08-12
528
олммйМИР ЛАПИН
АРМИЯ РОССИИ
В КАВКАЗСКОЙ ВОЙНЕ
XVIII-XIX вв.
^европейский Дом


/РГСКИЙ ИНСТИТУТ ИСТОРИИ РАН ниверситет в Санкт-Петербурге
В.В.ЛАПИН
АРМИЯ РОССИИ Б КАВКАЗСКОЙ БОЙНЕ
XVIII-XIX вв.
Европейский Дом Санкт-Петербург 2008


В.В.Лапин. Армия России в Кавказской войне XVIII - XIX вв. СПб.: Издательство «Европейский дом», 2008. - 400 с.
Ответственный редактор П.В.Ильин
Рецензенты д.и.н. ВТ.Чернуха ЯА.Гордин
На первой стороне обложки: Лубок «Битва с горцами».
Издание П.Н.Шерапова. Москва. 1855.
ISBN 978 -5 8015-0235-9
© В.В.Лапин., 2007
© «Европейский дом», 2008


Содержание
Введение ♦ 5
ГЛАВА I.
Присоединение Кавказа в военной истории России XVIII-XIX вв.
§1 . Хронология боевых действий на Кавказе в XVI-XIX вв. ♦ 22
§2 . Цели и цена Кавказской войны ♦ 36
§3 . Война на Кавказе и российское общество ♦ 50
ГЛАВА II.
Противник
§1 . Военная организация государств и народов Кавказа ♦ 67
§2 . Вооруженные силы имамата Шамиля ♦ 87
§3 . Природа Кавказа как противник ♦ 109
ГЛАВА III.
Кавказцы
§1 . Солдаты Отдельного Кавказского корпуса ♦ 129
§2 . Офицеры-кавказцы ♦ 142
§3 . Кавказские генералы ♦ 156
ГЛАВА IV.
Европейская армия в неевропейской войне
§1 . Кризис европейской системы организации пространства войны ♦ 187
§2 . Вооружение и снаряжение русской армии
в Кавказской войне ♦ 217
§3 . Трансформация методов и обычаев войны ♦ 235
§4 . Формирование особой военной общности ♦ 279
ГЛАВА V.
Иррегулярные войска на Кавказе
§1 . Казачьи войска на Кавказе ♦ 310
§2 . Национальные формирования в Кавказской войне ♦ 336
Заключение ♦ 375
Источники и литература ♦ 384
Список сокращений ♦ 396


ВВЕДЕНИЕ
Включение Кавказа в состав Российской империи, растянувшееся на полтора столетия, от Персидского похода Петра Великого 1722-1723 гт. до подавления восстания в Чечне и Дагестане 1877-1878 гт., представляло собой сложный процесс, в котором признаки колониальной и национально-освободительной войны переплелись с чертами религиозного, социального, цивилизационного и межэтнического конфликта. При всех изменениях боевой обстановки на Кавказе и даже при смене исторических эпох, всегда оставалась одна константа — армия России, что дает основания рассматривать ее как самостоятельный фактор Кавказской войны.
Покорение Кавказа (такое выражение имело наибольшее хождение в XIX — начале XX вв.) в отечественной историографии того времени отличается идейной монолитностью. В основе данной традиции, обоснованно названной «имперской», лежит утверждение о том, что присоединение Кавказа отвечало государственным интересам России, было исполнением цивилизаторской миссии на Востоке. Превосходство западной цивилизации выглядело бесспорным, что позволяло оправдывать практически любые шаги по распространению европейской культуры за пределами Старого света. Следствием таких установок было отрицание горской культуры как таковой и муссирование «дикости» местных племен. Это направления представлено П. Зубовым, Р.А. Фадеевым, Н.Ф. Дубровиным, В.А. Потто, А.К. Зиссер- маном, Н.С. Дроздовым, Н.В. Волконским, П.И. Ковалевским.1
Откровенный евроцентризм этих ученых сам по себе исключал глубокий анализ сущности конфликта и сводил все к столкновению просвещенного начала с варварством. Небывалая длительность войны (даже если под таковой подразумевалась только борьба с Шамилем в 1834-1859 гг.) объяснялась природными условиями края и, самое главное, неразумным отступлением в
5


1826 г. от победоносной стратегии «правильной осады», применявшейся А.И. Ермоловым. Победа связывалась с возвращением к ней при главнокомандующем А.И.Барятинском, прибывшем в Тифлис в 1856 г. Практически все работы создавались в пореформенную эпоху, с характерным для нее отторжением предшествовавшего царствования, и потому поиск виновных оказался предельно простым. В «черный список» внесли всех главнокомандующих 1826-1856 гг. (И.Ф.Паскевича, А.И. Нейдгардта, Е.А.Головина, Г.В.Розена, М.С.Воронцова, Н.Н.Муравьева), тогдашних руководителей военного ведомства (А.И. Чернышева), нескольких генералов (А.П.Пулло, П.Х.Граббе, Ф.К.Клюгенау) и, наконец, самого Николая I. Вынужденное признание величия Шамиля как военачальника и политического деятеля, стремление подчеркнуть значимость победы над ним и характерное для историографии того времени повышенное внимание к личностям привели к появлению заметного перекоса в сторону сюжетов, связанных с событиями 1830-1850-х гг. в Чечне и Дагестане.
Особое место в дореволюционной историографии Кавказской войны занимают полковые истории.2 Несмотря на то что все они написаны не профессионалами, а некоторые авторы не имели никакого опыта научной и даже литературной деятельности, эти книги являются великолепными образцами военного бытописания, так как в их основе лежит богатый архивный материал. Поскольку чтение этих «полковых летописей» считалось обязательным для каждого офицера, они несли имперскую традицию «в массы», придавая ей большую устойчивость за счет закрепления ее положений в общественном сознании. По нашему мнению, историки второй половины XIX — начала XX вв. вплотную подошли к объяснению причин этой затяжной войны наличием военно-цивилизационного конфликта. В книгах и статьях этого периода в дискрипционном виде представлены проблемы адаптации русских войск к горной «нерегулярной» войне, характер действий горцев, казаков и национальной милиции. Препятствием на этом пути стала вышеупомянутая, очень уязвимая, но, тем не менее, живучая схема «стратегической ошибки». К уходу от поиска действительных корней войны историков XIX — начала XX вв. подталкивало и характерное для того времени стремление придавать любой абстракции (победа, поражение) узнаваемое человеческое лицо. Назначением «козла отпущения» подменялся анализ причин неудач русского оружия, который подводил к признанию существования особой горской культуры, что было неприемлемо для ученых этого направле6


ния. Даже наиболее аналитичная книга известного публициста Р. А. Фадеева не отражала всей системности кризиса военной европейской культуры в противостоянии с горцами.
В XIX — начале XX вв. «кавказскими войнами» называли весь процесса присоединения к России территории от Кубани и Терека до нынешних турецких и иранских границ.3 Эту официальную точку зрения обозначает и список сюжетов, заказанных Военным министерством в конце XIX столетия известному художнику-баталисту Ф.А. Рубо для «Храма славы» — Тифлисского военно-исторического музея. 17 полотен должны были изображать важнейшие события: «Вступление императора Петра Великого в Тарки 13 июня 1722 года»; «Вступление русских войск в Тифлис 26 ноября 1799 года»; «Штурм Ленкорани генералом Котляревским 31 декабря 1812 года»; «Сражение под Елисавет- полем 13 сентября 1826 года»; «Сдача крепости Эривани 1 октября 1827 года»; «Штурм аула Гимры 17 октября 1832 года»; «Взятие Ахульго 22 августа 1839 года»; «Штурм черкесами Михайловского укрепления 22 марта 1840 года»; «Взятие аула Дар- го 6 июля 1845 года»; «Штурм крепости Салты 14 сентября 1847 года»; «Смерть Слепцова 10 декабря 1851 года», «Сражение при Курюк-Дара 24 июля 1854 года»; «Переход князя Аргутинского через снежные горы Кавказа»; «Взятие Гуниба и плен Шамиля 25 августа 1859 года»; «Штурм Карса в ночь на 6 ноября 1877 года».4 Такая временная протяженность соответствовала представлениям о масштабности исторической миссии России, но ставила под вопрос способность русского оружия обеспечивать решение государственных задач. Поэтому особо выделялась «кавказско-горская война», окончание которой связывалось с манифестами апреля-мая 1864 г., извещавшими об окончательном покорении Западного Кавказа. Для Чечни и Дагестана столь же очевидным был 1859 год — капитуляция Шамиля. Эти даты ревизии не подвергались, поскольку включение в нее восстания лезгин (1863 г.), выступления зикристов в Чечне (1864 г.), волнений в Абхазии (1866 г.), массового восстания в Терской области (1877-1878 гг.) низводило «великую» и «окончательную» победу над горцами до уровня достижения паузы между столкновениями. С учетом того, что само покорение Большого Кавказа составляло череду «возмущений» и «замирений», это было совершенно неприемлемо для официальной историографии. Здесь примечательно то, что авторы дореволюционных работ, охотно связывавшие русско-турецкие войны с действиями горцев, уклонились от включения кровавых событий 1877-1878 гг.
7


в Чечне и Дагестане в контекст тогдашнего столкновения двух империй.
С началом войны было гораздо сложнее: одни рассмотри вали события с момента включения в состав России Восточной Грузии, другие — от Персидского похода 1722-1723 гг. и даже от рубежа XVI-XVII вв.5 В основном, «как само собой разумеют«* еся», без аргументированного обоснования, войной с горцами стали называть бои на северо-восточном Кавказе при А.II. Ермолове, т. е. военные действия, начиная с 1816-1817 гг.
Советскому периоду изучения Кавказской войны дана основательная характеристика в статье В.В. Дегоева «Проблема Кавказской войны XIX века: историографические итоги» в «Сборнике Русского исторического общества» за 2000 г. Главным признаком этого этапа являлось то, что «...теоретические схемы и моральные оценки преобладали над системой доказательств». В 1930-1970-е годы происходило тасование «антиколониального» и «антифеодального» акцентов, сопровождавшееся поиском классовых противоречий и искусственным «подъемом» уровня развития общественного устройства горцев до феодального.6 Единственным оправданием всех этих построений была попытка позиционировать Кавказскую войну в общемировом процессе согласно единственному верному учению, претендовавшему на универсальность.
Повышенное внимание к социальным и экономическим вопросам автоматически отодвинуло на задний план военно-культурный аспект. Тезисов о бездарности царских генералов и героизме горцев оказывалось достаточно для объяснения причин продолжительности войны. Разделение противников по социальному признаку позволяло уйти от их национальной маркировки. Все, что могло бросить тень на горцев, как братьев по классовой борьбе (набеги, кровавые междоусобицы, участие туземной знати в восстаниях), старательно затушевывалось. Замена имперской традиции советской обуславливалась изменением вектора развития страны после Октябрьской революции, важными коррективами самого понятия культурного прогресса. Отрицание «буржуазно-дворянских» ценностей, которые несла на Восток дореволюционная Россия, автоматически снимало вопрос об «азиатском варварстве».
К началу 1940-х гг. было выработано стандартное объяснение природы Кавказской войны: на этапе перехода к феодальному обществу, а также в недрах такового обострились классовые противоречия, которые усугубились российской ко8


лониальной экспансией. Это породило массовое антифеодальное и антиколониальное движение в религиозной оболочке.7 Изучение Кавказа проходило под жесточайшим идеологическим прессом, важнейшими базовыми элементами которого были высказывания К. Маркса и Ф. Энгельса. Эти непререкаемые в СССР авторитеты «...в событиях на Кавказе... усматривали частный случай проявления международного революционного подъема против царской России, героический пример национально-освободительного движения, достойный всеобщего подражания».8
Устойчивая тенденция включения движения горцев в мировой освободительный процесс способствовала сужению хронологических рамок войны, поскольку только Шамиль идеально «совпадал» с европейскими потрясениями 1830-1840-х гг. и пресловутой революционной обстановкой в России накануне отмены крепостного права. Восторжествовавший в 1950-е гг. тезис о «мирном вхождении» народов в состав многонационального государства требовал изоляции долгого и кровавого покорения Черкесии, Чечни и Дагестана от «мирного» присоединения прочих территорий Северного Кавказа и Закавказья. Состояние советской историографии Кавказской войны демонстрирует судьба книги Н.И. Покровского «Кавказские войны и имамат Шамиля», завершенной в 1940 г. и опубликованной только 60 лет спустя. Автор, связанный идеологическими и методологическими установками, сумел уйти от принятых штампов, рискнул некоторые из них поставить под сомнение, признавал большое значение военно-стратегического фактора в развитии событий. Покровский осторожно говорил об экономической составляющей российской экспансии, не избегал упоминаний о набегах горцев, о жестокости, проявляемой обеими сторонами, и даже решался показать, что ряд выступлений горцев нельзя однозначно определять как антиколониальные или антифеодальные.9
В советской исторической науке сначала сохранялась приверженность широкой трактовке понятия «кавказские войны», которые помещались во временной промежуток от второй половины XVI до середины XIX в. В Советской исторической энциклопедии кавказскими войнами названы боевые действия XVIII — XIX вв., «...связанные с завоеванием Кавказа русским царизмом», а также «...подавление царизмом ряда антифеодальных движений кавказских народов, вооруженное вмешательство России в феодальные междоусобицы на Кавказе, войны России с претен9


довавшими на Кавказ Ираном и Турцией». При этом была особо выделена «собственно Кавказская война» 1817-1864 гг.
Наконец, в 1973 г., почти одновременно с объявлением о существовании «новой исторической общности — советского народа», Большая Советская энциклопедия ограничила Кавказскую войну (а не Кавказские войны, как это называлось ранее) 1817-1864 гг., а географически — Чечней, Горным Дагестаном и северо-западным Кавказом. Это усилило позиции тех, кто делал акцент на ее национально-освободительном характере, поскольку вторжения русских войск на территорию Чечни и Дагестана, устройство там опорных пунктов имперской власти безусловно затмевает набеговую составляющую конфликта, которая была самой главной в XVIII — начале XIX столетия.
Примечательно, что постсоветские попытки предложить новое прочтение истории Кавказской войны не затронули ее хронологию, хотя ее неосновательность очевидна. Например, за начальную дату принято основание крепости Грозной, без малейшей попытки объяснить, почему таковой не может считаться дата основания Моздока, Владикавказа или еще какого-либо укрепления на исконно горских землях.
Таким образом, нынешние временные рамки Кавказской войны — продукт развития отечественной историографии в рамках формационного учения, «антифеодально-антиколониальной» парадигмы, результат стремления втиснуть исторические реалии в концепцию «добровольного вхождения народов в состав России». Бытовавшие в историографии 1930-1980-х гг. даты таких событий, установленные на основании договоров отдельных «владетелей» или «обществ» с коронной администрацией, также не выдерживают критики. Вслед за подписанием соглашений о подданстве следовали восстания, требовавшие для своего подавления масштабных войсковых операций.
Расширение хронологических рамок Кавказской войны от Персидского похода 1722-1723 гг. до последнего массового восстания горцев в 1877-1878 гг. помогает избавиться от негативного методологического наследия.
По нашему мнению, Кавказская война лишена внутреннего единства и существует в виде устоявшейся словесной формулы исключительно благодаря территориальной локализации действий вооруженных сил России. Здесь переплелось сопротивление вольных обществ российской экспансии, борьба правительства с горскими набегами, туземные междоусобицы, военная составляющая деятельности имама Шамиля и оказанное ему
10


противодействие со стороны местной элиты. Если к этому присовокупить явные признаки межконфессиональных и цивилизационных конфликтов, а также разнообразие мотивов продвижения России, то нецелесообразность попыток найти некое «единое» определение этой войне становится очевидной.
Зарубежные историки не предложили сколько-нибудь оригинальных работ по завоеванию Кавказа. Для подавляющего большинства сочинений XIX — начала XX вв., по справедливому замечанию М.М. Блиева, характерна увлеченность «русофобист- скими обыкновениями и кавказской экзотикой».10 Компилятивность, некритичное отношение к источникам, причудливый сплав «имперского» подхода и обвинительного уклона в характеристике действий России на Кавказе не позволяют назвать книгу Д. Бэдли, несмотря на ее солидный объем, самостоятельным исследованием.11
В1998 г. на русский язык была переведена монография израильского историка Моше Гаммера «Мусульманское сопротивление царизму. Завоевание Чечни и Дагестана». Главной причиной неудач русской армии автор называет глупость генералов. Причиной затягивания конфликта Гаммер считает непримиримость правительства, не способного идти на компромисс с Шамилем и тем самым заставляющего имама бороться до последнего. В целом, завоевание Кавказа, по мнению израильского историка, определялось общими колониальными тенденциями в политике Петербурга и стремлением к захвату земель. Автор почти ничего не говорит о существовании клубка внутрикавказских конфликтов, игравших важнейшую роль в развитии событий XVIII — XIX вв., и пишет, что от набегов горцев страдали только армяне и горские евреи-таты. К этой книге полностью применим «диагноз», поставленный В.В. Дегоевым советским исследованиям истории Кавказа: «Теоретические схемы и моральные оценки преобладали над системой доказательств».12 В целом, работа М. Гаммера вплотную приближается к грани между научным исследованием и ангажированной публицистикой.13
Совершенно иной, несравнимо более высокий профессиональный уровень продемонстрирован в книге американского историка Томаса Баррета «На окраине империи. Терские казаки и Северо-Кавказский фронтир. 1700-1860».14 В этой работе процесс включения терцев в жизнь региона рассматривается в сравнении с историей вооруженного противостояния индейских племен и белых поселенцев. Хотя все внимание автора сосредоточено на казаках, некоторые его положения о механизмах взаимно11


го обогащения воинских культур, о формировании особого фрон- тирного быта и менталитета являются применимым и к трансформации регулярной армии в условиях перманентной войны.
Несколько страниц в совокупности уделено Отдельному Кавказскому корпусу в книге канадского историка Виктора Гордона Кайермана «Колониальные империи и армии. 1815- 1860 гг.»,15 причем опирается этот автор в основном на упоминавшуюся работу Бэдли.
В1983 г. М.М. Блиев опубликовал в журнале «Вопросы истории» статью, которая стала первой попыткой вырваться за рамки «антиколониально-антифеодальной концепции». В это время идеологические ограничения были еще незыблемы, а деликатность темы предполагала максимальную осторожность в формулировках и подчеркнутую корректность в отношении тех, чьи точку зрения автор оспаривал. Прежде всего, М.М. Блиев выразил свое несогласие с господствовавшим в отечественной литературе тезисом о том, что Кавказская война носила национально-освободительный, антиколониальный характер.16 Он акцентировал внимание на мощной военной экспансии горцев Северного Кавказа по отношению к своим соседям, на том, что захват пленных и добычи, вымогание дани стали обычным явлением в отношении горных племен и жителей равнин. Не менее революционным выглядело сомнение по поводу обоснованности традиционных хронологических рамок: «...уже в XVIII веке политика России, постепенно лишавшая горцев традиционных объектов экспансии, приходила в столкновение с интересами организаторов и участников набегов».17
Заметным явлением в постсоветской историографии Кавказской войны стал выход книги Я.А. Гордина «Кавказ. Земля и кровь», в которой показано, как на практике реализовался некий имперский комплекс идей, как эти идеи трансформировались в соответствии с обстановкой и внешними «вызовами». Оценка Гординым причин Кавказской войны выглядит убедительной, равно как и система аргументации.18 При этом автор возвращается к идее, оформившейся уже в работах дореволюционных историков, — что главной причиной затягивания войны стал отход от ермоловской стратегии «правильной осады».
Академические попытки пересмотра явно устаревших концепций в 1980-1990-е гг. совпали по времени с действиями тех, кто стремился к политизированной актуализации истории Кавказской войны, используя при этом националистические ненаучные методы.19
12


В настоящий момент ситуация в изучении Кавказской войны достаточно точно определена В.В. Дегоевым: «Несмотря на порой существенные расхождения в идеологических и научных оценках, советская и постсоветская историография Кавказской войны развивалась и развивается в рамках марксистской теории, хотя есть различия в степени глубины и профессионализма в ее осмыслении. При сохранении безусловного приоритета за сугубо материальными факторами, спор идет преимущественно о том, порождены ли эти факторы внешним источником (активизация России на Северном Кавказе) или же они сформировались на внутренней социально-хозяйственной почве (специфический военный образ жизни горцев в условиях разложения родового строя и перехода к раннеклассовому)».20
Четыре года спустя незначительность сдвигов в области понимания природы Кавказской войны в предисловии к своей фундаментальной монографии «Россия и горцы Северного Кавказа на пути к цивилизации» отметил и М.М. Блиев: «По сей день внушительное по масштабам и уникальное по своей внутренней природе явление рассматривается с точки зрения единственной исторической поверхности — сопротивления горцев Большого Кавказа российской политике и их “антифеодальной борьбы”».21
В книге М.М. Блиева уже ничего нет от прежней «антиколониально-антифеодальной» парадигмы, автор считает сутью происходившего то, что «...в ходе боевых перипетий горцы совершали свою собственную Революцию — переход от простейших форм общественной жизни к цивилизации». По его мнению, процесс, протекавший на Северном Кавказе в XIX столетии, являлся аналогом событий на Аравийском полуострове в VII в.22 Таким образом, вопрос о том, являлась ли война продуктом внешнего воздействия или ее породили внутренние процессы в недрах горского социума, Блиев однозначно решает в пользу второго: «...Объяснение войны (тем более ее начала) противостоянием с Россией или же фактором религиозного “сектантства” по меньшей мере необоснованно и бесперспективно для понимания существа предмета; и российский, и религиозный факторы в контексте Кавказской войны были независимы по определению или же мало зависели от социально-структурных границ, сложившихся на Большом Кавказе».23
Блиев признает то, что Кавказская война сама стала средой, в которой происходили все исследуемые социальные изменения: «Сдвинувшая с места все пласты традиционного жизненного 13


уклада, война переступила все мыслимые и немыслимые пороги привычной жизни».24 Блиев выдвинул бесспорный тезис о том, что непримиримость противоборства России и горцев Кавказа «...основывалась главным образом на принадлежности воюющих сторон к слишком разным и слишком отдаленным друг от друга историческим эпохам. Россия, пережившая промышленную революцию, столкнулась с обществом в стадии революционного перехода от эгалитарности к иерархическому обществу».25
Таким образом, историография последних десятилетий позволяет судить, что осью дискуссий о характере Кавказской войны является вопрос: что лежит в основе такого масштабного конфликта — продвижение России на Кавказ или реалии самого этого региона (военная активность горцев)? По нашему мнению, подобная поляризация исследовательских гипотез непродуктивна, так как при очевидном наличии обеих вышеуказанных составляющих открывается возможность создания множества версий — от неоимперской до ультранационалистической.
Поскольку изучение процесса присоединения Кавказа «в целом» затруднено огромными масштабами явления, его внутренним разнообразием и противоречивостью, более перспективным выглядит подход, при котором исследуются отдельные сюжеты или проблемы. Во-первых, это автоматически отодвигает на второй план вопросы, связанные с «поиском виновных» и придающие работам о Кавказской войне болезненно актуальное звучание, несовместимое с академическим подходом. Во-вторых, разделение на проблемные фрагменты позволит включить изучение Кавказской войны в широкий военно-антропологический контекст.
Эта война — не обычное столкновение двух государств (или коалиций) с довольно четкими хронологическими границами, определенными политическими или экономическими предпосылками, соблюдением обеими сторонами общепринятых (в европейском смысле этого слова) правил ведения боевых действий, а один из первых крупных цивилизационных конфликтов. Для ее изучения можно попытаться рассматривать этот конфликт как бы изнутри, путем анализа процессов, происходивших в недрах одного из его участников — русской армии. Дело в том, что с горцами воевало не Российское государство как таковое, а особые вооруженные организации, сложившиеся в ходе этого затяжного конфликта — Кубанское и Терское казачьи войска, Отдельный Кавказский корпус. Для этих структур, полностью подчинявшихся Военному ведомству, война с горцами была не просто выполнением «профильных» задач, а стала частью их быта.
14


Задача данного исследования заключается в переводе историко-социологических схем на человеческий язык реалий. Россия и Северный Кавказ действительно столкнулись своими военными системами. Касание другими культурными гранями либо вообще отсутствовало, либо оказывалось величиной, которой можно пренебречь на фоне масштабного вооруженного конфликта.
Изучение действий армии именно на Кавказе в имперском контексте выглядит весьма перспективно уже потому, что здесь исследователь имеет возможность рассмотреть в совокупности процесс присоединения территорий, различных по культуре и степени резистентности. Не менее важен анализ состояния армии на Кавказе, как вестернизированной системы (в рамках общей проблемы специфики модернизации России по западным образцам). Речь идет о прочности европейских ценностей, в условиях сильного инокультурного давления вообще, и о фундаментальности российской вестернизации в целом.
В дореволюционной России сам по себе описательный характер работ исключал изучение армии, как самостоятельного фактора Кавказской войны, поскольку такой подход предполагал отступления от большого числа существовавших тогда представлений об историческом сочинении. В советской историографии вероятность появления серьезной работы по данной проблеме также была предельно мала. Во-первых, для этого требовался запрещенный выход за «национально-освободительные» и «антифеодальные» рамки. Во-вторых, тому препятствовал традиционный «военно-полевой уклон» и тенденция к военной биографике в отечественной историографии.26
Проблемным блокам «армия и государство», «армия и общество» и сегодня уделяется российскими учеными немного внимания. Несмотря на то, что в последнее десятилетие появился ряд очень ценных исследований в этой области, до сих пор нет работ, равных по уровню книгам Д. Байрау и Д. Кипа.27
Изучение «армии на войне» занимает скромное место в отечественной историографии, причем в фокусе, главным образом - XX столетие. Если же обратиться к литературе о трех десятках войн Российской империи XVIII — начала XX вв., то только в пяти случаях описание событий выходит за рамки «военно-полевой» парадигмы, для которой характерно повышенное внимание к политическим и дипломатическим интригам, маршам и сражениям, героизму солдат и офицеров. В таком «особом» положении находится Северная война, поскольку эпоха Петра Ве-
15


ликого всегда занимала почетное место в тематике отечествен- ных исследователей. Отечественная война 1812 года, Крымская война, Русско-японская и Первая мировая война связывались с дворянским, народническим и пролетарским этапом революционного движения. Участию России именно в войнах на ее западных рубежах уделялось основное внимание по причине безусловной «европейской» ориентации отечественной военной элиты, к которой принадлежало и большинство военных историков. В настоящее время изучение военной субкультуры в различных аспектах стало одним из быстро развивающихся направлений в отечественной историографии, но при этом наблюдается явный «хронологический» крен в сторону XX столетия.28
Изучение поставленных проблем хорошо обеспечено историческими источниками разных типов, позволяющих проводить необходимый анализ содержащихся в них сведений.
Основная масса неопубликованных материалов, использовавшихся в данной работе, хранится в Российском государственном военно-историческом архиве (Ф. 482 — Кавказские войны; Ф. 846 — Военно-ученый архив; Ф. 13454 — Штаб войск Кавказской линии и в Черномории расположенных; Ф. 14719 — Главный штаб Кавказской армии). В Российском государственном архиве военно-морского флота (Ф. 283 — Главный морской штаб) содержится ценная информация об участии моряков в этой войне: организация крейсерства у берегов Адыгеи и Абхазии, десантные операции, снабжение фортов Черноморской береговой линии, обустройство морских баз на побережье Кавказа — Новороссийск, Геленджик, Сухуми, Поти. Личный фонд начальника морского штаба А.С. Меншикова (Ф. 19) хранит большое количество материалов о боевых действиях во всех районах Кавказа: влиятельный сановник царствования Николая I внимательно следил за происходящим на этой окраине империи. Ряд важных документов удалось обнаружить в фондах Государственного архива Российской Федерации и Российского государственного исторического архива, в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки.
Многие материалы по истории Кавказской войны опубликованы. В 1866 году вышел в свет первый из 12 томов публикации документов, собранных Кавказской Археографической комиссией под руководством А.Д. Берже. В1876 году по инициативе тогдашнего наместника на Кавказе великого князя Михаила Николаевича началось издание специального альманаха «Кавказский сборник», большую часть которого занимают воспоми-
16


нания участников войны. Кроме того, во второй половине XIX в. были изданы многотомные собрания историко-этнографических материалов: «Сборник сведений о кавказских горцах», «Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа». В послереволюционный период также издавались ценные собрания документов — «Движение горцев Северо-Восточного Кавказа» и др.
Обильное цитирование документов из полковых архивов (в большинстве случаев, утраченных) позволяют рассматривать уже упоминавшиеся полковые истории в качестве исторического источника. Кроме того, многие из этих работ имеют весьма содержательные документальные приложения.
Ценным источником сведений о событиях на Кавказе и важным средством для критического анализа документов официального происхождения являются мемуары участников войны. Высокий интерес к этой странице отечественной истории вплоть до начала Первой мировой войны способствовал тому, что было написано более 500 воспоминаний разного объема — от коротких заметок в несколько страниц до сочинений, вышедших отдельными книгами. Большая часть этих воспоминаний опубликована в альманахе «Кавказский сборник», в журналах «Военный сборник», «Русский архив», «Русская старина», «Исторический вестник» и др. Широкий круг авторов позволяет взглянуть на события глазами людей с разным уровнем информированности, с разными критериями в оценках событий.29 Мемуары участников боев и походов — свидетельства не только о самой войне, но и об оценке ее в послевоенные десятилетия.
Широкое использование мемуаров в данной работе объясняется тем, что, при решении поставленных задач, они не только не уступают архивным документам, но и по многим параметрам их превосходят. Причины этого кроются не только и не столько в сознательном искажении картины, сколько в малой способности рапортов отразить суть и характерные особенности реальных событий. Здесь уместно привести слова видного военного теоретика и историка, профессора Николаевской академии Генерального штаба генерал-лейтенанта А. Свечина: «Во все времена встречалось лишь небольшое число людей, способных точно наблюдать боевые явления; между показаниями очевидцев постоянно наблюдаются крупные противоречия; а тот ворох документов, который оставляет война, отражает по преимуществу намерения начальников...».30 И.А. Шестаков, будущий морской министр и автор воспоминаний, был участником экспедиции ге2 Зак. 1772
17


нерала Анрепа, который задумал совершить рейд по горам в районе нынешнего города Сочи, но, узнав о подготовке горцев к обороне ущелий, повел войска по берегу моря. За два дня войска, прикрываемые с моря флотом, прошли 14 верст, потеряв при этом только убитыми около 500 человек. В рапорте же Анрепа указывалось, что экспедиционный корпус преодолевал «28-верстное укрепленное дефиле». Шестаков отмечал, что генерал «...перестроил фикцию в факт и придумал номенклатуру, соответственную отложенному первоначальному намерению, а не действительности».31
Донесения и другие официальные документы — сочинения особого жанра, имеющего свои законы, приемы отражения и искажения действительности, свой язык и внутреннюю структуру. В обороты речи, принятые для обозначения того или иного явления, втискивали разные реалии, и лишь незначительные нюансы, видимые только тренированному глазу, нередко понятные только современнику или человеку, знакомому с контекстом, несли основную информацию о произошедшем событии.
В отличие от «европейских» войн, где эпизоды сражения наблюдались и оценивались с разных позиций и разными людьми, в Кавказской войне очень часто никто не мог выдвинуть альтернативный вариант описания события, поскольку текст командира экспедиционного отряда оказывался единственным. Именно это обстоятельство отметил тот же И.А. Шестаков: «Никто не ожидает точности в официальных реляциях. Степень искажений истины, по самолюбию или чувству самосохранения, зависит от правил пишущего. Есть, однако, пределы, налагаемые тем же чувством заботливости о себе, напоминающим о возможности несогласия соучастников с взглядами оправдывающегося деятеля».32 Известен случай, когда автор победного донесения был уличен в том, что боя, за который он получил награду, вообще не было.33 Мемуаристы без обиняков писали о таком сомнительном «творчестве»: «...Коменданты укреплений начали придумывать вылазки, даже выдумывать их, и грязной ложью приобретали то, что прежде добывалось чистой кровью».34 Реальная картина событий заметно искажалась обычаем указывать потери противника в 20-40 раз выше собственных.35 Важным является и то обстоятельство, что сам военный лексикон XVIII-XIX вв., являвшийся частью европеизированной военной культуры, далеко не всегда годился для вербализации местных реалий.
18


Особенностью корпуса источников о Кавказской войне является то, что подавляющая масса их освещает события с российской стороны. Объясняется это тем, что народы, оказывавшие сопротивление России, не имели своей письменности, а немногие документы, написанные на арабском языке, практически все вышли из-под пера ученых мулл и содержат очень мало информации, востребованной для данной работы. Кроме того, ряд этих сочинений, сохранившихся только в печатном виде, прошел жесткую цензуру русских издателей. Эта односторонность Источниковой базы создает трудности при реконструкции картины событий двухвековой давности. Нет возможности посмотреть на русскую армию глазами противника, собрать репрезентативный материал для анализа восприятия местными жителями поведения чинов Отдельного Кавказского корпуса.
В фокусе внимания данной работы — не военные действия как таковые, а функционирование узкоспециализированной структуры (армии) в специфических условиях Северного Кавказа и Закавказья. Ответу на главный вопрос (можно ли считать вооруженные силы России самостоятельным фактором Кавказской войны?) подчинено решение следующих задач:
1. Какое место занимала Кавказская война среди прочих вооруженных конфликтов России?
2. Что представлял собой противник, с которым столкнулись вооруженные силы России?
3. В чем проявился кризис европейской военной машины в специфических условиях Кавказа?
4. Какие свойства регулярных войск способствовали затягиванию конфликта?
5. Как трансформировалась армия в условиях перманентного вооруженного конфликта?
6. Какова роль казачества и национальных формирований в Кавказской войне?
Поставленные задачи заставляют по мере возможности уклоняться от событийной истории, от сюжетов, связанных с изучением места военных в управлении Кавказом. Вне поля зрения остался и вопрос о значении гарнизонов как проводников европейской культуры на этой имперской окраине.
19


***
1. Дубровин Н.Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т.1-6. СПб. 1871-1888; Зиссерман АЛ. Фельдмаршал князь Александр Иванович Барятинский. 1815-1879. Т.1-3. М. 1888-1891; Зубов П. Подвиги русских воинов в странах Кавказских с 1800 по 1834 год. Т.1—2. СПб., 1836; Ковалевский П.И. Завоевание Кавказа Россией. Исторические очерки. СПб., 1911; Потто ВЛ. Исторический очерк Кавказских войск от их начала до присоединения Грузии. Тифлис. 1899; Потто ВЛ. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах легендах и биографиях. СПб. 1897; Фадеев Р.А. 60 лет кавказской войны. Собр. соч. Т.1. 4.1. СПб., 1889.
2. Николаев Е.П. История 50-го пехотного... Белостокского полка. 1807— 1907. СПб., 1907; Павлюк П.П. История 51-го пехотного... Литовского полка. Одесса, 1909. Т. 1—2.; Шеленговский И.И. История 69-го пехотного... Рязанского полка. Люблин, 1911. Т. 1—3; Бобровский ПО. История 13-го лейб-гренадерского Эриванского... полка за 250 лет. СПб., 1892-1898. Ч. 1-5; Махлаюк Н.П Грузинцы в Закавказье. Боевая летопись 14-го гренадерского Грузинского... полка. Второе столетие. 1800—1900. Тифлис, 1900; Протасов МД. История 73-го пехотного Крымского полка. Могилев-Подольский. 1909. Ч. 1—2; Вальтер М.К. История 75-го Севастопольского... полка. 1856—1899. Тифлис, б.г.; Раковин Д.В. Тенгинский полк на Кавказе. 1819—1846. Тифлис, 1900; Зиссерман АЛ. История 80-го пехотного Кабардинского... полка. СПб., 1881. Т. 1—3; Богуславский Л Л. История Апшеронского полка. Т. 1—3. СПб., 1892; Петров А.К. История 83-го пехотного... Самурского полка. Петровск, 1892; Служба ширванца. 1726—1909. История Ширванского пехотного полка. Тифлис, 1910; Соседко ФД. История 72-го пехотного Тульского... полка. Варшава, 1901; Мартынов А.И. Краткая история 46-го драгунского Переяславского полка. СПб., 1899; ЭсадзеГ.С. Тверские драгуны на Кавказе. Тифлис, 1898; Потто ВЛ. История 44-го драгунского Нижегородского полка. Тифлис, 1892—1898. Т. 1—11; Белькович Л.Н. История 38-й артиллерийской бригады. Тифлис, 1884; Скрутовский С.Э. Лейб-гвардии Сводный полк на Кавказе. СПб., 1896; Козубский Е.И. История Дагестанского конного полка. Петровск, 1909.
3. См. подробнее: Лапин В.В. К вопросу о хронологических рамках и типологии Кавказской войны XVIII—XIX вв. // Страницы Российской истории. Проблемы. События. Люди. Сб. ст. в честь Бориса Васильевича Ананьича. СПб., 2003. С. 94-100.
4. Садовень В.В. Русские художники-баталисты XVIII-XIX вв. М., 1955. С. 357.
5. Зубов П. Подвиги... Т.1. С.57
6. ДегоевВ.В. Проблема Кавказской войны XIX в.: историографические итоги // Сборник Русского Исторического общества. № 2 (150). М., 2000. С. 228.
7. Там же. С. 231.
20


8. Там же. С. 227.
9. Покровский НИ. Кавказские войны и имамат Шамиля. М., 2000.
10. Блиев М.М. Россия и горцы Северного Кавказа на пути к цивилизации. М., 2004. С. 7.
11. Baddlay J.F. The Russian conquest of the Caucasus. London, 1908.
12. Дегоев B.B. Проблема... C. 237-238.
13. Гаммер M. Мусульманское сопротивление царизму: Шамиль и завоевание Чечни и Дагестана. М., 1998.
14. Barrett М. Thomas. At the Edge of Empire. The Terek Cossacks and the North Caucasus Frontier, 1700—1860. Westview Press, 1999.
15. Kierman V.G. Colonial Empires and Armies. 1815—1860. Montreal & Kingston, 1998.
16. Блиев М.М. Кавказская война: социальные истоки, сущность // История СССР. 1983. № 2. С. 54; История народов Северного Кавказа. Конец XVIII в. — 1917 г. / Под ред. А.Л. Нарочницкого. М., 1988. С. 131, 142, 149, 161, 168, 172 и др.
17. Блиев М.М. Кавказская война... С. 57, 59.
18. Гордин Я.А. Кавказ: земля и кровь. Россия в Кавказской войне XIX века. СПб., 2000.
19. Дегоев В.В. Проблема... С. 240.
20. Там же. С. 243.
21. Блиев М.М. Россия и горцы... С. 7.
22. Там же. С. 795.
23. Там же.
24. Там же. С. 9.
25. Там же. С. 10.
26. Сенявская Е.С. Военно-историческая антропология как новая отрасль исторической науки // Военно-историческая антропология. Ежегодник. 2002. М., 2002. С. 6-9.
27. Beyrau D. Militär und Gesellschaft im Vorrevolutionären Russland. Vien, 1984; Keep J.L.H. Soldiers of the Tsar. Army and Society in Russia. 1462— 1874. New York, 1985.
28. Сенявская Е.С. Военно-историческая... C. 8—9.
29. Воспоминания участников и свидетелей Кавказской войны. Библиография И Гордин Я.А. Кавказ: земля и кровь. Россия в Кавказской войне XIX века. СПб., 2000. С. 430—458.
30. СвечинА. Тактические уроки Русско-японской войны. СПб., 1912. С. VI.
31. ОР РНБ. Ф. 856. Д. 1. Шестаков И.А. Полвека обыкновенной жизни. Воспоминания. Ч. 1. С. 123.
32. Там же. С. 124.
33. ГАРФ. Ф. 678. On. 1. Д. 392. Л. 61.
34. ОР РНБ. Ф. 856. Д. 1; Шестаков И.А. Полвека... С. 281-282.
35. РГВИА. Ф. 846. Д. 6363. Л. 34; Ф. 13454. Оп. 6. Д. 1129. Л. 30-31.
21


ГЛАВА I.
Присоединение Кавказа в военной истории России XVIII-XIX вв.
Что называется Кавказской войной? Какое место занимало завоевание Кавказа среди прогих войн дореволюционной России? Каковы были цели и цена этой войны? Как относилось общество к событиям на этой имперской окраине?
§1 . Хронология боевых действий на Кавказе в XVI-XIX вв.
Ограничение Кавказской войны традиционными хронологическими границами (1817-1864) — от основания крепости Грозная до прекращения организованного сопротивления черкесских племен — вызывает ряд вопросов. Чем различались горские набеги и ответные карательные операции русских в первой трети XVIII века и сто лет спустя? В чем принципиальная разница между восстаниями дагестанцев в 1830-е гг., в 1863 г. и в 1877-1878 гг.? Почему в Кавказскую войну не включается кровавая эпопея покорения Кабарды и Осетии? Из-за чего основание крепостей Кизляр, Моздок, Владикавказ или Нальчик не может маркировать начало завоевания Кавказа? Куда отнести сражения с горцами в Восточной Грузии (1799-1803 гг.)? Рассмотрение этих вопросов обнаруживает всю неосновательность существующих временных рамок явления, получившего название Кавказской войны. И при Петре I, и сто лет спустя при Александре I дагестанцев вынудили принять русское подданство силой оружия. Обмен ударами в пограничных местностях имел один и тот же рисунок в течение полутора веков. Восточный Кавказ считался покоренным в 1859 г. после пленения Шамиля, но отдельные аулы сопротивлялись до 1872 г. В1863 г. тысячи горцев заняли выжидательную позицию, и только стойкость гарнизона крепости Белоканы спасла край от массового кровопролития. В 1864 г. в районе чеченского аула Шали войскам пришлось применять артиллерию против сторон-
22


ников религиозного движения «Зикр». В Дагестанской и Терской областях в 1877-1878 гг. потери составили более 2000 человек убитыми и ранеными, что вдвое превышало среднегодовые потери «жарких» 1830-х гг.1
Присоединение Северного Кавказа к России представляло собой нескончаемую вереницу «мятежей» и «покорений». Кавычки в данном случае акцентируют внимание на условности того и другого понятия. Это не были вооруженные выступления подданных, которые после поражения смирялись со своим положением и становились мирными обывателями. На огромном пространстве между Черным и Каспийским морем армия России вошла в соприкосновение с военной организацией горцев, прекрасно приспособленной к местным условиям. Крайняя пестрота и зыбкость этнополитической карты региона, отсутствие до середины 1840-х гг. у русского правительства четких представлений о целях военных действий на Кавказе превратили их в некий процесс, казавшийся нескончаемым.
На сужении хронологических рамок Кавказской войны сказалось также естественное стремление историков привести предмет изучения в традиционный для этого формат. Поскольку европейская политическая культура позволяла с достаточной точностью определять начало и окончание войн в Старом свете, эти мерки нашли свое применение и при изучении покорения Кавказа. 1817 год действительно является рубежным, но только в том смысле, что в это время на практике проявилось осознание правительством масштабности горской проблемы. В Петербурге поняли, хотя и не до конца, что для завоевания края, отделявшего Закавказье от остальной страны нужно изменить методы, увеличить силы и поставить во главе их авторитетного военачальника. Войну, длившуюся уже целое столетие, назвали наконец своим именем, стали более щедро раздавать чины и награды, назначение на Кавказ перестало быть синонимом опалы. Об окончании войны, согласно традиции, объявили специальными манифестами в 1859 и 1864 гг.
Огромное значение для изменения отношения к войне на Кавказе стало ее перемещение с периферии в центр внешней политики и, соответственно, общественного внимания. До начала XIX века ситуация в этом регионе не очень занимала умы правительства, хотя начало вмешательства России в дела на Кавказе восходит к средине XVI столетия.
В 1550-1570-е гг. русские периодически помогали своим северокавказским союзникам в междоусобицах и в борьбе с 23


татарами, а отряды кабардинцев воевали совместно с царскими ратями в Ливонии, на литовской и крымской границах. В1588 г. в устье Терека была основана крепость Терки. На рубеже XVI- XVII вв. Россия решила обеспечить связь с Грузией, своим новым стратегическим партнером, путем установления на престоле в шам- хальстве Тарковском грузинского царевича. В1594 и 1605 гг. русские рати дважды разбивали отряды шамхала, но затем оказывались в западне и уничтожались горцами при отступлении. После этого следует более чем вековая пауза в активности. Стычки казаков с кумыками на Тереке не выходили за рамки обычной жизни азиатского пограничья того времени. Во время Русско-турецкой войны 1711 года татары, ногайцы и черкесы разорили земли вокруг Пензы и Саратова, повторив набег в 1717 г. Ответным шагом стало строительство в 1715-1720 гг. оборонительных линий (Царицынская, Моздокская), а также карательные экспедиции. До некоторой степени прикрытием южных русских уездов служили калмыки, кочевавшие в междуречье Волги и Дона и враждовавшие с племенами Предкавказья.2
В результате Персидского похода в 1722-1723 гг. к России было присоединено западное побережье Каспия, и хотя затем эти земли пришлось поэтапно оставить и начать все фактически заново уже в 1803 г., это предприятие Петра I имеет все основания считаться началом завоевания Кавказа. Устройство пограничной линии, протянувшейся к 1783 г. от устья Кубани до устья Терека и состоявшей из нескольких десятков укреплений разного класса, было воспринято горцами как вызов. Нападения в поисках добычи, для демонстрации удальства, для мщения за родственников, погибших в предшествующих стычках, происходили практически ежедневно.3
Русское командование пыталось решить проблему набегов мирными соглашениями и карательными операциями. Соглашения не выполнялись, а походы за Терек и разорение аулов только увеличивали число жертв с обеих сторон. В 1732 г. отряд полковника Коха (300 пехотинцев и 200 казаков) сжег аул Чечен, но был разбит в лесном бою недалеко от аула Эндери, потеряв при этом 125 убитыми и 75 ранеными. В 1758 г. Военная коллегия приказала наказать чеченцев за набеги, рассчитывая разорением приграничных аулов устрашить горцев. Заметного результата получить не удалось: нападения продолжались, равно как и карательные экспедиции, особенно масштабные в 1769 и 1783 гг. В 1785 г. мусульманский проповедник Ушурма, принявший титул шейха Мансура, объявил русским священную вой-
24


ну. Для его пленения был направлен отряд полковника Ю.Пьери в составе 4-х батальонов при двух орудиях. Шейха захватить не удалось, а сам отряд при возвращении был истреблен чеченцами в лесном бою. В дальнейшем столкновения на Тереке продолжались. В 1807 г. несколько чеченских аулов, в том числе большое селение Атаги, были стерты с лица земли отрядом генерала Булгакова.'1
Кровавым было и покорение Кабарды. До начала 1770-х гг. русско-кабардинские отношения в целом развивались под знаком союзничества, но ситуация коренным образом изменилась после ликвидации угрозы нападения крымских татар. Напряженность, нараставшая в течение десяти лет после основания крепости Моздок (1763 г.), привела к мощному восстанию 1774 г., ставшему первым в череде выступлений местной знати, поддержанной значительной частью простых общинников (1778-1779, 1785,1794-1795 гг.). Весной 1779 г. кабардинцы совершили несколько сильных набегов на русские поселения, а летом осадили Марьинскую и Павловскую крепости. 29 сентября произошло сражение на реке Малке, в котором кабардинское ополчение было разбито.5
Вообще, «спокойствие» кабардинцев исчислялось только с 1826 г.
В 1770 г. был заключен договор с несколькими «обществами» Восточной Осетии на следующих условиях: русские оказывают осетинам военную помощь, оплачивают часть расходов по строительству мостов в долине Терека; осетины содержат в исправности дорогу и помогают проходящим командам и курьерам. Несмотря на это и другие соглашения, «шалости» на дороге продолжались, что вызывало ответные действия. Несколько восстаний осетин было подавлено с исключительной даже для этих мест жестокостью. Основным видом операций русской армии на Кавказе в XVIII веке были карательные экспедиции, имевшие своей целью заставить горцев отказаться от набегов.6
После присоединения Грузии в 1801 г. логика конфликта, о которой пойдет речь в следующем параграфе, привела к тому, что русские войска в двух войнах с Персией (1804-1813 и 1826- 1829 гг.) продвинули границу империи до реки Араке. Силой и угрозой ее применения к России были присоединены Имеретия, Мингрелия и Гурия, с 1810 г. подданными русского царя стали числиться правители Абхазии. Когда рассматривался вопрос о присоединении Грузии, в Петербурге полагали, что овладение Закавказьем поможет «обуздать» горцев как с помощью воен-
25


ных экспедиций с южного направления (о невозможности таких действий не догадывались), так и экономической блокадой (в столице были уверены, что чеченцы, осетины и дагестанцы едят хлеб, выращенный в грузинских долинах). Кроме того, это была «обильная страна произведениями природы», владение Грузией способствовало развитию торговли с Востоком, позволяло атаковать Турцию в Анатолии.7 Владения Георгия XII не были изолированным «островом», а являлись частью политического комплекса Закавказья. Вступая во владение Карталинией-Кахетией, Россия включалась в сложнейшую систему местной политики.
В 1817 г. начался качественно новый этап присоединения Кавказа к России — постепенное установление контроля над горными районами Адыгеи, Чечни и Дагестана. Этой цели правительство рассчитывало достичь комплексом силовых и мирных средств: карательными экспедициями, устройством крепостей в стратегически важных точках, экономической блокадой, сведением лесов, строительством дорог, выселением горцев на равнину, основанием казачьих станиц на землях горцев для закрепления российского «присутствия». Именно бои в этих областях и стали впоследствии называть Кавказско-горской войной. После нескольких крупных поражений в первых столкновениях чеченцы и дагестанцы объявили о своей покорности, но уже в начале 1820-х гг. сопротивление стало нарастать, и не прекращалось до 1859 г., причем в 1840-1847 гг. правительство фактически утратило контроль над Чечней и Дагестаном. С1801 г., когда русские войска взяли на себя обеспечение безопасности Грузии, и до установления спокойствия в Дагестане в конце 1850-х гг. местом постоянной напряженности была Лезгинская линия, прикрывавшая Кахетию от горских набегов.
Одновременно с войной на Восточном Кавказе ни на один день не прекращались боевые действия в Адыгее. Только весной 1864 г. племена Западного Кавказа одно за другим объявили о своей покорности.8 В1866 г. подавлением очередного массового восстания завершилось присоединение Абхазии, начавшееся еще в 1810 г., когда в Сухуми был размещен небольшой русский гарнизон. В последующее десятилетие власти делали все возможное, чтобы предотвратить попытки новых масштабных восстаний. На Западном Кавказе этого во многом удалось достичь путем организации массовой эмиграции черкесов в Турцию. В Дагестане и Чечне в 1877 г. правительство утратило контроль над несколькими районами: начало Русско-турецкой войны породило надежду на возможность свержения власти «неверных». Ко-
26


мандованию Кавказским корпусом пришлось вести полномасштабные боевые действия с применением артиллерии.
Таким образом, анализ событий XVIII-XIX вв. на Северном Кавказе и в Закавказье свидетельствует о том, что война, длившаяся более полутора столетий, распадалась на множество разновременных, разномасштабных и разнохарактерных конфликтов, заполнивших собой период с 1722 по 1878 г. Покорение Адыгеи, Абхазии, Кабарды, Осетии и Северо-Восточного Кавказа невозможно рассматривать вне связи с присоединением к России Закавказья и вне связи с российско-турецким и российско-персидским противостоянием, проявившимся в войнах XVIII-XIX вв.
На процесс присоединения Кавказа большое влияние оказывала общая геополитическая и военно-стратегическая обстановка. В XVI столетии, когда, собственно, и было положено начало русско-кавказским отношениям, Москва уверенно развивала стратегическое наступление на восток покорением Казани и Астрахани. «Степной» фронт выгнутой к северу дугой охватил земли между Доном и Волгой. Поиск надежного рубежа, которым на равнине могла быть только непереходимая вброд река, неминуемо должен был вывести на линию Кубань-Терек. Неоспоримым признаком такой «пограничности» стало формирование на берегах этих рек казачьих вольных общин. Однако ни о каких земельных приобретениях здесь Москва даже не мечтала: она искала помощь в борьбе с вассалом Турции — Крымским ханством, являвшимся тогда главной угрозой на южном направлении. Естественным союзником оказалась Кабарда, ставшая данником татар еще в XIII в., когда орды Батыя хлынули в предгорья Северного Кавказа. Но дружба с кабардинцами осложняла отношения с кумыками, от поведения которых зависела безопасность русской восточной торговли, а также спокойствие на границе в районе Астрахани. Кроме того, они были буфером между Персией и Россией и союзниками в борьбе с ногайцами. В свою очередь для кумыков Россия была щитом от набегов крымских татар, посредником в спорах с кабардинцами, опорой в конфликтах с другими дагестанскими племенами и персами. При этом кабардинцы и кумыки настороженно относились к любым попыткам русских обосноваться на Северном Кавказе.
Смута начала XVII столетия, войны с Польшей, Швецией и Крымом, присоединение Сибири отвлекли внимание Москвы от Кавказа, тем более что продвижение туда началось с двух ошеломляющих поражений в 1594 и 1605 гг. Важной причиной осторожного поведения России на Кавказе в допетровский период
27


был ее скромный военный потенциал.9 Крупномасштабные акции здесь ограничивались удаленностью от исторического центра Московии.
На протяжении всего периода продвижения России на Кавказ ее главным стратегическим противником была Турция. Притязания Порты на этот регион подкреплялись основанием здесь еще в XVI-XVII вв. Анапы, Суджук-кале (Новороссийск), Су- хум-кале (Сухум), Поти. Однако влияние комендантов этих турецких крепостей не распространялось многим далее крепостных валов. В Абхазии турки держались только при помощи местной знати, заинтересованной в их поддержке. Черкесы внимательно следили, чтобы Анапский паша не превращался в местного владыку, и сопротивлялись устройству других турецких крепостей на Кавказском побережье. Крымские ханы считали весь Западный Кавказ своим владением, но сами его жители думали иначе. Итальянский путешественник К. Главани писал в конце XVII века: «Адыгея ни от кого не зависит и состоит под покровительством крымского хана, насколько сама признает это для себя удобным; в случае предъявления им каких-либо чрезвычайных требований отвергает их без стеснения».10 В1774 г. русские впервые в этом регионе столкнулись с турками (экспедиционный отряд генерала Г. Тотлебена). Затем каждая русско-турецкая война (1789-1791, 1806-1812, 1828-1829, 1853-1856, 1877- 1878 гг.) сопровождалась сражениями царских и султанских войск в Закавказье. На протяжении всей истории кавказских войн Турция поддерживала противников России — во время конфликтов между державами явно, во время мира — тайно. Поддержка эта выражалась в финансировании, в поставках оружия, боеприпасов, в посылке эмиссаров, подстрекавших мусульман и язычников к борьбе против христиан.11 Горцы рассматривали подарки от имени султана как дополнительный доход от набегов на русские земли. Заметную роль в организации турецкой помощи играли выходцы с Кавказа, такие, например, как Сефер-бей, адыг по национальности.12 Во время мира Стамбул старался избегать дипломатических осложнений. Так, в 1845 г. была сорвана попытка вербовки воинов неким Хасаном Хасби, действовавшим от имени Шамиля.13
Несмотря на то что Турция всячески демонстрировала свою солидарность с горцами, она так и не смогла преодолеть недоверие последних. Когда в 1791 г. султан предпринял попытку восстановить свою гегемонию на Кавказе и двинул 30-тысячную армию от Анапы через Кабарду на Кизляр, она была разгромле28


на в основном силами местных жителей, оказавших впоследствии не менее ожесточенное сопротивление и русским войскам.14 Во время кампаний 1806-1812 и 1828-1829 гг. адыгейские племена уклонились от совместных операций с турками. Более того, когда в 1806 г. турецкий флот подошел к Сухум-кале, чтобы высадить десант и наказать «ослушника» Келеш-бея, его встретило изготовившееся к бою многотысячное местное ополчение.15 Турки настроили против себя и Шамиля, отказавшегося координировать с ними свои действия. Во время Крымской войны горцы западного Кавказа уклонились от сотрудничества с антироссийской коалицией.16
В то же время, в годы войн с Турцией, «кавказско-горская война» непосредственно смыкалась с боевыми действиями против этой державы. Отвлечение частей на борьбу с горцами оказывало сильное влияние на планы командования. На Кавказе к началу Крымской войны держали 270 тысяч штыков и сабель, но в момент военной тревоги на турецкой границе оказалось всего 7 тысяч.17 Это объяснялось не только оперативной обстановкой в Адыгее, Чечне и Дагестане. До второй половины XIX века положение Закавказья в составе Российской империи вполне можно сравнивать с положением какого-нибудь заморского владения европейской колониальной державы. Только устройство надежных коммуникаций (Военно-Грузинская, Военно-Осетинская и Военно-Имеретинская дороги, регулярное пароходное сообщение на Черном и Каспийском морях, Закавказская железная дорога) решило проблему своевременной доставки войск к южным границам и их снабжение всем необходимым. Во время Крымской войны русское командование даже допускало возможность капитуляции фортов Черноморской береговой линии, поскольку их гарнизонам при появлении английского флота было некуда отступать по суше, которая к тому времени уже четверть века считалась российской! Обеспечение значительных контингентов за счет местных ресурсов оказывалось невозможным, подвоз провианта и других припасов из России был крайне затруднен. Это вынуждало держать на южных рубежах небольшие силы, которые не могли сдержать натиска турецких и персидских войск. То, что русские не могли спасти свои новые владения от ужасов вражеского вторжения, производило крайне неблагоприятное впечатление на местное население.
Победы и неудачи России в войнах с турками оказывали существенное влияние на ситуацию на Северном Кавказе. Так взятие штурмом в 1828 г. считавшейся неприступной крепости
29


Карс повлекло за собой умиротворение ряда племен в Дагестане. Бухарестский же мир 1812 г. (возвращение Турции Поти, Анапы, Ахалкалаки) вызвал восстание в Кахетии, выступление осетин, хевсуров, пшавов и тушетов.
Таким образом, уже в первой половине XVIII века поведение России на Кавказе стало определяться стратегическим соперничеством с Турцией. Империя быстро наращивала свою военную мощь за счет модернизации армии по европейским образцам, что создавало принципиально иные условия для проведения внешней политики. В результате даже в неблагоприятных условиях Закавказья русские войска регулярно брали верх над армиями султана.
Иран был более слабым противником. Даже в периоды своего могущества его притязания ограничивались Восточной Грузией, Азербайджаном и Дагестаном. Уже в начале XVIII века Персия была не в состоянии противостоять России: в 1722-1723 гг. Петр Великий без особых усилий присоединил к империи западное и южное побережье Каспия, а его наследники отказались от этих приобретений не по причине персидского реванша, а из-за турецкой угрозы, большой смертности войск и экономической нецелесообразности сохранения за Россией этих земель, казавшихся ранее богатейшими. В 1795 г. корпус В.А. Зубова, пройдя без особых усилий весь Дагестан и Азербайджан, в очередной раз доказал полное превосходство русского оружия. Обоснованной выглядит позиция грузинского историка Н.М. Кортуа, считающего, что генеральная линия политики России по отношению к Ирану в XVIII-XIX вв. была достаточно четко сформулирована министром иностранных дел К.В. Нессельроде в 1827 г.: «Выгоднее для России иметь в Персии мирного, необразованного и слабого соседа, подобно Турции, и употребить все возможные старания и соделать обе сии державы в Азии потребителями наших произведений, получая через их посредство как их произведения, так и самой Индии, за весьма выгодную цену».18
Если после поражения в войне 1804-1813 гг. Персия еще вынашивала планы реванша, то сокрушительный разгром в 1826- 1829 гг. означал конец всех мечтаний Тегерана о возвращении былого влияния в Закавказье. Во время войн с Россией персы, так же как и турки, пытались активизацией действий горцев Западного Кавказа отвлечь часть русских войск и тем самым облегчить задачу своим армиям. Начальник Главного штаба И.И. Дибич в 1828 г. получил известие о том, что в Анапу приехали два персидских хана с конвоем в 40 человек, которые подстрекали гор30


цев к нападению на русские границы.19 В Персии находили убежище те представители горской и закавказской знати, которые не находили общего языка с русскими властями. Хотя в Дагестане и Азербайджане к самим туркам и персам относились настороженно, им отдавалось предпочтение как единоверцам. Поэтому при каждом обострении ситуации тамошние противники России ждали помощи от Тегерана.20 Заметное влияние на поведение Персии оказывала Англия, которая видела в России своего главного соперника в этом регионе. Эмиссары Лондона подкупали влиятельных сановников, поставляли вооружения и боеприпасы, присылали инструкторов.21 После 1829 г. влияние Персии на кавказские дела ничтожно, хотя «шалости» на границе и приют, который находили на персидской территории беглые «мятежники», оставались сильными раздражителями для русских дипломатов и местной администрации.22
То, что формально Западный Кавказ и значительная часть Дагестана были «трофеем» России в войнах с Турцией и Персией, имело большое значение с международной точки зрения. Однако для самих горцев соответствующие пункты мирных договоров решительно ничего не значили. Поведение адыгов и, например, бессарабцев оказалось различным. Во время каждого конфликта с Турцией или Персией ожидалось восстание мусульман Кавказа, и эти ожидания (в целом, ни разу не оправдавшиеся) наложили негативный отпечаток на отношение правительства и военного руководства к местному населению. Многочисленные всеподданнейшие адреса патриотического содержания, представленные в 1876-1877 гг. мусульманами Кавказа, не могли поколебать стойкого недоверия к ним со стороны командования.23 Возможность крупномасштабного мятежа в Чечне и Дагестане до Первой мировой войны учитывалась при составлении планов операций в Закавказье. На массовое выступление горцев в этот же период рассчитывали и в турецких штабах.24
В конце XVIII века Кавказ становится перекрестком международных противоречий, частью так называемого «восточного вопроса». В 1791 г. Турция, пытаясь минимизировать потери при заключении мира с Россией, сделала все возможное и невозможное, чтобы втянуть в переговорный процесс европейские державы, которые и без того были озабочены успехами Петербурга в пространстве между Каспийским и Черным морями. Наибольшую активность проявляла Англия, хотя до известной степени русско-английский антагонизм в 1800-1820 гг. смягчался союзническими отношениями, а в 1820-1840 гг. - опасением 31


возрождения французского влияния на Среднем Востоке.25 Лондон считал приобретения России на Кавказе нарушением «европейского равновесия», угрозой для британских владений в Индии и для британской торговли с востоком. Поворотным моментом в кавказской политике Англии становится заключение в 1829 г. Адрианопольского мирного договора, по которому Турция уступала России Черноморское побережье и важный в стратегическом отношении Ахалцыхский пашалык. Британское посольство в Константинополе превратилось в своеобразный ан- тироссийский центр, которым руководили Д. Уркарт и Д. Понсо- би, фанатично преданные идее изгнания России за Кубань и Терек. При покровительстве турецких властей, они и их сторонники посылали в Черкесию своих эмиссаров, снабжали горцев оружием и припасами.26
Русское правительство проявляло обоснованную нервозность в случаях особой активности английских купцов в районах, которые Петербург считал зоной своих интересов. Это четко артикулировал Р.А. Фадеев: по его мнению, у британцев дело «...начинается ситцами, а кончается созданием подвластной империи в 150 миллионов жителей».27 Хотя, разумеется, не было и речи о колонизации Кавказа Великобританией по индийскому или канадскому образцу, ее активность здесь была сильным раздражителем для русского правительства. После Крымской войны Англия попыталась сделать из Кавказа «вечную болячку» России — затянуть по возможности войну с горцами, что давало возможность оказывать давление на Петербург, а также «истощать» российскую казну военными расходами.
В Англии находили моральную и финансовую поддержку польские революционеры, решившие превратить Кавказ в анти- российский фронт, причем диапазон планов колебался от формирования диверсионных отрядов из поляков-дезертиров до организации «всеобщего» восстания украинцев, а также кубанских и донских казаков, с последующим походом на Москву. В 1857 г. англичане оказали помощь Т. Лапинскому, высадившемуся с отрядом поляков и венгров в районе Геленджика.28
Влияние Франции в кавказские дела было намного слабее английского. Ее демарши по поводу русской активности на Кавказе в XVIII столетии были не более чем частью общей протурецкой линии, характерной для внешней политики Парижа. В начале XIX столетия кавказская карта становится все более сильной в руках французских дипломатов, поскольку на кон были поставлены интересы французской торговли.29 Франция вела
32


здесь свою игру, лавировала между Россией и Англией, стараясь не допустить абсолютного перевеса одной из сторон. Это проявилось во время Крымской войны — Париж более чем прохладно воспринял идею проведения крупномасштабной операции в Закавказье и отторжения этого края от России.30
Из других европейских стран свое внимание к Кавказу демонстрировала Австрия, которая не имела в этом регионе никаких интересов, но пыталась «продажей» своего голоса в дипломатических переговорах выторговать себе уступки на Балканах. Кроме того, вмешательство Вены во все вопросы международной политики являлось естественным проявлением великодержавного статуса двуединой монархии.31
Огромное значение кавказской проблемы для российской дипломатии поясняет письмо канцлера А.М. Горчакова князю А.И. Барятинскому от 26 июля 1859 г.: «...Если бы вы дали нам мир на Кавказе, Россия приобрела бы сразу одним этим обстоятельством в десять раз больше веса в совещаниях Европы, достигнув этого без жертв кровью и деньгами...».32 Влияние внешнеполитического фактора проявилось в стремлении России как можно основательнее продемонстрировать свое господство на Западном Кавказе. По условиям Адрианопольского мирного договора 1829 г. Турция уступила России Черноморское побережье, что было очень важно для покорения Абхазии и Адыгеи. Теперь Петербург имел юридические основания для установления морской блокады, строительства фортов и дорог. Для пресечения контактов черкесов с турками на Черноморском побережье с 1830 по 1842 г. была создана цепочка из 17 укреплений от Новороссийска до Гагр. Центральным пунктом должна была стать крепость Геленджик, основанная в 1831 г.33
Все эти пункты с первого до последнего дня своего существования (ликвидированы в 1854 г. из-за угрозы нападения английского флота) постоянно, если не сказать ежедневно, подвергались нападениям черкесов.34 Они являлись не опорой, а лишь символом русской власти, о чем в своем рапорте Николаю I откровенно заявил Ф.Ф. Торнау, совершивший разведывательную поездку по Западному Кавказу.35 Император и руководство Военного ведомства требовало как можно скорее покорить Адыгею и Абхазию, чтобы не давать повода для разговоров европейцев о существовании «Свободной Черкесии», очень нервировавших официальный Петербург. Ради этих целей даже была дана передышка Шамилю. Николай I повелел на левом фланге в 1841- 1844 гг. ограничиться устройством необходимых дорог и улучше3 Зак. 1772
33


нием укреплений, «...важных по влиянию, которое они могут доставить на удержание вольных Дагестанских обществ в должной покорности».36 Основные усилия предполагалось сконцентрировать на правом фланге Кавказской линии и «заняться окончательным покорением племен, обитающих между Кубанью, морем и Геленджикской линией». Император внимательно следил за развитием сети фортов и дорог, что, несмотря на огромные потери и финансовые затраты, дало довольно скромный результат: под контролем правительства по-прежнему оставались только зоны обстрела с крепостных верков.37 Торопливость Петербурга с заявлением об окончании покорения Кавказа весной 1864 г. во многом объясняется огромным внутри- и внешнеполитическим значением этого события. В это время империя подавляла восстание на западной национальной окраине — в Польше, причем борьба с партизанами принимала затяжной характер. Кроме того, правительству в сложную эпоху проведения реформ требовались зримые доказательства своей состоятельности.
Контроль над Черноморским побережьем спасал русское правительство от конфузов в связи с пиратством черкесов. Отказ нести ответственность за подобные события фактически означал признание того, что Россия не контролирует ситуацию в этом регионе.38 В то же время, уплата компенсации и признание своих «подданных» пиратами также было нелепостью. Внимание Европы к Кавказу, нескрываемые симпатии к горцам и злорадство по поводу неудач русского оружия в Чечне и Дагестане, рост националистических настроений в российском обществе способствовали формированию представления о Кавказе как фронте борьбы с «враждебным Западом». Кроме того, поведение России в этом регионе полностью соответствовало сложившейся международной практике перенесения соперничества между европейскими державами на заморские территории.
Клеймо «имперской традиции» несколько смущает современных историков признать завоевание Северного Кавказа очередным и вполне закономерным шагом на пути расширения границ империи. Вполне обоснованным выглядит заявление Р.А. Фадеева о том, что «...занятие Закавказских областей не было ни случайным, ни произвольным событием в русской истории. Оно подготовлялось веками, было вызвано великими государственными потребностями и исполнилось само собой».39
Это действительно было логичным продолжением процесса, начатого в XVI веке покорением Казанского, Астраханского, Сибирского ханств и неудачной попыткой поставить под власть
34


Москвы Прибалтику в ходе Ливонской войны 1558-1583 гг. В XVII-XVIII вв. владения России распространились до берегов Тихого океана, по реке Амур прошла граница с Китаем, Аляску называли Русской Америкой, оборонительные линии продвигались все дальше и дальше на юго-восток от Волги и Урала. Выход к Балтийскому морю был обеспечен завоеванием Ингерманландии, Эстляндии, Лифляндии, Курляндии и Карельского перешейка. После третьего раздела Польши, присоединения Финляндии и Бессарабии определились очертания западных границ Российской империи. Дальнейшее расширение границ в этом направлении стало практически невозможным, поскольку предполагало аннексию территорий, принадлежащих сильным державам, и сулило войну с мощнейшей европейской коалицией, что и показала Крымская война. Признаком исчерпанности движения России на запад является то, что Польша и Финляндия получили широкую автономию, но сохранили мощные центробежные тенденции. Россия оказалась не в состоянии «переварить» свои последние крупные приобретения. В этой ситуации нерастраченная энергия имперского расширения должна была найти выход на другом направлении.
Включение Кавказа и Крыма в состав Российской империи произошло в результате войн с Турцией и Персией, а также путем насильственного присоединения территорий, населенных различными народами. Политическая карта Кавказа в XVIII- XIX вв. изменилась до неузнаваемости. Прекратили свое существование грузинские царства и княжества, азербайджанские и дагестанские ханства, потеряли независимость, а вместе с ней статус политических образований все племена и «вольные общества», находившиеся на дофеодальном уровне социального устройства. Уровень политической культуры, национального самосознания и традиций государственности у народов, населявших Кавказ, оказался недостаточным для формирования движений, направленных на возрождение государств, ликвидированных в процессе присоединения края к Российской империи. Фактически подобные, довольно слабые движения были отмечены только в Восточной Грузии. Даже антирусские настроения, усиленные в мусульманских землях неприязнью к иноверцам, не принимали форму борьбы за восстановление когда-то существовавших ханств и княжеств. В то же время ожесточенное и длительное сопротивление, оказанное народами Северного Кавказа, особенно в Адыгее, Чечне и Дагестане, в котором религиозная составляющая имела огромное значение, стало одной из причин стой-
35


кого недоверия правительства к мусульманскому населению этого региона. Память о временах Шамиля сама стала фактором военно-стратегического планирования.
Для нашей работы тезис о чрезвычайной длительности войны на Кавказе имеет принципиальное значение, поскольку постоянство этого конфликта оказывало большое влияние на его внутреннее содержание и заметно сказывалось на формировании особого типа кавказского солдата, на поведении регулярной армии. Военная активность горцев сначала заполняла «паузы» между русско-турецкими и русско-персидскими столкновениями, а затем стала главной составляющей этой войны. Общая стратегическая ситуация способствовала затягиванию конфликта, поскольку «умиротворение» горских народов оказывалось связанным с целым рядом осложнений международного характера. В конце XVIII-XIX вв. в Закавказье русским войскам пришлось шесть раз (1769-1772,1787-1791,1806-1812,1828-1829, 1853-1856,1877-1878) иметь дело с турками и три раза с персами (1796,1804-1813,1826-1828), причем азербайджанцы воевали под знаменами обеих сторон. Во всех этих случаях основным противником армии России были разного рода иррегулярные формирования, составленные из местных жителей, с известной схожестью в одежде, вооружении и боевых приемах. Поскольку русский солдат не делал особых различий между племенами и народами, войны в Закавказье не могли не усиливать ощущение длительности конфликта.
§2 . Цели и цена Кавказской войны
Хотя армия вступает в войну согласно распоряжениям верховной власти, а солдаты и офицеры часто не утруждают себя раздумьями о причинах и целях вооруженного конфликта, полное игнорирование различных мотиваций в действиях военнослужащих выглядит неправомерным. Для характеристики Кавказской войны, для адекватной оценки поведения армии и всего, что происходило с русскими офицерами и солдатами на этой имперской окраине, важен ответ на вопрос: зачем Россия завоевывала этот регион?
Иерархия ценностей российского общества, аграрного в своей основе, позволяет предположить, что Россию двигало на Кавказ стремление к приращению территорий. При этом земля представляла ценность как важнейший экономический ресурс и как жизненное пространство. Действительно, в ряде губерний уже в
36


начале XIX века ощущался избыток населения, и новые сельскохозяйственные угодья в перспективе могли служить надежным средством предупреждения социальных конфликтов. Не исключено, что имело место сохранение «средневековых» ценностей (инерционность мышления) в мотивировке действий правителей России, но неизвестны документы, исходившие с высот власти, которые бы это подтверждали. При наличии огромных неосвоенных пространств в Южной Сибири, Поволжье, Новороссии завоевание еще одной территории в несколько тысяч квадратных километров, населенной к тому же воинственными племенами, не могла быть оправдана ни с экономической, ни с социально-политической точки зрения. Только в XVIII веке, когда Кавказ был для россиян совершенно неведомым краем, наблюдалась активность землевладельцев в попытках получить там землю. Слова о «социальном заказе русского помещика русскому царизму» в книге Н.И. Покровского — дань времени, необходимость объяснения причин войны социально- экономическими факторами.40 Всего с 1713 по 1804 г. пришлым российским землевладельцам отвели 623 тысячи десятин — площадь, для этого региона совершенно ничтожную. Кроме того, все эти угодья находились в ставропольских степях, достаточной уделенных от мест, где шли бои с горцами.
Переселенческое движение на Кавказ было исключительно «организованным», т. е. осуществлялось в соответствии с видами правительства и дорого обходилось казне. Сами кубанские и терские казаки без всякой охоты перебирались на новые места, указанные начальством.41 Местных жителей выселяли, как «бесполезных для колонизации края и... вредных для его спокойствия». Главной целью заселения Северного Кавказа «русским элементом» было возложение на него обязанности оберегать границу «...от враждебных соседних покушений».42 Выдвижение станиц за Терек и Кубань имело своей основой не экономические, а военные резоны: командование пыталось разрушить хозяйственный фундамент сопротивления, создать на границе надежный заслон из военизированных поселений. Подтверждением тому служат данные исторической демографии — русское население увеличивалось только в районах Западного Кавказа, покинутых выселившимися в Турцию адыгами, а также на предгорных равнинах. В Закавказье, Дагестане, Чечне, Кабарде и Осетии русского землевладения не было. Даже через много лет после того, как на Кавказе установилось спокойствие, крестьяне предпочитали перебираться в Сибирь, нежели на Кавказ.43 Сюда 37


отправляли в наказание сектантов, бродяг и прочих асоциальных элементов. Оказавшиеся в здешней ссылке казаки-духоборы стали переходить в православие и проситься обратно на Дон. «По сему заключить должно, что климат настоящего их поселения имеет большую силу в убеждение к оставлению заблуждения и вредной ереси», — писал в 1831 г. И.Ф. Паскевич министру внутренних дел.44
Военное начальство периодически поднимало вопрос о русской колонизации Северного Кавказа, исходя из своих ведомственных интересов. Во-первых, так надеялись решить очень болезненный вопрос о снабжении войск провиантом и фуражом, а также обеспечения армии помещениями на основе постойной повинности. При всей своей хозяйственной автономности армия гораздо комфортнее чувствовала себя в родной культурной и экономической среде. Во-вторых, с появлением на Кавказе многочисленного русского населения решалась рекрутская проблема: комплектованием гарнизонов местными уроженцами собирались покончить с огромной смертностью среди новобранцев, что традиционно объяснялось непривычным климатом.45
Таким образом, захват земли не был целью Кавказской войны. Вид дагестанских скал, чеченских и адыгейских лесных дебрей, азербайджанских знойных степей и гурийских болот никак не соответствовал представлениям русских крестьян о «богатой землице», ради завоевания которой стоило умирать. Даже в начале XX века земельный участок в районе Сочи являлся сомнительным богатством, принимая во внимание огромную величину расходов на его обустройство и транспортные проблемы.46
Россия, производя в избытке железо, испытывала нехватку цветных, драгоценных металлов, а также качественной соли. Те, кто искал союза с Россией, с разной степенью успеха пытались разыграть эту карту: осетины и кабардинцы рассказывали о залежах серебряных и свинцовых руд в своих горах, грузины подталкивали к походу против кумыков сведениями о соли, добываемой в озерах Северного Дагестана.82 Уже в первой четверти XIX столетия заколебались, а спустя еще четверть века развеялись представления о щедрости кавказских недр. Соответствующими действительности оказались только сведения о запасах нефти, но до 1880-х гг. экономическое значение этого важнейшего ныне энергетического сырья было ничтожным. В XVIII — первой половине XIX вв. никто и не подумал бы воевать ради захвата нефтяного бассейна. Марганец и сера также мало кого интересовали в доиндустриальную
38


эпоху. В первой половине XIX в. местные горные заводы приносили казне одни убытки.48
Россию интересовали возможности выращивания ряда технических и пищевых культур: хлопка, чая, табака, марены, винограда, риса, цитрусовых, а также производство шелка. И здесь правительство ждало жестокое разочарование: рост производства сельскохозяйственного сырья сдерживался политической нестабильностью, консервативным укладом коренного населения, ограниченностью земель, пригодных для выращивания технических культур. Оказалось, что выгоднее доставлять колониальные товары морем в Одессу или Петербург, нежели производить «у себя». К1913 г. Кавказ давал 45 000 тонн хлопка-сырца, притом, что только пряжи отечественной промышленностью в это время вырабатывалось 360 000 тонн. Таким образом, Кавказ не оправдал себя ни как кладовая минералов, ни как поставщик «колониальных товаров».
Не имели существенного экономического значения и леса, несмотря на то, что в них было много ценных пород (дуб, бук, тис, ясень), поскольку доставка древесины к местам потребления осложнялась отсутствием сплавных рек.
Рассказы о богатстве Западного и Южного побережья Каспия привлекали Петра I, рассчитывавшего не просто увеличить свои владения, а приобрести земли, которые помогли бы пополнить казну прямыми и косвенными налогами. Но доходов от завоеванных в 1722-1723 гг. областей не хватало даже на обеспечение расположенных там гарнизонов. О компенсации за счет Дагестана и Азербайджана громадных затрат на сам Персидский поход, на строительство Каспийской флотилии не было и речи.49 Весь ежегодный налог на самый большой в Дагестане союз обществ Акуша-Дарго составил всего 2 тыс. баранов.50 Хотя никакого «выкачивания» денег не происходило, в ряде районов население ощутило тяжесть повинностей, особенно подводной и дровяной. Казенная плата за подводу была гораздо ниже рыночной цены, отвлечение тяглого скота и работников в разгар полевых работ нередко имел о катастрофические последствия для хозяйства. В Дагестане жители доставляли дрова за 30-40 верст по горным тропинкам, получая мизерную оплату в 20 копеек за вьюк.51 Во многих районах феодальная и полуфеодальная эксплуатация ранее ритуализировалась, маскировалась формами «помощи», «подарков» и «угощений». В результате свободный общинник, исполнявший различные работы и поставлявший провиант к ханскому столу, мог «сохранить лицо». Новая власть не 39


щадила его самолюбие, и, даже при уменьшении экономической значимости податей, они чрезвычайно раздражали население.
Ограниченность местных ресурсов, необходимость сохранения источников доходов местной феодальной и родовой элиты, опасения вызвать массовое недовольство населения податями настолько сужали доходную часть местного бюджета, что какого-то «выкачивания» денег с помощью «колониальной эксплуатации» не происходило. Только в 1840-е гг. в Закавказье местные доходы покрыли расходы на гражданскую администрацию, тогда как бремя содержания войск даже в мирное время на этой окраине империи возлагалось на остальные ее части. Во время войн с Турцией затраты на армию в этом регионе возрастали настолько, что о какой-то компенсации за счет местных ресурсов не могло быть и речи.52 Даже в 1890 г., когда бакинская нефть стала претендовать на статус «черного золота», дефицит государственных расходов по региону составил более 24 млн. рублей.53 Разумеется, огромные средства уходили на содержание войск, на создание инфраструктуры, позволявшей контролировать этот стратегически важный район, существовала значительная ценовая диспропорция, из-за которой сельскохозяйственные регионы оказывались в невыгодном экономическом положении, но все это не меняло сути проблемы: Россия потратила сотни тысяч человеческих жизней и миллионы рублей, чтобы владеть территорией, которая не обогащала, а истощала государственную казну.
Для продвижении России на Кавказ в начале XVIII века немалое значение имела перспектива использования Волго- Балтийского пути для доставки восточных товаров в Европу.54 Соединение каналами Волги с Невой могло создать новую трассу транзитной торговли, доходы от которой озолотили бы империю. Прочное господство на Каспии требовало захвата Баку и Астрабада — единственных удобных гаваней на западном и южном побережье. Эти два пункта и стали важнейшими целями Персидского похода 1722-1723 гг.55 В1708 г. было открыто сквозное движение по Вышневолоцкой водной системе, которая, однако, оказалась «улицей с односторонним движением»: из-за сложных навигационных условий на реке Мете плавание судов от Невы к Волге было решительно невозможно. Чтобы исправить положение при Петре I собирались построить другие более совершенные водные системы (Тихвинскую и Мариинскую), но казна до начала XIX столетия оказалась не в силах обеспечить столь масштабные гидротехнические работы.56 Кроме того, к это-
40


му времени эйфория по поводу чудодейственного экономического снадобья уже улетучилась, правительство довольно трезво оценивало перспективы создания трассы Баку-Петербург. Прорубание «окна в Азию» не стало лозунгом завоевания Кавказа.
При оценке экономической целесообразности завоевания Кавказа необходимо учитывать то обстоятельство, что наибольший доход приносили Грузия, Армения и Азербайджан, тогда как Чечня и Дагестан, на присоединение которых было потрачено неизмеримо больше сил и средств, доставляли казне одни убытки. Александр II в рескрипте на имя генерала Н.И. Евдокимова в связи с награждением его орденом св. Георгия 2-й степени (1864 г.) указал на то, что «...обширный и богатый край», завоевание которого потребовало таких человеческих потерь и финансовых затрат, «...со временем несомненно с избытком вознаградит эти прежние пожертвования».57 В имперский период истории России такое время так и не наступило.
Русский солдат на Кавказе никогда не сражался за чьи-то экономические интересы (ни частные, ни государственные). Нельзя назвать ни одного крупного состояния, источником которого стал Кавказ. В воспоминаниях ветеранов Кавказской войны не найдено ни одного упоминания о том, что они, завоевав потом и кровью огромную территорию между Черным и Каспийским морем, обогатили державу.
Сами земли горцев вовсе не были завидной добычей, но по военно-стратегическим соображениям установление контроля над ними было весьма важным делом. Во-первых, непокорные горцы угрожали тылу русских армий, действовавших в Закавказье; во-вторых, обеспечивалась надежная связь между внутренними губерниями и Грузией; в-третьих, прекращались набеги на российские владения. Мотивы движения России на Кавказ лежали вне сферы экономических интересов. В исторической литературе военно-стратегический фактор и внутренняя логика конфликта явно недооценивается. Прикрытие Алазанской долины от набегов горцев означало затяжной конфликт с племенами западного Дагестана. Для установления контроля над долиной Куры, которая была дорогой в Грузию с востока, в 1804 г. русские войска взяли Гянджу, что развязало войну с Персией, в результате которой были присоединены Шурагельское, Ширванское, Щекинское, Карабахское, Бакинское и Кубинское, Кюринское и Талышинское ханства. Наиболее удобной в военном отношении линией границы в Восточном Закавказье была река Араке и Та- лышские горы, что и было закреплено мирным договором 1829
. ' ля 41


года с Персией. Несмотря на неоднократные договоренности, нападения на транспорты, следовавшие по Военно-Грузинской дороге, не прекращались. В 1820-е гг. дошло до того, что «...никто из русских без покровительства кунака-осетина или без значительного воинского конвоя не мог проехать ни одного осетинского ущелья».58
Контроль над этой кратчайшей и долгое время единственной дорогой из Грузии в Россию через Дарьяльское ущелье предполагал установление полного контроля над прилегающей к ней территорией Кабарды, Осетии и Ингушетии. Снабжение войск в Закавказье требовало выхода к Черноморскому побережью и, соответственно, ликвидации независимости Имеретии, Гурии и Мин- грелии, что и произошло в 1810 г. После этого наступила очередь Абхазии, как возможного турецкого плацдарма у западных границ новых владений. О необходимости «твердо» обосноваться здесь заговорили только в конце 1820-х г. при И.Ф.Паскевиче. Ранее об их землях у правительства были крайне смутные представления «за их ненадобностью».59 Задачей фортов на Черноморском побережье было пресечение военной контрабанды и демонстрация действительного контроля России над этой территорией.
Складыванию особой внутренней логики конфликта способствовала пестрота и неопределенность этнической и политической карты этого региона. Аварское, Мехтулинское, Кайтагс- кое, Дербентское, Кюринское, Казикумухское, Елисуйское, Тар- ковское ханства делили между собой равнины и предгорья Дагестана. В горных районах существовало около 80 так называемых «вольных» обществ, причем некоторые объединялись в «федерации». Это были особые этно-территориально-политические объединения свободных общинников, управлявшихся по принципам военной демократии. Наиболее крупными из них были Салаватия, Гумбет, Анди, Койсубу, Андалал, Гидатль, Дидо.60
На несколько десятков родоплеменных образований, находившихся в состоянии перманентного соперничества, часто переходящего в открытую вражду, разделялись и другие народы, населявшие Северный Кавказ — чеченцы, ингуши, карабулаки, осетины, кабардинцы, балкарцы, карачаевцы, адыгейцы и абхазы. На территории нынешней Армении и Азербайджана находились: Гянджинское, Эриванское, Талышское, Карабахское, Ну- хинское, Дербентское, Щекинское, Ширванское, и Бакинское ханства. Грузия была разделена на четыре независимых государства — Карталинию-Кахетию, Имеретию, Гурию и Мингрелию.
42


Практически все государства и родоплеменные организации имели застарелые конфликты со своими соседями и взаимные территориальные претензии.61 Одни территории то подчинялись местным владыкам, то отстаивали свою независимость, другие переходили из рук в руки. Владения дробились или соединялись в зависимости от ситуации в династических спорах. Нередко наблюдалось такое явление: номинально независимые владения следовали в фарватере политики более сильного соседа. Так, например, значительное число вольных дагестанских обществ прислушивались к мнению акушинцев.62
Феодальная и общинная вольница вкупе с институтом кровной мести создавали взрывоопасную смесь, детонировавшую при каждом потрясении (внешняя агрессия, династические распри, смерть правителя и т. д.). Азербайджанские ханства представляли собой типичные восточные деспотии, а дагестанские — особый тип государственной организации, при которой власть правителей была ограничена институтами, уходящими своими корнями в военную демократию. Ситуация усугублялась некоторыми специфическими чертами местной политической культуры: новый правитель не считал себя связанным договорами предшественника; многовариантность правил престолонаследия приводила к существованию нескольких равновесных фигур, претендующих на власть. В результате на переговорах нельзя было быть уверенным в легитимности партнера.
Принимая в подданство отдельные аулы и племена, Россия сама оказывалась запутанной в сложный клубок отношений внутри горского общества. Туземная знать искала в русских штаб- квартирах управу на своих непокорных подданных. В 1811 г. в Дагестане общества просили защитить их от агрессивных соседей, соглашаясь ради этого принести присягу.63 В1830 г.у «мирные» ингуши в отместку за угон скота осетинами, также подданными России, решили «обратить месть» на казаков, охранявших осетинские аулы, похитив табун одного из донских полков. Посланная в горы экспедиция под угрозой оружия вернула только часть лошадей. Остальные оказались у чеченцев, участвовавших в похищении, хотя по условиям договоров ингуши не должны были пропускать через свои земли «хищников». Новый поход казаков в Ингушетию сопровождался перестрелками и жертвами с обеих сторон. «После сего почтенные назрановские старшины явились к генерал-майору Скворцову с просьбой извинения и пощады безрассудного поступка молодых необузданных людей» и дали новую присягу.64 То, что мирные горцы, пользуясь 43


покровительством русских властей, нередко становились грозой своих соседей, нашло свое отражение в «Положении об управлении мирными горцами», которое разрабатывалось в 1839 г.. Параграф 37-й предписывал «...воздерживаться от нападений не только на другие мирные народы, но и на неприязненные, без разрешения местного начальства».65 Россия оказалась втянутой в перманентную междоусобную войну племен и кланов, в которой, ведая того или не ведая, становилась союзником одной из конфликтующих сторон и врагом другой. Часто бывало так, что защищаемые русскими войсками «мирные» оказывались жертвой нападения «немирных», но сами же его и провоцировали, чувствуя за своей спиной поддержку русских, и становились бичом для своих соседей. Безопасность «замиренных» пограничных аулов обеспечивалась только покорением их агрессивных соседей, которые, в свою очередь, после принятия российского подданства также имели все основания требовать защиты.
Каждое военное предприятие в этом регионе, даже при его успешном исходе, порождало новые конфликтные ситуации, влекущие за собой очередную боевую операцию. Таким образом, во многих случаях срабатывал «принцип домино»: закрепление на новых позициях со временем требовало следующего шага.
Ситуация, в которой оказалась русская армия на Кавказе, не была уникальной. В Алжире в 1830-1856 гг. происходило почти то же самое. В 1830 г., высаживая десант на африканском побережье, французы не предполагали, что им предстоит почти тридцатилетняя война, и что ее результатом станет завоевание огромной территории между Средиземным морем и Сахарой. Эта экспедиция стала проявлением имперских тенденций во внешней политике Луи-Филиппа и соперничества с Великобританией. Экономические резоны отступали на второй план. В Париже полагали, что размещение в портовых городах Алжир, Оран и Бона сильных гарнизонов ослабит позиции англичан, положит конец прибрежному пиратству, создаст безопасность европейским купцам, убийства которых явились одним из поводов к вторжению. Регулярные войска без особых усилий одержали верх над местными ополчениями и заняли намеченные пункты. Ожидаемого результата эти военные успехи не принесли: жители Северной Африки, подобно горцам Кавказа, не понимали европейских военно-политических символов. Вражеские знамена над важнейшими пунктами побережья не порождали в их головах представления о проигранной кампании. Французы также недо-
44


оценили того, что в Магрибе отсутствует политическая организация, позволяющая закреплять с помощью юридических актов результаты военных действий. Край находился в состоянии феодальной анархии, усугубленной межнациональным и межродовым соперничеством. Арабы-кочевники враждовали друг с другом, объединяясь только в неприязни к оседлому населению — кабилам, причем те и другие ненавидели мавров и турок, составлявших население городов.66 Реальная власть французских властей не простиралась далее крепостных стен. Попытки подавить сопротивление с помощью карательных экспедиций не увенчались успехом, поскольку партизаны не принимали боя, предпочитая изматывать противника в мелких стычках.67
Племена, подчинившиеся французам, становились объектом нападения еще не покорившихся и требовали от правительства защиты. Этого можно было достигнуть путем «умиротворения» воинственных соседей, которые, в свою очередь, претендовали на безопасность. Поэтому для обороны побережья пришлось устанавливать контроль сначала над северным склоном гор Атласа, затем — над южным. Далее настала очередь предгорий и, наконец, последним шагом стали экспедиции вглубь Сахары для устрашения кочевников, нападавших на ранее покорившиеся племена, жившие на границе песков.
Упоминавшаяся уже скудость источников, освещающих события «с другого берега», не позволяет определить — что думали сами горцы о причинах войны. В конце 1843 г. «важные люди» (так они названы в переводе) нескольких дагестанских обществ направили генералам Гурко и Клюгенау несколько писем, в которых обвиняли русских в агрессии. В одном из таких посланий говорилось о том, что царь не имел намерения «...завладеть Дагестаном по причине бедности того края и неимения в нем поле- зоносной руды». Горцы считали, что войну развязала их собственная знать, призвавшая русских на свою защиту после поражения в споре между ней и свободными общинниками. Пришельцы построили крепости на исконно горских землях, обложили население повинностями. Дагестанцам не оставалось ничего другого, как искать защиту у Шамиля в обмен на обещание соблюдать нормы шариата.68 Для подобной трактовки событий основания имелись. «Ханы, под защитой русского правительства, в случае неисполнения подданными личных и корыстолюбивых их требований, угрожали им могуществом русского оружия, и часто, без суда и следствия, по одной лишь прихоти хана, десятки людей были ссылаемы в Россию», — читаем в одном из
45


рапортов о состоянии дел в Казукумухском ханстве.69 Когда туземная знать была заменена приставами — русскими ставленниками, ситуация не изменилась. Новые правители нещадно эксплуатировали население, ссылаясь на распоряжения «сверху».70
Хотя во время русско-турецких войн местные жители выставляли довольно многочисленные ополчения, а горская милиция участвовала в операциях в Чечне и Дагестане, присоединение Кавказа с его четырехмиллионным населением не усилило империю в военном отношении. Использование иррегулярных войск за пределами Кавказа было чисто символическим. До конца имперского периода правительство так и не решилось распространить воинскую повинность на мусульман (горцы, азербайджанцы) и только в 1889 г. начало призывать в армию христиан- туземцев (грузины, армяне и осетины). Во время Первой мировой войны турецкий фронт держался прежде всего на штыках «русских» полков. Автор основательного труда по истории боевых действий 1914-1918 гг. в Закавказье комбриг Н.Г. Корсун категорично заявил, что части, сформированные в ходе войны на основе местных ресурсов, «...пригодны были выполнять только второстепенные задачи». При обороне Саракамыша действовавшие там ополченческие дружины при первом столкновении разбежались.71
Таким образом, людские ресурсы Кавказа не только не послужили для усиления империи на важнейших для нее западных рубежах, но и не стали основой защиты края в случае внешней опасности. Более того, неуверенность правительства в лояльности своих подданных заставляла держать на Северном Кавказе огромную воинскую группировку, которая могла бы очень пригодиться на других стратегических направлениях.
Россия заплатила очень высокую цену за присоединение этого края. До сих пор не представляется возможным произвести сколько-нибудь точные подсчеты людских потерь и финансовых затрат.
В 1722-1731 гг. погибло в боях 4 528 солдат и офицеров «Низового» корпуса, расквартированного в Дагестане и Азербайджане.72 В1801-1864 гг. Отдельный Кавказский корпус потерял 24 946 человек убитыми (804 офицера и 24142 солдата), 65 322 — ранеными (3 154 офицера и 62 168 солдат) и 6 007 — пленными (92 офицера и 5 915 солдат). Кроме того, во время восстания в Дагестанской и Терской областях в 1877 г. армия потеряла убитыми 9 офицеров и 242 солдата, ранеными — 34 офицера и 814 солдат.73
46


В боях с регулярными и иррегулярными войсками Турции и Персии, а также в стычках с восставшим населением Азербайджана, во время войн 1803-1813, 1826-1828, 1828-1829, 1853- 1856,1877-1878 гг. погибло 413 офицеров и 12 491 солдат; 1632 офицера и 35 746 нижних чинов было ранено и 2 794 человека оказалось в плену.74
В число пленных включены также пропавшие без вести, большая часть которых погибла, но факт гибели не был зафиксирован сослуживцами. Нет возможности подсчитать, сколько раненых умерло и сколько стало калеками (сведения о потерях указывались на время составления реляций, когда было неизвестно, сколько раненых выживет). Часть пленных умирала в неволе, часть была выкуплена, бежала или была возвращена после окончания боевых действий.
Таким образом, без учета боевых потерь на Тереке, Кубани и в Закавказье в XVIII столетии, завоевание Кавказа стоило России 43 729 человек только убитыми. Примерно втрое больше — было ранено. К числу жертв Кавказской войны следует отнести около 2 000 убитых, раненых и захваченных в плен мирных жителей тех населенных пунктов, которые подвергались набегам в 1809-1862 гг. Нет достоверных данных о потерях милиционных формирований, а также казачьих войск. В этот же скорбный список следует включить погибших моряков Черноморского флота и Каспийской флотилии во время крейсерства у Кавказских берегов и при доставке припасов. Нет возможности также установить число гражданских лиц, уведенных в плен, сгинувших в горах или проданных в Турцию.75 Принимая во внимание все вышеуказанные обстоятельства, можно говорить о том, что общие боевые потери за весь период завоевания Кавказа составили около 100 тысяч человек.
Так называемые санитарные потери (от болезней и разного рода лишений) значительно превышали боевые. Так, за 10 дней марша от Эривани к Тбилиси в 1804 г. отряд генерала Цицианова потерял убитыми 3 человек, ранеными 18, заболевшими 568, умершими 145.76 Тогда на одного убитого приходилось 50 умерших. Пехотный Тенгинский полк в 1820-1824 гг. потерял убитыми 10 человек и умершими 1159 человек. За трехлетие 1827- 1830 гг. в двух действующих батальонах умерло 23 офицера и 1 644 солдата.77 В рапорте командира Тенгинского пехотного полка полковника Хлюпина указано, что в период с 6 августа по 14 октября 1841 г. из пяти штаб-офицеров в строю осталось четверо, из 66 обер-офицеров — только половина, музыкантов вы-
47


было две трети, унтеров осталось менее двух пятых, а рядовых - чуть более одной трети первоначального количества.113 В войсках на западном берегу Каспийского моря в 1722-1731 гг. на одного убитого приходилось 8 умерших. Лейб-гвардии Сводный полк в 1826-1828 гг. потерял одного человека убитым и 319 — умершими от болезней.79 За 12 лет существования гарнизоны Черноморской береговой линии предали земле до 50 тысяч солдат и офицеров.80
В конце 1820-х гг., по подсчетам титулярного советника Покровского, представившего в 1831 г. главнокомандующему на Кавказе генералу Г.В.Розену проект «О мерах и скорых к покорению кавказско-горских народов и к приведению всего Грузинского края в цветущее состояние способах», ежегодные финансовые затраты составляли порядка 24 миллионов рублей серебром, а людские потери порядка 6 тысяч человек (при общей численности войск на Кавказе в 60 тыс. человек).81 Такое соотношение убитых и умерших было характерно для войн, которые вели европейские державы в Азии, Африке и в Америке. В1817 г. британская дивизия, вышедшая к границе Афганистана в составе 10 тыс. человек, за несколько недель похоронила 7 тыс. солдат и офицеров, причем боевые потери были ничтожны. За 17 лет войны в Алжире французский корпус потерял от болезней 68 тыс. человек. Во время Мадагаскарской экспедиции 1895 года от руки мальгашей пал 1 офицер, от местных микробов — 35. При завоевании Дагомеи от малярии и тифа умер каждый 9-й участвовавший в этом деле европеец.82
Несложные подсчеты позволяют установить, что завоевание Кавказа Россия оплатила жизнями почти миллиона военнослужащих. Невозможно назвать число убитых в боях горцев, поскольку рапорты военачальников сильно преувеличивали потери противника, но опять же, по ряду косвенных признаков, их следует принять примерно равными русским. Огромными были жертвы среди мирного населения, жестоко страдавшего от разорения жилищ, от уничтожения запасов продовольствия и скота, от невозможности нормально вести хозяйство. Таким образом, для того, чтобы включить в состав империи еще четыре миллиона новых подданных, потребовалось сначала погубить два миллиона таковых.
Кроме человеческих потерь, имели место огромные финансовые затраты. Запутанная система финансирования Отдельного Кавказского корпуса не позволяет назвать более или менее точную величину расходов на завоевание Кавказа. Но в царство- 48


ванне Николая I покорение горцев перестало быть только военной и политической проблемой, поскольку стоимость его стала чрезмерным бременем для финансов империи. Существовало мнение, что в конце 1840-х г. на Кавказ тратился каждый шестой рубль.
Не только историки занимались поиском ответа на вопрос: что являлось целью Кавказской войны. Я.А. Гордин в книге «Кавказ. Земля и кровь» показал, что над этим задумывались, по крайней мере, в начале XIX столетия. Это была удивительная война: ее участники и современники не знали ее причин и целей.
Мощнейшим импульсом продвижения России на Кавказ в XIX веке стала материализация имперских идей, выполнение «миссии белого человека».0 Для европейцев того времени их культурное превосходство над всеми остальными было аксиомой. Из этого следовало, что они получали право бороться с «невежеством и суеверием», в число которых включалось все, что не укладывалось в европейские рамки представлений о социальном и политическом устройстве, о религии и быте. В своем поведении на Кавказе в XVIII-XIX вв. Россия исходила из превосходства российской культуры и цивилизаторской роли русской администрации, а также из необходимости борьбы с «кавказским варварством» и распространения православия среди «впавших в ложное учение Магомета» и т. д. Причем именно эти идеи как таковые были мощнейшим двигателем и европейской экспансии.
Победы в русско-турецких войнах второй половины XIX столетия, мечты Екатерины II, Павла I и Александра I о радикальных изменениях политической карты в Восточном Средиземноморье заострили вопрос о возрождении на Кавказе христианских держав — Грузии и Армении. Очередь Кавказа наступила тогда, когда укоренившееся представление о себе как о великой державе оказалось прочно связанным с идеей цивилизаторской миссии России на Востоке и с обязательствами защиты христианства (православия). Это совпало с периодом радикальных перемен в геополитическом мышлении. Географические карты прочно вошли в обиход, представления о различных объектах (города, страны, моря, реки и т. д.) в сознании образованных людей, а главное, тех, кто принимал важные «государственные» решения, определялись соответствующими масштабными изображениями на картах. «Непокорный» Северный Кавказ отделял присоединенное к России Закавказье сплошной полосой от Черного до Каспийского моря, причем полоса эта означала не только «зону не-
4 Зак 1772
49


покорности», но еще и сферу распространения ислама, сферу интересов Турции — вечного врага в Причерноморье.
В движении России на Кавказ экономические интересы играли некоторую роль только в начале XVIII века. Далее на первый план выдвинулись задачи воплощения имперской идеи и достижения выгодного геополитического положения. Важным самостоятельным фактором развития конфликта стала его внутренняя логика. Сама линия соприкосновения регулярных войск и народов, находившихся на стадии военной демократии, автоматически превратилась в линию фронта. Все это лежало за пределами понимания рядовых участников военных действий: с их точки зрения, война была покорением «бунтовщиков», наказанием их за набеги и нападения на русские укрепления. Отсутствие очевидных целей войны (понятных для участников с российской стороны), вкупе с ее небывалой продолжительностью, выдвигали в качестве таковых конструкты, порожденные самой войной. Войска Кавказского корпуса шли в бой, «потому что так заведено», чтобы отомстить за ранее погибших товарищей, чтобы удержать ранее захваченные рубежи. Фактически война велась ради самой войны, и это многое значило для трансформации кавказских войск в особый субэтнос.
§3 . Война на Кавказе и российское общество
При отсутствии свободной прессы и институтов представительства определение отношения общества к тому или иному событию является делом чрезвычайно рискованным. Косвенными свидетельствами здесь может служить след, который оставили войны с горцами в коллективной памяти России — как они были представлены в фольклоре и топонимике, в юбилейных торжествах и памятниках. При этом надо помнить о характере информационного потока, доносившего до россиян известия о событиях на далекой имперской окраине.
Сведения о происходящем на Кавказе распространялись по стране четырьмя путями: в письмах, в рассказах побывавших за Тереком и Кубанью, в материалах газет, а также на страницах книг и журналов (публикации художественных произведений, записок путешественников и т. д.). Таким образом, общество получало как официальную, так и неофициальную информацию.
С1829 г. сведения о боевых действиях и прочих важных событиях начали регулярно публиковаться на страницах «Тифлис50


ских ведомостей», что было сделано по инициативе главнокомандующего на Кавказе И.Ф.Паскевича, писавшего военному министру А.И.Чернышеву: «...Близость театра войны и участие, принимаемое жителями Грузии в каждом военном событии (ибо они постигают, что от успехов наших завоеваний зависят не только их благосостояние, но и будущая участь), возбуждают в крайней степени любопытство здешнего народа. Всякое происшествие, в войсках наших случающееся, делается тотчас известным в Тифлисе партикулярно, обыкновенно с разными прибавлениями и часто с лживыми толками. Дабы предупредить оные, я поставил было себе правилом о всех действиях наших войск извещать здешнюю публику сколько можно поспешнее и обстоятельнее...».84
Население других частей империи узнавало о войне из публикаций в «Русском инвалиде» — официозе военного ведомства, перепечатывавшем статьи тифлисского «Кавказа», выходившего с 1846 г. Правительство следило за тем, чтобы Россия получала информацию только из его рук: в октябре 1850 г. вышел запрет всем газетам публиковать какие бы то ни было известия о положении в крае до появления информации об этом на страницах «Русского инвалида».85 О том же, как составлялись реляции и какие изменения они претерпевали на пути к публикации, можно судить по тому, что обычной практикой в 1840-е-1850-е гг. была личная цензура Николая I или цесаревича Александра Николаевича. Практически во все публикации царь и цесаревич вносили исправления, причем в некоторых случаях объясняли на полях причину своего вмешательства. Из текстов изымались сведения, которые, по мнению августейших цензоров, составляли военную тайну. К таковым относились разного рода предположения о будущих операциях, сведения о родах и племенах, готовых перейти на нашу сторону, данные о месте расположения войск и начальствующих лиц. В статье о Шамиле аккуратно были вычеркнуты слова «деспот» и «деспотичный». В целом император удалял из публикаций «ненужные частности», придавал им характер строгого военного рапорта.86 Фактическими авторами сообщений о событиях 1853-1856 гг. на Кавказе были военный министр В.А..Долгоруков и его ближайший сотрудник Д.А.Ми- лютин, готовившие официальные публикации на основе поступавших к ним донесений.87
Но даже таких сухих сведений публиковалось очень мало. В 1830 г. «Русский инвалид» всего один раз упомянул о войне на Кавказе.88 Интерес широких народных масс к Севастопольской обороне 1854-1855 гг. повлек за собой увеличение внимания и к
51


кавказским делам, поскольку многочисленные публикации об успехах русских войск в Армении несколько скрашивали мрачную крымскую картину. Резкое увеличение роли прессы в царствование Александра II проявилось, например, в том, что в «Русском инвалиде» в 1858 г. появилось 26 статей (заметок) на кавказскую тему, хотя по-прежнему 22 из них были заимствованы из газеты «Кавказ».89 Можно с уверенностью говорить, что ни один печатный орган России не имел собственного корреспондента в этом регионе. Влиятельная газета «Московские ведомости» за 1862 г. семь раз писала о Кавказской войне, в пяти случаях используя материал из «Русского инвалида».90 Создается впечатление, что органы печати «по цепочке» распространяли то, что сочиняли журналисты в Тифлисе.
Вообще, судя по публикациям в прессе, русское общество гораздо сильнее интересовалось прусско-датской войной, польским восстанием 1863-1864 гг., положением негров-рабов в США, французской экспедицией в Мексику и дебатами в британском парламенте, чем ситуацией на южной окраине империи. Пленение Шамиля в 1859 г. многими было воспринято как окончание войны, и к походам на другом краю Кавказа, в Адыгее, внимание было уже ослаблено. Кроме того, здесь операциями руководил генерал Н.И. Евдокимов, старавшийся избегать ненужных жертв, малочисленность которых создавала впечатление о незначительности происходящих там событий.91 30 октября 1857 г. Д.А.Милютин писал А.И.Барятинскому из столицы: «Сегодня имел честь быть у великой княгини Марии Николаевны, которая удостоила меня довольно продолжительным разговором о Кавказе. Ее высочество была несколько удивлена, услышав, что ваше сиятельство вовсе не замышляете никаких громких и кровопролитных экспедиций, а довольствуетесь постройками, рубкой лесов и продолжением дорог. Казалось, великая княгиня иначе понимала доселе наш образ действий на Кавказе и объяснения мои изволила принять одобрительно».92
Заметно оживилась пресса в апреле-мае 1864 г., когда стала вырисовываться картина «замирения» Адыгеи.93 Однако вскоре газеты опять «забыли» о Кавказе и вспоминали о завоевании этого края только в исключительных случаях (восстание в Дагестане 1877 г. и т. д.). В конце 1860-х гг. интерес российского общества к вопросам присоединения Кавказа, и без того не очень высокий, заметно пошел на убыль, что отметил в своих записках Д.А.Милютин, описывая падение популярности ежегодных встреч ветеранов в Петербурге.94
52


В то же время нельзя говорить о совершенном равнодушии россиян к проблемам Кавказа. Общество даже пыталось помочь правительству в поиске путей решения кавказской проблемы. Свидетельством тому являются проекты, которые представляли люди, вовсе не обязанные по своему статусу это делать. В этих записках здравые рассуждения сочетались с фантазиями самого разного свойства. Предлагались различные планы боевых действий, которые должны были, по мнению их создателей, завершить бесконечную войну. В1843 г. отставной чиновник 8-го класса Скибиневский, дважды бывавший на Кавказе еще при Ермолове, представил военному министру Чернышеву свой «План покорения горцев». Указывая на трудности русских войск, «...привыкнувших большей частью сражаться на равнинах», Скибиневский предлагал устроить три дороги по типу Военно-Грузинской — Дербентскую, Анапскую и Ахалцыхскую. После устройства этих дорог следовало построить между ними еще четыре по 100 верст одна от другой: «Горцы, будучи не в дальнем расстоянии от дорог, будут выезжать из своих ущелий для покупки или обмена товаров и вещей, привыкнув нечувствительно к роскоши или прихотям, наконец, сия привычка обратится в необходимость, и тогда поневоле будут мирными жителями и покорными; будут ездить в Россию на ярмарки для продажи своих лошадей и скота...».95
В какой-то мере память о Кавказской войне оживлялась публикациями воспоминаний ее участников. Эти мемуары представляют собой не только ценный исторический источник о включении этого региона в состав империи, но и служат для характеристики отношения русского общества к этому событию. Поскольку писатель практически всегда предугадывает настроения и симпатии своих потенциальных читателей, можно с уверенностью говорить, что содержание и направленность этих произведений в целом соответствовали взглядам тогдашнего российского общества. В этом огромном комплексе (около 500 текстов разного формата) не встречаются осуждения этой войны как таковой, критике подвергаются только генералы, недостаточно искусно готовившие операции. «Дикость» горцев, необходимость их «замирения» и право России диктовать свои условия не подвергаются сомнению. Авторы воспоминаний бестрепетно пишут о расстреле горских селений корабельной артиллерией, о разорении аулов, о гибели женщин и детей во время приступов. В общем и целом отечественная мемуаристика созвучна имперской традиции в публицистике и научной литературе. При этом нет 53


различий между сочинениями, прошедшими цензуру перед публикациями и оставшимися в рукописях.
Анализ различных сторон коллективной памяти позволяет говорить о феномене «периферийности» Кавказской войны. Об этом, например, свидетельствует ономастика. В Российском военно-морском флоте существовала традиция давать крупным кораблям имена, напоминавшие о победах и подвигах русского оружия на суше и на море. Каждый пятый из 1 400 линейных кораблей и фрегатов (крейсеров, эсминцев), построенных в 1696-1917 гг., был своеобразным плавучим памятником. При этом в выборе имени прослеживается как отклик на веяния времени, так и определенная мемориальная иерархия. Кавказская «тема» проявилась лишь трижды: в 1807 и 1828 гг. линейные корабли Черноморского флота были названы «Анапа», в честь взятия этой турецкой крепости, а Петр Великий окрестил построенный в 1724 г. 64-пушечный корабль именем «Дербент», в память о Персидском походе 1722-1723 гг. Отзвуком этой войны можно считать разве что надписи на борту трех винтовых клиперов «Джигит», «Абрек» и «Пластун» (построены в 1861-1864 гг.), которые по замыслу командования в случае войны должны были вызвать переполох на британских морских путях.96
Кавказская война довольно слабо запечатлена и в других знаках военной славы — топонимике, в памятниках, праздниках, специальных наградах и т. д. В столице империи в честь военачальников и героев Кавказской войны не было названо ни одной улицы. Зато во всех городах края таких топонимов было предостаточно: Ермоловские, Воронцовские, Головинские, Емануэлев- ские, Лазаревские, Евдокимовские, Барятинские улицы, площади, парки и водные источники значатся на планах почти всех населенных пунктов.97 Абсолютно все монументы в честь героев Кавказа установлены за Тереком и Кубанью, что можно расценивать, с одной стороны, как использование монументальной пропаганды в целях укрепления коронной власти, а, с другой, как вольный или невольный отказ покорителям Дагестана и Чечни в статусе «общегосударственных» героев.98
Первым памятником А.П.Ермолову в Грозном служила заботливо сохраняемая землянка, в которой он жил при основании крепости. В начале XX века на одной из площадей этого города «покоритель Кавказа» появился в виде бронзовой фигуры. В Темир-Хан-Шуре воздвигли монумент князю М.Аргу- тинскому-Долгорукому и обелиск в честь заслуг Апшеронского
54


