Кавказская война XIX века в историческом романе Хаджи-Мурата Мугуева «Буйный Терек»: историзм, нарратив, идеал - Хугаев И.С.

Автор: Хугаев И.С.
Теги: мировая литература монография роман история кавказа исторический роман кавказская война
ISBN: 978-5-00081-070-5
Год: 2015
Похожие
Осада Кавказа. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века
Зачарованные свободой. Тайны кавказских войн
Даргинская трагедия. 1845 год
Золотая пыль. Фантастическое в английском романе: последняя треть XIX-XX веков
Текст
                    'ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ НАУКИ
ВЛАДИКАВКАЗСКИЙ НАУЧНЫЙ ЦЕНТР РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК
И.С. Хугаев
КАВКАЗСКАЯ ВОЙНА XIX ВЕКА
В ИСТОРИЧЕСКОМ РОМАНЕ ХАДЖИ-МУРАТА МУГУЕВА
«БУЙНЫЙ ТЕРЕК»: ИСТОРИЗМ, НАРРАТИВ, ИДЕАЛ
Владикавказ 2015

ББК 84(0)5
X 98
Хугаев И.С. Кавказская война XIX века в историческом романе Хаджи-
Мурата Мугуева «Буйный Терек»: историзм, нарратив, идеал:
монография / И.С. Хугаев. - Владикавказ: ВНЦ РАН: ИПЦ ИП
Цопанова А.Ю., 2015.-251 с.
15ВМ 978-5-00081-070-5
Рецензенты:
Л.Б. Гацалова, доктор филологических наук, профессор,
ведущий научный сотрудник СОИГСИ ВНЦ РАН;
Л.К. Парсиева, доктор филологических наук, профессор,
ведущий научный сотрудник СОИГСИ ВНЦ РАН
В монографии предлагается комплексный анализ исторического ро-
мана Хаджи-Мурата Магометовича Мугуева (1893-1968) «Буйный Терек»:
рассмотрение его художественно-исторической концепции, системы об-
разов и пафоса. Проблемы решаются с учетом эпохи создания романа, со-
временных реалий этнокультурного взаимодействия и на основе актуаль-
ных методов филологического анализа.
Исследование выполнено в рамках поддержанного Российским
гуманитарным научным фондом и Республикой Северная Осетия-
Алания научного проекта № 14-14-15001 «Кавказская война
XIX века в историческом романе Хаджи-Мурата Мугуева
«Буйный Терек»: историзм, нарратив, идеал».
15ВЫ 978-5-00081-070-5 ББК 84(0)5
©Хугаев И.С, 2015
©ВНЦ РАН, 2015

ОГЛАВЛЕНИЕ
ВВЕДЕНИЕ. Постановка вопроса: «Буйный Терек»
как филологическая проблема 5
Глава I. Жизнь и творческое наследие Хаджи-Мурата Магометовича Мугуева 9
§1. Биография. Три войны Хаджи-Мурата Мугуева 9
§2. Очерк творчества Хаджи-Мурата Мугуева: жанры, тематика, образы 13
§3. Этнокультурное отношение творческого наследия
Хаджи-Мурата Мугуева. Мугуев и Осетия 22
§4. Четвертая война Хаджи-Мурата Мугуева 25
Глава II. Онтологические характеристики «Буйного Терека»:
хронотоп, процесс, субъект 30
§1. От «Кази-Муллы» к «Буйному Тереку»: к вопросу творческой
истории романа 30
§2. К проблеме исторического субъекта в романе «Буйный Терек».
Предварительные наблюдения 40
Глава III. Человек и война: военно-исторический жанровый аспект
романа «Буйный Терек» 51
§1. История историзма и метод Мугуева 51
§2. Народ и «действительность будущего» 62
§3. Кавказская война и гуманистический пафос. К проблеме типизации
образов Гази-Магомеда и Ермолова 75
§4. «Персидский Левиафан». Идейно-композиционное значение трактовки
русско-персидской войны 1826-1828 гг 91

Глава IV. Сюжетно-романическое содержание: нарратив, образная система
и композиция как элементы историзма в романе «Буйный Терек» 102
§1. Образная система и главный герой 102
§2. Первая любовь Александра Небольсина.
Проблема Родзевича 109
§3. Соперники Небольсина. Князь Голицын и поручик Петушков 117
§4. Развязка любовной линии 130
§5. Последняя любовь Александра Небольсина 157
Глава V. «Буйный Терек» как историко-революционный роман 168
§1. Мюридизм и декабризм в теоретическом
соотношении 168
§2. Художественное решение оппозиции «мюридизм - декабризм».
Еще раз к проблеме типизации 180
§3. Мотив положительного взаимопознания народов России и Кавказа 205
§4. Идейная кульминация. Русские Тазиты 208
§5. Проблема финала. Уточнение хронотопа 211
Заключение. «Бассейн» и «русло» «Буйного Терека» 226
Библиография 240

ВВЕДЕНИЕ
——<^&ч^—-—
Постановка вопроса. «Буйный Терек»
как филологическая проблема
Роман Х.-М. Мугуева - яркое и значительное явление исто-
рической романистики советского периода, хорошо известное
на всем постсоветском пространстве, а между тем он еще не
рассмотрен наукой в структурно-целостном плане; професси-
ональная критическая и литературоведческая разработка во-
просов, связанных с ним, находится на недостаточно высоком
уровне, многие литературные факты и достигнутые прежде ре-
зультаты исследований ожидают своего введения в научный и
литературно-критический оборот. По творчеству Хаджи-Мурата
Мугуева защищены две диссертации (Гальченко Т.К., 1971 г. и Ху-
гаев И.С., 1997 г.), но монографий по заявленной теме исследо-
вания нет.
Исследование направлено на выявление и формулирование
исторического, идейного (идеологического) и художественного
содержания эпопеи «Буйный Терек» (а на его примере истори-
ческого жанра художественной литературы советского периода
в целом), а также на решение проблем эстетических, культуро-
логических и психологических отношений современности с эпо-
хой и деятелями Большой Кавказской войны XIX века.
На современном этапе отечественной и мировой исто-
рии интерес к Кавказской войне XIX века значительно возрос
в виду, с одной стороны, обострения межрелигиозных и меж-
национальных отношений, с другой, объективных тенденций
транскультурации и глобализации. Решение указанной пробле-
матики выявит приоритеты эстетической памяти и обозначит
алгоритмы позитивного диалога русской и горских народов Се-
верного Кавказа культур.
Задача в узком смысле состоит в том, чтобы дать комплекс-
<& 5 №>

ный филологический анализ исторического романа Хаджи-Мура-
та Мугуева в тесной привязке к историографическим источникам,
в контексте культурных реалий и мифологем советской эпохи, на
основе современных методов гуманитарного исследования.
Новизна поставленной задачи заключается в том, что на со-
временном этапе развития отечественного литературоведения
обращение к произведениям советской литературы - даже к
таким крупным и значительным явлениям, как «Буйный Терек»
- стало, вопреки требованиям здравого смыла и научного праг-
матизма и актуальности, делом нетипичным и даже встречаю-
щим скептическое отношение. Мы, со своей стороны, убежде-
ны, что филологические исследования того рода, который здесь
предлагается, могут способствовать оптимизации межкультур-
ного диалога и политического процесса в России и на Северном
Кавказе. Это - предмет филологической веры, без которой нет
филологии.
В ходе работы предполагается использование всех основ-
ных современных методов и приемов культурологического и
литературоведческого исследования: мифологического, куль-
турно-исторического, сравнительно-исторического, текстоло-
гического, психологического («этнопсихического»), психоана-
литического, биографического, интуитивистского, формально-
го, социологического, структуралистского, герменевтического,
рецептивной эстетики и др.
Для решения задач исследования мы считаем необходимым
и целесообразным критически осмыслить советский литератур-
ный и литературоведческий опыт и сформулировать оптималь-
ные для современности определения важнейших концептов
социалистического реализма (в части, главным образом, меж-
национальных отношений, историзма в литературе и категории
народа и человека как субъекта исторического процесса). То
есть, методологическая и теоретическая основа исследования
будут будет включать в себя, наряду с новейшими достижения-
ми гуманитарных наук (в том числе осетинской филологии), тру-
ды русских и советских литературоведов по теории и истории
литературы: исследования Ф.И. Буслаева, А.Н. Веселовского,
<т* 6 Б>

Ю.Н. Тынянова, М.М. Бахтина, В.Ф. Переверзева, Д.С. Лихачева,
В.М. Жирмунского, А.Б. Наумова, А.И. Иезуитова и др., работы по
проблемам историзма и жанра исторического романа СИ. Кор-
милова, Г.В. Макаровской, СМ. Петрова, Я.И. Явчуновского, Л.П.
Александровой, Ю.А. Андреева и др. Большое значение для вы-
полнения программы исследования имеет изучение советского
идеологического дискурса с точки зрения современных обще-
ственно-культурных реалий и новейших достижений филологи-
ческой науки.
Представляется крайне важной работа с историческими до-
кументами, источниками, мемуарами и научными исследовани-
ями вопросов, касающихся Кавказской войны XIX века, теорий
цивилизационных и культурных отношений Запада и Востока,
истории отношений русского народа (в том числе казачества) с
автохтонными горскими народами Северного Кавказа.
С учетом специфики объекта исследования мы будем ори-
ентироваться на специальную историческую литературу - из-
вестные труды В.А. Потто, Р.А. Фадеева, М.В. Нечкиной, Е.Г. Вей-
денбаума, Н.Ф.Дубровина и др., мемуары А.П. Ермолова и неко-
торых декабристов, капитальное исследование Кавказской во-
йны М.М. Блиева и В.В. Дегоева, ряд работ по соответствующей
теме зарубежных историков. Исследование предполагает также
работу с архивными материалами Северо-Осетинского музея
литературы им. КЛ. Хетагурова. При этом считаем необходи-
мым подчеркнуть, что исследование направлено на выявление
именно филологических и литературоведческих, а не историче-
ских, истин.
Успешное достижение основных целей проекта немысли-
мо без прояснения не только общественно-исторического, но
и собственно литературного контекста, в котором обретает-
ся роман Х.-М. Мугуева. Следует, во-первых, уделить большое
внимание, с одной стороны, северокавказской теме в русской
и советской литературе, с другой, русской теме в литературе
и фольклоре горцев. Во-вторых, проследить развитие истори-
ческой темы в русской и советской литературе, указать поэти-
ческую специфику советского исторического романа-эпопеи.
<^ 7 №>

В-третьих, рассмотреть роман «Буйный Терек» как явление осе-
тинского литературного транслингвизма (русскоязычия) и важ-
ный шаг в становлении осетинского национального романа.
Программа исследование реализуется путем последова-
тельного рассмотрения всех уровней содержания и формы про-
изведения, его жанровой и художественной специфичности,
сопоставления «Буйного Терека» с рядом произведений анало-
гичного жанра и соответствующей (или смежной) тематики; со-
отношения категорий факта, вымысла и домысла в воспроизве-
дении исторической фабулы и на уровне системы образов ро-
мана, осмысления авторских приемов типизации исторических
событий и лиц.
Анализ текста должен предусматривать три основных жан-
ровых аспекта «Буйного Терека»: следует специально и последо-
вательно рассмотреть 1) собственно романную (сюжет, фабула)
основу, 2) военно-исторический аспект (события Кавказской во-
йны, батальные картины), 2) историко-революционный аспект
(мюридизм, декабризм и их соотношение и взаимодействие).
Но предварительно мы намерены 1) дать очерк жизненного
пути Мугуева и творческого наследия в целом и 2) дать описа-
ние онтологических характеристик «Буйного Терека» как лите-
ратурного текста.
Предполагается обратить самое пристальное внимание
таким категориям поэтики, как «временное триединство», «ре-
волюционный детерминизм», «хронотоп», «утопизм», «художе-
ственная типизация», «стилизация», «художественное время»,
«нарратив», «местный колорит», «народность» и др.
Немаловажным вопросом является и история создания са-
мого романа: замысел и первые наброски его относятся к 1937
году; таким образом, Мугуев трудился над ним три десятка лет -
в условиях неоднократно сменявшейся политической конъюн-
ктуры и идеологического климата и, в частности, официальных
трактовок Кавказской войны XIX века. Процесс становления
авторской концепции опосредованным образом отражает важ-
ные идеологические и культурные процессы, происходившие в
СССР в середине XX века.
е$* 8 Б>

ГЛАВА 1
^#ч^
Жизнь и творческое наследие
Х.-М.М. Мугуева
§1. Биография. Три войны Хаджи-Мурата Мугуева
Необходимость изучения творчества Мугуева диктуется не
только филологическими, но и этическими соображениями: мы
не можем поступаться своими героями.
В ходе работы с личными архивами Мугуева, которые после
смерти писателя его вдова, Надежда Павловна, и сын Тимур пе-
редали Музею осетинской литературы им. Коста Хетагурова, мы
обратили внимание на обилие частных противоречий в биогра-
фических материалах. С одной стороны, это, конечно следствие
того, что Хаджи-Мурат никогда не заботился о порядке в своих
личных бумагах (это часто бывает присуще большим людям), с
другой - как стало понятно позже - нестыковки обусловлены
тем обстоятельством, что Мугуев служил в разведке; революция
и Гражданская война сделали его профессиональным разведчи-
ком. Обстоятельства секретности и сложности идеологической
борьбы безусловно сказались на том комплексе документаль-
ных источников, которыми мы сегодня располагаем.
Жизнь Мугуева была насыщена событиями, как настоящий
приключенческий роман (потому, вероятно, он и пришел в свое
время к этому жанру в своем творчестве).
Вот несколько документов, относящихся к периоду его ре-
волюционной работы и Гражданской войны на Кавказе.
«Приказ члена РВС XI Армии Механошина № 839/л, от 5 фев-
раля 1920 г.
Во исполнение директив РВС XI армии тт. Гикало и Хороше-

ву приказываю руководствоваться нижеследующим:
Первое. Иметь самую быструю, точную и тесную связь с РВС
XI армии через т. Мугуева.
Второе. Вести контрразведку в зафронтовой полосе и о ре-
зультатах срочно информировать РВС через т. Мугуева» [Меха-
ношин, 1920].
«Записка члена РВС Хорошева - Мугуеву от 5 февраля 1920 г.:
Т. Мугуев, информация «Командующего Солотовским фрон-
том... нахально неправильна. Никакой работы ими не ведется.
Советы организованы такие, от которых, как говорит т. Джапа-
ридзе, не знаем как и избавиться...» [Хорошев, 20].
«Докладная Мугуева - Гикало от 6 февраля 1920 г.:
«...я, как начальник политагентуры, и просто как кавказец,
думаю использовать Ваш авторитет и знание не только в Чечен-
ском масштабе, но и в Осетии, Кабарде и Балкарии.
Т. Гикало, необходимо оповестить в самом срочном порядке
все трудящиеся массы горского населения, что все разоренные
аулы, все обнищавшие от рук деникинцев горцы, активно высту-
пившие за Советскую власть, с приходом ее на Кавказ не будут
забыты, и, наоборот, каждый аул, каждый горец будет возмещен
за принесенные ему убытки. Это не слова, но факт, санкциони-
рованный Ревкомом Кавказа в лице т. Мдивани.
Кроме того, отсюда крайне неудобно связаться с Осетией
и революционной (правда, очень небольшой) частью Терско-
го казачества. Быть может, Вы сумеете помочь нам вести отту-
да агитацию среди осетин и казаков от моего имени, которое
достаточно известно среди тех и других (в особенности, в Моз-
докском отделе). Пишите воззвания, листовки, но только не в
духе 1918 года, - сейчас другой «воздух», нужно избегать всяких
репрессий и угроз. Да, думаю, это писать даже излишне, так как
Вам, старому революционному волку, это известно.
Воззвания эти подписывайте так: «Хаджи-Мурат (Борис)
Мугуев». Это непременно, так как горские хитросплетения в об-
ласти религии Вам, конечно, известны.
<$* 10 ё>

Посылаю к вам для связи двух нерусских людей: один Аббас
Бабаев, участник всей нашей героической эпопеи, другой чече-
нец аула Гойты Махмуд Цацаев.
Военно-политический горизонт сейчас для нас в мировом
масштабе небывало ясен и многообещающ.
Начальник политагентуры экспедиционного корпуса Х.-М.
Мугуев» [Мугуев, 1920].
«Приказ генерала Добровольческой армии Виктора Леони-
довича Покровского:
«При поимке беглого подъесаула Бориса Мугуева расстре-
лять на месте без суда» [Покровский, 1919] (последний доку-
мент цитируется по воспоминаниям вдовы писателя Надежды
Павловны Мугуевой).
Эти и другие свидетельства говорят о неоцененном масшта-
бе личности Мугуева и его роли в новейшей истории Северного
Кавказа. Автобиография - самый емкий, в известном смысле,
литературный жанр; особенно автобиография воина-разведчи-
ка и при этом человека скромного. Вот как Хаджи-Мурат Мугу-
ев сам о себе рассказывал (публикация некоторых материалов
фонда Мугуева - приоритетная для нас задача; к тому же мы не
видим здесь нужды в интерпретации документа): «Происхожу
из казаков-осетин... Родился 21 марта в 1893 года в станице Чер-
ноярской Северо-Кавказского края, Терской области в семье
военного. Отец служил в штабе Кавказского военного округа в
Разведывательном отделе, а затем в военно-историческом отде-
ле штаба.
Окончив в Тифлисе среднее учебное заведение, я поступил
в Кавалерийское училище, по окончании которого был произве-
ден в хорунжий Терского казачьего войска, назначен в 1-й Гор-
ско-Моздокский казачий полк, в составе которого провел 1914
и половину 1915 года на Турецком фронте. Принимал участие в
боях под Саракамышем, Караурганом, Эшак-Элясом, в Алашкер-
тской и Евфратской долинах, на перевале Клыч-Киадук и пр. В
середине 1915 года конный корпус генерала Баратова был пе-
<т и т>

реброшен на Персидский фронт, и 1-й Горско-Моздокский полк,
входивший в 1-ю Кавказскую казачью дивизию, прошел с боями
от Энзели до Ханикена.
Февральская революция застала полк на реке Диале (Месо-
потамия). В августе 1917 года части экспедиционного корпуса
генерала Баратова стали стихийно требовать возвращения их
в Россию. Под влиянием прибывших из Баку большевиков за-
колебались и казачьи части, и в середине сентября почти весь
фронт распался и ушел - через всю Персию - обратно в Россию.
1-й Горско-Моздокский казачий полк вернулся в свои станицы и
демобилизовался в городе Моздок.
Началась Гражданская война. По станицам шли горячие
споры и деление на «стариков», державшихся прошлого уклада
жизни и царского строя, и «молодых», вернувшихся с фронтов
казаков, требовавших введения Советской власти и ликвидации
прошлого. Я хотя и был подъесаулом, тем не менее примкнул к
«молодым».
1918 год прошел в боях, как с местной контрреволюцией в
городах Владикавказ, Грозный и Кизляр, так и с надвигавшейся
с Кубани белоказачьей добровольческой деникинской армией.
После падения Советской власти на Северном Кавказе я попал
в XI Астраханскую армию, в составе которой, в начале 1920 года,
снова вернулся на Кавказ, в свои родные места.
Об этом повествуется в книге «Весенний поток».
Демобилизовавшись из Красной армии, я с 1926 года на-
чал свою литературную жизнь, напечатав впервые в журнале
«Красная новь» большой очерк «Восточные зрелища» и рас-
сказ «Смерть Николы Бунчука». С этого времени и по сей день
занимаюсь литературным трудом, выпустив в свет 16 книг. Не-
которые из них: «Врата Багдада», «Ингушетия», «Линия фронта»,
«К берегам Тигра», «Степной ветер», «Кукла госпожи Барк», «В ти-
хом городке», «Буйный Терек».
В июне 1941 года был мобилизован в ряды Советской ар-
мии. С 23 июня 1941 года служил в 62-й морской бригаде под
Севастополем (в составе Черноморского флота) капитаном.

В сентябре того же года был отозван в Москву и до декабря
1941 года был корреспондентом газеты «Красная звезда», - под
Москвой, на Западном фронте, Вяземском направлении. В янва-
ре 1942 года был откомандирован в 32-ю стрелковую дивизию,
в которой находился до октября 1942 года (за бои под Москвой
она была вскоре переименована в 29-ю Гвардейскую). Первое
время был строевым, затем переведен в дивизионную газету
«Ворошиловец» с присвоением звания гвардии подполковника.
С октября 1942 года до окончания войны работал в Военно-мор-
ском флоте, куда был отозван адмиралом флота т. Исаковым
(в Москве - с выездами на фронты: Сталинград, Курская дуга,
Кронштадт и Берлин).
В декабре 1945 годы был демобилизован и снова вернулся к
своему литературному труду.
Хаджи-Мурат Мугуев» [Мугуев, 1966].
Скончался Х.-М. Мугуев 3 ноября 1968 года в Москве, где и
был похоронен.
§2. Очерк творчества: жанры, тематика, образы
Хаджи-Мурат Мугуев прошел три войны XX века, и важно за-
метить, что 1 -я мировая идет-таки в «зачет» Мугуеву (как и всему
его поколению, хоть война эта велась не Советами, а царизмом).
Таким образом, Советской властью официально признавалось
политическое и культурное происхождение СССР как правона-
следника Российского государства. Советская власть мыслила
себя в контексте политической генеалогии и истории традици-
онной русской имперской власти. Современную Россию, в кото-
рой наблюдается долгожданный патриотический подъем и эм-
пирическое переживание за судьбы «русского мира», упрекают
в имперских инстинктах и амбициях, - но очевидно, что если
Россия и русский человек утратят чувство ответственности за
обширные земли, которые волею истории оказались в их веде-
<т 13 ф>

нии, - настанут темные времена для всей Евразии.
Повесть Мугуева «К берегам Тигра» - одно из самых лучших
произведений советского периода о 1-й мировой войне, назы-
ваемой империалистической. Потому что, отвечая обстоятель-
ствам указанной генеалогии советской власти, Мугуев соединил
в своем произведении эстетику нового времени с традициями
русской классической литературы. Советская литература - тоже
правонаследник русской литературной классики.
Вот что сказано в последнем абзаце «Предисловия», в кото-
ром Мугуев тоже, подобно автору «Героя нашего времени» или
«Повестей Белкина», принимает на себя лишь стороннюю роль
публикатора: «Листая страницы этих серых, дешевых тетрадей,
я испытал чувство гордости за русского солдата, за свою стра-
ну, за наш мужественный, стойкий народ. В описанном походе
мне почудилось что-то общее с переходом через Альпы суво-
ровских чудо-богатырей...» [Мугуев, 1978: 8]. Здесь обозначен
не только пафос: здесь декларируется эстетика и обозначается
историческая концепция. Приглашающая, между прочим, всег-
да смотреть дальше и глубже, вплоть до средневековых герман-
ских экспансий.
В свете этого историзма и этой эстетики, актуальность кото-
рых нельзя опровергнуть, становятся понятны и современные
геополитические события, включая трагически прекрасный фе-
номен Новороссии.
Начинал Мугуев как поэт. Вопрос о лирике Мугуева актуали-
зируется в связи с его революционной деятельностью в период
Гражданской войны.
В Штабе 11-й армии в табачном дыму ведутся споры о бу-
дущем, об искусстве грядущей эпохи, о значении литературы в
новом мире: все великие революции начинаются с литературы.
Сохранились в архиве Мугуева листки календаря 1919-1920
гг. с грифом «Член Реввоенсовета Персидской Красной армии»,
испещренные карандашными автографами, принадлежащими,
судя по почерку, разным людям. Они озаглавленные как «Шуточ-
<$* 14 &

ные вечера бесед и споров друзей» и относятся к астраханскому
периоду жизни и революционной работы Мугуева, освещенном
в военных мемуарах писателя «Весенний поток» и очерке «Ми-
роныч». Вот замечательный фрагмент этого документа, переда-
ющий атмосферу революционной «кухни»:
«Константин Томашевский (член Реввоенсовета, доцент ли-
тературы): «Командир глядит удало. // Фриче кстати был про-
чтен. // Все разбиты, всем попало, // Торжествует лишь Гикало,
// А Мугуев удручен. // Всех пугает злая муха - // Споры, крики,
стон и вой, // Неприятные для слуха... // Эй, вставай скорей, Ва-
нюха, // И гони их всех метлой! (...) Носом шмыгая и споря, //
Длань засунув в волоса, // Теоретик без теорий, // Об искусстве
порет, порет // Осетинская краса. // Но его противник верен //
Только Марксовым словам. // Носов - он не суеверен, // Он си-
лен - за ним Костерин, // А за ним Гикало сам. // И с утра до позд-
ней ночи // Весь синклит в поте лица // Про искусство зубы точит
- // И пророчит, и пророчит, // И пророчит без конца».
Хаджи-Мурат Мугуев: «О, уважаемый член Реввоенсовета!..
// В вас вдохновения совсем заметно мало. // В вас ожидал уви-
деть я поэта, // А вы рифмуете Ванюху и Гикало! // Я понимаю,
были вы не в духе, // И мало выпили джи-джи иль коньяку. // Я
помогу. Вот мой совет: // Чтоб Ревсовет // Пред тем как...» [Мугу-
ев, 1919-1920].
Мы уже никогда не узнаем, что советовал Мугуев Реввоен-
совету, поскольку здесь рукопись обрывается; возможно, в этот
момент прозвучал приказ - «По коням!..» Это, конечно, стихи
шуточные; но и в них видно вовсе не шуточное отношение к по-
эзии, не говоря уже о серьезных стихах Мугуева.
О Мугуеве как поэте сегодня не говорят, но надо помнить
и эту страницу его творческой биографии. В 1973 году Андрей
Гулуев, известный осетинский поэт, вспоминал о своей послед-
ней встрече с Мугуевым, имевшей место вскоре после войны:
«Я сказал, - пишет Гулуев, - что я помню его стихотворения, на-
печатанные в журнале «Горская мысль» за 1922 год (из цикла
<3 15 №>

«Песни Востока» - «Гашиш», «Энзели», «Призыв», «Шахерезада»,
«Ницца», «Ноктюрн» и др.). Хаджи-Мурат ответил, что он пере-
шел на прозу и стихов больше не пишет...» [Там же]. Действи-
тельно, стихов Мугуев больше не писал, но стоит заметить, что
его «Гашиш» вошел в онтологический сборник 1928 года «Поэ-
зия народов СССР».
От чистой лирики - «День по каплям медленно сочится, //
Море тихо плещется; вдали // На зеленых островах залива //
Разбросался яркий Энзели» [Мугуев, 1917-1922] - Мугуев прихо-
дит к гражданской революционной поэзии: «Опять в смятеньи
Бельведер, // И вновь в движеньи хитрый Сити. // От Гельсин-
гфорса до Пари // Невидимые тянут нити. // По пенным Балтики
волнам // Вновь бороздят гребни дредноуты // И скоро, скоро
тут и там // Затянут песню пулеметы!.. // Лукавый брит и чванный
пан // Француз, румын, белогвардеец // Напрягли зренье и гля-
дят // На север, где стеной стоят // Мужик, рабочий и армеец. //
Летят событья чередой, // Как брызги бешенного вала. // Грудь
дышит трудно пред грозой... // Скорей бы уж гроза настала!..»
[Там же]. Революционно-романтическая поэзия Мугуева звучит
иногда весьма современно.
Но при всей своей «революционной сознательности» Мугу-
ев не постеснялся собственноручно переписать слова известно-
го сегодня белогвардейского романса Александра Вертинского
«Юнкерам» («То, что я должен сказать»): «Я не знаю, кому и зачем
это нужно, // Кто послал их на смерть недрожащей рукой...» [Там
же]. Это - яркий гуманистический штрих к его портрету.
В молодости Мугуев предпринял несколько опытов и в ли-
роэпическом жанре. В его личном архиве содержатся интерес-
нейшие наброски, которые дышат подлинно эпическим просто-
ром. Есть там и черновики поэмы, в которой лирический герой
встречается ненастной ночью в горах Кавказа с горцем-ингу-
шом, который дал путнику пищу и ночлег; есть сказочные ро-
мантические полотна о жизни Востока; а есть и замысловатые
симбиозы реалистического сюжета и традиционных восточных
мотивов.
<$* 16 ё>

Вот, например, начало одной из таких поэм (она не озаглав-
лена): «Глава 1. Из дремучих зарослей бамбука, // Грудью рвя
лиан густую сеть, // Шел старик, факир из Гандилука // Разузнать
таинственную весть. // Говорят повсюду, что далеко, // Там, где
вечные снега и холода, // Для забытого и жалкого востока // За-
горелась яркая звезда. // Что родился миру светлый гений, // Тот,
кто выше Будды и Христа, // Кто земных не знает разделений,
// И о ком мечта, как снег, чиста...» [Там же].
Лироэпические эскизы Мугуева чем-то определенно напо-
минают «африканские» поэмы Николая Гумилева и отдельные
элементы поэтики Редьярда Киплинга, - при, как мы видим, пол-
ной самобытности тематики и идейной тенденции.
Вообще так случилось, что на Востоке пересеклись судьбы
многих российских литераторов и художников. Позже Алексей
Евграфович Костерин, видный революционер и друг Х.-М. Му-
гуева, написал замечательную статью об этих людях («Русские
дервиши»). Там он рассказывает о поэте Велимире Хлебникове,
о нашем выдающемся писателе Дзахо Гатуеве, о художнике Ме-
числаве Доброковском.
В частности, мы нашли замечательным и интересным тот
факт, что образ всадника на пачке папирос «Казбек», принад-
лежащий перу художника Моора (Орлова Дмитрия Стахиевича,
автор плаката «Ты записался добровольцем?!»), он позаимство-
вал у Мечислава Доброковского, который прежде сделал иллю-
страцию к одному из рассказов Дзахо (предположительно, «В
абреки», 1911) [Костерин, 1966].
Велимир Хлебников, этот, по выражению В. Маяковского,
«Колумб новых поэтических материков» [Маяковский, 1988:630],
работая над своей знаменитой поэмой «Зангези», был, веро-
ятно, вдохновлен и нашими соплеменниками: «...Врешь, курва.
// Сволочь! // А! Господа мать! // Не спас головы // Для красной
свободы... // Первый осетинский конный полк, // Шашки вы-
дер-гать - // Вон! За мной!_// Направо руби, // Налево коли!..»
[Хлебников].
"* « т*
2 Заказ № 128

Как писатель Мугуев был вдохновлен не только революци-
ей, но и Востоком вообще - его густыми яркими красками, его
знойным простором, культурой и красотой населяющих его на-
родов. Он с удовольствием записывал тексты восточного фоль-
клора, - и при этом очевидно, что он, подвергая их творческой
обработке, придавал им новый блеск.
В архивах писателя мы обнаружили цикл замечательных
анекдотов-миниатюр «Улыбка Востока». Вот одна из них, под за-
головком «Зеркало»:
«Один мулла из далекого горного аула поехал как-то по де-
лам в Дербент. Через неделю он вернулся, привезя с собою ма-
тери и жене подарки. Когда мулла ушел в мечеть, жена занялась
разборкой его хурджинов. Разбирая вещи, она нашла неболь-
шое зеркало.
Вдруг, вся в слезах, она выбежала из сакли и, еле сдерживая
рыдания, кинулась к свекрови, возившейся у очага.
- Что с тобой, дочка? Что случилось? - спросила ее обеспо-
коенная старуха.
- Я, видно, надоела твоему сыну, - глотая слезы, проговори-
ла та, - он привез себе новую жену...
- Какую жену? Где она? Я что-то не видела ее...
- Она... лежит у него... в хурджине.
- Пойду посмотрю, что это еще за напасть на наш дом, - ка-
чая головою, вздохнула свекровь.
Через минуту она вернулась обратно и успокоено сказала:
- Ну и охота тебе, красавица, расстраиваться из-за какой-то
старой ведьмы!..» [Мугуев, 1922].
Проза Мугуева мужала и обретала серьезный тон благода-
ря всенародному пассионарному подъему, вместе с победами
Красной армии. Военные мемуары «Весенний поток» - одно из
самых ярких произведений о революции и Гражданской войне
(сопоставимый с «Железным потоком» Серафимовича). Это до-
кументальное свидетельство не только военных событий, но и
вдохновенного труда по обновлению жизни, идеологических и
<$* 18 Б>

нравственных процессов, в которых формировался новый тип
человека.
Описывается один из астраханских субботников: «Это... уди-
вительная форма нового трудового содружества свободно объ-
единенных людей. Всем тяжело, это видно по покрасневшим
натруженным лицам, но тем не менее всем радостно и весело.
Иногда крякнешь и согнешься под тяжестью обода или рельса,
но почему-то хочется петь, на сердце легко, и ты, обтирая ру-
кавом пот, на лету подхватываешь слова песни, которую поют
рядом твои так же возбужденные, так же уставшие соседи» [Му-
гуев, 1983: 34]. «Свободно объединенные люди»: в виду таких
идеалов деньги - фальшивка.
В период Великой Отечественной войны Мугуев написал
десятки рассказов, статей, очерков и фельетонов («Дружба»,
«Старый казак», «Шофер из Белграда» и др.), которые отличают
острая тема, точный и выразительный язык, смысловая пер-
спектива, реализм и объективность без натуралистических на-
клонностей. Этот военный реализм Мугуева лучше всего объяс-
няет он сам: «По-моему, лучшие произведения - это те, которые
написаны не писателями-корреспондентами, а солдатами и
офицерами, ставшими писателями по окончании войны. Вой-
ну и солдатскую жизнь правдиво и реалистично может описать
только тот, кто сам жил в казарме, лежал подолгу в окопах, кор-
мил вшей, холодал и голодал вместе с солдатами, совершал пе-
реходы и поднимался первым в атаку. Как Толстой, Лермонтов,
Станюкевич, Куприн...» [Мугуев, 1946].
«Военная тема, солдатский героизм, повседневный и обы-
денный, стал лейтмотивом всего творчества Мугуева, и сам он
впитал доблестные черты русского солдата и славные традиции
прогрессивной части русского офицерства... Его книги овеяны
трагической романтикой подвига...», - писал Август Явич [Явич,
1968].
После войны, параллельно с разработкой военной темы,
писатель осмысливает в своем творчестве и процессы, харак-
<3 19 »>

теризующие мирную жизнь советских людей: восстановление
народного хозяйства, быт, общественную жизнь и психологию
личной жизни человека. Показательным в этом отношении явля-
ется рассказ «Советский Колумб», в котором автор посредством
незатейливого сюжета и внешне непритязательной коллизии
поднимает одну из актуальнейших проблем своего времени.
Герой рассказа конюх Пузанков, простой, малообразованный,
даже трогательно комичный в своей наивности человек, одер-
живает верх над председателем колхоза Кузнецовым и партор-
гом Курцем, олицетворяющими бюрократически ограниченное
«сиюминутное и локализованное» сознание. «Маленький» че-
ловек оказывает неоценимо большую услугу государству и на-
роду, добиваясь-таки начала освоения открытого им крупного
месторождения нефти.
В 50-60-е годы - последний период жизни и творчества -
Х.-М.М. Мугуев принимает активное участие в общественной
жизни и литературном процессе. Выступления в центральных
органах печати, культурно-просветительская деятельность,
подготовка очередных изданий, редакционная работа над соб-
ственными новыми произведениями - жизнь его по-прежнему
насыщена и деятельна. Он - участник литературных форумов,
дискуссий и писательских съездов. В частности, в 1954 году, в
составе делегации Союза писателей ССР - Либединского, Гера-
симовой, Нагнибеды, Уруймаговой, Мальцева Х.-М. Мугуев по-
сетил г. Орджоникидзе, где состоялся очередной съезд писате-
лей Северной Осетии.
В этот период библиография писателя пополнилась еще
одной повестью - «Тонкая рябина». Повесть заметно обогатила
и углубила идейно-тематическое содержание творчества Му-
гуева. Рассказывая о жизни главного героя повести, писателя
Радина в предвоенные и военные годы, Мугуев достигает ши-
рокого художественного обобщения. Образ Владимира Ради-
на воплощает в себе лучшие черты советской интеллигенции.
Автор вскрывает жестокие нравственные и социальные про-
<$* 20 $>

тиворечия, связанные с реальностью тоталитарной системы.
Повесть для Мугуев не вполне типична, но для характеристики
его поздних настроений весьма показательна. К этому времени,
однако, относится и прямо противоположный по теме и тенден-
ции очерк «Хуторок», обнаруженный нами в фондах СОМОЛ и
введенный в литературный оборот с необходимыми коммента-
риями.
В литературных энциклопедиях и справочниках о Мугуеве
пишут, что некоторые произведения автора имеют детективную
составляющую. Повесть «Кукла госпожи Барк», по некоторым
оценкам, является хрестоматийной в этом жанре. К последне-
му относятся у Мугуева и такие повести, как «В тихом городке»,
«Бриллианты императрицы», «Огненная лапа» и др.
С точки зрения сюжетной линии и жанрового материала
Мугуев во многом предвосхитил современность: шпионы, ди-
версанты, террористы, роковые красавицы, бомбы, закамуфли-
рованные под невинные игрушки... Но приключение и детектив
у Мугуева не самоцель (вообще, советская литература никогда
не опускалась до сугубо развлекательной функции); даже в этих
произведениях освещаются большие геополитические тенден-
ции ставятся серьезные нравственные проблемы.
Мугуев оставил нам детективы умные, психологически жи-
вые, содержательные, мобилизующие дух и пробуждающие со-
знание. Один из героев видного советского писателя Виля Ли-
патова, простой сибирский паренек Венька с головой погружен
в чтение повести Хаджи-Мурата Мугуева «Кукла госпожи Барк»
(так же называется и рассказ Липатова): «Вот живут же люди! -
восклицает он. - Борются, любят, побеждают! А мы как живем?
Всю жизнь здесь проторчишь, а ничего путного не сделаешь»
[Липатов, 1985: 458]. Это настолько искренне, что кажется нам
притворством.
<& 21 №>

§3. Этнокультурное отношение творческого
наследия Хаджи-Мурата Мугуева. Мугуев и Осетия
Мугуев был знаменитым писателем, а, между тем, в науке он
освоен слабо: за все время, как уже было отмечено, были защи-
щены лишь две кандидатские диссертации по его творческому
наследию [Гальченко, 1970] [Хугаев, 1997]. Чем можно объяс-
нить такой низкий уровень практического исследовательского
интереса к произведениям Мугуева?
Прежде всего, безусловно, его русскоязычием: специали-
сты по русской литературе неофициально считали Мугуева
прерогативой осетинского литературоведения, а осетинские
филологи - прерогативой русского. У семи нянек дитя без при-
смотру. Какое-то время мы словно не хотели согласиться с Васо
Абаевым, который сказал: «Двуязычие - наше естественно со-
стояние, наша судьба» [Абаев, 1990: 294]. Осетинская литерату-
ра - результат «идейного и поэтического двоевластия» [Весе-
ловский, 1989:304].
Мугуев - полный транслингв, но он был человеком горского
склада характера и прекрасно знал осетинскую традиционную
культуру и чувствовал национальный этикет.
В 90-е годы прошлого века осетинское литературное созна-
ние сильно занимал Гайто Газданов, - в том числе и как писатель
«осетинской крови». Но знакомство с Мугуевым явилось для нас
нетривиальным уроком патриотизма и ответственности перед
нашей родной литературой, перед нашей отечественной и, в
частности, кавказской и осетинской культурой и историей. Пе-
ред теми писателями-соотечественниками, которые разделили
судьбу народа. Для многих «Буйный Терек» стал вратами в про-
странство Кавказа, Осетии, родной культуры: как бы это было
возможно, если бы этот роман не был «продолжением» осетин-
ской культуры, несмотря на его русскоязычие? Гайто Газданов
был на это не способен в силу объективной творческой темы и
стиля. Но вовсе не языка.
<5* 22 Б>

В.А. Жуковский писал: «Есть то, что всем нам нравится, и
то, что нравится в особенности одному какому-нибудь народу.
Частный характер народов чувствителен во всех сочинени-
ях, несмотря на подражание древним. Вкусы наций различны.
Страсти везде одинаковы, но их изображение различно» [Жу-
ковский, 1985: 56]. Это - методологическое основание объек-
тивного бытия и научного изучения осетинского литературного
русскоязычия.
В последний раз Хаджи-Мурат Магометович Мугуев был на
родине, в Осетии, в 1963 году, где 5-6 февраля состоялся съезд
осетинских писателей. После окончания съезда, на котором был
заслушан отчетный доклад Г. Кайтукова и на котором выступил
и сам Х.-М. Мугуев, делегаты и гости съезда возложили венки на
могилу Коста Хетагурова и других деятелей осетинской культу-
ры и литературы.
По воспоминаниям вдовы Х.-М. Мугуева, Надежды Пав-
ловны Мугуевой, здесь, в ограде Осетинской церкви Пре-
святой Богородицы, «стоя на могиле Езетхан Уруймаго-
вой, он обратился к товарищам, бывшим с ним, спросил:
«А для меня тут место найдется?..» Конечно, все хором пожелали
Хаджи-Мурату здоровья на долгие годы. «Но... если придется, -
сказал кто-то тихо, - то... не сомневайтесь, Хаджи-Мурат Маго-
метович. Ведь это ваша земля». Позже, уже в Москве, я задала
Хаджи-Мурату вопрос: «Значит, ты уготовил себе место в Осе-
тии... А как же мы?» Помолчав, он ответил: «Если бы не ты и сын,
я хотел бы покоиться там. Я верю, что меня будут помнить мои
соотечественники» [Мугуева, 1970].
Естественно, Хаджи-Мурат никогда не терял связи со сво-
ей малой родиной: в Осетии издавались и переиздавались его
книги, в разное время он состоял в переписке с деятелями осе-
тинской науки, культуры и литературы -Таймуразом Тетцоевым,
Ашахом Токаевым, Нафи Джусойты, Дакка Зангиевым, Муссой
Хакимом (Моисеем Домбой), Тазретом Бесаевым, Татьяной Галь-
ченко, Борисом Муртазовым, Бало Тхапсаевым, Харитоном Чи-
бировым и другими.

Мугуеву всегда было внятно осетинское «священное преда-
ние» [Буслаев, 1861:1 ], и творчество его самым тесным, хоть и не
очевидным, образом связано с Осетией; достаточно вспомнить
некоторых из мугуевских героев-осетин: лейтенанта Тускаева
(«Казачья засада»), генерала Плиева («Конец немецкого броне-
поезда»), полковника Икаева («Градоначальник»), сержанта Се-
оева («Кукла госпожи Барк»), хорунжего Туганова и прапорщика
Абисалова («Буйный Терек»), а также героев его «мирных» очер-
ков - председателя аульного совета Гетагаза Калицова, рабоче-
го Сосланбека Баграева, наконец, русского Ивана, «обосетинив-
шегося» и ставшего Темболатом.
Следует специально вспомнить два рассказа Хаджи-Мурата
- «Книги» и «Песня». Герой первого, безымянный офицер Крас-
ной армии, которая в 1941 году отступала из горящей Вязьмы,
спасает из городской библиотеки восемь книг: Байрона, Руста-
вели, Блока, Тютчева, Шиллера, Пушкина, Толстого и - «Осетин-
скую лиру» Коста Хетагурова. «Песня» же и вовсе стоит в творче-
стве Мугуева особняком. Это - один из поздних рассказов Мугу-
ева, в котором совершается творческое возвращение писателя
на родную почву, к истокам, всегда питавшим его искусство не-
зависимо от решаемой темы, сюжета и языка; это акт покаяния
и благодарения: «...Давно я не бывал на своей родине, в Север-
ной Осетии... Проходя по одной улочке, я внезапно остановил-
ся. Из-за плетня слышался слегка надтреснутый женский голос.
Лилась песня... Слова были простые и такие обыкновенные, но
я, прижавшись к плетню, слушал и слушал их: «Сау хади муркита,
// Хор вама на касуй...» Несколько глуховатый, негромкий голос,
но что он сделал со мной! Я стоял, держась за плетень, а мелодия
и слова песни внезапно озарили мою память. Эту самую песню,
детскую песенку о ягодах калины, растущей в темном лесу без
тепла и света солнца, я сам много-много раз слышал от матери...
Позже, уже будучи подростком, я узнал, что песня эта была на-
писана осетинским поэтом Блашка Гурджибековым, убитым на
японской войне» [Мугуев, 1978: 317].
<$* 24 ё>

Как в воду смотрел Хаджи-Мурат Мугуев, когда сказал, что
в Осетии его будут помнить. И вот одно из самых ярких сг/.де-
тельств этой памяти: текст, выполненный в канонах осетинской
героической песни. Автор ее - ветеран войны и преданный чи-
татель Х.-М. Мугуева Михаил Сабети. Через несколько дней по-
сле смерти Мугуева он написал ее на осетинском языке и саг/, же
составил подстрочник:
«Дорогому Хаджи-Мурату «Зарди зар» (14.11.1968): «Волну-
ющим сердцем, наше солнце, тебя вспоминаем, // Наш почет-
ный сын Мугу, Хаджи-Мурат. // Жестокая болезнь в твоем сердце
свила себе гнездо, // Наше сердце доброе, наш высоко создан-
ный Хаджи-Мурат. // Ты ведь был большим любимцем народа, //
В большом мире ты жил среди тех, // Среди народа ты был из-
бранник и честно выполнил долг, // Родину свою с любовью ты
красиво любил. // Бедного ты без внимания никогда не обходил,
// Поколения ты на светлый путь наставлял, // Народу своему
ты светлым сердцем песни пел, // Младших ты нежным сердцем
любил. // Мурат, последним ты не оставался в свое время, // Впе-
реди нас шел со стальной сердечной закалкой, // Бесконечно
ты сердце наше надеждой питал, // Бесконечно ты свои слова
нам с лаской писал. // И вот ныне, наше солнце, счастливый путь
тебе, Хаджи-Мурат, // Вся земля Москвы пусть будет тебе пухом,
// Вечная память тебе, наш любимый Хаджи-Мурат, // Вечная па-
мять тебе, наш бессмертный Хаджи-Мурат» [Сабети, 1968].
§4. Четвертая война Хаджи-Мурата Муг уева
Есть романы, которые сохраняют актуальность несмотря
на коренные изменения в политическом климате, социальном
строе и общественной психологии. Не так много примеров тому
найдем мы в жанре исторического романа, поскольку оптика
исторического повествования всегда более или менее строго
определяется идеологическим режимом той эпохи, в которой
<& 25 »>

создается произведение. Таким образом, успех и жизнестой-
кость исторического романа всегда говорит, помимо прочего,
о внутренней свободе автора, о широте воплощенного в нем
мировоззрения, о глубине запечатленной в нем исторической
перспективы.
К таким романам относится и «Буйный Терек» Х.-М. Мугуева.
Никакие «злые духи» политических катаклизмов и поветрий не
в состоянии изменить русло мугуевского Терека, посеять сомне-
ния в художественной правдивости его текста и расшатать его
смысловую цельность.
Естественно, что «Буйный Терек» занимает особое место в
литературном наследии Хаджи-Мурата Мугуева. Роман этот яв-
ляется, без сомнения, одним из высших достижений автора и в
художественном, и в идейном отношении. Это - самая крупная
и хронологически последняя вещь Мугуева, работе над кото-
рой он посвятил, по существу, не одно десятилетие, ибо начал
ее еще в 1937 году первыми набросками повести «Кази-мулла»
(об этом специально - ниже). Роман вобрал в себя полувековой
творческий опыт Мугуева, опосредованно отразил развитие его
стиля и воплотил его нравственно-этические идеалы в момент
их высшего оформления и того полного расцвета, который бы-
вает присущ последним творениям художников и завещаниям
мудрых и справедливых людей.
Надо заметить, что в 50-60-е годы - в период непосред-
ственной работы над романом - здоровье писателя было уже
сильно подорвано (второй том произведения вышел в свет
только после кончины автора). Мугуев, как старый солдат, пред-
почитал не упоминать о своем самочувствии, но, отвечая своим
нетерпеливым читателям, иногда бывал вынужден и «оправды-
ваться»: «Очень много трудностей встает передо мной, так как
архивные материалы порой разноречивы, порой недоступны,
а самое главное... у меня очень плохо со зрением... Писать мне
крайне трудно, а читать вообще нельзя, и в моей работе по мере
сил мне помогают жена и сын...» [Мугуев, 1966].
<$* 26 &

Были, конечно, и другого рода «трудности», обусловленные
темой романа. Писатель обратился к одной из самых драматич-
ных и сложных эпох в истории отношений России и Северного
Кавказа - к началу мюридистского движения, к первой актив-
ной фазе Кавказской войны XIX века, к таким неоднозначным
историческим лицам, как генералы Ермолов и Паскевич, пер-
вый имам Дагестана и Чечни Гази-Магомед и его будущие пре-
емники - Гамзат-бек и Шамиль и др. В отношении этой эпохи и
этих реальных исторических деятелей и по сей день, несмотря
на обилие исследований, нет полного согласия ни в академи-
ческой науке, ни в эстетической памяти современников, как не
было его и в середине прошлого века, несмотря даже на жест-
кий тоталитарный регламент. Не случайно в предисловии к 4-му
изданию романа профессор И.Н. Бороздин подробно остано-
вился на проблеме идеологического осмысления мюридизма и
образов его предводителей [Бороздин, 1971:5-10].
Мугуев избежал опалы, ни на йоту не будучи конформистом.
Дело в том, что, освещая конкретную историческую эпоху, Мугу-
ев дал представление о вневременном, непреходящем, вечном;
его роман повествует не только о прошлом, но и о будущем.
Образам Ермолова и Гази-Магомеда (пусть, как утверждала кри-
тика, чрезмерно идеализированным), поручика Небольсина и
ссыльного декабриста прапорщика Булаковича, «унтера» Ело-
хина и простых горцев Нур-Али и Абу-Бекира, капитана Желту-
хина и Кунта-эфенди - характерны высокий гуманистический
пафос и тонкое, притягательное обаяние, которое обезоружи-
вает любой трезвый «научный» взгляд и политический скепти-
цизм. Россия и Кавказ у Мугуева - вопреки продолжающемуся
кровопролитию - уже составляют единое органическое целое
благодаря глубокой взаимной симпатии между героями, хоть и
стоящими пока по разные стороны Кавказской линии.
Кавказская война стала для Мугуева его четвертой войной
- войной виртуальной и метафизической, и в то же время наи-
более реальной и важной в экзистенциальном отношении.
<т 27 »>

История в художественном освещении Мугуева важна и
для осмысления современной жизни в стране и на Кавказе, как
в области политики, общественной жизни, так и в сфере куль-
туры, духовного бытия, «движения идей» в эпоху глобализации.
Больше того: одиозные тенденции в современных межэтниче-
ских и межрелигиозных отношениях позволяют утверждать, что
«Буйный Терек» сегодня более актуален, чем даже в эпоху его
создания.
Резюме
В литературном наследии Хаджи-Мурата Мугуева, как мы
видели, нашли отражение самые драматические и решающие
события и процессы новой отечественной истории. В Совет-
ском Союзе, населению которого всегда был присущ хороший
литературный вкус, было правомерно судить о значении и ма-
стерстве писателя по его популярности. Мугуев был популярен.
Масштаб писателя наглядно выражается в том, что он был в свое
время переведен, помимо языков народов СССР, на румынский,
венгерский, чешский, польский, болгарский, английский, китай-
ский и вьетнамский языки. Хаджи-Мурат Мугуев никогда, в об-
щем, не сходил со столбовой дороги советского литературного
процесса: его тексты проникнуты спокойной, мы бы сказали,
научной верой в конечное торжество интернациональных, гу-
манистических идеалов; концентром его идейно-эстетической
системы выступает образ нового человека - патриота и твор-
ца личной судьбы и истории, а история предстает как процесс
творческого, диалектически перманентного, революционного
обновления мира, борьба идей и миров (как «цивилизаций» в
актуальном смысле слова) и культур.
Это самые общие дефиниции, из которых тоже ясно, что
сегодня, в виду новейших корректив и тенденций в обществен-
но-политическом дискурсе, творчество Хаджи-Мурата Мугуева
заслуживает специального рассмотрения. Данным утвержде-
нием нисколько не умаляется значение ранних исследований,
<5* 28 ё>

но очевидно, что настало время новых критических оценок для
старых литературных фактов.
Перед современной филологией стоит большая и актуаль-
ная задача - освоения и оценки литературы советского периода
с позиции современности. Не будем, подобно футуристам, при-
зывавшим «бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. с
Парохода современности», дискредитировать творчество Мая-
ковского, Горького, Серафимовича или Фурманова.
Говоря о поэтике и историческом значении этой литерату-
ры, о ее некоторых художественных недостатках и излишествах
и идеологических натяжках, надо помнить, что у советского че-
ловека был непримиримый идейный враг. Поэтому он есть и в
литературе. Сегодня становится и для нас очевидно, что совет-
ский человек не был параноиком. Что он хорошо чувствовал,
откуда и какого рода грозит ему опасность.
Задача литературоведения, литературной критики и педа-
гогики состоит сегодня в том, чтобы выяснить, помимо осталь-
ного, смысл целого ортодоксальной советской литературы как
высшую историческую форму утопии (как минимум), увидеть ее
в контексте мировой и европейской литературы, примирить ее
идеалистический пафос с историческим материализмом. В са-
мом деле, советский писатель был материалистом, - однако ни
в одной литературе не было столь жесткого требования идейно-
сти, как в советской. Когда-нибудь советская литература будет
таким же изысканным предметом научного разыскания, каким
сегодня является античная.
Для нас методологически необходимы следующие постула-
ты. Коммунизм, возможно, утопичен; но коммунисты были. Со-
циалистический реализм - это здравый смысл и ясный взгляд
трудящегося человека. Только трудовой человек обладает чув-
ством справедливости: вот основание диктатуры пролетариата
и социалистического реализма.
<& 29 в>

ГЛАВА II
А.
—^&ч^-
Онтологические характеристики
«Буйного Терека»: хронотоп, процесс, субъект
§1. От «Кази-Муллы» к «Буйному Тереку»:
к вопросу творческой истории романа
Мы уже говорили, что исторический роман «Буйный Терек»
- главное произведение Хаджи-Мурата Мугуева. Это вовсе не
следует из того, что речь идет о самом крупном, тематически
значимом и показательном жанровом прецеденте в наследии
писателя, хотя и эти обстоятельства не лишены для нас смысла.
Мы говорим о том личном для автора значении романа, которое
выходит за строго профессиональные и творческие границы и
которое самим автором зафиксировано в определении «глав-
ное дело жизни» [Мугуев, 1966].
Над «Буйным Тереком» Мугуев работал (естественно, не без
перерывов и кризисов) тридцать лет. Первые черновые набро-
ски к роману принадлежат к 1937-1938 гг. К 1938 году относится
и первое упоминание в источниках и прессе того времени о за-
мысле крупного эпического произведения на тему Кавказской
войны; именно, 29 июля газета «Вечерняя Москва» опубликова-
ла интервью с писателем, в которой он, в частности, сообщал
о своих творческих планах: «Кроме того, я приступил сейчас к
работе над историческим романом «Кази-мулла» [Мугуев, 1938].
«Кази-мулла»: таково было первое, рабочее название про-
изведения, которое в процессе методичной работы и в связи с
неизбежными коррективами идейно-художественной концеп-
ции, менялось впредь не один раз. Последнее обстоятельство
проясняет работу над романом как с субъективно-психологиче-
ской, так и с конъюнктурной, общественно-политической и иде-

ологической стороны. Любой процесс, в том числе творческий,
сам собой обнаруживает оптимальный критерий периодизации
и динамики; для творческой истории «Буйного Терека» это - за-
головок произведения, точнее - рабочие заголовки, отвергну-
тые автором в ходе работы.
Образ Кази-муллы (как вождя: это вполне согласуется с при-
оритетами литературного процесса конца 30-х гг., равно как и с
психологическими алгоритмами творческого процесса), акцен-
тируемый благодаря заголовку, определенно стягивал на себя
силовые поля идейно-композиционного пространства плани-
руемого романа. К началу Великой Отечественной войны его
концепция была в основных и общих чертах определена; об
этом свидетельствуют материалы фонда Х.-М. Мугуева - черно-
вые наброски отдельных сцен и портретов (реальных историче-
ских деятелей и вымышленных персонажей), схемы и планы. С
наибольшей концептуальностью идейный замысел произведе-
ния декларируется автором в письме к неизвестному адресату:
«Героической освободительной борьбе горских народов про-
тив царизма я посвящаю свой роман» [Там же].
Концептуальность мы видим не только в противопостав-
лении горских народов царизму, но и в той детали, что царизм
оставлен Мугуевым без этнического определения. Мугуев тем
самым обозначил подход к решению исторической проблемы
Кавказской войны и базового конфликта романа с социологи-
ческой точки зрения, а не этнической, культурной и (или) рели-
гиозной. Речь идет не о русском царизме, а о царизме как фор-
ме деспотии. Свои «царисты» - тип горца, точно определенный
генералом М.А. Кундуховым: «...от своего отстал, а к русским не
пристал и более думал о том, как бы ему хорошо жить, не каса-
ясь до высших интересов народа» [Кундухов: 157] - были и сре-
ди кавказских племен, - и они-то, по замыслу Мугуева, должны
были составить важнейшую в романе оппозицию представите-
лям народного освободительного движения.
Это весьма существенная поправка к вполне официозной
<& 31 «з-

трактовке, прозвучавшей годом ранее: «Великая освободи-
тельная война кавказских народов... долгое время привлекала
внимание всего прогрессивного мира. Это была легендарная
борьба маленьких героических горских племен с... русской им-
перией, раздвигавшей свои границы в безудержном движении
на восток. (...) Имена героев этой освободительной войны... ни-
когда не умрут. О них поются песни, их именами называют гор-
цы своих сыновей, о них в самых глухих аулах Кавказа и поныне
рассказываются легенды и предания» [Мугуев, 1938: 67]. Гипо-
тетически правомерно представлять себе историю работы над
«Буйным Тереком» как последовательное движению автора от
формата освободительной борьбы (народной войны против
иноземного захватчика) - к революционно-историческому.
Советская идеология клеймила царизм в части колониаль-
ной политики безусловно, без учета гуманистической специ-
фики русского колониализма: здесь нарисован хищнический
образ, плохо согласующийся даже с наблюдении западноевро-
пейских историков. С другой стороны мы видим «глухие аулы
Кавказа», образ, работающий на дискриминацию результатов
национальной политики в СССР, культурно-просветительских и
цивилизационных задач русского просвещения: если и по сей
день (при советской власти) есть «глухие аулы», значит, цели
прогресса и просвещения все еще не достигнуты. Проблема
«царизма» как классово-идеологического маркера для Мугуева,
как в прошлом солдата первой мировой, была личной и экзи-
стенциальной. Коллизия усугублялась его кровной связью со
«старой русской армией», как называл царскую армию Мугуев,
есаул 1-го Горско-Моздокского полка 1-ой Кавказской казачьей
дивизии.
За приведенными здесь общими дефинициями так или ина-
че просматривается отношение Мугуева к кардинальным во-
просам газавата и мюридизма на Северном Кавказе в первой
половине XIX в.; взгляды писателя в этой части лежат в поле ор-
тодоксальных, характерных для предвоенной эпохи, трактовок
<Ш 32 ё>

Кавказской войны и, пока гипотетически, типизации реальных
действующих лиц этой истории - генерала Ермолова и имама
Гази-Магомеда. Следует заранее сказать, что в своей основе
система взглядов Мугуева не претерпит существенных измене-
ний, даже с учетом такой долгой работы. Зато ортодоксальная
историография время от времени инициировала введение по-
правок в соответствующие «статьи» отечественной истории (об
этом подробнее в своем месте).
У Мугуева не было «особого мнения» по проблематике Кав-
казской войны, но это вовсе не значит, что А.И. Полосухин (брат
геройски погибшего под Москвой командира дивизии полков-
ника В.И. Полосухина, сослуживца и товарища Х.-М. Мугуева)
лукавил, утверждая, что «Буйный Терек» мог написать только
человек с мужественным сердцем и неподкупной совестью»
[Полосухин, 2007]. У Мугуева было особое чувство Кавказской
войны.
Заголовок «Кази-мулла» был обречен, - при всех его досто-
инствах (лаконичность, фонетический образ, элемент экзотиз-
ма). Имя собственное в качестве заголовка опосредованно и
необоснованно сужало хронотоп и произвольно фокусировало
внимание реципиента на конкретном образе подлинного исто-
рического деятеля. Такой заголовок создавал ощущение неко-
торого дисбаланса в идейной конструкции, ибо актуализировал
один из «берегов» Терека в ущерб другому; а Мугуев, очевидно,
хотел достичь в этом важном пункте полного паритета. Писатель
предпочитал наблюдать события не с одного из берегов Терека,
а с умозрительного «моста» между берегами. Указанный дисба-
ланс усиливался и тем обстоятельством, что «Кази-муллой» на-
звали первого имама русские: такое «просторечие» подчерки-
вало перекос в сторону прорусской субъективности и усугубля-
ло противоречие с замыслом (хотя и исторически корректное
«Гази-Магомед» было бы, думается, так же отвергнуто автором).
Одно из последних предвоенных упоминаний о романе
Мугуева относится к концу 1940 г. «...Кстати, как обстоят дела
гз 33 »?
3 Заказ № 128

