что напряженность не мысли, а формы, вредит иногда
впечатлению. Ваши стихи имеют все качества поэзии, кроме того
тонкого, неуловимого — того запаха, которым дышит, играя, счаст-
ливая л свободная жизнь. Но откуда взять этого счастья в наше
сухое, трудное и горькое время?

1852 t. Пиеьио к II. Аксакову,т 6/VI. «Ватник Европы»,

1894, 1, стр. 334

Иван Сергеевич говаривал о себе, что ему «недостает воображе-
ния» и он «не умел бы» написать повесть с замысловатым сюжетом.
Сообразно этой личной авторской особенности, всякий роман
с несколько сложной интригой казался ему «дюмасовщиной».
«Дюмасовщиной» называл он и лучшие романы Вельки Коллинза,
например, Белу/о Женщину, не говоря уж о Лунном Камне, и даже
некоторые романы Диккенса. -

1854 «. Я. Щербат, Тридцать два письма. «Вусск. Вееткик»,
1890, ЗС 8, стр. 15.
Исторический, вальтэр-скоттовский роман — рте пространное,
солидное здание, со своим незыблемым фундаментом, врытым в почву
народную, с своими обширными вступлениями в виде портиков, со
своими парадными комнатами и темными коридорами для удобства
сообщения, — этот роман в наше время почти невозможен; он отжил
свой кек, он несовременен... У нас, может быть, его пора еще не
пришла,—во всяком случае, он к нам не привился даже под верой Ла-
жечникова. Романы «а la Dumas?), * с количеством томов ad libitum, **
у нас существуют, — точно; но читатель нам позволит перейти их
молчанием. Оли, пожалуй, факт, но не все факты что-нибудь значат.
Остаются еще два рода романов, более близких между собой, чем
кажется с первсго взгляда, ромапов, которые, во избежание разных
толкований, не везде удобных, мы назовем по имени их главных
представителей: сандовскими и диккенсовскими. Эти романы у нас
возможны и, кажется, примутся; но теперь спрашивается, настолько
ли высказались уже стихии нашей общественной жизни, чтобы
можно было требовать четырехтомного размера от романа, взявше-
гося за их восироизведесие? Успех в последнее время разных отрыв-
ков, очерков, кажется, доказывает противное. Мы слышим пока
в жизни русской отдельные звуки, на которые поэзия отвечает
такими же быстрыми отголосками. Пример Гоголя тут ничего не
значит; во-первых, для таких людей, как он, эстетические законы
но писаны, и он без всякой гордыни мог говорить сб устремлен-
ных па него очах всей России; а во-вторых, в том, что он свои
«Мертвые души» назвал поэмой, а не романом, — лежит глубокий
смысл. «Мертвые души» действительно поэма—пожалуй, эпическая,
а мы говорим о романах.

1852 ». РеибЫйл иа роман Е. Тур «Племянниц а». Соч., гл, ХЦ,. стр. 122

Читал я роман Авдеева в «Современном Ободрении». Плохс,
очень плохо! Может быть он тем неприятнее на меня подействовал,
что я не могу не призвать в нем некоторое подражание моей манере,
и слабые стороны моей манеры тем сильнее бьют мне в нос. Мне
кажется, заставь кто меня много читать произведения Авдеева,
я непременно и с отвращением брошу собственное перо. Ох, рта
литература, которая пахнет литературой! Главное достоинство Тол-
стого состоит именно в том, что его вещп жизнью пахнут.

1868 ». Письмо к П. Анненкову, от 21/11. «Русек» Обозрение», 1894, ЗК-' 2, стр. 491.

Письмо ваше в «Вестнике Европы» интересно и дельно; позво-
ляю себе заметить, что в нем еще чуется некоторый литературный
запах, который следует вывести, я хочу сказать, что читателю не
следует замечать литературного пошиба своего корреспондента.

18/0 «. Письмо к -V. Авдееву, от 25/1. «Русек. Старила», 1902, J4S 3, стр. 496.

* Перевод. в духе Дюма

** Перевод: до бесконечности
— Мы очень ряды, — сказал Успенский, — что, кажется, никто
еще т вас не был и мы застали вас одних.

— Вы думаете? — засмеялся Тургенев.—Напрасно. Только что перед
вами у меня была одна барынька, большая моя поклонника, и мы уже
гспели решать с нею немало важных литературных вопросов, хотя
бы, например, о том, как теперь надо писать романы Она сама
писательница: мне кажется, у нее есть талакт... но она затруд-
няется. видите ли, насчет содержания и спрашивает меня, что бы
я ей посоветовал изобразить, на какой тип обратить внимание, какая
тема была бы интересна... Довольно, знаете, затруднительно отве-
чать на такие запреем... Но мне пришла в голову счастливая мысль.
Знаете, что бы я посоветовал, сударыня, — сказал я, — вместо того,
чтобы нам, романистам, пыжиться и во что бы то ли стало выдумы-
вать «из себя»» современных героев, — взять, знаете, просто, самым
добросовестным образом биографию (а лучше, если найдется авто-
биография) какой -нибудь выдающейся современной личности и на
этой канве уже выводить свое художественное здание. Конечно, при
условии, что из этого не выйдет «личностей»!.. Как вем кажется
рта мысль? Я сказал ее барыньке вместо шуткп, а теперь, мне думается,
что она может иметь некоторое серьезное основание.

Мы согласились с ним и попросили его развить свою мысль..

— Да ведь это действительно верно! Посмотрите сами, — разве
наше время но представляет целый десяток в высшей степени ори-
гинальных и глубоких по своим психическим свойствам личностей? ..
Да какая же беллетристическая «выдумка» может сравниться с этой.
недлинной жизненной правдой.

1880 ». Н. Златовратский. Из литературных воспоминаний, стр. 2 S3.

ХУДОЖНИК И ОБЩЕСТВО

Разбор вековых творений, подобных «Фаусту», или весьма легок,
иля весьма труден... В первом случае, стоит только «воскурить
фимиам», употребить восторженные восклицания и т. д.: благо произ-
ведение великое, так уж и нечего толковать о нем! Большей частью
так и постукают паши господа критики. Но эти господа забывают,
что нн одно великое творение не упало па землю, как камень
с неба; что каждое яз них вышло пз глубины поэтической лич-
ности, которая только потому и удостоилась такого счастья, что
весь смысл современной жизни отразился в ней не одними прехо-
дящими отголосками, но целым, иногда довольно мучительным, раз-
витием характера и таланта; что чем выше, проще и нераздельнее
произведение, тем сложнее и разнообразнее условия и процесс его
еозникания,.. С другой стороны, вовсе пе пужпо дойти до сознания
этсго процесса, чтоб вполне наслаждаться великим произведением,
точно так же, как не нужно знать химический состав какого-нибудь
прекрасного цветка, чтоб быть в состоянии любоваться им: непо-
средственная, несомненная, общепонятная красота — необходимая при-
надлежность всякого художественного создания.

18'Г 1. Penewua на с Фауста с Гете, е пер. М. Вронченко.
Соч., т. XII, стр. 17.

Ваши слова по поводу «посмертного» романа [2-я часть «Мерт-
вых душ»] возбудили во мне невыразимое желание услышать, нако-
нец, эту гениальную вещь... хотя, с другой стороны, я думаю, что,
если*б я прочел ее в начале зимы, у мепя бы самого перо из рук
вывалилось — беда небольшая, конечно, но что бы л делал всю зиму?
Никто больше меня нэ признает той роковой связи между жизнью
и литературной деятельностью, о которой вы говорите, — но эту
Связь ве сами мы делаем —вот в чем штука. Поломать себя, сбро-
сить с себя разные-дрязги, которые большею частью сам тщательно
на себя накладываешь, как масло на хлеб, можно; переменить себя
нельзя. Хорошо тому сосредоточиться, который у себя в центре опять
находит натуру — и всю натуру, — потому что сам — натура; а наш
браг только и живет, что беготнею то наружу, то внутрь. Иной
сосредоточится и вдруг сделается прост, чист и ясен, как нуль.
В каждом столетии остается много-много два-три человека, слова
которых получают крепость и прочность жизни народной; эти ведут
оптовую торговлю; мы с вами сидим в мелочных лавочках и удовле-
творяем ежедневным: и преходящим потребностям. Впрочем, и это
имеет свою хорошую и полезную сторону; не будем унывать и по
мере сил пролежим свой небольшой след... чем серьезнее ва себя
взгляяет художник — гем лучше для него: и если этот взгляд, на себя
брошенный, дойдет до такой ясности, что сомкнет, наконец, ему
уста — так умолкнуть — тоже хорошая вещь.

1853 «. Письмо к II. Анненкову, от 24,11. •‘Наша Старина»,
1914, 9—10, стр. 848.

Нам скажут, что мы напрасно восстаем на сочинение в ноазии,
что без сознательного участия творческой фантазии нельзя ..вообра-
зить ни одного произведения искусства, кроме разве каких-нибудь
первобытных народных несеп, что у каждого таланта есть своя
внешняя сторона, —сторона ремесла, без которой ни одно художество
не обходится, все это так, и мы нисколько этого не отвергаем:
мы восстаем только против отделения таланта от той почвы, которая
одна может дагь ему и сок и силу, — против отделения его от жизни
той личности, которой он дан в дар, от общей жизни народа,
к которой, как частность, принадлежит сама та личность. Подоб-
ное отделенье таланта может иметь свои выгоды, оно может спо-
собствовать к легчайшей его обработке, к развитию в нем виртуоз-
ности; но это развитие всегда совершается на счет его жизненности.
Из отрубленного, высохшего куска дерева можно выточить какую
угодно фигурку; но уже не вырасти на том суке свежему листу,
ве раскрыться на нем пахучему цветку, как ни согревай его весен-
нее солнце. Горе писателю,, который захочет сделать из своего
живого дарования мертвую игрушку, которого соблазнят дешевый
триумф виртуоза, дешевая власть его над своим опошленным вдох-
новением. Нет, произведение поэта не должно даваться ему легко,
и не должен он ускорять его развитие в себе посторонними сред-
ствами. Давно уже и прекрасно сказано, что он должен выносить его
у своего сердца, как мать ребенка во чреве; собственная его кровь
должна струиться в его произведении, и этой животворной струи
не может заменить ничто, внесенное извне: ни умные рассуждения
и так называемые задушевные убеждения, ни даже великие мысли,
если б таковые имелись в запасе... И они, и самые эти великие
мысли, если они действительно велики, выходят не из одной головы,
но из сердца, ио прекрасному выражению Вовенарга: «Les grandes
pensees viennent du coeur».* Человек, желающий создать что-нибудь
целое, должен употребить на это целое свое существо.

1854 I. Несколько слое и стихотворениям Ф. И. Тютчева.
Соч., т. XII, стр. 164.

Важно в литературном... да, впрочем, я думаю, и во всяком
таланте, — продолжал он, — то, что я решился бы назвать своим
голосом. Да, важен свой голос. Важны живые, особенные, свои соб-
ственные ноты, каких не найдется в горле у каждого из других людей.
Разве вам не случалось читать томы исписанных страниц и чув-
ствовать, что все это вы могли бы сказать не хуже и даже именно
точно так же написать. И вы бы могли, и другой, и всякий бы мог,
потому что ничего собственного и индивидуального там нет. И вдруг
тут же рядом рассказец какой-нибудь, эскиз, несколько строк...
Й вы чувствуете, что это не то! Так вы не сумели бы сказать.
Лучше, хуже — может быть; но непременно иначе, потому что для
того, чтобы так сказать и эту самую ноту взять, надо иметь именно
такое, особым образом устроенное горло. Это как у птиц... В этом
и есть главная отличительная черта живого оригинального таланта.

.1. Нелидова, Воспоминания об И. С. Typieneee. аРусск.
Ведомости», 1884, 238.

Поэт должен быть психологом, но тайным: он должен знать
и чувствовать корни явлений, но представляет только самые явле-
ния— в их расцвете или увядании.

1860 г. Письмо к К. Леонтьеву. еРусск. Мысль», 1886, Л? 12.

У нас еще господствует ложное мнение, что тот-де народный
писатель, кто говорит народным языком, подделывается под русские
шуточки, часто изъявляет в своих сочинениях горячую любовь
к родине и глубочайшее презрение к иностранцам... Но мы не так
понимаем слово «народный». В наших глазах тот заслуживает это
название, кто, по особому ли дару природы, вследствие ли много-

* Перевод: Великие мысли исходят из сердца.
тревожной и разнообразной жизни, как бы вторично сделался
русским, проннкнулся весь сущностью своего народа, ею языком,
его бытом. Мы употребляем здесь слово «народный» не в том смыс-
ле, в котором оно может быть применено к Пушкину и Гоголю, но
в его исключительном, ограниченном значения. Для того, чтоб
заслужить название народного писателя в этом исключительном зна-
чении, нужен не столько личный, своеобразный талант, сколько
сочувствие к народу, родственное к нему расположение. нужна
наивная и добродушная наблюдательность.

184? t. Рецеизил на «Повести, сказки и рассказы казака Jytanctcoioo.

Сеч., т. XII, стр, 104.

Итак, мои молодые собратья, к вам идет речь моя.

Greiff nur hinein in's voile Mensehenleben!

сказал бы я вам со слов нашего общего учителя, Гёте —

Ein jeder lebt’s— niebt vieleti ist’s bekannt,
Unb wc ihr's packt — da ist’s iuteressant! *

Силу этого «схватыванья», этого «уловления» жизни дает только
талант, а талант дать себе нельзя; — по и одного таланта недоста-
точно. Нужно постоянное оощение с средою, которую берешься
воспроизводить; нужна правдивость неумолимая в отношении к соб-
ственным ощущениям; нужна свобода, полная свобода воззрений
и понятий — и, наконсн. нужна образованность, нужно знание!

1869 I. По /4«5оду «<Я«чив « делмй». Там псе., т. XI, стр. 466.

— А знаете ли вы стихотворение «Поэту»? Яачинается оно:
«Поэт, пе дорожи любовию народной»...

— Эго стихотворение; — начал Тургенев, как бы даже с некото-
рою торжественностью, — это целое литературное завещание. Каждый
из писателей должен написать егс крупным почерком и повесить
у себя за письменным столом- И перечитывать в тяжелые минуты,
какие бывают неизбежно в жизни' каждого пишущего человека.—
прибавил он.

1880 », J. Нелидова, Воспоминания об И, С. Турецеес.
«Ру иск. Ведомости», 1884, 238.

Существовал некогда город, жители которого до того страстно
любили поэзию, что если проходило несколько недель и не появля-
лось новых прекрасных стихов, оии считали такой поэтический
неурожай общественным бедствием.

" Они надевали тогда свои худшие одежды, посыпали пеплом
головы—и, собираясь толпами на площадях, проливали слезы,
горько роптали на музу, покинувшую ах.

* Тс есть: Запускайте руку 'лучше я не умею перевести) внутрь, в глу-
бину человеческом жизни! Всякой живет ею, не многим она знакома,—и там,
где вы ее схватите, там будет ивтерег-но! [Прим. Тургенева.}
В один подобный ЗЛОЕОЛуЧНЫЙ день молодой ПОЭТ Юний появил-
ся на площади, переполненной скорбевшим народом.

Проворными шагами взобрался он на особенно устроенный
амвон — и подал знак, что желает произнести стихотворение.

Ликторы тотчас замахали жезлами. «Молчание! Внимание!»_______

зычно возопили они, — и толпа затихла, выжидая.

— Друзья! Товарищи! — начал Юний громким, но не совсем
твердым голосом:

Друзья1 Товарищи! Любители стихов!

Поклонники всего, что стройно и красиво!

Да не смущает вас мгновенье грусти тёмной!

Придет желанный миг... а свет рассеет тьму!

Юний умолк ., а в отпет ему, со всех концов площади, поднялся
гам, свист, хохот.

Все обращенные к нему лица пылали негодованием, все глаза
сверкали злобой, все руки поднимались, угрожали, сжимались в кулаки.

— Чем вздумал удивить! — ревели сердитые голоса,-Долой
с амвона бездарного рифмоплета! Вон дурака! Гнилыми яблоками,
тухлыми яйцами шута горохового! Подайте камней! Камней сюда!

Кубарем скатился с амвона Юний... но он еще не успел прибе-
жать к себе домой, как до слуха его долетели раскаты восторжен-
ных рукоплесканий, хвалебных возгласов и кликов.

Исполненный недоумения, стараясь, однако, пе быть замечен-
ным (ибо опасно раздражать залютевшего зверя), возвратился Юний
на площадь.

И что же ок увидел?

Высоко над толпою, над ее плечами, стоял па золотом плоском
щите, облеченный пурпурной хламидой, в лавровым венком па
взвившихся кудрях, стоял его соперник, молодой поэт Юлий...
А народ вопил кругом.

— Слава' Слава! Слава! бесом ер гному Юлию! Он утешил нас
в нашей печали, в нашем горе великом! Он подарил пас стихами
слаще меду, звучнее кимвале, душистее розы, чище яебеспой лазури!
Несите его с торжеством, обдавайте его вдохновенную голову мягкой
волной фимиама, прохлаждайте его чело мерным колебанием паль-
мовых ветвей, расточайте у ног его нее благовония аравийских
мирр! Слава!

Юний приблизился к одному из славословящих.

— Поведай мне, о мой согражданин, какими стихами осчастли-
вил вас Юлий? Увы! гепя не было па площади, когда он произнес
их! Повтори их, если ты их запомнил, сделай милость!

— Такие стихи — да не запомнить? — ретиво ответствовал вопро-
шенный.— За кого ж ты меня принимаешь? Слушай — и ликуй,
ликуй вместе•с мани!

— «Любители стихов!»—так начал божественный Юлий.—

Любители стихов! Товарищи! Друзья!

ПоЕЛоавпеи всего, чтс стройно, звучно, нежно!
Да не смущает вас мгновенье скорби дяжкой!
, Желанный миг придет — и день прогонит ночь!

— Каково?

— Помилуй!— возопил Юний: — да это мои стихи! — Юлий,
должно быть, находился в толпе, когда я произнес их, — он услы-
шал и повторил их, едва изменив — и уж конечно не к лучшему,
несколько выражений!

— Ага! теперь я узнаю тебя... Ты — Юний, — возразил, насу-
пив брови, остановленный им гражданин. — Завистник или глупел!
Сообрази только одно, несчастный! У Юлия как возвышенно сказано:
«И день прогонит ночь!» А у тебя — чепуха какая-то: «И свет рас-
сеет тьму»!?—Какой свет?! Какую тьму?!

— Да разве это не все едино... — начал было Юний.

— Прибавь еще слово, — деребил его гражданин: — я крикну
пароду... и оп тебя растерзает!

Юний благоразумно умолк, а слышавший ею разговор с граж-
данином седовласый старец подошел к бедному поэту и, положив
ему руку на плечо, промолвил:

— Юпий! Ты сказал свое, да не во-время; а тот не свое сказал,
да во-время. Следовательно, он прав, а табе остаются утешения
собственной твоей совести.

Но пока совесть — как могла и как умела... довольно плохо,
правду сказать, утешала прижавшегося к сторонке Юния, — вдали
среди грома и плеска ликований, в золотой выли всеиобедного
солнца, блистая пурпуром, темнея лавром сквозь волнистые струи
обильного фихмиама, с величественной медленностью, подобно царю,
шествующему на царство, плавно двигалась гордо выпрямленная
фигура Юлия... и длинные ветви пальм поочередно склонялись
, перед ним, как бы выражая свои.м тихим вздыманьем, своим покор-
ным наклоном — то непрестанно возобновлявшееся обожание, кото-
рое переполняло сердца очарованных им сограждан!

1878 I. /!ва четверостишия. Соч., т. Л, стр. 301.

ПРЕКРАСНОЕ В ИСКУССТВЕ

Для Тургенева искусство всегда должно было оставаться искус-
ством. Это положение являлось для него аксиомой, не требовавшей
доказательств. Он прекрасно знал, что требования уступок в этой
области некогда не идут со стороны самих художников, но всегда
предъявляются покупателями, издателями, подписчиками и т. п.
Он Говорил, что не понимает, как повесть может быть нравствен-
ной или безнравственной; к ней так же странно предъявлять подоб-
ные требования, как и к картине или симфонии.

Г. Джене, Иосп-омипагтя. «Д/к?п'еи«е 1808, 8, стр- 53.
Мне предоставляет утилитарность, политику, а сам берет бес-
полезность, пену, искусство, то есть высочайшее, la part du lion, *
ибо но бесполезное искусство есть дрянь, бесполезность есть именно
алмаз его веяна.

1867 I, Письмо к А. Фету, от 21/ТЛ. «Северине Цветы на 1902 юд», стр. IS2.

Я заметила Ивану Сергеевичу, что я тоже думаю, что вряд ли
«Варенька Ульмина» [повесть. I. Я. Стечькпной] будет встречена с сим-
патией,— теперь интересы общества устремлены к вопросам обще-
ственным, а их автор вовсе нс касается...

— А хоть бы и так! — крикнул Иван Сергеевич. — Если автор-
поэт глубоко прочувствовал свой предмет, страстно описал его. то
он имеет право на существование, хотя бы он был всего один на
свете со своим направлением и стремлением. Красота имеет право
на существование, она в конце концов вся цель человеческой жизни.
Правда, любовь, счастье — все соединяется в красоте.

1879 1. А. Луканина, Мое знакомство с И. С. Тургеневым.
«Сев. Вестнике, 1887, Л? 3, стр. 53.

Строго и безучастно ведет каждого из нас судьба,— и только на
первых порах мы, занятые всякими случайностями, вздором, самими
собою, не чувствуем ее черствой руки. — Пока можно обманываться
и не стыдно лгать — можно жить и не стыдно надеяться. Истина —
не полная истина, — о той и помину быть не может, — но даже та
малость, которая нам доступна, замыкает тотчас нам уста, связывает
нам руки, сводит нас «на-нет». — Тогда одно остается человеку,
чтобы устоять на ногах и не разрушиться в прах, не погрязнуть
в тине самозабвения... самопрезрения: спокойно отвернуться ото
всего, сказать довольно! — и, скрестив на пустой груди ненужные
руки, сохранить последнее, единственно доступное ему достоинство,
достоинство сознания собственного ничтожества; то достоинство, на
которое намекает Паскаль, когда он, называя человека мыслящим
тростником, говорит, что если бы целая вселенная его раздавила,
он, этот тростник, был бы все-гаки выше вселенной, потому что
он бы знал, что она его давит, а она бы этого не знала. Слабое
достоинство! Печальное утешение! Как ты ни старайся проникнуться
им, поверить ему, — о ты, кто бы ни был, мой бедный собрат, —
не отразить тебе тех грозных слов поэта: «Наша жизнь — одна бро-
дячая тень; жалкий актер, который рисуется и кичится какой-нибудь
час на сцене, а там пропадает без вести; сказка, рассказанная
безумцем, полная звуков и ярости пне имеющая никакого смысла».**
Я привел стихи из Макбета, и пришли мне на память те ведьмы,
призраки, привидения... Увы! не привидения, не фантастические,

* Перевод-. львиную долю.

** «Макбет®, акт'У, сцева о. J Прим. Тургенева./
подземные силы страшны; не страшна Гофманщина, под каким бы
•видом она ни являлась... Страшно то, что ват ничего страшного,
что самая суть жизни мелко-неинтересна—и нищенски-плоска.
Проникнувшись этим сознанием, отведав этой полыни, никакой уж
мед не покажется сладким — и даже то высшее, то сладчайшее
счастье, счастье любви, полного сближения, безвозвратной предан-
ности,— даже оно теряет все свое обаяние; все его достоинство
уничтожается его собственной: малостью, его краткостью. Ну, да:
человек полюбил, зат орался, залепетал о вечном блаженстве, о бес-
смертных наслаждениях, — смотришь; давным-давно уже нет следа
самого того червя, который выел последний остаток его иссохшего
языка. Так, поздней осенью, в морозный день, иогда все безжизненно
и немо в поседелой траве, па окраине обнаженного леса, — стоит
солнцу выйти на миг из тумана, пристально взглянуть на застыв-
шую землю — и тотчас отовсюду поднимутся мошки: они играют
в теплом его луче, хлопочут, толкутся вверх, вниз, вьются друг
около друга... Солнце скроется, — мошки валятся слабым дождем,—
и конец их мгновенной жизни.

Но разве нот великих пр едет калений, великих утешительных
слев: «Народность, право, свобода, человечество, искусство)»? Да, эти
слова существуют, и много людей живет ими и для них. Но все-такп
мне сдается, что если бы вновь народвйгся Шекспир, ему но пз чего
было бы отказаться от своего Гамлета, от своего Лира. Его прони-
цательный взор не открыл бы ничего нового в человеческом быту:
все та же пестрая и в сущности несложная картина развернулась
бы перед ним в своем тревожном однообразии. То же легковерие
и та же жестокое; ь. та же потребность крови, золота, грязи, те же
пошлые удовольствия, те же бессмысленные страданья во имя... ну,
хоть во имя того же вздора, две тысячи лот тому назад осмеянного
Аристофаном, те же самые грубые приманки, на которые так же
легко попадается многоголовый зверь—людская толпа, те же ухватки
власти, те же привычки рабства, та же естественность неправды —
словом, то же хлопотливое прыгание белки в том же старом, даже
не подновленном колесе... Шекспир опять заставил бы Лира повто-
рить свое жестокое: «вег виноватых», что другими словами значит:
«нет и правых», н тоже бы промолвил: «довольно!», и то же бы
отвернулся. — Одно разве только: быть может, в противоположность
мрачному, трагическому тирану — Ричарду — иронический гений
великого поэта захотел бы нарисовать дрхгой, более современный
тип тирана, который почти готов поверить в собственную доброде-
тель и спокойно почивает по ночам или жалуется па чересчур
изысканный обед в то самое время, когда его пол«раздавленпые
жертвы стараются хоть тем себя утешить, что воображают его, кай
Ричарда III, окруженным призраками погубленных им людей...

Ко к чему?

К чему доказывать, да еще подбирая м взвешивая слова, округляя
и сглаживая речь, — к чему доказывать мошкам, что они точно
мошки?
Но Искусство?.. Красота?.. Да, это сильные слева; они, пожалуй,
сильнее других, мною выше упомянутых слов. Венера Милосская,
пежалуй, несомненное римского права или принципов 89-го года.
Мне могут возразить (и сколько раз уже слышались эти возраженья!),
что и сама красота — дело условное, что китайцу она представляется
совсем иначе, чем европейцу... Ко не условность искусства меня
смущает: его бренность, опять-таки его бренность, его тлен и прах—
вот что лишает меня бодрости и веры. Искусство в данный миг,
пожалуй, сильнее самой природы, потому что в ней нет ни симфо
нииЧгетхоьена, ни картины Рюисдала, ни поэмы Гёте,—иодни
лишь тупые педанты или недобросовестные болтуны могут еще
толковать об искусстве как о подражании природе; но, в конце кон-
цов, природа неотразима: ей спешить нечего, и рано илн поздно
она возьмет свое. Бессознательно и неуклонно покорная законам,
она нё знает искусства, как ме знает свободы, как не знает добра;
от века движущаяся, от века преходящая, опа не терпит ничего
бессмертного, ничего неизменного... Человек — ее дпгя; но челове-
ческое— искусственное — ей враждебно, именно потому, что оно
силится быть неизменным и бессмертным. Человек — дитя природы;
но она всеобщая мать, и у ней пет предпочтений: все, что суще-
ствует в ее лоне, возникло только насчет другого и должно в свое
время уступить место другому,—ова создает, разрушая, и ей все
равно, что она создает, что опа разрушает, — лишь бы не пере-
водилась жизнь, лишь бы смерть не теряла прав своих... А потому
она так же спокойно покрывает плесенью -божественный лик Фиди-
асового Юпитера, как и простой голыш, и отдает на съедение
презренной моли драгоценнейшие строки Софокла. Люди, правда,
ревностно помогают ей в ее истребительной работе; но разве не та
же стихийная сила, не сила природы сказалась в палице варвара,
бессмысленно дробившего лучезарное чало Аполлона, в звериных
воплях, с которыми он бросал в огонь картину Апеллеса? Где же
нам, бедным людям, бедным художникам, сладить с этой глухонемой,
слепорожденной силой, которая даже не торжествует своих побед,
а идет, идет вперед, все пожирая? Как устоять прот ив этих тяжелых,
грубых, бесконечно я безустанно надвигающихся волн, как поверить,
наконец, в значение и достоинство .тех бренных образе», которые
мы, в темноте, на краю бездны, лепим из праха к аа миг?

Все так... но одно преходящее прекрасно, сказал Шиллер; и сама
природа, в непрерывной игре своих возникающих, исчезающих'форм,
не чуждается красоты. Не она ли старательно убирает самые мгно-
венные из своих детищ — лепестки цветов, крылья бабочек — такими
прелестными'красками, не она ли придает им такие изящные оиер-
тапья? Красоте не нужно бесконечно жить,—чтобы быть вечной,
ей довольно одного мгновенья. Так; это, пожалуй, справедливо, но
только гам, где нет личности, нет человека, нет свободы: поблекшее
крыло бабочки возникает вновь ж через тысячу лет тем же самым
крылом той же самой бабочки; тут строго и правильно, и безлично
совершает свой круг Необходимость... но человек но повторяется,
• 22 Зксателк о литературе, т. I.

Я!
как бабочка, и дело его рук, его искусства, его свободное творение,
однажды разрушенное, погибает навсегда... Ему одному дано
«гворитьэ... но странно и страшно вымолвить: мы творцы... па
час,—как был, говорят, калиф па час. — В этом наше преимущество— '
и наше проклятие: каждый из этих «творцов:; сам по себе, именно
он, не кто другой, именно это-я, словно создан с преднамерейием,
с предначертанием; каждый более или менее смутно понимает свое
значение, чувствует, что он сродни чему-то высшему, вечному —
и живет, должен жить в мгиозеньи и для мгновенья.* Сади в ррязи,
любезный, и тянись к небу! — Величайшие из нас — именно те,
которые глубже всех других сознаюг это.коронное противоречие,
но в таком случае, спрашивается, уместны ли слова: величайший;
великий? *

(364 г. Дмолько, ал, XIII—XVI. Соч., т. VII, ояьр. 351.

ПОЭЗИЯ

В поэзии—освободительная, ибо возвышающая, нравственная
сила.

1880 а. Речь nv noeojq открытия памятника Пушкину.
Там оке, т. ХИ, стр. 23S.

Поэт, будь свободен! Зачем гы относишься подозрительно и чуть ,
не презрительно к одной из неотъемлемых способностей человече-
ского мозга, называя ее ковырянием, рассудительностью, отрицанием,—
критике? Я бы понимал тебя, если бы ты был ортодокс или фанатик,
или славянофильствующий народолюбец, — ко гы поэт, ты вольная
птица, — и твоему гармоническому носу неприлично свистать в эту
старую, Жан-Жак-Руссовскую, лженатуральную и всяческими пош
,1ыуп слюнями загаженную дудку. Ты чувствуешь потребность лири-
ческих излияний и детской радостной веры — качай? Ты желаешь
под каждое чувство подкопаться, все обнюхать, разорить, расколо-
тить, как орех,—ьаляй! Главное, будь правдив с самим собою
и не давай никакой, даже собственным иждивением произведенной,
спстеме оседлать твой благородный затылок! Поверь, в постоянной
бсязаи рассудительности гораздо больше именно этой рассудитель-

Как не вспомнить тут слов Мефистофеля в Фаусту:

Er (Gott) findet sich in einem ew’gen Gianze,
Uns hat er in die Finsterniss gebraeht— *
Und euch taugl einzig Tag and NachL [Прим. Тургенева!.

Перевод H. Холодковслого:

Cede сн выбрал вечное сиянье,
Мы в вечный мрак погружены;

А вы — то день, то ночь испьггьи.ать должны.

(«Суаус/^», ч. 1.)
ности, перед которой ты так трепещешь, чем всякого другого чув-
ства. Пора перестать хвалить Шекспира за то, что он, мол, дурак;
это такой же вздор, как утверждать, что российский крестьянин
между двумя рыготинами сказал как бы во сне последнее слово
цивилизации.

1865 1. Письмо к А. Фету, от lOjX. А. Фет,

Нои воспоминания, ч. 2, стр. 77.

[По поводу стихотворения Полонского «Ч.о она хне? Но жена, не лю-
бовница».]

— Да, это хорошее стихотворение, — отвечал Иван Сергеевич.—
Поэт тот, который открывает горизонты. Он вызывает в читателе
известное чувство, очерчивая главные контуры картины, и читатель
строго логически дополняет ее.

Я указала, как на противоположность, на стихотворение Я—ва
в ноябрьской книжке «Отечественных Записок».

— Да это не поэт, это аналист, — отвечал Иван Сергеевич, —
вы правы, считая его прозаиком; он ничего не потерял бы, а, на-
против, только бы выиграл, если бы переделал свои стихи в прозу.
Читатель не идет, не может тут иттп дальше автора, он доволь-
ствуется тем, что ему описали так подробно, и не точно, не харак-
терно. Смотрите это описание утопленника: п слеза сочится, п глаза
выпучены, и пух нежный на губах. Если уже лицо утопдеяника
одутловато и глаза выпучены, то тот, кто видит его, не заметит
ни слезы, ни пуха.

1S79 «. А. Луканина, Ное знакомство с И. С. Тургеневым,
«Сев. Вестник», 1887, 3, стр. 59.

Я шел в летний полдень по извилистой тропинке в лесу.

Лес был чистый и молодой, русский лес со смешанными породами
деревьев. Белостволая раскидистая береза мешалась с низкорослой,
как шкурка змеи, серо-зеленой осиной. Кое-где на полянах и по опуш-
кам росли молодые дубки; выдавались темными пятнами печальные
в летнюю пору, с низко опущенными ветвями ели.

День был ясный и жаркий; но сквозь густую чащу ветвей
не видать было солнца, п только внизу, на пушистой траве, двига-
лись, играли и переливались светлые и темные кружки.

Я следил за их прихотливой игрой, как вдруг сплошная челове-
ческая тень надвинулась откуда-то, легла и заняла пространство
передо мной.

Я вздрогнул и обернулся. Я был не одпн в лесу.

В двух шагах от меня, стройно и легко, не касаясь травы,
двигалась женская фигура.

Я остановился. Женщина приблизилась и также встала передо
мной. Одним быстрым взглядом я успел уловить черты божествен-
ного лица, очертания дивного тела, сквозившего в легких тканях
волнистой одежды. Она была прекрасна и молода; но я не знал,
кто была она.

22*
Вдруг она сделала движение и. слегка склоняясь надо мной,
поцеловала меня в лоб.

Я затрепетал. Неизъяснимое волнение поднялось, прерывая ды-
хание, потрясая меня разом всего. Я протянул руки. Я желал про-
длить ощущение, блаженным трепетом разлившееся во всем моем
существе. Я поднял голову... Но никого уже не было подле меня.

Она шла все так же стройно и легко, попрежнему не касаясь
земли. Сзади у нее почудились мне два крыла—небольшие п про-
зрачные. Эт0 они-то и помогали ей нестись так легко.

Я рванулся вперед, вслед за ней, громким голосом призывая ее.
Я желал, чтобы, она поцеловала меня в уста «поцелуем уст своих»...

Но напрасно я звал и бежал вслед за ней. Она отдалялась все
дальше п дальше.

И в то время как я тщетно преследовал ее, я увидел в лесу, в не-
далеком расстоянии от себя, другого человека. То был юноша, почти
отрок. Он шел беззаботной поступью, подняв слегка вверх кудрявую,
красивую голову. Беспечно и весело смотрели перед собою вдохновен-
ные глаза, и улыбались румяные полные, слегка опущенные губы.

Я видел, как женщина остановилась подле него, как быстрым
движением всколыхнулись и откинулись назад рассыпавшиеся его
кудри, и она поцеловала его прямо в алые, раскрывшиеся губы...

И я понял внезапно, кто была женщина. Я понял также и то,
кто был отрок.

Да, это была она — муза, вдохновительница поэта. Ее поцелуй
я чувствовал на своем челе, холодный и неполный поцелуй.

Таким поцелуем, неполным даром вдохновения, дарит она нас,
поэтов-прозаиков, и бережет свои поцелуи и ласки ему, беспечному,
вдохновенному певцу-стихотворцу.

Начало 80-х и. Поцелуй. Соч., п. XI, стр. 615.

ИДЕЯ И ОБРАЗ

Не однажды слышал я и читал в критических статьях, что я
в моих произведениях «отправляюсь от идеи», или «провожу идею»;
иные меня за это хвалили, другие, напротив, порицали; с своей
стороны, я должен сознаться, что никогда не покушался «создавать
образ», если не имел исходною точкою пе идею, а живое лицо,
к которому постепенно примешивались и прикладывались подходя-
щие элементы. Не обладая большою долею свободной изобретатель-
ности, я всегда нуждался в данной почве, по которой я бы мог
твердо студать ногами.

i860 1. По поводу «Отцов и детей». Там же, стр. 459.

«Я никогда не мог творить из головы, — говорил Тургенев.—
Мне, для того чтобы вывести какое-нибудь вымышленное лицо,
необходимо избрать себе живого человека, который служил бы мне
как бы руководящею нитью... Оттого-то я никогда и не брался
за исторический роман».

«Всякий раз, как я пробовал писать, задавшись какою-нибудь
идеею, — выходило плохо. Выходило хорошо и нравилось только го,
что я писал просто, из какого-то глупого удовольствия писать, при
этом писать так именно, как я понимал что бы и кого бы то
ни было».

1873 т. ff, Островская, Воспоминания о TypteKeee. «Турьепевскич
сборник», апр. 99.

Пока у вас не будут выходить живые образы, никакими тонко-
стями и умными замечаниями не пособить.

1860 I. Письмо к В. Леонтьеву, от 16)11. «Русек. Жысм»,
1886, № 12, стр. 83.

Писал он только тогда, когда чувствовал неуклонную необходи-
мость изобразить на бумаге нахлынувшие на него картины н образы.

«Если бы мне была предоставлена возможность выбора, — сказал
раз Тургенев,—то я желал бы сделаться писателем вроде Гиббона».108

J. ‘Фридлендер, Воспоминания о Тургеневе. «Вестник Европы», 1906,
10, стр. 530.

Один из случайных посетителей рабочего кабинета Ивана Серге-
евича, принадлежавший к тогдашнему молодому поколению, упрекнул
Тургенева «отсутствием ^направления» в его повестях; тем, что он
«не проводит точно и строго определенных идей», подразумевая,
разумеется, идеи, излюбленные шестидесятыми годами. Иваи Серге-
евич, дававший полную свободу высказываться «своим знакомым
незнакомцам», как называл он нивесть откуда являвшихся иногда
гостей, и обыкновенно выслушивавший их развязную болтовню
с невозмутимым терпением, на этот раз как будто даже рассердился.

«Художнику— проводить идеи? — твердо отвечал он, впервые
употребляя слово «художник» (обыкновенно он говорил «литератор»,
«романист», «писатель», даже «беллетрист», хоть этот последний
термин уж и выходил из оборота): — да его дело — образы, образное
понимание и передача существующего, а не теории о будущем,
не проповедь, не пропаганда. Когда ваше будущее станет настоя-
щим,— если ему суждено быть, в чем позвольте усомниться, — по-
явятся и более или мепее даровитые люди, которые moi да станут
воплощать его пером, кистью, мрамором, чем только вашей душеньке
будет угодно, — если вам угодно будет допустить такое пошлое заня-
тие. Пока — не взыщите! Вы — проповедник; ну, и проповедуйте
себе на здоровье! А мы будем — с нашего одобрения или без оного
изображать...»

1861 «. Н. Щербанъ. Тридцать два письма «Русск. Вестник»,
1890, .98 7, стр. 19.
Господа критики вообще не со 'сем верно представляют себе
го, что происходит в душе автора, то, в чем именно состоят его
радости и горести, его стремления, удачи и неудачи. Они, напри-
мер, и не подозревают того наслаждения, о котором упоминает
Гоголь п которое состоит в казнепии самого себя, своих недостат-
ков, в изображаемых вымышленных лицах; они вполне убеждены,
что автор непременно только и делает, «что проводит свои идеи»;
не хотят верить, что точно и сильно воспроизвести истину, реаль-
ность жизни — есть высочайшее счастье для литератора, даже если
эта Петена не совпадает с его собственными симпатиями.

1869 г. По поводу « Отоос и у,етгН». Соч., т. XI, стр. 462.

«Странная история», с котором вы говорите, — безделка, — да
я и не способен теперь па большее, но неужели вы дс тою пото-
нули в современности, что не допускаете никаких не современных
типов? — Я отстал — с своей Софи — еще бы! — да я, пожалуй, еще
дальше назад хвачу; — Софи не возбуждает ничего, кроме презритель-
ною сожаления, и этого по-моему еще много. Неужели каждым харак-
тер должен непременно быть чем-то вроде прописи: вот, мол, как
надо, или на надо, поступать? Подобные лица жили, стало быть,
пмеют право на восиролзведение искусством. Другово бессмертия
я не допускаю; а это бессмертие, бессмертие человеческой жизни —
в глазах искусства и истории — лежит в основании всей нашей.*
деятельности. Вы иаходзте, что я увлекаюсь мистицизмом, и при-
водите в пример эту «Историю», «Призраки» п Ергунова (хотя что
собственно мистнчгского в Ергушове, я попять не могу, ибо хотел
только представить незаметность перехода из действительности в сон,
что всякий на себе попытал); но могу вас уверить, что меня исклю-
чительно интересу .-т одно: ф^пономпя жизни и правдивая ее пере-
дача, к мистицизму зо всех ею формах я совершенно равнодушен
и в фабуле «Призраков» видел только возможность провести ряд
картин.

18Г0 1. Письмо к Ы. Авдееву, от 25:1. «Руеск. Старам», 1902, Л? 9, стр. 497.

Теперь мода в литературе на политику: все, что не политика —
для зее ездор нлц даже нелепость.

Как-то неловко защищать своп вещи.—но вообразите вы себе,
что я никак ее могу согласиться, что даже «Стук, стук» — нелепость.
Что же оно такое? — спросите вы. А вот что: псвальпая студия
русского самоубийства, которое редко представляем что-JteSo поэтиче-
ское пли патетическое, а, напротив, почти всегда ссьерша тся вслед-
ствие самолюбия, ограпнченкости, с примесью мистицизма н фата- -
лизма. Вы мне скажете, что моа студия мне не удалась... Быть
может; по я хотел только указать вам на право н уместность раз-
работки чисто психических (не политических .и не социальных)
вопросов.

1974;. Письмо » X. Алчевсквй, от 181V1U. Там хег, 1833,Л^ 10, стр. 224.
Бы говорите о разных моих незначительных безделках, упоми-
наете между прочим о Стук, стук? Представьте, что я считаю эту
вещь— не то чтоб удавшейся, — исполнение, быть может, недоста-
точно и слабо, — но одной из самых серьезных, которые я когда-
либо написал. Это студия самоубийства, именно русского, современ-
ного, самолюбивого,. тупого, суеверного — и нелепого, фразистого
самоубийства, — и составляло предмет столь же интересный, столь же
важный, сколь может быть важным любой общественный, социаль-
ный и т. д. вопрос. Повторяю, я, вероятно, не сумел проанализи-
ровать и заставить все это в довольно ярком свете; но я опять-таки
утверждаю, что такого рода сюжеты нисколько не уступают каким-
либо другим! Пе забудьте, что русский самоубийца нисколько
не похож на европейского или азиатского; — п указать это различие
верным, художественным образом — вей^ь дельная; потому что она
прибавляет один документ к разработке человеческой физиономии,—
а в сущности вся поэзпя, начиная с эпопеи и кончая водевилем,
другого предмета не имеет.

1877 г. Письмо к С. Кавелиной, от 4/1. «Русск. Наем». 1897, G, стр. 28:

Не выносил он также повестей «с направлением».

Можно быть рабским подражателем того или другого известного
писателя, — говорил он, — можно быть жалким кропателем бесцвет-
ных, водянистых расСказцев, но для чего к тягучей, бездарной бел-
летристической форме пристегивать «идею»?

1876 ». Е. Ардов, Из воспоминаний. «Русск. Ведомости», 1904, 15.

Предлагая мне исписать ныне какой-нибудь роман или повесть,
с целью восстановить в обществе стремления к надлежащим чистым
идеалам, к исправлению вкуса в обществе, извращенного многими
последними произведениями французских и других романистов,
показывают тем самым совершенное незнание творчества писателя
такого, как я.

Я не только не хочу, но я совершенно не могу, не в состоянии
написать что-нибудь с предвзятою мыслью и целью, чтобы про-
вести ту или другую идею.

У меня выходит произведение литературное так, как растет
трава.

Я встречаю, например, в жизни какую-нибудь Феклу Андреевну,
какого-нибудь Петра,' какого-тш(>удь Ивана, и представьте, что вдруг
в этой Фекле Андреевне, в этом Петре, в этом Иване поражает
меня нечто особенное, то, чего я не видел и не слыхал от других.
Я в него вглядываюсь; на меня он или она производит особенное
впечатление; вдумываюсь, зачтем эта Фекла, этот Петр, этот Иван
удаляются, пропадают неизвестно куда, но впечатление, ими произ-
веденное, остается, зреет. Я сопоставляю эти лица с другими лицами,
ввожу пх в сферу различных действий, и вот создается у мен#
целый особый мирок... Затем, нежданно, негаданно является потреб-
ность изобразить этот мирок, и я удовлетворяю этой потребности
с удовольствием, с наслаждением.

Таким образом, никакая предвзятая тенденция мною совершенно
и никогда не руководит...

...Понимая теперь характер моего творчества, вы поймете, что
сделать роман или повесть для меня совершенно невозможно, доколе
во мне не проснется творчество того именно вида, который я только
что вам объяснил.

18801. Гуртекев на вечерней беседе. «Русек. Старинах,
1883, Ю, стр. 214.

Мне приписывают враждебное намерение унизить современную про-
тестующую молодежь, связав ее генетически с моим «Отчаянным»,—
говорил однажды Иван Сергеевич. — Я не имел этого в виду, как
вообще не задаюсь в своих произведениях никакими тенденциоз-
ными целями. Я просто нарисовал припомнившийся мне из про-
шлого тип. Чем же я виноват, что генетическая связь сама собой
бросается в глаза, что мой «Отчаянный» и нынешние — два род-
ственные типа, только при различных общественных условиях:
та же бесшабашность, та же непоседливость и бесхарактерность
и неопределенность желаний, не лишенные при всем том известной
прелести и симпатичности?

1881 II. В., Черты из парижской жизни В. С. Тургенева.
«Русск. Мысльх, 1883, 11, стр. 319.

Не могу кстати не высказать своего мнения о «бессознательном
и сознательном творчестве», о «предвзятых идеях п тенденциях»,
о «пользе объективности, непосредственности и-наивности», — обо
всех этих «жалких» словах, которые, из каких бы авторитетных
уст они нн исходили, всегда казались мне общими местами, ходячей
риторической монетой, которая потому только не считается за фаль-
шивую, что ее слишком многие принимают за настоящую. Всякий
писатель, не лишенный таланта (это, конечно, первое условие),—
всякий писатель, говорю, старается прежде всего верно и живо
воспроизводить впечатления, вынесенные им из собственной и чужой
жизвп, всякий читатель имеет право судить, насколько он в этом
успел и где ошибся; — но кто имеет право указать ему, какие
именно впечатления годятся в литературе и какие — нет? Коли
он правдив — значит, он прав; а коли у него нет таланта — никакая
«объективность» ему не поможет. У нас теперь развелись сочини-
тели, которые сами почитают себя «бессознательными творцами» —
и выбирают всё «жизненные» сюжеты, а между тем насквозь про-
никнуты именно этой злополучной «тенденцией». — Всем известно
изречение: поэт мыслит образами', это изречение совершенно неоспо-
римо и верно; — но на каком основании, вы, его критик и судья,
дозволяете ему образно воспроизводить картину природы, что ли,
яародную жизнь, цельную натуру (вот еще жалкое слово!);—а коснись
он чего-нибудь смутного, психологически сложного, даже болезнен-
ного, — особенно если это не частный факт, а выдвинуто из глу-
бины недр своих тою же самой народной, общественной жизнью, —-
вы кричите: стой! Это никуда не годится, это рефлексия, предвзятая
идея, это — политика! публицистика! — Вы утверждаете, что у публи-
циста и у поэта задачи разные... Нет! Они могут быть совершенно
одинаковы у обоих; только публицист смотрит на них глазами публи-
циста; а поэт — глазами поэта. В деле искусства вопрос: как? —
важнее вопроса: что? Если все отвергаемое вами — образом, заметьте:
образом — ложится в душу писателя, то с какой стати вы заподо-
зриваете его намерения, почему выталкиваете его вон из того храма,
где на разубранных алтарях восседают жрецы «бессознательного»
искусства^—на алтарях, перед которыми курится фимиам, часто
зажженный собственными руками этих самых жрецов? — Поверьте:
талант настоящий-^икогда не служит посторонним целям и в самом
себе находит удовлетворение; окружающая его жизнь дает ему содер-
жание,— он является ее сосредоточенным отражением', но он так
же мало способен написать панегирик, как и пасквиль... В конце
концов — это ниже его. Подчиниться заданной теме или проводить
программу могут только те, которые другого, лучшего не умеют.

1880 г. Предисловие к собранию романов. Соч., т. ХИ, стр. 301.

Теперь нашей публике ни авторитеты, ни художество не нужны;
она требует, ищет известной тенденциозности.

Я вставила, что ее за это осуждать нельзя.

— Прекрасно, но художественности, искусству тут места уже
и нет...

1882 ». А. Луканина, Мое знакомство с И. С. Тургеневым.

«Сев. Вестник*, 1887, 3, стр. 80. '

ФОРМА И СОДЕРЖАНИЕ

Среди тогдашнего избранного кружка не встречал я человека,
который по самой натуре своей был бы так мало склонеИ зани-
маться политикой, как Тургенев, и он сам сознавался в этом. «Для
меня главным образом интересно не что, а как и кто».

1850-е «. Е. Феоктистов, За кулисами политики и литературы, стр. 22.

Наряду с другими книгами крайне интересовали его письма
Цицерона, которые читал он в немецком переводе; по вечерам сообщал
он нам свои впечатления с обычным своим остроумием и блеском.

«Я ставлю себя в положение Цицерона, — говорил он,—
и сознаюсь, что после Фарсальской битвы еще больше, чем он,
вилял бы хвостом перед Цезарем; он родился быть литератором,
а политика для литератора — яд».

Тал wee, стрл 12-
Наша критика меня много ругала за эту повесть, находила даже,
что это со; сем пустая вещь. Ее, разумеется, осердило то, что
в «Вешних водах» нет никакой начинки; она никогда не судит, как
вещь сделана, ей важно только что. Это самый жалкий и вредный
способ оценивать литературные произведения.

1870-е п. И. П., воспоминания об II. С. Тургеневе.
«Русек. Курьер-», 1884, 163.

[Речь идет о4 многочисленных рукописях начинающих писателей, про-
сматриваемых Тургеневым.]

Больше всего огорчал его во всех доставлявшихся произведениях
недостаток художественной отделки и чувства изящного.

«Характерная черта нынешних молодых писателей, да и вообще
молодых людей, с которыми мне приходится здесь встречаться,—
говорил он иногда, — это, во.-первых. какая-то угрюмость, во-вторых,
презрение к красивой форме, к ьзящиойу. У них бывает наблюда-
тельность, трезвость взгляда, способность умно и толково изложить
факт и детали, но нет художественной формы п недостает творче-
ской силы. Отчасти это происходит от недостатка художественного
и литературного образования, на которое нынче, к несчастью, мало
обращают внимания, от незнакомства с русскими и европейскими
классиками; отчасти же... оттого, что жизнь у нас теперь слагается
как-то нелепо, безобразно, точно урывками».

1879 г. Н. 31., Черты из парижской жизни Л. С. Тургенева.
«Русек. Мысль», 1883, J.S 11, стр. 316.

Один из главных упреков, которые оп делал в то время моло-
дым писателям; относился к пренебреженью формой, к неряшливости
языка. По поводу неудачных гыраженьн он мог возмещаться и него-
довать, как будто бы дело шло о настоящем преступлении.

Художники слова о Тургеневе. .1. Нелидова. Тургенев а его время, стр. 8.

И. С. с большим интересом следил за ьашими молодыми писа-
телями. Он помнил произведения решительно всех их и часто любил
о них говорить. — Талант есть, есть у них п оригпгальность, наблю-
дательность, но язык, за малыми исключениями, никуда не годится.

«II почему это вы,—обращался он ко мне как к единственному
присутствующему палпцо молодому литератору, — почему это вы так
презираете форму? Да знаете лп, что самое гениальнее произведение
на другой день помрет, если не облечено в надлежащую, красивую,
да, красивую форму! II поделом! Что мне в том, что сукно хорошо,
когда платье сидит безобразно!»

Я возражал, что этому впной не презрение, а пеукевие облечь
произведение в подходящую форму. «Да нет же, — возражал оп,—
у вас, молодых писателей, существует уверенность, что формА вещь
не важная, и писателей, у которых вы могли бы поучшься этому,
вы не любите, даже просто не знаете. Пушкин, наш общий учитель,
в непозволительном загоне. В мое время его знали наизусть, и посмо-
трите, как писали. Возьмите Гончарова, нанример, его слог верх кра-
соты. А у теперешних идея на первом плане, и они ее стараются
разжевать да в рот положить читателю. И чего же опп добиваются?
Читателю оскомину набьют, их вещи скучны.—убыток и для писа-
теля и для идеи, которую он защищает. Да я бы. кажется, ради
идеи-то ещ’ больше бы старался обработать вещь. Все вы берете
пример с Успенского. Оп очень талантлив, спору нет. Но разве это
беллетристика? Сам же дает тебе в руки художественный факт
и сам его обсуждает на пелых листах. Нет? по-моему: дал факт,
и уходи, не разжевывай, пусть читатель сам его обсудит п поймет.
Поверьте, для идеи это лучше».

1870-zm.1I, П., Воспоминания об If. С. Тургеневе. «Русек. Курьер», 1S&3, Ji" 137.

ВДОХНОВЕНИЕ

Поэты недаром толкуют о вдохновении,—говорил Иван Сергее-
вич.— Конечно, муза не « ходит к ним с ОлпмшГ и не внушает
пм готовых песен, нс особенное .настроение, похожее на вдохно-
вение, бывает/То стихотворение Фета, вад которым так смеялпсь,
в котором он говорит, что — не знаю сам, что буду пегь. но только
песня зреет... — прекрасно передает это настроение. Находят
минуты, когда чувствуешь желание писать, — еще не знаешь, что
именно, но чувствуешь, что писаться будет. Вот пмеяво эго-то
настроение порты называют «приближением бога»... И эти минуты
составляют единственное наслаждение художника. Если бы их не было,
викго бы и писать не стал. После, когда приходится приводить
d порядок все то, что носится в голове, когда приходится излагать
все это на бумаге, — тут-то и пачниается мученье.

1873 t. В. Островская, Воспоминания о Тургеневе.
«Тургеневский сборник», стр. 78.

Повторяю, эта вещь [«Два приятеля»] как-то написалась сама
собою, в я, без шуток., соверше нно пе знаю, что это такое?

1853 ?. Письмо к П. Анненкову. «Былов», 1.9'25, jit 1 (S9), стр. 81.

Для всякого художественного творчества нужен известный тол-
чок. Все подтвердят, что чисто бессознательное творчество присуще
каждому пишущему. Бывает такре иной раз тупое сознание духа,
во время которого вы пишете и не знаете, не умеете, как выразить,
как справиться со следующей фразой. И вдруг точно кто другой
скажет вам ее так, что вы сами удивитесь. И у гениальных людей
любая мысль выражена бывает, кажется, попятно для массы людей,
во вместе с тем так, как впкто до сих пор не выражал. Вам кажется
в ту минуту, как ее прочли, что и вы бы так сказа лп.

1880 1. Л. Садовников, Встречи с II. С. Тургеневым.

еРусск. прошлое», еб. 3, 192.3. стр, 118.
Вот я вам расскажу, как явилась у меня мысль маленького рас-
сказа, который вы, может быть, помните, — «Ася». Вот как это было.
Проездом остановился я в маленьком городке на Рейне. Вечером,
от нечего делать, вздумал я поехать кататься на лодке. Вечер был
прелестный. Ни о чем не думая, лежал я в лодке, дышал теплым
воздухом, смотрел кругом. Проезжаем мы мимо небольшой развалины,
рядом с развалиной домик в два этажа. Из окна нижнего этажа
смотрит старуха, а из окна верхнего — высунулась голова хорошень-
кой девушки. Тут вдруг нашло на меня какое-то особенное ^настро-
ение. Я стал думать и придумывать, кто эта девушка, какая она,
и зачем она в этом домике, какие ее отношения к старухе, — и так
тут же в лодке и сложилась у меня вся фабула рассказа. — А то вот
еще: в «Затишье» в описании сцены свидания мне никак не дава-
лось описание угра. Только сижу я раз в своей комнате за кни-
гой,— вдруг точно кто-то толкнул меня — прошептало мне: «Невин-
ная торжественность утра». Я вскочил даже — «Вот они! вот они,
настоящие слова!»

<- 1873 «. Я. Островская, Воспоминания о Тургеневе.

^Тургеневский сборник», стр. 78.

НАПЫЩЕННОСТЬ И ЕСТЕСТВЕННОСТЬ
л

Когда выставили «Последний день Помпеи» [К. Брюллова] и все
кругом кричали: «а! а! а!..», я чувствовал себя таким несчастным
дураком. Мне она не нравилась — не нравились эти застывшие класси-
ческие позы. Колесница почему-то посередине, тут светло, атам темно;
и почему это тут светло, а там темно — неизвестно. Так я думал, но
когда меня спрашивали о впечатлении, я тоже кричал: «а! а! а!» 104

1880 г. Д. Садовников, Встречи с II. С. Тургеневым.
«Русек. прошлое», сб. 3, 1923, стр. 107.

• I

Художество у нас начнется только тогда, когда Брюллов будет
убпт, как был убит Марлинский: delenda est Carthago, delendus
Brulovius. * * Брюллов—этот фразер без всякого идеала в душе,
этот барабан, этот холодный и крикливый ритор—стал идолом,
знаменем наших живописцев.

1857 «. Письмо к Я. Анненкову, от 1(13)1X11. П. Анненков,
Лит. воспоминания, 1909, стр. 500.

Во время своего студенчества в Петербурге Тургенев видел супру-
гов Каратыгиных. Он относился с полным и горячим порицанием
к мелодраматическим и псевдоклассическим приемам знаменитой
артистической четы.