пехотного полка. Во Владикавказе таким же образом увековечили память о штабс-капитане Черноморского линейного батальона Н.Лико. Около аула Гуниб устроили увенчанную Георгиевским крестом беседку над камнем, на котором сидел князь Барятинский в день пленения Шамиля. Там же установили чугунную доску с лаконичной надписью: «1859 г., 25 августа, 4 часа пополудни», обозначавшей точное время окончания войны на Восточном Кавказе. В1861 г. около Ахалцыха поставлен памятник в честь побед русского оружия (штурм 16 августа 1828 г. и разгром под его стенами турецкого корпуса, упорная оборона 20 февраля — 4 марта 1829 года).99 В Екатериноградской станице местом поклонения был памятник наказному атаману Кавказского линейного войска Ф.А. Круковскому, убитому в бою 18 января 1852 г. Стоял обелиск и на месте убийства генерала П.Д. Цицианова у ворот Баку.1001 сентября 1831 года Николай I утвердил проект памятника в честь сражения при Эчмиадзине 17 августа 1827 г. У села Сарал Александропольс- кого уезда на берегу реки Бамбак-чай был установлен трехметровый каменный обелиск; надпись на оловянной доске гласила: «На этом месте 27 августа 1804 г. убит храбрый майор Тифлисского пехотного полка Монтрезор со сборной командой в 100 человек, следовавший с запасами к отряду под Эривань; он был атакован и окружен 6000 персиян под начальством Эмир Кули-Хана и лег на месте со всеми храбрыми его сподвижниками. При возвращении князя Цицианова из-под Эривани тела героев были найдены 13 сентября бригад-майором при отряде гвардии капитаном графом Воронцовым, впоследствии наместником и Главнокомандующим на Кавказе». Год установки памятника неизвестен, но упоминание статуса Воронцова позволяет судить, что это произошло не ранее 1844 г.
В Александрополе на попечении местного военного начальства находились надгробные памятники павшим солдатам и офицерам, «холм чести» с часовней, а также монумент в местности, называвшейся «казачий пост», в память о взятии в 1878 г. Эрзе- румского форта «Азизие» 153-м пехотным Бакинским полком.
В Эчмиадзинском уезде в трех верстах от селения Вагарма- пат в 1839 г. на средства монастыря был построен памятник в честь освобождения генералом Красовским Эчмиадзинского монастыря от персов 17 августа 1827 г. Памятник представлял собой «почти вполне сохранившийся конус, на четырехугольном постаменте, сложенный из тесаного местного камня», общей высотой около 5 сажен. В Сурмалинском уезде в полувер-
55


сте от селения Игдырь сохранился памятник павшим русским воинам в войну 1877-1878 гг. — девятиаршинный круглый обелиск, сложенный из булыжников и увенчанный крестом. По одним сведениям, именно здесь великий князь Михаил Николаевич проводил в 1877 г. смотр Эриванского отряда, по другим — здесь стояла артиллерийская батарея.101 Около станицы Царская в 30 верстах от Майкопа стоял памятник Александру II, который 18 сентября 1861 г. утвердил на этом месте план покорения Западного Кавказа. Город Баталпашинск (станица) был назван так в честь разгрома войска Батал-паши 30 сентября 1790 г. Станицу Слепцовскую назвали в честь устроителя и первого начальника Сунженской линии генерал-майора Н.П.Слеп- цова, убитого 10 декабря 1851 г. После гибели генерала Слепцова кавказское командование просило высочайшего соизволения переименовать Сунженский казачий полк в Слепцово-Сунженс- кий, но Николай I предпочел переименовать станицу и поставить в ней памятник этому герою.102 Особая заслуга в формировании мемориального комплекса Кавказской войны принадлежит известному историку и литератору В.А.Потто, которому в 1906 г. был передан в заведование Тифлисский военно-исторический музей. Знаток края и «летописец» его покорения, Потто много сделал для того, чтобы музей стал одним из самых посещаемых мест Тифлиса. Кроме того, он организовал сбор средств для установления памятника в Ачхое на могиле полковника Гер- манса, бывшего коменданта этого укрепления, способствовал установке обелиска на братской могиле у села Огузлы в Карсской области, где в 1855 г. произошло знаменитое Башкадык- ларское сражение. При его участии привели в порядок воинское кладбище в Георгиевске, в Гори поставили памятник капитану Секерину, а в селении Карели — памятник роте 9-го Егерского полка, погибшей в бою с лезгинами в 1803 г.103
Пассажиры корабля видели с моря в 60 верстах от Геленджика памятник в виде большого белого креста. Он был установлен в память о подвиге солдата Архипа Осипова, взорвавшего пороховой погреб укрепления Михайловское, когда туда ворвались черкесы. Осипов стал едва ли не единственным «общенациональным» героем-символом Кавказской войны. Ему был поставлен еще один памятник во Владикавказе, который одновременно увековечил память штабс-капитана Николая Лико (коменданта форта Михайловский), в честь их подвига 21 мая 1840 г. Картины, посвященные обороне этого укрепления, украшали залы некоторых учебных заведений, а лубки имели большую 56


популярность в народе. «Драма-оперетка* «Архип Осипов, или Русская крепость*, сочиненная Ф.Кони, в 1841 г. была запрещена к постановке, в 1855 году цензурный запрет сняли, но только для Симферопольского театра.104 В Дербенте сохраняли домик, в котором останавливался Петр Великий во время Персидского похода.105
Устройство памятников сочеталось с забвением того, что война заканчивается, когда похоронен последний солдат. Есть сведения, что кости солдат, павших во время Даргинской экспедиции 1845 г., только спустя два десятилетия были собраны и преданы земле на кладбище в укреплении Ведено.106
Косвенным признаком того, что участников войны беспокоило недостаточное внимание к ней со стороны общества, свидетельствует письмо генерала П.С.Котляревского М.С.Воронцову от 13 января 1846 г., в котором предлагалось установить в Тифлисе памятник в честь побед над персами в 1803-1813 гг. Герой Кавказа выражал уверенность в том, что после того как многочисленные памятники были установлены на полях сражений Отечественной войны 1812 г., будет «справедливее поставить [памятники] за такую многолетнюю войну*.107
«Периферийный* характер Кавказской войны отчетливо проявился и в такой сфере исторической памяти государства и общества, как наградная система. Первая специальная «кавказская» награда — медаль «За взятие штурмом Ахульго*, была выбита спустя двадцать лет (!) после начала активных боев — в 1839 г. Еще двадцать один год прошел до того, как в 1860 г. серебряную медаль «За покорение Чечни и Дагестана» стали вручать участникам боев на Северо-Восточном Кавказе, а в 1864 г. — такую же, с надписью «За покорение Западного Кавказа. 1859-1864», — сражавшиеся в Адыгее. Особый наградной крест (три варианта — золотой, серебряный и бронзовый) «За службу на Кавказе» в 1864 г. украсил мундиры генералов, офицеров и солдат, воевавших там в 1859-1864 гг. Прочие битвы, а также все походы до 1839 г., остались без отражения в отечественной медалистике. Скромное место занимала Кавказская война в изданиях «для народа».108
В конце XIX — начале XX вв. Россия пережила настоящую эпидемию юбилейных торжеств. Пышно, на уровне ответственных государственных мероприятий, отпраздновали двухсотлетие различных деяний Петра Великого — основания Петербурга (1703), победы под Полтавой (1709), взятия Выборга (1710), учреждения Сената (1711). С большой помпой отметили пятиде-
57


сятилетие отмены крепостного права (1861), столетие со дня рождения А.С.Пушкина (1799) и столетие смерти А.В.Суворова (1800). 1912 и 1913 годы страна вообще прожила под знаками подготовки и проведения празднования столетнего юбилея Отечественной войны 1812 года и трехсотлетия дома Романовых.
Страна не вспомнила ни о пятидесятилетии покорения Чечни и Дагестана (1859), ни юбилея официального окончания Кавказской войны (1864), не отметила полвека со дня смерти А.П.Ермолова (1861) или 125-летия со дня его рождения. Вполне мог «рассчитывать» на память о столетии со дня своего рождения А.И.Барятинский (1814). Поводов для «кавказского» торжества было более чем достаточно. Тем не менее, даже такие официозы, как «Русский инвалид», очень внимательные к памятным датам, фактически проигнорировали юбилеи покорения Адыгеи, Чечни и Дагестана. В 1909 г. писали о столетии Полтавской битвы, о 150-летии сражения при Кунерсдорфе (Семилетняя война), о столетии перехода русских войск через Ботнический залив в 1809 г., напоминали о приближении столетия Лейпцигской битвы и 75-летия одного из старейших кадетских корпусов.109
В статье о столетнем юбилее героя Кавказа генерала Я.П.- Бакланова, увидевшей свет 14 марта 1909 г., не было ни слова о приближающемся пятидесятилетии со дня сдачи Шамиля.110 Редакция спохватилась только 2 апреля, поместив бесцветную статью «К пятидесятилетию взятия Веденя».111 Больше к теме этого юбилея газета не возвращалась. В другом юбилейном году, 1914-м, редакция главного печатного органа Военного ведомства не оказалась «щедрее» к кавказцам. 3 января почтили короткой заметкой 40-летие введения всесословной воинской повинности,112 а 16 января — 50-летие подавления восстания зикристов в Чечне, не сказав при этом ни слова о приближении юбилея полного окончания войны.113 Газета печатала материалы о кампании 1814 г., о праздновании столетия Лейпцигского сражения, о столетии лейб-гвардии Драгунского полка, о десятилетии начала Русско-японской войны, о 30-летии покорения Мервского оазиса и даже о столетии со дня смерти первой супруги Наполеона Бонапарта. Вспомнили и о победах русского оружия в Средней Азии в 1864 г.114
Пятидесятилетие окончания войны на Кавказе «Русский инвалид» отметил публикацией статьи Н.Жерве «Великий князь Михаил Николаевич и окончательное покорение Кавказа», перепечатав несколько приказов по Кавказской армии 1864 г. и 58


сообщив о торжествах в Красной Поляне и Новороссийске.115 Никаких праздничных мероприятий общегосударственного масштаба не было. «Представители грузинского народа» сразу после пленения Шамиля предложили сделать 26 августа народным праздником. Поначалу власти не приняли это предложение, но в конце XIX века 26 августа стало неприсутственным днем в Закавказье.116
Даже на Кавказе о пятидесятилетии взятия Гуниба и пленения Шамиля вспомнили, судя по публикациям в местной прессе, менее чем за неделю до юбилейной даты.117 Главнокомандующий И.И. Воронцов-Дашков издал 25 августа специальный приказ, в котором поздравил войска с полувековой годовщиной события, «...закончившего собою многовековую кавказскую войну и внесшего умиротворение в народы Чечни и Дагестана...». Центром торжеств стал аул Гуниб, где прошла инсценировка штурма, парад и обед. Пришедшие в большом количестве местные жители, среди которых были и участники последнего сражения Шамиля, собравшись в круг, «устроили молитву по своим убитым...».118 Во всех городах Кавказского края прошли парады гарнизонов и крестные ходы. В многочисленных поздравительных телеграммах по поводу юбилея мотивы примирения не терялись среди «ура-победных». Так, например, пристав Закатальского округа полковник Сущинский писал наместнику: «...население Дагестана, благодаря блестящей победе русских войск на Гуни- бе, получило возможность приобщиться к великой европейской цивилизации и, не опасаясь за свою жизнь и имущество, спокойно трудиться под мощным скипетром императора всероссийского на благо свое и России».119
О юбилее покорения Западного Кавказа власти вспомнили также всего за несколько дней. В мае 1914 г. торжества были еще скромнее, что во многом объяснялось трауром в связи с кончиной Алексия — экзарха Грузии. Поэтому праздник состоялся только в Красной Поляне, в Новороссийске и в нескольких казачьих станицах.120
Если судить по мемориальном объектам в имперской столице, Россия помнила о воинской славе, добытой прежде всего на европейских полях. «Азиатские мотивы» в военно-мемориальном комплексе вообще звучат чрезвычайно слабо, а в отдельных видах вообще отсутствуют. Можно предположить, что это следствие сложного комплекса национального и государственного мировоззрения и мироощущения, составленного из имперского космополитизма, замешанного на православии национализма, 59


претензий на роль проводника европейской цивилизации с одновременным и все более усиливающимся чувством противостояния Западу.
В целом, общество занимало по отношению к Кавказской войне позиции, близкие к правительственным, что объясняется рядом обстоятельств. Во-первых, армия была «священной коровой», и только тыловые учреждения или специально отданные на съедение журналистам ретрограды — генералы, могли стать объектом жестокой критики на страницах печатных изданий. Во-вторых, жесткость «хищников», как официально называли горцев, прорвавшихся через Терек и Кубань, репутация работорговцев, религиозный фанатизма сторонников Шамиля отталкивали тех, кто мог воспринимать их как борцов «за нашу и вашу свободу». Если венгерские и польские инсургенты вызывали симпатии в некоторых слоях российского общества, то чеченские и дагестанские повстанцы не могли на это рассчитывать. В-третьих, большинство «читающей и думающей» России в XIX столетии имело откровенно прозападную ориентацию и потому охотно воспринимало тезис о цивилизационной миссии империи.121
Кроме того, война шла очень далеко от «внутренних» губерний, не сопровождалась «залпами» известий о гибели родных и знакомых, как это было в европейских войнах. Скудная информация о жестокостях войск Отдельного Кавказского корпуса (скудная из-за характера носителей этой информации) более чем уравновешивалась известиями о зверствах горских «хищников» — действительных и мнимых.
Военная слава — едва ли не главная основа национального самосознания в XIX столетии, и любые сомнения в величии действий, эту славу составивших, выглядели неуместными. Какое- либо сомнение в необходимости жестких мер по отношению к горцам, вообще сколько-нибудь негативное отношение к этой войне ставило человека в позицию очернителя священной памяти павших героев. Как известно, давней и живой отечественной традицией является измерение воинским заслуг степенью жертвенности. Миллион русских, легших в завоеванную землю, становились гарантом того, что всякие попытки предложить «иной» взгляд на присоединение Кавказа представляли собой посягательство на один из устоев национального сознания с минимальными шансами на успех.
На протяжении всего периода завоевания Кавказа русские войска ни разу не терпели там сокрушительного поражения, по60


добного Аустерлицу, потеря фортов на Черноморской линии не равнялась сдаче Севастополя. Поэтому, несмотря на то что армия никак не могла добиться окончательного покорения горцев, престиж правительства не испытывал серьезных испытаний.
На формирование национальной памяти о Кавказской войне не могло не оказать сильное воздействие то, что на рубеже XIX-XX столетий, когда оказались заметными элементы ревизии многих представлений о российском прошлом, Кавказ из края, «неизвестно для чего завоеванного», превратился в богатый регион. Развитие энергетики и металлургии сделали востребованными нефть и марганец, а для обывателей, далеких от экономики, Кавказ спустя полвека после окончания войны ассоциировался с грузинским вином и курортами.
Поскольку эта длительная и кровавая война с ее неудачами не без оснований связывалась с николаевским царствованием, а победное ее завершение — с правлением нового императора Александра II, то создавались благоприятные предпосылки для того, чтобы включить эту победу в ряд прогрессивных преобразований 1860-1870-х гг. Свидетельство того — соответствующая памятная доска на стене храма Спаса-на-Крови в Петербурге, в числе других, перечисляющих деяния царя-освободителя.
Сыграл свою роль и незыблемый культа Петра Великого, положившего начало покорению Кавказа. Петербург в своих действиях в этом регионе постоянно ссылался на приверженность заветам царя-полководца. Не случайно первым сюжетом в серии картин Ф. Рубо, заказанной ему Военным ведомством для Военно-исторического музея в Тифлисе («Храм славы»), было вступление русских войск во главе с царем в дагестанский город Тарки 13 июня 1722 г.122
После Парижского мира 1856 года в сознании российского общества все более и более укрепляется геополитическая установка на неизбежность конфликта с враждебным Западом, поэтому Кавказ рассматривался как будущий фронт, который следует заранее подготовить и укрепить.
Освещение событий на Кавказе в отечественной печати, особенности отражения их в коллективной памяти россиян позволяют утверждать, что завоевание этого края стало и для самой империи некой константой. Война на Кавказе стала восприниматься как норма, как часть повседневности, причем рутиной не всех вооруженных сил, а только их части — Отдельного Кавказского корпуса. Боевые действия против горцев оказались на периферии общественного внимания, что само по себе является 61


признаком превращения их в часть имперского политического быта. В первой половине XIX века Кавказ усилиями популярных литераторов стал местом, куда стремилась романтически настроенная дворянская молодежь. Тогдашняя увлеченность Востоком также внесла свою лепту в формирование общественного мнения, настроенного на победоносное завершение конфликта с горцами. Когда же успехи Шамиля стали уязвлять национальное самолюбие, чрезвычайно чувствительное к ситуации в военной сфере, все россияне оказались едины в своем желании одержать верх в борьбе с «варварами».
***
1. Гизетти А.Л. Сборник сведений о потерях Кавказских войск во время войн Кавказско-горской, персидских, турецких и в закаспийском крае. 1801—1885. Тифлис, 1901. С. 127—130, 172—173.
2. Лысцов В.П. Персидский поход Петра I. 1722—1723. М., 1951. С. 93-98.
3. РГВИА. Ф. 846. Д. 6186. Л. 115-117.
4. Акты Кавказской археографической комиссии (далее — АКАК). Т. 3. С. 667
5. Грабовский Н.Ф. Присоединение к России Кабарды и борьба ее за независимость//ССКГ. Вып. 9. Тифлис, 1876. С. 154, 156, 158-159.
6. Бутков ILL Материалы для новой истории Кавказа с 1722 по 1803 год. Ч. 2. СПб., 1869. С. 158.
7. Дубровин Н.Ф. Георгий XII — последний царь Грузии и присоединение ее к России. СПб., 1867. С. 157—158.
8. Эсадзе С. Покорение Западного Кавказа и окончание Кавказской войны. Исторический очерк Кавказско-горской войны в Закубанс- ком крае и Черноморском побережье. Тифлис, 1914. С. 109-170.
9. Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII век. М., 1955. С. 441-448.
10. Очерки истории Адыгеи. T. 1. Майкоп. 1957. С. 127, 290.
11. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 1129. Л. 12.
12. Дегоев В.В. Кавказский вопрос в международных отношениях 30- 60-х гг. XIX в. Владикавказ, 1992. С. 18—19, 23.
13. История России в оттоманских архивах. Оттоманское досье об имаме Шамиле // Тарих. 1997. № 4. С. 68-72.
14. Киняпина Н.С., Блиев М.М., Дегоев В.В. Кавказ и Средняя Азия во внешней политике России. Вторая половина XVIII — 80-е гг. XIX в. М. 1984. С. 74-75.
15. Цвижба Л.И. Этно-демографические процессы в Абхазии в XIX веке. Сухум, 2000. С. 63.
16. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 1038. Л. 9.
17. Милютин Д.А. Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1843-1856. М., 2000. С. 205-206.
62


19. Kopmya H.M. Русско-грузинские взаимоотношения во второй половине XVIII века. Тбилиси. 1989. С. 43.
19. РГВИА. Ф. 846. Д. 6228. Л. 2.
20. Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе с 1824 по 1834 г. в связи с мюридизмом // КС. T. 11. С. 2, 10.
21. Одн/к О.В. Россия в международных отношениях. 1815-1829. От Венского конгресса до Адрианопольского мира. М., 1998. С. 132, 152-153.
22. РГВИА. Ф. 846. Д. 6363. Л. 84-98.
23. РГИА. Ф. 1268. Оп. 21. Д. 223. Л. 1-96.
24. Киган Д. Первая мировая война. М., 2002. С. 285.
25. Дегоев В.В. Кавказский вопрос... С. 7.
26. Там же. С. 14—17.
27. Фадеев РА. 60 лет... С. 7.
28. Дегоев В.В. Кавказский вопрос... С. 23, 69.
29. Киняпина Н.С., Блиев М.М., Дегоев В.В. Кавказ и Средняя Азия... С. 103-104.
30. Дегоев В.В. Кавказский вопрос... С. 98—99.
31. Там же. С. 32-33, 186.
32. Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20-50-х гг. XIX в. Сб. документов. Махачкала, 1959 (далее -ДГСВК). С. 676.
33. РГА ВМФ. Ф. 283. On. 1. Д. 4601. Л. 2-3.
34. РГА ВМФ. Ф. 19. Оп. 2. Д. 209. Л. 39-42.
35. Торнау Ф.Ф. Секретная миссия в Черкесию русского разведчика барона Ф.Ф.Торнау. Нальчик, 1999. С. 436.
36. РГВИА. Ф. 846. Д. 6363. Л. 7.
37. Там же. Л. 8-10.
38. Там же. Л. 90.
39. Фадеев Р.А. 60 лет... С. 4.
40. Покровский Н.И. Кавказские войны... С. 103—105.
41. Солтан В. Военные действия в Кубанской области с 1861 по 1864-й год // КС. Т. 5. С. 352.
42. Волконский НА. Кавказ в 1787—1799 годах // КС. Т. 15. С. 34.
43. Данилевский Н.Я. Россия и Европа. СПб., 1895. С. 52.
44. АКАК. Т. 7. С. 432.
45. Там же. С. 512.
46. Соколов П. По Черному морю и его побережью // Русское судоходство. 1904. № 12. С. 145-149.
47. История Кабардино-Балкарской АССР с древнейших времен до наших дней. Т. 1. М., 1967. С. 123-124.
48. Правилова Е.А. Финансы империи. Деньги и власть в политике России на национальных окраинах. 1801—1917. М., 2006. С. 108.
49. Лысцов В.П. Персидский поход... С. 240.
50. Блиев М.М. Россия и горцы... С. 147.
51. Юров А. 1843-й год на Кавказе // КС. Т. 6. С. 40.
52. Правилова Е.А. Финансы империи... С. 262-264.
53. Там же. С. 382.
63


54. Лысцов В.П. Персидский поход... С. 53-56.
55. Там же. С. 17-44, 49, 53, 83.
56. См.: Горелов В.А. Речные каналы в России. К истории русских кана лов в XVIII веке. М., 1953.
57. Эсадзе С. Покорение Западного Кавказа и окончание Кавказской войны. Исторический очерк Кавказско-горской войны в Закубан- ском крае и Черноморском побережье. Тифлис, 1914. С. 177.
58. Чудинов В. Окончательное покорение осетин // КС. Т. 13. С. 77—78,80.
59. Утверждение наше в Абхазии // КС. Т. 13. С. 124.
60. Алиев Б.Г, Умаханов М.-С.К. Историческая география Дагестана. XVII — начало XIX в. Махачкала, 1999. Кн. 1.
61. Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе с 1824 по 1834 г. в связи с мюридизмом Ц КС. Т. 11. С. 17—19.
62. Там же. С. 4.
63. РГВИА. Ф. 13454. On. 1. Д. 77. Л. 54-58, 136-138.
34. РГИА. Ф. 14719. Оп. 3. Д. 112. Л. 1-3.
65. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 233. Л. 6-14.
66. Куропаткин А.Н. Алжирия. СПб., 1877. С. 13.
67. Там же. С. 33.
68. Юров А. 1843-й год на Кавказе // КС. Т. 6. С. 20—22 (Приложения).
69. Там же. С. 33.
70. Юров А. 1840,1841 и 1842-й годы на Кавказе // КС. Т. 10. С. 271-272.
71. Корсун Н.Г. Кавказский фронт... С. 68, 214
72. Лысцов В.П. Персидский поход... С. 241.
73. Гизетти А.Л. Сборник сведений о потерях...С. 172—173, 127—130.
74. Там же. С. 174.
75. Там же. С. 2—3 (паг. 1-я).
76. Зубов П. Подвиги русских воинов в странах Кавказских. Т. 1.4. 1. С.125.
77. Раковин Д.В. Тенгинский полк... С. 32, 81, 91.
78. Там же. С. 277.
79. Скрутовский С.Э. Лейб-гвардии сводный полк на Кавказе в Персидскую войну с 1826 по 1828 год. СПб., 1896. С. 77.
80. PC. 1886. Т. 50. С. 583.
81. ОПИ ГИМ. Ф. 6. On. 1 Д. 53. Л. 842-856.
82. Урланис Б.Ц. История военных потерь. СПб. 1994.С.293-294
83. Гордин Я.А. Кавказ... С. 3—39.
84. АКАК. Т. 7. С. 17 (письмо И.Ф.Паскевича А.И.Чернышеву от 9 мая 1829 г.).
85. Усов П.С. Из моих воспоминаний // Исторический вестник. 1883. Т. 12. № 5. С. 367-368.
86. РГВИА. Ф. 846. Д. 6603. Т. 2. Л. 11, 22, 36, 83-85,90,93-96, 100- 108 и др.
87. Воспоминания генерала-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1843-1856. М., 2000. С. 252-253.
88. Русский инвалид. 1830. № 90.
89. Русский инвалид. 1858. № 18,47,48,49,61,65,67, 71, 82, 86, 88,102, 131, 153, 167, 175, 178, 186, 189, 219, 233, 234, 245, 263, 274.
64


90. Московские ведомости. 1862. № 14, 17, 79, 114, 159, 222, 239.
91. Волконский И. Лезгинская экспедиция в Дидойское общество 1857 году // КС. Т. 2. С. 395-396.
92. Зиссерман А.Л. Фельдмаршал князь Александрович Барятинский... Т. 2. М„ 1890. С. 152.
93. Русский инвалид. 1864. № 7.
94. Милютин Д.А. Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1860-1862. М., 1999. С. 37—38.
95. РГВИА. Ф. 846. Т. 2. Д. 6244. Л. 114-115.
96. Веселого Ф.Ф. Список русских военных судов с 1668 по 1860 год. СПб., 1872; Моисеев С.П. Список кораблей русского парового и броненосного флота с 1861 по 1917 год. М., 1948; Крючков Ю.С. Имя на борту. М., 1989.
97. Москвич Г. Путеводитель по Кавказу. Изд. 22-е. Пг., 1915.
98. Вейденбаум Е. Путеводитель по Кавказу. Тифлис, 1888. С. 343, 380; Русское богатство. 1914. №7. С. 114. Ср.: РГИА. Ф. 772. Оп. 1.Д. 3094, 3229; Ф. 777. Оп. 2. 1853 г. Д. 66; Ф. 1284. Оп. 188. Д. 119. Л. 2-3; Белевич К. Воспоминания о Слепцове и Пасеке // Нива. 1872. № 32. С. 140, 226—227; Зиссерман А.Л. Фельдмаршал князь Александрович Барятинский... Т. 1. С. 149; Внутренние известия. Тифлис [О приказе по Кавказскому военному округу по поводу 50-летия литературной деятельности В.А. Потто] // веский инвалид. 1909. № 16.
99. Вейденбаум Е. Путеводитель... С. 380.
100. Там же. С. 343.
101. РГИА. Ф. 1284. Оп. 188. Д. 119. Л. 2-3.
102. Зиссерман А.Л. Фельдмаршал князь Александрович Барятинский... T. 1.С. 149; К. Летучий отряд в 1850 и 1851 годах//КС.Т. 12. С. 474.
103. Внутренние известия. Тифлис [О приказе по Кавказскому военному округу по поводу 50-летия литературной деятельности В.А.Пот- то] И Русский инвалид. 1909. № 16. 21 января.
104. Русское богатство. 1914. № 7. С. 114; РГИА. Ф. 772. On. 1. Д. 3094, 3229; Ф. 777. Оп. 2. 1853 г. Д. 66.
105. Белевич К. Воспоминания... С. 140, 226—227.
106. Там же. С. 508.
107. Соллогуб В. Биография генерала Котляревского. Тифлис, 1854. С. 186-187.
108. Фома Балагур. Кавказская пленница Феня Зарубаева. М., 1908; Славный атаман Бакланов и битвы с Шамилем. М., 1900.
109. Драке Л.Л. К предстоящему 150-летию битвы при Кунерсдорфе // Русский инвалид. 1909.20 января, № 15; Адамович Б. Гренадеры Де- Боа — кексгольмцы (К 200-летию Полтавского сражения) // Русский инвалид. 1909. 20 февраля, № 40; В. К предстоящему юбилею Лейпцигской битвы // Русский инвалид. 1909. 28 февраля, № 47; 8 марта, № 54; 75-летие Нижегородского графа Аракчеева кадетского корпуса И Русский инвалид. 1909. № 57, 12 марта.
ПО. Краснов П. Яков Петрович Бакланов. К столетию со дня его рождения // Русский инвалид. 1909. 14 марта, № 59.
5 Зак 1772 65


111. Русский инвалид. 1909. 2 апреля, № 71.
112. М. И. И. К реформе воинской повинности // Русский инвалид. 1914. № 2, 3 января.
113. Л/. П. Усмирение восстания зикристов в 1864 году // Русский инвалид. 1914. 16 января, № 12.
114. Изместьев И. Кампания 1814 года // Русский инвалид. 1914. № 12, 13,14,16,17; Празднование юбилея Лейпцигской битвы Лейб-гвардии Казачьим Его величества полком // Русский инвалид. 1914. № 19, 63, 21, 30, 105; ШеманскийА. Среднеазиатский боевой фронт России и юбилейная годовщина (1864—1914) // Русский инвалид. 1914. № 103, 14 мая.
115. Русский инвалид. 1914. № 107,21 мая; № 108,22 мая; № 106,19 мая.
116. Эсадзе Б.С. Боевые подвиги... С. 1.
117. На Кавказе // Кавказ. 1909. 21 августа.
118. Торжества в Гунибе // Кавказ. 1909. 27 августа.
119. Телеграммы // Кавказ. 1909. 2 сентября.
120. Полувековой юбилей покорения Западного Кавказа // Кавказ. 1914. 21 мая.
121. Гордин Я.А. Кавказ... С. 3-39, 324-344.
122. Садовень В.В. Русские художники... С. 357.


ГЛАВА If.
ПРОТИВНИК
С кем и с гем столкнулась на Кавказе военная машина России? Что позволило народам Северного Кавказа десятилетиями оказывать сопротивление? Какое место занимает имамат Шамиля в этом полуторавековом противостоянии? Какова действительная роль природного фактора в этой войне?
§1 . Военная организация государств и народов Кавказа
Включение Кавказа в состав Российской империи осуществлялось силой или угрозой ее применения. Поэтому на развитие событий большое влияние оказывал характер военной организации государств и народов Кавказа, противостоявшей царским войскам (вооруженные силы Турции и Персии, феодальные дружины закавказских «владетелей» и ополчения горцев).
Армия персидского шаха в XVIII — первой половине XIX вв. представляла собой многочисленную (до 100 тыс. человек), но плохо дисциплинированную и плохо вооруженную массу иррегулярной пехоты и конницы. О боевых качествах персидских ратей красноречиво свидетельствует тот факт, что батальон, составленный в 1820-е гг. из русских дезертиров (около 800 человек), решал участь многих сражений.1 Хотя в начале XIX века французские и английские инструкторы обучили несколько персидских полков на европейский лад, принципиального изменения в соотношение сил это не внесло. В тыл персидских войск часто ставили отряды туркмен, которые, питая традиционную вражду к первым, должны были безжалостно убивать отступающих. Кроме того, при первых же неудачах солдаты армии шаха, «...привыкшие к бунтам и грабежам, восставали против всякой власти, которая могла их устрашать опасностью лишиться беззаконной жатвы».2
Главной проблемой русских войск в Восточном Закавказье было превосходство противника в коннице и, как следствие того, в подвижности. Это диктовало рисунок войны: персы терпели 67


поражения в открытых столкновениях, но почти беспрепятственно разоряли земли тех ханов, которые проявляли готовность перейти под власть российского императора. Высокую цену приходилось платить русским и за взятие крепостей, поскольку здесь преимущество европейских войск проявлялось не так очевидно, как в открытом поле.3
В армии турецкого султана, действовавшей в Закавказье, большинство составляли ополчения из приграничных восточных провинций, в основном аджарцы и курды. Первые в начале XIX столетия вообще считались лучшей частью турецкого войска, сохраняя и в дальнейшем реноме «природных» воинов.4 Вторые также отличались воинственностью, но их готовность сражаться с русскими ослаблялась традиционной враждебностью к туркам, а также влиянием соплеменников, живших на российской территории. Во время Крымской войны нейтрализация курдов, достигнутая умелыми действиями генерала В.О. Бебутова, позволила русскому командованию сконцентрировать силы и разбить войска султана. М.Т. Лорис-Меликов писал о том, что если бы курды взялись за оружие, то Кавказской армии пришлось «„разбившись на мелкие отряды, для противодействия повсюду рассеянным народным шайкам, лишиться через то возможности предпринять какое-либо серьезное движение».5 Во второй половине XIX века на Кавказском фронте стали все сильнее ощущаться последствия военной реформы, проведенной султаном в 1839 году. Появилось значительное число регулярных полков, укомплектованных этническими турками, которые демонстрировали необычайное упорство как в наступлении, так и в обороне. По качеству вооружений они не уступали русским, а иногда даже превосходили. В 1877-1878 гг. убийственный огонь противника, имевшего более совершенные винтовки, даже наталкивал русских солдат на мысль, что перед ними войска какой-то другой державы. Пороком турецких вооруженных сил являлась довольно быстрая деморализация под воздействием неудач. Они стойко переносили тяготы осады, выдерживали губительный огонь, смело атаковали, но их отступление почти всегда было необратимым и часто переходило в беспорядочное бегство.6
В распоряжении азербайджанских ханов были ополчения, составленные из беков, нукеров, агаларов, маафов, намнаузов. Эти категории населения освобождались от податей и повинностей (или имели значительные льготы) в обмен на военную службу. В мирное время они обеспечивали себе пропитание ремесла68


ми, згмжчь'ишчтйом, торговлей, службой в хяшюгй пружине, разбоем, доходами от ирдйижимогти, пожалийлииой во времен- нос или потомственное влидение, а в бошиинстве случаев комбинацией всего перечисленного выше. Когдл поход сулил богатую добычу или приходилось защищать свою землю, за оружие брались и простые крестьяне/7
ß христианских государствах Закавказья войска составлялись из княжеских дружин, особых категорий государственных крестьян (гарнизоны крепостей) и ополчений племен, живших в высокогорных районах (хевсуры и тушины). В условиях край' ней опасности в войско призывались все способные носить оружие. Морально-этические нормы грузинского дворянства способствовали формированию высокого воинского духа. Дружинники, а также хевсуры и тушины, демонстрировали хорошую индивидуальную боевую подготовку. Из-за необходимости защищаться во время непрекращающихся междоусобиц и набегов иноземцев даже многие простые крестьяне выработали навыки владения оружием.“ Однако в Закавказье (за исключением нескольких районов расселения кочевых и полукочевых племен) не существовало такой воинской культуры, которая была характерна для Северного Кавказа. В Гурии и Мингрелии «несколько примеров строгости» гасило «народную войну».’
Политическая и социальная организация как мусульманских, так и христианских провинций Закавказья облегчала задачу их покорения: военная и финансовая мощь империи имела там точки приложения — местную феодальную элиту. Комбинация устрашения и сохранения привилегий (имущества) позволила склонить на сторону коронной власти большую часть грузинской и азербайджанской знати. Почти двухвековое пребывание закавказских владетелей в состоянии ограниченного суверенитета в условиях турецкой и персидской экспансии также способствовало снижению резистентности этих структур как самостоятельных государств.
На Северном Кавказе вооруженные силы России столкнулись с ранее еще не ведомым противником. Это были не регулярные армии, не феодальные ополчения и не взявшиеся за оружие мирные обыватели. Противником оказались народы, у которых владение оружием составляло одну из важнейших частей быта. Приобретение боевых навыков в горском обществе неразрывно связывалось с социализацией, а перманентная война являлась обычным состоянием. Кроме того, существовали поселения, жители которых превратили набег в главное ре69


месло и «...среди ежедневных своих похождений и приключений привыкли самонадеянно играть жизнью и безнаказанно издеваться над смертью».10
Хотя основным занятием подавляющего большинства жителей Черкесии, Осетии, Чечни и Дагестана было земледелие и животноводство, они хорошо владели оружием и считали участие в военных предприятиях достойным делом. Сами мирные занятия горцев не отменяли обязательное участие неженатой молодежи в набегах, служивших средством социализации.11
Провести при таких условиях границу между «комбатантами» и «некомбатантами», т. е. между участниками военных действий и мирными обывателями, можно было только по половозрастным признакам: из числа первых исключались женщины, малолетние дети и дряхлые старики. Все остальные местные жители в зависимости от обстоятельств неоднократно превращались из мирных людей в вооруженных противников и наоборот. Фактически существовала схема «один мужчина — один воин». Война в таких обществах становилась регулярной функцией народной жизни, в походы, завоевания вовлекалось большинство населения. Практически у всех горских народов существовали так называемые мужские союзы, одной из основных общественных функций которых была организация набегов и защита собственных селений.12 Походы совершались как ополчениями в 15-20 тысяч человек, так и мелкими группами по 5-10 всадников.13 Набеги, храбрость воинов, в них участвующих, захват богатой добычи — один из важнейших мотивов в эпических произведениях и фольклоре горцев.14 Для доказательства своей социальной состоятельности человек в местном обществе должен был предъявить свидетельства своих высоких воинских качеств: «Чеченцы — хорошие стрелки и имеют хорошее оружие. Они сражаются пешими. Их храбрость доходит до исступления. Они никогда не сдаются в плен, даже если один из них остается против двадцати, и тот, кого захватили врасплох по случайности или недосмотру, покрывается позором, так же, как и его семья. Никакая чеченская девушка не выйдет замуж за юношу, который не принимал участия в набегах или который показал себя трусом в каком-либо бою...», — писал один из авторитетных этнографов XIX века.15 Юноша считался взрослым, если успешно выдерживал испытания, имевшие откровенно военизированный характер — борьба, кидание камня, стрельба в цель, верховая езда, «экзамены» на выносливость и храбрость.
70


Неудача здесь влекла за собой тяжкие социальные последствия — человек часто становился изгоем.16
Только война в условиях военной демократии давала возможность пробиться в ряды местной элиты. Нельзя не согласиться с Н.Ф. Дубровиным в том, что в горах «...известность богатыря распространяла вокруг него очарованный круг безнаказанности. Быть удальцом значило быть аристократом...».17 Это мнение этнографов XIX в. разделяют их современные коллеги: «При известных условиях общественно-экономического устройства горских обществ, социально-идеологических приоритетах, присущих атмосфере традиционного общества, воинская слава актуализировала и реализовала механизмы социального престижа. Действенность последнего возрастала по мере профессионализации самой этой должности (военного предводителя — В. Л.), что подводило к сложению комплекса власти авторитета».18 При этом военно-демократическое общество оказывало сильное сопротивление пожизненному закреплению за «удальцами» их статуса и тем более придание ему наследственного характера. Известны случаи убийства вожаков и воинов, чьи успехи становились угрозой «равновесия» общины.19
О том, что война была чем-то вроде местного экстремального спорта, говорят слова рапорта командира Тенгинского полка о переходе колонны в Абинское укрепление в 1844 г.: «...B то время как в арьергарде горская молодежь и удальцы дрались с нашими солдатами и казаками, в авангарде являлись старики и почетные люди, объясняя весьма равнодушно, что трудно у молодых отнять охоту порезвиться».20
Этот же «спортивный настрой» восставших отметил участник событий 1877-1878 гг. в Чечне и Дагестане. Он писал, что юные горцы брались за оружие, чтобы «...поволноваться, пошалить и затем, подобно охотнику, с неимоверными преувеличениями, рассказать в кругу односельчан свои подвиги и опасности, которым подвергался... К чему стремятся, за что дерутся, какие будут последствия — об этом большинство мало думало; лишь бы сходить на охоту, подстрелить зверя в лице русского солдата...».21 По мнению российских офицеров, ослабление позиций племенной знати способствовало повышению агрессивности горцев. В Кабарде уменьшение влияния князей обернулось тем, что «...молодые люди вдались в грабежи и разбои, и отличался тот, кто наиболее причинял нам вреда».22
В тех областях, где феодальные отношения достигли наибольшей степени развития, князья и ханы должна была под71


тверждать свой статус действиями, свидетельствующими об их претензиях на роль военных вождей. Экономическая нестабильность их владений из-за экстенсивного характера местного сельского хозяйства, отсутствие вотчинного административного аппарата делали весьма проблематичным содержание вооруженных слуг (дружины), считавших производственную деятельность ниже своего достоинства. Сохранение военного потенциала оказывалось возможным только с помощью использования ресурсов соседей, т. е. путем набега и получения военной добычи.
Милитаризованный быт стал причиной того, что российские военные высоко оценивали воинские качества населения Северного Кавказа.23 Генерал А. А. Вельяминов в одной из своих записок признавал, что конница горцев превосходит по своим боевым качествам как регулярную кавалерию, так и казаков.24 Описание штурма башни осетинского аула Коло могло бы стать основой для героического предания: семь джигитов несколько дней отбивались от многочисленного отряда.25
Большинство горских племен к началу Кавказской войны находились на этапе родоплеменного строя в «активной стадии» военной демократии, с большими или меньшими элементами феодализации. Такие народы в разных частях света оказывались бичом божьим для своих соседей. Однако природные и этнополитические особенности Северного Кавказа препятствовали военной экспансии горцев за его пределы. Чрезвычайная дробность народов и племен затрудняла их политическое объединение: его противники, опиравшиеся на родовые структуры, имели в такой ситуации неоспоримые преимущества. Небольшая общая численность не позволяла без абсорбции иноплеменников совершать масштабные завоевательные походы. Вовлечь же в движение соседей, как это делали кочевники Азии в ранее Средневековье, горцы не могли из-за серьезных конфессиональных и культурных различий. На западе и на востоке их ограничивало море, а на севере и юге — степи и засушливое нагорье, где они теряли много преимуществ, как воины, привыкшие к действиям в лесах и горах. Кроме того, обитатели соседних земель также не были легкой добычей, а калмыки, господствовавшие на равнинах между Доном и Волгой в XVII — первой половине XVIII вв., остались в памяти черкесских племен «опустошительной грозой». Несмотря на свой огромный военный потенциал, горцы Северного Кавказа не проявляли склонности к захвату более благодатных земель. Исключение составили только лезгины,
72


осевшие в долине Алазани и поставившие коренных жителей на положение наследственных арендаторов.26
В Европе политические, социальные и военные реалии исключали набеги как форму отношений между народами. Избыточная воинственность жителей горных районов Европы (Шотландия, Балканы, Альпы, Пиренеи) была востребована в форме наемничества. Персидские, турецкие и грузинские правители также приглашали горцев участвовать в своих военных предприятиях, но в основном огромный военный потенциал Северного Кавказа реализовывался внутри этого края, что привело к созданию особой культуры перманентного военного конфликта. Высокая пассионарность горцев Северного Кавказа привела к разрушению феодальных структур, складывавшихся в ряде районов. Сохранились предания об «изгнании» князей из Чечни, уже на глазах русских произошла фактическая ликвидация ханских фамилий в Дагестане и борьба черкесских князей со свободными общинниками, закончившаяся победой последних. Свою лепту в этот процесс внесли в начале XIX века и российские власти, нанеся удар по деспотическим правителям Восточного Кавказа.27
Монголы, арабы, турки, персы не смогли покорить Северный Кавказ, поскольку его скалы и леса представляли для них неприступную крепость. Историческая память всех племен хранила сведения, часто полумифического характера, о славных победах предков. Так, например, предания о разгроме войск иранского правителя Надир-шаха в середине XVIII века играли важную роль в формировании воинственного сознания дагестанцев.28
Ограниченные ресурсы горных районов везде способствовали тому, что их жители смотрели на имущество обитателей более плодородных долин как на потенциальную добычу. В результате сформировалась прочная традиция набегов с целью получения добычи (имущество разного рода, скот, пленники для использования в качестве рабов и для продажи в Турцию и Персию). В некоторых районах Грузии даже сложился особый уклад жизни в условиях постоянной угрозы разорения. В Джаро-Белоканс- кой области охота за людьми с целью выкупа или продажи в рабство превратилась практически в главный источник доходов и отличалась высоким уровнем организации.29 «...Горец отправляется в поход как на охоту, и добыча, которую он захватывает с риском для жизни, есть плата за его усилия и является предметом его гордости и стимулом к дальнейшим действиям. Они называют ремесло добывания военной профессией, и те из них, которые являются мастерами своего дела, пользуются наивысшим 73


уважением и создают себе имя, особенно если это князь, дворянин или один из старейшин; даже простолюдины приобретают себе репутацию таким же способом», — писал И. Бларамберг.30 Набеги играли заметную роль в перераспределении ресурсов в условиях их ограниченности. Однако объяснить их существование только суровостью природных условий никак нельзя. В Чечне набеги стали наиболее интенсивными после того, как в XVIII веке горцы заселили равнины и заметно подняли свое благосостояние и численность. Прямую связь материального благополучия и воинственности отмечали этнографы, исследовавшие жизнь народов эпохи военной демократии в других частях света.31
Действия России деформировали само набеговое пространство. С установлением русского владычества в азербайджанских ханствах и Грузии дорога на юг оказалась закрытой. Петербург не желал осложнять отношений с соседями из-за «шалостей» горцев и потому жестко пресекал попытки нападений на персидские владения. Поэтому нерастраченный потенциал оказался «развернутым» на север, в сторону Кавказской линии. «Найдя на Северном Кавказе, в особенности, в его приграничных районах, выгодные для военной добычи места и превратив северное направление набегов в основное, горцы вступили в длительное противоборство с Россией», — писал по этому поводу М.М. Блиев.32 Трудно согласиться, что нападения на военные посты и станицы были выгодны с экономической точки зрения. О нашем видении причин агрессивности горцев будет сказано далее. Переориентация во многом объясняется исламизацией Северного Кавказа и тем, что русские стали мощным раздражителем, постоянно провоцировавшим местных жителей не столько на обогащение, сколько на «славное дело».
Мощное чувство родовой и племенной солидарности было причиной того, что каждая силовая акция по отношению к одному человеку мобилизовала на его защиту всех, кто чувствовал с ним кровное единство.33 Все причины, по которым горцы брались за оружие (защита себя, семьи и имущества, месть за родственника, закрепление или повышения социального статуса, захват военной добычи, выполнение роли кунака или вассала, священная война с иноверцами), обеспечивали высокий уровень мотивации их действий. В XVIII-XIX вв. общественное сознание большинства горских народов не осуждало набеговую систему, более того — заметны были попытки найти ей обоснование в религиозной сфере. Русская экспансия на Кавказе была благодатью для этих поисков — появился достойный объект нападения: 74


чуждый по религии, по обычаям, достаточно богатый и к тому же время от времени демонстрирующий намерения установить свой контроль над горскими народами.
Активизация набегов и столкновений с русскими совпали с распространением ислама среди горцев. Адаптация ислама к местным условиям выражалась, в частности, в том, что местные его толкователи выводили на передний план основы, оправдывавшие военную активность — набеги и грабежи, оставляя без внимания гуманистические постулаты этой мировой религии. Боеспособность горских отрядов еще более увеличилась после того, как массами населения овладела идея мюридизма.
В среде горцев сочетание института кровной мести и сильных родовых связей породило такое явление, как абречество: выделение из горского социума индивидов, которые по разным причинам оказывались вне традиционной системы общепринятых отношений. В большинстве своем, это были изгнанники или нонконформисты, не способные ужиться в традиционном обществе с его довольно жестким социальным контролем. Этих людей не сдерживали в их действиях интересы общин, старавшихся без крайней нужды не обострять отношения с соседями. Единственным гарантом безопасности для абрека становилось поведение под лозунгом: «лучшая защита — нападение». Этим, а также выработавшейся за время абречества привычкой нарушать все законы, объясняется исключительная агрессивность этих изгнанников, которая, будучи помноженной на изощренные боевые навыки, делала их самыми опасными противниками. Абреки нередко становились причиной возобновления боевых действий, так как своими нападениями провоцировали безадресные карательные операции правительственных войск. Одной из причин долгого сопротивления племени шапсугов (район нынешнего города Сочи) было то, что здесь собиралась масса абреков со всего Кавказа. Революционные перемены в социальной организации местного общества (изгнание князей) создали благоприятные условия для оседания здесь разного рода беспокойных элементов, которые служили запалом для боевых действий разного масштаба. Почти во всех районах Кавказа существовали такие взрывоопасные точки.34
После того как в европейском военном деле восторжествовала машина (а огнестрельное оружие — первая машина, получившая массовое применение), солдат Старого света превратился в обслуживающий эту машину персонал. Его цельность, как самостоятельной боевой единицы, как воина, и без того 75


уже нарушенная использованием сомкнутого строя, оказалась окончательно утраченной. Массовые армии начала Нового времени и огнестрельное оружие обесценили индивидуальное мастерство боя.35 Горцы же сохранили эту очень важную цельность, что в условиях маневренной и многовариантной войны имело огромное значение. Очень большую роль в повышении боеспособности местных ополчений играло то обстоятельство, что в условиях Кавказа ценность индивидуальной жизни для самой личности уступала ключевым ценностям своего социума.36 Система воспитания мальчиков в племенах, находящихся на стадии военной демократии, оказывалась чрезвычайно действенной в плане привития не только навыков воина, но и способности сохранять эти навыки в экстремальных ситуациях, быть стрессоустойчивым.37 Высокий уровень морально-психологической подготовки проявлялся буквально во всем. Известного хирурга Н.И. Пирогова поразил, например, тот факт, что горец, которому почти на прочь оторвало ногу ядром, вел себя на перевязочном пункте почти невозмутимо.38 Навыки бойцов-одиночек в сочетании с отчаянной смелостью позволяли горцам совершать действия, наносившие удар по самолюбию российских военных. Так, во время Даргинской экспедиции 1845 года один чеченец, выдавая себя за перебежчика, проник в расположение отряда, выведал все, что ему надо, и бежал к Шамилю, угнав при этом лучшего личного коня главнокомандующего князя Воронцова.39
Постоянная поддержка высокого уровня боевой подготовки сокращала потери горцев в боях, фактически исключала существование в их рядах такой категории, как новички, которые обычно составляли половину погибших и раненых.40 При формировании смешанных отрядов состав пехоты и конницы определялся не столько имущественным положением, сколько личными навыками и степенью вовлеченности в набеговую деятельность. Чем активнее был человек в военных предприятиях своего аула, тем больше было вероятности, что в поход он отправится на коне. Универсальность горцев как воинов проявлялась в том, что, потеряв лошадь или спешившись, они не чувствовали себя беспомощными.41
Сама организация набегов достигала очень высокого уровня. У некоторых племен существовал даже особый «набеговый» язык, имевший как культовое значение, так и строго утилитарное - непосвященные в военные замыслы не могли понять собиравшихся в поход.42 Во время похода и боя все беспрекословно
76


подчинялись предводителю, который в мирное время не имел никаких особых прав или привилегий. У народов, переживавших становление феодальных отношений с неизбежным выделением знати, во главе отрядов становились князья, но они, как уже говорилось, должны были подтверждать свои права на поле боя. Противник даже через свою агентуру не мог определить маршрут, поскольку его обычно знал только сам предводитель.43 Во всех армиях гибель или ранение военачальника отрицательно влияла на боеспособность его подчиненных, но в горской военной культуре вождь был больше, чем первое лицо. После боя за Шалинский окоп в 1850 г. русские войска проделали самую сложную часть экспедиции — отступление — без особых проблем, потому что пал наиб Талгик, и чеченцы не устроили обычных «горячих проводов» своим недругам.44 В 1839 году Сурхай-хан, сподвижник Шамиля, был ранен в бою у аула Унцукуль, после чего горцы сразу оставили выгодную позицию.45
Горцы выработали специальные методики подготовки лошадей, что позволяло им выдерживать пиковые нагрузки и, как писал начальник штаба Кавказской линии А.А. Вельяминов, «...собственно, это нередко способствует хищникам уходить от преследующих их партий».46
В своих действиях горцы использовали две тактики, каждая из которых по-своему была эффективна против армии и даже казаков. В первом случае собирался конный отряд численностью до тысячи сабель и более. Расчет делался на внезапность, на резвость лошадей, на неспособность командования в короткие сроки стянуть к месту прорыва достаточные силы. Во втором случае горцы мелкими группами или даже в одиночку скрытно пробирались на российскую территорию, где без особого шума старались захватить добычу. Таковой чаще всего становились беспечные путники, зазевавшиеся казаки, солдаты-одиночки, работающие в поле крестьяне и т. д. Умение незаметно проникнуть в логово врага и вернуться с добычей считалось не меньшей доблестью, чем налет с пальбой и рукопашной схваткой.47 Право называться удачливым и храбрым воином становилось не менее значимой целью набега, чем захваченное имущество.
Маневренность горских отрядов сочеталась с их высокой автономностью, что объяснялось способностью обходиться минимумом провианта. То количество просяной муки и копченой баранины, которой дагестанцам хватало на две-три недели, солдаты съедали за два-три дня.48
77


Неспособность к длительному и систематическому боевому воздействию также было отличительной чертой горцев, как, впрочем, и всех иррегулярных войск (русских казаков тоже было трудно заставить воевать несколько дней подряд в полную силу). Опытный кавказский генерал Ф.К. Клюки-фон-Клю- генау писал по этому поводу: «...Победа над горцами приобретается не одним решительным их рассеянием в день битвы, но мужественным уничтожением их покушений храбрым отражением их, а также стройным отступлением: утратив первый пыл, потеряв небольшое число боевых патронов, которыми они запасаются, и не получая добычи, необходимой для пищи большей части из них, они теряют дух и самую важность продолжать военные действия, сейчас же, после неудачных покушений, они начинают расходиться по домам, а через несколько дней совсем рассеиваются».49
Особенности социальной организации горцев и схемы распространения и восприятия информации в традиционном обществе являлись причиной быстрых изменений военно-политической ситуации. Молва мультиплицировала известия о победах правительственных войск, что оказывало магическое действие на целые области, где мгновенно утихали страсти, и жизнь принимала мирное течение. Весть о неудаче, даже самой незначительной, наоборот, выпускала джина из бутылки, и в считанные дни край полыхал едва ли не поголовным восстанием. В1830 г. разгром лезгин, напавших на строящуюся крепость Новые Зака- талы, сразу прекратил возмущение, тогда как, в случае успеха нападавших, командованию Лезгинской кордонной линии пришлось бы долго воевать для восстановления порядка и спокойствия в крае.50 В1863 г. в Джаро-Белоканской области и в прилегающих к ней районах Дагестана и Грузии царила атмосфера тревожного ожидания. Несколько сотен повстанцев пытались взять штурмом крепость Закаталы, а тысячи горцев ждали результата, чтобы примкнуть к победителям. Штурм был отбит, ожидаемой (и неминуемой) общей вспышки не произошло. Отряд генерал-майора Симборского был окружен большим «скопищем» и спасся благодаря пришедшему известию о поражении Шамиля: горцы прекратили атаки и разошлись.51
Эта зависимость ситуации от настроений горского общества, от конфигурации сложнейшего пасьянса отношений между родами, племенами и влиятельными лицами делала бессмысленным составление прогнозов относительно поведения жителей той или иной территории. Отсутствие линии фронта как 78


таковой, особые, отличные от европейских, представления об организации пространства войны — создавали проблемы даже при оценке результатов столкновения. И после жаркого боя, и после легкой, почти ритуальной перестрелки могли явиться старейшины с изъявлением покорности, а могло произойти новое, еще более яростное нападение. Такая непредсказуемость противника усиливала стресс, испытываемый русскими солдатами и офицерами.
Лесные дебри в Чечне и Адыгее позволяли не только уклоняться от лобовых столкновений с правительственными войсками, но и скрывать семьи, скот, имущество при их приближении. Зимой, когда обмелевшие реки и опавшая листва позволяли русским войскам действовать эффективнее, непокорные горцы уходили до весны из предгорных аулов «на зимовку» в труднодоступные ущелья.52 Однако в тех случаях, когда они не успевали перевести в безопасное место свои семейства, они сопротивлялись в буквальном смысле слова до последнего человека, причем некоторые убивали своих жен и детей, чтобы те не оказались в руках врага. При штурме аула Дада-юрт было убиты почти все из 500 его обитателей.53 В горном Дагестане, который сам по себе представлял естественную крепость, местные жители предпочитали принимать бой, поскольку отступать во многих случаях было некуда.
Дагестанцы демонстрировали высокие навыки фортификации. Они были мастера устройства разного рода «хитростей» (подземные ходы, западни и т. д.). Так, во время штурма селения Салты передовая колонна оказалась отрезанной от остальных войск и истреблена из-за того, что обороняющиеся обрушили позади нее заранее сделанную широкую крытую галерею.54 Выгодное расположение и мастерство строителей были причиной того, что иногда приходилось вести «правильную» осаду аулов со всеми ухищрениями европейского военно-инженерного искусства (бомбардировка, минные галереи, окопы, установление полной блокады и т. п.). В 1846 г. по селению Гергебиль было выпущено 229 двухпудовых бомб, 513 гранат, 230 двенадцатифунтовых и 340 шестифунтовых ядер, что, однако, не заставило его гарнизон выбросить белый флаг.55
Снаряжение горцев многовековой боевой практикой было приспособлено к тому характеру войны, которую они вели, а полное вооружение состояло из винтовки, пистолета, шашки, кинжала. На Западном Кавказе даже в начале XIX века применялись луки, которые в основном имели статусное значение.
79


Богато украшенные чехлы для них и колчаны обычно указывали на знатность владельца. Кроме того, князья и их дружинники надевали в день битвы кольчуги, стальные шлемы и налокотники. Как самое простое оружие, так и настоящие шедевры ювелирного и оружейного мастерства объединяло одно — высокие боевые качества. Кроме того, все снаряжение подгонялось так, чтобы не сковывать действия ни в пешем, ни в конном строю, не выдавать своего владельца блеском или шумом.56 Горцы виртуозно владели холодным оружием. Остро отточенные клинки из высококачественной стали в умелых руках были очень действенным средством рукопашного боя. Н.И. Пирогов видел тела, разрубленные от плеча до таза. Глубокие и в большинстве случаев смертельные раны наносили длинные лезгинские кинжалы.57
В боях на Кавказе меткость выстрела имела неизмеримо большее значение, тогда как скорость заряжания отходила на второй план. Сложный рельеф местности, множество укрытий давали винтовке дополнительные преимущества. Ее торжеству на Кавказе способствовало также использование сабли и кинжала в качестве холодного оружия. Для штыкового удара винтовка не годилась, поскольку имела слишком длинный и тонкий ствол, и, кроме того, штык мешал заряжанию. Главное же заключалось в том, что винтовка предназначалась для индивидуального боя, где демонстрация меткости как таковой имела едва ли не большее значение, чем поражение противника. Поэтому даже в условиях хронического дефицита боеприпасов горцы постоянно поддерживали навыки меткой стрельбы, причем часто это проходило в форме импровизированного соревнования, в условиях, максимально приближенных к боевым.58
Пули горцев, сделанные в большинстве случаев из сплава свинца и меди, имели малый калибр (иногда размером с горошину) и, благодаря высокой скорости полета, «прошивали» мягкие ткани, не нанося тяжелых повреждений. Имелось много примеров, когда солдаты с простреленными руками и даже ногами совершали длительные переходы. Эта особенность горского оружия прекрасно вписывается в общую картину высокой ритуали- зированности военного дела на Северном Кавказе.
То, что здесь холодное оружие сохраняло, по крайней мере, паритетные отношения с огнестрельным, отчасти объясняется дефицитом боеприпасов, хотя в некоторых районах местные жители умели добывать свинец, а в большинстве районов изготовлять кустарным способом порох. В 1770-е гг. в Черкесии за 80


горсть пороха давали овцу, а за пять пуль — хорошую бурку. После и даже во время боя горцы осматривали деревья и выковыривали из-под коры застрявшие там пули.59 В Черкесии горцы в основном пополняли свои арсеналы за счет подвоза из Турции, и когда действия береговой охраны нарушали отлаженные каналы доставки, они испытывали заметные трудности.60 Самодельный порох горцев был очень гигроскопичен и не мог применяться в сырую погоду, поэтому его смешивали с «русским», который добывался всеми правдами и неправдами. Лакомой добычей были патронные сумки павших солдат, а также фуры с боеприпасами.
Весьма эффективным оружием в скалистых горах Восточного Кавказа оказались камни. Горцы заготавливали глыбы в местах возможного прохода русских отрядов и затем сталкивали на головы врагов. Особенно действенно была такая бомбардировка против конницы и вьючного транспорта: человек уклонялся от летящего камня, а лошадь сделать этого не могла. В 1841 г. горцы организовали каменный дождь колонне в Балакан- ском ущелье. Был убит один и ушиблено несколько солдат, в то время как значительная часть лошадей и вьюков оказалась на дне пропасти.61
До появления на Кавказе русских войск горцы не имели навыков войны с регулярными европейскими армиями. Они были знакомы с образом действий персов, турок, калмык, ногайцев, крымских татар и русских казаков.62 Это неведение стало причиной того, что нередко в первых столкновениях они явно переоценивали свои возможности. Показательны здесь разгром 12-тысячного войска Омер-хана в 1802 г. и поход 1819 г., когда три батальона пехоты, пять сотен казаков (всего около 2500 человек) покорили самый сильный на то время союз «вольных обществ» Акуша-Дарго, без особых усилий рассеяв 15-тысячное ополчение. В январе 1826 г. чеченцы понесли огромные потери, бросаясь в атаки на пехотные каре и артиллерийские батареи.63
Одновременно русские войска, заплатив высокую цену кровью за излишнюю самоуверенность, старались избегать боя в узких ущельях и горном лесу. Обе стороны постепенно приобретали опыт. Горцы осознали бесперспективность нападений на русские части на равнине — каре успешно выдерживали натиск больших масс пехоты и конницы. Практически не было примеров успешной обороны даже хорошо укрепленных аулов: несмотря на потери, правительственные войска при поддержке 6 Зак. 1772
81


артиллерии преодолевали сопротивление их защитников. Зато в горной местности применение тактики «малой войны» отдавало все преимущества в руки местных жителей. Нападения на колонны, засады, обстрелы постов, налеты на команды, занимающиеся хозяйственными работами, — все это заканчивалось с боевым счетом в пользу горцев. После того, как в равнинных и предгорных районах русские войска без особых усилий поставили под свой контроль огромную территорию, боевые действия были перенесены в леса и горы, где преимущества партизан обнаружились со всей очевидностью.
Стратегии у горцев не существовало по определению, так как масштаб их операций в «дошамилевскую» эпоху был очень невелик. В тактическом отношении основой был набег, предусматривавший быстрое и внезапное вторжение на вражескую территорию и столь же быстрое возвращение в свои пределы. В большинстве случаев набеги производились на сравнительно небольшую глубину, что объяснялось двумя обстоятельствами. Во-первых, уже упоминавшаяся дробность этно-политической карты ограничивала свободу действий: пропуск отряда через свою территорию грозил обернуться кровавым конфликтом с пострадавшими аулами. Во-вторых, в глубоком рейде было трудно сохранить добычу, так как подвергшиеся нападению имели большее время для мобилизации сил и для блокады возможных путей отхода. Особенно ярко это проявлялось, когда целью был захват скота.
Набег как основной прием привел к тому, что сами боевые действия горцев, при всех местных особенностях, имели много общего. В обороне они устраивали несколько рубежей, избегая лишних потерь при их защите, старались измотать противника, не принимая решительного боя. Принципиально иная организация пространства войны, без четкого разграничения фронта и тыла, снимала с них психологические запреты к отступлению. Способность «умирать на месте» было достоинством европейской армии, где дисциплина являлась краеугольным камнем боеспособности. Навыки обороны в западном понимании этого слова — стойкое удержание рубежей, определенных командованием, — не были особенно востребованы на Северном Кавказе, потому что во время междоусобиц до нападений на аулы дело доходило крайне редко. Добыча, захваченная даже при удачном штурме, не оправдывала потерь, неизбежных при подобной операции. Основным объектом нападений были стада. Поэтому наибольшее искусство горцы проявляли в преследовании отступаю82


щих, поскольку тем самым удавалось отбить угоняемый скот. Даже названные выше навыки обороны в значительной степени были связаны именно с этим: завалы и засады позволяли задержать противника и выиграть время для сбора соплеменников. Поэтому самым тяжелым этапом в операциях русских войск было именно отступление, а наиболее ответственным местом в колонне — арьергард. Самым яростным нападениям подвергались именно замыкающие подразделения, поскольку в традиционной горской «набеговой» войне они мешали преследователям вернуть награбленное добро.
Атаки горцев также были по своему характеру привязаны к набеговой системе войны. Наступающие, при поддержке стрелков, пользуясь укрытиями, сближались с противником на расстояние 30-50 метров, после чего стремительно бросались вперед, навязывая рукопашный бой. Встретив серьезное сопротивление, они не действовали по принципу «мы за ценой не постоим», а искали иное, более выгодное направление и время нападения. Поскольку главной целью удара являлась расчистка пути к отступлению на свою территорию, именно в этой форме боя горцы проявляли удивительную находчивость и дерзость. Их способность вырываться из окружения не раз потрясала русское командование. Наиболее известные случаи — уход Шамиля из осажденного аула Ахульго, «исчезновение» Хаджи-Мурата из Тилитля, прорыв Бейбулата Тайманова из Грозной.
Если преследование оказывалось более сильным, чем ожидалось, нападавшие бросали добычу (или ее часть), чтобы уходить налегке. После того как противник оставлял награбленное, активность преследователей резко снижалась, поскольку теперь уже они оказывались связанными «обозом», а главная цель была достигнута. К указанным методам горцев подталкивали и некоторые особенности вооружения. Их нарезные ружья заметно превосходили по дальности и точности стрельбы гладкоствольные ружья русских солдат, но впятеро уступали в скорострельности. Это объяснялось трудностями заряжания винтовки с дульной части. Кроме того, русский солдат мог в большинстве случаев палить, не заботясь об экономии патронов, тогда как у его противника каждый был на счету. В таких условиях партизану нужен был верный выстрел и укрытие для того, чтобы в безопасности перезарядить винтовку.64 О разнице в представлениях горцев и русских о характере войны говорят строки хроники Гаджи Али, освещавшей события «с той стороны». Последствия взятия Ахульго в этом документе выглядит следующим образом: «Рус83


ские, получив в добычу всю казну Шамиля и его имение (имущество — В.Л.), взяв в плен много семейств, возвратились через Чиркей в Шуру». Как набег расценили горцы и штурм аула Ги.м- ры в 1832 г.65 Результат разгрома экспедиционного корпуса М.С.Воронцова в 1845 г. представлен так: «Русские понесли большой урон: лошади, вьюки и другие вещи и оружие были отняты», что привело к обогащению многих бедняков.66 Кампания 1857 г., определившая стратегический перелом в ходе войны, по мнению Гаджи Али характеризовалась тем, что «...солдатам досталось много оружия и платья мусульман».67
Таким образом, тактика, которую использовали горцы против русских войск, не была специально выработана ими на основе опыта боев с регулярной армией. Она являлась частью их воинской культуры, определявшейся социально-экономическими, этнополитическими и географическими особенностями Северного Кавказа. Она оказалась чрезвычайно эффективной в столкновениях с регулярными частями, нацеленными на борьбу с регулярными же войсками в эпоху господства гладкоствольного ружья и сомкнутого строя. Поэтому тактика горцев выглядела партизанской только в глазах европейцев, имевших иные представления об организации пространства войны.
Специфичность боевых навыков горцев особенно ярко проявилась в их неудачных попытках перенять у противника отдельные элементы «европейского» военного дела. Стойкость ничтожных по западным меркам русских укреплений навела чеченцев на мысль встречать «гяуров» не в простых завалах, а в более серьезных фортификационных сооружениях. Возле аула Эрпели был возведен из бревен и земли солидный редут, - несомненно, при консультации дезертира-сапера. Но русские солдаты, воодушевленные тем, что неуловимый и невидимый ранее враг не таится, легко преодолели вал, перебив почти всех его защитников.68 Глава 12-я «Низама Шамиля» гласила: «Наибы не должны уходить из мест, которые охраняют, без разрешения имама или его векиля». Глава 10-я предписывала: «Если случится, что обстоятельства сражения заставят сделать нападение или обратиться в бегство, то этого не следует делать врассыпную, в беспорядке и не должны оставлять позади себя имама или его поверенного на произвол судьбы; напротив, должны окружать его и не делать без него ни шагу вперед».69 Эти положения свидетельствовали о повышении организованности горского войска. Однако оборотной стороной таких изменений была скованность инициативы как командиров отрядов, так и 84


отдельных воинов, подвижность и непредсказуемость действий которых и были главной козырной картой в боях с русскими войсками.
Имеются сведения, что Шамиль пытался создать что-то вроде регулярного войска, но и это новшество не увенчалось успехом: в первом же бою отряд, обученный «на русский манер», был истреблен. Вообще, по наблюдениям ветеранов Кавказской войны, как только горцы пытались копировать действия русских и отказывались от своих выверенных приемов, они терпели неудачи.70
Отсутствие собственной производственной базы, острый дефицит пороха и нехватка обученных людей лишали горцев всяких надежд на эффективное использование артиллерии. Известно о нескольких безуспешных попытках наладить в Дагестане отливку медных пушек.71 Практически все орудия в войсках Шамиля были трофеями, а остальные разными путями прибыли из Персии или Турции. Только в середине 1840-х гг., после захвата нескольких фортов, в руках мюридов оказалось столько пороха, что его можно было расходовать на пальбу из орудий. Канонирами служили дезертиры из русской армии и обученные ими туземцы. Горцы очень дорожили своими пушками и редко применяли картечь, самое действенное средство против живой силы, поскольку для этого требовалось подпустить врага слишком близко. В большинстве случаев обстрелы русских позиций имели своей целью психологическое воздействие на противника. По небольшим группам палить было нецелесообразно, а крупные отряды обычно имели целые батареи, буквально засыпавшие градом ядер горские пушки.72 Ограниченное применение артиллерии объяснялось и маневренным характером войны, к которой тяготели местные жители.
Не наблюдалось и особого прогресса в овладении навыками осады и штурма крепостей. Два десятка укреплений в Дагестане или на Черноморском побережье оказались в руках горцев либо из-за их многократного численного превосходства, либо из-за халатности караульных. Теофил Лапинский с досадой писал о том, что если бы придать армии горцев отряд в 2000 солдат, обученных на европейский лад, и две-три батареи, то все русские форты пали бы очень быстро.73
Ряд особенностей горской военной организации отчетливо проявился во время экспедиции Т. Лапинского на Западный Кавказ. В1857 г. возле Туапсе высадился отряд численностью около 150 человек, состоявший большей частью из поляков и венгров, участников восстаний 1830-1831 и 1848 гг. Целью экспедиции 85


было создание единой Черкесии, с туземным князем во главе, который признал бы номинальный протекторат России без уплаты налогов и без содержания гарнизонов. Легион стал пополняться беглыми пленными, в основном поляками. Немало было и русских, особенно после того, как многие черкесы прислушались к призыву легионеров прислать к ним всех имеющихся пленных солдат и казаков.
Несмотря на скромные успехи Т. Лапинского, его действия сильно встревожило командование. Поэтому, при появлении известия о строительстве легионерами форта в бухте Геленджик, туда был отправлен отряд, уничтоживший это укрепление. Окончательно лишившись поддержки местного населения после этого поражения, легион стал таять.74 В 1859 г. остатки польского отряда покинули Кавказ. Лапинскому не удалось стать руководителем большой повстанческой армии, поскольку горцы подозревали в нем турецкого агента. Кроме того, они наотрез отказались действовать по согласованным планам, поскольку это противоречило их представлениям о методах войны.75 Когда легионеры сделали паузу в нападениях на русские части, местное население прекратило поставлять продовольствие, следуя туземным представлениям о том, что оно обязано кормить воинов, только действительно участвующих в набеге.76 В августе 1857 г. в районе расположения легиона вспыхнула междоусобица, и полякам пришлось с оружием в руках отстаивать свой нейтралитет.77 Опыт Лапинского показал, что европейцам не под силу в достаточной степени перенять навыки партизанской войны в горах. В то же время, горцы практически ничему не научились у своих союзников, поскольку боевые приемы последних диссонировали с их жизненным укладом.
Вооружение, боевые качества и тактика горцев полностью соответствовали уровню их социальной организации, были порождением и неотъемлемой составной частью их быта. Адыг, чеченец или аварец обучался военному делу не по европейской, во многом искусственной, схеме, где умозрительные начала, магия цифр и геометрических фигур нередко вытесняли саму суть воинского ремесла — нанесение врагу сокрушительного удара в наиболее благоприятных для нападающего обстоятельствах. Военная организация Северного Кавказа была малоуязвима для европейского силового воздействия, поскольку обладала неисчерпаемыми ресурсами регенерации. Понятие «победа» в такой ситуации вплотную сближалась с понятием «уничтожение». В то же время, вооружение, тактика и стратегия горцев не могла обес-
86


печить им решительный и «окончательный» успех в столкновениях с русскими регулярными войсками. Они угрожали сообщению между отдельными фортами, но не в силах были предупредить подход подкреплений из внутренних губерний. Другими словами, военная организация народов Северного Кавказа могла оказывать длительное сопротивление попыткам России установить тот порядок, который желал Петербург, но не могла изгнать царскую армию за пределы края.
§2 . Вооруженные сипы имамата Шамиля
1830-1850-е гг. стали называть эпохой Шамиля, по имени человека, стоявшего во главе Чечни и Дагестана на протяжении четверти века. В этот период война в Чечне и Дагестане приняла характер религиозного конфликта в значительной мере из-за того, что знаменем борьбы с русскими стал ислам, а руководителями — религиозные лидеры. Действия горцев постепенно изменили свой характер: из серии ожесточенных, но сравнительно коротких и разрозненных, вспышек недовольства они перешли в упорное организованное сопротивление, руководимое из одного центра. Это в значительной степени было спровоцировано действиями русской армии.
К концу 1820-х гг. Чечня и Дагестан осознали, что им брошен вызов, которого еще не знала история этого края. Как уже было сказано, с незапамятных времен набег являлся основным видом боевой операции. При всех вариациях неизменным оставалось одно: нападающий всегда возвращался на свою территорию, не претендовал на чужие земли, не добивался установления постоянных знаков подчиненности или зависимости. Даже нашествия персов, турок, крымских татар были ничем иным, как массированными набегами, поскольку пришельцы не делали попыток обосноваться в горах и не навязывали местным жителям своих норм существования. Изъявление покорности в таких условиях было средством избежать больших человеческих и материальных жертв, поскольку в специфических условиях горного Кавказа действенных механизмов эксплуатации туземцев иноземцами не могло существовать в принципе. Присяга в такой ситуации была вариантом перемирия, заключавшегося для выжидания времени, когда его можно будет без особых проблем нарушить.
Походы русских войск в «доермоловский» период не выходили за рамки того, что Кавказ переживал не единожды. Пора87


жения горцев в 1817-1819 гг. также мало значили в стратегическом плане. Однако дальнейшие действия русских противоречили всем представлениям о войне, которые, в силу огромной роли военной составляющей в жизни горского общества, являлись едва ли не основой местной картины мироустройства. Русские добились присяги и не ушли! Более того, они стали вмешиваться во внутренние дела горцев, что последние считали совершенно недопустимым. Очевидная для такого опытного военачальника, как А.П. Ермолов, неустойчивость уже достигнутого покорения горцев толкала его на усиление репрессивного курса. В начале 1820-х гг. он все чаще делал ставку на устрашение. Вот одна из его «инструкций»: «...по открытии, где прошла партия (отряд горцев. — В. Л.), исследуется, точно ли защищались жители и были со стороны их убитые в сражении, или они пропустили мошенников, не защищаясь; в сем последнем случае деревня истребляется, жен и детей вырезывают».78 Создается впечатление, что сам Ермолов верил, что дело не дойдет до масштабных репрессий, что «примерные» экзекуции и экономическая блокада вынудят горцев принять его условия.79
Можно согласиться с утверждением М.М. Блиева, что главнокомандующий «...не смог подняться до понимания того, насколько он отдаляется... от успеха в “усмирении” и “преобразовании” Кавказа. Бессильный перед стихией набегов, А.П. Ермолов постепенно превращался в “грозу горцев”, кавказского Чингисхана. Он не гнушался этой роли. Напротив, чем больше загадок ставили перед ним “вольные” общества, тем азартней велась игра».80 Однако генерал не понимал или отказывался понимать, что подобные действия в условиях института кровной мести не могут не вызвать ответной жестокости. Дробность горского социума сильно снижала эффективность устрашения как такового: известия о расправе над одним аулом «принималась к сведению» в другом, мужчины которого считали себя более храбрыми и удачливыми. Если даже молва о репрессиях достигала адресата, устрашенные соседи в лучшем случае приносили присягу, собираясь соблюдать ее не дольше необходимого. Таким образом, Ермолов своими действиями на Восточном Кавказе создал предпосылки для появления такой фигуры, как имам Шамиль. Здесь также следует вспомнить и об одном из предшественников Ермолова — о П.С. Цицианове, который в период своего командования (1802-1806 гг.) многое сделал для уничтожения власти ханов. Туземная феодальная и родовая знать оказалась перед выбором: признать свое политическое ничтожество и доброволь-
88


но покориться или оказать вооруженное сопротивление и дать повод к вторжению русских войск.81 Первый вариант во многих случаях был неприемлем для горской элиты, поскольку вместе с набегами она лишалась одного из важнейших инструментов для поддержания своего материального положения и социального статуса.
Победы России в войнах с Персией (1826-1828) и Турцией (1828-1829) нанесли сокрушительный удар по надеждам тех, кто рассчитывал на изгнание русских войсками мусульманских владык. Современники отмечали резкое падение интереса дагестанцев к религиозным вопросам в 1826 г., поскольку среди них возобладало мнение о том, что могучий сосед отбросит царские войска за Терек.82 По мере того, как население Дагестана и Чечни осознавало весь радикализм перемен, возрастало и сопротивление. Новые вызовы предполагали новые формы ответа на них. В условиях этнополитической пестроты края объединительным началом могли стать только религиозные лозунги, а вождем — человек, совмещавший в себе талант проповедника и полководца.
Таким стал Гази-Мухаммед (Кази-мулла, Гази-Магома), уроженец аварского аула Гимры, получивший хорошее духовное образование. Несмотря на успехи в распространении ислама, сначала его призывы к джихаду не встречали массового отклика: в Дагестане и Чечне боялись за своих заложников-аманатов, опасались лишиться своих стад и помнили о недавних жестоких репрессиях. Феодальная знать, несмотря на все свои антипатии к русским, стремилась гасить воинственные настроения еще и потому, что опасалась умаления собственной власти за счет неизбежного увеличения влияния мусульманского духовенства. Неслучайно первое столкновение Гази-Мухаммеда произошло не с русскими войсками, а с отрядами аварских ханов в феврале 1830 г. В 1831 г. он нанес ряд чувствительных ударов уже по войскам Кавказского корпуса, разгромил города Кизляр и Тар- ки, держал в осаде несколько крепостей (в том числе, Дербент). Почти весь Дагестан и Чечня были охвачены восстанием, которое зимой 1831-1832 гг. пошло на убыль, чему способствовали жестокие карательные операции правительственных войск и уход из лагеря повстанцев многих ханов и беков. Не оказали им ожидаемой поддержки и племена Западного Кавказа, к которым посылались прокламации с призывом объединить усилия, а также ингуши и кабардинцы. Осенью 1832 г. Гази-Мухаммед был окружен в своей резиденции, ауле Гимры, и погиб в бою. По свидетельству очевидцев, проповедник застыл в позе, характер- 89


нои для борцов за веру: одной рукой он держался за бороду, а другой показывал на небо. Поэтому последователи мюридизма считали имама святым мучеником.
Скудные исторические материалы не позволяют в должном объеме восстановить картину деятельности первого имама, всех его проб и ошибок, которые помогли впоследствии Шамилю основать и укреплять свое теократическое государство. То, что Гази-Мухаммед сумел стать вождем горцев, уже выдавало в нем незаурядного человека, поскольку для жителей Чечни и Дагестана сам принцип подчинения чьей-либо власти был совершенно неприемлем. Даже представители коронной власти на Кавказе, называя в официальных документах предводителей горцев «мошенниками», не могли не отметить такой факт.83
Гази-Мухаммед нашел способ смягчить последствия русских набегов (уничтожение посевов). Используя свой авторитет, он добился широкого распространения кукурузы в качестве основной зерновой культуры. В отличие от пшеницы и проса, кукуруза давала очень высокие урожаи на небольших участках, расчищенных в глубине леса. В результате фактически сводилась на нет возможность принуждения чеченцев к покорности с помощью голода. Уход населения с открытых пространств в леса стал неожиданным ответом на опустошительные набеги. «Против нас организовалась незамысловатая, но верно задуманная система народной войны, как нельзя лучше отвечавшая местным условиям, а также выносливости и первобытному складу жизни чеченских племен, система, не обещавшая близкого исхода войны...», — отмечал один из первых историков Кавказской войны.84
«“Народная война” в еле доступных горах имеет свои законы, которые лучше нас понимал Кази-мулла, он знал, что успех, не сопровождаемый прочным занятием той или другой части края, остается бесплодным, ничего не дает победителю, кроме чести победы, и потому с непонятным для нас равнодушием переносил наносимые ему удары, наперед уверенный в нашем бессилии окончательно овладеть страной. С другой стороны, как истинный горец, он придавал особенно важное значение потерям. Солдата, даже такому большому государству, как Россия, нужно создать, обучить и содержать, он на счету у русского падишаха, его не скоро заменишь; а горцев — бесчисленное множество, как песку в море, и каждый из них природный воин, одушевлен фанатизмом, дерется отчаянно и ничего не стоит своему 90


повелителю. Отсюда вытекал естественный вывод: та сторона проигрывала, которая, не достигая никакого результата, кроме победы, имела больше потерь.
Кавказское начальство иначе понимало дело. Для него на первом месте стояла личность имама и то обаяние, которым было окружено его имя в горах. Стоило только рассеять это обаяние, разбить где-нибудь Кази-муллу, наконец, убить его — и все поколеблется, расшатается, станет преклоняться перед победителем, благо он такой щедрый и милосердный. Успехи нашего оружия не заставили себя долго ждать. Даже в самый счастливый для Кази-муллы 1831 год мы нанесли ему несколько ударов, но они прошли как-то мимо, и нередко после поражения имам выступал против нас с большими силами, увлекая в свои скопища наших вчерашних подданных и друзей, словно наши удары рассекали воздух и обессиливали нас самих. И точно мы били в пустое пространство. Мы видели перед собой бунтовщиков, предводимых талантливым “мошенником”, и не замечали, как против нас грозно поднималась настоящая народная война и на наших глазах грубо, первобытно, но прочно и цепко сколачивался в горах государственный организм. Для борьбы с этим явлением требовались новые силы, а их не давали, и этим естественно играли на руку горцам, до бесконечности затягивая войну. А тут еще скудость наших географических сведений и слабая оценка лиц, которых мы имели основание считать своими сторонниками», — так характеризовал начальный этап борьбы с мюридизмом один из первых историков Кавказской войны и, одновременно, ее участник Ф. фон Климан.85
Несмотря на кратковременность своего военного и духовного лидерства, Гази-Мухаммед открыл целую эпоху в истории Кавказа, которую не без оснований называют временем религиозной войны. Это не было столкновение мусульман и христиан в буквальном смысле, но некоторые положения Корана использовались военными лидерами горцев для создания единой идеологической базы борьбы. Мусульманский тезис о постоянной войне как образе жизни был эмоционально близок и понятен горскому обществу. «Распространение мюридизма означало не только первый этап исламизации, но и соединение известных мусульманских догматов с конкретными общественными потребностями и идеалами, вдохновлявшими и рядовых общинников, и общинную знать на решение вставших перед ними проблем».86
Слава шахида, помноженная на традиционное в горском обществе уважение к удальцам, создала мощнейший стимул для со91


вершения подвигов даже ценой собственной жизни. Представление о мусульманском сообществе как о едином мире способствовало прекращению ранее непрерывных столкновений между племенами и направлению нерастраченной агрессивности против незваных пришельцев. Подкрепление авторитета военных вождей словом священнослужителей помогало укрепить дисциплину - один из самых слабых компонентов горской организации. Фатализм повышал психологическую устойчивость горцев во время кровавых схваток, помогал перенести военные неудачи. На действие высших сил списывались ошибки вождей, ими объяснялись успехи русских. При этом сохранялась уверенность в том, что Бог всецело на стороне правоверных, и потому их конечный успех неизбежен.
Преемником Гази-Мухаммеда стал его ближайший соратник Гамзат-бек — выходец из феодальной верхушки Аварского ханства. Он получил духовное образование, располагал значительными финансовыми средствами, пользовался расположением религиозных авторитетов. Кроме того, новый имам был известен как умелый военачальник, и ему подчинялся отряд, состоявший из проверенных в боях джигитов и русских дезертиров.87
Гази-Мухаммед благодаря своему дару проповедника и дипломата сумел, не злоупотребляя насилием, добиться от дагестанцев подчинения и направить их военную энергию вовне - на русских. Гамзат-бек в этих же целях делал ставку на силу: тех, кто не желал признавать его власти, ждала суровая кара. Многие вольные общества испытали на себе гнев второго имама и стали следовать в фарватере его политики после серьезных вооруженных столкновений. Гамзат-бек не стеснялся в средствах: казнил ослушников, накладывал тяжелые штрафы. Когда известный богослов Джамал-эддин не пожелал примкнуть к мюридам, он лишился дома, библиотеки, всего имущества и был вынужден эмигрировать.88 Летом 1833 г. Гамзат-бек двинулся в поход и подчинил несколько аулов, после чего взял верх в сражениях с ополчением шамхала Тарковского и Мехту- линского хана. Этот успех позволил ему объединить под своим знаменем почти весь горный Дагестан и захватить важный в стратегическом отношении аул Гергебиль. Однако равнинные районы не примкнули к восставшим, и границы имамата сжались до пределов нескольких обществ. В 1834 г. он погиб от руки мстителя-кровника, заплатив таким образом за истребление семьи аварских ханов в Хунзахе. Несмотря на краткость 92


своего правления, Гамзат-бек сделал важный вклад в опыт строительства горского теократического государства. Оказалось, что жесткие репрессии являются действенным инструментом подчинения воинственного населения.
Преемником Гамзат-бека совет мусульманских богословов избрал Шамиля — выходца из уважаемого аварского рода, ближайшего сподвижника Гази-Мухаммеда, опытного воина и популярного проповедника. После событий в Хунзахе ханы и беки Дагестана поняли, с какой силой они столкнулись, и выбрали из двух зол меньшее — подчинение коронной власти с целью сохранения своих позиций. Правительство России со своей стороны также делало все возможное для усиления власти ханов, как средства сдерживания горцев, признавая прежнюю политику подавления местной знати грубой ошибкой.
Первые походы Шамиля русское командование расценило как традиционные для края межродовые столкновения. Эти военные акции действительно выглядели как обычные набеги с целью грабежа, но теперь они становились средством мобилизации материальных ресурсов и способом подчинения населения.89
Ситуация изменилась в 1836 году. Вольные общества одно за другим признали власть имама, в движение пришла Чечня. Народная молва — выразитель желаемого — многократно преувеличивала небольшие успехи Шамиля в стычках с русскими войсками и противниками мюридизма. Это являлось неоспоримым свидетельством того, что симпатии масс — на его стороне. Накопив силы, Шамиль предпринял попытку установить контроль над Аварским ханством, причем без кровопролития — путем избрания правителем своего ставленника Али-бека. Отряд генерала К.К. Фезе осадил имама в ауле Тилитль, причем обе стороны оказались в критическом положении из-за острой нехватки провианта и боеприпасов, не ведая, что противник испытывает не меньшие трудности.90 В этих условиях Фезе и Шамиль подписали мирный договор (именно договор, а не акт о капитуляции, как это иногда изображается в исторической литературе). Правда, текст этого документа предоставлял широчайший простор для толкования обеими сторонами и потому не мог служить основой для длительного и прочного мира.91 Такой исход был выгоден для имама. Во-первых, подпись генерал Фезе на таком документе фактически означала признание Шамиля не бунтовщиком и разбойником, а политически равновесной фигурой. Во-вторых, равенство в обязательствах сторон резко подня93


ло его авторитет в горском обществе. В-третьих, правительство, обманывая себя «капитуляцией» противника, дало ему передышку для сбора сил и распространения влияния.
О росте авторитета Шамиля говорит тот факт, что восставшее население Кубинского ханства призывало его в руководители.92 Главнокомандующий Кавказским корпусом Е.А. Головин в 1839 г. был вынужден признать, что сторонники России в горах боятся даже подать голос. Он писал: «В настоящее время, как и прежде... существуют две партии: одна, состоящая из людей благомыслящих, желает покорностью правительству заслужить его покровительство, а другая помышляет силой оружия воспротивиться нашим требованиям и, будучи гораздо многочисленнее первой, не только уничтожает влияние благонамеренных людей на народ, но заставляет даже скрывать свои миролюбивые расположения».93 О степени веры в Шамиля свидетельствует поведение защитников аула Ахульго, где в 1839 г. народный вождь оказался блокированным сильным русским отрядом: «...даже женщины принимали деятельное участие в бою и вели детей своих под сильнейший огонь, чтобы тем еще более одушевить мюридов». Эта безграничная преданность и жертвенность приверженцев позволила ему спастись. Для отвлечения внимания осаждавших по реке был пущен плот, по которому был открыт убийственный огонь. В это время группа Шамиля пошла на прорыв, невзирая на потери.94
В марте 1840 г. Шамиль во главе большого отряда появился в Чечне, и вскоре все население присоединилось к нему. Имам сжег станицу в пяти верстах от крепости Грозной. Заволновались даже ингуши, считавшиеся народом, наиболее преданным правительству. Более того, значительная часть их встала на сторону имама. Другим грозным сигналом для русского командования стал переход к противнику многих офицеров милиции: «Было так, что каждый из них приносил свои “чины” (медали, эполеты и другие знаки различия. — В. Л.), которыми его награждали русские начальники, и ломал, и рвал их на глазах у Шамиля в доказательство послушания и повиновения».95 Шамиль обосновался в селении Дарго, расположенном на дороге, связывавшей Дагестан с Чечней. Сюда стали собираться воины со всего региона, а имам, оценив эффективность экономической блокады, стал «стимулировать» присоединение к своему движению горных аварских аулов прекращением подвоза туда хлеба с чеченских равнин. Когда в районы, малодоступные русским войскам, перебрались последние ранее мирные аулы, командование забило 94


тревогу. Карательные отряды истребляли все на своем пути. Земли в районе Сунжи были превращены в настоящую пустыню, жители или бежали, или погибли. Особое место в истории этого периода войны заняла экспедиция под командованием генерала Галафеева. Его двухтысячный отряд громил Малую Чечню, 11 июля попал в засаду на реке Валерик, где произошло одно из самых кровавых сражений на Кавказе, известное благодаря стихотворению М.Ю. Лермонтова.
Бои велись с предельным ожесточением. В1820-1830 гг. чеченцы предпочитали бить солдат из винтовок, находясь в почтительном расстоянии от русских штыков, и бросались в рукопашную схватку только при значительных шансах на ее благоприятный исход. На этот раз шашки и кинжалы служили горцам главным оружием. Это отметил П.П.Чайковский в своих «Военных заметках о кавказских горцах»: «...B одном деле в двух ротах батальона майора Трескина (по его словам) из арьергарда, противопоставленного напору чеченцев, в самое короткое время без выстрела ими зарезано 130 человек и большинство офицеров».96
В ноябре 1840 г. в лагерь противника перешел Хаджи-Мурат, что стало грозным предвестием будущего восстания всего Аварского ханства. Во время похода генерала Бакунина на Цель- мес местная милиция отказалась атаковать убежище своего мятежного соплеменника. До середины 1830-х гг. горцы начинали и прекращали боевые действия против русских войск по своему разумению, в большинстве случаев, — в ответ на неприязненные действия со стороны противника. Теперь все чаще они должны были идти в поход по приказу своего духовного лидера. Один из участников боевых действий в Чечне в 1830-е гг. писал: «Чтобы сдерживать хищничество чеченцев, предпринимались набеги наших в пределы неприятеля, у которого мы жгли аулы, отбивали баранов, иногда брали в плен несколько мужчин и женщин, приводили к присяге неугомонных дикарей, в залог верности брали от них аманатов и, в сущности, не сделав ничего, возвращались на Сунжу с транспортом убитых и раненых офицеров и нижних чинов. Аулы возобновлялись, и к разоренным жителям на смену нам являлся Ташев-Хаджи, который, так же как и мы, у тех же жителей отбирал аманатов и заставлял их присягать Шамилю и принимать шариат».97
И в «прежние» времена каждый аул (род, общество), перешедший в русское подданство, испытывал давление со стороны соседей, продолжавших отстаивать свою независимость. Однако это давление не было организованным из одного центра, силы 95


сторонников примирения с русскими и силы их противников были если не равны, то соизмеримы.98 В эпоху Шамиля безопасность мирных аулов обеспечивалась только русскими штыками, поскольку ни одно поселение в отдельности не могло противостоять мюридам. О создании же какой-то «конфедерации» противников имама или защитников собственного нейтралитета не могло быть и речи, принимая во внимание особенности горского общества. Поскольку правительственные войска были не в состоянии гарантировать защиту, горцам не оставалось иного выбора, кроме как подчиниться воле Шамиля, поскольку аулы, пытавшиеся отстоять свой нейтралитет, подвергались такому же погрому, как и принявшие русское подданство: дома разрушались, уцелевшие жители переселялись на новые места, выбранные имамом.99
В «Общем обзоре положения дел в Дагестане по 1-е июля 1841 г.» — сводном рапорте на имя военного министра — говорилось: «...андийцы проклинают Шамиля, но страх, поселенный между ними, так велик, что никто не смеет открыться: брат брату не доверяет, и самомалейшее подозрение в желании нам покориться неизбежно наказывается смертью...».100 Поэтому о Кавказской войне во многих районах Дагестана сохранилась память как о времени, когда людей насильно отрывали от мирных занятий, когда росло число тех, кто не знал другого способа обеспечить себя кроме как с помощью винтовки и кинжала.101
В этой обстановке широкое распространение получило уже упоминавшееся «ненадежное» замирение. Горцы приносили присягу верности, но тайно сотрудничали с мюридами, открыто переходя на их сторону, когда это оказывалось возможным. Невозможность сохранения нейтралитета намного увеличила численность людей, вовлеченных в боевые действия. Вынужденная «измена» влекла за собой карательные меры, окончательно склонявшие чашу весов в сторону имама. Русское командование со своей стороны также оказывало давление на нейтральные общества, вынуждало их выставлять отряды милиции, запрещало пропускать мюридов через свою территорию. Не сумели отстоять своей независимой позиции даже такие сильные фигуры, как Хаджи-Мурат, а весь род аварских ханов поплатился жизнью за попытку найти свой «третий» путь в этом конфликте. Свое влияние в Чечне Шамиль поддерживал не только за счет авторитета, но и с помощью зимовавших там дагестанских отрядов. Аварцы охотно шли в Чечню, поскольку это позволяло им сохранять скудные запасы провианта для своих семей, оставлен-
96


ных дома, а содержать себя и своих лошадей за счет местного населения.102
Источником власти имама было доверие горцев к нему, как к духовному лидеру и военному вождю. Об этом говорит текст письма Шамиля генералу Клугенау, приглашавшего его явиться на переговоры: «Я советовался со всеми учеными и старшинами, которые находятся в моем ведении, и говорил им все вами мне сказанное и даже более, сколь бы мне полезно отправиться вместе с вами в Тифлис; но они на это не согласились, а оказали мне свое неудовольствие и, наконец, клялись, что если я действительно намерен отправиться в Тифлис, то они непременно убьют меня; ни один из них не нашелся, кто бы в сем деле оказал свое согласие, почему мне и невозможно выполнить вашего предложения — прибыть к вам. Уведомляю вас, что кроме этого дела, я исполню все, что вами мне будет приказано, по доверию, которое мы один к другому имеем...».103
Шамиль запретил кровомщение под страхом смертной казни, но пресечь вековую традицию ему не удалось. Многие из тех, кто совершил убийство из мести, опасаясь наказания, были вынуждены бежать в российские владения. Как писал начальник штаба Кавказского корпуса: «...от этого у нас аула 4 или 5 состоят из отъявленных разбойников».104
Шамиль использовал эффективные, хотя и крайне жестокие меры борьбы. Во время отступления по его приказу уничтожалось все, чем могли воспользоваться русские. Во время Даргинского похода отряд князя М.С.Воронцова в Андии двигался в буквальном смысле слова по выжженной земле.105
Несмотря на свою огромную власть в Чечне и Дагестане, имаму постоянно приходилось сталкиваться с сопротивлением обществ, которые не желали играть роль послушных исполнителей его воли. Причины этого сопротивления были различны: стремление сохранить свою традиционную независимость от кого бы то ни было, боязнь русских карательных экспедиций, недовольство бесчинствами муртазигов, ощущение безнадежности сопротивления. Кроме того, жестокие репрессии по отношению к непокорным сделали имама и его наибов кровниками многих людей. В1839 г. «...в селении Унцукуль общества Койсубулинс- кого открыты были два шпиона, переносившие Шамилю разные сведения; по общему соглашению жителей шпионы сии побиты каменьями, а дома и имущество их преданы на разграбление».106 В1843 г. назначенный наибом Чечни Шуаиб-мулла был убит в ауле Цонтери, причем сведения о совершивших это деяние рас7 Зак. 1772
97


ходится (мюриды, кровники, враги, представители конкурирующего тейпа). В наказание все сто семейств провинившегося аула были уничтожены, а их имущество разграблено.107 Наиб Булат- мирза был убит, когда его властные действия оказались совершенно неприемлемыми для чеченцев. После того как русское командование стало распускать слухи, что его убийцы получили щедрые награды, в Грозную стали приходить люди с предложением устроить покушения на горских вождей и даже на самого Шамиля.108
Военачальники горцев вне зависимости от их ранга постоянно были окружены охраной, которая держала оружие наготове.109 Высокий статус имама не служил защитой от тех, кто считал его ответственным за гибель родственников. В1840 году по его приказу был лишен глаза «ослушник» Губиш Какиев и убиты два брата этого известного всей Чечне участника набегов. Жаждущий мести сумел распутать связывавшие его веревки, отобрал у караульного кинжал и набросился на спавшего Шамиля, которого спасла темнота в сакле. Несколько ран, нанесенных «на ощупь», оказались опасными, но не смертельными.110
Об ограниченности властных ресурсов Шамиля говорит и история Хаджи-Мурата, одного из самых ярких соратников имама. Этот человек участвовал в убийстве Гамзат-бека, в 1832- 1835 гг. фактически правил Аварским ханством и уклонялся при этом от того, чтобы примкнуть к Шамилю. Существует несколько версий перехода его в стан врагов России, но все они сходятся в одном: командование не сумело удержать на своей стороне одного из лучших горских вождей, пойдя на поводу у своих ненадежных союзников из рядов местной знати.111 Став наибом Шамиля, Хаджи-Мурат провел несколько успешных военных операций, участвовал в обороне Гергебиля, в нападении на Те- мир-Хан-Шур.112 В1851 г. его отношения с имамом испортились настолько, что Хаджи-Мурат перешел на сторону русских. Обоснованно выглядит предположение, что этот шаг был следствием интриг командования Отдельного Кавказского корпуса.113
Подобно тому, как русские генералы не могли исключать измены своих кавказских союзников, Шамиль не мог гарантировать вечной верности своих соратников. Батий Шамурзов (Бата Мурзаев) мальчиком был взят на воспитание Розеном, братом корпусного командира. Прослужив несколько лет в Варшаве в конвое И.Ф.Паскевича и затем переводчиком в Тифлисе, он бежал к Шамилю, который сделал его наибом. Конфликты с «подведомственным» населением и с самим имамом привели к тому,
98


что в 1851 г. Шамурзов перешел на русскую сторону, получив чин поручика. М.С.Воронцов доверил ему важный пост качка- лыковского наиба, поскольку эта должность предполагала контроль над проходом из Чечни на Кумыцкую равнину.114 О том, что наибы далеко не всегда были надежными соратниками Шамиля, сообщают и документы, отражающие горскую точку зрения на события.115
В 1841 г. позиции Шамиля в Чечне усиливались, несмотря на то что ему приходилось преодолевать сопротивление анархических элементов, всегда готовых воевать с русскими, но враждебно принимавших организационные меры имама (сбор налогов, организация постоянного войска и т. д.). Российское командование напрасно ожидало, что «...после истребления в прошлогодней экспедиции продовольственных запасов горцев, их селений и разного имущества голод, стужа и крайняя нищета поколеблют лютую власть возмутителя. С изумительным равнодушием и покорностью горцы перенесли все бедствия, все лишения...». В этом году край поразила засуха, погубившая посевы, затем прокатилась волна эпидемий. Командование решило воспользоваться обстоятельствами и «дожать» непокорных свирепыми карательными экспедициями, однако не добилось результатов. Градус ожесточения еще более повысился, обе стороны стали все чаще расправляться с пленными.116
В 1843 г. заволновалось население Аварии, шамхальства Тарковского и Мехтулинского ханства. Расследование причин этого явления показало, что религиозная агитация играла здесь далеко не первую роль, а главным было постоянно возраставшее угнетение со стороны местных феодалов, которые использовали силу русского оружия как инструмент внеэкономического принуждения.117 Правительство и командование не могло не видеть злоупотреблений со стороны беков и ханов, но продолжало оказывать им поддержку по трем причинам. Во-первых, к этому подталкивала генеральная линия сословной политики — поддержка туземной элиты, без особого внимания к степени ее лояльности. Даже к польскому дворянству отношение изменилось только после восстания 1863-1864 гг. Во-вторых, из местной знати формировался командный состав милиции, и ущемлением ее привилегий власти боялись толкнуть ее в стан врага. В-третьих, власти не видели альтернативы бекам и ханам в системе управления горцами. Об этом откровенно в своей записке на имя главнокомандующего Е.А.Головина от 16 июля 1843 г. заявил генерал-майор Ла- динский: «Весьма неосновательно некоторые начальники допус99


кают мысль, что надо уменьшать власть приверженных русскому правительству владельцев в горах и вообще сопредельных с Дагестаном. Сим уменьшением власти владельцев над народом, буйство коего по свирепости и дикости его, может укрощаться только самою быстрою мерой строгости, согласно народным нравам и обычаям, можно возбудить в народе своеволие, укрощение которого будет затруднительно... Всего полезнее поддерживать и подкреплять право владельцев, через которых выгоднее действовать на народ дикой, ибо приласкать одного гораздо удобнее, чем приобрести общую любовь целого народа».118
Уже сражения 1819-1820 гг. показали, что попытки остановить продвижение русских войск в открытом бою обречены на неудачу. Поэтому основой стратегии Шамиля стало понуждение противника к постоянным передвижениям, чем достигалось сразу несколько целей. Во-первых, это вносило элемент дезорганизации в планы русского командования, вынужденного перебрасывать части, нарушая уже составленные диспозиции. Во-вторых, пехота и казаки именно на марше оказывались наиболее уязвимы для внезапных нападений. В-третьих, «прогулки» по горам настолько выматывали части Кавказского корпуса, что они на некоторое время просто теряли боеспособность. Наконец, появление отрядов имама в различных районах позволяло ему контролировать эти территории. Летом и осенью 1840 г. Шамиль успешно использовал такие отвлекающие маневры: в конце августа он совершил рейд на Кумыцкую плоскость, а затем, когда туда стянулись войска, ринулся в горный Дагестан и занял стратегически важные аулы Гимры и Унцукуль. Наиб Ахверды-Магома сумел прорваться в Кабарду, атаковал Моздок и станицу Луговскую, пользуясь тем, что главные силы русских под командой Галафеева в это время громили Шали и Герменчук. Так, в 1842 г. имам фактически заставил генерала П.Х. Граббе начать операции в Чечне до того, как подготовка к ней была закончена.119
Имам понимал стратегическую важность наступления в западном направлении, что позволяло решать сразу несколько задач. Во-первых, использовались ресурсы Ингушетии, Кабар- ды, Осетии и, возможно, даже Адыгеи. Во-вторых, угроза Военно-Грузинской дороге заставляла русское командование бросать все силы на охрану этого объекта и тем самым ослаблять свои войска в Чечне и Дагестане. В апреле 1841 г. войско Шамиля появилось перед Назранью, но после ожесточенного двухдневного боя отступило. Один из отрядов прорвался к станице Алек100


сандровской, но, не получив ожидаемой поддержки от местного населения, также ушел на восток. Эти рейды, хотя и встревожили русских генералов, но все же не смогли заставить их отказаться от активных действий на Восточном Кавказе. В мае 1841 г., собрав все части, способные идти в поход, Е.А.Головин сумел захватить аул Черкей, находившийся у переправы через реку Сулак, и основал здесь укрепление Евгеньевское.
Явная и тайная поддержка населения, превосходное знание местности, преобладание конницы в составе войска придавали армии Шамиля большую маневренность. Это позволяло ему использовать простой, но очень эффективный стратегический прием: он появлялся в каком-то районе, куда сразу же начинали стягиваться правительственные войска, значительно уступавшие горцам в подвижности. Тем временем имам совершал бросок в другом направлении и атаковал ослабленного противника. Так, осенью 1843 года он имитировал поход в Андию и на Казикумух и, дождавшись перемещения туда русских отрядов, атаковал крепость Внезапную на Кумыцкой равнине. Когда Клюгенау стянул сюда войска из Дагестана, имам двинулся на Гергебиль и после ожесточенного боя занял этот важный пункт. Большой отряд под командой генерала Пассека оказался запертым в Хун- захе, а другая крупная группировка — в Темир-Хан-Шуре.120
Успехи имама привели к тому, что волнения в ранее «мирных» районах Дагестана переросли в открытое восстание. Шам- хал Тарковский и правители Мехтулинского ханства бежали, их имущество стало добычей повстанцев, бои шли в окрестностях Дербента. Чудом удалось отстоять важную тыловую базу — укрепление Низовое, но большая часть хранившихся в нем припасов была уничтожена. Однако на равнинных территориях регулярные войска по-прежнему имели преимущества перед мюридами, и к концу 1843 г. Шамилю пришлось отойти в горные районы. Даже на пике своего успеха имам не мог обеспечить безопасность контролируемой им территории. В аналогичном положении находилось и русское командование: вытесняя противника из любой отдельно взятой точки Северо-восточного Кавказа, правительственные войска не могли гарантировать от разорения тех, кто присягнул на верность царю. Успехи в одном месте перечеркивались неудачами в другом: мюриды были разбиты под Дженгута- ем, но корпус генерала Нестерова едва-едва выбрался из ловушки, устроенной чеченцами в Гехинском лесу. Русскому командованию при планировании операций постоянно приходилось учитывать не только действия явного противника, но и настроения,
101


царившие в «мирных» районах. Так, например, в 1844 году Са- мурский отряд под командованием князя Аргутинского-Долгору- кова сначала ринулся в Кайтаг и Табасарань, а затем — в Казаку- мух, чтобы своим появлением подавить в зародыше назревавшее восстание.121 При общем стратегическом равновесии, установившемся в конце 1840-х гг., время работало против Шамиля. За ним была разоряемая карательными экспедициями Чечня и обескровленный, уставший от военных действий Дагестан, за князем М.С.Воронцовым — огромный, практически неисчерпаемый военный потенциал империи.
Шамиль, создавая государство, оказался вынужден искать источники для пополнения бюджета. Налогообложение было допустимым только в ограниченных размерах, в связи с традиционной «вольностью» населения. Кроме прямых налогов других статей дохода (таможенные сборы, промысловый налог и т. д.) имамат не имел по определению. Подати взимались со всего населения хлебом (12%), скотом (1%) и деньгами (2%), причем последний вариант предусматривался в случае, если владелец обладал суммой более 40 рублей. Кроме того, проводились и чрезвычайные сборы, предназначенные для обеспечения войск продовольствием при подготовке масштабных операций. Однако этих поступлений явно не хватало, и единственным выходом оказывались походы за добычей, тем более что механизмы и инструментарий этого дела были отработаны. Можно предположить, что поход в Кабарду в 1846 г. преследовал цель не только расширить владения имама, но и увеличить налоговую базу — население Кабарды с ее развитыми феодальными отношениями было подготовлено к тому, чтобы пополнять казну горского государства.
В начале 1840-х гг. Шамиль провел реорганизацию своих вооруженных сил. Наибы содержали за свой счет небольшую личную «гвардию», набираемую обычно из бедняков. Все семьи были разделены на десятки, каждая из которых выставляла одного всадника в постоянную конную дружину. Остальные девять хозяйств обязывались содержать дружинника, который становился командиром «своей» десятки в случае поголовного ополчения всех мужчин от 16 до 60 лет. На сборный пункт следовало являться с винтовкой, пистолетом, шашкой и запасом продовольствия. Дружины были наиболее боеспособными и мобильными войсками Шамиля, их общая численность достигала 5 тысяч человек. Размеры ополчения оценивались русскими властями в 48 тысяч человек. Из холостых мужчин, от-
102


личившихся в боях, был сформирован отряд (около 1 000 всадников) личных телохранителей Шамиля, которых называли муртазеки. Их обеспечение возлагалось на односельчан и на жителей тех аулов, где расквартировывались отряды муртазе- ков, составлявших в походах и боях ударные группы, а в мирные периоды — своего рода тайную полицию, которая следила за выполнением норм шариата, карала непокорных. Основной тактической единицей являлся полк, примерно в 1 000 человек, который делился на два батальона или эскадрона, состоявшие из пяти рот по два взвода в каждой. Низшей тактической единицей была «пятерка» или, как ее называли русские, «капральство».122 Таким образом, войско Шамиля уже не представляло собой неорганизованную толпу. Дробность тактического деления и сравнительная малочисленность подразделений свидетельствуют о том, что имам стремился создать гибкую систему организации своей армии, максимально приспособить ее к реалиям горной войны. Здесь уместно вспомнить, что и с русской стороны основной тактической единицей был батальон (около 1 000 штыков).
Ближайшие сподвижники Шамиля — Хаджи-Мурат, Шуа- иб-мулла, Абакар-кадий, Кибит-Магома и некоторые другие, — назывались генералами, менее влиятельные фигуры — полковниками, а рядовые наибы — капитанами. Имеются сведения, что Шамиль задумывался о создании постоянной армии, в том числе и пехотных частей, но не перешел к практическим действиям, поскольку не имел достаточно денег, а, во-вторых, опасался последствий столь непопулярной меры, поскольку рекрутчина была самым страшным пугалом для жителей Кавказа.123
Артиллерия составляла особую часть армии и подчинялась непосредственно Шамилю. Большинство канониров были русскими дезертирами, хотя в конце войны горцы сами умело управлялись с орудиями. Личная стража имама, численностью около 700 человек, состояла наполовину из мюридов-горцев, наполовину из беглых солдат.
Важным показателем «устроенности» армии Шамиля стала система наград и наказаний. За воинские заслуги полагались различные нагрудные знаки и почетное оружие. Отличившийся отряд получал специальное почетное знамя.124 Незначительные проступки наказывались штрафом, ношением особого «позорного» знака, снятие которого следовало заслужить. Более тяжкие деяния влекли за собой телесное наказание, заключение в зиндане или смертную казнь.
103


Несмотря на столь заметные изменения в организации вооруженных сил имамата, Шамиль должен был сохранять статус военного вождя. Это в совокупности с его личной храбростью было причиной того, что он часто бывал под выстрелами, а иногда в критическую минуту бросался в рукопашную схватку.125
Рисунок войны при Шамиле изменился. Если ранее численность горских отрядов обычно измерялась сотнями, то теперь появление ополчения в несколько тысяч человек стало обычным делом. В то же время, по мере отступления горцев от правил партизанской войны, из-за некоторой скованности местных военачальников распоряжениями верховного вождя, русские войска реже оказывались в положении медведя, атакованного осиной стаей. «Вообще замечено, что с тех пор, как Шамиль и его сподвижники стали навязывать своим нестройным скопищам роль благоустроенной армии, потери наших отрядов значительно уменьшились».126
Концентрация сил сразу ставила горцев перед проблемами, ранее им неведомыми. Когда счет воинам, собранным в одном месте, шел на тысячи, то сразу возникали проблемы со снабжением, как это было с отрядом Таймазова в 1825 г. Даже при полном содействии со стороны местного населения он с трудом кормил своих джигитов.127 Для того чтобы обеспечить многочисленные ополчения провиантом и фуражом, Шамиль организовывал специальные склады, но эта мера мгновенно лишала его действия внезапности и полной непредсказуемости для русского командования, — то есть того, что давало ему основное преимущество. Скрыть подобные приготовления оказывалось невозможно, и вездесущие лазутчики раскрывали генералам планы имама. Даже при строгом сохранении секретности, горцы были связаны необходимостью придерживаться определенных маршрутов.128
При Шамиле воинственность горцев повысилась также за счет того, что изменилась система перераспределения военной добычи. Теперь бедняки, ранее не рассчитывавшие на заметную долю, имели веский материальный стимул действовать по приказам своего вождя. Создание так называемой «газаватной казны» расширило круг непримиримых.129 В мобилизации больших масс населения заметную роль сыграло изменение привычного ритма войны, когда состояния «тревоги» и «сбора» перемежались периодами, посвященными мирному труду или отдыху. Противостояние Шамиля правительству России значительно подняло «градус напряженности», которая «...держала повсеместно людей наготове, соединяя сначала каждого для самого себя, а затем каждого для всех...».130
104