с «Покорением Кавказа»?» [Ханжонков, 1940], - осведомился в
частном письме к товарищу А.А. Ханжонков (один из корифеев
российского кинематографа, кинопродюсер, режиссер и сцена-
рист, основатель Ялтинской киностудии). Возможно, конечно,
что «Покорение Кавказа» - это всего лишь условно-символи-
ческое обозначение текста, над которым в то время трудился
писатель. Вероятность такого предположения опосредованно
подтверждается отсутствием прецедента - аналогичного наи-
менования в архивных материалах Мугуева. В то же время труд-
но представить себе, чтобы А.А. Ханжонков сознательно взял в
кавычки и написал с большой буквы словосочетание, которое
не было бы хоть частично легализовано и допущено к «внутрен-
нему пользованию» самим автором. Заголовок - ключевой и
самый «интимный» вопрос творческой кухни, важнейший тезис
идейной системы, имеющий для последней самые далекие по-
следствия. Следует, из соображений строгой последовательно-
сти, предположить, что формула «Покорение Кавказа» как воз-
можное название будущего произведения принадлежит самому
Хаджи-Мурату Мугуеву, что на определенном этапе работы он
сам тяготел к такому варианту названия и использовал его в
письмах к своему товарищу - к сожалению, утерянных.
Идейно-психологическая мотивировка последней форму-
лы может показаться не вполне ясной, если обратить внимание
на то, что «Покорение Кавказа» содержит, в сущности, тот же
недостаток, что и «Кази-мулла», и даже в определенной мере
потенцирует его. «Покорение» - явная тенденция с акцентом
в духе русской великодержавности. Но Мугуев мог смириться
(хоть временно) с элементом такого шовинизма ради дости-
жения большей адекватности в отношении хронотопа и темы.
В конце концов, он писал не биографический роман (как, воз-
можно, он мыслил свое сочинение в самом начале работы) и не
повесть (как он определил жанр будущего произведения в 1937
году [Там же]), а роман-эпопею, в котором главным героем вы-
ступает народ, а не имам Дагестана и Чечни или главнокоман-
с« 34 5>

дующий Кавказским корпусом. В этом смысле имя собственное
«Кавказ» было в заголовке романа гораздо более предпочти-
тельным, чем «Кази».
Мугуевский Гази-Магомед из главного героя произведения
постепенно превращался в одного из главных героев. Неуклон-
но расширяющийся в ходе работы хронотоп романа требовал
уточнения приемов масштабирования и разрешения карти-
ны, что опосредованно разъясняется в одном из позднейших
(1964-1965 гг.) комментариев автора в письме в Союз писателей
Северной Осетии: «Газават сам по себе - явление сложное, раз-
норечивое и как политическое, и как религиозное, и как наци-
ональное явление... Надо было верно обосновать причины воз-
никновения этого грозного движения, дать правильную оценку
его развитию и дальнейшей трансформации газавата» [Мугуев,
1967].
Сразу после войны и демобилизации Хаджи-Мурат Мугуев
вернулся к прерванной работе. В 1954 году первая книга его
романа была закончена, а в 1957 году писатель предпринимает
первые попытки ее опубликования. Задержка в работе и в ре-
шении вопросов по изданию произведения связаны, во-первых,
с пошатнувшимся в результате ранений здоровьем (писатель
почти ослеп на один глаз), во-вторых, с большой обществен-
но-просветительской работой, связанной с командировками
и переездами, и, в-третьих - принципиально важный пункт - с
известной «антимюридистской» кампанией в советской истори-
ографии, инициированной в 1950-м году М.Д. Багировым и А.Д.
Данияловым.
В беседе с Муссой Хакимом (Моисеем Григорьевичем Дом-
бой) на 1-м съезде писателей Северной Осетии, состоявшемся
в г. Орджоникидзе (Владикавказе) в 1954 г., Мугуев с досадой
сообщил своему другу о том, что «полотно готово, но ему не су-
ждено увидеть света после выступления Багирова и его пресло-
вутых высказываний о Шамиле» [Мугуев, 1954]. Мугуев не мог
согласиться с «доктриной Даниялова-Багирова», по которой
<3 35 «>

Кавказская война была «авантюрой» [Силантьев, 2010:41] и ре-
зультатом исключительно геополитических игр султанской Тур-
ции, а не свободным выбором свободолюбивых горцев. Нельзя
сказать, что в «Буйном Тереке» вовсе игнорируется геополити-
ка; здесь представлены не только турки, но и англичане, для
которых кавказские имена «пахнут чесноком» [Мугуев, 1974: 2:
218]. «Война на Кавказе не нужна никому, кроме Главного шта-
ба и англичан» [Там же: 578], - говорит в романе представитель
Главного штаба, генерал Корвин-Козловский. Возможно, оно и
так, но сам Мугуев не хотел играть в геополитику на страницах
своего романа: для него подобные ссылки только обозначают
глобальный контекст, не имеют системно-содержательного зна-
чения. Он сосредоточен на Кавказской войне как на войне за на-
циональную свободу, а на мюридизме - как на революционном
движении (мы еще вернемся к этому вопросу). Последний ти-
пизирован Мугуевым скорее как род «исламского социализма»,
а не экстремизма. Трактовка художественно правомерная:
«В Коране... заложены... обязательные нормы социальной спра-
ведливости с требованием неукоснительного их исполнения.
Поэтому никогда и не скрывалось, с самых ранних большеви-
ков (к которым Мугуев и принадлежал - И.Х.), что ислам и соци-
ализм - союзники» [Силантьев, 2010:43]. «Мы тоже стремимся к
тому, чтобы простой народ был свободен и сыт» [Мугуев, 1974:
2:56], - говорит мугуевский Кази-мулла.
Очевидно, какое-то время Х.-М. Мугуев пребывал в неко-
тором замешательстве: он сознавал, что односторонняя баги-
ровская трактовка мюридизма и роли его вождей, коль скоро
она возьмет верх над диалектикой, как минимум, ставит под
сомнение успех его книги. Несмотря на то, что в определенной
мере «общественное сознание было отравлено токсинами 6а-
гировской спирохеты» [Хаким, 1957] (выражение М. Хакима, до-
статочно жесткое, но из песни слова не выбросишь), Мугуев в
конце концов согласился со своим другом в том, что «честному
плательщику никакой налог не страшен» [Там же].
<»» 36 Б>

В мае 1957 года писатель ведет переговоры с редакцией
журнала «Дон» о возможности «премьерной» публикации его
романа. По техническим причинам («...печатание романа - 25 п. л.
- растянется, и у читателя не останется целостного впечатления»
[Соколов, Никулин, 1957], - резонно ответили Мугуеву М. Соко-
лов и М. Никулин). Но здесь важно отметить другое: роман упо-
минается под новым заголовком - «Дела давно минувших дней».
Замена прежнего названия не может не быть связана с указан-
ной выше решительной коррективой идеологического курса.
Хаджи-Мурат Мугуев видел, что в новых историографических
условиях «Покорение Кавказа» может восприниматься читате-
лем как авторская декларация полного согласия с сомнитель-
ной концепцией Багирова и Даниялова и, соответственно, от-
пугнет читателя прогрессивного и самостоятельно мыслящего.
Слово «покорение» в данном контексте мыслилось Мугуевым в
семантическом ключе, восходящем к формулировке имама Ша-
миля: «Ты, Великий Государь, покорил мое сердце...» [Гончарук].
Теперь Мугуева могло смутить и несоответствие анонсируемого
таким названием хронотопа. Возможно, на определенном этапе
писатель допускал, что ему удастся довести сюжет до заверше-
ния Кавказской войны (в каком-то смысле исчерпать процесс
«покорения»), но со временем он вынужден был отказался от
таких смелых допущений.
Судя по эпистолярным материалам конца 50-х гг. название
«Дела давно минувших дней» не вызывал у Мугуева сомнений
(то есть, оно использовалось без каких-либо оговорок). Под-
тверждается это и официальным заключением профессора
И.Н. Бороздина, которое он озаглавил как «Рецензия на руко-
пись Х.-М. Мугуева «Дела давно минувших дней» (датировано
9 августа 1957 года; сокращенный вариант данной рецензии
позже включался в разные издания как предисловие к роману
Мугуева). Мы не уверены, что данный заголовок лучше преж-
них; однако нам вполне понятны причины такого предпочтения
со стороны автора. Элементы указанной выше односторонней
<3 37 «>

тенденциозности формулировок «Кази-мулла» и «Покорение
Кавказа» здесь абсолютно исключены, зато подчеркнуто равно-
правие сторон конфликта (разно-национальных и культурных
концептов) перед идеей.
Кроме того, конструкт «Дела давно минувших дней» содер-
жит временной маркер и, таким образом, в известном смысле
концептуально историчен сам по себе: он отражает убежден-
ность автора (пусть утопическую) в безвозвратно ушедших вре-
менах смуты, насилия и взаимной отчужденности между наро-
дами России и Северного Кавказа.
Наконец, Мугуева, очевидно, прельщало то, что строка,
как-никак, пушкинская: такое название романа выглядело
(и было в действительности) не только концептуальным, идей-
но нагруженным, но и органичным для текста произведения, в
котором, хоть эпизодически, присутствует и А.С. Пушкин, запе-
чатленный во время его «арзрумского» путешествия. Следует
иметь в виду, что взгляды поэта на Кавказ и горцев, его исто-
риософские и поэтические трактовки кавказской проблематики
служили Мугуеву одним из важнейших элементов методологии.
Однако и строчка из «Руслана и Людмилы» в качестве заго-
ловка романа была отвергнута. В сохранившихся эпистолярных
материалах архива Мугуева название «Буйный Терек» впервые
употреблено в письме, относящемуся к самому началу 60 гг.
(адресат не известен): «Первая книга «Буйного Терека» [была]
сдана в «Советский писатель» в 1957 г. (...) Но, зная черепашьи
темпы «Советского писателя», я забрал рукопись и передал ее в
Воениздат, где она вышла тремя массовыми тиражами...» [Мугу-
ев, 1957].
Итак, в ходе работы над романом заголовок произведения
менялся трижды. Заголовок - ключевой, алгоритмизирующий
тезис любого текста; в таком случае последовательность тези-
сов «Кази-мулла» - «Покорение Кавказа» - «Дела давно минув-
ших дней» - «Буйный Терек» отражает процесс формирования
авторской концепции и методологии: расширение хронотопа,
<$* 38 $>

смещение акцентов историко-художественного изложения к
полюсу художественности (гарантирующей некоторую свободу
реальным героям истории и дающей жизненное пространство
вымышленным персонажам), движение от факта - к наблюде-
нию и оценке, и от оценки - к образу.
В самом деле, «буйный Терек» (как и «тихий Дон») - это уже
образ. Образ самостоятельный и самобытный, богатый ассоциа-
циями, одновременно отвлеченно-символический и - через то-
поним - конкретно-исторический. Благодаря этой емкой приро-
де окончательной редакции заголовка автором опосредованно
указываются и жанровые особенности повествования, и его па-
фос {буйство стихии, романтика истории, борьбы и подвига),
- при максимальной, поэтической лаконичности самого образа.
Наконец нужное слово было найдено. И кажется логичным, что
наконец: сперва ребенок - потом имя, сперва роман - потом за-
головок. Если вновь созданный текст обладает само-бытием, он
сам подсказывает автору последнее нужное слово, которое ста-
новится первым. Вероятно, так оно и было с «Буйным Тереком»
Мугуева.
Стоит, к тому же, заметить, что последний заголовок есте-
ственно замыкает ряд названий (произведений Мугуева), свя-
занных с речной топонимикой или с понятием потока: «К бере-
гам Тигра», «Голубая река», «Весенний поток», «Буйный Терек».
Данная последовательность иллюстрирует тип творческого
темперамента писателя - способ переживания и осмысления
времени и истории. Если, как говорит Г. Башляр, «для царства
воображения можно постулировать закон четырех стихий»
[Башляр, 1998:11 ], то Мугуев - писатель водной стихии.
«Главное дело жизни» Х.-М. Мугуева, тридцать лет работы:
заметим, между прочим, что в эти тридцать лет укладывается
почти вся творческая жизнь писателя: за это время были соз-
даны десятки рассказов и повестей, в частности, известные во-
енно-детективные, приключенческие и «шпионские» повести
«Кукла госпожи Барк», «Градоначальник», «В тихом городке»,
<3 39 »>

«Бриллианты императрицы», «Господин из Стамбула».
Эти и другие произведения написаны как бы на фоне «Буй-
ного Терека» и в контексте работы над «Буйным Тереком», что,
разумеется, не может не корректировать представление о
творческой истории романа. Но мы абстрагировались от дан-
ного аспекта проблемы, требующего постановки специальной
задачи. Здесь же необходимо и достаточно констатировать, что
«Буйный Терек» синтезирует идейно-тематические и стилисти-
ческие приоритеты, присущие мугуевской творческой концеп-
ции и эволюции, хронологически и пространственно обрамляя
его литературное наследие. В каком-то смысле история «Буйно-
го Терека» эквивалентна творческой биографии Х.-М. Мугуева.
§2. К проблеме исторического субъекта в романе
Хаджи-Мурата Мугуева «Буйный Терек».
Предварительные наблюдения
Каждой большой теме в литературе сопутствует свой ком-
плекс проблем, дилемм и коллизий. Такова тема войны, в жанро-
вой оптике исторического романа фатально преломляющаяся в
спектр вопросов не только конкретно-исторического, но и ме-
тафизического и даже мистического порядка. В частности, неиз-
бежно встают вопросы свободы и необходимости, воли и власти,
народа и личности, индивидуальной судьбы и истории как сверх-
личного процесса. Исторический роман Хаджи-Мурата Мугуева
«Буйный Терек» не составляет в этом смысле исключения.
Парадоксальным образом этот роман можно отнести од-
новременно к типичным и оригинальным явлениям советской
исторической романистики, или (для наших задач разграниче-
ние не актуально) исторической романистики социалистиче-
ского реализма, - причем к его типичным параметрам в боль-
шей мере относятся сюжетно-композиционные средства, к
оригинальным - идейно-художественные (мера оригинально-
<5* 40 &

сти «Буйного Терека» определяется не только особенностями
таланта, но и спецификой творческого, культурного и военного
опыта Хаджи-Мурата Мугуева как потомственного осетина-ка-
зака и экс-офицера царской армии).
Предлагаемый вопрос лежит, безусловно, в плоскости фи-
лософии истории, и является едва ли не основным ее вопросом.
Что выступает субъектом исторического процесса вообще? Че-
ловечество, раса, государство, народ, цивилизация, культура и
т.д. вплоть до индивида: каждая из этих категорий может быть
гипотетически рассмотрена в таком качестве, и, в сущности, в
разное время уже бывала рассмотрена разными школами, фи-
лософами и исследователями [Семенов, 2003]. Современные
ученые констатируют, что «в исторической науке не существует
никакого четкого представления о субъекте истории, а тем са-
мым и об объекте ее исследования... Не разобравшись в вопро-
се о субъекте истории, невозможно понять всемирно-историче-
ский процесс» [Там же].
Мугуев не философ, и даже не философского склада ума пи-
сатель; в определенном смысле было бы справедливым утверж-
дение, что его роман лишен «теоретического пафоса» [Бахтин,
1990:63]. Для него приоритетом было изображение, а не теоре-
тизирование и концептуализация. Очевидно, что принцип худо-
жественности, сформулированный Ф.М. Достоевским - «сцена-
ми, а не словами» [Карякин, 1989: 376], был для него важен ме-
тодологически, хотя сформулирован он именно Достоевским-
философом, а не художником.
Война - самая экспрессивная метафора и аллегория без-
личной исторической стихии, необходимости, потому она и на-
ходится в фокусе внимания автора исторического романа, или,
иначе, писателя-историка; а, соответственно, антивоенная тен-
денция выступают мерой свободы личности, общества, народа
- вплоть до человечества. Война и мир соотносятся как необхо-
димость и свобода.
Как для продукта исторического и политического процес-
се 41 №>

са, борьбы и соревнования народов и государств, для истори-
ческого романа на место субъекта истории характерно ставить
народ, поскольку народ является диалектически источником
всякой власти (выше - только Бог), а писатель принадлежит к
тому или иному народу и является подданным того или иного
государства. Исторический роман - продукт не только истори-
ческого периода национальных государств, но и, в известной
степени, государственного мышления, которое жертвует геро-
ем (даже главным, как у Мугуева) ради идеи или народа: вот по-
чему народ нередко квалифицируется как главный герой исто-
рического романа и эпопеи.
Что народ является главным героем «Буйного Терека» [Галь-
ченко, 1971: 24], можно утверждать априори; но тогда следует
уточнить, какой именно: русский народ в лице солдат и офи-
церов Кавказского корпуса, казаков и крестьян - или народы
Кавказа - дагестанцы, чеченцы, осетины и др. в лице мирных и
немирных горцев? Ибо это, на описываемый Мугуевым момент,
пока еще разные народы: не зря идет и Кавказская война. Народ
в историческом романе - категория собирательная, но вовсе не
абстрактная.
То же, в известной степени, относится к войне (образу вой-
ны): у Мугуева не только Кавказская война, но и война как тако-
вая (мугуевское обобщение образа правомерно уже постольку,
поскольку писатель участвовал в трех войнах XX века); это обоб-
щенный образ, отвечающий, в идейной системе романа, за все
предыдущие войны человеческой истории. Стоит подчеркнуть:
Мугуев, при всей его исторической конкретности, всячески
акцентирует отношение к войне как к безличному стихийно-
му действию, при котором, соответственно, человек предстает
жертвой и страдательным орудием грозных исторических со-
бытий, средством для достижения отчужденных от личности
исторических целей.
Таким образом, к данному вопросу следует подходить ин-
дуктивно, выявляя образы, из которых собирается народ, и их
<&* 42 &

эмпирическое и экзистенциальное переживание войны и исто-
рического времени, не смущаясь тем, что, в силу индуктивного
метода, мы можем делать только более или менее вероятные
выводы, и довольствуясь тем, что можем ручаться за точность
наблюдений.
Контрапункт «человек - война» звучит в романе всякий
раз, когда Мугуев дает того или иного героя крупным планом,
и обладает своей специальной динамикой в рамках хронотопа.
Провокационно отчетливо он обозначается генералом Краббе,
который произносит тост, поднимая бокал «доброго цинандаль-
ского»: «За него... За серую солдатскую скотинку... За кавказского
воина!» [Мугуев, 1974:1: 63].
Очевидно, что в этой праздной формулировке схвачен весь
спектр возможных отношений к русскому солдату и его роли в
истории, все возможные пропорции маркеров действительного
и страдательного залога: серая скотинка - полюс объективно-
сти и страдательности, кавказский воин - апофеоз субъектного
и действительного, творческого и сознательного. Серая скотин-
ка - объект манипуляции («пушечное мясо»), кавказский воин -
герой и демиург. Является ли индивидуум «подлежащим» или
«дополнением» исторического процесса как текста, как, говоря
условно, синтаксической конструкции (подлежащее - еще один
лингвистическая аналогия субъекта истории и главного героя)? -
вот вопрос, на который так или иначе должен отвечать любой
стоящий исторический роман.
С точки зрения анализа мы имеем дело с антиномией, по-
скольку обе характеристики, данные генералом Краббе (кстати,
героем отрицательной типизации) русскому солдату (собствен-
но, народу) могут быть обоснованы и иллюстрированы как ис-
тинные. В этом пункте Мугуевым соблюден стратегический для
романной концепции баланс; в общем, это признак реализма:
текст реальной истории тоже не терпит лакун и дает столько
подтверждений любой точке зрения, сколько она хочет узреть.
Но мы остановимся на самых ярких иллюстрациях и аргументах
<т 43 »>

этих полярных эпитетов.
К слову сказать, Мугуев не живописал страдания как тако-
вые (есть, конечно, исключения): это - особенность его скупо-
ватого, как говорил М. Шолохов, на краски [Сабаев, 1996: 89] и
скромного солдатского стиля; но писатель по-своему сентимен-
тален в вопросах, касающихся частной жизни «незаметного
труженика войны» [Петров, 1970: 284] (другое, реалистическое
название - или эвфемизм - «серой скотинки»). Можно сказать,
что Мугуев не живописует страдания, но живописует сострада-
ние. Тот, кто относится к чужим страданиям, как к собственным,
не станет на них спекулировать.
Автор «Буйного Терека» следует прозрачной до тривиаль-
ности методологии. Он всячески подчеркивает рок, фатум, сле-
пой случай как неизбежные элементы исторического процесса и
исторического творчества. В его художественном пространстве,
кажется, не так много места личной воле героя. Даже Ермолов
и Кази-Мулла здесь - «аманаты» истории, а не вершители. Они,
по определению генерала Корвина-Козловского, представителя
Главного штаба, вынуждены впрячься в ее (истории - И.Х.) «колес-
ницу» [Мугуев, 1974:1:399], а Небольсин признает, что и русские
генералы, и предводители горцев - «марионетки» [Мугуев, 1974:
2:10]. Наконец, Мугуев любит, в виду своих художественных за-
дач, цитировать официальные военные реляции, составляемые,
в частности, одиозным (что также не случайно) подпоручиком
Петушковым: «...Наши потери в сем геройском деле невелики -
(...) убито 6 нижних чинов и ранено 9» [Там же: 83].
Писатель мог, конечно, выразить число вербально, - и, ко-
нечно, без всякого ущерба для идеи. Он не стал этого делать,
именно поскольку лучшим символом страдательного залога
выступают статистика и цифра как апофеоз безличности и бес-
страстности; цифра в таком качестве противоположна букве,
как буква духу (в оппозиции «дух и буква закона»). Центральная
симметрия сочетания «6 - 9» также вряд ли случайна: она при-
звана подчеркнуть холодность цифры.
<5* 44 &

Данная реляция, безусловно восходящая к толстовкой кри-
тике военных сводок и указанному им противоречию между
реляцией и реальностью [Толстой, 1985: 65], представляется
крайним, в системе романа Мугуева, выражением идеи «необ-
ходимости», единственно подобающей «серой скотинке» (ко-
торую считают поголовно, а не подушно), жертве и орудию. Эту
устойчивую идейную тенденцию можно назвать тенденцией
критического гуманизма Мугуева.
На другом полюсе идейной концепции, естественно, ему
отвечает положительный гуманизм и идея свободы, так же не
требующая доказательств и так же всесторонне проиллюстри-
рованная в романе в самых разных - батальных и бытовых -
эпизодах. Последние несут большую идейно-композиционную
нагрузку, хотя и характеризуются иногда некоторой деклара-
тивностью. Апофеоз свободы в «Буйном Тереке» можно усма-
тривать, например, в следующей сцене.
Экспедиция, направленная против Сурхай-хана и беледа
Абдуллы в Табасарань, попадает в непроходимое после обиль-
ных дождей ущелье. «Узкая дорога, более похожая на вьючную
тропу, шла над бездной, то обрываясь, то снова извиваясь по
карнизу скал. За поворотом дорогу преградил огромный, на-
висший над бездной утес. «Здесь проходит только друг», - затей-
ливой арабской вязью было написано на нем» [Мугуев, 1974: 1:
179]. За неимением необходимой в подобных обстоятельствах
экипировки батальоны вынуждены, казалось бы, возвращаться
и искать обходные тропы. «- Как же так, ваше высокоблагоро-
дие, - нарушая субординацию, вдруг сказал пожилой солдат с
Георгиевским крестом (когда полковник Кравченко отдал соот-
ветствующее распоряжение - И.Х.), - ваша воля, а возвращаться
нам назад никак нельзя. Еще и примера не было, чтобы мы не
дошли туда, куда нас послал Алексей Петрович (генерал Ермо-
лов-ИХ).
- Да что же нам делать? - удивился полковник, - ведь у нас
крыльев нет, чтобы перелететь через этот провал...
<т 45 &>

- А вот позвольте... сделать так, как нас Суворов и Кутузов
учили, - и с этими словами, сняв с себя шинель, старый солдат
бросил ее в провал. - А ну, ребята, кидай туда шинеля, - крикнул
он остальным егерям... Перед глазами изумленного полковника
дно провала стало заполняться серой грудой шинелей» [Там же:
180].
Триумф Саньки Елохина, «узурпировавшего» власть во вре-
мя табасаранской экспедиции - это утверждение действитель-
ности и действенности свободного творческого участия лично-
сти в историческом процессе. Здесь все работает на фиксацию и
развитие традиций - как военных (идейный вектор, обозначен-
ный именами Суворова - Кутузова - Ермолова [Там же: 181]), так
и мирных, в том числе литературных: если русская литература
вышла из известной шинели штатского образца, то и Россия
как держава вышла из серой солдатской шинели (Елохина).
Елохин, безусловно, демонстрирует лучшие качества рус-
ского воина, но для нас - и для верного прочтения Мугуева -
важнее заметить, что в данном конкретном случае они факти-
чески способствуют совершению очередного кровопролития:
такое построение, если бы оно было логически завершено, ха-
рактеризовалось бы внутренним этическим и идейным проти-
воречием. Народный характер (Елохин) не может ставиться на
службу антинародным историческим целям, а героизм не мо-
жет вступать в противоречие с гуманизмом и интернационализ-
мом (гений и злодейство).
Мугуев хорошо видел опасность подобного диссонанса
на идейном уровне; вот почему он дал Елохину проявить ини-
циативу в заведомо бескровно завершившейся экспедиции,
и больше того, подобно мудрому полководцу, с песней и пля-
ской отправил русские полки домой, в крепость Внезапную [Там
же: 182]. Дагестанский Кусур, действительно, избег печальной
участи чеченского Дады-Юрта [Там же: 93-108]; но сознатель-
ная воля автора выражается в том, что шинель доброго малого
Саньки Елохина не легла - в буквальном смысле - в основание
нового зла.
<5* 46 $>

Для исторического романа, воспроизводящего бытие в ди-
намике, важна не только сумма идей и образов, но и их компо-
зиция и порядок. В этом плане надо подчеркнуть, что у Мугу-
ева, при исходном, экспозиционном паритете, условно говоря,
маркеров «субъективизма» и «объективизма», по ходу развития
действия обозначается наращивание позитивных алгоритмов
решения рассматриваемой проблемы, - в соответствии с пред-
варительной формулировкой тостующего генерала Краббе, с
которой, по сути, берет начало военная тема «Буйного Терека».
Последнее слово Мугуева, притом, что роман завершается ги-
белью имама Гази-Магомеда и самоубийством прапорщика Бу-
лаковича [Там же: 739-743], поднимает ввысь, а не оставляет нас
на грешной и многострадальной земле.
Для исторического романа (в том числе для историческо-
го романа соцреализма) проблема главного героя совпадает с
проблемой субъекта истории. На место актора здесь становит-
ся либо народ, либо нравственно эквивалентный ему персонаж
(в зависимости, в том числе, от идеологических кренов эпохи
работы над текстом). У Мугуева таким народом выступает про-
грессивная часть русских и горцев, между которыми в хроно-
топе романа сложились вполне кунацкие отношения, - как у
вымышленного Булаковича и исторического Гази-Магомеда.
То обстоятельство, что русского кунака для имама нужно было
«выдумать», выявляет меру мугуевской идеализации и романти-
зации истории.
Очевидно, что Мугуев решает вопрос на уровне системы об-
разов, в финальных сценах романа распорядившись последни-
ми, как фигурами в шахматном эндшпиле: ссыльный декабрист
Булакович, который выражает войне (року, необходимости)
протест своим неожиданным самоубийством, является равной
Гази-Магомеду русской жертвой грядущему миру, а Небольси-
на, который остается жив, достаточно для обозначения вектора
исторического развития, остающегося за рамками нарратива,
потому что Небольсин в пространстве романа морально равен
<т 47 т>

русскому народу (не зря он тезка простому «унтеру» Елохину,
как Булакович - генералу Ермолову).
По сути, любой военно-исторический роман рассматрива-
ет ту или иную войну как последнюю в человечестве, - с точки
зрения осуществленного мира. Мугуев отвечает за предыду-
щие войны, но не последующие. В поэтике исторического ро-
мана лучшие представители разных народов (нередко веду-
щих между собою войну), узнавшие и полюбившие друг друга,
представляют собой прообраз будущего человечества. Это воз-
можно только потому, что именно человек претендует в искус-
стве на роль субъекта истории. Конечно, это не человек власти
и положения, а человек чести и подвига (дань не морализму,
а реализму).
Роман Мугуева еще раз демонстрирует с неотразимой гума-
нистической достоверностью (не обязательно свидетельству-
ющей о высшей художественной ценности), что между лучшим
человеком, народом и человечеством нет противоречия в от-
ношении к миру и истории: как «стихийная (физиологическая
- И.Х.) жизнь в человеке должна быть подчинена духовной»
[Соловьев, 1990:1:52], так частная и личная жизнь должна быть
подчинена народной и всечеловеческой. Только подчинясь
истории, можно попытаться ее изменить.
История - процесс для личности сверхличный, но небезраз-
личный. Если человек является творцом своей судьбы, кузнецом
своего счастья (а именно это говорят лучшие жизнеутверждаю-
щие романы), -то он является и субъектом всемирной истории.
Таково в первую очередь художественное решение проблемы,
так решается вопрос в искусстве; но мы считаем, что и с сугубо
научной точки зрения (и даже естественнонаучной, имея в виду
закон сохранения энергии и фантастический эффект бабочки,
поднимающей бурю) эта позиция не может быть опровергнута.
Даже Шопенгауэрова «воля к жизни» и Ницшева «воля к власти»
есть, на поверку, в поэтике исторического романа, только воля
к историческому творчеству, воля к личной реализации на теа-
<$*< 48 ё>

тре военных или мирных действий. Все войны в истории - это
борьба за историческую субъектность. Все, что субъективно,
хочет стать субъектом истории. Воздействие отдельной личной
воли на судьбы мира умозрительно, как отношение бабочки и
бури, но оно реально. Литературная теория просто не знает до-
статочно тонких критериев истинности для этой диалектически
и художественно безупречной доктрины.
Резюме
Итак, мы провели общую рекогносцировку в проблемах
комплексного рассмотрения исторического романа Хаджи-
Мурата Мугуева «Буйный Терек», обозначили важнейшие кон-
тексты этого литературного явления и определили его исто-
рический и художественный хронотоп, предложили описание
специфических параметров советского исторического романа
и метода социалистического реализма в части концепции исто-
рии и времени.
Мы проследили развитие творческой концепции данного
текста: постепенное расширение хронотопа и трансформацию
элементов хроникального повествования в направлении кон-
центрического сюжета; прояснена сюжетно-композиционная
функция образа имама Кази-муллы, с которым связан исход-
ный замысел и самый предварительный план романа; выявле-
но значение идеологических и историографических положе-
ний в формировании художественно-исторической системы
Мугуева.
Наконец, мы актуализировали вопрос исторического субъ-
екта в романе «Буйный Терек» и выявили авторские приемы его
художественного решения. Рассмотрены образы и микросю-
жеты, наиболее выразительно иллюстрирующие полярно про-
тивоположные оценки места и роли человека в историческом
процессе, динамическое соотношение которых регулирует
идейную композицию «Буйного Терека» как военно-историче-
ского романа социалистического реализма. Текст Мугуева здесь
гЗ 49 «5——
4 Заказ № 128

взят в общем, архитектоническом рассмотрении - как произве-
дение советской литературы, социалистического реализма и ху-
дожественно-исторического жанра.
Теперь рассмотрим последовательно отдельные уровни
идейно-художественного содержания романа.
-еЗйй 50 $>

ГЛАВА III
Человек и война: военно-исторический
жанровый аспект романа «Буйный Терек»
§ 1. История историзма и метод Мугуева
По сути дела, именно во внимании к контексту того или
иного литературного явления и выражается принцип истори-
ко-диалектического подхода к проблеме. В еще большей сте-
пени такой подход необходим в осмыслении произведения
исторического жанра, ибо всякий исторический роман есть, так
сказать, «атрибут» двух историй - формально-субъективной и
объективной: с одной стороны, он является художественным
отражением тех или иных реальных событий, с другой - являет
собой и характеризует соответствующий этап эволюции метода
и принципов этого отражения.
В связи с этим при осмыслении содержания и особенностей
художественной формы конкретного исторического романа
очевидна целесообразность выхода на первом этапе исследо-
вания за хронологические и эстетические границы той школы,
того направление или метода, в ординатах которых произведе-
ние создавалось. Тем более что развитие данного жанра в со-
ветскую эпоху вообще необходимо рассматривать как звено в
общей истории его становления.
Исходя из этих особенностей, необходимо актуализировать
тот период истории данного жанра, который в науке признан
этапом собственно жанровой эволюции этого явления, абстра-
гируясь от предшествующих фаз процесса, в принципе сводя-
щихся к преодолению синкретической природы ранней истори-
ческой прозы. Черты романтизма, давшего, наконец, историче-
скому роману жанровую самостоятельность, нашли достаточно
^ 51 8>

яркое выражение в «Буйном Тереке». В этом убеждают не только
историческая конкретность, следование принципу «местного
колорита» и отсутствие художественной абстрактности, но и тот
момент, без которого немыслимы шедевры «крестного отца»
жанра Вальтера Скотта - момент авантюристичности, вообще,
как указывалось, в известной степени характерный для творче-
ства Х.-М. Мугуева.
Конечно, элемент приключения может рассматриваться как
один из атрибутов жанра исторического романа только в том
случае, когда жизненные перипетии героя сопряжены с основ-
ными тенденциями развития общества, когда они происходят в
русле исторической темы повествования. Нет даже надобности
подчеркивать, что судьбы героев Мугуева полностью отвечают
этому требованию, которое впервые предъявил своим героям
В. Скотт. Здесь, в сущности, мы видим ни что иное, как реали-
зацию эстетической нормы Герцена «отражения истории в че-
ловеке» и воплощение концепции «исторического человека»
А.Толстого, вскрывающих природу художественного историз-
ма. Соответственно, метод автора совершенно далек от канонов
классицизма, которые предполагали только театральное «пере-
одевание» современников в древние костюмы. Забегая вперед,
отметим, что Небольсин, Булакович, Ермолов, Гази-Магомед,
Паскевич, Паху-Бике, Сурхай-хан, Елохин и Абу-Бекир отнюдь не
«резиденты» или «эмиссары» XX века, заброшенные в эпоху бо-
лее чем столетней давности; они имеют, скажем так, настоящие
паспорта, они плоть от плоти века XIX.
Однако жанровый суверенитет исторического романа ха-
рактеризуется не только этими внешними чертами. В процес-
се становления исторической художественной литературы все
четче обозначалась проблема, позитивное решение которой
призвано было радикально изменить ее облик и существо. За-
ключалась она в следующем: как в материале исторического
прошлого выразить мысль, полезную и необходимую для со-
временности? По сути дела, добуржуазную западную литера-
<» 52 Б>

туру этот вопрос интересовал мало. Для нее было достаточно
того, что «Преданья древности исполнены красот. // Сама исто-
рия там в именах живет// Энея, Гектора, Елены и Париса» [Буало,
1957:87].
Таким образом, основной мотив обращения художника к
прошлому сводился к желанию художественно воспроизвести
это прошлое; последнее интересовало писателя исключитель-
но как объект эстетический. Можно сказать, что в ближайшем
рассмотрении это уже историзм, но историзм, так сказать, сти-
хийный; ему был чужд подлинно исторический принцип мыш-
ления. Как следствие, доромантическая историческая литерату-
ра оставалась без четкого критерия ее оценки как с точки зре-
ния эстетической, так и исторической, ибо было неясно, в какой
степени можно изменять ход исторических событий.
Проблему рационально-эстетического использования
исторического материала впервые на практике и решил Валь-
тер. И хотя некоторые теоретические каноны нового историз-
ма (романтического направления) были изложены в известном
«манифесте» Стендаля «Расин и Шекспир», а проблема постав-
лена в Лессинговой «Гамбургской драматургии», нельзя не со-
гласиться с тем, что именно Скотт «возвысил роман до филосо-
фии истории» [Урнов, 1990:4].
В чем выразился главный принцип вальтер-скоттовского
историзма, позволяющий говорить о его философичности и
подлинном диалектизме? Д.М. Урнов характеризует его следу-
ющим образом: «Скотт воспроизводит прошлое не ради него
самого, но и в связи с современностью. Эту связь он и воспроиз-
водит, показывая прошлое как источник современности. У него
не условная притча для современников (как, скажем, у Шекспи-
ра - И.Х.), а старательное выявление отдельных причин совер-
шающегося сегодня» [Там же: 8]. «Связь с современностью»: вот
та формула, которая была чужда и неведома историзму Воз-
рождения, и о которой только смутно догадывались просвети-
тели-классицисты. Итак, романтический историзм отрекся от
<3 53 №>

методологической самоценности материала прошедших эпох
и употребил его на эстетические, философские и нравственные
нужды эпохи текущей, открыв возможность и утвердив необхо-
димость существования злободневной идеи в произведении,
построенном на фактуре прошлого.
Значение «открытия» В. Скотта вышло за рамки собственно
литературного процесса. Это особенно хорошо видно на при-
мере развития историографии XIX века. Историческая наука той
поры испытала более чем очевидное воздействие «шотландско-
го барда». И дело здесь не только в «живописательности», кото-
рой он ее научил. Новая школа французских историков (весьма
примечательно, что она родилась не в Англии, родине Скотта,
а во Франции - более «революционной» стране) взяла на воо-
ружение не только тезис о «местном колорите», но и многое от
художественно-диалектического метода писателя. Сам Скотт
характеризовал его таким образом: «Цель состоит в том, чтобы
показать, почему люди прошедших веков поступали так, а не
иначе под давлением обстоятельств и политических страстей»
[Там же]. Труды Гизо, Тьерри, Мишле, де Баранта (и, между про-
чим, в России - их современника Н.М. Карамзина) явили собой
качественно новые образцы исторической науки: их историзм
перестал быть только беспристрастным взглядом в прошлое,
но стал взглядом с позиции современности и с учетом перспек-
тивы, благодаря чему они «ожили, наполнились человеческой
плотью».
Этот момент эволюции историзма в литературе интересу-
ет нас не только потому, что, как отмечалось выше, некоторые
аспекты романа Х.-М. Мугуева проверяются принципами исто-
ризма романтического, и «Буйный Терек» как произведение со-
ветской эпохи не является в этом отношении исключением. Оче-
видно, что многие романтические каноны историзма отнюдь не
изжили себя и сегодня, более того, они получают все новые под-
тверждения их действенности и адекватности задачам художе-
ственно-исторической литературы. По нашему мнению, период
романтического историзма в литературе еще не завершен.
<3йй 54 ёэ

Реалистическая трактовка принципов историзма не отме-
нила самой концепции историзма романтического, но только
изменила ее. А.С Пушкин здесь лишь развил традиции роман-
тизма - в том смысле, что акцентировал роль народных масс в
историческом процессе, что, безусловно, придало объектив-
но-реалистический характер его повести «Капитанская дочка»
и драме «Борис Годунов». Тем не менее, Пушкин в данном случае
не может претендовать (что прекрасно понимал и сам Пушкин)
на открытие качественно нового художественного метода: если
подобная его заслуга в русской литературе бесспорна в отно-
шении реалистического направления как такового, то в отноше-
нии развития принципов историзма он остается преемником и
реформатором школы Вальтера Скотта. Недаром историзм
Пушкина в работах Б.В. Томашевского никогда не подавался как
изобретение гения... Принципы художественного историзма
брались Томашевским как нечто объективно созревшее в са-
мом литературном процессе» [Макаровская, 1972:4].
То же самое можно сказать и об историзме эпопеи Л.Н. Тол-
стого «Война и мир». Здесь только необходимо подчеркнуть, что
наряду с совершенствованием собственно реалистического ме-
тода изображения исторических событий, при котором, кстати,
роль народа у Толстого возрастает уже и потому, что он отно-
сится скептически к значению в истории отдельной личности,
автор добился и «реабилитации» историзма шекспировского - в
смысле философской емкости образов и характеров.
Совершенно права Е.Г. Руднева, отмечавшая: «Все последу-
ющее развитие литературы показало, насколько исторически
перспективной оказалась проблематика романтизма. (...) Впол-
не закономерным явилось то, что реалистическая литература
XIX и XX веков дала богатейшую образную типологию романти-
ки» [Руднева, 1982:67-68].
При всех безусловно значительных новациях Пушкина и
Толстого мы видим, что ни они, ни кто-либо вообще с 20-ых го-
дов XIX века в жанре исторической прозы не смог полностью
<& 55 №*■

выйти за границы романтической эстетики и философии. Во вся-
ком случае, если даже романтизм преодолевался многими авто-
рами как творческий метод, как вид пафоса, он здесь, кажется,
неискореним. Романтизм и романтика (даже трактуемые теоре-
тически как совершенно разные понятия у В.М. Жирмунского и
других исследователей) внутренне присущи и реалистам, и де-
кадентам: не зря исследователи характеризует «романтическую
тоску» как «типичную черту модернистской литературы» [Жир-
мунский, 1979:141]?
При всех разночтениях и объективной емкости термина
«романтическое» вывод может быть только один: романтизм
имманентен историческим жанрам литературы. Очевидно, ро-
мантизм, породивший жанр исторического романа, сообщил
ему генетический код своей природы и системы, с разрушением
которой разрушается и самый жанр.
Каково же значение реализма социалистического с точки
зрения развития исторической концепции в литературе?
Началом нового этапа истории историзма можно условно
относить к тому времени, когда Лев Толстой был уподоблен
«зеркалу русской революции». Ясно, что художник такого мас-
штаба объективно не мог не отразить в своем творчестве как
очевидные, так и скрытые тенденции общественного разви-
тия. Но тот факт, что толстовская эстетика, которой чужда ре-
волюционность, трактовалась в русле господствующих полити-
ческих доктрин, знаменовало в определенном смысле переход
художественного историзма в следующую фазу развития. Отны-
не реалистическая трактовка роли народа окончательно утвер-
ждалась догматически, а явление художественного историзма
укладывалось в прокрустово ложе концепции трех периодов
освободительной борьбы. Не случайно СИ. Кормилов отмеча-
ет, что в 20, 30 и 40-е годы «собственно художественный аспект
проблемы (историзма.- И.Х.) закрепления в критике не получил»
[Кормилов, 1986: 68] и ссылается при этом на Д.П. Мирского, ко-
торый, рассматривая в 1934 году принцип историзма в литера-
<5$ 56 $>

туре, указывал на его однозначно «научный», «идеологический»
характер: «...социалистический реализм, конечно, предполага-
ет историзм, предполагает понимание истории в современном
смысле, то есть с точки зрения научного коммунизма, с точки
зрения пролетарской» [Там же]. Новый исторический роман -
независимо от того, к какой именно эпохе обращался писатель
- демонстрировал идею революционного развития мира, в ко-
тором демиургом исторического процесса являются народные
массы.
В этом отношении «Буйный Терек» в главнейших своих
концептах - произведение социалистического реализма. Но
в то же время с точки зрения историзма роман Мугуева пред-
ставляет собой довольно оригинальное и неоднозначное яв-
ление. Разумеется, мы не хотим оспаривать И.Н. Бороздина и
Т.К. Гальченко в части их выводов о художественном соцреа-
лизме и диалектико-материалистическом историзме как осно-
вополагающих творческих методах Х.-М. Мугуева. Но подобно
Цицерону, заявлявшему устами одного из своих героев: «То, что
боги существуют, это я не буду оспаривать, но буду оспаривать
доказательства» [Цицерон, 1985:24], мы находим не совсем убе-
дительной именно аргументацию этого положения, по всей ви-
димости, взятого за истинное априори.
На чем основываются последние заключения? Воды «Буй-
ного Терека» достаточно прозрачны, и они всегда оставались
в русле отечественного литературного процесса, а если и про-
тиворечили чему-либо, то разве только эпитету, употребленно-
му в названии романа, - в то время как «воды» «Тихого Дона», к
примеру, вызвали немало авралов и буйных дискуссий.
По мнению Т.К. Гальченко, роман Мугуева - произведение
социалистического реализма постольку, поскольку, во-первых,
автор подходит к изображаемым событиям с позиций истори-
ческого материализма, во-вторых, верно понимает «решающую
роль народа в общественном развитии», и последнее непосред-
ственно выражается в том, что главный герой романа - народ»
<т 57 №>

[Гальченко, 1971: 14]. Художественный метод Х.-М. Мугуева - в
части историзма его романа - не выявляется, определяется и
обосновывается, а констатируется и сверяется с главными по-
ложениями классической советской критики.
Историзм «Буйного Терека», на наш взгляд, несколько бо-
лее сложное явление, чем показали его наши предшественни-
ки. Впрочем, то, что этот вопрос не нашел в их работах должного
освещения, обусловлено как раз отсутствием постановки соот-
ветствующей проблемы в отношении произведения Х.-М. Мугуе-
ва. Их нужно правильно понять: историзм как ни один другой во-
прос литературоведения пользовался особым вниманием ее ве-
личества идеологии, а она к тому времени не раз давала понять,
что в кардиальных вопросах историзма компромиссов не будет.
Но не только история «пишется после катастроф». Иногда
это высказывание верно и по отношению к другим наукам.
Сегодня можно утверждать, что историзм в эстетике соцреа-
лизма, несмотря на обширную библиотеку по этому вопросу,
остается серьезной научной проблемой. Указанные два пункта
его характеристики - материалистическое понимание законов
общественного развития и решающая роль народа в этом раз-
витии - на современном этапе не могут удовлетворять иссле-
дователя как художественные критерии. По сути дела, оба эти
пункта декларируют одну и ту же идею, ибо в марксистской
философии и эстетике - точнее, в практическом воплощении
ее целей - народ есть такая же материя, как и всякая другая. К
тому же здесь налицо беспрецедентное в истории человечества
истолкование самого понятия «народ», в котором укоренился
элемент классового шовинизма. В.А. Апухина права, подчерки-
вая, что в концепции историзма социалистического реализма
«снимаются какие-либо водоразделы (между людьми - И.Х.),
кроме классово-враждебных» [Апухина, 1977: 39]. Но сегодня
ясно - и в этом все дело - что она права только в констатации
факта, будучи, как и многие другие литературоведы, не правой
в его идейном и эстетическом утверждении.
-еЗ* 58 $>

Марксистское литературоведение эксплуатировало на но-
вом историческом этапе тезис о решающей роли народа не как
философский или эстетический постулат, а как политико-идео-
логическую догму.
Интересно заметить, что это довольно ярко проявилось в
разного рода вульгаризаторских трактовках и «принципа на-
родности», и «народного фактора» в историческом романе. Г.В.
Макаровская по этому поводу отмечает: «Народ является глав-
кой движущей силой истории, - этот тезис, прямолинейно при-
мененный к роману А. Толстого, ставил критиков перед необхо-
димостью признать, что произведение, главным героем которо-
го является царь Петр, несет на себе печать «буржуазно-реали-
стического художественного мышления»... Это являлось осно-
ванием для вывода, что ни о каком историзме в «Петре Первом»
не может быть речи» [Макаровская, 1972: 13]. Таким образом,
«прямолинейное» применение данного тезиса к конкретному
произведению оказывается чреватым нежелательной тенден-
циозностью в анализе; если в отношении «Петра Первого» как
мы видим, оно приводит к безапелляционному критицизму и
отрицанию, то в отношении «Буйного Терека» может привести и
к нелицеприятной апологии.
При всей своей внешней безобидности этот постулат силь-
но влиял в конечном счете на весь литературный процесс, а что
касается крупных эпических жанров - и, в наибольшей степе-
ни - исторического романа, который характеризуется прежде
всего ярко выраженным временным (т.н. «художественное вре-
мя», «время в литературе») и, соответственно, историческим со-
держанием и масштабом, то здесь можно говорить не только о
влиянии, но и о регуляции. Чтобы произведению был присущ
подлинный историзм, непосредственно выражающийся в лите-
ратуре в обнаружении решающей роли народа, автор уже меха-
нически вынужден был обращаться к таким эпохам, в которые
эта роль масс максимально очевидна: ко временам смут, восста-
ний, войн и революции. Таким образом, историческая художе-
<т 59 &>

ственная проза последних десятилетий в определенном смыс-
ле детерминировалась уже в тематическом плане.
Но этим ее природа еще отнюдь не исчерпывается, ибо в те-
матическом отношении она мало отличается от исторического
романа предшествующих времен. Необходимо помнить и о том,
что переходные исторические этапы содержат в себе больше
собственно художественного материала и «художественных ус-
ловий», что и обуславливало всегда устойчивый интерес к ним
со стороны литературы, и особенно рассматриваемого жанра
(не зря З.Г Казбекова называет повседневность, мирное вре-
мя - «неисторическим» [Казбекова, 1996: 8]). Кстати, есть здесь,
так сказать, и обратная зависимость: ведь и сам жанр родился
на одном из самых крутых виражей мировой истории и явился
формой или орудием художественного осмысления этого пово-
рота. Реализация установки «народ - главный герой произведе-
ния» еще ни коей мере не говорит однозначно о «соцреалисти-
ческом» методе автора.
Народ является непосредственным и активным субъектом
исторического творчества даже в некоторых трудах Гекатея,
Саллюстия и Светония, насыщенных иногда прямо революци-
онным пафосом. Главным героем романа «Буйный Терек» народ
выступает на том же теоретическом основании и на тех же худо-
жественных «правах», что и, например, в романе Р. Джованьол-
ли «Спартак». То есть, с нашей точки зрения, роль народа в ху-
дожественном пространстве и времени исторического романа
всегда обуславливалась объективной спецификой жанра, а не
субъективными идейно-методологическими подходами; дело
здесь в характере самого жанра, в жанровой «оптике», а не в
характере направления. Так, образец исторической прозы, в ко-
тором народ лишен действительности и инициативы героя, не
может претендовать на принадлежность к жанру историческое
романа, как произведения Холла, Расина, Шекспира, Вольтера,
Моруа и Цвейга при всем их несомненном и глубоком исто-
ризме остаются либо историческими хрониками, либо истори-
ей 60 $>

ческими драмами (не в родовом, а в идейно-эмоциональном
смысле), либо историческими биографиями. Вероятно, именно
осознавая это требование как едва ли не основной жанрообра-
зующий критерий исторического романа, П. Мериме и назвал
свое известное произведение «хроникой». Так что, исходя из
специфических черт данного жанра, об эстетике соцреализма в
этом плане необходимо добавить, что она освящала военно-ре-
волюционную тематику, присваивая ей пафос романтической
героики, при которой та или иная трагическая эпоха в художе-
ственном освещении становилась, по определению А. Толстого,
эпохой «творческой», - конечно, в отношении роли народа.
Поэтому в череде всех исторических романов от «Степана
Разина» Чапыгина до «Буйного Терека» Мугуева мы имеем осо-
бый художественный мир, который едва ли не сводит историю
нашего отечества к истории войн и революций, совершающихся
в конечном счете - независимо от освещаемой автором эпохи -
с целью, уже в определенной мере (сначала в основном, потом
полностью) достигнутой в реальной истории. С этой точки зре-
ния исторический роман служил как бы инструментом «этиче-
ской и эстетической легитимации» конкретных идеологических
целей: как ни один другой жанр литературы он был орудием
революционно-патриотической, классовой, коммунистической
суггестии.
Идеология и эстетика стали для исторического романа со-
циалистического реализма двумя полюсами, в магнитном поле
взаимодействия которых и существовал жанр. Казалось бы,
очевидное усиление идеологического фактора не могло не от-
ражаться негативно на чисто художественной стороне того или
иного произведения, ибо оно чревато нежелательным дидак-
тизмом. Прецеденты в отечественной литературе есть. Тем не
менее, с нашей точки зрения, в мировой литературе XX века со-
ветскому историческому роману нет аналогов. Всеобщая исто-
рия развития жанра достигла своей наивысшей точки именно
а Советском Союзе и именно в период социалистического реа-
<т в\ т>

лизма, в то время как западноевропейский исторический роман
переживал очевидный упадок.
Следует признать, что в данном случае идеологический
фактор дал определенный позитивный импульс к совершен-
ствованию эстетического освоения прошлого. Безусловно, есть
в этом и огромная заслуга наших писателей, но главная, объек-
тивная причина кроется в другом. Природа жанра историческо-
го романа такова, что он всегда внутренне нуждался во вне соб-
ственно эстетических принципах воспроизведения событий и
типизации персонажей, ибо этот жанр, как указывал еще В.Г. Бе-
линский, есть органический синтез науки и искусства, историо-
графии и литературы. Социалистический реализм, утверждав-
ший практически воплощенные в жизнь идеалы, и дал истори-
ческому жанру литературы такие принципы. Позиция автора
«Освобожденного Иерусалима» заключается в эстетическом по-
стижении только прошлого, позиция автора «Роб Роя» - в выяв-
лении отношений прошлого и современного ему исторических
моментов, позиция автора «Буйного Терека» отличается здесь
«знанием действительности будущего», - и в этом, безусловно,
состоит определенное преимущество их художественно-диа-
лектического метода.
§2. Народ и «действительность будущего»
Именно в «знании действительности будущего» и заключа-
ется специфика исторической концепции социалистического
реализма.
Основоположник нового художественного метода совет-
ской литературы в своих выступлениях, рецензиях и статьях
несколько десятков раз непосредственно касается этого пред-
мета, говоря о «высокой точке наблюдения», «историческом оп-
тимизме», «пафосе будущего» и т.д. Все рассуждения Горького
по этому вопросу резюмируются в следующем тезисе, содержа-
сь 62 &

щемся в письме к А. Афиногенову (1933 г.): «Нам надо выучить-
ся смотреть на прошлое и настоящее с высоты целей будуще-
го» [Наумов, 1973: 34]. Эта высота, безусловно, имеется в виду
Т.К. Гальченко, И.Н. Бороздиным и другими критиками, и иногда
даже прямо констатируется ими, когда они говорят о социали-
стическом государственном устройстве, снявшем проблемы,
поднимаемые в «Буйном Тереке». Однако эпоха декларативной
риторики в литературной критике минула; будущее не стало на-
стоящим, а прошлое «изменилось и наступило» [Вознесенский,
1983: 3: 398]. Актуальность идеи М. Горького, конечно, сохраня-
ется, но историко-художественная система автора должна быть
очищена от идеологической косметики.
Б.В. Томашевский в свое время указывал: «Не следует сме-
шивать историзм как определенное творческое качество с объ-
ективным фактом обращения к исторической теме и даже с ин-
тересом к прошлому» [Томашевский, 1961:155]. С этим, конечно,
нельзя не согласиться, но разграничение уровней историзма
Томашевским не надо понимать как их противопоставление:
это две формы проявления историко-художественного мыш-
ления: непосредственно-тематическая и опосредованно-каче-
ственная. Благодаря работам Б.В. Томашевского, Д.Ф. Маркова,
В.М. Пискунова, Д.И. Романенко, П.А. Николаева, АЛ. Алексан-
дровой и других литературоведов историзм как факт обраще-
ния к историческому прошлому всесторонне исследован и уже
теоретически не проблематичен. Подчеркнем только, что «связь
времен», «временное триединство» в историческом романе се-
годня не могут рассматриваться как внешние по отношению к
литературе критические требования: настоящему художнику и
подлинному художественному творению такой историзм имма-
нентен. Ведь ясно, что художник, создающий произведение, уже
сам является произведением своей эпохи (кстати, даже если он
принадлежит к «реакционным» и «упадочным» направлениям),
а потому в его творении будет присутствовать дух современно-
го ему исторического момента. Высказывание А.Н. Толстого «пи-
<т вз т^

сать роман только об отжившем - неинтересно» [Цейтлин, 1968:
218], очевидно, не достаточно категорично, если применять его
к вопросам теории историзма. Добавим, что не только неинте-
ресно, но и невозможно. Кроме того, тематический аспект исто-
ризма теснейшим образом связан с другой важной проблемой
- проблемой социально-этических функций жанра. Говоря о
вопросе соотношения времени, изображенном в произведении
и «времени автора», Г.В. Макаровская приходит к выводу о том,
что «речь идет, в конце концов, о самом главном - для чего пи-
шутся исторические романы?» [Макаровская, 1972:9]
Полагаем, что исследование принципов историзма кон-
кретного романа и дает ответ на этот вопрос. Само собой раз-
умеется, что эту проблему ни в коей мере нельзя отделять от
структурных элементов идейно-художественного содержания
романа Х.-М. Мугуева, - ибо, если историзм есть, по Томашев-
скому, «творческое качество», то он не может не быть также ка-
чеством продукта этого творчества. Иными словами, историзм
мы понимаем именно как качество идейно-художественной и
философской концепции произведения. Следовательно, зада-
ча состоит в том, чтобы выявить и охарактеризовать историзм
«Буйного Терека» на основных уровнях его содержания и фор-
мы. Последовательное рассмотрение концептов проблематики,
образа системы, сюжетной основы, композиции и языка романа
и позволит нам определить особенности как художественно-
исторического метода автора, так и «исторического» содержа-
ния произведения.
Говоря о значении проблематики, мы, конечно, далеки от
мысли, что в этом отношении актуален весь комплекс проблем,
поднятых автором в романе. Значительная часть спектра про-
блематики будет рассмотрена в свое время, на уровне сюжет-
но-композиционном. Здесь же мы попытаемся выделить и осве-
тить важнейший для нас - собственно исторический ее аспект
на основе частных, композиционно локальных художествен-
ных образов, деталей, эпизодов и фрагментов. Это позволит
<$* 64 ё>

уяснить общий идейно-эмоциональный «тонус» произведения
и определить приоритетные направления дальнейшего иссле-
дования. Для этого, в свою очередь, мы считаем наиболее це-
лесообразным исходить из жанрово-типологической природы
«Буйного Терека» - а именно из того, что произведение Мугуева
в ближайшем рассмотрении есть роман военно-исторический.
Кавказская война, как уже отмечалось выше, явление в ис-
тории неоднозначное, сложное, в какой-то мере особое. Это
отчасти и послужило причиной широкого разнообразия его на-
учных трактовок и художественных интерпретаций. О «Буйном
Тереке» здесь надо говорить как о произведении с ярко выра-
женным гуманистическим пафосом, сочетающимся - явление
достаточно редкое - с полным мудрого спокойствия чувством
исторической реальности. Свобода личности в философском
понимании противопоставляется у Мугуева, как и у многих дру-
гих писателей, царящей в объективной природе исторической
необходимости; но это противопоставление свободно от при-
торного абстрактного человеколюбия, а характеризующееся
философским содержанием, в котором человек зачастую пред-
стает жертвой и страдательным орудием исторических собы-
тий. Вот почему от нас требуется максимально осторожное, гиб-
кое отношение к формулам «народ (человек) - творец истории»
и «народ - главный герой» в применении их к «Буйному Тереку».
Поскольку, как было указано, планом основного воспроиз-
веденного в романе военно-политического конфликта между
Россией и Северным Кавказом позиция автора не регламенти-
рована и точка наблюдения последнего находится вне - а точ-
нее, ваше - плоскости данного конфликта, - одной из централь-
ных проблем романа становятся драматические отношения
между отдельной человеческой судьбой и судьбами истори-
ческими. Причем «образ войны» у Мугуева сколь исторически
конкретен, столь же и философски обобщен: у него не только
Кавказская война, но и воина как таковая.
Речь, опять-таки, идет о драматических коллизиях отноше-
гЗ 65 «г
5 Заказ № 128

ний между судьбой отдельно взятого человека и объективным
историческим процессом, в который тот вовлечен - и жертвой
которого становится. В большой истории не оказывается места
для глубочайшего трагизма краткого человеческого бытия, или,
лучше сказать, она «пожирает», растворяет его в себе; война в
таком освещении - что куприновский Молох.
Об этом и говорит, в частности, наличие у Мугуева скрытых
аллюзий с отдельными элементами философско-эстетической
системы Л. Толстого. Но, конечно, было бы неверно говорить
в этой связи только о верности автора «Буйного Терека» тра-
дициям классической русской литературы XIX века. Писатель,
прошедший огонь трех воин века XX, был слишком хорошо
знаком с чудовищным ликом этого Молоха, и тем сильнее его
нравственное осуждение войны как таковой. И если война есть
ни что иное как «продолжение политики», то в «Буйном Тереке»
налицо и осуждение так называемого макиавеллизма: по Мугу-
еву, война как политическое средство есть апофеоз неполитич-
ности.
Вспомним еще раз «6» безымянных нижних чинов, погиб-
ших у Внезапной. Следует отметить впечатляющую картину их
похорон, всю пронизанную пафосом неприятия происходяще-
го: «... даже старые, седоусые, видавшие всякие виды солдаты,
опустив головы, мрачно и тяжело слушали эти воющие, на вы-
сокой ноте, тоскливо рвущиеся бабьи вопли. И не один из них
в эту минуту, перед шестью убитыми товарищами, под женский
плач и причитания подумал о себе; каждый вспомнил деревню,
оставленную семью и представил свою, быть может, близкую
и столь же бесславную смерть» [Мугуев, 1974: 1: 106]. Помимо
всего, в данном отрывке обращает на себя внимание последнее
словосочетание. Нет сомнений, что автор сознательно лишает
здесь смерть героического ореола, тем самым, во-первых, углу-
бляя трагизм события, во-вторых, что злободневно и ныне, уси-
ливая осуждение «большой» политики, обрекающей человека
на гибель без славы. Эта «бесславная смерть» вновь вызывает
с$* 66 Б>