Я. Стенькин, Пз воспоминаний об II. С. Тургеневе, стр. 12. ,

--- '»

* Перевод разрушен должен быть Карфаген, уничтожен должен быть
Брюллов.
Л никогда не пытался разукрашивать жизнь; я стараюсь лишь
наблюдать и понимать ее.

1873 г. X. Бойезея, Воспоминание. «Минувшие Воды*, 1908, J£ 8. стр. 68.

бывают тонко-развитые, первические, раздражительно-поэтические
личности, которые обладают каким-то особенным воззрением аа
природу, особенным чутьем ее красот; они подмечают многие оттенки,
многие часто почти неуловимые частности, и им удается выразить
их иногда чрезвычайно счастливо, метко и грациозно; правда, боль-
шие линии картины от них либо ускользают, либо они не имеют
довольно силы, чтобы схватить и удеря:ать их. Про них можно ска-
зать, что им более всего доступен запах красоты и слова их душисты.
Частности у них выигрывают насчет общего впечатления... Мне
кажется, чю такого рода описания ближе к делу и вернее: в самой
природе нет ничего ухищренного и мудреного, она никогда ничем
не щеголяет, пе кокетничает; в самых своих прихотях она добро-
душна. Вее поэты с истинными и сильными талантами но станови-
лись в «позитуру» пред лицом срироды; они не старались, как гово-
рится, «подслушать, подсмотреть» ее тайны; великами и простыми
словами передавали они ее простоту и величие: опа не раздражала
их, она их воспламеняла; но в этом пламени не было ничего болез-
ненного.

1852 ». Рецензия на >3аписки ружейною охотника». Соч., т. XII, стр.1&).

...Затем Иван Сергеевич заговорил о том, что видел на сцене «Les
Miserables» [«Отверженные»] Виктора Гюго.

«Бакая это ложь! — восклицал он: — везде ложь, от начала до
конца все фальшиво, все высказываемые чувства от первого до по-
следнего... Хотя бы эта сцена, где священник отдает Жан-Вальжану
подсвечники. А это, например: Жан-Вальжан приходит, чтобы убить
его, и но убивает потому, что на лице его видит слияние двух сва-
тов. света луны и внутреннего духовного света! Нет, в нашей лите-
ратуре вы этого не найдете. Наш вымысел беден, мы часто скучны,
но мы не настолько отдаляемся от жизненной правды, как фран-’
иузы».

Я заметила, что это, вероятно, зависит прямо от французского
характера, — так даже у Эмиля Золя, которого так хвалят за реаль-
ность, по-моему, часто проглядывает фальшь.

«Да,— сказал Иван Сергеевич,— но у Золя это от другой при-
чины, он тже пересаливает в реальности, он пишет с предвзятою
мыслью». ’

1878 1. А. Луканина, Мое знакомство с В. С. Тургеневым.
«Сев. Вестник», 1887, 2, стр. 58.

Что же касается 93-года [«Девяносто третий год» В. Гюго], то
я даже и не хотел бы* брать его примером, ибо сей ромап — бели-
берда трегубая, как вся проза Гюго. Я таких элукубрацвй* читать
не могу.

J$73 t. Письме- к А. Оиелчну. »Недра», кн. 4, стр. 292.

О немецкой литературе Иван Сергеевич отзывался весьма сарка-
стически.

«Немецкая литература, — говорил он, — теперь мелка. Хотя в Гер-
мании и есть таланты, но немецкие романисты как-то совсем рас-
сказывать не умеют; нс составляют исключения дайте Ауэрбах и Шпиль-
гагеи, кроме разве первых произведений последнего. Диалоги иногда
совершенно невозможные, приемы крайне рутинные, постоянно по-
вторяющиеся; уж если молодой человек и девица, любящие друг
друга, остаются одни в комнате, то девица в немецких романах не-
пременно трепещет; в действительности же она, может быть, и не
всегда трепещет!»

Ап. Половцев. Восполтпапия об П. С. Тургеневе. «Царъ-Еолско.ь», 1887, стр. 78.

Тургенев говорил, что из всех европейских народов ненцы менее
всего владеют верным художественным чутьем—за исключением
музыкальной области. Мелкая, глупая, фалыпивйя условность, кото-
рая заставляет нас бросить книгу, кажется мм приятным усовершен-
ствованием правдивой действительности.

J876 г. Дневник братьев Гонкур, стр. 139.

**>»»

Я внимательно прочел ваш рассказ — п с сожалением должен
признаться, не могу его одобрить, не могу видеть в нем следов при-
звания п таланта.

Все это холодно, придуманно, несмотря на весь треск и даж
ярость выражений; все это пахнет не живым наблюдением пэд жизнью,
а литературным «раздражением пленной мысли»; quasi-гениальные **
замашки не скрывают устарелости риторических приемов — и только
в ваших описаньях природы, правда, через меру длинных, неумест-
ных и лизанных, мелькают кой-какие искорки.

1877 I. Письмо к Е. В. Л., от ibjXl. «Пит, Вестник»,
1903, т. VI, ки. 5—8, стр. 83.

Пишите с простотой. Пишите просто, искренно to, что вас зани-
мает,— я бы даже сказал: чю вас забавляет,—и если у вас есть
живой талант, природный дар, то будет хорошо. А то, право, слу-
шая подчас разные авторские тонкие соображения п этничностн,
поневоле подумаешь, что имении в своем таланте-то они сами пер-
вые сомневаются и собираются заменить его всеми этими прелест-
ными, искусао-утонченнымн подставочками, про которые существует

* Элукубрацня — сочинение, являющееся плодом усердных трудов. Гел.

*® Лвресод: псевдогепиальиые.
французская поговорка: «Jamais trente sir petits Lapins blancs ne fe-
ront ciieval blanc»,*

Л. Нелидова, Воспоминания об 3. C. Туревпевз. «Русек. Ведомости*, 1884,
238.

Затем, когда вы пишете, пишете как можно проще. Мысль мо-
жет быть какая угодно; чем новее, чем оригинальнее, гои лучше;
выражение же ее никогда не должно быть вычурно. Посмотрите
у Шекспира: в самых высоких п трагических местах он переходит
в прозу. Вычурность, подчеркиванья и т. п. большей частью служат
прикрытием пошлости и посредственности. Когда вы переписываете
свои работы, вычеркивайте ио только неясности, но и все то, что
зам самой может показаться слишком красиво, что поражает вас
самое. Вы в сущности сидите с голевой во всем том, что описы-
ваете, вы не судья, п если вам что-либо особенно нравится, то это
нравится вам, автору; читатель может отнестись совсем иначе, ему
нет дела ю того, что нравится вам лично. К несчастью, теперь
очень много писателей, которые «словечка в простоте не скажут»

IS78 г. А- Луканина, Нов знакомство с И. С. Тургеневым.
«Сев. Весттиг*, 1887, 2, стр. 49.

Я наконец прочет чашу повесть, только все еще нахожу в неё
стремление к «красивости» в выражениях, — от этого нужно оту-
читься и немилосердно вычеркивать все подобное, когда подметишь
его у себя. Что хорошо и поразительно само по себе, то не требует
ничего, кроме простоты, и чем слог проще, тем оно больше нра-
вится и поражает читателя.

18801. А. Лукалина, Иве знакомство с И. С. Тургеневым. Там зке, 3, сигр. 70.

Старайтесь... быть как можпо проще и яснее в деле художества;
ваша беда—какая-то запуганность, хотя верных, но уже слишком
мелких мыслей, какое-то ненужное богатство задних представлений,
второстепенных чувств и намеков.

1855 г. Письмо к К. Леонтьеву, от lljll. еРусск. Мысль*,

18S6, JTS /2, стр. 77.

Берите действительность во всей ее простоте и позтптност,и —
а идеальное приложится.

1876 г. Письмо к .1. Ничу, от 28'Xfy. Письма S. С. Тургенева

к Людвигу Ничу, 'ciup. 187.

АНТИЧНОЕ ИСКУССТВО

Древние греки так же престо взпрали на природу; можно бы
привести множество доказательств тому... Впрочем, они имели перед

* Пересодг Никогда из тридцати шести белых «родитов пе выйдет одной
белой лошади.
нами преимущество великое: в их счастливых устах поэзия впервые
заговорила звучным и сладким языком о человеке и природе. Оттого
ничего не может сравниться с бессмертной молодостью, с свеже-
стью и силой первых впечатлений, которыми веет нам от песней
Гомера.

1852 t. Рецензия на «Записки руокейтгго охотниках. Соч., т, XII, стр. 161.

Знаете ли вы Гомера? Возьмите Одиссею, хоть в переводе Фосса,
и прочтите или перечтите ее. — Эта молодость и свежесть, эта словно
вечно смеющимся солнцем озаренная жизнь,—вся эта прелесть пер-
вого появления поэзии в устах бессмертного и счастливого народа,—
лучше всего отвратит вас от той полусентиментальной, полуирони-
ческой возни с своей больною личностью, которой, посреди всех
новейших писателей, отличается и Жан-Поль.

1853 и Письмо к С. Толстой, от 12jX. «Вестник Европы», 1908, 1, стр. 211.

Развивая теорию трагического, Иван Сергеевич, между прочим,
привел в пример Антигону Софокла.

, «Вот это, — скарал он, — трагическая героиня! Она права, по-
тому что весь народ, точ^о так же, как и она, считает святым де-
лом то дело, которое она совершила (погребла убитого брата).
А в то же время тот же народ и Креона, которому вручил он власть,
считает правым, если тот требует точного исполнения своих зако-
нов. Значит, и Креон прав, когда казнит Антигону, нарушившую
закон. Эта коллизия двух идей, двух прав, двух равнозаконных по-
буждений н есть то, что мы называем трагическим. Из этой колли-
зии вытекает высшая нравственная правда, и эта-то правда всею
своею тяжестью обрушивается на то лицо, которое торжествует. Но
можно ли сказать, что то учение или та мечта, за которую погибают
у нас, есть правда, признаваемая народом и даже большинством рус-
ского общества?»

1881 л. Я. Полонский, И. С. Тургенев у себя. «На высотах спиритизма», стр. 524.

От стихов Мольера разговор переходит на Аристофана, и Турге-
нев, не сдерживая восторга, внушенного ему «отцом смеха» и тою
способностью, которую он так высоко ценит и признает только
в двух-трех из всего человечества, восклицает с губами, влажными
от желания: «Подумайте только, если бы отыскали потерянную ко-
медию Кратина — пьесу, которую считают выше всех произведений
Аристофана, комедию, слывшую у греков за шедевр комического
рода, словом, комедию «Бутылка», сочинение этого старого афин-
ского пьяницы... Я, я нс знаю, что бы я дал за ное, кажется, все бы
отдал!..»

1872 г. Дневник Сратъев Гонкур, стр. 128.

С большим удовольствием прочел вашу статью. То, что вы гово-
рите, как будто вылилось из моей души. Сам я, конечно, реалист
и сын своего века, но больше всего люблю и преклоняюсь перед
античным искусством е его произведениями.

1869 г. Письмо к .1. Фридлендеру. «Вестник Европы», 1906, 10, стр. 837.

СОВРЕМЕННЫЙ РОМАН

С тех пор как пришло ваше письмо, я успел прочесть драму
Островского [«Воевода»] и начало романа Толстого [«Война п мир»].
К истинному своему огорчению, я должен признаться, что роман
этот мне кажется положительно плох, скучен и неудачен. Толстой
зашел не в свой монастырь — и все его недостатки так и выпяти-
лись наружу. Все эти маленькие штучки, хитро подмеченные и вы-
чурно высказанные, мелкие психологические замечания, которые
он под предлогом «правды» выковыривает из-под мышек п других
темных мест своих героев, — как это все мизерно на широком по-
лотне исторического романа! И он ставит этот несчастный продукт
выше «Казаков»! Тем хуже для него, если это он говорит искренне,
jh как это все холодно, сухо. — как чувствуется недостаток вообра-
жения и наивности в авторе, — как утомительно работает перед чи-
тателем одна память мелкого, случайного, ненужного. И что это за
барышни! Все какие-то золотушные кривляки. Нет, эдак нельзя; так
пропадешь, даже с его талантом. Мне это очень больно, и я желал бы
обмануться.

1865 г. Письмо к И. Борисову, от 16/111. «Щукинский сборник», в. 8, стр. 368.

Сам роман [«Война и мир» Л. Толстого] возбудил во мне весьма
живой интерес: есть целые десятки страниц сплошь удивительных,
первоклассных, — все бытовое, описательное (охота, катанье ночью
и т. д.); но историческая прибавка, от которой собственно читатели
в восторге, — кукольная комедия и шарлатанство. Как Ворошилов
в «Дыме» бросает пыль в глаза тем, что цитирует последние слова
науки (не зная ни первых, ни вторых, чего, например, добросо-
вестные немцы и предполагать не могут), так и Толстой поражает
читателя носком сапога Александра, смехом Сперанского, заставляя
думать, что. он все об этом знает, коли даже до этих мелочей дошел,—
а он и знает только что эти мелочи. Фокус, и больше ничего,—
но публика на него-то и попалась. И насчет так называемой «пси-
хологии» Толстого можно многое сказать: настоящего развития нет
ни в одном характере... а есть старая замашка передавать колебания,
вибрации одного и того же чувства, положения, то, что он столь
беспощадно вкладывает в уста и сознание каждого из своих героев:
люблю, мол, я, а в сущности ненавижу и т. д. Уж как приелись
и надоели эти... тонкие рефлексии и размышления, и наблюдения
за собственными своими чувствами! Другой психологии Толстов
словно не знает, или с намерением ее игнорирует. И как мучв-
тельны эти предпанереяные, упорные повторения одного и того we
штриха — усики па верхней губе княжны Болконской п т. д. Со
всей том есть в этом романе вещи, которых, кроме Толстого,,
никому в целой Европе не написать и которые возбудили во мне
озноб и жар восторга.

18681. Письмо к К. Анненкову, ст 14///. «Русек. Обозрение», 1894, <№ 2, сжр. 490.

Я с великим удовольствием прочел роман Толстого, хотя многим
не совсем остался доволен. Вся бытовая сторона (я военная) уди-
вительна: есть гут вещи, которые не умрут, пока будет существо-
вать русская речь. Ео вся историческая сторона — извините за
выражение — кукольная комедия. Не говоря уже о том. что настоя-
щего воспроизведения эпохи’ и помину ноту; что кы узнаем об
Александре, Сперанском и проч., как только самые мелочи, капризно
ыябианные автором и возведенные з характерные черты? pro своего
рода шарлатанство: публика, которой подносятся эти «острые носки
Александровских сапог» и т. и., невольно должна подумать, что автору
самые личности должны быть, у! как хорошо известны, коли он
.даже мелочи такие знает... а автору, вероятно, только эти мслочп
и знакомы... И настоящего развития характеров нет, — все они
подвигаются вперед прыжками,—а зато есть бездна этой старой
психологической возни (...что, мол, я думаю? что обо мне думают?
люблю ли я. или терпеть не могу? и т. д.), которая составляет
положительно мономанию Толстого. Но со всем тем в этом романе
столько красот первоклассных, такая жизненность и правда, и све-
жесть, что нельзя не сознаться, что с появления «Войпы и мира»
Толстой стал на первое место между всеми нашими современными
писателями. С нетерпением ожидаю четвертого гома-

1868 1. Письмо к JT. Борисову, от 271(1. аЩукиъский сборник», е. 8, апр.391.

Доставили мне четвертый том Толстого... Много там прекрасного,
но и уродства не оберешься! Беда, коли автодидакт, да еще во вкусе
Толстого, возьмется философствовать; непременно оседлает какую-
нибудь палочку, придумает какую-нибудь одну систему, которая,
невидимому, все разрешает очень просто, как, например, историче-
ски:; фатализм, да п пошел писать! Гам, где он касается земли, он,
как Антей, снова получает все свои силы: смерть старого князя,
Алматыч, бунт в деревне, все это удивительно.

1868 >. Письмо к П Анненкову, от 13jlV. чРусск. Обозренье», 1894, Л? 2, емр, 496.

Прочел я 6-й том «Войны и мира»; конечно есть вещи перво-
классные; ни не говоря уже о детской философии, мне неприятно
было видеть отражение системы даже на образах, рисуемых Тол-
стым. Отчего это у него непременно все хорошие женщины не
тедько самки — деже дуры? И почему он старается уверить чита-
теля, что коли женщина умна и развита, то непременно фразерка
и лгунья? Как это он упустил из вида весь декабристский элемент,
который такую роль играл в 20-х годах, и почему все порядочные
люди у него тоже какие-то чурбаны — с малой толикой юродства?
Боюсь я, как бы славянофильство, к которому он, кажется, попал
в руки, не испортило его прекрасный и поэтический талант, лишив
его свободы воззрения, — как оно уже испортило Кохановскую
и др. Художник, который лишается способности видеть белое и чер-
ное— и направо и налево,—тот уже стоит на краю гибели.

1870 1. Письмо к И. Борисову, от 15jIIl. «Щукинский сборник», в. 8, стр. ИЗ.

Разговор коснулся «Анны Карениной».

«Это совсем не похоже на роман, — говорил Тургенев все тем же
кротким голосом, — это просто какие-то небрежные наброски. Вам
кажется, что Лев Толстой путешествует и безразлично останавли-
вает свой взор то на одкой, то на другой картинке. Ему все равно,
что попадается ему на глаза — хорошо лп оно пли дурно. Вы чув-
ствуете даже, что описание этих картинок зависит от его личного
расположения духа. В хорошем он расположении, он смотрит так,
в дурном — иначе на тот же самый предмет. Писать так роман невоз-
можно. В нем должна быть вложена известная идея».

1876 t. X. Алиевская, Передуманное и пережитое, стр. 96.

Я еще не читал продолжения «Анны Карениной»; но вижу
с сожалением, куда этот роман поворачивает. Как ни велик талант
Толстого, а не выбраться ему из московского болота, куда он влез.
Православие, дворянство, славянофильство, сплетни, Арбат, Катков,
Антонина Блудова, невежество, самомнение, барские привычки
офицерство, вражда ко всему чужому, кислые щи и отсутствие
мыла — хаос, одним словом! И в этом хаосе должен погибать такой
одаренный человек!! Так на Руси всегда бывает.

1876 и Письмо к К). Вревской, от ISflll, «Щукинский сборник»,
в. 5, стр, 478,

Вчера получил я первый нумер Вестника Европы, любезнейший
Павел Васильевич, и сегодня же прочел роман Гончарова... Мне
даже страшно сказать, до какой степени я разочарован!! Не говоря
уже о невыносимом, невозможном, всякую меру превосходящем
многословии, не говоря о госпоже Беловодовой, которая производит
на меня впечатление немецкого аптекаря, не говоря о противней-
ших, жвачкой отзывающихся ее разговорах с Райским,— и жвачка-то
произошла от поедания сухого сена, — но как это все старо, старо-
модно, условно, lieu common! * Какое отсутствие настоящей, живой
правды! Нет! После Л. Н. Толстого, с одной стороны, после Решет-
никова— с другой (не удивляйтесь: я его ценю высоко), эдака-я
промозглая и неистинная литература уже невозможна! Это надо сдать

* Перевод: общее место.
в архив. И что за охота возиться с таким избитым типом, каков
Райский, так пространно и любовно его мазать да размазывать,
класть в рот и опять вынимать? И что за ухваточки старой девы
с истерически-нервозной комплекцией! Самый слог, которым
я некогда восхищался, представляется мне каким-то гладко-выбри-
тым, благообразно-мертвенным чиновничьим лицом с бакенбардами,
ниточкой вытянутыми от ушей к углам губ. Только и отдыхаешь,
как попадешь в дом к Татьяне Марковне и в уездный город... Там
есть вегци хорошие — второго разряда, не более... Вспомните подоб-
ные описания в «Войне и мире»!

1869 1. Письмо к П. Аткнкоеу, от 12/1. «Русси. Обозрение),.
1894, AS 3, стр. 19.

Ну, батюшка, читаю я продолжение «Обрыва», и волосы у меня
вылезают от скуки. Здакпх дьявольски-нестериимых разговоров
я что-то ни в одной литературе не запомню. Да и все лица —
и Марфииька (к Вере я только что приступил, но уже и она отче-
канила страничек восемь разговора), и Марк, и все кажутся мне
общими местами, а Гончаров — какой-то бог и царь и поэт общего
места, deus loci communis. * Только две женщины жизненно и ори-
гинально схвачены — Марина и жена невозможно скучного Леонтия
Козлова. Устарел, устарел Иван Александрович, и философия его —
затхлая. И что за несчастная фигура — Райский! Может лк что-
нибудь быть безобразнее его немотствующего мления, когда Мар-
финька сидит у него на коленях? Ох, как это все придумано!!

1869 1. Письмо к П. Аш/енкоеу, от 9/11. Там же, стр. 22.

Вот наконец вышла и 4-я часть [«Обрыва»] с ее страстными
и патетическими сцепами... Но что за безжалостная болтовня, что
за неистощимые и плоские рассуждения, размышления... Как
можно так старательно самому все портить? II что за фигура этот
соблазнитель, „Нарк Волохов? Почему этсг свинопас — другого слова
придумать нельзя — увлекает Веру? Где сила, красота, ум наконец?
Только и виден автор, вертящийся в поте лица...

1869 1. Письмо it П. Борисову, от 14/1 Г. «Щукинский сборник», в. 8, стр. 402.

Как-то зашел разговор о Достоевском. Как известно, Тургенев не
любил Достоевского. Насколько я помню, он так говорил про него:

«Знаете, что такое обратное общее, место? Когда человек влю-
блен, у него бьется сердце, .тогда оп сердится, он краснеет и т. д.
Это все общие места. А у Достоевского все делается наоборот.
Например, человек встретил льва. Что эн сделает? Он, естественно,
побледнеет н постарается убежать пли скрыться. Во всяком простом
рассказе, у Жюль Вер на, например, так и будет сказано. А Достоев-
ский скажет наоборот: человек покраснел п остался на месте, рто

* Перевод: бог общего места.
будет обратное общее место. Это дешевое средство прослыть ори-
гинальным писателем. А затем у Достоевского через каждые две
страницы его герои — в бреду, в исступлении, в лихорадке. Ведь
этого не бывает.

С. Толстой, Тургенев в Ясной Нампе. сГплос Л1ину вшегон,
1919, J? i—i, стр. 23.3.

Из наших крупных писателей Иван Сергеевич не любил только
Достоевского, рта нелюбовь переходила почти в ненависть и к писа-
телю, и к человеку. Он отрицал в нем и талант, и психолога,
н даже развитого человека. «Это достоевщина!»—хуже брани не
было на его языке.

И. П., Васполчпщнря об И. С. Тургеневе. «Русек. Курьер», 1884, ,Л@ 137.

А «Преступление п наказание» Достоевского я отказался читать:
эго что-тс вроде продолжительной колики—в холерное время поми-
луй бог!

1S661. Письмо к 11. Борисову, ст У2/Х «ЩунинсхгПь сборки:!::. с. 8. сыр. 377.

ОБЪЕКТИВНЫЕ И СУБЪЕКТИВНЫЕ ТАЛАНТЫ

«У Пушкина, — сказал он, — нет ни одного стихотворения сле-
дующего рода, именно где бы автор начал описывать что-нибудь
из обыденной жизни, или вообще что-нибудь совершающееся вокруг
него, а потом сказал бы: «так и во мне...» и т. д. А такие стихо-
творения встречаются даже у Гейне. Возьмите «Анчар» Пушкина.
Он тут хотел изобразить тлетворное влияние тираним, между тем
он кончил так:

Принес он смертную смолу
Да ветвь с увядшими листами,
И пот по бледному челу
Струился хладными ручьями.

Принес и ослабел и лег
Под сводом шалаша ка лыки,
И умер бедный раб у ног
Непобедимого владыки.

А князь тем ядом и а питал
Свои, послушливые стрелы,
И с ними гибель разослал
К соседям в чуждые пределы.

Не сказа, он: «Так тирания гнетет и умерщвляет все вокруг
себя» и т. П.:>.

1878 г. Л. Луканина. Мое знакомство <• 11. С. Тургеиявкм.
«Се». Вестник», 1887, J92. стр. 48.
Поразительна также в поэтическом темпераменте Пушкина эта
особенная смесь страстности и спокойствия пли, говоря точнее, эта
объективность его дарования, в котором субъективность его лич-
ности сказывается лишь одним внутренним жаром и огнем.

1880 в. Речь по поводу открытия памятника А. С. Пушкину.

Соч., т. XII, стр. 23L

Мы всего чаще говорили с ним о Пушкине. Мы оба многое знали
из него наизусть, и Иван Сергеевич заставлял меня произносить целые
главы из «Евгения Онегина».

Помню, как на строфе:

...с каким тпжелым умиленьем

• Я наслаждаюсь дуновеньем

В лацо мне воющем весны,—

он меня остановил и сказал:

«Заметили ли вы рю выражение; «с каким тяжелый умиленьем».
А! Понимаете ли вы, как это сказано? Я дал бы себя обрезать по
мизинцу на каждой руке за то, чтобы суметь так сказать. Вот что
нужно изучать, учить наизусть, стихи и врезу. Вот вам образец!»

J. Нелидова, Памяти И. С. Тургенева. Вестник Европы»,
1909, Л? 9, стр. 23'2.

Затем он вообще говорил об объективном отношении к пещам
и привел Пушкина в пример, говоря, что это величайший маггер
в этом отношении. «Пли еще Шекспир. Вы у Шекспира нигде не
видите его самого, — везде перед вамп только жизнь, так верно поре-
занная, что вам кажется, будто see само совершается на ваших глазах ».

1818 I. А. Ауканика, Мое знакомство с И. С. Тургеневым.

«Сев. Вестник-», 1887, 2, стр. 47.

Иван Сергеевич высоко ценил Шекспира. Помню, как он ста-
рался отцу внушить свое убеждение о величии Шекспира. Он ука-
зывал на истинно-драматические положения, в которые Шекспир
ставит героев.

«Истинио-драматпческае положения, — так приблизительно гово-
рил он, — возникают не тогда, когда добродетельные люди борются
с злыми, как в мелодраме, пли когда люди страдают от внешних
бедствий, например, от моровой язвы или от землетрясения. Дра-
матические положения возникают тогда, когда страдание неизбежно
вытекает из характеров людей н пх страстей. В драмах Шекспира
мы находим имепно такие положения».

С. Толстой, lypieiiee в Ясной Поляне. л Голос Минувшего»,
1919, № 1—4, стр. 233.

Музыку л люблю, люблю ее весьма давно, смею думать—знаю
и, во имя этого, позволяю себе прямо сказать, что не то, что не
понимаю, но совершенно не люблю музыки Вагнера.
Мелодия Моцарта льется для меня совершенно естественно, так,
кан льется какой-нибудь прекрасный ручей или источник. Но эти
вечные диссонансы Вагнера на меня производят с первого же их
звука самое неприятное впечатление.

'1880 t. Тургенев иа вечерней беседе. «Русек. Старина»,
1883, 10, стр. 215.

Наши любители свободы не допускают свободного отношения
к сюжетам и типам. Объективность для них — тоже обида. Отнесись
к их героям объективно — они тебя и заругают.

1862 «. Я. Щербанъ, Тридцать два письма. «Русек. Вестник».
1890. 7, стр. 22.

Иван Сергеевич заговорил о том, как вообще пишет художник
и как должен писать в виду цензуры. Вот какой совет оя дал мне:
«Пишите так, как вам хочется, не урезывайте себя сами, редактор
уже выпустит то, что нецензурно. Художник не должен писать
в виду чего-нибудь, он передает жизненную правду; в том, во что
она складывается, он не виноват; нечего обращать внимание и на
то, что говорит критика».

1878 I. А. Луканина, Мое знакомство с И. С. Тургеневым. «Сее
Вестник», 1887, 2, стр. 57.

Бывают таланты двоякого рода: таланты сами по себе, незави-
симые, как бы отделенные от личности самого писателя, и таланты,
более или менее тесно связанные с нею. Мы не хотим этим сказать,
чтобы таланты, названные нами независимыми, могли бы быть
лишены постоянной внутренней связи с жизнью вообще — этого
вечного источника всякого искусства — и с личностью писателя
в особенности. Мы не верим в эти так называемые объективные
таланты, которые будто сваливаются бог весть откуда в чью-нибудь
голову и сидят себе там, изредка чирикая, как птица в клетке; но,
с другой стороны, мы не можем не чувствовать, что, например,
лица Гоголя стоят, как говорится, на своих ногах, как живые, и что
если есть между ними и творцом их необходимая духовная связь,
то сущность этой связи остается для нас тайной, разрешение
которой подпадает уже не критике, а психологии. В талантах же
второго разряда, или, говоря безобиднее, в талантах другого рода,
связь эта чувствуется читателем, произведения их, пожалуй, тоже
могут стоять на своих ножках, но рука, их поставившая, от них не
отнимается, пульс их бьется не своею кровью, вера в их существо-
вание сопрягается с некоторым усилием. Они живы не потому,
чтобы в них самостоятельно сосредоточивалось живое начало,
а потому, что их пустил в ход все-таки живой человек; зато эти
произведения обыкновенно отличаются искренностью, задушевностью
и теплотою; недостаток мастерства и оконченности выкупается дру-
гими интересами. В них, может быть, меньше истины, но сочув-
еявия они часто возбуждают больше, особенно если в них есть то,
без чего все в искусстве ничтожно,—если в них есть личпая правда.

1852 1. Рецензия на роман Е. Тур «Племянница» Соч., т. XII, стр. 119.

Он очень хвалил «Ошибку»—первую повесть Евг. Тур за то, что
в ней слышен «жар искреннего внутреннего чувства».

«Эта искренность сильного личного чувства неотразимо дей-
ствует на читателя» — сказал он.

1851 г. R. Леонтьев, Тургенев в Москве, чРуеск. Вестник», 18S8, 3, етр. 27 6'.

Вернувшись домой после завтрака, я спросил Ивана Сергоевича,
читал ли он английского, порта Свинборна, и что он о нем думает.

«В нем есть сила, но. сила раздражающая; есть огонь, но нет
той художественной формы, той моры, которая любой, самый горя-
чий лиризм должна в узде держать. Оп нравится как яркий демагог
и революционер. Но он не народен. За мим бегут, как иногда бегут
на скандал. Его читают и любят молодые, горячие головы».

1881г. А. Полонский, Тургенев у себя. «На высотах спиритизма.., стр. 572.

Вот что отвечал покойный писатель семь лет тому назад (то
есть около 1876 г.) одному слишком еще молодому дебютанту на
литературном поприще, обратившемуся к нему с наивным вопросом,
как распознать в себе объективный талант. «Если ьас, — пишет
Тургенев,— изучение человеческой физиономии, чужой жизни, инте-
ресует больше, чем изложение собственных чувств и мыслей; если,
например, вам приятнее верно и точно передать наружный вид не
только человека, но простой вещи, чем красиво и горячо высказать
то, что вы ощущаете при виде этой вещи влп этого человека, —
значит, вы объективный писатель и можете взяться за повесть или
роман. Что же касается до труда, то без чего, без упорной работы,
всякий художник непременно останется дилетантом; нечего тут
ждать так называемых благодатных минут вдохновения; придет оно —
тем лучше; а ты все-таки работай. Да не только над своей вещью
работать надо, над тем, чтобы она выражала именно те, что вы
хотели выразить, и в той мере и в том виде, как вы этого хотели».

Околи 1876 г. Тургенев как человек. «Белеля», 1883, JVS 38, стр. 1259.

Слова эти были сказаны Тургеневым в одну из пашпх бесед
с мим но поводу произведений Достоевского. Объясняя свое отри-
цательное отношение к роману «Бесы», Тургенев говорил:

«Выводить в романс всем известных лиц, окутывая и, может быть,
искажая их вымыслами своей собственной фантазии, это значит
выдавать свое субъективное творчество за историю, лишая в то же
время выведенных лиц возможности защищаться от нападок. Благо-
даря, главным образом, последнему обстоятельству я п считаю такие
попытки недопустимыми .для художника».

Г. Лопатин, Воспоминания. «Красная Новы, 1927, Jfi 8.
ТВОРЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС

Особенно интересны и ценны были замечания Тургенева о мето-
дах его творчества. Зародыш повести никогда не принимал у неге
формы истории с завязкой и развязкой,— это являлось уже в послед-
них стадиях созидания. Прея:де всего его занимало изображение извест-
ных лиц. Первая форма, в которой повесть являлась в его вообра-
жении, была фигура того илп иного индивидуума, или же комбинация
индивидуумов, которых он затем заставлял действовать. Лица эти
обрисовывались перед ним живо и определенно, причем он старался
по возможности детальнее изучить их характеры и возможно точнее
описать их. Для большего уяснения себе он писал нечто вроде
биографии каждого из действующих лиц, доводя их историю до
начала действия в задуманной повести. Словом, каждое действующее
лицо имело у него досье наподобие французских преступников
в парижской префектуре. Запасшись такими материалами, он зада-
вался вопросом: в чем же выразится деятельность моих героев?
И он всегда заставлял их действовать таким образом, чтобы перед
читателем вполне обрисовался данный характер. Но, как говорил
Тургенев, его всегда упрекали в изъянах художественной архитек-
туры, построения.

(.теме, Воспоминания. «Минувшие Годы», 1908, <1? 8. стр. 5S.

Я сказала, что для меня эта «архитектура» самая трудная вещь
и что я не знаю ни одного приема для расположения статей.

«И я никаких особенных приемов не знаю, — отвечал Ивам
Сергеевич, — я думаю, что навык приобретается работой. Я скажу
вам как я пишу, то есть писал, — теперь я уже давно не пишу
ничего. Я делал так: выбрав сюжет рассказа, я брал действующих
лиц п на отдельных листках писал их биографии. Затем излагал
весь рассказ на двух-трех страницах коротко п просто, ну. как для
детей пишут. После этого я уже начинал писать самый рассказ.
Из биографий остается очень мало, иногда лица изменяются я
по характеру, но такой способ очень помогает. Впрочем, сознаюсь,
что постройка повестей, архитектурная сторона их, у меня самая
слабая».

1878 1. А. Луканина, Мос знакомство с И. С. Тургеневым.

«Сев. Вестники, 1887. Л? 2, сп.р. Дч.

Я никогда не могу заставить себя писать, если не имеется для
этого внутреннего импульса. Если работа не доставляет мне полного
удовольствия, я тотчас же прекращаю ее- Если меня утом-л-.ет
сочинение повести, значит, и самая повесть должна утомить чита-
телей.

1873 г, А . Бойезен, Воспоминания. «Минувшие Говы», 1908, 8, emp. въ.
«Веемой иовести,— говорил ом, — или, по крайней мере, детальная
сторона их, представляют почти фотографический снимок е того,
что к видел и слышал. Я часто соединяю ваше лицо с словами
вашего приятеля NN и с жестами М, но ни того, ни другого, ни
третьего не выдумываю, а описываю. После каждой встречи с зна-
комой п незнакомой личностью я вношу в свою тетрадь все обра-
тившие мое внимание характерные черты наружности и речи моих
собеседников. По этим характерным и выдающимся чертам я ста-
раюсь воспроизвести целую фигуру, сливая, где эго можно, черты
песколькйт родственных лиц в одну».

У7. 21., Черты и > парижской жизни И. С. Тургенева.
вРусек. Мысль», 1883, Л? 11, стр. 312.

В разговоре своем он, между срочпм, упомянул, чтс имел тер-
пение проштудировать всего Лафатера 105 и что, встречаясь с новыми
лицами, беседуя с ними или хотя бы со стороны наблюдая, всегда
как-то инстинктивно увлекался внутренним разбором иро себя на-
ружности, мимики, жестикуляции, способа держаться, модуляций
п голосовых средствах, разных маленьких деталей, уловимых лишь
для глаз тонкого наблюдателя, в одежде и проч.

И. BaeajescK'kii, BucioMintatiwi о Тургеневе.
<сЛит. Вестник», 1903, т. VI, кн. 6.

«Вокруг той темы, которая в данный момент занимает меня,
начинают навертываться те лица, которые должны войти в нее.
И я сейчас же записываю все на отдельные листочки. Действующих
,гац я определяю как для пьесы: такой-то, столько-то лег, так оде-
вается, походка такая-то. Иногда мне. представится какой-нибудь
жест его, н я сейчас же пищу: проводят рукой по волосам или
поправляет усы. И пока он пе сделается для меня старым хорошим
знакомым, пока я не вижу его и не слышу его голоса, я пе начинаю
писать. И так со всеми действующими лицами. Все остальное — дело
навыка и идет уж. легко».

1880 ». Ек. Лет коей. Об Ив С. Тургеневе. «К свету», стр. 464

Теперь еще скажу вам: когда пишешь роман и обдумываешь
характеры,— сцены, образы людей, типы не дают покоя. Его, конечно,
прежде всего берешь из жизни. Опа дает известный толчок, а дальше
идет полу- и бессознательное творчество. Сначала вы находите вот
такое-то лицо типичным, затем вы думаете о нем; встречаясь с дру-
гими лицами, находите в них какой-то отзвук себе; наконец, вы
чувствуете, что возле вас кто-то стоит, ходит с вами,—и вот живое
лппо сложилось. Эт° нечто вроде сна. Ходишь среди героев своего
романа, видишь себя между ними и в то иге время сознаешь всю
р&Зницу между собой а другим «я», которое там.

1880 s. Д Садовников, Встречи с И. С. Тури моемые.

с Русек. прошлое», св 3, 1923, стр. 119.
Чаще всего меня преследует образ» а схватить его я долго не
могу. И странно; часто выясняется мне прежде какое-нибудь второ-
степенное лицо, а затем уже главное. Так. например, в «Рудине»
мпе прежде всего ясно представился Ппгасов, представилось, как он
заспорил с Рудиным, как Рудпн отделал его, — и после того уже
и Рудин передо мной обрисовался. Иьой раз напишешь с вечера
сцену, как будто хорошо, на другой день перечтешь л приходишь
в отчаяние: кажется, если бы сам чорт пасмех водил твоим пером,
хуже бы не могло выйти. Так и мучаешься над каждой страницей.
Я обыкновенно, когда кончу какую-нибудь вещь, перечту, перепишу
и уже больше но перечитываю.

1873 г, Н. Островская, Воспоминания о Тургеневе. «Тургеневский
сборник», стр. 79.

Я теперь занят составлением плана и т. д. для ноьой повести:
это работа довольно утомительная, тем более, что она никаких
«{дтшмф следов не оставляет: лежишь себе иа диване пли ходишь
по комнате, да переворачиваешь в голове какой-нибудь характер или
положение,—смотришь: часа три, четыре прошло, а, кажется, не-
много вперед продвинулся.

1859 1. Письма к Е. Ламберт, М., 191л, стр. 25.

Характер Ирины [«.Дым»]106 представляет странную историю. Он
был внушен мне действительно существовавшей личностью, которую
я знавал лично. Но Ирина в романе и Ирина в действительности
не вполне совпадают, рто то же и не то же. Я не знаю, как объяс-
нить вам самый процесс развития характеров в моем уме. Всякая
написанная мной строчка вдохновлена чем-либо пап случившимся
лично со мной, или же тем, что я наблюдал. Я не копирую действи-
тельные эпизоды илп живые личности, но эти сцены и личности
дают мие сырой материал для художественных построений. Мпе
редко приходится выводить какое-либо знакомое мне лпцо, так как
в жизни редко встречаешь чистые, беспримесные типы, Я обыкно-
венно спрашиваю себя: для чего предназначила природа ту илп иную
личность? Как проявится у пее известная черта характера, если ее
развить в психологической последовательности? Но л не беру един-
сгвоннхю черту характера илп какую-либо особенность, чтобы создать
мужской пли женский образ; напротив, я всячески стараюсь не вы-
дёлять особенностей, я стараюсь показать коих мужчин и женщин
не только en face, по и en profile, в таких положениях, которые
были бы естественными, и в то же время имели бы художественную
ценность. Я но могу похвалиться особенно сильным воображением
и не умею строить зданий на воздухе.

16’3 ». X. Бошзен, Воспоминания. яЩипувшие Годт, 1908, 8, стр. 69.

Как сочинял Тургенев свои произведения? Как писал >н их:
Этот вопрос интересен, разумеется, для многих. Вот как сам Тургенев
отвечал на этот вопрос.
«Трудно сказать, как это делается. Собственно, можно определить
три фазиса, которые проходит поэтическое произведение. Сперва
начинает носиться в воображении одно из будущих действующих
лиц, в основе которых у меня почти всегда лежат реальные лица.
Часто лицо, которое занимает вас, — не главное, а одно из второ-
степенных, без которого, однако, не было бы и главного. Задумы-
ваешься над характером, его происхождением, образованием; около
первого лица группируются мало-по-малу остальные. Это время,
когда в воображении носятся, всячески переплетаясь, туманные
образы, — самое приятное для художника. Затем чувствуешь потреб-
ность закрепить эти образы, придать им более определенности; тогда
я набрасываю обыкновенно подробную биографию каждого действую-
щего лица и даже ближайших предков главных лиц; впоследствии
эти биографии уничтожаются. Далее слагается сама фабула рассказа;
это самая неприятная часть работы, для меня по крайней мере;
пишется краткий конспект романа. Наконец я приступаю к самому
писанию. Засесть бывает ужасно трудно. Иной раз сидишь над пер-
вой страницей битый чае, и ничего не выходит. Перечтешь, — все
кажется вялым, сшитым белыми нитками. Свободно вздыхаю я только
тогда, когда ставлю последнюю точку. Переписываю я свои вещи
раз, много два, причем переделываю некоторые детали.

.. .Пересматривать мои повести для нового издания мне бывает очень
неприятно. Везде видишь белые нптки. Чувствуешь, что в одном
месте недосказано, в другом сказано слишком много. Одну только
новесть я перечитываю с удовольствием. Эг° «Первая любовь».107
Она, пожалуй, мое любимое произведение. В остальных хотя немного
да выдумано, в «Первой любви» же описано действительное проис-
шествие без малейшей прикраски, и при перечптыванип действующие
лица встают как живые предо мною. Вообще я выдумываю мало;
без уездного врача Дмитриева не было бы Базарова. Я ехал из
Петербурга в Москву во втором классе. Он сидел против меня.
Говорили мы мало, о пустяках. Он распространялся о каком-то
средстве против сибирской язвы. Его мало интересовало, кто я, да
п вообще литература. Меня поразила в нем базаровская манера,
и я стал всюду приглядываться к этому нарождающемуся типу.
Вскоре после того я узнал, что Дмитриев умер».

1876 1. Ан. Помвггее, Воспоминаю л. аЦаръ-Волакол», 1887, стр. 77,

ЯЗЫК

Берегите наш язык, наш прекрасный русский язык, этот клад,
это достояние, переданное нам нашими предшественниками, в челе
которых блистает опять-таки Пушкин! — Обращайтесь почтительно
с этим могущественным орудием; в руках умелых оно в состоянии
совершать чудеса! — Даже тем, которым не по вкусу «философские
отвлеченности» и «поэтические нежности», людям практическим,
в глазах которых язык не что иное, как средство к выражению
мысли, как простой рычаг, — даже им скажу я; уважайте, по край-
ней мере, законы механики, извлекайте из каждой вещи всю воз-
можную пользу!

1869 1. По поводу «Отцов и детей». Соч., т. XI, стр. 568.

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей
родины — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий,
правдивый п свободный русский язык!—Не будь тебя — как не
впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? — Но
нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!

1882 Русский язык. Там оке, т. X, стр. 333.

Говорили о России, об ее положении в Европе, об ее будущ-
ности, о тех, кто скептически относился к ее судьбам.

«И я бы, может быть, сомневался в них, — заметил Тургенев: —
но язык? Куда денут скептики наш гибкий, чарующий, волшебный
язык? — Поверьте, господа, народ, у которого такой язык,—народ
великий!».

Н. Щербане, Тридцать два письма «Русск. Вестник», 1890, Л? 6, стр. 12.

[По поводу книги С. Венгерова «И. С. Тургенев);, изданной в 1875 г.[

И что ему была за охота откапывать мои давным-давно мертвые
стихи! Но более всего мне досадно то, что, по его словам, я писал
повести по-французски, по-немецки, по-английски! Чорт знает, чт»
за чепуха! Я никогда ни одной строки не написал для печати не
по-русски. — Да и как это писать не на своем языке?!

1875 а. Письмо к А. Топорову, от 24/ F. «Новый Мир», 1930, Л= 2, стр. 215.

Хотя он не имеет бескостной гибкости французского языка для
выражения многих и лучших мыслей, он удивительно хорош по
своей честной простоте п свободной силе.

1850-е и. Письма к Е. Ламберт, М., 1915, стр. 65.

Но зачем он [Л. Толстой] толкует о необходимости создать какой-то
особый русский язык? Создать язык!! — создать море. Оно разлилось
кругом безбрежными и бездонными волнами; наше писательское
дело—направить часть этих волн в наше русло, на нашу мельницу!

18711. Письмо к А. Фету, от 6/VIII. А. Фет, Мои воспоминания,

ч. 2, стр. 237*

Как-то напал на меня М. Погодин:

— Вы, новые писатели, по-русски не знаете... В каком смысле,
например, употребляете вы слово «обыденный»?

— Вот что я ему отвечал: «Я употребляю его в том смысле,
в котором оно значит: обыкновенный, тривиальный, привычный...
Одним словом, в том смысле, для которого у нас по-русски нет
другого выражения, хотя знаю, что оно значит: «сделанный в один
день». Да вообще, какое мне дело до того, что значило слово прежде,
если оно, употребленное иначе, верно передает мою мысль. .. .Рус-
ский язык вообще грабитель: в нем и латинские и греческие обо-
роты; да он и сам себя грабит, сам с собою не церемонится...
Вспомните о наших глаголах, возьмите хоть глагол «итти», — нет
v пего будущего времени — взял предлог «по» и сочинил «пойду».

1878 г. А. Ау камина, Ное знакомство с И. С. Тургеневым.
«Сев. Вестник», 1887, 2, стр. 57.

У меня на-днях был Фет, с которым я прежде не был знаком.
Он мне читал прекрасные переводы из Горация. Иные оды необык-
новенно удались, — напрасно только он употребляет не только устаре-
лые слова, каковы: «перси» п т. д., но даже небывалые слова вроде:
«завой» (завиток), «ухание» (запах) и т. д. Я всячески старался ему
доказать, что «ухание» так же дико для слуха, как, например,
«получив» (от благополучия).

1853 г. Письмо к С. Аксакову, от 5/Т7. «Вестник Европы»,
1894, J4S 2, стр. 474.

Возьмите Пушкина... Его предисловие к «Египетским ночам»
до слов: «Чертог сиял» — представляет лучший образец русской речи,
который я когда-либо читал. Из Пушкина целиком выработался
Лермонтов — та же сжатость, точность п простота. Но у Лермонтова
кое-где проглядывает рисовка, он как будто красуется. Первые про-
изведения Пушкина по слогу ниже последних, — в них слог какой-то
рубленый,—Пушкин как будто боялся написать не по-русски, как
будто стеснялся чего-то. Что касается Лермонтова, то у него еще
другой недостаток: в «Княжне Мери» есть трчио отголосок фран-
цузской манеры. Зато какая прелесть «Тамань»! Но и там он иногда
красуется. Толстой писал прелестные вещи, это без сомнения самый
талантливый из наших беллетристов, но слог его крайне неправилен,
полон галлицизмов, запутан и т. д. У Толстого прекрасное понима-
ние красоты, образов, положений — грамматического же чутья
никакого. Какое совершенство по содержанию его «Казаки». «Семей-
ное счастае» мне по мысли не понравилось, я прочел его раз
и почти позабыл. В «Войне п мире» есть прекрасные места. Совер-
шенную противоположность с Толстым представляет Гончаров —
правилен, широковещателен, сух и скучен... хоть я считаю его
также выдающимся из ряду писателем. Гоголь... если есть у нас
гениальный русский писатель, то это Гоголь... что же касается до
его слога, то он никуда не годится. Гоголь почти не знал по-русски.
Посмотрите вы, в какую он вдается невыносимою риторику хотя
бы в отрывке «Рим», там, где говорит о глазах Анпунциаты. Вообще
слог его запутанный, отличающ”йся чисто малороссийской метко-
ватостыо... Я запрятал бы Гоголя подальше от всякого начинаю-
щего писателя... я говорю по отношению к слогу.

1878 г. А. Луканина, Мое знакомство с И. С. Тургеневым.
«Сее. Вестникх, 1887, Л? 2, стр. 54.

Я вспомнил житие протопопа Аввакума, вот книга! Груб и глуп
был Аввакум, порол дичь, воображал себя великим богословом,
будучи невеждой, а между тем писал таким языком, что каждому
писателю непременно следует изучать его. Я часто перечитываю его
книгу.

Там DfCe.

Семейство Александра Ивановича Герцена прислало мне сборник
его посмертных произведений, изданный в Женеве. .Попадаются
истинные перлы... В характеристике людей, с которыми он сталки-
вался, у него нет соперников. Когда он чисто «сочиняет», чувствуется,
при всем блеске формы, постоянная напряженность. Язык его, до
безумия неправильный, приводит меня в восторг: живое тело.

1870 1. Письмо к IT. Анненкову, от 18/Х. «Русек. Обозрение*,
1894. 4, сир. 518.

А «Воевода» Островского меня привел в умиление. Эдаким
славным, вкусным, чистым русским языком никто не писал до него!
Последний акт (особенно где воевода бегает за своей невестой,
чтобы защекотать ее насмерть) плох; но 2-й и 3-й — это совершен-
ство! Какая местами пахучая, как наша русская роща летом, поэзия!
Хоть бы в удивительной сцене «Домового». Ах, мастер, мастер
этот бородач! Ему и книги в руки. Вот уж у него нет «изыскания
мелкой букашки», «de la petite b€te», как говорят французы.

1865 ». Письмо к И. Борисову, от 16/111. «Щукинский сборники, в. 8, стр. 368.

ПЕРЕВОДЫ

Переводы можно вообще разделить на два разряда: на переводы,
поставившие себе целью, как говорится, познакомить читателя
с отличным или хорошим произведением иностранной литературы,
и на переводы, в которых художник старается воссоздать великое
произведение и, смотря по степени собственного творческого таланта,
способности проникаться чужими мыслями и чувствами, более или
менее приближается к разрешению своей трудной задачи. Дух (лич-
ность) переводчика веет в самом верном переводе, и этот дух должен
быть достоин сочетаться с духом им воссозданного поэта. Оттого-то
хорошие переводы у нас (да и везде) чрезвычайно редки. Люди
с самобытным талантом неохотно посвящают труды свои такому
хоть не неблагодарному, но и не блестящему делу; а люди
пелуталантливые (которых гораздо более, чем вовсе бездарных)
предлагают нам бледные подражания, которые, по словам латинского
поэта, не нужны «ни богам, ни людям».

1843 t. Рецензия на «Вильгельма Телля» Ф. Шиллера. Соч., 7д. А7/, стр. 11.

ТЕХНИКА ЛИТЕРАТУРНОЙ РАБОТЫ.
ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРОФЕССИЯ

Коли Пушкины и Гоголи трудились и переделывали десять раз
своп вещи, так уж нам, маленьким людям, сам бог велел. А то
придет порядочная мысль в голову, полениться обдумать ее хоро-
шенько да обделать как следует, — и выйдет какая-то смутная чепуха.
Это со мною не раз случалось, — и я дал себе слово вперед не
позволять себе этого.

1855 «. Письмо к С. Аксакову, от 3/V111, «Иестиик Европия,
1894, JI 2, стр. 491.

«Отцы и дети» были тогда (октябрь или ноябрь 1861 г.) уже
совершенно окончены и еще в августе сданы «Русскому Вестнику»,
но Иван Сергеевич продолжал их отделку. М. Н. Катков сообщил
ему несколько указаний, с которыми он согласился я сообразно
которым изменил в рукописи то или другое. Кроме того он сам
беспрестанно как бы придирался к себе: то одно слово поправит,
то другое выбросит, то третье вставит; переделает выражение, строчку
прибавит, три выкинет. Боткин, когда ему показывались поправки,
, большею частью одобрял, иногда покачивал головою.

— Залижешь, Иван Сергеевич, — говорил он, — залижешь!

— Нет, так лучше, — доказывал Тургенев. — Ты пойми: Базаров
( в бреду. Не просто «собаки» могут ему мерещиться, а именно
«красные», потому что мозг у пего воспален приливом крови.

Но мере того как варианты выносились в подлинную рукопись,
Л1ван Сергеевич отмечал их и отдельно. Мало-по-малу составилась
[ ,;. делая тетрадка загадочного для непосвященных содержания: «Глава
’ такая-то. В строке такой-то выкинуть слово «....»; в такой-то при-
бавить слово «...»; в такой-то зачеркнуть слова: «......» и вместо

них поставить: «...»; такую-то строку — вычеркнуть, вместо та-
кой-то вписать то-то. II т. д.

Наконец, месяца в два, поправке исчерпались. Тогда Тургенев
переписал тетрадку, сличая ее с подлинною рукописью, и еще кое-
где лоизменив.

Н. Щербат, Тридцать два письма. «Русск. "Вестмикя, 1890, JP 7, стр. 18.

Переписывая, я исправляю, что несколько облегчает эту против-
ную работу или, по крайней мере дает ей смысл...

О своей привычке переписывать самому, не уклоняясь от этого, .;
«несносного, но полезного занятия», Иван Сергеевич говаривал
и личпо. «По-гоголевски,- з&мечали ему»——Перепишете и пусть
полежит; там опять, исправив, перепишете — и пусть опять поле-
хит...»— «Ну, куда нам до гоголевских приемов,—отказывался
Тургенев.— То—вечное: могло вылеживаться, нагие дело—уловить
современность в ее переходящих образах; слишком запаздывать
нельзя. Но, перопш’ызая, видишь себя иначе, чем в черновой
рукописи; иное не понимаешь, откуда гам взялось, как написалось,
другое, напротив, само собой навертывается, тогда как прежде и не
снилось. Вдохновение — слишком большое слово, не каждоит по
плечу; но романистом положительно владеет что-то вне его, и вдруг
толкает внезапно. А для рукописей идеал был бы непременно самому
держать корректуру—в печати еще вид:гес; — да где же скитальцу!»

1863 г. II. Щербанъ, Тридцать два письма. ьТусск. Вестник»,
, 1890, 7, стр. 9.

Зашел разговор о том, как пишутся или создаются повести. Так,
Тургенев сознавался нам, что он не может продолжать писать, если
недоволен фразой пли местом, которое не удалось ому. «Другие па
это но обращают внимания, пишут все, с начала до конца, вчерне;
потом постепенно отделывают по частям, иногда с начала, иногда
с конца. Так писал Диккепс. Одни пишут отрывками и потом сводят
их. Другие сами не рвают, что выйдет из лица, неожиданно поя-
вившегося в романе или повести; иногда лицо это вдруг так ярко
обрисуется в воображении, что, заслоняя другие лица, делается
первенствующим. Так часто случалось с Григоровичем, по его соб-
ственному признанию».

1SS1 1. Я. Есмпилий, Я. С. Тургенев у себя. *На «Ынатлс
спиритизма», стр. 531.

Для писателя необходимо писать каждый день. Чуть заленишься,
не пишешь некоторое время, — потеряешь привычку и трудно вотум
приниматься.

1373 1. В. Островская, Воспоминания о Тургеневе.
«Тургеневский Сборник», стр. lit.

«Что же васаотся советов, которые вы от меня ждете, то мне
кажется, что все затруднения, с которыми вы считаете нужным
бороться, чисто внешние и не представляют важности. Есть англий-
ская поговорка, как хочешь назови розу, лишь бы она хорошо пахла.
Разделение на главы и даже гире в самых главах, название части
частью или прологом — ьа всем ртом, говоря откровенно, остана-
вливаться не стоит. Важнее то, чтобы отдельные части романа,
особенно биографического, имели бы между собой соответственную
соразмерность. Форма же может перейти из описательной в более
драматическую (или разговорную) без ущерба для общего впечатления—
особенно если рта перемена обусловливается самим содержанием».

7560 t. J. Нелидова, Памяти Тургенева. Выписок Европы».

7909, 9, <»р. 23Л

27 — Клемма • литературе, т. I.
Попытайтесь рассказать, не прибавляя от себя никаких рассужде-
ний и соображений, какой-нибудь простой жизненный случай, где
были бы замешаны две-три личности: возьмите сюжет из окружаю-
щей вас среды, из воспоминаний вашей молодости, но только с тем,
чтобы ваше я но было на первом плане, — и посмотрим, чго из
этого выйдет... Вы вот, например, как бы сожалеете о том, чго вы
уже не раз встречались с мыслями, которые казались вам вашими
собственными, истинный поэт, который дулшетл образами, никогда бы
не почувствовал ничего подобного... Вы едва ли поверите, что
правдиво и просто рассказать, как, например, пьяный мужик забил
свою жену,—не в пример мудренее, чем составить целый трактат
о «женском вопросе». Это две совсем отличные сферы; весь вопрос
в том, какая из них свойственна вам- Еще небольшое замечание:
пишите просто; помнится, вагпи описания природы, хотя и красивые,
были очень изысканны и вычурны: пе забывайте—самый благовон-
ный цветок никогда не пахнет духами.

1878 «. Письмо к E.’-if. А., от lifltll. <г.1ит. Еостпнпко, 1003,
т. V1, ни. 5, стр. ИЗ.

Я прочла Ивану Сергеевичу «Птичницу» [повесть А. Луканиной].
Он остался доволен, но посоветовал мне изменить одно место.
Именно, я заставила Думушку рассказать свое детство в то время,
когда она садит запертая в бане после попытки отравить мужа.
яЭт<> неверно, — заметил Иван Сергеевич, — трагическое положение,
в котором находится Думушка, не допускает рассказа о мелочах
обыденной жизни ребенка. Думушка может молчать или делать что
ей угодно, только не так рассказывать».

1878 «. Л. Лукякина, Sloe зка::омстео с If. С. Тургеневым.
•Сев. Becmmuts, 188f г. 3, сыр. Ь7.

Я здесь в деревне прочел ваши «Письма из Феодосии». Они
написаны отличным языком. С. от них в восторге, публике ови
несомненно понравятся, но я вам решаюсь сказать: «Никогда так
больше не пишите». Да вы уже перестали так писать, судя по
середине «Полосы» и первым главам вашего романа. У вас живой,
оригинальный талант, а это все в манере Гончарова — тот же про-
фессорский образцовый стиль, та же скромная и сдержанная, но
сознательная виртуозность, то же постоянное присутствие какого-то
грустно улыбающегося мудреца, уже седого, но увенчанного розами,
тонкого знатока и ресурсов языка, и человеческих сердец, который
в сущности занят только одним элегантным разрисовыванием умных
общих мест; те же излюбленные, сто раз повторенные словечки
и в конце концов тот же леденящий холод... Пишите горячо, просто,
страстно и серьезно... все остальное прнтожится вам. Пишите,
а не описывайте, как бы поэтично у вас ли выходило. Всякое
описание напоминает об авторе. .., а этого нужно избегать пуще
scefo.