Столкновение между коронной властью и Шамилем было неизбежно в силу глубоких противоречий между целями обеих ггорон, но перерастание противоречий в открытый конфликт тредполагало наличие неких механизмов, реальных форм. Та- <овыми стало уже взаимное непонимание, позволяющее говорить об этом конфликте как о цивилизационной войне. В Европе )бе противоборствующие стороны имели в целом адекватное рредставление о противнике и, в том числе, о его политическом d военном руководстве, чего нельзя сказать о Кавказе. По свидетельству прапорщика Орбелиани, бывшего в плену у Шамиля в 1842 г., имам имел весьма своеобразные представления о политической картине мира, поскольку основным источником информации ему служили странствующие богомольцы.131 В то же время российская сторона также была далека от понимания кавказских реалий. Шамиль не был диктатором, каждое распоряжение которого немедленно и точно выполнялось всеми, кто проживал на территории имамата. Основой его власти был особый феномен, не имеющий точного определения в русском языке — наиболее подходит здесь «уважение», которое достигалось убеждением и насилием. Имам не мог требовать беспрекословного подчинения и даже не пытался этого делать. Русское же командование, живущее по своим стереотипам, не в состоянии было понять, что предъявление претензий к имаму по поводу действий «подведомственных» ему обществ, а тем более — обвинение его самого в «изменничестве», совершенно несправедливы в рамках горской политической культуры. Лидер чеченцев Ташев- Каджи, формально — наиб Шамиля, но на деле совершенно самостоятельная фигура, в 1835-1836 гг. активно атаковал рус- жие позиции и даже посылал угрожающие письма имаму за то, ito последний удерживал своих сторонников от нападений на )усские владения. Командование же было уверено, что за набеги геченцев вина лежит на Шамиле.
Имя имама Шамиля так же неотделимо от истории Кав- :азской войны, как имя Наполеона Бонапарта от событий [ачала XIX столетия. Он воевал с Россией 25 лет — дольше, ем шведский король Карл XII. Уже одно это обстоятельство е могло не превратить его в значительную политическую >игуру. Многие стратегические ошибки русского командова- ия в 1830-1850-е гг. объяснялись во многом тем, что оно не полне адекватно воспринимало Шамиля. Сначала в глазах ольшинства генералов это был один из удачливых предводи- елей «хищников», затем он превратился в политическую фи105


гуру, в главу государства, с которым заключали письменные соглашения. В 1837 г. даже велась подготовка встречи имама с Николаем I для достижения некой договоренности. О том, какой авторитет приобрел Шамиль в глазах правительственных кругов России, красноречиво говорит тот факт, что даже в 1859 г., когда его силы были на исходе, численное преимущество русских войск было велико, командование опасалось повторения конфуза «образца 1845 года» и не отвергало мысли закончить войну мирными переговорами.132
На Западном Кавказе горцы не бросали публичный, хорошо различимый в Европе, вызов России, они просто поддерживали status quo, которое их в целом устраивало. Поэтому при Шамиле победа в Чечне и Дагестане имела для России, прежде всего, политическое значение, именно туда были брошены основные силы, хотя с военно-стратегической точки зрения Адыгея была гораздо важнее. Эта политическая подоплека войны на Восточном Кавказе была понятна ее участникам.133 После Русско-турецкой войны 1828-1829 гг. приоритетной задачей русского командования на Кавказе было скорейшее покорение Адыгеи, поскольку сопротивление горцев в этом регионе создавало серьезные проблемы на внешнеполитической арене. Однако бросить все силы на черкесов помешали события в Чечне и Дагестане. Именно здесь, на северо-восточном Кавказе, по существу была решен исход «Кавказско-горской войны».
При Шамиле возникла парадоксальная ситуация: для организации отпора иноземцам чеченцам и дагестанцам пришлось нести большие лишения, чем те, которые их ждали в случае подчинения требованиям русского правительства. То же самое можно сказать и об изменениях в правовом пространстве северо-восточного Кавказа: многим обществам пришлось поступиться своим суверенитетом ради объединения сил. Родовая знать была изгнана или физически уничтожена, но ее место заняли наибы. Это внутреннее противоречие было одним из слабых мест имамата.
Шамиль располагал крайне ограниченным и специфическим набором инструментов для организации собственных вооруженных сил и государства. Его опорой могли быть только военные вожди, авторитет которых поддерживался их боевыми заслугами и прямым насилием, терпимым только в экстраординарных условиях войны. Отсутствие церковной организации в исламе снижало административные возможности использования духовенства как опоры власти. Уже одно это обстоятельство
106


ограничивало возможности горской теократии. Кроме того, во многих районах Северного Кавказа мусульманство еще не пустило столь глубокие корни, чтобы духовные лица заняли безусловно лидирующие позиции в местном обществе.
У Шамиля было много внутренних противников (кровники, родовая и феодальная знать, иноплеменники, амбициозные священнослужители и лица, не желавшие подчиняться кому бы то ни было). Он не являлся ни европейским монархом, ни восточным деспотом. Это был религиозный авторитет и военный вождь, значимость которого многократно превосходила то, что можно было наблюдать ранее на Северном Кавказе. Это был не манипулятор обществом, а сам искренне верующий человек, охваченный мессианским ощущением. Он трезво оценивал возможности правительственных войск, которые не могли установить тотальный контроль над горными районами Чечни и Дагестана. Его властные полномочия напрямую зависели от накала борьбы, с ее прекращением эти полномочия умалялись до величины, не позволяющей контролировать выполнение мирного договора, даже если бы таковой был им подписан. Возможность заключения мира с Шамилем была ничтожной. Он существовал как фигура только в условиях войны; основой его власти была вера горцев в его освободительную миссию. Его слова о невозможности совершать действия, противные видам горцев, адресованные генералу Клюгенау, выглядят вполне правдоподобными.134
Многие наибы в 1860-е гг. заняли посты в военно-народном управлении, но они являлись представителями туземной родовой или феодальной элиты, которым эти места были уготованы и без содействия со стороны коронной власти. О том, что имаму предложат должность ранга губернатора, не могло быть и речи. В Петербурге не забывали об «изменах» Даниель-султана, Хаджи-Мурата, Бей-Булата и других лиц, получавших чины на царской службе. Другими словами, Шамилю просто не было места в администрации «послевоенного» Кавказа. Даже если бы этот действительно народный вождь полностью пожертвовал своими интересами, его подпись под мирным договором значила бы только то, что он сам лично и безоговорочно преданные ему люди прекращают войну. Остальные горцы не считали себя связанными таким документом.
Неспособность военного руководства понимать (или принимать) кавказские реалии имела трагические последствия в эпоху Шамиля. Создается впечатление, что в Петербурге «обрадовались» появлению противника, хотя бы отчасти напоминав107


шего привычного врага. Шамиль для Николая I был политической фигурой, и этот «политический» момент без всяких оснований, по принципу выдачи желаемого за действительное, оказался экстраполированным в военную область, с трагическими последствиями для русских войск. Кавказские генералы страстно желали хоть какого-то подобия европейской войны, и это желание заставило их принимать роковые решения. Кроме того, некорректность задачи, поставленной перед русской армией на Северном Кавказе, сохранялась вне зависимости от стратегии. Машина, рассчитанная на нанесение противнику ущерба, достаточного для принятия этим противником соответствующего политического решения, не могла в местных условиях добиться успеха в принципе. В Петербурге смотрели на имама как на «обычного» главу «обычного» государства, несмотря на уничижительную лексику («разбойник», «мятежник» и т. д.). Поэтому от него требовали невозможного в переговорах, терялись при его действиях, нетрафаретных с европейской точки зрения, недооценивали одни его возможности и явно переоценивали другие. Если Шамиль недостаточно адекватно воспринимал своих противников с военно-стратегической и политической точки зрения, то еще менее соответствовали действительности взгляды Николая I на кавказские проблемы.
Складывание имамата позволило русскому командованию найти ранее не существовавшую точку приложения силы. Структуры, созданные Шамилем на подконтрольной ему территории, привели, по существу, к созданию исламского государства, подняли боеспособность горских ополчений на более высокий уровень, скоординировали выступления горцев на различных «фронтах» и сделали задачи, стоявшие перед Кавказским корпусом, более сложными, но, одновременно, решаемыми, что ранее было совсем не очевидно. Распространение ислама как силы, объединяющей горцев для борьбы с русскими, как это ни парадоксально, оказало и определенное содействие в их покорении. Безропотное следование воле всевышнего, воспитываемое в приверженцах пророка Магомета, в сочетании с явными успехами «гяуров» (неослабевающая активность русской армии, вереница поражений Турции и Персии), не могло не способствовать признанию того, что следует смириться. Это обстоятельство — влияние сдачи Шамиля на успокоение Кавказа — отмечали и участники войны в Чечне и Дагестане.135
Участники боевых действий на Восточном Кавказе неоднократно отмечали в своих записках то, что увеличение организо108


ванности горских ополчений сопровождалось снижением их боеспособности.136 Н.И.Покровский объяснял это нарастающей апатией народа, вызванной расхождением ее интересов с интересами зажиточной верхушки аула.137 Безусловно, социальный фактор всегда следует учитывать. Однако, по нашему мнению, гораздо большее значение имело то обстоятельство, что Шамиль, изменяя «правила игры» в самом горском обществе, многократно повышал его психологическую утомляемость от войны. Травматичным для экономики горцев было и сокращение мирных передышек, необходимых для восстановления хозяйства. Шамиль, вовлекая огромную массу населения в боевые действия, заставлял буквально каждую «ячейку» горского социума убедиться на личном опыте в бесперспективности сопротивления. Хотя сопротивление в Чечне и Дагестане после 1859 г. не угасло окончательно, следующее крупномасштабное восстание вспыхнуло здесь только в 1877 г.
§3 . Природа Кавказа как противник
Выделение вопроса о роли природного фактора в завоевании Кавказа в отдельный параграф и включение его в главу «Противник» объясняется тем, что местные природно-климатические условия явились одной из главных причин затягивания конфликта.
В существующих научных трудах по истории Кавказской войны и в мемуарах ее участников отдано должное трудностям, с которыми пришлось столкнуться регулярной армии в горах за Кубанью и Тереком. «Главнейший противодеятель наших стремлений и наиболее чувствительный соперник русского солдата — природа Кавказа — был всецело на стороне горца. То, что нам приходилось разрушать и преодолевать, для горца служило защитой и прикрытием. В то самое время, как русский солдат девять десятых лет своей боевой службы на Кавказе и столько же своих сил и трудов затрачивал на разработку дорог, на постройку укрепленных пунктов, на рубку леса и проведение просек — горец или выжидал, сберегая свои силы, или воевал из оврага, из-за куста, из-за уцелевшего пока дерева, наконец, с вершины этого дерева; воевал, пока ему хотелось или нравилось; мог отдыхать до тех пор, пока увидит за версту приближение войск; мог уходить далее (что большей частью и делал), если усматривал, что сила велика и сопротивление бесполезно...
Горец преимущественно воевал в одиночку, врассыпную.
109


Следовательно, на его стороне была та выгода, что в то время когда для русского солдата он был невидимкой, сам он, если умел, мог выбирать из массы любую жертву, прикрываясь этого всякой естественной защитой. Для дисциплинированиь./ войск, действующих массой, это — самый невыгодный род вой ны...», — вспоминал командир одного из батальонов, сражав шихся на Восточном Кавказе.1385
«...Не столько погибло народу от сабель и пуль вражеских сколько от холода и других невзгод», — писал унтер-офииер Апшеронского полка.139 В полковых историях также заметное место уделяется проблемам, создаваемым природой Кавказа, которые приходилось решать личному составу, как в ходе боевых операций, так и в паузах между ними. Однако во всех случаях читатель имеет не более чем описание трудностей, без анализа того, почему таковые имели столь важные последствия для действий регулярной армии. Другими словами, природный фактор рассматривался вне контекста европейской военной культуры, носителем которой являлись вооруженные силы России XVIII-XIX вв.
Армии западных государств, послужившие образцом для России, представляли собой структуры, являвшиеся продуктом европейской цивилизации. Их системы комплектования были теснейшим образом связаны с социально-экономическими реалиями своего времени. Характер вооружения определялся уровнем технического развития, а оно, в свою очередь, формировало представления о тактических приемах. Лица, принимавшие стратегические решения, опирались на мощный пласт особой военной науки, в которой видное место занимала история военного искусства. Писанные и неписанные нормы поведения на войне составляли часть общего европейского правового поля. Сам рисунок вооруженных конфликтов на территории Старого света соответствовал политической и военно-технической организации пространства. Кроме того, европейское военное дело было теснейшим образом привязано к тем природным условиям, в которых оно сформировалось: густонаселенная равнина, на которой доминируют освобожденные от леса площади, и умеренный климат.
До широкого внедрения огнестрельного оружия развитие военного дела определялось лимитом энергетической мощности человека, которая, как известно, очень невелика. Еще в эпоху античности пытались решить эту проблему путем суммирования физических возможностей отдельных воинов с помощью сомк110


нутого построения, что обернулось уничтожением их как самостоятельных боевых единиц. Стремя, придавшее всаднику небывалую ранее устойчивость, позволившее соединить энергию верховой лошади с боевыми возможностями управляющего ею человека, на несколько столетий сделало конного воина самой мощной военной машиной, что предопределило доминирование рыцарской конницы в средние века.140 Изобретение и широкое применение гладкоствольного, заряжающегося с дула, огнестрельного оружия поменяло местами кавалерию и пехоту, ставшую благодаря своей многократно возросшей энергетической мощи главным видом войск.141 Однако военно-технологические проблемы (малая скорость и точность стрельбы, недостаточная надежность и т. п.) не позволили пренебречь сомкнутым строем как средством аккумулирования энергии отдельных воинов.
Тактика XVIII — первой половины XIX вв. была нацелена на максимальную реализацию возможностей гладкоствольного оружия и масс пехоты при ничтожном значении отдельного солдата. Поэтому вся организация европейского военного пространства определялась в эту эпоху действиями армий, где главную силу составляли не пехотинцы, а именно пехотные части. Не случайно во всех европейских языках место сражения называется полем битвы (champ de bataile, battlefield etc.). Это — отражение практики организации боя на открытом пространстве, необходимом для развертывания войск и управления ими. Горные и лесные массивы считались военными теоретиками серьезными препятствиями, операции в них являлись редкими исключениями.
Природные условия Кавказа ставили перед командованием неразрешимую задачу: оперировать с помощью мелких подвижных отрядов было опасно, так как горцы могли их раздавить; передвижение крупных соединений затруднялось отсутствием надежных карт. Провести же съемку местности можно было только с помощью мелких отрядов. Круг замыкался. Поэтому до 1858 г. русские войска не знали, что такое Аргунское ущелье и что там существовал путь в Грузию.142
Раздробление сил, о котором пойдет речь в 3-й главе, было не следствием некомпетентности русского командования, а неизбежным результатом тех особых условий горной войны, которые с предельной четкостью отобразил К.Клаузевиц.143 Этот же авторитетный военный теоретик называл леса стихией народной войны.144 Он указывал, что в лесу оба противника становятся «слепыми», что справедливо, по нашему мнению, только в том случае, если действуют с обеих сторон регулярные армии с 111


характерной для них организацией боя. В столкновении партизан с солдатами первые безусловно являются «зрячими», а у вторых уровень «зрения» напрямую зависит от самостоятельности отдельных солдат и командиров подразделений — капральства, взвода и роты. Если же в лесу полк пытался воевать как полк — его судьба полностью оказывалась в руках противника. Каждый партизан-горец был и разведчиком, и связистом, и начальником штаба, и командиром, и бойцом, и интендантом в одном лице. В регулярном войске все эти функции разделены, и чем больше часть, тем медленнее движется информация в ту или другую сторону по «технологической военной цепочке». Партизан не тратит времени на «организационные моменты», он не видит всей картины сражения, но он ведет индивидуальный бой с конкретным противником, он вынуждает солдата на единоборство, к которому последний плохо готов и технически, и психологически. Сама система воспитания и обучения рядового и даже офицера в регулярной армии, особенно в период господства линейной тактики и сомкнутого строя, была направлена на подавление его индивидуальности. Тактические приемы и вооружение также были ориентированы на коллективные действия.145 Как только эти действия встречали серьезные препятствия, регулярная армия теряла почти все свое преимущество. Больше всего русских во время знаменитого сражения на реке Валерик в 1840 г. пало в прибрежных зарослях, куда по излишней горячности влезли атакующие полки. Несколько месяцев спустя русский отряд без особого труда форсировал тот же Валерик: значительных потерь на этот раз удалось избежать потому, что командиры, наученные горьким опытом, повели свои части по открытой местности.146 В дебрях под аулом Шали чеченцы устроили кровавую баню отряду генерала Галафеева в 1841 г., огромные потери понесла колонна под командованием Граббе в Ичкерийском лесу в 1842 г.
Европеизированная военная организация предполагала для своей эффективной деятельности наличие открытых пространств, тогда как для горцев, наоборот, возможность действовать скрытно, благодаря буйной южной зелени, имела первостепенное значение. Подполковник Пулло, командир Сунженского кордона, писал в 1835 г. генералу А.А.Вельяминову, что прорывов горцев через линию избежать практически невозможно, поскольку обозреваемое пространство в любой точке по берегам Терека ограничивается несколькими метрами.147 О том, чтобы с помощью трансформации пейзажа корен-
112


ным образом изменить соотношение сил в лесах Адыгеи, задумывались еще в XVIII веке крымские ханы. В1780 г. до русских агентов в Стамбуле дошли слухи о посылке нескольких тысяч татар для вырубки лесов.148
С начала 1820-х гг. русское командование склоняется к необходимости приспособить местный театр военных действий к возможностям главных действующих лиц — русских войск. Начинается титаническая, оказавшая огромное воздействие на природу Кавказа рубка леса, чтобы на открытой местности использовать неоспоримые преимущества русского штыка.149 Сначала были полностью вырублены леса в Ханкальском ущелье возле Грозного и на окрестных возвышенностях, «...через что и открылось нашим войскам удобство проникать на значительное расстояние в землях чеченских, где прежде густота леса делала сообщение вовсе невозможным».150
В 1820-е гг. в Чечне по всем важнейшим направлениям прорубались просеки шириной 400-600 метров. Двигавшиеся посредине такой просеки войска оказывались на достаточном удалении от затаившихся стрелков, избегали внезапных нападений, могли эффективно использовать артиллерию и действия сомкнутым строем. К этим работам широко привлекались «мирные» горцы.151 Жители аулов, бежавшие от русских вглубь гор, вынуждены были расчищать в местах нового обитания место для пашни и сенокосов. Каждая масштабная операция в лесных районах сопровождалась устройством просек, как в Европе штурм крепости предварялся рытьем осадных траншей. В 1823 г. аул Шали был атакован только после того, как был сведен лес, прикрывавший подходы к этому опорному пункту горцев.152 В некоторых случаях просеки создавались для беспрепятственного отхода — самого трудного этапа любой экспедиции. В1840 г. отряд под командой полковника Засса совершил карательный набег на три абадзехских аула, после чего почти без потерь отступил по заранее устроенной просеке.153
Горцы прекрасно осознавали, что уничтожение лесов, прокладка широких просек и дорог позволит русским войскам беспрепятственно проникать в любую точку, и потому делали все возможное, чтобы сорвать рубку леса. Многие участники Кавказской войны считали, что без сведения лесов покорение Чечни и ряда районов Адыгеи было бы невозможно.154 Эта работа в психологическом плане была близка и понятна русскому солдату, который видел в вековых деревьях своего врага: чинара и спрятавшийся за ней горец составляли некое враждебное един8 Зак. 1772
113


ство. Местный официоз - газета «Кавказ» - писала о рубке леса как о боевых действиях.155
После окончания боевых действий командование использовало дефицит земельных угодий, чтобы заставить чеченцев вырубать леса, прилегавшие к «ненадежным» аулам. Местным жителям не разрешали засевать даже опустевшие поля, предлагая вместо этого сводить вековые заросли, которые могли стать убежищем для повстанцев.156 Наиболее важные просеки приходилось регулярно прочищать, поскольку за 5-6 лет они зарастали густым кустарником.157
В горных ущельях местные ополченцы оказывались в более выгодном положении, чем солдаты регулярных войск.158 Пропасть, вдоль которой обычно тянулась дорога, являлась непреодолимой преградой для русской пехоты, которая не могла штыками отогнать стрелков, засевших на другом ее краю. Военный строй, позволяющий реализовать возможности европейской армии, в теснинах оказывался совершенно непригодным. Также как и в лесу, бой в таких условиях раздроблялся на массу индивидуальных стычек, в которых горцы, виртуозно владевшие холодным оружием, получали заметное преимущество.159 Повороты ограничивали применение артиллерии, расчеты вынуждены были выдвигать орудия близко к противнику и оказываться в зоне действенного ружейного огня. Отсутствие ровной площадки зачастую не позволяла направить ствол орудия в нужном направлении, или даже вообще открывать огонь, поскольку выстрел из «скособоченной» пушки гарантировал поломку лафета. Ограничения вертикальной наводки позволяли неприятелю на вершине крутого утеса или на дне лощины не опасаться картечного залпа. Мало пользы было от пушек и в лесных массивах, характерных для Чечни и Адыгеи. Таким образом, на Кавказе артиллерия лишалась многих преимуществ, которые в Европе доставили ей имя «бог войны».
Походы на Северном Кавказе изматывали войска потому, что во многих случаях солдатам приходилось все необходимое нести на себе. Дорог, пригодных для колесного транспорта, или не было вообще, а если они все-таки были, повозки больше ехали на солдатах, чем солдаты на них. На каждый подъем обозную фуру или пушку втаскивали на руках, на каждом спуске сдерживали, чтобы они, раскатившись, не покалечили лошадей и не свалились в пропасть.160 В горном Дагестане войскам приходилось часто пробираться по козьим тропам, преодолевая, цепляясь за выступы скалы, по 7-8 верст за дневной переход.161 В
114


1830 г. во время похода в Осетию была опробована заграничная новинка — специальные шипы, крепившиеся ремнями к сапогам. Однако эти приспособления для альпийских прогулок оказались непригодными для кавказской войны.162 То, что совершили солдаты под командованием А.В.Суворова в Альпах и что расценивается как великий подвиг, для полков Отдельного Кавказского корпуса было рутиной.
С наступлением зимы, по мере выпадения снега, все более сложным делалось движение по высокогорным перевалам и, наконец, прекращалось совсем до весны. Весной, в период паводка, путь преграждали бурные потоки, в которые превращались ручьи и речушки, малозаметные летом. Переправа становилась опасным делом.163 В Закавказье некоторые равнины летом были непроходимыми из-за жары, безводья и огромного количества ядовитых змей. Все эти ограничения коммуникативных возможностей затрудняли проведение организованных боевых операций: «Войска, вообще имея трудные между собой сообщения, не в состоянии были производить движений быстрых, соединяться скоро... Движение тягостей, следовательно, продовольствия никогда не определяется верным расчетом...».164
Вообще, природные условия являлись одним из важнейших пунктов в составлении военных планов.165 Не поддавались точному расчету даже маршруты курьеров, следовавших из Петербурга в Тифлис и обратно, поскольку Главный Кавказский хребет представлял собой барьер, воздвигнутый природой между Грузией и Россией. Его можно было обойти с востока или запада или преодолеть по ущельям и перевалам, труднопроходимым летом и практически недоступным зимой. Восточный путь протяженностью около 1 000 километров лежал от Кизляра вдоль берега Каспийского моря или по его водам до Баку и оттуда по долине Куры к Тифлису. Дороги вдоль Черноморского побережья до второй половины XIX века вообще не существовало. Можно было доплыть на корабле от Керчи до Поти (около 500 километров), а затем до столицы Грузии проехать через Кутаис еще 300 километров. Восточный путь предполагал полный контроль над Азербайджаном и равнинной частью Дагестана, а западный — над Имеретией, Гурией и Мингрелией. Кроме того, плавание по Черному морю с октября по май было затруднено из-за штормов и отсутствия в Поти и Редут-кале безопасных бухт. Третий путь, протяженностью чуть более 200 километров, лежал по ущелью, которое пробил в горах Терек, а затем, через перевал Крестовый, шел по долине Арагвы — притока
115


Куры. Он и стал, несмотря на все свои трудности, главной трассой, связывавшей Закавказье с Россией. Одну из главных опасностей представляли обвалы. В 1808 и 1817 гг. огромные массы снега, льда и камней надолго перекрывали движение по этой дороге. В 1832 г. у подножья Казбека ущелье было завалено льдом на протяжении двух верст. Перед этой плотиной 100-метровой высоты образовалось озеро. Два года путники вынуждены были двигаться по временному леднику.
История этой дороги — история постоянной борьбы с природой. В 1799 г. отряд Лазарева прошел по ней за 36 дней, продвигаясь со средней скоростью по 6 верст в сутки. Главные препятствия сосредотачивались в Дарьяльском ущелье, где приходилось неоднократно перебираться с одного берега на ДРУГОЙ по ненадежным мостикам. Для того чтобы обеспечить проход войск из Владикавказа в Тифлис в 1796 г., на дорогу сначала отправили батальон пехоты, который разбирал завалы и построил 27 мостов через Терек. Потребовался месяц напряженной работы для того, чтобы можно было доставлять повозки без их разборки на части.166
Враждебность населения и даже его уклонение от сотрудничества мультиплицировали воздействие неблагоприятных природных условий, что проявилось, например, при организации переправ: «Жители, на которых лежала обязанность оберегать переправы и содержать на них перевозчиков, исполняли кое-как свои обязанности, пока войска находились вблизи. Вслед за удалением их, они сами разбегались и уносили, сверх того, канаты, доски и все железо, находившееся на паромах. Строить на каждой переправе посты и занимать их командами было бы затруднительно и дробило бы войска, а оставлять по несколько человек для присмотра за туземными перевозчиками было опасно».167 Отправка грузов и почты увязывалась с возможностью конвоирования. Даже к северу от Кавказской линии путешествующие по 2-3 дня ожидали так называемой «оказии» — специального каравана, двигавшегося под охраной пехоты и конницы.
Нередко русские войска оказывались в сложном положении из-за недостатка воды.168 Так, в 1804 г. погиб отряд под командованием майора Монтрезора, который несколько дней отражал атаки многократно превосходящего противника, но затем пал от зноя и жажды.169 В 1819 г. стены крепости Чирах оказались неприступными для многотысячного войска лезгин, но отсутствие всяких запасов воды через три дня привело гарнизон в небоеспособное состояние.170 Отступление 40-го Егерского полка в 1826 г. 116


от Гянджи едва не закончилось плачевно из-за того, что солдаты были измучены жаждой.171 В ряде районов Кавказа, наоборот, обилие осадков останавливало боевые операции. «...B Гурии, например... осенью и, в особенности весной, дождь идет нередко в продолжение пятнадцати и двадцати дней без малейшего перерыва, просачивая одежду до костей и пропитывая почву до тех пор, пока она не обратится в пропитанную губку. В такое время по необходимости все приостанавливается; военные, земледельческие и другие предприятия невозможны. Перемежающиеся и тифозные лихорадки составляют третью особенность и вместе с тем самую страшную. Они до того губительны и злокачественны, что получили всемирную известность...».172 Крепость Поти на Черноморском побережье была упразднена исключительно по санитарным соображениям.173 В Адыгее природные условия также определяли «календарь» военных действий. Отсутствие листвы, скрывающей горские засады, обмеление рек, облегчающее переправы через них были причиной того, что русские войска совершали рейды за Кубань в основном осенью и зимой.174
Закавказье являлось эндемическим районом для многих опасных инфекционных заболеваний — чума и холера были частыми гостьями в этом регионе. Обычной практикой был карантин войск, участвовавших в рейде за Кубань. Кроме того, зараза проникала в горы из Средиземноморья через работорговцев.175 Жара, высокая температура воды в водоемах, ее нехватка во многих районах, массовое употребление в пищу молочной продукции, сырых овощей и фруктов и, главное, пренебрежение как туземцами, так и солдатами элементарными гигиеническими мерами, — создавали большую угрозу массовых инфекционных заболеваний. Ледяная вода горных рек при переправах вброд вызывала массовые простуды.176 В1830 г. крупномасштабная экспедиция в Чечню даже была отложена из-за эпидемии холеры.177
Ситуация осложнялась тем, что значительную часть времени военнослужащие проводили на биваках, где условия обитания были далеко не комфортными. В результате больные и раненые не получали необходимой медицинской помощи. Поскольку от условий проживания военнослужащих зависело лечение и восстановление их сил, нередко передвижения войск осуществлялись исключительно с этой целью.178
Особенностью лихорадки, которая косила русские войска в Закавказье, было то, что она сильно ослабляла организм и даже после «формального» выздоровления человек долго был не способен совершать тяжелые марши, вести строительные 117


работы и т. д.179 Массовые заболевания и вереница похорон скончавшихся от болезней товарищей приводили нижних чинов в депрессивное состояние. «Войска, находящиеся в Мингрелии и Имеретии, подвержены ужасным лихорадкам, происходящим от сырости климата. Болотистые места, в коих живут они и летом, сильные жары, — причиною большой смертности. В некоторых местах, как, например, Редут-кале, на постах Рионском, а наиболее на Челодидском, умирает почти всегда половина, а на других — третья часть людей в год. По сей причине в войсках, там стоящих, уничтожен почти всякий дух... Солдаты почитают себя здесь несчастными жертвами, как бы обреченными на погибель, и ищут спасения, перебегая в Поти к туркам...», — писал в своем рапорте Николаю I посланный с инспекцией на западный Кавказ гвардейский полковник.180 Он же сообщал о том, что в здешних местах крайне трудно запасать провиант, поскольку зерно и мука в амбарах стремительно уничтожаются насекомыми.
Нередко военные потребности заставляли возводить укрепления в нездоровой местности. В этой связи правдоподобным выглядит рассказ мемуариста о том, что Шамиль запретил своим воинам мешать строительству крепости Хасавюрт: «Это они могилу себе роют».181 В Темир-Хан-Шуре в 1841 г. у из 432 человек гарнизона умерло за полгода 127 (почти каждый третий!).182 В таких условиях солдаты легко шли в бой, предпочитая смерть от горской пули. В сентябре 1837 г. из отряда в 5 000 человек, собранного для действий на Черноморском побережье, оказалось более 2 000 больных.183 В укреплении Св. Духа за 6 лет в могилу уложили 900 человек, что соответствовало штатной численности всего гарнизона.184 Из-за болезней служба на Черноморской береговой линии был так трудна, что Николай I повелел офицерам Тенгинского и Навагинского полков, а также десяти Черноморских батальонов, убавить один год от срока выслуги ордена св. Георгия (за 25 лет службы), а всем нижним чинам сократить службу на 1 год.185
Горы угнетающе действовали на психику солдат и офицеров, о чем неоднократно упоминается в мемуарных источниках. Генерал К.К.Бенкендорф писал в своих воспоминаниях: «Восхищаешься красотой величественного и внушительного зрелища, но вместе с тем испытываешь чувство ужаса, как бы очутившись перед вратами ада. Отсюда понятно отвращение, внушаемое нашим бедным солдатам природой Дагестана, и та захватывающая тоска по родине, от которой они гибнут, вспоминая широкое раздолье этой родины... Сколько раз замечал я, как наши солда118


ты вздыхали о прелестях Чечни, между тем как там их отовсюду подстреливают, и каждый переход по лесу стоит чьей-либо жизни. Но там, по крайней мере, есть трава, есть лес, которые напоминают родину, а в Дагестане — одни скалы да камни, камни да скалы».186
О том, насколько чужда была русским солдатам природа Кавказа, говорит следующий фрагмент из рассказа Л.Н.Толстого «Рубка леса»: во время отпуска солдат удивлял своих земляков в деревне всякими небылицами о крае, который довелось ему покорять. Крестьяне верили во всякие чудеса: что нижних чинов ежедневно поят шоколадом, что есть племена, питающиеся вместо хлеба камнями, что есть в горах некие «мумры», сдвоенные наподобие сиамским близнецам существа, ловко воюющие и бегающие по скалам. Но когда солдат сказал им, что видел гору, где на вершине даже летом не тает снег, его подняли на смех: «...у нас в ростопель так какой бугор, и то прежде растает, а в лощине снег лежит...».187
Ограниченные продовольственные ресурсы высокогорья не позволяли рассчитывать на них даже при условии тотальных реквизиций, поскольку там было крайне мало мест, пригодных для земледелия. Дешевизна скота при покупке и доступность при реквизициях делали баранину и говядину основой рациона войск на левом фланге Кавказской линии. Официальный интендантский термин «порционный скот» в документах этого края выглядит курьезно с учетом того, что мясная порция здесь определялась объемом солдатского желудка. Такая высококалорийная пища не избавляла солдат и офицеров от цинги, поскольку они очень мало ели различных местных трав, доставлявших туземцам необходимые витамины. В Дагестане большие затруднения вызывал острый дефицит топлива в безлесных районах, что заставляло иногда даже приостанавливать боевые действия в период сильных морозов.188 На западном Кавказе природа была гораздо щедрее к человеку: более мягкий климат, обилие земель, пригодных для земледелия.189
Отсутствие дорог на Черноморском побережье, многочисленные речки заставляли все перемещения войск осуществлять морем.190 Корабли снабжали форты провиантом, подвозили подкрепления и почту. Корабельная артиллерия не раз выручала гарнизоны при нападениях горцев, помогала отрядам пройти вдоль берега.191 При этом флот, так же как и армия, находился в сложном положении из-за неблагоприятных природных условий. От Керченского пролива до турецкой границы не было ни
119


одной надежной гавани, укрывавшей суда от ветров всех направлений. В Новороссийской бухте первой жертвой знаменитой «боры» (ураганный ветер с гор, сопровождающийся резким понижением температуры, что ведет к стремительному обледенению судов) стал в 1842 году люгер «Геленджик».192 В 1848 г. ураган сорвал с якорей все корабли, и только по счастливой случайности им удалось избежать крушения и неминуемой при этом гибели экипажей.193 Во время следующей «боры» в том же году тендер «Струя» затонул под грузом намерзшего на корпусе льда со всей командой, которая оказалась закупоренной этим льдом во внутренних помещениях.194 Берег был совершенно не оборудован в навигационном отношении: об установке маяков или других знаков в условиях враждебности населения не могло быть и речи. Рельеф дна и характер грунта в большинстве районов затруднял якорную стоянку. Шквал, налетевший со стороны моря, выбрасывал корабль на камни до того, как он успевал поставить паруса и отойти от берега на безопасное расстояние.195 При этом спасшийся экипаж рисковал попасть в плен к горцам.196 Во время шторма корабли предпочитали испытывать судьбу в открытом море.197 Команды кораблей, крейсировавших у побережья, так же, как и гарнизоны местных фортов, таяли от свирепствовавшей здесь малярии.198 Для сколько-нибудь значительного ремонта корабли должны были идти в Севастополь или даже в Николаев.199
Особенности кавказского климата и техника строительства (использование местных материалов и ограниченные ресурсы топлива в Дагестане) вносили свои коррективы в постройку укреплений: цейхгаузы, пороховые погреба и все жилые постройки из необожженного кирпича необходимо было построить к началу лета, чтобы они успели просохнуть до дождливой зимы.200 Земляные валы и рвы размывались ливнями, которых европейские военные инженеры никогда не видели.201 При планировке форта инженеры стояли перед нелегким выбором: приблизить стены к реке, чтобы сделать безопасным водоснабжение или ставить их подальше, чтобы спасти их от затопления во время паводка.202 Уберечь же укрепления от размыва было очень трудно, так как в большинстве мест Кавказа отсутствовал дерн — важный компонент европейской полевой фортификации. На Черноморском побережье военные инженеры столкнулись с еще одной проблемой: под сравнительно небольшим слоем грунта здесь находился слой щебня, насыщенного подземными водами. По этому слою как по маслу земляной вал под собственной тяжестью сползал в ров.203
120


Природные условия Кавказа вступали в противоречие с основным принципом европейской военной организации того времени — воспитанием и обучением солдата не как самостоятельной боевой единицы, а как части коллектива. Кавказ дробил военную машину, вторгшуюся на его территорию, на отдельные детали и тем самым лишал ее мощности. Разумеется, нельзя назвать природу главным препятствием на пути установления российского владычества на Кавказе, но влияние этого фактора было чрезвычайно важно: «Черногория и Швейцария, защищаясь горной природой, отстояли свою независимость при средствах более слабых, чем на Кавказе».204
На Кавказе в полной мере проявилась привязанность европейской военной системы к европейскому же климату, рельефу, антропогенным изменениям ландшафта. При кратковременных экспедициях, при незначительной интенсивности боев европейская армия могла в какой-то мере минимизировать воздействие неблагоприятных природных условий. Однако в условиях длительной войны войскам приходилось адаптироваться к окружающей среде, двигаясь по этому пути вслед за туземцами, принимая шаг за шагом их быт и обычаи. В то же время не могло быть и речи об отказе от европейского вооружения и соответствующей организации войск, ориентированных на действия на открытых пространствах. Поэтому титаническая работа по рубке леса, приспособление ландшафта к своим возможностям было проявлением компромисса между двумя военными культурами.
***
1. ОР РНБ. Ф. F. IV. № 910. Записка о выводе дезертиров наших из Персии. Л. 2, 14.
2. Дубровин Н. Георгий XII... С. 9.
3. Ибрагимбейли Х.М. Россия и Азербайджан в первой трети XIX века. (Из военно-политической истории). М., 1969. С. 146—147. Ср.: Бриммер Э.В. Служба артиллерийского офицера, воспитывавшегося в 1-м кадетском корпусе и выпущенного в 1815 году // КС. Т. 16. С. 73.
4. РГИА. Ф. 396. Оп. 7. Д. 465. Л. 8-8 об., 10 об.; [Лачинов Е.Е.] Отрывок из «Исповеди» Лачинова // КС. Т. 1. С. 146.
5. РГИА. Ф. 866. On. 1. Д. 35. 1864 г. Л. 5-6.
6. [Дондуков-Корсаков М.А.] Князь Михаил Семенович Воронцов // Старина и новизна. СПб., 1902. Вып. 5. С. 226.
7. АКАК. Т. 9. С. 143—144, 199—200; Колониальная политика российского царизма в Азербайджане. Ч. 1. М.; Л., 1936. С. 85.
8. Чхатарайшвили КА. Социальная сущность военной организации феодальной Грузии. Тбилиси, 1987; Дубровин Н. История войны и
121


владычества русских на Кавказе. СПб., 1871. T. 1. Кн. 2. С. 289-288. Ср.: АКАК. Т. 2. С. 409, 266—267; Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе... // КС. Т. 12. С. 169; Князь Баратов. Нашествие скопищ Шамиля на Кахетию в 1854 году // КС. Т. 1. С. 241-243, 262, 9. Услар. Гурийский отряд в 1855 году // КС. Т. 5. С. 244.
10. Чудинов В. Окончательное... // КС. Т. 13. С. 42.
11. Карпов Ю.Ю. Джигит и волк. Мужские союзы в социокультурной традиции горцев Кавказа. СПб., 1996. С. 34—36, 59, 118—119.
12. Там же. С. 33-34.
13. Неверовский АА. Краткий исторический взгляд на Северный и Средний Дагестан до уничтожения влияния лезгин на Закавказье. СПб., 1848. С. 35.
14. Долгат У.Б. Героический эпос чеченцев и ингушей. Исследования и тексты. М., 1972.
15. БларамбергИ. Историческое, топографическое, статистическое, этнографическое и военное описание Кавказа. Нальчик, 1999. С. 360— 361.
16. Карпов Ю.Ю. Джигит и волк... С. 20-21.
17. Дубровин Н. История войны и владычества русских на Кавказе. T. 1. С. 68.
18. Карпов Ю.Ю. Джигит и волк... С. 130.
19. Там же. С. 131—133
20. Ракович Д.В. Тенгинский полк... С. 366.
21. А.С. Очерк восстания горцев Терской области в 1877 году // ВС. 1896. № 4. С. 259-261.
22. Волконский НА. Война на Восточном Кавказе... С. 145.
23. РГИА. Ф. 1276. Оп. 11.1915 г. Д. 840. Л. 18; РиттихА.Ф. Племенной состав контингентов русской армии и мужского населения европейской России. СПб., 1875. С. 229—231.
24. Вельяминов А.А. Замечания на письмо главнокомандующего действующей армией к военному министру от 27 июля 1832 г. // КС. Т. 7. С. 82-84.
25. Чудинов В. Окончательное... С. 43-45.
26. Блиев М.М. Россия и горцы... С. 18-19.
27. Гордин Я.А. Кавказ... С. 133—134.
28. Зубов П. Подвиги русских воинов в странах Кавказских. Т. 2. Ч. 3. С. 51.
29. Петрушевский И. Джаро-белоканские вольные общества в первой трети XIX столетия. Тифлис, 1934. С. 17-20.
30. Бларамберг И. Историческое... С. 27-29.
31. Блиев М.М. Россия и горцы... С. 59.
32. Там же. С. 34.
33. Семенов Н. Заметка о нравственных и умственных качествах чеченцев// Семенов Н. Туземцы северо-восточного Кавказа. СПб., 1895. С. 84-85.
34. Волконский НА. Война на Восточном Кавказе... // КС. T. 11. С. 44; К. Летучий отряд в 1850 и 1851 годах // КС. Т. 12. С. 413.
122


35. Новоселов В.Р. Обычаи войны XVI в. и мотивация поведения наемных солдат//Военно-историческая антропология. Ежегодник. 2002. М., 2002. С. 113-130.
36. Сенявский А.С. Психологическая регуляция и подготовка воинов в различных исторических и этно-культурных условиях // Военноисторическая антропология. Ежегодник. 2002. М., 2002. С. 61.
37. Там же. С. 54.
38. Пирогов Н.И. Отчет о путешествии по Кавказу. М., 1952. С. 51.
39. Николаи А.П. Из воспоминаний о моей жизни. Даргинский поход 1845 г. // РА. 1890. Кн. 6. С. 259.
40. Сенявский А.С. Психологическая регуляция... С. 55.
41. Бларамберг И. Историческое... С. 60—61.
42. Званба С. Т. Зимние походы убыхов на Абхазию // Этнографические этюды. Сухуми, 1955.
43. РГВИА. Ф. 13454. On. 1. Д. 360. Л. 4-6.
44. К. Летучий отряд в 1850 и 1851 годах Ц КС. Т. 12. С. 405.
45. РГВИА. Ф. 846. Д. 6363. Л. 12.
46. Вельяминов А.А. Замечания на письмо Главнокомандующего действующей армией к военному министру от 27 июля 1832 г. // КС. Т. 7. С. 87-88.
47. ПопкоИД. Терские казаки с стародавних времен. СПб., 1880. С. 238— 239.
48. Бларамберг И. Историческое... С. 140.
49. ДГСВК. С. 294.
50. Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе... С. 126.
51. РГВИА. Ф. 846. Д. 6363. Л. 29.
52. Дубровин Н. История войны... Т. 1. С. 246.
53. Зубов П. Подвиги русских воинов в странах Кавказских. Т. 2. Ч. 3. С. 35-37.
54. Николаи А.П. Из воспоминаний о моей жизни. Салтинский поход (1847) Ц РА. 1891. Кн. 6. С. 138-140.
55. Богуславский Л. История Апшеронского полка. Т. 2. СПб., 1892. С. 173.
56. Бларамберг И. Историческое... С. 45—47.
57. Пирогов Н.И. Отчет о путешествии по Кавказу. С. 63, 98.
58. Лапинский Т. Горцы Кавказа и их освободительная борьба против русских. T. 1. Нальчик, 1995. С. 139—140.
59. Черкесы и другие народы Северо-Западного Кавказа в период правления Императрицы Екатерины II. Сб. документов. Нальчик, 1996. Т. 2. С. 266; Записки Терского общества любителей казачьей старины. 1914. № 7. С. 10.
(Л. Дубровин Н. История... С. 243-244.
61. Н.В. 1840, 1841 и 1842 годы на Кавказе // КС. Т. 12. С. 325-326.
62. Гаджиев В.Г. Роль России в истории Дагестана. М., 1965. С. 134.
63. Волконский НА. Война на Восточном Кавказе... С. 166, 203.
64. Дубровин Н. История войны... Т. 1. С. 243-244.
65. Гаджи Али. Сказание очевидца о Шамиле. // ССКГ. Вып.7. Паг.1-я. С. 15, 18.
123


66. Там же. С. 32.
67. Там же. С.. 50.
68. АКАК. Т. 8. С. 553 (Отношение Г.В.Розена А.И.Чернышеву от 31 июля 1831 г.); К. Летучий отряд в 1850 и 1851 годах // КС. Т. 12. С. 396-397.
69. Низам Шамиля. // ССКГ. Вып. 3 Тифлис. 1870. С. 9—10. Паг. 2-я.
70. Дроздов И. Последняя борьба с горцами на Западном Кавказе // КС. Т. 2. С. 407.
71. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 488. Л. 4-9.
72. Волконский Н.А. Погром Чечни в 1852 году // КС. Т. 5. С. 11.
73. Лапинский Т. Горцы Кавказа... Т. 1. С. 46.
74. Щербина ФА. История Кубанского казачьего войска. Екатеринодар, 1913. Т. 2. С. 553-555.
75. Лапинский Т. Горцы Кавказа... Т. 1. С. 318.
76. Там же. С. 351.
77. Там же. С. 340.
78. АКАК. Т. 6. Ч. 2. С. 250.
79. Блиев М.М. Россия и горцы... С. 154.
80. Там же. С. 137.
81. Гордин Я.А. Кавказ... С. 76.
82. Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе... // КС. Т. 11. С. 6-7.
83. Волконский Н.А. Окончательное покорение Восточного Кавказа (1859-й год).//КС. Т. 4. С. 83
84. Климан Ф.Ф. Война на Восточном Кавказе с 1824 по 1834 г. в связи с мюридизмом // КС. Т. 16. С. 459.
85. Там же. С. 408.
86. Блиев М.М. Россия и горцы... С. 165.
87. Там же. С. 251, 254, 257.
88. Там же. С. 256.
89. Записка, составленная из рассказов и показаний Хаджи-Мурата М.Т.Лорис-Меликовым // АКАК. 1885. Т. 10. С. 528.
90. КостенецкийЯ.И. Записки об аварской экспедиции на Кавказе 1837 г. СПб., 1851. С. 96.
91. Юров А. Три года на Кавказе. Приложение // КС. Т. 8. С. 1.
92. Покровский НИ. Кавказские войны... С. 268—269.
93. Рапорт Е.А. Головина А.И. Чернышеву от 17 февраля 1839 г. // КС. Т. 32. Ч. 1. С. 373-374.
94. РГВИА. Ф. 846. Д. 6363. Л. 48, 60-62.
95. Хроника Мухаммеда-Тахира ал Карахи: О дагестанских войнах в период Шамиля. М.; Л., 1941. С. 125.
96. Цит. по: Покровский НИ. Кавказские войны... С. 285.
97. Климан Ф.Ф. Война на Восточном Кавказе... С. 254.
98. Ржевуский А. 1845-й год на Кавказе // КС. Т. 7. С. 450.
99. Николаи А.И Из воспоминаний о моей жизни. Салтинский поход (1847) // РА. 1891. Кн. 6. С. 136; Волконский Н.А. Погром Чечни в 1852 году Ц КС. Т. 5. С. 147-148.
124


100. H.B. 1840, 1841 и 1842 годы на Кавказе // КС. Т. 12. С. 247—248.
101. Омаров Абдулла. Как живут лаки. // ССКГ. Вып.4. Тифлис. 1870. С. 50-51. Паг. 6-я
102. Волконский Н.А. Погром Чечни в 1852 году. С. 174—175.
103. Материалы по истории Чечни и Дагестана. Махачкала, 1947. С. 351.
104. ГАРФ. Ф. 672. On. 1. Д. 86. Л. 17 об.
105. Николаи А.П. Из воспоминаний о моей жизни. Даргинский поход 1845 г. // РА. 1890. Вып. 6. С. 255.
106. РГВИА. Ф. 846. Д. 6363. Л. 87. Рапорт генерал-майора П.Е.Коцебу военному министру от 10 мая 1839 г.
107. АКАК. Т. 9. С. 881.
108. Юров А. 1840... С. 206-207.
109. РГВИА. Ф. 846. Д. 6512 (Военно-топографическое описание Дагестана и записка штабс-капитана Прушановского о мюридизме в Дагестане. 1843 г.). Л. 62.
ПО. Юров А. 1840... С. 290-292; Хроника Мухаммед-Тахира... С. 127-128.
111. Блиев М.М. Россия и горцы... С. 389-391.
112. Записка, составленная из рассказов и показаний Хаджи-Мурата М.Т.Лорис-Меликовым // PC. 1881. Т. 30. С. 668-676.
113. Дружинина Е.И. Хаджи-Мурат // Тарих. 1997. № 4. С. 16—17.
114. Волконский Н.А. Погром Чечни... С. 24.
115. Гаджи Али. Сказание очевидца о Шамиле // ССКГ. Вып.7. Паг. 1 -я. С. 35
116. Покровский Н.И. Кавказские войны... С. 298.
11 7.0 причинах восстания в 1843 г. в Дагестане // КС. Т. 6. 1882. С. 31— 33, 37.
118. Цит. по: Покровский Н.И. Кавказские войны... С. 309.
119. РГВИА. Ф. 846. Д. 6363. Л. 15-16.
120. Юров А. 1843-й год... С. 82-83.
121. Покровский Н.И. Кавказские войны... С. 322-323.
122. Рапорт командующего в Северном и Нагорном Дагестане генерала Клюгенау главнокомандующему Нейдгардту от 22 марта 1843 года // Шамиль — ставленник султанской Турции и английских колонизаторов. Сб. документов. Тбилиси, 1952. С. 216-221. Ср.: Дубровин И. История войны... Т. 1. С. 487.
123. Покровский Н.И. Кавказские войны... С. 375. Ср.: РГВИА. Ф. 846. Д. 6512. Л. 120.
124. Юров А. 1843... С. 43-45.
125. Волконский Н.А. Погром Чечни... С. 17.
126. К. Левый фланг Кавказской линии в 1848 году // КС. T. 11. С. 309.
127. Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе... С. 188-189.
128. Волконский Н.А. Погром Чечни... С. 6, 14-15.
129. Ржевуский А. 1845-й год...С. 228—229.
130. Климан Ф.Ф. Война на Восточном Кавказе ... С. 470.
131. ДГСВК. С. 421.
132. Покровский Н.И. Кавказские войны... С. 477—478.
125


133. Дроздов И. Обзор военных действий на Западном Кавказе с 1848 по 1856 год //КС. Т. 10. С. 499.
134. Юров А. Три года на Кавказе. 1837—1839 // КС. Т. 8. С. 84.
135. Волконский Н.А. Окончательное покорение Восточного Кавказа (1859-й год) // КС. Т. 4. С. 366-367.
136. Ольшевский М.Я. Записки. Кавказ с 1841 по 1866 г. СПб., 1894. С. 27; Руновский А. Кодекс Шамиля // ВС. 1862. № 2. С. 339.
137. Покровский Н.И. Кавказские войны... С. 376.
138. Волконский H. 1) Лезгинская экспедиция в Дидойское общество в 1857 году // КС. Т. 2. С. 219; 2) Окончательное покорение Восточного Кавказа (1859-й год). С. 285.
139. Державин А. Рассказ унтер-офицера Апшеронского полка Самой- лы Рябова о своей боевой службе на Кавказе // КС. Т. 18. С. 354.
140. White Lynn. Medieval Technology and Social Change. Oxford, 1962. P. 2-3.
141. Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. 4. С. 46.
142. Дидимов Е. Экспедиция в Аргунское ущелье с 15 января по 18 апреля 1858 года // ВС. 1859. № 8. С. 88.
143. Клаузевиц К. О войне. М., 1936. Т. 2. С. 158.
144. Там же. С. 154-155.
145. Воспоминания гр. К.К.Бенкендорфа о кавказской летней экспедиции 1845 г. Ц PC. 1911. Т. 145. С. 284.
146. Юров А. 1840... С. 306, 318—319,321; Очерк положения военных дел на Кавказе с начала 1838 до конца 1842 года // КС. Т. 2. С. 66-67.
147. ПопкоИ. Терские казаки с стародавних времен. СПб., 1880. С. 258.
148. Черкесы и другие народы Северо-Западного Кавказа в период правления императрицы Екатерины II. Сб. документов. Т. 2. Нальчик, 1996. С. 422.
149. Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М., 1991. С. 426.
150. Зубов П. Подвиги в странах Кавказских. Т. 2. Ч. 3. С. 61—63.
151. Там же. С. 83-86.
152. Там же. С. 110-111.
153. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 267. Л. 7-8.
154. АКАК. Т. 10. С. 536—537; Дидимов Е. Экспедиция в Аргунское ущелье с 15 января по 18 апреля 1858 года. С. 90; Ржевуский А. 1845-й год... С. 430; Волконский Н.А. Окончательное покорение... С. НО; АКАК. Т. 10. С. 536-537.
155. Barrett М. Thomas. At the Edge of Empire. The Terek Cossacks and the North Caucasus Frontier. 1700-1860. Westview Press, 1999. P. 64.
156. РГИА. Ф. 866. On. 1. 1864 г. Д. 35. Л. 15-16.
157. Бриммер Э.В. Служба артиллерийского офицера, воспитывавшегося в 1 кадетском корпусе и выпущенного в 1815 году // КС. Т. 16. С. 122.
158. Зубов П. Подвиги... T. I. Ч. 1. С. 59-61.
159. Н.В. 1840, 1841 и 1842 годы на Кавказе // КС. Т. 12. С. 319-320;
126


Юров А. 1843-й год... С. 56—57; Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе... // КС. Т. 12. С. 154-156; Юров А. 1840... С. 286-269.
160. Воспоминания генерал-майора Августа-Вильгельма фон Меркли- на о Даргинской экспедиции 1845 года // Гордин Я.А. Кавказ... Приложение. С. 361; Волконский Н.А. Погром Чечни в 1852 году. С. 51.
161. Нижегородский драгун. Действия на левом фланге в сражении при Курюк-Дара. 1854 г. // КС. Т. 1. С. 393-394.
162. Чудинов В. Окончательное покорение осетин. С. 38.
163. Эсадзе С. Исторический очерк... С. 189—190.
164. Записки А.П. Ермолова. С. 287-288.
165. К. Левый фланг Кавказской линии в 1848 году // КС. Т. 10. С. 406.
166. Дубровин Н. Георгий XII... С. 37.
167. Т. Воспоминания Кавказского офицера... С. 19.
168. Там же. С. 39.
169. Зубов П. Подвиги... T. 1. Ч. 1. С. 117-119.
170. Там же. Т. 2. Ч. 3. С. 291-295.
171. Нерсисян М.Г. Из истории русско-армянских отношений. Ереван, 1956. Ч. 1. С. 333-334.
172. Осман-бей. Воспоминания 1855 года. События в Грузии и на Кавказе // КС. Т. 2. С. 145-146.
173. РГВИА. Ф. 846. Д. 6363. Л. 109.
174. Дубровин Н. История войны... Т. 1. С. 246.
175. РГВИА. Ф. ВУА. Д. 6186. Л. 176-177.
176. Пирогов Н.И. Отчет о путешествии по Кавказу. С. 61—62.
177. Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе... // КС. Т. 12. С. 73.
178. Воспоминания гр. К.К. Бенкендорфа о кавказской летней экспедиции 1845 г. // PC. 1911. Т. 145. С. 97-98; АКАК. Т. 1. С. 105.
179. Бобровский П.О. История 13-го лейб-гренадерского... Ч. 3. С. 151.
180. Секретная инструкция, данная императором Николаем I полковнику Бартоломею перед отправлением в Персию с резолюцией императора Николая I относительно Грибоедова, и донесение полковника Бартоломея // PC. 1910. Т. 142. С. 424—426.
181. К. Левый фланг Кавказской линии в 1848 году // КС. Т. 10. С. 408.
182. Юров А. 1843-й год... С. 39.
183. Юров А. Три года на Кавказе. 1837—1839. // КС. Т. 8. С. 130.
184. К. Обзор событий на Кавказе в 1846 году // КС. Т. 17. С. 246.
185. Эсадзе С. Покорение... С. 76.
186. Воспоминания гр. К.К.Бенкендорфа... // PC. 1910. Т. 144. С. 277.
187. Лев Толстой. Полное собрание сочинений. Т. 3. М., 1992. С. 51.
188. Николаи А.П. Из воспоминаний о моей жизни. Салтинский поход (1847)//РА. 1891. Кн. 6. С. 141.
189. Дневник поручика Н.В. Симановского // Гордин Я.А. Кавказ: земля и кровь. С. 391. Приложение.
190. РГВИА. Ф. 846. Д. 6186. Л. 252.
191. Зубов П. Подвиги... Т. 2. Ч. 3. С. 190-194; Из донесения вице- адмирала Серебрякова главнокомандующему Отдельным Кавказским корпусом в 1853 году// MC. 1865. № 6. С. 84; РГВИА. Ф. 13454.
127


On. 6. Д. 251. Л. 1-4; Юров А. 1844-й год на Кавказе // КС. Т. 7. С. 360-362; РГА ВМФ. Ф. 19. Оп. 2. Д. 209. Л. 25; Ф. 19. Оп. 4. Д. 372. Л. 56; Филипсон Г.И. Воспоминания. М., 1885. С. 154.
192. РГА ВМФ. Ф. 19. Оп. 2. Д. 209. Л. 55-56.
193. РГА ВМФ. Ф. 283. On. 1. Д. 6670. Л. 12.
194. Смоленский С. Воспоминания кавказца // ВС. 1876. № 7. С. 216- 217; Извлечение из рапорта контр-адмирала Серебрякова кн. Воронцову от 31 января 1848 года // АКАК. Т. 10. С. 669.
195. РГА ВМФ. Ф. 13544. Оп. 6. Д. 1127. Л. 2-4 об.; Ф. 283. On. 1. Д. 1993. Л. 80.
196. Обзор событий на Кавказе в 1851 году // КС. Т. 21. Т. 2. С. 243. Паг. 2-я.
197. РГА ВМФ. Ф. 283. On. 1. Д. 1960. Л. 2-4.
198. Там же. Л. 29.
199. Там же. On. 1. Д. 3093. Л. 100-101; Ф. 283. On. 1. Д. 1993. Л. 76.
200. ДГСВК. С. 94.
201. Н.В. 1840, 1841 и 1842 годы на Кавказе // КС. Т. 13. С. 364.
202. К. Обзор событий на Кавказе в 1846 году // КС. Т. 17. С. 241-243.
203. РГА ВМФ. ф. 19. Оп. 4. Д. 375. Л. 103. Приказы по береговой линии.
204. Дроздов И. Обзор военных... С. 497.


ГЛАВА III.
КАВКАЗЦЫ
Какие особенности рядового и командного состава Отдельного Кавказского корпуса способствовали пролонгации конфликта? Чем можно объяснить склонность солдат и офицеров к восприятию туземной военной культуры? Как специфика Кавказской войны проявилась в поведении солдат, офицеров и генералов Отдельного Кавказского корпуса?
§1. Солдаты Отдельного Кавказского корпуса
До 1870-х гг. рядовой состав вооруженных сил России пополнялся на основе рекрутской повинности, которая носила не личный, а общинный характер: крестьянские и мещанские «общества» обязывались поставлять определенное количество новобранцев. Рекрутчина была частью пенитенциарной системы, и только во второй половине XIX века военное руководство стало протестовать против совмещения наказания за уголовное преступление и призыва на защиту бога, царя и отечества.1 Несмотря на существование сложной системы «очередности», решение об отдаче в солдаты в помещичьей деревне принимал барин или управляющий, а в государственной дело решалось приговором «стариков». Большие шансы попасть в армию имели лица с девиантным поведением (пьяницы, хулиганы, лентяи, «говоруны» и т. д.), а также преступники, годные для этого по возрасту и состоянию здоровья. В полках эти люди, как правило, вновь подвергались дисциплинарным наказаниям и попадали в разряд «штрафованных», которым был закрыт путь к выслуге офицерского чина и к льготному сроку отставки. Они же становились «козлами отпущения» в случае разного рода разбирательств. Таким образом, конфликтоген- ность армии определялась уже тем обстоятельством, что среди солдат процент лиц, склонных к асоциальному поведению, был заметно выше, чем в общей массе населения.
Фактическое отсутствие «правильной» системы отбывания воинской повинности до 1874 г., чрезвычайный характер набо-
9 Зак. 1772
129


ров придавали их результатам вид удара судьбы. По своей социальной травматичности рекрутчина значительно превышала все прочие повинности и подати. Во время проведения наборов крестьяне бросали работу, а ритуал проводов новобранца напоминал похороны. Можно предположить, что знаменитый фатализм российского солдата в значительной степени объясняется тем, что он психологически был готов к любым испытаниям, поскольку уже единожды простился с жизнью. Поведение нижнего чина определялось нормами уставов, и это проявлялось в том, что «непрописанное» трактовалось как «разрешенное». Солдат, зажатый тисками дисциплины, находил отдушину в мелких и крупных шалостях по отношению к гражданскому населению, т. е. вел себя, как положено человеку «отпетому». У него были все основания вымещать на окружающих свою обиду за «несчастье», которым в российском обществе единодушно считали призыв на службу.
Основным источником пополнения вооруженных сил была русская провинция, население которой имело крайне незначительный опыт общения с иноплеменниками. В1806 г. при вступлении 1-го Калмыцкого полка в уездный городок в Тульской губернии (полк следовал в Пруссию сражаться с наполеоновскими войсками) несколько всадников подверглись нападению горожан, принявших их «за чертей».2 Офицер одного из полков на Кавказе был убит своим часовым. Солдат искренне считал, что стрелял в «бусурмана», поскольку погибший говорил «не по- русски». Несчастный барон-остзеец беседовал на родном языке с земляком, только что прибывшим в его часть.3 На Кавказе солдат сразу погружался в иноязычную и инокультурную среду, не имея практически никакого опыта пребывания в таковой. Сходные проблемы возникали у военнослужащих на всех национальных окраинах, но в Польше, Молдавии, Финляндии, Прибалтике и Средней Азии они не осложнялись состоянием перманентной войны и сами не служили достаточным поводом для пролонгации вооруженного конфликта. Для крестьянина, находившегося на самой нижней ступени социальной лестницы, переход в любое другое состояние означал повышение общественного статуса. Это влекло за собой изменение самооценки и взаимоотношений с окружающими, оставшимися, как говорили в XIX столетии, «первобытном положении». Мундир и сама принадлежность к государственной системе придавала служащему уверенность в справедливости притязаний на привилегии разного рода, а также на «начальственное» отношение к тяглому насе-
130


лению. Практика привлечения военных к выполнению полицейских функций способствовала закреплению подобных представлений, проявлявшихся в бесцеремонности солдат и офицеров по отношению к имуществу и личности граждан.
Таким образом, статус военнослужащего, сама система комплектования армии, способствовала тому, чтобы ее ряды пополнялись людьми, в большинстве своем предрасположенными к насильственным действиям. Состав частей Отдельного Кавказского корпуса имел ряд особенностей, способствовавших затягиванию конфликта. Уже в XVIII веке сложилась практика направления на службу в отдаленных гарнизонах в качестве немилости или даже наказания. В «доермоловский» период Кавказ считался захолустьем, бесперспективным для офицеров с точки зрения карьеры и получения наград. Служба здесь была столь же малопочетной, как в Оренбургских степях или в Сибири. Соответствующим было и отношение к пополнению тамошних гарнизонов солдатами: на Кавказ отправляли малорослых, малосильных, а главное — «порочного поведения».4 В 1820-е гг. попытались улучшить качество пополнения запрещениями направлять сюда «штрафованных», но переломить уже установившуюся традицию оказалось очень непросто. В 1830-х гг. на Кавказ ссылали духоборцев, иконоборцев, иудействующих и «других, признаваемых особо вредными ересями». Годные к службе сектанты распределялись по полкам, а негодные и женщины — по немногочисленным русским поселениям. Солдатам-еретикам не полагалось ни отпуска, ни отставки, «если они не изъявят желания обратиться в православие». Это прибавило головной боли командирам, ответственным за «нравственное» состояние своей части.5 В 1850-е гг. Т.Лапинский отмечал в своих записках: «Если уже во всей русской армии много ненадежного элемента, который удерживается только железной дисциплиной, то на Кавказе его особенно много».6 Европейские державы также практиковали пополнение колониальных войск лицами с уголовными наклонностями.7
Следующий этап сепарации проходил уже в самом корпусе. Лучшие солдаты зачислялись в полки, составлявшие своеобразную кавказскую гвардию — Апшеронский, Куринский, Кабардинский, Эриванский, Тифлисский. Остальных распределяли по гарнизонам и линейным батальонам. Так, в 1839 г. при формировании Черноморского линейного № 3 батальона в него включили 25 человек крымских татар, отданных в солдаты за преступления, и, кроме того, еще 133 человека из разряда «штрафо131


ванных» из различных частей.8 В 1836-1837 гг. из 835 человек, пополнивших Тенгинский пехотный полк, 4 были бродягами, 83 — польскими пленными, 38 — уже подвергшимися наказанию за дисциплинарные проступки, 44 — пойманными в бегах. Таким образом, каждый пятый солдат, пополнивший полк, был с явным «изъяном». При этом нет сведений о том, что представляли собой остальные новички, поскольку нередко на Кавказ посылали преступников, если их дело по каким-то причинам не должно было получить огласки. Всего в 1837 г. у в Тенгинском полку числилось 1348 «ненадежных» солдат, т. е. более половины списочного состава.9
Кавказ воспринимался как место нравственного очищения и правительством, и обществом. Архивное дело об определении на военную службу Станислава Мовеса может стать основой для исторической повести. В 1841 году Волынский губернатор направил шефу жандармов А.Х.Бенкендорфу просьбу местного помещика Петра фон Мовеса отдать непутевого сына в солдаты и послать на Кавказ за то, что тот будто бы связался с проходимцами, играл в карты, бросил службу, собрался переходить из лютеранства в католичество. Бумаги без всякого разбирательства дошли до царя, который наложил резолюцию: рядовым в Апшеронский пехотный полк. Когда юноша, определенный по протекции своего родителя в самое пекло, уже воевал с горцами, шеф жандармов получил «к рассмотрению» письмо матери Станислава, адресованное императрице. Констанция фон Мовес обвиняла мужа в мотовстве, пьянстве, жестоком обращении с ней и детьми; донос же ее муж написал в стремлении наказать непокорную жену, очень любившую своего младшего сына. Начальник штаба Кавказского корпуса прислал хорошую характеристику новобранцу, и Бенкендорф организовал расследование, которое выявило, что Станислав действительно стал жертвой конфликта между родителями. Однако Николай I не изменил своего решения, мотивируя это нежеланием «потакать» полякам-католикам.10
Летом 1826 г. на Кавказ прибыл Лейб-гвардии Сводный полк, укомплектованный солдатами Гренадерского и Московского полков, участвовавшими в восстании декабристов. Весной 1828 г. в полк вошли 145 оставшихся в живых чинов Лейб-гвардии Семеновского полка, сосланных на окраину империи после «возмущения» этой части в 1820 г.11 В Даргинской экспедиции на острие атак находился 1-й батальон Литовского егерского полка, специально присланный на Кавказ для того, чтобы кровью смыть позор 132


- потерю знамени в бою с польскими повстанцами в 1831 г. Батальон выполнил поставленные перед ним задачи, но радоваться реабилитации смогла только четверть литовцев — остальные остались навсегда в горах.12 Характерно, что не удалась попытка доукомплектовать Лейб-гвардии Сводный полк за счет отчисления по 25 человек из каждого полка и линейного батальона Отдельного Кавказского корпуса. Препятствием стало требование направлять людей «...красивых, хорошего поведения и выправки». Таковых в 18 частях набралось только 260 — вместо требуемых 450. Вряд ли выполнению приказа помешала непривлекательная внешность или строевая неловкость солдат-кавказцев. Хороших солдат отдавать командиры не желали, а «ненадежных» командировать опасались, поскольку такой подлог мог дорого обойтись — часть после окончания боевых действий собирались отправить обратно в Петербург.13
На Кавказе к нарушителям дисциплины относились сравнительно мягко. Пойманные дезертиры получали свою порцию шпицрутенов, серые нашивки поперек погон и два дополнительных года выслуги срока беспорочной службы, дававшей разные льготы (производство в унтера и т. д.). В казармах они сидели за отдельными столами.14 В армии «непутевых» старались определять на нестроевые должности, но здесь, на Кавказе, разделение на фронт и тыл было условным, а денщики и полковые ремесленники общались с местным населением так же, как и гренадеры-застрельщики. Эта специфика личного состава создавала немалые проблемы офицерам в плане поддержания дисциплины. Боеспособность же частей от такой системы комплектования не особенно страдала.
Хотя некоторые форты Черноморской береговой линии, по словам современников, «...обратили в острог штрафованных»,15 их гарнизоны бились с врагом насмерть. Солдат Архип Осипов, ставший известным всей России своим подвигом (взорвал артиллерийский погреб укрепления Михайловское, когда туда ворвались горцы), попал в этот форт как раз в наказание за прошлые проступки по службе.16
Даже «офицерские» наградные документы XVIII-XIX вв. предельно лаконичны, описания заслуг в большинстве случаев заключены в стандартные формулировки, не позволяющие выяснить подробности дела. О подвигах нижних чинов вообще можно что-то узнать только из мемуаров, но и в них подобных свидетельств немного. Использование в качестве источника разного рода «патриотических» изданий рискованно по понятным 133


причинам. Там не мешч*, <»тклз от них фактичи г и /ir/int"t t пин<(/ кавалерон «солдатского Георгин*- почти безымянным. ß 1841 ( два батальона Ширванского и Тиф/нк < кого попкон пюня/ш* окруженными в районе аула Валикины. Командир отряда иы я-..i/i добровольцев для того, чтобы доставить комаидонинии* тин ж* о бедственном положении части (кончали! ь боеприпасы и про/я, вольствие). Жребий выпал К. Ефину и Гильчеико, которые, иа/и-i. бурки и папахи, отправились за подмогой. Поскольку надо был«, избегать не только встречи с мюридами, ио и с пастушьими (об;> ками, которых не мог обмануть «маскарад*, солдатам пришло* >. пробираться по совершенно диким скалам, где не ноянлялисьлаж'- стада коз.17 В ноябре 1843 г. во время обороны аула Гсрп*бильтри солдата Тифлисского полка Чаевский, Семенов и Неверов вычил лись поджечь пороховой фитиль, чтобы взорвать заложенную мину, но не успели уйти на безопасное расстояние и погибли имс сте стремя сотнями врагов.1* Рядовой Самурского пехотного пол ка Прокофий Уколов в апреле 1849 г. был в составе конвоя, сопровождавшего обоз. Когда колонна попала в засаду, и офи церы и унтера оказались убитыми, он принял командование и сумел продержаться до подхода подкреплений, за что получил чин прапорщика.19 Рядовой 16-го Егерского полка Башир Аб- ликаримов спас своего ротного командира капитана Семеку. 17 февраля 1807 г., в бою при урочище Хан-кала в Чечне, он увидел, что на офицера, который буквально валился с ног от усталости, напали сразу три горца. Первого солдат свалил выстрелом из ружья, второго заколол, а перед третьим сам оказался безоружным: штык застрял в теле убитого. Когда чеченец взмахнул саблей над головой капитана, Абликаримов подставил руку и ценой собственного увечья отвел смертельный удар. Секундой позже подоспела подмога.20 Знаки отличия военного ордена — «солдатского Георгия» — с 1807 по 1864 г. получили за бои с горцами 47 774 нижних чина, а за бои с турками и персами за тот же период — 8 230 человек.
В мемуаристике часто встречаются упоминания о том, что и солдаты и офицеры кавказских полков заметно отличались по типу поведения от своих собратьев, служивших в других регионах империи. Особо выделялась склонность к восприятию элементов горской воинской культуры.
Эта склонность русских к восприятию «инородческой» культуры (вплоть до ассимиляции) является одним из этнологических феноменов. В1915 г. чины Военного ведомства, рассматривавшие вопрос о распространении воинской повинности на те 134


категории населения, которые ранее ее по разным причинам не отбывали, столкнулись с тем, что русские в бассейне реки Лены совершенно «объякутели». В некоторых русских деревнях этого края три четверти жителей говорили только по-якутски, а быт их ничем не отличался от быта туземцев, которых на службу не призывали из-за их «низкого культурного уровня».21 В этой связи обращает на себя внимание свидетельство Т.Лапинского о том, что большинство дезертиров, принявших ислам и женившихся на туземках, — великороссы.22
Важным обстоятельством является в данном случае полная и, можно сказать, многовековая демилитаризованность русского крестьянства, отсутствие у него навыков владения оружием и воинских традиций. Армия комплектовалась носителями аграрной культуры, где военные заслуги в лучшем случае были основанием для общественного призрения. Отставные солдаты после повторной армейской социализации по квази-европейскому образцу были в деревне чужаками, а в случае (что было очень часто) поступления на службу в лесные сторожа, егеря или помещичьи охранники — еще и злейшими врагами. Опытный и повидавший мир ветеран был подходящей кандидатурой на пост старосты, сотского или другого члена деревенского самоуправления, но в условиях России той поры это была не почетная и доходная должность, а тяжкая и неблагодарная повинность. Достаточно сказать, что пребывание в выборных должностях стимулировалось льготами по отбыванию рекрутчины! Тяжкой была и судьба «солдаток» — жен и вдов нижних чинов. В народном сознании между ними и проститутками ставился знак равенства, в большинстве случаев их уделом была нужда и скитание по чужим углам.23 Таким образом, военная служба не считалась престижным делом в русской деревне, хотя, как это ни парадоксально, служивые пользовались уважением, как люди бывалые. Тем не менее, добровольный уход в армию по своей частоте значительно уступал тихому помешательству. С огнестрельным оружием крестьяне практически не были знакомы, охота неслучайно называлась «звероловством» — хищников, копытных и птицу добывали почти исключительно с помощью различных ловушек. Исключение составляли немногочисленные промысловики северных губерний. Действия партизан-крестьян в 1812 г. не показательны, так как им противостояли деморализованные, дезорганизованные и обессиленные наполеоновские солдаты. Во время наступления французов на Москву ни одна рота не сгинула в смоленских лесах, ни один обоз не был разгромлен. Кроме 135


того, большое значение для развертывания партизанского движения тогда имело присутствие армейских диверсионных отрядов. На службе в мирного пахаря надо было вколачивать не только премудрости военного ремесла, но и сам воинских дух. О разнице в милитаризованности горского и российского общества свидетельствует следующая анекдотическая история: горец, бежавший из ссылки, обнадеживал своих земляков тем, что у царя больше не осталось войск. На всем пути от Архангельска до Ставрополя он не видел ни одного солдата — одни мужики с сохами.24
Строго говоря, национальность и вероисповедание не были препятствием для поступления на службу как солдатом, так и офицером, но рекрутские уставы XVIII — первой половины XIX вв. были составлены таким образом, что основу призывного контингента составляли русские, украинцы и белорусы. Эти народы имели подходящую для рекрутчины социальную организацию — именно вышеупомянутые крестьянские и мещанские общины поставляли новобранцев, в то время как значительное число подданных других национальностей имели социальный статус, затруднявший их призыв. До того, как «брить лбы», надо было перевести «инородцев» в разряд государственных или владельческих крестьян, что было непросто. Поскольку численность войск лимитировалась, прежде всего, финансовыми возможностями государства, вплоть до начала XX столетия не было надобности в мобилизации всех людских ресурсов империи. Немаловажное значение имела административная инерционность: существовала отлаженная система сбора рекрутов в центральных губерниях, ломка которой требовала значительных организационных усилий. Наборы не проводились в приграничных областях, где преобладало нерусское население. Многочисленные льготы в связи с признанием особой полезности деятельности (ремесло, искусство, наука, торговля и т. д.) также в значительной степени касались нерусских подданных российского царя.
Поскольку графа «национальность» в дореволюционной отечественной документации отсутствовала, а «русскими» называли великороссов, украинцев и белорусов, можно утверждать, что в целом полки Кавказского корпуса были «восточно-славянскими» по своему национальному и православными по вероисповедному составу. Таковой ее и воспринимали жители Кавказа; армия империи в этом регионе идентифицировалась как русская.
Военное обучение само по себе представляло во все времена комплекс упражнений, отчасти действительно способствовавших 136


приобретению практических навыков ратного дела, отчасти имевших воспитательное значение. Кроме того, в это обучение входили элементы, совершенно утратившие всякий смысл, но сохранявшиеся благодаря мощи армейского консерватизма. В обычных условиях надо было прослыть отчаянным вольнодумцем, чтобы выразить сомнение в необходимости указанных никчемных упражнений. На Кавказе постоянная боевая практика решала — что из уставного должно жить, а что должно умереть вместе с теми, кто с нормами этими расстаться не может. Война быстро отделяла зерна от шелухи. Примечательно, что правила обучения в Кавказском корпусе были такими же, как в полках, расквартированных где-нибудь в Подмосковье. Уставное обучение существовало само по себе, а боевая практика — сама по себе. Считалось, что человек, выстреливший в год пять раз боевыми и тридцать раз холостыми патронами, вполне мог называться солдатом. Наличие значительного числа необученных рекрутов стало одной из причин того, что генерал Фезе в 1840 г. не мог своевременно перекрыть Шамилю дорогу в Северный Дагестан.25 Инспекторский смотр, проведенный в Тенгинскому полку осенью 1819 г., показал весьма посредственную выучку этой части. Как писалось в соответствующем приказе: «...нижние чины несовершенно выправлены в позитуре, ружейные приемы неверны и вялы, в построениях разных эволюций как унтер-офицеры, так и рядовые крайне торопятся, мешаются и тем производят во фронте беспорядок и самый разговор». Это не особенно сказывалось на боеспособности части, но то, что «...при пальбе люди медленно заряжают с порохом ружья», могло иметь самые губительные последствия. Потери, понесенные в боях, заставили командование обратить особое внимание на стрелковую подготовку новобранцев. Сначала учили забивать заряд, причем использовали деревянный патрон. Затем учили «вспышке», т. е. получению искры в кремневом замке. После этого стреляли в цель самодельными глиняными пулями, армированными шерстью. Получившим достаточные навыки доверяли свинцовые пули, которые посылались в мишени, выставленные на 40,80 и 120 саженей.26 Понятно, что настоящие навыки боя нижние чины корпуса приобретали не на таких учениях, а в бою, руководствуясь примером товарищей, образом действия противника и собственным разумением. По мнению ветеранов, солдат за год горных походов постигал воинскую науку больше, чем на учениях за 20 лет.27
Мемуаристы постоянно отмечали в своих записках адаптацию войск Отдельного Кавказского корпуса к местным услови-
137


ям войны.28 В наиболее концентрированном и литературно оформленном виде об особенностях нижних чинов корпуса написал Н.А.Волконский: «Природа, служба, образ ведения войны на Кавказе — все способствовало тому, чтобы развить в здешнем солдате дух самостоятельной, личной храбрости и тех воинских особенностей, которые составляют его отличительные черты, ему одному свойственные. Солдат, встречающий врага и смерть в массе, и солдат, от собственной осторожности, ловкости и предусмотрительности которого зависит обойти эту смерть, - составляют два типа совершенно разные, и к последнему, конечно, следует отнести бывшего кавказского солдата. Масса, в пределах своей стройности и гармонии, подчиняется и руководится одним лицом, которое за нее думает и говорит; личность старого кавказского солдата стояла вне этих условий, потому что, в большей части случаев, была предоставлена самой себе и должна была руководиться собственными соображениями: в аванпостной службе, в цепи, в обозе, в перестрелке кавказский солдат стоял всегда или одиноко, или в составе лишь немногих товарищей; здесь и там жизнь его зависела меньше всего от пули или ядра и более всего от искусства владеть оружием, зоркости, осторожности, ловкости и находчивости... Он обязан был заблаговременно сообразить, что ему делать, если неприятель вдруг появится невдали от него с шашкой наголо, или как укрыться от выстрела, если увидит перед собой из опушки дуло винтовки... Оставленный день-другой без сухаря, он должен был промыслить его как умеет. Вообще, остаться ли ему сыту или голодну, избежать ли пули или сделаться жертвой ее, отдохнуть ли зимой у костра на соломе или всю ночь проворочаться на голом снегу — все зависело от него самого, и в этом случае лишь одна нужда была его учителем и помощником. А этот учитель почти круглый год не расставался с ним...».29 Во время похода солдаты оказывались вне сферы действия воинской дисциплины в ее гарнизонном и наиболее тягостном варианте. Кроме того, они, благодаря захваченному скоту, «...несравненно были на лучшем продовольствии, чем на квартирах...».30 Поэтому, когда войска узнавали о предстоящем походе, «...радость была общая, ни с чем не сравнимая».31
Отношения между офицерами и солдатами определялись степенью доверия, боевого товарищества. Если «свой» мог рассчитывать на все, чем располагал солдат — от жизни до последнего сухаря, то «чужие» оказывались таковыми в полном смысле этого слова: «Князь Гагарин, решившись с вечера ночевать как спарта138


нец, через несколько часов потерял всякую решимость и вздумал оттягать у каких-то солдат клочок подстилки, но получил отказ наотрез. Напрасно, чувствуя себя дурно, он называл чин и фамилию, — солдаты были неумолимы и, закутавшись в шинели, сердито ворчали».32 Современник, не знакомый с нравами кавказских войск, вряд ли поверил бы этим словам мемуариста.
Кавказские войска не могли блеснуть выправкой и ружейными приемами, они не могли сделать и сотой доли того, что показывали гвардейские мастера плац-балета, но любой вышколенный столичный батальон лег бы костьми на середине обычного для тенгинцев марш-броска. Особые условия изменяли и некоторые представления о дисциплине. Начальство Кавказского корпуса сквозь пальцы смотрело на то, что солдаты не упускают возможности приложиться к бутылке, поскольку «...не совсем гуманно было бы отрезывать свободу у людей, которые каждую минуту держали наготове и жизнь и здоровье».33 В 1826 г. в Петербурге сделалась известной карикатура на кавказского солдата — в распахнутом мундире, в шароварах, заправленных в сапоги. И как апофеоз разгильдяйства — папаха на голове и сосуд из тыквы (т. н. «травянка») вместо уставной фляжки. Четверть века спустя такой вид ветерана-кавказца уже являлся основой для героической, а не сатирической картины.34 В российской армии особым шиком являлся подбор солдат «по мастям». Для Кавказа это было дикостью. Полковник, перетасовавший роты по цвету бакенбард, получил строгий выговор от начальства.35 Столь же непонятным для офицера-кавказца было упоение столичных генералов тонкостями строевой подготовки.36
Даже знаменитое «ура» на Кавказе звучало по иному. В трудную минуту солдат здесь дрался молча, и боевой клич раздавался как сигнал к контратаке. Напряжение, трудная работа штыком, движение по пересеченной местности, сбивавшее дыхание, делало «ура» коротким. «Раскатистый» крик был плац-парадным аксессуаром, чуждым Кавказу, что сразу отметил офицер, приехавший туда из столицы.37
Солдат, которые обзаводились семьями, сводили в особые «женатые» роты, размещавшиеся при полковых штаб-квартирах. На жен и детей отпускался казенный паек, а впоследствии солдатским семьям давали по 35 десятин земли. Это было сделано отчасти для упорядочивания хозяйства, отчасти потому, что в солдатской среде распространялись гомосексуальные отношения, шокировавшие начальство.38 Чины регулярной армии воздерживались от заключения браков с местными жительницами, 139


и потому, согласно свидетельству мемуариста, невестами считались «...даже старухи, которые, по пословице “на чужой сторонке и старушка — божий дар”, были в большой цене, а уж о безобразных, но еще молодых, и говорить нечего. Если же выдавалась между ними какая-нибудь красивая, то ее облюбовывали офицеры, и она, в конце концов, выходила замуж за офицера. Особенно этим отличались артиллеристы, которые в своих выборах были гораздо демократичнее остальных видов оружия».39
Подобно тому, как в горском обществе социально самостоятельным считался человек, только проявивший себя как воин в набеге или в другом военном предприятии, в кавказском полку новобранец избавлялся от именования рекрутом только после боевого крещения. Далее он считался «молодым», до признания товарищами «настоящим кавказцем».40 Кавказское уважение к старшим также было отличительной чертой тамошних полков. Ветераны были авторитетными наставниками, они часто селились после отставки в слободках при штаб-квартирах и «продолжали своими рассказами поддерживать дух славного родного своего полка».41 Когда только что назначенный главнокомандующим князь М.С.Воронцов спросил фамилию одного старого солдата Кабардинского полка, тот искренне удивился: «Как же Вы меня не знаете? Весь полк и весь Кавказ знают Бандуру».42
Солдаты Кавказского корпуса в боевом отношении в целом отвечали тому идеалу, который очертил в своей работе известный военный теоретик Г.В.Жомини: «Мало еще того, чтобы солдат выдерживал огонь из одной боязни строгой дисциплины; нужно, чтобы стремился в средину боя из самолюбия не уступить офицерам своим в чести и храбрости, и особенно от доверенности, которую умели ему внушить о мудрости полководцев и храбрости его сподвижников».43
Несмотря на то что почти все солдаты — бывшие землепашцы, фактически пожизненная служба (в XVIII веке — до конца дней, в XIX веке — 20 или 25 лет), переход из разряда тяглых в разряд служивых, отрыв от прежнего жизненного уклада стали причиной их отчужденности от крестьянства. Солдат той эпохи не был крестьянином в шинели — это был представитель совершенно обособленной социальной группы со своими ценностями и нормами поведения. Достаточно сравнить «солдатскую» и народную сказку, проанализировать образ «служивого» в фольклоре. Военное воспитание, сама армейская среда деформировала и ослабляла принадлежность к традиционной культуре, что делало нижних чинов более восприимчивыми к разного рода нов140


шествам, тогда как эти новшества по определению с большим трудом находят себе место в консервативной традиционной культуре. Крестьянин не мыслил себя вне общины, которая была многофункциональна, военное обучение и воспитание укрепляло в нем это корпоративное чувство, что способствовало созданию благоприятной психологической обстановки для восприятия кавказской солдатской субкультуры.
Общинный уклад основывался на принципе своеобразного «анти-лидерства», стремления быть «как все», который был диаметрально противоположен горскому культу удальства. Если в европейских войнах эта психологическая особенность русских крестьян проявлялась в фантастической спаянности и стойкости частей, то на Кавказе часто требовались не только умение «стоять», но и навык принимать самостоятельное решение, брать на себя бремя лидера. Это противоречие было преодолено тем, что каждый нижний чин стремился к лидерству своей части. Соревнование кавказских полков в доблести отмечали многие участники и современники Кавказской войны. Особые петлицы, пожалованные Нижегородским драгунам, ценились чинами этой части едва ли не так же высоко, как ордена.44 Не случайно георгиевские кресты давались большей частью не индивидуально, а «на роту», где сами солдаты распределяли награды. Фактическое отсутствие народной воинской культуры имеет в нашем случае принципиальное значение, так как при метаморфозе превращения в кавказского солдата, из нижнего чина выдавливалось не его природное, а привнесенное, причем привнесенное насильно, в условиях тяжелого культурного стресса. Это облегчало превращение русского солдата в кавказского: новый тип поведения усваивался не с молоком матери и не из-под палки капрала, а по примеру сослуживцев и велению обстоятельств.
Регулярные войска на Северном Кавказе, оказавшись в специфических условиях горной партизанской войны, были вынуждены приспосабливаться к местным условиям, нарушая в большом и малом различные уставные требования. Изменениям подверглись стратегия, тактика, обмундирование, правила ведения полкового хозяйства, фортификация, нормы поведения, менталитет солдат и офицеров. Общее место в полковых историях и мемуарах участников этой войны — представление о кавказском солдате как о самостоятельной боевой единице, а не безликой детали большого механизма, нацеленного на разрушение. Эта самостоятельность подразумевала свободу в принятии любых решений, в том числе и дисциплинарного характера. Командова141


ние могло отдавать сколько угодно распоряжений о мягком обращении с населением, но нижний чин на Кавказе быстро усваивал главное правило выживания — стреляй первым. Отсутствие видимой линии фронта, невозможность различать мирных и немирных горцев держали солдат и офицеров в состоянии постоянного стресса. Неадекватных реакций на поступки местных жителей в такой обстановке было не избежать. Солдат Кавказского корпуса имел принципиальное отличие от нижнего чина, участвующего в «европейской» войне. Он в большинстве случаев должен был самостоятельно принимать решения, причем от их правильности напрямую зависела его жизнь.45
Таким образом, потенциальная «конфликтогенность» армии увеличивалась из-за специфической системы сепарации рядового состава, в котором оказывалось много людей, склонных к насилию, бестрепетно относившихся к своей и к чужой жизни. В грабежах после штурма крепости Эривань были замечены даже чины Лейб-гвардии Сводного полка, которые находились под особым присмотром начальства.46 Совокупность социокультурных реалий военного характера способствовала предрасположенности нижних чинов к заимствованию элементов туземного быта, а поскольку таковой оказывался теснейшим образом связанным с военным делом, можно говорить еще об одном факторе «варваризации» армии на Кавказе.
§2 . Офицеры-кавказцы
Командный состав Отдельного Кавказского корпуса также имел ряд особенностей, повышавших его мотивацию к активным боевым действиям. Те, кто не мог поступить на службу на правах дворянства, до первой попытки получить обер-офицерский чин должны были не менее 12 лет носить солдатскую шинель. Поэтому «бурбоны» (так называли в армии выслужившихся из нижних чинов) по своему возрасту заметно отличались от тех, кто начинал военную карьеру с более выгодного, дворянского старта. Это были 40-летние поручики и 50-летние капитаны, настоящие знатоки Кавказа и лучшие командиры, пользовавшиеся непререкаемым авторитетом у нижних чинов и нередко даже у вышестоящих начальников. Самый известный пример — лермонтовский Максим Максимыч, воплотивший в себе черты многих кавказских ветеранов и персонально - коменданта форта Цатаных штабс-капитана Апшеронского полка Дементьева. Это был, по словам его сослуживца, человек «...опыт-
142


ный в боях кавказской войны, добившийся своего положения из простых солдат, притом еще из мордвы, единственно своими подвигами и заслугами».47 Отец генерала Н.И.Евдокимова получил погоны прапорщика после тридцати лет (!) службы на Кавказе. Производили в прапорщики седых фельдфебелей и в других регионах России, но за пределами Кавказа такое было сравнительной редкостью. Кроме того, в условиях мирного времени многие унтера становились «благородиями» за служебное рвение, осложнявшее жизнь рядового состава. Этим объясняется двойственное отношение солдат к тем, кто носил нашивки, позволявшие претендовать на производство в офицеры: уважение смешивалось здесь с презрением и ненавистью. На Кавказе, где от сметливости солдата нередко зависел исход боя, где принятие на себя командования унтер-офицером являлось рутиной, возможность отличиться и получить права личного дворянства оказывалось вовсе не призрачной мечтой. У нас нет сведений, для скольких солдат пример их сослуживца, завоевавшего переход в высшее сословие, стал основой мотивации, но не учитывать этот фактор повышения военной активности, по нашему мнению, нельзя. Велика также вероятность того, что «бурбоны» стремились наверстать уже упоминавшееся «отставание» в чинах, а также доказать, что они ни в чем не уступают офицерам из «природных» дворян. Мирная обстановка оказывалась препятствием на пути реализации таких стремлений.
Существует мнение, что на Кавказ многие офицеры ехали «на ловлю счастья и чинов». Анализ приказов о наградах позволяет отметить, что представление о «дожде крестов», который проливался на участников боев с горцами, несколько преувеличено. Первым орден св. Георгия Победоносца на Кавказе получил подполковник И. Бухвостов за разгром 3 апреля 1774 г. на реке Калале 25-тысячного отряда закубанцев. Следующим только через 14 лет стал подполковник П.И. Финк, отбивший нападение большого отряда черкесов и овладевший двумя пушками. За победу над корпусом Батал-паши 30 сентября 1790 г. на Кубани георгиевский крест получил генерал-майор И.И.Герман. Поскольку длительное время горцы считались не противниками в полном смысле слова, а бунтовщиками или разбойниками, награды за подвиги в боях против них давались довольно скупо. Белый крест на черно-желтой ленте было легче заслужить в сражениях против персов или турок. За полтора века боев с горцами ордена св. Георгия разных степеней получили 18 генералов, 64 штаб- и 71 обер-офицер. За прочие войны на Кавказе,
143


продолжавшиеся в совокупности двадцать лет, этой награды были удостоены 71 генерал, 163 штаб- и 127 обер-офицеров. Сказывалась здесь и традиция награждать после крупных сражений, каковые в действиях против горцев случались довольно редко. Так, за все походы 1819-1825 гг. георгиевские кресты получили только четыре офицера, в то время как за штурм Ахульго — одиннадцать, а за Даргинский поход — восемь. Наградная система была далека от совершенства, в силу чего, по свидетельству кавказских ветеранов, шансы получить награду «даром» были примерно равны вероятности не получить таковой, несмотря на явные заслуги.48 Кавказ был притягательным в плане наград и карьеры только при условии, что других мест получить орден с мечами не имелось.
Начиная с 1836 г., практиковались годичные командировки гвардейских и армейских офицеров для приобретения боевого опыта горной войны. Эта мера была очень непопулярна в Отдельном Кавказском корпусе, так как эти командированные, по местной терминологии «фазаны», задерживали карьерный рост тех, кто постоянно воевал на этой имперской окраине. В 1846 г. главнокомандующий М.С.Воронцов добился того, чтобы желающие повоевать переводились в кавказские полки, а не выступали в роли безответственных гастролеров, но это не существенно повлияло на ситуацию.49 Большинство прибывших испытывали синдром временщиков и, по свидетельству ветеранов, «...при незнании местности, духа войска и характера неприятеля, вверяемые им части несли ничем не оправданные потери, и частью были совершенно уничтожены, вследствие неопытности и излишней запальчивости своих временных начальников».50 Во время высадки десанта у мыса Адлер в 1837 г. участвовавший в операции И.А.Шестаков «...видел некавказские распоряжения гвардейского генерала, слышал воркотню не стеснявшихся коренных кавказцев...».51
Заезжие гвардейцы играли роль неформальных инспекторов. «Петербург и Военное министерство распоряжались всеми военными действиями, и составлялось понятие об этих действиях и начальствующих в них лицах не столько по донесениям главных начальников, сколько по рассказам юных героев и флигель-адъютантов, возвращающихся в Петербург после непродолжительного пребывания в отрядах. Таким образом, составлялись репутации начальников, офицеров и самая оценка военных действий. Весьма понятно, с одной стороны, какую роль играли в этих случаях поставленные своими связями в исключительное 144


положение молодые люди из Санкт-Петербурга, а с другой стороны, как и кавказские начальники старались задобрить эти личности для поддержки о себе выгодного мнения в Петербурге».52 Прибывшим из Петербурга важным порученцам всеми правдами и неправдами старались дать возможность отличиться для представления к ордену.53 Когда А.И.Барятинский командовал Кабардинским полком, по мнению участника войны, «...кажется, все Гагарины и Голицыны, способные носить оружие, были призваны под его знамена».54
Немалое число офицеров оказывалось на Кавказе под воздействием романтических представлений об этом крае, порожденных устными и письменными рассказами. Трудно сказать, сколько юношеских рапортов о переводе туда было составлено после публикации таких произведений, как «Аммалат-бек» А.А.Бестужева-Марлинского, но, принимая во внимание поистине магическое воздействие литературных образов XIX века на поведение читателей, можно утверждать, что они исчислялись не единицами. Многие офицеры приезжали на Кавказ, готовые к тому, чтобы стать настоящими кавказцами, что в их представлении было синонимом человека, постоянно рвущегося в бой. Служить на Кавказе могли только люди молодые или крепкие здоровьем.55 С1797 по 1816 г. из 247 офицеров, внесенных в списки Апшеронского полка, бежало к неприятелю — 2, уволено за дурное поведение в отставку —10, разжалован в рядовые — 1, умерло от болезней — 26, убито и умерло от ран —17, уволено от службы - 52, переведено в гарнизоны — 27, в другие части — II.56
Кавказ был притягательным местом для неудачников, пытавшихся в новой обстановке как-то исправить не слишком ладную карьеру.57 Один из характерных примеров такого рода — начальник штаба Кавказской линии полковник А.С.Траскин, который оказался во Владикавказе, потому что стал слишком много говорить в столичном обществе о своем значении в аппарате Военного министерства.58 Служили на Кавказ и совершившие проступок, и подозреваемые в таковом. Их без особой огласки ставили перед выбором: заведение уголовного дела или рапорт о переводе в Отдельный Кавказский корпус. Еще в 1820-е гг. «...просьба порядочного офицера о переводе его на службу в Грузию была делом не совсем понятным...», и он должен был объяснять начальству причину такого поступка.59 В результате Кавказ «...был убежищем и сборным местом разных пройдох и искателей средств вынырнуть из грязи или из неловкого положения. Между ними были люди оригинальные, большей частью неглупые, со свет10 Зак. 1772
145


ским лоском и образованием... Состоящий по кавалерии полковник граф Энгштрем-де-Ревелыптадт... был старик с наружностью когда-то благообразной, но от которой сохранились только раз- ' валины с резкими следами бурно прожитой молодости. У него было несколько орденов русских и множество иностранных, между которыми были, вероятно, и апокрифические. Он говорил свободно на всех европейских языках... Вскоре по его приезде в отряд Раевский получил из корпусного штаба список его долгов с просьбой удерживать третью часть его жалования. Этот длинный список был тем интересен, что в нем должные суммы были выражены всеми возможными монетами европейских государств и Соединенных Штатов...», — читаем в записках Г.И.Филипсона.60 Указание на то, что какой-то офицер оказался на Кавказе за проступки, нередко встречается в мемуарах об этой войне.61
Возможность начать жизнь на Кавказе «с чистого листа» отчасти объяснялась тем, что состояние фронды (если не враждебности) по отношению к «официальной России» по меньшей мере обесценивало реноме, которым к тому времени обзавелся новичок. «Общество разжалованных в нашем отряде было чрезвычайно разнообразно: тут можно было найти всякие личности, начиная от польского ксендза, русского священника, студента, чиновника, офицера до высшей аристократии баронов, графов и князей; причины же деградации (понижения. — В. Л.) всех этих лиц были еще разнообразнее; ими были: начиная от самого низкого порока или преступления — до самых возвышенных... Закон книжный все это выровнял и, заклеймив званием солдата, долженствовавшим бы, кажется, быть почтенным для всех нас, поставил на одну доску. Но закон нравственный, незримый, сильнее видимой буквы закона; его хранилище — не зерцало присутствия, а сердце человека; этот-то закон и установил в человеческих обществах произвольную дисциплину, так сказать, невольное подчинение и уважение уму, образованию и душевным достоинствам», — так сведущий мемуарист охарактеризовал положение лиц, возвращавших себе в боях утраченный чин.62
Командование старалось помогать таким людям.63 В 1830-е гг. даже формировались отдельные отряды из разжалованных для того, чтобы предоставить им возможность отличиться.64 «Странное дело, что такая за страна был тогда Кавказ! Всякий, кто только начинал ощущать невзгоду в жизни, спешил на Кавказ; тот, кто безнадежно влюбился, летел на Кавказ; тот, кто в Петербурге, бывало, наделает каких-либо глупостей, избирает своим местом 146


жительства тот же Кавказ! Истинно, тогда Кавказ составлял как будто страну утоления печалий...», — писал один из ветеранов боев с Шамилем в 1840-е гг.65
Служба на этой имперской окраине имела еще одну притягательную сторону для корнетов и поручиков: в условиях здешней войны они могли проявить инициативу, немыслимую на полях «европейских» сражений. Основная тактическая единица XVIII — первой половины XIX вв. — батальон, состоящий из нескольких (4-6) рот по 4 взвода в каждой. Командиры всех этих подразделений не имели самостоятельности, поскольку единственным мозгом был батальонный командир. На практике и его самостоятельность в боевых действиях оказывалась сравнительно редким явлением. При действии в составе большой армии даже полковники, были едва ли не такими же пешками, как рядовые солдаты.
Принимать самостоятельное решение капитан или поручик мог только в отсутствии вышестоящего начальника, в случае неожиданной стычки. Участие в таком деле пехоты и артиллерии в «европейской» войне являлось маловероятным, так как роль «завесы» между противниками обычно играла конница. Руководство же действиями соединения, состоящего из всех трех родов войск, мог опробовать начальник не ниже дивизионного уровня. Сама система воспитания и подготовки командного состава в русской армии была ориентирована исключительно на «правильную» войну европейского типа. Отрядная система не была прописана в российских боевых уставах, тогда как применение сравнительно небольших подвижных групп, состоявших из всех родов войск, было обычной практикой на Кавказе. В результате пехотные, кавалерийские, артиллерийские и даже саперные офицеры, поневоле оказавшись старшими в чине, в боевых условиях приобретали навыки руководства «чужими» родами войск.66 Отрядное деление войск, при котором батарея являлась высшей тактической единицей (а чаще взвод или одно- два орудия), фактически оставляло «без применения» командиров бригад и всех вообще старших артиллерийских начальников. «Кто служил в артиллерии, тот должен мириться с двусмысленной, неопределенной ролью штаб-офицера в деле: смотреть и ничего не делать, видеть ошибки и не иметь средств исправить их; словом, быть паразитом».67 Но при этом артиллерийский офицер мог оказаться командиром отряда, когда старшие в чине выходили из строя.68 Поскольку отряды представляли собой армии в миниатюре, их начальниками нередко назначали людей, в обыч147


ных условиях имевших власть над гораздо большим числом лю- I дей. Этим объясняется несоразмерно высокий процент генералов в Отдельном Кавказском корпусе. Маневренная война в горах требовала разумного баланса инициативы младших командиров и строгого выполнения ими приказов начальства с целью решения общих оперативных задач. «Самый характер войны с горцами, действия партизанскими командами, беспрестанные стычки мелких отрядов почти на каждом шагу, за пределами укреплений, с неуловимым неприятелем, — все это заставляло мыслить, соображать, распоряжаться и вместе с тем развивало известную удаль в офицерах, нередко переходящую границы благоразумия».69 Офицеры неожиданно для себя становились «главнокомандующими» не только в боях, когда из строя выбывали старшие начальники. Нередко их роты или даже взводы оказывались в изоляции, и от поручиков зависело выживание подчиненных. Они строили укрепления, заготовляли провиант, вели переговоры с горцами и сражались, если эти переговоры оказывались неуспешными.70 Начальник дивизии, в которую входил Навагинский полк, в официальном рапорте фактически отказывался нести ответственность за порядок в этой части, поскольку четыре батальона были раскиданы по всему Кавказу, и командование не могло осуществлять должный надзор.71
Никакой специальной подготовки для действий на Кавказе офицеры не получали, и все постигали на основе собственного опыта и рассказов бывалых сослуживцев. Даже офицеры, закончившие курс Академии Генерального штаба, имели весьма смутные представления о месте своей будущей службы.72 Недостатком такого подхода было репродуцирование разного рода заблуждений, а также то, что новичок до приобретения спасительного опыта нередко складывал как свою голову, так и головы своих подчиненных.
Общая опасность, сходство бытовых условий были причиной того, что нижние чины и командный состав на Кавказе, в отличие от остальной армии, не образовывали два отдельных сообщества, разделенных сословными различиями и предрассудками. Прапорщики, капитаны и полковники становились здесь не начальниками, строившими жизнь своих подчиненных по положениям устава и собственным прихотям, а военными вождями, завоевавшими непререкаемый авторитет личной храбростью и командирскими способностями. «...Постоянная готовность к боевым действиям отражалась на всем укладе жизни кавказских войск, вырабатывая в них выносливость в походах, зака148


ленность в боях и выдающуюся отвагу, стяжавшую громкую славу кавказским войскам. Главная причина этого успеха лежала в том общении солдата и офицера, которое вырабатывалось в течение беспрерывного ряда годов совместной походной и боевой жизни, когда переносились одинаково всеми и голод, и холод, и все прочие лишения. Офицер и солдаты представляли два лагеря, но не враждебных, а дружественных, связанных невидимыми узами доверия, любви и покровительства друг другу...».73
Эта близость солдата и офицера отмечалась многими мемуаристами: «Дух кавказской армии есть заметнейшее проявление военной жизни, основанной на взаимном уважении начальника и подчиненного, что вырабатывалось годами тяжких испытаний, переносимых при одинаковых условиях».74 Чтобы стать любимцем кавказских солдат, офицер должен был представлять собой личность, а не сумму неких среднестатистических норм и уставных положений. Командир Кабардинского полка полковник Козловский был одним из таких офицеров. Он умело сочетал добродушное, отеческое отношение к солдатам вне строя с решительной требовательностью на службе. Он был «своим» для нижних чинов даже по внешнему виду, — настолько полковник легко относился к своему обмундированию.75
«...На полковых праздниках, кутежах офицеры, обнявшись с солдатами, разделяли общий разгул, пели в хорах, плясали вместе с солдатами; даже старшие начальники в этом случае подражали молодежи, и нравы эти должны были сильно поражать петербургских посетителей».76 При этом боевая дисциплина оставалась необычайно крепкой, нижние чины беспрекословно шли, когда надо было, на «погибельное» дело.77 Чин и «прежние» ордена особо не принимались в расчет на этой войне. Телесное наказание применялось крайне редко и то только за воровство у «своих» или у кунаков. Капитан Мингрельского пехотного полка проиграл свой дом и артельную ротную кассу, в чем покаялся своим подчиненным, и объявил, что скоро он сам, после разжалования, встанет в строй в солдатской шинели. Нижние чины, любившие своего командира, собрали все, что у кого было, и послали отыгрываться. Фортуна высоко оценила солдатские медяки, и рота, спустя несколько часов, «загуляла» так, что капитана для приведения в чувство пришлось определить на гауптвахту.78
Необходимость поддерживать свой статус не только уставной субординацией, но и проявлениями неформального лидерства, становилась дополнительным фактором обострения ситуа149


ции. Офицер, чтобы выглядеть достойно в глазах подчиненных, должен был завоевывать реноме удальца. «Иные из начальников пользовались малейшим удобным случаем для набегов просто от скуки, с чисто военной целью, из желания покипятить кровь под гул выстрелов и крики чеченцев, что разносились по лесам захватывающим дух эхом и составляло самую суть особого рода кавказской поэзии; многие делали это ради выслуги перед начальством ради случая прислать реляцию и показать свои полководческие способности, и все, впрочем, в чаянии наград себе и своим подчиненным за что и винить то их едва можно: ведь это были единственные светлые лучи в мрачной обстановке войск, оторванных от всего родного, близкого, брошенных в дикие места, на жертву тоске, всевозможным лишениям и опасностям, в соседство враждебно расположенных людей».79
Дневник майора Навагинского пехотного полка Д.И.Луком- ского за 1850 год, при всем личном характере этого документа, может считаться откровением множества офицеров, служивших в кавказских крепостях. Это вопль человека, пытаемого нищетой, скукой, отупляющим, доводящим до сумасшествия однообразием гарнизонной службы. Известие об экспедиции в горы в таких обстоятельствах воспринималось с восторгом.80 Когда в первый день нового 1852 г. офицеры Грозненского гарнизона узнали о предстоящем походе, «...радость была общая, ни с чем не сравнимая».81 К тому времени идея медленного, но упорного наступления ужу овладела умами командования, но, по признанию мемуариста-ветерана, «...глубоко вкоренившиеся до того времени лихие партизанские набеги мешали ей осуществиться. Желание себя показать нет-нет да и подавляло ее».82 Адмирал Л. М.Серебряков для «взбадривания» гарнизонов Черноморской береговой линии организовывал своеобразные «военные прогулки», которые в глазах горцев выглядели как устрашение и провокация.
Поскольку отдельные части (роты и даже взводы) оказывались в длительной изоляции от вышестоящего начальства, их командиры оказывались старшими представителями коронного правительства. Они строили укрепления, заготовляли провиант, вели переговоры с горцами и сражались, если эти переговоры оказывались неуспешными.83
Склонность офицеров Кавказского корпуса к военной активности объяснялась и тем, что боевые заслуги считались искуплением прегрешений прошлых и будущих. Обязательным пунктом многочисленных судебных дел было упоминание о храбрости, как единственного обстоятельства, смягчавшего приго150


вор, будь то финансовые махинации, дуэли или разного рода «художества» в пьяном виде (буйство, езда по городу на дрожках с шарманщиком, разгром гауптвахты, «неприличное поведение в церкви» и т. д.). Постоянные военные тревоги и понижение регулирующей роли уставов были причиной того, что в Кавказском корпусе очень снисходительно смотрели на нарушения дисциплины вне зоны боевых действий. Даже беглый обзор приговоров, вынесенных офицерам-кавказцам, свидетельствует о том, что здесь существовали свои представления о тяжести проступков. Самое суровое наказание — разжалование в рядовые без выслуги — грозило тем, чьи деяния считались действительно позорными. Таковым в 1852 г. оказался подпоручик Татаринов, растративший все казенные деньги, которые были ему доступны, что само по себе было хотя и тяжким, но все же нередким и потому «прощаемым» преступлением. Далее он опозорил мундир тем, что решил покрыть растрату за счет приданого, посватался сразу к двум местным девицам (под разными именами) и, получив богатые подарки, скрылся. Во время следствия он «буянил», оскорбил коменданта крепости, в которой содержался, и, наконец, стал симулировать заболевание.84 Прапорщик Самурс- кого полка Щеневский «загремел» рядовым без выслуги в Сибирский корпус за то, что в пьяном виде отобрал у пастухов кинжалы, ружья и сыр (!), а юнкер Кубанского егерского полка Луговской — за растление несовершеннолетней. Такая же судьба ждала артиллерийского штабс-капитана Тарновского за связь с солдатской женой.
Разжалование «до выслуги» было обычным делом за пьянство и разного рода связанные с ним «буйства». Также на такой исход могли надеяться те, кто попадался на растратах казенных или артельных денег, поскольку почти всегда на преступление офицера толкала не алчность, а страсть к карточной игре.85 Боевые заслуги спасали от разжалования даже за серьезные финансовые злоупотребления. Капитана Левицкого за присвоение ротной кассы несколько дней продержали под арестом.86 Характерен был для Кавказа и снисходительный взгляд на дуэли.87
Приговор, вынесенный прапорщику Немятову (Навагинский полк), заслуживает пространного цитирования — для того, чтобы представлять соотношение вины и наказания в Отдельном Кавказском корпусе. Этот офицер был признан виновным: «...а) в самовольной отлучке от станицы Ассиновская, быв там дежурным по караулам, по собственной своей надобности, следствием чего было, что хищники через прорезанный ими вал, по небытно- 151


сти на оном часового, захватили жительский скот; б) в неприличной офицерскому званию езде по улице во Владикавказе с шарманщиком, что сделано им, Немятовым, в нетрезвом виде, и в произведении затем на улице же близ квартиры полкового командира и в коридоре самой квартиры шума с произнесением ругательств, относившихся к полковому командиру и бывшим у него на вечере офицерам. За поступки эти подсудимый Немятов подлежал разжалованию в ряд'овые и лишению имеемого у него знака отличия военного ордена; но, принимая во внимание, во-первых, что до предания его суду он аттестовался во всех отношениях хорошо и никаким взысканиям не подвергался, во-вторых, что настоящие поступки учинены им не по злобе или обдуманному плану, а в нетрезвом виде до самозабвения, в-третьих, оказанные им отличия в делах против неприятеля, за что удостоился награждения знака отличия военного ордена, и, в-четвертых, немаловременное содержание его под арестом, я (командующий корпусом. — В. Л.) конфирмовал: его, Немятова, выдержать еще в крепости в каземате шесть месяцев, перевести на службу в Ставропольский егерский полк и удержанного у него в казне половинного жалования ему не возвращать».88
Мягкость наказания поручика Немятова особенно заметна на фоне того, как оценивались поступки офицеров в столице. Формально дисциплинарные требования были едины на всей территории империи. Воспитанника школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров (впоследствии — Николаевское кавалерийское училище) Д.Г. Колокольцева едва не исключили за езду на извозчике, запрещенную военнослужащим. Князь А.И.Ба- рятинский, несмотря на свои связи в столичной элите, за участие в шумной вечеринке был выпущен из корпуса не в гвардию, а в армию. Юнкера этой же школы князя И.Урусова отправили на Кавказ за то, что он сделал резкое движение в сторону своего начальника генерала Шлиппенбаха, который не стеснялся в выражениях, заметив какой-то мелкий проступок.89
Упоминания о храбрости, проявленной в боях, являются не простой юридической формулировкой, нацеленной на оправдание провинившихся. Офицеров Кавказского корпуса действительно трудно упрекнуть в трусости. Случаи малодушия были крайне редки, и данные об этом становились достоянием всего боевого товарищества.90 Под суд офицеры попадали и в тех случаях, когда их безалаберность приводила к тяжелым последствиям.91 Довольно жестко пресекались попытки «въехать на чужом горбу в рай»: штабс-капитан Самурского полка Семенов 152