в сознании образ-идею «серой солдатской скотинки», в опреде-
ленном смысле «аргументирует» ее. Человек же, - утверждает
автор между строк, - по крайней мере имеет право на смерть
славную.
Генерал Краббе, между прочим, тоже присутствует на похо-
ронах. И примечательно, что здесь не обошлось без «интриги».
Для Мугуева вообще характерны рациональное использование
и тщательная отделка вводимых в ткань повествования идейно
и эстетически автономных «микросюжетов»: «Солнце подня-
лось над головами и начинавшие припекать лучи уже изменили
лица убитых. Фон Краббе, стоявший впереди штабной группы,
искоса взглянул на ближайший гроб. Левый глаз мертвеца при-
открылся, и генералу показалось, что мертвец неожиданно тон-
ко и хитро моргнул ему. Генерал сделал шаг в сторону и, отведя
взгляд, поспешно закрестился. Когда через секунду, превозмо-
гая страх, он снова взглянул на мертвого солдата, лицо убитого
было степенно и спокойно, а глаз, с которого уже сбежал сол-
нечный блик, был мертвым, безжизненным и не страшным» [Там
же: 107].
В чем заключается цель данной мистификации, почему этот
«казус» не случился с Небольсиным, Юрасовским или Петушко-
вым, там же присутствовавшими? Очевидно, именно потому, что
ни кто иной как Краббе пил за «солдатскую скотинку» - кому, как
не ему испытать хотя бы мгновенный ужас и страх перед лицом
неисповедимой и недоступной его разуму истины? Дело здесь
отнюдь не в типизации данного образа, по своему идейному
«заряду» мы бы квалифицировали его как образ нейтральный.
Прямых авторских комментариев к происшествию нет, здесь мы
имеем дело с «тонкой» материей, подобно поэтическому тропу
не поддавшейся рациональному объяснению. Автор, пожалуй,
ни в чем не осуждает пока своего героя, но зато дает понять чи-
тателю самого себя.
Для осмысления романа эту сцену необходимо помнить
именно потому, что «через час, - как пишет автор, - ничто уже не
<3 67 »>

напоминало о тяжелой и скорбной картине похорон» [Там же].
Вот еще одна иллюстрация тому, как реальной истории проти-
вопоставлено художественное время исторического романа.
«Ничто не напоминало» относится, безусловно, к характеру
истории объективной, - в истории же по Мугуеву об этих шести
напоминает все.
Впрочем, и «большая история» помнит о них какое-то время.
Знаменателен в этом плане приказ Ермолова начальству крепо-
сти Внезапной, последовавший вскоре за рассмотренными со-
бытиями. «Русская кровь, - говорится в нем, - которую проли-
ли оборванцы из чеченских бродяг, требует своего отмщения.
За одну русскую смерть они должны заплатить десятью... Сию
меру следует неукоснительно иметь перед собою, когда наши
храбрые войска пойдут в горы отмщевать за павших...» [Там же:
110-111]. Риторика, в которой смерть может характеризоваться
национальной принадлежностью, сама себя разоблачает, а что
касается правды, то она в мугуевской эстетике совершенно не
нуждается в курсиве и восклицательных знаках: самый верный
иногда способ подчеркнуть ее - смолчать.
Следует отметить и другой момент. Имея в виду основные
принципы российской политики покорения Северного Кавка-
за и, в частности, известную ермоловскую доктрину военно-
экономической блокады края, приказ наместника понятен: «Кто
хочет действовать, тот ищет повода, а не причины». Дело, строго
говоря, не в русской крови, «требующей отмщения», а в сухом,
трезвом военном и идеологическом расчете. Мугуев показыва-
ет, как большая история спекулирует на «человеческом, слиш-
ком человеческом».
Примечательно, что руководящий «экзекуцией» полковник
Пулло в ходе кратких переговоров со старейшинами аула Да-
ды-Юрт не находит решительно никаких других - кроме проли-
той русской крови - аргументов в защиту своей правоты:«- Раз-
бойничьи шайки дерзнули посягнуть на жизнь русских воинов,
сЗйй 68 &

и за это аулы, укрывающие преступников, будут преданы огню
и мечу! (...)
- Мы не абреки. Наш аул трудится мирно, и все, что вы види-
те вокруг, - (...) все это сделано нашими руками. Если в большом
ауле и есть несколько бездельников, то почему мы все должны
отвечать за них?
- Русская кровь, пролитая ими, вопиет о мщении. (...)
- Мы согласны выдать аманатов... В ауле много женщин, де-
тей и стариков. Разве они повинны в чем-нибудь? (...) Пропусти-
те наши семьи в горы.
- Нет! Генерал Ермолов приказал наказать мятежников, и
аул Дады-Юрт будет разрушен. Разговоры излишни» [Там же:
122].
Если и можно говорить об искренности «главного экзекуто-
ра» в данном эпизоде, то только в смысле абсолютного отсут-
ствия с его стороны дипломатических тонкостей, в которых он
не видит нужды. Искренность его в какой-то мере сродни ис-
кренности крыловского Волка, уставшего от полемики с Ягнен-
ком: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Кроме того,
полковник Пулло и в самом деле не знает других причин тому,
что ему предстоит совершить. Идее «отмщения», вероятно,
предпочтение отдается в виду того, что в последней все же при-
сутствует, так сказать, определенная доля человеческого есте-
ства, «естественности». Не говоря уже о том, что такой аргумент
должен был выглядеть более или менее убедительным в глазах
наказуемых, он служит еще и средством самооправдания. Но по-
скольку читатель знает достоверно, что о похоронах забыли (!)
- у него, в отличие от жителей Дады-Юрта, нет здесь права ве-
рить Ермолову, Пулло и Голицыну, прежде всего пытающихся
обмануть самих себя.
Чем вызвана потребность такого лукавства? Чем же еще,
как не нелицеприятностью правды? История пытается обла-
читься в одежды благородных человеческих чувств и порывов
именно тогда, когда бесчеловечна - такова одна из важнейших
идей исторической концепции «Буйного Терека».
<^в9№>

Есть у этой идеи и другой аспект. Он непосредственно свя-
зан с такой проблемой философии истории, как соотношение
свободы и необходимости. В этом плане, разумеется, лично
полковник Пулло нас интересует мало: с него достаточно созна-
ния своего воинского долга, - он исполняет приказ Ермолова.
Но сколько свободы воли, нравственного выбора и инициати-
вы отводится в концепции романа самому проконсулу? Прямых
«указаний» на это счет мы не имеем, однако налицо ряд автор-
ских ремарок и реплик героев, делающих предпочтительным
вывод о том, что у Мугуева в конкретных исторических усло-
виях свобода личности - независимо от ее индивидуальных
черт и социального положения - немыслима иначе как «осоз-
нанная необходимость»: свобода существует только в берегах
необходимости. Другое дело, что мугуевский Ермолов - «гроза
Кавказа», «Наперсник Марса и Паллады», «гений северных дру-
жин» и «любимец славы» [Рылеев, 1971: 69] - как называли его
современники - желает, что вполне естественно, соответство-
вать этим громким эпитетам. Ибо чем еще объяснить насыщен-
ную лукавой патетикой все ту же аргументацию «отмщения за
пролитую православную кровь» в ермоловском приказе? Такая
ложь со стороны облеченного высшей властью генерала есть
доказательство того, что он и сам является заложником сложив-
шейся военно-политической ситуации на Северном Кавказе; это
видимость инициативы, но не инициатива. «Даже твой любимый
Ермолов, - говорит Модест Корвин-Козловский Небольсину, -
человек больших свойств и возможностей, даже он покорно тя-
нул и потянет дальше колесницу того, кто впряг его в нее. Таков
закон истории» [Мугуев, 1974: 2:8].
В уста Небольсина вложена идея широкого обобщающего
значения (мы уже касались ее), подводящего под общий зна-
менатель многие фрагменты «Буйного Терека». «Марионетки -
и мы, и они» [Там же: 405], - произносит он а одной из заклю-
чительных глав романа. Мысль эта, безусловно, в равной мере
относится и к проконсулу, и к императору, и к имаму Гази-Ма-
<« 70 &

гомеду; «безликая» история выходит из-под контроля личности;
субъект и объект исторического процесса у Мугуева подчас ме-
няются местами.
И речь, надо заметить, не только о личности, ибо инициа-
тивы героя у Мугуева иногда лишается и народ. Достаточно в
этой связи вспомнить описание последней - в хронологии ро-
мана - «золотой кавказской осени»: «...Вина - пей не хочу, хоть
залейся чихирем и брагой!.. Тут бы готовить гулянки, вести тан-
цы, начинать свадьбы... А вместо этого готовься казак на орду,
иди в горы, добивай басурманов» [Там же: 417]. Важно отметить,
что в процитированном отрывке ощущается явная перемена
«волны», ритма, эмоционального настроя повествования. Это
речь автора, окрашенная и стилизованная под лексику и, со-
ответственно, под мироощущение казака. Тем ярче и актуаль-
нее выражена идея, в определенном смысле могущая служить
опровержением возможным апологетическим утверждениям
о сознательной творческой роли народа в «Буйном Тереке», -
Мугуев с народом крайне аккуратен и избегает тенденциозной,
открытой «политизации» масс.
Но, может быть, подобное обобщение преждевременно,
и мы обнаружим иное отношение к войне - в данном случае
именно как исторической необходимости - со стороны горцев?
Вовсе нет. Не говоря уже о достаточно распространенных яв-
лениях дезертирства из-под знамен газавата и насильственной
мобилизации Гази-Магомедом целых аулов и племен, которые
обязывают нас вводить существенные поправки в оценку отно-
шения горских народов к Кавказской войне, в «Буйном Тереке»
масса открытых параллелизмов, максимально сближающих по-
зиции и настроения мирных горцев и казачества. В частности,
известие о возможности заключения временного перемирия
между мюридами и русским командованием было встречено в
горах так же, как и в казачьих станицах: «люди вздохнули сво-
боднее» [Там же: 321].
Таким образом, Мугуев показывает Кавказскую войну как
<3 71 »>

войну во многом надуманную, искусственную, а, следовательно,
бесцельную и антиисторическую, ибо «в истории бесполезно
все, что не служит потомству» [Гельвеций, 1987:292].
В самом деле, если доискиваться подлинных мотивов и
причин войны, - то Кавказская линия у Мугуева оказывается
линией весьма условной. Если в судьбах основных мугуевских
героев-горцев - Гази-Магомеда, Шамиля, Гамзат-бека и других
- она действительно становится фронтом бескомпромиссной
борьбы за известные идеалы, то этого, увы, нельзя сказать о
представителях другого лагеря, или же можно говорить с опре-
деленной натяжкой. Идеи насильственного окультуривания и
цивилизования края через так называемое методичное и пла-
номерное его «обрусение», звучащие из уст «положительных» (!)
Ермолова и Вельяминова, антиисторичны, а что касается героев
более низкого ранга, то в них наблюдается полное отсутствие
такого комплекса убеждений, которые могли бы оправдать их в
собственных глазах как участников этой «рукотворной» войны.
Булакович, Небольсин, Елохин постепенно - и каждый по-свое-
му - разоблачают истинные цели и методы войны на Северном
Кавказе и постигают законы истории.
К этим героям мы обратимся еще не раз, здесь же наибо-
лее показательным будет вспомнить образ татарина Ахмеда,
бывшего русского солдата, бежавшего в горы. Личность внеш-
не, казалось бы, не примечательная ничем, но достаточно «спо-
добленная» внимания самого автора. К его правде - правде че-
ловека, побывавшего по обе стороны «линии» - стоит прислу-
шаться: «Везде чижало... Мужик-человек везде плохо» [Мугуев,
1974:2:209].
Вряд ли это признание относится только к тяготам сущест-
вования, связанным с обстановкой военного времени. Несмо-
тря на то, что «здесь имам - чисты человек, потому эта сторона
- лучше» [Там же: 219], - Ахмед и в горах не находит надежного,
прочного оправдания совершающейся трагедии; ему «чижало»
именно потому, что его крестьянская душа не понимает смыс-
<$* 72 ё>

ла происходящего. Благодаря этому в образе Ахмеда не только
выражен протест социальному строю крепостнической России,
но и максимально углублен драматизм отношений человека и
истории. Апофеоз этой драмы - Ахмед в эпизодах прощания
с Булаковичем и Егоркиным, выкупленными из плена русским
командованием; или Ахмед, утешающий раненого Егоркина:
«Домой, деревня пойдешь» [Там же: 219], - как бы смакуя эти
простые слова, и желающий Булаковичу: «Дай тебе аллах твоя
русски дом ихат, жена, детки видат. Меня этого бох не дает» [Там
же: 217]. Сцена сентиментальная и реалистичная.
Интересно отметить, что Кавказская война никогда не дис-
кредитируется (морально) в авторской речи. Нет сомнения, что
автор сознательно избегает этого в своих медитативных и ли-
рических отступлениях, дабы идея «искусственности» войны не
была искусственно навязана читателю. В «Буйном Тереке» мы не
найдем, как, например, у А. Толстого, Ю. Тынянова или О. Форш,
авторских наблюдений, могущих говорить о тонкой авторской
рефлексии или о «философичности» мышления. Роман в выс-
шей степени оформлен концептуально, но каждая проблема
решается Мугуевым исключительно в плане художественном.
Трагизм и абсурдность развернувшихся на Северном Кав-
казе исторических событий в «Буйном Тереке» обнаруживается
через утверждение автором ценностей индивидуальной жизни.
Вспомним еще раз Дады-Юрт, вернее эпизод, композиционно
завершающий и расставляющий точки над «и» в описании его
кровавых событий. Читатель наблюдает за происходящим гла-
зами Небольсина, идущего вдоль длинных рядов раненых и
умирающих русских солдат на площади аульской мечети, послу-
жившей временным «полевым госпиталем». Вот один из фраг-
ментов этой картины и, хотя речь пойдет о другом, отметим, что
выполнена она почти в натуралистической манере, вполне, ко-
нечно, оправдываемой идейно: «У стола над раненым возился
доктор... За фельдшером стоял солдат с одеревенелым лицом,
держа в рука ящик с инструментами и окровавленной доктор-
<т 73 &>

ской пилой. В двух шагах от него на соломе лежала отрезанная
ниже локтя рука... Раненый был без сознания. (...). Обнаженные
жилы, поминутно выскальзывавшие из его окровавленных
пальцев, было трудно перехватить и перевязать. Попробовав
безуспешно несколько раз, он взглянул на белое лицо раненого,
безнадежно пожал плечами и, отирая локтем свой вспотевший
лоб, тихо сказал санитарам: «Следующего!» Небольсин заглянул
в мертвенно-бледное лицо лежавшего на столе человека. Это
был Алексеев. Тот самый артиллерийский штабс-капитан, кото-
рый еще днем, в перерыве боя, угощал его турецким табаком...»
[Там же: 137].
Автор отсылает нас к уже забытому в водовороте событий
образу обыкновенного русского офицера, каких сотни, и его
ответ Небольсину, спросившему «набить трубочку»: «С преве-
ликим моим удовольствием... Чистый турецкий... Штабс-капитан
Алексеев, второй бригады. После боя прошу ко мне на батарею,
коньячком хорошим побалуемся» [Там же: 132].
Художественная ценность «алексеевской» фабулы состоит
в ее глубокой жизненной убедительности. Впечатление от этой
«рядовой» смерти едва знакомого героя, живо и неизгладимо.
Возникает невольное, как в жизни, ощущение присутствия не-
видимого и неумолимого рока, - едва ли не высшая степень
мастерства художника, когда субъективная воля автора вос-
принимается читателем как неотвратимая объективная стихия.
Нет сомнений, что штабс-капитан был обречен с самого начала.
Явление нередкое в литературе: идейное содержание и худо-
жественная функция образа восполняются исключительно бла-
годаря смерти героя; образ создается автором для того, чтобы
позже принести его в жертву.
Однако дело в том, что автор, «убивающий» своего ге-
роя, куда милосердней реальной истории. Непочатая бутылка
штабс-капитана Алексеева не становится символом человече-
ского «ничтожества».
Внутренние переживания и мироощущение конкретного -
не обязательно главного - героя у Мугуева - одна из доминант

его художественной концепции. Мугуевский историзм не сво-
дится только к подлинности событий, он включает в себя и под-
линность восприятия исторической эпохи отдельной лично-
стью. Описание тревожной кавказской осени 1831 года как бы
подытоживается и обобщается в кратком замечании одного из
грозненских офицеров: «И сено тут пахнет, как у нас под Тулой,
и скот, возвращаясь с поля, мычит, как везде в России...» - меч-
тательно произнес охваченный воспоминаниями Куракин» [Там
же: 261]. Дело не в пресловутых функциях пейзажного живопи-
сания, которое и резюмируется приведенной репликой. Здесь
куда более важно иное: явно подчеркнутое напоминание еди-
ных истоков и единых, в конечном счете, «существительных» (по
меньшей мере, для политического бытия) ценностей народов
России и Кавказа, идея, впервые выдвинутая и обоснованная
русскими просветителями: Г.Р. Державиным, А.П. Куницыным,
Н.С. Мордвиновым. Россия и Северный Кавказ - одно цивилиза-
ционное пространство.
Но нельзя в этом эпизоде обойти вниманием и возражение
есаула Желтухина, последовавшее непосредственно за репли-
кой Куракина: «Только что люди другие, орда некрещеная за
Тереком и Сунжей, а так все одинаково» [Там же]. За «орду» за-
ступилась Глаша, простая казачка, подававшая героям на стол, и
уже не столь важно, что скепсис бравого есаула ей сломить не
удалось.
§3. Кавказская война и гуманистический пафос.
К проблеме типизации образов Гази-Магомеда и Ермолова
Внимание к образу Желтухина не случайно. С ним связана
еще одна немаловажная в композиционном и идейном плане
линия. Речь идет о краткой истории его отношений с видным
чеченским мюридом Кунтой-эфенди. Этот нехитрый локальный
сюжет имеет большое значение для формирования образа Кав-
казской войны у Мугуева.
<т 75 №>

На страницах романа эти герои встречаются трижды, но
читателю известно, что этим встречам предшествовало долгое
знакомство. В ходе переговоров с чеченцами о выкупе Булако-
вича и Егоркина «Желтухин кивнул ему (Кунте-эфенди) и друже-
любно произнес: «А, старый знакомец, помнишь Урус-Мартан и
Датых?..» [Мугуев, 1974: 2: 271]. При второй их встрече - в мо-
мент передачи пленных русских, Желтухин говорит присутству-
ющему здесь же Небольсину: «Не прикажи имам продать нам
пленных, этот старый черт посек бы их шашками. Я добре знаю
Кунту!» [Там же: 303]. И далее - художественно убедительная и,
так сказать, психологически точная зарисовка: «Услышав свое
имя, чеченец глянул на Желтухина и, подмигнув ему, показал
кулак. Хотя минута не располагала к веселью, все (и русские, и
горцы - И.Х.) рассмеялись [Там же: 304]. Чуть позже, объясняя
Небольсину характер его взаимоотношений с горцем, есаул
произносит: «Мы с ним хочь и кунаки, а давние кровники...» И -
«одобрительно»: «Сволочь старик, а рубиться мастер!..» [Там же].
Наконец, третья их встреча - стычка с мюридами у Халгоевско-
го брода и роковой поединок между мюридом и есаулом.
Игнорировать развязку короткой сюжетной линии никак
нельзя, и это хорошо видно из того, в какое отношение постав-
лен к ней главный герой романа. У Мугуева читаем: «... Неболь-
син увидел то, что навсегда запечатлелось в его памяти... Ни
Елизаветпольский бой, ни походы в Салатавию и Табасарань, ни
даже разгром Дады-Юрта не оставили такого впечатления, как
этот короткий бой...» [Там же: 328]. Из этого уже ясно, что крите-
рий собственно исторического масштаба освещаемых в романе
событий далеко не является определяющим. В художественном
времени «Буйного Терека» рассматриваемый фрагмент приоб-
ретает характер едва ли не эпохального события.
Фактический исход поединка - то, что Желтухин взял верх,
не имеет для нас значения. В такой же мере удача могла сопут-
ствовать и Кунте-эфенди, но одолей последний - роман ли-
шился бы блестящей сцены: «Есаул, скорчившись, опустился на
<»» 76 &

траву возле убитого им чеченца, а ротный фельдшер, облив во-
дой сквозную рану на плече, засовывал во входное и выходное
отверстия тампоны. «Чуток ба ниже, убил ба вас гололобый»,
- сказал фельдшер, пиная ногой убитого. «Не трожь ево, сука,
клистирная трубка!.. Не тебе чета был человек... Кабы он жи-
вой был, ты б возля него дыхать не смел!» - закричал есаул, и
на его бледном от боли лице пробился румянец...» [Там же: 329].
Недостаточно было бы здесь только констатировать проявле-
ние пресловутого взаимоуважения противников и говорить
о романтике и эстетике честного поединка в духе Р. Киплинга
(«О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, И с мест они не сойдут,
// Пока не предстанут Небо с Землей на Страшный господень
суд. // Но нет Востока и Запада нет, что - племя, родина, род, //
Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?..»
[Киплинг, 1968: 349]). Вся прослеженная нами краткая история
отношений героев в свете последних слов Желтухина читается
и видится совершенно по-иному. Его «дружелюбное» обраще-
ние к горцу, подмигивание Кунты-эфенди, общий смех наблю-
давших картину солдат и мюридов, «одобрительное» (Желтухи-
на) «сволочь-старик».
Совокупность деталей этого рода организует ясное пред-
ставление о подлинном характере отношений героев и целых
народов. «Странность» Кавказской войны, по Мугуеву, в том, что
она соединила куначество с кровной враждой. Как это возмож-
но?
«Буйный Терек» построен на противопоставлении большой
и малой историй. Строго говоря, куначество есть ценность и
произведение личного и личностного бытия героев, произве-
дение их свободы, а вражда - историческая необходимость, ре-
альность, проявление инерционной и «безликой» силы истори-
ческого процесса. Формально - событийно - у Мугуева побеж-
дает эта реальность (смертельная схватка Желтухина и Кунты и
гибель последнего) - и в этом, конечно, реализм автора; но в то
же время этически им утверждается прямо противоположное -
<т 77 ф>

именно иррациональная на первый взгляд идея куначества, что
прямо побуждает перефразировать реплику Желтухина. Есаул
мог бы (или даже должен был) сказать: «Мы с ним хочь и давние
кровники, - а кунаки», - ибо если в такой «редакции» репли-
ка и противоречит форме (сюжету), то абсолютно соответствует
идейной концепции произведения.
В равной мере рыцари и храбрецы, Кунта и Желтухин долж-
ны быть братьями. Братство и куначество умных, сильных, чест-
ных, бесстрашных людей разных национальностей - вот идеал и
утопия Мугуева. Но в литературе нет ничего реальнее идеалов.
Рассмотренный эпизод лишний раз подтверждает правиль-
ность вывода о стилистической доминанте автора «Буйного Те-
река», всегда стремящегося к чисто художественному решению
даже тех проблем, которые других авторов зачастую провоци-
руют к рассудочным императивам и комментариям. У Мугуева
мы находим яркий пример художественного явления, которое
Достоевский называл «гомеопатическими дозами в искусстве»
[Карякин, 1989:259].
Здесь уже можно сделать предварительный вывод об идей-
ной тенденции «Буйного Терека». Здесь наиболее важным для
нас оказывается, как мы и предполагали в первой главе, не «осу-
ждение» истории (войны), ибо это общее место мировой клас-
сической литературы; нерв мугуевского историзма в акценти-
ровании идеи несвободы личности и в протесте против такого
положения вещей, при котором человек выступает объектом
исторической стихии. Будучи реалистом, Мугуев не может игно-
рировать реальность, но будучи гуманистом, он не может сми-
риться с этой реальностью.
Таким образом, дилемма, с которой был начат разговор -
«скотинка или воин?», субъект истории или же страдательное
орудие неумолимых законов исторического процесса? - на
уровне военно-исторической тематики решается Мугуевым
очевидно не в пользу человека. Но не случайно мы подчерки-
вали, что с аналитической точки зрения мы здесь имеем дело
<3« 78 ё>

не с альтернативами, исключающими одна другую, а, скорее, с
антиномиями, которые в «Буйном Тереке» уживаются столь же
убедительно, как в реальной жизни. В художественном мире
романа налицо образы и сцены, могущие в определенной мере
сбалансировать отношение «человек - история» (уже помимо
«унтера» Елохина и его шинели).
Прежде всего отметим, что «дух отрицания» войны в «Буй-
ном Тереке» отнюдь не выливается однозначно в отрицание
сплошь государственной системы, продолжением политики
которой она является. Вообще, чтобы быть точным, надо ого-
вориться: у Мугуева речь не столько о государстве (как может
показаться на первый взгляд), сколько об отечестве, и это по-
зволяет быть автору более свободным в предоставлении сво-
боды своим героям. Так, для горца Абу-Бекира, как и для солдат
Елохина и Кутырева, никаких политических систем вообще не
существует. Абу-Бекир принимает мюридизм не как политиче-
скую идеологию, а как идею служения отечеству, народу и богу;
со своей стороны, Елохина (на первом этапе повествования) как
и других русских воинов, характеризует убеждение, что он, ис-
полняя волю царя, в первую очередь служит именно России.
В этом плане роман Мугуева относительно близок большин-
ству произведений соответствующего жанра советской эпохи,
ибо идея служения народу не зависит от политической конъ-
юнктуры: она всегда актуальна и не нуждается - для патриота
- в идеологическом обеспечении. СМ. Петров, обобщая опыт
изучения советской художественой исторической литературы,
пишет: «На страницах советского военно-исторического ро-
мана создано немало волнующих образов тружеников войны,
ее незаметных героев... Раскрывая эти образы, писатель стре-
мится показать то, что мало поощрялось в царской армии, но
что высоко ценили в русском солдате и матросе Суворов и Ку-
тузов, Ушаков и Нахимов, - сознание своего долга, творческое
отношение к воинскому делу, инициативу, храбрость, смекалку,
юмор, - рассматривая эти качества как проявление народного
<3 79 №>

характера. Так обрисованы в «Севастопольской страде» матрос
Кошка, солдаты Шевченко и Егор Мартышкин, герой Бабушкин в
«Цусиме» [Петров, 1970:284].
Обращает на себя внимание логическая дизъюнкция у Пе-
трова между царской армией (царизмом как таковым) и выда-
ющимися полководцами. В самом деле, это прочная традиция
советской литературы. Она вполне соответствует тем отноше-
ниям, в которые в «Буйном Тереке» поставлены Николай I с его
ближайшим окружением и генерал Ермолов. Важно при этом,
что рядовой воин (в лице тех же Елохина и Кутырева) со всеми
указанными Петровым «проявлениями народного характера»
типизируется именно как ермоловец, но не как монархист, как
слуга отечества, но не как слуга царя. М. Хаким справедливо
отмечал, что «по своему духу Елохин и Ермолов слиты в пове-
ствовании воедино, как меч и направляющая его рука» [Хаким,
1959].
Образы незаметных «тружеников войны» в романе, как ука-
зывалось выше, только в какой-то мере компенсируют «страда-
тельную» функцию человека в кровавых исторических событи-
ях. Но говорить о героях, сознательная инициатива и воля ко-
торых могли бы полностью подчинить историю воле человека
(умозрительная крайность) или хотя бы окончательно прими-
рить их в концепции «Буйного Терека» - не приходится.
В этом отношении анализ образов рядовых героев, опи-
сываемых в романе событий, положительного результата дать
не может. Ни Кутырев, ни Елохин, ни Нур-Али, ни Абу-Бекир, ни
Желтухин, ни Кунта-эфенди не становятся у Мугуева ни кузне-
цами своего счастья, ни безусловными вершителями истории,
как тот же Кошка Сергеева-Ценского или Бабушкин Новико-
ва-Прибоя. Упоминанием только этих образов мы ограничи-
ваемся здесь потому, что других более или менее заметных
образов, представляющих низшие социальные слои народа,
идейное содержание которых могло бы рассматриваться в рас-
ширительном значении, в романе нет. А так как это не только
<3* 80 ё>

действующие лица, но и характеры типические, надо опять-таки
признать, что основание для вывода о народе как о главном ге-
рое романа (если иметь в виду, что категория народа-главного
героя немыслима без сопутствующих ей атрибутов сознатель-
ного выбора, свободной воли и творческой исторической ини-
циативы) следует искать не здесь.
Правда, случай с Абу-Бекиром, принимающим мюридизм,
может отчасти служить контраргументом этим соображениям,
ибо война действительно становится его сознательным выбо-
ром. Но, повторяем, только отчасти: ведь даже он, к середине
первой книги романа становящийся весьма заметной и, глав-
ное, многообещающей фигурой в образной системе произведе-
ния, уходит в тень - и даже не постепенно, а как-то вдруг. Прозе-
лит нового учения, он, вероятно, и стал типичным «незаметным
героем» и «тружеником войны», но в том-то и дело, что неза-
метным: в «Буйном Тереке» судьба его остается неизвестной, в
дальнейших, и историографически важнейших, событиях рома-
на он не встречается. И вряд ли это случайно. Развитие образа
Абу-Бекира представляет собой явление динамизма нравствен-
ного, а не механического; трудно представить себе Абу-Бекира,
размахивающего саблей.
Но как в этом отношении обстоит дело с человеком «боль-
шим»? Выше мы уже отчасти ответили на этот вопрос - на при-
мере генерала Ермолова, показав его «неволю», которая без-
условно подтверждает истинность небольсинского открытия:
«Все мы - марионетки...» А что полезного в данном аспекте мож-
но извлечь из образа его главного идейного и композиционно-
го оппонента? Казалось бы, Гази-Магомед должен полностью
опровергнуть наши выводи относительно неравной борьбы
рожденного свободным человека с историческим «фатумом»
и торжества последнего. Чьи руки, как не руки первого имама,
поднявшего знамя священной войны, должны быть свободны от
всяких пут? Однако и здесь все не так просто.
Конечно, образ Кази-муллы, вдохновителя и организатора
■ гз 81 «2——
6 Заказ № 128

газавата, менее всего уязвим в этом плане. Этот его иммунитет
обеспечивается важнейшим для исследователя обстоятель-
ством: Мугуев не просто сочувствует своему герою - он с ним в
принципе согласен. Отсюда впечатление полной исторической
и политической инициативы Гази-Магомеда. И все же, опять-
таки, это только впечатление.
Во-первых, то организующее начало, каким является воля
и власть муршида, в идейной концепции романа приобретает
характер служения народу, а не властвования - и тем самым
инициатива героя как таковая уже в какой-то мере ограничена.
Во-вторых, воля Кази-муллы ограничивается волей всевышнего.
Нетрудно заметить, что решение проблемы власти в конкрет-
ных исторических условиях Кавказа начала XIX века близко у
Мугуева тому ее содержанию, которое определяется отношени-
ем «аллах - пророк». Историческая и политическая инициатива
Гази-Магомеда в конечном счете сводится, на чем он настаивает
сам, к исполнению воли Аллаха (было бы неправильно думать,
что в мугуевской интерпретации этого образа и мюридизма во-
обще эта деталь акцентируется лишь с целью обнаружения ре-
акционной стороны явления, но об этом в свое время).
И все же Гази-Магомед остается всего лишь политиком, в
поступках и словах которого иногда невольно «просвечивают»
его человеческие слабости. Вспомним весьма примечательный
инцидент в ауле Каракай, чуть не разрешившийся драмой: пле-
мянник елисуйского бека Таш-Мурад (представитель старой
светской власти и горской аристократии), решившийся, как вы-
разился он сам, «освободить народ от дряни, которая залила
его душу», в упор стреляет в Гази-Магомеда. Но пистолет дает
осечку. «...Аллах акбар! Чудо! Пророк спас своего посланца!
Чудо! - послышались взволнованные голоса, и, пораженные
случившимся, охваченные благоговейным трепетом, люди за-
кричали: «Аллах! Да здравствует имам Гази-Магомед! Нет бога,
кроме бога!..» [Мугуев, 1974:1:210-211]
Таким образом, пистолет Таш-Мурада все-таки выстрелил:
«$* 82 ё>

во-первых, убил сомнения в тех горцах, у кого они еще были,
во-вторых, позволил имаму впервые открыто заявить свои пол-
номочия: «Пока я не выполнил долга, возложенного на меня,
- он поднял вверх руку, - богом, - я не умру! И не тебе (елисуй-
скому беку - И.Х.) жалкий человек, бороться с судьбой!» [Там же:
211]. «Жалкий человек»: в устах Гази-Магомеда это звучит наибо-
лее убедительно и органично. К тому же ясно, что это заявление
декларирует не право имама, а его долг, не силу имама, а его
слабость; ибо, по Мугуеву, последняя часть его реплики долж-
на читаться не только как приговор Таш-Мурад-беку, но и само-
му себе. Мугуевский Гази-Магомед прекрасно знает, что перед
лицом Аллаха (истории, судьбы - понятия в данном контексте
синонимичные) он не менее «жалкий человек», чем Таш-Мурад.
«Несвобода» Кази-муллы, конечно, иного рода, нежели «не-
свобода» кавказского наместника. В случае с Ермоловым в про-
блеме доминирует социально-политический аспект благодаря
его оппозиционности по отношению к императору и связям с
декабристами. В отношении же Кази-муллы она решается на
более широкой теоретической почве, наполняясь по преиму-
ществу общим философско-этическим содержанием. (Упомяну-
тые выше «сложные» отношения имама с аллахом есть один из
аспектов этого содержания).
Но, несмотря ни на что, аналогия между Ермоловым и Га-
зи-Магомедом в контексте проблемы «человек - история» не
подлежит сомнению. Вероятно, скорее и убедительнее это по-
ложение будет доказано, если мы сможем «уличить» муршида в
том же грехе, что и проконсула - именно во лжи.
В этом плане целесообразно для начала обратить внимание
на момент, иллюстрирующий противоречивость поступков и
слов имама, непосредственно связанных с военными события-
ми. После неудачного штурма столицы Аварского ханства имам
оказывается в затруднительном положении и, естественно, вы-
нужден восстанавливать свой пошатнувшийся престиж. «Нель-
зя было в день рамадана кровопролитием начинать священную
<3 83 №>

войну между единоверцами... Пророк наказал нас за это...»[Там
же: 2: 121]. Гази-Магомед здесь явно непоследователен, если
иметь в виду, что в его учении врагам мюридизма однозначно
отказывалось в имени мусульман. Кази-мулла слукавил из исто-
рических соображений - и это первое проявление его слабости
перед лицом истории. Но есть и другие, не менее достойные
упоминания.
Во время засухи, охватившей обширные районы Дагестана
и Чечни, имам Гази-Магомед, прибывший со своими мюридами
к Койсу, где происходило моление о дожде, порицает народ за
языческие суеверия. И «громко, уверенно и отчетливо», закан-
чивает свою проповедь: «Дождь будет. Аллах пошлет нам его на
этих днях...» Когда Шамиль, «улучив минуту», выразил сомнения
и беспокойство по поводу столь необдуманного обещания («Кто
поручится, что засуха не продлится?»), - муршид отвечает сло-
вами несколько неожиданными и даже шокирующими: «Народу
всегда надо обещать то, что ему не достает в данную минуту»
[Там же: 35].
Наблюдения подтверждается дальнейшим анализом от-
ношений Гази-Магомеда с аллахом и своим народом. Его по-
литическое лавирование, воспринимающееся поначалу как
полная личная политическая инициатива, только иллюстриру-
ет самодовлеющий характер объективных исторических об-
стоятельств. Ситуация постепенно выходит из-под контроля
всемогущего имама и, наконец, сама обретает над ним власть,
вынуждая его к резко расходящимся с его принципами словам
и поступками.
Однако, нельзя не отметить, что здесь не обошлось без не-
большого «недоразумения» в самой логике повествования. С
одной стороны, автор стремится избежать актуализации в об-
разе Гази-Магомеда способности к дивинации, без которой в ис-
ламской культуре и истории традиционно вождь не мыслился
как таковой. Несмотря на то, что «мюриды имама жестоко кара-
ли всех, кто сомневался в пророчествах Гази-Магомеда», - «сам
<Ж 84 $>

Гази-Магомед никогда не выступал ни с какими предсказания-
ми, наоборот, он с негодованием отвергал их...» [Там же, 1: 28].
Естественно, что Мугуев не хотел, чтобы читатель воспринимал
Кази-муллу как личность, достигшую успеха, мистифицируя и
фанатизируя массы. Но, с другой стороны, подобно тому, как
историческая ситуация выходит из-под контроля Кавказской
войны в «Буйном Тереке», и сам герой несколько вышел из-под
контроля автора, неожиданно «пообещав» горцам дождь.
Еще более не соответствует декларируемому характеру
имама его поведение в Тарках по занятии аула мюридами. Во
время краткого отдыха в шамхальском дворце Гази-Магомеда
посещает видение: во сне он беседует с пророком и получает
его благословение. Но здесь важно именно отношение автора к
этому «факту»: «...Гази-Магомед вспомнил вдруг и свое мгновен-
ное забытье, и охватившую его во сне слабость, и главное, сон...
Сон, который словно сковал и обессилел его. «Пойду к народу...
Я должен сказать людям то, что посетило меня». - сказал имам,
но голос его почему-то был слаб и еле слышен. - «О, Аллах, по-
моги мне, когда я буду говорить о Тебе с людьми...» [Там же, 2:55].
Автор как бы удостоверяет истинность совершившегося чуда,
что противоречит общей концепции образа, - ибо на характе-
ристике Гази-Магомеда как человека, не признающего никаких
спекуляций на слабостях народа, Мугуев настаивает весьма ка-
тегорично: кажется, что лицезри он пророка на самом деле, - он
и тогда не стал бы афишировать этого, не стал бы прибегать к
хальвату (религиозной мистификации). Кроме того, его рассказ
об откровениях пророка не содержит собственно откровений:
главная мысль посланника аллаха сводится к тому, что «многие
из тех, кто совершает намаз и говорит «Ля алляхи иль алла»,
хуже собак а гяуров» [Там же: 57], - а этот тезис и раньше неод-
нократно звучал в проповедях имама. Стоила ли такая не новая
идея того, чтобы устраивать свидание пророка с Кази-муллой?
Впрочем, если закрыть глаза на этот алогизм, эпизод все-таки
необходимо интерпретировать как очередное доказательство
<$ 85 №>

«натянутых» отношений личности и истории в «Буйном Тереке»:
к высшим силам и высшему авторитету в сознании горцев (Ал-
лаху и Пророку) Гази-Магомед апеллирует именно потому, что
слаб сам. Такова, во всяком случае, линия автора, материалиста
и коммуниста.
Решительная, бескомпромиссная борьба за гуманистиче-
ские идеалы в истории нередко приобретает негуманный ха-
рактер - мысль, довольно отчетливо выраженная в «Буйном
Тереке». Остановимся вкратце еще на одном эпизоде, очень
показательном в этом отношении. Речь идет о суде над уличен-
ными в прелюбодеянии молодыми цудахарцами Джебраимом
и Патимат и последовавшей за ним их казни. Поначалу кажется
странным, что Гази-Магомед, носитель высшей духовной власти,
находящийся в этом же ауле, не удосуживается присутствовать
при столь важном деле: «Что касается виновных в бесчестье и
грехе блудодеев, пусть народ сам решит их судьбу. Ты (Шамиль -
И.Х.) и Гамзат-бек, идите к собравшимся на площади и замени-
те меня на некоторое время, потом я подойду» [Там же: 38-39].
Действительно, он появляется уже после того, как аульчане
своими руками «очистились от скверны», и в ответ на «доклад»
муллы: «Все кончено. Обе свиньи забиты камнями, их грязные
тела зароют после вечернего намаза далеко за аулом», - отве-
чает: «Аллах лучше нас знает пути жизни и смерти» [Там же, 46].
В последнем замечании, как-то даже не идущим к месту,
ощущается скрытое внутреннее напряжение, драматическое
переживание героя, о причинах которого мы пока только дога-
дываемся. И наши предположения полностью подтверждаются
уже гораздо позже, когда инцидент с Герай-беком напомнил
имаму о цудахарских «блудодеях»: «Я не пошел тогда на суд... и
не случайно. Убивать этих греховных молодых людей не следо-
вало. (...) Но шариат строг, и у него для подобных вещей есть
точные указания - смерть...» [Там же: 249]. Как соотнести катего-
ричное «убивать не следовало» с безусловным признанием дог-
матов шариата? Здесь вряд ли что может объяснить замечание
<$* 86 Б>

профессора И.Н. Бороздина о том, что «...Он (Кази-мулла - И.Х.)
выступал... демагогически»; здесь надо видеть, что и «древо ис-
тины» (как называют имама горцы) точит червь сомнения. В Ка-
зи-мулле сердце борется с рассудком, простой горец с полити-
ком, человек «экзистенциальный» - с человеком историческим.
Это - еще одна грань проблемы драматических отношении су-
деб индивидуальных и судеб общественно-исторических в ро-
мане Мугуева.
Нельзя обойти вниманием тот момент, что общая концеп-
ция образов «больших» людей - Гази-Магомеда (как народного
вождя) и Ермолова как «народного генерала») в аспекте исто-
ризма «Буйного Терека» вполне адекватна прогрессивным исто-
риографическим теориям роли личности в общественных про-
цессах. В частности, образ имама решается Мугуевым в ключе,
который может быть выражен формулой В.А. Потто: «Нужен был
вождь - вождь явился» [Потто, 1994:2:44]. Или, если говорить о
новейших историографических концепциях Кавказской войны
- фразой, резюмирующей у В.В. Дегоева окончание политиче-
ской деятельности последнего имама: «История в нем больше
не нуждалась» [Блиев, Дегоев, 1994: 128]. Оба данных положе-
ния отражают диалектический принцип подхода к проблеме
личности и истории, и он достаточно ярко, как видим, представ-
лен в художественной интерпретации Х.-М. Мугуева.
Все эти соображения и наблюдения приводят к выводу, что
мугуевская концепция человека не исчерпывается принципами
социалистического реализма как реализма утверждения: нали-
цо элементы социального критицизма, сближающие «Буйный
Терек» с эстетикой критического реализма.
Действительно, ни один герой романа не может претен-
довать на роль абсолютного демиурга истории; более других
соответствует такой квалификации Гази-Магомед, но и он, как
мы видим, не идет в сравнение с исторической (не художествен-
ной) мощью толстовского Петра, «поднявшего Русь на дыбы».
При этом, конечно, историческое значение образов Ермолова
<3 87 »>

и Гази-Магомеда у Мугуева нисколько не приуменьшается - они
лишь надежней и органичней вписываются в контекст самого
времени, воспроизведенного в романе. С нашей точки зрения,
автор «Буйного Терека» понимал лучше, нежели авторы «Кав-
казской повести», «Имама Шамиля» и «Гамзат-бека», что «сущ-
ность исторических событий нельзя исчерпать через выдвиже-
ние на передний план выдающихся исторических личностей».
Отношение его к истории такого рода, что он, вероятно, смело
подписался бы и под следующим высказыванием П. Мериме: «Я
с удовольствием отдал бы Фукидида за подлинные мемуары...
Периклова раба» [Виппер, 1983:14].
Еще более драматичны, как мы убедились, образы и судьбы
«маленьких» людей в «Буйном Тереке». Это и дает основание для
сомнений в прямолинейных трактовках народа как главного ге-
роя романа. В самом деле, чтобы народ стал героем произве-
дения, отнюдь не достаточно показать толпу или массу, нейтра-
лизовав вечную проблему трагизма личного бытия суррогатом
«бессмертия коллектива».
Историей, по Мугуеву, движет не власть - это очевидно. Не
менее очевидно и то, что Мугуев стремится избежать воспро-
изведения «механической» активности народа в лице его кон-
кретных представителей. В «Буйном Тереке» только как бы под-
разумевается политическое творчество широких слоев народа
- вольных обществ Дагестана и тейпов Чечни, «неожиданным»
результатом которого явилось теократическое государство Ша-
миля, - только подразумевается, не воплощаясь в конкретные
образы и мотивы.
Таким образом, вопрос еще нельзя считать закрытым: какая
сила, какая идея в концепции «Буйного Терека» полностью урав-
новешивает отношение «человек (народ) - война (история)»?
В чем выразилась эстетика социалистического реализма у Му-
гуева, позволяющая дефинировать народ как главного героя
произведения?
Выше мы не раз подчеркивали отсутствие механического (в
<5* 88 ё>

сюжетном «срезе» романа) решения этой принципиальной про-
блемы. И подчеркивали не случайно, ибо именно здесь - ключ
к ее решению. Подобно тому, как развитие образов Блохина и
Абу-Бекира в «Буйном Тереке» в какой-то мере абстрагировано
от конкретных и значительных исторических событий и являет-
ся по преимуществу результатом внутренней духовной работы,
- и народ в целом у Мугуева представлен больше как носитель
идеи, а не как «практический деятель».
Эта идея, по сути дела, является квинтэссенцией содержа-
ния романа и важнейшим концептом его историзма. Она полно-
стью компенсирует недостаточность воспроизведения в «Буй-
ном Тереке» внешней активности народа на примере конкрет-
ных персонажей и реабилитирует его как главного героя.
«Солдата не обманешь... Он сердцем чует правду...» [Мугу-
ев, 1974: 2:135]. Эти слова майора Опочинина, произнесенные,
казалось бы, по конкретному и частному поводу, сами собой от-
рываются от контекста и приобретают значение идейного лей-
тмотива всего романа - романа, повествующего о народе, «зна-
ющем правду». И если выше мы отмечали отсутствие убедитель-
ных эмпирических доказательств делания правды народом, то
в знании правды народом (именно в лице его конкретных пред-
ставителей в «Буйном Тереке») сомневаться не приходится. Вот
наиболее яркие в этом плане монологи и реплики некоторых
действующих лиц.
Елохин: «Бога гневишь, баба... и у их, у чеченов да лезгин,
малые дети и старухи имеются... Ты вот одних только абреков да
злодеев знаешь, а походи по аулам, разные там люди встречают-
ся. Бывают и такие, что дай бог нам, православным, побольше!»
Гам же, 1:318]. «Мы их уничтожать пришли... У них и свой бог, и
своя жизнь, и свои дела обозначены, а мы на них со штыками да
пушками...» [Там же, 2: 24].
Казачка Глаша: «А и люди здесь тоже одинаковые... Те же че-
ловеки, как и мы, грешные. (...) Вот и в Грозной, и на хуторах, и
поблизости к крепости чечены живут мирные, так никакого от
<т 89 Ф>

них обмана да непорядку не видим. (...) Ежели ты с ними добром,
так и они к тебе с миром... Сколько тут есть мирных кунаков, мы
с их марушками, ну, значит, бабами, - и дружим и куначим. Чего
ж плохого в этом? Одно добро...» [Там же: 262].
Унтер-офицер Спичугов: «Как дрались, не до жалости было,
а как взяли аул, да стали жечь, чего-то вроде стыдно было, ваш-
скобродь... А как же? Что ж, разве мы не люди? Как поглядел я
тогда, вашскобродь, на детей малых да баб чеченских, пулями
да штыками убитых, сумно мне стало. Цельный день потом мол-
чал; слов не находил для разговора...» [Там же: 241].
Обратим, однако, внимание и на то, что мысли такого
рода реже и менее определенно высказываются горцами. Это,
во-первых, отражает объективные, обусловленные обществен-
но-историческим развитием, - черты менталитета горских на-
родов, во-вторых, показывает меру отличия их отношения к
Кавказской войне - именно тот момент, что она во всяком слу-
чае была для них и с их стороны более справедливой, осознава-
лась ими как национально-освободительная борьба (очевидно,
что Мугуев следует здесь традиции, восходящей к русскому ре-
волюционному романтизму). Но тем не менее целый ряд выска-
зываний Гази-Магомеда позволяет здесь проводить аналогии.
Чувство стыда, голос совести, сознание вины - показатели
внутренней нравственной работы простых людей - как русских
солдат, так и горцев - в идейной концепции «Буйного Терека»
значительно важней событийного содержания романа.
Исходя из приведенных монологов очевидно, что ге-
роев «Буйного Терека» характеризует не «беспредельная
самоуверенность», которая больше симптоматична социали-
стическому реализму 30-40-ых годов, а именно вера в то, что
«больше себя». Поэтому и «знание правды» народом у Мугуева
не означает обладание истиной, - «правда выше нации», она
«не может составлять привилегии народа так же, как оно не мо-
жет быть привилегией отдельной личности. Истина может быть
только вселенскою» [Соловьев, 1990: 2: 299-301].
<3* 90 ё>

§ 4. «Персидский левиафан».
Идейно-композиционное значение трактовки
русско-персидской войны 1826-1828 гг.
В содержании военно-исторического романа Х.-М. Мугуева
- именно с точки зрения его жанровой природы - нельзя игно-
рировать и другой аспект. «Буйный Терек» повествует не только
о Кавказской войне, но и воспроизводит некоторые события
русско-турецкой и русско-персидской войн. Это особенно не-
обходимо иметь в виду, если рассматривать произведение в
контексте литературного процесса 50-60 годов, когда оно соз-
давалось.
Естественно, что исторический роман как ни один другой
жанр литературы в своей эволюции диалектически связан с пе-
рипетиями реальной истории, поэтому совершенно справедли-
ва мысль Ю.А. Андреева: «Говорить об этом периоде в развитии
русского советского исторического романа следует прежде все-
го в связи с тем, что он следует за завершением Великой Отече-
ственной войны...» [Андреев, 1971: 317]. «Эхо» этой войны оче-
видно на всех уровнях и во всех аспектах природы жанра.
Для нас наиболее важен один. Вторая мировая война углу-
бляла и обострила идейно-эмоциональный аспект военной те-
матики как таковой. СМ. Петров по этому поводу отмечает как
характерную особенность литературы этого периода актуали-
зацию разграничения «справедливых и несправедливых войн»
[Петров, 1970: 288]. В этом отношении отличительная черта
романа Мугуева в том, что в его художественном мире война
войне рознь, ибо в нем налицо открытое противопоставление
Кавказской войны войне русско-персидской. Что касается Вели-
кой Отечественной войны, солдатом которой был и сам автор
«Буйного Терека», то она закономерно мыслилась им в процессе
работы в контексте двух отношений: с одной стороны, она про-
тивопоставлялась войне Кавказской, с другой, сопоставлялась с
войной русско-персидской (Елизаветпольское сражение).
<т 91 №>

Это наложило определенный отпечаток и на характер вос-
произведения конкретных исторических событий. Приемы, ко-
торыми пользуется Мугуев в изображении этих двух войн, со-
вершенно различны. В описании батальных сцен между русски-
ми и горцами автор следует строго избирательному принципу,
абстрагируясь от подлинной исторической фабулы. География
Кавказской войны представлена длинным рядом самых разных
топонимов, и в то же время было бы в корне неверно говорить
на этом основании об элементах хроники или панорамного ро-
мана в «Буйном Тереке». События у Мугуева редко развивается
фронтально (только в собственно больших военных событиях),
автор ставит перед собой цель не «широкого охвата действи-
тельности», а последовательного комбинирования историче-
ской фактуры в соответствии с четким идейным замыслом. По-
этому Кавказская война в романе представляет собой не «исто-
рическое полотно», а художественное открытие автора.
Этим и объясняется отчасти высокая оценка романа проф.
И.Н. Бороздиным: «...Мугуев счастливо сумел избежать пре-
вращения романа в хронику, чем часто грешат и современные
писатели...» [Бороздин, 1974: 7] Еще более подчеркнуто выра-
жена эта мысль писателем М. Котлярским: «Буйный Терек» - не
хроника, а полнокровный, с борением страстей человеческих
и глубинным врезом внутреннего состоят и психологии геро-
ев - роман. (...) В русской советской литературе, щедро богатой
известными шедеврами, Мугуеву посчастливилось сказать свое
весомое слово» [Котлярский, 1973].
Здесь кстати вспомнить высказывание Бальзака о класси-
ческих традициях мировой батальной литературы: «Литература
не может живописать военные события сверх определенно-
го объема (...) Вальтер Скотт и Купер никогда не описывали в
своих произведениях целую битву, они довольствовались тем,
чтобы в мелких стычках показать дух обеих сражающихся сто-
рон...» [Урнов, 1990: 94-95] Следование этому принципу, наибо-
лее ярко проявившемуся в главах, повествующих о сторожевой
<3* 92 ё>

башне «Русский штык», редуте «Вельяминовское», форпосте
«Верный» и хуторов «Осетинский» и «Веселый», позволило Му-
гуеву избежать того нередко встречаемого в художественно-
исторической литературе недостатка, когда внимание писателя
акцентируется на «внешних сторонах, событиях войны за счет
внутреннего мира человека на войне» [Петров, 1970:287]. Каков
он, этот внутренний мир горцев и солдат, мы и показали выше: в
идейной концепции «Буйного Терека» ему противны сущность и
характер Кавказской войны (хотя, конечно, для горцев - пока - в
меньшей степени).
Рассмотрение под этим же углом зрения событий рус-
ско-персидской войны в романе убеждает в принципиально
ином отношении автора к этому предмету. Несмотря на то, что
Мугуев и здесь отнюдь не ставит перед собой задачи полного
охвата собственно военных событий, подходы к теме, тон и вся
повествовательная манера качественно меняются. Прежде все-
го, автор последовательно, но широкими мазками и не вдаваясь
в подробности, воспроизводит ряд наиболее важных эпизодов,
которые ее в принципе исчерпывают: форсирование персид-
ской армией Аракса, штурм ею Шушинской крепости, и, нако-
нец, Елизаветпольское сражение, - историческая фабула здесь
уже в той или иной мере остается неприкосновенной.
Что касается последнего в этом ряду события - сражения
под Елизаветполем - оно становится объектом такого присталь-
ного внимания автора, какого не удостаивается ни одна другая
батальная картина в романе: ни бой за Хунзах, ни Дады-Юрт, ни
Чиркей, ни штурм Внезапной, ни даже Гимринское сражение -
развязка первого этапа развития мюридизма и Кавказской во-
йны. Военный конфликт с персами, таким образом, у Мугуева
приобретает столь исторически актуальный характер, что в его
интерпретации проглядывают даже определенные намеки на
«патологию сражения» (в этом грехе, как известно, И.С.Тургенев
упрекал автора «Войны и мира»). Однако надо иметь в виду, что
«патологический» интерес к батальной картине Елизаветполя
<3 93 №>

в «Буйном Тереке», как и в «Войне и мире», отнюдь не вылива-
ется в натуралистическое изображение события. Здесь Мугуев
только в определенной мере больше историк, чем в описании
Кавказской войны, но как художник он в целом остается верен
своим принципам.
Данное обстоятельство - более ярко выраженный инте-
рес автора к подлинному историческому сценарию военных
действий - повлекло за собой расхождение оценок соответ-
ствующих глав романа критикой. В то время как Н. Джусойты,
например, обращал внимание автора на то, что «...батальные
сцены русско-персидской кампании очень напоминают дубро-
винские описания» (Дубровин Н. (1837-1904) - генерал, русский
военный историк - И.Х.), и даже рекомендовал ему «снять этот
оттенок во 2-ом издании» [Джусойты, 1959], - М. Хаким считал,
что «тщательная детализация тактических приемов с обеих сто-
рон», сочетающаяся с «красочностью» и «эпической широтой
повествования», является одной из лучших особенностей «во-
енной части» романа и приближает их к «описанию осады Смо-
ленска и Бородинского сражения у Толстого» [Хаким, 1959].
Как нам кажется, обе точки зрения несколько категоричны.
Само по себе заостренное внимание автора к батальным кол-
лизиям Шуши, Гянджи и Елизаветполя не может, по большому
счету, квалифицироваться ни как недостаток, ни как безуслов-
ное достоинство повествования, - его опять-таки, необходимо
соотносить с мерой авторского интереса к внутреннему миру
человека. Выбор повествовательной доминанты - личное дело
повествователя; важно, чтобы не было, на что и указывает
СМ. Петров, доминирования одной стороны за счет другой. Па-
ритет в этом смысле Мугуевым соблюден вполне.
Положение очевидное и совершенно не нуждающееся в ар-
гументации: вся 9-я глава 3-ей части книги первой романа явля-
ется яркой тому иллюстрацией. Поэтому обратим внимание на
один лишь момент, служащий своего рода прологом - не столь-
ко самому сражению, сколько идейному содержанию события в
трактовке автора.