1880 . Л, Пешдсва, Памяти Тчргенева. cBeecrnve Ееропып,
1909, 9, 233.
Что касается «Березая» [рассказ А. Луканиной], то бы е кем
сделала одну ошибку. •. у вас рассказ несколько раз прерывается
возвращениями к прежнему, старому,—этого делать не следует, это
утомляет читателя. Вы нигде этого пе найдете, например, у Даккепса.
Вот кто умеет забрать читателя в руки, хотя и у него есть слабые
стороны, как, например, слащавость в изображении добродетельных
героев и героинь, их семейных отношений и т. д.

1878 ». Л. ^укакига, Лое гкакомтво с JJ, С. Тургенев».».
«Сев. Вестчико, 18?8, 2, стр. 66.

Иван Сергеевич объяснял, что добросовестная «проба пера» есть
всегда фотография, но что постепенно, с развитием опыта и вкуса,
фотография должна уступить место картине. Нельзя всегда описывать
себя и своих знакомых (я привожу не текстуальные выражения
Тургенева, а только их смысл), но надо из себя, из своих знакомых,
из своих наблюдений — уметь извлекать такие же разнообразные
звуки, какие извлекают из своих инструментов музыканты. Не все
поймут и оценят мельчайшие топкости исполнения, но главный
мотив почувствуют все. II чем талантливее виртуоз, том лучше он
сумеет передать сво настроение публике.

1880—1881 п. Р. A’«w. 1лава из неизданные записок.

«Под зпамслсм науки», стр. 378.

Что вам не нравится звание «литератор», — это ваш конек,—
а жизнь научила меня обходиться с чужими коньками почтительно.
По-моему «литератор» такое же звание или определение рода заня-
тий, как «сапожник» или «пзрожник». По есть пирожники хорошие
и дурные, и литераторы тоже.

1872 ». Письмо к Л. Фету, от 16jV!H. Л. Фет, Ион вогполинатл,
v.2, сюр. 255.

Я хотел только сказать, что всякому человеку следует, но пере-
ставая быть человеком, быть специалистом; споциалсзм исключает
дилетантизм (извините все эти «пзмы»), а дилетантом быть — заачит
быть бессильным.

1858 t. Дисьл» к 3. Толстому, от 17jl. «Толстой и Тургыюв.

Переписках, сер. 63.

Меня просили узнать мнение его об одной присланной ему
повести... '

«Удивительное дело, — сказал он в ответ. — Композитор проходит
теорию музыки, гармонию; живописец не напишет карталы, не
ознакомившись с перспективой, красками, рисунком; в архитектуре,
в скульптуре требуется первоначальная школа. Только принимаясь
за писательство, полагают, что никакой школы ие нужно и что
доступно оно каждому, кто обучился грамоте».

Е, Ардов, Из воспоминаний об И. Г, TyptsHeoe,
«Русск, Ведомости», 1904, 15.
372

И. С. lyyte/tes

Мне приходилось присутствовать при том, как Иван Сергеевич
уговаривал поэтов или мнивших себя таковыми бросить пагубную
привычку писать стихи и заняться лучше дот» газетными фелье-
тонами.

«У нас и фсльетонпстов-то порядочных нет: посмотрите, какая
это все тяжелая артиллерия, как все эти фельетоны вялы, скучны
и безжизненны. Разве вот Суворин с братией сорвется и пустится
валять вприсядку, но ведь это талант особого рода; беда наша
в том и состоит, что талант приходится признать за газетами,
подобными сувориаскоыу «заведению»... Весело тут, пляшут себ'^
трепака, вот публика и валом валит к ним. Возьмите, например,
хоть «Порядок»: честный орган и с самыми благими намерениями,
а куда он годится со своей тяжеловесностью, неповоротливостью,
с своим балластом? Где же ему устоять против увеселительного
заведения Суворина?.. Нет, выработайте в себе дельного и занима-
тельного фельетониста, критика, поленика даже, и этим сослужите
посильную службу литературе».

1879 «. Н. Л1,, Чертя иа мри.-хсс:га& оллвлм И. С. Туринсеа.

еРуссх. Мысм*, 1883, 11, стр. 315.

ЧИТАТЕЛЬ

Нг думяйте, пожалуйста, что koSkho шутить с публикою — напи-
сать, как вы говорите, «что-нибудь полное лжп и лести» для денег,
а потом показаться в настоящем свете. Знайте: публику не надуешь
нн на волос — онаумпее каждого из нас; знайте также, что, принося
ей Bed о себя, всю свою кровь и плоть, вы должны быть еще
благодарны ей, если опа поймет в оценит вашу жертву, если она
обратит на вас внимание; и это понятно, скажу более: это спра-
ведливо. Не вы ей нужны, она нужна вам. Вы хотите завоевать ее,
так напрягайте все ваши силы. Я этим не хочу сказать, чтобы вы
должны были угождать ей, служить ее вкусам; нет, будьте тек, чем
вас бог создал, давайте все, что в вас есть, и если ваш‘'талант
оригинален, если ваша личность интересна, публика признает вас
и возьмет вас и будет пользоваться вами, как, например, в другой
сфере деятельности она привяла гуттаперчу, потому что она нашла
1упаперчу вещью полезной и сподручной. Не искажайте. своих
задушевных мыслей и предначертаний в видах цензурных, а старай-
тесь найти предметы безобидные.

1S53 <. Письма к К. Леоьвиаоу, га 91П. аРусск. Мысль»,
i 1886, .Л-*" 12, стр. 71.

рГечъ идет <> сказке С. М. Степняка-Кравчинскега «Мудряда Наумовна»)-

Автор —человек с талантом, владеет языком, — и весь ei-o труд
согрет жаром молодости и убеждения. Но той не выдержан. —
Автор не дал себе ясного отчета, для кого он пишет, для какого
именно слоя читающей публики?—Последствием этого — сбивчи-
вость и неровность изложения. — То для народа писано, то для
более — если пе образованного, так более литературного слоя.

1875 t. Письма к П. Лаврову, от 9/1V. ^Тургеневе восяом-ипаняяч
революционероб~семи^сяш/тко99г омр. 100.

Я никогда пе писал для народа. Я писал для того класса публики,
которому я принадлежу, начиная с «Записок охотника» и кончая
«Отцами и детьми». Не знаю, насколько я принес пользы, но знаю,
что я неуклонно шел к одной и той же цели, и в этом отношении
не заслуживаю упрека.

1863 г. Письма к Е. Ламберт, М., 1915, cap. 161.

Произведения Тургенева 'йотируются по «Сочинениям» , ГИЗ. М.— Л.,
1930-1933. тт. VII, X, XI, ХИ.

Из переписки Тургенева использованы:

Ппсыиа к М. В. Авдееву («Русская Старина», 1902, № 9); к И. С, К. С.
и С. Т. Аксаковым («Вестник Европы», 1894, JS 1 и 2); к П. В. Анненкову
(«Наша Старина», 1914, №9—10; «Русское Обозрение», 1894, As 2,3.4; «Былое».
1925, № 1 (29); «Красный Архив», 1929, М 1); к И. П. и П. И. Борисовым
(Щукинский сборник, в. 8); к В. П. Боткину (В. П. Боткин и И. С. Тургенев,
Неизданная переписка, М—Л„ 1930); к К. С. Брюлловой («Русская Мысль»,
1897, № 6); «Письма И. С Тургенева к Паулине Виардо», М., 1900; к С. Джер-
рольду («Минувшие Годы», 1908, № 8); к Е. В. А. («Литературный Вестник»,
1903, т. VI); к Ю. Вревской (Щукинский сборник, в. 5); «Письма И. С Турге-
нева к Е. Ламберт», М, 1915; к К. В. Леонтьеву («Русская Мысль», 1886, № 12)
к А. Ф. Онегину («Недра», ки. 4); «Письма И. С. Тургенева к Людвигу Пину»
М.—Л., 1924; к А. В. Топорову («Новый Мир», 1930, № 2); к Л. Н. Толстому
(Толстой и Тургенев, Переписка, М., 1928); к С. А. Толстой («Вестник Европы»,
1908, № 1); к А. А. Фету («Северные Цветы па 1902 год») и нек. др.

Из мемуарной литературы использовано:

Алчевска я, X. Передуманное и пережитое, М., 1912; А н пе и к о в, П. В.,
Литературные воспоминания, СПб., 1909; Ардов, Е. [Апрелева], Яз воспо.
минанийобИ. С. Тургеневе. «Русские Ведомости», 1904, J'S 15, от 15,1; Б обор ы-
к и и, В., Тургенев дома и за границей. «Новости», 1883, № 177, от 27/1Х. Васи-
левский, И. [Б у к в а], Воспомпнання о Тургеневе. «Литературный Вестник»,
1903, т. VI, кв. 6; Г а р ш п и, Е. М., Воспоминания об И. С. Тургеневе. «Истори-
ческий Вестник», 1883, № 11; [Гонкур, Э- и Ж.], Дневник братьев Гонкур,П.
1898; 3 л а т о в р а т е к п й, П., Из литературных воспоминаний. Тургенев в воспо-
минаниях революционеров. Собрал и комментировал М. Клеман, «Academia», Л.
1930; И. П., Воспоминания об И. С. Тургеневе. «Русский Курьер», i88i, JS 137 и 163
Ковалевский, М., Воспоминания об И. С. Тургеневе. «Минувшие Годы», 1968
X 8; Леонтьев, К., Тургенев в Москве. «Русский Вестник», 1888, №3; Лет ко в а,
Ек., Об Ив. С. Тургеневе. «К свету». Научно-литературный сборник, П., 1904.
Л [у канн на], А., Мое знакомство с И. С. Тургеневым. «Северный Вестник»,
1887, № 2 и 3; [Майков, Л.], Тургенев на вечерней беседе 4 марта 1880 г.
«Русская Старина», 1883,№ 10; [М о п а с с а н, Г., Воспоминания], Заграничные ли-
тературные новости. «Исторический Вестник», 1883, № И; Н[е л и д о в а], Л., Вос-
спомпнання об И. G. Тургеневе. «Русские Ведомости», 1884, № 238, от 28/V1II;
Нелидова, Л., Памяти И. С. Тургенева. «Вестник Европы», 1909, № 9;
Н. М., Черты пз парижской жизни И. С. Тургенева. «Русская Мысль», 1883,
№ 11; Островская, Н., Воспоминания о Тургеневе. Тургеневский сборник,
под ред. Н. К. Пиксапова, 1915; Полоиде в, Ан., Воспоминания об П. С.
Тургеневе. «Царь-Колокол», 1887; Полонский, Я., Тургенев у себя в его
последний приезд на родину в 1881 г. «На высотах спиритизма», П., 1889;
Садовников, Д., Встречи с 11. С. Тургеневым. «Русское прошлое», 1923>
сборник 3; Стенькин, Н. Я., Из воспоминаний об И. С. Тургеневе, П., 1903>
Толстой, С., Тургенев в Ясной Поляне. «Голос Минувшего», 1919, № 1—4;
Тургенев как человек. «Неделя», 1883, № 38; Феоктистов, Е. М., За кули-
сами политики и литературы, Л., 1929; Фет, А., Мои воспоминания, ч. 2;
[Фридлендер, Л., Воспоминания о Тургеневе], Ив. С. Тургенев в воспоми-
наниях современников и в его письмах к ним. «Вестник Европы», 1906, № 10;
X и и, Р^ Глава из неизданных записок. «Под знаменем науки». Юбилейный
сборник в честь Н. И. Стороженко, М., 1902; Щ е р б а н ь, Н., Тридцать два
письма Е. С. Тургенева и воспоминания о нем. «Русский Вестник», 1890, № 8
и др.
ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ ГОНЧАРОВ

1812—1881

Литературные свои взгляды Гончаров высказывал как в статьях, так
и в письмах, выступая критиком чужих и своих произведений. Будучи круп-
ным мастером русского реалистического романа, он, естественно, уделял боль-
шое внимание вопросам художественного реализма, высказываясь о проблемах
развития искусства, о народности и национальности литературы, об объектив-
ности и тенденциозности творчества, о характере п типе, о языке и техно-
логия творчества.

При подборе литературных высказываний Гончарова большое внимание
было уделено наиболее существенный местам из работ Гончарова, кото-
рые он пе решился или не предполагал опубликовывать вовсе («Необыкно-
венная история* или «Необыкновенное происшествие», критический очерк —
«Намерения, задачи и идеи романа «Обрыв», статья об Островском, этюд о
картине Крамского, переписка литературного характера и т. д.).

Следует отметить одну особенность переписки Гончарова. Зачастую его
письма не имели интимного характера; опи были строго обдуманы, обработаны
л той тщательностью, которая необходима для произведения, выпускаемого
в свет. Так, например, переппска с гр. Валуевым в целом представляет собою
литературно-критическую статью в эпистолярной форме по поводу «светского»
антидемократического романа Валуева «Лорин» и беллетристического очерка
Гончарова «Литературный вечер».

Критический очерк Гончарова под заглавием «Намерения, задачи и идеи ро-
мана «Обрыв», написанный в начале 70-х годов, преследовал те же цели, кото-
рые осуществлены романистом и в очерке «Лучше поздно, чем никогда»
Посвящая эти работы самохарактеристике своих романов, Гончаров в то ь.е
время говорил об искусстве и литературе вообще.
СУЩНОСТЬ И СОЦИАЛЬНАЯ РОЛЬ ИСКУССТВА

ОПРЕДЕЛЕНИЕ ИСКУССТВА И ЛИТЕРАТУРЫ

В ваше время, когда человеческое общество выходит нз детства
и заметно зреет, когда наука, ремесла, промышленность делают
серьезные шаги, искусство о । ставать от них пе может. Опо имеет
тоже серьезную задачу — это довершать воспитание в совершен-
; ствовать человека. Оно так же, как наука, учит чему-нибудь, остере-
гает, убеждает, изображает истину, но только у него другие пути
и приемы: эю пути — чувства и фантазия. Художник — тот же мыс-
литель, во он мыслит не посредственно, & образами. Верная сцена
или удачный портрет действуют сильнее всякой морали, изложен-
ие й в сентенции.

1870—JS72 »» Намерения, задачи и идеи рсЛигча еОбрсмг'.
«Русек. Обозрением, 1895, JS 1, отр. 9.

Многие разумеют у нас еще до сих пор под еловом литература —
повести, романы, стихи, словом, беллетристику, другие, напротив, одну
журналистику, которая возбуждает постоянное раздражение в публике,
то есть постоянно занимает последнюю, в чем и состоит ео назначе-
ние.* И очень немногие защитники литературы разумеют под ней
вообще просвещение, то есть письменное или печатное выражение духи,
ума, фантазии, знаний—целой страны. Поэтому—не желать добра
литература — значит не желать добра ничему этому, ибо литера-
тура— есть только орган, то есть язык, выражающий все, что страна
думает, что желает, что она знает и что хочет и должна знать.

1870 ». Письме к С, То.ютоИ, от 111X1. «Гончаров w Typien.ee», еп:р. 90.

Литература не как роскошь, пе особенное какое-то занятие,
а как во дух должна питать все общество—быть его насущной
пищей и т. д...

Тан эл.е, сыр. 91.

• /7р«ж. Гончарова на подла: оПаЛО бы сердиться на события, гачем оьп аро-
всходят, а пе ка лзых, та есть яа литературу, которая их только передает».
«СВОБОДА», «ОБЪЕКТИВНОСТЬ»
И «ТЕНДЕНЦИОЗНОСТЬ» ТВОРЧЕСТВА

Чтобы знать мой образ мыслей, симпатии, антипатии, и вообще
направление, то всего вернее было бы обратиться к моим печатным
сочинениям, но не с полицией, а с критикой, которая одна безоши-
бочна и обнаружила бы, кому и чему принадлежат мои сочувствия.

Она прежде всего определила бы, что я принадлежу к числу не
больших, но посредственных художников, которые, как пруд в саду
отражают верно только то, что художник видит, знает, переживает,
то есть то, что глядится в этот пруд, будь это деревья, ближайший
холм, клочок неба и т. п., и чю потом перерабатывается в его
фантазии. Следовательно ему нельзя ни задать темы, ни указать со
стороны на тот или другой образ, событие, к чему не привел его
самого его художественный инстинкт. Если б он и вздумал для
какой-нибудь цели сделать насилие над собой и подчиниться указа-
нию, ничего не вышло бы из тосо, он не мог бы подчинить фан-
тазию, п искусство изменило бы ему.

Таким художникам необходима авторская независимость, не
имеющая' ничего общего с разными другими независимостями.
В этом случае, кажется, и назывались когда-то искусства свободными,
даже вольными. Но эю забыто теперь.

Далее критика нашла бы, что я как художник давно отслужил свою
службу обществу: но этого—одни не могли заметить, иол ому что
другие не захотели признать заслугу, а третьи всячески заглушали ее..

Добрая критика, например, хоть бы в Обрыве, указала бы, что
в бабушке отразилась (как клочок неба в пруде) сильная, властная,
консервативная часть Руси, которой эта старуха ешь миниатюрная
аллегория. Она идет вперед медленно, с оглядкой, нехотя уступая
времени, но идет, потому что, несмотря на старые, вековые свои
привычки, она честна и практически мудра, и знает, что ни стоять,
ни назад итти нельзя. Она властная и любит держать детей в руках
и в своей воле, стараясь водить на детских помочах не только млад-
шую, робкую и покорную внучку Марфиньку, но и самостоятельную,
пытливую и смелую Веру (молодую интеллигенцию). И бабушка,
и Вера — обе ошиблись: одна, пе дав некоторой свободы, другая —
совсем оторвавшись от воли бабушки. Обе (и старое, и новое поко-
ление) горько заплатили за опыт, — Вера воротилась под родное
крыло, не найдя в пустой дали той прочной основы, которую оста-
вила. Параллельное ей новое поколение—Марфинька и ее молодой
жених — остались верны бабушкиной воле, в которой одной и нахо-
дили счастье, и т. д.

Вот этим лицам, а не безнадежному Волохову, принадлежат сочув-
ствия автора! Все говорили мне, что портрет Волохова верен (Воло-
ховы не говорили этого, но зато как гневались): я очень рад, если
сумел нарисовать его, но чувствую сам, что он писан холодною
кистью, а прочие нет, за что мне немало и доставалось в свое время..

1887 г. Письмо к П. Валуеву. «Гончаров а ненаданных письмах?, cap. 52.
Вот, кажется, охранительная партия сетует и на меня, зачем я но
берусь за этот же гуж, не ратую прямо и непосредственно против
радикализма!

Но я сделал свое дело—как автор и художник, дав портрет
Волохова и дав в Бабушке образ консервативной Руси, — чего же
еще?

Против радикализма ратовать больше нельзя: он как грех—осуж-
ден, он недолговечен!

1875—1878 »». Яео(>и1г«овыш<м история. Сб. Росс. Публ. Б-ки, т. II, тр. 151.

А потом преследовали еще за то больше всего, что я не служил
прямо и непосредственно, как чиновник, своими сочинениями ультра-
консервативным целям, зачем не вступал в открытую полемику с ради-
кализмом, не писал статей в газетах гели романов, карая нигилизм
и поддерживая коренные основы общественного порядка, религии, семьи
и правительства и т. д. И все это вызвало на меня бурю... Никто
в Этом лагере даже не догадывался, что я давно все сделал по-своему,
служа делу как художник — и даже поместил свой Обрыв в либе-
ральном Вестнике Европы, где, хотя с ворчаньем, морщась, но при-
-няли его, что, наконец, там — в романе — поддержано и уважение
к религии, в, лице Веры, и подрывается в лице Волохова радика-
лизм— и падение женщины окупается страданием—и что, наконец,
роман писан искренно, с убеждением — и притом бескорыстно.

Там м>е, стр. 143.

«Это пародия на молодых новых людей» — пишете вы, — и юное
поколение их не любит, — согласен. Отчего и не писать пародию,
если она попалась под руку? Почему я должен писать непременно
то или другое, а не то, что пишется? Если это не верно, не годится,
то критика и скажет, что не годится. А оно не годится только
тогда, когда не походке. Но критика не может требовать, чтобы
автор писал не то и не так, как указывает ему его дарование, если
оно есть. Судя меня строго, не выпускайте из вида одно обстоя-
тельство, что моя главная и почти единственная цель в романе
[«Обрыв»] есть рисовка жизни, простой, вседневной, как она есть
или была, и Марк попал туда случайно. Доказывать, натягивать —
я ничего не хотел, а хотел прежде всего рисовать. Произведение
искусства не есть ни защитительная, ни обвинительная речь и не
математическое доказательство. Оно не обвиняет, не оправдывает
и не доказывает, а изображает. И если образ верен, он что-нибудь
сам собою изображает, если не верен, то он — не художественное
произведение и, следовательно, не годится.

1369—1870 п. Письмо к Е. Майковой. ^Начала», 1922, .ДГ ?, стр. 237.

Я отнюдь не согласен с теми эстетиками из новых поколений,
которые ограничивают цель искусства одними крайне утилитарными
целями, требуя, чтобы оно отражало только жизнь, кишащую забо-
тали нынешнего дня, изображало вчера родившихся и завтра уми-
рающих героев и героинь, и чтобы несло в свои пределы всякую
иелсчь, все подробные черты, не успевшие сложиться в какой-нибудь,
более или менее определенный порядок, то есть обрез. Искусство,
серьезное и строгое, не может изображать хаоса, разложения, всех
микроскопических явлений жизни; это дело низшего рода искусства:
карикатуры, эпиграммы, летучей сатиры. Истинное произведение
искусства может изображать только устоявшуюся жизнь в каком-
нибудь образе, в физиономии, чтобы и самые люди повторились
в многочисленных типах, под влиянием тех или других начал, поряд-
ков, воспитания, чтобы явился какой-нибудь постоянный и опреде-
ленный образ формы жизни и чтобы люди этой формы явились
в множестве видов или экземпляров с известными правилами, при-
вычками. А для этого нужно, конечно, время. Только то, что состав-
ляет заметную черту в жизни, что поступает, так сказать, в ее
капитал, будущую основу, то и входит в художественное произведе-
ние, оставляющее прочный след в ли!ературе.

Эго можно пояснить недалеким примером. Россия переживает
теперь великую эпоху реформ: такой эпохи, такой великой работы
всего царства не было с Петра. Старые люди, как. старые порядки,
доживают свой срок, новые пути еще пе установились; все погло-
щено напряженным трудом и ожиданиями благих результатов.
Искусству не над чем остановиться покс. Старые художники допи-
сывают старую жизнь и прежних людей. Новых еще нет; сака новая
жизнь не вложилась в определенную физиономию, и люди не имеют
определенного лица и характера. Тургенев (в «Записках охотника»),
Писемский, Григорович— обессмертили правы русского крепостного
крестьянина, Писемский, сверх того, наплодил множество типов мел-
кого провинциального чиновничества. Островский исчерпал весь
купеческий быт, и все это до реформ. Старые люди еще не переве-
лись, а новые еще но созрели и пе представляют никаких опреде-
ленных физиономий, с которых художник мог бы писать порт-
реты. Реформам всего 15, а иным 10 лет отроду, — и только тогда,
когда они установят жизнь и когда жизнь эта окрепнет в проч-
ной форме и даст общий широкий об,'аз, тогда в среде ее опреде-
лятся бесчисленные образы людей. Явится уже другой крестьянин, не
похожий на крепостного, другие чиновники и купцы, не прежние,
а как их образует дух реформ, — и тогда явится п обильная жатва
для будущих Тургеневых, Писемских и Островских. А до тех мор
нельзя и обвинять нас, стариков, что мы изображаем только старую
жизнь, как печатно упрекали меня. Новая жизнь и новые люди не
вылупились еще из яйца. Я, в свою очередь, спрошу: отчего же
в молодом поколении не являются такие писатели, как Островский,
Тургенев, Писемский? Все пс той же причине: не с кого и не с чего
им писать, оттого она и пишут мелочи, пустяки, или придираются
к старикам.

1810—1872 м. Намерения. глдотч и илем ремлча • О(1рыв».

<Pvcck. Обозрение», 18$5, 1, стр. 11.
Всем этим я хочу сказать, что в згой борьбе (если и она была
у автора в вид}) ряд тезисов, поставленных с спокойствием
и достоинство»! на незыблемы* основа* правды, добра,чести — ипри-
том в художественных образах, картинах, сценах, объективно, sine
ira*—всесилен, неодолим и красноречив. Можно оспаривать всякий
тезис, против логики идеи — бороться удачно парадоксом и софизмом:
ио ничем нельзя одолеть верной картины, схоже: с портрета, правди-
вой сцены, или опровергнув красоту и гармонию липпй, силу красок.

И в этом смысле новый роман [«Лорин» Валуева], с картиной,
например, парада и другими верными своими образами, сценами
и очерками, импозантен и неодолим, как неприступная крепость.
(Таковы и все романы Толстого, где он мыслит и мудрствует одними
образами и, напротив, они слабы, где он становится на сознатель-
ную почву мысли, философии, переставая изображать.)

Но в смысле протеста с полемическими, вышеуказанными прие-
мами новый ромап теряет свое величие и силу и не выдержит
натиска задорных и численных противников, которых надо пли гро-
мить всею силою, или пе трогать, не дразнить джигитовкою ирони-
ческих намеков и беглых заметок.

Индиферелтизм, прохождение молчанием, или игнорирование
«(как уродливо понимают и употребляют теперь слово ignorer) есть
•дно из страшных оружий века.

1877 t. Письмо к П. Вс-луеву. Гончаре о в неизданных пчсьмахъ, стр. 27.

Резюме всего этого есть то, что для вернейшего успеха надо ста-
вить, развивать и распространять свои тезисы, а в произведении искус-
ства изображать их объективно, не трогал тезисов противника, а игно-
рируя их.

Там сше, стр. 28.

Никто но понял, что самые молодые, крайние люди были раз-
дражены протий меня за то, что будто я был несправедлив к моло-
дому поколению, дурпо изобразив Волохова, то есть пе польстив.
А старых поколения негодовали за то, что я к нему был мягок,
то есть пе обрхгал его! у

А я не сделал ни того, ни другого, а нарисовал только портрет,
как видел его. И в этом вся тайна успеха. Именью в портрете!

Нг шпш я полемическую статью, пли сделай портрет грубее,
злее — ые и пропало бы!

В полемике я оказался бы бессильнее любого бойкого и ловкого
газетного дпалектпка, а придай портрету черту собственного него-
дования— и вышло бы пристрастно, то есть не похоже!

Забываю I, что у художника есть свой собственный путь, манера,
и что девиз его — sine ira!

1875-—2878 м. ПеоСгякмвепнаи история, сайр. ИЗ.

Перевод: без гнева.
Пишу или пою, по выражению Шиллера, кан поют птицы, то есть
как. будтс без цели, а наслаждаюсь только своею способностью петь,
ибо что ни запою, выходит мотив, трель, колено...

1860 «. Письмо к Л. Никитенко. «Русек. Старинах, 1019, Jiff 2, стр. 913.

В графе Льве Толстом читатели наслаждаются его художествен-
ной кистью, его тонким анализом — и вовсе не увлег:аю!ся боль-
шим светом, потому что, как истинный, непосредственный худож-
ник, он тоже мм не увлечен, — и потому его люди большого света—
такие же люди, как и все прочие, то есть образованные. Г[раф]
Толстой действует как поэт, творец ка чита1елой — и с таким же
мастерством и авторскою любовью пишет крестьян, леса, поля, даже
собак, как и столичные салоны с вх обитателями. И читатель сле-
дит за ним с такою же любовью, не замечая вовсе вопроса о выс-
шем классе, к которому остается равнодушен, как и сам автор!

1875—1878 гг. Необыкновенная истерия, стр. 150.

Конечно, все требует коренной переделки: прежде всего следует
исключить все личное, все портреты, заменив их типами, другую
обстановку и т. п. Эго н0 трудно. Труднее обобщить главные
тезисы этого essay * и провести объективно насущные вопросы.

1880 t, Письмо к Н. Валуеву. «Гончаров в неизданных письмах», стр. $7.

Если вы изволите пробежать очерк («Литературный вечер»)
до конца, то, кон*чьо, найдете, как я сам нахожу, что мнения
Красноперова и Крякова отличаются крайностями, а у последнего
еще грхбоетью и резкостью: но я не старался смягчить нп край-
них воззрений на старый лад первого (рака по эпиграфу), ни гру-
бости последнего (щуки), Чтобы не лишать портретов сходства
с действительностью.

Сам л, как автор, являюсь здесь, так сказать, в тени, мельком,
стараясь заставить говорить других- Я хотел подслушать и нарисо-
вать мнения, толки разных представителей общества, то есть пуб-
лики и прессы. В этом собственно состояла половина (артистиче-
ская) моей задачи. Пе знаю, успел ли я сделать pro занимательно
как художник: не мне судить об этом.

Предчувствую, что меня самою не пощадят нп в печати,
ни в публике — многие...

1880 ». Письмо к П. Валуеву in, 1/1. Тал же, стр. 56.

ПРОБЛЕМЫ РАЗВИТИЯ ИСКУССТВА

Мои резкие отзывы о том, о другом, даже о Слизких лидах,
исходили частью аз моей натуры, то есть из природного, развивше-
юся до крайней степени анализа моего ума и наблюдательности,

Перко* опыт, тру л
частик» из духа того отрицания, которое сделалось руководителем
и орудием нашего века — повсюду, во всех делах, и в литературе
особенно- С Гоголя мы стали на этот отрицательный и в беллетри-
стике путь, и не знаю, когда доработаемся п доживем до каких-
нибудь положительных воззрений, на которых бы умы могли успо-
коиться! Может быть никогда! Это очень печально/ Отрицание
и анализ расшатали все прежние основы жизни, свергли и свер-
гают почти все авторитеты, даже и авторитеты духа п мысли, п жить
приходится жутко, нечем морально! Не знаю, что будет дальше!

1815—18:8 гг, Необыксоестая истерия, стр. 131.

Прежде всего Островский разделяет в этом отношении участь
всех беллетристов новейшего времени. К ним ко всем более или
менее стали холоднее прежнего.

Беллетристика переставала быть центром или знаменем интел-
лигенции, по мере того как развивалось п созревало общественное
сознание о необходимости образования в массе.

Круг образованных и серьезно подготовленных для общественной
деятельности людей расширился — и беллетристы выделились из этого
круга, как выделяются специалисты всякого дела, и составили осо-
бый, всегда почетный, но уже не во главе всей интеллигенция сто-
ящий кружок. Иначе и быть не может. Осудить толпу смотреть
иа мир и образы сквозь призму искусства и отдаваться послушно
в команду художникам, хотя бы и творцам, значит обрекать обще-
ство ва вечное юношество. Наука взяла если не высшие, то равные
права, новые условия далп общественной жизни и новые, неожи-
данные и ускоренные направления, среди которых и искусству при-
шлось вступить на путь обновления, путь новых веяний, взглядов,
ко 'оппьп реформ, отказываться от некоторых запетых своих тра-
диций и приемов и итти рука об руку с веком, пока еще неведомо
куда, к новым, познакомим идеалам.

187i ,. (?) Материалы... для критической статьи об Остроеском.
' ^Памяти Осшрзвско-ю», стр. 11.

Прежде всего надо сказать, что публика относится к Остров-
скому различно' это, конечно, участь почти каждого писателя,
но его в особенности. Различие взглядов публики обусловливается
различием развития и образования слоев ее. Во в отношении
к Островскому она еще делятся у нас па трп большие, можно ска-
зать, сословные группы — высшего, среднего класса, так называе-
мое общество — п, наконец, низшую ее часть, не барскую и не чинов-
ную, начиная с купцов и до простонародья.

Там же, стр. 12.

Высший класс или «beau monde» не знает Островского почти
вовсе, с некоторыми немногими исключениями и, следовательно,
вовсе не целит ого.
.. .У этого круга своеобразный взгляд и на литературу, подчи-
няющийся известной традиции, туго поддающийся новизне и не из-
меняющий консервативному характеру, гока весь круг, побежден-
ный или убежденный временем, не согласится накопоц медленно
двинуться вперед и признать, например, Пушкина, йотом даже
Гоголя -неохотно.

1814 t. (?) Материалы... для критической статьи об Оьпровсчем.

«Памяти Островскою», стр. 13,

...Итак, «высшийкруг» в понимании pycerwro искусства и в сим-
патий к нему сходит уже на второй план, уступая первенство тем
из русских людей, которые воспитались и пропио образовались
не только в духе русских политических, общественных и других
интересов, которых обязан держаться и «beau monde», но ив русских
нравах, среди русского быта, преимущественно и больше всего вла-
деют и русским складом ума и коренным русским языком. В этом
во всем и заключается истинная и великая разница между «Ьеаи
monde» и средним русским классом, то есть в цельности, чистоте
и прочности русского образования и воспитайся.

Таков сам Островский и таковы его истинные, естественные
п тонкие почитатели и единственные компетентные критики, то есть
все образованные и развитые люди среднего класса, смежного с про-
стым людом и знающие этот люд, как знает его сам Островский.

Это составляет огромную, надежную, лучшую опору нашего дра-
матурга— самую разумную группу его публики. Остальная часть
его публики, громадное большинство и грамотных и неграмотных
простых людей знают Островского только по сцене и любят его
слепо, инстинктивно, не входя в критическую литературную оценку,
ценят чутьем, которое наводит их на некоторые темные сообра-
жения о правдивости изображаемых на сцене их нравов, обычаев,
слабостей и хороших, симпатичных сторон.

Там ысс, гтр. 15,

...Причины холодности надо искать не в содержании, а в драмати-
ческом спо< обе передачи быта п нравов мира Островского. Он ста-
вит читателя лицом к лицу с своими персонажами, заставляя послед-
них думать, говорить и поступать, как они думают, говорят и посту-
пают сами. И читатели, не знакомые с этим миром, без всякой
интерпретации автора, в недоумении слушают этп чудные речи,
видят дикий образ жизии— и пожинают плечами.

' Тал яее, etap. 17.

Возвращаться к отжившему, восстанавливать нх [писателей], ста-
раться итги пе их следам, притом еще не имел силы их гения,
мне кажется — бесполезно, даже невозможно. Эт0 значит «вливать
молодое вино в старьте мехи». Жизнь не стоит, она движется,
меняется,— сами эти гении, Байрон, Гете, Шиллер, живп^ они
теперь, писали бы не то и не так, как они писали в свой век. -^илэю
своего гения они искали бы и, конечно, нашли бы новые пути
и новые формы для своего творчества.

1885 г. Письмо к К. Р. Инет. Литературы Акад. Наук.

.. .Истинно талантливые французы, как Эмиль Золя, А. Доде и дру-
гие, поняли и значение нашей натуральной школы и стали самосто-
ятельно на этот новый для них путь. Собственно, Тургенев был
их учителем, то есть молодых начинающих писателей там [во Фран-
ции]—и оттого приобрел там значение.

1875—1878 п. Необыкновенная история, стр. 116.

Близость сходства [Золя, Гонкуров и др.] с [русской] натураль-
ной школой заключается более в психологических характерах, отча-
сти в фабуле, а не во внешних приемах.

Там же, стр. 117.

Иногда вы ратуете (закончу маленькой злостью), впрочем, стро-
гий дедовским оружием, например, Келиотом. Это старый бердыш
или секира, взятые из арсенального музея: трудно воевать ею в век'
шасао и крупповских пушек.

И Байрон, если 6 явился с Гяуром, Абидосской невестой, и тот
мало бы успел, я полагаю, что он и не написал бы их теперь.

1876 ». Письмо к Я. Полонскому, от 26/111. «Гончаров и Тургенев», стр. 83.

Об угле зрения спорить не стану. Может быть оно и так, как вы
говорите, хотя, прибавлю, пало сознавать за собой большие силы,
гоголевские или пушкинские, чтобы iinposer * на современную мысль
пли вкус общечеловеческими созданиями искусства.

1866 г. Письмо к И. Тургеневу, от 10/111. Там же, стр. 45.

Почти все писатели новой йаколы, Лермонтов, Гоголь, Тургенев,
Майков, Фет, Полонский, между прочим и все мы, шли и идем
но проложенному Пушкиным пути, следим за ним, и не сворачиваем
в сторону, ибо это есть единственный торный, законный классиче-
ский путь искусства и художественного творчества.

1887 I. Письмо к Г. Р. Инет. Литературы Акад. Наук.

Мне могут заметить, что задолго перед этим намеки на подоб-
ные же отношения между лицами, как у меня в «Обломове»
и «Обрыве», частью в «Обыкновенной истории», есть у нашего
великого поэта Пушкина, например, в Татьяне и Онегине, Ольге
и Ленском и т. д.

На это я отвечу прежде всего, что от Пушкина и Гоголя в рус-
ской литературе теперь еще пока никуда не уйдешь. Школа Душ-

* Перевод в данном случае: ЯЭВЯЗЫВаТЬ Я.
кино-Гоголевская продолжается доселе, и все мы, беллетристы,
только разрабатываем завещанный ими материал. Даже Лермонтов,
фитура колоссальная, весь, как старший сын в отца, вылился в Пуш-
кина. Он ступал, так сказать, в его следы. Его «Пророк» и с Демон»,
поэзия Кавказа и Востока и его романы,— все это развитие тех
образов иодзии и идеалов, какие дал Пушкин. Я сказал в критиче-
ском этюде с Грибоедове, «Мильон терзаний», что Пушкин —
отец, родоначальник русского искусства, как Ломоносов — отец
науки в России. В Пушкине кроются все семена и зачатки, пз кото-
рых развились йотом все роды и виды искусства во всех наших
художниках, как в Аристотеле крылись семена, зародыши и намеки
почти на все последовавшие ветвк знания и науки. II у Пушкина,
и у Лермонтова веет один родственный дух, слышите# один общий
строй лиры, ипот да являются будто одни обпа-’ы,—у Лермонтова,
может быть, и блестящее по ферме, чем у Рушк дна. Вся разница
в моменте времени. Лермонт в ушел дальше временем, вступил
в новый период развития мысли, нового движения европейской
п русской жизни п опередил Пушкина глубиною мысли, смелостью
а новизною идей и полета.

Пушкин, говорю, был нага учитель,— и я воспитался, так
сказать, ею поэзией. Гоголь на меня влиял гораздо позже п
меньше: я уже писал сам, когда Гоголь еще не закончил свое: о
поприща.

Сам Гоголь объективностью своих образов, конечно, обязан Пуш-
кина же. Без этого образца и предтечи искусства Гоголь не был
бы тем Гоголем, каким он хоть. Прелесть, строгость и чистота
формы — те же. Вся разница в быте, в обстановке и в сфере дей-
ствия,— а творческий дух один, у Гоголя весь перешедший в отри-
цание.

Поэтому неудивительно, что черты Пушкинской, Лермонтовской
и Гоголевской творческой силы — доселе вдодят в пашу плоть
и кровь, как плоть и кровь предков переходит к потомкам.

1379 г. Лучше. поздно, чол ишюгдг, cinp. 44.

НАРОДНОСТЬ И НАЦИОНАЛЬНОСТЬ ЛИТЕРАТУРЫ

Укажут на Толстого, что он, зная отлично высота й круг, не уро-
дует русскую жизнь, отрезывая умышленно все прочие слои,
«а автор нового романа, изображая этот один круг, по выбору,
пншет-де не русскую, а космополитическую жизнь, так как паша
высшее дворянство употребляет все, чтобы не походить на русских,
а ва европейцев безразлично, и до см пор еще чуждается даже
своего родного языка, между тем как язык есть главное, чуть ли
не единственное выражение и отражение народности и всей народ-
ной жизни и физиономии, ибо преданность отечеству, защита его
интересов, жертвы крови и ж«зни за его честь и достоинство —
суть качества всякой не,лакей нации».

25 Ипеатели о литературе, тЛ-
В заключение заметят, что пробовали уже замечать много раз,
что «литература наша отличается народностью», национальностью,
что лучшие представители ее черпали содержание, образы, картины,
типы и краски из коренных источников русской жизни. От этого
редко трогали высший, то есть общеевропейский класс людей, так
мало имеющий «общего с народом».

Напрасно будет говорить автор, что это не входило в его задачи —
изображать всестороннюю русскую жизнь, наглядно, в строго худо-
жественных бытовых формах и красках, что он хотел провести
в публику несколько тезисов, без притязаний на творчество, и,сле-
довательно, был в праве изображать одно, не трогая другого, что
надо судить то, что автор дает, а не то, чего не дал, и т. д.

1877 I. Письмо л П. Валуеву. ^Гончаров в неизданных письмах», стр. 23.

Того всеобщего обаяния, какое во всей интеллигентной массе про-
изводили имена Пушкина, Лермонтова, Гоголя, дал:е Грибоедова, — имя
Островского не производит и производить не будет по вышесказанной
причине — недоступности всей массе образованных людей нравов
круга, в котором он замкнулся, — следовательно, по причине тесной
объективности, которою он, по исключительности своих героев,
оградил себя, как в заколдованном' кругу. Нужды нет, Что в этой
бездне «темного царства», как назвал его Добролюбов, отразились
все человеческие стороны, начиная с ужасающих своим мраком
преступности, безобразия, уродства, до тонких и нежных мотивов
души и сердца, — образованное большинство не разглядит или
не поймет этого в этих странных, каких-то изломанных чертах
нравов и в неестественном складе ума, в искажении всего смысла
жизни и в непостижимо изуродованной речи, — всего того, что
понятно только тем, которые нагляделись и наслушались этого, живя
в самой среде или вблизи ее.

Но если популярность Островского не громка, то есть далеко
звенящее эхо не разносит по всем концам России его имени, как
оно разносило имена Пушкина и Гоголя, хотя в Москве оно так
же популярно, как имя папы в Риме,— то, с другой стороны, в удел
ему достанется другое, более прочное благо — это долговечность.

Не «исписался» Островский, а исписал всю московскую жизнь,
не города Москвы, а жизнь Московского, то есть великороссийского,
государства, как оно было, — с Ганзы и до Петра, пожалуй, до наше-
ствия «двунадесяти язык», — в в этом причина охлаждения к нему.
Он пипг'т все одну картину—одну и одну: зритель начинает утом-
ляться. Картина громадна, писать больше нечего; приходится про-
должать ее, одну ее. Другого Островский писать не может. Картина
эта — «Тысячелетний памятник России». Одним концом она упи-
рается в доисторическое время (Снегурочка), другим — останавли-
вается у первой станции железной дороги, с самодурами, поникшими
головой перед гласным судом, перед нагрубившим ему строкули-
стом-ллемян ником.
Палп затворы замоскворецких замков купеческой олигархии, куда
не проникал закон, а полиция «не препятствовала нравам» борода-
тых баронов. Но все прошло илп проходит, — и почва уходит из-под
йог писателя.

Скажут, что задача всех писателей — черпать в океане русской
народной жизнп, в котором черпал п Пушкин, и Гоголь, н все
нынешние писатели, и будут черпать вперед и никогда но исчерпают
нспссякающего моря, которое все более раздвигает свое берега.
Ыо Островский — писатель исторический, то есть писатель нравов
и быта, а история исчерпывается огромным талактом: по части искус-
ства слова Островский исчерпал его, как Шекспвр и Вальтер Скотт
исчерпали историю Англии. После ппх осталось пенного последую-
щим художникам. Не говоря уже о Шекспире, можно указать
на Диккенса, талант, может быть сильнее В аль: ер Скотта, по не став-
ший рядом с ним в своем историческом романе. Вообще в нашей
истории драматургу не много простора.

Наша Илиада, то есть так называемый в других историях геро-
ический период, тянулся до Петра — и никакой Одиссеи. Одиссеев,
пожалуй, было много, но Пенелопы почти нп одной. От этого все
наши драматурги (и не едим наши, Шиллер, например) кидаются
в два места — или к Иоанну Грозному, или Самозванцу, Шуйскому
и Борису Годунову, где есть что-то похожее не на медвежью травлю,
не на дом сумасшедших, а на жизнь — с борьбой, с движением стра-
стей, с некоторым смыслом.

1874 t. (?) JlaBujmaju... для xpMW№ve'>c«x статей еб Оетроеском.
^Памяти Остравскою», стр. 17.

Вся демократия Островского и подобных ему писателей состоит
в том, что они родились, воспитались и развились среди того крута,
который естественно и отражается в их произведениях, И это делает
им честь, что они не пытаются заглядывать поэтическим оком туда,
где пет им довода быть.

Тал Mie, ечгр. 15.

И все рти черты, образующие великорусскую физиономию, все
вошли в творческую сферу Островского. Ничто де новою времени
не ускользнуло от его зоркого ока. И там, где тесно трагику, рома-
нисту,— там раздолье и простор комику. Но он комик — по своей
натуре, по натуре своего материала, комик по внешней поверхност-
ной форме, а в сущности он писатель- эпический. Сочинение дей-
ствия— не его задача: да после вышесказанного о русской жизни
она и не задача этой жизни. Ему Kai: будто не хочется прибегать
к фабуле, — эта искусственность ниже его: ои должен жертвовать
ей частью правдивости, целостью характеров, драгоценными штри-
хами нравов, деталями быта, — и он охотнее удлиняет действие,
охлаждает зрителя, лишь бы сохранить тщательно то, что ои видит
и чует живого и верного в природе.

Там яад, стр. 19.

Я*
Он нашел и изобразил нашу Одиссею, отмежевав себе огромное
пространство и взяв в нем все, что брали по частям н другие. До
нею — Гоголь, который и указал ему путь, — и тут же рядом силь-
ные, хотя и меньшие против обоих таланты — Тургенева, Писем-
ского,— все это живописцы русской жизни.

Тысячу лет прожила старая Россия, и Островский воздвигнул ей
тысячелетний памятник. Он не пошел и не пойдет за новой Рос-
сией,— в обновленных детях ее нет уже более героев Островского.

11равы, быт — все не то, следовательно, и все другое — не то!
Островского обыкновенно называют писателем быта, нравов, но
ведь это ие исключает психической стороны: при неверностях пси-
хической стороны не могли бы быть верны и нравы. У Остров-
ского, конечно, не сложен психический процесс, — он отвечает сте-
пени развития его героев и также ограничивается условиями дра-
матической формы. Но у него нет ни одной пьесы, где бы не был
затронут тог или другой чисто человеческий интерес, чувство, жиз-
ненная правда. Рядом с самодурством, в такой же грубой форме,
сквозит человечное 1ь (например, в Любиме Торцове).

Автор даже, вопреки строгим условиям критики, почти никогда
не оставляет самодура кончить самодурством, — он старается осмыс-
лить и отрезвить его под конец действия—например, того же Тор-
цова (брага) или Брускова, — не слушая голоса логической правды
и увлекаясь симпатией ко всему этому своему люду. Нередко
у него — в какой-нибудь горничной Глаше—проявляется такое тон-
кое и нежное чувство, какое, казалось бы, могло быть только уде-
лом высокого развития.

1874 1. (?) Материалы... для критических статей об Островском.
«Памяти Островскою», стр. 19.

Эту тысячу лет как будто прожил сам Островский с своими
героями — и сам... охладел? Нет, он слишком горячо любит народ
и страну, но он пресытился и как будто останавливается, де-
лается ленивее, устает, как устает одец— или учитель, — когда
дети или ученики выросли, созрели, когда в них все реже и реже
являются те черты и нравы, которые вызывали его энергическую
заботливость. Темное царство, как называл его Добролюбов, падает,
краски линяют, нравы отходят, — а если еще и утаились где-нибудь
по углам, то они уже указаны, названы им по имени. Остров-
ский проникает и в эти углы: последние пьесы он называет сце-
нами в захолустьях. Он знает, что главное он сделал, — осталось
немного?.

У него как будто опускаются руки. Впереди у него ничего нет:
новая Россия — не его дело. Он бросился назад и создал Снегурочкуу
преддверие к своим историческим галереям, как будто вспомнил,
что у него не было начала.

Он <ам усердно разрушал свой темный мир, в котором видел так
ясно — этот свой Карфаген, — и остается на разрушенных остат-
ках— с праздною мктшо.
Конечно, он ясно смотрел на все, что вершится в его глазах,
в его время, — взгляда и силы его мысли и образов и красок достало
бы иа все, но где он возьмет симпатии ко всему другому, что______не

Москва, то есть не Великая Русь, — с любимыми, родными ему чер-
тами, физиономиями, с ЭТ£Й1 теплым колоритом, с этой оригиналь-
ной красотой хорошего и необычайной уродливостью дурного? От
религиозного культа бороды, постов, от выпивки водки, от прину-
дительного почитания старших посредством потасовок, от рабского
страха детей и домашних, от ухарства, воровства и шутовства при-
казчиков и купеческих сынков — до уродливостей русской франгпхи-
мотовки — в Бешеных деньгах и полуживого офранцуженного полутата-
рпна и супруги его с сынком — в Пе сошлись характерами, — среди
всего этого родился и жил Островский, пропитался воздухом этой
жизни и полюбил ее, как любят родной дом, берег, поле. И никакая
другая жизнь и другие герои не заменят этого царства, растянувше-
гося от Гостомысла до Крымской кампании и Положения 19 февраля.

1. (?) Материалы... для критических статей об Островском.
^Памяти Островского», стр. 19.

ВОПРОСЫ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТВОРЧЕСТВА

РЕАЛИЗМ В ИСКУССТВЕ

Конечно, реализм есть одна из капитальных основ искусства, но
только не тот реализм, который проповедует новейшая школа за
границею и отчасти у нас.

Кто же отвергает рекомендуемое ею стремление к правде —
и в искусстве и в жизни? Сами же эти реалисты сознают, что Го-
мер, Сервантес, Шекспир, Гете и другие, а у нас, прибавим от себя,
Фон Впзин, Пушкин, Лермонтов, Гоголь стремились к правде, нахо-
дили ее в природе, в жизни и вносили в свои произведения. Стало
быть, это далеко не новое.

Надо следовать одной природе, не нужно вымыслов, небывалого,
преувеличений, ходуль, паи.жек, словом, никакой лжи, провозгла-
шают нео-реалисты. И, конечно, они правы, если под вымыслом
разумеют выдумки небывалого или невозможного в природе и в жизни.
Но то же самое говорили и делали и до них, хотя бы в русской
натуральной школе, опередившей появлением французскую.

Чего же еще хотят новые реалисты, присваивая себе господство
в искусстве, и в этом, я чуть ли не во все последующие века?

Они, сколько можно понять, кажется, претендуют на те же приемы
и пути, какими исследует природу и идет к истине паука, и отрицают
в художественных поисках правды такие пособия, как типичность,
юмор, отрицают всякие идеалы, пе признают нужною фантазию и т. д.

Вот до чего договорились!

Пишу одну природу и жизнь, как они есть! — говорят они. Но
ведь стремление к идеалам, фантазия — это тоже органаческас
свойства человеческой природы. Ведь правда в природе дается худож-
нику только путем фантазии!

Ученый ничего не создает, а открывает готовую и скрытую
в природе правду, а художпик создает подобия правды, то есть на-
блюдаемая им правда отражается в его фантазии, и он переносит
эти отражения в свое произведение. Это и будет художественная
правда.

Следовательно, художественная правда и правда действитель-
ности — не одно и то же. Явление, перенесенное целиком из жизни
в произведение искусства, потеряет истинность действительности
и не станет художественною правдою. Поставьте рядом два-три
факта из жизни, как они случились, выйдет неверно, даже неправ-
доподобно.

Отчего же это? Именно оттого, что художник пишет не прямо
с природы и с жизнп, а создает правдоподобия их. В этом и заклю-
чается процесс творчества!

1879 «. Лучше поздно, чем никогда, стр. 80.

Пособием художника всегда будет фантазия, а целью его, хотя
и несознательною, пассивною, или замаскированною, стремление
к тем пли другим идеалам, хотя бы, например, к усовершенствова-
нию наблюдаемых им явлений, к замене худшего лучшим.

И это лучшее и будет идеалом, от которого не отделаться худож-
нику, особенно когда у пего, кроме ума, есть п сердце.

Нео-реалисты пробуют приложить свою теорию к искусству и дают
нам иногда п в живописи, п в искусстве слова свои снимки будто
бы с природы и с жизни, сделанные «умом»; но эти попытки пока
ограничились сухими, бледными и... скучными произведениями,
пожалуй, ума, но никак не искусства, если не разуметь под искус-
ством одну технику.

Эти снимки никогда не заменят картин, освещенных лучами
фантазии, полных огня, трепета и горячего дыхания жизни. Писать
художественные произведения только умом — все равно, что требо-
вать от солнца, чтобы оно давало лишь свет, но не играло лучами
в воздухе, на деревьях, на водах, не давало бы тех красок, топов
и переливов света, которые сообщают красоту и блеск природе!
Разве эю реально!

И что такое ум в искусстве? Это уменье создать образ. Сле-
довательно, в художественном произведении одип образ умен —
и чем он строже, тем умнее. Одним умом в десяти томах не ска-
жешь того, что сказано десятком лиц в каком-нибудь «Ревизоре»!

Это правда, что роман захватывает все: в него прячется пам-
флет, иногда целый нравственный иля научный трактат, простое
наблкнепие пад жизнью или философское воззрение, но такпе ро-
маны (или просто книги) ничего ие имеют общего с искусством.
Роман — как картина жизни — возможен только при вышеизложен-
ных условиях, не во гнев будь сказано новейшим реалистам!

Гоголь, бесспорно, — реалист: у кого найдешь больше правды
в образах? Но оп, смета и «смеясь, невидимо плакал»: оттого в его
сатиры и улеглась вся бесконечная Русь своего отрицательного сто-
роною, со своею плотью, кровью п дыханием.

Какой отрадной теплотой дышат его создавая ст этого юмора,
под которым прячутся ею «невидимые слезы» и которого нет
у псевдо-реалистов, а есть холодная ирония, продукт, пожалуй, ума:
они, кажется, ее только одну и допускают в искусстве! Ко сна
никогда не заменит юмора.

Природа слишком сильна и своеобразна, чтобы взять ее, так
сказать, целиком, помериться с нею ее же силами и вепосредствеьно
стать рядом; она не дастся. У нее свои слишком могучие сред тва.
Из непосредственного снимка с нее выйщт жалкая, бессильная
копия. Она позволяет приблизиться к пей только путем творческой
фантазии.

Иначе было бы слишком просто быть художпитком. Стояло бы
только, по совету одного лица, в «Разъезде» Гоголя, сесть у окна
да записывать, что делается на улице, и вышла бы комедия или
повесть.

1S79 г. Лучше поздно, «г.» никогда, cap. 81.

Кстати о типичности. Новая реальная школа, сколько можно
понять, кажется, отвергает и ее. pro уже значит — замахиваться не
на одну, так называемую «романтическую школу», а на Шекспира,
Сервантеса, Мольера! Кому какое дело было бы, например, до поло-
умных Лира и Дон Кихота, если б это были портреты каких-то
чудаков, а не типы, то есть зеркала, отражающие в себе бесчпслеп-
ные подобия—в старом, новом и будущем человеческом обществе?

Нет, напрасно будет пророчить себе этот новый род реализма
долгий ьек. если он откажется от пособия фантазии, юмора, типич-
ности, живописи, вообще поэзпп, и будет пробавляться одоим умом,
без участия сердца!

Нанеся л ли бы без всего этого, н между прочим без сердца,
Грибоедов свою, горячо любимую им Москву в «Горе от ума», Пуш-
кин— своего «Снегина»? Гоголь, не говоря уже о его картинах
малороссийской природы и жизни, даже в своих реальных «Мерт-
вых душах» пе создал бы этих дышащих я^гзпыо Коробочек. Ма-
ниловых, Собакевичей? Но мог бы равнодушный человек писать
такими живыми красками, говорить этими образами, так близко
вам. как будто мы живем среди них!

Другой огромный талант — Островский, без любви к каждому
камню Москвы, к каждому горбатому переулку, к каждому моск-
вичу, шевелящемуся в своей куче сора и хлгма, создал ли бы весь
этот чудный мир, с его духом, обычаем, делами, страстями, — без
этой любви, которая сквозит в его изображениях царей, Мининых,
Брусковых, их жен, детей, свах и проч.? Оттого в его бесконеч-
ных галереях н является вся Великая Россия «воочью», чго она
писалась фаятазиею, юмором и любовью, рассыпалась на бесчислен-
ные разновидности типов, характерных, всем знакомых сцен, именно
потому всем знакомых, что онп создавались художническою поэти-
ческою кистью, а не просто копировались с жизни.

И Тургенев, создавший в «Записках охотника» ряд живых миниа-
тюр крепостного быта, конечно, не дал бы литературе тонких, мяг-
ких, полных классической простоты и истинно-реальной прайды,
очерков мелкого барства, крестьянского люда п неподрая?аемых пей-
зажей русской природы, если б с детства не пропитался любовью
к родной почве своих полей, лесов, и не сохранил в душе образа
страданий населяющего их люда!

Граф Лев Толстой — бесспорно великий реалист, в лучшем
смысле слова, пишет, конечно, с натуры, особенно в последнем
своей произведении [«Анна Каренина»]. Он по-своему понял, о чем
хлопочут новые реалисты, и, обладая тем, чего им недостает, пре-
подал манеру, как можно, творчески, силою фантазии, стать очень
близко к природе и правде. Какою нежною теплотой окружает он
некоторые своп лица, напрпмер, своего героя Левина с женой, илп
эту мягкую, развалившуюся от забот житейских, добрую Облонскую,
бедною грешницу Каренину, детей, потом деревню, поля, охоты
и все, что он любит, с чем сжился и чем пропивался! Все это
не мешает строгой объективности в нем, как, например, теплый
воздух и игра солнечных лучей не мешают верности рисунка в
пейзаже.

Даже такие, особые, не входящие в этот круг, своеобразные
таланты, как Достоевский и Щедрин, не могли бы, силою одного
анализа, находить правду жизни — один в глубокой, никому, кроме
пего, не достигаемой пучине людских зол, другой — в мутном потоке
мелькающих перед ним безобразий. Один содрогается и стонет
сам — содрогается от ужаса и боли его читатель, точно так же, как
этот читатель злобно хохочет с автором над какой-нибудь «совре-
менной идиллией», или внезапно побледнеет перед образом «Иу-
душки».

Под этой мрачной скорбью одного и горячей злобой другого
кипят свои «невидимые слезы», прячется своя любовь, которая,
вместе с другими силами творчества, лежит в основе талантов всех
этих звезд первой величины.

Не было бы ничего этого у нзх, если б онп были только покой-
ные, объекп вные наблюдатели правды! Все эти, вместе взятые
силы только и ведут к истинной «правде» в искусстве!