в 1853 г. решил отличиться и без санкции командования затеял военную операцию, закончившуюся полным конфузом. «Наградой» ему стал 6-месячный арест в крепости и исключение из наградных списков на 4 года.92
В русской армии на командирах частей, представлявших не только тактические, но и хозяйственные единицы (рота, полк, отдельный батальон, батарея, артиллерийская бригада), лежала забота о снабжении подчиненных всем необходимым и, вообще, решения всех хозяйственных вопросов. При этом многие привычные механизмы, опробованные «в России» и легализованные обычаем, на Кавказе оказывались малоэффективными. В результате командирам приходилось идти на многочисленные нарушения уставных норм. Даже где-нибудь на Смоленщине командир чувствовал себя в своем полку вотчинником. На Кавказе это же чувство многократно усиливалось, поскольку от хозяйственной активности военачальника зависел не успех на инспекторском смотре, а выживание полка (роты) в буквальном смысле этого слова. Поэтому на этой имперской окраине командование очень снисходительно относилось к финансовым нарушениям, поскольку большинство из них не были связаны с алчностью действующих лиц, а обусловливались реалиями военного быта. Исключения составляли только те случаи, когда провинившийся переходил всякие пределы. Так, например, было с командиром Эриванского полка князем Дадиани, который чуть ли не всех солдат «определил» на хозяйственные работы, в которых, к тому же, отчетливо просматривался его собственный коммерческий интерес.454 Решение хозяйственных проблем зачастую подталкивало командиров к военной активности, так как за счет военной добычи можно было исправить незавидную ситуацию в казенном ящике. Кроме того, поход давал возможность списать утрату любого имущества.
Использование опыта Кавказской войны в высших эшелонах военной власти было очень ограничено. В импозантные здания на Дворцовой площади — Штаб Гвардейского корпуса, Главный штаб и Военное министерство вели дороги, проходившие через гвардейские полки или Академию Генерального штаба. Перевод с Кавказа в гвардию был крайне редким, гораздо чаще на линию попадали проштрафившиеся гвардейцы (нарушения дисциплины, вольнодумство, нечистая карточная игра, «шалости» с казенными суммами). Подавляющее большинство гвардейцев и генштабистов, приезжавших на Кавказ по своей воле, были искателям наград и приключений. Ухватив чин и боевой 153


орден, приобретя шарм «горного орла», такой офицер, зачастую действительно храбрый и полезный в боях, оказывался опять в «правильном» военном мире с его строгим соблюдением формы, уставов, где часовой должен бояться своего моргания, а не черкесской пули. Любые попытки перенести кавказский опыт на всю армию повлекли бы за собой подозрение в тихом помешательстве. К тому же они попадали в особую среду, где тон задавали паркетные генералы, где их навыки «неправильной» войны не могли найти применения. Настоящим боевым офицерам путь в гвардию был затруднен также недостатком денежных средств и связей в свете.
О том, насколько полезными в европейской войне могут оказаться навыки кавказских командиров, в их собственной среде существовали существенные разногласия. Одни считали, что «...Кавказская война, как война малая, не выработала никаких тактических правил, которые могли бы изменить устав и быть применимы в большой войне».94 Другие считали, что надо по возможности переносить накопленный в Чечне и в Дагестане опыт на другие театры военных действий.95
Поступлению в академию препятствовал невысокий уровень образования. В 1834 г. командир Тенгинского пехотного полка сообщал начальнику своей дивизии: «Избрать офицера, который мог бы поступить в военную академию, выдержав испытание, я не могу, потому что из всех офицеров полка нет никакого знающего настолько французский язык, чтобы на экзамене мог представить сочинение на этом языке. При сем присовокупляю, что хотя и есть офицеры, которые желают посвятить себя изучению высшей военной науки, но по недостатку сведений, нужных для экзамена, назначены быть не могут».96 Разница в образовательном уровне офицеров Кавказского корпуса была очень заметна. Здесь встречались люди с большой эрудицией, не чуждые литературной и научной деятельности, владевшие иностранными языками. Однако более типичными были любители карт и бильярда, годами не бравшие в руки никакой книги, даже если появлялась такая возможность.97 Это, однако, ничего не говорило о военных дарованиях: солдатский сын-самоучка граф Н.И.Евдокимов и сын сельского священника П.К.Котляревский (учившийся на полковом дворе) остались в памяти «грозой Кавказа». Имевшие же великолепное образование И.В.Гудович и Н.Н.Муравьев особыми ратными талантами не блеснули.
Реалии боевой практики заставляли разумных офицеров отказываться от бесполезной шагистики и заниматься с солдата154


ми на учениях отработкой тех приемов, которые им нужны в бою. Командир Тенгинского полка С.А.Хлюпин требовал, чтобы на ротных учениях отрабатывались следующие приемы: «Вызов застрельщиков, рассыпание, стрельба на месте. Движение всей цепи вперед, вызов фланговых цепей, стрельба в цепи, отступление застрельщиков, соединение застрельщиков к роте, ротные колонны, построение кучек в цепи и в таком случае каре ротной колонны, стрельба в цель и твердое знание сигналов».98
Присоединение Закавказья открыло дорогу в офицерский корпус армянской, грузинской и азербайджанской знати. Многие представители этих народов сделали блестящую военную и административную карьеру. Грузинское дворянство дало российским вооруженным силам целую плеяду генералов: И.Д.Панчулидзев, СД.Панчулидзев, Л.И.Яшвили, Р.И.Багратион, П.И.Багратион, З.Г.Чавчавадзе, И.Н.Абхази, Г.Д.Орбелиани, И.М.Андронников, ИД.Тархан-Моуравов, Л.И.Меликов, А.Г.Кавтарадзе, И.К.Багра- тион-Мухранский, М.К.Амираджиби.99
Горская знать заметно уступала закавказской в пополнении армии офицерами. Исключение составили только осетины. Их прочные воинские традиции, доверие к ним со стороны высокого военного начальства, личная доблесть стали причиной того, что представители этого сравнительно немногочисленного народа занимали видное место в офицерском корпусе и генералитете России. Так, в селе Ольгинском под Владикавказом в 1914 г. на 400 дворов приходилось 4 генерала, 55 офицеров и 119 георгиевских кавалеров.100 Всего за 1850-1917 гг. в списках русской армии состояло 33 генерала-осетина.101 Обращает на себя внимание тот факт, что в списке из 514 человек, награжденных орденом св. Георгия, около 100 (почти каждый пятый) имеют фамилии, указывающие на их кавказское происхождение. Точную национальность всех кавалеров этого ордена установить трудно, однако можно судить, что из этой сотни 40 были грузинами, 20 — армянами и 40 — представителями народов, исповедующих ислам.102
Важным средством сближения с местной элитой были браки русских офицеров с грузинками и армянками, в результате чего в некоторых полках Кавказского округа в жилах половины штаб- офицеров текла туземная кровь.103 Россия была империей, ее армия — имперской, и, в соответствии с имперскими же целями, выходцы из местной знати служили ей верой и правдой, часто опережая в своем служебном рвении представителей «титульной» нации. Здесь следует коснуться такой деликатной темы, как 155


сохранение грузинами, армянами и азербайджанцами в офип<-р ских мундирах своих национальных предрассудков и соо'ш-j ствующего поведения на войне с горцами.
Первые шаги к покорению Кавказа были сделаны П.Д.Циии;) новым, который, хотя и приходил в ярость оттого, что его неоси, рожно посчитали «грузинцем», без особых трудностей принял роль восточного деспота и именно в этой роли (как оказалось, весьма продуктивной и прагматичной) предстал как полномочный пред ставитель императора на Кавказе. Антиперсидская, антиазербай- джанская и антигорская настроенность Цицианова видна невооруженным глазом. Выражениями «собачья душа», «ослиный у.м», обещаниями все сжечь, «вынуть из детей и жен утробы», вымыть сапоги кровью адресата наполнены его письма местным владетелям. Несмотря на значительное «обрусение», этот генерал сохранял врожденную память о зверствах персов и их союзников-горцев на грузинской земле.104 Военный начальник Верхнего Дагестана князь Шаликов (Шаликашвили) был ярым сторонником восстановления православия на Кавказе. Он так круто взялся за крещение ингелойцев, ранее насильственно обращенных в ислам, что в считанные месяцы довел дело до открытого восстания лезгин в 1863 г. Лезгины взялись за оружие, поскольку им всячески демонстрировалось то, что в самом скором времени они поменяются ролями с ранее угнетаемыми и притесняемыми христианами.193 Многие русские генералы на Кавказе также не были образцами человеколюбия, но у начальников — местных уроженцев к обычной ненависти к врагу присоединялись еще и родовые заповеди. В 1845 г. офицер-осетин Муса Кундухов в людном месте Владикавказа застрелил чеченского старшину Бехо, убившего за 15 лет до того его трех сородичей. Наказанием стал непродолжительный арест. Генерал Нестеров доложил князю М.С.Воронцову, что «это дело для спокойствия края необходимо предоставить народном}' обычаю».106
Таким образом, офицерский корпус на Кавказе по своему составу и по мотивации своей службы был склонен скорее к пролонгации конфликта, нежели к его погашению.
§3 . Кавказские генералы
Система руководства военными операциями на Кавказе на протяжении XVIII-XIX вв. изменялась в соответствии с общей обстановкой. До создания Кавказской линии (1750-е гг.) лицом, ответственным за российские дела в этом регионе, был астрахан156


ский губернатор. Во время русско-турецких войн первым лицом становились командующие действовавшими там корпусами. В 1783 г. было учреждено Кавказское наместничество, в составе Кавказской и Астраханской губерний, с центром в Екатеринода- ре. Первым наместником назначили генерал-поручика П.С.По- темкина, двоюродного брата екатерининского фаворита. Расширение границ империи в Закавказье привело к появлению поста Главнокомандующего в Грузии. В начале XIX века сложилась следующая управленческая схема: в Тифлисе находился начальник Отдельного Кавказского корпуса с самыми широкими полномочиями, в 1840-е гг. он стал называться наместником, обладавшим всей полнотой исполнительной власти. Ему подчинялся начальник Кавказской линии, штаб которого располагался в Ставрополе. Сама линия была разделена на четыре отдела: левый фланг (Дагестан и Чечня), центр (Осетия и Кабарда), правый фланг (Адыгея), Лезгинская линия. На практике эта внешне стройная схема работала далеко не всегда. Необходимость оперативного реагирования на изменения в обстановке приводила к тому, что командиры отрядов (временных войсковых групп) оказывались вне власти своих «уставных» начальников.
География края заставляла выстраивать абсурдные схемы движения приказов и рапортов. Военно-административным центром являлся Тифлис, отрезанный Главным хребтом от Кавказской линии и более, чем последняя, удаленный от центра. Властный импульс из Петербурга достигал сначала резиденции наместника, а затем, в соответствующей форме, возвращался на несколько сотен верст назад. Так, например, распоряжение относительно Черноморской береговой линии следовало из Тифлиса в Ставрополь, оттуда — в Анапу или Керчь, и только затем, на паруснике или почтовом пароходе, — в Геленджик или Сухум.
Старшие военачальники на Кавказе вынуждены были действовать с постоянной оглядкой на Петербург. Вредное влияние имперского центра усилилось после поездки Николая I на Кавказ в 1837 г. «...Явилась целая система проектов военных действий для завоевания и покорения Кавказа; все это разрабатывалось в канцеляриях Военного министерства, представляя обширное поле соображениям офицеров Генерального штаба, налетом бывших на Кавказе. Наконец, составленный план военных действий на каждый год, соображаясь со сведениями от местного кавказского начальства, утверждался в кабинете государя и предписывался к исполнению на месте. Покойный государь, при сво157


ей прозорливости и высоких дарованиях, имел тоже гпшннп, думать, что, раз окинув своим орлиным взором страну или м кое-либо дело, он проникал во все подробности оного и лучшим был судьей при решении обсуждаемых вопросов: при характере Николая Павловича трудна была борьба с его убеждениями. Таким образом, составлялись ежегодно программы военных дсй ствий на Кавказе, где до мельчайших подробностей даже назначались части войск в состав отрядов, имевших принимать учас тие в экспедициях».107
Сковывающее влияние столицы в значительной степени умерялось расстоянием до нее. Во время русско-персидской войны 1826-1828 гг. «.„курьеры из Петербурга доезжали в Таврнз в конце 6-й недели, так что предположения Главного штаба не смущали главнокомандующего Кавказской армией: они доставлялись ему всегда после совершившихся событий, при которых предначертания Главного штаба уже теряли всякое значение».““ Князь Барятинский даже противился продолжению телеграфной линии от Ростова до Тифлиса, прекрасно понимая, что «прямой провод» свяжет его по рукам и ногам.109 Скорость доставки правительственной почты в Тифлис сильно зависела от обстановки на Военно-Грузинской дороге.110
До начала XIX века Кавказ явно находился на периферии политических интересов Петербурга, служба там была трудна, военные предприятия — рискованны. Поэтому только в тех редких случаях, когда обозначалась перспектива «славного дела», туда командировался человек, уже известный в военном и придворном мире — А.В.Суворов, П.С.Потемкин, В.А.Зубов. В остальное время на горцев смотрели как на докучливых дикарей, которые нарушают спокойствие в пограничной полосе. Даже во времена Александра I правительство смело сравнивало Кавказскую линию с Оренбургской, а чеченцев — с киргизами (казахами) и хивинцами (узбеками). Включение Восточной Грузии в состав России, включение Кавказа в орбиту европейской политики изменило отношение к этой имперской окраине. Теперь назначение на этот пост уже не означало почетную ссылку.
С1802 по 1864 г. операциями против горцев, турок и персов руководили 13 военачальников, оставившие различные по глубине следы в истории этого края. Первым в этом списке значится Павел Дмитриевич Цицианов, внук грузинского князя, переселившегося в Россию в 1725 г. вместе с царем Вахтангом VI. Отправляя Цицианова в Тифлис, Александр I рассчитывал использовать военный опыт и дарования генерала, а также его связи с 158


местной элитой: новый главнокомандующий приходился двоюродным братом последней грузинской царице Марии Георгиевне. Лексика и тональность его обращений к местным владетелям л племенам свидетельствуют о том, что Цицианов выбрал себе золь деспотичного восточного владыки. Считал ли он такую манеру поведения более всего подходящей для условий Кавказа, зыло ли это проявлением генетической неприязни к угнетате- 1ям грузинского народа, страдал ли он административным голо- юкружением от неожиданно оказавшейся в руках практи- 1ески неограниченной власти над народами и их правителями — жазать трудно. Такое поведение Цицианова полностью соответ- :твовало его стратегической линии на уничтожение власти ха- юв восточного Кавказа, которые оказывались перед выбором: тризнать свое политическое ничтожество и добровольно поко- зиться или оказать вооруженное сопротивление и дать повод к вторжению русских войск.111
По свидетельству его сослуживца, генерала С.А.Тучкова, 'лавнокомандующий имел крайне тяжелый характер.112 Цициа- 1ОВ был крут как с местными жителями, так и с военнослужащими.113 Он умело руководил операциями, был лично храбр, но IBHO переоценивал степень устрашения, которая достигалась его ’розными словами и действиями. В1806 г. у стен Баку он попал $ засаду и был обезглавлен.114
Новый главнокомандующий Иван Васильевич Гудович имел ia плечами богатый военный опыт, университетское образова- ше (Геттинген и Кенигсберг), орден св. Георгия 2-й степени за взятие Анапы в 1791 г. и две отставки — в 1796 и 1800 гг. Гудович фактически дезавуировал систему отношений, созданную Цици- новым: он стал щедро одаривать ханов, тщетно надеясь добить- я их верности, отказался от политики жестких репрессий за галейшие проявления непокорности, ориентировался на мест- 1ых феодальных владетелей как на опору имперской власти.115 [опытки Гудовича действовать мирными методами оказались ем более безрезультатными, что на фоне недавней цициановс- ой жесткости выглядели проявлением слабости. Такая резкая еремена курса объясняется сразу несколькими обстоятельства- и. Кризис политики устрашения был очевиден, и новый главокомандующий попытался найти альтернативу бессмысленно- у кровопролитию. Покорение Азербайджана и разгром Персии казались не такими легкими, как это поначалу казалось. Мало- исленность русских войск в Закавказье не позволяла ставить клоны на всех путях вторжения турок и персов, а мобилизация 159


ресурсов самого края предполагала лояльное отношение к коронной власти со стороны туземцев. К перемене политики Гудовича подталкивала и застарелая ненависть к предшественнику, «перебежавшему дорогу» еще в 1796 г.
Чтение бумаг, вышедших из-под его пера, наводит на мысль о том, что Гудович не очень ясно представлял себе ситуацию. В 1792 году он предлагал поселить на Кавказской линии 10 тысяч крестьян, которые, не имея опыта жизни в условиях фронтира, стали бы жертвами горских набегов.116 Он явно не справлялся с ситуацией, и в 1809 г. его перевели на службу в Сенат, не без оснований именовавшийся тогда богадельней.
Александр Петрович Тормасов прибыл на Кавказ в 1808 г., а в 1811 г. уже был отозван на должность командующего 3-й армией, прикрывавшей киевское направление. Это был очень способный военачальник и администратор, который сумел удержать сделанные ранее приобретения и даже добился новых успехов в деле расширения границ империи, располагая крайне ограниченными силами.117
Тормасов пытался вести кавказскую политику «по-восточно- му»: вел долгие и витиеватые переговоры, торговался из-за уступок, плел интриги, натравливал одних владетелей на других, подбивал главу пограничного турецкого пашалыка на мятеж, обещая помощь оружием и деньгами. Он считал позволительным лишать жизни своих противников руками наемных убийц.118 Тормасов выступал за широкое использование туземных формирований, за разжигание раздоров среди мусульман. Он обращал внимание правительства на ничтожное значение присяги, приносимой горцами, и предлагал требовать выдачи пленных и дезертиров в качестве вещественного доказательства покорности.119
Следующий главнокомандующий, Филипп Осипович Пау- луччи, родился в 1779 г. в аристократической итальянской семье и к 1807 г., когда перешел на русскую службу полковником, успел поносить итальянский и австрийский мундир. В 1810 г. он возглавил штаб Грузинского корпуса, а с весны 1811 по февраль 1812 г. занимал пост «главнокомандующего Грузией и войсками там расположенными», после чего этот генерал потребовался Александру I как военачальник в связи с угрозой новой войны с Наполеоном. Результаты его управления Прибалтийскими губерниями в 1812-1829 гг., проведение там различных преобразований позволяют считать, что в лице Паулуччи Кавказ мог иметь умелого руководителя, не обделенного ни военными, ни административными способностями. Несмотря на кратковремен¬
но


ность своего начальства на Кавказе, он остался в памяти как защитник солдат и сторонник жесткой, но не бессмысленной дисциплины. Паулуччи строго преследовал тех, кто сочинял ложные рапорты о победах.120
Следующий главнокомандующий, Николай Федорович Ртищев, был известен своей принадлежностью к древнему боярскому роду, а также умелыми действиями во время русско-шведской войны 1788-1790 гг. О способностях Ртищева как военачальника говорить трудно, поскольку нет достаточных свидетельств об его личном участии в операциях. Можно только констатировать, что он не мешал таким генералам, как Дельпоццо, Котляревский, Орбелиани и Лисаневич делать свое дело. Считая, что с помощью подарков, подкупа и «человеческого» обхождения можно добиться большего, нежели силой, Ртищев попытался ввести свою систему в отношениях с горцами. Однако его действия в 1812-1816 гг. не оказались плодотворными, а иногда ставили главнокомандующего в смешное положение. Так, он организовал поездку кабардинской депутации в Петербург, где ее принимали «на высоком уровне», награждали и т. п. Потом оказалось, что члены депутации не имеют никакого веса среди кабардинцев. Чеченцы ограбили обоз и похитили личное имущество Ртищева буквально через несколько часов после того, как он заявил, что нашел полное взаимопонимание с этим народом. В дагестанских ханствах он делал ставки не на тех людей, которые могли проводить политику в интересах России.
Таким образом, при всей «разнотипности» первых пяти главнокомандующих, их объединяло то обстоятельство, что Кавказ не являлся приоритетным направлением политики, и служба там считалась менее почетной и важной, чем в европейской части империи. Свидетельство тому — отзыв Тормасова и Паулуччи, назначение таких бесцветных лиц как Ртищев и Гудович.
После окончания наполеоновских войн внимание к южным границам империи заметно увеличивается, Петербург считает возможным использовать наличные военные ресурсы для решения накопившихся там проблем. Наступает пора назначения на Кавказ людей, наделенных самым важным в России административным ресурсом — неограниченным царским доверием. Это доверие конвертировалось в огромные полномочия, которыми обладал прибывший в 1817 г.у в Тифлис Алексей Петрович Ермолов. Его имя также неотделимо от Кавказской войны, как образы М.И.Кутузова, П.И.Багратиона и М.Б.Барк- лая де Толли — обязательны при создании картины эпопеи
II Зак. 1772
161


1812 г. За этим генералом закрепился неофициальный титул «покорителя Кавказа», хотя сражаться с горцами пришлось еще несколько десятилетий после того, как он вышел в отставку.
Формированию образа генерала-победителя способствовал целый ряд обстоятельств. До 1820-х гг. горцев считали не противниками, а разбойниками, и, соответственно, действия против них — полицейскими, а не военными акциями.121 Почти столетние попытки «замирить» население края предавались забвению. История войны писалась как бы с чистого листа, и на первой строке значилось — Ермолов. Признание этого генерала победителем позволяло считать Чечню и Дагестан российской территорией с начала 1820-х г., а горцев, вновь взявшихся за оружие, не воюющей стороной, а бунтующими подданными, нарушившими ранее данную присягу.
Неудачи 1830-х — начала 1850-х гг. объяснялись «фанатизмом» противника, а также отступлением от ермоловской стратегии, представлявшей собой комбинацию рубки леса, экономической блокады, карательных экспедиций и основания опорных пунктов на территории Чечни и Дагестана. Именно возвращение к этой системе обеспечило перелом, наступивший в начале 1850-х гг., а князь А.И.Барятинский, пленивший Шамиля, изображался преемником легендарного героя. Список заслуг Ермолова нуждается в комментировании. До начала XIX столетия командование не планировало масштабных действий в лесных районах и, что более важно, не имело достаточно сил для прокладки и периодической прочистки широких просек. Кроме того, при Ермолове рубка леса была не составной частью общего стратегического плана, как при Воронцове и Барятинском, а способом избежать больших потерь в ходе конкретной военной операции. Он вовсе не был пионером и в плане адаптации армейского обмундирования к условиям горной войны: его предшественники также видели нелепость киверов и тяжелых ранцев за пределами парадного плаца.
Ермолов был далеко не безгрешен как военачальник. Неудачи русских войск на первом этапе войны с Персией 1826- 1828 гг. во многом на его совести, поскольку он явно недооценил противника, не принял мер к тому, чтобы собрать в один кулак части, рассеянные вдоль границы.122 Упущения в интендантской сфере поставили на грань катастрофы гарнизон осажденной персами крепости Шуша, сковывали действия русских войск в Азербайджане, заставили надолго отложить решительное наступление на Тебриз.123 Только отказ выполнять приказы 162


сверху позволили командирам некоторых частей избежать полного уничтожения.124
Крупнейшей политической ошибкой оказался подрыв власти горской знати, в результате чего в 1830-1840 гг. русское правительство оказалось перед лицом военно-демократического общества, аморфного, неконтролируемого и абсолютно неспособного к политическим контактам. Он называл себя преемником П.Д.Цицианова, также считавшего ханов и беков главными противниками. Почти все главнокомандующие на Кавказе грешили составлением химеричных планов покорения края, но при упоминании о штабных фантазиях И.Ф.Паскевича, М.С.Воронцова, Г.В.Розена и Е.А.Головина крайне редко вспоминают о том, что и Ермолов собирался «решить проблему» за два года силами двух дивизий. Он в нескольких сражениях 1817- 1819 гг. разгромил ополчения чеченцев и дагестанцев, фактически не имевших опыта боев с регулярными войсками. Горцы оказались толковыми учениками, и уже его преемникам — Г.В.Розену, А.И.Нейдгардту, Е.А.Головину и М.С.Воронцову пришлось испытать на себе, насколько хорошо они усвоили жестокие уроки. Ермолов вовсе не покорил Чечню и Дагестан, он только ясно дал понять местным племенам, что они имеют перед собой еще не виданного ранее противника. Два-три года наблюдалось значительное снижение числа и масштабности набегов, но уже к середине 1820-х гг. стало ясно, что присяги, данные Ермолову, ничуть не прочнее тех, которые получали от горцев на протяжении предшествующего столетия. Жестокие меры Ермолова приводили к тому, что непримиримые уходили в труднодоступные районы целыми аулами.125
Формированию мифа о Ермолове-покорителе Кавказа способствовала своеобразная ностальгия солдат и офицеров по тем временам, когда их походы имели видимый конечный результат: горцы терпели одно поражение за другим, и часто при одном появлении русских войск изъявляли покорность. Это было представление о своеобразном «золотом веке». На формирование имиджа Ермолова работала и динамика боевых потерь. В1801- 1817 гг. Кавказский корпус потерял убитыми 1738 нижних чинов, что составляло в среднем по 102 человека в год. Пассивность войск при его предшественнике Ртищеве отразилась на потерях: за пять лет (1811-1817) было убито 86 солдат (по 17 в год). За восемь лет активных боевых действий (1818-1825) погибло 1208 солдат (151 в год). Несмотря на ощутимое увеличение потерь, они психологически легче переносились войсками,
163


поскольку был видимый результат — покорение горцев (тогда еще не знали, что оно временное). В 1830-е-1840-е гг. ежегодные потери Кавказского корпуса вдвое превысили показатели «ермоловского» времени (350 убитых нижних чинов) и в глазах многих были бесплодными: покорение горцев по-прежнему выглядело весьма далеким.
Официальная историография, адекватно оценивая статус Ермолова в общественном сознании, сочла полезным представить «наследником» его «традиций» всячески ею возвышаемого А.И.Барятинского. Соединение этих двух имен можно рассматривать как своеобразный мостик между двумя либеральными эпохами. Все генералы, от И.Ф.Паскевича до Н.Н.Муравьева- Карского, были «николаевскими» и расплачивались за то, что служили «душителю свободы», тогда как А.П.Ермолов и А.И.Ба- рятинский принадлежали к двум либеральным «александровским» царствованиям.
Ермолов не потерпел в Кавказско-горской войне ни одной серьезной неудачи и ушел непобежденным. Можно сказать, Николай I стал невольным соавтором возвеличивания столь нелюбимого им генерала. Трактовка и оценка действий А.П. Ермолова на посту главнокомандующего в 1816-1826 гг. является составной частью общей историографии присоединения Кавказа, испытавшей на себе огромное давление со стороны доминировавших в разные времена идеологических схем.
Это особенно заметно на примере Ивана Федоровича Пас- кевича, ставшего жертвой неприязненного отношения либерального российского общества к эпохе Николая I. Он был обречен на предвзятое отношение к себе и как любимец этого коронованного «душителя свободы», и как соучастник отставки Ермолова, которого историки, следуя декабристской традиции, возвели в ранг национального героя. Но в биографии этого человека было еще и участие в суде над декабристами, подавление восстания в Польше 1831 года, поход против восставших венгров в 1849 г. Николай I называл его «мой старый командир».126 Безоговорочное доверие со стороны императора нейтрализовало действие как наветов, так и справедливых жалоб на скверный характер генерала (вспыльчив, сварлив, груб); позволяло ему спорить с министром иностранных дел К.В.Нессельроде по внешнеполитическим вопросам и даже облегчать участь сосланных на Кавказ декабристов (произведен в офицеры М.И.Пущин, получили должности в военной администрации еще несколько человек).127
164


Паскевич предложил узаконить изменения в обмундировании, уже вошедшие в быт кавказских войск: заменить кивер шапкой специального покроя, ввести башлыки, вместо мундира летом носить белые камзолы.128 За пять лет его командования (1826- 1831) были одержаны победы в русско-турецкой и русско-персидской войне, расширены и закреплены завоевания в Азербайджане и Армении, к России отошло Черноморское побережье Кавказа. Паскевич, как и большинство его предшественников, был сторонником силовых мер умиротворения горцев. Он писал в 1831 г.: «...Меры кротости одни недостаточны. Они дают воинственным горцам ложную идею, будто только слабость наша препятствует нам принять меры более решительные... Одна военная сила должны быть принята за первоначальное основание при укрощении племен кавказских и в особенности закубанцев. Но для сего временные победы бесполезны. Горцы всегда избегают с нами решительной встречи и ведут войну партизанскую. Только лишая их способов существования постоянным занятием тех пунктов, которые служат ключами их промышленности, можно надеяться заставить их самих прибегнуть к покровительству и великодушию правительства нашего...». Паскевич предлагал устраивать крепости и возле них — военные поселения, формировать отряды из туземцев, а также «...благоприятствовать возникающим между горскими племенами несогласиям и помогать слабейшим». Кроме того, он считал необходимым «...изыскивать средства по возможности к ослаблению духа удальства, составляющего первую причину набегов и хищничества...».129
Ряд его действий, не учитывавших местные условия, порождал новые стимулы к сопротивлению «вольных обществ» и распространению мюридизма. В 1830 г., например, для успокоения лезгин главнокомандующий предписал запретить горцам южного Дагестана ношение всякого оружия, кроме кинжалов.130 Здесь же следует упомянуть мероприятия по организации национальных формирований, когда местному населению давали повод подозревать власти в попытке введения рекрутчины. Паскевич действительно был автором одного из нереализуемых планов покорения Северного Кавказа, но это было следствием победной эйфории, плохого знакомства с местными условиями и давления из Петербурга, где не терпелось услышать рапорт об окончательном умиротворении края. Подобные нелепые планы рождались и в головах у деятелей, заслуживших лестные характеристики современников и историков, например, у Д.А.Милю- тина. Паскевич делал и вполне разумные предложения. Он, на165


пример, был инициатором устройства укрепленной линии от Геленджика до Кубани, что позволяло рассечь непокорную Адыгею на две части. Этот план был выполнен значительно позднее при окончательном покорении Западного Кавказа.131 Признаком того, что Паскевич своими действиями не разочаровал императора, стало назначение его главнокомандующим армией, подавлявшей польское восстание 1831 г.
На Кавказ же был отправлен барон Григорий Владимирович Розен, отличившийся в войнах с Наполеоном. В отличие от Паскевича, Розен не пользовался безграничным доверием царя. Он не сумел ни выстроить отношения с центральными органами управления, Военным ведомством, ни пресечь попытки некоторых генералов занять излишне самостоятельные позиции. В результате, например, генерал Фезе фактически игнорировал своего непосредственного начальника и даже получал высокие награды за несанкционированные действия. Столичные враги Розена сумели внушить царю мысль о фальшивости его рапортов, следствием чего стало специальное распоряжение Николая I, согласно которому командующий должен был сообщать царю «...со всей откровенностью настоящее положение дел, не скрывая от Его Величества ни малейшего обстоятельства». Розен видел всю порочность применявшейся стратегии, но не искал выхода из создавшегося положения.132
Время командования Г.В.Розена совпало с началом эпохи Шамиля. Успехи мюридизма связывали прежде всего с промахами командования, и его отставка была предрешена. Поводом для нее стал скандал с его зятем, командиром Эриванского полка А.Л.Дадиани, уличенном в злоупотреблениях властью. Определенную лепту в отрешение Розена от должности внесла его супруга, которая своим поведением настроила против себя местное общество до такой степени, что в Тифлисе охотно верили самым фантастическим обвинениям в ее адрес. Например, ходили упорные слухи о замене драгоценных камней подделками в древней короне армянских патриархов после того, как она побывала «для подробного и ближайшего осмотра» в доме жены главнокомандующего.133
По нашему мнению, ни один главнокомандующий на Кавказе не смог бы сохранить свой пост после приезда туда Николая I. Царь своими глазами увидел, что до покорения края еще очень и очень далеко, что большинство его представлений не соответствуют действительности. Увольнение подчиненного — традиционная форма огорчения начальника собственными неудачами.
166


Довольно неожиданно для всех преемником Розена стал Евгений Александрович Головин, известный своей личной храбростью, образованностью, педантизмом в соблюдении правил службы, связью с сектой хлыстов и слабым здоровьем (тяжелая форма гипертонии).134 Он в большей степени, чем предшественник оказался связанным инструкциями, составленными в столице. Вместе с тем, император не торопил его с рапортом о покорении горцев так, как это было ранее, но требовал «...чтобы, сделав шаг вперед, отнюдь назад не идти».135 Вместо действительного руководства делами Головин оказался в должности интенданта, выполнявшего распоряжения своего формального подчиненного генерала П.Х.Граббе. Интриги Граббе привели к формированию соперничающих группировок в командовании корпуса.136 Последний сначала добился права «действовать независимо от распоряжений корпусного начальства», а после составления и утверждения его собственного «Проекта покорения племен» фактически подменил своего патрона. Хотя две операции, разработанные лично Граббе и им же руководимые в 1842 г., закончились полным провалом (Ичкерийская экспедиция и поход в Андию), император уволил в отставку главнокомандующего Головина. Иной вариант означал бы признание собственных промахов (особые полномочия и одобрение своих планов Граббе выхлопотал в Петербурге).137
Фигура нового главнокомандующего Александра Ивановича Нейдгардта, позволяет предположить, что Николай I решил опробовать иную схему руководства. Человеку, известному в военных кругах своим педантизмом и исполнительностью, поручалось неукоснительное следование исходящим сверху распоряжениям.138 В результате, в самый напряженный период борьбы с Шамилем во главе Отдельного Кавказского корпуса оказался отнюдь не выдающийся военачальник, к тому же не связанный, а буквально спеленутый приказами из столицы. О тогдашней растерянности командования красноречиво свидетельствуют «Секретная инструкция частным начальникам» и приказы, рассылаемые Нейдгард- том. Это наборы командных банальностей (готовить припасы, быть бдительными, следить за настроениями горцев, сообщать все важное соседям, при известии о появлении противника действовать сообразно (!) обстановке и т. д.). Такие творения начальственной мысли появляются на свет в ситуациях, когда идеи отсутствуют, но надо представить доказательства деятельности.139 Немало насмешек вызвала попытка Нейдгардта воевать «печатным словом», когда 250 экземпляров специального послания 167


горцам Дагестана и Чечни было приказано доставить через лазутчиков в самые отдаленные места. Генерал Фрейтаг в своем рапорте указал на нелепость такой затеи: публично никто не решится огласить такой текст, поскольку это равно самоубийству, а хождение прокламации «по рукам» ничего не даст из-за поголовной неграмотности горцев.140 В Адыгее вообще получился полный конфуз: прокламации послали в горы, не посчитав нужным внести изменения в текст. В результате адыги, получив послания, адресованные чеченцам и кумыкам, ответили письмами, в которых объяснили генералу, что его «почтальоны» явно ошиблись, пообещав при этом дать отпор и русским, и Шамилю, если он с оружием придет на их землю.141 Военные действия 1844 г. окончательно подорвали доверие к Нейдгардту: «В войсках кавказских, в среде старых служак, открыто осуждались и осмеивались его мелочность, педантизм, нерешительность, доходившая до боязливости».142 Оправданием неудач Нейдгардта может быть только то, что «...он был искупителем и жертвой всех ошибок прошлого...».143
На смену Нейдгардту пришел князь Михаил Семенович Воронцов, занимавший в 1823-1854 гг. пост новороссийского и бессарабского генерал-губернатора и заслуживший военную славу в кампаниях 1812-1814 гг. Правительство, как напуганная лошадь, шарахнулось от превращения главнокомандующих на Кавказе в марионетку Главного штаба в сторону предоставления им широких полномочий. В январе 1845 г. Воронцов по специальному указу Николая I получил права командующего армией (отрешение от должности, предание суду, лишение чинов любых лиц до чина полковника включительно, производство в офицеры на поле боя, повышение в чинах до капитана включительно, награждение золотым оружием, орденами св. Георгия, св. Владимира, св. Анны и св. Станислава «младших» степеней).144
Начало деятельности Воронцова не внушало особого оптимизма: провал Даргинской экспедиции стал большим конфузом. Один из офицеров-участников войны отметил в своем дневнике, что на счету каждого кавказского генерала было около семи тысяч погубленных солдат, а разница в их полководческих талантах заключалась в том, что одни делали это в течение нескольких лет, «...а князь Воронцов сумел уходить семь тысяч своих же людей в один прием».143 Даргинская катастрофа не до конца отрезвила Воронцова. В походе в 1847 г. на дагестанский аул Гергебиль снова проявилась недооценка противника: сильно укрепленный природой и горцами пункт ре168


шили взять без основательной инженерной и артиллерийской подготовки. Неудачу списали на холеру, действительно появившуюся в осадном лагере.
М.С.Воронцов зарабатывал и поддерживал расположение к себе мерами, которые сейчас принято называть популистскими. Он снисходительно относился к офицерским «гуляниям», даже если они несколько превосходили меру,146 не гнушался беседовать с простыми обывателями, раздавал пособия вдовам и сиротам. Феноменальная память на лица и имена создавала иллюзию, что он знаком со всем Кавказом.147
Хотя официальной причиной отставки Воронцова с поста главнокомандующего в 1855 г. называлась болезнь, ходили упорные слухи, что император недоволен тем, что за десять лет командования князя — Чечня и Дагестан не были покорены.
Следующий главнокомандующий, Николай Николаевич Муравьев, имел хорошее образование, военные заслуги и очень тяжелый характер, дважды ломавший ему карьеру.148 Его приезда стрепетом ждали и прикарманивавшие казенные деньги, и не преуспевшие в сем, поскольку этот стопроцентный николаевский служака виновность определял исключительно по своему усмотрению. Когда пришла весть, что в Ставрополе после первого свидания с Муравьевым скоропостижно умер начальник резервной дивизии генерал-лейтенант Варпаховский, чиновный мир края оказался на грани паники. Тревожные ожидания в целом оправдались. Свою деятельность Муравьев начал со скандала, направив письмо А.П.Ермолову, в котором допустил несколько оскорбительных высказываний в адрес Кавказского корпуса. Реакцией на эту трудно объяснимую выходку стала стойкая неприязнь со стороны офицеров-кавказцев. Солдаты возненавидели главнокомандующего из-за его страсти к парадной стороне военного дела и, в особенности, за внедрение спортивных игр. Солдату, служившему тогда в столичном или в ином гарнизоне, превращенному шагистикой в механическую куклу, действительно не вредно было поиграть в лапту или поскакать через деревянного козла. Однако ветерану-кавказцу, не раз чертом вертевшемуся в рукопашной схватке с горцами, такая забота о развитии его ловкости виделась барской блажью. Административные способности Муравьева были ниже всякой критики. Он с трудом понимал суть дела, увлекался мелочами и тонул в них.149
Создается впечатление, что, несмотря на свою долгую службу на Кавказе, Муравьев так и не понял до конца важнейшие 169


особенности этого края. Уже став главнокомандующим, он затребовал «разъяснений» по поводу очередного прорыва Лезгинской линии. Местным начальникам оказалось непросто донести до непонятливого руководства, что 25 верст в горах зимой - очень большое расстояние, и войска не в силах сократить такой отрыв противника, использовавшего фактор внезапности.150 Немногим лучше этот человек руководил войсками. Штурм турецкой крепости Карс закончился полным провалом. Через два месяца после этого измученный голодом и болезнями гарнизон выкинул белый флаг. На фоне падения Севастополя взятие это стало лекарством для национального самолюбия, а Муравьева объявили национальным героем, дали графский титул с прибавлением «Карский». Известие об его отставке вызвало всеобщее ликование в крае. В Тифлисе устроили праздничное гулянье, не хватало только крестного хода, парада и фейерверка.
Муравьева сменил князь Александр Иванович Барятинский, выходец из древнего аристократического рода, ведущего свое происхождение от князя Михаила Черниговского. После окончания военного училища и двухлетней службы в рядах «синих» гатчинских кирасир весной 1835 г. Барятинский отправился на Кавказ, где уже в первом бою получил рану, которую сослуживцы посчитали смертельной и даже приготовили гроб двадцатилетнему корнету. Однако князь выжил, хотя всю оставшуюся жизнь носил засевшую в ребре черкесскую пулю. Для поправки здоровья Барятинский уехал за границу, где слушал лекции в различных университетах. После возвращения на службу он стал адъютантом наследника престола Александра Николаевича и с тех пор пользовался его безграничным доверием.
В1844 г. он вернулся на Кавказ и, в должности командира 3-го батальона Кабардинского полка, принял участие в Даргинской экспедиции, заработав орден св. Георгия 4-й степени. В 1847 году Барятинский в третий раз приезжает на Кавказ, становится командиром Кабардинского полка.151 Назначение Барятинского главнокомандующим было принято с восторгом, поскольку он считался «своим» в Отдельном Кавказском корпусе.152
Барятинский понимал, что невозможно добиться успеха без оптимизации системы управления. Он повысил уровень самостоятельности начальников отдельных частей, устранил ненужные инстанции и перегруппировал войска так, чтобы в каждом отделе Кавказской линии формировался отряд, способный проводить масштабные операции. Следующим важным новшеством 170


был отказ от устройства основательных укреплений, что ранее утомляло войска и связывало командование необходимостью защиты этих сооружений. Теперь стали устраивать временные лагеря, которые создавались в считанные дни и без сожаления оставлялись, когда исчезала в них нужда.153
Александр II был лично очень расположен к Барятинскому.154 Оставить Кавказ Барятинского заставило здоровье и, как считал Д.А.Милютин (и не один он), скандальный роман с женой своего адъютанта, на которой он впоследствии женился.155 И после своей отставки с поста главнокомандующего Барятинский считался одним из знатоков края, участвовал в обсуждении различных законопроектов, касавшихся его «благоустройства».156
Корректный подход к оценке деятельности главнокомандующих на Кавказе требует ее соотнесения с изменениями в стратегической обстановке. Все высшие начальники в этом регионе в XVIII — первой четверти XIX вв., включая Ермолова, имели по сравнению со своими преемниками несколько преимуществ. Во- первых, на их долю выпало присоединение территорий, население которых не оказывало в большинстве своем такого отчаянного сопротивления, как в Адыгее, Чечне и Дагестане. Во-вторых, перед ними не ставились столь масштабные задачи по умиротворению, как перед главнокомандующими 1830-1850-х гг. В-третьих, война на Кавказе не стала еще одним из хронических недугов империи и не пользовалась таким пристальным вниманием верховной власти, что предоставляло главнокомандующим большую свободу рук.
Отсутствие надежной связи между отдельными частями русских войск на Кавказе вело к складыванию совершенно особой ситуации в управлении. Требования оперативности толкали к предоставлению «частным начальникам», как тогда говорили, особых полномочий, поскольку правильная схема: главнокомандующий — подчиненные ему командиры — командиры войсковых частей действовать просто не могла. Красноречивым свидетельством проблем управления военными операциями являются сроки прохождения информации о событиях: горцы взяли приступом форт Лазаревский 7 февраля 1840 г., а начальник штаба в Тифлисе получил известие об этом только через неделю.157
Странная на первый взгляд административная комбинация 1826 года с назначением Паскевича «командующим войсками» при сохранившем свои полномочия Ермолове таковой не выглядит, если обратиться к структурным изменениям в аппарате уп171


равления Военным ведомством в этот период. В Петербурге первую скрипку стал играть начальник Главного штаба, ведавший, как тогда говорили, строевой частью, тогда как военный министр сосредотачивался на решении хозяйственных вопросов, резко теряя свой вес в правительственном аппарате. Николай I понимал, что устройство тыла русских войск в Закавказье вряд ли возможно без опытности и энергии Ермолова, а тем более — при полной «смене караула», с неизбежными сбоями в работе всех управленческих структур. Можно расценить это как неудачную попытку поиска выхода из положения, в котором оказывался человек, облеченный всей полнотой власти на Кавказе: совмещение функций гражданского губернатора, военного начальника и дипломатического представителя оказалось не по силам ни одному из «проконсулов», несмотря на все их дарования. В результате деятельность ни в одной из указанных сфер не могла претендовать на звание удачной.
Опыт сосуществования двух начальников (Ермолова и Паскевича) обрекался на неудачу не только потому, что оба они имели неуживчивый характер, а их отношения были отягощены давним конфликтом. Разделение власти на две равноправные ветви — военную и гражданскую — оказывалось практически невозможно. Лицо, руководящее боевыми операциями, должно было иметь тыловую службу (гражданскую администрацию) в своем полном и безоговорочном подчинении, как того требовали экстремальные условия военного времени. Деятельность по организации армейского тыла давала возможность амбициозному гражданскому губернатору постоянно вторгаться в сферу компетенции своего военного коллеги, с неизбежными в такой ситуации недоразумениями. Сотрудничеству между ними препятствовало и то, что именно успехи на поле брани приносили славу, тогда как администрация испытывала «комплекс прислуги». Таким образом, опыт разделения власти на Кавказе оказался неудачным.
Попытки унификации системы гражданского управления, приведения административного устройства Кавказа в соответствие с общероссийскими стандартами имели самые пагубные последствия. А.М.Дондуков-Корсаков в своих записках привел конкретный пример того, как реализация административной реформы по проекту сенатора Гана создала еще один очаг напряженности в Дагестане. Елисуйский султан Даниель-бек, имевший чин генерал-майора русской службы, был типичным восточным владыкой, формы правления которого совершенно не соответствовали европейским представлениям. В то же время в 172


его владениях было тихо, а елисуйская милиция являлась надежной преградой на пути немирных горцев. По новой системе султанат превратился в уезд, а его правитель оказался под мелочным и унизительным надзором русского офицера. Дело кончилось уходом Даниель-бека к Шамилю и общим восстанием его подданных.
Негативное влияние исходящих из Петербурга инициатив усиливалось тем. что в столице имели слабое, а часто и превратное. представление о Кавказе. О слабом знании местных реалий говорит, например, тот факт, что Николай I согласился с предложением не использовать черкешенок, захваченных на судах турецких контрабандистов, для размена, а выдавать их замуж за русских солдат. Автор бумаги на высочайшее имя уповал на то. что появление в русских гарнизонах «родственников» непокорных горцев приведет к прекращению кровопролития. поскольку мусульманский закон запрещал проливать кровь родного человека. О том, что женщина-горянка, «...отданная за русского, в глазах каждого правоверного осквернялась нечистым прикосновением гяура, переменив веру, совершала смертный грех и в обоих случаях умирала для своей семьи, покрыв ее неискупимым позором», что такая мера должна была «...усилить народную вражду черкесов к русским», составитель проекта умолчал.159
«Главноначальствующие» в этом крае занимались не рутинной управленческой работой, не формальными инспекциями расквартированных там войск, не участвовали в протокольных дипломатических мероприятиях. На их плечи легла колоссальная нагрузка по административному обустройству огромной имперской окраины, руководство боевыми действиями в сложнейших условиях, принятие решений, способных оказать огромное влияние на развитие отношений России с сопредельными государствами и Европой. В результате, даже правление таких даровитых людей, как Цицианов, Ермолов, Паскевич, Воронцов и Барятинский, отмечены разного рода конфузами. Если же первым лицом оказывался человек, неспособный выйти за рамки стереотипов своего времени, то в истории Кавказа он оставался как неудачник (Гудович, Розен, Нейдгардт, Головин).
Коллективная память о каждой войне формирует свой «иконостас», в котором представлены персоны, сыгравшие в ней особую роль. Не стало исключением и завоевание Кавказа. Знаковыми фигурами здесь стали генералы П.С.Котляревский, А.А.Ве- льяминов, Н.И.Евдокимов-Добровольский, Н.П.Слепцов, 173


Д.В.Пассек, Ф.К.Клюки-фон-Клюгенау, Р.К.Фрейтаг, В.О.Бебу- тов, Г.А.Эммануэль.
Рамки данной работы не позволяют провести специальное исследование генералитета Отдельного Кавказского корпуса. Упомянутые военачальники, как и главнокомандующие, имели различное происхождение, воспитание, образование и характеры. Общим для них было то, что они зарабатывали реноме «удачливого» командира, что дорогого стоило в суеверной военной среде. Солдаты и офицеры шли за ними с уверенностью в успехе, удесятерявшей их силы.
На гербе Николая Ивановича Евдокимова был начертан девиз «С боя», на щите изображен государственный герб, полуразрушенная башня и борона, что символизировало происхождение и службу владельца. Он родился в станице Наурской в семье солдата, выслужившего за тридцать лет пребывания на Кавказе чин прапорщика, и сам, до производства в офицеры «за отличие», четыре года носил солдатскую шинель. Венцом его карьеры стал чин генерала от инфантерии, зачисление в царскую свиту, орден св. Георгия 3-й степени и титул графа. В одной из стычек пуля прошла через его голову навылет, а несколько лет спустя кинжал пробил ему насквозь грудь. То, что Евдокимов, получив смертельные раны, оба раза остался в живых, принесло ему славу «заговоренного» не только от пули, но и от клинка. Генерал носил на щеке черную мушку, прикрывавшую шрам, за что горцы прозвали его «уч-гез» — трехглазый, что в переносном смысле означало «прозревающий мысли и сердца».160 Солдаты его боготворили, горцы ненавидели и уважали. Генерал прекрасно знал все боевые приемы своего противника и сам не чурался их использовать. Войска под его командованием не несли огромных потерь, и те, кто относился к нему враждебно, использовали этот факт для нападок на Евдокимова, поскольку часто именно числом погибших оценивалось значение того или иного военного предприятия.161 Евдокимов был мастером обходных действий, сберегавших жизни солдат.162
Имеются свидетельства о том, что он был замечен в злоупотреблениях с казенными суммами. Этот генерал, грубоватый по натуре, легко наживал себе врагов. Своей популярностью в войсках и своим появлением во главе полков, предназначенных для нанесения главного удара, он наносил непростительные уколы самолюбию многих лиц, видевших себя в этой роли. Главнокомандующий Барятинский писал в 1863 г. великому князю Михаилу Николаевичу: «...Не думайте, однако, чтобы я был слеп 174


на личные его недостатки; но польза, которую он приносит, вдесятеро вознаграждает все его слабости...».163
Кавказ стал местом, где «нашли себя» выходцы из других держав. Таким был Георгий Арсеньевич Эммануэль, уже в 19-летнем возрасте имевший за плечами пять военных кампаний, три ранения и золотую медаль «За храбрость» на службе австрийскому императору. В1797 г. Эммануэль переехал в Россию и, будучи одним из любимцев Павла I, за три года «скакнул» из армейских подпоручиков в гвардейские полковники. В кампаниях против французов 1806-1807 гг. и 1812-1814 гг. он доказал, что это был вполне оправданный аванс: золотое оружие, ордена и портрет в Военной галерее Зимнего дворца стали наградой за его подвиги. До своего назначения в 1826 г. начальником Кавказской линии он командовал кавалерийской дивизией. По прибытии в 1826 г. на Кавказ он довольно быстро разобрался в обстановке, хотя некоторые из его первых распоряжений выглядели наивно в глазах местных ветеранов. Именно ему пришлось испытать в 1831 г. мощь мюридизма, отражая нападения горцев под руководством Кази-муллы.164 Личная храбрость, умение завоевать доверие подчиненных стали причиной того, что, несмотря на сравнительно краткий срок командования, он прочно закрепился в памяти края. Улицы многих кавказских городов были названы в его честь.165
В1818 г. в составе 8-го Егерского полка на Кавказе появился 27-летний поручик, уроженец Богемии Франц Карлович Клюки-фон-Клюгенау, не знавший ни слова по-русски. Уже через четыре года он получил св. Владимира 4-й степени, а в те времена владельцев таких почетных наград в Кавказском корпусе знали поименно, поскольку даром их не давали. Его личная храбрость и способности военачальника были известны всему корпусу.166 Он уверенно чувствовал себя в бою под пулями, лично являлся на переговоры с противниками, хотя неожиданные нападения исключать было нельзя.167
Сын лифляндского пастора Роберт Карлович Фрейтаг уже через два года после прибытия на Кавказ стал командиром Ку- ринского полка (1840 г.), элитной части Кавказского корпуса. После боя на реке Валерик он писал матери: «...после дела 11 июля многих храбрых не досчитались. Меня хранил Бог. Доволен я куринцами, кажется, и куринцы довольны мною». За ним закрепилась репутация «спасителя» — в 1843 году он сначала выручил осажденное Низовое укрепление, потом — отряд, запертый Хаджи-Муратом в Балаканском ущелье и доедавший последних ло175


шадей, после чего разрезал кольцо окружения, в котором оказался сам главнокомандующий. В1845 г. Фрейтаг спас от истребления отряд князя М.С.Воронцова, отступавшего после неудачного рейда на аул Дарго.165 Он был настоящим кавказским военачальником, способным мгновенно принимать решения, действовать смело, настойчиво и жестоко. Отношение солдат к нему нашло отражение в словах песни: «С нами Бог и Фрейтаг с нами...».
Николай Павлович Слепцов оказался на Кавказе в числе тех молодых гвардейских офицеров, которые приехали туда за орденом и чином. Однако, получив все это, он не вернулся к прежнему месту службы, а, заработав уважаемое звание знатока всех тонкостей горной войны, стал командиром 1-го Сунженского полка Линейного (Терского) войска. В1846 г.у появилась первая солдатская песня с упоминанием его имени, что было дороже любого ордена. Он погиб в бою 10 декабря 1851 г. По распоряжению Николая I, станица Сунженская была переименована в Слеп- цовскую, а на центральной ее площади за счет казны воздвигли памятник генералу, который остался вечным шефом полка, с которым начал боевой путь.169
Одной из самых заметных фигур в командном составе Кавказского корпуса был Алексей Александрович Вельяминов — начальник штаба Отдельного Кавказского корпуса при Ермолове, а в 1831-1838 гг. — командующий войсками на Кавказской линии и в Черномории. «...Подчиненные в войсках боялись Вельяминова и имели полное доверие к его способностям и опытности. В аулах о нем пелись песни; он был известен под именем Кызыл-дженерал (т. е. «рыжий генерал). Деятель времен Ермолова, он не стеснялся в мерах, которые должен был принимать...».170 Этот человек одинаково успешно занимался штабной работой и руководил действиями войск на поле боя.
В боях на Кавказе сделали блистательную карьеру многие уроженцы края. Василий Осипович Бебутов разгромил турецкие войска у Башкадыклара во время Крымской войны и, что очень важно, сумел нейтрализовать и даже частично привлечь на российскую сторону курдские племена, сопротивление которых ставило крест на всех попытках быстрого наступления вглубь турецкой территории.17
«Настоящими» кавказскими генералами становились те, кто понимал характер местной войны, адекватно воспринимал особенности местного населения, методы ведения войны противником, не держался уставов «яко слепой стены».
176


Особенностью положения старших офицеров и генералов на Кавказе было то, что они должны были не только побеждать, но и обустраивать покоренный край.
Требования согласовывать свои действия с вышестоящим командованием тяжкими гирями висели на ногах кавказских военачальников всех рангов. Планы всех крупных операций утверждались самим императором.172 Не только главнокомандующие, но и подчиненные им дивизионные генералы чувствовали на себе давление со стороны Петербурга. На рубеже 1840-1850-х годов по свидетельству Д.А.Милютина: «...император сам собственноручно составлял расписания войск, указывал все подробности формирования их, снаряжения, устройства. Военный министр был в буквальном смысле слова только секретарем государя по военным делам; он приводил в исполнение высочайшие повеления, почти ни в чем не принимая на себя инициативы».173
Особенно тяжелые случаи имели место тогда, когда генеральствовали военачальники, незнакомые с местной обстановкой. В1814 г. генерал-лейтенант Розенберг, не видавший в глаза Кавказа, прислал из Херсона инструкцию о методах войны с черкесами атаману кубанцев Бурсаку, «съевшему собаку» в своем деле. Инструкция предусматривала обязательное уведомление горцев о походе, безопасность женщин, стариков и детей, «невредимость жителей, не причастных к набегам», запрещала прикасаться к вещам и жилищам горцев во избежание заразы. Как совместить необходимую внезапность и объявление о походе, как разорять аулы, «не прикасаясь к ним», как брать штурмом селение, не побеспокоив тех его жителей, которые не участвовали в набеге, все это генерал в инструкции не указал.174
Организация крупных операций чрезвычайно затруднялась тем обстоятельством, что ни одно из отделений Кавказской линии не имел для того достаточного числа войск и «соседям» приходилось выделять несколько батальонов, которые надо было вернуть в установленное время. Лишних сил ни у кого не было, никто не снимал с местных начальников ответственности за «благополучие» на их территории. Поэтому перед каждым серьезным походом начиналась бурная штабная переписка: все начальники боролись за то, чтобы свести до минимума число командируемых и максимально сократить сроки.175 Ни о какой общности интересов в таких условиях не могло быть и речи. Между кавказскими начальниками не было единства. Генерал Фезе интриговал против Клюгенау, генерал Граббе — против Головина, и каждый из них осуждал действия другого. Результатом этих за-
12 Зак. 1772
177


кулисных действий были неудачи войск.176 Генералы и старшие офицеры подвергались особому риску во время служебных разъездов, поскольку были заманчивой добычей для горцев, рассчитывавших получить большой выкуп. Наконец, обладатели высоких чинов по роду своей деятельности вступали в разного рода переговоры с неприятелем, который прятал за спиной кинжал не только в переносном, но и в прямом смысле этого слова. «Изменническим образом», как тогда говорили, были убиты или ранены многие генералы и полковники.
Особенностью Кавказской войны было то обстоятельство, что нередко сравнительно небольшими отдельными отрядами командовали те, кому это было «не по чину». Так, 17 февраля 1807 г. укрепления Хан-кала недалеко от Грозного штурмовали войска общей численностью 1200 человек под командой самого генерала-от-инфантерии Булгакова, причем основной группой (750 человек) руководил генерал-майор Лихачев, а резервом (450 человек) — генерал-лейтенант Капцевич.177 Для военачальников разного ранга на Кавказе существовала значительная проблема переводчиков. Русских, знающих местные языки, было мало, а туземцы не только нередко совмещали должность переводчика с положением лазутчика, но и весьма вольно переводили тексты и речи, что создавало почву для многочисленных недоразумений.178
Нападки на генералитет вообще находили благожелательный отклик в российском обществе, у каждого слоя которого был свой счет к военной верхушке. Не следует забывать, что значительная часть воспоминаний, содержащих наибольшее число критических замечаний о военачальниках, создавалась после Крымской войны в атмосфере общего негативного настроя по отношению к николаевской эпохе. Нельзя сбрасывать со счетов и традиционное стремление выгородить императора.
На Кавказе генерал имел больше шансов сложить голову, чем в европейских кампаниях. Боевые порядки армий XVIII- XIX вв. отводили военачальникам такого ранга сравнительно безопасное место. Личное участие генерала в атаке или в отражении вражеского натиска, конечно, случалось, но все же было скорее исключением, нежели правилом. В условиях «малой войны» генерал разделял опасность наравне с офицерами и нижними чинами, поскольку тыла как такового на Кавказской войне не было. Любое место в колонне, попавшей в засаду на горном «серпантине», было одинаково гибельно.
178


Более того, генерал имел даже больше шансов получить пулю, благодаря своему мундиру, который не мог не привлекать внимание стрелков-горцев. Так, во время экспедиции 1845 г. в Дарго процент потерь среди генералов был намного выше, чем среди офицеров и нижних чинов. Из шести участвовавших в походе генералов живыми вернулись только трое. Генерал Пас- сек погиб во главе роты во время этой экспедиции.179
Отсутствие понимания того, почему в лесах Чечни и в горах Дагестана буксовала такая мощная военная машина, как русская армия, порождало обвинения военачальников в бесталанности. Тема бездарных генералов, «ослов, руководивших львами», которые погубили тысячи храбрых солдат и офицеров, — одна из любимых в военной устной традиции, в ее письменном варианте - мемуаристике, а также в исторической литературе всех уровней — от ангажированной публицистики до серьезных академических сочинений. Это следствие естественного стремления придавать любой абстракции (победа, поражение) узнаваемое человеческое лицо. Поиск «козла отпущения» успешно заменял трудный анализ действительных причин неудачи.
В России это явление усиливалось, вследствие заметного уже в начале XIX столетия противостояния государства и общества. Люди, ограниченные в своей возможности влиять на события, напрочь отказывались признавать свою ответственность за что-либо. При этом наблюдалось интересное явление: офицеры себя считали «обществом» и критиковали «государство», прежде всего, в образе вышестоящего начальства генеральского ранга. Генералы-строевики, в свою очередь, не упускали случая побранить высших должностных лиц в Военном ведомстве. В этой ситуации под огнем критики оказывался каждый, принимающий ответственное решение, и чем значительнее это решение было, тем жестче и пристрастнее становились оценки. На войне же полководец обречен на ответственность, поскольку активность противника превращает в поступок даже его полное бездействие.
Военачальники оказывались в западне самой европейской схемы приобретения знания, основанной на аккумуляции и творческой обработке опыта предшествующих поколений. Не случайно становым хребтом науки, именуемой «военным искусством», является история вооруженных конфликтов. Топонимы Фермопилы, Канны, Полтава стали военными терминами. Всегда и везде готовились к войне будущей, но учились воевать по войне минувшей. Если условия боевых действий резко изменя179


лись (революция в технике, принципиально иные природные условия, «необычный» противник и т. д.), генеральский опыт оказывался никчемным, распоряжения — нелепыми, а их последствия — трагичными. В такой ситуации недостаточно было адекватно оценить ситуацию, надо было найти в себе силы на слом собственных стереотипов, научить и заставить подчиненных действовать по-новому, найти ответы на ранее неслыханные вопросы. Военным гениям это удавалось, но обвинение в отсутствии гениальности абсурдно само по себе.
Продолжительные войны способствовали довольно быстрой сепарации командного состава: лица, неспособные к руководству, теряли свои посты, даже несмотря на былые заслуги и позиции в правящих кругах. Во время Кавказской войны также прослеживается такой отбор, но его результаты оказывались деформированными тем, что в этот регион приходили служить те, кто приобрел опытность в это же время, но в ходе принципиально иной, «европейской» войны.
Кавказская война предоставляла генералам широкое поле для проявления собственной инициативы, поскольку отсутствие надежных средств связи делало каждого начальника отдельной части совершенно самостоятельной фигурой. При этом они несли ответственность за ситуацию в «подведомственном» районе, и лучшим средством выглядеть хорошо в глазах высшего начальства становилось проявление активности. Но даже имитация боевых действий являлась сильнейшим провоцирующим раздражителем для противника. Из-за невозможности более или менее точно следовать разработанному плану, адекватно оценивать обстановку, действия военачальников чаще всего были рефлексиями на вызовы противника.
Российские генералы, успешно сдававшие жесткие экзамены на европейских полях сражений, с гораздо большим трудом добивались нужных результатов на Кавказе. В силу ряда особенностей военной машины, организованной по западным образцам, в этой иерархической цепочке «солдат-офицер-генерал» самым слабым оказывалось последнее звено, поскольку оно обладало минимальными адаптационными возможностями.
♦ ♦♦
1. См. подробнее: Fuller И<С. Civil-Military Conflict in Imperial Russia. 1881—1914. Princeton, 1985; Wirtschaftler E.K. From Serf to Russian Soldier. Princeton, 1990.
180


2. Прозрителев Г. Военное прошлое наших калмык. Ставрополь, 1912 С. 32.
3. Цылов Н. Из боевой жизни А.П. Ермолова на Кавказе в 1818, 1819 и 1920 годах // КС. Т. 19. С. 7-8.
4. Бобровский П.О. История 13-го Лейб-гренадерского ... Ч. 4. С. 7, 12.
5. ПСЗ II. № 4010, от 20 октября 1830 г.; Раковин Д.В. Тенгинский полк...С. 111-112.
6. Лапинский Т. Горцы... Т. 1. С. 142.
7. Kierman V.G. Colonial Empires end Armies. 1815-1960. Montreal &Kingston. 1998. P. 15-16.
8. РГА ВМФ. Ф. 19. On. 2. Д. 209. JI. 34.
9. Раковин Д.В. Тенгинский полк... С. 169.
10. ГАРФ. Ф. 109. 1841 г. Оп. 16. Д. 79. Л. 1-37.
11. Скрутовский С.Э. Лейб-гвардии Сводный полк... С. 48
12. Воспоминания гр. К.К. Бенкендорфа... // PC. 1911. Т. 145. С. 27.
13. Скрутовский С.Э. Лейб-гвардии Сводный полк... С. 50
14. Раковин Д.В. Тенгинский полк... С. 389.
15. ОР РНБ. Ф. 856. Д. 1. Шестаков И.А. Полвека обыкновенной жизни. Воспоминания. Ч. 1. С. 90.
16. Мирославский И. Взрыв Михайловского укрепления в 1840 году // КС. Т. 4. С. 1.
17. Подвиги Кавказской армии. СПб., 1887. С. 27—30.
18. Эсадзе С. Исторический очерк... С. 139.
19. Подвиги Кавказской армии. С. 31.
20. Новоселов С. Описание замечательных подвигов, совершенных на Кавказе. СПб., 1858. С. 1—2.
21. РГИА. Ф. 1276. Оп. 11. 1915 г. Д. 840.
22. Лапинский Т. Горцы... Т. 1. С. 142—144.
23. Безгин В.Б. Влияние солдатчины на сельский быт конца XIX в. // Армия и общество. Материалы международной научной конференции. Тамбов, 2002. С. 25—26.
24. Воспоминания гр. К. К. Бенкендорфа о кавказской летней экспедиции 1845 г. С. 217.
25. ДГСВК. С. 293.
26. Раковин Д.В. Тенгинский полк... С. 28-29, 89.
27. Волконский Н.А. Погром Чечни в 1852 году // КС. Т. 5. С. 55.
28. Волконский Н.А. Окончательное покорение Восточного Кавказа // КС. Т. 4. С. 323. Ср.: Воспоминания гр. К.К. Бенкендорфа ... Р.С. 1910. Т. 144. С. 287.
29. Волконский Н. Лезгинская экспедиция в Дидойское общество в 1857 году // КС. Т. 1. С. 376.
30. Волконский Н.А. Погром Чечни... С. 18.
31. Там же. С. 6.
32. Евдокимов-Добровольский А.Е. Из Кавказской жизни // КС. Т. 6. С. 721.
33. К. Левый фланг Кавказской линии в 1848 году // КС. T. 11. С. 379.
34. Андреев В. Воспоминания из кавказской старины // КС. Т. 1. С. 9.
35. Бриммер Э.В. Служба ... Т. 18. С. 93.
181


36. Там же. Т. 17. С. 40.
37. Волконский Н.А. Погром Чечни... С. 114-115.
38. Бриммер Э.В. Служба... Т. 15. С. 135.
39. Рукевич А.Ф. Из воспоминаний старого эриванца. 1833-1839 // ИВ. Т. 137. С. 792.
40. Там же. С. 794.
41. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания. 1840—1844 // Старина и новизна. Вып. 6. СПб., 1903. С. 59.
42. Там же. С. 58.
43. Жомини ГВ. Краткое начертание военного искусства или новый аналитический обзор стратегии и проч. T. 1. СПб., 1840. С. 32.
44. ОР РНБ. F. IV. № 720. Биографический очерк Джемарджидзе. С. 34,38.
45. Волконский Н. Лезгинская экспедиция... С. 374-378.
46. Скрутовский С.Э. Лейб-гвардии Сводный полк... С. 44.
47. Державин А.А. Рассказ.... С. 353.
48. Воспоминания гр. К.К. Бенкендорфа // PC. 1910. Т. 144. С. 280.
49. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания. 1845-1846 // Осада Кавказа. СПб., 2000. С. 409.
50. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания. 1840—1844. // Старина и новизна. Вып. 6. СПб., 1903. С. 43
51. ОР РНБ. Ф. 856. Д. 1. Шестаков ИА. Полвека обыкновенной жизни.
Воспоминания. Ч. 1. С. 109.
52. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания. 1840—1844. С. 44.
53. Андреев В. Воспоминания из кавказской старины. С. 89.
54. К. Левый фланг Кавказской линии в 1848 году // КС. Т. 10. С. 414.
55. Бобровский П.О. История 13-го Лейб-гренадерского... Ч. 3. С. 171.
56. Там же. С. 184.
57. Лисицина Г.Г. Князь Д.И.Лукомский и его дневник // Звезда. 1998. № 7. С. 129.
58. Филипсон Г.И. Воспоминания... С. 146.
59. Бриммер Э.В. Служба... // КС. Т. 15. С. 79.
60. Филипсон Г.И. Воспоминания... С. 173—174.
61. Волконский НА. Война на Восточном Кавказе... С. 100.
62. Федоров М.Ф. Походные записки на Кавказе с 1835 по 1842 год // КС. Т. 3. С. 115.
63. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания. 1840—1844. С. 57.
64. Филипсон Г.И. Воспоминания... С. 235-237.
65. КолокольцевД.Г. Лейб-гвардии Преображенский полк в 1831—1846 гг. // PC. 1883. Т. 38. С. 603.
66. Дроздов И. Обзор военных действий на Западном Кавказе с 1848 по 1856 год//КС. Т. 10. С. 513.
67. Евдокимов-Добровольский Н.И. Экспедиция в Салаватию в 1858 году // КС. Т. 4. С. 44.
68. Бриммер Э.В. Служба... // КС. Т. 16. С. 133.
69. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания. 1840—1844. С. 56
70. Раковин Д.В. Тенгинский полк... С. 254-255.
71. К. Обзор событий на Кавказе в 1846 году // КС. Т. 17. С. 205.
182


72. Филипсон Г.И. Воспоминания... С. 90-91.
73. Рукевич А.Ф. Из воспоминаний... // ИВ. 1914. Т. 137. С. 790.
74. Дроздов И. Обзор военных действий... С. 513.
75. К. Летучий отряд в 1850—1851 гг. // КС. Т. 12. С. 379-382.
76. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания. 1840—1844. С. 59.
77. Там же. С. 60.
78. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания. 1840-1844. С. 62.
79. Зиссерман А.Л. История 80-го пехотного... Т. 2. СПб. 1881. С. 11
80. Дневник князя Дмитрия Лукомского / Публикация Г.Г.Лисицыной // Звезда. 1998. № 7. С. 138-140.
81. Волконский Н.А. Погром Чечни в 1852 году. С. 6.
82. Там же. С. 2.
83. Раковин Д.В. Тенгинский полк... С. 254-255.
84. ГАРФ. Ф. 678. On. 1. Д. 376. Л. 64.
85. Там же. Л. 72; Ф. 678. On. 1. Д. 392. Л. 80; РГВИА. Ф. 846. Д. 6166. Ч. 1. Л. 215.
86. ГАРФ. Ф. 678. On. 1. Д. 392. Л. 24.
87. ГАРФ. Ф. 678. On. 1. Д. 386. Л. 134. Ср.: К. Левый фланг Кавказской линии в 1848 году // КС. Т. 9. С. 463.
88. ГАРФ. Ф. 678. On. 1. Д. 386. Л. 162.
89. Колокольцев Д.Г. Лейб-гвардии Преображенский... С. 282-283.
90. ДГСВК. С. 367.
91. РГВИА. Ф. 846. Д. 6166. Ч. 1. Л. 13-16, 149-150.
92. ГАРФ. Ф. 678. On. 1. Д. 386. Л. 229.
93. Бриммер Э.В. Служба... // КС. Т. 16. С. 28-29, 176-177, 191, 205.
94. Дроздов И. Последняя борьба с горцами на Западном Кавказе // КС. Т. 2. С. 388.
95. Волконский Н. Лезгинская... С. 286; Волконский Н. А. Погром Чечни в 1852 году. С. 109.
96. Раковин Д.В. Тенгинский полк... С. 139.
97. Бриммер Э.В. Служба... // КС. Т. 15. С. 123, 132.
98. Раковин Д.В. Тенгинский полк... С. 307.
99. См.: ЧиабровД. Война и грузины. Пг., 1915.
100. ГайдуковВ.М. О казаках, осетинах и дагестанцах. Рязань, 1914. С. 22.
101. Дзагурова Г.Т. Осетины в войнах России. Орджоникидзе, 1989. С. 223-230.
102. Сборник сведений о георгиевских кавалерах и боевых знаках отличий Кавказских войск / Сост. А.Л.Гизетти. Тифлис, 1901. С. 277-287.
103. ГАРФ. Ф. 1324. On. 1. Д. 133. Л. 1-2.
104. Гордин Я.А. Кавказ... С. 72-83.
105. По поводу восстания в Закатальском округе в 1863 году// КС. Т. 10. С. 587-602.
106. Олейников Д.И. Противоречия культурного билингвизма: особенности психологи русского офицера-горца в период большой кавказской войны И Военно-историческая антропология. Ежегодник. М 2002. С. 234.
107. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания. 1840—1844. С. 46—47.
183


108. Щербатов А.С. Генерал-фельдмаршал князь Паскевич. Его жизнь и деятельность. Т. 3. СПб., 1891. С. 44-45.
109. Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1860-1862. М., 1999. С. 122.
НО. Там же.
111. Гордин Я.А. Кавказ... С. 76.
112. Тучков СА. Записки. СПб., 1908. С. 196.
113. РГВИА. Ф. 846. Д. 6166. Ч. 1. Л. 9.
114. Тучков С.А. Записки. С. 229.
115. Цит. по: Гордин ЯЛ. Кавказ... С. 87.
116. Всеподданнейшее донесение генерал-аншефа Гудовича от 16-го января 1792 года // КС. Т. 18. С. 460-461.
117. Дубровин Н. Деятельность А.П. Тормасова на Кавказе // ВС. 1877. № 11. С. 56, 37-38; 1878. № 3/4. С. 16-19.
118. АКАК. Т. 4. № 1021, от 14 сентября 1810 г.; Дубровин Н. Деятельность А. П. Тормасова на Кавказе // ВС. 1877. № 12. С. 201—202.
119. РГВИА. Ф. 846. Д. 6186. Л. 1-3, 32, 63.
120. Командиры Кавказской армии в их приказах// PC. 1886. Т. 50. С. 374.
121. Зиссерман А.Л. Материалы... С. 413.
122. АндреевВ. Воспоминания из кавказской старины //КС. T. 1.С. 10-11.
123. См.: Ермолов, Дибич и Паскевич на Кавказе в 1826—1827 гг. Донесения и письма // PC. 1872. № 7. С. 41—43, 50, 51, 58—60; Щербатов А.С. Генерал-фельдмаршал князь Паскевич... Т. 2. СПб., 1890. С. 66, 97-98, 113, 137-139.
124. Гржегоржевский И.А. Генерал-лейтенант Клюки-фон-Клюгенау. Очерк военных действий и событий на Кавказе. 1818—1850. // PC. 1874. Т. 11. С. 140.
125. Волконский НА. Война на Восточном Кавказе... С. 148
126. Письмо Николая I И.Ф.Паскевичу от 6 ноября 1827 года // Щербатов А.С. Генерал-фельдмаршал... Т. 3. СПб., 1891. Приложения. С. 19 (отд. паг.).
127. Щербатов А.С. Генерал-фельдмаршал... Т. 3. СПб., 1891. С. 95—96.
128. Письмо И.Ф. Паскевича генерал-интенданту П.А.Толстому от 11 марта 1827 г.; письмо И.Ф.Паскевича военному министру А.И.Чер- нышеву от 8 марта 1827 года // Щербатов А.С. Генерал-фельдмаршал... Т. 2. СПб., 1890. Приложения. С. 172—173,192—193 (отд. паг.).
129. РГВИА. Ф. 846. Д. 6228. Л. 35-38.
130. ДГСВК. С. 85.
131. РГА ВМФ. Ф. 19. Оп. 4. Д. 372. Л. 3-4, 6-8.
132. К. Обзор событий на Кавказе в 1846 году // КС. Т. 15. С. 513—515.
133. Берже П. Император Николай I на Кавказе // PC. 1884. Т. 43. С. 25.
134. Толстой Ю.В. Очерк жизни и службы Е.А.Головина // Девятнадцатый век. Кн. 1. М., 1872. С. 18.
135. АКАК. Т. 9. С. 231.
136. Юров А. 1840... С. 330.
137. Блиев М.М. Россия и горцы... С. 407—409.
138. АКАК. Т. 13. С. 369.
184


139. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 484. Л. 2—3; Д. 487. Л. 1-2.
140. Там же. Оп. 6. Д. 589. Л. 11.
141. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 589. Л. 12-14, 17-18.
142. Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1843—1856. М., 2000. С. 93.
143. [Дондуков-Корсаков А.М.] Князь Михаил Семенович Воронцов // Старина и новизна. Вып. 5. СПб., 1902. С. 206-207.
144. АКАК. Т. 10. С. 310.
145. Горчаков Н. Экспедиция в Дарго (1845 г.). Из дневника офицера Куринского полка // КС. Т. 2. С. 130.
146. [Дондуков-Корсаков А.М.] Князь Михаил Семенович Воронцов // Старина и новизна. Вып. 5. СПб., 1902. С. 143.
147. Бороздин КА. Упразднение двух автономий // ИВ. 1885. Т. 20. С. 50- 51; Князь М.С.Воронцов и Н.Н.Муравьев (Из служебных воспоминаний М.П.Щербинина) // PC. 1874. Т. 11. С. 100-101.
148. Николай Николаевич Муравьев в 1828—1856 гг. // PC. 1874. Т. 11. С. 538.
149. Бороздин КА. Воспоминания ... Т. 39. 1890. С. 312; Князь М.С.Во- ронцов и Н.Н. Муравьев (Из служебных воспоминаний М.П.Щербинина)//PC. 1874. T. 11. С. 110-111.
150. Солтан В. Обзор событий в Дагестане в 1855 и 1856 годах // КС. Т. 12. С. 492-493.
151. Зиссерман А.Л. Фельдмаршал князь Александр Иванович Барятинский. 1815-1879. Т. 1. М., 1888. С. 69.
152. Зиссерман А.Л. Фельдмаршал... Т. 2. М., 1890. С. 38—39.
153. Там же. С. 98.
154. Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1860-1862. М., 1999. С. 20.
155. Там же. С. 122-124, 205.
156. Зиссерман А.Л. 1) Фельдмаршал князь Александр Иванович Барятинский. Т. 2. С. 416—417; 2) Материалы для истории Кавказской войны. С. 410.
157. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 251. Л. 1-2.
158. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания. 1840—1844. // Старина и новизна. Вып. 6. СПб., 1903. С. 46-47.
159. [Торнау Ф.Ф.] Секретная миссия в Черкесию русского разведчика барона Ф.Ф. Торнау. Нальчик, 1999. С. 427.
160. Эсадзе С. Исторический очерк... С. 94.
161. Фадеев Р.А. Собр. соч. T. 1. СПб., 1889. С. 45
162. Волконский Н.А. Окончательное покорение Восточного Кавказа (1859-й год)//КС. Т. 4. С. 111.
163. Зиссерман А.Л. Фельдмаршал князь Александр Иванович Барятинский. Т. 2. М., 1890. Приложения. С. 219.
164. Лисицина Г Г., Файбисович В.М. Памятник герою // Жизнеописание генерала от кавалерии Эммануэля. М., 2004. С. 12-61.
165. Москвич Г. Путеводитель по Кавказу. Изд. 22-е. Пг., 1915.
185


166. Гржегоржевский И.А. Генерал-лейтенант Клюки-фон-Клюгенау. Очерк военных действий и событий на Кавказе. 1818-1850. // PC. 1874. T. 11. С. 136-139, 145-146, 508, 514.
167. Юров А. Три года на Кавказе. 1837-1839. // КС. Т. 8. С. 24-25, 81.
168. Эсадзе С. Исторический очерк... С. 141-145.
169. Галушко Ю.А. Казачьи войска России. М., 1993. С. 121.
170. Филипсон Г.И. Воспоминания... С. 114—115.
171. РГИА. Ф. 866. On. 1. Д. 35. 1864 г. Л. 5-6.
172. РГВИА. Ф. 846. Д. 6363. Л. 10.
173. Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1843-1856. М., 2000. С. 234.
174. Щербина Ф.А. История Кубанского казачьего войска. Екатерино- дар, 1913. Т. 2. С. 119-120.
175. Зиссерман А.Л. Фельдмаршал Александр Иванович Барятинский... Т. 1. С. 258-259.
176. Богуславский Л. История Апшеронского полка. Т. 2. СПб., 1892. С. 57.
177. Зубов П. Подвиги... Т. 1.4. 2. С. 32—33.
178. АКАК. Т. 1. С. 104.
179. Эсадзе С. Исторический очерк... С. 165.
186


ГЛАВА IV.
ЕВРОПЕЙСКАЯ АРМИЯ
В НЕЕВРОПЕЙСКОЙ ВОЙНЕ
Погему армия России, успешно решая поставленные перед ней задаги в столкновениях с войсками европейских держав, Турции и Персии, «буксовала» в горах Кавказа? Что способствовало переходу к «варварской» системе набегов? Какие последствия имели перемены в стратегигеских установках командования?
§1 . Кризис европейской системы организации пространства войны
Военное дело в Старом свете изменялось в общем русле развития европейской цивилизации. Стратегия, тактика, организация, системы комплектования и материального обеспечения, обычаи и эстетические представления, — все это определялось экономическими, социальными, политическими, правовыми и культурными реалиями Европы. Война не была кровавым хаосом, она представляла собой конфликт, протекавший по определенным правилам, понятным его участникам.
То, что в эпоху феодальной дробности политической карты так много сил тратили на осаду крепостей, объяснялось не только большим значением каждого замка и необходимостью мотивировать воинство перспективой богатой добычи. Это было следствием определенных представлений о пространстве. До того времени, когда оно стало формироваться, в основном, с помощью географических карт разного масштаба, именно узнаваемые всеми географические пункты (города, горные проходы) были местом притяжения, местом встречи противоборствующих армий. В XVI-XVIII вв. политические и экономические реалии исключали существование столь важных стратегических объектов, потеря которых делала бы невозможным продолжение борьбы. Однако от исхода осад в большинстве случаев зависела судьба как отдельных кампаний, так и всей войны в целом. Это яркий пример того, как технология войны включала в себя не только 187


физические, но и ритуальные действия, приводившие в равновесие реальные события и символы. Крепости не только служили опорами для полевой армии, не только защищали важне объекты. Они создавали рисунок войны, от результатов их обороны зависело признание победы или поражения. Результатом всего этого стало появление стратегических пунктов, угроза которым (или защита) занимали умы штабов при разработке планов военных кампаний. В XIX веке значимость таких пунктов возросла в связи с действительным увеличением их ценности в экономическом и политическом отношении.
Главной целью боевых действий в XVIII-XIX вв. стало доказательство противнику своего превосходства, принуждение его принимать выгодное победителю политическое решение. Та сторона, которая брала верх в генеральном сражении или захватывала некие «важнейшие» точки диктовали свои условия мира. Аксиоматичность существования символов, определявших победителя и побежденного, играла огромную роль в выработке стратегии.
На протяжении столетий применялись два стратегических принципа: сокрушение и истощение. Первый предусматривал концентрацию сил и нанесение противнику решительного удара в генеральном сражении. Численность войск в условиях примерного равенства в подготовке и вооружении имела первостепенное значение, компенсировала изъяны в руководстве, невыгодность позиции и т. д. Поэтому обе стороны всегда старались добиться перевеса на поле боя. Однако рост численности оборачивался уменьшением управляемости, трудностями снабжения, падением дисциплины. Длительное пребывание большой группировки в состоянии повышенной боеготовности являлось очень сложной задачей для командования и грозило ее саморазрушением, даже при незначительном давлении извне. Концентрация войск в одном пункте становилась целесообразной только в том случае, если противник отвечал тем же, как бы принимая вызов.
В основе второго стратегического принципа (истощение) лежал расчет на уже упоминавшуюся организационную и моральную неустойчивость армии как системы. При этом одна сторона уклонялась от прямого столкновения и своими маневрами вынуждала другую сторону занять невыгодную позицию, распылить свои силы, довести их до состояния разложения. Для применения такой стратегии требоваласьа уверенность в большей подвижности и психологической прочности собствен188


ных войск. «Истощение» врага на собственной территорииюыло сопряжено с ее разорением, поскольку противник получал свободу в перемещении.
Страсть военачальников к грандиозным баталиям имела под собой и военно-технологическую основу: система управления войсками была настолько несовершенна (особенно по сравнению с возможной скоростью изменения боевой обстановки), что огромное значение приобретало изначальное расположение частей. После начала сражения в руках генералов оставались очень ограниченные возможности для введения каких-то корректив. Уже сам приход войск в нужное время и одно своевременное построение их на поле боя расценивались как безусловные успехи командования. Другой причиной тяготения к решающим битвам было то, что марши являлись не менее губительным делом для войск, чем сами бои. Из 2 220 солдат и офицеров лейб- гвардии Семеновского полка, выступивших 9 марта 1812 года из Петербурга, в Вильно 5 декабря пришло 300 человек. «Такая громадная убыль в людях произошла больше вследствие утомительных переходов, холода и болезни, а не только от неприятельских пуль и огня», — записал в своем дневнике П.С.Пущин. Вообще, эта часть только один раз была в бою — на Бородинском поле, где полк потерял около 300 человек.1 Наконец, в феномене генерального сражения проявилась характерная для военного дела концентрация власти в руках главнокомандующего, ревниво оберегавшего свое положение от покушений со стороны амбициозных соратников.
Европейские основы стратегии оказались совершенно не приемлемыми на Северном Кавказе. Здесь не существовало таких пунктов, захват которых означал бы победу, признаваемую обеими сторонами. Русские войска брали аулы, считавшиеся «оплотом» неприятеля — Салты, Гимры, Гергебиль, Ведено, Ахульго и даже Дарго — столицу Шамиля, но заметных признаков поражения в рядах горцев не наблюдалось. Потребовалось несколько десятилетий войны, чтобы русский генералитет наконец осознал то, что в Адыгее, Чечне и Дагестане вообще нет таких стратегических позиций, захват которых мог бы поставить противника на колени: «В этой стране не существует такого центрального пункта, занятие которого решило бы ее завоевание. Кавказские племена лишь в весьма ничтожной степени находятся в зависимости друг от друга и в политическом и в материальном отношении...», — сделал вывод один из офицеров.2
189


В рескрипте Нейдгардту от 18 декабря 1843 г. Николай I предписывал «...разбить все скопища Шамиля, разрушить все его военные заведения, овладеть всеми важнейшими пунктами в горах и укрепить те из них, занятие которых будет признано нужным».3 Сходные задачи ставились и перед следующим командующим — М.С.Воронцовым. На основе представлений о правилах войны генералы полагали, что Шамиль у ворот своей «резиденции» обязательно даст генеральное сражение, в котором возьмут верх регулярные войска. «...Если предполагали, что горцы, устрашась нашего отряда и потеряв свою плетневую столицу, пришлют к нам депутатов с просьбой о мире и пощаде, то такое предложение вполне было достойно смеха», — писал спустя много лет участник этого похода.4 Однако тогда решение нанести удар в самое сердце имамата Шамиля выглядело как исключительно серьезное дело. Организаторов похода не смутило то, что в 1844 г. горцы одним уничтожением жилья, провианта и фуража сорвали экспедицию в Казикумухское ханство.5 К попыткам разгромить противника в генеральном сражении подталкивала память о победах начала XIX века, но в 1830-е гг. горцы уже не принимали бой на невыгодных для них условиях.
31 мая 1845 г. из крепости Внезапной выступил отряд, состоявший из 12 пехотных батальонов, двух саперных и одной стрелковой роты, двух дружин пешей милиции, 13 сотен конницы и 28 пушек с усиленными упряжками. Обоз составлял 2 000 вьюков. Командовал экспедиционным отрядом сам наместник на Кавказе М.С.Воронцов. Поход оказался намного труднее, чем могли предполагать самые мрачные пессимисты. Неожиданные холода привели к многочисленным обморожениям и простудам. Горцы постоянно нападали на колонну, всячески препятствуя ее продвижению, но уклонялись от решительного боя. Они уничтожали на ее пути все, что только можно, заставляя русских двигаться по каменной пустыне, где нельзя было найти ни крошки продовольствия, ни клочка сена, ни полена дров. 6 июля русские войска вошли в аул Дарго, уже к тому времени покинутый и сожженный. Отряды Шамиля заняли господствующие высоты, с которых непрерывно обстреливали экспедиционный корпус, оказавшийся в смертельной ловушке: боеприпасы были на исходе, равно как провиант и фураж. Ежедневно увеличивалось число больных и раненых. 10 июля подошел обоз с провиантом, но между ним и русским лагерем находился лес, занятый противником. Чтобы доставить припасы, выслали специальный отряд под командованием генерала Клюки-фон-Клюгенау. Растянувшую190


ся в горном лесу колонну горцы рассекли на две части, окружили и вырезали арьергард. На следующий день Клюгенау двинулся обратно в Дарго, но снова не сумел сохранить сплоченность отряда, что привело к полному разгрому. Оказались брошенными почти все припасы, к которым с такими жертвами пробивались накануне. Горцам досталась казна отряда и несколько орудий. 12 июля граф Воронцов стал двигаться из Дарго к Герзель-аулу с деморализованным, усталым войском, в котором каждый 7-й был ранен. Если бы не помощь отряда под командованием генерала Р.К.Фрейтага, пробившегося на помощь Воронцову, скорее всего никто из участников похода не вернулся бы живым.6 Потери составили около семи тысяч убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Как ни парадоксально, но именно эти огромные потери сделали Даргинскую экспедицию одним из важнейших событий в истории завоевания Кавказа. В плане «умиротворения» горцев это было абсолютно бесполезное предприятие. Мнение о том, что неудача 1845 года заставила военное руководство отказаться от «приступов» и перейти к планомерной «осаде», плохо стыкуется с последующими событиями. В последующие после конфуза годы предпринимались масштабные экспедиции, а «кавказская» традиция связывает новую стратегию с именем А.И.Барятинского, возглавившего корпус только в 1856 году.7
Отсутствие у горцев военной организации европейского типа не позволяло закончить войну одним решительным ударом. Для осознания этого факта российской военной элите потребовалось немало времени. Слова Николая I, адресованные Нейдгардту и Воронцову, свидетельствуют о принципиальном непонимании ситуации теми, кто определял стратегический рисунок войны. В горы русские полки проникали неоднократно без особой перспективы покорить таким образом «мятежников». «Рассеивать» горцев было совершенно бессмысленно, так как, в случае надобности, они сами легко рассредоточивались, а затем с не меньшей легкостью собирались вновь. Это была не европейская армия, которая для своего возрождения требовала колоссальных организационных усилий, финансовых затрат и продолжительного времени. Утверждение в горах вообще было полной абстракцией. Тем не менее, в собственноручной записке на имя военного министра, император указал на необходимость «проникнуть в центр владычества Шамиля и в нем утвердиться». В Петербурге не могли себе представить, что такого центра просто не существует.8
191


Не принесла плодов и кордонная стратегия. Несмотря на ее заведомую порочность, российское командование пыталось отгородиться от горцев укрепленными рубежами, что было данью традиции, восходящей к засечным чертам, устраиваемым в XV- XVII вв. против татарских набегов. В 1718-1720 гг. появилась Царицынская линия протяженностью в 60 верст. От Царицына на Волге до станицы Качалинской на Дону выкопали ров, насыпали вал, построили 23 форпоста и 4 крепости.9 В дальнейшем на Кавказе было создано еще несколько оборонительных линий: Моздокская (1763-1769); Азово-Моздокская (1770-1780); линия Моздок-Владикавказ (1784); Кубанская (Черноморская) (1792); Сунженская (1817-1828); Лезгинская (1830-1857); Черноморская береговая (1837-1839); Лабинская (1840); Белореченская (I860).10
Уже в XVIII веке военные теоретики и практики признали кордонные системы порочными в своей основе, из-за невозможности своевременной концентрации войск, способных оказать сопротивление неприятелю. Переброска частей на угрожаемый участок затруднялась, прежде всего, отсутствием надежной и быстрой связи. Уровень техники того времени не позволял эффективно передавать информацию, необходимую для оперативного руководства войсками. Курьеры на самых резвых лошадях ненамного опережали конные отряды горцев. Звуковые, световые и дымовые сигналы служили только для оповещения об опасности. Обеспечить обмен сообщениями или, тем более, организовать управление частями такими способами было невозможно.11 Слабые укрепления Черноморской береговой линии едва-едва защищали себя и не могли служить опорными пунктами для серьезных операций и препятствовать контрабанде.12 Лезгинская линия также не могла обеспечить полной безопасности, поскольку множество горных тропинок позволяло лезгинам малыми группами пробираться в Грузию, а обширные кахетинские сады — долго скрываться и пробираться вглубь охраняемой территории.13
Дополнительные трудности при отражении горских набегов на Кахетию происходили оттого, что, по свидетельству генерала Н.М.Сипягина, инспектировавшего Лезгинскую линию в 1828 г., размещенные там гарнизоны были очень слабые, так как укомплектовывались старыми и «малоспособными» солдатами, а молодые отправлялись в экспедиции и занимались хозяйственными работами.14 На Кавказской линии в 1827 г. общая численность войск была довольно высока, но,
192


из-за их разбросанности от Азовского до Каспийского моря, в руках командования не имелось сколько-нибудь боеспособной группировки.15
Устройство Черноморской линии многими также рассматривалось как бесплодное отвлечение 16 пехотных батальонов от Кубани,16 где дополнительные трудности доставляла конфигурация русла реки, служившей рубежом между русскими и горцами. Река образовывала выгнутую к северу дугу, из-за чего казакам, двигавшимся по правому берегу, приходилось преодолевать большее расстояние, чем собиравшимся на левом берегу черкесам. Поскольку горцев интересовала в основном добыча, установить заранее цель их нападения не представлялось возможным, равно как и собрать значительные силы на угрожаемый участок.17
Военное руководство прекрасно осознавало всю невыгодность оборонительных линий, но было вынуждено пойти на такую меру. Во-первых, это сковывало горцев, особенно когда они возвращались с добычей. Во-вторых, так достаточно четко очерчивалась зона ответственности военных за безопасность — маркировалась линия, отделявшая фронт от тыла. В-третьих, при абсолютной невозможности различать мирных и немирных горцев по внешним признакам, линия станиц и крепостей делало это «территориально».
Флигель-адъютант полковник князь Белосельский-Белозер- ский после осмотра границы представил весьма критический рапорт: «Сунженская линия так не действительна, что даже и в спокойные времена линия по Тереку, отстоящая на 20 и 50 верст позади ее и населенная казацкими станицами, бывает весьма часто посещаема набегами хищников из-за Сунжи, а ныне едва не сделалась жертвой двухтысячной партии чеченцев. Странно подумать, что не только проезжие с конвоем, но и малые отряды войск для прохода из одного пункта Сунженской линии в другой должны переправляться за Терек, чтобы не подвергать людей напрасной, но верной потере, тем более что растянутые сообщения заставляют прибегать к водопою, который никогда не обходится без кровопролития... Кордонная система, сама по себе негодная для охранения пределов, на Кавказе несравненно пагубнее обширностью своей и противна целям покорения. Система эта вынуждает нас действовать оборонительно там, где следует действовать наступательно...».18
Конные отряды горцев во время набегов нередко проходили буквально на виду крепостей, гарнизоны которых, составленные 13 Зак. 1772
193


в основном из пехоты, не могли организовать эффективного преследования. Размещение же в фортах конницы оказывалось непростым делом. Небольшие кавалерийские части сами рисковали стать жертвой нападавших, а достаточно сильные (многочисленные) испытывали трудности с содержанием значительного числа лошадей (конюшни, покосы, пастбища, водопои).
Не более успешным оказалось устройство укреплений в «стратегически» важных точках. К этому подталкивало характерное для Кавказа смешение военных и политических составляющих. Начальству было важно продемонстрировать контроль правительства над определенной территорией, показать, что русский флаг развевается еще в одном районе.19 При этом не афишировалось то обстоятельство, что гарнизон такого форта в большинстве случаев днем и ночью ждал нападения, что для доставки в него припасов и подкреплений приходилось организовывать настоящие боевые операции, и, что самое главное, границы влияния этого укрепления ограничивались дальностью прямого выстрела: «...Судя по их постройке и вооружению, они никак не могли называться сторожевыми пунктами в строгом смысле этого слова. Они составляли не более как прикрытие команд, выставленных вперед с двумя целями: для указания окраины или предела занятой нами территории и для возможной угрозы населению в случае какого-нибудь с его стороны частного хищничества или общего политического движения — и только для одной угрозы, так как они не могли выдвинуть за свои валы никакой активной силы...».20
Горный рельеф, отсутствие дорог и, главное, оборонительная стратегия создавали на Северном Кавказе парадоксальную ситуацию: чем больше аулов соглашались дать присягу, тем отчаяннее оказывалось положение командования, вынужденного, для защиты присягнувших от Шамиля, рассеивать и без того ограниченные силы. Командующий войсками левого фланга в 1841 г.у в таких выражениях рапортовал о необходимости посылки двух рот для защиты аула Эндирей (Андреевской деревни), как будто сожалел о том, что этот пункт еще не охвачен восстанием.21
В Аварии в 1843 г. находилось 11 укрепленных пунктов в тех местах, которые казались командованию наиболее важными в стратегическом отношении. Гарнизоны этих укреплений в совокупности составляли 20 рот, что по масштабам Кавказа было внушительной силой. Однако разбросанность, раздробленность войск в сочетании с плохими дорогами и связью обесценивали 194


эти укрепления как опору русского владычества. Порочная стратегия сети маленьких укреплений позволила Шамилю в 1843 г. уничтожать русские войска по частям, поднимая с каждый успешным штурмом боевой дух своих мюридов.22 «...Кавказские земли покрыты ныне множеством крепостей, — писал уже упоминавшийся князь Белосельский-Белозерский, — ни одна из них не имеет наступательной силы и редко даже достаточной оборонительной... Крепости на Кавказе служат только послаблением войскам и в то же время к раздроблению их на необъятное пространство и к чрезвычайным денежным расходам, к ослаблению духу наших воинов и, наконец, еще к насмешке неприятелей, называющих настоящее значение этих крепостей выражением “тюрьмы русских”».23
Можно предположить, что причина образования сети этих в общем-то бесполезных укреплений — стремление создать более или менее понятную картину театра военных действий. Из хаоса стычек и внезапных нападений начинала складываться какая-то система. Более того, даже произвольно выбранное место для укрепления автоматически превращало его в важный стратегический пункт, поскольку теперь командованию было что защищать, что принимать за точку отсчета в рейдах и т. д. Генералы в буквальном смысле слова конструировали пространство войны. Крепости на Кавказе позволяли определить хотя бы место возможного столкновения (сам форт или его окрестности), оставляя горцам право выбирать время.
Составление военных планов, вне зависимости от заложенных в них стратегических принципов, на Кавказе имело один неисправимый изъян: в любой момент мирный район мог стать враждебным, а возмущение в другом — сойти на нет при минимальных усилиях с русской стороны. «Измена нескольких влиятельных лиц или взрыв фанатизма могли внезапно превратить наших приверженцев в ожесточенных врагов».24 На Лезгинской линии в 1826 г. ситуация становилась все более и более угрожающей, поскольку ограниченные по численности войска не могли быть гарантом спокойствия. Однако известие о победах над персами привело к успокоению.25
Еще одним, столь же нерезультативным средством покорения Кавказа были экспедиции, совершавшиеся отрядами различной численности. Схема действий в целом выглядела следующим образом: несколько батальонов пехоты в сопровождении 2-3 сотен казаков и туземной милиции, имея при себе 2-3 пушки и небольшой обоз, медленно продвигались к назначенной 195


цели. Таковой обычно являлся «непокорный» аул или даже несколько селений. Войска шли вперед, с боями преодолевая завалы, которые устраивали на их пути горцы. Глубина проникновения на вражескую территорию зависела от планов командования, от запасов провианта и множества других обстоятельств. Если добивались объявления о покорности, возвращались к месту дислокации без особых проблем. Если горцы решали оказать сопротивление, войска разоряли аул и начинали отступление, отбиваясь от наседавшего противника. Одни экспедиции в соотношении «потери — результат» признавались удачными, и их участники получали награды, другие считались поражениями, и о них старались поскорее забыть. В стратегическом отношении значение таких операций оказывалось ничтожным. «Ураганом проносились по горским землям, особенно по Чечне и Дагестану, большие отряды русских войск, оставляя за собой кровавые следы и груды развалин. Ряд кровопролитных битв и блестящих единичных подвигов, масса убитых и раненых и наш материальный ущерб — вот, в сущности, результаты старых экспедиций, после которых спокойствие края считалось утвержденным...».26
Чтобы хоть как-то оправдать эти безрезультатные походы, командование заявляло, что они являлись средством убеждения горцев в тщетности их надежд на неприступность их гор. Эти доказательства способности русских войск добраться до любого горного уголка — едва ли не обязательные составляющие реляций 1820-Х-1850-Х гг. Так писал адмирал Л.М.Серебряков о своих походах на Западном Кавказе и главнокомандующий Кавказским корпусом М.С. Воронцов о Даргинской операции. Так командование объясняло, зачем генерал П.Х.Граббе 31 мая 1839 г. потерял 640 солдат и офицеров убитыми и ранеными в Аргунском ущелье.27
Русские отряды еще в первой четверти XIX столетия побывали во многих труднодоступных пунктах, и эти дополнительные «доказательства» — не более чем одна из форм военно- канцелярского лукавства. Именно во время таких экспедиций правительственные войска попадали в засады и несли тяжелые потери, оправдание которым начальство находило в традиционных формулировках рапортов. В приказе главнокомандующего М.С.Воронцова от 12 июня 1850 г. говорилось: «...хотя неосторожная отвага наших войск была причиной чувствительной потери, но тем не менее оба этих дела вполне доказали их неустрашимость и принесли новую славу оружию Отдельного Кавказского корпуса».28
196


Неэффективность крупных экспедиций, превращавшихся большей частью в изнуряющие переходы по горному бездорожью, при непрерывных налетах и обстрелах партизан, и такая же неэффективность сети опорных пунктов и кордонных линий, подталкивали кавказское командование к использованию по существу туземной стратегии набегов — экзекуционных и превентивных. От экспедиций набег отличался меньшим числом участников и неглубоким проникновением вглубь вражеской территории. Это позволяло двигаться быстро и возвращаться на базу до того, как противник организует преследование. Такие методы заметно снижали уровень потерь в каждом отдельном эпизоде, но не уменьшали суммарную численность убитых и раненых. Генерал А.А.Вельяминов откровенно писал военному министру в 1832 г. о необходимости карательных действий: «...Мне кажется, что частные экспедиции могут более или менее способствовать к покорению горцев, если будут успешны; ибо в сем случае неминуемо должны ослабить их. Нет сомнения, что они не могут быть для них приятны. Быть может даже, что врожденная и всеобщая между ними страсть к хищничеству несколько от того усилится. Из этого выводят заключение, что не должно делать нападений на горцев, дабы тем более не вооружить их против себя; я готов согласиться с сим замечанием, если кто- нибудь докажет, что горцы оставят нас в покое, когда мы не будем нападать на них».29 В качестве аргументов он указывал на то, что в 1818 г. Ермолов разгромом чеченцев на Сунже резко уменьшил их активность на Тереке, хотя до того набеги были сильны и часты от Кизляра до Моздока. К 1825 г. чеченцы в условиях мира восстановили свои силы и подняли восстание. После страшных ударов, которые им нанес Ермолов, в 1826- 1829 гг. в Чечне все было тихо, несмотря на войны с турками и персами. С акушинцами не было контактов до 1819 г., русские физически не могли наносить им никаких обид, но они примкнули к Султан-Ахмету, хану аварскому. Разорение района Акуши привело к установлению спокойствия там на несколько лет. С 1812 по 1823 год русские войска ни разу не переходили Кубань, следовательно, не могли раздражать адыгов, но те нападали постоянно.30 А.А.Вельяминов писал: «...Опыт показывает, что чем более оказывается снисхождение, чем меньше видят они (горцы. — В. Л.) возмездия за свои грабежи, тем становятся предприимчивее. Это есть следствие грубого их невежества и происходящих от того ложных понятий. Никогда снисходительность не 197


почитают они следствием великодушия, но приписывают оную бессилию». По мнению этого опытного кавказского генерала, нападения надо было проводить быстро и готовить в строжайшем секрете. Потери во время набегов происходят либо от неспособности командира отряда, либо от трагических обстоятельств.31 Примечательно, что в рассуждениях русских офицеров о целесообразности набегов сопровождались заявлениями о необходимости отказа от европейских методов войны.32
Подобных взглядов придерживались и многие другие кавказские военачальники, в том числе и командир Отдельного Кавказского корпуса, признававший в 1841 г., что превентивные разорительные набеги являются единственным действенным средством для удержания горцев от нападений.33 Однако даже те, которые не питали никаких иллюзий по поводу возможности заключения мирного соглашения, отдавали себе отчет в том, что подобная тактика не приближала момента установления русской власти на Северном Кавказе. После массированного налета на Чечню в 1852 г. один из его участников писал о последствиях уничтожения двух тысяч дворов и потери нескольких сотен солдат: «Результат самый бедный: ни смирения, ни покорности, ни занятия нового куска земли...».34 Комендант крепости Анапа полковник Н.Трегубов в 1841 г. осуждал «хищничество» (угон скота) со стороны русских войск, но только потому, что это, по его мнению, было неэффективно.35
В 1852 г., была применена новая тактика, представлявшая собой комбинацию похода и набега. В экспедицию отправилось 10 тыс. пехоты, 1500 конницы, 24 орудия и 15 ракетных станков. Эта масса, медленно передвигаясь, создавала некое подобие «своей территории», которую горцы атаковать не решались. Из этого «расположения» совершались быстрые удары небольшими группами в различных направлениях с быстрыми отходами, тогда как остальные войска оставались на месте и играли роль прикрытия.36
В обосновании плана этой операции заметны изменения представлений командования о методах войны. Командирам предписывалось «...разбить неприятельские скопища, уничтожить все средства продовольствия жителей и неприятеля, а потом действовать сообразно с обстоятельствами...».37 Из этого видно, что мысль о сражении как средстве победы еще прочно сидела в головах генералов, что уничтожение продовольствия, обрекающее жителей на голод, уже открыто называется целью операции.
198


Заметным сдвигом является отказ от детализации плана, многократно доказавшей свою никчемность.
Д.А.Милютин еще в 1840 г. высказал и в 1843 г. развил мысль о том, что разбросанность войск по малым пунктам опасна, а массированные экспедиции — безрезультатны. Лучше иметь несколько хорошо укрепленных пунктов, из которых в любое время можно совершать неожиданные и чувствительные рейды.38
Такие же мысли посещали и Николая I. В своих замечаниях на план военных действий 1840 г. царь указывал, что «...всякая мысль об отдельных экспедициях и частных воинских поисках была отвергнута, так как бесчисленные опыты предшествовавших лет положительно указали, что подобные действия, бесполезно раздражая горцев, не могут иметь ни малейшего влияния на их усмирение по маловажности и ничтожности наносимого им вреда, который в полудиком состоянии горских племен слишком удобно и легко вознаграждается...». Следовало добиваться полной покорности на определенном участке и не двигаться дальше без уверенности в «конечности» достигнутого результата. Все операции предписывалось проводить в соображении реальных боевых возможностей, чтобы вынужденными отступлениями не повышать боевого духа противника. Продвижение в горы должно было осуществляться с помощью последовательного устройства нескольких укрепленных линий.39
Однако эти здравые рассуждения плохо вяжутся с предписаниями, которые та же державная рука выдавала графу Воронцову в 1844 г., посылая огромный отряд в поход на Дарго. Есть свидетельства, что частные экспедиции были запрещены по представлению И.Ф.Паскевича.40 Однако обойтись без так называемых «частных» экспедиций было очень трудно, поскольку они являлись рефлексом на военную активность горцев. Пассивность русских воспринималась ими как слабость, и каждый успех повстанцев грозил обернуться массовым выступлением. Поэтому командование предпочитало оперативно реагировать на каждую вспышку недовольства.41
Командующий Черноморской береговой линией адмирал Л.М.Серебряков также считал неизбежными карательные экспедиции. Он предлагал совершать морские набеги на прибрежные аулы. Горцы, из-за отсутствия дорог, не могли быстро собираться для отпора, и, по мнению адмирала, можно было без значительных потерь покорить или разорить всю береговую черту на глубину дневного марша.42 К1852 г. идея медленного, но упор-
199


ного наступления уже овладела умами, и «...только глубоко вкоренившиеся до того времени лихие партизанские набеги мешали ей тогда же осуществиться... желание себя показать нет-нет, да и подавляло ее».43
В конце войны в российской стратегии появилось еще одно важное новшество. Начиная с 1861 года, войска после экспедиций не расходились, как ранее, по своим штаб-квартирам, а оставались на захваченных рубежах, оборудуя себе жилье в горах.44
Набеговая система приживалась в русских войсках еще и по причине того, что она давала им возможность выживать в буквальном смысле этого слова. Для того чтобы заготовлять дрова, сено, пасти скот, доставлять «казенный» провиант, солдаты должны были обеспечить безопасность, так как именно во время хозяйственных работ они в наибольшей степени чувствовали свою уязвимость.45 Наиболее надежным способом избежать нападения на лесосеке или покосе считалась превентивная атака или «достойный» ответ на предшествующее нападение.
Однако натуральное или полунатуральное хозяйство горцев, пастбищное скотоводство, земледелие с доминированием однолетних культур, отсутствие каких-либо капитальных сооружений (мельницы, ирригационные системы и т. п.) делали его малоуязвимым и способным к быстрой регенерации. После нескольких лет или даже месяцев мира наказанный аул восстанавливал свое благосостояние. Ненависть к пришельцам, обидчикам-кровникам брала верх над опасениями вновь подвергнуться репрессиям, русские вновь оказывались втянутыми в колесо бесконечных стычек.46
Набеги вели к варваризации войск, поскольку именно при такой стратегии ни о каком соблюдении «цивилизованных» приемов не могло быть и речи. Война «приватизировалась», превращаясь в нескончаемую средневековую междоусобицу. Военное руководство, с одной стороны, боролось с такой приватизацией, поскольку замечало, что нередко набеги организовывались в корыстных целях, с другой стороны, не могло не замечать повышения боеспособности войск, для которых война становилась личным делом.47 Отражением этой двойственной позиции были постоянные выяснения прав «частных» командиров предпринимать походы на неприятельские территории. В начале 1840-х гг. начальникам даже небольших отрядов разрешалось предпринимать набеги, именовавшиеся в документах «поисками». Мотивами к этим набегам выставлялись обыкновенно «обстоятельства края». Этим стереотипным выражением, чрезвычайно растяжи200


мым, освященным давностью и пользовавшимся широким правом гражданства в военно-официальном слоге, оправдывались иногда такие распоряжения и деяния, которых «обстоятельства края никогда не думали, да и не могли требовать».48
Кордонная система и создание сети мелких опорных пунктов способствовали переходу к набегам, потому что начальники отдельных участков, не имея в своем распоряжении сил для серьезных экспедиций, могли послать на вражескую территорию небольшую группу, чей успех зависел исключительно от скорости и скрытности ее передвижения. Эти же начальники несли ответственность за спокойствие на вверенной им «дистанции» и предпочитали рапортовать о своем превентивном или экзекуционном набеге, чем о набеге противника.49
В 1843 г. Николай I строго запретил командирам частей «предпринимать экспедиции или поиски для наказания горцев», однако это распоряжение осталось на бумаге, так как никто не запрещал преследовать «хищников». В рапорте всегда можно было указать на вынужденность такой меры.50
Однако о полном переходе на местный манер ведения войны не могло быть и речи, поскольку для этого требовалось полное «перерождение» солдат и офицеров Кавказского корпуса, ведь они являлись носителями совершенно иной воинской культуры. Так, например, практиковавшийся терскими казаками метод «наказания» за набеги не мог быть применен в масштабах всего края по той простой причине, что остальные войска, не обладавшие подвижностью терцев, не могли преследовать горцев. Еще во второй половине XVIII века командование пришло к выводу, что борьба с группами хищников путем их «ловли» подобна поиску ветра в поле, тем более что при встрече с правительственными войсками они легко выдавали себя за мирных жителей.51
А.А.Вельяминов не случайно назвал набеги-«частные экспедиции» средством, только «способствующим» покорению горцев. Он прекрасно понимал, что это — не более чем способ несколько умерить их воинственность. Радикальным способом решения проблемы умиротворения горцев Вельяминов считал создание таких условий, при которых последние окажутся не в состоянии ни собираться бесконтрольно в значительных силах, ни чувствовать себя в безопасности в своих горах, малодоступных для регулярных войск. В 1828 г. он представил военному министру меморию «Способ ускорить покорение горцев», центральное место в которой занимал план казачьей колонизации: 201