Паскевич, заменивший к этому времени на Кавказе Ермоло-
ва, относится, мягко говоря, с недоверием к войскам, командо-
вание над которыми принимает накануне сражения. Правда, от-
крыто свои сомнения он выражает лишь в конфиденциальном
письме императору Николаю I: «Страшусь, Ваше Величество, с
такими не обученными строю, не знающими маневра... солдата-
ми... идти в бой. Наши российские рекруты в десяток раз надеж-
нее, чем сии ермоловские мужики... Не будь Вашей Монаршей
воли, я никогда не решился б идти с сим сбродом на вдесятеро
сильнейшего врага» [Мугуев, 1974: 1: 444]. Но фельдмаршалу
не скрыть подобного оскорбительного недоверия от «солдата,
сердцем чующего правду»: «Как же так, перед самым боем и так
обидеть солдата...» [Там же: 452]. Эта реплика Саньки Елохина
чрезвычайно важна не только для адекватного осмысления ав-
торской позиции: мы усматриваем в ней и определенный намек
на главный метод изображения последующих батальных сцен.
Мугуев начинает свою краткую военную хронику с обнажения
внутреннего состояния солдата, в данном случае деклариру-
емого понятием обиды, не случайно. Вся 9-я глава есть ни что
иное, как торжество духа, а не оружия русского воина, и полное
опровержение Паскевича, которое, в конце концов, он призна-
ет и сам: «Непостижимое чудо! Я до сих пор не могу понять его...
Семь тысяч наголову разгромили персидского левиафана!» [Там
же: 486]. И это - «эпилог» елизаветпольской битвы. Победа дей-
ствительно редкая в мировой истории, но, по автору, «чуда» в
ней нет: факт непонимания его Паскевичем есть проявление ха-
рактеристической черты данного образа, в отличие от Ермоло-
ва, не понимающего душу простого солдата.
Здесь, конечно, надо отметить, что Паскевич в какой-то
мере приносится в жертву идее произведения, логичности его
концепции. Исторические заслуги прототипа этого образа бес-
спорны. Но дело в том, что образ Ермолова как одного из глав-
ных героев произведения и идейно, и композиционно требовал
себе яркой антитезы. Поэтому противопоставление в романе
«3 95 в>

Паскевича Ермолову художественно закономерно и не может
вызывать нареканий.
К тому же мы видим здесь опять-таки явление вполне типи-
ческое для жанра исторического романа соцреализма; антитеза
эта не частного характеристического, а обобщающего значения.
«В советском военно-историческом романе нашла свое отобра-
жение, - пишет СМ. Петров, - проходящая через русскую доре-
волюционную военную историю борьба двух враждебных друг
другу традиций и основных принципах строительства и воспи-
тания, двух культур развитии военной мысли и военного искус-
ства в России - реакционной, прусско-павловской и прогрессив-
ной, национальной... В этой борьбе отразились общественные
противоречия времени... Это прекрасно показано, например, в
романе Голубова в сценах споров и ссор Багратиона и Барклая»
[Петров, 1970: 284]. Аналогичное содержание несет в себе кон-
фликт между Ермоловым и Паскевичем в романе Мугуева - еще
одна немаловажная грань историзма «Буйного Терека».
В свете данной антитезы окончательно снимаются всякие
сомнения насчет идейной «подоплеки» воспроизведения в ро-
мане русско-персидской войны. В отличие от войны Кавказской
она в целом утверждается автором как война вполне справед-
ливая и, так сказать, вполне народная, - ибо победа в ней одер-
жана «ермоловским (народного, «прогрессивного, националь-
ного» генерала) мужиком», именно благодаря его сознательной
исторической воле.
Здесь же с наибольшей силой выразился интернациональ-
ный пафос романа. Если в плоскости конфликта между русски-
ми и горцами Северного Кавказа идея интернационализма, как
показано выше, находится только в стадии ее формирования
и утверждения в сознании людей (причем в романе очевидно,
что торжество ее неизбежно), то война с Персией дала Мугуе-
ву возможность, не противореча в принципе «правде факта»,
показать яркий пример единения народов в сознании общих
исторических целей. Вообще вопрос о том, «как русская армия
<$$ 96 ё>

выполняла свою интернациональную историческую задачу»
[Мугуев, 1967], автор считал одним из самых приоритетных.
Не зря останавливается на этом аспекте содержания романа
и Т.К. Гальченко, трактуя русско-персидскую войну в «Буйном
Тереке» как освободительную (курсив мой - И.Х.) борьбу рус-
ского народа, вставшего на защиту различных национальностей
Закавказья от посягательств Персии». «Русская армия, - далее
пишет Гальченко, - выступает в этих событиях как главная сила
исторического прогресса для местных народов. Писатель изо-
бражает ее как воплощение свободолюбия, мужества и стойко-
сти народа; в солдатах и офицерах раскрываются качества рус-
ского национального характера (...). Х.-М. Мугуев показывает
как интернациональное единство русских, армян, грузин, татар
помогло одержать победу...» И самое главное, что соответству-
ет и нашим наблюдениям и выводам:«... если источником силы
русской армии в борьбе в Закавказье были ее освободитель-
ная миссия, чувство интернационального долга к грузинскому
и армянскому народам, то на Северном Кавказе в войне с гор-
цами ограниченность и слабость ее действий обусловливалась
самой сущностью осуществляемой ею колониальной политики
крепостнической России» [Гальченко, 1982: 2: 11-12]. Не прини-
мая в учет некоторую долю «соцреалистической» тенденции за-
действованной здесь терминологии, нам следует только доба-
вить, что интернациональный пафос романа является одним из
решающих аргументов в пользу народной свободы.
Резюме
Таким образом, сама по себе тема Кавказской войны еще не
дает окончательно определить ни пафос романа, ни его идею.
Линия фронта этой войны у Мугуева не становится фронтом
«идеологической борьбы миров», систем, героев, жизненных
позиций т.п. Напротив: Кавказская «линия» стирается в идей-
ной концепции писателя уже на уровне военной проблематики
романа. «Буйный Терек» являет собой в некотором роде исклю-
гЗ 97 №?——
7 Заказ № 128

чение из общего правила, по которому советский военно-исто-
рический роман находил и утверждал все новые и новые фрон-
ты борьбы, а позиция автора была строго регламентирована и
определена именно в плоскости основного - военно-политиче-
ского - конфликта произведения.
Конечно, немаловажную роль сыграли здесь характер и
сущность Кавказской войны как реального исторического со-
бытия. Позиция Мугуева в этом вопросе в целом более или ме-
нее аналогична позиции С. Злобина в «Салавате Юлаеве»: рома-
ны эти очевидно близки, ибо повествуют об исторических отно-
шениях царизма с «малыми» народами. Однако нельзя сводить
вопрос к тому, что автор «Буйного Терека» не нашел ни «своих»,
ни «чужих» в плане основного конфликта только потому, что
речь шла о противоборстве царской России и «феодального»
Кавказа, - в этом случае мы упростим проблему настолько, что
сведем на нет не только идейную, ко и эстетическую ценность
романа.
Уже на данном этапе исследования видно, что особенность
хронотопа - как жанрообразующего и повествовательное мо-
дуса произведения - состоит в безусловно преобладающем
значении для идейного содержания романа временной, а не
пространственной, перспективы. Разумеется, в той или иной
мере эта черта присуща большинству произведений соответ-
ствующего жанра, но мы хотим обратить внимание, во-первых,
не совершенное отсутствие в «Буйном Тереке» элементов пано-
рамного романа, во-вторых, на высокохудожественный, яркий
«образ времени», характерный произведению Мугуева, и, в-тре-
тьих, на внутреннее несоответствие этого образа субъективно-
му гуманистическому авторскому идеалу, который поэтому пол-
ностью выносится за хронологические рамки романа.
Именно об этой особенности авторской позиции и писал
Э.В. Левонтин: «Каждое значительное произведение уводит
мысль читателя за рамки созданного писателем художествен-
ного мира. Особенно это относится к произведениям историче-
ски 98 $>

ским. Эта серьезная задача выполнена Мугуевым в значитель-
ной мере...» [Левонтин, 1959]
При всей композиционном лапидарности «Буйного Терека»
увидеть за ней концепцию автора непросто, хотя, конечно, это
слишком абстрактный вопрос для любителей авантюрно-исто-
рической и батальной литературы, требованиям которых ро-
ман и без того вполне удовлетворяет. Не находя точки опоры
в пространстве и времени, охваченных в романе, вообража-
емый субъект повествования (кстати, вследствие этого столь
же неидентичный автору, как герой лирический), опирается
всецело на надвременной идеал. Таким образом, войну, как
центральную тему произведения, уже нельзя рассматривать
как только конкретно-историческое событие: она перерастает
в некий символ, который едва ли исчерпывается ортодоксаль-
ной теорией историзма. Во всяком случае, безусловно верная
теоретически формула СМ. Петрова - «раскрыть роль народ-
ных масс в истории в произведении военно-исторического
жанра - значит показать решающую силу войны в ее действии»
[Петров, 1970:28] в отношении к «Буйному Тереку» выглядит не
совсем убедительно. Ибо, как мы видим, особенность мугуев-
ского романа - как произведения военно-исторического жан-
ра - в том и заключается, что автор если и показывает «силу»,
то утверждает бессилие войны. И если в романе убедительно
показана роль народа, то необходимо акцентировать внима-
ние на том, что народ у Мугуева никогда не становится тол-
пой или массой и само это понятие в значительной степени
лишается того «сепаратистского» смысла, котором речь шла в
начале главы. Традиционные для социалистического реализ-
ма идеологические акценты в романе сглаживаются. Мугуев
расставляет свои, оригинальные, при которых аспект военно-
исторического содержания «Буйного Терека» лишается доми-
нирующего значения. Поэтому, кстати говоря, было бы неспра-
ведливо распространять на него вывод Ю.А. Андреева о том,
что в военно-историческом романе послевоенной эпохи «рав-
<3 99 Ш>

новесие несколько сдвинулось в пользу исторической науки»
[Андреев, 1970:330].
Идейное содержание «Буйного Терека» невозможно исчер-
пать, если подходить к нему только с точки зрения военно- исто-
рической тематики: оно гораздо шире и глубже. Это подвигает
к дальнейшему анализу произведения с целью выявления его
идейно-приоритетных сторон. И здесь самое время выдвинуть
в качестве рабочей гипотезы предположение о том, что не ме-
нее актуальны в «Буйном Тереке» два других аспекта - собствен-
но романический и историко-революционный, которые и будут
последовательно рассмотрены ниже.
Пока же ясно, что важнейшим концептом историзма «Буй-
ного Терека», выявляемом в срезе его военно-исторической
проблематики, являются отношения «народ - история», «чело-
век - война». Художественное решение этом проблемы Мугу-
евым включает в себя две сбалансированные идейные стези:
утверждающую и критическую. С одной стороны, народ в «Буй-
ном Тереке» может и должен трактоваться как главный герой
произведения, - но исключительно на основе духовной творче-
ской потенции мугуевского человека, «знающего правду», а не
механической исторической активности масс.
С другой же стороны, мы сталкиваемся в «Буйном Тереке»
с близкой по духу традициям литературы критического реа-
лизма гуманистической и жизнеутверждающей не в общем, а в
частном, экзистенциальном смысле, идеей. Примечательно, что
вполне адекватно она может быть выражена словами религи-
озного мыслителя: «В человечестве индивидуальность имеет
самостоятельное значение и не может быть в своем сильней-
шем выражении лишь орудием внешних ей целей историчес-
кого процесса... Истинная цель исторического процесса не та-
кого рода, чтобы человеческая личность могла служить для нее
лишь страдательным и преходящим орудием» [Соловьев, 1990:
2:501].
Автора «Буйного Терека» не был моралистом, но требова-
<Ш 100 &

ние Л.Н. Толстого о «нравственном отношении» [Толстой, 1985:
117] автора к предмету изображения как о важнейшем условии
подлинного искусства, он выполняет вполне. Вспомним напо-
следок еще одну из заключительных сцен романа:
«- Война! - вздохнул он (Клюге фон Клюгенау - ИХ), - Я,
ваше превосходительство, считаю, что Гимры и Кази-мулла обо-
шлись нам дешевле, чем ожидалось... Это еще малая кровь.
Вельяминов молчал» (Т.2. С.449).
Возникает неожиданная, но, на наш взгляд, ясная и про-
зрачная реминисценция с Пушкиным: «Что ж вы молчите? Кри-
чите: да здравствует царь Дмитрий Иванович!» - и заключитель-
ная ремарка трагедии: «Народ безмолвствует» [Пушкин, 1987:2:
426]. Вельяминов (герой положительной типизации) молчит, - и
это самая идейно емкая и красноречивая авторская ремарка в
«Буйном Тереке»: малой крови - не бывает.
<$ 101 ®>

ГЛАВА IV
А
" ^Ъ<р—
Сюжетно-романическое содержание:
нарратив, образная система и композиция
как элементы историзма в романе
«Буйный Терек»
§1. Образная система и главный герой
Очевидно, базой для военно-исторической и историко-ре-
волюционной надстройки является собственно романический
нарратив, та самая сюжетная основа, через которую в романе
«история входит в частную жизнь людей» [Петров, 1958:93]. Ана-
лиз сюжета и образной системы на данном этапе исследования
целесообразен еще и потому, что «плохое (именно в отношении
сюжетно-композиционного построения. - И.Х.) художественное
произведение при наилучшей тенденции ничему научить и ни-
какой пользы принести не может» [Соловьев, 1990:2:292].
Т.К. Гальченко в своем исследовании жанровой природы
«Буйного Терека» приходит к следующему главному заключе-
нию: «Этологический и национально-исторический жанровые
аспекты содержания являются основными в произведении
Х.-М. Мугуева, романический жанровый аспект - второстепен-
ным» [Гальченко, 1982:2:12]. Это совершенно справедливо, хотя
вряд ли представляет собой сколько-нибудь отличительную
особенность «Буйного Терека». Ведь речь идет, в конце концов,
об общетеоретическом постулате; В.В. Ковский подчеркивал,
что «историческую полноту дает роману не просто романное,
а социально-эпическое содержание» [Ковский, 1983: 295]. Без
романического элемента нет романа, но без «исторической
полноты», выражаемой социально-эпическим звучанием, нет
романа исторического.
с$* 102 $>

Однако было бы в корне неправильно думать, что элементы
образной системы, сюжета и композиции могут рассматривать-
ся безотносительно к историзму произведения. Верно, что они
в этом плане не столь значимы по сравнению с социально-фи-
лософской, нравоописательной и национально-исторической
проблематикой произведения, но, как нам представляется, для
«Буйного Терека» это может признаваться лишь условно, в це-
лях анализа. Сюжетная основа мугуевского романа также яв-
ляется важным концептом его историзма, а не служит только
средством «выявления социальных и нравственных качеств в
характерах персонажей и развития и изменения этих качеств»
[Гальченко, 1982:2:14].
Сюжет «Буйного Терека» концентричен; и концентром вы-
ступает образ Александра Небольсина, героя эпического пла-
на, которому есть куда двигаться и развиваться. Выше мы уже
вскользь касались проблем жанровой типологии на примере
рассматриваемого произведения, отмечая отсутствие в «Буй-
ном Тереке» элементов панорамного романа, являющегося те-
оретически видовой противоположностью эпическому истори-
ческому роману. Наши выводы подтверждаются и характером
образной системы, если иметь в виду наиболее удачный, на наш
взгляд, принцип разграничения данных видов исторического
романа, указанный Ю.А. Андреевым: «В чем видится различие
между эпическим и панорамным романом? (...) Прежде всего
в том, что эпический роман - это художественное открытие, а
панорамный исторический роман - это художественная ил-
люстрация истин, установленных или устанавливаемых наукой.
Следует обратить внимание и на то, что в панорамных романах
по существу нет попытки вывести персонаж, чья судьба, органи-
зующая повествование, являлась бы эпохально значительной,
преломляющей в себе наиболее характерное для целой страны,
эпохи» [Андреев, 1970:47].
Именно таким идейно-композиционным стержнем и яв-
ляется в «Буйном Тереке» образ Небольсина - безусловно, глав-
нейшего из всех главных героев романа.

Для произведения, насчитывающего свыше 400 действую-
щих лиц различной идейной нагрузки и композиционной зна-
чимости, Небольсин является своего рода «солнцем» его образ-
ной системы (конечно, это не значит, что данный герой постав-
лен автором в непосредственные отношения со всеми персона-
жами «Буйного Терека»).
Образная система романа Мугуева строится в целом по
классическому принципу, предполагающему наряду с концен-
тром повествования наличие ряда идейно и композиционно
подчиненных ему повествовательных центров. Роль последних
в «Буйном Тереке» играют образы Ермолова и Гази-Магомеда.
Данные персонажи в свою очередь организуют композици-
онно друг от друга независимые в целом идейно «автономные»
подсистемы:
1) Ермолов - Паскевич, Николай I, Курганов и др., Ермолов -
Вельяминов, Грибоедов, Пушкин и др.;
2) Гази-Магомед - Шамиль, Гамзат-бек, Магомед Ярагский,
Абу-Бекир и др., Гази-Магомед - Паху-Бике, Сеид-эфенди, Мех-
ти-хан, Таш-Мурад и др.
Остальная же масса действующих лиц, не входящая непо-
средственно в эти системы «второго уровня», интереса с точки
зрения анализа не представляет. Подавляющее их большинство
- эпизодические персонажи и своего рода «статисты» в романе,
необходимость которых, однако, во многом обусловливалась
значительностью и эпической широтой воссоздаваемых в «Буй-
ном Тереке» событий. В этой связи Мугуев специально отмечал,
что «...обилие исторических лиц осложняет работу, а обойти их
нельзя» [Мугуев, 1964-1965].
Обратим внимание на тот момент, что образы выдающих-
ся исторических деятелей - имама Гази-Магомеда и генерала
Ермолова - при всем глубоком внимании к ним со стороны ав-
тора являются по отношению к образу Небольсина (герою вы-
мышленному) действующими лицами второстепенного значе-
ния. Второстепенная роль Ермолова очевидна с точки зрения
<$* 104 Б>

композиционной: крупным планом он дается лишь в первой
книге; второстепенность Кази-муллы - результат отсутствия,
во-первых, ясно прослеживаемого, диахронического подхода
к этому образу и, во-вторых, его «личной» жизни). Это немало-
важная особенность «Буйного Терека», которая выражает еще
одну грань исторической концепции романа, непосредственно
связанную с проблемой соотношений факта и вымысла в исто-
рическом романе.
«Композиционная функция вымысла в характере главно-
го героя, - пишет Л.П. Александрова, - устанавливает отличие
исторического романа, в центре которого - судьбы подлинных
исторических деятелей, от историко-художественного, в ко-
тором исторические события раскрываются через судьбы вы-
мышленных персонажей» [Александрова, 1971:154]. Функция (и
мера) вымысла на уровне образной системы «Буйного Терека»
позволяет говорить (что мы уже сделали выше) об очевидном
тяготении данного произведения к традициям художественного
историзма скоттовского типа: идейно-композиционной доми-
нантной системы образов мугуевского романа являются харак-
тер и судьба вымышленного героя.
В то же время смелая интерпретация характеров и дея-
тельности подлинных исторических лиц преимущественно по
методу реалистического домысла дает дополнительные осно-
вания квалифицировать «Буйный Терек» в принципе как исто-
рическую эпопею. В трактовке автора Гази-Магомед и Ермолов
приобретают черты монументальных героев истории - героев
именно такого рода, с появлением которых еще Гегель связывал
возникновение эпопеи [Скороспелова, 1985:10].
Учитывая огромную важность идейно-композиционных
функций, выполняемых этими образами, их ни в коем случае
нельзя рассматривать безотносительно к образу Небольсина
как главного героя романа. Говоря об общих принципах анали-
за художественного времени в историческом романе, Г.В. Мака-
ровская указывает, что они «в каждом отдельном случае долж-
<т 105 &>

ны подвергаться уточнению... в отношении трех координат».
Наряду с обязательным учтением «особенностей творческой
индивидуальности писателя» и своеобразия «историко-литера-
турного этапа», в качестве главного коэффициента она выделяет
«уточнения», диктуемые спецификой образной системы данно-
го жанра: «Особенное значение для системы образов историче-
ского романа имеет... отношение, в которое поставлен рядовой
герой (или вымышленный персонаж - И.Х.) к личности истори-
ческой, человеку выдающемуся. В зависимости от того, как да-
леко отстоят друг от друга эти два «полюса» и какие между ними
устанавливаются связи, находится и степень широты захвата
исторического поля писателем» [Макаровская, 1972: 9]. Разуме-
ется, Г.В. Макаровская здесь имеет в виду композиционную бли-
зость реального и вымышленного героев при их формальной
дистанцированности: поручик Небольсин или ефрейтор Елохин
- и генерал Ермолов или имам Гази-Магомед. Но есть еще и дру-
гой критерий художественного историзма, связанный с компо-
зиционной функцией главного героя - степень его близости с
народом. В этом плане актуальный характер приобретают в ро-
мане отношения Небольсина и Елохина, Сени и др.
Замечательной особенностью романа «Буйный Терек» яв-
ляется то, что образ Александра Небольсина - главного героя
в концепции образной системы произведения - оказывается
в положении нейтральном в плане основного военно-полити-
ческого конфликта между Россией и Кавказом. Главный герой
равно близок (человечески, нравственно) вождям вступивших
в конфликт сторон. Близкий, родной по духу Ермолову офицер
вполне сочувствует Гази-Магомеду и его борьбе. Тем самым в
образе Небольсина (или образом Небольсина) уже идейно при-
мирены две враждующие исторические силы. Вследствие этого
здесь можно и нужно говорить не только о «степени широты»,
но и о степени «глубины» исторического «захвата» в произведе-
нии Мугуева.
Настало время абстрагироваться от собственно военно-
<Ж 106 ё>

исторической тематики, подняться над плоскостью военно-по-
литического конфликта в «Буйном Тереке», чтобы выявить и ос-
мыслить то, что автором утверждается.
Задача состоит в том, чтобы проанализировать централь-
ную сюжетную линию романа - линию образа Небольсина.
При этом будет целесообразно отвлечься от композиционно
локальных событий, не связанных непосредственно с судьбой
главного героя, тем более, что они практически исчерпаны в
первой главе данной работы.
Строго говоря, это единственно собственно сюжетная линия
в романе, если понимать под сюжетом событийный детерми-
низм в преломлении конкретной человеческой судьбы. Можно
смело утверждать, что на страницах «Буйного Терека» наиболее
полно и всесторонне история «вошла» в частную жизнь Алек-
сандра Небольсина. И здесь важен не только социально-крити-
ческий аспект идейного содержания данного образа, который
позволяет говорить о нем как о «воплощении протеста против
«проклятого века, проклятых нравов» [Гальченко, 82: 2: 14]. Не
менее заслуживающим нашего внимания является собственно
эстетическая ценность любовной интриги романа. Более того,
задача в том и заключается, чтобы выявить идейно-художе-
ственную функцию любовной линии, в которой, как мы увидим,
нашли выражение важнейшие в романе коллизии и конфликты
историко-социального содержания. Что же касается частной
(личной) жизни Ермолова и Гази-Магомеда, не говоря уже о
персонажах меньшего масштаба, то автор полностью оставля-
ет ее в тени, тем самым, между прочим, совершенно исключая
из романа элементы камерно-биографического повествования.
Следовательно, только проследив сюжетную линию образа Не-
больсина, мы получим максимально ясное представление о чи-
сто художественной стороне произведения - о романе «Буйный
Терек» как об «истории чувств» (Гельвеций), или о «движении
чувств» (Г. Газданов).
Заметим еще одну важную и интересную деталь. Судьба,
<т 107 &>

жизненные перипетии Небольсина почти не выходят за рамки
внутрироссийской проблематики романа (что могло бы быть в
том, например, случае, если бы он был влюблен, как Печорин, в
горянку). Единственное здесь исключение - его встреча и взаи-
моотношения с Гази-Магомедом, имеющие безусловно огром-
ное значение в становлении его характера. Но поскольку этот
вопрос более актуален с точки зрения общественно-историче-
ской, революционной проблематики романа, он и будет рассмо-
трен в свое время. На данном же этапе исследования разговор о
характере и судьбе главного героя будет в целом разговором о
России, а не о Кавказе.
Это обусловлено отнюдь не субъективным аналитическим
подходом, а объективной природой рассматриваемого пред-
мета, - общим композиционным соотношением российской и
кавказской тематики в романе Мугуева. Дело в том, что темы
России и Кавказа в произведении в определенном смысле не-
равноправны. Это неравноправие, конечно, не идейно-художе-
ственного плана, а только сюжетно-композиционного, и выра-
жается оно в том, что кавказская тема относительно несамосто-
ятельна: Кавказ входит в проблематику России, но не наоборот.
Если абстрагироваться от незначительных, локальных в
повествовании событий и тех образов, которые не состоят в
драматическом контакте с эпическим героем, мы увидим, что
романическая основа романа включает две не параллельно, а
последовательно разворачивающиеся и потому друг от друга
независимые, с полной переменой участников действия, собы-
тийные канвы. Таким образом, группа Небольсина в свою оче-
редь состоит из двух подгрупп:
1) Небольсин - Нюшенька - Петушков - Голицын (Родзевич,
Гостев);
2) Небольсин - Евдоксия Чегодаева - Чегодаев.
Уже отсюда видно, что единственным элементом, обеспечи-
вающим идейную и художественную цельность романической
основы «Буйного Терека», является образ самого Небольсина.
<$* 108 ё>

§2. Первая любовь Александра Небольсина.
Проблема Родзевича
Главный герой вводится в повествование в 5-й главе рома-
на. Здесь же, чего нельзя не упомянуть, читатель знакомится
с Петушковым и Елохиным, а заочно и с Родзевичем, Нюшей и
Голицыным. В отношении Небольсина и Петушкова интересно
отметить, что автор воспользовался прямо противоположны-
ми художественными приемами включения этих персонажей в
действие. Первый выдвигается на авансцену совершенно ней-
тральным эмоционально (со стороны автора) образом: «Из пе-
реулка вышли два офицера...» [Мугуев, 1974: 1: 80]. Появление
же второго сопровождается опосредованной декларацией
авторского отношения: «...суетившийся, взволнованный возло-
женными на него обязанностями штабной адъютант подпору-
чик Петушков не раз растерянно сбегал вниз, ожидая на парад-
ном гостей. Его завитая и припомаженная полковым куафером,
кантонистом Цыпкой, голова потеряла лоск, и развившиеся от
беготни и волнения волосы намокли от пота. Он поминутно
подносил ко лбу надушенный платок, стирал капельки высту-
пившего пота и, срываясь с месте, носился по зданию, стараясь
поспеть и к музыкантам, и на кухню, и за кулисы, туда, где среди
крепостных актрис была его, как он, значительно вздыхая, лю-
бил повторять, «душенька-Нюшенька» - крепостная балерина и
наложница князя Голицына.. «Гос-с-поди!» - в тысячный раз про-
стонал считавший себя несчастным подпоручик...» [Там же: 83].
Это, по сути дела, не только внешне, но и внутренне исчерпыва-
ющая характеристика.
Даже на основании одного только принципиального раз-
личия между выходами данных героев на передний план пове-
ствования можно было бы предполагать здесь намечавшуюся
коллизию (неслучайно ведь и Репетилов у Грибоедова спотыка-
ется при первом появлении на сцене). Предположения подтвер-
ждаются в той же 5-й главе, в первом коротком разговоре Пе-
<т 109 №>

тушкова и Небольсина, предварительно обозначившем черты
героев. Это, собственно, и не разговор, а монолог восторженно-
го своей разукрашенной ротондой Петушкова. Примечательна
его заключительная реплика: «...Бегу, моншер, после доскажу, а
нет, так лучше я потом тебя в каморку сведу, что рядом с убор-
ной. Поглядишь, как ахтерки одеваются». - И уже на бегу, делая
серьезные глаза, подпоручик сказал: «Но чур, Небольсин, на
мою Нюшеньку глаз не запускать... Не позволю!!!» [Там же: 85].
Реакция Небольсина - он «засмеялся и покачал головой» - де-
лает эпизод прозрачным и довольно фиксированным в ходе
повествования. Таким образом, для романической любовной
интриги произведения последнее предостережение Петушкова
играет роль одного из моментов завязки.
Именно одного из моментов, ибо коллизия «Небольсин -
Петушков» еще отнюдь, как мы убедимся, не исчерпывает сю-
жетной канвы. Здесь мы вплотную подошли к важнейшей осо-
бенности любовной интриги «Буйного Терека». Так называемый
«любовный треугольник» - классический, драматически опти-
мальный принцип сюжетного построения эпического произ-
ведения у Мугуева трансформируется в более сложную фигуру.
Строго говоря, у нее не три вершины, а пять.
Сон подпоручика Родзевича, описанием которого откры-
вается 6-ая глава первой части, выявляет и обещает еще одну
событийную нить, связанную именно с его отношением к той же
Нюшеньке: «...полный любовного трепета Родзевич бросился
вперед, к беседке, над которой пышный плющ затейливо обвил
кудрявые ветви в дорогой для него вензель - С и Н - «Нюшенька
и Станислав»... Но ноги его не повиновались... Было почему-то
холодно и неловко, а гипсовый амур, сидевший над входом в
беседку, вдруг нагло рассмеялся и, отбросив в сторону свой
колчан, встал и, вырастая и преображаясь, превратился вдруг
в полковника князя Голицына и, грозно поводя пальцем перед
самым носом поручика, гневно сказал: «Ну, нет-с, государь мой...
Ню-шень-ки вам не видать-с» [Там же: 86].
<$* 110 ё>

Сновидение Родзевича примеч
легорически проясняет позицию и
функцию самого князя Голицына -
владетеля» крепостной актрисы. Таи
семи страниц в романическую интр
ными все пять героев драмы перво!
Терека», ясно определяя его экспоз!
Возникает правомерный вопро
при всей ее простоте, стройности V
ственными действующими лицами
давался в свое время и проф. И.Н. Е
Именно в виду того, что в отношен
мана оказываются сразу четыре гер
на этот вопрос и убедиться в полной
стемы идейно-художественному зал
ся целесообразным рассмотреть пс
датуру каждого из потенциальных
мотивацию их чувства и поступкоЕ
и в том, что образный «пятиуголы
произведения существует лишь в е
в дальнейшем выявить «полюсы» ъ
действующего конфликтного напря;
Внимание автора к образу п
первом этапе повествования дела
предположения о предстоящей ем
мане. Однако подобные ожидания
не оправдывает. В начале второй ч
навсегда полностью выключается V
ро данный образ исчерпывает свс
значение задолго до общей развяз
должно же это быть чем-то оправда
Роль Родзевича сводится в рол*
чтобы подчеркнуть и высветить по/
Нюшеньке со стороны Небольсин
1, что оно ал-
позиционную
и «законного
а протяжении
гея вовлечен-
1нии «Буйного
кена ли она -
а - непосред-
вопросом за-
эздин, 1957])?
героиней ро-
гобы ответить
образной си-
иредставляет-
<азать, канди-
>, определить
го убедит нас
?ской основы
I: необходимо
>ного и долго
5одзевича на
основанными
зрьере» в ро-
; дальнейшем
\п. 3) он раз и
шя. Коль ско-
шозиционное
>, безусловно,
пено.
ельно к тому,
;тер чувства к
мечательный:
•с^ 111 »2*

сам Родзевич отнюдь не противопоставляется главному герою
(фактически это выражается и в том, что они с Небольсиным ста-
рые и верные друзья), - противопоставлены только их отноше-
ния, их чувства к героине.
Любовь Родзевича достаточно ярко не только показана, но
и охарактеризована автором. Сон, фрагмент которого приведен
нами выше, представляет собой отражение страсти, питаемой
Станиславом к недосягаемой примадонне голицынского теа-
тра. Не говоря уже о самом сюжете, вся художественная ткань
картины сновидения Родзевича иллюстрирует хоть и глубокий
и искренний, но чисто романтический характер его увлечения.
Вспомним образы этого «странного и необычного» сна: «звезд-
чатые газоны с оранжевыми цветами», «бабочки с изумрудными
головками и веселыми золотыми крылышками», «высокие паль-
мы», «персидская сирень», «черный негр, страж таинственного
сада... с серебряной алебардой в руках» [Мугуев, 1974:1:85-86],
и так далее. Все эти чудесные предметы и их, так сказать, эклек-
тический хаос, показывают, как мало в любви Родзевича под-
линной, зрелой силы. Она столь же эфемерна и случайна, как
«одуряющий запах жасмина, роз и настурций» [Там же].
Интересное преломление в подсознании Родзевича полу-
чает сопряженное с любовью к Нюше чувство безысходности и
обреченности, порождаемое социально-классовыми предрас-
судками и преградами, которые встают между «барином» и кре-
постной: «бедная» Нюшенька заточена в беседку [Там же]. Заме-
чательно неожиданный поворот и тонкий штрих, значительно
проясняющий картину: реального драматически переживаемо-
го чувства в Родзевиче нет. Более того, последний образ подска-
зывает нам наличие совершенно невинной и искренней легко-
мысленности в родзевичевской страсти.
От внимания проф. Бороздина, утверждавшего, что «без
всякого ущерба для романа этот сон может быть удален», по
всей вероятности, ускользнуло именно то обстоятельство, что
сон Родзевича является важнейшим элементом в повествова-
нии, разъясняющим читателю и характер героя, и переживае-
ма* 112 ё>

мое им чувство. Вследствие этого И.Н. Бороздин и приходил
к ошибочному заключению о том, что Родзевич совершенно,
якобы, неоправданно «дублирует Небольсина в любви к той же
крепостной актрисе Нюше» [Бороздин, 1971: 4]. Не случайна и
та деталь, что «сон, Нюшенька, Голицын - все исчезло» по его
пробуждении: «Дай умыться, да кликни сюда Захаренку», - ска-
зал он и в последний раз, до хруста в костях потянулся и сладко,
продолжительно зевнул» [Мугуев, 1974:1:87]. Не зевают сладко
после столь «трагичных» снов; во всяком случае, Небольсин у
Мугуева не зевает вообще, не то что во время размышлений о
Нюше.
Дальнейшие мысли Родзевича подтверждают наши наблю-
дения. Бдение героя становится логичным продолжением его
сновидений: «В душе подпоручика росла жалость к себе (...) и
он, словно думая не о себе, а о другом, близком ему человеке,
покачал головой и прошептал: «Да, обидели тебя, друг, о-би-де-
ли!!» Как и чем, вряд ли он мог определить, но сознание того, что
вот он, поручик Родзевич, здесь, среди спящих солдат, лежит в
поле, в карауле, в то самое время, как другие, праздные и весе-
лые офицеры любезничают с дамами и смотрят на его обожае-
мую Нюшеньку, казалось поручику таким несправедливым, что
он даже застонал... Единственный вечер, когда можно было уви-
деть ее вблизи. Ее, Нюшеньку! Словчиться сказать ей два слова
о ее красоте и о своей громадной, неутоленной любви! А вместо
этого...» [Там же: 95].
Таким образом, отношение «Родзевич - Нюшенька» при-
обретает прямо мелодраматический эффект, разбавленный
тонкой, хоть и доброй авторской иронией, абсолютно лишаясь
сколько-нибудь серьезного проблемного содержания в романе.
Но есть один момент, который, с нашей точки зрения, не-
сколько противоречит общей концепции линии Родзевича.
Явно выпадающим из ассоциативной и логической цепи его пе-
реживаний представляется следующий их фрагмент: «Господи!!
За что же все это?» - с тоской подумал он. - «Ведь я же не хуже
гЗ 113 «?'
8 Заказ № 128

других. Правда, я поляк, католик, но ведь и Мадатов нерусский,
и Эристов - грузин, да и сам фон Краббе немец! Почему же я
один должен страдать от этого?» [Там же]. Вряд ли вполне убе-
дительна трансформация личной мелодраматической обиды
Родзевича в выражении протеста, приобретающего очевидный
социальный оттенок. Мугуев не мог шутя, несерьезно отнестись
к интерпретации в романе явлений дискриминации в отноше-
нии поляков, - хотя бы потому уже что совершенно очевидно в
«Буйном Тереке» осуждение германофильства высших сановни-
ков империи, начиная с царя.
Изображение крупным планом офицера польского про-
исхождения на страницах «Буйного Терека» не случайно. Из-
вестно, что Кавказ был для поляков, боровшихся в тот период
за независимость и объединение Польши, «второй Сибирью»
[Казбекова, 1996: 35] Сюда они ссылались с конца XVIII века; в
двухсоттысячной русской армии на Кавказе ко времени, описы-
ваемому Мугуевым, они составляли 15-20 %. Однако в этом пла-
не образ Родзевича объективно не может быть признан героем
обобщающего, типического значения в романе Мугуева; трудно
сказать, что он представляет нам в «Буйном Тереке» польскую
кавказскую диаспору, на долю которой выпали действительно
драматические судьбы.
Ярко выраженная риторичность вопроса, поставленного
Родзевичем в его монологе, да и в целом мелодраматичность
мотивации его постановки (пребывание в карауле в день пыш-
ного празднества), не позволяют этому вопросу стать полно-
ценной социально-исторической проблемой. Была ли то созна-
тельная попытка Мугуева придать образу поручика Родзевича
дополнительную идейную нагрузку - трудно дать однозначный
ответ, но ясно, что автор не мог желать дискредитации столь
важной и серьезной темы вызывающими невольную улыбку
страданиями героя.
По поводу Родзевича автор читателю загадок не оставляет.
Он окончательно обнажает его сокровенные мысли и, что очень
<5* 114 &

важно для нас, именно отношением героя к своим «соперни-
кам». «К князю Голицыну, хозяину и властителю жизни и тела Ню-
шеньки, Родзевич не ревновал. В его мозгу очень просто укла-
дывалась мысль о том, что князь - законный хозяин Нюшеньки,
имел право на все, но остальные, в том числе даже и его друг
Небольсин, были «чужие»» [Там же: 96].
Мы видим, что возможный, потенциальный конфликт ней-
трализуется автором в «зародыше»: против единственного ге-
роя, который мог бы дать сюжетной линии Родзевича коллизию
- князя Голицына - поручик не «играет», заведомо смиряясь со
своим поражением. В отношении же Небольсина и Петушкова
возникает все та же исключительно романтическая, лишенная
драматического напряжения ревность - «смешная и трогатель-
ная», неглубокая и потому напоминающая просто юношескую
зависть и досаду.
Данными штрихами практически исчерпывается идейное
значение и композиционная функция образа Родзевича. (Поэто-
му, несмотря на неправильность общей оценки данного образа
И.Н. Бороздиным, его замечание о том, что Родзевичу «вообще
приходится играть т.н. «голубую роль» [Бороздин, 1974: 8] -
вполне приемлемо). В чисто событийном плане следует к этому
добавить, что после ранения, полученного им той же ночью, он
надолго теряется в повествовании из виду и появляется, чтобы
уже навсегда раствориться в художественной ткани романа, в
начале его второй части.
Сцена его прощания с Небольсиным, к тому времени полу-
чившим приказ о переводе в Тифлис и окончательно решившим
любыми путями «вызволить Нюшу из крепостного рабства», не
открывает нам ничего принципиально нового в характере Род-
зевича. Надо только подчеркнуть, что читатель, сомневавшийся
до этого момента в добром отношении к герою со стороны ав-
тора (для негативной интерпретации образа есть, как мы виде-
ли, ряд косвенных причин), полностью в нем убеждается. Если
раньше Родзевич был «смешон и трогателен», то теперь трога-
<3 115 &>

телен, но не смешон.
Наблюдение за движением оказии с голицынской дворней,
покидающей Внезапную, заставляет Родзевича «съежиться»:
«Ему было больно и оскорбительно, что Нюшенька, его чистая
и трогательная первая любовь, ехала тут же, с этими грубыми и
бесстыдными людьми, одним своим соседством оскорблявши-
ми ее» [Мугуев, 1974: 1: 299]. Его реплики, мимическая реакция
и поведение в целом в последнем диалоге должны снять с него
все возможные подозрения - в том числе относительно его ис-
тинных чувств и к Нюшеньке, и к Александру (Небольсину):
«- Насилу нашел тебя, Станислав, - подходя к Родзевичу,
сказал Небольсин. Радость залила бледное лицо Родзевича.
- А я вышел проводить тебя, и все ищу в повозках, где ты...
Небольсин погрузил ему пальцем:
- Признайся, что разглядывал ты в бричках и фургонах все
же не меня, а кого-то другого.
Родзевич покраснел и смущенно кивнул головой.
- К сожаленью, князь запрятал так своих прелестниц, как
Черномор украденную Людмилу, - вздохнул он. (...) Черт с ним!
Давай лучше, Саша, обнимемся перед расставанием! - с тихой
грустью сказал Родзевич. - Скучно, одиноко мне будет без тебя,
друг...
Друзья молча, без слов обнялись, и Небольсин забрался в
возок. Родзевич снял фуражку и еще долго стоял с обнаженной
головой, глядя вслед все дальше и дальше уходившей оказии.
Потом быстро и незаметно смахнул с глаз слезу, и, опустив
голову, побрел обратно в крепость» [Там же: 299-300].
Мы не уверены в том, что это работает; но романтиче-
ски-страдательная любовь Родзевича в романе служит только
живописным штрихом, призванным оттенить характер чувства,
переживаемого главным героем.
<5* 116 &

§3. Соперники Небольсина.
Князь Голицын и поручик Петушков
Ни о каком «дублировании», как мы убедились, не может
быть и речи: мы видим, что в отличие от своего товарища Не-
больсин даже не допускает мысли о потере Нюши. Больше того
- он решается на действия, которые поднимают собственно лю-
бовную интригу романа до уровня социально-этического кон-
фликта. Но главнейшие - кульминационные события сюжета -
логически и художественно подготавливаются в произведении
композиционно очень важной коллизией «Небольсин - Петуш-
ков».
Петушков, как мы видели, с самого начала выказывает яв-
ные признаки беспокойства по поводу Небольсина, - хотя пока
и в шутливом тоне. Его поведение на празднике, в частности,
предостережение, высказанное им Небольсину, говорит о том,
что, в отличие от Родзевича, он будет более активен в защите
своих «интересов». Однако ясно, что форма, в которую эта ак-
тивность выльется, определяется прежде всего характером
самого интереса. Пассивность любви Родзевича обусловлена
почти детской чистотой и невинностью его чувств. Активность
Петушкова - помыслами прямо противоположного свойства.
Они прекрасно обнажены автором в нескольких точных эпи-
тетах, характеризующих любовь Петушкова: «азартная» [Мугу-
ев, 1974:1: 92], «чувствительная» [Там же: 140] и т.п. Кроме того,
«благородные» чувства Петушкова легко выводятся из того сом-
нительного предприятия, в котором он не стесняясь предлагает
Небольсину стать его компаньоном - подглядеть, «как ахтерки
одеваются»: «Вот она, дверца рая. К концу пьесы приходи, попы-
таемся» [Там же: 92].
Эпизод веселой попойки в княжеском «хареме», куда, вос-
пользовавшись отсутствием Голицына и Небольсина, ушедших
с экспедицией «на чечен», проникает с угощением подпоручик
Петушков, ярко характеризует его натуру: «Хотя подпоручик и
<3 117 №>

знал, что князь находится с отрядом в экспедиции, он все же на
всякий случай заготовил в канцелярии начальника гарнизона
бумажку, адресованную на имя Голицына. Размахивая ею, он
смело вошел к девушкам... Они, хохоча, обступили делавшего
торжественное лицо Петушкова. (...)
- БПепсе, тас1етеБ, тишина! - поднимая над головой кон-
верт с бумагой, важно остановил их Петушков. - По казенному
делу... К самому князю. Где его сиятельство?
Взрыв хохота остановил его. Он довольно тупо уставился на
хохотавших девушек.
- Хи-и-трый! А сам его за околицу провожал... - давясь от
смеха, пискнула, снова заливаясь, толстушка.
- Что такое? Не понимаю, - пытался возразить подпоручик,
но толстушка под общий смех так весело и значительно подмиг-
нула ему, что Петушков осклабился и, пряча бумагу в карман
сюртука, сказал:
- А что? Правда, здорово я разыграл с вами фарсу?» [Там же:
139].
И через минуту, уже не стесняясь:
«- А где же Нюшенька, обожаемые девы? (...)
-Вы что нас об этом пытаете? Вы, душечка, ваше благородие,
у баринова Матвея спросите», - издевательски засмеялась тол-
стушка...
- А что? И спрошу! Думаешь, боюсь твоего князя? И пойду! -
горячился Петушков...
- Конечно, боитесь, вы все храбрые, когда князя нету!
- Ну, очень я испугался твоего князя. Я сам дворянин и офи-
цер. Мне ваш князь не начальник, - оглядываясь по сторонам,
хорохорился Петушков. - Однако ж, где уважаемая Нюшенька?»
[Там же] - и т.д.
В композиционном плане эпизод примечателен тем, что
здесь мы знакомимся с еще одним действующим лицом, игра-
ющим немалую роль в дальнейшем развитии сюжета. Это пе-
хотный поручик Гостев, которого по просьбам «дев» Петушков
<$* 118 ё>

привел с собой в «святая святых голицынского театра». Надо
подчеркнуть, что сцена в целом построена на резком контрасте
между этими персонажами и их поведением.
В отличие от «самоуверенного» Петушкова, «приписавшего
целиком своим чарам оживление, которым его встретили ахтер-
ки», Прокофий Гостев чувствует себя здесь стесненно и нелов-
ко. Правда, он совладал с собой, когда «один за другим выпил
стаканов пять красного вина» - но, конечно, в высшей степени
«изящным и обходительным» Петушковым не стал. «Привели
бог знает кого, вот уж кавалер, не дай господи, чистый в обра-
щении мужик! У нас кучер Матвей и тот поделикатней будет!» -
косясь на поручика, сказала толстушка. «Миль пардон, ма шер,
сам вижу, что моветон, хоть и офицер; у него одна нагая суще-
ственность и никакой дворянской приязни. Что поделаешь, все
светские господа ушли на чечена», - пожал плечами Петушков»
[Там же: 145].
Сам же Петушков уже вполне забыл о начальной цели сво-
его визита, ибо, «несмотря на свою чувствительную любовь
к Нюшеньке (которая, кстати, к гостям не вышла), подпоручик
был не прочь приволокнуться за любой из этих сытых, от безде-
лья заскучавших «ахтерок» [Там же: 140], о чем свидетельству-
ют его отвлеченные «великатные» речи: «Люблю в женщинах
женскость... Только тогда появляется у меня с ними короткость.
Примите меня в свою аттенцию...» - и здесь же (!): «...винцо без
кислости все равно, что дева без персей» [Там же: 144].
Однако кульминационный момент данной сцены - неожи-
данное появление камердинера Прохора, угрожающего «бес-
стыдницам» и их гостям («Вот ужо приедет их сиятельство!» [Там
же: 146]) определяет реальную цену каждому из героев: «Расте-
рявшийся, бледный Петушков вскочил со стула и, бросив свою
даму, прячась в углу, хотел незаметно выскользнуть...
«- Тс-с... тс... прошу тебя, милейший Прохор... как тебя по ба-
тюшке... не устраивай шуму. Ну, прошу тебя, ну, умоляю, наконец,
лепетал Петушков. Расстегнув мундир и вынимая из внутренне-

го кармана зеленую ассигнацию, он торопливо совал ее в руки
Прохору...
- Не надо-с, не берем... Стыдно-с, сударь!
Петушков, заглядывая ему в глаза, лепетал что-то с проси-
тельной улыбкой, как вдруг пехотный офицер отодвинул рез-
ким толчком в сторону Петушкова и, подойдя к иронически
улыбавшемуся камердинеру, сказал:
- Кто такой?
- Камердинер их сиятельства, Прохор Полушкин, а вы кто
есть в нашем доме, сударь? - с важностью осведомился Прохор.
- Я государю моему поручик инфантерии, а тебе же не су-
дарь, а ваше благородие, - раздельно сказал поручик и со всего
размаху дал наотмашь затрещину по нахально улыбавшемуся
лицу Прохора...
- Что вы, что вы, поручик, - испуганно схватил его за руку
Петушков.
- Но, но, не хватать, а то и вам могу смазать, чернильная
душа, адъютантская совесть! Он вас «сударем» зовет, на вас кри-
чать смеет, а вы, офицер, его деньгами да посулами улещаете.
Прочь!» - рявкнул поручик и неожиданно снова хряснул по
щеке приходившего в себя от изумления Прохора.
- Убивают! - завопил камердинер, бросаясь к дверям» [Там
же: 146-147].
Таким образом, вечер для Петушкова закончился полным
разочарованием. Мало того, что он ударил в грязь лицом перед
едва знакомым офицером, - он еще и потерял «кредит» в глазах
«обворожительных дам». Одно для него утешение, что не было с
ними «его» Нюшеньки.
«- Это мужчина, герой, а вы что... только где в углу обнять но-
ровите да гадости разные сказываете... Истинный вы «сударь»,
- отворачиваясь от Петушкова, сказала толстушка. - И знаете,
ступайте вы себе домой, хватит! - уже совсем бесцеремонно за-
кончила она.
- Позвольте, мадамс, что это за такие слова и прочее, я рас-
сердиться могу... - обиделся Петушков.
■ ^й 120 Ег«

- Ну и сердитесь, а мы спать хотим, идите, идите, а то сейчас
Матвея покличем» [Там же: 148].
Сцена заканчивается яркой, запоминающейся, психологи-
чески точно выполненной картиной: «Подпоручик встал и, за-
стегнувшись до самого воротника, закинув назад голову и ни
на кого неглядя, вышел из залы. Холодное молчание проводи-
ло его. Когда он поспешно сходил по ступенькам, до него до-
катился дружный хохот. Петушков съежился, осторожно открыл
калитку и вышел на улицу. Ночь, свежий воздух, яркие звезды
стояли над крепостью. Пройдя саженей пять, петушков оглянул-
ся, «Дуры!! Потаскухи! Стервы!!» - погрозив в темноту, сказал он»
[Там же: 148].
Петушков не может сердиться, он может только затаивать
обиду и грозить может только в темноте. Но для развития дей-
ствия этого достаточно. Мы потому и не могли игнорировать
прослеженные здесь сцены, что именно они объясняют даль-
нейшее поведение Петушкова непосредственно в той интриге,
которую он затеял против Небольсина.
Действие разворачивается довольно быстро, хотя компо-
зиционно петушковская сюжетная линия часто пересекается
повествованием о не имеющих к ней прямого отношения пред-
метах. Последней каплей, переполнившей чашу терпения Ар-
дальона Ивановича, становится следующий случай. Небольсин,
возвратившийся из похода и узнавший от похвалявшегося Пе-
тушкова, что тот в конфиденциальном письме приглашен самой
Нюшей рассказать, «кто уцелел из господ офицеров, а кто, не
дай господи, убитый» (причем читателю хорошо известно, кто
есть истинный объект беспокойства героини), говорит своему
незадачливому сопернику: «Завидую тебе, любимец богов и
Князевых наяд; об одном только прошу, когда будешь говорить с
прелестницей Нюшенькой, скажи ей, что я шлю низкий поклон и
сегодня же нарву для нее десять сиреневых букетов из лазарет-
ного сада» [Там же: 153]. Поначалу ничего не подозревающий
Петушков к глубокой и искренней радости Нюшеньки сообщает

ей о месте и времени назначенного Небольсиным свидания.
Первая в романе сцена диалога между Небольсиным и Ню-
ней прежде всего примечательна не любовными признания-
ми героев, а прямым выражением протеста «проклятому веку,
проклятым нравам» [Там же: 157]. И своего рода иллюстрацией
и подтверждением такой характеристике «века и нравов» ста-
новится в этом акте явление Петушкова: «Подпоручик Петуш-
ков выполз из кустов, росших вдоль забора. Он молча глядел в
темноту, потом, обломив ветвь боярышника, швырнул ее вслед
ушедшим. «Так вот ты какова, недотрога-царевна, вот, оказыва-
ется, за кого тряслась, боялась... Хорошо!! Я вам покажу, как об-
манывать Ардальона Петушкова...» [Там же: 158].
Обратим внимание на стилистические приемы Мугуева, на
умение использовать внутренний, ассоциативный языковой
потенциал и придавать прямо сценическую убедительность
зрительному образу. Во-первых, «выполз из кустов» читателем
может и должно закономерно восприниматься и в прямом, и в
переносном смысле - Петушков саморазоблачился, явил себя
в полный рост. Во-вторых, великолепной художественной на-
ходкой оказывается «ветка боярышника», которую он швырнул
вслед ушедшим: жест бессильный, и бессилие выражается в
том, как недалеко в сопоставлении с затраченным на это усили-
ем («швырнул») может улететь легкая ветвь боярышника.
С этой минуты Петушков - враг Небольсину. Все дальней-
шее его поведение по отношению к поручику невольно читает-
ся именно в контексте его последней угрозы - «я вам покажу...»
Замечательно, что читатель нисколько не сомневается, что он
это действительно покажет - вот пример более чем убедитель-
ной типизации.
Образ Петушкова - одно из самых интересных художе-
ственных достижений Мугуева, и не только в «Буйном Тереке»,
но и во всем творчестве писателя. Об этом позволяют говорить
яркие образцы речевой характеристики, математически точное
сравнение и метафора, юмор и психологизм, с которыми выпол-
нен образ. Мы не исключаем, что с точки зрения художествен-

ной достоверности и живости подлый Петушков лучше честно-
го Небольсина. Во всяком случае, нельзя оспорить тот факт, что
специальное наблюдение за данным в композиционном плане
второстепенным персонажем дает больше существенных осно-
ваний для характеристики самого Х.-М. Мугуева как художника.
Если до сего момента низость и ничтожество Петушкова
хоть и не вызывали сомнении, были простительны, как прости-
тельно абстрактное существование порока, то теперь они, на-
конец, «материализуются»: низость Петушкова вполне созрела
для экстериоризации. Его донос князю Голицыну на Небольсина
окончательно расставляет точки над «и» только в плане сюжета,
не добавляя новых штрихов к портрету героя. Поэтому дальней-
шие события целесообразно форсировать, делая акцент только
на ключевых в художественном отношении моментах.
Незадачливый подпоручик кидается в эту авантюру как в
бездну с закрытыми глазами: уже после третьей реплики в кон-
фиденциальной беседе с его сиятельством он жалел о том, «что
заговорил» [Там же: 195]. Чувство позднего раскаяния Петушко-
ва усугубляется и совершенно непреднамеренным со стороны
князя (отчего нельзя, конечно, сказать об авторе) обращением к
собеседнику - «сударь». Ясно, что это слово не могло не напом-
нить ему очень неприятное приключение с поручиком Госте-
вым в княжеском «хареме». Петушков в сцене беседы последо-
вательно «почтительный» - «сконфуженный» - «перепуганный»
Гам же: 194-195].
Дело, тем не менее, сделано; и если бы не камердинер Про-
хор, который совершенно искренне и логично напоминает сво-
ему хозяину о том, что Небольсин с Нюшенькой «не были-с, ни
разу... да и быть не могли. Ведь поручик, князь-батюшка, тоже
ходил на чечена с отрядом» [Там же: 197] - Петушкову, возмож-
но, сполна бы компенсировался моральный ущерб от столь
тяжелых переживаний. Соответственно, гнев его сиятельства
обрушился на его же голову. Надо отдать должное Иллариону
Ивановичу Голицыну: он нашел вполне отвечающую личности
сЗ 123 №>

интригана форму экзекуции, заставив его пить вонючую водку
вместе со своей дворней. Петушков пытается протестовать, но,
не способный к сильному душевному движению, протестует
вяло и неубедительно: «Я... я не буду пить... Это... это оскорбле-
ние, ваше сиятельство. Честь не позволяет мне оставаться тут...
- Стойте! (...) Вы не офицер и ни о какой чести не смеете заи-
каться, сударь!! Вы доносчик со свойствами человека из подло-
го сословия... Дворянин не клевещет на дворянина, офицер не
доносит на офицера - это делают хамы из низкого звания... Если
вы через минуту не выпьете с ними, я прикажу им выпороть вас,
а завтра подам рапорт на высочайшее имя об исключении вас
из офицеров русской армии!.. Ну?
Петушков закрыл глаза, сотрясаясь от внутренних рыданий,
дрожащими пальцами взял стакан и, расплескивая водку, под-
нес ее ко рту. «За ваше здоровье, сударь!» - услышал он голоса
стоявших возле него дворовых, кто-то чокнулся с ним, но Пе-
тушков уже ничего не видел. Проглотив горькую, обжигающую
ему горло водку, он выбежал из горницы и пришел в себя толь-
ко на улице, когда неверными, сбивающимися шагами отбежал
далеко от дома Голицына. «Убью мерзавца! На дуэль вызову,
пристрелю на улице, как собаку!» - шептал он, не замечая, как
слезы катятся по его щекам. И чем больше распалялся подпо-
ручик, чем страшнее находил он казни обесчестившему его Го-
лицыну, тем слабей и беспомощней казался он себе, прекрасно
понимая, что не только не убьет князя, но даже постарается во-
все не попадаться ему на глаза» [Там же: 202-203].
Интересной особенностью рассматриваемой событийной
канвы является та деталь, что Петушкову воздается по заслугам
без видимого участия какой-либо определенной положитель-
ной стороны, или героя, противостоящего этому персонажу.
Окончательное падение Петушкова и фиаско его предприятия
предопределены заранее и совершаются как бы в силу нега-
тивной внутренней инерции, заключенной в самой его натуре:
«Судьба заключена в характере» [Акутагава: 560], или, примени-
•е» 124 &

тельно к теории литературы, «характер есть сюжет» [Голсуорси,
1987:8:362].
Ситуация приобретает даже несколько символический
смысл, если вспомнить, что князь Илларион Иванович никоим
образом не противопоставляется идейно подпоручику Арда-
льону Ивановичу; более того, по авторскому замыслу, в романе
они являются представителями одного мира, одной историче-
ской тенденции в России и идейно дополняют друг друга, - на
наш взгляд, не случайна здесь и явная созвучность их имен, -
к тому же при одном отчестве. Подпоручик Петушков «низло-
жен» своим «однопартийцем», - и это еще четче подчеркивает
его убожество и низость, комичность его амбиций и нелепость
притязаний.
В довершение всех своих мытарств и он получает новое на-
значение - «в распоряжение майора Гусева для несения службы
в Кизляре по провиантской части» [Мугуев, 1974: 1: 238]. Пере-
вод по службе для героя более чем оптимальный: где уж и быть
г. Петушкову, если не в подчинении у Гусева? (На освобожден-
ную таким образом должность адъютанта штаба генерала Краб-
бе назначается подпоручик Родзевич, к тому времени оправив-
шийся от ранения, - и это единственная точка, в которой фор-
мально пересекаются сюжетные линии Родзевича и Петушкова).
Разумеется, что назначение в провиантскую часть есть новое
оскорбление для «офицера и дворянина», но к тому времени
у подпоручика, вероятно, выработался надежный иммунитет
против такого рода неурядиц: «Велика беда, провиантский, в
стороне от боя, и жить в городе, да и доходы смогут быть нема-
лые!» [Там же: 239]. Понимание беды Петушковым вполне соот-
ветствует его железной натуре, стоически переносящей любой
позор.
Вряд ли может реабилитировать Петушкова раскаяние, де-
монстрируемое им в последней беседе с Небольсиным, кото-
рую можно считать эпилогом интриги: это последняя сцена в
романе с участием подпоручика. Чистосердечность петушков-
<т 125 №>

ского самобичевания должна ставиться под сомнение уже по-
тому, что он, хоть и по доброй воле, сам пришел к Александру,
опять-таки не находит в себе мужества сразу непосредственно
перейти к делу. Как бы пытаясь скрыть от самого себя подлин-
ную причину своего визита, он просит у Небольсина... отсрочки
выплаты долга - восьми червонцев, кои он «позаимствовал»:
«К сожаленью, уезжая столь неожиданно, не смогу тебе, друг
любезный, вернуть их, но укажи мне твой адрес, и при первой
же почте переведу сей долг» [Там же: 244].
Здесь и становятся прозрачно ясны истинные мотивы его
странного поведения. К Небольсину, свидание с которым, каза-
лось бы, для Ардальона Ивановича столь же нежелательно, как
и встреча с князем, Петушков является, руководствуясь неосоз-
нанным желанием выяснить, что тому известно о его последнем
позоре. Таким образом, допускать здесь действие каких-либо
благородных чувств у подпоручика не приходится. Он проявля-
ет прежде всего свойственное людям подобного склада трусли-
вое любопытство, но, вероятно, как человек «азартный», нахо-
дит и своего рода удовольствие в том, что идет ва-банк, ставя
на карту последние жалкие крупицы своей дворянской чести.
Расстаться с ними, однако, оказывается делом непростым: под-
поручик оттягивает, сколько возможно, роковой момент и ре-
шается только после прямого обвинения в «гнусном доносе» со
стороны Небольсина, которого, кстати говоря, этот необходи-
мый пункт беседы тяготит ничуть не меньше: «-Прости, прости
меня, подлеца», - хрипло, дрогнувшим голосом еле выговорил
Петушков. Он робко взглянул на Небольсина и вдруг, рванув-
шись к нему, рухнул на колени.
Успокойся, Ардальон Иванович... Как это случилось? Как ты
позволил себе этот донос? (...)
- Зависть проклятая обуяла, злость такая охватила, когда я
тебя с Нюшенькой ночью видел».
- Ты что, любишь ее?
- Не-ет, кабы любил, другое дело. Позавидовал тебе: и лю-
<$$ 126 ё>

бовь, и орден, и Тифлис, и внимание главнокомандующего, все
тебе, а мне ничего... а к тому же обидело меня и то, что дурака
я тогда с сиренью свалял... Ну, с букетами, когда ты сам через
меня Нюше про десять букетов, сиречь десять часов ночи, пере-
дал. Все представлял себе, как вы надо мной, дураком, потеша-
лись...» [Там же: 245].
Если и есть здесь доля искреннего раскаяния, то надо пом-
нить, что в значительной мере оно продиктовано чувством
страха перед тем, «как бы еще чего не случилось». Вероятно, не
обошлось здесь без «сладострастной» черты, присущей психи-
ке определенного типа людей и открытой и явленной Ф.М. До-
стоевским в образах Фердыщенко и Лебедева: неизъяснимая
потребность, раз пав, непременно дойти в своем унижении до
конца. Однако заметим, что именно дойдя до предела в своем
унижении, Петушков и совершает единственный поступок, за-
служивающий одобрения: он признается, что никогда не любил
Нюшеньку, хотя мог бы - пусть даже в силу своей глупости -
решиться ответить на этот вопоос Небольсина утвердительно,
предположив, что любовь к Нюше должна хоть как-то оправдать
его. Пока же Небольсин, испытывающий смешанное чувство жа-
лости и отвращения к Петушкову, решительно отказывает ему в
прощении:
«- Нет! После, может быть, но сейчас, Петушков, нет!
- Я понимаю, я поступил подло...» [Там же: 246] - с этой ре-
пликой герой навсегда покидает сцену.
Говоря о специфике драматургического искусства, А. Ар-
бузов в свое время указывал: «Занавес есть не только в пьесе,
он имеется и у каждого действующего лица (...) Умение совме-
стить занавес каждого действующего лица с общим занавесом
пьесы - это очень большое, нужное и сложное умение» [Цейт-
лин, 1968, 486]. Опосредованно это относится и к эпическому
нарративу, предполагающему наличие преходящих в художе-
ственном времени произведения персонажей; трудно назвать
эпическое произведение исторического жанра, в котором бы
•ев 127 &>

не было образа, задолго до финала исчерпывающего свое со-
держание. У Мугуева же, сверх того, данное явление не только
оправдано, но и приобретает художественно закономерный
характер.
Обобщающий взгляд на сюжетную линию Петушкова позво-
ляет увидеть ее почти драматургическую стройность и логич-
ность. Она существует в «Буйном Тереке» как своего рода само-
стоятельная (композиционно) повесть - со своими структурны-
ми элементами сюжета, образной системой, яркой коллизией,
пафосом.
Общая идейно-композиционная функция «повести о Пе-
тушкове» в том, что ее развязкой отсекаются сразу две вершины
экспозиционной фигуры -образы самого Петушкова и Родзеви-
ча, и на передний же план выдвигаются и актуализируются от-
ношения Небольсина, Нюшеньки и Голицына. Вероятно, здесь
мы, во-первых, найдем наиболее интересное и содержательное
воплощение собственно исторического материала в романиче-
ской интриге и, во-вторых, убедимся в правильности высказан-
ной в начале главы гипотезы об одном - в рамках сюжета - наи-
более долго действующем и наиболее активном, драматически
напряженном конфликтном поле.
Но прежде надо кратко обобщить материал, касающийся
образов Родзевича и Петушкова. Оба эти герои реализовали
свою идейно-композиционную функцию задолго до «общего
занавеса» произведения - практически к концу первой части
1-й книги. Но композиционная локализованность - единствен-
ный критерий, на основании которого правомерно эти образы
в ходе анализа сближать. Если Родзевич покидает сцену под
аплодисменты зрителя, то Петушков провожаем презритель-
ным молчанием. Если явленная автором в лице Родзевича лю-
бовь есть чувство сугубо романтическое, чистое и пассивное,
не способное мобилизовать героя на какие-либо действия (т.е.
чувство, в сюжетном плане остающееся без последствий, не ре-
ализованным), - то пристрастие Петушкова, который не брезгу-

ет никакими средствами, обеспечивает интенсивное развитие
первой сюжетной линии в романе.
Важно, что оппозиция «Небольсин - Петушков» несколько
выходит за рамки собственно любовной интриги. Идейное про-
тивопоставление Петушкова Небольсину выражается и в части
их общих социально-политических и этических взглядов: это и
положение в армии, и оценка российской политики на Север-
ном Кавказе, с предельной ясностью выводимые из отношения
данных вымышленных персонажей к генералу Ермолову (дан-
ный аспект взаимоотношений и коллизии между Небольсиным
и Петушковым в сюжетно-композиционном контексте мало ак-
туален и потому перенесен нами в 3-ю главу работы; здесь впол-
не достаточно его констатации).
Однако драматическое напряжение между этими образами
(при всей композиционной значимости антитезы) не достигает
в романе такой идейно-эмоциональной критической массы, ко-
торая дала бы коллизии перерасти в драматический конфликт.
Есть в образе Петушкова нечто, даже читателю не позволяющее
воспринимать его всерьез, - чего же тогда ждать от Небольси-
на? Петушков может считать Небольсина своим врагом, но Не-
больсин никогда не станет считать своим врагом Петушкова. В
этом все дело; отсюда идеологическая неполнота и, в конечном
итоге, столь скоро наступившая развязка сюжетной линии.
Круг поиска идейной квинтэссенции на уровне сюжетной
основы романа сужается. Посмотрим, что даст в этом плане рас-
смотрение «треугольника» Небольсин - Нюшенька - Голицын.
§ 4. Развязка любовной линии
Выключение из повествования образов Родзевича и Пе-
тушкова позволяет автору полностью сконцентрироваться на
развитии этой единственной оставшейся пока незавершенной
событийной канвы. Здесь автор умело пользуется тем, что чи-
татель уже достаточно хорошо знаком со взаимоотношениями
■ гз 129 »5———
9 Заказ № 128

этих трех героев. Иными словами, экспозиция и завязка данной
сюжетной линии дана в ходе повествования о Петушкове: раз-
вязка одной фабулы выполняет функцию завязки для другой, -
так что строгий детерминизм обнаруживается не только внутри
событийных блоков, но и между ними.
Начало второй части 1-й книги романа ознаменовано даю-
щей импульс дальнейшим событиям встречей Небольсина с по-
ручиком Гостевым, уже знакомым читателю по его невольному
участию в злосчастных приключениях Петушкова. «Старые при-
ятели по Моздоку», они делятся новостями и посвящают друг
друга в свои дела. Первый разговор, происшедший между ними
в станице Шелкозаводской, где остановилась оказия, сближает
не только героев, он сближает Прокофия Гостева и с читателем,
которого подкупают искренность, простота и жизнерадостность
этого характера. Нельзя, в частности, не отметить, с какой иро-
нией к самому себе и прямотой по отношению к другу поручик
говорит о своем с Петушковым визите к княжеским «девкам»; не
будь он действительно честным человеком, он рассудил бы, что
рассказ об этом приключении может скомпрометировать его в
глазах товарища: «...Вина и еще какой-то там чепухи прихвати-
ли с собой. Ну, посидели мы, выпили с девушками, Петушок этот
раскукарекался, разные там бламанже да пуркуа по-французски
стал выговаривать, ломаться да важничать, а я подвыпил и с ка-
кой-то актеркой целоваться стал, даже сватался. «Выходи, - го-
ворю - за меня замуж, да едем со мной в станицу». А она, шель-
ма, смеется. «Я, - говорит, - крепостная, не отпустит барин». «А
мы твоего барина и не спросим. Увезу тебя, как чечены волоком
увозят...» [Мугуев, 1974: 1: 307-308].
Особенностью мугуевского диалога, на которую мы уже об-
ращали внимание, является его точно рассчитанная смысловая
и тематическая колея. Последняя реплика, во-первых, реши-
тельно проясняет нам образ поручика Гостева, а во-вторых, про-
воцирует Александра Небольсина на ответную искренность: он
посвящает Прокофия в свои планы касательно Нюши.