Да, много хочет п далеко зашел новейший реализм! Там, куда
он метит, одного ума мало: в искусстве ум должен быть в союзе
с фантазией.

А без этого пусть разгораются негодованием на зло, пусть стре-
мятся служить «злобам дня» — ничего, кроме претензии, то есть
тенденций, не будет.

Поэтому пора бы оставить в покое ничего не выражающую
фразу «искусство для искусства». Этим грехом, между прочим, еще
не так давно упрекали почти всех наших писжелей, даже, кажется,
и Пушкина!
Что-нибудь одно: или у писателя нет таланта—и он пишет
только для искусства писать: но тогда не было бы никакой живо-
писи, никаких живых лпц, и ничего бы не выходило.

А если признают талант, а с ним и живопись, тогда последняя
что-нибудь да выражает. Живой, то есть правдивый образ всегда
говорит о жизни, все равно о какой.

«Нам до той или другой жизни дела нет: все в искусстве должно
служить делу, моменту, «злобе дня» — проповедуют ультра-реалисты.

Но ведь 3S3K пришлось бы ограничить жизнь суетливым пере-
беганием от одной дневной заботы к другой. Куда же девать все
другие, бесчисленные, и мрачные, и светлые, стороны жизни, кар-
тины не одних политических, социальных, но и общечеловеческих
разнороднейших страстей, интересов, сует, волнений и горячек,
скорбей и радостей? Ведь жизнь — это беспредельное и глубокое
море его не исчерпаешь и не направишь в одно какое-нибудь узкое
русло, а с нпм и искусство, ее верное отражение!

Лучше бы уж называть—«искусство без искусства», как остро-
умно, и совершенно основательно, выразился однажды, кажется,
«Вестник Европы», говоря до какому-то поводу о тенденциозных
произведениях.

На скользкой почве крайнего реализма пробовали своп силы и серь-
езные таланты, но эти попытки оказались бесплодны и не прибавили
(если только не убавилп) ни одного листка к их лавровому венку.

Нет, будем держаться школы старых учителей п пт in проложен-
ным ими путем, не отказываясь, конечно, от истинных, законных
развитий, новых шагов в искусстве, хоть бы от того же самого
реалпзма, когда эти шаги не будут pas de geants * и когда он отка-
жется от претензии колебать основные законы искусства!

18/9 г, Лучше поздно, чем никогда, стр. 83.

В нашем веке нам дал образец художественного романа общий
учитель романистов — это Диккенс. Не одни наблюдательный ум,
а фантазия, юмор, поэзия, любовь, которой он, по его выражению,
«носил целый океан» в себе, помогли ему написать всю Англию
в живых, бессмертных типах п сценах-

Там ясе, стр. 8G.

Мы, со своей стороны, склоняемся видеть в новых опытах изоб-
ражений из священного писания Г. Ге п других — желание прило-
жить к этим изображениям начала художественной разумной кри-
тики, уйти из-под ферулы условных приемов исторической школы
и внести в последние свою долю реализма — конечно, не в область
разума и чувство веры, а в чувственные проявления ее в симво-
лах— лиц, (исторических) событий, быта, то есть того, что можа»
быть только доступно пластическому искусству, к чему были уже?
попытки и у старых мастеров...

* Перевод: гигантскими шагами.
.. .Художественная правда есть прямая цель искусства, как правда
историческая есть цель историка археологии. Почему же художнику
не проникать ясновидящим оком творчества в глубину веков и ве
воскрешать из прошлого вещественные черты лица, характер собы-
тия или предметов, как онп должны быть или совершаться, не
жертвуя, конечно, правде художественной исторической правдой.

18711г. Элгюд о картине Крамского «Христос в пустыне».
«Начала»} 1, стр. 192.

Зритель в праве только решать о том, как художник изобразил
лицо или событие в избранный им момент, и только одни момент!
Ибо живопись ограничена временем, — сна воплощает один момент
липа, чувства, страсти, события или просто неподвижное состояние
физической природы, как, например, в пейзаже. У картины нет
прошлого, нет и будущего, рама ее может быть обширна, иочти
безгранична, но время сосредоточено на одной избранной точке.
Чтоб двинуть точку вперед, надо другую картину пли другое искус-
ство. Можно ли при таких ограниченных условиях выразить, то
есть нарисовать «тенденцию»?

Под каким углом зрения ни представь художник спой предмет,
он изобразит только неверно, то есть дурно, минутное выражение
лица или момент события, что и случается с художниками на каж-
дом шагу.

Там гнее, стр. 193.

Как же будет идеализировать художник черты высшей мудрости
высшем благости и кротости, чистоты душевной и высоких помыс-
лов?— он должен искать, как онп выражаются у высшпх и луч-
ших, пожалуй, особенных, но все яге человеческих натур! Другого
образа художнику пет, и если бы в грезах творчес!ва и явился
образ, то все-таки образ известного ему — того, что видал он и дру-
гие люди. Поэтому все попытки изобразить божество, то есть сущ-
ность, а не условную форму атрибутов, останутся всегда бессиль-
ными попытками у самых искренних и пламенных христиан, начи-
ная с самого Рафаэля. И не только всегда окажутся бессильны
человеческие попытки изобразить божественность Христа кистью,
ио даже и некоторые чудесные, ио свойству своему, события иногда
не поддадутся пластическому искусству, — и тут самый религиозный
художник рискует ввести в соблазн набожного зрителя. Например,
в таких событиях, как вознесение, отделившаяся от земли и воз-
несшаяся фигура Иисуса Христа всегда будет представлять неодоли-
мые трудности для художника в постановке фигуры, дозы ног и рук
в должном, приличном виде: привычный глаз христианина, конечно,
угадает в этом событии Христа, но взгляд иноверца может дать
событию другое, нерелигиозное значение — доказательство, как бее-
сильно становится искусство, когда оно вздумает из человеческих
границ выступить в сферу чудесного и сверхъестественного.

Там оюе, ятр. 196.
Но зритель не вдруг увидит все эти черты — прежде всего при
первом взгляде его поражает эта живая, как бы выступающая из
рамки женщина, с такими теплыми, чистыми, нежными, девствен-
ными чертами лица, так ясно, но телесно глядящая яа вас, что как
будто робеешь .се взгляда. Потом уже зритель вглядывается и вдумы-
вается в душу а помыслы этого лица—и тогда найдет, что Рафаэль
инстинктом художника угадал и воплотил евангельский идеал девы
Марии — все же не божество, а идеал женщина, пид наитием чистой
думы, с кроткими лучами высокого блаженства в глазах. То же
самое прочел бы в этом кротком лице и развитой мусу.гьмэнин,
я брамин, и даже атеист. Только верующим христианин, зная источник
этих чувств, признает в неё божью мать.

187% t. Этюд о картине Крамскою а Христос в пустыне*.
«Начала*, 1, стр. 197.

И все его [Рафаэля] попытки нарисовать божество везде разре-
шались таким же всплощенпем того, что есть чистого и нежного
а совершенного в человеческой натуре. В других его мадоннах,
например, Мадонна с цветами (в Луврской и прочих знаменитых),
везде, в лице божьей матери является тип чистейшей и нежнейшей
матери во всей ее материнской, и только материнском, красоте, без
примеси всякой другой любви, всякого другого земного чувства.
Улыбка, взгляд-объятье, поза ее, поза младенца, по.за каждого пальца
обнимающей руки или взгляд ее и его взгляд, когда он у нее на
руках, — вея эга самая тонкая, самая грациозная и нежнейшая
идеализация лучшего из человеческих чувств. Какой гармонией
линий, красок и поз в фигурах и гармонией смысла или лучей их
лиц выражена таинственная и неразрывная связь этих двух существ
между собой. Красота матери отражается на ребенке и красота
ребенка на ней! Никакая профанация неспособна отыскать другую
красоту в этих, уже иногда созревших, женских полных формах
плеч, бюста и рук матери. Той общей красоты, в том смысле, как
мы требуем ее от женщин, у Рафаэлевских мадонн нет нигде, как
нигде и не бывает ее в матерях над колыбелью, даже полураздетых,
с обнаженной питающей грудью. Красота матери перешла в кра-
соту младенца. Ни у кого, нигде светлее, прозрачнее, так сказать.(
и чище не отражалась и красота младенческая, как в картинах
Рафаэля. Его младенцы-Иисусы всегда как будто облиты лучами
солнца, — так мягки, нежны, младенчески пухлы и теплы их формы
под его кистью, что как будто нет у ппх контуров. Красота его
матерей и младенцев всеобщая, всемирная красота, • ие имеющая
национальностей. Опа во взгляде непорочности и неведения, чуждом
всякой порчи и тепи, она в улыбке, она в слезах,— она, наконец, в этой
младенческой грации движений, которой не в силах нарушить ребе-
нок. как он ни кривляйся! Во всякой молодой матери, которая
дышит одним чувством — любовью к ребенку, скользит этот луч
красоты мадонны, — и все младенцы нежного возраста — более иди
меяее рафаэлевские младенцы, если природа или судьба не обидела
их случайной уродливостью иди болезнью.

И вот в чем заслуга Рафаэля — это в воплощении в божьей матери
и в младенце Иисусе не божества, а нежнейшей и тончайшей кра-
соты матери, высказан юй а любви к младенцу и в грации п не-
порочно, ти вечной детской красоты!

Художник пишет не. один свой сю^гет, а и тог тон, которым
освещается этот сюжет в его фантазии. Реализм, правду сказать,
посягает отделаться от этого, т.о это ему не удастся. Он хочет
добиться какой-то абсолютной, почти математической правды, — по
такой правды в искусстве не существует. В искусстве предмет
является не сам собой, а. в отражении фантазии, которая п придает
ему тот образ, какой установил исторический взгляд и какай осве
тила фантазия. Художник и пишет пе с самого предмета, которого
уже нет, а с этою отражения. Поэтому оп и обязан подчиниться
этому взгляду, если хочет быть верен, а еелп не подчинится, то он
изменит исторической правде, то есть своему же реализму, давая
свою собственную, выдуманную правду.

1874 г. Этюд о картине Крамского «Христос е пустыне»,
«Начала», № 1, стр. 198.

Почти все наши порты касались высоких граней духа, религиоз-
ного настроения, между прочим величайшие из них: Пушкин и Лер-
монтов; тогда их лиры звучали «святою верою» («и дышит благост-
ная святая вера в них» и т. д.), по ненадолго: «тьма опять погло-
щает свет», то есть земная лишь брала свое. Зт<> натурально,
так было п будет всегда; желательно только, чтобы и в пашей зем-
ной жизни нас поглощала не тьма ее, а ее же св&п.

1887 г. Письмо к К. Р. Инет. Литературы Акад, Наук.

Я не такой поклонник реализма, чтобы нс допускать отступлений
от нею. В угоду реализму пришлось бы слишком ограничивать
и даже совсем устранять фантазию, впадать, значит, в сухость,
иногда в бесцветность, вместо живых образов писать силуэты, иногда
вовсе отказываться от поэзии, и все во имя мнимой правды! Но
ведь фантазия, а с нею и поэзия, даны природой человеку и входят
в его ьатуру. следовательно, и в жизнь: будет ли правдиво и реально
миловать пх?........Рисовать, сказал я выше, трудно и, по-моему,

просто нельзя, с жизни, еще не сложившейся, где формы ее не
устоялись, лпца не наслоились в типы. Никто не знает, в какие
формы деятельности и жизни отольются молодые силы юных поко-
лений, так как сама новая жизнь оконча1ельно нз выработала новых
окрепших направлений и форм. Можно в общих чертах намекать
на идею, га будущий характер новых людей, что я и сделал в Ту-
шине. По писать самый процесс брожения нельзя: в нем личности
видо ид менянной почти каждый день — и будут неуловимы для пера.

1879 г. Jyw* поздно, чем никогда, стр. 73
Вам, кажется, дано (по крайней мере, так до сих пор было,
а теперь, говорят, вы вышли на новую дорог}') не оживлять фанта-
зией действительную жизнь, а окрашивать фантазию действительной
жизнью, по временам, местами, чтобы она была не слишком при-
зрачна и прозрачна. Лира и муза — вот ваш инструмент.

1859 t. Письмо к И. Тургеневу, от 28/111. «Гончаров и Тургенев», стр. 32.

Но здесь надо отдать полную спрагедливость его [Тургенева]
тонкому и наблюдательному уму: его заслуга — эго очерк Базарова
в Отцах и детях. Когда писал он эту поиесть, нигилизм обнару-
жился только, можно сказать, в теории, нарезался, как молодой
месяц, — но тонкое чутье авюра угадало это явление и — по его силам,
насколько их было, изобразило в законченном и полном очерке
нового героя. Мне после, в 60-х годах, легче было писать фигуру
Волохова с появившихся массой типов нигилизма — п в Ilere;6vpie,
и в провинции.

1875—1878 п. Необыкновенная история, стр. 34.

Ни у кого так художественно-мягко не изображалось кропо тное
право и его уродливости — и почти нигде русская деревенская жизнь
и русская сельская природа не рисовались такою нежною, бархан.ою
кистью! Тургенев навсегда останется в литературе как необычай-
ный минпагюрпст-художник! Бежим, луг, Певцы, Хорь и Калиныч,
Касьян и много, много других миниатюр как будто не нарисованы,
а изваяны в неподражаемых, тонких барельефах! «Как миииатю-
рист!—скажут на это: — а его большие вещи, например Дворянское
гнездо, Отцы и дети, Накануне, Дым? Разве это миниатюры? Пе
они ли дополнили и упрочили его высокие место в литературе? Это
полные, большие и притом осмысленные картины русском жизни?!»
В ответ на это я глубоко вздохну и буду продолжать свой рассказ.
стр. 12.

Посылаю французскую газету. Zda дотп?л до геркулесовых стол-
бов поэзии хлева и свинства. С его талантом и отвагой возможно, что
он пойдет далее и откроет еще какую-нибудь Америку скотской пакости.
1830—1890-е п. Письмо к А. Кони. Пнет. Литературы Акад. Наук.

ХУДОЖНИК П ОБЪЕКТ ИЗОБРАЖЕНИЯ

Один талантливый писатель (которому и автор в свое время
отдавал справедливость) лично говорил мне, что он начал было
читать Анну Каренину, но на второй части бросил: «Все половые
отношения да половые отношения, — говорил он, — далась им эта
любовь. Потчуют ею во всех соусах: ужели в созревшем обществе
жпзпь только в этом и состоит и нет другого движения, других
интересов и страстей?» — «А если их нет,— возразил я, — ужели же
художник не в праве изображать то, что есть и как оно есть?»
Писатель этот разумел отсутствие у нас сбщеетвенностп, которая
гак централизована, кто лишена яркой п разнообразной подвижности
(как в других европейских обществах), порождаемой игрой полити-
ческих, социальных и экономических вопросов и страстей, борьбой
партий и т. п. Следовательно, упрек его неприменим к русским
писателям-художникам, которым поневоле приходится повторяться
из поколения к поколению, от Пушкина, Лермонтова до Толстого
и Тургенева, меняя только колорит, сообразно времени. Сам этот
писатель ловит и бичует сатирой текущие ежедневные явления, ведет
своего рода сатирическую общественную хронику. Эю другое дело,
это всегда и везде возможно, притом, пожалуй, без всякого намека
на любовь.

Правдг сказать, я не понимаю этой тенденции «новых людей»
лишить рамок и вообще всякой художественности произведение чув-
ства любви и заменить его другими чувствами и страстями, когда
и в самой жизни это чувство занимает так много места, что служит
то мотивом, то содержанием, то целью почти всякого стремления,
всякой деятельности, всякого честолюбия, самолюбия и т. д.

Но романисты не слушаются и продолжают давать главное место
этому чувству: одни, именно крайние реалисты, стремятся упростить
его до животного цинизма, устранив всю его человеческую обста-
новку, как ненужную будто бы декорацию (Зола и его школа). Дру-
гие, лучшие люди и высокие таланты, начиная с Пушкина — этого
певца и истолкователя тонких и нежных чувств и высоких движений
человеческой прароды, — доискивались трезвой правды в чувстве,
изгоняя хмель, риторику, ложь, сентиментальность и позированье,
и дали вечные образцы умного, тонкого и нормального, го есть
правдивого проявления чувства в тенкпх и благородных натурах.

Автору нового романа упрека с этой стороны от критика ожи-
дать нельзя, кроме как от реалистов-циников. Он, по натуре своей,
по воспитанию и. наконец, по перу в романе, принадлежит ко вто-
рой категории, а по тонкому, простертому до пуризма, анализу
чувств идет даже дальше пушкинской школы: il est plus caiholiquo
que le pnpe. * Тонкость, грация, деликатность его очерков в сфере
чувств почти неуловимы—и оттого местами неясны.

Психологическая верность — это другой вопрос, о котором можно
много и долго спорить,—и иногда ничего не решишь.

1887 г. Письмо к П. Валуеву, ^Гончаров в неизданных письмах», стр. 14.

Но вы слишком уважаете искусство и себя, чтобы уронить себя
до личности и пасквиля. Имя и неро таше никогда не осрамилось
этим, — и при этом в этой комедии соблюдены строго все литера-
турные и человеческие приличия, а на личвосгп и намека нет. Даже
не разберешь, какие именно роды службы или ведомства на сцене —
тек искусно умели вы обойти всякий довод к какому-нибудь опре-
делению или указанию.

* Перевод; он болен католик, чем папа.
Наконец (2-я часть дилеммы), если б эта картина интриг и по-
гони за местами была верна, то жаль, очень жаль, чю верхняя
сфера общественной деятельности добровольно исключает себя ид
сферы искусства — и, следовательно, прямой и действительной жизни.
Эю значит лишать искусство огромного значения и богатого содер-
жания— и толкать его на ту демократическую дорогу, когортю под-
час она же сама не вполне одобряет.

1872 >. Письмо к А. Писемскому, от 4/X1I. «Явь», 1891, 13—14, стр. 40.

«ВЕЧНЫЕ» ТЕМЫ

Жрать Ваалу — это, конечно, вечная тема, со времен Золотою
тельца до наших концессий и доморощенных Пиресов и Нерейра —
н на фоне этом задачи, с вашим могучим талантом, можно бы н необ-
ходимо вывести [в пьесе «Ваал»] более сильные, резкие, то есть,
типичные фигуры, а не эти, едва намеченные, бледные, почти никому
не известные личности.

...Если же вы не гонялись за шпротою такого допотопного
сюжета, как Ваал, более или менее исчерпанного, а хотели несколь-
кими широкими взмахами очертить характеристику и лпц, и спекуля-
тивной лихорадки,—то это положительно пе удалось по независящей
от вас причине: по новизне дела у нас. Это дело, плохо клеится
(слава богу) у нас, и если установится, то не скоро, — и художнику
долго пришлось бы ждать, пока все сложится в типические черты
лиц и быта. У вас в виду были не характеры, а два-три случай-
ных анекдота, две-три личности (Фейг..., Алаев..., и кто еще —
ираво, не знаю).

Правда, Скриб писал и хватал на лоту эфемерные явления француз-
вкой жизни тридцатых годов, что было возможно при совершенной
свободе печати и при необыкновенном звании сцены. Но и то,
что осталось нам от Скриба? Никто не помнит ни одного лица его,
ни одного события.

1873 «. Письмо к А. Писемскому, от IS/'. F. Тал оке, стр. 44.

Но пока будет существовать стремление к почестям помимо за-
слуги, пока будут ьодиться мастера и охотники угодничать и «на-
гражденья брать и весело пожить», пока сплетни, безделье, пустота
будут господствовать не как пороки, а как стихии общественной
жизни, — до тех пор, конечно, будут мелькать и в современном обще-
стве черты Фамусовых, Молчаливых и других, нужды нет, что
с самой Москвы стерся тот «особый отпечаток», которым гордился
Фамусов.

Общечеловеческие образцы, конечно, остаются всегда, хотя и те
превращаются в неузнаваемые от временных перемен типы, так
что, на смену старому, художникам иногда приходится обновлять,
по прошествии долгих периодов, являвшиеся уже когда-то в образах
основные черты нравов и вообще людской натуры, облекал их
в новую плоть и кровь в духе своего времени. Тартюфа конечно,—
вечный тип, Фальстаф — вечный характер, но и тит, и другой, и
многие еще, знаменитые, подобные вм первообразы страстей, поро-
ков и проч., исчезая семи в тумане старины, почти утратили живой
образ и обратились в идею, в условное понятие, в нарпцательное
имя порока, и для вас служат уже не живым уроком, а портретом
исторической галереи.

Это особенно можно отнести к грибоедовской комедии. В ней
местный колорит слишком ярок, и обозначение самих характеров
так строги очерчено и обставлено такой реальностью деталей, что
общечелове веские черты едва выделяются из-псд общественных
положений, рангов, костюмов и т. п.

1872 г. Лиллиан терзаний, стр. 122.

Яхънучеьтъ роли Чацкого состоит не в новизне неизвестных идей,
блестящих ипотез, горячих и дерзких утопий, пли даже пстип, ек
herbo: * у пего нет отвлеченностей. ПровозвестЕики новой зари, или
фанатики, или просто вестовщики, — все зги передовые курьеры
неизвестного будущего являются, и по естественному ходу обще-
ственного развития должны являться, но их роли и физиономии до
бесконечности разнообразны.

Роль и физиономия Чацких неизменна. Чацкий больше всего
обличитель лжи и всего, что отжило, что заглушает новую жизнь,
«жизнь свободную». Он знает, за что он воюет и что должна екх
принести эта жизнь. Он не теряег земли из-под ног и не верит
в призрак, пока ои по облекся в плогь и кровь, не оемыслился
разумом, правдой, словом, не очеловечился.

Там асе, стр. 145.

Чацкий неизбежен при каждой смене одного века другим. Поло-
жение Чацких на общественной лестнице разнообразно, но рель и
участь все одна, от крупных государственных и политических лично-
стей, управляющих судьбами масс, до скромной доли в тесном кругу.

Там асе, стр, 147.

Каждое дело, требующее обновления, вызывает тень Чацкого,
и кто бы ни были деятели, около какого бы человеческого дела,—
будет ли то новая идея, шаг в науке, в политике, в войне, — нп
группировались люди, им никуда не уйти от двух главных мотивов
борьбы: от совета «учиться, на старших глядя», с одной стороны,
и от жажды стремиться от рутины к «свободной жизни» вперед
и вперед, с другой.

Вот отче) о пе соетарелся до сих пор и едва ли состареется когда-
нибудь грибоедовский Чацкий, а с ним и вся комедия. И литера-
тура пс выбьется из Maim ского круга, начертанного Грибоедовым,
как только художник коснется борьбы понятий, смены поколений.

* Перевод-, в зародыше.
Он или даст тип крайних,, несозревших передовых личностей, едва
намекающих на будущее, и потому недолговечных, каких мы уже
пережили немало в жизни и в искусстве, или создаст видоизменен-
ный образ Чацкого, как после сервантесовского Доп Кихота и шекс-
пировского Гамлета являлись и являются бесконечные их подобия.

1872 ». Миллион терзаний, стр. 14$.

СВЕТОТЕВЬ КАК У СЛОВИЕ РЕАЛИЗМА

Нередко слышишь упреки: зачем художник изображает такие
сюжеты, как, например, болезни-страсти, их уродливости, безобраз-
ные явления, и такие лица, как Вера, Бабушка, с их падениями,
и, наконец (quelle йопепт’), * жена Козлова и Марина?

Как скоро эти лица — люди, так и нельзя обходить их, и нельзя
отворачиваться от их пороков и слабостей. Лучше бы изображать
только чистых и безупречных героев и героинь, но тогда искусство
было бы, как в прежнее Ьоп vieux temps, ** только забавой, развле-
чением досуга... Таким образом, изображать одно хорошее, светлое,
отрадное в человеческой природе — значит скрадывать правду, то
есть изображать неполно и потому неверно. А это будет монотонно,
приторно и сладко. Света без теней изобразить нельзя. Мрак без
света изобразить легко, и искусство давно уже стало па отрицатель-
ный путь, то есть перестало льстить людям, отыскивая в них одни
хорошие стороны и забывая мрачные. Гоголь справедливо сказал, что
если бы он в Ревизоре допустил хоть одно безупречное лицо, веэ зри-
тели непременно подвели бы себя под него, и ки один, даже про себя,
не взял бы па свою долю пи одной дурной черты порочных лиц.

Как скоро допустим, что на искусстве лежит серьезный долг —
смягчать и улучшать человека, то мы должны допустить, что прежде
всего оно должно представлять ему нельстивое зеркало его глупостей,
уродливостей, страстей, со всеми последствиями, словом — осветить
все глубины жизни, обнажить ее скрытые основы и весь механизм, —
тогда с сознанием яьится и знание, как остеречься.

187'0—1872 и. Намерен ия, задачи и идеи рсмана и Обрмв.
'.Русси. Обозрение* ,1895, № 1, стр. 10.

ИЗОБРАЖЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ СТРАСТИ

В Обрыве сначала занимали меня более всего три лица: Бабушка.,
Райский и Вера. По моро того как роман развивался, обрабаты-
вался в голове, расширялись и его пределы, усложнялась задача,
и возрастало число действующих лиц. Прежде всего я сосредото-
чился на Вере, па образе ее честной, женской любви, обратившейся
по несчастным обстоятельствам в гибельную страсть. Меня увлекали

* Ягреогд: капой ужас.

** Период. доброе старое время.

26 Писатели о литературе, т. I.
проявления страсти в чистой п гордой натуре женщины и борьба ее
с нею. Вообще меня всюду поражал процесс разнообразного проявления
страсти, то есть любви, которая, что бы ни говорили, имеет громад-
ное влияние на судьбу и людей, и людских дел. Я наблюдал игру
этой страсти всюду, где видел се признаки, и всегда порывался
изобразить их, — может быть потому, что игра страстей дает худож-
нику богатый материал живых эффектов, драматических положений,
и сообщает больше жизни его созданиям.

Работая над серьезной и пылкой страстью Веры, я невольно
расшевелил и исчерпал в романе почпм все. образы страстей. Явилась
страсть Райского к Вере, особый вид страсти, евойсгвенпый его
характеру, потом страсть Тушина к ней же, глубокая, разумно-чело-
веческая, основанная на сознании и убеждении в нравственных
совершенствах Веры; далее бессознательная, почти слепая страсть
учителя Козлова к своей неверной жене: наконец, дикая, животная,
но упорная и сосредоточенная страсть простого мужика Савелия
к жене его Марине, этой крепостной Мессалине.

Я но соображал и не рассчитывал этого, как алгебраическую
выкладку: нет, все эти параллели страстей явились сами собою,
как сами же собой, будто для противоположности этим страстям,
явились две женские фигуры без всякого признака страстей: это —
Софья Беловодова, петербургская дама, и Марфинька, сестра Веры.

1870—1872 гг. Намзренмя, задач» и идеи романа чОбрые».
аРусск. Обозрение», 1595, 1, стр, 7.

Таким образом, па первом плапе в романе являются неизбежные
отношения обоих полов между собою—и в своем простом, естест-
венном виде, как у Марфиньки с Викентьевым, и в извращенном виде,
в образе несчастных илы безобразных страстей, этих болезней, пора-
жающих и тело, и душу радом. Болезни эти развиваются от разных
причин; от препятствий, от неправильного понимания и. злоупо-
требления чувством: любви, потом от дурного, небрежного воспита-
ния, как у жены учителя Козлова, и, паконец, от отсутствия всякого че-
ловеческого осмысления, как, вапрммер, в дворовой женщине Марине.

Весь ряд этих личностей представляет некоторую градацию, где
па высоте стоят безупречные — Беловодова и Марфинька, потом —
Бабушка и Вера, к, наконец, нисходит до крайнего злоупотребления
человеческой натуры — в жене Козлова и в Марине. Последняя уже
представляет окончательное падение человека до животного.

Там же, стр. 8.

психология

сСвет не карает заблуждений, ио тайны требует для них» —
вот светская заповедь морали, выраженная Пушкиным. Графиня,
дитя этого света, она пропитана его требованиями, и условия при-
личий входят в ее плоть и кровь. Она — в минуту страсти — не
спросит постороннюю женщину, идущую под-руку с любимым ею
человеком, «кто она», нервы не послушаются. Она спросит его —
незаметно, не изменив приличию, а вернее всего, что, пораженная
неожиданностью, не сделает ни того, ни другого — особенно не
назовет, без надобности, так явно самое себя.

Автор, может быть, скажет, что ои видел такую сцену и слышал
этот вопрос. Нужды нет: сцепа тем но менее остается лсихологи-
чески неверною. Это не мемуар, а роман. У действительности —
свои законы, а у искусства — свои. Автор мог видеть сцену и слышать
вопрос, но он не видел или не объяснил читателю тех психических
п других прецедентов, которые могли привести графиню к этому
вопросу. Знай их читатель, — и он не найдет, конечно, вопроса
графини неестественным.

Приведу пример. Один автор дал мне прочесть свою драму, взя-
тую пз недавней истории самозванного князя Гекчайского, а на
самом деле беглого мещанина, женившегося на какой-то барышне
хорошего семейства. Вышла невероятная и невозможная плетеница
плохо склеенных между собою событий, хотя автор — опытный писа-
тель п критик. Все от того, что он поступил как судебный следова-
тель, собрал вернейшим образом все факты, ап naturel, * и распо-
ложил их в том же порядке, как они случились. Он не принял во
внимание, что ни судебный следователь, ни прокурор, даже при
содействии самих действующих лиц, не могли вполне объяснить
весь психический процесс, побудивший стать эти лица в драмати-
ческое положение и оправдать возможность такого события. Судеб-
ной власти и не нужно никакой психологии, но она уже нужна
адвокату, а художнику без нее нельзя сделать ни одного верного
шага, несмотря на всю верность фактов. Первый, то есть адвокат,
ищет правды в душах своих клиентов, а художнику не нужно
и этого, ибо оп должен писать не с события, а с отражения его
в своей творческой фантазии, то есть должен создать правдоподобия,
которые бы оправдывали события в его художественном произведении.
До действительности же ему мало дела.

1877 ». Письмо к П. Валуеву. а Гончаров в неизданных писъмахх, стр. 32.

Только пережитые самим писателем горькие опыты помогают
глубоко видеть, наблюдать и писать чужую жизнь в ее психологи-
ческих и драматических процессах.

1888 ». Письмо к К. Р., от 30/Х. Пнет. Литературы Акад. Наук.

ОСОБЕННОСТИ ХУДОЖЕСТВЕННОГО МЫШЛЕНИЯ

«Художник мыслит образами» — сказал Белинский, и мы видим
это на каждом’ шагу, во всех даровитых романистах.

Но как он йыслит— вот давнишний, мудреный, спорный вопрос!

1 Одни говорят — сознательно, другие — бессознательно.

F * Перевод-, в натуральном виде.

I 2в*

Л. .
.Я думаю и так, п этак: смотря со тому, что преобладает в ху-
дожнике, ум пли фантазия и так называемое сердце.

Од работает сознательно, если ум его тонок, наблюдателен и пре-
возмогает фантазию и сердце. Тогда идея нередко высказывается
помимо образа. И если талант не силен, она заслоняет образ и яв-
ляется тенденцией.

У таких сознательных писателей ум досказывает, него не дого-
варивает образ, — и их создания бывают нередко сухи, бледны,
неполны; они говорят уму читателя, мало говоря воображению
и чувству. Они убеждают, учат, уверяют, так сказать, мало трогая.

И, наоборот, при избытке фантазии и при — относительно мень-
шем против таланта—уме образ поглощает в себе значение, идею;
картина говорит за себя, и художник часто сам увидит смысл —
с помощью тонкого критического истолкователя, какими, вапрпмер,
были Белинский и Добролюбов.

Редко, в лице самого автора, соединяются и сильный объектив-
ный художник, и вполне сознательный критик.

187Р г. Лучше лездко, чел «и«о»дл, слу. 35.

Все то, что пишу теперь,— повторяю я. — не представлялось мне
так ясно и отчетливо, как я увидел после, закончив последний свой
роман. Белинский справедливо придавал огромное значение худо-
жественному инстинкту. Образы, а вместе с ними и намеки на их
Значение, в зародыше присутствовали во мне и инстинктивно руко-
водили моим пером.

Таким образом, как ни скромна степень художественности моего
дарования, ио и во мне сказался необъяснимый процесс творчества,
то есть невидимое для самого художника, инстинктивное воплоще-
ние пером-кистью тех или других эпох жизни, которых судьба доста-
вила его участником или свидетелем. Всего страннее, необъяснимее
кажется в ртом процессе то, что иногда мелкие, аксесуарные явле-
ния и детали, представляющиеся в дальней перспективе общего
плана отрывочно и отдельно, в лицах, невидимому пе вяжущихся
друг с другом, потом как будто сами собою группируются около
главного события и сливаются в общем строе жизни. Точно как
будто действуют тут еще неуловленные наблюдением, тонкие, неви-
димые нити или, пожалуй, магнетические токи, образующие меральпо-
хемя веское соединение невещественных сил (какое происходит
с вещественными силами)

Там аки, стр. 78.

Обращаясь к любопытному процессу сознательного и бессозна-
тельного творчества, я о себе прежде всего скажу, что я принад-
лежу к последней категории, то есть увлекаюсь больше всего
(как это заметил обо мне Белинский) «своею способностью
рисовать».

Рисуя, я редко знаю в ту минуту, что зпачит мой образ, пор-
трет, характер; я только вяжу его живым, перед собою — и смотрю,
верно ли я рисую, вижу его в действии с другими—следовательно,
вижу едены и рисую тут этих других, иногда далеко впереди, по
плану романа, не предвидя еще вполне, как вместе свяжется чсе,
пока разбросанные в голове, части целого. Я спешу, чтоб п'е забыть,
набрасывать сцены, характеры, на листкгх, клочках — и иду вперед
как будто ощупью, лишу сначала вяло, неловко, скучно (как начато
в Обломове и Райеком), и мне самому бывает скучно писать, кока
вдруг не хлынет свет и не осветят дороги, куда мне птти. У меня
всегда есть един обрез и вместе главный мотив: сн-го п ведет меня
вперед — и по дороге я нечаянно захватываю, что попадется под
рухсу, то есть что близко относится к нему. Тогда а работаю живо,
бодро, рука едва успевает писать, пока опять не упрусь в стену.
Работа, между тем, идет в голове, лида не дают покоя, пристают,
позируют в сценах, я слышу отрывки их разговоров, — и мне часто
казалось, прости господи, что я это не выдумываю, а что все носится
в воздухе около меня и мне только надо смотреть и вдумываться.

Мне, например, прежде всего бросался в глаза ленивый образ
Обломова— в себе и в других — а все ярче и ярче выступал передо
мною. Конечно, я пнетииктпзпо чувствовал, что в эту фигуру вби-
раются мало-по-малу элементарные свойства русского человека,—
и пока этого инстинкта довольно было, чтобы образ был верея
характеру.

Если б типе тогда сказали все, что Добролюбов и другие и,
наконец, я сам потом нашли в нем, я бы поверил, а поверив, стал
бы умышленно усиливать ту или другую черту—и, конечно, испор-
тил бы.

Вышла бы тенденциозная фигура! Хорошо, что я не ведал, что
ТВОрЮ. 1879 ». Лучше поздно, чел и«кс»др, сшу. 36.

В «Обрыве», на моих пигмеях, в крошечном озере, отразилось
состояние брожения, борьба старого с новым.

Я следил за отражением этой борьбы на знакомом мае уголке,
на знакомых лицах.

Следил,—говорю я, — падо бы сказать: смотрел я писал, даже
не думея, что вбираю в себя впечатлительным воображением лица
и явления, окрасившиеся в краски момента, е такими выдаю их
назад, то есть кладу на бумагу. В этом весь процесс.

Я сам не могу смотреть на свои романы иначе, как в их носле-
доватедьной связи. Я жил в трех эпохах, и они оттиснулись во мне
и в моих сочинениях, в доступном мне быту, насколько у меня
хватило сид и таланта. Та„ же> стр^ 58.

Я повторяю, уж с 1849 года носил эту толпу лиц, сцен, пей-
зажей в памяти и в программе (то есть сОорыеа»), набросанной бес-
порядочно, как все эго носилось у меня в голове. 11а первом
плане являлась во весь рост Бабушка, потом Вера. Байский, посл< Мар-
финъка, Козлов с женой (университетские воспоминания тевгри-
щества), дворня, сад с обрывом. Все это теснилось в вообраягении
и требовало только сосредоточенности уединения п повоя, чтобы
отлиться в форму романа.

1879 г, ,7учме поздно, чей никогда, стр. SS.

Я не говорю о самых лицах, типах: они даются художнику даром,
почти независимо от него, растут па почве его фантазии. Труд
его —только обработка, отделка их, группировка, участие в дей-
ствии. Нельзя одолеть всего этого одним умом; приходит на помощь
независящая от автора сила—художественный инстинкт. Ум раз-
бивает, как парк пли сад. главные ланпи, положения, придумывает
необходимости, а приводит это в исполнение п помогает сказанный
инстннкт.

Разумеется, он является при любви, при жажде автора к своей
работе, то есть при известной степени нервного раздражения, назы-
ваемого на языке идеалистов — «вдохновением».

Тогда, среди намеченного умом главного хода или действия, прп
созданных фантазией лицах—под рукою, как будто сами собою,
родятся и сцены и детали, перо, кисть едва успевает писать.

Свольво же времени уходит на всю эгу, невидимую читателю
работу!

1879 г, Лучше, поздно, чел никогда, стр. $8,

Последний вопрос: зачем я не писал и не пиогу ничего другого?

На могу, не умею! То есть не могу и не умею ничего писать
иначе, как образами, картинами, и притом большими, следовательно,
писать долго, медленно и трудно.

Там оке, стр. 89.

То, что не выросло и не созрело во мне самом, чего я не видел,
не наблюдал, чем не жил, — то недоступно моему перу! У меня есть
(или была) своя нива, свой грунт, как есть своя редина, свой род-
ной воздух, друзья и недруги, свой мир наблюдений, впечатлений
и воспоминаний, — и я писал только то, что переживал, что мыс-
лил, чувствовал, что любил, что близко видел и знал,—словом,
писал и свою жизнь, а то, что к ней прирастало.

Там оке, стр. 90.

Мысленно роман дописан весь до конца: ах, если б и немыс-
лимо— и так, как он снится во мне, — боже, какое счастье.

1868 г. Письмо к М. Стасюлевичу, от 30] V. чСтасю левин w его
современники», т. IV, стр. II.

Я смелее гляжу вперед, и плодом этого — то, что все остальное,
как я уже писал, стоит готовое у меня в голове, как будто то, что
крылось так долго где-то внутри меня, вдруг высыпало, как сыпь,
наружу.

18С8 г. Письмо к 1Ц. Стасюлевичу, от 4) VI. Там же, стр. 12,
РОЛЬ ФАНТАЗИИ

Моя другая жизнь — мир фантазии.

1S68 ?. Письмо к М. Стасюлевичу, от 6)171. «Стасюлевич и eio
современники», т. IV, стр. 16.

Что за мечты лезут да лезут: фантазия—это своего рода такой
паровик, что дай бог только, чтобы котел ие лопнул... я просто
поглощен теперь вполне передо мною развившейся задачей до
самого до конца: перспектива вся открылась передо мною до самой
будущей могилы Райского. С железным крестом, 'обвитым тернием.

1868 г. Письмо к М. Стасюлевичу, от 30! V. Там оке, стр. 8.

Из меня, и на словах, н на письмах, и в поступках, бьется
только и играет, разнообразно сверкая, сила фантазии, ума, чувств,
просясь во что-нибудь, в форму: в статую, картину, драму, роман..

1868 I, Письмо к ЛЛ Стасюлевичу, от 13/VI. Там же, стр. 22.

Я будто проснулся, опять заговорила во мне прежняя произво-
дительная сила... II мне живее, чем когда-нибудь, видится вполне
оконченная моя странная, большая картина, моя...

Там оке, стр. 23.

...Мое главное свойство: впечатлительность, способность отзы-
ваться и отражать. Прибавьте, что я воспринимаю и отражаю только
то, что сильно меня затрагивает.

1877 ». Письмо к П. Балуеву. «Гончаров в неизданных письмах», стр. 45.

Голых фактов я сообщать не люблю, а стараюсь прибирать ключ
к ним, а если не нахожу, то освещаю их светом своего воображе-
ния, может быть фальшивым, и иду путем догадок, где темно.

18521. Письмо к Языковым, от 20[Х. Инет. Яитературы Акад. Наук.

Но если он поэт и художник, он воскресит в себе, то есть в во-
ображении, момент (или эпоху) пережитого пли переживаемого
чувства, уловит особенные признаки, веяния (неслышимые и нечув-
ствуемые не-поэтами, хотя иногда п чувствуемые ими бессозна-
тельно), вдумается, верно, пересоздаст испытанное, — тогда и явится
поэзия — в содержании или в форме, в самой мысли, в чувстве или
в сильном стихе, будет ли то картина, образ или мифическое излия-
ние. Так делали наши отцы и учителя.

' 1887 i. Письмо к К. Р., от 26/XII. Гам оке.

ПРАВДА И ВЫМЫСЕЛ

Пе выдумка ли этот мотив, будто «высшая администрация так
щекотлива» к изображению в искусстве ее недостатков. Еет ли за
этим мотивом какого-нибудь другого, более важного и неизвестного
нам, простым людям, повода. Ибо насчет вашей комедии [«Под-
копы»], да и всякой подобной, мне представляется такая дилемма:
если ваша комедия — выдумка, неправдоподобность, то она ни в пе-
чати, ни на сцене никакого действия произвести не может: это
аксиома, повторяющаяся со всякой ложью, если бы тут скрывался
пасквиль или какая-нибудь гадкая сплетня, личность, то это, конечно,
бросилось бы всем в глаза и произвело бы скандал.

1872 «. Письмо к А. Писемскому, от 3jXll. .Новъп, 1891, AS 13—14, стр. 41.

И в «Дыме» я пробежал первые главы, лишь только дошел до
любви, мне стало частию беспокойно, частию противно. Первые же
сцены возмущают меня не тем, что русское перо враждебно отно-
сится к русским людям, беспощадно казня их за пустоту, а тем, что
это перо изменило тут автору, искусству. Оно грешит какою-то
тупою и холодною злостью, грешит неверностью, то есть отсут-
ствием дарования. Все эти фигуры до того бледны, что как будто
они выдуманы, сочинены. Ни одного живого штриха, никакой мет-
кой особенности, ничего, напоминающего физиономию, живое лицо:
просто, по трафарету написанная кучка нигилистов. $то я тоже
сказал автору.

1867 1. Письмо к А. Тройничному, от 25/ VI. Инет. Литературы Акал. Наук.

Вы конечно читали Степной король Лир. Как живо рассказано,
прелесть. Этот рассказ я отношу к Запискам охотника, в которых
Тургенев]—настоящий художник, творец, потому что он знает эту
жизнь, видел ее сам, лшл ею — и пишет с натуры, тогда как в по-
вестях своих он уже не творит, а сочиняет. Э*и две головки доче-
рей Лира, не правда ли, живые, бежавшие из грезовских рамок!
И очерчены так легко, почти без красок, будто карандашом: между
тем они перед глазами. Да, Тургенев] —трубадур (пожалуй, пер-
вый), странствующий с ружьем и лирой по селам, полям, поющий
природу сельскую, любовь — в песнях, и отражающий видимую ему
жизнь — в легендах, балладах, но не в эпосе.

1870 ?. Писъно к С, Толстой, ст 11 ^XI. «Гончаров и Тургенев», стр, 89.

А у него [Тургенева] ничего большого не было и быть не
могло. Он весь рассыпался на жанр. Таков род его таланта. Од-
нажды он сам грустно сознался в этом мне и Писемскому: «У мепя
нет того, что у вас есть обоих: типов, характеров, то есть плоти
и крови». И в самом деле, у него кисти нет, везде карандаш,
силуэты, очерки, все верные, прелестные! И чем ближе к сельской
природе средней полосы России, чем ближе к крестьянскому, мелко-
помещичьему быту, тем эти очерки живее, яснее, теплее! Тут он
необычайный художник, потому что рисует с натуры свое, знаемое
ему и им любимое! Везде, в другом месте, он не создает, а сочиняет,
и притом как будто пересочиняет слышанное (что и действительно
5ыло так, как увидим ниже), и все его герои и героини так назы-
ваемых больших его повестей, если (как, например, Феничка в От-
цах и детях) не взяты из сельской среды, все бледны, как будю не
кончены, не полны, не созданы им, а отражены на его полотно
из какого-то постороннего зеркала!

1875—1878 п. Необыкновенная история, стр. 18.

ОБРАЗ И ТЕНДЕНЦИЯ

И всякий из нас, насколько есть таланта, стремится к верному
и, по возможности, полному изображению жизни. Талант имеет то
драгоценное свойство, что он не может лгать, искажать истину;
художник перестает быть художником, как скоро он станет защи-
щать софизм, а еще менее, если он вздумает изображать сознательно
ложь. Перестает он также быть художником и в таком случае, если
удалится от образа и станет на почву мыслителя, умника, или мора-
листа и проповедника. Его дело изображать а изображать.

1870—1872 п. Намерения, задачи и идеи романа аОбрывх.
«Русск. Обозрение», 1895, 1, стр. 10.

В последнем свидании со Штольцем только вырывается у Обло-
мова несколько сознательных слов, — и напрасно я вставил их.
Я поместил их в конце, когда один приятель, гонявшийся всегда
в произведениях искусства за сознательною мыслью, но мало
вообще доступный непосредственному действию образа, заметил
мне: «Что же он, ужели не отзовется на призыв Штольца?».

Я и вставил несколько слов, из которых выглядывает сознание
и самого Обломова.

И образ его немного, так сказать, тронулся от этого, немного
потерял целости характера: в портрете оказалось пятно. Но это,
к счастью, в самом конце. Не надо было трогать вовсе. Недаром
Белинский, в своей рецензии об «Обыкновенной истории», упрек-
нул меня -за то, что я там стал на «почву сознательной мысли!»
Образы — так образы: ими и надо говорить.

Штольц, уходя в последний раз, в слезах говорит: «Прощай,
старая Обломовка.: ты отжила свой век!»

И того бы не нужно было говорить. Обломов сам достаточно
объясняет себя, прося Штольца уйти, не трогать его, говоря, что он
прирос одною больною половиною к старому, — отдери — будет смерть.

1879 ». Лучше поздно, чем никогда, стр. Ь7.

Наконец, последнее замечание о Чацком. Делают упрек Грибое-
дову в том, что будто Чацкий не облечен так художественно, как
другие лица комедии, в плоть и кровь, что в нем мало жизненности.
Иные даже говорят, что это не живой человек, а абстракт, идея,
ходячая мораль комедии, а не такое полное и законченное созда-
ние, как, например, фигура Онегина и других выхваченных из
жизни типов.
Это несправедливо. Ставить рядом с Онегиным Чацкого нельзя:
строгая объективность драматической формы не допускает той ши-
роты и полноты кисти, как эпическая. Если другие лица комедии
являются строже и резче очерченными, то этим они обязаны пош-
лости и мелочи своих натур, легко исчерпываемых художником в лег-
ких очерках. Тогда как в личности Чацкого, богатой и разносто-
ронней, могла быть в комедии рельефно взята одна господствующая
сторона, — а Грибоедов успел намекнуть и па многие другие.

Лотом, если приглядеться вернее к людскпм типам в толпе, то
едва ли не чаще других встречаются эти честные, горячие, иногда
желчные личности, которые не прячутся покорно в сторону от
встречной уродливости, а смело идут навстречу ей и вступают
в борьбу, часто не равную, всегда со вредом себе и без видимой
пользы делу.

1871 *. Миллион терзаний, стр. 150.

Пет, Чацкий — по нашему мнению — из всех наиболее зшвая
личность, и как человек, и как исполнитель указанной ему Грибое-
довым роли. Но, повторяем, натура его сильнее и глубже прочих
лиц и потому не могла быть исчерпана в комедии.

Тал же, стр. 151.

Пег, это не Волоховы, а представители новой «правды», воца-
рившейся с освобождением крестьян и с другими великими рефор-
мами, внесшими новую жизнь в русское общество!

Но в жизни, рядом с правдой, к несчастью, гнездится и ложь;
и представителем этой новой лжи являются Волоховы! Ведь у меня
в книге есть фигура бледная, неясная — памек, так сказать, но" намек
як настоящее навое поколение, на лучшее его большинство: это
Тушин или 1ушины, начиная с вершин русской лестницы и до низу!

1879 ь. Лучше поздно,чем никогда, стр, 65.

Оя предупредил слушателей, что роман избран им только как
рамка, «как наиболее удобная форма для проведения и развития
его тезисов, чтобы и читателю удобнее и охотное было познако-
миться с МИМПо.

Дозволяю себе не согласиться с этим объяснением вполне, хотя
в исврекности его не сомневаюсь. Независимо от тезисов, автор, с ис-
кусством и с любовью, раскидывает художественные сети и уловляет
читателя группировкой лиц, обилием тонких сцен, грациозных пей-
зажей. Очевидно, что он двоится на мыслителя и художника и увле-
кается и поглощается сам, не столько постановкою, и разработкою
«тезисов», или, пожалуй, столько же, сколько и художественной
формой.

1877 г. Письмо к- И. Валуеву. «Гончаров в неизданных письмах», стр. 12.
ИСКРЕННОСТЬ В ИСКУССТВЕ

Искренних поэтов, кажется, и много, но у большей части из
них эта искренность не искренняя, они художественно, иногда очень
сильно (например, Пушкин, Лермонтов и некоторые другие) под-
делываются под искренность, но под нею иногда таится равнодушие.
Например, Тургенев был самый равнодушный ко всем и ко всему
в душе человек, но только наблюдательный художник, умевший на-
ходить искры поэзии во всем, особенно в природе.

.. .Только Пушкину, Лермонтову удавалось будить в себе чув-
ство и то не всегда, а из новых искреннее всего нахожу Фета,
Полонского, графа Кутузова и еще немногих...

1887 t. Пипмо к К. Р., out 1;IV. Цист. .i-umepantypu. Акад. Наук.

Есть еще у нас (да п везде, кажется, во всех литературах) целая
фаланга стихотворцев, борзых, юрких, самоуверенных, иногда
прекрасно владеющих обработанным, красивым стихом и пишу-
щих обо всем, о чем угодно, что потребуется, что им закажут.
Это разные Вайнберги, Фруги, Надсоны, Минские, Мережковские
и прочие.

.. .Эти поэты пишут стихи обо всем, но пишут равнодушно, хотя
часто и с блеском, следовательно неискренно.

1885 г. Там же.

Обращаюсь к Озимям («Озими» Полонского]. Вы, конечно, знаете,
что вы поэт и мыслитель, что известно всем —• но не все знают,
или не все признают (еще третье) в наше время еще капитальное,
драгоценное качество ваших произведений (в старину сказал бы
«вашей музы»). Это вашу искренность, теплое, душевное отноше-
ние к каждой вашей строке, стиху, звуку. Даже ваши идеи, мысли,
думы кажутся плодами не столько ума, сколько чувства, у которого,
то есть у чувства и души, ум ваш просит позволения высказываться.
Вот это присутствие души повсюду и дорого у вас.

В поэтичности и мыслительности вы имеете соперников,—
в последнем, в искренности, в благородстве и прямоте чувств
и убеждений — очень немногих. Припомнишь Тютчева, графа А. Тол-
стого— и задумаешься.

Новое время мало дорожит этим качеством, без которого всякий
поэт не полон (как ни будь талантлив), а лирический просто не-
возможен. У многих оно кроется за объективностью формы, другие,
стыдясь, подавляют его или силой фантазии, или остроумием. Но
подделаться под него, как делают некоторые, невозможно, когда его
нет. Никакой ум, никакая ирония не помогут. Точно так же и отде-
латься от него трудно, когда оно есть, да и не нужно. В вашей
книге, или во всех книгах, и прежних и новых, — все та же чест-
ность, те же искренние радости и скорби, то же неподдельное на-
годование к тому, против чего вы восстаете. Нет никакой лжи
в поэтическом и вместе природном говоре души.

Каким вас знают и любят в натуре, таковы вы и в книгах
ваших.

А этим весьма немногие могут похвалиться.

1876 ». Письмо к Я. Полонскому, от 261111. «Гончаров и Тургенев», стр. 83.

Эти очерки взяты из вашей собственной личной жизни, взяты
прямо, непосредственно. Не через мрачный мистицизм Байрона, не
через восторженный пафос Шиллера, словом, не через 4j жио очки,
а собственным, умным, наблюдательным и поэтичным оком взглянули
вы на вашу жизнь, вашу среду и всю обстановку, словом, вы писали
с натуры, — и потому очерки вышли живые, верны, колоритны,
словом, жизненны, полные искренности, то есть художественной
правды.

1885 г. Письмо к JT. Р., от 6jllL Пнет. Литературы Акад. Неук.

ХАРАКТЕР

Мужскими характерами, к сожалению, я менее удовлетворен, не-
жели женскими. Так они однообразны, вылиты почти в одну форму:
особенно главные лица. Как портреты они не довольно портретны,
индивидуальны, как типы они не обобщены с подобными им экзем-
плярами какими-нибудь характерными, родовыми чертами. Соболин,
барон Рингшталь, дядя Лорина — все трое — почти одно и то же.
ВСе трое вместе — онп, по тождественности, могли бы составить
или один портрет, илп один тип. .., если над ними много порабо-
тать. Все трое — умны, благородны, тверды характером и прави-
лами, думают, чувствуют и говорят одинаково и т. д. Словом, взяты
в них одни только положительные стороны (мудрость, прямодушие...),
ничем не разбавленные и не оттененные, чего в природе не бы-
вает,— и из них вышли не живые личности, а абстрактные идеи,
выразители «тезисов» автора. Молодой Лорин и молодой Бельский —
тоже одинаковы и нередко автоматичны: они слишком подчинены
условному, корпоративному ритуалу, — образу мыслей, действий, до
тона п манер включительно, так что личная, индивидуальная физио-
номия каждого почти исчезает.

1877 г. Письмо к П. Валуеву. «Гончаров в неизданных письмах», стр. 34.

Обращаюсь к «Обрыву». Там на первом плане — Райскпй и Ба-
бушка, потом Вера, Волохов, Марфинька и Викентьев, далее учитель
Козлов с женою, большая дворня и, наконец, Тушин.

Что же представляет эта группа? Ужели ничего больше, кроме
портретов, индивидуальных характеров, мало связанных с общей
жизнью известного момента?

1ак иные и смотрели. Некоторые упрекали меня, зачем я так
пложу и растягиваю те или другие сцены? зачем обременяю их
подробностями? довольно бы-де одним намеком, несколькими сло-
вами, маленькой сценой выразить мысль...

Но я выражал прежде всего не мысль, а то лицо, тот образ, то
действие, которое видел в фантазии. Поступи я по совету згой
критики, у меня не вышло бы ни одной живой и полной фигуры,
законченного портрета, а вышли бы сухпе рисупки, силуэты, эскизы
карандаша. Зачем же мне карандаш, если, как говорят, у меня
есть кисть?

1879 t. поодни, чем никуда, етр. 51.

Меня упрекали за это лицо ГШгольц в «Обломове»] — и с одной
стороны справедливо. Он слаб, бледен — пз него слишком голо
выглядывает идея. Зто я сам сознаю. Но меня упрекали, зачем
я ввел его в роман? Отчего немца, а не русского, поставил я в про-
тивоположность Обломову?

Я мог бы ответить на это, что, изображая лень и апатию то
всей ее широте и закоренелости, как стихийную русскую черту,
и только одно это, я, выставив рядом русского же, как" образец энер-
гии, знания, труда, вообще всякой силы, впал бы в некоторое проти-
воречие с сам им собою, то есть с своей задачей — изображать застой,
соя, неподвижность. Я разбивал бы целость одной, избранной мною
для романа стороны русского характера.

Там же, стр. 49.

Гамлет — не типичная роль: ее никто не сыграет, и не было
никогда актера, который бы сыграл ее.

К. Р. «Приложения» к «Трагедии о Гамлете» В. Шекспира,
JL, 1901, т. И, стр. 211.

Ree те психологпческпе движения, какие играют в душе Гамлета,
не могут наслаиваться, как обычные проявления характеров, в обыч-
ной среде жизни и образовать вседневное, повторяющееся на глазах
всякою явление или тип. Какой Гам лот знает, как он поступит и как
надо поступить в той или другой схватке здравой и честной логики?
Кому и как нанесет он удар в этой еще мало освещенной толпе
лиц и дел? На одних не поднимается рука, другие ускользают. Там
он ослеплен обманом или сомнением, и он идет часто наудачу,
а когда осветилось все перед ним, он изнемог и лад первый. Свой-
ство Гамлета — это неуловимые в обыкновенном, нормальном состоя-
нии души явления. Их нет иногда в состоянии покоя, они родится
от прикосновения бури, под ударами, в борьбе.

Тлм же. •

Если это действительно восторженная, то такой женщины пи
описывать, ни драматизировать нельзя: ее надо спеть и сыграть
теми звуками, какие только есть у вас. и ни у кого более. Я ра-
зумею восторженную, как. Henriette в «Andre» у Ж- Занд. Ео такпе
женщины чисты, они едва касаются земли, любят не мужчину,
а идеал, призрак, а ваша убегает за любовником в Веиецию...

1859 к Письмо к II. Тургеневу, ст 28[1П. «Гончаров и Тургенев», стр. 52.

тип

Прежде всего надо вспомнить и уяснить себе следующее поло-
жение искусства: если образы типичны, они непременно отражают
на себе—крупнее или мельче — и эпоху, в которой живут, оттого
они и типичны. То есть на них отразятся, как в зеркале, и явле-
ния общественной жизни, и нравы, и быт. А если художник сам
глубок, то в чих проявляется и психологическая сторона. На глу-
бину я пе претендую, поспешаю заметить: и современная критика
уже замечала печатне, что я не глубок.

Я сам и среда, в которой я родился, воспитывался, жил, — все
Это, помимо моего сознания, само собою отразилось силою рефлексии
у меня в воображении, как отражается в зеркале пейзаж из окна,
как отражается иногда в небольшом пруде громадная обстановка:
и опрокинутое над прудом небо с узором облаков, и деревья, и гора
с какими-нибудь зданиями, и люди, и животные, и суета, и непо-
движность— все в миниатюрных подобиях.

Так и надо мною, и зад моими романами совершался этот про-
стой физический закон — почти незаметным для меня самого путем.

Когда я писал «Обыкновенную историю», я, конечно, имел в виду
и себя, и многих подобных мне, учившихся дома или в университете,
живших по затишьям, под крылом добрых матерей, и потом отры-
вавшихся от неги, от домашнего очага, со слезами, с проводами
(как в первых главах «Обыкновенной истории»), и являвшихся на
главную арепу деятельности, в Петербург.