устройство 34 крупных станиц, на что отводилось от 6 до 18 лет, в зависимости от выделяемых сил и средств. Первым участком колонизации должно было стать междуречье Кубани и Лабы: захват расположенных здесь пастбищ и сенокосов ликвидировало бы коневодство горцев, которые без лошадей утратили бы способность к набегам.52 Военная колонизация была одним из самых популярных сюжетов в различных планах приведения горцев к покорности. Продвигать линию казачьих станиц в горы предлагал в 1854 г. генерал Н.Н.Муравьев,53 в 1858 г. — Д.А.Милютин.54 При этом горцев предполагалось выселить на Прикубанскую равнину или даже на Дон. Полковник П.И.Пестель в своей «Русской правде» вообще предлагал все непокорные племена переселить во внутренние губернии.
Стратегической линии «правильной осады» придерживались почти все военачальники, понимавшие сложность ситуации и бесперспективность других способов действий. Но какое надо было иметь мужество, чтобы сказать императору, что на покорение Кавказа уйдут еще годы и годы, когда в Петербурге, по крайней мере, до середины 1840-х гг. завоевание этого края исчисляли в месяцах. О том, что у правительства и руководства Военного ведомства долго сохранялись более чем туманные представления о Северном Кавказе, о характере войны с горцами, свидетельствует появление в 1829 г. на свет удивительного документа — «Предположения общего поиска для приведения в покорность Кавказских племен». Войска 14-го и 20-го корпусов, возвращавшиеся из Армении после окончания Русско-турецкой войны в Россию, предполагалось использовать для покорения горцев, что называется, «по ходу дела». Автор доклада, предположительно военный министр А.И.Чернышев, писал: «...обстоятельства сии представляют единственный удобнейший случай окончательного приведения в совершенную покорность горских народов, истребление существующих между ними хищнических скопищ и исследование столь мало известной страны вооруженной рукой».55
Далее следовало документальное оформление стратегического восторга. Вдохновленные ничтожными по европейским меркам расстояниями (вся непокорная Адыгея — треугольник со сторонами в 300, 70 и 250 км), штабные карандаши отмечали на карте Кавказа маршруты движения отрядов, которые стальным обручем должны были сдавить горцев и в считанные недели привести их к покорности. Войска со всех направлений — от Черноморского побережья, от Кубани, из Западной Грузии, из Влади202


Кавказа, от Терека и Дербента, согласно этому плану, «концентрически» двигались в горы и покоряли «немирные» племена.56 Люди, причастные к составлению этих безумных проектов, имели за плечами большой опыт войны, но войны европейской. Они действительно не понимали, что поход через Балканы — одно, а поход через Аргунское ущелье — другое, что 2000 верст от Варшавы до Парижа — один маршрут, а 20 верст от Грозной до Ведено — совсем другой. К этому плану в полной мере применимы известные слова, родившиеся во время Крымской войны: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить».
Генерал-фельдмаршал И.Ф.Паскевич, остававшийся «верховным экспертом» по делам Кавказа даже после переезда в Варшаву, в 1832 г. составил план гигантской облавы на черкесов: от цепочки крепостей, построенных по линии Геленджик-Ку- бань, десять отрядов должны были согласованно гнать горцев к морю. После несомненной (для штабистов) победы предполагалось отрезать по линии север-юг еще одну «дольку» Кавказских гор и очистить ее от противника таким же нехитрым охотничьим приемом. Генерал А.А.Вельяминов, понимавший всю абсурдность этой затеи, сопротивлялся как мог, но сумел спасти войска только от гибельной для них облавы. Цепочку укреплений строить его все-таки заставили, равно как и организовать набеги на окрестные аулы из вновь построенных блок-постов. Солдаты назвали эти этапы боевых действий «первый перевод людей» и «второй перевод». Появление небольших укреплений в ранее недоступных горах стало сильнейшим раздражителем для местных племен, которые, забыв прежнюю междоусобную вражду, объединились в борьбе с пришельцами, тем более что малочисленность гарнизонов и слабость укреплений вселяли в них надежду на удачную атаку.57
Немногим лучше были и «гениальные» решения, предлагавшиеся высокопоставленными визитерами. Военный министр граф А.И.Чернышев, приехавший на Кавказ в 1842 г., предложил «тотальную» кордонную систему — запереть постами все выходы из гор как на Кавказской линии, так и в Закавказье. Безумие этого проекта оказалось столь очевидным, что он был тихо похоронен до вступления в фазу обсуждения.58
В первой половине XIX века было начертано множество вариантов устройства оборонительных линий, причем одни из них доказали свою малую эффективность, а другие не доказали этого только потому, что не были реализованы. Составитель «идеальной» схемы укреплений и постов должен был создать на
203


каждом из гипотетических мест (несколько сотен!) прорыва «шаек» заслон, превышающий эти шайки по силе и не уступающий в подвижности. Для решения такой задачи во всей армии России не хватило бы солдат.
Существует представление, что правильная стратегия «осады» была применена А.П.Ермоловым, а его преемники от таковой отказались и вернулись только при А.И.Барятинском, который победоносно завершил войну. Не умаляя достоинств ни одного из упомянутых генералов, эта схема требует некоторых, существенно важных критических комментариев. При Барятинском, так же как и при его предшественниках, практиковались набеги, экспедиции, не были упразднены кордонные линии. Заслуга этого командующего заключалась, прежде всего, в том, что он «...в самое короткое время приучил нас смотреть на неприятеля, как на нашего боевого соперника, иначе бы мы, пожалуй, еще долго “наказывали” его».59 Барятинского не признавали преемником Ермолова, как приверженца теории осады, даже некоторые историки покорения Кавказа, писавшие «по горячим следам».60 Складывание этой схемы — плод коллективного творчества как составителей проектов покорения края, так и историков. Первым, кто уподобил Кавказ крепости, которую надо брать правильной осадой, был А.А.Вельяминов. Этот соратник и поклонник Ермолова объяснял успехи второй половины 1850-х гг. возвратом к опробованной стратегии.61 При всех словах о полезности мирных средств, высказанных генералами, они в своей практической деятельности исходили их принципа, с предельной ясностью обозначенного Вельяминовым в его мемории «О Кавказе и Кавказской линии»: «...Оружие есть главное средство к обузданию кавказских народов. Вопрос состоит в том только, каким образом употреблять оное, дабы достигнуть сей цели».62
На принятие стратегических решений и вообще на весь ход войны огромное влияние оказывало то, что генералы действовали на Кавказе с постоянными оглядками на Петербург. Планы военных действий на год должны были получить одобрение императора и военного министра.63 В столице подробно прописывали даже расположение отдельных частей, — до батальона включительно.64 Более того, многие планы операций в горах составлялись в кабинетах Главного штаба с видом на идеально ровную Дворцовую площадь. Так, например, в 1835 г. генерал Вельяминов получил предписание направить из Геленджика и из Гагр два батальона навстречу друг другу для обеспечения 204


топографической съемки местности по всему маршруту. Министерство финансов предлагало выставить по всему Черноморскому побережью таможенные посты для борьбы с контрабандой. Местное начальство, как могло, уклонялось от выполнения подобных безумных распоряжений, грозивших гибелью всем участникам таких акций: «В Петербурге и не подозревали, что мы имеем здесь дело с полумиллионным горным населением, никогда не знавшим над собой власти, храбрым, воинственным, и которое в своих горных, заросших лесом трущобах на каждом шагу имеет сильные природные крепости. Там еще думали, что черкесы не более как возмутившиеся русские подданные, уступленные России их законным повелителем султаном по Адрианопольскому трактату!»65
Справедливости ради следует сказать, что в этой туманности представлений о происходящем есть немалая доля вины и кавказских генералов: «...Проект имперского правительства (план покорения Кавказа 1844 г. — В. Л.) достаточно наглядно свидетельствует, до какой степени ошибаются в Санкт-Петербурге относительно характера этой войны и в сущности тех трудностей, которые она представляет. Это неведение есть факт настолько малоправдоподобный с первого взгляда, что нуждается в объяснении... Доклады, в которых неудачи и ошибки скрываются, а самые скромные удачи превращаются в разительные успехи, передаются военным командованием различных корпусов в генштаб Тифлиса, все это делает трудным контроль, впрочем, в Тифлисе довольно предрасположены принять версию, предназначенную быть хорошо встреченной в Санкт-Петербурге. Благосклонности добиваются и даруют ее только этой ценой. Это постоянное подделывание фактов портит их смысл до такой степени, что делает невозможным их уточнение...», — писал в 1844 г. весьма осведомленный французский дипломат66
Выбор стратегического направления затруднялся постоянным наличием политической составляющей. В разработке планов операций главнокомандующему Г.В.Розену приходилось учитывать «малую преданность христианских народов и враждебность мусульманских», что, собственно, вовсе не должно было занимать умы военных.67
Обилие оперативных планов и смена одних стратегических установок на другие стала причиной того, что войска на Кавказе были разбросаны побатальонно и даже поротно. Это происходило как от действительных потребностей обстановки, так и от 205


непродуманных действий начальства, рефлексивно принимавшего решения о дислокации того или иного батальона под воздействием сиюминутной ситуации. В результате, к началу 1840-х гг. многие полки на Кавказе существовали как тактические и хозяйственные единицы только на бумаге. В руках командования не было сильных резервов для переброски на угрожаемый участок. Куринский полк был растянут от Темир-Хан-Шура (центральный Дагестан) до Военно-Грузинской дороги. Штаб Кабардинского полка находился в Нальчике, а четыре батальона из пяти находились или на Кубани, или в Чечне, или в Дагестане. Штаб Навагинского полка — в станице Темнолесской, а батальоны — за десятки и сотни верст от нее. Примеры подобного рода можно продолжать.68
Кроме того, линейные батальоны участвовали в экспедициях, хотя должны были составлять гарнизоны крепостей, а полевые войска, вместо того чтобы активно действовать согласно планам командования, сидели в укреплениях. Беспрестанное и хаотическое перемещение войск не позволяло должным образом обустраивать штаб-квартиры, ухудшало и без того ужасные условия обитания войск, что влекло за собой большую болезненность и смертность. Солдаты не хотели проявлять столь спасительную инициативу в ремонте казармы, так как были уверены, что их вскоре переведут на новое место, и их труды пойдут прахом или достанутся «другим».
Оптимизация расположения войск, восстановление нарушенных управленческих связей стало важной составляющей подготовки Отдельного Кавказского корпуса к стратегическому наступлению второй половины 1850-х гг. На выработку планов боевых действий большое влияние оказывали проблемы снабжения: «...Повозки бывали не только помехой, но часто и причиной катастроф в кавказских экспедициях. Время на войне — главный двигатель успеха, а в кавказской, с таким быстрым и предприимчивым противником, каким были горцы, и при движении вперед почти ощупью, в местности гористой, и подавно — колесный обоз, задерживая на переправах, при подъемах и спусках, более чем удваивает время движения. Путь выбирается не удобный в стратегическом отношении, а там, где лучше для повозок. Главные силы сосредотачиваются обыкновенно близь обоза для прикрытия его; даже из войск, исключительно предназначенных для боя, отделяется значительное число солдат в помощь лошадям...».69 В горных условиях, при ограниченности возможностей вьючного обоза, экспедиционный корпус мог взять продоволь206


ственных запасов не более, чем на 12 дней. Трудности марша по пересеченной местности не позволяли делать суточные переходы более чем по 20 верст. Таким образом, противник, удаленный от крупных опорных пунктов русской армии на 100-150 км, мог чувствовать себя в полной безопасности. Требования безопасности вынуждали располагать базы снабжения в крепостях, подъезды к которым не требовали усиленного конвоирования, хотя они были слишком удалены от районов основных операций. Таковыми для войск, действовавших в 1840-е гг. в Дагестане, были Дербент, Темир-Хан-Шура и Куба. Кроме того, припасы концентрировались в станице Невинномысской, Темиргоевском укреплении и в Георгиевске.70
О масштабах подготовки крупных операций говорят следующие цифры. Только для одного отряда общей численностью в 26 тыс. человек в 1859 г.у собрали обоз в 3 215 лошадей, заготовили 50 тыс. четвертей муки, сухарей и крупы, 22 тыс. четвертей овса, 20 тыс. ведер спирта, почти 5 млн. патронов, развернули стационарные госпитали на 2 500 мест и батальонные лазареты на 600 мест. В качестве эксперимента для зимних биваков приобрели несколько сот войлочных калмыцких кибиток.71
Логика войны подсказывала выход из ситуации, когда войска не могли обеспечиваться с помощью обоза — реквизиции, которые трудно было отделить от элементарного грабежа. Даже в европейской войне командование всегда учитывало риск деморализации войск при использовании местных ресурсов, создавало специальные структуры (отряды фуражиров, команды, занимавшиеся заготовкой провианта). На Кавказе эти походы «за сеном» представляли собой настоящие военные экспедиции с обязательным привлечением боевых частей, а чаще всего заготовками занимались сами солдаты. «Гораздо труднее было сохранить порядок, если фуражировка происходила около аулов, только что брошенных жителями: тогда уже все старались ворваться в сакли. Через несколько времени можно было заметить бродящие партии, из которых одни, постукивая прикладами о землю, отыскивали ямы, в которых горцы зарывают на зиму зерно; другие копались в уже разбитых амбарах; третьи бродили в окрестностях аула, отыскивая в кустах пожитки бежавших жителей; четвертые все отпирающим ключом - прикладом открывали найденные сундуки и т. д. Замечательнее других искателей абадзехского добра по своей энергии были так называемые “курятники”, специально занимавшиеся ловлей кур...» — так 207


выглядело «использование местных ресурсов» в записках yuan ника походов на Западном Кавказе.72
Мародерство - обычное явление войны. Это и освященное войной проявление уголовных наклонностей, и своеобразный символ победы (как приз) и сувенир — «памятный знак» о i ом или ином событии в военной жизни. Мародерство часто смыкалось с вандализмом, особенно когда разорение хозяйства и жилья неприятеля становилось важным элементом боевых действий. Имеются свидетельства о том, что часто добыча безжалостно уничтожалась или применялась не по назначению: восточные шали шли на обмотки, драгоценные ковры стелили в землянках, из сосудов устраивали мишени и т. д.
Офицер-кавказец, решивший найти нужный стратегический рецепт в работах признанных теоретиков, должен был испытать разочарование. То, что писал знаменитый Г.В.Жомини, участники дагестанских походов уже прошли на практике: «Войны народные... суть самые опасные... Каждый шаг земли приобретается с боя; армия, учинившая нашествие, владеет только тем местом, на котором она расположена. Снабжение ее может быть производимо только вооруженной рукой, а подвозы ее повсюду или подвержены опасности или отбиваемы. Подобное восстание целого народа редко случается; и если оно представляет нечто великое и благородное, внушающее удивление, то последствия его столь ужасны, что для блага человечества должно желать, чтобы оно никогда не случалось... В высоких горах народ всегда бывает опаснее. За сим следуют страны, пересеченные обширными лесами... Препятствия, встречаемые регулярной армией в войнах за мнения и в народных войнах, неимоверны и соделывают положение главнокомандующего весьма затруднительным... Эти затруднения становятся в особенности неимоверны, когда страна представляет местность, пересеченную естественными препятствиями: каждый житель знает малейшие тропинки и их выходы, они везде находят родственника, брата, друга, который им помогает; начальники, зная также страну и узнавая немедленно каждое ваше движение, могут принять самые верные средства, чтобы нарушить ваши предприятия; между тем как вы, лишенные всех сведений, не осмеливаясь посылать разъезды для получения их, не имея другой опоры, кроме штыков ваших, и находя безопасность только в сосредоточении ваших колонн, действуете как слепые; каждое ваше соображение соделывается ошибкой, и когда после движений, наилучшим образом соображенных, после быст208


рейших и затруднительнейших переходов полагаете, что достигли вашей цели и нанесли громовой удар, вы не находите других следов неприятеля, кроме дыма его бивуака. Подобно Дон-Кихоту, вы таким образом стремитесь за ветряными мельницами, между тем как ваш противник нападает на ваши сообщения, уничтожает отряды, оставленные для их обеспечения, захватывает ваши подвозы, ваши склады и ведет ужасную войну, в которой вы, наконец, должны погибнуть».73
У горцев, как уже говорилось в предыдущей главе, система организации военного пространства ориентировалась на действия самостоятельных локальных мобильных групп, не требовавших стабильной связи и управления. Поэтому стратегические и оперативные принципы, успешно реализовывавшиеся на полях сражений в Европе, на Северном Кавказе оказывались совершенно неприемлемыми.
На европейских культурных реалиях были основаны и тактические воззрения. Боевые уставы конца XVII — первой половины XIX вв. поражают сложностью и многообразием пехотных и кавалерийских эволюций, но большая часть из них являлась продуктом кабинетного творчества и не применялась в полевых условиях. Своим происхождением эти перестроения, характерные для парадов, во многом обязаны существовавшему тогда представлению о всепобеждающей силе разума. В это время возродились появившиеся еще в античности попытки использовать в тактике и стратегии законы и приемы математики. Военные теоретики пытались выработать набор стандартных ответов на разнообразные вызовы боевой практики. Парад был одновременно и обучающим и ритуальным действием, причем трудно переоценить магическую силу второго в военном деле, где так много зависело от психологического состояния людей.
Данные построения позволяли с максимальной эффективностью использовать возможности огнестрельного оружия и регулярной армии. В европейской войне место расположения противника в большинстве случаев было известно обеим сторонам, и атаки с тыла являлись большой редкостью. Марши войска совершали так называемым походным порядком, колоннами, позволяющими наиболее эффективно использовать дороги. Кавалерийские части шли в голове колонны и замыкали ее, прикрывая на случай внезапных атак. Артиллерия двигалась в середине колонны, а обоз — ближе к ее концу. При появлении противника части разворачивались в боевой порядок. Время, на это затрачиваемое, зависело от численности, дисциплины и обучен14 Зак 1772
209


ности солдат. На поле боя войска строились обычно батальонными колоннами. Промежутки между ними использовались для кавалерийских атак и действия артиллерии, если не было возможности разместить ее на возвышенностях позади пехоты. Фланги также прикрывались конницей, которая должна была, в случае неожиданного появления противника, задержать его и дать пехоте время на перестроение. Обоз размещался позади фронта, где было самое безопасное место. Обе стороны проделывали при встрече одинаковые манипуляции, а схемы многих сражений просто копировали друг друга.
На Кавказе эти опробованные тактические приемы оказались непригодными. «Лагерь становился обыкновенно длинным четырехугольником, которого фасы составляли авангард, арри- ергард и два боковых прикрытия. Такою же живой крепостью отряд и двигался: авангард и арриергард по ущелью или долине, а боковые прикрытия по горам в таком расстоянии, чтобы пули горцев не могли бить в колонну, где были остальные войска и обоз. Дороги были вообще более или менее дурны, местность в горах покрыта лесом. Чтобы держать боковые прикрытия на своих местах и чтобы сети стрелков не разрывались в закрытой и пересеченной местности, их часто окликали сигнальными рожками. Этим способом и при условленных ранее сигналах, передавались все приказания при движениях.
При таком порядке движение отряда никогда не могло быть быстро, и неприятель имел полную возможность сосредотачивать свои силы в местах, наиболее удобных для обороны. Зная цель наших движений, горцы могли собираться против нас в значительных силах и, при совершенном знании местности, имели полную возможность располагать своими действиями, так что без всякой ошибки можно сказать, что везде, где завязывалась упорная драка, мы были нумерически слабее неприятеля и находились в неблагоприятных обстоятельствах. Все это с избытком вознаграждалось дисциплиной, боевой опытностью и невероятной выносливостью почтенных кавказских войск... Пехота наша была очень дурно вооружена и стреляла плохо; в этом отношении неприятель над нами имел большое превосходство. Нельзя сказать, чтобы горцы были отличные стрелки, но их длинные винтовки, заряженные пулей с сальной тряпкой, били гораздо вернее наших ружей, и при оборонительных действиях они могли укрываться и выжидать приближение наших... Самая трудная роль доставалась обыкновенно арриергарду, а самая легкая — авангарду, где редко бывала серьезная перестрелка. В боковых прикрытиях все зависе210


ло от свойств местности; но как редко можно было идти по гребню, образующему водораздел, то войска боковых прикрытий сильно утомлялись беспрестанными спусками и подъемами, причем нередко нужно было выбивать неприятеля из засад, которые он делал, зная наперед, что прикрытия не минуют этого места. Случалось, что отряд растягивался верст на пять, и тогда, конечно, боковые прикрытия усиливались войсками из колонны», — так описывал проблемы тактических построений авторитетный участник Кавказской войны.74
В приведенном отрывке четко выявляется еще одна важная особенность этой войны: самым ответственным пунктом был не авангард, который в Европе является едва ли не синонимом отваги, а арьергард, замыкающая часть колонны.75 В маневренной войне, без четкого определения фронта и тыла, наступление и ретирада не являлись противоположностями, что не всегда понимали командиры, не вполне усвоившие местные правила. Отважные, отчаянные и подчас безрассудные атаки кавказских войск являлись порождением опыта, доказавшего, что упорная оборона и осторожное отступление грозят гораздо большими потерями, чем решительное наступление. «Спасение только в разгроме противника» — данное правило кавказские солдаты и офицеры усвоили очень быстро, поскольку оно было написано кровью.
В1837 г. командир крупного отряда генерал-майор Ивелич, несмотря на советы и сопротивление более опытных командиров, приказал отступать без особой на то необходимости, что закончилось полным разгромом отряда и смертью самого генерала.76 Любая ошибка при отходе приводила к большим потерям.77 При втором штурме Гергебиля в 1848 году командовавший колонной А.И.Барятинский трижды отказывался отступать, объясняя, что это — крайне опасно, и трижды добивался получения подкреплений.78
Слепое исполнение правила, по которому конница замыкает колонну, оказалось роковым для отряда генерала Клюгенау в Даргинском походе 1845 г. Артиллерия арьергарда и прикрывавшая ее пехота не могли стрелять: казаки, следовавшие последними, послужили живым щитом для горцев.79 Трудности действия арьергарда объяснялись, прежде всего, тем, что козырной картой русских войск была штыковая атака, которая в условиях отступления не могла быть решительной, так как атакующая часть, наступавшая в направлении противоположном движению колонны, постоянно рисковала оторваться от основных сил и 211


оказаться в полном окружении. Солдаты, прикрывавшие тыл колонны, вынуждены были вступать в перестрелку с противником, вооруженным винтовками и потому имевшим преимущество. Лучший в Кавказском корпусе Кабардинский полк называли «арьергардным», что являлось признанием его навыков выполнять самую трудную ратную работу — прикрывать отступающую колонну.80
В европейском позиционном бою потеря или захват орудия не без оснований считались очевидным признаком неудачи или успеха. Поэтому пушка часто становилась пунктом, вокруг которого собирались те, кто сражался до конца. В реляциях о гибели отрядов, окруженных противником, часто фигурировала следующая формулировка: «...изрублен на пушке, которую защищал до последней минуты».81 На Кавказе артиллерия нередко становилась бесполезной обузой, а приверженность стереотипам поведения — причиной настоящих катастроф. В 1827 г. батальон 42-го Егерского полка погиб под саблями персов и переметнувшейся на их сторону карабахской милиции, поскольку изменил главнейшему правилу маневренной кавказской войны: «Малоподвижный погибает». При отступлении к крепости Шуша командир части подполковник Назимка не решился бросить ставшую бесполезной из-за отсутствия снарядов артиллерию. Ползущий по-черепашьи батальон расстреливался в упор противником, не опасавшимся штыковой атаки, так как егеря были связаны по рукам и ногам молчащими пушками. Во время несчастно знаменитой «сухарной экспедиции» у аула Дарго в 1845 г. солдаты Навагинского пехотного полка, лишившись командиров, падали под горскими пулями вокруг приданных им орудий, но не бросались в спасительную атаку, не смея оставить пушки, прислуга которых была перебита.82
В европейской организации военного пространства обоз находится за линией огня, и только серьезное разрушение армии как структуры подвергает служащих в нем риску. Этим объясняется насмешливое отношение к обозникам, проявившееся в незамысловатом стишке неизвестного автора начала XIX века:
Не военный и не штатский -
Просто серенький фурштадский. Не мужгина и не баба - Просто серенькая жаба.
На Кавказе эти строки вызвали бы удивление — обоз был одним из самых опасных и трудных мест службы. Каменистые 212


дороги Кавказа оказались тяжким испытанием для повозок и артиллерийских лафетов. Крупные отряды, вынужденные брать с собой фуры, передвигались поистине с черепашьей скоростью, не имея возможности ни догнать неприятеля в случае наступления, ни оторваться от него при ретираде.83 «...Неуклюжие арбы беспрестанно ломались в дороге, молодой и малоезженнный рогатый скот, который шел под вьюками, по недостатку лошадей, то и дело ложился на дороге или убегал в стороны; все это сильно замедляло движение и утомляло людей... в порционном и следовавшем под арбами скоте скоро от бескормицы открылся падеж; неубранная падаль обрамляла обе стороны пути, привлекая целые тучи мух, которые никому не давали покоя».84
В европейских походах генералы позволяли себе везти ковры, ливрейных лакеев, фарфор и столовое серебро. Многочисленная прислуга князя Воронцова в походе на Дарго на себе прочувствовала всю разницу европейской и кавказской войны. Во время отступления «...метрдотели, камердинеры, повара — все это очутилось пешком, в оборванных черкесках, объятые страхом, подверженные с одной стороны во все время движения нашего неприятельским выстрелам, а с другой стороны — щедрым ударам нагаек казаков за производимые ими постоянно беспорядки в маршевой колонне».85
На Кавказе обоз чаще всего следовал сразу за авангардом, поскольку здесь было относительно безопасное место.86 Бездумное следование привычным схемам могло привести к катастрофе. Во время следования одной из колонн в Адыгее ее командир окружил повозки рядами солдат, оставив лошадей невыпряжен- ными. Испуганные выстрелами животные смяли каре, после чего отряд подвергся избиению.87
Черноморский флот при организации блокады побережья также как и армия, был вынужден приспосабливаться к местным формам войны. В 1830 г. началось регулярное крейсерство российских судов, которое вкупе с высадкой десантов и устройством фортов должно было, по мнению командования, установить контроль над побережьем Кавказа. Сначала собирались обойтись шестью шхунами и транспортами, но затем стали выделять значительные силы — до 30 вымпелов (мелкие суда, фрегаты и даже линейные корабли).88 Вместо «правильного» эскадренного боя приходилось вести утомительную «малую», партизанскую войну в морском ее варианте. Точно так же, как «мирный» горец становился противником только после откровенно враждебный действий, турецкую фелюгу, везущую горцам оружие и порох 213


или идущую обратно с грузом рабов, можно было атаковать только в трехмильной прибрежной полосе, вне которой это было судно нейтральной державы, свободное от досмотра и плывущее куда ему вздумается в нейтральных водах. Защищенность морским правом позволяла контрабандистам успешно применять следующую тактику: они держались за пределами морской границы, выжидая удобного момента для того, чтобы рвануться к берегу. Преследование редко было успешным, так как крейсера (фрегаты и бриги, большие шхуны) не могли подходить близко к берегу, а во время штиля вообще только провожали взглядом нарушителей границы, идущих на веслах. Погоня осложнялась еще тем обстоятельством, что корабли того времени имели ограниченные возможности для стрельбы на курсовых углах, так как рангоут и такелаж мешали размещению артиллерии в носовой части.89 Хотя ежегодно крейсера перехватывали или топили 9- 10 судов, что составляло малую часть флотилии контрабандистов, нельзя говорить о мизерной эффективности блокады. Доставка грузов к берегам Адыгеи и Абхазии становилась весьма рискованным делом, объем нелегальной торговли заметно снизился. Горцы периодически испытывали недостаток боеприпасов и соли.
Использование для крейсерства малых судов затруднялось их невысокими мореходными качествами и малой автономностью, плохими условиями для обитания команды. Укрепления Черноморской линии располагались слишком редкой цепочкой и были недостаточно надежны, чтобы служить убежищем для вооруженных баркасов, способных действовать на мелководье. В1834 году черкесы вдоль берега скрытно подошли на галерах к укреплению Бомборы и разгромили базар возле этой крепости. Преследование организовать не удалось, поскольку в распоряжении русского командования не оказалось судов с малой осадкой. В Петербурге этот обидный инцидент вызвал значительный резонанс, и от адмирала Н.П.Лазарева потребовали создать флотилию из турецких кочерм для действия на мелководье. Командующий Черноморским флотом отказался это делать, поскольку такие суда не годились для крейсерства из-за плохих мореходных качеств, а спасаться от свежего ветра на берегу, как поступали черкесы и турки, русские экипажи не могли из-за враждебности местного населения. Кроме того, кочерма просто разваливалась при стрельбе из малокалиберной артиллерии — главном козыре при столкновении с горцами. Наконец, адмирал считал, что стыдно поднимать русский военный флаг над судами, столь 214


безобразными с точки зрения корабельной архитектуры. Таможенное ведомство решило действовать самостоятельно и приобрело 6 кочерм, однако вскоре убедилось в правоте военных моряков и избавилось от этих лодок, продав их по сходной цене.90
После Крымской войны крейсерам стало еще труднее. Турецкие шкиперы в Трабзоне или Батуме оформляли у русского консула документы до Анапы и спокойно шли вдоль всего побережья к пункту своего назначения, не опасаясь обвинения в контрабанде. Обман открывался только при обнаружении кочермы при разгрузке в «незаконном» месте. В зависимости от меткости артиллеристов и дальности стрельбы уничтожение судна контрабандистов обходилось казне в 900-1500 рублей, а стоила сама кочерма всего 700 рублей.91
Неудачи заставляли военное руководство говорить о политических средствах умиротворения. В начале XIX столетия Военное министерство пыталось сделать ставку на мирные методы решения конфликта, сдержанно реагируя на «шалости» горцев. Такие меры находили полное понимание и поддержку в Комитете министров.92 В1840 году Николай I напоминал, что силовым акциям не следует придавать характер «неумолимой жестокости», что надо постоянно убеждать горцев: «...искреннее изъявление покорности во всякое время принято будет со свойственным Его Величеству великодушием...».93 В тех случаях, когда отношения с горскими племенами не были отягощены враждой, не оставлявшей надежд на мирный вариант развития событий, командование старалось демонстрировать свое миролюбие при первых контактах. Так, в 1838 г. при основании укрепления Ве- льяминовское расположенные поблизости от него брошенные горцами аулы были оставлены нетронутыми. Командиры строго запретили даже рвать фрукты в садах.94
Генерал Ладынский в своей записке «О мерах покорения восставших горцев» от 16 июня 1842 г. предлагал отказаться от экспедиций и попытаться решить проблему организацией раскола среди горцев, укреплением позиций лиц, склонных к коллаборационизму, уважением к народным традициям и использованием туземных войск для борьбы с самыми упорными.95
Военный министр А.И.Чернышев в своем письме генералу Головину от 19 июля 1842 г. предполагал, что «...тайные сношения, направленные ловко и осторожно и поддержанные деньгами, не останутся без выгодных для нас результатов... Англичане умели утвердить владычество свое в Индии политическими средствами. Этим путем сберегли они войска и выиграли время в 215


покорении края. Не должны ли и мы испытать эту систему?» В ответном письме от 28 августа 1842 г. генерал Головин осторожно согласился с предложением своего начальника, но весь той его послания говорит о том, что ему самому очень плохо верилось в эту затею. Головин ясно давал понять, что без решительных успехов на поле боя политические шаги не принесут видимой пользы, признавая в то же время, что они могут положительно влиять на развитие событий. О политических мерах говорится и в письме Николая I Головину. Сообщая о высылке на Кавказ двух дивизий, царь приказывал «всюду пронестись грозою», но одновременно сыпать деньги, стараясь привлечь людей, пользующихся влиянием на племена, «оказывая уважение к муллам, мечетям и вере, чтобы разрушить и уничтожить и тень мысли, что мы точно ведем духовную войну».96 Вообще о политических, мирных способах умиротворения горцев писали много, но до каких-то практических шагов дело не дошло.
Таким образом, европейское военное дело XVIII-XIX вв. предполагало совершенно определенную организацию «пространства войны», включающую в себя элементы стратегии, тактики, снабжения, управления и фортификации, а также устойчивых представлений о том, как это все должно выглядеть. На Кавказе почти все эти европейские представления оказались ложными. Прежде всего, за редким исключением, регулярным войскам пришлось сражаться не на поле боя, а там, где они по западным меркам не должны были этого делать: в лесах и горах, причем часто в таких лесах и горах, где нелегким делом становилось даже передвижение отдельных людей, а тем более — отрядов. Это разом перечеркнуло не только военно-балетные па, пригодные только для хорошо утоптанного плаца, но и уставные боевые построения, применявшие в европейской практике.
В XVIII — первой половине XIX в. в Европе военные технологии вкупе с морально-правовыми нормами и организацией вооруженных сил стали основой для складывания особого типа войны. Обе стороны придерживались единых принципов организации «пространства войны», получившего название «театра военных действий». Реалии Кавказской войны создают затруднения не только в критике исторических источников, но и в использовании некоторых «базовых» терминов военной историографии. Оставление поля сражения в европейской войне считается поражением. В таком случае война с горцами представляла собой цепь почти непрерывных российских побед, но 216


такое заключение никак не вяжется с продолжительностью завоевания Северного Кавказа. Многочисленные экспедиции русских отрядов в горы завершались их возвращением к местам постоянной дислокации, что также можно расценивать как отступление (что, вероятно, и предполагали горцы). В первые годы войны происходило ознакомление обеих сторон друг с другом, поскольку боевые возможности европейцев были также мало известны горцам, как военные качества кавказцев — европейцам. Обе стороны заплатили за «расширение кругозора» очень высокую цену. Практически везде в первых боях местные ополчения самоуверенно принимали бой на открытом месте, предполагая лихой атакой раздавить малочисленную по сравнению с ними русскую пехоту. Однако они вскоре прониклись уважением к «царским пистолетам», как часто стали называть пушки, дававшие русским войскам огромные преимущества, и поняли, что невозможно в чистом поле смять ощетинившееся штыками каре.97 Для русской стороны шоком была мясорубка, которую ей устраивали горцы в чеченских лесах и дагестанских теснинах.
Регулярная армия, поставленная в условия «нерегулярной» войны, должна была претерпеть соответствующие этим вызовам метаморфозы. Попытки применить в специфических местных условиях европейские стратегические установки способствовали эскалации конфликта.
§2 . Вооружение и снаряжение русской армии в Кавказской войне
XVIII — первая половина XIX вв. — эпоха гладкоствольного ружья с ударно-кремневым замком и гладкоствольной артиллерии, заряжавшейся с дульной части. В течение этих полутора столетий в стрелковом и артиллерийском вооружении не произошло никаких радикальных перемен. В 1860-е гг. в войсках начали внедряться винтовки, заряжавшиеся с казенной части, значительно повысившие огневую мощь пехотных частей. Тогда же малоэффективные ядра и гранаты заменялись разрывными снарядами, наносившими серьезные потери противнику на значительном удалении от него, тогда как ранее это достигалось только картечными залпами с небольшого расстояния.
Однако основная часть борьбы за Кавказ пришлась на время, предшествовавшее революционным переменам в военной технике, переменам, дававшим неоспоримое преимущество ев217


ропейским армиям в их столкновениях с войсками неевропейскими. При этом доминирование Запада в военной сфере объяснялось не только скорострельностью, дальнобойностью и надежностью новейших систем. Перевес в качестве вооружений значительно усиливал действенность таких факторов, как систематическое обучение, дисциплина, рациональная организация, централизованное снабжение, словом, все то, что характерно для регулярных армий Старого света.
В XVIII — начале XIX вв. арсенал частей, действовавших на Кавказе, не имел никаких отличий от тех, которые сражались на европейских военных театрах. Постоянная напряженность в обеспечении войск, широкое использование трофеев, практическая неизменность принципиальной конструкции ружей стали причиной того, что в полках имелось около 50-ти типов стрелкового вооружения, разного по времени и месту производства. Нередко даже в одной роте ружья не были одинаковы по длине ствола, конструкции замка и калибру. В 1808 г. командир Либавского мушкетерского полка рапортовал о том, что в его части имеются ружья, используемые с 1700 г.98 В Тенгинском пехотном полку солдаты были вооружены большей частью разнокалиберными трофейными ружьями, доставшимися ему в ходе боев и походов 1812-1814 гг. Только в 1820 году в целях унификации вооружения весь полк получил семилинейные гладкоствольные отечественные ружья.99 Они и стали основным оружием Отдельного Кавказского корпуса.
Эти ружья длиной в 1,83 м (со штыком), весили 4 кг 740 г и заряжались патроном весом 36,3 г. Поступивший на вооружение в 1843 году 7-линейный литтихский штуцер весил 5,3 кг, а его патрон — 53,3 г. Наконец, применявшаяся уже на конечном этапе Кавказской войны 6-линейная ударная заряжавшаяся с дула стрелковая винтовка весила 4 кг 800 г и имела патрон весом 41,5 г. Вес ручного оружия и боеприпасов в европейской войне имел третьестепенное значение, поскольку во время маршей войска крайне редко испытывали угрозу внезапного нападения. Поэтому при себе они держали только минимум патронов и, несмотря на то что это не прописано в уставах, часто складывали ружья и прочие «тяжести» на ротные повозки. Даже на поле боя в Европе войска передвигались намного менее интенсивно, чем это происходило на Кавказе. Постоянная связь с тылами обеспечивала своевременную доставку боеприпасов на позиции. Таким образом, в европейской войне солдат испытывал значительно 218


меньшие физические нагрузки только по причине иной организации «пространства войны».
В горном походе большую часть припасов солдат должен был нести на себе из-за угрозы внезапного нападения, а также длительной оторванности от тыловых структур. В такой ситуации каждый лишний фунт давал о себе знать. Несложные расчеты показывают, что всего один час оживленной перестрелки (30 выстрелов) «весил» полтора килограмма. Таким образом, на Кавказе пуля была не просто дура, а еще и любительница поездить на спине солдата, в то время как штык-молодец составлял ничтожную часть в его двухпудовой ноше.100 Экономия боеприпасов был причиной штыковых атак русских войск, наряду с желанием избежать невыгодного соревнования с винтовками горцев.
Гладкоствольные ружья предназначались для боя, в котором пехота действовала сомкнутым строем, с быстрым переходом от перестрелки к штыковому удару. Чтобы произвести выстрел, надо было, оттянув задвижку, открыть полку (место, куда попадала искра, выбитая кремневым замком), скусить бумажный патрон, стараясь не замочить порох слюной, и подсыпать его часть на полку. Затем, зажав патрон двумя пальцами, следовало закрыть полку, поставить курок на предохранитель и, держа ружье вертикально, засыпать в ствол остальной порох. Следом в ствол отправлялся патрон (пулей к пороху) и прибивался несильными ударами шомпола, чтобы не раздавить пороховых зерен, так как в противном случае выстрел был значительно слабее. Заряжание винтовки происходило примерно так же, только пулю, завернутую в промасленную тряпочку, забивали в ствол ударами специальной деревянной колотушки, а затем досылали шомполом. Описание этих манипуляций приведено для того, чтобы современный читатель мог представить, что чувствовал владелец такого оружия в суматохе боя.
Ударно-кремневый замок был очень капризным механизмом: в случае неточной регулировки отказ становился неизбежным. Даже при его идеальном состоянии на 100 выстрелов приходилось 15 осечек. В дождливую и ветреную погоду огнестрельное оружие превращалось в холодное, так как порох на полке или отсыревал или сдувался. Замок требовал частого ремонта, что не всегда было возможно в боевых и походных условиях. Вспышка пороха на полке, была опасна для глаз стреляющего, особенно при ветре в лицо, а противнику с хорошей реакцией давала возможность уклониться от пули, вылетавшей из ствола мгновением позднее. Именно так спасся от выстрела русского 219


сохктта горел Кхзбнч в повести М JO Лермонтова «Бэла*.1'-1 Про- оэежгпгеным было к применение заряженного ружья в ру- нмиим схватке: выстрел мог произойти от любого сотрясе- мс На европейском театре военных действий при пальбе по вели, составдякюей несколько десятков квадратных метров, (аостроенный в каре вражеский батальон), особой меткости не требовалось. Несколько осечек не сильно снижали суммарную мощь залпа Зато благодаря легкости заряжания умелый стрелок успевал выстрелить 3-4 раза в приближающегося противника (при скорости движения пехоты около 70 метров в минуту).
Ненадежность замка была еще одной из причин тяготения войск к клыковому бою. Скорость заряжания увеличилась, а число осечек уменьшилось после внедрения капсюля, изобретенного еще в 1818 году. Это был медный колпачок, заполненный гремучей ртутью, который насаживался на специальный стержень ружейного замка. Он разбивался бойком во время выстрела н воспламенял заряд. На вооружение армии капсульные (ударные) ружья стали поступать в 1840-е гг. Пистолеты ХУШ — первой половины XIX вв. не имели принципиальных конструктивных отличии от ружья и представляли собой мушкет в миниатюре, с теми же проблемами заряжания и стрельбы. Они пррдна.здачалигь для ближнего, в основном кавалерийского боя, для стрельбы на несколько шагов.
Обычное гладкоствольное ружье начала XIX века имело максимальную прицельную дальность стрельбы 300 шагов (213 м), из драгунского ружья можно было бить в цель с 250 шагов, а из кавалерийского карабина — на 200 шагов. Стрелковая винтовка позволяла целиться на 1200 шагов, но ее скорострельность была в пять раз меньше, чем у гладкоствольного ружья. В мишень размером 1,8 на 1,22 м при стрельбе из пехотных гладкоствольных ружей с расстояния в 100 шагов попадало 75% с 200 шагов — 50%, с 300 шагов — 25% выпущенных пуль. Из драгунских ружей такие результаты достигались при стрельбе с 80,160 и 240 шагов. Из кавалерийского пистолета более чем на 30 шагов стрелять было можно только для подачи сигнала. Значительно точнее бил штуцер (винтовка): при стрельбе по мишени размером 1 аршин 14 вершков на 2 аршина 13 вершков с 250 шагов попадало 50% пуль, с 300 шагов — 45% с 400 шагов — 35%102 Пули семилинейных ружей сохраняли убойную силу на 200-300 шагов, но вероятность попадания в одиночную цель была невелика. Как писал один мемуарист, «-пехота стреляла, чтобы душу отвести». Литтихс- 220


кие штуцера и системы Гартунга били на 600 шагов, но их заряжание казалось солдатам «копотливым». Не внесло существенных изменений в обстановку и внедрение с середины 1855 г. полусферической пули с чашечкой. Эта новинка годилась только для исправных, еще не расстрелянных ружей, которых в Кавказском корпусе было очень мало.103
Вооружение русской пехоты только с большой натяжкой можно назвать универсальным — оно предназначалось прежде всего для боя больших масс в «правильных» европейских сражениях, предполагало высокую организацию боя, соблюдение сомкнутого строя, иерархическую систему командования, поддержку со стороны артиллерии и конницы. Характерно то, что горцы не считали солдатские ружья ценным трофеем и рассматривали их как сырье для изготовления металлических предметов. Не удалось обнаружить ни одного упоминания об использовании их местными жителями. «...Трудно представить себе что-нибудь наивнее той железной трубки, под названием ружья, с которой кавказец шел побеждать горцев. Этого ружья, поистине, солдат наш боялся более, чем боялся его неприятель. Может ли быть что эффектнее горца, который, смеясь, не обращая внимания на батальный огонь, подъезжает на пистолетный выстрел к нашим колоннам и из пистолета бьет солдат на выбор? И смешно, и оскорбительно...».104
Здесь мемуарист-участник боев в Дагестане явно сгустил краски: благодаря постоянной боевой практике в каждой роте имелось несколько человек, которые «срезали» таких удальцов даже из упомянутой «трубки».105 Явному превосходству горцев в меткости русские войска противопоставили плотность огня. Генерал Вельяминов во время переговоров с представителями на- тухайцев и шапсугов признал, что горец стреляет в десять раз точнее солдата, но зато пообещал на каждый выстрел черкесов отвечать сотней.106
Начиная с 1857 г., штуцера, которыми были вооружены отдельные роты и команды, заметно изменили ситуацию в боях с горцами. Теперь горские винтовки потеряли свое преимущество. Изменился сам рисунок боя. Стрелки при отступлении колонны могли вместо артиллерии сдерживать наседавшего противника.107 Быстрота, с которой было подавлено восстание в Чечне и Дагестане в 1877-1878 гг., и отсутствие огромных потерь во многом объяснялись подавляющим превосходством русской армии в вооружении. Дальнобойные винтовки, заряжавшиеся с казенной части (системы Бердана, Крика и др.), буквально не давали 221


горцам с их ранее грозными кремневыми ружьями высунуться из-за завалов. Разрывные снаряды русской артиллерии также действовали в горах гораздо эффективнее ядер и картечи.
Не претерпела за период Кавказской войны особых конструктивных изменений и артиллерия. Полевые орудия отливали из меди, они имели гладкостенные стволы, заряжались с дула. Наибольшее применение имели 12-фунтовые, 6-фунтовые пушки и 3-фунтовые горные единороги. Первая весила полторы тонны, вторая — тонну, а единорог — 600 килограммов. Соответственно калибру был и вес выстрела (картечь или ядро с пороховым зарядом). В первом случае — 6 кг, во втором — 3 кг, в третьем — 1 кг. Поворот орудия в горизонтальной плоскости для прицеливания осуществлялся движением всей системы, возвышение (до 19 градусов) и склонение ствола (до 35 градусов) производились с помощью клинового механизма. На вооружении крепостей состояли, как правило, чугунные орудия калибром от 40 до 3 фунтов. При стрельбе чугунным ядром из 12-фунтовой пушки хорошего качества в мишень размером высотой в 2,7 м и шириной 25 шагов на дистанциях 400-600 м было 70%, а на дистанциях 800-1000 м — 40% попаданий. 6-фунтовая пушка на 400-600 м била столь же прицельно, но на расстоянии в 1000 м попадание было уже случайным.108
Артиллерия в боях с горцами давала значительные преимущества русским войскам. Картечь позволяла останавливать стремительные атаки противника, давать достойный ответ дальнобойным винтовкам горцев, засевших в завалах и других укреплениях. Однако в полной мере артиллерия проявляла свою силу только тогда, когда этому способствовала обстановка и кавказская природа. Начальник каждого отряда стоял перед выбором: брать в поход «богов войны» или идти налегке.109 К тому же горные трехфунтовые единороги многими военными браковались, они «...находили их действие ничтожным», в то время как крепостные ружья зарекомендовали себя с лучшей стороны. Залпы из них оказались достойным ответом огню горских винтовок.110 Вообще, горная артиллерия оказалась слабым местом русской армии. «Лафеты горных единорогов необходимо переделать. Они ломаются в своих станинах беспрестанно, так что из 10-ти единорогов, которые назначены в нынешнюю экспедицию, остается теперь при отряде только три. У прочих железные станины их, которые служат вместе и оглоблями, переломились...», — говорилось в одном из рапортов командованию корпусом.111 Наличие в горах так называемых «мертвых пространств», зон безопасности, 222


формируемых по законам баллистики также лимитировали применение артиллерии.112
Нередко пушкари оказывались в сложном положении из-за отсутствия площадок для установки орудия: если дорога, проходившая по одному из склонов ущелья, была уже трех метров, противник без особых опасений мог обстреливать колонну с противоположного склона, будучи уверенным, что солдаты не сумеют развернуть свои пушки к нему жерлом.113 В одном из боев 1849 г. единороги не могли обстреливать завал из-за извилистого характера балки, в которой этот завал был устроен. Тогда командир отряда приказал поставить горные мортиры шагах в 50 от укрепления, уменьшив заряд до такой степени, чтобы снаряды попадали в цель. После двух залпов противник бежал.114 Канониры несли значительные потери от огня горцев, которые старались выбивать прислугу, поскольку артиллерия была самым эффективным оружием русских.115 В европейской войне артиллеристам редко приходилось вступать в рукопашную схватку, поскольку внезапные нападения на батареи являлись исключением из всех правил. На Кавказе часто не пехота прикрывала пушки, а последние картечными выстрелами в упор сдерживали наседавших на колонну горцев. «Сколько было примеров на Кавказе, что артиллеристы, брошенные оробевшим прикрытием, банниками и пальниками отбивали атаки горцев и отстаивали свою позицию до конца, честно умирая у своих орудий, хотя могли бы на своих лошадях опередить бросившую их пехоту. Порывшись хорошенько в истории кавказской пехоты, не трудно отыскать моменты, щекотливые для нее».116 В одном из отступлений в Чечне на протяжении трех верст пришлось сделать 78 картечных залпов (через каждые сорок метров!).117
Довольно эффективным оружием, особенно против кавалерии, оказались ракеты. Несмотря на слабый заряд и очень неточную стрельбу, их часто брали в экспедиции, поскольку их пусковые станки были намного легче пушек. В начале 1850-х гг. для обороны укрепленных пунктов с успехом применялось минное оружие. Высокую эффективность продемонстрировали камнеметные фугасы — пороховые заряды, выбрасывавшие в заданном направлении град камней и гальванические мины, быстрота действий которых позволяла действовать ими даже против кавалерии. Характерно, что такая техническая новинка на Кавказе конкурировала с древнейшим типом «минирования» — устройством волчьих ям.118
223


Вооруженные силы России в первой половине XIX века обеспечивались порохом тремя казенными заводами — Охтенским, Шостенским и Казанским. Кавказские войска получали порох в основном из Казани, хотя продукция этого предприятия заметно уступала по качеству продукции других заводов.119
Холодное оружие в ближнем бою сохраняет ряд преимуществ, связанных в основном с психологическими особенностями человека: надо обладать недюжинным хладнокровием, чтобы заряжать ружье при приближении противника с занесенной над головой саблей. Принципиальное отличие холодного оружия от огнестрельного состоит в том, что первое требует не только приобретения навыка фехтования, но и постоянной тренировки для поддержания и совершенствования этого навыка. Свидетельством тому может служить батальная сцена из романа Л.Н.Толстого «Война и мир», где уже бывалый гусар Николай Ростов без всяких помех наносил удар французскому драгуну и только слегка порезал ему руку выше локтя. Еще более выразительна сцена из повести А.И.Куприна «Поединок»: из всех офицеров пехотного полка саблей владел только один, уроженец Кавказа. В 1840 г. солдат Навагинского полка решил действовать шашкой, взятой у павшего горца, но в первой же схватке остался без ушей и без носа.120
Вооруженные силы империи, будучи наиболее вестернизированной системой дореволюционной России, неизбежно копировали обмундирование европейских армий, которое состояло из двух комплексов: традиции, исходящей от рыцарской экипировки, и специфических условий западного военного быта. В эпоху холодного оружия все элементы снаряжения имели жизненно важное значение, и это отношение к «ремешкам» перекочевало в обмундирование регулярных войск Нового времени. Военный человек, слуга короля, должен был отличаться от простолюдина, и, несмотря на то, что в наемных армиях Нового времени нижние чины вербовались из социальных аутсайдеров, покрой их одежды напоминал «господский». Уже одно это обстоятельство стало препятствием для того, чтобы мундир стал удобной одеждой для ратного труда. В войнах Старого света боевые действия разделялись периодами бездействия, технология и обычаи войны не предполагали ночных сражений, внезапных нападений и т. п. Высокая плотность населения позволяла войскам находить кров. В холодное время года ночевали на бивуаках только в условиях близости неприятеля, когда надо было частям быть в сборе. Вообще, предпочитали воевать летом и в хорошую погоду (дождь затруднял заряжание). «Регулярная»
224


война, умеренный климат и культурное наследие Средневековья породили тип европейской военной одежды, мало приспособленной для «настоящей» войны.
Эволюция мундира в XVII — первой половине XIX века, проходившая в эпоху господства сомкнутого строя, в большей степени отвечала требованиям военной моды, использованию одежды как сигнальной системы для управления войсками и развивавшейся плац-парадной субкультуре, считавшейся тогда едва ли не важнейшим элементом военного дела.121 Русская армия старательно копировала малопригодные иностранные образцы, а трезвые суждения о необходимости повышения практичности солдатской одежды записывались в актив военачальникам как признак их высоких профессиональных качеств.122
В первой половине XIX столетия не произошло радикальных изменений обмундирования в отношении его удобства. Более того, воинские нормативные документы пестрят указаниями на мелочные новшества (всякого рода опушки, петлички, шевроны, ремешки, пуговицы и т. д.).123 Нарушение формы одежды считалось тягчайшим проступком. Карьеры заслуженных генералов рушились оттого, что царь замечал расстегнутый крючок. В1819 г. для всех дивизий были изготовлены специальные образцовые мундиры под личным наблюдением Александра I, что лишало армейских «вольнодумцев» возможности объяснить отступление от формы «неясностью казенного образцового рисунка».124
Неудобство униформы отчасти компенсировалось некоторыми особенностями отечественного военного быта: во-первых, как известно, «суровость российских законов смягчалась необязательностью их исполнения», во-вторых, в целях экономии, во время длительных постоев по деревням, вдали от глаз высокого начальства солдаты переодевались в привычную, удобную крестьянскую одежду, в-третьих, во время боевых действий исподволь происходили нарушения формы, позволявшие нижним чинам и офицерам выжить. Наконец, знаменитая неразворотли- вость интендантов заставляла изыскивать возможности замены изношенной и утраченной форменной одежды чем-то более удобным. В полном соответствии с уставными требованиями солдаты могли быть одеты только после длительных приготовлений для парада или смотра.125
Армия еще не дожила до того времени, когда всех одели в форму, которая позволяла слиться с местностью. Русские пришли на Кавказ в ту пору, когда главной задачей униформы было как раз «выделение», поскольку это в наибольшей степени соот-
15 Зак. 1772
225


ветствовало военным технологиям того времени. Цветные и разнообразные по покрою мундиры давали возможность на поле боя визуально отличать своих от чужих, контролировать их передвижение, облегчать солдатам на поле боя сбор в случае «расстройства» полка.
Униформа в европейской военной системе имела под собой как практические, так и символические основания. Строго говоря, одних только отличительных повязок вполне достаточно для различения «свой-чужой». Внешним единообразием солдат достигалась визуальная монолитность, служившая действенным средством устрашения. Апофеозом униформирования стал подбор солдат «по мастям» в гвардии: в Павловский полк набирали курносых, в Преображенский и Кавалергардский полки — рослых блондинов, в Семеновский и Конногвардейский — столь же рослых брюнетов и т. д. Униформа была также средством подавления индивидуальности, компонентом армейской дисциплины. Она же способствовала повышению боевой устойчивости части в случае больших одновременных потерь. Каждый павший оказывался не более чем одна тысячная продолжавшего сражаться полка, место убитого тут же занимала его почти точная копия.
На Кавказе униформа ставила всю армию в положение кровников тех, кто потерял в бою с русскими своих сородичей. Если нижний чин Куринского полка мог узнать по мундиру, например, Нижегородского драгуна даже при всех его отступлениях от уставных требований, то горец в этом «дресс-коде» совершенно не разбирался. Военная одежда здесь стала не более чем обезличенным признаком враждебного племени.
Полковник Ф.Ф.Бартоломей, доверенное лицо Николая I, отправленный с инспекцией на Кавказ в 1826 г., в своем рапорте, в графе «Порядок службы», лаконично отметил: «Вовсе не существует», приписав далее: «...Люди не выправлены, не обучены, и только мундиры, изредка надеваемые (ходят здесь большей частью в разорванных шинелях, бурках, архалуках, в черкесских шапках и проч.), заставляют иногда догадываться, что это должны быть солдаты».126
Удаленность от баз снабжения и строгих взоров высокого начальства, необходимость скорее и лучше адаптироваться к местным условиям стали причиной того, что уже в первые годы войны на Кавказе обмундирование войск только отдаленно напоминало уставное. В европейских кампаниях солдаты во время длительных передышек между боями восстанавливали утраченные части униформы. На Кавказе сам ритм войны исключал
226


такие паузы. Кроме того, местное командование всех уровней сквозь пальцы смотрело на нарушения формы, особенно тех ее деталей, которые не имели практического значения.177
При всех вынужденных импровизациях, включениях в кос тюм местных элементов и особенностях, объясняемых бивач ным образом жизни (выцветшее, нестиранное, рваное и про жженное обмундирование), сама эта фронтовая эклектика тамошней униформы представляла собой нечто особое, объединявшее ветеранов войны с горцами. То, что так потрясало гвардейцев, прибывших на Кавказ, и было одним из идентифицирующих признаков настоящего «кавказца».
Уставное обмундирование русской армии первой половины XIX века не признавало вариантов, отвечающих особенностям климата. В Архангельске и в Севастополе коменданты следили за соблюдением одной и той же формы. А.П.Ермолов обращался и к военному министру, и к царю с просьбой внести изменения в обмундирование, которое не соответствовало практическим потребностям. Не получив ответа, что в тех обстоятельствах означало отказ начальства даже разговаривать о столь возмутительном деле, главнокомандующий своей властью разрешил носить папахи, полушубки, длинные сапоги, сухарные мешки вместо ранцев.128 А.П.Ермолов противился поступлению в войска вооружения, малопригодного в местных условиях. Он писал дежурному генералу Главного штаба А.А.Закревскому по поводу «Высочайшего утверждения для Черноморского войска карабинов на белых ремнях по драгунскому образцу», что они не могут соперничать с горскими винтовками в меткости, а сабли, принятые по тому же распоряжению, не годятся на Кавказе потому, что металлические детали их ножен производят шум, выдающий казаков во время ночных дозоров.129
В своем понимании того, что война в горах предъявляет особые требования к вооружению, снаряжению и организации войск, А.П.Ермолов был, конечно, не одинок. Генерал-лейтенант Ф.О.Паулуччи еще в 1810 г. разрешил надевать кивера и каски только во время смотров, а в остальное время пользоваться фуражками.130 И.Ф.Паскевич предложил узаконить изменения в обмундировании, уже вошедшие в быт кавказских войск: заменить кивер шапкой специального покроя, ввести башлыки, вместо мундира летом носить белые камзолы.131
В 1838 г. генерал-майор Молоствов представил проект создания на Кавказе легкой пехоты по прусскому образцу из бывалых кавказских солдат и охотников. Основной тактической еди227


ницей должна была стать сотня, вооруженная холодным оружием, а также специальными «овальными» ружьями для быстрой батальной пальбы и винтовками, которые становились средством борьбы с горскими стрелками. Обмундирование легкой пехоты предлагалось «приспособить» для передвижения по пересеченной местности и придать ему защитную окраску.132
Однако понадобилось более 30 лет войны для того, чтобы высшее военное начальство окончательно смирилось с мыслью о том, что обмундирование и снаряжение кавказских войск надо изменить в соответствии с местными условиями. В1834 г. в корпусе упразднили изобретение парадоманов — кивера, которые, правда, нередко спасали голову пехотинца от сабельного удара, так как расколоть чудовищную конструкцию из кожи, клеенки, конского волоса и металлических бляшек мог только опытный рубака. Фуражки, допускавшиеся ранее только для хозяйственных работ (от слова фураж), наравне с барашковыми папахами стали уставными головными уборами. На шинелях и двубортных мундирах нашивались суконные разноцветные газыри для 10-12 патронов. Ранцы были сданы на хранение в штаб-квартиры и заменены холщовыми мешками.
«Обувь состояла из обыкновенных высоких сапог, но так как казенный отпуск был очень недостаточен, то солдаты сапоги большей частью таскали на плечах, сберегая их для торжественных случаев, а ноги обували в пасталы, горские кожаные лапти и шерстяные портянки, перевязанные до колен ремнями; это была наиболее целесообразная обувь по своей простоте, дешевизне, легкости и способности быстро высушиваться; конечно, в очень сырую погоду, в большую грязь сапоги были лучше, но во всякое другое время и особенно при движении по горам пасталы были незаменимы. Регулярные войска носили их негласно, казаки же, пластуны, черноморские пешие батальоны, милиция другой обуви не имели.
Офицеры также носили установленную форму лишь в официальных случаях, а, готовясь в поход, приобретали себе непременно азиатскую шашку, так как форменная совершенно не годилась ни для рубки, ни для колки, затем бурку, канаусовую рубаху, бешмет, чикчиры — очень широкие брюки, стягивавшиеся шнуром, и ноговицы; длинношерстная папаха и длиннополый сюртук, иногда на меху, без погон, с одними контрпогончиками, довершали походный костюм. Все офицеры были верхами, имущество свое возили во вьюках в походных сундуках, из которых потом составлялась на рамах кровать... Таким образом, 228


и кавказские офицеры, и солдаты были одеты крайне своеобразно. Всякого свежего человека, первый раз встречавшего кавказские войска, поражало это полное отсутствие воинского вида, и именно в то время, когда высшие сферы признавали форму за сущность и малейшее отступление от образцов готовы были считать падением доблести... В общем, неказисты были с внешней стороны кавказцы, не любили они также парадов, смотры их были обыкновенно неудачны, но это не мешало им оказывать чудеса храбрости и выносливости».133
В 1842 г. командирам отдельных частей было предложено высказаться по поводу необходимых изменений в обмундировании и вооружении кавказских войск. Вот мнение генерала С.А.Хлюпина, командира Тенгинского пехотного полка: «...Настоящее обмундирование, т. е. мундир с панталонами и шинель, самые удобные и полезные для солдата; нужно только чтобы одежда была сшита полно и свободно, без обтяжки... Так как экспедиции на Кавказе начинаются ранней весной и продолжаются до глубокой осени, часто же бывают и зимой, так что солдаты большую часть времени проводят на бивуаках, часто под дождем, не имея времени перемыться, обсушиться; при постройке укреплений летом, по случаю жары, в одной рубашке носят на плечах землю, строительный лес, провиант, дрова и пр.; а в горных экспедициях на одном переходе раз по шести или семи переходят вброд речки и нередко, ради поспешности, под огнем неприятеля переходят прямо в сапогах, поэтому я нахожу необходимым: выдавать солдатам короткие полушубки, которые можно надевать под шинель; отпускать им третью рубашку натурой, так как на 78 копеек, выдаваемых солдатам, невозможно иметь три рубашки и, наконец, прибавить к двум парам казенных сапог еще третью, с длинными голенищами, которые могли бы застегиваться ремешком выше колена. Великая необходимость этих предметов видна из того, что все нижние чины приобретают их на собственные деньги... Положенный ныне овчинный папах ничем лучшим не заменим для войск Кавказского корпуса. Шапка эта, хорошо выстеганная, никогда не ломается, может быть удобно свернута и положена куда угодно. Никакая суконная фуражка, по мнению моему, не превзойдет удобств и тех выгод, какие доставляет папах, потому что фуражка скоро промокает, рыжеет, теряет вид, суживается и не находит на голову, а мокрая не сохраняет и тепла. Говоря о боевой амуниции, я нахожу, что портупея и тесак — вещи, совершенно лишние для кавказских солдат, в походе никогда не употребляемые; даже 229


штыковые ножны можно бы не иметь, потому что здесь солдат, находясь всегда в военном положении, готовый для нападения на неприятеля или для отражения его, не должен отмыкать штыка, не исключая и пребывания на квартирах... Опытом показано, что самое лучшее оружие для пехотного солдата — ружье со штыком, в особенности, если он хорошо умеет им владеть, и потому всякое другое оружие было бы лишнее... По роду здешней войны полезно было бы белую лосиную амуницию заменить черной, по образцу егерей».134
В1844 г. пришли к выводу о непригодности тяжелого ранца для горных походов и предложили полковникам подыскать для него замену. Тенгинцы представили «... кожаный мешок с плечевыми ремнями, выделанными по черкесскому способу. В мешке помещались все необходимые для солдата в походе вещи и на четыре дня сухарей... Шинель, скатанная довольно плотно, длиною в 2 1/2 аршина, связывалась концами вместе плащевыми ремнями и надевалась через левое плечо, для чего левый плечевой ремень, поддерживавший мешок, проходя через плечо, мог прибавляться и убавляться, по мере надобности, посредством пряжек. Такой способ пригонки ранцевого мешка давал солдату возможность во время марша, в сильную жару освободив ремни, расстегнуть воротник и несколько пуговиц мундира или шинели, а также надевать и снимать мешок удобно, скоро и без посторонней помощи».135
Интенсивные боевые действия наводили ужас на педантов формы тем, что в боях и походах войска теряли массу вещей, восстановить которые не было никакой возможности и которые заменялись чем попало.136
В ведомости, озаглавленной «Отбито неприятелем при нападении на обоз, на убитых, бежавших, безвестно пропавших людях и при переправе потопших, а во всех сих случаях генерально утрачено следующих вещей» и приложенной к рапорту А.П.Ермолова А.А.Закревскому от 18 ноября 1821 года, перечислено: каски - 617; епанчи - 878; шаровары — 634; галстуки «с прибором» - 603; рубашки — 236; сапоги — 331; чулки и носки —157; ружья - 958; пистолеты — 333; штыки — 422, палаши и сабли —138; портупеи с пряжками - 797; ранцы и чемоданов —792; фляги водоносные — 604. Пропала еще масса прочих вещей, от гвоздей до солдатских палаток. Далее Ермолов счел нужным добавить: «Оз- нача убыль артельных и офицерских лошадей в ведомости, бывшие из них собственные вещи почти все без изъятия за тягостью и неимением лошадей пожжены, побросаны и на переправах по230


тонули, как то: повозки, верхняя и нижняя офицерская одежда, так что при возвращении многие обер-офицеры были в разодранном и сгнившем от непогоды одеянии и вместо сапог — в поршнях, из сырых кож сделанных...».137
Значительные потери обмундирования объяснялись маневренными условиями Кавказской войны. Войска шли в бой налегке. оставляя имущество под охраной, которой не всегда удавалось его защитить от противника. Кроме того, события нередко разворачивались таким образом, что часть не могла вернуться на то место, где оставила свои пожитки. Кроме того, «...надуть казну, а особенно интендантское и провиантское управление, так постоянно надувающих войска, считалось делом обыкновенным, когда особенно это делалось в пользу солдата».138 Списки имущества, утраченного в походах, в большинстве случаев являлись своеобразным «приложением» и существовавшей тогда т.н. «срочной» системе снабжения. Если сапоги полагались на год, то это было едино и для сидящего караульного в Курске, и для лазающего по Дагестану егеря. Убедить интендантов в необходимости выдать в действующие войска дополнительный комплект обуви было совершенно нереально. Для этого необходимо было распоряжение если не самого императора, то уж, по меньшей мере, военного министра. Поэтому и появлялись приведенные выше ведомости.
В европейских войнах снисходительный взгляд на нарушения формы допускался только в экстремальных ситуациях, при полной невозможности выполнять уставные требования. А.П.Ермолов так описал вид армии Кутузова после отступления в 1805г.: «...Одежда войск истреблена была на бивуаках, обуви почти совсем не было. Самые чиновники (офицеры. — В. Л.) были в различных и даже смешных нарядах».139 Однако при первой возможности происходило постепенное восстановление «приличного вида» солдат и офицеров. Кавказская война была почти непрерывной чередой походов, бивак стал не исключением, а нормой, поступления из интендантских магазинов были крайне редки.
Особое обмундирование для войск Отдельного Кавказского корпуса было утверждено только в 1848 г. Солдаты получили шапку, подобную шапке терских казаков. Летом разрешалось носить фуражку с длинным козырьком. Вместо мундира вводился полукафтан, по длине равнявшийся горской одежде. Летние шаровары шились из полотна, а зимние — из зеленого сукна. На ногах у кавказцев были черные юфтевые сапоги. Ремни снаряжения были также черного цвета.140 Только в 1854 г. офицерам Кавказского корпуса официально разрешили носить солдатские 231


шинели, и они перестали быть ясно различимой целью для вражеский стрелков.141
Вообще, принятие войсками Отдельного Кавказского корпуса элементов обмундирования «туземного» образца — небывалое явление в области русской военной культуры. Можно предположить, что длительный отказ официально разрешить то, что уже стало обычной практикой, объясняется нежеланием принимать образ врага, поскольку это было совершенно неорганично для военной культуры того времени с уже упоминавшимся доминированием сигнального значения униформы. Сначала пришлось официально разрешить носить черкеску линейным казакам, поскольку это была их привычная одежда.
В конце войны уже существовавшие обычаи стали закрепляться нормативными актами. В1859 г. князь А.И.Барятинский «...со времени наступления летних жаров и до прекращения таковых» предписывал вместо папах носить фуражки с белым чехлом, перед начальством их не снимать, караулам быть без галстуков, с расстегнутыми воротниками и нижними пуговицами у полукафтанов.142 Знаток Кавказа генерал Р.А.Фадеев вообще считал, что этот край не был бы покорен, если бы не разрешили солдатам переодеться за свой счет.143
Не менее долгим и трудным был путь выработки особого, кавказского типа фортификации. Здесь крепости сначала строились по шаблону, установленному для европейской войны с массированным применением артиллерии, подземных минных галерей, с организацией «правильной» осады (приближение к укреплениям с помощью траншей и т. д.). Ничего этого противник не имел, фортификационные сооружения должны были укрывать гарнизон от прицельного винтовочного огня (в том числе, от выстрелов одиночных снайперов) и способствовать отражению неподготовленной, но решительной атаки большого отряда, вооруженного саблями и кинжалами. Особого внимания требовали крепостные ворота, поскольку горцы часто предпринимали дерзкие попытки врываться в форты через них. Надежное прикрытие входа в крепость и высокие стены — основа крепостной философии эпохи холодного оружия — оказывались забытыми русскими фортификаторами, строивших укрепления в горах, как их учили по европейским моделям: замкнутый многогранник земляного вала с невысоким бруствером и ров, создающий перепад высоты в 2-4 метра. Все это совершенно не соответствовало ни характеру войны, ни климату. В результате солдаты должны были даже по территории форта передвигаться с опаской, а но232


чью сидеть в темноте, поскольку горцы метко стреляли на свег?** именно неприспособленность к отражению внезапной атаки стала причиной гибели гарнизона укрепления Амир-Аджи- юрт. Беспечного командира ввело в заблуждение мирное поведение горцев. и 177 человек бывалых солдат ничего не смогли сделать, когда большой отряд неприятеля неожиданно ворвался в плохо охраняемые ворота?45 Укрепление Тифлисское в Дагестане также было захвачено с налета конным отрядом?46
Причиной таких неудач опытные офицеры-кавказцы видели «...в неспособности и неопытности частных командиров, особенно таких, которые, прибыв из России, получали по своему чину... отдельные начальства и, не слушая старых кавказских служивых, принимались распоряжаться в горах и посреди абхазских или мингрельских болот по правилам воинского устава и школьной фортификации того времени»?47 Примечательно, что английский инженер построил персам крепость Аббас-Абад на Араксе, столь же неподходящую к местным условиям?48
Кроме возведения самих укреплений, требовалось очистить окрестности от леса и других укрытий, чтобы лишить метких горцев возможности легкой охоты на русских солдат. Очертания зоны безопасности определялись незатейливым образом: разъезд стрелял в мишень, установленную в крепости, и если винтовочная пуля не долетала до цели, границы предполья считались достаточно широкими?49 Почти до середины XIX века на Кавказе шла борьба уставных положений и здравого смысла с небольшими шансами на успех последнего?50
Будущий военный министр Д.А.Милютин в 1840 г. представил императору Николаю I записку о необходимости привести правила строительства укреплений в соответствие с реальными требованиями войны. Теперь крепости стали в большей мере «согласовывать» с местностью: сооружения должны были защищать от выстрелов с ближайших высот, иметь специальные сооружения для концентрации защитников в одном месте, так как часто горцы нападали одновременно со всех сторон большими массами, и гарнизон был не в состоянии оборонять вал на всем его протяжении. Последней цели служила также и система обстрела внутренней части крепости. Новые правила рекомендовали комбинацию из стен и оборонительных казарм, то есть жилых и хозяйственных помещений, приспособленных для отражения вражеского нападения. Обращалось также внимание на необходимость иметь поблизости от крепости огороды, пастбища и сенокосы.
233


«Постройка укрепленного пункта была не сложна и не хитра: данная местность обносилась рвом, вырытая земля составляла невысокий вал, насаждалась колючка, и то не всегда и не везде, устраивался где-нибудь в углу, по направлению к неприязненной стороне, бастион или два, каждый с амбразурой в противоположные одна другой стороны и довольно. Вход и выход составляли одни ворота. Надежных орудий в том смысле, как понимает их наука, не водилось, и неоткуда было их взять, так как никто никогда не беспокоился ни о раковинах, ни о трещинах, ни об излишних зазорах, и само орудие имело скорее цель сигнального или салютационного, чем боевого инструмента. Благонадежному устройству порохового погреба не придавалось особого значения... Об оборонительных постройках внутри укрепления вовсе не думали: хорошо еще, если случалась простая незатейливая деревянная или турлучная казарма для гарнизона; в большинстве случаев и в виду временного назначения некоторых укреплений убежищем для людей были землянки, плетушки, мазанки, барачные домики и т. п. Баня составляла необходимую принадлежность этого уединенного уголка. Единственное сооружение, пользовавшееся особым вниманием гарнизона, был ротный двор, отличавшийся от других величиной, удобством и разного рода всевозможными приспособлениями. Вообще же в таком укреплении далеко нельзя было воевать, но можно было спокойно отдыхать - при условии полной безопасности».151
В конце 1840-х гг. появление у горцев артиллерии заставило изменить отношение к конструкциям укреплений.152 Даже в таких фактически непригодных для обороны сооружениях русские войска демонстрировали чудеса стойкости. Навагинский форт в течение двух месяцев выдержал более двадцати нападений, включая несколько решительных ночных штурмов.153 Слабость укреплений приводила к тому, что главной их защитой становились штык и грудь солдат, которые держались до конца, зная, что пленных ждет печальная участь. Во время штурма укрепления Михайловское рядовой Осипов в безвыходной ситуации взорвал пороховой погреб. Вместе с гарнизоном погибло около трех тысяч нападавших.154
Русская армия на Кавказе в первой половине XIX века проходила через трудный процесс адаптации к особым условиям горной маневренной войны, к непривычной окружающей среде, к противнику, воюющему по своим, особым правилам. Роль высшего руководства вооруженными силами в этом процессе была ничтожна. В лучшем случае со значительным опозданием 234


в Военном министерстве закрепляли в нормативных документах то, что уже давно явочным порядком было принято в Отдельном Кавказском корпусе. Это многолетнее сопротивление непригодным нормам в снаряжении и фортификации сыграло огромную роль в выработке особого типа кавказского солдата, в складывании особого менталитета человека, который осознавал, что только от его собственной инициативы и разумения зависит его жизнь и жизнь его товарищей по оружию. Реалии Кавказа заставляли русских солдат и офицеров осознать и прочувствовать всю условность культурных европейских императивов в области военного дела. Немалое значение имел отказ от соблюдения уставной формы одежды, поскольку, расставаясь с кивером и прочими атрибутами плац-парадной и одновременно европейской военной культуры, принимая во многом вид туземца, русский солдат повышал свою готовность воспринять и другие элементы горского военного дела.
На протяжении основного периода завоевания Кавказа русская армия имела принципиально иное вооружение, нежели противостоящие ей туземные ополчения. Оно было недостаточно приспособлено к маневренной горной войне, но отказаться от него войска не могли по нескольким причинам. Во-первых, владелец винтовки, кинжала и сабли должен был принять все или почти все остальные элементы туземной воинской культуры — от тактики до обычаев (как это сделали терские казаки). Такой «варваризации» армии военное руководство не могло допустить. Во-вторых, при всей тренированности и адаптации к местным условиям, русские солдаты, в массе своей, не могли конкурировать в единоборствах с туземцами и противопоставляли индивидуальному мастерству последних слаженность коллективных действий и дисциплину, цементирующую этот коллективизм.
Эта особенность вооружения определяла метод войны, способствовавший эскалации конфликта, о чем пойдет речь далее. Изменения в обмундировании являлись одним из проявлений превращения Отдельного Кавказского корпуса в особый субэтнос.
§3 . Трансформация методов и обычаев войны
На Кавказе продемонстрировали свою непригодность не только европейские стратегические принципы и тактические приемы. Сам рисунок конфликта, воинский быт и обычаи заметно отличались оттого, что можно увидеть на батальных по235


лотнах Старого света. Нежелание и неспособность российских военачальников понять образ мышления горцев, их обычаи и жизненный уклад туго затягивали узел конфликта. Так, одним из частых поводов для проведения карательных операций было «предоставление пристанища» участникам набегов на русские села и укрепления. В рапортах уничтожение того или иного аула объяснялось тем, что он «...служил только приютом для разбойников».155
Обычаи горцев, ориентированные на купирование военного конфликта в «кавказском варианте», на перевод его в режим некого ритуального действия, в войне против русских нередко становились тем самым культурным элементом, который провоцировал репрессии. Горский этикет не разрешал интересоваться личностью гостей и целью их путешествия, а сами путники никогда не обсуждали вслух свои планы и никогда не повторяли свой маршрут.156
Русское же командование рассматривало гостеприимство как соучастие в преступлении, а отказ в информации о госте (которая в самом деле могла быть предельно ограниченной) - как укрывательство преступника. Тифлисский военный губернатор С.С.Стрекалов в рапорте И.Ф.Паскевичу указывал, что у осетин, как на всем Кавказе, «...кровомщение и ложное понимание гостеприимства.» были главными препятствиями к распространению между дикарями образованности... Всякий преступник, преследуемый по справедливому приговору наших законов, мог быть уверен, что найдет безопасное пристанище, особенно, если какой-нибудь услугой стяжал себе право на гостеприимство».157
Ситуацию усугублял обычай выбирать для ночлега дом самого уважаемого человека (визиты поднимали рейтинг хозяина). Наказания «за пособничество хищникам» оказывались направленными не только на одну из основ горского быта, но и затрагивали интересы влиятельных фигур.158 Отказ в крове скитальцу, путнику и тем более кунаку не только покрывал позором домовладельца, но и становился тем же «казус белли». Русские власти упорно требовали от «замиренных» горцев заведомо невыполнимого и затем жестоко карали за это. Не меньший ущерб взаимоотношениям нанесли и неоднократные попытки разоружить население, что было равносильно отказу всех мужчин считать себя таковыми. Даже офицеры, имевшие опыт службы на Кавказе, в том числе и получившие хорошее образование, не могли и не желали понять жизненные ценности горцев в такой степени, чтобы это знание способствовало разрешению конф236


ликтов. Большую роль здесь играли стереотипы, в складывании которых заметную роль сыграли русские литераторы.159 Ермолов запрещал в своих прокламациях предоставлять кров «шайкам», пропускать их через свои земли, общаться с «отъехавшими» родственниками, велел простым общинникам стрелять в князей, что противоречило кабардинским обычаям.160
16 июля 1825 г. в укрепление Герзель-аул пригласили для переговоров около 300 представителей чеченских и дагестанских родов. Генерал Лисаневич в грубой форме обратился к собравшимся и даже приказал арестовать некоторых из них. Ответом на грубость стал смертельный удар кинжалом, после чего разъяренные солдаты перебили почти всех горцев, оказавшихся в крепости.161 Причиной трагедии стало откровенное пренебрежение нормами общения, характерными для местного общества. Генерал, довольно долго служивший на Кавказе, не учел того, что перед ним люди, чрезвычайно дорожащие своим достоинством и готовые оплатить защиту этого достоинства своей и чужой жизнью. Старейшины же, в свою очередь, не понимали, что генеральский рык и бесцеремонность — не попытка унизить лично их, а нормальное с российской точки зрения проявление общественного устройства. Результатом же было утверждение обеих сторон во мнении, что от противника можно ожидать чего угодно.
Частой причиной столкновений были безадресные карательные операции. Горцы не понимали, что русские власти действительно не в состоянии провести правильное по местным меркам расследование набега и потому «для острастки» разоряли «подозрительный» и часто действительно непричастный к инциденту аул, навлекая на себя справедливые обвинения в неоправданной жестокости и увеличивая ряды врагов.
Другим примером может служить проблема «измен» представителей горской знати. Слово «измена» здесь не случайно взято в кавычки, поскольку переход хана или бека в стан врага может квалифицироваться таковой только при взгляде с российской колокольни. Принятие на службу бывшего врага, награждение его высоким чином (до генеральского включительно), выплата большого жалования рассматривалась горцами не как царская милость, а как скрытая форма дани и плата за лояльность. Поэтому столь же неуместны в такой ситуации рассуждения о «продажности» ханов или беков, поскольку это являлось элементом политической культуры данного региона. Здесь можно вспомнить о «подарках» крымскому хану, которые по своей ценности не должны были уступать добыче, захватываемой во время набегов. Такая
237


форма отношений позволяла обеим сторонам сохранять лицо, а знати к тому же находить оправдание своему отказу от продолжения войны с русскими. Переговоры джарских лезгин о подарках были похожи на вымогательство, тем более что сумма, на которую рассчитывали беспокойные соседи Кахетии, примерно равнялась возможному ущербу от их набега.162
Никто не мог поручиться за верность ни племени, ни отдельного человека. Не были порукой преданности ни боевые награды, ни прежняя усердная служба. Сотник Дагестанского конно-иррегулярного полка Сеид Гаджи-оглы в 1856 г. в сопровождении еще четырех всадников бежал к «непокорным» горцам, прихватив 757 рублей серебром, выданных ему для подчиненной полусотни (жалование и фуражные деньги). Беглец к тому времени прослужил уже четыре года, храбро воевал, за отличие в боях последовательно был произведен в урядники, прапорщики и сотники.163 Аварская ханша Паху-Бике присягала на верность, но поддерживала контакты с персами, с враждебными обществами, интриговала против русского союзника - шам- хала Тарковского.164 Явные противники России добивались успехов не без помощи тех, кто вел двойную игру. Дагестанские «владетели» сотрудничали с врагами русских, не смущаясь тем, что сами находились на царской службе и получали солидное жалование.165
В марте 1842 г. восстали Казикумухское, Кюринское и Ели- суйское ханства во главе со своими правителями. Измена Ели- суйского хана Даниель-бека потрясла русское военное командование, так как именно эта фигура рассматривалась как главная в попытках выстраивания упоминавшейся «политической» линии в умиротворении Кавказа. Конфуз усиливался тем, что Даниель-бек был осыпан царскими милостями, имел чин генерал-майора, буквально за несколько месяцев до измены со своей милицией участвовал в карательных экспедициях. При этом элисуйцы действовали столь активно, что командир отряда, в состав которого они входили, из 49 георгиевских крестов 14 предназначал для милиционеров.166 Предводителем восставших в Джаро-Белоканской области в 1861 г. был штабс-капитан милиции Муртуз-Гаджи, ранее лично доставивший командованию 60 отрезанных голов приверженцев Шамиля.
На Кавказе война воспринималась не как тотальная эпидемия разрушения и убийства, а как часть повседневности. При этом традиции возникновения конфликтов уравновешивались традициями перевода их в латентное состояние и даже полного 238


прекращения. Другими причинами трудно объяснить, почему, при всей своей воинственности, при виртуозном владении всеми приемами войны в горах, в условиях жесткой конкуренции между родами и племенами в пользовании ограниченными природными ресурсами, при высокой экономической роли набегов, института кровной мести, значении боевой доблести для положения человека в горском обществе жители Дагестана, Чечни, Адыгеи и Кабарды не стали жертвами взаимного истребления. Дабы продемонстрировать, как это происходило в реальной жизни, можно сделать следующую реконструкцию событий. Два горских рода, потеряв в распрях с обеих сторон по несколько человек, убитых по закону кровной мести, решили прекратить вражду. С помощью посредников, после переговоров, изобилующих ритуальными тонкостями традиционной народной дипломатии, кровники кончали многолетний конфликт взаимным усыновлением детей и (или) уплатой определенной суммы деньгами или скотом. В случае невозможности примирения одна из сторон покидала обжитое место и перебиралась на сравнительно безопасное расстояние от своих «наследственных» врагов. Кроме того, сам акт мести был в высокой степени ритуализирован, опутан множеством традиционных ограничений (запрещение убивать в присутствии женщины, во время праздников и т. д.).167
В дороге уязвимость горца снижалась за счет обычая, ставившего путника под защиту хозяина, предоставившего ему кров. За пределами своего аула горец мог рассчитывать на кунаков. Соседи помогали семье, оказавшейся в сложном положении — заботились о скоте, доставляли продукты, топливо.168 Высокая степень ритуализации насилия в горском обществе отмечена в работах современных этнологов. Боевая подготовка молодежи включала в себя грабежи, в ходе которых владельцы похищаемого добра не оказывали сопротивления или только имитировали таковое.169 Это обстоятельство выглядит еще рельефнее на фоне того, что адаты позволяли безнаказанно убивать грабителя, застигнутого на месте преступления.170
Командир роты, солдат которой погиб от руки горца, считающего эту часть родом, которому он обязан мстить, не мог помириться «обычным» по местным понятиям способом. Мыслимо ли представить рапорт, в котором бы сообщалось начальству, что за убитого нижнего чина получено двадцать быков, а для верности сохранения мирных отношений взят на воспитание мальчик? Случаи, когда обе стороны достигали консенсуса, имели место, но, поскольку это никак не могло получить одобрения
239


высокого начальства, источники не дают ответа о частоте таковых. В 1815 г. с одним из черкесских князей была заключена следующая сделка: русские выдали ему одиннадцать беглых рабов и простили (!) убийство трех солдат. Взамен горцы выдали трех дезертиров, их ружья и амуницию, поклялись не совершать набегов и выдавать перебежчиков.171 В1843 г. власти отказались от наказания жителей одного из даргинских округов за убийство местного пристава майора Оленича. так как опасались массового восстания.172 Стремление властей погасить конфликт во многом объяснялось тем, что «...по собранным... сведениям и некоторым фактам оказывается, что причиной убийства майора Оленича было грубое обращение его с жителями и нетерпимое между туземцами внимание к женщинам...».173 В ауле Черкей была «изменниками» расстреляна проходившая колонна, за что генерал П.Х.Граббе наложил на черкесцев «штраф», который они так и не заплатили.174
Россиянам была непонятна «конкретность» мышления горцев — реалии Кавказа заставляли его ограничивать круг «друзей» действительно знакомыми и друзьями, соплеменниками - по самым разным признакам. Горец мог пойти на смерть за своего русского кунака, но это вовсе не обязывало его считать другом каждого русского, что прекрасно иллюстрируется историей, рассказанной К.К.Бенкендорфом: чеченский лазутчик, доставлявший генералу Фрейтагу сведения о намерениях горцев, неожиданно рассмеялся, увидев Бенкендорфа. На вопрос последнего — в чем причина веселья, горец ответил, что незадолго до встречи он трижды стрелял в него, не попал, и вот, надо же, встретил как товарища по оружию.175
Внутренние столкновения имели несоизмеримо меньший масштаб, часто выглядели как единоборства, противники нередко хорошо знали друг друга. Рисунок боев с приходом русских радикально изменился: после десятка батальонных залпов и выстрелов картечью, с последующей кровавой рукопашной схваткой, редко можно было установить — чей штык или чья пуля оборвала жизнь джигита. Поэтому под ответный удар попадали все носители мундира вне зависимости от их личной вины.
У народов Кавказа мельчайшие детали костюма и оружия позволяли определить не только принадлежность воина к тому или иному роду, но нередко — назвать его по имени. Солдат на этой имперской окраине, лишенный регулярных поставок обмундирования, надевал на себя «что придется», постоянно варьируя, в зависимости от обстоятельств, свой внешний облик.
240


Поэтому у туземцев не было почти никаких шансов найти того, кого они считали своим смертным врагом. Униформа ставила здесь всю армию в положение кровников тех, кто потерял в бою с русскими своих сородичей.
Кровная месть почти всегда являлась причиной враждебных действий: при родовой организации общества каждая операция правительственных войск порождала тех, для кого отмщение за погибшего родственника становилось смыслом жизни. Если в местных междоусобицах выявление виновного было делом возможным и, более того, обязательным, так как ошибка вела к возникновению вражды с другим, незаслуженно наказанным родом, то в случае с русскими горцы не имели возможности «персонифицировать» месть. Целью ответного удара становились все, кто принадлежал к вражеской армии, которая носила на себе все признаки особого «племени» — одежда, язык, вооружение, образ жизни, утварь и т. д. Поэтому-то так часты были случаи немотивированной, с российской точки зрения, агрессии горцев.176 С точки зрения туземцев, в том числе и «мирных», нападавший действовал правильно, с точки зрения командования — подлежал поимке и расстрелу. При проведении розыска таких злодеев войска не особенно изощрялись в следственных действиях и, не имея реальной возможности найти и наказать преступника, «нагоняли страху» на всех, порождая ненависть и обоснованное обвинение в коварстве.
Военная необходимость (предупреждение набегов), а также общепринятая в Европе норма маркировать границу сторожевыми пунктами и укреплениями, привела к тому, что в предгорьях Кавказа появились сильнейшие раздражители для местных племен. Устройство фортов, служившее для россиян не более чем символом политической власти, являлось для горцев неоспоримым признаком посягательства на их земли. Солдаты пасли скот, косили сено, разводили огороды, охотились, исполняли свои религиозные обряды. Враждебные действия со стороны туземцев влекли за собой ответные карательные акции, которые оказывали на местное воинственное население при наличии института кровной мести действие, подобное действию ветра на огонь. После первых жертв с обеих сторон о причинах конфликта говорить бессмысленно — всегда находились люди, для которых старые обиды являлись достаточным поводом для нападения. О провоцирующей роли армии в 1805 г. писал главнокомандующий П.Д.Цицианов в ответ на предложение генерал-майора Дельпоццо построить несколько дополнительных
16 Зак. 1772
241


фортов в Кабарде: «...При сем случае неминуемо между всеми горскими народами возникнут мятежи, когда одно ничего не значащее Кисловодское укрепление наделало столько беспокойства».177 Подлежавшие наказанию по русскому законодательству, но «безвинные» по адату, уходили в вольные общества, которые принимали таких беглецов. «Накопление беглых и недовольных способствовало образованию разбойничьих шаек, грабивших мирных жителей, тоже имевших, в свою очередь, много причин быть недовольным новым для них управлением, и в 1843 г. почти все население Кайтага и Табасарани охотно приняли участие в общем восстании Дагестана».178
Русские на Кавказе становились объектами нападений и в силу того обстоятельства, что они для горцев нередко оказывались более удобной целью, чем соседи. Последние свято исполняли закон кровной мести, всеми силами старались ответить ударом на удар. Войска же могли пойти по ложному следу или, будучи отвлеченными на более важное задание, вообще оставляли налет без ответа. Иногда власти считали возможным не наказывать горцев за набеги, ограничиваясь увещеваниями. Имели место и «прощения» за серьезные нападения, причем власти «забывали» взыскать наложенные штрафы.179 Здесь характерно замечание Н.А.Вол- конского — одного из участников и, одновременно, первых историков Кавказской войны, — о том, что в 1828 г. в Дагестане имели место «...всякого рода грабежи, хищничества и даже частные волнения, но... среди общей тишины являлись ничтожными и для нашего управления в крае бесследными».180
В донесении генерала Эристова А.П.Ермолову от 29 ноября 1826 г. о джарских лезгинах говорилось: «Дерзость их достигла высочайшей степени. Грабежи и разбои, ими произведенные, не могут уже входить в число грабежей, всегда летом ими производимых и зимой великодушием вашего высокопревосходительства прощаемых».181 В 1840 г. в центральном Дагестане «...все меры кротости были истощены без всякой пользы, и необходимо было вновь прибегнуть к оружию».182 При этом нет сведений - что стало пределом терпения русского командования, и как это обстоятельство понимали сами горцы. Непоследовательность политики властей по отношению к горцам имела тягостные последствия: те, кто выполняли требования власти, подвергались нападениям «немирных», а те, кто «шалил», не подвергались наказаниям, что вызывало недоумение у давших клятву «на верность».183
Таким образом, нападение на русских позволяло горцу обрести реноме храбреца с гораздо меньшими шансами навлечь на
242


свой род гнев соседей. В крайнем случае, в запасе всегда было принятие покорности, как средство избежать суровых репрессий. Как ни парадоксально, но именно непоследовательность русских, в их реакции на действия горцев, провоцировала последних, в одних случаях рождая иллюзию безнаказанности, в других — поражая неадекватностью ответных ударов.184
«Горец больше всего любит независимость. Магометанство, проповедуя войну против неверных, согласно с главной мыслью горца. Вот вся тайна успехов магометанства, вот тайна симпатии к исламизму в тех даже горских народах, которые, считая себя магометанами, не исповедуют в сущности никакой религии, кроме грубых жертвоприношений. Горцы боятся покорности, потому что они не понимают, что такое в политическом смысле есть покорность одного народа другому. Они считают, что вместе с покорностью они все превратятся в военнопленных, каких они у себя имеют в горах; что завоеватель имеет над покорным народом право жизни и смерти, подобно тому, как горец над своим военнопленным. Напрасно им указывают в пример мирные народы, живущие на плоскости, которые, покорившись нам, сохранили все свои права и не несут никаких обязанностей. Горец видит все это; но ничто не в состоянии искоренить у него понятия, что наше доброе обхождение с мирными временное, что едва только покорятся горские народы, мы не преминем наложить на них рекрутскую повинность или выведем их в Россию; а рекрутства и вывода в Россию страшно боятся горцы. Покорные нам народы тоже боятся набора и переселения и потому, тайно сочувствуя непокорным, желают им успеха, дабы продолжить свое настоящее положение и не нести никаких повинностей... Для горцев, раздробленных на маленькие независимые общины, их маленькая родина кажется большой, она независима и сильна, она воюет и заключает мир с такими же маленькими соседями, как и она. Горец гордится своей родиной, потому что в этом микроскопическом государстве он не последний человек. Он играет более или менее важную роль, как князь, старшина или наездник или язык народа (оратор)», - писал о проблемах взаимного недоверия и непонимания этнограф К.Ф.Сталь.185
В горском социуме военная организация и само общественное устройство были взаимосвязаны самым тесным образом. В некоторых языках слова «войско» и «народ» были синонимами.186 Армия, в лице которой они видели Россию, демонстрировала им их ближайшее будущее в случае принятия русского подданства. Несмотря на то что в Отдельном Кавказе- 243


ком корпусе, особенно в «ударных частях» — Апшеронском, Кабардинском, Куринском и Тифлисском полках, в отношениях между солдатами и офицерами имелось много черт боевого братства, до полной ликвидации сословных барьеров было далеко. Горцы знали о гауптвахтах, о телесных наказаниях, о том, что командиры являлись полными хозяевами в своих частях. Такая социальная дифференциация и такой тип отношений был неприемлем не только для свободных общинников, но и для тех народов, где было заметным выделение родоплеменной знати. Свободному горцу перспектива оказаться в роли человека, вертящегося на плацу под грубые окрики командира и связанного разными нелепыми запретами, казалась хуже смерти.
Горцы считали, что их в таком случае ждет рекрутчина или запись в казаки, чего они тоже не желали. Слухи о рекрутчине постоянно распускали лица, враждебно настроенные к России - от британских и турецких эмиссаров до беглых поляков и мюридов Шамиля. Имам лично предрекал горцам солдатчину, конфискацию оружия и ссылку в Сибирь в случае прекращения сопротивления.187 Власти поддерживали представление инородцев о военной службе как наказании тем, что широко практиковали отдачу в солдаты за проступки, совершенные самим человеком, и за провинности «обществ», членом которых он являлся. В период завоевания Кавказа распределение пленных туземцев, а также заложников-аманатов по воинским частям (в том числе, несовершеннолетних), было обычной практикой, особенно в 1840-е-1850-е гг.188
Решение проблемы «замирения» было чрезвычайно затруднено еще и тем обстоятельством, что обе стороны имели различные политические культуры и организации. Горцы поддерживали непосредственный контакт с военными начальниками среднего звена (высшей фигурой в переговорах с ними в большинстве случаев был командующий одним из пяти участков Кавказской линии). При этом горцы знали, что над этим начальником есть еще один (командующий войсками на линии), а над ним еще один (начальник корпуса), который в свою очередь беспрекословно подчиняется царю, находившемуся немыслимо далеко. По понятиям горцев, ситуация была абсурдной: абсолютно суверенным политическим структурам (а горские вольные племена или владетели таковыми являлись) пытались диктовать свою волю, становились в позицию равных люди, не только не имеющие права принимать окончательное решение по какому-то вопросу, но и находившиеся в подчинении людям, которые сами такого 244


решения принять были неправомочны. Если легитимность и надежность горца была для русского генерала весьма сомнительна, то и легитимность генерала как переговорщика для горцев была практически нулевой. Понимание основ политической культуры Кавказа во многом определяло характер поведения Ермолова и Цицианова, которые представали как полномочные владетели. Обычно это в литературе приписывают личным качествам этих лиц, с чем нельзя не согласиться, но их «авторитаризм» нельзя объяснить только темпераментом и честолюбием двух генералов.
В переговорах горцы претендовали по меньшей мере на право считаться равноправной стороной, тогда как русские представители не могли о таком и помыслить. Генерал-майор Анреп в 1842 г., указывал на необходимость того, чтобы при заключении договоров «„не дозволять горцам делать при покорении какие- либо условия, имеющие вид трактата, заключенного равными властями».189
Эта неразрывная связь суверенности и «личности» — другая важная примета Кавказа. Здесь для завоевания высокого статуса и его поддержки требовалось агрессивное лидерство, чрезвычайно затруднявшее переговорный процесс между теми, кто не мог должным образом определить «вес» своего собеседника. Сами структурные единицы горского общества были слишком «мелки» для российской дипломатической системы. Даже наместник был не в состоянии входить в контакты со всеми, кто, как уже говорилось, выше себя видел только одного бога. Поэтому главными переговорщиками становились военные разных уровней — от начальников областей до комендантов небольших укреплений. Отсюда — неизбежное отсутствие единства в политике и чрезмерная привязанность ситуации к личности самого представителя коронной власти. Здесь уместно затронуть еще раз вопрос об «изменах» горцев. Во время переговоров стенографических записей, разумеется, не велось, поэтому сейчас невозможно определить: являлись ли их обещания вежливым отказом или уклончивым ответом, или вообще они ничего не обещали, а желаемое за действительное выдала российская сторона. Местные жители прекрасно знали реальные возможности того или иного партнера, тогда как недостаточно понимавшие ситуацию русские генералы зачастую сами присваивали горцам полномочия, которых те не имели, а затем требовали от них невозможного.
К столкновению могло привести и незнание местных обычаев, из-за этого, например, возникла драка между черкесами и
245


прибывшими их «освобождать» польскими легионерами.190 На Северном Кавказе, с его строгими правилами поведения женщин, военнослужащие испытывали сексуальные проблемы: «жриц любви» и разного рода «гулящих» в аулах не было по определению. Такая ситуация порождала много конфликтов, и «...это же было причиной частых бунтов в разных местах края».191 Насилия, творимые солдатами и офицерами, вызвали восстание в Кахетии в 1812 г.
В истории всех военных конфликтов можно найти примеры того, как солдаты и офицеры не только сдавались в плен или перебегали к противнику, но и обращали оружие против своих бывших товарищей по оружию. Особенностью Кавказской войны было то, что переход на сторону врага стал заметным явлением.
Значительную, если не большую, часть дезертиров составляли поляки. В1813 г. Отдельный Кавказский корпус пополнился двумя тысячами уроженцев бывшей Речи Посполитой, воевавших в армии Наполеона Бонапарта и взятых в плен с оружием в руках. Их распределили в основном по гарнизонам крепостей и рабочим ротам, а 259 человек записали в Линейное казачье войско (Моздокский и Хоперский полки).192 За ними последовали участники восстания 1830-1831 гг. и разного рода «неблагонадежные». Поляки переходили на сторону противника в основном по идейным соображениям: это был их вклад в борьбу за свободу порабощенной отчизны. Они добровольно участвовали в боевых операциях, обучали горцев стрельбе из пушек и сами служили канонирами. В критических ситуациях, сдаваясь в плен, солдаты нередко кричали: «Поляк! Поляк!», рассчитывая на милосердие противника.193 Готовность поляков сражаться за свободу своей родины вдали от нее была использована теми, кто искал средства для нанесения вреда России. Имеются сведения, что еще в 1836 году бывший генерал польской армии Хржанов- ский получил секретное поручение от английского правительства склонять солдат-поляков к побегам и составлять из них специальные боевые группы.194 При возвращении дезертиров из Персии в 1837 году наибольшее число отказавшихся идти в Россию и, более того, пытавшихся воспрепятствовать уходу русских составляли поляки.195
Генерал П.Х.Граббе сообщал военному министру А.И.Чер- нышеву в рапорте от 7 апреля 1840 г.: «...По словам лазутчиков, эти дезертиры доставили горцам первое сведение о бедственном положении форта Лазарева и подали первую мысль о нападении 246


на оный, принимая на себя и исполнение этого предприятия. Ouu-то изобрели новый род оружия — длинный шест, к одному концу которого прикрепляется коса, чтобы колоть и рубить, а к другому крючья, чтобы влезать на крепостные верки. Ныне это оружие находится у горцев в значительном количестве. Они производят съемку атакуемых мест, подают нужные советы для организации сборищ, а при штурме идут всегда в голове колонны. Между ними особенно отличается своей предприимчивостью унтер-офицер одного из Черноморских линейных батальонов, служивший капитаном артиллерии в польской армии во время мятежа 1831 года».146 Все это, вкупе с возрастающим ростом недоверия к «католикам — уроженцам Царства Польского» в период правления Николая I, стало причиной повышенной подозрительности командования.
В1847 г. было арестовано несколько офицеров, священнослужителей (ксендзов) и солдат Кавказского корпуса, которые будто бы шпионили в пользу Шамиля, а также готовили бунт, приехав на Кавказ по заданию некого «Демократического общества». Следствием занимались лично князь Барятинский и генерал-лейтенант Фрейтаг. Оказалось, что все обвинения — выдумка доносчика, юнкера А.Сологуба, совершившего несколько преступлений и решившего выпутаться из ситуации в ходе политического дела.197
В том же 1847 г. к горцам бежал прапорщик А.Русальский, оставивший «возмутительное» письмо своему товарищу, копии которого оказались в руках главнокомандующего и самого императора. Из письма-объяснения А.Русальского М.С.Воронцову от 26 июня 1847 г., написанного уже под арестом, вырисовывалась следующая картина. Выпускник Новгородского кадетского корпуса, единственный кормилец престарелых и больных родителей, он поехал на Кавказ в расчете на полагавшееся там двойное жалование, не решившее, однако, его материальных проблем. Тогда он задумал совершить подвиг, который должен был способствовать его быстрому продвижению по службе. По собственному признанию, Русальский «...решил отправиться, не сказав никому ни слова, к Шамилю, вкрасться в его доверенность и, воспользовавшись ею, истребить этого злодея, или заклепать все орудия, или, командуя ими, ввести их в русский отряд с помощью солдат артиллерийской прислуги Шамиля, состоящей большей частью из поляков, убедив их не только в прощении, но даже в приобретении награды; или, наконец, привести их в такое положение и в таком месте, с которого они никаким образом не 247


могли бы успеть вывести орудия при напоре русского войска...». Далее в следственном деле содержится захватывающая история о приключениях прапорщика в тылу врага, откуда он вернулся, опасаясь за свою жизнь (горцы стали его подозревать в связях с русскими). Он сообщил также, что сосланный на Кавказ по политическим делам юнкер К.Колиновский не пропал без вести, а был послан к Шамилю «товариществом» офицеров и юнкеров- поляков, собиравшихся сдать имаму крепость Внезапную. Основательного следствия провести не удалось, поскольку перебежчик вскоре умер от холеры. Командование пришло к выводу, что все рассказанное Русальским — ложь, выдуманная для оправдания неудачного побега.198
Другую заметную часть дезертиров составляли татары. Особенно много их бежало к горцам в 1809 и 1810 гг., так как пополнение армии в это время было произведено за счет ополчения (милиции) 1807 г., в котором оказалось много мусульман Поволжья. Генерал-майор Комнино обратился в Военное министерство с письмом, в котором просил не распределять новобранцев-татар в полки, расквартированные на Кавказе.199 Характерно, что лишь незначительное их число становилось на Кавказе мюридами, хотя в источниках встречаются упоминания о том, что в рядах войска Шамиля видели казанских татар, а также то, что их встречали в аулах живущими на правах свободных общинников.200
По свидетельству Т.Лапинского, в 1857 г. из одного только укрепленного лагеря на острове на реке Кубани бежало 166 нижних чинов, из которых только 8 были поляки и русины, а остальные — «московиты», но большинство были татары, которые надеялись найти здесь турок.201
Общее число перебежчиков определить невозможно, поскольку многие из них оказывались в числе таковых не по своей воле, а по вине обстоятельств. Принимая во внимание то, что дезертирство ложилось пятном на всю часть и на ее командира, многие по документам проходили как пропавшие без вести, пленные, убитые и умершие от болезней. О том, что служба у горцев была альтернативой рабству или выдаче своим, с неизбежным жестоким наказанием за побег, пишет в своих воспоминаниях Т.Лапинский: «...Число ежегодно бегущих к абхазам русских солдат, как сказано, очень велико. Я считаю, приблизительно, около 4000 человек, из которых три пятых находятся в Шапсугии и Абадзехии, две пятых - в Убыхии. Едва десятая часть жената и оставила христианскую религию (в большинстве случаев, это - 248


великороссы). Больше половины перебежчиков — поляки, затем малороссы. Менее многочисленны великороссы и казаки. Последние поголовно негодяи, которые совершили какое-либо преступление в армии; татары также переходят часто к абхазам, где они надеются найти единоверцев. Они, однако, очень ошибаются в своих расчетах, с ними обращаются так же, как с другими. Можно считать татар-беглецов ежегодно в среднем до 600 человек, из которых три шестых части остаются в стране как рабы, две шестых части продаются турецким купцам и одна шестая отводится к русским».202 Горцы на Западном Кавказе за небольшие суммы выдавали беглых.203 Турки охотно покупали пленных солдат для последующего насильственного зачисления на службу в армии султана.204 Приведенные мемуаристом цифры, скорее всего, преувеличены, но число дезертиров на Кавказе и, в том числе, обративших оружие против своих бывших товарищей, было действительно велико.
Терские казаки оказывались во вражеском стане не по политическим мотивам, а по религиозным, а также в силу своего восприятия туземной культуры. В 1851 г. к имаму «выбежало» 20 семейств терских казаков с двумя священниками, который выделил им землю, но наиб, которому было предписано их устроить, не выполнил приказания Шамиля. Казаки «разбрелись», а оставшихся шестерых горцы зарезали.205
Станичник, в случае столкновения с законом, поступал так, как поступал горец, не имевший возможности более находиться в родном ауле — уходил в другое общество или становился абреком. Но в другом казачьем селении ему не находилось пристанища, поскольку судебная власть распространялась по всей Кавказской линии. В глубине России была совсем другая жизнь и, что очень важно — там обитали «поганые» для терцев-староверов приверженцы официального православия. Добраться же до северных или сибирских скитов было крайне трудно. Путь был один — в «немирный» аул, где отверженные получали приют, разумеется, при условии полного и окончательного разрыва с прежней жизнью. При этом следует помнить, что нравы и обычаи терских казаков создавали немало поводов для столкновения с российским военным законодательством. В 1851 г. к горцам ушло несколько семейств из состава Гребенского полка, в 1855 г. состоялся суд над их земляками, поддерживавшими связи с беглецами.206 В 1859 г. в станице Воронежская за побег к непокорным горцам, принятие магометанства, женитьбу на горянке при существовавшем браке, участие в набеге расстреляли
249


казака Федора Новосельцева.207 Три брата-казака Терского войска Андрей, Осип и Николай Потаповы были уличены в контактах со своими родственниками, ранее бежавшими к горцам (передавали им продовольствие и боеприпасы). В наказание их определили навечно в арестантские роты.208
Особую группу перебежчиков составляли казаки, имевшие родственные связи в горских аулах. Это были местные уроженцы - осетины, кабардинцы, дети от смешанных браков. Когда человек оказывался перед жестким выбором — на чьей он стороне, голос крови часто звучал сильнее присяги.
Беглые находили приют как в «мирных», так и в немирных аулах. Они женились, принимали ислам и часто выступали в роли проводников при набегах.209 Эти проводники особенно ценились из-за того, что легко вводили в заблуждение русских часовых.310 Ренегаты вызывали наибольшее раздражение командования, которое знало самых активных перебежчиков поименно. Некоторые дезертиры становились вожаками у горцев.331 Беглый казак Алпатов предводительствовал отрядом чеченцев и по неделе бродил в русских тылах.212 В1843 г. сотник Атарщиков (после принятия ислама — Хаджерет Магомет) обратился к бывшим сослуживцам с воззванием, в котором обещал нижним чинам свое покровительство, вне зависимости от их национальности, поскольку он «...стал у абадзехов первостепенным узденем». Он обещал также помощь в том случае, если дезертир пожелает выехать в Турцию или куда ему вздумается. Начальство предписало строго следить за тем, чтобы «подобного рода письма не имели никакой гласности между нижними чинами».213 Атарщиков помог горцам захватить адъютанта главнокомандующего Кавказским корпусом поручика Глебова, который впоследствии был освобожден с помощью «мирных» князей.214
Основную массу дезертиров, воевавших на стороне горцев, составляли русские (в том числе, украинцы и белорусы). Около аула Ведено существовало целое отдельное селение беглых солдат, женатых на местных женщинах. Их главным занятием была «строительная часть», а также изготовление и ремонт артиллерийских лафетов и ящиков. Они же составляли расчеты орудий. Обучением солдат и надзором за порядком занимались два беглых офицера.215 Такая же слобода существовала и в Дарго. Здесь, в домах, построенных в русском стиле, проживало около 200 дезертиров, регулярно проходили учения под руководством выбранных из своей среды командиров. Большая часть из них была 250


жената на чеченках, многие имели детей. Однажды малолетний сын Шамиля забежал в расположение этого «иностранного легиона» и был там задержан с требованием выкупа. Шутить с такими людьми было опасно, имам предпочел заплатить за своего ребенка.216 Для психологического воздействия па отряд графа Воронцова. пришедший к этой резиденции Шамиля в 1845 г., был организован «парад»: дезертиры прошли церемониальным маршем под звуки оркестра на виду осаждающих.217
Имеются сведения о том. что ближайшая охрана имама состояла из бывших чинов российской армии, принявших ислам и ставших самыми преданными мюридами.218 Перебежчики воевали на стороне горцев и в Черкесии. В штурме Михайловского укрепления участвовал, по меньшей мере, один беглый русский солдат.219
При осаде Шуши в 1826 г. в составе персидской армии был целый батальон, составленный из дезертиров и действовавший особенно дерзко.220 Большую роль в его формировании сыграл беглый вахмистр Нижегородского драгунского полка С.Я.Мак- линцев, дослужившийся у шаха до чина генерал-лейтенанта и известный как Самсон-хан. Николай I во время встречи с персидским наследным принцем в 1837 г. потребовал распустить эту часть, которая к тому времени сократилась до 800 человек. Шахское правительство делало все возможное, чтобы не выполнять данное обещание, поскольку русские дезертиры были едва ли не лучшими солдатами в армии. Батальон служил опорой трона в многочисленных смутах, безжалостно подавлял мятежи, «...составлял надежду военачальников на штурмах и делах решительных». Всем служившим в батальоне Николай I обещал полную амнистию и отправил генерала Л.Л.Альбранта для ведения переговоров и возвращения «блудных сынов» на родину. Альб- ранту пришлось проявить чудеса дипломатического искусства и фантастическую настойчивость для выполнения своей миссии. Саботаж персидских властей, сопротивление со стороны мусульманского духовенства (все дезертиры приняли ислам) и опасения самих дезертиров привели к тому, что процесс возвращения растянулся на несколько месяцев. Наконец, в декабре 1838 г. границу пересекли 597 бывших «беглых», вместе с 206 женами и 281 ребенком. Командовали возвратившимися наибы Наумов, Лютенко, Матвеев, Монгольский, султан Степанов, Бек-заде Лисецкий, Андриевский, Врублевский, Милевский, Якобчук, Святославов, Сурхин, Иваненко, Алешин, Терновцев, Кондратьев, Ключинский, Луданов, Трехлеб, Зайцев и Сурменко. Лазаре-
251


том заведовал векиль-баши Иконников. Около 100 человек отказались идти в Россию.221
Некоторых кавказских беглецов судьба заносила в Среднюю Азию. «Министром артиллерии» хивинского хана Алла- Кулу в 1840-е гг. был Сергей-ага, беглый фейерверкер Кавказского корпуса, не рассчитывавший на помилование за убийство офицера. Опасаясь выдачи, он перебрался сначала в Персию, а затем в Хиву, где, используя пушки уничтоженного хивинцами в 1818 г. отряда князя Бековича-Черкасского, сформировал батарею. Эти орудия позволили Алла-Кулу взять верх в войне с Бухарой, вследствие чего Сергей-ага стал одним из самых влиятельных людей в этом среднеазиатском государстве.222
Шамиль высоко ценил как боевые качества перебежчиков, так и моральный урон, наносимый дезертирством русской армии. Кроме того, сохранение жизни пленным и создание приемлемых условий существования должно было сказаться на стойкости солдат, которые предпочитали погибнуть в бою, чем испытывать муки плена. Будучи инородным телом в горском обществе, русские и поляки не были связаны в своих действиях клановыми интересами и потому с готовностью выполняли любые распоряжения Шамиля и его мюридов. Имам собрал дезертиров, частью выкупил, частью отобрал насильно, поселил в Дарго и составил из них свою личную стражу. Кроме того, он разослал специальное письмо наибам, в котором объявлял русских перебежчиков «чистосердечными друзьями» и велел создать им «все условия и возможности к жизни». Когда Шамиль уже жил в Калуге, к нему подошел один из солдат, бывших в плену, и, благодаря за избавление от жестокого хозяина, поцеловал ему руку.223
Изменение отношения горцев к пленным обеспокоило русское командование, которое опасалось, что побеги станут более частым явлением, особенно среди поляков. Начальник левого фланга Кавказской линии генерал-майор Ольшевский предлагал в целях устрашения расстреливать всех пойманных дезертиров.224 Командование с большим удовлетворением восприняло известие о том, что в одном из боев отряд, составленный из дезертиров, был наполовину уничтожен.
Николай I в 1842 г. распорядился требовать от покорившихся горцев выдачи беглых солдат, причем без выкупа, а только в обмен на соль. В 1844 году несколько дагестанских обществ, участвовавших в восстании, обязаны были доставить 65 дезертировавших или взятых в плен солдат. Укрытие пленного каралось штрафом в 50 рублей серебром, а злостное уклонение от 252