Гостев, будучи сам «из простых, солдатских детей» [Там же:
309], отец которого был крепостным, с полным одобрением и
даже с нескрываемым восторгом принимает намерения Не-
больсина. При его непосредственном участии и составляется
окончательный план заговора. Пока же, пользуясь своей долж-
ностью начальника следующего этапа оказии и своим коротким
знакомством с щелкозаводскими казаками, Прокофий устра-
ивает свидание Нюшеньки с Небольсиным, на котором и сама
героиня узнает о задуманном друзьями предприятии.
Пока ничто не предвещает беды. Более того, случай, каза-
лось бы, на стороне наших героев. По прибытии оказии в стани-
цу Червленную Голицын получает срочный пакет, предписываю-
щий князю «немедля... выехать в крепость Грозную для встречи
с полковником Бартоломеи...» [Там же: 334], и Небольсин, таким
образом, имеет все основания надеяться, что «дело... пройдет
еще спокойнее и легче» [Там же: 336].
Но Александр не может знать, что по воле того же случая
полковнику князю Голицыну становится известно о пребывании
в его оказии самого Небольсина. Никаких реальных оснований
для тревоги у князя нет, но эта новость приводит его в состоя-
ние смутного беспокойства. Донос Петушкова, таким образом,
все-таки не остается без последствий: в подсознании Голицына
имена Нюшеньки и Небольсина уже довольно прочно связаны.
Прав был Гостев, предостерегавший своего друга: «Сейчас этот
князь и не думает о тебе. Как же, он ведь сиятельство, большой
барин, а девушка - его собственность. Он и думает, что осчастли-
вил ее. Разве этот кабан помыслит, что его раба может полюбить
кого-нибудь другого. Ведь кроме себя да других, прочих графов,
он остальных и за людей-то не считает. Вот потому он и не обра-
тил внимания на Петушкова этого. Ну, а ежели из оказии пропа-
дет девушка, о которой ему не раз навет делали, да украдут ее в
то самое время, как ты, Саша, тут же в оказии находишься, сразу
он все вспомнит и на тебя подумает...» [Там же: 310].
<3 131 Ш>

До утра следующего дня настроение князя меняется не раз:
он то забывает «и о Нюше, и о своих подозрениях, и о Неболь-
сине» [Там же: 334], то вновь вспоминает о «своих сомнениях»
[Там же: 335]. Мугуев дает событиям развиваться без какого-ли-
бо видимого участия авторской воли; в действии не обнаружи-
вается преднамеренности, произвольности и тенденциозности.
Достоин особого внимания момент, непосредственно прово-
цирующий кульминационный акт сюжета. Речь идет о замеча-
тельной во всех отношениях сцене утреннего бриться князя
уже знакомым нам камердинером Прохором. Эпизод, помимо
его композиционной актуальности, интересен и тем, что в нем
хорошо выражено отношение автора:
«- Извольте надуть щеку, ваше сиятельство, я тута бритвоч-
кой пройдусь...
- Коляска на завтра приготовлена? - надувая намыленные
щеки, спросил Голицын» [Там же: 339].
Разумеется, что всякое бритье, так сказать, предполагает
намыливание и надувание щек, но здесь это, конечно маркеры
иронии и почти классовой неприязни.
В начале этой знаменательной беседы настроение князя
характеризуется общей «апатией и неудовольствием». Кажется
даже, что он без всякого интереса выслушивает доклады Прохо-
ра о поведении дворни накануне баринова отъезда. И, навер-
ное, без какой-либо серьезной подоплеки, но из чистого хозяй-
ского любопытства Голицын осведомляется вдруг: «-А как Анна
(Нюша - И.Х.)... как держится, узнав, что без меня едет дальше?..
- Да вроде никак, ваше сиятельство... Ничего не заметно»
[Там же: 340].
Вероятно, этим бы и была исчерпана тема, если бы не одна
самая заурядная бытовая случайность, которая, по сути дела, и
повлекла за собой трагические последствия: «Голицын стер со
щеки пену, внимательно оглядел лицо в зеркало:
- Порезал, болван!
- Простите, ваше сиятельство, самую малость, прыщик...
■ гЗйй 132 Б5-——

- Дай спирт и лавандовую воду... брить - и то не умеешь!»
[Там же].
Прохорова неловкость приводит к тому, что апатия хозяина
превращается в резкое раздражение, сопровождаемое призна-
ками «накипевшей ярости». Только по этой причине разговор
о Нюше приобретает роковое продолжение: «Где она? - вдруг
спросил Голицын.
- Тута, в соседнем флигельке, ваше сиятельство, - замирая
от страха, прошептал камердинер.
- Подай мне зеркало и позови ее сюда...» [Там же].
Повествование о Родзевиче и Петушкове не давало автору
(соответственно, и нам) достаточных оснований для крупного
плана изображения Нюши Бирюзовой. До сих пор она оста-
валась в тени и была больше функцией, нежели образом. Тем
большего внимания заслуживает мастерство автора, сумевшего
в какие-нибудь десять минут драматически напряженного ди-
алога между господином и рабыней подготовить последнюю к
такому решительному поступку, как самоубийство и, к тому же,
сделать такую развязку совершенно убедительной.
Не следует, конечно, игнорировать как общую экспозици-
онную данность взаимную любовь Нюши и Небольсина, ведь
именно это глубокое и серьезное чувство героини и обеспечи-
ло ее решимость к такому шагу. Но здесь необходимо остано-
виться на их взаимоотношениях подробней.
По сути дела, ее самоубийство остается в романе един-
ственным доказательством ее преданности Небольсину, если
не считать малоинтересных с художественной точки зрения
ее уверений и клятв: «Александр Николаевич, дорогой мой, не
могу я без вас, если бы не вы, не ваша любовь да ласка, давно
бы руки на себя наложила...» [Там же: 157]. «Еще чуточку, Саша,
солнышко мое светлое, счастье мое единственное... Всю ночь с
тобой пробыла, а кажется, будто только-только встретились...
Мало мне такой радости, бесценный мой!..» «Дал бы бог нам де-
точек, Саша. Я хочу, чтобы у нас был сын, и такой хороший, до-
<3 133 »>

брый, честный, как ты. Нет ведь больше на свете таких, как ты.
Один такой единственный!» [Там же: 326].
Мелодраматический оттенок и некоторый условный харак-
тер приведенных реплик вне их смыслового и ситуативного
контекста сгущается, но для нас важно отметить, что в данном
случае есть чему сгущаться. Конечно, стилистически и лекси-
чески речь героини соответствует ее социальному положению
- малообразованной «примадонне» крепостного театра. Тем не
менее, на наш взгляд, ее вполне «извинительные» речи очевид-
но лишают взаимоотношения Небольсина и Нюшеньки содер-
жательной глубины и художественного интереса.
Автор, вероятно, чувствовал это и сам. Перед ним стояла
довольно сложная художественная проблема. С одной стороны,
ему необходимо было создать в рамках сюжета конфликтную
ситуацию социально-исторического обобщающего характера
- отсюда драматическая роковая любовь между дворянином и
крепостной, рабыней. С другой стороны, для него было жела-
тельно вместе с тем не упрощать, по возможности не опускать
отношения до мелодрамы, что было уже несравнимо сложней:
в силу вступал реалистический принцип типического характе-
ра - объективный характер рабыни, крепостной «девки» пре-
пятствовал утончению этих взаимоотношений. Мугуев не мог
заставить Нюшу чувствовать и говорить так, как Небольсин, и
пошел на меньшее из двух зол, позволив Небольсину говорить,
как Нюшенька: «Знаю, знаю, мой дорогой друг, сам мучусь, все
думаю о тебе, о нас, о нашей любви» [Там же: 157]. «Бог даст, ско-
ро все станет по-иному. Увезу тебя, и заживем хорошей, новой
жизнью» [Там же: 326]. «Просто ты любишь меня, родная, вот
тебе и кажется, что я лучший на свете!» «Дурочка... и не думай
об этом. Люблю тебя крепко. Одна ты у меня. Нет и не надо мне
никакой другой» [Там же: 327] и т.д.
Закономерно создается впечатление, что Небольсину не о
чем говорить с Нюшей. Это тоже, по-своему, бунт героя. У нас
нет сомнений в том, что автор испытывал здесь значительные
<»* 134 &

затруднения, и, главное, видел, что Небольсин в этих сценах
в значительной мере теряет лицо, что этот образ в непосред-
ственном диалогическом контакте с пока еще неразвившимся
образом героини сам превращается в «функцию».
Автору, таким образом, было решительно необходимо
чем-нибудь компенсировать, сгладить подобную ущербность
любовных сцен, ибо количественное сокращение художествен-
ного времени, отведенного на них, еще не решало проблемы:
сколь ни кратки эти диалоги, они лишены того динамизма, той
живости, которые характерны другим диалогическим сценам
романа. Но главное для автора заключалось в том, что они ху-
дожественно малоубедительны и сами по себе, вне прочих со-
бытий, даже оставляют поле для сомнений в искренности героя.
Порознь наши герои выглядят гораздо лучше. Нюша, пере-
живающая за Небольсина, о котором неизвестно, вернулся он
из очередной экспедиции в горы или нет [Там же: 154-155], и
Небольсин, радующийся за Нюшу во время представления [Там
же: 99-100], гораздо больше говорят об их отношениях, чем сце-
ны их свиданий.
В самом деле, зачем отказывать Александру в праве на здо-
ровое человеческое самолюбие? Родзевич романтически рев-
нует ко всем, кто видит Нюшу, Петушков прямо предупреждает:
«На мою Нюшеньку глаз не запускать!», «апатичный» Голицын
естественно не испытывает никаких эмоций - для него это то
же, как если бы толпа восхищалась его лошадью или богатой
сбруей, - и только один Небольсин может позволить себе ро-
скошь - тихую и искреннюю радость и за возлюбленную, и за
себя.
Родзевичу и на ум не придет ревновать к «законному» вла-
стелину Нюши; Петушков испытывает к нему смешанное чув-
ство зависти и страха; и, опять-таки, только Небольсин позво-
ляет себе роскошь ненависти к Голицыну как к личному врагу.
Такова идейно-композиционная природа романической интри-
ги «Буйного Терека», что право героя на любовь дает ему соот-
<$ 135 в>

ветственно и право ненависти а, возможно, и возлагает на него
долг ненависти.
Любовь дает Небольсину, в отличие от Родзевича и Петуш-
кова, силы для противостояния и борьбы, которыми и органи-
зуется в литературе конфликт. Теперь мы ясно видим те самые
композиционные полюсы истинно драматического конфликт-
ного напряжения, каковыми безусловно являются образы Голи-
цына и Небольсина.
Однако реальное выражение этого конфликта, в котором
будет явлено авторское решение одной из самых важных соци-
ально-исторических проблем в произведении, пока только на-
зревает. Решающим поводом к нему явится трагическая гибель
героини, - гибель, которая в свете проведенных нами наблюде-
ний также приобретает характер развязки эпического конфлик-
та, - отчасти для чего, собственно, и было сделано это неболь-
шое отступление от романной фабулы.
В отличие от конфликта «Голицын - Небольсин», противо-
речие между князем и Нюшенькой характеризуется четкой
социально-классовой антагонистичностью. Поэтому данная
коллизия должна читаться именно как один из элементов исто-
ризма «Буйного Терека» в его сюжетно-композиционном аспек-
те. Мугуеву хватило, по сути дела, одной-единственной сцены,
чтобы психологически точно и исторически достоверно пере-
дать самую насущную общественно-этическую проблему доре-
форменной России XIX века. Вся сцена рокового диалога между
крепостником и крепостной подчинена главной идейной уста-
новке: в сжатой художественной форме выразить важнейший
конфликт эпохи, избежав при этом вредных внеэстетических
элементов дидактизма и тенденциозности. Автор понимал, что
и самую совершенную и высокую идею может дискредитиро-
вать несовершенная форма ее воплощения, а что касается под-
линного историзма художественного произведения, то о нем не
может быть и речи, «если вместо образного воплощения дей-
ствительности в нем господствует иллюстративно-схематиче-
ская персонификация классовых сил» [Щербина, 1985: 29].
<5* 136 ё>

В сцене этого разговора между Голицыным и Нюшенькой
успех достигнут автором благодаря двум обстоятельствам.
Во-первых, это, опять-таки, тонкий психологизм и ориентация
на внутреннее состояние героев, прослеживаемое в точных и
емких авторских ремарках. Во-вторых, - достойный особого
внимания момент - в процессе художественного решения (по-
становки) этой сцены Мугуев как бы сознательно абстрагиру-
ется от ее социально-классовой подоплеки: ничто не фиксиру-
ет сознание реципиента на том, что в ней принимают участие
представители разных классов, «классовые враги»; социальный
антагонизм этого столкновения становится, так сказать, личным
открытием читателя.
Проследим за развитием сцены, выявляя ее узловые мо-
менты.
Не будучи в курсе того, что князь ведет против нее хитрую
игру, в начале разговора милостиво позволяя ей ехать дальше
без него, со всей остальной челядью, Нюша не смогла скрыть
своего облегчения: «Бледное лицо девушки залила краска, гла-
за радостно блеснули. Ей стало вдруг так легко, что, как птице,
захотелось петь». Своим поведением она дает барину укрепить-
ся в подозрениях на счет ее верности, и если у князя нет еще
бесспорного доказательства Нюшиной симпатии к поручику, то
у него уже есть доказательства ее антипатии к собственной пер-
соне. Хозяину с гипертрофированной собственнической амби-
цией этого более чем достаточно.
Драматическое напряжение сцены нарастает. Что касается
хозяина положения, князя Голицына, то в этом плане наблюде-
ние за его поведением практически ничего не дает, ибо в об-
щем характеризуется статичностью, трудно назвать движением
чувств переход от «гнева» к «злобе» и от «злобы» к «гневу». Нюша,
напротив, ни одной секунды не пребывает в состоянии покоя;
ни одна авторская ремарка относительно поведения героини
не повторяет предыдущую. И, интересно заметить, в отличие от
Петушкова, который вызывал больше зрительных ассоциаций и
<3 137 №>

^~<ж>—
был больше «зримым», нежели «слышимым образом», Нюшень-
ка вся - голос и интонация: «Ежели не очень буду нужна вашему
сиятельству, то лучше со всеми, с девушками, - нерешительно
ответила Нюша»; «Хворая я, батюшка князь. Освободите, не могу
ехать с вами», - прошептала она»; «Грудь солит и сердце тоже», -
тихо сказала Нюша»; «Не поеду я, барин, сил у меня нет», - тихо,
но с отчаянной решимостью (...) сказала Нюша»; «Нет», - упрямо
и твердо сказала Нюша...»; «Нравится, лишь бы от вас подаль-
ше!» - с ненавистью сказала Нюша»; «Спуталась я с тобой, а его...
- Нюша глубоко и радостно вздохнула: - А его - люблю!»; «По-
шел прочь, иуда! Уйди с дороги, а то сейчас и тебе и ему конец
будет!» - с силой оттолкнув Прохора и хватая со стола бритву,
(...) решительным и отчаянным голосом крикнула Нюша»; «Про-
щай, душегуб, пусть откликнется тебе мое горе!..» [Мугуев, 1974:
1:342-346].
Эти реплики и авторские ремарки не только создают исчер-
пывающую картину движения конфликта к высшей, критической
точке. Можно (конечно, с долей условности) говорить и о том,
что благодаря логической оформленности, ярко выраженной
стадиальности и динамизму сцены здесь в максимально сжатых
временных пределах проиллюстрирована целая историческая
эпоха освободительной классовой борьбы: от нерешительного
и бессознательного, стихийного протеста - к решительному и
отчаянному действию.
Психологическая убедительность и правдивость, с которой
выполнена сцена, позволяют предполагать в творчестве Мугуе-
ва роль «бессознательного художнического инстинкта» [Белин-
ский, 1983:142], ибо ясно, что чистый рассудок бессилен там, где
проблема бытия решается в микрокосме быта.
Кроме того, автор добился здесь большого художественно-
го обобщения; образ Нюши Симаковой (Бирюзова - ее сцени-
ческое имя) в данной сцене окончательно реализован и полно-
стью раскрыт. Если по отношению к образу Небольсина типи-
ческий характер героини ни в чем существенном не явлен, то

здесь положение вещей принципиально меняется. Объектив-
ной причиной тому послужил контекст, в котором выступает ге-
роиня: конфликт крепостника Голицына с крепостной Нюшень-
кой является сам по себе куда более типичной для того времени
ситуацией, нежели союз между Нюшенькой и Александром как
представителями разных классов.
Романный конфликт между Голицыным и Нюшенькой при-
обретает важное значение для историзма «Буйного Терека»: он
является ярким образцом реалистической постановки соци-
ально-этических проблем, которые актом их художественного
решения как бы вновь отрываются от быта и проецируются в
бытие. О подобном внутреннем механизме конфликта в литера-
туре и писал И. Бехер: «Подлинный конфликт всегда носит под-
линный исторический характер, он глубоко потрясает частную
жизнь именно потому, что как будто снимает все частное и втя-
гивает в проблематику, в которой наше существование сначала
кажется лишь объектом... Таким образом, подлинный конфликт
не может носить частного характера. Он характеризуется имен-
но тем, что поднимает над частным, и лицо в процессе пережи-
вания конфликта становится личностью» [Бехер, 1985:303].
Самоубийство Нюши вполне убедительно, и его никак нель-
зя объяснить импульсивностью ее натуры. Это предположение
опровергается уже приведенными выше ремарками автора,
но вспомним еще одну, заключительную и ключевую для пра-
вильного толкования ее поступка: «Нюша молчала, но ее глаза с
презрением смотрели на толстую багровую шею, на перекосив-
шееся от злости лицо Голицына, и, чем он больше багровел, тем
спокойнее становилась она» [Мугуев, 1974:1:344].
Страх Нюшеньки в начале последней беседы с князем есть
лишь страх перед неизвестностью, неопределенностью буду-
щего; когда же для нее все выяснилось (в частности, что ее тай-
ная связь с поручиком открыта), когда все определилось, - ра-
зом явились и силы ненависти, и отчаянная решимость, и даже
некоторая радость. Самоубийство есть совершенно сознатель-
нее 139 №>

ный шаг героини. Самоубийство крепостной актрисы в романе
Мугуева есть акт протеста.
Для Нюши не существует отвлеченных соображений и мо-
тивов, как, между прочим, и для известной героини драмы «Гро-
за», но если критика признает элемент революционного бунта
в формально аналогичном поступке Катерины Островского, то
его надо признать и в самоубийстве Анны Мугуева. Во всяком
случае, она тоже «луч света в темном царстве».
Аналогия между «Грозой» и рассматриваемой фабулой
«Буйного Терека» весьма условна, но реминисценции здесь воз-
никают с закономерной необходимостью. Помимо самого факта
самоубийства героини - и при том одним и тем же способом -
аллюзионность обеспечивается здесь и образом надвигающей-
ся грозы. Правда, у Мугуева этот образ не столь акцентирован,
и сама гроза, случившаяся в станице Шелкозаводской накану-
не последнего свидания Нюшеньки и Небольсина, может даже
пройти незамеченной для читателя, увлеченного острой кол-
лизией, - но это не умаляет актуальности данного наблюдения:
в «Буйном Тереке» налицо аналогичный островскому символ
приближения трагической развязки.
Конечно, общий историко-тематический «пункт» (как в од-
ном, так и в другом случае речь идет о дореформенной России
XIX века) еще не дает оснований для проведения здесь идейных
параллелей - по многим объективным и очевидным причинам,
на которых нет надобности останавливаться. Но общность чи-
сто этического аспекта данной конфликтной ситуации «Буйного
Терека» и коллизии драмы Островского и повести А.И. Герцена
«Сорока-воровка» не вызывает сомнений, если рассматривать
их с точки зрения художественного решения социальных и
нравственных проблем.
Заслуживает внимания и то, что именно учет этического, а
не социально-политического содержания анализируемого кон-
фликта проливает свет на довольно странное на первый взгляд
поведение князя Голицына после того, как ему стало известно о
смерти его «рабыни».
<$* 140 ё>

«Голицын привскочил. Обычная апатия и сонное равноду-
шие исчезли с его лица.
-Какая дрянь. Ведь я же приказал посадить ее в подвал (...)
Да верно ли? (...) Упустили, мерзавцы! - бледнея от ярости, ска-
зал Голицын» [Там же: 348-349].
Итак, князь, богатая натура которого существует в «широ-
ком» эмоциональном диапазоне между апатией и яростью, все-
го лишь разгневан смертью ускользнувшей от наказания Нюши.
Все говорит о том, что он именно возмущен поступком своей
рабыни как бунтом, как мятежом, как покушением на его княже-
ское достоинство и власть. Его бесит, что Нюшенька, пусть це-
ною жизни своей, но все же в известном смысле отобрала у него
право казнить и миловать, - его крепостная раскрепостилась
без господской на то воли; другое дело, если «...это сделал бы он
сам, по своей воле, как хозяин и владелец...» [Там же: 347].
Своим поведением во время последнего разговора с кня-
зем и своим отчаянным поступком Нюша как бы разоблачила
барина: она показала - и, главное, показала самому барину, - что
он не так страшен, как мнил о себе; князь впервые имел возмож-
ность убедиться, что его освященная веками власть призрачна
и эфемерна, что для ее надежности, оказывается, не хватает ка-
кого-то чрезвычайно важного пункта, и чем внешне эта власть
законнее и очевиднее, тем очевиднее бывает ее бессилие над
человеческим сердцем, обожженным любовью и верой.
Таким образом, мы еще раз приходим к выводу, что внима-
тельное чтение Мугуева дает ключ и к «катакомбам» художе-
ственного мира «Буйного Терека». Автор не удовлетворяется
только изобразительной стороной литературы, но ищет тот
самый внутренний, скрытый рисунок жизни, тот самый «ультра-
фиолет», о котором говорил крупнейший писатель-психолог XX
века, Л. Леонов: «Рисунок в глубине - это и есть художествен-
ное мышление» [Михайлов, 1984: 599]. Вся эстетика Мугуева,
особенности его художественной стратегии гарантировали его
роману своего рода иммунитет против декларативных идеоло-
<3 141 №>

гических тенденций. В частности, на примере, концепции обра-
за Голицына это выражается в том, что, строго говоря, он дурной
князь, но никак он не дурен оттого, что князь.
Соответственно, именно этический, а не идеологический
момент превалирует во всех конфликтных узлах произведе-
ния. Здесь, наверно, и кроются отчасти причины того, что автор,
мало заботясь о декорациях, драматургически смело сталкива-
ет главных героев с очевидно второстепенными: если второсте-
пенный персонаж по определению не может быть идеологиче-
ски законченным образом, то это еще отнюдь не лишает и даже
не ограничивает его чисто художественных возможностей. Кро-
ме того, побочные, сопровождающие коллизии способствуют
расширению и углублению главного конфликта.
Так обстоит дело и со сценой диалога между поручиком Го-
стевым и полковником Голицыным, решившим, наконец, «выяс-
нить отношения» с Небольсиным, о местонахождении которого
князь и решил узнать у начальника оказии. Здесь хорошо знако-
мый княжескому камердинеру Прохору поручик знакомится и
с хозяином. Он и князю представляется в полном соответствии
своему характеру и, таким образом, логически довершает про-
цесс разоблачения и уничижения Голицына, начало которого
мы наблюдали в сцене его разговора с Нюшей. Здесь уже пря-
мо «коса нашла на камень». Но вместе с тем это, пожалуй, и
единственный момент, когда справедливости ради надо отдать
должное князю: Голицын внимает бескомпромиссно честному и
прямому Гостеву с удивлением и даже с невольным почтением»
[Мугуев, 1974: 1: 355] В какой-то мере это замечание реабили-
тирует Голицына и, может быть, даже снимает долю ответствен-
ности за собственный моральный облик с человека, «с самого
детства окруженного крепостными льстецами, привыкшего от-
давать приказы...» [Там же].
Мы видим, что малозначительный в сюжетно-композицион-
ном плане эпизод оказывается идейно весьма содержательным,
ибо здесь впервые с такой четкостью образ Голицына проеци-
<$* 142 $>

руется в плоскость социально-исторической проблематики ро-
мана. Исторические реалии и вымышленный образ становятся
в произведении Мугуева убедительным художественным спла-
вом; автору, таким образом, совершенно чуждо поверхностное
усвоение и механическая реализация принципов историзма,
когда «человек... не объясняется историей, а бывает посажен на
иногда даже детально выписанную историческую почву» [Коро-
вин, 1989:17].
Доказательств тому в романе более чем достаточно. Объ-
ективными историческими условиями объясняются не только
характеры хозяев жизни. В частности, нельзя пройти мимо за-
мечательного лирического отступления, благодаря которому,
возможно, иной читатель и отпустит грехи княжескому холопу
Прохору - апофеозу безволия и безликости: «...Князь шел, не
глядя по сторонам... Прохор семенил сзади. По его приподня-
тым плечам, по опушенной голове и беспокойно бегающим гла-
зам было видно, что совесть Прохора неспокойна... Стадо толь-
ко что сошло с поля. Пахло теплым коровьим навозом и парным
молоком. Прохор с завистливой жадностью потянул носом. Эти
запахи напомнили ему его детство в Подмосковье, деревню, вы-
гон и поля, по которым он босоногим малышом бегал с ребята-
ми. Из-за плетней, с базов, тянуло таким знакомым и родным!
Мычали коровы, перекликались ребята. Через улицу степенно
и важно брели гуси, мальчишки с хворостинами загоняли по
дворам переваливавшихся уток. Прохор забыл и о князе, и о
поручике, к которому они шли. Он жадно вдыхал запахи своего
детства, забытого в холуйской жизни дворового лакея...
- Уснул, скотина! Где, говорю, хата этого офицера?
Голос князя вернул камердинера к действительности» [Му-
гуев, 1974:1:352-353].
Впрочем, вряд ли мы будем объективными и справедли-
выми судьями, если признаем всю вину исключительно за дей-
ствительностью, к которой каждый раз, слыша голос своего
господина, вынужден возвращаться Прохор. В критике - еще с
<т 143 №>

прошлого века - прочно утвердилась идея оправдания челове-
ческих пороков порочностью общественного устройства. Если
оставить в стороне несомненный «дух благодетели», содержа-
щийся вообще в любом оправдательном вердикте («не судите,
да не судимы будете»), - очевидно, что такое положение сослу-
жило как историческому человеку, так и литературному герою,
дурную службу, хотя в целом эстетика критического, а позже и
социалистического реализма, вскрывавших в индивидууме со-
вокупность общественных черт, от этого не пострадала.
Что касается «Буйного Терека», то в нем налицо отдельные
моменты, позволяющие предполагать, что Мугуев-художник
вряд ли был согласен с универсализацией подобного критиче-
ского принципа. Это, безусловно, означало бы для него оконча-
тельное признание человеческой слабости, которая по отноше-
нию к историческому процессу вскрыта им, как мы попытались
показать в 3-й (и отчасти 1-й) главе, с большой художественной
силой. Его позиция, пожалуй, может быть выражена словами из-
вестного немецкого эстетика-романтика Ф. Гельдерлина: «Да не
оправдывает себя никто тем, что его погубил мир!» [Карельский,
1991: 10]. То, что они обращены к живым людям, а не к литера-
турным героям, отнюдь не лишает их значения в данном случае:
если автор - субъект реальной истории - принимает для себя
требование Гельдерлина как справедливое и истинное, то он -
пусть невольно - но обязательно предъявит его своему герою.
Бытие в большой степени определяет сознание. Но мысль
Мугуева несколько оригинальнее привычных нам постулатов
социального критицизма в литературе: надо видеть, что исто-
рическая действительность в «Буйном Тереке» воссоздается и
выступает именно в лице конкретных образов, вне каких-либо
отвлеченных исторических экскурсов в область социальных от-
ношений того времени. Социальная действительность в романе
- это Голицын и Прохор (или Нюша), социальные отношения -
отношения Голицына и Прохора. При таком положении вещей
мысль автора сводится к нехитрой формуле: в какой мере Го-
сет 144 ё>

лицын «воспитывает» Прохора, в такой же, если не в большей,
мере и Прохор формирует натуру Голицына, - ибо известно, что
не столько тирания порождает рабов, сколько рабы - тиранов.
Мы видим, как с Голицына слетает господская спесь при
столкновении с настоящим характером, о котором Новалис
справедливо замечал, что он «в действительном мире так же ре-
док, как хороший актер» [Новалис, 1990: 60]. Гостев - несмотря
на его композиционно второстепенную роль в сюжете романа -
характер в прямом, категорическом смысле слова. Дело даже не
в том, что он впервые ставит Голицына «на место»: это было бы
узким толкованием события. В идейном плане куда важнее от-
метить, что в данном случае в лице поручика над миром произ-
вола, насилия и самодурства - над голицынщиной - торжеству-
ет закон и справедливость. Гостев не только с саркастическим
презрением советует его сиятельству «не мерять людей на один
аршин» и вести себя в оказии согласно воинскому уставу - то
есть подчиняться во всем ее начальнику, - он требует от опе-
шившего князя официальный рапорт на свое имя о смерти его
крепостной.
Это неожиданное и возмутительное требование поручика
Голицыну тем более неприятно, что оно законно, досаду князя
усугубляет то, что такого исхода можно было бы легко избежать,
не нанеси он столь опрометчивого визита непокладистому на-
чальнику оказии. К тому же, наконец, он не достигает своим
посещением искомой цели: Небольсин, как в начале беседы со-
общил ему Гостев, «еще вчера... выбыл в Екатериноградскую», -
в результате Голицына вновь посещают сомнения (теперь уже
слишком поздние) о его связи и сговоре с Нюшей.
Князь, таким образом, оказывается в ситуации, весьма на-
поминающей ту, в которой некогда оказался по его же милости
подпоручик Петушков: он и рад бы раскланяться с Гостевым, да
поздно, запутался, подобно Ардальону Ивановичу, в им же са-
мим раскинутых тенетах.
Соответственно, Голицын и сопротивляется по всем статьям
■гЗ 145 №■
10 Заказ № 128

правому Гостеву так же нерешительно и неубедительно, как Пе-
тушков отказывался пить водку с княжескими «холуями». Для
княжеского достоинства, вероятно, составление официального
документа было не менее горькой процедурой, чем та подпо-
ручикова рюмка, тем более что щепетильный в делах службы
начальник оказии буквально через слово перебивает и поправ-
ляет диктующего писарю Голицына.
Итак, сцена «знакомства» князя Голицына с поручиком Го-
стевым так же замыкает очередной виток в развитии романной
интриги «Буйного Терека», как и известный нам эпизод проща-
ния Небольсина с Петушковым. Интересно заметить, что оба эти
события не только характеризуются одной композиционной
функцией, являясь развязками двух последовательных фабул,
но и занимают аналогичные друг другу архитектонические по-
зиции: они закрывают соответственно 2-ую и 1-ую части первой
книги произведения.
Таким образом, если в начале главы мы говорили о ярко
выраженной сюжетно-композиционной обособленности и са-
мостоятельности томов романа, то теперь у нас есть основа-
ния для аналогичного вывода касательно частей первой книги.
В этом отношении «Буйный Терек» представляет собой доволь-
но оригинальное явление среди произведений соответствую-
щего объема и жанра.
В 3-й части романа действие, сопряженное с образами Не-
больсина и Ермолова, переносится в Закавказье, где происхо-
дит одно из самых значительных событий российской истории
XIX века (о нем шла речь в 3-й главе настоящей работы); но в то
же время под пристальным вниманием автора остается обще-
ственно-политическая обстановка на Северном Кавказе, всту-
пившем в решающую фазу подготовки газавата и формирова-
ния его идеологии - мюридизма.
Вполне естественно, что в контексте столь важной истори-
ческой проблематики и пережитой трагедии личная жизнь эпи-
ческого героя в известном смысле отодвигается на второй план.
с$* 146 $>

При чтении третьей части образ Небольсина сопровождает не-
кая тишина. Случай, с нашей точки зрения, беспрецедентный: 90
страниц полного молчания о Нюшеньке. На протяжении же всех
150 страниц третьей части романа ее имя встречается только
дважды. Сознательное авторское забвение, которому, казалось
бы, предана героиня, на поверку не только оказывается самым
красноречивым выражением его сострадания герою, но и мак-
симально углубляет, драматизирует постигшее Небольсина не-
счастье: молчание Мугуева подчеркивает и выделяет умалчива-
емое; молчание - мугуевский курсив.
Подобно тому, как гибель штабс-капитана Алексеева окон-
чательно реализует идейную функцию персонажа и, взрывая
рамки собственно художественного образа, превращает его в
некий символ, так и смерть Нюши Симаковой сообщает героине
значение, которое как бы освобождает автора от необходимо-
сти явных напоминаний о девушке: живая память о ней в худо-
жественном мире романа становится благодаря образу Неболь-
сина самим собой разумеющимся фактом. Смерть в эстетике
Мугуева действительно можно признать явлением, мотивиро-
ванным эстетически.
Контекст, в котором в романе впервые после самоубийства
героини упоминается ее имя, позволяет не сомневаться в том,
что на самом деле Небольсин ни на минуту не забывает о Нюше;
все, что он видит и слышит, так или иначе возвращает мысли и
чувства Александра к ее образу. Здесь болезненное воспомина-
ние о Нюшеньке вызвано казалось бы никак не относящимся к
ней событием: Небольсин всего лишь «твердо и очень вежливо»
отказывается от предложенной ему генералом Паскевичем (уже
заменившим Ермолова) должности личного адъютанта главно-
командующего. Но момент примечателен не только своеобраз-
ной «материализацией» (для читателя) Нюшеньки, - он впервые
дает уяснить, в какого рода личный жизненный опыт трансфор-
мировалось пережитое Небольсиным горе и как оно повлияло
на развитие характера героя: «-Я прошу вас, ваше превосходн-
ее 147 №>

тельство, оставить меня в батальоне, в той же роте. Я хочу быть
в сражении, в строю, вместе с солдатами и офицерами, с кото-
рыми меня сроднил Шамхор... В адъютанты я не гожусь, ваше
превосходительство» (...) Небольсин вышел. Отойдя от шатра,
он остановился и вдруг рассмеялся. Вся эта нелепая сцена, над-
менная фигура Паскевича с его холодными остекленевшими от
неожиданности глазами показались вдруг ему смешными.
Сейчас только он ясно понимал, что этот петербургский ге-
нерал не только потому так неприятен ему, что пришел на место
Ермолова. Внутренний голос подсказал ему, что этот чванный,
надутый, холодный и чопорный человек чем-то очень походит
на ненавистного ему Голицына, палача и убийцу Нюши. И хотя
Паскевич был красив, изящен и внешне совсем не походил на
Голицына, но презрение ко всему, что, по его представлению,
стоит ниже его, к народу, солдатам и слугам, роднило их.
Поручик провел ладонью по лицу и прошептал: «Нюша!
Нюша!..» [Мугуев, 1974:1:455].
Таким образом, ассоциируя Голицына и Паскевича - свое-
го личного врага и представителя реакционных (в мугуевской
концепции) военно-политических кругов - Небольсин в целом
декларирует свои собственные убеждения. Смерть Нюши заста-
вила его по-настоящему широко взглянуть на вещи, здесь он,
скорее всего, и увидел за Голицыным - голицынщину, а в тра-
гической кончине Нюшеньки - знамение туманных, неведомых
судеб народа.
Иначе говоря, мы являемся свидетелями того, как соб-
ственно сюжетная коллизия приобретает формы социального
конфликта. Эту постепенную трансформацию романической
интриги в историческое действие подчеркивает то участие, ко-
торое принимают в главном герое представители противопо-
ложного лагеря в лице генерала Ермолова и унтера Саньки Ело-
хина. Судьба эпического героя органически вплетается в ткань
широкого поля «захвата» исторической действительности - от
<$* 148 Б>

реального военно-политического деятеля, генерала Ермолова,
до вымышленного образа рядового русского воина.
Оценка генералом неудавшегося предприятия Небольсина,
о котором последний поведал ему по прибытии в Тифлис, при-
мечательна тем, что она содержит прямо политическую квали-
фикацию едва не реализованного замысла:
«- А ты ошибся, Саша. То, что задумал ты сделать со своими
друзьями, есть дело и политическое, и противуправительствен-
ное... Крепостное право незыблемо в государстве Российском.
Похищение или увоз на свободу крепостных людей, согласно
законам государства нашего, карается каторгой... пока наш на-
род будет на положении скота, добрые намерения хороших, но
бессильных людей будут напрасны.
Ермолов посмотрел на Вельяминова и совсем уж другим го-
лосом, как бы невзначай, спросил:
- Дело изменников-декабристов все еще не кончено след-
ственной комиссией в столице?
- Продолжается, - односложно ответил Вельяминов.
И Небольсин понял, что эта фраза относилась к нему и была
окончанием их разговора» [Там же: 372].
Предостерегающий смысл ермоловских слов, усиливаемый
дипломатичным намеком на исход декабрьского восстания
1825 года и судьбу мятежников, дает Небольсину понять истин-
ное значение акции, которую он готовил со своими друзьями и,
что еще более важно, именно благодаря Ермолову герой окон-
чательно идентифицирует себя с теми, кто готов и на каторгу
во имя известных убеждений и идеалов: он уже вполне готов
к тому, чтобы понять и принять Булаковича, встреча с которым
уже близка и влияние которого восполнит облик Александра
Небольсина последними решительными чертами.
Небольсин отнюдь не останавливается на голой теории и
чисто умозрительных поисках истины, как типичный герой ли-
тературы критического реализма. Духовный рост Небольсина
находит выражение в его практических поступках. Его ранние
<3 149 »>

и абстрактные «души прекрасные порывы» - «...жизнь в рабах
- тяжелая, ужасная жизнь, и пора покончить с нею!» [Там же:
240] - начинают посвящаться конкретным людям. Это видно и
в ежедневной сыновней заботе о старом солдате Саньке Елохи-
не, в котором он чтит весь «подневольный люд» и память Нюши
и которому он в конце концов выхлопотал вольную, в участии,
которое он принимает в судьбах Сени и Саввы и в таком ред-
ком для дореформенной Руси поступке, как «освобождение от
тягот» своих крепостных крестьян [Там же, 2: 59]. Все это - жи-
вые штрихи не только к портрету главного героя, но и к образу
эпохи.
Таким образом, к кульминационному пункту и оконча-
тельной развязке 1-й сюжетной линии в романической основе
«Буйного Терека» - к встрече и дуэли Небольсина с князем Го-
лицыным - герой приходит в значительной мере обновленным
человеком. Поэтому и не случаен композиционный перенос
последнего звена в цепи рассматриваемых событий во вторую
книгу романа.
Обращает на себя внимание и перемена декораций: место
действия переносится в Петербург. Это обстоятельство вызвано
определенными идейно-композиционными задачами, реша-
емыми автором. Для Мугуева было очень важно придать кол-
лизии «Небольсин - Голицын» статус типического социального
конфликта эпохи, а для полноты воплощения такового столица
российской империи была если и не обязательным, то весьма
сообразным художественным целям антуражем.
Это, однако, не значит, что автор специально посвящает Пе-
тербургу отдельные главы или делает для этого сколько-нибудь
композиционно выделяющиеся отступления от фабулы. Автор
совершенно справедливо рассудил, что для ее уяснения и для
полной адаптации читателя к новым «климатическим» услови-
ям вполне достаточно посещения им вместе с героями романа
Итальянского театра, прогулки по Малой Морской улице и Не-
вскому и ужина в ресторане Андрие. Автор передает атмосферу
<»» 150 Б>

Петербурга посредством имен, и сегодня олицетворяющих для
нас Российскую столицу 1829 года. Ненавязчивое упоминание в
речи героев имен Жуковского, Вяземского, Пушкина, Дельвига,
Булгарина, «случайно» в тот вечер оказавшиеся у Андрие Греч,
Веневитинов и известный в ту пору актер-трагик Каратыгин,
типичные светские разговоры - в которых русская речь пере-
межается с французской - о Бурбонах, о Наполеоне, о журнале
«Северная пчела», о 8-ой главе «Евгения Онегина», о Кавказе и
придворных интригах, - и живой, достоверный портрет истори-
ческого Петербурга готов.
Именно в такой обстановке и пересеклись, наконец, дороги
Голицына и Небольсина, и, разумеется, уже сама эта атмосфера
не могла не сообщить их конфликту черты, позволяющие трак-
товать его в идейно расширительном, обобщающем смысле.
Подвыпивший и разошедшийся Голицын, оказавшись в
родной, привычной обстановке и в окружении близких «по духу
и положению» людей, проявляет здесь такие свойства своей на-
туры, о которых до сих пор можно было только догадываться.
В самом деле, только равные ему персоны могут быть удосто-
ены чести выслушивать столь наглую ложь: «Русская доблесть,
господа! Вы видите этот крест святого великомученика Влади-
мира? Получен он мною за жестокий, я бы сказал, редкий и не-
повторимый по лютости бой в Чечне. Получили мы приказ взять
и уничтожить большой аул этих бездельников. Не помню уж, как
он назывался, не то Дядя-Юрт, не то Деди-Юрт. Это неважно. Ко-
мандовал отрядом я... Три часа бились в рукопашной. Подо мной
два коня были убиты. Сломалась шашка, взял другую... Руки чуть
не по локоть в крови... Меня за этот бой генерал Вельяминов к
Георгию представил, но... Солдаты этого Ермолова просто му-
жики. Без шпицрутенов и плетей их не поднимешь с земли... а
казаки... Сброд! Необученные, не знающие порядка хамы, счита-
ющие себя вольными людьми. Пока я поднял с земли этих вояк,
пришлось сломать трость и нагайку. Да и офицеры у Ермолова
неучи, пьяницы и бабники. Великое счастье для России, что это-
<& 151 »>

го фигляра убрали с Кавказа (...) Вот этот крестик я получил за
бой, где смерть витала надо мной. Не хвалясь скажу, господа,
Георгия хотел мне дать командир отряда, но... Ермолов заменил
Владимиром. После этого я не счел возможным оставаться под
его начальством и попросил военного министра о возвращении
обратно в Россию» [Там же, 2:69-70].
Таким образом, Небольсин, от первого до последнего сло-
ва слышавший эту исповедь, выступает не только мстителем за
загубленную жизнь Нюшеньки, но и заступником оскорбленной
чести русского воина и защитником правды. Не случайно в его
гневной обличительной речи напоминание о крепостной ак-
трисе проходит только последним пунктом. В целом ситуацию
действительно можно представить так, как уже после дуэли ее
квалифицирует Бенкендорф в докладе императору: «К сожале-
нью, государь, пролилась кровь из-за женщины, холопки, про-
стой крепостной девки князя Голицына (...), но это есть как бы
предлог, причина же таится в другом...» [Там же: 92].
Однако будучи правым в констатации факта, шеф жандар-
мов совершенно далек от понимания подлинных причин дуэли.
Дело в том, что в тот вечер в ресторане у Андрие князь Голицын
позволил себе несколько «смелых» фраз насчет и самого Бен-
кендорфа, и рода Романовых, в которых выразились его личные
династические амбиции, благодаря чему в действиях Небольси-
на власти усмотрели такие мотивы, которые не могли не повли-
ять на царский вердикт: «Штабс-капитана Небольсина за ослу-
шание законов Российской империи следовало бы разжаловать
в солдаты, но, принимая во внимание его мужество и доблесть
в боях с персианами, сего штабс-капитана от наказания освобо-
дить, учитывая высокопатриотические чувства, побудившие его
к дуэли. Штабс-капитана Небольсина из-под ареста в Петербург-
ской кордегардии освободить. С тем же чином вернуть на Кав-
каз в распоряжение начальника штаба корпуса. Объявить ему
высочайшее благоволение и выдать из собственной моей кан-
целярии 500 червонцев и кольцо с бриллиантом как знак моего
расположения» [Там же: 94].
<$* 152 $>

Трудно найти более точное определение мотивам поступ-
ка Небольсина, чем именно «высокопатриотические чувства»,
- и это тем более примечательно, что Николай I вкладывает в
данный эпитет совсем не тот смысл, который он приобретает в
сознании читателя.
Князя же, напротив, постигает весьма печальная участь -
государев гнев: «...отчислить из гвардии в отставку с переводом
его по армейской пехоте (...) приказываю Голицыну выехать из
столицы и, не останавливаясь в Москве, прибыть в одно из под-
московных имений, где и проживать безвыездно до нашего осо-
бого распоряжения...» [Там же: 94-95].
Мотив воздаяния герою (поощрения или наказания) в «Буй-
ном Тереке» всегда подчинен воле случая, и это необходимо по-
нимать как определенную этическую позицию автора, избега-
ющего сентенциозных откровений. Очень важно отметить, что
Голицын наказан той самой Россией (а России в романе, как мы
уже говорили, две), типичным и ярким представителем которой
сам и является. Голицын наказывает «однопартийна» Петушко-
ва, Николай I - «однопартийца» Голицына, - и это заметно усили-
вает социальный критицизм мугуевского романа.
Однако в «низложении» Голицына и посрамлении голицын-
щины это обстоятельство нисколько не лишает значения ини-
циативной роли штабс-капитана Небольсина. О причинах «вы-
сочайшего неблаговоления» и опалы князь может догадываться
(да это, в данном случае, и не так для него страшно), - а в причи-
нах ненависти Небольсина он не сомневается.
Весьма интересно и целесообразно наблюдение за поведе-
нием героев накануне дуэли. Автор поочередно переносит нас
то в родовой дом князей Голицыных, то в особняк генерал-май-
ора Корвина-Козловского, зятя Небольсина, у которого послед-
ний квартирует. Антитеза «Голицын - Небольсин» проявляется
здесь с наибольшей силой в чисто психологическом отношении.
Важно отметить два резко контрастных мотива в их пове-
дении. Во-первых, Голицын бодрствует всю ночь, а Небольсин
спит, «как младенец». Парадоксально, но факт: правоту Неболь-

сина признает сам Голицын - более того, именно эта мысль ли-
шает его покоя, доводит его до исступления: «...Я вел себя как
моветон, как последний гарнизонный прапор... Поехал во фран-
цузский кабак, упился вином и водкой, болтал всякий вздор и
хвастал. - Голицын остановился и яростно прошептал: - Врал,
хвастал, как ничтожный брехунишка. Бол-ван!! Осрамили себя,
ваше сиятельство!.. Поделом вам... И главное, он прав...» [Там же:
74-75] «Ух как гадко!.. Я могу обмануть весь мир... Все, все пове-
рят мне, но ведь я же знаю, что этот проклятый штабс-капитан
прав» [Там же: 86-77]. Однако реакция на это знание у князя со-
вершенно неадекватная: «Надо стреляться, и скорее... не медля
ни дня...» [там же, 75] «Убью! Ответит за все: и за поганую Нюшку,
и за оскорбления, и за то, что...» [Там же: 76]. Можно не сомне-
ваться, что тот же Небольсин, будь он внутренне уверен в своей
неправоте, нашел бы в себе мужество признать свою неправоту
и поступком; Голицын же, напротив, оттого и жаждет крови, что
правда на стороне «кровника». Итак, в лице Небольсина он не-
навидит правду, стреляя в Небольсина - покушается на совесть
и истину.
Во-вторых, не менее интересный момент: «князь не сомне-
вался в том, что он убьет Небольсина» [Там же: 75], - и, по-види-
мому, только на том простом основании, что человек, знающий
о нем правду, «не имел права жить на свете» [Там же]; Небольсин
же, как трезвый, спокойный и, главное, честный перед собою
человек - вполне осознает опасность, которой подвергается: «А
вдруг не я его, а он?» [Там же: 82]. И, однако, не допускающий
даже мысли о смерти князь уже мертв вполне: не случайно в
ночь перед «картелью» в родовом голицынском гнезде «царила
тишина, близкая той, какая бывает, когда в комнатах находится
покойник...» [Там же: 74].
Здесь становится понятным и абсолютно оправданным на
первый взгляд неожиданное - учитывая давнюю клятву и ре-
шимость - великодушие Небольсина, в последний миг опустив-
шего оружие и выстрелившего князю в ногу: стоит ли стрелять
<ЗК 154 ё>

в мертвого? Но надо сказать и то, что сознательно неметким
выстрелом героя автор достигает куда более важной цели, чем
«переносье Голицына» - и что он, конечно, заботился не о жиз-
ни князя, а об эстетической чистоте и цельности (целомудрии)
образа Небольсина, которому органически не подходит роль
убийцы - пусть даже убийцы человека, олицетворяющего в
себе все возможные пороки «самодержавно-рабской» России.
Совершенно естественно, что Небольсин, называющий князя
не иначе как «убийца», не может убить сам; если бы он убил, то
тем самым он - пусть даже в ничтожно малой мере - уподобился
бы Голицыну. Для Мугуева, очевидно, это был принципиальный
момент.
Но рискнем предположить, что дело не только в эстети-
ке и концепции конкретного художественного образа. Мугуев
избегает в своем произведении радикального, кровавого ре-
шения социально-исторического конфликта между двумя Рос-
сиями - и, может быть, это следует понимать как его личную
этическую позицию, как опосредованное выражение его соб-
ственных поздних политических и исторических воззрений? Ут-
вердительный ответ на этот вопрос означал бы, что Мугуев не
согласен с «крайностями» российской истории XX века. Так или
иначе, нельзя заведомо отвергать содержание в «Буйном Тере-
ке» элементов «тайной современности» [Кормилов, 1986: 79]
в отношении норм революционной идеологии, тем более, что
вслед за этим романом была написана только в 1992 году опу-
бликованная повесть - «Тонкая рябина» - в которой подразуме-
ваемые «тайны» становятся явью [Мугуев, 1992].
Впрочем, мы не настаиваем на данных проблематичных за-
ключениях, учитывая, помимо зыбкости их оснований, и то, что
жизненный путь Мугуева сам в какой-то мере может служить их
опровержением, и сделаем предварительные выводы, не вызы-
вающие сомнений.
Итак, мы видим, что историческая проблематика романа на
уровне его сюжета решается главным образом на примере су-
<3 155 Ф>

деб и характеров Петушкова, Голицына, Нюшеньки и Небольси-
на. (Образы Родзевича, Гостева и Прохора представляют больше
чисто эстетический интерес и были нам необходимы для логич-
ности и последовательности в анализе).
Обратим внимание, что все эти персонажи поставлены в
прямые (непосредственные) отношения друг с другом (каждый
с каждым), - благодаря чему узор романической интриги богат
и полифоничен. Возникает ряд последовательно развиваемых
и пересекающихся фабульных «стезей»: Петушков - Небольсин,
Петушков - Голицын, Голицын - Нюшенька, Голицын - Неболь-
син.
Каждой из этих линий характерно, как мы показали, соот-
ветствие законам собственно сюжетного построения, о чем
говорит содержание в них более или менее ярко выраженных
элементов завязки, кульминации и развязки. В свою очередь
данные локальные фабулы в целом образуют сюжетную осно-
ву первых четырех частей «Буйного Терека», ибо речь идет не
о механической их совокупности, а о качественном единстве,
которое и обусловливает неуклонное стадиальное повышение
драматического напряжения в повествовании. И это напряже-
ние достигает кульминационной точки именно в конфликте
между Небольсиным и Голицыным, представляющими собой в
образной системе романа своего рода центры «расколовшей-
ся» России, типичными представителями двух полярно проти-
воположных исторических тенденций ее развития.
§ 5. Последняя любовь Александра Небольсина
Выводы, к которым мы пришли в ходе анализа первой сю-
жетной линии «Буйного Терека», очевидно подтверждаются и
при рассмотрении второго сюжета романа - как в отношении
особенностей мугуевского сюжетосложения, композиционных
приемов, так и в смысле идейного, социально-исторического
<$* 156 $>

содержания романической интриги. Это освобождает от необ-
ходимости столь же подробного разбора событий, связанных с
Чегодаевым и его супругой и от скрупулезного анализа самих
этих образов, составляющих в образной структуре романа, как
было оговорено выше, вторую подсистему «группы Небольси-
на».
Разумеется, сюжетная линия «Чегодаев - Евдоксия Чегодае-
ва - Небольсин» сама по себе ни в коей мере не дублирует рас-
смотренные выше события. Но дело в том, что ключевая фигура
данной фабулы - образ действительного статского советника
Ивана Сергеевича Чегодаева, прибывшего по делам службы на
Кавказ, в определенном смысле является двойником хорошо
знакомого нам князя Голицына.
Каковы реальные основания для подобной трактовки этого
персонажа? Прежде всего, необходимые условия заданы фак-
тической принадлежностью Чегодаева к тому же слою русского
общества, к которому принадлежит Голицын. Этим во многом
обусловлены общность их интересов, близость политических
убеждений и образа мышления. Чегодаев определенно демон-
стрирует перед читателем свою солидарность с Голицыным,
что выражается непосредственно в поступках и репликах ге-
роя. «Безобразие! Выставлять на смех коронованную особу! Я
6 запретил подобную французскую мерзость!» ([Мугуев, 2: 284]
- в сердцах произносят он во время представления «труппы
сеньора Моски», исполнявшей водевиль на тему из жизни ан-
глийского двора. Эта мысль вполне могла принадлежать ханже
Голицыну с его «высокородными» дворянскими амбициями, - с
той разве разницей, что он, вероятно, не стал бы произносить
ее вслух, хотя бы по причине апатичности и вечной «сонливой
ленивости», свойственной его натуре. То же самое касается и
другой примечательной реплики «штатского генерала», даже
не стесняющегося декларировать подлинные причины своих
аристократически сдержанных манер: «Положение и чины обя-
зывают нас держаться иначе» [Там же: 292]. Мы видим, таким
<т 157 №>

образом, что господин Чегодаев не меньше, чем Голицын, раб
положения, должности и светского мнения. Последнее особен-
но ярко проявляется в суждениях Чегодаева об окружающих
его людях. Его критерии оценки той или иной личности полно-
стью ориентированы на официальное мнение света. К приме-
ру, достаточно того, что Булакович - «вчерашний арестант», «из
разжалованных» [Там же: 330], чтобы он был объявлен персо-
ной нон грата в чегодаевском доме, в то время как в сближе-
нии с Небольсиным он не видит никакой угрозы своей чести:
«Небольсин другое дело. Человек с весом и положением, лично
известный государю и Александру Христофоровичу. За ним ни-
чего предосудительного нет» [Там же: 331 ]. На примере Чегодае-
ва мы наблюдаем полное отсутствие сколько-нибудь самостоя-
тельного, творческого внимания к окружающим - совершенная
замена человеческой личности мундиром. Не случайно Ольга
Корвина-Козловская, кузина Небольсина, не находит для его
превосходительства других эпитетов, кроме как «очень важный,
очень чиновный г. Чегодаев» [Там же], а ее супруг именует его
«свод законов и уложений Российской империи» [Там же: 298].
Роднит Чегодаева с Голицыным и однозначно презритель-
ное отношение ко всем, кто по своему положению ниже их. Это
именно та черта, которую, как мы помним, Небольсин в свое
время отмечал для себя и в характере генерала Паскевича:
важный принцип типизации. Чегодаеву должно быть по праву
отведено достойное место в их ряду. Но здесь эта черта пред-
намеренно выделена, оттенена автором и приобретает прямо
гротескную форму; с этой точки зрения образ Чегодаева можно
квалифицировать как своего рода пародию или карикатуру на
Паскевича и, особенно, на Голицына.
Замечателен эпизод, описывающий утреннюю прогул-
ку четы Чегодаевых с Небольсиным в окрестностях Грозной и
встречу с часовым-казаком. Сначала он весьма рад неожидан-
ной встрече: «Наконец-то одна разумная, христианская душа!»
[Там же: 313]. Чегодаев не прочь полиберальничать, однако
<5* 158 ё>