И здесь—в встрече мягкого, избалованного ленью и барством,
мечтателя-племянника с практическом дядей — выразился намек на
мотив, который едва только начал разыгрываться в самом бойком
центре — в Петербурге. Мотив этот — слабое мерцание сознания
необходимости труда, настоящего, нерутинного, и живого дела,
в борьбе с всероссийским застоем.

Это отразилось в моем маленьком зеркале в среднем чиновничьем
кругу. Без сомнения то же — в таком же духе, тоне и характере,
только в других размерах, разыгрывалось и в других, и высших,
и впзшпх, сферах русской жизни.

~'18/ 9 г. Jyiuie поздно, чем никогда, стр. 39

Ваш священгткухаръ очерчен так резко и зло, что впадает как
будто в шарж, кажется неправдоподобен, хотя, может быть, такие
и есть (я никого почти из них не знаю). Вы сами говорите, что
«зарождается такей тип»: простите, если я позволю заметить здесь
противоречие, если зарождается, то еще это" не тип. Вам лучше
меня известно, что тип слагается из долгих и многих повторений
пли наслоений, явлений и лип, где подобия тех и других учащаются
в течение времени и наконец устанавливаются, застывают и делаются
знакомыми наблюдателю. 1ворчество (я разумею творчество объек-
тивного художника, как вы, например) может являться только тогда,
по моему мнению, когда жизнь установится, с новою, нарождающеюся
жпзнию оно не ладит: для нее нужны другого рода таланты, напри-
мер Щедрина. Вы — священника изображали уже не sine ira:*
здесь художник уступил место публицисту.

18741. Письмо к Ф. Достоевскому, от 11(11. Из архива Достоевского, стр. 17.

Должно быть, я не совсем ясно выразился в письме моем, что
вызвал вас, многоуважаемый Федор Михайлович, на серьезное возра-
жение по поводу типа попа. Я никак не хотел сказать, что я не
видал этого типа и потому он не существует, или неверно написан
у вас. Я не видал и ие знаю — единственно потому, что нигде не
бываю, никого не вижу и вообще с современными типами рус-
ского общества вовсе не знаком.

Я полагал, что его могут принять за шарж потому единственно,
что он один зараз носит на себе все рубцы, которые нахлестал ни-
гилизм, с одной стороны (он и курит непомерно, и чертей призы-
вает, и хвалит гражданский брак), он же, с другой стороны,— и франт,
весь в брелоках, цепочках, опрыскан духами и напоминает фран-
цузского] модного аббата бурбоновских времен.

Вы говорите, что он не шарж и не выдумка, а снят вами с дей-
ствительности, как фотография. Может быть, в этом именно и за-
ключается причина, что из него не вышло (на мои, впрочем, глаза)
типа. Вы знаете, как большею частию в действительности надо бы-
вает художественной правды, и как (это вам лучше других известно)
значение творчества именно тем и выражается, что ему приходится
выделять из натуры те или другие черты и признаки, чтобы созда-
вать правдоподобие, то есть добиваться своей художественной истины.

Вы говорите, что тип этот, может быть, и существовал, да мы
его не замечали. А если мы, скажу на это, то есть все, не заме-
чали, то он и не тип. Тип, я разумею, с той поры и становится
типом, когда он повторился много раз или много раз был замечен,
пригляделся и стал всем знаком. В этом смысле можно про него
сказать то же самое, что про звук. Звук тогда только становится
Звуком, когда звучит кому-нибудь, то есть когда есть ухо, которое
его слышит, а дотоле он только сотрясение или колебание воздуха.

Оставляю эту метафизику и скажу, что я собственно разумел его,
то есть попа, типом от нигилизма, следовательно и недавним, не-
успевшим наслоиться, так как нигилизм —явление тоже весьма не-
старое, начинающееся уже и разлагаться.

Под типом я разумею нечто очень коренное — долго и на долго
устанавливающееся и образующее иногда ряд поколений. Например,

Перевод: без гнева.
Островский изобразил вео типы купцов-самодуров и вообще само
дурпких старых людей, чиновников, иногда бар, барынь — и также
типы молодых кутил. Но и эти молодые типы уже не молоды, они
давно наплодились в русской жизни,—и Островский взял их,—
а других, новейших, которые уже народились, не пишет, потому
именно, мне кажется, что они еще не типы, а молодые месяцы, из
которых неизвестно что будет, во что они преобразятся и в какпх
чертах застыпут на более или менее продолжительное время, чтобы
художник мог относиться к ним как к определенным и ясным,
следовательно и доступным творчеству образам.

II я знал попа, если не атеиста, какого вы знали, то уже вовсе
но православного, но он не только не составлял типа, но ни елика
подобия не имел, а был каким-то Хлестаковым, которому из тщесла-
вия хотелось вертеться между умпыми людьми. И это очень давно,
когда еще едва прорезывался нигилизм.

1874 ?. Письмо к Ф. Достоевскому^ от 14/Н.
Из архива Достоевского, стр. 19.

К этому загадочному, пока еще не разъясненному, но любопыт-
ному явлению в области творчества можно отнести и духовное,
наследственное сродство, какое замечает ся между творческими типами
художников, начиная с гомеровских, эзоповских, потом сервантесов-
ского героя, шекспировских, мольеровских, тегевских и проч., и проч.,
до типов Пушкина, Грибоедова и Гоголя включительно.

Этот мпр творческих типов имеет как будто свою особую жизнь,
свсю историю, свою географию и этнографию, и когда-нибудь,
вероятно, сделается предметом любопытных историко-философских
критических исследований. Доп Кихот, Лир, Гамлет, леди Макбет,
Фальстаф, Дон .Жуан, Тартюф и другие уже породили, в созданиях
позднейших талантов, целые родственные поколения подобий, раз-
дробившихся на множество брызг или капель. И в новое врем я обна-
ружится, например, что множество современных типов, вроде Чичикова,
Хлестакова, Собякевича, Ноздрева и т. д., окажутся разнород-
ностями разветвившегося генеалогического дерева Митрофанов,
Скотининых и. в свою очередь, расплодятся на множество других
п т. д. II мало ли что открылось бы в этих богатых и не тронутых
рудниках;

1379 t. Лучше поз дм, чел никогда, стр. 78.

Может быть п оттого, между прочим, мои лида не кажутся другим
такими, какими я разумел их, что все эти портреты, типы слишком
местные, вышедшие из небольшого приволжского угла, и потому ье
всем, живущим на разбросанных пространствах России, близко изве-
стны, и, на.кояец, разве и потому еще, что в них сквозит много близкого
и родного автору, и заметно пробивается кровная его любовь к ним.

Да, может быть, и так: действительно много личвого, интимного,
то есть своего, и себя самого, вложено автором туда!
Недаром в одной, писанной за границею, на французском языке,
исгории новой русской литературы сказано (сколько я помню, не
имея книги под рукою), между прочим, обо мне, что я писал серд-
цем, а сознательный ум, идею автор приписывает другим, и ставит
это в искусстве вале обреза, живописи и прочее. Словом, автор
клонит свою критику в сторону реализма.

1S79 з. Лучше. поз дм, чел никое да, етр. 79.

Надо сказать, что у нас, в литературе (да, я думаю, и везде), осо-
бенно два главные образа женщин постоянно являются в произведе-
ниях слова параллельно, как две противоположности: характер поло-
жительный— пушкинская Ольга, и идеальный — его же Татьяна.
Один — безусловное пассивное выражение эпохи, тип, отливающийся,
как воск, в готовую, господствующую форму. Другой — с инстинктами
самосознания, самобытности, самодеятельности. Оттого первый ясен,
открыт, понятен сразу (Ольга в «Онегине», Варвара в «Грозе:)). Дру-
гой, напротив, своеобразен, ищет сам своего выражения и формы,
и оттого кажется капризным, таинственным, малоуловимым. Есть
они у наших учителей и образцов, есть и у Островского в «Грозе» —
в другой сфере; они же, смею прибавить, явились п в моем «Обрыве».
Это два господствующие характера, на которые в основных чертах,
с разными оттенками, более или менее делятся все женщины.

Дело не в изобретении новых типов, — да коренных общечеловече-
ских типов и немного,—а в "¥ом, как у кого они выразились, как
связались с окружающей их жизнью, и как последняя на них от-
разилась.

Га.к асе, стр. 45.

За эти черты и другие, все в том же топе и духе, находили
портрет старухи типичным.

Но почему же он типичен и кого напоминает? Я вкжу в нем
что-то близкое п знакомое не мне одному, а всем вам.

Я писал с русской старой хорошей женщины, или с русскпх
старых женщин старого доброго времени — коллективно, не думая
ни о какой параллели, должно быть, но она инстинктивно гнезди-
лась в моем голове, и когда я уже закончил фигуру, оглядел ее, —
у меня, в конце книги, вырвались последние слова, которыми я и кон-
чил роман:

«За пим (Райским, когда он был в Италии) все стояли п горячо
звали к сЦе его три фигуры: его Вера, его Марфинска и Бабушка,
а за ними стояла и сильнее их влекла к себе еще другая исполин-
ская фигура, другдя великая бабушка — Россия!»

Бот что отразилось, или, если я слабый художник и не одолел
образа, то, по крайней мере, вот что просилось отразиться в моей
старухе, как отражается солнце в капле воды: старая, консерватив-
ная русская жизнь!

“ Ttf.n ясе* rutjh til-

Писатели «»литературе, т. I.
Все знаменитости первой величины, конечно, недаром поступили
в так называемый «храм бессмертия». У всех у них много, а у иных,
как, например, у Пушкина, гораздо более прав на долговечность,
нежели у Грибоедова. Их нельзя близко и ставить одного с другим.
Пушкин громадой, плодотворен, силен, богат. Он для русского искус-
ства то жо, что Ломоносов для русского просвещения вообще. Пушкин
занял собою вею свою эпоху, сам создал другую, породил школы
художников,—взял себе в эпохе все, кроме того, что успел взять
Грибоедов и до чего не договорился Пушкин.

Несмотря па гений Пушкина, передовые его герои, как герои
его века, уже бледнеют и уходят в прошлое. Гениальные создания
его. продолжая служить образцами и источниками искусства, сами
становятся историей. Мы изучили Онегина, его время и его среду,
взвесили, определили значение этого типа, но не находим уже живых
следов этой личности в современном веке, хотя создание этого типа
останется неизгладимым в литературе. Даже позднейшие герои
века, например, лермонтовский Печорин, представляя, как и Онегин,
свою эпоху, каменеют,, однако, в неподвижности, как статуи на мо-
гилах. Не говорим о явившихся позднее их, более или менее ярких
типах, которые при жизни авторов успели сойти в могилу, оставив
по себе некоторые права иа литературную память.

1872 «. Лиллис н mt-paanuU, сыр. Ц7.

«Горе от ума» есть и картина нравов, к галерея живых типов,
и вечно острая, жгучая сатира, и, вместе с тем, и комедия, и, ска-
жем сами за себя, больше всего комедия, какая едва ли найдется
в других литературах, если принять совокупность всех прочих выска-
занных условий. Как картина, она, без сомнения, громадна. Полотно
ее захватывает длинный период русской жизни — от Екатерины до
императора Николая. В группе двадцати лиц отразилась, как луч
света в капле воды, вся прежняя Москва, ее рисунок, тогдашний ее
дух, исторический момент и нравы. И это с такою художествен-
ною, объективною законченностью и определенностью, какая далась
у пас только Пушкину и Гоголю.

В картине, где нет ни одного бледного пятна, ни одного посторон-
него, лишнего штриха и звука, зритель и читатель чувствуют себя
п теперь, в нашу эпоху, среди живых людей. II общее, и детали,
все это не сочинено, а так целиком взято из московских гостиных
я перенесено в книгу и на сцену, со всей теплотой и со всем «осо-
бым отпечатком» Москвы—от Фамусова до мелких штрихов, до
князя Тугоуховского и до лакея Петрушки, без которых карпгна
была бы не полна.

Одпако для нас она еще не вполне законченная историческая
картина: мы не отодвинулись от эпохи на достаточное расстояние,
чтоб между ею н нашим временем легла непроходимая бездна. Ко-
лорит не сгладился совсем; век не отделился от нашего, как отрезан-
ный ломоть: мы кое-что унаследовали, хотя Фамусовы, Модчалины,
Загорецкие и проч, видоизменились так, что не влезут )же в кожу
грибоедовских типов. Резкие черты отжили конечно.

1S72 », Миллион терзаний, стр. 12.

ЯЗЫК

Языку дарована хорошая доза свободы; и этим великое дело ближе
мне к сердцу, нежели другие.

Но мы сами продолжаем относиться к своему языку небрежно:
в этом состоит громадная ваша ошибка, опасная в виду грядущих
обстоятельств... Мы сами не признаем силы и влиякпя языки,
а между том язык вслед за религией, за преданностью и доверием
к высшей власти, решительно занимает третье место, как знамя,
около которого тесно толпятся все народные силы! «Где же наша
вина? в чем я вижу бед}?» — спросите вы, графиня. — В иренебре-
жепии к нему, в равнодушии — вот где!

И именно: паш высшпй класс, а за ним, в подражание ему,
и средние классы стараются не говорить на нем даже между собою.
Это нэ ново, что я говорю, знаю, но разве легче, что старое зло
не искореняется!

1870 ». Письмо к С. Толстой, от 11/Х1. «Гожюрие и Тур\е.пееъ, стр. 90.

Я не с точки зрения шовинизма или квасного патриотизма
бсюсь за язык — и конечно буду рад через 10 тысяч лот говорить
одним языком со всеми, и если буду писать, то иметь читателями
весь земной шар.

Но все же, я думаю, все народы должны пригтикэтому общему
идеалу человеческого, конечно, здания через национальность, то есть
каждый народ должен положить в его закладку свои умственные
и нравственные силы, свой капитал. А мы кладем этс как-то вяло
и лениво, да еще упрямимся не говорить по-русски! А другие
и подавпо зе учатся нашему языку, да и не для чего: все говоря!
у нас па члжих языках...

.. .Когда-то это было признаком образования...

.. .Теперь иностранный говор уже пе служит даже признаком
образования: зачем же он? Он служит скорее какой-то бездной
между классами общества. Зачем, зачем это? сердито повторяет
Кузьма Петрович Прутков.

" х “ Там Ж&.

Язык в новом романе всего более носит на себе печать строго
классической манеры автора, о которой я сейчас говорил. Это язык,
прежде всего, безупречно-правильный, выработанный, звучный,
плавный и благородно-простой, без напыщенности и напускного
красноречия. Это его, так сказать, материальные достоинства.

Эю язык—эпоса, торжественного, величавого повествования,

и»
язык сраюрской речи, серьезного исторического увража,— это ого
характер.

Но как язык романа, обыденной, интимной жизни — он слишком
строг, серьезен и покоен. Невозмутимое спокойствие и мерный ход
и тон слова сообщают некоторую холодность повествованию
и нередко лишают его теплой, жизненной выразительности.

Некоторые описания,—а сцены особенно все, — требовали бы
болеэ того, что называется abandon —свободы, перерывов этой мирно
текущей, гармоничной речи. Следя за интересом интриги, за участью,
характерами лиц, слушая их речи, — внимание читателя ждет и жадно
просит (особенно в разговорах) тех нечаянностей, игры, капризов,
смелых и сильвых оборотов, огня, того нервного трепетанья, каким
кипит живая речь живого человека. Как бы пи ( таговосдитанны,
даже чопорны были действующие лица, но те положения, в которые
их ставит автор, вызовут их на движенье, на драматизм и на другие,
ие столь покойные, глубоко обдуманные и невозмутимо-правильные
речи.

Скажут, что это спокойствие, достоинство, гармония мысли с сло-
вом,— все эю лежит в маперах, тоне, характере, даже в темпера-
менте, то есть натуре самого автора. Пусть так, но автор здесь
постороннее лицо. Он только смотрит на лица своих героев (в фан-
тазии), слышит, что и как они говорят, и верно передает. Таковы
условия художника, на то у него наблюдательный глаз, палитра
и кис ть.

Есть все это и у автора нового романа, но нет никакой веры...
в роялизм. Между тем в пейзажах он очень реален. Там он ве ста-
рается, как в описании событий, некоторых лиц, в разговорах,
досказать свое слово, свою мысль, до последнего слога, до запятой
включительно, не оставляя ничего уму, догадке или воображению
читателя.

Автор заметит, может быть, что именно в разговорах всего удоб-
нее было развивать тмом и устами действующих лиц его тезисы,
главную цель романа, и что он не обращал внимания на реаль-
ность или естественность речей, не снимал с последних фотографий,
нс смотрел в лица- и слушал только, о чем, а не как, они гово-
рят п т. д.

Если так, то почему же не употреблено было им для этой цели
более простого и краткого приема, именно — изложить тезисы
в форме Сократовых разговоров с учениками. Там скажет свой тезис
Сократ, одни ученик возразит, другой сделает вопрос, третий отве-
тит и т. д. А читатель слышит все один голос, один ум и одну
речь — Платона.

iSff t. Письмо к II. Валуеву, «Гончаров в неизданных письмах», стр. 39.

3«есь кстати привести вышеуказанный упрек о вульгарности
и об употреблении слова скрякнули.

На этот упрек возразят (не я, а печатная критика), что и автор,
в число тезисов которою, невидимому, входило желание дать обра-
зец пзищной, выработанной, чуждой всякой вульгарности и дурного
тока разговорной речи благовоспитанною общества, не достиг
вполне своей цели, простерев это свое желание до пуризма, — от чего
и впал в некоторую чопорность, мерность й холодность, — даже
и разговорного языка, то есть впал в недостаток, противоположный
кряканью. Et ma foi * — в этом упреке будет маленькая доза правды,
осмелюсь я прибавить от себя.

Злой фельетонист не упустит случая едко заметить при этом:
«Пусть бы одно из лиц романа лучше «крякнуло» раза два-три
(куда бы ни шло), лишь бы в разговорах вх было больше натуры,
соответствия положе пням их, движения мысли, искр страсти — вообще
характерности, портретнссти или типичности, чем желапия соблюсти
тон и изящность речи».

Выше я забыл о письмах за границу и из-за границы: они еще
более, нежели разговоры, носят печать торжественности или еди-
ничности. В разговорах, даже и монотонных, быстрый обмен мыс-
лей, возражения, вопросы, спор поневоле дают разнообразие
и живость, где мелькают выражения а лида, и искры чувства,
и мимика перед глазами слушателя. Письма, напротив, схожи, как
капли воды. Слышишь один голос автора, его тонкое, умное, изящ-
ное слово, плавное, как рока, течение мысли, приправленное блест-
ками остроумия, знаний, наблюдений, одинаково присвоенных веем
лидам обоего пола я всех возрастов, исключал одно прелестное
прощальное, коротенькое, вызывающее слезы, письмо графини.

1877 I. Письмо к П. Валуеву. «Гончаров в неизданп-ях икселии», стр. 42.

Соль, эпиграмма, сатира, этот разговорный стих, кажется
никогда не умрут, как и сам, рассыпанный в них острый и едкий
живой русский "ум, который Грибоедов заключил, как волшебник
духа какого-нибудь, в свой замок, и он рассыпается там злобным
смехом. Нельзя представить себе, чтобы могла явиться когда-нибудь
другая, более естественная, простая, более взятая яз жизни речь.
Проза и стих слились здесь во что-то пораздольнее, затем, кажется,
чтобы их легче было удержать в памяти и пустить опять в оборот
весь собранный азтором ум, юмор, шутку и злость русского ума
и языка. Этет язык так же дался автору, как далась группа этих
лид, как дался главный смысл комедии, как далось все вместе, будто
вылилось разом, и все образовало необыкновенную комедию —
и в тесном смысле кан сценическую пьесу, и в обширном как коме-
дию жизни. Другим ничем, как комедией, она и не могла бы быть.

...В таких высоких литературных произведениях, как «Горе от ума»,
как «Борис Годунов» Пушкина, и некоторых других, исполнение
должно быть не только сценическое, но наиболее литературное, как
исполнение отличным оркестром образцовой музыки, где безоши-
бочно должна быть сыграна каждая музыкальная фраза и в пей
каждая нота. Автор, как музыкант, обязан доиграться, то есть доду-
мяться до того звука голоса и до той интонации, какими должен
быть произнесен каждый стих: это значит додуматься до тонкого
критического понимания всей поэзии пушкинского языка. У Пуш-
кина, например, в «Борисе Годунове», где нет почти действия, или,
до крайней мере, единства, где действие распадается на отдельные,
несвязные друг с другом сцены, иное исполнение, как строго
и художественно-литературное, и невозможно. В ней всякое прочее
действие, всякая сценичность, мимика, должны служить только лег-
кой приправой литературного исполнения, действия в слове.

1872 г. Миллион терзаний, стр. 123, 152.

На сцене появляются еще Шекспир и новые исторические драмы,
как «Смерть Иоанна Грозного», «Василиса Мелентьева», «Шуйский»
и др., требующие того самого уменья читать, о котором мы гово-
рим. Но ведь, кроме этих драм, есть на сцене другие произведения
нового времени, писанные прозой, и проза эта почти так же, как
пушкинские а грибоедовские стихи, имеет свое типичное достоин-
ство и требует такого же ясного и отчетливого исполнения, как
и чтение стихов. Каждая фраза Гоголя так же типична и так же
заключает в себе свою особую комедию, независимо от общей
фабулы, как и каждый грибоедовский стих. И исполнение, то есть
сценическое произношение этих фраз, и может выразить то зна-
чение, какое дал им автор. Многие пьесы Островского тоже в зна-
* чительной степени имеют эту типичную сторону языка, и часто
фразы из его комедий слышатся в разговорной речи, в разных
применениях к жизни.

Тая оке, стр. 157.

ЖАНРЫ

В эпос вторгается иногда сильно драма, или лирический порыв
нарушает нередко спокойный ход повествования. Лирические излия-
ния тоже не чужды драматизма.

1888 «. Письма к К. В.,»тЗ]Х. Инет. Литературы Акад. Наук.

О РОМАНЕ

Всякий критический этюд, статья, ученое или литературное пре-
ние— всегда непременно и неизбежно, по существу характера сво-
его, есть лекция, так же, как и роман, с внутренним, осмысленным
содержанием, всегда есть урок вообще, ваш роман—особенно.

1877 t. Письмо к И. Валуеву. <Гончаров в неизданных письмах», стр. 11.

Европейские литературы вышли из детства, — и теперь ни на кого
не подействует не только какая-нибудь идиллия, сонет, гимн, кар-
тинка или лирическое излияние чувства в стихах, но даже и басни
мало, чтобы дать урок читателю. Это все уходит в роман, в рамки
которого укладываются большие эпизоды жизни, иногда делая жизнь,
в которой, как в большой картине, всякий читатель найдет что-
нибудь близкое и знакомое ему.

Поэтому роман и стал почти единственной формой беллетри-
стики, куда не только укладываются произведения творческого искус-
ства, как, например, Валътер Скотта, Диккенса, Текэрея, Пушкина
и Гоголя, но и не-художники избирают эту форму, доступную массе,
публике, чтобы провести удобнее в большинство читателей разные
вопросы дня или свои любимые задачи: политические, социальные,
экономические; даже рабочий вопрос, и тот нашел место в романе
Шпильгагена: «Один в поле не воин».

Но я не буду говорить об этих последних писателях: это
не художники, и романы их без поэзии — не произведения искус-
ства, а памфлеты, фельетоны или журнальные статьи, изображающие
злобу дня.

1870—1872 и. Намерения, задачи и идеи романа «.Обрыв».
«Русск. Обозрением, 1895, 1, стр. 9.

Прибавлю только, что если потрудятся вникнуть в смысл моих
романов и найдут хотя малую долю того значения, которое я сам
в них вижу, то и полагаю, не понадобится быть самому автором,
чтобы рассудить и решить о том невидимом, но громадном труде,
какого требует построение делого здания романа! Одной архитек-
тоники, то есть постройки здания, довольно, чтобы поглотить всю
умственную деятельность автора: соображать, обдумывать участие
лид в главной задаче, отношение их друг к другу, постановку и ход
событий, роль лид, с неусыпным контролем и критикой относи-
тельно верности или неверности, недостатков, излишества и г. д.
Словом — c’est une шег a boire! *

1879 ». Лучше поздно, чем никогда, стр. 88.

Белинский сказал мне однажды, как упомянуто выше: «Что дру-
гому стало бы на десять повестей, у него укладывается в одном
романе!»

Это сказал он про самую краткую из моих книг—«Обыкновен-
ную историю»!

Что сказал бы он об «Обломове», об «Обрыве», куда уложилась
и вся моя, так сказать, собственная и много других жизней?

Там же, стр. 89.

КОМЕДИЯ

Давно привыкли говорить, что нет движения, то есть нет дей-
ствия в пьесе. Как нет движения? Есть — живое, непрерывное,
от первого появления Чацкого на сцене до последнего его слева:
«Карету мне, карету!»

♦ Перевод в данном случае-, это целое море, которое надо выпить.
Эго тонкая, умная, изящная и страстная комедия, в тесном тех-
ническом смысле, — верная в мелких психологических деталях.—
но для зрителя почти неуловимая, потому что опа замаскирована
типичными лицами героев, гениальной рисовкой, колоритом места,
эпохи, прелестью языка, всеми поэтическими силами, так обильно
разлитыми в пьесе. Действие, го есть собственно интрига в ней,
яеред этими капитальными сторонами кажется бледным, лишним,
почти ненужным.

1872 I, Миллион терзаний, стр. 124.

Не плодить стихов без творчества, к чему так склонна ранняя
молодость.

1887 ч. Цись.м к Я. Р., от 261X11. Инет. .Литературы Ахад, Неук.

К утешению поэтов должно заметить, что часто в одной уже
форме стиха, независимо от глубин содержания, есть такая прелесть
поэзии, которая нередко важнее самой идеи.

1SS7 ». Письмо к К. Р., от IfIV. Тал оке.

ТАЛАНТ И ТРУД

Обращаюсь к влечению выряжаться, писать, как к признаку
таланта. Я с 14—15-летнего возраста, не подозревая в себе ника-
кого таланта, читал все, что попадалось под руку, и писал сам
непрестанно. Ни игры, нп потом, в студенчестве и позднее,
ни служба, ни приятельские кружки и беседы не могли отвлекать
меня от книг. Романы, путешествия, исторические сочинения, осо-
бенно романы, иногда старые, глупые (Рэдклиф, Коттснь и др.),—
все поглощалось мною с невероятной быстротой и жадностью. Потом
я стал переводить массу — из Гете... из Шиллера, Винкельмана
и др. И все рто без всякой практической цели, а просто из вле-
чения писать, учиться, заниматься, в смутной надежде, что выйдет
что-нибудь. Кипами исписанной бумаги я топил потом печки. Все
это чтение и писание выработало мне, однако, перо и сообщило
бессознательные писательские приемы и практику. Чтение было
моей школой, литературные кружкп того времени сообщили мве
практику, то есть я присматривался к взглядам, направлениям и т. д.
Тут я только, а не в одиночном чтении п не на студенческой
скамье, увидел, не без грусти, какое беспредельное и глубокое
море — литература, со страхом понял, что литератору, если он пре-
тендует не на дилетантизм в ней. а па серьезное значение, надо
положить в это дело чуть ли пе всего себя и не всю жизнь!

1884 I. Письма к К. Р„ январь. Там асе.

Изучение древних классиков — есть ио что иное, как подготовка
к самостоятельному творчеству. \

1886 «. Писъ.че к К. Р., от 13—15/Х. Там оке,
Писать — это призвание, — оно обращается в страсть. И у меня
была эта страсть почти с детства, еще в школе! Писал к ученикам,
из одной комнаты в другую — ко всем.

1875—1878 «. Необыкновенная история, стр. 132.

Я откровенно люблю литературу, и если бывал чем счастлив
в жизни, так это своим призванием...

.. .Ведь не десять тысяч (на них мне мало надежды осталось)
манят меня к труду, а стыдно признаться, я прошу, жду, надеюсь
нескольких дней или «снов поэзии святой», надежда, «обличая слезами
над вымыслом»... А, может быть, ничего и не выйдет; с печалью
думаю и о том: ведь только одно это и осталось, еслп только
осталось. Как же не печалиться.

1859 t. Яисъ.ио к И. Тургеневу, от 28/III. «Гончаров и Тургенев», стр. 32.

Но более всего любил я перо. Писать было моей страстью.
Но я служил по необходимости (да еще потом цензором, господи
прдсти!), ездил вокруг светаи, кроме пера, должен был заботиться
о добывании содержания!

1875—1878 и. Необыкновенная история, стр. 125.

G пером в руках я тверд на почве логики, ибо пишу только
тогда, когда прав, а когда я бываю неправ — я молчу.

При этом, еидя за пером, я покоряю себе нервы, а соря на сло-
вах.я покоряюсь и теряю самообладание.

1876 ». Письмо к С. Толстой. «Вестник Европы», 1895, № 2.

То же упорство, какое лежит у меня в характере, переносится
и в мою литературную деятельность...

1859t. Письмо к И. Тургеневу, от 28)111. «Гончаров и Тургенев», стр. 32.

У меня есть упорство, потому что я обречен труду давно, я
моложе вас тронут был жизнью и оттого затрагиваю ее глубже,
оттого служу искусству, как запряженный вол, а вы хотите добывать
призы, как на course ап clocher. *

Там же, стр, 30,

Не знаю, вполне ли вы сознаете сами, какую хорошую книгу
вы дали русскому обществу. Не обижайтесь, пожалуйста, за это
сомнение в вашей сознательности насчет себя. С авторами это частот
бывает, то есть что, будучи иногда тонкими и верными критиками
чтжих трудов, они не знают, что думать о себе. Это я говорю про
даровитых людей: бездарные скромностью и сомнениями насчет себя
не страдают и почти всегда довольны собой, — и это собственное,
довольство и есть некоторое вознаграждение за бездарность.

1876 ». Письмо к Я. Полонскому, от 26)111. Там же, стр, 82,

* Перевод: ка скачках.
Житейские бури надо видеть близко, иногда перетерпеть, чтобы
«илы таланта развернулись вполне, чтобы талант, как алмаз, при-
обрел грань и всестороннее развитие. Иначе ему в удел достанется
только лира «для звуков сладких и молитв», а этому теперь «наше
ветреное племя» мало сочувствует.

1861 ». Письма к А. Фету. чРусск. Архив», 1900, Л5 2, стр. 83.

Таких людей, как Райский, наделенных избытком фантазии,—
много. Художники почти все такие, с тою разницей, что они,
трудом и муками, готовились к своему делу, — и у них фантазия
ушла в творческие произведения, а у Райского тратилась на пустяки:
частью на любовь, на собственные романы его жизни, часто на
намерения и попытки рисовать, сочинять музыку, заниматься литера-
турой, — но небрежное воспитание и отсутствие нужды и необходимо-
оти труда помешали ему овладеть техникой того или другого искусства
или серьезно приготовиться к литературе, что даром не дается.

Таких яеудаомков-артистов была бездна, особенно в прежнее время,
когда верили в талант без труда и хотели отделываться от последнего,
увлекаясь только успехами и наслаждениями искусства. Но серьезное
искусство, как и всякое серьезное дело, требует всей жизни.

В противоположность таким дилетантам-артистам, у меня в пер-
вой части является силуэт художника-аскета, Кириллова, который
хотел уйти от жизни и впал в другую крайность, отдался монаше-
ству, ушел в артистическую келью и проповедывал сухое и строгое
поклонение искусству — словом, культ. Такие художники улетают на
высоты, на небо, Забывая землю и людей, а земля и люди забывают
их. Таких художников нет теперь. Таков отчасти был наш знаме-
нитый Иванов, который истощился в бесплодных усилиях нарисовать
то, чего нельзя нарисовать, — встречу мира языческого с миром
христианским, и который нарисовал так мало. Он удалился от пря-
мой цели пластического искусства—изображать и впал в догматизм.

1870—1872 «». Намерения, задачи и идеи романа «Обрыв».
, «Русс». Обозрение», 1895, 1, стр. 13.

Райский талантлив, но приготовительная школа для таланта
трудная, требующая всего человека, и для него, выросшего еще
в период обломовского сна, неодолима, — да и некогда ему было:
новая эпоха застала его уже взрослым. Он бросается к живопжси,
от живописи к скульптуре, пишет роман, неприготовленный техни-
кой ни к тому, ни к другому из ЭТИХ искусств.

'.^1 1879 «. Лучше поздно, чем никогда, стр. 54.

В Райском, вместе с влиянием на него хода времени и новых
событий, я следил еще с большим интересом — любопытный психо-
логический или физиологический процесс проявления этой подвиж-
ной и впечатлительной натуры в его личной жизни. Именно то,
как сила фантазии в артистических натурах, не направленная на
насущное дело, на художественные создания, бросалась в самую
жизнь, и мелочные явления последней наряжала в свои цели и краски
производя те чудачества, странности, часто безобразия, которыми
нередко обильна бывает жизнь артистов везде.

Праздная фантазия в таких натурах чаще всего бросается в сфер г
чувств., во все виды и роды любвей, производя экзальтацию, творя идолы,
порождая из всего этого какую-то горячку или птутиху, чго-то жалкое
и сыбшноо.

Эти уиражпения в чувствах, и особенно в любви, занимали между
прочим также и значительный излюбленный уголок старой обло-
мовщины.

1879 «. Лучше лвздке, чем никтда, спер. i>7.

ПРОЦЕСС ТВОРЧЕСТВА

Литература поглощает, требует художника всего. Пишется обык-
новенно быстро, но обдумывается, обрабатывается и отделывается
медленно, оглядчиво, вдумчиво, в глубоком спокойствии. Живописец
отходит беспрестанно от своей картины то назад, то в сторону,
становится па разные пункты, йотом оставляет кисть иногда надолго,
чтобы запастись новою энергией, освежить восбт ажсние, дождаться
счастливой, творческой минуты. От этого и долго. Отделка— половина
труда, говорят, ио-моему это все, не только в искусстве, но и в сфере
мысли. Тезисов новых нет, все дело в изложении, группировке,
большей или меньшей горячности их защиты, в новом, бросаемом
на них свете, в искусном его поставлении и т. д. От поспешности
труда иногда страдают даже и те стороны, в которых автор так
силен и непобедим, например, кое-где в вескости и определитель-
ности некоторых мыслей (реизёеа), „афоризмов, особенно в начале
(об опыте и, может быть, «ще где-нибудь, или о незыблемых нача-
лах в конце). Эги мысли брошены небрежно, мимоходом, очевидно
второпях, а они по своей вескости и значению должны быть огра-
ничены и вставлены, как алмаз»

1877 ». Письмо к П. Валуеву. «.Гончаров s неизданных письмах», стр. 36.

Может быть автор вовсе не разделит моего взгляда на то, что я
разумею под словом «отделка», потому что я отношу сюда и новые
приемы искусства, и успехи, сделанные в технике в наш век, нако-
нец, отвожу много простора разумному и трезвому реализму,
то есть правде, действительности. Автор, как я припоминаю моя
беседы с ним, нё сочувствовал новому прогрессу в искусстве,
не признавал его таковым, оставаясь верным строгому, то есть ста-
рому классицизму. Это отражается и в его мапере писать. Манера
его — академичееки-классическая. Он, как он говаривал мио, сочув-
ствует и в новых классиках (у пас в Пушкине, например) только
тому, что носит характер и печать- строгого, древнего классицизма.
Так, я помню, сн не бдобрял в описаниях Пушкина, в его пейзажах
мелких, с натуры схваченных штрихов, дающих жизнь, почти дви-
жение картине. Между тем сам Пушкин (бесспорно величайший из
новейших классиков) воспринял, однако, в себя весь сок этой «новой»
силы, реализма, любя в то же время Горация, Анакреона и др.,
го есть здоровый сок, чуждаясь крайностей, всякой грубости, вульгар-
ности, цинизма или той сухости, которую выдают за реальную
правду самые новые беллетристы (крякающие) и которая ограничи-
вается голой копией с действительности, без лучей поэзии, вер-
ностью линий и автоматическим, внешним движением фигур, потому
что не умеют дать плоти, крови, красок п жизни своим созданиям.

Тог трезвый и разумный реализм, о котором я говорю, так же
древен, как сами классики. Что или кто был реальнее Гомера?
Какая правда в живописи деталей: в пирах, в битвах, в описаниях
ран, до мелочных описаний домашней жизни, утвари в Одиссее...
А Аристофан, а римские комики, а средневековые Дант, потом
Сервантес, Шекспир — до Гете п нашего Диккенса-Пушкина. У италь-
янцев лет пятьсот тому назад был уже некто вроде Гоголя: это
Бокаччио с своим Декамероном — в современной ему, конечно,
наивной форме и приемах и т. д. Все они реалисты и классики
тоже. А в живописи, например, Поль Вероиез — тоже великий
реалист, он же и классик, который могхбы подать руку современ-
ному нам реалисту Поль Делярошу, несмотря на отделяющий их
промежуток времени.

1877 Письмо к П, Валуеву, «Гончаров в неизданных письмах», стр. 37,

Техника приобретается только долговременным упражнением
и дается почти всем, но она никогда не прикроет собою и не выпол-
нит отсутствия идей, серьезного и глубокого взгляда на жизнь —
и вообще скудости содержания. А строгость взгляда, определенность
идей и разнообразие содержания — главные силы вашего произведения.

Как доказательство бессилия одной техники (без содержания)
укажу два новые романа, недавно попавшиеся мне под руку: один
посмертный — прославленного (бог знает за что!) Густава Флобера —
«Bouvard et Pecuchet», а другой — весьма читаемого во Франции,
и у нас тоже, последователя Эмиля Зола — Hyismans —«Еп menage».

Техника доведена до изумительной верности рисунка, реальной
мелочности оппсания: видишь какую-нибудь комнату, сад, дорогу, избу,
фигуру человека или животного — глазами, перед собой, слышишь,
кажется, даже интонацию голоса в разговоре, а между тем все-таки
более двадцати страниц ни той, ни другой книги прочесть нельзя!

Нет мыслп, нет цемента, никакого света и тепла! Пустота во всем
Этом—такая же, как пустота в головах автоматов!

1881 «. Тая жг, стр. 59.

Ио как трудно — не рисовать, нет, это легко, а вести рпсовку
к центру, к целп, осмысливать ее.

18С0 ». Письмо к A. Никитенко, от 20/VI. «Русск. Старина»,

1914, Jr? 2, стр. 4ДЛ
ТВОРЧЕСКИЕ ЗАМЫСЛЫ И ИХ ВЫПОЛНЕНИЕ

Только когда я закончил свои работы, отошел от них иа неко-
торое расстояние и время, — тогда Стал понятен мне вполне и скры-
тый в них смысл, их значение — идея.

1879 г. Лучше поздно, чем никогда, стр, 33.

В 1848 году, и даже раньше, с 1847 года, у меня родился план
Обломова. Я свои планы набрасывал беспорядочно на бумаге, отме-
чая одним словом целую фразу или накидывая легкий очерк едены,
записывал какое-нибудь удачное сравнение, иногда на полустраниде
тянулся сжатый очерк события, намек на характер и т. и. У меня
накоплялись кучи таких листков и клочков, а роман писался
в голове. Изредка я присаживался и писал, в неделю, в две, две-
три главы, потом опять оставлял и написал в 1850 году первую
часть. Ио в 1848 году, в Иллюстрированном альманахе при «Современ-
нике», я уже поместил отрывок Сон Обломова и тогда же, по дурному
своему обыкновению, всякому встречному и поперечному рассказы-
вал, что замышляю, что пишу, и читал сплошь и рядом, кто ко мне
придет, то, что уже написано, дополняя тем, что следует далее.

Это делалось оттого, что просто не вмещалось во мне, не удер-
живалось богатство содержания, а еще более оттого, что я был
крайне недоверчив к себе. «Не вздор ли я пишу? годится ли это?
Не дичь ли?» — беспрестанно я мучил себя вопросами.

Я с ужасным волнением передал и Белинскому на суд Обыкно-
венную историю, не зная сам, что о ней думать!

И до сей минуты я таков. Садясь за перо, я уже начинал тер-
заться сомнениями. Даже напечатанное я не дозволял, когда ко мне
обращались, переводить на иностранные языки: «Нехорошо, слабо,—
думалось мне, — зачем соваться туда?» Поэтому я спрашивал мнения
того, другого, зорко наблюдал, какое производит мой рассказ или
чтение впечатление на того или другого, — и этим часто надоедал
не только другим, но и самому себе. Мне становился противен
мучительный процесс медленного труда создания плана, обдумыванье
всех отношений между лицами, развитие действия. Я писал медленно,
потому что у меня никогда не являлось в фантазии одно лицо,
одно действие' а вдруг открывался перед глазами, точно с горы,
целый край, с горами, селами, лесами и с толпой лиц, словом,
большая область какой-то полной, цельной жизни. Тяжело и мед-
ленно было спускаться с этой горы, входить в частности, смотреть
отдельно все явления и связывать их между собой!

1875—1878 гг. Необыкновенная история, стр. 10.

План романа Обрыв родился у меня в 1849 году на Волге, когда
я, после четырнадцатилетнего отсутствия, в первый раз посетил
Симбирск, свою родину. Старые воспоминания ранней молодости,
новые встречи, картины берегов Волги, сцены и нравы провинци-
альной жизни, — все это расшевелило мою фантазию, — и я тогда ж»
начертил программу всего романа, когда в то же время оканчивался
обработкою у меня в голове другой роман — Обломов. Но и тот,
и другой приостановлены были кругосветным плаванием в 1852,
1853 и 1854 годах, по окончании которого и по издании Фрегата
Паллада, я обратился к забытым романам, и в 1857—1858 годах кон-
чил и издал Обломова, а затем уже исключительно посвятил себя
обработке Обрыва, из которого отрывки читал приятелям и иные
в 1860—1861 годах печатал в журналах.

1870—1872 и. Намерения, задачи и идеи романа «Обрыв».
«Русск. Обозрение», 1895, 1, стр. 7.

В «Обрыве» больше и прежде всего меня занимали три лица:
Райский, Бабушка и Вера, но особенно Райский. Труднее всего было
мне вдумываться в этот неопределенный, туманный еще тогда для
меня образ, сложный, изменчивый, капризный, почти неуловимый,
слагавшийся постепенно, с ходом времени, которое отражало в нем
все переливы света и красок, то есть видоизменения общественного
развития. Я должен был его больше, нежели кого-нибудь, писать
инстинктом, глядя то в себя, то вокруг, беспрестанно говоря’о нем
в кругу тогдашних литераторов, поверяя себя, допрашиваясь их мне-
ния, читая им на выдержку отдельные главы, объясняя, что будет
дальше, чтоб видеть, какое впечатление производит он, и бодрее
итти вперед. И это началось с 1855 года (роман задуман был
в 1849 году, когда я, после четырнадцатилетнего отсутствия, приехал
повидаться с родственниками на Волгу). Тут толпой хлынули ко мне
старые, знакомые лица, я увидел еще не отживший патриархальный
быт, и вместе новые побеги, смесь молодого со старым. Сады,
Волга, обрывы Поволжья, родной воздух, воспоминания детства,—
все это залегло мне в голову и почти мешало кончать «Обломова»,
которого написана была первая часть, а остальные гнездились
в голове. Я унес новый роман, возил его вокруг света в голове
и в программе, небрежно написанной на клочках, — и говорил,
рассказывал, читал вслух всем, кому попало, радуясь своему запасу.

1879 ». Лучше поздно, чем никогда, стр. 38

Высказывания Гончарова взяты из следующих основных критических его
работ: Лучше поздно, чем никогда. — Поли. собр. соч., изд. А. Маркса, 1899, т. I.
Материалы, заготовляемые для критической статьи об Островском. — Сборник
«Памяти Островского», П., 1923.

Миллион терзании. — Поли. собр. соч., изд- А. Маркса, 1899, т. VI.

Намерения, задачи и идеи романа «Обрыв».— «Русское Обозрение», 1895, № 1 (31)
Необыкновенная история.—Сборник Российской Публичной Библиотеки, в. 1,1924-
Этод о картине Крамского «Христос в пустыне». — «Начала», 1921, № 1.
Из эппсто тарного наследия Гончарова использованы следующие основные
источнике;

И. А. Гончаров в неизданных письмах к гр. Валуеву, СПб., 1906.—Из архива
Достоевского (Письма русских писателей), ред. Н. К. Никсанова, ГИЗ, 1923. —
Переписка с Е. П. Майковой («Начала», 1922, Ля 2).— Письма к А. В. Никитенко.
(«Русская Старина», 1914, № 2). — Письма кА. Ф. Писемскому («Новь», 1891.
№ 13—14). — Письма к М. М. Стасюлевичу («Стасюлевичи его современники»,
т. IV).— Письма к И. С. Тургеневу («И. А. Гончаров и И. С. Тургенев»,
с предисл. и примем. Б. М. Энгельгардта, «Academia», 1923).

Кроме того приведены цитаты из неопубликованных писем Гончарова
к А. Ф. Кони и К. Романову], паходгщихся в архиве Института Литературы
Академии Еаук.
АФАНАСИЙ АФАНАСЬЕВИЧ ФЕТ

1830 — 1603

В1891 г. Фет писал К. Р. (ве.т. князю К. К. Ротанову): «Я с первых лет ясного
самосознания нисколько не менялся, и позднейшие размышления и чтение только
укрепили меня в первоначальных чувствах, перешедших из бессознательности
к сознанию. Но все мои друзья вошли в прогресс и стали не только в жизненных.,
но и в чистс художественных вспросах противниками прежних своих и моих
мнений)?. Ряд фактов показывает, что в молодости Фе г был действительно равно-
душен к философским обоснованиям —как в области эстетики, так и в области
соцЕаплю-политеческой. Но к 60-м годам обострение классовой борьбы, разме-
жевание и расхождение недавно тесного круга дворянских писателей, победы
«разночинцев», которые повели войну против «чистою искусства» в в частности
против поэзии Фета, — все это поставило Фета перед необходимостью оформле-
ния идеологии, которую можно было бы противопоставить четкой идеологии
радикалов.

Одним из краеугольных камней идеологии должно было стать для Фета
обоснование права искусства на самостоятельное существование вне новых
задач, поставленных перед ним враждебным лагерем. Обоснование свободы
и независимости искусства, борьба с «дидактизмом» и «тенденцией» — оспов-
пая тема немногочисленных статей Фета, появившихся в печати в конце 60-х
я в 60-е годы. С середгиы 60-х годов Фет вообще отходит от литературы
и даже со стихами выступает сравнительно редко; деятельность его вновь
оживляется в ЬО-е годы, когда появляются новые сборники его стихотворений,
ряд переводов, главным образом, римских классиков, и ряд публицистических
статей по вопросам внутренней политики и хозяйства. Но об искусстве Фет
больше пе пишет статей; его публицистические выступления по этим вопро-
сам ограничиваются предисловиями к сборникам стихотворении и к переводам.
Зато обильные высказывания как по общим вопросам философии искусства
п поэзии, так и по копкретпым вопросам поэтики мы находим в частных
письмах Фета 80-х—начала 90-х годов, главным образом, в письмах к К- Р.
о Полонскому.

Несмотря на сравнительно небольшое число источников, отделенных друг
от друга большими промежутками времени, сопоставление оставленных Фетом
высказываний дает в общем довольно цельную картинф, как петому, что
у Фета было стремление к цельности и обоснованности мировоззрения и своп
мысли и убеждения он старался привести в систему, так и потому, что эстети-
ческие воззрения Фета не менялись, а только оформлялись и обосновывались
с 60-х годов под сильнейшим влиянием философии Шопенгауэра.
НЕЗЫБЛЕМОСТЬ ЗАКОНОВ КРАСОТЫ И ИСКУССТВА

Мы — староверы, убежденные в непреложности известных законов
мышления, языка и сочетаний форм, более или менее благоприят-
ных той или другой области искусства. На то мы и староверы, чтобы
не только верить в эти законы, но не быть в силах представить
себе замену их другими.

1866 t. По поводу статуи, t. Иванова. аХудоою. сборник», стр. 79.

Художественные истины, имея весьма мало — чтобы не сказать,
не имея ничего — общего с другими истинами, несмотря па бес-
конечное разнообразие своих проявлений, заключены, особливо
в искусствах образовательных [то есть изобразительных], в строгих
и давно окончательно установившихся пределах.

Там же, стр. 8.

Не только самый акт пения, но и его строй, ритм не зависят
от произвола художника, а являются в силу необходимости. Илиада—
терцинами и Divina Comoedia* — гекзаметром равно невозможны.

1867 I. Два письма о значении древних языков. «Лит. Б-ка»,

1867, т. V, стр. 57.

Высокое и прекрасное высоко и прекрасно не потому, что им
увлекается поклонник, а по собственной неизменной природе.

1889 1. Письмо к К. Р., от 8/VI. Инет. Литературы Акад. Наук.

СВОБОДА ИСКУССТВА ОТ УТИЛИТАРНЫХ ЗАДАЧ

Свободное искусство не терпит никаких предварительных задач.
Если наш век, гордящийся мнимым духовным развитием и стрем-
лением к свободе, будет, с одной стороны, добиваться неосуществи-
мой личной свободы каждого, который тотчас же употребит ее во зло
другому, а с другой — забудет и даже изгонит ее из области дейсгви-

* Перевод- «Божественная комедия» [Данте].

28 Писатели о литературе, т. I.
тельно свободных искусств, то такой прогресс следует назвать
ХЕОДОрОВЫМ.

1887 г. Письмо к К. Р., от 8/11. Инет. Литературы Акал. Наук.

Цельный и всюду себе верный Шопенгауэр говорит, что искус-
ство и прекрасное выводит нас из томительного мира бесконечных
желаний в безвольный мир чистого созерцания: смотрят Сикстин-
скую Мадонну, слушают Бетховена и читают Шекспира не для полу-
чения следующего места или какой-либо выгоды.

1891 t. Письмо к Н. Р., от 27/IX. Там же.

ТЕНДЕНЦИЯ И ДИДАКТИЗМ В ИСКУССТВЕ

Никакая отделка формы, никакой публичный успех, никакое
положение художника не должно склонять Общество [любителей
художеств] к принятию на выставку произведения, имеющего какую
бы то ни было дедактическую тенденцию. Эту дрянь должно Общество
отрезать от себя как ножом.

1866 I. По посолу статуи ». Иванова. «Ху доле. сборник», стр. 84.

Видно, мне с тем и умереть, оставшись в поэзии непримиримым
врагом наставлений, нравоучений и всяческой дидактикн.

1888 г. Письмо к Я. Полонскому, от 4/Х. Инет. Литературы Акад. Наук.

Это произведение [«Крейцербва соната» Л. Толстого], подобно
другим его последним... тенденциозно, то есть старается иллюстри-
ровать известную головную мысль, а не выработать только идею,
как велит Шопенгауэр. Неужели «Коринфская невеста» или «Бог
я баядера» бессодержательны? Но, невзирая на подчеркивание смы-
сла рассказов самим поэтом, никакой тенденции в них нет.

' 1890 г. Письмо к К.Р., от 4/Ш. Там оке.

Скучно повторять одно и то же: ни одной музыки, ни одного
великого произведения поучительного никогда не было.

1890 г. Письмо к Я. Полонскому, от 29/XI. Там оке.

Обрадовала меня твоя весть, что «Собаки» [поэма Я. Полонского]
кончаются фантастично. Тем лучше. Всякая фантастическая гали-
матья может быть в искусстве правдой; но боже тебя сохрани, если
ты, свободный поэт, дозволил себя увлечь тенденцией в пользу или
против крепостного права или свободы. Ни Шекспиру, ни Гете
никакого до них дела нет. Да и ты неповинен в том, что соловьи
клюют бабочек.108 Повторяю, мне было бы горько, если бы ты истинно
прекрасную вещь зарезал ржавым ножом тенденции.

1891 г. Письмо к Я. Полонскому, от 8/1Х. Там оке.
мысль В ИСКУССТВЕ

Что касается до мысли художника — ее. тут нет. Художник
не существует, он весь перешел в богиню, в свою Векеру-Победи-
телъницу (Venus Victrix). Ни на чем глаз не отыщет тени преднаме-
ренности; все, что вам невольно поет мрамор, говорит богиня,
а не художник. Только такое искусство чисто и свято, все осталь-
ное — его профанация. Одна сатира имеет право прикрывать вино-
градным венком острый рог воинственного животного, да и то, как
Маневра, она должна выходить из головы отца во всеоружии,
а не походить на тех кукол, у которых острый клин служит основой
тряпичного тела. Если, просидев час перед милосскою Кипридой
или дрезденской Мадонной, вы не убедитесь в этой вечной истине,
говорите смело: «ведите меня вон! Я слеп, от рождения слеп». Когда
в минуту восторга перед художником возникает образ, отрадно улы-
бающийся, образ, нежно согревающий грудь, наполняющий душу
сладостным трепетом, пусть он сосредоточит силы только на то, чтобы
передать его во всей полноте и чистоте, рано или поздно ему отклик-
нуться. Другой цели у искусства быть не может по той же причине,
по которой в одном организме не может быть двух жизней, в одной
идее — двух идей.

1857 t. Из-за границы. «Современник», 1857, т. LX1, отд. I, стр. 266.

Как часто слышится фраза: «такой-то поэт богат или беден содер-
жанием, мыслями». Фраза переходит из уст в уста, но многие ли дали
себе труд понять, что такое поэтическое содержание, мысль? Что
поэт может быть в то же время и мыслитель — увидим дальше; тем
не менее справедливо и то, что можно быть величайшим художни-
ком-поэтом, не будучи мыслителем в смысле житейском или фило-
софском. Нельзя же мысли вроде той, что козел, ревнуя Сатира
к козам, дерется с ним. отнести к области философского мышления;
а между тем кто не видит торжества искусства в пьесе Андрея Шенье:

L’impur et fier epoux que la chevre desire...

не должен толковать о поэзии; она для него закрыта. Мало того
самая высокая мысль о человеке, душе или природе, предлагаемая
вами поэту как величайшая находка, может возбудить в нем только
смех, тогда как подравшиеся воробьи могут внушить ему мастерское
произведение. Другое дело, если вдохновение нечаянно наведет его
на точку, с которой в вашей мысли он увидит для себя такую
же богатую жатву, какую нечаянно представила ему драка воробьев.
И все-таки торжество будет на стороне его зоркости, а пе вашей
quasi-высокой мысли. Так называемое содержание все-таки принесет,
добудет своею зоркостию он, а не получит в грубой мысли.

«Луна, мечта, дева! тряпки, тряпки!» Да, действительно, они пре
вратились в тряпки, которыми один ленивый не помыкал. Приступавшие
к ним с своими лирами были уверены, что стоит избрать хорошенький
поэтически-романтнческий предмет, и дело уладится само собою.
С каким внутренним содержанием, с какою зоркостию он сам под-
ходит к предмету? об этом он не хлопочет. Но едва только свежий,
зоркий художник взглянет на ту же «луну, мечту или деву», эти
холодные, обезображенные и песком забвения занесенные камни,
подобно Мемнону, наполнят пустынный воздух сладостными звуками.

1859 I. О стихотворениях Ф. Тютчева. «Русск. Слово»,
1859, кн. 2, отд. II, стр. 65.

Говоря выше о поэтическом содержании, мысли, мы смешивали
эти два понятия, как это делают обыкновенно; но смешивать их никак
не должно, потому что содержание хотя и включает понятие о мысли,
но относится к ней как весь человек к душе, а никто не смешает
Этих двух понятий. Что же такое поэтическая мысль, чем она разнится
от мысли философской и какое место занимает в архитектонической
перспективе поэтического произведения? Как сама поэзия—воспроиз-
ведение не всего предмета, а только его красоты, поэтическая мысль
только отражение мысли философской и опять-таки отражение
ее красоты; до других ее сторон поэзии нет дела. Чем резче, точнее
философская мысль, чем вернее обозначена ее сфера, чем ближе
подходит она к незыблемой аксиоме, тем' выше ее достоинство.
В мире поэзии всё наоборот. Чем общей поэтическая мысль, при
всей своей яркости и силе, чем шире, тоньше и неуловимей рас-
ходится круг ее, тем она поэтичней. Она не предназначена, как
философская мысль, лежать твердым камнем в общем здании чело-
веческого мышления и служить точкою опоры для последующих
выводов; ее назначение — озарять передний план архитектонической
перспективы поэтического произведения или тонко и едва заметно
светить в ее бесконечной глубине. Нет в мире предмета без соот-
ветственной ему идеи в душе человека, нет перспективы без оза-
ряющего ее света, нет поэтического созерцания без поэтической
мысли. Поэтому, приступая к произведению . истинно прекрасному,
напрасно с такой настойчивостию требуют мысли. Если требования
относятся к мысли в чисто философском значении, то от подобных
требований надо лечиться, а еще лучше того — родиться так, чтобы
различать две совершенно различных вещи. Если же поиски за мыслью
поэтической, тогда нужно вглядываться в поэтическую перспективу.
В произведении истинно прекрасном есть и мысль; она тут, но нельзя,
не имея пред глазами самого произведения, определить, где именно
надо ее искать: на первом плане, на втором, третьем и т. д. или
в нескончаемой дали.

Там же, стр. 68.

Всякий суетный, тщеславный поиск за пределами искусства неми-
нуемо носит в себе самом справедливое наказание. Как бы сама
по себе ни была почтенна и прекрасна в другой сфере искомая
художником вещь, — перенесенная насильственным образом в мир
искусства, она превращается в разлагающий яд. Возьмем самые рази-
тельные примеры. Что может быть выше и человечнее философии,
Этого божественного самосозерцания духа в области разума, и что
может быть ближе ее к искусству—такому же созерцанию дута
в области красоты? Кто из художников может поравняться силою
всевозможных данных с Гете или Каульбахом? А между тем первый
погубил философией свою вторую пасть Фауста, а второй все своя
прекрасные произведения.

18С6 «. По поводу статуи г. Иванова. «Лудолс. сСорпик». стр. 89.

Философия целый век бьется, напрасно отыскивая смысл в жи-
зни,— но его — тютю, а поэзия есть воспроизвел еппе жизни, в
потому художественное произведение, в котором есть смысл, для
мепя не существует. Пойдн-ка. добейся смысла в Илиаде или в Гам-
лете. Все перебиты и переколочены на всевозможные лады, — вот
и весь смысл. Зачем какой-нибудь Илья Муромец пи с того, ни с сего
порет белу грудь своей жене? Он этого мне но сказал, да и сам,
вероятно, этого не знает, как и подобает святорусскому богатырю.

1888г. Письмо к Я. Полонскому, от 23[1. Инет. Литературы Ачад. Наук.