выдачи грозило обществу конфискацией 5 тысяч баранов.225 В 1845 г. была объявлена высочайшая милость всем беглым: они могли вернуться в ряды армии без всяких для себя последствий, за исключением бросивших пост и совершивших убийство.226
Поскольку военные уставы предусматривали за переход на сторону врага смертный приговор, перебежчики почти всегда сражались до последнего, так как на пощаду не могли рассчитывать.227 По донесению генерала Ртищева князю Горчакову от 22 ноября 1812 г. после разгрома персидских войск к командованию добровольно явились 57 солдат, попавших в плен при капитуляции батальона Троицкого полка. Их распределили в полки на линии, еще 28 солдат, захваченных с оружием в руках, генерал «...приказал судить кратким военным судом».228 Петля ждала и туземцев — участников «хищнических» партий, распространителей «возмутительных» писем, уличенных в шпионстве, участвовавших в боях на стороне турок или персов.229 В тех случаях, когда в плен попадались грузины, считавшиеся изменниками, суд приговаривал их к смертной казни, заменяемой, как правило, ссылкой в Сибирь или каторжными работами.230
Однако до суда дело доходило крайне редко, поскольку с попавшимися в плен перебежчиками расправлялись их бывшие сослуживцы. При штурме аула Гуниб в плен попал русский артиллерист, который огнем из своего орудия нанес тяжелые потери наступающим. Разъяренные солдаты забили его прикладами до полусмерти, а затем подожгли на нем одежду.231 В 1828 г. несколько дезертиров, схваченных с оружием в руках при штурме Ахалцыха, были брошены в огонь.232
Столь суровое отношение к перебежчикам привело к тому, что дезертир, который вывел колонну Воронцова из западни под Дарго, не понадеялся на прощение и бежал.233 Важнейшей причиной такого явления, как активное участие дезертиров в боях на стороне горцев, был специфический характер этой войны. В отличие от Европы, где принуждение пленных к участию в боевых действиях запрещалось писаными и неписаными правилами, на Кавказе измена оказывалась единственной альтернативой невыносимого рабства или казни. Многие солдаты переходили в чужой стан по одной и той же роковой схеме, повторявшейся с незначительными вариациями: проступок — побег из части, чтобы избежать наказания, — плен — роль проводника (под угрозой расправы). После участия в набеге пути назад уже не было, и до активного участия в походах оставался один шаг. Так, например, один солдат украл шинель, будучи уличенным и 253


боясь причитающихся за такое дело розог, бежал из части, попался горцам, которые вынудили его выступить в роли проводника.2** Переход в ислам гарантировал то, что беглецов не выдадут ни при каких обстоятельствах?3’
Другой причиной появления такого числа предателей стала уже упоминавшаяся «приватизация» войны. Конфликт до такой степени становился частным делом, что позволял отдельным личностям выбирать свой особый путь. Солдаты настолько втягивались в сам процесс войны, что его результат и цели отходили на второй план, если вообще сохраняли какое-то значение. Поэтому участников Кавказской войны не шокировало то, что абреки легко находили общий язык с русскими дезертирами.236 Войска Отдельного Кавказского корпуса, принимая местные обычаи войны, вместе с ними усваивали и многие элементы мировоззрения туземцев. Трансформация кавказского полка в особое «племя» создавала благоприятные психологические условия для того, чтобы бежавший к горцам солдат, например, Тенгинского полка, без смущения стрелял в апшеронца или эри- ванца, поскольку это вполне укладывалось к его «племенное» сознание. В известной мере этому же служил и пример горцев, которые охотно воевали против своих соплеменников.
Если в факте массового дезертирства поляков и татар просматриваются издержки организации и комплектования имперской армии, а также последствия использования службы, как формы наказания и санации общества путем удаления элементов, опасных в социальном и политическом отношениях, то в переходе на сторону врага русских (в тогдашнем понимании этого слова) в полной мере проявилась «особость» Кавказской войны.
В «европейской» войне XVIII-XIX вв. принадлежность к вооруженным силам обозначалась с помощью определенной и всем понятной системы символов (оружие, мундир, специальные знаки на одежде и т. д.). На Кавказе по внешним признакам отличить мирного жителя от противника оказывалось практически невозможно, поскольку каждый мужчина был вооружен, а униформу заменяла повседневная одежда. История войны в Чечне и Дагестане знает множество примеров того, как ошибки в определении границы между мирными и немирными горцами заканчивались трагически для той или другой стороны?37
В действиях русского командования отчетливо проявлялось нежелание или неспособность понимать положение т. н. «мирных» горцев, которые занимали буферную зону между русскими станицами и непокорными аулами. Они должны были покупать 254


свое спокойствие сотрудничеством, вернее — искупать свою вину за сотрудничество с русскими, которые, заставив их покориться, оказывались не в состоянии защитить от нападений. Шамиль устанавливал свой диктат — в случае необходимости, весьма жестокими мерами — ослушникам грозила смерть, их семьям — рабство, а жилищам — разорение по приказу имама. В 1841 г. жители аула Чир-Юрт отказались идти в поход, отбили атаку мюридов с помощью подоспевших егерей. Но когда русский обоз ушел, село было разгрмлено.238
«“Мирные” горцы — категория трагическая. Добровольно никто из них, за очень небольшим исключением, не подчинялся русским властям. Будучи вынуждены к этому карательными акциями, голодом и результатами блокады, страхом за аманатов, находящихся у русских, “мирные” горцы оказывались меж двух смертельно враждующих сил. Если они не помогали своим немирным современникам, то становились жертвами набегов. Поэтому, как по искреннему чувству, так и из страха перед местью, от которой русские штыки их защитить не могли, — они в критических ситуациях принимали сторону немирных».239 Это высказывание Я.А.Гордина точно характеризует положение тех, кто был вынужден принять присягу на подданство. Об этом пишут и мемуаристы: «В ермоловское время офицеры на Кавказе терпеть не могли мирных черкесов; они ненавидели их хуже враждебных, потому что они переходили и изменяли непрестанно, смотря по обстоятельствам...».240
Настоящие «мирные», раз и навсегда выбравшие искреннее сотрудничество с русскими властями, составляли незначительную часть горцев. Столь же небольшой была и численность «непримиримых», считавших преступлением любой контакт с пришельцами. Основная масса действовала по обстановке: «...мирные, когда того требовал интерес и их личная безопасность, немирные, когда счастье улыбалось имаму при его вторжениях в наши пределы; людам этой категории все сходило с рук; русские не ставили им измены в вину на том основании, что они были увлечены силой обстоятельств, наконец, еще и потому, что они составляли громадное большинство...».241 Во время восстания в Чечне и Дагестане в 1877 г. «...нередко случалось, что тот же самый молодец, вчера стрелявший по нашим из засады, сегодня за пять рублей аккуратно доставляет приказание главного начальника в один из отрядов или донесение ему оттуда...».242
Наиболее серьезные проблемы с «мирными» горцами возникали на равнине между Тереком и Сунжой, где еще в конце
255


XVIII века поселились чеченцы, обещавшие содержать кордонную линию и охранять российские земли от набегов. Вместо защитников казаки обрели в новых соседях едва ли не самых злейших врагов. «Мирные аулы служили притоном для разбойников всех кавказских племен; в них укрывались партии перед тем, чтобы сделать набег на линию; здесь находили радушный прием все преступники; и нигде не было так много беглых русских солдат, как именно в этих Надтеречных аулах. Приняв магометанство, многие из дезертиров женились, обзавелись хозяйством и при набегах были лучшими проводниками для чеченских партий...».243 Человек, знавший Кавказ не понаслышке, писал о том, что коварство (в европейском понимании) здесь считалось военной хитростью. Служба царю и связи с его врагами не считались горцами чем-то позорным или противоестественным. История знает множество примеров перехода из одного стана в другой и обратно. До 1850-х гг. «мирные» и «немирные» легко находили общий язык, объединялись в совместных операциях, причем первые участвовали в набегах на казачьи станицы, нападали из засад на русские колонны, а вторые вместе с правительственными войсками шли в поход, если их интересы совпадали, что в условиях постоянных межродовых и межплеменных усобиц было совсем не редким явлением.244 Только в конце Кавказской войны разделение на «мирных» и «немирных» стало более четким: огромное число жертв и кровная месть развела воевавших «большей частью за русских» и «большей частью за Шамиля» по разные стороны фронта.245
Свидетельства мемуаристов совпадают с данными официальных документов. В своем письме на имя генералу П.Е.Коце- бу генерал Фрейтаг 18 августа 1847 г. заявил, что он имеет многочисленных лазутчиков, и «...многие из них пользуются доверием Шамиля, имеют довольно значительный вес в народе...».246 Только активное участие в войне против русских позволяло пользоваться доверием Шамиля, поскольку имам был не так прост, чтобы его можно было ввести в заблуждение имитацией военных операций. Здесь генерал проговаривается о существовании у него на службе людей, ведущих двойную игру.
В1830 г. по требованию военного министра была составлена карта Кавказа, чтобы в Петербурге могли оценить оперативную обстановку. Поскольку было предложено указать, «какие народы присягнули на верность», солидная часть Северного Кавказа на плане окрасилась в благостный зеленый цвет.
256


Однако главнокомандующий И.Ф.Паскевич счел нужным приложить к этому документу специальный рапорт, где среди прочего во избежание недоразумений было сказано, что линия, «...проведенная на карте зеленой краской, означает пределы народов, принесших присягу на верноподданность государю императору, но сие не значит, чтобы они были покорены, ибо многие из них часто нарушали присягу свою, которую давали, уступая временной необходимости во время бывших против них военных экспедиций...». Самыми беспокойными и вероломными главнокомандующий считал белоканских и джарских лезгин. За ними по степени уменьшения опасности называли абхазов, рутульцев, ахтынцев, кубинцев и табасаранцев. Затем следовали «верхние» осетины и хевсуры. По мнению Паскеви- ча, нельзя было считать покоренными аварские племена и чеченцев. Фактически в список «ненадежных» оказались включены все народы, места проживания которых на карте были закрашены зеленым «мирным» цветом.247
Эта история с картой — не курьез, а одна из главных, принципиальных реалий войны на Кавказе. Лезгины Джаро-Бело- канской области (южный склон Главного Кавказского хребта) признали себя подданными русского царя еще в 1803 году, что не помешало им в 1830 и 1861 гг. поднимать восстания. При этом до конца Кавказской войны влияние коронной администрации в этой области было ничтожным, сотни местных жителей сражались на стороне Шамиля, а джарские лезгины считались «замиренными», поскольку они не пытались атаковать расположенные там крепости.
О хитросплетениях взаимоотношений кахетинцев, горцев и русского командования дает некоторое представление «Записка об устройстве Лезгинской линии», датированная 1839 г. Анонимный и явно сведущий автор писал о том, что до начала XIX века грузины в Алазанской долине откупались от лезгин. Даже когда там появились русские форты, кахетинцы продолжали платить дань, получая взамен право летом пользоваться горными пастбищами. После того, как горцы потерпели на линии несколько неудач, местные жители отказались платить им дань, посчитав себя в безопасности, но ошиблись. Лезгины усилили набеги, а кордоны не смогли обеспечить спокойствие края. Крестьянам не осталось ничего иного, как «покупать мир» у своих беспокойных соседей и при этом сотрудничать с ними в преодолении препятствий, которые устраивали на пути у «хищнических шаек» не справлявшиеся со своими задачами правитель17 Зак. 1772
257


ственные войска. Еще одной сложностью для кахетинце* пиль запрещение убивать горцев, замеченных на российской террию рии. Командование предписывало брать их в плен с последую щей передачей в руки правосудия. На практике это означало, чи, отныне крестьянин обязан был вступить в рукопашную схва гку с искусным воином, тогда как ранее он мог без особого риска свалить непрошенного гостя выстрелом из ружья. Малая эффективность линии объясняла поведение сельских старшин, носы лавших в наряд подростков, стариков и вообще с помощью различных ухищрений уклонявшихся от выполнения такой важ- ной, на первый взгляд, задачи, как охрана собственных жилищ и семей от вражеских покушений.248
В «европейской» войне XVIII-XIX вв. каждая из сторон обозначала свою принадлежность к вооруженным силам с помощью определенной и всем понятной системы символов (униформа, специальные знаки на одежде и т. д.). При четком разделении на армию и мирное население на театре военных действий «комбатантом» считался всякий, имевший в руках оружие. На Кавказе по внешним признакам отличить мирного жителя от противника оказывалось практически невозможно, поскольку каждый мужчина был вооружен, а униформу заменяла повседневная одежда. Главная же проблема заключалась в том, что граница между мирными и немирными горцами была крайне неустойчивой. В1853 г. прапорщик Щербачев принял группу всадников за мирных чеченцев и поплатился за эту ошибку жизнью. Хорунжий 19-го Донского полка Ежов, наоборот, застрелил мирного горца и лишился за это офицерских погон. Сравнительная мягкость наказания объяснялась тем, что суд принял во внимание то, что казак посчитал встречного всадника за «хищника».249 Обитатели села Цатынах в Дагестане уверили расквартированную там роту в том, что они до последнего будут отбиваться от войск Шамиля, но при появлении мюридов стали стрелять в спину солдатам, которым пришлось покинуть укрепленный аул и встречать врага в недостроенном форте.250 В официальных документах существовал даже термин «полупокорные» горцы, который, судя по контексту, обозначал племена, не проявлявшие открытой враждебности, но способные «возмутиться» в любой момент.251
Вот свидетельство Г.И.Филипсона — человека, который считается одним из знатоков Кавказа: «Мы считали Абхазию покорной, но это было не совсем верно. Правда, что в этом крае не составлялось партий, против которых войска должны были бы действовать оружием, но разбои и убийства были очень часты: 258


одиночных солдат изменнически убивали и брали в виду укреплений и особливо близ Сухуми. Там была главная стоянка крейсирующей эскадры. Матросов трудно было вразумить, что в этом крае нельзя бродить по одиночке и особливо в лесных местах. Все такие случаи, называвшиеся шалостями, оставались безнаказанными; виновных не находили и все сваливали на убы- хов...».252 Укладывая данную информацию в стандартный «европейский» формат, читатель не может не сделать вывода о патологическом коварстве абхазов. Судя по всему, к такому же выводу склонялся и сам мемуарист, использовавший эпитет «изменнический» для характеристики их действий. На самом же деле все было сложнее и, одновременно, — проще. Объявление войны целому роду или племени, каким считались русские, требовало согласия сородичей, старейшин, местной знати. Открытое столкновение, нападение вступало в противоречие с интересами аула, рода, который тогда считал для себя выгодным сохранение мира. В то же время война была приватным делом, каждый взрослый мужчина, носивший оружие, имел право его применять, когда ему вздумается, не навлекая по возможности на свой род кары с противоположной стороны. Поскольку сам аул санкций на нападение не давал (одновременно считая себя не вправе вмешиваться в личную жизнь отдельных сородичей), любые репрессивные меры ко всему роду, попытки применить принцип коллективной ответственности совершенно справедливо считал неоправданными. Перестрелки и мелкие стычки «войной» в горах не считались, и потому претензии русских властей по поводу подобных инцидентов воспринимались как стремление обострить конфликт.253 Таким образом, тайная война вполне укладывалась в нормы жизни горцев и вовсе не свидетельствовала об их коварстве. Горцы пытались воевать с русскими так, как они много веков воевали между собой — с соблюдением ритуалов, чередой непрерывных войн и перемирий. Жители аула Герменчук в Чечне «...поступали всегда благоразумно — всегда мирились, когда к ним подходил сильный русский отряд, и истребляли отряды, приходящиеся им по силам».254
На Западном Кавказе черкесы нередко во время посещений укреплений Черноморской линии рассказывали без тени смущения о своих набегах на кубанские станицы, а попытки привлечь их к ответственности за подобные деяния воспринимали как вопиющую несправедливость. Они воевали с «иным племенем» (действительно, отличия кубанских казаков от солдат были видны невооруженным глазом), за десятки верст от форта (по мас259


штабам горного Кавказа — очень далеко), и потому ничем не провинились перед его гарнизоном.155
Таким образом, пара «мирный-немирный» на Кавказе вовсе не была тождественна паре «друг-враг» из-за разности представлений обеих сторон о правилах игры. «...Мы требовали той покорности, которая безусловно связана с тишиной и спокойствием в горах, а также с неприкосновенностью наших границ и мирного населения; горцы же были уверены, что для выражения покорности нам совершенно достаточно одних аманатов и относительного спокойствия лишь целых обществ, а что касается до хищнических покушений отдельных лиц или партий, то это, по их мнению, не могло и не должно было служить поводом для наших претензий».256
Оборотной стороной такой неопределенности была возможность контактов между казалось бы непримиримыми противниками. Одно из свидетельств «особости» Кавказской войны — история о походе генерала П.П.Нестерова в Чечню в 1848 г., рассказанная на страницах «Кавказского сборника» современником событий, укрывшимся под инициалом «К.». Этот уважаемый горцами военачальник будто бы получил от чеченцев приглашение совершить экспедицию, которая послужила бы для них оправданием отказа посылать отряды в Дагестан по требованию Шамиля. Со своей стороны они обещали полную безопасность для отряда. Нестеров в том году действительно прошел Чечню из края в край, практически без потерь. Имам не получил очень нужных ему подкреплений, русское командование отчиталось за успешно проведенную «рекогносцировку», прозванную самими грозненскими офицерами «пикником». Насколько отражает действительность этот рассказ мемуариста, в данном случае не имеет особого значения. Главное — сама возможность появления такой истории в записках информированного участника военных действий и публикация ее в серьезном журнале.257
Эта неопределенность («мирный-немирный») позволяла горцам проникать в расположение русских войск для разведки. Обычно являлся человек, разыскивавший потерявшуюся скотину или предлагавший что-нибудь для продажи. Несмотря на массу признаков того, что это — лазутчик, его не арестовывали, поскольку прямых доказательств не было.258 Лазутчики нередко служили обеим сторонам, свидетельства о чем иногда проглядывают в документах. Так, генерал-майор Ольшевский в 1841 г. в своем рапорте подчеркивает надежность сведений, поставляемых его агентами, следующими словами «...лазутчик мой был в 260


числе первых заговорщиков...*, то есть готовил восстание против русских в горном Дагестане.259 «Лазутчиками» называли тех горцев, которые тайно сотрудничали с русским командованием и регулярно поставляли сведения о происходящем в стане противника. Это были как рядовые уздени, так и представители местной знати.260
Наиболее активные кордонные начальники имели своих агентов-«лазутчиков» среди всех слоев горского общества — от князей до простых пастухов, которые поставляли информацию за деньги. Деньги выплачивались из специальной экстраординарной безотчетной суммы, выдававшейся этим начальникам «на подарки горцам». При этом лазутчики не считали для себя зазорным обманывать русских и даже участвовать в набегах. Последнее служило для того, чтобы скрыть свои связи с «гяурами».261 Лазутчики сильно рисковали: по указу Шамиля уличенного русского шпиона мог убить любой, требовалось лишь присутствие свидетеля.262
Период войны на Северном Кавказе совпал по времени с распространением в России представлений о необходимости противодействия исламу как недружественной идеологии. Существовала прочная традиция трактовать религиозную историю Кавказа следующим образом: в Закавказье существовали мощные христианские государства, павшие под ударами язычников и мусульман. Ряд народов Северного Кавказа также в той или иной форме исповедовали христианство, но затем были насильственно переведены в иную веру, что рассматривалось как деградация. Возвращение креста на земли, которые он ранее осенял, было одним из лозунгов движения России на Кавказ.263
Р.А.Фадеев писал в 1864 г. : «Мусульманство прокатилось по земле огненным потоком и теперь еще производит страшные пожары в местах, куда оно проникает внове, чему примером служит Кавказ... Для России Кавказский перешеек вместе и мост, переброшенный с русского берега в сердце азиатского материка, и стена, которою заставлена Средняя Азия от враждебного влияния, и передовое укрепление, защищающее оба моря: Черное и Каспийское. Занятие этого края было первою государственной необходимостью. Но покуда русское племя доросло до подошвы Кавказа, все изменилось в горах. Выбитый из европейской России, исламизм работал неутомимо три века, чтобы укрепить за собой естественную ограду Азии и мусульманского мира — Кавказский хребет, — и достиг цели... Вместо прежних христианских
261


племен мы встретили в горах самое неистовое воплощение мусульманского фанатизма. Шестьдесят лет длился штурм этой гигантской крепости: вся энергия старинного мусульманства, давно покинувшая расслабленный азиатский мир, сосредоточилась в его пределе, в Кавказских горах. Борьба была неистовая, пожертвования страшные. Россия не отставала и преодолела, зная, что великие народы, на пути к назначенной им цели, полагаются и на препятствия в меру их силы».264
Правительство видело, что мусульманское духовенство на Кавказе является проводником влияния Стамбула и Тегерана, что муллы часто выступали с антироссийскими проповедями и, наконец, что в 1830-е гг. объединяющим символом борцов против российской власти стало зеленое знамя. Несмотря на многочисленные заявления местного начальства и самого Николая I о том, что Россия не ведет войну с мусульманами, в глазах последователей пророка Мухаммеда и самих солдат Кавказского корпуса дело выглядело именно так. Явное благоволение власти к христианам края, имевшее множество проявлений, не могло не перевесить декларации равенства всех подданных вне зависимости от их вероисповедания. Реакцией русской стороны на использование горцами религиозных лозунгов стало стремление ослабить «вредное» воздействие мусульманского духовенства путем установления контроля над ним. Здесь опять проявилось явное непонимание самой сущности ислама. Один из проектов предусматривал создание по-военному «стройной» системы: Кавказ делился на округа, муллы которого «подчинялись» муфтиям, а муфтии держали ответ перед наместником. Судя по переписке вокруг проекта, генералы не сомневались, что подобная схема будет работать. Разногласия были только в том, кто должен утверждать кандидатуры муфтиев — наместник или сам император. Во время разработки «Положения об управлении мирными горцами» вопрос о контроле за муллами был одним из главных. Надзор за ними предполагалось поручить двум муфтиям, назначаемым самим императором.265
По уровню понимания проблемы большинство составителей подобных проектов недалеко ушли от майора Тифлисского пехотного полка Мызникова, издавшего в 1844 г. следующий приказ: «В бедственные времена гнева Божьего, когда татарское иго более 200 лет бременило над Россией, вошло в обыкновение употреблять и некоторые татарские слова в нашем родном языке; они остались у нас как бы некоторыми памятниками и казни небесной — игом и милосердия небесного избавлением; а и те262


перь еще татары и другие народы магометанского исповедания, бросаясь в сражениях на христиан, поносят нас криком своим: “Гяур! Гяур!”, т. е. “собаки, собаки”, и это приучило и нас издавна употреблять почти тот же самый крик на битвах, потому что и у нас кричат при нападениях: “Ура! Ура!”, что значит не что иное, как часть той брани, которой стараются унизить нас магометане. Таким образом, в простодушном незнании, мы как будто только напоминаем всегда неприятеля, как нас бранили, как нас бранят. Итак: Тифлисцы! Вместо поносного слова “ура”, которое ни защитить, ни оборонить не сможет, будет лучше с должным христианским благоговением не только в молитвах наших, но и бежа на огонь и железо неприятельское, призывать святое и страшное имя пресвятого Спасителя нашего "Иисус!” да будет грозным криком вашим, когда вы кинетесь на сечу на остервененных врагов своих. Я знаю, что умные тифлисцы поймут меня и послушают». Командующий Кавказским корпусом генерал Нейдгардт этот приказ отменил и пригрозил Мызникову отстранением от должности.266
Особенностью войны на Кавказе являлось то, что армия являлась здесь единственным административным ресурсом правительства. Фактически военным поручалось не только «покорение», но и «обустройство» края. Государственный Совет 25 мая 1833 г. одобрил проект «Правил управления закубанским краем и народами, его населяющими». В преамбуле указывались основные принципы:
«А) ...показывать горцам, при всех случаях, где только дадут они к этому повод, неусыпную бдительность в наблюдении за их замыслами, предприятиями и поступками и превосходство господствующего, образованного народа над грубыми племенами;
В) неукоснительно преследовать и наказывать вооруженной рукой хищничество, грабежи и разбои кавказских народов, щадя к тому неприкосновенных;
С) сохранять строгую правосудность в отношении к сим народам, не нарушая их обычаев и выгод, когда оные безвредны;
Д) являть им по временам и с разборчивостью доводы снисходительности и великодушия верховной власти отличиями и наградами, имея всегда в виду, что мщение и благодарность суть природные, сильные чувствования, можно сказать страсти в народах почти полудиких, и что сии качества кавказским, может быть, более, нежели каким-либо другим принадлежат;
Е) вводимыми у них исподволь установлениями заставить их почувствовать блага мира, порядка, торговли и просвещения».
263


В качестве конкретных мер предлагалось пресекать все контакты с турками и «вообще со всеми иностранцами», запретить работорговлю и заставить тем самым заняться земледелием и ремеслами, усилить контроль над побережьем с помощью фортов и крейсерства, противодействовать мусульманской пропаганде. Всю территорию Западного Кавказа собирались разделить на несколько округов, управляемых специальными советами (начальник — русский чиновник, назначаемый императором, и шесть депутатов от местных жителей). В Ставрополе создавалась специальная комиссия во главе с начальником Кавказской линии, при нем — группа «заседателей» из числа горцев. При каждом совете предлагалось построить церковь, при которой содержались бы дети-аманаты, воспитывавшиеся как будущие переводчики. Контроль над передвижением туземцев предлагалось осуществлять установлением пропускного режима.267 Проект был не просто нереалистичным, но содержал ряд положений, провоцирующих конфликт, одним из участников которого неизбежно становилась армия. Люди, знавшие местный быт, скептически смотрели на проекты, предусматривавшие быстрое «перевоспитание» горцев. «Все попытки расположить к себе горцев перетолковываются противниками русских во вредном виде, и [это] воспринимается благосклонно населением».268
Прочие проекты умиротворения в своей основе мало чем отличались от цитируемого документа. Реализацию подобных правил возлагали на людей, получивших воспитание и образование на полковом дворе. Пехотный капитан или, в лучшем случае, генерал должен был решать в силу своего разумения — является ли обычай «безвредным» или нет. «...Политических и дипломатических деятелей у нас на этой окраине не было, а славные боевые офицеры, наполнявшие ряды дагестанских войск, для экстренных в то время подобных надобностей были непригодны».269
Участие военных в управлении автоматически превращало каждого военнослужащего в объект ненависти со стороны туземцев. Кроме того, нет сведений — отличали горцы гражданский мундир от армейского или нет, и не приходилось ли драгунам и егерям кровью оплачивать проделки судей, таможенников и прочих служащих по различным ведомствам.
Один из офицеров, наблюдавший поведение туземцев, приезжавших в крепость, заметил, что они в основном заимствовали отнюдь не полезные навыки (пьянство и азартные игры). Ремесло их не привлекало, поскольку это было дело солдат и рабов, а торговля — евреев. О «распространении образования» 264


гоже не было и речи, поскольку сами офицеры не были сильны в науках?70
Одной из отличительных черт войны на Кавказе было то, что здесь русская армия использовала приемы, совершенно недопустимые в Европе. Генерал И.В.Гудович (учился в университетах Кенигсберга и Лейпцига) в 1791 г. после взятия Анапы приказал побросать тела погибших турок в море. В 1806 г. при невыясненных обстоятельствах в столкновении с русским отрядом погиб Ибрагим-хан Шушинский вместе со своими приближенными и членами семьи. Бывшее при нем имущество исчезло. Переписка по этому поводу не позволяет сделать однозначного вывода о степени вины обеих сторон, но дает все основания говорить о том, что полковник Лисаневич явно уклонился от «европейских» норм поведения.271 Генерал А.А.Вельяминов распорядился отрезать несколько голов убитых горцев, заспиртовать и послать в Российскую Академию наук для изучения. Головы английских и французских солдат из-под осажденного в 1854-1855 гг. Севастополя столичным антропологам не присылали. Обычным делом стал захват в плен женщин и даже малолетних детей. В1830 г. «для острастки» публично засекли шпицрутенами до смерти осетина, взятого в бою с оружием в руках.272 Необходимость строгого обращения с горцами, поскольку они доброту понимают как слабость, — общее мнение чинов Отдельного Кавказского корпуса.273
В 1810 году главнокомандующий А.П.Тормасов пытался руками наемных убийц устранить имеретинского царя Соломона, а также дагестанского владетеля Ших-Али-хана.274 Койсубу- линский пристав майор Габаев вел переговоры с «потомственным» абреком об убийстве Шамиля.275 Е.А.Головин в 1838 г. писал генералу Пулло: «...Зло, которое причиняет этот вредный человек (Шамиль. — В. Л.), оправдывает всякую меру, которая с успехом может быть употреблена для истребления его. Из преданных нам горцев, без сомнения, найдутся отважные люди, которые за хорошую денежную награду возьмутся доставить голову возмутителя. Поручаю вам испытать эту меру, тайно предложив убить Шамиля тем из известных вам горцев, в отважности, преданности и предприимчивости коих вы уверены, обещая в награду до 1000 червонцев, которые, в случае удачного исполнения, будут вам высланы...».276
Если кавказское начальство считало, что в борьбе с мятежниками все средства хороши, то в Петербурге испытывали душевный дискомфорт оттого, что русская армия применяет вар265


варские методы. Военный министр писал в Тифлис в 1839 году: «Известный своими разбоями бывший белоканский житель Атар был убит посредством подговоренных к сему подполковником Марковым двух джарских беглецов, которые ценой этой услуги надеялись загладить свои прежние проступки. По всеподданнейшему докладу об этом происшествии, государь император, находя сие совершенно противным чувствам и правилам Его Величества и недостойным нашего правительства, высочайше повелеть соизволил, чтобы на будущее время подобных средств отнюдь не применять». Тогда же Николай I повелел командиру Отдельного Кавказского корпуса «...чтобы он старался выводить обычаи горцев доставлять нам отрубленные члены убитых мятежников, потому что обычаи сии вовсе не согласны с достоинством нашего правительства».277
Тем не менее, в январе 1841 г. генерал Головин предпринял попытку устранить Ахверды-Магому с помощью «спецоперации», на которую были выделены 2 тысячи рублей.278 Месяцем позже он ходатайствовал о награждении трех чеченцев, убивших наиба Булат-Мирзу-Хаджи, одного из видных приверженцев Шамиля. Эти чеченцы, арестованные наибом, сумели, воспользовавшись халатностью караульных, похитить винтовки и застрелить Булат-Мирзу-Хаджи во дворе его собственного дома. Опасаясь мщения со стороны Шамиля, они бежали под защиту русских властей, бросив все имущество. Головин «...полагал бы вознаграждение их полезным для видов правительства потому, что оно могло бы поощрить и других горцев свергнуть с себя иго Шамиля...». Генерал предлагал дать им чин прапорщика милиции и компенсацию за оставленное добро. Николай I «...усмотрел, что Булат-Мирза-Хаджи убит не на поле сражения, но в своем доме из личного мщения арестованных им лиц... Всякая за подобное преступление награда была бы совершенно противна чувствам Его Величества. В этом случае внимание правительства может быть обращено только на добровольный переход к нам этих чеченцев, как на доказательство преданности их к России, не входя в ближайшее рассмотрение причин, побудивших их оставить мятежников...». Царь, согласившись только на денежное пособие беглецам для поощрения других горцев к переходу на русскую сторону, решительно запретил «...входить впредь с представлением о награждениях горцев за подобные совершенные ими убийства, хотя бы и самых злейших противников правительства».279
В конце XVIII — начале XIX вв. в качестве трофеев упоминаются только вражеские значки и знамена, как это было принято 266


в европейской войне.-'*0 Позднее, в 1830- 1840-е гг.. военачальники не стеснялись указывать в числе трофеев скот, провиант и даже бурки, что не нашло понимания у Николая I. который собственноручно вычеркнул этот фрагмент из рапорта, предназначавшегося для публикации в «Русском инвалиде».
Об изменениях в представлениях о нормах войны свидетельствует отношение к местным варварским обычаям расправляться с ранеными и пленными, отрезать головы и кисти рук. Если в 1800-Х-1810-Х гг. в рапортах командиров разных рангов об этом говорится с осуждением, как о чем-то необычном. то позднее глумление над трупами и резня пленных уже никого не шокировали, несмотря на сохранение такой практики, обо всем этом стали писать редко и бесстрастно.28’ Обычаи европейской войны запрещали добивать раненых уже в XVII веке, что освобождало командование от забот о них — всех неспособных следовать за своей частью сдавали на попечение местных жителей. На Кавказе раненые нуждались в постоянной защите, так как обе стороны добивали тех пленных, которые не могли двигаться самостоятельно.282 При этом «...были примеры, что во время экспедиции неприязненные чеченцы привозили в наш арьергард своих раненых, которым они считали нужным сделать ампутацию: наши врачи делали отнятие члена, а наши неприятели опять увозили раненого назад к себе».283 В конце 1830-х гг. ожесточение усилилось с обеих сторон, что сказалось на структуре потерь. Меньше стало пленных и раненых, которых стали нещадно добивать.284 Известен случай, когда раненый казак, чтобы остаться в живых, лежал, притворившись мертвым в луже своей и чужой крови. Его спасла неказистая одежда и обувь, на которую никто не позарился, хотя обычно убитых и пленных раздевали до белья, а иногда и донага. Были случаи, когда им удавалось бежать, и они являлись к своим в костюме Адама.285
В тех случаях, когда пленные сковывали отряд «хищников», их безжалостно убивали, невзирая ни на пол, ни на возраст.286
Трудно назвать европейским и прием, которым пользовались русские войска для того, чтобы затруднить противнику пользование водоемами — бросали навоз в ручей, из которого брали воду осажденные горцы.287
Милиционеры нещадно резали сдавшихся, особенно в тех случаях, когда имели с противниками свои особые счеты.288 В 1848 г., когда религиозный фанатизм горцев достиг известного градуса, стали систематически обнаруживаться случаи жесто267


ких расправ с пленными и ранеными солдатами. Войска, ожесточенные этим, старались не оставаться в долгу, тем более что пленные в горном походе были только дополнительной обузой.289 Разным было отношение к пленным в зависимости от обстоятельств пленения. Захваченные во время карательных экспедиций находились на положении военнопленных, а плененные «хищники» считались уголовными преступниками. Их ждал суд, арестантские роты, ссылка в Сибирь или во внутренние губернии. Тех, кто принял участие в набеге после дачи присяги о покорности, могли расстрелять как изменника.
Уже в конце XVIII века русская армия на Кавказе стала использовать принятую в этом регионе систему выдачи заложников-аманатов для «закрепления» мирных договоров. Значительное их число составляли несовершеннолетние. Во время рейдов на аулы среди пленных оказывались женщины и дети. 5 июля 1833 года правительство распорядилось отдавать девочек-сирот на воспитание «исключительно женщинам в приличные семьи», а по достижению ими 18-ти лет предоставлять свободу и способствовать выдаче их замуж.
Для обеих сторон пленные были средством обмена, а также прибыльным бизнесом. Их меняли на скот, на своих пленных, на тела павших в бою товарищей, на соль и различные товары. Сам обмен производился на меновых дворах, при карантинах. Имелись и специальные агенты, занимавшиеся выкупом и обменом пленными. Казачьи старшины стоили дороже, чем рядовые казаки. Горские князья, знаменитые наездники или удачливые «хищники» обменивались на нескольких солдат. Калек и раненых, всякого рода «неликвидный» живой товар горцы отдавали за символическую цену или вообще даром. Одним из самых ценных товаров с русской стороны были трупы горцев, поскольку оставление павшего товарища в руках врага считалось позором. Кроме того, родные убитого имели право требовать у участников набега возвращения им тела своего родственника. В феврале 1810 г. после боя за Полтавский курень черкесы отдали 14 пленных казаков за 14 своих погибших. За офицера обычно требовали громадный выкуп. Солдат или рядовой казак в 1841 г. стоил 10 рублей.290
О масштабах и отлаженности механизма торговли пленными говорит факт существования квитанций, которые русское командование выдавало горцам при возвращении пленных. По этим квитанциям черкесы получали оговоренные суммы, когда русское военное начальство оказывалось платежеспособным.291 268


Выкуп производился за счст нойгюшых ( умм. ы < mit ком, ио большей частью па счет |>од( тнепникои. Имела мессо и иеле вая благотворительность II душ выкупил винный oiKyiiinui' Аптиномов, трех пленных выкупил рш пни кий i й гильдии ку пец А. Ященков. кубанского войс ка полковник Порывай ыие щал проценты со своего капитала на выкуй пленных (40(10 руб ), выкупал русских пленных черкесский князь Индир оглу, (ii.ni ший сторонником сближения и примирения с !*<><'< ией. ( : 1820 по 1833 г. включительно горцы взяли в плен 32,8 душ обоего иола, выпущено или бежало из плена 58 человек, выкуплено 208 чело век.292 Немало пленных выкупали горе кие армяне ради получе ния за это медалей: эта награда высоко ценилась между ними. Были случаи, когда горцы отпускали тех, кто отличился в бою. Так, командир укрепления Вельяминове кое капитан Худобашев, взятый в плен после захвата укрепления, был доставлен в Анапу и отдан без выкупа в уважение к его храбрости.295 В то же время пленные офицеры содержались в Да pro в одной большой яме, «почти не имели платья», как деликатно выразился мемуарист, их рацион ограничивался несколькими кукурузными лепешками. Через 8 месяцев плена офицеры сумели сделать подкоп и бежать, но до своих удалось добраться только семерым. 33 человека были пойманы и казнены.294 Суровое, а часто и жестокое, обращение с пленными объяснялось несколькими обстоятельствами. Во-первых, сами способы предотвращения побега были сродни истязанию (содержание в ямах, колодки, кандалы), во- вторых, мучения невольника заставляли его соплеменников торопиться с выкупом и не скупиться, в-третьих, быт самих горцев нередко был настолько аскетичен, что пленнику доставались буквально крохи. В условиях газавата пленник был попавшимся в руки смертельным врагом, что нередко вело к трагическому исходу.
На Западном Кавказе большое число русских пленных использовались как рабы, многие из которых освободились только при эмиграции черкесов в Турцию. В их числе был солдат, бывший в плену 28 лет. «Прожив в горах столь долгое время, он стал совершенным горцем, с бритой головой, с привычками и взглядами черкеса; несмотря на то, что ему было только 52 года отроду, он казался семидесятилетиим стариком; тяжкая неволя, изнурительные работы и побои за попытки к побегам преждевременно состарили его, согнули стан и избороздили лицо морщинами; по-русски он говорил плохо, причем наполовину примешивал черкесские слова».295
269


С пленными горцами также обходились сурово по тем же причинам. Когда дидойцы стали пропускать через свою территорию «хищников», хотя по условиям договора обязывались охранять горные проходы, русское командование распорядилось ужесточить условия содержания аманатов. Набеги прекратились.296 Заложников содержали в сносных условиях, пока выдавшие их общества сохраняли условия договора. В противном случае их размещали по тюрьмам.297
Русская сторона считала такой подход справедливым. А.П.Ермолов писал дежурному генералу Главного штаба А.А.Зак- ревскому в 1820 году: «С пленными, достающимися от горских народов, нельзя поступать по общим правилам, ибо они, захватывая наших людей, тотчас продают их или обращают в тяжелую работу, в том и другом большие находя выгоды; а потому:
1. Пленных от народов, непокорствующих нам, променивать на наших людей, у них находящихся, излишних употреблять на службу в северных наших провинциях или островах, - негодных к полевой службе — в рабочие роты, в крепостях.
2. Пленных от народов, изменивших присяге на подданство и верность, по размене на наших людей остающихся — годных на службу отсылать в гарнизоны отдаленнейших крепостей, негодных на оную — на работу при рудниках.
3. Аманатов сих народов и таковых, кои, не принимая присяги на подданство, дают их залогом спокойствия своего и удаления от разбоев, которые по большей части бывают люди весьма молодые и даже нередко и самые дети, в преступлениях единоземцев их не участвующие, употреблять при казенных заводах внутри России, где будут способны по своей понятливости; годных на полевую службу — в полки в северных наших провинциях.
4. Всех вообще изловляемых на разбоях и воровстве, коих по известным злодейским свойствам их обращать в промен не безопасно, отсылать на работу в рудники в отдаленнейшую часть Сибири и под строгий контроль.298
Эти строки были созвучны мыслям многих современников, поскольку противник не соблюдал «европейских» норм войны. В1812-1815 гг. только на Кубани горцы похитили 30 детей разного возраста.299 Военное право Кавказа XVIII-XIX вв. сильно отличалось от европейских писаных и неписаных правил ведения боевых действий. Большинство западных и российских современников и участников событий затруднялись проводить границу между тем, что считать военной хитростью, и тем, что именовать коварством. Жертвами становились как простые сол270


даты, решившие что-нибудь купить, так и офицеры, выполнявшие обязанности дипломатического характера. В марте 1820 г. полковник Пузыревский 1-й, командир 44-го Егерского полка, приехал в дом дяди владетельного князя Гурии по его приглашению и был зверски умерщвлен вместе с небольшим конвоем.300 Широко применялись военные хитрости, немыслимые в европейской войне. Типичной была демонстрация мирных намерений, а затем — внезапное нападение на потерявшего осторожность противника.301
Русская армия отступала от обычаев европейской войны не только по примеру своих противников. К этому ее толкал и провал всех опробованных стратегических схем. Ни кордоны, ни массированные рейды, ни сеть укреплений, формировавших «пространство войны», не принесли желаемого результата. Логика войны толкала русское командование к использованию местных методов — набегов карательных и превентивных. В первом случае это было наказание за вторжение на российскую территорию, во втором — подрыв благосостояния горских обществ и, как следствие — их боеспособности. Генерал И.О. де Ришелье, командовавший войсками на Кавказской линии в 1810 г., называл эти меры единственным средством обуздания горцев.302 В Петербурге необходимость набегов не виделась столь очевидной. Кроме того, сказывались особенности характера Александра I. В 1810 г. в письме главнокомандующему император указывал на то, что спокойствия на Кавказской линии следует добиваться не разорением аулов и убийством их жителей, а «...ласковым и дружелюбным обхождением с горскими народами». При этом в пример ставились отношения с «киргизцами» на Сибирской линии, где главную роль играло «...доброе соседство русских и расположение пограничного начальства к мирной жизни». Александр I назвал прискорбным событием поход отряда Эристова за Кубань, во время которого было убито 115 черкесов и, в том числе, 31 женщина. «...Экспедицию сию нахожу не только не заслуживающей благоволения моего, но весьма напротив неприятной по чувствам моим... Нападения таковые заключают в себе по большей части одно намерение воинских начальников на линии производить грабеж и получать себе часть из ограбленного скота и другого имущества мнимых неприятелей... Тогда только заслужат начальники на линии благоволение мое, когда будут стараться снискивать дружество горских народов ласковым обхождением, спокойным с ними сосед271


ством и когда выведут из употребления поиски и вторжения, убийства и грабежи без малейшей для государства пользы...».303
Миролюбивое настроение правительства улетучилось после того, как горцы в том же 1810 г. разгромили несколько постов и уничтожили высланные «на перехват» группы казаков. Потери черноморцев составили только убитыми 144 человека, в их числе — полковник Тиховский. 21 января 1810 г. Александр I разрешил «наказать» горцев проведением карательной экспедиции. В рейд отправился отряд генерала Булгакова общей численностью более 5 500 человек, который разорил несколько десятков деревень.304 Однако когда Булгакова представили к награждению орденом св. Александра Невского, царь отказался подписывать указ об этом из-за слухов, что тот «...в средствах по усмирению мятежников употреблением непомерных мер жесткости и бесчеловечия перешел границы своей обязанности». Военный министр сообщил Главнокомандующему: «...Если верить известиям, то экспедиции против кабардинцев и закубанцев состояли в совершенном разграблении и сожжении их жилищ; жестокие сии действия, доводя те народы до отчаяния, возбуждали только к нам ненависть их, и вообще, обращение его с соседственными сими народами более служит к отвращению их от умиротворения, нежели к установлению в том краю спокойствия...». Для расследования дела из столицы был командирован специальный чиновник.305
Главнокомандующий А.П.Тормасов попытался защитить своего подчиненного: «...B войне сего рода без некоторых жестокостей обойтись трудно; и если какие излишества случались в сей последней экспедиции, то сие есть следствие общего правила, давно на линии существующего...», — писал он в рапорте на имя военного министра 10 октября 1810 г. В то же время он успокаивал правительство сообщением о своем намерении выстраивать мирные отношения с горцами. В ответ военный министр Барклай-де-Толли писал Тормасову, что его предположения о мирном отношении и «ласковости» с горцами одобрены императором, который отдал распоряжения через министра полиции ласково обходиться с местными жителями на карантинах, «...дабы поддерживаемая взаимность дружелюбных сношений принесла желаемые плоды общего спокойствия».306
Аналогичная ситуация складывалась и на Восточном Кавказе. Командование время от времени заявляло о нецелесообразности набегов, которые приносили больше вреда, чем пользы: «...изнуряя наши войска усиленными зимними переходами и 272


раздражая неприятеля жестокостями и грабежами, неразлучными с такими экспедициями, несмотря на все старание и деятельные меры, принимаемые начальниками отрядов».307 Однако эти заявления оставались, как тогда говорили, «без последствий».
В Кавказском корпусе появились настоящие мастера по подготовке и проведению набегов, причем они копировали боевые приемы горцев и не утруждали себя соблюдением норм, принятых в «европейских» войнах. Одним из таких был полковник Коцарев, известный храбростью и хитростью, которую к западу от Дона уже назвали бы коварством.308
Характерным здесь является вопрос, который задал генерал А.А.Вельяминов: «...Что же будет удерживать горцев от нападения на селения наши, если отнимут у них страх равного воздаяния?»309
Если в первые годы XIX столетия командование испытывало по меньшей мере душевный дискомфорт от признания разрушительных набегов необходимыми, то позднее разгромы непокорных аулов стали обычным делом. План действий на Черноморской линии на 1840 г., утвержденный императором и военным министром, предусматривал восстановление форта Лазарева и карательные операции в землях убыхов, усиление прочих укреплений и разорение аулов вокруг форта Навагинского в отместку за нападения.310 Таким образом, варварские методы ведения войны фактически были узаконены. Мемуаристы, описывая операции 1820-1850-х гг., говорят о немилосердных бомбардировках, о гибели женщин и детей, о грабеже и разорении аулов, об уничтожении посевов и сена как о чем-то обычном.311 Авторы воспоминаний писали об этом без видимого волнения, но, по нашему мнению, не потому, что среди них «...не был согласия в том, чья сторона в конфликте выступала как более “варварская”», - как считает Дана Шерри.312 Принятые здесь правила поведения в бою и вне его для большинства офицеров и солдат Кавказского корпуса были чем-то естественным, вытекавшим из самого характера конфликта с горцами. Английская исследовательница отметила, что практическое отсутствие в военных мемуарах рассуждений о цивилизаторской роли России соседствует с постоянным упоминанием воинских достоинств «кавказцев», противопоставлявшихся российской армии в целом. Данное обстоятельство свидетельствует о прочности их самоидентификации как «особого племени», не обязанного, в отличие от войск «российских», связывать себя уставными нормами.
Несмотря на то, что в течение нескольких десятилетий вой18 Зак. 1772
273


на велась по особым правилам, никаких «поправок» в военное законодательство не вводилось. Согласно главе 7-й (О разбое, грабеже и насилии) «Полевого уголовного уложения для Большой действующей армии» (введено 27 января 1812 г.),313 смертная казнь ждала военнослужащих, виновных в «грабеже лиц, домов, селений и вообще собственности» (§ 61). Так же сурово карались «зажигательство домов, истребление лесов и жатв и убийство жителей» (§ 62). Если все вышесказанное совершала целая часть, расстрелу подлежал ее командир (§ 63, 73). Офицер, уличенный в мародерстве, лишался чинов и изгонялся из армии (§ 72). При строгом следовании законам весь Отдельный Кавказский корпус должны были расстрелять по приговору полевого суда, поскольку в его составе не было ни одного человека, непричастного к подобным деяниям. То, что прямо запрещалось уставом, написанным «для европейской войны», являлось в войне кавказской основной целью боевых действий. Полковник Бурсак в своем рапорте о набеге на селения шапсугов в апреле 1807 г. указывает, что его часть сожгла 40 жилищ и 70 «пчельных хуторов».314
Во время массированных карательных экспедиций за Кубанью в 1810 г. было уничтожено 200 деревень.315 Согласно § 39 и § 40 главы 5-й того же «Полевого уголовного положения», смертью наказывалось «...явное неповиновение или бунт жителей мест и областей, армией занимаемых, истребление ее продовольствия и всякое злонамеренное препятствие ее движению и успехам», а также «...склонение к бунту и неповиновению жителей земель, армией занимаемых, хотя бы... и не произвело возмущения». При строгом следовании этим пунктам расстрелу подлежало едва ли не все население Северного Кавказа. Абсурдными в условиях Кавказской войны выглядели и некоторые параграфы 2-й главы уже упоминавшегося дисциплинарного положения, приравнивавшие к измене, например, «...переход без письменного дозволения за цепь или за линию, за которой можно иметь сообщение с неприятелем», или «выход из осажденной или обложенной крепости без дозволения коменданта». §§ 405,407 и 409 главы 1-й 2-й части цитируемого документа запрещали «брать лошадей у обывателей под опасением военного суда», «истреблять плодовые деревья, повреждать мельницы» фонтаны.
Отступления от европейских правил ведения боевых действий и обращения с мирным населением на землях, которые предстояло «цивилизовать» были характерны для всех западных армий. Расправы над пленными, добивание раненых, насилия и пытки, 274


изъятие провианта в форме грабежа, стратегия «выжженной земли» - все это применялось французскими, британскими, германскими, бельгийскими, итальянскими и испанскими войсками в Азии, Африке, Австралии и в обеих Америках.316
Важным отличием Кавказской войны от «европейской» был совершенно иной ритм событий. Во-первых, не было заметной границы между боем и затишьем — противник мог появиться внезапно и там, где его совершенно не ждали. Дороги даже на значительном удалении от Терека и Кубани нельзя было считать безопасными. «Шалили» здесь не только горцы, но и шайки русских бродяг, дезертиры, посланные на их поимку казачьи разъезды и призванные им помогать конные отряды калмык и мирных ногайцев.317 Офицеры и солдаты ежедневно видели лицо смерти. Гибель или ранения сослуживцев становились хотя и горестным, но привычным явлением, что очень заметно по эмоциональной окрашенности дневниковых записей. Здесь не громоздились горы трупов, как это бывало в сражениях на европейских театрах военных действий, но не было и передышек между боями с того момента, когда отряд вступал на землю, которую горцы считали своей. Так, отряд, в котором состоял поручик Н.В.Симановский, с 26 апреля (переход Кубани) по 30 сентября (возвращение в Екатеринодар), практически ежедневно подвергался нападениям черкесов и потерял 7 офицеров, в том числе 5 ротных командиров. За два перехода до российской границы он писал: «Мне не верится, что завтра увидим Кубань, по крайней мере, так многие надеются, но до Кубани еще 36 верст, черкесы здесь лихие, стреляют метко, и одна роковая пуля может прекратить все надежды».318 Одной из причин гибели гарнизона укрепления Михайловское была разница в представлениях о реалиях военной службы в России и на Кавказе. Ужасные климатические условия вызвали высокую смертность — за один месяц похоронили 30 человек. Офицеры советовали своему командиру срочно сообщить начальству о плачевном положении гарнизона, но капитан Марченко, незадолго до того переведенный из центральной России, опасался гнева начальства, так как в обычной обстановке, в случае смерти 30 солдат в месяц в полку, полковой командир отстранялся от должности. Здесь же смертность оказалась в 12 раз больше! Он так и не отправил депешу начальнику береговой линии.319
Гарнизоны фортов от Анапы до Сухума вынуждены были почти каждую ночь проводить под ружьем, опасаясь налета горцев, и осторожно передвигаться даже по территории укрепле-
275


ния. чтобы не стать жертвой меткого выстрела. Опасность подстерегала при заготовке сена и дров, при каждом выходе за крепостные ворота.320 Отставание от колонны, всякая неосторожность могла обернуться ранением, пленом или смертью.321 При этом абсолютно безопасных мест вне крепостных стен не существовало. Даже в конце 1850-х гг., спустя сорок лет после основания Грозной, в лежащем поблизости от нее ущелье Хан-кала редкая колонна избегала обстрела или налета чеченцев.322
Из-за этой нескончаемой череды стычек война стала восприниматься как рутина. В начале 1850-х гг. весной, когда природа позволяла войскам передвигаться, в штаб-квартирах полков не было заметно ни особой тщательности в составлении планов операций, ни в подготовке припасов для войск. Сезон походов встречали столь же привычно, как земледелец встречал страду.323
В указателе, составленном А.Л.Гизетти, при характеристике вида боевого столкновения применялись формулировки, принятые в те времена в официальных рапортах: «движение», «дело», «экспедиция», «сражение», «перестрелка», «разновременные стычки». Естественно, все эти определения достаточно условны, но они все же позволяют различить масштаб боев. Почти каждый четвертый военнослужащий был убит или ранен во время бесчисленных стычек, которые указываются в реляциях даже без общего их количества и указания точного места события. Особенно впечатляет то обстоятельство, что именно в этих стычках в руки горцев попадало наибольшее количество пленных. Из 5310 солдат и офицеров, оказавшихся в плену с 1820 по 1860 г., 4052 (76%) человека не вернулись в часть именно после этих «разновременных стычек». В некоторые годы (1821,1822,1828, 1829, 1833, 1849, 1850, 1852, 1860) этот показатель составлял 100%. Поскольку подавляющее большинство столкновений такого рода происходило по инициативе горцев, они имели все преимущества нападающей стороны. Так как стычки происходили в основном между мелкими группами, превосходство горцев в единоборстве проявлялось особенно отчетливо. Кроме того, даже «сражения», «бои» и «экспедиции» нередко распадались на серии тех же самых стычек. В маневренной, горной войне ситуация менялась очень быстро, и это заставляло отказываться от многих уставных положений, выработанных в войнах «европейского» типа. В1802 г. Севастопольский полк, поднятый по тревоге, занялся «как положено» поверкой наличия солдат. За время этой процедуры горцы угнали весь полковой скот.324
276


Хозяйственная деятельность частей была дополнительным раздражителем для горцев, поскольку нередко действия солдат выглядели как покушение на их собственность. На фуражировках, лесосеках, сенокосах военные оказывались наиболее уязвимыми.325 В этой бытовой неустроенности также проявлялась особенность Кавказской войны. Ощущение того, что они предоставлены сами себе, подталкивало командиров частей и подразделений к принятию самостоятельных решений. Со своей стороны, командование, видя ограниченность собственных возможностей в обеспечении подчиненных самым необходимым, вынуждено было мириться с реальностью, даже если она не соответствовала их представлениям о правилах поведения на войне. Упоминавшаяся уже слабость интендантской службы фактически узаконила реквизиции припасов в разоряемых аулах.326 «...Запищали сотни кур, заблеяли десятки баранов и все, что было наскоро заперто и зарыто, появилось на свет божий. Добыча была обильная и довольно богатая: тут была и утварь, и куски материй, и всевозможные одеяла, — словом, можно было и хорошо пообедать, и сладко отдохнуть», — без тени смущения писал один из участников походов в Чечню.327 Солдаты на замечание о необходимости поберечь провиант ответили: «...A завтра еще аульчик будет — их тут много...».328
Особый характер Кавказской войны проявлялся в том, что военные здесь занимались не только ратным ремеслом в прямом смысле этого слова (совершали организованное и легализованное насилие), но и решали — к кому, когда и в какой форме это насилие применять. Уровень принятия таких решений (от наместника до отдельного солдата) зависел от комбинации множества факторов, большинство которых по-разному оценивались обеими воюющими сторонами. Если в «европейской» войне политическое решение принималось теми, кто непосредственно не участвовал в конфликте, то на Кавказе такого разделения не наблюдалось.
В силу некорректности задачи, поставленной перед вооруженными силами России, граница между миром и войной на Кавказе оказывалась крайне зыбкой, что соответствовало в целом туземным представлениям о мироустройстве. Однако представления о нарушении таковой у обеих сторон оставались различными, а средства для достижения консенсуса — крайне ограниченными.
Знаковые системы горцев и русской армии различались очень сильно, и это стало причиной множества недоразумений с трагическим исходом, а сама война приняла затяжной и ожесточен277


ный характер. Действия войск противоречили правовым нормам и положениями устава, что в свою очередь сыграло важную роль в формировании типа «кавказца». Свое право отступать от европейских норм войны русские военачальники обосновывали тем, что противник ведет себя не по-европейски.
То, что европейцы часто воспринимали как первобытное коварство, на самом деле было проявление той самой вольности, неограниченной свободы, которая так очаровывала жителей Старого света, и вообще, весьма способствовала романтизации Востока. Расправа над пленными и ранеными, глумление над трупами павших врагов — все, что так шокировало европейцев, было сравнительно незадолго до того и достоянием Старого света. Еще в XVI веке имела место своеобразная модификация кровной мести. Бургундцы безжалостно расправлялись с пленными французами, испанцы резали итальянцев, что, разумеется, сопровождалось аналогичными действиями с другой стороны. Жители захваченных городов вне зависимости от пола и возраста должны были рассчитывать на милость победителей. Чем-то экстраординарным считалось только вспарывание животов в поисках проглоченных драгоценностей.329
Отказ от соблюдения «цивилизованных» форм ведения боевых действий на Кавказе объяснялся также тем обстоятельством, что в Новое время происходила монополизация права на войну со стороны государства.330 Кроме того, сказывалась европейская традиция вести себя подобающим образом только с «равными», а таковыми русские горцев не считали.
Трансформация войск Кавказского корпуса имела важные последствия в доведении ее до окончания. Можно сказать, что войска произвели своеобразную культурную революцию в этом регионе, они навязали горцам новые представления о характере военного противостояния. Но это, в свою очередь, вряд ли было возможно, если бы сами войска не принимали образа действия горцев. Варваризация армии, таким образом, способствовала скорейшему окончанию войны в двух смыслах: во-первых, заметно повышалась боевая эффективность (все преимущества регулярной армии совмещались с достоинствами партизан), во- вторых, происходило некое сближение «сигнальных» систем, позволявшее как-то понимать друг друга. До конца 1840-х гг. этого понимания не было вообще. Кавказская армия стала местным субэтносом, она сама переплавилась в военно-культурном котле этого региона. Принятие новых правил войны оказалось совершенно неприемлемо для населения в целом, так как, во- 278


первых, это вступало в противоречие с инстинктом самосохранения народов и племен в целом: перманентная война переставала быть частью образа жизни и превращалась в травматическую эпидемию, грозившую полным уничтожением. Во-вторых, принятие новых правил войны вступало в жесткие противоречия с другими сторонами национальной культуры, ценность которых оказалась большей, чем принятие власти России и ограничение в некоторых областях — отказ от набегов и т. д. Таким образом, трансформация армии оказалась весьма важной составляющей присоединения (умиротворения) Северного Кавказа.
Конфликт, длившийся несколько десятилетий, сделал боевые действия рутиной, а это привело к «приватизации» войны. Месть за павших товарищей стала основной мотивацией, появились «старые счеты» с отдельными племенами и родами, боевые заслуги оказались мерилом положения той или иной части в военном сообществе. Элементы кавказской народной военной культуры приживались в регулярных частях, а сами они постепенно превращались в своеобразные социальные структуры с чертами, характерными для военно-монашеских орденов, с постоянной готовностью к боевым операциям.
§4. Формирование особой военной общности
«Наш солдат... сообразив характер кавказской войны, усвоил себе манеру горца и часто поражал его добытым опытом, его же собственным оружием и в нравственном, и в буквальном отношении.»».331 Это вовсе не единственное свидетельство о том, что изменение в поведении войск Кавказского корпуса было очень заметным. В многочисленных воспоминаниях о войнах XVIII-XIX вв. в Европе не удалось обнаружить свидетельства о том, что русские солдаты что-то переняли у своих противников — шведов, французов или пруссаков. Процесс заимствования европейских военно-культурных элементов шел «сверху» под контролем начальства, что полностью соответствовало отечественной схеме вестернизации.
На Кавказе ситуация имела ряд принципиальных отличий от той, которая складывалась на западных границах империи. Большая часть полков находилась в боевых условиях на протяжении нескольких десятилетий, постепенно принимая статус «коренных» жителей. Еще в 1724 г. батальоны, участвовавшие в Персидском походе, были сведены в полки, получившие назва279


ния по завоеванным провинциям: Бакинский, Ширванский, Мизандронский, Зензилинский и т. д. После того, как в 1732 г. императрица Анна Иоанновна вернула шаху земли к югу от Куры, сохранение ряда имен признали «неудобным». В 1745 г. после нескольких переформирований осталось 8 полков: Куринский, Кабардинский, Апшеронский, Ширванский, Низовский, Наше- бургский, Навагинский и Тенгинский, которые отправились решать вопросы внешней политики в Прибалтику, Польшу и Молдавию. До конца 1770-х гг. границу на Кавказе охраняли три пограничных гарнизонных батальона. В 1777 г. было принято решение о создании Кубанского корпуса, в который включили 5 пехотных (Кабардинский, Куринский, Казанский, Селенгинс- кий и Суздальский), 2 драгунских (Нижегородский и Владимирский) и 2 гусарских (Белорусский и Украинский). Границу по Тереку — там, где не планировались активные наступательные действия, прикрывал учрежденный в том же 1777 г. Астраханский корпус. Это соединение, состоявшее вначале из двух егерских и двух гарнизонных батальонов, в 1779 г. получило солидное пополнение (Селенгинский, Томский и Ладожский пехотные полки). На два пехотных полка в 1782 году увеличился и Кубанский корпус (Бутырский и Воронежский). В 1790 г. на Кавказ вернулся Навагинский полк.332
К концу 1796 года на Кавказе находились: Кавказский гренадерский, Казанский, Кабардинский, Тифлисский, Суздальский, Углицкий, 2-й Московский, Воронежский и Владимирский пехотные полки (всего 19 батальонов), Кавказский и Кубанский егерские корпуса (8 батальонов), три гарнизонных батальона в Моздоке и Кизляре, Астраханский, Таганрогский, Владимирский и Нижегородский драгунские полки (40 эскадронов). Эти регулярные войска могли быть поддержаны донскими казаками. Наличие таких сил позволило П.Зубову без особых усилий фактически вернуть прибрежные районы Дагестана и Азербайджана под власть России. Но Павел I был против стратегического наступления в этом направлении и заметно сократил численность полевых войск на границе между Доном и Волгой. При нем в 10-й дивизии на огромном пространстве от Ростова до Царицына находилось всего пять пехотных и четыре драгунских полка. Здесь же размещалось 14 гарнизонных батальонов, которые выполняли полицейские функции и для походов не годились.
В 1803-1806 гг. Александр I, несмотря на острую нехватку войск для пополнения армии, действующей на западном направлении, послал на Кавказ еще четыре пехотных (Саратовский, 280


Севастопольский, Троицкий, Херсонский) и два егерских (9-й, 15-й) полка. Сложности в управлении войсками, расположенными на огромном удалении от Петербурга, стали причиной учреждения в 1815 году особой военно-административной структуры - Отдельного Грузинского корпуса (с августа 1820 г. Отдельный Кавказский корпус). Его начальник получал огромные полномочия, значительно превосходившие те, которыми обладали командиры подобных соединений, действовавших на европейском театре. Это способствовало еще большему обособлению кавказских войск от остальной армии.
Важным фактором складывания специфической военной общности стало также постоянное наращивание численности корпуса. Почти все части, приходившие на Северный Кавказ, оставались там, постепенно адаптируясь к местным условиям и приобретая специфические навыки тамошней войны.
В 1819 году по просьбе А.П. Ермолова в связи с активизацией боевых действий против горцев было проведено пополнение и переформирование Отдельного Грузинского корпуса, в результате которого он принял вид, который в общих чертах сохранял более двадцати лет. Теперь он состоял из Куринского, Апшеронского, Тифлисского, Ширванского, Тенгинского, На- вагинского, Мингрельского пехотного, Грузинского и Херсонского гренадерского, Нижегородского драгунского, 41,42,43 и 44-го Егерских.
В дальнейшем численность войск уменьшалась и увеличивалась в зависимости от обстановки. Во время войн с Турцией и Персией в Закавказье перебрасывались части из европейской России, тогда как «старые» полки по-прежнему занимали позиции в горах Адыгеи, Чечни и Дагестана. Так, например, во время войны с Персией 1826-1828 гг. в Закавказье были переброшены Крымский. Севастопольский, Козловский, Нашебургский пехотные, 39-й и 40-й Егерские, Белгородский, Чугуевский, Борисоглебский и Серпуховской уланские полки. Кроме того, туда пришел лейб-гвардии Сводный полк, укомплектованный нижними чинами, участвовавшими в восстании декабристов. Тогда же на Северный Кавказ прибыли Московский, Бутырский, Бородинский и Тарутинский пехотные, 27-й и 28-й Егерские. Всего в Отдельном Кавказском корпусе состояло тогда 93 пехотных батальона, 30 эскадронов. 10 артиллерийских полевых рот, 15 гарнизонных артиллерийских рот и 4 роты саперов.873
В1829-1830 гг. было произведено серьезное реформирование войск, расквартированных в этом крае. В его основу была 281


положена идея разделения все частей на две категории по своему назначению. Для гарнизонной службы предназначались линейные батальоны, а полевые полки освобождались для экспедиций. 20 отдельных линейных батальонов были укомплектованы чинами резервных и гарнизонных частей.334
В1834 г. корпус подвергся новым изменениям: несколько полков было расформировано, их солдаты и офицеры распределены по другим частям. Теперь в распоряжении главнокомандующего находилась Кавказская гренадерская бригада (Грузинский гренадерский и Эриванский карабинерный полки), 20-я пехотная дивизия (Тенгинский, Навагинский, Кабардинский и Куринский пехотные полки), 21-я пехотная дивизия (Апшеронский, генерал-фельдмаршала князя Варшавского графа Паскевича-Эриванского (Ширванский) пехотные, Тифлисский и Мингрельский егерские полки). После создания линии прибрежных укреплений от Анапы до Сухума в составе корпуса появилось 14 Черноморских линейных батальонов, а общее число таких батальонов увеличилось до 44; в 1842 г. их стало 47.
В связи с активизацией боевых действий в Чечне и Дагестане в 1841 г. на Кавказ прибыли Волынский, Минский, Подольский и Житомирский полки (14-я пехотная дивизия). Сюда же в 1843 г. отправили сформированный в 1837 г. при лейб-гвардии Финском стрелковом батальоне 1-й стрелковый батальон, переименованный тогда же в Кавказский стрелковый. Следующее пополнение было проведено в 1844 году переводом целого 5-го пехотного корпуса (Прагский, Рижский, Литовский, Козловский, Брестский, Белостокский, Виленский, Волынский, Подольский, Минский, Житомирский, Модлинский, Люблинский, Московский, Замосцкий полки).
В 1845 г., в связи с предстоявшим переводом 5-го корпуса обратно в Россию, было сформировано 4 новых полка (Самурс- кий, Ставропольский, Кубанский, Дагестанский), в которые поступили солдаты и офицеры из 5-го корпуса, получившие навыки боевых действий с горцами. Кроме того, в них записали лучших чинов линейных батальонов.
К началу Крымской войны рубежи России между Черным и Каспийским морями защищали 60 пехотных и 47 линейных батальонов. В1853-1854 гг. эти силы посчитали недостаточными и вернули на Кавказ ранее воевавшие здесь Брестский, Белостокский, Литовский и Виленский полки, прибавив к ним еще четыре пехотных и четыре драгунских полка.
282


Общая численность Отдельного Кавказского корпуса во время Крымской войны достигала 149 батальонов, 30 эскадронов, 2 батальона саперов и 304 орудий. Свидетельством того, что командование намеревалось переходить к активным наступательным действиям, стало сформирование в 1856 г. из Тверского и Нижегородского драгунских полков еще двух — Северского и Переяславского. Тогда же из Черноморских линейных батальонов создали два пехотных полка — Крымский и Севастопольский, а Тифлисский и Мингрельский егерские, а также Эриванс- кий карабинерный, переименовали в гренадерские. Кроме того, были сформированы 4 отдельных стрелковых батальона из стрелковых подразделений дивизий. Поскольку разделение войск на полевые полки и линейные батальоны не принесло ожидаемого эффекта, в 1863 году из резервных и гарнизонных подразделений сформировали 12 трехбатальонных полков — Черноморский, Таманский, Пятигорский, Владикавказский, Бакинский, Дербентский, Кубинский, Елисаветпольский, Имеретинский, Кутаисский. Гурийский, Абхазский. В1875 г. тем же путем сформировали Александропольский, Ахалцыхский, Ленкоранский и Закатальский пехотные полки.
К моменту приведения Кавказской армии в состояние военного времени (1876 г.) в ней было: 28 полков или 112 батальонов, 4 отдельных стрелковых батальона, 7 линейных батальонов, 59 местных команд.875 Во время войны армию значительно усилили: осенью 1878 года в ней числилось 224 батальона и 53 местные команды. Увеличение численности пехоты и конницы в Кавказском корпусе сопровождалось пропорциональным усилением артиллерии и инженерных войск.
Таким образом, несколько полков, составлявшие ядро Отдельного Кавказского корпуса, служили здесь с начала XVIII столетия, с легендарных петровских времен. Несмотря на то что они прославились в боях с пруссаками, шведами, французами и турками, своим главным военным поприщем эти части считали Кавказско-горскую войну. «Чтобы дойти до той типичности, которая принадлежала бывшему кавказскому солдату, нужно было, между прочим, и то, чтобы ряд его испытаний обусловливался продолжительностью прежней службы».336 Зарубежные историки тоже отмечали влияние длительного пребывания европейских контингентов в колониях, но даже британские батальоны не оставались в Индии более чем на 25 лет. При этом они не проходили службу в условиях перманентной войны.337
283


Практически все части Отдельного Кавказского корт.г, имели особые почетные награды, причем эти зримые симзоль; воинской доблести были напоминанием именно о победах на: горцами. Больше всех регалий имели батальоны Апшеронского. Кабардинского и Куринского полков: знамена с надписями с победах: «За отличие при взятии штурмом Ахульго 22-го августа 1839 года», «За взятие у аварских войск знамени при реке Иоре 7 ноября 1800 года», «За взятие горы Анчимеер 5-го июня, поход в Анди в июне и взятие Дарго 6-го июля 1845 года». Курин- цы с 1852 г. носили на папахах особый знак «За отличие», имели четыре георгиевских трубы с надписью «За отличие при покорении Восточного Кавказа в 1859 году», еще четыре георгиевских трубы с надписью «За отличие при покорении Восточного Кавказа в 1859 г. и за умиротворение горских племен в Терской области и Дагестане в 1877 году». Кабардинцы гордились тем, что у них было четыре георгиевских рожка «За отличие при покорении Западного Кавказа в 1864 году».
Кроме официальных регалий существовали и неформальные. Во время набега на резиденцию чеченского наиба Талги- ка были отбиты два орудия, раннее захваченные горцами. Орудия эти потом как реликвия стояли возле дома командира Куринского полка, а рассказы об этой операции передавались долгие годы под названием «куринское дело», которым очень гордились.338 При этом результаты похода отходили на второй план, а оценивалось молодечество, лихость, соответствие неписанным канонам местной войны. Именно такой подход был и к рейду в Аргунское ущелье 1852 г., когда небольшой отряд проник в эту ранее неприступную природную крепость и благополучно вернулся назад. С военной точки зрения поход был совершенно бесплодным, но о нем долго говорил весь корпус.339
Небывалая длительность конфликта, его разнообразие, цикличность (одни и те же районы приходилось «умиротворять» по несколько раз), при отсутствии видимых целей войны и понятной для европейцев логики военных акций способствовали созданию условий, при которых войска подолгу жили в атмосфере боевых действий, что, в свою очередь, способствовало превращению их в некий субэтнос. Некоторые участники боевых действий осознавали эту особенность: «...Кавказская война не есть война обыкновенная; Кавказское войско не есть войско, делающее кампанию. Это скорее воинственный народ, создаваемый Россией и противопоставляемый воинственным народам Кавка284


за для защиты России...», — писал князь Д.Святополк-Мирский.340 При всех переформированиях и переименованиях новая часть получала своего рода «закваску» в виде ветеранов-носителей традиций и хранителей боевых навыков. Обычно командиры частей при таких реорганизациях старались «сплавить» всякого рода нарушителей дисциплины и полковых аутсайдеров. В новой части при выстраивании новой неформальной иерархии имела место жесткая конкуренция, многие стремились на новом месте занять иное, более высокое положение в батальонном сообществе. Здесь-то и оказывались востребованными многие традиции, принесенные из «старых» частей.
Многие мемуаристы отмечали высокий уровень корпоративной конкуренции полков, которая также способствовала скорейшему формированию традиционного комплекса, придававшего необходимые черты индивидуальности новой части. Если в условиях «обычной» войны полки сравнительно редко встречались на поле боя, то на Кавказе они участвовали в одних и тех же операциях десятилетиями. Следствием такого постоянного фронтового соседства явился эффект «дерби», хорошо известный любителям спорта, когда победа над другой командой из того же города является важнейшей в чемпионате. Одним из мощных двигателей в кавказской войне стала соревновательность между солдатами различных полков. Если накануне в бою отличались, например, апшеронцы, то на следующий день куринцы, кабардинцы и навагинцы делали все возможное, чтобы «не поддаться».341
Дело доходило до откровенной вражды. Однажды в базарный день в одном из сел возникла драка между чеченцами и солдатами Апшеронского полка. Прибежавшие на интригующий шум нижние чины Куринского полка бросились на помощь горцам, объясняя свое поведение так: «Как нам не защищать чеченцев?! Они - наши братья, вот уж 20 лет как мы с ними деремся!» Враждебность исчезала только в тех случаях, когда надо было выручать своих соперников, но и здесь солдатам соперничающих частей помогала «ревность»: спасенные становились объектом насмешек спасителей и жаждали момента, когда они смогут отплатить им той же монетой.342 Солдаты Тифлисского полка были готовы пойти в любое пекло, только бы о них в приказе говорили так же, как о соперниках — чинах Кабардинского и Куринского полков.343
«...Соревнование между полками было огромное, даже между частями одного и того же полка, доходившее иногда до непри285


язненных отношений. Часто слышны были попреки одной части другой в том, что тогда-то 10,15 лет назад не поддержали вовремя товарищей. Все эти предания, традиции боевых подвигов как частей, так и отдельных личностей, передавались солдатам от старых служивых».344 Апшеронцы у куринцев однажды украли быка, через несколько лет офицер-куринец серьезно предлагал «попугать» выстрелами обидчиков, ходивших к роднику за водой.345 Вдовам специальный приказ полкового командира предписывал приискивать женихов из своих солдат и рекрутов. Жениться на казачках, солдатских дочерях и вдовах других полков строго воспрещалось.346
Разница в уровне боевой подготовки «российских» и «кавказских» полков учитывалась командованием при составлении планов операций.347 Если в отряде, направлявшемся на какое- либо задание, заметную часть составляли куринцы и кабардинцы, то все понимали — дело будет серьезное.348 В 1840 г., при подготовке десанта в районе форта Лазарева, командование ввело в его состав части, имевшие за плечами опыт боев с горцами. Они первые оказывались на берегу и прикрывали высадку остальных.349 О боевой ценности старых кавказских полков говорит тот факт, что в 1841 г. откомандирование в Дагестан одного батальона Кабардинского полка поставило под вопрос саму возможность похода в Чечню.350 В письме князю Барятинскому от 25 ноября 1846 г. Воронцов, предлагая ему стать командиром Кабардинского полка, писал «...полки Кабардинский и Куринс- кий, даже в глазах их соперников, издавна считаются в ряду первых и, само собой, весьма важно, чтобы столь почетная известность сохранилась за ними, и потому назначение им командиров не должно быть делом случая...».351 Во время Даргинской экспедиции 1845 г. именно боевые навыки и мужество этих двух частей неоднократно спасали весь отряд князя Воронцова от полного уничтожения.352
Высокий уровень боеспособности лучших полков корпуса признавали и сами горцы. Они были более осторожны, когда имели дело с «кара-солдатами» (егеря-кабардинцы и куринцы имели черные околыши на фуражках). «Кизил-солдаты» — носившие фуражки с красными околышами чины Навагинского, Тенгинского и других пехотных полков считались менее грозными противниками.353 Наблюдательные участники боев на Северном Кавказе отметили на страницах своих записок, что русский солдат-ветеран здесь очень серьезно относится к своему ремеслу, ставшему для него действительно важнейшим и личным де286


лом,354 Бой, как «коренная» часть кавказского военного быта — один из рефренов мемуаристов.355
Несмотря на долгий срок службы при рекрутчине и на то, что до отставки доживали единицы из каждого призыва, многие нижние чины относились к своему положению как к неизбежному злу, нехорошему повороту судьбы, надеясь на отдых после отставки. Другими словами, служба была для них неким «этапом ожидания». Этому способствовали и длительные периоды расквартирования в деревнях, где они возвращались в привычную социокультурную обстановку. На Кавказе солдат жил в обстановке постоянной военной тревоги, с минимальными шансами на то, чтобы остаться в живых. Поэтому военный быт края становился привычным и единственно возможным видом существования.
Кабардинцы, куринцы, апшеронцы, навагинцы, нижегородцы не имели формальных статусных отличий от остальных полков, входивших в состав Отдельного Кавказского корпуса. При этом они являлись своеобразной местной гвардией со всеми признаками элитарного менталитета. Это обстоятельство повышало роль неформальной оценки и самооценки, вносило свою лепту в формирование менталитета корпуса.
Осознание себя «местным племенем» проявилось в том, что чины полков, воевавших здесь с «ермоловских» времен, именовались «кавказцами», а части, пришедшие на пополнение корпуса в 1840-е гг., назывались «российскими», причем последнее выражение имело откровенно презрительный оттенок. Дело доходило до того, что «кавказцы» не считали обязательным оказание поддержки «российским», когда те попадали в трудное положение. При этом выручка тех частей, с которыми устанавливались отношения кунаков, считалась святым делом,356 Эта взаимная неприязнь частей одной армии очень показательна. Люди с общим языком, религией, присягой и подданством посчитали все это второстепенным, выдвинув на первую позицию в самоидентификации принадлежность к своему полку.
У горцев самые авторитетные предводители проявляли свой командный статус только в походе и в бою, а в остальное время вели себя довольно скромно. Это же было заметно и в кавказских войсках. Генерал П.П.Нестеров, будучи начальником левого фланга Кавказской линии, запретил церемониал встречи при его приезде в лагеря, называя все это «занятием праздных».357 Требует комментария и распространенные упоминания о страсти солдат и особенно казаков к добыче. Если для казаков добро, приобретен287


ное саблей. было чрезвычайно важно как способ поддержания собственного хозяйства, страдавшего от ухода главной) раоотнн ка на службу, то для нижнего чина все это было скорее снмвопом его боевой удачи. Поэтому большая часть вещей либо продана лась за бесценок, либо вообще бросалась по дороге.
Устойчивым обычаем, заимствованным у горцев, стал вы нос с поля боя тел погибших, какой бы ценой это не приходи лось оплачивать. Солдаты и казаки приняли горский обычай не оставлять тела убитых в руках противника и часто ради этого, так же как и горцы, несли чувствительные потери. Во время Даргинской операции апшеронцы просили Воронцова послать батальон для поисков тела генерала Пассека, но командующий отказал им, указывая на неминуемые большие потери. Тем не менее, десять солдат, нарушив приказ (!), отправились искать тело своего командира, причем из этого безуспешного похода их вернулось только двое.360
«В Кавказской армии всегда считалось позорным оставить тело убитого в руках неприятеля, хотя бы убитый был простой солдат; вследствие этого, отправляясь в дело, каждый был уверен, что если он будет убит, его не лишат христианского погребения, и тела его не оставят на поругание иноверцев и на съедение зверям. К тому же, если тела брошены, значит, поле сражения осталось за неприятелем, а в малой войне с племенами, для которых не существует международного права, это может иметь последствием упадок духа в войсках. Вот почему сами начальники частей всегда заботились о том, чтобы тела убитых были прибраны, хотя для этого приходилось иногда приносить новые жертвы».361
Эти слова мемуариста очень важны для понимания того, что Кавказский корпус воспринимал не только какие-то внешние элементы туземной культуры. Вынос тел был составной частью представлений об уже упоминавшейся организации пространства войны и, как следствие, — о принципах стратегии и тактики. Здесь характерно описание шока, который испытали все участники экспедиции 1852 г. в Большую Чечню, когда был разгромлен отряд казаков, попавший в засаду. Все были потрясены не столько тем, что перебили не новичков, а опытных линейных казаков, не тем, что пал сам войсковой атаман Круковский и вместе с ним еще несколько офицеров, а тем, что их тела остались на поле боя. Именно последнее обстоятельство и создавало атмосферу катастрофы.362
288


Восприятие элементов горской военной культуры проявилось в развитии правил гостеприимства. Хороший прием в штаб- квартирах ожидал не только отдельных проезжающих офицеров. но и целые проходящие части?65 Другим проявлением этого стало куначество, причем очень характерно, что это происходило не на индивидуальном, а на корпоративном уровне: побратимами считали себя роты и полки.564 Нижегородский драгунский имел кунаками Кабардинский, Апшеронский, Эриванский, Шир- ванскнй и Самурский пехотные полки.565
Адаптацией к условиям «нерегулярной» войны можно объяснить создание в полках специальных охотничьих команд. Такое подразделение Кабардинского пехотного полка состояло из 70 человек: «...Они носили азиатский костюм, имели бороды и бритые головы и донельзя переняли и усвоили себе все приемы и привычки горцев, которые, конечно, вводили в дело тогда, когда в том встречалась надобность. Все эти наружные признаки сбивали с толку самих горцев, и нередко они принимали охотников в их разнокалиберных и полуизорванных походных черкесках за своих соплеменников, что давало партизанам часто выходить из крайних затруднений, а еще чаще усыплять бдительность неприятеля и его недоразумение обращать себе в пользу. Охотники были вооружены двустволками, составлявшими единственное внешнее отличие их от горцев, и слыли лучшими стрелками в полку».366 Однажды команда оказалась в совершенно безвыходной ситуации, понесла значительные потери, но все-таки сумела вырваться из окружения. По общему мнению, «обычная» часть легла бы вся до последнего человека.
Одним из компонентов самоидентификации служилого человека в России было его представление о том, что государство («казна» и «начальство») в обмен за его подневольную службу берет на себя обязательство о нем заботиться (провиант, обмундирование и т. д.). Кроме того, власть осуществляет руководство — от военного воспитания до конкретных команд в лагере и в бою. На Кавказе человек в шинели оказывался в совершенно ином положении. Обеспечение пищей, одеждой, организация ночлега и устройство жилища в подавляющем большинстве случаев являлось его личным делом. Офицеры корпуса не особенно заботились о снабжении своих подчиненных: во-первых, это было практически неисполнимым делом в отсутствии правильно организованного интендантства. Во-вторых, в таком случае им пришлось бы нести ответственность за все эксцессы, неизбежные при реквизициях.367
19 Зак 1772
289


О восприятии туземных нранон снндстспистиусг и .ымечи ине участника событий и одновременно одного на первых што рнков Кавказской войны Н.А.Во.чконского. ооратнвтеп» кип мание на характер правонарушений, совершенных чинами Or дельного Кавказского корпуса. На первом месте не сцучайш» стоит «нарушение чинопочитании», поскольку в условиях игр манентной войны реальная иерархия не могла нс вступать и противоречия с официальной. Далее следовали «...иреступкс ння. вытекающие из свойств страны и обстоятельств, под синь ным влиянием которых находятся наши воинские чины", а также проступки, вызванные постоянным пребыванием спада та на этой имперской окраине в «...каком-то полудиком спето яннн. созревающего и старящегося средн битв, невзгод, лише ний. средн горных трущоб...».
Об удивительных метаморфозах в сознании кавказских войск ярко свидетельствуют слова К.К.Бенкендорфа - родственника знаменитого шефа жандармов: «Тот. кто никогда не едал баранты (скота, захваченного во время набега. - В. Л.). не поймет всего того счастья, которое испытываешь, когда закладываешь за обе щеки чужое добро, и не поймет также, до чего это мясо вкусно и насколько питательно и вообще — лучше продаваемого мясником и только потому, что за него ничего не заплачено. На Кавказе разбойничество, что называется, носится в воздухе, им упиваются, и существует особая любовь жить воровством. Может ли быть иначе и для солдата, когда только единственно одна баранта и вносит разнообразие в монотонную выдачу одних только гнилых сухарей от интендантского чиновника!..».369
Это упоминание о «щедрости» снабженцев является своеобразным ключом для выявления еще одной важной основы того, что война становилась личным делом солдат и офицеров Кавказского корпуса. Вооруженные силы России отличались высокой экономической автономностью, корни которой лежали в несоответствии военной европейской организации социально- экономическим реалиям страны. Сказывалась и полифункциональность вооруженных сил в государстве и обществе. Эта ситуация ярко обрисована в записке военного министра Д.А.Милю- тина (1871 г.): «Мы далеко еще не вышли из того исторического периода, начатого Петром Великим, когда созданная им армия завоевала нам место в Европе и сделалась краеугольным камнем всего нашего государственного строя. И поныне русская армия, ограждая внешнее могущество государства, служит вместе с тем весьма многим общегосударственным, гражданским целям, а 290


военное управление, помимо войск, совмещает в себе и многие задачи управления гражданского. Наши окраины, как и некоторые области внутри империи, держатся военной администрацией... Для удовлетворения материальных потребностей войск оно (военное начальство. — В. Л.) находит под рукой только сырые или полуобработанные продукты; по предметам же, требующим технического совершенства, должно само создавать техников, само водворять производства и затем из немногих центральных пунктов развозить эти предметы на целые тысячи верст...».370
Регулярная армия для выполнения возложенных на нее функций нуждалась в существовании развитой тыловой инфраструктуры, главную роль в которой должно было играть интендантство — комплекс учреждений, обеспечивающий войска всеми видами довольствия (провиант, фураж, обмундирование, жалование, медицинское обслуживание, казармы и т. д.).
В России интендантские структуры по западным образцам были созданы еще в первой четверти XVIII века, но по целому ряду причин не стали основой армейского тыла. Эту роль разделили между собой полковое хозяйство и солдатская артель. На Кавказе на эти структуры легла еще большая нагрузка, поскольку интендантство, которое даже в «европейских» условиях умудрилось заставить армию в прусской кампании 1806-1807 гг. голодать, в экстремальной обстановке горной войны и партизанских действий работало из рук вон плохо. Если в местах постоянного расквартирования отлаженное полковое хозяйство (при условии относительно спокойной обстановки) позволяло сносно кормить солдат, то в походах отбитый у горцев скот был единственной альтернативой казенному сухарю.371
Артель представляла собой солдатскую кооперативную организацию, финансовое благополучие которой покоилось в основном на отчислениях из заработков нижних чинов во время «вольных работ» (солдаты нанимались батраками или строителями), а также на экономии провианта и фуража при постое. По закону артельные деньги должны были расходоваться только на улучшение питания и на найм лошадей для перевозки ротного имущества. На самом же деле ими затыкали все бреши в ротном хозяйстве (исправление мундиров и обуви, закупка продовольствия и фуража). Для того чтобы артель могла восполнить недостатки казенного снабжения, необходим был ряд условий: 1) должен был существовать рынок солдатской рабочей силы; 2) нижние чины должны были иметь 291


достаточно свободного времени для занятий производительным трудом; 3) население, где размещалась часть, должно быть безропотным и безответным. Последнее условие нуждается в пояснении. Экономия провианта и фуража, столь важная для благосостояния солдатской артели и части в целом, достигалась следующим нехитрым приемом: военнослужащие, располагавшиеся в домах мирных обывателей на основании постойной повинности, питались с хозяйского стола, а полагавшуюся компенсацию не отдавали, а оставляли себе. Нередко на постое военнослужащие буквально терроризировали население, бесцеремонно пользовались их имуществом. «...Русский солдат является бичом своего хозяина..., ест его цыплят, его скотину, отнимает у него деньги и бьет непрестанно...», — писал мемуарист о взаимоотношениях военных и селян на рубеже XVIIII-XIX вв.372 То же самое было и с фуражом. Командование признавало, что солдаты полков, расквартированных в начале XIX века в Грузии, грабили и притесняли местное население, отягощали подводной повинностью,373 «опустошали сады и огороды и, вынимая вино из кувшинов, врытых по обыкновению здешнему в землю, от безрассудной шалости наполняли их землей...».374 Именно «оккупационное» поведение солдат и офицеров стало основной причиной восстания 1812 года в Кахетии.375 В1842 г. предводитель дворянства Телавского уезда жаловался на то, что гарнизоны местных фортов хулиганят, губят виноградники, используя на дрова колья-опоры.376
Зарабатывать солдатам на Кавказе было некогда и негде, а вести себя в лезгинском ауле как в курском или витебском селе не рискнул бы даже самый бесшабашный. На Кавказе постой в большинстве случаев вообще был невозможен из-за постоянных конфликтов на бытовой почве. Даже в казачьих станицах армейцы чувствовали себя неуютно: староверы-терцы считали их «погаными», а на Кубани проявлялась неприязнь украинцев к «москалям». Раскидать же роту по аулу, где ее могли вырезать за одну минуту, никому не приходило в голову. Кроме того, командование избегало расквартирования войск по домам мирных жителей даже в спокойных районах, поскольку пребывание в душных, сырых, холодных саклях вело к болезням среди личного состава.377 Постой регулярных войск или грузинской милиции использовался только как специальное жестокое наказание.
Таким образом, части на Кавказе лишались известной «экономии» провианта и фуража, очень важного источника благосо292


стояния артельного и полкового хозяйства. Выходом из положения могли стать разного рода промыслы (ремесла, огороды, разведение скота, винокурение и т. д.), но препятствиями на пути их развития были частые переводы частей из одного места в другое, а также перманентная военная тревога. О сложных комбинациях уставного и неуставного элемента в организации снабжения войск, особенно в дореформенной армии, написано немало и в военной публицистике, и в мемуарной литературе. При этом, как правило, упускается из виду то обстоятельство, что причиной хозяйственного всевластия полковых командиров было несовершенство интендантской системы в целом, которая, в свою очередь, страдала от неразвитости средств сообщения и связи, от неустойчивости рынка, неповоротливости и алчности чиновников гражданских учреждений, от дикости нравов в среде отечественного купечества. Образно говоря, правительство и высшее военное начальство стояло перед выбором: уморить голодом армию, добиваясь неуклонного выполнения всех законов и действенной работы интендантов, или предоставить командирам возможность самим организовывать снабжение своих частей, закрывая глаза на возможные злоупотребления и приводя карательные механизмы в действие только тогда, когда «предприниматель в эполетах» слишком далеко выходил за рамки дозволенного обычаем.378
Полковые приемщики отправлялись из всех пунктов Кавказа от Анапы до Ленкорани в Ставрополь в сентябре (как было положено) для приема мундирных и амуничных вещей, а возвращались обычно в свои части в июне-июле следующего (!) года. Офицер, отправленный в августе 1827 г. из Кисловодска в Ставрополь получать мундирные вещи, вернулся только в апреле 1828 г., ссылаясь на «задержку транспорта в горах и медленное ведение дел в комиссии».379 Николай I по случаю коронации и перемены формы одежды подарил всем офицерам армии по отрезу сукна. По свидетельству мемуариста, участника войны 1828-1829 гг. в Закавказье, ему вместо сукна уставной окраски и качества выдали байку бурого цвета. Если учесть, что даже в мирное время так называемые «срочные» вещи не выдерживали отведенного срока носки, то можно понять, в каком виде могли быть мундиры и обувь кавказских солдат, бывших в постоянном действии. Попытки привлечь к суду интендантов, развращенных безнаказанностью, не давали заметных результатов.380
Обеспечение солдат обмундированием в некоторых случаях было настолько плохим, что не могло быть и речи о примерном 293


соблюдении формы: нижние чипы стоили » строю < с куском брезента или рогожн вместо плаща и н галошах из куска сырой кожи или войлока на ногах вместо сапог»/'” Обычным дспом было вываривание из пороха селитры и употребление се и пищу пз-за отсутствия соли.3“
Создание системы самообеспечения становилось условием выживания части. Как писал знаток армейского кавказского быта Д.В.Ракович: «„.высшее начальство не только не запрещало, но даже поощряло развитие хозяйства: условия, в которых находились кавказские полки, требовали, чтобы роты были вполне самостоятельны в своем хозяйстве. Где здесь ожидать было подвоза подрядчиком продовольственных припасов, когда расстояние от штаб-квартнры полка до стоянки рот нередко достигало 200 и более верст, когда разлитие рек и глубокие снега, заваливавшие горные тропинки, зачастую совершенно прекращали сообщение с окружающим миром? Нужно было всегда самим заботиться о своем продовольствии, чтобы не стать в безвыходное положение».383
Великороссийские навыки земледелия и скотоводства зачастую оказывались непригодными, солдаты учились у местных жителей и вместе с этими навыками исподволь воспринимали и другие элементы туземной культуры. Разумеется, устраивать огороды и разводить скот могли только те части, которые не подвергались постоянной угрозе нападений (в основном, в Закавказье). Гарнизоны укреплений на Северном Кавказе также пытались обзаводиться хозяйством, несмотря на постоянный риск его разорения. Во время неизбежных работ (сенокос, заготовка дров и строительных материалов, выпас скота) военнослужащие были очень уязвимы и при внезапных нападениях горцев несли чувствительные потери.384 Кроме того, производственная деятельность военнослужащих, как правило, наносила ущерб их подготовке. Генерал Н. М.Сипягин, инспектировавший Лезгинскую линию в 1828 г., писал: «Вообще замечено мною, что здешние полки более занимались устройством своего хозяйства, чем настоящей службой».385
Если «в России» полковое хозяйство только компенсировало недостатки интендантской системы, то в специфических условиях Кавказа оно способствовало «приватизации войны». Угон артельного скота, уничтожение посевов и построек воспринималось как покушение на собственность каждого солдата, и в ответных действиях с большей или меньшей отчетливостью проявлялись личные мотивы. Восстановить благосостояние части 294


легче во?го было с помощью набега, упоминания о баранте (угоне вражеского скота) позволяют судить, что это было вовсе не редкое явление. В некоторых случаях ротное хозяйство, наоборот. подталкивало к установлению негласного «сепаратного мира»: гарнизон форта не досаждал жителям окрестных аулов, а они в ответ не трогали солдатских коров.
Таким образом, не только характер военных действий способствовал формированию типа «кавказца», но и система хозяйствования. характерная для русской армии того исторического периода. Стратегия выживания в условиях Кавказской войны строилась на корпоративной основе. Солдат осознавал, что его существование полностью зависит от сохранения жизнеспособности (читай — боеспособности) роты. В этом отношении он полностью уподоблялся горцам, для которых условием выживания было благополучие рода. Война для солдат и офицеров стала не просто выполнением присяги, а личным дедом. которое они выполняли не за страх, а за совесть. Каждый солдат на Кавказе вел «свою» войну, поэтому его не сдерживали уставы, муштра и присмотр офицеров. Месть за павших товарищей становится основной мотивацией, появляется понятие «старых счетов» с отдельными племенами и родами, действительные военные заслуги служат мерилом положения той или иной части в военном сообществе. Элементы кавказской народной военной культуры приживались в регулярных русских войсках. Сама бесконечность войны, смысл которой никто не мог уловить, сыграла важную роль в превращении полков в своеобразные военные «племена», для которых боевая обстановка становилась образом жизни. По свидетельству мемуариста, солдаты Кабардинского полка «...с таким деловым спокойствием наносят и принимают удары, точно заняты какой-нибудь мирной работой вроде уборки хлеба или молотьбы».386
Причины войны не были достаточно ясны правительству и уж точно лежали за пределами понимания рядовых участников военных действий: с их точки зрения, война была покорением «бунтовщиков», наказанием их за набеги и нападения на русские укрепления. Фактически война велась ради самой войны, и это многое значило для трансформации Кавказских войск в особый субэтнос.
Приватизация войны породила даже такое явление, как продажу боеприпасов горцам. «К стыду нашему, последняя производилась нередко. Полки получали порох для обучения нижних чинов стрельбе в цель, чего никогда не делалось, а порох 295


оставался без употребления и в значительном количестве. Трудно допустить, чтобы полковой командир сам занимался торговлей порохом, но он раздавал в роты, где [порох] составлял лишнее обременение при хранении в ротных цейхгаузах. Поэтому порох продавался нередко казакам и мирным горцам, а через них достигал и до немирных... Кавказские войска были вооружены старыми кремневыми ружьями, до того негодными, что учить стрельбе в цель из них было совершенно бесполезно. Порох отпускался по положению, а не по мере надобности, были случаи, когда, для избежания затруднения в хранении большого количества пороха, его топили в воде».387 Начальство всячески боролось с продажей пороха противнику, но этот канал пополнения вражеского арсенала действовал практически постоянно. В 1846 г. местные кавказские военные власти вкупе с жандармами провели розыск по информации о продаже боеприпасов «частным лицам» на правом (Кубанском) фланге Кавказской линии. Были арестованы два нижних чина Тенгинского пехотного полка, один из которых предлагал 7 фунтов пороха (на 150 винтовочных патронов), а при обыске у другого нашли целый пуд. Каптенармус одного из линейных батальонов, организатор продажи боеприпасов, скоропостижно скончался, оборвав тем самым важную ниточку следствия. В ходе допросов выяснилось, что обычно солдаты продавали горцам боевые патроны по рублю серебром за 60 штук.388 В1847 г. к Шамилю бежал вечно пьяный подпоручик-артиллерист, опасавшийся обвинений в продаже пороха противнику.389 Недостача во вверенном ему арсенале оказалась мнимой, но сама форма алкогольного психоза здесь весьма показательна: где-нибудь в Польше зеленые чертики вряд ли бы стали уговаривать своего подопечного продавать боеприпасы пруссакам. В1849 г. командование Отдельного Кавказского корпуса очень серьезно отнеслось к доносу о том, что Шамиль покупал в крепости Воздвиженская порох, железо и даже гранаты.390
О приватизации войны свидетельствуют и факты покрытия командирами частей военных расходов в случае их «нецелесообразности». Так, генерал Цицианов попытался повысить эффективность действий против горцев возмещением ущерба от действия последних за счет начальников, в зоне ответственности которых произошел прорыв кордонной линии. Он приказал в 1802 г. удержать из жалования командира Волгского казачьего полка майора Лучкина стоимость казенных коней, похищенных черкесами.391 Подполковник Астафьев заплатил за 1700 патронов, выпущенных казанцами «в белый свет как в копеечку», во 296


время налета чеченцев, которые угнали табун буквально из-под стен Владикавказа.392 Капитан Устинов в 1811 г. отправил отряд солдат на охоту, несмотря на тревожную обстановку вокруг крепости. Охотники наткнулись на горцев и спаслись только благодаря своевременной подмоге. При этом в перестрелке было израсходовано 2790 патронов, стоимость которых была удержана из его жалования.393
Полк стал для солдата родиной, батальон — общиной, а рота — семьей, что соответствовало и организации Кавказского корпуса. Полк целиком, как и всю Россию, служивший в нем никогда не видел из-за разбросанности батальонов по разным пунктам, но постоянно имел перед собой осязаемые признаки его бытия. Наибольшее внутреннее единство было у батальона, именно «в формате» такого подразделения военнослужащий представлял себя остальному миру. Рота с ее общим артельным хозяйством, с капитаном, для которого устав — ничто, а армейские нормы и понятия — все, походила на большое патриархальное семейство, в котором старшие воспитывали и обучали младших на основе особого, «военно-кавказского» традиционного комплекса. Войска на Кавказе были вынуждены приспосабливаться к местным условиям, нарушая в большом и малом различные уставные требования. Изменения в обмундировании, тактике, правилах ведения полкового хозяйства законодательно закреплялись после многолетнего их фактического применения.
Сильнейшее инокультурное давление, испытываемое чинами регулярной армии на Кавказе, способствовало их приспособлению к новым условиям существования, что в свою очередь, вело к формированию особой общности, некого субэтноса. Эта особенность самоидентификации играла важную роль в развитии конфликта, поскольку армия приобретала вид воинственного племени, вторгшегося на чужую территорию и пытавшегося там обосноваться.
***
1. Дневник Павла Пущина. 1812—1814. Л., 1987. С. 60, 85.
2. Воспоминания гр. К.К.Бенкендорфа о кавказской летней экспедиции 1845 г. Ц PC. 1911. Т. 145. С. 274.
3. Юров А. 1844-й год на Кавказе // КС. Т. 7. С. 158.
4. Экспедиция в Дарго (1845 г.). Из дневника офицера Куринского полка Ц КС. Т. 2. С. 129.
297


5. Юров А. 1844-й год на Кавказе. С. 192.
6. Воспоминания гр. К. К. Бенкендорфа .... Ц PC. 1910. Т. 144. № 10. С. 282; Воспоминания генерал-майора А.-В. фон Мерклина о Даргинской экспедиции 1845 г. // Гордин Я.А. Кавказ: земля и кровь. С. 362 (Приложения).
7. Юров А. 1843-й год на Кавказе // КС. Т. 6. С. 2-4.
8. Ржевуский А. 1845-й год на Кавказе // КС. Т. 6. С. 232, 236.
9. Записки Терского общества любителей казачьей старины. 1914. № 2. С. 25.
10. Сборник статистических сведений по Ставропольской губернии. Ставрополь, 1869. Вып. 2. С. 5-49.
11. Дневник поручика Н.В.Симановского // Гордин Я.А. Кавказ: земля и кровь. Приложение. С. 382—383.
12. АКАК. Т. 9. С. 256-257.
13. Юров А. Три года на Кавказе. 1837—1839 // КС. Т. 8. С. 88.
14. РГВИА. Ф.846. Т. 2. Д. 6244. Л. 1-2, 7.
15. Волконский НА. Война на Восточном Кавказе... // КС. T. 11. С. 55,60.
16. Дроздов И. Обзор военных действий на Западном Кавказе с 1848 по 1856 год Ц КС. Т. 10. С. 500
17. К. Обзор событий на Кавказе в 1846 году // КС. Т. 15. С. 329.
18. РГВИА. Ф. 846. Д. 6425. Л. 40, 117.
19. Волконский НА. Война на Восточном Кавказе... // КС. Т. 10. С. 96.
20. Там же. С. 96—97.
21. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 267. Л. 43-44.
22. Волконский НА. Война на Восточном Кавказе... С. 103-105, 112-
114; ЮровА. 1840,1841 и 1842-й годы на Кавказе// КС. Т. 10. С. 278.
23. РГВИА. Ф. ВУА. Д. 6425. Л. 118.
24. Егоров М. Действия наших войск в Чечне с конца 1852 по 1854 год // КС. Т. 16. С. 354.
25. Волконский НА Война на Восточном Кавказе... // КС. T. 11. С. 24-25.
26. ЮровА. 1843-й год на Кавказе // КС. Т. 6. С. 4.
27. РГВИА. Ф. 846. Д. 6363. Л. 24.
28. Шамиль — ставленник султанской Турции и английских колонизаторов (далее -ШССТАК). Сб. документов. Тбилиси, 1952. С. 320.
29. Н.Ш. Генерал Вельяминов и его значение для истории Кавказской войны Ц КС. 1883. Т. 7. С. 6.
30. РГВИА. Ф. 846. T. 1. Д. 6266. Л. 3-5.
31. Там же. Л. 6-8.
32. {Лачинов Е.Е.] Отрывок из «Исповеди» Лачинова // КС. Т. 2. С. 81.
33. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 267. Л. 8.
34. Волконский НА. Погром Чечни в 1852 году // КС. Т. 5. С. 71.
35. ЦвижбаЛ.И. Из истории присоединения народов Западного Кавказа к России в XIX веке. // Кавказский сборник. 2006. №3 (35).С. 57
36. Там же. С. 9, 16-18.
37. Там же. С. 8.
38. Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1843-1856. М., 2000. С. 33.
39. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 255. Л. 4-5.
298


40. Н.Ш. Генерал Вельяминов... С. 4.
41. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 251. .1.25—26. Ср.: Волконский НА. Война на Восточном Кавказе... С. 12—13.
42. РГВИА. Ф. ВУА. Д. 6363. Л. 76.
43. Волконский НА. Погром Чечни... С. 2.
44. Гейнс К. Пшехский отряд // КС. Т. 8. С. 401.
45. Дроздов И. Обзор военных действий на Западном Кавказе... С. 480—481; Юров А Три года на Кавказе... С. 108—109.
46. Зубов П. Подвиги в странах Кавказских. Т. 2. Ч. 3. С. 21.
47. РГВИА. Ф. 846. T. 1. Д. 6266. Л. 2.
48. К. Левый фланг Кавказской линии в 1848 году // КС. T. 11. С. 433.
49. Т. [Торнау Ф.Ф.] Воспоминания Кавказского офицера // Русский вестник. 1864. № 10. С. 432.
50. Юров А 1843-й год на Кавказе... С. 16.
51. Черкесы и другие народы Северо-Западного Кавказа в период правления императрицы Екатерины II. Т. 2. Нальчик, 1996. С. 215—216.
52. АКАК. T. 11. С. 67-73.
53. Там же. С. 66.
54. РГВИА. Ф. 38. Оп. 7. Д. 351. 1858 г. Л. 3-12.
55. РГВИА. Ф. 846. Т. 2. Д. 6244. Л. 20.
56. Там же. Л. 35—46.
57. Филипсон Г.И. Воспоминания. С. 120-121.
58. Там же. С. 276-277.
59. Волконский НА. Окончательное покорение Восточного Кавказа (1859-й год)... С. 379.
60. Волконский НА. Погром Чечни... С. 194.
61. К. Обзор событий на Кавказе в 1846 году // КС. Т. 15. С. 526.
62. Там же. С. 524.
63. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 251. Л. 28.
64. Ржевусский А 1845-й год ... С. 247—249.
65. Филипсон Г.И. Воспоминания. С. 90.
66. Депеша французского консула в Тифлисе виконта де Кастильона министру иностранных дел Гизо. 27 мая 1844 г. // Тарих. 1996. № 2/3. С. 59-63.
67. К. Обзор событий на Кавказе в 1846 году // КС. Т. 15. С. 517.
68. Юров А 1843-й год... С. 7-8
69. Лезгинская экспедиция в 1857 году // КС. Т. 2. С. 398—399.
70. Юров А 1843-й год... С. 20-25.
71. Волконский НА. Окончательное покорение... С. 79-81.
72. Гейнс К. Пшехский отряд // КС. Т. 8. С. 432—435.
73. Жомини Г.В. Краткое начертание военного искусства или новый аналитический обзор стратегии и проч. СПб., 1840. Т. 1. С. 66—69.
74. Филипсон Г.И. Воспоминания... С. 128.
75. К. Левый фланг Кавказской линии в 1848 году // КС. Т. 9. С. 438-439.
76. Юров А Три года на Кавказе. 1837-1839 // КС. Т. 8. С. 25-29.
77. Евдокимов-Добровольский Н.И. Экспедиция в Салаватию в 1858 году //ÂC.T. 4. С. 42.
299


78. Волконский Н.А. Трехлетие в Дагестане. 1848-й год. Взятие Гергеби- ля и геройская защита укрепления Ахты // КС. Т. 7. С. 514.
79. Воспоминания генерал-майора А.-В. фон Мерклина ... С. 367.
80. Зиссерман А.Л. Фельдмаршал Александр Иванович Барятинский... T. 1. М„ 1888. С. 80.
81. Зубов П. Подвиги... T. 1. Ч. 1. С. 119.
82. Белевич К. Несколько картин из Кавказской войны и нравов горцев. СПб., 1910. С. 148.
83. ЗубовП. Подвиги... Т. 1.4.1. С. 84; Ракович Д. В. Тенгинский полк... С. 76.
84. Ракович Д.В. Тенгинский полк... С. 73.
85. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания. 1840—1844. С. 130.
86. Волконский НА. Погром Чечни... С. 107—108.
87. Дроздов И. Обзор военных действий на Западном Кавказе с 1848 по 1856 год. С. 491.
88. РГА ВМФ. Ф. 283. On. 1. Д. 1993. Л. 9, 24, 29, 48-51, 71; Ф. 283. On. 1. Д. 3093. Л. 1-137; Ф. 283. On. 1. Д. 6670. Л. 2-3, 19; Ф. 19. Оп. 2. Д. 209. Л. 123. Ср.: Шавров Н. Восточный берег Черного моря и его значение для развития русского мореплавания // Морской сборник (далее — М.С.). 1862. № 9. Неоф. С. 24—46.
89. РГА ВМФ. Ф. 19. Оп. 2. Д. 209. Л. 145.
90. Шавров Н. Восточный берег... С. 35—36.
91. Там же. С. 42—46.
92. РГВИА. Ф. 13454. On. 1. Д. 77. Л. 3-7.
93. Там же. Оп. 6. Д. 251. Л. 25.
94. Там же. Д. 1127. Л. 7 об.
95. ДГСВК. С. 345-346.
96. ДГСВК. С. 352-356, 394.
97. АКАК. Т. 1. С. 168-169.
98. Федоров В.А. Эволюция стрелкового оружия. М., 1938. Ч. 1. С. 9,15-19.
99. Ракович Д.В. Тенгинский полк... С. 30.
100. Фадеев Р. А. 60 лет ... С. 242.
101. Лермонтов М.Ю. Герой нашего времени // Лермонтов М.Ю. Сочинения. М., 1990. Т. 2. С. 481.
102. Федоров В.А. Эволюция... С. 31—33.
103. Рукевич М. Адагумский отряд // КС. Т. 17. С. 278—279.
104. Дроздов И. Последняя борьба с горцами на Западном Кавказе // КС. Т. 2. С. 393.ы
105. Юров А. Три года ... С. 22
106. Филипсон Г.И. Воспоминания... С. 132.
107. Волконский Н. Лезгинская экспедиция в Дидойское общество в 1857 году//КС. Т. 1. С. 403.
108. БескровныйЛ.Г. Русская армия и флот в XIX веке. М., 1979. С. 330—333.
109. Юров А. Три года... С. 50.
ПО. Н.В. 1840, 1841 и 1842 годы на Кавказе // КС. Т. 12. С. 329.
111. АКАК. Т. 9. С. 365. Из рапорта Вельяминова Розену от 21 августа 1835 г.
300


112. ÄtuxoMfKw //. Лезгинская экспедиция... С. 399.
ИЗ. Н.И. Из кавказской жизни... С. 699.
114. ГАРФ. Ф. 649. On. I. Д. 521. Записка неизвестного автора о завоевании Кавказа. Л. 23 об.
115. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 1127. С. 7.
116. Дроздов И. Последняя борьба ... С. 437.
117. ЮровА. 1840, 1841 и 1842 годы на Кавказе ... С. 297.
П8. Из донесения вице-адмирала Серебрякова главнокомандующему Отдельным Кавказским корпусом в 1853 году // MC. 1856. № 6. С. 83-85; АКАК. Т. 10. С. 482.
119. Бескровный Л.Г. Русская армия... С. 383.
120. Мирославский И. Взрыв Михайловского укрепления в 1840 году // КС. Т. 4. С. 8.
121. VoersterG., Hoch Р., Mueller R. Uniformen europäischer Armeen. Berlin, 1978; Lezius M. Das Ehrenkleid des Soldaten. Eine Kulturgeschichte der Uniform von ihren Anfängen bis zur Gegenwart. Berlin, 1936; Lacouque H. Dix siècles de costume militaire. Paris, 1963.
122. Памятники новой русской истории. Сб. статей и материалов. СПб., 1873. Т. 3. С. 311-315.
123. См.: Военная одежда русской армии. М., 1994.
124. Раковин Д.В. Тенгинский... С. 30.
125. РГВИА. Ф. 9. Оп. 65/6. Ч. 1. Л. 67, 201, 465, 649.
126. Секретная инструкция, данная императором Николаем I полковнику Бартоломею перед отправлением в Персию с резолюцией императора Николая I относительно Грибоедова, и донесение полковника Бартоломея // PC. 1910. Т. 142.
127. Филипсон Г.И. Воспоминания... С. 93, 115—116.
128. Раковин Д.В. Тенгинский полк... С. 30.
129. АКАК. Т. 6. С. 663-664.
130. Командиры Кавказской армии в их приказах // PC. 1886. Т. 50. С. 373.
131. Письмо И.Ф.Паскевича генерал-интенданту П.А.Толстому от 11 марта 1827 г.; Письмо И.Ф.Паскевича военному министру А.И.Чернышеву от 8 марта 1827 года // Щербатов А.С. Генерал-фельдмаршал князь Паскевич. Его жизнь и деятельность. Т. 2. СПб., 1890. Приложения. С. 172—173, 192-193.
132. РГВИА. Ф. 38. Оп. 7. Д. 19. Л. 2-8.
133. Раковин Д.В. Тенгинский полк... С. 128-129.
134. Там же. С. 303-304.
135. Там же. С. 305.
136. Пассек. Отступление от Хунзаха // КС. T. 1. С. 230.
137. АКАК. Т. 6. Ч. 1. С. 362-368.
138. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания. 1840-1844. С. 55.
139. Записки А.П. Ермолова. С. 50.
140. Военная одежда русской армии. С. 189-191.
141. ГАРФ. Ф. 678. On. 1. Д. 392. Приказ № 51 по Отдельному Кавказскому корпусу от 16 марта 1854 г.
301