разговора с прямым станичником, как и следовало ожидать, не
вышло.
Гротескность этого образа обусловлена прежде всего фак-
том совершенно неадекватной, уродливо-неуместной реакции
героя на безобидную болтовню старого солдата - это явная
карикатура на «благородное высокомерие» графа Паскевича
и князя Голицына, которое только логически развито и доведе-
но до крайней комичной формы. Речь идет об отсутствии каких
бы то ни было естественных контактов с народом в целом, об
абсолютном незнании его психологии и жизни. Таким образом,
«класс» Паскевичей, Голицыных и Чегодаевых представлен в
«Буйном Тереке» полностью оторванным и изолированным от
естественных корней русской народной культуры и потому, по
Мугуеву, обреченным в исторической борьбе с Ермоловым, Не-
больсиным и Булаковичем на неминуемое поражение.
Может быть, предчувствуя (интеллекту Чегодаева не свой-
ственно рассуждать и делать выводы) опасность, которая
угрожает его благополучию со стороны новейших непонятных
ему исторических тенденций, государственный муж, директор
департамента Министерства внутренних дел вдруг начинает
проявлять блестящий, по определению Небольсина, «талант
негоции»: «...держать втуне имеющиеся в наличии деньги пре-
ступление... Я и вложил в Лионский Кредит двести тысяч... И не
ошибся. Дивиденды одни скоро покроют треть капитала...» [Там
же: 311]. Так в романе в образе Чегодаева фиксируется один из
самых значительных и характерных той эпохе социально-исто-
рических процессов - формирования русской буржуазии.
Разумеется, собственнические амбиции новоиспеченного
«негоцианта» не ограничиваются только сферой капитала. Если
сам князь Голицын столь рьяно защищает свою собственность
в лице «ничего не стоящей» рабыни, то генерал Чегодаев не
может пренебречь опасностью лишиться семейного покоя и
даже, в конечном счете, супруги, за которой и титул, и капитал,
и в которой залог его положения в свете. Конечно, нет - и имен-
ем 159 &>

но в средствах, к которым он прибегает с целью защиты своей
собственности в лице Евдоксии Чегодаевой, он изобличает себя
окончательно.
Узнав от самой жены, не скрывающей, кстати говоря, своего
презрения к Ивану Сергеевичу, о ее любви к Небольсину, он, не-
долго размышляя, наносит штабс-капитану неожиданный визит
и, совершенно убедительно обливаясь слезами, обращается к
опешившему хозяину с просьбой-заклинанием - «не отвергать»
любви Евдоксии:
«- Она... Она вас любит... больше жизни, больше своей чести,
она жить не может без вас... И я прошу вас, не лишайте ее сча-
стья, не отриньте ее, если она...
- Что вы говорите!.. Подумайте, что вы предлагаете!
- Я все обдумал, я все понял... Я понимаю, что выгляжу глупо,
смешно, даже, может, оскорбительно для вас, но...
-Вы не любите ее?..
- В том-то и горе, что люблю, да так, Александр Николаевич
что никто - ни вы, ни она - не поймет, да и не поверит в такую
любовь...
- Но как вы можете согласиться, чтобы ваша жена, которую
так любите, могла...
- Так люблю, что и грехом этого ей не посчитаю... Так люблю,
что и помнить о том никогда не буду...» [Там же].
На глазах у Небольсина этот сухой педант, затянутый в виц-
мундир петербургский чиновник, с такой же, казалось, чопор-
ной, затянутой в вицмундир душой, преобразился в глубоко
страдающего, обойденного счастьем человека» [Там же: 375]. И
не только Небольсин сбит с толку; надо отдать должное автору:
поначалу и читатель вполне верит в искренность «его превос-
ходительства», - правда, со смутным ощущением какого-то под-
воха. Расчет Чегодаева на редкость тонок и точен. Люди с «затя-
нутой в вицмундир душой» бывают, как правило, удивительно
изобретательны по части разрешения житейских проблем. К
тому времени уже достаточно хорошо узнав Небольсина как че-
с$* 160 ё>

ловека в высшей степени честного, Чегодаев апеллирует имен-
но к самым благородным его чувствам, рассчитав, что самый
надежный способ сохранить свою жену - прямо и без обиняков,
«по-христиански» предложить ее «ближнему своему». Он знает,
что Небольсин, может быть, и мог бы взять ее сам, но принять ее
в дар от несчастного и любящего супруга - на это человек чести
не пойдет никогда. И не беда, что при этом Чегодаеву самому
пришлось несколько поизваляться в своем мундире в пыли:
если даже он и жертвует в какой-то мере своим достоинством
и честью, то разве не с той конечной целью, чтобы спасти и до-
стоинство, и честь?
Евдоксия узнает о визите своего супруга к Александру по
чистой случайности и, будучи еще лучше осведомленной в ха-
рактере Ивана Сергеевича, нежели Иван Сергеевич - в характе-
ре Небольсина, сразу догадывается об этом главном пункте их
ночной беседы. Образ Чегодаевой несколько условен и бледен,
но, с нашей точки зрения, вполне отвечает той идейно-компози-
ционной функции, которую выполняет вторая любовная интри-
га произведения. Для Мугуева, вероятно, было важно прежде
всего обозначить в романе перспективу личной судьбы глав-
ного героя, оставить финал интриги открытым и в то же время
прочитываемым, угадываемым; и для этого вполне достаточно
того, что 1) Евдоксия представляет собой полную противопо-
ложность своему мужу, 2) близка по направлению мысли и духу
Небольсину и, 3) в отличие от Нюши, принадлежит к одному с
ним сословию - очень важный момент, делающий вторую лю-
бовь Небольсина гораздо более убедительной художественно
и достоверной исторически.
Однако для положительного прочтения гипотетической
развязки и эпилога романной интриги образ Чегодаева являет-
ся серьезной помехой - «китайским иероглифом» в русскоязыч-
ном тексте, - ибо ясно, что этот заботливый муж готов только
встать в какую угодно позу - лишь бы остаться, но уйти он не
уйдет никогда. Его ничуть не беспокоит закономерно вслед за
этим происшедшая размолвка с Евдоксией, более того, он даже
■ гЗ 161 «з——
11 Заказ № 128

находит для жены слова утешения, обещая ей скорое расстава-
ние с «диким Кавказом» [Там же: 384], на счет которого он отно-
сит все свои неурядицы и, весьма довольный собой, отправля-
ется на конный рынок.
В лице Чегодаева авторский приговор «старой России» зву-
чит с наибольшей определенностью - в этом убеждают черты
почти отталкивающей уродливости в этом образе, комичность
которого по классическим канонам гротеска - почти по-голов-
левски - граничит с трагичностью. Господин Чегодаев в романе
Мугуева - это Петушков, Голицын, Паскевич, Филимонов и Кар-
ганов вместе взятые, это весь отрицательный типаж «Буйного
Терека», воплощенный в одном образе. Петушковская низость
(«плюй в глаза - все божья роса» [Там же, 1: 268]), голицынское
высокомерие и презрение «ко всему, что ниже», Паскевичево
раболепство перед всеми, кто выше, филимоновское скудоумие
и законопослушность, каргановская ненасытная корысть - по-
истине, не человек, а «ящик Пандоры».
Вполне понятно, что при таком положении вещей автору
трудно было удовлетвориться только произнесением «приго-
вора»; а учитывая и чисто композиционную целесообразность
устранения подобного, как о нем выразился Булакович, «мон-
стра» [Там же: 331], прямо вставала необходимость «приведе-
ния приговора в исполнение». Показная, ненастоящая страсть
к лошадям оказалась для его превосходительства по-настоя-
щему, увы, роковой, а несостоявшаяся сделка на конном рынке
«Нахаловка» стала первой и последней коммерческой неудачей
преуспевающего негоцианта. То, что автор из эстетических со-
ображении не позволил сделать Небольсину в отношении Го-
лицына, - он позволил «смирной и доброй кобылке» Зорьке в
отношении Чегодаева: она убила его ударом копыта. «По Сеньке
и шапка». Ни гибелью, ни смертью не назовешь столь нелепый
конец, который сам по себе есть классический образец гротеск-
ного финала, сочетающего в себе, по поговорке, «и смех, и грех».
Но препятствие для соединения любимых устранено.
<$* 162 Б>

Итак, никаких существенных поправок в историческую кон-
цепцию романа, выводимую из характера первой и основной
сюжетной линии, данный сюжет не вносит. В ней только с мак-
симальной ясностью обнаруживается авторская позиция, обо-
значается жизненная перспектива героев и подводится оконча-
тельно черта под расстановку социальных сил в произведении
Мугуева.
Резюме
Вся романическая основа «Буйного Терека», состоящая,
как мы видели, из двух композиционно самостоятельных, по-
следовательных сюжетных линий, является важным элементом
его историзма - именно через интригу, через коллизию «исто-
рия входит в частную жизнь» героев. Идейно-художественное
единство частных коллизий и локальных фабул в конечном сче-
те выражает главную черту эпохи, воспроизводимой в романе
- именно социально-исторический конфликт «двух России».
Следовательно, романический аспект «Буйного Терека» можно
признавать «второстепенным», как его трактует Т.К. Гальченко,
лишь с известной долей условности - в той мере, в какой сюжет
является в ближайшем рассмотрении категорией формы по от-
ношению к проблематике исторического романа.
Мы убедились также в том, что концентричность этого сю-
жета следует понимать не как «нечленимость» событийной ос-
новы (анализ в этом плане показывает как раз противное), но
как целостность и центростремительность образной системы,
обеспечиваемой эпической значимостью персонажа с ярко
выраженным «синдромом» главного героя произведения, ка-
ковым является Александр Небольсин. Я.И. Явчуновский безус-
ловно прав в том, что «художественное произведение создается
в двух системах - образной и событийной» [Явчуновский, 1974:
47]. Но в то же время очевидна правота и В.Я. Брюсова, который
актуально различал «рассказы (понимать как эпос - И.Х.) харак-
теров и рассказы положений» [Лавров, 1989: 12]. С этой точки

зрения роман Мугуева, без всяких сомнений, должен быть от-
несен к первой категории: мугуевский персонаж первичен по
отношению к сюжету; «Буйный Терек» как раз из тех романов,
которые «запоминаются по изображенным в них характерам»
[Голсуорси, 1987:8: 357].
Очевидно, что автор исходил не из заранее заданной сю-
жетной формулы, а из типов и характеров персонажей - соб-
ственно благодаря этому и достигнута полная художественная
убедительность сюжетного рисунка. Это в равной степени ка-
сается всех героев романа, за исключением, пожалуй, Нюши
Симаковой, в образе которой с первого ее появления на стра-
ницах романа прочитывается некая фатальная обреченность:
погибшая Нюшенька у Мугуева гораздо живее живой.
Образ Александра Небольсина, который в начале главы ус-
ловно назван нами «солнцем» образной системы романа, пред-
ставлен автором в неуклонном развитии. Надо сказать и то, что
становление характера героя - вопрос с точки зрения теории
литературы довольно проблематичный, и следует различать
имманентную нравственную эволюцию героя и произвольно
навязываемые - и герою, и читателю - дидактические открове-
ния самого автора. Выше мы уже не раз отмечали сдержанность
в этом отношении Мугуева-писателя. Так и здесь: духовный рост
Небольсина есть исключительно органичный, естественный
и закономерный процесс постижения России и самого себя в
драматически сложную эпоху отечественной истории: нача-
ло этого познания относится к последекабристскому периоду,
но видно, что именно события 1825 года дали толчок и, соот-
ветственно, известное направление нравственным исканиям
героя.
Образы Петушкова, Голицына и Чегодаева, с которыми стал-
кивается Небольсин в рамках собственно сюжета - представля-
ют собой ярко выраженные отрицательные типы (положитель-
ные взаимоотношения с Родзевичем, Гостевым и Нюшей, как мы
убедились, менее актуальны и художественно, и идейно). Стро-
-сЗФ 164 $>

го говоря, в лице Петушкова подвергаются высмеиваются опре-
деленные слои либерального русского офицерства, понимаю-
щего службу Отчизне только как единственное и неизбежное
средство «добывания крестов» (или денег); Голицын - портрет
исторически обреченной на крах дворянско-крепостнической
России; Чегодаев - образчик чиновника-нувориша - здесь схва-
чены наиболее характерные негативные черты воспроизводи-
мой в романе эпохи. Иными словами, развитие образа главно-
го героя сводится здесь пока по преимуществу к накоплению,
формированию и осознанию отрицательного, критического
жизненного опыта.
Не случайно Т.К. Гальченко характеризует Небольсина пре-
жде всего как «воплощение протеста против «проклятого века,
проклятых нравов» [Гальченко, 1982: 2: 14]. События личной
жизни Небольсина приводят его пока к протесту против суще-
ствующего порядка вещей - но чего стоит развитие, если оно не
увенчается конечным утверждением положительных идеалов,
чего стоит «горнило сомнений», не ведущее к «осанне»?
Больше того, мы видим (как и предполагали), что собствен-
но романическая интрига не выходит за пределы внутрироссий-
ской проблематики; сюжет развивается исключительно в русле
последней, - вот почему в ходе его анализа, как мы и предпо-
лагали в начале главы, кавказская тематика и образ Гази-Маго-
меда закономерно остаются в стороне. Итак, романическая ин-
трига не исчерпывает сама по себе даже процесса становления
личности Небольсина. Образы Ермолова, Булаковича и Гази-Ма-
гомеда, с влиянием которых на Александра и следует связывать
формирование положительных, конструктивных идеалов глав-
ного героя, и тот аспект содержания, без которого немыслим
утверждающий пафос романа - познание героем Кавказа - вы-
носятся автором за скобки сюжетной основы произведения.
Таким образом, не только рассмотрение военно-истори-
ческой и философской проблематики романа (3-ая глава), но
и анализ сюжета (любовной интриги), композиции и образ-
ец 165 №>

ной системы логически требует осмысления «Буйного Терека»
с еще одной и принципиально новой точки зрения. Мы виде-
ли, что военно-исторический аспект не исчерпывает идейного
содержания романа и не разрешает проблем, а служит только
внешней темой произведения; как мы помним, и там идейно-
эмоциональным тонусом повествования (о войне) является па-
фос отрицания, неприятия. Мы видим также, что романическая
интрига, сюжетная линия «Буйного Терека» только обозначает
эпохальный конфликт между двумя историческими тенденци-
ями, прямо, как и военная тематика, указывая на революцион-
ную сущность воспроизводимых автором событий. Так главные
результаты анализа, содержащегося в 3-й и 4-й главе, подвига-
ют нас к актуализации историко-революционного жанрового
аспекта содержания романа.
В самом деле, проблематика романа Х.-М. Мугуева от-
нюдь не исчерпывается военно-историческим аспектом его
содержания. Определению войны как главной темы «Буйного
Терека» могли бы соответствовать - при условии их приоритет-
ности в повествовании - лишь освещенные в нем русско-пер-
сидская (1826-1828 гг.) и русско-турецкая (1828-1829 гг.) войны,
ибо только здесь образ народа отвечает требованиям квалифи-
кации главного героя: народа России и Закавказья выступают
здесь реальной созидательной силой исторического прогресса,
сама война утверждается как справедливая и, что очень важно,
выявляется автором сознание этой справедливости и народом
в целом, и каждым героем в отдельности. Поскольку этого ни-
как нельзя сказать о военно-политическом конфликте между
Россией и горцами Северного Кавказа, следует заключить, что
собственно Кавказская война - именно как военный конфликт-
не соответствует, строго говоря, привычному понятию главной
темы произведения. (Это, как мы указывали выше, формально
выражается и в подходах к изображению военных событий).
В то же время, безусловно, Кавказская война является важ-
нейшим аспектом романа, архитектоническим, организующим
<$* 166 Б>

элементом его историзма, без которого произведение Мугуева
немыслимо. Очевидно также, что взаимоотношения русских и
горцев в «Буйном Тереке» несравненно более актуальны, не-
жели отношения русских и армян, грузин и татар или русских и
персов. Чем объяснить подобное, на первый взгляд, алогично
положение вещей?
В художественном мире «Буйного Терека» при определен-
но скептическом отношении к Кавказской войне как реально-
му историческому процессу налицо идейное и эмоциональное
утверждение здоровых, положительных тенденций во взаимо-
отношениях этих народов. Война изображается как нечто иду-
щее в разрез и противоречащее объективной исторической
тенденции к их взаимосближению; добрая воля и инициатива
народов поставлена автором в отношения скрытого конфликта
с инерционно-одиозными процессами общественного разви-
тия.
Таким образом, в сфере тематики Кавказской войны
лишь обнаруживается центральная проблема романа - лишь
обнаруживается, оставаясь при этом нерешенной. Военно-
исторический аспект содержания романа не самоценен - он
был нужен автору не как таковой, но для постановки вопроса.
Сам же вопрос - о механизме и динамике этого взаимосближе-
ния, о преодолении народами инерционности в сознании, в ко-
нечном счете, о «победе над историей» - решается в произведе-
нии на качественно ином, высшем уровне идейной концепции и
жанрово-типологической природы «Буйного Терека» - именно
его историко-революционного содержания.
<3 167 №>

ГЛАВА V
л
'-•"=^^Ъ^?——
«Буйный Терек»
как историко-революционный роман
§1. Мюридизм и декабризм
в теоретическом соотношении
В начале работы мы не случайно уделили столько вни-
мания специфике жанра исторического романа, связанного,
помимо всего, с проблемой соотношения в нем прошлого, на-
стоящего и, гипотетически и умозрительно, будущего (време-
ни). Необходимость этих пролегомен диктовалась не только
целесообразностью определения общего методологического
подхода к вопросу, но в значительной мере и содержанием цен-
тральной проблемы романа Х.-М. Мугуева - проблемы взаимо-
отношений Кавказа и России, - так что выводы в ходе практиче-
ского анализа на этом этапе во многом будут иллюстрировать
теоретические тезисы 2-й и 3-й главы работы.
Весьма существенно, что современный литературовед-
ческий опыт согласуется с рассуждениями многих советских
литературоведов. В.Р. Щербина, например, писал: «В ряду до-
стижений литературы на историческую тему следует отметить
расширение ее исторического диапазона, появление новых
произведений, показывающих не только борьбу, войны, но и
благотворные движущие силы положительного общения на-
родов... Такое более многостороннее изображение прошлого
служит дальнейшему утверждению высокой идеи нашей совре-
менности - идеи исторической закономерности путей наших
народов к их общности, осуществившейся в советское время...»
[Щербина, 1985:36]
»г» 168 &-—————

Отношение «Россия - Кавказ» столь очевидно доминирует
на страницах произведения Мугуева, что роман метафорически
можно представить в виде емкости, в которой протекает бурная
химическая реакция двух веществ. Для того, чтобы понять суть
взаимодействия каких-либо химических элементов, необходи-
мо знать их исходные, экспозиционные свойства. Аналогично
этому взаимоотношения между государствами, нациями, каки-
ми-либо геополитическими образованиями и религиозными
общностями определяется прежде всего внутренними харак-
теристиками субъектов взаимодействия, по отношению к кото-
рым формы внешней активности выступают только явлением
(сущности).
Поэтому в романе (особенно в 1-й его книге) более чем за-
метное место уделено художественному анализу и воссозда-
нию внутренней обстановки на Северном Кавказе и ситуации в
Российском государстве. Конечно, подобная логическая дизъ-
юнкция между Российской империей и кавказским регионом
может вызвать нарекания историков, ибо к началу описывае-
мых Мугуевым событий, то есть к 1824 году, все народы Север-
ного Кавказа за исключением Чечни были официально, де-юре,
в результате русско-турецких и русско-персидских войн, по
Кючук-Кайнарджийскому и Гюлистанскому мирным догово-
рам, присоединены к России. Но так же бесспорно и то, что по
крайней мере до последней четверти XIX века они оставались
в известной мере инородными телами в организме Российско-
го государства, подтверждением чему, собственно, и является
длительная и кровопролитная Кавказская война.
Начало XIX века - сложный и неоднозначный период в исто-
рии как Кавказа, так и России. Обращаясь к этой эпохе, Мугу-
ев понимал, что для успешного решения встающих перед ним
художественных задач ему необходимо не только создать до-
стоверные и убедительные портреты реальных исторических
деятелей, но и показать соответствующие эпохе национальные,
этические, политические и религиозные идеи в их исторической
<т 169 &>

эволюции. Причем сделать это таким образом, чтобы в произве-
дении открывалась глубокая перспектива революционно-исто-
рического развития народов России и Кавказа. Именно с этой
целью автор выдвигает на передний план, потенцирует и даже
несколько идеализирует морально-политические ориентиры и
ценности мюридизма и декабризма и дает их непосредственно
в отношении друг к другу.
Строго говоря, именно в виду наличия в романе худо-
жественно-философской интерпретации этих исторических
движений «Буйный Терек» и должен рассматриваться как ро-
ман историко-революционный. Произведение Мугуева, таким
образом, вписывается в контекст второй «волны» историче-
ской литературы революционной тематики, характерной сна-
чала для 20-30-ых годов, затем - для послевоенного периода.
А учитывая, что эта литература «и по жанровым признакам, и
тематически... отчетливо распадается на две большие группы:
произведения об освободительном движении вплоть до кон-
ца XIX века... и произведения, рисующие... события начала XX
века» [Андреев, 1965: 336], - Буйный Терек» вполне соотносим
с такими романами, как «Степан Разин» С. Злобина (1951), «Чер-
ные люди» Вс. Иванова (1963), «Сын крестьянский» А. Савельева
(1956), с романами о Пугачеве и его последователях С. Федор-
ченко, Н. Глебова и другими известными произведениями - тем
более, что и в них видное место отведено истории малых наро-
дов - башкир, удмуртов и т.д.
Естественно, проблема «Кавказ - Россия» в романе Мугуева
решается в гораздо более широком спектре частных вопросов,
но отношение «мюридизм-декабризм» выделяется среди них
своей идейной значимостью: оно является хребтом авторской
философско-эстетической концепции всемирно-историческо-
го процесса - «как... трудными и сложными путями собирается
вся земля» [Соловьев, 1990: 2: 552]. Строго говоря, мюридизм
и декабризм как нравственно-политические доктрины и типы
мировоззрений являются в романе Мугуева определяющими
<Ш 170 &

характеристиками взаимодействующих субъектов - Кавказа и
России.
Но здесь следует сделать оговорку. Если значение мюри-
дизма в романе как господствующей общественно-религиоз-
ной идеи в сознании кавказских горцев не вызывает сомнений,
то утверждение аналогичного для мугуевской России значения
идей декабризма требует хотя бы общего обоснования. В самом
деле, мюридизм - несомненно, одна из стержневых тем «Буй-
ного Терека». Автор уделяет большое внимание субъективным
и объективным посылкам возникновения этого движения, его
развитию, формированию, становлению его политической и
этической программ и так далее, чего отнюдь нельзя сказать о
движении декабристском. Даже само понятие «декабризм» вы-
носится, так сказать, автором за скобки нарратива. Так, на пер-
вый взгляд может показаться удивительным и даже квалифици-
роваться как художественный и фактографический недостаток
романа отсутствие в нем хоть сколько-нибудь акцентированно-
го упоминания о «Тайном Кавказском обществе», влияние кото-
рого на развитие обстановки в Кавказском корпусе даже после
поражения декабрьского мятежа должно было оставаться ощу-
тимым.
Правда, историки в разное время ставили под сомнение су-
ществование декабристов на Северном Кавказе. При этом часто
ссылались на показания на суде К.Ф. Рылеева: «О существова-
нии Тайного общества в корпусе генерала Ермолова я никогда
ни от кого ни малейшего не имел сведения» [Декабристы-лите-
ратуры, 1954: 205]. Но учитывая в целом позицию, которую за-
нимал на следствии вождь Северного общества - как известно,
всю вину сознательно бравшего на себя - можно и даже нужно
относиться скептически к подобным его заявлениям. Аргумен-
тированно доказать либо опровергнуть существование тайной
организации декабристов на Кавказе никому не удалось; но
целый пакет материалов, хранящихся в центральных государ-
ственных архивах, свидетельствует о наличии в прошлом по
<т 171 №>

крайней мере двух важных документов: Проекте ВЛ. Давыдо-
ва об организации Тайного общества в Грузии (1824) и Отчете
С.Г. Болконского о Тайном Кавказском обществе (1824) [Там же:
649-650]. Наконец, независимо от положительного или отрица-
тельного решения этой проблемы, очевидно, что ссылаемые на
Кавказ декабристы не могли не составить здесь какого-нибудь
неофициального сообщества.
Также ничего не сказано автором и об имевших место тес-
ных связях (прекрасно показанных М.В. Нечкикой [Нечкина,
1977] и другими исследователями) генерала Ермолова с ли-
дерами тайных обществ в Москве и Петербурге: Рылеевым,
Кюхельбекером, Мухановым, Мордвиновым, Цебриковым; о тех
больших надеждах, которые возлагали декабристы на помощь
Ермолова, который, «получив приказ о приведении к присяге
войск на царствование Николая Павловича, двенадцать дней
не приводил корпус к присяге». Остаются «за кадром» и видные
представители декабристского движения, посещавшие Север-
ный Кавказ (по личной воле или по «высочайшему велению»)
как раз в период описываемых Мугуевым исторических собы-
тий: П.А. Муханов, Б.А. Бодиско, Н.Н. Оржицкий, П.П. Титов, И.И.
Пущин, В.Ф. Волков, Д.А. Искрицкий, А.А. Бестужев-Марлинский,
П.А. Катенин, Ф.П. Скалон, А.П. Беляев, В.С.Толстой и многие дру-
гие.
Материалы личного архива Мугуева не оставляют сомне-
ний, что эти вопросы были глубоко и всесторонне изучены ав-
тором; стало быть, эти моменты он сознательно выключает из
повествования и, следовательно, тому были более чем доста-
точные основания. Какие же?
Не говоря уже о том, что Мугуев пишет, собственно, пост-
декабристскую эпоху (к 1824 году относится лишь событие,
изложенное в первой главе, являющейся своего рода прологом
романа), что само по себе формально уже позволяло автору
абстрагироваться от вопросов, связанных с историей декабри-
стского движения, представляется очевидной следующая при-
<« 172 &

чина его своеобразной сдержанности и лаконичности. Столь
важная и проблематичная во многих отношениях тема, как де-
кабризм, при специальной ее разработке в романе могла аб-
сорбировать и даже в определенном смысле нейтрализовать
другие локальные и вполне самостоятельные проблемы. Кроме
того, в условиях художественной интерпретации декабризм как
культурно-исторический тип мировоззрения мог значительно и
не лучшим образом повлиять на типизацию действующих лиц
произведения, вероятно, сковывал бы свободу автора в работе
над характерами, слишком явно уводил бы этот процесс в ко-
лею неоправданной революционной тенденциозности.
Не увидев в данном обстоятельстве своеобразного, но несо-
мненного «рационализма», Нафи Джусойты относил его насчет
авторской «хитрости». Так, характеризуя образ Ермолова, кри-
тик утверждал, что этот герой у Мугуева «выигрывает» в идей-
ном плане главным образом благодаря тому, что «соотносится
автором не с лучшими людьми России, а с царем и придворной...
[неразборчиво], с Паскевичем Ерихонским» [Джусойты, 1959].
Тем не менее, несмотря на все вышеуказанные «лакуны» в
изображении декабризма и его исторических и непосредствен-
ных последствий, мы настаиваем не только на правомерности,
но и прямо на методологической целесообразности постанов-
ки проблемы отношения «мюридизм - декабризм».
При всех более или менее очевидных контраргументах
необходимо предполагать, что тема декабризма воплощается
в «Буйном Тереке», по крайней мере, в некой скрытой форме,
как в «Кавказском пленнике» А.С. Пушкина и, по Р.Ф. Юсуфову,
в «Аммалат-беке» А.А. Бестужева-Марлинского. Общим методо-
логическим основанием для актуализации указанной пробле-
мы является уже то, что Кавказ в первой четверти XIX века стал
одним из важнейших пунктов внешнеполитической программы
декабризма. Именно в художественном и научном творчестве
декабристов движение горцев Северного Кавказа впервые
получило трактовку национально-освободительной борьбы в
<т пз &>

героико-романтическом аспекте. Не зря после поражения де-
кабрьского 1825 года восстания (как раз в ту эпоху, о которой
повествуется в «Буйном Тереке») героизм горцев в эстетике
М.Ю. Лермонтова и А.А. Бестужева был своего рода примером
подавленной героики декабристов, а Кавказ окончательно ут-
вердился в историческом сознании дворянской, а затем и раз-
ночинной революционной демократии как метафора свободы.
Уже «горы сами по себе (как и буйный Терек - И.Х.) были вызо-
вом жизненной тривиальности. Это был мятеж природы против
унылой упорядоченности. Горы - пространственная вертикаль
- приобретали смысл, далеко выходящий за пределы топогра-
фии. Из характера горного пейзажа вырастала философская
концепция края. Война в горах, однако, переключала воспри-
ятие горного ландшафта в иной, так сказать, регистр» [Гордин:
115].
Духом декабристских идей пропитана вся книга Мугуева,
особенно в той части, где он пишет портрет России первой по-
ловины XIX века. В этом портрете явно доминируют реалистиче-
ские краски. Автор далек от позиций, занимаемых во взгляде на
Российскую империю апологетами великодержавности и про-
свещенного абсолютизма. Ситуацию в России от характеризует
как раз под углом воззрений, явившихся в XIX веке закономер-
ной реакцией на примирительные, конформистские историо-
графические концепции, близкие, кстати, по духу, теории бес-
конфликтности в советском литературоведении.
Еще в начале позапрошлого столетия историки-декабри-
сты Н. Муравьев, М. Орлов, П. Муханов сумели освободиться
от «идиллической догматики» традиционной исторической ме-
тодологии, эпонимом которой вполне заслуженно может быть
признан Н.М. Карамзин. На изъяны его историографической
теории не раз вслед за декабристами указывал и А.С. Пушкин.
Неслучайно, восторгаясь в целом силой воспроизведения им
реальных событий, он резюмировал карамзинизм эпиграммой:
«В его «Истории» изящность, простота // Доказывают нам, без
» 174 &

всякого пристрастья // Необходимость самовластья // И преле-
сти кнута» [Пушкин, 1987:1:192].
В отличие от Карамзина историки-декабристы поставили
во главу угла доктрины общественного развития критерий по-
ложения народных масс и их сознания, осветив современную
ситуацию в России как кризисную, или революционную. Если
привязывать художественно-исторический метод Х.-М. Мугуева
в части изображения русско-кавказских отношений первой
половины XIX века к концепциям соответствующей эпохи, то
видно, что он восходит не к ортодоксальным воззрениям Н.М.
Карамзина и М.А. Корфа, не к официально-патриотическому, ох-
ранительному курсу Ф.В. Булгарина и Н.И. Греча, не к эпигонско-
му романтизму В.Г. Теплякова, А. Мейснера, М.П. Загорского, С.
Стромилова и князя Шаликова, а к крамольному опыту А.С. Гри-
боедова, А.С. Пушкина, Н.М. Муравьева, А.А. Бестужева-Марлин-
ского и А.И. Полежаева. Это однозначно выявляется в исполь-
зуемых автором приемах осмысления внутренних российских
противоречий и их соотнесенности с противоречиями внутри-
кавказскими.
Такая постановка вопроса актуализирует деление на два
лагеря и России, и Кавказа. На Кавказе: с одной стороны - шам-
хал Мехти-хан, ханша Паху-бике, Сеид-эфенди, купец Абу-Бе-
кир, Диба-Хаджи, Аслан-хан и другие (отрицательные типы); с
другой - Гази-Магомед, Шамиль, Гамзат-бек, Магомед Ярагский,
Магомед-мулла, кадий Сунгур, простые горцы Нур-Али, Абу-Бе-
кир и другие (положительные типы). В России: с одной стороны
- император Николай I, фельдмаршал Паскевич, министры Чер-
нышов, Нессельроде и Бенкендорф, князь Голицын, полковник
Бартоломей, тайный советник Чегодаев, офицеры Филимонов,
Сучков, Петушков, Карганов, Чекалов, Трошин (отрицательные
типы); с другой - генералы Ермолов и Вельяминов, Неболь-
син, Булакович, Елохин, Грибоедов, Пушкин, офицеры Воейков,
Скворцов, Огарев, Опочинин, Гостев, Родзевич и другие (поло-
жительные типы).
<3 175 №>

Нет необходимости доказывать, что перечисленные в
последнем ряду являются в романе в той или иной мере выра-
зителями декабристских идей и олицетворяют собой прогрес-
сивно мыслящую часть русского общества, хотя автор в своих
комментариях и рассуждениях избегает прямого декларирова-
ния их политических и этических симпатий. Равным образом и
«партия» Гази-Магомеда с ее сторонниками являются по отно-
шению к наследственной власти ханов, нуцалов и уцмиев, к куп-
цам и бекам-сибаритам партией, ориентированной в конечном
счете на демократические ценности. Примечательно, что уже
в центре внимания самих декабристов, а за ними и разночин-
цев-демократов (как, например, Т.Г. Шевченко в поэме «Кавказ»)
оказываются социальные антагонизмы внутрикавказской жиз-
ни. Это наблюдение позволяет заключить, что уже на первом
этапе повествования мюридизм и декабризм в трактовке Мугу-
ева ставятся в отношения потенциальной близости, формально-
го, и даже в какой-то степени по духу, родства.
С точки зрения литературоведческого анализа это наблю-
дение бесспорно. Конечно, конгениальность мюридизма и де-
кабризма есть прежде всего результат художественной интер-
претации Мугуевым данных исторических явлений. Как кавказ-
ский мюридизм взял из накшубандийского тариката то, что ему
подходило, так и Мугуев взял из мюридизма то, что подходило
ему. То же самое в нашем случае касается и декабризма, и в этом
нет ничего противоречащего художественной истине, сочетаю-
щей «историческую правду с романическим вымыслом» [Гросс-
ман, 1990: 15]: «История сама по себе есть текст, нуждающийся
не столько в имитации, сколько в смелой трансформации» [Но-
виков: 1994].
Отметим важнейшие точки соприкосновения мюридизма и
декабризма, на которые «ставит» автор и которые создают усло-
вия для «смелой трансформации» (мы говорим здесь исключи-
тельно о методологии Мугуева).
И мюридизм, и декабризм явились логическими и объек-
те» 176 ё>

тивно закономерными следствиями, во-первых, кризисных
внутренних ситуаций соответственно на Северном Кавказе и в
России. Р.Ф. Юсуфов прямо констатирует «сходные моменты в
общественной жизни России и народов Кавказа: в России раз-
вертывалось и шло к своей высшей точке движение дворянских
революционеров, бывшее отражением национального подъ-
ема русского народа и борьбы против самодержавия и кре-
постного права. Кавказ... становился ареной антифеодальной
борьбы горцев-крестьян против ханов, князей, беев...» [Юсуфов,
1964: 56]. Во-вторых, эти движения были результатом внешне-
политических событий. Нельзя, в частности, не обратить внима-
ние на следующий примечательный факт: как возникновению и
развитию декабризма способствовала французская экспансия
и война 1812 года, так и мюридизм во многом спровоцирован
экспансией русской.
В качестве основной цели данные движения предполага-
ли установление общественного устройства более «высокого»
порядка; прежде всего это были движения антифеодальные.
Иначе говоря, борьба горцев совпадала «по своим коренным
интересам с освободительной борьбой русского народа...»
[Там же: 142-143]. Если же иметь в виду суфийский срез истори-
ческих процессов на Кавказе, то и тогда следует признать, что
теократические лозунги и декларации мюридизма для горских
народов были не менее прогрессивными, чем идея конститу-
ционной монархии для России. Не зря и М. Хаким подчеркивал:
«...шариат прогрессивнее адатов, а исламистский демократизм
прогрессивнее засилья ханов и беков» [Хаким, 1960].
Как декабризм, так и мюридизм явились в истории России
и Кавказа первыми вооруженными выступлениями в политиче-
ском, экономическом и нравственном отношении революци-
онного толка. Достаточно сказать, что сами декабристы пони-
мали движение мюридов как горские революции, а сегодня эта
точка зрения всесторонне обоснована академической наукой:
М.М. Блиев, например, называет соответствующие процессы
■гД 177 №г«
12 Заказ № 128

«великой революцией горцев» [Блиев, Дегоев, 1994:151].
Нетрудно убедиться даже при поверхностном анализе, что
все эти три момента достаточно сильно акцентированы авто-
ром «Буйного Терека». Здесь мы видим идеальный пример та-
кой констелляции, когда правда художественного образа не
требует принесения ей в жертву правды исторического факта.
Таково общее в сущности мюридизма и декабризма. Од-
нако сущность, как известно, наиболее ярко проявляется не в
общем, а в частном, индивидуальном. И поскольку для Мугуева
было важно не только ассоциировать мюридизм и декабризм,
но и определить их диспозиционно, он не менее внимателен и к
тем сторонам этих явлении, которые указывают на их глубокие
различия.
В отличие от декабризма - первого, дворянского этапа рус-
ской революции, мюридизм являлся социально неоднородным
движением, в котором, кроме горской бедноты как главной его
политической силы, принимали участие - зачастую в личных це-
лях - представители других общественных слоев.
Мюридизм являлся, строго говоря, доктриной религиозной,
имеющей основой идеалистическое учение и практику суфиз-
ма, возникшего еще в IX веке, и это движение никак нельзя рас-
сматривать в отрыве от его теологических догм. (Заметим здесь
же: религиозная подоплека этого движения делала Кавказ в ка-
кой-то мере уязвимым для турецких и персидских эмиссаров-
единоверцев, и все-таки Восток здесь имел еще меньше шансов
на успех, чем Запад, ибо, по точному выражению Т.К. Гальченко,
«горцы чаще обращали свои взоры к России... как к наименьше-
му из двух зол» [Гальченко, 1982: 2: 11]. Декабризм же по всем
своим характеристикам есть движение сугубо политическое,
светское, просветительское, хотя, как известно, и среди декаб-
ристов были глубоко набожные люди. (Не говоря уже об извест-
ной конгрегации П.С. Бобрищева-Пушкина, объединившей мно-
гих членов движения, вспомним о личных воззрениях М.С. Лу-
нина, М.А. Фонвизина, М.А. Бестужева и других декабристов).
оае 178 б>

Различия рассматриваемых явлений отчетливо обознача-
ются в их отношении к войне вообще (как к «продолжению по-
литики») и в Кавказской войне в частности, явно противоречи-
вы идеологические оценки этими движениями данной пробле-
мы: в то время как декабристы (что будет проиллюстрировано
в свое время) стояли за мирное освоение Кавказа - именно за
освоение, а не за аннексию - мюридизм был против какого бы
то ни было внешнего влияния, признавая единственным госпо-
дином не Ак-падишаха («белого царя») а Аллаха, и предполага-
ет джихад как войну.
Декабристы исповедовали пацифистские идеалы, выступая
не только против колониальной политики царизма на Кавка-
зе, но даже и военного вмешательства в западноевропейские
дела в рамках Священного союза. Пацифистские воззрения де-
кабристов обнаруживаются в их литературном наследии - от
эпистолярных материалов до исторических и этнологических
изысканий. Такие источники, как «Воспоминания» А.С. Гангебло-
ва, «Поездка в Осетию в 1847 году. Из служебных воспомина-
ний» и «Тагаурцы» В.С. Толстого, «Замечания насчет Кавказского
края...» С.Г. Волконского, «Ермолов. Воспоминания декабристов»
Н.П. Цебрикова, «Русская правда» П.И. Пестеля, «Конституция»
Н.М. Муравьева, а также произведения Рылеева, Одоевского,
Бестужева-Марлинского, Полежаева и других позволяет харак-
теризовать выразившиеся в них антивоенные настроения как
существеннейшую черту декабристского движения в целом.
Противоположность рассматриваемых идеологических
доктрин - особенно в третьем, последнем из указанных пун-
ктов - оказываются в условиях практических контактов Кавказа
и России необходимым и достаточным условием для художе-
ственной трактовки их параллельного развития как процесса
взаимосближения. Это выражается в том, что наиболее передо-
вые и здравомыслящие представители одной из участвующих
в войне сторон, во-первых, осознают ее пагубность и беспер-
спективность, во-вторых, сочувствуют противной стороне, оце-
<& 179 №*

нивая ее действия как вполне оправданные и справедливые.
Весьма вероятно, что декабристы соотносили газават для гор-
ца с Отечественной 1812 г. войной для русского. Газават необ-
ходимо ассоциировался в их сознании с этой всенародной ос-
вободительной войной, которая их воспитала и формировала,
с той роковой и тягостной для чести русского офицера разни-
цей, что они оказались теперь в совершенно противоположной
роли и через это лишились искренней убежденности в правоте
своего дела - в справедливости той войны, которую они ведут
сами.
Итак, отношение «мюридизм - декабризм» - не «субъектив-
ная конструкция ума (исследователя); оно вполне актуально для
исторической науки и объективно, в высшей степени актуально
для романа «Буйный Терек». Теперь рассмотрим сюжетную ме-
ханику и идейное значение этого отношения в произведении
Мугуева.
§2. Художественное решение оппозиции
«мюридизм - декабризм».
Еще раз к проблеме типизации
Понятно, что взаимодействие и взаимовлияние каких-либо
идей не может осуществляться иначе как в сфере межличност-
ных отношений. Эта очевидная истина реальной жизни стано-
вится непреложным законом художественного произведения,
определяющим теснейшую связь его идейного содержания с
образной структурой. Таким образом, прежде чем экстрагиро-
вать интересующие нас элементы идеи и выяснить алгоритм
художественного решения рассматриваемой проблемы, не-
обходимо установить, через какие преимущественно образы
действующих лиц романа она решается и определить в данном
контексте роль каждого из этих героев.
В отношении мюридизма ситуация совершенно ясна: тема
всесторонне выражена в образе «крестного отца» и организа-
ций 180 &

тора газавата, первого имама Дагестана и Чечни Гази-Магомеда.
Образ «главного мюрида» является, собственно говоря, одним
из аспектов проблемы взаимоотношений декабризма и мюри-
дизма в целом.
Несколько сложней и проблематичней положение в рома-
не с «декабристами». Из двенадцати выделенных нами выше
действующих лиц наиболее крупного плана только один явля-
ется декабристом в буквальном смысле, героем романа, одно-
значно характеризуемым так самим автором. Это Булакович.
Несомненно, ему принадлежит одна из главнейших ролей в
интересующей нас драме (что будет показано в свое время), но
отношения Кази-муллы и Булаковича отнюдь не исчерпывают
вопроса. Даже взгляд на композицию произведения убеждает в
противоположном: Булакович выводится автором на авансцену
лишь во второй книге романа.
Кроме Булаковича очевидно заслуживают внимания об-
разы Ермолова, Небольсина, Грибоедова, Пушкина, Воейкова,
Огарева, Скворцова, Ханжонкова. Последние четыре имени в
этом ряду упомянуты исключительно из желания быть после-
довательным: достаточное для специального разговора идей-
ной значимости - с точки зрения рассматриваемой проблемы -
данные образы в себе не несут. Но они являются в романе под-
линными историческими лицами, разделявшими взгляды дека-
бристов и слывшими за таковых в правительственных кругах. В
отношении адъютанта Ермолова Воейкова известно даже, что
он лично присутствовал на Сенатской площади 14 декабря 1825
года, год спустя был арестован «по подозрению в принадлеж-
ности к Кавказскому Тайному обществу» [Декабристы-литера-
торы, 1954:183], но освобожден с «очистительным» аттестатом.
Пушкин и Грибоедов выступают в романе как второ- или
даже третьестепенные герои с точки зрения сюжетно-компо-
зиционной, но которым принадлежат имеющие огромное зна-
чение для идеи произведения реплики, к тому же непосред-
ственно относящиеся к рассматриваемому вопросу. Однако
<$ 181 №>

кстати будет сделать небольшую оговорку. Образы двух вели-
ких русских поэтов у Мугуева несколько условны в том смысле,
что декларируемые ими идеи в художественной ткани «Буйного
Терека» очевидно важнее их самих. Закономерно создается впе-
чатление, что Грибоедов нужен автору преимущественно для
создания достоверного образа генерала Ермолова, который
ему покровительствовал.
Образ Пушкина еще более «случаен». В его отношении воз-
никает даже весьма неудобосознаваемая для исследователя
мысль, что на страницах романа Мугуева Пушкин потому лишь,
что в 1829 году он посетил в Орловской губернии отставного Ер-
молова, а в Тифлисе получил в подарок от Паскевича турецкую
саблю. Во всяком случае есть, на наш взгляд, некое скрытое от-
ступление от неписаных требований исторической, логической
и художественной убедительности в том, что выдающиеся дея-
тели русской истории и культуры, олицетворяющие для нас вос-
производимую в романе эпоху, лишаются в этом произведении
самоценности и оказываются эпизодическими персонажами, в
которых личность заслонена абстрактной идеей. Соответствен-
но, они имеют адекватное их небольшой, хоть и важной, роли
отношение к предмету анализа.
Наконец, образы генерала Ермолова и поручика (позже
капитана) Небольсина. Разумеется, привязывать их к проблеме
«мюридизм - декабризм» на одном том основании, что они яв-
ляются главными героями романа, было бы весьма произволь-
ным приемом. Но если проанализировать такое положение
в качестве рабочей гипотезы, мы убедимся, что это не только
методологически целесообразно, но и совершенно необходи-
мо для решения проблемы. Стоит взять за основу рассуждений
образы трех представителей России - Ермолова, Небольсина и
Булаковича в отношении к горцам, газавату и лично к Кази-мул-
ле, - как сама собой проясняется строгая и стройная схема, фор-
мально отражающая суть мугуевскои концепции мюридизма и
декабризма.
с») 182 &

Положение вещей с точки зрения сюжетно-композицион-
ной таково, что Ермолов «представляет» Россию на Кавказе в
1-й книге, Булакович - во второй, Небольсин - на протяжении
всего романа (исключая его кратковременное пребывание в
Петербурге в начале 2-й книги). Такая локализация формально
адекватна идейному содержанию данных образов, играющих
концептуально разные, но объясняющие и дополняющие друг
друга роли в развитии отношении мюридизма и декабризма в
романе.
Мугуевский Ермолов представляет собой сложную и
противоречивую натуру: данный художественный образ соот-
ветствует в наиболее существенных чертах своему прототипу,
которого А.С. Грибоедов неслучайно называл «сфинксом но-
вейших времен» [Бороздин, 1974: 9]. (Подобный отзыв тем бо-
лее примечателен, что в некоторых других источниках можно
встретить и другую квалификацию генерала тем же Грибоедо-
вым - «человек прошедшего времени» [Кусов, 1987:38]).
Суть авторской трактовки образа «проконсула Кавказа»
ярко и сжато выражена на страницах произведения в характе-
ристике его декабристом Ханжонковым: «Странный и сложный
он человек: в одном лице и просветитель, связанный с обще-
ством, покровитель сосланных сюда декабристов, и в то же вре-
мя жестокий, беспощадный каратель, причинивший много горя
невинным людям» [Мугуев, 1874: 2: 24]. Образ Ермолова сложен
и противоречив, хотя Ермолова сомневающегося, Ермолова во
внутреннем борении мы на страницах романа не встречаем.
Очевидно, что автор исходил не только и не столько из
характера прототипа, сколько из требований художественно-
философской задачи, которая стояла перед ним. Мугуев мог по-
ступить аналогично портретисту, изобразившему одноглазого
Ганнибала в профиль, усилив в характере своего героя наиболее
лицеприятные черты. Но в этом случае отношения мюридизма и
декабризма оказались бы в романе нежелательно статичными,
лишились бы крайне важных для идеи произведения процессу-
<$ 183 №>

альности и динамизма. Глубоко противоречивый образ русско-
го генерала символизирует собой сложную и противоречивую
Россию первой половины XIX века и неоднозначный характер
ее политики на Северном Кавказе. Скрытый, неразвитый, непо-
следовательный ермоловский декабризм позволил автору дать
декабризм и мюридизм экспозиционно не только в отношении
внутренней композиции, но и в смысле развития самой идеи,
тем самым обозначив первый его этап.
Этот этап логически подготавливает, делает даже ожида-
емым и закономерным появление на сцене Булаковича, дека-
бриста совершенно оформившегося и убежденного, в образе
которого, несмотря на его композиционную локальность (лишь
половина первой и вторая часть книги второй), основная тема
произведения звучит с наибольшей силой и определенностью,
подобно тому, как в «Анне Карениной», по небезосновательно-
му мнению многих критиков, идея ярче выражена в сюжетной
линии образа Левина.
Образ Александра Небольсина, благодаря которому роман
Мугуева во многом является нечленимым художественным це-
лым, суть своего рода идейно-композиционная скрепа и для
указанных здесь этапов развития отношений мюридизма и де-
кабризма. Во-первых, представитель прогрессивного русского
дворянства дан автором в процессе эволюции его мировоз-
зрения, причем этот процесс характеризуется как нравствен-
ное становление офицера-ермоловца в декабриста по духу и
убеждению типа Булаковича, в личность, осознавшую не только
свою ответственность, но и свою вину. Во-вторых, - более чем
показательный в данном контексте сюжетный элемент - именно
через Небольсина осуществляется в романе необходимая идей-
ная смычка, развития идеи от образа генерала Ермолова, к это-
му моменту уже отставного, отодвинутого автором на дальний
план, к образу Булаковича.
Таким образом, проблема отношения «мюридизм - дека-
с$* 184 ё>

бризм» решается на страницах романа в два этапа, которые
формально соотносимы с архитектоникой «Буйного Терека»:
1-ый этап: Гази-Магомед - Ермолов, Небольсин;
2-ой этап: Гази-Магомед - Булакович, Небольсин, - где об-
раз Небольсина можно квалифицировать как содержательно
изменяющийся, прогрессирующий коэффициент отношения.
Как мы уже отмечали и как видно из данной схемы, на 1-ом
этапе мюридизма и декабризма даны экспозиционно, в опреде-
ленном смысле они пока изолированы друг от друга, освещают-
ся автором параллельно. Это период эскалации напряженности
в отношениях Кавказа и России, предшествующий моменту офи-
циального объявления газавата Кази-муллой в 1830 году. Имен-
но на этом этапе с наибольшей силой обнажаются внутренние
противоречия как на Кавказе, так и в России, а мюридизм и де-
кабризм в лице Гази-Магомеда и Ермолова даются преимуще-
ственно в аспекте их отношения к внутренним проблемам.
С глубоким проникновением в сущность воспроизводимой
эпохи автор показывает раскол северокавказского и россий-
ского миров по поводу важнейших исторических социальных и
этических вопросов бытия.
Это борьба тезиса с антитезой, старого с новым: мюридизм
и декабризм в контексте данного общего конфликта романа
оказываются в своих средах оппозиционными по отношению
к официальным властям политическими и нравственными про-
граммами, что и представляет собой логическую посылку для их
взаимосближения в дальнейшем.
Уже во второй главе, в описании джамаата в мечети селе-
ния Унцукуль, Мугуев характеризует положение вещей на Се-
верном Кавказе как ситуацию крайне напряженную. Именно
здесь впервые провозглашаются Гази-Магомедом и Шамилем
основные идеи формирующегося движения, причем тенденции
русофобии обозначаются даже менее очевидно, нежели анти-
феодальная направленность мюридизма.
Смелая реплика Шамиля: «Подкуп, золото, лесть и измену!»
<$ 185 №>

[Там же: 28] по существу есть выражение осознанной оппозици-
онности по отношению к оберегаемой адатом наследственной
власти шахмалов, нуцалов и беков, которая, по определению
Гази-Магомеда, лишь «укрепилась за штыками русских солдат»
[Там же: 43]. С развитием действия идеи этого рода находят все
более конкретное выражение. В разговоре с Сеидом-эфенди бу-
дущий имам решительно называет вещи своими именами: «До
русских мы еще доберемся, но сейчас мы должны покончить с
теми ханами, которые продают народ русским. Когда враги идут
издалека, а внутри страны сидят предатели - газават и тем, и
другим!» [Там же: 60].
Мы видим, таким образом, как умело Гази-Магомед нажи-
вает себе врагов среди земляков-единоверцев в лице ханши
Паху-Бике, шамхала Мехти-хана, Сеида-эфенди и других пред-
ставителей феодальной знати, типизированных автором как
апологеты «замшелой старины». А когда аварская ханша, про-
слышавшая о новоявленном имаме и его действиях, восклица-
ет: «Огонь надо тупить кровью!» - политическая конъюнктура
на Северном Кавказе совершенно проясняется: зеленое знамя
газавата есть не только знамя войны с неверными, но, по сути, и
знамя войны гражданской - знамя революции.
Практически в не менее сложном положении мы застаем в
романе генерала Ермолова. Причем необходимо подчеркнуть,
что драматизм судьбы этого замечательного человека - и под-
линного исторического деятеля, и героя романа Мугуева - есть
драматизм судьбы декабриста. В сущности, и назначение его на
Кавказ весной 1816 года по мнению некоторых историков было
ни чем иным, как политической ссылкой, своего рода мерой
пресечения деятельности известного своими либеральными
просветительскими взглядами популярного генерала, сколь
реального, столь и нежелательного кандидата на пост военного
министра. Можно не без оснований утверждать, что А.П. Ермо-
лов был в опале у каждого из трех императоров, при которых
ему пришлось служить: Алексеевский равелин и костромская
<$* 186 ё>

ссылка при Павле I, назначение на Кавказ как отстранение от ак-
тивной политической деятельности в столице при Александре I,
придворные интриги, заговоры, откровенный сбор компромата
и, наконец, отставка при Николае I. Неслучайно Н.С. Лесков пи-
сал о нем в 1869 году: «Алексей Петрович Ермолов поистине ха-
рактернейший представитель весьма замечательного и не скуд-
но распространенного у нас типа умных, сильных, даровитых и
ревностных, но по некоторым чертам «неудобных» русских лю-
дей...» [Лесков, 1958:10:68].
После подавления восстания декабристов положение гене-
рала становится еще более шатким, ненадежным. Александр I
не зря предостерегал своего преемника, что Ермолов - «один
из тех, кто возглавляет партию недовольных». Затаенный страх
перед Ермоловым и даже иногда откровенное заискивание у
него стали своего рода наследственной чертой российских им-
ператоров первой половины XIX века. Николай I, без обиняков
признававшийся: «Я, виноват, ему меньше всего верю» [Там же],
был прекрасно осведомлен о «пагубном духе вольномыслия и
либерализма», разлитого в войсках Кавказского корпуса и не
стеснялся в средствах, которые могли ему позволить держать
ситуацию под контролем.
Сам его величество на страницах романа изволил появить-
ся лишь дважды, считая также и сцену мысленной беседы Ер-
молова с портретом самодержца всероссийского, но его Россия
достаточно ярко воплощена в образах более снисходительных
генерал-адъютанта Паскевича, управляющего Тайной канцеля-
рией Бенкендорфа, графа Голицына, директора департамента
Министерства внутренних дел Чегодаева, «бонвивана» Мен-
шикова, министра иностранных (по Ермолову «нерусских») дел
«урода-Нессельрода» и других. Причем дух консерватизма и
реакционности, характерный всем этим образам, позволяет
выделять их в качестве одного из блоков образной структуры
романа и рассматривать их противопоставление Ермолову и
Небольсину как идейно аналогичное противопоставлению Га-
<т 187 №>

зи-Магомеда и его сподвижников образам внутренних (кавказ-
ских) врагов мюрадизма.
Однако враждебность России Николая I к генералу Ермоло-
ву с наибольшей силой проявляется не в образах представите-
лей высших государственных сфер (ибо критерий высшей поли-
тики - политес и деликатность), а там, где воссоздается мораль-
ная атмосфера в царской армии. Одним словом, то, что на душе
у императора или военного министра Чернышова, оказывается
на языке у подпоручика Петушкова, при всей своей никчемно-
сти имеющего отменный политический нюх, всегда отличающий
нравственного плебея. В приливе патриотических чувств Арда-
льон Петушков, не стесняясь в выражениях, а всего лишь «пони-
жая голос», называет генерала «бунтовщиком и карбонарием»,
«старым якобинцем», «сомутителем и мартинистом» [Там же: 90].
Соответственно, в контексте идейной концепции Мугуева
«высочайший рескрипт» об отставке вредного генерала и по-
следовавшая за его увольнением поэтапная ликвидация ер-
моловской партии на Кавказе очевидно соотносимы с войной,
объявленной Кази-мулле и его шихам верхушкой феодальной
знати Дагестана. Подобно тому, как имаму Гази-Магомеду при-
ходится воевать на два фронта: и с Россией, и с местными ха-
нами, так и Ермолов ведет войну не только против горцев, не
только «противу Аббаса», персидского шаха, но и «противу Пе-
тербурга» [Там же: 419].
Очевидно, что оппозиционность и критическое отношение
к существующим властям как в первом, так и во втором случае
являются результатом качественно нового взгляда на народ,
на его положение и роль в историческом процессе. Именно в
отношении к народным массам мы и находим наиболее убеди-
тельные аналогии между мюридизмом и декабризмом в худо-
жественной трактовке Мугуева.
Известные либерально-просветительские идеи и деклара-
ции декабризма, которые всецело разделял Ермолов (отмеже-
вываясь, впрочем, от практической программы движения), мы
<5* 188 ё>

встречаем в некотором смысле стилизованными под эпоху се-
верокавказского «средневековья» и в проповедях Гази-Магоме-
да, несмотря на их религиозный элемент. Достаточно вспомнить
полное гнева и боли обращение имама к экстатически возбуж-
денному прибытием «пророка» населению Параула: «Безумцы...
Срамники! Разве можно встречать так человека, такого же, как
вы? Почему вы решали, что богу угодно такое низкое и бесстыд-
ное пресмыкание? То, что вы делаете, оскорбляет бога. Вы ве-
дете себя, как рабы. Встаньте! Не валяйтесь в пыли, не плачьте,
как бабы. Свободный человек никогда не плачет, плачут только
слабые. Будьте сильными, сокрушайте в себе страх, боритесь с
собой, тогда никто не посмеет надеть на вас ослиное седло...»
[Там же: 177-178].
Интонации затаенной грусти и боли ощутимы и в разгово-
ре Ермолова с Небольсиным (после трагически закончившийся
попытки вызволить Нюшу Бирюзову из крепостного рабства).
Они выдают в «проконсуле Кавказа» не только человека боль-
шой души, но и честного политика, ясно видящего корень всех
зол: «Пока народ наш будет на положении скота...». (В этой свя-
зи, кстати, интересно вспомнить замечание А.С. Пушкина об от-
ношении генерала к методу и тенденции «Истории государства
Российского» Н.М. Карамзина: «Он (Ермолов. - И.Х.) недоволен...
он желал бы, чтобы пламенное перо изобразило переход рус-
ского народа из ничтожества к славе и могуществу» [Пушкин,
1987: 3: 135]). Нетрудно заметить, что пафос последней репли-
ки Ермолова и приведенных выше слов Кази-муллы общий: как
первый, так и второй главную цель исторического процесса ви-
дят в возвышении, в нравственном преображении и становле-
нии человека, сознательно отвергнув эгалитарный принцип, по
которому людьми можно управлять лишь до тех пор, пока они
глупы.
Гуманизм Гази-Магомеда и Ермолова не абстрактен. Выдаю-
щиеся личности, волею судеб взявшие на себя ответственность
за жизни и смерти тысяч ладей, они были способны на проявле-
<т 189 &>

ние искренней заботы, внимания и любви к конкретному «ма-
ленькому» человеку. Примечательно, что эту же черту характе-
ра Ермолова выделяет и А.А. Бестужев-Марлинский. Один из ге-
роев повести «Амматат-бек» говорит о нем: «Алексей Петрович
шутит со всеми, как товарищ, учит, как отец - он не боится, что
его увидят вблизи» [Бестужев-Марлинский, 1990: 164]. Непод-
дельна и трогательна радость генерала при встрече со своим
старым сослуживцем, унтером Санькой Елохиным.
Нельзя не отметить особо, что за эту сцену Мугуев подвер-
гался неоднократно довольно решительным нападкам крити-
ки. Автор так называемой в архивах «Дагестанской рецензии»
Трунов подтрунивал над «сусальностью» Ермолова, К. Давыдов
опротестовывал «сердечность и доброту высокопоставленного
царского сановника» [Давыдов, 1959], и даже И.Н. Бороздин осу-
ждал автора за «излишне идиллическое повествование» [Бороз-
дин, 1971:5] об отношениях Ермолова и Елохина.
Выходит, что в основу оценки какого-либо образа кладется
не «прообраз» (прототип) и не мера историзма, а соответствие
канону: эстетизации образа Ермолова простительна Марлин-
скому как романтику, и вменяется в вину Мугуеву как «соцре-
алисту». Э.Е. Левонтин, М. Котлярский, Ю. Либединский и М. Ха-
ким выступили в защиту мугуевского Ермолова с убедительной
аргументацией, всесторонне подкрепив ее историческими фак-
тами и высказываниями о генерале его современников. Кроме
того, последний, резюмируя по этому поводу свои соображе-
ния, довольно близко подошел к вскрытию идеологической
подоплеки неприятия данного образа некоторыми коллегами,
остроумно предположив, что они (критики) хотели бы «уви-
деть Ермолова... похожим на те огородные пугала, в виде кото-
рых было принято изображать генералов вообще на плакатах
РОСТа...» [Хаким, 1963]. Наша позиция в том, что мы в целом при-
нимаем доводы «защиты» мугуевского Ермолова, поэтому счи-
таем для себя правомерным не приводить их здесь дословно и
полностью, тем более, что они так или иначе явят себя в ходе
дальнейшего рассмотрения).
<т 190 &