Люди все живут иллюзиями, а наша братия, поэты, до такой
степени, что хоть святых вон понеси; хотя в том беда не велвка,
так как в нашем деле истинная чепуха и есть истинная правда.

Там же.

Во всех присланных вамп мотивах вы только однажды забыли,
что муза рассказывает, но не философствует, и потому ваша «Рус-
ская песня», философствующая э причине своей грусти1, по-моему
совершенно ложный путь... Главное, гопите от молодой благоухан-
ной музы старую и противную сплетню рефлекции.

1891». Письмо к П. Порцооу, от 17/111. П. Перцов, Литературные
воспоминания, стр. 103.

Моя муза не лепечет ничего, кроме нелепостей.

1891 ». Письмо к Я. Полонскому, cm 21/XI. Инет. Литературы Акад. Наук.

ВДОХНОВЕНИЕ И РАЗУМ В'ТВОРЧЕСГВЕ

Все живое состоит из противоположностей; момент их гармониче-
ского соединения неуловим, и лиризм, этот цвет и вершина жизни,
по своей сущности, навсегда останется тайкой. Лирическая деятель-
ность требует крайне противоположных качеств, как например,
безумной, слепой отваги и величайшей осторожности (тончайшего
чувства меры). Кто не в состоянии броситься е седьмого этажа
вниз головой с непоколебимой верой в то, что он воспарит по воз-
духу, тот не лирик. Но рядом с подобной дерзостию в душе поэта
должно неугасимо гореть чувство меры.

1859 t. О стимотворекиял Ф- Тютчева. «Русск. Словак,

1859, кн. 2. отд. И, стр. 75.
В настоящее время иа каждом шагу можно встретить юношу,
неспособного написать грамотного письма, но пишущего бесконечное
множество стихотворений. Он поэт... Но такие приемы в сущно-
сти имеют мало общего с истинной поэзией, с тем непосредствен-
, ным, невольным ясновидением, которое привело древних к смеше-
’ нию понятия поэта и пророка в одном и том же слове vates. Поэт
тот, кто в предмете видит то, чего без его помощи другой не уви-
дит, и вот это-то открытие, эта высшая правда нас так радует каж-
дый раз, когда мы с ней встречаемся.

1887 и Предисловие к переводу «Превращений» Овидия, стр. V.

Насколько в деле свободных искусств я мало ценю разум в срав-
нении с бессознательным инстинктом (вдохновением), пружины кото-
рого для нас скрыты (вечная тема наших горячих споров с Тур-
геневым), настолько в практической жизни требую разумных осно-
ваний, подкрепляемых опытом.

1890 «. Мои воспоминания, ч. 1, стр. iO.

Кто развернет мои стихи, увидит человека с помутившимися
г- глазами, с безумными словами и пеной на устах бегущего по кам-
ням и терновникам в изорванном одеянии. Всякий имеет право
отвернуться от несчастного сумасшедшего, но ни один добросовест-
ный не заподозрит манерничанья и притворства.

1888«. Письмо к Я. Полонскому, от 22/VI. Инет. Литературы Акад. Наук.

Что касается до Майкова, то он несомненно трудолюбивый,
широко образованный и искусный русский писатель, он не то, что
иной наш брат-самоучка вроде Кольцова, раздобылся карандашом
да клоком бумаги — и ну рисовать. Нет, студия Майкопа снабжена
всевозможными материалами и приспособлениями. Это скорее опто-
вый магазин, чем переносная лавочка; но в этом магазине не най-
дешь той бархатной наливки, какою подчас угостит русская хозяйка,
не претендующая ни на какие отличия. Если муз следует титуло-
вать, то к нашим следует писать: Ваше Благородие, а майковскую
надо титуловать: Ваше Высокостепенство. Что касается до меня,
то я скорее забегу к скромному шкапчику еще раз выпить рюмку
ароматной влаги, чем в великолепный оптовый магазин, в котором
ничем не дадут и рта подсластить.

Там же.

Никто более меня не ценит милейшего, образованнейшего
и широкописного Ал. Толстого, — но ведь он темне менее какой-то
t прямолинейный поэт. В нем нет того безумства и чепухи, без кото-
i рой я поэзии пе признаю. Пусть он хоть в целом дворце обтянет
все кресла и табуреты венецианским бархатом с золотой бахромой,
я все-таки назову его первоклассным обойщиком, а не поэтом. Поэт
V есть сумасшедший и никуда не годный человек, лепечущий боже-
ственный вздор.

1890 ». Письмо к Я. Полонскому, от 31/III. Инет. Литературы Акад. Наук.

В поэте Полонском восхищаюсь не тою сознательно-философ-
ской стороною, которую он постоянно тянет в гору, как бурля»
барку, умалчивая при этом о тех причудливых затонах, разливах
и плесах, которых то яркая, то причудливо мятежная поверхность
так родственно привлекает меня своею беззаветностью.

1891 ». Письмо к Я. Полонскому, от 2jXlI. Там же.

МЫСЛЬ И ОБРАЗ в ПОЭЗИИ

Определить вполне заранее придуманной теорией отношения
внешней стороны явлений в поэтическом произведении к его
мысли — невозможно. Можно только сказать, что отношение нх
друг к другу и к степени художественного достоинства обратно.
Мы уже сказали, что чем тоньше и общей поэтическая мысль, тем
она выше: но зато, чем сосредоточенней внешняя сторона явлений
в создании поэтическом, чем рельефней выдается, с данной точки
зрения, главная — одна его часть (pars pro toto), тем сильнее и вер-
ней производимое им впечатление. Придайте поэтической мысли
резкость и незыблемость аксиомы, — она сейчас станет в ряду вели-
ких истин, воспрещающих казне-, коно- и платкокрадство; вдайтесь
в подробности или окружите поэтическое явление равносильными
ему другими — и оно побледнеет до ничтожества. Изваяйте из мра-
мора море и поставьте на его волнах каменную нимфу — все захо-
хочут; а придайте у ног этой же нифмы одной каменной волне
форму движения, и ваша нифма будет качаться по бурному морю.
Стань Гораций в лирическом произведении подробно описывать
троянский бой — все заснут. Но он говорит:

Увы! в каком поту и мужи и кони...
или:

Как черен, весь в пыли Троянской, Мерной—

и битва перед нами. Тем не менее оба эти элемента поэзии, ири
обратном своем отношении, ведут каждый в свою очередь к одному
и тому же результату. Образ своей замкнутостию, а мысль своею
общностию и безграничностию вызывают душу созерцателя на вос-
полнение недосказанного — на новое творчество и, таким образом,
гармонически соделывают его соучастником художественного насла-
ждения. Произведение, не трогающее соответственной струны в душе
человека, — труп.

Мы указали только' на взаимное отношение образа и мысли,
на их, так сказать, удельный вес; место же, занимаемое ими в пер-
спективе произведения, зависит единственно от устройства душа
художника и его настроения в данный миг. У одного мысль выдви-
гается на первый шан, у другого непосредственно за образом
носится чувство, и за чувством уже светится мысль, как это, напри-
мер, в гетевском Рыбаке (Dec Fischer). За внешней формой бал-
лады— стихийное чувство: соблазнительная область влаги, и на дев
этого чувства мысль о непреодолимой, таинственной силе, влекущей
человека в неведомый мир.

.. .В иных художественных произведениях мысль так тонка и до того
сливается с чувством, что, даже написавши много, трудно высказать
ее ясно, что, однако, нисколько не вредит богатству содержания
* достоинству целого,

1559 ». О стихотварениях Ф. Тютчева. «Руеск. Словпя,
1859, ин. 2, :тд. II, стр. 69.

МЫСЛЬ И ЧУВСТВО В ПОЭЗИИ

Искусство ревпиво; оно в одном и том же произведении не допу-
скает двух равновесных центров. Хотя мысль и чувство постоянно
сливаются в художественном произведении, но властвовать раздельно
и единовременно всей пьесой они не могут. Богатый тем и другим
элементом, г. Тютчев, как строгий художник, почти никогда не позво-
ляет произведению падать под избытком содержания.

Тан псе, стр, 77.

МУЗЫКАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР ПОЭЗИИ

Поэзия и музыки не только родственны, но нераздельны. Все
вековечные поэтические произведения — от пророков до Гете
к Пушкина включительно — в сущности, музыкальные произве-
дения—песни. Все эти гепин глубокого ясновидения подступали
к истине не со стороны науки, не со стороны анализа, а со сто-
роны: красоты, со стороны гармонии. Гармония также истина...
Ища воссоздать гармоническую правду, душа художника сама при-
ходит в соответственный музыкальный строй... Нет музыкального
настроения — нет художественного произведения. Эпическое -то/о,
которым так злоупотребляли искусственные писатели XVIII века,
исполнено глубокою значения. Когда возбужденная, переполненная
глубокими впечатлениями душа ищет высказаться н обычное чело-
веческое слово коснеет, она невольно прибегает к языку богов.

1867 г. Два письма о значении древних: языков. «Дит. Б-ка»,

1867, vi. У, стр. 56,

Чайковский... как бы подсмотрел художественнее направление,
по которому меня постоянно тяпулс и про коюроя покойный Тур-
генев говаривал, что ждет от меня стихотворения, в котором окон-
чательный куплет надо будет передавать безмолвным шевелением
губ. Чайковский тысячу раз прав, так как меня всегда из опреде-
ленной области слов тянуло в неопределенную область музыки,
в которую я уходил, насколько хватало сил моих.109

1S88 г. Письмо к К. Р., от 8/Х. Нмп. Литературы Акад. Наук

СОДЕРЖАНИЕ, ФОРМА, ПРЕДМЕТ, МАТЕРИАЛ

Художественность формы — прямое следствие полноты содер-
жания. Самый вылощенный стих, выливающийся под пером стихо-
творца— не поэта, даже в отношении внешности не выдерживает
п отдаленного сравнения с самым, на первый взгляд, неуклюжим
стихом истинного поэта. Фауст нйписан стихами ломаными, языком,
нередко изнасилованным, а посмотрите, какой стальной силой
отзываются эти дубинные стихи (Kniittelverse). Поэты-художники
не выдумывают красоты своих стихов, как истинные красавицы
не придумывают чарующей улыбки.

1859 г. О стихотворениях Ф. Тютчева. «Русск. Слоеоя,

1859, кн. 2, отд. II, стр. 77.

Разве человек, владеющий только пером, мыслит как поэт?
И в то же время разве мыслим человек, одаренный поэтической
зоркостию, который не владел бы пером, резцом, кистию и проч.?
Если такой человек и не владеет пером, чему бывали примеры,
зато как он владеет языком! Если на нем и будут грамматические
пятна, зато как ярко выступит его идеал! Я вовсе не проповедую
грамматического неряшества, но, говоря о поэтической зоркости,
даже забываю, что существует перо. Дайте нам прежде всего в поэте
его зоркость в отношении к красоте, а остальное на заднем плане.

Там же, стр, 66,

Поэзия или вообще художество есть чистое воспроизведение
не предмета, а только одностороннего его идеала; воспроизведение
самого предмета было бы не только ненужным, но и невозможным
его повторением. У всякого предмета тысячи сторон — и ре только
одно, данное искусство, но и все они в совокупности не в силах
воссоздать всего предмета. Какими, например, средствами повторят
они его вкус, запах и стихийную жизнь? Но в том-то и дело, что
художнику дорога только одна сторона предметов: их красота, точно
так же, как математику дороги их очертания или численность.

Та.:: нее, стр. 6'1.
Так как мир во всех своих частях равно прекрасен, то внешний,
предметный элемент поэтического творчества безразличен. Зато дру-
гой, внутренний: степень поэтической зоркости, ясновидения — всё.

1859 г. О стихотворениях Ф. Тютчева. «Русск. Слово»,
1859, кн. 2, отд. II, стр. 65.

Чем эта зоркость [к красоте] отрешеннее, объективнее (сильнее)
даже при самой своей субъективности, тем сильнее поэт и тем
вековечнее его создания. Пусть предметом песни будут личные впе-
чатления: ненависть, грусть, любовь и проч., но чем дальше поэт
отодвигает их от себя как объект, чем с большей зоркостию про-
видит он оттенки собственного чувства, тем чище выступит его
идеал. С другой стороны, чем сильнее самое чувство будет разъе-
дать созерцательную силу, тем слабее, смутнее идеал и бренней его
выражение. Я не говорю, чтобы творения (дети) могучих худож-
ников не имели с ними и между собой кровного сходства: возьмите
нашего Пушкина, вы по двум стихам узнаете, чьи они; но строгий
резец художника перерезал всякую, так сказать, внешнюю связь
их с ним самим, и воссоздатель собственных чувств совладал с ними
как с предметами, вне его находившимися. Каким образом проис-
ходит подобное раздвоение чувства и зоркого созерцания — тайна
жизни, как и самая жизнь. Довольно того, что там, где обыкновен-
ный глаз и не подозревает красоты, художник ее видит, отвлекает
от всех остальных качеств предмета, кладет на нее чисто человече-
ское клеймо и выставляет на всеобщее уразумение. В этом смысле
всякое искусство — антропоморфизм, и тут, быть может, кроется
причина того, что во всяком монотеизме, от магометанского востока
до строгого протестантизма, звучала заповедь: '<не сотвори себе
кумира». Воплощая идеал, человек неминуемо воплощает человека.

Та.и же, стр. 66.

Едва ли я ошибусь, сказавши, что свободное искусство, невзирая
на прекрасный и, повидимому, благодарный материал, требует
от возникающего произведения собственного raison d’etre, неза-
висимо от какой-то внешней полезности, которою, очевидно, увле-
кался покойный Некрасов, и так плачевно извратил вкус своих
последователей.

Страдание, счастие, гнев, ужас и т. д., словом сказать, все мотивы,
дороги поэту как мотивы к произведению стройных и одноцентрен-
ных выпуклостей, а о том, что кто-то страдал неведомо чем, а дру-
гой при лунном свете его любил, может быть гораздо толковее
разъяснено прозой, и рождается вопрос: зачем же тут стихи
и рифмы? Зато пусть кто-нибудь попробует рассказать прозой
любое стихотворение Гете, Пушкина, Тютчева или Гафиза.

1886 ». Письмо к К. Р., от 27)XII. Инет. Литературы Акад. Наук,
Не в предмете таится дело поэзии, а в отношении, в прдходе
поэта к самому делу.

1887». Письмо кК.Р,,от 18/П. Инет. Литературы Акад, Наук.

Конечно, если бы я никогда не любовался тяжеловесной косой
и чистым пробором густых женских волос, то они и не возникали
бы у меня в стихах; но нет никакой необходимости, чтобы каждый
раз мое стихотворение было буквальным сколком с пережитого
момента. В комнате пахнет медом от принесенных цветов, и я вос-
певаю пчел, как они льнут к распустившемуся жасмину; но это
нисколько не значит, что я пасечник-пчеловод, который с любовью
станет огребать рой и подчищать мед, но никак не воспевать пчел,
на которых смотрит в сетке, а я — без сетки. Равным образом
невозможно упрекать во лжи портретиста, который не оставляет
руки или ноги оригинала в неживописном раккурсе и помещает
оригинал в совершенно другую идеальную обстановку. В искусстве
правда всегда заключается в тоне, а не в подробностях.

1888 I. Письмо к К. Р.,от 23/V1. Там оке.

Дело не в содержании, а в том, кто к нему подходит. У гол-
ландцев ландшафт ровный, как поднос, а на грошовых подносах
самые невероятные сочетания водопадов с огнедышащими горами.
Но это не мешает первым висеть в музеях, а вторым валяться под
лавками.-

1888 I. Письмо к К. Р., от 17/1Х. Там оке.

В истинных художественных произведениях я под содержа-
нием разумею не нравоучение, наставление или вывод, а про-
изводимое ими впечатление. Нельзя же сказать, что мазурки Шопена
лишены содержания; дай бог любым произведениям словесности
подобного.

1888 ». Письмо к К. Р., от 8/Х. Там оке.

Для художника впечатление, вызвавшее произведение, дороже
самой вещи, вызвавшей это впечатление. И очень понятно: форели,
про которых Пушкин говорит:

Как увидишь — посинели,

Влей в уху стакан шабли ... —110

были съедены 64 года тому назад, а стихотворение осталось
навеки. . „

1890». Письмо к К. Р., от 12/VI. Там оке.

В поэзии, очевидно, вопрос решается не тем что, а тем как.
У Пушкина «с пармезаном макарони»111 и «яичница» выходит гораздо
идеальнее гражданских рыданий наших поэтов.

1890 ». Письмо к Я. Полонскому, от 30/ХП. Там оке.
Если бы желающие во что бы ни стало осудить нас как поэта
сказали, что наши стихотворения гроша не стоят, потому что в них
одна неправда, ибо мы неспособны ни взлететь ракетой на воздух,
ни уносить кого-либо па ковре-самолете112 и т. д., то против такой
истины мы пе пашлп бы ни малейшего возражения, но правели бы
в свое оправдание нечто совершенно другое. Для передачи своих
мыслей разум человеческий довольствуется разговорною и быстрою
речью, причем всякое пение является уже излишним украшением,
овладевающим под конец делом взаимного общения до того, что,
упраздняя первобытный центр тяжести, состоявший в передаче
мысли, создает новый центр для передачи чувства. Эта волшебная,
но настоятельная замела одного другим происходит непрестанно
в жизни не только человека, но даже певчих птиц... Реальность
песни заключается не в истине высказываемых мыслей, а в истине
выражаемого чувства. Если песня бьет по сердечной струне слуша-
теля, то сна истинна и права. В противном случае, она ненужная
парадная форма будничной мысли.

1891 г. Ответ «Новому Времени». «Моск. Ведомости», 1891, АР 302.

НОВИЗНА В ПОЭЗИИ

Можно и должно укорять художника в рутинпом повторении,
но не в однообразии общего настроения; в таком случае вслед
за Вувермаиом пришлось бы в настоящее время браковать всех
живописцев жанра, так высоко ценимых всем светом.

1885 г. Предисловие к переводу элегии Тибулла, стр. VII.

Поэзия непременно требует новизны, и ничего для нее нет
убийственнее повторения, а тем более самого себя. Хотя бы меня
самого, сод страхом казни, уличали в таких повторениях, я, и сознав-
шись в нпх, не могу их пе порицать. Под новизною я подразуме-
ваю не новые предметы, а новое их освещение волшебным фонарем
искусства.

1886 ». Письмо к К. Р,, от 27/ATI. Мнет. Литературы Акад, Наук.

Давным-давно я внутренне покаялся, и как ни соблазнителен
бывает подчас 1'олос соловья для человека, воспевающего весну,
я в последнее время употреблял все усилия обегать эту птицу
в стихах пз страха впасть в рутину.

1888 г. Письмо к К. Р., от S5/V7. Там яел
ПРОЦЕСС ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТВОРЧЕСТВА

Юный Фет... бывало, говорил мне: «К чему искать сюжета для
стихов; сюжеты эти на каждом шагу, — брось на стул женское
платье, или погляди на двух ворон, которые уселись на заборе,
вот тебе и сюжеты».

Я. Полонский, Мои студенческие воспоминания. «Лит. лрилаок.
к «Нивео, 1898, Л? 12, стр. 661.

Дело искусства в высшей степени индивидуально. Ни ваять Кип-
риду, ни писать Фауста, ни сочинять сонату — нельзя вдвоем; даже
воспринимать эти произведения может каждый только для себя,
как бы ни велико было собравшееся с подобной целью общество.

1867 «. Два письма о значении древних языков. «Лит. Б-каи,

1867, т. V, стр. GO.

Каждый раз, когда напишу стихотворение, мне кажется, что это
гробовая доска музы. Глядь, опять из могилы пахнет огонек, п напи-
шешь. Я даже этого не ищу, а помню время и чувство, что стихам
не может быть конца, стоит только поболтать бутылку — и она
взорвет пробку. Теперь этого чувства и в помине нет. Если муза
входит, я говорю: откуда? какими судьбами? Неужели ты еще не со-
всем умерла? Вы пока этого понять не можете, да и не дай бог этого
понимать. А быть может эпос в других условиях.

1879 I. Письмо к Л. Толстому, от 3/11. Всесоюзн. Б-ка им. Ленина.

Я нисколько не намереваюсь отстаивать крутость того илп дру-
гого стихотворения. Это они сами делают. Иное выходит сайка,
а иное выборгский крендель. Рецепта на них я не знаю.

Там оке.

Лирическое стихотворение подобно розовому шипку: чем туже
свернуто, тем больше носит в себе красоты и аромата. Говорят,
будто люди, точно попадающие голосом в тон, издаваемый рюмкою
при трении ее мокрого края, способны пе только заставить ее вто-
рить этому звуку, но и разбить ее, усиливая звук. Конечно, в этом
случае действителен может быть один тождественный звук. Дело
поэта найти тот звук, которым он хочет затронуть известную струпу
нашей души. Если он его сыскал, наша душа запоет ему в ответ;
если же он не попал в тон, то новые поиски в том же стихотворе-
нии только повредят делу.

1886 1. Письмо к К. Р., от 27/XI1. Инет. Литературы Акад. Паук.

Я бы лгал собираясь положительно указывать пути возникно-
вения стихотворений; так как не я их разыскиваю, а они сами
попадают под ноги, в виде образа, целого случайного стиха или
даже простой рифмы, около которой, как около зародыша, распухает
целое стихотворение. R р Тая
Ты напрасно думаешь, что мои песенки приходят ниоткуда: оак
такие же дары жизни, как и твои, с тою разницей, что впечатле-
ния ссыпаются в грудь мою наподобие того, как кулак-целовальник
ссыпает в свой амбар и просо, и овес, и пшонпцу, и рожь, и что
хочешь. Принесут девки орехов, и те давай: сюда, всё держится до
своего времени. Сорок лет тому в азад я качался на качелях с де-
вушкой, стоя па доске, и платье ее трещало от ветра, а через сопок
лет она попала в стихотворение [«На качелях»].

1890 ». Яисьм « Я. Полонскому, от 30/XII, Инет. Литературы Акад. Наук.

В жизнеописании Тютчева Аксаковым113 приводятся стихи, дикто-
вьнныэ больным в бреду. Чувствуется, что это бред истинного
поэ^а, но бред, пе достигающий поэтической ясности.

Случалось и мне во сне сочинять стихи, казавшиеся мне спо
собными своею силой сто лк суть с места земной экватор; но утром
они оказывались недосягающими даже обычного моего лирического
уровня.

1891 ». Письмо к Я. Полонскому, от 19/1. Там аел.

Мой один искренний совет — не радуйтесь обилию набегающих
мотивов, а выжидайте момента, когда ваша поэтическая суть, как
бы ломая всякие преграды, вырвется наружу и выскажется в совер-
шенно новой и лично вам свойственной форме.

1891 t. Письмо к П. Перцову, от 26/IV. П. Перцов, Литературньи!
воспоминания, стр. 106.

Недаром такой мастер слова, как Байрон, многократно ссылается
на свою зависимость от рифмы. Я бы прибавил, что и весь образ,
возникающий в творческом калейдоскопе, зависит от неуловимых
случайностей, результатом которых бывает удача или неудача.
Законно задуманное не нашло совершенно ясных форм н, быть
может, понятное для самого чуткого слуха, стало непонятным для
большинства. Гоголь сказал бы: «не вытанцевалось».

18Э1 «. Письмо к К. Р., от lOfVHl. Инет. Литературы. Акад, Наук.

КОМПОЗИЦИЯ СТИХОТВОРЕНИЯ

Было время, когда, ища занятий по окончании службы, я при-
ст растилс я к токарной работе, и тут я от мастеров и на опыте
ознакомился с деревом и его слоями, дозволяющими работу по струям,
а не против них. То же самое происходит и со сгпхогворством.
Выбирая даже самый благодарный материал, необходимо строго-
художественным чутьем прозреть ту цельную и красивую фигуру
которую желательно воспроизвести; при этом излишний материал^
как бы красиво извилист он ни был, должен быть немилосердно
отрезаем. г

1886 I. Письмо к К. Р., от 27/XII. Инет. Литературы Ахал. Наук.

При своей стихотворной работе... главное, стараюсь не пере-
ходить трех, много четырех куплетов, уверенный, что если не уда-
лось ударить по надлежащей струне, то надо искать другого момента
вдохновения, а не исправлять промаха новыми усилиями.

Там

Стихотворение, подобно птиде, пленяет или задушевным пением,
или блестящим хвостом, часто даже не собственным, а блестящим’
хвостом сравнения. Но всяком случае вся его сила должна сосреь
доточиваться в последнем куплете, чтобы чувствовалось, что далее
нельзя присовокупить ни звука.

Там «мсе.

ПЕРВЫЙ СТИХ

Мастерство с первого стиха вводить читателя в недра поэти-
ческого содержания у г. Тютчева общее со всеми истинными поэ- >
тами. Незнакомого лирического стихотворения нечего читать дальше
первого стиха: и по нем можно судить, стоит ли продолжать
чтение.

1859 «. О стихотворениях Ф. Тютчева. «.Тусек. Слово»,
1859, кн. 2, отд. II, стр. 78.

Великое вам спасибо за указание на Leconte de Lisle, которого
я уже выписал. Я вам слепо верю и жду наслаждения. Я разверну
книгу в трех местах и прочту по одному первому .стиху. Если есть:
«mit der Thiire in’s Haus» — ладно, а нет, ламартиновщпна и т. д.—
это мне не понутру.114

1873 t. Письмо к И. Тургеневу, от 5/111. Инет. Литературы Акал. Наук.

ТЕМАТИКА

Обязан ли поэт, да еще лирический, выбирать только строго
реально-возможные положения и состояния? Его долг звонить по
всем вещам: и по дубовому дубу, и по серебряному. Звенит хорошо,
не звенит — плохо, хоть бы сама скрипка Страдивариуса.

1879 I. Письмо к Л. Толстому, от .3/11. Всесоюзн. Б-ка им. Летта.

Ты, наверное, дорогой мой Яков Петрович, не осудишь меня за мою
неспособность понимать произведения, в которых действуют тени
теней.115 Если ты укажешь мне на пушкинские сказки, то в них
везде реальные герои, и кроме того они постоянно освещены тем
волшебным фонарем юмора, которым ты так дивно, с первой строки
до последней, озарил своего кузнечика.11’

1888 г. Письмо к Я. Полонскому, от 23/1. Инет. Литературы Акал. Наук.

Когда-то Лев Толстой выразил мне порицание стихотворениям,
-позаимствованным из иной области искусства, в чем я иногда по-
грешаю. Толстой называл это «огонь от чужого огня», тогда как
единственная задача художника есть зажечь свой. Можно перево-
дить не знающему по-английски или по-немецки русскому «Ромео
и Юлию» или «Фауста»—по-русски. Но желать воспроизвести сти-
хами «Вниз по матушке по Волге» или голову Спасителя Гидо
Рени —мысль неверная, ибо на того, на кого ие действуют ориги-
налы, не подействуют и суррогаты.

1888 ». Письмо к К. Р., от 20/1V. Там же.

Изящная симпатия, установленная в своей всепобедной привле-
кательности самою природою в целях сохранения видов, всегда
останется зерном и центром, на который навивается всякая поэти-
ческая нить.

1888 I. Письмо к Я. Полонскому, от 12/Х1. Там оке.

Стихотворения на известные случаи — самые трудные; и это
понятно; нужна необычайная сила, чтобы из тесноты случайности
вынырнуть с жемчужиной общего, вековечного. Конечно, прощание
Пушкина с иностранкой случайно; но он и не бьет на эту случай-
ность, а лишь на

Но ты от страстного лобзанья
Свои уста оторвала,117

которое составляет вековечный элемент искусства и только одной
поэзии потому, что изображения этого момента для всех иных
искусств недоступны.

1886 «. Письмо к Я. Р., от 27/XII. Там же.

Стихотворение на случай есть задача возрастить цветы на камне.

1389 1. Письмо к Я. Полонскому, от 14/VII. Там же.

Речь, сказанная при этом Кокоревым,118 тождественна по содер-
жанию с произнесенною им в Купеческом клубе: о добровольной
помощи со стороны купечества к выкупу крестьянских усадеб.
Помню, с каким воодушевлением подошел ко мне М. Н. Катков
и сказал: «Вот бы вам вашим пером иллюстрировать это событие».
Я пе отвечал ни слова, не чувствуя в себе никаких сил иллюстри-
ровать какие бы то ни было события. Я никогда не мог понять,
чтобы искусство интересовалось чем-либо, помимо красоты.

1890 I. Нои воспоминания, ч. 1, стр. 225.
Взспевать можно только бессмертных обитателей Елисейских
полей: царей, героев и поэтов. Сюда же, конечно, относятся, и клас-
сические образцы женской красоты, как Елена, Леда, Алцесга,
Эвридика и т. д. Надо быть окончательно нравственно убогим, чтобы
не понимать, что такое отношение вытекает не из поэтической
гордыни, а из природы самого дела. Мы тслько что указали на
героические песни кровавой битвы, ио попробуйте поспеть изобре-
тение пороха, компаса или лекцию о рефлексах, п вы убедитесь,
что это даже немыслимо.

1890 г. Мои воспоминания^ ч. 2, стр. 378.

Конечно, никто не предположит, чтобы, в отличие от всех людей
мы одни не чувствовали, с одной стороны, неизбежной тягости
будничной жизни, а с другой — тех периодических веяний нелепо-
стей, которые действительно способны исполнить всякого практи-
ческою деятеля гражданскою скорбью. По эта скорбь никак не могла
вдохновить нас. Напротив, эти-то жизненные тяготы и заставляли
нас в течение пятидесяти лет по временам отворачиваться от них
и пробивать будничный лед, чтобы хотя на мгновение вздохнуть
чистым и свободным воздухом ПОЭЗИИ.. .

Читатели, знакомые с ходом нашей журналистики, пе забыли,
быть может, что до 60-х годов мы, подобно другим стихотворцам,
безразлично появлялись во всех журналах, которые перечислять здесь
излишне. Но тут мы подверглись самому комическому остракизму.
С легкой руки правительственных реформ, внезапно выступивших,
подобно Минерве, во всеоруж энии, всё закипело духом оппозиции
(чему?) и запоздалою гражданскою скорбию. Так как скорбели люди,
не имевшие никакого понятия о практической жизни, го и самый
скорбный нодуг поневоле сосредоточился на языке. Быть писателем,
хотя бы я лирическим поэтом, по понятию этих людей значило —
быть скорбным поэтом. Так как в сущности люди эти ничего
не понимали в деде поэзии, то останавливались только на одной
видимой стороне дела: именно на его непосредственной бесполез-
ности. Понятно, до какой степени им казались наши стихи не только
пустыми, по и возмутительными своей невозмутимостью и прискорб-
ным отсутствием граждавской скорби.

Но, справедливый читатель, впикните же и в паше положение:
мы, если припомните, постоянно искали в поэзии единственного
убежища от всяческих житейских скорбей, в том числе и граждан-
ских, — откуда же могли мы взять этой скорби гам, куда мы старались
от нее уйти? Не все ли эго равно, что обратиться к человеку, вы-
нырнувшему пз глубины реки, куда сн бросился, чтобы потушить
загоревшееся на нем платье, с требованием: «давай огня!»

7887 t. Предисловие к емп. 3 лВечеркаи Огней».

20—Писатели о литературе, т. 1.
ПОЭТИЧЕСКОЕ СЛОВО

Первое условие художественности — ясность; но ясность ясности
рознь. Не потому г. Тютчев могучий поэт, что играет отвлеченно-
стями, как другой играет образами, а потому, что он в своем пред-
мете так же уловляет сторону красоты, как другой уловляет ее
в предметах более наглядных. А что мир отвлеченный не всем
равно доступен, а для иных и вовсе не существует, по крайней
мере, сознательно, — это другое дело. Скажите или растолкуйте
неграмотному самое слово: отвлеченность, поймет ли он, в чем дело?.
А между тем это понятие ничуть не туманнее понятия о репе.

1859 1. О стихе творениях Ф. Тютчева. «Русск. Слово»,
1859, кн. 2, от л- II, стр. Si.

Песня поется на каком-либо данном языке, и слова, вносимые
в нее вдохновением, вносят все свои, так сказать, климатические
свойства и особенности. Насаждая свой гармонический цветник,
поэт невольно вместе с цветком слова вносит его корень, а на нем
следы родимой почвы. При выражении будничных потребностей
сказать ли: Ich will nach der Stadt или: я хочу в город — матема-
тически одно и то же. Но в песне обстоятельство, что die Stadt
steht, а город городится — может обнажить целую бездну между этими
двумя представлениями. Кроме корня каждое слово имеет свой-
ственные его почве запах, конфигурацию и влияние на окружающую
его область мысли, в совершенное подобие растению, питающему
известных насекомых, которые, в свою очередь, питают известных
птиц, и т. д. Нечего говорить, что чем замкнутее в своей окончен-
ности, чем отдаленнее от нас по условиям жизни и по времени
родина известного слова, тем глубже разверзается бездна между ним
и тем родным словом, которым мы силимся заменить его. Возьмем
эпитет opsi-rposo;, которым Гомер отличает льва. В аналогическом его
воссоздании оно может соответствовать слову горовоспитанный-, но корень
его заключает в себе множество оттенков, которые разом
звучат в полном эпитете. Тре<рсо значит и жиреть и питаться,
и воспитывать, и жить, и расти. Очевидно, что нельзя приискать
ему равнозначащего слова в русском языке, независимо от того,
что и горородный горовоспитанный насилуют русское ухо и русский
склад речи. Замечу мимоходом, что в переводе художественной
песни, я, несмотря на такое насилие, всегда предпочту встретить
горородюлй—вместо рожденный в горах. В первой форме я, при
помощи поэтического сочувствия, еще могу угадать как бы в тумане
очертания поэтического эпитета, а вторая окончательно разлагает
всю его силу в безразличную плоскость наподобие 2X2 — 4.

1867 1. Два письма о значении древних языков. «Лит. Б-ка»,
1867, т. К стр* 57,

Тот, кто прочтет только несколько моих стихотворений, убедится,
что мое наслаждение сосюит в стремлении наперекор будничной
логике и грамматике только из-за того, что за них держится
общественное мнение, которому мне так сладостно поставить в нос
гусара.

1888 t. Письмо к Я. Памнвкому, от 30/XII. Пнет. Литературы

Л/гад. Паун.

Страхов постоянно упрекает меня в неясности моих стихов, а я,
как ты видишь, преднамеренно напускаю загадочного тумана в твое
заключительное двустишие. Ясность ясности рознь. Можно сомне-
ваться, слышен ли в комнате залах гелиотропа или воскового де-
рева; но в запахе, оставлепном неопрятною кошкою, сомневаться
невозможно. Не отдать же предпочтение этой ясности перед тою
неясное! ъю-

1891 t. Письмо к Я. Полонскому. от IQ/Xfl. Там оюе.

ЛЕКСИКА

Пусть под вдохновенным пером его попадаются устарелые формы,
вроде сЪвдинятъ, вспоминанья', облак вместо облако, .lucmie вместо листа
(хотя слово листъе очень ловко)... — все это мелочь, на минуту
неприятно поражающая слух, но неспособная набросить п малейшей
тени на художественную прелесть стихотворений г. Тютчева.

1859 г, 0 стихотворениях Ф, Тютчева. хРусск. Слово»,
1859, кн. 2, отд. II, стр. 80.

Другие люди благодарили бы меня слезно, что я возобновил
державинское совершенное простертъ. Протягивать — протянуть,
простирать, не значит простереть — простерть. Кто же. как не сти-
хотворцы, должны усекать неповоротливые слова?1,9

Стихотворная речь и адвокатская — только у ослов одна и та же.

1879 г. Письмо к Н. Страхову, от 3/1Ц. «Русск. Обозрение»,
1901, вып. 1, стр. 93.

В стихотворении «Да, это он» меня коробит слово из фельетона
сочувствую.

1891 1. Письма к 11. Перцову, от 17/111. П. Перцов, Литературные
воспоминании, стр 103.

МЕТРИКА

Я не против причудливых размеров, но нужно, чтобы опи были
приведены причудливым чувством, а не наоборот* приискивали содер-
жание своей причудливости.

1888 г. Письмо к К. Р., от 28/Х. Инет. Литературы Акал. Паук.

S#*
Наша дурацкая рутина нередко претыкается даже па дивный
механизм твоих стихов, ищущих самобытного ритма. Для этих адеп-
тов рутины слово стихи значит четырехстопные ямбы, и они никак
не разберут, что причудливые прыжки твоих танцовщиц-фбй свя-
заны общею самою безукоризненною гармонией.

1889 1. Письмо к Я. Полонскому, от З/If Инет. Литературы
Акад. Наук.

Я нисколько не против поэтических поисков в области новых
размеров; но это чрезвычайно трудно и никогда мне пе удавалось,
а если удавалось, то в самой слабой, едва приметной стеьепи, как,
например, в стихотворении «Свеча нагорела. Портреты в тенп..
Зато решительного сближения разнородных размеров в двух смеж-
ных строках мое ухо нэ выносит...

1889 г. Письмо к К. Р., от 19/X1I. Там же.

Что касается до немецких стихов, то они, мне кажется, родив-
шись в собственной народной утробе, невзирая па полировку,
приданную им Вилапдом, Шиллером и Гете, никогда не могли разо-
рвать связи с средневековыми Kuitteberse Ганса Сакса, которыми для
couleur locale Гете начинает своего «Фауста» и которые я сохранил
в своем переводе, над чем гак скорбно потешался какой-то досужий
фельетонист, не доросший до таких соображений. Что средневековый
Фауст не может выражать своего шаткого и болезненного раздумья
иначе, как такими стихами, — понятно; но чтобы мы, после того
как гениальный Ломоносов прорвал раз навсегда наше общеславян-
ское силлабическое стихосложение и после того как Пушкин дал
нам своп чистейшие алмазы, снова тянулись к силлабическому хаосу, —
Это едва лп теперь возможно для русского уха. Что русский стих
способен на изумительное разнообразие, доказывает бессмертный
Тютчев хотя бы своим стихотворением

О, как ня склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней...

Нельзя и вашему высочеству ставить в упрек поисков за при-
чудливыми размерами, лишь бы эти причуды с величайшею точ-
ностью повторялись в соответственных стихах.

1888 г. Письмо к К. Р., от 22/ VIII. Там же.

Немцы при .переводе классиков дерзают пускаться вслед за самыми
причудливыми греческими размерами, и хотя тождество природы
нашего стихосложения с немецким нимало не мешает нам в этом
случае итти за немцами, что я до некоторой степени дозволяю себе
в иных классических переводах, но сочувствовать такой вольности
во всю ширь не могу; русское ухо к этому не привыкло.

1888 «. Письмо к К. Р,, от 28/Х. Там яи,
Люди, считающие себя любителями и ценителями поэзии, сплошь
и рядом во всю жизнь не дорастают до понимания тонкой коасоты
в щегольства гекзаметра и пентаметра... Нашему брату-поэту
учиться гармонии стиха и до гроба необходимо и отрадво. А где
этому лучше научиться, чем в гекзаметре и пентаметре, где слух
не подкуплен сладостным поцелуем неожиданной рифмы.

1888 к Письмо к К. Р., от 9/ VII. Инет. Литературы Акад. Наук,

ЭВФОНИЯ. РИФМА

Что не выскажешь словами,—
Звуком на душу навей.

40-е »оды. Стих. аПоделись живыми снами..

Не знаю выше наших поэтов: в мире нет. Для бе-ре-гов.120 pro
бесконечная линия— усыпанная гравием, словом, Средиз(емное) море.
Или

Русалка плы-ла по реке ьалубой,
Озаряема полной луной...111

Ведь это черти! Правда, это есть у Гете, да много ли их!

1873 г. Письмо к 11. Турпенееу, от 5ф11. Инет. Литературы Акад. Наук.

Равнодушные к чистому искусству могут допускать все; но я
не у стыжусь моего к нему сочувствия и смело говорю: люди, у ко-
торых хотя однажды во всю жизнь вырвались, в сочетании с содер-
жанием. такие рифмы, как.

Недвижим ос лежал, и странен
Был томный млр его чела.

Пол грудь он был навылет рамы...133
приобрели право подвергаться подозрениям в недобросовестности,
основанным только па несомненных данных.

1859 ». О стихотворениях <?. Тютчева. «Русек. Слове»,

1359, кн. 2, отд. II, стр. 82.

У дрьвных поэтов, не знавших рифм, поставление данного слова
на цезуре было сильнейшим средством ударить на него. Этот есте-
ственный прием сохранился и в наших рифмованных стихах, усили-
ваясь отце перестановкою слова под рифму. То и другое сообщает
всепобсднхю власть стихам Тютчева:

Ах, и нс в рту землю я сложил

Все, чем я жил и чем я дорожил.133

1890 ». Письмо к П. Р., от 14fX. Инет. Литературы Акад. Наук.
ПЕРЕВОД

Совет переводить прозой поэта должен быть прямо поставлен
в одну категорию с другим: обеспечить себя при перевозке мрамор-
ной статуи из одного музея в другой, переделав ее на месте отпра-
вления на известку, и таким образом сохранить ее от всех случай-
ностей перевозки.

Над каждым прозаическим буквальным переводом можно только
написать: «Материал произведения Горация, Ювенала или Вергилия»,
но невозможно надписать: «Оды», «Сатиры» или «Энеида». Весь
лирический, сатирический или эпический строй, над которым недаром
потрудились поэты, исчез бесследно, словом, если это и бесспорно
Цезарь, то мертвый, а не потрясающий землю. До сих пор большин-
ство наших первоклассных поэтов глубоко понимало дело в этом
смысле, как это видно из переводов Жуковского, Пушкина, Лермон-
това, причем такое стремление, помимо их воли, нередко давало
читателю Жуковского, Пушкина или Лермонтова на чужую тему.

1887 «. Предисловие к переводу «Экеиды» Вергилия, стр. IV.

Там, где у поэта стих окрылен, как у Плавта, размером, кото-
рому мы не только не в силах подражать, но даже спорим о зако-
нах движения этого стиха, спасти дело (на наши глаза) может
лишь современная рифма, внося то движение, которое бы оконча-
тельно утратилось при попытке перевода невозможным у нас раз-
мером.

1890 I. Предисловие к переводу «Горшка» Плавта, етр, 111.

Высказывания Фета извлечены из следующих произведений порта:

Два письма о зааченни древних языков в нашем воспитании. «Литера-
турная Библиотека» 1867, т. V.

Из-за границы. «Современник», 1857, т. LXI, отд. I.

Мои воспоминания, ч. 1 и 2, М., 1890.

О стихотворениях Ф. Тютчева. «Русское Слово», 1859, кн. 2, отд. И.

Ответ «Новому Времени». «Московские Ведомости», 1891, № 302.

«Поделись живыми снами..«Стихотворения» А. А. Фета, М., 1850.

По поводу статуи г. Иванова на выставке Общества любителей художеств.
«Художественный Сборник», М., 1866.

Предисловие к переводу «Горшка» Плавта, М., 1890.

Предисловие к переводу «Превращений» Овидия, М., 1887.

Предисловие к переводу «Элегии» Тибулла, М„ 1886.

Предисловие к переводу «Энеиды» Вергилия, М., 1888.

предисловие к вып. 3 «Вечерних Огней», М„ 1888.
Использованы также письма Фета: к П. Перцову 1891 г. (П. Перцов.
Литературные воспоминания, М„ 1933), к Я. П. Полонскому 1888 -1891 гг.,
(Архив Института русской литературы, не опубл.), к К. Романову} 188о—
1891 гг. (Архив Института русской литературы, не опубл.), к Н. Б. Страхову,
от 3 марта 1879 г. («Русское Обозрение», 1901, вым. 1), к Л. Н. Толстому,
от 3 февраля 1879 г. (Всесоюзная Библиотека им. Ленина, не опубл.), к И. С.
Тургеневу от 5 марта 1873 г. (Архив Института русской литературы, не опубл.)
и воспоминания Я. Полонского: Мои студенческие воспоминания. «Ежеме-
сячные литературные приложения к журналу «Нива», 1898, № 12.
ЯКОВ ПЕТРОВИЧ нолонскяв

1 «10—1898

Высказывания Полонского об искусстве извлечены главным образом
из его литературно-критических статей и из его писем, в частности из неопу-
бликованной переписки о А. Фетом и из неопубликованных писем к. А. Майкову
в Л. Поливанову,

Тематический крут высказываний Полонского очень узок: в сущности
все они сосредоточены вокруг одной темы: о порте. Задачи порта, порт л обще-
ство, условия, создающие истинного порта, художник и дилетант и т. д. — все
эго варлации одной темы.

Переписка Полонского с портами Фетом в Майковым, в особенности
с первым, является по сути дела длящейся ряд лет взаимокрмтнкой, она
«одержат разборы стихотворений, указания па отдельные промахи, предло-
жения поправок е т. п. Естественно, что в ней встречаются замечания, имеющие
теоретический характер и относящиеся как к центральной теме Поло некою,
так и к вопросам стиля, языка, перевода и т, д.

Довольно часто тема «поэта» ставится Полонским п в стихах. Здесь дается
ла же концепция поэта—служителя «любви, добра и истины святой», которая
характерна для высказываний Полонского в его статьях и в его письмах.
ИСКУССТВО И ЕГО СОЦИАЛЬНАЯ РОЛЬ

Чтоб 6biTb художником, надо быть сильнее природы, сильнее духом,
мыслью, сердцем — чем хочешь, только сильнее. Нодаром истинные
художники кажутся гораздо к природе равнодушнее, чем дилетанты
искусства: дилетант подавлен ее красотами, падает перед ней
и внутренне свою немощь сознает в ее присутствии. Художник
владеет всем, что видит, владеет нравственно, — выдерживает борьбу
с природой не уставая, — и потому кажется равнодушным к ней,
что она отдается ему во власть со всеми своими чарами. Для диле-
танта природа—женщина, в которую он страстно влюблен и перед
которой он робеет. Для художника природа — жена, которую он любят,
но обходится с ней запросто, по-домашнему. Здесь под словом худож-
ник разумей живописца, не знаю, можно ли это отнести к поэту.
Может быть... Для поэта другой мир, для которого нужны не одни
глаза, но и уши, не одни уши, но и чутье, не одно чутье, но
и разум. — Оттенки чувств так же трудны, как и оттенки в красках.
Страсти так же громадны могут быть, как и горы. Идеи так же
глубоки, как и море, — и поэт-художник кажется равнодушнее к ним,
чем поэт-дилетант, потому что обходится с ними запросто, по-домаш-
нему, а не как страстный поклонник,,не владеющий, а только жажду-
щий владеть прекрасным.

1857 ». Письмо к А. Майкову, от 15/XI. Инет. Литературы Акал. Наук.

Гордая Муза, не бойся коварства!
Крикни толпе: отзовись хоть один!
Этого светлого царства

Кто гражданин?

В темной толпе мы немного услышим
Братски отзывных, живых голосов:
Много ли ж дел мы запишем,
Много ли слов?

Слов, разрешающих наше сомненье,
В чем наша сила, и где наш покой,.
Вещих и полных значенья
Правды святой.
Миру, как покое Солнце, сияет
Светоч пауки, и только при нем
Муза чело украшает
Свежим венком.

/355—I960 и. Царство науки не знает предела. П. с. с„ т. I, стр. 262.

Написать истинпо-ио,этическое стихотворение и быть истинным
поэтом далеко не одно и то же.

Поэзия всем доступна. Всем понятно и всех увлекает истинное, вдох-
новенное творчество, потому что это творчество есть общее достояние
всех и каждою, есть одно из таких же положительных свойств души
человеческой, как ум. совесть, воображение, чувство и проч., и проч.

Юность в особенности богата поэтическими минутами: кто овла-
дел механизмом стиха, тому, конечно, может быть, и удастся поймать
одну пз таких светлых минут и создать нешутя поэтическое стихо-
творение. За этой старой истиной следует другая, не менее старая
истина, а именно та, что поэтов и твордов немного. Чтоб творить, надо
обладать творчеством почти в такой же степени, в какой избранные,
обладая любовью, раздавали нищим все свое состояние. Только такая
степень веры и любви творила чудеса, вызывая людей на необычайные
подвиги, и только такая степень творчества создает чудеса искусства...

Степени творчества так же бесконечны, как бесконечны сте-
пени ума...

Часто случается, что и не дальнего ума человек может иногда
подать умный совет, сказать или сделать умное замечание. Вот почему
иногда и не поэт может написать поэтическое стихотворение.

Потому мало истинных поэтов, что трудно творчеству стать свой-
ством преобладающим. То ум его пересилит и, подчинив его своей
логике, перехитрит или охладит его, то житейские нужды, борьба
с людьми и светом, проза жизни покачнут его, прежде чем оно
успело пустить глубокие корни в душе человеческой, то лень, то
бесхарактерность или слабость воли не дадут ему созреть, то недо-
статок памяти или недостаток ума, как слишком ничтожное коли-
чество ему необходимом почвы заставит его поневоле бесплодно
увянуть раньше времени. Удивительное, математически рассчитанное
соотношение всех умственных и нравственных сил в человеке должно
быт». для того, чтобы твердо укоренялось и росло в нем творчество;
чуть чего-нибудь больше или меньше, чем следует, и тгорчество
исчезает, конечно, в том только смысле исчезает, что перестает быть
силою производительной...

Чтсбы быть поэтом, нужна не только другая война, но и победы,
а именно победы разумных начал общества над его темными иди
злыми началами, что также бывает не часто.

Кроме этого еще скажу вам, если мы допустили степени ума и творче-
ства, почему не допустить нам степени того, что мы называем великим...

Каждый поэт, на какой бы степени творчества он ни стоял,
должен быть велпк, то есть по идеям своим стоять там, куда другие
с трудом добираются, и видеть все в истинном свете, все, от едва
заметного ощущения в душе до самой сильной страсти, от легчай-
шего дуновения ночи до страшных бурь и ураганов...

Существование истинной поэзии не зависит от решения тех или
других о ней вопросов...

Того порабощения искусства теориями, о котором так горячо
и с таким негодованием писал г-н Аршерумов, по нашему мнению,
никогда и не было. Если эта теория не совратила с пути ни Фета,
ни Майкова, ни Тютчева, поверьте, над великим и многосторонним
поэтическим талантом все эти теории прошли бы еще незаметнее.
Нельзя, конечно, не согласиться с тем, что поэт как существо сво-
бодно-разумное может, если захочет, поставить для себя ту или другую
цель, казнить порок, хлестать взяточников, быть непременно выразите-
лем общественных стремлений, органом той или другой партии и проч.;
но если он и не захочет всего этого, не найдя в свойстве таланта
своего такой гибкой способности подчиняться времени или чужим
теориям, он все-таки не перестанет быть поэтом, обладая талантом...

Поэзия есть истина в красоте и красота в истине; но не всякая
истина поэтична и не всякая красота истинна...

Мы отроду не видали Гейне, а образ его нам знаком; мы даже
привыкли к нему; узнаем его по звуку голоса, и нам легко с ним,
как с старым, неизменным, хоть и желчным другом; мы никогда
и в глаза не видали Полежаева, даже его портрета ни разу не имели
в руках; но знаем, что это за лицо, подходим с доверием к его
душевным ранам, и нам тяжело за него и больно, как будто родной
брат погибает... Его давно уже нет, а образ его носится, хоть он
и не был поэтом великим или гением.

Не только такие лирические поэты, как Байрон, Гете и Шиллер,
но и второстепенные поэты, поднимающиеся не слишком высоко
в область истинно-великого, имели и имеют свою нравственную
физиономию. Ни Веневитинов, как Гамлет, над могилой гадающий
о тайнах жизни, ни Кольцов, как простая русская душа, почуявшая
божий свет, да с тоски по нем и затянувшая песню, не лишены
этой нравственной физиономии. То же можем мы сказать и о Не-
красове. Все они поэтические личности, то есть образы, ясно мель-
кающие сквозь призму ими созданных, живых поэтических образов.
У всех у них, от великого до малого, одно: истина в красоте
и красота в истине. Поэзия таких людей увлекает нас как красота
и поучает нас как истина...

Мы знаем — где есть поэзия, там непременно таится для нас
нечто новое, дышащее силой и свежестью; мы знаем, что поэзия
всех веков и всех народов никогда не исчерпает всей глубины этого
бесконечного чувства любви, — чувства, вечно для всех современ-
ного. Не в том вопрос: зачем поэт избирает любовь предметом своих
вдохновений, вопрос в том: любит ли он так, как немногие спо-
собны любить, а главное, любит ли он совершенно по-своему? Но
что такое любить по-своему? Любить по-своему, применяя слова эти
к творчеству, значит находить в сердце своем такие струны, которые
никем еще не были затронуты, находить в любви такие новые
мотивы, от которых стихотворение кажется вполне своеобразным.
Любить’ по-своему, для поэта, значит любить сообразно с характером
своей поэтической личности. Так ли, например, Гете ожидает свою
возлюбленную, как ожидает ее Шиллер? Так ли прощается и рас-
стается Пушкин с любимой им женщиной, как расстается Лермонтов?
Еще резче окажется разница этих особенностей, если мы будем
сравнивать поэтов разных исторических эпох, хотя эта разница
нисколько не мешает истине. Петрарка так же истинен и понятен
сердцу, как и Байрон. В истинном поэте не только глубокие идеи,-или
сильные душевные движения, но и едва уловимые ощущения могут
стать достойным материалом для искусства; ибо для него открыта
область, где все зародившееся в тайниках души его претворяется
в <перл создания». Но и для поэта, как бы велик он ни был, так же
как и у всех вообще смертных, не всякое чувство и не всякая мысль
жретворяется в чувство поэтическое или в поэтическую мысль...

Что такое — отделывать лирическое стихотворение или, попра-
вляя стих за стихом, доводить форму до возможного для нее
изящества? Это, поверьте, не что иное, как отделывать и доводить
до возможного в человеческой природе изящества свое собственное,
то или другое чувство, ибо чувство для поэта, как и всякий другой
материал, нуждается в отделке. Трудиться над стихом—для поэта
то же, что трудиться над душой своей. Только согласившись с этим,
можно доказать и влияние поэзии и понять, в каком смысле всякий
истинный поэт есть учитель взрослых...

Кто не согласится с нами, что стройность целого или гармония
всех частей есть одно из условий всякого создания? Для поэта
стихотворение то же, что для математика алгебраическая формула:
в нем все должно быть строй и ничего не может быть лишнего;
что же именно дает этот строй?—душа поэта или его личность.
Все внешнее, не пройдя сквозь огонь этой души, огонь, Прометеем
у Зевса похищенный, несмотря на самую изящнейшую отделку,
всегда будет казаться нам чем-то внешним, то есть не живым, для
нас; механизм работы будет виден и помешает нам наслаждаться
произведением... Что такое миросозерцание поэта, как не его
взгляд на природу, на людей, на самого себя, на все им видимое
или угадываемое сердцем? Одно из качеств его, сказали мы, есть
ясность взгляда; в чем же эта ясность? не в том ли, что он видит
истину в большей наготе и в лучшем свете, нежели кто-нибудь?
Для поэта не всякая истина есть истина поэтическая...

В мире преданий каждый поэт избирает себе родное, и то, чт®
годилось Мицкевичу, не будет годным для Гете или для Байрона.

1859 I. Стихотворения J. Лея. «Русек. Слово», 1859, .Л-' 1, стр. 66,

Писатель, — если только он
Волна, а океан — Россия,
Не может быть не возмущен,
Когда возмущена стихия.
Писатель, если только он
Есть нерв великого народа,
Не может быть не поражен,
Когда поражена свобода.

i860—1865 п. В алъбом... П. с. с., т. I, стр. 388.

Без каких-то особенностей в мозгу или в нервной системе поэтом
не будешь, хоть звезды с неба хватай...

Я бы очень желал, чтоб всякий умный человек мог стать
поэтом, я постарался бы сделаться умнее, чтоб лучше стихи писать;
увы! этого не бывает. Гете в пятьдесят шесть лет, постоянно учась,
вероятно, стал и ученее и умнее; но уже не мог так писать, как
писал в двадцать пять или в тридцать лет; громадный поэтический
талант его, потерявши при сильном развитии теоретического ума
свою животворящую силу, стал уже прибегать к холодной и замы-
словатой аллегории. Сравните первую часть Фауста со второй частью,
и вы скажете; талант упал; — а ум? про ум Гете вы скажете, напро-
тив, он стал глубже, стал еще многостороннее. Белинский недаром
говорил о Гете, что ум его, развившись за счет таланта, убьет
в нем художника...

Нет, чтоб быть портом, надо, чтоб все так называемые способ-
ности человека были между собой в полной гармонии, чтоб вообра-
жение не выходило из границ, не слишком-то кутило насчет ума,
чтоб память была навсегда готова к услугам, но не была обременена
ненужным для ума балластом...

1867 ». Прозаические- цветы. чОтеч. Записки», 1867, т. CLXXI, стр. 736.

Г-н Писарев впечатлительность ставит в необходимое условие
художнику; так знайте же, что во многих лирических поэтах впе-
чатлительность эта развита до такой степени, что всякая грязь
и мерзость жизни поражает его ни дать, ни взять так же, как
великого артиста с музыкальным ухом и развитым до утонченности
слухом поражают диссонансы. Когда они его поражают, что он
делает? Или затыкает себе уши, или, не вынося их, бежит вон из
той комнаты, где слышит их; так он по-своему выражает протест
свой против всяких диссонансов или ошибок в музыке, потому что
иначе выразить своего протеста не может...

Лирический поэт по своей организации ближе всего к таким
артистам (оттого стихи их могут быть петы, то есть положены на
музыку).

Встречая диссонансы жизни, или возмущаемые грязными, отвра-
тительными ее сторонами, лирические поэты малообразованные или
с ума сходят, или поют только свои страдания и тоску свою; полу-
чившие же более многостороннее образование ищут света и правды
повсюду и нередко находят свои идеалы то в своих личных воспо-
минаниях, то в давно прошедшем (в лучшие эпохи исторической
жизни), находят и заставляют их жить, страдать или наслаждаться
силою своей фантазии. Сделайтесь настоящим реалистом, то есть
к проявлениям художественной деятельности приложите индуктивный
метод, и вы увидите, что под определение г-на Писарева не подхо-
дит никто из великих европейских лириков.

1S67 г. Прозаические цветы. «.Qmeni. Записки», 1867, т. CLXX1, стр. 710.

поэзия

Пока у алтаря, в день светлый воскресенья
Иль в покаянный будний день,
1ы видишь пред собой свет в правде откровенья,
А за собой неправды тень;

Пока ты чувствуешь благоговейный трепет,
Пока молитвенный твой лепет

Есть вера страстная, а не обряд пустой,—
Поэзия еще с тобою, милый мой.