142. Приказы по Кавказской армии // Военный сборник. 1859. № 5. С. 19.
143. Фадеев Р.А. 60 лет... С. 244.
144. Н.В. 1840, 1841 и 1842 годы на Кавказе // КС. Т. 13. С. 366.
145. Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе... // КС. T. 10. С. 99-104.
146. Волконский Н. А. Трехлетие в Дагестане... С. 565.
147. Т. [Торнау Ф.Ф.] Воспоминания Кавказского офицера // Русский вестник. 1864. № 9. С. 21.
148. Андреев В. Воспоминания из кавказской старины // КС. Т. 1. С. 5.
149. Филипсон Г.И. Воспоминания. С. 136.
150. Н.Ш. Генерал Вельяминов... С. 102-103.
151. Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе... С. 96—97.
152. Воспоминания... Милютина. 1843—1856... С. 55.
153. Н.В. 1840, 1841 и 1842 годы... С. 378.
154. Ракович Д.В. Тенгинский полк... С. 218—223.
155. РГВИА. Ф. 846. Д. 6363. Л. 29.
156. Т. [Торнау Ф.Ф.] Воспоминания кавказского офицера // Русский вестник. 1864. № 9. С. 46.
157. Чудинов В. Окончательное покорение осетин // КС. Т. 13. С. 20
158. Дубровин Н. История войны... T. 1. С. 66, 72, 76.
159. Sherry D. Kavkaztsy: imadges of Caucaus and politics of empire in the memoirs of the Caucasus Corps Officers, 1834-1859 // Ab Imperio. 2002. №2. P. 194-207
160. Грабовский Н.Ф. Очерки суда и уголовных преступлений в Кабардинском округе. Ц ССКГ. Вып.4. Тифлис. 1870. С. 50-51. Паг. 1-я
161. Волконский НА. Война на Восточном Кавказе... С. 117—120; Записки А.П. Ермолова. С. 411—412.
162. Климан Ф.Ф. Война на Восточном Кавказе с 1824 по 1834 г. в связи с мюридизмом // КС. Т. 17. С. 333.
163. РГВИА. Ф. 38. Оп. 7. Д. 302. Л. 1-2.
164. Волконский НА. Война на Восточном Кавказе... // КС. T. 11. С. 102,105.
165. Там же. Т. 12. С. 10.
166. ДГСВК. С. 332, 338-340, 476.
167. Адаты жителей Кумыкской плоскости. // ССКГ. Вып. 6. С. 5—9. Паг. 4-я; Комаров А.В. Адаты и судопроизводство по ним // ССКГ. Вып. 1. Тифлис. 1868. С. 26—35.
168. Хетагуров К. Оссоба // К.В. 1902. № 7. С. 49—50.
169. Карпов Ю.Ю. Джигит и волк. Мужские союзы в социокультурной традиции горцев Кавказа. СПб., 1996. С. 112—115
170. Комаров А.В. Адаты... С. 10.
171. РГВИА. Ф. 846. Д. 6207. Л. 1-2, 9.
172. Там же. Д. 6576. Ч. 1. Л. 57.
173. Там же. Л. 69. Ср.: Ржевуский А. 1845-й год... С. 270.
174. Очерк положения военных дел на Кавказе с начала 1838 до конца 1842 года // КС. Т. 2. С. 25.
175. Воспоминания гр. К.К.Бенкендорфа... // PC. 1910. Т. 144. С. 99.
176. К. Обзор событий на Кавказе в 1846 году // КС. Т. 15. С. 479.
302


IT1. АКАК. Т.2. Тифлис. 1868. С. 981
178. Комаров А.В. Адаты... С. 10
179. Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе... // КС. T. 11. С. 21; Очерк положения военных дел на Кавказе с начала 1838 до конца 1842 года // КС. Т. 2. С. 13, 25.
180. Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе... С. 83.
181. Там же. С. 35.
182. Очерк положения военных дел на Кавказе с начала 1838 до конца 1842 года. С. 15.
183. Волконский Н.А. Окончательное покорение Восточного Кавказа (1859-й год) // КС. Т. 4. С. 77-78.
184. РГВИА. Ф. 846. T. 1. Д. 6266. Л. 6-8.
185. Сталь К.Ф. Этнографический очерк черкесского народа // КС. Т. 21. С. 105-107.
186. Северный Кавказ в составе Российской империи. М., 2007. С. 68.
187. Гаджи Али. Сказание очевидца о Шамиле // ССКГ. Вып.7. Паг. 1 -я. С. 52.
188. РГВИА. Ф. 38. Оп. 7. Д. 262. Л. 22.
189. Цит. по: Цвижба Л.И. Из истории присоединения народов Западного Кавказа к России в XIX веке. // Кавказский сборник. 2006. № 3 (35). С. 60
190. Высадка в 1857 году на Черкесский берег польско-английского десанта//КС. T. 11. С. 594.
191. Бриммер Э.В. Служба артиллерийского офицера... С. 135.
192. РГВИА. Ф. 13454. On. 1. Д. 4. Л. 23-28, 80-88.
193. Лапинский Т. Горцы Кавказа... Т. 1. С. 112.
194. АКАК. Т. 8. С. 968.
195. ОР РНБ. Ф. F. IV. № 910. Записка о выводе дезертиров наших из Персии. Л. 10 об., Л. 14 об.
196. АКАК. Т. 9. С. 252.
197. РГВИА. Ф. 14719. Оп. 2. Д. 656. Л. 30-38.
198. РГВИА. Ф. 14719. Оп. 2. Д. 656. Л. 44-48.
199. РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 46. Д. 133. Л. 1-1 об.
200. РГВИА. Ф. 14719. Оп. 2. Д. 656. Л. 46 об.; Державин А. Рассказ унтер-офицера Апшеронского полка Самойлы Рябова о своей боевой службе на Кавказе // КС. Т. 18 С. 363.
201. Лапинский Т. Горцы Кавказа... Т. 1. С. 345.
202. Там же. С. 144.
203. ОР РНБ. Ф. 856. Д. 1. Шестаков И.А. Полвека обыкновенной жизни. Воспоминания. Ч. 1. С. 99.
204. РГВИА. Ф. 13454. On. 1. Д. 360. Л. 61.
205. Гаджи Али. Сказание очевидца... С. 42.
206. Джимов Б.М. Политика ведущих держав и ее отражение в ходе Кавказской войны. (Конец XVIII — первая половина XIX в.) // Кавказская война. Уроки истории и современность. Краснодар, 1995. С. 20-21.
207. Военный сборник. 1859. № 5. С. 18-19 (приказы по Кавказской армии).
303


208. ГАРФ. Ф. 678. On. I. Д. 386. Л. 83.
200. Вельяминов А.А. Замечания на письмо главнокомандующего действующей армией к военному министру от 27 июля 1832 г // КС Т. 7. С. 133-132.
210. РГВИА. Ф. 482. On. 1. Д. 153. Л. 17.
211. Джимов Б.М. Политика ведущих держав... С. 20—21.
212. Дубровин Н. История войны... Т. 1. С. 495—496.
213. РГВИА. Ф. 38. Оп. 7. Д. 93. Л. 2.
214. Дондуков-Корсаков А.М. Князь Михаил Семенович Воронцов // Старина и новизна. Вып. 5. СПб., 1902. С. 201.
215. АКАК. Т. 10. С. 526—527; Загорский И. Восемь месяцев в плену у горцев // КС. Т. 19. С. 240.
216. Николаи А.П. Из воспоминаний о моей жизни. Даргинский поход 1845 г. // РА. 1890. Кн. 6. С. 264; ДГСВК. С. 471, 498.
217. Ржевуский А. 1845-й год... С. 333.
218. Загорский И. Восемь месяцев в плену у горцев. С. 228—229; ДГСВК. С. 421.
219. Мирославский И. Взрыв Михайловского укрепления в 1840 году // КС. Т. 4. С. 10.
220. Гржегоржевский И.А. Генерал-лейтенант Клюки-фон-Клюгенау. Очерк военных действий и событий на Кавказе. 1818-1850. // PC. 1874. Т. 11. С. 143.
221. ОР РНБ. Ф. F. IV. № 910. Л. 49 об.-50. Записка о выводе дезертиров наших из Персии. Ср.: Новоселов С. Генерал-майор Лев Львович Альбрант // Описание замечательных подвигов, совершенных на Кавказе. СПб., 1858. С. 8—35.
222. Захарьин И.Н. Посольство в Хиву // ИВ. 1894. № 11. С. 436-437.
223. Гаджиев В.Г. Шамиль (историко-политический портрет) // Тарих. 1997. № 5. С. 15.
224. ДГСВК. С. 291-292, 329.
225. ДГСВК. С. 481.
226. Там же. С. 356-357, 486.
227. Андреев В. Воспоминания... С. 57.
228. АКАК. Т. 5. С. 695.
229. РГВИА. Ф. 846. Д. 6166. Ч. 1. Л. 144, 147-148; Ч. 3. Л. 30.
230. Там же. Ч. 1. Л. 66.
231. П.К. Из дневника дагестанца // КС. Т. 18. С. 285.
232. Андреев В. Воспоминания... С. 57.
233. Экспедиция в Дарго (1845 г.). Из дневника офицера Куринскоп полка//КС. Т. 2. С. 131.
234. ГАРФ. Ф. 678. On. 1. Д. 392. Л. 41.
235. К. Левый фланг Кавказской линии в 1848 году // КС. T. 11. С. 328
236. Обзор событий на Кавказе в 1851 году // КС. Т. 21. С. 28.
237. ГАРФ. Ф. 678. On. 1. Д. 386. Л. 104,163; Богуславский Л.А. Истори Апшеронского... С. 71.
238. Юров А. 1840, 1841 и 1842 годы... С. 210-213.
239. Гордин Я.А. Кавказ: земля и кровь. С. 167—168.
304


240. Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 391.
241. К. Левый фланг Кавказской линии в 1848 году // КС. Т. 9. С. 424.
242. А.С. Очерк восстания горцев Терской области в 1877 году // ВС. 1896. № 7. С. 8.
243. Потто ВЛ. История 44-го драгунского... Т. 2. С. 77.
244. [Починов Е. £.] Отрывок из «Исповеди» Лачинова // КС. Т. 2. С. 99.
245. Семенов Н. Заметка о нравственных и умственных качествах чеченцев// Семенов Н. Туземцы Северо-Восточного Кавказа. СПб., 1895. С. 78-79.
246. РГВИА. Ф. 14719. Оп. 2. Д. 656. Л. 49.
247. РГВИА. Ф. 846. Т. 2. Д. 6244. Л. 60-63.
248. ШССТАК. С. 179-181
249. ГАРФ. Ф. 678. On. 1. Д. 386. Л. 104, 163.
250. Богуславский ПЛ. История Апшеронского полка. T. 1. СПб., 1892. С. 71.
251. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 233. Л. 3.
252. Филипсон Г.И. Воспоминания... С. 193.
253. Ржевуский А. 1845-й год на Кавказе... С. 444.
254. [Починов Е.Е.] Отрывок из «Исповеди» Лачинова // КС. Т. 2. С. 11.
255. Ржевуский А. 1845-й год на Кавказе... С. 449.
256. Юров А. Три года на Кавказе. 1837—1839. // КС. Т. 8. С. 2.
257. К. Левый фланг Кавказской линии в 1848 году // КС. T. 11. С. 377— 378.
258. РГА ВМФ. Ф. 19. Оп. 4. Д. 209. Л. 41 об.
259. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 267. Л. 22.
260. Покровский Н.И. Кавказские войны... С. 329; РГВИА. Ф. 846. Д. 6186. Л. 194.
261. Филипсон Г.И. Воспоминания... С. 100.
262. ГАРФ. Ф. 672. On. 1. Д. 86. Л. 17 об.
263. Краткий исторический очерк христианства кавказских горцев со времен Св. Апостолов до XIX столетия. Сочинение Генерального штаба полковника Ракинта. 1862 / Публ. В.А.Захарова // Сборник Русского исторического общества. № 2 (150). М., 2000. С. 15—38.
264. Фадеев РЛ. 60 лет... С. 12—15.
265. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 233. Л. 10.
266. Приказ майора Мызникова. 1844 г. // PC. 1886. Т. 50. С. 381-382.
267. РГВИА. Ф. 846. Д. 6228. Л. 23-34.
268. Августинович И. По поводу статьи «О сближении горцев с русскими на Кавказе» // ВС. 1859. № 7. С. 209.
269. Волконский НЛ. Война на Восточном Кавказе... // КС. Т. 13. С. 185.
270. Августинович И. По поводу статьи... С. 206.
271. АКАК. Т.З. С.331, 334-335.
272. Чудинов В. Окончательное покорение ...С. 41, 100; Волконский НЛ. Война на Восточном Кавказе... С. 157.
273. Бриммер Э.В. Служба артиллерийского офицера... // КС. T. 15. С. 165.
274. Дубровин Н. Деятельность А.П.Тормасова на Кавказе // ВС. 1877. № 12. С. 201-202; АКАК. Т. 4 (№ 1021, 14 сентября 1810 г.).
20 Зак. 1772
305


275. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 279. Л. I.
276. АКАК. Т. 9. С. 32.
277. РГВИА. Ф. 846. Д. 6363. Л. 97-98.
278. ДГСВК. С. 292.
279. РГИА. Ф. 38. Оп. 7. Д. 54. Л. 1-5.
280. АКАК. Т. 1. С. 169.
281. Там же. С. 168-169, 173.
282. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания. 1840-1844. С. 128.
283. Пирогов Н.И. Отчет о путешествии по Кавказу. С. 71.
284. Юров А. 1843-й год... С. 69, 76; Евдокимов-Добровольский Н.И. Из кавказской жизни... С. 703, 707, 720; Юров А. Три года на Кавказе... С. 61; Волконский Н.А. Погром Чечни ... С. 78.
285. К. Зимняя экспедиция 1852 г. в Чечне // КС. Т. 13. С. 498.
286. РГВИА. Ф. 846. Д. 6186. Л. 116; Ржевуский А. 1845-й год на Кавказе // КС. Т. 7. С. 385.
287. Выписки из дневника светлейшего князя М. С. Воронцова // Старина и новизна. Вып. 5. СПб., 1902. С. 87.
288. АКАК. T. 1.С. 168-169.
289. Евдокимов-Добровольский Н.И. Из Кавказской жизни... С. 707.
290. Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе... С.117
291. Щербина ФЛ. История Кубанского казачьего войска. Екатерине дар, 1913. Т. 2. С. 530.
292. Там же. С. 522-524.
293. Белевич К. Несколько картин... С. 129, 133.
294. И.П. Из боевых воспоминаний. Рассказ куринца // КС. Т. 4. С. 53
295. Смоленский С. Воспоминания кавказца. Крейсерство у берегов не покорных горцев // ВС. 1876. № 7. С. 207-208.
296. РГВИА. Ф. 846. Д. 6363. Л. 102.
297. Волконский Н. А. Трехлетие на лезгинской кордонной линии (1847 1849) // КС. Т. 9. С. 366.
298. Письмо А.П.Ермолова А.А.Закревскому от 9 апреля 1820 г. // АКА1 Т. 6. Ч. 1. С. 33.
299. РГВИА. Ф. 846. Д. 6207. Л. 29-36.
300. Зубов П. Подвиги в странах Кавказских... Т. 2. Ч. 3. С. 65.
301. РГВИА. Ф. 846. Т. 2. Д. 6597. Л. 66.
302. Там же. Д. 6186. Л. 138-139.
303. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 1129. Л. 2.
304. РГВИА. Ф. 846. Д. 6186. Л. 119, 124-126.
305. РГВИА. Ф. 846. Д. 6190. Л. 1-3.
306. Там же. Л. 18.
307. ДГСВК. С. 361.
308. Зубов П. Подвиги... Т. 2. Ч. 3. С. 148-149, 170-171, 177.
309. Н.Ш. Генерал Вельяминов... С. 5
310. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 251. Л. 29.
311. Волконский Н.А. Погром Чечни ... С. 14; Волконский Н. Лезгина экспедиция в Дидойское общество... С. 293; Юров А. 1844-й го С. 278-279, 295; Солтан В. Занятие Салаватии в 1857 году // F Т. 8. С. 391; Гейнс К. Пшехский отряд... С. 487.
306


312. Sherry D. Kavkaztsy... P.222
313. ПСЗ I. T. XXXII. № 24975.
314. РГВИА. Ф. 846. Д. 6166. 4. 1. Л. 182.
315. ПСЗ 1. T. ХХХП. № 24975.
316. Kierman V.G. Colonial Empires... P.75,146,160-163
317. РГВИА. Ф. 13454. On. 1. Д. 77. Л. 121-123.
318. Дневник поручика Н.В.Симановского... С. 426.
319. Белевич К. Несколько картин из Кавказской войны и нравов горцев... С. 124-125.
320. Адмирал Лазарь Маркович Серебряков. Очерк деятельности адмирала Л.М. Серебрякова в связи с событиями на северо-восточном побережье Черного моря // MC. 1865. № 6. С. 4-5; Н. В. 1840, 1841 и 1842 годы на Кавказе // КС. Т. 13. С. 366, 379.
321. Солтан В. Военные действия в Кубанской области с 1861 по 1864-й год//КС. Т. 5. С. 351.
322. Волконский Н.А. Погром Чечни в 1852 году... С. 197.
323. Там же. С. 3.
324. РГВИА. Ф. 846. Д. 6166. Ч. 1. Л. 23.
325. Солтан В. Военные действия... С. 361; К Летучий отряд в 1850 и 1851 годах//КС. Т. 12. С. 413.
326. Волконский Н. Лезгинская экспедиция в Дидойское общество в 1857 году Ц КС. Т. 2. С. 234.
327. Волконский Н.А. Погром Чечни... С. 13.
328. Бриммер Э.В. Служба артиллерийского офицера... // КС. Т. 15. С. 194.
329. Новоселов В.Р. Обычаи войны XVI в. и мотивация поведения наемных солдат // Военно-историческая антропология. Ежегодник. 2002. М., 2002. С. 116-120.
330. Лангевише Д. Что такое война? Эволюция феномена войны и ее легитимация в Новое время. // Ab Imperio. 2001. № 4. С. 12,19
331. Н.П. Из боевых воспоминаний // КС. Т. 4. С. 53.
332. Хроника Кавказских войск. Тифлис, 1896. С. 9—13.
333. Хроника Кавказских войск. С. 67-68.
334. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 251. Л. 22-23.
335. Гизетти AJI. Хроника... С. 168—169.
336. Волконский Н. Лезгинская экспедиция... С. 373.
337. Kierman V.G. Colonial Empires... P. 19.
338. Волконский НА. Погром Чечни... С. 164—165.
339. Там же. С. 207-208.
340. АКАК. T. 11. С. 59.
341. Гейнс К. Пшехский отряд... С. 457; Юров А. Три года на Кавказе... С. 101.
342. Воспоминания гр. К.К.Бенкендорфа... Т. 144. С. 529.
343. ДГСВК. С. 204.
344. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания. 1840—1844. С. 58.
345. Там же. С. 61
346. Ракович Д.В. Тенгинский полк... С. 37.
347. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 251. Л. 38-40.
307


348. Волконский НЛ. Окончательное покорение Восточного Кавказа С. 102, 137-138.
349. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 251. Л. 29; РГА ВМФ. Ф. 19. Ол. 2 Д. 209. Л. 25.
350. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 267. Л. 18.
351. Зиссерман A.JI. Фельдмаршал Александр Иванович Барятинский... Т. 1. С. 49.
352. Экспедиция в Дарго (1845 г.). Из дневника офицера Куринского полка // КС. Т. 2. С. 137
353. К. Зимняя экспедиция 1852 г. в Чечне // КС. Т. 13. С. 467.
354. Волконский Н. Лезгинская экспедиция в Дидойское общество в 1857 году//КС. Т. 1. С. 378.
355. Волконский Н. Лезгинская экспедиция в Дидойское общество в 1857 году // КС. Т. 2. С. 270.
356. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания. 1840—1844. С. 52.
357. К. Левый фланг Кавказской линии в 1848 году // КС. T. 11. С. 380.
358. Рукевич М. Адагумский отряд // КС. Т. 17. С. 305.
359. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания. 1840—1844. С. 64.
360. Эсадзе С. Исторический очерк Кавказско-горской войны в Чечне и Дагестане. Тифлис, 1909. С. 164.
361. К. Зимняя экспедиция 1852 г. в Чечне // КС. Т. 13. С. 495-496.
362. Там же. С. 488-489.
363. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания... С. 55.
364. И.П. Из боевых воспоминаний // КС. Т. 4. С. 55
365. Дондуков-Корсаков А.М. Мои воспоминания... С. 56.
366. Действия охотничьей команды Кабардинского полка в Кубанской области 6 июня 1862 года // ВС. 1885. № 9. С. 526, 531—539; Волконский НЛ. Окончательное покорение Восточного Кавказа (1859-й год) Ц КС. Т. 4. С. 191.
367. Волконский Н. Лезгинская экспедиция в Дидойское общество в 1857 году // КС. Т. 2. С. 270.
368. Там же. С. 272.
369. Воспоминания гр. К.К.Бенкендорфа... Т. 144. С. 528.
370. РГИА. Ф. 1261. Оп. 3. Д. 154. Л. 12.
371. РукевичА.Ф. Из воспоминаний старого эриванца// ИВ. 1914. Т. 137. С. 791-792.
372. Лонжерон ВЛ. Русская армия в год смерти Екатерины II // PC. Т. 83. С. 151-152.
373. Чавчавадзе Г. Краткий исторический очерк положения Грузии. 1801- 1831 гг. Из записок князя Герсевана Чавчавадзе // КС. Т. 23. С. 15.
374. АКАК. Т. 1. С. 412.
375. АКАК. Т. 5. С. 62-63, 83.
376. ШССТАК. С. 273-275.
377. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 251. Л. 41.
378. Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Д.А.Милютина 1860-1862. М., 1999. С. 26, 273, 278.
308


379. Ракович Д.В. Тенгинский полк ... С. 79.
380. Андреев В. Ермолов и Паскевич // КС. Т. 1. С. 198-199, 202.
381. Пассек. Отступление из Хунзаха (1843 год) // КС. Т. 1. С. 230.
382. Богуславский Л.А. История Апшеронского полка. Т. 3. СПб., 1892. С. 127.
383. Ракович Д.В. Тенгинский полк... С. 41.
384. Зубов П. Подвиги... T. 1. Ч. 1. С. 113— 114; Дроздов И. Обзор военных действий на Западном Кавказе с 1848 по 1856 год // КС. Т. 11. С. 480-481,491; Н.В. 1840, 1841 и 1842 годы на Кавказе Ц КС. Т. 13. С. 383; 1853-й год в Дагестане // КС. Т. 9. С. 495, 502.
385. РГВИА. Ф. ВУА. Т. 2. Д. 6244. Л. 7.
386. К. Зимняя экспедиция 1852 г. в Чечне // КС. Т. 13. С. 465.
387. Филипсон Г.И. Воспоминания... С. 316.
388. РГВИА. Ф. 38. Оп. 7. Д. 122. Л. 1-6.
389. К. Левый фланг Кавказской линии в 1848 году // КС. T. 11. С. 328.
390. РГВИА. Ф. 14719. Оп. 2. Д. 656. Л. 47.
391. РГВИА. Ф. 846. Д. 6166. Ч. 1. Л. 9.
392. Там же. Л. 17-20.
393. Там же. Ч. 3. Л. 158-159.
309


ГЛАВА V.
ИРРЕГУЛЯРНЫЕ ВОЙСКА НА КАВКАЗЕ
Какую роль в полуторавековой войне сыграли терские, кубанские и донские казаки? Какие особенности формирования кавказских казагъих войск способствовали восприятию туземных элементов военной культуры? Какова роль казагьей колонизации в Кавказской войне? Что дало применение национальных формирований? Какие проблемы возникли при использовании местных военных ресурсов?
§1 . Казачьи войска на Кавказе
Терское казачье войско в течение нескольких веков формировалось путем слияния выходцев из различных регионов и представителей разных национальностей и конфессий. По одной из версий, оно вело свою родословную от рязанских городовых казаков, ушедших из своих мест после подчинения Рязани московским царем в 1520 г. По другой версии, отряд донских казаков, разбойничавший на Волге, в 1554 г не вернулся обратно, а осел на Тереке.1 В низовьях Дона и на Северном Кавказе в XIII-XIV вв. обитали «бродники» — полуоседлые племена славянского или славянско-хазарского происхождения, которые, по мнению некоторых исследователей, также внесли свою лепту в складывание терского казачества.2 Строительство крепостей на Волге резко ограничило возможности речного пиратства, и казакам пришлось искать новые места для своего рискованного промысла. Селившиеся по Тереку казаки назывались терскими, а выбравшие для своих станиц возвышенные места («гребни») — гребенскими. В XVII веке сюда хлынул поток беглых крепостных и раскольников, а также донской голытьбы, которым в 1642 г. турецкая крепость Азов закрыла путь к богатому побережью Черного моря.3 Терские казаки с их навыками укрывательства единоверцев оказывались идеальным механизмом для абсорбции массы беглых, которые, несмотря на все барьеры, пробирались на Кавказ. В 310


песнях гребенских казаков слышны отзвуки московских стрелецких бунтов и других провинностей перед властью.* В XVIII веке правительство колебалось между карательной политикой по отношению к раскольникам и необходимостью использовать терских казаков как военную силу на Кавказской окраине.5
В XVIII и в первой половине XIX в. казачество продолжало пополняться бродягами всех мастей, из которых, в большинстве случаев, получались неплохие бойцы.6 Император был вынужден указом от 12 мая 1826 г. легализовать принятие в войско всех беглых, записавшихся в казаки с 1816 г., но это ограничение, как часто бывало, только подлило масла в огонь: весть о царском «разрешении», перетолкованная в желаемом смысле, стала еще одним толчком для беглецов. Нет данных, какой процент из них составляли староверы, но, скорее всего, условием приема новичка было требование креститься двуперстно. В состав этого войска кроме выходцев из великорусских губерний вливались и уроженцы Малороссии, но также небольшими партиями и из разных мест.7 После ухода в Турцию части запорожцев и кубанских казаков терцы сами в 1774 г. попали под подозрение в измене.8
В начале XVIII столетия терские казаки оказались в орбите резко активизирующейся политики России в этом регионе и потеряли свою вольность, что было оформлено в 1721 г. передачей их в ведение Военной коллегии. Персидский поход 1722-1723 гг. радикально изменил стратегическую обстановку в этом регионе и положение казаков. С одной стороны, они получили мощную поддержку со стороны России, с другой оказались втянутыми в затяжной конфликт с горцами, разрушивший существовавший до того баланс сил, на котором в значительной мере и основывалась казачья вольность. В первой половине XVIII века терцы пережили целую серию переселений и переименований, их ряды пополнились за счет перевода нескольких тысяч волжских и донских казаков. В1792 г. на Кавказской линии числилось 7 войсковых организаций, вошедших впоследствии в состав Терского войска. В них состояло на жаловании 3 364 человека.9
В тамошних станицах укрывались и беглецы с другого берега пограничной реки — преступники, бывшие рабы, абреки, мятежные князья и т. д.10 Несмотря на сложные отношения между русскими казаками и горцами, в XVIII и XIX вв. войсковое сословие на Тереке постоянно пополнялось за счет притока уроженцев Кавказа. Астраханский губернатор П.Кречетников в 1775 г. предложил разрешить солдатам жениться на осетинках, а 311


осетинам брать в жены солдатских дочерей. Желающих ст.ллг-- в войске он предлагал распределять по казачьим сотням. они могли «„привыкать к повиновению и к нашем}' военной-. обряду».11 Большая часть туземного элемента вливалась в терского казачества небольшими разноплеменными «порциями» на правах «приемышей», которых объединяло одно — болыгл. или меньшая предрасположенность защищать себя с оружием = руках. Немалое число среди них составляли лица с асоциальном поведением, изгнанные из своих аулов.
В 1810 г. 269 осетинских семейств обратились с просьбой переселить их на Кавказскую линию «с присоединением к вышедшим прежде их соплеменникам» между станицей Екатериноградской и селением Павлодальским на Тереке. Командование удовлетворило их просьбу, причем в решении указывалось на военную пользу и на спасение христиан от «бусурманских* притеснений.12 К середине XIX века на линии служило около 2000 осетин-христиан, живших в нескольких станицах. В1853 г. на линии состояло 73 офицера-«азиатца».13 Конфессиональная принадлежность не была препятствием для зачисления в казаки. Всего в это время в войске было около 2 ООО «мусульманских* душ мужского пола, молившихся в семи мечетях.14
Одной из причин того, что горцы записывались в войсковое сословие, было стремление туземцев остаться в родных краях, откуда их выдавливала казачья колонизация. Кроме того, такой шаг гарантировал защиту со стороны мощной военной организации, не препятствовавшей одновременно использовать традиционные средства поддержания равновесия в отношениях с немирными соседями. В Бабуковской станице населявшие ее кабардинцы без трепета перед законом использовали рабский труд - в 1853 году на 1 044 служилых казака здесь было 510 рабов. Князь Воронцов издал специальный приказ, запрещавший это позорное явление. В результате, к 1859 г. число невольников увеличилось до 682 человек.15
Значительные потери в ходе боевых действий, желание командования увеличить численность терских казаков подталкивали его к мерам, направленным на усиление войска. В 1839- 1842 гг. в военном ведомстве обсуждался проект записи в казаки всего населения (и христианского, и мусульманского) Кавказской области, но эту меру сочли нецелесообразной.16 При этом Николай I повелел в случае надобности включать «азиатцев», однако «...не называя их до времени казаками».17 Кроме того, в войсковое сословие записали жителей нескольких военных по312


селений (из отставных солдат) вдоль Военно-Грузинской дороги.18 И в дальнейшем, во время поиска резервов для пополнения казачьих войск Кавказской линии взоры начальства постоянно обращались в сторону горских аулов, населенных «прирожденными воинами». Когда в 1856 г. власти решили устроить надежную защиту Военно-Грузинской дороги с помощью размещения вдоль нее станиц Владикавказского полка, командир этой части в специальном рапорте указал на целесообразность привлечения горцев мирных аулов, «...но сия последняя мера может быть исполнена не иначе, как исподволь и с большой осторожностью. Во всяком случае, окончательное присоединение их к полку должно на некоторое время отложить, и для приготовления их совершенно к тому переходу следует первоначально подчинить их полковому командиру по внутреннему управлению, для большего сближения с войском и родом службы, начать брать с них на определенное и короткое время милицию для содержания постов, положив им за то малую плату и провиант; такую повинность уравнять с той, которая будет возложена на общих основаниях для казачьего войска».19
К попыткам увеличить численность казаков за счет горцев подталкивали проблемы адаптации переселенцев из внутренних губерний. В уже упоминавшемся рапорте командир Владикавказского полка акцентировал внимание начальства на том, что создание целых станиц из таких чужаков нецелесообразно, поскольку они из-за болезней, вызванных непривычным климатом, в первые 2-3 года не только служить не смогут, но и сами потребуют охраны и содержания.20
Осуждение казаков из станицы Бабуковской (кабардинцы) и станицы Черноярская (осетины) за контакты с противником и прямую измену не позволяет говорить о том, что наличие «инородческого» элемента в составе Терского войска понижало его боеспособность. Как уже говорилось, немалое число этнических русских переходило на сторону врага.21 Казаков, в еще большей степени, чем солдаты Отдельного Кавказского корпуса, сроднившихся с обычаями этого края, во враждебный лагерь приводили хитросплетения жизненных путей. В целом же, у командования не было претензий, например, к Горскому полку, составленному в 1823 г. целиком из осетин. В 1843 г. 6-я сотня этого полка погибла в полном составе, приняв неравный бой с большим отрядом под руководством самого имама Шамиля. Память об этом подвиге запечатлена в народной поминальной песне.22
313


Сложные составляющие типа терского казака способствовали тому, что жители станиц без особых проблем воспринимали горскую культуру. В этом уникальном субэтносе слились и переплавились следующие элементы: 1) вольное казачество с многовековым опытом выживания в экстремальных условиях Фронтира; 2) русское старообрядчество с его мощной корпоративной культурой и столь же мощной резистентностью; 3) туземцы; 4) русское и украинское крестьянство; 5) казаки других войск, переселенные на Кавказ согласно видам начальства.
Принципиальное значение имеет то обстоятельство, что все эти составляющие не имели внутреннего культурного и этнического единства: смоленские, ярославские и архангелогородские крестьяне, донские, терские и волжские казаки, отставные солдаты, украинцы, кабардинские и кумыцкие князья, абреки из всех племен края, беглые рабы, говорившие на языке своих бывших владельцев. К тому же, в отличие от Дона, Днепра или Урала, само вольное казачество на Тереке складывалось как многонациональная общность.23 Явное доминирование среди переселенцев казачьих элементов привело к постепенному складыванию войсковой организации с выборным высшим органом - кругом и атаманами. Особенностью организации терских казаков было то, что каждый полк являлся и территориальной, и административной, и военной единицей. Это обеспечивало высокий боевой дух казачьих частей, оптимизировало решения проблем управления, судопроизводства, хозяйства и т. д.
Важную роль играло то, что все компоненты казачьего войска при своем появлении на Кавказе были готовы к приему здешних правил игры. Они «шли в казаки» и отказывались от прежних жизненных установок ради достижения нового статуса. У гребенских казаков существовала традиция привозить жен из Воронежской, Пензенской и Саратовской губерний. Это приводило к тому, что женщины — носительницы традиций попадали на Кавказ в роли невестки, вынужденной следовать вкусам и привычкам не только мужа, но и свекрови, воспитанной в местных нормах этики и морали.24
Все или почти все служившие в Гребенском, Моздокском, Волжском, Хоперском, Кубанском и Кавказском полку были староверами. Эти части считались самыми надежными и храбрыми. Лабинский полк был составлен из переселенцев с линии и из внутренних губерний. Кроме староверов в нем были молокане, духоборы, субботники и даже скопцы.25 Для терских казаков-староверов православная церковь была более опасным про314


тивником, чем мусульманство, они не чувствовали за собой мощи христианского мира, поскольку в тылу у них была враждебная страна, государство-гонитель, «пакостные щепотники-никониа- не». При условии того, что религия была главным средством самоидентификации, казаку на Тереке нередко оказывалось легче сойтись с чеченцем, чем с пришлым православным. Характерные для староверов религиозное воодушевление и сплоченность проявлялись в боевых действиях фанатичной отвагой отдельных бойцов и спаянностью сотен. Эта спайка усиливалась тем, что каждая сотня состояла из родственников или односельчан. «Полк для них — вместе знамя и родина; полковая слава дорога им как воинам и как гражданам», — писал Р.А.Фадеев, хорошо знавший Кавказ.26
Таким образом, на Тереке образовалась некая староверческая республика. С этой особенностью войска связана даже особая форма наказания провинившихся казаков. Два хорунжих Кизлярского казачьего полка в 1843 г. напились, бросили свои команды, «без видимой надобности» переехали на левый берег Терека, привязали к колу урядника, пытавшегося их урезонить, побили армейского капитана. За это их послали на год служить в Кубанское войско.27 Как известно, общение с «погаными никонианцами» — «скоблеными рылами» (так называли сторонников официального православия сами староверы) было для них самой тяжкой карой.
Проблема производства староверов в офицерские чины, а тем более предоставление им прав дворянства, порождали проблему формирования высших войсковых должностных лиц. Здесь мы видим в отношении терских казаков ту же модель, какая применялась к национальным иррегулярным полкам — назначение командиров со стороны. Отношения коронной'вла- сти к терцам во многом напоминало отношения к горцам. Казаки были дисциплинированы и надежны в бою, а за это командование не вмешивалось в их внутренний быт. Особый состав терского казачества был причиной того, что все полковые командиры и атаманы были из «варягов».28 В 1837 г. в восьми линейных полках (Кавказский, Кубанский, Ставропольский, Хоперский, Волгский, Горский, Моздокский, Кизлярский семейный) было 14 358 служащих казаков всех чинов и 51 478 отставных и малолетних. Всего — 65836 душ мужского пола. При этом служащих штаб-офицеров было всего 12, а обер-офицеров - 240, отставными числилось два штаб- и двадцать пять обер-офицеров.29
315


В1819 г. командирами полков были назначены офицеры из регулярной кавалерии, что не вызвало ожидавшихся волнений. Во многом это объяснялось удачным выбором: терцы признали своими вожаками лихих вояк.30 Так, поочередно во главе Лабинского, Моздокского и Сунженского полков был выходец из Австрии А.А.Иедлинский — весельчак, скандалист, «настоящий кавказец».31 Это равнодушие линейных казаков к назначению начальниками «чужаков» отчасти объяснялось тем, что у них не было своей «верхушки», как у кубанцев. Можно сказать, что Терские казаки жили в системе военной демократии, как и соседи-горцы, а командиры имели статус военных вождей.
Тотальная передача опыта, характерная для традиционного общества, способствовала усвоению и закреплению, прежде всего, туземных элементов. Терские казаки копировали горцев в быту, в общественном укладе и в боевых приемах. Этому в известной мере способствовало то, что казаки-старообрядцы неприязненно относились к православным солдатам, видя в них не более чем союзников. Вовлечение казаков в систему набегов заставляло их находить применение в хозяйстве добычи, захваченной в аулах — ковры, одежда, украшения, утварь и т. д. Наиболее удачливые казаки для подтверждения своей доблести должны были демонстрировать взятые в бою доспехи, оружие, сбрую и т. д., лучшим же демонстрационным стендом здесь оказывался сам казак и его конь.
В главе 3-й уже говорилось о том, что солдаты регулярной армии после нескольких лет, проведенных на Кавказе, во многом стали похожи на туземцев. Что же говорить о казаках, которые этот край считали своей родиной? Терские казаки были так по внешнему виду похожи на горцев, что рисковали в суматохе боя попасть на штык русского солдата.32
До середины 1830-х гг. терцы имели обыкновение отрезать убитым противникам головы или кисти рук и привозить в станицы в качестве самых почетных трофеев.33 Они переняли у горцев обычай отмечать все события пальбой в воздух. Как писал один мемуарист в XIX веке, для казака стрельба это — «музыка, при которой он впервые увидел день, под звуки которой он резвился ребенком, под ту же музыку он ухаживал, этой же музыкой приветствовали его друзья день его свадьбы, она сопровождала его в бою и она же, наконец, вторила надгробной по нему песне».34 В станицах, так же как и в аулах, тяжелая хозяйственная работа поручалась женщинам и наемным рабочим (за неимением рабов). Мужским занятием считалась служба, охота, рыболовство.35
316


Терцы, будучи продуктом перманентной войны, характерной для Северного Кавказа, прекрасно усвоили все необходимые приемы борьбы с горцами. «Линейные казаки образуют прекраснейшее войско на Кавказе и являются грозой восточных горцев. Не уступая им в дикости, жестокости, варварстве и смелости, они превосходят их военной организацией, имеют лучшее оружие и лошадей», — писал Т.Лапинский, прибывший на Кавказ драться с русскими.39 Командование считало необходимым наличие хотя бы одной сотни «линейцев», если предстояло трудное дело.37 Для офицеров, приезжавших на Кавказ, «...линейные казаки были постоянно окружены каким-то военно-поэтическим ореолом, и свои восторги они через год развозили по всей России вместе с черкесским костюмом и оружием».38
Удаль терских казаков производила сильное впечатление на современников39 и так высоко ценилась в среде линейных казаков, что ей нередко приносились большие жертвы. Они бестрепетно выезжали под выстрелы, не отступали, даже когда к тому их вынуждала боевая обстановка.40 Так погиб сам войсковой атаман генерал Круковский, ринувшийся в самое пекло, узнав о смерти своего любимого помощника.41 Армейских офицеров, участвовавших в этом бою, потрясло то обстоятельство, что многие казаки, уцелевшие после неудачной атаки чеченского аула, не преминули при отступлении прихватить добычу.42 Однако в казачьей среде такое поведение не казалось предосудительным, наоборот, потеря уже захваченного добра считалась большим позором.43
Большое впечатление ловкость терцев производила и в тех случаях, когда они действовали в составе армейских соединений. Во время Крымской войны они белым днем подкрались к турецкому пикету, схватили «языка» и ускакали без выстрела. Эта дерзость так ошеломила противника, что он без боя оставил позиции.44 То, что казаки восприняли «горскую» тактику в боевых действиях, было отражением их модели фронтирного поведения. На Тереке не было такой линии дозоров как на Кубани. Здесь предпочитали «наказывать» горцев за набеги и предупреждать их превентивными (в том числе, и не санкционированными) набегами. Высвобождалось больше времени для хозяйства, для подготовки нападений на «немирные» аулы.45 Терские казаки понимали, что никакими фортификационными ухищрениями от противника не убережешься, а непосильные земляные работы только отрывали от хозяйства. Поэтому к техническому состоянию укреплений относились без особого трепета, чем неоднократно вызывали неудовольствие начальства.46
317


Казаки жили в постоянной тревоге, поскольку их участие в боевых действиях ставило всех терцев в положение «кровников». Кроме того, в условиях напряженности каждый конфликт имел тенденцию к разрастанию. Типичный пример — газетная публикация материалов о такой ситуации: в одной из крепостей «за дерзость» арестовали приехавшего туда горца. В ответ его родственники похитили русского мальчика. Погоня не дала результата, но казаки пленили четырех «татар», не имевших к этой истории никакого отношения. Вскоре от лазутчиков пришло известие, что родственники одного из схваченных готовят большой набег, для пресечения которого на правый берег был направлен отряд. Дело закончилось большой кровью с обеих сторон.47
Иной была история Кубанского казачества. Боевая мощь племен и владетелей Западного Кавказа, отсутствие надежной связи с Россией исключали возможность складывания здесь вольных общин. Казаки-раскольники, ушедшие в конце XVII века с Дона, должны были или принимать подданство горских и татарских князей, или возвращаться на родину.48 Две тысячи донских казаков, называвшиеся некрасовцами по имени своего атамана И.Некрасова, бежали после подавления восстания К.Булавина в 1708 г. на Тамань. Они предпочли воевать на стороне Турции в начале XVIII века, отвергли все предложения о прощении и, в конце концов, эмигрировали в Анатолию, где их потомки живут до сих пор.49 На Кубани, в отличие от Терека, не оказалось своеобразного «ядра» для формирования казачьего войска на местном фундаменте.
Защита рубежей на Западном Кавказе требовала устройства здесь укрепленной линии и заселения ее служилыми людьми. Донское казачество, жестоко пострадавшее во время восстания 1708 г. и обезлюдевшее из-за больших потерь в войнах XVIII столетия, не могло служить источником живой силы. Необходимые для военной колонизации края людские ресурсы нашлись на юго-западе империи. Основой Кубанского казачьего войска стали выходцы из Запорожской сечи, образовавшие этот военно-монашеский орден в 1556 г.у, который неоднократно давал основания России сомневаться в своей преданности.
В 1775 г. Екатерина II повелела ликвидировать Запорожскую сечь.50 Однако распространение на Украину крепостничества и ликвидация остатков ее автономии предполагали нейтрализацию такого опасного элемента, как запорожцы и малороссийские казаки. В1788 г. началось осуществление одного из самых удачных колонизационных имперских проектов: переселе318


ния потенциальных повстанцев на Тамань. Тогда же Черноморским казакам, как стали именовать переселенцев, были пожалованы клейноды (регалии) бывшего Запорожского войска, чем официально восстанавливалась прерванная историческая линия.51 В 1792 г. уже началась массовая миграция с территории Украины. Черноморцы перешли на Северный Кавказ со своей администрацией, полковым делением, своим духовенством и архивом, своими воинскими традициями. Уже в самом начале XIX века обнаружилось, что численности бывших запорожцев не хватает ни для заселения края, ни для обороны кубанской линии. В1801 г. в Черномории числилось 23 474 души мужского пола и 9135 душ женского пола. Такая диспропорция во многом объяснялась «военно-монашескими» традициями запорожцев. В1801-1802 гг. в Черноморское войско были включены Екате- ринославские казаки, которые вели свое происхождение от однодворцев (служилое сословие) Екатеринославской губернии, сформировавших еще в 1787 г. особый корпус по образцу Донского войска.52 Это пополнение составило 3 300 душ мужского пола, что позволило сформировать целый отдельный полк, названный Кавказским. Уже в 1799 г. законодательно была закреплена, а в 1847 году подтверждена практика записи в сословие деклассированных элементов.53
Постепенно войско пополнялось людьми разного происхождения, тем более что правительство благосклонно встречало просьбы о переселении на Кубань. Здесь, вдали от строгого надзора, селились беглые помещичьи крестьяне, причем местное население делало все возможное, чтобы воспрепятствовать их выдаче прежним владельцам.54 В1820 г. на Кубань было переселено 25 тысяч малороссийских казаков, получивших еще в 1784 г. статус государственных крестьян, но сохранивших прежнее название. Рекрутскую повинность они отбывали по особым правилам, пополняя конные пикинерные полки.55 В1862 г. началось переселение на Кубань Азовского казачьего войска, образовавшегося из запорожцев, перешедших на сторону России во время русско- турецкой войны 1828-1829 гг. и «вышедших» из турецких владений после нее (до 1832 г. — Дунайский казачий полк).56 Таким образом, при формировании Кубанского войска явно преобладал украинский этнический элемент, причем среди украинцев, переселявшихся на Кавказ, большинство составляли носители местных воинских традиций.
Особо следует отметить то обстоятельство, что именно переселение на Кавказ позволило сохранить элементы украинской 319


военной культуры, запорожских военных традиций. Все остальные элементы малороссийской военной организации растворились. Перешли в состав казенных крестьян малороссийские казаки, в составе податных сословий оказались Чугуевские, Бах- мутские, Бугские, Дунайские казаки.57
Несмотря на боевые потери и значительную убыль населения от болезней, численность Черноморского войска быстро росла. В конце 1850-х гг. в строю находилось 11 тысяч конницы, 10 тысяч пехоты и 1200 артиллеристов. Кроме того, на гарнизонной службе состояло около 5 000 человек.58 До 1810 г. у войска была гребная флотилия, которая эффективно действовала в Черном и Азовском море. В1802 г. служба казаков определялась в 22 года полевой и 3 года гарнизонной службы. Отставка в Черноморском войске была вещью условной, так как, согласно обычаю, способные носить оружие в случае надобности становились в строй наравне с не выслужившими срок. Все полки делились на две очереди: один год — на службе, один год — дома.
В 1860 г. для лучшей управляемости укрепленной Кавказской линией было создано два казачьих войска — Кубанское и Терское. В первое вошли «черноморцы» и несколько частей «ли- нейцев», сформированных в основном из выходцев с Дона.
Малороссийские казаки при своем переселении на Кубань не были вполне готовы к неспокойной жизни фронтирьеров. Войсковой атаман Т.Котляревский писал в 1798 г. : «На границу поставлено казаков только тысячу пятьсот человек, да и те все наемные, нездоровые и малолетние и, по причине частых их перемен, к воинскому делу не привыкшие, которые, не повинуясь кордонным старшинам и не имея у себя исправных воинских сброй, а конные — добрых лошадей, всегда бывают показанным хищникам (горцам. — В. Л.) смешным игралищем в жертву».59 Одной из главных причин неудач черноморцев в первые годы их службы на Кавказе было нежелание приспосабливаться к новым условиям. Они прибывали на Кавказ довольно многочисленными сообществами, сохранявшими в какой-то мере обычную половозрастную структуру, что способствовало сохранению традиционного украинского казачьего уклада, включая военную культуру. Кубанцы избегали браков с женщинами-горянками, которые в терском войске играли важную роль в восприятии элементов горской культуры. Православные черноморцы привезли с собой на берега Кубани стойкую неприязнь к «гололобым», причем неприязнь совершенно иного рода, нежели та, которую питали терцы- староверы к чеченцам или кумыкам. Вражда к горцам у казаков на
320


Тереке не выходила за рамки оОычной мсжнисмгиной вражды, освященной преданиями, вражды, огз которой мир казака t rano вился ущербным. Для кубанца адыг был сущп гном из другого мира, и вхождение в этот мир с помощью «иipriip.uHriiiin в адыга« (одежда, вооружение, боевые приемы, утварь и т. д.) Сиало дни казаков правого фланга равноценно поражению, покорению н т. п. Условия войны требовали изменений в вооружении, организации службы, в приемах боя и т. д.. что вызывало сопротивление го стороны казачьей массы. Менее комфортная обстановка для му сульман в Черноморском войске проявилась в том, ч то Поспелова телей пророка Мухаммеда здесь было в три раза меньше, чем в Терском (около 750 душ и 4 мечети).''0
Черкесы жили здесь двумя обособленными аулами, и. соглас но рапортам войсковых атаманов, те, кто был зачислен в казаки, «...сделались храбрыми, отличными в войске офицерами: некого рые из них убиты в делах против закубанских народов, другие и теперь продолжают службу самым похвальным образом».61
Военные мемуаристы отмечали, что черноморские казаки недружелюбно относились к русским и русскими себя нс считали, очень жестоко относились к горцам.62 У кубанцев были основания для жестокого обращения с противником. Только во второй половине 1830 года горцы произвели 50 нападений па Чер- номорию и центр Кавказской линии. Было убито 38 человек. 21 ранен, 24 уведено в плен (в том числе 19 женщин и детей), похищено! 100 голов скота. Горцы потеряли в этих набегах 105 человек убитыми, 3 — ранеными и 18 — пленными. Здесь обращает на себя внимание соотношение убитых пленных и раненых горцев. Оно говорит не только о том, что нападавшие на станицы не сдавались, но и о том, что их не брали в плен.6’
Кубанские казаки развернули сложную систему охраны границы, опробованную в степях для отражения набегов крымских татар. Днем на рубежах стояли открытые дозоры, численностью 4-5 человек, а ночью непрошеных гостей поджидали усиленные (не менее восьми казаков) «секретные» пикеты. В самых опасных местах дополнительно располагались конные группы-«за- логи». Вдоль реки круглосуточно курсировали конные разъезды. В1803 г. на дистанции Екатерининского поста на каждой из 11 верст имелся дозорный пункт, где несли службу 32 конных и 44 пеших казака. Поскольку набеги совершались в основном в ночное время, засады, секретные пикеты устраивались и снимались только в темноте. Строго запрещались всякого рода переклички, разговоры и передвижения. Общение производилось с 21 Зак. 1772
321


помощью условных знаков и сигналов. При смене частей на границе первые пять дней обе смены служили вместе для того, чтобы вновь прибывшие могли ознакомиться с обстановкой. Время и маршруты движения разъездов постоянно менялись, была выработана система контроля за действиями дозорных групп: каждый пост имел собственные нумерованные ярлыки, которыми обменивались при встрече разъезды от разных постов. Начальство в любой момент могло проверить добросовестность своих подчиненных. В случае обнаружения противника пикет подавал сигнал выстрелами и огнем (дымом) специального «маяка», который представлял собой столб или пирамиду с горючими веществами (солома, смола). Эта на первый взгляд отлаженная система нередко давала сбои, позволявшие горцам совершать успешные набеги. В основном это происходило в случае пренебрежения требованиями службы.
Постепенно выходцы из Малороссии усваивали уроки нового метода войны, чему способствовало и то, что подрастающее поколение воспринимало боевые навыки не только своих отцов и старших братьев, но и противников. Уже в 1820-е гг. кубанские казаки все чаще демонстрировали, что боевое превосходство черкесов осталось в прошлом. Особенно искусными кубанцы были в стрельбе, обнаруживая изумительную меткость и хладнокровие.64
В глазах начальства черноморцы значительно уступали ли- нейцам. Несмотря на грозные приказы начальства и трагические примеры, казаки продолжали выстилать места секретных ночных пикетов сеном. Горцы днем находили такие места, а ночью вырезали часовых. Разъезды в нарушение правил двигались без изменения маршрутов и вместо того, чтобы ловить черкесов, сами попадали в засаду. В инспекционных документах зафиксированы различные нарушения: разведение огня и курение в ночных дозорах, ношение незаряженного оружия, отсутствие на посту и даже сон в полном составе пикета.65 Приказ по войскам Кавказской линии от 9 октября 1830 года свидетельствует, что караульная служба поставлена плохо.66 Генерал А.А.Вельяминов без обиняков писал военному министру, что пехотные секретные караулы надежнее казачьих тайных пикетов.67
Он отвергал казачью колонизацию Западного Кавказа без предварительного «умиротворения» его жителей. Вельяминов считал, что устройство цепочки казачьих станиц от Анапы до Суджук-кале «...может быть успешным, если покорим прежде 322


окрестных жителей, или принудим их удалиться в горы на значительное расстояние. Иначе малороссийские казаки, незнакомые ни с какой войной, а особливо с хищнической войной горцев, в которой каждый должен быть мастер своего дела, незнакомые ни с лошадью, ни с оружием, будут жертвой хищников».68 Бедность Черноморских казаков была причиной того, что в 1820-е гг. они нередко сами «шалили» — угоняли скот, грабили проезжающих и мирных обывателей.69
По свидетельству одного из сведущих мемуаристов, в 1830-е гг. «...черноморские казаки были у всех начальников в загоне и держались в черном теле... На них лежала вся черная работа при движениях и расположении отряда... Начальство черноморских казаков не только не протестовало против такой несправедливости, но находило в том свою выгоду...».70 Отчасти раздраженный тон в документах о кубанских казаках можно объяснить болезненной реакцией русских офицеров на сам факт существования особого «украинского войска». Постепенно ситуация нормализовалась, чему способствовало повышение боеспособности кубанцев, некоторое «стирание» национальных особенностей и привыкание к ним со стороны командования. Не следует, однако, думать, что весь «докавказский» боевой опыт кубанцев не оказался востребованным на новом месте службы. Черноморцы принесли с собой на Кавказ легендарную стойкость запорожской пехоты, способной за чисто символическими укреплениями выдержать натиск во много раз превосходящего по силе противника. Этим можно объяснить существование на Кубани так называемых «бикетов», устроенных в виде плетеной двухрядной ограды, с невысоким земляным бруствером и небольшим рвом. Внутри этого сооружения находилась сторожевая вышка и хата, где разъезд мог обсушить одежду, обогреться. Гарнизон «бикета» (3-10 человек) нередко подолгу держался до прихода подкреплений против отряда горцев в 50-100 человек.71
Проблемы адаптации кубанцев к особым условиям Кавказской войны во многом объяснялись тем, что, в отличие от русских солдат, их военная культура не являлась продуктом казенного воспитания и обучения. Нижний чин Навагинского или Куринского полка сравнительно легко отказывался от представлений, вколоченных капральской палкой, тогда как для потомка малороссийских казаков навыки «держать границу» являлись частью его народного быта. Эти навыки были теснейшим образом связаны с его национальной идентичностью, покушение на 323


которую в условиях инородного окружения воспринималось особенно болезненно.
Ответом украинских казаков на вызов черкесов стали кубанские пластуны. Появление пластунов можно рассматривать как компромисс: часть войска приноравливалась к характеру «малой войны», оставляя остальному мужскому населению возможность сохранить свой национальный облик. Характерно, что в пластуны шли разного рода маргиналы, люди с асоциальным поведением, получившие тяжелые психологические травмы в ходе войны. Учитывая приток на южные рубежи России значительного числа беглых, в том числе и с уголовным прошлым, можно с уверенностью сказать, что в том и другом казачьем войске было немало людей, для которых игра со смертью (своей и чужой) была своего рода наркотиком, без которого они не могли жить. В Терском войске с его огромными служебными нагрузками, постоянным участием в походах, высоким социальным значением «удальства» эти люди не выделялись в особые структуры, а просто становились лидерами боевых групп различной численности. Отсутствие в Терском войске сколько- нибудь заметной связи между военным чином и сословным положением (казачьи офицеры этого войска не могли получить дворянство, как староверы), невысокая доходность земельных угодий создавали препятствия для выделения и стабилизации состава социальной верхушки.
В Кубанском войске «удальцы» в условиях постоянной войны представляли собой угрозу потомственной «старшине», аккумулировавшей в своих руках значительное имущество, так как за военные заслуги получали доступ к чинам, командным должностям и материальным ценностям. Формирование особых отрядов пластунов решало многие проблемы: во-первых, потери среди пластунов «регулировали» численность беспокойных элементов. Во-вторых, обычные сотни освобождались от «удальцов», которые могли бы при выслуге претендовать на продвижение по службе и по социальной лестнице. Подвиги же в рядах пластунов не означали дождя из наград, поскольку удальство считалось их обязательной чертой. В-третьих, военная доблесть не становилась ценностью, способной поколебать позиции других ценностей — знатность, богатство.
Появление пластунов можно расценить как возрождение традиций запорожского войска, поскольку в их организации просматривается ряд элементов этой военно-монашеской организации: безбрачие, определяющая роль «товарищества» в ре324


шении вопросов приема новых членов и наказания провинившихся, наличие «своего» святого — Евстафия, который при жизни был хорошим охотником и стрелком.
Эта казачья пехота в совершенстве владела холодным и огнестрельным оружием, имела навыки скрытного перемещения, устраивала хитрые капканы противнику и сама избегала его изощренных ловушек. Большинство пластунов имело свой «личный счет» с черкесами, знало язык противника, чтобы понимать его перекличку или вводить в заблуждение караульных.72 Горцы говорили, что они предпочитали иметь дело с целым батальоном русской пехоты, чем с сотней черноморских стрелков.73
«Когда ощущалась надобность в опытных людях для цепи, когда требовался секретный, скрытный розыск, когда нужно было разведать силы и положение неприятеля, когда ход военных действий ставил на очередь задачу произвести самую рискованную диверсию, когда в бою, перед началом его или концом, нужны были искусные стрелки и пр. и пр. — тогда пускался в дело пластун. Для всего этого пластуны имели свою боевую технику, свой опыт и сноровку».74 Пластуны применяли, например, надежный, хотя и рискованный прием: сами переправлялись на левый берег, «уведомляя» о том противника, который теперь не решался перебираться на русскую сторону, так как его при возвращении ждала засада на родном берегу с самыми тяжкими последствиями.75
Таким образом, по нашему мнению, появление в Кубанском войске пластунов стало ответом на вызов реалий Кавказской войны, сложным проявлением защитных культурных и социальных механизмов.
Донское казачество, окончательно утратившее свою самостоятельность в начале XVIII столетия, ставшее частью империи, само участвовало в расширении ее границ. Именно донские казаки составляли основную массу иррегулярной кавалерии, которую отправляли на «внешние» театры военных действий. О масштабах привлечения сил Войска Донского к операциям против кавказских горцев говорят следующие цифры: только в 1836- 1864 гг. на Кавказе побывало 118 полков общей численностью более 100 тысяч человек.
Донские казаки, несмотря на все свои достоинства, так ярко проявившиеся в 1812-1814 гг. в победе над наполеоновскими войсками, оказались не столь успешными в боях с горцами. Прежде всего, казаки предпочитали действовать в конном строю, что в горной местности удавалось далеко не всегда. Малопригодным оружием оказалась столь любимая на Дону пика: стычки с 325


горцами, виртуозно фехтовавшими саблями, почти всегда кончались для «пикинеров» трагически. Только в тех случаях, когда казаки применяли то же оружие, шансы сторон уравнивались.76
«Донские казаки на Кавказе не на своем месте. Этот кавалерист с его чрезмерно длинной пикой, привыкший блуждать взором далеко по бесконечным степям своей страны на степном коне, не привыкшем к лесным и горным тропам, не может быть полезен между высокими горами, лесами и кустами. Он служит только посмешищем для друзей и врагов и употребляется больше для сторожевых постов на равнинах, поддержания связи, сопровождения путешественников, транспорта и арестантов и различных малоопасных экзекуций. Для этой последней службы он незаменим».77 О том, что донские казаки чувствовали себя в горах Кавказа недостаточно уверенно, писали и русские мемуаристы.78 Особенно неэффективными оказались пики на Западном Кавказе, где кольчуга была еще обычным снаряжением. Исключение составляли казаки, обученные и экипированные «по-черкесски» известным на весь Кавказ полковником Я.П.Баклановым.79
На боеспособности донских сотен негативно сказывалась их ротация (полки на Кавказе заменялись каждые четыре года в полном составе). Новички до приобретения навыков боевых действий в специфических условиях Дагестана или Адыгеи действовали неэффективно, несли большие потери, а ветераны по возможности избегали риска, рассчитывая вернуться живыми к свои семьям.80
Донские казаки, даже накопившие боевой опыт, уступали своим кубанским и терским собратьям. Для последних невыполнение боевой задачи зачастую означало еще и разорение собственного хозяйства и даже гибель семейств, в то время как семьям и имуществу донских казаков набеги не грозили. Боеспособность донских полков страдала также от порочной системы выдвижения лиц на командные должности в связи с жаждой занять прибыльное место полкового командира. В своем стремлении к казенной кормушке войсковые чиновники брали верх над боевыми офицерами, а писари, получавшие лычки урядников, — над лихими казаками. Немалое значение имело и то обстоятельство, что «сборный» состав частей, командируемых на Кавказ, ослаблял их внутреннее единство, связь между рядовыми и офицерами была хуже, чем в армейских полках.
Важным было и то обстоятельство, что для казаков, пришедших с Дона, Кавказ был совершенно чужим, непонятным миром, чего нельзя сказать о жителях кубанских и терских ста326


ниц. Если резюмировать замечания мемуаристов-участников войны, донских казаков нельзя было упрекнуть в недостатке храбрости, но из-за недостаточной приспособленности к местным условиям они уступали терцам и кубанцам.81
Можно говорить об историческом курьезе: донцы, ставшие после эпопеи 1812 г. едва ли не символом партизанской войны, на Кавказе сами стали жертвой такой войны. Как это ни парадоксально, в этом случае проявилась негативные последствия стремления воинского начальства «подтянуть» казаков к уровню регулярной кавалерии. Любопытно, что «кавказские» конные полки (Тверской и Нижегородский драгунские) потому и покрыли себя воинской славой, что после нескольких кровавых уроков забыли про уставы и стали воевать так, как того требовала обстановка.
Полифункциональность вооруженных сил России проявилась на Кавказе в том, что казачьи войска здесь кроме военных функций выполняли еще две. Первая заключалась в колонизации земель, создании здесь надежного «русского» фундамента. Вторая — в интеграции туземцев через зачисление в войсковое сословие. Одной из причин записи кавказских уроженцев в казаки было определение их сословного положения. Сумевшие доказать свои дворянские права, записавшиеся в ремесленники или купцы, поступившие на гражданскую или военную службу, получившие статус колонистов не создавали особых проблем для властей. Те же, кто по своим «социальным параметрам» больше всего подходил к графе «государственные крестьяне», рисковали автоматически испытать на себе рекрутчину, подушное обложение и все прочие повинности, «приличные» данному состоянию. Национальные или религиозные особенности могли быть причиной особого правового статуса, что сказывалось и на отношении к военной службе.82
Во многих случаях выходом из положения стало присвоение прав казачества. Более высокий, по сравнению с крестьянством, статус позволял создать психологически и социально комфортные условия для новых подданных. Кроме того, создавались более благоприятные стартовые позиции для вертикальной социальной мобильности, прежде всего по линии выслуги офицерского чина. Привлекало и наделение землей, которой в большинстве районов расселения казачества было если не в избытке, то, по крайней мере, достаточно для безбедного существования. В 1743 г. в казачьих городках было решено селить пленных и принявших христианство горцев.83 Применительно к военной 327


службе национальность во многих случаях являлась социальной категорией, поскольку инородец отбывал эту повинность по особым правилам. В первой половине XIX века включение инородцев в казаки оставалось обычной практикой определениях их социального статуса.84
Однако само слово «казак» для большинства населения Северного Кавказа ассоциировалось с понятием «враг» со всеми вытекающими отсюда последствиями. Горцы не видели особой разницы в положении солдата и казака и потому рассматривали все попытки сформировать из них «правильное» иррегулярное войско как шаг в направлении ненавистной рекрутчины. Кроме того, массовый переход горцев в казачье состояние фактически легализовал создание «инородческой» военной машины в стратегически важном районе, машины, которая, по мнению властей, легко могла выйти из-под контроля. На Кавказе местные жители выбирали не между положением бесправного крестьянина и «вольного» казака, а между статусом свободного горца и служилого человека.
Генерал А.А.Вельяминов, большой знаток Кавказа, был противником формирования частей из горцев и массовой записи их в казачество. При этом он ссылался на печальный опыт Римской империи, доверившей охрану своих границ наемным отрядам варваров. Польза от таких полков казалась ему сомнительной, а сама затея — очень дорогой. Он считал, что «...составить из них войско, имеющее какое-нибудь устройство, подчинить их порядку и дисциплине, помирить их с понятием о всегдашней готовности к службе по первому требованию: это не иначе может быть сделано, как изменив их понятия, их образ жизни, их обычаи и предрассудки, укоренившиеся веками... Мусульманские полки собственно на кавказской линии могут быть более вредны, чем полезны...».85
Пять лет спустя тот же генерал Вельяминов в рапорте главнокомандующему Розену от 18 апреля 1837 г. по поводу устройства Лабинской линии и причисления горцев к казачьему сословию указывал на то, что массированное причисление горцев к казакам только усилит взаимную враждебность. Он выступал за осторожное, постепенное сближение тех и других, за прием в станицы беглых горцев, за привлечение их к боевым действиям вплоть до доверия им командовать отрядами казаков. Вельяминов призывал не записывать горцев в казаки, не принуждать их к службе, но в то же время награждать, давать жалование, фураж и провиант наравне с казаками, если горцы будут участвовать в походах.86
328


Высочайше утвержденное положение о Кавказском линейном войске 1852 г. законодательно закрепляло уже установившуюся практику записи в казаки нерусских народов: «...в войске состоят собственно линейные казаки и «люди разного звания, зачисленные в войско до утверждения положения». Дозволялось принимать малороссийских казаков, однодворцев и казенных крестьян, мещан по увольнительным свидетельствам обществ, вольноотпущенных, детей солдатских вдов, вышедших замуж за казаков, отставных солдат, которые поступили на службу из казенных селений, обращенных в состав Кавказского войска, равно и их детей, «не состоящих на действительной службе азиатцев разного наименования».87 Аналогичный пункт имелся и в «Положении о Черноморском казачьем войске».
В начале XIX века правительство рассматривало вопрос о создании грузинских казачьих формирований. Александр I в 1801 г. в рескрипте на имя главнокомандующего в Грузии генерал-лейтенанта Н.С.Кнорринга от 12 сентября 1801 г. писал: «...Желательно весьма, чтобы поселяне, на границах Грузии обитающие, могли быть поставлены на такую же ногу, как линейные кавказские казаки...».88 В1813 г. грузинский царевич Давид Георгиевич, проживавший в Петербурге, обратился к цесаревичу Константину Павловичу с предложением сформировать конный полк из уроженцев края «по образцу казачьих». Наследник доложил императору, «но высочайшего на то соизволения не последовало».89 В1814 г. тот же царевич предложил организовать «земское ополчение», что позволило бы уменьшить численность русских войск в Закавказье, облегчить налоговое бремя населения, уменьшить расходы казны и «вкоренять в грузинах навык к российской службе, порядку и законам». Это предложение также осталось без последствий.90
В мусульманских же провинциях в середине XIX века правительство пошло на риск введения казачьей системы, используя схожие местные традиции и упорядочивая службу беков, агала- ров, маафов, намнаузов и военныех нукеров.
Намнаузы — служилое сословие Кубинской провинции (109 семейств) — платило ханам подать от 2 до 16 рублей серебром и в случае военных действий выставляло определенное количество полностью вооруженных всадников. Военные нукеры, другое служилое сословие той же Кубинской провинции, не платили налогов, в военное время выставляли 400 воинов, а в мирное время содержали караулы по реке Самур, конвоировали 329


транспорты, арестантов, почту и т. д. Они были известны всему Кавказу как великолепные воины.91
Маафы жили в Ширванской, Щекинской, Карабахской и Талышинской провинциях (около 2 000 семейств, около 4 000 мужчин в возрасте от 20 до 60 лет). Только ширванские маафы отличались зажиточностью, остальные обеднели, так как «...они не заботятся о приобретении чего-либо своими трудами, при- обыкши к праздной жизни при ханах, от которых во время войны получали содержание для себя и для лошади, а в мирное время занимались грабежом и воровством в землях соседственных, уделяя часть добычи владетелям, которые из корысти не только не воспрещали, но и покровительствовали таковые их действия...».92 Постоянных обязанностей маафы не имели и по мере надобности выставляли летом 150, а зимой 300 всадников для караульной службы. В Нахичеванской провинции были известны своей воинственностью кенгерлинцы — племя, насчитывавшее в 1839 г. 1270 семейств. Они «в постоянной готовности» имели 200 всадников, из которых 50 человек несли постоянную службу на пограничной кордонной линии по повелению шаха, не платили налогов и не несли других повинностей.93 Правительство сочло справедливым освободить их от денежной подати, но сохранить натуральный оброк.94 Кроме того, этому племени сохранили привычный для них образ управления: «Кенгерлинцы привыкли издавна считать Эксан-хана своим начальником, и едва ли кто другой в состоянии содержать это кочующее племя в том духе преданности к России, какой доселе они показывали». По распоряжению Николая I, Эксан-хан был назначен их военно-походным начальником.95
При формировании в 1829 г. мусульманских полков в них поступило большое число маафов, причем зажиточные экипировались за свой счет, а бедные — за счет своих обществ. В военное время маафы, равно как и простые крестьяне, охотно шли на службу в надежде на добычу, но в мирное время всячески уклонялись от наборов. В 1837 г. всадники в Конно-мусульманский полк набирались из охотников без всяких сословных различий, а снаряжались за счет обществ, причем каждый всадник обошелся в 200-400 рублей серебром.96
Те, кто рассчитывал использовать местные военные ресурсы, предлагали упорядочить формирование ополчений по территориальному принципу. Так, полковник Миклашевский предложил разделить провинции на сотни по 100 семейств. Каждая сотня поставляет 5 всадников или пеших, «смотря по удобству».
330


Обычно татары служили в коннице, а армяне — в пехоте. Всех маафов без исключения предлагалось направить на службу, неспособных — записать в крестьяне. Так же поступить с беками, с тем только различием, что «неспособных» оставить на собственном иждивении. Капитан Генерального штаба Пружановский в своей записке о положении Карабаха от 16 марта 1845 г. указал, что мусульмане-сунниты терпимо относятся к русским только в силу своей вражды к шиитам. Последние, по его мнению, всегда будут ненадежными подданными не по религиозным и национальным соображениям, а по сути своего быта: «...родовая страсть их к буйной свободе, к грабежу, разбоям и склонность к всякому беспорядку, всегда благоприятствующему беспокойному их характеру, делают их ненадежным народом».97 Член комиссии для составления положения об устройстве Закавказского края Нефедьев в своей записке, датированной 1837 г., выразил сомнение в целесообразности сохранения кенгерлинских всадников в нынешнем состоянии: в случае войны очень ненадежны, в мирное время служба их — фикция.98
Однако в Петербурге возобладало мнение тех, кто рассчитывал сформировать из местных жителей Закавказья особое сословие, как опору имперской власти, и в 1847 г. было утверждено «Положение о сословии маафов в Закавказском крае», совмещавшее местные традиции и проверенные формы казачьей организации.99 Этот документ появился на свет во многом благодаря И.Ф.Паскевичу, являвшемуся горячим сторонником создания национальных полков на Кавказе. В конечном итоге были приняты законы, которые с небольшими коррективами сохранили прежние варианты несения воинской повинности мусульманами Азербайджана. При этом они не образовывали территориальных структур, подобно «русским» казачьим войскам, и, разумеется, не назывались таковыми.
Важной причиной, препятствовавшей использованию войсковой системы для «умиротворения» горцев, была колонизация, сопровождавшаяся лишением коренного населения ценных сельскохозяйственных угодий. Передача казакам пастбищ, сенокосов и пашен, ранее принадлежавших горцам, стала основой постоянной вражды, не угасшей даже после окончания боевых действий.100 Как уже говорилось, захват земель имел под собой стратегическое основание. Станицы продвигались все дальше и дальше в горы не как полевые станы жаждущих даров земных, а как форты, обозначающие границы власти российского императора. Можно сказать, что казаки засевали поля на Кубани и Сунже не
331


столько для того, чтобы получить урожай, сколько для того, чтобы этот урожай не снимали адыги и чеченцы. Черкесов вытесняли с Прикубанских равнин, чтобы оставить их без пастбищ, подорвать тем самым местное коневодство и лишить конницу горцев тех преимуществ, которые она имела благодаря своим великолепным лошадям. Многочисленные планы выселения горцев имели под собой одну основу — желание сломать сложившийся цивилизационный комплекс «горы-горцы», лишить местных жителей возможности оказывать сопротивление правительственным войскам.
В 1857-1858 гг. в военном ведомстве обсуждался проект Д.А.Милютина, предусматривавший своеобразную рокировку: донские казаки перебирались на Западный Кавказ, а горцев селили на Дону, на освободившиеся земли. Первые черкесские «колонии» должны были стать образцовыми и своим достатком и «устроенностью» привлекать других горцев уже к добровольному переходу на Дон. Война в Адыгее прекращалась «автоматически» после исхода непокорного населения.101 Участвовавшие в прениях военачальники указывали на несостоятельность этого проекта в связи с его несоответствием многим местным реалиям. Генерал-лейтенант П.Е.Коцебу отметил, что племена, в которых социальный статус определялся, прежде всего, воинскими достоинствами, трудно соблазнить перспективой обогащения через упорный земледельческий труд. Первые же шаги в этом направлении могли привести к переходу всех мирных и «нейтральных» в лагерь непримиримых, после чего единственным выходом становилось тотальное уничтожение горцев, что несовместимо с видами правительства.102
Столь же резкой критике подверг проект Д.А.Милютина генерал-лейтенант Вольф, язвительно отметивший, что: «...у каждого из вновь приезжавших на Кавказ главнокомандующих первым впечатлением было: какие прочные выгоды доставило бы нам выселение всех горских племен из края по северной покатости хребта и водворение здесь русского населения?» Однако, как только они более основательно знакомились с обстановкой, тут же отказывались от этой заманчивой, но совершенно неосуществимой идеи. Даже слухи о выселении, причем выселении вовсе не масштабном, вызывали мощнейшие выступления горцев. За оружие брались уже «замиренные» аулы, что требовало применения жестоких карательных мер и задерживало на годы развитие передовых казачьих линий. Он напомнил, что летом 1856 г. неосторожная попытка переселить три чеченских аула с берега 332


Сунжи в Ставропольскую степь вызвала волнение по всей Чечне. Вольф писал, что привычка горцев к набегам, презрение к сельскохозяйственному труду надолго сделало бы эти донские колонии символом нищеты. Потом, может быть, новое поколение и стало бы трудиться на земле, постепенно повышая свое благосостояние, но сразу после водворения на Дону нищие колонисты стали бы плохими агитаторами за переезд. Массовое переселение казаков (около 40 тысяч душ обоего пола) стало бы сильным потрясением Донского войска, нанесло бы урон его боеспособности.
Вольф предлагал заселять Черноморское побережье и постепенно продвигаться в горы, заставляя непримиримых горцев осознать бесперспективность дальнейшего сопротивления.103 В поддержку проекта Милютина выступил сам главнокомандующий на Кавказе Барятинский. Создается впечатление, что именно его идеи легли в основу этого более чем спорного документа. Барятинский акцентировал внимание на внешнеполитическом аспекте этой проблемы: враги России всегда будут без особых усилий подталкивать «легкомысленных черкесов» к восстаниям во время войн и тем самым осложнять положение императорской армии на Кавказе. Именно «стеснение» горцев в пользовании землей может вынудить их прекратить сопротивление и согласиться на переселение в донские степи. Таким образом, переселение горцев было, по мнению Барятинского, эффективной военной мерой, обеспечивавшей покорение Западного Кавказа. Главнокомандующий не видел препятствий в переселении черкесов на Дон, а казаков — в Черкесию.104 Однако в итоговой «мемории» идея «встречного» переселения горцев и казаков фактически отвергалась, поскольку ее реализация требовала огромных расходов и провоцировала туземцев на усиление сопротивления.105
Создание пограничных оборонительных линий и опорных пунктов с помощью казачьих поселений было «дежурной» идеей правительства. В1827 г. обсуждался вопрос о возможности водворения 80 тысяч малороссийских казаков на границе с Персией. Паскевич, бывший тогда главнокомандующим на Кавказе, счел этот вариант «неудобным», из-за отсутствия там достаточного количества свободной земли, и предложил поселить казаков в Алазанской долине, где из-за угрозы набегов пустовало около 70 тыс. десятин пашни.106
О том, что в основе казачьей колонизации лежали не экономические, а военные резоны, свидетельствует тот факт, что и переселение на Кавказ и передвижение станиц вглубь этого края 333


вызывало недовольство служилого сословия, доходившее иногда до открытого неповиновения.107 Другим признаком военного характера казачьей колонизации является расположение казачьих станиц исключительно на левом берегу Терека, где песчаные, засоленные почвы препятствовали земледелию, а в нескольких десятках метра от берега начиналась засушливая степь, малопригодная для хлебороба и скотовода. Болота и старицы летом наполняли воздух миазмами и тучами комаров — разносчиков малярии. Густой, но тонкоствольный кустарник по берегам не давал материала для построек. Часто случались наводнения. Тяжелые условия жизни порождали мрачный юмор: жители станицы Покойной называли себя покойниками.108
Кавказская война, носившая особый, присущий только ей характер, способствовала складыванию терского и кубанского казачества. Опасения по поводу прочности русского владычества на Северном Кавказе после ее окончания исключали вопросы о необходимости сохранения и укрепления этих военизированных структур. Кубанское войско стало носителем малороссийской военной культуры. Легендарные запорожцы были буквально возвращены из небытия, получили демографическую подпитку из родных украинских источников и переселены в районы с привычными природно-климатическими условиями. Перманентная война была причиной того, что казаки успевали пополнять боевые потери без утраты самобытности из-за чрезмерного притока инородных для них элементов.
Роль казачьих формирований в Кавказской войне оказалась различной. Для донцов командировки в Адыгею и Дагестан представляли собой обычные походы в «чужедальние» края, что являлось привычной составляющей их жизни. Они, в отличие от «кавказских» армейских полков, десятилетиями постигавших науку войны в горных условиях, так и не сумели приспособиться к местным требованиям. Можно сказать, что это была единственная война России, в которой «сыны Дона» оказались не на высоте положения. Терское и Кубанское казачество родились и развивались в ходе этого затяжного конфликта, причем одним из главных условий успешного выполнения боевых задач оказалось восприятие элементов местной военной культуры. Кубанским казакам при этом пришлось преодолевать более значительные культурные барьеры, чем терским, которые не имели препятствий для того, чтобы стать кавказской этнической группой. Кавказские казачьи войска взяли на себя огромную тяжесть изнурительной, повседневной парти334


занской и полупартизанской войны, они нашли адекватный и «симметричный» ответ на вызов горцев.
Терское казачество представляло собой своеобразный субэтнос, сложившийся шаг за шагом в специфической обстановке кавказского фронтира.
Переселение массы украинских казаков на Кубань в конце XVni — начале XIX вв. было одной из самых успешных военных акций правительства Российской империи. Окончательная ликвидация автономии Малороссии обеспечивалась удалением наиболее опасной группы населения, причем особый социальный (казачий) статус при переселении сохранялся. Одновременно на Северном Кавказе появлялась многочисленное православное, русское (по дореволюционной классификации) население, сохранившее традиции военной культуры и навыки проживания в условиях фронтира. Империя, закрепив свои позиции на Днепре, использовала ресурсы присоединенной территории для дальнейшего расширения. Терское и донское казачество, окончательно подчиненное в начале XVIII столетия, также стали важными инструментами в покорении Кавказа и Средней Азии.
В XVD — XIX вв. казачество постепенно интегрировалось в имперскую систему, причем процесс этой интеграции во многом совпадал по форме и духу с поглощением нерусских племен и государственных образований различных типов. Казачья элита подобно туземной знати постепенно приобретала признаки «благородного» сословия, а в конечном итоге фактически была уравнена в правах состояния с российским дворянством. При этом казачья «старшина» в подавляющем своем большинстве сохранила культурное единство с рядовыми представителями войскового сословия, что также сближало казаков и туземцев национальных окраин. Простые казаки, в свою очередь, по своему юридическому статусу все более сближались с податными сословиями, хотя до конца имперского периода сохранили перед последними ряд важных преимуществ.
Военный элемент в казачьей культуре имел огромное значение на пограничных территориях, поскольку создавал благоприятные условия для абсорбции тех туземцев, которые выросли в милитаризованной среде.
Казаки оказались втянутыми в набеговую систему войны потому, что только так могли умерить пыл своих беспокойных соседей и компенсировать свои потери от нападений «хищников». На практике это выглядело следующим образом: при 335


набеге «хищников» казак разом лишался добра, для восстановления которого требовались годы. Чтобы спасти семью от голодной смерти казак шел через Кубань или Терек и угонял (часто вовсе не от обидчика) скот, а, продав добычу, захваченную в разоренном ауле, покупал зерно и готовился к новому набегу. Лучшим, а зачастую и единственным, выходом для разоренного горца был ответный набег на казачью станицу - круг замыкался.
В результате для терских и кубанских казаков война была приватным делом в значительно большей степени, чем для солдат Отдельного Кавказского корпуса, поскольку от их действий зачастую зависел не просто результат боевой операции, а сохранение семей и имущества. Право на военную добычу считалось в станицах чем-то бесспорным.109 В рапортах командиров отрядов регулярно отмечалось, что казаки в рейдах на горские аулы захватывали богатую добычу.110
Для солдат-кавказцев только при зачислении в один из полков в этом краю горец становился врагом, после отставки ветеран мог вернуться в родную деревню, его дети не повторяли его жизненный путь. Казак с детских лет впитывал вражду к горцам, он был обречен до конца своих дней воевать с ними и завещать эту войну своим детям и внукам.
Уже одно то обстоятельство, что само устройство казачьего войска предполагало ведение хозяйства, становившегося объектом горских набегов, было «вечной» причиной конфликта. Пострадавшие станичники получали при ответном нападении подмогу со стороны регулярных войск, которые тут же превращались в объекты мести со стороны местных жителей. Справедливости ради следует сказать, что сами казаки были не безгрешны и не упускали возможности пополнить свои отары и табуны за счет нерусских соседей. Главной же причиной ненависти к казакам было то, что они селились на землях, ранее принадлежавших горцам. То, что станичники делали это не по своей воле, а согласно планам командования, не могло приниматься во внимание.
§2 . Национальные формирования в Кавказской войне
На всем протяжении истории присоединения Кавказа к России на стороне правительственных войск действовали формирования из местных жителей. Сначала это были отряды «владетелей» и вольных обществ, которые видели себя равноправными 336


союзниками. В такой роли выступали дружины грузинских царей. ополчения кабардинцев и осетин. Этот вариант военного сотрудничества характерен для XVI — начала XIX вв. Коалиции образовывались и распадались в соответствии с местной политической конъюнктурой, вчерашние союзники оказывались в стане противников и наоборот. Осенью 1809 г. помощь гурийцев, мингрелов и абхазов (еще не ставших к тому времени подданными Александра I) позволила отряду генерал-майора Орбе- лиани разгромить 9-тысячный турецкий корпус и взять штурмом крепость Поти.111
Другой способ привлечения туземцев на военную службу состоял в найме целых отрядов или вербовке отдельных людей, что полностью отвечало местным традициям. Еще в XVI веке, в городке Терки жили так называемые «новокрещены», вошедшие впоследствии в Кизлярское терское войско. Это небольшое формирование (178 человек в 1792 г.) исполняло в основном разведывательные и дипломатические функции, поскольку большинство служивших в нем знали горские языки.112 Его составляли разного рода беглые люди (уроженцы Кавказа), по разным причинам не имевшие возможности вернуться в родные села. В Персидском походе Петра Великого 1722 г. участвовало около 300 осетин.113 В Низовом корпусе, размещенном в прикаспийских провинциях, существовали грузинская и армянская роты, общей численностью 416 человек.114
Однако наиболее распространенным вариантом военного сотрудничества туземцев с коронной властью было формирование национальных иррегулярных частей в соответствии с условиями договоров, по которым князья или вольные общества переходили в русское подданство. Так, например, в 1718 и 1732 гг., в грамотах, выданных кумыкским и кабардинским «владельцам», указывалось обязательство последних поддерживать своими отрядами действия царских войск.115 В1786 г. предполагалось сформировать методом вербовки «войско из горских кавказских жителей... для содержания в зависимости горских кавказских жителей», на эту цель правительство собиралось выделить солидную сумму — 50 тыс. руб. в год. Через некоторое время задача была «уточнена»: в «поселенное» войско решили обратить Большую и Малую Кабарду. Кабардинцы должны были выставить 100 всадников для местной службы и 200 отборных всадников для дальних походов. Помогать в охране той же Военно-Грузинской дороги им должны были 300 ингушей и 500 осетин.116 С помощью осетинской, ингушской и чеченской милиции на рубеже
22 Зак. 1772
337


XVIII-XIX вв. пытались организовать охрану Военно-грузинской дороги.117
Согласно договору Владикавказского коменданта с ингушами от 8 сентября 1810 года, последние обязывались противодействовать шайкам чеченцев, карабулаков и других племен проникать в русские пределы и нападать на обозы, а также по требованию командования выставлять тысячу воинов. За это они получали довольствие на время похода по армейским нормам и право на добычу.118 В 1831 г. И.Ф.Паскевич при назначении Дани- ель-бека владетелем Элисуйского ханства в числе прочих условий назвал выставление 500 человек «конно-вооруженного войска» для действий вне пределов ханства и 3 000 воинов для обороны собственной территории.119
С начала XIX столетия применение иррегулярных формирований, составленных из жителей Кавказа и Закавказья, стало быстро возрастать. Это было связано с тем, что боевые действия против турецких и персидских войск, а также «умиротворение» горцев, потребовало мобилизации всех военных ресурсов империи в этом регионе. Малочисленность русских частей на Кавказе в начале XIX века заставляла командование только символически обозначать присутствие вооруженной силы империи на присоединенных территориях. Так, в 1807 г. в Щекинском ханстве находились 73 солдата и казака, а в Ширванском ханстве —15 нижних чинов при одном унтер-офицере. Их поддерживали соответственно 105 и 125 «конно-вооруженных» местных жителей.120
Во время войны с Турцией 1806-1812 гг. и с Персией 1804- 1813 гг. существенную помощь русским войскам оказали ополчения, составленные из жителей Закавказья.121 Поскольку в эти годы все силы были брошены на борьбу с армией Наполеона Бонапарта, командование на Кавказе не могло рассчитывать на подход значительных подкреплений. Поэтому главнокомандующий Тормасов надеялся на возможность более широкого использования местных людских ресурсов для борьбы с армиями султана и шаха.122 В дальнейшем численность грузинских и армянских дружин постоянно увеличивалась, достигая пика в годы войн с Персией и Турцией, когда население было готово поголовно вооружиться для защиты своих очагов. Во время Крымской войны Имеретия вооружилась и встала под ружье едва ли не поголовно.123 Активно действовала грузинская милиция и против горцев, особенно на Лезгинской линии.124
Точные даты формирования и роспуска большинства кавказских иррегулярных частей первой половины XIX века, их числен338


ность и национальный состав определить очень трудно, поскольку сведения о них носят отрывочный характер. Так, например, известно, что в 1806 г. под командованием губернского грузинского предводителя дворянства надворного советника Ш.Эристова находились около 2 000 конных и пеших милиционеров.125 Кроме того, нередко в документах одни и те же формирования назывались по-разному. «Ингушская милиция» в разное время означало то небольшую стражу на Военно-Грузинской дороге, то формирование, насчитывавшее более тысячи сабель. Столь же неопределенным было и понятие «сотня». Она могла равняться и взводу, и полку и, кроме того, ее численность постоянно менялась, так как всадники уезжали, когда им «надоедало», и возвращались в часть, когда назревало дело, сулившее славу и добычу. Можно только констатировать, что в состав вспомогательных войск входили отряды грузин, осетин, азербайджанцев, кабардинцев, чеченцев, ингушей, всех народов Дагестана. Во время войн с персами и турками, курды, считавшиеся подданными султана или шаха, не упускали возможности в общей суматохе свести счеты со своими недругами, а заодно продемонстрировать свою воинскую доблесть и захватить богатые трофеи
В1804-1854 гг. в боевых действиях на Северном Кавказе и Закавказье участвовали милиции Аварская, Акушинская, Горская, Грузинская, Дагестанская, Джаро-Лезгинская, Ингушская, Кази-Кумухская, Карабулаская, Карталинская, Курташинская, Мехтулинская, Назрановская, Осетинская, Самурская, Сюргин- ская, Тагаурская, Тарковская (Шамхальская), Чеченская, Ахал- калакская, Ахалцыхская, Горско-Кавказская, Гурийская, Имеретинская, Мингрельская, Лорис-Меликова, князя Мачабели, Бакинская, Грузино-Армянская, Карабахская, Татарская, Шир- ванская, Гурийская, Сардар-Абадская Армянская, князя Нака- шидзе; «конница» Джафар-Кули-хана Хойского, Щекинская, Ширванская, Карабахская, Кубинская, Кюринская, Албанская, Татарская, Эриванская; военные нукеры Кубинские, Кюринские; всадники Дагестанские, Кенгерлинские, Кумыкские; полки Конно-Грузинский, Конно-Закавказские (Конно-мусульманские) № 1-4, Куртинские № 1-2, Эриванский 4-й, дружины Грузинская, 1-я Армянская, Эриванско-Бекская, Эриванский сарбазский батальон, «татары» Борчалинские, Казахские, Демурчасальские, Шамшадильские, «конные грузины» и «грузинская пехота». Под таким названием этой части упоминались в документах.
Согласно «Ведомости о возможности собрать во всякое время ополчение из провинций закавказского края», датированной
339


1829 г., правительство могло рассчитывать на 16 тысяч воинов, из которых две трети могли только оборонять свои земли, а треть — отправиться в дальний поход.126
В 1829 г. велась переписка в штабе Отдельного Кавказского корпуса по поводу формирования в районе Эрзерума «турецкой конницы» во главе с неким Байрахтар-агой, представлявшей группу авантюристов (около 120 человек) чуть ли не из всех уголков Кавказа. Предполагалось платить довольно высокое по местным меркам жалование: начальствующим лицам по 334 рубля в год, узденям — по 160 рублей и рядовым всадникам — по 95 рублей. В среднем каждая сабля этого формирования обходилась правительству в 260 рублей серебром. Такие расходы командование считало оправданным пользой, которую будет приносить эта конница. Предполагалось, что эти известные своей удачливостью вооруженные бродяги станут своеобразным магнитом, притягивающим на русскую службу удальцов всех национальностей.127
Однако такая этническая пестрота части была редчайшим исключением. Обычно каждая сотня или полк говорили на одном наречии. Если собиралось достаточно соплеменников для формирования нескольких частей, то они строились уже по территориальному принципу. Так, из четырех Конно-мусульманских полков, сформированных в 1828 г., первый состоял из кара- бахцев, второй — из жителей Ширванского и Щекинского ханства, третий — «из татар грузинских дистанций», четвертый - из мусульман Нахичеванского ханства.
Наибольшее распространение участие местных жителей в экспедициях правительственных войск приобрело в Дагестане с 1819 года. Это было связано с тем, что жителей этого края к участию в боевых действиях на стороне русских подталкивали «вечные» конфликты между родами и племенами, традиция службы в роли «союзника», а затем, с начала 1830-х гг. действия Кази-муллы, Гамзат-бека и Шамиля. Аулы и целые «общества», не желавшие подчиняться имаму, даже не питая никаких симпатий к русским, поневоле становились их союзниками.128 В материалах о боевых действиях в Дагестане с середины 1820-х гг. упоминания о местной милиции встречаются уже регулярно,129 а в 1840-е гг. практически в каждом отряде, оперировавшем в Дагестане, был отряд местной милиции.130
Участие казикумухской, кюринской, шамхальской и мехту- линской милиции в походах русских войск, равно как и преданность этих ханов России, во многом объясняется тем, что географические условия этих территорий делали практически любую
340


ГОНКУ ДОСТУПНОЙ дчя русских отрчдон Я 'UOOor прсмч года. Жите лн хансгь могчн смечидсйсгяояагь на стороне русских, не опаса чек хнч'тн со стороны того же 111амнчя. гак как всегда могчн цо.чучнть помощь праинтечьегиенных войск.’“
Первые сведении об участии чеченцев в боях па стороне России относится к первому деентичегию XIX века.”' Во время русско-турецкой войны 1828 182ч> гг. Паскевич припасип на службу знаменитого Вей Ьу ча га, который яви чей в Тифлис с 60 чеченскими всадниками, на которых только иочовина отпра вилась в действующую армию. На параде в честь взятия Эрзеру- ма чеченцы стояли в одном ряду с казаками линейного полка?" В отряд Бей-Булата сначала собралось |95 человек, по в район боевых действий отправилось всего 33 всадника. Об пх участии в боях сведений не сохранилось?4
На Западном Кавказе отряды местной милиции были очень невелики и только эпизодически привлекались к боевым операциям. Командующий 19-й дивизией генерал-лейтенант Де-Ришелье в 1810 г. поручил коменданту крепости Анапа полковнику Рудзевичу «...употреблять все меры возможности обратить черкесов на нашу сторону, склонив их к сему разными подарками, и если удастся сие. то сформировать полк и употребить оный против их соотечественников... Они могут приносить величайшую пользу и совершенно обеспечить нашу границу»?" В том же году Ришелье сообщил военному министру, что он старается выполнить высочайшее повеление о формировании полка из черкесов. но такая часть в составе русской армии так и не появилась.136 Иногда собирали группу в 50-100 всадников, которые служили в основном проводниками, и распускали ее сразу после окончания похода?37 В 1841 г. из добровольно перешедших на русскую службу молодых натухайцев полковник Рот сформировал из 10 человек конный конвой?38 В1842 г. был создан Анапский горский полуэскадрон, переименованный в 1861 г. в Кубанский конно-иррегулярный эскадрон, снова сокращенный до полуэскадрона в 1865 и упраздненный в 1866 г. Из числа желавших продолжать службу была набрана сотня Кубанской постоянной милиции. Такие перемены в названии этой части — показатель того, что, несмотря на явное военное преимущество русских на последнем этапе Кавказской войны, в Черкесии было очень мало согласных воевать под царскими знаменами. Не удавалось собрать даже 200 всадников.
В1855 г. в разгар Крымской войны численность кавказской милиции достигла 30 тысяч. Наибольшую активность проявили 341


жители Грузии, опасавшиеся мести турок за переход в российское подданство. Гурийцы едва ли не поголовно пошли в ополчение: из 50 грузинских сотен 32 были составлены из крестьян и дворян этого западного княжества. Угроза турецкого нашествия вызвала большой патриотический подъем по всей Грузии: на сборные пункты являлись отряды из восточных районов, которым нашествие фактически не грозило. Пришли сражаться с врагом хевсуры и тушины из своих неприступных горных селений.139 Около 25% милиции составили жители Азербайджана, которых не смущало то обстоятельство, что им приходится воевать со своими единоверцами. То же самое можно сказать и о кабардинцах.140 Во время русско-турецкой войны 1877-1878 гг. были сформированы 285 конных и пеших сотен общей численностью около 40 тыс. человек.141
Набор и роспуск временных национальных формирований на Кавказе был прочно увязан с военной обстановкой, причем обе стороны — и правительство, и население — действовали как бы в унисон. Одним из главных стимулов для кавказских жителей была потребность защиты своих жилищ, надежда на военную добычу и желание молодежи отличиться в бою. В мирное время все это не требовалось, и потому число желающих служить резко сокращалось. Правительство также предпочитало держать население безоружным. При этом наблюдались и соответствующие изменения в организационных формах ополчений: сначала собирались сотни или дружины; если таковые оказывались достаточно многочисленными, их переформировывали в полки или дивизионы. Когда потребность в этих частях миновала, их сокращали, упраздняли или переводили в состав местных полицейских структур. Некоторые части, по разным причинам проявившие особую «жизнеспособность», стали основой для формирования регулярных частей при распространении воинской повинности на христиан Закавказья. В 1849 г. для охраны Кахетии сформировалась Грузинская конная дружина охотников, в 1862 г. она влилась в состав Кутаисского конно-иррегулярного полка, переформированного в 1886 г. в Кутаисский драгунский.142 В 1851 г. охрана Озургетского уезда была доверена созданной сотне Гурийской пешей милиции (с 1877 г. Гурийская пешая дружина, с 1887 г. 3-я Кавказская туземная стрелковая дружина, с 1899 г. 7-й Кавказский стрелковый батальон).143 В 1831 г. из ополчений Сигнахского и Телавского уездов был сформирован Грузинский пеший полк, известный под именем «Джар», реорганизованный в 1849 г. в Грузинскую пешую дружину. В
342


1887 г. эта часть стала основой 1-й Кавказской туземной стрелковой дружины, а в 1899 г. ее переименовали в 5-й Кавказский стрелковый батальон.144
Традиции формирования ополчений во времена междоусобиц и нашествий иноземцев, тотальная милитаризация знати и прочные навыки владения оружием практически всех взрослых мужчин облегчали мобилизацию людских ресурсов на Кавказе.145 Даже те представители военного ведомства, которые были в целом невысокого мнения о воинских качествах большинства нерусских народов, считали уроженцев края «прекрасным материалом» для воспитания солдата.146
Русский комендант Шуши, осажденной персами в 1826 г., писал: «...относительно армян, защищавших крепость, долгом себе поставлю объяснить, что служба их достойна внимания, ибо все они действовали с отличной храбростью, выдерживали многократные приступы, отражали неприятеля с возможным уроном, презирали недостаток продовольствия и никогда не помышляли о сдаче крепости».147
Однако при использовании местных военных ресурсов правительству приходилось сохранять традиционные для этого края способы комплектования и организации иррегулярных национальных формирований. Прежде всего, население панически боялось введения рекрутской повинности, и даже слухи об ее введении порождали серьезные волнения.148 В1842 г. на грани восстания были мусульмане в Елисаветопольском уезде из-за слухов о переводе собранных милиционеров на положение рекрутов.149
Почву же для таких слухов нередко готовили сами власти своими неуклюжими действиями. Так, например, в мае 1827 г. И.Ф.Паскевич приказал сформировать несколько грузинских и армянских батальонов по 945 человек в каждом.150 Затем приступили к сбору десяти пеших дружин из грузин по 500 человек в каждой и пяти конных полков такой же численности из азербайджанцев. Чиновники, не мудрствуя лукаво, использовали за основу для составления инструкций по набору в ополчение российский рекрутский устав (нормы мобилизации, порядок медицинского освидетельствования, комплектования частей, назначение командиров, обучение и т. д.). Медицинские и возрастные нормы исключали участие многих грузинских дворян и знаменитых воинов. Нарушение многовековой традиции (грузины служат, а армяне финансируют) усилило подозрение по поводу рекрутчины, поскольку в Персии именно армяне составляли пехотные и гарнизонные части. Предложение служить в пехоте 343


грузинское дворянство расценило как намеренное оскорбление. Все эти новшества поставили Закавказье на грань мятежа, которого удалось избежать, вообще отказавшись от комплектования национальных частей. Каждая попытка изменить существовавший порядок набора, обучения или обмундирования национальных формирований приводила к нежелательным слухам и волнениям. Даже в конце XIX века все писавшие о воинской повинности на Кавказе признавали, что его население не готово к тому, чтобы вставать под ружье на общих основаниях.151
Не более популярной для большинства горцев оказалась и казачья форма службы. Напомним, что в казаки записывались только осетины, кабардинцы и лица, покинувшие свои аулы под давлением обстоятельств. Вражда к станичникам на северо-восточном Кавказе была так сильна, что в 1860 г. офицеры-кавалеристы Дагестанского полка были «переименованы» на армейский, и вдобавок, на «пехотный» манер (есаулы стали капитанами, а хорунжие — поручиками). Только в 1894 г. капитаны в этой части стали ротмистрами, а подпоручики — корнетами.152
Стойкое национальное и племенное размежевание было причиной того, что практически все части имели гомогенный этнический состав. Это в ряде случаев создавало проблемы с назначением командиров: попытка поставить ингушей под начальство осетина (или наоборот) означала провокацию к мятежу.
Принятое в 1842 г. «Положение о милиции» включало в себя множество уже опробованных и ставших обычными правил службы туземных формирований на Кавказе. Милиционеры приходили на службу со своим вооружением, получая от казны порох и свинец. Провиант они получали от времени выступления из сборного пункта до возвращения домой, хотя иногда имело место указание запасаться провиантом на две недели. Милиционерам-мусульманам назначалась и винная порция. Важным условием была компенсация за потерянную в походе лошадь. Семьи погибших и увечных получали денежное вспомоществование.153 Главным материальным стимулом оставались боевые трофеи.154 В 1854 г. на милиционеров, попавших в плен, распространялось правило, применяемое к военнослужащим регулярной армии — они получали жалование и пособие на лечение.155 С1877 г. увечье, полученное чином национальной милиции в мирное время при исполнении служебных обязанностей, приравнивалось к боевому ранению в смысле пенсионного обеспечения.156
Формирование иррегулярных частей всегда было чрезвычайной мерой, и интендантские службы, известные своей нерас344


торопностью даже в рутинном деле обеспечения всем необходимым постоянно существовавших батальонов и сотен, впадали в канцелярское неистовство, когда надо было изыскивать способы снабжения неожиданно свалившихся на их голову подопечных, которые до того не значились ни в каких табелях и расписаниях. Иррегулярные части испытывали нехватку всего, по каждому вопросу заводилась обширная переписка. Проволочки с выдачей жалования и боеприпасов нередко вызывали волнения среди милиционеров, которые видели в том злой умысел.157
Закрепившееся в официальных документах название «милиция» не вполне точно передает характер кавказских национальных формирований, поскольку милиционная форма военной организации предполагает наличие устойчивой структуры, учебных сборов, стабильного командного состава. Ничего этого у кавказских милиционеров не было. По существу на стороне правительства сражались местные ополчения, во главе которых стояли известные народу военные предводители, получившие чины за службу.
Униформу милиционерам заменяла повседневная одежда, офицеры имели право на ношение эполетов и погон. В большинстве случаев командование отрядов не вмешивалось в действия ополченцев, даже если таковые расходились с европейскими представлениями о правилах войны, например, когда мингрельская и имеретинская милиция отрезала убитым и пленным головы.158 Обычной практикой было назначение командиром полка офицера русской службы (часто — уроженца Кавказа), которому подчинялись командиры сотен — представители местной знати.159
Среди российских военных не было единства во взглядах на использование национальных формирований в имперских целях. Они сходились в высокой оценке приспособленности местных жителей к специфическим условиям края. По мнению генерал- майора Духовского, восхищенного навыками гурийцев сражаться в заболоченных лесах, составленный из них «...батальон, снабженный малокалиберным оружием и предводимый регулярными офицерами, воспитанными в училищах, был бы превосходной пехотой, бесценной в прибрежной полосе Черного моря. Было бы очень жаль, если бы при будущих военных действиях в Рионском крае мы не воспользовались бы вполне этим военным средством, представляемым страной для ведения войны».160 Где-то неподалеку от Зимнего дворца даже возникла мысль использовать милиционеров в гарнизонах фортов Черноморской линии. Генерал- лейтенант Н.Н.Муравьев в таких дипломатичных выражениях 345


объяснил фонтанирующему бредовыми идеями начальству непрактичность этой затеи: «...между абхазцами и самурзаканцами решительно не найдется охотников для гарнизонной службы, не совместной с нетерпеливым их характером...».161
Некоторые опытные офицеры-кавказцы вообще считали, что с одними регулярными войскам невозможно добиться значительного успеха, а для этого надо противопоставить горцам такое же оружие, т. е. сформировать сильные национальные части.162 В то же время многие генералы скептически относились к боевой ценности туземных формирований. А.П.Ермолов писал И.И.Дибичу 12 января 1827 г.: «Ополчения сии, по сродному войскам сего рода неустройству, по склонности здешних народов к грабежу, который всегда бывал единственной целью в войне, никогда не принесут и половины той пользы, которую приносят устроенные войска, а издержек потребуется на них в соразмерности гораздо более...».163
Использование национальных формирований на Кавказе было одним из проявлений известного имперского девиза: «Разделяй и властвуй». В рапорте военному министру от 30 сентября 1810 г. генерал Булгаков писал о важности перехода на русскую сторону ингушского народа, «...который по своей враждебности чеченцам будет верным».164 В 1819 г. Ермолов замечал относительно формирования шамхальской и мехтулинской милиции: «...потому приказал собрать оную, чтобы возродить вражду к ним акушинцев и возбудить раздор, полезный на предбудущее время».165 В 1821 г. он настоял на участии бабуковцев (кабардинцев, переселившихся на казачьи земли) в походе на кабардинские аулы. При этом он приказал «...из получаемой добычи в делах, где будут находиться бабуковцы, непременно давать им некоторую часть оной, а если не захотят брать, то принуждать к тому».166 Одним из пунктов плана военных действий на 1832 г., подписанного Розеном, было предписание собирать отряды горцев и предоставлять им возможность грабить аулы, «...дабы через то укоренить между ними вражду и не опасаться общего против нас соединения».167
Генерал А.А.Вельяминов, одна из самых ярких фигур в истории покорения Кавказа, скептически смотрел на возможность победить горцев руками их соплеменников. Он писал: «Многие полагают, что, заставляя сражаться мусульман друг против друга, мы можем возродить между ними ненависть. Мнение сие кажется мне ошибочным. Сколько раз употребляли мы кумык против чеченцев, чеченцев против кабардинцев, 346


сии последние употреблены были против закубанцев, заку- бииские ногайцы против абадзехов и шапсугов, но это не произвело до сих нор пи малейшей между ними неприязни. Все готовы помогать друг другу к ниспровержению владычества ■nituero, коль скоро находят хотя малейшую к тому возможность».',Л Разжечь вражду было несложно, однако при ограниченных средствах воздействия на горцев погасить ее, в случае надобности, было уже очень трудно. По мнению одного из участников войны, грузинская милиция служила хорошо, а кабардинская «...была бесполезна, ибо люди не понимали строгой подчиненности, часто разбойничали и бесчинствовали... Кабардинцы не могли понять наших требований: драться с турками, их единоверцами, и не грабить армян, а быть их защитниками».169 При использовании милиции командование нередко сталкивалось с тем, что ее командиры по-своему определяли объекты нападения. В 1808 г. генерал Гудович приказал полковнику Тихановскому следить за тем, чтобы конница хана Шированского не грабила население Кубинского ханства, которое является территорией России.170 Крайне недоверчиво относился к милиции генерал Н.И.Евдокимов.171
Практика сталкивания одних племен с другими, разжигание давней вражды была характерна для колониальных войн в Северной Африке и в Северной Америке, в Уганде, на Ближнем Востоке, на Филиппинах, в Индокитае.172
Привлечение горцев на военную службу уменьшало количество «горючего материала». На Кавказе было немало людей, которых прекращение междоусобиц и запрещение набегов оставило без средств к существованию. Сбором милиции пытались решить проблему «удальцов» — людей, не видевших другого способа занять достойное положение в горском обществе, как с помощью винтовки и кинжала. Именно эти люди становились зачинщиками и первыми участниками всех беспорядков и восстаний. Военная служба позволяла установить какой-то контроль над ними и направить их энергию в направление, согласное с видами правительства. В 1830 г., например, против джарских лезгин была направлена милиция Щекинского ханства не потому, что без нее не могли обойтись, а потому «...что отвлечение такого большого числа щекинцев из мусульманских провинций было крайне необходимо».173
Д.А. Милютин в своих воспоминаниях указывал, что «...формирование этих милиций из туземцев приносило двойную пользу: давало возможность уменьшать наряд казаков и вместе с тем 347


извлекало из туземного населения и дисциплинировало именно тех бездомных сорванцов, которые обыкновенно являются первыми зачинщиками в народных волнениях и мятежах».174 Во время русско-турецкой войны 1828-1829 гг. у некоторых военачальников была идея увести в Армению побольше «ненадежных» чеченцев в расчете на то, что они оттуда не вернутся.175 Британское командование в северной Индии, примерно так же смотрело на формирования из воинственных племен по границе с Афганистаном: «При учреждении милиции имелась в виду не только та помощь, которую они могут оказать войскам в поддержании порядка, но также в отвлечении пограничного населения от грабежей — главного средства существования горцев. Привлекая горцев к службе в милиции за определенное жалование, правительство тем самым обеспечивало им средства существования и удерживало под своим контролем самый беспокойный элемент. На боевые качества милиций особых надежд не возлагалось уже потому, что им приходилось действовать против своих соотечественников».176
Разница во взглядах на боевую ценность национальных фор- мированйи во многом объяснялась тем, что одни акцентировали внимание на воинских качествах ополченцев, а другие оценивали их с точки зрения надежности, дисциплины и других достоинств, присущих обычно регулярным войскам. Все сходились в высокой оценке отваги и смекалки всадников Анапско-горского полуэскадрона, Дагестанского конного полка, Конно-мусульманских (азербайджанских) полков, казикумухской милиции и тушинов.177 Участники боев в Дагестане отмечали храбрость и высокие боевые качества табасаранской, цудахарской, акушинской и ахтынс- кой милиции.178 В Дагестане силами одной милиции был взят в плен Каракуль-Магома вместе с 150 своими сподвижниками.179
Имеются и свидетельства противоположного характера. В 1805 г. Селим-хан Щекинский уклонился от посылки в район боевых действий своей конницы, которая явилась только тогда, когда все закончилось.180 В 1832 г. мехтулинская милиция в условиях плохой погоды и недостатка продовольствия разбрелась, несмотря на все уговоры и посулы.181 В официальной документации появилось даже выражение «надежное» и «ненадежное» войско из местных жителей. К первым причислялись те, от кого не следовало ждать дезертирства или даже вероломства, а ко вторым те, которые в любой момент могли перейти на сторону противника или отказаться от участия в бою. Вот как описывает поведение последних один из ветеранов Кавказской войны: 348


«...Когда отряд вышел на равнину и на него нахлынули толпы Krilov пата, наши мнимые друзья, следовавшие в числе ста человек. с несколькими средн них казаками, без противодействия подпустили к себе одну из атакующих партий человек в тридцать или сорок, отдали ей в жертву двух казаков, а сами, будто бы устранюсь нападения, бросили отряд и понеслись от него без оглядки к Сунженской деревне; там они остановились и спешились. До двадцати человек из аула Старого Юрта преспокойно повернули коней и самым бесцеремонным, наглым образом уехали домой на глазах у всех: остальные наши бритые соратники, ограждая себя от нападения, стали примыкать к нашим казакам, будто бы под их защиту, но в то же время из скопища выскочило не более десяти человек, которые бросились им вдогонку. Повернув тыл. наши чеченцы без всякой перестрелки пустились вперед и не останавливали своих лошадей, пока не подъехали к грозненскому люнету».1,42
11 марта 1807 г. генерал Дельпоццо рапортовал главнокомандующему Гудовичу о том. что ему с большим трудом удалось уговорить кабардинцев выступить против чеченцев, хотя по условиям всех предшествовавших договоров они обязывались выставлять ополчения. Уже в пути кабардинцы объявили, что согласны воевать только с карабулаками, поскольку чеченцы — их братья по вере. Вскоре выяснилось, что они без ведома русских начальников договорились и с чеченцами, и с карабулаками о примирении, сделав поход бессмысленным.183
В 1830 году шамхальская и мехтулинская милиции сначала уклонялись от боя с войсками Кази-муллы, а затем частью разошлись, частью переметнулись на сторону врага.184 В 1831 г. то же самое проделало Койсубулинское ополчение.185 В 1840-е гг. милиции из мирных горцев также нередко только имитировали свое участие в бою, специально стреляя мимо цели, а иногда даже переходили на сторону противника.186 В 1847 г. от выполнения приказов отказалась нухинская милиция.187
О таких же случаях говорят и материалы, относящиеся к более позднему времени.188 Даже в такой надежной части, как Дагестанский конно-иррегулярный полк, были случаи дезертирства и бегства к противнику.189 Во время Крымской войны на сторону турок перешла самурзаканская и мингрельская милиция, убежденная в этом влиятельными лицами местного общества.190 Только часть мингрельских дворян осталась верной и даже решила не возвращаться на родину в случае ее захвата турками.191 Мехтулинская милиция при штурме аула Цельмес отка-
349