В заключение последнего упомянутого эпизода автор лако-
нично замечает, что встреча с солдатом «привела главнокоман-
дующего в хорошее настроение», но сказано более чем доста-
точно, если учесть, что этот эпизод находится в постпозиции по
отношению к сцене с портретом «его величества». Неслучайно
именно о Елохине скажет генерал ходотайствующему за него
Небольсину: «Золотые люди. Вот на ком держится и будет дер-
жаться наша Россия» [Мугуев, 1974:1:374].
Равно как Ермолов, так и Гази-Магомед достаточно ярко
показан автором через его взаимоотношения с простым чело-
веком, - традиция, положенная А.А. Бестужевым в «Письмах из
Дагестана». Вообще отношение к народу является в палитре ху-
дожественных средств Мугуева одним из важнейших приемов
типизации положительных и отрицательных героев. Поэтому
безусловно справедливому замечанию Т.К. Гальченко о том, что
«осмысливаются писателем положительно именно те офицеры,
которые стоят ближе к народу» [Гальченко, 1971: 29], можно и
даже нужно было бы придать более широкое, емкое значение,
так как тезис сохраняет свою актуальность и для характеристи-
ки мюридистского движения. «Для него (Гази-Магомеда. - И.Х.)
бедный человек, пусть даже последний казайраг, ближе любого
хана, нуцала или бека» [Мугуев, 1974:1: 205], - говорит каракай-
ский Нур-Али лазутчику аварской ханши Абу-Бекиру. Послед-
ний, как уже было показано в 3-й главе, является в образной
система романа немаловажной фигурой: под влиянием идей
мюридизма и в первую очередь самой личности имама вчераш-
ний ханский слуга становится шихом. (Кстати говоря, диахрони-
ческий в повествовании подход к этому персонажу позволяет
формально, схематически сопоставлять этот образ с образом
Александра Небольсина). В этом аспекте в высшей степени ин-
тересно наблюдать имама именно глазами Абу-Бекира и в отно-
шении к Абу-Бекиру.
Наиболее содержательные, красноречивые детали, как это
часто бывает в литературе высокого класса, даются автором без
<3 191 №>

каких-либо комментариев; подобного рода авторская беспри-
страстность максимально приближает читателя к ощущению
жизненной достоверности. Достаточно будет привести в каче-
стве примера один эпизод. Потревоженный ночным визитом
Шамиля, Гази-Магомед, ночевавший в одной сакле с Абу-Бе-
киром, говорит с Шамилем «тихо, чтобы не разбудить аварца»
[Мугуев, 1974:1:218]. Нужно подчеркнуть, что интеллигентность
имама, его простота и деликатность в отношениях с рядовыми
горцами во многом являются залогом успеха его деятельности.
Таким образом, в интерпретации Мугуева Гази-Магомед
и Ермолов представляют собой политических деятелей, едва
ли не первыми в период новой истории на практике осущест-
влявших принцип, который Кондратий Рылеев полагал в основу
всякой рациональной политики: «...имеющий намерение возбу-
дить к себе страх над бедными только рабами владычествовать
будет, и потому великих дел от подданных своих ожидать себе
не с может. Имеющий же дарование возбудить к себе любовь
будет управлять сердцами своих подданных (...) Власть имущий
тем паче превышает, чем более равняет себя с ними». Несмо-
тря на то, что это выписки лидера Северного общества из писем
Фридриха II и Плиния, - они содержат типичные просветитель-
ские принципы, примиряющие и сводящее воедино политику и
нравственность.
Речь идет о вполне сознаваемой народом красоте и спра-
ведливости представляемого тем или иным лидером идеала.
Поэтому негодование Кази-муллы по поводу экзальтированной
его прибытием толпы параульцев может быть оценено в неко-
тором смысле как не совсем искреннее, ибо он, конечно, не мог
не понимать, что в его лице приветствуют и преклоняются не
столько перед имамом Дагестана, сколько перед тем делом и
идеей, за которые он ратует. Павшие к его ногам горцы и пла-
чущие навзрыд женщины - едва ли не самая важная победа Ка-
зи-муллы, а его праведный гнев есть в то же время выражение
радости и торжества победителя.
<5* 192 &

Мугуев-художник редко прибегает в повествовании к ши-
роким и эмоционально нейтральным мазкам летописца. Но там,
где они присутствуют, они всегда адекватны художественным
задачам: «Проповеди Гази-Магомеда глубоко волновали людей.
Что-то новое, высокое и очищающее чувствовали в них люди.
Проповедник не обещал ничего, кроме царства божьего, но слу-
шавшая его беднота в требованиях, которые ставил перед ними
Гази-Магомед, видела не только очищение от грехов, но нечто
вроде причащения перед большим и ответственным делом...
Люди с упоением рассказывали друг другу о том, что новое уче-
ние запрещает курение табака, пьянство, ложь, взаимную враж-
ду, клятвопреступление, разврат, ростовщичество...» [Там же, 1:
183].
То, что слово имама глубоко проникло в сердца горцев, мы
видим в свободном а сознательном творчестве этих сердец. Не
говоря уже о том, что в этот период культура и художественное
творчество народов Северного Кавказа переживает своеобраз-
ный ренессанс, что они стряхнули с себя паутину религиозной,
политической и моральной индифферентности, на земле Даге-
стана и Чечни происходят совершенно беспрецедентные по
своему характеру события. Так, исполнение приказа имама о
том, «чтобы раз в неделю все здоровое... население в течение
шести часов приводило в порядок сакли семейств, потерявших
в боях с русскими обоих кормильцев» [Там же, 2: 47], - повсе-
местно превратилось в двухдневные добровольные обществен-
ные работы. Стремление Гази-Магомеда пробудить в народе
единодушие более чем увенчалось успехом: народы Дагестана
и Чечни, в сознании которых царят иерархия ценностей фео-
дально-родового строя и рецидивы язычества и варварства,
на определенное время объединяются в своего рода коммуну.
Это, безусловно, было бы невозможно, если бы идеи мюридиз-
ма были изначально спекулятивными и ложными.
Внешне - хотя бы с точки зрения участия в этом движении
широких народных масс - даже несколько более очевиден де-
гЗ 193 «з———-
13 Заказ № 128

мократический характер мюридизма в сопоставлении с дека-
бризмом, так что «страшно далеки от народа декабристы» даже
в сравнении с мюридами. Но для теории литературы и критики
важен принцип, позволяющий проводить аналогии. Глубокая,
хоть и скрытая причастность простого русского народа в лице
крепостного или низшего воинского чина к идеям декабризма
в романе налицо. Спасая Грибоедова от ареста, офицеры штаба
Ермолова оказывают полное доверие обыкновенному казачье-
му уряднику Разсветаеву. В ответ на слова капитана Талызина
«Доброе дело делаем, нужного человека спасаем» казак просто
говорит: «Мы тоже наслышаны кой о чем и понимаем» [Там же,
1:71].
Замечательно, что в сознании народа понятие «декабрист»
синонимично понятию «хороший человек». Дормидонт, холоп
графа Голицына, подсознательно идентифицирует Небольсина
именно как декабриста после того как узнает его отношение к
крепостничеству - «рабство, с которым пора покончить» [Там
же: 240-241]. «Дай вам бог здоровья, батюшка барин, за ваши
добрые слова, - говорит он, - есть и среди бар хорошие люди,
только не дал им господь помочь хрестьянам! Раздавили, ска-
зывают, царские войска хороших людей, в Сибирь да на каторгу
послал их Николай Павлыч...» [Там же].
Интересен в этом эпизоде и образ Саввы, сына Дормидонта.
В его характерных репликах достаточно ярко выражены соци-
ально-психологические процессы в сознании народа дорефор-
менной России: «Не хочу я в Россию возвращаться!.. Лучше пять
лет, да свои, чем пятьдесят - да все крепостные!.. В казаки пойду
или к чеченам подамся!.. Разве лучше соха да онучи? (чем ружье
и шашка - И.Х.) [Там же]. По Мугуеву, русский крепостной кре-
стьянин ближе к пониманию горцев - «нехристей гололобых»,
«орды некрещеной», чем своих христианских господ.
Таким образом, крепостная неволя в России в концепции
Мугуева явно противопоставлена горской воле, как в «Кавказ-
ском пленнике» А.С. Пушкина и в одноименной поэме М.Ю. Лер-
с« 194 Б>

монтова. Кроме того, подтекст приведенных здесь реплик Сав-
вы очевидно созвучен со строками А.С. Грибоедова, выражаю-
щих этот замечательный лейтмотив дореформенной русской
литературы о Кавказе: «Узникам удел обычный. - // Над рабами
высока // Их стяжателей рука. // Узы - жребий им привычный;
// В их земле и свет темничный! // И ужасен ли обмен? // Дома -
цепи! В чуже - плен! [Грибоедов, 1985:231]
Именно благодаря воспроизведению внутренней соци-
ально-политической обстановке в России и на Кавказе роман
Мугуева отвечает требованиям реалистического историзма в
трактовке А.С. Пушкина. Таким образом, если анализ отноше-
ния «человек - война» не давал нам достаточных оснований для
квалификации народа в «Буйном Тереке» как главного героя
произведения, то уже на этом этапе рассмотрения историко-ре-
волюционного аспекта романа такие основания налицо. У Мугу-
ева не война дело народной воли, а мир.
Идея произведения есть идея народная, демократическая,
гуманистическая; идея не только для народа, но и выработан-
ная в недрах народного сознания. Кавказская война есть война
не от сердца, а от ума, - ибо чем объяснить, что артиллеристы
имама - беглые русские солдаты, что Ахмед «подкармливает»
пленных «Иванов», а мюриды деликатно не замечают этого; что
в станице Екатериноградской в любви и верности растят своего
сына Александра-Ассана казак Терентий и чеченка Донья?
Эту «надуманность» войны прекрасно чувствуют трудовые
люди, «сердцем, - по выражению майора Опочинина, - знаю-
щие правду» [Мугуев, 1974: 2:135].
Устами унтера Саньки Елохина ставится главный вопрос
романа: «Разве нельзя с горцами по-другому, по-хорошему?»
[Там же: 24]. Именно представители народа становятся выра-
зителями самых близких автору идеалов. Так что в контексте
революционной проблематики есть основания для оценки об-
разов Елохина, Кутырева, Саввы, Нур-Али, Абу-Бекира, Ахмеда
как своего рода резонеров в произведении Мугуева. Простые
<& 195 »>

горцы и русские всегда тяготеют, в изображении Мугуева, к из-
вестным общим идеалам.
Деятельность Ермолова и Гази-Магомеда как полномочных
лидеров этих народов в борьбе за утверждение нового нрав-
ственного порядка также содержит ряд аналогий. Достаточно
здесь привести две следующие параллели, опуская, в целях ла-
коничности, содержание интересущих нас эпизодов:
1. Шамиль и свадьба в ауле Ашильты («собачий ригин») -
[Там же, 1:47-49] - Ермолов с инспекцией в крепости Внезапной
(«офицерская бордель») [Там же: 172].
2. Суд Гази-Магомеда над Герай-беком [Там же, 2: 247-250] -
суд Ермолова над Чекаловым, Каргановым, Трошиным [Там же,
1:268-273,385].
Аналогии между данными эпизодами бесспорны. Не только
имам считает одной из первостепенных задач «очистить горы от
навоза», но и Ермолов видит насущную необходимость наряду с
дисциплиной здорового морального климата во вверенных ему
войсках. Его решительность и бескомпромиссность в борьбе со
взяточничеством, бюрократизмом, воровством и халатностью
есть в романе важный штрих к портрету Ермолова-декабриста;
его щепетильность в отношении к государственности, закону и
справедливости была так сказать, в полной мере «мятежной».
Не случайно, отмечая эту черту характера, Н.С. Лесков писал,
что она была «бичом всех гордецов, взяточников, пролазов и
дураков всякого рода, занимавших почетные места в служеб-
ном мире», а Кюхельбекер называл его «врагом трепещущих
льстецов» [Лесков, 1958: 84]. Эта черта ермоловской натуры тем
более заслуживает внимания, что на ее основе он и противо-
поставляется прежде всего генералу Паскевичу, фавориту им-
ператора Николая I.
Антитеза между данными персонажами близка к принципу,
реализованному в свое время Е.Г. Вейденбаумом в статье «Ермо-
лов и Паскевич» [Вейденбаум, 1899]. Мугуев разоблачает «пол-
ководческий талант» Паскевича, которого А.А. Бестужев-Мар-
<$* 196 ё>

линский характеризовал как «глупейшего и счастливейшего из
военных дураков» [Бестужев-Марлинский, 1981] и показывает
его полную неспособность к пониманию нужд и чаяний рядо-
вого воина.
Для «Пашкевича» вовсе не существует проблем, которыми
постоянно болеет Ермолов. По прибытии в Кавказский корпус
графа волнуют лишь признаки «вольнодумства и панибратства»
(то есть братство и свободомыслие). В отличие от Паскевича
Ермолов утверждает, что «солдат не тот, кто с носка шагает на
параде да артикул отбивает» [Мугуев, 1974: 1: 13], и требует от
подчиненных не только дисциплины, но сознательного выпол-
нения своего воинского долга. И требования Гази-Магомеда ос-
нованы на тех же принципах. Так, он не удовлетворяется точным
исполнением своего приказа об аресте Герай-бека и требует от
мюридов их личных объяснений причины ареста и ожидаемого
суда над знатным муршидом [Там же, 2:247].
Суфийскому аскетизму Кази-муллы «отвечает» личная хри-
стианская и гражданская скромность и непритязательность ге-
нерала Ермолова. Налицо здесь и определенные «позиционные
переклички»: как Ермолов предпочитает приготовленной для
него карете обыкновенную жесткую фуру, так Кази-мулла пре-
небрегает шамхальской кроватью [Там же: 55]. В равной степени
проконсула и имама характеризует и отказ от всяких почестей:
вспомним еще раз, как имам отчитывает параульцев, а Ермолов
презирает титулы и не терпит церемоний. Оба они демонстри-
руют самоотверженность, абсолютное бескорыстие и отсут-
ствие какого бы то ни было тщеславия: Гази-Магомед, твердо
убежденный, что в войне с неверными он погибнет, восклицает
радостно и торжественно: «Останется газават, останутся люди!»
[Там же: 426], а генерал Ермолов, несмотря на то, что лавры по-
беды над Персией определенно будут принадлежать его врагу
Паскевичу, тем не менее делает для этой победы все от него за-
висящее, ибо дилемму - служить народу или государям? - ре-
шает так же, как и Гази-Магомед.
<3 197 №>

Характеризуя исторический роман 60-80-ых годов, К.К.
Султанов констатирует в нем наличие «повышенного интере-
са к такому национальному (здесь и ниже курсив мой. - И.Х.)
характеру, который остался в истории как носитель народного
идеала, как создатель нового типа отношений между людьми»
[Султанов, 1980: 66] В этом плане образы генерала Ермолова и,
особенно, имама Гази-Магомеда становятся в один ряд с Ма-
ман-бием Т. Каипбергенова, Тимотеуосом Я. Кросса, Дата Туташ-
хия Ч. Амирэджиби, Насими И. Гусейнова и других знаменитых
героев литературы и истории, а «Буйный Терек» в целом может
рассматриваться, как и было уже сказано во вступительной ча-
сти работы, в контексте эволюции национального историческо-
го романа. При этом, конечно, его революционный жанровый
аспект нисколько не теряет своей актуальности, ибо роман о
национальном прошлом в литературе социалистического реа-
лизма всегда в значительной мере был романом историко-ре-
волюционным.
Говоря о структурном и идейном значении образов Ермо-
лова и Гази-Магомеда, необходимо также отметить, что они ре-
шаются автором не только в контексте внутренних обществен-
но-политических ситуаций в России и на Кавказе, но и в рамках
очень важной чисто этической проблемы - проблемы роли лич-
ности в историческом процессе, проблемы власти. Сказать, что
последняя решается Мугуевым в духе традиций классической
русской литературы («Капитанская дочка» А.С. Пушкина, «Вой-
на и мир» и «Хаджи-Мурат» Л. Толстого, «Степан Разин» А.П. Ча-
пыгина, «Петр I» А.Н. Толстого) - значит не сказать ничего или
почти ничего. В этом смысле наиболее ценным опытом анализа
«Буйного Терека» являются реминисценции с основной сутью
теории власти Л.Н. Толстого, по которому власть есть наиболее
полное отсутствие свободы, имеющий власть не имеет воли,
ибо она оказывается в зависимости от воль и судеб тысяч лю-
дей: «Самая сильная, неразрываемая, тяжелая и постоянная
связь с другими людьми есть так называемая власть над дру-
<3* 198 ё>

гими людьми, которая в своем истинном значении есть только
наибольшая зависимость от них» [Толстой, 1985:144]. Нетрудно
заметить, что здесь выражен своего рода идеал, так как данная
трактовка власти полностью исключает произвол. Именно таки-
ми властителями мы видим в романе Ермолова и Гази-Магоме-
да. Роман Мугуева - это художественно оформленный процесс
неуклонной интеграции частных (мюридизм и декабризм) идей
в общий идеал.
Но, как мы понимаем, именно эта особенность трактовки
образов подлинных исторических лиц в романе служила глав-
ным основанием для критического, а порой и скептического к
ним отношения, особенно к Ермолову. Заключение И.Н. Бороз-
дина о том, что Мугуев «не избежал некоторой его (Ермолова.
- И.Х.) идеализации» может быть признано типичным для ряда
отзывов, рецензий и статей о романе; в той или иной мере
аналогичные мысли высказывались X. Ошаевым, Н. Джусойты,
К. Давыдовым и другими критиками. Если выше мы касались
этой проблемы вскользь, то теперь видится целесообразным
подвести, наконец, под этой скрытой полемикой черту, и, не
принимая во внимание индивидуальные эмпирические впечат-
ления критиков Мугуева, рассмотреть вопрос в чисто методо-
логическом плане.
Очевидна необходимость серьезной, обстоятельной аргу-
ментации подобных суждений, ибо они имеют принципиальное
значение для оценки романа в целом. Даже если и допустить, что
Ермолов идеализирован - разве требования последовательно-
сти не предполагают соответственно и признание идеализации
Гази-Магомеда? Не принимая Мугуевского Ермолова, нельзя
принять и мугуевского Кази-муллу, так как коэффициенты их
эстетизации равны, и если идейно-художественная концепция
«Буйного Терека» прочна и стройна, - то именно благодаря это-
му экспозиционному паритету. Вероятно, сознавая это положе-
ние, профессор Бороздин и делает оговорку: «Возможно, Мугу-
ев все же переоценивает демократизм самого Гази-Магомеда»
<3 199 в>

[Бороздин, 1971: 5], - но для снятия противоречия ее, конечно,
не достаточно: подозрение в «переоценке демократизма» от-
нюдь не равноценно обвинению в «идеализации». Куда более
логичен К.Давыдов: признавая «сомнительным» образ генерала
Ермолова, он считает «явно не удавшимся» [Давыдов, 1959] об-
раз имама.
Допустим, наконец, что в равной степени «идеализирова-
ны» оба. Вероятно, и в этом случае степень собственно идеали-
зации не может быть недопустимо высока для художественно-
го реализма с очевидными оттенками романтического пафоса
(недаром мы уделили столько внимания романтизму как лите-
ратурной эпохе и методу). Прежде всего надо иметь в виду, что
прототипы героев Мугуева сами по себе имели художественные
условия и предпосылки для идеализации, в отличие, скажем, от
подлинных Мехти-хана или генерала Паскевича. Не случайно,
рассуждая о проблеме «герой - прототип», Л.Н. Толстой под-
черкивал, что искусство - не сусальное золото, которым можно
позолотить, что хочешь. «Уж почто много любителей Наполео-
на, а никто еще не сделал из него образа, и, наверное, никог-
да не сделает» [Толстой, 1985: 70] Возможно все же, что здесь в
какой-то мере мы сталкиваемся с явлением, которое Ю.А. Ан-
дреев характеризует как «перенесение в далекое прошлое со-
временных (автору. - И.Х.) представлений об идеальном вожде»
[Андреев, 1965: 33]. Скорее всего именно это имеет в виду и Бо-
роздин. Тем не менее, пропорции факта и домысла Мугуевым
соблюдены.
История знает достаточно доказательств искренней
убежденности лидеров декабристского движения в привержен-
ности их идеалам и целям А.П. Ермолова; известно, что сам К.Ф.
Рылеев не раз говорил: «Ермолов - наш» [Федоров, 1991:15]. Так
что для многих из них была полной неожиданностью известная
реакция, а, вернее, отсутствие его реакции на события 14 дека-
бря 1825 года. Один из тех, кто в случае успеха восстания считал
необходимым ввести Ермолова в правительство, Н.Р. Цебри-
<&* 200 Б>

ков, писал: «Если бы в нем, Ермолове, было более патриотизма,
если бы в обстоятельствах того времени и какого-то трепетного
ожидания от него людей, ему преданных, и вообще всех благо-
мыслящих, не ограничился каким-то непонятным равнодуши-
ем, увлекшим его в бездейственность и какую-то апатию (...),
Ермолов мог предупредить арестование стольких лиц и потом
смерть пяти мучеников, мог дать России Конституцию» [Дека-
бристы-литераторы: 177].
Упрек в недостаточном патриотизме, конечно, не совсем
справедлив, и уж, конечно, дело здесь не в равнодушии. Ермо-
лов, замечающий своему бывшему адъютанту Граббе: «Оставь
вздор, государь знает о вашем обществе» [Там же: 204], ни в
коей мере не отступник, не оппортунист и не штрейкбрехер,
каким его пытались показать некоторые историки, - ибо он не
был связан с декабристами ни клятвой, ни обещанием, будучи
при этом связан присягой государю. Он всего лишь предельно
трезвый, прагматично и реалистично мыслящий политик и пре-
жде всего именно человек «государственный» [Мугуев, 1961],
очень высоко ценивший этические идеалы движения, но впол-
не обоснованно не разделявший практической программы де-
кабризма. К этому остается добавить, что вся известная литера-
тура о А.П. Ермолове - исследования и произведения В.А. Пот-
то, М.Н. Погодина, Н.В. Берга, И.И. Лажечникова, Н.С. Лескова,
П.И. Бертенева, СИ. Храповицкого, Л.Н. Толстого, Н.Ф. Дуброви-
на, А.Г. Кавтарадзе, Е.Г. Вейденбаума, Ф.М. Уманца, М.В. Нечки-
ной, - подтверждают неизменную теснейшую связь проблемы
личности кавказского наместника с темой декабризма: невоз-
можно характеризовать Ермолова, не говоря о декабристах, -
нельзя говорить о декабристах на Кавказе, не обращаясь к лич-
ности генерала Ермолова, человека высоких нравственных ка-
честв и прогрессивных для своего времени убеждений.
Однако, если выйти из сферы внутренних и достаточно са-
мостоятельных в произведении российских проблем, открыва-
ется совершенно иная картина. Мы видим, что декабризм Ермо-
<т 201 Ш>

лова есть комплекс его либерально-демократических взглядов
исключительно на ситуацию в Российской империи, и геогра-
фические границы последней суть пределы его прогрессивных
гуманистических воззрений. Или, по справедливому замечанию
Н. Джусойты, «величие России - вот пункт, где они (Ермолов и
декабристы. - И.Х.) сходились, но пункт единственный» [Джу-
сойты, 1959]. Здесь, безусловно, одна из самых противоречи-
вых граней его натуры, и это противоречие прекрасно, на наш
взгляд, вскрывает и формулирует Г.И. Кусов: «Мог ли мечтать о
свободе русского народа человек, не уважающий свободу гор-
ских народов?» [Кусов, 1987: 35].
Именно этот непоследовательный декабризм Ермолова, как
мы отмечали выше, и позволяет автору еще более драматизиро-
вать и углубить конфликт, до «мертвой точки» завести пружину
развития действия и идеи, - ибо в лице проконсула Кавказа и
имама Дагестана и Чечни прогрессивные силы Кавказа и России
оказываются враждебными по отношению друг к другу.
Конечно, принципы внешней политики Ермолова в опреде-
ленной мере противоречат его внутриполитическим просвети-
тельско-демократическим воззрениям. Мугуев, отвечая на кри-
тику Х.Д. Ошаева - заместителя директора Грозненского НИИ
- рекомендует своему оппоненту не забывать, что «Ермолов не
был коммунистом» [Мугуев, 1961]. Нам же следует помнить, что
Мугуев был коммунист. Ибо в общем справедливо замечание
Т.К. Гальченко: «В национально-историческом аспекте содержа-
ния романа воплощается марксистско-ленинское мировоззре-
ние Х.-М. Мугуева и принципы эстетической системы социали-
стического реализма» [Гальченко 1982:2:9].
Как бы то ни было, Ермолов вполне оправдан (если он ну-
ждается в оправдании) и реабилитирован тем уже, что из него
создан художественный образ: герой литературный всегда был
ходатаем за своего прототипа перед лицом истории и памятью
поколений.
Сущность политики царской России на Кавказе вполне адек-
<Ш 202 $>

ватно выражена в той позиции, которую защищает генерал Ер-
молов в споре о своим адъютантом по дипломатической части
А.С. Грибоедовым. Тем более очевидна неоднозначность образа
Ермолова, что рассуждения о кавказских аборигенах сменяют в
ходе их беседы наставления главнокомандующего «сочинителю
и дипломату» о необходимости скорейшего «истребления» мо-
гущих скомпрометировать его документов. Взгляды поэта и во-
ина в обсуждаемом вопросе полярны. То, что Грибоедов назы-
вает «жестокой и ненужной свирепостью» [Мугуев, 1974: 1: 63],
Ермолов считает единственно приемлемой политикой по отно-
шению к кавказским «азиатам». Он убежден, что «только устра-
шение может быть законом здесь» [Там же: 64], решительно от-
казывая туземцам в способности разумения языка милосердия,
уважения и сострадания: «Сии христианские добродетели они
почтут за слабость» [Там же: 65].
Расходятся мнения Ермолова и Грибоедова и в оценках воз-
можных последствий такой политики. Грибоедов утверждает,
что террор есть «варварство, которое вызывает обратное дей-
ствие» [Там же] и что даже у «настоящих дикарей в минуты смер-
тельной опасности появлялись способные вожди» [Там же: 64]
- Ермолов считает по крайней мере маловероятным серьезное,
сколько-нибудь организованное вооруженное сопротивление
со стороны горцев.
Поэтому, когда на сцену выходит имам Гази-Магомед, Ер-
молов оказывается не в состоянии дать адекватную оценку его
деятельности. Интересно проследить эволюцию его взглядов
на мюридизм и лично на Кази-муллу.
Оперативные реляции барона Розена об объявившем себя
имамом гимринце квалифицируют новое движение как «вну-
тренние (дагестанские) распри» и указывают лишь на его анти-
феодальную направленность - «уничтожение законной власти
ханов и местных дворян». Сначала Ермолов, который ко време-
ни активизации действий Гази-Магомеда находится уже в Тиф-
лисе, распознает в новом проповеднике врага: «Примите неу-
<т 203 №>

коснительные меры по искоренению злодея и ого секты» [Там
же: 188-189]. Однако спустя некоторое время главнокоманду-
ющий вдруг (!) принципиально меняет свои взгляды: «Пустое!..
Ни одного солдата не посылать против этого имама! Пусть сами
расхлебывают свою кашу!» «Ежели такие, как этот Кази-мулла,
объявятся в горах, им надо помогать, они быстро покончат со
средневековьем в горах». «Укажи Розену, чтобы не мешал свято-
му размышлять о боге» [Там же: 380-381].
Эти колебания Ермолова лишний раз подтверждают глу-
бокую сложность общественно-политической ситуации в кав-
казском регионе, при которой мюридизм мог рассматриваться
даже как «обстоятельство, весьма выгодное» [Там же: 185] для
России. По Мугуеву, Ермолов проморгал начало газавата. Лишь
к тому моменту, когда звезда проконсула Кавказа закатилась, ге-
нерал Ермолов понял, что ошибался [Там же, 500].
Взаимоотношения Кавказа и России в лице Гази-Магомеда
и Ермолова весьма ярко характеризует то, как имам и намест-
ник именуют друг друга. Отношение Гази-Магомеда к Ермолову
нельзя признать статичным, хотя с первого взгляда и создается
такое впечатление: он считает генерала за самого серьезного
противника (и, кстати, не случайно объявляет газават по от-
бытии последнего в Закавказье), называет его «Ярмол, хитрая
старая лисица» [Там же: 39]. Позже он отзывается о Ермолове
как о единственном человеке, «с кем можно было и говорить,
и воевать честно» [Там же, 2: 362]. Вероятно, к этому времени
Гази-Магомед мог по достоинству оценить «проконсула» через
сопоставление его с позднейшими правителями Кавказа.
Соответственно, и отношение русского генерала к Ка-
зи-мулле трансформируется с развитием событий в романе. Ер-
молов называет Гази-Магомеда последовательно «злодей» [Там
же: 189], «лжеимам», «хитрая бестия и шельма» [Там же: 370] и,
наконец, «истинный имам и воин» [Там же, 2: 266].
Первые три «квалификации» относятся к периоду пребы-
вания Ермолова в Кавказском корпусе. Последний отзыв при-
ем 204 Е>

надлежит уже отставному генералу, отбывшему в свое имение
в Орловскую губернию. Обратим внимание, что взаимные наи-
более «лестные» отзывы звучат во втором томе. Возможно, что
Кази-мулла и мюридизм оказались ля Ермолова тем «большим»,
что «видится на расстояньи». Мы склонны полагать, во всяком
случае, что вторая книга не случайно открывается этим призна-
нием Ермолова Небольсину. Оно является своего рода эпигра-
фом второго тома романа и определенно указывает на то, то
отношения Кавказа и России переходят в произведении в каче-
ственно новую стадию развития.
Большое значение для второй книги «Буйного Терека» име-
ет так же и известный диалог Пушкина с отставным «унтером»
Елохиным:
«- А что, разве нельзя с горцами по-другому, по-хорошему?
- Можно б... если бы сами иными были» [Там же: 24].
§3. Мотив положительного взаимопознания
народов России и Кавказа
На передний план повествования выдвигается образ Алек-
сея Булаковича - дворянина и офицера, сосланного на Кавказ
за участие в декабрьском 1825 года мятеже. Кроме того, замет-
но активизируется роль и усиливается идейная нагрузка об-
раза Небольсина. Если в первой книге романа, как показано в
предыдущей главе работы, развитие данного образа опреде-
лялось преимущественно перипетиями личной судьбы (сюжет-
ная линия Небольсин - Нюшенька - Голицын - Петушков), то во
второй становление личности Небольсина сопряжено с цен-
тральной, исторической темой романа и во многом обусловле-
но влиянием Булаковича. На первом этапе в отношении образа
Небольсина проблема решается в вынесении им «приговора»
крепостничеству и самодержавию (причине), на втором - войне
(следствию), причем подчеркивается именно причинно-след-
<т 205 №>

ственная, закономерная связь между данными явлениями.
Здесь мы застаем Небольсина в состоянии глубокой апатии,
которая явилась результатом личной трагедии (гибель любимой
женщины), сражения под Елизаветполем и отставки Ермолова.
Хорошо известный мотив разочарованности в жизни в опреде-
ленной мере может спровоцировать сближение этого образа
с литературными типами соответствующей описываемым собы-
тиям эпохи. Персонаж Мугуева в общем закономерно ассоции-
руется с образами «героев времени» и «лишних людей». Это под-
тверждает его художественно-историческую достоверность, но
в то же время Мугуев как писатель XX века и представитель
нового художественного метода не мог согласиться с тем, что-
бы трактовка его героя читателем полностью обусловливалась
только литературными стереотипами романтизма и критиче-
ского реализма. На наш взгляд, именно стремясь убедить нас в
обманчивости внешних ассоциаций, он предупреждает такую
оценку образа, вкладывая в уста Евдоксии Чегодаевой речи о
«северном Чайльд Гарольде», «байронизме», «пушкинских кав-
казских чудесах» [Мугуев, 1974: 2: 285, 293], исполненные, как
отзывается о них Небольсин, «милой романтики» [Мугуев, 1974:
2: 310]. Ибо в этой великосветской интерпретации характери-
стика Небольсина теряет всякую убедительность.
Апатия и разочарованность главного героя «Буйного Тере-
ка» иного порядка: это результат не шума бала, а грохота битвы,
это не «английский сплин» и не «русская хандра»; это драма па-
триота, усомнившегося не в личной судьбе, а в «правоте Отече-
ства», - подобно тому, как А.С. Грибоедов осознал «трагическую
вину своей родины» [Юсуфов, 1964: 68]. «Одна мечта у меня.
Уйти с военной службы» [Мугуев, 1974: 2: 7]: это слова другого
Небольсина, ибо он не мог произнести их до личной трагедии,
тяжелого ранения на русско-персидском фронте и поражения
Ермолова в «схватке» с Петербургом. А когда мы узнаем, что он
«освободил от тягот крестьян и также подумывал вовсе освобо-
дить ряд семейств» [Там же: 59], тенденция развития этого обра-
<$* 206 &

за получает векторное обозначение. По возвращении же героя
на Кавказ он в главных своих чертах соответствует мугуевскому
«синдрому декабризма»: «Зачем все это? К чему ночные похо-
ды, разорение аулов, смерть вот этих терпеливых, все сносящих
солдат?» [Там же: 241].
Огромное значение имеет в романе эпизод посещения
Небольсиным осетинского аула под Владикавказом. Примеча-
тельно, что хронологически это событие параллельно нахожде-
нию Булаковича в плену у дагестанцев и чеченцев. Этот момент
является своего рода прологом их будущих отношений, отме-
ченных глубоким взаимопониманием и искренней дружбой.
Несмотря на то, что Булакович находится в качестве воен-
нопленного в немирном Чиркее, а Небольсин - гость союзных
русским войскам осетин, их наблюдения и выводы замечатель-
но близки по духу. Непосредственное соприкосновение с бытом
горцев, с их обычаями и нравами становится для них настоящим
откровением. «Они - русский и дагестанец - стояли рядом, с
изучающим любопытством вглядываясь друг в друга» [Там же:
148]. Здесь начинается процесс того эмпирического взаимопо-
знания, которое, по Мугуеву, должно стать гарантией грядущего
мира и единения.
Это один из важнейших лейтмотивов всемирной литера-
туры, которая отражает трудный, но неуклонный процесс ду-
ховного единения человечества. В данном аспекте история че-
ловечества есть история взаимопознания народов и наций, и
особенно впечатляюще и драматично эта тема звучит в русской
литературе, и особенно в той ее части, которая относится к кав-
казской тематике. Достаточно вспомнить здесь «Путешествие
в Арзрум» и «Кавказский пленник» А.С. Пушкина, «Кавказский
пленник» М.Ю.Лермонтова, «Аммалат-бек» А.А. Бестужева-Мар-
линского, «Хаджи-Мурат» Л.Н. Толстого, «Кавказскую повесть»
П. Павленко и другие произведения. Мугуевские «русский и да-
гестанец» содержат массу классических реминисценций:
«Небольсин не сводил глаз с танцующих. Все ему казалось
<т 207 №>

фантастическим, чем-то нереальным и в то же время необхо-
димым. Да, именно здесь, впервые после Петербурга, он был
самим собой. Среди этих искренних, простых людей с их нему-
дреной жизнью, с эпически спокойными понятиями о жизни и
смерти, о веселье и горе. Как хорошо, что меня вернули на Кав-
каз, к этим чистым, неиспорченным цивилизацией детям приро-
ды. Среди них, среди казаков и поселенцев пусть проходит моя
жизнь...» [Там же: 198].
«Булакович изучал своих хозяев... Все здесь дышало строгой
простотой, естественной сдержанностью и свободным общени-
ем. За обедом сидели равноправные, хотя один из них был има-
мом, остальные мюридами или просто жителями аула. Ничего
похожего на раболепство, на петербургское низкопоклонство...
Во всем была какая-то библейская патриархальность, напоми-
навшая героев Вальтера Скотта или рассказы о первобытной
простоте нравов и жизни индейцев Северной Америки... Таки-
ми, вероятно, были наши предки, когда не знали денег, бояр,
крепостной зависимости, гнева и прихоти царей. Это был дру-
гой мир, другие понятия, другой образ жизни... созданный века-
ми и условиями гор» [Там же: 212-213].
Горцы в глазах Булаковича и Небольсина - «естественные»
люди (Мугуев продвигает здесь несколько руссоистскую идею).
Вся их, горцев, жизнь - движение естественных чувств, что, по Му-
гуеву, должно служить если не доказательством их правоты, то, во
всяком случае, бесспорным аргументом в пользу их защиты.
§4. Идейная кульминация. Русские Тазиты
Последние наблюдения и мысли Булаковича и Небольси-
на непосредственно предваряют один из важнейших диалогов
романа Мугуева. Это своего года квинтэссенция идеи произве-
дения. Случилось то, что закономерно, неизбежно по художе-
ственной концепции автора должно было произойти: предста-
нет 208 &

вители прогрессивных исторических, аккумулирующих обще-
народные идеалы, тенденций развития Кавказа и России бесе-
дуют, как старые друзья, и понимают друг друга без посредника,
- если не считать толмача:
«- ...вовсе не знаем мы, русские, горцев.
- Потому и воюете, что не знаете. Что же ты... узнал нового?
- Вы - гордый, вольнолюбивый народ, а не дикари, как вас
называют наши начальники...
- Я верю тебе, урус. Ты человек храбрый, справедливый, пе-
ренесший от своего падишаха много горя и зла. Мы знаем, что
есть немало солдат, которые пытались сделать своему народу
добро... Спасибо тебе, русский друг... Ты честен, как истинный
ших» [Там же: 214-216].
Мугуев очевидно далек от всякого желания сколько-нибудь
усложнить свою концепцию. Он отлично понимает, что пред-
мет веры должен быть прост, и видит вполне достаточное ос-
нование для соотнесения мюридизма и декабризма в мысли,
высказанной имамом в другом месте: «Мы тоже (мюриды, как и
декабристы. - И.Х.) стремимся к тому, чтобы простой народ был
свободен и сыт» [Там же: 214].
В дальнейшем (после освобождения из плена) в рассужде-
ниях Булаковича, равно как и Небольсина, с которым они тесно
сходятся, доминируют окончательно оформившиеся идеи бес-
перспективности войны. «Декабристские» этические и эстети-
ческие идеалы Грибоедова (4-я глава книги 1-й) и Пушкина (1-я
глава книги 2-й), предварявшие собой разные этапы развития
действия и идеи романа, и отчасти именно поэтому восприни-
мавшиеся как идеалы или утопия, в лице Небольсина, Булакови-
ча и Гази-Магомеда получают как бы всестороннее эмпириче-
ское обоснование.
Политических целей, считает Булакович, можно и должно
достигнуть «...не походами в горы, не уничтожением аулов и
людей, а примирением, отводом войск за линию, признанием
их (горцев. - И.Х.) призрачной самостоятельности, усиленной
■ гз 209 »5——
14 Заказ № 128

торговлей с горцами, открытием школ, приобщением к русской
жизни, помощью деньгами и образованием. Зачем нам лезть в
горы, когда горцы сами спускаются в долины, ведут торговлю и
мену с нами? Пусть не будет реляций, эффектных побед и на-
град, но мир и прочная связь воцарятся на Кавказе» [Там же:
308-309].
Таким образом, политические убеждения Булаковича и Не-
больсина соответствуют взглядам прогрессивной дворянской
интеллигенции России на кавказскую проблему, а в романе Му-
гуева они очевидно являют собой принципы гуманистического,
декабристского подхода к ее решению.
С наибольшей силой гражданская позиция героев выраже-
на в главах, повествующих о совместном пребывании Неболь-
сина и Булаковича в ставке имама (в качестве послов-парламен-
теров). Заметим в скобках, что к этому времени обозначились
определенные кризисные явления как вообще в горской среде,
так и в самом мюридистском движении: экономический упадок
в результате изнурительной войны, «падение адатов» в остав-
шихся без мужчин аулах, первые нелицеприятные признаки
небрежения к шариату со стороны уставших от газавата шихов
и т.д. Хорошо чувствуя ситуацию, русское командование пред-
лагает горцам перемирие на весьма сомнительных для имама и
верных ему сподвижников условиях.
Драматизм положения в том, что Булакович и Небольсин,
убеждающие Гази-Магомеда «не ехать в Грозную», совершают,
в сущности, диверсию по отношению к своему начальству и
царскому правительству, но с точки зрения нравственной они
«защитники свободы и правды» [Там же: 367]. Так Небольсин и
Булакович становятся русскими Тазитами.
Решение этой дилеммы в пользу общеэтических ценностей
опять-таки нельзя рассматривать вне общей идейной подопле-
ки или тенденции. Так, в одной из реплик Булаковича автором
еще раз очевидно ассоциируются мюридизм и декабризм: «...
имам, не ходи в Грозную. Царь никогда не помилует тебя, как не
<$* 210 &

простит и нас, тех, кто шесть лет назад поднялся против него»
[Там же: 362].
Перемирие не состоялось, но русские послы, как, впрочем,
и Гази-Магомед, хорошо сознают, что оно не принесло бы мира.
Эпизод заканчивается сценой клятвы имама и мюридов на «Не-
сомненной книге» в том, «что ни один из них никогда, даже под
страхом смерти и боясь вечного огня ада, не скажет никому о
том, что говорили здесь эти два русских человека» [Там же: 363].
Неслучайно именно по возвращении из посольства в Гроз-
ную между капитаном Небольсиным и прапорщиком Булакови-
чем окончательно утверждаются узы братства. Теперь диалоги
их кратки и лаконичны, благодаря чему красноречивым стано-
вится само молчание, а реплики героев выигрывают в содержа-
тельности и характерности. Вспомним хотя бы следующие слова
Небольсина: «В день четырнадцатого декабря я был на Кавказе,
а людей, вышедших на Сенатскую площадь, почитаю героями».
И автор, и герои избегают комментариев: «Спасибо», - сердечно
поблагодарил Булакович и снова улегся на песок. Это был весь
их разговор, связанный с поездкой к имаму» [Там же, 367].
§5. Проблема финала. Уточнение хронотопа
Одной из самых особенностей «Буйного Терека» является
параллельное развитие сюжета и идеи произведения. Роман яв-
ляет собой не иллюстрацию авторской концепции, предваряв-
шей художественный опыт решения задачи, а живой, динамич-
ный процесс становления и реализации идеи. К моменту пере-
говоров и несостоявшегося перемирия идея романа в главных
концептах почти реализована: мы видим, как сюжетная кульми-
нация резонирует с наиболее мощным идейным акцентом.
Если так, то какое значение для развития идеи имеет мо-
мент развязки? Каким образом развязка романа корректирует
его идею?
<$ 211 »>

Говоря о развязке, мы, естественно, в первую очередь име-
ем виду ее трагичность - гибель Гази-Магомеда и Алексея Бу-
лаковича. Чтобы правильно оценить это положение (без чего
невозможно, в конечном итоге, верное толкование романа в
целом), необходимо учитывать, что это не просто смерть двух
главных героев, а гибель персонажей, в которых воплощены
нравственные и эстетические идеалы автора, и через отноше-
ния которых решалась - и решалась позитивно - основная про-
блема произведения. Является ли это поводом для того, чтобы
говорить о пессимистическом характере «Буйного Терека»?
Мы, безусловно, признали бы по крайней мере частичную
правильность такого вывода, если бы речь шла не об историче-
ском романе - то есть, если бы герои автора были его современ-
никами. Мугуев описывает события более чем столетней давно-
сти, что закономерно приводит нас к другому и единственно
правильному выводу: смерть Булаковича и Кази-муллы - не
романтический поворот, а дань реализму. Мы можем предпо-
лагать, что участь этих героев «угадывалась» автором задолго
до того трагического конца, который их навеки соединил, - и
дело даже не в том, что в отношении имама Гази-Магомеда этого
требовала действительная судьба прототипа. Как герои романа
они были обречены в силу того, что через их судьбы и характе-
ры снималась центральная проблема произведения - проблема
войны, в то время как войне между русскими и горцами суждено
было продолжаться еще почти три десятка лет. В художествен-
ной концепции Мугуева оба они - «великие безумцы, родивши-
еся не в свое время» [Там же: 306]. Война пока объективна, мир
- субъективен. Гибель Гази-Магомеда и Булаковича становится
оптимистической кодой симфонии «буйного Терека». В смерти
героев - в смерти как законе войны - сквозь магический кри-
сталл искусства видится их общая нравственная победа над
войной.
Светлая и глубокая историческая перспектива, прекрасно
ощущаемая в заключительных сценах романа, несмотря на по-
<ЗФ 212 &

роховой дым, окутавший землю, неразрывно связана с образом
Небольсина. Угадываемая читателем его дальнейшая судьба
(безусловное соединение с Евдоксией Чегодаевой, вынесенное,
как показано выше, за хронологические рамки романа, также
имеет большое символическое значение) суть центральная
линия этой перспективы. Единственный герой романа, про-
шедший «Буйный Терек» от истоков до устья и представленный
в нем в неуклонном развитии, аккумулирует в себе идею про-
изведения; воображаемый за временным пределом романа он
становится гарантией неизбежного воплощения субъективного
идеала в объективную действительность.
Судя по черновикам второй части романа и по поздней-
шим материалам переписки Мугуева с друзьями и коллегами
проблема личной судьбы Александра Небольсина отнюдь не
легко была решена автором. Поиск «реального», как называл
его сам автор, финала или развязки сюжетной линии главного
героя даже несколько «задерживал завершение всей эпопеи»:
«Сейчас вторая книга «Буйного Терека» в основном законче-
на... Закончена даже последняя глава, взяты Гимры, убит и обе-
зглавлен Кази-мулла, казалось бы - все сделано. Исторический
и фактический материал использован, а я, дорогой Дакка Васи-
льевич, топчусь на месте, так как все не знаю, как поступить мне
с основным героем романа капитаном Небольсиным. Сегодня
я его убиваю, завтра раню, послезавтра оставляю невредимым
и даже женю, а наутро снова и снова ищу правильное и точное
решение,- что же мне делать с этим проклятым и дорогим мне
капитаном [Мугуев, 1966]. Можно предположить, что эти коле-
бания Мугуева уже сами по себе свидетельствовали о высокой
степени витальности героя, не поддавшегося на истребление, о
незыблемости жизнеутверждающей идеи, олицетворяемой им.
Факт смерти Гази-Магомеда и Булаковича наполняется идейным
и эстетическим содержанием благодаря дальнейшему бытию
Небольсина.
Большое значение для осмысления романа «Буйный Терек»,
<$ 213 &>

частности, для определения его общего пафоса, имеет также учет
того аспекта его содержания, который относится к российско-кав-
казским отношениям в контексте геополитических процессов.
Воображаемый эпический герой, от лица которого ведется
повествование, твердо верит (а Мугуев знает на личном опыте),
что будущее - за единением народов России и Кавказа, и эта его
вера в первую очередь связана с людьми типа Гази-Магомеда
и Ермолова, Шамиля и Булаковича, Желтухина и Кунты-эфенди,
Абу-Бекира и Небольсина. Поэтому, когда мы говорим о проти-
вопоставлении Кавказа и России, нужно учитывать, что в ро-
мане существует еще и другая очень важная для его идейного
содержания и внутренней композиции антитеза, в рамках кото-
рой Кавказ и Россия оказываются в отношениях конъюнкции.
Речь идет об их противостоянии и общем противопоставлении
той же Персии (мы рассмотрели этот вопрос в 3-й главе, здесь
же подведем черту под вопросом). Не вдаваясь в подробную ар-
гументацию, отметим, что это слишком очевидно уже и по прин-
ципиально иному тону повествования, когда автор воспроизво-
дит, скажем, лагерь и ставку персов в сражении под Елизавет-
полем. Что касается образов иранцев - принца Эмина-Доуле,
Аллаяр-хана, астролога Мир-Гасана и самого «железоеда», шаха
Аббаса-Мирзы - то они, между прочим, по некоторым беглым
штрихам ассоциируются, с одной стороны, с Паскевичем, «вос-
севшим на барабан» [Там же, 1: 460], с другой - хотя бы с Мех-
ти-ханом Каракайским, погрязшим в пьянстве, распутстве и лжи.
Интересна в этом отношении следующая зарисовка: «Аб-
бас-Мирза, которому еще позавчера придворный поэт и астро-
лог Мир-Гасан, составивший гороскоп, предсказал победу, си-
дел на белом жеребце и, подобно Паскевичу, разглядывал в тру-
бу армию русских» [Там же: 461]. «Подобно Паскевичу» здесь не
только стилистическая фигура: автор подчеркивает истинное
подобие наших графа и шаха. Задолго до того, как шах разбит
русскими войсками, он разбит автором (его сарказмом и пре-
зрением).
<5* 214 $>

Этим Мугуев еще ярче обозначает предмет своей веры и
подчеркивает мысль о том, что Россия и Кавказ исторически
суждены друг другу, несмотря на провокации и притязания
Персии, Турции и Англии, ибо их замыслы обречены на провал.
Безусловным же идейным залогом будущего мира, единения и
взаимопокаяния России и Кавказа являются в романе именно
прогрессивные, революционно-гуманистические идеалы дека-
бризма и мюридизма.
Смелая типизация явлений общественной жизни позволила
Мугуеву предвосхитить объективную историю, что является его
безусловным достоинством и что представляет в нем наиболь-
шую ценность. Идейная концепция автора кратко и емко выра-
жена в следующем высказывании автора: «Россия закономерно
двигалась на Кавказ (имеется в виду не только и не столько во-
енная, сколько экономическая и культурная, цивилизованная
русская экспансия - И.Х.), закономерно было и сопротивление
горских племен этому движению» [Мугуев, 1961] Мысль, соб-
ственно говоря, не столь уж новая и для его времени, но никем
так самобытно и сильно в идейном и художественном плане не
обоснованная. Вероятно, не последнюю роль сыграло здесь
происхождение автора из осетин-казаков (степень аккультура-
ции) [Хугаев, 2008:204]).
Последний тезис Мугуева не только указывает основной
диалектический принцип, которым Мугуев руководствовался в
процессе работы, но и выявляет авторскую позицию, определя-
ет пафос романа. Симпатии автора разделены между русскими
и горцами, декабристами и мюридами строго поровну; с при-
страстием и любовью относится он как к одним, так и к другим.
Означенную позицию автора нельзя квалифицировать как
балансирование на «лезвие бритвы»; по свободе обращения с
языком, по внутренней раскованности, сочетающейся со строй-
ностью изложения, можно заключить, что Мугуев чувствует себя
более чем уверенно - здание романа он возводит на прочном
идейном (а не идеологическом) фундаменте. Может быть - по-
<& 215 №*

чему нет? - именно сознавая вероятность грядущих обществен-
ных потрясений, он и заявил по окончании работы над рома-
ном: «Я остаюсь при своей точке зрения и в случае повторного
издания романа никаких изменений в исторической и полити-
ческой концепции делать не намерен» [Мугуев, 1961].
Что касается специально мюридизма и декабризма, то в
трактовке этих движений, как мы уже отмечали, автором выде-
ляются и актуализируются их прогрессивные, гуманистические,
демократические стороны, усиливается и подчеркивается их
революционно-историческая устремленность к одному, в ко-
нечном счете, идеалу. А поскольку речь в романе идет об иде-
але, то вполне естественна и органична в нем идеализация и
конкретных героев, и движений в целом; а всякая идеализация
есть в какой-то мере прием романтического воспроизведения
жизни - наиболее действенный метод утверждающего пафоса.
Метод реализма вообще не исключает романтического па-
фоса, а что касается реализма социалистического - то здесь о
романтизме можно говорить как об имманентной черте послед-
него. «Нервом соцреализма всегда была дихотомия двух начал:
реалистического и романтического» [Добренко, 1992: 43], ибо
социализм в художественном воплощении большинства от-
ечественных писателей есть прежде всего героика борьбы и
победы. Вот почему и молодой Фадеев заявлял, что «метод, со-
цреализма не нуждается ни в каких романтических примесях»
[Фадеев, 1929: 75]. Если принимать во внимание элемент несо-
мненной романтизации и эстетизации мюридистского движе-
ния, то отмечавшиеся в начале главы выводы И.Н. Бороздина и
Т.К. Гальченко теряют актуальность. Мугуев считал своей глав-
ной художественной задачей показать именно «славную бое-
вую и организаторскую деятельность Гази-Магомеда» [Мугуев,
1960-1961] - и, весьма примечательно, он не делает здесь ника-
ких оговорок.
Завершить защиту мугуевского мюридизма может ссылка
на романтическую картину утренней молитвы мюридов: «Нет
<$* 216 $>

бога, кроме бога, и Магомет пророк его. Молитесь, братья, ибо
молитвы лучше сна, - негромко, но убежденно проговорил Гази-
Магомед. (...) «Ля-илляхи! Иль-алла Магомет резуль-алла!..» Над
ними все шире и светлей поднималось ясное летнее утро, все
алее становился восток, и горы окрашивались в радужные цве-
та зари. Лица молящихся были сосредоточены и суровы. Было
тихо, и только иногда с шумом переступали застоявшиеся кони
да позвякивали о камни шашки молящихся часовых, не снимав-
ших оружия во время молитвы... Мюриды... молча и торжествен-
но стояли на своих местах, спокойно и уверенно глядя на моло-
дое, веселое солнце, выкатившееся из-за гор и озарившее все-
ми красками радуги окружавшие аул скалы...» [Мугуев, 1974: 2:
221 ]. Использованные автором данном отрывке стилистические
приемы, синтаксическая и и интонационная упругость фразы,
живописное изобилие звуков и красок (мы уже не говорим о
контексте и подтексте) - все делает эту картину романтической.
Подобные картины вообще типичны для всего произведения,
особенно для тех его картин, где воспроизводится быт, нравы,
характеры мюридов - одним словом, для этологического аспек-
та содержания «Буйного Терека». И, конечно, это делается не
только ради экзотики.
Можно утверждать, что романтизм в «Буйном Тереке» об-
условлен трижды. Во-первых, он связан с жанровой природой
исторического романа (иначе и не может быть, хотя бы потому,
что именно эпоха романтизма дала художественно-историче-
ской литературе жанровый суверенитет). Во-вторых - об этом
тоже говорилось выше - эстетика «нового реализма» органиче-
ски включала в себя элементы романтического стиля и пафоса.
И, в-третьих, романтизм в «Буйном Тереке» во многом опреде-
ляется собственно тематическим содержанием произведения.
Я.А. Гордин указывает: «Кавказ как культурно-психологический
феномен, как выход из дискомфорта, как возможность психоло-
гической компенсации был открыт для ищущего русского дво-
рянина романтизмом» [Гордин: 120]. Романтизм для разных пи-
<т 217 в>

сателей стал наиболее адекватным методом для изображения
Кавказа, - эта тенденция сохранилась и в постромантический
период русской литературы. Р.Ф. Юсуфов также констатирует:
«...в 30-е и в начале 40-х годов, когда уже появились «Путеше-
ствие в Арзрум», «Тазит» Пушкина, «Герой нашего времени» и
другие реалистические произведения Лермонтова о Кавказе,
произведения романтические все же продолжали занимать в
русском общественном сознании доминирующее положение.
Они закрепляли в сознании русского народа совершенно опре-
деленные, исторические конкретные черты неповторимого об-
лика народов Кавказа» [Юсуфов, 1964:82].
Синтез реализма и романтизма способствовал и оригиналь-
ному раскрытию темы войны в «Буйном Тереке». На наш взгляд,
именно благодаря элементам романтического пафоса война -
при всем ее нравственном осуждении - с точки зрения эстети-
ческой все-таки представлена у Мугуева как процесс револю-
ционный: процесс рождения нового мира и нового человека.
Поэтому, когда Н.Г. Джусойты упрекал автора в неоправданной,
с его точки зрения, романтизации военных событий - «Я не
вижу, почему писатель должен воспевать эту войну...» [Джусой-
ты, 1959] - он, как нам представляется, не вполне различал (или
не хотел различать, как многие его современники на Кавказе)
внешнее (одиозное) и внутреннее (возвышенное, революцион-
ное) - т.е. явление и сущность войны в изображении Мугуева.
Важно, что романтический пафос определяется в романе не
военной, а именно революционной тематикой и проблемати-
кой: в «Буйном Тереке» романтизируется не война как таковая,
а ее революционное - для народов России и Кавказа - содер-
жание.
Указанная особенность романа обусловливается непо-
средственно механизмом взаимоотношения прошлого и на-
стоящего в историческом жанре литературы, принципиальное,
«жанрообразующее» значение которого не раз указывалось
выше. В данном контексте отношение «прошлое-настоящее»
<$* 218 $>

синонимично отношению «тема - автор»: Мугуев пишет войну
как очевидец восторжествовавшего мира, а декабризм и мюри-
дизм - как очевидец и защитник идеалов торжествующего ком-
мунизма. Его субъективная идея, иначе говоря, является - в ро-
мане - прообразом реального общественно-этического идеала,
который виделся автору воплощенным в первом социалисти-
ческом государстве. Не случайно, между прочим, Т.К. Гальченко
указывает, что «напряженность сюжета романа достигается зна-
чительностью и остротой поставленных проблем, историческое
решение которых осуществлялось после победы Великой Ок-
тябрьской Социалистической революции» [Гальченко, 1974:14].
Реальный Гази-Магомед и вымышленный Булакович явля-
ются в романе личностями качественно нового исторического
типа, в идейном плане ассоциирующиеся в концепции Мугуева
с предтечами революционеров конца XIX - начала XX века.
Можно предполагать здесь возражение в том смысле, что
это в принципе верно по отношению к декабризму как началу
буржуазной революции в России, как к первому этапу народ-
но-освободительного движения, но что это весьма сомнитель-
но по отношению к мюридизму - движению религиозному и
экстремистскому. Однако всякая революция в известном смыс-
ле религиозна, ибо она есть движение во имя умозрительного
идеала, объекта веры (на этом настаивает Мугуев); и это тем бо-
лее относится к мюридистскому движению: классики марксиз-
ма-ленинизма совершенно справедливо подчеркивали, что «на
феодальной стадии общественного развития народная борьба
выступает под религиозной оболочкой, хотя она всегда была
борьбой против угнетателей» [Маркс, Энгельс, 1955: 468]. А со-
временные историки всесторонне аргументируют идею рево-
люционной сущности Кавказской войны и мюридизма, подчер-
кивая формационный характер этого явления как «локальной
вариации перехода к классовому строю» [Там же: 590-592]. Та-
ким образом, мы не видим (но главное - мы настаиваем на том,
что не мог видеть и Мугуев) достаточно веских оснований для
<3 219 &>

отказа от интерпретации мюридизма аналогично декабризму -
именно как к революционного национально-освободительного
движения определенного этапа (горских народов).
Представляется также вероятным, что заведомое неприя-
тие такой трактовки мюридизма может обусловливаться содер-
жащимися в нем некоторыми чертами крестьянской войны. Не
случайно герои Толстого, Бестужева-Марлинского, Тынянова,
Павленко иногда ассоциировали вождей мюридизма с Пугаче-
вым или Разиным.
Такие параллели проводились некоторыми критиками и
по поводу «Буйного Терека». В частности, И. Саградьян, отзыв
которого на роман был, вероятно, одним из самых лестных для
автора, писал: «Как некогда угнетенное помещиками русское
крестьянство, встав на защиту своих человеческих прав, выдви-
нуло своего «царя» Емельяна Пугачева, так на Тереке горцы-кре-
стьяне выдвинули из своей среды имама Гази-Магомеда, бедня-
ка-байгуша» [Саградьян, 1959].
Но, как известно, отечественной историографией послед-
них десятилетий в крестьянских войнах вообще отрицалось
собственно политическое, революционное содержание. «Кре-
стьянские движения, - пишет АД. Сухов, - ...пока они не нахо-
дили социального противовеса феодализму, не имели револю-
ционной значимости: они не были революционными и сами по
себе, не могли они также стать компонентами каких-либо ре-
волюций. Цели, задачи крестьянских движений, мероприятия,
которые осуществлялись ими на практике, не имели выхода за
пределы феодальной формации...» [Сухов, 1986: 5].
Конечно, идеология теократии могла возникнуть исключи-
тельно на почве «недоразвитого» [Блиев, Дегоев, 1994:198] фе-
одализма, но по проповедуемым ею этическим и эстетическим
идеалам и нормам общественной жизни она предполагала не-
что качественно отличное от феодальных и родовых отноше-
ний. Гази-Магомед требует от каждого горца «заключить закон
в своем сердце», - а в условиях такой интериоризации закона
<Ж 220 &