Пока мечта твоя в часы отдохновенья
О славе, о любви ноет,
И дорого тебе твое уединенье —
И темный лес, и звездный свод;

Пока ты ищешь то, чего нигде не встретил,
И знаешь, как бы ты ответил

Тому, кто б грудь твою обжег своей слезой, —
Поэзия еще с тобою, милый мой.

Пока страстями ты себя не истиранил
II не поник от скорбных дум,
И никакой туман еще не отуманил

Ни глаз твоих, ни светлый ум;

Пока вникаешь ты в задачу жизни сложной,
Пока ты веришь в непреложный

Закон любви, добра и истины святой, —
Поэзия еще с тобою, милый мой.

Пока в тебе кипят и замыслы и чувства
И можешь ты негодовать,

Пока язык идей и красота искусства

Тебя способны востортать;

Пока в труде своем находишь ты отраду,

В друзьях — свой суд, в любви — награду,
И не страшит тебя с врагами честный бой,—
Поэзия еще с тобою, милый мой.

Когда же истина навек тебя покинет
И. торжествующий обман

На мир страдающий ео всех сторон надвинет
Свой ослепительный туман,
Когда замолкнет все в душе твоей тревожной.
И ты поверишь в непреложный

Закон неволи, зла и пошлости людской, —
Поэзия тебя покинет, милый мой...

1870—1875 п. П, с. с.} пи П> стр. 35

Преврати земную жизнь в земной эдем — и простись с поэзией.
Преврати ее в ад — и жди нового Данта или нового Байрона. (Когда
появились сильные пророки у евреев? Не во времена ли Вавилон-
ского ига? Но желательно ли какое бы то ни было иго только для
того, чтобы появилось два-три пророка!)

Там же.

Конечно, я виноват как художник, если не заставил тебя дога-
даться, что хотел я сказать. — В искусстве все должно быть просто
и ясно. — Для меня нет выше тех стихов Лермонтова, которые всем
одинаково понятны — и старикам, и детям, и ученым, и людям
безграмотным, как, например, его стихи: «Наедине с тобою, брат,
хотел бы я побыть», или его Казацкая колыбельная песня. — Стих,
по простоте похожий на прозу, и в то же время густой и про-
зрачный как поэзия, — для меня есть признак силы, — и я силу эту
находил в самых простых стихах Пушкина.

1889 г. Письмо к J. Фету, от 31/VIII. Инет. Литературы Акад. Наук.

Для меня высота поэтического искусства — это такая простота
и ясность, чтоб каждая полуграмотная девчонка понимала их, —
таковы лучшие стихотворения Пушкина и Лермонтова... п добавлю —
лучшие стихотворения Фета.

1890 г. Письмо к А. Фету, от 20/XII, Там же.

.. .Но не нужен
Поэту мстительный клинок,
Пусть льется кровь, — он безоружен
Молчит иль бредит, как пророк.
Быть может, бредит поневоле —
От старых ран, от новой боли,
От непосильной нам борьбы,
От горя, от негодованья,
От безнадежного исканья
Иной спасительной судьбы.

1890—1895 и. Пустые ножны. П. с. с,, т. Ill, стр. 108.

Пой, как хочешь, да так, чтобы у тебя свой голос был. Мало ли
хороших стихотворений, поэтических картинок природы — задушев-
ных чувств и проч., и проч... Но если из всего этого не выступает
ярко очерченное, своеобразное лицо музы... (хотя бы с калмыцкими
глазами), — мне все кажется, что все это хорошее навеяно или моло-
достью, или другими поэтами.

1891 г, Письмо к А. Фету, от 16/11, Инет. Литературы Акад. Наук
Из всех нами вызванных явлений природы мы извлекаем или
звуки, и создаем музыку, или архитектурное зданье, картину или
статую; из наших впечатлений, верований, чувств и образа мыслей —
вытекают наши драмы, повествованья, поэмы и песни. Как матема-
тик строит непогрешимые формулы, так лирический порт сжато
и ярко высказывает всю суть тсго пли другого, всем доступного, но
временного и раснлывающегося чувства, — находит для нею не
формулу, ио неизменную форму...

Если бы пе было искусства, колоссальных зданий, статуй, кар-
тин, поэтических произведений, религиозных гимнов и философских
теорий, илп не было бы ни их остатков, ни их изучения, челове-
чество не могло бы помнить своего прошлого, своей суеверной
и полудикой молодости, своей страстной и безумной юности, своих
попыток узнать истину я добиться земного благополучия.

По повалу одною зтраничночо издания. «Русск, Обозрение.», 1895, 5, стр. 136.

* * *

Но торжищам влача тяжелый крест порта,

У дикарей пощады не проси,

Молчи и не зови их в скинию завета,

И с ними жертв не прииоси.

Буль правды жаждущих невольным отголоском.

Разнузданных страстей не прославляй,
И модной мишуры за золото под лоском
Блестящих рифм не выдавай.

И если чернь слепа, не жаждет и не просит,

И если свет, к злу равнодушный свет,
Надменно, как трсфей, свои оковы носит,
Зпай, что для них поэта нет...

1890—1895 м. П. с. с., тп. III, стр. 6.

ТВОРЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС

Ну, почем знать г-ну Писареву, как поэты пишут стихи свои?
Иа себе он это испытал или скрашивал у поэтов? Увидал он
в материалах для библиографии Пушкина, собранных г-ном Аннен-
ковым, примеры черновой работы Пушкина, да и вообразил себе,
точно спирит, рассуждающий о душе и теле, что Пушкин втискивал
придуманную мысль в придуманную форму, и заключил из этого,
что всякий, кто умеет хорошо придумать и хорошо втиснуть, может
сделаться замечательным поэтом.

Далее на той же страниде он говорит, что придумать мысль нот
никакой возможности, потому что она является помимо воли, как бы
сама собой.
Точно так же, продолжаю я, и форма заодно с мыслью является
помимо воли, как бы сама собой. Но как же поэт отделывает стихи
свои? Очень просто: он отделывает мысль свою, и форма получает
отделку; он отделывает форму, и мысль становится ярче, рельеф-
нее, нагляднее; мысль и форма — одно; это — душа и тело, это —
жизнь.

Если бы это было не так, что бы мешало Пушкину и Лермонтову
сперва мысль свою записать прозой, а потом уж и переложить ее
в стихи; но нигде в черновых рукописях всех поэтов в мире не
найдет г-н Писарев, чтоб поэты поступали таким образом.

Пока мысль, чувство или образ еще не созрели в душе поэта,
или не довольно сильны, чтоб заставить его писать, до тех пер ему
и писать не следует — ничего не напишет. Как скоро н мысль,
и чувство, и образ получили силу, первый вылившийся из-под руки
его стих определяет уже тот размер, каким должно быть нанисано
стихотворение. Стало быть, размер этот вовсе поэтом не придумы-
вается, а является как бы невольно.

Если размер угадан (а не придуман, как думает г-н Писарев)
неудачно, неудачно и стихотворение...

1867 ». Прозаические цветы. «Отеч. Записки», 1867, т. CLXXI,cnip. 735.

Нельзя дозволять логическому уму впутываться в тот бессозна-
тельный анализ, который сопровождает акт каждого творчества
и подсказывает, что так, что не так, что следует вычеркнуть, что
следует изменить. Такой перевес логического ума нарушает гармонию
и делает какую-то путаницу или из нечто делает ни то, ни се,
поневоле начнешь в самом себе сомневаться.

1891 ». Письмо к А. Фету, от 18(11. Ипст. Литературы Акад. Наук.

Все, что порядочного творится под моей рукой, — творится мало-
по-малу, не вдруг, пос-те-пен-но. Рассказ о девочке не то погибшей,
не то свезенной тайно на турецкое судно, с того Афона, на который
случай и буря занесли ее, впервые прочел я в сочинении Рожест-
венского— в книжке его «Афон», в которой он откровенно расска-
зывал свои афонские впечатления, и этот рассказ поразил меня
Я вначале хотел рассказать в стихах своих только небольшую
повесть об одном сумасшедшем на Афоне... но мысли шли вперед,
и уже не самый этот факт, а религиозный фанатизм средневекового
Афона поразил меня... и почему-то, сам не могу я вам этого
объяснить, приплелся сюда и фанатизм политический...

Сознаю, что гут фантазия моя руководилась какою-то идеей,
каким-то общечеловеческим чувством, — но не могу я вам сам
разъяснить цли подвергнуть анализу это сознание.

18931, Письмо к А. Поливанову, omUVH. Там оке.

80 Писателя о литературе, т. I.
Ле оттого ли иногда зависит и расположение духа и охота писать,
и вера в себя, что послышится свежий голос — свежий привет, или
из-за мокрой простыни, покрывающей небо, выглянет солнце.

189 1 г. Пшиы к S. Поливанову, от 2/11. Екся. Литературы Акад. Наук.

В каждом искусстве, в минуты гак называемого творчества,
присущ и анализ (без этого анализа, уравновешенного со всеми другими
душевными силами, или способностями, немыслимо создать что-
нибудь хорошее); чувство пли фантазия высказывается, анализ все
Эго поправляет, выбрасывает вес лишнее, следит за каждым эпитетом
и проч. Нс пока этот анализ бессознателен, он силен — и безошибо-
чен, как безошибочен всякий инстинкт птицы или животною. Бывало,
когда я был моложе, я мог быть судьей самого себя. Вспомните Пушкина,
сказавшего о поэте: ты сам свой высший суд. Ео вот приходит старость,
и равновесие ума, воображения, памяти, анализа и воли более пли
менее нарушается. Анализ становится уже как бы сознательным,
и при этом автор как бы теряет критерий суда над своим произве-
дением. Как это ни странно, по это неизбежно. Такой сознательный
анализ придирчив и ведет поэта к сомнению. Так, например, напи-
савши мой «Мираж», мне долю казалось, что я погрешил уже тем,
что не назвал того струнного инструмента, на котором в своей
малат я е играла пленница.

1897«. Пись-ло к В. Лаврову, от 31/Х. «Русек. Мыемл, 1902, 10, стр. 139.

ПРИНЦИПЫ СВОЕГО ТВОРЧЕСТВА

Наибольшая часть стихотворений [Полонского] есть ответ на те
вопросы, которые задавал век—век скептический, тревожный и меч-
тательный.

Как студент времен Крюкова и Грановского — ПГолэнский] не
мог и среди нравственных страданий, среди всех своих сомнений
и разочарований утратить веру в идеалы — веру в будущее.

Влияние Москвы вместе с то!даыней метафизикой и влияние
Петербурга до Севастопольского погрома отразились—первое — на
стихотворении]: «И я сын. времени,), второе — на стих[огворенпр]:
«Временил.

Не скоро И [елонекий] выработал себе прочное и широкое миро-
созерцание, оно всего очевиднее отразилось в следующих четырех
стихах (в стихотворении «Порту-гражданпву»):

Нет правды без любви к природе,
Любви к природе пет без чувства красоты,
К познанью нет пути нам без пути к свободе,
Труда — без творческой мечты.

Здесь вес взаимодействуют — и творчество, и естествознание,
и труд, и свобода.
Попятно, почему с таким миросозерцанием трудно угодить.

.. .чистым эстетикам и врагам всякой поэзии, любящим про-
свещение без любви к свободе и наоборот.

В целом ряде своих стихотворений П[олонский] высказывается как
поклонник всякой нравственной силы, какова бы ни была она.

Так стихотворением «Твой скромный вид таит в себе» — Полон-
ский] явно почтил тип той новой женщины, в душе котором стих
почти не находит никакого отзыва, — он говорит:

Поэт, отвергнутый тобой,
Тебя и встретит и проводит.

В стихотворениях П[олоиского], несмотря на разнообразие моти-
вов, слышится голос одной и той же личности.

Письмо к К. Случевскому. «Щукинский Сборник», 1907, с. 7, стр. 339.

Когда богиня песнопений
Не хочет знать моих сомнений,
Когда, свободная, она
Все то, что может, то и смеет,
К тому и льнет, кого жалеет:
Когда, не внемля никому,
Она свои меняет страсти,—
Я как дитя у ней во власти...

1861 г. Свежее преданье, П. с. с„ т. Г, стр, 420.

Я знаю только одно — что никакая литература, а тем паче никакая
журналистика,не может выезжать на одних только превосходных или
гениальных произведениях.

Вы в скромной форме сравниваете меня с Стебницким [Н. Леско-
вым], но в нашей журналистике, где недавно и Шпильгаген поста-
вплся на одну доску с Стебницкпм, право, такое сближение пере-
стает быть страшным п никого уже обижать не может.

В сущности же мзжду Стебницкпм и мной следующая разница:
он не любит новых идей, а я не люблю, когда ими профанируют иль
когда играют ими. Он готов заклеймить самйе идеи — а я, если бы
мог, если бы талант имел, клеймил бы людей, которые, воображая,
что они служат народу или всему человечеству, в сущности служат
страстям своим.

Скромная форма моей повести [«Женитьба Атуева»] происходит
вовсе не из трусости—-не угодить кому-нибудь, а из желанья (быть
может для моего таланта недоступного) быть объективным, писать,
не выходя из рамки прожитого опыта и проверенных наблюдений.

1869 t. Письмо к В. Буренину, от 8/VI. «Вестник Литературы», 1919, 9.

зо*
В туман и холод — внемля стуку
Колес по мерзлой мостовой,
Тревоги духа, а не скуку,
Делил я с музой молодой.
Я с ней делил неволи бремя,
Наследье мрачной старины,
И жажду пересилить время,
Уйти в пророческие сны.
Ее нервического плача
Я был свидетелем не раз,
Так тяжела была для нас
Нам жизнью данная задача.
Бессилья крик, иль неудача
Людей, сочувствующих нам,
По девственным ее чертам
Унылой тенью пробегала,
Дрожала бледная рука
И олимпийского венка
С досадой листья обрывала.
Зато печаль моя порой
Ее безжалостно смешпла,
Она в венок лавровый свой
Меня, как мальчика, рядила.
Без веры в ясный идеал
Смешно ей было вдохновенье,
И звонкий голос заглушал
Мое рифмованное пенье.

Смешон ей был весь наш Парнас
И нами пойманная кляча,
Давно измученный Пегас;

Но этот смех—предвестник плача,—
Ни разу не поссорил нас.

И до сего дня муза эта
Приходит тайно разделять
Тревоги бедного поэта,
Бодрит и учит презирать
Смех гаера и холод света.

1870—1875 и. Муза. П. е. с^т.П, стр. 123.

Почему, когда я схоронил жену мою и, вернувшись домой в ту
же квартиру, почувствовал в себе прилив неизглагольной тоски
п горя, я не мог бы и двух стихов написать. А когда стало легче,
когда я стал спокойнее, — я мог написать стихотворение: «Безумие
горя...» Почему? Почему, когда в юности я влюблялся дозарезу, я ни-
когда стихами не мог выразить то, что я чувствовал? А когда ничто
не делало меня господином страстей моих — писать мог. Почему?

Чтобы стихи были удачны, надо, чтоб сила творчества пережи-
вала то, что происходит в дугае моей, иначе будет не искусство —
а просто стихотворное излияние.

1888 ». Письмо к Л. Фету, от 25/Х. Инет. Jvi/tepam^pu Ахад. Наук.

Твой талант— это круг, мой талант—лилия. Правильный круг —
рто совершеннейшая, то есть наиболее приятная для глаз форьа....
но линия имеет то преимущество, что может и тянуться в беско-
нечность и изменять свое направление.

.1838 х Письмо к Л. Фету, от 16fVl. Там лее.

Л хоть и известный писатель, но далеко не модный.—Попадусь
к кому-нибудь в руки, читают—может быть иногда и хвалят, пе
попадусь — не требуют.

Меньше всего со мной знакомы журналисты и литераторы.

Вот хоть бы Суворин — он сам сознавался мне, что читал только
моего Кузнечика — остального ие знает. — Когда-то Буренин брался
иногда за мои стихи только для того, чтобы их обругать как следует
нлп напя.ать на них пародию.

У всякого пн! агеля своя звезда. Было когда-то в моде бранить все,
что бы я ни написал. — Мода эта прошла, но охлаждение осталось...

Знаете лп, в чем я особенно виню себя, а в том, что все, что
писал я прозой, я писал без всякого заранее обдуманного плана.
Написавши первые главы и ясно, до наглядности ясно, предста-
вивши себе выводимые мпсю личности или характеры, я точно
решал задачу — что выйдет из таких-то и таких-то их соотношений,
и таким образом все предыдущие гдавы диктовали мне главы после-
дующие. Если события или отношения действующих лиц усложня-
лись, я старался только их распутать и только к концу видел
результат всего того, что мною выведено на сцену.

В этом я впервые призналось только вале; ничто же делать? Иначе,
видно, я писать не мог — ибо никакие предварительные илаиы мне
никогда пе удавались...

Но за что я похвалю себя — это за то. что я был правдив по
отношению к той эпохе или к тому времени, за которое я брался.
В записках Сер[гея] Чалъиина — конец царствования Александра!- —
1824 года и нравы того времени. — В Дешевом городе—это верней-
шая копия с Одессы и одесского общества в 1845—1846 годах.
В -лНечаянпи» — петербургские нравы шестидесятых годов. — Все это
не столько романы, сколько хроники.

ь. Письмо к А. Чехову, от 27/П). «Слово», 13/4, в. 2, cwy. 231. £

В своем исэтическом творчестве ты, как бы назло себе, идеалист,
а я тоже, как бы назло себе, реалист настолько, насколько такого
рода реализм выносит лирика. Веянья времени колебали ме«я «о
все стороны. Нигилизм заставил меня написать «Жалобы музы»,
«Взятие Севастополя», «На Черном море», «Осада Парижа», «Вложи
свой меч»... Рассказ, слышанный в детстве, и моя детская,
с лубочными картинками по стенам, внушили мне стихотворную
повестушку «Анна Галдина».

Какие тут идеалы! Тут всего скорей страдание по отсутствующим
идеалам.

$890 t. Письмо • к JU Фелту. от 20] XII. Прилож. к «Новому Времени»,
1916, № 1А360.

И рад бы я писать так, как пишет Фет, да не могу. У твоей
музы (повторяю) — идеальное солнце; для моей — самое обыкновенное,
вот то самое, на которое я теперь страшно злюсь за то, что оно
плохо светит и заставляет меня в три часа пополудни зажигать лампу.

По твоим стихам невозможно написать твоей биографии, и даже
намекать на события из твоей жизни, как нельзя по трагедиям
Шекспира понять, как он жил, как развивался и проч., и проч.

Увы! по моим стихам можно проследить всю жизнь мою. Даже
е стихи, которые так тебе нравятся: «Последний поцелуй», затем
«Безумие горя», «Я читаю книгу песен»—факты, факты и факты —
это смерть первой жены. Мне кажется, что не расцвети около твоего
балкона в Воробьевке чудной лилии, мне бы и в голову не пришло
написать «Зной и все в томительном покое»... А не будь действи-
тельно занавешены окна в той комнате, где я у тебя спал, может
быть, не было бы и стиха: «Тщетно сторою оконной». Ясно, что мой
духовный внутренний мир далеко пе играет такой первенствующей
роли, как твой, озаренный радужными лучами идеального солнца.

1890 I. Писъчо к .1. Фет\', от 27 XII. Там же, 1914, № 13583
и № 13590.

Тогда как Страхов с недоумением остановился перед разнообра-
зием моих стихотворений и, сколько мне помнится, решил, что
трудно создать из них нечто цельное, характеризующее мою лич-
ность, г-н Поливанов доказал статьей своей, что стихотворения мои
суть вегвп, выросшие из одного н того же дерева. Могут быть
и сухие, никуда не годные ветви; но не может быть ни одной из
них с листьями, не свойственными тому дереву, из которого они
выросли, — и оп [Поливанов] очень метко обрисовал характер этого
дерева, выросшего среди северных непогод и выдержавшего морозы, —
иначе сказать — мою натуру... Страхов был наклонен видеть во
мне западника п не понимал, отчего западники так меня не любят.
Г-н Поливанов первый назвал меня русским по преимуществу и тем
решил вопрос, почему истые поклонники Запада и всех его учений
(демократических, социальных, материалистических и других) меня
не любят и никогда не любили.

1891 t. Письмо к Я. Гроту, от 22/Л'. чЖизнъь, 1922, № 2, стр. 142.

Не знаю, справедливо ли пишут мне мои неведомые мне поклон-
ники, что стихи мои выигрывают—кажутся лучшими, если их пере-
читываешь или ближе с ними знакомишься. Я. напротив, чем более
читаю их (иногда поневоле, держа корректуру), тем более нахожу
в них недостатков.

1896 1. Письмо к А. Суворинуот 12 !П. «Письма русских писателей
к Л. С, Суворину», стр. 143.

Я многим был когда-то обязан эстетическим воззрениям Белин-
ского на поэтическое творчество, и когда в моей ранней юности
я отступил от них, то был им осмеян (по поводу стихов моих,
изданных в Одессе не мной, а одним из моих недальновидных
приятелей), и за это — великое спасибо Белинскому. Его отзыв
отрезвил меня... и по крайней мере три четверти из моих тог-
дашних стихотворений не поступило в полное собрание моих стихов...

Я уверен, что будь он жив, в нем я имел бы лучшего, самого
беспристрастного критика моих поздних произведений, пренебре-
гаемых теми из его последователей, которым казалось, что мнение
Белинского обо мне уже бесповоротно, — что б я ни писал, но мне
уж не изжить клейма его порицания.

Будь жив Белинский, он был бы мопм заступником.

1898 г. Письмо в Правление Пензенской Обществ. Б-ки, от 18)Х.

«Венок Белинскому», стр. 241.

ПЕРЕВОД. ЯЗЫК. ЛИТЕРАТУРНАЯ ТЕХНИКА

Что касается до переводов, то у меня своя теория. Мне почему-то
представляется, что каждый поэтический язык каждого народа есть
то же, что музыкальный инструмент, одному ему господом-богом
данный. Положим, что язык немецкого поэта — арфа, а русского —
виолончель. Если я на своей виолончолп (перевод) буду рабски
подражать арфе, то есть те же самые ноты выделывать пальцами
(а не смычком), получится пародия на звуки арфы, — красота улетит,
и на слушателя музыка не произведет достодолжного обаяния. Что же
нужно?" А нужно, чтоб я взял смычок и на своем инструменте
сыграл тот же мотив, не стараясь улучшить его, но всеми м< рами
стараясь на своем инструменте передать ту же красоту и то же обаяние.

То, что свойственно арфе, не свойственно пи виолончели, ни
скрипке, ни флейте. Превосходный стих Гете, переведенный слово
в слово, может оказаться по-русски и банальным, и прозаическим. Сло-
вом, торжественная колесница, о которой ты пишешь, должна въезжать
в область нашей литературы (или языка), не скрипя своими колесами-

1888 г. Письмо к А. Фету, от 26/1. Инет. Аитературы Акад. Наук.

Верю в буквальную точность твоего перевода; но тебе уже
известен мой взгляд на переводы. — Если у Проперция латинский
язык — само совершенство и форма элегий полна поэтических красот,
те и мне подавай — по-русски такой же язык и такую же красоту.
В поэзии, как и во всяком искусстве, форма — все. Нет красоты —
нет поэзии. А ты точность и буквальность ставишь на первое место —
и тяжело читать, и надо, чорт знает, как напрягать мозги, чтоб
провидеть или угадывать прелесть подлинника.

1888 ч. Письмо кА. Феллу, от 9iXI. Пнет. Литература Акал. Наук.

И я, подобно тебе, предпочитаю беспримесный, чистый, поэти-
ческий мотив или образ. И меня (к помню) неприятно озадачивали
в Дон Кихоте Сервантеса умные речи ого Санхо-Панчс, когда и он
пошел почему-то в гору и сделался чуть ли не губернатором. Откуда
вдруг могла явиться в нем такая административная мудрость?

1891 t. Писчмо к А. Фету, cm 19/X1I. Там оке.

Знаете ли, что я теперь перечитываю? Рассказы Даля, — и уверяю
вас, они так хороши, что, живи он в наше время (после Тургенева
и Л. Толстого), он бы за пояс заткнул наших, в нашей современной
литературе излюбленных рассказчиков. Так знать русского мхжнка
и бабу, как знает их Даль, никто не знает, — и какое простодушие,
какая сжатость языка и какое богатство народных — позабытых
нами выражений. у

1893 «. Письмо к Л. Поливанову, от 1/VUI, Там оке.

Чтоб узнать, удачпо ли сравзочье или нет, я всегда перевожу его
мысленно в прозу, и если оно не выходит хорошо на простом
человеческом языке, то бросаю его как нечто натянутое.

1857 г. Письмо к А. Майкову, от 5[Х1. Там же.

Сбираясь бороться с Писаревым, вспомните, что если бы Писарев
был в двадцать раз ученее и во сто раз правдивее и логичнее, оп
и сотой доли ие имел бы успеха в нашей публике, если бы не был
стилистом, если бы плавностью, неодушевленностью, меткостью
и живописностью своих сравнений — точностью эпитетов—словом,
языком и его художественной стороной не привлекал и не увлекал
читателей — нашу молодежь и наших барышень.

Выражайтесь таким же языком, и вас поймут, вас станут читать, —
для успеха это необходимо.

Вспомните при этом, что Писарев не только даровитый,
но и убежденный, искренно и честно увлекающийся — чуть не до поме-
шательства. В ртом ого обаяние...

Чтобы спорить с Писаревым, мало знания, добросовестности
и смелости—всего того, чем вы обладаете,—нужен литературный
такт, то есть нужно только знать (тэ есть прочесть Писарева) и знать
читателей, — а я их знаю.

1867 t. Письмо к К. Слхчевско.пу, от 6/1. «Щекинский сборник*,

1907, в. 7, стр. 333.
По моеку крайнему разумению, поэту написать стихотворение —
Это то же, что математику при помощи формулы решить задачу.—
Вообрази, что, решая эту задачу, он где-нибудь вместо плюс поста-
вил минус или вместо 2 аЪ написал 2 cd. и решение выйдет неверно. —
То, что у математика числа и знаки, то для поэта слова и звуки.—
Я всегда тщательно проверяю написанное и, конечно, не всегда
замечаю свои собственные промахи.

iti$S г. Hvcb.no к А. Фету, cm 11/1. Инет. Литературы Акад. Наук.

Стихотворения приводятся по полному собранию стихотворений Я. П По-
лон с к о г о в 5 томах, СПб., 1896, тт. I, II, Ш.

Критические статьи взяты из следуй щпх источников:

По поводу одного заграничного издания и новых идей графа Л. II. Толстого.
«Русское Обозрение», 1895, № 5-

Прозаические цветы поэтических семян. «Отечественные Записви», 1867,
т. CXXI

Стихотворения Л. Мея. «Русское Слово», 1859, т. I.

Из эпистолярного наследия использованы письма:

К В. П. Буренину («Вестник Литературы», 1919, № 9); к Я. К. Гроту
(«Жизнь», 1922, № 2); к В. Лаврову («Русская Мысль», 1902, Лв Ю); к К. К.
Схучевскему (Щукипский сборник, 1907, и. 7); к А. С. Суворину (Письма русских
писателей к А. С. Суворину, язд. Гос. Пу6л. Б-ки в Ленинграде, 1927); к А. А.
Фету («Русское Ободрение», 1901, А? 1; Приложение к «Новину Времени»,
1914, № 13583 и 13590; Приложение к «Новому Времени», 1916, Jf W60); к A.IL
Чехову («Слово», 1914, в. 2).

Кроме того приведены цитаты из неопубликованных писем Полонского-
к А. Н. Майкову, Л. С. Поливанову, А. А. Фету, находящихся в Архиве
Института Литературы Акад. Наук.
ПРИМЕЧАНИЯ

1 Ломоиосез.

3 'Г редиаковскип.

3 Трагедии Еврипида и Расина об Ифигении.

4 Реет — карточный 1ермян.

5 Переложения псалмов п отрывка из Библии (книга Иова) Ломоносова,
трагедия Сумарокова «Росеиада», п<эма Хераскова, над которой оп работал
восемь лет (в ней описывается взятие Казана Иваном IV),—вое эти просла-
вленные в XVIII в. произведения написаны ямбами.

6 «Энеиду» Виргплв я перевел ямбами — александрийским стихом— В. Петров,
Е. И. Костров начал переводить «Илиаду» (Очир— то есть Гсмер) тем же
размером.

7 Этет и дальнейшие стили—цитаты из поэмы Тре,таковского «Тидема-
хида» (1766), разбор которой содержит настоящая статья-диалог Радищева.

8 Кернер—цербер, адский пес; второй из приведенных далее стихов взят
Радищевым г качестве эпиграфа к своему «Путешествию».

» Начало переложения из Библии (книга Иова) Ломоносова.

10 Речь идет с комедии Шаховского «Пустодомы», представленной на сцене
впервые в 1819 г.

11 В этих словах заключен иронический намек па несамостоятельность
современного Грибоедову русского комедийного жанра, где горничные вели
себя как субретки из французских комедий. Это плохо согласовалось с рус-
ским крепостническим бытом, но в своей драматургической практике не
избежал этого м сам Грибоедов (ср., например, роль Лизы из «Горя от ума»).

13 Лиг нам страшен замедленья;

Краткий, краткий дан мне срок.

В. Жуковский, «Людмила», стиха ИЗ—144.

13 «Тон аркадского пастушка» в речах мертвеца, не согласующихся с харак-
тером лица, которое их произносит, как и не соответствующая страшной
ночной скачке Людмилы г ее мертвым женизом приятность окружающей
обстановки, подчеркнут Грибоедовым с долью вскрыть «ненатуральность»
обычной для карамзинистов сглаженности стиля в балладе Жуковского
и оправдать естественность («натуральность») обычного «грубого» стиля
в балладе Катенина «Ольга». В «Ольге», по словам Пушкина, «сия простота
и даже грубость выражения, сия сволочь, заменившая воздушную цепь тапй,
спя виселица вместо сельских картин, озаренных летнею лупою, неприятно по-
разила непривычных читатглей, и Гнедин взялся высказать их мнение в статье,
коей несправедливость обличена была Грибоедовым» (О сочинениях П А. Ка-
тегпна. Сочинения п письма А. С. Пушкина, под ред. П. О. - Морозова, СПб.,
1009, т. VI, стр. 81).

31 Неприемлемость слова «говяда» для Грибоедова, вообще признававшего
да дерковпо-славянпзмами, как носителями функции «высокой» лексики, право
на существование в языке «высоких» жанров (в данном случае — в трагедии),
здесь объясняется, повидпмому, тем, что это слого по своим ассоциациям пе
могло способствовать созданию впечатления «высокого» стиля.

15 По свидетельств у Катенина в письме к Бахтину' от 26 января/17 февраля
1825 г„ Жандр перевел «Веидеслава» без рифм по совету Грибоедова
(см. Письма П. Н. Катенина к П. И. Бахтину. С вступит, статьей и аримеч.
А. А. Чебышева, СПб., 1911, стр. 74).

16 О балладе Катенина «Ольга», о критике па нее Гяедича п об ответе на
эту критику Грибоедова см. вступительную заметку.
х 7 Речь идет о журнальной полемике по поводу «Горя от ума».

13 Глазунов —петербургский книгопродавец, владелец лавки, служившей
в поэзии этих лет символом кладбища книг бездарных поэтов.

13 Приведенные строки 1—12 стихотворения «Кн. А. М. Горчакову»,
лицейскому товарищу Пушкина, интересны своей направленностью против
модного тогда выслуживания поэтов перед «знатными вельможами».

20 В стихотворении «К Чаадаеву» Пушкин назвал оклеветавшего его
Ф. И. Толстого («Американца») — «картежным вором». Это вызвало упрек
Вяземского, считавшего, что «уголовное обвинение» несовместимо с поэзией.

21 «Слава Прадтов»—мимолетный успех, подобный успеху, которым поль-
зовался автор публицистических брошюр, священник Наполеона I, Доминик
Прадт.

22 Печатаемые строки «Разговора книгопродавца с поэтом» являются
ответом «Поэта» на реплику «Книгопродавца», утверждавшего, что слава
является стимулом творчества.

23 Эти строки являются ответом на обращенный к Пушкину В. А. Жуков-
ским призыв «.Быть поэтом России» — то есть приблизиться к официозном
идеологии, которой, конечно, не соответствовала «цель» поэмы «Цыгане».

24 Замечание направлено против поэтики классицизма, которую Вяземский
опрометчиво поддержал в статье «О жизни и сочинениях В. А. Озерова». Пушкину
была чужда нарочитая тенденциозность драматурга В. А. Озерова (1769—1810).
В письме к Вяземскому от 6 февраля 1832 г. Пушкин особо подчеркнул, что
Озеров «следовал жеманным правилам французского театра».

26 Цель этом заметки — противопоставить журналы, выходившие в бур-
жуазно-демократических государствах и отражавшие борьбу партий, журналам
русским, в которых Пушкин отказывался впдеть «представителей народного
мнения».

26 В 1829 г. французский поэт Шарль Огюстен Сент-Бев выпустил под
псевдонимом «Иосиф Делорм» первый сборник стихов, посвященный изобра-
жению переживаний умершего в нищете молодого поэта, муза которого — не
светская дама, изливающая «в мелодичном гимне свои благородные несчастья»,
а бедная, больная чахоткой, девушка. Однако во втором сборнике «Утеше-
ния» (1830) ноты социального протеста сменились у Сент-Бева мотивами смире-
ния и абстрактной мечтательной лирикой. Отрицательная оценка Пушки-
ным эволюции этого поэта является прекрасной иллюстрацией к его лю-
бимой мысли о несовместимости истинной поэзии с вульгарной тенденциоз-
ностью.

27 В этой оценке трагедии Вольтера нашла выражение враждебность
Пушкина классической традиции драматического творчества «фернейского
философа».

28 Статья, из которой взят этот отрывок, является ответом приверженцу
классицизма, политическому реакционеру М. Е. Лобанову, выступившему
в Российской Академии с речью «О духе словесности». В своей речи Лоба-
нов стремился доказать, что влияние, «порожденное иностранными писателями»,
ведет русскую литературу к «распространению разрушительных мнений».

29 Здесь Пушкин выступает против наивно-реалистического понимания
правдоподобия, которое поэтика классицизма стремилась достигнуть путем
строгого соблюдения единства времени, места и действия. Этому правдоподо-
бию Пушкин противопоставляет шекспировский принцип «исторической вер-
ности».

30 «Гудибрас» — поэма английского поэта С. Бетлера.

31 «Вер-вер» — поэма французского поэта Ж. Б. Грессе.

32 «Ренике-фукс» — средневековая поэма, один из вариантов которой
использовал Гете для своего одноименного произведения.

33 Филоктет—герой одноименной трагедии Ж.-Ф. Лагарпа (1783).

34 «Constitutionnel» и «Quotidienne» — фрацузские газеты.

33 «Московский Вестник» — журнал, издававшийся в 1827—1830 гг. под
редакцией М. П. Погодина и объединявший группу приверженцев немецкой
идеалистической философии. Пушкин примкнул к журналу, желая использо-
вать его трибуну в своих литературных целях.
38 Агриппа Неттссгеймсквй Корнелий (1446—1535)—ученый-алхимик, кото-
рого считали «волшебником». Здесь Пушкин говорит об его ученике, который,
как гласит легенда, вызвал демона и был убит им.

8' Кснидпя (от canus — седой) — изображенная Горацием как отравитель-
ница и колдунья, неаполитанка Гратидия.

38 Алдериань:—члены городского управления в Англии.

89 Речь тет о поэме Пушкина «Полтава», появление которой в 1829 г.
в отдельном издании крити.а встретила нападками.

«г Честен — один и? героев трагедии Княжнина «Хвастун», из которой вдята
дптата.

41 «Послание князя Вяземского» (В. А. Жуковскому — см. Собр. соч. П. А. Вя-
земскою, т. Ш стр. 226—229) содержит следующие стихи, о которых говорит
Пушкин:

Не столько труд тяжел в Нерчинске рудокопу,
Как мае, поймавши мысль, подвесть ее под стопу
И рифму залучить к а ру ва острие —

Ум говорит одно, а вздорница свое.

Хочу ль сказать, к кому был Феб из русских ласков,
Державин рвется в стих, а попадет Херасков.

«Простосердечный ответ» — стихотворенье П. А. Вяземского.

48 Намек на чудачества Суворова.

44 Письмо посвящено разбору стихотворения П. А. Вяземского «Нарвский
вздоэад».

46 Художественные достоинства поэмы Глинки «Карелия» несомненно
преувеличены Пушкиным. Однако содержащаяся здесь характеристика является
интересным свидетельством того, насколько Пушкин ценил в поэтическом твор-
чесгье оригинальность.

48 Термином «гпатус» (зияние) в французской поэзии обозначается столкно-
вение двух гласных в конце одного слова и в начале следующего слова.
Каноническая портика классицизма признавала это недопустимым.

47 «Село Михайловское» — роман В. С. Миклашевич, посвященный изобра-
жению декабристской среды. Современникам Пушкина рсмак этот был известен
в рукописи.

48 Приведенное Пушкиным мнение д’Аламбера о стиле Бюффона, невиди-
мому, заимствовано из написанной Кювье биографии Бюффона. У Кювье,
однако, назван не Легари, а Ривггрель.

40 Это обращение Пушкина является ответом на письмо А. А. Бестужева
с отзывом об «Евгения Оыегьне».

50 Издатель «Истории русского народа» — Н. А. Полевой, почетно отка-
завшиеся отвечать критикам своего труда.

51 Написано по поводу выхода в свет на французском языке «Потерян-
ного рая» Мильтона в переводе Шатобриана.

82 Речь идет о сборнике политических стихотворений Барбье «Ямбы»
(1831), поезящесных событиям июльской революция 1830 г. во Франции.

м По отношению к русскому правительству, особенно правительству
Николая I, князь П. Б. Козловскпй, дипломат к дилетант-писатель, занимал
позицию аристократической фронды. Вяземский познакомился с Козловским
в 1834 г. В 1836 г. Лушкин писал Чаадаеву: «Козловский был бы для меня
провидением, если бы он захотел сделаться раз навсегда писателем».

54 Намек па стихотворение Жуковского 1820 г. «Подробный отчет о луне.
Послание к государыне-императрице Марии Федоровне».

55 В 1821 г, в Лайбахе состоялся конгресс так называемого «Священного
союза трех монархов» (русского, австрийского п прусского). После свержения
Наполеона и реставрации Бурбонов «Священный союз» явился оплотом евро-
пейской реакции. Вяземский имеет в виду появление «Истории государства
Российского» Карамзина.

56 Вяземский намекает здесь на участие, которое принимал А. Ф. Орлов
в 1831 г в подавлении восставая военных поселений в Новгороде Старей
Руссе.
91 Греческий писатель Тезиод развил древнюю легенду о четырех веках
(или поколениях) человечествг: золотом, серебряном, медном и железьом. Со-
гласно легенде, полным блаженством и безмятежностью люди наслаждались
только в «золотом веке», когда они были еще близки к природе. Вяземский
применил легенду к эволюции социального положения писателя.

53 Вяземский полемизирует здесь с Аристотелем потому, что на эстетике
Аристотеля базировались эстетические воззрения франц-зского классицизма.

59 Вяземский имеет здесь в виду свое стихотворение «Йервый снег» (1819).

Е 1827 г. пол наблюдением Вяземского был издан «Бахчисарайский фон-
тан» (Пушкин в это время находился в ссылке). В виде предисловия к этому
изданию Вяземский поместил «Разговор между издателем и классиком
с Выборгской стороны», псслуживший сигналом к полемике между сторонни-
ками и противниками романтического направленна. Пушкин писал Вязем-
скому по поводу «Разговора»: «Не знаю, как тебя благодарить; разговор пре-
лесть, как мысли, так и блистательный образ их выражения. Cv-жденпя нео-
споримы. Слог твой чудесно шагнул вперед... ,Знаешь ли что? 1'воп разговор
более писан для Европы, чем для Руси». — «Петриада» и «Россаяда»— на-
звания огромных эпических поэм Ломоносова и Хераскова.

61 Вяземскому принадлежит заслуга пересмотра вопроса о значении науч-
ной деятельности Тредпаковского, имя которого в начале XIX в. стало сино-
нимом претенциозной бездарности. Вяземский один из первых указал, что
в области теории русского стихосложения Тредпаковский высказал ряд положе-
ний, впоследствии развернутых Ломоносовым.

93 Под «нынешних французским литературным наречием» Вяземский
презрительно разумеет язык левых французских романтиков 20 — 30-х годов,
корифеев так называемой «неистовой словесности» (Гюго, Эжекь Сю, Жюль
Жанок, Дюма и др.), встретившей отрицательную оценку у представителей
русской дворянской литературы.

to Дод «отечественными словолюбцамих Вяземский разумеет Шишкова
и его последователей. Вяземский издевается здесь над шшпковским «корне-
словием», то есть попыткой производить все новые слова исключительно от
славянских корней.

94 Речь идет об употреблении рифм: античная поэзия не знала рифм,
а в 20-х гг. («Новейшая поэзия») романтики, в подражание Шекспиру, стали
вводить безрифменный пятистопный ямб.

" В статье Вяземского речь идет с сатирах Кантемира, написанных силла-
бическим размером, т. е. размером, основанным только на счете слогов.

99 Ответ на сообщение Тургенева о поправках, внесенных им в стихи

Вяземского.

97 Вяземский разбирает идиллию Гнедича «Pbit-лки», которая была с изме-
нениями перепечатана в «Северных Цветах» на 1827 г.».

98 Вяземский разбирает комедию В. Головина «Писатели между собой»,

М-, 1827.

99 Вяземский полемизирует с автором статьи «Письмо на Кавказ», напе-
чатанной в «Сыне Отечества» за 1825 г.

к В XVII в. законодатель новейшей классической поэзии, Буало, пенил
сонет чрезвычайно высоко- Нс уже в XVIH в- к сонету стало относиться
пренебрежете льне. не отделяя его от других сложных строфических форм
(рондо, триолет и проч.). Эго отношение, вместе с литературном культурой
XVI11 в. первоначально было усвоено Пушкиным и Вляемскиы Л лIX в.
сонет воскресили английские романтики, а за ними последовали Сент-Бев,
Мицкевич, в России Дельвиг и Баратынский и, наконец, начиная с 18Л) г., —

Пушкин.

п Раит С. Е. (1782--1855) —писатель, критик и педагог, примыкавшая

французской поэзии размер. Это двенадцагисложиик с обязательной цезурой
меле шестого Логе нс парной рифмовкой. В русской поэзии алексрндриискин
стих п“рс1ав”дся шестистопным ямбом. В XY1U ь. александрийский стпх-
стих эпических норм в трагедий, но также и сатир. Арзамлсцы стали приме-
пять этот размер в своих дружеских посланиях. Вяземскому-поэту чрезвычайно
близка и торжественная и шуточно-сатирическая традиция александрийского
стиха. Он пользовался этим размером в течение всей своей поэтической
деятельности — от 1810-х до 1870-х годов.— «Российский грекофил»—Гнедпч,
который гекзаметрами перевел «Илиаду» Гомера. Перевод был закончен
в 1830 г.

” 1ак называемая «неистовая» школа, к которой относили французских
романтиков 30-х годов: Жюля Жанспа, молодого Гюго, молодого Бальзака и др.

71 «Жизнеописания славнейших живописцев, ваятелей и зодчих эпохи Воз-
рождения»— книга Джорджо Вазари, первое издание — 1550 г. Новейший рус-
ский перевод— 1934- г. (изд. «Academia»).

75 Под «одним литератором» разумеется Пушкин. Письмо это, невидимому,
пе было Пушкину послано, замысел же письма, а может быть, и черновые
наброски к нему- использованы в приводимой здесь статье, впервые напеча-
танной (под этим же заглавием) в журнале «Репертуар», 1841, т. VI, и затем
вошедшей в приложения к «Ревизору», начиная со 2-го издания 1841 г.

78 Альнаскарев — герой стихотворной комедии Н. И. Хмельницкого «Воз-
душные замки» (переделка с французского). Альпаскаров — лгуп, болтун
и хвастун.

77 Роль Осипа пспслчял Александр Иванович Афанасьев (1808—1842, на
драматической сцене с 1829 г.).

78 Рили Бобчинского и Добчинского исполняли воспитанники Петров
и Кратолей.

78 Сцена совещания чмеовдиксв перед представлением Хлестакову прявп-
лась впервые в редакции 1841 г. В редакции 183G г. 4-е действие начиналось
монологом Хлестакова.

80 Подробно разработанная немая сцена появилась только в редакции
1841 г. (в сибрснви сочинений). До этого было только: «Все издают звук изум-
ления я остаются с открытыми ртами и вытянутыми лицами. Немая сцена.
Занавес опускается».

81 Комедия «Владимир 3-й степени» должна была изображать интрига
в аристократическом мире и темные дела крупных чиновников; в конце коме-
дии главный герой, мечтавший об ордене, сходил с ума, вообразив себя «Вла-
димдфом 3-й степени». Комедия так и не была окончена, отдельные эпизоды
ее были обработаны Гоголем для печати и вошли в собрание его сочинений
под заглавиями: «Утро делового человека» (первоначально — «Утро чинов-
ника»), «Тяжоа», «Лакейская» и «Отрывок».

83 С атья «Петербургские записки 1836 года», откуда взят приводимый
отрывок, была напечатана в «Современнике», 1837, № 2, когда Гоголь был
уже заграницей. Очень важное для 1 оголя определение «смеха» с некоторыми
отличиями вошло п в статью «Петербургская сцена 1835—1836 г.», оставит.юся
в рукописи. Впоследствии в существенно измененном виде использовано
в «Театральном разъезде».

® «Предуведомление» это относится, невидимому, к концу 1846 г., когда
Гоголь задумал постановку «Ревизора с развязкой». Напечатано при яшзнк
Гоголя не было; продолжение сохранилось только в черновом виде.

82 Намек на Николая I, разрешившего представление «Ревизора». О сте-
лено интереса Николая I к Гоголю можно судить по тому, что в 1845 г.,
ко1д;: идя грамотная Россия читала и перечитывала «Мертвые души», Ни-
колаи 1 припис«л пх (в разговоре с А. О. Смирновой) Вл. Соллогубу.

83 Имеется ввиду крупнейшее произведение Ариосто — поэма «Неистовый
Рода :д».

86 Гоголь несомненно имеет здесь в виду л своп «Мертвые души».

87 Из стихотворения «Трпгорское» (1826). У Языкова — «Одежду прочь!»

88 Из послания А. Н. Вульфу (1828). У Языкова — «Православная игра».

88 Поедание Д. В. Давыдову — «Жизни баловень счастливый»—впервые
напечатано в «Московском Наблюдателе», 1835, кн. 3.

90 Такое двустишие Языкова неизвестно. Невидимому, Гоголь на память
скомбинировал отдельные строки Языкова (ср. послание «К Вульфу, Тютчев?
в Шепелеву», 1826).
01 Из стихотворения «Поэту» (1831). У Языкова: «.. .псы дар», «...да
слышит он пророкам,

92 «Молодыми, недавно показавшимися поэтами» были в это время
А. А. Фет, А. Н. Майков, Я. П. Полонский, И. С. Тургенев, А. А. Григорьев и др.

93 Гоголь писал статью «О Современнике» (в форме ппсьма к Ц. А, Плет-
неву), не зная, что «Современник» уже перешел от Плетнева к Н. А. Некра-
сову и И. И. Панаеву.

91 Под «Романом» Гоголь, видимо, разумеет «Михайло Чарнышенко, илп
Малороссия восемьдесят лет назад» украинского и русского писателя П. II.
Кулиша.

95 Возможно, что в числе «молодых и неопытных подражателей» Гоголь
имел в виду и Ф. М. Достоевского, первую повесть которого («Бедные люди»)
он незадолго до того прочитал.

96 Историю своего творческого пути Гоголь здесь сильно упрощает. Сме-
яться «сильно» над «достойным осмеяния» Гоголь еще до «Ревизора» и «Мерт-
вых душ» задумал во «Владимире 3-й степени». Несводимы к «беззаботному
п безотчетному» смеху также повести «Арабески» и «Миргород», написанные
в 1833—1834 гг.

97 Возможно, что Гоголь вспоминал здесь о статье АБВ (по некоторым
предположениям — В. Белинского) в «Молве» 1836 г. АБВ писал: «Ошибаются
те, которые думают, что эта комедия смешна, и только. Да, она смешна, так
сказать, снаружи, но внутри это горе-горев аньице, лыком подпоясано, моча-
лами испутано».

98 Заглавие «Авторская исповедь» было дано посмертным издателем ее,
С. П. Шевыревым. Написана в 1847 г. как ответ на полемику, возбужденную
«Выбранными местами из переписки с друзьями».

99 Под этим заглавием Гоголь предполагал напечатать во втором, неосуще-
ствившемся, издании «Выбранных мест пз переписки с друзьями» письмо
к В. Жуковскому от 10 января н. ст. 1848 г.

100 История работы Гоголя над вторым томом «Мертвых душ» до сих пор
в точности не выяснена. В 1845 г. Гоголем, по его собственным словам, все
написанное сожжено, и работа возобновлена, невидимому, только в 1848 г.
по возвращении в Россию.

101 Письмо обращено, повидимому, к П. А. Плетневу.

102 Главы «Мертвых душ» в редакции, читанной Пушкину, не сохранились.

103 Говоря о желании сделаться писателем «вроде Гиббона», Тургенев
имеет в виду способность Гиббона, известного английского историка, зани-
мательно и живо рисовать широкие исторические картины.

194 Картина К. Брюллова «Последний день Помпеи», выставленная
в Петербурге в 1834 г., пользовалась огромным успехом. Тургенев не разде-
лял общего увлечения и неоднократно в письмах к друзьям чрезвычайно резко
выступал против Брюллова, в котором он видел представителя напыщенного,
риторического, ложного искусства.

105 Лафатер, Иоганн Каспар (1741—1801) — швейцарский писатель, автор
известной «физиономпкп», пытавшийся нахчво обосновать связь между чер-
тами лица и психикой человека.

Юб Речь идет о персонажах романа «Дым». В характере Ирины соединены
черты фаворитки Александра П—А. С. Долгорукой и А. С. Альбединскоп —
жены генерал-адъютанта П. П. Аяьбединекого.

197 По словам Тургенева, в лиде героя повести «Первая любовь» н его отца
Тургенев изобразил с< бя и своего отца — С. Н. Тургенева.

108 Намек на поэму Я. Полонского «Кузнечик-музыкант».

к»,-К. Р. писал Фету 1 октября 1888 г.: «Чайковский в одном из писем
ко мне, говоря, что от некоторых ваших стихов у него волосы дыбом стано-
вятся, прибавляет: «Фет есть явление совершенно исключительное; нет ника-
кой возможности сравнивать его с другими первоклассными поэтами... Ско-
рее можно сказать, что Фет в лучшие свои минуты выходит из пределов, ука-
занных поэзии, и смело делает шаг в нашу область. Поэтому часто Фет напо-
минает мне Бетховена, но никогда Пушкина, Гете илп Байрона, или Мюссе.
Подобно Бетховену ему дана власть затрагивать такие струны нашей души,
которые недоступны художнипаи хотя бы п сильным, но ограниченным пре-
делами слова. Это не просто поэт, а скорее поэт-музыкалт, как бы избегающий
даже таких тем, которые легко поддаются выражению словом».

но Из стихотворения «У Гальянп лль Кодьона» (из письмо к С. А. Собо-
левскому).

111 Из того же стихотворения.

”2 фет намекает на свои стихотворения «Ракета» и «Люби меня! Как
толы:.) твой покорный...»

113 И. С. Аксаков. Биография Ф. И. Тютчева. М., 1886, стр. 15—16.

134 Тургенев писал Фету 21 февраля 1873 г.: «Выпишите себе через какого-
нибудь книгопродавца «-Les Роётеь Barbores» par Leconte de Lisle. Он хотя фран-
цуз, но порт настоящий и доставит вам удовольствие» А. Фет, «Мои воспоми-
нания» ч. 2, М., 1890, стр. 267).

115 Ио поводу стихотворения Фета «Никогда», где мертвец воскресает
на уже остывшей, мертвой земле, Лев Толстой писал Фету, что стихотворение
основано на «невозможном положении» 1879 г. Письмо от 1 февраля. «Мои
воспоминания», ч. 2, стр. 363).

116 Это, поводимому, ответ на просьбу Полонского (в письме от 18 января
1888 в.) высказаться о его произведении «Повести о правде истинной п кривде
лукавой» («Нива», 1888, № 1 —3), где действуют аллегорические персонажи.
В' последних строках цитаты речь идет о норме Я. Полонского «Кузнечик-
музыкант».

11! Цитата не точна У Пупкина: «Но ты от горького лобзанья» («Для
берегог отчизны дальней...»).

118 Речь произнесена на обеде, данном В. А. Кокоревым московским лите-
раторам в яньаре 1858 г.

113 Н. Н. Страхов, взявшийся устраивать стихе Фета в петербургских жур-
налах, предлагал стихотворения «Никогда» и «Смерть» редактору журнала
«Русская Речь» А. А. Навроцкому, но стихотворения не были приняты
из за архаических слов «дсмовина» а первом и «простерты» во втором.

130 Первые слова стихотворения Пушкина «Для берегов отчизны дальной...»

121 Начало стихотворения Лермонтова «Русалка».

22 Начало ХХХ11 строфы 6-и главы «Евгения Онегина».

123 Конец стихотворения Тютчева «Итак, опять увиделся я с вами...»
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ

«Абидосская невеста», поэма Байрона »
171, 384.

Аввакум, протопоп XLIV, 367.

Авдеев М. В. 328.

«Авторская исповедь» Гоголя XL, 269,
479.

Агриппа Неттесгепмскии 476.

Аддисон Д. 65.

Аксаков II. С. 446, 480.

Д’Аламбер Ж. 67, 169, 170, 476.

Александр Великий 32,
Александр I 354, 469.
Александр И 479.

Альбединская А. С. 479.

Альбедпнскии П. П. 479.

Альфиерп В. 118, 122, 133.

Анакреон 10, 11, 41, 428.

> «Андре», роман Жорж Занд 414.
«Андромаха», трагедия Катенина 102,
131.

«Анна Галдвна», стихотворная повесть
Полонского 470.

«Айна Каренина», роман Толстого 355,
392 397.

Анненков П. В. 356, 464, 478.
«Антигона», трагедия Софокла 352.
«Антпкритпка», статья Баратынского
181.

«Анчар», стих. Пушкина 357.
«Арабески» Гоголя XXXVIII, 268, 479.

«Арап Петра Великого», повесть Пуш-
кина XXIX.

Ариосто Л. 119, 123, 127, 252, 299,
478.

Аристотель 17, 60, 187, 204, 205, 385,
477.

Аристофан 296, 336, 352, 428.

Д’Арк, Жанна 259.

Арно А. В. 114.

Арно Ф. М. 114.

«Ася», рассказ Тургенева 348,
«Athalie» («Гофолпя»), трагедия Расина
101.

Ауэрбах Б. 350.

Афанасьев А. И. 478.

«Афон» соч. Рождественского 465.

«Ах, и не в эту землю», стих. Тют-
чева 453,

Байрон Д.-Г. ХХП, XXIV, 78, 86, 90,

118, 119, 120, 121, 127, 139, 163,

173, 189, 192, 197, 198, 204, 207.

226, 235, 251, 278, 279, 289, 301,

302, 383, 384, 412, 446, 460, 463,480.

Бакунин А. XVI, XVII.

Бальзак О. 85, 190, 233, 478.

«Банкрут» («Свои люди сочтемся»), ко-
медия Островского 246.

Баратынский Е. А. VIII, XXIX, XXX
XXXI, 114, 140, 141, 164, 169, 181
190, 477.

Барбье А.-О. 184, 476.

Барков П. С. 152.

Батпст Ж. 85.

Батюшков К. П, XVII, XXIX, 105,
142, 144, 146. 149, 151. 155, 156.
157, 158, 159, 163, 169, 197, 222,
278, 300.

Баумгартен А.-Г. 56.

Бах С. 248, 253.

Бахтин Н. II. 474.

«Бахчисарайский фонтан», поэма Пуш-
кина 180, 300, 477.

Бегичев С. Н. 97.

«Бедная Лиза», повесть Карамзина 233.
«Бедные люди», повесть Достоевского
309.

«Бежин луг», рассказ Тургенева 397,
«Безумие горя», стих. Полонского 468,
470.

«Белая женщина», роман В. Коллинза
327.

Белпнскпи В. Г. XXXVIII, XLI. XLII.
XLIX, 70, 105 269, 324, 325, 403,
404, 423, 429, 461, 471, 479.

«Березай». рассказ А. Луканиной 371.
Бестужев-Марлпнский А. А. VIII,
XXXV, XXXVI, 116, 225, 348, 476.

«Бесы», роман Достоевского 360.

Бетлер С. 475.

Бетховен Л. 248, 251,261, 337,434,480.
«Бешеные деньги», комедия Остров-
ского 3S9.

«Библиотека для Чтения» 268.

Блудов Д. Н. 159.

«Бова-королевич», лубочная повесть
247.

31 Писателе о лкте?г.тугв, т. I
Богданович И. Ф. 60, 127, 169, 278.

«Божественная комедия» Данте 251,
433.

Боккачис Д. 127, «28.

JioMaorne П.-О. 296.

Борис Годунов 119. 387.

"Борис Годунов» драма Пушкина
XXVIII, XXIX, 102, 105, ill, 118
123, 124, 125, 187, 268, 421, 422.

Боткин В. П. .368.

«Британник», трагедия Расина 124.
«Бродяга», стих. И. Аксакова 327.

Брюллов К. П. 167, 3!8, 479

Буало-Деирео В. 3, 13, 17. 28, 82, 85,
164, 169. 179, 207, 212, 223, 477.

♦ «Бувар и Пекюше», роман Флобера
428.

Булгаковы А. Я. в К. Я. 191.

Булгарин Ф. В. 88,184,191,201,237,268.

Бурбокы 476.

Буренин В. П. 469, 473.

Буттервек Ф. XXII.

«Бутылка», комедия Аристофана 352.

Бюргер Г.-Ai. 85, 172.

Буффон Ж-Л.-Л. 169, 170, 476.

«Ваал», драма Писемского 399.

Вагнер Р. 262, 358, 359.

Вале Ж.-Ж. 172.

Вазари Д. 281. 478.

Валуев П. А. 375, 380.

Вальтер Скотт— см. Скотт Вальтер.

Ван-Зик — см. Дейк, ван.

«Варе нька Ульмина», повесть Л. Стень-
киной 335.

Варламов А. Е. 248.

«Василий Шуйский», драма Остров-
ского 422.

«Василиса Мелентьева», драма Остров-
ского 422.

Вейнберг П. И. 411.

Веитмап Л, Ф. 228.

Вельямпноз П. XIJ.

Венгеров С. А. 335.