зыналась принимать актишюг участие и г»ою и дшкг ир<»nyi напп подкрепленин к игиринтеню. но когда чаша шмон t rana <iun> пяться на сторону upauniviibCTurniibix ной<ъ. uTMiHMiymu t. ни призыв разграбить пул."*4
Сложные комбинации внутренних взаимоотношений в гор ском обществе нередко приводили и к обратным результатам. Аулы, еще недавно сражавшиесп протии русских, менипи свою политическую ориентацию и выставлнпп нноине боеспособные вспомогательные части. В 1863 г. восставшие джаро (hmioigiiic- кие лезгины стали успокаиваться при нониленип готовой к репрессиям дагестанской милиции, в рядах которой были несколько ближайших сподвижников и даже родственников Шамиля.14'
Одной из особенностей местных формирований была необходимость постоянного контакта с командованием. «Заочные» распоряжения (письменные приказы, а также распоряжения, передаваемые посыльными) выполнялись очень редко. Если командир отряда, в который включалась милиция, не знал этой особенности, он легко мог оказаться в неприятном положении.**4 В случае гибели или тяжелого ранения своего предводителя ополчение прекращало свое существование как боевая единица.'*5
Горцы не были склонны к скучной сторожевой службе. Они предпочитали повоевать, пострелять, пограбить и разойтись. Вообще, бездействие в течение нескольких дней способно было полностью деморализовать любое кавказское ополчение.*96 Во время печально известной сухарной экспедиции (поход на Дарго в 1845 г.) паника в рядах милиции усугубила и без того критическое положение отряда генерала Клюгенау.*97 В 1852 г. джи- гетская милиция без приказа бросила горные проходы, а состоявшая при отряде абхазская милиция «...оробела до того, что ее нельзя было ни лаской, ни угрозами, ни даже плетьми заставить занять брошенные джигетами горные проходы».198
Служба в милиции и даже офицерский чин вовсе не гарантировали того, что человек становился благонамеренным подданным. Генерал-майор Горский в рапорте князю М.С.Воронцову от 20 мая 1846 года указал, что снисходительное отношение к «шалунам» в Джаро-белоканском округе привело к тому, что в 1844-1846 гг., считавшихся «мирными», здесь было убито 72 человека, 68 ранено, 74 взято в плен, угнано в одном только 1844 г. 13 тысяч баранов. При этом среди «шалунов» было немало тех, кто числился офицером милиции. Горский предложил всех уличенных в грабежах носителей военных чинов предавать военно- полевому суду и приговаривать к смертной казни.199 В 1863 г. 350


несколько сот джарских лезгин, имевших чины милиции, сочувственно отнеслись к подготовке восстания, а некоторые приняли участие в штурме крепости Закаталы.200 Бывшего прапорщика милиции Сагдуллу-бека, управлявшего в Дагестане селением Эрпелн и сосланного за участие вместе с непокорными горцами в набеге, Николай I приказал направить в Ярославский гарнизонный батальон «под строгий надзор», но при этом дать чин унтер-офицера, обучать грамоте в виду возможного использования впоследствии в администрации на Кавказе (в случае «исправления»).201
Случаи мусульманской пропаганды имели место в рядах национальных формирований, но они не оказывали заметного влияния на поведение последних в боевых операциях. Так, прапорщик Осиев в 1856 г. был выслан с Кавказа в Нижегородскую губернию «...за внушение милиционерам горской милиции бывшего действующего корпуса на Кавказско-турецкой границе понятия, что правила Корана воспрещают мусульманам всякое неприязненное действие против единоверцев их турок...».202
Мусульманский фактор как таковой не оказывал серьезного влияния на формирование милиций и на их готовность воевать против турок и персов. Даже имеющиеся редкие свидетельства о негативном воздействии религиозной пропаганды не в состоянии разрушить этот тезис, поскольку отказ горцев идти на войну с единоверцами всегда сопровождался дополнительными обстоятельствами. Так, в 1829 г. кумыки отказались идти в ополчение под воздействием пропаганды дервишей, но, во-первых, это не мешало им и до, и после сражаться с единоверцами, а, во-вторых, действительной причиной отказа могло быть нежелание стоять в одном строю с ненавистными казаками, как этого желало командование.203
В1833 г. лезгинские старшины заявили, что их народ готов воевать под царскими знаменами где угодно, но только не против мусульман. Николай I приказал подготовить доклад о формировании лезгинского дивизиона, с прикомандированием этой части к сводному линейному казачьему полку. Кроме того, царь повелел прислать в Петербург несколько человек из местной знати для службы в своем конвое. Однако, пока шла переписка, выяснилось, что старшины сделали заявление в расчете на подарки, что поступать в дивизион никто всерьез не собирался, и желающих служить при царе также не нашлось, поскольку отправка представителей знатных фамилий в Петербург ставила под удар тех, кто оставался в пределах досягаемости мюридов
351


Шамиля. Кроме того, служба за тысячи верст от родных мест в глазах горцев очень была похожа на взятие в аманаты.204 Таким образом, и в этом случае религиозная составляющая оказывалась малозначительной.
Важным стимулом к активным действиям ополченцев была надежда на добычу. В походе на Табасарань в 1829 г. мусульманские (азербайджанские. — В. Л.) сотни действовали молодецки: «Богатство, найденное в селении, превзошло ожидания. Оба мусульманские полка обовьючились добычей совершенно».205 В 1832 г. милиционеры всех отрядов также получили значительную добычу.206 Участие в операциях правительственных войск позволяло милиционерам угонять скот у сторонников Шамиля.207
Национальные ополчения проявляли высокую боеспособность только в тех случаях, когда имели дело с «природными» врагами. Мингрелы и гурийцы с охотой откликнулись на призыв А.П.Тормасова напасть на Имеретию.208 Воевать против персов в 1827 г. были готовы и грузинские дворяне, и армяне, и курды, хотя их отношения простыми назвать сложно.209 В 1837 г. восстание в Кубинском ханстве было подавлено исключительно силами ширванской милиции, отметившей свой путь неслыханными грабежами. С готовностью двинулось в поход на Кубу и казикумухское ополчение.210 Грузинская милиция охотно действовала против осетин, азербайджанцев и курдов.211 А.П.Ермо- лов неоднократно предписывал владикавказскому коменданту полковнику Скворцову вооружать назрановских ингушей и осетин против чеченцев, используя взаимные трения этих народов. Имеются свидетельства о том, что такая практика имела место.212 Так, в 1824 г., согласно рапорту генерала Грекова, ингушские милиционеры в бою с чеченцами «...не могли скрыть к ним своей ненависти».213
Однако в тех случаях, когда командование пыталось направить национальные формирования на тех, к кому они вражды не питали, оно терпело фиаско. Ингуши наотрез отказались идти на аул Казах-Кичу, где у них были родство и связи, кое-как согласились идти на другие аулы, но всеми способами уклонялись от боя, предупредили чеченцев об опасности и, в конце концов, просто разбежались.214 Аналогичная ситуация сложилась, когда осетинско-ингушский отряд повели на карабулаков. Сначала «...вся колонна была поставлена в зависимость от ингушей и их прихотей...», а как только стала известной действительная цель похода, милиция просто растаяла.215
352


Когда горцы вели «свою войну», они не нуждались ни в руководстве. ни в понукании со стороны командования Отдельного Кавказского корпуса. В боевых действиях против ополчения имеретинского царя Соломона в 1810 г. участвовал большой отряд легчумской милиции.216 В 1830 и 1850 гг. осетины одних племен использовались для подавления выступлений «других» осетин, с которыми первые враждовали.217 В 1843 г. абхазы двинулись в поход на своих соседей-убыхов совершенно «самостоятельно». Русский отряд при этом играл роль резерва.218
Одна из операций русских войск в районе Хан-калы в 1851 г. совпала с «внутричеченским» конфликтом, и потому солдаты получили неожиданную помощь со стороны «мирных» аулов. По свидетельству командира русского отряда, даже сдавшиеся в плен «...падали жертвами частных кровавых мщений. Я сам и офицеры мои старались удержать убийства, но это почти было невозможно... Мирные чеченцы дрались в этот день с ожесточением против своих единоверцев...».219 Во время Крымской войны «удалось перессорить» гурийцев, живущих по обе стороны границы, и тем самым избежать их объединения под турецкими знаменами.220
В этой связи привлекает внимание тот факт, что во время пленения Шамиля последний потребовал, чтобы мусульманскую милицию отвели за линию русских войск, что и было сделано. Это было последнее требование блокированного имама. Вероятно, Шамиль всерьез опасался того, что среди милиционеров найдутся те, кто попытается использовать удобный момент капитуляции для сведения счетов.221 Возможно, Шамиль не желал усугублять позор плена насмешками «изменников», вставших под знамена «гяуров», или признавать того, что он не является защитником интересов всех горцев.222
По свидетельству русского офицера, совершившего инкогнито разведывательную поездку по Западному Кавказу, наряду с войной против царских войск, происходили постоянные стычки племен, родов и отдельных удальцов. В один из убыхских аулов при нем привезли тела четырех джигитов, убитых кабардинцами за попытку угнать табун.223 В тех же краях за 5 дней в октябре 1859 г. кровники двух семейств убили 42 человека.224 Согласно рапорту генерал-майора П.Е. Коцебу военному министру от 17 марта 1839 г., «...около 2 тысяч черкес под предводительством убых- ского князя Барзеха напали на абхазскую деревню Дурубаши, сожгли оную и взяли в плен 69 душ обоего пола. Владетель Абхазии князь Ширвашидзе, узнав о сем, собрал наскоро до 100 чело-
23 Зак. 1772
353


век конных и пеших абхазцев, бросился за неприятелем и настиг его, завязал перестрелку, в продолжение коей у неприятеля убито 18 и взято в плен 9 человек; абхазцев же убито и ранено 30».225 Описание боевых действий Дагестанского конно-иррегулярного полка наводит на мысль, что он не просто выполнял распоряжения командования, а вел «свою войну».226
В ряде случаев горцы, вступая в бой с противниками России, сражались исключительно за свои интересы, без всякого побуждения со стороны царского командования. Так было, например, при обороне аула Хунзах. Тем не менее, за эту победу всему аварскому народу было пожаловано георгиевское знамя.227 Этот шаг русского правительства можно расценивать как попытку представить самостоятельные действия населения царской службой.
Для кавказских жителей служба в милиции могла обернуться большими проблемами из-за кровной мести. В случае гибели «при исполнении» он ставил свой род в положение враждебное к роду убийцы и наоборот, подстрелив противника на службе, он навлекал на свой род большие неприятности. В1853 г. к Шамилю ушли пять всадников Дагестанского конно-иррегулярного полка. Нет сведений, разной ли была их вина перед имамом или инициатор побега «покупал» себе прощение, но фактом остается то, что в живых оставили только его. В1854 г. из полка дезертировало несколько человек под давлением родственников, которым в свою очередь угрожали расправой мюриды. Спустя пять лет беглецы встретились с бывшими однополчанами, и к ним никто не предъявлял никаких претензий.228
Плен для милиционеров означал расправу только в том случае, если противник был особо рассержен какими-то действиями тех, кто сражался на стороне русских. В 1842 г. казикумухс- кий замок был сдан изменниками, в результате чего в руках мюридов оказались, кроме русских солдат, 45 ахтынцев-мили- ционеров и 20 нукеров. Русских раздали по аулам, ахтынцев отпустили, а нукеров изрубили шашками.229
В царствование Николая I из жителей Кавказа были сформированы три постоянные части — Конно-мусульманский полк, Дагестанский конно-иррегулярный полк и Кавказско-горский эскадрон в составе императорского Конвоя.
О целях создания последней части шеф жандармов А.Х.Бен- кендорф откровенно писал командиру Отдельного Кавказского корпуса Г.В.Розену в 1828 г.: «...Напитанный дикостью и раздражительный горский народ, враждующий с русскими, не может познать истинной причины беспрестанной вражды и удостове354


риться в желании Российского государя не уничтожать свободу горцев, а напротив того, даровать благоденствие, каким пользуются и другие его подданные. Чтобы внушить предварительно, хотя некоторым из них эти благотворные виды, должно стараться приготовить их в положении, в котором спокойствие души дает возможность человеку выслушать и вникнуть в то, что ему объясняют. На этом основании сформирован был лейб-гвардии Кавказско-горский эскадрон и, чтобы более доказать горцам желание государя императора прекратить вражду, назначен в Собственный Его Императорского Величества конвой».230
Таким образом, правительство предполагало созданием этой части решить сразу несколько проблем. Во-первых, это был своеобразный учебно-воспитательный центр по подготовке кадров для местной администрации. Во-вторых, трудно было найти более впечатляющий символ покорения Кавказа, чем царский конвой, сформированный из представителей едва ли не всех его племен. Символ же такой очень был нужен в те годы как для «внешнего», так и для «внутреннего» использования. Так убеждали иностранцев, что разговоры о «свободной Черкесии» не имеют под собой основания, и россиян, что столь же неосновательны известия, будто бы в Чечне и Дагестане дела обстоят не очень благополучно. В-третьих, отправка представителей знатных фамилий в Петербург выглядела обычной для востока практикой взятия «аманатов»-заложников. Не обнаружено прямых свидетельств о таких намерениях правительства в данном случае, но к тому времени генералы уже достаточно оценили эффективность подобного средства сдерживания. Еще в 1807 г. Таврический губернатор предлагал сформировать «лейб-мурзинскую» сотню, пребывание которой в Петербурге «остудило» бы крымских татар в их намерениях поднять восстание.231 В Турции и Персии издавна существовал институт таких почетных заложников. В1830 г. сразу после подавления восстания в Джарской области Николай I повелел включить в состав Конвоя нескольких лезгин из наиболее влиятельных родов этого края. Внешний вид конвойцев производил сильное впечатление на иностранцев. Вот отрывок из записок Теофиля Готье: «...Очень странно видеть среди самой высокой цивилизации — не на ипподроме и не на подмостках сцены — прямо-таки средневековых воинов в кольчугах, вооруженных стрелами и луками или одетых по-восточному. Вместо седла они сидели на персидских коврах, вместо сабли бряцали дамасскими изогнутыми клинками, исписанными стихами из Корана. Подобные персонажи могли бы входить в кавалькаду 355


какого-нибудь эмира или калифа. Какие воинственные и гордые лица, какая дикарская чистота типов, какие тонкие, изящные и нервные тела, какое изящество движений! А костюмы особого покроя, приятных тонов, так хорошо пригнанные и подчеркивающие всю красоту человека! Цивилизованные люди полностью утратили чувство костюма».232
В мае 1829 г. в Петербург прибыла первая партия конвой- цев — 12 кабардинцев, 9 чеченцев, 7 кумыков, 15 ногайцев, 2 туркмена и 1 каратагаец. Командовал ими потомок крымских ханов ротмистр Султан-Азамат-Гирей и корнеты кабардинский князь Бек-Мурза Айдемиров и ногайский мурза Мусса Туганов. Вскоре постоянные нарушения дисциплины заставили исключить чеченцев из состава части. Горские команды, как шедшие в Петербург, так и возвращавшиеся на Кавказ, нередко бесчинствовали по дороге, нарушали общественный порядок в столице.233 За «целое буйство с сопротивлением полиции» исключили из службы потомка крымских правителей князя Бахты-Гирей Абулова, а корнета кабардинского князя Шереткулова за срыв спектакля в Александрийском театре в 1840 г. При всей своей колоритности поступки конвойцев не выходили за рамки того, что позволяли себе молодые гвардейцы или офицеры флота. Экзотическая экипировка конвойцев была очень дорогой — в 1831 г. только пороховые рога, натруски, кисти к полушлемам, нарукавники, портупеи и ремни обошлись казне в 1131 рубль, а в 1838 г. за кисти, нарукавники, сафьяновые портупеи и стальные пряжки к ним заплатили 7094 рублей ассигнациями.234 К 1850-м гг. конвой состоял уже из четырех команд — грузин, горцев, лезгин и мусульман. В первой служили кахетинцы, мингрельцы, гурийцы и имеретинцы. С1857 года в эту команду разрешалось брать армян при условии, что их численность не превысит 1/3 состава.
Разделение конвоя на четыре команды порождало трудности при составлении нарядов на службу, но предложения переформировать эту часть в «нормальный» эскадрон, без всякого национального деления, встретили возражения со стороны генералов, имевших опыт службы на Кавказе. Один из противников новшеств князь Барятинский писал в 1850 г.: «Грузинское дворянство, гордящееся древностью и знатностью своего происхождения, не может быть поставлено наравне с другими представителями кавказского населения, в особенности же с мусульманами... Подобная мера была бы противна нашим собственным политическим видам. Поэтому необходимо, чтобы грузины состав356


ляли в Конвое отдельную команду и при этом не иначе, как под начальством избранного из их же среды офицера».
Александр II не оставил идею своего отца иметь Конвой символом царской службы кавказских народов. Он отметил в специальном указе необходимость привлечения в него выходцев из «знатнейших и почетнейших фамилий». Служить в Конвое могли только лица, не утратившие связи со своими племенами и родами, для чего предписывалось набирать конвойцев только прямо на Кавказе, не допуская зачисления в его состав обрусевших или поселившихся во внутренних губерниях. Отбор производился в несколько этапов: сначала местные воинские начальники на Кавказской линии, затем — командир Кавказского корпуса и, наконец, чины Главного штаба. Офицером конвоя можно было стать после окончания военно-учебного заведения или двухгодичной службы в армейском полку. Исключение делалось для «...отличившихся на Кавказе из почетнейших тамошних фамилий».235
В 1861 г. с Конвоем был слит бывший лейб-гвардии Черноморский казачий дивизион, состоявший из кубанских и терских казаков, в то время как «азиятцы» остались в своем прежнем составе по штатам 1848 года — 4 офицера, 9 юнкеров, 40 оруженосцев (рядовых).236
С окончанием Кавказской войны полуэскадрон, теперь именовавшийся 4-м эскадроном Конвоя, «...тоже утратил свое прежнее значение проводника мирных идей культуры и цивилизации среди своих соплеменников, внушения им уважения и покорности русскому престолу».237
Крайне невыгодное впечатление на правительство и армейское начальство произвели случаи перехода «выпускников» эскадрона на сторону турок или кавказских мятежников во время войны 1877-1878 гг. Если за полвека, прошедшие с момента формирования части присяге изменили только четыре бывших конвойца, то за один год более 20 человек, носивших ранее мундир полуэскадрона, были казнены или отправлены на каторгу за это тягчайшее воинское преступление.238
Развитие во второй половине XIX века системы военно-учебных заведений, упрочение власти России на Кавказе и в Закавказье, комплектование милиционных и регулярных частей уроженцами этого края решили в целом проблему определения на военную службу грузин, армян и азербайджанцев. Конвой утратил статус единственного центра обучения «азиятцев». Не могло не сказаться на судьбе этой части и националистические взгляды 357


Александра III, и ужесточение требований к режиму охраны императора и его семьи. 1 февраля 1882 года лейб-гвардии Кавказско-горский эскадрон был упразднен, все офицеры получили следующие чины, пожизненный пенсион в 1 200 руб. и были зачислены по кавалерии. Все рядовые получили чин прапорщика милиции. За время своего существования Конвой стал школой для военного обучения 754 офицеров-«азиятцев», из которых 524 вышли корнетами в кавалерию, а 230 — прапорщиками в милицию.239
В целом, успешная служба конвойцев к началу 1830-х гг. и желание увеличить масштабы «эксперимента» стали причиной того, что, несмотря на противодействие со стороны некоторых генералов, И.Ф.Паскевичу удалось убедить Николая I в возможности создать два постоянных полка из кавказских уроженцев. 2 июня 1835 г. царь подписал соответствующее распоряжение, в котором указывалась задача учреждаемых Мусульманского и Кавказско-горского полков: «...доставить средство достойным молодым бекам и хорошим наездникам повидать свет, познакомиться с лучшими порядками и потом, по возвращении домой, употребить себя с большою пользою на службу в провинциях». Полки разместили в Варшаве — в новом месте службы Паскеви- ча, который хотел «...показать на европейской границе империи все разнообразие состава наших боевых сил, разнообразие, связанное притом с его именем».240 Не удалось обнаружить прямых свидетельств того, что правительство таким образом хотело устрашить видом «азиатской конницы» недавно усмиренных поляков. Нет также документального подтверждения того, что появлением горцев в Варшаве власти намеревались продемонстрировать тщетность попыток поляков создать на Кавказе фронт борьбы за освобождение своей родины. Однако такое «военносимволическое» использование национальных формирований — обычная практика империй.
В Азербайджане желающих служить оказалось гораздо больше, чем на Северном Кавказе, из-за чего Кавказско-горский полк по причине хронического некомплекта переформировали в дивизион. Обе части состояли исключительно из добровольцев, получавших довольствие по армейским нормам, причем денежное жалование нижних чинов втрое превышало обычную норму. Каждые два года состав полков обновлялся наполовину. Во время венгерского похода 1849 г. Конно-мусульманский полк прекрасно зарекомендовал себя на поле боя, поражая лихостью своих атак даже видавших виды кавалеристов.241 Однако преемник 358


Паскевича М.Д.Горчаков не пожелал принять это «наследство», и в начале 1857 г. обе части были упразднены.
Дагестанский конно-иррегулярный полк своим созданием обязан особой обстановке, которая сложилась на северо-восточном Кавказе в конце 1830-х — начале 1840-х гг. У тех, кто по какой-то причине опасался репрессий со стороны Шамиля, фактически не оставалось другого пути, кроме как в русский стан. Традиционная практика ухода в другие общества оказывалась невозможной, так как никто не мог гарантировать беженцам безопасность от неумолимых мюридов. Власть имама, имевшиеся в его распоряжении инструменты насилия брали верх даже над вековыми нормами социальной организации (гостеприимство, предоставление убежища в форме ритуализированного принятия в состав рода и т. д.). Жестокие меры Шамиля, по утверждению своей власти, казни всех, кто пытался ему противостоять, в условиях института кровной мести способствовали тому, что в Дагестане появились сотни тех, для кого месть за близких стала главной целью дальнейшей жизни. Почти все они были уроженцами Аварского ханства.242 Многие не сразу определились — с кем они. В 1851-1853 гг. из 532 всадников, зачисленных в полк, обратно в горы бежали 45 человек.
Хорошее и регулярно выплачиваемое жалование «...привлекло в ряды его из неприятельских племен многих предводителей шаек и вообще людей, снискивающих дневное пропитание набегами и грабежами в наших же пределах».243 Первым командиром стал М.Г.Джемарджидзе, дворянин Тифлисской губернии, выпускник 1-го Московского кадетского корпуса. Первоначально полк состоял почти исключительно из аварцев, язык которых до конца 1870-х гг. был командным. Постепенно в его составе стали появляться представители других народов Кавказа, а также всякого рода искатели приключений. Так, среди 144 офицеров, состоявших в списках части с 1855 по 1907 г., русских было 26 (18,1%), аварцев — 49 (34,1%), кумыков — 14 (9,7%), грузин —14 (9,7%), армян —11 (7,6%), осетин - 9 (6,3%), лакцев — 3 (2,1%), ингушей — 2 (1,3%).244 При этом более половины офи- церов-«некавказцев» по национальности были либо уроженцами этого края, либо до поступления в полк много лет здесь служили. Все командиры полка кроме одного были из числа местных жителей. Попытка назначить на этот пост русского подполковника закончилась неудачей: В.Н.Белостин решил укрепить дисциплину привычным для николаевского времени способом — розгами, а поскольку горцы сечь своих сослуживцев отказывались, он 359


подал рапорт о присылке в полк специальной команды донских казаков. Начальство объяснило ретивому служаке несообразность его затеи. Белостин подал в отставку.245 Следующий же командир, князь И.Р.Багратион, родной племянник героя войны 1812 г., обладатель несносного характера, был понятен однополчанам и очень ими любим.
Установить строгую дисциплину в части было практически невозможно уже потому, что значительная часть служивших в ней имела уголовное прошлое как по местным, так и по российским законам: «...в полк охотнее принимали даже людей, наделавших в горах какие-нибудь проказы: убийство, поранение, ссоры с наибом и т.п., так как знали, что им трудно вернуться в горы, и потому считали более надежными для службы в полку».246 Об привычках красноречиво говорит рапорт князя Орбе- лиани командиру Отдельного Кавказского корпуса от 11 марта 1854 г.: «В последнее время... весьма часто стали случаться побеги всадников в горы; почти все аварцы, вышедшие с Хаджи Муратом и потом зачисленные в полк, бежали к непокорным горцам по той причине, как говорят их товарищи, что спокойное положение края отнимает у них возможность вести привычную их боевую жизнь». Далее Орбелиани просил разрешения отпускать чинов полка в набеги на непокорных горцев.247
В1864 г. в связи с окончанием Кавказской войны завязалась переписка между Военным министерством и начальником Дагестанской области на предмет упразднения полка. Местные власти категорически воспротивились этому, мотивируя сохранение части как гаранта безопасности региона. М.Т.Лорис-Меликов писал о том, что неэтично исключать из службы несколько сотен туземцев, поскольку «...одни из них, состоя некогда в ополчениях Шамиля, никогда не знали мирных занятий для приобретения средств к жизни, другие, неся в полку боевую и форпостную службу, совершенно отвыкли от земледелия».248
В1860 г. в Чечне небольшие отряды под руководством Ата- бая и Умма-Дуева, используя фактор внезапности, нанесли чувствительные удары по нескольким гарнизонам. В Дагестане население заволновалось, появился смелый предводитель Кара- куль-Магома. Ситуация все более и более осложнялась, поскольку жители многих только что «замиренных» земель ждали, на чью сторону качнутся весы удачи. Каждый даже самый мелкий успех повстанцев молва превращала в большую победу. Здесь-то и проявилась вся значимость полка, который стремительными действиями погасил разгоравшиеся очаги восстания. Не менее 360


важной была и роль полка в подавлении волнении 1S66 г. в Кайтаго-табассаранском округе?4’ Полк был расформирован только в 1918 г., разделив участь всей императорской армии. Опыт использования национальных формирований показал, что стабильную высокую боеспособность и верность присяге проявляли постоянные части, укомплектованные добровольцами, тогда как воинские качества милиций сильно зависели от конкретных обстоятельств. Российский опыт использования национальных формирований на Кавказе в целом совпадает с тем, который приобрели французы в Алжире. Там тоже туземные войска разных типов не только участвовали в боевых операциях, но и служили источником пополнения рядов местной администрации. Французы «...системой поощрений (чинами, орденами), назначением служивших в войсках туземцев на различные должности по военно-народному управлению создали среди покоренного ими народа род военной аристократии, которая находит для себя выгодным служить видам победителей». Если заявившие о своей покорности племена нередко сотрудничали с повстанцами, а милиции даже переходили на сторону противника, то тюркосы и спаги (регулярные войска из туземцев) оставались верными присяге.250
Во время Кавказской войны любой представитель национальной элиты мог поступить на военную службу юнкером, чтобы выслужить первый офицерский чин. Наличие большого числа воинских частей в крае, постоянная потребность в пополнении, обычная практика содержать офицеров «сверх комплекта» делала офицерские погоны очень доступными. Главным же обстоятельством, облегчавшим местной молодежи дорогу к чинам, была, конечно, не прекращавшаяся война, позволявшая получить офицерские погоны «за отличие». Офицеры кавказской милиции получали все виды довольствия по «казачьим», но имели особую линию чинопроизводства.251
В1848 г. Николай I повелел прикомандировывать офицеров из азиатцев к казачьим полкам, так как совместная служба, по мнению верховной власти, сближала русских и туземцев. Сохранявшееся недоверие к горцам проявлялось в том, что полагалось не более одного местного жителя на сотню. В преамбуле указа прямо говорилось о том, что «...на неизменную преданность горцев вполне положиться еще невозможно».252 При формировании иррегулярных полков их командирами почти всегда назначали русских офицеров, а командирами дивизионов и сотен — представителей туземной знати.253 В1848 г. состоящих по мили361


ции азиатцев разрешалось награждать или повышать в чинах за выслугу только в тех случаях, когда они действительно служили.254 Особое чинопроизводство имели и офицеры-туземцы, служившие в постоянных иррегулярных полках. За выслугу лет им давали только первый обер-офицерский чин, причем за неимением вакансий произведенный прикомандировывался к казачьим полкам, где была своя линия производства. Следующий чин можно было получить только после окончания военно-учебного заведения, что выглядело утопией. Единственным путем для повышения в чинах было отличие в боях: «Многие офицеры из азиатцев служат прикомандированными к казачьим полкам и батальонам и, не имея никакой линии для производства в чины, повышаются только за отличия в сражениях».255 11 октября 1846 г. император утвердил положение «О правилах на счет приема офицеров из туземцев на Кавказе на службу». Горцы, получившие офицерские чины за боевые и прочие заслуги, не будучи в составе регулярных частей, прикомандировывались к полкам для прохождения службы нижним чином сроком на один год, после чего сдавали экзамен по особой программе для местных жителей, поступающих на службу в Кавказском крае.
В этот период они получали содержание как портупей-прапорщики и имели право носить серебряный темляк. Не выдержавшие испытание первый раз могли повторить цикл или «вернуться в первобытное состояние».256 В 1850 г. 1300 коренных жителей Северного Кавказа имели офицерские чины, но только 110 из них находились «при должности», а остальные, как тогда говорили, «проживали в своих домах». Почти все они были очень бедны, не получали жалования, что роняло в глазах местного населения престиж царской службы и классного чина. Чтобы исправить это положение, офицеров-туземцев стали прикомандировывать к казачьим линейным полкам не более чем по 6 человек на одну часть. Эти офицеры находились вне линии «производства» и могли без окончания военно-учебного заведения или без совершения боевых подвигов рассчитывать только на получение чина прапорщика.257
Правила награждения чинов кавказских милиций 1858 г. свидетельствуют о стремлении избежать пополнения рядов российского дворянства уроженцами Кавказа. Вне зависимости от заслуг и подвигов устанавливалась следующая «цепочка» поощрений: серебряная медаль, чин юнкера, знаки военного ордена 4-х степеней, чин прапорщика, медаль «За храбрость» на георгиевской ленте, и только потом — орден св. Станислава или св. Вла-
362


димира. Представителям тех народов, где не выделено особое благородное сословие, «...чины юнкера и прапорщика предоставляются с строгой разборчивостью, только наиболее почетнейшим лицам, пользующимся особенным уважением в народе и имеющим влияние на соплеменников».258
Использование национальных формирований для разведки, для создания так называемой «завесы», которая служила прикрытием основных сил от дозорных противника, для боевого охранения и связи давало возможность сократить потери регулярных войск и казаков, особенно страдавших от столкновений с мелкими группами. В отличие от других национальных формирований кавказские части почти не использовались вне Кавказа. Отчасти это объясняется тем, что не было резона отправлять горцев за тысячи верст, когда их было чем занять на месте. Даже в 1812 г., когда империя мобилизовала все ресурсы для борьбы с Наполеоном, в рядах войск, двинувшихся в Европу, не оказалось уроженцев Кавказа.
В целом, опыт формирования национальных частей на Кавказе и применения их в ходе операций как против иностранных армий, так и против народных ополчений, не выходит за рамки того, что происходило в зонах боевых действий европейских войск против войск неевропейских: в максимальной степени использование традиционных форм военной организации, привлечение в первую очередь туземной элиты на службу на командных должностях. В регионах с пестрым этническим составом российские власти успешно пользовались давним соперничеством или даже враждой отдельных племен и родов. История национальных формирований на Кавказе является серьезным доводом в пользу того, что устоявшийся в отечественной историографии тезис об антиколониальном, национально-освободительном характере Кавказской войны требует основательной ревизии.
Совместные операции регулярных войск и милиции способствовали восприятию первыми боевых навыков и обычаев войны, характерных для данного региона. Не случайно командование за время Кавказской войны неоднократно издавало приказы, запрещавшие солдатам использовать в качестве трофеев головы и кисти рук своих поверженных противников.259
При использовании местных ресурсов в имперских целях правительству пришлось смириться с необходимостью сохранения традиционных форм военной организации, поскольку ни рекрутчина, ни казачество не могли быть применены в местных условиях.
363


В одном из походов 1832 г. против закубанцев участвовали и мирные горцы. 34 пленника были «отданы мирным нашим взамен понесенной ими потери».260 Трудно представить себе такое на европейском театре войны. В1824 г. войска, захватившие во время рейда в горы различное добро и несколько десятков женщин, «раздали» добычу по мирным аулам.261 Разумеется, чины Отдельного Кавказского корпуса учились у туземцев не только скальпировать трупы, но и вести войну в особых условиях.
Отстранение от власти туземной знати, усиливающееся влияние коронной администрации на повседневную жизнь кавказского населения привело к тому, что организацию милиций и ополчений правительственным чиновникам пришлось брать на себя. Это стало оборотной стороной повышения уровня контроля над присоединенными территориями. Теперь все недовольство сбором милиции и связанными с этим злоупотреблениями оказалось обращенным на русское начальство. Правительству приходилось балансировать между необходимостью как-то упорядочить набор в национальные части и опасностью волнений из-за слухов о введении рекрутчины, которыми почти всегда сопровождались попытки наведения порядка в наборе.
Применение национальных милиций приводило к тому, что не только русские использовали горцев в своих целях, но и горцы умело втравливали правительственные войска в свои распри. Многие карательные экспедиции были предприняты для защиты мирных горцев от «хищников», в то время как набеги «непокорных» часто были спровоцированы разбойничьими действиями «мирных». В 1857 г. один из лазутчиков, преследуя свои цели, направил действия русского отряда на аулы своих обидчиков- кровников.262 В пользу этого тезиса свидетельствуют и факты пропуска горцами русских отрядов через свою территорию за сравнительно небольшое вознаграждение. Это позволяло нападать врасплох на непокорные аулы.263 Разумеется, финансовые соображения играли в таких сделках заметную роль, но как форма сведения счетов такая «утрата бдительности» также имела место.
Милиционная система впутывала коронную власть в сложный клубок отношений внутри горского общества. Туземная знать в обмен за свою службу искала в русских штаб-квартирах управу на своих непокорных подданных. Многие «общества» ожидали помощи в столкновениях с соседями.264 Тот факт, что покровительствуемые Россией «общества» становятся грозой для своих соседей, нашел свое отражение в «Положении об управлении мирными горцами», которое разрабатывалось в 1839 г. Па364


раграф 37-й Положения предписывал: «...воздерживаться от нападений не только на другие мирные народы, но и на неприязненные без разрешения местного начальства».265 Имеются сведения о том, что такие разрешения оказывались необходимы для того, чтобы принявшие российское подданство могли сами себя защищать. Так, прекращение набегов тушинов их соседи кистины восприняли как признак слабости, стали угонять стада и нападать на работающих в поле.266
Русская армия самим своим присутствием дестабилизировала обстановку во многих районах Северного Кавказа, поскольку изменяла соотношение сил между туземными родами и племенами. Те, кто принимал русское подданство, автоматически становились под защиту армии, и с этих, гораздо более сильных позиций, смотрели на своих соседей.
В одном из боев в Дагестане пуля сразила сына командира тушинской милиции. Ситуацией поспешил воспользоваться кровник, указавший на своих недругов как на виновников смерти знатного юноши. В результате тушины разгромили аварский аул, скорее всего, не имевший к этому инциденту никакого отношения, а русские получили еще один очаг напряженности.267
Историограф Дагестанского конного полка обмолвился о том, что основу части составляли «кровники», которые под русскими знаменами, с помощью боеприпасов, полученных в русских арсеналах, и при поддержке русской пехоты фактически решали собственные проблемы, оказывая, одновременно и большую услугу правительству.
С другой стороны, национальные формирования сыграли положительную роль в окончании войны. Уже упоминавшаяся политическая дробность и аморфность горского общества не позволяла европейской военной машине найти точку приложения своей силы. Действия милиции и частей типа Дагестанского конно-иррегулярного полка доводили едва ли не до каждого жителя представление о «преимуществах» русского оружия, способствуя тем самым погашению конфликта. Кроме того, воюя под царскими знаменами, горцы и жители Закавказья испытывали сильное инокультурное влияние, которое также помогало понизить градус враждебности.
365


***
1. Козлов С.А. Кавказ в судьбах казачества. XVI-XVIII вв. СПб., 1996 С. 8-10.
2. Волынкин Н.М. Предшественники казачества — бродники // Вестник ЛГУ. 1949. № 8. С. 56—62; Гумилев Л.Н. Открытие Хазарии. М., 1965. С. 177-178.
3. Козлов С.А. Кавказ в судьбах казачества... С. 12, 16—17, 21-22.
4. Записки Терского общества любителей казачьей старины. 1914. № 1. С. 67-68; № 2. С. 42; № 3. С. 39-40.
5. Торопицын И.В. Политика российских властей на Кавказе в отношении казаков-старообрядцев (40-е гг. XVIII в.) // Кавказский сборник. 2006. №3 (35).С. 40-47.
6. Barrett М. Thomas. At the Edge of Empire... P. 45—46.
7. Галушко Ю. Казачьи войска России. М., 1993. С. 112—114.
8. АКАК. Т. 1. С. 87.
9. Козлов С.А. Кавказ в судьбах казачества... С. 110.
10. Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII век. М., 1955. С. 912; Козлов С.А. Кавказ в судьбах казачества. С. 119.
11. Черкесы и другие народы Северо-Западного Кавказа в период правления императрицы Екатерины II. Сб. документов. Т. 2. Нальчик, 1996. С. 19.
12. РГВИА. Ф. 846. Д. 6166. Ч. 1. Л. 139.
13. Barrett М. Thomas. At the Edge of Empire. P. 47.
14. РГИА. Ф. 1268. On. 8. 1855 г. Д. 100. Л. 7-10.
15. Barrett M. Thomas. At the Edge of Empire. P. 93—94.
16. Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1843-1856. М., 2000. С. 31-32.
17. РГВИА. Ф. 38. Оп. 7. Д. 82. Л. 4.
18. Там же. Л. 10.
19. РГВИА. Ф. 38. Оп. 7. Д. 82. Л. 88.
20. Там же. Л. 173-174.
21. Barrett М. Thomas. At the Edge of Empire. P. 176—180.
22. Дзагурова Г. T. Осетины в войнах России. Орджоникидзе, 1989. С. 14.
23. Barrett М. Thomas. At the Edge of Empire. P. 18.
24. Там же. P. 132, 140-141.
25. Филипсон Г.И. Воспоминания. С. 318.
26. Фадеев Р.А. Собр. соч. T. 1. СПб., 1889. С. 215.
27. ГАРФ. Ф. 678. On. 1. Д. 376. Л. 66.
28. Записки Терского общества любителей казачьей старины. 1914. № 7. С. 54.
29. Там же. № 3. С. 18-19
30. Там же. С. 8—9.
31. Марков В. Генерал-лейтенант А.А.Иедлинский (Из далекого прошлого Кавказа) // PC. 1911. Т. 145. С. 201-208.
32. Бриммер Э.В. Служба артиллерийского офицера... //КС. Т. 15. С. 154.
33. Щербина ФА. История Кубанского казачьего войска. Т. 2. С. 825-826.
366


34. Воспоминания гр. К.К.Бенкендорфа о кавказской летней экспедиции 1845 года // PC. 1910. Т. 145. С. 99.
35. Попко И. Терские казаки с стародавних времен. Исторический очерк. СПб., 1880. Вып. 1. С. 114, 117.
36. Лапинский Т. Горцы Кавказа... С. 41.
37. РГИА. Ф. ВУА. Д. 6186. Л. 185.
38. Филипсон Г.И. Воспоминания. С. 126.
39. Бриммер Э.В. Служба артиллерийского офицера... С. 87
40. К. Зимняя экспедиция 1852 г. в Чечне // КС. Т. 13. С. 492—493; К. Обзор событий на Кавказе в 1846 году // КС. Т. 15. С. 459.
41. К. Зимняя экспедиция 1852 г. в Чечне. С. 493.
42. Там же. С. 494.
43. К. Обзор событий на Кавказе в 1851 году // КС. Т. 19. С. 28.
44. АКАК. Т. 11. С. 91.
45. РГВИА. Ф. 482. On. 1. Д. 153. Л. 1-18.
46. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 157. Л. 8, 29.
47. О набегах горцев на русские поселения в 1757 году // Ставропольские губернские ведомости. 1856. № 28.
48. Козлов С.А. Кавказ в судьбах казачества. С. 143—145.
49. Там же. С. 149—152.
50. ПСЗ I. Т. 2. № 115, 236, 398, 478, 571; Т. 4. № 2233, 2687; Т. 11. № 8595; Т. 20. № 14354.
51. Галушко Ю. Казачьи войска России. С. 112.
52. ПСЗ I. Т. 22. № 16552.
53. ПСЗ I. Т. 25. № 19091, 22.08.1799; ПСЗ II. Т. 22. № 21282.
54. Щербина ФЛ. История Кубанского казачьего войска. Т. 2. С. 38—41.
55. ПСЗ I. Т. 9. № 6614; Т. 22. № 15928.
56. ПСЗ IL Т. 40. № 41546.
57. Галушко Ю. Казачьи войска России. С. 14—19.
58. ПопкоИ. Черноморские казаки в их гражданском и военном быту. Очерки края, общества, вооруженной силы и службы. СПб., 1858. С. 188.
59. Утверждение русского владычества на Кавказе. Тифлис, 1904. Ч. 2. С. 286.
60. РГИА. Ф. 1268. Оп. 8, 1855 г. Д. 100. Л. 7-10.
61. РГВИА. Ф. ВУА. Д. 6228. Л. 4 об.
62. К. Обзор событий на Кавказе в 1851 году // КС. Т. 19. С. 82.
63. Кавказская линия под управлением генерала Эммануэля // КС. Т. 20. С. 193
64. Лапинский Т. Горцы Кавказа... С. 311.
65. Фролов Б.Е. Организация обороны Черноморской кордонной линии в конце XVHI — первой трети XIX в. // Кавказская война. Уроки истории и современность. Краснодар, 1995. С. 101—111.
66. Кавказская линия под управлением генерала Эммануэля // КС. Т. 20. С. 246-248.
67. Н.Ш. Генерал Вельяминов... С. 97.
68. Вельяминов АЛ. Замечания на письмо главнокомандующего действующей армией к военному министру от 27 июля 1832 г. // КС. Т. 7.
367


69. РГИА. Ф. 14719. Оп. 2. Д. 330. Л. 5-5 об.
70. Филипсон Г.И. Воспоминания. С. 126.
71. Попко И. Терские казаки... Вып. 1. С. 230.
72. Андриевич П. Рассказ пластуна // ВС. 1859. № 5. С. 451-474.
73. Лапинский Т. Горцы Кавказа... С. 44.
74. Щербина Ф.А. История Кубанского казачьего войска. Т. 2. С. 490.
75. РГВИА. Ф. ВУА. Т. 2. Д. 6597. Л. 10-11.
76. Захаревич А.В. Донское казачество в Кавказской войне // Кавказская война: уроки и современность. Материалы научной конференции. Краснодар. 16-18 мая 1994 г. Краснодар, 1995. С. 208-217.
77. Лапинский Т. Горцы Кавказа... С. 41.
78. Воспоминания гр. К.К.Бенкендорфа... Т. 145. С. 100.
79. Краснов П. Яков Петрович Бакланов. К столетию со дня его рождения // Русский инвалид. 1909. 14 марта. № 59.
80. Филипсон Г.И. Воспоминания. С. 273, 332—333.
81. Волконский Н.А. Трехлетие на лезгинской кордонной линии (1847- 1849) Ц КС. Т. 9. С. 266; К. Левый фланг Кавказской линии в 1848 году // КС. Т. 9. С. 428; Юров А. 1840, 1841 и 1842-й годы на Кавказе // КС. Т. 10. С. 313.
82. ПСЗ II. Т. 20. № 18739, 14.02.1845.
83. ПСЗ I. Т. 11. № 8696.
84. ПСЗ II. Т. 23. № 22497,14.08.1848; ПСЗ II. Т. 29. № 28683,27.10.1854; ПСЗ IL Т. 31. № 31063, 27.10.1856; ПСЗ I. Т. 25. № 19150.
85. Вельяминов А. А. Замечания на письмо главнокомандующего действующей армией к военному министру от 27 июля 1832 г. // КС. Т.7. С. 133-132.
86. АКАК. Т. 8. С. 657-658.
87. ПСЗ II. Т. 27. № 26235, 05.05.1852.
88. Цит. по: Нерсисян М.Г. Отечественная война 1812 года и народы Кавказа. Ереван, 1965. С. 318.
89. РГВИА. Ф. 1.Д. 2854. Л. 2.
90. Там же. Д. 3088. Л. 2.
91. АКАК. Т. 9. С. 199-200.
92. Колониальная политика российского царизма в Азербайджане. Ч. 1. М.; Л., 1936. С. 85.
93. АКАК. Т. 9. С. 143-144.
94. Колониальная политика... Ч. 1. С. 156-158.
95. Там же. С. 157.
96. Там же. С. 86.
97. Колониальная политика российского... Ч. 2. С. 22.
98. Там же. Ч. 1. С. 342.
99. Там же. Ч. 2. С. 201; ПСЗ II. Т. 22. № 21826, от 28.12.1847.
100. РГИА. Ф. 932. On. 1. Д. 443. Л. 16.
101. РГВИА. Ф. 38. Оп. 7. 1858 г. Д. 351. Л. 3-12.
102. Там же. Л. 30-33.
103. РГВИА. Ф. 38. Оп. 7. 1858 г. Д. 351. Л. 34-41.
104. Там же. Л. 61-71.
368


105. Там же. Л. 114-200.
10b. Шердатов .4.С. Ген^хгьфельдмаршал князь Паскевич. Его жизнь н деятельность. Т. 3. СПб.. ISO I. С. 144-140.
КГ. АКАК. T. 11. С. 611.
10S. Bunvtr Л/. TTuvnux. At the Edge of Empire... P. 76.
100. РГВИА. Ф. 846. Д. 6186. Л. 208.
110. РГВИА. Ф. 846. Д. 6200. Л. 7; Бриммер Э.В. Служба артиллерийского офицера... // КС. Т. 15. С. 87.
111. АКАК. Т. 4. С. 763-764.
112. Äiuw С..4. Кавказ в судьбах казачества. С. 78—79. 110.
113. Zhwpetxxî Н.Н. Осетины на военной службе в русской армии в XV1U-XIX вв. // Известия Юго-Осетинского научно-исследовательского института истории и литературы Академии наук Грузинской ССР. Т. 12. Тбилиси. 1963. С. 26.
114. ПСЗ I. № 6097.
115. ПСЗ I. № 3190, 6123.
116. ПСЗ I. № 16377. 16432.
117. АКАК. Т. 4. С. 3-4.
118. РГВИА. Ф. 846. Д. 6186. Л. 226-227.
119. Колониальная политика... Ч. 1. С. 68.
120. АКАК. Т. 9. С. 86-87.
121. Фадеев А.В. Россия и Кавказ первой трети XIX века. М., 1960. С. 261.
122. АКАК. Т. 4. С. 462, 564-565.
123. Услар. Гурийский отряд в 1855 году // КС. Т. 5. С. 311.
124. Нижегородский драгун. Действия на левом фланге в сражениях приКурюк-Дара//КС.Т. 1.С. 270; РГВИА. Ф. 38.0п.7.Д. 105. Л. 3. Дело по записке генерал-лейтенанта Муравьева с предоставлением его соображений насчет военных действий против горцев. 1844 г.
125. АКАК. Т. 3. С. 366.
126. Волконский НА. Война на Восточном Кавказе... // КС. Т. 13. С. 333-334.
127. РГВИА. Ф. 846. Т. 2. Д. 6235. Л. 1-16; Ф. 14719. Оп. 2. Д. 520. Л. 3.
128. Там же. Д. 6576. Ч. 1. Л. 6, 9-10.
129. Волконский НА. Война на Восточном Кавказе... // КС. T. 11. С. 74.
130. АКАК. Т. 9. С. 382-385, 387,390,394; ДГСВК. С. 120; Юров А. 1840, 1841 и 1842-й годы на Кавказе... С. 237-240, 285; Колониальная политика...Ч. 1. С. 68; АКАК. Т. 9. С. 321, 325.
131. ДГСВК. С. 120.
132. АКАК. Т. 4. С. 3-4.
133. Муталиев Т.Х. В одном строю. Чеченцы и ингуши в Русско-турецкой войне 1877-1878 годов. Грозный, 1978. С. 6.
134. Волконский НА. Война на восточном Кавказе... // КС. T. 11. С. 140— 141.
135. РГВИА. Ф. 846. Д. 6166. Ч. 1. Л. 144, 147-148.
136. Там же. Д. 6186. Л. 197 об.
137. Кравцов Н.С. Кавказ и его военачальники. 1854-1864 гг. // PC. 1886. Т. 50. С. 581.
24 Зак. 1772
369


138. АКАК. T. 9. С. 523.
139. Сборник известий, относящихся до настоящей войны. Ku. I. ci 1б 1854. С. 19.
140. Ибрагимбейли Х.М. Страницы истории боевого содружества русского и кавказских народов. 1853-1856. Баку, 1970. С. 29-36,45,53.
141. Галушко Ю. Казачьи войска России. С. 44; Муталиев Т.Х.-В. В одном строю... С. 43—45.
142. ПСЗ II. № 23222; Приказы № 262 по Военному ведомству от 13 октября 1883 г., № 183 от 14 июля 1886 г.
143. ПСЗ II. № 25858.
144. ПСЗ II. № 54601, № 23222.
145. Чхатарайшвили КА. Социальная сущность военной организации феодальной Грузии. Тбилиси, 1987; АКАК. Т. 2. С. 409. С. 266-267; Дубровин Н. История войны ...T. 1. Кн. 2. С. 289—288; Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе... // КС. Т. 12. С. 169; Князь Баратов. Нашествие скопищ Шамиля на Кахетию в 1854 году // КС. T. 1. С. 241-243, 262; АКАК. Т. 9. С. 199-200; Колониальная политика... Ч. 1. С. 85, 156-158; АКАК. Т. 9. С. 143-144.
146. Риттих А.Ф. Племенной состав контингентов русской армии и мужского населения европейской России. СПб., 1875. С. 229-231.
147. Цит. по: Потто ВЛ. Первые добровольцы Карабаха. Тифлис, 1902. С. 62.
148. АКАК. Т. 6. Ч. 1. С. 524-525; Санакоев М.П. Из истории боевого содружества русского и осетинского народов (XVIII — начало XX вв.). Цхинвали, 1987. С. 54; Дубровин Н. Алексей Петрович Ермолов на Кавказе // ВС. 1882. № 5. С. 8.
149. ШССТАК. С. 236.
150. Исторический архив Музея артиллерии инженерных войск и войск связи (далее — ИА ВИМАИВВС). Ф. 3. Оп. 5/3. Д. 10. Предположения для сформирования армянских батальонов. Л. 2—11.
151. РГИА. Ф. 381. Оп. 23. Д. 15112. Л. 2-5; ГАРФ. Ф. 730. On. 1. Д. 1655; РГВИА. Ф. 866. On. 1. Д. 56; Ф. 573. Оп. 6. Д. 7277; Ф. 932. On. 1. Д. 456, 411; Фадеев РЛ. Собр. соч. T. 1. СПб., 1889. С. 202-206 (паг. 2-я).
152. Козубский Е.И. История Дагестанского конного полка. Петровск, 1909. С. 360.
153. РГВИА. Ф. 38. Оп. 7. Д. 82. Л. 210-211.
154. Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе... // КС. Т. 14. С. 89, 95, 111.
155. ПСЗ II. № 28616.
156. ПСЗ II. № 56974.
157. РГВИА. Ф. 14719. Оп. 2. Д. 520. Л. 10-24.
158. Федоров М.Ф. Походные записки на Кавказе с 1835 по 1842 год // КС. Т. 3. Тифлис, 1879. С. 73.
159. ШССТАК. С. 60-73.
160. Цит. по: МегрелидзеUJ.B. Закавказье в Русско-турецкой войне 1877- 1878 гг. Тбилиси, 1972. С. 110-111.
161. РГВИА. Ф. 38. Оп. 7. Д. 82. Л. 221.
370


162. H.B. 1840, 1841 и 1842 годы на Кавказе // КС. Т. 13. С. 423
163. АКАК. Т. 6. Ч. 1. С. 524-525.
164. РГВИА. Ф. 846. Д. 6186. Л. 225.
165. Цит. по: Потто В.А. История 44-го драгунского Нижегородского полка. Т. 2. С. 231.
166. Там же. С. 362.
167. Климан Ф.Ф. Война на Восточном Кавказе... С. 384.
168. Вельяминов А.А. Замечания на письмо главнокомандующего действующей армией к военному министру от 27 июля 1832 г. // КС. Т. 7. С. 132-133.
169. Бриммер Э.В. Служба артиллерийского офицера... // КС. Т. 18. С. 51.
170. АКАК. Т. 3. С. 315
171. Волконский Н. Лезгинская экспедиция в Дидойское общество в 1857 году. С. 218.
172. Kierman VG. Colonial Empires ... P. 161.
173. КС. T. 12. C. 170.
174. Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1860-1862. М., 1999. С. 262.
175. РГВИА. Ф. 14719. Оп. 2. Д. 515. Л. 4-4 об.
176. Серебреников К. Индо-британская армия. Ташкент, 1903. С. 64
177. АКАК. Т. 10. С. 679; Т. 8. С. 547; Зубов П. Подвиги... Т. 2. С. 73-74; Юров А. 1843-й год на Кавказе // КС. Т. 6. С. 89, 93; С. Лезгинская экспедиция в Дидойское общество // КС. Т. 2. С. 256; Солтан В. Обзор событий в Дагестане в 1855 и 1856 годах // КС. Т. 12. С. 503, 508; [Лачинов Е.Е.] Отрывок... С. 10; Волконский Н.А. Окончательное покорение... С. 300, 331.
178. Юров А. 1844-й год на Кавказе... С. 181, 277.
179. Милютин Д.А. Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1860-1862. М., 1999. С. 206—207.
180. АКАК. Т. 2. С. 674-675.
181. Кублицкий П. Война на Восточном Кавказе с 1824 по 1834 г. в связи с мюридизмом // КС. Т. 20. С. 113—114.
182. Волконский НА. Война на Восточном Кавказе... // КС. Т. 10. С. 166-167.
183. АКАК. Т. 3. С. 647-649, 655.
184. Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе... //КС. Т. 13.С. 189— 190; Юров А. 1843-й год на Кавказе. Приложения // КС. Т. 6. С. 31.
185. АКАК. Т. 8. С. 523.
186. АКАК. Т. 12. С. 1454.
187. Волконский НА. Трехлетие на Лезгинской кордонной линии (1847— 1849) Ц КС. Т. 9. С. 195.
188. Попытка лезгин к восстанию // Кавказ. 1877. № 241; Юров А. 1843- й год на Кавказе // КС. Т. 6. С. 77, 151; Кублицкий П. Война на Восточном Кавказе с 1824 по 1834 г. в связи с мюридизмом // КС. Т. 18. С. 290.
189. Козубский Е.И. История Дагестанского полка. С. 431.
190. Услар. Гурийский отряд в 1852 году // КС. Т. 5. С. 282-283, 287.
371


191. Там же. С. 312.
192. Юров А. 1840,1841 и 1842 годы на Кавказе // КС. T. 11. С. 226-227.
193. По поводу восстания в Закатальском округе в 1863 году // КС. Т. 10 С. 606.
194. АКАК. Т. 3. С. 99.
195. Там же. С. 257, 261.
196. Т. [Торнау Ф.Ф.] Воспоминания... С. 74.
197. Белевич К. Несколько картин... С. 148.
198. Дроздов И. Обзор военных действий на Западном Кавказе с 1848 по 1856 год // КС. T. 11. С. 465-467.
199. АКАК. Т. 9. С. 350-351.
200. По поводу восстания в Закатальском округе в 1863 году // КС. Т. 10. С. 594.
201. РГИА. Ф. 1286. Оп. 8. Д. 164. Л. 3-4.
202. Там же. Л. 11.
203. РГВИА. Ф. 14719. Оп. 2. Д. 515. Л. 9-10.
204. РГВИА. Ф. 846. Т. 2. Д. 6273. Л. 2-5.
205. Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе... // КС. Т. 14. С. 89, 111,95.
206. [Лачинов Е.Е.] Отрывок из «Исповеди» Лачинова // КС. Т. 2. С. 81.
207. Юров А. 1843-й год на Кавказе // КС. Т. 6. С. 201; [Лачинов Е.Е.] Отрывок из «Исповеди» Лачинова. С. 81.
208. Чудинов В. Имеретинская неурядица в 1809 и 1810 годах // КС. Т. 16. С. 237.
209. Климан Ф.Ф. Война на Восточном Кавказе с 1824 по 1834 г. в связи с мюридизмом И КС. Т. 17. С. 391.
210. Покровский Н.И. Кавказские войны и имамат Шамиля. С. 269.
211. Чудинов В. Окончательное покорение Осетин // КС. Т. 13. С. 95; Бриммер Э.В. Служба артиллерийского офицера... // КС. T. 18. С. 15.
212. Чудинов В. Окончательное покорение Осетин. С. 83; Кублицкий П. Война на Восточном Кавказе с 1824 по 1834 г. в связи с мюридизмом //КС. Т. 20. С. 101-102.
213. Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе... С. 56, 63.
214. Климан Ф.Ф. Война на Восточном Кавказе с 1824 по 1834 г. в связи с мюридизмом // КС. Т. 17. С. 390.
215. Волконский НА. Война на Восточном Кавказе... С. 208.
216. РГВИА. Ф. 846. Д. 6186. Л. 1-3, 32.
217. Цховребов И.Н. Осетины на военной службе в русской армии в XVIII — XIX вв. // Известия Юго-Осетинского научно-исследовательского института истории и литературы Академии наук Грузинской ССР. Т. 12. Тбилиси, 1963. С. 30.
218. ГАРФ. Ф. 678. On. 1. Д. 530. Л. 60.
219. АКАК. Т. 10. С. 519.
220. Услар. Гурийский отряд в 1855 году // КС. Т. 5. С. 252.
221. Богуславский Л.С. История Апшеронского полка. С. 313.
222. Волконский Н.А. Окончательное покорение Кавказа // КС. Т. 4. С. 424. Ср.: П.К. Из дневника дагестанца // КС. Т. 18. С. 283.
372


223. Т. [Торнау Ф.Ф.] Воспоминания... С. 11.
224. Лапинский Т. Горцы Кавказа... С. 95.
225. РГВИА. Ф. 846. Д. 6363. Л. 88.
226. Козубский Е.И. История Дагестанского конного полка. Петровск, 1909. С. 113-123.
227. Волконский Я.Л. Война на Восточном Кавказе...//КС. Т. 11.С. 172—
173, 175.
228. Козубский Е.И. История Дагестанского полка. С. 431.
229. Загорский И. Восемь месяцев в плену у горцев // КС. Т. 19. С. 222—223.
230. Цит. по: Петин С. Собственный Его Императорского Величества конвой. Исторический очерк. СПб., 1899. С. 49.
231. РГИА. Ф. 1286. Оп. 54. Д. 55. Л. 50-51.
232. Готье Т. Путешествие в Россию. М., 1988. С. 88—89.
233. Петин С. Собственный Его Императорского Величества конвой. С. 93.
234. ИА ВИМАИВВС. Ф. 3. Оп. 5/9. Д. 39. Л. 2-2 об.
235. ПСЗ II. № 31149.
236. ПСЗ II. № 21811.
237. Петин С. Собственный Его Императорского Величества конвой. С. 158.
238. Там же. С. 221.
239. Там же. С. 242.
240. Козубский Е.И. История Дагестанского конного полка. Петровск, 1909. С. 23.
241. Генерал-лейтенант князь Давид Осипович Бебутов // Военный сборник. 1867. № 7. С. 121, 128-130.
242. Козубский Е.И. История Дагестанского конного полка. С. 22—26.
243. Там же. С. 47-49.
244. Там же. С. 350.
245. Там же. С. 56 (паг. 2-я).
246. Там же. С. 44 (паг. 2-я).
247. Там же. С. 2, 139 (паг. 2-я).
248. Там же. С. 51 (паг. 2-я).
249. Там же. С. 226-229.
250. Куропаткин А.П. Алжирия. СПб., 1877. С. 84.
251. ПСЗ II. № 30356.
252. ПСЗ II. № 22303.
253. Муталиев Т. Х.-Б. В одном строю... С. 35.
254. ПСЗ II. № 22765.
255. ПСЗ II. № 27616.
256. РГВИА. Ф. 1. On. 1. Д. 16792. Л. 1-2.
257. ПСЗ II. № 27616.
258. ПСЗ II. № 33367.
259. РГВИА. Ф. 1471. Оп. 2. Д. 502. Л. 11-12.
260. АКАК. Т. 7. С. 732.
261. Волконский Н.А. Война на Восточном Кавказе... // КС. Т. 10. С. 69.
373


262. Волконский Н. Лезгинская экспедиция в Дидойское общество в 1857 году Ц КС. Т. 2. С. 248.
263. К. Зимняя экспедиция 1852 г. в Чечне // КС. Т. 13. С. 510.
264. РГВИА. Ф. 13454. On. 1. Д. 77. Л. 54-58, 136-138; Ф. 14719. Оп. 3. Д. 112. Л. 1-3.
265. РГВИА. Ф. 13454. Оп. 6. Д. 233. Л. 6-14.
266. Климан Ф.Ф. Война на Восточном Кавказе... С. 385.
267. Волконский Н. Лезгинская экспедиция в Дидойское общество в 1857 году. С. 246-250.
374


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Пространство между Черным и Каспийским морем в XVIII- XIX вв. являлось зоной разнохарактерных конфликтов, среди которых «геополитическое» столкновение России и Турции занимало доминирующее положение. Армия Российской империи, оказавшись в этом регионе в качестве инструмента внешней политики, сама стала одним из важнейших факторов многолетней войны.
До середины XVIII века горские племена вели постоянную войну в основном друг с другом, разоряли приграничные районы соседних государств. Закавказье считали сферой своих интересов Персия и Турция, военный потенциал которых был достаточным для ограничения горской экспансии. В этих условиях едва ли не единственным «внешним» объектом нападений оставалась Грузия. Присоединение этой страны и устройство Кавказской линии не только перенацелило горскую агрессию на русскую армию, но и многократно ее усилило. На Кавказе действительно имело место столкновение двух экспансионистских линий — имперской и набеговой горской, но Россия сама, по своим геополитическим интересам, вторглась в зону, подверженную горской агрессии.
Для горцев Северного Кавказа война в особой форме, имевшей мало общего с войной европейской, была частью их быта. Выработанные в течение жизни многих поколений механизмы урегулирования конфликтов, социальные институты и природные условия создавали достаточно надежные преграды для взаимного истребления племен и народов. Кавказская война нанесла тяжелый удар по этой системе. Русские войска стали мощным фактором взаимоотношения самих горцев.
Война на Кавказе представляла собой комплекс конфликтов, различных по своей интенсивности, характеру и порождавшим их причинам. Российская армия оказалась перед множеством противников, имевших иную политическую структуру и 375


систему символов, определявших принятие решений. На протяжении полутора столетий цели войны видоизменялись, но каждый последующий этап имел своеобразное наследие, образовавшееся на этапе предшествующем.
Экономические интересы в присоединении Кавказа в целом играли третьестепенную роль, а в «покорении» горцев они вообще не выступали как значимые факторы. Гораздо большее значение имела внутренняя логика конфликта.
Российское общество не проявляло особого интереса к войне на Кавказе, анализ отечественного «военно-мемориального комплекса» свидетельствует о том, что память общества о завоевании края носила откровенно периферийный характер.
Регулярная армия вынужденно оказывалась вовлеченный в процесс формирования культуры фронтира, но только зачатков этой культуры, потому что, во-первых, эти ростки ликвидировались мощным внешним воздействием, в виде распоряжений высшего (петербургского) начальства, для которого эти элементы не имели никакой ценности и даже, вероятно, в большинстве случаев были незаметны. Во-вторых, зарождению и укреплению этих элементов препятствовали имманентные свойства армии как особой структуры, действующей по особым, жестко регламентированным правилам. Практически все элементы культуры фронтира, зарождавшиеся в Кавказской армии, вступали в противоречие с уставными нормативными требованиями.
Формированию культуры фронтира способствовал характер войны на Кавказе в сочетании с особенностями вооруженных сил России того времени. Воинские части вели хозяйство: заготавливали фураж, дрова, строительные материалы, доставляли воду, выступая в этой сфере иногда конкурентами местных жителей. Армия в бытовом отношении немногим отличалась от аборигенов. Длительное проживание в определенной местности также имело немаловажное значение. Огромную роль играло осознание солдатами постоянства своего статуса. Для нижнего чина воина становилась его жизнью, и он искал средств адаптации к ней. Солдат не мог не видеть того, что «замирение» горцев дело весьма далекое, что войне этой нет конца. Он приходил на Кавказ новобранцем и узнавал от ветеранов части, что горцы «бунтовали» с незапамятных времен. Это же он в свою очередь сообщал пополнению, прибывшему два десятилетия спустя.
Большое значение имело и то обстоятельство, что солдат- новобранец, потрясенный новшествами, обрушившимися на него в армии (непривычная одежда, обувь, еда, режим жизни, отно376


шения в микросоциуме и т. д.). попадая на Кавказ, оказывался сразу на войне, не воспринимал ее вообще как что-то из ряда вон выходящее. Война становилась нормой его новой жизни.
Покорение Северного Кавказа длилось более полувека, поскольку это была особая война, не имевшая аналогов в отечественной истории. Это было столкновение двух принципиально различных военных систем — европеизированной, нацеленной на результат, и средневековой, где результат в принципе неотделим от самого процесса. В европейской армии XIX столетия (а русская армия была именно таковой) все — от стратегии и тактики до обмундирования — нацелено на конечный результат. Для горских воинов-ополченцев боевые действия были приложением всех сил и энергии.
Русская армия, будучи чрезвычайно вестернизированной системой, оказалась плохо приспособленной для действий в особых природно-климатических условиях. В Европе вооруженные силы по причине совершенно иных военно-политических реалий могли уклоняться от боев в горах и лесных массивах. На Кавказе дробность политической карты требовала проникать буквально в каждое ущелье для оказания силового давления, а политическая культура местного населения часто вынуждала делать это неоднократно.
На Северном Кавказе русская армия столкнулась не с войсками другого государства, а с вооруженным народом, для которого владение оружием составляло одну из важнейших частей быта. Приобретение навыков воина у горцев неразрывно связывалось с социализацией, а перманентная война считалась обычным состоянием. Аграрный характер экономики делал ее малоуязвимой для противника. Заметным фактором затяжного конфликта на Кавказе являлись армии Турции и Персии, которые, хотя и уступали русским войскам, но своими действиями поддерживали надежду мусульман этого региона на изгнание русских.
В 1830-е гг. война приобрела характер религиозного конфликта, а в Чечне и Дагестане появился противник, отчасти имевший «привычные» зримые политические контуры. Имам Шамиль, поднявший сопротивление горцев на более высокий уровень организации, одновременно создал тем самым предпосылки для покорения Восточного Кавказа, поскольку у русской армии появилась точка приложения силы, которой ранее не было. В то же время присвоение правительству Шамиля свойств «владетеля» являлось ошибкой, поскольку это был руководитель 377


совершенно иного характера, еще не известного и непонятного чиновникам в Петербурге и Тифлисе. Эта ошибка была оплачена дорогой ценой, в форме неадекватного планирования военных операций.
Конфликты на Кавказе имели целый ряд признаков цивилизационной войны. Обе стороны не только отказывались принимать взаимно приемлемые условия прекращения конфликта, но и не находили языка для выработки таких условий. Война по множеству параметров отличалась от «европейской», и главное заключалось даже не в отказе от западных норм поведения на поле боя. Солдаты и офицеры регулярной армии переживали процесс приватизации войны, превращения ее в личное дело каждого комбатанта. Одним из свидетельств того является необычно большое число тех, кто переходил на другую сторону и сражался с оружием в руках против бывших соратников.
«Европейские» войны по своему характеру не могли способствовать тому, чтобы неприязнь к противнику становилась «наследственной». Даже в тех случаях, когда одни и те же полки (с тем же названием) сражались, например, со шведами, значительные временные промежутки, отделявшие один конфликт от другого, не позволяли связывать их в сознании солдат в нечто единое. Ветеранов прежних боев или не оставалось вовсе, или их влияние оказывалось ничтожным, поскольку они сами забывали к тому времени «старые обиды». На Кавказе ситуация была принципиально иной, тем более что местное население в глазах солдат имело некое единство («татары»). Взаимно враждебное отношение войск и мирного населения для обеих сторон было чем-то аксиоматичным.
Столкновение с «необычным» противником привело к тому, что многие составляющие «европейского военного дела» на Кавказе оказались малопригодными. Прежде всего, это проявилось в иной организации «пространства войны». Стратегические и тактические нормы здесь не выдержали проверки практикой, а неприятие горцами знаковой военно-политической системы европейцев привело к тому, что последние остановились на варварской тактике разорения. Ситуация, в которой оказался Черноморский флот при организации крейсерства у берегов Адыгеи и Абхазии, является дополнительным тому подтверждением. Наиболее вестернизированная система оказалась малоэффективной в местных условиях.
«Постоянство» войны, необходимость адаптации к реалиям края способствовали превращению Отдельного Кавказского кор378


пуса в некий субэтнос, заметно отличающийся своим бытом и ментальностью от остальной императорской армии. В особых условиях проходила служба нижних чинов, офицеров всех рангов, генералов и даже главнокомандующих.
Во время покорения Кавказа имперский центр в целом успешно использовал местные военные ресурсы для достижения своих целей. Ополчения, милиции и постоянные части, сформированные из туземцев, сыграли заметную роль в данном конфликте. При этом сохранялись традиционные формы организации службы и комплектования частей: Россия пришла в регион, где шла перманентная война. Вооруженные силы метрополии не могли обеспечивать безопасность тем, кто принимал Российское подданство, и поэтому коронная власть должна была мириться с сохранением ханских дружин и народных ополчений. Кроме того, все понимали, что какое-либо серьезное изменение военной организации возможно только в рамках общих реформ, проведение которых следует отложить до полного «умиротворения» края. Служба местной знати в иррегулярных частях, наряду с поступлением в армейские полки, играла важную роль в процессе присоединения Кавказа к России. Традиционный для России в целом переход отставных военных в гражданскую администрацию здесь, на этой окраине империи, означал, что допуск в ряды вооруженных сил туземной элиты являлся, по сути, проверкой ее благонадежности и средством обучения местных чиновников. Горская «старшина», грузинские князья, азербайджанские беки имели несравнимо большее влияние на соплеменников, чем представители коронной власти, и потому их привязанность к короне присягой, карьерой, жалованием и дополнительным авторитетом, который приобретал каждый обладатель мундира, была очень значима для сохранения спокойствия. Не меньшее, а во многих регионах и большее, значение имело то обстоятельство, что местная социальная иерархия являлась производной от традиционной военной организации, и пожалование офицерских чинов, прохождение службы в милиции, казачьих или даже в регулярных войсках означало усиление контроля за жизнью тех обществ, лояльность которых вызывала опасения.
При этом, правительственная политика в области привлечения туземной элиты к военной службе была двойственной и недостаточно последовательной. Наряду с осмысленными попытками интегрировать местную знать в имперскую систему управления с помощью военной службы наблюдаются трудно поддающиеся объяснению меры явно дискриминационного харак379


тера, причем правительство нередко затруднялось в определении оснований для таковых мер.
Поскольку трансформация регулярной армии в рамках уже упоминавшейся «приватизации» войны по определению могла иметь только ограниченный характер, государство было вынуждено прилагать усилия к тому, чтобы создавать и укреплять структуры, для которых подобная приватизация была более органичной. Следствием таких усилий стало создание Терского и Кубанского казачества.
Империя не имела иных ресурсов для закрепления завоеванных территорий, кроме военных. В ситуации с «политическими» структурами система срабатывала: доказывалось военное преимущество, устанавливался «договор» с местными элитами, социальные низы не испытывали принципиальных изменений в своем положении и потому не имели резонов для выступления. С некоторыми оговорками такая схема подходит для Закавказья. На Северном Кавказе горское общество представляло собой довольно гомогенную среду, практически все представители которой не желали принимать правила существования, навязываемые российской стороной.
Мощная военная машина Российской империи буксовала в горах Кавказа потому, что здесь оказывалось непригодным многое из того, что было важнейшими составляющими европейского военного дела — от обмундирования до стратегии. При этом ориентация на западные нормы сохранялась, и значительная часть адаптационных явлений носила ненормативный характер. Можно не без оснований предположить, что русская армия «варваризовалась», поскольку то, что подразумевается под этим феноменом, придавало ей способность решать поставленные проблемы. Характерно, что наиболее успешно против горцев воевали тушины, практически не отличавшиеся от первых своим жизненным укладом и воинской культурой. «Варваризация» армии в ходе неевропейской войны наблюдалась в ходе завоевания африканских и азиатских колоний Францией и Великобританией.
Отсутствие стабильных политических образований у горцев Северного Кавказа, в сочетании с их агрессивностью и высочайшей боеспособностью, стало причиной того, что военно-политическое решение проблемы их подчинения России могло быть найдено фактически только после того, как почти все структурные единицы, и к тому же не единожды, испытали свои силы в прямом столкновении с военной машиной самодержавия.
380


Армия приспосабливалась к местным условиям, не считаясь с тем, что все адаптационные меры в области обмундирования, фортификации, тактических установок и т. д. либо не утверждались вообще, либо закреплялись в нормативных актах со значительным опозданием. Это объяснялось не только ориентированностью отечественных вооруженных сил на «европейские» театры военных действий, но и не умиравшей надеждой покорить горцев «в ближайшее время», после которого потребность в нововведениях отпала бы сама собой.
Разрушение феодальных структур в ходе Кавказской войны в историографии традиционно приписывается соединенным усилиям Шамиля (Н.И. Покровский) и русского командования, в первую очередь Цицианова и Ермолова (Я.А. Гордин). По нашему мнению, террор, развязанный имамом против родовой знати Дагестана, и ущемление политического суверенитета ханов, составлявшее важную часть деятельности вышеупомянутых главнокомандующих, были не более чем существенными факторами. Феодальная и полуфеодальная верхушка горского общества была обречена из-за того, что война с русскими, принявшая к тому же в ряде мест характер религиозного конфликта, привела к резкому увеличению влияния рядовых общинников, составлявших основу народного ополчения. В Адыгее позиции князей заметно ослабли без помощи Шамиля и русских генералов. В Кабарде же, наоборот, умиротворение уже в первой четверти XIX века способствовало тому, что местная знать сохранила свои позиции, несмотря на то, что коронная власть неоднократно делала шаги, направленные на подрыв ее экономического и политического статуса.
По мере эскалации боевых действий, по мере увеличения численности войск Кавказского корпуса росли и расходы на эту войну. В 1850-х гг. каждый шестой казенный рубль пропадал в этой поистине «черной финансовой дыре». Это подталкивало правительство к форсированию операций для прекращения изнурительного для государственного хозяйства «кровопускания». Нехватка же денег заставляла ограничивать масштабы операций. Получался замкнутый порочный круг.
Вооруженные силы России и военная организация горцев имели различные знаковые системы, вследствие чего они не могли найти общего языка. Война была перманентным состоянием кавказского общества. Межплеменные столкновения не приводили к самоуничтожению при наличии ограничивающих механизмов (набеговая система, невозможность оккупации, вы381


сокая регенеративная способность хозяйства, отказ от тотальной войны, кровная месть и т. д.). Россия стала участником этой нескончаемой войны, как игрок, не понимающий правил игры, не желающий их понимать, но претендующий при этом на роль рефери. Русская армия стала одним огромным «кровником» для тысяч горских родов, кровником сильным, но по сути беззащитным и обреченным, так как мститель не мог найти того, кто убил его родственника, и нападал на первого попавшегося человека в мундире.
Армия европейского типа являлась средством тотального разрушения и подавления, поэтому на Кавказе она сама служила постоянным детонатором столкновений. Главной проблемой русской армии на Кавказе было то, что ей поручалось выполнение некорректной задачи — так называемого «умиротворения». Вооруженные силы России в XVIII-XIX вв. были нацелены на выполнение уставной задачи — нанесения противнику ущерба, заставляющего его принять условия победителя. Для этого следовало разбить войска противоборствующей стороны, занять стратегически важные пункты. На Кавказе такой образ действий оказался совершенно невозможным.
Конфликт затягивался, поскольку обе стороны не могли заставить противника принять его условия. Армия не могла уйти, поскольку не обладала для того должной самостоятельностью, а горцы не могли подать такого сигнала, который обескуражил бы Петербург настолько, что было бы принято решение уйти за Кубань и Терек. Провоцирующая роль вооруженных сил России увеличивалась и за счет того, что горцы отвечали на вызовы не сигналами о возможном примирении, а совершенствованием военной организации и ожесточением сопротивления. Мировая история свидетельствует о том, что при радикальных переменах общественного уклада наблюдается предрасположенность к вооруженной экспансии и военному противостоянию. Русская армия на Кавказе тоже может быть отнесена к такому изменяющемуся социуму.
«Миротворческие пассы» из Петербурга были гораздо слабее «пассов» воинственных, оттуда же исходивших. Обладая достаточными ресурсами для пролонгации конфликта, армия как система не имела механизмов для его погашения, так как не обладала необходимой степенью самостоятельности. Приспособление ее к местным условиям имело свои границы, переход которых был немыслим по причинам культурным и военно-административным.
382


Появление русской военной силы стало важнейшим дестабилизирующим фактором, действующим сразу по нескольким векторам. Менялся баланс сил между родами и племенами, причем внутри ранее цельных структур провоцировался раскол — «до русских» аул не мог бросить вызов целому обществу из-за явного несоответствия сил и отсутствия стимулов для этого. Менялись взаимоотношения между знатью и рядовыми общинниками, поскольку первая или получала поддержку, или наоборот. Нарушался своего рода естественный процесс за счет привнесенного фактора русского военного присутствия. Набег был важным сектором горской экономики и одновременно средством перераспределения и накопления. Военные изменили вектор нападений, перекрыв или серьезно затруднив отлаженные маршруты. На Северном Кавказе наблюдалась теснейшая связь между военной организацией и общественным устройством. В этом смысле необходимость совершенствовать первую неминуемо отражалась на втором.
На огромном пространстве от Черного до Каспийского моря в соприкосновение вошли две военные структуры, имеющие совершенно разные знаковые системы: русская армия, как европеизированная машина устрашения и разрушения XVIII-XIX столетия, с одной стороны, и горцы — с другой, как военная организация, соответствующая эпохе военной демократии или становления феодализма. Мирное сосуществование между двумя названными структурами оказалось невозможно. Это стало одной из важнейших причин того, что война на Северном Кавказе приняла затяжной и ожесточенный характер.
383


ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА
I. Архивные документы
Государственный архив Российской Федерации (Москва)
Ф. 109. Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии.
Ф. 649. Михаил Николаевич, великий князь, член Комитета министров, наместник на Кавказе, командующий Кавказской армией, председатель Государственного Совета, генерал-фельдцейхмейстер, генерал- фельдмаршал.
Ф. 672. Николай I.
Ф. 678. Александр II.
Ф. 730. Игнатьев Николай Павлович, граф, директор Азиатского департамента Министерства иностранных дел, посол в Турции, министр государственных имуществ, член Государственного Совета, председатель Славянского благотворительного общества.
Исторический архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (Санкт-Петербург).
Ф. 3.
Отдел письменных источников Государственного исторического музея (Москва)
Ф. 6. Розен Г.В.
Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург)
Ф. 856. И. А. Шестаков.
Ф. F. IV. Основное собрание рукописной книги.
Российский государственный архив Военно-морского флота (Санкт- Петербург)
Ф. 19. Меншиков А.С.
Ф. 283. Инспекторский департамент Морского Министерства
Российский государственный военно-исторический архив (Москва)
Ф. 1. Канцелярия Военного министерства
Ф. 9. Гарнизонная экспедиция канцелярии Военного министерства
Ф. 38. Департамент Генерального штаба
Ф. 482. Кавказские войны
Ф. 846. Военно-ученый архив
Ф. 932. Управление начальника местных войск Финляндского военного округа.
Ф. 13454. Штаб войск Кавказской линии и в Черномории расположенных
384


Ф. 14719. Главный штаб Кавказской армии
Российский государственный исторический архив (Санкт-Петербург)
Ф. 381. Канцелярия министра земледелия. Департамент общих дел.
Ф. 396. Департамент государственных земельных имуществ
Ф. 772. Главное управление цензуры
Ф. 776. Главное управление по делам печати
Ф. 777. Петербургский цензурный комитет
Ф. 866. Лорис-Меликов М.Т.
Ф. 932. Дондуков-Корсаков А.М.
Ф. 1261. Второе отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии
Ф. 1268. Кавказский комитет
Ф. 1276. Совет министров
Ф. 1284. Департамент общих дел МВД
Ф. 1286. Департамент полиции исполнительной МВД
II. Опубликованные официальные документы, отчеты и материалы
Вельяминов А.А. Замечания на письмо главнокомандующего действующей армией к военному министру от 27 июля 1832 г. // Кавказский сборник. Т. 7.
Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20-50-х гг. XIX в. Сб. документов. Махачкала, 1959.
Депеша французского консула в Тифлисе виконта де Кастильона к министру иностранных дел Гизо. 27 мая 1844 г. // Тарих. 1996. № 2/3.
Ермолов, Дибич и Паскевич на Кавказе в 1826-1827 гг. Донесения и письма // Русская старина. 1872. № 7.
Записка, составленная из рассказов и показаний Хаджи-Мурата М.Т. Лорис-Меликовым // Акты Кавказской археографической комиссии. 1885. Т. 10.
История России в оттоманских архивах. Оттоманское досье об имаме Шамиле // Тарих. 1997. № 4.
Колониальная политика российского царизма в Азербайджане. М.; Л., 1936. Ч. 1.
Командиры Кавказской армии в их приказах // Русская старина. 1886. Т. 50.
Материалы по истории Чечни и Дагестана. Махачкала, 1947.
О причинах восстания в 1843 г. в Дагестане // Кавказский сборник. 1882. Т. 6.
Памятники новой русской истории. Сб. статей и материалов. Т. 3. СПб., 1873.
Приказ майора Мызникова. 1844 г. // Русская старина. 1886. Т. 50.
Приказы по Кавказской армии // Военный сборник. 1859. № 5.
Рапорт Е.А. Головина А.И. Чернышеву от 17 февраля 1839 г. // Кавказский сборник. Т. 12
Рапорт А.П. Пулло Г.В. Розену от 10 августа 1835 г. // Кавказский сборник. Т. 12.
Сборник известий, относящихся до настоящей войны. СПб., 1854. Кн. 1.
25 Зак. 1772
385


Сборник статистических сведений о горнозаводской промышленности России в 1898 заводском году. СПб., 1900.
Сборник статистических сведений по Ставропольской губернии. Ставрополь, 1869. Вып. 2.
Секретная инструкция, данная императором Николаем I полковнику Бартоломею перед отправлением в Персию, с резолюцией императора Николая I относительно Грибоедова, и донесение полковника Бартоломея // Русская старина. 1910. Т. 142.
Хроника Мухаммеда-Тахира ал Карахи: О дагестанских войнах в период Шамиля. М.; Л., 1941.
Черкесы и другие народы Северо-Западного Кавказа в период правления Императрицы Екатерины II. Сб. документов. Нальчик, 1996.
Шамиль — ставленник султанской Турции и английских колонизаторов. Сб. документальных материалов. Тбилиси, 1953 .
Щербатов А.С. Генерал-фельдмаршал князь Паскевич. Его жизнь и деятельность. СПб., 1890-1891. Т. 2-3 (документальные приложения).
III. Дневники, мемуары
А. С. Очерк восстания горцев Терской области в 1877 году // Военный сборник. 1896. № 4, 7.
Августиновиг Н. По поводу статьи «О сближении горцев с русскими на Кавказе» // Военный сборник. 1859. № 7.
Андреев В. Воспоминания из кавказской старины // Кавказский сборник. Т. 1.
Андриевиг П. Рассказ пластуна // Военный сборник. 1859. № 5.
Белевиг К. Воспоминания о Слепцове и Пасеке // Нива. 1872. № 32.
[Бенкендорф К.К.] Воспоминания гр. К.К. Бенкендорфа о кавказской летней экспедиции 1845 г. // Русская старина. 1911. Т. 144-145.
Бороздин К.А. Воспоминания о Н.Н. Муравьеве // Исторический вестник. 1890. Т. 39.
Бриммер Э.В. Служба артиллерийского офицера, воспитывавшегося в 1 кадетском корпусе и выпущенного в 1815 году // Кавказский сборник. Т. 15-18.
Гейнс К. Пшехский отряд // Кавказский сборник. Т. 8.
Герцен А.И. Былое и думы // Герцен А.М. Собр. соч. М., 1973. Т. 3.
Горгаков Н. Экспедиция в Дарго (1845 г.). Из дневника офицера Куринского полка // Кавказский сборник. Т. 2.
Готье Т. Путешествие в Россию. М., 1988.
Державин А. Рассказ унтер-офицера Апшеронского полка Самойлы Рябова о своей боевой службе на Кавказе // Кавказский сборник. Т. 18.
Дидимов Е. Экспедиция в Аргунское ущелье с15 января по 18 апреля 1858 года // Военный сборник. 1859. № 8.
Добровольский-Евдокимов Н.И. Из кавказской жизни. 1848-й год в Дагестане // Кавказский сборник. Т. 6.
Дондуков-Корсаков А.М. Князь Михаил Семенович Воронцов // Старина и новизна. Вып. 5. СПб., 1902.
386


Дондуков Кор<аков Л.М. Мои not поминания. 1840 1844. // Старина и iioiin iiiii. Вып. 6. СПО., 1903.
Дондуков Корсаков Л.М. Мои поспоминания. 1845 -1846. // Осада Кав- СПб., 2000.
Дневник поручика II.В. Симановского // Гордин Я.А. Кавказ: земля и кронь. Россия в Кавказской войне XIX века. СПб., 2000. Приложение.
Дневник князя Дмитрия Лукомского / Публ. Г.Г. Лисициной //Звезда. 1998. № 7.
Евдокимов Н.И. Из Кавказской жизни // Кавказский сборник. Т. 6.
Евдокимов Н.И. Экспедиция в Салаватию в 1858 году // Кавказский сборник. Т. 4.
Егоров М. Действия наших войск в Чечне с конца 1852 по 1854 год // Кавказский сборник. Т. 16.
[Ермолов А.Г/.| Записки А.П. Ермолова. 1798-1826. М., 1991.
Загорский И. Восемь месяцев в плену у горцев // Кавказский сборник. Т. 19.
И.П. Из боевых воспоминаний. Рассказ куринца // Кавказский сборник. Т. 4.
К. Зимняя экспедиция 1852 г. в Чечне // Кавказский сборник. Т. 13.
Левый фланг Кавказской линии в 1848 году // Кавказский сборник. Т. 11.
К. Летучий отряд в 1850 и 1851 годах // Кавказский сборник. Т. 12.
К. Обзор событий на Кавказе в 1846 году // Кавказский сборник. Т. 15.
Колокольцев Д.Г. Лейб-гвардии Преображенский полк в 1831-1846 гг. // Русская старина. 1883. Т. 38.
Костенецкий Я.И. Записки об аварской экспедиции на Кавказе 1837 г. СПб., 1851.
Лонжерон В.А. Русская армия в год смерти Екатерины II // Русская старина. Т. 83.
Лапинский Т. (Теффик-бей). Горцы Кавказа и их освободительная борьба против русских. Описание очевидца Теофила Лапинского (Теф- фик-бея) полковника и командира польского отряда в стране независимых кавказцев. Нальчик, 1995.
[Логинов Е.Е.] Отрывок из «Исповеди» Лачинова // Кавказский сборник. Т. 1.
Лезгинская экспедиция в 1857 году // Кавказский сборник. Т. 2.
[Мерклин А.В.] Воспоминания генерал-майора Августа-Вильгельма фон Мерклина о Даргинской экспедиции 1845 года // Гордин Я.А. Кавказ: земля и кровь. СПб., 2000. Приложение.
[Милютин Д.А.] Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1860-1862. М., 1999.
[Милютин Д.А.] Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1843-1856. М., 2000.
Нижегородский драгун. Действия на левом фланге в сражении при Курюк-Дара. 1854 г. // Кавказский сборник. T. 1.
Николаи АЛ. Из воспоминаний о моей жизни. Даргинский поход 1845 г. // Русский архив. 1890. Вып. 6.
387


Николаи А.П. Из воспоминаний о моей жизни. Салтинский поход (1847) . Русский архив. 1891. Вып. 6.
Николай Николаевич Муравьев в 1828-1856 гг. // Русская старина. 1874. Т. 11.
Ольшевский МЛ. Записки. Кавказ с 1841 по 1866 г. СПб., 1894.
Осман-бей. Воспоминания 1855 года. События в Грузии и на Кавказе // Кавказский сборник. Т. 2.
П.К. Из дневника дагестанца // Кавказский сборник. Т. 18.
Пассек. Отступление от Хунзаха // Кавказский сборник. T. 1.
Пирогов НЛ. Отчет о путешествии по Кавказу. М., 1952.
[Пущин П.С.] Дневник Павла Пущина. Л., 1987.
Розен АЛ. Записки декабриста. Иркутск, 1984.
Рукевиг А.Ф. Из воспоминаний старого эриванца // Исторический вестник. Т. 137.
Рукевиг М. Адагумский отряд // Кавказский сборник. Т. 17.
Смоленский С. Воспоминания кавказца // Военный сборник. 1876. № 7.
Соколов П. По Черному морю и его побережью // Русское судоходство. 1904. № 12.
Т. [Торнау Ф.Ф.] Воспоминания Кавказского офицера // Русский вестник. 1864. № 9.
Торнау Ф.Ф. Секретная миссия в Черкесию русского разведчика барона Ф.Ф. Торнау. Нальчик, 1999.
Тугков СА. Записки. СПб., 1908.
Услар. Гурийский отряд в 1855 году // Кавказский сборник. Т. 5.
Федоров М.Ф. Походные записки на Кавказе с 1835 по 1842 год // Кавказский сборник. Т. 3.
Филипсон ГЛ. Воспоминания. М., 1885.
[Щербинин М.П.] Кн. М.С. Воронцов и Н.Н. Муравьев (Из служебных воспоминаний М.П. Щербинина) // Русская старина. 1874. Т. 11.
Экспедиция в Дарго (1845 г.) (Из дневника офицера Куринского полка) // Кавказский сборник. Т. 2.
Воспоминания участников и свидетелей Кавказской войны. Библиография // Гордин Я.А. Кавказ: земля и кровь. Россия в Кавказской войне XIX века. СПб., 2000.
IV. Исследования, публицистика
Адмирал Лазарь Маркович Серебряков. Очерк деятельности адмирала Л.М. Серебрякова в связи с событиями на северо-восточном побережье Черного моря // Морской сборник. 1865. № 6.
Алиев Б.Г., Умаханов М.-С. К. Историческая география Дагестана. XVII- начало XIX в. Махачкала, 1999. (Кн. 1).
Андреев В. Ермолов и Паскевич // Кавказский сборник. T. 1.
Баратов. Нашествие скопищ Шамиля на Кахетию в 1854 году // Кавказский сборник. Т. 1.
Безгин В.Б. Влияние солдатчины на сельский быт конца XIX в. // Армия и общество. Материалы международной научной конференции. Тамбов, 2002.
388


Белевиг К. Несколько картин из Кавказской войны и нравов горцев. СПб.. 1910.
Бельковиг Л. Н. История 38-й артиллерийской бригады. Тифлис, 1884.
Берже П. Император Николай I на Кавказе. // Русская старина. 1884. Т. 43.
Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XIX веке. М., 1979.
Бларамберг И. Историческое, топографическое, статистическое, этнографическое и военное описание Кавказа. Нальчик, 1999.
Блиев М.М. Кавказская война: социальные истоки, сущность // История СССР. 1983. № 2.
Блиев М.М. Россия и горцы Северного Кавказа на пути к цивилизации. М.» 2004.
Бобровский П.О. История 13-го лейб-гренадерского Эриванского... полка за 250 лет. СПб., 1892-1898. Ч. 1-5.
Богуславский Л.А. История Апшеронского полка. СПб., 1892. Т. 1-3.
Бороздин К.А. Упразднение двух автономий // Исторический вестник. 1885. Т. 20.
Бутков П.Г. Материалы для новой истории Кавказа с 1722 по 1803 год. СПб., 1869. Ч. 2.
Вальтер М.К. История 75-го Севастопольского... полка. 1856-1899.
Тифлис, б.г.
Вейденбаум Е. Путеводитель по Кавказу. Тифлис, 1888.
Веселаго Ф.Ф. Список русских военных судов с 1668 по 1860 год. СПб., 1872.
Военная одежда русской армии. М., 1994.
Волконский НА. Война на Восточном Кавказе с 1824 по 1834 г. в связи с мюридизмом // Кавказский сборник. Т. 10-12.
Волконский Н.А. Кавказ в 1787-1799 годах // Кавказский сборник. Т. 15.
Волконский Н. Лезгинская экспедиция в Дидойское общество в 1857 году // Кавказский сборник. Т. 2.
Волконский Н.А. Окончательное покорение Восточного Кавказа (1859-й год) // Кавказский сборник. Т. 4.
Волконский Н.А. Трехлетие в Дагестане. 1848-й год. Взятие Гергебиля и геройская защита укрепления Ахты // Кавказский сборник. Т. 7.
Волконский Н.А. Трехлетие на Лезгинской кордонной линии (1847- 1849) // Кавказский сборник. Т. 9.
Волконский Н.А. Погром Чечни в 1852 году // Кавказский сборник. Т. 5.
Волынкин Н.М. Предшественники казачества — бродники // Вестник ЛГУ. 1949. № 8.
Высадка в 1857 году на Черкесский берег польско-английского десанта // Кавказский сборник. Т. 11.
Гаджиев В.Г. Роль России в истории Дагестана. М., 1965.
Гаджиев В.Г. Шамиль (историко-политический портрет) //Тарих. 1997. № 5.
Гайдуков В.М. О казаках, осетинах и дагестанцах. Рязань, 1914.
Галушко Ю. А. Казачьи войска России. М., 1993.
Генерал-лейтенант князь Давид Осипович Бебутов // Военный сборник. 1867. № 7.
389


Гизетти А.Л. Сборник сведений о потерях Кавказских войск во время войн кавказско-горской, персидских, турецких и в Закаспийском крае. 1801-1885 гг. Тифлис, 1901.
[Гизетти А.Л.] Сборник сведений о георгиевских кавалерах и боевых знаках отличий Кавказских войск /Сост. А.Л. Гизетти. Тифлис, 1901.
Гордин Я.А. Кавказ: земля и кровь. Россия в Кавказской войне XIX века. СПб., 2000.
Горелов В.А. Речные каналы в России. К истории русских каналов в XVIII веке. М., 1953.
Гржегоржевский И. А. Генерал-лейтенант Клюки-фон-Клюгенау. Очерк военных действий и событий на Кавказе. 1818-1850. // Русская старина. 1874. Т. 11.
Гумилев Л.Н. Открытие Хазарии. М., 1965.
Данилевский Н.Я. Россия и Европа. СПб., 1895.
Дегоев В.В. Кавказский вопрос в международных отношениях 30- 60-х гг. XIX в. Владикавказ., 1992.
Дегоев В.В. Проблема Кавказской войны XIX в.: историографические итоги // Сборник Русского исторического общества. М., 2000. № 2 (150).
Действия охотничьей команды Кабардинского полка в Кубанской области 6 июня 1862 года // Военный сборник. 1885. № 9.
Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. 4.
Джимов Б.М. Политика ведущих держав и ее отражение в ходе Кавказской войны (конец XVIII — первая половина XIX в.) // Кавказская война. Уроки истории и современность. Краснодар, 1995.
Дзагурова Г.Т. Осетины в войнах России. Орджоникидзе, 1989.
Долгат У.Б. Героический эпос чеченцев и ингушей. Исследования и тексты. М., 1972.
Дроздов И. Обзор военных действий на Западном Кавказе с 1848 по 1856 год // Кавказский сборник. Т. 10.
Дроздов И. Последняя борьба с горцами на Западном Кавказе // Кавказский сборник. Т. 2.
Дружинина Е.И. Хаджи-Мурат // Тарих. 1997. № 4.
Дубровин Н. Алексей Петрович Ермолов на Кавказе. // Военный сборник. 1882. № 5.
Дубровин Н. Георгий XII последний царь Грузии и присоединение ее к России. СПб., 1867.
Дубровин Н. Деятельность А. П. Тормасова на Кавказе // Военный сборник. 1877. № 11-12; 1878. № 2-3.
Дубровин Н. История войны и владычества русских на Кавказе. СПб., 1871. T. 1.
Жомини Г.В. Краткое начертание военного искусства или новый аналитический обзор стратегии и проч. СПб., 1840. T. 1.
Захаревиг А.В. Донское казачество в Кавказской войне // Кавказская война: уроки и современность. Материалы научной конференции. Краснодар. 16-18 мая 1994 г. Краснодар, 1995.
Захарьин И.Н. Посольство в Хиву // Исторический вестник. 1894. № 11.
390


Званба С.Т. Зимние походы убыхов на Абхазию // Этнографические этюды. Сухуми, 1955.
Зиссерман АЛ. История 80-го пехотного Кабардинского... полка. Т. 1-3. СПб., 1881.
Зиссерман АЛ. Фельдмаршал князь Александр Иванович Барятинский. 1815-1879. М., 1890. Т. 2.
Зубов П. Подвиги русских воинов в странах Кавказских с 1800 по 1834 год. СПб., 1836. Т. 1-2.
Ибрагимбейли КМ. Россия и Азербайджан в первой трети XIX века (Из военно-политической истории). М., 1969.
История Кабардино-Балкарской АССР с древнейших времен до наших дней. М., 1967. T. 1.
История народов Северного Кавказа. Конец XVHI в. — 1917 г. / Под ред. АЛ. Нарочницкого. М., 1988.
Кавказская линия под управлением генерала Эммануэля // Кавказский сборник. Т. 20.
Киган Д. Первая мировая война. М., 2002.
Кинялина Н.С., Блиев М.М., Дегоев В.В. Кавказ и Средняя Азия во внешней политике России. Вторая половина XVIII — 80-е гг. XIX в. М., 1984.
Клаузевиц К О войне. М., 1936. Т. 2.
Климан Ф.Ф. Война на Восточном Кавказе с 1824 по 1834 г. в связи с мюридизмом // Кавказский сборник. Т. 16.
Козлов СА. Кавказ в судьбах казачества. XVI-XVIII вв. СПб., 1996.
Козубсхий ЕЛ. История Дагестанского конного полка. Петровен, 1909.
Kopmya HJA. Русско-грузинские взаимоотношения во второй половине XVHI века. Тбилиси, 1989.
Краснов IL Яков Петрович Бакланов. К столетию со дня его рождения // Русский инвалид. 1909. № 59.
Крючков Ю.С. Имя на борту. М.» 1989.
Кублицкий П. Война на Восточном Кавказе с 1824 по 1834 г. в связи с мюридизмом // Кавказский сборник. Т. 20.
Куропаткин А.Н. Алжирия. СПб., 1877.
Лермонтов М.Ю. Герой нашего времени // Лермонтов М.Ю. Сочинения. М., 1990. Т. 2.
Лисицына ГТ. Князь Д.И. Лукомский и его дневник // Звезда. 1998. № 7.
Лисицына Г.Г., Файбисовиг В.М. Памятник герою // Жизнеописание генерала от кавалерии Эммануэля. М., 2004.
Лысцов В.П. Персидский поход Петра 1.1722-1723. М., 1951.
Марков В. Генерал-лейтенант А. А. Иедлинский. (Из далекого прошлого Кавказа) // Русская старина. 1911. Т. 145.
Мартынов АЛ. Краткая история 46-го драгунского Переяславского полка. СПб., 1899.
Махлаюк Н.П. Груз ин цы в Закавказье. Боевая летопись 14-го гренадерского Грузинского... полка. Второе столетие. 1800-1900. Тифлис, 1900.
Мегрелидзе Ш.В. Закавказье в Русско-турецкой войне 1877-1878 гг. Тбилиси, 1972.
391


Мирославский И. Взрыв Михайловского укрепления в 1840 году // Кавказский сборник. Т. 4.
Моисеев С.П. Список кораблей русского парового и броненосного флота с 1861 по 1917 год. М., 1948.
Москвин Г. Путеводитель по Кавказу. Путеводитель. Пг., 1915. Изд. 22-е.
Муталиев Т.Х. В одном строю. Чеченцы и ингуши в Русско-турецкой войне 1877-1878 годов. Грозный, 1978.
НВ. [Волконский Н.А.] 1840,1841, и 1842-й годы на Кавказе // Кавказский сборник. Т. 12.
Н.Ш. Генерал Вельяминов и его значение для истории Кавказской войны // Кавказский сборник. 1883. Т. 7.
Неверовский А.А. Краткий исторический взгляд на Северный и Средний Дагестан до уничтожения влияния лезгин на Закавказье. СПб., 1848.
Нерсисян М.Г. Из истории русско-армянских отношений. Ереван, 1956. Ч. 1.
Нерсисян М.Г. Отечественная война 1812 года и народы Кавказа. Ереван, 1965.
Николаев Е.П. История 50-го пехотного... Белостокского полка. 1807- 1907. СПб., 1907.
Новоселов В.Р. Обычаи войны XVI в. и мотивация поведения наемных солдат // Военно-историческая антропология. Ежегодник. 2002. М., 2002.
Новоселов С. Генерал-майор Лев Львович Альбрант // Описание замечательных подвигов совершенных на Кавказе. СПб., 1858.
Новоселов С. Описание замечательных подвигов, совершенных на Кавказе. СПб., 1858.
Олейников Д.И. Противоречия культурного билингвизма: особенности психологи русского офицера-горца в период большой кавказской войны // Военно-историческая антропология. Ежегодник. М., 2002.
Орлик О.В. Россия в международных отношениях. 1815-1829. От Венского конгресса до Адрианопольского мира. М., 1998.
Очерк положения военных дел на Кавказе с начала 1838 до конца 1842 года // Кавказский сборник. Т. 2.
Очерки истории Адыгеи. Майкоп, 1957. T. 1.
Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII век. М., 1955.
Павлюк П.П. История 51-го пехотного... Литовского полка. Одесса, 1909. Т. 1-2.
Петин С. Собственный Его Императорского Величества конвой. Исторический очерк. СПб., 1899.
Петров А.К. История 83-го пехотного... Самурского полка. Петровск, 1892.
Петрушевский И. Джаро-белоканские вольные общества в первой трети XIX столетия. Тифлис, 1934.
По поводу восстания в Закатальском округе в 1863 году // Кавказский сборник. Т. 10.
Покровский Н.И. Кавказские войны и имамат Шамиля. М., 2000.
392


Попко И.Д. Черноморские казаки в их гражданском и военном быту. Очерки края, общества, вооруженной силы и службы. СПб., 1885.
Попко И.Д. Терские казаки с стародавних времен. СПб., 1880.
Потто В.А. История 44-го драгунского Нижегородского полка. Тифлис, 1892-1898. Т. 1-11.
Потто В.А. Первые добровольцы Карабаха. Тифлис, 1902.
Правилова Е.А. Финансы империи. Деньги и власть в политике России на национальных окраинах. 1801-1917. М., 2006.
Протасов М.Д. История 73-го пехотного Крымского полка. Могилев. 1898. Ч. 1-2.
Ракинт. Краткий исторический очерк христианства кавказских горцев со времен Св. Апостолов до XIX столетия. Сочинение Генерального штаба полковника Ракинта. СПб., 1862 / Публ. В.А. Захарова // Сборник Русского исторического общества. № 2 (150). М., 2000.
Раковиг Д.В. Тенгинский полк на Кавказе. 1819-1846. Тифлис, 1900.
Ржевусский А. 1845-й год на Кавказе // Кавказский сборник. Т. 7.
Риттих А.Ф. Племенной состав контингентов русской армии и мужского населения европейской России. СПб., 1875.
Руновский А. Кодекс Шамиля // Военный сборник. 1862. № 2.
Садовень В.В. Русские художники-баталисты XVIII-XIX веков. М., 1955.
Санакоев М.П. Из истории боевого содружества русского и осетинского народов (XVIII — начало XX вв.). Цхинвали, 1987.
Светин А. Тактические уроки Русско-японской войны. СПб., 1912.
Семенов Н. Заметка о нравственных и умственных качествах чеченцев // Семенов Н. Туземцы Северо-восточного Кавказа. СПб., 1895.
Сенявская Е.С. Военно-историческая антропология как новая отрасль исторической науки // Военно-историческая антропология. Ежегодник. 2002. М., 2002.
Сенявский А.С. Психологическая регуляция и подготовка воинов в различных исторических и этно-культурных условиях // Военно-историческая антропология. Ежегодник. 2002. М., 2002.
Скрутовский С.Э. Лейб-гвардии Сводный полк на Кавказе. СПб., 1896. Служба ширванца. 1726-1909. История Ширванского пехотного полка.
Тифлис, 1910.
Соллогуб В. Биография генерала Котляревского. Тифлис, 1854.
Солтан В. Военные действия в Кубанской области с 1861 по 1864-й год // Кавказский сборник. Т. 5.
Солтан В. Обзор событий в Дагестане в 1855 и 1856 годах // Кавказский сборник. Т. 12.
Соседко Ф.Д. История 72-го пехотного Тульского... полка. Варшава. 1901.
Сталь К.Ф. Этнографический очерк черкесского народа // Кавказский сборник. Т. 21.
Толстой Ю.В. Очерк жизни и службы Е.А. Головина // Девятнадцатый век. Кн. 1. М., 1872.
Утверждение наше в Абхазии // Кавказский сборник. Т. 13.
Фадеев А.В. Россия и Кавказ первой трети XIX века. М., 1960.
Фадеев Р.А. 60 лет кавказской войны Ц Фадеев Р.А. Собр. соч. T. 1. Ч. 1. СПб., 1889.
393


Федоров В.А. Эволюция стрелкового оружия. М., 1938. Ч. 1.
Фролов Б.Е. Организация обороны Черноморской кордонной линии в конце XVIII — первой трети XIX в. // Кавказская война. Уроки истории и современность. Краснодар, 1995.
Хетагуров К. Оссоба // Кавказский вестник. 1902. № 7.
Хроника Кавказских войск. Тифлис, 1896.
Цвижба Л.И. Этно-демографические процесы в Абхазии в XIX веке. Сухум, 2000.
Цикельн Д. Неспособные к службе новобранцы // Военный сборник. 1884. № 4.
Цховребов И.Н. Осетины на военной службе в русской армии в XVIII- XIX вв. // Известия Южно-Осетинского научно-исследовательского института Академии наук Грузинской ССР. 1963. Т. 12.
Цылов Н. Из боевой жизни А.П. Ермолова на Кавказе в 1818,1819 и 1920 годах // Кавказский сборник. Т. 19.
Чавгавадзе Г. Краткий исторический очерк положения Грузии. 1801- 1831 гг. Из записок князя Герсевана Чавчавадзе // Кавказский сборник. Т. 23.
Чиабров Д. Война и грузины. Пг., 1915.
Чудинов В. Имеретинская неурядица в 1809 и 1810 годах // Кавказский сборник. Т. 16.
Чудинов В. Окончательное покорение осетин // Кавказский сборник. Т. 13.
Чхатарайшвили К.А. Социальная сущность военной организации феодальной Грузии. Тбилиси, 1987.
Шавров Н. Восточный берег Черного моря и его значение для развития русского мореплавания // Морской сборник. 1862. № 9.
Шеленговский И И. История 69-го пехотного... Рязанского полка. Люблин, 1911. Т. 1-3.
Щербатов А.С. Генерал-фельдмаршал князь Паскевич. Его жизнь и деятельность. СПб., 1890-1891. Т. 1-3.
Щербина Ф.А. История Кубанского казачьего войска. Екатеринодар, 1913. Т. 2.
Эсадзе Г.С. Тверские драгуны на Кавказе. Тифлис, 1898.
Эсадзе С. Исторический очерк Кавказско-горской войны в Чечне и Дагестане. Штурм Гуниба и пленение Шамиля. Тифлис, 1909.
Эсадзе С. Покорение Западного Кавказа и окончание Кавказской войны. Исторический очерк Кавказско-горской войны в Закубанском крае и Черноморском побережье. Тифлис, 1914.
Юров А. Три года на Кавказе. 1837-1839. // Кавказский сборник. Т. 8.
Юров А. 1840,1841 и 1842-й годы на Кавказе // Кавказский сборник. Т. 10-11.
Юров А. 1843-й год на Кавказе // Кавказский сборник. Т. 6.
Baddlay J.F. The Russian conquest of the Caucasus. London, 1908.
Barrett M. Thomas. At the Edge of Empire. The Terek Cossacks and the North
Caucasus Frontier, 1700—1860. Westview Press, 1999.
394


Beyrau D. Militär und Gesellschaft im Vorrevolutionären Russland. Vien, 1984.
Foerster G., Hoch P., Mueller R. Uniformen europäischer Armeen. Berlin, 1978.
Keep J.L. H. Soldiers of the Tsar. Army and Society in Russia. 1462-1874.
New Jork, 1985.
Kierman V. G. Colonial Empires and Armies. 1815-1860. Montreal & Kingston. 1998.
Lacouque H. Dix siècles de costume militaire. Paris, 1963.
Lezius M. Das Ehrenkleid des Soldaten. Eine Kulturgeschichte der Uniform von ihren Anfängen bis zur Gegenwart. Berlin, 1936.
Sherry D. Kavkaztsy: imadges of Caucaus and politics of empire in the memoirs of the Caucasus Corps Officers, 1834—1859 // Ab Imperio. 2002. № 2. P. 194-207
White L. Medieval Technology and Social Change. Oxford, 1962.


СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
АКАК ВС ГАРФ ДГСВК
— Акты Кавказской археографической комиссии
— Военный сборник
— Государственный архив Российской Федерации
— Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20-50-х гг. XIX в. Сб. документов. Махачкала, 1959.
ИА ВИМАИВВС — Исторический архив Военно-исторического
музея артиллерии, инженерных войск и войск связи
КС MC ОПИ ГИМ
— Кавказский сборник
— Морской сборник
— Отдел письменных источников
Государственного исторического музея
ОР РНБ
— Отдел рукописей Российской национальной библиотеки
Р.А.
РГВИА
— Русский архив.
— Российский государственный военно-исторический архив
РГА ВМФ
— Российский государственный архив военно-морского флота
РГИА
— Российский государственный исторический архив
PC ШССТАК
— Русская старина
— Шамиль — ставленник султанской Турции и английских колонизаторов.
Сб. документальных материалов.
Тбилиси. 1953.
396


ВЫХОДИТ В СВЕТ
В.А. ВЕРЕМЕНКО
ДВОРЯНСКАЯ СЕМЬЯ И ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПОЛИТИКА РОССИИ
Издание 2-е. Исправленное и дополненное. 710 стр.
1=1 Европейский Дом
Историю дворянской семьи в России во второй половине XIX—начале XX в. можно отнести к лакунам, которые еще совершенно не заполнены исследователями. Дворянская семья острее, чем другие, испытала на себе в годы «Великих реформ» и в пореформенные десятилетия все тяготы и противоречия российской модернизации и может в силу этого выступать в роли индикатора социальных перемен во второй половине XIX—начале XX в.
Автор ставит перед собой цель выяснить степень и особенности воздействия политики государственной власти на состояние христианской дворянской семьи и ее эволюцию в условиях российской модернизации. Исследуется проблема гражданского брака, условия его заключения, практика межконфессиональных браков и их расторжение, имущественные и личные отношения между супругами, статус законных и незаконнорожденных детей, позиция светской и духовной властей по вопросу о возможности их вмешательства в семейную жизнь дворян.


ВЫХОДИТ В СВЕТ
Карл Густав Маннергейм. Это имя стало символом независимой Финляндии, хотя треть его жизни была связана с Россией. Об говорит огромная русская переписка К.Г.Маннергейма с эмигрантами: друзьями, сослуживцами по русской армии, знакомыми.
Переписка К.Г.Маннергейма, помещенная в книге, открывает неизвестные страницы его военной и бытовой биографии. Основным, но не единственным разделом книги является его переписка с десятью русскими генералами, его сослуживцами по русской армии, оказавшимися после Гражданской войны в эмиграции.
Книга богато иллюстрированна и впервые представляет множество документов, найденных в архивах разных стран.


В.В.ЛАПИН
АРМИЯ РОССИИ Б КАВКАЗСКОЙ ВОЙНЕ XVIII-XIX вв.
Дизайн, верстка и предпечатная подготовка Татьяны Николаевой
ЛР № 065334 от 7 августа 1997 г.
Формат 60x90/16. Бумага офсетная Печать офсетная. Печ.л. 25 Тираж 1000 экз.
Заказ № 1772 «Европейский Дом»
191187, Санкт-Петербург, ул. Гагаринская, 3 Тел./факс: (812) 579-08-33, e-mail: eurohouse@nm.ru
evrodom2006@list.ru
Отпечатано с готовых диапозитивов в ГУП «Типография «Наука»
199034, Санкт-Петербург, 9 линия, 12


Владимир Викентьевич Лапин, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории РАН, доцент Европейского университета в Санкт-Петербурге. Автор более 50 научных трудов.
Впервые в отечественной историографии в центре внимания исследователя — армия России как самостоятельный участник Кавказской войны XVIII-XIX вв.