высшей властью над человеком становилась личная его совесть
как живая вязь с аллахом. На этом и зиждилась одна из главней-
ших и наиболее революционная идея мюридизма - идея равен-
ства и братства, идея личной ответственности каждого за судьбу
ближнего и за судьбы отечества. Мугуев хочет, чтобы его шариат
не провоцировал, а как раз полагал конец той ситуации, когда
«единому деспоту на небе соответствовал единый деспот на
земле» [Соловьев, 1990: 2: 339], обеспечивая положение вещей,
при котором для пресловутого мусульманского квиетизма не
оставалось места. Это и есть та самая собственно политическая,
революционная (хоть и с религиозной подоплекой) черта мю-
ридизма, позволившая Мугуеву ассоциировать Гази-Магомеда
не с Разиным, Пугачевым и Болотниковым, а с Гарибальди, Риего
и Боливаром, а мюридизм в целом рассматривать в контексте
революционного национально-освободительного движения
всего человечества.
Нет, наверное, необходимости лишний раз подчеркивать,
что все, что здесь сказано о мюридизме, есть прежде всего ре-
зультат эстетического осмысления этого движения, но истори-
ческое явление прошлого всегда рано или поздно приобретает
в памяти поколений и отдельного человека именно форму эсте-
тического объекта.
Наконец, важно еще раз обратить внимание и на тот мо-
мент, что Мугуев берет только первый этап развития мюридиз-
ма, который качественно резко отличается от последующих. На
этой стадии мюридизм, по определению М. Блиева, представ-
лял собой «молодую революционную идеологию» [Блиев, Дего-
ев, 1994: 83], которая только в стратифицированном социаль-
ном организме имамата Шамиля превратилась в повседневную
рутину: Гази-Магомед был революционером, - Шамиль законо-
мерно превращался в типичного восточного деспота. В отличие
от «разлакомившихся» [Хаким, 1959] читателей, которые даже
были убеждены, что в планах Мугуева есть и третья книга эпо-
пеи, М. Хаким хорошо видел несбыточность подобных надежд.
<$ 221 №>

Он с полным пониманием воспринял твердое решение автора
ограничиться воспроизведением северокавказских событий
до 1832 года (до гибели Гази-Магомеда) и обнаружил ясное ви-
дение этой принципиальной проблемы, которая постоянно в
ходе работы над «Буйным Тереком» ориентировала писателя в
методологических и идейных приоритетах: «Полностью согла-
сен с Вами, что... повествование должно быть закончено, - ведь
Вы готовите в целом не чтиво в духе покойной г-жи Желихов-
ской, а строго выдержанное историческое полотно, освещен-
ное светом Вашей идеологии... а Шамиль-ших и Шамиль-теокра-
тический монарх представляют собой как бы два разных лица,
причем, если бы его муршид, встав из могилы, увидел своего
любимого мюрида в новом воплощении, - пожалуй, Шамилю
бы не сдобровать...» [Хаким, 1960]. Исторические предпосылки
эстетизации, идеализации и романтизации движения Кази-мул-
лы - в отличие от этапов предводительства Гамзата и Шамиля
-были налицо.
Нельзя также не отметить и следующее. Кавказская война
у Мугуева локализована не только во времени, но в простран-
стве, географически. В «Буйном Тереке» нет даже никаких наме-
ков на такие крупномасштабные события, как экспедиция гене-
рала Ренненкампфа в Южную Осетию 1830 года, походы гене-
рал-майора князя Абхазова в Северную Осетию [Хугаев, 2013]
и Ингушетию и военные действия того же времени в Кабарде.
Чем объяснить такую, на первый взгляд, авторскую непоследо-
вательность, необъективность? Дело именно в том, что поня-
тие Кавказской войны шире понятия кавказского мюридизма:
в Осетии, в частности, мюридизм распространения не получил;
вооруженные восстания осетин не переросли в собственно дви-
жение, и во многом именно оттого, что были лишены революци-
онного идеологического обеспечения, каким для дагестанцев и
чеченцев стал мюридизм.
Итак, Х.-М. Мугуева интересовала не Кавказская вой-
на, а мюридизм, не война вообще, а революционный аспект
<$* 222 &

воспроизводимых военных событий - последнее и решающее
доказательство методологической необходимости разграни-
чения военной и революционной проблематики романа. При
этой единственно адекватной постановке вопроса и выявляет-
ся специфика историзма «Буйного Терека» - романа не столько
военно-исторического, сколько историко-революционного.
Теперь можно смело утверждать, что идеи социального
равенства, которые на первом этапе движения мюридизма
еще совершенно далеки от эгалитарной демагогии Гамзата и
Шамиля, сближали его для Мугуева с демократическими обще-
ственными доктринами. В рассматриваемом нами аспекте они
могут ассоциироваться с концепцией «исламского социализ-
ма» (соответствующие предположения сделаны во 2-й главе
исследования). Правомерность такого подхода опосредован-
но подтверждается идейным содержанием и пафосом изест-
ного романа М. Мамакаева и, между прочим, самим названием
произведения - «Мюрид революции». Понятия, объединенные
в словосочетании, не могут быть генетически несовместимы;
это последнее наблюдение, придающее мюридизму характер
кондиционный для его сопоставления и сближения с дека-
бризмом.
У нас нет сомнения, что примерно в этом направлении Мугу-
ев-историк «консультировал» Мугуева-художника. Охарактери-
зованная тенденция прослеживается в романе довольно четко,
и наиболее ярко выражена в следующем отрывке чиркейской
беседы Гази-Магомеда и Булаковича:
«- Мы знаем, что здесь немало солдат, которые пытались
сделать своему народу добро, но аллах не помог им. Ничего,
урус, во всем, что случается на свете, есть воля и мудрость бога,
ничто делается без его воли.
Булакович вспомнил четырнадцатое декабря, Сенатскую пло-
щадь, одиноко и безропотно стоявших под огнем пушек солдат.
- Ты прав, имам. В следующий раз мы будем умнее.
<^ 223 в>

Гази-Магомед с сожалением посмотрел на него и покачал
головой.
- Следующий раз придет не скоро» [Мугуев, 1974:2:214].
Воздержимся и мы, как и автор, от комментариев, ибо под-
текст двух последних реплик угадывается легко: намек на собы-
тия 1917 года несомненен.
Резюме
Если на уровне отношения прогрессивных сил Кавказа и
России конфликт между воюющими сторонами разрешен в
лице Гази-Магомеда и Булаковича и Небольсина, но войне, тем
не менее, суждено длиться еще 27 лет (а фактически и гораздо
дольше), то, стало быть, основной конфликт произведения за-
ключен не в военно-политической тяжбе Кавказа и России, а в
той самой борьбе тезиса и антитезы, о которой мы гипотети-
чески говорили на начальном этапе нашей работы - и которая
частично подтвердилась уже в ходе анализа сюжета (4-я глава)
- борьбе старого с новым, отживающего с нарождающимся,
инертности и реакции со здоровым динамизмом сознательного
утверждения нового порядка вещей, - в борьбе, по существу,
войны и мира.
Это глубокое проникновение в сущность всемирного исто-
рического процесса, ясное сознание его основных целей, твер-
дая убежденность в конечном торжестве идеала - безусловные
достоинства «Буйного Терека».
Разумеется, что сегодня при заведомом скептическом взгля-
де на построения автора можно подвергнуть критике некото-
рые их звенья. Но мы, помимо остального, исходим из того, что
критика - это положительное суждение; что критика, возводя-
щая в принцип критичность, кризисна. Она должна последова-
тельно продолжать дело искусства своими методами, экстраги-
руя и толкуя его позитивный эстетический и философский опыт.
Если Х.-М. Мугуев распознал в мюридизме и декабризме
общественно-политические тенденции, векторы которых зако-
<$* 224 &

номерно сходятся исторической перспективе, то мы склонны
видеть в этом прежде всего вестничество большого художника
и мудрого человека, который ошибся лишь в определении точ-
ки или момента этого схождения: он не без основания верил,
что линии перспективы сошлись судьбах его поколения. Увы,
перспектива (к сожаленью для реальной жизни, но не для худо-
жественного мира «Буйного Терека») оказалась гораздо глубже,
и глубину эту определит лишь сама история.
гз 225 »5-
15 Заказ №128

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
«Бассейн» и «русло» «Буйного Терека»
Как любой исторический роман, «Буйный Терек» - не толь-
ко литературный факт, но уже исторический факт. Актуальность
произведения обусловливается тремя главными позициями:
во-первых, это главное произведение Мугуева, во-вторых, оно
относится к одному из «главных» литературных жанров, в-тре-
тьих, оно рассматривает одну из главных тем отечественной и
европейской литературы последних двух столетий.
К более общим обоснованиям этого исследования принад-
лежала культурологическая, соединенная для нас с определен-
ным нравственным чувством, потребность сознательной и ме-
тодичной реабилитации советской литературы как объективно-
го явления отечественной и всемирной литературной истории
и исторической поэтики.
Сегодня это тоже, в сущности, «умолкнувший мир литера-
турных окаменелостей, мир не читаемых больше произведений,
мир забытых писателей» [Переверзев: 1989:20]. Это целая лите-
ратурная Атлантида, тоже ушедшая под воду в результате текто-
нических сдвигов истории: вот почему и литературоведческий
опыт заставляет предполагать, что в перспективе литература
социалистического реализма станет одним из востребованных
предметов науки. Не говоря уже о достоинствах и завоевани-
ях этой творческой методологии: строгих принципах истори-
ческой и художественной адекватности (это и есть собственно
реализм) и самобытности идейно-эстетической системы, ха-
рактеризующейся, с одной стороны, крайним материализмом и
атеизмом мировоззрения (субъекта) и, с другой, самым жестким
и бескомпромиссным в истории мировой литературы требова-
нием идейности.
<$* 226 ё>

Этот идеалистический материализм в наибольшей мере
обнаруживают себя в крупных эпических жанрах, способных
отразить большой хронотоп реальности и различные уровни
народной, общественной и индивидуальной жизни: здесь сое-
диняются различные гуманитарные интересы, в нашем случае
усугубленные, как мы уже сказали, тематикой произведения.
Кавказская война, движение мюридизма, декабризм, личности
генерала Ермолова и имама Гази-Магомеда, борьба России про-
тив британского, турецкого и персидского влияния на Север-
ном Кавказе относятся к кругу явлений, всегда пребывавших в
поле зрения общественного и литературного сознания. Судьбы
вымышленных персонажей (прежде всего Небольсина и Була-
ковича) наполняют сюжет исторически и психологически акту-
альной рефлексией. Как «модель мира» «Буйный Терек» отве-
чает современному переломному моменту истории на тонком
гуманистическом уровне, на уровне исторической метафизики,
борьбы идей и культур. Исторический роман Хаджи-Мурата Му-
гуева в XXI веке более актуален, чем в XX.
Последнее относится, конечно, содержанию, а не к форме:
по форме роман Мугуева представляет собой продукт и доку-
мент советской литературы середины XX века. Тем самым опре-
деляется значительная часть актуального контекста, в котором
роман должен рассматриваться - это послевоенный этап лите-
ратурного процесса, широко представленный как раз жанром
исторического романа.
В рамках жанра в то время разрабатываются большие про-
блемы бытия и отношений личности, государства, народа; если
«победа в войне во многом устранила конфликт личности и го-
сударства», что вызвало «растворение классового в националь-
ном» и прямые «апологии государственно-национальной идеи»
(«Иван Грозный» В.И. Костылева и «Иван III - государь всея Руси»
В.И. Язвицкого), то в 50-х годах «в центр внимания романа вновь
возвращается личность» [Ермолович, 1993] («Степан Разин» СП.
Злобина, «Анна Ярославна - королева Франции» и «Послед-
<& 227 №*■

ний путь Владимира Мономаха» А. П. Ладинского, «Святослав»
и «Владимир» С.Д. Скляренко, «Россия молодая» Ю.П. Германа,
«Зори над Русью» М.А. Рапова, «За землю русскую» А.И. Суббо-
тина, «Русь Залесская» Б.Е. Тумасова). Этот контекст («бассейн»)
- один из источников «Буйного Терека».
Такие монументальные сочинения сегодня утратили свою
«читабельность». Классическая романная форма, которую раз-
вивает роман соцреализма, не достаточно соответствует темпо-
ритму нашей эпохи. Возможно, это показывает, что темпоритм
не правилен: современный вульгарный демократизм в искус-
стве выражается в отсутствии нравственного авторитета, идеи
и идеала. Но поколение Мугуева определенно обладало неким
идеальным представлением о человеке, народе и человечестве.
Больше того, ему было присуще сознание того, что идеал в
определенной степени достигнут (сравнительная степень обла-
дания идеалом служит мерой отличия социалистического реа-
лизма от всех прежних творческих методологий): строго гово-
ря, еще не коммунизм, но уже социализм, общество, свободное
от антагонистических классовых противоречий, первое в мире
государство «рабочих и крестьян». Этими постулатами и опре-
делялся в основных пунктах историзм советской литературы
и, прежде всего, поэтика литературно-исторического жанра.
Историческое сознание народа (как частного), во многом ре-
гулируемое идеологически, всегда субъективно, но, пока нет
сознания человечества (как общего), это - высшая инстанция
исторической правды. «Солдат сердцем чует правду» [Мугуев,
1974: 2: 135], - говорит герой Мугуева. Историю пишут победи-
тели, но, в конце концов, только потому и существует нацио-
нальная история.
Всякий строй культивирует сам себя, сколько способен:
по официальной версии и в субъективно-историческом созна-
нии нескольких поколений советский строй был результатом
победы народа в классовой и национально-освободительной
борьбе. Классовая борьба для этого строя священна, как оте-
<е$* 228 $>»

чественная; соответственно, историческим романом социали-
стического реализма вся история (история всех народов СССР)
сводится к классовым войнам («революция, - писал В.И. Ленин,
- праздник угнетенных и эксплуатируемых» [Мейлах, 1961: 28]),
и каждый исторический роман служит удостоверением победи-
теля и победы. Это имеет самое прямое отношение к «Буйному
Тереку», автор которого прошел три войны (первую мировую,
гражданскую и Отечественную).
«Осанна» Мугуева прошла через «горнило сомнений». Па-
фос «Буйного Терека» в том, что автор видит себя стоящим на
берегу уже тихого Терека. В таком случае пафос исследования
состоял в том, что если Мугуев заблуждался, то не по существу, а
в формальных частностях, - таких как время и место. А существо
вопроса - в общем принципе, в нравственном законе истории, и
в этом смысле советский исторический роман только развивает
народно-сказочную поэтику, согласно которой добро побежда-
ет зло. Литературу создают люди доброй воли, состоящей не в
последнюю очередь в том, чтобы всякое буйство заканчивалось
тишиной: в этом смысл любого романа (тоже как действия, «буй-
ства») и общественно-политической истории.
Проблематику кавказских событий первой половины XIX
века Х.-М. Мугуев рассматривает в середине века XX как исчер-
панную. Отчуждение и войну между народами автор трактует
как историческое прошлое не только в хронологическом, но и
в нравственном смысле: война - «дело прошлого», пролог к на-
стоящей истории, к новой эре мира. Указанная творческая мето-
дология обнаруживается в одном из ранних, рабочих названий
романа - «Дела давно минувших дней». Повествование в режи-
ме социалистического реализма предполагает убежденность
повествователя в том, что главные вопросы истории - классо-
вый и национальный - решены. Кавказская война у Мугуева по-
добна металлосварке: в адском дыму и пламени формируется
прочный вековой шов между разными народными «телами».
То, что коммунистическая идеология обладает достаточно
<3 229 »>

четким для себя представлением о конечных целях историче-
ского процесса («одна семья», «одна цель» [Иезуитов, 1975: 59]),
выразилось в эсхатологизме советского исторического романа.
И изображение, и нарратив подчинены этому представлению, -
оптимистическому, жизнеутверждающему и гуманному. Четкую
формулировку принципа историзма советской литературы дал
Горький: «Для того чтобы ядовитая, каторжная мерзость про-
шлого была хорошо освещена и понята, необходимо развить в
себе уменье смотреть на него с высоты достижений настоящего,
с высоты великих целей будущего» [Горький, 1955:616].
Горький предлагает, по сути, смотреть на прошлое с точки
зрения настоящего, ставшего будущим, и будущего, ставшего на-
стоящим. Историзм советской литературы неразрывно связан с
пафосом будущего, равносильного здесь чувству перспективы;
исторический роман социалистического реализма есть срав-
нительно изощренное произведение трех времен: прошлого,
настоящего и будущего. Временное триединство этого романа
выражается в том, что он непосредственно отражает прошлое
(внешняя тема), и опосредованно - настоящее (эпоху создания)
и будущее как умозрительную (за пределами нарратива) точку
схождения всех частных дискурсов и сюжетных линий. Эта точ-
ка Идеала, путеводная звезда для лучших, принадлежащих к
разным классам, народам и культурам, героев, которые идут к
ней каждый своим путем.
Концепция времени здесь универсальна: в каждом отдель-
ном столкновении решаются конечные судьбы исторического
процесса. Тезис, антитеза и синтез непрерывно сосуществуют
в каждый момент истории как непрерывной борьбы «века ны-
нешнего» с «веком минувшим» именно в грибоедовском смыс-
ле: такой срез конфликта для «Буйного Терека» гораздо важней,
чем срез военно-политического столкновения Российской им-
перии с горцами северного Кавказа. Историко-революционный
аспект жанрового содержания романа Мугуева не менее важен,
чем военно-исторический.
с« 230 ^>

Исторический роман всегда стремился компенсировать
неизбежные издержки идеологических оценок прошлого (это
имманентная черта настоящего искусства). Тем не менее, со-
временная критика советского исторического романа (и, шире,
социалистического реализма) могла бы основываться на том
простом наблюдении, что и война между народами, и классовая
борьба, как бы она ни была «священна» - это всего лишь част-
ные формы борьбы и единства противоположностей; класс и
народ тоже представляют собой частное в сравнении с обще-
ством и человечеством. Если, по Мугуеву, «народ знает правду»,
то как быть с утверждением Достоевского - «правда выше наро-
да» [Карякин, 1989:8]? У оппонентов соцреализма были основа-
ния говорить о классовой ограниченности его философско-эти-
ческих категорий [Набоков, 1996:403]. Партийность литературы
формально входит в противоречие с главной задачей искусства
- собиранию человечества. «Пролетарии всех стран, соединяй-
тесь»: это формула сколько всеобщего единения, столько и все-
общего раскола. Железный занавес вполне наглядно это выра-
жал, заодно создавая парниковый эффект, временно защищав-
ший от пагубных внешних влияний, и всегда, как своего рода
мутациями, чреватый литературными штампами.
Такую критическую теорию трудно опровергнуть формаль-
но-логически, но, резюмируя нашу методологическую «апо-
логетику» (предварительно она сформулирована в резюме
первой главы), укажем на представляющийся очевидным гума-
нитарный опыт (уже не только предмет веры): пессимизм - ан-
тигуманное явление; только трудовой человек оптимистичен;
только трудовой человек обладает чувством справедливости
и способен встать на «точку зрения жизни» [Мейлах, 1961: 31].
Только трудовой человек (как и, шире, человек труда) правдив;
соцреализм - это правдивость трудового человека.
Другое дело, что с течением времени идеал многонацио-
нального общежития трудящихся объективно схематизируется,
схематизируется вместе с ним и сюжет, что ведет к естественной
<3 231 №>

схематизации действующих лиц, типов [Веселовский, 1989:302],
направление деградирует в направленство, а тенденция - в
тенденциозность. Все это позволяет, в общем, говорить сколь-
ко о типичном, столько и о типовом историческом романе,
которому сопутствует дух некой провинциальности. Наглядно
это выражено в литературах малых народов СССР, для которых
вопросы истории стояли наиболее экзистенциально, именно в
смысле насущности и существенности.
Мугуев принадлежит к известной плеяде осетинских рус-
скоязычных писателей середины XX века: Езетхан Уруймагова,
Василий Цаголов, Георгий Черчесов и другие. Они, как и писате-
ли других народов Северного Кавказа, создали объемные эпо-
пеи и романы (что было возможно только в условиях историче-
ской тишины, стагнации), которые объединяет то, что они вос-
производят исторические пути народа от общинного сознания
к классовому, из «темного», доисторического патриархального
бытия - к мятежу (абречество) и революции (или, как это назы-
вал Набоков, «от политического неведения к большевицкому
откровению» [Набоков, 1996:403]); от взаимного недоверия - к
единению с другими народами. Образ народа, из недр которо-
го выходит собирающая, консолидирующая народ личность
(«Риего нашелся» [Мугуев, 1974: 1: 500], - говорит мугуевский
Ермолов о возглавившем газават Кази-мулле), приобретает для
них первостепенное значение. Историзм, нарратив и идеал этих
произведений красноречиво выражаются уже в их названиях:
«Навстречу жизни» Е. Уруймаговой, «Из тьмы веков» И. Базорки-
на, «Когда познается дружба» С.-Б. Арсанова.
Филологически указанное поколение горских писателей
следует определять как поколение полных транслингвов, то
есть, писателей, писавших исключительно не на родном языке.
И это обстоятельство представляет собой отдельную проблему
трактовки романа в контексте его этнокультурной идентично-
сти (более узко понимаемый «бассейн» «Буйного Терека»).
Можно, развивая различные теоретические посылки, при-
<5* 232 $>

йти к выводу, снимающему, казалось бы, все проблемы транс-
лингвизма и национальности литературы, именно, что человек
пишет только на родном языке [Джусойты, 2003: 57]; в том кате-
горическом смысле, что если он пишет на русском, значит, он
русский человек. Но мы исходим из того, что сознанием нацио-
нальности (национальной идентичностью) писателя гарантиру-
ется этнокультурная идентичность текста. В виду объективных
условий жизни, представители указанной плеяды утратили спо-
собность свободно изъясняться на родном языке, но они при-
нимали самое активное участие в культурной и общественной
жизни своей «малой родины» и были глубокими знатоками осе-
тинского быта, истории, культуры, фольклора, эпоса, психоло-
гии своих соплеменников, - всего, что представляет собой осе-
тинский этнокультурный субстрат их русскоязычных произве-
дений. Это - методологическое основание объективного бытия
и научного изучения, в частности, осетинского литературного
русскоязычия.
Таким образом, «Буйный Терек» на всех своих главных уров-
нях содержания и формы являет образец идейно-эстетического
сплава между народами, культурами и языками, подобно тому,
как сам Хаджи-Мурат воплощал в себе неразрывное единство
русской (казацкой) и горской (осетинской) культурных тради-
ций. Соответственно, комплексное рассмотрение историче-
ского романа «Буйный Терек» учитывало его этнокультурные
источники.
Произведение осмыслено в различных контекстах: творче-
ской биографии автора, творческой истории романа, истории
советской литературы, осетинской транслингвальной (русскоя-
зычной) литературы. Указанные контексты и обстоятельства, на-
ряду с методом, представляют собой естественные жизненные
ландшафты, определившие русло «Буйного Терека», прежде
всего в смысле решения исторической темы (образ Кавказской
войны XIX века).
Истинный гуманизм в искусстве невозможен без элементов
<т 233 №>

утопии как изображения желательного. «Буйному Тереку» аб-
солютна чужда печать утопического прекраснодушия, которая
была характерна идеалам раннего, стихийного романтизма.
Утопический идеал Мугуева необходимо рассматривать как
явление, закономерное не только в жанре исторического ро-
мана, но и для художественного метода соцреализма, которому
имманентен пафос романтической героики. Категория идеала
неотделима не только от историзма, но и от романтизма (как
стилевого течения и пафоса литературы советского периода).
Речь идет как о романтизации и эстетизации отдельных героев
эпопеи - Ермолова, Гази-Магомеда, Булаковича и Шамиля, так
о романтизации самого исторического процесса. Мало того,
что в приведенных именах не меньше романтики, чем в именах
«Энея, Гектора, Елены и Париса» - «Буйный Терек», как и многие
лучшие исторические романы эпохи соцреализма - показывает,
что романтику делает сам народ.
Строго говоря, романтизм в «Буйном Тереке» уже не толь-
ко метод художественный, но и познавательно-исторический:
романтической признается и утверждается сама объективная
история - как борьба народа за его идеалы.
Характер решения конфликта еще раз подтверждает, что
автор во многом опирался на художественные традиции кавказ-
ской литературы представителей революционного дворянства
и демократов-разночинцев, в творчестве которых стало прио-
ритетным изображение внутренних социальных противоречий
горских народов. Военно-политическое противостояние Рос-
сии и Северо-Восточного Кавказа (Дагестана и Чечни) опреде-
ленно лишается в «Буйном Тереке» доминирующего значения.
Максимальную идейную нагрузку получает не межнациональ-
ный, а социально-исторический конфликт эпохи, обнаруживае-
мый как во внутрироссийской, так и во внутрикавказской обще-
ственно-политической обстановке (две России - два Кавказа),
в которой, подчеркнем еще раз, мюридизм и декабризм трак-
туются в роли прогрессивных, революционных национальных
тенденций.
■с» 234 ё>

Вероятно, именно это обстоятельство имел в виду Э.Е. Ле-
вонтин, когда писал: «Две чистые струи, сливаясь в единый по-
ток повествования, придают ему глубину и быстрину. Течение
становится неукротимым, сильным. Подобно быстрому Тере-
ку...» [Левонтин, 1959]
Русло «Буйного Терека» - тем более, что автор обращался
к истокам грандиозных процессов на Северном Кавказе в XIX
веке - было полно подводных камней, рифов, опасных порогов
и стремнин. Лишь опытный лоцман, вооруженный не только
картой идеологических ориентиров, но и внутренним чувством
единственно верного фарватера, мог одолеть эту стихию.
Идейно-художественная концепция «Буйного Терека» на
всех их уровнях являет органичное целое. Но лучшие произ-
ведения в жанре исторического романа интересны еще в том
отношении, о котором говорит Д. Лихачев, касаясь проблем ху-
дожественного времени в литературном произведении: «Время
- это объект, субъект и орудие изображения... Явление самой
художественной ткани литературного произведения, подчиня-
ющее своим художественным задачам и грамматическое время,
и философское его понимание...» [Лихачев, 1967: 73].
Обобщим наблюдения и по «грамматическому времени».
Совершенно правы те критики и литературоведы, которые в
разное время отмечали высокие чисто эстетические достоин-
ства языка Х.-М. Мугуева. И это тем более замечательно, что он
писал не на своем национальном языке. «Разве кто-нибудь, - го-
ворит Г. Тедеев, - не взглянув предварительно на имя автора на
обложке и прочитав «К берегам Тигра», хоть на минуту усомнит-
ся, что повествование в этом произведении ведется от имени
русского офицера, в чем, кстати, его будет утверждать и пре-
красный русский язык повести?» [Тедеев, 1994: 40]. Последние
слова, безусловно, относимы и к «Буйному Тереку», тем более,
что Мугуев и был русский офицер.
В историческом нарративе проявились лучшие качества
Мугуева-художника. Прежде всего надо подчеркнуть, что в его
-ев 235 №>

повествовании очевидно преобладание зрительных - наиболее
достоверных и убедительных для реципиента - образов. В этом
плане стиль Мугуева ближе к чапыгинскому и злобинскому и
качественно отличается от стилистики Ю. Тынянова и О. Форш,
тяготеющей к речи «книжной» и утонченной.
Т.К. Гальченко говорит о наличии в «Буйном Тереке» «необ-
ходимых в историческом повествовании двух языковых стихий:
современного русского языка и языка изображаемой эпохи»
[Гальченко, 1974: 22]. Умелое использование архаизмов, исто-
ризмов, диалектизмов, экзотизмов, арготизмов, подчиненное
не только художественным задачам, но и скрытым законам эсте-
тической меры, создают вкупе с разнообразной экспрессивной
лексикой современного литературного зыка живой, динамич-
ный и гармоничный образ русского языка, как бы запечатлен-
ного в его историческом развитии.
Так сам почерк Х.-М. Мугуева - как «орудие изображения»
- становится одним из компонентов историзма его произведе-
ния.
Но надо, к сожаленью, признать, что в «Буйном Тереке»
налицо и отдельные случаи стилистических неточностей. Они
в подавляющем большинстве случаев вызваны известными
объективными причинами; следует иметь в виду, что в период
работы над второй книгой романа здоровье писателя ухудша-
лось из года в год, что вынуждало его спешить, и, как видно из
материалов деловой переписки Мугуева, не оставляло никакой
возможности для тщательной корректировки текста. Отдельные
стилистические сбои, конечно, не принципиальны для романа
в целом, но эта оговорка не делает менее ответственным наше
замечание, а потому уместно привести ряд типичных примеров:
«Люди... поспешно разбредались по домам» [Мугуев, 1974:1:49];
«воздух стал влажным и сырым» [Там же: 318]; «все в скорбном
страхе слушали его» [Там же, 2: 31]; «На улице царила тамаша»
[Там же: 39] (употребление иноязычного слова, которому Мугу-
евым дана сноска - «кутерьма», «суматоха» - в авторской речи
неоправданно).

Талант Мугуева-стилиста в наибольшей степени проявил-
ся в приемах пейзажной живописи, портретной и речевой ха-
рактеристике персонажей (мы убедились в атом при анализе
диалогических сцен романа), в создании батальных картин.
Достойно особого внимания умение писателя варьировать
темп повествования - и в эмоциональном, и в синтаксическом,
и в композиционном плане. Например, в той части романа, где
речь идет о военных событиях, действие, как мы видели, легко
переносится автором из одного места в другое, так что пове-
ствование идет вперед широким фронтом; оно динамично, бо-
дро, а, главное, такая форма адекватна содержанию батальных
сцен - полным движения, шума и энергии.
Прекрасное знание материала (здесь сказалось и то, что
Мугуев - осетин и казак, горец и русский офицер) позволяет в
целом говорить о «Буйном Тереке» как о значительном и само-
бытном явлении исторической романистики советской эпохи.
* * *
«Произведения искусства или художественной школы про-
шлого, - пишет Е. Добренко, - оцениваются, открываются, ин-
терпретируются ли отвергаются в соответствии с современны-
ми точками зрения и текущими стандартами. Каждое поколение
судит художественные намерения минувших времен более или
менее в свете своих собственных художественным целей, оно
относится к ним с новым интересом и видит их свежим взгля-
дом, только если они находятся в русле его собственных стрем-
лений» [Добренко, 1992:64].
Каков же общий этический и эстетический смысл «Буйного
Терека» в качественно новых реалиях современности? Сегодня
исторический роман Х.-М. Мугуева остается веским художе-
ственно-философским контраргументом для псевдонаучных
концепций, согласно которым «одни народы в прошлом оказы-
ваются сплошь фанатическими, другие - сплошь паразитиче-
скими, третьи - агрессивными, четвертые - фатально пассивны-
<3 237 №>

ми, пятые - только рабами и т.д. Общее во всех этих однотипных
характеристиках - антиисторическая, абстрактная трактовка
понятия «народ» [Щербина, 1985: 76]
Заслуга Х.-М. Мугуева в том и состоит, что он дал яркий об-
разец подлинно гуманистического и художественного решения
проблем, связанных с этим, как оказалось, сложнейшим поня-
тием в философии, этике и истории, - и притом на таком «не-
податливом» материале, каким является история первого этапа
Кавказской войны. Какие бы новые концепции этого историче-
ского явления ни предлагались учеными и художниками впредь
(а они, безусловно, будут), - «Буйный Терек» останется среди них
ярким творением человеческого ума и сердца.
«Роль феномена Кавказа в русском общественном и куль-
турном сознании XIX века была значительно выше, чем мы это
себе представляем, - пишет Я.А. Гордин. - И это делало для рус-
ского офицера (именно для людей, подобных Небольсину и Бу-
лаковичу - И.Х.) органичной идею включения кавказского мира
в общероссийский мир как исторически и культурно необхо-
димый фрагмент империи, а не просто как колонизированное
пространство» [Гордин: 131].
Нет такой истинно гуманистической художественной кон-
цепции, адекватность которой не подтвердилась бы рано или
поздно реальной действительностью.
«Буйный Терек» является одним из тех произведений миро-
вой литературы, которые воплощают великую творческую идею
движения народов к единению и противостоят историческим
концепциям и политическим доктринам, утверждающим разо-
бщенность мира, фатальную несовместимость бытия разных
народов.
Таким образом, историческая конкретность темы «Буйного
Терека» не лишает его общечеловеческого и всеисторического
плана. Изображение Х.-М. Мугуевым одной из самых драматич-
ных стадий в многовековой истории взаимоотношений народов
России и Северного Кавказа с учетом положительного художе-
ств* 238 $>

ственного решения проблемы автором может и должно рассма-
триваться как универсальная эстетико-философская формула,
вскрывающая суть и диалектику всемирного исторического
процесса: движение от войны - к миру, от культа силы - к культу
разума, из эпохи страха - в эпоху свободы.
Е. Добренко прав в том, что каждое поколение трактует
доставшееся ему духовное наследие в новом свете; но это не
следует понимать так, что взгляд каждого нового поколения
всегда субъективен: есть точки зрения неизменные, ценности
непреходящие. И есть объективные критерии оценки художе-
ственного наследия. Один из них уже несомненен: лучшие про-
изведения художественно-исторической литературы постольку
лучшие, поскольку они проповедуют необходимость взаимного
покаяния частей разошедшегося человечества и напоминают
ему, что высшая идея - примирение всех идей.
<т 239 »>

БИБЛИОГРАФИЯ
I. ИСТОЧНИКИ И ИССЛЕДОВАНИЯ
1. А6аев В.И. Избранные труды: Общее и сравнительное
языкознание. - Владикавказ: Ир, 1995.
2. Акута га ва Р. Слова пигмея // Акутагава Р. Новеллы.
Эссе. Миниатюры. - М.: Художественная литература, 1985.
3. Александрова Л.П. Историческая тема в русской со-
ветской литературе. - Львов: Изд-во Львовского ун-та, 1962.
4. Александрова Л.П. Советский исторический роман и
вопросы историзма. - Киев: Изд-во Киевского ун-та, 1971.
5. Александрова Л.П. Советский исторический роман:
Типология и поэтика. - Киев: Вища школа, 1987.
6. Андреев Ю.А. Исторический и историко-революцион-
ный роман // История русского советского романа: В 2 Т. - М.-Л.:
Наука, 1965. Т. 2.
7. Андреев Ю.А. Русский советский исторический роман
в 20-30 гг. - М.-Л.: АНСССР, 1962.
8. Апухина В.А. Советская проза на современном этапе
(60-70 гг.). - М.: Изд-во московского ун-та, 1977.
9. Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная
культура средневековья и Ренессанса. - М.: Художественная ли-
тература, 1990.
10. Башляр Г. Вода и грезы. Опыт о воображении мате-
рии. - М.: Издательство гуманитарной литературы, 1998.
11.Белинский В.Г. Герой нашего времени. Сочинение
М.Ю. Лермонтова // Белинский В.Г. Статьи о Пушкине, Лермонто-
ве, Гоголе. - М.: Просвещение, 1983.
12. Бестужев-Марл инский А.А. Аммалат-бек // Бесту-
жев-Марлинский А.А. Кавказские повести. - Нальчик: Эльбрус,
1990.
13. Бестужев-Марлинский А.А. Письма. - М.: Художес-
твенная литература. - 11Р1_: ЬГСр://а^НЬ.ги/Ь/Ье$1и2Не\л/тагПп$_а_а
Лех1_0240.$Н*т1 [дата обращения: 01.04.2014].
<т 240 &

14. Бехер И. Любовьмоя поэзия.-М.: Художественная ли-
тература, 1985.
15. Блиев М.М., Дегоев В.В. Кавказская война.-М.: Ро-
сет, 1994.
16. Бороздин И.Н. Предисловие к роману «Буйный Те-
рек» // Мугуев Х.-М.М. Буйный Терек: В 2 Т. Орджоникидзе: Ир,
1974.Т.1.
17. Буа л о Н. Поэтическое искусство. - М.: Художественная
литература, 1957.
18. Буслаев Ф.И. Исторические очерки русской народ-
ной словесности. - СПб, 1861.
19. Вейденбаум Е.Г. Ермолов и Паскевич//Кавказ, 1899.
№№ 24-27.
20. Веселовский А.Н. Историческая поэтика. - М.: Выс-
шая школа, 1989.
21.Виппер Ю. ПросперМериме//МеримеП.Собр.соч.:В
4 Т. -М.: Правда, 1983. Т. I.
22. Вознесенский А.А. Оза // Вознесенский А.А. Собра-
ние сочинений: В 3 Т. М.: Художественная литература, 1983-1984.
Т. 1.
23. Гальченко Т.К. Очерк жизни и творчества Х.-М. Мугу-
ева: В 2 Ч. - Орджоникидзе: Изд-во СОГУ, 1982.
24. Гальченко Т.К. Жизнь яркая, интересная и поучитель-
ная //Литературная Осетия, 1973. №42.
25. Гальченко Т.К. Мугуты Хадзы-Мураты историон ро-
ман «Наераемон Терк» // Мах дуг, 1968. № 8.
26. Гальченко Т.К. Творчество Х.-М. Мугуева: Авторефе-
рат дис.... канд. филолог, наук; 10.641. - М., 1971.
27. Гельвеций К.-А. Мысли и размышления//Гельвеций
К.-А. Счастье. - М.: Советская Россия, 1987.
28. Голсуорси Дж. Создание характера в литература //
Голсуорси Дж. Собр. соч.: В 8 Т. - М.: Художественная литература,
1987. Т. 8.
29. Гончарук СИ. Исторические судьбы многонацио-
г5н 241 №?
16 Заказ № 128

нального государства СССР и созидательная роль Победы. -
11Р1_: Ьир://т'|П!:ега.ПЬ.ги/ге5еагсЬ/у|с1огу_И:гап/03.Ь1:т1# [дата об-
ращения: 06.12.2014].
30. Гордин Я. А. Русский человек и Кавказ//Культура и об-
щество. Альманах Фонда им. Д.С. Лихачева. Вып. 2-3. СПб., 2006.
С. 112-131. - 11Р1-: ИПр://ес-с1е]ауи.ги/с-2/Саиса5и$.Ыт1 [дата об-
ращения: 12.05.2014]
31. Горький М. О социалистическом реализме//Горький
М. О литературе. (Литературно-критические статьи). - М.: Совет-
ский писатель, 1955.
32. Горький М. Советская литература. Доклад на I съез-
де советских писателей // Горький о литературе. - М.: Советский
писатель, 1955.
33. Грибоедов А.С. Хищники на Чегеме// Грибоедов А.С.
Сочинения. - М.: Правда, 1985.
34. Гроссман Л. Предисловие к «Запискам д'Аршиака»//
Гроссман Л. Записки д'Аршиака. Пушкин в театральных креслах.
- М.: Художественная литература, 1990.
35. Давыдов К. «БуйныйТерек»//Социалистическая Осе-
тия, 1959.8 дек.
36. Декабристы-литераторы. - М.: АНСССР, 1954.
37. Джусойты Н.Г. Что это такое-родной язык писателя?
// Джусойты Н.Г. Книга друзей: Сочинения последних лет. - Наль-
чик: Эльбрус, 2003.
38. Добренко Е. Правда жизни как формула реальности//
Вопросы литературы, 1992. № 1.
39. Ермолович В.В. Современный советский историче-
ский роман: проблемы и художественные концепции. Автореф.
дис. канд. филолог, наук по спец. 10.01.02. - Минск, 1993. - 11Р1.:
Ьир://сЬе1оуекпаика.сот/$оугетеппуу-$оуе15к|у-1$^ог1сИе5к|у-
готап-ргоЫетун-Нис1о2Не$1уеппуе-коп1$ер1:5м [дата обраще-
ния: 11.08.14].
40. Жирмунский В.М. Сравнительное литературоведе-
ние.-Л.: Наука, 1979.
сЯй 242 &

41.Жуковский В.А. Конспект по истории литературы и
критики // Жуковский В.А. Эстетика и критика. - М.: Искусство,
1985.
42. Иезуитов А.И. Социалистический реализм в теорети-
ческом освещении. - Л.: Наука, 1975.
43. Казбекова З.Г. Дагестанско-европейские литератур-
ные связи: Периодизация. Функции. Типы контактов: Авторефе-
рат дис... д-ра филолог, наук: 10.01.02- Махачкала, 1996.
44. Карельский А. Сказки и правда Гофмана // Гофман.
Новеллы. - М.: Правда, 1991.
45. Карякин Ю. Достоевский и канун XXI века.-М.:Совет-
ский писатель, 1989.
46. К и п л и н г Р. Баллада о Востоке и Западе // Зарубежная
поэзия в русских переводах. - М.: Прогресс, 1968.
47. Ко веки й В.Е. Литературный процесс 60-70 гг.-М.: На-
ука, 1983.
48. Кормилов СИ. Теоретический аспект художествен-
ного историзма // Проблема историзма в русской советской ли-
тературе. 60-80 гг. - М.: Наука, 1986.
49. Коровин В. И. Заветные преданья//Русская историче-
ская повесть первой половины XIX века. - М.: Советская Россия,
1989.
50. Костерин А.Е. Русские дервиши//Москва. 1966, № 9.
С. 216-221. - УК1_: Ьир://ка2.ги/Ьа<^$у/ко5*епп.№т1 [дата обра-
щения: 06.07.2014].
51. Котлярский М. В братском содружестве. Памяти Х.-М.
Мугуева // Октябрь, 1973. № 5.
52. Кундухов М.А. Мемуары//Дарьял, 1994. №4.
53. Кусов Г.И. Малоизвестные страницы кавказского пу-
тешествия А.С. Пушкина. - Орджоникидзе: Ир, 1987.
54.Лавров А.Х. Проза поэта // Брюсов В.Я. Избранная
проза. - М.: Современник, 1989.
55. Лесков Н.С. А.П. Ермолов//Лесков Н.С. Собр. соч.:
В 10 т. - М.: Художественная литература, 1958. Т. 10.
^ 243 №

56.Липатов В.В. «Кукла госпожи Барк» // Липатов В.В.
Собр. соч.: В 4 т. - М.: Молодая гвардия, 1985. Т. 4.
57.Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. -
Л.: Наука, 1967.
58. Макаровская Г.В. Типы исторического повествова-
ния. - Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1972.
59. Маркс К., Энгельс Ф. Полное собрание сочинений:
В 50 т. - М.: Политиздат, 1955-1974.
60. Маяковский В.В. В.В. Хлебников // Маяковский В.В.
Соч. в 2 т. - М.: Правда, 1988. Т. 2.
61.Мейлах Б.С. В.И. Ленин и некоторые вопросы эстети-
ки // В.И. Ленин и вопросы литературоведения. - М.-Л.: Изд-во
АН СССР, 1961.
62.Михайлов О. Примечания к Собр. соч. Л. Леонова //
Леонов Л. Собр. соч.: В 10 Т. - М.: Художественная литература,
1984. Т. 10.
63. Мугуев Х.-М.М. Буйный Терек: В 2 Т. Орджоникидзе:
Ир, 1974.
64. Мугуев Х.-М.М. Весенний поток.-Орджоникидзе: Ир,
1983.
65. Мугуев Х.-М.М. К берегам Тигра. - Орджоникидзе:
Ир, 1978.
66. Мугуев Х.-М.М. Песня//Мугуев Х.-М.М. Рассказы раз-
ных лет. - М.: Воениздат, 1978.
67. Мугуев Х.-М.М. Северная Осетия // Наша страна,
1937. №9.
68. Мугуев Х.-М.М. Советских Колумб. - М.: Советский
писатель, 1957.
69. Мугуев Х.-М.М. Тонкая рябина. - Владикавказ: Ир,
1992.
70. Мугуев Х.-М.М. Рассказы разных лет. - М.: Воениздат,
1978.
71. Набоков В.В. Лекции по русской литературе. - М.: Не-
зависимая газета, 1996.
<$* 244 Б>

72. Наумов А.Б. Горький о художественной правде//Курс
лекций по теории социалистического реализма: Под ред. П.С.
Выходцева. - М.: Высшая школа, 1973.
73. Нечкина М.В. Грибоедов и декабристы. - М.: Художе-
ственная литература, 1977.
74. Нова лис. Фрагменты // Зарубежная литература XIX
века: Романтизм. - М.: Высшая школа, 1990.
75.Новиков Вл. Требую судьбу. К100-летию со дня рожде-
ния Ю.Н. Тынянова //Литературная газета, 1994.19 окт.
76. Переверзев В.Ф.У истоков русского реализма. - М.:
Современник, 1989. С. 20.
77. Петров СМ. Советский исторический роман.- М.: Со-
ветский писатель, 1958.
78. Петров СМ. Русский советский исторический роман.
-М.: Знание, 1970.
79. Полосухин А.И. Беглые воспоминания о детских и
юношеских годах В.И. Полосухина // За нами Москва: Бородино.
1941. Воспоминания. Письма. - М.: Кучково поле, 2007.
80. Потто В.А. Кавказская война: В 5 Т. - Ставрополь: Кав-
казский край, 1994.
81. Пушкин А.С. Борис Годунов//Пушкин А.С. Собр. соч.:
В 3 т. - М.: Художественная литература, 1987.
82. Пушкин А.С. Кавказский пленник//Пушкин А.С. Собр.
соч.: В 3 Т. - М.: Художественная литература, 1987.
83. Пушкин А.С Путешествие в Арзрум//Собр. соч.: В 3
Т.- М.: Художественная литература, 1987.
84. Пушкин А.С Тазит//Пушкин А.С.Собр.соч.- М.: Худо-
жественная литература, 1987.
85. Руднева Е.Г. Идейное утверждение и отрицание в ху-
дожественном произведении. - М.: Изд-во Московского ун-та,
1982.
86. Рылеев К.Ф. А.П. Ермолову // Полное собрание сти-
хотворений. - М.: Советский писатель, 1971.
87. Саба ев СБ. Михаил Шолохов и осетинская литерату-
<3 245 »>

ра // Сабаев СБ. Литературно-критические статьи. - Владикав-
каз: Изд-во СОГУ, 1996.
88. Семенов Ю.И. Философия истории: Общая теория,
основные проблемы, идеи и концепции от древности до наших
дней. - М.: «Современные тетради». 2003. - 11Р1_: ИПр://тх.е5с.
ги/~а$5иг/осг/5етепоу/сН1.Ь*т [дата обращения: 25.07.15].
89. Силантьев Р.А. Мусульманская дипломатия в России:
история и современность. - М.: ИПК МГЛУ «Рема», 2010.
90. Соловьев В.С. Три речи в память Достоевского//Со-
ловьев В.С. Собр. соч.: В 2 Т. - М.: Мысль, 1990. Т. 2.
91.Соловьев В.С. Об упадке средневекового миросоз-
ерцания // Собр. соч.: В 2 Т. - М.: Мысль, 1990. Т.2.
92. Соловьев В.С. Оправдание добра. Нравственная фи-
лософия // Соловьев В.С. Сочинения: В 2 Т. - М.: Мысль, 1990. Т. 1.
93.Соловьев В.С. Первый шаг к положительной эстетике
// Соловьев В.С. Собр. соч.: В 2 Т. - М.: Мысль, 1990. Т. 2.
94. Соловьев В.С. Смысл любви//Собр. соч.: В 2 Т.1990. Т. 2.
95. Султанов К.К. Художественное осмысление социаль-
ного и духовного опыта прошлого // Султанов К.К. Проблема
историзма в русской советской литературе 60-80 гг. - М.: Наука,
1980.
96. Сухов А.Д. Первые русские революционеры и их ате-
истические взгляды // Радищев и декабристы. - М.: Мысль, 1986.
97.Тедеев Г.А. Дорога взаимоуважения и достоинства//
Литературная Россия, 1994. №40.
98.Толстой Л.Н. Предисловие к сочинениям Г. де Мо-
пассана // Толстой Л.Н. Что такое искусство? - М.: Современник,
1985.
99. Толстой Л.Н.Несколько слов по поводу книги «Война
и мир» // Толстой Л.Н. Что такое искусство? - М.: Современник,
1985.
100. Толстой Л.Н. Отрывок из черновой редакции эпи-
лога «Войны и мира» // Толстой Л.Н. Что такое искусство? - М.:
Современник, 1985.
<$* 246 $>

Ю1.Томашевский Б.В. Пушкин.- М.-Л.: АНСССР, 1961.
102. Урн о в Д.М. Сам Вальтер Скотт или Волшебный вы-
мысел // Скотт В. Собр. соч.: В 8 Т. - М.: Правда, 1990. Т. I.
103.Фадеев А.А. Долой Шиллера!//На литературном по-
сту, 1929. №№ 21-22.
104. Федоров В.А. Ермолов и его Записки//Записки А.П.
Ермолова 1798-1826 гг.-М.: Высшая школа, 1991.
105. Хаджи-Мурат Магометович Мугуев. - 11Р1_: Ьир://сооШЬ.
пе*/а/15895 [дата обращения: 09.07.14].
106. Хлебников В.В. Зангези. - 11Р1_: ЬПр://\лм\лл
е1ес*готсИЬгагу21 .ги/рое1гу/ЫеЬткоу/04.5Ь*т1 [дата обраще-
ния: 22.04.2013].
Ю7.Хугаев И.С. Бассейн и русло «Буйного Терека»: мето-
дологические подходы к изучению исторического романа Хад-
жи-Мурата Мугуева // Современные проблемы науки и образо-
вания. - 2014. - № 5; 11Р1-: ЬПр:/М\л^\л/.$с1епсе-ес1иса1:'юп.ги/119-
14559 [дата обращения: 17.09.2014].
108. Хугаев И.С. Генезис и развитие русскоязычной осе-
тинской литературы. - Владикавказ: Ир, 2008.
109. Хугаев И.С. Зарди зар: к 120-летию со дня рождения
Хаджи-Мурата Мугуева // Дарья л, 2013. № 5.
110. Хугаев И.С. Россия и Кавказ в историческом романе
Х.-М.М. Мугуева «Буйный Терек». Автореф. дис. кандидата фило-
лог, наук, по спец. 10.01.02. - Владикавказ, 1997.
111. Хугаев И.С. Очерк генерала М.Г. Баева «Тагаурское
общество и экспедиция генерал-майора кн. Абхазова в 1830
году» в контексте становления осетинской русскоязычной лите-
ратуры // Международная научно-практическая конференция
«Современные научные достижения». - Прага, 2013.11Р1.: Нир://
\л/\л/\л/.ги5паика.сот/4_5МО_2013/РЫ1о1од1а/8_127652.с1ос.Ыт
[дата обращения: 21.03.2013]
112. Цейтлин А.Г. Труд писателя. - М.: Советский писа-
тель, 1968.
113. Цицерон. О природе богов// Цицерон. Философские
трактаты. - М.: Наука, 1985.
с^ 247 Ф>

114. Щербина В.Р. Личность, современность, история //
Советский многонациональный роман. - М.: Наука, 1985.
115. Юсуфов Р.Ф. Дагестан и русская литература конца
XVIII в. и первой половины XIX в. - М.: Наука, 1964.
116. Явчуновский Я.И. Документальные жанры. - Сара-
тов: Изд-во Саратовского ун-та, 1974.
II. МАТЕРИАЛЫ ФОНДОВ СЕВЕРО-ОСЕТИНСКОГО МУЗЕЯ
ОСЕТИНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ИМ. КЛ. ХЕТАГУРОВА.
ФОНД Х.-М.М. МУГУЕВА
117. Акимов И.П. Письмо Х.-М. Мугуеву (1957). [Рукоп]. -
Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
118. Афиногенов А. Рецензия на сборник повестей и
рассказов Х.-М. Мугуева (1964). [Рукоп]. - Ст. 3, пол. 3, кор. 4 [ос-
новной фонд].
119. Белявская Е. Письмо Х.-М. Мугуеву от 12 июня 1928
г. [Рукоп]. - Ст. 2, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
120. Бороздин И.Н. Рецензия на рукопись Х.-М. Мугуева
«Дела давно минувших дней» (1957). [Рукоп]. - Ст. 1, пол. 3, кор.
1 [основной фонд].
121. Газеты со статьями и заметками о Х.-М. Мугуеве: «Ба-
кинский рабочий» (1925), «Вечерняя Москва» (1928,7 сент., 1939,
29 июля, 1960-62 гг.), «Северо-Кавказский большевик» (1934, №
17), «Пролетарий Осетии» (1934,24 марта), «Ленинградская прав-
да» (1962 г.), «Советский патриот» (1965, 9 мая), «Литературная
Россия» (1973,18 апреля). - Ст. 1, пол. 1, кор. 2,3. [основной фонд].
122. Гул уев А. С. О Хаджи-Мурате Мугуеве. [Рукоп].-Ст. 1,
пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
123.Джусойты Н.Г. Письмо Х.-М. Мугуеву от 28 авг. 1959 г.
[Рукоп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 8, п. 1 [основной фонд].
124. Докладная Мугуева - Гикало от 6 февраля 1920 г. - Ст. 4,
пол. 3, кор. 5, п. 3 [основной фонд].
■ г» 248 Ег»

125. Житомирский В. Письмо Х.-М. Мугуеву (1960-61 гг.)
[Рукоп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
126. Записка члена РВС Хорошева - Мугуеву от 5 февраля
1920 г. [Рукоп]. - Ст. 3, пол. 1, кор. 1 [основной фонд].
127. Котлярский М. Свет погасшей звезды. О Х.-М. Мугу-
еве и его творчестве. (1973 г.) [Рукоп]. - Ст. 2, пол. 4, кор. 1, п. 1
[основной фонд].
128. Левонтин Э.Е. Отзыв на роман Х.-М. Мугуева «Буй-
ный Терек». (Письмо в Воениздат от 1 окт. 1959 г.) [Рукоп]. - Ст. 2,
пол. I, кор. 2, [основной фонд].
129. Либединский Ю.Н. Рецензия на роман Х.-М. Мугу-
ева «Буйный Терек» (1958 г.) [Рукоп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 1, п. 4
[основной фонд].
130. Малов Ф. Письмо Х.-М. Мугуеву (1966-68 гг.) [Рукоп]. -
Ст. 3, пол. 1, кор. 4, п. 2 [основной фонд].
131. Марков С. Письмо Х.-М. Мугуеву (1965 г.) [Рукоп]. -
Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
132. Мугуев Х.-М.М. Автобиография (1966). [Рукоп]. -
Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
133. Мугуев Х.-М.М. Анкета (1946). [Рукоп]. - Ст. 4, пол. 3,
кор. 1 [основной фонд].
134. Мугуев Х.-М.М. Интервью газете «Вечерняя Москва»
(1938). - Ст. 1, пол. 3, кор. 3 [основной фонд].
135. Мугуев Х.-М.М. Черновики и Записные книжки. [Ру-
коп]. - Ст. 2, пол. 2, кор. 2 [основной фонд].
136. Мугуев Х.-М.М. Письмо А.С. Топалову (апр. 1933 г.)
[Рукоп]. - Ст. 1, пол. 1, кор. 1, п. 1 [основной фонд].
137. Мугуев Х.-М.М. Письмо в Правление СЖССР (янв.
1960 г.) [Рукоп]. - Ст. 3, пол. 4, кор. 1 [основной фонд].
138. Мугуев Х.-М.М. Письмо А.Н. Михеичеву от 27 сент.
1960 г. [Рукоп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 4 [основной фонд].
139.Мугуев Х.-М.М. Письмо Х.Д.Ошаеву от 6 сент. 1961 г.
[Рукоп]. - Ст. 3, пол. 3, кор. 9, п. 2 [основной фонд].
140. Мугуев Х.-М.М. Письмо неизвестному адресату
(1960-62 гг.) [Рукоп]. - Ст. 4, пол. 3, кор. 8 [основной фонд].
-<3 249 Ф>

141.Мугуев Х.-М.М. ПисьмоМариновуот 19июля 1963г.
[Рукоп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
142. Мугуев Х.-М.М. Письмо жителям с. Черкей ДАССР
(1960-61 гг.) [Рукоп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
143. Мугуев Х.-М.М. Письмо в СП СОАССР (1964-65 гг.)
[Рукоп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
144. Мугуев Х.-М.М. Письмо неизвестному адресату
(1960-68) гг. [Рукоп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
145. Мугуев Х.-М.М. Письмо Р. Гамзатову от 20 мая 1966 г.
[Рукоп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
146. Мугуев Х.-М.М. Письмо Д.В. Зангиеву (1967 г.) [Ру-
коп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
147. Мугуев Х.-М.М. Письмо М. Ожерельеву от 10 февр.
1967 г. [Рукоп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
148. Мугуев Х.-М.М. Письмо в Воениздатот 16 окт. 1967
г. [Рукоп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
149. Мугуев Х.-М.М. Письмо Д.В. Зангиеву (февр. 1968 г.)
[Рукоп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
150. Мугуев Х.-М.М. Письмо М. Головастикову (май 1968
г.) [Рукоп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 3 [основной фонд].
151.Мугуев Х.-М.М. Письмо неизвестному адресату (апр.
1968 г.) [Рукоп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
152. Мугуева Н.П. Воспоминания о Х.-М. Мугуеве (1970).
[Рукоп]. - Ст. 4, пол. 3, кор. 4 [основной фонд].
153. Мугуева Н.П. Письмо неизвестному адресату (1970-
73 гг.) [Рукоп]. - Ст. 4, пол. 3, кор. 4 [основной фонд].
154.Мугуева Н.П. Письмо Н.Ф.Федорченко от 8 янв. 1874
г. [Рукоп]. - Ст. 4, пол. 3, кор. 4 [основной фонд].
155. Мугуев Х.-М.М. Улыбка Востока (1922). [Рукоп].-Ст.
3, пол. 3, кор. 2 [основной фонд].
156.Мугуев Х.-М.М. Шуточные вечера бесед и споров дру-
зей (1919-1920) [Рукоп]. - Ст. 3, пол. 3, кор. 4, п. 1 [основной фонд].
157. О ш а е в X. Д. Письмо Х.-М. Мугуеву (авг. 1961 г.). - Ст. 3,
пол. 3, кор. 4 [основной фонд].
<5* 250 ё>

158. Полосухин А. Письмо Н.П. Мугуевой от 16 сент. 1971
г. [Рукоп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
159. Приказ члена РВС XI Армии Механошина № 839/л, от 5
февраля 1920 г. - Ст. 4, пол. 1, кор. 5 [основной фонд].
160. Сабети М. Письмо Х.-М. Мугуеву от 3 апр. 1968 г. [Ру-
коп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
161. Сабети М. Письмо Н.П. Мугуевой от 14 ноября 1968 г.
[Рукоп]. - Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
162.Саградьян И. Отзыв на роман Х.-М.Мугуева «Буйный
Терек». (Письмо в Воениздат от 10 сент. 1959 г.) [Рукоп]. - Ст. 1,
пол. 3, кор. 12, п. 1 [основной фонд].
163.Соколов М., Никулин М. Письмо Х.-М. Мугуеву от
27 мая 1957 г. Ст. 1, пол. 3, кор. 1 [основной фонд].
164. Хаким (М.Г. Домба) М. Письмо Х.-М. Мугуеву от 4
окт. 1959 г. [Рукоп]. - Ст. 4, пол. 1, кор. 8 [основной фонд].
165. Хаким (М.Г. Домба) М. Письмо Х.-М. Мугуеву от 6
янв. 1960 г. [Рукоп]. - Ст. 4, пол. 1, кор. 8 [основной фонд].
166. Хаким (М.Г. Домба) М. Письмо Х.-М. Мугуеву от 20
апр. 1961 [Рукоп]. - Ст. 4, пол. 1, кор. 8 [основной фонд].
167. Хаким (М.Г. Домба) М. Письмо Х.-М. Мугуеву от I
апр. 1963 г [Рукоп]. - Ст. 4, пол. 1, кор. 8 [основной фонд].
168. Ханжонков А.А. Письмо Х.-М. Мугуеву от 3 дек. 1940
г. [Рукоп]. - Ст. 4, пол. 1, кор. 6 [основной фонд].
169. Чахкиев Б. Письмо Х.-М. Мугуеву (дек. 1968 г.) [Ру-
коп]. - Ст. 4, пол. 1, кор. 12 [основной фонд].
170. Явич А.Е. Слово прощания. Памяти Х.-М. Мугуева
(1968) [Рукоп]. - Ст. 4, пол. 6, кор. 8 [основной фонд].
с^ 251 №>

Научное издание
Хугаев Ирлан Сергеевич
КАВКАЗСКАЯ ВОЙНА XIX ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОМ РОМАНЕ
ХАДЖИ-МУРАТА МУГУЕВА «БУЙНЫЙ ТЕРЕК»:
ИСТОРИЗМ, НАРРАТИВ, ИДЕАЛ
Книга издана в авторской редакции
Технический редактор — Е.Н. Маслов
Компьютерная верстка — А.В. Черная
Дизайн обложки — Е.Н. Макарова
Подписано в печать 5.12.2015.
Формат бумаги 60x84 У . Печать цифровая.
Гарнитура шрифта «МупааУ
Усл. пл. 14,8. Тираж 500 экз. Заказ №128.
Отпечатано ИП Цопановой А.Ю.
362002, Владикавказ, пер. Павловский, 3.