Веневитинов Д. Б 459.

«Венцеслав», трагедия Ротру 103, 474.

«Вер-вер», норма Грессе 1(6, 475.

Верди Д. 248.

Верн Жюль Заб.

Веронезе П. 428.

«Вестник Европы» XXI. XXVII. 55, 70,
328, 353, 378.

«Вечера па хуторе близ Дцканьки»
Гоголя 165.

«Вечер», стих. Жуковского XXI.

«Взятие Севастополя», стих. Полон-
ского 469.

Впланд Х.-М. 68 127,184. 452,

Винкельман И.-П. 175, 424.

Да Вппчи Леонардо 281.

Вирги тип 3, 11, 13, 22, 40, 49, 50, 57,
128, 454, 474.

Витгенштейн П. X. 106.

«Владимир З-ч степени», неоконченная
комедия Гоголя 287, 478, 479.

«Вложи свой меч», стит. Полонского
469.

Вовеиарг 331.

«Водопад», стих. Вяземского 138. 139.

«Водопад», стих. Державина 136, 219.

«Воевода», драма Островского 353, 367.

«Воздушные замки», комедия Я. Хмель-
ницкого 478.

«Война и мпр», роман Толстого 353.
354, 356, 366. ’

• Вольность», ода Радищева XIX.

Вольтер Ф.-М.-А XXVI, 22. 35, 49, 57,
61, 67, 85, 114, 134, «0, 166, 167,
169, 170, 175, 193, 204, 223, 475.

Вордсворт В. 172.

Воронцов М. И. 165.

Вос гоков А. X. 165.

«Времена года» Д. Томсона 66.

Вульф А. Н. 478, 470.

«В чем же накопан существо русской
поэзии», статья Гоголя 269.

Вьедъгорсклй М. Ю. (Вельегорскии)
155, 213.

«Выбранные места из переписки с
друзьями» Гоголя XJ„ 269.

Вяземский (I. А. VIII, XXIX, XXXI,

XXXII, XXXIII, 55. 137, 118. 153,
164, 169, 174, 175, 178, 190, 191,
279, 475, 4 76 477 , 479.

«Гамлег», трагедия Шекспира I (9,
172, 336. 401. 413, 416, 437, 459.

Гафиз 171. 442.

Ге Н. Н. 393.

Гебель И.-П. 172.

Гегель Г. Ф.-В. XLI, XL1I.

Гедеонов С. А. 308.

Гсзпод 477.

’ Гейне Г. XXII, 357, 459.

Геллерт X. 10.

«Героиды» Овидия 168

Герцен А. И. 367.

Гершель В. 263.

Гесснер С. 64.

Гете В. XXIV, XLIV, 85, 90, 91, 123,
131,141, 142, 173,278,279, 296, 3)2,
325,332, 337, 383 389, 424, 428, 434,
437,440, 442, 452,453,459,460, 461,
471, 475, 480

Гиббон Э- 65, 341, 479.

Гидо Рени —см. Рени Гвидо.

Глазунов II. IL 77, 106.

Глинка М. II. 274.
Глинка Ф. Н. 163, 164, 238, 476.

Глюк Х.-В. (Глух) 327.

Гяедич Н. И. 88, 147, 156, 474, 475,
477, 478.

Гоголь 1). В. VJU. XXIII, XXXVII,

XXXVI11, XXXIX XL, XII, 70,

268, 269, 275, 276, 328. 332, 342.

359, 366, 367, 36«, 382, 383, 384,

Л5,386, 387, 388, 389, 391- *01,

416, 418,422,423,428- 446 . 478,479.

Голенищеь-Кутузов А. А. 411.

Головин В. И. 477.

Го шор (Омир) 13, 14, 40, *9,50, 66, 79,
83, 84. 91. ? 36, 204. 231, 248. 263,
298, 352, 389, 428, 450, 474, 478.

Гонкуры Э- и Ж. 384.

Гончаров И. A. VUI, XLV, XLV1, Э47,
355, 356, 366 , 370, 375.

Горарий 9, 10. 11, 12. 13, 14, 17, 18,
64, 85.166, 428, 439, 454, 476.

«Гордая Муза, во бойся коварства»,
стид. Полонского 457.

«Горе от ума», комедия Грибоедова
XXV, 88, 89, 246.296,391, 398, 400.
401, 409, 410, 418, 421, 423, 474, 475.

Горчаков А М. 107, 475.

Горький А. М. VII, VJU

«Господа Головлевы», роман Салты-
кова-Щедрина 392.

Готтлиб-Вениампн ХХИ.

Готщед И.-К. 10. 129.

• Гофман Э-Т.-А. 233, 262.

Грановский Т Н 466.

«Граф Нулин», норма Пушкина 127,
300.

Грессе Ж.-Б (Грессст) 166, 168, 475.
Греч Н. II. 191.

Грибоедов А С. VIII, XXIII, XXIV,
XXV, 88,89. 104, 117, 179, 296,385,
391, 400, 409- 410 416, 418, 421,
474, 475.

Григорович Д. В. 369, 379.

Григорьев A. A. XLIX, 479.

Грилыларэер Ф. 97.

«Гроза», драма Островского 417.

Грот Я. К. 190, 473.

«Гуди&рас», поэме. С. Бетлера 116,475.

Гумбольдт А.-Ф -Г. 263, 278.

* Гюго В. 184, 227, 232, 233, 349, 350,
477. 478-

Гюисманс Ж. 428.

«Гяур», норма Байрона 121, 171, 384.

«Давид);, стах- Грибоедова XXV.

Давыдов И. П. 211.

Давыдов Д. В. 158, 478.

Давыдов Л. В. 147.

Даль (Луганскпй') В. И. 211, 233, 307,

472.

Данте Алигьери 79, 123, 142, 229, 248,
251, 428, 463.

Дашков Д. В. 147,

«Двора некое гнездо», роман Тургенева
397.

-«Девяносто третий год», роман Гюго
349.

Дейк, ван, 82.

«Декамерон» Боккачиэ 428.

Декарт Р. 174.

Деларю М.-Д. 165.

Делиль Ж- 141, 204.

Делорм — см. Седт-Бсв.

Дельвиг А. А. 109, 135, 136, 170, 174,
477.

Делдрош П. 428.

Демосфеп (Демостен) 11, 13, 47.

«Дешевый город», роман-хроника По-
лонского 470,

Державин Г. F XVI, XVII, XXI, 51‘
73, 85, 106,127, 135, 138, 141, 163,
166, 169, 178, 194, 198, 219. 277,
278, 302, 305. 396, 476.

Дидо (Дпдот) 77.

Дидро Д. XXVI, 57.

, Диккенс Ч. 327, 369 371, 387, 393,423.
428.

«Димптрпй-Самозвавен», трагедия Су-
марокова 49.

«Для берегов отчизны дальней», стих.

, Пушкина 448, 453, 480.

«Дмитрий Донской», трагедим Озером
119, 131.

Дмитрии Ростовский 131

Дмитриев И. И. 55, 106, 127, 146, 157,
169. 190, 197, 20i, 217, 222, 300,
364.

Добролюбов Н. А. ХЫ, 105, 324, 386,
388, 404, 405.

«Довольнс» Тургенева 324.

Доде А. 384.

Долгорукая А. С. 479

«Домовой» А. Островского 367.

«.«Дон Жуан», порма Байрона 120, 121,
198, 416.

«Дон Карлос», трагедия Шиллера 65.

«Дон Кихот», роман Сервантеса 34,
2GG, 311, 391 401, 416, 472.

Достосвскик Ф. М. 309, 356, 357, 360,
392, 415, 479.

Драйден Д. 65.

Дружинин А. В. XLIII.

«Думы» Рылеева 117.

Дурова Н. А. 169.

«Душенька», псрма Богдановича 60,
116, 127.

«Дым», реман Тургенева 324, 353, 397,
408, 479

Дюканж В.-А. 289.

Дюма А. 289, 3x8, 477.
Дюр Н.-О. 283.

Дюрер А. 251.

«Евгений Онегин», роман в стихах
Пушкине XXVIII, XXXV 116,173,
187, 232. 358, 384, 391, 409, 410,
417, 418 453, 476, 480.

Еврипид 13, 474.

«Европеец», журнал И. Киреевского
184.

«Египетские ночи», пеэма Пушкина
366.

Екатерина И 29, 32, 35, 219, 418.

Елизавета, ими. 47. 162.

«Ермак», трагедия Хомякова 131.

«Жалобы музы», стих. Полонского 469.
Жандр А. А. 101, 103, 474.

Ж а пен Ж. 85, 233, 477, 478.

Жан-Поль Рихтер 352.

«Женитьба Атуева», повесть Полон-
ского 467.

«Жизни баловень счастливый» (По-
слание к Д. Давыдову'), стих. Язы-
кова 303, 478.

«Жизнь за царя», опера М. Глинки 273,
«Житие протопопа Аввакума» XLIV,
367.

Жуковский В. А. VIII, XXI XXII
ХХШ, XXVII. 70. 87, 88, 103, 1'37.
141, 153. 156, 163, 169, 175. 186,
190, 197. 198, 199, £02, 214, 220.
222, £7'.:. 300, 302, 454 474. 475,
476, 479.

«Заговор Фнеско», драма Шиллера 65.
Загоскин М. Н. 105. 126, 127, 266.

«Завра», трагедия Вольтера 67.

«Замок Еепгаузен». повесть Бесту-
я-ева-Мардпнского 138.

Занд Жорж 414.

< Записки охотника», рассказы Тур-
генева 392, 397, 408.

«Записные книжки» Вяземского

XXX III.

-Затишье», рассказ Тургенева 326, 348.

Заусрвойт А. II. (Заусрвсйд) £42.

«Золотое руно», трагедия Ф. Грпль-
париера 97.

Золя Э. XLI1I, 349, 384, 397, 398, 428.
«Зной п все в томительном покое»,
стих. Полонского 470.

Пь нов А. А. 426.

«Иван Федорович Шпонька и его те-
тушка», повесть Гоголя 264.

«Пз Пиндемонгп», стих- Пушкина
XXVII.

«Илиада» Гомера 112, 122, 176, 247,
251, 252, 255, 298, 387, 433, 437,
474, 478.

Иоанн (Грозный) IV 387, 474.

Иоанч Дамаскин 26.

Ирвинг В. 135, 233.

«Искусство есть примирение с
жизнью», статья Гоголя XL.

«Искусство любви» Овидия 168.

Исократ 13.

«Исповедь» Руссо 188, 189.

«История государства Российского»
Карамзина’ 55, 176, 197, 218, 476.

«История русского парода», изд. Н. А.
Полевого 476.

«Итак опять увиделся я с вамп», стих.
Тютчева 480.

«Ифигения», трагедия Еврипида 474.

«Ифигения», трагедия Расина 474.

Ифлапд А.-В. 65.

«Кавказский пленник», поэма Пуш-
кина 206.

«Казаки», повесть Л. Толстого 353,
366.

«Казачья колыбельная песня», стих-
Лермонтова 463.

«Капп», мпетерпя Байрона 122.

Кальдерон П. 118, 119, 120, 123, 129,
131, 141, 229.

Камоэнс Л. 22, 229.

Каыпав Ж.-Д. (Madame Gampan) 126,
Кант Э XXII, 129.

Кантемир А. Д. 85, 191, 477.

«Капитанская дочка», повесть Пуш-
кина XXIX.

Капнпст В. В. XVI, XVII,

Карамзин Н. М. УШ, XVII, XX. XXI,
XXVU, 55, 69, 88, 124, 125, 132,
169, 170, 176, 197, 208. 216 218,
223, 233, 236, 277, 476.

Каратыгины В. А. и А. М. 3-48.
«Карелия», норма Ф. Глинки 476.

Г.арл V 3.

Кард ХП 125.

Касти Д. 127, 159.

«Касьян с Красивой Мечи», рассказ
Тургенева 3»‘7.

Катенин П. А. XXIII, 88, 89, 99, 102,
103, 152, 169, 172, 47;.

Катилдна 14.

Катков М. S. 355, 368, 448.

Катулл 166.

Каульбах В. 437.

КвпнткЯиаи 11, 17.

«К Вульфу. Тютчеву' и Шепелеву»,
стих- Языкова 479.
Кине Э- 215.

Киреевский И. В. ХХШ, 174, 190.

«Кларисса», роман Ричардсона 179,189.
Клейст 0.-Х. 64,

«К Лицинлю», ода Пушкина XXVI.
Клопшток Ф.-Г. 50, 52.

«Клятва при гробе господнем», драма
Н. Полевого 225.

«К несмысленным рифмотворцам»,
статья Сумарокова 28.

«Княжна Мери», повесть Лермонтова
366.

Княжнин Я. Б. 194, 476.

«Кн. А. И. Горчакову», стих. Пуш-
кина 475.

Козлов И. И. 268.

Козловский П. Б. 195, 476.

Козодавлев О. П. XVI.

Кокорев В. А. 448, 480.

Коллипз В. 327.

Колумб Христофор 229.

Кольридж G.-T. 172.

Кольцов А. В. 438, 459.

«Коринфская невеста», поэма Гете 434

Корнель П. 67, 85, S7, 102, 118, 124
128, 129, 199. 229.

Корнилович А. О. 307.

«Король Лип», трагедия Шекспира
130, 336, 391, 416.

♦ «Корсар», поэма Байрона 121,
«Корсар», трагедия В. Олина 121.
Костров Е. И. 49, 474.

Коттен М. (Котень) 114, 424.

Кохановская (Сехановская II. С.) 355.
Коцебу А. Ф. 65, 121.

К. Р. (К. Романов) 432, 479.
Крамской II. Н. 375.

। «Красное и черное», роман Стендаля
165.

«Краткое руководство к красноречию»
Ломоносова 1.

«Краткое руководство к риторике»
Ломоносова 1.

Кратолеи 478.

Кребильон П.-Ж. 85.

«Креицерова соната», повесть Л. Тол-
стого 434.

«Критика на оду», статья Сумарокова
29.

«К типографским наборщикам», статья
Сумарокова 28.

Крылов 11. А. XVIII, XXV, 116, 141,
164, 169, 178. 202, 277, 279.

Крюков Д. Л. 466.

Крюковский М. В. 131.

«Кузнечпк-музыкант, поэма Полон-
ского, 469, 479, 480.

Кукольник Н. В. 276.

Кулиш П. И. 307, 479.

Курбский А. М., кн. 124.

Купер Ф. 135.

«К Фелице», ода Державина 51.

«К Чаадаеву», стих, Пушкина 475.

Кювье Ж.-Л. 476.

Кюхельбекер В. К. ХХШ, XXV, 119,

139.

Лавров В. М. 473.

Лагарп Ж.-Ф. 118, 169, 176, 475, 476.

Лажечников И. II. 328.

«Лалла-Рук», стих. Жуковского ХХП.

Ламартин А. 113, 123, 207.

Ламетри Ж.-О. 57.

Лафатср П.-К. 362, 479.

Лафоптен Ж. 34, 116, 127, 128, 169,
201.

Леконт де Лиль Ш.-М. 447, 480.

Лемонте П.--Э- 178.

Лермонтов М. Ю. XLI, 190, 366, 384,
385, 389, 396, 393, 411, 418, 454,
460, 463, 465, 480.

Лесков Н. С. (СтебнпцкпГ) VII, 467.

Лессинг Г.-Э- XXVI, 129, 289, и95.

Ливий Тит 22, 68.

«Литературные воспоминания» Тур-
генева 324.

«Литературные призраки», фельетон
Булгарина 88.

«Литературный вечер», очерк Гонча-
рова 381.

Лобанов М. Е. 475.

Ломоносов М. В. VII, XIII, XVI, XXI,
1,16,29 ,36, 46, 48, 49. 52, 100, 106,
108, 109, 138, lit, 149, 163, 11'5,
169, 193, 191, 195, 205, 216, 269,
278, 418, 432, 471, 477.

Лопе де Вега 118, 119, 123.

«Лорпи», роман Валуева 375, 380, 412.

Луганский — см. Даль В. И.

«Лузпада» («Лузитане»), эпопея Камо-
энса 229.

Луканина А. Н. 370, 371.

Лукреций Кар И.

«Лукреция Борджиа», дра-.а Гюго 255.
«Лунный каменья, роман Коллинза 327.
«Любц меня! Как только твой покор-
ный», стих. Фета 480.

«Людмила», баллада Жуковского 88.
100, 101. 474.

Людовик XI 233.

Людовик XIV 35, 124, 204.

Люцпан (Лукиан) 11.

Львов Н. А. XVI, XVII.

Львов Ф. П. XVI.

Маблп Г.-Б. 68.

Магомет 171.

Мазепа 11. С. 125.
Майков А. Н. 41, 79, 384, 438, 456,
459, 473, 479.

Малерб Ф. 31, 165, 166, 169.

«Манфред», драма Байрона 121.

«Макбет», трагедия Шекспира 335,
416.

Маркевич Н. А. XXIII.

Маркс К. X.

Марлпнский — см. Бестужев А. А.

Мармонтель Ж.-Ф. 61, 120.

«Марфа Посадница», драма Погодина
105,174.

«Маттео Фальконе», стих. Жуковского
300.

Мей Л. А. 473.

«Мера за меру», комедия Шекспира
119, 134.

Мережковский Д. G. 411.

Мерк П.-Г. 325.

«Меропа», трагедия Вольтера 35.

«Мертвые души», поэма Н. Гоголя
XXXVIII, XXXIX, XL, 268, 311,
317, 319, 320, 321, 322, 328, 330,
391, 416, 478, 479.

«Мертвый осел .», роман -Руелг-188.

«Мессиада», поэма Клопштока 50.

Миклашевич В. С. 476.

«Миллион терзаний», очерк Гончарова
385.

Мильвуа Ш.-Г. 146, 147.

Мильтон Д. 22, 49, 65, 141, 142, 180.
476.

Минин Козьма 126, 127.

Минский Н. М. 411.

Мирабо Г.-Г. 47.

«Мираж», стих. Полонского 466.

«Миргород», повести Гоголя XXXVII,
479.

«Михайло Чернышенко, или Малорос-
сия 80 лет назад», роман П. Ку-
лиша 479.

Мицкевич А. 460, 477,

«Мнемозина», альманах 243.

«Модная жена», сатира Дмитриева 127,
300.

«Молва» 479.

Мольер Ж.-Б. 13, 31, 35, 97, 134, 142,
169, 177, 231, 289, 296, 352, 391.

«Монастырь на Казбеке», стих. Пуш-
кина 300.

Монтень М. (Монтань) 61.

Монтескье Ш.-Л. 56, 81, 192.

Морозов П. О. 474.

«Московский Вестник» XXVII, 123,
125, 126, 475.

«Московский Журнал» 55.

«Московский Наблюдатель» XXXI,
268,

«Московский Телеграф» 123.

Моцарт В.-А. 251, 359.

«Мудрица Наумовна», сказка Степ-
няка-Кравчпнского 372.

«Муза», стих. Полонского 468.

Мур Т. 171.

Муравьев М. Н. XVI, XVII, 158.

Муравьев Н. М. 159.

Муравьев-Апостол И. М. 157.

Мурильо Б. 82.

* Мюссе А. 480.

Навроцкий А. А. 480.

Надсоп С. Я. 411.

«Наедине с тобою», стих. Лермонтова
463.

«Накануне», роман Тургенева 397.

«На качелях», стих. Фета 446.

«Наложница», поэма Баратынского 181,
186.

«Намерения» задачи и идеи романа
«Обрыв», критич. очерк Гончарова
375

Наполеон 121,178,199,220,233, 475,476.

«Нарвский водопад», стих. Вяземского
476.

«Наставление хотящим быти писате-
лями» Сумарокова 28.

«На Черном море», стих. Полонского
469.

«Невыразимое», стих. Жуковского
XXII.

«Недоросль», комедия Фонвизина 246.
416.

«Неистовый Роланд» («Orlando furio-
60»), поэма Ариосто 116, 478.

Некрасов В. А. VIII, L, 442, 459, 479.

«Ненависть к людям и раскаяние»,
драма Коцебу 65.

«Необыкновенная история» Гончарова
375.

«Непостоянная фортуна, пли похожде-
ния Мпрамонда», роман Ф. Эмпна
XVII.

Нерон 124, 131.

«Несколько слов о Пушкине», статья
Гоголя XXXVII, 268.

Нессельроде К. В. 200.

«Нечаянно», роман-хроника Полон-
ского 469.

«Никанор, злосчастный дворянин»
(«Нещастной Никанор»), повесть
М. Комарова 69.

«Никогда», стих. Фета 480.

Николай I 418, 476, 478.

Новиков Н. И. 28.

«Норма», опера Беллини 273.

«Об истреблении чужих слов из русско-
го языка», статья Сумарокова 28.

«Облака», комедия Аристофана 297.
«Обломов», роман Гончарова 384 403,
'109, 413, 423, 430.

«Обрыв», роман Гончарова 356, 375,
377, 378, 384, 401, 402, 405, 413,
417, 423, 426, 429, 430.

«Обыкновенная история», роман Гон-
чарова 384, 414, 423, 429,

Овидий Пазон 3, 11, 40, 167, 168.

«О движении журнальной литературы
в 1834 и 1835 годах», статья Гоголя
268.

«Один в поло пе воин», роман Шпилы-
гагена 423.

«Одиссея» Гомера 83, 84, 298. 352, 387,
388, 428. '

Одоевсктй В. Ф VII, VIII, XX ХШ,
XXXIV, XXXV, 243.

«О должности журналистов», статья
Ломоносова 1. '

«О духе словесности», речь 31. Е, Ло-
банова 475.

«О жизни и сочинениях В. А. Озерова»,
статья Вяземского 475.

Озеров В. А. 123, 128, 131, 475.

«Озими», сб. стих. Полонского 411.

«О качествах стихотворца», статья
Ломоносова ХШ. 1.

«Олимпийские оды» Пиндара 136.

Олен В. Н. 121.

«Ольга», баллада Каренина 88, 89,100,
103, 474, 475.

«О муза пламенной сатиры», стих.
Пушкина XXVI.

«О неестественности», статья Сума-
рокова 28.

«О нынешнем состоянии словесных
наук в России», статья Ломоно-
сова 1.

«О пользе книг церковных в россий-
ском языке», статья Ломоносова 1.

«О порядно слов», статья Давыдова
211

«О поэте и современном его значении»,
статья Жуковского 70.

«Опыты в стихах и прозе» Батюш-
кова 105, 142.

«О разборе вольного перевода Бюр-
герской баллады «Лепора», статья
Грибоедова 88.

«Орлеанская девственница», поэма
Вольтера 116.

Орлов А. Ф 476.

Орлов М Ф. 170, 268.

Орловский А. О. 242.

«Осада Коринфа», поэма Байрона 121.

«Осада Парижа», стих. Полонсксго 469.
«Освобождение Европы», стих. Карам-
зина 216. 217.

«Освобожденный Иерусалим», поэма
Тассо 203, 220.

«Осень», стих. Баратынского XXXI.

<0 «Современнике*, статья Гоголя 269.

«О стихотворство камчадалов», статья
Сумарокова 28.

Островский А. Н. XLIV, 353, 367, 375,
379 , 382, 383, 386, 387, 388 389,
391, 416. 417, 422.

«Отверженные», роман Гюго 349.

«Ответ на критику», статья Сумаро-
кова 29.

«Отелло», трагедия Шекспира 67, 119,
133, 134.

«Отечественные Записки» 339.

«Отрывок из Гете», стих. Грибоедова
88, 89.

«Отрывок из письма к одному лите-
ратору» (предисловие к «Ревизо-
ру») Гоголя XXXV1U, 26S.

«Отцы и дета», роман Тургенева XL11I,
364. 368, 397, 469. ’

«Отчаянный», рассказ Тургенева 344.

«О чтении рохано?», статоя С>маро-
ксва 28.

«Ошибка», повесть Евг. Тур 360

Павлов Н. Ф. 166, 307.

«Памятник дактило-хореическому ви-
тязю», статья Радищева 46.

Пано ев П. П. 479.

«Паридина», поэма Байрова 121.

Парни Э -Д- 144, 145. 147, 158,169.

Паскаль Б. 61, 214. 335.

Поскевич И. Ф. 199.

«Певец во стапе русских воинов»,
стих. Жуковского 198.

«Пеяцы», рассказ Тургенева 397.

«Первая любовь», рассказ Тургенева
364, 479.

«Первый снег», стих. Вяземского 477-

Пестель П. И. 170.

«Петербургские запаски 1836 года •-
статья Гоголя 268.

Петр 1 25, 32, 35, 120, 125, 168, 187,
195, 297, 379, 386-

Петрарка Ф. 46С.

«Петриада», поэма Ломоносова 205,
477.

Петров А. П. 55.

Петров В. П. 28, 194, 474.

Петр опий Тит 11, 23, 107

Пиндар 13, 136.

Писарев Д. И. 461, 462 , 464, 465, 472.

«Писатели между собой», комедия
В. Головина 477.

«Писатель, — если только он», отит.
Полонского 460.

Писемский А. Ф- VH. 379, JI88, 408

«Письма из Феодосии# Л. Нелидовой
370.
«Письма русского путешественника):
Карамзина 55.

«Пись?:,' Эрнеста п Доравры», роман
Ф. Эмина XVIII.

«Письмо об остроумном слове», статья
Сумарокова 28.

«Письмо о правилах российского сти-
хотворства» Ломоносова 1.

«Письмо о русском языке», статья
Сумарокова 23.

«Письмо о стихотворстве», статья Су-
марокова 28.

Питт В. 47, 259.

Плант Тит 13, 454,

Платон 13, 420.

«Пленный», стих. Батюшкова 147.

Плетнев II. А. 173, 190, 479.

Плутарх 236.

«Повесть о правде истинней и кривде,
лукавой» Полонского 480.

«Повесть о том, как поссорились Иваи
Иварович с Ивовом Никифорови-
чем» Гоголя 264.

Погодин М. П. 105, 132, 133, 174. 268.
365, 473.

«Поделись живыми снами», стих. Фета
453.

«Подкопы», комедия Писемского 407.

«Пожарский», трагедия Крюковского
131-

Полевой К. А. 235.

Половой А. 1.84 , 225, 276, 476.

Полежаев A. II. 459.

Поливанов Л. С. 454. 470, 473.

Полон кий Я. П. VII УШ, XLIX. 339,
38-1', 411, 434. 439, 447, 436, 466,
467, 473, 479, 480.

«Полоса», повесть Л. Неледовой 370.

«Полгав’», гпэма Пушкина 133, 177,
476.

«Полярная Звезда на 1824 год» 138,
225.

«.Понятие риторики», статья М. Му-
равьева XVII.

«Портрет», повесть Гоголя XXXIX.

«Послание князя В:,земского», стих.
Вяземского 476.

«Последний день Помпеи», каотпна
Брюллова 348, 479,

«Последний поэт», стад. Баратынского
XXXI.

«Последний поцелуй». стах. Полон-
ского 470.

Потемкин Г. А. 44, 219, 224.

«Потерянный рай», поэма Мильтона
476.

«По торжищам влача тяжелый крест
поэта», стих. Полонского 464.

«Поэзия», стих. Карамзина XXI.

«Поэзия», стих. Полонского 462.

«Поэт», стих. Пушкина XXVII.

«Поэт п толпа», стих. Пушкина XXV11.
111.

«Поэтическое искусство», порма Буало
28.

«Порту», стих. Пушкина XXVII, 332.
«Порту», стих. Языкова 479.

«Поэту-гражданину», стих. Полонского
466.

«Пра асслаьная игра», стих. Языкова
303, 478.

Прадт Доминик 107, 208, 475.
«Превращения» Овидия 168.
«Превращенный урод» Бай оп?. 122.
«Предисловие к собранию романов»
’ 1880 г. Тургенева 324.

«Предуведомление для актеров» Го-
голя XL.

«Преступление и наказание», роман
Достоевского 357.

-Призраки», рассказ Тургенева 342.
Проперций Секст 471.

«Пророк», стих. Пушкина 385.
Прутков Козьма 419.

«Птичница» повесть А. Луканиной
370.

«Пустодомы», ксмедпя Шаховского
474.

«Пустые иожпы», стих. Полонского
463.

«Путешествие из Петербурга в Мо-
скву» Радищева XIX, 16, 474.

Пушкин А. С. VIII, XXV, XXVI, XXV1I,
XXVIII, XXIX, XXXV, XXXVI,

XXXVH, XLi, XL1V, 71, 74, 73, 91,
102, 1С5,136, 180, 186, 187,191, 195,
199, 20-''. 202, 205 213, 214, 215, 216,
219 222, 228, 244, 245, 268. 270, 272,
300' 301, 302, 393, 304, 305, 310, 31!,
31 2, 321, 322, 332. 346, 357, 358, 364,
366. 368, 383, 384, 385, 386, 387, 389,
391, 392, 395, 398, 402, 411, 416, 418,
421, 422, 423, 427, 428. 440, 442, 443,
448, 454, 460, 463, 464, 465, 466, 474.
475, 476, 477, 478, 479, 480.

Пушкин В. Л. 88, 156, 163.

Рабенер Г. В. 85.

Радищев А. П. XVIII, XIX, XX, 46,
54, 474,

Ра дклнф А. 424.

«Разгэзор книгопродавца с портом»,
стих. Пушкина 475.

«Разговор между издателем п класси-
ком с Выборгской стороны», статья
Вяземского 477.

«Разъезд» Гоголя—см, «Театральный
разъезд».

Гапч С. Е. 229, 477.
«Ракет»», стпг. Фета 480.

Ргмлер К. В. 64.

Ранен Р. 17.

Расин Ж.-Б. XVIU, 13, 31, 35, 49, 67.
85, 92, 97, 101, 119, 120, 124, 125,
128,129,131,132,141, 169, 187, 204.
223, 229, 474.

Рафаэль Санти 82, 167, 201, 235, 245,
248, 251, 394 . 395, 396.

«Ревизор», комедтя Гоголя XXXVIII.
XL, 268,269, 283, 285. 280,288,290,
311, 390, 401, 416, 478, 479.

Рейтерп В, А. XXII.

Рени Гвидо 448.

«Ренике-фукс», догма Гете 116, 475.

Реньяр Ж.-Ф. 296.

Решетников Ф. М. 385.

Рввароль А. 476.

«Рим», повесть Гоголя 366.

«Рифма»,-стих. Барятинского XXXI.

Рихман Г. В. 108.

«Ричард III», трагедия Шекспира 336.

Рпчсрдсоп Самюрль 65, 179

«Робгрт-'Гьявсл», онера Мейербера
273.

Робертсов В. 65.

Романов К. — см. К. Р.

«Ромео п Джульета», трагедия Шекс-
пира 125, 448.

Ронсар П. 166, 167.

«Росспада», поэм» Хераскова 205,474,
477.

«Российская грамь-атпка» Ломоносова 1.
Ротшильд М, а. 255.

«Рудин», роман Тургенева 363.

«Руководство красноречия» Ломоно-
сова 1.

«Русалка», стих. Лермонтова 453. 489

«Русская идиллия» («Огсггвной сол-
дат»), стих. Дельвига 133.

«Русские вочп», повести В. Одоевского
XXXV, 243.

Руссо Ж. Ж. 61, 74, 81, 169, 188, 189,
338.

«Рыбак», баллада Гете 4'.О.
«Рыбаки», идиллия Гнеднча 477.
Рылеев К. Ф. XXXVI.

Рюисдаль Я. 234. 337.

Ряяаядев В. И. 285.

Сзади 171.

Садовский II. М. 327.

Саке Ганс 452.

Салтыков-Щедрин М. К. L, 392, 415.

Сальнатор-Роза 235-

Сгмоплавич И. 125.

«Сатирикдм», ромая Петронкя 23.

Саувеи — см. Соути.

Сафо 11.

«Свеча нагорела. Портреты в тени»,
стих. Фета 452.

Съинборн Ч.-А. 360.

«Северный Наблюдатель» 101.

«Село Михайловское», роман В. Мп-
ллашевнч 169, 476.

«Семейное счастье», совесть Толстого.

366.

Семенова Е. С- 131.

«Сепира», трагедия Сумарокова 49.

Сен-Ламбер Ж.-Ф. 66.

Сен-Симод А.-К. XL1.

Сент-Бев III-О. (Иосиф Делорм) ИЗ,
164, 475.

Сервантес М. 123. 262, 277, 299. 389.

391, 428, 472

«Сстоваиия Тасса» Байрона 163.

«Сид», трагедия Корнеля 102, 113.

«SilenlUm», стих. Тютчева XXXI.
«Скорби» Овидия 168.

•» Скотт Вальтер 86 120, 121, 126, 18S
19:1, 195, 229, 235, 236, 276, 277,
278, 328, 387, 423.

Скрпб О.-0. 399.

«Скульптура, живопись п музыка»,
статья Гоголя XXXVII.

«Скупой», комедия Мольера 134.

«Слово благодарственное сг освящеппе
Академии Художеств» Ломоно-
сова 1.

«Слово о Ломоносове» Радищева 46.

Слуневский К. К. 473.

«Смерть», стих. Фе!а 480.

«Смерть Иоанна Грозного», драма
А. Толстого 422.

«Смерть Ляпунова», драма С. Гедеоно-
ва 308.

Слпрдпп А. Ф. 183.

Смпрпова А. О. 478.

«Снегурочка», драм, сказка Остров-
ского 386, 338. г

«Собаки», парна Пол1 чского 434.

Соболевским С. А. 480.

«Совремепное Обозрение» 328.

«Современник» XT., 243, 268, 306, 308
309, 478. 479.

Сократ 297, 429.

Соллогуб В. А. 306. 478.

«Сон Обломгьа» Гончарова 429-

Соснп’деий И. II. 285.

Соути Р. (Gaveeii) 172.

Софокл 13, 40, 79, 263, 337, аод.

Спенсер Э. 127.

Сперанский М. М. 354.

«Сплетни», комедия Катсипяа 10а
Сталь А.-Л.-Ж., де 1£6.

Стебвпцкий — см. Лесков Н. L.

Степняк Кравчппский G. М. о7д.

Стера Л. 65, 233, 262.

Стечькппа Л. Я 335.
,Стихотворения в прозе» Тургенева
324.

1 Странник» Вельтмана 228.

Страхов Н. Н. 470, 471, 480.

Стурдза А. 80.

Суворин А. С. 372, 469, 473.

Суворов А. В. 138, 476.

Сумароков А. П. XV, XVI, XVIII.
28, 29, 45, 48, 49, 128, 131, 163.
169, 195, 211, 223, 474.

«Сурмин», стих. Языкова 300.

«Сын Отечества» ЮЗ, 178.

Сю ,Э. 190. 477.

XLIV, XLV, XLIX, 324, 329, 332.
334, 335, 339,340, 344, 343,346,347,
348, 349, 350, 352, 355, 356, 357, 358,
359, 360, 361, 363, 365, 368, 369, 370,
371, 372, 379, 384, 392, 397, 398, 408,
411, 440, 472, 477, 479, 480.

Тургенев С. Н. 479.

«Тщетно второю оконной», стих. По-
лонского 470.

Тютчев А. И. 479.

Тютчев, Ф.-JI. XXXI, 4И, 440. 442
446,' 447, 450,451, 452) 453? 459<4807
«Тяжба», отрывок комедий Гоголя 478.

Таврида», стих. А. Муравьева 181,
190.

«Таинственный посетитель», стих. Жу-
ковского XXII-

«Таймс» 126.

Талейран Ш.-М. 209.

Тальма Ф.-Ж. 254.

«Тамань», повесть Лермонтова 366.

«Тартюф», комедия Мольера 128, 142,
400, 416.

Тассо Торквато 22, 49 , 57, 163, 231.

Тацит Корнелий 124, 236.

«Твой скромный вид», стих. Полон-
ского 467.

«Театральный разъезд» Гоголя XXXIX.
269, 391, 478.

• Теккерей В. 423.

«Темное царство», статья Добролюбова
388.

Тепляков В. Г. 167.

Теренций Публиус 13.

Тибулл Альб'нй 143, 145, 146.

«Тилемахида», норма Тредиаковского

XX, 46, 49, 50, 51, 54, 474.

Тимковский И. О. 197.

Тиртей 198.

Тициан 129, 235.

Толстой А. К. 411, 438.

Толстой Л. Н. 328, 353, 354, 355, 365,
366. 380, 381, 385, 392, 398, 448.
472. 480.

Толстой Ф. II. 475.

Томас (Тома) А.-Л. 61.

Томсон Д. 64, 66.

Тредпаковскпи В. К. XIV, XV, XX.
17. 27, 29, 42, 44, 46, 59, 51, 168,
169, 208, 474, 477.

Трпгорское». стих. Языкова 478.

Трудолюбивая Пчела», журнал Сума-
рокова 28.

Грюбле 215.

Гур Евг. 360.

Тургенев А. И. XXII, 55, 155, 156,
157, 191.

ургеиев И. С. VUI, XLI, ХШ, XLIII,

«У Гальяни иль Кальони» (Из письма
к Соболевскому), стих. Пушкина
580.

Успенский Г, П. L, 329.

«Утешения», стих. Сент-Бева ИЗ.

«Утро делового человека» («Утро чи-
новника»), отрывок комедии Го-
голя 478.

«Учебная книга словесности» Гоголя
XL, 269.

«Фауст» Гете XXII. XXXV, 121, 122,
142. 166, 329, 338, 437, 441, 445,
448, 452, 461.

Федоров Б. М. 238.

Фейербах Л. XLI, XLII.

Фенелон Ф. 208.

Фег А. А. VII, VIU, XLVII, XLVIII,
XLIX, 347, 366, 384, 411, 432, 445,
456, 459, 463, 470, 473, 479, 480

Фидий 337.

«Фиеско» — см. «Заговор Фпеско».

«Фидоктет», трагедия Лагарпа 475.

Фильдинг Г. 65, 119, 188.

Фихте И.-Г. XL1.

• Флобер Г. 428.

Фокс Ч. 47.

Фонвизин Д. И. 278, 296, 389.

Фонтенель Б. 170.

Фосс П.-Ф. 352.

«Фракийские элегии» В. Теплякова
168.

Франклин В. 109.

«Фрегат Паллада», путевые записки
Гончарова 430.

Фруг С. Г. 411.

Фуше Ж. 178.

«Хвастуны», трагедия Княжнина 476.

Хвостов А. С. XVI.

Хемницер П. И. XVI.

Херасков М. М. 49, 137, 205, 214,
474, 476. 477.

Хераскова Е. В. 41.
Хмельницкий Богдан 125.

Хмельницкий И. И. XXV, 478.

Холодковский Н. А. 338.

Хомяков А. С. 131.

«Хорь и Калиныч», рассказ Тургенева
397.

Храповицкий А. В. XVI.

Цезарь Кай-Юлий 24, 345, 454-
Цицерон ХШ, 3, 9, 11, 13, 14, 17, 19,
24, 47, 345.

«Цыгане», поэма Пушкина 81, 475.

Шеридан Р. 296.

Шиллер Ф. 85, 197, 204, 232, 236, 245
259, 289, 296, 337, 381, 383, 387,
412, 424, 452, 459, 460.

«Шильонскии узник», поэма Байрона

«Шинель», повесть Гоголя 275, 478.

Шишков А. С. XXIX, 88, 477.

Шопен Ф. 443.

Шопенгагэр A. XLV, XLV1I, XLVII1,
324, 432, 434.

Шпильгаген Ф. 350, 423, 167.

Шувалов И. II. 165.

Шуйский В. 387.

Чаадаев Ц. Я. 475, 476.

Чайковский П. И. 440, 441, 479.

►«Чайльд-Гарольд», поэма Байрона 121,
122, 198.

Чебышев А. А. 474.

Чернышевский Н. Г. XLI11, 105, 321.

«Чернь», стих. Пушкина XXVII.

«Четыре письма о «Мертвых душах»
Гоголя 269.

Чехов А. П. 473.

Чосер Г. (Чаусер) 127.

«Что она мне?», стих. Полонского 339.

Чулков М. Д. 29.

Щепкин М. С. 285.

«Эда», поэма Баратынского 186.

Эзоп 34.

«Элегии Понтийские» Овидия 168.

«Эл°пза», роман Руссо 188, 189.

Эмби Ф. А. XVII.

Энгель И. Я. XXI.

Энгельс Ф. X.

«Энеида» Впргилпя 22, 454, 474.

Эсхил (Эншл) 13.

Эшенбург И.-И. XXI.

Шатобриан Ф.-О. 135, 180, 261, 476.

Шаховской А. А. XXV, 105, 474.

Шевырев С. П. XXXVIII, 320, 479.

Шекспир В. XVIII, XXII, ХХУП,
XXVIII, XLIV, 49, 66, 68, 79, 85,
90, 92, 118, 119, 120, 123, 124, 125,
126, 129,131, 134, 142, 187, 220, 229,
231, 232,245,251,252,277, 278, 295,
296, 336,339, 351,358.387,389,391,
422, 428, 434, 470, 477.

«Шекспировы духи», стихотворная ко-
медия Кюхельбекера 119, 139.

Шеллинг Ф.-В. XXIV, ХХХШ, XLI.
Шенье А. 435.

Шепелев П. Н. 479.

Ювенал 13, 85, 108, 198, 454.

Юм Д. 65, 124, 236.

«Юрий Милославский», роман Загос-
кина 105, 126, 127. '

«Ябеда», комедия Капниста 246.

Языков Н'. М. 251, 300, 302, 303. 304,
478, 479.

«Ямбы», сб. стих. Ьарбье 476.

«Ятаган», повесть Павлова 166.

«Я читаю книгу песен», стих. Полон-
ского 470.
ПРЕДМЕТНО-! ЕМ А1ИЧССКПЙ УКАЗАТЕЛЬ

Акте? 290.

Александр ппский стлх — см. Стпхо-
сложезпе.

Английская литература 65—66

Античная литепатура И, 232, 331—
353, 452—453.

Еелып стах — см. Стихосложение.
Гн.бдеиэмы— см. Ярых

Вдохновение 72, S3—81,135—133. 239—
•261, 317-318, 404, 406, 437-433;
см. также Творческий процесс.

Варваризмы—см. Язык.

Вкус художественный 81, 139. 247.

Водевиль 289.

Воображение 8, 81, £62 - 243, 3(7,
393 397, 401, 407.

Восприятие пекуссгва — см. Искус-
ство.

Восточная литература 171, 215, 239.

Галлгцпзмы — см. Язык.

Гекзаметр - см. Стихосложение.

Гений 112, 178.

Герой пропзве.’зпия 115.—119. 12-',
1::5—126. 265-206, 283, 321, 355.
363. 401—402, 409—410, 412 — 415,
417—418, 426, 430.

Действительность и искусство — см-
Пеку естоо.

Драма 33, 97—98. 128—131, 368; пер-
сонаж:: дремы 98—99, 102, (19.
133-134, 2S6, 291, 103; см. такжэ
Театр.

Дргматургпк 92, 97 - 99, 358, 333; ел;,
также Драта.

Естественность и «иагьпееипость» 135,
167—159, 172, 275—276, 348-331,
370: см. также Правдивость в
искусстве, Реализм.

Жанры 32- 33, 297—300, 422; см. так-
же отдельные жанры.

Журналистика 113, 178, 275—279, 372.

Идея и образ — см. Образ художе-
ств сипы ii.

Идиллия 32.

Издатель 202

Изобразительное искусство 245, 393—
396.

Искусство 56, 59- 60, 82, 127—128,
232 —233, 241, 256, 442; восприя-
тие искусства 76, 92; искусство и
действительность 100, 129, 232—
236, 252 - -256, £80-283, 329, 376 -
389 (см. также Наблюдение лей-
ствлтельиостц); искусство п гау ка
249 - 250, 255, 263, 382; см. также
Комическое в искусстве, Прекрас-
ное в искусстве.

Исторический ромап—см. Роман.

Клаеспцгзм 116, 187, 203—208, 228--
229. 260-26L 348.

Комедия 33.35—33,117, 283- -287, 291 —
297, ИЗ-424.

Комическое в искусстве 99, 246, 29.3—
295.

Красота — см. Прекрасное н и ктсстве.

Критика 68-69, 103-104, 127—128,
173-177, 230, 276- 279, 471; авто-
крптцка 182.

«Легкая поэзия» 60, 127, 2(9.

Лексика — см Язык.

.’исерятура 58,117,120,197—200; лите-
ратура, как выражение личности
писателя 58—59, 114, £12, 236, 249,
254—255, 262, 321-323, 342, 330,
405, 470; народность литературы—
с.ч. отдельно; национальная лите-
ратура 90, 118, 204, 252, 270—274,
288.330,3S5—389.391—392: общест-
венная роль лите ратуры 56—58,61,
90 - 91,106- 115,184—185,192- 203.
226—228, 215- 256, 376—389, 458-
464; см. также Писатель. Поэт.

Литературный язык — см. Язык.

Лубочные каргьнки 239 -242.

Материал литературы — см. Наблюде-
ние действительности, Творческий
провесе.

Мелодрама 289.

Мемуары 178, 179.

Метафор? 169- 170, 214—215,217.265.

Метрике 7,15,48—54,113,220.451 -453.

Мифология 143, 148, 153—! 55.

Музыка 246, 273. 358 —359; музыка и
поэзия 440—441.

Набподенпе действительности 315—
317, 325- 327, 342 362 -363. 371,
377- 381, 386—327, 389 - 393 397,
405, 412, 418. 446, 472; см. также
Реализм, Творческий процесс.

Народность литературе* 63. 119—120.
205, 237 238. 25'1, 270, 317, 330-
332, 385 389: см. также Фольклор.

Народный язык 4. 5, 62, 172, 174,
203, 238, 264; см. также Фольклор.

Наука и искусство — см. Иску сство.

Национальная литература — см. Лите-
ратура.

Немецкая литература 64—65.
Неологизмы — см. Язык.

Образ художественный 139, 141. 214,
3-40, 390—391; образ и идея 340—
345, 356, 409 - 410, 435—437 439-
440. 472.

Ода 32, 136, 165.

Октава 220.

Опора 274, 288—289.

Оригинальность и тривиальность 163,
16У 214-215, 327, 331, 411, 444,
464; см. также Подражание,
Острословие 160, 179.

Перевод 31, 62- 63. 84—85, 102. 143,
145, 179-180, 210- 2'1, 213, 366-
368, 452, 454, 471—472.

Песня 273.

Писатель; культура писателя 7—9,
178, 332, 371,' 424; обществеипая
роль писатель 47—48, 106—115,
195-196, 200 -203, 231—232, 256-
266, 280—283, 329— 334; профессия
писателя 108. 202, 371; првзэаме
310- 313, 425; труд писателя 106—
109, 112. 168. 201, 425; ем. танке
Литература, Поэт, Талант.

Повесть 299—300, 306- -307.

Подражание 14, 63, 167, 169. 182—183,
207, 327—328; см. также Ориги-
нальность и тривиальность.

Польская литература 237.

Поэзия 18 -21, 24—27, 71, 79- 80, 112,
183-184, 305 -306, 338- 340; ем.
также а Легкая поэзия», Музыка
и поэзия.

Поэма 34. 207- -208.

Поэт 8-12,18, 22,31, 40,182.461—462,
4С4; поэт и общсс1зо 71, 93—96,
1С6, 109-112, 114-115, 133—134;
ем. также Литература. Писатель,
Талант.

Правдивость в искусств* 82,116,118 —
120, 123, 130.'133. 135, 166,276,
394, 463. 408, 415, 443—444; см.
также Естественность и «напы-
щенность», Реализм.

Прекрасное в искусстве 72- -78 204,
230, 247 -259, 252, 334-338, 441—
453. 459; см. также Искусство,
Эстетика.

Проза 7, 140; см. также отдельные
жанры.

Публика 12, 92—S3, ИЗ. 382 - 382; см.
также Читатель.

Работа писателя — см. Писатель, Поут.
Творческий процесс.

Рассказчик 196, 327.

Реализм 389 —393,396,398.401; см. так-
же Наблюдение депсгвительнсстн,
Естественность и напыщенность,
Правдивость в искусстве, Типиче-
ское.

Риторика 6, 47.

Рифма 15—16, 44—45, 49, 162—103.
* 138, 142—144, 160, 164—165, £12-
214. 222-223, 446, 453.

Роман 34,69,188-189,253, 261,265, £&9,
325, 328-329, 353-357, 393. 422—
423; исторический роман 126—127,
195, 233, 235—236,354.389, 402,420.

Романтизм 85, 87, 100—101, 123, 164,
185-187. 192-193,203-208, 228-
230, 261, 349—350.

Сатира 107—108.

Семантик? поэтической речи 138—139,
215 -216, 450 451.

Сентиментализм 233.

Силл абическое стихосложение - - см.

Стихосложение.

Славянизмы — см. Язык.

Содержание п форма—см. Форма п

содержание.
Сонет 219—220.

Стиль 4, 22—24, 39—42, 50—51, 100—
101, 170, 186, 263, 351; конкретные
наблюдения вад стилем 36—40
100, 102, 127, 137-139, 142-163,
167—168, 216 —217; см, также Язык.
Стихосложение 3, 14—15, 48 -49, 164;
александрийский стих220—221;бе-
лый стих 221—222, гекзаметр 221;
силлабическое стихосложение 213.

Сцена — см. Театр.

Талант 11, 178, 357—360, 424, 426:
/' см. также Писатель, Поза.

Творческий процесс 214, 260—262.
310-323, 325 -326, 343-345, 347,
364, 384, 404-405. 429, 464 '-66;
внешние условия творчества 136—
137, 182; .тьыпативепне» поопзье-
дсизя 136; замысел 312 —313,429—
430: план произведения 136, 139,
361; собирание материала 276,313—
315, 319—320, 362—364 (см. так-
же Наблюдение действительности);
технтка литературной работы 320,
361-362, 368-370, 427-428, 472 -
473; см. также Вдохновение.

Театр 247, 295; см. также Драма.

Тема 99—160, 239, 270, 272 301-303,
387, 399— 400, 445, 447-449, 466
Техника литературной работы — см.

Творческий процесс.

Типическое 381, 391, 415—418; см.
также Реализм.

Трагедия 35—36, 118- 119, 123, 125—
125, 132.

Фантазия — см. Воображение.

Фантастика 99, 262—263. 434.

Фольклор 48, 84 - 83, 196—197; см.
также Народность литературы,
Народный язык.

Форма и содержание 166, 345—347,
441, 443, 465.

Французская литература 67—68, S6,
113-114, 169.

Читатель 69, 179, 200-- 201, 203, 266,
372 -373; см. также Публика.

Эвфония 5, 50—54, 137—138, 149, 213,
217, 219, 433.

Элегия 32, 141, 163, 219.

Эпигоны — см. Оригинальность и три-
виальность, Подражание.

Эпиграмма 34.

Эпитет Ю0.

Эпопея 267, 298- 299.

Эстетика J6; см. также Прекрасное в
искусстве.

Язык 2, 5, 60—62. 170—172, 364-367;
библепзмы 149; варваризмы 42—
44; галлицизмы 43—44, 49, 144,
208—210; лексика 4, 174, 209, 211
223. 237. 251, 264; лптературиый
язык 30-31, 171—172, 174, 186,
208- -211, 419—422; неолаглзмы 83,
209, 211; славянизмы 4, 42; см.
также Народный язык.
СОДЕРЖАНИЕ

От редакции........................................VII

Литературный взгляды русских писателей XVIII — первой половины

XIX В. (Вступительная статья)...........................XI

М. В. Ломоносов. Под pel. Г. Гуковского............. 3

Язык. 2. — Учение о трех штилях. 4. — Звучание, о. — Наука словесная. 6. —
Стихотворец, его качества, его значение- 8. — Стихосложение. 14.

В. К. Тредиаковскпй. Под род. Г. Гуковского........ 17

Происхождение и природа поэзии. 18.— Поэзия и стихотворство.
Стиль. 22. — О нынешней пользе гражданству от поэзии. 2о.

А. П. Сумароков. Со ст Г. Гуковский .............. 28
Литературный язык. 30. — Слог. 36.— Язык: славянизмы и варвариз-
мы. 42. — Рифма 44.

А. Н. Радищев. Сост. Г. Гуковский ...... ........ 16

Теория литературы. Ораторское искусство. 47. — Дело писателя. 47. —
Стихосложение. 48.

Н. М. Кара м з к и. Сост. Л. Кучеров ................ 55
Эстетика как паука о вкусе. 56. — Происхождение искусства, об.—Ли-
тература, искусство и обществе. 56. — Писатель 58. — Эстетика при-
роды. 59. — Тема в искусстве. 60. — Язык. 60. — Русская п западно-
европейская культура. 63.— Критика. 68. — Читатель п кпига. 69.

В. А. Жуковскпй. Сост. Ц. Вольпе................. ТО

Поэзия и общественный строй. 71. — Природа искусства, законы искус-
ства в красоты. 72. — Вдохновение. 80. — Критерии художественности. 81 —
Народпасть. 83. — С переводе. 84.—Романтизм. Реализм. Стиль лите-
ратуры. Характер современной литературы. 85.

А. С. Грибоедов. Сост. Т. Роболи .................. 88

Природа словесного искусства. 90. — Порти общество. Поэт и «толпа» 91. —
Творческий процесс. 96. — Композиция. Сюжет. Персонажи в драме. 97.—
Тема в поэзии. 99. — Рифма. 102. — Метрика. 103. — Критика. 103.

J А. С. Пушкин. Сост. Б. Мейлах .................. 105
Значение литературы. Писатель и его ролч в обществе. Труд писате-
ля. 106. — Искусство и действительность. Правдивость изображения.
Работа над образом. 115.— Творческий процесс. Форма и содержание.
Взаимное отношение «идей» и средств поэтического изображения. 135.—
Язьга и стиль. 169. — Критика. 173.—Varia. 178.
Е. А. Баратынский. Сост. Е. Еупреямы..............181

Философия и психология творчества. 182 — Назначение и судьбы поэ-
зии. 183 —Поэтический язык. 186.—Современная литература. 186.

П. А. Вяземский. Сост. Л. Гинзбург................191

Общественное значение литературы. 192.— Литературные направле-
ния. 203.— Литературный язык. 208. — Художественный метод. 211.

А. А. Бестужев-Марлинскпй. Сост. Л/. Бриск.пм.....225

Общественное значение литературы. 226. — Классицизм п романтизм. 228. —
Законы изящного п поэтическое произведение. 230. — Писатель и обще-
ство. 231. — Искусство и действительность. 232. —। Народность. Язык. 237. —
Характерность и особенность. 239.

В. Ф. О д о е в с к и и. Сост. W. Б риск мин....................243

Значение искусства. 211.—Законы изящного и поэтическое произведе-
ние. 247. — Единство искусств. 250. — Искусство и действительность. 252. —
Поэт и общество. 256. — Творческий процесс. 260. — Фантазия и вообра-
жевпе. 262. — Язык. 263. Композиция. Сюжет. Характеры. 265.

Н. В. Гоголь. Сост. В. Гиппиус..................................268

i Народность. Реализм и простота искусств а, поэзия «обыкновенного». 270. —
Современная журналистика а критика. 276 —Сущность искусства и задача
художника. Художественный метод. Анализ и обобщение. 280. — Драма-
тургия и театр. 287. — Повествовательные жанры. 297. — Псторпко-
литературные и критические оценки периода «Выбранных мест из пере-
писки с друзьями». ЗЭО. — О собственном творчестве (Призвание писателя.
Качества писателя. Общественная роль литературы. Метод наблюдения.
Процесс творчества). 310.

II. С. Т у р г е п е в. Сост. А. Островский . 324

Литература п жизнь. 325. — Художник и общество. 329. — Прекраснее
в искусстве. 331. — Псэзия. 338. — Идея и образ. 340.— Форма и содержа-
ние. 345.— Вдохновение. 317. — Напыщенность и естественное? ь. 318.—
Античное искусство. 351. — Современный рсмав. 353. — Объективные п
.субъективные таланты. 357. — Творческий процесс. 361. —сЙзык. 364.—
Переводы. 367. — Техника литературной работы. Литературная профес-
сия. 368- — Читатель. 372.

П. А. Гончаров. Сост. А. Рибасов.............................. , , 375

Сущность и социальная роль искусства (Определение искусства и лите-
ратуры. 376. — «Свобода», «объективность» и «тенденциозность» твор-
чества. 377. — Проблема развития искусства. 381. —*Народность и
национальность литературы. 385). — Вопросы художественного творчества ?
(Реализм в искусстве. 389.— Художник и объект изображения. 397.— «Веч-
ные» темы. 399. — Светотень как условие реализма. 401.—Изображение
человеческой страсти. 401. — Психология. 402. -- Особенность художествен-
ного мышления. 403.— Роль фантазии. 407.--Правда и вымысел. 407.— f
Образ и тенденция. 409. — Искренность в искусстве. 411. — Характер. 412; —
Тми. 414. —Язык. 419.—Жанры. 422.—Талант и труд. 424. — Процесс /
творчества 427. — Творческие замыслы и пх выполнение. 429). '
Содержали»

407

А. А. Фет. Ссст. Б. Бу-сштаб......................................432

Незыблемость законов красоты и искусства. 433.— Свобода искусства
от утилитарны! задач. 433. — Тенденция и дидактизм в искусстве. 434.—
Мысль в искусстве. 435.— Вдохновение и разум в творчестве. 437.—
Мысль я образ в поэзии. 439. Мысль п чувство в поэзии. 440. Музыкаль-
ный характер поэзии. 449. — Содержание, форма, предмет, материал. 441. —
Нотизн* в поэзии. 444.—Процесс художественного творчества. 445. —
Композиция стихотворения. 446. — Первый стих. 447. — Тематика 447.—
Поэтическое слово. 450. — Лексика. 451. — Метрика. 451. — Эвфония.
Рифма. 453.

Я. П. Поломский. Сост. К Зыче.вская ....... ..... ... 456
Искусство л его социальная роль. 458. — Творческий процесс. — 464.—
Принципы своего творчества. 466. — Перевод. ^Дзык. Литературная
техника. 471.

Примечания..................................................474

Именной указатель......... ................. ... .481

Предметно-тематический указатель...... ...................- 492
Ответите. редактор С. /. Балухатый.
Техник, редактор Л. Кирнарскал.
Корректор Р. Бекетоеа. Художник
И. Кирнарски й. Леноблгорлит Ж 2111.
С. П. — 2е/ Я. Тираж 3.000. Подписано
к печати е готовых матриц It/VIII
1939 ». Форм, бумаги 60 X 92/1в.
Печ. л. 34l!v Бум. л. И1/# Кол.
внаков в 1 6. л. 110 000 У.-а. л. 33,6.
Отпечатано с матриц в тип.
«Ленинградская Правдам, Ленинград,
Социалистическая, It. Зак. 92ЛЗ.

16 р. 50 к. Переплет 3 р.